/ Language: Русский / Genre:love_sf / Series: Зов Бездны

Печальный Лорд

Елена Грушковская


Грушковская Елена

Печальный Лорд

Глава 1. Тень прошлого

Было решено, что сочетание состоится летом — либо в конце амбине, либо в начале эйтне. Весенние месяцы прошли для Джима в упоении безмятежным счастьем и в приготовлениях к свадьбе; временами, однако, на него находила странная задумчивость, озадачивавшая всех: пристало ли грустить накануне свадьбы! Джим и сам до поры до времени не мог себе объяснить, откуда бралась эта странная тревога и тоска, находившая на него приступами один — два раза в месяц. Когда она его покидала, он снова как ни в чём не бывало улыбался и смеялся, как будто её и не было вовсе, и много дней подряд всё было хорошо, но потом внезапно в его взгляде проступало застывшее выражение затравленности, он становился замкнутым и предпочитал сидеть безвылазно в библиотеке с книгой, но при этом едва ли читал. В такие дни он избегал встреч со своим наречённым избранником, ссылаясь на плохое самочувствие, и лорд Дитмар, хоть и бывал этим весьма огорчён и встревожен, всё же из деликатности не навязывал ему своего общества и не «лез в душу», предпочитая терпеливо дожидаться, пока самочувствие Джима не изменится к лучшему, и ограничиваясь лишь тем, что посылал ему цветы, к которым неизменно прилагалась открытка с несколькими нежными словами и какой-нибудь маленький подарок.

— Что это за хандра, дитя моё? — недоумевал лорд Райвенн. — Из-за чего тебе печалиться? Ведь всё прекрасно! Или, может быть, у тебя есть какие-то причины? Умоляю, ради всего святого, скажи мне! Ведь я тревожусь.

— Я и сам толком не пойму, отец, — отвечал Джим, прижимаясь к нему. — Но это пройдёт, не беспокойся.

Альмагир же ни о чём не расспрашивал. Он как будто знал о причинах этой тоски больше самого Джима, но предпочитал молчать и смотреть на Джима своими светлыми, спокойными, знающими глазами. Джим бессознательно боялся этого взгляда и, к удивлению лорда Райвенна, начал сторониться Альмагира, держа себя с ним сдержанно и напряжённо. Чем ближе была дата свадьбы, тем сильнее было это напряжение.

Что же не давало Джиму покоя и заставляло его накануне такого счастливого события, как свадьба, чувствовать себя отнюдь не радостно? Причины тоски, поначалу смутные и непонятные для него самого, постепенно приобретали всё более чёткие очертания, пока Джим наконец не понял, что это флокарианское прошлое преследует его. Память, мерзкое чудовище, так надолго заснувшее, пробудилось как будто именно для того, чтобы отравить счастье Джима и превратить радостное ожидание накануне сочетания в мучительный кошмар. Лорд Дитмар ничего не знал о его прошлом — ни о его рабстве у Ахиббо, ни о ночи с Зиддиком и о том, что последовало за нею. Душой Джим в этом не участвовал, но не мог не понимать, что его тело стало источником дохода для Ахиббо. Оно, в то время ещё полудетское, хрупкое, было многократно осквернено, и если скверна эта не оставила физических следов, то в душе его остались неизгладимые шрамы. Странно, но сейчас Джим даже не помнил, как он в то время жил и о чём думал: казалось, тогда его душа впала в анабиоз. Он жил, двигался, разговаривал, ел и спал, как автомат, погружённый в какое-то душевное оцепенение, из которого его вывела доброта лорда Райвенна и любовь Фалкона. Плод этой любви сейчас смеялся и лепетал в детской, семеня маленькими ножками вслед за Джимом и просясь на руки, но ни Странник, ни его сын не смогли до конца излечить Джима от последствий флокарианского ада.

«Грязь не пристала к тебе», — сказал Странник, и Джим тогда ему поверил. Но что если лорд Дитмар считал иначе? — вот что мучило Джима и повергало его в оцепенение посреди тёплого и яркого весеннего дня, заставляло его прятаться от всех. Альмагир знал о том, что было с Джимом на Флокаре: Джим сам ему рассказал, а теперь жалел об этом. И теперь между ними была стена. «Не это ли то самое испытание прошлым, о котором говорил Фалкон?» — думал Джим.

Весна перешла в лето, день свадьбы близился. На Джима снова нашёл приступ тоски, затянувшийся на три дня, и он снова отказался от встречи с лордом Дитмаром, сказав, что не очень хорошо себя чувствует. На этот раз лорд Дитмар проявил настойчивость и всё-таки приехал.

Джим сидел в детской с Илидором, когда Криар внёс огромную корзину цветов и доложил о приезде лорда Дитмара. Увидев красивые цветы, Илидор пришёл в восторг и подбежал к столику, на который их поставил Криар, а портьеру у входа отодвинула рука в белой шёлковой перчатке.

— Прости, мой милый, — услышал Джим голос Печального Лорда. — Ты дал мне понять, что не хочешь меня видеть, но я не удержался и приехал. Думаю, нам пора поговорить.

Джим растерялся, увидев лорда Дитмара на пороге детской. Ему захотелось вскочить и убежать, но ноги ему не повиновались, и он остался сидеть. Лорд Дитмар невесело улыбнулся.

— Вижу, ты не рад моему приходу… Что ж, мне очень жаль. Но нам действительно нужно кое-что выяснить, и, боюсь, это не терпит отлагательств.

Начало разговора было весьма грозным, и Джим весь сжался. Впервые огромная фигура лорда Дитмара внушала ему страх. Что, если выпалить всю правду и разорвать помолвку? Но Джимом овладела странная немота, он как будто позабыл все правила грамматики и все альтерианские слова. Лорд Дитмар, поскольку ему не предлагали присесть, продолжил стоя:

— Джим, я весьма обеспокоен… Уже в который раз ты избегаешь меня, ссылаясь на плохое самочувствие, но я подозреваю, что дело в другом. Я долго не решался заговорить об этом и не тревожил тебя в эти периоды, но моё беспокойство возрастает. Я прошу тебя, Джим, не прячься от меня, скажи мне правду: что с тобой?

Джим был не в силах ни встать, ни заговорить. Под серьёзным, печальным и испытующим взглядом лорда Дитмара он окаменел. Сказать правду? Но для этого нужно было преодолеть оцепенение языка, потом оцепенение души и мысли. Это было невыполнимой задачей.

— Джим… — Лорд Дитмар приблизился на один шаг, всматриваясь в Джима с болью и печальной тревогой. — На тебе просто лица нет. Ты выглядишь таким несчастным, как будто… — Он запнулся и договорил тихо, с горечью: — Как будто тебя принуждают к браку со мной. Я полагал, что ты, давая мне согласие, говорил это от чистого сердца, но теперь мне кажется, будто ты жалеешь, что сказал мне «да». У меня создаётся впечатление, будто ты заставляешь себя терпеть меня… Прости, Джим, но если это так, то я не понимаю, зачем всё это.

Какая-то сила подбросила Джима на ноги.

— Нет, милорд, — пробормотал он глухо. — Это не так.

— Твой голос говорит одно, но глаза — совсем другое, — проговорил лорд Дитмар грустно. — Мне больно видеть, как ты страдаешь. Я не хочу делать тебя несчастным… Я полюбил тебя всей душой, дитя моё, и полагал, что ты отвечаешь мне взаимностью, но если это не так, я не вижу смысла в доведении дела до свадьбы. Если ты наденешь диадему, отступать будет уже некуда. Я не хочу, чтобы ты всю жизнь жалел об этом, Джим, а потому, пока ещё не поздно, подумай: действительно ли ты хочешь её надеть?

— Я хочу, милорд, — проговорил Джим сдавленно. — Действительно хочу.

Видимо, слова Джима не убедили лорда Дитмара: его взгляд оставался полным печали. Джим хотел обнять его, но тот мягко придержал его за плечи.

— Милый мой, времени до свадьбы осталось не так уж много… Ты должен твёрдо решить, хочешь ли ты этого или нет. Если ты до сих пор не уверен, то придётся поторопиться с раздумьями: тянуть до последнего момента нельзя.

— Милорд, я… — начал Джим.

Палец лорда Дитмара прижал ему губы.

— Ничего не говори сейчас, твои слова будут необдуманными. Подумай некоторое время… Скажем, пять дней. Через пять дней я жду твоего окончательного ответа. Если его не будет… — Лорд Дитмар вздохнул, выпрямился, и его взгляд посуровел. — Что ж, тогда я буду считать, что твой ответ отрицательный.

Высказав всё это, лорд Дитмар поцеловал Джима в лоб и вышел.

Весь остаток дня Джим провёл в каком-то ступоре. К вечеру полил дождь, запахло свежестью, и Джим вышел на лоджию подышать воздухом. Раданайт уже не жил с ними: меньше чем через месяц после того, как Джим ответил согласием на предложение лорда Дитмара, он переехал в собственную квартиру в городе. Сейчас Раданайт был занят карьерой. Вероятно, он претворял в жизнь тот план, в который он посвятил Джима: после тридцати — кресло премьер-министра, до сорока пяти — пост короля Альтерии. Тосковал ли Джим по нему? Лучше будет сказать, что ему было не по себе. После этого Раданайт прекратил с ним всякое общение, и это не могло не огорчать Джима. Стена недосказанности, недопонимания выросла между ними, а кто был в этом виноват, сказать было трудно. Разве была какая-то вина Джима в том, что он не мог ответить на чувства Раданайта? Горький осадок остался в его душе после отъезда Раданайта из дома, и, сколько Джим ни возвращался мыслями к этому, он не мог найти ответа на вопрос: почему так получилось?

Джим вздрогнул, увидев, что по лоджии к нему идёт Альмагир. К шелесту дождя примешивалось шуршание его длинной накидки тёплого коричневого цвета с золотистым отливом, а под свободной тёмно-красной туникой до колен заметно круглился живот, и походка Альмагира была неторопливой и плавной. Его отросшие волосы вились крупными кудрями, как у Фалкона, но были чуть более тёмного русого оттенка. В какой-то момент Джиму привиделось, будто к нему шёл Фалкон, но не его Странник, а его двойник из другой вселенной. Черты его лица носили отпечаток зрелости, порывистость движений сменилась величавой неспешностью, бесстрашный сверкающий взгляд стал задумчиво-проницательным и как бы говорил Джиму: «Я всё о тебе знаю». Когда Альмагир был уже в двух шагах, Джим отвёл взгляд и стал смотреть на мокрые колонны и мокрые плитки внутреннего двора.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — проговорил Альмагир. — Сказать ему или не сказать, не так ли?

Джим молчал. Мокрые колонны блестели, цветы на клумбах пили влагу.

— Детка, ведь ты не виноват в том, что с тобой случилось, — сказал Альмагир. — И никому не придёт в голову тебя осуждать.

Джим с усилием выговорил:

— Альмагир, ведь я просил тебя не называть меня так.

— Как? — улыбнулся тот.

— Деткой.

— Но почему мне нельзя тебя так называть?

— Меня так называл… Фалкон.

Произнеся это имя вслух, Джим ощутил в груди глухую боль.

— Ах, вот оно что. — Альмагир обнял Джима за плечи, прильнул губами к его виску. — Но тогда тебе придётся запретить и все остальные нежные слова: ведь он наверняка называл тебя по-разному. Нет уж, детка… Позволь мне называть тебя так, как мне нравится.

Джим закрыл глаза.

— Альмагир, мне сейчас не хочется ни с кем разговаривать. Я хочу побыть один. Пожалуйста… Оставь меня.

— А если не оставлю?

— Тогда я сам уйду.

Джим вошёл в свою комнату и запер дверь, ведущую на лоджию. Забравшись на кровать, он обхватил колени руками. Но он забыл запереть другую дверь, и через минуту она открылась. Джим зажмурился, услышав шуршание накидки.

— Дорогой мой, прости мою назойливость… Но я уже давно вижу, как ты изводишь себя, и не могу на это спокойно смотреть. Я знаю… точнее, догадываюсь, что тебя так мучит. Ведь ты так ведёшь себя со мной, потому что я знаю?

Джим вздрогнул: проницательность Альмагира не знала границ. Альмагир грустно покачал головой.

— Мне жаль, что между нами выроста стена молчания… Ты жалеешь о своей откровенности? Боишься, что от меня это станет известно кому-то ещё, и это повредит твоей репутации и твоему счастью? Милый, ты действительно считаешь меня способным на это?

Джим не признавался себе, но в какой-то момент он действительно готов был так подумать. Сейчас же, глядя в любящие глаза Альмагира и видя в них нежный и грустный укор, он испытал угрызения совести.

— Джим, я желаю тебе счастья, — сказал Альмагир. — Самого большого, какого только может родитель пожелать своему ребёнку. Видя твои терзания, я не могу оставаться равнодушным. Всё, чем я могу тебе помочь, — это напомнить о том, что любовь великодушна и многое прощает. Если милорд Дитмар тебя действительно любит, твоё прошлое не будет иметь для него значения.

— А если… — начал Джим.

— Ну, а если возникнут всякие «если» — значит, не так уж он тебя и любит, и в таком случае не стоит жалеть о нём, — перебил Альмагир ласково, присаживаясь рядом с Джимом. — Впрочем, — добавил он с улыбкой, — у меня есть все основания подозревать, что чувства милорда Дитмара к тебе весьма серьёзны и выдержат такое испытание.

При слове «испытание» Джим вздрогнул. А Альмагир продолжал:

— Если ты будешь и дальше молчать, покоя тебе не будет. Сколько можно так терзаться? Ты и себя изводишь, и милорд Дитмар может заподозрить неладное, если уже не заподозрил. Ведь так? — Альмагир испытующе и проницательно заглядывал Джиму в глаза.

Джим вздохнул.

— Да… Он думает, что я его не люблю… И сомневается, что я хочу стать его спутником.

— Но ты не сомневаешься? — спросил Альмагир. Это прозвучало даже не как вопрос, а как утверждение.

— Сомневаюсь ли я? — воскликнул Джим. — Я хочу стать его спутником больше всего на свете. Я боюсь только, что он не захочет этого, если узнает… Альмагир, я очень этого боюсь! — И Джим всхлипнул.

— Ну, ну. — Альмагир обнял Джима и крепко его расцеловал. — Не нужно так себя накручивать, от этого только хуже. Моя интуиция подсказывает, что всё будет хорошо. Положись на благородство и порядочность милорда Дитмара и расскажи ему всё, как ты когда-то рассказал Фалкону, как рассказал мне. Это единственный выход.

В том, что это единственный выход, Джим уже сам не сомневался, но, боже мой, как трудно ему было решиться! Прошёл один мучительный день, за ним второй и третий; лорд Дитмар ждал ответа, а Джим всё медлил, всё никак не мог набраться мужества. Вечером последнего, пятого дня, когда истекал срок, данный ему лордом Дитмаром, Джим в бессильном отчаянии сидел в своей комнате и слушал шорох дождя: все эти дни выдались хмурые и дождливые, солнце проглядывало редко и ненадолго. Погода вполне соответствовала состоянию Джима, и даже Криар заметил, что Джим что-то «совсем приуныл». Минуты ползли, складываясь в часы, погода не улучшалась, равно как и настроение Джима.

В девять вечера Джим поднялся на ноги, огляделся вокруг себя и сказал:

— Если это то самое испытание, о котором говорил Фалкон, я должен через него пройти.

Лорд Райвенн ещё не вернулся домой, а Альмагир был в детской с Илидором. Что касается Раданайта, то Джим не знал, чем он сейчас был занят и был ли у себя дома вообще. Не сказав никому ни слова, Джим накинул плащ и вышел на крышу, мокрую от дождя, под серое темнеющее небо, открыл ангар и вывел свой белый флаер — подарок лорда Райвенна на его последний день рождения.

Когда он опустился на посадочную площадку у дома лорда Дитмара, лило как из ведра. В сером дождливом сумраке дом уютно светился витражными окнами, а огромный старый сад тихо шелестел, дыша сырой свежестью и запахом мокрой земли и травы. Кутаясь в плащ с поднятым капюшоном, Джим пробежал от площадки на крыльцо, но в нерешительности остановился перед дверью. Его вдруг охватила паника. Он представил себе суровое, холодное лицо лорда Дитмара, с которым он ему скажет: «После всего, что стало мне известно, я не смогу более относиться к вам по-прежнему. Прошу меня простить, но спутником моим вы стать не сможете. Я никогда не смог бы связать себя узами брака с таким падшим существом». Застонав, Джим повернулся к двери спиной и сделал несколько шагов к ступенькам, но перед первой остановился. Истекал последний день, и завтра… Завтра будет конец. Лорд Дитмар будет считать, что Джим сказал «нет».

Эти колебания заставили его несколько раз пройтись по крыльцу, то удаляясь от двери, то вновь приближаясь к ней. Его плащ уже начал намокать на плечах, макушкой Джим тоже чувствовал влагу, но нажать кнопку звонка не решался. Неизвестно, как долго бы это продолжалось; возможно, Джим сдался бы и так и не позвонил бы в дверь, но судьбе было угодно, чтобы он вошёл в дом.

— Ну что, сударь, будем заходить? — услышал Джим её голос. — Или вы предпочитаете мокнуть здесь под дождём?

Джим обернулся и увидел в дверях Эгмемона, а Эгмемон увидел и узнал его.

— Ой, деточка, это вы! — воскликнул он приветливо. — Да что ж вы тут стоите? Прошу вас, проходите, проходите скорее, пока не промокли совсем!

Он чуть ли не силой втащил всё ещё колеблющегося Джима в дом, снял с него мокрый плащ и сообщил:

— Его светлость сейчас в ванной, сударь. Не сочтите за неудобство подождать самую малость. Прошу вас, проходите в малую гостиную, там будет уютнее. Я включу там камин и принесу вам чаю.

Малая гостиная была гораздо меньше парадной, имела выход на летнюю веранду и была обставлена очень уютно. Стена, отгораживавшая её от веранды, была прозрачной, составленной из решётчатых рам, и сквозь неё открывался вид на тёмный дождливый сад. В приоткрытую прозрачную дверь доносился шелест дождя. Камин, который Эгмемон включил щелчком пальцами, был очень широкий; весёлое рыжее пламя вспыхнуло на бесформенных кусках сероватого вещества, выложенных в два ряда.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал Эгмемон, подкатывая поближе к камину большое мягкое кресло и маленький столик. — Я отнесу ваш плащ на просушку и подам вам чай. Его светлости о вашем приходе будет непременно доложено.

Оставшись один, Джим сидел, глядя на завораживающий танец огня; пространство дома обступило его, взяло его в заложники, и он не мог пошевелиться. Как было бы прекрасно сидеть здесь каждый вечер на коленях лорда Дитмара, играя прядями его шелковистых чёрных волос и шепча ему на ухо нежные глупости! Илидор играет на ковре, а в детской — где-нибудь наверху — сладко спит в кроватке под кружевным одеяльцем ещё один малыш. Эгмемон докладывает о приезде лорда Райвенна с Альмагиром, лорд Дитмар распоряжается подать чай. Они все вместе сидят здесь: лорд Дитмар беседует с лордом Райвенном, а Джим уютно устроился под боком у Альмагира, обнимаемый его тёплой и сильной рукой. Пока их спутники увлечены беседой, Джим с Альмагиром поднимаются в детскую, чтобы посмотреть на спящего малыша.

— Ваш чай, сударь.

Джим вернулся в реальность, в которой шелестел в сумрачном саду дождь, а в камине в два ряда потрескивало рыжее пламя. На столик перед ним встал поднос с чашкой чая и блюдечком с пирожными.

— Его светлость скоро будет, сударь.

Он скоро будет, думал Джим, и скоро всему может настать конец. Он оглянулся на приоткрытую дверь на веранду: возможность бегства ещё была. Но плаща не было, его унёс Эгмемон, а дождь всё не стихал — значит, путь назад был отрезан. Странно: Джима останавливал дождь. А может, что-то другое? Он сделал маленький нервный глоток чая. Несладкий: сладкие пирожные. К ним он не притронулся: не мог есть. Дождь лил, огонь потрескивал, секунды ползли.

Джим выпил весь чай и встал. Подойдя к двери на веранду, он приоткрыл её и вдохнул пахнущий дождём воздух сада. Он дышал глубоко, вдыхая тоскливый, острый и зябкий запах свежести, пока не услышал голос лорда Дитмара за спиной — как всегда, спокойный и мягкий:

— Здравствуй, Джим. Извини, что заставил тебя ждать.

Лорд Дитмар заметил и бледность Джима, и его покрасневшие от слёз глаза; за эти пять дней лицо Джима осунулось, как после болезни. Нелегко дались ему эти дни! Его измученный и несчастный вид заставил сердце лорда Дитмара вздрогнуть от острой нежной жалости. «Какое же я чудовище, — подумал он. — Зачем я его так мучаю?»

Джим стоял перед лордом Дитмаром ни жив ни мёртв, онемевший, с судорожно сцепленными замком пальцами и огромными испуганными глазами. Мягко взяв его за плечи, лорд Дитмар усадил его в кресло, подвинул к камину второе для себя и сел. Несколько мгновений был слышен только шум дождя и потрескивание пламени в камине.

— Говори, дитя моё… Говори, что ты хотел сказать, и покончим с этим, — промолвил лорд Дитмар.

Он был в своём неизменном чёрном костюме с белым шейным платком и белыми манжетами; голенища его сапог поблёскивали, отражая свет пламени. Шелковисто блестели чёрные волосы, обрамляя высокий белый лоб, большие красивые руки были спокойно сложены на коленях. Джим очень любил эти руки, и сейчас один их вид его успокаивал. Глядя на них, он начал:

— Милорд, то, что я скажу, может ужаснуть вас…

— Я готов к самому худшему, — сказал лорд Дитмар с печальной улыбкой.

Закрыв глаза — так ему было легче, — Джим начал рассказывать свою историю с самого начала, ничего не утаивая и ничего не прибавляя. По мере того как он рассказывал, флокарианское прошлое воскресало перед ним, и он словно переживал всё заново. Пытаясь справиться с дрожью, он до боли напрягал всё тело и говорил, говорил без остановки, глухо и почти спокойно. Он рассказал о Зиддике и о том, что тот сделал с ним; о том, что за этим последовало. Он не забыл о госпоже Аэни и её роли в его вызволении с Флокара. Упомянул он капитана Агеча и его серьёзные серые глаза, а также красивого, но холодного старшего советника Изона; признался, что Фалкон убил Зиддика и привёз ему трофеи — его мерзкий язык и нож в кожаном чехле, а он велел Криару выбросить то и другое. Сказал, что Альмагир всё знает: он сам ему обо всём рассказал.

— Я рассказал вам всё это, милорд, чтобы вы поняли, почему я… Почему на меня находят эти приступы тоски. Я думал, что смог всё забыть, но оказалось, что это забыть невозможно. Я знаю, мне следовало рассказать вам об этом раньше, до того как вы сделали мне предложение… Может быть, знай вы всё это тогда, вы бы его мне не сделали. Простите меня, милорд… Я вас очень люблю, вы единственный, кого я смог полюбить после Фалкона. Я знаю, я поступил дурно, скрыв от вас эту часть моей жизни… Вы имеете право знать всё обо мне, и теперь вы знаете.

Последние слова Джим сказал, склонившись над коленями лорда Дитмара. С его ресниц на руку лорда Дитмара упала слеза, и рука вздрогнула, будто от ожога кислотой. В оглушительной тишине шумел дождь и потрескивал огонь.

— В молодости я баловался наркотиками, но вовремя бросил, — услышал Джим задумчивый голос лорда Дитмара. — У меня была незаконная дуэль, я ранил человека, но мой отец выручил меня с помощью денег и связей. Оба моих брака были несчастливыми. Мой первый спутник изменил мне, и после того как я об этом узнал, мы не жили как супруги, хотя и сохраняли видимость благополучия, до самой его смерти. Он погиб, упав на своём флаере в воду. У моего второго спутника было психическое расстройство, и он покончил с собой. Я не успел ему помочь. Не смог.

Джим поднял лицо. В глазах лорда Дитмара не было ни ужаса, ни отвращения, ни того холодно-высокомерного выражения, которое Джим представлял себе. Положив Джиму на голову тяжёлую тёплую руку, он сказал:

— Теперь и ты знаешь обо мне всё, мой милый. Ну что же, теперь, когда ты это знаешь, ты по-прежнему хочешь стать моим спутником?

Из глаз Джима катились слёзы.

— Милорд… Вы…

— Я задал вопрос, дитя моё. Просто ответь «да» или «нет». Хочешь?

Уронив голову на его колени, Джим трясся от беззвучных рыданий. Сильные руки подняли его. Секунда — и он сидел на коленях лорда Дитмара, в тёплом кольце его объятий.

— Ну, хотя бы кивни, если твой ответ — «да». А если «нет», покачай головой.

Не в силах ничего выговорить, Джим несколько раз кивнул и зарылся лицом в ароматные волосы лорда Дитмара.

— То, что ты рассказал, дитя моё, — ужасно… Но, признаюсь, не это я ожидал услышать. Я ожидал услышать, что ты не любишь меня и брак со мной сделал бы тебя несчастным. Теперь мне всё ясно, мой милый. Я рад, что ты облегчил свою душу… И знаешь, если бы ты рассказал об этом раньше, до моего предложения, это ничего бы не изменило.

— Не изменило? — всхлипнул Джим, глядя в полные грустной нежности глаза лорда Дитмара.

— Нет, — улыбнулся тот. — Мне жаль только, что это мучило тебя на протяжение столь долгого времени.

— Милорд, но неужели это вас нисколько не… не ужасает?

Лорд Дитмар вздохнул.

— Ужасает, любовь моя, ещё как ужасает… Сколько же ты выстрадал, бедное моё дитя! И продолжаешь страдать. Я бы всё на свете отдал, чтобы избавить тебя от этого.

— И вам не будет… противно ко мне прикоснуться?

Лорд Дитмар покачал головой.

— Ну что ты говоришь, дорогой мой… Если ты смог произвести на свет здорового малыша — это ли не признак того, что с тобой всё в порядке?

Прижжённая стыдом душа Джима ещё дрожала от боли, старые раны были раскрыты и истекали кровью, и он прятал глаза от любящего взгляда лорда Дитмара и вздрагивал от бережных прикосновений его рук. Лорд Дитмар распорядился:

— Эгмемон, приготовь спальню для Джима. Он остаётся у нас сегодня.

Бережно, как раненый, Джим был уложен в постель, послушно проглотил капсулу успокоительного и откинулся на подушки, ещё не совсем понимая, что произошло. Он открыл свою постыдную тайну, но лорд Дитмар не оттолкнул его, не дрогнул, не отвернулся. Он сказал: «Ты любишь меня, и это главное для меня».

Лорд Дитмар проснулся оттого, что услышал, как кто-то ходил по коридору и всхлипывал. Встав и накинув халат, он вышел. Закутанная в одеяло фигурка бродила босиком, как сомнамбула, в тусклом свете садовых фонарей, проникавшем через витражное окно в конце коридора, и до слуха лорда Дитмара доносились тихие жалобные всхлипы. Осторожно приблизившись к ней, лорд Дитмар мягко взял её за плечи. Фигурка страшно вздрогнула всем телом и слабо вскрикнула.

— Всё хорошо, любовь моя, это я, — сказал лорд Дитмар ласково, обнимая рукой хрупкие плечики.

Из-под одеяла выбралась белая тонкая рука, в полумраке казавшаяся прозрачной. Она вслепую ощупывала грудь и плечо лорда Дитмара, а голос испуганно шептал:

— Где я? Кто это?

— Успокойся, мой милый, — сказал лорд Дитмар, нежно прижимая дрожащую фигурку к себе. — Ты дома.

— Дома?

— Да, моя радость. Всё хорошо, всё в порядке. Я с тобой.

Он подхватил лёгонькое тело на руки, и возле его уха послышалось частое, загнанное дыхание.

— Всё хорошо, — повторил лорд Дитмар.

Он понёс Джима не в его комнату, а к себе в спальню и уложил в свою нагретую постель. Маленькие босые ножки, озябшие и холодные, нырнули под одеяло, и Джим, укутанный поверх своего одеяла ещё одеялом лорда Дитмара, уютно угнездился в постели, свернувшись клубочком. Вскоре послышалось его глубокое и ровное сонное дыхание. Лорд Дитмар осторожно обнял его, охраняя его сон, и с улыбкой слушал в темноте, как он дышит.

Он уже сам начал дремать, когда почувствовал под рукой какое-то движение. Джим зашевелился под одеялом, упруго выпрямляясь и выбираясь из своего тёплого гнёздышка, придвигаясь ближе к лорду Дитмару и высвобождая своё тело из белья, как бабочка выпрастывает крылышки из ставшего тесным кокона. Доверчиво прильнув нагим телом к лорду Дитмару, он щекотно нащупывал губками его рот. Его глаза были полуприкрыты, он не вполне бодрствовал и не совсем спал. В этом полусне он обвивал лорда Дитмара, цепляясь за него, как вьюнок, прилаживаясь изгибами своего тела к изгибам его тела, стремясь слиться с ним в единое целое. Ощутив внутри себя мощный горячий толчок, биение крови и сладкое томление, лорд Дитмар не смог, не посмел оторвать от себя почти невесомые объятия, полусонные, бессознательно цепкие, и позволил совершиться тому, что заложила природа в их пульсирующие жизнью и жаждой единения тела.

Джима разбудил солнечный лучик, тепло щекотавший ему лоб и целовавший ему ресницы. Это был первый, густо-янтарный свет утра, проникший в распахнутое окно спальни вместе со свежим дыханием омытого вчерашним дождём пробуждающегося сада, стряхивающего холодные капли со своих листьев. Ещё охваченный сонной истомой, тёплой и густой, как карамель, Джим лениво отвернул голову от докучавшего ему озорного солнечного зайчика и закрыл глаза. Но, услышав рядом с собой чьё-то дыхание, открыл их снова.

Рядом с ним в постели лежал лорд Дитмар. В открытое окно проникали звуки и запахи утра, лился утренний свет: яркие оранжевые зайчики плясали под потолком, в саду вздыхал, расправляя свои лёгкие, ветерок. Верхушки деревьев уже горели солнечным золотом, тень аллей стала прозрачной, там и сям поблёскивали лужицы, а давно проснувшиеся цветы уже радовались наступающему дню. Одеяло доходило лорду Дитмару до груди, а его обнажённые плечи не были прикрыты. Он спал, чуть улыбаясь во сне, спокойный и умиротворённый.

Джим всё вспомнил и содрогнулся. Он всё рассказал! Свою боль, свой позор, огненное клеймо своей души — всё, всё! Что было дальше, он помнил плохо, а ночи и вовсе не помнил — только смутные ощущения. Что-то тёплое, щекотное, горячее, сладостное было у его внутри, он обнимал кого-то большого и сильного — может быть, ему приснилось это? Но если это был сон, то почему на нём не было надето совершенно ничего, даже белья?

От его движений лорд Дитмар проснулся. В его ещё полусонном взгляде проступила нежность, губы тронула улыбка.

— Доброе утро, любовь моя…

Он знал всё, все постыдные подробности флокарианского прошлого Джима, и это не мешало ему улыбаться Джиму так ласково, смотреть на него с такой всепрощающей добротой и ангельской грустью! Джим, охваченный жгучим, невыносимым стыдом, зарылся лицом в подушку и свернулся клубком. Большая тёплая рука погладила его по голове.

— Что такое, милый? Ну, что случилось?

Очутившись в объятиях лорда Дитмара, Джим сдался. Окунувшись в его ласковый, искрящийся и сияющий нежностью взгляд, он доверчиво потёрся носом о его щёку и прошептал:

— Доброе утро, милорд…

Последовал долгий поцелуй, и лорд Дитмар заметил с улыбкой:

— Кажется, мы с тобой поторопились с первой брачной ночью, мой милый. Впрочем, я не склонен усматривать в этом большой грех. Мы просто примерились друг к другу и пришли к выводу, что и после сочетания у нас всё будет хорошо.

Джим не помнил, принимал ли он противозачаточную капсулу.

— И мы не… — начал он обеспокоенно.

— Ты думаешь, в этом есть необходимость? — Лорд Дитмар поцеловал его и облокотился на подушку. — Разве ты не хочешь детей, моя радость?

Джим вспомнил своё видение у камина и улыбнулся. Спящий под кружевным одеяльцем малыш.

— Который час? — спросил он.

— Почти шесть, а что? — ответил лорд Дитмар.

— Как вы думаете, милорд, мы успеем ещё раз до прихода Эгмемона? — прошептал Джим, дотрагиваясь до лорда Дитмара под одеялом.

— К чёрту Эгмемона, — сказал тот.

Дожди кончились — засияло солнце. Больше не было никаких страшных тайн, и Джим, счастливый и безмятежный, с нетерпением ждал дня, когда на его голову опустится прохладный серебристый обруч, означающий, что его рука и сердце отданы любимому человеку. Он полагал, что испытание прошлым пройдено.

Но оно было ещё впереди.

Глава 2. Сочетание

3-го эйтне 3087 года эры Согласия в возрасте шестнадцати с половиной лет Джим стал спутником Печального Лорда. Чтобы всё прошло гладко, было проведено две репетиции — за неделю и за три дня до самой церемонии. Во время репетиций Джиму всё ещё не верилось, что это должно произойти на самом деле; он нервничал и боялся, что что-нибудь сорвётся, произойдут какие-нибудь накладки или всё вообще отменится. Но ничего не отменилось, никаких накладок не случилось, и 3-го числа третьего летнего месяца эйтне Джим надел свою брачную диадему.

Церемония сочетания проходила там же, где в прошлом году сочетались лорд Райвенн с Альмагиром — в Главном дворце сочетаний Кайанчитума. Зал сочетаний был полон гостей. В центре, у Кристалла Единения, на небольшом возвышении ждал главный регистратор в пурпурной мантии с золотой каймой по низу и при всех своих орденах и регалиях. Лорд Дитмар был знатным альтерианцем, а посему его брак полагалось заключать не рядовому регистратору, а главному смотрителю Дворца сочетаний — таково было официальное название должности этого чиновника. А звали его господин Тубалус Роэм Идмар Грикариано.

К Кристаллу Единения слева и справа вели ковровые дорожки, по которым вот-вот должны были пойти навстречу друг другу наречённые. В ожидании появления счастливой пары в зале стоял ровный гул голосов. Ближе всех к Кристаллу в первом ряду приглашённых стояли лорд Райвенн и Альмагир. Лорд Райвенн был в светло-голубом костюме, белых сапогах и белом плаще с драгоценной застёжкой, при всех своих наградах, а Альмагир был одет в светло-сиреневый костюм, отделанный золотыми тесьмами. Раданайт на свадьбу Джима не пришёл, сославшись на неотложные дела. Он ограничился только поздравлением на открытке и корзиной цветов, доставленной курьером.

Были в первом ряду приглашённых и сыновья лорда Дитмара, Дитрикс и Даллен. Дитрикс, как всегда, коротко остриженный, был в парадном мундире, белых перчатках и сверкающих сапогах, а на его руку опирался его белокурый и голубоглазый спутник Арделлидис, под свободной бежево-белой туникой которого уже явственно обозначался круглый животик: в семье Дитрикса ожидалось уже второе пополнение. Арделлидис, опустив длинные ресницы, что-то сказал своему спутнику вполголоса, и тот, сдержанно и снисходительно улыбнувшись, поцеловал его тонкие пальцы.

Даллен выглядел рассеянным и скучающим. В душе он не одобрял решение своего вдового отца сочетаться браком вновь, да и от самого выбора избранника не был в восторге, но повлиять на решение своего родителя он не мог. На церемонии сочетания он присутствовал с таким видом, как будто исполнял тяготившую его обязанность.

Наконец раздались звуки торжественного церемониального марша, и из дверей с противоположных сторон зала появились две фигуры в белом: одна — высокая, в плаще до самого пола, другая — маленькая и изящная, в плаще до середины бедра, брюках до колен, белых чулках и белых туфельках. Они шли друг другу навстречу особым медленным шагом, пока не приблизились вплотную к Кристаллу Единения. Громким, поставленным голосом господин Грикариано торжественно объявил:

— Итак, дорогие наречённые, вы пришли к Кристаллу Единения, дабы подтвердить клятву, данную вами друг другу при обручении. Является ваше желание соединить ваши судьбы по-прежнему непоколебимым?

— Да, — ясным и громким голосом ответил лорд Дитмар, не отводя от Джима ласкового взгляда.

— Да, — пролепетал Джим, опустив ресницы, но тут же снова вскинул блестящий взгляд на лорда Дитмара. Его щёки рдели от волнения.

Господин Грикариано кивнул, солидно прочистил горло и с расстановкой задал новый протокольный вопрос:

— Является ли этот ответственный шаг с вашей стороны полностью осознанным и взвешенным? Ведь в соответствии с настоящим семейным кодексом Альтерии, брак заключается раз и навсегда и не подлежит расторжению.

— Да, ваше превосходительство, мы это осознаём, — сказал с улыбкой лорд Дитмар. — Наше решение заключить союз осознанно и окончательно.

— Подтверждаете ли вы слова своего избранника? — строго спросил господин Грикариано Джима.

Джим бросил взгляд на Альмагира, и тот, ласково улыбнувшись ему, кивнул. Джим, переведя робкий взгляд на торжественную, исполненную важности фигуру главного смотрителя, пролепетал:

— Подтверждаю…

Господин Грикариано сделал знак, и два хорошеньких подростка в одинаковых белых костюмчиках вынесли на шёлковых алых подушках с золотыми кисточками две серебристые, ярко блестящие диадемы.

— Эти диадемы вы будете носить постоянно в знак того, что между вами заключён священный брачный союз, — пояснил главный смотритель с расстановкой. — Ношение брачных диадем обязательно для каждого из спутников, независимо от того, находятся ли они вместе или же по какой-либо причине отдельно друг от друга. Итак, друзья, — господин Грикариано возвысил голос, обращаясь ко всем присутствующим, — сегодня мы все свидетели счастливого события — соединения двух любящих сердец в единое целое! Кристалл Единения поможет им в этом. Наречённые, положите ваши левые руки на Кристалл, а правые приложите к сердцу.

Лорд Дитмар и Джим положили руки так, как им было сказано, и господин Грикариано задал заключительный вопрос:

— Согласны ли вы, милорд Азаро Луэллин Анаксоми Дитмар, взять в законные спутники Джима Зелхо Лотиана Райвенна?

На это лорд Дитмар со спокойной уверенностью отчётливо ответил:

— Согласен.

Тот же вопрос был задан Джиму, и тот, дрожа ресницами и рдея, ответил:

— Я согласен.

Господин Грикариано взял с подушечки одну из диадем и водрузил на склонённую голову лорда Дитмара, вторую он надел Джиму, чуть присевшему в подобии реверанса. Лорд Райвенн и Альмагир в первом ряду с улыбкой переглянулись.

— Вы сочетаетесь священными узами брака и провозглашаетесь законными спутниками! — торжественно объявил главный смотритель под всеобщие ликующие аплодисменты.

И, к всеобщему удовольствию, новобрачные обменялись поцелуем. Арделлидис, прильнув к облачённому в парадный мундир плечу своего спутника, сентиментально проворковал:

— Как мило!

Выражение лица Дитрикса изображало благодушие и снисходительность. Поцеловав своего хорошенького спутника в висок, он проговорил:

— Да, моя прелесть.

И только Даллен не разделял всеобщего умиления. Он наблюдал поцелуй новобрачных с каменным выражением лица, а потом и вовсе отвёл взгляд.

