/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Анахрон. Книга Первая

Елена Хаецкая

Роман, который не оставит равнодушным никого... Городская сказка, перенесенная на страницы и немедленно зажившая собственной жизнью. Поразительно точный срез нашей с вами действительности, чем — то напоминающий классическое `Собачье сердце` — но без злобы, без убивающего цинизма. Книга, несущая добро, — что так редко случается в нашей жизни.

ru ru Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-08-18 66176B0D-5E4C-44E5-8543-51959B5D921E 1.0

Елена Хаецкая

Анахрон

Памяти Иды Васильевой, которая очень хотела прочитать «Анахрон» до конца.

Сердечная благодарность нашим консультантам — Андрею Мартьянову, «рыжему доктору», сотрудникам ЗАО «Гранд-тон» — и всем тем людям, которые неоценимо помогали нам в работе, вольно или невольно, — самим фактом своего существования.

В книге использованы тексты Олега Кулакова (Мурра).

Все имена являются вымышленными. Любое совпадение следует считать случайным.

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Едва кобель был спущен с поводка, как, радостно помавая хвостом, он устремился в сторону мусорных баков.

Коварно пользуясь своими физическими данными, пес шел напрямки через все препоны. Двор был перегорожен забором с сеточкой. За забором имелся оазис — детский садик. Сигизмунду приходилось обходить забор. Он не мог позволить себе того, что позволял себе пес.

А пройдошливая сволочь кобель где просачивался в прореху, где подлезал под ограду, немилосердно марая лохматое брюхо. И при этом свирепо рычал, торопясь и вожделея.

Их всех тянет к этому месту. Всех. Независимо от породы. Только воспитанных не тянет.

Кобель не был воспитанным. Его иногда били, а как-то раз, когда он — уже годовалый пес — напустил здоровенную лужу на кухне, разъяренный хозяин подтер им пол. Повалил набок и надругался.

Возле мусорных баков интересно. Там можно гонять кошек и жрать разную дрянь.

Вскормленный по всем правилам собаководческой науки, регулярно получающий сырое мясо, творог и иные необходимые продукты, пес предпочитал, лихорадочно давясь, заглатывать первую попавшуюся на помойке гадость.

Потом кобеля рвало. Естественно, на ковер. Пес останавливался посреди ковра, разевал пасть и начинал давиться с оглушительным звуком. Больше всего этот звук напоминал старинные напольные часы, сданные в свое время в магазин антиквариата. Только напольные часы после давящегося звука принимались величаво отбивать удары: час, два, три… А кобель исторгал из себя какую-нибудь вонючую мерзость.

В такие минуты хозяин покаянно вспоминал о том, как взял щенка. По пьянке. Ходил, сорил деньгами и вот — купил. Продали как русского спаниеля. Ему всегда нравились спаниели. После, протрезвев, разглядел щеночка и ужаснулся. Да поздно было. Покупка таращилась, пищала, царапаясь, лезла на ручки. В общем-то, трезвому оку сразу становилось видно, что щенок тотально беспородный.

Некоторое время хозяин втайне надеялся на то, что пес — все-таки спаниель. Но когда «спаниель» отрастил себе квадратную бородатую морду, последние иллюзии рассеялись. Реальность глянула звериным оскалом ублюдка.

Поначалу хозяин утешался, любуясь блестящей антрацитово-черной шерстью любимца. Мол, пусть и дворняжка, зато будет красивый, черный, как уголь, зверь. Но по прошествии полугода любимец начал интенсивно наращивать среди черной неопрятную белесую, а местами и рыжую шерсть. При этом, не утруждая себя вертикальным ростом, кобель вытянулся в длину, уподобившись трамваю.

Характер у пса окончательно испортился к году. Длинная череда помойных предков устойчиво закрепила в нем гены неистребимого плебейства.

Хозяин плебея носил имя Сигизмунд. Именем тяготился. Не по своей воле взял

— дали, не спросясь, пока власти над собой не имел. По отцу же был Борисовичем.

Фамилия у Сигизмунда Борисовича смешная — Морж. И многозначительная. Женщины любили называть его Моржом, а мужчины предпочитали высокомерно-холодное «Сигизмунд». Сам он предпочитал «Борисовича», но это только для близких друзей. А их у него давным-давно не было.

Порастерял за светлые годы перестройки, когда надо было выживать и не стало времени поддерживать дружеские отношения.

Что друзья — с женой разлад пошел. В конце концов, они развелись. Это произошло совсем недавно. Однако сказать, что рана в груди Сигизмунда еще кровоточила было бы, мягко говоря, преувеличением. Ничего у Сигизмунда не кровоточило. А хотел сейчас Сигизмунд одного — изловить злокозненного кобеля и взять его на поводок.

Со стороны помойки послышался яростный лай. Это означает одно из двух. Либо пес повстречал кого-то и сейчас беснуется вокруг — стращает. Либо обнаружил на баке кошку. Кошки быстро оценивают, в состоянии их сцапать пес или просто так, куража ради, глотку дерет. Естественно, при своем росте кобель кошку на баке достать не мог. Та устраивалась поудобнее, обворачивалась хвостом и выпяливалась глазами-пуговицами на изнемогающую от ярости собаку.

Иначе обстояло дело с бомжами. С бомжами кобель конкурировал. Те тоже обсиживали баки и вдумчиво рылись в содержимом. Бомжи гоняли от баков собак. И чужих бомжей — тоже.

Бомжи жили в своем особом мире. Имея кобеля, Сигизмунд поневоле время от времени соприкасался с этим миром.

Как-то раз во время вечерней прогулки он подошел к помойке, чтобы утихомирить бессмысленно брехавшего пса. Бомжи ковырялись в мусоре и в темноте не разглядели, кто подходит. Не высовываясь из бака, один из них, шепеляво и злобно, пообещал Сигизмунду сделать с ним то-то и то-то, если тот не уберется куда подальше.

Кобель устойчиво делил бомжей на две категории. Непримиримые — те прибирали себе все, и протухшую колбасу, вынесенную из подсобки близлежащего супермаркета, и заплесневевшую пиццу в коробках — оттуда же, и сладко пахнущие рыбные головы, и каменный обкусанный хлеб… словом, все, все!.. На непримиримых кобель лаял. Они обычно не обращали на него внимания. Либо замахивались. Тогда пес отскакивал на несколько шагов — как повелевал унаследованный от предков-дворняг инстинкт — и вновь заливался оглушительным лаем. Противным, с истеричным подвывом.

Однако же встречались и бомжи-гуманисты. Эти охотно делились с бедной собачкой находками. Перед ними кобель разве что на брюхе не ползал. Умильно глядел, возя хвостом по грязному асфальту. Постанывал. Благодарно подпрыгивал, принимая подачку. Словом, вел себя как заправский холуй.

Появление хозяина — прилично одетого мужчины, поигрывающего поводком, — нарушало интим пса и бомжей. Они робкой наглостью показывали Сигизмунду, что тот лишний.

Особенно неприятно было натыкаться на старух, которые ночевали прямо в баках, в преющем мусоре. Впрочем, кобель — надо отдать ему должное — старух тоже не любил.

С некоторых пор Сигизмунд стал избегать выносить мусор по утрам. Как-то очень противно было сперва наткнуться на старуху в баке, а после день-деньской директорствовать.

Ибо Сигизмунд был директором. И не просто директором, а генеральным директором.

* * *

Фирма, основанная Сигизмундом Борисовичем Моржом в светлую весну перестройки, когда по стране застрочили швейные машинки кооперативщиков, называлась поначалу «Новая Победа» и оказывала услуги по травле бытовых насекомых. Этот маленький, но чрезвычайно живучий кооперативчик непостижимым образом сумел отпочковаться в свое время от полиграфического комбината, где Сигизмунд томился до горбачевской перестройки.

Геноцид тараканьего племени дал Моржу начальный капитал и снабдил супругой.

Направление деятельности Моржа то и дело менялось. Предприятие его то расширялось, то сужалось — пульсировало в такт пульсу времени. Оно было кооперативом, малым предприятием, товариществом, ТОО, ООО, АООТ, АОЗТ и, наконец, утвердилось в статусе ЗАО.

Чем только он не занимался в эти десять лет! От тараканов Морж резко перешел к видеозаписи, но в этом качестве просуществовал недолго — не выдержал конкуренции. Отважно бросился в бурный разлив матрешечно-ложечного бизнеса, но едва не погорел.

После матрешек выдержал небольшую паузу и начал торговать запчастями к автомобилям. В это же время фирма Моржа сменила название и стала называться не «Новая Победа», а «Победа плюс». Так было современнее.

Дела шли не шатко не валко, но кое-какие деньжата капали. К той эпохе относилось приобретение гигантских напольных часов, что имели привычку судорожно давиться перед боем. Жену часы раздражали, но Морж считал, что мечты детства необходимо осуществлять, иначе — зачем на свете жить? Часы с боем как раз включались им в список таких мечт. Жена Наталья ворчала, что Сигизмунд всякий раз, когда видит какую-нибудь дорогую и бесполезную дрянь, объявляет ее мечтой своего детства.

Свобода печатного слова достигла степеней невиданных. Один из старых знакомых надоумил Сигизмунда войти в издательский бизнес. Воззвал к общему полиграфическому прошлому. В результате «Победа плюс» разродилась дочерним предприятием «Ярополк». Был сотворен устав, исхлопотали лицензию на издательскую деятельность. Взяли на работу паренька и посадили директором. Купили пареньку стол и компьютер, чтоб не скучал. Велели нанять редактора. Бухгалтера дали сами, чтоб свой. И начальный капиталец Сигизмунд ему отстегнул, не роскошный, но все-таки. Задачей паренька было капиталец сей умножить. Шел 1991 год. Перспективы были лучезарные.

Вошедшая во вкус денег Наталья склонила Моржа купить брокерское место на бирже. Дескать, состояния там за минуту сколачиваются. Была встреча с большими людьми на даче в Солнечном. Договорились об обмене. «Победа плюс» обменивалась на половину брокерского места. Сигизмунду было жаль отдавать «Победу».

Как и предвидел Морж, ничего путного с биржей у него не вышло. Пытался обменять назад — но, как говорится, пролитого не поднимешь. Кончилось тем, что продал свою половину брокерского места — с убытком продал. На вырученные деньги, почти с нуля, начал создавать ФИРМУ.

Сперва фирма представляла собой несколько ларьков. Торговали всякой всячиной. Ларьки были призваны увеличить первоначальный капитал фирмы. Одновременно ожидалось, что кое-какие поступления даст «Ярополк».

Но паренек-директор оказался умнее, чем надеялся Сигизмунд. Ушлость, доселе скрытую, явил. Капиталец увеличил очень быстро, наладив выпуск календарей и этикеток для дешевой бижутерии. Капиталец-то увеличил, а делиться не захотел. Пришлось Моржу присылать к пареньку мальчуганов — утрясать бизнес-планы. Утрясли.

На ларечно-этикеточные деньги и была создана ФИРМА. Новая жизнь — новое название, Сигизмунд дал ей имя «Морена». С оттенком славянофильства и черного юмора.

Ткнулся в ценные бумаги, ткнулся в недвижимость — отовсюду вытянулись железные кулаки, сложенные кукишем. Потянуть конкуренцию Сигизмунду оказалось не под силу.

Долгая жизнь в свободном бизнесе научила Сигизмунда всегда отделять желаемое от действительного. Он здраво оценил собственные перспективы и занялся старым промыслом — травлей бытовых насекомых.

А вокруг происходили грандиозные перемены. От рассыпающейся Советской Империи медленно отвалил паром Прибалтики. То же постигло и Сигизмунда — «Ярополк» взял столько суверенитету, сколько потянул. То есть, весь. И отчалил.

И героически затонул, но это было уже позднее, и Сигизмунда никоим образом не коснулось.

В это время от него ушла Наталья. По идее, давно было пора. Их дороги начали расходиться не вчера. Сигизмунд по этому поводу философски замечал: тараканий бизнес дал — тараканий бизнес и взял. А на удар судьбы ответил встречным ударом: расширился. К тараканьей травле присовокупил торговлю кормами и зоотоварами. Знай наших!

Безжалостно выдавил двух конкурентов. По правде сказать, сами конкуренты были чуть крупнее тараканов. И ощутимо мельче Сигизмунда.

Ну, что еще? Продал напольные часы. Постояла мечта детства — и будя. Такие часы должны стоять в одиннадцатикомнатной квартире. Причем, часы — в первой комнате, а спальня — в одиннадцатой. Жить в состоянии постоянной боевой тревоги (две склянки, три склянки и так далее) оказалось слишком тяжелым испытанием.

* * *

На этот раз кобель брехал не на помойке. Он обнаружился сразу за углом, возле детского садика.

Там под фонарем стояла молодая женщина. Рылась в сумочке.

К женщинам кобель был неравнодушен. Особенно к тем, от которых пахло духами. Ластился, пытался играть. Оглушительно гавкал, считая это удачной шуткой.

Вот и сейчас он нарезал круги, время от времени подбегая к женщине, припадая на передние лапы и размахивая хвостом. Не обращая на него внимания, она вытащила из сумочки пачку одноразовых носовых платков, вынула один.

Сигизмунд подошел к ней.

— Извините, — сказал он, ногой отпихивая пса, — это он хочет, чтобы вы с ним играли.

Она подняла на него глаза. Тусклый взгляд не выражал абсолютно ничего.

— Я могу бросить в него камнем, если хочешь, — сказала она.

— Извините, — еще раз повторил Сигизмунд. Он растерялся.

Она помолчала. Высморкалась.

И вдруг проговорила с какой-то странной, оголенной ненавистью:

— Убери свою шавку по-хорошему, паскуда…

Пес неожиданно утратил к женщине интерес. Начал обнюхивать пень, почему-то облюбованный собачьим населением двора. Что-то важное в этом пне обнаружил. Новости какие-то.

Сигизмунд нередко претерпевал разные гонения за пса. Его ругали строгие воспитательницы детского садика и испуганные телерассказами о собаках-людоедах бабушки. Кроме того, с ним охотно бранились пьяные — еще один предмет пристального песьего внимания.

Но никогда еще Сигизмунд не встречал такой открытой, спокойной и мощной злобы.

Он открыл было рот, чтобы обматерить эту недотраханую суку… и захлопнул, стукнув челюстью. Женщина была беременной, почти на сносях.

Бог ты мой! Он глупо вытаращился на нее. Нет, конечно, бывает…

Беременная отбросила использованный носовой платок и неторопливо пошла к арке, к выходу на канал Грибоедова. Сигизмунд глядел ей вслед.

Из подвала выбралась киса и заструилась вдоль стены. Кобель, нетерпеливо рыча, — урра-а! — устремился к ней.

Сигизмунд был зол. Встреча с беременной мегерой оставила на редкость неприятный осадок. Было что-то страшное в этой уверенной, нерассуждающей злобе. Что-то непобедимое. Что-то, чему невозможно противостоять. И нечего противопоставить.

Вся тупая ожесточенность нынешнего времени, казалось, сконцентрировалась в этой озлобленной дуре, носящей в себе беззащитный зародыш новой жизни… Хотя — почему дуре?

Судя по лаю, невидимый во мраке кобель мчался по периметру двора. Сигизмунд остановился, поджидая его. Пускай выбегается, болван такой. Животное тоже страдает от гиподинамии, не только генеральный директор.

Его опять передернуло при воспоминании о только что случившемся. Вот сука!

Песий лай локализовался в одном месте. Стал заливистым. Потом истеричным. Лаял кобель в районе помойки. Естественно! Где же еще?

* * *

Раньше помойка располагалась удобно, возле котельной, а теперь ее — непонятно по каким соображениям — переместили за нелепый флигель, к которому был пристроен сигизмундов гараж.

Флигель этот возвели сразу после войны. Угрюмое желто-серое двухэтажное строение. Глухая, желто-серая, облупившаяся стена. Непонятно кому и для чего нужное сооружение уныло-производственного вида. Несколько узких мутных окон на уровне второго этажа. Серая, дощатая дверь. Сколько помнил себя Сигизмунд — она всегда была заколочена.

К этому-то архитектурному ублюдку и притулился гараж.

Во дворе, на другом конце, имелось еще три гаража — обычные, из листового железа. Прочие автовладельцы держали свои машины под открытым небом.

Гараж был кирпичный, капитальный. Принадлежал еще сигизмундову деду — Сигизмунду Казимировичу, потом отцу. Теперь вот Моржу-младшему.

Говорят, что флигель воздвигли в считанные месяцы, а гараж так и вовсе возник из небытия чуть ли не за одну ночь. Дед после войны занимал какие-то «посты». Вроде, что-то строил — восстанавливал народное хозяйство, поэтому появление у него ведомственного гаража никого не удивило. Как не удивило и то, что ведомственный гараж навек остался в его единоличном пользовании.

Своей машины у деда не было. Сигизмунд смутно припоминал, что в последние годы жизни дед ездил на казенной «Волге». Черной, с оленем.

А совсем незадолго до смерти дед вдруг взял да приобрел машину. Тогда только-только ВАЗ построили и начали выпускать «жигули». Те самые первые «единички», которые из фиатовских комплектующих, чуть ли не ручной сборки. Народ их метко «итальянками» прозвал. Правда, лафа длилась недолго — очень скоро «единички» сделались целиком отечественными. Ну и качество — что деталей, что сборки — стало, соответственно совковым. То одно полетит, то другое.

Блат у деда, видать, имелся знатный: «единичку» себе одну из самых первых взял. Образцово-показательной сборки, чуть ли не прямо с испытаний.

Сколько лет прошло, а «копейке» хоть бы что. На техстанциях мужики головами качают да языками цокают: повезло тебе, парень,

Машина, что ни говори, неприхотливая. Когда ларьки вдруг заполонила сверхдешевая «бодяжная» водка, Сигизмунд приноровился заливать ее в бачок стеклоочистителя — куда дешевле выходило, чем импортная жидкость. Мужичок один ушлый научил.

Поначалу дед оформил машину на сигизмундова отца, но тот ездил мало. Так и вышло, что уже в двадцать лет Сигизмунд сел за руль. В те времена, помнится, сам себе королем казался — шутка сказать, студент еще, а уже свой «жигуль».

Шестнадцать лет с той поры минуло, а «единичка» все та же. Ну, почти та же…

Одно хорошо — гараж роскошный. В таком бы «мерс» держать, а не «копейку», пусть даже заслуженную.

В 1994 году один депутат из городского собрания пытался этот гараж «прихватизировать». Точнее, оттягать. Точнее, купить. Ха-ха. За смешные деньги, конечно. Сигизмунд не думал, что сможет устоять перед этим наездом. Мать тогда очень испугалась. Уговаривала уступить.

Но когда слабовольный Сигизмунд уже мысленно распрощался с гаражом, произошло нечто непредвиденное. Депутат был где-то взят с поличным при получении на лапу. Дело вышло некрасивое, его быстро замяли. Заодно замяли и депутата.

Дыши, Морж.

Однако некоторая нервозность во всем, что касалось гаража, осталась. Ибо, как говорится, прецедент создан.

* * *

Пару дней назад Сигизмунд умудрился потерять от гаража ключ. Ругаясь, взламывал дверь с замком. Могучий замок помнил Сталина и поддавался плохо. Всю дверь пришлось искрошить ломиком. Еле открыл. Потом кое-как забил доской сбоку, чтобы в глаза не бросалось. Держалось все на соплях. Сигизмунд собирался завтра с утра поставить стальную полосу и хороший немецкий замок штучной работы. И полоса, и замок уже несколько дней лежали дома.

Завтра. Завтра поставим.

Уже второй день кобель наслаждался необычайно частыми прогулками. Сигизмунд то и дело выходил к гаражу — посматривал: как оно там.

* * *

В темноте темного пса было не разглядеть. Сигизмунд вывернул из-за угла и обнаружил, что мусорный бак куда-то исчез. Это уже полное свинство. Теперь весь мусор будут валить прямо у гаража.

Многое раздражало Сигизмунда. Особенно с тех пор, как поменялся градоначальник. Больше всего донимал его указ номер один: об обязательном ношении блях дворниками и собаками. Кобелю Сигизмунд бляхи не приобрел. Из принципа. И, насколько было известно Сигизмунду, никто не приобрел. Дурных нэма.

Исчезновение мусорного бака рассматривалось Моржом как очередное проявление административного жлобства. Поэтому он заранее озлился.

Сразу за гаражом, справа от двери, высилась здоровенная куча песка. Навалили, суки, для своих целей и надобностей. Якобы для починки крыши. Или еще что-нибудь придумают.

Бархан носил на себе отпечатки шин. Какая-то машина уже пыталась выкарабкаться из песчаной ловушки.

Под ногой хрустнул сук. Уроды: и песка нормального привезти не могут! Обязательно с говном каким-нибудь… И кошки завтра здесь уже нагадят… И дети с ведерками полезут — те, из детского садика… Европа, мать ее за ноги! Взяли моду говорить, будто все, что западнее Урала, — Европа. Это так же остроумно, как утверждать, что все выше пояса — грудь.

Кобель остервенело лаял уже совсем близко. Вот он, шкодная скотина! Сигизмунд в сердцах огрел пса поводком — тот так увлекся, что не заметил приближения хозяина. Униженно пал на брюхо и завилял хвостом. Был взят на поводок.

Тотчас поводок натянулся и завибрировал в руке у Сигизмунда — пес снова зарычал.

Предчувствуя неладное, Сигизмунд метнулся к гаражу. Так и есть! Дверь была приоткрыта.

В животе все оборвалось. И ведь предвидел! Кто мешал поставить новый замок уже сегодня?

Схватился за фонарик — посветил. Да. Взломано. Да и чего там ломать было, толкни рукой посильнее — сезам, блин, и откроется…

А теперь «единичку» хрен найдешь. На запчасти разберут. Это тебе не «мерс».

Сигизмунд толкнул ногой дверь, вскинул фонарь, пробежал лучом наискось по всему гаражу.

«Единичка» была на месте. За машиной что-то метнулось и замерло.

Сигизмунд протянул руку. Безошибочно нашел ломик у входа.

С ломиком двинулся вперед, ерзая лучом фонаря.

— А ну, выходи, сука! Живо!

За машиной шевельнулись. Сигизмунд ткнул ломиком в смутную фигуру.

— Ну, быстро!

Там всхлипнули.

Сигизмунд еще раз ткнул ломиком, несильно. Угонщик сдавленно охнул, вжимаясь в угол.

За машиной хранились яды для тараканов. Подавит коробки, сволочь.

— Выходи, кому сказал!

Потеряв терпение, Сигизмунд оставил ломик и ухватил угонщика за волосы — светлые патлы отсвечивали даже в темноте.

Безжалостно потащил. Угонщик кряхтел, упирался. Молчал. Потом показалось бледное лицо с расширенными белыми глазами. Молодая девка. Она вдруг напомнила Сигизмунду ту озлобленную беременную бабу, которая так больно задела его чем-то — он даже не понял, чем.

— Ах ты, сука!

Сигизмунд размахнулся, заехал по скуле — прямо фонариком, благо железный, старый.

— Я те покажу — машины угонять! Ты у меня… небо в клеточку!

Он еще раз занес руку для удара. Белесые глаза зажмурились.

Сигизмунд ухватил ее за плечо. Сжал посильнее, с расчетом, чтобы больно было. Волю чтобы сковать. Пыхтя, потащил ее наружу. Она безмолвно цеплялась ногами, опрокидывая пустые канистры из-под бензина.

— Не корячься!

Выволок. Мстительно стал фонариком по ней водить.

— Морду-то не вороти! Один хрен влипла!

