/ / Language: Русский / Genre:sf_detective

Клиника в роще

Евгения Грановская

Затерянная в дубовой роще у болота клиника для душевнобольных… Молодой психиатр Вера Арнгольц обрадовалась предложенному месту: хорошая зарплата, есть возможность поработать над диссертацией, к тому же им с мужем выделили отдельный коттедж. Девушке придется иметь дело с опасными преступниками, находящимися на принудительном лечении, но помогать этим людям – ее работа… Странности Вера заметила сразу. Ей почему-то не разрешили общаться с некоторыми больными и не допустили в лабораторию, где проводятся какие-то секретные опыты. Случайно Вера узнала, что ее предшественница утонула в болоте, и убедилась: в клинике происходит что-то жуткое и непонятное… Почему пациенты тут умирают, а врачи бесследно исчезают?

Евгения и Антон Грановские «Клиника в роще», серия «Детектив полуночи» ЭКСМО Москва 2009 978-5-699-35593-8

Евгения Грановская

Антон Грановский

Клиника в роще

…Мы придем туда,

Где ты увидишь, как томятся тени,

Свет разума утратив навсегда…

Данте «Божественная комедия»

В тот момент, когда я заснул, мне показалось, что меня разбудили… Открыв глаза, я убедился, что лежу в абсолютной темноте.

А. Хейдок «Песнь Валгунты»

Пролог

«Пожалуйста… пожалуйста… Я хочу жить… Господи, я так хочу жить…»

Воздух с хрипом вырывался из горла Вероники. Длинное белое муслиновое платье, в которое ее обрядил Ванька Багор, цеплялось за сучья и сухую траву. Ночь была лунная, но Вероника давно сбилась с пути и не знала, куда бежит. Иногда ей казалось, что она слышит за спиной лай собак и ржание коней. Но потом снова наступала тишина.

Туфли промокли, и ступни в них закоченели. Но Вероника продолжала бежать, не давая себе времени на отдых. Если ей повезет, еще до рассвета она выйдет к поселку ороченских крестьян и спрячется в каком-нибудь сарае. Если нет – тогда одно из двух: либо ее поглотит Гатинское болото, либо настигнет Ванька Багор с ватагой своих пьяных разбойников.

Вероника прислушалась. Теперь она явственно различала лай собак. Сердце подпрыгнуло в груди: Багор пустил по ее следу охотничьих псов. Злобные твари отлично натасканы и никогда не упускают жертву, если напали на ее след.

Вероника вспомнила молитву, которую часто в трудные минуты повторяла ее мать:

– Пресвятая Богородица, прошу тебя, не оставь меня в своей благости и спаси от бед!

Она оттолкнулась от дерева и бросилась бежать по страшному, освещенному луной ночному лесу. Спазмы в груди заставляли ее постанывать от острой боли. Через пять минут в полном изнеможении остановилась у ручья. Туфли порвались, и из ног, изрезанных валежником, сочилась кровь. Учуяв кровь, псы рассвирепеют еще больше и удвоят пыл.

«Если перейти ручей, то можно сбить собак со следа!» – подумала Вероника.

Она бросилась в воду. Холод тут же сковал тело и на несколько секунд лишил возможности дышать. Усилием воли Вероника заставила себя двигаться, хватанула воздух широко открытым ртом и пошла по ледяному потоку, цепляясь за ветки деревьев и мокрую траву на берегу.

Лай собак приближался. Теперь были слышны и крики мужчин.

– Ату!… Ату!

Потом раздалось ржание коня.

Левую икру Вероники скрутило судорогой. Она сцепила зубы, чтобы не крикнуть, и, хромая, устремилась к противоположному берегу. Боль была адская. Казалось, будто икру рвут железными клещами.

Наконец она достигла берега. Упав на землю, Вероника принялась растирать сведенную судорогой ногу. Лай собак звучал совсем рядом. Вероника старалась не слушать эти жуткие звуки, чтобы не дать затаившемуся в душе ужасу выйти наружу.

«Ты сильная, – шептала себе Вероника, не чувствуя бегущих по щекам слез. – Ты выдержишь… Господь на твоей стороне… Он не позволит насильнику схватить тебя…»

Лай собак стал оглушительным, животные просто заходились. Теперь Вероника отчетливо услышала и голоса своих преследователей.

– Собаки брешут – она где-то рядом! – крикнул кто-то.

– Атаман, а можь, у твоей подружки выросли плавники и она уплыла?

Раздался взрыв хохота.

– Заткнитесь! – рявкнул на разбойников Ванька Багор.

Дрожа от ужаса и холода, Вероника зажмурила глаза.

«Мамочка, пожалуйста, если ты меня слышишь… не дай им найти меня… Ты обещала, что всегда будешь рядом… Ты сказала, что никогда меня не бросишь… Мамочка, любимая, помоги мне…»

Послышался плеск воды. Собаки бросились в ручей.

Вероника хотела встать, но споткнулась и снова упала. И тут же увидела мчащегося к ней по траве огромного пегого пса.

– Мамочка! – хрипло вскрикнула Вероника и вскочила на ноги.

Она попыталась бежать, но пес настиг ее и повалил на землю. Вероника услышала треск рвущегося платья и почувствовала, как собачьи клыки впились ей в бедро.

– Нет! – крикнула она и забилась на земле. – Нет!

Хриплый пьяный голос рявкнул:

– Пошли вон! Прочь!

Вероника увидела атамана. Он гарцевал на своем черном скакуне и яростно стегал собак плетью. Псы с визгом и поскуливанием отскочили от Вероники. Она лежала на узловатых корнях дерева, прижавшись спиной к мощному стволу. Белое муслиновое платье пропиталось кровью.

– Сударыня, вы, кажется, заблудились?

Вероника с ужасом смотрела на всадника.

– Простите, что задержался, сударыня, – снова пророкотал он, – мерзавец Чайши развлекал меня своими выходками. Кстати, он здесь, со мной. Хотите с ним поговорить?

Багор оскалил зубы в усмешке, сунул руку в сумку, притороченную к седлу, достал из нее какой-то темный предмет и швырнул его к ногам Вероники.

Вероника вскрикнула от ужаса и поджала окровавленные ноги. На мокрой траве лежала голова старика-маньчжурца. В ушах у нее затараторил его сбивчивый взволнованный голос:

– Госпадза, Ванка узнавал твой измен! Он савсем пьяный и савсем злой! Багор говорит – гаспадзу убивай. Если ты будес здеся, атаман тебя убивай! Нада окно бедзать, а Чайши задерзать Ванка. Беги, подзалуста!

– Что же вы меня не благодарите? – мрачно спросил Багор. – Помнится, вы любили слушать россказни этого шута. Пусть он вам поведает последнюю сказку…

Всадники окружили атамана. Их кони дергали головами и громко фыркали. Вероника смотрела на всадников снизу вверх, и они казались ей огромными чудовищами.

Разум ее помутился от ужаса.

«Мамочка, – беззвучно шептала она. – Пожалуйста… Пусть они уйдут… Пусть они оставят меня в покое… Мамочка, помоги своей маленькой дочери…»

– Проучи ее, Багор! – крикнул один из всадников.

– Проучи эту шалаву! – поддержал другой голос.

Атаман ухмыльнулся, повернул голову к приятелю и прорычал:

– А ну – дай вина!

Разбойник, пьяно посмеиваясь, бросил ему кожаную флягу с вином. Багор запрокинул голову и сделал несколько больших глотков. Вино потекло по подбородку, закапало на грязный воротник камзола. Напившись, атаман швырнул флягу назад хозяину и, свирепо глядя на Веронику, вытер рукавом мокрые губы.

– Проси пощады! – потребовал он.

Вероника молчала.

– Проси пощады! – рявкнул Багор и опустил пальцы на рукоять плети.

Вероника задрожала всем телом и стала потихоньку отползать от своего врага, не спуская с него перепуганных глаз.

– Атаман, твоя шалава издевается над тобой!

– Она ведет себя как барышня голубых кровей!

Пьяницы, окружавшие Ваньку Багра, захохотали.

Багор спешился, швырнул поводья Гржебову и зашагал к Веронике, сжимая в руке плеть. Остановившись перед девушкой, он несколько секунд смотрел на нее угрюмо, затем размахнулся и что есть мочи стеганул по лицу.

Вероника вскрикнула и загородилась руками.

– Проси пощады! – снова прорычал мужчина, глядя Веронике в глаза.

Девушка вытерла с подбородка кровь и покачала головой.

– Нет? – губы атамана расползлись в улыбку, и его острые зубы блеснули в лунном свете. Он повернул голову к всадникам и крикнул: – Алешка, веревку!

Гржебов отвязал от седла веревку, которой обычно стреноживают коней, и швырнул ее атаману.

– Что ты собираешься делать, Багор? – весело поинтересовался он. – Хочешь подвесить ее за ноги?

– Заткнись! – прорычал атаман. Разматывая веревку, присел возле Вероники и потребовал: – Дай руки!

Вероника не шелохнулась.

– Я сказал: руки!

Он схватил ее руки и резко притянул к себе. А потом быстро стянул ей запястья веревкой. Связав Веронику, Багор взял ее на руки, прошел по чавкающей земле и остановился у края болота.

– Последний раз говорю: проси пощады! – глухо пророкотал он.

Вероника молчала.

– Ну, пеняй на себя…

И Багор швырнул Веронику в болото.

– Багор, ты выпустил веревку! – крикнул кто-то из ватаги.

– Она захлебнется, атаман!

Мужчины бросились к болоту, но Ванька Багор, раскинув руки, удержал их.

– Стоять! – рявкнул он.

Вероника изо всех сил билась за жизнь, но спастись было невозможно, и через минуту трясина сомкнулась у нее над головой.

Атаман повернулся к приятелям и устало сказал:

– Айда в лагерь.

Мужчины сели на коней.

Домой возвращались в угрюмом молчании. Время от времени спутники атамана бросали на него косые взгляды, но ничего не говорили.

Вдруг Алешка Гржебов вскинул голову и настороженно вгляделся в темноту.

– Багор, что это там?

Лошади вдруг заржали и остановились как вкопанные.

– Кони что-то почуяли, – сказал взволнованным голосом чернобородый казак Бугаев.

Лошади задрожали и с нервным храпом стали топтаться на месте.

– Они напуганы! Атаман, чего молчишь? Что там белеет между деревьями? Никак маньчжуры?!

Гржебов взглянул на оцепеневшего атамана и глухо проговорил:

– Багор, мне это не нравится!

– Цыц, Алешка! И вы все цыц! – Багор угрюмо сплюнул через плечо. – Нету там никого!

– Ребяты, гля, да ведь там баба! – заорал вдруг казак по кличке Крот.

И точно – впереди белел женский силуэт. И не просто белел, а стремительно приближался.

Кони внезапно повернулись и порысили в сторону болота.

– Коней держи! – крикнул кто-то.

Засвистели плети и нагайки. Однако удержать коней казаки не смогли – те, дрожа и храпя, продолжали набирать скорость.

– Лошади несут! – крикнул Крот.

– Ребяты, сигай с коней! – завопил Бугаев.

Казаки принялись на полном ходу выпрыгивать из седел. Кто-то из них вскрикнул, сломав ногу. У кого-то хрустнула свернутая шея. Ванька Багор тоже попытался выпрыгнуть из седла, но не смог перекинуть ногу через круп скачущей лошади. Он дернул что есть мочи, но нога осталась в стремени – ее опутала веревка.

– Атаман! – услышал он позади крик Алешки Гржебова.

А в следующее мгновение конь Ваньки Багра взвился в воздух и… упал в болото. Бездна разошлась под копытами, и Багор вместе с лошадью стремительно пошли на дно. Зловоние трясины ударило атаману в нос. Он что есть мочи оттолкнулся от коня ногами, извернулся и попытался ухватиться за нижнюю ветку черной, полусгнившей ели. Ветка была крепкая. Она должна выдержать. Нужно только постараться… Вот так… Еще чуть-чуть… еще…

Багор вцепился озябшими пальцами в ветку, сплюнул болотную грязь и заорал:

– Алешка! Алешка, помоги мне!

Но никто не спешил атаману на помощь. «Ничего, – подумал Багор. – Справлюсь сам. Осталось совсем немного».

Он, держась за ветку, подтягивал свое тело к берегу. Багор снова и снова напрягал мышцы. Трясина нехотя выпускала атамана из своих ледяных, вязких объятий. И он уже уверовал в спасение, как вдруг что-то сжало атаману левое предплечье и потянуло назад, в топь. Багор обернулся. Сердце его едва не разорвалось от ужаса – в руку ему впились длинные белые пальцы.

Багор почувствовал, как зловонное, гнилостное дыхание охолодило ему щеку.

– Атаман… – прохрипел кто-то. – Атаман…

Ванька Багор дернулся, потом еще раз… Но все было бесполезно. Тогда он попытался взглянуть в лицо своему противнику. И почти не удивился, увидев рядом Веронику. Девушка распухла, словно она пролежала в воде несколько дней. Из ее рта вырывалось хриплое дыхание, мокрые волосы спутались и висели клочковатыми прядями, а в выкатившихся из орбит глазах застыло торжество.

– Атаман…

Завопив от ужаса, Багор забился, стараясь вырваться, но руки девушки цепко схватили атамана за плечи и быстро потащили на дно.

Когда Алешка Гржебов подбежал к кромке болота, голова атамана уже скрылась под водой. Но вторая голова – распухшая, почти бесформенная, еще успела мелькнуть над поверхностью и взглянуть Алешке в глаза. И от этого взгляда, полного презрения и ненависти, Гржебова пробрал мороз. Страшные синие губы утопленницы прошептали одно-единственное слово: «Отомщу».

Гржебов оцепенел. Его длинные, цвета вороного крыла, волосы стали полностью седыми. За одну минуту из пышущего здоровьем тридцатилетнего мужчины Алешка Гржебов превратился в дряхлого старика.

Глава 1

Дубовая роща

1

– …На территории клиники для персонала предусмотрены небольшие, но отличные дома коттеджного типа, – сказал профессор Черневицкий. – Думаю, вам и вашему мужу понравится. Теперь вы можете задавать вопросы.

Заведующий клиникой Игорь Константинович Черневицкий был высок, худощав, седовлас и опрятен. Он был в темно-сером костюме и белой шелковой рубашке с расстегнутой верхней пуговкой. Лицо заведующего украшали черные усики и бородка клинышком.

Его собеседницей была девушка среднего роста, с каштановыми волосами, с правильными, но не слишком выразительными чертами лица. Звали ее Вера Арнгольц.

Кроме них в кабинете присутствовал еще один человек – очень хорошо одетая и очень ухоженная дама лет пятидесяти со спокойным, немного высокомерным лицом. Серые, стального оттенка глаза Аллы Львовны Сташевской смотрели остро и дерзко, выдавая в ней женщину, привыкшую повелевать, и сверкали так, как способны сверкать только драгоценные камни. Деловой костюм дамы был небросок, но понимающий в этом толк человек мигом бы сообразил, что стоит он никак не меньше бриллиантовой булавки на вороте ее шелковой синей кофточки.

Девушка взглянула на заведующего и деловито осведомилась:

– Какого рода работа мне предстоит в первые недели?

– Первый месяц будет скорее ознакомительным, – ответил Игорь Константинович. – Хотя… я не совсем правильно выразился. Вы будете практикующим врачом, но работать станете под руководством опытного наставника. Кроме того, вы не сможете принимать участие в исследовательской работе клиники.

– И это продлится целый месяц?

Черневицкий кивнул:

– Да. Вам следует набраться терпения. Некоторые из аспектов исследовательской деятельности мы предпочитаем держать в секрете – до полного завершения исследований и опубликования их результатов. Но через месяц или два вы станете полноправным участником процесса.

Вера задумалась. Черневицкий и Сташевская не торопили ее с ответом, давая возможность поразмыслить.

На лице Сташевской застыла вежливая улыбка, но острый взгляд ясно говорил о том, что дама продолжает внимательнейшим образом изучать девушку. Ей, так же как и Черневицкому, хотелось убедиться в том, что выбор, который сделала клиника, пригласив Веру Арнгольц, был правильным.

Каждый ответ на вопрос, каждая реплика и каждое движение нового врача подвергались тщательному анализу. Пока для Веры открыто лишь то, что ей положено знать. Остальное – потом, быть может, через несколько месяцев, когда она освоится и станет в клинике «своей».

За три дня Черневицкий и Сташевская тщательно изучили биографию претендентки на вакантное место. Им известно, что мать Веры заболела белой горячкой и четыре года назад выбросилась из окна, что старшая сестра Ольга после смерти матери пустилась во все тяжкие, начав с вечеринок и легких наркотиков, а закончив панелью и клинической смертью. Знали они и то, что Вера, имевшая перед глазами печальный опыт матери и сестры, дала себе слово непременно выбиться в люди и что на выбор профессии повлияла болезнь матери, мучения которой проходили на глазах дочери.

Недобрав одного балла при поступлении в институт, Вера пошла на платное отделение. Чтобы оплачивать обучение, подрабатывала уборщицей, массажисткой, няней и даже сгребала навоз на подмосковной ферме. Девушка буквально ногтями выцарапывала себе входной билет в благополучное будущее. И скорее небо упадет на землю, чем она согласится пустить свою жизнь под откос.

Они знали о Вере все. Или почти все. И теперь им нужно было убедиться воочию, что они не ошиблись в своем выборе.

– Все это мне не очень нравится, – заговорила наконец Вера. – Честно говоря, я рассчитывала сразу включиться в исследовательскую работу. Не люблю сидеть сложа руки, когда другие трудятся.

Черневицкий и Сташевская переглянулись. Черневицкий заговорил снова.

– Вера Сергеевна, вы будете получать сто двадцать пять тысяч рублей в месяц плюс премиальные. Кроме того, после года работы получите возможность взять у клиники беспроцентный заем в сумме сто пятьдесят тысяч долларов на срок до десяти лет.

Сто двадцать пять тысяч в месяц? Беспроцентный заем? Вера надеялась, что ей удалось сохранить на лице невозмутимое выражение, но едва удержалась от глупой улыбки.

– Условия хорошие, – медленно и как бы задумчиво проговорила она.

Алла Львовна чуть заметно усмехнулась.

– Сколько дней вам нужно на обдумывание? – спросил Черневицкий.

– Я готова ответить прямо сейчас, – сказала Вера.

– И каков будет ваш ответ?

– Я согласна.

Заведующий клиникой улыбнулся.

– Нам нужна свежая кровь, Вера, – сказала доброжелательным голосом Алла Львовна. – И мы очень рассчитываем на вас.

Вера кивнула и ответила – серьезно и искренне:

– Вы не пожалеете, что остановили свой выбор на мне.

– Надеемся, что так и будет, – довольно кивнул Игорь Константинович. – Я хочу, чтобы вы правильно все поняли, Вера. В нашей клинике работает дружный коллектив врачей-единомышленников. Состав врачебного пула постоянен. В некотором роде, мы сделали для вас исключение. Любому коллективу нужна молодая кровь. Так что… Добро пожаловать в нашу семью!

Когда Вера покинула кабинет, Сташевская повернулась вместе с креслом к Черневицкому и спросила:

– Ну? Что вы о ней думаете?

– Она – то, что нам надо, – ответил Черневицкий. – Амбициозна, умна, упряма. Анализируя проблему, не руководствуется предубеждениями. Тщательно взвешивает все «за» и «против», но, решившись на что-то, уже не колеблется, а бросает свои ресурсы на решение поставленной задачи.

– Да. Но будут ли данные качества нам на руку?

– Уверен, что да. После стольких лет нищеты и адской работы она голодна, страшно голодна. Говорю вам, эта девушка – наш человек.

– Когда вы намерены ввести ее в курс дела?

– Еще не решил. Думаю, не раньше чем через месяц. Поначалу ее надо увлечь работой. Сделать так, чтобы наша клиника стала ей родным домом. Чтобы она держалась за нас руками и зубами. И тогда мы сможем направить ее энергию в нужное нам русло. Кроме того, необходимо тщательнее к ней присмотреться.

– Но девушка может начать догадываться. Как вы развеете ее подозрения, если таковые возникнут?

Черневицкий усмехнулся:

– Никак. Подозрения лишь подогреют ее интерес.

Сташевская чуть прищурила светлые недобрые глаза, обдумывая слова Игоря Константиновича, после чего спросила:

– А если вы ошибаетесь?

Черневицкий отвел взгляд и, нахмурившись, проговорил:

– Это будет прискорбно. В первую очередь – для нее.

– В первую очередь это будет прискорбно для нас с вами, – сказала Сташевская. – От нас ждут правильного выбора. Если мы ошибемся, я не поставлю на наши с вами жизни и ломаного гроша.

2

До сих пор дела шли довольно погано. За девять месяцев «одиночного плавания» вдали от отцовского бумажника и связанных с ним удовольствий Алексей Тенишев продал всего две картины. Да и те купили его бывшие приятели, для которых сумма в тысячу долларов не значила ровным счетом ничего. Они ежемесячно тратили на рестораны и ночные клубы в два раза больше. Теперь Алексею трудно было поверить, что и он когда-то вел подобный образ жизни.

Тенишев-старший выбился в люди из «простых прорабов», а сейчас его строительная фирма была самой крупной в Барнауле. Он хорошо помнил свое бедное детство, и ему казалось, что тратить деньги на развлечения – сущее безумие. В его представлении человек рождается для того, чтобы работать и зарабатывать.

Несколько лет бизнесмен скрепя сердце потакал «шалостям» сына, надеясь, что с возрастом парень образумится и станет «вполне приличным членом общества». Но тот не оправдал надежд отца, и пришлось пойти на крайние меры.

Громыхая по супермаркету тележкой, Алексей теперь должен был подсчитывать, хватит ли ему денег на хлеб, молоко и фрукты. Первое время он постоянно ошибался – отвыкшая от цифр голова не справлялась с расчетами. Стоя у кассы и откладывая в сторону «лишние» продукты, Тенишев сгорал от стыда. Ему казалось, что со всех сторон на него изумленно таращатся бывшие друзья. А среди их холеных физиономий торчит лицо его отца – загорелое, невозмутимое, со стальными холодными глазами и насмешливым ртом.

Иногда Алексей с тоской смотрел на свои картины, написанные год назад под действием кокаина или ЛСД. В них чувствовалась экспрессия. В них были дерзость и размах, в конце концов, а что в теперешних работах? Спокойная гармония, скудная палитра, избитые формы… И что с этим делать, совершенно непонятно.

Тенишев-младший убеждал себя, что все еще наладится. Размах и буйство красок придут, ведь талант его никуда не делся. Нужно просто немного переждать. Душа должна освоиться с новыми условиями. Освоиться и смириться. Вера сказала правильно: яркость пламени зависит не от количества дров, а от того, насколько сильно раздувают огонь. Надо научиться раздувать в себе огонь – ежедневно и ежечасно, а не бросать в топку все, что попадается под руку.

И все-таки от «дорожки» кокса он бы сейчас не отказался. Хотя бы для того, чтобы слегка воспрянуть духом и дождаться той чертовой «новой жизни», до которой остались считаные дни.

Отправляясь на переговоры в клинику, Вера была уверена в успехе – ведь не просто же так ей прислали приглашение. Если ее возьмут, перспективы откроются самые радужные. Нужно, чтобы хоть один из них двоих зарабатывал деньги. До тех пор, пока Алексей не схватит, наконец, удачу за хвост.

Вера воспитывалась в детдоме и любила повторять, что главный фундамент молодой семьи – забитый продуктами холодильник. После девяти месяцев жизни впроголодь Алексей готов был с ней согласиться.

Сидя с бутылкой пива в руке в обшарпанном кресле и пялясь в экран телевизора, Тенишев время от времени бросал тревожные, нетерпеливые взгляды на циферблат часов. И вот наконец в прихожей щелкнул замок. Алексей еле удержался, чтобы не вскочить и не броситься навстречу жене. Но это было бы не по-мужски. Мужчина должен быть сдержанным и сильным. Так учил отец. А Алексей, несмотря на то что между ним и отцом пробежала кошка, частенько вспоминал советы своего «старика».

Когда Вера появилась на пороге, он лишь повернул к ней голову и небрежно обронил:

– Ну как?

Вера прошла в комнату и рухнула на диван.

– Уф-ф… – вздохнула она и, взгромоздив кожаный рюкзачок на колени, блаженно откинулась на спинку дивана. – Устала. Ноги просто гудят. Дай хлебнуть!

Она протянула руку за пивом. Заполучив бутылку, сделала два больших глотка и перевела дух.

– Все-таки нелегкое это дело – ходить на собеседования, – произнесла она.

– Так ты получила работу? – спросил Алексей, скрывая нетерпение за небрежным тоном.

– И день сегодня какой-то мрачный, – продолжила Вера, – все тучи да тучи. Хорошо хоть дождик закончился. Слушай, Леш, а может, возьмем какой-нибудь фильм в прокате?

– Обязательно, – кивнул муж, начиная терять терпение. – Так что насчет работы?

– Понимаешь, там… – Внезапно Вера осеклась. Глаза ее блеснули странным блеском. – Слушай, Тенишев, а ты когда-нибудь пил французское шампанское?

– Да, много раз. Но сейчас даже не помню, какое оно на вкус. Так ты…

– У тебя есть возможность вспомнить!

Вера расстегнула рюкзачок, покопалась в нем, доводя мужа до белого каления, затем вынула бутылку и торжественно поставила ее на стол:

– Вуаля, как говорил французский психиатр Жан-Пьер-Мари Феликс!

Алексей изумленно уставился на бутылку. Затем перевел взгляд на жену, облизнул губы и хрипло проговорил:

– Ты с ума сошла? Знаешь, сколько оно стоит?

– Естественно! Я же сама его покупала!

Кровь прихлынула к щекам Тенишева. Он прищурился и порывисто проговорил:

– Подожди… Значит, ты получила работу?

Лишь сейчас Алексей понял, насколько сильно волновался за жену. Вера откинулась на спинку дивана и небрежно пожала плечами:

– Конечно. А ты во мне сомневался?

– И сколько?

– Чего сколько?

– Сколько платят?

– В месяц?

– Нет, в час!

– Ну… – протянула Вера и вдруг снова осеклась. – Черт, совсем забыла – у меня же есть сыр. Хотела взять какой-нибудь экзотический, как ты любишь, но вспомнила, что он воняет, и решила купить мааздам. Просто и со вкусом!

Алексей протянул к лицу Веры растопыренные пятерни.

– Арнгольц, – мрачно проговорил он, – я тебя сейчас задушу, и суд меня оправдает.

Вера заглянула в сверкающие глаза мужа и расхохоталась.

– Лешка, видел бы ты себя сейчас!

Тенишев схватил со стола бутылку и шутливо замахнулся.

– Сдаюсь! – крикнула Вера и, смеясь, подняла руки.

– Так сколько они тебе предложили?

– Сто двадцать пять тысяч рублей в месяц, плюс премии, плюс бесплатные обеды, плюс казенный четырехкомнатный коттедж на территории клиники!

Алексей опустил бутылку и недоверчиво уставился на жену.

– А ты случайно не бредишь? Может, вколоть тебе два кубика аминазина?

Вера помотала головой:

– Нет. Это все чистая правда.

Несколько секунд Алексей таращился на жену, затем вдруг вскинул вверх руки и закричал:

– Долой магазинные пельмени!

Вера засмеялась и тоже вскинула руки вверх:

– Долой заштопанные куртки!

– Долой лапшу быстрого приготовления!

– Долой соевые сосиски!

– Да здравствует коттедж и походы по ресторанам!

Они захохотали, обнялись и стали кататься по дивану, осыпая друг друга поцелуями.

– Тенишев, – с хохотом спросила Вера, – как ты считаешь, я заслужила немного ласки?

Он погладил ее ладонью по щеке и воскликнул:

– Сегодня я весь вечер буду исполнять твои желания!

– Любые?

– Любые. Хочешь, прокукарекаю петухом?

Она покачала головой и проговорила, глядя на мужа сияющими глазами:

– Нет. Лучше открой бутылку. Я всю жизнь мечтала попробовать «Моеt».

Алексей поцеловал ее в лоб.

– Теперь у нас все будет хорошо, – мечтательно произнес он. – Ты станешь профессором, будешь лечить богатых психов, а я буду рисовать для них картины. Ох, Верка, и заживем!

– Точно! И ты сможешь помириться с отцом.

По лицу Алексея пробежала тень.

– Он мне не отец, – отчеканил он.

– Ладно, как скажешь, – тут же смирилась Вера. Улыбнулась и взъерошила волосы мужа. – Давай пить шампанское!

3

Бежевая «Мазда» Алексея Тенишева проехала по мосту через реку Нартовка. На съезде с моста к столбу был прибит знак, гласящий:

ОСТОРОЖНО!

ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ НА ТЕРРИТОРИЮ КЛИНИКИ «ДУБОВАЯ РОЩА».

ПРОСЬБА НЕ ПОДАВАТЬ ЗВУКОВЫХ СИГНАЛОВ – ОНИ МОГУТ НАПУГАТЬ НАШИХ ПАЦИЕНТОВ.

СПАСИБО ЗА ПОНИМАНИЕ И ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

– Нас приветствуют, – улыбнулась на заднем сиденье Ольга. – Как приятно!

Она откинула с красивого лба пушистую светлую прядку и взглянула на небольшие домики коттеджного типа, виднеющиеся на небольшом холме, по правую сторону от белоснежного трехэтажного здания клиники.

– Да тут у них целый поселок!

– Это домики для персонала, – пояснила Вера. – Один из них – наш.

– Выглядит неплохо, – одобрила Ольга. – Леш, как тебе твой новый дом?

– Посмотрю – расскажу, – хмуро отозвался Тенишев.

– Верунчик, ты умница! – Ольга нагнулась и поцеловала сестру в макушку. – Нам здесь будет весело. Я обсажу дом розами, и мы будем спать с открытыми окнами, чтобы их аромат заполнял комнаты.

Ее бледное, словно выточенное из мрамора лицо сияло.

Сестры были очень похожи. Но если лицо Ольги являлось как бы произведением искусства, в котором каждая черточка была старательно и тщательно прорисована, то лицо Веры напоминало набросок к будущему портрету. Кроме того, Ольга натуральная блондинка с очень чистым и красивым оттенком волос, а Вера – «шатенка, переходящая в брунэтку», как она сама себя насмешливо называла.

– Какой из домов? – поинтересовался Алексей, подъезжая к поселку.

– Крайний, – ответила Вера. – Вон тот, рядом с полянкой.

Спустя пару минут Алексей остановил «Мазду» возле коттеджа.

– Чур я первая! – воскликнула Вера.

Она выскочила из машины и торопливо зашагала, почти побежала, к дому.

– Совсем еще девчонка, – задумчиво проговорила Ольга, глядя ей вслед. Она перевела взгляд на Тенишева. – Поможешь мне выйти, Пикассо?

– Конечно. Это ведь мой долг. Писать картины, любить Верку и таскать на загривке священную корову.

– Таскать корову у тебя получается лучше, чем писать картины, – Ольга усмехнулась. – Сосредоточься на том, к чему у тебя действительно есть способности.

– Предлагаешь мне стать пастухом?

– Предлагаю тебе заткнуться – Вера идет сюда.

Алексей взял Ольгу под локти и осторожно поставил ее на ноги. Затем помог ей пристроить под мышками костыли.

– Вера, у тебя золотой муж, – сообщила Ольга. – Когда-нибудь я его у тебя отобью.

– Костыли не урони, – посоветовал Алексей.

Вера взглянула на мужа с тревогой и осуждением, потом перевела тревожный взгляд на сестру, как делала всегда, когда они начинали пикироваться.

– Обмен любезностями закончен? – с неуверенной улыбкой поинтересовалась она. – Теперь мы можем идти?

В доме женщины тут же принялись расхаживать по комнатам. Алексей рассеянно плелся за ними. Он сразу усвоил две вещи – дом удобный и в нем много комнат. Этого Алексею было достаточно.

– Верка, дом просто обалденный! – нахваливала Ольга. – И потолки высокие! Обожаю высокие потолки!

– Рада, что тебе нравится, – улыбнулась Вера. – Выбирай себе комнату.

Ольга поймала на себе холодный взгляд Алексея и едва заметно пожала плечами:

– Милая, пусть сначала твой муж выберет. Ему нужна мастерская, с правильным освещением. А мне сгодится любая темная и невзрачная комнатушка. Даже чулан. Главное, чтобы в нем можно было поставить кровать и тумбочку.

Тенишев усмехнулся.

– Какая жертвенность, – буркнул он.

– Леш, но ведь Ольга права, – с легким упреком проговорила Вера. – Тебе здесь работать.

– Да я и не спорю, – пожал плечами Тенишев. – Под мастерскую я выбираю комнату, которая выходит на север. Нет возражений?

Возражений не было.

Вера и Ольга пошли смотреть комнату Ольги, Алексей остался в коридоре. Через пару минут Вера выскользнула из комнаты, подошла к мужу и, умоляюще на него взглянув, проговорила:

– Леш, пожалуйста, будь с ней повежливей. Ради меня!

Алексей нахмурился.

– Я и так из кожи вон лезу, чтобы угодить этой…

– Осторожнее! – Вера положила ему на губы палец. – Не забывай: она моя сестра и я ее люблю. Я знаю, что ее присутствие в доме тебя утомляет, но потерпи еще немного. Когда Ольга окончательно оправится, нам уже будет необязательно жить вместе.

– А до тех пор я должен утирать королеве сопли и щекотать на ночь пятки?

Вера поморщилась:

– Фу, как грубо. Хотя я не возражаю. Кстати, где ты начитался про пятки? И почему ты мне никогда этого не предлагал?

– А ты хочешь попробовать? – насмешливо осведомился Алексей.

Вера кивнула:

– Конечно! Мне уже лет двадцать никто не щекотал пятки.

Алексей подумал и покачал головой:

– Нет, не буду.

– Почему?

– А вдруг тебе понравится и ты станешь заставлять меня делать это каждый вечер? Сначала тебе, потом твоей сестре, а потом еще собаку заведешь и… Я человек покладистый, но щекотать пятки собаке выше моих сил!

– Дурень, – мягко сказала Вера, привстала на цыпочках и поцеловала мужа в нос.

Из комнаты вышла Ольга. Тенишев тут же повернулся и зашагал в сторону своей новой мастерской. Ольга проводила его насмешливым взглядом. Вера тронула сестру за руку.

– Оль, не злись на Лешку. Он художник, а все художники нервные.

– Быть нервным – одно, а быть хамом – совсем другое, – холодно парировала Ольга.

Вера нахмурилась.

– Лешка не хам. Просто у него был тяжелый период.

– А у тебя? У тебя-то он был легкий? Думаешь, я не знаю, что три последних месяца ты мыла тарелки и драила полы в шашлычной? И все только для того, чтобы твой неженка-муж не знал недостатка в холстах и красках.

– Он это заслужил, – сказала Вера.

Ольга обняла сестру за плечи.

– Верка, да я и не спорю. Но можно ведь быть поэкономней. Ты видела, что он вытворяет с красками? Просто выдавливает их на холст! По полтюбика за раз! А холсты… За день портит десяток! А ты полгода работаешь сутки напролет, чтобы он мог заниматься своей мазней. Думаешь, он тебе благодарен?

Вера накрыла руку сестры, лежащую на ее плече, ладонью.

– Оль, те времена уже позади, – тихо сказала она. – Теперь у нас все будет хорошо. Вы только не ссорьтесь, ладно?

Ольга вздохнула:

– Ладно. Буду вести себя паинькой. Но исключительно ради тебя.

Вера потерлась щекой о щеку сестры.

– Вот и хорошо, – она вздохнула. – Помнишь, как дружно мы жили в детдоме, когда я была в седьмом классе? Иногда я скучаю по тем временам.

– Ты же терпеть не могла детдом.

– Тогда я действительно так думала, а сейчас… В тот год мама часто нас навещала, помнишь?

Ольга убрала руку с плеча Веры.

– Ты же знаешь, что я не люблю о ней вспоминать, – сухо проговорила она.

– Да. Прости.

– А мужу своему скажи, чтобы сбавил обороты. Мое терпение не беспредельно. Если я разозлюсь, то мало ему не покажется.

– Оля, я…

– Знаю, знаю, – Ольга снова улыбнулась, но на сей раз улыбка получилась вымученной. – Ты меня любишь. И его любишь. Ты всех любишь. Но иногда человеку приходится выбирать, даже если он этого не хочет.

– Надеюсь, ничего подобного не случится, – махнула на сестру рукой Вера.

– Я тоже надеюсь, – неожиданно согласилась Ольга. – К чему гадать? Через полгода, максимум – через год твой Тенишев тебя бросит и вернется к своей бывшей невесте. И тогда ты поймешь, что я была права.

Вера слегка побледнела. Ольга посмотрела на нее, прищурив глаза, и усмехнулась.

– Моя бедная маленькая сестренка… – тихо проговорила она. – Мне всю жизнь приходилось защищать тебя от жестокого мира. Но не волнуйся, и теперь тебя не брошу. До встречи за ужином.

Ольга повернулась, оперлась на костыли и тяжело заковыляла в свою комнату.

4

Едва Вера открыла дверь клиники, как навстречу ей из глубины коридора двинулась высокая, статная женщина с горделивым красивым лицом.

– Вера Сергеевна Арнгольц? – спросила она голосом низким и глубоким, как у оперных певиц.

– Да, – кивнула Вера.

– Добро пожаловать в клинику «Дубовая роща». Меня зовут Жанна Орлова. Я старшая медсестра.

– Очень приятно.

– Мне тоже. Как добрались, Вера Сергеевна?

– Зовите меня просто Вера, ладно? Добрались без проблем. Немного заплутали в пяти километрах отсюда – какой-то шутник переставил дорожные указатели.

– Мальчишки, – улыбнулась старшая медсестра. – Там недалеко деревня, и они часто шалят. Как вам понравился ваш новый дом?

– Он великолепен, – ответила Вера с улыбкой.

Шагая рядом с Верой по длинному коридору, Жанна объясняла ей планировку здания. Время от времени на пути попадались люди в белых медицинских халатах, тогда спутница знакомила Веру с каждым из них. Врачи и медсестры перебрасывались с Верой приветственными фразами и спешили дальше по своим делам.

– В штате клиники работает восемь врачей и восемь медсестер, включая меня, – информировала новенькую Жанна. – Кроме того, у нас есть служба безопасности – четверо сильных мужчин, бывшие десантники.

Жанна указала рукой на белые двери:

– Здесь у нас палаты для пациентов. В них есть все необходимое. В основном они рассчитаны на пять человек. Но некоторые наши пациенты содержатся в отдельных палатах.

– Из соображений безопасности?

– Совершенно верно. Сейчас у нас тихий час, – сказала Жанна, понизив голос. – Вы можете заглянуть в окошко.

Вера заглянула. Она увидела белые кровати и спящих на них мужчин.

– Женского отделения в нашей клинике пока нет, – продолжила старшая медсестра. – Большая часть нашего «контингента» – преступники, признанные невменяемыми и отправленные на принудительное лечение. Маньяки, серийные убийцы… Одним словом – жуткие люди.

