/ / Language: Русский / Genre:sf_detective / Series: Детектив полуночи

Последняя загадка парфюмера

Евгения Грановская

Журналист Глеб Корсак не отказал своему старинному приятелю Петру Фаворскому в просьбе взять на хранение картину фламандского мастера семнадцатого века ван Тильбоха «Автопортрет со смертью». Глеб даже не распаковал шедевр, пока не узнал – Фаворский в тот же вечер погиб при весьма странных обстоятельствах! Его в буквальном смысле что-то напугало до смерти… Глеб сразу понял – дело в полотне фламандца. Он узнал, что сто лет назад оно принадлежало парфюмеру Генриху Брокару, создателю первой в России фабрики по производству мыла и духов. Оказывается, по его желанию в «Автопортрете» были перерисованы некоторые детали. Значит, знаменитый француз зашифровал в картине какую-то тайну…

Последняя загадка парфюмера Эксмо Москва 2011 978-5-699-52428-0

Антон и Евгения Грановские

Последняя загадка парфюмера

Глава 1

«В ту же самую ночь Валтасар, царь халдейский, был убит».

Книга Пророка Даниила.Гл. 5, стих 30

1

Глеб Корсак взял карту за уголок и плавно перевернул ее.

– Дама, – сухо сказал он.

Его противник, толстяк с лицом злого клоуна, тоже перевернул карту. Вид у бубнового короля был самодовольный и сытый, как и у человека, в чьих толстых пальцах он только что побывал. Противник поднял на Глеба немигающий взгляд и с улыбкой произнес:

– Король.

Глеб облизнул пересохшие губы. Толстяка звали Антон Долинский, и Глеб по собственному опыту знал, что улыбка его не предвещает ничего хорошего.

Глеб перевернул вторую карту.

– Еще дама, – спокойно сказал он.

Долинский едва заметно усмехнулся, положил палец на карту, пару мгновений помедлил, явно наслаждаясь моментом, а затем перевернул ее – плавно и изящно, словно позировал перед фотокамерами. Второй король – на этот раз чернобородый пиковый султан, облаченный в чалму, – лег рядом с первым.

– У вас все? – поинтересовался Долинский.

Глеб коротко кивнул. По публике, наблюдавшей за игрой, пронесся вздох облегчения. Послышались смешки.

– Ваши милые дамы биты, – с вежливой улыбкой произнес Долинский. – А мой третий король остался без партнерши.

Противник перевернул последнюю карту. В глазах у Корсака зарябило. Он с усилием улыбнулся и выдохнул:

– Хорошая игра.

– О да! – В голосе Долинского слышалась ирония. – Хорошо играет тот, кто хорошо играет.

Противник сипло хохотнул, и упитанное лицо его словно треснуло пополам. С изяществом фокусника вытащив из кармана черный шелковый платок, Долинский смахнул слезу, улыбнулся Глебу и сказал:

– Вы любите рисковать, господин Корсак. В наше время это редкое качество.

Крупье сгреб лопаткой фишки Глеба и передвинул их к толстяку. Глеб проводил фишки взглядом, и его слегка затошнило. Он медленно поднялся со стула.

– Уже уходите? – поинтересовался Долинский.

– Да, мне пора, – выдавил Глеб. – Есть кое-какие планы.

– Приятно было иметь с вами дело.

Корсак пробормотал в ответ что-то подходящее ситуации, затем попрощался с игроками и двинулся к выходу из клуба, чуть пошатываясь от пережитого потрясения.

Погода была скверная. Дул прохладный ветер, пахло сырыми листьями. Воздух был такой влажный и густой, что в нем могли бы плавать рыбы. Однако Глеб с жадностью вдохнул полной грудью, усмиряя сердцебиение.

Возле машины Корсак остановился. На черном небе белели облака, похожие на разводы известки. Порыв ветра заставил Глеба поежиться и поднять ворот пальто.

– Корсак! – негромко окликнул его чей-то голос.

Глеб обернулся. Перед ним, сунув руки в карманы длинного черного пальто, стоял высокий широкоплечий мужчина. Расстегнутый ворот рубашки открывал мускулистую шею, которая уже начала заплывать жирком. Верзила смотрел на Глеба светлыми холодными глазами, лениво пожевывая зубочистку.

– Долинский уверен, что ты вовремя вернешь долг, – спокойно сказал он, в упор разглядывая Глеба.

– Само собой, – ответил Корсак.

– Если к понедельнику денег не будет, мне придется провести с тобой разъяснительную беседу.

Карие глаза Глеба сузились. Он смерил верзилу холодным взглядом и проговорил:

– А покалечиться не боишься?

Верзила вынул изо рта зубочистку, внимательно на нее посмотрел и вставил обратно.

– Смешно, – сказал он. – Слушай, Корсак, тебе не прет уже вторую. Какого хрена ты вообще играешь?

– Я бы объяснил, да ты все равно не поймешь.

– Ну да, куда уж мне, железноголовому. – Верзила усмехнулся. – Ты мне нравишься, парень. Люблю наглых и безбашенных. Но если придется переломать тебе ноги, я сделаю это без всяких угрызений совести. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Спасибо на добром слове.

– Наслаждайся.

Верзила выплюнул измочаленную зубочистку, повернулся и медленно зашагал в сторону клуба. Глеб смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью, потом отвернулся и крепко затянулся сигаретой. Вкус у нее был как у резины. Корсак швырнул окурок в лужу и забрался в машину.

Он ехал по ночному городу, по пустынной дороге. Мимо проносились неоновые вывески баров и магазинов. Ярко освещенные рекламные билборды, изображающие длинноногих блондинок, давали представление о том, что жизнь не такое уж дерьмо, раз в ней есть такие прекрасные вещи, как мобильные телефоны, стиральные машины и струйные принтеры. В глянцевом мире все продавалось и все покупалось. Единственное, что требовалось, чтобы устроить себе райскую жизнь, – это деньги. Деньги…

2

Виктор Фаворский, тридцатидвухлетний хозяин ресторана «Ночная регата», неспешной походкой пересекал зал, кивая знакомым и приятелям, которых среди посетителей было подавляющее большинство.

«Ночная регата» считалась модной среди московской богемы – спивающихся художников, непризнанных поэтов, актеров средней руки, их любовниц и вечно пьяных подруг. С некоторыми из них Фаворский перебрасывался парой фраз, других просто одаривал радушной и приветливой улыбкой.

Природа наградила Виктора Фаворского замечательной внешностью. Зеленые глаза ресторатора смотрели спокойно и ласково. Мягко очерченные губы притягивали взгляды женщин не хуже витрины модного магазина (сигарета смотрелась в этих губах особенно элегантно). Одет ресторатор был в дорогой темно-синий костюм и шелковую рубашку, столь белую и чистую, что она пришлась бы кстати даже ангелу. Изящный галстук, повязанный двойным виндзорским узлом, смотрелся на нем так, как это возможно только на манекене в витрине дорогого столичного бутика. Когда Фаворский надевал очки, он становился похож на молодого преподавателя физики или на интеллигентного мерзавца из французских фильмов шестидесятых годов.

Зал ресторана был небольшим, но уютным. Красноватая подсветка, мягкие стулья. У самой дальней стены пожилой музыкант, небрежно перебирая клавиши пианино, наигрывал что-то медленное и сентиментальное – словно полоскал пальцы в прохладной воде.

Двигаясь к выходу, Виктор заметил за одним из столиков журналиста из «Ресторанного рейтинга», сидящего в обнимку с поношенного вида блондинкой, губы которой были испачканы розовой пеной «маргариты». Ресторатор едва заметно усмехнулся, а проходя мимо столика, приостановился и поинтересовался:

– По работе или по зову души?

– По зову души, – с улыбочкой ответил журналист и, покосившись на блондинку, красноречиво облизнулся.

«Дать бы тебе, мерзавцу, по зубам», – подумал Фаворский, но вслух сказал спокойным, светским тоном:

– Приятного вечера.

Ресторатор двинулся было дальше, но вдруг застыл на месте с приоткрытым от удивления ртом: за столиком сидел журналист Глеб Корсак. Рубашка его была помята, галстук съехал в сторону, но Корсака это, похоже, нисколько не тревожило. В одной руке он держал дымящуюся сигарету, локоть другой небрежно закинул на спинку стула. На столе перед журналистом неровными рядами лежали игральные карты – Корсак раскладывал пасьянс.

Лицо Глеба, всегда напоминавшего Фаворскому странствующего рыцаря, было надменно приподнято, а взгляд глубоко посаженных карих глаз выражал глубочайшее презрение к миру. Фаворскому слишком хорошо был знаком этот взгляд. Он раз или два моргнул рыжеватыми ресницами, словно надеяясь, что физиономия Корсака – это всего лишь галлюцинация, которая вот-вот растворится в воздухе. Однако та и не думала растворяться.

– Корсак? – выдохнул Фаворский, словно все еще отказывался верить своим глазам.

– Собственной персоной! – Глеб Корсак приветливо помахал ресторатору зажженной сигаретой. Затем указал на стул прямо напротив себя. – Присаживайся.

Фаворский сел. Корсак одним движением собрал со стола карты, спрятал их в карман пальто и внимательно посмотрел на ресторатора. Лицо у журналиста было безмятежным и светлым, как июньское небо, и Фаворский, посчитав это плохим признаком, нахмурил брови.

– Опять понадобились деньги? – спросил он.

Взгляд Корсака похолодел.

– С чего ты взял? – сухо и неприязненно спросил он.

Ресторатор усмехнулся:

– Ты вспоминаешь обо мне, только когда сильно прижмет.

Глеб смерил приятеля долгим взглядом и небрежно пожал плечами:

– Не вижу в этом ничего предосудительного. Ты – бизнесмен, я – игрок. Ты ведь и сам когда-то был таким. В прошлой жизни.

– Был, – согласился Фаворский. – Но моя нынешняя жизнь нравится мне гораздо больше.

– Это легко понять, – заметил Глеб, дымя сигаретой.

Во взгляде Фаворского не было холода, но также не было и тепла.

– Шесть лет назад я предлагал тебе стать моим партнером, помнишь? – сказал он.

– Еще бы. Тебе повезло, что я не согласился. Не видать бы тебе сейчас ресторана как своих ушей.

С полминуты они молчали. Корсак курил, при каждой затяжке слегка откидывая назад темноволосую голову. Красноватый свет лампы падал на его худую щеку и нос – тонкий, с небольшой горбинкой, придававший журналисту сходство с небольшой хищной птицей.

– Что, все действительно так плохо? – спросил наконец Фаворский.

– На этот раз да, – ответил Глеб.

Рыжеватые брови ресторатора слегка приподнялись:

– Карты?

Глеб стряхнул с сигареты пепел и кивнул.

– Сколько? – поинтересовался Фаворский.

Глеб достал из кармана авторучку, намалевал на салфетке цифру и придвинул ее к Виктору. Тот глянул на салфетку и усмехнулся красными, мягко очерченными губами:

– Не так уж и много.

Глеб дернул плечом:

– Согласен. Но я совсем на мели. Сможешь помочь?

– При себе у меня таких денег нет, – задумчиво проговорил Фаворский. – Приходи завтра вечером, часов в семь. Сможешь?

– Да, – ответил Глеб. И сухо добавил: – Спасибо.

– И не забудь заплатить за выпивку, – сказал Фаворский, приподнимаясь со стула. Тут глаза его блеснули, как бывает у человека, в голову которому пришла неплохая идея, и он снова сел. Посмотрел на Корсака и сказал: – Слушай, Глеб, окажи мне ответную услугу.

– Для тебя все, что угодно, моя радость, – заверил Глеб.

– Дело, в общем-то, плевое. Можешь подержать у себя пару дней одну вещицу?

– Вещицу? – Корсак почесал пальцем переносицу, изображая задумчивость. – Почему нет? Только если это не тот древний комод, который ты купил вчера на аукционе.

– Все-то ты знаешь, – усмехнулся Фаворский. – Не волнуйся, вещь небольшая. Это картина.

Темные брови Корсака слегка приподнялись:

– Картина?

Фаворский кивнул:

– Да.

– Гм… – Глеб снова почесал переносицу. – Надо полагать, дорогая?

– Не дешевая. «Автопортрет со смертью» Гильрена ван Тильбоха.

Карие глаза Корсака мягко замерцали, как у голодного кота, увидевшего кусок масла. Он присвистнул:

– Не слабо. Фламандский мастер? Век этак… семнадцатый? – Глядя на ресторатора, Глеб насмешливо прищурил глаза. – Ты не боишься, что я ее продам? А на вырученные деньги закачу куда-нибудь на острова с парой смазливых девчонок?

Ресторатор улыбнулся – даже не улыбнулся, а слегка обозначил улыбку кончиками мягких губ, – и ответил:

– Не боюсь. Ты один из немногих моих знакомых, у кого еще осталось представление о чести и совести.

– Звучит неплохо, – одобрил Корсак. – Продолжай в том же духе, и я расплачусь от умиления.

– Это так, хоть ты и паясничаешь, – сказал Фаворский. – Ты и по морде мне тогда смазал из рыцарских побуждений.

Глеб пожал плечами и спокойно произнес:

– Люди меняются.

– Но не ты, – тихо сказал Фаворский.

Глеб отвел взгляд, немного помолчал, разглядывая пепельницу, потом снова покосился на ресторатора, вздохнул и сказал:

– Так и быть, тащи своего фламандца.

– Только, пожалуйста, будь с ним осторожней.

– Не бойся. Создам для твоего Тильбоха все условия. Уступлю ему свою постель, а сам лягу на кушетку. Ты доволен?

– Вполне, – кивнул Фаворский.

3

Глеб Корсак сидел за широким письменным столом и сочинял рецензию на новый детектив. Глянцевый журнал, для которого рецензия предназначалась, платил вполне прилично, и, подстегиваемые алчностью и азартом, смуглые пальцы Глеба энергично бегали по клавишам компьютера.

Закончив очередной пассаж, Глеб откинулся на спинку кресла и сунул в рот сигарету. Металлическая зажигалка сухо щелкнула. Корсак сладко потянулся, затем взял пульт и сделал музыку погромче.

Мысли его снова вернулись к странной просьбе Фаворского и к картине, стоявшей на полу в прихожей. Однако, не желая отвлекаться от работы, Глеб решил проявить стойкость и даже не сорвал с Тильбоха упаковку.

Некоторое время журналист сидел в кресле, сжимая в руке стакан водки с тоником и лимоном и, прикрыв глаза, наслаждался игрой Телониуса Монка. Рваное, прохладное звяканье клавиш отлично ложилось на тихие звуки ливня, доносившиеся с улицы.

Затем, вдавив окурок в пепельницу, Глеб сходил в кухню и сделал себе еще один коктейль. Немного водки, немного тоника и много-много льда. Неплохо было бы сдобрить напиток лимонным соком, но пожухлая половинка лайма, валяющаяся на подоконнике в ожидании встречи с мусорным ведром, для этих целей явно не годилась. Что ж, сойдет и так.

Вернувшись в комнату со стаканом в руке, Корсак снова сел за стол. Потягивая водку с тоником, взял с полки колоду карт, тщательно перетасовал и принялся раскладывать пасьянс. На несколько минут это занятие полностью его увлекло.

Бросив бубновую шестерку на семерку пик, Глеб удовлетворенно откинулся на спинку кресла и залпом допил коктейль. Настроение явно улучшилось. Он убрал карты на полку и, слегка помассировав пальцы, снова засел за работу. Еще несколько минут, и можно будет закончить.

По подоконнику монотонно постукивал дождь. Глеб мысленно перенесся в Венецию, где происходило действие романа. «Гондола рассекала черную воду лагуны, отражающую желтые фонари Fondamenta Nuove[1]. Дул холодный ветер, и главные герои, парень и еще более юная девушка, испуганно жались друг к другу, поглядывая на молчаливого гондольера, с угрюмой методичностью орудовавшего страшным веслом. Жить им оставалось не больше пяти минут…»

Пальцы Глеба снова забегали по клавишам ноутбука.

«В сущности, потусторонняя атмосфера Венеции – со всеми ее дворцами, словно бы сотканными из воздуха, и зеркальными отражениями вместо теней – вполне соответствует тому уровню душевного смятения, которое…»

Закончить громоздкую фразу Глеб не успел: звонок телефона отвлек его от работы. Корсак отъехал вместе с креслом от стола, снял трубку и прижал ее к уху:

– Слушаю.

– Глеб… – Голос Фаворского звучал из трубки взволнованно и хрипло. – Это Виктор. Никому не показывай картину, слышишь? И никому про нее не говори. Спрячь подальше и не доставай, пока я за ней не приеду.

– Как скажешь, – спокойно ответил журналист. – А что за канитель?

– Потом объясню. Никому, понял?

– Понял. Как насчет завтрашней встречи?

– Встречи?.. – Ресторатор выдержал паузу. – Все остается в силе, деньги ты получишь.

– Спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи.

– И тебе того же.

Глеб брякнул трубку на рычаг. Задумчиво почесал пальцем горбинку на носу. Что еще за фокусы? С какой стати счастливчик Фаворский так переживает из-за картины?

Перед глазами у Корсака встала самодовольная физиономия ресторатора. Восемь лет назад тот был шустрым рыжим малым, старостой факультета, членом профкома и тому подобное. За восемь лет Фаворский заматерел, приобрел лоск и превратился в респектабельного бизнесмена, мецената, «коллекционера предметов роскоши» и любителя подводной охоты.

(Год назад Глеб писал заметку для журнала «Путешественник». Какая-то несчастная рыбина – не то барракуда, не то мурена – оказалась настолько глупой, что подставила бок под прицел подводного ружья Фаворского, и столичный журнал не мог не откликнуться на это феноменальное событие пространным очерком.)

Корсак снова придвинулся к столу. Включив радио, он стал вететь ручку настройки, пока не поймал «Радио-джаз». Из динамиков понеслись насмешливые и вычурные звуки трубы неунывающего Лестера Боуи.

Глеб ткнул окурок в пепельницу и продолжил работу.

Ночью Корсак долго не мог уснуть, все прокручивал в голове разговор с Фаворским. Он вспомнил взволнованный голос ресторатора и вообразил себе его лицо – бледное, с лихорадочно поблескивающими глазами и с тонкой, едва обозначенной улыбкой, более уместной на физиономии мертвеца.

Фаворский напуган – это ясно как божий день. Однако все, что Глеб до сих пор знал о своем бывшем однокашнике, доказывало, что этого человека не так-то легко напугать. Видимо, дело в картине. Что-то с ней не так.

Время от времени Глебу в голову приходила мысль сорвать упаковку, но каждый раз он сдерживал себя. Внутренний голос подсказывал, сделай он так – и назад пути не будет, он окажется замешанным во что-то, чего благоразумному человеку полагается избегать. И тогда уже бледнеть придется ему, а не Фаворскому. Как тогда давно…

Воспоминание о драке, случившейся восемь лет назад, потянуло за собой другие – те, с которыми Корсак боролся много месяцев, даже лет, прежде чем смог окончательно выкинуть из головы. Высокая темноволосая девушка с темными губами. Тонкие запястья, украшенные изящными золотыми браслетами. Девушка удивленно и недоверчиво смотрела на Глеба, затем запрокидывала голову и весело смеялась, сверкая белоснежными зубами.

Сколько времени ушло, чтобы убить память! А теперь они снова норовили овладеть воображением Глеба и отравить ему жизнь. Часов до трех Корсак ворочался в постели, вздыхая и злясь на себя за свою слабость. Потом уснул.

4

Ресторатор Виктор Фаворский с самого утра чувствовал себя неважно. Впрочем, недомогания мучили его всю последнюю неделю. Были они особого свойства: не относились к телу Фаворского, но были связаны с его душой. Все эти дни, преимущественно под вечер, на него вдруг накатывал беспричинный страх. Сердце, о существовании которого ресторатор прежде лишь догадался, колотилось в его груди неровными, судорожными толчками, как пленник, который пытается выбраться из темницы и почем зря колошматит кулаками по двери.

Пожалуй, все началось в прошлый понедельник, когда, стоя в автомобильной пробке, Фаворский обратил внимание на продавщицу придорожного овощного киоска. Он видел, как она нагнулась за овощами, как стучала пальцами по клавишам кассового аппарата, как упаковывала овощи в пакет, как получала с покупателя деньги и отдавала сдачу. Монотонные движения, с которыми справилась бы даже обезьяна.

Когда подошел следующий покупатель, Фаворский, от нечего делать, засек время. Цепочка доведенных до автоматизма движений заняла у продавщицы около четырех минут.

«Сколько раз в день она это делает? – подумал Фаворский. – Тридцать? Значит, больше двух часов. В неделю – около десяти. В год – пятьсот. Гм… Ведь это больше месяца. И на это уходит человеческая жизнь?.. А сколько раз в течение жизни мы чистим зубы, надеваем и снимаем трусы, мочимся, моем грязную посуду, валяемся на солнце без единой мысли в голове? Все эти минуты складываются в месяцы и годы».

И тут, совершенно ни с того ни с сего, Фаворского охватило тоскливое отчаяние. Ему вдруг показалось ужасно нелепым то, чем он занимается. Тратить по двенадцать часов в день на то, чтобы сотня-другая мерзавцев могла набить себе брюхо? Об этом ли он мечтал, когда был подростком? Для этого ли родился? В конце концов, чем его жизнь отличается от существования какой-нибудь коровы? Только тем, что он способен испытывать отчаяние, осознавая бессмыслинность существования? Какая гнусность.

Приехав домой, ресторатор окончательно впал в депрессию и не выходил из нее до тех пор, пока литровая бутылка джина, с которой Фаворский сражался полтора часа кряду, не отправила его в нокаут.

Встав утром с головной болью и расшатанными нервами, ресторатор дал себе слово заехать к врачу. И непременно заехал бы, если бы не лавина дел, обрушившаяся на него в последние дни. Тут необходимо отметить две странности. Дело в том, что Виктор Фаворский обладал железным здоровьем и никогда ничем не болел. Каждое утро он пробегал по три километра в ближайшем парке, а по средам и пятницам ходил в тренажерный зал и «качал железо» до тех пор, пока серая футболка не становилась черной от пота.

Другая странность заключалась в том, что на работе Фаворский чувствовал себя превосходно. Был, что называется, в тонусе. Но стоило ресторатору переступить порог квартиры, как самочувствие резко ухудшалось. Борясь с недомоганиями, Фаворский увеличил ежедневную дозу мультивитаминов, а кроме того, стал пить меньше черного кофе, заменив вечернюю чашку стаканом апельсинового сока. Однако не помогло.

Дня три назад ресторатор вдруг стал замечать, что беспокойство охватывает его в те минуты, когда он подходит к одной из своих картин. Это была работа фламандского художника XVII века Гильрена ван Тильбоха. Называлась она «Автопортрет со смертью». В последние дни ресторатор не мог смотреть на нее, не испытывая нервозности. Он пытался объяснить себе это усталостью и нервным переутомлением. Но странное дело – бегая по делам, Фаворский и думать не думал об усталости. Лишь дома проклятая картина вновь камнем ложилась на его душу. К этому прибавлялось беспокойство иного рода, однако тоже связанное с картиной. Оно касалось некой неприятной личности, существование которой угрожало существованию картины. Но об этом Фаворский предпочитал до поры до времени не думать.

Каждый вечер непонятно откуда взявшаяся депрессия повергала Фаворского в странное элегическое настроение и выуживала из памяти лавину тревожных, полузабытых воспоминаний. Ресторатор сидел в кресле перед камином, угрюмый и растрепанный, со стаканом джина в руке, и мрачно смотрел на работу Тильбоха. Память прокручивала перед ним видения из прошлого – одну омерзительней другой, словно машина времени, изобретенная каким-нибудь садистом.

Вот он бьет кого-то по лицу. Вот достает деньги из кармана отцовского пальто. Вот, под дружный хохот одноклассников, пинает под зад нищего старика, собирающего бутылки.

«Господи… А ведь я и не думал, что помню об этом», – размышлял Фаворский, запивая тоску очередным глотком неразбавленного джина.

Среди прочего вспомнилось и отвратительное эротическое приключение, случившееся с Фаворским в пору его юности. Судорожное биение хрупкого тела, маленький, мокрый рот, зажатый его ладонью, тихие всхлипывания… Вспомнилось Фаворскому и еще кое-что, о чем он с удовольствием забыл бы, но вернувшееся ощущение мокрого рта и звук невыносимого плача были самыми отвратительными.

Допив джин и вновь наполнив стакан, ресторатор посмотрел на маленькую иконку с изображением Калужской Божьей Матери, стоящую на стеллаже, и неумело перекрестился.

– Прости меня, Господи, за все гадости, которые я сделал, – проговорил он пьяным голосом. Затем икнул и на всякий случай сплюнул через левое плечо. (Вид иконы или креста всегда вызывали в нем суеверную тревогу и непреодолимое желание сплюнуть и постучать по дереву.)

Проделав эту процедуру, Фаворский перевел взгляд на «Автопортрет со смертью».

– Так как, Тильбох? – с пьяной усмешкой спросил он у бородатого мужчины, изображенного на картине. – Смерть-то с натуры рисовал? Или дал волю воображению? – Фаворский хрипло засмеялся. – Ладно, не парься. Шучу я… Ну давай, за тебя!

Он отсалютовал стаканом и выпил.

Так закончился еще один день. А на следующий – в «Ночную регату» заглянул Глеб Корсак. Фаворский как раз перевез Тильбоха в свой рабочий кабинет. Ресторан хорошо охранялся, а в кабинете имелся надежный сейф. (Чтобы запихать туда картину, пришлось вынуть ее из рамы.) Однако, даже когда Тильбох оказался в сейфе, спокойней на сердце у Фаворского не стало: слишком многие в городе знали об этом сейфе. А если в природе существует место, куда что-то прячут, то существует и человек, который может это найти, обойдя все препоны и преграды.

Глеб Корсак переступил порог «Ночной регаты» в недобрый час и рисковал нарваться на неприятности. Но, во-первых, ресторатор умел управлять своими эмоциями. А во-вторых, хотя Корсак был самым заносчивым типом из всех, кого знал Фаворский, он был неглуп и честен. Несколько раз Корсак давал Фаворскому чрезвычайно дельные советы, благодаря которым «Ночная регата» вот уже пятый год подряд не выпадала из «обоймы» самых модных заведений города.

Мысль отдать Тильбоха на хранение журналисту посетила Фаворского неожиданно. И понравилась ресторатору. В самом деле, отдав картину Корсаку, можно было бы убить двух зайцев сразу: обезопасить ее – хотя бы на пару дней, и избавиться от связанного с ней мучительного наваждения. А за пару дней можно разобраться с делами, собраться с мыслями и придумать что-нибудь действительно стоящее. Сказано – сделано.

Избавившись от картины, Фаворский в первый раз за последние дни почувствовал облегчение. За сохранность Тильбоха он почти не беспокоился, поскольку в глубине души был фаталистом и верил: Корсака ему послала сама судьба.

Вечером Фаворский сидел у себя в гостиной перед камином, в котором весело потрескивали березовые поленья, с бокалом красного вина в руке, закинув босые ноги на бархатный пуфик, – сидел и думал, как славно все получилось. Через пару дней он решит проблемы и вплотную займется Тильбохом.

Подумав о картине, Фаворский перевел взгляд от объятых пламенем поленьев на толстый гвоздь, торчавший из стены. Затем сделал хороший глоток. Молодое итальянское вино прохладной волной прокатилось по пищеводу. Фаворский взболтнул бокал, поднес его к носу и блаженно улыбнулся. Аромат прекрасный.

Вдруг ему почудился другой запах – что-то вроде помеси мускуса и сухой травы. Этот запах не мог принадлежать вину. Он вообще не мог принадлежать ни одной вещи в квартире. Потому что так могло пахнуть только живое существо.

– Что за черт? – испуганно проговорил Фаворский, смутно припоминая, что чувствовал странный запах всю последнюю неделю. Только сейчас он был особенно насыщенным, словно его обладатель подошел совсем близко.

Близко? Фаворский медленно повернул голову и посмотрел на дверь, ведущую в прихожую. Сердце его учащенно забилось. Странный запах усилился. В прихожей послышался тихий шорох.

– Этого не может быть, – тихо сказал себе Фаворский. – Я закрывал дверь, точно помню.

Он достал из ящика стола револьвер, встал с кресла и прошел в прихожую. В прихожей, как и следовало ожидать, никого не было. Фаворский вернулся в кабинет и положил револьвер обратно. Ненадолго задумался, протянул руку к телефонной трубке.

– Глеб… Это Виктор. Никому не показывай картину, слышишь? И никому про нее не говори. Спрячь подальше и не доставай, пока я за ней не приеду…

Переговорив с журналистом, ресторатор слегка успокоился. Но стоило ему сесть в кресло, как прежние страхи вернулись. Теперь он совершенно отчетливо услышал шорох. Скрипнула паркетина… На стену упала тень… Фаворского прошиб пот.

– Дьявол… – хрипло прошептал он, приподнимаясь с кресла.

И в следующее мгновение понял, что оказался прав.

5

Утро выдалось солнечным. От ливня, бушевавшего ночью, не осталось и следа. Выспаться Глебу так и не удалось, и сейчас, ставя кофеварку на плиту, он пребывал в довольно мрачном расположении духа.

Терпкий аромат мокко немного приободрил Корсака, а с первым глотком из тела ушла вялость, да и в голове у вольного стрелка прояснилось настолько, что он вновь обрел способность соображать.

Потягивая кофе, Корсак включил телевизор и стал смотреть на беззвучно шевелящиеся губы телеведущего. Комично подергивающийся рот, не издававший не звука, выражал самую суть телевидения – картинка, не имеющая ни особого значения, ни особого смысла. Визуальная жвачка для разума, давно отвыкшего от настоящих усилий и не способного ни на что, кроме ежедневного переливания из пустого в порожнее.

Начался блок криминальных новостей, и Глеб, следуя профессиональному инстинкту, собрался прибавить звук. Но едва он взялся за пульт, как в дверь позвонили. Глеб удивленно посмотрел на часы: девять тридцать. Какому кретину взбрело в голову ходить по гостям в такую рань? Он нехотя поднялся с дивана и пошел открывать дверь.

На пороге стояли двое. Первый был невысок и коренаст, с лысоватой головой и лицом, похожим на старый потертый циферблат. «Стрелками» служили длинные седые усы, уныло опущенные на полшестого. Гость был одет в серое невзрачное пальто, и лицо имел такое же невзрачное. Глебу он был, к сожалению, знаком. Его напарник был молод, подтянут и серьезен. Благодаря очкам в изящной металлической оправе и блеску в глазах он был похож на старшекурсника престижного столичного вуза.

Усатый посмотрел на Корсака грустными бульдожьими глазами и сказал:

– Пустишь или так и будем топтаться?

– Входите, – сказал Глеб и посторонился, давая мужчинам войти.

Молодой тут же завертел головой, знакомясь с обстановкой, а усатый пристально посмотрел на Глеба, пригладил ногтем большого пальца правый ус и спросил:

– Знаешь, зачем мы пришли?

– Нет, – ответил Глеб.

– Что, даже предположений нет?

– Захотели выпить по чашечке кофе, а денег, чтобы пойти в кофейню, не хватило?

– В точку, – сказал усатый.

Глеб усмехнулся:

– Топайте в комнату и располагайтесь поудобнее. Я сейчас.

– Мы сюда не кофе пить пришли, – строго произнес молодой.

– Ничего не поделаешь, придется выпить, – сказал Корсак. – Я не привык отпускать гостей без угощения.

Мужчины прошли в комнату, а Глеб отправился на кухню. Ставя кофеварку на плиту, он слышал, как гости о чем-то тихо переговариваются, но не смог уловить ни слова. Как только Корсак внес в комнату поднос с тремя чашками кофе, мужчины замолчали.

Молодой оперативник снова завертел головой, с любопытством, а иногда и с удивлением разглядывая висевшие на стенах фотографии и постеры. Усатый, напротив, сидел в кресле с видом человека, которого ничем нельзя удивить. Набрякшие веки, толстые щеки, тщательно зачесанная лысина, круглые, красноватые глаза – все в его внешности говорило о несладкой жизни, которую приходится вести старшему оперуполномоченному уголовного розыска.

– Как кофе? – поинтересовался Глеб.

– Нормальный, – ответил усатый, прихлебывая из своей чашки.

Молодой не проронил ни слова и к кофе не притронулся. Пожилой вытер платком густые усы и приступил к разговору.

– Давно ты виделся с Фаворским? – спросил он Глеба.

– А что?

– Отвечай на вопрос: давно или нет?

Корсак секунду поразмыслил и ответил:

– Недавно.

– Когда именно?

– Вчера вечером. Я заходил к нему в ресторан.

– Зачем?

– Странный вопрос, майор Шатров. Зачем вообще ходят в ресторан? Выпить и закусить.

Молодой оперативник посмотрел на напарника, затем перевел взгляд на Корсака, поправил пальцем очки и сказал:

– Свидетели утверждают, что вы довольно долго беседовали. Это так?

– Я бы не назвал это беседой, – сказал Глеб. – Просто перекинулись парой слов.

– О чем?

– О том да о сем. «Как дела», и все такое.

– И как? – спросил усатый.

– Что «как»?

– Как твои дела?

– Нормально, – сказал Глеб.

Усатый, не сводя пристального взгляда с Глеба, медленно покачал головой:

– Нет, Корсак. Дела твои хреновые. Сразу после твоего ухода Фаворский поехал домой, а дома взял да и помер. Вот и выходит, что ты последний, с кем он разговаривал.

Чашка замерла у губ журналиста. Некоторое время он тупо смотрел на усатого, потом отвел взгляд, сделал маленький глоток, почмокал губами, снова рассеянно посмотрел на усатого и только после этого сказал:

– Плохая новость.

Тот холодно усмехнулся:

– Куда уж хуже. Так ты не знал?

Глеб покачал головой:

– Нет.

– Об этом все утро в новостях трубят, – сказал молодой оперативник.

Глеб пропустил его реплику мимо ушей и спросил, обращаясь к усатому:

– Отчего он умер?

Тот вздохнул и ответил:

– Пока неизвестно. Так о чем вы говорили?

Глеб пожал плечами:

– Да, в общем, ни о чем. Он сказал, что скучает по университетским друзьям. Сказал, что неплохо было бы увидеться и пропустить по рюмочке. Договорились, что на выходные созвонимся и встретимся где-нибудь в баре. Вот, собственно, и все.

– Уверен?

Глеб кивнул:

– Абсолютно.

– Ладно. – Усатый одним глотком допил кофе, поставил чашку на стол и тяжело поднялся с кресла.

– Что, все? – удивленно спросил его молодой оперативник.

– А чего ты еще хочешь? На детекторе лжи его проверить?

Молодой повернулся к Глебу. Глаза, спрятанные за стеклышками очков, смотрели ясно и холодно.

– Еще один вопрос, Корсак, – сказал он. – В каких отношениях вы были с Фаворским? Майор рассказывал, что когда-то он увел у вас девушку. Это правда?

Глеб посмотрел на усатого. Тот смущенно кашлянул в кулак, потом положил ладонь на плечо молодому и сказал:

– Нам пора.

Молодой нахмурился, однако послушно встал с кресла. Вид у него был разочарованный.

– Спасибо за кофе, Корсак, – сказал усатый.

В прихожей он остановился у открытой двери и сказал выходящему напарнику:

– Подожди меня в машине. Я сейчас.

Когда молодой вышел, он притворил дверь и повернулся к Корсаку:

– Вы и правда не обсуждали никакие дела?

– Правда, – ответил Корсак. – Просто потрепались по-приятельски, и все. Что с ним случилось?

Майор Шатров, а именно так звали усатого, вздохнул и сказал:

– До конца еще неясно, но на насильственную смерть не похоже. Эксперт предполагает инфаркт.

– Кто его нашел?

– Уборщица. Мыла коридор и увидела, что дверь в квартиру приоткрыта. Позвонила – никто не ответил. Она вошла. И знаешь… лучше бы она этого не делала.

Глеб вопросительно посмотрел на майора.

– Зрелище не для слабонервных. Ужасное, одним словом, – пояснил тот. – Фаворский сидел в кресле, мертвый, а лицо у него было такое, будто он привидение увидел. Да и сам выглядел не лучше. Уборщица, понятное дело, завопила. Соседи услышали крик и вызвали милицию. Поверь на слово, Корсак, если б ты его увидел, ты бы тоже завопил.

Шатров достал из кармана сигареты. Корсак дождался, пока он прикурит, и спросил:

– Что значит – ужасное зрелище?

– А то и значит, – сказал майор, выпустив изо рта бесформенный клуб дыма. – Глаза выкатились из орбит, а физиономия… не знаю даже, как объяснить. Ну как будто бы судорогой свело. Ты не поверишь, но я сам чуть в штаны не наделал, когда увидел.

Глеб обдумал слова оперативника и уточнил:

– Следов насилия нет?

Шатров покачал головой:

– Никаких. И следов борьбы тоже. В квартире идеальный порядок. Мы жену его вызывали… Говорит – ничего не пропало. – Глаза майора затуманились, на губах появилась усмешка: – Красивая баба… Уж я бы такую не отпустил.

Корсак качнул головой, словно вышел из забытья, и недоуменно спросил:

– В каком смысле?

– Ну они ведь в разводе, – пояснил Шатров.

– А, ну да, – кивнул Глеб. – А как с отпечатками пальцев?

Сыщик махнул сигаретой:

– Все чисто.

– И что теперь? Дело закроют?

– Думаю, да. Инфаркт, и взятки гладки. Мы и к тебе-то для проформы зашли. Какая, к черту, разница, с кем Фаворский беседовал перед смертью? – Тут Шатров кашлянул в кулак и как-то странно покосился на Корсака. – К тому же, думаю, вдруг тебе информация пригодится. Ты же и для криминальной колонки пишешь?

– Уже не пишу, – сказал Глеб.

Шатров вздохнул:

– Жаль. Ладно, пойду. А то мой топтун меня уже заждался. Звони, если что.

Повернувшись к двери, сыщик легонько ткнул носком ботинка в прямоугольный сверток, стоящий у двери, и спросил:

– Переезжаешь?

– Перевожу к брату кое-какие вещи, – ответил Глеб.

– Давно пора избавиться от хлама. Вся квартира им завалена. Ну бывай.

Закрыв за сыщиком дверь, Глеб потер пальцами лоб, словно надеялся подтолкнуть мысли в нужное русло. Знаменитый коллекционер, владелец трех ресторанов и двух десятков картин Виктор Борисович Фаворский мертв. Умер от разрыва сердца, сидя в собственном кресле. Это тянуло на сенсацию.

Глеб прошел в комнату. Хлам, о котором говорил майор Шатров – это книги, атласы, путеводители и наборы открыток, которыми были завалены стол, тумбочка и полки. На столе в беспорядке валялись компакт-диски. Бад Пауэлл, Лестер Боуи, Джон Колтрейн, Стив Лэси вперемешку с классикой – скрипичными концертами Вивальди, «Музыкальным подношением» Баха. Отдельно лежали два диска Игоря Стравинского – «Регтайм для одиннадцати инструментов» и «Canticum Sacrum», на обложке которого красовался великолепный крылатый венецианский лев, положивший лапу на Евангелие от Марка. Такой же лев, только отлитый из бронзы, хмуро выглядывал из-за початой бутылки водки, стоявшей на барной полке.

Телевизор все еще работал. Взяв пульт, Корсак прибавил звук и принялся прыгать с канала на канал в поисках криминальных новостей. Он попал на самое окончание репортажа. Майор Шатров, в сером мятом плаще и с таким же серым и мятым лицом, сухо говорил:

– Результаты визуального осмотра тела Фаворского и первичной аутопсии указывают на смерть от сердечного приступа. Это все, что я могу сообщить на данный момент.

Одутловатое лицо майора исчезло. Затем на экране появилась высокая темноволосая женщина в светлом пальто. Она вышла из подъезда в сопровождении двух милиционеров. Глаза ее были скрыты за темными очками.

Корреспондент засеменил рядом.

– Госпожа Фаворская, что теперь будет с коллекцией вашего бывшего мужа?

– Без комментариев, – бросила женщина через плечо и скрылась в бежевом «Пежо».

На этом репортаж закончился.

Глеб сел в кресло и запустил пятерню в волосы. Дело и впрямь попахивало сенсацией. Эх, Витя, Витя, как же ты умудрился помереть? И таким молодым. Все считали тебя жутко удачливым сукиным сыном, настоящим счастливчиком. А теперь ты лежишь на железном столе морга, и опухший после бурного воскресенья патологоанатом роется в твоих внутренностях, роняя на них пепел со своей вонючей сигареты.

Посидев пару минут в задумчивости, Корсак протянул было руку к телефонной трубке, но передумал. Вместо этого он взял со столика колоду карт, перетасовал, положил колоду на левую ладонь и тихо произнес – словно заклинание:

– Крести.

Выждав несколько мгновений, будто для того, чтобы магическое слово достигло ушей того, кому предназначалось, Корсак снял с колоды верхнюю карту и перевернул. Бубновый валет. Корсак чертыхнулся, швырнул колоду на стол и взялся за телефон.

Голос секретарши был мелодичным и приветливым:

– Добрый день! Я вас слушаю!

– Здравствуйте. Могу я поговорить с Туруком?

– Как вас представить?

– Глеб Корсак.

– Одну секунду.

В трубке заиграла тихая музыка.

– Ког’сак, вы? – Голос у главного редактора «Последних вестей» Турука был хриплый и картавый, как у старого ворона.

– Здравствуйте, Валерий Николаевич!

– Добг’ый день. Давненько вас не было слышно. Зная, что пг’осто так вы никогда не звоните, пг’едполагаю, что у вас для меня есть что-то жутко интег’есное?

– Дело касается смерти коллекционера Фаворского, – сказал Глеб.

Возникла пауза. Затем Турук сдержанно произнес:

– Боюсь, тема не пг’едставляет для публики особо интег’еса. Если не ошибаюсь, Фавог’ский умег от обыкновенного инфаг’кта.

– Угу. – Корсак иронично хмыкнул. – Если верить официальной версии.