Извлеченная из гаража особа была страшна, как смертный грех.

Тут кобель резко дернул поводок, заинтересовавшись чем-то за спиной у Сигизмунда. Воспользовавшись этим, девка рванулась в другую сторону, пытаясь освободиться. Сигизмунд тут же дал ей в спину торцом фонаря.

— Стоять! — рявкнул Сигизмунд, поддергивая к себе одновременно и девку, и кобеля.

Около гаража было хоть глаз выколи. Лишь у парадных желтели тусклые фонари, освещая выщербленные ступеньки. К ближайшему фонарю и потащил Морж пойманную угонщицу.

Конечно, ее можно, не рассуждая, сразу отволочь в ближайший опорный пункт милиции. Благо недалеко. Но в опорном пункте, как доподлинно было известно Сигизмунду, сидят отъявленные мудозвоны. Мудозвонов мало интересовали страшные как смертный грех угонщицы. Мудозвоны вели свою — таинственную, Моржу недоступную, мудозвонную — жизнь. Туда хоть расчлененку в полиэтилене приволоки — никто и не почешется.

Можно, конечно, поступить с угонщицей и по закону военного времени. Связать ее потуже и обезопасить у себя на кухне. А утром сдать с рук на руки участковому.

Участковый в моржовском квартале прямо дядя Степа. На диво толковый, дельный и незлобивый мужик лет сорока. Ему без страха можно сдавать любых нарушителей. Участковый их никогда не бил. И имел привычку утруждать мозги

— разбирался, копался, ковырялся. И даже людям помогал, если получалось, говорят.

Однажды — Морж сам был свидетелем — соседка по лестнице вызвала участкового, чтобы он забрал бомжа. Тот явно превысил меру дозволенного: мало того, что перегородил своим пьяным неопрятным туловищем весь подъезд, так еще пустил под себя обильную лужу. Соседка вертелась на лестнице и шумно возмущалась. Участковый явился почти сразу и ласково заворковал над простертым бомжом: «Ух, какие мы пьяненькие… да какие мы, оказывается, мокренькие…»

Вот такой участковый.

Так что сдать ему пойманную на месте преступления угонщицу можно было бы без страха и последующего пятна на совести.

К такому решению был близок Сигизмунд, когда тащил ее под фонарь.

Все ясно. Так он и думал. Мало что преступница, так еще и наркоманка. Впрочем, одно другое за собой тянет. Глаза светлые, почти белые. И глядит ненормально. И одежка… Волосья грязные, пакля будто. Коса, вроде, но разлохматилась.

На одежде не то бахрома, не то рванина. Из хипья, что ли. На ногах чуни какие-то. Это уже новенькое, прежде такого за хипьем не водилось. На шее дрянь болтается. Украшение. Любит хипье украшениями себя обвешивать. Всегда любило.

Из дворового мрака вынырнула соседка, Софья Петровна, выгуливающая пуделька. Сигизмунд ее еще с детства знал. Она всегда держала собак. Софья Петровна обитала в соседней парадной. Пуделек у нее был старенький, скучный, в драки не встревал, за кошками не гонялся. Бегал, нюхал. Исправно гадил на газончике. Сигизмунд втайне презирал пуделька.

Софья Петровна подошла, поздоровалась. Исподтишка метнула взгляд на сигизмундову добычу. Та глядела в пустоту остановившимися белыми глазами.

— Вот, — сказал Сигизмунд, возбужденно и вместе с тем растерянно, — машину у меня угнать хотела. В гараже словил…

Софья Петровна, то и дело опасливо косясь на застывшую в прострации наркоманку, раскудахталась. Времена ныне пошли! Вот прежде времена были! Вот Одесса… Знает ли Сигизмунд Борисович, как случилось в Одессе? Вот знает ли Сигизмунд Борисович такого — Маршала Жукова? Как в сорок шестом годе в Одессу был направлен Маршал Жуков. А ворья в Одессе было видимо-невидимо. И тогда Жуков в одну ночь расстрелял в Одессе сорок тысяч воров. И с тех пор в Одессе сделался порядок…

Этот миф Сигизмунду слышать уже доводилось. Только Софью Петровну огорчать не хотел.

Та уже в открытую неодобрительно уставилась на угонщицу.

— Что вы ее в милицию-то не сдадите? Глядите, сбежит ведь!

— Так в этот, опорный, тащить бесполезно, — сказал Сигизмунд. — Эти… гм, олухи ее тут же и отпустят. Хочу с утра нашему участковому с рук на руки сдать…

Тут пойманная девка вдруг дернулась и хрипло выкрикнула невразумительную угрозу.

— Ой, — вымолвила Софья Петровна и попятилась. — Ой, эти прибалты-чечены, не связываться бы с ними…

Меньше всего угонщица была похожа на чеченку. А вот на эстонку тянула.

Очень не любил Сигизмунд эстонцев. На польскую кровь свою грешил. Потому лишь укрепился в первоначальном решении сдать девку участковому. Пусть-ка русскую зону потопчет.

— Ой, Сигизмунд Борисович, не связывались бы вы с ними… Отпустили бы от греха… Не то бомбу взорвут во дворе. Вон как в Москве-то, по телевизору передавали…

Девка повернулась и устремила на Софью Петровну ненавидящий взгляд безумных глаз. Прямо Вий какой-то.

Софья Петровна визгливо призвала своего пуделя и метнулась в темноту.

— Пошли, курва! — грозно сказал Сигизмунд девке. И поволок ее по осыпающимся ступенькам к парадной.

* * *

На лестнице обторчанная угонщица принялась брыкаться с удвоенной силой. Только два потных года в тренажерном зале среди скудоумных качков дали Сигизмунду резерв одолеть тяжелый подъем. Девка грозно рычала — запугивала. Кобель рычал тоже. Словом, оба сделали все, чтобы Сигизмунд чувствовал себя полным дураком.

Гуманист хренов. А дверь как открывать? Чтобы открыть дверь в сигизмундову квартиру обе руки потребны. Не подрочишь, такую дверь открывая-то.

Кобель — ладно. Никуда не денется. У двери будет виться, скрестись умильно, потому как после прогулки ему вкусненькое полагается. Заведено так было между кобелем и Сигизмундом.

А у девки, видать, второй приход пошел, или как там это у них, у торчков, называется. Не любил их Сигизмунд.

Вообще, если вдуматься, много кого не любил Сигизмунд. Прибалтов. Низкорослых наглых кавказцев в кожаных куртках. Быков с бритыми затылками. Ментов очень не любил, особенно гаишников. Жирные морды в телевизоре раздражали Сигизмунда. Отдельно не любил Сигизмунд все, что исходило из столицы нашей родины — города Москвы. (Кроме, впрочем, водки.) Это чисто Петербургское. Этим полагалось гордиться. Всякие безродные лимитчики к Москве были равнодушны. И этим отличались от коренных.

Ну ладно, хрен с ним со всем. С преступницей-то что делать?

Тут угонщица сама облегчила Сигизмунду задачу. Руку-то ей он держал на заломе. Так сумела стерва извернуться и цапнуть. Зубами. За куртку укусила. Ну сучка — она сучка и есть!.. Эстонские снайперши, «белые колготки», — те, говорят, тоже кусались…

«Получай, падла, суверенитет!» Так назывался хороший удар — по ушам. Знакомый один научил. Качок. Ума немного в черепной коробке сберегал, но вот биться был горазд. Почему удар так называется? А хрен его разберет — назвали так.

И получила! Влепил ей Сигизмунд «суверенитетом» от всей своей великоросской, великодержавной и отчасти белопольской души.

Угонщица безмолвно осела на каменный пол. Кобель принялся обнюхивать ее и облизывать, пока хозяин, сдавленно матерясь, торопливо открывал дверь.

Распахнув дверь пошире, он подхватил угонщицу за ноги и безжалостно потащил к себе в квартиру. Та стукнулась затылком о порог, но даже не застонала. Здорово он ее…

Кобель решил, что хозяин ему на радость новую игру изобрел. Деятельно вклинился в события. Принялся скакать вокруг поверженной девки, то и дело приседая на передние лапы и размахивая хвостом. При этом пес то лаял, то покусывал девку, то хватал зубами хозяина за брюки.

Сигизмунд зашел в туалет, открыл шкаф и вынул оттуда наручники. Эти наручники подарил им на свадьбу один дурковатый институтский приятель Натальи. Мол, так крепче друг друга держаться будете. Супруга сочла шутку идиотской, да и Сигизмунд не был в восторге. Однако наручники сохранил. Вернее, они сами сохранились, забытые в дальнем шкафу. И вот — надо же! — пригодились!

Сковал угонщице руки. Потом снял на кухне бельевую веревку и связал ей ноги. Так оно вернее будет.

* * *

Квартира у Моржа была трехкомнатная. В одной комнате, где стоял телевизор и диван, Сигизмунд обитал постоянно. Там было более-менее прибрано. В двух других хранились разные вещи. Там Сигизмунд иногда вытирал пыль. Но нечасто. Только когда находило. Или перед Новым Годом, если не лень было.

Сигизмунд наклонился, взял девку за подмышки и поволок в одну из необитаемых комнат — ту, где стояла тахта. Пес тотчас же впился ей в ногу. Не со зла впился — играл. Сигизмунд пинком отогнал пса. Кобель-таки успел стащить с ее ноги одну чуню и улегся грызть.

Угонщица застонала, дернулась освободиться— не тут-то было. Добрые наручники крепко держали.

— Это тебе не дурь по вене пускать, — назидательно сказал эстонской наркушнице потомок польских шляхтичей.

Девка принялась изгибаться всем телом и горестно подвывать. Ломает ее, что ли?

Сигизмунд затащил девку в комнату и взвалил на тахту. Тяжелая оказалась. Отъелась, гадина, на эстонской сметанке.

Отдуваясь, Сигизмунд принес из кухни табуретку, сел рядом с временно притихшей девкой и стал наблюдать. Кобель тут же приперся с чуней, улегся рядом и начал усердно жевать, время от времени поглядывая на Сигизмунда — мол, ладно ли?

Угонщица, не моргая, глядела в потолок расширенными белыми глазами. Время от времени из ее горла вырывалось тихое жалобное поскуливание. Заслышав этот звук, кобель всякий раз делал бородатую морду набок — дивился.

Только сейчас Сигизмунду шибануло в нос всеми запахами девки. Пахло от нее сногсшибательно. Дымом. Потом. Дрянью какой-то, описанию не поддающейся. От кобеля, когда в тухлятине вываляется, так не несет.

Что дымом разит — ничего удивительного. На чердаках, небось, обретается.

На ней были чулки домашней вязки. Перед мысленным взором Сигизмунда всплыла трогательная работящая эстонская бабушка, которая там, у себя на хуторе, подоив коровку, сидит у очага и вяжет внученьке чулочки. Он даже взгрустнул. Ведала ли старушка, в какую мерзость внученька впала…

А что сказал бы девкин дедушка?

Подобно тому, как у каждого уважающего себя питерца имеется героическая бабушка-блокадница, всякий порядочный прибалт обязан иметь дедушку — «лесного брата». С бородой лопатой и обрезом. В это Сигизмунд верил нерушимо.

Ухлопает ведь непутевую, если узнает. Все эти непримиримые борцы с советской властью и русской оккупацией таковы.

На мгновение Сигизмунд увидел заснеженный лес, поляну, несгибаемого дедушку с обрезом и падающую внучку-наркушницу… Из ствола обреза сочится сизый дымок… Во внучке дыра размером с кулак… «Я тебя породил, я тебя и убью!» — сурово говорит дедушка — «лесной брат».

Ой, нет, это борцы с поляками так высказывались…

А ну его на хер, этот национальный вопрос.

Тут пленница резко дернулась. Из-под одежды вывалилась… э-э… фенечка.

Фенечка? Из дерьма керамического? Хрена лысого!

На шее у девки болталась лунница — украшение в виде полумесяца.

Золотое оно было.

Золотое!

Уж в чем-чем, а в этом Морж бы не ошибся. И золото — видно было — очень хорошее. Всяко не расхожей 583-ей пробы. К такому золоту вооруженную охрану приставлять полагается. Как в Эрмитаже, куда Сигизмунда водили для общего развития в составе 6-«А» класса глазеть на скифский драгмет.

Сигизмунд стащил с девкиной шеи тяжелую лунницу. Угонщица пыталась не дать, башкой вертела, зубами лязгала, но Сигизмунд ей кулак показал. Осознала и притихла.

Лунница крепилась к девке кожаным ремешком. Простенький дерьмовенький ремешок. От пота потемневший, вытертый. На жирно поблескивающем желтом металле чеканка…

Сигизмунд поднес лунницу к глазам и ахнул. Прикусил губу. Глянул на девку с восхищением и ненавистью. Вот ведь что почти в открытую на шее таскает, гнида! По Питеру! По героическому — что бы там ни говорили — Питеру!

Лунницу поганили три свастики, расположенные полукругом. Та, что в центре,

— побольше, две на концах — поменьше.

Сделано было грубовато. Пробы на изделии не стояло. Из зубов да протезов отлито, не иначе. Мародерствовали родственнички-то девкины. Фашистские прихвостни.

Переливали, небось, где-нибудь в землянке, посреди дикого леса. Уж больно работа топорная.

Так что же получается? Выходит, не угонщица девка? Такое на себе таскающая

— на фиг ей задницей рисковать. Разве что из озорства. Или ушмыгалась девка до того, что уже и сама не ведает, что творит.

Нет, что-то не то. Откуда у простой торчащей девки такая штука? Давно бы на зелье извела.

Может, беспутная лялька какого-нибудь безмерно навороченного «папы»?

Похоже на то.

Ох ты Господи! Да кто же это так начудил, что девку с подобной безделкой одну по городу шастать отпустил? Это кто-то очень большой начудил. За этакую лунницу, за такой-то кусище золота, квартирку можно купить побольше сигизмундовой…

Ой-ой. Искать ведь будут дуру обдолбанную. Ну, не саму дуру, понятно, а ту дурость, что у ней на шее висела. И найдут. Непременно найдут. Весь город перевернут не по одному разу, а отыщут.

Ну, хорошо. Если это профессионалы, то разговор их с Сигизмундом будет краток и конструктивен. «У тебя?» — «У меня». — «Отдай». — «Заберите, ребята». — «Забудь». — «Уже забыл»… И все.

А если это отморозки? Убьют ведь отморозки, вот что они сделают.

А если девка и впрямь какого-нибудь чеченца подружка? Кавказцы таких любят, здоровенных да белобрысых. Вот и получается «прибалты-чечены». Ох, права Софья Петровна…

Ладно, сейчас все выясним. Испытаем стерву, коли она по-человечески говорить не желает.

Сигизмунд наклонился к девке поближе и внятно проговорил:

— Зиг хайль!

Лицо девки оставалось бессмысленным.

Сигизмунд возвысил голос:

— Гитлер капут!

На этом познания Сигизмунда в немецком языке в принципе заканчивались. А в эстонском они даже и не начинались.

На всякий случай спросил еще:

— Шпрехен зи дойч?

Безрезультатно.

Английский?

— Ду ю спик инглиш?

Бесполезно.

— А ну тебя совсем! — рассердился Сигизмунд. — Ты что, полная дура?

Девка лежала отвернувшись. Похоже, последняя версия была самой правильной. Может, немая?

Да, как же, немая. На дворе вон как разорялась.

…А отморозков, пожалуй что, и не пришлют. Те, кто такими безделушками швыряются, дилетантов не нанимают…

Сигизмунд пошел на кухню ставить чайник.

…А хотя бы и прислали. Отдать им наркоманку с лунницей и пусть проваливают. Он ничего не видел, ничего не знает и, что характерно, знать ничего не хочет.

Из комнаты донесся тяжелый стук. Девка упала с тахты на пол. Чертыхаясь, Сигизмунд водрузил ее на место. Заодно задрал у нее рукава, поглядел на руки. Вены чистые, не «паленые». Может, в ноги колет? Сейчас и так делают. Да нет, больше похоже на «кислоту».

…С другой стороны, кто такой насквозь откровенный, чтобы из протезов да из мостов лунницу отлить, да еще свастиками проштамповать? А штука новая, незатертая. Недавно сделанная.

Сигизмунд еще раз для острастки погрозил девке кулаком и отправился варить себе кофе. Всяко не получится поспать в эту ночь. Не хватало заснуть, имея в доме такую гремучую змею!..

Карауля кофе — чтобы не убежал — Сигизмунд все пытался ухватить какую-то смутную, назойливую мысль, что крутилась в голове. Была в обторчанной девке еще одна странность, а какая — уловить не мог.

Ладно, разберемся… Сигизмунд снова вернулся мыслями к луннице.

Свастика не всегда была символом проклятого фашизма. Об этом Сигизмунд не без удивления узнал уже в относительно зрелом возрасте. И долго не верил.

Свастика — знак Солнца. Древний. Вроде, авестийско-буддийский. Об этом возвестил стране с телеэкрана чернобородый астролог Пал Палыч Глоба. Давно это было — еще в эпоху «Новой Победы». В эпоху, так сказать, «высокой перестройки». Горби, съезды, Сахаров… Пал Палыч тогда маячил в любой мало-мальски кичевой передачке. Моден был. М-да…

Может, девка — буддистка какая-нибудь? Или спятившая неоавестийка?

Сигизмунд налил себе в чашку кофе и вернулся в комнату, где лежала пленница.

Сел рядом, строго поглядел на нее, пытаясь придать взгляду многозначительность — как у эзотерических парней из «Третьего глаза», — и молвил громко и отчетливо:

— Будда! Харе Кришна!

Девка не пошевелилась. Глаза у нее были остекленевшие.

Померла, что ли? У, чудь белоглазая! Нет, вон моргнула.

Сигизмунд отпил кофе и грозно рявкнул:

— Эй, ты!

У девки из глаза выползла мутная слезина.

Сигизмунда замутило. Чего не выносил, так это слез, особенно бабьих. Он разозлился:

— И не фиг тут слезы лить! Сидела бы у себя в Чухляндии! Кофе будешь пить?

Не дожидаясь ответа, сунул чашку с кофе ей под нос. Девка оглушительно чихнула прямо в чашку.

— Тьфу ты, зараза!

Сигизмунд выдернул у нее из-под носа чашку и пошел ополаскивать. Только продукт зря извел. Еще не хватало потреблять кофе с ее чухонскими соплями и микробами.

Упрямая. «Лесные братья» — они все такие. Ну, ничего. Сигизмунд — он тоже упрямый. Вон, сколько раз прогорал и всякий раз поднимался. Даже экс-супруга — и та одолеть не смогла.

А чухонцы — они ненормальные. Вспомнился один инвалид. Воевал на Финской. На Карельском перешейке. Рассказывал: поначалу «кукушек» брали, подранив, и от советского гуманизма да дури российской в госпиталь тащили. Те уже в госпитале, подыхая, умудрялись напоследок припрятанной финкой медсестру убить — вот как. Потому и перестали потом живыми их брать, на месте кончали. Лично товарищ Сталин распорядился: не брать, значить, «кукушек», кончать их на месте! У инвалида того приказ по полку читали. Так-то…

Тут мысль нехорошая Сигизмунда пронзила. А вдруг и эта нелюдь что-нибудь приберегает? Нож, к примеру. А то и похуже. В кофе, вон, ему чихнула, ущерб нанести норовя.

И тут, наконец, доперло до Сигизмунда, что ему особенно странным в девке показалось. Белья нижнего под нелепой одежкой у нее не было. Пока волок да кантовал — осознал. Даже трусов. Оно, конечно, если вдуматься, и не странно, вроде бы. Мало ли, кто как ходит. Демократия.

Все бы ничего, будь наркушница своя, российская. Но девка была прибалтская. А прибалты, чистоплюи каких свет не видывал, еще при Советах улицы у себя с мылом мыли. Они, даже из ума выжив, без исподнего ходить не станут.

Так что здесь тоже странность таилась.

Сделав себе еще чашку кофе, Сигизмунд пошел назад. Решил на всякий случай обыскать воровку. Не для того с супругой разводился, блин, чтобы дни свои закончить столь быстро и печально, с финкой в брюхе.

Видать, девка увидела что-то в его глазах. Задергалась. Дергайся, дергайся. Раньше надо было думать и не попадаться.

Сигизмунд начал обыскивать ее на предмет ношения оружия. Как в армии учили. Под мышками поискал, на боку, на бедре — где еще можно утаить нож.

Перевернул на живот. Она завопила:

— Хири ут! Хири ут!!!

Сигизмунд завершил обыск. Ничего подозрительного не обнаружил. Напоследок брезгливо проверил грязные патлы. В Японии любили убивать шпилькой в сердце. Впрочем, у девки и в патлах — ни шпильки, ни финки, ни топора завалящего. Кантанул ее назад. Сказал назидательно:

— Вот тебе и херђд твой, чудь нерусская.

Девка в ответ разразилась длинной визгливой тирадой, а под конец разревелась. Сигизмунду вдруг ее жалко стало. К тому же, если это лялька какого-нибудь крутого, то и вовсе не стоит с ней излишне грубо обращаться.

С другой стороны, крутого, скорее, побрякушка золотая волнует. А девка — это так, носитель. А то, что он, Сигизмунд, поможет строгостью своей девкину пагубную привычку побороть, — так крутой еще и спасибо скажет. Небось, через девкину дурь в убыток не единожды влетал.

Опять-таки, если вспомнить, что девка во взломанном гараже была обнаружена, так вполне может статься, что и золотишко она того… А крутой в ванне где-нибудь плавает, с дыркой во лбу. Хотя, скорее всего, просто сперла. И тягу дала. Зелье-то — оно не бесплатное.

Теперь пленница лежала, глядя в потолок и проливая слезы, что-то неразборчиво повторяла — одно и то же. Сигизмунд впал в сердобольность и снова попытался предложить ей кофе. И снова безрезультатно. Улучил момент и влил, но злобная тварь в него этим кофе плюнула.

Сигизмунд, осердясь, отвесил ей пощечину. Несильно, так, для порядку. Она затихла.

Чем скорее эту белобрысую сучку от него заберут, тем лучше. На хрен ему, Сигизмунду, проблемы.

Только к участковому торопиться не стоит. Ибо крутой тоже девку ищет. Хватился, мудила, золотишка своего — и ищет. А коли сдать девку государству, то с него, Сигизмунда, стоимость спросится. А без золота обторчанную тоже сдавать не след — вдруг чего ляпнет? Тогда всех собак — на кого повесят? Правильно. На Сигизмунда Борисовича Моржа.

Так что лучше тихо-мирно, не посвящая компетентные органы, сдать девку крутому — и шито-крыто. И забыть, как в доме полкило золота ночевало.

Вопрос. Как крутому дать знать? И чтобы другие крутые не понабежали?

Объявление в газету поместить. Сигизмунд нервно хихикнул. Так, мол, и так, найдена вконец опустившаяся девка-наркоманка с золотой побрякушкой на шее. Побрякушка качеством вроде скифского золота, какое в Эрмитаже сберегается. Весит столько, что дурно делается. Девка лыка не вяжет и умом явно тронулась. Кто потерял — отзовитесь… Приписка: отечественной речью не пользуется. Обращаться по адресу…

Чушь собачья!

Стоп.