Они вошли в небольшой холл, уставленный креслами и диванчиками.

– А дальше кабинеты врачей, – лаконично сказала Жанна.

Двери кабинетов отличались от дверей палат отсутствием окошечек и серебристыми табличками с именами врачей.

– За этой дверью трудится ваш коллега Астахов, – сказала Жанна. – Он не пошел на заседание, потому что занят важной и срочной работой. Черневицкий просил, чтобы я кое-что ему передала. Зайдете со мной?

– Конечно.

Жанна открыла дверь и первой шагнула в кабинет. Вера последовала за ней.

За столом, склонившись над бумагами, сидел черноволосый мужчина.

– Тимур Альбертович, познакомьтесь с нашей новой сотрудницей, – с улыбкой сказала Жанна.

Мужчина поспешно встал из-за стола и двинулся навстречу Вере. Его смуглое лицо осветилось белозубой улыбкой.

– Вот вы какая! Много о вас слышал!

Голос у него был очень приятный – мягкий и мужественный одновременно. Астахов пожал Вере руку.

– Именно такой я вас себе и представлял. Как добрались?

– Спасибо, хорошо. А вы…

– Я врач, – с дружелюбной улыбкой сказал Астахов. – Просто врач. Правда, опыта у меня лет на пять-шесть больше, чем у вас, но во всем остальном мы с вами одного поля ягоды.

Вера смотрела на нового коллегу приветливым, но вместе с тем острым, изучающим взглядом. Обаятельный. Самоуверенный. Симпатичный. Голос как бы обволакивающий. Дамский угодник.

– Насколько я знаю, ваш кабинет следующий по коридору, – сказал Тимур Альбертович своим бархатистым голосом. – Мы с вами в некотором роде соседи. Будем тесно общаться.

– Будем вместе пить кофе, – поддакнула Вера. – По-соседски.

– А вот это вряд ли, – подала голос Жанна. Их с Астаховым взгляды на мгновение пересеклись, и первым глаза отвел Тимур Альбертович, что не укрылось от внимания Веры. – Наш заведующий – человек строгий и не любит чаепитий во время рабочего дня.

– Она права, – кивнул Астахов. – Игорь Константинович каждую чашку кофе, выпитую в служебное время, воспринимает как личную обиду.

– Ну, тогда будем перестукиваться, – улыбнулась Вера. – Как нормальные заключенные.

Улыбка на лице Астахова слегка поблекла, и он бросил быстрый растерянный взгляд на старшую медсестру. Увидев ее хмурое лицо, Вера поняла, что опять сказала что-то не то.

– Это была шутка, – на всякий случай пояснила Вера. – Но, судя по вашей реакции, не совсем удачная.

Астахов и Жанна тотчас разулыбались.

– Не обращайте на нас внимания, Верочка, – Жанна посмотрела на Веру чуть покровительственно. – Мы живем в своем тесном мирке, редко выбираемся наружу и, видимо, совсем тут одичали.

«Хм, «Верочка»… – с неудовольствием подумала Вера. – Я для нее уже Верочка. А ведь она всего лишь старшая медсестра».

– Пойдемте, я покажу вам ваш кабинет, – продолжила Жанна.

Кабинет Веры ничем не отличался от кабинета Астахова.

– Ну, как? – спросила Жанна, изучающе глядя на Веру.

– Мне нравится, – честно призналась та.

– Подойдите к окну, – посоветовала Жанна. – Из него открывается великолепный вид на дубовую рощу.

Вера двинулась через кабинет к окну.

– Я вас на минутку оставлю, – сказала за ее спиной Жанна. – Мне нужно кое-что обсудить с Тимуром Альбертовичем.

– Да-да, конечно.

Жанна вышла из кабинета.

Вера посмотрела на рощу. Погода была пасмурная, и деревья под хмурым небом сами выглядели пасмурно и невзрачно. Вера вздохнула и хотела отвести глаза, но тут на лужайку перед клиникой вышли двое мужчин в белых халатах.

Один был высок, лысоват и смотрел на своего собеседника угрюмо и недовольно сквозь толстые стекла очков. Второй мужчина выглядел намного моложе первого, невысокий, худощавый и вертлявый какой-то неприятной нервной вертлявостью.

Лысоватый что-то строго говорил вертлявому, словно отчитывал того за какой-то проступок. Вертлявый же слушал с дерзкой ухмылкой на лице. От него так и разило самоуверенностью.

И тут произошло нечто невообразимое – лысоватый вдруг размахнулся и влепил вертлявому пощечину. Тот вскрикнул, отступил на шаг и схватился рукой за щеку. Несколько секунд мужчины молча смотрели друг другу в глаза. Затем лысоватый повернулся и зашагал к дверям клиники. Вертлявый проводил его злобным взглядом, что-то тихо шепча. Потом он вдруг поднял голову и скользнул глазами по окнам.

Вера быстро отшатнулась. Она была сильно смущена. Такие сцены не предназначены для посторонних, и случайный свидетель становится таким же объектом ненависти, как и обидчик. Впрочем, эти двое сами виноваты. Нужно было найти для выяснения отношений более укромное место.

Наконец Вера осторожно выглянула в окно. Вертлявого на лужайке уже не было.

Не дождавшись Жанны, девушка вышла в коридор и обнаружила там странного рыжеволосого юношу, одетого в светлую льняную рубашку, застегнутую на все пуговицы. Завидев Веру, юноша улыбнулся и воскликнул:

– Вера!

Но тут же, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, нахмурился и попятился назад. Глаза его забегали.

– Простите, – пробормотал он.

– Откуда вы меня знаете? – спросила Вера.

– Я вас не знаю, – дрожащим голосом проговорил юноша, повернулся и зашагал по коридору прочь.

– Молодой человек! – окликнула Вера строгим голосом.

Рыжий не остановился.

– Оставьте его! – громко произнесла Жанна у Веры за спиной.

Вера обернулась и недоуменно на нее посмотрела.

– Это наш пациент Ваня Венедиктов, – объяснила Жанна, чуть понизив голос. – Ему шестнадцать лет, и он чудесный мальчик. Его сюда привез отец полгода назад.

– Какой у него диагноз?

– Маниакально-депрессивный психоз.

– А почему он разгуливает по коридорам без присмотра?

Жанна скривила свой красивый, порочный, но уже начавший увядать рот.

– Видите ли, отец Вани регулярно оказывает клинике щедрую спонсорскую поддержку. После интенсивного лечения мальчик почти здоров. Он как бы привилегированный пациент нашей клиники. Понимаете?

– Честно говоря, не совсем.

– Ничего. Со временем вы все поймете. А вот и ваш «опекун». Его фамилия Шевердук.

– Как?

– Шевердук. Иван Федорович хороший врач и отличный мужик.

В приближающемся лысоватом высоком мужчине Вера узнала драчуна, который влепил пощечину вертлявому парню. Он шел по коридору, опустив голову и заложив руки за спину. Казалось, доктор настолько погружен в свои мысли, что не заметил двух женщин, стоявших прямо у него на пути, и если бы Жанна не окликнула его, просто прошел бы сквозь них.

– Иван Федорович! – От громкого оклика мужчина вздрогнул и поднял голову. – Иван Федорович, вы уже знакомы с нашей новой сотрудницей?

Шевердук остановился и рассеянно посмотрел на Веру.

– А, да-да. Здравствуйте, – он поправил пальцем очки в старомодной роговой оправе. – Вы та самая девушка, которая написала статью в «Медицинский вестник»? Кажется, что-то о статистических методах в психиатрии.

– Рада, что вы меня запомнили, – с усмешкой сказала Вера.

В кармане у Жанны зазвонил мобильник. Она извинилась и, прижав телефон к уху, отошла в сторону. Шевердук и Вера остались один на один.

Иван Федорович посмотрел на Веру из-под густых черных бровей и как-то задумчиво произнес:

– Значит, будете у нас работать…

– Да, – подтвердила Вера.

– Это хорошо. Нам не хватает толковых врачей. Вы ведь толковый врач?

Вера, слегка опешив, неуверенно ответила:

– Думаю, что да.

– Вот и хорошо, – кивнул Шевердук. – А то некоторые врачи вообще не имеют права называть себя врачами. Их место – на скотобойне, а не в психиатрической клинике.

– Вы имеете в виду врачей этой клиники?

Шевердук смутился и отвел взгляд.

– Нет, конечно, я говорю абстрактно, – хмуро буркнул он. – Он снова посмотрел на Веру и сказал: – Насколько я понимаю, вы пока что просто осматриваетесь?

– Да, вроде того, – пожала плечами Вера и с улыбкой добавила: – Ваш заведующий называет данный период «медленным погружением в исследовательский процесс».

– Мне это знакомо. Каждый из нас через то же самое проходил.

– И как? Успешно?

Шевердук неопределенно дернул плечом.

– Ну, я ведь здесь. Кстати, я сейчас обхожу больных. Не хотите пойти со мной?

– С удовольствием!

– Что ж, идемте.

И мужчина снова зашагал по коридору, набычив голову и заложив руки за спину. Вере пришлось поторопиться, чтобы нагнать его.

Глядя на мощную сутулую спину доктора Шевердука, девушка подумала: «Интересно, за что он дал по физиономии тому врачу? Два медика не сошлись во взглядах на проблему прекогнитивных трансов?»

– Я видела вас во дворе клиники, – сказала она. – Вы о чем-то беседовали с молодым блондином.

Шевердук остановился – так резко, что Вера на него едва не налетела.

– Вы нас видели? – хмуро спросил он.

– Мельком. Я проходила мимо окна и увидела, как вы разговариваете.

– Это все, что вы видели?

Вера кивнула:

– Да. А что?

– Ничего, – Иван Федорович повернулся и вновь двинулся вперед, пояснив на ходу: – Антон Сташевский – наш молодой врач.

– То, что он молодой, я заметила, – Вера покосилась на лицо доктора и осведомилась беззаботными тоном: – Он ваш приятель?

Шевердук угрюмо усмехнулся:

– Я бы так не сказал.

– Вы, кажется, не любите Сташевского. А заведующий уверял меня, что коллектив клиники – одна большая дружная семья.

– Он вас не обманул, – сказал Иван Федорович. – Вы замужем?

– Да.

– Ладите с супругом?

– В основном да.

– А у вас никогда не возникало желания задушить его?

Вера улыбнулась:

– Возможно.

Шевердук хмыкнул и пожал сутулыми медвежьими плечами:

– Вот вы и ответили на свой вопрос. Кстати, мы пришли.

Он остановился перед палатой. В дверь палаты было встроено широкое стекло, позволяющее обозревать все, что происходит внутри. Вера увидела белую кровать, на которой с книжкой в руках сидел худощавый темноволосый парень.

– Он нас видит? – тихо поинтересовалась Вера.

Шевердук качнул головой:

– Почти нет. Это специальное стекло – абсолютно прозрачное только с одной стороны и очень прочное. Его нельзя разбить даже кирпичом.

Вера снова взглянула на парня. Он был в поношенных джинсах и белой футболке с надписью «Мир». Худощавый, большеглазый, с трехдневной щетиной, с нежной, как у девушки, кожей.

– Кто он? – спросила Вера.

Шевердук усмехнулся.

– Некто Евгений Осадчий. Но наши женщины называют его «Евгений Онегин». Кажется, он им нравится.

– Нравится?

Иван Федорович кивнул:

– Угу. Чертовски обаятельный парень.

«Чертовски обаятельный парень» вдруг оторвал глаза от книги и посмотрел на Веру. Улыбнулся, кивнул ей и снова опустил взгляд в книгу. Вера сумела прочесть ее название: «Идиот» Достоевского.

– Он нас точно не видит? – уточнила она на всякий случай.

– Только силуэты, – ответил Шевердук.

– Ясно. Больной читает Достоевского?

– Да. Осадчий обожает классику. Он перечитал все книги из нашей библиотеки. Шекспир, Достоевский, Фолкнер… У него отличная память, и он может цитировать книги целыми страницами.

– Завидная способность, – сказала Вера. – Но я не уверена, что романы Достоевского – хороший выбор для пациента психиатрической клиники.

– Вы правы, – отозвался Шевердук. – Но мера вынужденная. Первый месяц мы держали Осадчего без книг, и он страшно буйствовал. Вначале объявил голодовку, потом попытался перерезать себе вены. Но как только мы принесли ему книги, он тут же успокоился и стал самым дисциплинированным пациентом клиники. В последнее время дела его идут в гору. Никакой агрессии. Никаких рецидивов. Эмоциональный фон в норме.

Вера снова вгляделась в лицо парня. Осадчий отвел глаза от книги и о чем-то задумался. На лице у него застыла спокойная, безмятежная улыбка.

– Какой у него диагноз? – спросила Вера.

– Шизофрения, отягощенная манией величия, – ответил Шевердук. – Он поступил к нам в крайне тяжелом состоянии.

– И какую альтернативную личность он для себя выбрал? Наполеон? Или какой-нибудь великий писатель?

– Ни то ни другое. Во время приступов парень считает себя богом.

– Кем-кем?

– Богом, – с усмешкой повторил Шевердук. – Однако нам пришлось здорово потрудиться, чтобы выяснить это. Бог, которым себя воображал пациент, говорил на странном языке. Мы считали его язык вымышленным, но потом почти случайно узнали, что это один из диалектов полинезийских дикарей. Пациент воображал себя божеством по имени Бакемаке, богом гнева и мщения, которому древние полинезийцы приносили человеческие жертвы.

– И он действительно говорил на их языке?

– Да, – снова кивнул Шевердук.

В глазах Веры застыло удивление.

– Я читала о подобных случаях, но сама никогда не сталкивалась ни с чем подобным, – сказала она, скрывая волнение. – Неужели такое возможно?

– Как видите, да.

– Удивительно, – тихо проговорила Вера. – Я бы хотела с ним поговорить.

Шевердук покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Осадчий один из наших «особых» больных, доступ к которым крайне ограничен. Мы не знаем, как он отреагирует на появление в палате нового человека. Вы можете спровоцировать рецидив. Его психика, несмотря на явное улучшение, находится в крайне нестабильном состоянии.

– Но ведь рано или поздно нужно начинать, – возразила Вера. – Я проходила практику и много раз общалась с шизофрениками.

– Меня допустили к прямому контакту с пациентами только на вторую неделю работы. Почему бы вам не подождать хотя бы недельку?

– Я специализировалась на шизофрении, – упрямо возразила Вера. – И была лучшей в группе.

Шевердук взглянул на Веру хмуро.

– Здесь не институт и не ординатура, – сухо проговорил он. – Мы врачи, и от наших действий зависит душевное и физическое состояние пациентов.

Теперь нахмурилась и Вера, которая не привыкла отступать. Тщательно подбирая слова, она негромко, но четко проговорила:

– Интересно, что вы сделаете, когда у вас иссякнут аргументы? Дадите мне пощечину, как Сташевскому?

Лицо Шевердука застыло, на скулах вздулись желваки. Несколько секунд доктор в упор смотрел на Веру темными глазами (ей стоило больших усилий не отвести взгляд), после чего медленно сказал:

– Хорошо. Но наедине с ним я вас не оставлю.

– Само собой, – кивнула Вера. – Кстати, а что он натворил? За что его сюда направили? Могу я взглянуть на его карту?

– Нет, не можете, – отчеканил Шевердук. – Больничная карта Евгения Осадчего находится в сейфе у заведующего.

– Почему?

– Некоторые наши пациенты подпадают под особую категорию. В крайне сложных случаях работу доверяют только самым опытным врачам. При устройстве в клинику вас должны были об этом предупредить.

– Меня предупредили, – сказала Вера, смягчив голос. – И я не собираюсь ни на чем настаивать. Я просто хочу побеседовать с этим пациентом.

5

Евгений Осадчий отреагировал на появление Веры спокойно. Он лишь удивленно вскинул брови, вежливо поздоровался и, услышав ответное приветствие, спросил, слегка заикаясь:

– Вы наш новый в-врач?

– Да, – ответила Вера, усаживаясь на стул. – Сегодня мой первый рабочий день.

Евгений улыбнулся:

– Поздравляю. Когда-то я тоже хотел стать врачом.

– Что же вам помешало?

– Нерешительность. Однажды, мне тогда было лет десять, мы с родителями отправились в п-поход. В лесу моя мама наступила на стекло, и оно глубоко вонзилось ей в ногу. Звать на помощь было некого. Тогда папа взял нож, вынул из аптечки йод и сам прооперировал маму. Все закончилось хорошо, но я понял, что не выношу вида к-крови.

Вера выслушала рассказ Евгения с интересом. Пока она не видела никаких симптомов шизофрении. Пациент был оживлен, общителен и приветлив. О своей семье вспоминал без всякого негатива. Рассказ его был внятен, события в нем шли своим чередом. Рассказывая, Осадчий не отвлекался. Да и с памятью у него, если верить Шевердуку, все в порядке.

– Ваши родители сильно любили друг друга? – спросила Вера.

– Еще как! Знаете, как они п-познакомились? О, очень смешная история. Мама сидела в кафе, читала конспект и пила кофе. Неожиданно к ней за столик п-подсели два амбала. Они стали приставать к маме, хамить ей… И тут к столику подошел парень. Подошел и г-говорит: «Господа, а вам не к-кажется, что вы здесь лишние?» Ну, амбалы послали его куда подальше. Но не тут-то было. Парень поднял п-поднос и говорит: «Траектория движения подноса, умноженная на центробежную силу и увеличенная силой п-притяжения, равной сумме энергии и массы подноса, сделает удар невероятно мощным. А толщина вашего черепа равна всего лишь п-полутора сантиметрам. Если хотите проверить правильность моих расчетов, пожалуйста, оставайтесь на месте».

– И что, амбалы убежали? – спросила Вера.

– Точно! Да так б-быстро, словно их ветром сдуло! – Евгений взглянул на Веру весело и рассмеялся. – Так мой отец доказал, что тупая физическая мощь – ничто перед острым, смелым умом.

«Уровень интеллектуальной и физической активности достаточно высок, – продолжала анализировать пациента Вера. – Рассуждения логичны. Реальный мир воспринимается адекватно. Парень явно идет на поправку».

Евгений чуть прищурил свои большие карие глаза, окаймленные длинными, пушистыми ресницами, и мягко сказал:

– А вы н-необычная.

Вера взглянула на Евгения удивленно:

– Что же во мне необычного?

– Вы добрая, – ответил пациент.

– Ну, это как раз обычная вещь, – с улыбкой возразила Вера.

Евгений покачал головой и горячо проговорил:

– Не думаю. В наше время доброта – непозволительная роскошь. Остальные здешние врачи особой д-добротой не отличаются.

– Они добрые, – заверила парня Вера. – Просто не показывают этого.

– Добрые? – Евгений грустно усмехнулся. – Если так, то они не только не показывают, но и очень тщательно скрывают это. – Он ненадолго о чем-то задумался, затем повернул голову к Шевердуку и спросил: – Иван Федорович, у меня есть шанс когда-нибудь выйти из к-клиники?

– Шанс есть, – ответил Шевердук спокойно. – Но курс лечения еще не закончен.

– Когда же я отсюда выйду?

– Все будет зависеть от того, насколько успешным окажется лечение, – невозмутимо откликнулся Шевердук.

Осадчий снова повернулся к Вере и горько усмехнулся.

– Вы слышали? Здешние врачи не только добры, но и честны. На любой свой вопрос ты всегда можешь получить п-правдивый ответ.

Осадчий по-прежнему смотрел на Веру, и Вере вдруг стало неловко от его взгляда. Она отвела глаза.

– Думаю, нам пора, – Шевердук сделал шаг к выходу.

Когда Вера подходила к двери, парень окликнул ее:

– Можно вас спросить?

Вера остановилась и обернулась.

– Вы еще п-придете? – Евгений говорил взволнованно.

– Возможно.

– П-приходите! Они вам не позволят, но вы найдете способ обвести их вокруг пальца.

– Ты сегодня слишком болтлив, – мрачно обронил Шевердук. – Идемте, Вера Сергеевна.

И они вышли из палаты.

6

– Парень явно идет на поправку, – сказала Вера спутнику, уже в коридоре. – Рассуждает он здраво, и я не заметила никакой агрессии.

– Он вам понравился?

– Славный парень. И он так мило рассказывал о своем отце.

– Мило? – Шевердук мрачно усмехнулся. – Его отец был мясником. Однажды он пришел домой, достал из сумки нож и перерезал жене горло. А потом взялся за детей. Из троих сыновей уцелел только Евгений.

Ресницы Веры дрогнули.

– Ужасно, – пробормотала она.

Шевердук пожал плечами:

– Такова жизнь.

Вера снова взглянула на Евгения через дверное стекло. Лицо парня было безмятежным.

– Он об этом помнит?

– Вряд ли. Ему тогда было лет шесть. После того случая мальчик два года наблюдался у психиатра.

– Бедный парень. Вы связываете его болезнь с психической травмой?

– Я этого не исключаю. Но при лечении он никогда не возвращался мыслями к той истории. Ни словом, ни намеком. Даже под гипнозом.

Вера нахмурила лоб и задумчиво проговорила:

– Странно.

– Да, странно, – мрачно отозвался Шевердук. – Обычно в таких случаях амнезия не бывает настолько глубокой и стойкой. А теперь пойдемте – я покажу вам самого знаменитого нашего пациента.

Самый знаменитый пациент оказался громадным лысым мужчиной лет сорока пяти. Гигант был в полосатом больничном халате и таких же полосатых штанах. Склонившись над столом, великан держал в огромных пальцах маленький циферблат часов и внимательно разглядывал его через монокль, вставленный в правую глазную впадину.

На стене висели еще два циферблата, каждый размером с тарелку. На одном не было стрелок, а на втором секундная стрелка двигалась в обратную сторону.

Остановившись перед окном, Иван Федорович сказал:

– Настоящего имени этого человека не знает никто. Мы называем его Часовщик. У него была сильная мозговая травма – по всей видимости, несколько лет назад он попал в аварию. У него был проломлен череп. Видите вмятину и шрам с левой стороны головы?

Вера пригляделась и отчетливо увидела небольшую вмятину чуть повыше левого виска гиганта. Шевердук продолжил:

– Может быть, вы вспомните: полтора года назад в Москве объявился маньяк, который душил людей стальной проволокой. В газетах тогда поднялась страшная шумиха.

– Да, я читала, но сейчас уже плохо помню.

– На счету Часовщика восемнадцать трупов, – сказал Шевердук. – За час до ареста он выследил в парке целующуюся парочку, набросил им на шею проволоку и тянул до тех пор, пока стальная нить не срезала несчастным влюбленным головы. А потом поднял головы с земли и отправился гулять по городу. Так его и взяли.

Вера смотрела на Часовщика с ужасом. Словно почувствовав ее взгляд, верзила обернулся. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

– Он объяснил, почему убивал?

– Он не проронил ни слова с момента ареста.

– Он не глухонемой?

Шевердук усмехнулся.

– Мы проверили его голосовые связки и слуховой аппарат. Все в полном порядке.

– И все же он не говорит… – задумчиво пробормотала Вера, пристально разглядывая лысого грузного гиганта. В ней начал просыпаться врачебный азарт. – А у людей, которых он убивал, было что-то общее? – спросила она вдруг.

– Только одно – все его жертвы были молодыми. Старики его не интересовали.

– Может быть, ему не нравилось смотреть, как люди стареют? – предположила Вера. – Вот он и спасал их от старости. Единственным доступным ему способом.

– Я тоже так думал, – отозвался Шевердук. – Убийство как акт милосердия… Но все это лишь наши с вами догадки. Мы должны помнить о двух вещах. Первая – перед нами сидит страшный убийца. Вторая – он очень опасен.

– Есть еще третья вещь: перед нами сидит больной человек. И мы обязаны ему помочь. Как давно он в клинике?

– Полтора года. На вид Часовщик сейчас практически безвреден. Но кто знает, что творится у него в голове?

– Какой диагноз ему поставили?

– Единственно возможный – аутизм.

Вера посмотрела на Шевердука удивленно.

– Вы хотите сказать, что вот этот человек – аутист?

Шевердук едва заметно пожал плечами:

– Мы применили несколько методик, пытаясь диагностировать заболевание. Но случай оказался слишком сложным. Можете считать его шизофреником, если вам так легче.

Шевердук покосился на широкую спину Часовщика и вздохнул.

– Если у парня и есть галлюцинации, то он ничего нам о них не рассказывает. Он не проявляет видимого беспокойства, с утра до вечера возится со своими часами и молчит. За те полтора года, что он находится у нас, не издал ни звука. Я даже не слышал, как он кашляет или чихает.

Глаза Веры разгорались все ярче.

– Что насчет альтернативной личности? – поинтересовалась она.

– Мы не смогли зафиксировать ее наличие или отсутствие, – Шевердук заложил руки за спину и уставился на Часовщика. – То же касается и его основной личности – она никак себя не проявляет. Если в один прекрасный момент Часовщик заговорит и скажет, что является посланцем с Марса, я вынужден буду ему поверить. И знаете, я не просто поверю, а даже обрадуюсь, – добавил Шевердук мрачно.

– Почему?

Психиатр усмехнулся темными губами.

– Потому что тяжело общаться с человеком, который ведет себя как каменная глыба. У типа только два естественных проявления – он ест и испражняется.

– И, вероятно, спит?

Шевердук сдвинул брови, глухо проговорил:

– Так должно быть, но я никогда не видел его спящим. И не только я. Никто в клинике не видел Часовщика спящим. Он все время бодрствует.

Вера наморщила лоб:

– Каннигулярный сон?

– Возможно. Но энцефалограмма это не подтвердила. Его мозг круглые сутки напролет пребывает в активном состоянии, в то время как сам человек больше похож на камень или деревянную колоду. Движутся только его пальцы.

Некоторое время Вера наблюдала за пальцами Часовщика. Потом спросила:

– Откуда у него часы?

– Черневицкий распорядился выдать ему несколько циферблатов со сломанными часовыми механизмами, – ответил Иван Федорович.

– Он их починил?

– Да. Но его часы, в лучшем случае, ходят в обратную сторону, в худшем – лишены стрелок.

– Интересный симптом, – заметила Вера.

– Да, но слишком неопределенный, который можно истолковать десятью различными способами, а потому для диагностики не очень пригодный. И еще…

Тут Шевердук сделал паузу и взглянул на Веру сквозь блеснувшие стекла очков.

– Я не сказал вам главного. С сегодняшнего дня Часовщик – ваш пациент.

Щеки Веры слегка порозовели.

– Значит, я могу с ним поговорить? – в голосе девушки звучало нетерпение.

– Конечно.

– Отлично!

До сих пор она никогда не сталкивалась с такими странными случаями и читала о них только в книжках по психиатрии. Ей едва удавалось скрывать возбуждение.

Шевердук открыл замок пластиковым электронным ключом, распахнул дверь палаты и жестом пригласил Веру внутрь.

Вера вошла и села в мягкое кресло. Теперь ее отделяла от Часовщика стена из небьющегося стекла с ровным рядком небольших отверстий, расположенных на уровне ее лица.

– Близко к перегородке не подходите, – предупредил Шевердук.

Он прошел к небольшой панели, вделанной в стену с кнопками и клавишами, и нажал на одну из кнопок. Стул, на котором сидел Часовщик, отъехал от стола, развернулся и плавно подъехал к стеклянной перегородке.

«Чудеса техники», – усмехнулась Вера.

Теперь они сидели с Часовщиком лицом к лицу. Часовщик не удивился, не поднял голову, он вообще никак не отреагировал на перемену своего положения. Лишь его толстые пальцы перестали двигаться и зависли в воздухе, как у игрушечного робота, у которого внезапно кончился завод.

– Меня зовут Вера Сергеевна, – громко и отчетливо проговорила Вера. – Я – ваш новый лечащий врач.

Часовщик снова никак не отреагировал.

– Где вы научились ремонтировать часы? – спросила она.

И вновь никакой реакции. Вера внимательно наблюдала за его лицом.

– Знаете, а вы симпатичный, – сказала она вдруг, надеясь расшевелить его неожиданной репликой. – В наше время почти не осталось таких крупных и сильных мужчин.

Никакой реакции.

– Это на него не подействует, – прокомментировал Шевердук. – Два месяца назад мы делали ему пункцию. Боль невыносимая, а у него даже зрачки не расширились.

Вера взглянула на Шевердука снизу вверх:

– Не возражаете, если я проведу тестирование по методу Брагге?

Иван Федорович пожал плечами:

– С сегодняшнего дня он ваш пациент. Поступайте так, как считаете нужным. – Затем доктор, заметив смущение на лице Веры, усмехнулся и добавил: – «Здесь нужно, чтоб душа была тверда; здесь страх не должен подавать совета».

Вера удивленно прищурилась.

– Данте?

Шевердук кивнул:

– Песнь третья. У входа в ад.

– Да-да, я помню. «Оставь надежду всяк сюда входящий» и все такое. Спасибо за доброе напутствие.

И Вера снова повернулась к Часовщику…

* * *

Час спустя Вера вышла из дверей клиники. Настроение у нее было хорошее. Работа в клинике открывала самые широкие перспективы. Если удастся здесь «зацепиться», можно сделать отличную карьеру.

– Вера Сергеевна! – окликнул ее кто-то.

Вера обернулась и увидела, что ее нагоняет Тимур Альбертович Астахов. На его красивых губах играла очаровательная улыбка. Поравнявшись с Верой, он спросил:

– Вы позволите вас проводить?

– А разве вы уже закончили? – удивилась Вера.

– Нет, но мне нужно слегка проветриться. Голова тяжелая. Прогуляюсь, подышу воздухом.

– Тогда конечно, – улыбнулась Вера.

– Идемте?

– Идемте.

И они зашагали рядом по асфальтовой дорожке, ведущей через рощу к коттеджному поселку.

– Вам понравилась клиника? – спросил Астахов.

– Да, – честно ответила Вера. – Здесь очень интересные пациенты.

– Не то слово, – улыбнулся ее собеседник. – Если подойти с умом, то каждая история болезни – готовая диссертация. Впереди вас ждет множество увлекательных открытий.

– Но пока у меня нет допуска к исследовательской работе, – вздохнула Вера.

– Да, я знаю, – кивнул Тимур Альбертович. – Допуск дается не сразу. Но вы не должны расстраиваться. Кстати, если что-то понадобится – я всегда к вашим услугам.

– Спасибо.

– Не за что. Мы ведь коллеги.

На пути у них блеснула лужа. Вера остановилась в нерешительности, пытаясь сообразить, с какой стороны ее лучше обойти. Астахов шагнул на торчащий среди воды островок более-менее сухого асфальта и ловко перепрыгнул через лужу. Затем протянул Вере руку и сказал:

– Держитесь!

Опершись о руку Астахова, Вера без труда преодолела препятствие и, оказавшись по другую сторону лужи, попала в объятия Тимура Альбертовича.

Астахов приблизил к ней свое лицо и тихо сказал:

– Верочка, я страшно рад, что вы будете работать в нашей клинике. Что, если мы как-нибудь поужинаем вместе? Обсудим пациентов, поговорим о перспективах.

– В принципе, я не против.

Вера попыталась высвободиться, но Астахов не позволил.

– Значит, да? – спросил он, глядя ей в глаза своими бархатистыми, темными глазами.

– Да.

Астахов улыбнулся и вдруг попытался ее поцеловать. Вера увернулась и оттолкнула его. И тут случилось нечто столь же драматичное, сколь и комичное – отступив от Веры на шаг, Тимур Альбертович споткнулся и шлепнулся задом в лужу.

– Черт! – воскликнул он в сердцах.

Вера засмеялась.

– Мягкая посадка, правда? – весело осведомилась она.

Астахов поднялся на ноги и досадливо поморщился.

– Не понимаю, чего вы злорадствуете. Я всего лишь хотел помочь вам перейти через лужу.

– И у вас получилось! Кстати, меня не зря зовут Вера. Я очень верная жена. Не простудитесь. – Вера помахала Астахову рукой. – Чао!

Тимур Альбертович проводил Веру хмурым взглядом, а когда она свернула за деревья, перевел глаза на мокрый плащ, вздохнул и с легкой усмешкой пробормотал:

– По крайней мере, я попытался.

7

– Тенишев, я дома!

Вера кинула сумочку на стул, сбросила туфли, сняла плащ и прошла в мастерскую.

Алексей стоял у мольберта и задумчиво смотрел на полотно. Завидев Веру, он набросил на холст покрывало, повернулся и весело проговорил:

– Привет, заяц!

Стоя посреди мастерской, они обнялись и поцеловались.

– Где Ольга? – спросила Вера.

– Прилегла отдохнуть. Ей что-то нездоровится сегодня.

– Нездоровится? – тревожно переспросила Вера.

Тенишев кивнул:

– Угу. Тебе бы тоже нездоровилось, если бы ты выпила бутылку вермута. Как тебе клиника?

– Там все именно так, как я себе представляла. Ну а ты? Ты уже освоился в новом доме?

– Конечно.

Вера привстала на цыпочках и потерлась носом о нос мужа.

– Теперь мы счастливы? У нас есть деньги, у тебя имеется своя мастерская. Мы будем работать и радоваться жизни.

– Точно! Наконец я перестану бегать по городу высунув язык. Буду пить чай с печеньем пять раз в день. Обрасту толстым-толстым слоем лени и превращусь в неповоротливого тюленя.

– Это тебе не грозит.

– Почему?

– Я постараюсь, чтобы ты не оброс жирком.

– Будешь мало меня кормить?

– Буду заставлять тебя много двигаться. Особенно по ночам.

Алексей улыбнулся:

– Звучит неплохо! Хочешь, чтоб мы начали прямо сейчас?

Он стиснул ее в объятиях, но Вера со смехом отстранилась:

– Нет, сначала мы поедим, а то я весь день прожила на одном кофе. Еще чуть-чуть и сама превращусь в кофейное зернышко.

– Тогда я посажу тебя в горшок и буду поливать минеральной водой. А когда ты вырастешь…

Что должно произойти, когда Вера вырастет, Алексей рассказать не успел – в дверь позвонили. Супруги удивленно воззрились в сторону прихожей.

– Кто бы это мог быть? – растерянно проговорила Вера.

– Кто-нибудь из соседей, – небрежно ответил Алексей. – Тут, кроме нашего, еще три коттеджа. – Он нахмурился и проворчал: – Нашли время…

– Тенишев, не будь злюкой. С соседями надо дружить. Пойду открою.

На пороге стоял пожилой, очень морщинистый человек с седой челкой и крючковатым носом. Вера узнала в нем врача Павла Сергеевича Плучека, с которым познакомилась в коридоре клиники.

– Я тут прогуливался неподалеку, увидел свет у вас в окне и решил зайти, – сообщил мужчина с виноватой улыбкой.

– И правильно сделали, – заверила его Вера. – Проходите в комнату, я познакомлю вас с мужем, а потом мы будем пить чай с вареньем.

– Чай – это хорошо. Но я кое-что принес с собой.

Плучек вынул из-за спины пакет и тряхнул им. В пакете что-то звякнуло.

– Вы всегда выходите на прогулку с бутылкой? – весело поинтересовалась Вера.

Плучек улыбнулся:

– Вы меня раскусили. Я специально шел к вам. Жизнь в поселке довольно замкнутая. К тому же я живу один и никогда не упускаю возможности поболтать с новыми людьми. Разуваться нужно?

– Да. Вот вам мягкие тапочки.

– Благодарю.

Вера ввела Плучека в гостиную и представила мужу:

– Леша, познакомься – Павел Сергеевич Плучек, мой коллега.

– Очень приятно! – Алексей встал с кресла и протянул гостю руку.

– Будем считать, что это правда, – усмехнулся тот, ответив на рукопожатие. – Что касается меня, то я действительно очень рад с вами познакомиться. Всегда приятно предполагать в новых знакомых хороших людей. Вы ведь хорошие люди?

– Выпьем – узнаете, – пообещал Алексей, увидев торчащие из пакета бутылки.

Плучек кивнул:

– Дельное замечание. Вера, ваш муж не только талантлив, но и умен.

– С чего вы взяли, что я талантлив?

– Ведь в прихожей ваша картина висит?

Алексей слегка порозовел.

– А она вам понравилась?

Плучек покачал головой:

– Нет. Но я достаточно объективен, чтобы признавать талантливыми произведения, которые мне не по вкусу.

Алексей прищурил глаза:

– Чем же полотно вам не понравилось?

– Слишком много экспрессии и ярости. А я человек миролюбивый и меланхоличный. Верочка, вы ведь выпьете с нами?

– Немного.

– А много и нет. Кроме того, поблизости нет магазинов и ларьков, так что за «догоном» бежать некуда. В нашей глуши не сопьешься, даже если очень сильно захочешь.

Вера с Алексеем принесли из кухни копченое мясо, сыр, хлеб и несколько кусков яблочного пирога, оставшегося со вчерашнего ужина, и вскоре троица расположилась за накрытым столом.

– И все-таки забавно, что вы находите мой стиль яростным, – сказал Алексей, нарезая мясо. – Во мне ярости не больше, чем в ослике Иа. Возможно, я экспрессивен, да. Но яростен… – Тенишев покачал головой: – Нет, я не яростен.

– Не стану спорить, – примирительно проговорил Плучек. – Я ведь не видел других ваших картин.

– Хотите посмотреть? – оживился Алексей.

– Я…

– В другой раз! – сказала Вера. – Человек пришел к нам на ужин, дай ему спокойно поесть.

– Духовная пища ничем не хуже вчерашнего яблочного пирога, – гордо заявил Алексей.

– Возможно, – согласилась Вера. – Но у нас есть сыр и копченое мясо. С такими противниками ты не станешь спорить?

Тенишев отрицательно качнул головой:

– Нет. Я их просто съем!

Плучек засмеялся, вынул из пакета бутылку вина и поставил ее на стол. Вера взглянула на этикетку и округлила глаза.

– Какое дорогущее вино!

– О да, – кивнул Плучек.

– Может быть, оставите его себе для более торжественного случая?

– Бутылка стояла в серванте уже несколько лет – до сих пор мне было не с кем ее выпить. Я хочу использовать свой шанс. Покончим с этим вином, возьмемся за другое. В пакете еще две бутылки, но уже поскромнее.

Вера вскочила со стула.

– Я принесу штопор!

– Не нужно, – остановил ее Плучек. – У меня есть свой.

Павел Сергеевич достал из кармана какую-то вещицу и показал ее Вере с Алексеем. Небольшая бронзовая статуэтка изображала какую-то экзотическую птицу, а вместо клюва у нее был штопор.

– Подарок бывшей жены, лет десять назад привезла безделушку из Италии, – объяснил Плучек, – птичка для меня что-то вроде талисмана, я никогда с ней не расстаюсь.

Сосед быстро открыл бутылку, затем сложил штопор и убрал его в карман пиджака. Вскоре вино было разлито по бокалам и распробовано.

– Вкусно, – похвалила Вера. – Леш, тебе как?

– Мне нравится, – важно ответил Алексей. – Я сделал только один глоток, а уже выпил долларов на десять. Обожаю вкус денег!