– А что, есть и неофициальная? – удивился Турук.

– Неофициальная версия есть всегда, – заметил Глеб. – Что, если я добуду вам доказательства связи Фаворского с черным рынком произведений искусств?

Турук помолчал, обдумывая предложение Корсака, затем сказал:

– Вы считаете, его убили из-за этого?

– Возможно.

– Гм… Если вы сумеете это доказать, я помещу вашу статью на пег’вую полосу и заплачу в пять г’аз больше обычного. А что, у вас и пг’авда есть доказательства?

– Более-менее, – уклончиво ответил Глеб.

– Темните, Ког’сак, – вздохнул Турук. – Ладно. Как только что-нибудь откопаете, сг’азу звоните. И помните – никто не заплатит вам столько, сколько я.

– Ловлю вас на слове.

После разговора с Туруком настроение у Глеба улучшилось. Он ощутил что-то вроде охотничьего азарта. Должно быть, то же самое чувствовал и отец Корсака, старый охотник, когда совал в карман только что полученную лицензию на отстрел волков. Свежие отпечатки волчьих лап, рваный галоп серых хищников по сугробам, пар из оскаленных клыкастых пастей…

Глеб включил проигрыватель и, покопавшись в пластинках, выбрал один из ранних концертов Майлза Дэвиса. Под музыку он соображал лучше. Затем, услышав холодновато-тревожное завывание трубы, перенес сверток из прихожей в комнату. Аккуратно снял с картины оберточную бумагу и поставил ее на диван. Сам сел в кресло напротив.

6

Картина представляла собой доску, сделанную из двух скрепленных дубовых плашек, примерно пятьдесят на восемьдесят сантиметров. Глеб не слишком хорошо разбирался в живописи, но то, что художник принадлежал к фламандской школе, было ясно как день. Четкие линии, тщательно прорисованные детали, усложненная композиция. Сюжет картины был необычным и даже жутковатым. За столом, подперев щеку ладонью, восседал чернобородый мужчина в синем камзоле. Напротив него, совершенно в той же позе, сидел скелет. На столе между ними лежали два предмета: толстая книга и большой ключ. На переплете книги виднелась надпись, сделанная строгим романским шрифтом без пробелов:

ULTIMAMCOGITA

Бородатый мужчина показывал пальцем на ключ. А скелет, по-видимому, возражая ему, указывал на противоположную стену. На ней висели две картины. Прорисованы они были самым тщательным образом. На одной изображалась группа женщин – судя по одежде, простолюдинки, кухарки или что-нибудь в этом роде. Они испуганно озирались по сторонам и морщили лица, зажимая пальцами носы.

Вторая была поинтересней. За столом, уставленным ретортами и колбами, сидел вполоборота человек, одетый в монашескую сутану. Голова его была накрыта капюшоном, бросающим тень на верхнюю часть лица. Различался взгляд мерцающих глаз монаха, направленный в угол комнаты. Там в клубах желтоватого дыма смутно угадывался силуэт кого-то существа. Рядом со столом монаха стояли большие напольные часы без стрелок.

Глеб откинулся на спинку кресла и задумчиво почесал пальцем горбинку на носу. Из названия картины недвусмысленно следовало, что бородатый мужчина – это, собственно, и есть художник Тильбох. Он пытается в чем-то убедить смерть или же переспорить ее. И в качестве основного аргумента указывает на ключ. Смерть же апеллирует к двум картинам, висящим на стене.

Перетряхнув обильные закрома своей журналистской памяти, Глеб припомнил, что в переводе с латыни Ultimam — это «последний», а cogita – «думай». Значит, выражение Ultimam cogita означает что-то вроде «думай о последнем». О последнем часе своей жизни, надо полагать.

Глеб снова уставился на картину, пытаясь вникнуть во всю эту странную символику – ключ, книга, часы без стрелок. Ну, допустим, с часами без стрелок все понятно. Вряд ли они обещают художнику долгую счастливую жизнь. Скорей наоборот: век его исчислен, и времени на то, чтобы что-то исправить, у него уже не осталось.

А вот что делают на столе ключ и книга? Книга – это, скорей всего, Священное Писание. Тэк-с…

Глеб стряхнул с сигареты пепел, склонился к картине, уперев локоть в колено, и оперся подбородком на кулак. Забавные все-таки были люди эти фламандцы. Две картины внутри одной. Принцип матрешки. Что за маниакальное желание уместить на куске холста или дерева весь окружающий мир?

Глеб глубоко затянулся. Сигарета обожгла ему губы. Он чертыхнулся и вмял окурок в пепельницу. Затем осторожно потрогал пальцем обожженную губу и, не найдя серьезных повреждений, снова принялся разглядывать картину. Вернее, те две работы, которые висели на стене в виртуальном пространстве, созданном Тильбохом.

Монах, изображенный на одной, по всей вероятности, был алхимиком. Пытался создать философский камень или превратить ртуть в золото, ну, или еще что-нибудь в этом роде. Надо полагать, угробил на это большую часть жизни, не говоря уже о средствах. Вот бедолага-то. Хотя… Как знать, может, ему и удалось? Самые главные тайны человечества остаются нераскрытыми, даже много столетий спустя.

Оставив монаха в покое, Глеб перевел взгляд на кухарок. С чего бы это вдруг им зажимать пальцами носы? Вид у женщин простоватый. Наверняка им не привыкать к сильным и резким запахам. Что за непереносимая вонь заставила их сморщиться? Вопросы, вопросы, вопросы…

Однако прежде всего нужно было решить, что делать с картиной. Глеб закурил новую сигарету и глубоко задумался. Потом посмотрел на телефон. Он явно медлил с решением… Может, не стоит? Вдруг чувство, о котором он почти забыл, вспыхнет с новой силой, как это бывает в дамских романах?

Корсак перевел взгляд на свое отражение в стеклянной дверце шкафа и иронично скривился. Чепуха! Сейчас он уже не тот неуклюжий щенок, каким был восемь лет назад. Если в тридцать лет мужчина все еще не научился управлять эмоциями, то грош ему цена.

Корсак решительно взялся за телефонную трубку.

7

Если вы хотите найти в Москве место, где нет суеты и спешки, куда не проникают звуки внешнего мира и где вас всегда рады видеть (при условии, что у вас в кармане завалялась хотя бы пара сотен рублей), езжайте во Владыкино. Выйдите из метро и, закурив сигарету, топайте прямо к гостинице «Алтай». Обогнув гостиницу, увидите перед собой ярко освещенную дверь, над которой красуется вывеска с четко выведенным контуром рояля. А большие синие буквы, словно в подтверждение правдивости рисунка, гласят – «Джаз-клуб «Белый рояль».

Смело открывайте дверь и входите. Несколько ступенек наверх, и вы окажетесь перед еще одной дверью. За ней вас ждет уютный маленький мирок, из которого вы точно не захотите никуда уходить. Именно здесь и сидел наш герой Глеб Корсак, с душевным трепетом ожидая встречи, которой так тщательно избегал последние восемь лет.

Ни пьяной болтовни, ни грубых выкриков. Тихое, уединенное место, куда приводят не жен, но исключительно любовниц.

Глеб стряхнул с сигареты пепел, скользнул взглядом по стеклянной двери, затем снова поглядел на большой плазменный экран. Рыжая Нэнси Синатра, похожая на кошку-переростка, задушевным, вкрадчивым голосом мурлыкала свою знаменитую «Bang-bang».

«Bang, bang, you shot me down…» «Бах-бах». Вот ты меня и пристрелил. «Милая песенка», – усмехнулся Корсак, потягивая пиво из высокой стеклянной кружки.

На последних аккордах песни в клуб вошла молодая женщина в светлом пальто и темных очках. Обежав взглядом зал, она двинулась к столику, за которым сидел Корсак. Завидев ее, журналист поднялся со стула.

– Глеб, – выговорила женщина, подходя к столику и протягивая ему обе руки. – Глеб!

– Здравствуй! – Лицо журналиста, обычно бесстрастное, дрогнуло, и по его жестко очерченным губам скользнула улыбка.

Глеб сжал ладони женщины в своих пальцах, и она, смеясь, поцеловала его в щеку. Несколько секунд они разглядывали друг друга, затем Глеб, словно опомнившись, отодвинул свободный стул и сделал приглашающий жест.

Сев на стул, женщина сняла темные очки и сунула их в карман пальто, а потом улыбнулась.

С болью в сердце Глеб отметил, что она по-прежнему хороша собой, но теперь по-другому. Лицо осталось таким же породистым, но слегка осунулось. Мягкая линия губ стала четче, строже и элегантней, а застывшая сдержанная улыбка была улыбкой женщины, знающей себе цену. Вот только карие глаза совершенно не изменились. Большие, спокойные и такие глубокие, что на дне их могли обитать самые невероятные чудовища – столь же изящные, сколь и смертоносные.

– Если бы ты знал, как я рада тебя видеть, – улыбаясь, проговорила Ольга, не сводя с Глеба сияющих глаз. – После всех этих лет… Рассказывай. Как поживаешь?

Глеб смотрел на женщину как завороженный, не в силах оторвать взгляда от ее тонкого лица, и не мог произнести ни слова.

– Что же ты молчишь? – весело спросила она.

– Прости… – Глеб с усилием отвел глаза. – У меня все хорошо. Живу, работаю. Обычная жизнь, ничего сверхъестественного.

– А как твои фотографии? Ты все еще этим занимаешься?

– От случая к случаю, – нехотя ответил Корсак. – Оля, извини, что позвал тебя сюда. Наверно, не вовремя.

Женщина тряхнула волосами:

– Ничего страшного. Твой звонок отвлек меня от грустной суеты. Слушай, давай что-нибудь закажем, а? Умираю с голоду.

– Конечно.

С полминуты она листала страницы меню, потом с досадой проговорила:

– Небольшой выбор… Ты бывал здесь раньше?

– Много раз.

– Порекомендуй что-нибудь. Только чтобы порция была большая. Я так голодна, что могу съесть целого коня.

Глеб улыбнулся:

– Боюсь, что коней здесь не подают. Даже морских. Пожалуй, тебе стоит взять «Царскую охоту».

– Это вкусно?

– Мне нравится.

Пока Ольга делала заказ, Глеб разглядывал ее лицо.

– Я сожалею, что с Виктором все так случилось, – сказал он, когда официант отошел от столика.

– Случилось и случилось, – спокойно ответила Ольга. – К чему сокрушаться? С того света его все равно не вернешь. У тебя есть зажигалка?

Ольга прикурила, помахала рукой у лица, отгоняя дым, и продолжила:

– Говорят, он умер еще вечером и всю ночь сидел один – мертвый, в пустой квартире, в полной темноте. Страшно даже представить.

– Не забивай себе этим голову, – сказал Глеб.

Ольга нервно усмехнулась:

– Легко тебе говорить. Ты же там не был.

Подошедший официант поставил перед Ольгой бокал «порто», перед Глебом – кружку пива.

– Глеб, я так рада тебя видеть! Давай за встречу!

Они чокнулись. Ольга пила свой портвейн маленькими глотками. Точно так же восемь лет назад она пила глинтвейн, в приготовлении которого Глеб практиковался длинными зимними вечерами. Немного гвоздики, немного корицы, немного цедры… «Глеб, ну зачем так много цедры? Будет слишком горько!» – «Пей и не возмущайся. Тебе нужны витамины».

– Самое странное, что Виктор никогда не жаловался на сердце, – снова заговорила Ольга. Глеб вздрогнул. – Он каждое утро пробегал по три километра и считал себя самым здоровым человеком на свете, – с грустной улыбкой продолжала она. – Смешно, да?

– Не очень, – сказал Глеб.

Ольга задумчиво повертела в пальцах бокал.

– Да уж, смешного действительно мало. – Она провела подушечкой пальца по кромке бокала, потом подняла взгляд на Корсака и сказала: – Они позвонили мне в восемь утра. Попросили осмотреть квартиру и сказать, не пропало ли что-нибудь.

Глеб кивнул:

– Это обычная процедура.

Уголки губ Ольги дрогнули. По краям обозначились маленькие морщинки, которых не было, да и не могло быть восемь лет назад.

– Не скажу, чтоб мне это легко далось, – медленно произнесла она. – Ты знаешь, Глеб, там, у него, очень… странно.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Глеб.

Прежде чем ответить, Ольга затушила сигарету и достала новую. Прикуривая от массивной зажигалки Глеба, она покосилась на кончик сигареты, и отблески пламени отразились в ее глазах двумя ярко-красными искорками. Глеб почувствовал, что сердце у него бьется быстрее, чем нужно, и досадливо нахмурил брови.

– Так что в квартире Виктора? – повторил он свой вопрос.

– Если ты помнишь, я никогда не была особенно пугливой. Я даже не боялась ходить по улице одна темными вечерами.

– Да, правда, – признал Глеб, вспоминая, сколько нервов ему стоили эти ее внезапные одинокие прогулки.

– А тут, – продолжила Ольга, – я по-настоящему испугалась. Сразу, как только вошла. – Взгляд Ольги стал задумчивым. Она снова заговорила – все так же медленно, немного растягивая слова на гласных: – Помню, когда я была маленькая, у нас в доме был подвал. Такая черная дыра, пахнущая сыростью. Когда я проходила, просто цепенела от страха. Старалась не смотреть, но все равно смотрела. Дыра притягивала меня, как магнит. Тебе знакомо это чувство?

– Знакомо, – ответил Корсак.

– Здесь что-то подобное. В квартире Виктора пахло… страхом. Как из той дыры. Как будто там поселилось привидение.

Ольга стряхнула с сигареты пепел и продолжила, слегка понизив голос:

– Знаешь, Глеб, мне кажется, я больше никогда не смогу туда войти… А впрочем, мне и не придется. По завещанию все имущество Виктора переходит к его племяннице. Но я не в обиде. Я получила щедрые отступные, когда мы разводились.

Глеб отхлебнул пива и небрежно спросил:

– А что за племянница?

– Девочка из провинции, – ответила Ольга, неприязненно скривив губу. – Приехала в Москву с полгода назад устраивать жизнь. И, как видишь, преуспела.

Глеб собрался с духом и спросил:

– Ты видела Виктора?

Ольга покачала головой:

– Нет. Он все еще сидел в кресле, но эти парни набросили на него покрывало. Пока я там была, они все время косились на покрывало, будто под ним творилось черт знает что.

Ольга снова поморщилась и запила неприятные воспоминания большим глотком «порто». На краешке бокала остался легкий след от губной помады. Глеб достал пачку «Честера». Пока он прикуривал, Ольга рассеянно смотрела на свой бокал.

– Н-да. Все это действительно странно, – сказал Глеб, пряча в карман зажигалку. – Почему вы развелись?

Ольга пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, потому что я его разлюбила. Восемь лет под одной крышей… Целая жизнь, если вдуматься.

Официант принес Ольге заказ. Ольга посмотрела на кусок мяса, фаршированный ветчиной и грибами, и брезгливо отодвинула от себя блюдо.

– Что-то мне расхотелось есть, – тихо сказала она. – Все из-за этих чертовых рассказов.

– Прости. Я не должен был заставлять тебя…

Ольга дернула уголком рта:

– Да все в порядке. Это даже хорошо, что я рассказала. Иначе, наверное, сошла бы с ума. – Она немного помолчала, потом пристально посмотрела на Глеба своими бездонными глазами и хрипло спросила:

– Глеб, зачем ты меня позвал? Ведь у тебя ко мне какое-то дело?

Корсак задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Видишь ли… – начал он, слегка запинаясь. – Дело в том, что я встречался с Виктором. Вчера вечером, за пару часов до его смерти…

Глаза Ольги слегка расширились.

– Ты приезжал к нему в ресторан?

– Да. У меня к нему были… кое-какие дела. И когда мы все обсудили, он вдруг попросил меня взять на хранение одну вещь.

– Вещь? – Ольга удивленно приподняла бровь. – Какую вещь?

– Картину, – ответил Корсак. – «Автопортрет со смертью» Гильрена ван Тильбоха. – Он облизнул внезапно пересохшие губы. – Оль, не смотри на меня так, я и сам был удивлен. Виктор попросил взять картину на пару дней. Причины не объяснял. Просто попросил оказать услугу.

– Хм… – Ольга поднесла бокал к губам и сделала маленький глоток. – Действительно, странная просьба. И ты согласился?

– Ну да. А что мне было делать? Я было подумал, что картина краденая, но тут же выбросил эту чушь из головы. Виктор дорожил своей репутацией. Да и не стал бы он меня впутывать в темные дела.

Ставя бокал на стол, Ольга неловко качнула его, и маленькая капля портвейна упала ей на руку.

– Ты прав, – произнесла она. – Это на него похоже.

Она протянула руку за салфеткой и нечаянно коснулась руки Глеба. Журналист вздрогнул и почувствовал, как по телу пробежала теплая волна. После всех этих чертовых лет он по-прежнему был неравнодушен к этой женщине. Корсак скользнул быстрым взглядом по лицу Ольги, пытаясь определить, заметила она его смущение или нет. Однако она вела себя так, словно ничего не случилось, и Глеб решил: не заметила.

Ольга стерла с руки пятнышко, скомкала салфетку и бросила в пепельницу. Затем спросила:

– Картина до сих пор у тебя?

– Да, – сказал Глеб.

– И что ты намерен делать?

– Сначала хотел отдать тебе, но потом понял, что это плохая идея. Ты сказала, что наследство получит племянница Виктора. Отвезу картину ей. Наверно, так будет правильнее всего.

Ольга немного помолчала, думая о чем-то своем. Потом небрежно пожала плечами:

– Делай, как считаешь нужным.

Усталым движением затушила окурок в пепельнице и посмотрела на Глеба долгим, испытующим взглядом.

– А ты почти не изменился, – внезапно произнесла она. – Такое же лицо, такие же волосы. Даже взгляд такой же, как тогда.

– Ну это только снаружи. Внутри у меня все седое, – неловко пошутил Корсак.

– Значит, ты по-прежнему занимаешься журналистикой?

– Угу. Мараю кое-что для пары-тройки журналов и газет.

– Когда-то ты мечтал написать книгу. Помнишь?

– На книгу нет времени. Да и кто ее будет читать?

Ольга помолчала. Лицо ее вдруг стало напряженным, на щеках проступила бледность. Чистый белый лоб прорезала маленькая морщинка.

– Я забыла сказать про еще одну странность, – медленно проговорила она. – Там, в квартире у Виктора…

– Что? – напрягся Глеб.

Ольга замялась:

– Не знаю, может, это неважно, но… Видишь ли, Виктор жутко боялся открытых окон. Это у него с детства. Он был болезненным ребенком, и мать постоянно пугала его сквозняками.

– Да, я помню, – кивнул Корсак.

– Ну вот. А сегодня утром в его квартире все окна были раскрыты настежь.

Глеб посмотрел на Ольгин бокал, потом на ее лицо.

– Возможно, их открыли оперативники, чтобы проветрить, – предположил он.

Ольга покачала головой:

– Нет. Когда они приехали, окна уже были открыты. Они сами мне об этом сказали.

– Их могла открыть уборщица.

– Уборщица?.. А, это та женщина, которая нашла Виктора? – Ольга качнула головой. – Нет, вряд ли. Ей было не до этого. Я слышала, что у нее нервный срыв, она до сих пор не может прийти в себя.

Ольга одним глотком допила портвейн, поискала глазами официанта и сделала ему знак, показав пальцем на пустой бокал. Тот кивнул. Не прошло и минуты, как новая порция с «порто» стояла на столе.

– Надеюсь, ты не против? – спросила Ольга.

Корсак покачал головой:

– Нисколько.

– Это хорошо. Виктору не нравилось, что я пью. Он считал, что женщина вообще не должна пить. У него были довольно патриархальные взгляды на семью. По крайней мере, сначала. А потом он понял, что домостроя у нас не получится, и просто махнул рукой.

Ольга смочила губы в портвейне. Глеб посмотрел, как она пьет, и спросил:

– Когда у вас с ним разладилось?

– Давно. Год назад или больше. В последние месяцы мы почти не общались. Нам просто не о чем стало говорить. Виктор до позднего вечера работал, а когда приезжал – запирался у себя в кабинете и возился с картинами. Вечно вел переговоры с какими-то дилерами.

Она замолчала. Несколько секунд сидела молча, глядя куда-то в пустоту и усмехаясь своим мыслям. Потом медленно поговорила:

– Два человека живут под одной крышей, спят в одной постели и почти не разговаривают друг с другом. В этом есть что-то жуткое, тебе не кажется?

– Такое случается, – сказал Глеб.

– Откуда ты знаешь? Ты ведь не был женат. – Ольга пристально посмотрела Корсаку в глаза и повторила, понизив голос: – Ведь не был?

Глеб покачал головой:

– Нет.

Ольга улыбнулась:

– С тобой у нас все было иначе. Мы могли болтать с утра до вечера и не уставали друг от друга. Ты здорово умел меня смешить. Помнишь?

На смуглых скулах Глеба заиграли желваки.

– И ночами… – продолжила Ольга, не обращая внимания на его изменившееся лицо. – Ночами мы тоже много разговаривали. – Глаза Ольги подернулись дымкой. – Я очень скучала по тебе, Глеб, – сказала она. – А ты? Ты обо мне вспоминал?

– Иногда, – сказал Глеб.

Ольга протянула руку к его ладони и тихонько погладила кончиками пальцев.

– Хочешь, поедем сейчас ко мне? Хочешь?

– Я бы с радостью, но мне еще нужно кое-что сделать.

Теплая ладонь Ольги легла на руку Глеба.

– Ты можешь приехать позже, – тихо сказала она. Глеб молчал. Ольга дернула уголками губ и убрала руку: – Что-то я не то говорю. – Она посмотрела на бокал и поморщилась. – Виктор был прав – мне совершенно нельзя пить. Меня развозит от одного глотка. – Вздохнув, она вновь перевела взгляд на Корсака. – Но мне одиноко, Глеб… Страшно одиноко. Это глупо звучит, но мне нужно, чтобы кто-нибудь был рядом.

– Вряд ли я гожусь, – сказал Корсак.

Несколько секунд Ольга сосредоточенно смотрела на журналиста, словно пыталась проникнуть в его мысли. Потом откинулась на спинку стула и кивнула:

– Ты прав. Слишком много времени прошло. Потом мы оба пожалели бы.

Глеб молчал, сжимая в пальцах кружку с пивом.

– Мне пора, – сказала Ольга. – Прости, если что не так. Мне очень приятно было с тобой встретиться. Правда.

Она перегнулась через стол и поцеловала его в щеку. Потом встала.

– Звони мне иногда, ладно?

– Ладно.

Ольга повернулась и пошла к двери. Возле выхода обернулась и приветливо помахала Глебу рукой. Стеклянная дверь открылась и снова закрылась, поглотив Ольгу.

Столбик пепла с сигареты упал Корсаку на руку. Глеб вздрогнул, тряхнул рукой и затушил окурок в пепельнице. Потом снова посмотрел на дверь и тихо произнес:

– Даже не думай, парень… Даже не думай.

Встреча с Ольгой, как неожиданный порыв ветра, раскалила угли, которые Глеб давно привык считать остывшими. Вспыхнув, они начали жечь душу бедного журналиста, и тушить их нужно было отнюдь не водой. Вечером Корсак решил как следует напиться. Однако после двух стаканов водки с тоником вдруг почувствовал отвращение к спиртному.

«Взрослый, сильный мужчина, а ведешь себя, как подросток», – с досадой подумал Глеб.

Он отставил бутылку и достал из кармана телефон. В записной книжке нашел несколько подходящих женских имен.

Договорившись о встрече, Корсак убрал телефон, встал и направился в прихожую. Проходя мимо зеркала, остановился и посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него глянуло желтоватое, осунувшееся лицо. Под нижними веками наметились тени, белки глубоко посаженных глаз покраснели от бессонниц. Глаза рыцаря, смирившегося со своим поражением раньше, чем закончилась битва, и не чувствующего теперь ничего, кроме усталости.

Глеб накинул пальто и вышел из квартиры.

Глава 2

Пока ж пред нами призраки предстанут.
И призраков нам должно одолеть.

Т. С. Элиот. «Убийство в храме»

1

Утро выдалось тяжелым. Болела голова, во рту стоял отвратительный привкус кислого железа и табака. Да и на душе было не лучше. Домой Корсак приехал около трех часов ночи, а сейчас часы показывали девять. Поднявшись с постели, Корсак принял ледяной душ и выпил чашку крепчайшего кофе. Это помогло взбодриться.

Профессору Северину Глеб звонил, ощущая приятное волнение. Когда-то культуролог Игорь Федорович Северин был его научным руководителем. С тех пор утекло много воды, но Корсак вспоминал об учителе с неизменно теплым чувством.

– Слушаю вас! – послышался в трубке характерный хрипловатый голос.

– Игорь Федорович, здравствуйте. Это Корсак.

– Корсак?.. Какой такой Корсак?.. Ах Корсак! – хрипло воскликнул Северин, делая вид, что только что вспомнил Глеба. – Рад тебя слышать!

Несмотря на почтенный возраст, Северин любил повалять дурака, и в былые годы их словесные пикировки приносили Глебу много удовольствия.

– Я вас тоже, – сказал Корсак. – Как поживаете?

– С переменным успехом. Третий день борюсь с ангиной, утопил часы в раковине, опоздал вчера на собственную лекцию, но зато через пару недель выходит моя новая книга. А значит, меня можно назвать счастливчиком.

– Вижу, вы по-прежнему оптимист. О чем книга?

– Небольшая монография о Чимабуэ и Джотто[2]. Если ты еще помнишь, кто это такие.

– Как же, – сказал Глеб. – Если не ошибаюсь, Джотто – это американский киноактер. Кажется, это он играл в «Крестном отце»?

– Точно. Он сделал Чимабуэ предложение, от которого тот не смог отказаться!

Они рассмеялись.

– Не забудьте подарить экземпляр, – весело сказал Глеб.

– С удовольствием тебе его… продам. – Искусствовед снова хохотнул, но тут же закашлялся. Прокашлявшись, сипло проговорил: – Прости. Проклятая ангина. Ты сам-то как?

– Лучше всех, – ответил Глеб.

– Читал твой репортаж о любовных играх рачков-комарусов. Сильно написано. Жестко, логично, бескомпромиссно.

– Что-то не припомню, чтобы я про это писал.

– Правда? Жаль. Тебе непременно нужно написать о чем-нибудь этаком.

Глеб покосился на картину, стоявшую на стуле.

– Игорь Федорович, у меня к вам дело.

– Слушаю тебя.

– Мне нужно узнать как можно больше об одной картине.

– Что за картина?

– Гильрен ван Тильбох. «Автопортрет со смертью».

– Ван Тильбох? Отличный художник. Тебе нужен подробный отчет?

– Желательно.

– Тогда я должен кое-что освежить в памяти. У тебя есть цифровые фотографии работы?

Глеб снова покосился на Тильбоха.

– Как вам сказать… В общем, да.

– Можешь выслать по электронке?

– Да.

– Тогда диктую.

Северин сообщил свой смейл, дождался, пока Корсак запишет, и сказал:

– Позволь задать тебе вопрос: почему ты интересуешься Тильбохом?

– Журналистские дела, – ответил Корсак.

– Пишешь статью о каких-нибудь мошенниках?

– Что-то вроде этого.

– Ясно. Подъезжай на кафедру к концу третьей пары. Дорогу к университету помнишь?

– Такое не забывается.

– Забывается и не такое, – возразил искусствовед. – Значит, тебя ждать?

– Угу.

– Ну до встречи в эфире.

Разговор с профессором всколыхнул в памяти Корсака воспоминания восьмилетней давности. Глеб покосился на бутылку водки, все еще стоящую на столе. Потом тряхнул головой и строго сказал себе:

– Не будь болваном, Корсак.

Достав из шкафа цифровой фотоаппарат, Глеб сделал несколько снимков картины и отправил их Северину. Дождался, пока придет уведомление о получении, и стал собираться. Он был уже совсем одет, когда вдруг вспомнил, что следует позаботиться о безопасности картины. Возить дубовую доску с собой рискованно, но не менее рискованно оставлять ее дома.

Минут пять Глеб расхаживал по квартире, оглядывая каждый угол в поисках укромного и безопасного места. Наконец его осенило. Он подошел к старому журнальному столику (подарок одного мастера-кузнеца, о котором Глеб написал развернутую статью в воскресный «МК»). Столик представлял собой прямоугольную деревянную плашку, лежащую на опоре из трех витых чугунных ножек (ножки выковал сам кузнец, демонстрируя Глебу мастерство). За три года столик несколько раз падал, и теперь деревянная столешница едва держалась на железных креплениях.

Повозившись несколько минут, Глеб отвинтил болты и снял столешницу. На ее место положил Тильбоха – лицевой стороной вверх. Затем накрыл картину скатертью. Немного поколебавшись, поставил на скатерть стеклянную пепельницу и початую бутылку водки. Потом отошел и придирчиво осмотрел столик. Выглядело неплохо. Столешницу Корсак забросил на антресоли.

2

Чтобы пройти в подсобное помещение кинотеатра, Корсаку пришлось воспользоваться одним из семи фальшивых удостоверений, которые он постоянно таскал в сумке, небрежно наброшенной на плечо. На этот раз он назвался оперуполномоченным службы «КВД».

– КВД? Что-то знакомое… – Старик-охранник озадаченно наморщил лоб. – А как это расшифровывается?

– «Комитет внутренних дел». Неужели не слышали?

– Как же, как же, слышал, – охранник вернул Корсаку удостоверение и браво ему козырнул.

– Где тут у вас афиши рисуют? – поинтересовался Глеб.

– Это вам мастерская художника нужна. Войдете вон в ту дверь. Потом прямо по коридору и направо. А что случилось-то?

– К счастью, пока ничего, – сказал Глеб. – Надеюсь, не случится. Для этого я сюда и направлен.

Охранник многозначительно кивнул. (Таинственную аббревиатуру «КВД» Глеб придумал сам, и в его незамысловатой интерпретации она означала всего-навсего «ключ от всех дверей».)

Пока охранник озадаченно скреб пятерней в затылке, Глеб пересек небольшой коридорчик и вошел в мастерскую. В нос ему ударил запах красок и растворителей. Баночки и бутылки были расставлены повсюду – на грязном столе, на стеллажах, на широком подоконнике и даже на полу.

Обшарпанный стол украшала ваза, похожая на огромный мыльный пузырь. Вместо цветов из нее торчал кисти всех видов и размеров.

На внушительных размеров подрамник, стоявший у стены, натянуто огромное полотно. Края закреплены специальными кронштейнами, напоминающими маленькие тиски. Стройная девушка с вьющимися белокурыми волосами, сложенными на затылке в пышный пучок, сидела перед холстом на корточках и валиком наносила на холст грунтовку. Одета она была в белую футболку и джинсовый комбинезон, заляпанный разноцветными пятнами краски.

Корсак остановился у двери, некоторое время наблюдал за ритмичными движениями (от усердия она даже высунула кончик языка, и смотрелось это очень забавно), затем кашлянул и сказал:

– Добрый день. Вы Лиза Фаворская?

Девушка вздрогнула и обернулась. Глаза у нее были зеленые; густые, темные ресницы расходились в стороны маленькими лучиками. Девушка близоруко сощурилась, затем потерла сгибом запястья нос и сказала:

– Для кого Лиза, а для кого и Елизавета Андреевна. Что-то я вас не узнаю. Мы знакомы?

Корсак покачал головой:

– Нет. Я как раз пришел исправить это досадное недоразумение. Меня зовут Глеб. Глеб Корсак.

– Очень приятно, Глеб Корсак.

Лиза выпрямилась, сдернула с рук резиновые перчатки и швырнула их на стол. Затем достала из кармана комбинезона сигарету.

Пока она прикуривала, Глеб оглядел мастерскую. На стенах висели холсты, испещренные цветовыми полосами и пятнами – что-то среднее между плохим Кандинским и не слишком хорошим Миро.

– Нравится? – спросила Лиза, кивнув в сторону картин.

– Не очень, – сказал Глеб. – Не люблю авангард. Кто автор?

Девушка чуть склонила голову набок:

– Угадайте.

– Неужели вы?

– Поразительная догадливость, – усмехнулась девушка.

– Простите, не знал.

– А если б знали, они превратились бы для вас в шедевры?

– Не думаю.

– Что ж, по крайней мере, откровенно. – Девушка откинула со лба волосы и язвительно поинтересовалась: – Может, я и сама не в вашем вкусе?

– Напротив, – сказал Глеб. – Очень симпатичная девушка.

– Приятно слышать. – Она выпустила тонкую струйку дыма и с интересом оглядела журналиста с ног до головы. Затем оттопырила нижнюю губу, дунула на челку и небрежно произнесла: – Ну давайте, выкладывайте. Что у вас ко мне за дело?

– Я знал вашего дядю – Виктора Фаворского.

– И что?

– Он был неплохой человек.

– Правда? – Девушка пожала острыми плечами. – Вполне может быть, хотя верится с трудом. Я его мало знала. Мы и встречались-то всего пару-тройку раз. А вы его друг, да?

– Что-то вроде этого, – сказал Глеб.

Лиза вытерла ладонь об комбинезон и протянула ее Корсаку:

– Разрешите пожать лапу человеку, который дружил с моим дядей. Вы первый из его друзей, кого я вижу.

Ладонь у девушки была узкая, твердая и прохладная.

– Вы не были на похоронах? – спросил ее Глеб.

Она покрутила белокурой головой:

– Нет. Не выношу вида покойников. Я понимаю, что нехорошо так говорить о Викторе, но…

– Иначе о нем уже не скажешь, – сказал Глеб. – Я слышал, он завещал вам все свое имущество?

– Угу. – Лиза вынула изо рта сигарету, перевернула ее и задумчиво посмотрела, как сизая струйка дыма поднимается кверху. – Адвокат уже звонил мне. Только я все равно ничего не понимаю в этих делах. Я даже не знаю, что именно получу.

– Насколько я слышал, все. Включая рестораны, – сказал Глеб.

Лиза покосилась на него и тонко усмехнулась:

– Неплохо, да? Особенно для провинциальной девчонки, которую еще неделю назад господин Фаворский и на порог-то пускать не хотел.

– Это почему же? – поинтересовался Глеб.

– А у меня плохая репутация, – просто ответила девушка. – Даже судимость есть. К счастью, условная. – Она стряхнула пепел с сигареты в стеклянную банку из-под майонеза, доверху набитую окурками, и снова уставилась на Глеба. – Спрашивайте, не стесняйтесь. Вы ведь хотите знать, за что меня судили?

– Не очень.

– А я все равно скажу. Обожаю хвастаться своими подвигами. Полтора года назад я угнала машину.

Глеб кивнул и спросил:

– Хорошую?

– «Ауди-S6». С тюнинговыми модификациями.

– Неплохо.

– Еще бы! Вижу, я поднялась в ваших глазах? А вот Виктор, когда узнал, что я угонщица, стал шарахаться от меня как от чумы. Видимо, считал, что такие родственнички, как я, могут основательно подпортить ему репутацию. Он, видите ли, очень заботился о своей репутации. Ну да я на него не в обиде. Тем более теперь, когда он помер и оставил мне наследство. – Лиза подняла руку и глянула на часики. – Послушайте, Глеб, или как вас там… У меня сейчас перерыв на обед. Хотите, угощу вас кофе?

– С удовольствием.

– Ну тогда айда в кофейню! Здесь недалеко.

3

Кофейня оказалась дешевой забегаловкой с грязными окнами и неистребимым запахом киевских котлет. Глеб и Лиза сидели за маленьким столиком, накрытым клетчатой клеенкой, и пили кофе. Вернее, кофе пил Глеб, а девушка сосала через трубочку земляничный коктейль из дешевого граненого стакана.

Красавицей в общепринятом смысле слова Лизу Фаворскую назвать было нельзя. Но она была чрезвычайно обаятельна. В ее лице было что-то незавершенное, казалось, в нем не хватает последней детали, штриха, словно Создатель в самый последний момент отложил кисть, предоставив девушке самой завершать работу. Но она с этим явно не торопилась. Бледная кожа, грустные глаза, голубоватые прожилки на висках, тонкие руки с необычно длинными пальцами. Облик ее настолько не сочетался с интерьером забегаловки, что Глеб не удержался и спросил:

– Вы всегда здесь обедаете?

Девушка оторвалась от соломинки, спокойно посмотрела на Корсака и ответила:

– Честно говоря, впервые. Давно хотела сюда зайти, но боялась одна.

– И что же вас сюда тянуло?

– Исследовательский интерес. Люблю бывать в странных местах.

Глеб понимающе кивнул.

– Представляю, как вы удивились, когда узнали про дядино завещание, – сказал он, отхлебнув кофе.

Лиза пожала острыми плечами:

– Не очень. А кому еще Виктор мог завещать свои миллионы? У него ведь нет детей. Со своей драгоценной женушкой он развелся несколько месяцев назад. Кстати, вы ее знаете?

– Немного.

– Она красивая. Настоящая femme fatal[3]. И наверняка стерва.

Глеб удивленно воззрился на девушку:

– Почему вы так думаете?

– Мама говорила, что Виктор вечно связывается со стервами. Впрочем, моя мама часто говорила глупости. – Лиза схватила губами ускользающую соломинку, но неожиданно выпустила ее и произнесла с мстительной насмешливостью в голосе: – Послушайте, а ведь эта femme fatal наверняка сейчас кусает себе локти. Угораздило же ее так рано развестись!

Девушка подождала, не ответит ли Глеб, и, поскольку он промолчал, заговорила снова:

– А у вас интересное лицо. Было бы прикольно написать ваш портрет. С голым торсом.

– Я видел ваши работы. Не думаю, чтобы мне это понравилось, – сказал Глеб.

Девушка прищурила зеленые глаза и засмеялась:

– Не бойтесь, парниша, я работаю в разных манерах. В том числе и в реалистической. Уж как-нибудь намалюю ваш великолепный волевой подбородок. Ну и то, что пониже, естественно.

Глеб изобразил улыбку. Потом стер ее с лица и спросил:

– Давно рисуете?

– Не очень. Несколько лет назад мы с мамой приехали на два дня в Москву и остановились у Виктора. Он к тому времени только начинал заниматься коллекционированием. Все два дня я таращилась на картины. А потом решила, что когда-нибудь научусь рисовать так же.

– И здорово в этом преуспели, – заметил Корсак.

Лиза поглядела на него исподлобья:

– Издеваетесь?

Глеб покачал головой:

– Нисколько. В вас виден талант.

– Разглядели-таки? Вы очень зоркий человек, гораздо зорче моих преподавателей. Не к столу будут помянуты.

Она вновь ухватила губами соломинку. А Глеб отхлебнул кофе и сказал:

– Не думал, что в наше время есть люди, которые вручную рисуют афиши.

– А я и сама не думала, пока объявление в газете не увидела. У нашего кинотеатра такая фишка. Типа все вживую. Ручная работа, и все такое.

Втянув очередную порцию коктейля, Лиза небрежно облизнула губы кончиком языка. Весьма эротично. Вообще, все, что делала эта девушка, выглядело здорово.

– Нравятся? – поинтересовалась Лиза, перехватив взгляд Корсака.

– Что? – не понял он.

– Мои губы. Разве вы не на них смотрели?

Корсак усмехнулся.

– У меня очень чувственные губы – все так говорят, – продолжила девушка таким тоном, словно говорила о чем-то само собой разумеющемся. – Мама говорила, что я бужу в мужчинах похоть. Она думала, что это оскорбление, но, по-моему, это здорово – будить в мужчинах похоть. Как вы считаете?

– Честно говоря, я над этим не думал.

– Зря. Это же природа – против нее не попрешь. Все мужчины – похотливые самцы. По-моему, чем похотливее, тем лучше.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Люблю мужчин, которые не скрывают своих истинных намерений. Вот вы явно не такой. Вы себе на уме.

– Я вижу, вы очень уверены в собственной неотразимости, – сказал Глеб.

Девушка весело улыбнулась:

– Конечно. У меня множество поклонников. Среди них есть даже один известный банкир. И один француз – сотрудник визовой службы. С визой, которую он мне сделал, я могу кататься в Париж, когда захочу. Расскажите мне о Викторе, – неожиданно попросила Лиза.

Глеб поставил чашку на стол.

– Мы с ним вместе учились в университете, – сказал он.

– Ага. Значит, вы тоже изучали историю культуры? Вы, наверно, жутко умный. Ну как? Умный?

– Чудовищно, – ответил Глеб.

– Я так и знала. У вас взгляд умного человека, который всех вокруг считает дураками.

Глеб неопределенно пожал плечами и спросил, чтобы сменить тему разговора:

– Откуда вы приехали?

– Из Барнаула, – ответила девушка. – Полгода назад. Думала, что здесь легче найти работу. Ну там… сделать карьеру, и все такое.

– И как? Получается?

– Пока не очень. Но я уже знакома с несколькими галеристами. Двое из них сделали мне выгодные предложения, но я пока раздумываю.

– О чем?

– Ложиться с ними в постель или нет, – ответила Лиза, схватила губами соломинку и шумно втянула очередную порцию коктейля. На этот раз она не просто облизнула губы, а провела языком по губам медленно и плавно, с легкой усмешкой поглядывая на Корсака. – Я слышала, что многие женщины делают карьеру через постель, но мне кажется, что должны быть и другие способы. Вы, случайно, не знаете?

– Что? – не понял Корсак.

– Есть другие способы или нет?

– Должны быть.

– Вот и я так думаю, – кивнула Лиза. Затем внимательно посмотрела на журналиста и сказала: – А теперь колитесь – что вас ко мне привело? Ведь не о жизни потрепаться вы сюда пришли, правда?

– Правда, – кивнул Глеб. – Дело в том, что за пару часов до смерти вашего дяди я с ним беседовал. Дело было в ресторане «Ночная регата». Он попросил меня взять на хранение одну вещь. И эта вещь до сих пор у меня.

– Интересно, – проговорила Лиза. – А что за вещь?

– Картина фламандского художника ван Тильбоха. «Автопортрет со смертью».