Потом целых полчаса новобрачные принимали поздравления: желающих выразить им свою радость было море. Когда официальная часть закончилась, все направились в Большой банкетный зал, который вмещал до двух тысяч гостей. Свадебный обед был устроен лордом Дитмаром на самую широкую ногу: в огромном зале не было ни одного пустого места. За всю пятисотлетнюю историю Банкетного зала в нём прошло всего несколько пиршеств такого размаха, и лорд Дитмар вписал себя в его историю огромными буквами, закатив пир на две тысячи персон.

После свадебного обеда начался торжественный проезд новобрачных по улицам города. Лорд Дитмар отнёс Джима на руках в белоснежный сверкающий открытый флаер, украшенный лентами и цветами.

Улицы, по которым проезжал свадебный кортеж, были по такому исключительному случаю перекрыты на два часа для всего городского транспорта, кроме медицинского. Впереди кортежа ехала охрана, за ними следовал флаер новобрачных, следом за которым двигался точно такой же, белоснежный и украшенный, в котором ехали ближайшие родные новобрачных — лорд Райвенн и Альмагир, Дитрикс с Арделлидисом и Даллен. За ними следовала длинная колонна экипажей более скромного вида — разумеется, далеко не все гости смогли в ней разместиться. По всему маршруту следования кортежа были равномерно размещены посты сотрудников Бюро торжественных церемоний. Их задачей было сопровождать проезд кортежа мини-фейерверками и дождём из конфетти и лепестков цветов.

Новобрачные ехали в своём белом флаере стоя, осыпаемые снегом конфетти и приветствуемые криками горожан, поражённых королевскому размаху этой свадьбы. Всем зрителям на улицах раздавались маленькие памятные подарки — стеклянные браслеты и медальоны. Проезжая сквозь поток улыбающихся лиц и колышущееся море машущих рук, лорд Дитмар и Джим улыбались и махали в ответ, время от времени целуясь. Их обращённые друг на друга взгляды были полны нежности, и со стороны они выглядели идеальными счастливыми влюблёнными. Ехавшие следом лорд Райвенн и Альмагир с удовольствием любовались ими, а Арделлидис заметил Дитриксу:

— Какая они прелестная пара, не правда ли, дорогой мой?

Дитрикс чуть усмехнулся уголком губ. Арделлидис хоть и отличался редкой красотой, но большим умом его природа не наделила. Всё, что ни говорил его спутник, принималось Дитриксом снисходительно, как детский лепет, а с тех пор, как выяснилось его особое положение, Арделлидису прощалось вообще всё, а Дитрикс взял манеру ни в чём ему не прекословить и отвечать только «Да, моя радость» или «Совершенно верно, дуся». И сейчас, услышав сентиментальное и не оригинальное высказывание своего спутника, он ответил:

— Совершенно с тобой согласен, дусенька.

И прижал к своим губам белые нежные пальчики Арделлидиса. Последний, пребывавший на протяжении всего праздника в приподнято-расчувствованном настроении, проворковал:

— Ты меня любишь, мой родной?

— Обожаю тебя, дуся, — в тон ему ответил Дитрикс.

Арделлидис протянул Дитриксу сложенные бутончиком губы, и тот их нежнейшим образом чмокнул. Даллен, наблюдая за их нежностями, презрительно поморщился и стал смотреть по сторонам.

Первый праздничный день подошёл к концу. Вечернее небо покрылось глубокой синью, а город мерцал огнями и роился, как муравейник. Самым последним номером праздничной программы был грандиозный фейерверк в вечернем небе над городом. Это было великолепное зрелище, сравнимое по своему размаху разве что с новогодним. В течение двадцати минут всё небо над городом вспыхивало многоцветными грохочущими переливами, сияло звёздными россыпями, покрывалось ковром мерцающих искр; в нём с громом распускались диковинные сверкающие цветы и причудливые узоры из звёзд, дорожки, сеточки, завитки, брызги, пролетали кометы с переливчатыми шлейфами. Всё это завораживающее зрелище Джим наблюдал с раскрытым ртом, обнимаемый за талию лордом Дитмаром. От долгого стояния лицом кверху у него закружилась голова, и он пошатнулся, а лорд Дитмар его подхватил, смеясь.

— Тебе нравится, дружок?

— О да, милорд, это ни с чем не сравнимо, — проговорил Джим, склоняя голову ему на плечо. — Я так люблю вас…

Их губы сблизились. Доверчиво обняв лорда Дитмара за шею, Джим закрыл глаза и отдался поцелую, в то время как над их головами грохотало искристое зарево, а люди вокруг смеялись, веселились и кричали.

Глава 3. Арделлидис чудит, Дитрикс сердится

Разбудил Джима поцелуй. Он застонал и потянулся, и его глазам помогли открыться ещё два поцелуя. Голос лорда Дитмара ласково сказал:

— Просыпайся, любовь моя! Уже половина десятого.

Джим открыл глаза и встретился с полным нежности и обожания взглядом лорда Дитмара. Печальный Лорд был уже одет, но не во вчерашний белоснежный костюм, а сиренево-бело-золотой. Волосы лорда Дитмара были гладко зачёсаны и заплетены в косу, он благоухал тонким ароматом духов и выглядел очень молодо и свежо.

— Вы сегодня неотразимы, милорд, — сделал Джим робкий комплимент.

— Самым красивым сегодня будешь ты, мой милый, — улыбнулся лорд Дитмар, целуя его. — Поскорее приводи себя в надлежащий вид и спускайся. Я жду тебя.

Джим подошёл к окну и распахнул его, чтобы вдохнуть свежего воздуха. В безоблачном небе сияло солнце, а в саду между белыми столиками деловито сновали какие-то люди. Ими командовал ЭгмЕмон. Поблёскивая гладкой головой, он то и дело властно покрикивал:

— Куда вы ставите эти бокалы, растяпы? Это же уму не постижимо! Где вас только учили накрывать стол! Ставьте сначала вот эти, а подле них уж те!

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Джим, накидывая халат.

Вошёл изящный большеглазый юноша, высокий и стройный, как эльф, с кудрявой, как у Купидона, светло-русой головой. Его кудри до боли в сердце напомнили Джиму волосы Фалкона.

— Ваша светлость, ванна готова, пожалуйте, — сказал он с поклоном.

Джим последовал за юношей в ванную комнату. Она была большая, с двумя огромными окнами, занавешенными тяжёлыми зелёно-золотыми шторами, и оснащена она была как королевская купальня. В ней были три обычные ванны в форме огромных раковин морских моллюсков, белоснежные внутри и перламутрово-бежевые снаружи, и две шестиугольные ванны с гидромассажем, разделённые ширмами той же расцветки, что и шторы, три душевых кабинки, а в центре — небольшой бассейн. Рядом ваннами стояли небольшие удобные скамеечки, а ближе к окнам — белые диванчики-уголки, тоже в форме фантастических морских раковин, с круглыми маленькими столиками, приспособленные, очевидно, для того чтобы прямо в ванной можно было выпить чашку чая. Пол в ванной был из зелёных мраморных плит, но повсюду лежали коврики и дорожки, чтобы не поскользнуться и чтобы ноги не ступали по холодному мрамору. На скамеечке возле одной из причудливых ванн-раковин были приготовлены купальные принадлежности: два полотенца, большое и маленькое, махровый халат, губка и щётка, какие-то красивые флакончики. В наполненной ванне покачивалась густая белая пена, приятно пахло какими-то ароматическими маслами. Джим сбросил халат, стыдливо покосившись на юношу, но глаза того были скромно потуплены. Ресницы у него были великолепные.

Тёплая вода мягко обняла тело Джима. Нежась и играя пеной, он украдкой поглядывал на юношу, который смиренно стоял рядом. Красивое, гладкое лицо, большие ясные глаза, великолепные кудри — словом, этот молодой слуга был прекрасен, как Аполлон в юности. Неуловимое сходство с Фалконом одновременно и приводило Джима в замешательство, и невольно притягивало его взгляд.

— Как тебя зовут? — спросил Джим.

— Эннкетин, ваша светлость, — ответил юноша почтительно. (Ударение на первую букву.)

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, ваша светлость.

— Давно ты служишь у лорда Дитмара?

— Сколько себя помню, ваша светлость.

Эннкетин намылил губку и подошёл к ванне. С небольшим поклоном он сказал:

— Извольте подняться, ваша светлость, я омою вас.

Он подал Джиму руку, и Джим заливаясь краской стыда, поднялся из воды. Частично его тело прикрывала густая пена, но в целом он был совершенно наг. Эннкетин почтительными и деликатными движениями стал тереть губкой его спину и плечи, легонько прошёлся по ягодицам и задней стороне бёдер.

— Я мог бы сам, — пробормотал Джим.

— Зачем же? Это моя работа, ваша светлость, — ответил Эннкетин.

Он зашёл спереди, и Джим инстинктивно прикрылся руками.

— Не бойтесь, ваша светлость, — тихо сказал Эннкетин. — Я только ваш слуга.

И он завершил омовение. Джим опустился в ванну, а Эннкетин стал мыть ему голову. После мытья на волосы Джима была нанесена ухаживающая маска, а Эннкетин сказал:

— Позвольте вашу ножку, ваша светлость.

Джим высунул ногу из пены. Приняв её на свою мягкую ладонь, Эннкетин замешкался, и от Джима не укрылось восхищение, проступившее в его взгляде, но Эннкетин тут же овладел собой и стал тереть пятку Джима пемзой. Маленькая ступня Джима вся умещалась в ладони Эннкетина, и он обращался с нею бережно и благоговейно, как с бесценным сокровищем. Закончив с одной ногой, он перешёл ко второй, а после этого прополоскал волосы Джима и завернул их в полотенце. Нет, подумал Джим, так нельзя. Если ему всюду будет мерещиться Фалкон, то как ему вообще жить дальше?

После ванны Джима соблазнила прозрачная изумрудная зелень бассейна, и он, выскользнув из полотенца, в которое его закутал Эннкетин, с озорным визгом прыгнул в чистую воду.

— Ваша светлость, вы не успеете одеться! — обеспокоился Эннкетин.

— Ничего, я только пять минуток, — успокоил Джим.

Окунание в прохладную воду после тёплой очень бодрило, и Джим окончательно проснулся. Потом он сидел на скамеечке, а Эннкетин обрызгивал всё его тело туалетной водой, после сушил ему волосы, и Джиму было всё это непривычно и ново. Хотя он прекрасно помнил вчерашний день, но ему почему-то всё ещё не верилось, что он стал спутником одного из знатнейших граждан не только этого города, но и, пожалуй, всей Альтерии — одного из первой десятки Книги Лордов. Это было похоже на сказочный сон. «Я спутник лорда Дитмара, — сказал он себе. — Звучит просто невероятно!»

— Пожалуйте в спальню, ваша светлость, я принесу вам ваше платье, — сказал Эннкетин.

Джим вернулся в спальню, а юноша пошёл за одеждой. В приоткрытое окно всё ещё доносились звуки суеты в саду, особенно выделялся голос дворецкого, главенствуя над всеми остальными звуками.

— Эй, эй, куда ты это тащишь? Это не на этот столик, а на тот! Не видишь, тут уже всё есть? Эй, ребята, ребята, осторожнее с пирогом! Ещё двое, помогите! Уроните — выгонят вас всех! Так, так, потихоньку! Тише едешь — дальше будешь!

Джиму вдруг непреодолимо захотелось оказаться в гуще этой весёлой кутерьмы, а не сидеть в спальне. Ему отчего-то нравилось в Эгмемоне всё: и его внушительный голос, и деловая хватка, и даже сверкающая лысина (Эгмемон, как уже было сказано ранее, не страдал выпадением волос, а брил голову), а его знание своего дела просто не могло не внушать уважение. Забыв об Эннкетине с платьем, Джим побежал вниз в своём коротком халате, с распущенными волосами и в домашних туфлях на босу ногу.

Вид залитого солнцем сада и сияющих белизной столиков привёл Джима в необычайный восторг. Забыв обо всём на свете, он стоял и наблюдал как заворожённый за снующими между столиками работниками и отдающим команды дворецким. Эгмемон не сразу сообразил, отчего работники вдруг начали сворачивать себе шеи и спотыкаться на ровном месте, а когда проследил направление их взглядов, увидел Джима и вытаращил глаза.

— Святые небеса, ваша светлость! — заговорил он на октаву ниже, с выражением великого ужаса на лице, заслоняя Джима от работников. — Разве можно показываться в таком неглиже? На вас же, прошу прощения, пялятся! Эй! — крикнул он работникам, — ну, что уставились? Шевелитесь, шевелитесь! — И снова обратился к Джиму: — Ваша светлость, миленький вы мой… Разве так можно? Ну-ка, быстренько в дом!

— Я хочу посмотреть, — сказал Джим, немного обидевшись. — Отчего вы меня гоните?

— Ваша светлость, не извольте сердиться, — ответил дворецкий слегка нервно. — Вы же сами видите, какое вы производите действие! Люди работать не смогут, если вы будете ослеплять их своей… — Эгмемон пошевелил бровями, — гм, гм, прелестнейшей красотой. А у нас ещё и половина не сделана: эти лентяи и неумёхи так медленно работают! Вы хотите, чтобы мы не успели закончить к приезду гостей? Какой срам будет!

Двое работников, тащивших тяжёлую корзину со свежими ягодами блаки*, проходя в нескольких шагах от Джима, загляделись на него и наскочили на столик, отчего наземь просыпалось полпригоршни ягод, а на столике опрокинулся бокал. Эгмемон, увидев это, страшно рассердился.

— Эй, куда вы смотрите, олухи?! Осторожно, не подавите ягоды ногами — пятна на дорожке останутся!

Джим подошёл к корзине.

— А можно мне несколько штук попробовать?

— Извольте, ваша светлость, угощайтесь! — ответил дворецкий.

Запустив руку в корзину, Джим набрал горсть блаки — его пальцы казались ещё белее на фоне красных ягод, — а Эгмемон прикрикнул на работников:

— Ну, что встали? Несите!

Те подняли корзину с ягодами и зашаркали ногами, но, как оказалось, не в ту сторону.

— Да не туда, болваны! — простонал дворецкий.

Вконец обалдевшие работники затоптались на месте: один тянул влево, другой — вправо. Джим звонко засмеялся, а Эгмемон указал пальцем:

— Туда, горе вы моё, туда!

Работники разобрались, куда нести, а дворецкий, схватив из стопки одну из ещё не использованных скатертей, развернул её и накинул Джиму на плечи.

— Я умоляю вас, ваша светлость… Не смущайте людей. Да и вам самому так появляться не следует — неприбранному и без вашей диадемы… Что скажет ваш супруг, если увидит? Ах! — Эгмемон выпрямился, будто ему выстрелили в спину. — Ну, что я говорил? Дождались! Его светлость идёт!

Лорд Дитмар, блестя на солнце диадемой, неспешной поступью шёл между столиками, окидывая их строгим хозяйским взглядом. Складки его сиреневого плаща покачивались при каждом его шаге, поблёскивала золотая кайма. Протягивая к нему руку, Эгмемон простонал:

— Милостивый государь! Ваша светлость! Я не виноват, клянусь! Я всеми силами пытаюсь укрыть ваше сокровище от чужих взглядов, а мне нужно подготовкой заниматься… Умоляю вас, помогите! Возьмите его светлость к себе под плащ! Он не хочет уходить в дом!

— Что такое? — нахмурился лорд Дитмар, подходя. — Джим, ты всё ещё не готов?

Скатерть упала с плеч Джима, и лорд Дитмар переменился в лице: кожа на его лбу сдвинулась куда-то вверх и назад. Шагнув к Джиму, он закрыл его полой своего плаща.

— Дружок, что же ты разгуливаешь неодетый? — проговорил он строго. — Уже скоро начнут прибывать гости!

— Не сердитесь, милорд, — сказал Джим, с робкой лаской заглядывая лорду Дитмару в глаза. — Я быстро оденусь. Вот, попробуйте ягодку…

И он поднёс к губам лорда Дитмара ягоду блаки. Тот, как ни хотел быть строг, не устоял перед чарами больших доверчивых глаз Джима. Съев из его рук ягоду, он смягчился, поцеловал Джима и проводил под плащом до двери.

— Поспеши, мой дорогой, — сказал он ему вслед.

Перепуганный Эннкетин бегал по всему дому. Наткнувшись на Джима, он замер как вкопанный, уставившись на него, как будто увидел призрак.

— Ваша светлость! А я вас ищу, ищу… Вы же опоздаете!

— Прости, я заболтался с дворецким, — небрежно объяснил Джим.

Костюм Джима был выполнен в той же цветовой гамме и фасоне, что и костюм лорда Дитмара, только вместо сапог были белые с сиреневой полоской туфельки, а плащ был длиной лишь до середины бедра. Эннкетин причесал и заплёл волосы Джима точно так же, как у лорда Дитмара, и надел ему на голову диадему.

— Спасибо, Эннкетин, — поблагодарил его Джим. — Право же, я не привык к такой барской жизни. Всё, что ты сделал для меня, я легко мог бы сделать и сам.

— Его светлость лорд Дитмар приставил меня к вам в услужение, — ответил Эннкетин с низким поклоном. — Я лишь исполняю его приказ.

Джим спросил:

— А Даллен уже встал? Я его что-то не видел сегодня.

— Господин Даллен ещё не вставал, — ответил Эннкетин. — Он обычно поздно поднимается. В десять, а то и позже.

Одетый, причёсанный и благоухающий духами, Джим спустился вниз и вышел в сад, где уже шли последние приготовления. Лорд Дитмар вместе с Эгмемоном обходили столики, чтобы проверить, всё ли в порядке; дворецкий что-то объяснял лорду, а тот слушал и кивал. До начала прибытия гостей оставалось не более пятнадцати минут.

— Где Даллен? — спохватился лорд Дитмар.

— Даллен ещё не вставал, милорд, — сообщил Джим.

— Это уже вконец никуда не годно! — возмутился хозяин. — Кто-нибудь, сходите, разбудите этого соню! Пусть поторопится, если не хочет опоздать к началу.

Без двух минут одиннадцать выяснилось, что Даллен не собирается выходить к завтраку: он сказался нездоровым. Лорд Дитмар был недоволен.

— Капризы это, а не болезнь, — проговорил он. — Ну что ж, как ему угодно. Если он полагает, что без него ничего не состоится, то он ошибается… Ну, а проголодается — сам выйдет.

Первыми, ровно в одиннадцать, пунктуально прибыли лорд Райвенн с Альмагиром. За ними — Дитрикс с Арделлидисом, а потом понемногу подтянулись и остальные гости. Всего приглашённых персон было восемьдесят пять, и каждого следовало усадить за определённый столик. Эгмемон дал Джиму копию схемы расположения столиков, чтобы он помогал встречать и усаживать прибывающих гостей, втягиваясь в роль хозяина. У каждого столика был номер, а в списке гостей напротив имени стояла соответствующая цифра. Чтобы Джим не попал в неловкое положение, Эгмемон подсказывал ему, как кого из гостей зовут. Джим находил в списке имя, номер столика и вёл гостя к нему. Самым трудным было быстро найти в огромном саду нужный столик, не перепутав, и Джим, проводив таким образом восемь или десять гостей, почувствовал, что у него пылают от напряжения щёки, а по спине струится градом пот. Некоторые гости по пути к столику ещё и завязывали светскую беседу, и Джиму приходилось им что-нибудь отвечать, и не как-нибудь, а по возможности любезно и остроумно. Это был настоящий экзамен на гостеприимство и знание правил светского обхождения, и он, надо сказать, дался Джиму не без труда.

Наконец поток гостей иссяк, все сидели на своих местах, никто не был перепутан или обделён вниманием. У Джима уже подкашивались колени, но сесть на своё место было ещё нельзя. Сначала в соответствии с протоколом лорд Дитмар стоя произнёс речь, и Джиму пришлось всё время стоять рядом, пока его спутник говорил. Речь, произнесённая хозяином, ярко свидетельствовала о глубоком уме говорящего, о его совершенном владении литературным слогом и риторическими приёмами, и была награждена долгими аплодисментами. Джим смертельно боялся, что и его заставят говорить, но всё обошлось. Говорили в основном гости, а в промежутках между речами ели подаваемые блюда. Обильно украшенный цветами стол, за которым сидели лорд Дитмар с Джимом, был чуть больше всех остальных и располагался на небольшом возвышении, с которого были хорошо видны другие столики. Все гости сидели на белых лёгких стульях с мягкими сиденьями, а хозяин и его спутник восседали на тяжёлых креслах, весьма похожих на троны. Большинство столиков располагались в тени деревьев, а хозяйский стол стоял на открытом месте, и поэтому над ним был установлен навес, чтобы лорду Дитмару и Джиму не пекло голову солнце, к полудню начавшее пригревать весьма ощутимо.

Чтобы любого гостя можно было без труда услышать, на каждом столике стоял микрофон, который при надобности можно было и выключить. Гости с удовольствием пользовались ими, дабы донести свои слова до окружающих, но не обошлось и без курьёза. Один из гостей, забыв выключить микрофон на своём столике и полагая, что его никто не слышит, сказал своему спутнику:

— Зря я съел этот салат, что-то у меня теперь живот пучит.

Микрофон не был выключен, и его голос раздался на весь сад. Однако так как все собравшиеся были людьми воспитанными, никто не захохотал, всё ограничилось лишь лёгким шепотком и улыбками, а лорд Дитмар так отреагировал на этот случай:

— Дорогие друзья, не забывайте о том, что микрофоны на ваших столиках не выключаются сами по себе. Они установлены для облегчения нашего с вами общения, но если вы не хотите, чтобы какой-нибудь ваш секрет нечаянно стал достоянием гласности, стоит лишний раз проверить, выключен ли ваш персональный микрофон.

Гости сдержанно засмеялись и с этого момента стали внимательнее обращаться со своими микрофонами.

Дитрикс и Арделлидис, сидевшие за одним из столиков, ближайших к хозяйскому, были на редкость требовательными гостями. Точнее сказать, беспокойным гостем был Арделлидис: он то и дело звал официанта по каждому пустяку, капризничал по поводу подаваемых блюд, не всегда желал есть то же, что и все остальные гости, и пару раз требовал подать ему «что-нибудь другое», чем вывел из терпения даже снисходительно относившегося к его причудам Дитрикса. Тот позволил себе мягкое замечание:

— Дусенька, что это ты сегодня раскапризничался? То тебе не так, и это не эдак… Не с той ноги встал, мой сладкий?

Дитрикс сказал это полушутливо, в своей обычной снисходительно-ласковой манере, которой он придерживался со своим спутником, но Арделлидис ни с того ни с сего обиделся. С полными слёз глазами он встал из-за стола, подошёл к лорду Дитмару и объявил:

— Милорд, я с вашего позволения еду домой.

— Что такое, дружок? Что случилось? — спросил лорд Дитмар ласково. — Тебе нездоровится?

— Да, я плохо себя чувствую, аппетит испортился, — сказал Арделлидис. — А этот Дитрикс… — красивые пухлые губы Арделлидиса задрожали, — этот Дитрикс мне хамит!

— Что такое? — нахмурился лорд Дитмар. — Не может быть! Дитрикс! — Он сделал Дитриксу знак подойти. — Подойди сюда, сын.

Он прекрасно знал, что Дитрикс в жизни не говорил Арделлидису резкого слова, и сразу понял, что у Арделлидиса просто очередной «бзик», но продемонстрировал серьёзное отношение к его жалобе. Подошедшего Дитрикса он ошеломил суровостью.

— Сын, твой спутник на тебя жалуется. Что это значит?

— Отец, я не понимаю, — пробормотал Дитрикс недоуменно. — Я ничего такого не сказал, клянусь!

— Нет, сказал, — дрожащим от слёз голосом возразил Арделлидис. — Милорд, он сказал, что я плохо себя веду, что я капризный, взбалмошный и… И глупый! Что мы с малышом ему надоели и он нас не любит!

Дитрикс был ошеломлен несправедливостью этих обвинений — практически клеветы. Он не сразу нашёлся, что ответить. Ситуация была такова, что любые его оправдания прозвучали бы глупо и жалко, и поверили бы не ему, а Арделлидису.

— Дусенька! Детка! — пробормотал он потрясённо. — Ты что-то путаешь. Я никогда такого не говорил! Зачем ты выдумываешь то, чего не было?

По щекам Арделлидиса скатились две бриллиантовые слезы.

— Вы слышали, милорд? — проговорил он тоном жертвы. — Я же ещё и врун!

Лорд Дитмар ласково взял его за руку.

— Успокойся, дружок. Тебе нельзя волноваться… Дитрикс! Твоё поведение достойно порицания. Ты должен немедленно попросить у своего спутника прощения!

— Да я… — начал было Дитрикс.

— Нет, не хочу слышать никаких оправданий, — перебил лорд Дитмар сурово. — Нельзя оправдать поведение, ставящее под угрозу здоровье твоего будущего ребёнка!

— Да, — всхлипнул Арделлидис, чрезвычайно довольный тем, что лорд Дитмар принял его сторону.

— Да я всего лишь… — опять попытался возразить Дитрикс.

Лорд Дитмар поднял руку в знак того, что не желает ничего слушать.

— Сын, я требую, чтобы ты попросил прощения у Арделлидиса и вернул ему хорошее настроение и самочувствие. Офицер ты или неразумное дитя?

— Да, — опять поддакнул Арделлидис, весь полный морального удовлетворения.

— Я офицер, — сказал Дитрикс. — Но я…

— Никаких «но», — жёстко оборвал его лорд Дитмар. — Проси прощения или уходи!

Дитрикс побледнел, прикусил задрожавшую губу, потом выпрямился и, круто повернувшись, стремительно зашагал прочь. Арделлидис, видимо, не ожидал такого поворота. Это было совсем не то, чего он хотел, и он пришёл в ужас — но не от выдуманной им «несправедливости», а оттого, что он мог сейчас потерять Дитрикса. Он и вообразить не мог, что его каприз приведёт к таким катастрофическим последствиям, что ангельское терпение Дитрикса может однажды лопнуть. Он пришёл в такое волнение, что ему действительно стало нехорошо.

— Присядь на моё место, дружок, — мягко сказал лорд Дитмар, вставая с кресла. — Не волнуйся, он извинится. Джим, побудь с Арделлидисом.

Он пошёл следом за уходящим Дитриксом, нагнал его, остановил, и они о чём-то заговорили. Арделлидис, упав в кресло, залился настоящими, а не притворными слезами.

— Он меня бросит… Он бросит меня и детей! — безутешно всхлипывал он.

Джим, как мог, старался его успокоить, подал ему стакан воды и платок, но Арделлидис был безутешен. Он с тоской смотрел на Дитрикса и заливался слезами, судорожно хватаясь за свой живот.

А тем временем у отца с сыном происходил следующий разговор.

— Дитрикс, это не та ситуация, чтобы закусывать удила и показывать норов, — увещевал лорд Дитмар уже совсем другим, не суровым и резким, а мягким и терпеливым тоном. — Ты же понимаешь, что с его стороны всё это было несерьёзно…

— Отец, это было уж слишком, — горячился Дитрикс. — Я на многое смотрел сквозь пальцы, терпел все его бзики и причуды, но это уже ни в какие ворота!.. А ты? Как ты со мной разговаривал? Получается, что я кругом виноват, а я ни в чём не виноват! Я не заслужил, чтобы со мной так обходились!

— Ну, ну. Тише, тише. — Лорд Дитмар с улыбкой погладил сына по плечам. — Да, я был с тобой крут, но я всего лишь подыграл ему. Ты должен был это понять, дружок, и не обижаться, а тоже подыграть, и всё обошлось бы. Ну, извинился бы… От тебя бы не убыло, а Арделлидис не волновался бы так. Сынок, он же ждёт ребёнка — вашего ребёнка! Он носит в себе новую жизнь, которую скоро произведёт на свет. Это самое святое чудо на свете! Его нужно беречь, как зеницу ока! Ведь малыш уже сейчас всё чувствует, поэтому он должен быть окружён только любовью и нежностью. Пусть Арделлидис неправ — прости ему это! И сам попроси прощения, хотя, казалось бы, и не за что. Послушай своего старого отца, дружок: не горячись, будь мудрее. Ты только посмотри на него! — Лорд Дитмар кивнул в сторону Арделлидиса. — Он уже сам раскаивается. Он очень тебя любит и панически боится потерять! А самое главное — он носит под сердцем вашего малыша. Только за это его можно боготворить. Он сейчас святой, и ты должен носить его на руках в прямом и переносном смысле. Иди… Иди, сынок, и помиритесь немедленно.

Дитрикс посмотрел. Арделлидис не сводил с него глаз, полных слёз, умоляющих, испуганных, тоскливых, обнимая обеими руками свой живот. Сердце Дитрикса дрогнуло, сжалось от нежности… Первые шаги обратно к Арделлидису он сделал неуверенно и медленно, но каждый его последующий шаг был твёрже предыдущего. Арделлидис поднялся ему навстречу, протягивая к нему руки, и Дитрикс нежно заключил его в объятия.

— Не плачь, дусенька… Прости меня.

Арделлидис доверчиво прильнул к его груди.

— Ты не уйдёшь? Не бросишь нас?

— Что ты, дуся! Успокойся, всё хорошо… Я с тобой.

Арделлидис задал свой неизменный, уже порядком надоевший, но действительно волновавший его вопрос:

— Ты нас любишь?

— Да… Люблю, малыш, — ответил Дитрикс, но уже не снисходительно и привычно, а с подлинной нежностью во взгляде и в голосе. — Больше жизни люблю.

— Я тоже очень-очень тебя люблю, мой пушистик, — проворковал Арделлидис, гладя коротко стриженую голову Дитрикса. — Давай больше никогда-никогда не будем ссориться…

Приём близился к концу, а Даллен всё не появлялся. Лорд Дитмар, решивший выдержать характер, на протяжении всего завтрака не вспоминал о нём, но под конец его всё-таки одолело беспокойство.

— Может, он и вправду нездоров? Я схожу к нему, — сказал он, поднимаясь.

Он собственноручно собрал на поднос лучшие блюда из сегодняшнего меню, не забыв также о сладком, фруктах и ягодах. Джим, взявшись за поднос, предложил:

— Позвольте мне отнести, милорд.

— Что ж, отнеси, сделай милость, — согласился лорд Дитмар. — И спроси, долго ли он ещё будет упрямиться.

Поднос был довольно тяжёл, и к Джиму подошёл Эннкетин:

— Позвольте мне, ваша светлость. Я помогу вам.

Джим охотно принял его помощь, тем более что он ещё не совсем хорошо знал расположение комнат в доме лорда Дитмара. Он следовал за Эннкетином, пока тот не остановился с подносом у одной из дверей.

— Здесь?

— Да, ваша светлость.

Джим постучал в дверь. Никто не отозвался, и он постучал ещё раз, настойчивее. Из-за двери послышался голос Даллена:

— Кто там?

— Это я, — ответил Джим. — Можно к тебе войти, Даллен?

— Нет, — резко ответили из комнаты. — Я не одет. Я в постели.

— Ты болен? — спросил Джим, хотя ему показалось, что голос у Даллена был вполне нормальный, непохожий на голос больного человека.

— Да, — ответил Даллен. — Не беспокойте меня.

— Поскольку ты не вышел, я принёс тебе поесть, — сказал Джим. — Твой отец сам собрал для тебя кое-что. Он беспокоится, как ты себя чувствуешь.

— Я нездоров и ничего не хочу, — последовал упрямый ответ.

— Я оставлю поднос около двери, — сказал Джим. — Если захочешь, возьмёшь сам.

Джим кивнул Эннкетину, и тот осторожно опустил полный еды поднос на пол возле двери в комнату. Они вернулись к столу, и лорд Дитмар спросил:

— Ну, что он?

— Ваш сын не разрешил мне войти, милорд, — сообщил Джим со вздохом. — Он сказал, что всё ещё плохо себя чувствует, но, осмелюсь заметить, его голос не показался мне больным… Это моё личное впечатление, милорд. Я оставил поднос с кушаньями возле его комнаты.

— Ты всё правильно сделал, мой дорогой, — сказал лорд Дитмар ласково. И добавил, хмурясь: — Даллен ведёт себя вконец возмутительно. Что за ребячество! Какие-то болезни… Ну, ничего, я позже с ним поговорю.

_________________

*блака — ягода наподобие черешни, с красной кожицей и ярко-жёлтой мякотью

Глава 4. Путешествие. Радостная новость

Весь следующий день прошёл в сборах в дорогу. Лорду Дитмару и Джиму предстояли шесть недель путешествия с остановками в самых лучших гостиницах Галактики, осмотром достопримечательностей, посещением развлекательных мероприятий, ненужными, но приятными покупками — словом, шесть медовых недель. Сборы то и дело прерывались визитами друзей лорда Дитмара, которые «заскакивали» на минутку — пожелать лорду и его спутнику счастливого путешествия. Для Джима этот день был даже веселее и увлекательнее, чем два предыдущих; к вечеру он был так возбуждён, что ночью почти не сомкнул глаз.

Утром приехали лорд Райвенн с Альмагиром и привезли с собой Илидора, и это чуть не поставило под угрозу всю поездку. Джим, увидев малыша, вдруг расплакался, прижал его к себе и долго не мог отпустить. Илидор, глядя на него, тоже заревел, а когда Альмагир стал брать его у Джима, потянулся к нему ручками, и Джим опять схватил в объятия своё ненаглядное детище. Прощание было поистине душераздирающим, и Джим с лордом Дитмаром чуть не опоздали в космопорт, где их ждал комфортабельный звездолёт с восемью членами экипажа и охраной.

Это было захватывающее путешествие. Джим грустил только в первый день, скучая по Илидору, лорду Райвенну и Альмагиру, а потом его увлёк вихрь новых впечатлений, всё завертелось и полетело — планеты, города, гостиницы, лица — одно причудливее другого, разноязыкая речь, взлёты и посадки, вечеринки, прогулки, сувениры. Всё слилось в один нескончаемый праздник, всё возбуждало и восхищало; в промежутках были ласки лорда Дитмара, которые в необычной обстановке казались Джиму тоже необыкновенными. Они испробовали шариманский способ заниматься любовью: партнёрам на головы надевались шлемы, и ощущения были виртуальными, тогда как сами партнёры лежали в закрытых прозрачных капсулах. Шариманцы были помешаны на гигиене, и физические контакты друг с другом сводили к минимуму.

— Своеобразно, конечно, но старая добрая физическая близость мне больше по вкусу, — так отозвался лорд Дитмар об этом способе получения чувственного удовольствия.

Он был щедр и покупал Джиму всё, что тот ни просил. За всё путешествие Джим ни разу не вспомнил о Фалконе и постоянно находился в приподнято-возбуждённом настроении, много смеялся — за четыре недели он смеялся столько, сколько не смеялся за всю свою сознательную жизнь.

До конца путешествия оставалось ещё полторы недели, когда Джим начал себя плохо чувствовать. Временами на него накатывали приступы дурноты и головокружения, а по ночам его знобило. Сначала Джим не придавал этому значения, но однажды ночью в номере отеля «Анабанка» на планете Хиаламанкариамина ему стало так нехорошо, что дальше скрывать это от лорда Дитмара стало невозможно. Когда они ложились в постель, Джим вынужден был впервые отказать лорду Дитмару в близости.

— Милорд, простите меня… Можно мне сейчас просто поспать? Я как будто устал, — сказал он.

— Ты и вправду выглядишь утомлённым, дружок, — заметил лорд Дитмар. — Наверно, ты немного объелся новых впечатлений. Хорошо, мой милый, отдыхай. Завтра у нас насыщенная программа: утром посещение Ботанического Сада и экскурсия по столице, днём концерт знаменитой хиаламанской певицы Инглитхамани Йермакис и прогулка в Каскадном парке, а вечером мы приглашены на Праздник Ста Огней — говорят, это очень красивое и зрелищное шоу. Надо хорошенько отдохнуть, а то не хватит сил всё это выдержать.

Ночью Джим спал плохо, вернее, почти совсем не спал. Когда он закрывал глаза, у него возникало чувство, будто он куда-то проваливается вместе с кроватью, и его тошнило. Сначала его страшно знобило, а потом он начал ещё и задыхаться. Он сел в постели, закутавшись в одеяло, и ловил ртом кондиционированный воздух, но ему всё казалось мало. Он сидел и смотрел в окно на завораживающий океан городских огней, а в висках стучало и жгло. Джиму стало страшно — до того, что у него похолодели руки и ноги, а сердце в груди стучало, как молот.

Тёплая рука лорда Дитмара легла ему на плечо.

— Что с тобой, моя радость? Почему ты не спишь?

— Не знаю, милорд, — прошептал Джим, еле слыша собственный голос. — Мне что-то нехорошо… Вернее, мне очень плохо.

Лорд Дитмар тоже сел в постели, озабоченно пощупал лоб Джима.

— У тебя что-то болит, милый?

— Ничего особенно не болит, но такое чувство, будто я умираю…

— Что ты говоришь! — Лорд Дитмар включил свет, всмотрелся в лицо Джима, пощупал его пульс. — Ещё не хватало, чтобы ты заболел, мой родной…

Он уложил Джима в постель и связался с администрацией отеля, чтобы те вызвали врача. Те связались с больницей и на всякий случай закрыли на карантин весь этаж.

Хиаламанский доктор прибыл через полчаса. Бледнолицый, худой и большеглазый, в белом комбинезоне, белых сапогах и белой головной накидке на арабский манер, он был похож на испуганного богомола — такое сравнение почему-то пришло Джиму в голову. Доктор приблизился к постели крадущейся походкой, прикасался к Джиму в перчатках, а ноздри его остренького носа были закрыты какой-то серебристой плёночкой. Он обследовал Джима своими медицинскими приборами и сообщил:

— Пациент не болен, его можно поздравить: у него будет потомство.

— Ребёнок? — радостно воскликнул лорд Дитмар, бросаясь к Джиму и целуя его пальцы. — Так вот в чём дело!

— Это ещё не все новости, — сказал доктор. — Отпрысков будет двое.

— Как, двойня?! — вскричал лорд Дитмар, сам не свой от радости.

— Совершенно верно. Абсолютно отчётливо просматриваются эмбрионы-близнецы. Моя настоятельная рекомендация — как можно скорее вернуться домой, на свою родную планету. Смена условий внешней среды во время путешествия может отрицательно сказаться на здоровье будущего родителя и даже привести к выкидышу. Настоятельно рекомендую незамедлительно вернуться домой, в привычные условия обитания.

Когда доктор сообщил администрации отеля, что постоялец оказался не больной, а беременный, карантин с этажа был снят. Лорд Дитмар плакал от счастья.

Джим, мучаясь дурнотой, лежал в постели и улыбался бескровными губами. Видя счастье лорда Дитмара, он был готов терпеть какие угодно муки, лишь бы не лишить его этой радости. А лорд Дитмар веселился, как ребёнок.

— Подумать только, на старости лет — маленькие дети! — смеялся он. — Снова подгузники и бессонные ночи!

В их планах ещё был визит на Эа, к госпоже Икко Аэни, но в связи с самочувствием Джима и рекомендацией врача визит пришлось отменить и послать госпоже Аэни извинения. Лорд Дитмар связался с Эгмемоном и предупредил, что они возвращаются раньше запланированного срока, и добавил загадочно, что возвращаются они не вдвоём, а вчетвером. В звездолёт он внёс Джима на руках.

Они прибыли на Альтерию в одиннадцать вечера по местному времени. Шёл дождь, покрытие космодрома блестело в свете огней. К трапу подлетел флаер, его дверца открылась, и из салона высунулась блестящая улыбающаяся голова Эгмемона:

— С прибытием, господа! Уж как мы рады вашему возвращению! Садитесь скорее, дождище вон какой!