Он засмеялся, Павел Сергеевич и Вера подхватили его смех.

Отпив еще немного вина, Вера спросила:

– Павел Сергеевич, а вы давно здесь работаете?

– Довольно давно, – кивнул Плучек. – Устроился в клинику три года назад, а до того работал в Новосибирске. Но там у меня не заладилось – кое-какие мои идейки казались руководству бредовыми. Я уже хотел бросить психиатрию, когда мне вдруг позвонили из «Дубовой рощи», сказали, что заинтересовались моей работой по галлюцинаторной технике, опубликованной в «Медицинском вестнике», и предложили контракт. Я согласился.

– Значит, в клинике занимаются исследовательской работой? – уточнил Алексей.

– Конечно. Иначе бы меня здесь не было.

Плучек отхлебнул из бокала, посмотрел сквозь вино на свет и медленно продолжил:

– Вера Сергеевна, не знаю, сказал ли вам Черневицкий, но вас взяли на место другого молодого врача. Вероника Холодова была очень способной девушкой…

– Она уволилась?

Гость покачал головой:

– Нет. Утонула. К северу от клиники есть жуткое болото. Предупреждаю: будьте осторожны, когда отправитесь на прогулку по окрестностям.

– Как такое могло случиться? – заволновалась Вера.

– Боюсь, никто не сможет ответить вам на вопрос. Свидетелей не было. Никто не знает, что потянуло Веронику на болото ночью.

– Она утонула ночью?

– Да.

Алексей нахмурился и осведомился с мрачноватой иронией:

– А вы уверены, что она была врачом, а не пациентом? Мне кажется, здравомыслящий человек никогда не полезет ночью на болото.

– Бывают разные обстоятельства… – пожал плечами Плучек. – Впрочем, не будем о грустном. Давайте лучше выпьем за вас.

Вскоре бутылка дорогого вина опустела, и гость достал из пакета вторую. Павел Сергеевич произнес еще несколько тостов, после чего Алексей, обожавший дискуссии и уже немного опьяневший, вступил с ним в полемику. Вера в тот момент вышла на кухню за очередной порцией сыра и мяса.

– Значит, вы утверждаете, что сумасшедших людей вообще нет? – горячился Алексей.

– Я всего лишь сказал, что психиатрия – наука неточная, – возразил Плучек. – Грань между патологией и вариантом нормы крайне расплывчата.

Алексей несколько секунд вглядывался в лицо Плучека, пытаясь понять, шутит тот или нет. Но лицо врача было невозмутимо, и Тенишев тряхнул головой:

– Вот ведь нелепость. Вы, психиатр, убеждаете меня в том, что психов не существует!

– Я так не говорил. Сказал лишь, что это возможно. При диабете или ревматизме у человека можно взять анализы и на их основе сделать вывод о том, болен человек или нет. А какой анализ вы возьмете у человека, страдающего маниакально-депрессивным психозом? Его моча и кровь не отличаются от наших с вами. Кроме того, некоторые психические заболевания вообще придуманы в угоду общественному мнению.

– И все же, что бы вы ни говорили, а психа видно сразу. Гитлер, например, был типичный псих!

Плучек засмеялся:

– О да! Многие психиатры пытались поставить ему диагноз. Один немецко-американский психолог по фамилии Фромм даже решил, что Гитлер страдал скрытой формой некрофилии.

– Некрофилия – это любовь к трупам? – уточнил Тенишев, наморщив нос.

– Что-то вроде того, – кивнул Павел Сергеевич. – Фромм вывел несколько симптомов скрытой некрофилии. Вот вы, например, как относитесь к фотографиям?

– Нормально. Я люблю фотографии, особенно черно-белые.

Павел Сергеевич кивнул:

– Отлично! Но любовь к черно-белым фотографиям – один из симптомов некрофилии. А в детстве вы мучили животных? Только честно.

– Ну… Однажды я оторвал лапки муравью…

– Зачем?

Алексей пожал плечами:

– Уже не помню. Дети всегда отрывают лапки насекомым.

Плучек поднял указательный палец и изрек:

– Второй симптом! Я мог бы продолжить список, но не стану.

В комнату вошла Вера с подносом в руках.

– Привет, мужчины. О чем спорите?

Тенишев откинулся на спинку кресла и обиженно заявил:

– Твой коллега вынес мне диагноз.

– Правда? – Вера поставила на столик поднос и поинтересовалась: – И кто же ты у нас?

– Некрофил!

– Я давно это подозревала. Но лучше бы ты был сексуальным маньяком.

Алексей трагически вздохнул:

– Болезнь не выбирают. Прими меня таким, какой я есть.

Вера чмокнула мужа в щеку и села на диван. Алексей, вооружившись ножом, стал резать мясо тонкими ломтиками, а Вера слегка наклонилась вперед и тихо попросила Плучека:

– Павел Сергеевич, расскажите мне о той девушке.

– О какой? – не понял Плучек.

– О той, что была до меня.

Гость нахмурился.

– Ну… Она так же, как и вы, приехала к нам сразу после окончания ординатуры. Что еще вы хотите знать?

– Приехала сюда одна?

Плучек кивнул:

– Да. В последнее время она как-то захандрила. Не знаю, может быть, ей стало тоскливо… Места у нас тут довольно дикие.

Павел Сергеевич отпил из бокала и продолжил:

– Зимой у нас здесь бывает очень мрачно. Листья с деревьев опадают, небо затянуто темными облаками. Да еще и болото… – Павел Сергеевич передернул плечами. – Жуткое место! Осень в наших краях тоже не слишком хороша. Я ненавижу осень со всеми ее туманами, сыростью и прочими прелестями. С определенного возраста некоторые времена года начинают казаться человеку грубой пародией на него самого.

Взгляд Веры стал задумчивым.

– По крайней мере, теперь я понимаю, почему Венедиктов окликнул меня, – проговорила она негромко. – Вероятно, он спутал меня с Вероникой Холодовой.

– Возможно, – согласился Плучек. – Хотя вы с ней совершенно не похожи. Вера Холодова была девушкой нервной и склонной к истерике. Вы не производите такого впечатления.

Алексей обнял жену и весело проговорил:

– Верка – девушка твердая и несокрушимая. Как дуб.

– Сам ты дуб! – фыркнула Вера.

Вскоре и третья бутылка подошла к концу. Алексей пошел на кухню за минеральной водой, а Павел Сергеевич засобирался домой.

В прихожей он как-то странно взглянул на Веру и заговорил тихим, глухим голосом:

– Вера, пока вашего мужа нет, я хочу вам кое-что сказать… Наша клиника – необычное место. Однажды… может быть, даже очень скоро… вам захочется… – Он мотнул головой и поморщился. – Черт, не знаю даже, как сформулировать. В общем, прежде чем на что-то решиться, тщательно подумайте о последствиях.

– Вы меня интригуете.

Мужчина улыбнулся и продолжил:

– Наверное, мои слова похожи на шутку, но… Вероятно, я и сам выгляжу как шут. Как старый, никому не нужный шут… И все же, будьте осторожны. Не верьте ничему, что видите и слышите. Здесь… – он обвел рукою пространство вокруг, – здесь любая вещь может оказаться не тем, чем она хочет казаться. Вы меня понимаете?

– Не очень.

Плучек вздохнул.

– Знаете… А, ладно, не берите в голову. Просто бред пьяного старика. Относитесь ко всему проще, и все будет в порядке. Всего доброго!

– Дождитесь Алексея, он сейчас подойдет…

Плучек качнул головой:

– Не стоит. Вы просто передайте ему, что он замечательный парень. Честь имею!

* * *

– Странный тип, – сказал Алексей. – Похож на алкоголика.

– Он тебе не понравился?

– Мне не нравятся алкоголики. Ума не приложу, как его терпят в клинике?

– Павел Сергеевич – отличный врач.

– Не сомневаюсь. Думаю, он умеет беседовать с пациентами на их языке – просто потому, что другого языка он не знает.

– Тенишев, кончай занудствовать!

– Как скажешь, моя милая королева сумасшедших!

Вера нахмурилась:

– Не называй меня королевой сумасшедших. Иначе я стукну тебя стаканом по голове.

– Стучи. Он все равно пластиковый.

Вера допила воду и замахнулась на мужа стаканчиком. Тот поймал ее за руку и притянул к себе. Впившись в губы жены поцелуем, Алексей мягко уложил ее на диван и принялся расстегивать пуговки на кофточке.

– Ольга услышит… – взволнованно прошептала Вера.

– Не услышит, – хрипло прошептал в ответ Алексей. – Да мне и плевать. Я согласился, чтобы она жила с нами, но на условии, что она не будет мешать нам заниматься любовью. Иди сюда!

Через двадцать минут Вера откинулась на подушку и перевела дыхание. Волосы ее растрепались, губы припухли, на щеках проступил румянец.

– Боже, как же я тебя люблю! – тихо проговорила она. – Сама не знаю за что.

– Я красивый, – весело сказал Алексей, зарывшись лицом в ее волосы и вдыхая их аромат.

– Вовсе нет.

– Ну… тогда я умный.

– Ты балбес.

– Но я талантливый.

– Если верить твоим критикам, то и это под сомнением.

– Даже не знаю, что еще сказать… – Алексей провел пальцем по ее подбородку и заявил: – Я скромный!

Вера засмеялась:

– Вот уж в чем тебе точно не откажешь.

Алексей встал с дивана.

– Ты куда? – насторожилась Вера.

– На улицу. Хочу подымить своей носогрейкой.

– Кури на кухне.

– Угу. А утром твоя драгоценная сестренка заявит, что я провонял табаком весь дом.

– И будет права. Не уходи далеко, ладно?

– Дальше крыльца не уйду, – пообещал Алексей, сгреб с полки трубку и коробку с табаком и зашагал в прихожую.

8

На улице было прохладно, и Алексей поднял ворот куртки. Затем неторопливо набил трубку табаком, достал из кармана зажигалку и закурил. Выпустив облако дыма, посмотрел, как оно расплывается в темном воздухе, потом опасливо покосился на дверь и осторожно двинулся вдоль стены.

Обойдя дом с западной стороны, он остановился возле окна. В комнате Ольги горел ночник: старшая сестра жены боялась темноты. Алексей заглянул в окно. Ольга лежала на кровати, раскинув руки. Одеяло сползло с ее голой левой груди, обнажив сосок. Алексей вздохнул и отпрянул от окна. «Какого черта я здесь делаю? – с досадой подумал он. – Нужно поскорее повесить шторы. Живем, как в аквариуме». Собрался уже вернуться на крыльцо, как вдруг заметил на краю поляны светлую фигуру.

Девушка стояла метрах в двадцати от дома. Стояла неподвижно и смотрела на Алексея. В лунном свете ее одинокая фигурка на фоне темной дубравы выглядела жутковато. Он хотел незнакомку окликнуть, но передумал. Не надо, чтобы Вера слышала его крик – еще испугается.

Мысль о том, что девушка могла стоять у окна и смотреть, как они с Верой занимаются сексом, заставила Алексея содрогнуться. Он вдруг вспомнил, что и правда заметил тогда краем глаза в окне какое-то движение, но списал его на колыхание свечного пламени, отразившееся в стекле. Теперь же был почти уверен, что незнакомка наблюдала за ними в окно, и поморщился, передернул плечами. Отвратительно!

Девушка продолжала стоять, глядя в сторону Алексея. Это стало выводить его из себя. Тенишев решил подойти поближе и выяснить, кто она такая. Однако стоило Алексею тронуться с места, как незнакомка тут же повернулась и двинулась к лесу.

– Эй! – тихо окликнул Алексей и пугливо покосился на дом. – Эй, вы! Постойте!

Тенишев зашагал за девушкой. Однако, как ни старался он идти быстро, догнать ускользающую фигурку ему не удавалось. Пройдя метров двести, Алексей наткнулся на невысокий столб, к которому была прибита широкая доска с какой-то надписью. Алексей подошел поближе и прочел:

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ ГАТИНСКОЕ БОЛОТО.

БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ!

– Спасибо, что предупредили, – проворчал Тенишев.

Алексей вгляделся во тьму, и ему стало не по себе. Куда, черт побери, девалась девушка?

В конце концов он махнул рукой, повернулся и зашагал назад. Пока Тенишев шел, ему все время казалось, что кто-то смотрит ему вслед. Лишь переступив порог дома и закрыв за собой дверь, Алексей вздохнул облегченно.

Вера уже расстелила постель и забралась под одеяло. Алексей сел на край кровати и принялся с мрачным выражением лица расстегивать рубашку.

– Почему ты дрожишь? – спросила Вера.

– Замерз.

– Разве на улице холодно?

– Просто продрог на ветру.

Вера, улыбаясь, протянула ему навстречу руки:

– Иди ко мне – я тебя согрею!

Алексей передернул плечами.

– Что-то я устал, – глухо проговорил он.

– Ты? – удивленно вскинула брови Вера.

– И на старуху бывает проруха, – усмехнулся Алексей. Взглянул на окно и нахмурился. – Слушай, мы так и будем жить без штор?

– Они в коробке. Завтра повешу.

– У тебя никогда нет времени на домашние дела! – с раздражением сказал Алексей. – Подкладку на моей замшевой куртке до сих пор не зашила.

– Леш, мне было некогда.

– С других художников жены пылинки сдувают! А моя…

Улыбка покинула губы Веры. Она отвернулась и пробормотала:

– Ты знал, на ком женился.

Алексей горько усмехнулся.

– Это точно. Нужно было тщательнее подбирать себе жену.

Вера несколько секунд молчала, хмуря брови, потом пододвинулась к Алексею и положила ему руку на плечи.

– Леш, – тихо заговорила Вера, – что с тобой?

Он с удивлением взглянул на Веру, словно увидел в ее лице отражение своей гневной физиономии, и провел ладонью по глазам. Потом буркнул почти недоуменно:

– Сам не знаю. Просто терпеть не могу жить в «аквариуме».

Вера встала, взяла с постели покрывало, повернулась и набросила его на карниз как гардину.

– Так лучше? – спросила она.

Алексей кивнул:

– Да.

Он слабо улыбнулся. Вера тоже улыбнулась и снова протянула руки ему навстречу:

– Тогда иди ко мне! И быстрее, пока не выветрился запах табака. Обожаю, когда от тебя пахнет табаком!

– Тогда тебе нужно было выйти замуж за боцмана или капитана, – уже весело откликнулся Алексей. – Эти ребята не расстаются с трубкой даже во сне.

– А что, неплохая мысль! Но сегодня мне боцмана уже не найти, поэтому придется довольствоваться бедным художником.

Вера обняла мужа и крепко поцеловала его в губы.

9

Вера спала – щека на подушке. Алексей любил смотреть на жену, когда та спит.

Иногда он ее побаивался, как побаивается старшеклассник учителя, которому предстоит сдавать экзамен. Вера была умной. И еще смелой, а он часто терялся перед возникшей проблемой, предпочитая переложить ее на чужие плечи или просто закрыть на нее глаза. В отличие от Алексея, у Веры было твердое и обоснованное мнение по каждому поводу. А он, бросаясь из одной крайности в другую, часто не мог разобраться в том, что творится в собственной душе.

Алексею Тенишеву двадцать пять лет, из них пять он занимался живописью. Это было единственным, на отстаивание чего у него хватило твердости и силы духа. Он часто вспоминал последний разговор с отцом. Дело было в кабинете Тенишева-старшего.

Отец сидел в кожаном кресле в вальяжной позе со стаканом виски в руке. Сидел и вещал:

– Алешка, кончай валять дурака. Займись, наконец, настоящим делом.

– Каким же? – угрюмо поинтересовался Алексей, устроившись на диване. – Втюхивать клиентам стройматериалы? Вот уж это мне не нравится.

– Дурак, – сухо обронил отец. – Я бы помог тебе начать свое дело. Через два года ты встанешь на ноги, а еще через два будешь владельцем крупнейшей фирмы по продаже стройматериалов. Я обо всем позабочусь – где надо, подмажу, приглажу, продвину.

– Спасибо, но я не нуждаюсь.

Отец вздохнул. Затем отпил из стакана и снова поднял взгляд на Алексея.

– Ты хоть понимаешь, что позоришь меня? – сказал он.

– Ты сам себя позоришь, – ответил Алексей, начиная выходить из себя. – Я художник. Слышал такое выражение – «зарывать талант в землю»? Так вот свой я зарывать не намерен.

– Ты не художник, – возразил отец. – Ты просто вообразил себя художником.

Алексей холодно улыбнулся:

– Спасибо за комплимент, папа. Кстати, я собираюсь жениться. И моя невеста полностью меня поддерживает.

Отец уставился на Алексея удивленно.

– Она что, дура? – насмешливо осведомился он.

– Наоборот. Она психиатр. Представь себе: у нас в семействе будет свой психиатр, и ты сможешь бесплатно лечиться.

Отец поставил стакан на дубовую столешницу и повертел его пальцами, глядя на то, как кусочки льда тихо покачиваются на дне.

– Ну, допустим… – задумчиво произнес он наконец. – Допустим, ты увлекся. Бывает. Но зачем же сразу жениться? До того как я познакомился с твоей мамой, у меня было полсотни подружек.

– И все-таки ты женился на маме.

Отец взглянул на Алексея из-под нахмуренных бровей.

– В ту пору мне было уже тридцать, и я умел отличать страсть от спокойного глубокого чувства, которое называют любовью. И потом, у тебя уже есть Инга. Я был уверен, что у вас с ней все серьезно.

– Было серьезно, пока я не встретил Веру.

Отец вскинул бровь:

– Значит, эту шлюшку зовут Верой?

– Следи за своими словами!

– А ты следи за своим поведением! – рявкнул вдруг отец. – Иначе той сладкой жизни, которую я тебе обеспечил, придет конец! Бары, рестораны, ночные клубы, поездки за границу – видимо, ты забыл, из чьего кошелька оплачиваются твои удовольствия.

– Я могу прожить и без тебя, – с холодной яростью заявил Алексей.

– Ты? – отец тихо засмеялся и покачал головой: – Не смеши меня. Ты ничего не умеешь делать.

– Я художник!

– Художник, который не продал ни одной картины? Откуда ты взял, что у тебя есть талант? На мой взгляд, ты просто бездарный мазила.

Отец отхлебнул виски.

– В общем, так, Алексей. Ты сегодня же бросишь свою психопатку и помиришься с Ингой. Она хорошая девочка из хорошей семьи. И потом, у нас с ее отцом есть кое-какие планы на будущее. И я не позволю тебе перечеркнуть их.

Алексей смотрел на отца задумчиво. Помолчал с полминуты, затем сказал:

– Знаешь что, папа… Возьми ты свои планы и засунь их себе… Ну, ты знаешь, куда.

Потом встал с кресла и зашагал к двери.

– Мерзавец! – крикнул ему вслед отец. – Ты не получишь от меня ни копейки, пока не извинишься! Вернись! Слышишь, вернись!

Алексей вышел из кабинета и вздрогнул от грохота. Это стакан с недопитым виски разбился о дверь. Все было кончено.

Больше они с отцом не встречались и не разговаривали даже по телефону.

Разглядывая спящую жену, Алексей вдруг почувствовал острое желание и едва удержался от того, чтобы не разбудить ее. Он усмехнулся сам себе. Они живут вместе почти год, а встречаются и того больше, а он все еще хочет ее. Удивительно.

Алексей вздохнул, потом, стараясь не скрипеть пружинами, поднялся с кровати и пошел на кухню. Ему захотелось пить.

* * *

– Не спится?

Тенишев вздрогнул и уронил на пол пластиковую бутылку с водой.

– Черт! – Он наклонился и поднял бутылку.

Ольга стояла в дверях, держась одной рукой за косяк, а другой опираясь на костыль.

– Прости, я не хотела тебя напугать.

– Как ты сюда добралась?

Ольга пожала плечами:

– Дошла.

– Но я тебя не слышал.

– Я обмотала костыль тряпкой.

– Зачем?

– Чтобы не перебудить весь дом.

Алексей поставил воду в холодильник и закрыл дверцу. Затем направился прочь из кухни, но Ольга выставила костыль и преградила ему дорогу.

– Куда ты? – спросила она.

– Спать.

– А как же я? Ты ведь должен ухаживать за священной коровой. Не помнишь? Доведи меня до кровати!

– Доковыляла сюда, доковыляешь и обратно.

Тенишев перешагнул через костыль и хотел пройти мимо, но Ольга схватила его за руку.

– Постой!

Алексей поморщился.

– Что еще?

Пару секунд Ольга разглядывала его лицо, потом усмехнулась и проговорила, понизив голос:

– Я видела, как ты подглядывал за мной в окно.

Тенишев презрительно улыбнулся:

– Деточка, у тебя галлюцинации. Обратись к психиатру.

Он стряхнул с предплечья ее руку, но Ольга снова схватила его.

– Ты часто за мной подглядываешь?

– Отвали!

– Думаю, да, – насмешливо сказала она. – Хочешь, я перестану запирать дверь в ванной?

– Ты и так ее никогда не запираешь.

Ольга тихо засмеялась:

– Ты прав! Вот только откуда ты это знаешь, если не подглядываешь за мной?

– Соседи рассказали. Когда ты моешься, у двери выстраивается очередь длиной в целый квартал.

Он снова стряхнул ее пальцы со своей руки и двинулся к спальне.

– Я все еще красива, правда? – громко проговорила Ольга ему вслед.

Алексей ничего не ответил.

– Я гораздо красивей твоей жены! Взгляни на мои ноги – разве они не совершенство?

Алексей не удержался и оглянулся. Ольга бесстыже задрала полы шелкового халатика, обнажив ноги до самых бедер.

– Если бы они еще и ходили, им бы цены не было, – с холодной жестокостью произнес Алексей.

Затем отвернулся и зашагал к спальне. Он мог поклясться, что Ольга смотрит вслед с торжествующей улыбкой. Ну и черт с ней! У инвалидов свои причуды. Не стоит их обижать.

Укладываясь в постель, Алексей хмуро сопел. Встреча с Ольгой немного выбила его из колеи. Но ничего. Надо спать. Завтра будет хороший день. И ни одна мегера не сможет его испортить.

Уже засыпая, он на мгновение приоткрыл глаза и вдруг увидел, что покрывало, наброшенное на карниз, вот-вот упадет. Это показалось Алексею неприятным.

Нехотя, он приподнялся и протянул руку, чтобы поправить покрывало. Однако, едва пальцы его коснулись тонкой ткани, как она тут же поползла вниз. На какое-то мгновение Тенишев испытал досаду, какую испытывает человек, когда на глазах у него что-то рушится или падает.

Он даже дернулся вперед, чтобы подхватить покрывало на лету, но вдруг оцепенел. Голова и спина мгновенно покрылись горячим потом, а сердце, резко подпрыгнув в груди, на секунду остановилось, когда он увидел, что к окну приникло бледное женское лицо.

Тенишев вскинул перед собой руку, как бы для защиты, и в ужасе отшатнулся. Незнакомка продолжала смотреть. Она смотрела прямо на Алексея, но, казалось, не видела его. Лицо ее было необычайно бледным. Распущенные светлые волосы лежали на плечах растрепанными прядями. Глаза девушки были расширены и полны страдания.

Алексей глядел на нее как завороженный.

Девушка повела глазами из стороны в сторону, словно кого-то высматривая. И вдруг бледное лицо исказилось радостно-злобной гримасой. Теперь она смотрела на Алексея и видела его. Руки – худые, известково-бледные – легко, как сквозь воду, прошли через оконное стекло, и Тенишев почувствовал ледяное прикосновение ее пальцев на своих щеках.

10

Утро выдалось солнечным. Проснувшись, Алексей минут пять лежал в постели, тупо глядя в потолок. На душе было неспокойно. Тенишев помнил, что ему вроде бы приснился кошмарный сон, но что именно приснилось… Нет, этого он вспомнить не мог.

Помучившись еще немного, Алексей решил махнуть на кошмар рукой и не забивать себе голову всякой чепухой. Встав с кровати, позвонил Вере, но она не взяла трубку. Алексей повторил набор, но вновь безрезультатно.

Тогда, поставив на проигрыватель пластинку Луи Армстронга, а на конфорку плиты – кофеварку, он забрался в душ и с наслаждением постоял под струями горячей воды. Потом выкурил пару сигарет, выпил кофе, быстро оделся, прихватил холст и мольберт и вышел на улицу.

Обычно он не работал на пленэре. Да что там – обычно он не писал с натуры! Все, что Алексей Тенишев запечатлевал на холсте, было порождением его собственного буйного воображения. Но сейчас что-то так и потянуло Алексея из дома. То ли свет был очень хорош, то ли ему захотелось вдохнуть свежего воздуха. А может быть, он просто не хотел пересекаться на кухне с Ольгой, которая, по своему обыкновению, спала до полудня. Черт его знает, почему, но сидеть в четырех стенах в этот день Тенишев не мог.

На улице было прохладно и солнечно. Закинув мольберт на плечо, он закурил и с сигаретой во рту зашагал по неширокой тропинке, держа путь в дубовую рощу. Ощущения у Алексея были странные. Он как будто что-то забыл, а теперь пытался вспомнить и почти вспоминал, но в самый последний момент воспоминание ускользало от него, как вода, которая по пути к лицу просочилась из пригоршни сквозь неплотно сжатые пальцы. Алексей не мог определить, хорошее это было воспоминание или плохое. Оно было тревожным, и от него остался неприятный осадок в душе.

Тенишев был рассеян, даже сигарета никак не помогала ему сосредоточиться. Внезапно Алексей обнаружил, что размышления завели его гораздо дальше, чем он рассчитывал. Причем в буквальном смысле – он вдруг понял, что дошел до самого болота.

Алексей остановился и огляделся. Славное местечко. Вокруг полно деревьев, впереди густой кустарник. Сразу за ним – болото. Пожалуй, здесь стоит установить мольберт.

Тенишев вдохнул прохладный, пропахший грибами воздух, улыбнулся и снял с плеча мольберт.

Итак, с чего начать? Он так давно не писал с натуры, что забыл, как это делается. Вон там, возле кустарника, растет зеленая ель. Как она сюда попала? Непонятно. Но выглядит живописно. Вот ее и нарисуем…

И Тенишев приступил к работе. Писать на пленэре было чертовски приятно. Свежий воздух бодрил не меньше крепкого кофе. Естественные формы и ровный цвет радовали глаз. Увлекаясь все больше и больше, Алексей поймал себя на том, что испытывает непонятное волнение.

Он работал быстро, как будто боялся, что вдохновение покинет его и набросок останется незавершенным. Глаза фиксировали композиционные особенности и цвета, рука переносила их на холст, а в душе поднималось ликование. Ликование особого рода – с тонким, едва различимым привкусом тоски. Оно было похоже на ностальгию по чему-то прекрасному, но невозвратно минувшему. По тому, что уже никогда не повторится.

Тенишев на минуту остановился, чуть отошел от мольберта и взглянул на холст оценивающе.

– Шишкин и Саврасов отдыхают, – сказал с усмешкой. – Еще немного, и мне понравится работать в реалистичной манере.

Он поднял кисть и продолжил работу.

Блаженство не проходило, но тоска – с каждой минутой, от мазка к мазку – становилась все острее. Тенишев вдруг стал нервничать. Он понял, что в композиции чего-то недостает. Какой-то фигуры, светлого пятна, которое могло бы освежить ровную, сдержанную палитру картины, вдохнуть в нее жизнь.

Он уже стал отчаиваться, когда вдруг, взглянув в очередной раз на ель и кустарник, увидел, что возле ели кто-то стоит. Нет, не кто-то, а молодая женщина в светлом платье, с бледным худым лицом и распущенными волосами.

Сердце Алексея наполнилось восторгом. Вот то, чего недоставало картине!

– Добрый день! – крикнул он, продолжая работать. – Не могли бы вы постоять немного на месте?

Женщина чуть двинулась, и он поспешно проговорил:

– Нет-нет, там, где стоите! Спасибо!

Спеша запечатлеть незнакомку, Тенишев писал быстро и был до того увлечен работой, что не дал себе труда задуматься: откуда женщина взялась? Здесь, среди болот, в легком платье осенью… Он словно бы воспринял ее появление как должное. Художнику понадобилась центральная фигура композиции – и она тут же возникла. Что это, если не Божье провидение?

Бросая на лицо незнакомки внимательные взгляды и споро работая кистью, Алексей вновь заговорил:

– Я видел вас вчера вечером неподалеку от нашего дома. Любите поздние прогулки?

Женщина не ответила.

– Не хотите говорить об этом? – снова сказал Алексей. – Ладно, не надо.

Работа захватывала его все больше.

– Еще немного… – бормотал он взволнованно. – Не уходите, прошу вас, вы так прекрасно освещены! Еще несколько минут! Отличное освещение… Ваша фигура украсит картину… Вы чья-то жена? Или дочь?

Женщина продолжала молчать. И тогда Тенишев оставил попытки заговорить с ней. Его глаза сверкали, на лбу выступил пот. Он писал как одержимый, и работа близилась к завершению с удивительной быстротой. Однако внезапное происшествие помешало Алексею закончить картину.

– Добрый день! – окликнул его вдруг женский голос.

Услышав приветствие, Алексей заморгал, точно не сразу сумел понять, что за голос его окликает и откуда он доносится. Затем повернул голову и растерянно проговорил:

– Здравствуйте.

Рядом с ним стояла невысокая рыжеволосая женщина с бледным лицом, красоту которого не портили даже довольно густые темные тени вокруг глаз. Женщина была в легком темно-зеленом пальто, на губах у нее застыла вежливая улыбка.

– Вы муж новой сотрудницы? – осведомилась она.

– Угадали.

Женщина протянула руку:

– Меня зовут Наташа. Я жена врача Тимура Астахова.

– А кто он такой? – поинтересовался Алексей, пожимая руку женщине.

– Простите, я думала, вы в курсе. Тимур Астахов – один из врачей клиники.

– А, понятно, – кивнул Алексей, – коллега моей жены. Полагаю, я еще с ним познакомлюсь. А где… – Тенишев завертел головой. – Простите, вы не видели здесь девушку?

– Девушку?

– Да. Она стояла возле вон той ели!

Наталья проследила за его взглядом и отрицательно покачала головой:

– Нет, я никого не видела.

Тенишев опустил кисть и снова растерянно огляделся.

– Странно… – пробормотал он. – Она так быстро ушла…

– А вы художник? – спросила Наталья, с интересом глядя на мольберт.

Он кивнул:

– Да.

– Можно взглянуть?

Женщина хотела обойти мольберт, чтобы посмотреть на его работу, но Алексей заслонил холст.

– Простите, но я никогда не показываю картину публике, пока не закончу ее. Так вы говорите, ваш муж – коллега моей жены?

– Да. Вы с ним познакомитесь. В субботу, на пикнике.

– А в субботу будет пикник?

– Да. Такова добрая традиция нашей клиники – каждую субботу мы устраиваем пикник.

Алексей принялся складывать мольберт.

– Хорошая традиция, – похвалил он.

Наталья вздохнула.

– Здесь довольно скучно. До города ехать полтора часа, а с пробками – в два раза дольше. Вот мы и развлекаемся, как можем. Простите, но вы так и не назвали своего имени.

– Алексей Тенишев.

– У вас с женой разные фамилии?

– Да. – Алексей достал из кармана пачку сигарет и усмехнулся: – Мы очень привязаны к своим фамилиям. Так уж получилось.

Наталья улыбнулась.

– А я была рада взять фамилию мужа. Раньше я была Иванова.

– Сочувствую, – Алексей сунул в рот сигарету. – Но теперь-то все изменилось? Новая фамилия – новая жизнь. Кстати, это не ваши детишки ломают указатель?

Наталья взглянула на двух мальчишек, пытающихся сбить камнями предупреждающую табличку со столба, и кивнула:

– Мои.

– Хорошие ребята.

Наталья посмотрела на Алексея с любопытством.

– Гогену пришлось бросить семью и уехать к черту на кулички, чтобы никто не мешал ему заниматься любимым делом. Вы, я вижу, решили поступить так же?

– Точно! – Алексей улыбнулся и щелкнул зажигалкой.

Наталья, наблюдая, как он прикуривает, продолжила:

– Было бы интересно взглянуть на ваши работы.

– В чем же дело? Пойдемте!

– Что, прямо сейчас?

– А чего ждать?

Наталья улыбнулась:

– В самом деле. Вот только окликну мальчиков. Саша! Паша! Оставьте табличку в покое! Мы идем в гости!

Близнецы нехотя выбросили камни и поплелись за матерью. Потом стали нарезать вокруг Натальи и Алексея круги, пиная друг друга и подбирая с земли палки.

– Активные какие, – заметил по их поводу Тенишев.

– Настоящие хулиганы, – вздохнула Наталья. – Три дня назад поймали кота и хотели его препарировать. Даже скальпель где-то нашли. Хорошо, я вовремя заметила.

– Веселые детки, – покивал Алексей. – Кстати, симпатичное у вас тут болотце. Почему его не осушат?

– В прошлом году собирались, но у местной администрации руки не дошли. Черневицкий хотел осушить его за счет клиники… сразу после гибели Вероники… но ему не разрешили.

– Вероника? Так звали девушку, которая здесь утонула?

– Да.

– Ее тело удалось найти?

– Какое там! Нашли только кроссовку и платок. Тут, на берегу.

Тенишев вздохнул:

– Да… Печальная история. А вы близко ее знали?

– Здесь все знают друг друга близко. Веронику мучили кошмары. Она стала бояться ложиться спать. Бессонницы сильно ее изматывали.

Алексей хмыкнул:

– Психиатр, страдающий от кошмаров? Это что-то новенькое. Я думал, в психиатры идут люди здоровые и уравновешенные.

– Ваша жена такая?

– Конечно. А ваш муж?

Наталья улыбнулась:

– О, он очень спокойный и уверенный в себе мужчина.

– В таком случае, вам с ним повезло.

Наталья тоже хмыкнула, но на ее переносице пролегла тонкая вертикальная морщинка озабоченности. Впрочем, через секунду от морщинки не осталось и следа.

– Так что там с этим болотом? – снова спросил Алексей.

– В каком смысле?

Тенишев пожал плечами:

– Ну, девушка ведь утонула. Зачем она туда полезла? Может, надышалась каких-нибудь ядовитых испарений? Я где-то читал, что у болот бывают ядовитые испарения.

– Я ни о чем таком не слышала. Думаю, Вероника решила прогуляться перед сном по роще, чтобы снять напряжение. Задумалась и случайно угодила в трясину.

Алексей посмотрел в сторону болота.

– Хоть бы его огородили, что ли… – проворчал он с неудовольствием. – Вдруг опять кто-нибудь выйдет ночью подышать воздухом? – Потом внезапно встрепенулся. – Кстати, совсем забыл! Вчера вечером я видел, как возле болот гуляла женщина.

Наталья взглянула на него недоверчиво и удивленно.

– Женщина?

Тенишев кивнул:

– Ну да. Я не рассмотрел ее лица, но мне показалось, что она молодая. Кто бы это, по-вашему, мог быть?

– Даже не знаю, что вам сказать. После гибели Вероники никто из здешних обитателей не приближается к болоту.

– И я их понимаю, – кивнул Алексей. – И все-таки, я ее видел. И даже пошел за ней. Хотел познакомиться и все такое.

– А она не захотела с вами знакомиться?

Алексей покрутил головой.

– Нет. Думаю, я испугал ее. Она дошла вон до тех деревьев, а потом исчезла. Наверное, свернула на какую-нибудь дорогу или тропку и пошла к коттеджам.

Наталья посмотрела на Алексея странным взглядом.

– Там нет никаких дорог и тропок. За деревьями начинается трясина.

Тенишев ухмыльнулся.

– Ну, значит, она тоже утонула. Видимо, у вас тут это в порядке вещей.

Наталья нахмурилась.

– Не думаю, что над этим можно шутить.

– Да ладно вам. Обычный «черный юмор».

Алексей покосился на спутницу, увидел, что на ее бледном лице нет и тени улыбки, и поспешил исправить ситуацию:

– Простите. Иногда меня слегка заносит. Кстати, мы уже пришли.

Наталья повернулась к полянке и крикнула:

– Саша! Паша! Немедленно идите сюда!

Близнецы сделали вид, что не слышат ее.

– Я кому сказала! – крикнула женщина строже.

Близнецы нехотя побрели к дому. Наталья повернулась к Алексею.

– Сладу нет с этими хулиганами. Кстати, как вам коттедж?

– Неплохой. Но что толку – все равно жилище временное.

– Нашей семье клиника подарила коттедж в полную собственность.

– Вот как? – не поверил своим ушам Алексей. – Просто подарила?

– Да, – кивнула Наталья.

– Фантастика!

Женщина засмеялась:

– И тем не менее все именно так. Руководство клиники заботится о своих сотрудниках. За хорошую работу персонал регулярно получает премии и бонусы. Если у кого-то родится ребенок, клиника тут же делает сотруднику щедрый подарок.

– Да у вас тут братство какое-то, – заметил Тенишев.

– Скорее одна большая семья. Вся наша жизнь связана с клиникой, и для нас это важно, ведь коренных жителей среди нас нет. Все мы трансплантаты.

Алексей остановился у двери и взялся за дверную ручку.

– Вы уверены, что все еще хотите взглянуть на мои картины? – осведомился он.

Наталья кивнула:

– Конечно. Я люблю живопись.

– Тогда добро пожаловать.

И Тенишев распахнул перед Натальей дверь.

11

Они вошли в прихожую.

– Если услышите, как об пол стучат костыли, не пугайтесь, – предупредил Тенишев. – Это сестренка моей жены. Зовут ее Ольга, но внутри семьи мы называем ее «Костяная Нога».

Наталья посмотрела на Алексея удивленно, но ничего не сказала.

– А вот и наша Костяная Нога! – воскликнул он вдруг, поворачиваясь к комнате Ольги.

В дверях стояла Ольга – красивая, белокурая, безукоризненно накрашенная. Опираясь на костыли, она с любопытством смотрела на гостью. Когда та взглянула на нее, Ольга весело проговорила:

– Не обращайте на него внимания. Алексей – художник, а все художники идиоты, – протянула руку, представилась: – Оля.

– Наталья.

– Это ваши? – спросила Ольга, пожав гостье руку и кивнув на близнецов, которые бесцеремонно устроились на диване.

Наталья кивнула:

– Да.

Ольга улыбнулась:

– Славные. Мальчики, как вас зовут?

– А нас не зовут, мы сами приходим, – неожиданно заявил в ответ один из близнецов.

– Сашка, не хами, – осадила его Наталья.

– Да ничего страшного, – сказала Ольга с улыбкой. – Дети есть дети.

– Ты сама сказала, чтобы мы упражнялись в остроумии на ком-нибудь еще, – заявил матери Сашка.

А Пашка поддакнул:

– Эта тетя нам подходит.

– Будете хамить – заклею вам рты скотчем! – пообещала Наталья.

– Тогда мы позвоним в комитет по защите детей и расскажем о случае истязательства над детьми, – объявил Сашка.

А Пашка разъяснил:

– Сашка переписал телефон из телевизора. Там сказали, что дети имеют право на защиту.