Если девушка и удивилась, то ничем не выдала своего удивления. Лишь пожала плечами и сказала:

– Зачем ему это понадобилось? У него что, не было?

– Уверен, что была.

– Тогда какого черта он обратился к вам?

– На этот вопрос я ответить не могу. Ваш дядя просил оказать услугу. Я так и сделал.

– Ясно. А от меня-то вы чего хотите?

– Картина все еще у меня, – сказал Корсак. – А вы наследница Виктора.

– Хотите, чтобы я ее забрала?

– Наоборот. Хочу, чтобы она еще какое-то время побыла у меня.

Девушка подозрительно посмотрела на Корсака и спросила:

– Почему?

– Ваш дядя чего-то опасался, – ответил Глеб. – И я хочу узнать – чего именно.

– Вон оно что. Думаете, картина вам в этом поможет?

– Не исключаю.

Лиза нахмурила брови:

– Не понимаю, зачем вам все это? Вы же не следователь.

– Нет, но я ужасно люблю совать нос в дела, которые меня не касаются.

Лиза кивнула:

– Бывает. Что ж, пускай побудет у вас. Правда, у меня есть одно условие.

– Какое?

– Я хочу, чтобы вы информировали меня о ходе вашего журналистского расследования. Это ведь так называется?

Глеб опешил:

– Это еще зачем?

– Если вы не заметили – я жутко любопытная девица. И так же, как и вы, люблю совать нос куда не надо. К тому же я наследница Виктора. А значит, дело касается меня напрямую.

Корсак поскреб ногтем горбинку на носу.

– Определенный резон в ваших словах, конечно, есть, – задумчиво проговорил он.

– Значит, договорились, – удовлетворенно кивнула Лиза. – И каковы будут наши первые шаги?

– Наши? – Корсак с изумлением воззрился на девушку. – Вы о картине?

– О ней, – кивнула Лиза.

– Гм… А в вас чувствуется деловая жилка. Я думаю, что для начала было бы неплохо просветить ее рентгеном.

– Отличная идея! – одобрила Лиза. – Я однажды видела, как это делается. Жутко интересно. Могу порекомендовать одного московского реставратора. Очень забавный человек и, кажется, немного влюблен в меня. Фамилия у него Долгих, но я зову его Долгоносик. Дать вам телефон?

Корсак помолчал. Ему не очень-то нравилась ретивость девушки, однако ее связи могли пригодиться.

– А он действительно хороший реставратор? – с сомнением в голосе поинтересовался Глеб.

– Один из лучших! – заверила Лиза.

– Что ж… давайте.

Лиза достала из нагрудного кармана комбинезона маленький блокнотик, полистала его, потом продиктовала номер. Глеб внес его в память телефона.

– Представьтесь каким-нибудь моим родственником, – сказала Лиза. – Например, двоюродным братом.

– С чего вдруг такие сложности?

Лиза посмотрела на Корсака, как на кретина:

– Как это? Да иначе он просто умрет от ревности. Или вас прикончит. Направит на вас лампу Вуда, и – фьюить! – прожжет дыру. В этом, конечно, есть и свои плюсы. Например, вентилятор в жару не понадобится. Будете проветриваться естественным образом.

Корсак улыбнулся:

– У вас изощренная фантазия.

– Есть такое, – кивнула Лиза. – Тяжело, наверное, зависеть от женщины с изощренной фантазией? А я вот всю жизнь мечтала, чтобы от меня зависел такой мужчина, как вы. Самоуверенный и упрямый.

– Кто от кого зависит – это еще вопрос, – сказал Корсак. – Вот отдам вам картину, и будете носиться с ней по городу сами.

Лиза фыркнула:

– Подумаешь. Найму частного детектива, и он все сделает.

– Много у вас знакомых детективов?

– Ни одного.

– Ну тогда и не выпендривайтесь.

Лиза приложила пальцы к виску и торжественно произнесла:

– Есть, мой капитан! Ну хватит хмуриться. Не думайте, что я такая уж вредина. Езжайте к Долгоносику и проверьте, нет ли у Тильбоха пятен в легких или еще какой-нибудь болячки. Захотите – позвоните мне. А нет… – Она пожала плечами. – Одной обиженной дурочкой на свете станет больше, только и всего.

4

Реставратор Семен Иванович Долгих оказался худым, невзрачным человеком. Лицо у него было грустное: печальные глаза, спрятанные за синими стеклами очков, печальный, вялый рот. Даже длинный нос был приделан к лицу под каким-то трагическим углом.

– Вы приехали раньше, чем я ожидал, – едва поздоровавшись, произнес Долгих кислым голосом. – Мне нужно закончить работу. Придется подождать минут пятнадцать. Полагаю, на кухне вам будет удобно. Картину можете оставить в прихожей.

Корсак поставил завернутую в бумагу доску на пол и пошел следом за хозяином дома. Проводив Корсака на кухню, Долгих ушел в комнату. Глеб вынул из кармана пальто колоду карт, перетасовал их и принялся раскладывать пасьянс на столе, между тарелками с остатками еды и стаканами с присохшими к стенкам чаинками. Минут через десять Долгоносик вернулся. Глянул на разложенные карты и сказал:

– Сюда лучше положить бубновую даму. Но было бы лучше, если б вы занялись этим в другом месте.

– Почему?

– Не люблю карты. Однажды я очень сильно проигрался в поезде, и с тех пор они вызывают у меня нервозность. Будете чай?

– Предпочел бы кофе.

– У меня только растворимый.

– Сгодится, – сказал Глеб, пряча колоду в карман.

Вскоре кофе был готов. Корсак придвинул к себе чашку и принюхался. Судя по запаху, качество отвратительное. Долгоносик подцепил кусочек сахару, бросил в чай и принялся меланхолично помешивать, громко и монотонно звякая ложечкой. Спустя полминуты Глеб не выдержал и небрежно заметил:

– Слаще он уже не станет.

– Что? – не понял реставратор.

– Я говорю: сахар давно растворился, так что можно перестать гонять волну в чашке.

Долгих усмехнулся тонкими бледными губами:

– Не любите звон?

– Однажды я выпил слишком много чая в поезде, и с тех пор звон чайных ложек вызывает у меня нервозность.

– Веселый вы человек, – грустно констатировал реставратор.

У Долгоносика была странная манера говорить: после каждой реплики он чуть-чуть втягивал голову в плечи и быстро стрелял глазами вокруг, словно кто-нибудь мог ударить его дубинкой по голове за то, что он чаще положенного открывает рот.

– Так, стало быть, вы брат Елизаветы Андреевны? – снова заговорил реставратор. – Вероятно, вы хорошо ее знаете. Скажите, что она за человек?

– А разве вы сами не знаете?

Долгоносик печально покачал головой:

– Нет. Она ничего про себя не рассказывает. Видите ли, у меня на ее счет самые серьезные намерения. Я хочу знать о ней как можно больше. Я некоторым образом… влюблен в нее.

– Мы жили в разных городах и редко общались, – сказал Корсак.

– Ну, может, она вам что-нибудь рассказывала?

– А что именно вы хотите узнать?

Долгоносик покраснел. Затем откашлялся в кулак и неуверенно заговорил:

– Один наш общий знакомый утверждал, что Лиза… ну, когда она еще только приехала в Москву… устроилась на работу в одну… э-э… фирму. – Он замялся, явно не находя подходящего слова. – Ну, в общем, это место, куда приходят состоятельные господа, которые хотят, чтобы их слегка… – Долгоносик сделал неопределенный жест рукой и посмотрел на Корсака. – Вы понимаете, о чем я?

– О плетках и наручниках?

Долгоносик грустно кивнул:

– Именно. Этот мой знакомый говорит, что якобы видел ее фотографию в Интернете. Не то чтобы я ему верил… Тем более девушка на фотографии была в маске. Но иногда… Иногда я думаю, что она на это способна.

– Они все на это способны, – заметил Корсак. – К счастью, плеток и наручников на земле меньше, чем женщин. Иначе веселенькая бы у нас с вами началась жизнь.

Глеб сунул в рот сигарету и весело подмигнул реставратору. Тот кисло улыбнулся в ответ и попросил:

– Не курите здесь, пожалуйста. Не выношу дыма.

Корсак послушно убрал сигареты в карман.

– По телефону вы сказали, что хотите обследовать картину с помощью рентгеновских и ультрафиолетовых лучей. Могу я узнать – зачем вам это?

– Есть причина, – сказал Корсак.

Долгоносик помолчал, затем угрюмо спросил:

– Это она вас попросила? Лиза?

– Да.

Он подумал и сказал:

– Что ж… Пожалуй, я могу это устроить. Когда вы хотите получить заключение?

– Чем раньше, тем лучше. Желательно прямо сегодня.

Долгоносик покачал головой:

– Это слишком быстро.

– Лиза настаивала, чтобы я обратился именно к вам, – заметил Глеб.

Дряблые веки реставратора едва заметно дрогнули. Он недоверчиво покосился на журналиста и тихо спросил:

– Это правда?

– Чистейшая, – заверил его Корсак. – Она сказала, что с вашей помощью можно проделать эту работу быстро и качественно.

Реставратор колебался.

– Даже не знаю. Хотя… если это действительно так срочно…

– Срочнее не бывает. Можно сказать, что от этого зависит дальнейшее материальное благополучие Елизаветы Андреевны.

Долгоносик внимательно посмотрел на Глеба сквозь бледно-синие стекла очков.

– Значит, это связано с завещанием покойного Фаворского? – спросил он.

Глеб молча кивнул, удивляясь с какой скоростью распространяются новости.

– Что ж, – сказал Долгоносик. – Сделаю все, что от меня зависит. Позвоните мне сегодня вечером. Часиков этак в девять. А теперь простите, мне нужно работать.

5

Войдя в первый гуманитарный корпус МГУ, Глеб ощутил прилив ностальгии. Здесь все осталось так же, как восемь лет назад. По «сачку» (так студенты называли холл) ходили группами и порознь молодые парни и девушки. Парни были говорливыми и поджарыми, а девушки все до одной красавицы. Нежные лица, на которых еще не осела пыль времени и зола сгоревших лет, белозубые улыбки, стройные фигуры, голые пупки, длинные ноги, попки, туго обтянутые джинсами. У Глеба защемило в груди. Он вдруг почувствовал, как постарел. Хотя его, пожалуй, еще можно принять за какого-нибудь озабоченного аспиранта.

Прежде чем подняться наверх, Глеб – просто для того, чтобы подольше повариться в студенческом «котле», подзарядиться жизненной энергией, – подошел к киоску и купил себе шоколадный батончик. Есть не хотелось, и он сунул батончик в карман.

«Пока еще живы, – грустно думал Глеб, глядя на снующих вокруг жизнерадостных ребят. – Но время убивает и их. Даже сейчас убивает, когда они просто сидят на приступке и грызут свои чипсы и сухарики».

На кафедре профессора Северина не оказалось.

– Вы Корсак? – поинтересовался у Глеба тощий бледный лаборант с унылым лицом и круглыми, как обточенные водой камни-голыши, глазами. (Перед приходом Корсака лаборант читал книгу и, судя по взгляду, мыслями все еще был в ней.)

Глеб ответил утвердительно.

– Игорь Федорович почувствовал себя плохо и поехал домой, – сообщил лаборант. – Он пытался вам позвонить, но вы были недоступны.

– Мой телефон был недоступен, – поправил Корсак. – А сам я доступен в любое время дня и ночи. Давно он уехал?

– С полчаса назад.

Глеб посмотрел на часы и нахмурился. Уходя, протянул лаборанту шоколадный батончик:

– Спасибо, – невозмутимо поблагодарил лаборант и сунул батончик в карман пиджака. Затем, потеряв к Корсаку всякий интерес, снова взялся за свой талмуд.

Профессор-культуролог Игорь Федорович Северин встретил Корсака в домашнем халате и тапочках, с шарфом на шее. Северину было сорок семь лет, однако выглядел он старше – отчасти благодаря седой шевелюре, отчасти – небольшой «профессорской» бородке, которая украшала его узкий, как у Дон Кихота, подбородок. Однако голубые глаза Северина поблескивали ясным и чистым блеском, как у молодого человека, а в черных бровях не имелось ни единого седого волоска.

– А, Глеб! Входи, входи. – Говорил профессор хрипло и в нос.

– Здравствуйте, Игорь Федорович. – Корсак посмотрел на шарф, перевел взгляд на покрасневшие глаза своего бывшего учителя и спросил: – Что, совсем расклеились?

– Ангина, будь она неладна. Вечная моя напасть. – Северин расслабленно махнул рукой. – Да ну и черт с ней. Дай-ка лучше я на тебя взгляну. Н-да… Годы действительно никому не идут на пользу. Кстати, ты в курсе, что галстук… а я полагаю, что эта красная тряпочка у тебя на шее – все-таки галстук… так вот, что галстук полагается носить на груди, а не на плече?

– Правда? – улыбнулся Глеб. – Жаль, что мне раньше никто этого не сказал. – Он поправил съехавший в сторону узел. – Так лучше?

– Намного, – кивнул Северин. – Теперь даже могу пустить тебя в гостиную.

Едва они вошли в комнату, как из клетки, стоящей на подоконнике, раздался гортанный крик:

– Кар-рамба! Свистать всех наверх!

Огромный, разноцветный попугай энергично раскачивался на деревянном шестке.

– Угомонись, Бенвенуто, – строго сказал ему профессор, и попугай замолк.

– Жив еще, курилка? – улыбнулся Глеб, весело глядя на красавца попугая.

– Этот разбойник нас с тобой переживет, – улыбнулся Северин. Он достал из кармана халата трубку и сунул в рот. – Ну что же ты встал? Давай садись, где тебе удобней, и рассказывай. Все-таки года два не виделись.

– Три, – сказал Корсак.

– Тем более! Ты пока подготовься, а я сделаю кофе.

Глеб уселся в кресло, а Северин отправился на кухню.

– Гр-ром победы раздавайся… – послышался из кухни его густой, сочный баритон.

Глеб улыбнулся и устало вытянул ноги, наслаждаясь комфортом. Взгляд его упал на небольшую пепельницу, в которой лежали два белых окурка со следами губной помады на фильтре. Глеб усмехнулся и покачал головой.

Вскоре Северин вернулся с двумя чашками ароматного кофе. Минут двадцать преподаватель и его бывший ученик трепались о жизни. Во время разговора Северин держал во рту трубку, но не зажигал ее по причине больного горла.

Дождавшись паузы в очередном монологе профессора, Глеб закурил, показал сигаретой на пепельницу и спросил:

– Это серьезно?

Северин посмотрел на испачканные помадой окурки и слегка покраснел.

– Серьезней, чем я думал, – сказал он. – Видишь ли… смешно говорить, но я вроде как надумал жениться.

Глеб присвистнул:

– Еще один холостяцкий бастион пал?

– Ну, рано или поздно это должно было случиться, – ответил профессор. – Я никогда не давал обет безбрачия, ты же знаешь.

– И кто эта коварная соблазнительница?

Северин улыбнулся:

– Историк. Хорошая женщина. На десять лет моложе меня.

– На свадьбу-то пригласите?

– Обязательно. Если не будешь зубоскалить.

Северин откинулся на спинку кресла, подставив падавшим из окна солнечным лучам свое лицо вышедшего на покой флибустьера, прищурил глаза и сказал:

– Я знаю о смерти Фаворского. Это он дал тебе картину, не так ли?

– Да, – ответил Глеб.

Северин вставил в рот трубку и задумчиво ее пососал.

– Полагаю, ты взялся за это дело из профессионального любопытства, – сказал он. – Но что может быть любопытного в человеке, умершем естественной смертью?

– Если он действительно умер естественной смертью, то ничего, – сказал Глеб.

– Ага, – прищурился Северин. – Стало быть, ты видишь в кончине Фаворского чей-то злой умысел? Позволь узнать, на чем основываются твои подозрения?

– Много на чем, – ответил Глеб. – Во-первых, я говорил с Фаворским незадолго до его смерти. Он был напуган.

– Виктор? Напуган? Забавно. Насколько я помню, он был не из пугливых.

– Об этом я и говорю. Чтобы выбить его из колеи, нужно было сильно постараться.

Северин вынул изо рта трубку и с тоской на нее посмотрел.

– Чертова ангина, – пробормотал он. Почесал черенком трубки черную бровь и вздохнул: – Ну хорошо. Это во-первых. А во-вторых?

– Я звонил личному врачу Фаворского, и тот заверил, что с сердцем у того все было в порядке. Не пил, не курил, занимался спортом, и все такое. Даже простудами не болел.

Северин нахмурился:

– Действительно, странно. Это все? Или тебя еще что-то насторожило?

– Еще три странных факта. Во-первых…

– Это уже в-третьих, – поправил Северин.

Корсак кивнул:

– В-третьих, на лице Виктора застыло выражение неописуемого ужаса. Я понимаю, как странно это звучит, но факт остается фактом. Об этом мне рассказывал следователь из МУРа. Перед смертью что-то сильно напугало его…

– Или – кто-то, – задумчиво проговорил Северин.

– В-четвертых, – продолжил Корсак, – все, кто побывал в то утро в квартире Фаворского, почувствовали безотчетный страх. Буквально как физическую реальность.

– Все интересней и интересней, – пробормотал Северин. – Это все, или есть еще и «в-пятых»?

– Есть, – кивнул Корсак. – В квартире были открыты все окна, хотя Фаворский терпеть не мог сквозняков. – Глеб прищурил карие глаза. – Что вы об этом думаете, Игорь Федорович?

Северин задумчиво пощипал пальцами флибустьерскую бородку.

– Все это в высшей степени загадочно. И у тебя действительно есть основания предполагать худшее. – Профессор рассеянно посмотрел на распечатанные фотографии картины, лежащие на столе среди книг и тетрадей. – Значит, мистер Спейд[4], ты думаешь, что ключ к разгадке тайны заключен в картине Тильбоха? Кстати, ничего, что я назвал тебя мистером Спейдом? Мой любимый сыщик – миссис Марпл[5], но на нее ты не слишком-то похож.

– Я и на Сэма Спейда не тяну, – усмехнулся в ответ Корсак. – А насчет картины… – Он пожал плечами. – Эта история началась с нее. У меня больше нет никаких зацепок.

Профессор еще немного походил в задумчивости по комнате, потом остановился перед Корсаком. Взгляд его стал тревожным.

– Глеб, ты меня прости, но если смерть Фаворского как-то связана с картиной, то и твоя жизнь под угрозой. Или будет находиться, когда ты поглубже увязнешь. Ты осознаешь опасность?

– Это часть моей профессии, – сказал Глеб.

– Не думаю, что риск оправдан, – с сомнением произнес Северин. – Ну да это твое дело. Если человек перепутал веревочную петлю с галстуком, ему никто не может помешать затянуть узел потуже… А теперь давай-ка вернемся к твоему фламандцу. Итак, Гильрен ван Тильбох родился в 1623 году в Брюсселе. Отец его был художником-неудачником. О матери ничего толком не известно. В тридцать лет Тильбох получил право на профессиональную деятельность и вступил в корпорацию художников – Гильдию Святого Луки. А десять лет спустя возглавил ее. Еще через несколько лет получил статус хранителя городского собрания живописи.

– Неплохая карьера, – заметил Корсак.

– Все эти годы Тильбох усердно писал, вырабатывая свою манеру. Своими учителями он считал Ван Эйка и Ван Гюйса. У них научился композиции, колориту, прорисовке деталей. В своих работах Тильбох часто «цитировал» полотна других художников. И твоя картина – типичный тому пример.

– Что-то типа принципа матрешки? – уточнил Корсак. – Одна картина внутри другой?

– Именно так. В твоем случае – две картины внутри одной. Возглавив Гильдию, Тильбох стал весьма уважаемым господином, отрастил бороду, оброс учениками. Но есть в его радужной биографии и нечто темное. Про Тильбоха ходили такие же легенды, как про Микеланджело. Видишь ли, Тильбох был страстно увлечен анатомией. Современники поговаривали, будто он платил бродягам, чтобы они выкапывали для него трупы из могил. Порой это не получалось, и тогда Тильбох зазывал к себе бродяг, поил их вином и, дождавшись, когда они захмелеют, убивал.

– Жуть какая, – передернул плечами Корсак.

Северин улыбнулся:

– Подобные легенды в то время ходили про многих художников, не стоит безоговорочно им верить. Современники считали, что Господь наказал Тильбоха за грехи тем, что не послал ему ни жены, ни детей. Первая невеста художника скончалась за три дня до свадьбы от удушья. Вторая умерла прямо во время свадьбы – упала с лестницы и сломала шею. После этого Тильбох счел себя проклятым и жениться больше не пытался. Умер он от чахотки в возрасте пятидесяти трех лет.

– Это все?

– Все. – Северин откинул со лба седую прядь и посмотрел на Корсака. – А теперь о картине. В девятнадцатом веке картина «Автопортрет со смертью» входила в коллекцию знаменитого московского парфюмера Генриха Брокара.

– Того самого, чья фабрика стояла на Мытной? Изготовитель мыла и одеколонов? Официальный поставщик российского императорского дома?

Северин улыбнулся:

– Российского императорского дома и испанского королевского двора. Рад, что твое увлечение историей Москвы не прошло даром. Никто не знает, как картина попала к Брокару. Впрочем, путей множество. Это было странное время. При известном везении картину Рембрандта можно было купить на Сухаревском рынке всего за червонец. Да-да, не удивляйся. Зачастую так и происходило. Однажды Брокар за трешку купил на Сухаревке темную доску с едва различимым изображением. Забираясь в карету, он швырнул доску на сиденье, а затем по рассеянности уселся на нее. Доска треснула. Брокар хотел ее выбросить, но решил не торопиться. И, как выяснилось, не зря. Треснувшая доска оказалась картиной Дюрера!

– Миф, – сказал Корсак.

– Похоже, – согласился Северин. – Но это абсолютная правда. Вернемся, однако, к твоей картине. После революции коллекция Брокара рассеялась по разным собраниям. Часть картин попала в Третьяковку, часть – в Музей изобразительных искусств. В числе последних был и Тильбох. В 1934 году Музей изобразительных искусств передал картину Угличскому музею как не представляющую особого интереса. Ее забросили в хранилище и забыли на много десятков лет. Год назад угличский искусствовед Яриков копался в хранилище и выкопал Тильбоха буквально из-под кучи мусора.

– В каком состоянии была картина?

– В отличном. Живописный слой на удивление хорошо сохранился. Виктор Фаворский прознал о картине по своим каналам и предложил, что он ее купит. Музей нуждался в средствах. Тильбоха каким-то сложным путем выставили на аукцион, и Фаворский стал его законным владельцем. Тут, конечно, не обошлось без махинаций и интриг, но, как говорится, не пойман – не вор. Так «Автопортрет со смертью» снова оказался в Москве, но на этот раз в частной коллекции ресторатора Фаворского. Кстати, я не предложил тебе выпить. Хочешь чего-нибудь?

– Если можно, немного виски.

– Можно.

Пока профессор возился с бутылкой и стаканом, Глеб размышлял о странных перипетиях судьбы и о том, что история, в которую он ввязался, видимо, сложнее, чем он мог предположить.

– Держи! – Северин протянул Корсаку стакан, а сам взял со стола фотографии картины, уселся с ними в кресло и, сунув в рот трубку, продолжил «лекцию»:

– Теперь поговорим конкретнее. Итак, «Автопортрет со смертью». Сюжет довольно распространенный, хотя, по правде сказать, распространение он получил столетием позже благодаря полотнам художников французской школы. Подожди-ка…

Северин достал из кармана халата очки и изящным жестом водрузил их на нос.

– Одно из двух полотен, попавших в пространство нашей картины, – это версия довольно известной работы Питера Брейгеля Старшего «Опасность обоняния».

– С женщинами, зажимающими носы?

Северин кивнул седовласой головой:

– Да.

– А вторая?

– Со второй сложнее. Судя столу, уставленному химическими реактивами, здесь изображена лаборатория алхимика. Вот это – перегонный куб. А это – тигель, в котором плавили металлы.

– А что вы думаете о желтом облаке в углу лаборатории?

– Гм… – Северин сдвинул черные брови и облизнул губы кончиком языка. – Даже не знаю, что тебе сказать. Что-то такое вертится в голове, что-то ужасно знакомое, но никак не могу ухватить.

– Вы заметили силуэт, появляющийся из облака?

– Да, конечно.

– Ученый, облако серы, черный силуэт, появляющийся из облака… Ничего не напоминает?

Северин легонько хлопнул себя ладонью по лбу:

– Вот черт!

– Именно, – усмехнулся Глеб. – Думаю, этот монах – что-то вроде доктора Фауста, который вызвал из преисподней черта, чтобы продать ему душу.

– Да-да-да, – забормотал Северин, еще пристальней вглядываясь в фотографию. – Весьма похоже.

– Но сам монах не очень-то похож на Фауста, – заметил Корсак.

Профессор некоторое время разглядывал снимок, затем снял очки, протер их полой халата и снова водрузил на нос.

– Ты прав, – сказал он наконец. – Скорее всего, это епископ Феофил.

Глеб удивленно вскинул брови:

– Это еще кто?

– Герой одной занимательной средневековой легенды. Считается, что святой Феофил продал душу дьяволу и отрекся от христианской веры.

– Я не ослышался? Вы сказали «святой»?

Северин кивнул:

– Именно так. Осознав, что ступил на скользкую дорожку, Феофил раскаялся. Он обратился с молитвами к Богоматери, и та вымолила ему прощение. Остаток жизни Феофил провел в молитвах, ведя благочестивую жизнь. И, видимо, настолько в этом преуспел, что умер святым.

Глеб посмотрел на фотографию, которую Северин держал в своих длинных и гибких, как у музыканта, пальцах, и спросил:

– Почему Тильбох вставил в картину эти два полотна?

– Дух времени, – сказал Северин. – Тогда было модно писать кабинеты ученых, мастерские художников, апартаменты знатных особ. А какая же это мастерская, если на стенах не висят картины? То же касается и домов, в которых жили вельможи. В ту пору живопись была везде. – Он поправил очки и задумчиво проговорил: – Тут загвоздка в другом…

– В чем? – быстро спросил Корсак.

– Видишь ли, фламандцы никогда и ничего не изображали зря. Каждый предмет, изображенный на картине, – это символ. Вот, например, часы без стрелок и скелет. Скорей всего, они должны были наводить зрителя на мысль о «vanitas» – бренности и скоротечности земного бытия. Художники тех времен любили изображать на картинах подобные штуки. Особенно жаловали черепа.

– Да, я об этом читал, – кивнул Глеб. – Что-то вроде напоминания человеку о том, что его тщеславию и гордыне грош цена. Это как если бы ты выполнил заказ богача и одновременно плюнул ему в лицо.

Северин подергал пальцами бородку и усмехнулся:

– Слишком грубо, но, по сути, верно. Случайности в данном случае абсолютно исключены. Каждая деталь не только тщательно прорисовывалась, но и основательно продумывалась.

Глеб снова покосился на фотографию и усмехнулся:

– Значит, кухарки, зажимающие носы, и алхимик, собравшийся продать душу дьяволу, каким-то образом связаны? И непременно с художником, который сидит за столом и беседует со своей смертью?

– Именно так, – ответил Северин.

Глеб смотрел на него недоверчиво.

– Но какая может быть связь между вонью и проданной душой? – спросил он. – Может, Тильбох намекал, что отягченная грехами душа не только плохо выглядит, но и дурно пахнет? Ради такого простого вывода не стоило корпеть над работой. К тому же…

В кармане у Глеба зазвонил телефон.

– Прошу прощения. – Журналист прижал трубку к уху.

– Алло, господин Корсак? – раздался в трубке взволнованный голос реставратора.

– Он самый.

– Это Долгих вас беспокоит. Вы можете сейчас приехать?

– А что случилось?

– Не по телефону. Приезжайте, – я все покажу. И вот еще что. Я буду чрезвычайно благодарен, если Елизавета Андреевна приедет с вами.

– Это еще зачем?

– Она владелица картины.

– Будущая владелица, – поправил Корсак.

– Это не меняет дела. Когда вас ждать?

– Это будет зависеть от Елизаветы Андреевны, – сказал Глеб.

– Приезжайте, как только сможете!

– Хорошо. – Глеб, отключил связь и сунул телефон в карман брюк.

– Что? – поинтересовался Северин. – Труба зовет?

– Да, мне пора. Спасибо за бесплатную лекцию, Игорь Федорович.

– А кто тебе сказал, что она бесплатная? – насмешливо вскинул брови Северин.

– Вы правы. С меня бутылка… я забыл, что вы пьете?

– «Зеленую фею», – весело сказал профессор. – Как Ван Гог и Артюр Рембо.

– Значит, ждите нас с «феей». Но разопьем мы ее вместе, если не возражаете.

– Напротив, буду рад!

6

Долгоносика было не узнать. Грустное лицо сияло, как начищенная сковорода. Поглядывая на Корсака, он лукаво усмехался и потирал ладони с видом человека, посвященного в большую тайну, которую он больше не в силах хранить.

– Елизавета Андреевна, вы должны это видеть! – воскликнул Долгих, едва Глеб и Лиза вошли в прихожую. – Идемте же!

Не дав гостям раздеться, Долгоносик потащил их в комнату.

– У него такой вид, будто он нашел бриллианты, – шепнула Лиза на ухо Корсаку.

Реставратор усадил гостей в кресла, прямо напротив мольберта, на котором стояла картина ван Тильбоха. С тех пор как Глеб видел ее в последний раз, она нисколько не изменилась.

– Ну? И где ваши брильянты? – поинтересовался Корсак, вставляя в рот сигарету.

– Какие брильянты? – удивился реставратор.

– Это я так, к слову. – Глеб поднес к сигарете зажигалку, но Долгоносик властно взял его за запястье худыми, длинными пальцами.

– Пока вы у меня в доме, вам придется воздержаться от курения, – строго сказал он. – Это вредная привычка. К тому же это может повредить живописному слою картины.

– Как скажете. – Корсак убрал сигарету обратно в пачку.

– Итак, – снова заговорил Долгоносик, глядя на Лизу Фаворскую сияющими глазами. – Вы готовы узнать кое-что удивительное?

– Я вся внимание, – заверила его Лиза, складывая ладони на коленях, как примерная школьница.

Глеб посмотрел на мятую пачку сигарет и со вздохом запихал ее в карман рубашки.

– Надеюсь, оно того стоит, – пробормотал он.

Долгих бросил на Корсака сердитый взгляд, взял со стола рентгеновский снимок картины и протянул Лизе:

– Елизавета Андреевна, взгляните на этот снимок. Только внимательнее. Вы видите что-нибудь необычное?

Лиза внимательно вгляделась в снимок, затем перевела взгляд на стоящего на мольберте Тильбоха – и обратно на фотографию. Ее светлые бровки взлетели вверх. Она коротко присвистнула и проговорила:

– Вот это да!

– Разрешите взглянуть. – Корсак довольно бесцеремонно вынул снимок из пальцев девушки и подошел с ним к картине. Некоторое время он изучал снимок, сравнивая его с картиной, потом крякнул от удивления и произнес:

– Если не ошибаюсь, вы обнаружили следы позднейших дорисовок?

– И вы это говорите таким спокойным голосом?! – Долгоносик вырвал снимок из рук Глеба и снова передал его девушке. – Елизавета Андреевна, вы только посмотрите! – проговорил он дрожащим от возбуждения голосом. – Ну не чудо ли? Это же настоящая сенсация! Видите? Вот тут! Раньше на столе стояла свеча. Кто-то закрасил ее, а поверх нарисовал ключ.

Лиза легонько потерла пальцем призрачно-зеленоватый контур свечи на фотографии. Потом рассеянно посмотрела на палец, словно ожидая, что на нем останутся следы.

– Да. Действительно, похоже на свечу, – проговорила она.

– А теперь посмотрите вот сюда! – Долгоносик ткнул костлявым пальцем в снимок. – Раньше вот этой картины на стене не было!

– Что же было? – изумленно спросила Лиза.

– Голая стена. Просто стена!

– И все?

– И все, – кивнул реставратор.

– Честно говоря, я ничего не понимаю. Кто-то закрасил свечу, а на ее месте нарисовал ключ. Но этого ему показалось мало, и он нарисовал на стене еще одну картину. Кстати, что на ней?

– Монах-алхимик, – ответил вместо реставратора Глеб. – Предположительно, святой епископ Феофил, продавший душу дьяволу.

– Это настоящая сенсация! – прошептал Долгих. Его синие очки сползли на кончик носа. Не замечая этого, он блаженно зажмурил грустные глаза и с улыбкой произнес: – Представляю, что скажут мои друзья-реставраторы, когда я поделюсь с ними своей находкой!

– Ничего не скажут, – снова подал голос Корсак.

Долгих удивленно на него воззрился:

– Это еще почему?

– Потому что вы ничего им не расскажете, – так же спокойно ответил Глеб.

По бледным губам реставратора змейкой скользнула усмешка. Он поправил пальцем очки и сказал:

– Ошибаетесь, Корсак. Я не имею права скрывать эту тайну от общественности.

Корсак уставился на Долгоносика тяжелым взглядом. Тот слегка поежился и повернулся к Лизе.

– Елизавета Андреевна, – заговорил он, – урезоньте своего братца. Объясните ему, что мы не имеем права скрывать нашу находку.

Лиза посмотрела на Корсака, затем перевела взгляд на Долгоносика и твердо произнесла:

– Вы никому об этом не расскажете, Семен Иванович.

– Но позвольте…

– Я владелица картины, мне и решать. И я уже сообщила вам о своем решении.

– Но, Елизавета Андреевна… – растерянно забормотал Долгих. – Вы должны… В конце концов, вы обязаны…

В глазах реставратора читалось отчаяние. Сенсация, а вместе с ней и дивиденды, которые она сулила, ускользали, и он ничего не мог с этим поделать.

– Хорошо, – выговорил Долгих сдавленным голосом. – Видимо, у вас есть резон замалчивать это открытие. И, раз уж вам так угодно, я… я тоже буду о нем молчать.

– Вот и славно, – кивнула Лиза. Она снова сверила рентгеновский снимок с картиной и спросила: – Слушайте, а что означает эта надпись на срезе книги? Ultimam cogita!

– Думай о последнем, – сказал Глеб.

– Думай о последнем? И зачем она здесь?

– По всей вероятности, это девиз Тильбоха, – сказал Корсак. – Фламандцы часто украшали портреты девизами того, кто на них изображен.

– «Думай о последнем»… – задумчиво повторила Лиза. – Это что-то вроде «мементо мори»? Как грустно.

Долгоносик угрюмо посмотрел на Корсака.

– Я смотрю, вы неплохо разбираетесь в искусстве, – проговорил он.

– Разбирался когда-то.

– Что ж, в таком случае вы, вероятно, сможете объяснить, каким образом епископ Феофил и этот ключ попали на картину?

Глеб посмотрел на доску и сказал:

– Пожалуй, могу попробовать. Только для начала нужно определить, к какому времени относятся правки. Может, их сделал сам Тильбох? – Корсак перевел взгляд на реставратора и прищурился. – Семен Иванович, Лиза говорила, что у вас есть лампа Вуда?

В угасших было глазах Долгоносика вновь зажглось подобие интереса.

– Лампа есть, – сказал он.

Корсак развел руками:

– Ну так действуйте.

– Прямо сейчас? – неуверенно проговорил Долгих и посмотрел на Лизу.

– А зачем ждать? – ответила она.

Улыбка девушки воодушевила реставратора.

– Да-да, вы правы! – пробормотал он, встал с кресла и вышел из комнаты. Через минуту Долгих вернулся, неся в руках лампу, укрепленную на треножнике. Он поставил треножник на пол и придвинул к Тильбоху. Глеб, который до сих пор никогда не видел лампу Вуда, следил за действиями реставратора с нескрываемым интересом.

– Выключите свет и задерните штору! – скомандовал Долгих.

Глеб выполнил указание. Комната погрузилась в густой полумрак. Ультрафиолетовые лучи упали на поверхность доски.

– Удивительно! – восхищенно проговорил Долгих. – Видите? Имитация картины на стене и изображение ключа совсем черные!

– И что это значит? – спросил Корсак.

– Свет лампы вызывает флуоресцентное свечение старинных красок и лаков, – ответила Лиза. – Более поздние подправки остаются темными.

– Это значит…

– Это значит, что епископ Феофил, продавший душу дьяволу, и ключ, лежащий на столе, появились на картине гораздо позднее, – объяснил реставратор. – Я бы сказал, что этим дорисовкам чуть больше ста лет. Можете раздвинуть шторы и включить свет.

Троица вновь расселась вокруг журнального столика. Реставратор выглядел оживленным. Он протер салфеткой круглые очки с синими стеклами и водрузил их на длинный нос.

– Елизавета Андреевна, должен вам сказать, что я поражен. И как человек, и как профессионал. Не каждый день сталкиваешься со столь искусной фальсификацией.

– Понимаю ваш восторг, и все-таки… Что за варвар мог это сделать? – недоуменно проговорила Лиза, поглядывая на картину.

Долгоносик улыбнулся:

– Вероятно, он был очень тщеславен и хотел оставить след в истории искусства. Хотя бы и таким способом.

– Да, но посмотрите, как он прорисовал детали. Монах, реторты и это желтое облако… Это же просто шедевр!

Долгоносик пожал сутулыми плечами:

– Значит, фальсификатор был не лишен определенного таланта. Непонятно только, почему он выбрал столь жуткий сюжет, как продажа души дьяволу? И зачем закрасил свечу? И что за ключ нарисовал на ее месте?

– Все это неспроста, – задумчиво сказал Корсак, доставая из кармана сигареты. – Он явно подражал фламандцам, а эти ребята ничего не изображали зря. Ключ и картина – символы.

– Или… подсказки, – тихо сказала Лиза.

– Какие? – не понял реставратор.

Лиза пожала плечами:

– К разгадке какой-нибудь тайны. Вы, Семен Иванович, забыли три самых главных вопроса.

– Вы о чем? – продолжал недоумевать Долгих.

– Первый вопрос: какую дверь можно открыть этим ключом? Второй: что за ней скрывается? И третий, самый главный: кто сделал поправки?

Корсак щелкнул зажигалкой. Долгоносик посмотрел в его сторону и простонал:

– Я же просил…

– Извините, запамятовал. – Глеб жадно затянулся и потушил сигарету.

– Что за человек, – пробурчал Долгих, демонстративно зажимая нос платком.

Лиза глянула на него с легкой усмешкой, затем обратилась к Корсаку:

– Вы знаете, кому принадлежала картина сто с лишним лет назад?

Глеб кивнул:

– Московскому парфюмеру Генриху Брокару. У него была большая фабрика на Мытной. Знатный был господин. Снабжал мылом, духами и одеколоном пол-России.

– И что с его фабрикой случилось потом?

– То же, что и с остальными, – ответил Корсак. – Национализация. Впрочем, ничто не исчезает бесследно. Фабрика действует и поныне, только называется она «Новая заря».

– Откуда вы знаете?

– Я журналист, – просто ответил Корсак. – Знать все и обо всем – моя профессия.

– Про Брокара вам любой москвич расскажет, – угрюмо заметил Долгих. – И, кстати, если картина принадлежала ему, это многое объясняет.

– Что именно? – повернулась к нему Лиза.

Заполучив внимание девушки, реставратор вновь воспрял духом:

– Как известно, Брокар переписывал картины, которые ему принадлежали. Однажды он закрасил некую кошку, потому что, по его мнению, она портила композицию картины.

– С ума сойти! – снова покачала головой Лиза.

Долгих оживился еще больше.

– А однажды, – продолжил он, – Брокару показалось, что герцогиня, изображенная на портрете четырнадцатого века, слишком худосочна. И тогда он… Он… – Долгих вдруг замялся.

– Что? – спросила Лиза. – Что он сделал?

– Он…

– Семен Иванович хотел сказать, что Брокар увеличил герцогине грудь, – с ироничной усмешкой проговорил Корсак.

Долгоносик смущенно закряхтел.

– Вот это да! – еще больше восхитилась Лиза. – Но как он решился? Ведь тут нужно… особое мужество.

Долгоносик пожал плечами:

– Чего только не взбредет в голову дикарю? – Выдав эту сентенцию, реставратор посмотрел на часы и сказал, как бы невзначай глянув на Корсака: – Однако уже поздно. На дворе почти что ночь. Глеб…

– Иванович, – подсказал Корсак.

– Глеб Иванович, у вас наверняка есть важные дела, которые необходимо сделать сегодня.

– Вовсе нет.

– А у меня есть.

– Вы нас выпроваживаете? – поинтересовалась Лиза.

Долгоносик сконфуженно покраснел и выдавил:

– Я не это имел в виду.

– Семен Иванович имел в виду, что хотел бы остаться с вами наедине, – сказал Корсак.

Реставратор метнул в журналиста полный яда взгляд и покраснел еще больше. Лиза улыбнулась:

– Глеб, не наговаривайте, пожалуйста, на Семена Ивановича. Ему очень приятна ваша компания. Правда, Семен Иванович?

Лоб реставратора заблестел от капелек пота.

– Конечно, – сдавленно выговорил он.

– Ну вот, что я говорила! Хотя нам с вами и в самом деле пора уходить. Час уже поздний.

Лиза поднялась с кресла. Долгих сделал неопределенный жест, словно хотел ухватить девушку за руку, да на полпути испугался.

– Елизавета Андреевна, вы можете остаться, – нахмурившись, произнес он.

– Зачем?

– Мы могли бы еще раз посмотреть на картину под лампой Вуда.

– Я бы рада, но Глеб Иванович забирает картину. Я права, Глеб Иванович?

– Истинно так, – заверил ее Корсак, тоже поднимаясь с кресла.

Долгоносик выглядел сконфуженным и растерянным.

– Ну что ж… Раз так…

Он тоже встал.

В прихожей, пока Лиза натягивала сапожки-казаки, реставратор взял Глеба под локоть и отвел его в сторону.

– Вы меня обманули, – прошептал он.

– О чем вы?

– Никакой вы не брат. Вы самозванец.