Лорд Дитмар, бережно держа Джима, влез в салон и закрыл дверцу. Джима он усадил к себе на колени. Эгмемон ещё не трогался, чего-то ждал, оборачиваясь.

— Домой, Эгмемон, — сказал лорд Дитмар недоуменно. — Что же ты не трогаешь?

— А ваши гости, ваша светлость? — спросил дворецкий. — Они разве не с вами прилетели?

— Какие ещё гости? — нахмурился лорд Дитмар непонимающе.

— Ну, вы же изволили сообщить, что возвращаетесь вчетвером, — сказал Эгмемон. — Вас я вижу, но должны быть ещё двое.

— А, вот ты о чём! — понял лорд Дитмар и засмеялся. — Да, Эгмемон, нас четверо. Двое гостей действительно есть, только сейчас их пока нельзя увидеть.

— А, они приедут позже, — кивнул Эгмемон.

Теперь лорд Дитмар и Джим засмеялись вместе. Лорд Дитмар поцеловал Джима в висок.

— Да нет, Эгмемон. Они прилетели вместе с нами, и они сейчас здесь, в этом флаере.

— Они что, невидимки? — нахмурился Эгмемон. — Что-то вы загадками говорите, ваша светлость! Не пойму я вас.

Джим сказал:

— Просто они сейчас такие крошечные, что их не видно. А через десять или одиннадцать месяцев вы их увидите и услышите… Да, услышите, когда они заорут на весь дом!

Брови Эгмемона взлетели вверх, на лице расплылась улыбка от уха до уха. До него наконец дошло.

— Ой, ваша светлость!.. Да неужели детишки?!

— Они самые, — улыбнулся лорд Дитмар.

— Ой, радость-то какая! А откуда вы знаете, что двое?

Джим объяснил:

— Доктор просвечивал меня какими-то аппаратами и сказал, что у нас будут двойняшки.

В доме никто не спал. Все домашние вышли встречать лорда Дитмара и Джима, а когда лорд Дитмар объявил радостную новость, восторгам не было конца. Даллена не было: он уже уехал в академию. Лорд Дитмар велел Эннкетину приготовить для них с Джимом ванну:

— Нам надо помыться с дороги. Только не горячую! Джиму в его положении это опасно.

Они сразу же пошли в ванную комнату и расположились там на диванчике, пока Эннкетин готовил ванну. Вдруг осторожно постучал Эгмемон, вошёл с тысячей извинений и сообщил:

— Простите, ваша светлость, там к вам примчались… Его светлость лорд Райвенн со спутником.

Лорд Дитмар встал.

— Джим, ты пока принимай ванну, а я чуть позже к тебе присоединюсь, только встречу лорда Райвенна и Альмагира.

Он вышел. В ванну набиралась вода, пена уже покачивалась на её поверхности, а Эннкетин пробовал рукой температуру воды: она должна была быть лишь чуть тёплой. Он включил ароматический кристалл, и воздух в ванной наполнился благоуханием. Джиму не терпелось залезть в тёплую воду, и он стал сбрасывать одежду. Раздевшись, он подошёл к ванне, оперся на поданную Эннкетином руку и опустил в воду одну ногу.

— Я рад снова видеть вас, — тепло прозвучал возле его уха голос Эннкетина. — Я… Я скучал.

На один миг их взгляды встретились. По спине Джима пробежали мурашки, и он поспешил опуститься в воду по самую шею.

Глаза Эннкетина снова были смиренно потуплены, но он пытался обуздать своё дыхание, которому было тесно в груди, одновременно стараясь сделать это незаметно. Бедняжка еле дышал, как будто его грудь была скована железными обручами, и казалось, он не устоит на ногах, вот-вот повалится замертво на зелёный мрамор. Не выдержав, он выбежал из ванной, чуть не столкнувшись в дверях с лордом Дитмаром.

— Что это с парнем? — удивился тот, подходя к ванне.

— Не знаю, — тихо ответил Джим, поёживаясь от мурашек, пробежавших по его телу и поднявших все волоски на его теле дыбом.

Лорд Дитмар разделся и опустился в ванну, и их с Джимом ноги переплелись в воде. Они поглаживали друг друга руками и тёрли губкой, намыливали друг другу волосы шампунем, потом пошли в душ и целовались под струями воды. Эннкетин куда-то пропал, и платье им подал дворецкий. Одевшись и убрав волосы, Джим с лордом Дитмаром спустились в гостиную, где их ждали лорд Райвенн и Альмагир, которым расторопный Эгмемон уже подал чай.

— Простите, что нагрянули к вам на ночь глядя, — сказал лорд Райвенн. — Но нам не терпелось с вами повидаться.

— Как вы узнали о нашем приезде? — спросил лорд Дитмар.

— Добрые люди доложили, — улыбнулся лорд Райвенн. — А ещё, как сообщили эти люди, у вас есть радостная новость…

— Джим, это правда? — не утерпел Альмагир.

— Да, — смущённо ответил Джим.

— Иди ко мне, детка. — Альмагир раскрыл Джиму объятия.

Джим прижался к его груди, и Альмагир гладил его по волосам и целовал. Сердце Джима вдруг сжалось от пронзительной тоски: Альмагир так напоминал Фалкона, что становилось даже жутко.

— А Илидор? — спросил Джим. — Можно мне теперь взять его к себе?

Альмагир и лорд Райвенн переглянулись. Лорд Райвенн сказал:

— Нам будет не хватать малыша… Но у нас скоро будет свой, так что детская недолго будет пустовать. Мы привезём Илидора завтра.

— Вы можете навещать его сколь угодно часто, — сказал лорд Дитмар.

Глава 5. Запретный плод

Холостяцкая жизнь Джима закончилась: вместо своей спальни у него теперь была общая с лордом Дитмаром супружеская спальня и широкая постель, в которую они ложились каждый вечер около одиннадцати. Джиму, привыкшему видеть Печального Лорда безупречно одетым, было поначалу немного странно и непривычно видеть его в домашнем неглиже — в пижаме или халате. Впрочем, и дома лорд Дитмар всегда ходил опрятно и со вкусом одетым, а в пижаме или халате его можно было увидеть только рано утром. Он не позволял себе ходить растрёпанным, и его волосы были всегда просто, но тщательно и красиво причёсаны, иногда немного завиты. Он был чистоплотен, от него всегда пахло изысканными духами, и больше всех Джиму нравились духи с запахом тонкой свежести, которыми лорд Дитмар благоухал в вечер их знакомства, на юбилее лорда Райвенна. Безукоризненно белые манжеты и эти духи были его любимыми чертами в образе Печального Лорда.

В первое время Джим скучал по дому, по лорду Райвенну, по Криару и Альмагиру. Вместо уютного внутреннего двора, летнего зала и лоджий теперь был огромный сад, балкон, выложенный в шахматном порядке чёрными и белыми плитками, и летняя веранда, а вместо его персональной небольшой ванной была огромная ванная с полом из зелёного мрамора, ваннами-раковинами, бассейном и диванчиками. Джиму не хватало даже утренних побудок Криара: в доме супруга ему было позволено просыпаться когда угодно, и часто Джим просыпался один, когда лорд Дитмар был уже давно на ногах. Но завтракали они неизменно вместе — на веранде, иногда на балконе, а чаще в саду. Два раза в неделю лорд Дитмар ездил читать лекции в Медицинской академии Кайанчитума, два или три раза бывал в своём институте и в клинике при нём и каждый вечер обязательно выкраивал хотя бы час — полтора на работу над своей книгой, уединяясь в кабинете. Несмотря на занятость лорда Дитмара делами, Джим не мог сказать, что они мало бывали вместе. Уезжал он утром не раньше одиннадцати, допоздна задерживался крайне редко; иногда ему случалось не быть дома в обеденное время, но ужинали они всегда вместе. И каждый вечер перед сном они нежно общались в интимной обстановке спальни, после чего Джим спокойно засыпал в тёплых объятиях своего спутника, чувствуя себя защищённым, счастливым и любимым.

По выходным дням они были дома, но иногда ездили навещать лорда Райвенна и Альмагира, а те, в свою очередь, сами также навещали их. В отличие от лорда Райвенна, к лорду Дитмару редко приезжали гости, и он сам не был большим любителем визитов — не считая праздничных случаев, конечно. Словом, они жили весьма уединённо и спокойно. Джим занимался сыном и учёбой, готовясь через год с небольшим получить аттестат об общем альтерианском образовании, а также учился играть на органе, который в доме лорда Дитмара тоже был.

Утро Джима начиналось с ванны — не горячей, а лишь слегка тёплой. Каждый раз он, принимая её, перекидывался с Эннкетином парой пустяковых слов. Это вошло у него в привычку, и он не придавал этому значения и не задумывался, что при этом испытывал Эннкетин. Ему было приятно, когда красивый слуга, обернув его полотенцем, вынимал из ванны и на руках относил на диванчик в форме причудливой раковины, а Джим в это время играл его волосами. Каждое утро Эннкетин одевал его и причёсывал, и Джим привык к его мягким искусным рукам и скоро уже не мыслил своей каждодневной жизни без них. Так же, как каждое утро вставало солнце, раздавался стук в дверь и слышался мягкий голос:

— Ванна готова, ваша светлость.

И Джим погружался в тёплую воду и лежал, укрытый белым одеялом из пены, поднимая то руку, то ногу и растирая по ним пену, потом вставал и подставлял тело губке. Он не знал, что руки, мывшие его, каждый миг боролись с желанием обнять его, а глаза были скромно потуплены, чтобы не выдать того, что происходило у их обладателя в душе. Он страдал, и его муки были танталовыми: прикасаясь каждый день к тому, что он так любил, он, тем не менее, не мог этим обладать. Долго так продолжаться не могло, и однажды тайное стало явным.

После ванны Эннкетин, как всегда, обернул Джима полотенцем и бережно взял на руки, перенёс на диванчик и стал массировать ему ступни с кремом для ног. Стоя на коленях, он держал в своих руках эту маленькую ножку с нежными белыми пальчиками и голубыми жилками под полупрозрачной кожей, втирал приятно пахнущий крем и уже в который раз любовался тонкой точёной щиколоткой, плавным изящным изгибом икры и наслаждался мягкостью и шелковистостью кожи, и им овладело неодолимое желание поцеловать её. Он чуть приподнял любимую ножку и в первый раз приник к ней трепещущими от страсти губами. Его охватил жар, голова поплыла, и он прильнул к ножке губами снова и снова, перецеловал все пальчики, осыпал поцелуями розовую пяточку и изящный свод, перешёл на тыльную сторону, щиколотку. Он целовал, как безумный, он и правда как будто сошёл с ума.

— Что ты делаешь, Эннкетин? — услышал он тихий испуганный голос.

Эннкетин поднял лицо. Видимо, то, что его господин увидел на нём, удивило и испугало его ещё больше, потому что он поджал ножку и спросил:

— Что это значит? Эннкетин, отвечай! Что с тобой?

Эннкетин завладел его второй ножкой, которую он не успел поджать, и сказал чуть слышно, нежно, почти выдохнул:

— Не бойтесь… Не бойтесь, ваша светлость. Я не причиню вам вреда. Никогда! Ведь я люблю вас…

— Что ты говоришь, Эннкетин!

— Да, я люблю вас… С того самого момента, когда впервые взял в руки вашу ножку. Я никогда не видел ничего милее, ничего прекраснее, чем эта маленькая ножка с маленькими пальчиками… Каждый день касаться её — о, какая это сладкая пытка, какое мучительное наслаждение! Каждый день касаться ваших волос, чувствовать, как они струятся между моими пальцами, вдыхать их аромат… Брать вас на руки и чувствовать тепло вашей ручки, которая обнимает меня за плечи и ворошит мои волосы… Касаться вашей кожи, такой гладкой, нежной, как атлас… О, ваша светлость, что всё это за невыносимая, непередаваемая, но что за дивная мука!

С каждым словом Эннкетина руки и ноги Джима холодели, а лицо сначала запылало, а потом кровь отхлынула, вниз по шее и плечам побежали холодные мурашки, а в кишки как будто вонзилась ледяная сосулька. Руки Эннкетина тянулись к Джиму, готовые вот-вот обнять, глаза были безумные и тоскующие. Джим в панике вскочил и побежал из ванной босиком, не разбирая дороги, придерживая спадающее полотенце. На лестнице, ведущей к спальням, он столкнулся с лордом Дитмаром, который шёл, чтобы позвать его в сад завтракать.

— Дружок, куда ты так разогнался? — удивлённо спросил лорд Дитмар, поймав Джима в объятия. — Разве можно так бегать в твоём положении — а если ты споткнёшься?.. Да на тебе лица нет, милый! Что такое?

— Милорд, я…

Джим не смог дальше говорить, просто прижался к груди лорда Дитмара. Тот подхватил его на руки и отнёс в спальню. Там, опустив его на кровать, он стал встревоженно расспрашивать, нежно пожимая его руки в своих. Джим долго не хотел говорить, боясь навлечь на Эннкетина гнев хозяина, но лорд Дитмар требовал, чтобы он рассказал ему, что случилось. Запираться было бесполезно. Джим был вынужден рассказать, что Эннкетин признался ему в любви и целовал ему ноги.

— Это ещё что такое! — возмутился лорд Дитмар. — Что этот щенок себе позволяет? Джим, он ещё что-нибудь сделал?

— Ничего… Ничего, милорд, — заверил Джим, весь холодея. — Он только целовал мне вот эту ногу… И всё. И я сразу убежал.

Лорд Дитмар разгневанно ходил по комнате.

— Каков нахал! Ноги его не будет в моём доме! Немедленно же рассчитаю его и выставлю отсюда на все четыре стороны!

Джим заплакал и стал просить его не выгонять Эннкетина, уверял, что тот больше не будет, но лорд Дитмар ходил по комнате, как разозлённый тигр в клетке. Потом он пошёл в свой кабинет и потребовал Эннкетина к себе. Накинув халат и обмотав волосы тюрбаном из полотенца, Джим последовал за ними. Дверь кабинета была прикрыта неплотно, и он имел возможность видеть и слышать всё, что там происходило.

— Как ты посмел, щенок?.. — обрушился лорд Дитмар на Эннкетина. — Я доверил тебе моего спутника, а ты что сделал?

Джим, до сих пор ещё не видевший лорда Дитмара в гневе, нашёл, что он просто ужасен. Он и не знал, что лицо, которое он так любил, — доброе лицо с лбом философа — было способно так преображаться выражением жестокости и холодной ярости, а глаза, в которых он привык видеть только мягкость и доброту, могли становиться такими страшными и ледяными. Если прибавить к этому его огромный рост и внушительное телосложение, то впечатление он производил поистине устрашающее. Эннкетин в ужасе упал на колени и клятвенно заверил, что этого больше никогда не повторится.

— Я забылся, ваша светлость… Простите меня, я не должен был… Я клянусь, этого больше не будет.

— Это уж точно, не будет! — воскликнул лорд Дитмар. — Потому что ты с сегодняшнего дня здесь больше не служишь! Получи расчёт у Эгмемона и убирайся с моих глаз долой!

Бледный Эннкетин не мог подняться с колен. Он попытался, но не смог — потерял равновесие и упал на ковёр. Лорд Дитмар презрительно скривил губы.

— Не надо давить на жалость… Ты и без того жалок, ничтожество! Рекомендаций ты никаких не получишь!

Могучей рукой он сгрёб его за шиворот и поднял. Ноги Эннкетина оторвались от пола, а лорд Дитмар, казалось, не испытывал ни малейшего напряжения, держа его, как щенка. Он мог легко поднять его ещё выше и швырнуть о стену, и Джим в испуге распахнул дверь, шагнул вперёд и воскликнул:

— Милорд!

Появление Джима как будто немного остудило гнев лорда Дитмара. Он взял себя в руки. Поставив Эннкетина на ноги, он сказал негромко, сопроводив свои слова уничтожающим взглядом:

— Вон отсюда.

Несчастный Эннкетин, спотыкаясь, поплёлся к двери. Джим, прислонившись к косяку, провожал его полным слёз взглядом, а он не посмел поднять на него глаз — так и ушёл, пошатываясь, как пьяный. Лорд Дитмар угрюмо прохаживался по кабинету, скрестив на груди руки и сутулясь больше обычного. Джим, робко шагнув к нему, попросил:

— Милорд, прошу вас, не выгоняйте его! Он ведь поклялся, что этого больше не повторится…

— Да, знаем мы их клятвы! — процедил лорд Дитмар раздражённо, продолжая прохаживаться. — Это всё моя наивная вера в порядочность людей… Да, я привык верить людям, но, похоже, придётся от этой привычки избавляться, потому что всё чаще она меня подводит!..

— Милорд, ну, я очень вас прошу! Куда он подастся? И без рекомендаций…

Лорд Дитмар остановился и посмотрел на Джима.

— Джим, как ты себе это представляешь? Как после этого я могу снова доверить ему тебя, зная о его вожделении? И почему ты его так защищаешь? — Лорд Дитмар прищурился. — Уж не испытываешь ли ты к нему взаимных чувств? Да, хороша ситуация: молодой прыткий слуга и слепой хозяин, не видящий, что творится у него под носом в его собственном доме!

Джим даже задохнулся от боли, обиды и недоумения.

— Да как вы могли так подумать!.. — вырвалось у него.

Он бросился в большое сиреневое кресло возле камина, уткнулся в его мягкий пышный подлокотник и заплакал. Лорд Дитмар с полминуты стоял, слушая его горестные всхлипы, и его лицо мало-помалу смягчалось и приобретало своё обычное выражение. Пожалев о сказанном, он подошёл и дотронулся до плеча Джима.

— Не прикасайтесь ко мне, милорд, — дёрнул плечом Джим. — Вы оскорбили меня такими подозрениями… Значит, вы не доверяете мне. И у нас уже ничего не может быть по-прежнему!

— Дружок, ну что ты, — проговорил лорд Дитмар растерянно. — Зачем ты так? Какие, право, глупости…

Джим рыдал. Он и правда чувствовал себя несправедливо оскорблённым, ему было больно и горько. Лорд Дитмар в тяжёлом раздумье прошёлся от камина к окну и обратно, теребя подбородок и хмуря брови. По мере того как всхлипы Джима становились всё громче и горше, на его лице проступало растерянно-виноватое выражение. Остановившись перед креслом, в котором плакал Джим, он проговорил ласково:

— Джим… Радость моя!

Джим не ответил. Его плечи вздрагивали. Лорд Дитмар, опустившись на корточки и упершись одним коленом в пол, попробовал приподнять лицо Джима, но тот отвернулся, продолжая плакать. Лорд Дитмар был огорчён и растерян.

— Милый мой! — проговорил он. — Ну, зачем ты так?

— Вы оскорбили меня, милорд, — всхлипнул Джим. — Я верен вам душой и телом, я ношу ваших детей… Как вы могли такое обо мне подумать? Вы мне не верите…

— Джим, любимый мой, не уподобляйся Арделлидису, — улыбнулся лорд Дитмар. — Не выдумывай того, чего я не говорил.

— Вы не говорили, но в душе вы допустили сомнение в моей верности, — тихо и горько проговорил Джим. — А значит, вы не верите, что я люблю вас, только вас одного, и никого больше нет в моём сердце. Теперь… О, теперь, милорд, я больше не могу быть счастлив.

— Не говори так, любовь моя! — Лорд Дитмар всё-таки сумел мягко повернуть Джима к себе и поцеловать его в лоб. — Ну, не сердись… Прости меня, дружок.

— У меня нет на вас обиды, милорд, — чуть слышно ответил Джим. — Мне просто больно… Вы ранили меня.

Лорд Дитмар воздел руки к потолку, отошёл к окну, закрыл лицо ладонями. Постояв так секунду, он снова повернулся к Джиму.

— Дитя моё! — проговорил он сокрушённо. — Ну, что мне сделать, как загладить это?

— Ничего нельзя сделать, милорд, — ответил Джим еле слышным, бесцветным голосом. — От этой боли нет обезболивающего.

— Что я наделал! — Лорд Дитмар в отчаянии опустился в своё рабочее кресло за столом и подпёр голову руками, как будто ему было тяжело её держать. — Кляну свой язык… Как с него могло сорваться такое? Я не хотел… Не хотел причинить тебе боль, жизнь моя. Джим, только скажи, что ты хочешь, и я всё сделаю, обещаю!

Встав, он поднял Джима из кресла, сел в него сам, а Джима усадил к себе на колени, ласково и бережно обняв рукой его хрупкие плечи.

— Ну, хорошо, будь по-твоему, — вздохнул он. — Пусть этот нахальный щенок остаётся, если ты так хочешь. Но, уж прости, на прежней должности я его оставить не могу. Ты сам понимаешь, после того, что он сделал, я больше не могу ему доверять моё самое драгоценное сокровище… Но он останется, и наказывать я его не стану. Ну, ты доволен, мой милый?

— Благодарю вас, милорд, — вздохнул Джим, пряча лицо на плече лорда Дитмара.

— Джим… — Лорд Дитмар приподнял его лицо за подбородок, виновато и ласково заглядывая ему в глаза. — Ну, взгляни на меня, улыбнись.

Джим улыбнулся, но это была вымученная, горькая улыбка, а его взгляд был по-прежнему полон боли. Лорд Дитмар тяжело вздохнул, поцеловал его заплаканные глаза.

— Ах, Джим, дитя моё… Глядя на тебя, и у меня сердце надрывается. Я люблю, обожаю тебя и наших малышей — вот всё, что я могу тебе сказать. Я верю тебе и не сомневаюсь… Ты самое чистое и прекрасное существо, какое я только встречал. За это я и полюбил тебя так сильно… Прости, что я ранил неосторожными словами твою нежную душу, я этого не хотел. Прости меня, мой любимый. Сейчас я пойду и скажу этому парню, чтобы оставался… Не волнуйся, без места он не останется.

Эннкетин бродил вокруг дома, как потерянный. Всё было кончено, в этом можно было не сомневаться… Он не пошёл к Эгмемону за расчётом — какое это теперь имело значение по сравнению с тем, что ему больше не суждено было держать в своих руках милые его сердцу ножки? Погружённый в отчаяние, он не сразу услышал, что его звали.

— Эй, приятель, оглох, что ли?

Это был Эгмемон. Эннкетин вздрогнул, нахмурился, понурил голову. Видно, дворецкий звал его, чтобы выдать расчёт и сказать, чтобы он выметался…

— Тебя хозяин ищет, а ты здесь шляешься, — проворчал Эгмемон. — Ступай, его светлость зовёт.

Эннкетин побрёл в дом, ощущая на душе огромную тяжесть, пригибавшую его книзу. Лорд Дитмар ждал его в гостиной, вид у него был по-прежнему враждебный, хотя гнев свой он уже успел обуздать.

— Я… Я по вашему приказу явился, ваша светлость, — пробормотал Эннкетин.

Лорд Дитмар был краток и холоден. Он сказал:

— Мой спутник просил за тебя, и я, так уж и быть, разрешаю тебе остаться. Но прежнего доверия у меня к тебе больше нет, поэтому пойдёшь к садовнику — он давно просит помощника. Будешь делать всё, что он скажет, а если от него на тебя поступит хоть одна жалоба — не обессудь, задерживать тебя я здесь больше не стану. Ты всё понял?

— Да, ваша светлость, — чуть слышно ответил Эннкетин…

Не чувствуя под собой земли, он поплёлся в домик садовника. Садовника дома не оказалось, и Эннкетин присел у двери и стал ждать.

Садовник Обадио, высокий, грузный, угрюмый человек с широким жабьим ртом, по-лягушачьи далеко посаженными холодными глазами, коротким носом и шишковатой бритой головой, появился через час. В одной руке у него была лопата, а в другой — пакетик с удобрением. Бросив на Эннкетина мрачный взгляд, он спросил неприветливо:

— Тебе чего тут надо, малец?

Эннкетин встал.

— Я… Я ваш новый помощник, — пролепетал он чуть слышно. — Его светлость лорд Дитмар отправил меня к вам.

Обадио приложил руку к уху.

— Чего ты там бормочешь себе под нос? Не слышу!

— Я говорю, его светлость лорд Дитмар послал меня к вам, — повторил Эннкетин уже внятнее. — Помощником.

— А! Наконец-то удосужился прислать, — сказал Обадио. — А то я один на весь сад, а садик не маленький, да ещё оранжерея на мне! — Он окинул Эннкетина оценивающим взглядом. — Ты, похоже, из чистюль… Наверно, даже лопаты в жизни в руках не держал. Ну-ка, покажи руки!

Эннкетин вытянул вперёд руки кверху ладонями.

— Точно, чистюля, — усмехнулся Обадио. — Прислали помощничка… Эх, ну ладно, хоть такого — и на том спасибо. Ладно, пошли в дом.

В домике садовника было две комнаты: спальня и гостиная, служившая при необходимости кухней и столовой. Ещё у домика имелась небольшая хозяйственная пристройка. Комнаты выглядели довольно неопрятно: похоже, в доме давно не убирались. Душевая кабинка находилась снаружи.

Обадио стал рыться в шкафу. Сначала он бросил Эннкетину рабочую куртку, довольно поношенную, потом штаны, грубые сапоги и старую шляпу.

— Вот, примерь-ка. По росту должно подойти.

Эннкетин стал снимать и аккуратно складывать на стул свою одежду, а Обадио откровенно разглядывал его. От его взгляда Эннкетину стало не по себе. Он торопливо натянул широченные штаны, потуже затянувшись поясом, надел поверх своей рубашки куртку и обул сапоги, заправив в них штанины.

— Сойдёт, — сказал Обадио. — Значит, так. У меня сейчас работа есть, а ты здесь уберёшься — мне, видишь, ли, всё недосуг уборкой заняться… Чтоб всё было чисто прибрано! Потом раздобудь на кухне чего-нибудь съестного, потом я приду, и там решим, что дальше. Всё понял?

Эннкетин молчал. Обадио сказал резким и неприятным голосом:

— Для особо непонятливых повторяю… Первое — всё здесь прибрать! Второе — разжиться едой! Пока всё.

Отвесив Эннкетину подзатыльник, Обадио ушёл. Эннкетин несколько минут бродил по двум комнатам. Обадио ему очень не нравился, но лорд Дитмар велел делать всё, что он велит. Вспомнив о Джиме, Эннкетин вздохнул. Он просил за него, благодаря ему Эннкетин не был выгнан. И всё ещё мог — пусть и изредка — увидеть его издали, одним глазком…

Вольготная жизнь и относительно лёгкая работа были для него уже в прошлом. Теперь он, в ужасных штанах и грубых сапожищах, пытался сделать чистым неопрятный дом Обадио — тоже неопрятного, грубого и несимпатичного человека. Он трудился в поте лица, чтобы ему угодить: всё вычистил, убрал, постелил чистое постельное бельё, а грязное отнёс в прачечную, выстирал и высушил под гладильным прессом. Также он сходил на кухню и попросил там какой-нибудь еды для садовника и себя. Повар Кемало, увидев его, не сразу узнал, а когда узнал, нахмурился и покачал головой.

— Э, малыш… Впал в немилость, да? Как же тебя угораздило?

Эннкетин молчал. Кемало повздыхал и дал ему еды, после чего Эннкетин вернулся в домик и стал ждать возвращения своего нового начальника.

Обадио вернулся, соскоблил с подошв сапог землю и прошёл в дом, осматриваясь.

— Что ж, недурно, — оценил он. Сев за стол, он потребовал: — Давай еду, я проголодался! Вкалываю, как проклятый, с утра до ночи, хоть бы кто спасибо сказал…

Эннкетин поставил перед ним всю еду, что ему дал повар. Глядя, как его начальник ест, сам он не смел присесть к столу и смиренно стоял в стороне — точно так же, как он обычно стоял, пока господин принимал ванну. Обадио глянул на него исподлобья.

— Чего стоишь, как истукан? Садись, перекуси… День долгий, а дел ещё много.

Ел Обадио тоже неопрятно и шумно: чавкал, отправляя в свою жабью пасть огромные куски, ронял крошки, сопел. Эннкетину было неприятно есть с ним за одним столом, но он не говорил ни слова и старался не поднимать глаз. После обеда Обадио сказал:

— Возьми садовые ножницы и идём со мной, дам тебе работу.

Первым заданием Эннкетина было подстричь слишком разросшиеся кусты по периметру ограды, чтобы всякий, кто шёл мимо них по дорожке, не цеплялся за них одеждой.

— Смотри, чтоб было ровно, — сказал Обадио. — И обрезай не просто так, как тебе вздумается, а рядом с почкой, вот так.

Показав Эннкетину, как следовало обрезать ветки, Обадио ушёл по своим делам. Эннкетин принялся за дело. Обадио не сказал, куда девать обрезанные ветки, поэтому он аккуратно складывал их в кучки, намереваясь потом собрать в одну. Дело оказалось не таким уж трудным, но имело один неприятный недостаток: кусты были чрезвычайно колючими, и Эннкетин исцарапал себе все свои холеные руки. Подумав, он решил поискать какие-нибудь рукавицы. Вернувшись к домику, он зашёл в хозяйственную пристройку и осмотрелся. Тут была куча садового инструмента, пакеты с удобрениями, свёрнутые в мотки шланги для полива, вёдра, тачка, лестница-стремянка, рабочая одежда. Поискав, Эннкетин нашёл плотные перчатки и взял тачку.

Обрезанные ветки он собирал в тачку, и скоро она набралась полная. Эннкетин опорожнил её в укромном уголке сада, за зарослями кустов, и продолжил обрезку. Забравшись в заросли, он вдруг ступил ногой в пустоту и провалился в какую-то яму с сухими и перепревшими ветками и листьями. Падение было мягким, Эннкетин даже не ушибся, только слегка испугался. Кое-как выкарабкавшись, он осмотрел яму и решил, что сюда неплохо было бы свалить обрезки. Опорожнив тачку, он перевёз в ней первую кучу и тоже свалил в яму.

Закончив с обрезкой, он вернул тачку, садовые ножницы и перчатки на место, а сам присел у двери домика, так как больше никаких заданий садовником ему не было дано.

— Лодырничаешь? Ну, ну, — раздался вдруг голос Обадио.

Эннкетин вздрогнул и вскочил.

— Я закончил, — поспешил он доложить.

Обадио усмехнулся.

— Ладно… Я видел. Сойдёт… Думаешь, это всё на сегодня? Нет, дружочек, дела всегда есть до самого вечера. Надо прополоть клумбы с эребусами и полить их. Да ты, поди, и не знаешь, как выглядят эребусы? Это такие крупные жёлтые цветы с красными серединками…

— Да, я видел, — кивнул Эннкетин.

Он непрерывно трудился до самого вечера. Обадио поручал ему то одно дело, то другое, потом — ещё одно, затем — следующее, и Эннкетин ни разу не отдохнул. Только около девяти вечера Обадио сказал:

— Всё, баста, парень. Рабочий день окончен, пошли мыться.

Сначала душ принял Обадио, а Эннкетин стоял рядом, держа наготове полотенце и коврик. Он постелил коврик перед кабинкой и подал Обадио полотенце, когда тот вышел из душа. Наскоро обсушившись, Обадио всунул ноги в сапоги и прошёл в домик. Там он оделся, бросил Эннкетину полотенце и сказал:

— Мойся и сгоняй на кухню… Чего-то у меня опять аппетит разыгрался.

Эннкетин быстро ополоснулся под душем, воспользовавшись мочалкой хозяина и дешёвым жидким мылом, обтёрся влажноватым полотенцем и тут же, на коврике, оделся. Когда он пришёл на кухню, Кемало встретил его приветливо.

— А, малыш… Проголодался? Ну, садись, я тебя покормлю.

— Мне для садовника, — пробормотал Эннкетин.

— Подождёт твой садовник, — сказал повар. — Сначала сам поешь, бедняга ты мой.

Сердобольный Кемало поставил перед Эннкетином целую тарелку рыбного филе с пряностями и гарниром из жареных овощей. Только когда Эннкетин всё съел, он дал ему кусок фруктового пирога в салфетке — для Обадио.

Обадио встретил Эннкетина бранью.

— Ты где шлялся так долго, дурень? Я голодный, как зверь!

Он взял у Эннкетина пирог, а ему дал подзатыльник, после чего уселся и стал насыщаться. Кусок был изрядный, но садовник с ним управился в два счёта, не оставив ни крошки. Наевшись, он достал из шкафа какую-то фляжку, несколько раз приложился к горлышку и как будто немного подобрел, взгляд его замаслился и стал не таким угрюмым. Эннкетин решился задать Обадио давно занимавший его вопрос:

— Сударь, а где я буду спать?

Обадио усмехнулся, скользя по нему похотливым взглядом.

— Со мной будешь спать, чистюля. Ты ничего, славный…

— Я… Я не буду, — пролепетал Эннкетин, содрогаясь от ужаса и отвращения. — С какой стати я должен?

Обадио нахмурился.

— А с такой, что если будешь выпендриваться, скажу лорду, что ты ни на что не пригоден, и он тебя вышвырнет вон, — процедил он.

А значит, Эннкетин больше никогда не увидит Джима?!

Лучше смерть…

Лучше Обадио.

Утром готовил ванну и мыл Джима дворецкий: лорд Дитмар не нашёл никого более надёжного для выполнения столь ответственного дела. Сам Эгмемон отнёсся к увеличению списка своих обязанностей безропотно — приказ хозяина есть приказ хозяина, — но Джим уже не чувствовал от принятия ванны прежнего удовольствия. Не то чтобы он стеснялся раздеться при дворецком, или тот хуже мыл его — нет, дворецкий был человеком универсальных знаний и умений, просто Джиму не хватало мягких рук и шёлковых кудрей Эннкетина.

Когда они с лордом Дитмаром гуляли в саду, Джим увидел его: они с Обадио подстригали лужайку. На Эннкетине больше не было его изящного щеголеватого костюма: он был в рабочей куртке, широких штанах непонятного цвета, заправленных в грубые сапоги, и в нелепой жёлтой шляпе. Завидев гуляющих господ, садовник снял шляпу и поклонился, то же сделал Эннкетин.

— Как тебе твой новый помощник, Обадио? — спросил лорд Дитмар. — Он хорошо работает?

— О да, ваша светлость, — ответил садовник с поклоном. — Премного благодарен вам за него, он мне здорово помогает.

— Не отлынивает от работы?

— Никак нет, ваша светлость. Парень старательный, хотя и неопытный… Но это ничего, со временем он научится.

Джим отвёл взгляд: ему было больно смотреть на Эннкетина. Он чувствовал себя виноватым в том, что с ним случилось, ему казалось, что всего этого не произошло бы, если бы он всё не рассказал лорду Дитмару. Лорд, закончив разговор с садовником, обнял Джима за плечи.

— Идём, мой милый.

Эннкетин с тоской подумал: «Я теперь так уродлив… Он даже не смотрел на меня». Глядя Джиму вслед, он мысленно целовал плитки дорожки, по которым ступали его серебристые туфельки.

В другой раз, гуляя в саду с Илидором, Джим увидел Эннкетина за вырубкой молодой поросли кустарника камезиса. Эннкетин, увидев Джима, сначала замер, потом выпрямился и в знак почтения стащил с головы шляпу. Не вынеся его взгляда, Джим увёл Илидора гулять в другое место. Но он ничего не мог с собой поделать: гуляя в саду, он искал встречи с Эннкетином, а встретившись, тут же уходил, не решаясь заговорить. Он не решался даже подойти на достаточное для начала разговора расстояние.

А потом случилось так, что им пришлось заговорить друг с другом. Лорд Дитмар уехал, а Джим, уложив Илидора спать, пошёл прогуляться по саду. Он забрёл в самые заросли альтернифолии, источавшей очень приятный хвойно-цитрусовый аромат, запнулся о торчавший из земли корень и упал. А через секунду рядом кто-то со свистом разрубил плотно переплетённые ветки, и Джим увидел Эннкетина с длинным и тяжёлым, похожим на мачете, инструментом в руке. Именно им он и прорубил себе путь в непроходимых зарослях.

— Добрый день, ваша светлость, — поприветствовал он Джима. — Я вот, видите, проделываю в этих дебрях дорожки, чтоб и тут можно было гулять без помех. — Вонзив свой мачете в землю, он подал Джиму руку. — Ушиблись?

Джим слегка ушиб колено. Скамеечки поблизости не было, и Эннкетин, опустившись на одно колено, предложил:

— Присаживайтесь, ваша светлость. Отдохните, пока ваша коленка пройдёт.

Джима тронула такая забота. Он присел к нему на колено, а Эннкетин для устойчивости опёрся одной рукой о воткнутый в землю мачете. Как раньше, Джим обнял рукой его за плечи. Теперь, когда он знал о его чувствах, ему было не по себе, сердце сжималось, а по коже бежали мурашки. Сняв с Эннкетина шляпу, он погладил его слегка засаленные волосы.

— Как тебе живётся у садовника?

— Ничего, ваша светлость, — ответил Эннкетин. — Терпимо.

Они помолчали. Джим начал:

— Эннкетин, я чувствую, что виноват…

— Не надо, ваша светлость, — перебил Эннкетин ласково. — Нет здесь вашей вины ни в чём. Я сам виноват… А вы сделали всё, что могли, благодаря вам я остался здесь, хоть и сослали меня к садовнику. Но всё равно я могу хоть изредка, хоть издали на вас любоваться… Вот только кто вам теперь ванну готовит, кто вам пяточки трёт?

— Эгмемон, — всхлипнул Джим и уткнулся лбом в плечо Эннкетину. — Прости… Прости меня, Эннкетин… Я не хотел, чтобы так получилось…

Эннкетин изо всех сил боролся с желанием прижать его к себе и расцеловать. Он позволил себе только слегка, очень вежливо и всего один раз провести рукой по его волосам.

— Что вы, ваша светлость! Не плачьте… Ни в чём вы не виноваты, не переживайте за меня.

Зашуршали ветки, и послышался грубый голос:

— Эй, бездельник, где ты там?

Это был Обадио. Хоть Джим и Эннкетин вскочили, но тот успел заметить их предыдущее положение. С кривой усмешкой он снял шляпу.

— Моё почтение, ваша светлость… Я вот этого бездельника ищу, а он, оказывается, в вашем обществе отдыхает… Ну, ну. Что милорд скажет, если узнает, что вы на коленках у всяких шалопаев сидите? А если какой свидетель ему случайно про это намекнёт? Может, лучше обезопасить себя и этому свидетелю что-нибудь пожаловать за молчание, а?

— Вы мерзавец! — воскликнул Джим и влепил Обадио хлёсткую пощёчину, потом вторую.

Он сам испугался того, что сделал, и отпрянул, прижав пальцы к губам, а потом всхлипнул и убежал. Обадио, потирая щёку, процедил:

— Подумаешь, фу-ты ну-ты… Не обеднел бы.

Тут он заметил, что Эннкетин стоял бледный, с негодующе сверкающими глазами и сведёнными бровями, угрожающе приподняв мачете. Уголок был укромный, никто в доме даже не услышал бы крика. Обадио оценил оружие: один умелый взмах — и голова с плеч. А Эннкетин был высокий и сильный юноша.

— Да ладно, всё равно лорд мне не поверит, — сказал Обадио с напускным равнодушием, махнув рукой. И добавил, опасливо косясь на мачете: — Ты это… С ножичком-то поосторожнее. Не отруби себе ненароком чего.

Он ушёл, а Эннкетин продолжил рубить заросли с утроенной силой и такой злостью, как будто уничтожал полчища заклятых врагов.