Наталья повернулась к Алексею и Ольге и с горькой улыбкой проговорила:

– Ну, и что прикажете с ними делать? Они знают законы лучше меня.

– Умные мальчики, – усмехнулся Алексей. – Сколько им?

– Восемь.

– Смышленые.

– Не то слово! Порой не знаю, куда деваться от их смышлености.

Тут Сашка снова изрек голосом маленького оракула:

– Умные дети – не только большая радость, но и большая ответственность для родителей.

Наталья прищурилась и спросила с напускной строгостью:

– Это ты тоже в телевизоре услышал?

– Да.

– Когда-нибудь я выброшу ящик на помойку.

– Не выбросишь, – заявил Сашка. – Папа заплатил за него половину месячной зарплаты.

Тенишев разложил мольберт, водрузил на него незаконченную картину и повернул ее к окну.

Один из близнецов тотчас соскочил с дивана и подошел к мольберту. Тенишев хотел остановить его, но лишь махнул рукой, решив: черт с ним, пусть смотрит.

Некоторое время мальчишка разглядывал нагромождение красок, потом перевел глаза на Тенишева и спросил:

– Ты нарисовал?

Алексей кивнул:

– Угу.

– А что это?

– Мир, который меня окружает.

Сашка пристально вгляделся в картину и тихо проговорил:

– Он страшный.

– Кто? – не понял Алексей.

– Мир, который тебя окружает, – пояснил мальчик. – А почему у него в руке нож?

– У кого? – опять не понял Тенишев.

– У дяди, который прячется за кустом.

Тенишев покосился на холст и назидательно произнес:

– Малыш, на картине нет никакого дяди.

Мальчишка посмотрел на Алексея удивленно, потом снова устремил взгляд на картину и сказал:

– Но я его вижу. Дядя хочет сделать тете больно. Ей страшно, и она плачет. – Мальчик нахмурил лоб и деловито изрек: – Думаю, он собирается ее убить.

Алексей протянул руку и погладил ребенка по голове.

– Ты хороший мальчик, – задумчиво сказал он, – но у тебя слишком богатое воображение. Либо ты станешь писателем, либо… пациентом своего папы.

Близнец дернул головой, выскальзывая из-под ладони Тенишева, и с воплем бросился к матери.

– Мама!

– Что случилось? – удивленно спросила Наталья.

– Этот дядя обозвал меня психом!

Астахова сдвинула брови и строго посмотрела на сына.

– Не выдумывай.

– Но он так сказал! Он сказал, что, когда я вырасту, папа будет меня лечить!

Наталья посмотрела на Тенишева, тот пожал плечами. Женщина снова повернулась к детям.

– Идите погуляйте на улице. Только не отходите от дома.

Выпроводив сыновей, она прошла к стене, на которой были развешаны картины Алексея. Пока гостья обозревала холсты, Ольга стояла в дверях мастерской с бокалом «Мартини» в руке и насмешливо поглядывала на Тенишева.

– Интересные работы, – констатировала Наталья. – Вот эта мне нравится больше всего. В ней много энергии и ярости. Однако сквозь агрессию проглядывает уязвимость. Вы потратили на нее много времени, правда?

– Правда, – кивнул Алексей. – А как вы догадались?

Наталья пожала плечами:

– Это видно.

На улице что-то громыхнуло. Наталья подошла к окну и тревожно выглянула наружу.

– Они разожгли костер, – сообщила она. – Знаете, я, наверное, пойду, пока мои сорванцы не спалили ваш дом. Но я еще приду, ладно? Может быть, я захочу что-то купить. Вы ведь продаете свои работы?

– Продаю, – ответил Тенишев.

– Только никто не покупает, – тихо и насмешливо проговорила у него за спиной Ольга.

Наталья перевела на нее взгляд.

– Картины Ван Гога и Модильяни тоже не покупали, – сказала она. – Как знать, может, лет через десять полотна Алексея будут стоить миллионы. Нужно спешить, пока они не выросли в цене!

Женщина улыбнулась, затем распрощалась с Алексеем и Ольгой и покинула дом.

– Саша! Паша! – донесся с улицы ее звонкий голос.

Ольга посмотрела на окно и проворковала, цитируя гостью:

– «В картине много энергии и ярости. Однако сквозь агрессию проглядывает уязвимость». Фу, какая пошлость! Тенишев, надеюсь, ты не купился на эту уловку?

– Отстань.

– Похоже, ты ей понравился. Рафинированным барышням из глубинки нравятся хамоватые мужики. Ты здесь будешь пользоваться большим успехом.

– Я сказал: отвяжись от меня.

– А то что? Переломаешь мне ноги? – Ольга тихо засмеялась. – Ох, Тенишев, какой же ты жалкий…

Лицо Алексея окаменело.

– Что ты сказала? – процедил он сквозь зубы.

Ольга отхлебнула из бокала и презрительно повторила:

– Жалкий. Жалкий, бездарный мазила, не приспособленный к жизни. Верка с тобой еще намучается.

Несколько секунд Алексей стоял, угрюмо глядя на Ольгу, потом шагнул к ней и схватил ее за горло.

– Держи свой поганый язык за зубами, – яростно пророкотал он, – если не хочешь, чтобы я тебя придушил.

Оттолкнул от себя Ольгу и отошел к окну. Ольга согнулась, схватилась рукою за горло и закашлялась. На глазах ее выступили слезы.

– Я… – она закашлялась, но взяла себя в руки. – Я этого не забуду.

– Чего я и добивался, – буркнул в ответ Алексей.

Ольга снова закашлялась, но через минуту окончательно пришла в себя. С ненавистью посмотрев на спину Тенишева, она тихо проговорила:

– Если однажды ты увидишь, как какой-нибудь бродяга бьет тебя ножом, знай: нож в его руку вложила я.

– Лучше укуси меня, – посоветовал Алексей, прикуривая сигарету. – Твой яд смертоноснее любого ножа.

Ольга, не ответив ни слова, сгребла костыли, пристроила их под мышками и заковыляла в свою комнату.

12

Вот уже полтора часа Вера сидела за широким письменным столом и просматривала больничные карты, пристально изучая анамнезы и стараясь запомнить прочитанное.

Пациент Поташев. Двадцать восемь лет. Замкнутость, вялость, апатия… Трифтазин два раза в день, циклодол три раза в день… Пациента трясет, а в стадии обострения пропадает аппетит, болит голова, спина и возникает острая нехватка воздуха…

Пациент Галыгин. Тридцать два года. Галлюцинаторно-параноидальная шизофрения… Высказывает бредовые идеи преследования… Прошел курс электросудорожной терапии методом УП. После УП прослеживалась динамика восстановления речи, отмечались изменения речевой активности, особенно голоса и интонации…

Пациент Липкин. Семьдесят два года. Идиопатическая болезнь Паркинсона в третьей стадии… Двухлетний анамнез нарастающей спутанности сознания… Параноидальные мании и зрительные галлюцинации… В последние два года лечение клозапином и леводопом… Улучшений нет.

Пациент Ставрогин. Тридцать лет… Затяжная депрессия… Лечение нортриптилином и алпразоламом…

Пациент Венедиктов. Шестнадцать лет… Параноидальная шизофрения. Прошел лечение поддерживающими препаратами галоперидол и трифтазин… Слуховые галлюцинации исчезли примерно четыре месяца назад… Сейчас принимает респолепт. Из наблюдающихся побочных эффектов – слабость…

Вера перевела дух и откинулась на спинку стула. В кабинет вошел Шевердук. Прошел к шкафу и принялся искать какие-то бумаги.

– Иван Федорович, – окликнула его Вера.

Шевердук обернулся, блеснув стеклами очков:

– Да?

– Вчера вечером я познакомилась с доктором Плучеком. Он зашел к нам в гости, и мы устроили что-то вроде небольшого новоселья. Но сегодня я не видела его в клинике.

– И что?

– Он очень поздно ушел от нас. Вот я и волнуюсь: не случилось ли с ним чего?

– Павел Сергеевич уехал сегодня утром, – сказал Шевердук.

– Уехал?

Шевердук кивнул:

– Да. На конференцию. Улетел в Москву утренним рейсом.

Вера обдумала слова Шевердука и нахмурилась.

– Странно, вчера вечером доктор и словом не обмолвился о поездке.

– Вчера вечером он еще не знал, что полетит. Лететь на конференцию должен был я. Но у меня приболела жена, и Черневицкий попросил Плучека заменить меня.

– Вот в чем дело… – Вера облегченно вздохнула. – Тогда все в порядке. А то я уж было подумала…

– Что вы подумали? – стекла очков Шевердука мрачно сверкнули.

Вера смущенно улыбнулась.

– У вас здесь довольно жуткие места: дубовый лес, болото… Если ночью сбиться с дороги, можно и заблудиться.

Шевердук пожал плечами:

– Никогда об этом не думал. Я видел дубовую рощу только при свете дня, и она никогда не казалась мне жуткой. Что касается возможности заблудиться, то, на мой взгляд, это невозможно. Мы все прекрасно ориентируемся в нашей роще.

Вере нечего было ответить. Шевердук помолчал, а потом проговорил – видимо, затем лишь, чтобы заполнить паузу, от которой обоим стало слегка неуютно:

– Должно быть, Плучек вам много рассказывал о нашей клинике?

– Почти ничего, – покачала головой Вера. – Мы больше говорили на общие темы. Вот только на прощание он произнес странную фразу.

– Какую?

Вера наморщила лоб, припоминая, и ответила:

– Что-то насчет того, чтобы я была осторожна.

– Плучек прав, – согласился Шевердук. – Специфика нашего учреждения такова, что любая неосторожность может стоить нам здоровья и даже жизни. Сегодня утром, беседуя с Часовщиком, вы слишком близко подошли к защитному барьеру, а это могло закончиться плохо. Помните: Часовщик убивал людей голыми руками.

Иван Федорович отвернулся к шкафу.

«Великану вкалывают столько седативных препаратов, что они могли бы успокоить даже носорога», – подумала Вера, вздохнула и снова углубилась в больничные карты.

13

Старшая медсестра клиники Жанна Орлова шла по коридору, когда дверь кабинета заведующего приоткрылась и негромкий голос Черневицкого окликнул ее:

– Жанна Олеговна, зайдите, пожалуйста, ко мне!

Орлова остановилась, окинула быстрым взглядом коридор и сказала:

– Хорошо, Игорь Константинович.

Заведующий распахнул перед ней дверь, и медсестра вошла. Черневицкий прикрыл створку, повернулся к Жанне.

– Как наша новая сотрудница? – негромко осведомился он.

– Осваивается, – ответила Жанна и села на белоснежную кушетку.

Игорь Константинович откинул со лба длинную седую прядь и чуть прищурил черные глаза.

– Жалоб нет?

– У нее или у меня? – иронично поинтересовалась Орлова.

– О ваших жалобах я знаю. А что не нравится ей?

– Ну… – Жанна пожала плечами. – По-моему, она не слишком довольна своей новой ролью. Девушка привыкла всюду совать свой нос. Но если в институте и в ординатуре ее за подобное любопытство поощряли, то здесь…

– Да-да, понимаю, – задумчиво кивнул Черневицкий. Ущипнул пальцами свою черную, как смоль, бородку и усмехнулся. – На первых порах наши правила сильно раздражают. Тем более что Вера Арнгольц – девушка деятельная, пытливая и энергичная. Но именно за эти качества мы ее и взяли.

– Тогда вы знали, на что шли, – снова пожала плечами Жанна.

Игорь Константинович вышел из задумчивости, шагнул к Жанне вплотную, окинул взглядом ее красивое лицо и вдруг обнял.

– Игорь Константинович, вы не заперли дверь, – Жанна мягко отстранилась.

– Правда? – заведующий нахмурился. – А мне показалось, что запер.

Он выпустил медсестру из объятий, прошел к двери и щелкнул замком. Потом вернулся к Жанне и снова обнял ее. Теперь она уже не сопротивлялась. Под его нажимом Жанна легла на кушетку.

– Игорь, когда-нибудь нас застукают, – с улыбкой проговорила она, поеживаясь под его поцелуями. – И тогда тебе придется развестись с женой.

Черневицкий быстро расстегнул халат Жанны.

– Не нагнетай, – буркнул мужчина. – Все будет хорошо.

– Мне не нравится эта девушка, – сказала свое мнение Жанна и, тихонько застонав, закусила губу.

– Почему? – продолжая раздевать Жанну, спросил Черневицкий.

– Она… слишком самостоятельна и упряма.

– Она – лучшее, что мы смогли найти, – согласился Черневицкий.

Жанна тихо вскрикнула и запрокинула голову. Дыхание ее стало хриплым.

– И все-таки… она мне не нравится, – проговорила Жанна, не открывая глаз.

– Не забивай себе голову, – тяжело дыша, пробормотал Игорь Константинович.

Пару минут они не разговаривали. Потом Черневицкий отпрянул от кушетки и неторопливо застегнул брючный ремень. Лицо его раскраснелось и взмокло от пота. Длинные седые волосы упали на глаза.

– Присматривай за ней, – распорядился Черневицкий. – Наша новенькая – очень перспективный сотрудник, и я не намерен ее терять.

Жанна поднялась с кушетки, стала приводить в порядок одежду.

– Боишься, что с ней произойдет несчастный случай? – с легкой усмешкой осведомилась она.

– Арнгольц слишком умна для этого, – сухо сказал Игорь Константинович.

– С умными людьми тоже происходят неприятности, – Жанна подтянула колготки и оправила полы халата. – Мы увидимся вечером?

Черневицкий подошел к раковине и открыл кран.

– Нет, – коротко обронил он, намыливая руки бактерицидным мылом. – Сегодня я уеду домой пораньше.

Жанна посмотрела, как тщательно он моет руки. «Словно после собаки», – подумала она. А вслух сказала:

– Жаль. Знаешь, иногда меня так и подмывает рассказать кому-нибудь о нашей связи.

Черневицкий остановился, повернул голову и посмотрел на нее тяжелым взглядом. Жанна добродушно улыбнулась:

– Не волнуйтесь, Игорь Константинович, это всего лишь шутка. Я знаю свое место и очень дорожу своей работой. К тому же я прекрасно понимаю: всем, что у меня есть, я обязана вам.

Заведующий снова подставил намыленные руки под струю теплой воды.

– Ты не забываешь принимать лекарство? – спросил он.

Жанна покачала головой:

– Нет.

– Молодец, – Черневицкий закрутил кран и стал неторопливо и тщательно вытирать руки белоснежным полотенцем. – Помни: это не просто лекарство, это твоя жизнь. Пропустишь хотя бы день – опять вернешься в клинику в качестве пациентки.

– Игорь Константинович, я все помню, – Жанна подошла к Черневицкому, подняла руку и коснулась пальцами его щеки. – Ты такой милый…

Игорь Константинович отдернул голову и недовольно проговорил:

– Ну-ну-ну. Оставь это.

Жанна вздохнула и опустила руку.

– Да, моя «пятиминутка» истекла. С двенадцатым ударом часов карета превращается в тыкву, а прекрасные кони – в омерзительных крыс. Я свободна?

– Да. Можешь идти.

Жанна повернулась к двери.

– Еще одна просьба, – сказал ей вслед Черневицкий. – Последи, пожалуйста, за Антоном. В последнее время он совсем распоясался.

– Я-то послежу, но что с того? Антон – сын Аллы Львовны. Он здесь как наследник императрицы. У него даже есть ключ от аппаратной.

Черневицкий поморщился. Ключ от аппаратной был чем-то вроде атрибута верховной власти. Всего в клинике имелось три ключа. Один – у Игоря Константиновича, второй – у Аллы Львовны. А третий Сташевская вручила сыну. И довольно прозрачно намекнула Черневицкому, что хотела бы видеть своего отпрыска его заместителем. Пока Игорь Константинович успешно отбивался от такой чести, но с каждым разом делать это было все труднее.

– И все же последи, – холодно и неприязненно проговорил Черневицкий. – Наследников тоже смещают. А иногда им даже отрубают головы.

Жанна повернулась и пристально посмотрела на заведующего.

– Это шутка, – сказал он без тени улыбки. – Просто шутка. Иди.

Жанна вышла из кабинета.

Глава 2

Что-то в роще

1

Постепенно Вера втягивалась в работу. Но чем больше втягивалась, тем сильнее ее беспокоило собственное положение. Коллеги общались с ней вежливо, даже предупредительно. Однако Вера чувствовала, что, беседуя с ней, они тщательно следят за своими словами. Иногда, начав говорить что-то, они вдруг вздрагивали и замолкали на полуслове.

Время от времени какого-нибудь пациента, пристегнутого ремнями к каталке, отвозили в лабораторию, которая находилась в подвале. Вере вход туда был строго воспрещен. Пытаясь «прощупать почву» наводящими вопросами, девушка натыкалась на холодноватые или тревожные взгляды, которые как бы говорили ей: это не подлежит обсуждению.

За всем происходящим скрывалась какая-то тайна, которую необходимо было разгадать.

Вера с нетерпением ждала возвращения Плучека. Ей почему-то казалось, что он, в отличие от других коллег, будет с ней более откровенным. В тот вечер накануне его отъезда между ними возникло что-то вроде душевной близости. Вера кляла себя за то, что упустила шанс сразу поговорить с коллегой по душам.

Однажды она как бы невзначай поинтересовалась у Черневицкого, когда же приедет Плучек. А заведующий довольно ловко ушел от ответа, заведя разговор о ее последней статье в «Медицинском вестнике». Скрытность Черневицкого еще больше распалила Верино любопытство.

У нее было несколько пациентов. Самым интересным, безусловно, был Часовщик. Он по-прежнему не произносил ни слова, но Вере почему-то казалось, что ей удастся растопить эту «ледяную глыбу». Выражаясь фигурально, она чувствовала, что под толстым слоем гранита и льда все же скрывается человеческое сердце, и преисполнилась решимости достучаться до него.

Интересовал ее и другой пациент – Евгений Осадчий. Шевердук был прав, когда сказал, что тот – чертовски обаятельный парень. Вера не могла забыть его манеры улыбаться – вежливо, открыто, приветливо. Не могла забыть длинных ресниц и мягкого, интеллигентного голоса молодого человека. Даже его легкое заикание казалось ей невероятно симпатичным.

К тому же Осадчего окружала тайна. Его больничная карта хранилась в сейфе у заведующего, и Вера готова была отдать год жизни за то, чтобы хоть одним глазком заглянуть в нее. Какие невероятные ужасы описаны в анамнезе? А вдруг Осадчий – серийный убийца? Или страшный насильник? А может быть, этот обаятельный, симпатичный парень готовил покушение на президента?

Вопросов было много, ответов – ни одного.

Однажды Вера, посчитав, что может уже претендовать на некую доверительность в отношениях, попросила Шевердука устроить ей еще одну встречу с Осадчим. Однако на сей раз шантаж не сработал, и Шевердук ответил ей резко и грубо:

– Вера Сергеевна, ваша настойчивость может погубить вашу карьеру. Если вы не остановитесь, я буду вынужден этому поспособствовать.

Девушка поняла намек и лишь виновато улыбнулась в ответ. Но пару дней спустя все же нашла способ встретиться со странным пациентом.

В то утро она столкнулась с двумя охранниками, которые везли по коридору каталку, на ней лежал Осадчий. Приподняв голову, парень посмотрел на нее полным страдания взглядом и слегка шевельнул губами. Вера готова была поклясться, что он пробормотал: «Помогите». И тогда смутные подозрения, терзавшие душу Веры, оформились во вполне определенную мысль. Что, если эксперименты, инициированные Черневицким, незаконны? Что, если в подвале клиники на пациентах опробуют запрещенные лекарственные препараты, блокирующие агрессию, но вместе с ней и саму волю к жизни?

Если все обстоит так, то феномен Часовщика имеет объяснение. И дело тут вовсе не в седативных препаратах – его просто превратили в «овощ». Или, говоря точнее, в безвольную, нерефлексирующую и ничего не чувствующую каменную глыбу.

Последующие два часа Веру преследовало видение – измученное лицо Евгения Осадчего и его исполненный мольбы взгляд. На исходе второго часа она решилась на должностное преступление.

Дело в том, что перед тем, как уйти на обеденный перерыв, Шевердук всегда снимал свой врачебный халат и вешал на спинку стула в ординаторской, и Вера решила воспользоваться оплошностью своего наставника. Улучив момент, она вынула из кармана халата пластиковый ключ от палаты Осадчего и минуту спустя была там.

Завидев Веру, Осадчий приподнялся на кровати и, обессиленно улыбнувшись, пробормотал:

– Я знал, что вы еще придете.

Вера села на стул, покосилась на дверь и спросила:

– За что вас сюда привезли? Что вы натворили?

– Я…

– Только говорите быстро. У нас мало времени.

– Понимаю, – кивнул Евгений. – Я сделал то, что д-должен был сделать.

Вера посмотрела на него с сомнением.

– Я полюбил девушку, – продолжил Евгений. – Но у нее уже был жених. Студент МГИМО, сын очень б-богатого человека. Однажды я увидел, как грубо он с ней разговаривает, и вмешался. Я хотел заступиться за нее, а он… Он влепил ей п-пощечину.

Евгений облизнул кончиком языка пересохшие от волнения губы.

– И она бросила его. Мы с ней стали друзьями. А затем, когда она узнала меня п-получше, полюбила меня. Вы мне верите?

– Верю ли я в то, что вас можно полюбить? – Вера усмехнулась. – Почему бы нет? Вы славный парень. Что было потом?

– Потом… – Евгений вновь облизнул губы и с трудом договорил: – Потом они ее изнасиловали. Тот студент и его друг. Я должен был отомстить.

– Вы их…

– Я их убил, – сказал Евгений, устремив на Веру блестящие от слез глаза. – Выследил по одному и убил. Один ударился г-головой о бордюр тротуара во время драки, все получилось почти случайно. Но второго я убил вполне осознанно. Суд присяжных оправдал меня, но п-после кассационной жалобы меня судили снова и признали невменяемым.

– Вы хорошо помните своего отца? – спросила Вера, внимательно глядя Осадчему в глаза.

Тот вытер рукавом рубашки потный лоб и едва заметно усмехнулся.

– Вы хотите узнать, помню ли я, как он убил мою мать? Д-да, я все помню.

– Но почему тогда делаете вид, что не помните?

– Потому что ваши коллеги считают меня с-сумасшедшим. При всем желании я не смогу их разубедить.

Вера снова покосилась на дверь, приблизила свое лицо к лицу Осадчего и тихо спросила:

– Что с вами делали в лаборатории?

Евгений мучительно поморщился.

– Мне ввели в вену какой-то п-препарат. Это было страшно.

– Вам было больно?

– Очень! И еще – у меня были г-галлюцинации. Страшные галлюцинации, – голос Евгения дрогнул. Парень вскинул руки к лицу и потер пальцами виски.

– Такое с вами часто случается? – осведомилась, продолжая его разглядывать, Вера.

Евгений покачал головой:

– Нет. Только в лаборатории… после т-того, как мне делают инъекцию.

– Хотите сказать, что галлюцинации вызывают у вас искусственно?

Евгений улыбнулся – беспомощно, растерянно.

– Хотел бы я, чтобы это было не так, – молодой человек снова с усилием потер пальцами виски. На его лбу выступили капли пота, пальцы подрагивали. – Когда за мной п-приходят, чтобы отвезти в лабораторию, меня начинает бить дрожь. Раньше я пытался сопротивляться… и тогда меня просто б-били.

Черты лица Веры стали резкими, на лбу прорезались едва заметные морщинки.

– Но так не может быть, – четко и спокойно сказала она. – Информация об истязании больных обязательно бы просочилась. Подобные вещи не остаются безнаказанными.

Осадчий кивнул и с горечью произнес:

– Она г-говорила то же самое.

– Кто?

– Девушка, которая была до вас.

Вера замерла.

– Вы говорите о девушке-враче?

Он кивнул:

– Да. Ее звали Вероника. Вероника Холодова. Мы пару раз с ней б-беседовали. Но недолго. Она сказала… – Евгений вновь мучительно поморщился. – Она сказала, что хочет п-помочь. А потом… потом просто исчезла. Я спрашивал у Ивана Федоровича, и доктор сказал, что она уволилась. – Евгений посмотрел Вере в глаза и тихо спросил: – Она правда уволилась?

– А у вас есть основания сомневаться в этом?

Он отрицательно качнул головой:

– Нет. К-конечно, нет. Но когда мы с ней встречались в последний раз, мне почему-то показалось, что ей грозит беда.

– Какая беда? – насторожилась Вера. – Откуда?

Но ответить Осадчий не успел. Дверь за спиной Веры открылась, и суровый голос резко проговорил:

– Что вы здесь делаете?

Вера обернулась и сухо ответила:

– Я беседую с пациентом.

Очки Шевердука яростно сверкнули.

– У вас нет допуска, – отчеканил он. – Вы не имеете права тут находиться.

– Я врач.

– Выйдите из палаты! Быстро!

Вера поднялась со стула. Евгений коснулся ее руки и тихо спросил:

– Мы еще увидимся?

– Быстро! – повторил Шевердук.

Вера вышла из палаты. Шевердук вышел за ней следом и протянул руку:

– Дайте ключ!

Вера вложила ключ в протянутую ладонь. Иван Федорович закрыл дверь на замок и повернулся к Вере. Он хотел сказать что-то гневное, но Вера опередила его:

– Почему этого пациента держат в одиночной палате? – спросила она.

– Потому что он опасен, – последовал ответ.

Однако Вера не считала вопрос закрытым.

– Вы же сами говорили, что у него стойкая рецессия, – напомнила она. – «Никакой агрессии. Устойчивый эмоциональный фон». Вот ваши собственные слова!

Шевердук набычил голову и прорычал:

– Я не заведую клиникой! Все, что я могу, это дать врачебные рекомендации!

– Кто распорядился, чтобы его держали в одиночной палате? Черневицкий?

– Вера Сергеевна, вы…

– Что за исследования проводятся в лаборатории?

Шевердук слегка опешил от такого напора. Он приготовился к нападению и никак не ожидал, что придется обороняться самому.

– Пока вы на испытательном сроке, вы не имеете права принимать в них участия! – сказал он дрогнувшим голосом. – Нужен специальный допуск.

– У вас он есть?

– Да. У меня он есть.

– Тогда расскажите мне!

– Но я не имею права.

Вера перевела дух и собралась продолжить допрос, но Шевердук уже взял себя в руки.

– Послушайте, милая… – резко заговорил он и шагнул к Вере, нависнув над ней черной тенью. – Вы не в доме отдыха. Здесь клиника. Медицинское учреждение, в котором проводится сложная и очень важная исследовательская работа. Когда вы приехали сюда, вам объяснили, как себя вести. Вы приняли условия. Не думал, что мне придется напоминать вам об этом!

– Я… – Вера, поняв, что больше не сможет блефовать и делать хорошую мину при плохой игре, отвела взгляд. – Я виновата. Вы правы, а я… я просто погорячилась. Никак не могу привыкнуть к своему положению.

Шевердук по-прежнему смотрел на Веру исподлобья, но взгляд его слегка смягчился.

– Вам нужно подождать всего пару недель, – пояснил доктор. – Наберитесь терпения. Поверьте, впереди вас ждет очень интересная работа.

– Да, вы правы, – Вера взглянула собеседнику в глаза – робко, виновато. И улыбнулась. – Придется наступить на горло собственной песне. Но я справлюсь.

Шевердук несколько секунд стоял молча. Было видно, что он не привык к таким ситуациям и чувствовал себя неуютно. Наконец, он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и снова посмотрел на Веру.

– Уже поздно, – прогудел он. – Хотите, провожу вас до дома?

2

Когда Вера вошла в комнату, Алексей сидел в кресле с журналом в руках. На столике перед ним стоял стакан с виски. Услышав шаги жены, Тенишев отложил журнал, взглянул на Веру и сказал:

– Ты сегодня поздно.

– Да, так получилось.

Остановившись возле кресла, Вера наклонилась и поцеловала мужа в щеку.

– Суматошный был вечер. Как ты провел день? Работал?

– Да, – кивнул Алексей, – немного. Часа полтора работал на пленэре.

– Серьезно? – Вера взяла со столика стакан мужа, отпила немного и наморщила нос. – Как ты только пьешь эту гадость? По мне, самогонка и то вкуснее.

– А ты пила самогонку?

– Нет, но уверена, что она приятнее, чем твое пойло. Так, значит, ты работал на пленэре? Не думала, что ты на такое способен.

Тенишев хмыкнул.

– Между прочим, я бываю на пленэре уже несколько дней.

– Правда? – Вера удивленно приподняла брови. – А почему я не знала?

– Вероятно, потому, что тебе это не очень интересно, – ответил Алексей.

– Глупости. Мне интересно все, что ты делаешь, – Вера взглянула на стоящий у окна мольберт. – Новая работа?

– Угу.

– Можно посмотреть?

Тенишев покачал головой:

– Нет. Ты же знаешь, я не люблю, когда кто-то смотрит на незавершенное полотно.

– Жаль. Мне всегда хочется посмотреть, как ты работаешь.

– Ты уже видела. И даже сама позировала пару раз. Кстати, а не повторить ли нам?

Вера шлепнула мужа ладошкой по макушке:

– Ты же знаешь, чем это обычно заканчивается!

– Страстным актом любви?

– Вот именно. А я сейчас дама солидная и обстоятельная, секс на скорую руку уже не для меня, – Вера села рядом с мужем и обвила его шею руками. – И все-таки я бы хотела посмотреть, как ты работаешь. На то, как на холсте появляются новые краски, новые линии… – Вера зевнула. – Ой, извини. Набегалась сегодня на работе.

Алексей покосился на нее и насмешливо спросил:

– Что, психи попались буйные?

– Наоборот. Куча убийц и насильников, а ведут себя смирнее мышат.

Алексей отпил из стакана и почмокал губами.

– Так ведь, наверное, хорошо, что они тихие?

– Да, но это странно, – Вера потерлась щекой о мягкие волосы мужа. – Такое ощущение, что я попала в монастырь, а не в психиатрическую клинику. Самый страшный преступник сидит круглые сутки за столом и ремонтирует часы. Представляешь?

Алексей усмехнулся.

– Отнеси ему мою старую «Омегу». Может, починит.

– Починит, – кивнула Вера. – Только перед этим оторвет от циферблата стрелки.

– Зачем? – вскинул брови Алексей.

– Затем, что все-таки он психопат, а не монах, – Вера подавила очередной зевок и выпрямилась. – У нас есть что-нибудь поесть?

– Не знаю. Что-то, разумеется, было, если твоя сестренка не подчистила.

– Лешка, ты опять? – нахмурилась Вера.

– А я что… я ничего… – усмехнулся Тенишев. – Ты же знаешь, она меня почти не раздражает. По крайней мере, пока молчит. Слушай, а может, мне каждое утро заклеивать ей рот скотчем?

– Алексей!

– Или клеем. Кажется, в кладовке у нас еще остался «Момент»?

– Тенишев, заткнись!

– Можно, конечно, воспользоваться иголкой и нитками, – продолжил развивать приятную мысль Алексей.

– Ну все, мое терпение лопнуло! – сердито проговорила Вера и вскочила с кресла. – Ты отлучен от моего тела на двое суток!

– Только не это! – с напускным ужасом воскликнул Алексей. – Лучше оставь меня без сладкого. Хотя… – Он сделал вид, что размышляет. – Тут, пожалуй, еще стоит подумать…

– Балбес! – буркнула Вера, отвесила мужу подзатыльник и зашагала на кухню.

Тенишев тихо рассмеялся и снова взялся за журнал.

На кухне Вера открыла холодильник и достала пакет сока. Потом нашла кусок засохшего сыра и горбушку хлеба. Сделав бутерброд, принялась жевать черствый хлеб, запивая его соком. Эх, как было бы здорово сейчас съесть горячую котлету с картофельным пюре… Или кусок копченой курицы с черным ароматным хлебом… Но холодильник был пуст так же, как и месяц назад, когда супруги были еще нищими.

Конечно, Алексей сидел дома. А ведь мог бы найти время и съездить в магазин за продуктами. Но сказать ему об этом Вера боялась. Тенишев – художник. Натура нервная и чувствительная. Он воспримет ее слова в штыки, раскричится.

– «То, что я сижу дома, еще не значит, что у меня есть свободное время! – пробормотала Вера вслух с усмешкой, передразнивая манеру мужа. И продолжила в том же духе: – Я пашу, как папа Карло, чтобы мы когда-нибудь смогли зажить по-человечески!»

А потом Алексей обидится и будет молчать два или три дня. А Вера станет подходить к нему каждые пять минут и виновато бормотать: «Тенишев, ну не дуйся. Я дура, ты же знаешь». Но он будет отворачиваться с видом человека, которому плюнули в душу.

Ох-хо-хо… Как же с ними трудно, с этими мужиками…

Вера доела бутерброд, убрала сок в холодильник и вздохнула. В воскресенье она сядет в машину и поедет на рынок. Нужно будет накупить еды на всю неделю. Или даже на две: Черневицкий говорил, что врачам часто приходится работать по выходным. А с первой получки надо купить большой холодильник с огромной морозильной камерой. Тогда можно делать запас еды сразу на целый месяц, и холодильник всегда будет полон.

Мысль о замороженных овощах и о замороженном мясе заставила Веру воспрянуть духом. Все отлично. Главное, что теперь у них есть деньги. А когда-нибудь… пусть не сейчас, пусть через год… картины Лешки станут пользоваться успехом. Критики оценят их по достоинству и объяснят все коллекционерам. А тем только дай сигнал: они тут же набросятся на картины Алексея Тенишева, как голодные псы на свежее мясо.

Нужно только чуть-чуть потерпеть. Критики долго раскачиваются. Вот, к примеру, Винсент Ван Гог, – уж на что был гений, но и тот продал за свою жизнь всего одну картину. А Модильяни? Так и умер нищим. Зато всего через пару лет его картины стоили тысячи!

Тут Вера себя осадила: картины Модильяни стоили тысячи, но сам-то Модильяни был уже мертв. И его жена, кажется, тоже. Вроде она, узнав о смерти мужа, выбросилась из окна.

Вера передернула плечами, посмотрела на темное окно и усмехнулась – слава богу, здесь первый этаж.

За спиной послышались легкие шаги. Наверное, Лешка опять ходит по дому босой. А полы-то пока голые, ковры еще не привезли. Не простыл бы… Шаги стихли, и Вера почувствовала на шее прохладное дыхание. Улыбнулась: супруг пришел просить прощения. Но нет, сразу она не сдастся, пусть он сперва помучается. И, кажется, Лешка опять перестал чистить на ночь зубы. Какие же все-таки они поросята, мужики…

На плечи ей легли тяжелые руки.

– Леш, не сейчас, – сказала Вера. – Я еще на тебя обижена.

Искушение повернуться к нему и подставить губы под поцелуй было слишком сильным, но Вера сдержалась. Она дернула плечами, сбрасывая его руки, и направилась к двери.

А войдя в гостиную, остановилась как вкопанная и изумленно уставилась на мужа. Тот сидел в кресле, закинув ногу на ногу, с журналом в одной руке и со стаканом в другой.

– Леш… – хрипло проговорила Вера.

Тенишев опустил журнал, откликнулся:

– Чего? – увидел изумленное лицо жены, спросил: – Что с тобой?

– Ты сейчас был на кухне?

Он покачал головой:

– Нет. Я сидел здесь и ждал, когда ты вернешься. А что?

По спине Веры пробежала холодная волна. Девушка оглянулась на темный прямоугольник дверного проема и судорожно сглотнула слюну.

– А кто входил за мной на кухню? – спросила она севшим голосом.

– Никто. Да что случилось-то? Верка, на тебе лица нет!

Вера стала пятиться от кухонной двери, не отводя от нее оцепеневшего взгляда. Поняв: что-то не так, – Алексей вскочил с кресла и быстро подошел к жене.

– Что? – спросил он. – Что там?

Вера продолжала молча пятиться от двери. Алексей схватил ее за плечи, чтобы встряхнуть, но она вскрикнула и отскочила от него. Несколько секунд таращилась на мужа так, будто увидела привидение, затем ткнула пальцем в сторону кухни и придушенно прошептала:

– Там кто-то есть!

Тенишев сжал кулаки и двинулся к кухне. Вера стояла на месте, словно превратившись в каменное изваяние.

Алексей вошел на кухню и включил свет.

– Что там? – взволнованно спросила Вера.

– Пусто! Слушай… – голос его зазвучал насмешливо, – а чем тут так пахнет? Ты что, пукнула от страха?

– Дурак!

– Да ладно, с любым может случиться… – Алексей хихикнул.

Вера опасливо вошла на кухню.

– Смотри! – воскликнула она и указала пальцем на пол.

На линолеуме отчетливо виднелся мокрый отпечаток босой ступни. И он исчезал прямо на глазах. Через несколько секунд исчез полностью. Вера подняла взгляд на мужа.

– Ты видел?

– Что?

– След!

– Я видел мокрое пятно. И оно уже высохло.

– Говорю тебе: это был след! След босой ступни!

Алексей посмотрел на жену с сочувствием.

– Арнгольц, – заговорил он таким тоном, каким взрослые обращаются с детьми, – работа с сумасшедшими явно не идет тебе на пользу. Выпей стакан теплого молока и ложись спать. Хочешь, я расскажу тебе сказку на ночь? Я знаю много сказок про привидений.

Вера сцепила зубы.

– Ты кретин, – сказала она супругу холодно и неприязненно. – И шутки у тебя кретинские.

Повернулась и вышла из кухни. Тенишев проводил жену удивленным взглядом, поскреб пятерней в затылке и, пожав плечами, проворчал:

– А что я такого сказал?

В ту ночь они не занимались любовью. Улегшись в постель, Вера сразу отвернулась к стене. Алексей, чувствуя себя виноватым (хотя и не понимая, почему), сделал попытку примирения, коснулся пальцами ее теплого голого плеча, но она лишь недовольно произнесла:

– Леш, я устала и хочу спать.

Он убрал руку и опустил затылок на подушку. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось.

В душе Алексея зрела обида. В последнее время Верка стала невыносима. Подумаешь – психиатр! Наверное, решила, что на ее чертовой работе свет клином сошелся! Еще немного, и объявит его бездельником. Он уже не раз замечал, с каким пренебрежением жена смотрит на его картины. Скользнет взглядом, улыбнется, скажет что-нибудь пустое и банальное и – опять за свои психиатрические книги.

Тенишев заерзал в постели, распаляя себя все больше и больше.

Да еще в доме эта стерва на костылях! Какого черта Верка привезла ее сюда? Она больна и беспомощна? Прекрасно! Пусть нанимает себе сиделку или отправляется в какой-нибудь дом инвалидов. Наверняка такие есть.

Алексей услышал спокойное, ровное дыхание жены. Надо же, уснула. Ну и нервы! А ему теперь ворочаться всю ночь… Такие вот они, женщины! Наплюют мужику в душу и – на боковую. Сами спокойно посапывают во сне, а мужик мучается. Стоит ли после этого удивляться, что они живут дольше мужчин?