Сигизмунд поднатужился и сходу выродил приемлемый текст объявления:

«НАЙДЕНА БЕЛАЯ СУКА. К ОШЕЙНИКУ ПРИВЯЗАНА БЛЯХА ЖЕЛТОГО МЕТАЛЛА В ФОРМЕ ПОЛУМЕСЯЦА. НА РАСПРОСТРАНЕННЫЕ КЛИЧКИ НЕ ОТЗЫВАЕТСЯ. СУКА ОЧЕНЬ БОЛЬНА. ПОТЕРЯВШЕГО ПРОСЯТ ЗВОНИТЬ ПО ТЕЛЕФОНУ…»

Пошел, включил компьютер, набрал текст и распечатал в десяти экземплярах. Утром расклеит по двору и окрестностям. Кому надо, тот догадается.

Затем отправился проведать белую суку — чем она там занимается. Благо и тахта чего-то скрипела.

Войдя, он обнаружил, что злокозненная наркушница умудрилась сесть. Увидев его, что-то залопотала. Сигизмунд поприслушивался. Ни черта не понять.

Сперва девка просила. Потом требовала. Ничего, шалава, оправдываться в другом месте будешь.

— Ай донт спик по-эстонски, — сказал Сигизмунд. — Поняла, ты?..

— Игвильяу… — занудила девка в сотый раз.

— Ты в России, сучка! — рявкнул Сигизмунд. — Тут тебе не Ээсти, поняла? Не хер свои права сраные качать! По-нашему говори!

Однако говорить по-нашему девка наотрез отказывалась. И даже то обстоятельство, что находилась она в России, на нее не действовало.

Неожиданно зазвонил телефон. Быстро же его, Моржа, вычислили. Ай да бугор! Ай да крутой! Кому еще среди ночи звонить, как не ему?

Сигизмунд сорвал трубку и лихо гаркнул:

— Морж у аппарата!

Это была его любимая шутка. Друзья знали, а незнакомые шугались.

— Витю можно? — нерешительно проговорил девичий голосок.

— Передачу, девка, готовь. Сел твой Витя, — низким, нарочито-замогильным голосом мстительно сказал Сигизмунд и досадливо брякнул трубку.

Вздумала по ночам звонить, парням досаждать! Да еще не туда попадать, когда звонка ждешь! Ну, народ! Раздолбаи, одно слово. Пальцем в нужную цифру ткнуть не могут, обязательно промахнутся. Как только трахаются? Тоже, небось, не с первого раза попадают.

Когда Сигизмунд вернулся в комнату, первое, что он увидел, была большая лужа на полу. Пес, завидев хозяина, застучал хвостом. Девка лежала на тахте, воротила рожу. Гримасу брезгливую состроила. Кобели русские ей не нравятся! А кто ее сюда звал? Сидела бы себе за Нарвой и бед не ведала…

Обычно кобель, напустив лужу — а с ним такое случалось — вел себя немного иначе. Хозяина встречал, лежа на брюхе, и заранее щурился, ожидая побоев. Хвостом мел, чуть что — брюхо голое показывал: у собак лежачего не бьют. Это вам не люди.

— Та-ак, — грозно и с растяжкой начал Сигизмунд. — Вот, значит, ка-ак… А гуляли мы зачем? За кошками гоняться? Та-ак…

Кобель с готовностью пресмыкнулся. Вот ведь холуй.

Сигизмунд пошел за тряпкой. Подтер пол. Вымыл руки. Вернулся к пленной наркоманке. И только тут увидел, что подол у нее мокрый.

У себя дома, значит, мостовые с мылом…

Тут Сигизмунд сжал кулаки.

— Твоим денег не хватит, гнида, за тебя откупиться! Поняла?! Ты че, думаешь, раз русский — так и гадить можно? Ты у меня…

Девка вдруг начала краснеть. В глазах появилась ненависть. Совсем бешеными они стали. И заорала что-то в ответ. Поняла, видать. Долго орала. Замолчит, а после снова принимается.

И визгливо так, истерично.

И не по-эстонски она орала. Интонации другие. И не по-фински. Но все равно чудь белоглазая. Явно по-прибалтийски орет. Вон свистящих сколько.

А девка так надсаживалась — аж на тахте подпрыгивала. Чаще всего повторялось слово «двала».

Тут Сигизмунда осенило.

— Тебя что, Двала зовут? — Он оборвал ее гневную тираду. Ткнул в нее пальцем. — Ты, Двала!

Она окончательно рассвирепела. Замолчала, сопеть стала. Зенки белесые таращить. А Сигизмунд успокоился. Есть контакт!

— А что, — рассудил он, — красивое имя. Двала. А я — Сигизмунд. — Он ударил кулаком себя в грудь. И еще: — Сигизмунд — Двала, Сигизмунд — Двала…

До девки, вроде, что-то дошло. Пробилось, видать, в ее мультипликационный мир искусственных грез.

— Сигисмундс, — повторила она. — Харья Сигисмундс… Игхайта лант'хильд йахнидвала…

— Я те дам — «харя»! — обиделся Сигизмунд.

Она скорчила умильную морду.

— Харья! — сказала убежденно. — Махта-харья!

Стало быть, «харя» на ее языке вовсе не ругательство. А вот что?

— Что же мне с тобой делать-то?

Он достал из кармана золотую лунницу и покачал над ней, держа за ремешок.

Она вся так и встрепенулась. За лунницей глазами водить стала.

— Твое? Где взяла? Подарил кто или украла?

Понимал, конечно, что девка ему не ответит. Сам для себя говорил.

Тут девка, глядя на Сигизмунда, что-то моляще вымолвила. Отдать, небось, уговаривала.

Если это и впрямь отвязная подружка кого-нибудь из бугров, то будет лучше, ежели лунница вернется к владельцу вместе с носителем. А для него, Сигизмунда, самое главное сейчас — чтобы эта идиотка не сбежала. Иначе не отбрешешься потом.

С другой стороны, если девке дурной лунницу вернуть, глядишь, и успокоится. Может, ей без лунницы ходу назад нет?

Сигизмунд молча встал и, покачивая лунницу в руке (до чего же увесистая!) пошел в прихожую. Запер все замки на входной двери, а ключи сунул в карман старой куртки, что бесполезно висела на вешалке.

Ибо решил он, Сигизмунд, по доброте да мягкости, пленницу развязать. Не фашист же он какой-нибудь. Если девкины предки красных партизан на лесопилке живьем распиливали, то это не означает, что он, Сигизмунд, должен брать с них пример. Негоже это — на беззащитной сторчавшейся дуре за грехи ее предков отыгрываться.

Опять же, от лежания в связанном виде повредить она в себе чего-нибудь может. От супруги своей Натальи, гинекологически опечаленной дамы, ведал Сигизмунд: женский организм — механизм сложный и скудному мужскому уму недоступный. Повредится эта паскуда изнутри — не расхлебаешь потом неприятностей.

И вот, глядя на себя как бы печальными глазами записного миротворца, умиляясь на собственное добросердечие, отправился Сигизмунд наркоманку от пут избавлять. Кобель к тому времени догрыз уже девкину чуню и теперь, стоя на тахте, покушался на вторую. Девка, яростно шипя, отлягивалась.

— Пшел, — сказал Сигизмунд, сгоняя кобеля.

Девка повернулась к Сигизмунду и сказала что-то. С явным презрением процедила. Себя, Двалу, помянула, голосом выделив.

Сигизмунд не обратил на это внимания. Приподнял ее и надел лунницу обратно ей на шею. Затем водрузил девкины ноги себе на колени и, согнувшись, стал распутывать бельевую веревку.

Конечно, полагалось бы ножом путы разрезать. Но во-первых, в доме не было достаточно острого ножа. А во-вторых, Сигизмунду было жаль губить веревку… Хорошая веревка, такую не вдруг купишь. Десять тысяч год назад за моток отдал — цена! Да и вообще трепетность была у Сигизмунда к веревкам

— от недолгого альпинистского прошлого осталась.

В человечности должно соблюдать последовательность. Иначе не человечность это, а дерьмо собачье и лицемерие херово. Так-то вот. Ворча под нос, снял и наручники. Гуляй, девка! В пределах квартиры.

Освобожденная от пут девка первым делом за лунницу обеими руками схватилась, к груди прижала. Тут же охнула — ноги-то у нее, видать, здорово затекли. Добротно связаны были. Нагнулась, стала растирать.

Усмехаясь, Сигизмунд отправился наручники в стенной шкаф прятать. На всякий случай. Чтобы эти, ежели когда за девкой придут, не подумали ненароком, будто он тут над обдолбанной дурой измывался. А то прикуют в собственной квартире к батарее, запрут, ключ выбросят и — бывай. Знаем мы такие шуточки.

Девка сидела на тахте, оцепенев. В ее белых глазах читался такой ужас, что Сигизмунд и сам испугался — не стряслось ли что.

— Эй, ты чего? — на всякий случай спросил он. Бегло осмотрел ее, но никаких повреждений не заметил. Отогнал кобеля, хотя пес тут был явно не при чем.

Может, покормить ее попробовать? Пусть не рассказывает потом, что голодом ее морили.

Сигизмунд решительно взял ее за руку. Потащил с тахты.

Девка, спотыкаясь и приседая на каждом шагу, поволоклась за ним на кухню. Сигизмунд усадил ее на табуретку в угол и велел сидеть смирно, пригрозив пальцем. Девка съежилась на табуретке и застыла.

— Сейчас, девка, кормить тебя будем, — приговаривал Сигизмунд успокаивающе. Открыл холодильник, извлек яйца, масло и хлеб. Хлеб хранился в холодильнике на всякий случай — от рыжих домовых муравьев, которых глава тараканобойной фирмы не мог вывести у себя дома никакими патентованными средствами.

Зажег огонь на плите. Поставил сковородку. Растопил масло. Разбил яйца.

Потом повернулся к девке. Она сидела неподвижно, вся сжавшись. На ее лице застыло такое выражение, какого Сигизимунд никогда не видел. Никогда и ни у кого. По слухам, такие лица бывают у людей, повстречавших Черного Альпиниста…

Свет ее яркий, что ли, пугает. Или устрашил девку какой-нибудь наркотический призрак.

Кашлянув, Сигизмунд спросил почти дружески:

— Глюки одолевают?

Как и следовало ожидать, девка не ответила.

Он поставил перед ней яичницу, отрезал хлеба, дал в руки вилку и кивнул на сковородку: мол, ешь.

Девка взяла вилку, повертела перед глазами, потрогала пальцем зубцы и — было видно — изумилась свыше всякой меры. Будто впервые видела.

Сигизмунд укрепился в изначальном мнении насчет девки. Точно, обторчана. Слыхал о таком. Торчок иной раз всему изумляется. Все-то ему, родимому, впервые и вновь.

Даже анекдот на эту тему есть.

Повертев вилку, девка отложила ее, взяла хлеб, отломила кусок и сунула в сковородку. Вывозила хлеб в яичнице, съела. И так, хлебом, всю яичницу и выела. Кормилась же шумно и неопрятно.

А еще говорят — культура, мол, с Запада прет. Как же! Дурь да скотство, больше ничего. И еще развратный секс, как говорила бабушка-блокадница. Не одобряла прозорливая старушка западной культуры.

Покончив с яичницей, девка перевела взгляд на Сигизмунда и вдруг улыбнулась. Сигизмунд почему-то сразу простил ей все бескультурие. Вытащил фуфырь с пепси и налил в стакан — пей.

Пепси также изумило девку. Некоторое время дивилась на пузырики. Немытым пальцем их трогала, потом палец нюхала. Лизнула. Наконец ко рту стакан поднесла. Сигизмунд ей покивал: давай, мол.

По правде говоря, его забавляло происходящее.

Она отпила, зажмурилась — и шумно рыгнула. Сигизмунда аж передернуло. В алкаше опустившемся культуры больше.

Покончив с кормежкой, Сигизмунд решил простереть великодушие еще дальше. Взял неопрятную девку за руку и подтащил к двери туалета. Приоткрыл дверь, показал, где унитаз. Чтобы больше не конфузилась. Спросил, не потребно ли? Вроде, не требовалось.

Потом поволок ее в ванную. Открыл дверь. Свет зажег.

Ванная девку устрашила сверх всякой меры. Она оцепенела, впилась пальцами в дверной косяк и замерла.

Легионы тараканов жизнями заплатили, чтобы мог он, С.Б.Морж, тешиться ванной комнатой. В ванную Сигизмунд в свое время вложил немалую сумму. Поставил итальянский кафель бледно-голубого цвета, заменил полностью краны, душевой шланг, саму ванну и раковину. Все это первозданно сверкало и радовало душу.

Сигизмунд пустил набираться воду, указал девке на мыло и пошел за полотенцем. Когда он вернулся, вода, понятное дело, исправно текла, а девка

— стояла на пороге и смотрела на кран расширенными глазами.

Сигизмунд втолкнул непонятливую дуру в ванную, набросил ей на плечо полотенце и прикрыл дверь. Сочтя долг гостеприимства выполненным, пошел на кухню и с облегчением закурил.

Из задумчивости его вывел характерный плеск переливающейся через край воды. Сигизмунд выругался, торопливо затушил сигарету и рванулся разбираться и карать.

Чертова идиотка стояла на прежнем месте. Даже позу не переменила. Только ужаса на ее лице прибавилось. Через край ванной бодро перетекала вода и подбиралась к девкиным ногам. В общем, картина маслом. «Гибель княжны Таракановой в темнице во время потопа».

С «сукой!..» на устах ринулся Сигизмунд выключать воду, заранее смирившись с тем, что придется промочить тапки. Выдернул из ванны затычку и принялся собирать тряпкой воду с пола. Девка тем временем тихой сапой куда-то канула.

Зато явился кобель, который живо заинтересовался происходящим, но ловким ударом мокрой тряпки был укрощен и гнан.

Покончив с делом, Сигизмунд ополоснул руки и отправился на кухню, где снова закурил. Его трясло от холодного бешенства. Вот навязалась. А сам, дурак, виноват.

В квартире было тихо. Только слышно было, как под вешалкой шумно искался укрощенный кобель. Блохи его одолевали. В этом году на диво лютые блохи уродились. Собачники стонут все как один. Говорят, в этом году солнце так действует.

Сигизмунд смотрел в одну точку. Яростно затягивался. Как быть с девкой — решительно непонятно. Сколько дурь будет действовать — неизвестно. Либо грязной ее укладывать, либо силком к цивилизации возвращать. И спросить не у кого.

Так ничего и не решив, пошел на поиски «княжны Таракановой». Та обнаружилась на прежнем месте, на тахте. Сидела, поджав ноги, ревела и тряслась.

— Ты что, совсем дура? — задал риторический вопрос Сигизмунд.

Он видел, что она нешуточно перепугана. Только вот чем?

— Чего боишься-то? Хоть на пальцах покажи, пойму.

Он потряс ее за плечо. Девка подняла к нему зареванную рожу и разразилась длинной слезливой тирадой. В тираде Сигизмунд обнаружил, к своему удивлению, чисто питерское слово «Охта». Что-то у девки, видать, с Охтой связано. Топили ее в Охте, что ли?

Или держали взаперти где-нибудь на Охте? А держа, в ванне пользовали. Извращенно.

Фу ты, глупости какие в голову лезут… А может, и не глупости. Как бы то ни было, Охта — это, может быть, зацепка. Ну да и с этим со временем разберемся.

— Ладно, мать, не бойся. Тут тебе не Охта-река. Тут канал. Великого русского писателя имени. Небось, и не слыхала о таком. Он «Горе от ума» написал. Пьесу. — И прокричал: — «Карету мне, карету!» Поняла?

Похоже, что-то поняла. Успокаивающе воркуя: «Не ссы, тут не Охта, тут центр, цивилизация — тут не обидят», поволок обратно в ванну. Девка обреченно тащилась за ним.

У самой двери снова начала упираться. Головой мотала, приседала, руку вырвать норовила. Но Сигизмунд строго по имени к ней воззвал:

— Двала!

Как ни странно, подействовало. Покорилась.

Сигизмунд решил девкину психику лишний раз не травмировать. Лучше будем следовать за ней по пути ее транса. ЭнЭлПи называется. Сейчас в журналах об этом пишут.

Кобеля призвал и в ванну его засунул. Полил из душа. Кобель мыться любил. Потом, как мытье закончилось, выскочил, отряхнулся под вешалкой и понесся по квартире, гавкая и обтираясь на ходу об обои.

— Видишь, — сказал Сигизмунд, разворачивая дурковатую девку лицом к кобелю,

— собака, животное — и то не боится. Стыдно, барышня.

Он окатил ванну после кобеля и стал набирать воду. Добавил шампуня, чтобы пена поднялась. За пеной воды не видно. Все не так боязно.

А девка устрашаться перестала, дивиться начала. Палец под кран сунула, под струей подержала. Потом в кране пошуровала. Забрызгалась.

Сигизмунд показал ей, как переключать воду на душ. Заставил пару раз переключить — показать, что поняла. Еще раз на полотенце показал и на мыло. Шампунь выдал — хороший. Потом в нее пальцем ткнул и на ванну показал. Девка замотала головой.

Может, стесняется? Может, и так.

Погрозив ей для вящей убедительности кулаком, Сигизмунд вышел. Закрыл за собой дверь. Пусть теперь сама думает.

Снова засев на кухне, Сигизмунд погрузился в раздумья. На работу он сегодня, конечно, не пойдет. Какая тут, к черту, работа. Выспаться бы. Если удастся. Ладно, в «Морену» он утром позвонит, предупредит, чтобы сегодня не ждали.

Теперь касательно пленницы. Рассказывать о ней пока что никому не стоит. То, что девка с Охты, может, в принципе, менять дело. Не сразу ее здесь найдут. Сперва по городу побегают.

Однако же объявления расклеить надо. Для отмазки. Только не во дворе. Чуть в стороне. Часика через два пойти и наклеить — часов до десяти провисят. Потом все равно сорвут.

А девку после горячей ванны в сон, глядишь, потянет. Уложить да дверь на швабру закрыть.

Господи, дурак-то какой! Притащил грязную полоумную девку, накормил, теперь вот ванну ей предоставил…

Сигизмунд пошел в ту комнату, где стояла тахта. Потянул носом. Вздохнул неодобрительно. Полез форточку открывать. Застелил тахту бельем и спохватился: забыл девке халат выдать. Не хватало еще, чтобы она снова свои грязные тряпки после ванны нацепила да на чистое завалилась. С этой полоумной станется.

Закрыл форточку и направился к ванной. Остановился. Слышно было, как шумит вода и поплескивает девка. Освоилась. Сигизмунд приоткрыл дверь и увидел, что она задернула занавеску. Сказал, чтобы не пугалась: «Это я» и повесил халат на крючок. Брезгливо собрал с пола ее грязные шмотки и сунул в полиэтиленовый мешок, где держал вещи на стирку. Девка замерла и маячила за полиэтиленовой занавеской тихо-тихо. Сигизмунд подбодрил ее:

— Давай, Двала, отмывайся.

И зачем-то на цыпочках вышел.

Ну сущий дурак. Осел. На таких вот и ездят.

Минут через десять он услышал, как она выбралась из ванной, не потрудившись завернуть кран, и прошлепала в комнату привычным маршрутом — к тахте. Чертыхнувшись, Сигизмунд пошел выключать воду.

Мылась девка как избалованная барыня. Ничего за собой не прибрала. Воду не спустила. Спасибо хоть полотенце повесила. Надо будет его постирать в первую очередь.

Мечтая избавиться от неопрятной девки, Сигизмунд тем не менее потащился укладывать ее баиньки. Предвидел, что и здесь могут возникнуть какие-либо сложности.

В том, что сложности возникли, убедился сразу, едва переступил порог. Девка топталась у входа и в панике смотрела на постель.

Сигизмунд молча достал старую тельняшку, кинул на тахту. Кивнул: тебе, мол. Проверил, хорошо ли вытерла наркоманка волосы. Волосы девка вытерла плохо — висели мокрыми прядями. Ну да и хрен с ней. Не фен же ей давать. Ему-то что за печаль. Хочет спать на мокрой подушке — пусть спит.

Погасил свет (девка вздрогнула) и вышел. Закрыл дверь на швабру. Не забалуешь.

Девка тотчас же стала скрестись. Сигизмунд вытащил швабру и досадливо поглядел на полоумную. Она помялась на пороге, а потом пошла ко входной двери. По пути несколько раз оглядывалась. У входной двери остановилась, проговорила что-то.

То ли опыт собачника подсказал, то ли к девкиному юродству уже попривык, только дошло до Сигизмунда, чего девка добивается. На улицу она просится. Она и в тот раз просилась, да только он не понял.

— Что? — сказал он. — Пепси-кола знать о себе дает? Идем.

Он взял ее за локоть и потащил от входной двери к туалету. Она привычно упиралась. Сигизмунд приоткрыл дверь, кивнул на унитаз. На лице девки показалась мучительная тоска. И явное нежелание что-либо понимать…

И что они такое там, на Охте, с ней сделали? Говорят, сейчас «белые братья» людей и зомбируют, и мозги промывают — в животных превращают. Не хватало еще, чтобы такие сюда заявились.

Сигизмунд подтолкнул ее, как-то сходу усадил на унитаз и вышел, хлопнув дверью. И тут же пожалел, что не показал, как за ручку дергать.

* * *

Девка угомонилась через полчаса. Были слышны уже на улице первые утренние машины. Сигизмунд курил и с тоской думал о завтрашнем дне.

Глава вторая

Следующий день оправдал опасения Сигизмунда и даже с лихвой их превзошел. Поспать, конечно, так и не удалось. Выпил слишком много кофе — вот и перевозбудился. Сидел как сыч, злой на весь белый свет. Знал: ходить ему сегодня с головной болью.

Да и без всякого кофе жгучая досада на самого себя не дала бы глаз сомкнуть. Надо же было столь бездарно вляпаться. Выгод, похоже, не поимеешь, а вот неприятностей огребешь — выше крыши.

От курева во рту аж горько было. Встал, пошел зубы чистить. Заодно и побриться.

Сигизмунд намылил физиономию и уставился на себя в зеркало. Замер. Вообще-то он всегда представлял себя немного более мужественным и красивым, нежели тот образ, который обычно глядел на него из зеркал. Подбородок потверже, складка рта порешительнее. И нос не «уточкой», а прямой, рубленый. Старательнее всего Сигизмунд не замечал некоторой одутловатости своего лица — той, которую Гоголь назвал бы «редькой вверх».

То, что сейчас глядело на Сигизмунда, на фоне белой пены имело неприятный желтушный оттенок. И Сигизмунд вовсе не выглядел суровым и недовольным, как ему представлялось в мечте. Он выглядел невыспавшимся и несчастным.

В ванной застоялся дымно-кисловатый душок. От девки, что ли, остался? Потом сообразил: одежда девкина пахнет. Хоть и в мешок полиэтиленовый засунута, а даже и оттуда шибает. Вот ведь зараза.

Сигизмунд покончил с бритьем. Девкино присутствие стало казаться назойливым. Сигизмуд и жил-то один, не допускал к себе женщин больше, чем на одну ночь, лишь потому что с некоторых пор совершенно не выносил чужих. Вечно начинают повсюду валяться колготки, квартира наполняется чужими запахами.

Неприятный девкин запах заставил Сигизмунда вернуться мыслями к приблудной дуре. Ишь, спит себе, закрытая на швабру, и горя не ведает. Птичка божия не знает… Паспорт-то хоть у птички есть? Или иной аусвайс? Все эти граждане и гражданочки, которые наполовину не в ладах с законам, стараются при себе аусвайсы носить. На всякий случай.

Он наклонился над мешком и брезгливо вытащил оттуда пропахшую дымом и потом одежду. Накладных карманов ветхая роба не имела. Внутренних тоже.

Одежка была сшита из странной ткани. Грубой, как дерюга. Правда, заношена была до мягкости, словно ветхая джинса. И сшито на руках. Гринписовка какая-нибудь, что ли? Китов спасает.