Корсак дернул уголком губ и холодно проговорил:

– Полегче на поворотах, приятель.

– Предупреждаю вас, если вы вздумаете ухлестывать за Елизаветой Андеевной, я… – Глаза реставратора злобно сверкнули. – Я ни перед чем не остановлюсь. Так и знайте.

– Хорошо, я запомню, – спокойно сказал Корсак.

– Эй, заговорщики! – окликнула их Лиза. – Долго мне еще томиться в ожидании?

– Так и знайте, – еще раз проговорил Долгоносик, выпуская локоть журналиста из тощих, бледных пальцев.

* * *

Вечер выдался теплый. В воздухе пахло сухими листьями и влажной землей. Девушка подняла ворот джинсовой куртки и небрежным движением взяла журналиста под руку.

– В тщедушном теле этого господина бушуют поистине шекспировские страсти, – с усмешкой проговорил Корсак и затянулся сигаретой.

– Вы злой.

Прикурив от зажигалки Глеба, Лиза с любопытством спросила:

– Что он вам сказал?

– Когда?

– Там, в прихожей.

– Ну… Он сказал, что очень рад был со мной познакомиться. Просил не забывать и почаще заходить в гости.

Лиза легонько стукнула Глеба кулаком по плечу:

– Хватит дурачиться. Я вас серьезно спрашиваю.

– Ну если серьезно… Он сказал, что, если я буду к вам клеиться, он меня «зарэжэт». К счастью, мне это не грозит.

– Почему?

– Потому что мне и в голову не придет к вам кле… – Глеб осекся и покосился на Лизу.

Щеки девушки покраснели.

– Если вы думаете, что это комплимент, вы ошибаетесь, – холодно проговорила она, убирая руку.

– Я совсем не то имел в виду.

– Мне плевать, что вы имели в виду!

«Дурак. Самый настоящий дурак», – подумал Корсак и поморщился.

– Лиза, на самом деле вы очень обаятельная девушка. Лет десять назад я бы горы свернул, чтобы завоевать ваше внимание.

– Что же вам мешает сделать это сейчас? – прямо спросила Лиза.

– Я… – Глеб повернулся к ней.

Свет фонаря ярко осветил лицо девушки. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

– Я уже слишком стар для таких игр, – пробормотал Корсак и отвел взгляд.

Губы девушки дрогнули.

– Хорошая отмазка, – насмешливо произнесла она. – Ладно, парниша, не волнуйтесь. Будем дружить семьями. – После секундного молчания она улыбнулась и добавила с напускной веселостью: – Ужином-то вы меня, по крайней мере, можете накормить? Или вы и на это не годитесь?

– Это запросто, – в тон девушке ответил Корсак.

– Ну тогда ноги в руки – и вперед!

7

В баре «Пьяная креветка» стоял страшный гам. Народу – не протолкнуться. Глеб и Лиза кое-как пробрались к барной стойке.

– И в это заведение вы постоянно заходите? – удивленно спросила Лиза, диковато поглядывая на облепивших барную стойку парней и девушек.

– Раньше здесь все было иначе, – сказал Глеб.

– Как «иначе»?

Глеб хотел объяснить Лизе, что по-настоящему любит только вновь открывшиеся заведения. Стоит вездесущим клеркам и менеджерам среднего звена пронюхать о новом баре, как орды этих вечных тружеников заполняют залы под завязку. После этого на заведении можно ставить крест. Через два месяца в нем портится пиво, еще через два месяца наглеют официанты, а полгода спустя из меню таинственным образом исчезают лучшие блюда. Постепенно отличный когда-то бар окончательно превращается в помесь вокзальной тошниловки и проходного двора.

Глеб подумал, как бы выразить все эти мысли одной фразой, и не надумал ничего лучше, как сказать:

– Здесь стало слишком много менеджеров.

– Ясно, – кивнула Лиза, словно и в самом деле что-то поняла.

Из толпы вынырнул взлохмаченный, угловатый парень. Он был румян, голубоглаз и курнос. Щеки и подбородок покрывала трехдневная рыжеватая щетина. Над низким лбом курчавились густые рыжие волосы. В левом ухе странного субъекта болталось дешевенькое серебряное колечко. Одет молодой человек был в застиранную желтую водолазку и потертый пиджак из коричневого велюра. На плече у него висел старенький фотоаппарат «Пентакс».

– Здравствуй, б-бродяга! – завопил он, обнимая Корсака.

– А, братское сердце! – улыбнулся тот. – Привет!

– Привет, п-привет!

Рыжий слегка заикался, отчего сразу показался Лизе очень милым. Незнакомец быстро и внимательно оглядел девушку и спросил Корсака:

– Ты меня п-представишь своей спутнице?

– Обязательно. Вот, Лиза, вы, конечно, удивитесь, но это лохматое, нечесаное существо, которое стоит перед вами, – совсем не леший и не черт. Это мой старинный друг Петр Давыдов.

– Для вас просто Петя, – сказал рыжий фотограф. Затем взял Лизину руку, поднес к губам и церемонно поцеловал. – Вы п-подруга Глеба? – поинтересовался он.

– Хотелось бы в это верить, – сказал Лиза.

Рыжий подумал и глубокомысленно заметил:

– У Глеба много д-друзей.

– Да уж, – сказала Лиза. – А вы, я вижу, фотограф? – спросила она, кивнув на болтающийся фотоаппарат.

– Фотографирую п-помаленьку.

– Петя фотокорреспондент, но в душе – настоящий художник, – сказал Корсак.

– Ну, это ты, старик, преувеличиваешь. Хотя и н-ненамного.

Лиза засмеялась. Рыжий фотограф тоже засмеялся. Смех у него был мягкий и приятный.

– Выходит, мы с вами коллеги, – сказал Лиза.

– У вас т-тоже есть фотокамера?

– Нет, я тоже художник.

– Правда? А выглядите как м-модель.

Корсак шутливо ткнул его кулаком в бок:

– Ну ты, дамский угодник, угости-ка нас выпивкой.

Петя Давыдов вздохнул и сказал Лизе:

– Представьте себе, Лиза, эта х-хамская личность постоянно пьет за мой счет.

– А вы ему не наливайте, – посоветовала Лиза.

– П-пробовал. Но у него делается такой несчастный вид, что у меня сердце к-кровью обливается.

Лиза засмеялась, потом посмотрела на лакцан Петиного пиджака и спросила:

– А что это за медведь у вас?

– Это мой т-тотем. Он есть на гербе моего рода, – гордо произнес Давыдов.

– Вы что, дворянин?

Петя слегка поклонился и сказал:

– Я принадлежу к с-старинному графскому роду. Мои предки, московские бояре, служили верой и правдой еще Ивану Г-грозному.

– Не удивляйтесь, – насмешливо заметил Корсак. – На досуге Петя пишет фантастические рассказы, поэтому часто смешивает вымысел с реальностью.

Фотограф усмехнулся:

– Это он из з-зависти. Мой прадед этого шелкопера дальше п-прихожей не пустил бы. А я вот вынужден пить с ним водку.

Давыдов опрокинул рюмку и потряс головой:

– Ух! А вы п-почему не пьете? – спросил он у Лизы.

– Я не пью спиртное.

– Что, даже пиво?

– Даже пиво, – кивнула Лиза.

Петя улыбнулся, окинул Лизу восхищенным взглядом и сказал:

– Вы очень красивы! Вы знаете, что вы похожи на Венеру с полотен К-кранаха?

– Спасибо, – весело поклонилась фотографу Лиза.

В этот момент шумная компания рядом с ними загалдела особенно громко.

– Я должен извиниться, – сказал Лизе Петя Давыдов.

– За что?

– За то, что мой друг привел вас в эту д-дешевую забегаловку. Впрочем, он никогда не отличался избирательностью.

– Я же не аристократ, – пожал плечами Глеб.

Давыдов окинул его ироничным взглядом и сказал:

– З-заметно. И с этим человеком, Лиза, я п-прожил в одной комнате два года. О доля соловья, звонкоголосой птицы! О грустная судьба пернатого п-певца!

Петя со вздохом взялся за стакан, и в этот момент дымную атмосферу зала прорезал хриплый, пьяный окрик:

– Вали отсюда, обезьяна черножопая!

Тощий негр в грязной джинсовой куртке встал из-за стола и послушно засеменил к выходу. Вслед ему раздался гогот. Когда негр поравнялся с барной стойкой, Давыдов положил ему руку на плечо и сказал:

– Не спеши, д-друг. Садись, выпей с нами.

Негр испуганно посмотрел на Петю.

– Я не могу, – проговорил он.

– Можешь, – сказал Петя. – Я угощаю.

Совсем сбитый с толку негр послушно сел на крутящийся стул возле барной стойки. Петя сделал бармену знак, чтобы тот налил ему водки.

– Эй, черножопый! – хрипло прокричал тот же голос. – Чего уселся? Вали к себе в Африку, ублюдок!

Негр испуганно вжал голову в плечи.

– Не обращай на них в-внимания, – спокойно сказал ему Петя Давыдов.

– Черномазый, не понял, что ли? Тебе говорят!

Негр повел худыми плечами и боязливо произнес:

– Я лучше пойду.

Он привстал, однако Давыдов снова усадил его на стул. Повернулся к группе бритоголовых парней в черных куртках, сидящих за ближайшим столиком, и сказал:

– Эй, п-парни, отвалите от него!

– Не зарывайся, родной, – отозвался один из компании. – Откапывать будет некому!

Парни заржали. Петя усмехнулся и сухо проговорил:

– Я вам н-не родной.

– Гляди-ка, заика! – хрипло крикнул один из парней. – Ты сначала говорить научись, д-д-друг.

Бритоголовые снова загоготали. Петя медленно сполз с табуретки.

– П-простите, Лиза. Мне придется ненадолго отлучиться, – мягко сказал он.

Корсак вздохнул, затем снял с запястья часы и положил в карман пальто.

Бритоголовые – их было трое – встали из-за стола. Рослые и сильные парни выглядели куда крепче худощавого невысокого Пети. Один медленно, вразвалочку, подошел к фотографу.

– Ну че, баклан, похоже, ты нарвался? – с усмешкой проговорил он.

Петя посмотрел на него снизу вверх и сказал:

– В-выйдем-ка на улицу.

– Зачем?

– Воздухом п-подышим.

– Ну п-пойдем, к-к-коли не шутишь, – ощерился в усмешке парень.

Петя Давыдов и бритоголовый верзила направились к выходу. Двое остальных двинулись за ними.

– Посидите здесь, – сказал Лизе Глеб. – Мы сейчас вернемся.

Он залпом допил коктейль, вытер рот рукавом пальто и отправился следом. Лиза тоже хотела пойти, но бармен схватил ее за руку.

– Вы там будете лишней, – тихо сказал он.

– Но надо что-то делать! – взволнованно проговорила Лиза.

– Что?

– Ну я не знаю. Вызывать милицию…

Бармен покачал головой:

– Не надо милицию. Сами разберутся.

* * *

– Ну что, заика, любишь черномазых? – Бритоголовый верзила смерил фигуру Пети Давыдова насмешливым взглядом. – Сейчас огребешь по полной программе.

Петя быстро нагнулся, схватил с земли какую-то корягу, выставил ее перед собой, как шпагу, и крикнул:

– Обнажил я клинок свой! Умереть я готов!

Скинхеды опешили.

– Чего? – не понял верзила.

– Умри, несчастный! Твою кончину с легким сердцем я приму! – крикнул Петя. Потом взмахнул корягой, издал горлом воинственный клич, похожий на вопль Тарзана из старого фильма с Джонни Вестмюллером, и ринулся на скинхедов.

Один из скинов с визгом отлетел к стене, второй взвыл и схватился за перебитый нос. Третий отскочил в сторону и, сунув руку в карман, стал быстро обходить Петю Давыдова сбоку, но тут перед ним вырос Корсак.

– Привет! – улыбнулся скину журналист.

Скинхед выхватил руку из кармана. Раздался легкий щелчок, и в свете фонаря тускло сверкнуло узкое лезвие. Однако воспользоваться оружием верзила не успел: мощный хук с правой в челюсть сбил его с ног. Бритоголовый попытался встать, но Корсак завис над бандитом, как коршун над птенцом, и ударом кулака пригвоздил его к асфальту.

Давыдов тем временем продолжал орудовать своей палицей, которая за время схватки успела стать в два раза короче. Удары сыпались на скинхедов градом, но лишь немногие попадали в цель. Один из скинов увернулся и, оказавшись за спиной у фотографа, хватил его за горло. Петя выронил палку и захрипел. Ему пришлось бы туго, но подоспевший Корсак оторвал от него скинхеда и, сделав подсечку, уложил противника на асфальт.

Петя воодушевился, снова издал воинственный клич, еще страшнее прежнего, и бросился на третьего скинхеда с голыми кулаками. Искаженное гневом лицо фотохудожника, взлохмаченные волосы и горящие глаза заставили скина ретироваться. «Атас! Сумасшедший!» – крикнул он и бросился наутек. Второй скинхед вскочил на ноги и последовал его примеру. Третий вышел наконец из нокдауна, в который его отправил Корсак, и попытался подняться. Петя Давыдов, подхватив с земли палку, одним прыжком подскочил к поверженному врагу, наступил ему на руку и, ткнув палку скинхеду в горло, хрипло проговорил:

– Проси пощады, плебей!

– Чего просить? – испуганно загнусавил скинхед, морщась от боли и тщетно пытаясь приподняться.

– П-пощады! – повторил Петя.

– Я прошу… Прошу пощады!

Петя брезгливо скривил губы.

– Т-так и быть, на этот раз я тебя прощаю. – Он убрал ногу и вытер рукавом потный лоб. – И передай своим холуям, чтобы они б-больше здесь не появлялись. Иначе ими займется доблестный сэр Ланселот.

– Лансе… кто? – не понял скинхед.

– Ланселот, болван! Это я. То есть я – Ланселот, а ты – б-болван. Повтори!

– Я Ланселот, а ты – б-болван, – послушно повторил скинхед.

– Правильно, – кивнул Петя. – А теперь – вали отсюда!

Скин тяжело поднялся с земли и, держась ладонью за ушибленную челюсть, заковылял за своими товарищами. Через несколько секунд он скрылся во тьме.

– Остатки вражеских гарнизонов трусливо бежали с поля б-боя, – с удовлетворением констатировал Петя.

– У тебя зуба не хватает, – сказал ему Корсак, отряхивая рукава пальто.

– Где? – поинтересовался Петя, поднимая руку и трогая пальцем окровавленную губу.

– Сбоку… Да не с этого, с другого.

Давыдов потрогал пальцем разбитую десну и поморщился:

– Больно, б-блин. Хорошо, хоть не передний.

– А какая разница?

– Не скажи. Сегодня я д-должен быть неотразим.

Молодые люди привели одежду в порядок и двинулись к бару. Возле двери бара Петя взял Корсака за рукав пальто:

– П-подожди.

– Чего? – обернулся журналист.

– У тебя с этой д-девочкой роман?

Глеб нахмурился и покачал головой:

– Нет.

– А будет?

– Вряд ли.

Конопатое лицо Пети стало пунцовым.

– Значит, ты не б-будешь против, если я слегка за ней п-приударю?

– Нет, не буду, – ответил Глеб. – Только поменьше улыбайся. Иначе она от тебя убежит.

8

– Что-то их долго нет, – волновалась тем временем Лиза. – Я все-таки позвоню в милицию!

Она достала из кармана телефон, но тут дверь бара распахнулась, и на пороге появились наши герои. Они неторопливо прошли к барной стойке.

– Ну наконец-то! – всплеснула руками Лиза. – Где вы пропадали?

– Простите, что задержались, с-сударыня, – вежливо ответил Петя Давыдов.

Корсак ничего не ответил, только сунул в рот сигарету и сделал бармену знак – наливай.

– Хорошо, что вы вовремя вернулись, – сказал бармен, наполняя стакан Глеба. – А то вон барышня нервничала. Все в порядке?

– По-женски дома поджидал ты воинов! Они сражались – ты в п-постели спал! – ответил ему Петя.

Бармен усмехнулся:

– Ну-ну.

– О господи! – взволнованно воскликнула Лиза. – У вас подбородок в крови.

– Г-где? – Давыдов поднял руку и потрогал подбородок. – А, это. Ничего страшного. Как г-говорится, жизненно важные органы на задеты.

– Дайте-ка я вытру. – Лиза достала из сумочки платок, смочила его в стакане Корсака и стерла с подбородка фотохудожника бурые разводы.

Петя блаженно улыбался.

– От вас чудесно п-пахнет, сударыня, – сказал он и улыбнулся еще шире, однако наткнулся на скептический взгляд Корсака и быстро захлопнул рот.

– А где скинхеды? – подавленно спросил несчастный негр, о котором в пылу битвы все позабыли.

Фотохудожник повернулся к нему и гордо проговорил:

– Мы обратили н-неприятеля в бегство. Как твое имя, странник?

– Адам, – ответил тот.

– Адам, – кивнул Петя. – Первочеловек. Скажи, Адам, у тебя есть д-деньги?

Негр покачал головой:

– Нет, они отняли.

– Я т-так и знал, – философски изрек фотохудожник. После чего незаметно покосился на Лизу и сказал: – Ну что мне т-теперь с тобой делать? А, ладно. – Петя вздохнул, достал из кармана мятую сотку и сунул ее негру в ладонь. – На, держи. Это тебе на т-такси.

Негр испуганно посмотрел на купюру.

– Мне не надо… – пролепетал он. – Я пешком.

– Никаких п-пешком. Поедешь на машине. Я сказал.

Корсак тихо хмыкнул, и Давыдов незаметно показал ему кулак.

– У вас доброе сердце, Петя, – сказала Лиза фотографу, когда осчастливленный негр убрался восвояси.

Петя покачал головой:

– Н-напротив. Сердце у меня недоброе. Спросите Корсака, он п-подтвердит.

Глеб оторвался от стакана и кивнул:

– Подтверждаю.

– Но вы только что совершили добрый поступок! – не сдавалась Лиза.

– Ну да, – согласился Давыдов. – Но сердце тут ни п-при чем. Видите ли, Лиза… Когда-то я был сторонником т-теории разумного эгоизма. Только разумный эгоизм хорош до тех пор, пока не натолкнется на другой разумный эгоизм. Что тогда п-произойдет?

– Один разумный эгоизм съест другой, – ответила Лиза.

Петя кивнул:

– Вот именно. Старое как мир правило. Следовать ему – значит уподобиться м-миллиардам людей. Что может быть скучнее? Добро интересней, потому что оно н-неожиданней.

– А вы оригинал, – сказала фотохудожнику Лиза.

Петя улыбнулся:

– Воспринимаю как комплимент.

– Рот закрой, оригинал, – тихо сказал ему Корсак.

Петя поспешно закрыл рот. Затем втянул ноздрями воздух и сказал:

– Изумительный запах. Если н-не ошибаюсь, Sapone di mandorle? Итальянское миндальное мыло?

Лиза посмотрела на него удивленно:

– Удивительно! И как только вы учуяли?

– Моя б-бывшая жена пользовалась таким, – сказал Петя. – Прекрасный запах. Я вообще н-неравнодушен к запахам. Особенно к запахам из детства… Вы знаете, мне кажется, что запах – это своего рода м-машина времени.

– По-моему, любые воспоминания – машина времени, – сказала Лиза.

Петя покачал рыжей вихрастой головой:

– Н-нет, не любые. Воспоминания похожи на н-набор открыток. Вы просто просматриваете их сторонним взглядом, но к вам они уже п-почти не имеют отношения. Если дать вам чужие воспоминания и убедить, что они ваши, – вы поверите. Между прочим, такие методики с-существуют. И только запах не обманет. Это моя старая мысль, – добавил Петя. – Я и фотографом стал из-за этого.

– Из-за чего? – не поняла Лиза.

– Ну, знаете… – Петя смущенно улыбнулся, не разжимая губ. – Когда-то я думал, что фотография способна остановить в-время. Но теперь я знаю, что она на это не способна. А вот з-запах… – Петя качнул головой. – Когда вы чувствуете запах из п-прошлого – вы снова переноситесь туда. И снова превращаетесь в того человека, которым когда-то были. Вы – это он, а он – вы. Запах дает ощущение цельности жизни, п-понимаете? Вы чувствуете, что жизнь – не просто цепочка украденных у вас д-дней и лет, от которых совсем ничего не осталось. И тогда это уже не просто н-набор открыток. Уже нет ни прошлого, ни п-позапрошлого, а есть только настоящее. Живое, волнующее… – Давыдов сглотнул слюну и вдохновенно добавил: – Вы существуете где-то за границами времени. З-запах вас туда переносит.

– За границами времени, – тихо и задумчиво пробормотала Лиза. – Часы без стрелок… – Она повернулась к Глебу. – Вам это ничего не напоминает?

– Напоминает, – сказал Корсак, задумчиво глядя на кончик горящей сигареты. – Кстати, одна из двух картин, которые висят в виртуальном кабинете у Тильбоха, называется «Опасность обоняния».

– Это с кухарками, которые зажимают пальцами носы?

Корсак кивнул:

– Да. Вот вам и связь между запахом и временем. Добавьте к этому тот факт, что Генрих Брокар, которому когда-то принадлежала картина, был парфюмером.

Давыдов вышел из забытья.

– Б-брокар? – удивленно спросил он. – О чем вы, д-друзья мои?

– Да вспомнили одну историю, – ответил Глеб. – Тебе будет неинтересно.

– Ясно, – обиженно произнес Петя. – Очередные тайны м-мадридского двора.

Лиза допила сок и посмотрела на часики.

– Уже поздно, – сказала она.

Фотограф задрал рукав пиджака и тоже глянул на свой фальшивый «патек филипп».

– Да, п-поздно, – небрежно сказал он, как бы невзначай поворачивая руку так, чтобы часы были видны окружающим. Затем кашлянул в кулак и обратился к девушке: – Лиза, если вы позволите мне п-проводить вас до дома, вы окажете мне б-большую честь.

Лиза посмотрела на Корсака. Тот отвел взгляд и взялся за стакан с коктейлем с таким видом, словно все это его совершенно не касалось. Лицо Лизы слегка порозовело.

– Я не против, – сказала она, повернувшись к фотохудожнику.

– Б-благодарю вас.

Петя Давыдов поклонился и церемонно поцеловал ей руку.

9

Часы показывали полпервого ночи. Глеб Корсак сидел в кресле со стаканом коктейля в руке и, прикрыв глаза, слушал музыку. Это был знаменитый нью-портский концерт Майлза Дэвиса и Телониуса Монка. 1962 год. Труба Дэвиса издавала тоскливые, проникновенные звуки, пианино Монка, словно споря с ней, звучало холодновато, нервно и неровно чеканя ритм. Ощущение было такое, словно Монк лепил пальцами геометрические фигуры из неподатливого вещества музыки и от нетерпения отбрасывал их в сторону, оставляя незавершенными.

Глеб отхлебнул водки с тоником и подумал: «Интересно, размышлял ли когда-нибудь Монк о времени? И не пытался ли он своей музыкой настичь время, схватить его за уши? Показать, как оно сжимается и растягивается, а иногда рвется, как затертая тысячами рук истонченная веревка?»

Глеб сделал большой глоток и облизнул губы. Мысли его вернулись к картине Тильбоха. Итак, парфюмер Генрих Брокар переиначил картину, дорисовал ее. Зачем ему это понадобилось? Объяснять это сумасбродством парфюмера его дремучестью и темнотой было бы наивно. Брокар – европеец по складу ума, по восприимчивости души, по самому составу крови. Он и Россию-то считал страной варварской, недолюбливал ее. Взяться править картины старых мастеров он мог только по веской причине.

Что, если он хотел оставить потомкам какое-то послание? Но какое? Может, права Лиза, решившая, что ключ, лежащий на столе, открывает какую-то тайну? – это ключ к какому-то тайнику?

Во лбу у Корсака слабо запульсировала мигрень. Сказывался тяжелый день со всеми его прелестями – беготней, спорами, открытиями и славным мордобоем под занавес. Глеб болезненно дернул щекой, послюнил палец и потер пульсирующую точку во лбу. Боль стала чуть тише, но не прошла.

К черту! Глеб схватил пульт и включил телевизор. Показывали «Последнего героя». Несколько звезд экрана, отчаянно борясь за выживание, барахтались в каком-то лимане, стараясь собрать на одежду как можно больше грязи. Выбравшись на берег, стряхивали ее с себя в большие ведра. Ведра наполнялись медленно, и звездам приходилось пошевеливаться, чтобы не отстать от конкурентов. Вся эта суета страшно их заводила.

Известная певица, не то Лика, не то Мика, в порыве вдохновения сорвала с тела майку и заелозила в коричневой жиже голыми грудями. Груди были неплохие, из тех, на которые действительно стоит посмотреть. Обнажившись, она забыла о ведре с грязью и направила все усилия на то, чтобы подыскать наиболее выигрышный ракурс.

Глеб сделал еще один глоток и попытался вообразить, на что бы он пошел ради миллиона рублей. Ну вот, допустим, смог бы он снять штаны и показать голую задницу стасорокамиллионному населению страны? Всем этим Сашам, Машам и Витям, завороженно приникшим к голубым экранам своих телевизоров? Пожалуй, нет. Он бы и свою похмельную физиономию постыдился показывать, особенно воскресным утром, когда она выглядит наиболее непрезентабельно. Что уж говорить о других – возможно, привлекательных, но, несомненно, более интимных – частях тела.

Корсак шумно отхлебнул из стакана и переключил канал.

Какая-то важная правительственная голова учила население складывать два и два, выдавая размеренным голосом мощные порции словесных абстракций, лишенных какого бы то ни было смысла. У головы было умное и слегка усталое лицо, утомленное беспрестанными заботами о судьбах страны. Глебу пришло на ум, что, должно быть, такие лица хранятся на специальном конспиративном складе, где-нибудь в мрачных и зловонных подземельях Кремля. Их шьют на секретных фабриках из остатков латекса и выдают вместе с должностными удостоверениями. Лица-маски. Сорвать, и что останется? Кожаные яйца на стянутых галстуками шеях.

– Что-то я сегодня не в духе, – мрачно сказал себе Корсак. Посмотрел на опустевший стакан и со вздохом добавил: – И ты еще… Не успеешь тебя наполнить, как ты снова пуст. Ну что мне с тобой делать?

Пришлось вставать и идти за новой порцией.

Вернувшись, Корсак забрался в кресло с ногами и вновь переключил канал. Здесь молодые люди разыгрывали любовь в прямом эфире, и выглядело это столь же увлекательно, как беготня по грязному лиману и тоскливый монолог правительственного словоблуда, облаченного в пиджачную пару от «Армани».

«Мы взрослые люди и должны понимать, что жизнь – не игрушка, – доказывала шестнадцатилетняя девушка такому же парню, который изо всех сил старался придать своему глуповатому лицу выражение пытливого участия. – В наше время все люди, а особенно женщины должны думать о будущем, – продолжала нудить она. – Вот ты, Коля, думаешь о будущем?» Коля подумал и ответил: «Постоянно». – «И что ты там видишь?» – «Где?» – «В будущем». – «Я вижу там тебя!» – «И все?» – «Ну». Девушка меланхолично усмехнулась: «А я, Коля, вижу в своем будущем трехэтажный особняк, шикарную тачку и белую яхту, стоящую у причала. А тебя, Коля, нет».

Что ответил Коля, Глеб так и не узнал. Выключив телевизор, он посмотрел на люстру сквозь стакан и слегка взболтнул его. В стакане, медленно покачиваясь, заискрились оплывшие куски льда. Измельчавшие потомки тех могучих айсбергов, которые сто лет назад отправили на дно «Титаник». Корсак отхлебнул из стакана и закрыл глаза.

Минуту или две он сидел неподвижно, наслаждаясь тишиной. Потом протянул руку к телефону и набрал номер Лизы Фаворской.

– Я слушаю, – отозвалась девушка.

– Как добрались до дома? – спросил Глеб. – Все в порядке?

– Разумеется.

– Это хорошо. – Глеб поднял стакан и допил остатки коктейля. Затем поставил пустой стакан на стол и сказал: – Вот что я подумал, Елизавета Андреевна… Может, ваш дядя боялся не за картину? Может, он боялся самой картины? – Корсак вздохнул и усмехнулся. – Похоже, я основательно надрался, да?

– Мне тоже так кажется, – ответила Лиза. – Оставьте бутылку в покое и ложитесь спать.

– Да она уже пуста.

– Тем более. Если вам так тяжело с ней расстаться, можете взять ее с собой в постель вместо плюшевого мишки.

– Ох и острый же у вас язычок, Елизавета Андреевна. Если бы за каждую колкость вы получали по доллару, вы бы уже стали миллионершей.

– А если бы вы за каждый глоток спиртного получали по центу, вы бы уже спились. Кстати, хотите, я буду давать вам по доллару за каждый вечер, проведенный без спиртного? Я могу себе это позволить.

– А я – нет.

– Дело ваше. Позвоните мне из психушки, когда вас увезут туда с белой горячкой.

– Зачем?

– Помогу вам ловить дракончиков, которые будут ползать по вашему телу.

– Надеюсь, до этого не дойдет. Спокойной ночи, моя милая.

– Спокойной ночи, дорогой.

Девушка положила трубку.

10

Телефон заверещал как зарезанный. Корсак оторвал заспанное лицо от подушки, словно вынырнув из черного омута, и потянулся за трубкой.

– Глеб, доброе утро! – Голос у профессора Северина был бодрый и свежий.

– Доброе… – сипло отозвался Корсак, хотя и не был в этом уверен.

– Я тебя не разбудил?

– Как вам сказать…

– Замечательно! Ты должен сказать мне спасибо.

– За что?

– Я сделал твой день длиннее!

– Видите ли, профессор… рациональное зерно в ваших словах, конечно, есть. Но, будь моя воля, я бы это ваше зерно…

– Хватит бурчать, – оборвал его Северин. – Лучше слушай. Я тут решил проявить инициативу и попытался навести справки о твоих картинах. Ну то есть о тех, которые висят в кабинете у Тильбоха.

Глеб нашарил на тумбочке смятую пачку, вынул сигарету и хрипло уточнил:

– «Опасность обоняния» и вторая – с чертом и алхимиком?

– Да. И вот что я узнал: Питер Брейгель Старший написал несколько версий «Опасности обоняния». Одна из них находится в России. Точнее – в Санкт-Петербурге. Судя по всему, та самая – наша. Вот я и подумал: а не поехать ли тебе к хозяину и не взглянуть ли на нее, что называется, воочию?

– Идея хорошая, – оценил Корсак. – А кто у нас хозяин?

– Некий Сергей Анатольевич Дзикевич. Довольно известный, между прочим, коллекционер. Хозяин цементного завода, живет в Питере. Если хочешь, могу дать его телефон.

– Диктуйте. Записываю.

Корсак кое-как нацарапал номер на пачке сигарет. Северин сказал:

– Я слышал, что Дзикевич очень тщеславный человек и обожает, когда его имя появляется в газетах и журналах.

– Бесценная информация, – заметил Корсак.

– А другой у меня и не бывает! Ты, кстати, про «зеленую фею» не забыл?

– Обижаете, профессор. На днях заскочу.

– Жду!

Попрощавшись с Севериным, Глеб бросил трубку на рычаг. Пару минут потратил на то, чтобы прийти в себя. Затем решительно вмял окурок в пепельницу и занялся делом.

До коллекционера Дзикевича удалось дозвониться только с пятой попытки. Судя по приветливому голосу, он и в самом деле был рад звонку.

– Так, значит, вы пишете для «Мира Искусств»? Гм… Неплохой журнал. Правда, иногда его оценки грешат субъективностью. Ну да от этого никто не застрахован. Что именно вы от меня хотите?

– Сергей Анатольевич, я сейчас составляю рейтинг русских коллекционеров… – начал было Корсак, но Дзикевич не дал ему договорить.

– Вас, журналистов, хлебом не корми, дай только составить рейтинг! – насмешливо сказал он.

– Что есть, то есть, – согласился Глеб. – Но читатели это любят, и мы вынуждены идти у них на поводу.

– И какое место в вашем рейтинге займу я?

– Уверен, что одно из первых. Но для начала неплохо было бы встретиться и поговорить. Посмотреть на вашу коллекцию, сделать несколько снимков. Вы не против?

– Да я-то не против. Вот только со временем у меня туговато. Вы сказали, что звоните из Москвы?

– Да.

– Завтра утром я улетаю в командировку за рубеж. Если сможете приехать сегодня вечером – поговорим.

– Сегодня? – Глеб потер пальцами лоб. – Во сколько?

– Часов в семь. Сможете?

Корсак посмотрел в окно тоскливым взглядом.

– Пожалуй, подъеду, – уныло сказал он.

– О’кей. Приезжайте прямо ко мне домой. Записывайте адрес…

Адрес Корсак записал на той же сигаретной пачке, но с другой стороны.

– У вас будет этот же телефон? – спросил коллекционер.

Корсак ответил утвердительно.

– Замечательно. Если что-то изменится, я вам позвоню. Всего доброго!

– До встречи.

Переговорив с питерским коллекционером, Глеб позвонил на вокзал и забронировал билет на «Аврору». Затем отправился в ванную. Холодный душ и чашка крепкого черного кофе привели Корсака в порядок. Для встречи с коллекционером журналист надел свой лучший галстук. Перед выходом из дома он, как обычно, замаскировал доску Тильбоха под столешницу.

11

Питер встретил журналиста сырой и ветреной погодой. На город опускались сумерки, зеркальная поверхность мокрых тротуаров отражала желтые огни фонарей. Стоя на площади Восстания, Глеб поднял воротник пальто и закурил, прикрывая ладонью от ветра колеблющееся пламя зажигалки. Потом посмотрел на часы. В запасе еще полчаса. Немного подумав, Корсак решил пройтись до дома коллекционера пешком.

Идти по Невскому проспекту, вдыхая сырой, просоленный воздух, было приятно, несмотря на холодный ветер, который то утихал, то начинал дуть с удвоенной силой, словно хотел предостеречь Глеба, остановить его, не дать увязнуть в этом деле еще сильнее. Однако, как говаривал редактор Турук, «остановить Корсака – занятие заведомо безнадежное; легче остановить курьерский поезд, мчащийся на полном ходу». Если он и преувеличивал, то ненамного.

Журналист упрямо двигался вперед, слегка наклонив голову, и чем дальше шел, тем тревожнее становилось на душе. Когда-то, в такой же точно вечер, они гуляли по Невскому с Ольгой. На ней было длинное приталенное пальто песочного цвета, небрежно повязанный черный шарф, черные перчатки. Выглядела она великолепно. Ветер растрепал и запутал ее темные волосы. Время от времени она откидывала их от лица, и Корсак любовался этим небрежным, изящным жестом.

Лиловый воздух все больше густел. Гризайлевые сумерки сменялись синими, на город опускалась ночь.

Вот здесь когда-то была кофейня, в которой они грелись после долгой прогулки. За двадцать шагов до кофейни Ольга остановилась, понюхала воздух (Глеб до сих пор помнил, как затрепетали ее тонкие ноздри). «Кажется, я чувствую запах кофе!» – весело сказала она.

Картины прошлого одна за другой оживали в памяти Корсака. Маршрут, начавшийся возле Спаса на Крови, привел их в Летний сад, потом – мимо дома Мурузи, по Литовскому проспекту – к Фонтанному дому.

А потом наступили сумерки, такие же точно, как сейчас. К кофейне они пришли совершенно продрогшими. Кофе был горячим и ароматным. Ольга пила его, как пьют дети, – сжимая бока чашки обеими ладонями и с наслаждением вдыхая запах.

Из синего воздуха величественно выплыл ярко освещенный купол Казанского собора, чуть позже из мрака выступила и его грандиозная коринфская колоннада. На скамейках перед неработающим фонтаном сидели подростки. В сгустившихся сумерках мерцали огоньки их сигарет. До слуха Корсака долетел девичий смех. Он вздрогнул. Этот смех в сумерках снова напомнил ему об Ольге.

– Ну хватит, – со злостью сказал себе Корсак. – Хватит чертовщины.

Девушка снова засмеялась, и Корсак ускорил шаг, словно старался убежать от своего прошлого.

Ориентиром служил Дом Мертенса, возле него Глеб перешел через дорогу. Еще несколько минут, и он на месте.

Двери лифта с грохотом раскрылись и выпустили Глеба наружу. Он нажал на кнопку электрического звонка, подождал немного, однако ответа не последовало. Снова позвонил – и опять никакой реакции.

Глеб полез было в карман за телефоном, но вдруг заметил, что дверь не заперта. Он нажал на ручку, и дверь бесшумно открылась. Прежде чем что-то предпринять, Глеб на всякий случай еще раз позвонил. Не дождавшись отклика и постояв немного в нерешительности, он вошел в квартиру.

Первым, что почувствовал журналист, был холод. Здесь, в темной прихожей, было холоднее, чем в подъезде. Корсак удивленно замер на пороге. Поежился. Затем нашарил выключатель и зажег свет.

Прихожая коллекционера своими размерами напоминала гостиную. Обитый красным бархатом диван, изящные бронзовые лампы на стенах, декорированных под грубую каменную кладку. Прямо напротив двери – небольшой пейзаж, написанный маслом и изображающий развалины средневековой крепости, поросшие травой и молодыми побегами деревьев. На соседней стене – три гравюры Данте Габриэля Россетти[6]. В квартире стояла тишина.

– Есть кто-нибудь дома? – громко спросил Глеб.

Ему никто не ответил.

– Сергей Анатольевич, это Корсак! Журналист!

И снова тишина.

Глеб шагнул в направлении ближайшей комнаты. Внезапно он почувствовал, как по его телу пробежал озноб, и вдруг понял, что это вовсе не от холода. В душе ледяной волной поднимался страх.

До входа в комнату оставалось всего три шага, но Корсак почувствовал, что сделать их будет очень нелегко. Черный прямоугольник дверного проема напоминал вход в склеп. От него тянуло сквозняком.

– Сергей Анатольевич, вы здесь? – Глеб перевел дух и громко сказал: – Я вхожу в комнату!

Несмотря на царящий в квартире холод, лоб журналиста покрылся крупными каплями пота.

«Да что же со мной происходит?» – подумал он.

«Помню, когда я была маленькая, у нас в доме был подвал. Такая черная дыра, пахнущая сыростью. Когда я проходила мимо этой дыры, я просто цепенела от страха… Здесь было что-то подобное. В квартире Виктора пахло страхом. Как из той дыры. Как будто в его квартире поселились привидения, и я их сразу почувствовала».

Приведения? Ну, это полная чушь. Никаких привидений не бывает. Внезапно Корсаку захотелось убежать. Бросить все, забыть о картине, о коллекционере, пулей вылететь из подъезда, поймать такси и уехать на вокзал.

«Дурак, – сказал себе журналист, – да возьми же ты себя в руки. У тебя просто разыгралась фантазия. Ты ведь даже не знаешь, что там».

Однако Корсак знал, что ждет его в комнате. Знал, что увидит.

Превозмогая страх, Глеб сделал еще один шаг по направлению к темной комнате, и тут его ноздри уловили едва слышный запах мускуса и сухой травы. Запах этот снова заставил Глеба поежиться. Ему вдруг показалось, что аромат исходит от живого существа, и существо это притаилось во мраке комнаты и ждет его. Как только он войдет, оно набросится и разорвет на части.

Возможно, впервые в жизни Корсак пожалел, что у него нет оружия.

– Я вхожу в комнату! – сказал он подрагивающим голосом. Сжал кулаки и добавил: – Если там кто-то есть, лучше подайте голос. Я вооружен, слышите? У меня есть пистолет, и я пущу его в ход. Без колебаний!

Корсак мысленно досчитал до пяти, чтобы успокоиться, и вошел в комнату. В лицо ему дунул холодный воздух. Выключатель удалось нащупать не сразу. Тихий щелчок – и яркий свет люстры осветил кабинет коллекционера. В том, что это именно кабинет, сомневаться не приходилось. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами и художественными альбомами. На специальных декоративных полочках замерли в боевых позах черные африканские скульптурки из эбенового дерева. Над камином висела старинная карта Венеции в тяжелой деревянной раме.

Тяжелое кожаное кресло было повернуто к окну. Над массивной прямоугольной спинкой кресла возвышался затылок сидящего человека. И затылок этот был абсолютно седой.

– Сергей Анатольевич, – тихо позвал Глеб, – с вами все в порядке?

Мужчина в кресле не двигался. Затаив дыхание, Корсак осторожно обошел кресло и заглянул коллекционеру в лицо. Некоторое время Глеб стоял неподвижно. Потом разлепил разом пересохшие губы и прошептал:

– Господи…

Он пятился от кресла до тех пор, пока не уперся спиной в стену.

Только теперь он обратил внимание, что окно в комнате распахнуто настежь. Сквозняк тихонько шевелил штору, и Корсак понял, что это не единственное открытое окно в доме.

«Соберись. Возьми себя в руки».

Он стал осматривать стены кабинета в поисках картины Брейгеля. В одном месте, между секретером и старинным резным шкафчиком, зиял пробел: обои здесь были темнее, чем вокруг. По всей вероятности, раньше на этом месте висела картина, но теперь от нее остался лишь гвоздь.

Странный запах мускуса и сухой травы чувствовался уже не так сильно. Благодаря открытым окнам минут через двадцать он должен был выветриться совсем. От внезапного порыва ветра штора тихонько прошуршала оборками по паркету. Глеб вздрогнул и покосился в сторону кресла.

«Надо уносить отсюда ноги, – сказал себе Глеб. – Чем скорее, тем лучше!»

Глеб осторожно, пятясь боком, чтобы держать в поле зрения страшный затылок мертвеца, выбрался из комнаты, затем выскочил из квартиры и, не дожидаясь лифта, сбежал вниз по ступеням.