Тенишев приподнял голову, перевернул подушку, яростно взбил ее и опустился на прохладную льняную ткань небритой щекой. Ему хотелось подольше посмаковать обиду, но усталость взяла свое.

«Точно до утра промучаюсь бессонницей», – обиженно подумал Алексей, устроился на подушке поудобнее, зевнул и через минуту уснул крепким сном младенца.

3

Был один из тех сентябрьских дней, когда солнце светит еще жарко, а ветер дует холодный и пронизывающий, когда на солнце лето, а в тени – поздняя осень.

Мужчины водрузили посреди поляны несколько мангалов и жаровен и принялись разжигать угли. Женщины стали вытаскивать из сумок банки и пакеты с сосисками, свиными ребрышками и мясом. Вскоре все это великолепие было разложено на решетках, и через несколько минут от мангалов пополз сизый дымок, разнося по поляне дразнящий, аппетитный аромат жаренного на углях мяса.

Коллеги, облаченные в «штатскую» одежду, вели себя с Верой вежливо и даже предупредительно, но она, как каждый новичок, чувствовала себя немного чужой. Как ни странно, присутствие мужа сглаживало это ощущение. Алексей всегда легко сходился с людьми. Вот и сейчас уже через пятнадцать минут он общался с коллегами Веры и их супругами так, словно жил с ними бок о бок всю жизнь.

Сказывалась светская «закалка» и сотни ночей, проведенных в клубах, где каждый знал каждого, а если не знал, то готов был тут же познакомиться и подружиться. В ночных клубах людей объединяют выпивка, музыка и кокаин. На пикнике Алексею достаточно было двух бокалов вина, чтобы почувствовать себя «своим среди чужих».

Вера с удивлением наблюдала за тем, как Алексей с пластиковым стаканчиком в руке пытается что-то доказать угрюмому Шевердуку. А тот, чуть набычившись, отрицательно качал головой и, в свою очередь, высказывал Алексею свои контрдоводы с жаром, которого Вера в докторе до сих пор не наблюдала.

И она почувствовала, что гордится мужем. Все-таки хорошо, что хотя бы один из них может быть таким общительным и обаятельным.

Возле мангала хлопотал красавец Астахов. Тимур Альбертович был в замшевой куртке с меховым воротником, а на голове у него красовалась белая спортивная шапочка. Его жена, рыжеволосая женщина с усталым лицом, стояла рядом и с тревогой поглядывала на двух мальчиков-близнецов, сооружавших на полянке хижину.

Старшая медсестра Жанна Орлова, весело переговариваясь с Черневицким, следила за жарящимся на решетке мясом.

Вера хотела подойти к ней, но на ее пути вырос Антон Сташевский, тот самый вертлявый блондин, которому Шевердук влепил пощечину во дворе клиники.

Подскочив к Вере, молодой человек быстро проговорил:

– Повезло нам сегодня с погодой, правда?

– Э-э… – Вера несколько растерялась. – Да. Наверное.

– До сих пор у нас с вами не было времени толком пообщаться, – с улыбкой сказал Сташевский. – У меня даже не было возможности поцеловать вам руку. Позвольте, я сделаю это сейчас.

Он схватил Верину руку и порывисто поднес ее к губам. Вера неприятно поразилась тому, какими вялыми и влажными оказались у него пальцы.

Сташевский был худ, но необычайно подвижен. Казалось, все его тощее тело состоит из шарниров и шестеренок.

– Вы, наверное, уже в курсе, что Алла Львовна – моя мать? – выпалил он, внимательно наблюдая за реакцией Веры. – Я тут что-то вроде принца, которому никогда не стать королем. Маму все боятся, а меня пока нет. Люди не верят, что я когда-нибудь стану хозяином клиники, и я их понимаю. Глядя на меня, в это действительно трудно поверить.

– Ну почему же… – Вера улыбнулась. – А вы…

– Кстати, у вас очень красивое пальто, – сказал Антон, обежав быстрым, цепким взглядом фигуру Веры.

– Что вы, оно очень старое, – возразила Вера, чуть смутившись. – Обычно на пикник надевают что попроще, а тут… Я не думала, что здесь все будут такие нарядные.

Сташевский покосился на суетящихся возле костра коллег, усмехнулся, потом слегка наклонился к Вере и тихо проговорил ей на ухо:

– Уверяю вас, вы выглядите эффектнее, чем все они, вместе взятые. В отличие от них, у вас есть стиль!

Вера улыбнулась:

– Говорите-говорите, мне так приятно вас слушать.

На самом деле слушать вертлявого лиса Вере не доставляло никакого удовольствия. Непонятно почему, но с самого момента своего появления он стал раздражать девушку. Было в нем что-то неприятное – в манере, в голосе, в каком-то непонятном подтексте, который молодой человек, казалось, вкладывал в каждое слово.

Сташевский, ободренный словами Веры, широко улыбнулся и хотел еще что-то сказать, но тут к Вере с пластиковым стаканчиком в руке подошел Тенишев. Вера обрадовалась появлению мужа.

– Познакомьтесь – мой муж Алексей! – представила она.

Сташевский окинул Алексея таким же быстрым цепким взглядом и сказал:

– Очень приятно! – затем протянул Тенишеву худую, влажную ладонь и назвал свое имя. – А мы как раз говорили о том, что ваша жена тут – самая стильная и красивая.

– Да, – согласился Алексей. – Мне повезло.

– Будь у меня такая жена, я бы ни за что не позволил ей работать, – заявил Сташевский. – Запер бы ее дома и одевал в шелка и меха. Даже посуду бы ей мыть не позволил.

Вера покосилась на мужа – на лице того не дрогнул ни один мускул.

– А вы, простите, кем работаете? – осведомился Сташевский.

– Я художник, – ответил Алексей.

Молодой врач вскинул брови и удивленно улыбнулся:

– И что, этим можно заработать на жизнь?

– Можно, если постараться. – Алексей отхлебнул из стаканчика и добавил невозмутимо: – И если повезет.

– Не сомневаюсь, что вы стараетесь, – с улыбочкой проговорил Сташевский. – Но везет ли вам?

Вера заметила, что по лицу мужа пробежала тень. Тенишев хотел ответить, но она, опасаясь, как бы Алексей не сорвался, не дала ему раскрыть рот. Быстро спросила у Сташевского:

– Вы давно работаете в клинике?

– Нет, не очень, – ответил тот. Задумался на секунду и добавил: – Года полтора, не больше.

– И как вам ваша работа?

– Ну… – Сташевский пожал тощими плечами. – Мне кажется, клиника слишком много внимания уделяет исследовательской работе. А по-моему, нужно делать упор на лечебный процесс. Получать деньги с богатых пациентов выгоднее, чем клянчить у фондов гранты на исследования. И вообще, лечить психов – дело неблагодарное. Если вы спросите меня, то я вам прямо скажу: вылечить психопата невозможно. Вы выпустите его из клиники, а через полгода, максимум через год, у него снова поедет крыша. И хорошо еще, если он никого не убьет! Будь я на месте Черневицкого, я бы…

Он вдруг остановился, будто потерял нить своих рассуждений, и нерешительно взглянул сперва на Веру, затем на Алексея. Потом улыбнулся как-то странно – робко и в то же время двусмысленно – и, поднеся к губам стакан, отпил небольшой глоток.

– Дружище, – заговорил тогда Алексей, – а может, вам вообще сменить работу?

– Что? – не понял Сташевский.

– Я говорю: может быть, вам переквалифицироваться в управдомы? Такому энергичному парню, как вы, там будет самое место.

Несколько секунд Сташевский изумленно смотрел на Тенишева, потом вдруг улыбнулся и кивнул:

– А, я понял: это шутка!

Сташевский допил стакан и поставил его на столик. Затем, достав из кармана куртки шелковый платок, тщательно вытер губы, после чего с улыбкой взглянул на Тенишева:

– Алексей, могу я задать вам пикантный вопрос?

– Валяйте, – разрешил тот.

– Я где-то читал, что художники для того, чтобы писать хорошие картины, должны постоянно себя чем-нибудь стимулировать. Ну там алкоголь, наркотики… Как с этим у вас?

– Вы хотите знать, есть ли у меня стимул? – Алексей улыбнулся и обнял Веру за талию. – Вот мой стимул, – сказал он и нежно поцеловал жену в щеку. – Устраивает вас такой ответ?

– Вполне, – кивнул Сташевский. – Будь у меня такой стимул, я бы тоже стал художником. – Молодой человек хихикнул и лукаво добавил: – Тем более что Вера имеет допуск к лекарствам. О, а вот и Катя Шевердук! Договорим позже, ладно?

И он двинулся к мангалу, возле которого в окружении мужчин стояла девушка в белой меховой шубке, с черными волосами, стриженными а-ля Мирей Матье.

Тенишев проводил его хмурым взглядом, потом повернулся к Вере и небрежно осведомился:

– У вас в клинике все такие придурки?

– Угу, – кивнула она. – Хочешь, и тебя возьмем? На полставки?

– Спасибо, мне и своего дурдома хватает. Слушай, пойдем прогуляемся, а?

– Вообще-то я хотела поговорить с заведующим.

– Ну, как хочешь, – он взглянул на брюнетку, кокетничающую у мангала со всеми мужчинами сразу, и вдруг спросил: – Слушай, а кто она такая, Катя Шевердук? Дочка твоего наставника?

Вера посмотрела на юную красотку и покачала головой:

– Не-а. Жена.

– Жена-а? – удивленно протянул Алексей.

– Угу. Завидуешь?

Тенишев дернул плечом:

– Она не в моем вкусе.

– Почему?

– Слишком молода. А я люблю женщин пожилых.

– Таких, как я?

– Точно.

Вера улыбнулась:

– Спасибо за комплимент. Ладно, ты тут поглазей на дам, а я пойду поговорю с Черневицким.

– Я с тобой, – неожиданно сказал Алексей. И, наткнувшись на удивленный взгляд жены, с усмешкой пояснил: – Люблю умные разговоры. У тебя ведь нет от меня секретов?

– До сих пор не было.

– Тогда вперед!

Он взял ее под руку и потащил к жаровням.

4

Игорь Константинович Черневицкий пребывал в прекрасном расположении духа. Его длинные седые волосы растрепались от ветра, зато черная бородка клинышком выглядела еще ухоженней, чем обычно.

Весело поприветствовав Веру, он положил ей на тарелку куриное крылышко и лучший кусок мяса. Однако попытку Веры завести серьезный разговор заведующий мягко, но решительно пресек. И тут же переключил свое внимание на Жанну Орлову.

Делать было нечего, Вера отошла в сторонку. Алексей, побросав на тарелку целую гору ароматного поджаристого мяса, последовал за ней.

– Ну как? – насмешливо поинтересовался он. – Не получилось?

– Не получилось, – вздохнула Вера.

– Ничего. Если тебе хочется с кем-то поговорить – поговори со мной. Обожаю твой голос.

Вера взглянула на мужа и улыбнулась.

– Ох, Лешка, умеешь ты утешить. Что бы я без тебя делала?

– Беседовала бы с красавцем, который идет сюда, – невозмутимо ответил Тенишев, указав глазами на приближающегося Астахова.

Вера приосанилась и незаметно поправила выбившийся из прически локон. Тимур Альбертович остановился возле нее и с улыбкой осведомился:

– Еще вина?

Только сейчас Вера увидела, что в руке он держит бутылку. Качнула головой:

– Нет, спасибо.

– А я выпью! – отозвался Алексей и подставил Астахову свой стаканчик.

Тимур Альбертович наполнил его до краев.

– Не против, если я тут с вами немного постою? – шутливо спросил он. – У мангала всеобщее внимание приковано к жене Шевердука. Мужчины стремительно поглупели, а женщины надулись. Не с кем ни поговорить, ни выпить.

– Я не против, – кивнула Вера.

– Я тоже, – поддакнул Тенишев. – Тем более что вы пришли к нам с бутылкой.

И Астахов остался. Он был мил, обаятелен и раскован. Благодаря присутствию Алексея разговор зашел об искусстве.

– В детстве я тоже мечтал быть художником, – сообщил Тимур Альбертович, приветливо глядя на Тенишева. – Помню, когда мать привозила меня в Питер, я часами пропадал в Эрмитаже. – Доктор улыбнулся. – Сейчас даже не верится.

– Что же вам помешало осуществить свою мечту? – спросил Алексей.

Астахов пожал плечами:

– А черт его знает. Появились другие увлечения. Знаете ведь, как это бывает. К тому же мой папа был врачом и хотел, чтобы я пошел по его стопам. Вот я и пошел.

– Жалеете? – поинтересовался Алексей.

Тимур Альбертович покачал головой:

– Нисколько. Я обожаю свою работу.

Алексей кивнул и отпил из стаканчика.

– Кстати, Вера, – снова заговорил Астахов, глядя на девушку глазами профессионального соблазнителя, – ваш муж говорил вам, что вы похожи на «Мадонну» Кранаха?

– Ту, что висит в Эрмитаже?

– Да.

Вера покосилась на мужа и с едва заметной усмешкой кивнула:

– Говорил. И не раз.

– Просто поразительное сходство! – продолжал удивляться Тимур Альбертович, вглядываясь в лицо Веры.

– Ну, может, она моя десятиюродная прапрапрабабушка? – пошутила Вера.

– Вероятно, – согласился Тимур Альбертович. – А может быть, дело в другом.

– В чем же?

– Помните, как сказал Шерлок Холмс в «Собаке Баскервилей», стоя перед портретом одного из предков сэра Генри… «Вот и не верь после этого в переселение душ!»

– Что касается меня, то я скорей поверю в то, что я родственница английской королевы, чем в переселение душ, – Вера усмехнулась.

Тимур Альбертович чуть прищурил темные глаза и сказал странно серьезным голосом:

– Напрасно вы так к этому относитесь. Теория переселения душ существует много тысяч лет. И ее до сих пор никто не опроверг.

Вера отняла стаканчик от губ и удивленно посмотрела на коллегу.

– Вы серьезно?

– Конечно, – ответил Астахов. – А почему вы так удивились?

– Ну как же… Вы ведь врач. Образованный и умный человек.

– Как по-вашему, философ Платон был умным человеком?

– Думаю, он был не глуп.

– И тем не менее верил в переселение душ. Представьте хотя бы на минуту, что переселение душ – доказанный, научно обоснованный факт…

– Трудно представить.

– И все же попробуйте. Представили?

Вера улыбнулась:

– Ну, предположим.

– А теперь рассмотрите данный факт (а мы ведь условились, что это факт) с точки зрения врача-психиатра. Мы все считаем Зигмунда Фрейда нашим учителем. Он утверждал, что у каждого из нас есть какой-то тайный комплекс, основанный на душевной травме, которую мы получили в детстве. Но о самой травме мы ничего не помним. Мы попросту выбросили ее из памяти, чтобы было легче жить. Но травма-то никуда не исчезла. Они живет в нашем мозгу и руководит нашими поступками. Человек сходит с ума и не понимает, из-за чего…

– Какое все это имеет отношение к переселению душ? – нетерпеливо спросила Вера.

– Самое прямое. Представьте себе, что перед вами сидит человек, страдающий психозом. Его преследует один и тот же сон, смысл которого он не может разгадать. А сон сводит его с ума. Вы усаживаете больного в кресло и вводите его в состояние гипноза, чтобы выяснить, какое воспоминание таится в его подсознании и пытается посредством сновидений пробиться наружу. Знакомый сюжет?

Вера кивнула:

– Разумеется.

– Вы стараетесь препарировать душу пациента тонким скальпелем фрейдизма, но у вас ничего не выходит. По всему получается, что у вашего пациента было нормальное детство, он жил в хорошей, любящей семье. Никаких травм, никаких потрясений. Одним словом, у него все замечательно в прошлом. Роясь в его памяти, вы не можете найти ровным счетом ничего. В чем же тогда причина его психоза?

– И в чем?

Астахов тонко улыбнулся:

– А что, если причина коренится вовсе не в его детстве? Что, если его гложет чувство вины за поступок, который он совершил пятьсот лет назад? И теперь человек вынужден тащить с собой вину, не догадываясь об ее истинном источнике! Допустим, в одной из предыдущих жизней наш пациент застрелил своего брата. С тех пор прошло пять веков, и сейчас он совсем другой человек. Но память-то хранит воспоминание о том выстреле! В итоге у человека развивается невроз, который в конце концов приводит его к психической болезни.

– Грандиозно, – с едва заметной усмешкой проговорила Вера. – У меня даже голова закружилась. Жаль, что ваша теория целиком и полностью основана на фантазии.

Астахов улыбнулся и покачал головой:

– Я бы не стал так утверждать. Как знать? Возможно, отказываясь от веры в переселение душ, мы отказываемся от единственно правильной методики лечения и тем самым лишаем больного помощи. Выходит, мы бросаем пациента на произвол судьбы. Оставляем его наедине с его собственными страхами.

Тимур Альбертович отпил из стаканчика и с улыбкой добавил:

– А ведь есть еще и память предков. Допустим, ваш прадед задушил любовницу, и сцена убийства передалась вам через три поколения, закрепилась в вашей памяти…

– Что-то я не догоняю, – проговорил Алексей, хмуря лоб. – Вы имеете в виду что-то вроде «родового проклятия»?

Тимур Альбертович кивнул:

– Именно. Скажем, ваша бабушка сделала кому-то подлость, и теперь вина за тот ее поступок преследует вас, так как воспоминания вашей бабушки стали частью ваших личных воспоминаний.

– А разве подобное возможно? – Тенишев повернулся к жене. – Вер, такое правда может быть?

Девушка пожала плечами:

– Некоторые считают, что да.

– Знаете, что такое клетка ДНК? – спросил вдруг Астахов.

Тенишев пожал плечами:

– Ну, примерно.

– Одна маленькая клетка содержит в себе образ всего человека. Что, если и сам человек – всего лишь маленькая клетка, которая хранит в памяти воспоминания всего своего рода, всех своих дедов, прадедов и прапрадедов? Мы ищем причину болезни в детских переживаниях пациента, а она коренится гораздо глубже и…

– Дальше! – выдохнул Алексей.

– Верно, – послышался у него за спиной негромкий голос профессора Черневицкого.

Все обернулись. При виде заведующего Тимур Альбертович смутился, пробормотав:

– Я не заметил, как вы подошли, Игорь Константинович.

– Значит, беседа была очень интересной, – весело произнес Черневицкий. – Если я не ослышался, вы говорили о переселении душ и о генетической памяти?

– Да, – ответила Вера и тоже смутилась.

– И, кажется, вы возражали Тимуру?

– Не то чтобы возражала… Просто меня не убедили его доводы.

Черневицкий подставил пластиковый стаканчик, и Астахов поспешно плеснул ему вина. Заведующий отпил, облизнул губы и весело посмотрел на Веру.

– В последнее время все больше ученых сходятся на том, что генетическая память существует. Хотя… – тут Игорь Константинович пожал плечами и усмехнулся. – В наше время ученые верят черт знает во что. Я знал одного академика, который доказывал мне – и довольно убедительно! – что когда-то, а точнее в тысяча шестьсот семнадцатом году, он был лейтенантом королевских мушкетеров. Он увидел такой сон, а когда проснулся, спел несколько фривольных песенок на старофранцузском языке.

– Ну, он же академик, – иронично заметил Алексей. – Академику положено знать старофранцузский.

– А как насчет фривольных песенок? – поинтересовался у него Астахов.

Тенишев пожал плечами:

– Где-нибудь вычитал.

– Дорого бы я дала, чтобы выудить из своей головы воспоминания о прошлых воплощениях! – с улыбкой воскликнула вдруг Вера.

Черневицкий и Астахов переглянулись. Игорь Константинович посмотрел на Веру сквозь веселый прищур и пожал плечами:

– Как знать… Возможно, когда-нибудь наука сумеет решить и эту проблему.

– Вы серьезно? – не поверила своим ушам Вера.

Профессор посмотрел в стакан и задумчиво проговорил:

– Человеческий мозг таит в себе много загадок. Кто-то из поэтов назвал человека «живою плотью времени», и мне нравится сравнение. Мне импонирует смотреть на человека как на живой хронометр. Но в хронометре бывают сбои. Секундная стрелка может вдруг остановиться или даже отскочить на пару делений назад…

– Если сравнивать человека с часами, то только с песочными, – веско проговорил Алексей. – Как только песок кончается, человек умирает. Вот и все.

Черневицкий взглянул на него из-под крутого излома бровей и покачал головой:

– Нет, не все. Чья-то рука берет часы и переворачивает их. И песок начинает сыпаться снова. А потом снова. И снова. Что, если человек проживает бессчетное количество жизней, но не в силах вспомнить их?

Алексей обдумал слова профессора и решительно заявил:

– Мертвецы не оживают. А если и оживают, то только в нашей памяти.

Несколько секунд Черневицкий пристально смотрел на Тенишева, затем вдруг запрокинул голову и расхохотался. Причем так заразительно, что все присутствующие тоже рассмеялись. Один лишь Алексей стоял, хмуря брови и всем своим видом говоря: не понимаю, что тут смешного.

– Господа! – окликнул всех Шевердук, вороша лопаткой жареное мясо. – Стейки готовы! Прошу к мангалу!

5

Спустя десять минут народ рассыпался по полянке, сбившись в «кучки по интересам», и Алексей с Верой снова остались наедине.

– Песок у него сыпется… – проворчал Алексей. – Не рановато ли?

– Ты чего такой злой? – насмешливо поинтересовалась Вера.

– Да ничего. Придумали тоже: переселение душ, родовое проклятие… А еще ученые называются!

Вера окинула мужа удивленным взглядом.

– А ты, я вижу, воинствующий сциентолог?

Тенишев подозрительно прищурился:

– Кто-кто?

– Тот, кто верит только в науку и готов надавать по шее любому, кто скажет, что наука – это ерунда.

Алексей усмехнулся:

– Да, как раз про меня. Я такой, – он отхлебнул из пластикового стаканчика. – Слава богу, хоть ты на моей стороне. Арнгольц, ты ведь на моей стороне?

– Я всегда на твоей стороне, – заверила мужа Вера и в доказательство поцеловала его в покрасневший от холода нос. – Слушай, ты пока погуляй, а я пойду поищу туалет.

– Туалет? – переспросил Тенишев насмешливо. – А, в смысле, кустики! Не заходи далеко, а то заблудишься. И не сядь на шиповник или репей. Я не хочу провести всю ночь, выдергивая у тебя из попки колючки.

– Постараюсь, – пообещала Вера.

Она сунула ему в руку свой стаканчик и двинулась к видневшимся в отдалении зарослям бузины. Вера довольно далеко углубилась в лес, но ей все казалось, что ее будет видно с поляны, и скромность гнала девушку дальше и дальше. Постепенно голоса позади стихали.

Наконец Вера остановилась. Огляделась и решила, что место подходящее. Спрятавшись за толстый ствол дуба, расстегнула джинсы и присела на корточки. Ей хотелось поскорее покинуть мрачноватое место, и она торопилась.

Метрах в пятнадцати от себя Вера увидела столб с прибитой к нему доской, извещавшей о том, что здесь начинается Гатинское болото. От столь опасного соседства ей стало немного не по себе.

Она уже сделала свое дело и собиралась встать, как вдруг чей-то голос окликнул ее – негромко, но четко:

– Вера!

Девушка вздрогнула, выпрямилась, быстро натянула джинсы и испуганно огляделась. Вокруг никого не было. Только темные стволы дубов с сухой, жухлой листвой да влажная трава с черным мокрым валежником.

– Здесь кто-то есть? – дрогнувшим голосом спросила Вера.

Ей никто не ответил. Подул ветер, и листва тихо зашумела, отзываясь на его порыв протяжным вздохом. Но за шумом листвы Вере снова почудился чей-то тихий шепот:

– Вера… Вера…

По спине девушки пробежала ледяная волна. Она повернулась и быстро зашагала назад к поляне.

Новый порыв ветра зашелестел листвой, и Вера прибавила шагу. Она почти физически ощущала, что кто-то смотрит ей вслед.

Пройдя метров десять, Вера вдруг остановилась. Ей стало стыдно. Она, современная молодая женщина, дипломированный врач, атеистка, презирающая суеверия, бежит непонятно от чего. Видели бы ее сейчас пациенты, которых она пытается излечить от приступов немотивированной паники… Грош цена психиатру, который не может привести в порядок свои собственные нервы.

Не давая себе опомниться, Вера быстро оглянулась. Лес был пуст, темен и непригляден. Девушка облегченно вздохнула. «Ну вот, – сказала она себе, – а ты боялась…»

И снова зашагала к полянке, теперь уже беззаботной и неторопливой походкой.

Дойдя до зарослей бузины, Вера вдруг услышала приглушенные голоса и замедлила шаг. Говорили двое – мужчина и женщина. Мужчину она узнала сразу – Антон Сташевский. А вот женский голос, юный, звенящий, был Вере не знаком.

– Какого черта ты держишь «кокс» в кармане куртки? – сердито проговорил Сташевский.

– Ну, извини, – ответила девушка капризно. – Я не знала, что этот кретин найдет его.

– «Не знала…» – передразнил Сташевский. – Он устроил мне сцену прямо во дворе клиники. Слава богу, нас никто не видел.

– Хватит о нем говорить. Ты принес то, что я просила?

– А ты как думаешь? Конечно, принес. Не могу же я оставить без «сладкого» мою лучшую покупательницу. Деньги принесла?

– Разумеется.

Послышался легких шорох. Видимо, девушка отсчитывала деньги.

– В расчете, – хрипло сказал Сташевский. – Когда приспичит – обращайся. Кстати… У меня есть особенный товар. Вещь улетная! Раз попробуешь – ничего другого не захочешь.

– Что за товар?

– Холотропин. Уволок пару таблеток из лаборатории.

– У тебя же нет допуска.

– Ну и что? Для такого ловкого парня, как я, не существует закрытых дверей.

– Если Черневицкий или Шевердук узнают, они тебе голову оторвут.

– Они? Мне? – Антон хмыкнул. – Ты меня недооцениваешь. Одно мое слово – и духа их не будет в лаборатории. Ты ведь знаешь – у меня даже ключ от аппаратной имеется.

– Муж рассказывал мне про холотропин. Ты знаешь, что он опасен?

– Любое лекарство опасно, если превысить дозу. А эту штуку я на себе испытал. Мне хватило четвертинки таблетки, чтобы улететь в облака. Говорю тебе: обалденная вещь!

– И сколько ты за него просишь?

– Триста баксов.

– За одну таблетку?

– Нет, за тонну! За одну, конечно. Будешь брать?

– У меня сейчас туго с деньгами. Дашь в долг?

– Прости, малышка, но в долг я не даю. Обращайся, когда будут деньги.

– А если я расскажу про холотропин мужу?

– Не расскажешь. Потому что тогда я перестану снабжать тебя «коксом», а ты без него и недели не протянешь.

– Я могу купить кокаин в городе. У меня там много друзей.

– Угу. Только у них товар разбодяженный, и впарят они его тебе втридорога. А у меня «кокс» чистый, без дряни. Да что я тебе говорю, ты и сама знаешь.

– Ох, Антошка, надают тебе когда-нибудь по шее!

Сташевский тихо засмеялся.

– Ну, это с любым может случиться. И с тобой, кстати, тоже.

– Что ты имеешь в виду?

– А то ты сама не знаешь! Ты бы не любезничала так откровенно с Астаховым. Если Шевердук узнает – задушит обоих. Он ведь у тебя настоящий Отелло.

– Хм, вот это не твое собачье дело.

– Слава богу, что не мое. Кстати, Катюш, я ничем не хуже Астахова. Если наша дружба перерастет во что-то большее, я смогу делать тебе хорошую скидку на «кокс».

– Перебьешься!

– Ну, как хочешь. Однако ведь карманы твоего мужа не бездонны. Как только будешь готова к тесным отношениям – дай знать.

– Дурак!

– Нет, я серьезно. Правда, почему бы тебе со мной не переспать? Я симпатичный парень. Это раз. Я – сын Сташевской. Это два. И я сделаю тебе хорошую скидку. Это три.

– Да я скорее отдамся первому встречному, чем лягу с тобой в постель!

– Почему?

– Да потому что ты похож на болотную ящерицу. Такой же скользкий, мокрый и противный!

Антон засмеялся.

– Дура ты, Катюха! Ладно, топай к своему Отелло…

Сквозь заросли бузины Вера увидела белый полушубок Кати. Как только ее шаги стихли в отдалении, Сташевский беззаботно проговорил вслух:

– Ничего, сама ко мне приползешь… На коленях! И муженек твой приползет. Тогда и посмотрим, кто из нас скользкий и противный.

Антон презрительно сплюнул под ноги и неторопливо зашагал вслед за Катей.

Вера выглянула из-за куста в тот момент, когда Сташевский вытягивал из кармана куртки платок, и увидела, как что-то выпало в траву. Девушка чуть было не окликнула молодого человека, но вовремя сдержалась.

Дождавшись, пока тот отойдет подальше, она выскользнула из-за кустов и подняла из травы вещицу, которую выронил белобрысый кретин.

Это был кусочек блистера с белой таблеткой внутри. На блистере не имелось ни надписи, ни значка фирмы-изготовителя. Вера, немного поколебавшись, выдавила таблетку, осмотрела ее, понюхала, сама понимая, что смысла во всех этих действиях нет никакого.

Вера усмехнулась, достала из кармана флакон с валиумом и бросила таблетку в него. По форме она отличалась от таблеток валиума, и при желании Вера легко могла ее отыскать.

6

Выпили много. Больше всех напился Тимур Альбертович, поскольку смешал вино, водку и коньяк. Он так часто целовал рыжеволосую жену, что та даже раскраснелась. А близнецы бегали вокруг родителей с криком «тили-тили-тесто, жених и невеста!»

Расходились уже затемно. Первым уехал Черневицкий. С ним вместе, вернее – в машине профессора, уехали Сташевский и Шевердук с женой. А за ними уже и прочие засобирались по домам.

Вера возвращалась домой с двойственным чувством. С одной стороны, отдохнули неплохо. С другой – ей так и не удалось побеседовать с Черневицким и уговорить его дать ей наконец допуск в лабораторию.

Вера и Алексей пили только вино, и к тому моменту, когда они вернулись домой, свежий сентябрьский ветер окончательно выветрил хмель из их голов.

Дома Тенишев принял горячий душ, закутался в халат и развалился в кресле с журналом в руках. Сидя перед зеркалом и протирая лицо тампоном, смоченным тоником, Вера поинтересовалась у мужа:

– Как тебе мои коллеги?

– Нормально, – откликнулся Алексей, лениво листая журнал. – С Астаховым весело. Да и Шевердук ничего, хотя и ходит с такой физиономией, будто у него кол в заднице. Он на работе такой же?

– Еще хуже. Кстати… – Вера лукаво улыбнулась. – Тимур Астахов пытался за мной ухаживать.

– Да ну?

– Точно! В самый первый день, во дворе клиники.

Алексей окинул взглядом стройную фигурку жены и сказал:

– Что ж, я его понимаю. И что ты сделала? Ответила на его ухаживания?

Вера покачала головой:

– Нет. Я оттолкнула его, и он упал в лужу. Представляешь?

Тенишев посмотрел на жену уважительно.

– Ну, Арнгольц, ты просто зверь!

– Я просто замужняя женщина. Надеюсь, и ты поступишь так же, если кто-то вздумает тебя кадрить.

– Если это будет Астахов, то безусловно.

Вера прыснула со смеху:

– Представляю себе картинку! Кстати, а какое впечатление на тебя произвел Черневицкий? Солидный дядька, правда?

– Не то слово. Когда он говорил тосты, у меня было такое ощущение, словно я попал на какую-то конференцию и слушаю доклад, в котором ни черта не понимаю.

Вера засмеялась.

– Да, это он может! Ну а как тебе в целом?

– Да все нормально. Не грузись.

Вера убрала тампон, взглянула на отражение мужа в зеркале.

– Слушай, я тут такое узнала… – она нахмурилась и тряхнула головой. – Нет, не буду тебе рассказывать. А то получится, будто я сплетничаю.

– Ну и что? Ты же знаешь: я обожаю сплетни!

Однако Вера все еще сомневалась.

– Даже не знаю… Ладно, расскажу. Когда я ходила в кустики…

– А зачем ты туда ходила?

– Тенишев, заткнись! Так вот, я услышала один интересный разговор. Беседовали Антон Сташевский и жена Шевердука.

– Юная нимфа по имени Катя?

– Да. Сташевский впаривал Кате кокаин.

– Кокаин?

– Угу. Видимо, он постоянно снабжает ее «коксом». За что Шевердук и дал ему по морде.

– Прямо шекспировские страсти, – усмехнулся Алексей.

– Постой, еще не все. Сташевский в разговоре с Катей намекнул, что знает о ее любовной связи с Тимуром Астаховым.

Алексей удивленно уставился на Веру.

– Ну… По крайней мере, ее можно понять, – пожал плечами художник. – Астахов симпатяга.

– Он – женатый симпатяга! – поправила Вера с упреком в голосе. – К тому же, у него дети, забавные близнецы. И жена хорошая.

– Да, я знаю. Рыжеволосая дама с лицом христианской мученицы. Неудивительно, что он променял ее на юную жизнерадостную нимфу.

– Тенишев, еще слово, и я запущу в тебя расческой!

– Запускай. Все равно не попадешь.

– Ах, так?

Вера размахнулась и действительно бросила в мужа расческой. Попала. Тенишев ойкнул и потер пальцами ушибленный лоб:

– Надо же, не промахнулась. Где ты научилась так метко швыряться расческами?

– На работе. Мы там с утра до вечера только тем и занимаемся. Хочешь, еще чем-нибудь запущу?

– Нет. Давай лучше посплетничаем. Значит, Катя покупает у Сташевского «кокс» и изменяет мужу с Астаховым. Весело! А кто она вообще такая? Работает, учится?

– Ну, я слышала, что она бывшая балерина или что-то в таком роде. Сейчас преподает танцы подросткам. Ездит в город пару раз в неделю, остальное время мается дома.

– Понятно. То, что называется – быть домохозяйкой.

– Точно, – кивнула Вера. – Видимо, от безделья она и пустилась во все тяжкие: «кокс», адюльтер…

– Адюль… что?

– Есть такое заграничное слово, но ты его все равно не запомнишь.

Алексей усмехнулся:

– Ты меня недооцениваешь. А как к выкрутасам женушки относится Шевердук?

– А ты сам у него спроси. При встрече. И если он даст тебе по физиономии, я его пойму.

Алексей встал с кресла, подошел к трюмо, нагнулся, поцеловал жену в щеку и весело сказал:

– Понятливая ты моя… Во всей этой истории меня удивляет одно: почему Сташевский действует так нагло и неприкрыто?

– Ну, во-первых, его мать – владелица клиники.

– А во-вторых?

– А во-вторых, он просто дурак. То есть таково собственное о нем мнение.

Алексей посмотрел на отражение жены в зеркале и задумчиво проговорил:

– Интересно, в вашей клинике все спят с чужими женами?

– Тенишев! – предупреждающе произнесла Вера.

– А что, может быть, у них тут так принято. Традиция-то хорошая.

– Не намекай! Застукаю тебя с чужой женой – выцарапаю глаза.

Алексей вздохнул:

– Ты можешь.

Поцеловал Веру в шею, она поежилась.

– Что-то мы слишком громко разговариваем. Не разбудить бы Ольгу.

– Не разбудим, – уверенно заявил Алексей. – Твоя сестренка весь вечер сражалась с бутылкой «Мартини», и та отправила ее в нокаут.

Вера вскинула бровь:

– Где ты нахватался таких мудреных фраз?

– Провел ночь с энциклопедией в обнимку. Больше-то было не с кем.

Алексей сжал Веру в объятиях и зарылся лицом в ее мягкие волосы.

– Мне нравятся твои духи, – объявил он через минуту. – Как насчет бурного секса?

Вера улыбнулась и погладила мужа по вихрастой голове.

– А ты разве не устал? – игриво осведомилась она.

– Устал. Но разве меня это когда-нибудь останавливало? – он поднял голову и снова взглянул на отражение Веры. – Скорее заканчивай и – марш в постель. А я пока погрею тебе местечко.

Он поцеловал жену в губы, выпрямился и вышел из комнаты.

7

Голоса доносились из-за двери приглушенно, но слова легко можно было различить.

– Что-то мы слишком громко разговариваем, – услышала она мягкий голос Веры. – Не разбудить бы Ольгу.

– Не разбудим. Твоя сестренка весь вечер сражалась с бутылкой «Мартини», и та отправила ее в нокаут…

Ольга поморщилась и отшатнулась от двери. Все-таки Тенишев – настоящая свинья.

Она приспособила костыль поудобнее и захромала к себе в комнату, стараясь не поднимать шума. Благо, костыль, наконечник которого был обвязан шарфом, стучал по полу мягко, почти беззвучно.

У себя в комнате Ольга села на кровать и принялась раздеваться – неторопливо, задумчиво. Полностью раздевшись, она немного посидела, размышляя о чем-то, потом встала, оперлась на костыль и прошла к большому зеркалу. Окинула себя внимательным взглядом и усмехнулась.

Фигура у нее все еще хороша. Главное – не смотреть на ужасные шрамы на животе. Впрочем, шрамы – пустяк. Время – вот ее главный враг. Совсем скоро тело подернется жирком, груди обвиснут, под глазами появятся мешки. Выпивка и малоподвижный образ жизни сделают свое дело.

Ольга вздохнула.

Ладно… Жалеть, по большому счету, не о чем. К своим двадцати восьми годам Ольга успела насладиться жизнью. И нет такой порочной и извращенной вещи, какую бы не испробовала на себе Ольга.

Припоминая прошлые шалости, она вновь осмотрела свое тело и остановила взгляд на вялых ногах. Они уже не так великолепны, как год назад, а еще через пару лет на них страшно будет смотреть. И почему ужасная авария случилась именно с ней?

Соседка по палате в больнице сказала ей, что за все приходится расплачиваться. Однако сама Ольга склонна была считать, что ей просто не повезло.

Ольга повернулась к столу, взяла со стола бутылку, наполнила стакан и поднесла ко рту. На несколько мгновений унеслась мыслями куда-то далеко, и на губах ее заиграла улыбка.

Она хорошо помнила ту ночь, которую Тенишев изо всех сил пытался забыть. В ту ночь он шептал ей на ухо восхитительные вещи. Что он никогда не мог смотреть на нее спокойно, что боялся ее, любил и ненавидел, что ревновал ко всем мужчинам, хотя не имел на то никакого права, что он часто видел во сне, как он… как она… как они…

Ольга слушала его слова, зажмурив глаза и запрокинув голову. Она прекрасно знала, чего стоят слова пьяного мужчины. Но это не имело значения. В тот момент, когда он вошел в нее, ей вдруг до смерти захотелось, чтобы Алексей увидел шрамы и рубцы, избороздившие ее живот. Пока он в ней, пока они – одно целое, ее шрамы станут его шрамами, ее уродство станет его уродством. В желании Ольги было что-то настолько извращенное и порочное, что она даже задрожала от предвкушения. Быстро протянула руку к настольной лампе и нажала на кнопку.