Он отложил в сторону платье и взялся за пояс. Приметный пояс. Тоже в фольклорном духе. Пряжка — явный самопал. Медь, похоже. Заношена и вытерта, а работа красивая — клювастый кто-то, вроде птицы, только вместо туловища ленты переплетенные. С обеих сторон от пряжки кружочки металлические нашиты, по два с каждой стороны. Не могла одинаковые подобрать. Все кружочки разные. Даже размером немного отличаются. Полный самопал.

Зековская работа, что ли? Нет, на зоне аккуратней делают. От души и для души.

Сам пояс был кожаный, вроде из замши. Заношен донельзя. Что она его, всю жизнь не снимая таскает? Сигизмунд плюнул. Одно слово, гринписка долбаная. Куда только таможня да санитарные кордоны смотрят?

Документов у полоумной гринписки никаких при себе не было. Утеряла, что ли?

Он еще раз взял грязную рубаху, встряхнул. Его окатило тяжелым запахом. Тьфу, мерзость!

И тут он увидел.

То есть, он на самом деле увидел.

Наметанный глаз тараканобойца ухватил ЭТО сразу. ЭТО не спеша перемещалось вдоль шва. И еще ОДНО… А сколько же в мешке осталось?

Все белье прокипятить. Срочно. Все кругом отравой залить. Себя продезинфицировать. Кобеля.

Девку — гнать. В три шеи. И тех, кто, возможно, придет за девкой, — тоже. Золото отдать — и гнать.

И ведь сам же для нее постельное белье постилал, мудак! Белье, кстати, тоже

— кипятить. И тахту обработать…

Швырнул одежку обратно в мешок. Мешок затянул узлом потуже.

Долго мыл руки. С мылом, под горячей водой. В зеркало на себя не смотрел — в зеркале мудозвон маячил. Смотрел на себя «внутреннего» — решительного и беспощадного.

И тут у Сигизмунда зачесалось в голове. Он машинально поскребся и заледенел: перекинулись! Тут же зуд прошелся по колену. Страшные призраки различных тифов закружились перед ним в жутком хороводе. Сыпняк, брюшняк… Затем эти призраки сменились менее смертоносными, но не менее неприятными: например, призрак раннего облысения вследствие частого мытья волос керосином.

А за всем этим явственно рисовался вовсе уж инфернальный охтинский пахан-извращенец, свирепо растлевавший девку в ванной: мол, где моя ненаглядная лялька? Может, я ее нарочно в золото одел и в говне вывозил, а ты мне, падла, кайф сломал! Пор-решу, сука!

…А может и в самом деле притащить участкового и сдать девку к чертовой матери? Сдать — и дело с концом!

Ага. А потом хозяева притащатся. Охтинцы. Во главе с лютым паханом-извращенцем. Да и участковому будет затруднительно объяснить: отчего, мол, сперва приветил, а теперь с потрохами сдаешь. Участковый-то мужик въедливый да обстоятельный… Нет, не так надо. НЕ ТАК!

Может, в РУОП позвонить? В «антишантажный комитет»? Так, дескать, и так… В конце концов за ради чего налоги-то платим. Правильно, за защиту.

Но и здесь, чувствовал Сигизмунд, не сыскать ему понимания. Там люди серьезные. И сам Сигизмунд перед ними — человек очень серьезный.

Ну, и что теперь? С такой глупостью, как вшивая девка, в РУОП соваться? Мол, нашел в гараже угонщицу. Налицо взлом. К себе привел. Наркушница оказалась. По-нашему ни бум-бум, на шее золота немеряно, золото фашистское, в свастиках, роба во вшах, гадит на паркет, аусвайса не имеет. Мол, заберите вы ее у меня, ребята… А то вдруг за ней явятся. С Охты она — то я доподлинно вызнал. Обидели ее где-то в ванне на Охте, она умом и тронулась.

Здорово! Выслушают его. Приедут. Золото конфискуют. Девку увезут. А дальше

— см. вариант с участковым. Или с паханом.

Сигизмунд решил так: объявления о найденной белой суке развешивать не стоит. Девку же изгнать. Ни один крутой, даже самый лютый извращенец, вшивую при себе держать не станет. Похоже, самостийная она.

Если заявится к нему кто-нибудь с претензиями — признаваться: да, была, мол, лялька. Была да сбежала. Обратного адреса не оставила.

С другой стороны, поди докажи, что золотую безделушку не прикарманил, а девку не того? Девке-то, небось, грош цена в базарный день. Если и будут искать, так не ее.

Но и здесь выход найти можно. Безделушку изъять — пущай лежит. А девку выгнать. Белье прокипятить. Отравой все залить. Продезинфицировать. И кобеля… Впрочем, это уже продумано.

…А ежели заявятся — то и здесь он, Сигизмунд, знает, как поступить. Объявление показать: мол, развешивал. Посрывали, небось. Часть еще дома осталась. Безумная ваша сбежала. Побрякушка-то — вот она, в целости. Специально заранее снял, сберег. Глядишь, и обойдется. А дур своих спятивших сами ловите.

Да, наверное, это будет оптимальным решением.

Приободрившись, Сигизмунд достал бельевой бак, вывалил туда содержимое мешка с грязным бельем (и ВШАМИ!), залил водой и, кряхтя, потащил на кухню

— кипятить. И сел в бессилии на табурет, глядя, как горит синенький огонек газовой горелки.

Как есть дурак ты, Сигизмунд. Пять часов утра на дворе, а ты стирку развел. Чужую рванину зачем-то кипятишь… А нормальные люди в это время спят. В прежнее время это гордо именовалось «активной жизненной позицией». Не угас еще в вас, Сигизмунд Борисович, пионерский задор, ох, не угас! Тимур, блин! Тридцать шесть лет мужику…

Сигизмунду стало совсем тошно.

Город на Неве просыпался. Слышно было как под арку во двор заползает мусоровоз. Потом донесся апокалиптический грохот — «поставили» порожний мусорный бак.

Слышимость во дворе хорошая. Акустика — хоть арии исполняй. А тут еще и форточка на кухне открыта. Не любил Сигизмунд табачного дыма по утрам.

На дворе неизобретательно заматерились. Видать, заметили отсутствие полного бака. Сопровождая каждое слово русским народным артиклем, шоферюга скорбно завел, обращая свои призывы то ли к верному мусоровозу, то ли вовсе в бесконечность:

— Ну, народ!.. До чего дошли!.. Бак мусорный — и тот спиздили!.. Разворовали страну напрочь, сволочи! До чего Россию довели, дерьмократы паршивые!.. Все потому, что порядку нет!.. При Сталине, небось, баки не пиздили! Как влитые стояли! Довели страну! Продали!.. Говна тут какого-то навалили!.. И откуда у народа столько мусора? Богатые стали!.. При Сталине, небось, на хер!..

Потом хлопнула дверца. Мусоровоз взревел еще громче, хотя, казалось, это было невозможно, и медленно выехал со двора.

Ну вот и утро. Пора идти с кобелем.

Вспомнил об объявлениях. Сунул в карман парочку. Для очистки совести. Это если на детекторе лжи пытать будут.

Долго рылся в прихожей — ключи искал. Даже на девку безумную вдруг грешить начал, не она ли сперла. Потом вспомнил и извлек их из кармана старой куртки.

Это все, Сигизмунд Борисович, нервы. Совсем не жалеете себя. Горите на работе…

Клей, черт возьми, клей надо! Чуть не забыл, клей-то!

Нашел мятый тюбик «Момента». Сгодится.

В последний раз Сигизмунд облепливал окрестности объявлениями еще во времена «Новой Победы». Тогда все стены в объявлениях были. Все продавали и покупали, чтобы снова продать.

Господи, сколько воды утекло! И вообще, как оглянешься по сторонам… Тем и закончишь, что поневоле с мусоровозчиком в одной партии окажешься: при Сталине и впрямь мусорных баков не воровали, на..!

Да что при Сталине! Даже при либеральнейшем Горби — и то не воровали. Горби тем уже славен, что первый из всех дозволял карикатуры на себя рисовать. И не расстреливал за это.

С другой стороны подумать — ну кому, скажите на милость, нужен ржавый мусорный бак! Не из цветного же металла он сделан, в конце концов!

А с третьей стороны… Ох, какая мысль нехорошая. Что, если злокозненный Некто — назовем его НЕКТО — схитил у охтинского пахана золотую лунницу и спрятал ее в баке. Скажем, спасаясь от погони. Верные боевики пристрелили вора, но лунница осталась в мусоре. Тогда купленые шоферюги тайно похищают бак и скрытую в его недрах лунницу… Между тем как сторчавшаяся и опустившаяся девка-бомжиха, она же импортная гринписовка, случайно оказавшаяся на месте преступления, еще прежде завладев лунницей, укрывается в подвернувшемся гараже. Понятное дело, она страшится пахана и его угрюмых ребят…

Господи, что за чушь! Откуда сторчавшаяся гринписка, которая ошивалась в нашем дворе с целью защиты моржей в Северном Ледовитом Океане, знает охтинского пахана? И как им удалось незаметно (и бесшумно) вывезти мусорный бак, да еще эта куча земли с песком и сучьями… для чего, скажите, навалили эту кучу? Чтобы отвлечь внимание от факта пропажи бака? Да уж, не иначе.

Стоп. Вознесем молитву старику Оккаму, покровителю всех здравомыслящих, и не будем городить лишних сущностей.

Первое. При чем здесь, скажите на милость, охтинский пахан? Кто это такой? Чье воспаленное воображение породило этого похотливого монстра? Растленного бедолаги маркиза де Сада? Или, может быть, австрийского писателя, известного Захера Мазоха? Нет. Его выпестовало воспаленное воображение Сигизмунда Борисовича Моржа, генерального директора фирмы «Морена». Чью рожу, облепленную пенкой для бритья, он созерцал сегодня утром. Того самого С.Б.Моржа, который в пять часов утра варит в баке белье, проводя санобработку какой-то гринписовки, забравшейся в его гараж.

Второе. Кто сказал, что безумная девка — гринписка? И что она явилась в его двор спасать моржей?

(Гм. Моржей. Сомнительная сентенция…)

Не скандальная газетенка. И не бабушка, опасающаяся бомбы в песочнице детского садика.

Отнюдь. Гринписку бережно выносило и выродило то же лоно, что и охтинского ублюдка. То есть интеллектуальная мощь С.Б.Моржа. Господи, где тот Гринпис, который его, С.Б.Моржа спасет!

Но… девкина одежда. С тем же успехом она могла быть индианисткой, сторонницей жизни среди естественной и нетронутой природы по заветам индейцев в целом и их вождя Сидящего Быка в частности.

С еще большим успехом она могла оказаться сбрендившей солисткой фольклорного ансамбля. Или торговкой побрякушками из мятой кожи и глины, перебравшей «кислоты»…

Морж оборвал раздумья, взял пса и вышел с ним во двор. По терьерному обыкновению, кобель шел, хрипя и удушаясь на поводке. В свое время надо было выдрессировать пса на площадке, но Морж почему-то постеснялся соваться туда с ублюдком. И теперь пожинал закономерные плоды.

Первым делом Сигизмунд подошел к гаражу. Вроде бы, никого больше гараж в эту ночь не заинтересовал. Спустил пса. Открыл гараж. «Единичка» на месте. Это главное. Поставил на место поваленные девкой пустые канистры. Вышел. Тщательно запер дверь, создав видимость мощного замка.

Рядом высилась куча песка вперемешку с землей. На вершине кучи, наискось и внаклонку стоял пустой мусорный бак. Воздвигли.

Кобель обежал кучу в поисках интересного. Такового поначалу не обнаружил. Сигизмунд, глядя на пса, втайне злорадствовал.

Машина развернулась прямо на песке, частично растащив кучу по двору. Песок был дрянной, перемешанный с землей. Оборванные корни, сучья, дерн — все это вместе и слагало «гром-камень», на котором был воздвигнут монумент — ржавый, но столь необходимый жильцам окрестных домов.

На куче отпечатались следы колес. Пес побежал по одному следу, вынюхивая. И вдруг с размаху пал на спину — аж булькнуло и ухнуло что-то внутри кобеля — и стал яростно извиваться. Ядрен батон, опять на какой-нибудь тухлой рыбе валяется! А потом — на кровать!

Сигизмунд пошел туда, где кайфовал пес. Угрожающе помахивал поводком. Кобель видел хозяина, но валялся до последнего. В последний миг извернулся, вскочил, ухватил добычу зубами и помчался прочь от Сигизмунда, унося дрянь в пасти. Теперь полагалось, изрыгая проклятия, долго гоняться за ним вокруг бака. Игра такая.

Сигизмунд играть не захотел. Повернулся к псу спиной и пригрозил:

— Я ухожу.

Утратив бдительность, пес подбежал достаточно близко и был пойман. Плененный, тут же выпустил добычу из пасти и пал на спину, показывая беззащитный живот.

Сигизмунд взял кобеля на поводок и поддел ногой брошенный им предмет. Это было что-то вроде офицерского планшета на коротком ремешке. В детстве Сигизмунд мечтал о такой штуке. А теперь смотри ты, выбрасывают! И вспомнился мусоровозчик: «Богатые стали!»

С ностальгическим чувством Сигизмунд взял двумя пальцами планшет, поднял. Еще тридцатых годов, наверное. А с той стороны замочек должен быть.

А замочка и не было.

И как-то вдруг понял Сигизмунд, что не планшет это. Дрянь это какая-то, лукавым кобелем отрытая… И снова нарисовалась зловещая фигура охтинского пахана…

Нарисовалась, потому что хреновина эта имела несомненное сходство с предметами, обнаруженными при девке. С чунями и поясом. Его еще вечером поразила эта обувка. Не носят в Питере такой обувки. А в ноябре и подавно.

Сходство улавливалось поначалу инстинктивно, на том уровне, который называется «чувством стиля». Одинаковая выделка кожи, одинаково обработаны прорези, шнуровка одинаковая. Только вот что это такое — непонятно. Преодолевая брезгливость, Сигизмунд заглянул в сумку, но и там паспорта не обнаружил. Вообще ничего не обнаружил.

Кобель крутился, волновался, просил отдать. Ему было категорически отказано.

Сигизмунд походил возле гаража и кучи. Может, еще что-нибудь сыщется, что могло бы пролить свет на эту малопонятную историю со взломом.

Но больше ничего не обнаружилось.

Сигизмунд забросил сумку на крышу гаража — чтобы не видно было — и направился со двора — клеить объявления, пока безлюдно.

Одно налепил у Банковского мостика, а другое неподалеку — на водосточную трубу. Ну и хватит. В свете последних теоретических выкладок вера в охтинского пахана сильно пошатнулась.

Вернулся во двор. Побродил еще возле баков, позволил кобелю невозбранно порыться в песке — авось что-нибудь изыщет. Тот бессмысленно покидал песок и убежал гавкать на кошек.

В конце концов, Сигизмунд бросил эту затею, снял с крыши сумку, свистнул пса и пошел домой.

* * *

Когда Сигизмунд открыл дверь, в нос ему шибанул банно-прачечный дух. Белье бодро кипело в баке. Вши приняли мученическую кончину. Воздух был сыр и тяжел. Часы показывали шесть десять.

Сигизмунд выключил газ. Взялся прихватками за ручки и, кряхтя, снял тяжелый бак с плиты. Утро генерального директора фирмы «Морена» (УНИЧТОЖАЕМ БЫТОВЫХ НАСЕКОМЫХ)… Обкуриваемый паром, попер бак в ванную. Поднатужился и вывернул белье вместе с водой в ванну. Пустил холодную воду.

Отдуваясь, пошел и аккуратно повесил прихватки на место. Постоял, глядя в окно и дивясь на себя. Когда вернулся, вода уже набралась до половины. Поверх белья, раскинув рукава, медленно плавала девкина рубаха.

Она больше не была ни серой, ни белой, ни даже коричневой. Она сделалась пятнистой, как защитный комбинезон. Только цвета больно легкомысленные. В такой защитке только на дискотеке от обдолбанных прятаться. Со средой, блин, сливаться.

Рубаха девкина героически приняла на себя цвета расейского триколора. Только цвета эти не выстроились строго по линеечке, как солдаты, а в беспорядке разбрелись кто куда, точно пьяное быдло. Синий вообще ушел в фиолетовый — уклонист оказался. А красный размазался и стал подобным идеологии новых комми — розовым, веселеньким.

— О Господи… — тихо сказал Сигизмунд, предвидя истеричные вопли девки. — Дотимурился…

Сигизмунд выключил воду. Пусть белье откисает. К вечеру надо будет замочить с порошком.

Вроде бы, девка в комнате заскреблась. Сигизмунд вздохнул и направился вытаскивать швабру.

Войдя в комнату, Сигизмунд сразу заметил, что подушка не смята. Девка так и не ложилась. Просидела ночь напролет. И проревела. Вон, вся морда опухла.

— Ну, — строго сказал Сигизмунд.

Девка молчала. Сигизмунду вдруг не понравилось видеть ее в своем халате.

— Сейчас, — сказал он и вышел. Внес в комнату найденную в песке сумку. Швырнул девке. — Твоя?

Она вдруг встрепенулась, потянулась к сумке руками, схватила ее и бережно прижала к груди. Дурь она, что ли, в этой сумке носила? Или окончательно умом тронулась? Как бы то ни было, а Сигизмунд окончательно убедился в том, что чутье его не подвело. Есть связь между сумкой и девкой, есть! Девке сумка принадлежит.

Ну вот и все. Теперь осталось честно сознаться во всем, что было сотворено над рубахой. Все равно же придется это делать. Лучше уж разом со всем покончить. Тем более, что сейчас девка ослаблена ночной истерикой и громко разоряться не сможет.

Полоумная гринписовка смотрела на него неподвижными глазами, прижимая к сигизмундову халату грязную сумку, вытащенную из-под мусорного бака.

Чувствуя себя последним ослом, Сигизмунд направился за девкиной рубахой. Выловил, отжал и принес.

— В общем, такое дело, — начал Сигизмунд, разворачивая перед девкой испорченную рубаху. — Сгубил я тебе вещь. Хотел как лучше, да не вышло. Зато вшей вывел. Где ты так набралась-то? По вокзалам, небось, ночевала, бедолага?

Не охтинский же извращенец их в специальной коробочке держал?

Как и следовало ожидать, девка ничего не поняла. Вид у нее был туповатый.

Но вот Сигизмунд встряхнул перед ней мокрую рубаху и показал на пятна.

— Ну, короче, Двала… вот.

Неожиданно на ее щеках показался легкий румянец. И вдруг глаза у нее на мгновение вспыхнули… и она слабо улыбнулась. Протянула руку, коснулась пятен. Перевела взгляд на Сигизмунда. От изумления Сигизмунд чуть не сел на пол. Во взгляде сквозила благодарность.

Вот что дурь с людьми делает!

— Ты чего? — осторожно спросил Сигизмунд.

Он почти ожидал, что сейчас она в тон ему ответит: «Ничего». Но юродивая девка только глядела на мокрое платье, расстелив на коленях и поглаживая пятна кончиками пальцев.

Зрелище столь вопиющего безумия вдруг вывело Сигизмунда из себя. Он вырвал у нее рубаху. Девка потянулась было за дерюжкой, но осталась ни с чем. Только рот приоткрыла и проследила изумленным взглядом белесых глаз за исчезновением рубахи. Надо же, мол, — казалось, говорил этот взгляд, — только что была рубаха и на тебе! Ой, как же так?

Хоть и был Сигизмунд перед девкой виноват, а тупость ее озлила его не на шутку. У всего же границы должны быть. Эта же девка границ воистину не ведает.

Пошел на кухню и повесил девкину одежку на батарею — сушиться. А то с этой дурищи станется мокрое на себя напялить.

Вспомнил о махровом халате. Поносила — и будет. Вернулся к тахте. Вытащил из-под девки тельняшку, выданную ей накануне. Девка на ней сидела. Знаками показал, чтоб на себя натянула. А халат чтоб гнала назад.

И старые треники ей кинул. Ничего более подходящего в доме не водилось. Более подходящее Наталья забрала во время последнего набега. Набеги экс-супруги, как правило, опустошали и дом сигизмундов, и душу.

Строго погрозил девке пальцем, чтоб не баловала, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Пошел готовить завтрак. На часах было восемь утра. Кобель, преданно сверливший Сигизмунду спину все то время, пока тот жарил яичницу, вдруг обернулся и забил хвостом по полу.

На пороге кухни неслышно возникла девка. Она послушно натянула на себя треники и тельняшку. И то, и другое было ей узко. Она же, видать того не осознавая, еще поясом своим перетянулась. Поверх треников напялила свои вязаные чулки, которые скатались гармошкой. На тельняшке жирно поблескивала свастиками лунница.

Сигизмунд едва не застонал. Хоть бы под тельняшку спрятала, паскуда!

Паскуда поглядела на него исподлобья и, прокравшись вдоль стены, как таракан, примостилась на той же самой табуретке, где и в прошлый раз.

Села — и как аршин проглотила. Замерла, вытянувшись.

Сигизмунд проворчал:

— Хоть бы рожу умыла…

На неумытой девкиной роже появилось старательное выражение. Понять силилась, чего от нее требуют.

Сигизмунд плюхнул перед ней кусок яичницы на тарелке и ломоть хлеба. Вилку давать не стал, памятуя о девкиной некультурности.

Девка шумно принялась за еду. У Сигизмунда тут же пропал аппетит. Молча сидел напротив и смотрел. Взгляд то и дело переходил с лунницы на нечесаные девкины патлы. Наметанный глаз даже отсюда, с другого конца стола, провидел в этих патлах мириады гнид.

Сигизмунд безмолвно постановил: девку — изгнать. Как только одежка ее высохнет — тотчас же и изгнать. Вместе с лунницей, вшами и юродством. И к бесу охтинского выродка. Не богадельня здесь и не филиал Пряжки.

Пускай государство, мать его ети, и городская администрация, мать ее туда же, о дурковатой и заботятся. Само оно, государство, девку породило, пускай само и расхлебывает.

И то правда, ярился Сигизмунд, вспоминая сытые рожи, толкущие по «ящику» дерьмо в ступе, в этой стране кто угодно психом станет. Он, Сигизмунд, из последних сил держится. Только чудо его и держит. Причем, у самой черты.

В общем — всђ, решено. Как высохнет рубаха — девку в три шеи.

А та, слопав свое, жадно покосилась на сигизмундову порцию. Голодна, видать. Сигизмунд, который еле поковырял яичницу, пихнул ей свою тарелку: жри, мол. Она благодарно заглотила.

Сделал кофе — себе и девке. Нормальный ночью весь высосал. Одна «растворюха» осталась. Девка смотрела, как он сахар накладывает, потом размешивает — бряк, бряк… Взгляд белесых глаз — будто у козы: любопытствующий и в то же время пустой-пустой. Без единой мысли. Одно голое удивление.

Озорства ради Сигизмунд щедро зачерпнул ложкой сахар и в рот девке неожиданно сунул. Благо рот приоткрыт был. Сперва отпрянула, а после распробовала, видать. Изумилась — сил нет. Осмелела. Пальцем в сахарницу полезла, вмиг обнаглев. Сигизмунд по руке ее шлепнул — не балуй.

Девка не очень-то и смутилась. Почесала под столом ногу об ногу, как муха. К чашке мордой потянулась, стала обнюхивать. Сигизмунд взял чашку, демонстративно отпил: дескать, кофе вот таким макаром пьют.