Глава 6. Смерть Даллена

Шестого иннемара день начался, как обычно: Джим принял ванну, оделся и причесался, они с лордом Дитмаром позавтракали, после чего Джим стал играть с Илидором, а лорд Дитмар пошёл в кабинет работать над своей книгой: он сегодня оставался дома. Незадолго до дневного чая к дому подлетел флаер, и Джим подумал сначала, что это, как обычно, приехал Альмагир в гости к внуку, но Эгмемон проводил в дом незнакомого высокого альтерианца в длинном чёрном плаще, с волнистой седеющей шевелюрой, с блестящим орденом на фиолетовой ленте и значком какого-то научного сообщества на груди.

— Извольте подождать здесь, сударь, я доложу о вас его светлости, — сказал ему дворецкий.

Джим встал и усадил Илидора на кресло, а сам собрал разбросанные по ковру игрушки.

— Прошу прощения за беспорядок, — улыбнулся он незнакомцу в чёрном.

— Ничего страшного, — ответил тот ясным, хорошо поставленным голосом, чуть поклонившись. — Вы меня, скорее всего, не помните… Я был на вашей свадьбе среди многих гостей. Меня зовут профессор 'Амогар, мы с вашим спутником коллеги. Я ректор Медицинской академии Кайанчитума.

— Очень приятно, — сказал Джим, подавая гостю руку.

Тот с поклоном учтиво её пожал, а потом проговорил со вздохом:

— Увы, я к вам не с дружеским визитом. Я печальный вестник… Дело касается сына милорда Дитмара.

Сверху послышался голос лорда Дитмара:

— Что с Далленом? Он что-то натворил? Уж не исключают ли его?

Он спустился по лестнице и обменялся рукопожатием с гостем. Профессор Амогар, не выпуская руки лорда Дитмара, сказал:

— У меня для вас скорбные вести, милорд. Сначала я хотел отправить вам письмо, но потом решил сообщить вам при личной встрече… Я специально приехал для этого. — Положив руку на плечо лорда Дитмара, профессор Амогар проговорил негромким, сдержанно скорбным голосом: — Мужайтесь, милорд… Случилось несчастье. Вашего сына Даллена больше нет в живых.

Лорд Дитмар не вскрикнул, не заплакал, он просто стоял и смотрел профессору в лицо, как будто не понимая, что тот сказал. Профессору показалось, что лорд пошатнулся, и он поспешил подстраховать его от внезапного падения — одной рукой слегка обнял за талию, а другой взял лорда Дитмара под запястье.

— Увы, милорд… Мне и самому тяжело сообщать вам такие новости. Да что там я — мы все потрясены. Через неделю экзаменационная сессия, а тут — такое… — Профессор покачал головой и вздохнул.

— Когда? — спросил лорд Дитмар мёртвым, глухим голосом.

— Позавчера, — ответил профессор. — Четвёртого.

— Как это произошло? — глухо спросил лорд Дитмар, глядя перед собой остановившимся взглядом в одну точку.

— Обстоятельства, надо признать, не делают ему чести, милорд, — ответил профессор Амогар. — Его обнаружили в ванне с водой, и обследование показало, что имел место суицид путём вскрытия вен.

— Мой сын наложил на себя руки? Я не верю, он не мог, — пробормотал лорд Дитмар хрипло, держась за горло и покрываясь серой бледностью. Теперь он действительно зашатался.

— Что с вами, милорд? Вам плохо? Эй, кто-нибудь, помогите! — закричал профессор, подхватывая лорда Дитмара.

Эгмемон уже спешил к хозяину со стаканом воды с сердечными каплями. Они вместе с профессором усадили его на диван, и дворецкий дал ему выпить лекарство. Джим присел рядом и взял похолодевшую руку лорда Дитмара в свои. Что он мог сделать, как мог помочь? Нет, ничем помочь было нельзя, он был бессилен. Он только погладил и поцеловал безжизненную руку лорда.

— Страшное горе, скорблю вместе с вами, — проговорил профессор Амогар, присаживаясь рядом с лордом Дитмаром с другой стороны. — Оснований подозревать не суицид, а что-то иное, нет… Было проведено вскрытие. Ничто не указывает на насильственный характер смерти. Была также обнаружена записка… — Профессор достал из кармана прямоугольный предмет размером с маленький блокнот. — Это карманный ноутбук вашего сына. Вот она, здесь.

Предмет развернулся и превратился в плоскую клавиатуру нормальных размеров, над ней загорелся световой экран.

— «Отец, прости меня», — прочёл лорд Дитмар, и его губы задрожали. — Даллен, дитя моё… Как же так? Что же случилось? Вы опрашивали его сокурсников?

Профессор кивнул.

— Да, студенты были в тот же день опрошены, но все как один твердят, что ничего не знают, ничего необычного за Далленом в последнее время не замечали. Из их показаний следует, что он ни с кем не ссорился и всё было, как обычно.

— Но ведь была же какая-то причина! — воскликнул лорд Дитмар и хотел подняться, но не смог и упал обратно на диван, заслонив глаза ладонью. — Ах, сынок, сынок… Что же ты наделал, милый мой…

— Если и была какая-то причина, то мы её, скорее всего, уже не узнаем, — вздохнул профессор Амогар.

Лорд Дитмар сжал руку в кулак.

— Что бы это ни было, я это узнаю, — проговорил он глухо. — Что с телом?

— Тело, милорд, после всех надлежащих исследований подвергли криобальзамированию, — ответил профессор. — Криосаркофаг с телом доставят вам в течение ближайших суток.

— Благодарю вас, друг мой, — устало проговорил лорд Дитмар. — Благодарю вас за хлопоты…

— Что вы, милорд… Я счёл это своим долгом. — И, понизив голос, профессор добавил: — Мы поймём, если вы не приедете на эту экзаменационную сессию. Причина — уважительнее некуда…

— Посмотрим, — сказал лорд Дитмар. — Но, скорее всего, вы можете рассчитывать на моё участие и в этот раз. Я приеду в академию. Иначе кто примет экзамен по моему предмету?

— Мы бы могли вас заменить господином Эрайтом или, на худой конец, господином Фидданом, которые ведут практикум по вашему курсу, — сказал профессор. — Но было бы, конечно, идеально, если бы экзамен принимали вы. В любом случае мы всегда рады вас видеть. Ещё раз выражаю вам глубочайшие соболезнования от имени всего преподавательского состава. Можете меня не провожать, я всё понимаю.

Поклонившись лорду Дитмару и Джиму, профессор Амогар отбыл. Лорд Дитмар ещё некоторое время сидел неподвижно, держа в руках ноутбук Даллена. Его лицо как-то разом осунулось, заострилось, на нём не было ни кровинки. Беспокойный Илидор подбежал к нему и потянулся к интересной вещице.

— Дай!

— Нельзя, Илидор, — одёрнул Джим малыша, беря его к себе на колени.

Лорд Дитмар выключил ноутбук, свернул его и поднялся. Он двигался так, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом.

— Надо сообщить Дитриксу, — проговорил он сухим, бесцветным, почти неузнаваемым голосом.

Целый день Джим боялся подойти к лорду Дитмару. Тот уединился в кабинете, объявив, что его ни для кого нет дома. В доме установилась пугающая тишина, слуги ходили на цыпочках и вздыхали. Обедали Джим с Илидором вдвоём: лорд Дитмар от обеда отказался. После обеда Джим прогулялся с Илидором в саду. Ребёнку хотелось побегать и поиграть во что-нибудь шумное, и он не понимал, почему Джиму не хотелось того же самого. Задумавшись на скамейке, Джим не заметил, как к нему подошёл Эннкетин. Почтительно сняв шляпу, он обратился к нему:

— Ваша светлость… Я слышал, случилось горе. На кухне толкуют, что кто-то умер, только я не понял, кто.

— У лорда Дитмара умер сын, — сказал Джим. — Даллен.

— Какое несчастье, — пробормотал Эннкетин. — Господин Даллен!..

Он не стал расспрашивать, как умер сын лорда, просто стоял и смотрел на Джима. Джим поднял на него взгляд.

— Ты что-то хочешь сказать, Эннкетин?

— Нет, — смутился тот. — Нет, ваша светлость… Извините, я, с вашего позволения, пойду…

Вечером Джим всё-таки осмелился зайти в кабинет. Лорд Дитмар сидел в своём кресле, откинув голову на спинку, и, казалось, дремал. Но как только Джим вошёл, он сразу открыл глаза, однако, не сказал ни слова. Взгляд у него был пустой и мёртвый. Джиму стало не по себе. Подойдя к нему, он взял его голову и стал молча покрывать поцелуями. Ресницы лорда Дитмара задрожали, он потянулся к Джиму лицом, и Джим целовал его, пока руки лорда Дитмара наконец не ожили. Они поднялись с подлокотников и обняли Джима. Джим присел к лорду Дитмару на колени.

— Милорд…

Лорд Дитмар вздохнул, прижал Джима к себе.

— Ах, мой милый, если бы не ты и не наши малыши, я не стал бы жить…

— Что вы, милорд! Мы с вами, мы любим вас… И вы нужны нам. — Джим поймал себя на том, что усвоил привычку Арделлидиса говорить о себе во множественном числе, подразумевая и детей.

— Только вы и удерживаете меня на этом свете, мои родные, — проговорил лорд Дитмар, гладя Джима по голове, как ребёнка.

— Вам надо поесть, милорд, — сказал Джим. — Вы в обед ничего не ели. Скоро будет готов ужин.

— Ужинайте без меня, — устало улыбнулся лорд Дитмар.

— Так нельзя, милорд! Я прошу вас, поужинайте с нами.

Лорд Дитмар всё-таки не вышел и к ужину. Джим собрал на поднос еду, налил чашку чая и отнёс в кабинет. Ставя поднос на стол, он сказал:

— Вот, милорд, поешьте. Я не отстану от вас, пока вы что-нибудь не съедите.

Лорд Дитмар поел совсем чуть-чуть и выпил чай, а потом сказал, что хочет побыть один. Джим вздохнул и спустился в гостиную. Там ждал Эгмемон, явно желая о чём-то спросить.

— Ну что, его светлость покушал хоть что-нибудь? — был его вопрос.

— Да, немного, — вздохнул Джим.

Эгмемон сокрушённо покачал головой.

— Несчастье-то какое, — вздохнул он. — Господин Даллен, такой молодой! Ах, какое горе… Бедный милорд, как же ему тяжело! Всё один сидит?

Джим печально кивнул.

— Его лучше не оставлять одного, — посоветовал Эгмемон.

— Он всех от себя гонит, — вздохнул Джим.

— Всех пусть гонит, а вас, любимого, не прогонит! Вы, ваша светлость, лучше идите к нему, можете даже ни о чём не говорить, просто будьте с ним! Одиночество ещё никого не спасало…

Джим вернулся в кабинет. Лорд Дитмар сидел всё в той же позе, закрыв глаза. Его бледные руки лежали мёртво на коленях. Работа над книгой приостановилась, он не мог сейчас ею заниматься. Он уже не открыл глаз, когда вошёл Джим, не ответил, когда тот поцеловал его в лоб и в обе щеки.

— Милорд! — позвал Джим с тревогой. — Милорд!

Лорд Дитмар устало поднял веки.

— Что тебе, дружок?

— Можно мне побыть с вами? Так будет лучше.

Лорд Дитмар устало улыбнулся.

— Не беспокойся за меня, милый мой. Ступай… Если приедет Дитрикс, прими его сам, напои чаем — словом, будь за хозяина. А если привезут саркофаг, сразу же позови меня.

Дитрикс приехал один, без Арделлидиса. Едва войдя, он сразу же спросил:

— Как отец?

— Он в кабинете, просил его не беспокоить, — ответил Джим. — Не желаете ли чаю?

— Да какой чай! — поморщился Дитрикс. — Скажите лучше, мой ангел, что вообще произошло? Отец сказал мне только, что Даллен умер, и попросил приехать. Как это всё случилось?

Джим стал рассказывать то, что слышал от профессора Амогара, а Дитрикс ходил из угла в угол, теребя подбородок, совсем как лорд Дитмар. Когда Джим закончил рассказ, он сказал:

— Ну, и чего он этим добился? Только причинил горе отцу. Поступил, как слабак! Он всегда был слабаком и ничтожеством.

Джима покоробило от таких слов.

— Зачем вы так? — тихо сказал он. — Вы не любите своего брата?

— Да за что его любить? — холодно пожал плечами Дитрикс. — Он был нюня и неженка, и этот его поступок — лишнее тому подтверждение.

Джим встал и отошёл к тёмному окну, глядя на освещённый фонарями сад. Сейчас Дитрикс был ему мало симпатичен.

— Не понимаю, как так можно, — проговорил он.

— Я тоже не понимаю, — поддержал Дитрикс, неверно истолковав его слова. — Самоубийством кончают только трусы! Это моё твёрдое убеждение, и по-другому я к этому относиться не могу. Трусость, только и всего.

Джиму не хотелось говорить на эту тему, тем более что мнения Дитрикса он не разделял. Но, поскольку ему надлежало быть хозяином, он учтиво предложил:

— Ну, если не хотите чаю, то, может быть, вина или глинета?*

Дитрикс оживился.

— Да, глинета я, пожалуй, выпил бы. Благодарю.

Не успел Джим отдать распоряжение, а дворецкий уже шёл с графином глинета, бокалом и даже нарезанным ломтиками хеладо** для закуски. Можно было подумать, что он заранее знал, что захочет гость, и у него всё было заготовлено. Поставив поднос на столик, он открыл графин и наполнил бокал тёмной коричнево-красноватой жидкостью. Дитрикс взял бокал и осушил до дна, поморщился и крякнул, занюхал и закусил ломтиком хеладо.

— Значит, мой ангел, к отцу нельзя? — сказал он сипловатым и приглушённым от жгучего вкуса глинета голосом.

— Он сказал, что хочет побыть один, — ответил Джим.

— А я всё-таки зайду к нему, — сказал Дитрикс. — Хотя бы просто поздороваюсь.

Они поднялись в кабинет. Дитрикс, подойдя к лорду Дитмару, взял его за руку и поцеловал в щёку. О Даллене они почему-то не заговорили.

— Как Арделлидис? — спросил лорд Дитмар.

— Он в натальном центре, ему со дня на день рожать, — ответил Дитрикс. — Не раскисай, отец… Давай лучше выпьем глинета, он у вас отличный.

Опять, откуда ни возьмись, появился вездесущий Эгмемон с графином глинета и уже двумя бокалами на подносе. Дитрикс удивлённо воззрился на него.

— Эгмемон, ты просто сокровище, а не дворецкий, — заметил он со смешком. — Мысли ты, что ли, читаешь? Не успел я сказать, что мне надо, а ты уже несёшь! Всегда поражался…

Эгмемон поставил поднос на стол и наполнил оба бокала, после чего с поклоном степенно удалился. Дитрикс вручил один бокал лорду Дитмару, другой взял сам, и они молча выпили. Дитрикс сморщился и закусил ломтиком хеладо, лорд Дитмар тоже нехотя взял в рот ломтик. Казалось, он не почувствовал ни жгучего вкуса глинета, ни кислоты хеладо: на его лице не дрогнул ни один мускул.

Послышался звук подлетающего к дому флаера. Лорд Дитмар насторожился, устремился к окну.

— Привезли, — едва слышно прошептал он, бледнея. — Сын мой…

Вошёл Эгмемон.

— Ваша светлость… Вы просили вам доложить, когда привезут криосаркофаг с телом господина Даллена. Катафалк приехал.

— Я понял, — ответил лорд Дитмар.

Двери дома были широко распахнуты. Из темноты сада появился ножной конец серебристого гроба на левитационных носилках, управляемых двумя альтерианцами в чёрных костюмах. Лорд Дитмар при виде гроба замер, не сводя с него полного боли взгляда.

— Куда прикажете, милорд? — спросил один из носильщиков.

— Эгмемон! — позвал лорд Дитмар.

— Уже здесь, ваша светлость, — возник из ниоткуда дворецкий. — Я здесь, мой хороший.

— Эгмемон, убери этот столик перед диваном, — распорядился лорд Дитмар. — Господа, опустите криосаркофаг сюда.

— Как прикажете, милорд.

Гроб парил над полом на левитационных носилках, носильщики только поворачивали его и направляли. По углам у него были маленькие, направленные кверху форсунки, из которых время от времени вырывалось пневматическое шипение и еле приметные струйки пара. Столик был отодвинут, и криосаркофаг опустился на его место — перед диваном. Носильщики поклонились:

— Соболезнуем, милорд.

— Благодарю, господа, — пробормотал лорд Дитмар, не сводя взгляда с лица под прозрачной крышкой.

Как только двери закрылись, лорд Дитмар сделал два нетвёрдых шага к криосаркофагу, опустился на колени и припал к прозрачной крышке, обняв её руками.

— Дитя моё…

До сих пор его глаза были сухи, а сейчас слёзы прорвались наружу, закапали на холодную крышку криосаркофага. Он плакал, гладя её и прижимаясь к ней губами:

— Ах, Даллен… Сынок… Ты был моей надеждой, моим светом… Зачем же ты загубил свою молодую жизнь?.. Что же ты наделал, что ты натворил! Почему ты не подумал обо мне? Ведь ты же вырвал у меня сердце, сын мой!

Дитрикс стоял позади отца, мрачный, но с сухими глазами.

— Хоть сейчас и не самый подходящий момент, но я всё-таки выскажу своё мнение, отец, — сказал он. — Я считаю этот поступок поступком труса. Он не достоин твоих слёз. Ни одной твоей слезинки, отец!

Лорд Дитмар поднял мокрое лицо и обернулся. Он смотрел на Дитрикса так, будто видел его впервые.

— Я и не знал, что ты такой чёрствый, сынок… Неужели в твоём сердце ничто не шевельнётся?

— Я не чёрствый, отец, — сказал Дитрикс. — И моё сердце надрывается при виде того, как ты убиваешься. Мне жаль не его, а тебя! Не плачь, отец… Он не стоит того.

— Я не знал, каков ты, — проговорил лорд Дитмар, отворачиваясь. — Лишь теперь мои глаза открылись… Ты не любил брата. Никто не разделит со мной моего горя…

— Я с вами, милорд. — Джим подошёл, преодолевая спазмы дурноты, опустил руку на плечо лорда Дитмара и повторил: — Я с вами, милорд. Я разделяю ваше горе, так как у Кристалла Единения поклялся делить с вами всё, пока смерть не разлучит нас.

Губы лорда Дитмара вздрогнули. Он схватил руку Джима и горячо поцеловал её.

— Спасибо тебе, мой дорогой. Воистину, ты моё спасение и опора.

Джим взял его за плечи.

— Пойдёмте, милорд… Присядьте на диван.

Лорд Дитмар повиновался его рукам и поднялся, сел на диван, но по-прежнему не сводил с саркофага затуманенного слезами взгляда. Дитрикс, на которого они больше не обращали внимания, ушёл куда-то.

Почти всю ночь они бдели у гроба. Лорд Дитмар то молчал, то принимался тихо плакать, и Джим утирал ему слёзы и целовал его. Дом был погружён в глубокую тишину, и в этой мёртвой тишине слышалось только дыхание криосаркофага — звук выходящего из форсунок пара. Но пар этот, если поднести к его струйке руку, не обжигал, а морозил, и от криосаркофага веяло холодом, как от глыбы льда. Джим старался не смотреть на схваченное инеем лицо под прозрачной крышкой: слишком оно было жутким. Мужество ему придавало соприкосновение с плечом спутника, ощущение диадемы на голове и осознание, что он исполняет то, в чём он клялся у Кристалла.

Когда лорд Дитмар ненадолго задремал, Джим пошёл посмотреть, где Дитрикс. Тот спал в маленькой гостиной, накачавшийся глинетом. Джим вздрогнул: за спиной послышались тихие шаги.

— Не пугайтесь, ваша светлость, это всего лишь я, — раздался в сумраке негромкий голос Эгмемона. — Что-нибудь прикажете?

— Унеси глинет, Эгмемон, — попросил Джим. — По-моему, Дитриксу уже достаточно.

— Да, господин Дитрикс порядком набрался, — усмехнулся дворецкий.

Он унёс графин, а Джим вернулся к лорду Дитмару, который уже проснулся и снова смотрел на саркофаг.

— Я думал, ты пошёл спать, милый, — сказал он, увидев Джима. — В самом деле, иди, дружок. Ночь уже на исходе, тебе надо отдохнуть. Спасибо, что побыл со мной.

— Нет, милорд, я останусь с вами до конца, — сказал Джим твёрдо, садясь рядом и снова беря лорда Дитмара под руку.

— Ты устал, мой дорогой, я вижу. — Лорд погладил Джима по щеке и поцеловал в висок.

— Я нисколько не устал, милорд. Я хочу быть рядом с вами.

На самом деле Джим устал, его глаза слипались, но он боролся с усталостью. Криосаркофаг, дышащий ледяным паром и веющий холодом, представлял собой жутковатое зрелище, которое само по себе прогоняло сон, но мало-помалу Джима всё-таки сморило. Его голова склонилась на плечо лорда Дитмара, глаза закрылись, и он уже не чувствовал, как лорд бережно взял его на руки и отнёс в спальню, а сам вернулся к своему печальному бдению.

Брезжило утро. Лорд Дитмар выпил поданную Эгмемоном чашку чая, умылся холодной водой, помассировал пальцами усталые веки. Он совсем не спал этой ночью.

— Эгмемон, подай мне чёрный костюм, чёрный плащ и сапоги. И перчатки.

— Слушаю, милорд.

Лорд Дитмар облачился в поданное ему чёрное платье и надел перчатки.

— Мне нужно остричься, — сказал он. — Запиши меня к парикмахеру.

— Извольте, милорд, я и сам могу вас остричь наилучшим образом, — поклонился Эгмемон. — Я умею, не сомневайтесь.

— В твоих талантах я давно убедился, — вздохнул лорд Дитмар. — Что ж, доверяю тебе мою голову. Так будет быстрее и дешевле.

Эгмемон накинул лорду Дитмару на плечи полотенце, аккуратно снял с его головы диадему и взял ножницы. Расправив волосы лорда Дитмара по плечам, он вздохнул:

— Как жаль, ваша светлость… Такие красивые волосы приходится обрезать!

— Хватит причитать, — сказал лорд Дитмар. — Стриги. Так надо.

— Знаю, милорд. Траур… — Эгмемон взял ножницы на изготовку. — Как вас остричь, ваша светлость?

— Коротко, Эгмемон. Как можно короче.

— Как прикажете, сэр.

Джим проснулся с первыми лучами солнца и увидел, что лежит в спальне на кровати. Значит, он всё-таки нечаянно заснул. Глянув в зеркало, он нашёл, что растрёпан, и заново причесался, после чего пошёл искать лорда Дитмара. Он нашёл его, как и предполагал, возле криосаркофага, облачённого во всё чёрное, в чёрных перчатках и без его прекрасных длинных волос. Он уже не рыдал, но был осунувшийся и бледный, с ввалившимися глазами и лиловатыми от бессонницы веками. Джим расцеловал его стриженую голову и прижал её к своей груди. В иссиня-чёрных волосах лорда Дитмара блестело первое серебро седины, больше всего — на висках.

— Милорд, — пробормотал Джим с болью, гладя его голову. — Ах, бедный мой милорд…

В гостиную вошёл Дитрикс, бледный и мятый. Оттого, что он перебрал вчера глинета, у него раскалывалась голова и пересохло во рту. Опустившись на диван, он прижал руку ко лбу и тихонько застонал.

— Угораздило же меня так… — Заметив на себе печальный и укоризненный взгляд лорда Дитмара, он проговорил: — Ты что, всё ещё сердишься на меня за то, что я опять вылез со своим мнением?

Уголки губ лорда Дитмара дрогнули в горькой улыбке.

— Я не сержусь, дорогой. Мне просто грустно. Сердце разрывается.

— Да, — вздохнул Дитрикс устало. — И мне сейчас чертовски грустно… — Он оглядывался по сторонам, что-то ища глазами. — А нет ли у вас…

Чинной и медленной, траурной поступью к нему подошёл Эгмемон, сменивший белые перчатки на чёрные, с рюмочкой на подносе. Дитрикс щёлкнул пальцами.

— Да. Это как раз то, что мне нужно. — Выпив и поставив рюмочку обратно, он показал пальцем на дворецкого. — Этот парень мне определённо нравится. Ну, что ты так смотришь на меня, отец? Что я, по-твоему, должен делать? Стенать и причитать? Рвать на себе волосы? Отец, ну, извини!

Лорд Дитмар поднялся и под руку с Джимом вышел в сад. Дитрикс пожал плечами.

— Что я такого сказал?

И, едва он открыл рот, чтобы попросить Эгмемона принести ему ещё одну рюмочку, как поднос с рюмочкой был уже перед ним.

Приехали лорд Райвенн и Альмагир. Только они и присутствовали на похоронах, которые прошли тихо, в узком кругу близких. Криосаркофаг был опущен в семейный склеп; туда спустился только лорд Дитмар, поддерживаемый под руку Эгмемоном.

По его щекам медленно катились слёзы, когда он выходил из склепа, опираясь на руку дворецкого. К нему подошёл Альмагир и сказал, опустив руку ему на плечо:

— Я понимаю вас, как никто, милорд.

Объяснения были излишни. Лорд Дитмар накрыл его руку своей и сказал:

— Благодарю вас.

Хмурый Дитрикс стоял в стороне. Под взглядом отца он слегка втянул голову в плечи и опустил глаза, всем видом показывая, что он крайне удручён.

____________

*глинет — альтерианский крепкий спиртной напиток

** хеладо — альтерианский кислый фрукт, имеющий сходство с лаймом

Глава 7. Что сделали Макрехтайн и Эммаркот

Смерть Даллена хоть и взбудоражила всю Кайанчитумскую медицинскую академию, но не нарушила обыкновенного распорядка её жизни. Подготовка к экзаменам шла своим чередом, студенты занимались тем же, чем занимаются перед сессией все студенты во Вселенной — учили.

Студент третьего курса Элихио ДиЕрдлинг никак не мог сосредоточиться. Перед ним медленно вращалось учебное пособие по анатомии — голографическое изображение тела с просвечивающими внутренними органами, и стоило дотронуться пальцем до любого из них, как тут же высвечивалось сиреневыми буквами его название. Можно было более подробно рассмотреть и строение отдельного органа, нужно было только взять его рукой и отвести немного в сторону. Как можно догадаться, он готовился к экзамену по анатомии. Этот экзамен повторялся с первого курса — должно быть, с целью вдолбить студентам в головы анатомию на всю оставшуюся жизнь.

Но Элихио не мог сосредоточиться из-за мыслей о своём друге Даллене, о его последних словах. Он знал два имени — Макрехтайн и Эммаркот, их назвал Даллен в тот вечер, перед тем как сделать то, что он сделал. Элихио был единственным, кто знал это, но на допросе он ответил, как и все, что ничего особенного сказать не может. Почему? Может быть, потому что у Эммаркота отец был генерал, а у Макрехтайна дед был лорд, тогда как Элихио был сыном простого учителя? Или, может быть, потому что этих ребят побаивались все? Если они обещали кому-то неприятности, они держали обещание. Как бы там ни было, когда опрашивали всех студентов, никто ничего не сказал, и Элихио тоже промолчал, и теперь это не давало ему покоя. Вряд ли его отец мог бы им гордиться, если бы узнал.

Ещё вот отчего Элихио потерял покой: в кампусе прошёл слух, что отец Даллена всё-таки будет в комиссии. Элихио казалось, что если он хотя бы раз взглянет лорду Дитмару в глаза, тот всё поймёт. А взглянуть придётся: именно ему Элихио предстояло сдавать один из экзаменов — нейропсихологию.

В последний день перед первым экзаменом Элихио усилием воли всё-таки сосредоточился и усердно учил — до трёх часов ночи. Экзамен начинался в восемь. Не выспавшийся, нервный и по-прежнему мучимый сомнениями, в семь утра 13-го иннемара он кое-как продрал глаза и пошёл завтракать.

В столовой он сидел за одним столом с Неоманом Хиагеном, Ларусом Пейлином и Аваджо Бердекино. Они дружили с первого курса.

— Слышали? Дитмар всё-таки будет в комиссии, — сказал невысокий, худенький и бритоголовый Ларус. — И свою нейропсихологию будет принимать он сам, а не Эрайт или Фиддан.

— У него же сын покончил с собой, — не поверил Аваджо, изящный, с белой кожей и длинной каштановой косой. — Я думал, он в трауре и нынче не будет присутствовать.

— А вот и будет, — возразил Ларус, отправляя в рот кусок клабба*. — В трауре, а всё равно будет — вот такой он трудоголик. Никто из наших его, правда, ещё не видел, но мне сторож обмолвился, что он видел его с профессором Амогаром.

— А может, это был не он? — усомнился Аваджо. — Может, сторож перепутал?

— Нет, сторож слышал, как профессор называл его «милорд».

— Ну и что? В комиссии есть лорд Клагет и лорд Рамшо. Их тоже называют милордами.

Круглолицый, румяный здоровяк Неоман, до сих пор молча поглощавший клабб, подал голос:

— Нет, ребята, это точняк. Дитмар нынче будет.

Все посмотрели на него.

— А ты откуда знаешь?

— Я вчера в библиотеке готовился…

Ему не дали договорить, засмеялись.

— Да ну?! Ты — в библиотеке?! Не может быть!

— Ладно, чего вы? — обиделся Неоман. — Могу я хоть раз за семестр посидеть в библиотеке? Повод-то серьёзный — сессия, как-никак. Ну так вот… Готовился я вчера в библиотеке, а тут заходит секретарь Оффин и говорит господину Клэгу: «Дайте мне для лорда Дитмара…» Уж не помню, что он там попросил, но лорда Дитмара он упомянул, это точно. Вот так-то, ребята. Здесь он.

Аваджо и Ларус переглянулись.

— Да, похоже, и правда.

Все помолчали. Неоман вдруг сказал:

— А вы слышали, что у него спутник молоденький? И уже, говорят… — Он показал жестом большой живот.

Все посмотрели на него с удивлением.

— Ты, вроде, никогда ничем не интересовался, кроме еды, — усмехнулся Ларус. — И собирателем слухов не был.

— А я их и не собираю. Надо просто знать, когда и где послушать, — сказал Неоман, подчищая тарелку кусочком хлеба. — Точняк вам говорю: молоденький, от силы лет шестнадцать. И уже, пардон, в положении.

— Значит, наш Дитмар ещё ого-го, — сказал Аваджо.

— А может… — начал Ларус, как-то по-особенному прищурившись.

Но все знали этот прищур, означавший, что Ларус сейчас скажет что-нибудь сочное и непристойное.

— Не может, — оборвали его. — Имей совесть, Ларус.

— Да ладно, — сказал Ларус. — Всякое бывает…

Столовая уже тем временем начала пустеть. Аваджо взглянул на часы.

— Что-то мы засиделись, ребята. Начало пытки — уже через пять минут.

Возле большой аудитории уже собралась толпа студентов. Секретарь Оффин, высокий худой блондин в нескладно сидящем костюме, в фигуре которого просматривалось некоторое сходство с настольной лампой, перечислил имена первой десятки студентов. Элихио услышал своё имя и имя Аваджо Бердекино.

— Пожалуйте в аудиторию, господа, — сказал Оффин.

Аваджо шепнул:

— Ну и хорошо, значит, быстрее отмучаемся.

Первая десятка вошла в аудиторию. Уже все члены комиссии сидели на своих местах, не было только лорда Дитмара. Председательствовал профессор Амогар.

— Тяните билеты, господа, — сказал он.

В каждом билете было пять вопросов. Элихио хорошо знал четыре, пятый — так, на троечку. Ответ на каждый вопрос оценивался от одного до пяти баллов, и максимум, что можно было заработать, это двадцать пять баллов. Проходной балл считался девятнадцать, а Элихио твёрдо рассчитывал балла на двадцать два — двадцать три. Они расселись по местам, профессор поглядывал на часы. Было без двух минут восемь, а место лорда Дитмара в комиссии пустовало. «Может быть, он в последнюю минуту передумал?» — мелькнуло в голове Элихио, но в этот момент дверь открылась и появилась знакомая фигура, огромная, сутуловатая, в чёрном костюме, длинном чёрном плаще до самого пола и чёрных шёлковых перчатках. Сердце Элихио вздрогнуло. Поблёскивая глянцем чёрных сапог, лорд Дитмар, коротко остриженный и поседевший, прошёл к своему месту. Непривычно было видеть его с короткими волосами, но в остальном он выглядел, как всегда, только в линии его рта, как показалось Элихио, стало чуть больше печальной суровости, да на лбу пролегла пара морщинок.

— Надеюсь, я не опоздал, — проговорил он своим обычным голосом.

— Нет, милорд, вы, как всегда, точны, — ответил профессор Амогар. — По вам можно сверять часы.

Лорд Дитмар чуть улыбнулся, но в этой улыбке сквозила горечь. Элихио любил его больше всех преподавателей за многое: за его интересные, выстроенные с искусной логикой лекции, умение доходчиво объяснить сложные вещи и увлечь, пробудить любопытство. Он был одним из немногих преподавателей, на чьих лекциях никому не хотелось спать, никто не скучал и не отвлекался на посторонние вещи. Элихио любил его большой умный лоб и серьёзный взгляд, некрасивое, но одухотворённое лицо, которое в минуты вдохновения озарялось внутренним светом, приковывая к себе десятки пар студенческих глаз; его мягкий, звучный голос, хорошо слышный даже в самых больших аудиториях, ласкал и слух, и ум, и сердце. От его фигуры веяло огромной силой, внушавшей трепет и уважение, но не страх. Увидев лорда Дитмара со спины, можно было бы подумать с содроганием: «Вот это силач! Один удар кулака — и стол вдребезги!» — но его мягкая, чуть грустная улыбка, интеллигентные и изысканные манеры и сияющие глаза говорили о том, что для разрушительных целей лорд Дитмар своей силой и не думал пользоваться. Он даже её как будто немного стеснялся, так же как и своего огромного роста. Во всех его движениях сквозило добродушие, мягкость и осторожность человека, наделённого большой физической мощью, но не желающего причинить боль тем, кто слабее и меньше его. Достаточно было взглянуть на его большие руки с красивыми длинными пальцами и ухоженными ногтями, чтобы понять, какой это деликатный человек. Хоть вся его фигура была далека от изящества, в движениях его рук была своеобразная, завораживающая грация, и Элихио порой в течение всей лекции мог наблюдать за ними, как зачарованный. Он был влюблён в лорда Дитмара, но его чувства к нему были чисты и возвышенны, представляя собой смесь восхищения его умом, преклонения перед его знаниями, очарованности его взглядом и голосом, благоговения перед его добродушной силой и беспомощной нежности при виде его улыбки.

Но лорд Дитмар не злоупотреблял своим обаянием, и его отношения со студентами никогда не выходили за рамки дозволенного: он был учитель, а они все — ученики. Конечно, подобные чувства к нему испытывал не один Элихио; за всю долгую историю работы лорда Дитмара в академии — особенно в её начале, когда он был моложе — было немало случаев, когда из-за него оказывались разбитыми юные сердца впечатлительных студентов, и поначалу его незаурядная фигура была окружена романтическим ореолом, ему приписывали славу неотразимого сердцееда, к которой он сам, впрочем, относился с усмешкой. Однако в действительности лорд Дитмар ни разу не был замешан ни в одной некрасивой истории, и его профессиональная и общественная репутация была безупречна. Что же касается влюблённых учеников, то тут он обладал искусством выходить из щекотливых ситуаций с изумительной деликатностью и тактом, относясь с величайшей бережностью к чувствам другого человека.

На протяжение всей своей работы в академии лорд Дитмар дважды вдовствовал, и в эти периоды он был особенно неприступен, держась на дистанции от других преподавателей и студентов; после второго траура, перестав стричь волосы, из чёрных костюмов он, однако, так и не вылез, позволяя себе только белые манжеты и белые шейные платки, да изредка — по торжественным случаям — белые перчатки. Только один раз он брал годичный отпуск, когда у него был маленький ребёнок (Даллен), и его лекции читал г-н Эрайт, его бывший аспирант, в то время молодой, начинающий преподаватель, которому ещё только предстояло завоевать уважение студентов. Когда месяц назад, вернувшись из отпуска, лорд Дитмар появился в академии с увенчанной брачной диадемой головой, у многих вырвался печальный вздох; вздохнул и Элихио: его любимый преподаватель был уже не свободен. Сегодня, хоть его прекрасный лоб по-прежнему охватывал серебристый обруч, волосы его были острижены: он надел глубокий траур по сыну.

Элихио потрясло количество седины на его голове; ещё совсем недавно его роскошная шевелюра была жгуче-чёрной, и это был его природный цвет: лорд Дитмар никогда не пользовался краской для волос. В академии ещё не утихли разговоры о самоубийстве его сына Даллена, так взбудоражившем всех, и в связи с этим вполне понятно было молчание, которым было встречено появление лорда Дитмара в аудитории. Кто-то молчал растерянно, кто-то с любопытством, кто-то с сочувствием; лорд Дитмар, за много лет преподавательской работы привыкший к тому, что на лекциях на него было обращено множество взглядов, не повёл и бровью. Он нёс постигшее его горе со скорбным достоинством, с вызывающей уважение сдержанностью, и все оценили его мужество, с которым он, вопреки этому горю, появился на работе.

Все поприветствовали лорда Дитмара вставанием, включая и преподавателей экзаменационной комиссии. Он ответил кивком головы и сделал рукой в перчатке знак садиться. Когда он сел на своё место, профессор Амогар сказал:

— На подготовку ответа — сорок минут. Время пошло.

Обдумывая свои ответы, Элихио украдкой поглядывал на лорда Дитмара. Сначала тот вообще не смотрел на студентов, а потом его взгляд встретился со взглядом Элихио. Элихио тут же потупился, но всё равно чувствовал на себе взгляд лорда Дитмара.

Первым вызвали отвечать Орестиса Арвадио, он набрал двадцать баллов. Потом назвали имя Аваджо Бердекино, и тот даже подпрыгнул на своём стуле, на полусогнутых ногах подошёл к комиссии и начал отвечать тихим, прерывающимся голосом.

— Если можно, поувереннее, господин Бердекино, — мягко сказал лорд Дитмар. — Мы вас едва слышим.

В общем, однако, Аваджо ответил неплохо, набрав двадцать один балл. Выходя из аудитории, он посмотрел на Элихио и торжествующе улыбнулся.

— Кто у нас следующий? — промычал профессор Амогар, и все затаились…

Пару мгновений профессор молчал, почему-то не называя имя следующего отвечающего, и Элихио почти слышал, как колотятся сердца его соседей.

— А следующим у нас пойдёт господин… господин Дюкейн, — сказал профессор Амогар.

Дюкейн побледнел и выпрямился, как будто аршин проглотил, но лорд Дитмар вдруг сказал в своей обычной мягкой и доброжелательной манере:

— А можно послушать господина Диердлинга?

Позвоночник Дюкейна, натянутый, как струна, тут же расслабился и обвис. Профессор Амогар посмотрел на Элихио и сказал:

— Прошу вас, господин Диердлинг.

Элихио встал и твёрдым шагом подошёл к столу экзаменаторов. Он начал отвечать спокойно и уверенно, сам удивляясь тому, как чётко у него в голове выстроился материал. Он говорил минуты две, пока лорд Дитмар вдруг не перебил его дополнительным вопросом. Элихио не растерялся и ответил, а потом продолжил свой ответ с того места, на котором остановился. Четыре вопроса, которые он хорошо знал, он ответил, а пятый, в котором он плавал, он начал с длинного вступления, которое создавало иллюзию уверенности. Но лорда Дитмара невозможно было провести: он сразу понял, что это — слабое место Элихио. Он прервал его складную речь:

— Всё это общие места, друг мой. Переходите к изложению сути вопроса.