В комнате вспыхнул свет.

Алексей на мгновение замер, уставившись на ее голый, потный живот, словно он ослепил его. И в то же мгновение – необыкновенно долгое, страшное в своей противоестественности – ее уродство словно бы отразилось на его лице. Ее шрамы и рубцы запечатлелись на его лице морщинами, которые теперь, отныне, с того момента, навсегда останутся при ней, даже если никто другой, кроме самой Ольги, их не разглядит.

Он замер всего на секунду, а затем продолжил движения, известные каждому взрослому мужчине, движения, суть которых – любовь, похоть, страсть. И он завершил свои движения, довел дело до конца, до последней мучительной и сладостной судороги. А потом поднялся с кровати, молча, угрюмо, и отвернулся от нее, стал приводить в порядок одежду.

Ольга лежала в постели, потная, раскрасневшаяся, раскинув белые бедра, в бесстыдной и уродливо-прекрасной своей наготе, и с усмешкой смотрела на его спину.

– Когда ты снова придешь ко мне? – спросила она.

– Никогда.

– Ты меня уже разлюбил?

– Я никогда тебя не любил, – ответил он угрюмо.

Ольга холодно улыбнулась.

– Тогда почему ты переспал со мной?

Алексей взглянул на нее искоса, увидел, что она не укрыта, и снова отвернулся.

– Я слишком много выпил, – он говорил резко, неприязненно. – И… и пожалел тебя.

Она взялась за край одеяла, потянула на себя. Потом произнесла – спокойно, холодно:

– Пошел вон.

Тенишев подчинился. Когда он вышел, Ольга упала лицом в подушку и прорыдала до самого рассвета. В ту ночь она оплакала все – навеки ушедшую красоту, любимого человека, который остался лежать в овраге с разбитой головой, когда ее, полумертвую, искалеченную, вытащили из машины и погрузили на носилки, любовь к матери и сестре, которая когда-то была (ведь была же!) в ее сердце. Она оплакала все. И главное, свою жизнь. Выплакала в ту ночь все слезы и с тех пор не пролила ни слезинки.

…Ольга качнула головой, выходя из задумчивости, и снова взглянула на свое отражение.

Еще год назад мужчины готовы были драться из-за нее, а теперь она калека, с которой спят из жалости. Черт бы побрал их проклятую жалость!

Когда-то Ольга обожала мужчин, жила любовью, а теперь готова была убить их всех. Искоренить весь поганый мужской род, выкосить, как выкашивают сорняки. Ах, если бы она и правда могла!

Ольга хотела швырнуть стакан в свое отражение, но сдержалась. Вместо этого она взяла со стола бутылку и наполнила стакан до самых краев.

Как бы она хотела поменяться местами с Верой… Пожалуй, за такое стоило бы продать душу дьяволу. Ольга усмехнулась и отсалютовала своему отражению стаканом.

– За любовь! – тихо проговорила она и залпом осушила его.

8

Промаявшись бессонницей до двух часов ночи, Алексей Тенишев встал с кровати и зашлепал босыми ногами в комнату с окнами на север, которую превратил в мастерскую.

Там он щелкнул выключателем, в очередной раз подумав о том, что надо заменить лампочку на более яркую, затем подтащил мольберт с картиной поближе к свету.

Мальчишка, сын Натальи Астаховой, разглядел в кустах какого-то мужчину… Разумеется, никого там нет. Просто игра света и тени на влажной листве. Но, черт возьми, какой интересный эффект!

Тенишев усмехнулся. Поднял руки к лицу и с силой сжал виски. Ему не давала покоя какая-то мысль, вернее – какое-то странное ощущение. Ощущение того, что все это уже было и когда-то он вот так же стоял посреди комнаты, сжимал пальцами виски и старался что-то вспомнить… Но что вспомнить? О чем вспомнить?

Внезапно Алексею захотелось пить. Он зашагал на кухню. Идя через прихожую, споткнулся о сумочку жены, которая упала с тумбочки, машинально поднял сумку с пола и повесил ее на вешалку. Повернулся, чтобы идти, но вдруг увидел на полу флакон валиума. Вероятно, выкатился из сумочки.

Подобрав его, Алексей открыл крышку, достал одну таблетку и швырнул ее в рот.

На кухне, подставив под струю воды стакан, Тенишев вспомнил недавний приступ паники, охвативший его жену. Ей померещилось, что на кухне кто-то был. Наверное, задремала, стоя у холодильника. И потом еще лужица на линолеуме… Вера закатила по этому поводу настоящую истерику.

Вера, конечно, сильная, умная и все такое, но нервы у нее ни к черту. Определенно. А с валиумом ей надо завязывать. Что бы ни говорили психиатры, но от таблеток, любых, больше вреда, чем пользы.

Напившись, Алексей вернулся в мастерскую. Спать по-прежнему не хотелось, и он решил немного поработать. Прицепив к футболке плеер и надев наушники, он подтащил к мольберту столик с палитрой и красками, взял в руку кисть и неторопливо принялся за работу.

Музыку он выбрал самую нейтральную – популярные джазовые мелодии в современной обработке. Алексей любил джаз, хотя ни черта в нем не смыслил и не мог запомнить ни одного имени, кроме, конечно же, Луи Армстронга и Эллы Фицджералд (кто не знает Луи Армстронга и Эллу Фицджералд!).

Одна мелодия сменялась другой, работа набирала обороты и вскоре полностью захватила Тенишева. Спустя двадцать минут он позабыл о времени, о слишком тусклом освещении, о том, что на дворе ночь…

Лицо девушки на полотне наполнялось жизнью. Оживал и пейзаж у нее за спиной.

Краски, картина, комната, вибрирующие звуки саксофона – все сливалось и кружилось вокруг Алексея. В какой-то момент он опустил кисть и, закрыв глаза, приказал себе дышать глубоко и размеренно, чтобы избавиться от внезапно охватившего его страха. Ему вдруг показалось, что он находится внутри картины и что девушка стоит рядом с ним.

Проработав почти час, Алексей отложил кисть и решил отдохнуть. Выключил верхний свет, оставив гореть лишь настольную лампу, и уселся на диван.

В мастерской царил полумрак, среди которого выделялось только одно яркое пятно: портрет молодой женщины, стоящий на мольберте и освещенный настольной лампой. Тиканье часов на стене, сопровождавшееся легким металлическим призвуком всякий раз, когда маятник достигал крайнего левого положения, действовало на Тенишева успокаивающе.

Алексей подобрал босые ноги и обхватил руками колени. На лицо ему упала прядь волос, глаза с расширенными зрачками были устремлены на картину, но видели ее нечетко, словно сквозь легкую пелену.

Он не знал, сколько времени уже сидел так, не меняя позы, чувствуя, как музыка колышется в его мозгу вместе с парами растворителей и красок, и ощущая кожей обнаженных рук тепло своих коленей…

9

Тенишев хотел встать с дивана, но внезапно у него закружилась голова. Он зажмурил глаза и вдруг услышал отдаленный лай собак.

Алексей открыл глаза и вздрогнул от неожиданности, так как вдруг понял, что скачет на коне по ночному лесу. Он тряхнул головой, и тут туман перед глазами рассеялся.

Лошадь, на которой сидел Алешка Гржебов, шла галопом. Ночь была лунная, и Гржебов отлично видел всадников, скачущих по полю.

Собачий лай слышался теперь далеко впереди. Псы напали на след зверя и гнали его к болоту. Хорошо! Но что это за охота? И почему он, Алешка Гржебов, не помнит, как она началась?

– Ату! – гаркнул впереди Багор. – Ату!

Его распаленный скачкой конь заржал. Вскоре поле кончилось, и Гржебов вместе с десятком других всадников въехал в черный, промозглый лес. Он стегнул лошадь по крупу и нагнал атамана.

Впереди виднелся широкий ручей. Конь атамана на полном скаку врезался в ледяную воду, подняв тучу белых, ослепительных брызг. Алешка направил своего коня следом. Лицо, шею и руки обожгло ледяными каплями, и Гржебов поежился.

– Она здесь! – заорал Ванька Багор. – Собаки чуют ее!

– Она где-то рядом! – поддакнул Бугаев.

Их нагнал Крот. Его жеребец заплясал на месте, а сам Крот весело прокричал:

– Атаман, а можь, у твоей подружки выросли плавники и она уплыла?

– Заткнись! – рявкнул на него Ванька Багор.

Он прислушался к лаю собак и повернул коня туда, где чернели заросли бузины. Казаки последовали за своим атаманом.

Где-то неподалеку вскрикнула женщина, но ее крик потонул в яростном собачьем лае.

– Взяли! – крикнул Багор, продираясь на коне сквозь заросли.

Вскоре они ее увидели. Девушка сидела на земле, прижавшись спиной к мощному стволу дуба, и пыталась отбиться от собак. Ее белое платье было испачкано кровью. Кровь хлестала из прокушенного бедра. Лицо было бледным, как холстина, глаза расширены от ужаса.

Багор выхватил плеть и принялся охаживать ею собак.

– Пошли прочь! – яростно орал он. – Прочь!

Собаки, хорошо знакомые с необузданным нравом своего хозяина, с визгом и поскуливанием отскочили от девушки.

Багор вперил в нее пылающий взгляд и с издевкой проговорил:

– Сударыня, вы, кажется, заблудились?

Девушка с ужасом смотрела на атамана.

– Простите, что задержался, сударыня, – продолжил атаман с холодной насмешливостью. – Мерзавец Чайши развлекал меня своими выходками. Кстати, он здесь, со мной. Хотите с ним поговорить?

Багор сунул руку в сумку, притороченную к седлу, достал из нее голову зарезанного маньчжурца и швырнул к ногам Вероники. Она закричала и поджала ноги.

Багор продолжал куражиться. Алешка Гржебов слушал его болтовню вполуха и, не отрываясь, смотрел на девушку. Странно, но она и сейчас – грязная, растрепанная, бледная, израненная – была красивее всех Алешкиных зазноб.

На душе Гржебова стало мрачно и тяжело. Он с изумлением понял, что эта девка ему небезразлична.

– Мамочка… – хрипло шептала Вероника, с ужасом глядя на атамана и пытаясь отползти.

Сердце Гржебова сжалось от тоски. В последний «их раз» она сказала, что он ей люб. Алешка тогда почти не обратил внимания на ее слова. Мало ли, кому он люб. Зазноб вокруг море, а он один. Но сейчас те слова отчетливо вспомнились ему.

– Проучи ее, Багор! – крикнул Бугаев.

– Проучи эту шалаву! – поддакнул, яростно сверкая белками глаз, Крот.

А в ушах у Гржебова все звучал и звучал ее голос: «Ты люб мне… Люб мне… Люб…»

Ванька Багор отхлебнул из фляги вина и спрыгнул с коня.

– Проси пощады! – рявкнул он девушке.

Багор заслонил ее спиной, и Гржебов не видел лица Вероники. Да он и не хотел видеть.

– Проси пощады! – снова прорычал Багор и выхватил из-за пояса плеть.

И тогда она заговорила. Тихо, быстро, взволнованно и гордо. Алешка не расслышал ее слов, но от звука голоса девушки ему снова стало тоскливо. Черт знает что такое! Рвать сердце из-за какой-то бабы! Что же ты за казак такой, Гржебов?

В душе Алешки поднялась злость. И тогда он крикнул:

– Атаман, твоя шалава издевается над тобой!

– Барышня-то голубых кровей… – съязвил Крот.

Казаки за спиной Гржебова захохотали.

Багор подошел к Веронике, резко замахнулся и стегнул ее плетью. Девушка вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Проси пощады! – рычал Багор. – Ну!

Вероника вытерла с подбородка кровь и ничего не ответила, только смотрела на атамана расширившимися от ужаса глазами.

Атаман выругался, повернулся к Гржебову и приказал:

– Алешка, веревку!

Гржебов отвязал от седла веревку, которой обычно стреноживают коней, и швырнул атаману.

– Что ты собираешься делать, Багор? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Хочешь подвесить ее за ноги?

– Заткнись! – крикнул атаман и, разматывая веревку, присел возле девушки.

Алешка почувствовал себя так, словно из-под ног у него ушла земля. Он же повесит ее! Как пить дать повесит! Господи, да что же это, а?

Гржебов завертел головой, вглядываясь в лица казаков. Нет, на них положиться нельзя. Они уже почуяли кровь и теперь не остановятся.

Атаман тем временем связал Веронике запястья. Затем быстро подхватил ее на руки и зашагал к болоту. Девушка не сопротивлялась. Алешка тоже спрыгнул с коня и, положив пальцы на рукоять татарского кинжала, угрюмо двинулся за атаманом. По пути ветка бузины хлестнула его по лицу, но он лишь дернул головой и двинулся дальше, чувствуя, как по щеке потекла теплая струйка крови.

«Ты люб мне… люб… люб…» – стучало в ушах у Алешки. Глаза его заволокло яростью. Он выхватил кинжал и прижал его к бедру, чтобы не увидели казаки.

– Последний раз тебе говорю: проси пощады! – опять зарычал Багор. – Ну, пеняй на себя!

И атаман швырнул Веронику в болото. Алешка остановился как вкопанный. Его вдруг охватила паника. Будь перед ним сотня маньчжурцев, он бы знал, что делать. Он бы не растерялся ни на минуту. Но перед ним маячила спина атамана. А сзади уже напирали казаки.

– Багор, ты выпустил веревку! – крикнул кто-то.

– Она захлебнется, атаман!

А Гржебов продолжал стоять, словно из живого человека превратился в деревянную чурку. Расширившиеся от страха глаза девушки смотрели прямо на него. А губы ее шевелились в беззвучном крике:

– Алеша!

Гржебов двинулся было с места, но Ванька Багор рявкнул:

– Стоять! – и растопырил руки, не подпуская никого к болоту.

Девушка еще несколько секунд боролась за жизнь. Она дернулась раз… другой… но силы покинули ее, и трясина, чавкнув, сомкнулась у нее над головой.

Гржебов стоял у болота, в ужасе вытаращив глаза на то место, где только что виднелась белокурая голова Вероники. Все! Конец! Ее больше нет! Нет больше Алешкиной любви! Господи, да как же такое может быть?

– Айда в лагерь, – устало проговорил Ванька Багор.

Проходя мимо Гржебова, он хлопнул его по плечу. Алешка вздрогнул и – проснулся.

…Лицо Алексея было покрыто горячим потом. Рука, казалось, еще чуяла смертоносную тяжесть кинжала. Правая щека горела огнем. Тенишев поднял руку и потрогал ее. Рубец уже успел затянуться и покрыться корочкой. Алексея пробрал мороз.

– Что это было? – прошептал он изумленно.

И огляделся вокруг, словно ожидал, что кто-нибудь ответит ему. Но отвечать было некому – мастерская пуста. За окнами брезжил рассвет. Тогда Алексей перевел взгляд на картину. Девушка на холсте смотрела пристально и холодно. Казалось, она беззвучно смеется над ним.

Глава 3

Ключ

1

Часовщик с опущенной головой сидел перед Верой на стуле и смотрел оцепеневшим взглядом на свои растопыренные пальцы. Он был абсолютно неподвижен и напоминал фигуру какого-нибудь медитирующего восточного бога, высеченную из каменной глыбы.

– Мне не нравится называть вас Часовщиком, – сказала Вера. – Нам было бы проще общаться, если бы я знала ваше имя.

Но Часовщик молчал. Вера внимательно смотрела на его пальцы. Они должны были шевельнуться. Ни один человек не может так долго держать пальцы на весу, оставляя их полностью неподвижными.

Но пальцы Часовщика не пошевелились. Либо у верзилы поистине безграничное самообладание, либо он действительно ввел себя в некое подобие медитативного транса.

– Вы не хотите со мной беседовать? – спросила Вера. – Зря. Знаете, что я к вам испытываю? Жалость. Да, мне вас жаль. Вы напоминаете мне Минотавра, который вынужден пожирать людей только потому, что заперт в лабиринте и не знает из него выхода.

Вера продолжала внимательно вглядываться в лицо гиганта.

– Вы ведь знаете, кто такой Минотавр? Человек, который родился с бычьей головой. Отец испугался и спрятал сына в каменном лабиринте – подальше от людских глаз. Мальчик был очень одинок. А потом вырос, и все стали называть его чудовищем. А он просто был очень одинок. За долгие годы ни одного ласкового взгляда, ни одного утешающего слова. И еще – он хотел есть…

Часовщик продолжал разглядывать свои огромные пальцы. И тогда Вера резко подалась вперед и громко проговорила:

– Ваш лабиринт – это ваш страх! Вы просто заблудились! И кто виноват? – она пожала плечами. – Я не знаю. Возможно, ваш отец тоже стыдился вас, унижал вас и боялся… Кем был ваш отец, Часовщик? Что он с вами делал?

Каменное изваяние не издало ни звука. Вера откинулась на спинку кресла и вздохнула.

– А хотите, я расскажу вам о своих родителях? – спросила вдруг она.

Часовщик молчал.

– Мой отец был морским офицером. Однажды он полетел во Владивосток, в порт. Но до корабля так и не добрался. Высадился из самолета, взял такси и – пропал. Маме долго не платили пособие, потому что официально смерть отца не была подтверждена. И страшно злилась на отца. А мы… я и моя сестра… не верили в его смерть. Мы ждали его. Год, два, три, четыре… Нам казалось, что однажды откроется дверь и он войдет в квартиру – живой, здоровый, веселый, невероятно красивый в своем морском кителе. Первые года два мы с сестрой бросались к двери на каждый звонок и стук, в надежде, что вернулся отец. Но приходил вовсе не он. И тогда мы возвращались в свою комнату и потихоньку плакали. Потихоньку, потому что мама запрещала нам плакать…

У Веры защекотало в носу. Она достала из кармана платок.

– Извините.

Отвернувшись, промокнула глаза платком. В это мгновение зрачки Часовщика ожили и быстро метнулись вверх. Но когда Вера снова повернулась к Часовщику, гигант по-прежнему смотрел на свои руки.

– Вот и вся история, – с грустной улыбкой проговорила Вера. – Больше мне не о чем рассказывать. Ну а вы? У вас был отец?

Часовщик молчал. Вера выждала немного, вздохнула.

– Жаль, что мы не можем с вами поговорить. Мне кажется, у нас нашлись бы общие темы для разговора. Я вам не слишком надоела?

Часовщик молчал. Вера подождала еще с полминуты, пристально вглядываясь в лицо пациента, но оно было неподвижно. Тогда девушка поднялась с кресла.

– Я к вам еще приду. Простите, что оторвала вас от работы. Всего доброго!

Вера повернулась и направилась к двери.

В кабинете ее ждал Шевердук.

– Вы выглядите уставшей, – сказал он, хмуря лоб. – Мне кажется, вы тратите на Часовщика слишком много времени. Надеетесь пробудить в нем человека?

Вера невесело улыбнулась.

– Я буду рада, даже если он набросится на перегородку с кулаками.

Иван Федорович усмехнулся.

– Вот теперь мы друг друга понимаем, – сказал он. – Кстати, через минуту начинается обеденный перерыв. Хотите, угощу вас домашними пирожками?

Вера мотнула головой:

– Нет, спасибо. Я не голодна.

– Уверены?

– Да. Я плотно позавтракала. Но ночью мало спала сегодня, поэтому пойду в столовую и напьюсь крепкого кофе. До встречи после обеда.

Вера вышла из кабинета.

Расположившись за столиком с чашкой кофе и пирожным, девушка задумалась.

«Какие секреты они здесь так тщательно оберегают? – думала Вера. – И что потянуло Веронику Холодову ночью на болото? Вряд ли она была лунатиком. Да и заблудиться в роще после трех лет пребывания здесь невозможно. Так какого черта доктор потащилась на то распроклятое болото?»

Вдруг относительную тишину зала прорезал звуковой сигнал, такой резкий, что от неожиданности Вера едва не выронила из рук чашку. А вслед за тем голос из динамика произнес:

– Вера Сергеевна Арнгольц, срочно пройдите к четвертой палате сектора Б! Повторяю: Вера Сергеевна…

Она уже выскочила из-за стола. К выходу шла с бьющимся сердцем. Случилось что-то страшное! В четвертой палате сектора Б содержался самый опасный и самый интересный пациент клиники, имени которого никто не знал. Его называли просто – Часовщик.

2

– Выпустите меня отсюда! – вопил Астахов. – Выпустите!

– Тимур, веди себя спокойно, – проговорил в микрофон заведующий. – Мы этим занимаемся.

Тимур Альбертович Астахов, глядя на Черневицкого расширившимися от ужаса глазами, царапал пальцами стеклянную перегородку. А прямо за его спиной, возвышаясь над Астаховым на целую голову, стоял Часовщик. Щеки, уши и шея Тимура Альбертовича были испачканы кровью.

– Не делай резких движений, – велел Черневицкий. – Попробуй взять инициативу в свои руки.

– Какие, к черту, руки! – проорал в ответ Астахов. – Я в ловушке! Скорее вытащите меня отсюда!

Часовщик по-прежнему стоял у него за спиной. Он был абсолютно неподвижен и напомнил Вере богомола, застывшего на ветке дерева. Еще секунда, и гигант сбросит оцепенение, схватит жертву и быстро откусит ей голову.

Вера сглотнула слюну.

– Как Астахов там оказался? – севшим от страха голосом спросила она Шевердука.

– Слишком близко подошел к перегородке, – угрюмо отозвался тот. – У нас было замыкание, и система защиты дала сбой. Часовщик просто открыл щиток над передаточным контейнером, схватил Астахова и втянул его в палату.

Вера посмотрела на пульт управления мобильными блоками палаты. Возле него уже суетился бледный, насмерть перепуганный электрик. Рядом, угрюмо и пристально глядя на Часовщика, стояли два дюжих охранника. В заложенных за спину руках они сжимали травматические пистолеты.

Вера перевела взгляд на Астахова. Тот прижался к стеклу носом.

Совсем как ребенок!

Его красивое смуглое лицо было сведено судорогой. А в глазах застыло отчаяние.

И вдруг Часовщик пошевелил головой. Астахов быстро обернулся, увидел, что Часовщик смотрит на него, и опрометью бросился в противоположный угол палаты. Там он прижался спиной к стене и выставил перед собой руки, крикнув:

– Только попробуй меня тронуть!

Вере он напомнил загнанного в угол зверька, который, видя, что пути к отступлению отрезаны, готов дорого продать свою жизнь.

Седовласый Черневицкий снова приник к микрофону и хрипло проговорил:

– Тимур, умоляю, не делай резких движений. Веди себя спокойно.

– Спокойно? – Астахов нервно хохотнул. – Может, постоите тут вместо меня, босс?

Часовщик шагнул к Астахову – медленно, словно дерево, внезапно получившее возможность ходить, но которое еще не вполне представляет, как это делается.

– Все, Астахов, – тихо пробормотал Шевердук.

Вера покосилась на него, нахмурилась, потом подошла к Черневицкому и быстро проговорила:

– Дайте мне!

Черневицкий, не произнеся ни слова, уступил Вере место у микрофона. Астахов увидел это и, побледнев еще больше, в отчаянии крикнул:

– Босс, какого черта?! Не отдавайте меня ему!

Вера поднесла микрофон ко рту и спокойно проговорила:

– Часовщик, это я, Вера Сергеевна. Посмотрите на меня.

Часовщик медленно повернул голову и взглянул на Веру. Его широкое лицо было словно вырезано из гранита. Глубоко посаженные глаза темны и холодны. Он был похож на робота, на машину. По сути, он и был машиной. Машиной для убийства. Шарниры и контакты немного заржавели, но агрегат все еще был способен убивать.

– Часовщик, мы с вами сегодня встречались, – громко сказала Вера. – Я назвала вас Минотавром, помните? Минотавром, который страдает от одиночества.

Вера перевела дух и продолжила, стараясь быть спокойной и убедительной:

– Мы беседовали о моих родителях, и я хочу продолжить разговор. Мне очень нужно с вами поговорить, Часовщик. Сейчас откроют дверь, и я войду к вам.

Часовщик чуть наклонил голову набок, продолжая смотреть на Веру холодным, мертвым взглядом.

«По крайней мере, он меня слушает», – подумала девушка.

– Я уже рассказывала вам о своем отце, пропавшем много лет назад, и с тех пор о нем не было известий. Но я не рассказала вам о матери. После исчезновения отца она так и не оправилась. Сначала мама пила немного, не больше одной рюмки коньяка за вечер. А потом… я даже не помню, когда и как это произошло… она стала пить все больше и больше.

Краем глаза Вера увидела, что Астахов осторожно огибает Часовщика и пробирается поближе к перегородке, чтобы в нужную секунду – как только электрик устранит неисправность и отодвинет защитное стекло – выскочить из палаты.

– Мы с сестрой не заметили, как мама превратилась в алкоголичку, – продолжила Вера. – Знаете, она никогда не была доброй. Даже когда не пила. Думаю, нас с сестрой она просто терпела. А вот отец нас обожал. Он называл нас своими девочками. Из каждого плавания привозил нам кучу подарков, чего мама не одобряла. Ей казалось, что он обделяет ее – и подарками, и вниманием. Я уверена, что она ревновала папу к нам. Когда он был дома, а это случалось не часто, то часами возился с нами. Водил на прогулку, в зоопарк, в цирк, в кино… Маму это очень раздражало. Но, пока отец был жив, она терпела. Знала, что он нас любит, и при нем никогда нас не ругала…

– Скоро там? – услышала Вера тихий шепот Черневицкого.

– Еще чуть-чуть, – прошептал в ответ электрик.

«Господи, скорей бы», – с тоской подумала Вера.

Тимур Альбертович продолжал осторожно подступать к стеклянной перегородке. Отвлекающая речь Веры дала ему время и возможность взять себя в руки. Его красивое лицо было бледным, но губы уже не дрожали. Встретившись взглядом с Верой, он вымученно и благодарно ей улыбнулся.

– Когда мне исполнилось восемь лет, маму лишили родительских прав, – продолжила девушка. – Мама не особенно расстроилась по этому поводу. Ведь теперь, избавившись от нас с сестрой, она могла полностью посвятить себя бутылке. Что она и сделала.

– Еще чуть-чуть, – услышала Вера взволнованный шепот электрика.

Боковым зрением она увидела, как охранники немного подались вперед. Их напряжение передалось и Вере. Девушка почувствовала, что начинает дрожать. Понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с дрожью.

– Нас с сестрой отдали в детдом. Я почти не видела маму в тот период, она заходила к нам раз или два… Даже не заходила, а просто стояла под окнами и кричала. Сначала мы думали, что она требует, чтобы нас вернули домой, но потом… – Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком. – Потом мы разобрали, что она кричит. Она кричала, что мы испортили ей жизнь. Что мы убили отца. И еще… Еще она сказала, что жалеет, что мы появились на свет… Лучше бы она задушила нас подушкой или проткнула нам сердце ножницами…

У Веры защипало в глазах.

– Затем мы… – девушка поняла, что сейчас расплачется, и, не выдержав напряжения, отвернулась.

Она прервала свою речь всего на несколько секунд, но эти секунды оказались роковыми. Снова поворачивая голову к пациенту, еще борясь с перехватившими горло слезами, Вера увидела, как Часовщик вскинул руку и молниеносно схватил Астахова пальцами за горло.

Тимур Альбертович захрипел и выпучил глаза. Часовщик шагнул к перегородке и прижал лицо своей жертвы к небьющемуся стеклу.

Вера видела, как расплющился нос Астахова, слышала хруст ломающихся хрящей. Видела, как красивое лицо Тимура Альбертовича смялось, точно лист бумаги, и вошло в глубь черепа. Из приоткрытого рта Астахова вырвался фонтанчик крови, а затем тело его обмякло.

Часовщик разжал пальцы, и несчастный врач рухнул на пол. Вера несколько секунд смотрела на упавшее тело. На какое-то мгновение ее обволокла полная тишина. Единственное, что, ей казалось, она слышала – это невнятное собственное бормотание. Затем Вера скрючилась, и ее шумно вырвало на пол.

Часовщик вернулся к столу, сел на стул и продолжил свои занятия.

– Господи… – пробормотал Черневицкий, глядя на труп Астахова остекленевшими глазами, – не может быть.

– Это я… – хрипло проговорила Вера. – Я… Это я…

Шевердук взял ее за плечи, повернул к себе и угрюмо проговорил:

– Вы ни в чем не виноваты. Слышите?

Вера всхлипнула.

– Я могла… я должна была…

– Ничего вы не могли, – негромко и четко сказал Шевердук. – Вы привыкли иметь дело с людьми. Пусть с больными, но людьми. А здесь… Часовщик не человек.

Электрик наконец справился со своей работой. Стеклянная перегородка отъехала в сторону. Охранники ворвались в палату и открыли по Часовщику огонь из травматических пистолетов.

Пули одна за другой врезались в грузное тело убийцы, но он, похоже, не обращал на это никакого внимания и продолжал неторопливо ковыряться толстыми пальцами в часовом механизме.

Первый охранник нагнулся, подхватил тело Астахова под мышки и поволок его к выходу. Второй прикрывал коллегу, паля из пистолета Часовщику в голову. Одна из пуль угодила гиганту в верхнее веко. Потекла кровь, сразу же глаз опух, но Часовщик не прервал свою важную работу.

Когда окровавленное тело врача вытащили в коридор, Черневицкий присел возле него и приложил пальцы к шее. Затем выпрямился, повернулся к Вере и Шевердуку и проговорил севшим от пережитого ужаса голосом:

– Иван Федорович, Вера Сергеевна, прошу вас – пройдите в ординаторскую. Здесь больше не на что смотреть.

* * *

Антон Сташевский говорил торопливо, горячо, словно боялся, что его остановят прежде, чем он успеет договорить все до конца.

– Думаете, Астахов попал туда случайно? – тараторил он. – Думаете, все произошло само собой?

– А разве нет? – сипло спросила Вера, держа в дрожащих пальцах сигарету.

Сташевский снисходительно улыбнулся.

– Шевердук хочет, чтобы мы так подумали. Но на самом деле все не так просто. Пораскиньте мозгами. Возле палаты Часовщика их было двое – Астахов и Шевердук. Что, если Шевердук, под видом того, что отлаживает систему, взял да и…

– Сташевский, перестаньте болтать ерунду, – устало вымолвила Вера.

Антон обиженно поджал губы.

– Вы мне не верите? Зря. Не говорите потом, что я вас не предупреждал, – Сташевский испустил долгий, подчеркнуто меланхолический вздох, затем нахмурился и пробормотал: – Н-да, Черневицкий вас теперь по головке не погладит.

– Нас?

– Конечно. Ведь именно вы лечили Часовщика. Вы твердили всем о стойкой ремиссии. Вы убеждали всех, что он не агрессивен. И чем все закончилось? Уверяю вас, Черневицкий не прощает таких ошибок.

Вера холодно прищурилась на собеседника.

– Послушайте, Сташевский, а вам самому не противно?

Он скосил на нее глаза и усмехнулся влажными губами.

– Не нравится слушать о себе правду? Но разве то, что произошло, не доказывает, что вы плохой психиатр?

– Может быть, – сухо проговорила Вера. – Но с вами я это обсуждать не хочу.

– Вы на меня злитесь? Напрасно. Я ведь желаю вам добра.

Вере надоела его трепотня.

– Послушайте, Сташевский, – мрачно заявила она. – Если вы еще раз заговорите со мной в подобном тоне, я дам вам по физиономии. Жаль, что пощечина, которую влепил вам Шевердук, не научила вас уму-разуму.

Сташевский замер с открытым ртом. Его впалые щеки порозовели.

– Откуда вы знаете? – пробормотал он, злобно прищуривая глаза. – Он вам сказал?

Вера потушила сигарету в пепельнице, повернулась и зашагала по коридору.

– Если вы кому-нибудь расскажете, я сделаю так, чтобы вас уволили! – крикнул ей вслед Сташевский. – Я могу! Моя мама…

Вера свернула за угол. Сташевского она больше не слушала, мысли ее были заняты другим.

3

Вера и Иван Федорович Шевердук вышли из кабинета Черневицкого и перевели дух. На лысоватом лбу Шевердука блестели капли пота, стекла его очков запотели. На острых скулах Веры выступил румянец.

– Куда теперь? – спросила Вера, не глядя коллеге в глаза.

– Ко мне в кабинет, – ответил Иван Федорович. – Просмотрим записи наших «бесед» с Часовщиком и попытаемся выяснить, где мы допустили ошибку.

Вера повернулась, чтобы идти, но Шевердук остался стоять на месте.

– Черт! – с досадой выругался он. – Возимся с таким негодяем… Будь моя воля, я бы просто пристрелил его, как бешеного пса.

– Часовщик – наш пациент, – тихо заметила Вера.

Шевердук мрачно усмехнулся:

– Разумеется. Он – наш пациент. И мы водим вокруг него хороводы, как вокруг новогодней елки. А знаете, кем я себя при этом чувствую?

– Кем?

– Адвокатом дьявола! В Средние века инквизиция приставляла к каждому осужденному грешнику специального человека, который пытался найти оправдание его поступкам. Такого человека называли адвокатом дьявола. Мы с вами тоже пытаемся найти оправдание злу.

– Часовщик – наш пациент, – повторила Вера, но уже не так уверенно. – Он просто болен.

– Он – воплощение зла, – жестко проговорил Шевердук. – «Психо» – значит душа. Психиатрия врачует человеческую душу. А у мерзавца на месте души зияет огромная зловонная дыра. Нельзя врачевать то, чего нет. Нельзя оживить мертвеца.

Вера вспомнила непроницаемое, словно вырубленное из куска гранита, лицо Часовщика, его глубоко посаженные темные глаза, в которых не было ни чувства, ни мысли, – и сурово сдвинула брови.

Иван Федорович поднял к лицу руки, поморщился и помассировал пальцами виски.

– Ладно, это все лирика, – устало проговорил он. – Идемте в кабинет.

В кабинете, сидя за компьютером, Иван Федорович взял из стопки компакт-дисков самый верхний и вставил его в привод. Пощелкал кнопками, уставился на экран монитора.

Вера, сидя сбоку, увидела на лице Шевердука легкое недоумение, сменившееся столь же легкой досадой.

– А, черт… – снова угрюмо выругался он. – Не тот диск.

– Что на нем? – спросила Вера и, вытянув голову, взглянула на экран.

Однако Иван Федорович уже щелкнул кнопкой и свернул изображение.

– Запись вашей беседы с Евгением Осадчим, – ответил он.

Тусклые от пережитого горя и страха глаза Веры вспыхнули.

– Можно мне посмотреть? – попросила девушка дрогнувшим от возбуждения голосом.

Шевердук покосился на нее недовольно.

– Зачем вам?

– Хочу проанализировать нашу беседу.

– Он не ваш пациент.

– Я бы хотела сделать это не для него, а для себя.

Шевердук несколько секунд хмуро размышлял, затем кивнул:

– Хорошо. Но завтра диск должен быть на месте.

– Будет, – пообещала Вера и, пока наставник не передумал, вынула диск из привода, сунула его в сумочку.

А Шевердук уже рылся в стопке дисков, глядя на даты, выведенные на вкладышах его собственной рукой.

– Начнем, пожалуй, отсюда.

Он вставил в привод новый диск. На экране монитора появилось неподвижное лицо Часовщика. Если бы не бегущие в правом углу экрана цифры, фиксирующие продолжительность записи, можно было подумать, что это просто фотография.

– Знаете, что самое удивительное? – мрачно проговорил Шевердук, глядя на экран. – Часовщик даже не моргает.

– Этого не может быть, – твердо сказала Вера. – Если бы он не моргал, его глаза превратились бы в два куска засохшего желе.

– Взгляните сами, – предложил Иван Федорович.

Вера уставилась на монитор. Лицо Часовщика было неподвижно, словно он впал в кому. Но руки продолжали шевелиться, ловко перебирая часовой механизм. Девушка смотрела на экран не меньше минуты – тяжелые, как у гоголевского Вия, веки Часовщика оставались неподвижны.

– Удивительно, – пробормотала Вера. – Его можно экспонировать в кунсткамере.

Вера откинулась на спинку стула.

– У меня такое ощущение, будто я сплю и все это мне снится, – призналась она. – Часа не прошло, как Астахова убили. А мы тут сидим с вами и рассуждаем о двигательной дисфункции анонимного больного. Словно ничего не случилось.

– А что вы предлагаете? – прищурил недобрые глаза Шевердук. – Кататься по полу и посыпать голову пеплом?

– Нет, но… – девушка растерянно пожала плечами. – Я не знаю… На моих глазах убили человека, но осознать произошедшее у меня как-то не получается. Будто все было не со мной. Только тошнит немного.

– Нормальная реакция нормального человека, – констатировал Шевердук. – Существует всего один способ отвлечься от неприятных мыслей.

– Какой?

– Работа, – просто ответил Шевердук. – Пододвигайтесь поближе, и начнем просмотр записей.

4

Анализ «бесед» с Часовщиком давался Вере с трудом. Глядя на неподвижное лицо убийцы, она видела и наполненные ужасом и отчаянием глаза Астахова в тот момент, когда рука Часовщика схватила его за горло.

Уже через двадцать минут она отвернулась от экрана монитора и сдавленно проговорила:

– Нет, не могу…

С полминуты Вера задумчиво смотрела в одну точку, хмуря брови, потом повернулась к Шевердуку.

– Где сейчас Астахов?

– В подвале, – ответил наставник.

– И что будет дальше?

– Приедет следственная группа. Покрутится здесь полдня и уедет.

– И все?

Иван Федорович пожал плечами.

– А вы чего хотите? Невменяемость Часовщика давно доказана. Если понадобится, мы еще раз дадим экспертную оценку его психическому состоянию. Он сидит в одиночной палате под надежной охраной. Дальше его упрятать уже невозможно.

– Но ведь они обязаны завести уголовное дело!

– Заведут, – согласился Шевердук. – Но быстро его закроют. Тут ведь все очевидно – трагическая случайность. Как авария на дороге. Виноватых нет.

– А если они подумают, что вы втолкнули Тимура Альбертовича к Часовщику нарочно? Ведь может же им прийти в голову такая версия?

Повисла долгая, томительная пауза. Наконец Иван Федорович заговорил.

– Вас Сташевский «обработал»? – угрюмо поинтересовался он.

Вера отвела взгляд и пробормотала:

– Откуда вы знаете?

– Не нужно быть гением, чтобы догадаться. Мерзавец не может мне простить одного разговора. Помнится, я тогда дал ему по физиономии.

– За что?

Шевердук дернул уголком рта. Затем, проигнорировав вопрос, заявил:

– Иногда грубая физическая сила – лучший аргумент в споре.

Вера уныло смотрела на свои руки.

– Вера Сергеевна, – мягко проговорил Шевердук, – идите-ка вы домой.

– Но мы ведь еще не закончили, – неуверенно возразила Вера.

– Завтра закончим. А вам сейчас нужно отдохнуть.

Вера облегченно вздохнула. Она рада была уйти из клиники. Оставаться дальше в помещении, в подвале которого лежит труп Астахова, было просто невыносимо.