Подражая Сигизмунду, девка тоже взяла чашку двумя пальцами, смешно оттопырив мизинец. Поднесла к губам и шумно втянула. Сигизмунд не выдержал

— прыснул.

Зря он это сделал. Забыл, что с ненормальной дело имеет. Девка тотчас же глупо заржала, фыркнув кофе, — полный рот успела набрать. Тельняшку облила. Сигизмунд обиделся. Хоть и старая тельняшка, но все же… Не любил Сигизмунд, когда к его вещам без должного пиетета относились. С Натальей в прежнее время постоянно из-за этого ссорился.

Девка, видать, просекла, что облажалась. Струсила. Сказала что-то виновато. Сигизмунд рукой махнул: ладно уж… Она еще что-то сказала, настойчивее. И показала, что отстирать желает. Руками потерла.

Сигизмунд в ответ продемонстрировал ей кукиш. Не поняла. Это уже форменный конец света. Перед самым Армагеддоном, говорят, появятся такие… которые даже кукиша не просекают.

Продолжая опыт, Сигизмунд на пробу хлопнул кулаком по столу. Девка сжалась. Ага, это, кажется, доходит! Конец света временно откладывался. Сигизмунд вздохнул с облегчением. Он все больше склонялся к мысли, что девка вовсе не обторчанная. Что-то другое мешало ей быть полноценной гражданкой Российской Федерации. И даже не полное незнание языка коренного населения.

Что-то иное…

Либо у девки не все дома. Либо…

Ладно, зайдем с другой стороны. Сигизмунд встал, сходил в комнату, где устроил девку, и принес сумку, найденную кобелем. Отметил попутно, что халат лежал аккуратно сложенный. Угодить ему старалась девка, не иначе. Уважает!

Подложил сумку-планшет ей под нос.

— Что это?

И снова кулаком ударил по столу. Чтобы дурить не вздумала.

Она пугливо втянула голову в плечи. Сигизмунд сказал наставительно:

— То-то.

И встал споласкивать чашки.

Умалишенная незаметно оказалась рядом. Бесшумно подкралась в своих чулках. Тронула за плечо. Сигизмунд непроизвольно вздрогнул. Запоздало подумал про опрометчиво оставленный на столе нож. Обыкновенный, кухонный… тупой, конечно. Сунет под ребро, если сил достанет… Тупой-то еще хуже. Тупой потроха порвет. Бо-ольно будет…

Однако юродивая убийства в мыслях не держала. Протягивала ему планшет и что-то втолковывала. Сигизмунд удивленно посмотрел на нее. Она развернула планшет, расправила края, растянула их, и вдруг Сигизмунд увидел: никакой это не планшет. Это ведро. Кожаное.

А девка, что-то жарко лопоча, принялась втолковывать Сигизмунду, как неразумному: так, мол, и так, и вот так, мол…

Потеснила его у крана и поднесла край ведра к струе воды. Набрала, показала. Ведро, к удивлению Сигизмунда, воду держало.

Сигизмунд поймал себя на том, что глядит на ведро, подобно девке, — тупо вылупив глаза. Сердито согнал с лица дурацкое выражение. А юродивая вдруг засмеялась. Медленно вылила воду в раковину. Протянула Сигизмунду ведро. Он отдернул руку и покачал головой, но она настойчиво продолжала совать ему ведро и при этом что-то говорила и говорила. Ну ладно, ладно. Сигизмунд взял ведро и повесил на крюк рядом с половником. Добилась своего? С психами лучше не спорить. Не стоит сворачивать с извилистой тропы ее транса…

Девка тяжело перевела дыхание. Будто работу великую свершила.

Потом легонько дернула его за рукав и знаками показала, что еще кофе хочет.

Вознаграждения, стало быть, требует за аттракцион.

Сигизмунд выдал ей чашку. Указал на сахарницу, на чайник. Она радостно закивала. Сигизмунд кивнул в ответ: дерзай, мол — и вернулся к посуде.

Девка завозилась, с энтузиазмом забулькала чайником. Ишь, освоилась.

Гнать, гнать в три шеи. С лунницей, вшами и юродством. Сейчас кофе насосется — и гнать.

* * *

Следующие два часа Сигизмунд отдал полоумной девке на откуп. Сидел и наблюдал, как она перемещается от предмета к предмету. Берет в руки чашки, подносит к глазам, вертит, ставит на место. Трогает кофемолку. Безуспешно пытается открыть холодильник. Сигизмунд потехи ради помог ей. Она увидела снег и поразилась. Господи, какая же мать такое диво породила? И в каком таежном тупике…

А что, может и правда. Были же староверы, просидели в тайге полвека. В стране война была, Великая Отечественная, а они и не ведали. Потом открыли их, как Колумб Америку, а они взяли и перемерли. К микробам нынешним неприспособленные оказались.

Сигизмунд покосился на девку. Предположим, полвека назад, спасаясь от советской оккупации, ушли в дремучие леса девкины предки. Выкопали там землянку… Нет, две землянки. Одну для жизни и размножения, другую для того, чтоб золото-брильянты хранить.

В первой землянке, когда черед пришел, выродили девку. Во второй лунницу сберегли. В урочный час соединили одно с другим и прочь отослали…

Гипотеза была, что называется, от балды. Но объясняла многое.

Думаем дальше. Ду-умаем…

…И отправилась девка с лунницей в путь-дорогу, прочь от отеческой землянки, в люди. Будучи сызмальства к лесам привычной, границы новоявленные девка миновала с легкостью. Небось, и собаки пограничные, мухтары героические, девкин след не брали — за свою держали.

Попав же в Питер, по дурости да по неопытности оказалась девка на Охте…

В тумане неопределенности с готовностью проступила омерзительная харя охтинского изверга.

Нет, попробуем без Охты…

И связалась наша девка с торчками. Однако лунницу золотую каким-то образом уберегла. Сама же — увы! — не убереглась…

А может, и уберегаться не надо было. Дал кто-нибудь по доброте пайку «кислоты» — и готово. Много ли дикой девке потребно, чтобы крышей съехать?

Нет, слишком уж шаткая гипотеза. Не верится.

Вернемся к изначальной ситуации. В одной землянке девка произрастает, в другой — золото-брильянты хранятся. Лишенная надлежащего медицинского пригляда — прививки там, детское дошкольное учреждение — выросла девка умственно неполноценной. Родичи ее, лесные братья, того и не заметили. Сами, небось, такие же.

И вот в один прекрасный день прокралась девка в Землянку Номер Два, изъяла оттуда самый блестящий предмет и сбђгла, томимая неведомым зовом.

Дальше — см. предыдущую гипотезу. До появления в граде святого Петра.

Затем следуют бессвязные приключения дикой девки в Санкт-Петербурге, вплоть до вчерашнего вечера, когда занесло ее в здешний двор. А тут, как на грех, оказалась юродивая свидетельницей акта бессмысленного вандализма — покражи мусорного бака. От ужаса сама не своя, стремясь сокрыться от душераздирающего зрелища, выломила нечаянно хлипкий запор на двери сигизмундова гаража. В коем и затаилась.

В данном случае наличествует жертва исторических процессов, которым нет дела до страданий конкретной личности. В частности — личности бедной полоумной девки, которую родичи, не спросясь, выродили посреди глухого леса, а цивилизованные собратья лишили последнего рассудка, сперев на ее глазах переполненный мусорный бак.

Но если девка в этой истории была лишь сторонним наблюдателем, то никакого охтинского хвоста на ней не висит. Вряд ли охтинцы дали бы ей уйти за здорово живешь. С такой-то добычей. Сто раз весь двор прошерстили бы вдоль и поперек. Не нашли бы сразу — оцепили бы весь район, караулили до посинения. И всяк уж не допустили бы, чтобы он, Сигизмунд, в эту историю влез. На хрен им лишние?

Логично? Логично. А раз так — то развешивание объявлений было сущим идиотизмом. Погорячились вы, Сигизмунд Борисович, перетрусили, панике поддались… Да-с.

И вообще многое из содеянного ночью теперь, при свете дня, начало казаться Сигизмунду совершеннейшим безумием. Один охтинский монстр чего стоит! Спать по ночам надо, а не дурью маяться.

Однако же и последняя версия не без изъяна. Имеет два больших «но». Очень больших.

Она решительно никак не объясняет загадочного появления кучи песка на месте баков.

И кроме того, не имеется ни одного факта, который свидетельствовал бы в пользу данной версии.

Разве что смутное, ничем не подтвержденное ощущение. Интуиция. Девка-то явно не городская…

Но и не в землянке, скорее всего, выросла. Сигизмунду как-то пришлось беседовать в электричке с одним дедком. Тот партизанил на Псковщине. Дедок рассказывал, что все они бледные в прозелень ходили. Это, говорил дедок, оттого, что в землянках хоронились. Земля — она все соки из человека забирает. И раненые в землянках долго мучились. Так-то вот.

А у девки вон, цвет лица какой здоровый. Да и вообще в Питере таких щек по осени не встретишь. А кто из холеных баб по соляриям шляется, у тех загар ненатуральный, за версту видно.

Нет, версия с землянкой отпадает.

А кто мешал диковатой девкиной родне избу поставить? Советская власть? Староверам в таежном тупике она избы срубить почему-то не помешала…

Нет, гнать, гнать и гнать. Хватит идиотизмом страдать. Других забот, что ли, нет?

А ежели все-таки тянется за девкой криминальный хвост? А ну как нагрянут к нему по объявлению? Сигизмунд клял себя сейчас за эти объявления! Явятся — а золота-то и нет! А то и без объявления нагрянут. Может, с самого начала следили. Может быть, верные боевики уже едут сюда…

С другой стороны, золото с таким же успехом может оказаться «чистым». Тогда что получается? Собственной рукой выпроводить из дома светлое безбедное будущее? Ибо носит полоумная дура на шее золотой залог этого самого светлого будущего.

Может, права Наталья, утверждая, что у него, у Сигизмунда, потрясающий дар

— деньги от себя отваживать?

Мысли бестолково теснились в голове, мешая друг другу.

Нет, хватит! Как только платье высохнет — соблазны в себе побороть, золотую лунницу девке за ворот опустить, чтобы не отсвечивала. Куртку дать. Старую. Все равно выбрасывать. Джинсы — натальины старые — дать! И — вон! И чтоб ноги!..

…Так просто — «и вон»?

Вздохнув, Сигизмунд встал и направился в ту комнату, где стояли компьютер и диван. В жилую. Он кабинетом ее называл.

Выдвинул ящик письменного стола. Завздыхал. Две пятидесятитысячных вынул — старыми купюрами. Рыжими. Те, к которым сейчас уже с подозрением относятся. На свет всегда их смотрят, пальцами трут. Чеченцы в свое время эти «полтинники» ловко подделывать насобачились.

Непоследовательны вы, Сигизмунд Борисович. Ох, непоследовательны!

Взял купюры. Назад, на кухню, вернулся.

Девка неподвижно сидела боком на подоконнике. В окно тупо глядела, на двор. На детский сад. На Софью Петровну с пудельком. Софья Петровна топала к помойке — ведро выносить. Пуделек благовоспитанно трусил следом.

На ворон смотрела. На машины, что во дворе стояли. На серое скучное небо. На праздничный золотой крест Казанского собора, вознесенный над крышами.

Взгляд у девки был неподвижный, как у кошки, сидящей в форточке. Белесые козьи глаза тупо и равнодушно пялились на утро Великого Города.

«Жениться на ней, что ли?» — подумалось вдруг ни с того ни с сего.

Сигизмунд пронес руку мимо девки и пощупал рубаху, висевшую на батарее. Высохла. Он сдернул ее. Девка недоуменно обернулась.

Сигизмунд потряс рубахой. Потыкал пальцем то в себя, то в девку и неожиданно для самого себя выдал:

— Ты — одевать! — И добавил: — Двала!

Девка взяла залинявшую рубаху, приложила к себе, явно гордясь, и ушла выполнять приказ. Ступала она очень осторожно, как отметил Сигизмунд и, подобно муравью, пользовалась раз и навсегда выверенным маршрутом. В полной безопасности же мнила себя, видать, лишь на тахте.

Черт! Тахта! Вши! Изверг этот охтинский, мать его ети!

И тут Сигизмунд вспомнил о том, что зловредный кобель обувку девкину сгрыз. О Господи! Сигизмунд взял стремянку и полез на антресоли — искать старые резиновые сапоги Натальи. Вроде, завалялись. Кажется, на антресолях Наталья еще не шарила.

Сапоги сыскались. И даже не дырявые.

Пока Сигизмунд торчал на стремянке, девка выбралась из комнаты. Замерла. По всему было видно, лихорадочно соображает про себя — как надлежит отнестись к увиденному. Сообразила — спряталась назад и дверь затворила. Ну, полная клиника!

Сигизмунд спустился на пол и убрал стремянку. Крикнул:

— Двала! Иди сюда!

Дура, вроде, поняла. Высунулась. Удостоверилась, что стремянки нет. Осторожно выбралась в коридор.

Сигизмунд показал ей сапоги.

— Примерь.

Она плюхнулась прямо на пол и, ухватив сапог обеими руками, принялась натягивать. Сапог оказался великоват. Сигизмунд убедился в этом, прощупав носок пальцем.

— Ничего, — сказал он, — мы стелечку положим…

Юродивая девка вцепилась во второй сапог — видать, боялась, что лишат ее роскоши.

Сигизмунд оставил ее тешиться с обновой и вытащил полиэтиленовый мешок, куда обычно складывал шерсть, вычесанную из кобеля. Эту шерсть он напихивал в обувь, там она сваливалась и превращалась в превосходные теплые стельки.

С мешком кобелиной шерсти Сигизмунд направился к юродивой. Невзирая на сопротивление, решительно сдернул с ее ноги сапог и вложил в него шерсть. Примял и расправил, чтобы не было комков. Та же операция была проделана и со вторым сапогом.

Юродивая прижала вновь обретенные сокровища к груди и немного покачала их, как младенца.

Сигизмунд постучал себя пальцем по голове и принес теплые зимние брюки. Старые. Они были ему узковаты — располнел за последние годы. А выбросить как-то жаль.

Понудил девку натянуть брюки. Это далось большим трудом. Девка сперва не хотела понимать. Потом не хотела надевать.

Тогда Сигизмунд прибег к последнему средству: слегка съездил ее по уху и показал на брюки. Девка споро схватила брюки и потопала к спасительной тахте.

Вернулась в сигизмундовых брюках. Видно было, что грубым обращением обижена. Мужские брюки висели на ней мешком. Сойдет. Чай не на прием к британскому послу отправляется.

Сигизмунд снял с вешалки старую куртку. Проверил карманы. Нашел старый желудь. Оставил желудь девке во владение.

Расправив полы, надвинулся курткой на юродивую. Та в ужасе попятилась. Споткнулась. Села на пол. Заставил ее встать и насильно облачил. Лунница блестела в распахе куртки.

Показал пальцем на сапоги — чтоб одела. Это девка выполнила с удовольствием.

Сунув руку в карман, Сигизмунд извлек две купюры по пятьдесят тысяч. Повертел ими перед девкой. Пошуршал. Она вытянула шею, восторгаясь. Сигизмунд поспешно отстранился, держась подальше от вшивых волос.

Со значением потыкал пальцем в купюры.

— Вот, девка, — сказал он, — деньги. Хватит на первое время. Если сходу на дурь не изведешь…

И сунул ей в карман куртки. Она посмотрела на карман с удивленным видом.

И почему-то ощутил вдруг Сигизмунд, что никакая девка не наркоманка. Вдруг внятно ему это стало, а почему и как — не уловить. Он даже и вдаваться в это не стал.

Девка потопталась на месте, явно не зная, чего от нее ждут.

А Сигизмунд никак не мог решиться выпроводить юродивую. Никак не верилось ему, что вот сейчас за ней закроется дверь, что уйдет она и унесет под старой курткой такую силищу золота.

И тут… Он вспомнил!

Сигизмунд кинулся в комнату, где ночевала полоумная, пошарил в тумбе и вытащил одну бесполезную вещь — знакомый из-за границы привез. «Коблевладельцу», как он выразился.

Это был собачий ошейник. Да не простой, а с батарейками. По всему ошейнику шли лампочки, зеленые и красные. Когда ошейник замыкали на кобеле и включали, лампочки начинали мигать. Смекалистые буржуи предназначали сие устройство для ловли юркой черной псины в темном дворе.

На кобеле ошейник не прижился — тот норовил его снять. Яростно валялся в нем на земле. И, выводимый на прогулку, упирался.

Так что ошейник бесполезно валялся в тумбе.

Теперь ему предстояло сослужить Сигизмунду добрую службу. Бедная корейская безделка даже не подозревала о том, какая великая судьба ей уготована.

Сигизмунд вынес ошейник в коридор. Предъявил юродивой, потом замкнул и включил. Дивная вещь произвела на утлое воображение девки сокрушительное впечатление. Ее глаза забегали, следя за мигающими лампочками. Она приоткрыла рот и дернула рукой, как бы устремляясь к явленному ей волшебству.

— Нравится? — спросил Сигизмунд.

Она перевела взгляд на него и снова уставилась на лампочки, не в силах оторваться от их мерцания.

Когда Сигизмунд выключил огоньки, на лице юродивой проступило выражение растерянности и обиды. Он поспешил включить лампочки, и девка снова засияла и даже засмеялась тихонько.

Держа в одной руке ошейник, другой рукой Сигизмунд показал на лунницу. Юродивая перевела взгляд на лунницу и заколебалась. Потом снова посмотрела на ошейник. Сигизмунд для убедительности встряхнул ошейником. Лампочки равнодушно мигали.

Девка вздохнула, поднесла руки к шее и решительно потянула лунницу через голову. Сигизмунд затаил дыхание. Сняла! Он надел ей на шею ошейник — подошел. Все-таки не обманул его глазомер. Снял. Показал, как застегивается. Заставил повторить. С пятой попытки ей это удалось.

Потом Сигизмунд с заговорщическим видом приложил палец к губам, выключил лампочки и тщательно застегнул на девке куртку. Мол, береги и чужим людям не показывай.

Полоумная закивала. Поняла. Приложила ладони к горлу, как бы оберегая драгоценный ошейник.

Сигизмунд подтолкнул ее к двери. Отпер. Она еще раз оглянулась и вышла за порог.

Сигизмунд остался в дверях, покачивая лунницу в руке. Вот так просто. Счастья всем даром. И никто не ушел обиженный. Печально и просто мы бросились с моста, а баржа с дровами…

…Девка уже миновала два лестничных пролета…

…плыла между нами…

— Стой! — заорал Сигизмунд…

…И бросился ее догонять.

Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Испугалась чего-то. Дернулась к стене.

Прыгая через ступеньки, он настиг ее. Схватил за руку, будто клещами. И поволок наверх.

Она цеплялась за перила, за крашеную стену. И всђ молчком.

Сигизмунд зашвырнул ее в квартиру и со страшным грохотом захлопнул железную дверь.

Дюжая нордическая девка болталась в его руках, как тряпичная кукла. В ее бесцветных глазах плескал ужас.

Сигизмунд шарахнул ее об угол и начал орать. Она еще оползала на пол, а он уже надрывался.

— Ты что, блядь, ебанулась?! Ты что ж такое творишь? Полкило золота за… за… Дай сюда!

Протянул руку, сорвал ошейник, изломал и стал топтать. У нее тряслись губы, но пошевелиться она не смела.

А Сигизмунд топтал и топтал проклятый ошейник и хрипло, утробно надсаживался.

— Хули ж ты, падла?!. Издеваться?!. С тобой, сукой, как с человеком, а ты!.. Ты что, блядь, шуток не понимаешь? Вконец охуела? На хера же так-то!.. На хера!!!

Швырнул лунницу на пол, девке под ноги. Она, всхлипывая, подобрала ноги под себя. Не глядя, пальцами, нащупала лунницу и потащила к себе за ремешок.

Сигизмунд в ярости огляделся. Ближе всего к нему оказалась вешалка. Метнулся к ней. Схватился за куртку. Рванул. Сорвал. Бросил. Схватился сразу за две, рванул. Повалил всю вешалку. Погребенный в ворохе одежды, со страшным матом прорвался на волю. Своротил стремянку. Тяжелые челюсти стремянки сомкнулись на щиколотке Сигизмунда. Заорав от боли, прыгая на одной ноге, последним усилием сорвал со стены огромный глянцевый календарь с видами Гавайев и разодрал его в клочья.

— Что ж ты, гадина… — совсем тихо сказал Сигизмунд, в бессилии опускаясь на пол напротив девки.

Осмелев, девка шумно всхлипнула.

Щиколотка у Сигизмунда болела невыносимо. Синяк будет! Не вставая на ноги, он подполз к девке по полу. За Сигизмундом, зацепившись, волочился ватник — для грязных работ.

Подобравшись к девке, Сигизмунд мгновение яростно смотрел на ненавистную зареванную харю, затем силком разжал девке пальцы, едва не сломав, и отобрал лунницу. Провел пальцем по золотым свастикам. А потом, разом решившись, с силой, едва не оборвав ремешок, надел девке ее собственность на шею.

После чего откинул голову к стене и закрыл глаза. На душе было пусто-пусто.

Слышал, как девка отползла от него, потом поднялась на ноги и тихо убралась на знакомую тахту.

Пришел кобель. Обнюхал разгром. Подобрался к хозяину и стремительно вылизал ему лицо. Сигизмунд опустил руку на песий загривок и сильно сжал. Пес недовольно рыкнул. Сигизмунд поднялся, прихрамывая, подошел к девкиной комнате, распахнул дверь. Девка сидела на тахте, забившись в угол.

Сказал с тихой яростью:

— Здесь останешься.

* * *

В половину девятого включился магнитофон.

Над павшей вешалкой, над сваленными в беспорядке куртками, над поверженной стремянкой, над клочьями Гавайев, над непринужденно чухающимся кобелем, — над всем этим разгромом жизнерадостно понеслось:

А я купил советский кондом. И ты купил советский кондом. Мы их склеим к херу хер И получим монгольфьер. Советский кондом!

Магнитофон был с таймером и являлся важным элементом утренней побудки. Каждое утро он исправно будил хозяина чем-нибудь этаким. Таким образом Сигизмунд пытался формировать новое настроение на целый день. Это было его собственное изобретение, и Сигизмунд им очень гордился.

Вчера вечером, перед тем, как идти гулять с кобелем, Сигизмунд долго возился, отыскивая на кассете эту песню. Песня принадлежала Мурру — любимому барду Сигизмунда.

Мурр не любил, когда его называли «бардом». Мурр вообще мало что любил, кроме собственного творчества. Сигизмунду тоже не нравилось это бессмысленно слово — «бард», но другого подобрать не мог. Как бы то ни было, а то, что порождал Мурр, Сигизмунду сильно нравилось. И тощий и злобный Мурр нравился. Кроме того, они были ровесниками. Наверное, поэтому с самого момента знакомства между ними установилось взаимопонимание.

Время от времени Мурр забредал к Сигизмунду посидеть-позлобиться. Сигизмунд же меценатствовал по мелочи.

Вот и вчера к вечеру, предвидя, что утро будет серое да скучное, разностальгировался по ушедшей эпохе и зарядил таймерный кассетник старой, еще горбачевских времен, песней. Оба они с Мурром были тогда помоложе и смотрели в собственное будущее куда оптимистичнее. У Сигизмунда еще не иссякла надежда сменить тараканов на более пристойный бизнес, а Мурра еще не окончательно вытеснила бездарная попса, туго набившая эстраду. Будто тараканы. Те иногда — по неведомым причинам — во множестве набиваются в звонки, под выключатели и в прочие странные места. Так и тянуло сделать ш-ш-шик!.. И это тоже странно роднило Мурра с Сигизмундом.