Когда он шагал по улице, жуткое лицо трупа все еще стояло у него перед глазами. Бледное и застывшее, как у скульптуры, с искаженными чертами и вывалившимися из орбит глазами. Лицо человека, испытавшего перед смертью настоящий ужас. И эти вставшие дыбом седые волосы…

(Перед поездкой Корсак влез в Интернет и отыскал биографию Дзикевича. Там было и фото. В мертвеце, сидящем в кресле, с трудом можно было узнать моложавого сорокадвухлетнего мужчину с широким смуглым лицом и черными как смоль волосами, смотревшего на Глеба с фотоснимка. Но, безусловно, это был он.)

Торопливо шагая мимо Казанского собора, журналист вдруг отчетливо почувствовал, что за ним наблюдают. Он быстро обернулся, однако на улице было слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

Через минуту Корсак поймал такси и, забираясь в салон, снова быстро оглянулся. Шагах в десяти от бордюра стоял человек. Лица не было видно. Просто темная неподвижная фигура. Непонятно даже, в какую сторону смотрит незнакомец. Глеб с трудом подавил в себе желание подойти к нему и щелкнуть перед лицом зажигалкой. Возможно, так и нужно было сделать, но щепетильность взяла верх. Корсак забрался в машину и захлопнул дверцу.

– Московский вокзал, – коротко сказал он водителю.

12

Сергея Анатольевича Дзикевича природа одарила разнообразными талантами. Он хорошо рисовал, замечательно играл на пианино, а в молодости даже сочинял стихи – по словам старших друзей-литераторов, «весьма и весьма недурственные». Лет до двадцати восьми Сергей Анатольевич считал себя гением. Не то что бы он каждый день говорил себе: «Я гений». Нет, ничего подобного. Просто он чувствовал, что стоит ему отвлечься от посторонних дел, и он совершит нечто действительно великое. В какой именно области искусств максимальное напряжение сил вызовет взрыв, он не знал, но больше склонялся к живописи.

С самого детства родители, родственники и учителя поддерживали в Сергее уверенность в его одаренности. В силу общительности и некоторой – не выходящей, впрочем, за рамки установленного приличия, – загадочности характера Дзикевич легко сходился с людьми. Его считали интересным. В компаниях Сергей был весел, пил много вина, рассказывал изящные, но в то же время глубокомысленные анекдоты. Вроде такого: «Скажите, мы с вами не встречались в Цинциннати?» – «Нет. Я никогда не был в Цинциннати». – «Странно… Я тоже».

Приятели смеялись, понимая, что в анекдоте заключена глубочайшая мысль, и какой-то задней стенкой подсознания чувствовали, что вот-вот постигнут ее. И, видимо, постигали.

Временами Сергей напускал на себя задумчиво-рассеянный вид, и присутствующие понимали – в этот самый момент ему в голову пришла какая-то оригинальная идея: возможно – сюжет будущей картины, а возможно, строки нового стихотворения. Продолжая беседу, они уважительно на него поглядывали и понижали голоса. Но даже в такие моменты Дзикевич не отдалялся от компании настолько, чтобы стать чужим. Он точно знал меру и поэтому никогда не перегибал палку.

Иногда Сергей развлекал друзей тем, что набрасывал на бумаге их портреты. Карандаш Дзикевича скользил легко, на едином дыхании. Каждый такой набросок неизменно вызывал восторженные возгласы и комплименты.

– Старик, скажу тебе честно, это гениально, – говорил ему кто-нибудь из приятелей. – Немного напоминает «Метаморфозы» Пикассо. Та же легкость линии, та же точность попадания… Нет, правда, здорово!

Дзикевич принимал комплименты со сдержанной улыбкой, давая понять, что в общем-то их не заслуживает, но, в сущности, ничего не имеет против.

В музыке Сергей Анатольевич тоже достиг определенных высот. В двадцать пять лет он получил почетный диплом на одном довольно престижном столичном конкурсе молодых композиторов. (Диплом этот и сейчас висел в его спальне)

Удача сопутствовала Дзикевичу и в занятиях живописью. Что бы он ни сделал, всегда находилась пара-тройка знакомых, обладающих вкусом и должным весом в мире искусства, которые с симпатией принимали его новые работы, выполненные маслом или темперой, гуашью или пастелью.

– У тебя большое будущее, старик, – говорили они ему. – Главное, не сломаться и не уподобиться мещанам, которые выше своего корыта морд не поднимают.

Сергей и не думал уподобляться. Его отец, большой чин в городской администрации, был не в восторге от увлечений сына. Он считал живопись и музыку чем-то вроде изящного развлечения, хобби, и не понимал, как можно отдавать им все свое время. Благо бы еще прибыль приносило, так ведь нет.

– Сынок, – с укоризной говаривал он Сергею, – через несколько лет тебе стукнет тридцать.

– И что? – с ироничным вызовом отвечал Дзикевич-младший. – Сейчас ты скажешь, что мне пора образумиться и заняться настоящим делом?

– Вот видишь, ты и сам все понимаешь.

– Отец, то, чем я занимаюсь, – самая настоящая вещь на свете! – доверительно-высокомерным тоном сообщал Сергей. – Я знаю, ты не поймешь, но поверь мне на слово.

Отец вздыхал:

– Когда тебе надоест играть в эти игрушки, ты сам ко мне придешь. И вот тогда мы с тобой поговорим о серьезных делах.

– То есть о том, как зарабатывать лавэ?

– Скорей о том, как приобрести влияние в обществе. Деньги – побочный продукт. Но будут и они.

В двадцать семь лет Сергей встретил необыкновенную девушку. Ее звали Надя. Надя обожала его рисунки и картины, могла часами слушать, как он играет на пианино. Стоило Сергею взять несколько аккордов, как на лице Нади проступал взволнованный румянец, а зрачки расширялись так, словно ей в глаза накапали белладонны. Слушала Надя так: складывала пальцы рук и утыкалась в этот замочек маленьким, изящным подбородком. Глаза ее смотрели на Дзикевича настороженно и внимательно.

– Сережа, природа наделила тебя огромным талантом, – проникновенно говорила она. – Твои картины и твоя музыка заставляют людей радоваться и грустить. Но грусть эта светлая… Да, да, светлая! Как у Пушкина!

Сергей и Надя проводили вместе много времени и постоянно говорили об искусстве. С детской восторженностью сочеталась в характере Нади большая твердость. Почти с самого первого дня знакомства она, несмотря на юный возраст, взяла над Дзикевичем что-то вроде шефства. Оберегала его от грубиянов, как могла, спасала от депрессий, оценивала каждую из работ, вынося на редкость точные и правильные суждения.

К тому же Надя была очень хороша собой: тонкая, хрупкая, с блестящими белокурыми волосами, худощавым лицом и огромными синими глазами.

– Сережа, когда мне исполнится восемнадцать, я выйду за тебя замуж, – говорила Надя, глядя на Дзикевича твердым взглядом.

– Но я намного старше тебя, – кокетничал Дзикевич, втайне испытывая восторг.

Надя возмущенно качала головой:

– Вовсе нет! Между нами всего десять лет разницы. В наше время это почти ничто.

Дзикевич смотрел на Надю, на ее изящные руки, тонкую талию, большую грудь, и незаметно в сознание его проникали не слишком приличные и совсем уж далекие от искусства мысли – о том, что когда-нибудь он овладеет этим юным телом, когда-нибудь он сорвет с этих белых, упругих грудей лифчик, когда-нибудь он… Но тут Дзикевич гневно себя обрывал. «О чем это я? Что за глупости лезут мне в голову! Ведь это любовь, черт возьми! Настоящая любовь!»

При этом надобно отметить, что особым целомудрием Дзикевич не отличался и в кругу художников и натурщиц позволял себе много шалостей. Впрочем, эта сторона его жизни, темная и грязная, никак не пересекалась с другой, чистой и светлой, – той, где его ждала Надя, девушка с белокурыми, как у ангела, волосами и огромными синими глазами. Глядя в них, Сергей и сам начинал чувствовать себя кем-то вроде ангела.

Надя часто приходила к Сергею домой и постепенно подружилась с его отцом. Как-то раз после ее ухода отец сказал:

– Сын, это необыкновенная девочка. Если ты сломаешь ей жизнь, будешь полной свиньей.

– Не волнуйся, не сломаю, – небрежно ответил Сергей. – Между прочим, через год мы поженимся.

Отец внимательно посмотрел на Сергея и сказал с непонятной задумчивостью:

– Мне бы не хотелось, чтобы ты заставил ее страдать.

Прошел еще один год. За это время в характере Дзикевича произошли кое-какие изменения. Все началось с того, что однажды Сергей со всей отчетливостью понял, что он не гений: природа не столько щедро его наградила, сколько дьявольски поиздевалась над ним, сделав разносторонне одаренным дилетантом. До конца дней ему суждено ходить в «молодых и многообещающих». Он вдруг осознал, что ему не хватает чего-то сильного, настоящего, какой-то стихии или воли, которая заставляет талантливого человека работать на пределе возможностей и превращает его в гения.

– Во мне нет демона, вот в чем дело, – сказал себе Сергей. – А все эти… которые вокруг… просто подхалимы и идиоты.

С этого момента жизнь Дзикевича переменилась. Он больше не находил прежней радости во вдохновенной возне с красками и холстами. Да и само вдохновение куда-то улетучилось. Сергей мог часами бродить по городу или какой-нибудь подмосковной деревушке, держа под мышкой папку с листами, но так и не сделать ни одного наброска. А если и делал, то при внимательном рассмотрении эскизы не вызывали в нем ничего, кроме омерзения. Он рвал бумагу на части, швырял в корзину для мусора и озлобленно бормотал:

– И на это уходит моя жизнь!

Все чаще вместо кисти или карандаша Сергей брал в руки бутылку. Отец несколько раз пробовал поговорить с сыном – бранил его, увещевал, даже угрожал, но Сергей лишь высокомерно усмехался в ответ и цедил сквозь зубы:

– А не пошли бы вы к черту с вашими советами, папаша.

Но однажды, хорошенько протрезвев, сам пришел к отцу.

– Когда-то ты обещал сделать из меня человека, – мрачно сказал Сергей.

Отец улыбнулся:

– Жаль, что так много времени упущено, но ничего – мы с тобой возьмем с места в карьер. Что ты знаешь о цементе?

– Только то, что из него делают плиты, – хмуро ответил Сергей.

Отец удовлетворенно кивнул:

– Уже неплохо. Скоро будешь знать о нем все.

– И на кой черт мне сдался цемент?

– Возможно, ты удивишься, но он сделает тебя обеспеченным человеком. Не без моей помощи, конечно.

Так Сергей Анатольевич стал бизнесменом.

С тех пор как Сергей подружился с бутылкой, он перестал встречаться с Надей. Сначала стыдился, а потом он и вовсе о ней забыл. С момента их последней встречи прошло несколько месяцев, и Сергей был очень удивлен, когда однажды вновь увидел ее на пороге своей квартиры.

Она прошла в комнату, села на стул и твердо произнесла:

– Сережа, нам нужно серьезно поговорить.

– Ну говори, – разрешил Дзикевич.

– Ты губишь себя. Убиваешь в себе гения. Ты это понимаешь?

Дзикевич нервно усмехнулся:

– Не говори глупости. Невозможно убить того, кто никогда не существовал.

– Ты совсем бросил рисовать?

– Совсем.

Надя сжала кулаки:

– Я буду бороться за тебя, слышишь?

– Борись, – пожал плечами Дзикевич.

Он взял со стола бутылку коньяка, плеснул в бокал, посмотрел на Надю и насмешливо поинтересовался:

– Дернешь со мной рюмашку?

– Ты же знаешь, я не пью!

– Тем хуже для тебя.

Сергей поднял бокал и разом его ополовинил. Потом сгреб со стола кусок лимона и, морщась, высосал сок.

– Я знаю, что я сделаю! – сказала вдруг Надя.

Быстрым движением схватила она со стола бутылку и побежала с ней на кухню.

– Куда! – рявкнул Дзикевич и бросился за ней.

По пути он наткнулся на кресло и больно ушиб ногу. Зашипев от боли, Дзикевич проковылял на кухню… и опоздал. Надя выливала в раковину последние капли дорогого коллекционного коньяка.

В голове у Дзикевича помутилось от ярости и боли.

– Что ты сделала? – заорал он.

– То, что давно должна была сделать.

Дзикевич посмотрел на раскрасневшееся лицо девушки и вдруг почувствовал, что ненавидит ее. Она олицетворяла все, что он ненавидел. Всех этих сюсюкающих и панибратски хлопающих по плечу уродов, которые чуть не погубили его жизнь. И тут Надя совершила роковую ошибку. Она качнула у Дзикевича перед носом пустой бутылкой и сказала:

– Видишь, яда больше нет. С сегодняшнего дня в твоей жизни все переменится.

– И в твоей тоже, – хрипло проговорил Дзикевич и двинулся на девушку.

Вид у него был страшный.

– Ты что? – испуганно проговорила Надя и попятилась. – Сергей, что ты делаешь?

– То, что давно должен был сделать.

Он схватил девушку за плечи, грубо развернул ее и швырнул грудью на стол. Затем грубо задрал ей подол платья.

– Не смей! – крикнула она. – Слышишь, не смей!

– Молчи! – Дзикевич схватил девушку за волосы и ткнул лицом в вазу с печеньем. – Молчи, дрянь!

Одним рывком Дзикевич разорвал трусики и отшвырнул их в сторону. Надя застонала.

– Что, сука, хотела гения? Сейчас ты его получишь! Сейчас ты мне за все ответишь…

Через минуту все кончилось. Разбитый подбородок девушки был в крови, на него налипли крошки от печенья. Всхлипывая, Надя сложила руки на груди и, не глядя на Дзикевича, пошла к двери.

– Подожди, – окликнул ее Дзикевич.

Она не остановилась.

– Подожди, слышишь? Ну я погорячился… Извини.

В прихожей хлопнула дверь.

– Ну и черт с тобой! – рявкнул Дзикевич. – Дура! Сама прибежишь!

Застегнув ширинку, Дзикевич вернулся в комнату, достал из бара новую бутылку и хорошенько напился. А на следующий день ему позвонил приятель и сказал, что Надя умерла. Удавилась бельевой веревкой. Дзикевич почувствовал раскаяние, но сильнее был страх – животный страх за свою собственную жизнь.

«Господи, сделай так, чтобы никто ничего не узнал! – испуганно бормотал Сергей. – Я никогда в жизни не совершу дурного поступка! И пить брошу, только помоги мне!»

Дзикевичу повезло – Надя никому не рассказала о том, что произошло на кухне.

Поначалу Сергей мучился и переживал, но спустя пару лет окончательно выкинул Надю из головы. Однако свое обещание, данное Богу, выполнил и никогда больше не притрагивался к спиртному.

Иногда, оказавшись в теплой компании, Сергей Анатольевич говорил о себе так: «Моя жизнь – классическая история нежного мальчика, который чуть не превратился в негодяя, но благодаря волшебной силе искусства встал на путь исправления». На все просьбы рассказать об этом подробнее отвечал вежливым отказом.

Звонок журналиста Корсака был Сергею Анатольевичу приятен. С тех пор как Дзикевич стал коллекционировать картины (вернее сказать – с тех пор, как смог позволить себе это дорогое удовольствие), его имя часто появлялось на страницах глянцевых журналов. Со временем он приобрел известность в кругу коллекционеров, и это и льстило бизнесмену, подрастерявшему за годы работы в «цементном бизнесе» почти всех прежних знакомых – художников, редакторов, критиков.

Став коллекционером, Дзикевич словно вернул себе частицу прошлого со всеми его прелестями. Дух искусства снова стал витать над его жизнью, и Сергей почувствовал себя обновленным. Он охотно шел на контакты с журналистами, в глубине души понимая, что это, пожалуй, единственный способ приблизиться к свету, который он утратил.

В течение дня Дзикевичу пришлось много разъезжать по городу. Погода стояла сырая, и к вечеру Сергей Анатольевич слегка занемог. Взвалив недоделанную работу на плечи помощников, вернулся домой пораньше. До встречи с журналистом оставалось еще полтора часа. Сергей Анатольевич снял пиджак и накинул пестрый мягкий халат, напоминавший расцветкой камзол герцога Генриха Благочестивого с полотна Лукаса Кранаха.

Сварив себе кофе, Дзикевич уселся в кресло и положил на колени свежую газету. Кресло стояло у окна, и, прежде чем приступить к чтению, Сергей Анатольевич долго смотрел на небо. Оно было серым, неприветливым. На город опускались сумерки – любимое время Сергея Анатольевича. Часы показывали шесть часов вечера. Шесть часов…

В душе у бизнесмена засаднило. Он вдруг вспомнил, как лет двадцать тому назад так же сидел в кресле и смотрел на небо. И почему-то чувствовал себя счастливым. На душе было легко, словно он искупался в купели со святой водой. Никаких забот, никаких тревог. Куда уходит время? – подумал вдруг юный Сергей. Ему стало обидно, что и это блаженное мгновение уплывет во тьму, не оставив после себя даже самого слабого следа. А сколько их было, таких мгновений? Десятки, сотни, тысячи? Почему он забыл о них? Почему прошлое сливается в какой-то неразличимый мутный поток, и лишь отдельные минуты легко всплывают в памяти, подобно рифам, торчащим из черной воды океана? За плечами двадцать лет жизни, а если начать вспоминать, то вспомнятся от силы дней тридцать. Ну сорок, ну пятьдесят – не больше. Где все эти годы? Что за туман скрыл их? О, это ненавистное, ядовитое, черное облако времени, пожирающее реальность.

И тогда он решил специально запомнить этот миг, зафиксировать его в памяти, поставить вешку. Кресло, окно, небо, круглый циферблат часов и черные стрелки, показывающие шесть часов вечера. Это было двадцать лет назад, а сейчас…

Сергей Анатольевич потер пальцами усталые глаза, перевел взгляд на газету, которую по-прежнему держал в руках, и вдруг вспомнил Надю! – ее тонкие руки на своих плечах, когда он сидел перед мольбертом с кистью в руке и, слегка отклонив голову, смотрел на холст хищным, цепким взглядом художника. Ее теплое дыхание на своем затылке.

– Твое мастерство растет с каждой картиной. Господи, Сережа, как я счастлива, что ты рядом.

– Это я счастлив.

– Когда-нибудь твои картины будут висеть в Третьяковке.

– А почему не в Лувре?

– Потому что ты патриот и не позволишь вывозить свои шедевры из страны. Захотят посмотреть – сами приедут.

Дзикевич улыбнулся и, не отрывая взгляда от полотна, нежно погладил ее пальцы.

– Что у тебя за духи? – спросил он.

– Тебе не нравятся?

– Да нет. Просто странный запах. Пахнет травой и… еще чем-то.

Надина кожа была теплой и бархатистой.

– Я люблю тебя, – тихо прошептала она.

– Я тоже, – ответил Дзикевич.

И вздрогнул. Он готов был поклясться, что еще секунду назад гладил пальцы девушки. По телу Сергея Анатольевича пробежала дрожь.

– Что за наваждение, – пробормотал он, убрал руку с плеча и растерянно оглянулся, словно надеялся увидеть растворяющийся в воздухе призрак девушки. Внезапно Сергей Анатольевич почувствовал на пальцах влагу. Он опустил глаза и вздрогнул. Пальцы были испачканы чем-то красным. Недоумевая, Дзикевич поднес руку к глазам. Сердце бизнесмена учащенно забилось.

– Кровь! – испуганно прошептал он.

Но там была не только кровь, к темным пятнышкам крови прилипли коричневые крошки. Дзикевич зажмурил глаза. Снова открыл их. Пальцы были чистыми – ни крови, ни крошек. Казалось бы, самое время успокоиться, но вместо этого Сергей Анатольевич разволновался еще сильнее. Он вдруг отчетливо почувствовал, что в квартире чем-то пахнет. Чем-то необычным.

Дзикевич втянул ноздрями воздух и нахмурился. Странный запах. Будто живое существо. Внезапно бизнесмену показалось, что за спиной у него кто-то стоит. Он привстал с кресла и со страхом оглянулся. Комната была пуста, однако на какое-то мгновение Сергею Анатольевичу почудилось, что он увидел тень, скользнувшую к двери.

– Чепуха какая-то, – сказал Дзикевич вслух. – Здесь никого нет, кроме меня.

Он снова сел в кресло и заставил себя успокоиться. Через пару минут, немного придя в себя, Сергей Анатольевич развернул газету и заскользил взглядом по заголовкам.

«В Подмосковье обнаружено тело убитой школьницы».

«Шэрон Стоун снова обнажила грудь».

«Массовая гибель обезьян в Коста-Рике».

«На Америку надвигается ураган века».

Вдруг Дзикевич вздрогнул так сильно, что газета едва не порвалась в его руках. На этот раз он отчетливо услышал посторонний шорох, прозвучавший прямо у него за спиной. Побледнев от ужаса и дрожа всем телом, Сергей Анатольевич медленно, с неимоверным усилием повернул голову. То, что он увидел, свело бы с ума даже самого крепкого человека. На спинке кресла лежали тонкие женские пальцы, испачканные красными пятнами крови с прилипшими к ним крошками от печенья.

– Здравствуй, Сережа. Я вернулась, – прошелестел слабый голос.

Дзикевич медленно поднял взгляд, и в ту же секунду сердце его остановилось.

13

Глеб Корсак возвращался домой далеко за полночь. Подземный переход под площадью Рижского вокзала был пуст. Окна киосков затянуты ширмами. Повсюду валялись обрывки газет и деревянные ящики из-под овощей. Каждый шаг журналиста гулким эхом проносился по длинному, тускло освещенному туннелю.

Несколько раз Корсак замедлял шаг и встревоженно оглядывался. В переходе по-прежнему пусто. Журналист шел дальше. За те несколько часов, что Глеб провел в поезде, он немного оправился от шока, но на душе у него все еще оставалось неспокойно.

Корсак старался не вспоминать ужасное лицо Дзикевича. Бледность, седые волосы, вылезшие из орбит глаза… И этот странный запах… Сухая трава и мускус. Так, должно быть, пахли наши далекие предки-охотники, ночевавшие в открытом поле.

Выйдя из перехода на улицу, Глеб с наслаждением закурил. У стены Рижского вокзала сидел на деревянном ящике бомж. Увидев Корсака, он ощерил рот в усмешке и сделал рукой какой-то непонятный знак – то ли благословлял, то ли предавал анафеме. Бомж был смуглый, бородатый, с воспаленными глазами и черными, давно не мытыми волосами. Корсак подумал, что так, должно быть, выглядели наши древние предки-охотники.

Сворачивая на Сущевский вал, Глеб оглянулся. Возле гранитного бордюра подземного перехода виднелась одинокая фигура. Лица было не разглядеть. Человек не двигался и, судя по всему, смотрел вслед Корсаку.

На секунду Глеб замедлил шаг. Что, если вернуться и подойти к незнакомцу? Заглянуть ему в лицо? Узнать, кто он?.. Но через секунду Корсак снова торопливо шагал по Сущевскому валу. На этот раз победила не щепетильность – страх.

До дома Глеб добрался без приключений. Правда, набирая код электронного замка, снова почувствовал на себе чужой взгляд. Но во дворе никого не было.

«Нервы», – решил Корсак и вошел в подъезд.

В квартире его ждал неприятный сюрприз. За время отсутствия журналиста здесь явно кто-то побывал. Беспорядка не было, и на первый взгляд все вещи находились на своих местах. Глиняные фигурки, наборы открыток, стопка книг на столе. Однако верхняя книга в стопке лежала корешком внутрь, а Корсак терпеть этого не мог. Верхний ящик стола был закрыт слишком плотно. Скособоченная дверца антресолей, наоборот, была слегка приоткрыта. Закрывать ее так, как нужно, умел только сам Корсак. Были и другие мелочи, на которые Глеб сразу обратил внимание. Сомнений не оставалось – квартиру тщательно и умело обыскали.

С бьющимся сердцем Корсак подошел к журнальному столику. Початая бутылка водки стояла там, где он ее оставил. Стакан – тоже. Глеб задрал край скатерти и облегченно вздохнул – Тильбох на месте. У таинственных недругов не хватило воображения заглянуть под скатерть. Им, вероятно, и в голову не могло прийти, что с картиной можно поступить таким вот варварским образом. Так или иначе, но Тильбох уцелел – а в том, что искали именно Тильбоха, у Корсака не осталось никаких сомнений.

Чтобы успокоиться, Глеб взял из бара бутылку водки и отхлебнул прямо из горлышка. Вытер мокрые губы рукавом, поставил бутылку на стол, и тут в дверь позвонили: так бесцеремонно и настойчиво, словно гостю легче было высадить дверь пинком, чем убрать палец с кнопки. Корсак не стал дожидаться, пока это случится, и пошел открывать.

На пороге стоял старший следователь по особо важным делам Шатров. Стоял, широко расставив ноги, нахмурившись и засунув руку в карман серого мокрого пальто. Глеб посторонился, и сыщик вошел в прихожую. Захлопнул за собой дверь и осмотрелся.

– Звонил тебе полдня, – строго сказал Шатров, – но трубку никто не брал.

– Я был на работе, – ответил Корсак.

Следователь мрачно усмехнулся и достал из кармана сигареты. Прикурил от железной зажигалки, громко щелкнув крышечкой. Корсак сделал приглашающий жест, Шатров кивнул и прошел в комнату, оставляя на ковре грязные мокрые следы, похожие на отпечатки копыт нагруженного дровами першерона.

Прошел, рухнул в кресло, едва не развалив его, и пододвинул к себе пепельницу, не обращая внимания на сыплющиеся из нее окурки.

– Что за работа? – спросил Шатров, стряхивая пепел мимо пепельницы.

– Хреновая, – ответил Глеб. – Беготни много, а денег мало.

Шатров кивнул:

– Времена сейчас такие.

Затянулся сигаретой и глянул на журналиста со снисходительной улыбкой.

– Честно говоря, Корсак, выглядишь ты отвратительно. Щеки запавшие, рожа зеленая, как у лягушки. Давно не отдыхал?

– Давно.

– Смотри, а то могу посодействовать, – сказал Шатров. – Санаторий люкс. Круглосуточный уход, охрана, все удобства. Соседи – все сплошь милые, интеллигентные люди, на каждом не больше пары трупов. Тебе понравится.

– А как насчет вида из окна?

– Вид хороший. – Шатров выпустил струю дыма Корсаку в лицо и добавил: – На лесоповал.

– Замечательно. И когда заезд?

– Да можно прямо сейчас. Там уже все готово.

– Спасибо за предложение, но у меня еще есть дела в городе. Приятно было повидаться. Вас проводить?

Шатров задумчиво поскреб подбородок желтым от въевшегося никотина ногтем и сказал:

– Где ты был сегодня в семь часов вечера?

– Гулял по городу, – ответил Глеб.

– Один?

– Один.

– Напрасно. Свидетель тебе не помешал бы.

– С какой стати?

Майор мрачно усмехнулся:

– Ты, наверно, в курсе, что в Питере умер коллекционер картин Дзикевич?

– Не знал, – сказал Глеб.

– В ежедневнике Дзикевича нашли запись, что он должен был встретиться с тобой в семь часов вечера.

– Вы уверены?

Усмешка Шатрова превратилась в хищный оскал.

– Как и в том, что ты отъявленный врун, – жестко поговорил он.

Глеб вздохнул:

– Ну хорошо. Мы действительно должны были встретиться с Дзикевичем в семь часов вечера. И я действительно приехал в Питер. Я должен был позвонить ему с вокзала и позвонил. Но Дзикевич не взял трубку. Я звонил целый час, но все безрезультатно. Тогда я сел в поезд и уехал обратно в Москву.

– Вот так вот просто?

Глеб кивнул:

– Именно так.

– И тебя не разозлило, что коллекционер повел себя как свинья?

Глеб пожал плечами:

– В жизни журналиста бывает и не такое. А теперь, после ваших слов, я понимаю, что у Дзикевича имелась уважительная причина.

– Когда ты вернулся домой?

– Двадцать минут назад.

– О чем ты хотел поговорить с Дзикевичем?

– Я собираю материал о русских коллекционерах.

– И много собрал?

– Пока нет.

– Похоже, тебе не везет с коллекционерами, а? – Голос Шатрова звучал сухо и холодно. – Стоит тебе с кем-то из них связаться, как он тут же отправляется на тот свет.

– В жизни всякое бывает, – пожал плечами Глеб.

Шатров уставился на журналиста холодным, неприязненным взглядом.

– А я вот уверен, что ты был в квартире Дзикевича, – сказал он. – И лучше тебе рассказать об этом здесь и сейчас. Ты ведь наверняка предпочитаешь вести беседу за чашечкой кофе.

Глеб прикурил, выпустил в потолок струю дыма и спокойно спросил:

– У вас есть доказательства?

– Пока нет.

– Ну, значит, и говорить не о чем.

– Гм… – Шатров исподлобья посмотрел на Глеба, потом потер пальцами небритую щеку и проговорил: – Считаешь себя неуязвимым?

– Вовсе нет, – ответил Глеб.

– Ладно, черт с тобой. – Майор покрутил головой и остановил взгляд на журнальном столике. – Вижу, у тебя тут водка…

Корсак встал с кресла, подошел к серванту, взял еще один стакан и поставил на журнальный столик. Потом сходил на кухню и принес тоник и лед.

– С закуской проблемы. Придется прямо так.

– Ничего, переживу, – отозвался Шатров.

Выпили. Помолчали. Корсак разлил еще. Опять выпили. Шатров закурил, щелкнув крышкой зажигалки так, словно это была маленькая гильотина. Выпустил дым ноздрями и, прищурившись, проговорил:

– Не могу понять, Глеб, что за игру ты ведешь?

– Я же сказал – хочу написать большой материал о русских коллекционерах.

Шатров махнул сигаретой:

– Да слышал, слышал… – Он пригладил ногтем большого пальца правый ус и внимательно посмотрел на Корсака. – Кстати, как твое здоровье? Нервишки в последнее время не пошаливают? Не тянет порой выкинуть что-нибудь этакое?

– Тянет, – кивнул Глеб. – Давно хочу выкинуть вон тот диван. Пружины скрипят, обивка поистрепалась. Спать – просто мучение.

Шатров ухмыльнулся:

– Значит, так, Корсак, – сказал он хрипло, – приставать с вопросами я к тебе больше не стану. Все равно ведь валяешь дурака. Я просто предупрежу. Если выяснится, что ты хоть как-то замешан в этих делах, я повешу все эти трупы на тебя. Огребешь по полной программе. Усек?

– Усек, – спокойно ответил Глеб. – Из квартиры Дзикевича что-нибудь пропало?

– Пропало. Картина.

– Что за картина?

– Брейгель. «Опасность обоняния». – Шатров внимательно следил за реакцией Корсака. – Слыхал про такую?

Корсак невозмутимо покачал головой:

– Нет.

Шатров усмехнулся и ткнул пальцем в стакан:

– Давай-ка еще по сто грамм.

Глеб налил следователю водки, себе смешал коктейль. Едва они взялись за стаканы, как в дверь позвонили – коротко и робко, совсем не так, как Шатров. Корсак положил дымящуюся сигарету на край пепельницы и пошел открывать. За дверью стоял молодой парень в очках, с напряженным, умным лицом, похожий на студента-старшекурсника престижного вуза. Это был давнишний помощник Шатрова.

– Шатров здесь? – спросил лейтенант.

– В комнате. Вы бы хоть представились, что ли…

– Алексей Синицын.

Корсак отошел в сторону, впуская оперативника. Синицын вошел и протопал прямо в комнату, оставляя на ковре аккуратные мокрые следы.

– Можете не разуваться, – с ухмылкой поговорил ему вслед Корсак.

– Синицын! – приветствовал молодого оперативника Шатров. – Выпей-ка, брат, с нами. Корсак, накапай моему напарнику.

Корсак достал третий стакан.

– Товарищ майор, вы же знаете, я не употребляю, – сказал Синицын с упреком и покосился на Корсака. Во взгляде его сквозило неодобрение.

– Это приказ, – сказал Шатров.

Лейтенант вздохнул, взял стакан и, ни слова не говоря, вылил содержимое в рот. Даже не поморщился.

– Вот и ладно, – сказал Шатров. – Теперь можно и ехать. Ключи от машины не потерял?

– Мне нельзя за руль, – отозвался Синицын унылым голосом.

– Почему?

– Я выпил.

– А, ну да, как это я сразу не подумал. Ну ничего, я поведу.

Майор поднялся с кресла, пригладил на плешивом лбу прядку волос и протянул Корсаку руку. Тот ее пожал.

– В рискованные игры ты играешь, парень, – сказал Шатров. – Не считай себя самым умным. Повторяю: если пойму, что ты замешан в чем-то нехорошем, я тебя по стенке размажу, понял? Твое счастье, что Дзикевич умер естественной смертью и что в квартире не нашли твои отпечатки.

– Нельзя найти то, чего нет, – спокойно заметил Корсак.

Шатров внимательно посмотрел на него, вместо ответа вынул изо рта давно догоревший окурок и с силой вдавил его в пепельницу.

В прихожей Шатров еще раз, не стесняясь в выражениях, высказал Корсаку все, что думает о журналистах и о нем лично, снова напомнил о перспективе быть размазанным по стенке и ушел, жутко недовольный и Глебом, и состоявшимся разговором, и всей журналистской братией.

14

Оставшись один, Корсак вспомнил, что ничего не ел с самого утра. В холодильнике было шаром покати. Выходить на улицу не хотелось, живы еще были недавние страхи. Но именно поэтому Корсак, всегда с упорством и остервенением глушивший в себе ощущение страха, решил-таки выйти. Пальто журналист накинул прямо на футболку, в карман на всякий случай положил складной нож.

Прежде чем уйти, Глеб достал с антресолей столешницу, замотал ее в старое покрывало, а сверху плотно, крест-накрест, перетянул скотчем. Упакованную таким образом столешницу сунул за шкаф. Если грабители вновь нагрянут, это собьет их с толку и задержит на несколько минут. Не ахти какая хитрость, но все-таки.

Выйдя из дома, Глеб отправился в ближайшее ночное кафе задабривать разворчавшийся желудок. Стояла холодная и сырая ночь. Пахло мокрой листвой, и Глеб с жадностью глотал воздух, бодривший не хуже крепкого кофе. В темноте тускло желтели фонари, выглядевшие так уютно, что Корсак с удовольствием постоял бы под любым из них с букетом цветов, если б было кому дарить букеты.

В ночном кафе Глеб заказал себе салат из кальмаров, кусок копченой курицы и бокал вермута.

Выйдя из кафе, журналист сунул в рот сигарету и неспешно побрел к шоссе, обдумывая все, что случилось за минувшие дни. В подземном переходе дремал старик со скрипкой в руках. Походя мимо, Глеб остановился, чтобы зажечь сигарету. Старик открыл глаза и внимательно посмотрел на Корсака, потом вялым движением взгромоздил скрипку на плечо и сделал одухотворенное лицо. Остановить его Глеб не успел. Старик заработал смычком с такой яростью, будто собирался перепилить скрипку пополам. В длинном пустом переходе скрипка звучала гулко и жутковато. Корсак нахмурился.

Откуда-то появилась большая белая собака. Подошла к старику, осторожно понюхала воздух, потом села на скомканную газету и, блаженно скривив морду, стала чесаться. «Pax tibi Marce, evangelista meus[7]. Не хватает только крыльев», – усмехнулся Корсак. Он достал из кармана бумажник, вынул мятую купюру и швырнул в футляр скрипки. Затем повернулся и двинулся дальше. Старик перестал играть, сунул деньги в карман, проводил Корсака долгим взглядом, а потом протянул руку и погладил собаку.

* * *

Корсак вошел в полутемный подъезд, поднялся на свой этаж и остановился перед дверью. Сердце его учащенно забилось. Можно обмануть глаза и уши, но нос не обманешь. Она здесь. Корсак узнал аромат духов, который тревожил, как может тревожить тихая красивая мелодия, звучащая черт знает где, за пятью стенами и предназначенная для чужих ушей.

Корсак осторожно открыл дверь, закрыл ее за собой на замок, прошел, не разуваясь, в комнату и зажег свет.

Ольга Фаворская сидела в кресле, закинув ногу на ногу, прикрыв глаза. Когда зажегся свет, она прищурилась и посмотрела на Глеба. Выглядела Ольга роскошно. Темные густые волосы, ярко накрашенные губы, узкая черная юбка и полупрозрачная кофточка, сшитая из какой-то немыслимой ткани – тоньше и невесомей сигаретного дыма. Глеб встал у двери и уставился на ее стройные загорелые ноги, открытые до самых бедер.

– Глеб! – сказала Ольга, улыбнувшись. – Наконец-то! Я жду уже полчаса!

Глеб прошел в комнату и сел на диван.

– Как ты вошла? – хмуро спросил он.

– Восемь лет назад ты дал мне ключ, – ответила Ольга. – За все эти годы ты так и не удосужился сменить замок.

Глеб поморщился и потер пальцами лоб. Опять начиналась мигрень.

– Я тут немного ограбила твой бар, – сказала Ольга и показала на стоявшую у ее ног бутылку коньяка. – Ты бы все равно меня угостил, а ждать просто так невыносимо.

– Зачем ты пришла?

– Я скучала.

Ольга встала с кресла и подошла к Глебу так близко, что у него закружилась голова. Затем взялась пальцами за полы кофточки и одним плавным движением сняла ее. Корсак почувствовал, как кровь прилила к щекам, как предательски задрожали пальцы, сжимающие сигарету.

Ольга села Глебу на колени, обняла его за шею и прижалась теплыми губами к его губам. Язык быстрый и горячий, метался между губ Корсака, как обезумевший птенец. Глеб слегка прикусил его. Ольга отпрянула и посмотрела на журналиста с удивлением. Ее пушистые ресницы подрагивали, на самом дне карих глаз светились искорки, как золотые монетки на дне фонтана.

Ольга неуверенно улыбнулась, вынула из его пальцев сигарету и, сделав затяжку, притушила ее в пепельнице. Потом взяла ладонь Глеба и положила себе на грудь. Глядя на ее совершенное тело, Корсак вдруг вспомнил кадры нацистской хроники тридцатых годов. Ночь амазонок в Мюнхене, факельное шествие, белокурые арийки, восседающие на конях нагишом. Вспомнил их белые груди с маленькими сосками, тугие бедра, самодовольные лица.

– Ты по-прежнему считаешь меня красивой? – тихо спросила Ольга, внимательно вглядываясь в глаза Корсака.

– Да, – ответил Глеб.

– Тогда чего же ты медлишь?

Ольга прижалась к Корсаку еще сильнее и снова попыталась его поцеловать. Он отстранился.

– Что случилось? – удивленно спросила Ольга. – Я уже недостаточно хороша для тебя?

– Слишком хороша, – ответил Глеб.

Ольга усмехнулась, провела пальцем по его носу – от горбинки до верхней губы – и сказала:

– Я замерзла. Налей мне чего-нибудь выпить.

– Может, ты лучше что-нибудь на себя накинешь?

– Может, ты лучше меня поцелуешь? – Она мягко коснулась пальцами его лба. – Ну не хмурь лоб. Это тебя старит.

Корсак хотел что-то сказать, но Ольга положила свои мягкие, теплые пальцы на его ладонь. Он высвободил руку и поднял с пола бутылку. Отхлебнул из горлышка и протянул бутылку Ольге. Когда Ольга отпивала, на шее у нее дрогнула жилка. Глеб едва не застонал – ему вдруг до смерти захотелось поцеловать эту жилку.

– Я совсем пьяная, – с улыбкой произнесла Ольга.

Голос ее стал томным и ленивым, словно разговор ей ужасно наскучил. Она поставила бутылку на пол, затем взяла руку Глеба и положила ее себе на живот. Кожа была теплой и бархатистой. Повинуясь порыву, Глеб наклонился и поцеловал Ольгу в губы. Потом еще и еще. Остановиться он уже не мог…

Час спустя они лежали в постели; Глеб курил, а Ольга, с задумчивой улыбкой, положив щеку на ладонь, разглядывала его горбоносый профиль.

– И что все это значило? – спросил Глеб.

Ольга промолчала.

– Мы снова вместе? – спросил Глеб.

Ольга улыбнулась и сказала:

– А у тебя есть сомнения? – Она наклонилась и поцеловала его в плечо. Потом раздумчиво произнесла: – В прошлую нашу встречу ты рассказывал мне о картине.

– Да.

– Она все еще у тебя?

– Да.

– Но я ее не видела. Разве ты не повесил ее на стену?

– Я ее даже не распаковывал. Сунул за шкаф, и дело с концом.

– А ты… рассказал о ней племяннице Виктора?

– Нет.

Ольга облегченно вздохнула (или это только показалось Глебу?).

– Я узнавала, – сказала она. – Оказывается, Виктор купил ее нелегально, она не значится ни в каких каталогах. Как думаешь, может, нам с тобой ее продать?

Корсак протянул руку к ночному столику и стряхнул с сигареты пепел.

– Нет, правда, – снова заговорила Ольга. – Я знаю человека, который даст за нее хорошие деньги.

– Картина не моя, – спокойно сказал Корсак. – И не твоя. Владелица – Лиза Фаворская.

– Ты твердо решил?

– Да.

– И уже не передумаешь?

– Ты же меня знаешь, – сказал Корсак.

– Да, – грустно сказала Ольга. – Знаю. Если ты что-то решил, переубедить тебя невозможно.

– В этом мы с тобой похожи, – заметил Глеб.

Ольга вздохнула. Потом усмехнулась и сказала:

– Ладно, черт с ней, с этой картиной. Главное, что мы снова вместе. Иди ко мне!

Глеб затушил сигарету, повернулся к Ольге и обнял ее. И тут зазвонил телефон.

– Не бери, – сказала Ольга.

Телефон звонил и звонил. Прошла, наверно, целая вечность, а он все не умолкал. Корсак, чертыхнувшись, протянул руку, рывком поднял трубку и, прижав ее к уху, рявкнул: «Да!» Никто не отозвался. Он слышал только чье-то дыхание.

– Да говорите же вы, черт! Я же слышу, как вы там дышите!

За спиной у Глеба раздался странный щелчок. Журналист повернул голову, и тут что-то укололо его в шею. Перед глазами у Глеба поплыли желтые круги. Он хотел встать, судорожно ухватился пальцами за подушку, но потерял равновесие и сполз вместе с нею на пол.