– Спасибо, Иван Федорович.

– Не за что. Завтра мы с вами…

Договорить он не успел. На столе пискнул коммутатор. Шевердук протянул руку и нажал на кнопку.

– Слушаю!

– Иван Федорович, Вера Сергеевна у вас? – донесся из динамика глуховатый голос заведующего клиникой.

– Да.

– Срочно зайдите ко мне. Оба.

– Что-то случилось?

– С вами хочет поговорить следователь.

Связь отключилась. Шевердук убрал палец с коммутатора и взглянул на Веру.

– Придется пойти, – сказал он.

– Да, – согласилась она. – Придется.

5

– Это Вера Сергеевна Арнгольц, – представил девушку заведующий.

Следователь сидел в кресле, вытянув ноги и сплетя пальцы под подбородком. Услышав голос Черневицкого, он заморгал, точно не сразу сумел оторваться от каких-то сложных размышлений, и рассеянно посмотрел на Веру.

– А, да-да. Очень приятно.

– А также Иван Федорович Шевердук. Присаживайтесь, коллеги.

Шевердук и Вера опустились в неуютные кожаные кресла. Следователь пошарил в кармане серого пиджака, достал небольшой блокнот и ручку.

– Меня зовут Николай Степанович Рогожин, – представился он, с любопытством оглядывая Веру и Шевердука. – У вас был тяжелый день, я понимаю. Но я просто обязан задать вам несколько вопросов. Вы готовы?

– Вполне, – ответила Вера.

Шевердук ничего не ответил, лишь нахмурил лоб и поправил пальцем очки в роговой оправе.

Следователь уголком рта изобразил ободряющую улыбку.

– Ну и хорошо. Тогда, пожалуй, начнем. Иван Федорович, первый вопрос к вам. Как получилось, что Тимур Астахов оказался в камере у Часовщика?

– Во-первых, это не камера, а палата, – угрюмо ответил Шевердук. – А во-вторых… Разве Игорь Константинович вам не рассказал?

– Я бы хотел услышать вашу версию, – вежливо произнес следователь Рогожин.

– Уверен, что она полностью совпадет с версией заведующего, – пробурчал Шевердук. – Тимур Альбертович стоял у защитной перегородки и беседовал с Часовщиком. Потом вдруг замигал свет… видимо, что-то случилось с проводкой. Мы оба посмотрели на лампы, и в тот же момент перегородка приоткрылась. Часовщик схватил Астахова и втащил его в палату.

– Гм… – следователь чуть склонил голову набок. – Так-так… А перегородка?

– Что перегородка? – не понял Шевердук.

– Она так и осталась открытой?

Шевердук мотнул большой головой:

– Нет. Она снова закрылась.

Следователь улыбнулся:

– Гм… Забавно.

– Не вижу ничего забавного, – проворчал Шевердук, свирепо глядя на следователя сквозь толстые стекла очков.

– Простите, я не так выразился. Скажите, Иван Федорович, а вам это не кажется странным?

– Что именно?

– Перегородка открылась всего на несколько мгновений, и как раз в то время, когда Астахов стоял рядом.

– В жизни всякое случается, – небрежно обронил Шевердук.

Рогожин кивнул:

– Вы правы. Жизнь – штука сложная. Я прав, Вера Сергеевна?

– Мне обязательно отвечать на вопрос? – сухо осведомилась Вера.

Следователь насмешливо дернул уголками губ.

– Нет, конечно. Считайте его риторическим. Иван Федорович, а почему вы не пришли на помощь коллеге? Вы ведь были поблизости.

– Я попытался. Но не успел. Все произошло слишком быстро.

– Вы уверены?

Шевердук вскинул густые брови:

– Уверен ли я в том, что все произошло слишком быстро? Что за вопрос!

– Считайте и его риторическим, – с какой-то противоестественной и абсолютно неуместной веселостью проговорил следователь. – Иван Федорович, не думайте, что я вас в чем-то подозреваю. Тем более что запись с камеры видеонаблюдения подтверждает ваши слова.

– Тогда к чему ваши вопросы?

Следователь снова усмехнулся, но не ответил. Секунду спустя он стер улыбку с губ и слегка подался вперед.

– В каких отношениях вы были с Астаховым? – сейчас голос Рогожина прозвучал холодно и неприязненно.

– В нормальных, – пожал плечами Шевердук. – Мы работали вместе несколько лет. И всегда были в нормальных отношениях.

– Следующий мой вопрос может показаться вам бестактным, но я вынужден его задать. Вы готовы?

– Перестаньте спрашивать, готов я или нет, – раздраженно произнес Шевердук. – Хотите спрашивать – спрашивайте!

Рогожин несколько секунд удивленно и пристально смотрел на Шевердука, потом тихо засмеялся.

– Что тут смешного? – резко спросил Шевердук, багровея от ярости.

– Простите. Просто вспомнил кое о чем. Неважно. Итак, мой вопрос: в каких отношениях состояли Астахов и ваша жена Екатерина?

– Моя жена не состояла с ним ни в каких «отношениях», – все больше раздражался Иван Федорович. – Жена виделась с ним по субботам, во время пикников. Вот и все «отношения».

– Вот как? – вскинул брови Рогожин. – У меня на сей счет имеется другая информация.

– Какая еще информация?

Следователь глянул в свой блокнот и сказал:

– У меня тут написано, что ваша жена и Астахов были любовниками.

У Веры сжалось сердце. Она робко посмотрела на Шевердука, но ее наставник выдержал удар стойко.

– Написано? – с нескрываемым сарказмом повторил Шевердук. – А вы что, писатель?

Следователь засмеялся:

– Хорошая шутка! Нет, Иван Федорович, я не писатель. Просто у меня плохая память, и я вынужден записывать важную информацию в блокнот. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Вы знали, что ваша жена спит с Астаховым?

Самообладание не изменило Шевердуку и теперь. Он смотрел на следователя спокойно и невозмутимо. Вера поняла, что попытка следователя вывести Шевердука из себя провалилась. Похоже, Рогожин это тоже понял. С лица следователя сошло веселое выражение.

– Что же вы молчите? – спросил он, прищурив глаза. – Я недостаточно четко сформулировал вопрос?

– Почему же? Все очень четко. Да, я знал, что моя жена спит с Астаховым. Она сама мне рассказала.

Рогожин посмотрел на Ивана Федоровича удивленно.

– Забавные у вас отношения с женой, – заметил он после паузы. – И что же, вы не ревновали?

– А какое это имеет отношение к делу?

– Надеюсь, что никакого.

– Значит, вы не станете возражать, если я не буду больше говорить на данную тему?

Шевердук невозмутимо поправил пальцем очки. Глаза Ивана Федоровича поблуждали по комнате и в какой-то момент, как бы случайно, встретились с глазами Веры. «Отлично вы его», – прочел он во взгляде своей подопечной, но выражение его лица осталось по-прежнему непроницаемым.

И тут Рогожин переключился на Веру.

– Вера Сергеевна, – вкрадчиво начал он, – вы ведь в клинике недавно?

– Да. Всего несколько дней.

– Иван Федорович – ваш наставник, не так ли?

– Совершенно верно.

– Вероятно, вы с ним сильно сблизились за это время?

Вера усмехнулась:

– О да. Мы с ним теперь не разлей вода.

Насмешливый тон Веры не понравился Рогожину.

– Я также слышал, что отношения с Тимуром Альбертовичем не сложились у вас с самого начала, – продолжил он, сверля Веру меленькими глазками.

– Напротив, – возразила та. – У нас с доктором Астаховым сложились нормальные профессиональные отношения.

Следователь нарочито медленно окинул взглядом Веру всю, с головы до ног. Его любезность исчезла, а в глазах читался некий грубоватый интерес, намекающий на возможность причастности Веры к происшедшему. Он ткнул пальцем в блокнот и весело проговорил:

– А у меня тут написано, что вы повздорили. И даже толкнули Астахова в лужу. Разве так поступают с друзьями?

Вера усмехнулась:

– Я не говорила, что мы дружили. Я сказала, что у нас были нормальные профессиональные отношения.

– Значит, толкнуть человека в лужу, по-вашему, «нормально»? Интересное у вас понятие о «нормальности». Из-за чего вы с ним поссорились?

– Он попробовал ухаживать за мной, что мне не понравилось.

– И вы толкнули его в лужу? – следователь улыбнулся. – Вы опасная женщина, Вера Сергеевна. Скажите, а вы часто беседовали с Часовщиком?

Вера на секунду задумалась, потом ответила:

– Четыре раза.

– И что, защитная перегородка ни разу не подводила?

– Если бы она хоть раз подвела, я бы сейчас тут не сидела.

Рогожин тихо засмеялся.

– Дельное замечание! Могу я узнать, о чем вы беседовали с Часовщиком?

– О разном, – сухо ответила Вера. – Наши беседы длились по сорок минут. Сформулируйте, пожалуйста, вопрос точнее.

– Хорошо, – кивнул Рогожин, – я сформулирую вопрос точнее. Вы говорили с Часовщиком об Астахове?

На лице Веры отразилось удивление.

– Вы что, думаете, что я обсуждала с пациентом врача? – хрипло спросила она.

Рогожин холодно воззрился на Веру и вкрадчиво проговорил:

– Вы не ответили на мой вопрос.

Вера пожала плечами:

– Мой ответ – нет.

Следователь несколько секунд сверлил ее взглядом, затем вздохнул:

– Ну, хорошо.

– Прошу прощения, – вмешался в разговор профессор Черневицкий. – Могу я узнать, почему вы задаете такие вопросы?

Рогожин холодно взглянул на заведующего.

– Можете. Дело в том, что Тимур Астахов звонил мне два дня назад и просил о встрече. Как думаете, что он хотел мне рассказать? Может быть, доктор прознал о каких-нибудь темных делишках, которые творятся в вашей клинике?

Заведующий посмотрел на следователя с видом человека, который только что услышал неимоверную глупость.

– Не понимаю, о каких таких «делишках» вы говорите. У нас здесь клиника, а не казино. Мы лечим людей.

– Вы их лечите, а они вас калечат, – с ухмылкой произнес Рогожин.

Вера гневно выпятила нижнюю губу. Слова так и жгли ей рот. Но она взглянула на Черневицкого – тот был абсолютно спокоен – и сдержалась.

– Какие перспективы у этого дела? – осведомился заведующий у следователя таким тоном, словно речь идет о самых заурядных и будничных вещах.

Рогожин нахмурился и обронил:

– Следствие покажет, – затем он положил ладони на подлокотники кресла и одарил присутствующих добродушной, почти дружеской улыбкой. – Ну что ж, господа… Пожалуй, на сегодня достаточно. Спасибо за беседу, не буду вас больше задерживать.

* * *

Вера первой вышла из кабинета заведующего, а вслед за нею следователь, и тут с Рогожиным произошла странная перемена. Его лицо уже не было ни сердитым, ни недовольным. Он посмотрел на Веру спокойными глазами и устало проговорил:

– Если захотите мне что-то сообщить – позвоните. Вот моя визитная карточка.

С этими словами следователь сунул визитку в нагрудный кармашек медицинского халата девушки. На несколько секунд задержал пальцы у ее груди. Вера посмотрела на его руку, потом перевела холодный взгляд на лицо Рогожина. И тот мгновенно убрал руку.

– Извините, – сказал он. – Знаете, я первый раз в жизни встречаю такого симпатичного психиатра. Мне даже немного жаль, что я не сумасшедший.

– У вас еще все впереди, – пообещала Вера.

– Вы считаете? Что ж, очень может быть.

Следователь засмеялся. Затем чуть поклонился Вере, ироническим жестом снимая с головы воображаемую шляпу, повернулся и зашагал по коридору к лестнице.

Рядом с Верой остановился Шевердук.

– Похоже, он нас с вами подозревает, – небрежно проговорил Шевердук. – Этот чудак думает, что мы с вами подговорили Часовщика. А потом заманили Тимура в палату и выключили защиту.

Вера нахмурилась.

– Это же глупо.

– Глупо, – согласился Иван Федорович. – Но вполне правдоподобно. Рогожин знает, что у меня был мотив. И подозревает, что у вас он тоже имелся. – Шевердук поправил пальцем очки и взглянул на Веру исподлобья. – А вы правда толкнули Тимура в лужу?

– Все было не совсем так, – усмехнулась Вера. – Он попытался меня поцеловать, а я оттолкнула его от себя, и он споткнулся о камень. Честно говоря, совершенно забыла про тот случай.

– А Сташевский, как видно, не забыл, – угрюмо проговорил Шевердук.

– Думаете, он видел и рассказал следователю?

– А кто еще? – Иван Федорович глянул на часы. – Уже поздно. Проводить вас до дома?

Вера покачала головой:

– Нет. Хочу пройтись одна.

– Уверены?

– Да.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Шевердук пожал ей руку. Вера успела отойти метров на пять, когда наставник вдруг окликнул ее:

– Вера Сергеевна!

– Что? – оглянулась девушка.

– А вы тоже думаете, что это я бросил Тимура на растерзание Часовщику?

– Нет, – соврала Вера.

– Но у меня действительно был мотив.

– Мотив – еще не преступление, – отчеканила Вера. – Всего доброго, Иван Федорович!

Затем она повернулась и зашагала к выходу.

6

На улице было темно. Видимо, лампочки в фонарях перегорели от замыкания. Это было неприятно. Вера подняла воротник плаща и двинулась в сторону дома.

Но даже хорошо, что нужно идти пешком, утешала себя Вера. Будет время успокоиться и выбросить из головы все ужасы, которыми щедро одарил ее сегодняшний длинный, кошмарный день.

Дубовый лес вокруг был мрачен и неприветлив. Дул ветер, и ветви деревьев тихонько поскрипывали, словно жаловались Вере на одиночество, бесприютность и подступающую зиму.

Девушка пожалела, что у нее нет фонарика. Впрочем, дорогу до коттеджа она легко могла найти и в темноте.

Очередной порыв холодного ветра заставил поежиться. Вера вдруг с удивлением обратила внимание на то, что у нее подрагивают руки. Хм, довольно сильный тремор. Такого с ней раньше не было. Ей на самом деле страшно?

Что ж, идти одной через ночной лес – занятие неприятное. Любая бы на ее месте испугалась.

Вера оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что никто не идет за ней. Но, вопреки ожиданию, и в самом деле кого-то увидела. Издали и в темноте было трудно понять, идет тот человек именно за ней или нет, однако примерно в полусотне метров, в том же направлении, что и она, двигался чей-то светлый силуэт, временами довольно ясно вырисовываясь на фоне черных деревьев.

Вера пошла дальше, глядя перед собой и стискивая в пальцах кожаный ремешок сумочки. Все ее тело, каждая его мышца трепетали, силясь подавить неудержимое стремление броситься бежать очертя голову – точно так же, как в детстве, когда она с бьющимся в горле сердцем проходила по темному коридору коммуналки, чтобы затем, миновав скопление велосипедов и детских колясок, кинуться к двери и вихрем влететь в свою комнату.

Чтобы подавить страх, Вера призвала на помощь логику и рассудительность взрослого человека. Пугаться неизвестно чего – глупо. Если она сейчас побежит, то в темноте может напороться на ветку или подвернуть ногу. Да и от кого бежать? Может быть, светлая тень, которую она видела, всего лишь игра воображения?

Вера снова оглянулась. И никакой фигуры не увидела. Похоже, воображение и впрямь сыграло с ней злую шутку. Главное теперь, не сбиться с пути и не угодить в болото.

Глубоко вдохнув прохладный, пропитанный запахом влажных деревьев лесной воздух и мысленно подшучивая над собой, Вера посмотрела в сторону болота. И вдруг почувствовала, что у нее пересохло во рту и язык прилип к гортани. Белесая фигура никуда не делась, она по-прежнему следовала за Верой по пятам.

«Спокойно, – сказала себе девушка. – Спокойно, идиотка, а то и вправду окажешься в беде». И ей удалось успокоиться – ровно настолько, чтобы броситься бежать.

Однако, пробежав метров сто, остановилась. Испуганно и растерянно огляделась. Со всех сторон ее окружала черная стена мокрых, вздыхающих на ветру деревьев. Где же коттедж? В какой стороне?

Вера с ужасом осознала, что сбилась с пути. Дорога была где-то рядом, да и до коттеджа наверняка рукой подать, но попробуй отыщи его в такой темноте.

Она попыталась высмотреть хотя бы отблеск горящих окон, но ничего не увидела. В сторону клиники выходят только окна спальни и кухни, но свет там вряд ли горит. Алексей сейчас в мастерской – в последние дни муж повадился работать при свете электрических ламп. А Ольга… Ольга сидит в своей комнате с книжкой в руках. Или с бокалом…

Вера передернула плечами. Размышляя о доме, она на секунду позабыла о странной белесой фигуре, преследующей ее, но теперь снова вспомнила. Надо идти. Но куда?

Новый сильный порыв ветра закачал деревья, и в тихом, похожем на тягостный вздох, шуме листвы девушке послышалось, что кто-то зовет ее по имени.

– Вера…

И тут же она услышала шаги – под чьей-то легкой ногой тихонько хрустнул валежник. Потом где-то рядом шелохнулась ветвь. Еще несколько секунд, и Вера будет обнаружена.

Метрах в пяти от нее темнел кустарник. И тогда Вера поступила так, как на ее месте поступил бы любой ребенок. Она, стараясь ступать как можно тише, прокралась к кустарнику, обогнула его и присела на корточки.

Сидя за кустом, девушка затаила дыхание. Она не знала, кто следует за ней по пятам, но каким-то шестым чувством догадывалась, что если преследователь обнаружит ее – ей конец.

«Господи, прошу тебя, пусть он пройдет мимо!» – дрожа от ужаса, мысленно взмолилась Вера. Минута проходила за минутой. Наконец Вера набралась мужества и приподняла голову. Настороженно прислушалась. Ничего, только порыв ветра прошуршал по листве.

Он ушел? Похоже.

У нее отлегло от сердца. Вера медленно поднялась на затекших ногах. Куст бузины подсказал ей направление к коттеджу. Отсюда совсем недалеко. Еще минут пять, и она будет дома. Облегченно вздохнув, она повернулась, чтобы обойти кустарник.

И тут от ужаса скрутило желудок. Прямо перед собой Вера увидела высокую женщину в белом платье. Волосы незнакомки растрепались и висели вдоль бледного лица свалявшимися патлами. Ее лицо поблескивало в неверном лунном свете, и в его влажности и одутловатости было что-то противоестественное.

Вера начала пятиться. А женщина подступала, не сводя с нее пристального взгляда. Она словно плыла в сыром воздухе, чуть касаясь ногами травы.

Девушка пятилась до тех пор, пока не ткнулась спиной в дерево. Дальше отступать было некуда. А незнакомка все приближалась. У Веры перехватило горло, и ужас не смог пробиться сквозь сжатые мускулы гортани, чтобы вырваться наружу криком.

Бледное, одутловатое лицо женщины наплывало, росло – и вдруг остановилось, замерло в нескольких сантиметрах от лица Веры. Сначала незнакомка пристально разглядывала Веру расширившимися, полными отчаяния и ненависти глазами, затем разомкнула губы и, пахнув болотной сыростью, отчетливо проговорила:

– Он – мой.

Вера моргнула, и женская фигура исчезла, словно выступившие от страха слезы смыли ее силуэт с изнанки Вериных воспаленных век.

Через минуту, немного придя в себя, девушка тронулась с места, на негнущихся ногах обогнула куст и, спотыкаясь, зашагала к дому.

7

Только закрыв за собой входную дверь, Вера перевела дух. В висках стучало, глаза застилали слезы, грудь сдавила одышка.

Ничего-ничего, сейчас она успокоится… Нужно только привалиться спиной к стене и чуточку отдохнуть… Любой страх рано или поздно проходит.

Алексей, как она и предполагала, был в мастерской. Вера видела желтую полоску света, выбивающуюся из-под двери. Странно, что муж не вышел ее встретить. Хотя – ничего странного. Во время работы он часто слушает музыку. Вот и сейчас стоит, наверное, перед мольбертом в наушниках и, водя кистью по холсту, тихонько кивает сам себе, отбивает такт.

Нельзя показываться ему в таком виде. Нужно сначала успокоиться.

Вера принадлежала к той редкой породе людей, которые могут убедить себя в чем угодно, если убеждения эти основываются на доводах разума и непререкаемой логики.

Поэтому, поразмыслив и проанализировав ситуацию, она решила, что недавняя галлюцинация в лесу (которая, конечно же, и имела место быть) – последствия нервного потрясения, испытанного сегодня в клинике.

Необходимо просто взять себя в руки, и от страха не останется следа. Пожалуй, сейчас ей поможет таблетка валиума.

Вера вдруг вспомнила про таблетку, которая выпала из кармана Сташевского. Она быстро вынула из сумочки флакон с валиумом и поднесла его к глазам. Затем встряхнула флакон и снова воззрилась на его содержимое.

Той таблетки она не увидела. Конечно, глупо было класть ее с другим лекарством, пусть даже таблетки и отличаются по форме, но ничего страшного. Потом, когда у Веры будет время, она поищет тщательнее. Той таблетке некуда деться. А пока нужно принять валиум.

Вера прошла на кухню, достала из холодильника пластиковую бутылку с минералкой, положила таблетку на язык и запила водой.

Ну вот. Теперь надо подождать несколько минут, и она будет в полном порядке.

Девушка медленно досчитала до ста, чтобы окончательно успокоиться, потом взялась за ручку и распахнула дверь.

Как она и предполагала, Алексей стоял у мольберта в наушниках. Должно быть, слушал свой любимый джаз.

Вера ничего не понимала в джазе и знала, что Алешка тоже ничего в нем не понимает. Его пристрастие к нервирующей какофонии звуков она считала просто снобистским чудачеством. Джаз – это тоска по сытой, обеспеченной жизни.

«Боже, о чем я думаю?» – удивилась Вера.

Разомкнула губы и позвала:

– Леш!

Тенишев вздрогнул и, обернувшись, стянул с головы наушники.

– А, ты вернулась, – промолвил он, взглянув на жену. – Чего так поздно?

– Задержалась, – ответила она.

Нужно было сообщить ему об Астахове, но как – Вера не знала. Помучившись несколько секунд, она решила сказать прямо.

– Леш, Астахова убили.

– Что? – не понял Алексей. – Кого?

– Тимура Астахова. Помнишь, ты видел его на пикнике.

– Красавчик в белой шапочке?

– Да.

Алексей тихонько присвистнул и проговорил трагическим голосом:

– Жуть. А кто убил?

– Пациент по прозвищу Часовщик.

– Хреново. Слушай, сообрази чего-нибудь похавать. Я с утра ничего не ел.

И Алексей снова повернулся к мольберту.

Вера не верила своим глазам. Она только что сообщила о смерти – нет, об убийстве! – человека, а муж лишь присвистнул и как ни в чем не бывало продолжил работу.

– Это все, что ты можешь сказать? – удивленно проговорила Вера.

– А что еще? – не оборачиваясь, спросил Тенишев.

– Ты даже в лице не изменился.

Из груди Алексея вырвался раздраженный вздох.

– Милая, я ведь его почти не знал. Если стану горевать по каждому человеку, которого видел раз в жизни, я сыграю в ящик, недотянув и до тридцати.

Завершив свой маленький монолог, в котором звучала безграничная вера в собственную правоту, Алексей окунул кисть в растворитель. Проделал это с видом человека, который может себе позволить все, потому что всегда прав.

Брови Веры дрогнули.

– Но нельзя же быть таким бессердечным! – с чувством воскликнула она. – Пациент убил врача! Ты понимаешь? На месте Астахова могла оказаться я!

Алексей хмыкнул.

– Но не оказалась же. Ты у меня умненькая и никогда не сунешь голову в огонь.

– Астахов тоже не совал, – угрюмо пробурчала Вера. – Система защиты дала сбой. Она дала сбой, понимаешь?

– Понимаю, – Тенишев задумчиво смотрел на холст. – Но все равно не могу горевать по человеку, которого почти не знал.

– Ты рассуждаешь, как какой-нибудь киллер.

– Вовсе нет. Но мне приходилось видеть, как умирают люди. Два моих приятеля умерли от передозировки у меня на глазах. Я стоял рядом и ничего не мог сделать. Я и сам однажды чуть не отбросил коньки. И что с того?

Вера слушала его с выражением недоверчивой угрюмости на лице.

– Ты хочешь сказать, что привык видеть смерть?

Алексей покачал головой:

– Нет. Но я не собираюсь впадать в истерику из-за того, что какой-то псих прикончил какого-то психиатра, – Алексей перестал сдерживаться и повысил голос.

Вера сникла.

– Леш, что происходит, а? – пробормотала она.

– Ничего, – ответил Алексей, и в голосе его снова прозвучали отчетливые нотки раздражения. – Я просто пытаюсь работать.

Вера сделала шаг ему навстречу и тихо спросила:

– Ты на меня за что-то обижен?

– С чего ты взяла?

– Я же вижу.

Несколько секунд Тенишев молчал. Наконец, справившись с гневом, сказал:

– Слушай, Вер, мне кажется, что я наконец-то нашел свой собственный стиль. И хочу поскорее закончить картину, понимаешь? Хочу посмотреть, что выйдет.

– Я понимаю, – кивнула Вера.

– Давно не работал с таким воодушевлением, – продолжил художник, чуть повысив голос, – и тут приходишь ты…

Вера шмыгнула носом. Алексей скривился:

– Только не это! Арнгольц, возьми себя в руки!

На глаза Веры навернулись слезы. Тенишев поджал губы, улыбнулся, явно через силу, и уже тише сказал:

– Ладно, прости. Я повел себя как бесчувственная скотина. Ну правда, заяц… Извини.

Он протянул руку, чтобы погладить Веру по голове. Она поймала его теплую ладонь и прижала к своей щеке.

– Леш, – голос Веры звучал тихо и грустно, – у нас с тобой точно все в порядке?

– Конечно.

– Ты говоришь так, чтобы поскорее отвязаться от меня?

На скулах Алексея вздулись желваки.

– Вер, может, хватит, а? Ты торчишь в своей клинике с утра до ночи. Потом приходишь и начинаешь выяснять отношения. Какого черта?

– Но ты…

– Я просто хочу поработать! – он собрался отдернуть руку, но Вера ее удержала.

– Хочешь, я буду приходить домой раньше? – тихо спросила она.

Тенишев нахмурился.

– Зачем?

Вера повернулась и, опустив плечи, побрела к двери. Алексей швырнул кисть в банку и нагнал ее.

– Подожди! – он взял ее за плечо и повернул к себе. – Вер, ну что за истерика, а? У тебя погиб коллега, и ты переживаешь, я понимаю. Но меня-то зачем впутывать в свои скорбные дела? Хочешь, чтобы я вскрыл себе вены? Хорошо, вскрою. Но ведь ничего не изменится! Пойми, моя голова забита другими проблемами. И на твоего Астахова мне плевать с высокой колокольни. В конце концов, он сам во всем виноват.

Вера подняла голову и пристально посмотрела мужу в глаза. Затем отвела взгляд и сказала:

– Ты прав. Я веду себя как обиженный ребенок. Но я сильно расстроена. И знаешь… мне дьявольски хочется выпить. Слушай, Леш, а давай откроем бутылку вина?

– Вина нет, – Тенишев с хмурым удивлением глядел на жену. – Есть пиво.

– Ну, давай выпьем пива. Если я сейчас чего-нибудь не выпью, то сойду с ума. Честное слово.

Несколько секунд Алексей молчал, явно не понимая, что происходит, но потом махнул рукой (как делал всегда, столкнувшись с неразрешимой проблемой) и весело проговорил:

– Тогда айда на кухню, и да здравствует белая горячка!

Он развернул Веру к двери и весело подтолкнул ее под ягодицы.

– Лешка! – с упреком воскликнула Вера.

– Арнгольц, у тебя все еще упругая попка! – со смехом объявил Тенишев. – Я уже и забыл, как приятно за нее подержаться.

– Дурак! – с напускным гневом воскликнула Вера. – Дурак и пошляк! Не вздумай ко мне сегодня приставать, понял?

– И в мыслях не было.

– Дважды дурак!

У двери Алексей снова развернул к себе Веру, стиснул ее в объятиях и крепко поцеловал в губы.

8

Полчаса спустя они, обнявшись, сидели на диване и пили пиво прямо из бутылок. На столике лежала сумочка Веры, и из нее торчал уголок компакт-диска. Тенишев спросил:

– Что за диск?

– Это с работы, – объяснила Вера. – Хотела посмотреть на сон грядущий, но черт с ним.

– Как «черт с ним»? Надо, значит, надо.

Вера поежилась в объятиях мужа.

– Леш, ну его к черту. В конце концов, я дома, а в не в клинике. Имею же я право на частную жизнь?

– Имеешь. Но если уж притащила в дом гадость, то давай посмотрим.

Вера взглянула на мужа удивленно.

– Тебе правда интересно?

Он кивнул:

– Конечно. Мне интересно все, чем ты занимаешься.

– Честно-честно?

Алексей обнял Веру и чмокнул в щеку.

– Честно-честно. Принести ноутбук?

– Давай.

Тенишев поднялся с дивана и направился к шкафу. Вскоре ноутбук был водружен на стол. Вера быстро вставила диск и нажала на кнопку «play».

На экране монитора возникло нежное, как у девушки, лицо Евгения Осадчего. Алексей отхлебнул пива и заметил:

– На вид обычный парень. Что он натворил?

– Убил обидчика своей любимой, – ответила Вера.

– И на таком основании вы записали его в сумасшедшие? – Тенишев хмыкнул. – Да его, наоборот, медалью нужно было наградить.

Вера протянула руку к «мыши» компьютера.

– Я не видела его больничную карту, – пояснила она, прибавляя громкость. – Может, там есть еще что-то.

Евгений улыбнулся:

– Поздравляю. Когда-то я тоже хотел стать врачом.

– Что же вам помешало?

– Нерешительность. Однажды, мне тогда было лет десять, мы с родителями отправились в п-поход. В лесу моя мама наступила на стекло, и оно глубоко вонзилось ей в ногу. Звать на помощь было некого. Тогда папа взял нож, вынул из аптечки йод и сам прооперировал маму. Все закончилось хорошо, но я понял, что не выношу вида к-крови.

– Хорошо, что он так рано это понял, – заметил Алексей. – Не знаю, как маме с папой, а его будущей жене явно повезло.

Вера легонько шлепнула мужа по затылку, он шутливо ойкнул и пригнулся.

– Ваши родители сильно любили друг друга?

– Еще как! Знаете, как они познакомились? О, очень смешная история…

Вера покосилась на мужа. Тот смотрел на Евгения с явным интересом. Тенишев обожал пить пиво под какой-нибудь фильм, особенно под триллер или боевик. Видимо, и запись беседы жены с пациентом клиники была для него чем-то вроде «документального психологического триллера».

– И тут к столику подошел парень. Подошел и г-говорит: «Господа, а вам не к-кажется, что вы здесь лишние?» Ну, амбалы послали его куда подальше. Но не тут-то было. Парень поднял п-поднос и говорит: «Траектория движения подноса, умноженная на центробежную силу и увеличенная силой п-притяжения, равной сумме энергии и массы подноса, сделает удар невероятно мощным. А толщина вашего черепа равна всего лишь п-полутора сантиметрам. Если хотите проверить правильность моих расчетов, пожалуйста, оставайтесь на месте».

Тенишев засмеялся.

– А его папаша был не дурак, – резюмировал он. – Знаешь, зая, я, конечно, ни черта не понимаю в психиатрии, но мне этот парень совсем не кажется сумасшедшим.

– У него уже наступило улучшение, – сказала Вера. – Но когда его только привезли в клинику, он был…

– Стой! – Алексей отнял от губ бутылку и пристально уставился на экран.

– Что такое? – не поняла Вера.

– Прокрути-ка назад…

– Зачем?

– Прокрути, говорю!

Вера пожала плечами и взялась за «мышь».

– Так?

– Нет, еще чуть-чуть, – скомандовал Тенишев.

Вера подчинилась.

– Вот-вот, здесь. Включай!

Вера щелкнула клавишей «мыши». Картинка на экране монитора снова задвигалась.

– Парень поднял п-поднос и говорит: «Траектория движения подноса, умноженная на центробежную силу…»

– Посмотри на его правую руку! – взволнованно проговорил Алексей. – Видишь?

Правая рука Евгения покоилась на столе. А его указательный палец тихонько поглаживал полировку столешницы. Ничего подозрительного Вера не увидела.

– Ну и что? – нахмурила она лоб.

Тенишев, не сводя с экрана взволнованного взгляда, спросил:

– Что он, по-твоему, делает?

– Царапает ногтем стол. Я тоже так делаю, когда о чем-нибудь размышляю.

Алексей закатил глаза:

– Боже, за что ты сделал женщин такими ненаблюдательными?

– Да что такое-то? – возмутилась Вера. – О чем ты говоришь?

Тенишев посмотрел на Веру снисходительно.

– Твой Осадчий не просто водит пальцем по столу. Он что-то чертит. И я, кажется, знаю, что именно.

– И что?

Алексей усмехнулся и сказал:

– Буквы.

Он поднялся с дивана.

– Ты куда? – взволнованно спросила Вера.

– Возьму листок бумаги и карандаш.

9

– Удивительно… – выдохнула Вера, глядя на лист, на котором теперь были начерчены буквы. – Откуда парень узнал, что я догадаюсь?

– Он не знал, – возразил Алексей. – Он просто верил и надеялся.

Вера снова взглянула на записанное карандашом слово и озадаченно нахмурилась.

– Одно непонятно, – пробормотала она. – Если ему нужна помощь, почему он просто об этом не попросил? Зачем понадобилось чертить на столе слово «помогите»?

– Значит, не мог, – резонно заявил Алексей и, сделав большой глоток из бутылки, откинулся на спинку дивана. – Слушай, Арнгольц, что за дела творятся в вашей клинике? Один пациент прикончил врача, другой тайно просит тебя о помощи.

Вера уставилась на мужа оторопело. Пробормотала:

– Меня?

Тенишев хмыкнул:

– Ну не меня же! Он ведь с тобой беседовал. Кстати, что ты намерена делать? – полюбопытствовал Алексей.

Вера пожала плечами:

– Пока не знаю. Для начала нужно еще раз с ним поговорить.

– А тебе за него по шее не надают? Ты, кажется, говорила, что он того… неприкасаемый.

– Неприкасаемый, – согласилась Вера. – И по шее надают. Но что-то ведь надо делать?

Алексей покачал головой и сказал со вздохом:

– Ох, Арнгольц, попрут тебя с работы. Как пить дать, попрут. И пойдем мы с тобой скитаться по миру с котомкой в руках.

Вера обняла мужа.

– А ты у меня на что? – весело спросила она. – Продадим одну из твоих картин и купим виллу на Багамах. Ты будешь ловить акул и продавать туристам их зубы. А я стану варить суп из их плавников. Лет тридцать протянем.

Веру вдруг захлестнула огромная волна нежности к мужу. Она крепко прижалась к нему и страстно поцеловала в губы. Тенишев слегка опешил. Затем усмехнулся и спросил дрогнувшим от возбуждения голосом:

– Это прелюдия?

– Это финальный аккорд, – Вера убрала руки с его плеч. – Леш, я устала, как собака.

– Ах ты, моя болоночка… Хочешь, я уложу тебя в постельку?

Вера взглянула на мужа лукаво:

– И не будешь приставать?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет. Я же не зверь.

Вера улыбнулась:

– Ну, тогда проводи меня.

Проходя мимо комнаты Ольги, Вера подумала, что давно не говорила с сестрой по душам. А та в последнее время чересчур налегает на «Мартини». Ясное дело: поставила на себе крест. Нужно убедить ее, что еще не все потеряно. Профессор Сафонов уверен, что двигательные способности могут восстановиться. Но, чтобы добиться улучшения, необходимо работать. Надо дружить с тренажерами, а не со стаканом и бутылкой.

Вера всю жизнь считала старшую сестру сильной. И теперь ей больно было видеть, как Ольга пускает свою жизнь псу под хвост. И с Лешкой они все время ссорятся. Вот чего, спрашивается, не поделили? Следует обязательно поговорить с Лешкой. Он мужчина, к тому же здоров, поэтому должен быть сдержанным. А там и Ольга образумится. Поймет, что источник ее злости в ней самой. А когда поймет, сможет победить.

Ничего-ничего, все еще наладится…

В ту ночь Вера спала крепко и спокойно, и кошмары не мучили ее.

10

На следующий день Шевердук, едва поздоровавшись с Верой, тут же взял ее в оборот.

– Вера Сергеевна, – проговорил он, как-то странно отводя глаза, – вам придется взвалить на свои плечи еще двух пациентов. После гибели Астахова они остались беспризорными.

Вера опешила.

– Погодите-погодите… – она тряхнула волосами, как пловец, выбравшийся из воды на сушу. – Значит ли это, что я получу допуск в лабораторию?

Иван Федорович отрицательно покачал головой:

– Нет, не значит. Мера вынужденная. Количество пациентов в клинике осталось прежним, но после смерти Тимура Альбертовича у нас не хватает врачей.

– Так… – покачала головой Вера. – Ясно, я по-прежнему чужая на празднике жизни. Тогда, может быть, вы просто введете меня в курс исследований? Чтобы у меня было время подготовиться. Прочитать отчеты, просмотреть кое-какую литературу.

– В этом нет никакой необходимости, – отчеканил Шевердук. И, по-прежнему не глядя Вере в глаза, неуклюже сменил тему: – Идемте, я познакомлю вас с вашими новыми пациентами.

Шагая с ней рядом по коридору, он говорил:

– Сегодня вы просто познакомитесь с ними. Не пытайтесь с ходу проанализировать их поведение и не делайте далеко идущих выводов. Просто слушайте, наблюдайте, запоминайте.

– Какие у них диагнозы?

– У первого… его фамилия Мусоров… маниакальный психоз. Ему грозило пожизненное заключение, но вместо тюрьмы он попал к нам. Крайне неприятный и опасный тип.

– Что он натворил?

– Насиловал и убивал школьниц. Следствию удалось доказать три факта изнасилования и убийства. Сколько жертв было на самом деле, никто не знает.

Вера нахмурилась.

– Давно он в клинике?

– Полгода. Его лечили по обычному курсу… Галоперидол, трифтазин. Одно время наблюдалась рецессия, но сейчас его состояние снова ухудшилось. Вчера его выписали из «надзорки».

– Буйствовал?

Шевердук кивнул:

– Да. У этого типа слишком много тестостерона в крови. Купировать возбуждение не помогает даже бром.

– Что ему сейчас дают?

– Респолепт. Плучек вообще считал, что Мусоров здоров, и предлагал провести полное психическое переосвидетельствование.

– Он хотел, чтобы Мусоров вернулся в тюрьму?

Иван Федорович усмехнулся:

– Он хотел, чтобы Мусорова удавили в камере.