Я купил билет на видак. И ты купил билет на видак. Посмотрели — прихуели, В джинсах дырка — встал елдак. Вот это видак!

И видеосалоны уже канули — а хороший был бизнес… Тесные конуры, подставка на высокой штанге, телевизор, вознесенный над головами, как скворечник. В расплывающемся синюшном или розоватом экране — размытая копия фильма. Гнусаво бубнит переводчик, известный как «король русского полипа». Звука почти не разобрать. Что копия ворованная — видать даже по морде льва, разевающего пасть перед началом титров… Десять-пятнадцать зрителей, выворачивающих шеи… И дебильные Том и Джерри, скачущие перед фильмом, — советская традиция «киножурналов». Все радуются: свобода, бля, перестройка! Во чего вместо «Ленинградской кинохроники» гоняют!

И ведь ушло, ушло в прошлое — а казалось, было лишь вчера!

Я купил «Пирамида» штаны, И ты купил «Пирамида» штаны…

— Сингва, — прозвучал гундосый девкин голос.

Как была, в куртке, девка выбралась из «своей» комнаты. Распухшая от слез белесая морда обратилась к Сигизмунду. Певца искала, не иначе. Дура.

— Уйди! — зарычал Сигизмунд, бессильно колотя кулаком по полу. Проходит жизнь, проходит, утекает между пальцев! На что извел золотые годы! На тараканов! На говно променял…

Девка продолжала стоять и моргать.

— Сингва, — еще раз повторила девка. Будто слабоумному.

Сигизмунд сорвал с ноги тапок и запустил в девку. Попал. Девка безмолвно канула в комнате. Так тебе!..

Я купил клея «Момент». И ты купил клея «Момент»…

Иные вон сколько всего себе нажили. На иномарках раскатывают. Икрой красной рыгают. И жены их не бросают. Держатся за них обеими руками. На Гавайях, небось, отдыхают. Кокосы пьют и гаитянок трахают. «Баунти» жрут, райское наслаждение… А начинали ведь вместе…

А он, Сигизмунд, поутру среди говна лежит. Вот, юродивую подобрал. Федор Михалыч Достоевский, бля.

Пакостный кобель кожаную перчатку из кармана куртки схитил. Жевать залег. Сигизмунд заметил, отобрал. Кобеля по бородатой морде перчаткой огрел.

Мы стоим к плечу плечо. Что бы склеить нам еще Клеем «Момент»?

Красная пелена ярости застлала глаза. Во рту аж кисло стало. Сигизмунд подскочил к магнитофону, схватил его, поднял над головой и с размаху шарахнул об пол. Во все стороны полетели детали.

Воцарилась тишина. И сразу стало легче. Будто отпустило что-то. Сигизмунд перевел дыхание.

Ну все, хватит. Поднялся, к девке пошел. Полоумная кулем сидела на тахте. Глядела настороженно, исподлобья.

И лунницу свою — как нарочно! — поверх дареной куртки пустила.

Стараясь не глядеть на золото, Сигизмунд сказал зло:

— Здесь жить будешь. Тут. Пока не определимся…

И пальцем под ноги себе потыкал.

Дура сжалась. Не поняла.

— Ну что, так и будешь в куртке париться? — неприязненно спросил он.

Юродивая молчала. Он потянул куртку двумя пальцами за рукав, потряс, показывая — снимай, мол. У девки на морде молящее выражение появилось. Скуксилась. Видать, решила, что отбирают у нее дорогой подарочек.

Сигизмунд зарычал, сорвал с нее куртку и хотел отбросить в угол, но полоумная вцепилась намертво. Он отпихнул девку и сделал по-своему. Та басовито заревела.

Сигизмунд повернулся к ней спиной. Обеими руками вытащил из комода тяжелый ящик. Наталья упихивала туда барахло, которое так и прело, невостребованное годами. Сигизмунд, не глядя, схватил охапку каких-то кальсон, застиранных футболок, поеденных молью джемперов, курточек кооперативного пошива — и швырнул в девку.

Прошипел:

— Подавись!

И вышел, сильно хлопнув за собой дверью.

* * *

Ощущая в себе странное спокойствие и легкость, собрал клочья Гавайев и отправил их в помойное ведро. Водрузил на место вешалку. Поставил стремянку. Повесил куртки и шапки. В коридоре сразу стал просторно.

И вспомнилось, почему, собственно, появились в коридоре эти пошлые Гавайи. Во время последнего визита экс-супруги Сигизмунд запустил в нее эклером. Наталья увернулась. Осталось жирное пятно на обоях. Сегодня же надо будет купить какую-нибудь лабуду с кошками или гейшами и налепить туда.

Да, лабуду купить. Это непременно. И еще жратвы. И водки. Сигизмунд вдруг остро ощутил, насколько ему это сегодня надо — выпить водки. Только не сейчас. К вечеру.

Интересно, спит девка когда-нибудь?

И тут — чует она, что ли, что об ней мысли? — дверь тихо приоткрылась, и в проеме появилась юродивая. Держала цветастую юбку с оборками апельсинового цвета — пошив молдаванских умельцев. Продавались такие на рынках в начале девяностых. Или в конце восьмидесятых?..

Потряхивая оборками и шмыгая носом, девка вымолвила что-то проникновенное и снова скрылась.

Сигизмунду вдруг стало страшновато. Он подошел к зеркалу, посмотрел себе в глаза. Произнес назидательно:

— Ты всегда, бля, в ответе за тех, блин, кого приручил… мудила грешный!

Попытался улыбнуться.

Но из глаз человека, что таращился на Сигизмунда из зеркала, неудержимо рвался ужас.

Глава третья

Зазвонил телефон. Сигизмунд похолодел. В это время суток обычно названивает экс-супруга Наталья. Залавливает. Раньше в офисе его ловила, но потом там номер поменялся. Нового Сигизмунд благоразумно сообщать ей не стал.

Наталья! У нее же ключи от квартиры. О Господи, только не это! Мозг лихорадочно перебирал варианты. Поменять замки, а по телефону сказать, что болен гриппом. Нет, желтухой. Инфекционным гепатитом. Тогда и замки можно пока что не менять. Нет, лучше оспой.

Оспой — не поверит…

А, ветрянкой! Мол, в детстве не переболел… Нет, лучше желтухой.

Так ведь с нее станется, с Натальи-то, нацепить маску и приехать его спасать. И нервы заодно ему мотать. И на палочку их наматывать. Вытягивать и наматывать, вытягивать и наматывать…

Какая еще вредная болезнь есть? Корь? Коклюш? Может, холера? Не поверит.

Грипп! Страшнейший!!! Все время чихаю-кашляю, чихаю-кашляю…

Телефон все звонил и звонил. Блин, давно надо было поставить аппарат с АОНом и черным списком, а не жмотиться.

Сигизмунд умирающе просипел в трубку:

— Слушаю…

— Гоша? — послышался в трубке обеспокоенный голос.

Мать! Этого еще не хватало!

— Да. — Сигизмунд придал голосу капризно-недовольное выражение. — Что ты звонишь так рано?

— А ты что, спал?

— Да, — лаконично соврал Сигизмунд.

— Совсем нас позабыл, не звонишь, — завела мать. — Ну, как ты там?

— Нормально.

— Деньги-то есть? Не голодаешь?

— Да, есть.

— А то ведь вы с Натальей-то разошлись! — Тоже мне, новость! — Тебя и покормить-то некому…

— Меня и Наташка не больно-то кормила, — угрюмо сказал Сигизмунд.

— Да уж, — закручинилась мать. — Кто как не мать… А ты не ценишь…

— Ой, ну хватит… Как у вас-то дела? Что новенького?

— Да что у нас, стариков, новенького? Это у вас, у молодых…

Сигизмунд никак не отреагировал.

Слышно было, как возится в комнате безумная девка.

— А? — переспросил он.

— Я говорю, как Ярик? — повторила мать.

— А? Кто?.. А, нормально.

Яриком — Ярополком — звали сигизмундова сына. Ему было пять лет. Жил он, естественно, с Натальей.

— Что-то голос у тебя грустный, — заметила мать. — Ничего не случилось?

— Не-ет, — с деланным удивлением сказал Сигизмунд, — всђ путем.

— Ты что, там не один?

— Один, — легко соврал Сигизмунд.

— Мы тут с отцом хотели к тебе заехать. Завтра тут будем неподалеку…

Сигизмунд мысленно застонал. «Неподалеку» — это они в собес собралась, не иначе.

Уже второй год отец доказывает, что всю блокаду просидел в осажденном Ленинграде. В собесе не верили, требовали бумаг. В то, что бумаги в войну сгорели, — в то верили охотно. Но ничего поделать не могли. И требовали бумаг.

Время от времени отец находил какой-нибудь клочок, имеющий косвенное отношение, и ехал с ним в собес. Клочок приобщали, но все равно не верили. Требовали еще. Отец не терял надежды, что критическая масса клочков в какой-то миг переродится в абстрактные льготы, о коих многословно распинаются жирные рожи по «ящику».

Сигизмунд устал его разубеждать. После каждого такого похода отец долго пил корвалол, а мать по телефону сообщала Сигизмунду подробности. Подробности всегда были омерзительны. Сигизмунд выслушивал, постепенно впадая в человеконенавистничество.

Так и подкрадывается старость, думалось в такие дни.

— А я тебе носки вяжу, — сообщила мать.

За стеной девка что-то с грохотом уронила.

— Я сам к вам заеду, — торопливо сказал Сигизмунд. — На выходных. Пока…

И собрался было положить трубку.

— Погоди-ка, Гоша, — сказала мать.

Сигизмунд снова поднес трубку к уху.

— Ну, что еще? Я опаздываю.

— Как песик? — спросила мать. — Глазки перестали гноиться?

— Уже давно, — сказал Сигизмунд. И снова попытался положить трубку.

— Гоша, — строго спросила мать, — ты налоги ВСЕ платишь?

— Что? Какие налоги?

— Ты, Гошка, гляди. Сейчас такая налоговая полиция. Глазом моргнуть не успеешь… А отвечать за все тебе придется.

Мать очень гордилась тем, что ее сын — генеральный директор.

С другой стороны — об этом она не уставала твердить — ее материнское сердце всђ изболелось. Ведь каждый день сообщают: такого-то генерального директора застрелили, такого-то — взорвали… Да еще указы эти строгие…

— Ты смотри, Гошка, — ворковала мать, — смотри. Сейчас люди совсем совесть потеряли. Как бы тобой не прикрылись, не обманули. Вон, как хитрят… Вчера в «Телеслужбе безопасности»…

— Мама! — в отчаянии сказал Сигизмунд. — Я опаздываю!

— Я тебе дело говорю! — рассердилась мать. — Это раньше была налоговая инспекция, а теперь — полиция. Это другое. Изобьют ни за что, а потом еще и посадят. По телевизору…

— Ну все, все, — сказал Сигизмунд. — Пока.

И положил трубку.

Настроение испортилось вконец.

Мать удивительно ловко в кратчайшие сроки надавила на все больные мозоли Сигизмунда. Наталья, собес, «Телеслужба безопасности», налоговая инспекция-полиция…

Налоги, по глубочайшему убеждению Сигизмунда, уходили на прокорм разной ненасытной жирной сволочи. Более же всего Сигизмунда бесили репортажи о заседании Думы. Вид то дремлющих, то дерущихся «избранников» вызывал у Сигизмунда дичайшее раздражение.

Вспоминался какой-то древний китайский царь или император, хрен его разберет, — он всех придворных в говне перетопил. Умный был человек, светлая голова, ничего не скажешь. Да и вообще, китайцы — великий народ. Вон, стену какую построили…

Сигизмунд твердо знал: если бы Президент отдал приказ утопить нынешних толсторылых чинуш в вышеозначенном субстрате, он, Сигизмунд, за такого Президента последнюю каплю крови бы отдал.

И за мэра бы отдал, если бы мэр собесовских бюрократических гадин на площади повесил. На Сенной. Или где там Федор Михалыча бесноватого расстреливали? Перед ТЮЗом им.Брянцева? Тоже хорошее место.

Только не бывает такого. Потому что не бывает никогда.

Тяжко на свете жить, ох, тяжко.

Сигизмунд перевел дыхание. Снова взял телефон и набрал номер своего офиса. Светочка была уже на месте. Она всегда приходила рано.

С бухгалтером Сигизмунду повезло. Светочка свое дело знала туго, а в другие дела не совалась. За это он регулярно платил ей зарплату и два раза в год выдавал премиальные. Светочка работала на Сигизмунда в «Новой Победе». Потом у них был перерыв в совместной деятельности. Организуя фирму «Морена», Сигизмунд вспомнил о Светочке и позвонил ей. Оказалось, что ей нужна работа.

— Светлана? Это Морж. Ты сегодня на работе?

Глупый вопрос. Конечно, она на работе.

— Да, — ответила Светочка.

— Я сегодня не приду, — сказал Сигизмунд. — Завтра, наверное, тоже.

— Что отвечать, если позвонят? — деловито спросила Светочка.

— Скажи — уехал в Москву. Послезавтра буду.

— Ладно, — сказала нелюбопытная Светочка. — У тебя все в порядке?

— Более-менее, — сказал Сигизмунд. — Целую.

Время от времени они со Светочкой необременительно занимались любовью. Это значительно упрощало их отношения.

— Пока, Морж, — сказала Светочка и положила трубку.

Так. С этим улажено. Теперь насчет заявок.

Диспетчером у Сигизмунда была его бывшая сослуживица по полиграфическому комбинату. Как изящно шутил Морж, по тюремному заключению.

Людмилу Сергеевну он не видел с самого начала перестройки. В эпоху становления фирмы «Морена» случайно повстречал на улице. Разговорились. Людмила Сергеевна откровенно бедствовала. На полиграфическом ей семь месяцев не платили зарплату, а потом сократили. До пенсии еще три года…

Подумав, Морж взял ее на работу телефонным диспетчером. Он знал Людмилу Сергеевну еще по прошлым временам как ответственного и исполнительного работника. К тому же ее старорежимная советская манера общаться вызывала доверие у клиентов.

— Здравствуйте, Людмила Сергеевна, — сказал Сигизмунд. — Это Морж.

— Здравствуйте, Сигизмунд Борисович.

— Как самочувствие? — спросил Сигизмунд и поймал себя на том, что со своим диспетчером разговаривает сердечнее и искреннее, чем с матерью.

Людмила Сергеевна сказала, что прекрасно себя чувствует.

— Заказов нет?

— Один. Обработка квартиры. На проспекте Славы. Федору я уже передала.

— Меня сегодня на работе не будет. Приболел. Федор пусть отстреляется и мне перезвонит.

Сигизмунд буквально видел, как Людмила Сергеевна озабоченно нахмурила брови.

— Может, к вам заехать? Я бы малинки привезла… Полезно.

— Спасибо, у меня есть, — соврал Сигизмунд.

— А, ну тогда поправляйтесь, — сказала Людмила Сергеевна.

Сигизмунд попрощался и положил трубку. Он знал, что Людмила Сергеевна позвонит его матери, и они долго будут обсуждать — и его, Сигизмунда, и нынешние тяжелые времена.

И тут новый грохот донесся из комнаты, где шебуршилась юродивая девка.

— Что там еще такое?! — дико заорал Сигизмунд.

Он метнулся в комнату и распахнул дверь. На полу лежала груда тряпья, сверху — перевернутый ящик. Девка, видать, шарила по комоду — любопытствовала и выдернула один ящик.

Комод был брежневских времен, из плохой ДСП. Доски перекосило, и вставить назад выдернутый ящик удавалось не вдруг. Косорукой девке это и вовсе не удалось. Тут умелец — и тот повозится.

Девка с виноватым видом начала что-то многословно объяснять. И показывала. Целый театр пантомимы развела. В общем, сидела она, девка, никому не мешала. В безумие свое погружалась. А ящик тут возьми да выскочи! А барахло из ящика возьми да и вывались! Она-то, конечно, хотела как лучше. В общем, пошла она, девка, ящик на место ставить. А он ставиться не захотел. Вот, палец ей прищемил.

И предъявила прищемленный палец.

Сигизмунд взялся за ящик. Девка топталась рядом, заглядывала через плечо, помогать пыталась. Вшивыми волосьями на Сигизмунда трясла. Сигизмунд отпихнул ее. Попытался поставить ящик на место. Прищемил палец. Взвыл. Уронил ящик. Закружил по комнате, сдавленно матерясь и тряся рукой. Юродивая заволновалась, стала ходить следом, сочувственно бормоча. Сигизмунд остановился, обернулся и рявкнул на нее без слов. Отскочила.

Наконец он водрузил ящик, затолкал туда барахло. Подошел к девке. Она глядела настороженно, помаргивая белесыми ресницами.

Сигизмунд взял ее за плечи, стараясь держаться подальше от вшивых волос, развернул мордой к комоду и показал: мол, забирай. Мол, все твое.

Та сперва не поверила. Выказала удивление. Сигизмунд покивал и рукой на комод показал, потом на девку. И снова покивал: тебе, мол, тебе!

Она рассиялась. Подошла к комоду. Любовно огладила и охлопала, будто добрую корову, изделие приозерских халтурщиков.

Сигизмунду стало тошно. Едва не плюнул. Совсем расшатана у девки система ценностей.

А юродивая, как назло, отблагодарить попыталась. Поняла уже, что лунница ему глянулась. И снова потянула ее снимать. Когда он люто глянул на нее, улыбнулась и закивала.

Сигизмунд сказал устало:

— Слушай, дура, убери ты это куда-нибудь с глаз подальше!

Не поняла. Голову набок сделала.

— Зарежут тебя за эту штуку, — сказал Сигизмунд. И показал пальцем сперва на лунницу, потом на девку, потом по горлу чиркнул ладонью. — И тебя зарежут, и меня с тобой за компанию.

Дошло. Глаза округлила, руки к луннице прижала. Отступила на шаг.

Сигизмунд еще раз пантомиму повторил и на окно показал. Оттуда, мол, тать придет, оттуда.

Видно было, что девка не на шутку растерялась. На окно с испугом глянула. Головой покачала.

— Что, не веришь? — озлился Сигизмунд. — Придут — поздно не верить будет. Лучше мне поверь.

Похоже, до девки медленно дошло.

Струхнула.

Теперь надежду надо показать. Надежду на спасение. Что делать, то есть, чтобы не пришли и не зарезали.

Уже привычно чувствуя себя полным идиотом, Сигизмунд с хитрым видом «снял» нечто невидимое с шеи, прокрался к комоду и открыл дверцу. Поманил девку пальцем, чтобы ближе подошла.

Под полками в платяном отделении комода был вбит заветный гвоздик. Наталья когда-то кулончики на цепочках вешала. Любила прибалтийские побрякушки из янтаря.

Показал девке на гвоздик. В лунницу пальцем потыкал, потом на гвоздик опять показал. С многозначительным видом поджал губы, на шаг отступил и покивал, закрывая глаза.

Девка помедлила немного и лунницу сняла. Глянула на Сигизмунда недоверчиво. Он еще покивал. Подражая крадущимся движениям Сигизмунда, девка подобралась ближе к комоду и повесила лунницу на гвоздик.

Сигизмунд сказал:

— Умница, Двала.

И заставил себя скупо улыбнуться.

Девка плотно надвинула одежду, висевшую в платяном отделении, закрыла лунницу. Поняла, видать. Смотри ты…

Сказала что-то. Показала на окно, на Сигизмунда. Потом замахнулась, будто жердиной кого-то огреть хотела.

Учила, видать, как со злодеями, что из-за окна налезут, обходиться надобно.

Сигизмунд с важным видом покивал. Уж конечно, он с ними разберется. Всех в капусту постреляет. Уж и пулемет припасен…

Сигизмунд показал, как будет палить из пулемета. Поводил воображаемым стволом вправо-влево, сопровождая это дурацким «та-та-та-та!» Господи, какой детский сад! Еще на палочке верхом можно проехаться…

Дурочка исключительно глупо хихикнула. А потом с очень противной интонацией прогнусавила:

— Махта-харья Сигисмундс…

— Сама ты Мата Хари, — сказал Сигизмунд. — Деревня… Мата Хари-то бабой была. И не тебе, дуре, чета.

И пошел в коридор. Девку поманил, чтобы следом шла.

Они подкрались ко входной двери. Кобель крутился под ногами — намекал, что гулять пора.

Сигизмунд со свирепым лицом на дверь показал и снова по горлу себя чиркнул. Мол, враг — он и отсюда проникнуть может.

Девка кивнула. Поняла и это.

Еще Сигизмунд воспретил ей в свою комнату ходить. Подвел к двери и кулаком погрозил. По горлу чиркать не стал, чтоб не пугать лишний раз бедную дуру. И без того зашуганная.

Вняв уроку, юродивая обнадеживающе покивала и отправилась к себе на тахту. Уселась, поджав ноги. Вслед за нею туда же шмыгнул кобель. Вспрыгнул на тахту и пристроился там спать. Любит, чтоб поближе к человеку. Сигизмунд остался в коридоре, задумчиво созерцая жирное пятно на стене.

Слышно было, как девка кобелю что-то втолковывала. Долго и скучно втолковывала, на разные голоса одно и то же повторяла.

Сигизмунд поначалу прислушивался, потом плюнул. Очень уж монотонно девка талдычила. Куцые девкины мысли неспешно ползали по кругу.

Ага! Вот что надо сделать. Телефон на автоответчик поставить. И звук убрать, а то еще полоумная перепугается, от страха в окно выбросится.

Автоответчик у Сигизмунда был что надо. Должно быть, еще Кеннеди с Хрущевым помнил. Сигизмунду он достался от приятеля, который уехал в Америку «с концами». В обычное время автоответчик, размером с добрый магнитофон, пылился в коридоре, в стенном шкафу, среди прочей технической рухляди.

Было в нем что-то устрашающе-ущербное, что не давало Сигизмунду подключить его и оставить в комнате. С другой стороны, наличие в доме какого-никакого автоответчика не позволяло рачительному генеральному директору фирмы «Морена» приобрести новый.

Так вот и жил в диалектических противоречиях. По Гегелю.

Взял деньги из ящика стола. Зашел в «девкину» комнату. Девка заливалась слезами. Кобель заботливо вылизывал ее лицо.

Сигизмунд поднял куртку, что прежде дал девке, когда гнать ее хотел. Вытащил из кармана деньги. Приобщил к той сумме, что уже взял. Куртку бросил обратно.

Разжился листом бумаги, карандашом и снова вернулся к юродивой. Сесть ее понудил, подсунул лист ей под ногу и, брезгливо морщась, обвел.

Девка оцепенела от ужаса. Залопотала что-то. Лист с обведенным следом отобрать пыталась — Сигизмунд не отдал. Заревела пуще прежнего. Кобель снова на тахту полез, хвостом замахал.

Выходя из комнаты, Сигизмунд на мгновение поймал девкин взгляд. Страх в этом взгляде был. И вроде бы ненависть тоже. Сигизмунд одернул себя. Нашел, о чем думать! Психи — они все такие. Только что они тебя любили, умереть за тебя были готовы, а проходит миг — и они тебя уже ненавидят.

На Пряжку ее сдать, что ли…

Но и на Пряжку сдавать девку уже не хотелось. Раньше сдавать надо было. Сейчас Сигизмунд уже в нее вложился. Заботу свою на нее потратил.

Сигизмунд оделся, тщательно запер дверь и вышел.

* * *

На улице он с облегчением вдохнул свежего воздуха. Хорошо-то как вдали от девки! Правду говорят, с безумными и сам психом постепенно становишься.