15

Корсак приоткрыл глаза, но яркий свет из окна больно резанул по зрачкам, и он снова зажмурил веки.

– Ага, очнулся наконец, – услышал он негромкий мужской голос.

Глеб снова приоткрыл глаза.

– Давай-давай, просыпайся, спящая царевна, – насмешливо произнес тот же голос.

Верзила, сидевший в кресле, глянул на сильно опустевшую бутылку коньяка и ухмыльнулся:

– Что, приятель, слегка перебрал?

Корсак машинальным движением ощупал шею, ожидая обнаружить на ней что-нибудь вроде иглы, но ничего такого не было. Он разлепил слипшиеся губы и глухо произнес:

– Что… ты здесь делаешь?

– Жду, пока ты придешь в себя, – ответил верзила.

– Как ты вошел?

Тот улыбнулся:

– Как все, через дверь. Ты что, никогда ее не запираешь?

Глеб потер глаза пальцами и спросил:

– Сколько сейчас времени?

– Девять, – ответил верзила.

Глеб сел и, стянув одеяло с дивана, прикрыл бедра и ноги. Затем дрожащими пальцами вынул из пачки сигарету, сунул в рот и поискал глазами зажигалку. Верзила чиркнул спичкой о коробок, нагнулся и поднес огонек к лицу Глеба.

– Хреново выглядишь. Тебе бы сейчас опохмелиться, – сочувственно произнес он.

– Не твое дело. – Глеб выпустил клуб дыма и хмуро посмотрел на незваного гостя: – Чего тебе надо?

– Долинский просил напомнить тебе о долге.

– Время еще не истекло, – сказал Глеб.

Верзила кивнул:

– Ты прав. Но у многих моих клиентов отшибает память. Поэтому приходится заниматься профилактикой. Встань-ка!

– Зачем?

– Хочу тебе кое-что показать.

Глеб облизнул сухие губы сухим языком и сказал:

– Иди к черту.

– Ладно, я тебе помогу.

Верзила встал с кресла, шагнул к Корсаку, нагнулся, схватил журналиста за плечо и одним рывком поставил на ноги. Силища у него была богатырская.

– Стоишь? – поинтересовался верзила.

– Пошел ты, – снова сказал Глеб.

– Крепко стоишь?

– Достал.

Верзила добродушно улыбнулся, затем коротко, без замаха, ударил журналиста кулаком в живот. Корсак, издав горлом сдавленный звук, согнулся пополам. Сигарета беспомощно повисла у него на губе. Кровь отлила от лица. Корсак вытаращил глаза и два или три раза хватанул воздух ртом. Продолжая держать журналиста за плечо, верзила насмешливо произнес:

– Вот теперь точно не забудешь.

Внезапно выпрямившись, Корсак изо всех сил пнул верзилу коленом в пах. Затем, не делая паузы, ударил его кулаком в челюсть. Голова верзилы слегка дернулась, но в следующее мгновение он по-медвежьи сгреб Корсака в охапку и так сдавил, что из горла журналиста вырвался гортанный стон.

– Не шали, – медленно и четко проговорил верзила, держа журналиста в объятиях и пристально глядя в налившиеся кровью глаза.

Дыхание у Глеба перехватило, лицо побагровело. Он попытался высвободиться, но не смог. Подержав Глеба еще несколько секунд, верзила ослабил хватку и слегка отвел плечо назад. Второй удар свалил журналиста на пол.

Верзила склонился над ним и, тяжело дыша, произнес:

– Без обид, парень. Я просто делаю свою работу. Если ты не вернешь деньги в срок, тебе будет очень и очень плохо. Вот все, что я хотел тебе сказать. Думаю, теперь ты это, запомнишь.

Верзила повернулся и неспешно направился к двери.

Корсак пришел в себя только минут через десять. Морщась от боли, он нашарил рукой бутылку с остатками коньяка, поднес ко рту и отхлебнул. Горло сильно обожгло, и Глеб закашлялся. Спустя полминуты в голове немного прояснилось.

Борясь с головокружением, Глеб поднялся на ноги, неверной походкой проковылял к шкафу и заглянул за него. Столешница, упакованная в покрывало, исчезла. Глеб вернулся к дивану, сел и попытался сосредоточиться. Он уперся локтями в колени, крепко обхватил ладонями разламывающуюся на части голову и стал думать. Минут через пять он придумал, что хорошо бы еще немного выпить.

Сходив на кухню и смешав себе коктейль, Корсак вернулся в гостиную. Сел на диван, глотнул ледяного напитка, ожидая, пока голова прояснится настолько, что снова сможет соображать. Зазвонивший телефон заставил Глеба вздрогнуть. Он взял трубку. Ольга.

– Хорошую шутку ты выкинул, – холодно сказала она.

– Да, – промямлил Корсак, – неплохую.

– Где картина, Глеб?

– В надежном месте.

– Ты должен отдать ее мне.

– С какой стати?

– Картина краденая.

Корсак усмехнулся:

– И давно ты занимаешься скупкой краденых картин?

Ольга помолчала, потом сказала:

– Брось острить, Глеб. Это не в твоих интересах. Отдай мне картину. Я знаю, что тебе нужны деньги, и хорошо заплачу.

– Вот как. – Глеб отхлебнул из стакана. – И о какой же сумме идет речь?

– Сто тысяч долларов.

Корсак прижал холодный стакан ко лбу и спросил:

– Для кого ты так хлопочешь? Кто он?

– Неважно, – сказала Ольга. – Сам ты все равно не сможешь ее продать. Глеб, сто тысяч – это хорошие деньги. Ты ведь игрок: если повезет, ты сможешь превратить эти сто тысяч в двести.

– А если нет?

– Это уже твои проблемы.

Корсак немного помолчал, затем тихо сказал:

– Заманчивое предложение. Но я отвечаю – нет.

– Зря, – сказала Ольга. И добавила дрогнувшим голосом: – Глеб, если ты не отдашь картину, меня убьют.

– Да ну? – усмехнулся Корсак.

– Я не шучу. Если ты хоть немного любишь меня, ты отдашь картину.

– Если бы любил, то, возможно, так и сделал бы, – сухо сказал Глеб.

– Значит… нет?

– Нет.

Ольга дышала тяжело и хрипло.

– А как же прошедшая ночь?

– Мы немного развлеклись, только и всего, – ответил Глеб.

– Ты свинья!

– Это твое мнение.

В трубке послышался шум, вслед за тем Ольга проговорила сдавленным голосом:

– Глеб… Ты должен согласиться…

– Хорошая попытка, – оценил Корсак.

– Ты… не понимаешь… Я… Брокар… – Ольга захрипела.

Все это было так фальшиво и вычурно, что Корсак скрипнул зубами от злости.

– Тебе бы в цирке работать, – с сухой злобой в голосе проговорил он. – Всего хорошего.

Глеб положил трубку на рычаг и откинулся на спинку дивана. «Брокар, – повторил он. – Она сказала «Брокар».

Глеб посмотрел на журнальный столик, накрытый скатертью. Протянул руку и заглянул под скатерть. Благодаря трюку со столешницей картина все еще была на месте.

Немного подумав, Корсак позвонил Пете Давыдову.

– Алло, братское сердце… И тебе того же. Слушай, можешь взять на хранение одну вещицу?.. Не волнуйся, всего лишь картина… Само собой, с меня бутылка коньяка… Хорошо, завезу через час. Ну пока.

Корсак положил трубку на рычаг. Итак, картину удалось пристроить. Глеб снова задумался. Ольга сказала «Брокар». Нарочно, чтобы сбить его со следа? Или же это слово вырвалось у нее случайно? В любом случае Брокаром стоит заняться серьезно. Тильбох нарисовал, Брокар исправил. Зачем ему это понадобилось – вот в чем вопрос?

Глава 3

Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил,
Когда он верил и любил…

М. Ю. Лермонтов. «Демон»Москва, 1862 год от Р. Х.

1

Вопреки ожиданиям Генриха и предупреждениям отца погода здесь вовсе не была хмурой. Светило яркое весеннее солнце. Темные камни мостовой, отполированные десятками тысяч ног, лоснились и, отражая лучи солнца, блестели, как черный лабрадорит.

Несмотря на холодный климат, способствующий формированию флегматического характера, москвичи оказались говорливым и весьма подвижным народом. Головы женщин были повязаны платками, по преимуществу светлыми. Беседуя друг с другом, они имели обыкновение размахивать руками и громко смеяться. От многих пахло потом и тем жутковатым, прогорклым запахом, который образуется в плохо проветриваемых помещениях. Этот запах въедается в одежду, и от него крайне трудно избавиться. (Проходя мимо, Генрих задерживал дыхание.) На площадях стояли лоточницы в белых, длинных и очень грязных передниках. По тротуарам, сгибаясь под тяжестью плетеных корзин, из которых торчали горлышки бутылей, бродили торговки напитками. Корзины эти они носили с помощью специального дугообразного приспособления, называемого «koromislo». Покупательницы отличались от торговок чистыми кофтами, довольно привлекательными лицами и тем, что плечи их были покрыты элегантными цветастыми шалями.

Кроме того, многие женщины беспрестанно грызли семена подсолнечника, кожуру от которых бросали прямо себе под ноги. В иных местах тротуар был так плотно усеян этой кожурой, что напоминал пестрый ковер с причудливым узором.

Московские мужчины щеголяли в потертых цилиндрах, украшенных медными пряжками, и кожаных сапогах, голенища которых, по здешней моде, были смяты в гармошку. На шеях у некоторых красовались франтовато повязанные платки. Одеты мужчины были в длинные цветастые рубашки, стянутыми на талии широкими поясами.

Время от времени по площади, гремя закопченными котелками, привязанными к потертым ранцам, проходили солдаты в серых шинелях. От них исходил сильный и неприятный запах – помесь сапожной ваксы, перегара и грязного нижнего белья.

Кучеры здесь все сплошь были лихачами, и с непривычки Генрих несколько раз едва не угодил под копыта. Однажды страшная оглобля просвистела в двух дюймах от его головы, а кучер, не сбавляя хода, яростно выкрикнул что-то: «Kuda priosh, oriasina!»

В целом же впечатление от Москвы было более приятным, нежели неприятным. В сравнении с парижанами москвичи, конечно, выглядели дикарями, однако в сравнении с американцами они, безусловно, казались вполне цивилизованными людьми.

Наряду с заведениями для еды и питья, именуемыми щелкающим словом «traktir», повсюду здесь встречались заведения, где подавали один только чай. На чистых скатертях стояли блюда с круглыми, толстыми галетами и колечками, испеченными из сдобного теста. Видимо, для того, чтобы остудить чай, москвичи переливали его из чашек в блюдца. Потом они дули на чай, пуча глаза, – выглядело это чрезвычайно комично. А потом, по всей вероятности ленясь совершать обратный маневр, из этих же блюдец и пили.

Как ни странно, народу здесь бывало едва ли не больше, чем в питейных заведениях, где подавали водку и вино. Судя по интенсивности общения, «чайные» заменяли москвичам клубы.

В приемной, в которую вошел Генрих Брокар, находился всего один человек, маленький, тощий и вертлявый. Пахло от него дешевым фруктовым мылом.

– Мсье Брокар, очень рад познакомиться! – на родном языке поприветствовал Генриха вертлявый, выходя из-за стола и пожимая ему руку. – Мсье Гика давно вас ожидает!

Тотчас же дверь, ведущая в кабинет, отворилась, и на пороге появился представительный носатый господин с кадыкастой шеей. Запах от него исходил дорогой и не без изысков (духи «Embleme» – мгновенно определил Генрих).

– Это мсье Брокар, – отрекомендовал вертлявый, указывая на Генриха костлявым пальцем. – Тот самый, что претендует на место лаборанта при нашей фабрике!

Представительный посмотрел на Генриха сквозь круглые стекляшки очков и улыбнулся:

– А, да, да. Здравствуйте, мсье Брокар! Ваш батюшка писал мне о вас. Старый Атанас по-прежнему держит лавку на улице Шайо?

– Да, – ответил Генрих, пожимая ему руку.

– Как же, как же… Должен заметить, что Атанас большой мастер своего дела. – Гика повернулся к вертлявому: – Представьте себе, однажды он умудрился сварить мыло из конского навоза. И вся партия разошлась «на ура»!

– Настоящий виртуоз! – с готовностью улыбнулся вертлявый.

Гика тоже улыбнулся.

– С удовольствием заглянул бы к вашему батюшке, вспомнил прошлые годы, – вновь обратился он к Генриху. – Да все, знаете, недосуг вырваться из холодной Москвы. – Гика передернул плечами. – Атанас писал мне, что вы пробовали наладить дела в Америке.

– Мы прожили там два года, – ответил Генрих.

Стеклышки очков мсье Гика любопытно блеснули:

– И что, были успехи?

– Благодаря семейным рецептам и американским техническим возможностям business удалось поставить на широкую ногу. Однако несколько месяцев назад отец покинул Америку, оставив предприятие моему старшему брату.

– Вот как. По какой же причине, позвольте спросить?

– Тоска по родине, – просто ответил Брокар.

– Ностальгия, значит? Что ж, понимаю. – Взгляд мсье Гика на мгновение затуманился, а из тощей груди вырвался тоскливый вздох. Качнув головой, он взял в руки бумаги Брокара и внимательно их изучил. Поднял взгляд и сказал: – Значит, вы решили применить ваши навыки на российской ниве? Дерзкое решение. В условиях обострившейся конкуренции приходится работать с удвоенной энергией.

– Конкуренция? Здесь? – удивился Брокар.

Гика кисло улыбнулся:

– Увы. Наш главный конкурент – Альфонс Ралле. Никогда не слышали? Продукция его фирмы пользуется у россиян большим спросом. Скажите, мсье Брокар… а вы действительно хороший химик?

– Неплохой, – со сдержанным достоинством ответил Брокар.

– Гм… Гм… А позвольте спросить, вам что-нибудь говорят слова «4-гидрокси-3-метоксибензальдегид»?

Брокар усмехнулся:

– Разумеется. Это формула ванилина.

Гика удовлетворенно кивнул:

– Замечательно! Прошу прощения за этот небольшой экзамен. Мне страшно не хватает ученого лаборанта.

Мсье Гика так тряхнул головой, что его очки сползли на кончик носа. Парфюмер длинным пальцем утвердил их на прежнее место и поинтересовался:

– И каково ваше первое впечатление о России, мсье Брокар?

Генрих напустил на себя деловой вид, солидно кашлянул в кулак и сказал:

– Не скажу за всю Россию, так как нигде не был, кроме Москвы. Но должен признать, что здешняя столица довольно дурно пахнет.

Мсье Гика рассмеялся:

– Дельное замечание! Хотя и не совсем справедливое. Русские чистоплотны и любят мыться. Но мыло здесь пока не в ходу, хотя в Московской губернии есть несколько мыловаренных фабрик. Для гигиенических целей здешний люд использует щелок, получаемый из печной золы. И еще – березовые веники.

– Я не ослышался? – удивленно переспросил Генрих. – Вы сказали «веники»?

– Нет, мсье Брокар, вы не ослышались. Именно веники!

Генрих изо всех сил попытался представить себе мытье березовыми вениками, но не смог. Лишь почувствовал запах березовых листьев.

– Но каким же образом? – недоверчиво спросил он.

Мсье Гика переглянулся с вертлявым. Тот иронично улыбнулся. Парфюмер снова повернулся к Генриху и сказал:

– А очень просто. Обливают веник кипятком, затем распаривают его на печке и хлещут себя что есть мочи по бокам.

Брокар недоверчиво хмыкнул.

– Должно быть, эта процедура очень болезненна? – заметил он.

– Я бы так не сказал. Впрочем, если осядете в Москве, попробуете сами.

«Уж не потешаются ли они надо мной?» – слегка уязвленно подумал Брокар. А вслух вежливо и с достоинством произнес:

– Не уверен, что захочу.

– А я так готов об заклад побиться, что захотите! – улыбнулся Гика. – Мсье Брокар, сегодня вечером ко мне в гости придет торговец Равэ. Он бельгиец. Думаю, ему, как и мне, будет чрезвычайно интересно выслушать ваш рассказ о Париже и Америке. Вы не откажетесь зайти ко мне на чашку чая?

– Во сколько? – деловито осведомился Генрих.

– В семь.

– Благодарю вас. Буду.

– Замечательно! Итак, когда вы намерены приступить к работе?

– Чем раньше, тем лучше, – сказал Брокар.

Мсье Гика поправил на носу сползающие очки и сказал:

– В таком случае можете начать прямо с завтрашнего утра.

2

В тот же вечер Брокар нанес свой первый светский визит в Москве. Бельгиец Томас Равэ оказался невысоким и сухопарым стариком. Сухая кожа, плотно обтягивающая маленький череп, придавала ему сходство с мумией. Взгляд небольших серых глаз был быстрым и острым.

Обежав взглядом худощавую, нескладную фигуру Генриха, он на пару секунд задержался на его лице и улыбнулся так, словно увиденное доставило ему удовольствие. Рукопожатие у старика (так мысленно окрестил Генрих бельгийца) было на удивление крепким, как у сильного и молодого человека.

– Семейство мое отдыхает на даче, – объяснил Равэ гостям, проводив их в гостиную и усадив на диван. – Значит, только что из Парижа? Интересно, интересно. Ну расскажите же – как нынче поживают парижане?

Генрих стал рассказывать. Равэ слушал внимательно, время от времени качая головой и тихо восклицая: «Ах! да что вы говорите!» или «ах, не может быть!»

Вскоре позвали к столу. Угощение было типично московским – севрюга, кулебяки, гречневая каша с грибами, крепкие наливки.

Брокар с наслаждением вдыхал аромат кушаний. За столом он продолжил повествование о Париже и о своей жизни в Америке. Рассказывал подробно, во всех деталях. Мсье Равэ и мсье Гика остались весьма довольны услышанным.

С этого дня старик Равэ и молодой парфюмер Генрих Брокар стали друзьями. Равэ содержал магазин хирургических инструментов на Никитской улице, и Генрих, которому русский давался с большим трудом, частенько захаживал к старому бельгийцу поболтать на родном языке.

День, который перевернул жизнь Брокара, был солнечным и ветреным, как это часто бывает в Москве. На лестнице раздался быстрый цокот туфелек, и в то же мгновение Брокар уловил тончайший аромат гардении, дикой гвоздики, мускуса и кофе. В магазин вошла – нет, вбежала девушка. Ее улыбающееся лицо раскраснелось от солнца и ветра. Она тут же, нисколько не стесняясь незнакомца, поцеловала старого Равэ в сухую щеку и прожурчала высоким, звонким голосом:

– Здравствуй, папочка!

Равэ смущенно кашлянул и сказал:

– Шарлотта, позволь представить тебе моего приятеля. Это мсье Генрих Брокар. Он работает на фабрике у парфюмера Гика.

Шарлотта выслушала отца внимательно, с любопытством поглядывая на Брокара. На губах ее застыла приветливая улыбка.

– Очень приятно! – проворковала она, протягивая Генриху руку.

Шарлотта была худощава и бледна, как отец, однако ее серые, блестящие глаза, окаймленные густыми темными ресницами, имели то особое выражение, какое бывает только у очень молодых, очень добрых и очень любопытных девушек.

В этот момент в магазин вошел клиент весьма богатой наружности, и старик Равэ удалился, чтобы самостоятельно его обслужить.

Шарлотта посмотрела на Генриха и весело спросила:

– У вас, должно быть, интересная профессия, мсье Брокар?

Несмотря на то что Шарлотта была урожденной москвичкой, по-французски она говорила без малейшего акцента.

– Как сказать, мадемуазель, – ответил Генрих. – Кому-то она может показаться скучной, но мне нравится.

– Но ведь это так романтично – изготавливать запахи! Все равно что шить платья из тумана. В этом есть поэзия, вы не находите?

– Это обыкновенный труд. Часто очень тяжелый, – со сдержанной улыбкой ответил Брокар.

Девушка улыбнулась:

– Это вы намеренно кокетничаете.

– Кокетничаю?

– Конечно! Достаточно посмотреть на ваше лицо, чтобы понять – такой человек, как вы, не может заниматься обыкновенным делом. Знаете, кого вы мне напоминаете?

– Кого?

– Демона! Надлом густых бровей, хищный нос, надменная усмешка, черные, как смоль, волосы.

Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой!

Это про вас! – засмеялась Шарлотта.

Стихи Шарлотта прочла по-русски, и Генрих уловил лишь два знакомых слова «демон» и «воспоминанья».

Он изумленно посмотрел не девушку. Каким образом ей удавалось проникнуть в самую суть его мыслей?

– Что это? – смущенно спросил Брокар.

– Стихи поэта Лермонтова. Нет, право же, если б я не знала, что вы парфюмер, я бы и вас приняла за поэта. Вы обязательно должны написать мне пару строк в альбом!

– Вы так сильно любите литературу? – удивился Брокар.

– А разве есть в мире что-нибудь интереснее? – удивилась Шарлотта. – Литература развивает умственные способности, учит нас размышлять, искать Бога. Она делает нас людьми. Если бы не литература, мы бы до сих пор бегали по полям в звериных шкурах и мычали по-коровьи. Му-у… – Шарлотта засмеялась и добавила: – Кроме того, без нее на свете было бы невыносимо скучно.

– Интересно, откуда в вас эта страсть к литературе?

– Когда-то мой папа был гувернером. Среди его воспитанников были дети Тютчева. Вы, должно быть, не знаете, кто это?

– Полагаю, здешний литератор?

Шарлотта кивнула:

– Угадали. Вот, послушайте.

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои.
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезда в ночи.
Любуйся ими – и молчи.

– Красиво, – признал Генрих, которого и впрямь впечатлила музыка чуждых уху звуков.

Брокару вдруг безумно захотелось сказать девушке комплимент.

– Приятно узнать, что в этом диком городе есть такие образованные девушки, – сказал он с улыбкой.

Шарлотта же, вопреки ожиданиям, вспыхнула и нахмурила бровки.

– Мсье, этот «дикий город» – моя родина! – с чувством сказала она. – А что касается моей образованности, так я закончила московский пансион благородных девиц. И смею вас заверить, что там нас обучали не только музыке, танцам и художественной вышивке, но и математике и бухгалтерскому делу. И еще – языкам. Кроме французского, я знаю английский, немецкий и латынь. Как видите, не такие уж мы, москвичи, и дикари.

Генрих сконфузился:

– Я не хотел вас обидеть, мадемуазель. Я просто…

– Мне нужно по делам. Прощайте!

Шарлотта повернулась и быстро, как пташка, упорхнула. Обслужив покупателя, вернулся Равэ. Увидел, что дочери нет, и удивленно спросил:

– А где же Шарлотта?

– Ушла, – коротко ответил Брокар.

Старик крякнул и, прищурившись, посмотрел на Генриха:

– Что ж такого вы ей сказали, что она даже не попрощалась со своим стариком?

Брокар замялся и со смущением ответил:

– Кажется, я оскорбил ее патриотические чувства.

– Правда? – Старик усмехнулся. – Ну ничего, это дело мы поправим. Вы знаете, Генрих, госпожа Молоховец из пансиона благородных девиц научила Шарлотту печь великолепные пирожные. Вы обязательно должны их отведать. Приходите к нам сегодня вечером.

– Почту за честь! – с воодушевлением сказал Брокар. И отчего-то покраснел.

3

Вот уже больше полугода жил Брокар в Москве. За это время он успел привыкнуть к ее странным обитателям и их странным привычкам. Мсье Гика оказался прав – движимый исследовательским интересом Генрих действительно пару раз посетил русскую баню. Однако манера хлестать себя по телу распаренными вениками не пришлась французу по вкусу. Венику, каменке и скребку он предпочитал глицериновое мыло и ванну с ароматной солью. Впрочем, запах веника пришелся Брокару по вкусу. В порядке опыта он даже изготовил небольшое количество эссенции «beriozovi venik», которую растворил в ванне. Однако, на беду, Брокар решил принять ванну с открытым окном, а запах эссенции оказался таким сильным и стойким, что собрал под окнами толпу простолюдинов, которые решили, что в доме открылась «novaia bania dlia naroda».

После этого Брокару пришлось отказаться от употребления березовой эссенции. Несколько раз он опасался, что невежественная толпа придет в замешательство и от фруктовых эссенций, которые француз употреблял для ароматизации воды; он боялся, что москвичи примут его дом за магазин, в котором продаются свежие фрукты. Однако к запаху фруктов русские носы оказались менее восприимчивы. И на том спасибо.

По ночам, когда гул голосов за окном затихал, Генрих подолгу лежал в постели, закинув руки за голову, и вспоминал Париж. Монмартрский холм, широкую, как река, площадь Согласия, тенистые парки и скверы, запахи свежих фруктов на улице Муфтар. Даже зловоние кожевенной мастерской, мимо которой Генрих часто проходил, зажимая нос, когда бродил с мальчишками по городу, теперь вспоминалось с теплым чувством и вызывало ностальгию.

Каждый день, выполнив необходимую работу, Брокар оставался в лаборатории и до самой ночи возился с колбами, ретортами и перегонными аппаратами.

Если бы старый Равэ увидел своего молодого друга в эти часы, он бы вряд ли его узнал. Черные волосы француза были всклокочены, глаза страстно пылали, на щеках розовел нервный румянец. Иногда он вскакивал со стула и принимался взволнованно расхаживать по лаборатории, ероша пятерней густые волосы. В такие минуты Генрих и впрямь напоминал демона. Порой, в порыве гнева, он швырял на пол какую-нибудь склянку и произносил страшные богохульные ругательства, но уже в следующую минуту, успокоившись, снова принимался за прерванную работу.

– Все же я заставлю тебя зазвучать! – бормотал он, возясь с эссенциями, как еврейский маг, вычерчивающий на лбу голема тайное имя Бога и вдыхающий жизнь в мертвый кусок материи.

Однажды Генрих откинулся на спинку стула, вытянул перед собой флакон и воззрился на него торжествующим взглядом, как алхимик, сумевший вырастить в пробирке гомункулуса. Он вытер потный лоб платком и выдохнул с усталой улыбкой на обескровленных от бессонной ночи губах:

– Готово. Теперь жизнь моя переменится.

Спустя два дня он присутствовал на небольшом soiree[8] в доме старика Равэ. С Шарлоттой Генрих давно помирился, но некоторое напряжение в их отношениях еще осталось. Шарлотта, которой отец велел «развлекать нашего дорогого гостя», пока сам он отдает распоряжения на кухне, спросила вежливым, но довольно равнодушным тоном:

– Должно быть, варить мыло – чрезвычайно сложное занятие?

– Не очень, – скромно ответил Брокар. – Чтобы приготовить простейшее мыло, нужно взять два килограмма каустической соли и растворить ее в восьми литрах воды. Затем влить раствор в расплавленное и охлажденное сало. После получения густой жижи разлить ее по заготовленным формам. Вот, собственно, и все.

Брокар на секунду задумался и, не заметив, как Шарлотта наморщила носик, продолжил:

– Хотя и здесь имеются свои нюансы. К примеру, ежели вам нужно получить пенистое мыло, то в соляной раствор добавляют очищенного поташа или кокосового масла. А изготавливая формалиновое мыло, ни в коем случае нельзя примешивать формалин к горячему мылу, иначе может образоваться муравьиная кислота. Ну а ежели вы хотите изготовить мыло для бритья, то необходимо добавить к жиру канифоль и овинное сало. Да, кстати, сало в этом случае должно быть…

– Достаточно! – прервала его Шарлотта. – Я не собираюсь варить мыло, подробные инструкции мне не нужны.

Брокар понял, что опять попал впросак, и конфузливо покраснел.

– Прошу прощения, – выговорил он виноватым голосом.

Вошел дворецкий и громогласно объявил:

– Господин Козловский!

Серые глаза Шарлотты засверкали. Через несколько мгновений двери распахнулись и в гостиную, источая аромат духов «Maitre», вошел высокий мужчина. Он был строен, изящен и внешность имел весьма романтическую – бледное лицо, длинные каштановые волосы, большие грустные глаза и темные «собольи» брови.

Шарлотта протянула ему обе руки:

– Семен Иванович! Как замечательно, что вы пришли!

– Бывать в вашем доме для меня настоящее счастье, Шарлотта Андреевна! – поговорил Козловский туманным, красивым голосом.

Брокар нахмурил густые брови, однако, считая себя человеком светским, тоже сделал шаг навстречу гостю.

– Вы ведь знакомы с Генрихом Афанасьевичем Брокаром? – не сводя с гостя радостных глаз, спросила Шарлотта.

– Брокар? – Певец вздернул тонкие, круглые брови и посмотрел на Генриха. – А, мыловар! Как же, как же.

– Не то чтобы мыловар, – запинаясь, проговорил Генрих. – Мы делаем и одеколоны, и саше, и…

– Замечательно! – сказал Козловский, небрежно пожав Брокару руку. И тут же повернулся к публике, которая уже спешила ему навстречу.

Принимали Козловского как дорогого гостя. Даже старик Равэ, обычно сдержанный и суховатый, расплылся в улыбке и сказал восторженной скороговоркой:

– Чрезвычайно рад, что вы пришли, господин Козловский! Вы нам что-нибудь споете?

– Папа, ну нельзя же так – прямо с порога, – с укором сказала ему Шарлотта.

Козловский артистически улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами:

– Ничего страшного, мадемуазель. Петь я готов всегда!

Гости оживленно загалдели и, окружив певца плотным кольцом, проводили его к роялю. Козловский уселся за рояль, изящным жестом откинул с лица длинную прядь каштановых волос, ласково посмотрел на гостей и хозяев и спросил:

– Что же вам исполнить, господа?

– «Хризантемы», «Тройку», «Не растравляй моей души», – загалдели гости.

Козловский остановил внимательный взгляд на Шарлотте:

– А вы что скажете, Шарлотта Андреевна?

Шарлотта слегка порозовела и тихо произнесла:

– «Искрометные очи».

Козловский кивнул, затем растопырил над клавиатурой длинные пальцы и взял первый аккорд. Публика замерла в ожидании. Козловский откинул голову и запел чистым, хорошо поставленным тенором:

За чарующий взгля-яд искрометных оче-ей
Не страшусь я ни мук, ни тяжелых цепе-ей…

Гости, окружившие рояль, слушали певца как зачарованные, не двигаясь и почти не дыша. Шарлотта, с лица которой так и не сошел румянец, не сводила с певца восторженно-задумчивого взгляда.

Ах, пожалей же меня, дорога-ая…
Освети мою те-омную жизнь.
Ведь я плачу, от страсти сгорая.
Но напрасно – ведь счастию не быть…

Взяв последний аккорд, Козловский поднял длинные пальцы, которые напомнили Брокару ноги большого, омерзительного белого паука, и еще некоторое время печально смотрел на клавиши, как на родник с живой водой, от которого его силой оторвали. Затем под аплодисменты и восторженные возгласы поклонников повернул к Шарлотте усталое лицо.

– У вас волшебный голос, – прижав руки к груди, проговорила Шарлотта.

– Вы находите? – Певец устало улыбнулся. – Уверяю вас, мадемуазель, что рукоплесканье залов ничто в сравнении с одним лишь взглядом, одной лишь улыбкой той, которая…

Далее Козловский произнес несколько слов по-русски. Брокар, до сих пор не освоивший толком русский язык, понял лишь, что это стихи.

– Как же зовут эту счастливицу? – сияя от счастья, спросила Шарлотта.

– До поры до времени я намерен хранить этот секрет в самых укромных тайниках моей души, – с чувством ответил Козловский.

«Ишь как завернул, подлец, – в сердцах подумал Брокар. – Ему бы только романы писать».

Козловский спел еще одну песню, после чего выбрался из-за рояля и, взяв с подноса бокал шампанского, принялся прохаживаться по зале, беседуя с хозяином и гостями.

Тут дворецкий объявил о приходе нового гостя – известного в Москве артиста. Гости заспешили к дверям, и Козловский остался у стены один. Воспользовавшись этим, Брокар подошел к певцу вплотную и сухо произнес:

– Господин Козловский, давеча вы позволили себе назвать меня мыловаром.

Певец удивленно на него посмотрел, затем усмехнулся и ответил:

– А разве это не так?

– Не совсем, – строго сказал Брокар. – Я изготавливаю ароматы.

– Ароматы? Ах да, вы сказали, что делаете саше.

– И не только, – сказал Брокар тем же строгим голосом. – И еще… Я хотел вам сказать, что мне неприятно, что вы говорите об этом в небрежном тоне.

Певец смерил Брокара насмешливым взглядом:

– Дорогой мой, я признаю значительность вашей профессии, но разве запахи могут оказывать такое влияние на людей, как музыка?

– Запахи приводят человеческую душу в гораздо большее волнение, нежели музыка, – упрямо сказал Генрих.

– Чепуха! – проговорил певец по-русски, затем, снова переходя на французский, произнес: – Мсье, существо запахов неустойчивое и эфемерное. И потом, в обонянии есть нечто вульгарное. Сразу вспоминается повесть Гоголя «Нос»! – Козловский издал горлом мягкий смешок. – Нет, милостивый государь, вы меня никогда не убедите в том, что запах хризантем взволнует женское сердце сильнее, чем хороший романс, исполненный красивым, чувственным голосом. Голос – вот настоящая сила мужчины, а отнюдь не эманации, ощущаемые ноздрями… Пардон!

Козловский пошел было к прочим гостям, но Брокар удержал его за руку:

– Постойте!

– Что такое? – нахмурился певец.

– Сударь, мне не понравился ваш тон, – сверкнул на него глазами Брокар.

– И что с того?

– Я…

– Господа, что здесь происходит? – Подошедшая Шарлотта остановилась возле мужчин. Брови ее удивленно взлетели вверх: – Вы что, ссоритесь?

Брокар выпустил запястье певца и отвернулся.

– Наш спор касался влияния искусства на людские души, – с вежливым поклоном ответил девушке Козловский. – Но это вовсе не означает, что мы поссорились.

– Я хочу, чтобы вы были друзьями, – с улыбкой сказала им Шарлотта. – Семен Иванович, вы нам еще споете?

– С удовольствием! – сказал Козловский, улыбнулся и направился к роялю.

Шарлотта пошла было за ним, но Брокар мягко окликнул ее и тихо спросил:

– Что такое «tchepuha»?

– Глупость, пустяк, бессмыслица, – ответила Шарлотта.

Она отвернулась и тотчас устремилась к роялю.

Черные брови Брокара угрюмо сошлись на переносице. «Пустяк? – мрачно подумал он. – Бессмыслица? Ну так я покажу тебе пустяк, пустоголовый зазнайка».

4

На следующее soiree Брокар пришел не с пустыми руками. Он поздоровался с Шарлоттой и всучил лакею корзинку с фиалками.

– Что это? – удивленно спросила Шарлотта. – Фиалки?

– Да, мадемуазель. Распорядитесь поставить корзинку на крышку рояля. В прошлый раз я имел неосторожность сказать мсье Козловскому грубость. Теперь я желаю, чтобы мсье Козловский знал, что доставил мне своим пением истинное удовольствие!

– Вы очень странный человек, мсье Брокар, – проговорила Шарлотта. – Но ваша идея мне по душе.

Козловский, который к тому моменту уже успел спеть пару романсов, был тронут неожиданным подарком.

– Цветы? – удивленно переспросил он.

– Да! – радостно кивнула Шарлотта. – Мсье Брокар принес их вам в знак примирения. Не хотите ли отплатить ему той же монетой?

Козловский подозрительно покосился на букет и спросил:

– То есть какой же это монетой?

– Спойте нам, пожалуйста!

– Да-да, Семен Иванович, спойте! – подхватили гости.

– Спойте, дорогой вы наш!

Лицо тенора выглядело слегка растерянным.

– Право, господа, я уже собирался уходить… – промямлил Козловский, однако, взглянув на огорченное лицо Шарлотты, тут же поправился: – Но раз вы меня просите, я останусь и с удовольствием что-нибудь спою.

Как только всеобщее ликование, вызванное этими словами, утихло, Козловский запел. Начал он великолепно, но в середине первого куплета голос его вдруг визгливо взлетел вверх и тут же сорвался на сиплый писк. Прозвучало это так отвратительно, что гости поморщились. Козловский продолжил пение, но голос его вдруг потерял былую звучность и чистоту. Теперь каждый раз, когда он старался взять высокую ноту, голос его срывался и напоминал по тембру козлиное блеяние. И чем дальше, тем хуже. Наконец Козловский замолчал и убрал пальцы с клавиш.

– Господа… – сдавленно произнес он. – Я, кажется, нездоров.

Козловский выглядел жалким и растерянным. Осанка его потеряла значительность, с лица слетел прежний лоск, улыбка стала кислой, а глаза – тусклыми. Все вдруг заметили, что, при внешней худощавости, лицо певца несколько одутловато.

– Прошу прощения, господа, я должен идти!

Козловский выскочил из-за рояля и, наспех раскланявшись, покинул вечер под сочувственные возгласы гостей.

Шарлотта подошла к Брокару и пристально посмотрела ему в глаза. Зрачки ее сузились.

– А вы, оказывается, не только химик, – раздумчиво проговорила она. – Вы, оказывается, колдун?

Генрих вежливо поклонился. Лицо его при этом оставалось совершенно спокойным.

– Я думала, что в вашей душе для меня не осталось загадок. Похоже, я ошибалась.

– Душа человека – бездна, – загадочно ответил Генрих. – Порой мы и сами не знаем, на какие поступки способны.

– Весьма дельное замечание. Вы останетесь на чай?

– Да.

– Это хорошо. Я хочу с вами поговорить.

Шарлотта вышла из комнаты. Брокар проводил ее взглядом и победно улыбнулся. В кармане у него лежал маленький флакон с эссенцией, которой полчаса назад он опрыскал букет фиалок.

После чая между Генрихом и Шарлоттой произошел любопытный разговор. Теперь Шарлотта хотела знать о парфюмерном искусстве все. Брокар, чувствуя, что наконец-то сел на своего «конька», был как никогда говорлив:

– В былые времена мастерами ароматов были в основном медики, алхимики и скорняки, – объяснял он девушке.

– Почему? – удивилась та.

– Потому что ароматные настойки использовались и в качестве лекарств. Я вижу, у вас на столике лежит «Декамерон» итальянского автора Боккаччо. В четырнадцатом веке Италию поразила эпидемия бубонной чумы и…

– Ой, это я помню! Флорентийцы ходили по городу, держа в руках цветы, и беспрестанно их нюхали, чтобы освежить мозг ароматом. Они считали, что запах цветов спасает от зараженного воздуха.

– Именно так, – улыбнулся Брокар. – Что же до алхимиков, то в поисках философского камня они занимались возгонкой, перегонкой и фильтрованием различных веществ, получая пахучие эссенции.

– А скорняки?

– Мадемуазель Шарлотта, вы когда-нибудь бывали в кожевенной мастерской?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Ваше счастье, потому что вонь там стоит непереносимая. Чтобы не тронуться умом, скорняки перебивали ее сильными ароматами.

– Как интересно! – сказала Шарлотта. – А кто изобрел первую ароматную воду? Французы?

– Я бы хотел ответить «да», но это было бы ложью. Ароматную воду изобрели итальянские монахи. По легенде, монах-отшельник принес жене Карла Роберта Анжуйского рецепт ароматной эссенции, названной «Вода венгерской королевы». В ту пору ароматную воду принимали не только наружно, но и внутрь. Считалось, что запахи способны воздействовать на человеческую физиологию. Правда это или нет – не знаю, но вскоре старушка излечилась от всех недугов. Кроме того, ее седые волосы потемнели и погустели, а лицо стало гладким, как у юной девушки. Она стала так хороша собой, что в нее влюбился молодой принц.

– Удивительно! – воскликнула Шарлотта, всплеснув руками. – Получается, что пахучая эссенция помогла ей победить само время?

– Вы ухватили суть, – с непонятной серьезностью произнес Брокар.

Шарлотта внимательно посмотрела на него. На этот раз во взгляде появилось нечто новое. Она опустила ресницы и тихо спросила:

– Скажите, Генрих… а бывают запахи, способные приворожить любимого?

– Такие опыты предпринимались и неоднократно, – смущенно и сбивчиво проговорил Брокар. – Например, маркиза Помпадур заказала химикам духи из жимолости с капельками пота Людовика Пятнадцатого, чтобы удержать его в своих объятиях. Впрочем, я не уверен, что рецепт был так уж хорош, – смущенно добавил Брокар.

– И чего же вы хотите достичь в своем деле? – полюбопытствовала Шарлотта. – Каких высот?

– Видите ли, мадемуазель… Мое тайное желание – сделать так, чтобы умываться отличным мылом и пахнуть хорошими духами могли не только представители благородного сословия, но и простые люди. Те самые, что ходят по улицам Москвы во фризовых шинелях, щелкают семечки на площадях и посещают баню по субботам. Я хочу, чтобы мыло и одеколон пришли в русские деревни. Я хочу, чтобы духи стали массовой продукцией. Знаете, Шарлотта… вы первая, кому я об этом говорю.

– Что же тут зазорного? – удивилась Шарлотта, выглядевшая явно польщенной. – По-моему, вполне французская мысль. Свобода, равенство и братство. – Она смешливо фыркнула и добавила: – Хотя бы и посредством мыла!

Брокар посмотрел на Шарлотту с тревогой:

– Вы смеетесь надо мной?

– Вот уж нет!

– Так вам по душе моя идея?

– Конечно! Хороший аромат должен перестать быть роскошью! В человеке все должно быть прекрасно – тело, одежда, запах.

Пока Шарлотта говорила, Брокар смотрел на нее, что называется, во все глаза. А когда она замолчала, он покачал головой и восторженно промолвил:

– Вы удивительная девушка!

– Нет, Генрих, это вы удивительный человек! – со смехом ответила Шарлотта. – Когда-нибудь вас назовут великим русским парфюмером. Вы ведь не возражаете против эпитета «русский»?

– Я? – Брокар покачал головой. – Нисколько. Теперь я намерен остаться в России надолго.