Элихио секунду помолчал, стараясь не смотреть на лорда Дитмара прямо. Не то чтобы его смущали его руки в чёрных перчатках или шея, высоко, под самое горло обёрнутая чёрным шейным платком, или непривычная короткая стрижка и седина, которой раньше не было, — нет, Элихио казалось, будто взгляд лорда Дитмара вопрошал: «Почему ты молчишь? Ты что-то знаешь, но молчишь. Почему?»

— Суть? — переспросил Элихио.

— Да, друг мой, суть, — подтвердил лорд Дитмар.

— Можете кратко, — добавил профессор Амогар. — Мы и так видим, что вы хорошо владеете материалом.

У Элихио немного отлегло от сердца. Кратко изложить суть он мог, он боялся только дополнительных вопросов. Он изложил суть, глядя на профессора Амогара, который, судя по выражению на его лице, был удовлетворён его ответом. Элихио уже думал: «Пронесло!» — но случилось то, чего он боялся: лорд Дитмар начал задавать дополнительные вопросы. На пару из них Элихио сумел что-то ответить, на третьем запнулся, но его спас добрый профессор Амогар.

— Милорд, давайте, не будем больше мучить молодого человека, — сказал он с улыбкой. — Вы же видите, он хорошо знает материал… Так мы здесь до ночи сидеть будем.

— Ну, хорошо, — неохотно согласился лорд Дитмар, который, по-видимому, ещё не хотел опускать Элихио. — Но не забывайте, друг мой, мы с вами ещё встретимся.

Некоторых немного раздражало это обыкновение лорда Дитмара задавать дополнительные вопросы отвечающему, даже если экзамен был не по его дисциплине. Среди остальных членов комиссии было большой редкостью задавать вопросы не по своему предмету: это была прерогатива основного преподавателя, по чьему предмету проходил экзамен. Пожалуй, лорд Дитмар был самым внимательным, дотошным и активным членом комиссии, работая больше всех, тогда как некоторые просто отсиживались, делая вид, что слушают — в том и состояла их работа. Познания лорда Дитмара не ограничивались только его предметом, они охватывали широкий спектр дисциплин, так что он, пожалуй, мог бы преподавать любой из предметов, входивших в программу академии. И вопросы, которые он задавал, свидетельствовали о глубине его познаний, а не только о широте кругозора. Это не могло не восхищать Элихио, хотя, сказать по правде, с него сходило семь потов, когда он оказывался под градом этих вопросов.

Элихио получил двадцать четыре балла. Он вышел из аудитории, не чувствуя под собой ног, а в его ушах звучали слова лорда Дитмара: «Мы ещё встретимся». Что это могло значить?

Он сразу пошёл к себе отдыхать, надеясь ещё немного вздремнуть, но был слишком возбуждён, чтобы заснуть. Час провалявшись на кровати, он пошёл побродить по кампусу, вернулся к себе, снова лёг, и его вдруг как будто отключили.

Проснулся Элихио к обеду. В столовой сидели студенты, уже сдавшие экзамен, среди них — Эммаркот и Макрехтайн, первый — сын генерала, другой — отпрыск аристократической семьи. Вот они, пресыщенные развлечениями молодые подонки, на красивых лицах которых уже написана испорченность; они, упивающиеся вседозволенностью бездушные твари, уверенные в своей безнаказанности!.. Эммаркот был белокожий и зеленоглазый, с роскошной копной медно-рыжих волос, убранных на затылке в тяжёлый узел и схваченных через лоб красной атласной лентой; длинные завитые пряди, выпущенные из узла, змеились по его плечам, а на висках волосы были подстрижены и прихотливо уложены на щёки наподобие небольших бакенбардов. На шее он носил чёрную бархотку, а его породистый профиль был достоин быть увековеченным в мраморе.

Макрехтайн, натуральный блондин, носил волосы до плеч; его ухоженная и завитая шевелюра была как будто только что из парикмахерской. В его свежем, пышущем здоровьем гладком лице было что-то детское, капризное и вместе с тем порочное, особенно когда он улыбался. Глядя на этих лощёных, небрежно-изящных и красивых мерзавцев, хотелось влепить им по звонкой пощёчине. Было ясно, что они привыкли по первому слову получать всё, что желали, а если что-то им не покорялось, они брали силой. У Эммаркота вроде бы был строгий родитель, и он поначалу держался более или менее прилично и скромно, но, попав в компанию избалованного и порочного Макрехтайна, он быстро стал таким же, как он — то есть, потерял всякий стыд.

Оба учились посредственно, зачастую плутовали, выкручиваясь за счёт других. Некоторые не очень обеспеченные студенты, стремясь заработать денег, писали за них контрольные, рефераты и курсовые работы, выполняли лабораторные исследования и всячески помогали им в подготовке к занятиям; таким образом, два ленивых студента держались на плаву, находясь если не среди отличников, то среди хорошистов — уж точно. Если бы не их деньги, их давно бы исключили за неуспеваемость. На экзаменах они тоже каким-то чудом проскакивали, хотя из-за своей природной лени и презрения к честности и прилежанию в учёбе могли и провалиться. Каким-то невероятным и загадочным образом они получали «хорошо» и «отлично» и лишь изредка — «посредственно».

У них были и поклонники, и последователи; их гламурному лоску подражали, их изречения цитировали, им заглядывали в рот и дорожили их мнением. Те же немногие независимые личности, привыкшие жить своим умом и руководствоваться своими собственными убеждениями (к коим без излишней скромности относил себя и Элихио), не входили в круг друзей двух блестящих бездельников и, вне зависимости от их общественного и материального положения, были презираемы ими и их приспешниками. В число таких «аутсайдеров» попал и Даллен Дитмар.

Элихио не стал подсаживаться к ним, он смотрел издалека и думал: неужели их не мучит совесть? Наверно, они получили хороший балл на экзамене. Когда он проходил мимо их стола, Эммаркот ему подмигнул. С каменным лицом Элихио прошёл мимо.

А если бы лорд Дитмар узнал, что они сделали?!

Вечером прошла весть: лорд Дитмар в студенческом жилом корпусе. Сначала он осматривал комнату своего сына, а потом пошёл по комнатам других студентов, задавая одни и те же вопросы: что могло случиться с Далленом? может быть, кто-нибудь что-то видел или слышал? Элихио запаниковал: ведь очередь дойдёт и до него, а лорд Дитмар должен был знать, что он дружил с его сыном. И он позорно сбежал — в библиотеку.

Следующий экзамен был через три дня. Элихио хорошо его выдержал, получив тринадцать баллов из максимума в пятнадцать. Лорд Дитмар не мучил его вопросами, но сверлил взглядом, так что Элихио весь холодел и обмирал. Больше лорд Дитмар не ходил по комнатам студентов, но Элихио всё равно не отпускало напряжение.

Третий экзамен дался Элихио тяжело. Он чуть не засыпался на двух вопросах, но добродушный Амогар его вытянул. Лорд Дитмар, присутствовавший в комиссии, мыслями как будто находился где-то далеко: никому не задавал вопросов, не делал никаких замечаний, да и, наверно, едва ли вообще слушал. Его руки в перчатках лежали на столе, пару раз он дотрагивался до своих подстриженных волос, немного сдвигал с места на место диадему, как будто она врезалась ему в голову — словом, он присутствовал, но не участвовал.

Четвёртый и последний экзамен, нейропсихологию, должен был принимать именно он. Студенты, помня его рассеянность на предыдущем экзамене, полагали, что он и свой принимать будет так же — нестрого и небрежно. В связи с этим многие не слишком старались при подготовке, но Элихио, как будто чувствуя неладное, готовился с особым усердием. Он пытался заранее предугадать, какие вопросы мог бы задать лорд Дитмар, и продумывал ответы на них, даже сидел в библиотеке. В последний перед экзаменом вечер он засиделся там допоздна, забыв о времени; читальный зал был уже пуст, библиотекарь господин Клэг позёвывал и недовольно косился на последнего посетителя, из-за которого и ему приходилось бдеть.

Элихио мучился. Получается, что он, считающий себя независимым человеком с убеждениями, струсил перед этими подонками? Струсил, как все. Все молчали, и он молчал.

Но все молчали по той простой причине, что никто ничего не знал. А Элихио знал то, что сделали Макрехтайн и Эммаркот. Он один знал это, и одно его слово могло погубить их. А Макрехтайн и Эммаркот и не подозревали, что он знал о них нечто, что могло пустить всю их жизнь под откос. Вопрос был лишь в том, осмелится ли он это рассказать облачённому в траур отцу Даллена.

С одной стороны, он дал слово молчать, с другой — ему было невыносимо тошно оттого, что Макрехтайну с Эммаркотом всё могло сойти с рук, а ему, Элихио, пришлось бы всю жизнь жить не только с этой страшной тайной, но и с сознанием своей трусости. Он знал, и он промолчал! Он перестал бы себя уважать.

Это значило только одно: он должен рассказать. Но как это сделать, чтобы Макрехтайн и Эммаркот не узнали, кто на них донёс? Элихио встряхнул головой. Нет. С какой стати он должен таиться? Он не трус! Он не боится их. Он пойдёт прямо к лорду Дитмару и всё расскажет. Приняв это решение, Элихио почувствовал, как с его души свалился груз, угнетавший его так долго.

Во время сессий лорд Дитмар всегда жил при академии — в преподавательском корпусе. Можно было пойти туда, но Элихио сомневался, что его туда пропустят в такой поздний час, а потому решил попытаться пробраться туда утром, до экзамена. Он уже встал, чтобы покинуть библиотеку, когда в пустом коридоре послышались шаги. Дверь отворилась, и вошла высокая фигура в длинном чёрном плаще. Элихио заметил её краем глаза, тотчас узнал и обмер. Прямо к нему шёл лорд Дитмар. Сердце Элихио заколотилось так, что ему стало трудно дышать. Лорд Дитмар, поравнявшись с его столом, остановился и сказал:

— Вы от меня не спрячетесь, господин Диердлинг. Я ведь предупреждал вас, что мы ещё встретимся.

— Что вы, милорд, я и не думал от вас прятаться, — пробормотал Элихио. — Я просто здесь готовлюсь к завтрашнему экзамену.

— Смотрите, не перетрудитесь, — усмехнулся лорд Дитмар. — А то как бы в голове всё не перепуталось. И, оглянувшись в сторону господина Клэга, добавил громко: — Давайте выйдем в соседний зал, я хотел бы с вами поговорить насчёт экзамена.

Клэг равнодушно клевал носом за своим бюро. Элихио почувствовал, что за этими словами кроется иной смысл, и весь покрылся ледяными мурашками…

— Мне тоже нужно вам кое-что сказать, милорд.

— Вот как, — проговорил лорд Дитмар. — Что ж, тем лучше.

Рукой Элихио почувствовал скользкий шёлк перчатки лорда Дитмара.

— Идёмте, — повторил тот.

Повинуясь его руке, Элихио пошёл за ним. Он не верил своей удаче. Лорд Дитмар сам его нашёл! Это была судьба, и это придало Элихио решимости. Они перешли в соседний зал, и лорд Дитмар прикрыл за собой дверь, не выпуская руки Элихио и не сводя с его лица проницательного взгляда.

— Вы, наверно, уже догадались, что я пришёл говорить не об экзамене, мой друг, — сказал он. — Я знаю, вы с моим сыном были близкими друзьями, и мне кажется, что вы должны что-то знать. В прошлый раз я искал вас, но вы, по-видимому, спрятались, из чего я делаю вывод, что вам известно нечто, чего не знает больше никто.

Элихио опустил голову. Это оказалось труднее, чем он думал. Он весь похолодел и ослабел. Лорд Дитмар сжал обе его руки, умоляюще глядя ему в глаза.

— Элихио… Друг мой, если вы что-то знаете, скажите мне, прошу вас! Мне важно это знать. Моего сына уже не вернуть, но я не успокоюсь, пока не узнаю правды!

— Я сам хотел с вами поговорить, — пробормотал Элихио. — Я… Я собирался зайти к вам завтра утром.

— Надобность в этом отпала, как видите, — сказал лорд Дитмар. — Я перед вами, говорите.

Перед Элихио вдруг встало мёртвое лицо Даллена, которое он видел, когда тело везли в морг. Нет, на нём не было успокоения, которое так часто бывает на лице умерших. Горло Элихио невыносимо сжалось, он зажмурился. Руки лорда Дитмара легли ему на плечи, сильные и тяжёлые.

— Говорите же, Элихио! Я жду.

У него бешено колотилось сердце, не хватало воздуха, щёки горели, а руки были холодны как лёд. Его трясло мелкой дрожью. Лорд Дитмар, не сводя с него напряжённого, пристального взгляда, полного боли и мольбы, сжимал его плечи. Он сам был бледен как мертвец, его глаза сверкали, а губы были сжаты. Он ждал.

— Милорд… — Элихио судорожно сглотнул, но в горле стояла мучительная сушь. — Я сам не был свидетелем, но Даллен мне рассказал… Перед тем, как он… В общем, перед тем, как он это сделал, его… Его изнасиловали.

Выпалив это, Элихио почувствовал, что дальше ему говорить будет ещё труднее: к горлу подступил невыносимо горький ком. Зажмурив глаза, чтобы не видеть страшного, побелевшего лица лорда Дитмара, он прошептал:

— Он сказал об этом только мне, милорд. И взял с меня слово никому не говорить, чтобы никто не знал его… его позор. Рассказав об этом вам, я нарушил данное ему слово… Но это слово было так тяжело держать! Я не знаю, как долго я бы смог…

— Кто? — перебил его лорд Дитмар. Его глаза сверкали на его мертвенно-бледном лице, и это «кто?» прозвучало глухо и страшно.

— Милорд, он назвал два имени, — пролепетал Элихио. — Но если они узнают, что я их вам выдал…

— Не бойся! — Лорд Дитмар до боли стиснул его плечи. — Ничего и никого не бойся, дитя моё. Даю тебе слово чести, об этом разговоре никто не узнает. Назови эти имена, для тебя не будет никаких последствий, я обещаю тебе это. Верь мне! И не бойся… Говори.

— Уго Макрехтайн и Крэй Эммаркот, — выдавил Элихио. — Это произошло в нежилом корпусе, который сейчас ремонтируют. Свидетелей не было, там было пусто… Подтвердить никто не сможет, а они сами будут всё отрицать. А улики… Не знаю, как там (Элихио имел в виду морг) могли не заметить следов насилия. Конечно, между изнасилованием и… и его смертью прошло некоторое время, кое-что могло просто успеть зажить… И вы сами понимаете, после криобальзамирования уже совсем ничего нельзя обнаружить. Теперь уже ничего не доказать. Вы, должно быть, презираете меня за моё бездействие… Я сам себя презираю. Но что я мог сделать? Убить их? Нет… Я не смог бы!

Элихио умолк и закрыл лицо руками. Его всё ещё трясло, но он, как ни странно, чувствовал настоящее облегчение. Руки лорда Дитмара соскользнули с его плеч: тот повернулся к Элихио спиной и медленно пошёл вдоль ряда столов. Миновав три стола, он круто развернулся. На его лице была холодная решимость. Таким Элихио добродушного лорда Дитмара ещё не видел, и ему стало не по себе. Взгляд его был страшен, но руки снова легли на плечи Элихио очень мягко.

— Этих ничтожеств ты можешь не бояться. Отныне бояться будут они.

Руки лорда Дитмара скользнули вниз, к локтям Элихио, сжали его пальцы. Элихио вдруг понял, что впервые находится так близко к лорду Дитмару, чувствуя пожатие его рук, и его сердце странно и сладко сжалось. Вся его влюблённость взыграла в нём, и он, закрыв глаза и внутренне трепеща, доверчиво потянулся к лорду Дитмару душой, сердцем и губами. Наверно, это было сейчас неуместно, но он ничего не мог поделать. И лорд Дитмар мягко поставил его на место — родительским поцелуем в лоб. Элихио понял, что ужасно сглупил, и готов был сквозь землю провалиться со стыда.

— Я благодарен тебе, дитя моё, — проговорил лорд Дитмар. — Всё, что ты мог сделать для Даллена, ты сделал, рассказав правду, поэтому не кори себя. Ты ни в коем случае не обязан был убивать этих подонков, не думай об этом. Ими займусь я. Ты был другом моего сына… Отныне располагай моей дружбой и полагайся на меня, как на собственного отца. — И с улыбкой добавил: — А эти занятия допоздна брось. От них никакой пользы, поверь. Ты и так уже всё знаешь… Лучше выспись хорошенько, тогда и голова будет работать лучше. Насчёт завтрашнего экзамена не беспокойся, всё будет хорошо. Ну, всё. — Лорд Дитмар ещё раз запечатлел на лбу Элихио отеческий поцелуй. — Иди спать.

Лорд Дитмар вышел из библиотеки, а Элихио ещё немного посидел, приходя в себя. Усталый господин Клэг проворчал:

— Ну, любезный, долго вы ещё будете сидеть?

— Я уже закончил, — сказал Элихио.

Он взял свой ноутбук и пошёл к себе в комнату. Там он лёг на кровать и долго лежал, глядя в потолок и ожидая, когда уляжется возбуждение. Руки ещё немного дрожали, щёки не совсем остыли, сердце колотилось так сильно, что пульсы чувствовались во всём теле. Готовиться он больше не смог — какая уж тут подготовка! Ничего не лезло в голову, он только больше запутывался и злился. В итоге он всё бросил и лёг спать. Сегодня с его души упал тяжёлый камень, и ему было, признаться, всё равно, что с ним сделают Макрехтайн и Эммаркот, если узнают.

На экзамен он пришёл вовремя, со свежей головой и на удивление спокойный. Как и всегда, Оффин выкликал имена, и названные студенты проходили в аудиторию. Элихио в первой десятке не назвали, и ему пришлось вместе со всеми ждать в коридоре.

Все, кто полагал, что лорд Дитмар будет мягок, жестоко ошиблись. Уже первая десятка делилась ужасными впечатлениями с остальными:

— Ребята, он всех заваливает! Он такой злой сегодня!

«Злой» — читай «более дотошный, чем обычно», ибо определение «злой» было к лорду Дитмару неприменимо, злым по отношению к студентам он не был никогда, а требовательным — часто. Среди студентов началась паника. И было отчего паниковать: некоторые подготовились неважно, понадеявшись, что лорд Дитмар не будет придираться. А он не только безжалостно срезал нерадивых, но и традиционно хороших студентов не отпускал так легко.

— Кошмар! — говорили те, кто «отмучился». — Какая муха его сегодня укусила?

Лорд Дитмар свирепствовал: из тридцати человек набралось восемь засыпавшихся. Они угрюмо бродили по коридору, ожидая решения комиссии. Оставалось ещё три группы, и Оффин выкликал их имена, как приговорённых к казни.

Элихио пошёл в четвёртой десятке. Все четыре вопроса в билете он знал, но всё же слегка нервничал под впечатлением от рассказов тех, кто уже покинул эту аудиторию. Однако он не показал виду, спокойно сел на своё место и начал готовиться. Лорд Дитмар не показался ему особенно злым или раздражённым: его затянутые в перчатки руки лежали на столе спокойно, взгляд был непроницаем, в голосе не слышалось ни одной угрожающей нотки. Но как только студент подходил к нему, начинался сущий кошмар. Сначала лорд Дитмар слушал невозмутимо, как будто даже благосклонно, и ничто не предвещало беды, а через минуту или две он внезапно останавливал говорящего и задавал вопрос. Вроде бы он не спрашивал ничего сверх программы, все его вопросы были по пройденному материалу, но перетрухнувшие студенты, особенно те, кто не удосужился всё хорошо выучить, становились в тупик, начинали мямлить, а к третьему — четвёртому такому вопросу сыпались окончательно. Слабым лорд Дитмар не давал ни малейшего шанса на спасение, «середнякам» и «хорошистам» тоже приходилось туго, а с честью выдержать испытание мог только сильный и знающий студент. О том, что студент засыпался, лорд Дитмар давал понять словами:

— Ну что ж, подождите в коридоре, друг мой.

Настала очередь Элихио. Он подошёл к лорду Дитмару с внешним спокойствием, но в душе всё-таки волнуясь, и затараторил, стараясь рассказать как можно больше, прежде чем его перебьют вопросом.

— Помедленнее, друг мой, — остановил его лорд Дитмар. — Мы не всё успеваем расслышать.

Конечно, и ему лорд Дитмар задавал вопросы, но Элихио не засыпался ни на одном. Он получил максимальную оценку в двадцать баллов. Профессор Амогар даже похвалил его:

— Приятно было вас слушать, господин Диердлинг. — И обратился к лорду Дитмару: — Не правда ли, милорд?

— Да, жаль, что не все так отвечают сегодня, — отозвался тот сдержанно.

Когда Элихио вышел из аудитории, его сразу обступили:

— Ну? Не сдал?

— Сдал, — ответил Элихио.

— Сколько?

— Двадцать.

— Сколько, сколько?!

— Говорю, двадцать.

— Не может быть! Как ты умудрился?!

Элихио не сразу пошёл к себе: ему хотелось узнать, как сдадут Эммаркот и Макрехтайн. Вот Оффин выкликнул имена предпоследней десятки, и среди них — их имена; они вошли, ещё не зная, что их преступление разоблачено, и экзаменовать их сейчас будет отец их жертвы, который всё знает; минута тянулась за минутой, прошёл час. Вышел первый из десятки, но не Эммаркот и не Макрехтайн.

— Фу, кажется, проскочил…

— Сколько?

— Шестнадцать…

Снова потянулись минуты. Вышел второй, но опять не тот. Эммаркот вышел третьим, и он не сдал.

— Чёртов Дитмар! Завалил меня, урод!

Он присоединился к унылой группе собратьев по несчастью, многие из которых уже по два раза за время ожидания успели сходить в столовую, прогуляться на свежем воздухе и сообщить родителям, что их приезд домой немного откладывается.

Не сдал и Макрехтайн. После того, как зашла последняя десятка, Оффин объявил:

— Пересдача состоится завтра в половине пятого.

Не сдавшие зарычали:

— Стоило нас столько томить, чтобы сказать только это?!

Но дверь за Оффином уже закрылась.

Уже почти стемнело, когда закончился экзамен. Из шестидесяти студентов на пересдачу должно было явиться семнадцать. Профессор Амогар мягко попенял лорду Дитмару:

— Зачем вы были так суровы, милорд? Семнадцать человек на пересдачу — даже я не припомню такого. Вам же самому больше работы!

— Ничего, я люблю общаться с молодёжью, — ответил лорд Дитмар спокойно. — Мне это не в тягость.

Элихио не знал, под каким предлогом задержаться в кампусе: студенту, сдавшему экзамены, полагалось сдать свою комнату под ключ и сразу же отбыть домой на каникулы. С одной стороны, ему очень хотелось узнать, что будет с Эммаркотом и Макрехтайном, а с другой — дома его уже с нетерпением ждал отец. Чтобы задержаться на один день, Элихио придумал предлог, как будто лорд Дитмар назначил ему встречу, и ему поверили; таким образом, он жил в своей комнате ещё почти целые сутки, хотя должен был уже быть на пути домой.

Все семнадцать человек явились к назначенному времени. В аудитории были только лорд Дитмар и Оффин, а сам процесс пересдачи шёл на удивление быстро. Билетов не тянули, лорд Дитмар просто задавал один — два вопроса, затрачивая на человека не более пяти минут. Казалось, процедура была простой формальностью, даже баллы выставлялись произвольно. Удивлённые, что так легко отделались, студенты спешили покинуть аудиторию и с отметкой об успешно сданной сессии бежали собирать вещи, чтобы ехать домой.

Эммаркот и Макрехтайн удивлялись, почему их всё не зовут в аудиторию. Похоже, их оставили напоследок, думали они недовольно. И точно: дверь аудитории открылась, и Оффин сказал:

— Господа Эммаркот и Макрехтайн! Войдите оба, пожалуйста.

Они вошли. Лорд Дитмар сказал секретарю:

— Господин Оффин, вы можете быть свободны.

Тот удивился:

— А ведомость?

— С ведомостью я разберусь сам, не волнуйтесь, — сказал лорд Дитмар.

Оффин пожал плечами и вышел. Лорд Дитмар встал со своего места, заложив руки за спину, прошёлся по аудитории. Его чёрные ажурные манжеты поблёскивали серебристой вышивкой, волосы на висках и сзади над шеей были выбелены сединой. Он не задавал вопросов, не предлагал тянуть билет, он вообще ничего не говорил. Потом вдруг открыл ведомость и сказал:

— Экзаменовать я вас не буду. Я ставлю вам обоим минимальный проходной балл, господа, то есть, пятнадцать.

Эммаркот и Макрехтайн изумлённо переглянулись. Стоило ждать целый день, потом приходить сюда, чтобы всё вот так закончилось? Уж слишком всё просто, подозрительно просто.

— Оставим нейропсихологию, она вам уже вряд ли понадобится, — сказал лорд Дитмар, сделав в ведомости соответствующие отметки. — У меня к вам вопросы несколько другого рода. Кому из вас двоих пришла в голову идея совершить насилие над моим сыном?

Оба, Эммаркот и Макрехтайн, онемели… Потом, как один, забормотали:

— О чём вы, милорд? Какое насилие? Я не понимаю…

— Молчать! — крикнул лорд Дитмар. На лбу его вздулась жила, глаза сверкали.

Эммаркот и Макрехтайн умолкли. Лорд Дитмар снова прошёлся по аудитории, возвращая себе самообладание, остановился, расставив ноги. Его высокая, грозная чёрная фигура повергала обоих студентов в оцепенение.

— Мне всё известно, господа, — сказал он. — Откуда — не ваше дело. У меня есть свидетель, имя которого вам знать не нужно. Отпираться нет смысла.

Эммаркот, запаниковав, воскликнул:

— Не было никаких свидетелей! Там было пусто, это нежилой корпус! Никто не мог вам этого сказать! Ни одна живая душа!

— Идиот! — заорал на него Макрехтайн.

Но было уже поздно. Лорд Дитмар проговорил:

— Полагаю, это равносильно признанию своей вины, господин Эммаркот. Ваша совесть нечиста, поэтому у вас и сдали нервы. Ну что, господа, будем отвечать на мой первый вопрос? Кому это пришло в голову?

— Это он, — сказал Эммаркот, указав на Макрехтайна.

— Это он, — сказал Макрехтайн, указав на Эммаркота.

— Хорошо, оставим этот вопрос, правды вы всё равно не скажете, будете валить вину друг на друга, — усмехнулся лорд Дитмар. — Не будем затягивать наш разговор… Я вызвал вас сюда не для пересдачи экзамена, а для того чтобы известить вас о том, что вызываю вас на дуэль. Это единственно возможный способ разрешения вопроса. Разрешение на дуэль мной уже получено у милорда Райвенна, главы Совета двенадцати, можете обратиться к нему за подтверждением. Я больше не ваш преподаватель, я ваш противник и обвинитель. И ваши отцы вас не спасут, господа: я уже выслал вам домой официальные вызовы с изложением сути обвинения. Разрешаю вам съездить домой, чтобы попрощаться с родными, после чего извольте прибыть на указанное в вызове место к указанному же времени. Оружие — дуэльные мечи — я предоставлю сам. Последствия уклонения от дуэли вам разъяснят ваши отцы, они знают кодекс. Предварительно предлагаю вам решить вопрос с академией. Либо вы берёте отпуск, либо покидаете эти стены совсем — одно из двух. В ваших же интересах, чтобы ваши преподаватели и сокурсники не узнали о том, что вы сделали. Это всё, что я вам хотел сказать. Честь имею, господа!

И лорд Дитмар, холодно поклонившись, вышел из аудитории.

Он садился в свой флаер, когда к дверце подскочил Элихио.

— Милорд!

— Что ты здесь делаешь, друг мой? — удивился лорд Дитмар. — Разве ты не должен быть уже дома?

— Нет… Нет, милорд, я специально задержался, чтобы узнать… Что будет с этими двумя?

— Раз уж ты посвящён, скажу тебе… Я вызвал их на дуэль.

Элихио с ужасом смотрел на лорда Дитмара.

— Милорд… Это ужасно! А если они вас убьют?

— Не волнуйся за меня, дорогой, — сказал лорд Дитмар ласково. — Я прекрасно владею дуэльным мечом, так что это им нужно меня опасаться. Разумеется, посвящая тебя в свои планы, я полагаюсь на твою сдержанность. Ты сам понимаешь: о таких вещах не болтают.

— Вы могли мне этого не говорить, милорд, — сказал Элихио серьёзно. — Можете быть спокойны: от меня никто ничего не узнает.

— Хорошо, — кивнул лорд Дитмар, ласково дотронувшись до руки Элихио. — Твои вещи собраны?

— Да, милорд… Но они в моей комнате.

— Тогда сбегай за ними. Я отвезу тебя на вокзал.

Элихио сбегал за своими вещами, вернулся и сел во флаер лорда Дитмара. Всю дорогу они молчали. На вокзале Элихио купил билет на аэробус, а когда выходил из здания вокзала, увидел возле крыльца лорда Дитмара: он протягивал ему руку. Элихио спустился с крыльца и вложил руку в его перчатку. Они отошли в сторону, в тень деревьев. Там лорд Дитмар завладел и второй рукой Элихио, а потом его губы приблизились и обхватили рот Элихио. Почувствовав щекотную и тёплую влажную нежность, Элихио обмер, но не отпрянул от лорда Дитмара, позволив нежности заполнить весь его рот.

В глазах лорда Дитмара тоже была нежность.

— Не пугайся… Это тебе от Даллена. И вот это, я думаю, тоже пусть лучше будет у тебя. — Лорд Дитмар протянул Элихио карманный ноутбук Даллена. — Здесь есть секретный файл. Пароль — твоё имя. Думаю, когда ты прочтёшь его, ты поймёшь, почему я сейчас так сделал. А это уже от меня. — Лорд Дитмар поцеловал Элихио в лоб. — До свидания, дружок. Увидимся в следующем семестре.

Элихио остался один на вокзале. Вернее, он был не один, вокруг сновали люди, которые приезжали и уезжали. До аэробуса было ещё полчаса, и Элихио присел на скамейку. Он открыл ноутбук и стал перебирать все файлы, пока не нашёл файл с паролем. Он ввёл своё имя.

«Мой милый Элихио! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет, а какой-то добрый человек передал тебе мой ноутбук. Я не знаю, кто это сделал, но я благодарю его, кто бы он ни был. И если это письмо дошло до тебя — значит, я не так уж и мёртв.

Да, мой милый, я не мёртв и не умру, пока ты помнишь меня. А моя любовь всегда будет с тобой, где бы ты ни был. Сидишь ли ты сейчас в своей комнате в кампусе или едешь домой — она с тобой. Она — тёплый ветерок на твоей щеке, снежинка на твоей ладони, капелька дождя на твоём плече. Она в ночном шорохе листвы, в первых утренних лучах солнца, в улыбке случайного прохожего».

Элихио вытер со щёк слёзы.

«Пожалуйста, не плачь. Не грусти, постарайся быть счастливым. Спасибо тебе за все радостные минуты, которые были в моей жизни благодаря тебе. Люблю тебя, благословляю тебя. Твой навеки,

Даллен Дитмар».

Элихио плакал в аэробусе, отвернувшись к окну, и на него никто не обращал внимания. Он ехал домой.

Он вышел из аэробуса, поймал такси, назвал адрес. Вышел у многоквартирного жилого комплекса, поднялся на лифте на свой этаж, открыл своим ключом дверь.

Он был дома. В маленькой двухкомнатной квартирке никого не было: видимо, отец был на работе. Элихио открыл холодильник и улыбнулся: там стоял торт. Ещё там были банки с супом, упаковки замороженных полуфабрикатов, овощи. Элихио открыл банку супа, разогрел и пообедал, а торт решил не трогать до возвращения отца. Устроившись на диване, он стал перечитывать ноутбук, снова плакал, а потом уснул.

— Элихио!

Град поцелуев обрушился на лицо и голову Элихио. Его отец, маленький, хрупкий, с большими усталыми глазами, в сером костюме и с толстой тёмно-каштановой косой, сидел рядом с ним на диване.

— Сынок, ты должен был приехать ещё вчера! Почему ты задержался? Я беспокоился!

Элихио сел и обнял его.

— Всё хорошо, отец… Было одно небольшое дело, пришлось задержаться. Давай пить чай с тортом!

— Ты обедал?

— Да, отец.

— Ну, тогда заваривай чай.

________

*блюдо наподобие омлета с зеленью и специями

Глава 8. Поединок

Оба — Крэй Эммаркот и Уго Макрехтайн — были вдребезги пьяны. Уставившись перед собой невидящим взглядом, Эммаркот водил пальцем по краю стакана глинета со льдом; вот уже три минуты он безостановочно делал это, медля пить порцию жгучего напитка. В нём уже сидело пять двойных порций, и мир вокруг него наполнился жуткой какофонией цветов и звуков. Злой и ядовитый жёлтый цвет наполнял его душу, и ему было от этого невыносимо тошно, а в ушах стоял мерзкий скрежет. Оглушительная музыка ночного клуба клыкастым чешуйчатым чудовищем вгрызалась в его слух, лёгкие вибрировали от готового вырваться крика: «Я не хочу!» Чего он не хотел? Не хотел возвращаться домой, где его ждал официальный вызов на дуэль, под печатью Совета двенадцати и резолюцией лорда Райвенна. А ещё он боялся предстать перед генералом Эммаркотом, своим суровым родителем, который спросит его: «Что ты натворил?» И придётся объяснять, что он лишил девственности одного заучку, недотрогу Даллена, который водил дружбу только с Диердлингом, сыном какого-то учителя. Да, это была дерзость с его стороны, учитывая то, кем был отец этого Даллена, — в том-то и был весь кайф. Но теперь придётся всё это как-то объяснить генералу Эммаркоту, а ведь был ещё майор Бирген Эммаркот — его, Крэя Эммаркота, старший брат. Придётся держать ответ перед ними обоими.

То, что они с Макрехтайном сделали, не сошло им с рук.

Сейчас Уго сидел рядом с ним за столиком, отупевший от выпитого, бледный и жалкий. Из его глаз текли слёзы, а изо рта слюна — гадость, да и только. Впрочем, наверно, и сам Эммаркот выглядел теперь не лучше, потому что они сделали это с Уго вдвоём.

Отцом Уго был младший сын лорда Макрехтайна, член городского правления Золлер Макрехтайн — вроде бы не последнее лицо в городе, но и ему не удастся отвертеться от дуэли, потому что он тоже поразвлёкся с Далленом.

Худой и плоский тип с чёрными глазками-бусинками подошёл к ним и вкрадчиво зашептал:

— У меня есть для вас отличная дурь, ребята.

Через пять минут Эммаркот втягивал в себя едкий дым из закопчённой трубочки, полулёжа на кожаном диване. Голова Уго лежала у него на коленях, и странно было видеть его лицо вверх ногами: вместо лба был рот, делающий затяжки из точно такой же трубочки. Жуткий, уродливый Уго спросил:

— Как ты думаешь, у нас есть шанс?

Это он о том, могли ли они победить в поединке на дуэльных мечах.

— У меня больше шансов, чем у тебя, — сказал Эммаркот.

— Это почему? — спросил Уго.

— Потому что я занимался спортивным фехтованием, — ответил Эммаркот, затянувшись и выпустив дым. — Потом, правда, бросил, но кое-какими приёмами владею.

— Научишь меня?

Эммаркот хмыкнул.

— Пойди в фехтовальный клуб и попроси дать тебе парочку уроков.

Голова Уго сползла с его колен, прищуренные, обкуренные глаза злобно уставились на Эммаркота.

— Вот как… Значит, не хочешь мне помочь?

— С какой стати я должен? — холодно ответил Эммаркот.

— Тогда я скажу, что это было твоей затеей!

Эммаркот устало откинул голову на спинку дивана.

— Какая теперь разница…

Теперь было всё равно. Он сбросил три звонка от отца и два — от старшего брата. Они искали его — видимо, уже получили вызов. Эммаркот представил себе их лица, и ему стало холодно и тоскливо. Дурь не цепляла его, не спасала от этой ужасной какофонии. А Диердлинг, с которым Даллен водил дружбу, ничего — хорошенький. Чудесные волосы, стройные бёдра, ротик — бутон. Было бы славно покувыркаться с ним на простынях. Если он выйдет живым из этой передряги, он обязательно подкатит к нему с предложением замутить интрижку.

— Будь ты проклят, трижды проклят, — психовал Уго.

Непонятно было, кого он проклинал: он выкрикивал это куда-то в пространство, насквозь прокуренное дымом от дури. Полутёмная комнатка, в которой они курили, была мрачной и не очень чистой, но им было плевать. На полу был пепел, крошки, окурки. Макрехтайна стошнило прямо на пол, а Эммаркот только ухмыльнулся. Дверь вдруг открылась, и на пороге возникла подтянутая фигура в чистеньком тёмно-синем мундире с золотыми галунами, белых брюках и сверкающих сапогах. Эммаркот уставился на неё в недоумении: откуда она здесь взялась? В подобных заведениях военных не бывает. А фигура сказала голосом его старшего брата:

— Так и думал, что найду тебя в этом притоне. Поехали домой, нам с господином генералом нужно с тобой поговорить.

Эммаркот взял и засмеялся в ответ. Ну и дурацкий же был у него смех! Майор Эммаркот, его старший брат Бирген, который когда-то в детстве качал его на качелях, процедил с холодным презрением в голосе:

— Смотреть на тебя противно.

Его чистые, блестящие сапоги прошли по грязному полу комнатки, наступая на крошки и окурки, железная рука ухватила Эммаркота за шиворот и подняла на ноги.

— А ну, пошли! Это приказ господина генерала.

Да, если генерал Эммаркот, десять лет как вдовец, отдавал приказ, никто не смел его ослушаться, даже его сыновья — особенно сыновья. Они обращались к нему «господин генерал». Старший брат, красивый молодой офицер, белокурый, синеглазый и коротко подстриженный, взял непутёвого младшего брата за шкирку и втолкнул во флаер, и обкуренные мозги Эммаркота поняли, что страшный час близок — почти настал. Из его глаз хлынули слёзы, но Бирген только поморщился и повторил:

— Смотреть противно.

Всю дорогу Эммаркот то рыдал, то смеялся. Задыхаясь, он сказал:

— А помнишь, как ты меня на качелях…

Да, тогда Биргену было ещё не противно смотреть на маленького Крэя — в детстве, когда они играли во дворе. Биргену было двенадцать, Крэю — три. Крэй упал и ушиб коленку, и Бирген унёс его в дом на руках. А сейчас Крэй, пьяный и обкуренный, корчился в истерике на сиденье флаера, а старший брат смотрел на него с нескрываемым презрением и жалостью…

Вот и их дом — дом, в котором они оба родились. Крыльцо с мраморными статуями, мокрое от дождя, а в высоких окнах — свет. Гостиная встретила Эммаркота молчанием, и он, повинуясь руке брата, поплёлся по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке, пока не увидел блестящие сапоги генерала Эммаркота.

Его родитель сидел в кресле, положив ногу на ногу и подпирая высокий лоб рукой, как будто страдал от головной боли, и кожа под его пальцами собралась в складки; свет от камина играл бликами на его тщательно выбритой голове, украшенной большим беловатым крестообразным шрамом. Сколько Крэй Эммаркот себя помнил, голова генерала всегда была бритая, и на ней всегда был этот шрам, который генерал не желал прятать под волосами, а как будто нарочно выставлял его напоказ: для него это, видимо, было что-то наподобие боевой награды. Другая рука генерала Эммаркота лежала на прозрачном листке с каким-то текстом и радужно переливающейся голографической печатью. Эммаркот догадался, что это было. Это был он, вызов.