Пошел посмотреть на свои объявления. «НАЙДЕНА БЕЛАЯ СУКА». Одно уже сорвали, поверх второго налепили призыв устраиваться на работу в компанию «Гербалайф». Гербалайфное объявление успели осквернить надписью «Я ЛЮБЛЮ СЛАДКИХ ЛОХОВ».

Сигизмунд вдруг с особенной острой и тоскливой ясностью понял: это о нем. Это он, С.Б.Морж, — сладкий лох.

Плюнул.

Первым делом отправился по аптекам. Вошебойку искать. Вшей сигизмундова фирма не травила. Вот если бы у девки в голове тараканы жили…

Впрочем, они-то в ней как раз и жили. Но этих тараканов сам Зигмунд Фрейд травить отказывался.

Сперва Сигизмунд посетил жутко навороченный DRUG STORE в самом начале Невского. Среди сверкающей белизны во множестве были разложены различные тампаксы и заграничные пилюли, снимающие симптомы, но не лечащие никаких заболеваний. Цены пилюлям, натурально, были заряжены ядерные.

В углу аптекарша в аккуратном зеленом халатике интимно ворковала с какой-то бабой в норковой шубке.

Сигизмунд громко спросил, вторгаясь в их беседу:

— От вшей есть чего?

Аптекарша повернулась в сторону Сигизмунда. Баба в мехах скучно навалилась на прилавок, отставив задницу.

— Простите? — процедила аптекарша.

— От вшей, говорю, есть? — повторил Сигизмунд еще громче. И почесал затылок.

— Нет, — холодно сказала аптекарша. И вернулась к беседе с бабой.

— А почему? — спросил Сигизмунд.

— Не завезли, — не поворачиваясь, процедила аптекарша.

— А чем вы, бля, тут думаете? — осведомился Сигизмунд.

Ему не ответили. Этот вопрос, собственно, и не требовал ответа. Сигизмунд вышел. Дверь за его спиной громко хлопнула — ага! пожлобились, не поставили беззвучную пружину!

Настроение немного поднялось. Проходя мимо витрины, он видел, что баба в мехах косится на него сквозь стекло. И почесался еще раз — под мышкой.

В аптеке на Желябова ему предложили шампунь. Сигизмунд отказался. Такой фитюлькой можно разве что у кошки блошку извести. Да и то не у всякой, а у короткошерстной. Девкину же гриву только керосин, пожалуй, и возьмет. Да где его, родимого, найти! В хозтовары пойти, что ли?

В аптеке возле Аничкова моста тоже ничего путного не оказалось. Там в основном от кашля лечили. Каким-то немецким доктором. «HERR DOCTOR, ICH BRAUCHE…» А вот страждущая киска на рекламе была ничего. И что это ей, интересно, киске, такого от герр-доктора понадобилось?

Сигизмунд перешел Невский и двинулся по направлению к площади Восстания. Имелась там еще одна аптека, довольно дельная.

Перешел Владимирский…

И остановился.

«Сайгон».

Бывший «Сайгон», конечно.

А было время. Стояли хайрастые, обвешанные феньками, одетые в тряпье с чужого плеча. И пахло от них погано… «Обдолбанный Вася с обдолбанной Машей стоят у „Сайгона“, на кубик шабашат…»

Сигизмунд, надо отдать ему должное, в феньках и с хайром тут стену не подпирал. О «кубиках» и говорить не приходится — не употреблял. Но со многими здоровался и многих знал.

Вспомнился вдруг Витя-колесо. Витю знали все. Сколько полтинников ему Сигизмунд напередавал — не счесть.

Полтинник! ПЯТЬДЕСЯТ КОПЕЕК! Смеху подобно!

В последний раз Витю Сигизмунд видел в трамвае. Было это году в девяностом. Скучен был. Несчастен.

Сигизмунд воспринимал закрытие «Сайгона» как некий знак. Знак, что закончилась юность. И не он один так думал. Многие так считали.

И остепенились. И занялись делом. И он, Сигизмунд, тоже остепенился и занялся делом. Тараканов, блин, теперь морит.

В каком же году его закрыли? В восемьдесят седьмом. Точно, в восемьдесят седьмом. Вся жизнь с тех пор как будто прошла.

Паскуднее всего было в первый год, когда вместо «Сайгона» открыли «унитазник». Этого плевка в морду сайгоновские не простят никогда. Из-за сверкающих витрин, в мертвенном свете «дневных» ламп, тупо и слепо таращились скудно рассеянные по торговому залу предметы, предназначенные для сранья, ссанья, блева и сливания помоев. Раковины, унитазы. Вся это ссотно-блевотная роскошь сверкала антрацитовой чернотой, белизной, голубизной, розовизной.

Сигизмунду в те годы остро и бунтарски хотелось метнуть в витрину камнем. Он знал, что многие из его поколения хотели того же. И признавались при встречах. Даже как будто хвалились.

А заходить в эту лавку считалось западло. В нее только новые русские заходили, родства не знающие. И граждане дружественного и вражественного Кавказа. Те родство ведали, да только другое, не наше. А на «Сайгон» им насрать было…

Теперь бывший «Сайгон» окружал глухой забор с «кислотной» живописью — обломки предвыборной кампании Президента. За забором что-то ремонтировалось

— уже в который раз.

От Аничкова моста донесся звук саксофона. Играл кто-то, иностранцев ублажая или просто денежку выклянчивая. Хорошо играл. Старый добрый джаз. «Мэкки-нож». Элла пела. Теперь уже покойная. И Армстронг пел. Его давно уже нет.

И скрутило Сигизмунда так, что хоть волком вой. Аж глаза зажмурил.

А сакс все выводит и выводит. Спасибо, потом ветер переменился — отнесло «Мэкки-ножа», утопило в Фонтанке.

Вспомнилось еще раз про унитазы со злобой нехорошей. И решил вдруг — железно, каменно решил, до самой утробы решением этим враз прошибло — что назло унитазам вот возьмет да и оденет юродивую девку как принцессу. Не фиг ей в отрепьях бегать. Раньше-то, когда с Витей-колесом здоровался, когда кофе здесь пил, когда со столькими болтал о том, о сем, ни о чем, когда от обшмыганных носа не воротил, когда Кастанеду в слепых распечатках, анашой провонявших, читал жадно — тогда ведь даже вопроса не возникло бы, оставить ли девку, гнать ли юродивую, накормить ли ее или просто выставить за дверь… Тогда иначе было. Тогда все братья были и сестры. И флэты были со вписками. И не думали, тянется за вписанным что или не тянется. Вписывали — и все.

Снова сакс налетел. Глена Миллера завел. Ох, паскуда, что же он со мной делает!

А что? Взять дуру да и нарядить. Сапоги ей купить. Сапожки. Назло всему говну иноземному! Вшей вывести и укладку «веллой — вы великолепны» сделать. Пусть хоть для девки полоумной «Сайгон» по-прежнему будет существовать — с «системой» да с флэтами-вписками.

Вот откуда только девка такая приперлась? Из какой глуши? Неужто там до сих пор не знают, что «Сайгона» больше нет?

Да нет, ларчик-то просто открывается. У девки-то явно не все дома. Вот и вообразила по своей помраченности, что все еще стоит «Сайгон». И приперлась. А ее — р-раз! — и на Охту. Вот гниды, безумную — и то…

Ну точно! Притащилась, бедная, думала, что впишут. Иначе что бы ей на Невском делать? И одежка на ней как на системной — какой, к херам, гринпис! В «Сайгоне» в свое время и похлеще выеживались.

Так что пусть эти суки не думают, что «Сайгона» больше нет. Что задавить можно систему первого созыва какими-то унитазами.

Деньги — говно! А так хоть какая-никакая польза…

Возле «Художественного» Сигизмунд увидел Мурра. То есть, он чуть позже сообразил, что это Мурр.

Тот стремительно шел навстречу, волоча здоровенный, как гроб, гитарный футляр. Лицо у Мурра было исступленное. Думал о чем-то, по сторонам не глядел.

Прошел мимо, не заметив. Сигизмунд остановился, оглянулся. Хотел окликнуть, догнать, но потом передумал. И снова мыслью к системной девке устремился.

…Да, как принцессу!.. Назло!.. На «назло» денег не жалко. Мильон потрачу!

В старой доброй аптеке на площади Восстания вошебойка нашлась. И не одна. И торговала там не томная красавица, а деловитая бабка с усами. Бабка всђ знала и во всем разбиралась. Присоветовала не что подороже, а что поядреней.

Сигизмунд к бабке отнесся с полным доверием и рекомендуемое ею средство купил. На всякий случай взял две упаковки. Протолкался к выходу и с теплым, расслабленным чувством направился в сторону «Пассажа».

Если бы Сигизмунд жил в Америке, то перед тем, как пойти в «Пассаж», непременно посетил бы психотерапевта. Своего психотерапевта. Того, что избавил его от страха переезжать по мосту через реку Гудзон, мать ее ети! Потому как собирался Сигизмунд нанести урон своей тонкой чувствительной мужской психике и закупить в «Пассаже» для полоумной белье. В частности, трусы. И не одну пару.

На взлете горбачевской перестройки, еще в «победовские» времена, Сигизмунд посетил Соединенные Штаты. На пару с Натальей.

Эта краткая развлекательная поездка быстро, безболезненно и навсегда избавила Сигизмунда от страха перед навороченными магазинами.

Американцы очень ценят доллар. Потому что в долларах измеряется труд. Они очень почитают труд. Если ты пришел в магазин с одним долларом, значит, ты этот доллар ЗАРАБОТАЛ. Ты — Человек Труда. И за это тебя будут почитать.

И все-таки посещение «Пассажа» далось ему не без труда.

В отдел женского белья он зашел, стыдясь. Украдкой приглядел подходящие трусы. Но подойти и купить медлил.

От мук нерешительности его избавил — за неимением СВОЕГО психотерапевта — кавказский человек. Человек был в коричневой кожаной куртке, обладал огромным носом, угольно-черной бородой и чудовищным акцентом. Нацелившись носом на продавщицу, он непринужденно спросил женскую комбинацию большого размера. И показал — какого. Действительно большого.

Когда кавказский человек с покупкой удалялся, Сигизмунд приблизился к прилавку и спросил полушепотом, нет ли еще комбинации, желательно шелковой, как во-он у того товарища…

Молоденькая продавщица поглядела в спину кавказцу, хихикнула и распялила перед Сигизмундом комбинацию. Красивая.

Он кивнул, мучительно покраснел и прошептал:

— И две пары трусов…

— Чего? — переспросила продавщица.

Сигизмунд смотрел на нее и молчал.

— Я не слышу, — повторила продавщица. — Пожалуйста, громче.

— Две пары трусов! — почти крикнул Сигизмунд. — Вон тех, с кружевами!

— Эти по семь тысяч, — сказала продавщица.

— Ну и пусть по семь. Мне такие нравятся.

— Может, и бюстгалтер возьмете? — предложила продавщица. — Есть минские, из натурального батиста. С шитьем. Совсем как итальянские, но дешевле. У нас все девочки себе такие взяли.

Она сняла с вешалки предмет, который Сигизмунд в прыщавом отрочестве именовал «наушниками», и ловким жестом выложила на прилавок.

— Какой вам размер?

Сигизмунд глупо показал девкины объемы. Объемы были так себе, мелковаты.

Продавщица прицельно сощурилась. Сказала:

— Вам, наверное, второй размер.

Выбрала другой бюстгалтер. Предупредила:

— Учтите, белье мы не меняем.

— Ладно, — проворчал Сигизмунд и пошел в кассу.

Из отдела дамского белья он выбрался весь потный.

Так. С этим разобрались. Теперь носки. И свитер. Красивый и теплый. Не та рванина, что в комоде. Все приличное Наталья давно выгребла, а эти хранятся потому, что выбросить жалко.

Свитер он взял для девки длинный, с большим воротом, серый, с белыми и коричневыми цветами. Почти двести тысяч выложил. Знай наших!

* * *

Вернувшись домой, Сигизмунд обнаружил, что девка спит. Тихо так спит, посапывает. От появления Сигизмунда даже не проснулась. Умаялась.

Кобель, как положено, поприветствовал хозяина и вернулся на тахту — свил гнездо у девки в ногах.

Вид спящей дуры умилил Сигизмунда. Глядя на нее, совсем рассопливился. Залетела, как птичка, и спит, гляди ты. Доверчивая, бедненькая. Золотишко в шкафик спрятала — и горя не знает. Ут-тю-тю. Пуси-пуси-крохотулечки… Сейчас ей зернышек принесет поклевать…

Направился в свою комнату. Увидел собственное отражение в зеркале. С.Б.Морж, трезвомыслящий мелкий предприниматель, с интересом уставился на Сигизмунда-лоха. Не любил С.Б.Морж сладких лохов.

Все в голове Сигизмунда застонало: что ты делаешь, мудак?! И вместо мозгов у тебя студень…

Да пошел ты!

Сигизмунд-лох злорадно показал С.Б.Моржу-предпринимателю кукиш и полез в ящик стола за деньгами. Отсчитал сто пятьдесят тысяч.

Триста еще оставалось. Это на завтра. И послезавтра. И хрен его знает еще на скольки-завтра.

Во дворе Сигизмунда встретила Софья Петровна. Пуделек поднял голову, обнюхал сигизмундовы брюки и потрусил прочь. До чего же скучная собачонка!

— Ну как, сдали нарушительницу? — спросила Софья Петровна.

— А, — рассеянно ответил Сигизмунд, — Нет, не стал. Обознался. Это родственница моя приехала… Из Прибалтики. Не видал ее с малолетства, вот и не признал поначалу. Меня-то дома не было, вот она в гараж и залезла…

— Утряслось, значит, — сказала Софья Петровна неодобрительно. — И то хорошо, что сразу в передвижной пункт ее не сдали. Могли бы и изнасиловать эти-то, которые в передвижке…

— Могли, — согласился Сигизмунд. И отправился в магазин.

Шел Сигизмунд в знакомый «секонд

—хенд», где раз в месяц по договору производил обработку помещения. Тамошний директор Сашок был его давний-предавний знакомец. В бурном мире постперестроечного некрупного бизнеса их пути то и дело причудливо пересекались.

Сашок встретил Сигизмунда улыбчиво.

— Морж! — вскричал он. — А мы тут только что о тебе говорили!

— Небось, гадости какие-нибудь, — незлобиво сказал Сигизмунд.

— Ты просто так зашел, Морж, или по делу? — спросил Сашок.

— Пойдем покурим, — предложил Сигизмунд.

Пошли в подсобку, заставленную коробками. Сашок в шутку называл ее «офисом». Закурили. Покалякали. Сашок кивнул на коробки и сказал:

— Новые поступления. Насекомых, небось, видимо-невидимо.

— Намек понял, — сказал Сигизмунд. — Завтра пришлю бойцов. На мотоциклах с пулеметами.

Сашок часто оставлял Сигизмунду что-нибудь из вещей. Особенно если приходили новые, некондиция. Иной раз даже не распечатанные. Зажрались буржуи.

— Шубка нужна, — поведал Сигизмунд. — И сапожки.

Сашок выбил из пачки новую сигарету. Странно посмотрел на Сигизмунда, со значением. Мол, как?

— Три месяца, — сказал Сигизмунд. — Качественно и совершенно бесплатно. Нужны сапожки. И шубка. Срочно. Желательно новые.

Сашок с сомнением поглядел на Сигизмунда.

— Четыре, — сказал он.

— А есть новые?

— Если поискать, то все есть, — сказал Сашок. — Только поискать надо.

— Ты поищи, поищи.

Они помолчали. Дело считалось между ними решенным.

Потом Сашок спросил:

— Для кого просишь-то?

Сигизмунд вынул из кармана лист бумаги с обведенной девкиной ногой и сказал:

— Для хорошего человека.

— Какого пола человек-то? — спросил Сашок, хотя и так все было ясно.

— Нужного, — ответил Сигизмунд. — Да не жлобись ты, Сашок!

Часа через два Сигизмунд выбрался из магазина с объемистым свертком под мышкой. Там лежали приличные, совершенно новые сапоги с немного поцарапанным голенищем и длинная синтетическая шуба, белая с черными ромбами. Чтобы фирма не пострадала от расточительства генерального директора, Сигизмунд принял благое решение понизить на эти четыре месяца себе зарплату. Тяжела ты, шапка Мономаха!

Затем Сигизмунд последовательно приобрел: рульку, банку маслин, буханку хлеба, батон, три бутылки «Степана Разина», зачем-то авокадо, бутылку водки «Смоленская роща», пленившую Сигизмунда приятной дешевизной, макароны — это про запас, помидоры, пакет сметаны — это к помидорам, большое румяное голландское яблоко — это девке. Под конец, в припадке мазохизма, купил в ларьке книгу «Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков» Ивана Прыжова. Для самообразования. Про двадцать седьмую дописать. И двадцать восьмого. Как они дружно жили и в один день умерли, ха-ха. Зарезанные. Из-за золотой лунницы, хи-хи.

* * *

Дома было тихо. Кобель встретил хозяина краткой вспышкой бурной радости. Но когда хозяин направился в сторону кухни, не побежал впереди, — напротив, залег в прихожей и, елозя хвостом по полу, поглядел ему вслед с тоской.

Так и есть.

Из кухни донесся крик Сигизмунда:

— Это что такое?!

Кобель знал, что это такое. Лужа, вот это что такое. Потихоньку убрался в уголок и там свернулся.

Сигизмунд ворчал для порядка. Со всеми этими делами забыл кобеля выгулять. И не то чтобы забыл — все откладывал да откладывал. Дооткладывался.

Вытер лужу. Дал псу понюхать тряпку. Пес брезгливо воротил морду.

Девки что-то не видать, не слыхать. Спит, должно быть.

Сигизмунд прослушал автоответчик — не проявился ли часом охтинский изверг.

Бравый боец Федор докладывал о разгроме большой тараканьей группировки на пр.Славы. Больше никто ничего не докладывал.

Девка и вправду дрыхла на тахте. Сигизмунд оглядел комнату. Вроде, все на месте. Не буянила.

Потряс ее, чтобы просыпалась. Девка недовольно ворчала, но не просыпалась. Сигизмунд проорал:

— Рота, подъем!

Девка дернулась и открыла глаза. Испугалась, должно быть.

— Рядовая Двала! Доложите обстановку! — бодро крикнул Сигизмунд. И сам себе подивился. Вот ведь дурак.

Девка жалостливо залопотала.

— Вольно, — милостиво позволил Сигизмунд. — Готовьтесь к санобработке, рядовая Двала!

И показал ей «истребительное средство» в коробочке. Вынул бутылочку, покачал у нее перед носом.

— Видала? Травить будем насекомых.

Ничего-то бедная дура не поняла. Да от нее и не требовалось.

Сигизмунд крепко взял ее за руку и потащил в ванную. Девка, памятуя, видать, об Охте, упиралась, как могла, и поскуливала.

Сигизмунд пустил воду, взял девку за шею и сунул ее головой под кран. Девка брыкалась. Вырвалась. Все кругом забрызгала. Крикнула что-то — обругала, должно быть.

После чего забилась в угол. Уставилась оттуда сердито и обиженно.

Сигизмунд это предвидел. Решил поступить научно. То есть произвести для начала опыт на собаке, как дедушка Павлов заповедовал.

Подозвал кобеля, заманивая того в ванную. Кобель доверчиво подошел. Был помещен в ванну, намочен. Сигизмунд знаками показал девке, чтобы та кобеля держала, а сам начал втирать в пса пахучую жидкость. Кобель страдальчески терпел. Сигизмунд повернул к девке лицо и идиотски осклабился: дескать, знатно мы тут оттягиваемся. Дурочка в ответ радостно хихикнула и на голову Сигизмунда показала: мол, и себя не забудь. Сигизмунд грозно нахмурился: не забывайся, девка. А той идея, видать, понравилась. Знаками стала помощь предлагать.

Хм, а может и впрямь. Береженого Бог бережет. Ведь уже полсуток со вшивой неразлучен.

Сунул голову под кран — девке на радость. Вишь, освоилась. Только потом, уже намазанный и пахнущий «истребительным средством», сообразил: ведь это она юмор проявила. А еще говорят, у дураков юмора не бывает.

Даже погордился за свою дуру. Во какую нашел. Юморную.

Изведя второй флакон «истребительного средства» на девку и замотав той голову полотенцем, вручил ей несчастного, мокрого кобеля, завернутого в простыню. Держать наказал. Пальцем погрозил. И, оставив их в ванной, пошел разбирать сумки.

Пока разбирал, вдруг замер — ибо неожиданно как бы со стороны себя увидел, с головой, обернутой полотенцем, с бутылкой водки в одной руке и яблоком в другой. А рожа счастли-ивая! Рад-радешенек лох-сигизмунд.

Водрузил на стол бутылку водки, бутылку пива (двух остальных «Разиных» на опохмелку оставил), разложил рульку, хлеб-булку, прочую снедь. А в центр авокадину поместил. Остался собой доволен.

Глянул на часы. Начало седьмого. Пора смывать «средство».

Пошел в ванную. Девка глядела на него с унынием. Надоело намазанной-то сидеть. Понимаю, девка, всђ понимаю. Не зверь какой-нибудь. Мне и самому намазанным ходить во как надоело. Сичас смоем. Сичас.

Погладил ее по плечу. Потрогал нос печального кобеля. Тот диковато косил зраком.

Приободрив таким образом свою команду, добрый дядя Сигизмунд повернул кран. И…

Фыркая и плюясь, хлынул ржавый кипяток. Ванна стала быстро наполняться жидкостью кровавого цвета.

Глаза девки расширились. Она затряслась, уронив кобеля. Выключая воду и кляня водопроводчиков (нашли время!) Сигизмунду подумалось: точно, кого-то при девке в ванной зарезали.

Кобель явно не хотел лезть в кипяток. Попытался уйти под ванну и там затаиться. Сигизмунд поймал его за хвост, вытащил. Вместе с кобелем вытащилось очень много пыли.

Девка пришла псу на помощь. Негодующе заорала, вцепилась в Сигизмунда, попыталась кобеля от него вызволить.

— Да уйди ты! — рявкнул Сигизмунд. — Неужто свою собаку под кипяток суну?

Девка знаками показывать начала, чтобы он, Сигизмунд, сам под кипяток лез, коли такой дебил. А она, девка, и сама не дастся, и кобеля увечить не позволит.

И вдруг кукиш ему показала.

Вот мерзавка, а!

Сигизмунд снова включил воду — проверить, не проснулась ли в водопроводчиках совесть. В кране захрипело, зарычало, кроваво плюнуло и сгибло. Вода кончилась. Навсегда.

Сигизмунд пошел в коридор, забрал купленную в киоске книгу про дураков и вернулся к девке. Раскрыл на первом попавшемся месте и прочел с выражением:

— …"Пещера, где она жила, была не что иное, как огромная глубокая яма; на стене висела икона с горевшей пред ней лампадой, на полу лежала ветхая одежда труженицы, и она сама с заступом в руках, босиком, в одной рубашке и с распущенными волосами, распевала звонким голосом духовные песни. Это была наша Маша, доведенная до этого состояния своими родственниками, видевшими в ней средство наживы. Приходившие к ней предлагали ей разные вопросы, но она на них почти не отвечала, опускали ей в яму сдобные пироги, калачи, сайки и деньги, а взамен этого брали из ямы песочек и щепочки»…

Он остановился, пораженный сходством прочитанного с собственной гипотезой. Землянка, таежный тупик, звероподобные родственники… Много лет шла благая весть о «Сайгоне» по миру, пока не добралась до таежного тупика. Бежала оттуда наша Маша, себя не помня, в одной только рубашоночке. Брела, скорбная, лесами-полями, городами-весями, пока не добралась до Питера, а там глянь — «Сайгона»-то и нет, одни унитазы из витрины пялятся… Вот и поехала окончательно крыша у болезной…

— Бедная ты моя, — с чувством произнес Сигизмунд.