В палате, кроме Мусорова, находился охранник – здоровенный, широкоплечий парень с лицом, испещренным шрамами. Вера узнала его – именно он вытащил тело Астахова из палаты Часовщика. Кажется, его зовут Виктор. Завидев Веру, охранник вежливо кивнул. А Мусоров, сидящий на стуле, поднял голову и с любопытством на нее взглянул.

Это был невысокий худощавый мужчина с неприятными блекло-голубыми глазами и влажными губами, которые он постоянно кривил в усмешке.

Поздоровавшись с пациентом, Вера уселась за стол. Она была рассеянна и никак не могла сосредоточиться – стены клиники живо напомнили ей о трагедии, разыгравшейся вчера. Кроме того, из головы не выходило таинственное послание Евгения Осадчего. Зачем ему понадобилась помощь? И как она ему может помочь? Вот бы с кем ей сейчас поговорить – с Осадчим…

– Как тебя зовут? – спросил вдруг Мусоров негромким, хрипловатым и вкрадчивым голосом.

– Меня зовут Вера Сергеевна, – ответила Вера строго. – Я врач. И прошу вас обращаться ко мне на «вы».

Мусоров обнажил в усмешке желтоватые, как у пса, зубы.

– Как скажете. Желание женщины для меня закон. Вы новенькая врачиха? Это хорошо. А я Гриша. Гриша Распутин. Слыхали про такого?

– Читала.

– Друзья называют меня Казанова. У Казановы был длинный нос, знаете?

– Слышала.

– У меня тоже есть одна длинная штука. Но я прячу ее в штанах. Хотите – покажу?

– В другой раз.

Вера раскрыла больничную карту, пробежала глазами по последним строчкам, вновь подняла взгляд на наглую физиономию насильника и задала свой первый вопрос:

– Как вы себя чувствуете, Мусоров?

– Я – неважно, – ответил пациент. – А вот мой «дружок» чувствует себя на все двадцать пять.

– На двадцать пять процентов?

– На двадцать пять сантиметров! Хотя вам хватило бы и пятнадцати. Мне достаточно один раз посмотреть на женщину, чтобы понять, какую «штучку» она прячет. Ваша «штучка» узенькая и маленькая, как у девочки. Я прав?

Мусоров с опаской покосился на стоящего рядом охранника, снова перевел взгляд на Веру и доверительно проговорил:

– Если бы вы согласились показать мне свою «штучку», я бы показал вам своего «дружка».

Вера взяла со стола карточки с «пятнами Роша», пододвинула одну к пациенту и спросила:

– Что здесь изображено?

Мусоров взглянул на карточку и насмешливо сообщил:

– Женская «штучка».

Вера пододвинула вторую:

– А здесь?

– Две «штучки». Левая похожа на вашу. А правая – на «штучку» одной четырнадцатилетней потаскушки, – Мусоров взглянул Вере в глаза и медленно произнес: – Я отымел ее прямо на школьной спортплощадке. А потом достал из кармана моток колючей проволоки и вставил ей в…

– Хватит! – резко оборвала Вера.

Мусоров улыбнулся и облизнул губы.

– А вы нервная, – сказал он. – Я люблю нервных. С ними весело.

Вера протянула Мусорову новую тестовую картинку.

– Какое изображение здесь лишнее? – спросила она.

– Не понял.

– Я спрашиваю: что здесь лишнее?

– Лишнее? – мужчина окинул Веру насмешливым взглядом. – Да ничего. Все на месте и все нужного размера. У вас ведь двоечка?

– Мусоров…

– Нет, полторашка. Я сразу понял, у меня глаз наметанный. Послушайте, если вы подарите мне свои трусики, я буду вести себя смирно, как мышонок. Только не вздумайте их постирать! Люблю, когда трусики слегка…

Вера записала что-то в карту. Когда она снова подняла взгляд на Мусорова, тот поднес к губам два пальца и поводил между ними языком.

– Это называется куннилингус, – объяснил Мусоров. – Минет, только наоборот. Я делал так тысячу раз, но не знал, как называется. А потом прочел в одной умной книжке. Оказывается, для всех способов у ученых есть умные названия.

Вера холодно усмехнулась:

– Рада, что вы занимаетесь самообразованием.

Мусоров прищурил глаза и доверительно сообщил:

– Я бы мог сделать вам куннилингус. У меня отлично получается. Главное в таком деле – длинный язык. Мой язык очень длинный. Вот – посмотрите.

Он высунул язык и вновь принялся водить им между пальцев. Затем положил руки на стол и чуть наклонился вперед.

– Послушайте… – заговорил мерзкий тип, понизив голос, – что, если мы выставим охранника за дверь и займемся любовью прямо на столе? Об этом никто не узнает.

– Спасибо за предложение, но нет. Не настолько вы неотразимы.

Мусоров криво ухмыльнулся:

– Зря отказываешься! Ведь ты же хочешь, я вижу. Я всегда вижу, когда у сучки течка!

Он вдруг вскочил на стол, повернулся к Вере задом и снял штаны. Затем звонко шлепнул себя ладонью по ягодице и заорал:

– Поцелуй меня в жопу! Вы все – поцелуйте меня в…

Договорить насильник не успел. Охранник стащил его на пол, натянул ему штаны и скрутил за спиной руки.

– Суки! – завопил Мусоров. – Хочу женскую «штучку»! Дайте мне женскую «штучку»!

Охранник взглянул на Веру и глухо спросил:

– Куда его?

– В «надзорку», – ответила Вера без всякого сожаления. – Пусть посидит там пару дней. Может, поумнеет.

– Сомневаюсь, – скептически проговорил охранник и развернул Мусорова к двери. – На выход, Казанова!

Как только дверь за насильником и его провожатым закрылась, Вера опустила локти на стол, обхватила виски ладонями и устало пробормотала:

– Кажется, у меня начинается мигрень.

В палату вошел Шевердук.

– Ну как? – поинтересовался он.

– Нормально, – Вера закрыла больничную карту. – Послушайте, а этот тип действительно изнасиловал девочку мотком колючей проволоки?

Шевердук кивнул:

– Да. Ее привезли в реанимацию со множественными разрывами. Девочку выходили, но через три месяца она выбросилась из окна шестого этажа.

Веки Веры дрогнули.

– Погибла? – тихо спросила она.

– Погибла, – ответил Шевердук. Сел на стул и вздохнул. – На самом деле Мусоров далеко не кретин. Между прочим, сукин сын пишет книгу о своих «подвигах». Одно московское издательство уже заключило с ним договор.

Вера поморщилась:

– Мерзость!

– Не то слово, – Шевердук обернулся и посмотрел на дверь. Стекла его очков холодно блеснули. – Иногда мне кажется, что я готов придушить его собственными руками.

Иван Федорович снова вздохнул и угрюмо поинтересовался:

– Вы готовы побеседовать со вторым пациентом?

– Да, – откликнулась Вера. – Конечно.

11

Следующим был пожилой пациент по фамилии Антокольский. Вера принимала его в кабинете. Усевшись на стул, он с ходу спросил:

– Вы что-нибудь понимаете в теории бесконечно малых величин? – и сам себе ответил: – Лично я – нет. Но они меня и не интересуют. Главное в шахматах – философия незаполненных пространств. На шахматной доске их много, – он ткнул морщинистым пальцем в сторону окна. – Посмотрите на это пространство. Что вы можете о нем сказать?

– Оно не заполнено? – предположила Вера, внимательно наблюдая за Антокольским.

Пациент улыбнулся:

– Правильно. Я рад, что в клинике появился еще один умный врач. Однако, обнаружив незаполненное пространство, мы не решили проблему смысла жизни. Чтобы выявить структуру его амбивалентности, нужно вычесть из ферзя два в минус третьей степени. Тогда у нас будет возможность просчитать следующий ход коня.

– Следующий ход коня?

Антокольский кивнул:

– Именно так. Все дело в том, что конь ест траву. В свое время русская философия много занималась данной проблемой. Николай Бердяев писал о том, что конь по своей силе равен трем пешкам. Из чего он выводил теорию русской соборности, основа которой – жертвенность во благо клетки е-четыре. Я сейчас как раз пишу трактат о размножении пешек, – Антокольский улыбнулся и положил ладонь на школьную тетрадку, которую притащил с собой. – В моем трактате будут ответы на главные вопросы человечества, – доверительно сообщил он.

Вера записала что-то в больничную карту и спросила:

– Степан Петрович, чем вы занимались после завтрака?

– Я размышлял, – сообщил Антокольский. – А потом долго беседовал с одним умнейшим человеком.

– Кто он?

– Вы его не знаете. Но в свое время он был очень знаменит. Платон… а моего знакомого зовут Платон… сообщил мне о том, что земля держится на трех морских конях. И самое главное: тот конь, который поддерживает землю с Запада, – шахматный!

– Невероятно.

Антокольский снисходительно улыбнулся:

– Я тоже так сказал. Но Платон привел мне неоспоримые доказательства. Все дело в том, что клетка б-2 находится именно на Западе! На ней он и стоит.

Вера снова что-то вписала в карту. Антокольский посмотрел, как она водит авторучкой по странице, и вдруг обхватил голову ладонями.

– Боже мой, боже мой… – пробормотал мужчина с невыразимой тоской. – В мире так много вещей, которые я не могу осознать… А шахматная доска всего одна… Что же мне делать? Как жить дальше?

Грусть старика растрогала Веру.

– Не расстраивайтесь, Степан Петрович, – искренне проговорила она, – у вас все получится.

– Правда?

– Да.

Пациент улыбнулся.

– Спасибо, что верите в меня. За это я расскажу вам о своих последних открытиях…

Беседа продолжалась еще двадцать минут. В конце концов Антокольский сообщил, что в палате его ждет восточный конь, которому он обязан показать его клетку, и тихо спросил:

– Мне уже можно идти?

– Да, – кивнула Вера.

Старик поднялся и вдруг грустно сообщил:

– Сегодня на завтрак нам давали шпинат. Один листик был очень похож на коня. Я сохранил его.

– Зачем? – спросила Вера.

– Он поможет мне проникнуть в тайные механизмы бытия, которые приводят в движение шахматную доску. Вы знаете, иногда она движется! Но я не могу рассчитать траекторию ее движения, что меня пугает.

– Уверена, со временем у вас все получится, – снова пообещала Вера. – Главное, чтобы вы продолжали принимать лекарства.

Антокольский улыбнулся.

– Спасибо вам. Беда большинства людей в том, что в их сердцах практически не осталось любви. Во всем виновата теория незаполненных пространств, – мужчина помолчал, сосредоточенно что-то обдумывая, и вдруг попросил: – В следующий раз принесите мне пешку, ладно? Мне не хватает одной пешки, чтобы закончить формулу бессмертия.

– Хорошо, – кивнула Вера, – я принесу. Степан Петрович, вы можете идти в палату.

Антокольский повернулся и, вздыхая, поплелся к двери.

А Вера снова склонилась над больничной картой.

12

За полтора часа до обеденного перерыва Черневицкий провел заседание, посвященное вчерашнему происшествию. Профессор был сильно расстроен. Он то и дело приглаживал ладонью седую шевелюру, что являлось несомненным признаком душевного дискомфорта.

В течение получаса Игорь Константинович внушал сотрудникам мысль о необходимости предельной осторожности и безукоризненного соблюдения правил безопасности в работе с пациентами. Потом рассказал, что следователь завел по факту гибели Астахова уголовное дело, и попросил в разговорах со следователем быть не только искренними, но и сдержанными.

Затем он сообщил, что клиника оплатит похороны Астахова («Я мог бы об этом даже не говорить, и напоминаю лишь затем, чтобы вы в очередной раз убедились, что мы не бросаем в беде своих»). После чего объявил о том, что вдове Астахова Наталье клиника назначает ежемесячную пенсию в размере заработной платы ее погибшего мужа.

После того как заседание закончилось, Вера нагнала в коридоре Шевердука и пошла с ним рядом.

– Иван Федорович, я бы хотела еще раз поговорить с Евгением Осадчим, – сказала она.

Шевердук покосился на Веру, холодно блеснув стеклами очков.

– Исключено.

– Я врач, – упрямо тряхнула головой Вера, – и теперь заменяю Астахова. Разве не так?

– Осадчий не ваш пациент, – стоял на своем наставник.

Вера нахмурилась.

– Иван Федорович, я думала, что после того, что нам вместе пришлось испытать…

– Это ничего не изменило, – холодно заявил Шевердук.

– Да, но я уже не чужой человек в клинике. И не думаю, что нужно ждать целый месяц, чтобы…

– Вот уж о чем вам вообще не стоит думать, – вновь перебил ее Шевердук. – За вас все продумали другие.

Доктор резко остановился, и Вера едва на него не налетела.

– Вера Сергеевна, – сухо и назидательно продолжил Шевердук, – ваше любопытство может принести вам кучу проблем.

– У меня не простое любопытство, а профессиональный интерес.

– Я понимаю. И все же держите свой профессиональный интерес в рамках, определенных правилами клиники. Вы сейчас чем намерены заниматься?

– Хочу внимательнее изучить больничную карту Часовщика.

Шевердук кивнул:

– Хорошо. А после обеда мы с вами вместе займемся Мусоровым и Антокольским.

Он повернулся и, сунув руки в карманы медицинского халата, стремительно зашагал по коридору.

Вера осталась в коридоре одна. Девушка чувствовала себя оплеванной. Даже после всего, что случилось, ее здесь считают практиканткой! «Нет доступа», «держите себя в рамках», «подождите окончания испытательного срока»… Совершенно невыносимо! Не клиника, а средневековый замок с кучей дверей, на которых висят замки и где по темным коридорам разгуливают призраки.

Один из таких призраков не замедлил появиться. Кто-то тихо окликнул ее:

– Вера Сергеевна…

Она обернулась – перед нею стоял низенький рыжеволосый и конопатый юноша в больничной пижаме. Это был «привилегированный пациент» Ваня Венедиктов, тот самый парень, который спокойно разгуливал по коридорам клиники и разве что в кабинеты к врачам не заходил.

Вера, которую каждое столкновение в коридоре с Венедиктовым едва не выводило из себя, взглянула на парня неприязненно.

– Чего тебе?

Венедиктов шагнул к Вере, пугливо огляделся по сторонам и тихонько сказал:

– Я слышал часть вашего разговора с Иваном Федоровичем.

– И что с того?

Молодой человек облизнул губы и пробормотал, перейдя на хриплый шепот:

– Вы хотите попасть в палату к Евгению?

В глазах Веры полыхнул гневный огонек. Парень не только разгуливает по коридорам, но еще и подслушивает разговоры врачей!

– Твое любопытство может принести тебе кучу проблем, – не без мстительного удовольствия проговорила она, почти цитируя недавние слова своего наставника, – держи свой «интерес» в рамках, определенных правилами клиники.

Повернулась, чтобы идти, но Венедиктов негромко окликнул:

– Подождите!

Вера оглянулась:

– Ну, что еще?

Венедиктов подошел к Вере вплотную, взглянул на нее снизу вверх и прошептал:

– Я могу вам помочь.

– Каким образом?

Юноша что-то вынул из кармана пижамы и протянул Вере.

– Вот!

– Что это?

– Ключ от палаты Евгения Осадчего.

– Откуда он у тебя?

Венедиктов взглянул на Веру голубыми и чистыми, как июньское небо, глазами и сообщил:

– Я украл его.

– Украл?

Парень кивнул:

– Да. Сразу после вашего разговора с Шевердуком. Мы с ним столкнулись за углом. Я сделал вид, что упал. Он нагнулся, чтобы помочь мне встать, и я вынул ключ у него из кармана, – юноша потупил взгляд. – Думаю, доктор очень скоро обнаружит пропажу. Вам надо действовать быстро.

Венедиктов развернулся и торопливо засеменил по коридору.

– Постой! – окликнула Вера.

Он замедлил ход, оглянулся и пугливо на нее посмотрел:

– А?

Вера подозрительно прищурила глаза и спросила:

– Почему ты мне помогаешь?

– Потому… потому что вы очень похожи на Веронику.

Юноша отвернулся и зашагал прочь.

13

Минуту спустя Вера, волнуясь, как ребенок, вставила пластиковый ключ в прорезь электронного замка. Замок тихо пискнул, и дверь приоткрылась.

Евгений Осадчий сидел на кровати и читал книгу. Увидев Веру, пациент улыбнулся и отложил книгу:

– Это опять вы?

– Да, это опять я.

Вера села в кресло и положила на стол пластиковый ключ. Евгений покосился на него и иронично проговорил:

– Еще немного, и вы станете опытным м-мошенником, – Евгений внимательно всмотрелся в ее лицо и сдвинул брови. – А почему вы такая грустная? Что-то с-случилось?

– Нет.

– Тогда улыбнитесь: вас снимает скрытая камера.

Молодой человек мягко рассмеялся, но, увидев, что Вера не смеется, тоже стал серьезнее. Только сейчас Вера увидела, как плохо он выглядит. Лицо Осадчего осунулось, под глазами пролегли глубокие тени. Он выглядел измученным и больным.

– Вы похожи на человека, потерпевшего кораблекрушение и выброшенного на необитаемый остров, – сказала Вера тихо. – Впору звать на помощь.

Евгений чуть прищурил веки и устремил на нее долгий, внимательный взгляд. Затем едва заметно кивнул и так же тихо проговорил:

– Я себя неважно чувствую. Меня всего час назад привезли из п-подвала.

Евгений положил руку на стол и принялся чуть слышно постукивать по нему пальцами. Вера знала, что не имеет права спрашивать про лабораторию, и все же не сдержалась.

– Вы участвовали в исследованиях?

– Да. Я тут что-то вроде лабораторного к-кролика. Но вы ведь знаете, что нам запрещено об этом говорить.

– Запрещено?

Он кивнул:

– Да. К тому же… – Евгений вдруг осекся, внимательно вгляделся в лицо Веры. – И все же у вас что-то случилось.

– Нет. Просто была бессонница.

– У меня тоже б-бывает бессонница. Говорят, что бессонницы не бывает только у злодеев. Вот кто спит спокойно, – Евгений засмеялся. – Странно, правда? Нет совести – нет п-проблем. Совестливый человек ведь никогда не бывает счастливым. Вы согласны?

– Наверное, да.

– Вот вы человек совестливый. Вы хотите помочь всем. Даже если знаете, что человек н-негодяй, вы все равно ему поможете. Когда-нибудь ваша доброта сыграет с вами плохую шутку.

– Вы слишком мрачно смотрите на мир.

– Д-думаете? – Евгений покачал головой. – Нет. Раньше я считал, что мир прекрасен. И был абсолютно счастлив. Я был просто пьян от счастья! Чтобы п-протрезветь, мне пришлось убить человека.

Палец Евгения едва заметно двигался.

– Иногда обстоятельства сильнее нас, – сказала Вера.

Евгений подумал и снова покачал головой:

– Нет, не могу согласиться. По-моему, это слишком унизительно.

– Что именно?

– Подчинять п-поступки человека обстоятельствам. Я убил тех двоих только потому, что сам захотел. И ни о чем не жалею. Я все готов стерпеть. Мне только обидно, что меня используют здесь как подопытного к-кролика.

– В тюрьме было бы хуже, – заметила Вера.

Глаза Евгения слегка затуманились, и он проговорил с грустной задумчивостью:

– Как знать… Вы ведь не были знакомы с Вероникой Николаевной?

Вера отрицательно качнула головой:

– Нет. Я приехала сюда уже после несчастного случая.

Евгений удивленно приподнял брови:

– Несчастный случай? Так вам сказали, что произошел н-несчастный случай?

– Конечно. Она ведь утонула.

По лицу Осадчего пробежала тень.

– Нет, – сказал он твердо, – это был не несчастный случай.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что ее убили, – просто, словно речь шла о самых заурядных вещах, ответил Евгений.

Вера оцепенела.

– Вы сами до такого додумались или кто подсказал? – наконец спросила она.

– Сидя в одиночной п-палате и имея столько свободного времени, сколько у меня, можно до многого додуматься, – спокойно откликнулся Евгений.

– Для того чтобы делать подобные заявления, нужны основания, – сухо проговорила Вера. – Нужны факты.

– Когда фактов н-недостаточно, на помощь приходит интуиция, – возразил Евгений. – В клинике происходит много странного. В воздухе пахнет большой бедой. Разве вы не чувствуете?

Вера поймала себя на том, что глубоко вдохнула прохладный воздух палаты, и усмехнулась.

– О какой беде вы говорите?

Евгений посмотрел ей в глаза.

– Я всего лишь пациент, – сухо и отчетливо проговорил он. – Возможно, гораздо больше знала Вероника, но она утонула. Возможно, знал Плучек, но он исчез.

– Павел Сергеевич уехал в командировку.

Евгений кивнул:

– О, да. Именно так они и г-говорят. Но это ложь. Вы давно его видели в последний раз? Разве он собирался куда-нибудь уезжать?

Вера не нашлась, что ответить.

– Почему бы вам не позвонить ему? – снова спросил Евгений, продолжая пристально смотреть ей в глаза. – Правда, п-позвоните ему.

– У меня нет его номера, – сказала Вера. – И я не хочу беседовать с вами о Плучеке. Зачем вы вообще заговорили о нем и Веронике?

Евгений отвел взгляд и тихо пробормотал:

– Затем, что кто-то должен это остановить.

«Что «это»? – хотела спросить Вера. – Зачем вы говорите загадками?» Но не успела, резкий голос из динамика заставил ее вздрогнуть:

– Вера Сергеевна!

Девушка обернулась – в стеклянном квадрате окна виднелось разъяренное лицо Шевердука. Вера встала с кресла и взяла со стола пластиковый ключ.

– Мне нужно идти, – сказала она Осадчему. – Надеюсь, наш разговор был не напрасным.

Когда она открыла дверь, Осадчий вдруг закричал:

– Шевердук, если вы тронете ее хоть пальцем, я прогрызу стену, но доберусь до вас! Слышите!

Молодой человек подскочил к двери и яростно ударил ладонью по стеклу.

14

Иван Федорович резко повернулся к Вере.

– Какого черта вы там делали? – грубо бросил он.

– Беседовала с пациентом, – в тон ему ответила Вера.

Лицо Ивана Федоровича побагровело.

– Вы украли у меня ключ! – рявкнул он.

– Он выпал у вас из кармана, – соврала Вера.

– Ложь! Я никогда не теряю ключи, – он протянул руку: – Отдайте!

Вера вручила ему ключ и повернулась, чтобы идти.

– Куда вы? – ошеломленно спросил Шевердук.

– На обед, – бросила Вера через плечо. – Сейчас время обеденного перерыва.

– Но мы еще не закончили разговор! Я… я должен наказать вас!

– Правда? – девушка повернулась к Шевердуку и насмешливо посмотрела ему в лицо. – А что вы сделаете? Потащите меня к Черневицкому и настучите ему на меня?

Шевердук слегка побледнел.

– Вы забываетесь, – глухо пророкотал он, едва сдерживая гнев. – Я…

– Ладно, ладно, – устало перебила Вера, – вы меня поймали. Хорошо. Я должна оправдываться? – Она пожала плечами. – Но мне нечего вам сказать. Я стремилась поговорить с Осадчим, потому что хотела разобраться в его симптоматике. Пациент окружен плотной стеной загадок, и у меня возникло желание разгадать хотя бы одну из них.

– И как? – ледяным голосом осведомился Шевердук. – Удалось?

– Боюсь, что нет, – Вера вздохнула. – Вот если бы я получила возможность наблюдать Осадчего регулярно…

– С сегодняшнего дня вам запрещен доступ на этот этаж!

Лицо Веры вытянулось от изумления.

– А… как же Часовщик?

– Забудьте о Часовщике! Забудьте обо всем, что вас не касается! Сосредоточьте свое внимание на Мусорове и Антокольском. Теперь они ваши пациенты.

Вера смиренно опустила голову.

– Ладно, – тихо пробормотала она, – обещаю, что больше не подойду к палате Осадчего.

– Ваши обещания уже ничего не изменят, – отчеканил Шевердук. – Сегодня же сообщу о вашем поступке заведующему. Не знаю, что он с вами сделает. Будь я на его месте, я бы вас…

– Иван Федорович, а как себя чувствует Катя?

Шевердук осекся, лицо его оцепенело. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы овладеть собой, после чего он сдавленно произнес:

– Катя расстроена.

– Ясно.

– Ясно? – темные губы Шевердука изогнулись в саркастическую усмешку. – Не думаю. Мне и самому не ясно. – Он поправил пальцем очки и задержал руку у лица, словно надеялся заслониться, спрятаться таким образом от собственных слов: – Я думал, что у нее очередная любовная интрижка. Но Катя любила Астахова. Мне пришлось дать ей веронал, чтобы она смогла успокоиться.

– Простите, – пробормотала Вера.

– Простить? Но за что? Разве вы не знаете, что у меня нет секретов от коллег? Катя научила меня относиться к коллегам, как к членам семьи.

В словах доктора, произнесенных спокойным и даже невозмутимым тоном, прозвучало такое ледяное презрение, что Вере на мгновение стало не по себе.

– Иван Федорович, зачем вы так? – дрогнувшим голосом сказала она.

Лицо Шевердука было непроницаемым, глаза холодно смотрели на Веру сквозь стекла очков.

– Вера Сергеевна, – отчеканил он, – я пока ничего не сообщу заведующему. Но этот раз – последний. Если вы повторите попытку проникнуть в палату к Осадчему, я приму жесткие меры. Вы меня поняли?

– Да.

– Хорошо поняли?

Вера насупилась.

– Только не надо со мной, как со школьницей.

Шевердук едва заметно усмехнулся.

– После обеда жду вас в ординаторской. Попробуем выработать новую методику лечения для вашего друга Мусорова. Не опаздывайте.

– Не опоздаю.

Шевердук ушел, а Вера еще с минуту стояла посреди коридора – стояла и не верила, что так легко отделалась.

15

В столовую Вера не пошла. Сунув в сумочку компакт-диск с записью беседы с Осадчим, она быстро вышла из клиники и торопливо зашагала к коттеджу. Ей не терпелось показать запись мужу.

Дошла минут за десять. «Только бы Лешка оказался дома…» – мысленно молилась она, в волнении открывая дверь.

И ее молитвы были услышаны. Когда Вера вошла в мастерскую, Алексей торопливо набросил на мольберт покрывало, скрывая незавершенную картину от глаз жены.

– Ты чего? – удивленно спросил он.

– У нас обед, – выпалила Вера, на ходу снимая плащ.

– Но ты никогда не при…

– Сегодня пришла, – не дала мужу договорить Вера. Швырнула плащ на стул и прошла к столику, на котором все еще стоял лэп-топ. – Леш, у меня запись разговора с Осадчим. Будь добр – посмотри!

– Ты встречалась с ним?

– Да… Как он тут у тебя открывается?

– Сначала нажми на кнопку питания.

Вера нажала на кнопку и торопливо вставила диск в привод лэп-топа. Затем уставилась на монитор.

– Чего он так долго не включается?

– Винда глючит, вот и тормозит, – объяснил Алексей, усаживаясь рядом. В руках у него были блокнот и карандаш.

Теперь они оба смотрели на синий монитор компьютера.

– Блин… – прорычала Вера, сжимая кулаки. – Может, его стукнуть?

– Я тебе стукну! – с напускной строгостью проговорил Алексей. – Я за него полторы штуки отдал.

Наконец на экране ноутбука возникла заставка, изображающая заснеженный горный пейзаж.

– Ну, вот, – сказал Тенишев и взялся за «мышь». – Сейчас запустим.

Прошло еще несколько секунд, в течение которых Вера нетерпеливо ерзала на месте. И вот появилось лицо Евгения Осадчего. Алексей щелкнул клавишей «мыши» и запустил картинку.

– Это опять вы?

– Да, это опять я.

– Еще немного, и вы станете опытным м-мошенником. А почему вы такая грустная? Что-то с-случилось?

– Нет.

– Тогда улыбнитесь: вас снимает скрытая камера…

– Убери звук, чтобы он тебя не отвлекал, – попросила Вера.

Алексей заблокировал звук. Затем, прищурив темные глаза, уставился на правую руку Осадчего.

– Кажется, есть, – художник взял карандаш на изготовку.

Через десять минут Алексей откинулся на спинку дивана и облегченно вздохнул.

– Готово. Прочитать все вместе?

– Давай, – кивнула Вера.

Тенишев опустил взгляд в блокнот и прочел:

– «Лаборатория… опыты… сводят нас с ума… это кошмар».

– Все?

– Все, – Алексей отложил блокнот и спросил, глядя на жену: – Ну? И что все это значит?

Вера пожала плечами:

– Сама толком не понимаю. В подвале клиники есть лаборатория. Что-то вроде опытного полигона, как объяснял мне Черневицкий. Там врачи клиники занимаются исследовательской работой, но туда у меня пока нет доступа.

– А что за исследования?

– Тоже не знаю. Думаю, они как-то связаны с проблемами диагностики.

– В каком смысле?

Вера улыбнулась:

– Думаю, там учатся отличать больных от здоровых.

Алексей удивленно приподнял бровь:

– А вы что, до сих пор не умеете?

– Умеем, но не очень хорошо.

– Забавный вы народ, психиатры…

Тенишев взял со стола пачку «Кэмела», вытряхнул сигарету.

– Ну? – спросил он, прикурив от зажигалки. – И что ты теперь будешь делать?

Вера нахмурила лоб.

– Понятия не имею.

– Слушай, а что, если парень не врет? Что, если в вашем подвале на самом деле мучают людей? Заставь Осадчего снять футболку. Может, у него на груди вырезаны звезды?

Вера с укором посмотрела на мужа.

– Леш, не веди себя как дурак. И так на душе тошно.

– Ладно, прости, – Тенишев протянул руку и погладил Веру ладонью по спине. – Зая, да не расстраивайся ты так. Кончится испытательный срок, получишь ты свой допуск. Тогда все и выяснишь.

– А если будет поздно?

– В смысле?

Вера вздохнула.

– Ох, Лешка… Не нравятся мне все эти тайны мадридского двора…

Тенишев затянулся сигаретой, выпустил облако дыма и посмотрел сквозь него на завешанный покрывалом мольберт.

– Слушай, а может, твой Осадчий просто чудит? Не зря же его посадили в отдельную палату. Ты хорошенько изучила его историю болезни?

Вера хмыкнула.

– Говорила ведь: я даже в руках ее не держала.

– Неужели? – не поверил Алексей.

– Мне ее не дали. Шевердук сказал, что больничная карта Осадчего хранится в сейфе у заведующего.

Тенишев присвистнул.

– Слушай, а может, он сын какого-нибудь важного чиновника? Папаша не хочет, чтобы правда всплыла наружу, поэтому поместил сыночка в клинику под фальшивой фамилией и настоял, чтобы его лечением занимался сам заведующий. Как тебе такой сценарий?

– Вполне возможно.

– Ну тогда забудь и успокойся.

– Легко тебе говорить, – хмуро пробормотала Вера. – А если нет? Если Осадчего там действительно мучают? И не только его.

Алексей вздохнул.

– Вер, не забивай себе голову всякой ерундой. Мало тебе, что ли, своих проблем?

– Но почему тогда парень просит о помощи? – нахмурилась Вера. – И почему ему страшно?

– Сойдешь с ума – и тебе будет страшно.

– Подожди! Понимаешь, я не обнаружила у Осадчего ни одного очевидного симптома. Он не похож ни на шизофреника, ни на параноика. Возможно, у него кое-какие проблемы с памятью, но и в том я не уверена. Шевердук намекал на психоорганический синдром в амнетической форме. Но мне такой диагноз не кажется очевидным.

– Ну, тогда… Может, парень «шифруется»? – предположил Тенишев. – Ты сама много раз говорила, что психи очень хитрые.

– Да, но ты забыл, что я профессионал. Я могу распознать, когда больной человек водит меня за нос, чтобы казаться здоровым. Но здесь… – Вера ненадолго задумалась. – Нет, здесь все иначе.

Она посмотрела на часы и вдруг всполошилась.

– Ой, мне же пора идти!

– И кофе не попьешь?

– Какой кофе, Леш! Опаздываю уже!

Вера вскочила с дивана и схватила со стула плащ.

– Ты только никому об этом не говори, – попросила она, торопливо натягивая плащ. – Если кто-нибудь узнает, что Осадчий подавал мне знаки, его сожгут, а меня четвертуют.

– Не четвертуют, – возразил Алексей. – А если попробуют, будут иметь дело со мной.

Вера взглянула на мужа и улыбнулась:

– А ты хорошо дерешься?

Тот отрицательно качнул головой:

– Не очень. Но в гневе я страшен.

Одеваясь, Вера задела рукой мольберт. Покрывало сползло с картины. Вера глянула на полотно и вдруг остолбенела.

– Ох, Верка, – проворчал Тенишев, поднимаясь с дивана, – я же сто раз просил: не смотри на картину, пока я ее не…

Тенишев осекся, с тревогой глядя на изменившееся лицо жены.

– Ты чего?

Вера сглотнула слюну и кивнула в сторону картины.

– Кто это?

– Это? – Алексей нахмурился и нехотя ответил: – Да так, никто.

– Ты ее знаешь?

Художник покрутил головой:

– Нет. Понимаешь, девушка не настоящая. Я ее выдумал.

Вера повернулась к мужу и взглянула на него недоверчиво.

– Но я ее видела.

– Ерунда, – небрежно повел плечом Алексей. – Просто распространенный типаж.

Вера гневно сдвинула брови:

– Леш, ты меня слышишь или нет? Говорю тебе – я ее видела!

Вдруг Вера прижала ладонь ко лбу и жалобно пробормотала:

– Господи… Неужели я схожу с ума?

– Ты о чем? – не понял Тенишев. – Что случилось?

Вера убрала руку от лица и растерянно посмотрела на мужа.

– Вчера вечером, когда я возвращалась домой, за мной кто-то шел. Я спряталась за куст бузины… Помнишь, тот, что растет у болота?

– А что ты делала у болота?

– Неважно. Важно другое. Я… – Вера покосилась на картину и снова сглотнула – в горле стоял ком страха. – В общем, я видела эту девушку. Она шла за мной.

Тенишев в растерянности открыл рот. Секунду или две глядел на жену изумленно, потом справился с удивлением и проговорил:

– Вечером?

– Ну да, – кивнула Вера. – Сначала я думала, что мне померещилось. День был тяжелый, Шевердук дал мне какое-то успокоительное, а мне было так плохо, что я даже не удосужилась посмотреть название. Вот и подумала, что это просто… просто галлюцинация.

Алексей выслушал Веру с угрюмым видом, затем наклонился к столику, воткнул окурок в пепельницу и хмуро заявил:

– Это не галлюцинация. Я тоже ее видел.

Ресницы Веры дрогнули.

– Видел? Где?

– В роще, – так же хмуро сообщил Алексей.

– Ты ее знаешь?

– Нет, но…

Морщинки на лбу Веры разгладились.

– Значит, она настоящая? – Вера облегченно вздохнула. – А я уж думала, что схожу с ума. Тенишев, дай я тебя поцелую!

– Вер, я не…

Вера обхватила щеки мужа узкими, теплыми ладонями и крепко поцеловала его в губы. Затем выпрямилась, схватила со стула сумочку, набросила ее на плечо.

– Мне пора! Но вечером ты мне все про нее расскажешь. Не скучай!

И зацокала каблучками к двери.

Алексей хотел что-то сказать ей вслед, но замешкался, а потом и вовсе махнул рукой. Все равно бы он не смог ничего объяснить.

16

Шагая по асфальтовой дорожке, Вера подняла руку и взглянула на часики. Времени до окончания обеденного перерыва оставалось немного, и, чтобы срезать дорогу, она решила пройти мимо Гатинского болота. А что, при свете дня ведь не страшно…

Свернула с асфальтовой дорожки на лесную тропку. Сырой дубовый лес был непригляден и черен. Деревья казались враждебными. Вера старалась осторожно наступать на влажную траву.

Вот и заросли бузины. А вон табличка, лаконично извещающая о том, что поблизости находится болото, и призывающая быть осторожнее. До клиники отсюда рукой подать. Главное – не промочить ноги.

Перед глазами Веры вдруг встало лицо женщины с распущенными волосами, которое привиделось ей прошлым вечером. Однако известие о том, что Алексей тоже встречался с девушкой, успокоило Веру и вселило в ее душу всегдашнюю уверенность.

Неплохо, конечно, было бы проанализировать свое состояние. И она обязательно его проанализирует. Но не сейчас. Сейчас самое важное – поскорее добраться до клиники.

Вера шла торопливо, но это не помешало ей заметить, что невдалеке от тропинки что-то блеснуло. Будучи по натуре крайне любопытной, девушка сошла с тропы, нагнулась и протянула руку. Однако, едва коснувшись пальцами предмета, лежавшего в траве, тут же ее отдернула. Она не поверила своим глазам. Это был штопор! Тот самый, с которым Плучек, по его собственному признанию, никогда не расставался. Бронзовая птица. Талисман, подаренный женой.

Секунду поколебавшись, Вера снова протянула руку. Подняв вещицу, достала из кармана носовой платок и тщательно обтерла свою находку от земли. Сомнений не осталось – она держала именно штопор Плучека!

Что же получается? Плучек засиделся у них с Лешей до темноты, а потом вместо того, чтобы прямиком двинуться к своему коттеджу, отправился гулять по болоту? Но зачем? Он не был сильно пьян и заблудиться не мог. Сам хвастался, что знает тут каждое дерево, каждый куст и даже каждую кочку. Какая напасть занесла врача ночью в опасное место?

Вера взглянула на кромку болота, затянутую зеленой тиной, и поежилась: не хотела бы она еще раз оказаться здесь ночью. Затем вновь перевела глаза на штопор и нахмурилась.

Что случилось с Плучеком? И что делать с ее находкой? Нужно ведь кому-нибудь показать штопор. Но кому?

За спиной у Веры хрустнула ветка. Она обернулась, но недостаточно быстро. В ту же секунду ловкие руки набросили ей на голову какую-то тряпку. Девушка дернулась, но вырваться не смогла. Ее ударили по ногам. Потеряв равновесие, Вера упала на землю.

Кто-то насел на нее всем телом, да так крепко, что у Веры перехватило дыхание.

Она напрягла все силы, извернулась и ударила нападавшего штопором. Штопор вошел во что-то мягкое, человек негромко вскрикнул, и хватка ослабла.

В следующую секунду противник ударил ее по голове, а затем, вырвав из пальцев штопор, толкнул под откос. Вера прокатилась метра три по влажной траве, наткнулась на ствол дерева и замерла.

С полминуты ей понадобилось, чтобы прийти в себя и приподнять голову. Она лежала у самой кромки болота. Вокруг никого не было. На земле валялся кусок мешковины. Тот самый, которым Вере накрыли голову. Нападавший успел убежать. И унес с собой штопор.

Вера ощупала голову: особых повреждений она не обнаружила. Глубоких ссадин на руках не было, ребра не болели. Кажется, удалось отделаться лишь несколькими царапинами.

Конечно, ее жизнь подверглась опасности; конечно, за ней следили; конечно, она позволила втянуть себя в какие-то жуткие события, но… страдать по этому поводу Вера не собиралась. Наоборот – она чувствовала невероятное во