— Он снова был там?

— Да, господин генерал. Я нашёл его в том притоне в компании его дружка.

— Позор…

Да, это был позор для семьи, из поколения в поколение отличавшейся безупречной репутацией, для этой династии военных, никогда не маравших своей чести ничем низким и преступным. Он был паршивой овцой, мутантом, выродком. Листок с радужной печатью лёг перед ним.

— Читай, — приказал суровый голос генерала Эммаркота.

Он читал, но ничего не мог понять: буквы путались, строчки искажались, слова не складывались во фразы. «Оскорбление», «невозможно разрешить иным способом», «тяжкое деяние», «явиться в девять часов». И подпись: «З. М. А. Райвенн».

— Что ты можешь сказать обо всём этом?

Что он мог сказать этим двум военным? Что он не такой, как они? Да, не такой, и никогда таким не был. Что ж, убивать теперь его за это? По этому листку с печатью выходило — да. Убивать. Уткнувшись в твёрдые колени родителя, он заплакал.

— Отец, я не хотел…

Жёсткая, железная рука отстранила его.

— Ты жалок! Только взгляни на себя — на кого ты похож! Мне стыдно, что ты мой сын!

Сидя на полу, он смотрел в одну точку — на какую-то букву в каком-то слове из текста вызова, и радужная печать расплывалась у него перед глазами.

— Скажи только одно: все эти обвинения — правда?

Он сказал:

— Да, господин генерал.

Сухой, усталый, чужой голос над ним сказал:

— Бирген, отправь его в постель — пусть проспится. Говорить будем завтра. Но сначала проводи его в туалет — ему надо прочистить желудок.

Эммаркота мучительно вытошнило, после чего он оказался в своей спальне. Он уже не мог сам раздеться: его раздевали руки старшего брата. Упав на подушку, он выдохнул:

— Бирген… А помнишь, как ты меня… на качелях…

К окну лип холодный мрак, лил дождь. В кабинете лорда Дитмара жарко пылал огонь в камине, озаряя комнату янтарно-рыжеватым светом. Сам лорд Дитмар стоял лицом к камину, скрестив на груди руки, серебристый ободок диадемы вспыхивал желтовато-белыми бликами. Дитрикс стоял, облокотившись на спинку кресла и хмуря брови.

— Вот что на самом деле произошло, сын мой. А ты называл его трусом и ничтожеством… Мы не уберегли его, не смогли защитить! Мне он ничего не сказал, потому что не хотел причинять мне боль, а к тебе не обратился, потому что ты никогда его не любил. И он, я полагаю, посчитал, что ты останешься равнодушен к его беде, если не сказать хуже — посмеёшься над ней.

Дитрикс опустил голову.

— Я виноват, отец. Я знаю, — проговорил он угрюмо, сжав руку в кулак. — И, чёрт побери, смеяться здесь не над чем! Я потрясён, отец… Если бы я знал! Клянусь всем, что есть святого, если бы он обратился ко мне, я сделал бы всё, что должен сделать в таком случае старший брат и офицер…

— Но он не обратился к тебе, и это отчасти твоя вина, — перебил лорд Дитмар. — Теперь уже слишком поздно каяться, ничего нельзя исправить, нельзя его воскресить. Над твоим братом цинично надругались, и всё, что мы можем и обязаны сделать — это сразить обидчиков в поединке чести.

Дитрикс поднял голову. Его глаза колюче блестели из-под угрюмо насупленных бровей.

— Убивать молокососов? Не очень-то это почётно и справедливо…

Лорд Дитмар взглянул на него пронзительно.

— А что ты предлагаешь? Позволить, чтобы это сошло им с рук? Если они сумели сотворить такое, пусть сумеют и ответить за содеянное. По-моему, только это и справедливо.

Дитрикс вздохнул.

— Я не спорю с тобой, отец… Я и сам сторонник такого способа разрешения дел подобного свойства. Хоть я всегда и считал Даллена неженкой и слюнтяем, но у меня всё нутро содрогается, как подумаю о том, что ему пришлось вынести. Только не знаю, поднимется ли у меня, опытного офицера, рука на салагу, который и оружие-то, наверно, в первый раз в жизни держит.

— А у этого салаги поднялась рука на твоего брата? — сурово возразил лорд Дитмар. — Может быть, как противники они ничего из себя и не представляют, но это не имеет принципиального значения. Что ж, тем больше у нас шансов не осиротить наших детей и не оставить наших спутников вдовцами. Я прошу тебя помочь мне в этом деле и взять одного из них на себя, сын мой. Не забывай, это ещё и твой родственный долг по отношению к брату. Ты не защитил его, когда он в этом нуждался, так хотя бы воздай за него обидчикам. Кто, кроме тебя, может мне в этом помочь?

Дождь лил, огонь в камне трещал, Дитрикс в раздумье ерошил себе волосы. Наконец он сказал:

— Хорошо, отец, я согласен. Я выступлю против одного из твоих противников. Кого мы позовём в секунданты?

— Я уже договорился с лордом Райвенном, — ответил лорд Дитмар. — Он всегда был моим хорошим другом, кроме того, он — глава Совета двенадцати. Его разрешение я уже получил, он также считает, что насильники должны умереть. Их вина несомненна, они её фактически сами признали. Ты со своей стороны можешь попросить кого-нибудь из твоих друзей-сослуживцев. Нашим спутникам мы ничего рассказывать не станем: Арделлидис только что после родов, а Джиму это ещё предстоит. Их обоих нельзя волновать. Встречаемся в заведении «Три золотых звезды» завтра в девять вечера.

Дитрикс уже сидел за заказанным им столиком в заведении «Три золотые звезды» и потягивал мергит* в компании своего друга и секунданта капитана Шаллиса. Без десяти девять в зал вошли две закутанные в плащи с капюшонами фигуры, в одной из которых Дитрикс сразу узнал отца, а вторым был, очевидно, лорд Райвенн. Дитрикс встал, и капитан Шаллис последовал его примеру. Две фигуры подошли к столу и чуть приоткрыли, но не откинули капюшоны.

— Отец, это капитан Шаллис, — представил Дитрикс своего друга. — Ты, наверно, помнишь его.

Капитан Шаллис учтиво щёлкнул каблуками. Лорд Райвенн кивнул капитану, и они сели к столу. Подошёл официант.

— Ещё два мергита, — заказал Дитрикс.

Официант кивнул и ушёл, а лорд Дитмар, окидывая взглядом зал, спросил:

— Что, их ещё нет?

— Пока ждём, отец, — ответил Дитрикс.

Принесли мергит в высоких стаканах. В тени капюшона лорда Дитмара поблёскивала его диадема, на лоб лорду Райвенну падала серебристая прядь волос, руки лорда Дитмара были в перчатках, а на холеных пальцах лорда Райвенна сверкали драгоценные перстни. За столиком царило напряжённое молчание.

Без пяти девять в зал вошли четверо незнакомцев также в плащах с капюшонами. Замедлив шаг, они осмотрелись. Лорд Дитмар повернул к ним лицо, и они направились к столу. Как только они с ним поравнялись, лорд Дитмар с лордом Райвенном, Дитрикс и капитан Шаллис встали.

Два из незнакомцев в плащах были Эммаркотом и Макрехтайном, а два их сопровождающих — их секундантами. Эммаркот и Макрехтайн, бледные и сосредоточенные, были кратко представлены лорду Райвенну и Дитриксу, а секунданты представились сами. Секундантом Эммаркота был его старший брат, майор Эммаркот — молодой, но уже суровый, с холодными синими глазами и светлой льняной шапочкой коротких волос. Обменявшись с ним сухим и учтивым приветствием, Дитрикс проговорил:

— Мне жаль, что нам приходится участвовать в таком деле.

— Мне тоже, поверьте, — ответил тот.

— К вам лично я не питаю неприязни, — сказал Дитрикс. — Я всегда знал вас с хорошей стороны и надеюсь, что по окончании этого дела мы не станем врагами.

Чуть поклонившись, майор Эммаркот проговорил:

— Я тронут вашим великодушием, майор Дитмар. Однако наша семья никогда не уклонялась от ответственности, и за ущерб, нанесённый вам одним из её членов, мы готовы дать вам полную сатисфакцию.

С этими словами он бросил на младшего брата суровый взгляд, а тот промолчал, и вид у него при этом был бледноватый и весьма подавленный. Лорд Дитмар сказал:

— Давайте покончим с обменом учтивостями. Предлагаю отправиться выбирать место.

Когда они вышли из «Трёх золотых звёзд», лил холодный осенний дождь. Все расселись по своим флаерам и полетели подыскивать место для поединка.

Их выбор пал на пустырь в двух десятках леинов к северу от «Трёх золотых звёзд». Найдя среди чёрных холмов довольно просторную площадку, покрытую мелкой крошкой пустой породы, они остановили флаеры и вышли. Лорд Дитмар сказал Эммаркоту и Макрехтайну:

— Господа, вас двое, поэтому я призвал на помощь моего старшего сына. Кому-то из вас выпадет скрестить меч с ним.

Дитрикс ответил лёгким поклоном. Секундант Макрехтайна, альтерианец средних лет с короткими серебристыми волосами, вышел вперёд и сказал:

— Согласно дуэльному кодексу, я должен задать вопрос: не считает ли вызывающая сторона возможным решение вопроса мирным способом — например, принесением официальных извинений?

— Мы приехали сюда не для того, чтобы слушать извинения, — ответил лорд Дитмар холодно. — Преступление, в котором мы обвиняем господ Крэя Эммаркота и Уго Макрехтайна, слишком тяжкое, чтобы его можно было загладить извинениями. Милорд Райвенн, глава Совета двенадцати, также нашёл это дело не подлежащим разрешению при помощи мирных методов… Нет, сударь, на ваш вопрос я даю отрицательный ответ. Господа, я предоставляю на ваш выбор дуэльные мечи. Можете их опробовать и выбрать тот, который вам придётся по руке.

Лорд Райвенн открыл небольшой чемоданчик, в котором на бархатной чёрной подложке в углублениях лежали в выключенном виде восемь мечей. В свете фар флаера их рукоятки холодно поблёскивали.

— Надеюсь, вы взяли хотя бы пару уроков боя мечом? — усмехнулся Дитрикс. — Я бы не хотел, чтобы мой противник оказался сущим младенцем.

Сначала меч выбирал Эммаркот. Он брал каждый, активировал и делал пару взмахов. При активации из рукоятки с металлическим звуком появлялось серебристо светящееся в темноте лезвие, немного расширяющееся к концу. Он остановил свой выбор на крайнем мече с длинной рукояткой, позволявшей держать его двумя руками. Следом за ним взял меч Макрехтайн, ему приглянулся меч с гардой на рукоятке. После них лорд Дитмар и Дитрикс также взяли себе по мечу. Капитан Шаллис открыл коробку, в которой лежали плотные перчатки с длинными раструбами.

— Извольте надеть перчатки, господа.

Пока противники надевали перчатки, лорд Райвенн показал два шарика — красный и белый.

— Потяните жребий, кому с кем сражаться, господа. Я зажму эти шарики в кулаках, так чтобы вы не видели, какой шарик в какой руке, а господа Эммаркот и Макрехтайн сделают выбор. Красный шарик будет означать лорда Дитмара, белый — его сына.

Он зажал в кулаках шарики и вытянул руки вперёд. Эммаркот показал на левую руку лорда Райвенна, и там оказался белый шарик. Дитрикс отсалютовал ему мечом.

— Я ваш противник, сударь.

— Ну а вам, господин Макрехтайн, придётся биться со мной, — сказал лорд Дитмар.

Лорд Райвенн объявил:

— Бой — насмерть. Капитуляция не принимается.

Секунданты отошли в сторону, а противники встали друг напротив друга и скрестили мечи. Лорд Дитмар откинул капюшон, и его примеру последовали остальные дуэлянты. Лорд Райвенн махнул рукой, и бой под проливным дождём начался.

Дитрикс был элегантен и насмешлив. Красиво отсалютовав противнику мечом и чуть поклонившись, он встал в позицию. Эммаркот, которому до сих пор придавало мужества присутствие старшего брата, как будто слегка оробел, увидев перед собой офицера, такого же блестящего и красивого, как майор Эммаркот. Одно дело было тыкать торс противника спортивной рапирой в спортзале, и совсем другое — держать в руках настоящий смертоносный меч, леденящая сила которого разъединяла материю, как нож — кусок подтаявшего масла.

— Ну же, сударь, не трусьте, — насмешливо подбодрил его Дитрикс. — Если у вас достало дерзости запятнать честь вашей семьи, то потрудитесь теперь хотя бы своей смертью отчасти смыть это пятно!

Это подстегнуло Эммаркота, как удар кнутом. Уверенность, с которой этот офицер говорил о его, Эммаркота, смерти как о чём-то уже предрешённом, обнажая при этом зубы в красивом блестящем оскале — глаза его при этом оставались холодными, — эта уверенность обдала Эммаркота леденящим ужасом. Он не хотел умирать. Сейчас ему хотелось выжить, как никогда. Выжить, вернуться домой и забраться с головой под одеяло. Была не была! Он нанёс первый удар.

Но перед ним был профессионал. Удар был отбит.

— Недурное начало, сударь! — с усмешкой похвалил Дитрикс. — Сильный удар, только вам не хватает концентрации. Меч — это продолжение вашей руки, и вся ваша воля должна быть сосредоточена на его кончике. Смотрите, как нужно!

Эммаркот еле сумел отбить его удар — его меч при этом так завибрировал и запел в руке, что болезненный гул отдался под сводом его черепа и в плече.

— Урок номер один, — сказал Дитрикс. — И сразу же — номер два!

Следующим мощным ударом он выбил из руки Эммаркота меч. Меч отлетел в грязь и выключился.

— Урок номер два — пошевеливайтесь, сударь! — вылетело из блестящих зубов Дитрикса. — Не ждите, когда вам нанесут удар — наносите сами! Лучшая защита — нападение!

Обезоруженный и ошеломлённый Эммаркот застыл, учащённо моргая. Дитрикс, слегка поклонившись, кивком головы показал на валявшийся в жидкой грязи меч.

— Поднимите! Ну же, быстрее!

Эммаркот схватил и активировал меч. Едва он успел выпрямиться, как его головы коснулся ледяной гул, и рыжий узел его волос вместе с зажимом упал в чёрную чавкающую жижу под ногами. А Дитрикс смеялся, ослепительно сияя всеми зубами из-под презрительно приподнятой верхней губы:

— Это урок номер три. Будьте внимательны, сударь! Будьте всё время начеку! Этак я могу вас побрить, а вы даже не заметите! Ну, что же вы стоите столбом? Основные уроки я вам преподал, действуйте!

С рычанием занося меч, Эммаркот бросился на него. Больше всего сейчас он хотел выбить эти проклятые насмешливые зубы.

В это время Макрехтайн, успевший перед дуэлью взять только три урока фехтования, трясся мелкой дрожью, видя перед собой огромную фигуру в черном плаще с развевающимися по ветру полами — фигуру, которую так часто видел за кафедрой. Безобидный добрый великан стал грозен и страшен с мечом в руке, на его бледном лице Макрехтайн не видел и тени прежней мягкости. Холодная печать беспощадности лежала на сурово сомкнутых губах, взгляд обдавал ледяным презрением, а короткий взмах клинком меча перед началом поединка — жест вежливости по отношению к противнику — был как плевок в лицо. Вспоминая всё, чему он успел научиться за три урока, Макрехтайн начал бой осторожно, то атакуя, то отскакивая. Он заметил, что, несмотря на выражение холодной беспощадности на лице, лорд Дитмар его щадит, сражаясь не в полую силу, позволяя ему уходить от ударов и давая ему время подготовиться к новым атакам; это вселило в Макрехтайна надежду, что всё это не более чем фарс: они для приличия помашут мечами, быть может, кто-нибудь отрубит кому-нибудь руку, и на этом всё закончится. Ведь не намерен же в самом деле этот интеллигентный, миролюбивый, мягкий и безобидный препод довести дело до смертоубийства! Макрехтайн в это не верил, и нерешительная манера лорда Дитмара сражаться, казалось, подтверждала его надежду на благополучный исход.

Противники сражались, секунданты наблюдали за ходом поединка. Дитрикс смеялся над Эммаркотом и изображал из себя учителя фехтования, поминутно преподавая ему «уроки»; его меч ещё несколько раз свистнул в смертельно опасной близости от головы Эммаркота, всякий раз при этом отхватывая прядь его мокрых волос. Этим Дитрикс демонстрировал своё мастерство и нагонял на своего менее опытного противника страху, время от времени пуская в ход мрачноватый юмор.

— Не нравится мне ваша причёска, сударь, длинные волосы вам совсем не идут. С вашего позволения, я сделаю вам стрижку. Заметьте — бесплатно! Оригинальное стилевое решение в сочетании с необычным инструментом даст превосходный результат! В гробу вы будете отлично выглядеть, уверяю вас! Ну же, будьте умницей, позвольте мне подрезать ещё вон ту прядку, она несколько длинновата… Оп!

Ухо Эммаркота ощутило краткое, но мучительное прикосновение жгучего холода. Вместе с прядью волос от его головы отлетел кусочек ушной раковины. Вскрикнув, Эммаркот схватился за ухо, но ранка не кровоточила, шершавая и сухая холодная плоть крошилась под его пальцами.

— Заодно подкорректируем вам и форму ушей, — сказал Дитрикс, дьявольски поблёскивая глазами и улыбкой. — А то они у вас великоваты.

— Хватит паясничать! — крикнул Эммаркот, дрожа от боли в ухе и от ярости. — Давайте драться без этих ваших выходок!

— Ну, милый мой, не нервничайте так! — сказал Дитрикс, превратив свои глаза в две искрящиеся озорные щёлочки. — Я только хотел вас немного подбодрить. Если вам так не нравится, что ж — извольте, будем драться серьёзно. Но поверьте, это будет гораздо страшнее.

— А я вас и не боюсь! — хрипло крикнул Эммаркот. — Всё это ни к чему.

— А что же тогда вы так трясётесь? — усмехнулся Дитрикс. — Вас всего колотит, дитя моё.

— Просто холодно, — ответил Эммаркот.

— Что ж, это легко исправить. Сейчас тебе будет жарко, детка!

При ударах клинки мечей издавали гулкий звон, лица противников блестели, волосы вымокли. Капли дождя, попадая на мечи, тут же замерзали и сыпались с них ледяной крупой. Дитрикс и лорд Дитмар сражались спиной друг к другу; лорд Дитмар всё ещё не решался обрушиться на своего противника всерьёз, и их поединок проходил несколько вяло. Заметив это, Дитрикс крикнул:

— Отец, это несерьёзно! Почему ты тянешь?

Лорд Дитмар и сам не знал, отчего его рука не поднималась нанести смертельный удар. Цветущая юность его противника, его золотые волосы, большие голубые глаза и по-детски свежие щёки заставляли его колебаться; он не мог срубить этот бутон в самом расцвете. Перед ним был не негодяй и насильник, а испуганный ребёнок, который и меч-то еле держал в руках.

— Не знаю, сын мой… Он ещё совсем дитя! — ответил лорд Дитмар Дитриксу.

— Не забывай, чтО это дитя сделало с твоим ребёнком! — напомнил Дитрикс сурово. — Для этого оно оказалось вполне взрослым!

Лорд Дитмар помнил об этом каждую секунду, но не мог понять сам себя. Перед его глазами стояло зеленоватое лицо Даллена с заиндевевшими ресницами под крышкой криосаркофага; ещё недавно и оно было таким же свежим и цветущим, улыбалось и заливалось румянцем. А двадцать лет назад, когда врач положил ему на грудь мокрый, скользкий пищащий комочек с пульсирующим обрезком пуповины, лорд Дитмар плакал от счастья. Сейчас у него не было слёз, но сердце невыносимо саднило. Даллен был мёртв, а этот цветущий голубоглазый юнец жил.

Всё это промелькнуло в голове лорда Дитмара за одну секунду, но этой секунды оказалось довольно. Он знал, что гнев — зло, и старался никогда не позволять ему разгораться в своей душе, но сейчас исход поединка зависел от того, впустит ли лорд Дитмар гнев в своё сердце. Без гнева не могла подняться его рука с оружием. Лишь секунду он стоял на ветру, грея в ладони рукоятку меча, сутулый, в мокром плаще, с потухшим взглядом; Макрехтайн, воспользовавшись его замешательством, осмелился пойти в атаку — неумело, но с отчаянной храбростью не желающего умирать. Секунда истекла. Рука лорда Дитмара с мечом молниеносно вскинулась, и клинки, лязгнув друг о друга, вышибли горсть звенящих ледяных крошек, а потухшие глаза лорда Дитмара вспыхнули холодным огнём. С этого момента участь Макрехтайна была решена.

Ноги Макрехтайна подкашивались, он дрожал на пределе своих сил, пытаясь выстоять против лорда Дитмара, давившего своим мечом на его меч: это была схватка скрещенных клинков. Лорд Дитмар, эта сутулая гора в чёрном плаще, сверля Макрехтайна ледяным взглядом, оттеснял его назад, и Макрехтайн вынужден был пятиться под его могучим напором. Скользя сапогами в грязи, он упирался изо всех сил, но силы были неравны. Лорд Дитмар, похожий на ожившую статую — из тех, что украшали центральный портал здания академии, — просто оттирал его назад своим безостановочным поступательным движением, и Макрехтайн не выдержал. Он упал на спину и, пытаясь встать, елозил в грязи спиной и ногами, как перевернувшаяся панцирная рептилия. Извернувшись, как змея, он вскочил, а лорд Дитмар всё надвигался на него, занося меч. На Макрехтайна посыпался удар за ударом, да такой силы, что отбивать их приходилось на пределе физических возможностей. Если минуту назад лорд Дитмар был во власти странной нерешительности, то теперь он словно с цепи сорвался. В лицо Макрехтайну били ледышки, которые до соприкосновения с клинками мечей были дождевыми каплями, а взгляд лорда Дитмара, неподвижный и страшный, пронзал его насквозь.

— Так его, отец! — крикнул Дитрикс.

Надвигаясь на Макрехтайна со сжатыми губами, лорд Дитмар бил и бил мечом, а тот отбивался, покуда доставало сил. Вскоре его тонкая рука, непривычная к таким упражнениям на пределе человеческих возможностей, начала слабеть, а лицо при каждом ударе искажала гримаса мучительного напряжения. Отчаяния ему прибавлял голос Дитрикса, кричавший лорду Дитмару:

— Отец, ты молодчина! Давай, так!..

Меч лорда Дитмара в очередной раз поднялся, и по нему сухо застучали ледышки, а рука Макрехтайна не успела подняться вовремя — не хватило какой-то доли секунды. Макрехтайну показалось, будто его руку у запястья прижгло раскалённой проволокой. Он взглянул: кисти не было, а ровное место среза было сухим и бледным, с льдистым блеском. Это было похоже на анатомический препарат, на котором были видны мышечные волокна, хрящи и белые круглые спилы костей. Перед Макрехтайном трепетала слепящая пелена боли, и сквозь звон в ушах он услышал чей-то истошный крик. По тому, как напряглось его горло, он понял, что это кричал он сам. Зашатавшись, Макрехтайн рухнул на колени в кашу из грязи и камушков, даже не ощутив ими боли. Его отрубленная рука, ещё подрагивая пальцами, лежала в нескольких шагах от него, а перед собой он видел широко расставленные сапоги лорда Дитмара, блестящую пряжку его пояса и чёрные кожаные брюки.

— Если можете, сражайтесь левой рукой, — услышал он. — Умрите хотя бы с оружием!

Макрехтайн поднял на него глаза, большие и неподвижные, с расширенными зрачками.

— Милорд… Вы же не собираетесь всерьёз меня убить? — прошелестел его глухой, мертвенный голос. — Вы же… Вы же поставили мне проходной балл!..

Губы лорда Дитмара на мгновение дрогнули, но тут же снова сжались, лёд во взгляде не растаял.

— Вставай, — повторил он.

Прижимая к себе обрубок руки, Макрехтайн подполз к мечу и взял его в левую руку. Он смог подняться на одно колено. Сильная рука обхватила его за талию, и он оказался на ногах.

— Защищайся!

Но это предупреждение мало помогло. От первого же удара Макрехтайн потерял равновесие, его левая рука с мечом отлетела назад, открыв незащищённую грудь, которую в следующий миг пронзил насквозь ледяной луч гнева.

Эммаркот видел, как Макрехтайн упал мёртвым. Его охватил животный страх и безумное желание остаться в живых. К его горлу подступил ужас и вырвался наружу высокой пронзительной нотой. И, презрев всякие кодексы, он отшвырнул меч и бросился бежать, слыша за собой смех Дитрикса:

— Куда же вы, сударь? Мы ещё не закончили!

Но Эммаркот бежал. Какая-то часть его разума понимала, что бежать бесполезно, но ужас и желание выжить толкали его вперёд, и он продолжал бегство. Дитриксу было его нипочём бы не догнать, но чья-то железная рука схватила его за плащ и остановила его бег.

— Трус! Вернись и сражайся! — воскликнул холодный и гневный голос майора Эммаркота.

— Бирген… Бирген! — всхлипнул Эммаркот, цепляясь за старшего брата и пытаясь к нему прижаться, спрятаться за ним. — Я не хочу умирать… Спаси меня!

— Не веди себя, как презренный трус, — сказал Бирген сурово, отталкивая его. — Если тебе суждено умереть, то хотя бы встреть свой конец достойно!

Шатаясь, Эммаркот пробормотал, глядя на брата в скорбном недоумении:

— Ты хочешь, чтобы я умер?.. Ты посылаешь меня туда, чтобы меня убили?..

— Господин генерал сделал бы то же самое, — ответил тот.

— Ты меня не любишь, — прошептал Эммаркот со слезами на глазах. — Если бы любил, не заставлял бы…

— Я лишь хочу, чтобы наше имя не покрыл позор, — сказал Бирген.

Эммаркот, осев в грязь, закрыл лицо руками и громко заплакал. Всё, что осталось от его роскошной рыжей шевелюры, неровно обрезанными мокрыми прядями свисало ему на лоб и облепляло шею.

— Я не хочу… Не могу!

Старший брат смотрел на него сверху со смесью горечи и презрения.

— И тебя не волнует, как мы будем смотреть в глаза людям? Мало тебе того, из-за чего тебя вызвали, так теперь ты ещё и трусишь?.. Двойной позор для нас!

Эммаркот плакал навзрыд, как ребёнок, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Я хочу домой…

Его невозможно было заставить встать, он сжался в комок, жалкий и мокрый — комок страха и жалости к себе, от которого нельзя было требовать ни мужества, ни понятий о чести и достоинстве. Красивые губы майора Эммаркота скривились, чистая синева глаз льдисто блестела, и всё его лицо выражало жалость и презрение.

— Хорошо, — сказал он. — Если ты не можешь продолжать поединок, за тебя продолжу я. Я не могу допустить, чтобы всё кончилось так позорно для нас. Пусть это пятно смоет моя кровь.

Эммаркот поднял залитое слезами лицо. На нём было написано удивление и испуг. Бирген, красивый, синеглазый, смелый и благородный, ни разу в жизни не погрешивший, собирался принести себя в жертву за его, Эммаркота, преступление!

— Нет, Бирген… Ты ведь ни в чём не виноват!

— Это мой долг перед нашей семьёй, — ответил майор Эммаркот печально, но твёрдо. — Кто-то из нас должен понести ответственность.

Эммаркот начал подниматься на ноги. Это удалось ему не сразу: несколько раз он поскальзывался. Кое-как выпрямившись, он сказал дрожащим голосом:

— Но у тебя маленькие дети, Бирген! Тебе нельзя… Ты не должен рисковать жизнью!

Тот покачал головой.

— Я и так рискую ей на службе, мне не привыкать. Я сказал, с твоим противником сражусь я, а ты поедешь домой. Но только я не думаю, что господин генерал примет тебя с распростёртыми объятиями. Если ты, уронив честь нашего имени, отказываешься понести бремя ответственности за это, я возьму его на себя, но в таком случае не жди от нашего родителя любви и уважения. Ты его знаешь.

— О да, я знаю господина генерала, — горько усмехнулся Эммаркот. — В лучшем случае он захлопнет дверь нашего дома у меня перед носом.

— Его сердце будет разбито, — сказал Бирген с горечью.

В этот момент подошёл Дитрикс с двумя отключенными мечами в руках — своим и Эммаркота. Его глаза блестели насмешкой, губы искривляла пренебрежительная улыбка. Остановившись перед Эммаркотом-младшим и отвесив ему полупрезрительный поклон, он спросил:

— Ну так что же, вы намерены продолжать поединок, сударь?

Эммаркот молчал. На его лице, мокром от слёз и дождя, отразилась мука. Перехватив его взгляд, Бирген решительно сказал Дитриксу:

— Майор Дитмар, мой брат больше не в состоянии продолжать. Если вы не возражаете, я продолжу за него. Я к вашим услугам.

Дитрикс приподнял брови.

— Вот как! — сказал он. — Но он как будто не ранен. Отчего же он не может продолжать?

Эммаркот хотел что-то сказать, но не смог: у него тряслись губы. Бирген ответил за него:

— Он измотан. Выбился из сил. Если позволить ему продолжать в таком состоянии, это будет не дуэль, а убийство.

Дитрикс обратился к Эммаркоту:

— Если вы устали, сударь, я согласен на перерыв. Отдохните, восстановите силы. Капитан Шаллис может слетать в «Три золотые звезды» и принести оттуда что-нибудь поесть и выпить. Спешить некуда, в нашем распоряжении вся ночь.

— Это очень великодушно с вашей стороны, майор Дитмар, — сказал Бирген. — Но я полагаю, что я с тем же успехом смогу дать вам сатисфакцию. Согласно кодексу, замена противника возможна.

— Да, в случае, если лицо, подлежащее замене, не в состоянии вести поединок по объективным причинам, обусловленным физическим увечьем или болезнью, — тут же процитировал Дитрикс статью кодекса. — Но, как мы с вами видим, ваш брат не ранен.

— Считайте, что он болен, — ответил Бирген.

Дитрикс усмехнулся.

— Кажется, я знаю, как называется его болезнь. Обыкновенная трусость, не так ли?

Бирген вспыхнул. Его глаза засверкали, а Дитрикс насмешливо прищурился.

— Ну, не делайте оскорблённый вид, — сказал он. — Мы все были свидетелями его позорного бегства. Впрочем, ладно, как вам будет угодно. Я не возражаю против замены противника. Для меня будет большой честью сразиться с вами, майор Эммаркот. — Дитрикс, слегка поклонившись, вручил Биргену меч, брошенный Эммаркотом. — А вашему брату судьёй будет его совесть. — Язвительно усмехнувшись, Дитрикс добавил: — Если она у него, конечно, есть. Мы не станем настаивать на его физической смерти… Полагаю, теперь господин Эммаркот и так умер для общества, потому что ни один порядочный человек не подаст ему руки. Уж я об этом позабочусь. Думаю, для него и это будет достаточным наказанием.

Теперь вспыхнул Эммаркот-младший.

— Майор Дитмар, не могли бы вы подождать ещё одну минуту? — обратился он к Дитриксу тихо. — Мне нужно сказать брату пару слов наедине.

Дитрикс усмехнулся одним уголком губ, но всё же чуть наклонил голову, давая понять, что согласен.

— Ну что ж, если вам так угодно, говорите хоть пять минут, я не буду вам мешать, — сказал он. И добавил, обращаясь к Биргену: — Я жду вас.

И, поклонившись, он отошёл на расстояние, достаточное, чтобы не слышать их голосов. Дождь редел, освещённая огнями флаеров площадка была пуста. Тело Макрехтайна было уже убрано и уложено в грузовой отсек флаера. Тоскливо поёжившись, Эммаркот долго молчал, а его старший брат ждал, что он скажет. Наконец он не утерпел:

— Ну, что? Зачем ты тянешь время? Если тебе нечего сказать, иди во флаер, а я пойду заканчивать начатое тобой. Если я буду убит, отвезёшь моё тело домой.

В глазах Эммаркота стояли слёзы.

— Вы с господином генералом непременно хотите моей смерти? — спросил он тихо. — Вам станет от этого легче?

Бирген поморщился.

— Только не надо изображать жертву… Ты сам знаешь, что эта ситуация возникла по твоей вине. У тебя всё? Ты задерживаешь нас.

Бирген сделал нетерпеливое движение по направлению к Дитриксу, ждавшему в стороне, но Эммаркот-младший удержал его за руку.

— Подожди. Бирген, скажи… Скажи, ты хочешь это сделать, потому что любишь меня? Только честно. Мне важно это.

— Я это делаю, потому что мне дорога честь нашего имени, — ответил Бирген, высвобождая руку.

Губы Эммаркота задрожали и сложились в горькую улыбку. Подняв голову и сверкнув слезинками в глазах, он протянул руку и сказал:

— Понятно. Дай мне меч.

— Зачем? — нахмурился Бирген.

— Отдай меч, — повторил Эммаркот-младший. — Я не ранен и не болен, я не устал и могу продолжать поединок.

Бирген был так удивлён, что не возразил, когда младший брат взял у него меч. Тот же, откинув со лба мокрые волосы, повернулся и решительным шагом направился к одинокой фигуре Дитрикса в плаще с поднятым капюшоном. Не успел он сделать и пяти шагов, как Бирген его нагнал и положил сзади руки ему на плечи.

— И потому что люблю — тоже, — сказал он ему в затылок.

Эммаркот не обернулся, только улыбнулся. Кивнув, он двинулся дальше, и руки брата соскользнули с его плеч.

Дитрикс стоял спиной к Эммаркотам, заложив одну руку с выключенным мечом за спину, а другую — за пазуху. Если бы он был знаком с историей Земли, то ему было бы известно, что он сейчас стоял в позе Наполеона, но он, конечно, не имел об этом понятия. Услышав за спиной лязг активируемого меча, он обернулся и увидел Эммаркота-младшего, стоявшего перед ним в решительной позе и сжимавшего обеими руками меч.

— Я готов продолжать, — сказал Эммаркот глухо. — Защищайтесь.

При этом его губы тряслись, а глаза были полны слёз. Дитрикс усмехнулся.

— Вот оно что! Вы всё-таки решились. Что ж, голубчик, весьма похвально. Я рад.

— И ещё я хочу, чтобы вы знали… — Эммаркот шмыгнул носом. — Я раскаиваюсь. Я сожалею о том, что я сделал. Будет справедливо, если вы меня убьёте.

Усмешка по-прежнему была на лице Дитрикса, только с губ она исчезла, и её тень осталась в глазах.

— Перед тем как мы продолжим… У вас есть чем вытереть слёзы? — спросил он. — Уверен, они будут вам мешать.

Эммаркот смутился и нахмурился, вытер глаза и нос кулаком. Дитрикс протягивал ему упаковку носовых платков.

— Воспитанные люди так не делают, — сказал он. — Воспользуйтесь платком.

Эммаркот смущённо пробормотал «спасибо» и взял один платок из упаковки, промокнул глаза и высморкался. После этого Дитрикс, активировав свой меч, отсалютовал им Эммаркоту, и поединок продолжился. В этот момент дождь, начавший было утихать, вновь разошёлся, сверкнула, озарив всё мертвенным светом, молния и заворчал гром. Седовласый секундант Макрехтайна забрался в кабину флаера, чтобы окончательно не промокнуть; его молодой подопечный был убит, и его миссия на этом закончилась, оставалось только отвезти тело родителям. Лорд Райвенн, последовав его примеру, усадил побледневшего лорда Дитмара во флаер и сел рядом с ним, и оттуда они наблюдали за поединком Дитрикса и Эммаркота. Только Бирген остался под дождём — прямой как стрела, с белым как мел, блестящим от дождевой воды лицом. Он напряжённо следил взглядом за братом…

Поединок был яростный. На этот раз Дитрикс воздерживался от шуточек и издёвок: слишком бледное и отчаянное было лицо у его противника. Можно сказать, что Эммаркот был хорош: он усвоил все «уроки» и бился с отменной храбростью, но вид у него был трагический. Что-то изменилось в нём, от былой трусости не осталось и следа, его бледные губы были сжаты, глаза сверкали. Он атаковал смело, порой даже безрассудно, и было несколько моментов, когда он, атакуя, слишком раскрывался и ставил себя в уязвимое положение. Но Дитрикс ни разу не воспользовался его ошибками; более того, после одного явного промаха Эммаркота он придержал свою руку и отступил на безопасное расстояние.

— Я вас раскусил, голубчик, — сказал он серьёзно. — Сдаётся мне, что вы подставляетесь под удар. Так дело не пойдёт. Извольте играть честно, сударь.

Эммаркот был перевозбуждён. Он тяжело дышал, широко раскрытые глаза безумно сверкали, смертельная бледность заливала лицо. Его била дрожь. Отступив ещё немного, Дитрикс сказал ему:

— Сударь, успокойтесь. Я начинаю вас бояться.

Он хотел сказать «за вас», но по какому-то странному неосознанному наитию заставил свой язык споткнуться и опустил предлог. Дикая улыбка озарила лицо Эммаркота.

— Так это и хорошо, — сказал он.

В следующий миг он уже атаковал. Дитрикс был слегка озадачен этой переменой в противнике, но бился хладнокровно, как и пристало профессионалу. Однако он начал щадить Эммаркота, как недавно лорд Дитмар щадил Макрехтайна; перейдя на оборонительную тактику, он только отбивался и после каждой отбитой атаки давал Эммаркоту время собраться с силами для нового наступления. Тот, заметив это, хрипло крикнул:

— Не надо, не надо этого, майор Дитмар! Мне не нужно ваше великодушие! Делайте то, ради чего вы сюда пришли!

Дитрикс вдруг опустил меч.

— Нет, — сказал он. — Так не пойдёт. Вы явно лезете на рожон.

Эммаркот тоже приостановился, дрожа.

— В чём дело, майор Дитмар? Вы уже не хотите убить меня?

— Таким способом — нет, — ответил Дитрикс. — У меня есть кое-какие принципы.

— Принципы! Ха-ха-ха! — хрипло и грубо засмеялся Эммаркот. — Зато у меня их нет!

— Он помешался, — прошептал Дитрикс.

Эммаркот как будто и правда сошёл с ума. С каким-то диким весельем, издав нелепый и воинственный клич, от которого даже у бывалого Дитрикса пробежали по коже мурашки, он бросился в свою последнюю атаку. В этот момент он был опасен, и Дитрикс защищался, как мог. Всё произошло как будто непреднамеренно: меч Дитрикса, войдя в левый бок Эммаркота, вышел наискосок из-под правой лопатки; со стороны это выглядело так, будто Эммаркот сам на него наскочил. Дитрикс, словно не ожидавший такого стремительного и трагического исхода, потрясённо отступил назад, а Эммаркот, издав горлом натужный хрип, упал на колени. На его лице застыла маска нечеловеческого страдания, на лбу вздулись жилы, он весь мучительно содрогался. Он повернул голову и посмотрел на Биргена, выражение лица которого было трудно описать словами. Они смотрели друг другу в глаза, и только. В этот момент Дитрикс, опомнившись, одним ударом снёс Эммаркоту голову: это был удар из милосердия, прекративший страдания смертельно раненного противника.

_____________

*альтерианский лёгкий спиртной напиток наподобие пива

Голова, слетев с плеч, покатилась и упала в лужу лицом, а тело тяжело и безжизненно упало, как мешок. Стоя над обезглавленным телом, Дитрикс красивым резким движением отсалютовал ему своим мечом и посмотрел в сторону флаера, где сидели лорд Райвенн и лорд Дитмар. Лорд Дитмар высунул голову из открытой дверцы: его тошнило. Когда Дитрикс подбежал, лорд Райвенн уже вытирал лорду Дитмару салфеткой рот и лицо. Увидев встревоженное лицо Дитрикса, тот попытался улыбнуться.