5

Стоит заметить, что на следующую встречу с Козловским Брокар взял с собой иной флакончик. Певец был в ударе, а его отношения с Генрихом перешли бы в пылкую дружбу, когда б не легкая отстраненность Брокара.

Иногда, замечтавшись, Генрих пытался представить себе, кем бы он был, если бы у него отсутствовало обоняние. Совершенно другим человеком – это точно. Порой, прогуливаясь по городу, он останавливался на тротуаре, закрывал глаза и жадно втягивал ноздрями городской воздух. На губах у парфюмера появлялась рассеянная улыбка, как у сумасшедшего или влюбленного.

Вот проехала карета. Сквозь густой запах конского пота пробивались тонкие и изысканные ароматы. Судя по всему, в карете сидит весьма знатная дама. Ухоженное молодое тело, здоровые зубы. На руках у дамы новые лайковые перчатки, на голове шляпка с вуалью… Не новая, но в отменном состоянии.

Мимо, шурша юбкой, прошла торговка-охтенка с коробкой, наполненной башмаками. Брокар поморщился. Какой разительный контраст с запахом молодой особы, проехавшей в карете! А вот запах брусничной воды, которую лоточница несет в своей плетеной корзинке. Бутылка запечатана деревянной пробкой, на которой еще остались кусочки сургуча.

На той стороне улицы раздались мужские голоса и грубоватый смех – компания мужчин шла из кабака (не нужно было быть парфюмером, чтобы это почувствовать). А вот эта теплая, сладкая нотка – это запах пекарни, которая находится за три квартала отсюда. Булочки с клубникой – прекрасно!

В желудке у Генриха заурчало, и он открыл глаза.

– Милостивый государь, вам нехорошо? – поинтересовался сердобольный прохожий.

– Non, au contraire![9] – с улыбкой ответил Брокар. – Я в порядок. Я в польный порядок!

Иногда, открыв дома окно, Брокар вдыхал полной грудью запах улицы, и его охватывало ощущение полного и безграничного счастья. Ему казалось, что все эти люди – его добрые знакомые, что он связан с ними невидимыми, но прочными нитями. Нитями запахов! Кожаный ремень офицера с пряжкой, начищенной канифолью до золотого блеска, надушенный платок девушки, запах новых книг, которые студент несет из книжной лавки, запах сухих и пыльных кленовых листьев, разогретой солнцем мостовой, меда, молока, чайного листа, крепкого табака и кваса. И все это на фоне мощного аккорда – запаха лошадиного пота, запаха, который, подобно теплому облаку, окутывал город и так замечательно роднил его с деревней.

Эх, черт подери, как же прекрасно жить на свете! И как хорошо, что у человека есть нос! Нос – вот главное богатство человека, богатство, которое постоянно находится у него перед глазами и о котором он даже не задумывается. Жизнь хороша тем, что она пахнет! Не будь запахов, жизнь – со всем ее мнимым разнообразием – была бы подобна набору черно-белых фотографических открыток, бесцветных и неподвижных.

Главная задача парфюмера – определил для себя Брокар – смоделировать запах, но не убить при этом жизнь, не заменить ее трепетание голыми, мертвыми формулами. Иногда Брокар испытывал омерзение к формулам, он готов был разорвать бумаги с расчетами на мелкие кусочки, но, успокоившись, снова принимался за работу, понимая, что другого способа просто не существует.

– Изобретать новый аромат – это как ловить бабочку руками, – объяснял он как-то Шарлотте. – Во многих модных духах, при всей их изысканности, нет дуновения жизни. Бабочка поймана, убита и распята иголками на деревянном бруске. Красивый узор, но никакого движения, никакого трепыхания крыл. Я, наверно, смешно говорю?

– Нет-нет, наоборот! – горячо говорила Шарлотта. – Когда вы проповедовали мыло, вы были смешным. А теперь – нет.

– Аромат должен будить в человеке чувства, – вдохновенно продолжал Брокар. – Радость, печаль, восторг, грусть. Он должен делать жизнь еще живее, а не превращать ее в кукольный дом. По крайней мере, о таких ароматах я мечтаю. Разбудить в старике молодость, разжечь огонь в остывшем сердце, оживить прошлое и… да, и сделать человека бессмертным!

– Так вы хотите победить время? – спросила вдруг Шарлотта.

Улыбка слетела с губ Брокара. Он нахмурил густые брови и произнес с величайшей серьезностью:

– Это самое сильное мое желание.

Шарлотта подалась вперед и положила ему ладони на грудь.

– Вы самый странный человек из всех, кого я знаю, – сказала она. И тихо прибавила: – Наверно, за это я вас и полюбила.

– Что? – опешил Брокар.

– Да, я вас люблю, – просто ответила девушка. – Вы удивлены, что я сказала это первой?

В ответ Генрих схватил руки Шарлотты и сжал их в своих сильных пальцах, потом поднес эти руки к губам и принялся их целовать. На глазах у Брокара блестели слезы.

Десятью минутами позже, после бурных и счастливых объяснений, Брокар вдруг снова стал серьезным и проговорил сбивчивым голосом:

– Шарлотта Андреевна, я должен вам кое-что сообщить. Несколько дней назад я осуществил то, над чем бился последние месяцы.

– Правда? – улыбнулась Шарлотта. – И что же такого замечательного вы сделали?

– Я изобрел новую технологию изготовления концентрированных духов. Теперь это можно делать качественно, быстро и дешево. Одно плохо – чтобы применить технологию, нужны большие средства.

Шарлотта вынула из вазы белый цветок гардении, оторвала один лепесток и задумчиво посмотрела сквозь него на окно.

– И у вас их нет, – произнесла она.

– Нет, – признал Брокар. – Через несколько дней я собираюсь выехать в Париж.

– В Париж? – Девушка снова посмотрела на Брокара, и в ее чудесных синих глазах промелькнуло беспокойство. – Надолго ли?

– Не знаю. Думаю, мое изобретение будет иметь в Париже успех, и мне удастся выручить за него приличные деньги!

– Что ж… – Шарлотта взяла руку Брокара в свои тонкие пальцы и, глядя ему в глаза, задумчиво и проникновенно произнесла: – Помоги вам Бог.

6

Бог ли помог Генриху или сам дьявол, но из Парижа он вернулся с победой. И направился прямиком к старику Равэ.

– Значит, вам удалось извлечь из своего изобретения прибыль? – задумчиво сказал Равэ, с любопытством разглядывая Брокара.

– Да, мсье. Я продал рецепт компании «Рур Бертран» за двадцать пять тысяч франков.

– Что ж, деньги немалые, – кивнул старик. – Но все будет зависеть от того, насколько удачно вы воспользуетесь этим капиталом. Шарлотта говорила, вы намерены начать свое дело. Полагаю, вы уже все просчитали и подготовили подробный план действий?

– Покамест я сделал самые общие расчеты, – смущенно ответил Брокар. – Но, полагаю, средств мне хватит с лихвой. Нужно арендовать помещение, закупить сырье и нанять пару-тройку толковых помощников.

– Гм… Так-так. И насколько далеко простираются ваши амбиции?

– Мсье Равэ, у меня есть дар, и я намерен развить его. Я намерен стать истинным повелителем запахов.

– О да, – усмехнулся Равэ. – Шарлотта рассказывала мне, как вы околдовали оперного певца с помощью букета фиалок.

При воспоминании о Козловском Генрих потупил взгляд.

– Фиалки – это так, пустяк, – проговорил он. – Вы даже не представляете, на что способен запах. Он подобен невидимой руке Бога, которая направляет человека в жизни, хоть он того и не замечает.

– И вы хотите заменить Божью руку своей? – с улыбкой поинтересовался старик Раве.

Генрих пожал плечами:

– Бог изобрел запахи. Я тоже изобретаю запахи. Я продолжаю дело, которое он прервал, не закончив. Возможно, у меня получится лучше.

Старик Равэ крякнул:

– Однако ваши амбиции выше, чем у Наполеона. Ваш великий соотечественник хотел властвовать над людьми с помощью одной только грубой силы. Вы же – с помощью силы столь же эфемерной, сколь и всемогущей. Берегитесь, мой друг, Бог не прощает гордецов.

– Тогда для чего он наградил меня способностями? – сказал в ответ Брокар.

Старик Равэ наморщил сухой лоб. Потом задумчиво побарабанил по столу тощими пальцами и сказал:

– Мне не нравятся ваши богохульные речи. Но мне нравится ваша дерзость.

– Мсье Равэ, ради вашей дочери я готов свернуть горы! – выпалил Генрих. – Я пришел сюда, чтобы просить у вас ее руки!

Старик, казалось, ничуть не удивился такому повороту разговора. Он пошевелил седыми бровями и насмешливо заметил:

– Свернуть горы? Гм… Все вы так говорите. А на деле часто бывает наоборот. Однако будь что будет. Моя дочь хочет выйти за вас, мсье Брокар, и я не намерен ей препятствовать. Ну-ну, не краснейте так, это вредно для сосудов! Давайте-ка лучше обсудим приготовления к свадьбе.

* * *

Алеша Бурдаков был невысоким, коренастым парнем. Косоворотка его была довольно поношенной, но чистой, картуз он носил слегка набекрень, отчего имел вид лихой и бесшабашный. Широкое лицо с румянцем вполщеки, крепкие, крупные зубы и литые плечи парня произвели на Брокара отрадное впечатление. («Этакий богатырь за троих работать сможет», – подумал он.) Костяшки пальцев на кулаках у Бурдакова были опухшие, из чего можно было сделать вывод, что парень большой забияка и любит раздавать зуботычины направо и налево.

Левая белесая бровь Бурдакова была разделена надвое белым клинообразным шрамом. Когда Брокар поинтересовался у парня, где он приобрел столь живописное украшение, Алеша хитро усмехнулся и ответил, что его в детстве «мамка с печки уронила».

Несмотря на задорный и дерзкий вид, с Брокаром Алешка Бурдаков был вежлив и по-своему даже деликатен, сразу признав в нем авторитетного хозяина.

Второй работник – Герасим – был угрюм и молчалив. Высокий и худой, он был одет в длинную темную рубаху, похожую на рясу священника, подпоясанную серым линялым кушаком. На желтом костлявом лице Герасима красовалась черная борода, такая густая и страшная, что сделала бы честь самому свирепому из испанских флибустьеров.

Брокару понравилась неразговорчивость Герасима. Он по своему опыту знал, что чем меньше человек болтает языком, тем быстрее спорится работа в его руках. К тому же вскоре после знакомства обнаружилось, что, несмотря на угрюмый вид, Герасим довольно добродушен. На вопрос о возрасте Герасим долго думал, а подумав, сообщил, что ему «лет сорок или около того».

Объясняя Алеше и Герасиму тонкости предстоящей работы, Брокар через каждые три слова спотыкался, не находя в русском языке нужных выражений. Когда он наконец изложил суть дела, Герасим кивнул и деловито поинтересовался:

– Извиняюсь, барин, а что ж такое будет этот «парфум»?

– Парфюм – это… – Брокар наморщил лоб, подыскивая слово, но тут на помощь ему пришел Алеша Бурдаков.

– Балда ты, чернец, – весело сказал он Герасиму. – Парфум по-нашему значит запах. Правильно я говорю, мусье Брокар?

– Правильно, – ответил Генрих.

Герасим с сомнением посмотрел сперва на Алешу, потом на Брокара, потом почесал грязным пальцем свой длинный, хрящеватый нос и задумчиво изрек:

– Вот оно, значит, что. А что, барин, нешто запах можно своими руками сделать?

– Можно, – ответил Брокар.

– Как так? – не понял Герасим.

– Как, как! – с еще большей веселостью заговорил Алеша Бурдаков. – А то сам не знаешь? Ты съешь-ка тарелку гороху – и таких запахов понаделаешь, что хоть святых вон выноси!

Герасим хмыкнул, а Брокар пояснил, тщательно подбирая русские слова:

– Мы будем брать запах из разний предмет. Например, из трава и цветы. Работа будет много.

– Нам не привыкать! – весело сказал Бурдаков. – Ты, главное, плати вовремя, а мы свою работу сделаем. А не заплатишь, так все равно сочтемся – по-свойски.

Тут Бурдаков хитро подмигнул Герасиму. Герасим нахмурил брови, но ничего не сказал.

– Начинать мы с мыло, – продолжил объяснить Брокар. – Оно у вас нет, но очень скоро есть. Только так.

– Это почему же «только так»? – поинтересовался Бурдаков.

– Потому что человек бистро привыкать хорошее, – ответил Брокар. – Если мыло будет дешево, русский человек забывать веник и скребок.

– Насчет этого вряд ли, – с сомнением произнес Бурдаков. – Баня с парком да с березовым веничком – вещь превеликая. Иной мужик от бани больше удовольствия имеет, чем от бабы или от водки.

– Это пока они не знать лючший, – сказал Брокар. – А я им показать. После мыла будем работать духи. Хороший духи!

– Про духи я знаю, – кивнул Бурдаков. – Только вот, барин, никак я не могу понять одну вещь.

– Какой вещь? – прищурился на него Брокар.

– Я так разумею, господин Брокар, что запахи должны улетучиваться в воздух. Как же их удержать?

– Правильно разуметь, Алексей, – улыбнулся Брокар. – Для того чтобы держать запах, парфюмер делать специальный фиксатор – мускус или амбра. Они замедлять испарение ароматный смесь.

– А что ж это такое?

– Амбра получаться из внутренности кит. А мускус – из олень-кабарга.

Бурдаков озадаченно поскреб в затылке.

– Живодерская наука, – резюмировал он. – А что, дороги эти вещества?

– Очшень, – кивнул Брокар. – Чтобы брать килограмм мускус, надо губить целое стадо олень.

Бурдаков присвистнул:

– Вот это да! Кто ж нам это стадо пригонит?

– Это мой забота, – улыбнулся Брокар. – Ладно, братцы. Утром будем начинать работа. Надо приходить раньше. И надо спать хорошо – день будет очшень тяжелый.

Следующий день и впрямь оказался очень тяжелым – равно как и последующие. Свое «дело» Брокар открыл в Хамовниках, в Теплом переулке. В большой комнате, которую Генрих гордо именовал «лабораторией», стояла дровяная плита, на ней – несколько чанов, в которых Брокар с помощью своих подручных – Алешки Бурдакова и Герасима – варил мыло. Расходились по домам после заката. А с рассветом снова были на месте. Герасим и Бурдаков нарезали остывшее мыло на куски и шли с ним на улицу – торговать.

Во время обеда Генрих часто мечтал вслух. Он рассказывал Герасиму и Бурдакову о паровой машине, которую он непременно купит, о настоящей лаборатории, в которой родятся его новые неподражаемые ароматы, и даже – чего уж скромничать – об огромной фабрике, которой он будет владеть вместе с Шарлоттой.

Поскольку рассказывал все это Генрих по-французски, Герасим и Бурдаков не понимали ни слова. Однако, видя блуждающую, мечтательную улыбку на губах своего патрона, они считали должным кивать и улыбаться в ответ.

На исходе третьего дня Алеша Бурдаков и Герасим сидели в кабаке и обсуждали свою новую работу. Вернее, Бурдаков обсуждал, а Герасим изредка поддакивал, закусывая очередную порцию водки куском черного хлеба с солью.

– Нам за этого мусью, как за мамкин подол, держаться надо, – говорил Алеша, вращая мутными от выпитого глазами. – Работать мусью умеет и дело свое знает.

– Работать многие можуть, – философски изрек Герасим.

– А ты глаза его видал? – не унимался Бурдаков. – Видал, как он на всех поглядывает?

– Ну?

– Чего «ну», балда?

– А как поглядывает-то?

– Как, как. Как будто весь мир купил и в карман себе положил. Попомни мое слово, борода, далеко шагнет наш мусью. – Бурдаков откусил соленого огурца, подумал, ухмыльнулся и добавил, похрустывая огурцом: – Ежели, конечно, ног по пути не обломает.

– Держись не держись, а на чужом горбу в рай все равно не въедешь, – философски заметил Герасим.

– Это смотря какой горб, – прищурился на него Бурдаков. – Ты пораскинь мозгами-то! А ну как он и правда разбогатеет?

– Хорошо, ежели так. Но нам-то какой с этого прок?

– А такой, что и мы свою денежку отхватим!

Герасим скептически усмехнулся и сказал:

– Это когда ж такое было, чтобы работники за хозяином в гору пошли?

– А я тебе говорю – пойдем! – горячо заверил его Бурдаков. – Мы с тобой свой кусок с барского пирога поимеем, уж попомни мое слово. А ежели нет… – Бурдаков с хрустом сжал пальцы в кулак, и пьяные глаза его еще больше затуманились. – Мы мужики не гордые, можем и сами свое взять. Правильно я говорю, борода?

Герасим ничего не сказал, лишь ухмыльнулся в черную бороду и посыпал горбушку хлеба крупной темноватой солью.

Глава 4

Но темен, мрачен сердца свиток.
В нем скрыты наших чувств черты.

Г. Р. Державин

1

Глеб Корсак, тридцатилетний журналист, предпочитающий называть себя «вольным стрелком», сидел дома и раскладывал на столе пасьянс. Ночные события порядком утомили его, да и утренние не прошли бесследно. На лбу у журналиста темнел синяк. Тело болело так, словно его обработали молотилкой. Нужно было собраться с силами и отвезти картину Пете Давыдову, но, приняв душ, Корсак расслабился и никак не мог заставить себя подняться с кресла. Даже кофе не помог.

Из проигрывателя доносились нежные звуки трубы Джеймса Картера. На столике валялась коробка от диска – труба, выдувающая белоснежную гардению. Чуть ниже надпись – «Гардении для леди Дэй»[10]. Мелодии все больше грустные. Да и настроение у Корсака было соответствующее.

Плюнуть бы на все, отключить телефон и завалиться в постель. Проспать часиков этак двенадцать, а потом слушать музыку, вставая с кресла лишь затем, чтобы смешать очередную порцию коктейля.

Но нужно действовать.

Глеб поднялся с кресла и пошел упаковывать картину. Едва он закончил работу, как в дверь настойчиво позвонили. «Что это за мода у людей пошла – приходить без всякого предупреждения», – недовольно подумал Корсак. Но дверь открыл.

На пороге стоял майор Шатров. Круглая физиономия, похожая на потертый циферблат с седыми усами-стрелками, навсегда застывшими на полшестого. Из-за плеча майора торчала фуражка местного участкового. Корсак посторонился, впуская милиционеров в квартиру. Дальше прихожей они, впрочем, не прошли. Шатров оглядел опухшую физиономию Корсака и ухмыльнулся:

– Встал уже? Хорошо. А я тут узнал любопытный фактик. Оказывается, ты живешь в квартире нелегально.

«Вот еще фокусы», – подумал Глеб и устало посмотрел на следователя.

– Вы же знаете, это квартира моего друга, – сказал Глеб. – Сам он работает по контракту в Африке, уже два года.

– Знаю. Но чтобы жить в этой квартире, ты должен зарегистрироваться. Есть у тебя регистрация, Корсак?

– Да. То есть… нет. Да какая, к черту, разница?

– Так «нет» или «да»? – повторил свой вопрос Шатров.

– Ну нет.

Шатров посмотрел на участкового, и тот выступил вперед. «Начинается», – подумал Глеб. И не ошибся.

– В таком случае, гражданин Корсак, – быстро проговорил участковый, – вы обязаны сегодня же освободить эту квартиру.

Глеб поморщился:

– Что за бред, старлей?

– Это не бред. Это закон. Квартира будет опечатана, проживание в ней для вас – запрещено. По крайней мере, до тех пор, пока не появится настоящий хозяин.

– Но ведь его нет в России и еще долго не будет!

– Это ваши проблемы, – сухо ответил участковый.

– Тридцать седьмой год какой-то… – пробормотал Глеб. – Вещи-то хоть могу собрать?

Участковый вопросительно посмотрел на Шатрова:

– Как, товарищ майор, разрешим гражданину собрать вещи?

– Даже не знаю, – насмешливо ответил тот. – А он не прихватит с собой ничего лишнего?

– Вот и я опасаюсь, – усмехнулся участковый.

Корсак нервно дернул щекой:

– Юмористы, блин… Ладно, черт с вами. Через час я отсюда свалю. Что-нибудь еще?

– У тебя ведь замок защелкивается? – поинтересовался Шатров.

Глеб кивнул. Шатров взял с полки связку ключей и положил себе в карман.

– Вот так, – сказал он. – Будешь уходить – захлопнешь дверь. И не попадайся мне больше на глаза, Корсак. Иначе твои неприятности на этом не закончатся. Усек?

– Зиг хайль, майн фюрер.

– Вот и молодец. Пошли, старлей. Через час зайдешь, проверишь. Если он не уберется, веди его в отделение.

– А на каком основании? – поинтересовался Корсак.

Шатров обернулся:

– Как на каком? Незаконное проникновение в чужое жилище. Подойдет тебе такое основание?

Глеб мрачно усмехнулся:

– Я смотрю, у вас все схвачено.

– Это наша работа, малыш. Это наша работа.

Закрыв за непрошеными гостями дверь, Корсак вернулся в комнату. Вид у него был мрачный. Он взялся за телефон.

* * *

Глеб поставил спортивную сумку с вещами на пол. Смущенно посмотрел на профессора.

– Игорь Федорович, извините, что свалился вам на голову.

– Да о чем ты говоришь! – воскликнул Северин. – Можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. Главное, не обижай Бенвенуто!

– Кош-марр! – гаркнул попугай, услышав свое имя.

– Его обидишь, – усмехнулся Глеб.

Северин погрозил попугаю пальцем, затем повернулся к Глебу и бодро спросил:

– Позавтракаешь со мной?

– Вообще-то я не голоден. Но раз уж вы приглашаете…

– Приглашаю! Снимай пальто, мой руки и топай в комнату. А я пока сварю кофе.

На завтрак у профессора были бутерброды с маслом, тонко нарезанная ветчина и вишневое варенье.

– Кажется, я тебе уже говорил, что у Брокара работал художник, который по его приказу правил картины? – говорил Северин, намазывая масло на хлеб. – Так вот, это не единственная странность. Дело в том, что Брокар собирал коллекцию масонских предметов и даже выставлял ее на всеобщее обозрение.

– Так он был масоном? – отозвался Глеб.

Северин кивнул:

– Угу. Только недолго, года полтора. Потом рассорился с магистром и покинул ложу. Вот я и думаю… что, если закрашенная свеча и ключ, который появился на ее месте, имеют отношение к масонскому прошлому парфюмера? Ты знаешь, в те времена по Москве ходили легенды о баснословном богатстве масонов. Что, если этот закрашенный ключ – от какого-нибудь сейфа, в котором лежат сотни золотых слитков? Как тебе такая идея?

– Неплохая, – сказал Глеб.

Северин засмеялся:

– Ладно, найдешь золото – не забудь поделиться.

Глеб умял кусок ветчины, запил его крепким кофе и сказал:

– Не знаю, как там золото, но вот о запахах я точно хотел бы знать больше.

– О запахах? – удивился Северин.

Глеб кивнул:

– Да. Брокар ведь занимался парфюмерией. В этом был смысл его жизни.

– Так ты думаешь, его профессия как-то связана с загадкой картины? – Северин задумчиво пощипал пальцами флибустьерскую бородку. – Собственно, а почему и нет? Брокар был темной личностью. Как любой художник, он был раздираем страстями. Любовь, ревность, нищета, слава, успех, богатство – в его жизни было все. И чем больше мы о нем узнаем, тем больше шансов разгадать тайну картины. Тебе нужен человек, знающий толк в парфюмерии. У тебя такой имеется?

– Года два назад я писал статью о контрафактных духах и одеколонах. Думаю возобновить давние связи.

– Погоди… Кажется, я знаю, с кем тебе нужно поговорить. Один мой коллега был когда-то парфюмером. Сейчас он преподает, читает лекции об обонянии на кафедре биохимии. Раз в месяц я играю с ним в преферанс, и он еще ни разу у меня не выиграл. Прекрасный человек!

Глеб потрогал пальцами шишку на лбу и усмехнулся:

– Что-то мне подсказывает, что мы с ним подружимся.

– Ты считаешь? В таком случае я немедленно ему позвоню!

Северин вышел в прихожую, а Корсак встал с кресла и, держа чашку с кофе в руке, подошел к стеллажам с книгами. Через несколько секунд из прихожей глухо зарокотал голос Северина. Корсак снял с полки первую попавшуюся книгу и принялся задумчиво ее листать. На одной из страниц он остановился.

«Часы эти дедовы, – прочел Корсак, – отец дал их мне со словами: «Дарю не с тем, чтобы ты блюл время, а чтобы хоть иногда забывал о нем на миг-другой и не тратил весь свой пыл, пытаясь подчинить его себе. Ибо победить не дано человеку. Даже и сразиться не дано. Дано лишь осознать на поле брани безрассудство свое и отчаянье. Победа же – иллюзия философов и дураков».

Корсак закрыл книгу и поставил ее на полку. Вскоре вернулся Северин.

– Ну как? – спросил у него Глеб.

– Все в порядке, – сказал Северин. – Профессор Романов готов с тобой встретиться. Вот тебе его телефон. О времени встречи договоритесь сами.

Корсак взял листок с номером телефона и сунул в карман рубашки.

– Игорь Федорович, у вас ведь, кажется, есть Интернет?

– Ну да. А что?

– Вы сказали, что Брокар выставлял коллекцию масонских предметов. Хочу поискать какую-нибудь информацию на эту тему.

– Ты забыл, с кем имеешь дело, мой мальчик, – улыбнулся Северин. – Прямо перед тобой, на третьей полке. Видишь? В коричневом переплете с золотым тиснением. «Золотая коллекция Брокара». Между каталогом Третьяковки и биографией Ван Гога. Нашел? Молодец! Возьми. Там наверняка что-нибудь есть.

Глеб взял со стеллажа объемистый том, сел с ним в кресло и принялся листать, внимательно просматривая страницы. Вскоре он нашел то, что хотел. Однако список был явно неполным.

– Жаль, что тут не все перечислено, – посетовал Глеб. – Сплошные пропуски. Впрочем, я не уверен, что все это вообще пригодится.

– Как знать, – сказал Северин, посасывая холодную трубку. – Кстати, ты уже вернул Тильбоха хозяйке?

Глеб покачал головой:

– Еще нет.

По лицу Северина пробежала тень.

– Но ты ведь не оставил картину в пустой квартире?

– Нет. Я спрятал ее в надежном месте.

На самом деле картина все еще лежала в багажнике его машины, поскольку Глеб из-за чехарды с переселением так и не добрался до Пети Давыдова.

– Слава богу, – облегченно вздохнул Северин. – А то я уже начал волноваться. Для будущих поколений эта картина значит больше, чем наши с тобой жизни, Глеб. Так что, пожалуйста, будь с ней бережней.

– Не беспокойтесь, профессор. Картина в надежных руках. Уж вы мне поверьте.

2

Петя Давыдов встретил Глеба в заношенном халате и стоптанных тапках. Фотограф был заспан и лохмат и от этого казался еще рыжее и конопатее, чем обычно.

– Ага, п-приехал! Ну здравствуй, братское сердце! А я уж и не ждал. Ну-ка покажи, что за чудо ты мне п-привез?

Глеб развернул картину и поставил на стул.

– Ого! – воскликнул Давыдов, почесывая грудь, покрытую рыжими завитками. – Чую руку фламандца. Кто это? Ван Эйк?

– Ван Тильбох, – сказал Глеб.

– Не слышал о таком.

– Ты много о ком не слышал.

Взгляд Пети стал саркастическим.

– Намекаешь, что я необразованный болван? – осведомился он.

– А разве нет? – ухмыльнулся в ответ Корсак.

Фотограф вздохнул:

– Художника может обидеть к-каждый. А вот помочь финансово… Поллитру-то хоть привез?

Корсак достал из сумки бутылку коньяка и протянул Давыдову:

– Держи, вымогатель.

– Так-так. Я сейчас еще звездочки п-пересчитаю. – Петя внимательно осмотрел этикетку и удовлетворенно кивнул: – Тебе повезло: все пять на месте. – Он снова посмотрел на картину: – Ты хоть скажи, чего ради ты мне ее приволок?

– У меня небезопасно, – сказал Глеб.

– Ну у меня, знаешь, тоже не Форт Нокс. Ладно, п-присаживайся. Покурим, поговорим.

Мужчины уселись в кресла и закурили.

– Ты д-давно видел Лизу? – спросил Петя.

– Давно. А что?

На лице Давыдова проступило страдание.

– Да, понимаешь, я ей звоню, звоню… А она трубку не берет.

– Ты ей, случайно, не нахамил?

Давыдов вытаращил глаза:

– Ты что, с ума сошел? Д-да я за нее готов в лепешку расшибиться! А ты говоришь – н-нахамил. – Петя поскреб грязными ногтями в затылке и грустно сказал: – Не знаю. Может, ее раздражает мой д-дефект?

– Ты о котором? – поинтересовался Глеб.

– Можно подумать, что у меня множество д-дефектов! – фыркнул Петя.

– Вообще-то хватает. Считай сам. – Глеб принялся загибать пальцы. – Ты болтлив, неуклюж, беден и…

– Д-дурак, – обиделся Давыдов. – Я про з-заикание.

– А, так ты еще и заикаешься? Ну тогда конечно. Какая нормальная девушка свяжется с неуклюжим, болтливым заикой?

– Тебе бы только издеваться.

Глеб ухмыльнулся и похлопал друга по плечу:

– Ладно, братское сердце, не грусти. Ты красив, как Дориан Грей, и умен, как Гарри Стотель. Будь я девчонкой, я бы на тебя запал.

– Правда? – с надеждой в голосе спросил Петя.

– А то. Знаешь, морячок… а ведь ты мне и правда нравишься. – Глеб взъерошил ему волосы.

– Ну тебя! Дурак. – Давыдов стряхнул с головы руку Глеба, затем печально вздохнул. – И все-таки трубку она не берет. А я, п-понимаешь, влюбился, как мальчишка. – Петя еще немного повздыхал, но тут взгляд его снова упал на картину, и он сказал: – Слушай, Глеб, а картинка-то ничего. Этот, с б-бородой, – это кто?

– Тильбох, – ответил Глеб.

– А скелет?

– Его смерть, – ответил Глеб.

– И о чем они, интересно, б-беседуют?

– Ну ты и спросил. Откуда ж я знаю?

Давыдов внимательно посмотрел на картину.

– А я, кажется, знаю, – неожиданно сказал он.

– И о чем же?

– Они б-беседуют о том, как можно победить время и обрести бессмертие. П-проблема Фауста. Вот смотри: Тильбох показывает на ключ, лежащий на столе, так?

Глеб посмотрел на ключ и сказал:

– Так.

– Этим он, типа, говорит: у меня есть ключ от б-бессмертия. А смерть показывает на картину с монахом, так?

– Так.

– А на картине м-монах явно вызывает дьявола. Видишь, какие клубы дыма? Я прямо чувствую з-запах серы! Так вот, смерть показывает на это б-безобразие и говорит: «Глупый человечишко! Неужели ты и вправду решил, что дьявол, с которым ты заключил д-договор, поможет тебе победить меня? Твой ключ от бессмертия, на который ты так рассчитываешь, – п-просто жалкая, бесполезная игрушка.

– Хм… – Глеб снова вгляделся в картину. – Ну а что ты скажешь о женщинах, зажимающих носы?

– А вот это уже вне пределов моей к-компетенции, – сказал Петя. – Ты же знаешь – я никогда не мог понять женщин. Может быть, они тоже почуяли запах серы? Эти женщины явно не аристократки. А простой народ, в отличие от нас, интеллигентов, очень восприимчив ко злу. Итак, Тильбох решил, что он м-может победить смерть. Дьявол, с которым он заключил соглашение, вручил ему ключ от бессмертия. Сам собой напрашивается вопрос: где же тогда тот замок, который нужно открыть этим к-ключом?

– И где? – поинтересовался Глеб.

Давыдов почесал затылок и ответил:

– А черт его знает.

– Дельное замечание, – усмехнулся Корсак. – Может, тебе что-то прояснит история картины. Когда-то она принадлежала парфюмеру Генриху Брокару. Но во времена Брокара ключа на столе и вот этого монаха с чертом на стене еще не было. На столе стояла свеча в подсвечнике. Брокар ее закрасил и нарисовал на ее месте ключ. Ну не сам, конечно, нарисовал, а нанял для этого специального художника.

– А на месте картины с монахом и чертом? – поинтересовался Петя. – Что было на месте картины?

– Ничего, – ответил Глеб. – Просто голая стена.

– Это т-точно известно?

– Абсолютно.

– Гм… – Петя положил небритую щеку на ладонь и нахмурился. – А женщины с носами там были раньше?

– Да. Женщин Брокар не трогал.

Петя улыбнулся:

– Очень благородно с его стороны. Знаешь, что я д-думаю? Я думаю, в картине его привлекли именно они. Все-таки он п-парфюмер и привык иметь дело с запахами. Ну и сюжет разговора со смертью его, конечно, п-привлек. Не удивлюсь, если ван Тильбох был внешне похож на парфюмера Брокара.

– В точку! – кивнул Глеб. – Они очень похожи. – Он уже успел это выяснить, только раньше никто не спрашивал.

Петя улыбнулся:

– Ну вот видишь. Думаю, твой Брокар д-долго разглядывал картину и постепенно н-начал находить в ней что-то общее с собственной ситуацией. Прибавь внешнее сходство Тильбоха и Брокара. В к-конце концов он решил, что картину ему послала сама судьба, онако она упустила кое-какие детали, и тогда Брокар нанял художника, чтобы тот д-дорисовал эти детали. Говоришь, на месте ключа была свеча в подсвечнике?

– Угу.

– А ты не думал, что эта свечка… ну или подсвечник может быть тем самым ключом? Ключом от ворот бессмертия!

– Каким образом?

– А я откуда знаю? – пожал Петя сутулыми плечами. – Я всего лишь скромный фотограф, а ты – известный журналюга. Тебе и к-карты в руки. Но я бы на твоем м-месте пристальней пригляделся к подсвечнику.

– Постой-постой… – задумчиво проговорил Корсак. – А ведь у Брокара была коллекция масонских предметов. Он даже выставлял их на всеобщее обозрение.

– Что ты г-говоришь!

– Сегодня я листал каталог с той выставки и видел в перечне целую кучу старинных подсвечников.

– Ну, вот видишь, – сказал Петя. – Получается, что Брокар увидел на к-картине этот подсвечник и вспомнил, что у него в коллекции точно т-такой же. Прибавь к этому внешнее сходство с ван Тильбохом. Тут бы и самый закоренелый скептик поверил в знаки судьбы!

Глеб внимательно посмотрел на рыжего фотографа и сказал:

– Давыдов, тебе кто-нибудь говорил, что ты гений?

– Т-тоже мне открытие, – фыркнул фотограф. – Я всегда знал. Но мне приятно, что и ты наконец это з-заметил.

Корсак склонился над сумкой и принялся в ней рыться.

– Что ты там ищешь? – поинтересовался Давыдов.

– Рентгеновские снимки картины, – ответил Корсак.

Он достал из сумки пачку фотографий и протянул Пете:

– Вот, посмотри.

Давыдов внимательно всмотрелся в первый снимок, потом в другой – с увеличенным фрагментом стола.

– Что ж, з-закрашенный подсвечник виден хорошо, – сказал он. – Интересная, кстати, форма: две п-переплетенные змейки. На твоем месте я был бы повнимательнее к масонскому следу. Эти ребята обожали тайны. А кстати, Брокар был м-масоном?

– Недолго. Он рассорился с магистром, и его выгнали из ложи.

– Ясно. А в отместку он выставил т-тайные атрибуты на всеобщее обозрение. Хорошая месть.

– Возможно, все было наоборот. Брокар выставил коллекцию на обозрение, и за это его выгнали.

– М-может, и так, – согласился Петя. – В любом случае тебе стоит покопаться в грязном масонском б-белье и поискать этот подсвечник. Тут вот и Святое Писание на столе лежит. А это, между прочим, один из масонских символов.

– И в кого ты такой умный? – насмешливо поинтересовался Глеб.

– В папу, – так же насмешливо ответил Петя. Но вдруг лицо его напряглось, словно он только сейчас что-то понял. – П-постой… – проговорил Петя. – Эту картину тебе оставил Витька Фаворский?

– Да. Перед самой смертью.

– И ты д-думаешь, что его смерть как-то с ней связана?

– Хотел бы я, чтоб так было.

Давыдов нахмурил рыжие брови:

– Собираешься выжулить за историю с картиной сотню-другую б-баксов?

– Бери выше, – сказал Глеб. – Если я докажу, что Фаворский был замешан во что-то грязное, я огребу большой куш.

– Но ты ведь, кажется, дружил с Фаворским? – сухо поинтересовался Петя.

– Угу.

– А теперь хочешь облить его имя г-грязью? Ну ты и свинья, К-корсак.

Глеб усмехнулся:

– Я журналист, Петя. Журналист до мозга костей. И мне очень нужны деньги.

– А кому они не нужны, щелкопер?

– Не читай мне мораль, малыш. Можно подумать, ты сам ангелок. Я-то помню, как ты охотился на «приму-балерину» возле бани, когда узнал, что она ныряет голой в снег. Ну-ка скажи мне: чьи фотографии были опубликованы в «МК»? Скажешь, не твои?

– Это д-другое, – угрюмо отозвался Давыдов.

– А по мне, так один хрен. Ладно, мне пора. Говори прямо: берешь картину или нет?

Петя пожевал губами, поглядывая на Корсака исподлобья, затем вздохнул и ответил:

– Беру.

– Вот и отлично. Только будь с ней осторожен. Есть предположение, что эта картина приносит беду.

– Как-нибудь п-переживу.

Прощаясь с Глебом в прихожей, рыжий фотограф вдруг замялся и смущенно проговорил:

– Знаешь… я не хотел т-тебя обидеть.

– Я знаю, – спокойно ответил Глеб.

– И все-таки ты свинтус.

Глеб улыбнулся:

– Согласен. Держи «пять»!

Глеб крепко пожал Пете руку и вышел из квартиры.

Проводив друга, Петя какое-то время стоял в прихожей и о чем-то размышлял, затем повернулся и побрел в комнату, задумчиво бубня себе под нос:

…Да и когда от ясновидцев слышали
Благие вести? Только скорбь и боль
Оракулы сулят…

* * *

Едва Корсак вышел на улицу, как в кармане у него запиликал телефон. Звонила Лиза Фаворская.

– Глеб, вы обещали держать меня в курсе расследования, – напомнила она.

– Обещал, – нехотя согласился Корсак.

– Если у вас есть свободные полчаса, мы можем встретиться и немного прогуляться.

– Где?

– Вы знаете дом на Мытной, в котором жил Брокар?

– Я-то знаю. А вот вы откуда о нем узнали?

– Прочитала в Интернете. Что, если нам наведаться туда? Просто для общего развития. Кстати, что там теперь?

– Офис фабрики Гознака, и нас с вами туда вряд ли пустят.

– Но попробовать-то стоит? Давайте встретимся прямо там, у дома. Скажем, через полчаса. Вас устроит?

– Устроит.

– Тогда до встречи!

3

Лиза была одета в черное двубортное полупальто, похожее на матросский бушлат, и в нежно-голубые джинсы с драными по последней моде коленками. На шее пестрел платок, а белокурые волосы были зачесаны назад и скреплены заколкой.

– Ну наконец-то! – недовольно сказала Лиза. – Я жду уже двадцать минут. Где вы шляетесь?

– Если хотите сойти за интеллигентную девушку, забудьте такие слова, как «шляетесь», – посоветовал ей Корсак. – Иначе вас просто не пустят в особняк.

– Вы что, не видите – его же ремонтируют!

– Это нам на руку. Значит, документацию Гознака перевезли в другое место и есть возможность проникнуть внутрь. Идемте!

Глеб поднялся по мраморным ступенькам, подошел к двери и нажал на кнопку звонка.

– Вы к кому? – послышался из динамика недовольный женский голос.

– Я из Министерства культуры, – сказал Глеб. – Хотел бы с вами кое-что обсудить.

– Из министерства?

Глеб посмотрел в видеокамеру, висевшую у него над головой, и кивнул:

– Да. Если вы откроете, я покажу вам удостоверение.

– Входите.

Раздался негромкий писк, и дверь, лязгнув затворами, приоткрылась.

Едва Глеб и Лиза вошли внутрь, как перед ними выросла грузная женщина гренадерского роста – в деловом костюме, с высокой прической и суровым, словно вытесанном из дерева, лицом. На носу у дамы красовались массивные очки в строгой роговой оправе.

– Так кто из вас из министерства? – погудела она низким, грудным голосом. – Вы?

– Да, я. – Глеб достал одно из фальшивых удостоверений, которые постоянно таскал в сумке, и показал его женщине.

Она внимательно изучила удостоверение и перевела взгляд на Лизу:

– А вы? Вы тоже из министерства?

– Я аспирантка, – соврала Лиза. – Пишу диссертацию о Генрихе Брокаре. Он здесь когда-то жил.

– Вот как? – Женщина с любопытством оглядела Лизу. Взгляд ее слегка смягчился. – Что ж, входите. Меня зовут Инна Львовна Галибина. Вообще-то я секретарь, но сейчас просто присматриваю за помещением. Несмотря на ремонт, люди продолжают сюда приходить и звонить. Не все еще в курсе. Вас, извините, как зовут?

– Елизавета Андреевна Фаворская, – представилась Лиза.

– Очень приятно. Пойдемте со мной!

Они прошли по пустому коридорчику и свернули в офисное помещение, которое также было почти пустым.

– Это хорошо, что в Москве остались люди, которые помнят про Брокара, – сказала Инна Львовна. – А вы, я извиняюсь, Глеб…

– Иванович.

– Глеб Иванович, – кивнула женщина, – вы тоже по поводу Брокара?

– Да. Видите ли, мы планируем запустить программу реставрации старинных интерьеров и для этой цели осматриваем особняки.

Инна Львовна недоверчиво повела головой:

– У нас здесь вы старых интерьеров не найдете. Как видите, из старинной мебели остались только часы и этот ветхий стол. Их трогать не стали – побоялись, что не выдержат погрузочных работ и развалятся. Просто накрыли полиэтиленом и оставили так.