— Я в порядке… сынок…

Пробормотав это, он сник на плечо к лорду Райвенну.

— Дитрикс, аптечку, быстро! — скомандовал лорд Райвенн.

Через минуту лорд Дитмар открыл глаза. Дитрикс, сжав его руки, спросил взволнованно:

— Отец, ну, как ты?

— В порядке… — улыбнулся тот посеревшими губами. — Не волнуйся, сынок… Просто что-то желудок взбунтовался.

В это время к ним подошёл майор Эммаркот. Он был чуть ли не бледнее лорда Дитмара, а его глаза были до странности спокойны — пожалуй, даже чересчур. Это и тревожило. Вытянувшись в струнку, как перед старшим по званию, Дитрикс спросил:

— Я могу чем-то помочь?

— Да, — тихо ответил Бирген. — Не найдётся ли у вас воды?

Лорд Райвенн, приподнявшись со своего места, протянул руку и спросил участливо, дотронувшись до его локтя:

— Вам плохо? Прошу вас, присядьте.

Глядя на него жутковато спокойными глазами, Бирген объяснил:

— Вода не для меня. Мне нужно умыть его.

Никто ни о чём больше не спрашивал. Дитрикс достал из грузового отсека десятилитровую канистру с водой и сказал:

— Разрешите вам помочь.

Тело было уже уложено во флаер, завёрнутое в плащ. Бирген поднял голову младшего брата из грязи, а Дитрикс полил её водой из канистры. Бирген вытер лицо Эммаркота-младшего, навсегда застывшее в муке, чистым платком, промокнул волосы и закрыл веками далёкий, остекленевший взгляд покойника. Потом, пристально всмотревшись сухими глазами в искажённое лицо отсечённой головы — даже видавший виды Дитрикс нашёл это зрелище жутковатым, — спокойно, безо всякого содрогания поцеловал ещё тёплые приоткрытые губы. Бережно уложив голову рядом с телом и накрыв лицо платком, он сказал ласково, как живому:

— Ну, вот и всё, малыш. Всё кончилось. Едем домой.

Дитрикс не нашёлся, что сказать. Всё это было странно, жутко и надрывало сердце. Он не придумал ничего лучше, чем встать по стойке «смирно», провожая взглядом поднимающийся в воздух флаер.

Лорду Дитмару тоже требовалось умыться. Дитрикс лил воду ему на руки, а лорд Райвенн подал платок. Умыв мертвенно-бледное лицо, он утёрся платком, и его руки при этом тряслись. Лорд Райвенн достал карманную расчёску и заботливо причесал его мокрые волосы.

— Всё хорошо, Азаро, успокойтесь, — проговорил он.

Дитрикс, сев рядом с лордом Дитмаром, крепко обнял его за плечи.

— Успокойся, отец… Всё кончено.

— Да, — глухо ответил тот. — Кончено…

— Милорд, — обратился Дитрикс к лорду Райвенну, — давайте сейчас вернёмся в «Три золотые звезды». Нужно обсушиться и немного прийти в себя, особенно отцу. Видите, как его трясёт?

Лорд Райвенн взглянул на лорда Дитмара и согласился:

— Да, пожалуй, это не помешает.

В дороге они молчали, Дитрикс не выпускал руки отца из своей. Он нарушил тишину первым, сказав:

— Если честно, победителем я себя не чувствую. Мне не по себе.

Ему ответили молчанием. Лорд Дитмар молчал горько, капитан Шаллис — задумчиво, а что касается лорда Райвенна, то он вёл флаер, так как у него единственного из всех не дрожали руки.

Через пятнадцать минут они все сидели за столиком в «Трёх золотых звёздах». В заведении имелись полотенца, и по заказу лорда Райвенна они были им принесены. Перед капитаном Шаллисом и лордом Райвенном стояли стаканы мергита, а себе и отцу Дитрикс заказал по рюмке глинета. С явным неудовольствием выпив свою, лорд Дитмар проговорил:

— Я сказал Джиму, что встречаюсь со своим другом и коллегой по академии.

— Значит, тебе нужно напиться, чтобы было правдоподобнее, — сказал Дитрикс. — Да и вообще тебе сейчас просто необходимо напиться… Всё-таки не каждый день ты дерёшься на дуэли и убиваешь кого-то.

Лорд Дитмар поморщился.

— Ах, не говори об этом, сын. Жутко вспомнить. Они оба всё-таки были ещё совсем дети… Мои студенты. Как это всё ужасно…

— Согласен, приятного мало, — сказал Дитрикс. — Но не забывай о том, что они сделали. Впрочем, признаю: этот рыженький, Эммаркот, показался мне не таким отъявленным мерзавцем, как тот, твой — Макрехтайн, кажется. Под конец у меня создалось впечатление, что он слегка рехнулся, бедняга… Я от души сочувствую генералу Эммаркоту. Представляю себе, что он испытает, когда ему привезут тело… Он вырастил отличного старшего сына, майора Биргена Эммаркота, но вот со вторым сыном вышла осечка… Что ж, в семье не без урода. Однако, и мерзкая же погодка выдалась сегодня!

И Дитрикс принялся энергично растирать голову полотенцем. Повесив его себе на шею, он откинулся на стуле и громко приказал:

— Официант! Нам бутылку глинета и маленький графинчик маиля*.

— Сию минуту, сударь, — последовал ответ.

— Мне чашку чая, пожалуйста, — прибавил лорд Райвенн. И пояснил, понизив голос: — Я предпочитаю не пить, перед тем как садиться за штурвал флаера.

— Да пустяки, милорд, — сказал Дитрикс. — Включите автопилот, только и всего. Тяпните с нами рюмочку-другую, ваша светлость, не отказывайтесь!

Лорд Райвенн улыбнулся и покачал головой.

— Благодарю вас, друг мой, но мне лучше воздержаться. Кто-то из нас должен всё-таки быть трезвым.

— Мне вообще не слишком нравится эта затея, — проговорил лорд Дитмар подавленно. — Я не очень жалую спиртное, а напиваться пьяным — тем более… Я бы сейчас лучше выпил чаю или горячего асаля**.

— И всё-таки я настоятельно рекомендую надраться до чёртиков, отец, — сказал Дитрикс. — Это хотя бы замаскирует твоё состояние и поможет расслабиться. Сегодня ты пережил жуткий стресс.

Когда заказ принесли, Дитрикс налил в рюмку лорда Дитмара глинета пополам с маилем. Капитан Шаллис заметил:

— Ты бы поосторожнее, а то как бы от этого коктейля у милорда с непривычки не снесло башню!

— Ничего, — сказал Дитрикс. — Ему это сейчас нужно. Отец, выпей, это тебя согреет и уймёт дрожь.

Лорд Дитмар дрожащей рукой взял рюмку и спросил нерешительно:

— Сынок, ты уверен, что мне так необходимо напиваться?

— Абсолютно необходимо, — твёрдо ответил Дитрикс. — И желательно в стельку. Поверь мне, я в таких вещах эксперт. Не волнуйся, мы доставим тебя домой.

— Как бы Джим не испугался, увидев меня в таком состоянии, — сказал лорд Дитмар.

— Он гораздо больше испугается, если увидит тебя таким, как сейчас, — серьёзно возразил Дитрикс. — На тебе просто лица нет.

Лорд Дитмар вздохнул и опрокинул в себя рюмку. Капитан Шаллис сказал:

— Не знаю, как вы, а я бы чего-нибудь съел.

И, подозвав официанта, он заказал еду — кошмарное с точки зрения диетологов сочетание жирного, мучного и мясного, тяжёлое для желудка и вредное для здоровья, но выглядевшее и пахнувшее весьма соблазнительно. Дитрикс заказал для себя то же самое и какую-нибудь лёгкую закуску для лорда Дитмара. Лорд Райвенн попросил фруктовый салат и что-нибудь к чаю.

— И после того, что случилось, вы ещё можете есть? — проговорил лорд Дитмар, болезненно морщась. — Я, если честно, не смогу проглотить ни куска.

— Ну, может быть, мы с Джейго немного и загрубели на службе, — улыбнулся Дитрикс. — Но и тебе нужно что-нибудь съесть, отец, серьёзно. Пить без закуски весьма скверно.

— Я бы вообще не хотел пить, — проговорил лорд Дитмар, с неприязнью косясь на бутылку глинета. — Если я явлюсь домой в таком виде… Бедный Джим! Ему сейчас решительно нельзя волноваться.

— Ничего, отец, мы его успокоим, — заверил Дитрикс. — Предоставь это нам и ни о чём не тревожься!

Ужасный вопль разбил вдребезги ночную тишину в доме семьи Макрехтайнов — страшный, душераздирающий скорбный крик. Дождь ещё шелестел в холодном сумраке, когда на посадочную площадку опустился флаер с телом Уго — с отрубленной рукой и бескровной раной в груди. Завёрнутое в плащ тело вынули из грузового отсека флаера и пронесли под дождём в дом, бережно опустили на пол; на залитом смертельной бледностью лбу поблёскивали только что упавшие на него дождевые капли. Пожилой лорд Макрехтайн, мрачный и бледный как мрамор, с орлиным носом и угрюмыми бровями, спустился вниз и остановился над телом. Нагнувшись, он отвернул мокрый плащ и осмотрел раны Уго; на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Умер бесславно, но, по крайней мере, быстро, — проговорил он, выпрямившись.

Наверху его младший сын Золлер хлопотал возле своего спутника Лилаберна, упавшего без чувств: Уго был их единственный сын. Но он был не единственный внук лорда Макрехтайна, у него было их ещё два — от его старшего сына. Оба служили в альтерианской армии и не вызывали у своих родителей и деда никаких иных чувств, кроме гордости. С Уго было всё иначе. Более избалованного существа невозможно было себе представить: он плохо учился, не ладил с законом, был расточителен, имел пристрастие к игре и был неразборчив в сфере интимных отношений — словом, вёл себя недостойным для отпрыска аристократического рода образом. Лорд Макрехтайн не раз и не два говорил младшему сыну, что они с его спутником слишком балуют Уго и потакают его капризам, и что это не приведёт ни к чему хорошему, — так оно и вышло. Всё кончилось гибелью молодого Уго.

Лорд Макрехтайн поднялся в малую гостиную, где на большом мягком диване, обложенный подушками, лежал Лилаберн в полубессознательном состоянии. Рядом с ним сидел бледный, растерянный, с покрасневшими глазами, убитый горем Золлер, держа руку своего спутника и поглаживая её дрожащими пальцами. Лорд Макрехтайн дотронулся до лба Лилаберна своей суховатой рукой с длинными ногтями, украшенной единственным, но роскошным и дорогим перстнем с большим холлонитом***.

— Дитя моё… — позвал он.

Тот не отозвался. Золлер поднял на отца полные слёз глаза.

— Как это могло произойти? — пробормотал он. — Почему его убили? За что?

Лорд Макрехтайн сурово покачал головой.

— Я доверяю заключению главы Совета двенадцати, — проговорил он. — Я хорошо знаю лорда Райвенна и уважаю его. Он всегда был справедлив и рассудителен, и я уверен, что без веских оснований он никогда не стал бы выносить решение. Если он выдал разрешение на дуэль, значит, он усмотрел в действиях Уго признаки преступления.

— Но его могли оговорить, просто оклеветать! — тихим, надломленным голосом простонал Золлер.

— Совет двенадцати — не кучка школьников, — строго возразил лорд Макрехтайн. — Его не так-то просто провести. Он состоит из умных, опытных, проницательных людей, которые, кроме того, понимают, что такое ответственность. Я не исключаю — нет, я даже уверен, что Уго был виновен.

Бледное аристократичное лицо Золлера с тонкими красивыми бровями исказила гримаса боли.

— Как ты можешь так говорить, отец!

— И лорда Дитмара я не считаю одним из тех, кто действует сгоряча, не разобравшись, — задумчиво добавил лорд Макрехтайн. — Он никогда не был любителем дуэлей — более миролюбивого, благовоспитанного, достойного, образованного и умного человека я просто не знаю. Уж если он пошёл на эти крайние меры, то не без веских на то причин.

После отъезда лорда Дитмара Джим не находил себе места. Пробовал читать — не читалось, заснуть он тоже не мог, а звук хлещущего ливня наводил тягучую тоску. Илидор спал, и в целом доме, казалось, не было кроме них ни единой живой души. Джим вышел из спальни и позвал:

— Эгмемон!

Ни звука в ответ. Дворецкий, обычно появлявшийся по первому зову, куда-то исчез, и его отсутствие тоже было зловещим. Джим спустился и прошёлся по первому этажу. Услышав голоса, доносившиеся из кухни, он обрадованно позвал:

— Эгмемон!

Голос смолкли, а спустя секунду Джим услышал:

— Иду, ваша светлость! Иду, деточка!

Дворецкий появился из кухни, на ходу застёгивая пуговицы. Поклонившись Джиму, он спросил:

— Что прикажете, ваша светлость?

— Да нет, я просто хотел убедиться, что ты здесь, а не исчез, — пробормотал Джим.

— Помилуйте, ваша светлость, куда я могу исчезнуть? — удивился Эгмемон. — Нет, я всегда здесь и к вашим услугам. Чего-нибудь желаете?

— Я сам не знаю, — вздохнул Джим. — Мне тоскливо и страшно, Эгмемон. Поговори со мной…

— Извольте, ваша светлость. О чём же?

— Я не знаю, о чём угодно…

Дворецкий подумал и сказал:

— Погодка нынче прескверная… Осень, ничего не поделаешь. Летом-то как хорошо было! И тепло, и солнышко, а сейчас? Всё дождь да дождь. Уныло… Не люблю осень, ваша светлость.

Они перешли в гостиную. Дворецкий затопил камин, а Джим сидел на диване, поджав колени.

— Зато зиму люблю, — продолжал Эгмемон погодную тему. — Хоть и холодно, а красиво.

Снежок искрится, иней на ветках… Чисто, не то, что теперь — грязь да слякоть.

— А кем ты служил до того, как попал к лорду Дитмару? — спросил Джим.

— Тоже дворецким, ваша светлость, — ответил Эгмемон. — У другого хозяина.

— А почему ты от него ушёл?

— Скончался хозяин, вот и пришлось искать новое место, ваша светлость.

— А кем были твои родители?

Эгмемон помолчал, прищурившись на огонь.

— Я не знаю своих родителей.

— Извини, — пробормотал Джим.

— Да нет, ваша светлость, — улыбнулся Эгмемон. — Их просто нет. Я клон. Из мантубианского центра подготовки персонала. Меня создали искусственно, я родился уже взрослым, три года обучался, потом пошёл служить дворецким — вот и вся моя биография.

— Что это за центр? — нахмурился Джим. — Я не слышал о таком.

— Разве? — удивился Эгмемон. — Он существует уже давно, деточка. Там создают персонал для работы в сфере обслуживания: официантов, водителей, уборщиков, садовников, дворецких и всё тому подобное. Генетический материал для их создания сдают обычные люди, но чаще всего — военные.

— А Эннкетин тоже клон? — спросил Джим.

— Нет, он не клон, он сын одного из бывших здешних слуг, который уже умер, — ответил Эгмемон. — Милорд оставил его в доме. Когда малый подрос, он тоже стал работать. Так выходит дешевле, потому что если заказывать работника на Мантубе, нужно платить центру.

— Но можно было бы для этой цели делать роботов, — заметил Джим.

— Есть кое-где и роботы, — сказал Эгмемон. — У тех, кто не может позволить себе клонов: ведь это не такое уж дешёвое удовольствие. Но в некоторых случаях человек бывает всё-таки лучше робота. А если разобраться, кто мы, если не роботы? Нас создают искусственно, как и машины, нас обучают по сверхбыстрым технологиям, что сродни программированию, и единственное, что отличает нас от машин, это способность чувствовать. Мы имеем гарантированный срок службы — сто двадцать лет минимум и сто пятьдесят максимум, тогда как даже очень хорошие машины превращаются в металлолом после двадцати — тридцати лет интенсивной эксплуатации. Нас создают устойчивыми к болезням и выносливыми, с повышенной работоспособностью. Держать нас во многих случаях выгоднее, чем машины. Мы служим дольше, мы более понятливы и гибки, и мы не такие бездушные, как машины.

— Но вы живые, — сказал Джим.

— Разумеется, — улыбнулся Эгмемон. — Мы можем грустить, радоваться, сердиться, смеяться, плакать… — Дворецкий улыбнулся. — Влюбляться. Но, в отличие от вас, людей, которым мы служим, мы чётко знаем наше предназначение с самого рождения, и нам чужды поиски смысла жизни.

— А если хозяин клона умер? — спросил Джим. — Куда он денется?

— Если наниматель умер или решил отказаться от услуг клона, тот может пойти в агентство по распределению подержанных клонов, — ответил Эгмемон. — Чаще всего таких берут те, кому не по карману новый клон, только что из центра. Впрочем, не всегда. Вот меня милорд взял уже после моей службы на другом месте, но скажу без излишней скромности, ни разу не пожалел об этом. Надо сказать, у первого хозяина я прослужил немного — всего лет десять. Большую часть жизни я служу у милорда Дитмара.

— А ты получаешь за свою работу деньги? — продолжал интересоваться Джим.

— Клонам не принято платить много, — ответил Эгмемон. — На первых порах новый клон, только что выпущенный из центра, вообще ничего не получает, так как заказчик заплатил за него центру. Всё, что ему необходимо — крышу над головой и пищу — он получает от хозяина. Если вам угодно знать, я получаю небольшое вознаграждение за свою службу, но почти ничего не трачу, ведь мне нужно совсем немного. Одеваю я себя сам, а кормит нас милорд — он человек щедрый и кусков у нас во рту не считает. Да нам не так уж много нужно.

— А уйти по своей воле от хозяина клон может? — интересовало Джима.

— Пока не отработал сумму, выплаченную хозяином центру, — нет. Вообще клоны редко сами уходят, чаще всего они служат пожизненно. Место работы они меняют, либо если хозяин сам решил с ними расстаться, либо если он умер.

— А если… Если с клоном плохо обращаются?

Эгмемон непонимающе нахмурился:

— Что значит — плохо обращаются?

Джим пояснил свой вопрос:

— Ну, плохо — значит жестоко. Может ли клон куда-нибудь пожаловаться на своего хозяина, если, например, тот его ударил? Или клоны совсем бесправны?

— Да как сказать… — Эгмемон потёр гладкий затылок белой перчаткой. — В принципе, может. Всех клонов на Мантубе информируют, в каких ситуациях и куда они могут обратиться в случае ненадлежащего с ними обращения. И если жалоба найдёт подтверждение, хозяину придётся заплатить штраф, а клон будет иметь право сменить место службы, даже если он ещё не отработал тех денег, что за него заплатили. — Эгмемон улыбнулся. — Но я, деточка, о таких случаях что-то не слыхал. Чтобы хозяин ударил клона? Ведь он и так служит ему, зачем же его бить? Уж не знаю, кому может прийти такое в голову… Это не принято в нашем обществе, это осуждается всеми безоговорочно. Странно, что вы об этом говорите. Вы как будто из другого мира, господин Джим. Из мира, где бессмысленная жестокость — норма.

Джим умолк. Да, он был из другого мира, и он познал, что значит кому-то принадлежать. Флокарианское прошлое ещё не совсем забылось, временами давая о себе знать ночными кошмарами, проснувшись после которых, Джим не мог объяснить лорду Дитмару, что именно ему снилось. Иногда, проснувшись, Джим не сразу мог сообразить, что находится не в лавке Ахиббо Квайкуса, на пыльном матрасе в тёмном углу, а в прекрасном доме на его родине, Альтерии, и что рядом с ним в постели не очередной клиент, а его законный спутник лорд Дитмар. Он поднял на Эгмемона полные слёз глаза и пробормотал:

— Да, я из другого мира…

Эгмемон, увидев его слёзы, пришёл в ужас.

— Господин Джим, милый мой! Я вас чем-то обидел? Ах, деточка, простите меня! Простите, если я что-то не то сказал!

Опомнившись, Джим улыбнулся сквозь слёзы:

— Нет, нет, Эгмемон… Всё в порядке. Ты здесь ни при чём. Не обращай внимания, всё хорошо.

— Но ведь вы плачете!

Джим вытер слёзы.

— Вот, уже нет. Ты ни в чём не виноват, не переживай.

Эгмемон покачал головой.

— Ох, господин Джим, вы меня порой прямо озадачиваете…

Минуту они провели в печальном молчании, слушая треск огня. Дождь нещадно хлестал в окна.

— И где его светлость в такую погоду носит? — проговорил Эгмемон обеспокоенно.

Шёл второй час ночи. Лорд Дитмар никогда так поздно не задерживался, и Джим терялся в догадках. От беспокойства он не мог заснуть, и Эгмемон, видя его переживания, тоже не ложился спать и оставался с ним, хотя Джим разрешил ему идти отдыхать.

— Нет, ваша светлость, с вашего позволения, я вместе с вами дождусь милорда, — сказал он. — Это действительно на него не похоже. Гулякой его светлость никогда не был, а если когда-то и задерживался, то всегда предупреждал.

— Что же могло случиться? — тревожился Джим, кусая губы.

Не успел он это сказать, как послышался звук подлетающего флаера. Джим встрепенулся:

— Это милорд! Ну, наконец-то!

Эгмемон открыл дверь и испуганно всплеснул руками. Послышались тяжёлые, нетвёрдые, шаркающие шаги, и в дверь ввалились Дитрикс и капитан Шаллис с лордом Дитмаром посередине. Его руки были закинуты им на плечи, голова безжизненно повисла, а ногами он еле передвигал, так что его провожатые почти тащили его на себе. Дитрикс бодрым, но слегка запыхавшимся от усилий голосом воскликнул:

— Ничего, ничего! Всё хорошо. Пугаться не нужно!

Но Джим, разумеется, обмер от испуга. Секунду он стоял столбом, похолодевший от ужаса, а потом бросился к лорду Дитмару, взял его бледное лицо с закрытыми глазами в свои ладони:

— Милорд, что с вами? — воскликнул он, гладя его холодные щёки. — Вам плохо?

Лорд Дитмар, приподняв тяжелые веки и взглянув на Джима жутковато мутными глазами, проговорил, еле ворочая языком:

— Радость моя… Я люблю тебя.

— Милорд, что случилось? Что такое? — спрашивал Джим дрожащим от подступивших к горлу слёз голосом.

— Одну секундочку, — прокряхтел Дитрикс. — Отцу нужно приземлиться!.. Отец, — ласково обратился он к полубесчувственному лорду Дитмару, — сосредоточься, осталось сделать всего пару шагов. Так… Так, тихонько!

Покрытые грязью сапоги лорда Дитмара сделали несколько заплетающихся шагов, и Дитрикс с капитаном Шаллисом, с величайшей бережностью поддерживая его, помогли ему опуститься на диван.

— Вот так, молодец, — сказал Дитрикс, переводя дух и выпрямляясь.

Джим с ужасом наблюдал за этим. Дитрикс, лучезарно улыбаясь, подошёл к нему и взял за руки.

— Как я рад вас видеть, мой ангел! — сказал он, целуя Джима в обе щеки. — Капитана Шаллиса вы, надеюсь, помните.

Капитан Шаллис, глядя на Джима мутновато-влюблённым взглядом, лихо щёлкнул каблуками и красиво отдал честь, но испортил всё впечатление, громко икнув. Дитрикс, прижав палец к губам, зашипел на него:

— Ш-ш-ш! Отставить икоту, капитан.

— Есть оставить, — ответил тот и тут же снова икнул.

Дитрикс, ласково обняв Джима за плечи, сказал:

— Не обращайте внимания, мой ангел… Так о чём я? Ах да. Прошу вас, не пугайтесь. Отец просто позволил себе немного расслабиться. Мы с капитаном — чисто случайно! — оказались в том же заведении и увидели, что отец изрядно подгулял, поэтому не могли оставить его.

Судя по его речи, взгляду, а главное, по запаху, он и сам был под некоторым градусом, но, конечно, не под таким сильным, как лорд Дитмар, который безжизненно раскинулся на диване, запрокинув голову и закрыв глаза. Капитан Шаллис по-прежнему стоял навытяжку, сдавленно икая. При пристальном рассмотрении можно было заметить, что он чуть покачивался — едва приметно, после каждого икания.

— Отца напоил какой-то его приятель, — сообщил Дитрикс. — Мы совершенно случайно зашли туда, и очень кстати, потому что сам отец уже вряд ли добрался бы до дома. Кто знает, какие приключения он себе нашёл бы, не окажись мы там… Мы взялись оттранспортировать отца домой, чтобы вы не волновались, мой ангел. Теперь он дома, всё хорошо… — Дитрикс усмехнулся и поправил себя: — То есть, конечно, это не совсем хорошо, что он так набрался, но главное — он благополучно доставлен домой, безо всяких приключений. К утру он протрезвеет, мой дорогой, не переживайте. И умоляю вас, не ругайте его слишком сильно, ему и без того будет не по себе. Лучше пошлите кого-нибудь в аптеку за средством от похмелья. Ну что ж, миссия наша выполнена, и нам с капитаном Шаллисом пора… — Дитрикс вздохнул, глядя на Джима хмельным и нежным взглядом. — Увы, увы, как ни хотелось бы нам остаться, сделать этого мы не можем. Час поздний, и вы, наверное, устали, Джим. Беспокоиться больше не о чем, идите отдыхать и не расстраивайтесь. Позвольте вас на прощание ещё разок…

Дитрикс прильнул к щеке Джима в долгом поцелуе, расцеловал его унизанные браслетами запястья, и Джим ясно уловил исходивший от него выраженный запах спиртного. Капитан Шаллис снова лихо щёлкнул каблуками и икнул, и они оба покинули дом.

Джим ощупал и осмотрел плащ лорда Дитмара. Он был мокрый до нитки и тяжёлый, а местами был испачкан грязью, особенно нижний его край. Сапоги были тоже все в грязи. Эгмемон попытался привести лорда в чувство, чтобы отвести наверх, в спальню, но всё было безрезультатно: лорд Дитмар даже не открыл глаз.

— Как же нам его светлость в кроватку доставить? — ломал Эгмемон голову. — Одному мне его не дотащить. Надо кого-то звать на помощь, только все уж спят. Да и надо кого-то посильнее… А, садовника надо, Обадио! Он парень здоровый, может, и один его светлость утащит… Погодите, я сейчас приведу его!

Эгмемон побежал за Обадио, а Джим присел рядом с лордом Дитмаром. Он ещё никогда не видел его таким и был очень напуган и обеспокоен. Если лорд Дитмар, как он сказал, встречался со своим другом, то почему его плащ был мокрый, а сапоги в грязи? Не мог же он с этим другом гулять в такую погоду! А может быть, ни с каким другом он не встречался?

— Стой! Сапоги сними, они все в грязи! Оставь здесь, — послышался голос дворецкого.

— Чтоб тебя разорвало, — проворчал в ответ угрюмый голос садовника. — Будить посреди ночи, в такую дьявольскую погоду!

Обадио был очень недоволен и имел вид крайне заспанный и хмурый. Сняв со своей наголо остриженной головы шляпу, он оставил её на сапогах. Пройдя босиком в гостиную, он склонился над лордом Дитмаром, покачал головой.

— Э, милорд, налакались? Возвращаетесь домой на бровях, а мне вас таскать!

— Меньше разговаривай, — одёрнул его Эгмемон. — Отнеси его светлость в спальню.

Обадио был высок, крепко сложен и своей стрижкой и общим видом напоминал заключённого, хотя судим, разумеется, никогда не был. Когда он разминал плечи, под его кожей перекатывались бугры мускулов, и лорда Дитмара он взвалил на себя, как мешок сахара. Эгмемон суетился возле:

— Поаккуратнее с его светлостью!

Когда Обадио взваливал лорда себе на плечо, у того из кармана выпала какая-то цилиндрическая вещица из серебристого металла и покатилась по ковру. Дворецкий подобрал её и озадаченно рассматривал. Обадио, крякнув, пошёл со своей ношей наверх.

— Показывай, куда, — обернулся он к дворецкому.

Эгмемон протянул вещицу Джиму:

— Вот, в кармане у его светлости было.

Он пошёл вперёд, показывая Обадио дорогу к спальне, а Джим тоже рассмотрел странный предмет. Его поверхность была мелкоребристая, на одном из торцов была щель толщиной миллиметра в два, другой был гладкий, без щелей. Сбоку возле торца со щелью был прямоугольный выступ вроде кнопки.

Дворецкий пошёл провожать Обадио, а Джим начал раздевать лорда Дитмара. Он расстегнул пояс и молнию брюк и стянул их с лорда, расстегнул куртку, но повернуть бесчувственное тяжёлое тело на бок, чтобы стащить рукав, ему было не под силу. Подоспел дворецкий:

— Куда, ваша светлость, я сам, дайте!

Они вдвоём сняли с лорда Дитмара куртку и рубашку — он только стонал, пока его раздевали — и хозяин дома остался в одном нижнем белье. Укрыв его одеялом, Эгмемон проговорил:

— Ну вот, так-то лучше. Не переживайте, ваша светлость, протрезвеет милорд, никуда не денется.

Джим спросил, показывая ему цилиндрический предмет, выпавший из кармана лорда Дитмара:

— Эгмемон, ты не знаешь, что это?

Дворецкий не успел ответить: Джим нечаянно нажал кнопку сбоку, и из щели вдруг с холодным металлическим звоном появился длинный клинок, серебристо-белый и сверкающий, как зеркало. Джим чуть не уронил его, и Эгмемон испуганно отскочил.

— Ох, святые небеса! Да это ж дуэльный меч! Ох, ваша светлость, осторожнее, не размахивайте им, он камень разрежет, как масло!

Джим хотел дотронуться пальцем до плоской стороны клинка, но дворецкий воскликнул, протянув руку:

— Нет, деточка, не трогайте!

— Почему? — удивился Джим.

— А вот почему. — Эгмемон взял у Джима меч и, изловчившись, срубил им головку цветка в букете на тумбочке.

Она упала на ковёр, наполовину обледеневшая. Джим подобрал её и помял в пальцах, и обледеневшие места трескались и крошились, как высушенные, хотя цветок был совершенно свежий.

— Вот почему, мой хороший, — сказал Эгмемон. — С этой штуковиной шутки плохи. — Он второй раз нажал ту же кнопку, и клинок исчез, осталась лишь рукоятка.

— Откуда это у милорда? И зачем это ему нужно? — пробормотал Джим.

— Не могу знать, ваша светлость, — ответил дворецкий. — Знаю только, что такие мечи уже сняты с вооружения армии, их используют редко, только для дуэлей. Ох, страшная штука! Не то что человека — камень разрубит пополам.

Похолодевший от страха и тревоги, Джим почти не сомкнул глаз рядом с лордом Дитмаром, который спал беспокойно: стонал, метался, скрипел зубами. Проспав пять часов подряд, он проснулся рано утром, сел в постели и долго смотрел перед собой неподвижным взглядом. Потом он обвёл глазами спальню, как бы удивляясь, как он здесь оказался, а потом увидел прижавшегося к подушкам Джима. Взгляд его стал виноватым и смущённым, он отвернулся, закрыл ладонью глаза и тяжело вздохнул.

— Прости, милый мой, — проговорил он. — Я безобразно напился… Давно уже со мной такого не приключалось. Даже не помню, как добрался домой…

— Вас привели Дитрикс и его сослуживец, — сказал Джим.

Лорд Дитмар провёл ладонями по лицу.

— Извини, мой родной. Такого больше не повторится.

— Как прошла встреча с другом? — спросил Джим.

— Прекрасно, — вздохнул лорд Дитмар. — Мы здорово набрались… Хорошо посидели, сам видишь.

— И где проходила ваша встреча? — продолжал расспрашивать Джим.

— В одном заведении, — ответил лорд Дитмар, ероша себе волосы. — Кажется, называлось оно «Три золотые звезды».

Джим встал и остановился у окна. Дождь кончился, в свете садовых фонарей блестели мокрые аллеи.

— Значит, в заведении? А почему тогда вы вернулись домой весь мокрый до нитки, и на вашем плаще и сапогах было много грязи, как будто вы гуляли под дождём?

— Может быть, и гулял, — усмехнулся лорд Дитмар. — Я был так пьян, что вполне мог учудить что угодно.

— Хорошо. — Джим обернулся, подошёл к тумбочке и дотронулся пальцем до рукоятки меча. — Предположим, вы сидели со своим товарищем в неком заведении, дружески беседовали и пили. Тогда зачем, скажите мне, вам понадобилась вот эта вещь? Я знаю, что это, милорд. Это меч для дуэлей. Зачем брать дуэльный меч на дружескую встречу? Ответ напрашивается сам собой: значит, это была не дружеская встреча, а дуэль!

Лорд Дитмар застонал и обхватил руками голову.

— Чёрт… Как меня угораздило прихватить его с собой? Зачем я напился!

— Милорд, вы знаете, что я никогда не требовал от вас объяснений, — сказал Джим дрожащим голосом. — Но, боюсь, сейчас мне придётся их потребовать, потому что это серьёзно! Скажите мне правду: у вас была дуэль?

Лорд Дитмар молчал, закрыв глаза и вцепившись пальцами во взлохмаченные волосы. Джим присел рядом с ним, заглядывая ему в лицо.

— Милорд, как вы могли рисковать своей жизнью? — проговорил он со слезами на глазах, цепляясь за руки лорда Дитмара. — Эгмемон рассказал мне, что за смертоносная вещь этот меч… А если бы вы погибли? Отвечайте, милорд! Зачем, зачем? Я бы не вынес, если бы с вами что-нибудь… А наши дети? Вы о них подумали?

— Ну, не надо, милый. — Лорд Дитмар обнял Джима и расцеловал, погладил по животу. — Ведь я жив. Всё в порядке, я с тобой. Прости, моя радость, я не сказал тебе правду, потому что не хотел тебя пугать. Да, я дрался на дуэли минувшим вечером… Я должен был это сделать, потому что эти люди были повинны в смерти моего сына. Из-за того, что они сделали с ним, он наложил на себя руки, Джим! Они совершили над ним насилие… Они растоптали его, унизили, они его убили! Они убили моего Даллена…

Из глаз лорда Дитмара покатились крупные слёзы. Джим дрожащими от ужаса пальцами стирал их с его щёк.

— И поэтому я вызвал их на дуэль, — сказал лорд Дитмар, глядя на него полными слёз глазами. — Дитрикс помог мне в этом деле… Он взял на себя одного из них. Мы убили их, радость моя… Я одного, а Дитрикс второго. Клянусь тебе, это была законная дуэль, по всем правилам и с разрешения Совета двенадцати, а не убийство! А потом мы все пошли в «Три золотые звезды», и по совету Дитрикса я напился. Вернее, это они напоили меня, потому что меня всего трясло…

Он прижался головой к груди Джима и затрясся. Перепуганному Джиму оставалось только гладить его по волосам, в которых за короткое время появилось ужасающе много седины.

— Я в жизни никого не убивал, Джим, — пробормотал лорд Дитмар. — Но они надругались над моим Далленом, по-другому поступить с ними я не мог!..

Он рыдал, уронив голову Джиму на колени. Парализованный холодным ужасом, Джим неподвижно сидел, глядя на своего спутника, впервые в жизни убившего человека. Ни осуждать, ни одобрять его Джим сейчас не мог, в его висках стучало: вчера он мог потерять лорда Дитмара. У него начало ныть в низу живота.

Целый день лорд Дитмар лежал в постели, бледный и больной, ничего не мог есть, только пил воду и чай. Средство от похмелья немного помогло, и к обеду ему стало лучше. Потрясённый Джим сидел в детской, сложив руки на коленях и глядя в одну точку. Илидор тормошил его, прося с ним поиграть, и Джим принимался, но потом снова замирал, как загипнотизированный. Он прислушивался к тревожным ощущениям в низу живота. Когда пришёл Эгмемон с докладом о том, что обед готов, Джим встал на ноги, но тут же вскрикнул от резкой боли и осел на ковёр.

Пока они ждали экстренную бригаду из натального центра, лорд Дитмар плакал навзрыд, гладя и целуя живот Джима.

— Нет, только не это… Пожалуйста… Только не это! Мои детки, мои родные… Пожалуйста, не покидайте меня!

При виде его бледного, залитого слезами лица у Джима надрывалось сердце. Страдая от невыносимых болей, он пытался успокаивать лорда Дитмара, вытирал ему слёзы и целовал его мокрые ресницы. Приехала экстренная бригада, Джиму заголили живот и облепили электродами, а к низу приложили маленький серебристый приборчик. Боли вскоре стихли, но главный врач бригады сказал, что нужна госпитализация на несколько дней: только условиях натального центра угрозу выкидыша можно было полностью снять. Помощь пришлось оказывать и лорду Дитмару: побледнев ещё больше, он повалился на руки Эгмемона, перепугав Джима. Ему сделали тонизирующий укол, после чего Джим прижал его к груди и расцеловал. Главный врач бригады даже позволил себе мягко попенять:

— Что же вы, милорд, так расклеиваетесь и пугаете вашего спутника? Ему это сейчас меньше всего нужно.

— Прости меня, — пробормотал лорд Дитмар, гладя Джима по волосам. — Я действительно что-то раскис… Но я не вынесу, если мы потеряем наших маленьких!

— В натальном центре сделают всё, чтобы этого не допустить, — заверил его врач.

В натальном центре Джим несколько часов пролежал в специальном аппарате, и по низу его живота бегали красные лучики, которые испускало дугообразное приспособление, возвышавшееся над ним. Боли больше не возобновлялись, и Джиму захотелось спать. В тот же вечер к нему приехал встревоженный лорд Райвенн, долго расспрашивал врача, а потом позвонил Альмагиру и успокоил его:

— Всё в порядке, это не выкидыш. Детки живы и здоровы, угроза миновала. Он несколько дней побудет в натальном центре.

Джим провёл в натальном центре четыре дня, причём большую часть времени он спал. Лорд Дитмар навещал его каждый день, всякий раз прижимаясь ухом к его животу и нежно его поглаживая. На пятый день Джима выписали с предупреждением, что ему абсолютно противопоказано поднимать даже небольшие тяжести и испытывать отрицательные эмоции, и рекомендовали ещё неделю соблюдать постельный режим, а также дали две упаковки лекарства, которое Джиму надлежало принимать до конца беременности по капсуле в день. Через неделю Джиму следовало приехать на обследование.

Домой Джима забрали лорд Дитмар и Эгмемон. Из флаера лорд Дитмар вынес Джима на руках, не позволив ему ступить ни шагу до самой постели. В течение последующей недели Джим был окружён беспрецедентной заботой: он завтракал, обедал и ужинал в постели, в ванную его носили исключительно на руках, не давали поднять даже пёрышка и сдували с него пылинки.

Обследование показало, что с детьми было всё в порядке, но все рекомендации оставались в силе.

______________

* альтерианский напиток на основе экстракта корня маиля, обладающего в умеренных концентрациях лёгким дурманящим, а в больших — наркотическим действием

**горячий сладкий напиток наподобие какао

***красная разновидность феона (драг. камень)

Глава 9. Условие

Эннкетин лежал в постели, слушая храп садовника. Было уже утро, с минуты на минуту Обадио должен был проснуться.

Садовник был неотёсан. Он неряшливо и жадно ел, говорил с набитым ртом, срыгивал, громко выпускал газы из кишечника, отпускал грубые шутки, которые сам считал верхом остроумия и сердился, когда Эннкетин им не смеялся. Время от времени он прикладывался к фляжке, в которой у него было отвратительное пойло, недостойное даже называться напитком. Пьянея, он хихикал, домогался Эннкетина и храпел громче обычного.

Вот Обадио зачмокал губами: верный признак того, что он просыпается. Далее последовал зевок, потом трескучий звук выпускания газов, а потом грубая ручища Обадио нащупала зад Эннкетина.

— Чего задница такая холодная? — спросил он хрипло. — Замерз, что ли? Чучело… Иди сюда, чучело, разомнёмся — живо согреешься.

Через неделю, 18-го дартмара Эннкетина вызвал к себе лорд. Они с Обадио убирали и жгли опавшие листья, когда их разыскал Эгмемон и сказал Эннкетину, что милорд Дитмар приглашает его для разговора. Эннкетин оставил грабли, подтянул свои безразмерные штаны и пошёл за дворецким. Тот проводил его на летнюю веранду, где сидел на диване лорд, кутаясь в свой чёрный плащ и задумчиво глядя вдаль.

— Ступай, Эгмемон, — сказал он дворецкому.

Тот с поклоном удалился. Лорд Дитмар хмурился, как будто у него болела голова, и не смотрел на Эннкетина, стоявшего перед ним почти по стойке «смирно» с непокрытой головой.

— Вот для чего я тебя вызвал, — проговорил он наконец. — Ты хотел бы вернуться к своей прежней работе?

Сердце Эннкетина окатило тёплой волной. Он не поверил своим ушам. Перед его глазами снова встал вид изящных худеньких плеч, которые он тёр губкой, маленькой ножки с маленькими пальчиками, шелковистых длинных волос. У него горячо запульсировало внизу.

— Где ты витаешь? — послышался холодный голос лорда Дитмара. — Так ты хочешь снова стать смотрителем ванной комнаты или нет?

Эннкетин пробормотал:

— Милорд, я… Конечно, я хотел бы.

— Не нравится у садовника? — усмехнулся лорд Дитмар.

Эннкетин промолчал, потупив глаза. Лорд Дитмар сказал:

— Твоего возвращения хочу не я, а мой спутник. Ему нравилось, как ты его обслуживал, и теперь он не хочет никого другого, кроме тебя, поэтому я предлагаю тебе вернуться на прежнее место. Но у меня есть условие. Если ты согласен его исполнить, ты можешь вернуться к своей прежней работе.

— Я согласен на любые условия, милорд, — сказал Эннкетин.

— Сначала послушай, что за условие, — проговорил лорд Дитмар, поправляя плащ и укутываясь в него плотнее. — Неприкосновенность моего спутника для меня дороже всего, и чтобы снова доверить его в твои руки, я должен быть уверен, что ты безопасен для него… Ты понимаешь, что я хочу сказать. Так вот, если ты согласен сделать операцию полной стерилизации, ты снова сможешь служить моему спутнику. Ты понимаешь, что такое стерилизация?

Насколько Эннкетин знал, слово «стерильный» означало «идеально чистый», но при чём здесь была операция? Чтобы стать идеально чистым, достаточно было просто помыться.

— Боюсь, не совсем, милорд, — признался он.

— Это означает удаление всех органов, при помощи которых ты можешь продлевать свой род, — сказал лорд Дитмар.

— То есть, я должен оскопиться? — пробормотал Эннкетин.

— Тебе уберут всё полностью, — сказал лорд Дитмар. — Чтобы ты не мог ни нарушить телесную неприкосновенность моего спутника, ни позволить ему или кому-либо другому воспользоваться собой. Только при этом условии я могу принять тебя обратно и допустить до моего спутника. Впрочем, я не настаиваю, это лишь моё условие, которое ты можешь принимать, а можешь не принимать. Увольнением тебе это не грозит. Если ты не согласен — воля твоя, но тогда о возвращении на прежнюю должность не может быть и речи. Останешься у садовника, только и всего. А не нравится у нас — можешь вообще уволиться, я тебя не держу. И даже дам тебе хорошую рекомендацию, с которой тебя без проблем возьмут на аналогичную должность в любой дом. Я не хочу портить тебе жизнь. В любом случае, без работы ты не останешься, можешь быть уверен.

Не согласиться на операцию и остаться у Обадио? Нюхать его пот, слушать, как он пускает газы, «разминаться», дрожать нагишом под тонким одеялом, а то и вовсе без него? Или уйти, но больше никогда не видеть Джима? Аналогичная должность… У чужих людей, а главное — вдали от Джима. Говорят, «с глаз долой — из сердца вон», но мысль о разлуке с ним пронзала сердце Эннкетина ледяным клинком, и оно сжималось от мучительной тоски. Находиться рядом с Джимом без возможности с ним соединиться было пыткой, но совсем без него Эннкетин просто засох бы..

Или остаться и снова держать в руках маленькие ножки, касаться шёлковых волос и водить губкой по изящной спинке и маленьким круглым ягодицам? Видеть его улыбку, чувствовать тепло его кожи и тонуть в глубине его огромных глаз? Пусть без права касаться губами, пусть! Без права на слова «я тебя люблю» и «ты мой», но с правом дышать одним воздухом и ощущать светлую и мягкую энергию, пронизывавшую окружающее Джима пространство…

— Милорд, я никогда не трону вашего спутника, — проговорил Эннкетин тихо и серьёзно. — Неужели я не понимаю, что этого нельзя делать? Особенно теперь, когда его светлость в положении?

Лорд Дитмар усмехнулся.

— Запретный плод, как известно, самый желанный, юноша, — сказал он. — Только так я могу быть уверен в том, что мой спутник в безопасности. Ещё раз повторяю: если ты не согласен, я тебя не неволю. Я сказал тебе моё условие, а принимать его или нет — твоё дело. Можешь подумать, разрешаю. Ответ дашь завтра.

Эннкетин приплёлся обратно к Обадио, взял свои грабли и продолжил машинально сгребать листья.

— Чего лорду было от тебя надо? — спросил Обадио.

— Он предлагал мне вернуться к прежней работе, — ответил Эннкетин.

— А ты что? — нахмурился Обадио.

— Он разрешил подумать до завтра.

Весь день они почти не разговаривали друг с другом. Обадио был угрюмее обычного, за обедом не проронил ни слова, а вечером, приложившись к своей фляжке, завёл разговор. Эннкетин был удивлён переменой и в его тоне, и вообще во всём его лице и манере. Обычно грубый и неласковый Обадио сейчас заговорил просительно и даже робко.

— Слушай, ты… это… Не уходи, а? Мы же с тобой хорошо живём. Ведь хорошо? Вместе работаем, за одним столом едим и в одной кровати спим… Всё, как положено. Чего тебе от меня уходить? Ты… Это… Не уходи, а? Ведь я тебя… того. Люблю ведь я тебя!

Это неуклюжее признание отнюдь не тронуло сердце Эннкетина, скорее вызвало недоумение и неприятное содрогание. Слово «люблю» звучало из уст Обадио так же нелепо и странно, как нелепо и странно было бы услышать из горла жабы птичье пение. А Обадио продолжал:

— Ну, зачем тебе уходить? Ты… Если хочешь, давай всё сделаем законно. Пойдём к лорду, попросим разрешение на свадьбу. И станем жить законно… Ребёночка родим… а? Ты хороший… Я же люблю тебя, зачем тебе уходить? Я же без тебя не могу… Засохну! Не уходи… а?

— Обадио, всё это, что ты говоришь, невозможно, — сказал Эннкетин.

— Это почему невозможно? — нахмурился Обадио.

— Потому что я тебя не люблю, — ответил Эннкетин. — И не хочу жить с тобой.

Обадио вдруг так хватил кулаком по столу, что у Эннкетина сердце ушло в пятки.

— А, не хочешь? — вскричал он, поднимаясь на ноги. — В доме-то у господ, конечно, лучше! Задницу им подтирать — это для тебя, конечно, лучше! Холуйская твоя душа!

Лицо Обадио побагровело, глаза налились кровью, и Эннкетину показалось, что он сейчас на него бросится и убьёт. Схватив из-под кровати узелок со своей прежней одеждой, в которой он щеголял в доме, Эннкетин крикнул:

— А свои причиндалы засунь себе… сам знаешь, куда!

И стремглав бросился прочь из домика садовника. В потёмках он дважды споткнулся, один раз упал, потерял шляпу, а добежав до кухонной двери, забарабанил в неё кулаками.

— Кемало! — закричал он повару. — Кемало, это я, впусти меня!

Дверь открылась, и встревоженный повар начал:

— Что…

Не дав ему закончить вопрос, Эннкетин вбежал внутрь и закрыл дверь на замок, потом соскользнул на пол и обхватил руками колени, переводя дух от быстрого бега.

— Что случилось, малыш? — спросил повар, склоняясь над ним. — За тобой как будто стадо чертей гналось!

— Обадио… — выдохнул Эннкетин. — Обадио пьяный… Чуть не убил меня!

— Ох уж этот Обадио, — покачал головой повар. — Насосётся из своей фляжки и начинает куролесить… Ну, ничего, малыш, тут ты в безопасности. Я ему тебя в обиду не дам. Ночь тут переночуешь, а к утру он, может, и протрезвеет.

— Я от него совсем ушёл, Кемало, — сказал Эннкетин, немного переведя дух.

— Это как? — удивился повар.

— Так… Милорд Дитмар предложил мне вернуться на прежнюю должность в доме.

— Значит, снимают с тебя опалу? Это хорошо! — обрадовался повар. — Я знал, что вечно это не продлится… Милорд Дитмар — хороший человек!

Эннкетин не сказал Кемало об условии, которое поставил ему лорд. Он присел к столу и стал развязывать свой узелок. Нужно было помыться и переодеться, а потом пойти к лорду Дитмару. Кемало тем временем налил кружку молока и поставил перед Эннкетином.

— Вот, малыш, попей. Лучше успокоишься.

— Спасибо, Кемало, — улыбнулся Эннкетин.

Он выпил молоко, потом вымылся, надел свою одежду и пошёл к лорду Дитмару. Тот был у себя в кабинете и что-то писал. Увидев Эннкетина, он сначала нахмурился.

— Ты что здесь делаешь?

— Простите, милорд… Я… Я пришёл сказать, что согласен на ваше условие.

Лорд Дитмар выпрямился и откинулся на спинку кресла.

— Вот как. Но я давал тебе время подумать до завтра.

— Я уже всё обдумал, ваша светлость, — сказал Эннкетин. — Я согласен на операцию, пусть мне уберут все органы, какие нужно. Я хочу снова быть при… — Эннкетин хотел сказать «при господине Джиме», но осёкся и сказал: — При прежней работе.

— Тебе так дорога эта работа? — спросил лорд Дитмар, пронзив Эннкетина взглядом. — Может, проще уйти и не мучиться?

— От себя не убежишь, — тихо пробормотал Эннкетин. — Нет толку в бегстве.

— О чём ты? — Лорд Дитмар приподнял бровь.

— Да, мне дорога эта работа, ваша светлость, — ответил Эннкетин громко и внятно, задавив в горле совсем другой ответ.

— Гм… — Лорд Дитмар покачивался на кресле, соединив пальцы рук. — Что ж, пусть будет так. Завтра Эгмемон отвезёт тебя в клинику. Я отправлю послание моему знакомому врачу, в котором будет написано, что и как тебе должно быть сделано, а также дам Эгмемону карточку, на которой будет определённая сумма денег — ею ты оплатишь операцию. На карточке денег больше, чем та сумма, которую ты отдашь за операцию, остаток я тебе разрешаю потратить на себя. Зайди в косметический салон, приведи в порядок руки. Можешь купить себе что-нибудь из одежды. В общем, смотри сам.

Ночь Эннкетин провёл в доме, на своём прежнем месте. А утром заявился пьяный Обадио, стал рваться к лорду Дитмару, но дальше крыльца не пробился. Лорд Дитмар, узнав от Эгмемона, что садовник пьян, не стал с ним даже разговаривать, спросил только:

— Что ему от меня нужно?

— Насколько я понял, он просит вас не забирать у него Эннкетина, — ответил дворецкий.

— Я дам ему другого помощника, — сказал лорд Дитмар. — Пусть не беспокоится.

— Да нет, ваша светлость, он, кажется, не насчёт помощника беспокоится, — сказал Эгмемон с усмешкой. — Он просит, чтобы вы не отнимали у него Эннкетина, потому что он, дескать, его любит и хочет жить с ним по закону.

— Вот оно что, — усмехнулся лорд Дитмар. — Наш пострел вскружил голову садовнику! Ловкий малый, нечего сказать! Выходит, условие, которое я ему поставил, действительно необходимо. Но Обадио! Отчего он так скверно себя ведёт?

— Если помните, милорд, когда вы брали его на работу, он был уже не новым, — сказал Эгмемон. — Так сказать, из вторых рук. Я ещё засомневался в его рекомендациях и высказал вам мои сомнения, но вы, кажется, не сочли нужным принять их во внимание.

— Что ж, быть может, дело и в этом, — вздохнул лорд Дитмар.

Обадио, разумеется, выставили, лорд Дитмар не стал с ним разговаривать, велев только передать, что у него на Эннкетина другие планы.

После завтрака Эннкетин поехал с Эгмемоном в город. Он взял с собой все свои сбережения, которые он копил за годы службы: сумма, как он считал, у него накопилась приличная. Они приехали в огромную, чистую и белую клинику; Эгмемон спросил, где найти доктора Маасса, и ему назвали этаж и кабинет. Они поднялись на лифте с прозрачными стенками, прошли по светлому и чистому коридору с белым, зеркально блестящим полом, постучали в дверь, и их впустили в большой и светлый кабинет с окном во всю стену.

— Можно увидеть доктора Маасса? — спросил Эгмемон. — Мы от лорда Дитмара.

К ним вышел очень высокий альтерианец в белом костюме и белой обуви, наголо выбритый, с розово-бежевой татуировкой на черепе в виде изящного узора, с угольно-чёрными бровями и гипнотическими, поразительно светлыми голубыми глазами, обрамлёнными угольно-чёрными ресницами. Эннкетин не мог отвести глаз от его красивого лица, хотя знал, что неприлично пялиться на незнакомых людей.

— Я доктор Маасс, — сказал незнакомец с завораживающими глазами приятным, бархатным голосом. — Вы от милорда Дитмара?

— Так точно, — ответил Эгмемон.

— Милорд Дитмар просит сделать вам полную стерилизацию, Эннкетин, — сказал доктор Маасс. — Он пишет, что вы согласны. Это так?

Эннкетин кивнул. Язык его не слушался.

— А разговаривать вы умеете, друг мой? — с улыбкой спросил доктор Маасс, беря Эннкетина за руку своей рукой в тонкой белой перчатке.

— Да, — пробормотал тот.

— Ну, и славно. Вы понимаете, что такое полная стерилизация, Эннкетин? Мы удалим вам все репродуктивные органы, и у вас останется только два отверстия — мочеиспускательного канала и прямой кишки. И вы не сможете иметь детей.

Эннкетин кивнул. В горле у него встал ком.

— Вы проведёте у нас в общей сложности неделю, — продолжал доктор Маасс. — После операции вам около месяца нельзя будет поднимать тяжестей, другие физические нагрузки вам тоже придётся временно ограничить. А в целом операция на вашем здоровье никак не скажется. Оплату мы взимаем по факту выполнения операции, непосредственно перед вашей выпиской.

— У нас есть деньги, доктор, — заверил Эгмемон, доставая карточку.

— Это лучше положить в наш сейф на ответственное хранение, — сказал доктор Маасс. — Но сначала нужно подписать договор.

Эннкетину дали длиннющий договор на прозрачных листках, и он прочел его машинально: у него туманилось в глазах. Эгмемон тоже поинтересовался договором, задал доктору ещё пару вопросов, а потом сказал Эннкетину:

— Ну, прочитал? Подписывай.

— Вы со всем согласны? — спросил с улыбкой доктор Маасс.

Эннкетин кивнул и поставил подпись там, где ему указали. Договор унесли, а доктор сказал Эгмемону:

— Что ж, вы можете оставить его у нас. Через неделю он будет дома.

Эгмемон потрепал Эннкетина по плечу и сказал:

— Ну, приятель, счастливо оставаться. Как всё будет сделано — звони, я за тобой приеду.

Эгмемон ушёл, а Эннкетин остался в клинике. Он был растерян, подавлен, а глаза доктора Маасса повергали его в столбняк.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — сказал доктор, снова взяв его за руку.

Эннкетина отвели в чистую белую палату с кроватью и большим окном, на котором висели занавески приятного светло-зелёного цвета. Он принял ванну и переоделся в выданную ему длинную рубашку. Ему сказали, чтобы он отдыхал.

— А когда операция? — спросил он.

— Завтра утром, — ответили ему.

На протяжении того же дня ему делали разные анализы, очистили кишечник, а есть не давали. Потом пришёл доктор Маасс. Он присел на край его кровати и, глядя на него своими завораживающими глазами, сказал:

— Эннкетин, у меня для вас новость, которая может повлиять на то, состоится ваша операция или нет. Дело в том, что вы беременны. Срок — около четырёх недель. Вы знали об этом?

— Нет, — пробормотал Эннкетин, бледнея.

Это был ребёнок Обадио. Маленькое, ни в чём не повинное создание, которое, родившись, могло бы обнять Эннкетина за шею и назвать отцом. Маленький тёплый комочек жизни, единственное родное существо на свете. Из глаз Эннкетина покатились слёзы. Он закрыл лицо руками и затрясся.

— Эннкетин, вас не принуждают к этой операции? — спросил доктор Маасс серьёзно, кладя руки ему на плечи. — Вы можете отказаться, принуждать вас никто не имеет права, даже милорд Дитмар. Ещё не поздно, Эннкетин. Подумайте! Если мы делаем операцию, о перспективе стать родителем придётся забыть. Если же вы хотите оставить ребёнка, операцию делать нельзя. А если вас интересует моё личное мнение, то я за ребёнка. Впрочем, решать вам. Милорду Дитмару я об этом ещё не сообщал.

Эннкетин замотал головой, вытер слёзы.

— И не сообщайте! Я согласен на операцию. Я не хочу этого ребёнка.

— Скажите, почему вы решились на эту операцию? — спросил доктор Маасс. — Зачем она вам?

Эннкетин сказал:

— Чтобы быть рядом с тем, кого я люблю. Если по-другому невозможно, то пусть будет так, я готов.

— Вы осознаёте, чем вы жертвуете? — спросил доктор Маасс, заглядывая Эннкетину в глаза.

— Да, — сказал Эннкетин.

Между красивых бровей доктора Маасса пролегла складка, и от его взгляда Эннкетину стало окончательно не по себе. Он накрыл руку Эннкетина своей ладонью, потом погладил его по плечу и вышел. Больше Эннкетина в этот день не беспокоили.

Ночью он почти не спал, ему сильно хотелось есть. Он старался не думать о ребёнке, он представлял себе Джима, воображал, как он снова будет проводить губкой по его телу и массировать его маленькие ступни, расчёсывать и укладывать его дивные волосы. Это будет уже через неделю, тешил себя он.

За ним пришли в семь утра. Его усадили в парящее над полом кресло, отвезли в лифт и поднялись на несколько этажей. Его привезли в светлое и тёплое, стерильно чистое помещение, посреди которого стоял ярко освещённый операционный стол с подставками для ног. У стола стояли три фигуры в белом, в голубых шапочках и с голубыми масками на лицах, над одной из которых Эннкетин увидел гипнотические глаза доктора Маасса. Ему помогли взобраться на стол и закинули его ноги на подставки. Доктор Маасс склонился к нему и тихо сказал:

— И сейчас ещё не поздно, Эннкетин. Через пять секунд вам дадут наркоз, и ваш ребёнок умрёт. Ваше решение?

— Делайте, — прошептал Эннкетин. — Делайте всё, что нужно. Я решил. Он мне не нужен.

— Хорошо, — сухо сказал доктор Маасс, выпрямляясь. — Это ваш выбор.

Последнее, что ясно помнил Эннкетин, — то, как ему закрыла нос и рот прозрачная маска.

Ему казалось, что его качали и швыряли то вверх, то вниз. Какие-то голоса что-то бормотали, но слов было не понять. Потом он понял, что он уже лежит в своей палате, но тело его было странно слабым, плохо повиновалось. Он хотел потрогать себя между ног, но кто-то мягко придержал его руку.

— Нельзя трогать повязку, — сказал строгий, но одновременно ласковый голос. Эннкетину показалось, что это был доктор Маасс.

В горле страшно пересохло, но ему не давали пить. Потом он и вправду увидел доктора Маасса: тот стоял возле его кровати.

— Уже всё? — спросил Эннкетин, не узнав собственного голоса.

— Всё, — улыбнулся доктор. — Теперь отдыхайте. Всё прошло хорошо.

«И ребёнка больше нет?» — хотел спросить Эннкетин, но сообразил, что это глупый вопрос. Конечно же, ребёнка больше не было.

Потом ему дали и пить, и покормили с ложечки каким-то сладким пюре. Между ног всё было бесчувственно, как будто этой области тела у него вообще не было.

Потом он начал понемногу её чувствовать. Слегка ныло в низу живота и почему-то хотелось в туалет. Когда к нему снова пришёл доктор Маасс, Эннкетин шёпотом признался:

— Я хочу пи-пи.

— Можете сделать, — сказал доктор. — У вас стоит катетер, вам никуда не нужно вставать.

Эннкетин позволил тому, что просилось наружу, вытечь. Ему как будто стало легче.

Потом ему сменили повязку. Перед наложением новой ему смазали между ног чем-то прохладным и скользким. В низу живота чувствовалась какая-то тяжесть, и Эннкетин пожаловался на это доктору Маассу.

— Это скоро пройдёт, не волнуйтесь, — ответил тот.

На пятый день ему сняли швы и разрешили встать. Принимая душ, Эннкетин наконец потрогал себя между ног. Там было пусто и гладко, осталась только маленькая складочка. Из неё Эннкетин и делал «пи-пи».

Он надел свою одежду, и ему сказали, что пора оплачивать счёт. Он взял из сейфа карточку и расплатился по счёту. На ней ещё оставались деньги, и Эннкетин, поймав такси, попросил отвезти его в какой-нибудь косметический салон.

Попав в царство красоты, он растерялся и долго бродил по коридорам, сам не зная, что ему нужно. Здесь всё было похоже на больницу, и персонал был в белой спецодежде, только отовсюду звучала приятная музыка и слышались голоса.

— Вам помочь? — обратился к нему высокий и стройный, очень красивый незнакомец.

Эннкетин показал руки:

— Мне бы с руками что-то сделать… Они загрубели.

— О, это поправимо! — с улыбкой заверил его незнакомец.

Он отвёл его в кабинет, где руками Эннкетина занялись всерьёз. Их погружали в разные жидкости, потом поместили в какой-то аппарат, где им стало очень жарко, но через двадцать минут они вышли оттуда мягкими, как у младенца. Исчезли трещинки и шероховатости, которые появились на них из-за работы в саду, кожа стала белой и гладкой. Но это было ещё не всё: многострадальные руки Эннкетина обмазали каким-то кремом и обмотали тонкой плёнкой, и через полчаса они стали нежными, как шёлк. После этого ему сделали маникюр, и Эннкетин просто не узнал своих рук.

Деньги ещё оставались, и Эннкетин раздумывал, что бы ещё сделать. Он вошёл в парикмахерский салон, где его сразу усадили в свободное кресло и спросили, что бы он хотел. Эннкетин хотел бы стать незнакомым и непривлекательным для Джима, чтобы между ними больше не возникало ничего, за что лорд Дитмар мог разгневаться. Джиму нравилось играть его волосами, и Эннкетин принял решение от них избавиться.

— Побрейте наголо и, если возможно, сделайте так, чтобы волосы не отрастали, — сказал он.

— Вам нужна перманентная депиляция головы, — сказали ему. — Мы это делаем. Как долго вы хотели бы, чтобы ваши волосы не отрастали? Шесть месяцев, восемь, год?

— Если можно, совсем, — попросил Эннкетин.

— А вы не пожалеете?

Эннкетин твёрдо ответил:

— Нет.

Зажужжала бритва, и с головы Эннкетина посыпались его кудри. Видеть, как исчезает его роскошная шевелюра, ему было невыносимо больно, и потому он, пока его брили, сидел зажмурившись и только внутренне содрогался от горя, стискивая зубы. Потом на его голову надели большой шлем, в котором было очень жарко. Эннкетин сидел в этом шлеме двадцать минут, потом его сняли, а его голову покрыли каким-то вязким веществом, которое застыло и превратилось в плёнку. Эту плёнку содрали, так что по всей голове Эннкетина началось жжение. Её тут же охладили каким-то голубым гелем, после чего долго шлифовали маленьким приборчиком с быстро вращающейся круглой плоской подушечкой. Эннкетин наконец открыл глаза и взглянул на себя в зеркало. Его голова была розовая, как попка младенца, идеально гладкая и сверкающая. Он потрогал её и содрогнулся: она была такая же гладкая, как его щека. Ему было дико видеть себя лысым, но он не показал виду и улыбнулся:

— То, что надо.

— Бритьё вам не понадобится, — заверили его. — Волосы расти больше не будут. Но такую гладкую голову просто необходимо чем-то всё-таки украсить! Рекомендуем посетить тату-салон.

Эннкетин вспомнил доктора Маасса, и ему захотелось стать похожим на него. В тату-салоне он сделал себе такую же розово-бежевую татуировку на голове — по последнему писку городской моды. Ещё он покрасил брови и ресницы в угольно-чёрный цвет и купил флакончик профессиональной краски, но его глаза были не голубыми, а серо-зелёными. Он спросил у консультанта:

— А можно как-нибудь сделать мне светло-голубые глаза?

— У нас делают смену цвета радужки, — кивнул тот. — Это этажом выше, там увидите вывеску.

Эннкетин поднялся на этаж выше. Вывеска сразу встретилась ему: на ней были изображены глаза красивого зелёного цвета. Едва он вошёл, к нему тут же подошёл альтерианец с удивительными ярко-сиреневыми глазами.

— Что бы вы хотели?

— Голубые глаза, — ответил Эннкетин.

— У нас широкий выбор голубых оттенков, — сообщил сиреневоглазый сотрудник.

Он продемонстрировал Эннкетину на мониторе два десятка слайдов, на которых были глаза разных голубых оттенков: от тёмно-голубого до почти белого, лишь с лёгкой голубизной, также голубого с зеленоватым отливом и голубого с сиреневым. Увидев точно такие же глаза, как у доктора Маасса, Эннкетин сказал:

— Вот эти. Мне такие.

— Вам очень пойдёт этот цвет, — улыбнулся сотрудник. — Прекрасный выбор. Пожалуйста, проходите в кабинет.

Кабинет был небольшим, но ярко освещённым, он напомнил Эннкетину операционную. Слегка волнуясь, он сел в кресло, и ему надели на голову приспособление, с помощью которого его веки держались широко раскрытыми. Потом с потолка спустился аппарат, и в радужку обоих глаз Эннкетина вонзилось множество тончайших иголочек. Боли он даже не почувствовал, только лёгкий жар в глазах. На несколько секунд он перестал видеть и испугался, но услышал:

— Всё в порядке, не пугайтесь. Вы не ослепли, сейчас вы всё снова увидите.

И верно: аппарат с иголочками поднялся, а сиреневоглазый сотрудник уже подносил Эннкетину зеркало. Эннкетин взглянул и не узнал себя. Чёрные брови с ресницами и светло-голубые глаза смотрелись необычно и очень красиво, Эннкетину даже показалось, что его взгляд стал почти таким же завораживающим, как у доктора Маасса.

— Вам очень идёт, — сказал сотрудник с сиреневыми глазами. — Результат сохраняется сколь угодно долго — пока вы не захотите попробовать какой-нибудь другой цвет.

За эту процедуру Эннкетин выложил последние деньги с карточки. У него оставались ещё его сбережения, и с ними он поехал в магазин одежды. Там у него сразу разбежались глаза и закружилась голова от невообразимой широты ассортимента, но к нему подскочил очень заботливый и очень знающий консультант.

— Я знаю, какой вам нужен стиль! — воскликнул он вдохновенно. — Агрессивный городской молодёжный стиль «хакари». Соответствующая причёска у вас уже есть!

Примерно через десять минут Эннкетин увидел в зеркале яркого представителя агрессивного городского молодёжного стиля «хакари»: с совершенно лысой татуированной головой, в чёрной блестящей куртке с большим воротником, чёрных облегающих брюках, тёмно-фиолетовых лакированных сапогах на мощной подошве и с декоративной шнуровкой спереди, а также в двухцветной лилово-розовой водолазке. На руках у него были блестящие красные перчатки, талию украшал ремень с металлическими заклёпками, а на шее висел бордовый шарф.

Эннкетин купил всё это, а также приобрёл пару костюмов не такого агрессивного стиля, обувь для дома и чёрные простые сапоги, тёплый зимний плащ и утеплённую куртку. Со всеми этими покупками он сел в такси и попросил отвезти его к дому лорда Дитмара.

Когда он вышел из такси и расплатился с водителем, к нему уже спешил Эгмемон:

— Добрый день, сударь! Вы к кому?

— Ты не узнал меня, Эгмемон? — усмехнулся Эннкетин. — Это же я!

Дворецкий пару секунд смотрел на него ошеломлённо, а потом воскликнул:

— Эннкетин! Это ты, что ли?

— Я, я, — заверил его Эннкетин. — Не пугайся.

— Святые небеса! — всплеснул Эгмемон руками, разглядывая Эннкетина. — Что ты с собой сотворил! Это кто тебя надоумил так одеться? Ой, а глаза какие стали! Что с тобой там сделали?

— Всё это делают в косметическом салоне, — объяснил Эннкетин. — А одежда — самый писк городской молодёжной моды.

Эгмемон потрогал голову Эннкетина и засмеялся.

— Какой ты лысенький! А это что за роспись? Ой, ты же вылитый доктор Маасс! Святые небеса! Я же тебя за него сначала принял! Слушай, тебе даже идёт так!

От Эгмемона Эннкетин узнал, что Обадио после его отъезда три дня пил, забросив свои обязанности, а потом совсем сошёл с ума — завалился пьяный в дом и принялся буянить: напугал маленького Илидора, разбил осветительную панель и перевернул мебель в гостиной. Лорд Дитмар выгнал его без выходного пособия и заказал на Мантубе нового садовника. Новый человек должен был прибыть уже в ближайшие дни.

— Похоже, этот дурень и правда в тебя втрескался, — сказал Эгмемон. — Признаюсь, мне его даже немного жаль стало, но милорд Дитмар его не пожалел. Набезобразничал он здорово.

Серым осенним утром Джим проснулся, но вставать ему не хотелось. Унылый, облетевший сад стоял в туманной дымке, сырая и зябкая погода наводила тоску, и только мысль о чашке горячего асаля в кресле у камина уютно согревала и умиротворяла. Джиму не хотелось вылезать из-под одеяла, клейкая дремота смыкала веки, его слегка познабливало. Спальня казалась сумрачной, и это ещё больше навевало дрёму. Двумя часами раньше, когда утренний сумрак был ещё совсем густой, поднялся лорд Дитмар, и Джим сквозь сон почувствовал его поцелуй.

— Полежи ещё, если хочешь, моя радость, — щекотно прошептал его голос. — Я буду в кабинете.

Встав, лорд Дитмар заботливо поправил и подоткнул Джиму одеяло. В гардеробной он облачился в свой траурный костюм, и Джим услышал его удаляющиеся шаги. Он знал его походку и не спутал бы её ни с чьей. История с дуэлью, взбудоражившая их размеренную жизнь, понемногу отходила в прошлое, но сердце Джима всё ещё временами сжималось при мысли о том, какой опасности подвергся лорд Дитмар, и воспоминание о страшном оружии, которое Джим видел собственными глазами и один раз держал в руках, вызывало в нём холодное содрогание. Болезненные схватки больше не повторялись, но лорд Дитмар стал к Джиму ещё предупредительнее, ещё нежнее, и Джим снова чувствовал себя в тёплом коконе его любви, только иногда ему не хватало мягких рук Эннкетина. Джим теперь обходился душем, а ванну принимал редко: это слишком напоминало ему об Эннкетине, и в нём снова просыпалось чувство вины. Он решился поговорить с лордом Дитмаром о том, чтобы вернуть Эннкетина к исполнению его прежних обязанностей; лорд Дитмар был не в восторге от этой идеи, но так как он боялся доставить Джиму хотя бы малейшее огорчение, он обещал подумать. Странное поведение садовника Обадио, за которым последовало его увольнение, было как-то связано с Эннкетином, и это смутно беспокоило Джима. Ожидалось прибытие нового садовника, а судьба Эннкетина была пока ещё неясна.

Этим утром Джим лежал один в постели, поглаживая живот. Он выступал ещё совсем немного, но Джим уже носил свободные туники и повязывал ленточки и пояски выше талии: это подчёркивало начинающуюся характерную полноту фигуры. С нежностью он думал о своих малышах, но мысль о родах вызывала у него некоторую тревогу. С Илидором всё прошло довольно легко и не слишком затянулось, но сейчас у него было два ребёнка, а это значило, что все ощущения нужно умножать на два — по крайней мере, теперь это продлится вдвое дольше. Джим закутался в одеяло, уютно уткнулся в подушку и закрыл глаза, когда вдруг раздался стук в дверь и послышался знакомый голос:

— Доброе утро, ваша светлость. Ваша ванна готова.

Джим сначала не поверил своим ушам.

— Эннкетин! — радостно воскликнул он, садясь в постели.

Дверь открылась, и вошёл молодой незнакомец с изящной, гладко обритой головой, чёрными бровями и чёрными как смоль ресницами, но глаза у него были очень светлого голубого оттенка, странные, завораживающие. На нём была белая рубашка и бежевая жилетка, светло-коричневые бриджи и белые чулки, а обут он был в нарядные белые туфли с золотыми пряжками. Изящно и почтительно поклонившись, он блеснул своей круглой, безупречно гладкой головой. Джим даже натянул на себя одеяло и отодвинулся к изголовью кровати.

— Это ты, Эннкетин?

— Да, ваша светлость, — улыбнулся бритоголовый незнакомец. — Это я, не пугайтесь.

— Ты так изменился, — пробормотал Джим. — Я не узнал тебя.

— Я посетил косметический салон, ваша светлость, — ответил Эннкетин. — Прежде всего, для того чтобы привести в порядок руки, потому что они стали шершавыми и грубыми от работы в саду. Ну, и кое-что ещё сделал.

— У тебя стали другие глаза, — сказал Джим.

— Да, я поменял цвет радужки. Мне кажется, этот цвет лучше. Пожалуйте в ванную, ваша светлость, а то вода остынет.

Джим прошёл в ванную. Эннкетин принял у него халат с пижамой и, как всегда, подал ему руку, когда Джим забирался в ванну. Как и прежде, он стоял поодаль, потупив взгляд. Лёжа в ванне, Джим поглядывал на него.

— Я рад, что ты вернулся, — сказал он ему.

Тот вскинул на него свои странные, непривычно светлые глаза.

— Я тоже рад снова быть возле вас, ваша светлость.

— Обадио прогнали, ты знаешь? — Джим высунул ногу из пены и провёл по ней руками.

— Знаю, ваша светлость.

— Скоро у нас будет новый садовник. Надеюсь, он не будет такой угрюмый и злой, как тот. Скажи, он плохо обращался с тобой?

Эннкетин помолчал.

— Я не хочу об этом больше вспоминать, ваша светлость. — И, подойдя, добавил: — Позвольте ножку.

Его мягкие, искусные руки снова нежно коснулись ноги Джима — так, как только он умел делать. Он тёр Джиму пятку, а Джим разглядывал узоры на его голове. Она была гладкая и блестящая, как будто отшлифованная.

— Зачем ты обрил голову? — спросил Джим. — Мне не нравится так! Отпусти волосы снова.

Эннкетин улыбнулся и покачал головой.

— Я убрал волосы совсем, ваша светлость, — сказал он, чуть дотрагиваясь пальцами до гладкого затылка. — Моя голова теперь всегда будет лысая.

— Зачем же? Мне нравились твои кудри. — Джим вздохнул. — Мне так жаль их…

Эннкетин снова загадочно помолчал, опустив чёрные как ночь ресницы.

— Я стал другим, ваша светлость, — проговорил он тихо. — Кудри остались в прошлом, к которому нет возврата.

— О чём ты? — Джим пытался заглянуть ему в глаза.

— Позвольте другую ножку, ваша светлость, — сказал Эннкетин.

Потом Джим поднялся, и Эннкетин мыл его губкой. Да, Джим узнавал руки Эннкетина, они были по-прежнему нежные, но что-то в нём всё-таки изменилось. Даже не лысая голова, не завораживающие светлые глаза и не чёрные брови в нём смущали, а нечто другое, чего Джим сам не мог толком понять. Этот новый Эннкетин уже не смотрел на Джима восторженными глазами, и не было больше открытой детской улыбки.

Когда Эннкетин водил губкой по его уже слегка выступающему животу, Джим встретился с ним взглядом и улыбнулся. Эннкетин тоже чуть приметно улыбнулся, но опустил ресницы. Джим снова опустился в ванну, а в ладонь Эннкетина лился прозрачной медовой струйкой шампунь. Его пальцы нежно взбивали на голове Джима белую пенную шапку, потом наносили бальзам и расчёсывали волосы.

— Мне нравится, как ты всё делаешь, — сказал Джим. — У Эгмемона так не получалось.

Обернув Джима полотенцем, Эннкетин не взял его на руки, а только подставил плечо и подал руку. Джим сел на диванчик-раковину, а Эннкетин стал массировать его ногу с бальзамом. Его голова поблёскивала, отражая блики света, похожая на шар для боулинга — круглая, правильной, очень изящной формы. Странно было видеть на ней вместо мягких кудрей вытатуированный узор, но к ней всё равно хотелось прикоснуться, и Джим сделал это. Он медленно провёл по ней ладонью: кожа была совершенно гладкая. Ресницы Эннкетина поднялись, и Джим не без внутреннего трепета снова встретился с взглядом его странных, очень светлых глаз.

— Ты теперь выглядишь по-новому, — сказал он. — Мне надо к тебе привыкнуть. Особенно к твоим глазам. Они очень красивые, но… непривычные. У меня от них мурашки по коже.

Эннкетин молча массировал ему ступню и пальцы. Его холодность опечалила Джима. Странно, но ему сейчас даже хотелось, чтобы Эннкетин поцеловал его ногу.

— Ты меня больше не любишь, Эннкетин? — спросил он.

Эннкетин поднял взгляд, и у Джима опять пробежали мурашки по телу. Да, к этим глазам нужно было привыкнуть.

— Для чего вам моя любовь, ваша светлость? — спросил Эннкетин тихо и печально. — Наверно, она вам льстит, вам приятно, что из-за вас кто-то страдает. Вы упиваетесь своей властью над бедным сердцем, вас это тешит и делает вашу жизнь не такой скучной. У вас есть всё: слепо любящий вас супруг, дети, вся эта роскошь. Для чего вам ещё любовь бедного слуги? Для забавы? Моё сердце не игрушка, ваша светлость.

На глазах Джима выступили слёзы.

— Чем я виноват, Эннкетин?

— Вы? Вы виноваты тем, что вы так прекрасны, ваша светлость, — ответил Эннкетин. — Тем, что вы существуете, смотрите на меня, дышите со мной одним воздухом. Только этим.

— Может быть, мне перестать существовать? — чуть слышно прошептал Джим. — Если меня не будет, ты перестанешь страдать.

Эннкетин взял его вторую ногу, привычно поставив п