Глеб подошел к столу, задрал край полиэтилена и внимательно его осмотрел.

– Значит, эти вещи очень старые? – спросил он.

– Да, – кивнула Инна Львовна. – Думаю, они здесь стоят еще со времен Брокара.

Лиза тем временем осмотрела огромные напольные часы.

– Какие миленькие! – Она провела пальцем по стеклу циферблата, задержав палец на уровне темного отверстия возле цифры «XII», предназначенного, по всей вероятности, для завода механизма. – Я себе хочу такие же!

– Это «Гутьер», – сказала Инна Львовна. – Знаменитая марка. Когда-то они были инкрустированы черепахой, но со временем инкрустация исчезла. Ну или ей помогли исчезнуть. Зато корпус – из настоящего черного дерева.

– «Гутьер», – задумчиво повторил Глеб. – Что-то они мне напоминают.

– Они похожи на часы, которые были на картине, – тихо сказала Лиза. – На той, с алхимиком и чертом, помните?

– Помню, – ответил Глеб, внимательно разглядывая часы. – Действительно, похожи. Но те были слегка другой формы. И не такие громоздкие.

– И без стрелок, – добавила Лиза.

– Позвольте узнать, о каких часах вы говорите? – заинтересовалась Инна Львовна.

– О виртуальных, – ответил Глеб. – Просто мы видели похожие часы на одной старинной картине.

– И что, эта ваша картина – она старинная?

– Семнадцатый век, – сказал Глеб.

Инна Львовна улыбнулась:

– Ну тогда это совсем другие часы. Этим всего полторы сотни лет.

– Они точно принадлежали Брокару?

– К сожалению, утверждать невозможно. Инвентаризацию имущества Брокара никто не проводил. После революции многое было разграблено. Однако я не думаю, чтобы кто-то из революционных матросов уволок отсюда брокаровские часы, а на их место поставил новые. Вот на то, чтобы сбить с дерева дорогую инкрустацию, у них сил хватило.

Лиза подняла руку и глянула на свои часики.

– Надо же, – удивленно проговорила она, – идут точно. Их давно ремонтировали?

– Лет двадцать назад, – ответила Инна Львовна. – Механизм первоклассный. Они будут так же точно отмерять время, даже когда нас с вами не будет на земле.

– Может быть, – согласился Глеб. – Что ж, пожалуй, здесь нам больше нечего осматривать.

– А я вам сразу сказала – никаких интерьеров здесь нет.

– И, к сожалению, оказались правы. Спасибо, что пустили, Инна Львовна.

– Мне это было не сложно. Хотя… если честно, я слегка нарушила инструкцию. Но когда сидишь здесь часами в полном одиночестве… – Инна Львовна сделала несчастное лицо и красноречиво вздохнула.

– Да, вас можно понять, – сказал Глеб. – При случае снова зайдем к вам в гости.

– Буду рада, – сказала Инна Львовна и поправила выбившийся из прически локон плавным и очень женственным движением; впрочем, слишком изящным для ее грузной комплекции.

* * *

На улице Глеб закурил, а Лиза распустила волосы.

– Зловещая женщина, – проговорил он. – Особенно эта ее реплика про часы, которые будут идти, даже когда нас не будет. Так и представил себе, как они тикают – в пустоте, после конца света.

– И не говорите, – поморщилась Лиза. – Мне до сих пор не по себе. – Она посмотрела на сизое облачко дыма, расплывающееся в воздухе, и спросила: – Ну куда теперь?

– Куда хотите, – ответил Глеб. – Можно прогуляться по Красной площади и выйти к реке. Как вам такой маршрут?

– Я за.

– Тогда двинули?

Погода была пасмурная, но изредка сквозь пелену туч проглядывало солнце. В такие мгновения тени, падающие на брусчатку площади, делались резче, а на губах Лизы появлялась блуждающая улыбка.

По пути Глеб рассказал девушке о смерти коллекционера Дзикевича и пропаже картины Брейгеля «Опасность обоняния».

– Н-да, дела, – сказала Лиза, когда он замолчал. – Прямо детективная история. Я с самого начала знала, что во всем виновата картина. Но как, по-вашему, их убили?

– Понятия не имею, – ответил Глеб. – Ваш дядя умер от испуга, Дзикевич – тоже. Вот все, что я знаю.

– Напугать до смерти взрослого мужчину – дело нешуточное, – сказала Лиза. – Послушайте, а может, их пытали? Сердце могло не выдержать боли.

– Следов пыток нет, – возразил Глеб.

Некоторое время они шли молча. Потом Корсак снова заговорил. Голос его звучал задумчиво и неуверенно:

– Знаете, когда я был в квартире у Дзикевича, я что-то почувствовал.

– Что почувствовали?

– Не знаю, как объяснить… Вам страшно ходить одной по ночной улице?

– Конечно!

– А чего вы боитесь?

Лиза пожала плечами:

– Не знаю. Темноты, теней, того, что скрывается в этой темноте. Да всего! Я где-то читала, что боязнь темноты у нас заложена в генах. Еще со времен первобытных предков. Им-то ведь точно стоило опасаться. В темноте мог скрываться настоящий зверь.

При упоминании о звере Глеб нахмурился, и от взгляда Лизы это не укрылось.

– Что? – взволнованно спросила она. – Вы что-то видели?

Глеб покачал головой:

– Нет, не видел. Но почувствовал. Какой-то запах. Запах живого существа. Так мне, по крайней мере, показалось.

– Это был человек?

– Не знаю, вряд ли. Это не было похоже на человеческий запах.

– Чушь какая-то, – хмыкнула Лиза. – Там что, пахло псиной?

– Нет.

– Чем же там пахло?

Глеб затянулся сигаретой и небрежно махнул рукой:

– Зря я об этом заговорил. Мне просто что-то почудилось, только и всего.

– Странный вы, – задумчиво произнесла Лиза. – И друзья у вас странные.

– Угу. – Глеб усмехнулся. – Кстати, насчет друзей. Вы бы позвонили Пете Давыдову. Он волнуется.

– С какой стати ему волноваться?

– Кажется, он решил, что у вас с ним роман.

Лиза наморщила носик:

– Ну вот еще! Мало ли что он решил.

– Но он страдает.

– Мужчина должен страдать из-за женщины. Это нормально. И, кстати, очень продуктивная для таких творческих натур, как ваш Петя.

– У вас просто каменное сердце, – заметил Глеб.

– Конечно. Я ведь женщина!

– И, судя по всему, умная, – сказал Глеб, исподволь разглядывая ее нежный профиль.

Лиза улыбнулась и покачала белокурой головой:

– Нет. Просто красивая. А какую бы глупость ни сморозила красивая женщина, мужчина, даже самый умный, будет слушать ее, раскрыв рот. Таков закон джунглей.

– Вы не только философ, но и психолог.

– Угу. А еще я неплохо готовлю и умею вышивать крестиком. Как кот Матроскин. Хотите, и вам что-нибудь вышью? Или приготовлю?

– Спасибо за предложение. Когда-нибудь я вам его припомню.

– Только особо не затягивайте. Вот выйду замуж за Долгоносика и буду готовить только ему.

Глеб хмыкнул:

– Что за глупые фантазии?

– А что, думаете, не выйду? Еще как выйду! Красивые женщины сумасбродны и выходят замуж только за уродов. Это еще Достоевский подметил.

– Не выдумывайте. И ни за какого Долгоносика вы не выйдете. Вы выйдете замуж за хорошего парня.

– За журналиста, например, – сказала Лиза, с лукавой усмешкой поглядывая на Глеба.

– Я ведь сказал «за хорошего», – напомнил Глеб. – При чем тут журналист?

– Ну да, вы правы. Журналисты – народ неприятный. А Долгоносик меня обожает. И страшно ревнует. Как будто имеет на это право.

– Обычно на это не спрашивают разрешения, – заметил Глеб.

– А следовало бы, – строго сказала Лиза.

Беседуя, они подошли в реке. Подул ветер, и волосы Лизы взвились над головой, как языки огня.

Холодный ветер от лагуны.
Гондол безмолвные гроба, —

задумчиво произнес Корсак, глядя на воду.

Лиза удивленно на него посмотрела. Потом вдруг спросила:

– А вы были в Венеции?

– Был.

– Там действительно так красиво?

– Очень, – кивнул Глеб.

– Когда получу наследство покойного дядюшки, обязательно съезжу. И вас приглашу – для компании. Будете мне там все показывать.

– С удовольствием.

– Ловлю на слове. А на что потратите деньги?

– Какие деньги? – не понял Глеб.

– Ну те, из клада, который спрятал Брокар. Я уверена, что вы его найдете. Мне Долгоносик сразу сказал, что вы очень ушлый молодой человек и далеко пойдете.

– Вы обсуждали меня с Долгоносиком?

– Угу. Он звонил мне, рассказывал про Брокара и просил разрешение еще раз взглянуть на картину. Я сказала, что картина у вас. Тогда он попросил, чтобы я дала ему ваш телефон. Но я не дала.

– Почему?

– Нечего ему лезть.

Глеб улыбнулся:

– Вы и в самом деле умная девушка. Что он вам рассказывал?

Лиза замялась, словно ей было стыдно пересказывать чужую чепуху.

– Ну… – пожала она плечами. – Долгих уверен, что Брокар общался с темными силами. То есть что они ему помогали. Что он подписал с чертом контракт и хорошо на этом заработал. Долгоносик вообще двинут на подобных вещах.

– И чем он это мотивирует?

– Ну, во-первых, Брокару чертовски везло. Он сумел из обычного лаборанта превратиться в одного из самых богатых людей России. Стал поставщиком императорского двора, и все такое. Так же везло ему и с картинами. Вы слышали про доску Дюрера, которую Брокар купил на Сухаревке за три рубля?

– Слышал.

– Ну вот видите. Деньги сами плыли ему в руки. Долгоносик считает, что Брокар был колдуном. Ну или чем-то вроде этого. Поэтому и картины заставлял переписывать.

– И вы верите во всю эту чепуху?

– Только как в метафору, – сказала Лиза. Внезапно она уставилась куда-то мимо головы Корсака и тихо воскликнула: – Ах ты, черт! Помяни дурака, они появится. Напророчили на свою голову.

– Вы это о чем?

– Не о чем, а о ком. Вон он – идет, красавец!

Со стороны Красной площади к ним шагал реставратор Долгих. Он был одет в черный старомодный плащ и синюю вязаную шапочку. В руках у Долгоносика был букет ярко-алых роз.

– Елизавета Андреевна, какая встреча! – Долгих сделал что-то вроде реверанса, схватил руку Лизы и страстно поцеловал.

Лиза поморщилась.

– Вы здесь откуда? – неприязненно спросила она.

– Ниоткуда. Просто гулял.

– Врете!

– Это как вам будет угодно, – с достоинством произнес Долгих. Он метнул на Корсака быстрый взгляд и сказал: – А вы, я вижу, не расстаетесь с братцем. А, братец? – Реставратор растянул в усмешке тонкие губы. – Братец Кролик.

Корсак вынул изо рта сигарету, стряхнул пепел на асфальт и спокойно спросил:

– Где это вы так надрались?

– Не ваше дело! – резко ответил реставратор. Он пьяно пошатнулся. Затем снова повернулся к Лизе и вдруг быстрым движением схватил ее за руку. – Елизавета Андреевна, идемте со мной! – произнес Долгих взволнованно. – Я все для вас… Я жизнь свою за вас отдам!

Лиза испуганно на него посмотрела и попробовала высвободить руку, но Долгих держал крепко.

– Отпустите меня, сумасшедший!

– Вы должны пойти со мной, – упрямо повторил Долгих. – Вы меня извели, опустошили. Я ночей не сплю.

– Уважаемый, мне кажется, Лиза не хочет с вами идти, – спокойно заметил Корсак.

– А вы не вмешивайтесь! – рыкнул на него реставратор.

Глеб посмотрел на него задумчивым взглядом, затем повернулся к Лизе и сказал:

– Может, дать ему по морде, и дело с концом?

– Не вздумайте! – сказала Лиза. – Еще не хватало устраивать сцену посреди города. А вы, Семен Иванович, идите домой и хорошенько проспитесь. Вы страшно пьяны!

– Да, я пьян! Но я пьян от любви! – воскликнул Долгих высоким, визгливым голосом. – Я люблю вас, Лиза. Люблю, как никогда и никого не любил!

В устах Долгоносика эта романтичная во всех отношениях фраза прозвучала как-то глуповато и пошло. Видимо, реставратор сам это почувствовал, потому что лицо его передернулось, как от судороги.

– Вы дали мне надежду, – хрипло, со страданием в голосе произнес он, сжимая запястье Лизы в своих побелевших пальцах. – И теперь не имеете права топтать меня. Тем более – на глаза у этого варвара, – кивнул он в сторону Глеба.

– Вы делаете мне больно, – морщась, проговорила Лиза.

– Идемте со мной! – гнул свою линию реставратор. – Мы будем богаты. Обещаю вам. Скоро у меня будет много денег.

– Много денег? Что вы несете? Откуда у вас деньги?

Подобная постановка вопроса, видимо, задела Долгоносика. Он обиженно поджал губы и быстро проговорил:

– Я скажу. Но не сейчас. И пусть ваш «братец» на меня не пялится. Его это вообще не касается!

Метнув на Корсака злобный взгляд, реставратор еще сильнее сдавил запястье девушки. Лиза ахнула. Корсак решительно отбросил сигарету, шагнул к Долгоносику, сгреб его пятерней за воротник плаща и хорошенько встряхнул. Пальцы реставратора разжались, красные розы рассыпались по асфальту. Лиза вырвала руку и отскочила в сторону.

– Хватит или еще раз? – спросил Корсак, все еще держа Долгоносика за шиворот.

– Я вас уничтожу! – провизжал тот, пытаясь вырваться.

Глеб еще раз встряхнул Долгоносика, да так сильно, что у того клацнула челюсть. Потом грубо отпихнул от себя и сухо посоветовал:

– Идите домой и проспитесь.

Долгих весь как-то сжался, стал маленьким и сутулым. Однако в глазах, спрятанных за синими стеклышками очков, сверкала такая лютая злоба, что Глеб даже удивился.

– Вы не знаете, на кого подняли руку, – сказал Долгих дрожащим от ярости и обиды голосом. – И вы мне за это ответите… Не здесь и не сейчас, но потом. Когда случится подходящий момент. – Он повернулся к Лизе и желчно произнес: – Всего хорошего, Елизавета Андреевна. Бог даст, когда-нибудь свидимся.

Не дождавшись ответа, реставратор повернулся и быстро зашагал в сторону метро. Лиза посмотрела ему вслед и тихо проговорила:

– А ведь он опасен.

– Не больше, чем любой другой, – пожал плечами Корсак.

Лицо Лизы стало задумчивым.

– Интересно, про какие это деньги он говорил? – пробормотала она.

– Вас, я вижу, это заинтересовало, – насмешливо произнес Корсак.

Лиза сердито нахмурилась:

– Вы не понимаете. Мне все это кажется подозрительным. Он ведь явно следил за нами. И потом, вы слышали, каким тоном он обращался к вам? Как будто точно знает, что никакой вы мне не брат.

– Просто я ему с самого начала не понравился, – сказал Корсак.

– Хотела бы я верить, что причина только в этом.

Корсак пожал плечами, потом поднял руку и посмотрел на часы.

– Вы сейчас куда? – спросила Лиза.

– Хочу встретиться с одним парфюмером.

– Зачем он вам?

– Брокар ведь был парфюмером. Хочу изучить этот вопрос подробнее.

– Думаете, поможет?

– Не знаю. Я ведь не Шерлок Холмс, всего-навсего журналист. Приходится хвататься за каждую соломинку. А вы? У вас есть дела?

– Да, я обещала заехать к подруге. – Лиза улыбнулась и, прищурившись, посмотрела на Корсака. – А что, хотите взять меня с собой?

– Вот еще.

– А зачем тогда спросили?

– Просто из вежливости.

– Понятно. Ну что? Тогда до свидания?

– До свидания.

Глеб протянул Лизе руку, но она на нее даже не посмотрела, а быстрым движением приникла к Глебу и поцеловала его в губы. Затем отпрянула и, слегка покраснев, объяснила с каким-то непонятным вызовом в голосе:

– Не волнуйтесь, это просто дружеский поцелуй.

– Жаль, – пошутил Глеб.

– Жаль? – Во взгляде Лизы мелькнуло удивление. Затем она едва заметно усмехнулась и понимающе кивнула: – Ах да, это опять из вежливости. Ну всего хорошего!

Глеб хотел что-то сказать, но девушка повернулась и пошла от него быстрыми, стремительными шагами. Корсак проводил ладную фигурку долгим, грустным взглядом, потом вынул из кармана пачку «Честера», сунул в губы сигарету и задумчиво проговорил:

– Что ты делаешь, Корсак? Что же ты, мать твою, делаешь?

4

Вечерело. Парень, подошедший к Корсаку на улице, был худощав и подтянут. На губах его застыла глумливая улыбка, рука была опущена в карман куртки.

– Привет, дядя! – весело сказал парень.

Глеб смерил его спокойным взглядом и неприязненно проговорил:

– Ты от Долинского? Срок еще не истек.

– Не знаю, о чем ты.

– Если ты не от Доли, то от кого?

– Один человек хочет с тобой поговорить. Он ждет в машине. Я тебя провожу. И не вздумай дергаться, у меня в кармане «вальтер». Знаком с такой игрушкой?

– Шапочно.

– Ну тогда топай вперед!

У высокого бордюра стоял черный «БМВ». Глеб и незнакомец подошли к машине. Парень открыл заднюю дверцу.

– Забирайся! Да поживее, если не хочешь по башке получить.

Глеб не стал искушать судьбу и забрался в машину. В салоне, на кресле рядом с водительским, сидел человек. Глеб видел только его плечи, обтянутые серым кашемиром, и массивный затылок. Волосы у сидящего были длинные, темные и волнистые.

– Здравствуйте, Глеб Иванович, – проговорил человек, не поворачиваясь, спокойным и довольно высоким голосом.

– Мы знакомы? – поинтересовался Глеб.

– Нет. Меня зовут Амир. Амир Амирович.

– И что с того?

– Вы, кажется, в хороших отношениях с Елизаветой Фаворской?

– А вам-то что за дело?

Незнакомец слегка повернул голову, и Глеб увидел смуглую щеку незнакомца и его крючковатый нос.

– Видите ли, я коллекционирую картины, – объяснил незнакомец.

– Поздравляю, – сказал Глеб.

– Спасибо. У вас есть кое-что, что представляет для меня большой интерес.

– Я не коллекционирую картины. Когда-то в детстве собирал марки, но давно с этим завязал.

Незнакомец слегка улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, затем спокойно произнес:

– Неделю назад я беседовал с Виктором Фаворским насчет продажи одной из его картин. Речь идет об «Автопортрете со смертью» Ван Тильбоха. Виктор собирался продать ее мне, но мы не успели оформить сделку. Теперь Виктора нет, а картина находится у вас.

– С чего вы взяли?

– Она у вас, – повторил длинноволосый незнакомец.

– Я же сказал – я не коллекционирую картины.

– Картину вам передал сам Виктор. А Елизавета Андреевна Фаворская позволила вам оставить ее у себя.

– Откуда у вас такая информация?

Незнакомец улыбнулся:

– Видите ли, Глеб Иванович, у меня много денег. И я могу себе позволить платить за информацию, как бы дорого она ни стоила.

– Ну допустим, – сказал Глеб. – И что теперь? Вы собираетесь меня ограбить?

Незнакомец усмехнулся и насмешливо произнес:

– Дорогой мой, я не какой-нибудь урка с большой дороги. Я хочу предложить Елизавете Андреевне хорошую сделку. Но она девушка строптивая, и мне нужен надежный союзник. Для этого я и решил заручиться вашей поддержкой.

– Вы считаете, что я смогу ее уговорить?

– Насколько я могу судить, вы имеете на нее определенное влияние.

– Вы слишком плохо знаете женщин.

– Я хорошо знаю женщин, – возразил длинноволосый. – И мне знакомы такие люди, как вы. Если вы возьметесь за дело, она не станет противиться. В этом я уверен. Я собираюсь позвонить Елизавете Андреевне завтра. Предложу ей за картину двести тысяч долларов. Согласитесь, это хорошие деньги. Ваша задача – сделать так, чтобы Елизавета Андреевна приняла мое предложение. Как только картина окажется у меня, вы получите щедрые комиссионные. Что вы на это скажете?

– Для начала я бы хотел поговорить с Ольгой, – сказал Корсак.

– С кем? – не понял незнакомец.

– С Ольгой Фаворской, – повторил Глеб. – Только не говорите мне, что вы не знакомы.

– Вы про бывшую жену Виктора? Но я не имею к ней никакого отношения. Я вижу, вы мне не доверяете? У вас будет время навести обо мне справки. – Незнакомец пригладил ладонью волосы, затем слегка повернулся к Глебу и спросил: – Итак, что вы решили?

– Решил, что было бы неплохо послать вас к чертовой матери, – сказал Глеб.

– Грубо. Вы хотите показаться глупее, чем есть. Но я-то знаю, что вы умный человек и тщательно обдумаете мое предложение. – Он вынул из кармана картонный прямоугольник и протянул его через плечо Глебу. – Это моя визитная карточка. Жду вашего звонка в любое время дня и ночи. Всего хорошего!

Глеб взял карточку, спрятал ее в карман и сухо произнес:

– Я хочу поговорить с Ольгой.

– Это ваши проблемы. – Незнакомец опустил стекло и негромко позвал: – Яша! Помоги нашему гостю выбраться из машины.

Парень, все это время терпеливо ожидавший снаружи, подошел к машине и открыл дверцу. Ухмыльнулся:

– Давай, дядя. Не заставляй меня применять силу.

Глеб не стал возражать.

Как только журналист оказался на улице, парень сел на водительское место.

– Отнеситесь к моему предложению серьезно, – бросил Глебу длинноволосый незнакомец и поднял стекло.

Мотор тихо зарокотал. Машина сверкнула боком, отражая желтый свет уличных фонарей, и унеслась в ночь.

5

У Пети Давыдова было много работы. С утра пришлось снимать выставку современного дизайна, потом зимний сад в доме одного толстосума, который пожелал, чтобы фотографии его волосатых карликовых пальм украсили обложку журнала «Русский садовод». Потом еще была разнузданная презентация с полуголыми красотками, которых гости обливали шампанским. К вечеру Петя чувствовал себя совершенно измотанным и, когда коллега позвал его в китайскую чайную «Зеленая река», чтобы восстановить «растраченные на идиотов силы», не стал возражать.

– Чай – вещь х-хорошая, – рассудил Петя. – А от водки у меня уже изжога.

В чайной Пете и его коллеге выделили маленькую уютную комнатку, в одном углу которой находился алтарь, а в другом – лакированный столик, уставленным чайными приборами, за которым восседал варщик чая. Это был худенький парень с раскосыми глазами и странным именем Санганжи. Полулежа на мягких подушках, Петя отдыхал душой и телом.

– Что будем готовить? – поинтересовался Санганжи.

– Дикорастущий Е-Шен, – со знанием дела ответил варщику коллега Пети.

– По процедуре Лу Юю? – уточнил варщик.

Приятель Пети деловито кивнул. Варщик поклонился и вышел из комнаты.

Экзотические слова и мягкие голоса варщика и коллеги настроили Петю на благодушный лад. У ближайшей стены стоял небольшой стеллаж с книгами. Петя протянул руку и взял пухлую, потрепанную книжку. «ДАО» – прочел он на обложке. Полистав книгу, Петя наткнулся на странноватую метафору:

«Тот, кто умеет шагать, не оставляет следов».

Фраза показалась Пете чрезвычайно приятной. Он представил себе монаха-даоса, маленького, седого старичка, идущего по лугу такой мягкой и невесомой походкой, что его сухонькие босые ступни не приминают травы.

Петя перелистнул несколько страниц и увидел отчеркнутый чьим-то острым ногтем абзац.

«Пустота предполагает возможность», – гласил абзац.

Петя подумал, что и с этим трудно спорить, и закрыл книгу. Потом он закрыл глаза.

– Кое-кто из исследователей, – зажурчал в темноте мягкий голос коллеги, – полагает, что Чжуан-цзы датируется более ранним периодом, чем «Дао дэ цзин». На основе этого можно с большой вероятностью утверждать, что «Чжуан-цзы» – более аутентичный даосизм.

Петя Давыдов приоткрыл один глаз, посмотрел на коллегу и сказал:

– Это самое приятное известие за весь день.

Затем снова закрыл глаз и погрузился во тьму. Он почти задремал, когда вернулся варщик чая Санганжи. Санганжи зажег свечи на алтаре и на своем церемониальном столике. Потом погасил лампу.

Заиграла тихая китайская музыка, и варщик приступил к делу, сопровождая свои действия негромкими комментариями:

– Дикорастущий чай Е-Шен относится к напиткам с хорошо проявленным вкусом. Он имеет ярко выраженный янский характер, особенно в сочетании с процедурой Лу Юю… Я только что насыпал чай в Ча-Хэ. Это специальная емкость для знакомства с чаем. Запах Е-Шена настроит вас на взаимодействие с дао.

Санганжи протянул коробочку Пете и его коллеге. Они по очереди понюхали.

– П-прекрасный запах, – сказал Петя.

– Насыщенный, – деловито добавил коллега.

Санганжи взял со столика специальный сосуд для кипячения и поставил его на газовую горелку.

– Этот сосуд называется Ча-хай, – прокомментировал он. – В переводе на русский означает «море чая». Теперь понаблюдаем в тишине.

В полумраке комнаты тихо подрагивали языки свечей. Умиротворяющая музыка вносила в истерзанную душу Пети покой. В какой-то миг Петя вдруг ясно ощутил, что время в комнате остановилось. Ощущение было таким сильным, что фотограф даже поднес к уху руку – послушать, как тикают часы. Но на полпути остановился – зачем портить такой приятный настрой?

Минут двадцать мужчины сидели в полной тишине, наблюдая, как в сосуде Ча-хай закипает вода. Время от времени Санганжи выливал из сосуда часть воды. Потом доливал ее обратно.

Наконец варщик всыпал в кипящую воду заварку. Частички сушеного чайного листа равномерно всплывали со дна к поверхности и затем так же плавно опускались на дно. В мерцающем свете свечей это выглядело невероятно красиво.

Петя смотрел на танец чаинок раскрыв рот. Через несколько минут чаинки перестали танцевать. Чай в сосуде Ча-хай приобрел чистый зеленовато-желтый цвет.

– Чай готов. Можно пить, – сказал Санганжи.

Первый глоток показался Пете безвкусным. Но с каждой новой порцией вкус становился все более насыщенным и терпким.

– Чай проявляется, – объяснил Санганжи.

Петю стало клонить в сон. Перед глазами у него поплыли неясные образы. Чистое лицо Лизы Фаворской… Худые щеки Глеба Корсака, его темные, недобро поблескивающие глаза… «Странный он, этот Корсак, – подумал Петя. – Никогда не отгадаешь, что у него на уме. Знаю его тысячу лет, но до сих пор не могу понять, что он за человек. Если мне скажут, что он прикончил Витьку Фаворского, чтобы прикарманить картину, я, пожалуй, не удивлюсь. Но если мне скажут, что Корсак бросился в огонь, чтобы спасти какую-нибудь никчемную старушенцию, я и этому поверю. Странный человек, очень странный».

Среди многочисленных знакомых Пети Давыдова было немного людей, на которых он мог бы положиться в опасной или просто скверной ситуации. Случалось, что самые лучшие и честные из них вдруг начинали вести себя как подонки. Петя, честный и добрый парень, никогда не мог понять, что за дьявольская перемена происходит с людьми, когда дело касается их шкурных интересов.

Он вдруг ясно припомнил один случай, который произошел восемь лет назад. Тогда Витька Фаворский и Глеб Корсак никак не могли поделить девчонку. Ольга Танеева, так ее звали. Они тогда сидели вчетвером на крыше общаги и пили вино. Внизу простиралась, мигая огнями, Москва. Двадцать два этажа, не считая цоколя! Корсак отхлебнул из бутылки, вытер ладонью рот и вдруг запрыгнул на козырек крыши.

– Что ты делаешь, сумасшедший! – испуганно крикнула Ольга.

– Спокойно, – сказал Корсак и принялся, пританцовывая и напевая какую-то дурацкую песню, разгуливать по козырьку – туда-сюда, туда-сюда.

Когда ему надоело, он слез, схватил бутылку и жадно отхлебнул, победно поглядывая на Фаворского. И тогда случилась совершенная дикость. Витька Фаворский вдруг подхватил Ольгу на руки и вскочил вместе с ней на козырек. Ольга испуганно вскрикнула, зажмурила глаза и прижалась к Фаворскому.

Глеб смотрел на все это молча. Но когда Фаворский спрыгнул с козырька и отпустил Ольгу, Корсак подошел к нему, на мгновение замер, глядя Фаворскому в глаза, потом размахнулся и смазал ему кулаком по морде. Фаворский упал, но тут же приподнялся на локте и весело рассмеялся. Глядя в тот момент на Корсака, Петя понял, что значит литературное выражение «в лице его не было ни кровинки». Корсак был так бледен, будто из него выкачали всю кровь.

Ольга же, успевшая к тому моменту оправиться от страха (чему немало способствовало выпитое вино), расценила все по-своему. Она подошла к Корсаку вплотную, положила ему ладонь на грудь и, улыбнувшись, презрительно проговорила:

– Слабак.

После чего оттолкнула его от себя. Глаза Корсака яростно сверкнули, но в следующее мгновение он весь как-то обмяк, медленно развернулся и, понурив голову, побрел к лестнице. А спустя несколько месяцев Ольга вышла замуж за Витьку Фаворского.

– Церемония закончена, – услышал Петя голос коллеги и открыл глаза.

Сердечно распрощавшись с варщиком чая, Петя и его коллега вышли из чайной на улицу. Дул холодный ветер, накрапывал дождь.

– В чайной было лучше, – поежившись, сказал Петя.

– Не то слово, – согласился коллега. – Ну куда теперь?

– Я д-домой. У меня в холодильнике копченая курица. Жрать охота, мочи нет. Хочешь, пошли со мной?

Коллега покачал головой:

– Не, я спать. Мне после чайной церемонии хорошо спится.

– Ну б-бывай.

Фотографы пожали друг другу руки и разошлись.

Дома Петя лениво поковырял копченую курицу, но есть отчего-то расхотелось. Он сунул еду обратно в холодильник, сходил в душ, потом, закутавшись в потрепанный халат, улегся на диван и стал думать о Лизе. Незаметно мысли его перескочили на картину, которую ему оставил Корсак. Свеча в подсвечнике. Часы без стрелок. Думай о последнем… Как это сказано у кого-то у великих? «Все минуты ранят, последняя – убивает». Как-то так. Ах, черт, как это верно подмечено. Внезапно в усталом сознании Пети зашевелилась мысль.

– Все дело в «последнем», – рассеянно пробормотал он.

Петя взял со стола телефон и принялся набирать номер Корсака. Дома журналиста не оказалось. Петя набрал номер его мобильника.

– Абонент находится вне зоны действия… – услышал он в трубке.

Петя вздохнул и швырнул телефон на кресло.

«Ну и ладно, – сказал он себе. – Спешить все равно некуда».

Петя включил телевизор, пощелкал каналами. На первом показывали теннис. Некоторое время Петя любовался стройными ножками и белыми трусиками Марии Шараповой, потом ему это надоело. Он переключился на «Культуру». Стареющий Ален Делон с приклеенными усами и в цилиндре ковылял, опираясь на трость, за Джереми Айронсом. Это была экранизация первого тома многословной эпопеи Пруста. Ален Делон изображал подлого гомосека барона Шарлюса. Он что-то доказывал Айронсу, а тот, снисходительно склонив голову, слушал.

Несколько минут Петя пялился в телеэкран, стараясь припомнить, в чем там у них дело. В голове вертелась какая-то беременная кухарка, фраза «Зачем же робкого еврея, зачем влечете вы сюда?» и еще странное рассуждение о том, что во сне мы можем вообразить себя чем угодно – например, церковью или даже соперничеством Франциска I и Карла V.

В конце концов Петя плюнул на Пруста со всеми его дикими фантазиями и выключил телик. Запахнув полы халата, фотограф снова развалился на диване, закинув босые ноги на спинку и блаженно шевеля пальцами. И тут ему вдруг показалось, что в комнате витает непривычный запах. Петя втянул ноздрями воздух. Запах был слабый и очень странный. Как будто бы пахло деревней – травой, хлевом, свежими дровами. Но и еще чем-то – терпким и незнакомым.

Петя вдруг заволновался. Его объяла непонятная тревога. В груди заколотилось сердце, спина вспотела. Такое с ним случалось и раньше. Например, когда он провалился на вступительных экзаменах во ВГИК. В тот вечер Петя сидел в сырой и темной комнате общежития один. Внезапно навалилась страшная тоска, Петю охватило чувство бесконечной потерянности в пространстве и времени. Петя не мог больше оставаться на месте. Хотелось куда-то идти, что-то делать, кому-то что-то говорить, слушать чьи-нибудь слова… Он словно бы выпал из потока времени в какую-то прореху, оказался в каком-то темном и затхлом кармане, из которого невозможно было выбраться. Хотелось расцарапать ногтями грудь, чтобы не задохнуться от тоски.

То же самое, но только во много раз сильнее, почувствовал Петя и сейчас.

Он вскочил с кресла и принялся взволнованно расхаживать по комнате, стараясь осознать причину своей тоски. В памяти что-то такое брезжило. Казалось – еще мгновение, и он поймет причину, схватит цепкими пальцами памяти какое-то далекое воспоминание. Но оно ускользало, вызывая в душе отчаяние и саднящую боль.

Петя остановился посреди комнаты.

– Да что же это т-такое? – в отчаянии пробормотал он, взъерошив пальцами рыжую шевелюру.

Наваждение не проходило. И вдруг Пете показалось, что сзади кто-то есть. Он испуганно повернул голову и уткнулся взглядом в картину Тильбоха, стоявшую на полу. Бородатый художник и его смерть по-прежнему что-то обсуждали, обмениваясь мнениями. Но на этот раз Пете показалось, что их спор имеет самое непосредственное отношение к нему. Ему даже почудилось, что художник метнул в его сторону молниеносный взгляд из-под черных бровей. Да и череп скелета слегка качнулся вперед. Утвердительно так качнулся, словно они наконец-то пришли к соглашению. И Петя вдруг понял, что они говорят о нем!

– Вроде и не пил, – растерянно проговорил Петя. – Чертов варщик явно что-то д-добавил в чай!

В ноздрях засвербило. Запах! Он стал еще сильнее. Петя снова стал расхаживать по комнате, заглядывая во все углы и пытаясь отыскать источник. Он готов был поклясться, что запах перемещается по квартире. В какой-то миг он даже почувствовал легкое дуновение теплого воздуха, словно кто-то невидимый прошел совсем близко. Запах в это мгновение стал нестерпимым, Петю даже слегка замутило.

И снова ему показалось, что чернобородый художник смотрит на него. Петя схватил с кровати покрывало и накинул на картину. Тревога в душе немного утихла, хотя и не ушла совсем. Да и запах вроде стал не так заметен. А вскоре исчез совсем.

– К-конец наваждению, – бодро проговорил Петя.

Чтобы окончательно прийти в себя и вернуть себе прежнее ее расположение духа, Петя включил проигрыватель, дождался, пока заиграет музыка, затем, пританцовывая, подошел к столу, выдвинул верхний ящик и достал оттуда старенький алюминиевый портсигар с эмблемой Олимпиады-80 на крышке. В портсигаре лежали три папиросы с «планом».

– Это т-только чтобы успокоиться, – сказал себе Петя, достал папиросу и захлопнул крышку портсигара.

Вскоре по квартире пополз сизый дымок. Петя лежал на диване, шевеля пальцами босых ног, и блаженно затягивался. Ему стало гораздо лучше.

Ты когда-нибудь встречал укуренного чувака?
Он может наплести тебе, что шлялся пешком по океану.
Он постоянно несет всякую фигню.
Но ты-то знаешь, что базаришь с укуренным чуваком! —

надрывался из динамика Кэб Кэлловэй.

Когда-то, лет десять назад, отец поймал Петю за курением травки. Ох, что началось! Отец бегал по квартире, выпучив глаза, хватался за голову и гневно восклицал:

– Кого мы вырастили, мать! Наркомана! Поганого наркомана!

– Да ладно тебе, п-пап, это всего лишь т-травка, – успокаивал Петя отца.

– Всего лишь? – бушевал отец. – Ты знаешь, как твоя «травка» действует на человеческий мозг? Она его ис-су-шает! Она превращает нормального человека в никчемного тупицу с заторможенным сознанием! Ты хочешь сломать себя жизнь, да?

Петя начал злиться.

– Ты-то вон травку не курил, а в-выше начальника отдела так и не поднялся, – язвительно заметил он.

– Что-о? – вытаращил глаза отец.

– Что слышал, – с угрюмой злостью ответил Петя. – Кури не кури – а все равно п-подыхать. Да лучше уж сдохнуть, чем жить так, как вы. Считая каждую к-копейку. Мозги у тебя, может, и есть, а вот с д-деньгами туго.

Лицо Давыдова-старшего налилось кровью.

– Мерзавец! – завопил он. – Негодяй! А ну пошел вон из моего дома! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!

– П-пожалуйста, – пожал плечами Петя. – Все равно через пару дней обратно будете звать. А я еще п-подумаю – возвращаться или нет.

– Во-он! – проревел отец.

Ох, детка, это же укуренный в дым чувак!

Три дня Петя прожил в общаге у друзей. Прожил припеваючи: пиво, травка, девушки – и никаких родителей рядом. О доме он даже не вспоминал. А на третий день его разыскала тетка. Голос у нее был тихий и какой-то пришибленный. Рассказывая, она все время отводила глаза, боясь встретиться взглядом с Петей.

– Выбраться они так и не смогли, – закончила она рассказ.

Петя проглотил ком, стоявший в глотке, и хрипло спросил:

– Они сильно мучились?

– Не знаю. Люди говорят, они просто задохнулись от дыма. Во сне. Потому и не выскочили. А дача-то выгорела дотла.

Если у него случится внезапный заскок,
и он захочет подарить тебе весь мир на тарелочке —
ты-то знаешь, что базаришь с укуренным чуваком!

Выкурив папиросу, Петя достал новую. Снова улегся на диван. За окном опускались сумерки, в комнате стремительно темнело. В тишине раздавалось лишь потрескивание папиросы. Вдруг Пете послышался легкий шорох. Петя привстал на локте и посмотрел на картину. Ему показалось, что покрывало едва заметно колыхнулось. Он нахмурился и качнул головой, словно прогонял наваждение. Но нет! Оно точно колыхнулось! Вот еще раз! По Петиному телу пробежали мурашки. Теперь он, не отрываясь, смотрел на ткань, отчетливо видя, что край приподнимается. И еще кое-что увидел Петя. Нечто черное. Оно все больше и больше высовывалось из-под ткани. Да ведь это же…

– Рука! – выдохнул Петя, обмирая от ужаса.

Черные обугленные пальцы ухватились за край и потянули вверх. Что-то большое и тяжелое пыталось выбраться наружу. Покрывало поднималось все выше. Вот уже стала видна черная голова странного существа. По-собачьи скуля и постанывая, оно скребло по полу обугленными пальцами.

– Уйди! Уйди! – закричал Петя, вытаращив глаза от ужаса, вскочил с дивана и бросился к картине. Одним рывком сорвал покрывало, отшвырнул его в сторону и… Ничего Петя не увидел. Никакой черной головы, никаких обугленных рук. Тильбох и скелет по-прежнему мирно о чем-то беседовали.

– Да что ж это т-такое? – пробормотал Петя, приложив ладонь ко лбу. – Что со мной п-происходит?

Взгляд его упал на телефон. Он подбежал к креслу, схватил телефон и набрал номер Корсака. Глаза Давыдова лихорадочно блестели. На конопатом лице выступили алые пятна, волосы потемнели от пота.

– Да, – отозвался на том конце Корсак.

– Глеб! – крикнул Петя. – Я… – И вдруг на него словно бы накатило какое-то помутнение, и он стал бормотать в трубку что-то совершенно несусветное. Что-то про дьявола и про то, что дьяволу с нами скучно. – На весь мир ни одной п-приличной души, – сбивчиво и быстро бормотал Петя. – Как тут заключить сделку? Это как если бы ты попал в супермаркет, где на вещах нет ценников, потому что они ничего не стоят. Кому н-нужен этот хлам! – Тут Петя хрипло засмеялся и заключил: – Все, что остается дьяволу, – это хорошенько н-напиться!

– Давыдов, ты что, выпил? – изумленно спросил Корсак.

Эта реплика отчего-то расстроила Петю.

– Я знаю, – забормотал он, – знаю: ты скажешь, что это в-высокопарная чушь. Наверно, даже рассмеешься – так, как ты умеешь. Но от себя не спрячешься, Глеб. От себя-то, ч-черт бы тебя побрал, не спрячешься! Времени на то, чтобы хоть что-то понять, совсем не остается. Часы тикают, Глеб, – тик-так, тик-так… Если б только можно было вспомнить каждый п-прожитый миг. Нет, не просто вспомнить, а прочувствовать, прожить снова! Помнишь? Помнишь, в школьном учебнике была к-картинка – пирамида из черепов! Эта пирамида, Глеб… это ведь человеческая жизнь. А черепа – наши собственные, черепа тех «нас», которых мы оставили г-гнить в выгребной яме прошедших дней. И ничего нельзя сделать, Глеб. Ничего… Пустота за плечами, пустота впереди, а между ними – крошечный проблеск сознания… Некуда д-деваться.

– Оставайся на месте, я сейчас приеду, – сказал Глеб. – Ничего не предпринимай. Просто сиди и жди.

– Слишком п-поздно, Глеб… Сл