В этот момент кран глубоко-глубоко вздохнул, подавился и с блевотным звуком разразился бурными потоками.

Девка сильно подергала Сигизмунда за рукав. Показала на кран. А будто он сам не видел.

Сигизмунд выждал минутку. Вода шла уверенно, мощно. Дали-таки, уроды, воду.

Омыли кобеля, брата меньшого. Затем пиплицу. Ее Сигизмунд еще и дорогим шампунем полил. Желал, чтоб от девки пахло приятно.

Потом и о себе позаботился. Были там вши, не было их — теперь уж не заведутся.

Сразу на душе полегчало.

Выдал девке расческу, а сам пошел волосы сушить. Фен достал из шкафа. Обсушился. Не любил, чтоб мокрый волос к шее лип.

Девка нелепая выбралась было из ванной, но стоило включить фен, как в страхе метнулась обратно. Сигизмунд подергал дверь. Девка держала с той стороны.

— Волосья-то высуши! Простынешь мокрая.

Но девка крепко вцепилась в дверь и не открывала.

Сигизмунд плюнул, выключил фен и убрал его.

Девка выждала еще и только спустя минут десять опасливо выбралась из ванной. Глаза отводила. Кобель, нашкодив, так себя ведет, и потому Сигизмунд заинтересовался: что еще полоумная натворила. Оказалось — расческу пластмассовую о свою гриву сломала. Сигизмунд только рукой махнул.

Она сразу повеселела. Патлами затрясла.

Сигизмунд вспомнил молодость и сказал:

— Классный хайр.

Она насторожилась, замерла, будто прислушиваясь. Голову набок склонила.

— Что? — засмеялся, наконец, Сигизмунд. — Хайр, говорю, классный.

И на ее волосы показал.

Она покачала пальцем и проговорила:

— Хаздс… хаздс!

Взяла пальцами прядь длинных волос и повторила в третий раз:

— Хаздс!

Будто поправить его хотела.

— Хаздс! — старательно повторил лох-сигизмунд, подражая девкиному гортанному выговору, и тоже подергал себя за волосы.

Но девка снова покачала головой.

— Нии! — Тронула его за волосы. — Скофта!

И взаимопонимание, вспыхнувшее на миг, рассыпалось. Мир девкиных представлений показался Сигизмунду чрезмерно дремучим. Как это — одно слово для ее волос, другое — для его волос? Как у чукчей, что ли, где пятнадцать наименований снега?

Откуда ж такая взялась? Что за микронародность такая, чтобы волосья по-разному назывались?

А девка, видать, задалась целью загнать Сигизмунда в логический тупик. На пса кивнула и добавила:

— Тагль!

Стало быть, для песьего волоса — третье слово. А для оленьего, поди, четвертое… Ну тебя, девка, на фиг с твоим таежным наречием.

— Пошли-ка лучше водку пить, — сказал Сигизмунд хмуро.

* * *

Водка «Смоленская роща» оказалась ужасной гадостью. Сигизмунд понял это после первой же стопки.

Девка сидела напротив него и мелко грызла торжественно преподнесенное ей большое голландское яблоко. Кобель лежал мордой на девкиных коленях и стонал. Клянчил.

— Водяры хочешь? — спросил Сигизмунд. И достал вторую стопку. Налил. Подвинул к девке. — На, траванись.

Девка отложила яблоко. Осторожно взяла стопку. Понюхала. Передернулась. И стопку отодвинула.

— Ну и не надо, — решил Сигизмунд. И то правда, зачем дитя природы «Смоленской рощей» травить. Помрет еще. И открыл для нее «Разина».

К «Разину» девка отнеслась с одобрением. Смотри ты, таежная, из ямы, а в пиве понимает!

Они чокнулись. Сигизмунд проглотил вторую «Рощи». Девка глядела на него с ужасом. Видать, оценила, какую дрянь пить приходится.

Сигизмунд закурил и почти мгновенно окривел.

Никогда не поеду в Смоленск. Это решение пришло сразу и утвердилось навеки.

Девка пила пиво и ела рульку с хлебом. Сигизмунд посылал проклятие сраной табуретовке при каждой новой стопке. Ел рульку. Клевал маслины.

Чтоб девку табачным дымом не травить, вытяжку включил.

Но как только вытяжка заревела, девка наладилась бежать. Пришлось выключить.

Кобель под шумок схитил недоеденный бутерброд. Сигизмунд, не заметив, сделал себе новый.

— Ты пойми, — втолковывал он девке, наклоняясь к ней через стол и убедительно хватая ее за руку, — вот раньше все говенно было, но как-то по-нашему, по-свойски говенно. И ты знал, к примеру, как и куда в этом говне рулить, чтоб не засосало. А сейчас куда ни поверни — засосет. Вот был один китайский этот… император или как, он всех в говне топил. А у нас императора нет, а говно есть. Вот как по-вашему «говно»? В нашем великом-могучем знаешь сколько разных слов для этого дела есть?

Он потерял мысль и задумался.

— А вот скажи мне, Двала… А вот признайся мне, Двала, как на духу! У вас, в тайге, промеж людей говно есть?

Девка бессмысленно моргала белыми ресницами. И употребляла «Разина».

Потом переспросила:

— Гоно?

— Ну! — обрадовался Сигизмунд. — Дикая, а понимаешь. Говно, мать, оно…

И снова потерял мысль.

— Вот раньше, — рассуждал Сигизмунд, — кофе стоил четырнадцать копеек. КОПЕЕК! Посуди, КОПЕЕК! А если без сахара, то тринадцать. А были места, где и по семь, но дрянь! А в «Сайгоне» надо было брать двойной. За двадцать восемь. Это если с сахаром. А если без сахара, то двадцать шесть. Понимаешь? А сейчас полторы тыщи. И дрянь! И не в «Сайгоне». Нет, мать, «Сайгона». Вот ты думала, есть «Сайгон», а его… — Сигизмунд надул щеки и фыркнул. — Во как. Падлы, одно слово.

Он пригорюнился и налил себе еще водки. Позаботился — поглядел, есть ли у девки что пить. Достал для нее вторую бутылку пива. Не жалко! Своя девка в доску. Хоть и юродивая. Пущай пьет. Для своих — не жалко!

Вспомнил про авокадину.

— Во, — посулил, — сейчас мы ее зарежем…

Девка посмотрела на авокадо изумленно. Спросила что-то. Видать, интересовалась — что это и как его едят.

— А хрен его знает! — радостно объяснил Сигизмунд. — Мало у нас с тобой, девка, общего, но тут мы с тобой едины: ни ты, значит, ни я этого дела не ели.

Он разрезал авокадо пополам. Внутри обнаружилась дюжая кость.

— Гляди ты! — изумился Сигизмунд. — Вот дурят нашего брата! Сколько ж в этой дурости весу?

Девку кость заинтересовала не меньше. Выковыряла, повертела. На зуб попробовала. Косточка раскололась. Оказалось, это скорлупа, а внутри — белое семяще. Ни хрена себе! Сигизмунд отнял у нее косточку. Кобелю кинул. Кобель сдуру схватил, но грызть передумал.

На вкус авокадо оказался никаким. То есть что-то, конечно, было, но неуловимое. И невкусное. Девка, судя по всему, тоже была разочарована.

Вконец захмелевший Сигизмунд в сердцах швырнул авокадину кобелю. Кобель настороженно обнюхал и съел. Девка героически дожевала. Бережлива до еды, гляди ты. Что ж у них там, в тупике, и есть-то нечего, раз авокадо едят, бедные?

Сигизмунду вдруг потребовалось покурить.

— Я… сейчас… — сказал он девке, выбираясь из-за стола. Пошатываясь, пошел в свою комнату, сел и закурил. Включил автоответчик. Еще раз прослушал жизнеутверждающее сообщение бравого бойца Федора.

Открыл форточку. Вышвырнул окурок. Сам едва не выпал из окна. Очень испугался. Сел на кровати, стал стучать зубами.

От дрянной водки губы онемели. Худо дело.

Пошатываясь, Сигизмунд побрел обратно на кухню. А девка все ела и ела. Куда только в нее влезало? Водки оставалось еще на стопку. Сигизмунд вылил остатки водки и проглотил их с отвращением. Отнял у девки пиво и глотнул. Чтобы гадкий вкус «Смоленской рощи» забить.

Потом завел с девкой долгий разговор по душам. Был ею доволен. Понятливая оказалась. Перед такой и душу раскрыть не грех. Во все вникнет, обо всем пожалеет…

Собрался было с кобелем пройтись, проветриться, но вдруг разом ослабел…

* * *

Сигизмунда разбудил телефонный звонок. Звонил боец Федор. Рвался в бой.

— Сколько времени? — сонно спросил Сигизмунд.

— Одиннадцать, — доложил Федор.

— Вечера?

— Утра!

— Блин, — сказал Сигизмунд.

— Это бывает, — согласился Федор.

И осведомился, будут ли приказания.

Приказания были. Купить кефира литр и дуть сюда, к Сигизмунду домой. И быстро.

— Людмила Сергеевна говорила вчера, будто больны вы и идея у вас вместе с тем новая, — осторожно заметил Федор.

— Новые партнеры замаячили. Обрабатывал, — неопределенно ответил Сигизмунд.

— Ладно, давай с кефиром, скорее! Помираю…

Положил трубку и откинулся на подушку.

О-ох! Надо бы девку сокрыть. А кстати… Где девка-то?

Девка, конечно, обнаружилась на тахте. Дрыхла. Сигизмунд даже позавидовал: ему бы, Сигизмунду, такой сон… Небось, выжрала всђ пиво. И дрыхнет!

Кобель, спавший у девки в ногах, при появлении похмельного хозяина поднял голову, поглядел на Сигизмунда и со взвизгом, как-то очень по-жлобски зевнул.

Пиво девка и впрямь выжрала всђ. Ничего не опохмелку не оставила. При виде пустой бутылки из-под «Смоленской рощи» Сигизмунда аж передернуло. Поскорее пихнул ее в мусор. Чтобы не видеть.

Мутно оглядел кухню. Прибрано. Надо же! Вообще было заметно, что девка похозяйничала. На свой, диковатый, манер, но очень старательно.

Бутылки были выставлены у стены. Посуда помыта.

Странно девка посуду помыла. Вытряхнула, дурища, всю землю из неубиваемого цветка, что чах на подоконнике. Землей почистила вилки и ножи. В раковине еще земля осталась.

Горшок из-под цветка тоже помыла. В сушилке к остальной посуде приобщила.

Все вещи расставила иначе. По-своему. Тарелки вытащила из сушилки и составила их на газовую плиту. Додумалась.

Неубиваемый цветок валялся в мусорном ведре. Сигизмунд вытащил его и дрожащими от похмелья руками торопливо подсадил к другому, такому же. Дурнота наплывала волнами.

В свое кожаное ведро, какое кобель из песка выкопал, безумная девка набрала воды и повесила это хозяйство над плитой, на вентиль, которым газ перекрывают.

Посмотрел на это Сигизмунд с умилением. Хозяюшка. Вот ведь в глуши жила, а тоже с понятием: баба — она для хозяйства приставлена.

А потом вдруг жуть накатила. Где же это она так жила, пока в Питер не попала, если никогда не видела, как цветы в горшках растут! Это в какой же глухомани вырасти нужно! И плитой газовой, похоже, не знает, как пользоваться, иначе не составила бы на ней посуду.

Ведро — к чертям. Снял, чтобы вылить воду. Пока снимал, облился.

Вернул тарелки на место. Надо будет девку правильному обращению с посудой и плитой обучить. Но сперва — похмелье избыть.

Двигался как в полусне. В конце концов, не выдержал, пошел в туалет и сунул два пальца в рот. Полегчало. Теперь бы кефирчику…

Кобель, девку покинув, ходил неотвязно следом. Под ногами путался. Намекал, что кормить его, кобеля, должно.

Кормить было особо и нечем. Вчера все съели. Это выяснилось, стоило лишь заглянуть в холодильник.

* * *

Долгожданный Федор прибыл минут через сорок. С кефиром.

Чем Федор хорош, так это тем, что Федор прост. Очень прост. То есть, ну очень прост.

И все-то у Федора понятно и просто. Сказано: идти тараканов травить — пошел тараканов травить. Сказано: пошел в жопу — пошел в жопу…

Сигизмунд взял его на работу сразу после армии. Потому и называл бойцом.

Федору быть бойцом нравилось.

— Сигизмунд Борисович! — радостно завопил Федор с порога. — Похмело заказывали? Во!

И взметнул сумку.

— Че орешь-то? — угрюмо спросил Сигизмунд.

— Ща, Сигизмунд Борисыч, взлечнетесь! Все ништяк станет! Во, блин! Накупил!

И радостно заржал.

* * *

Если Сигизмунд был усталым мозгом фирмы, то Федор, несомненно, был ее бодрыми мышцами.

Федор носил пятнистое. Штаны, ватник. Ватник был НАТОвский. Или ООНовский. Хрен его разберет, но пятнистый и с воротником из искусственного меха. Теплый.

И ботинки у Федора были особенные. Тоже НАТОвский или ООНовские. Федор любил рассуждать о ботинках. ЮАРовские сущее дерьмо, надо голландские брать. Тут целая наука, как ботинки брать.

Говнодавы у Федора были высокими, с устрашающим протектором. С хитрой шнуровкой.

Шнурки тоже непростые. Снимая ботинки в прихожей у Сигизмунда, Федор случайно повредил шнурок. Очень расстроился. Долго объяснял, почему.

Ценность говнодавов заключалась в том, что по ним можно проехать в танке. И ноге ничего не делалось. Федор со своим шурином нарочно проводил испытания. Шурин наезжал на Федора «девяткой». И ничего.

Федор был всегда готов. К любой экстремальной ситуации. Постоянно имел при себе нитку с иголкой, складной нож о семнадцати разных хреновинах, даже маскировочный карандаш — раскрашивать морду в стиле «лесной кот». Есть разные стили, Федору «лесной кот» нравится. Это очень круто. Сейчас у штатников, у морпехов «лесной кот» это самое то. Во.

Про маскировочный карандаш Сигизмунд случайно узнал. Федор искал носовой платок, ну и выпало…

Подивился Сигизмунд. Тогда тоже, вот как сейчас, на кухне у Сигизмунда сидели, водочку пили. Полюбопытствовал, что еще у Федора в карманах есть. Федор охотно продемонстрировал. Оказалось, что карманов у Федора очень много, а лежат в карманах тех невиданные вещи. Чего там только не было! Там нашлись предметы, способные помочь Федору взметнуться по отвесной стене, переметнуться с крыши на крышу, вскрыть сейф, уцелеть при штормовом пожаре, при ядерном взрыве, при синдроме длительного раздавливания и многое-многое иное…

Усевшись на кухне, Федор первым делом плюхнул на стол пакет с кефиром. Рядом бросил упаковку разрекламированного антипохмельного.

— Зря это взял, — заметил Сигизмунд. — Дрянь. «Алказельцера» что ли не было.

— Э-э, Сигизмунд Борисович, с «Зельцера»-то нестояк приключается. У моего шурина…

Про шурина Федор расказывал много и охотно. По мнению Сигизмунда федоровский шурин был редкостным мудаком.

На самом деле никакого шурина у Федора быть не могло. Потому как шурин — брат жены, а Федор женат никогда не был. «Шурином» Федор именовал одного своего дальнего родственника. Так у них было заведено. В конце концов, какая разница, как называть?

— Кофе сделать? — перебил Сигизмунд Федора.

— Сидите, Борисович, лечитесь. Я сам.

Пожрав антипохмельное, Сигизмунд жадно припал к кефиру. Почувствовал, как приятный холодок расползается по телу. Тошнота отпускает.

В девкиной комнате тахта заскрипела. Потом — поспешный топот по коридору. Девка. Вломилась в сортир и громко расстроилась желудком.

Готовый к любой экстремальной ситуации Федор всем корпусом развернулся в сторону звука.

— Партнеры вчерашние забыли, — неловко соврал Сигизмунд.

Несколько секунд Федор пристально смотрел на то место, где только что мелькнула девка. Оценивал — насколько опасно поворачиваться спиной.

Федор как будто никогда не уходил с линии фронта. Прямо на линии и жил. На линии ел, на линии спал, там же с ляльками кувыркался, с шурином водку пил, на той же огневой линии, бля, тараканов морил.

Оценил — неопасно. Повернулся.

— Что пили-то? — продолжил он светский разговор.

Сигизмунд дернул лицо в гримасе.

— Не напоминай… В ведре глянь.

Федор не поленился. Глянул. Тоже скорчил гримасу.

— Вы что, Сигизмунд Борисович, охренели — такое жрать… Жизнь-то одна…

— Партнеры притащили, — опять соврал Сигизмунд.

— Дешевка, — уверенно сказал Федор. И упустил кофе.

Из сортира выбралась девка. Протопала назад.

Федор опять выдержал паузу. Что-то в девке его настораживало.

— Ушмыганная, что ли? — спросил он.

— Хрен ее знает, — сказал Сигизмунд.

— Я бы на вашем месте выяснил, — осторожно присоветовал Федор.

— Партнеры забыли, — повторил Сигизмунд. — Пусть они и выясняют. Мне-то что.

— Словят ее у вас с «палевом», Сигизмунд Борисович. По наводке.

— Ты прямо как моя бабушка, — сказал Сигизмунд. — Та ворами пугает. И пожаром.

— Я вам так скажу, Сигизмунд Борисович, — проговорил Федор, наливая кофе в чашки, — «Ливиз» пейте. Я завсегда «Ливиз» пью. Только смотреть надо, чтоб настоящий был. В России восемьдесят процентов напитков поддельные. По радио говорили. Дурак — он и «Ливизом» траванется… Эх! Надо слить!

С этим словом боец Федор направился в сортир.

До слуха Сигизмунда донеслось, как крученая струя жизнеутверждающе бьет в фаянс. Вот это витальность, бля! Аж мороз по коже.

Из комнаты со стоном вылетела девка. Рванула дверь. Закрыто. Глаза у девки были как у животного, когда оно страдает. Принялась топтаться. То и дело дергала дверь.

Наконец дверь распахнулась, и оттуда неспешно, с достоинством, выступил боец Федор. Оглядел девку. Бросил ей:

— Хай!

Девка безмолвно ломанула к белому брату. Хлопнула дверью. Щелкнула задвижкой. Ну точно, потравилась.

Федор степенно вернулся к разговору.

— И «Киндзмараули» часто подделывают. Тут надо пробку всегда смотреть. У настоящего пробка с узорчиком и с такими дырочками. А поддельный — там как красный чулок натянуто. И без дырочек. Шурина один грузин научил. Этот грузин целый ящик взял… А девка-то обширянная, точно говорю. Глаза у ней белые…

— Она прибалтка, — сказал Сигизмунд. — По-нашему ни бум-бум.

— А, — сказал Федор. — Если прибалтка, то может, и не обширянная. А насчет ни бум-бум — это у них после отделения началось. Вроде болезни. — Он постучал себя пальцем по голове. — Они ее что, из Прибалтики привезли?

Сигизмунд не понял.

— Кто?

— Партнеры.

Сигизмунд, успевший забыть про «партнеров», едва не спросил тупо у Федора: «какие, мол, еще партнеры». Вовремя спохватился.

— Ну, — сказал нехотя. — Я не спрашивал. — И зачем-то пустился в подробности: — Они тут конфетами торговать хотят…

Федор сделал озабоченное лицо.

— На растаможке больше потеряем.

Сигизмунд вяло махнул рукой.

— Растаможкой одна лавочка с Охты займется. Мы только сбытом. Сперва конфеты, потом, может, и селедка. Я вот думаю: как, Федор, потянешь ты селедку?

Федор непонимающе посмотрел на Сигизмунда и покивал на чашку:

— Кофе-то пейте. Хороший у вас кофе. Где брали?

— На Сенной.

Федор аккуратно допил кофе. Ополоснул свою чашку и водрузил ее на место.

— Ну, я пошел.

— Меня сегодня не будет, — сказал Сигизмунд.

— Да понял уж. Если что — звоните. Распоряжения будут?

— Так, Федор, — сказал Сигизмунд. — Сейчас дуешь в контору. Светка жаловалась, что замок на входной двери заедает. Вчера еле закрыла.

— Разберемся.

— Разберись. К Светке не приставай.

— А что, жаловалась? — Федор хохотнул.

— У нее отчет. Не отвлекай.

— Есть не отвлекать Светку, — бодро отрапортовал Федор.

— С замком, Федор, разберешься — дуй на Загородный. Возьмешь гальюны, поставишь по точкам. Потом можешь быть свободен. Вечером отзвонись.

Фирма «Морена» занималась не только травлей тараканов. Она в принципе была не чужда всему живому. Приторговывала кошачье-собачьими кормами. И особая статья бюджета — кошачьи туалеты. Дешевые. Они шли изумительно ходко. Кошек в Санкт-Петербурге много. Пользуясь старыми связями, Сигизмунд наладил на одном заводике, где штамповали разную пластмассу, производство означенного изделия. Делов-то, две кюветы, одна с дырочками.

«Морена» заказывала товар, забирала его и развозила по точкам. Очень удобно. Клиенты довольны. Сигизмунд пытался даже наладить завоз товара в Москву, но тут пришли большие строгие дяди и дали Сигизмунду по рукам.

Забирал и развозил по точкам Федор. Заказывал Сигизмунд. Это называлось субординацией.

Федор вообще был на все руки мастер. В частности, занимался он также осушением подвалов, где «Морена» одерживала победы над полчищами комаров.

Но этот бизнес увядал на глазах. Слишком сильны были конкуренты.

Федор тщательно зашнуровывал чудо-говнодавы, попутно растолковывая Сигизмунду, где именно повредились шнурки и в чем заключается их порча. Сигизмунд отдавал последние распоряжения.

— Светке не болтай, — сказал Сигизмунд, кивнув в сторону «девкиной» комнаты.

Федор поднял лицо от говнодавов и скроил понимающую гримасу.

— Людмиле Сергеевне тоже, — добавил Сигизмунд.

— Что я, совсем деревянный… — пробормотал Федор.

— Кстати, боец, от поноса ничего при себе не имеешь?

Федор затянул последний узел на шнурках и выпрямился. Его лицо чуть

—чуть покраснело после тяжкой работы.

— Как не быть. Вещь нужная, всегда при себе.

Федор безошибочно полез в нужный карман. Выгрузил оттуда маскировочный карандаш, два больших рыболовных крючка в коробочке и гибкую пилку.

— Подержите, Сигизмунд Борисович.

Сигизмунд принял драгоценности. Опорожнив карман, Федор извлек, наконец, пачку таблеток в герметичной упаковке.

— Во!

Сигизмунд оглядывал дива, поместившиеся у него в руках.

— Слушай, Федор, а зачем ты это все носишь с собой?

— Э, Сигизмунд Борисович… Жить-то хочется… А жизнь — она сложная штука. В общем, так. — Объясняя, Федор забирал у Сигизмунда драгоценности и по одной спроваживал их обратно в карман. — Сперва надо четыре штуки съесть. Через три часа еще две, для закрепления эффекта. И наутро — еще две для профилактики. Ценная вещь. Штатовский НЗ. В порту купил…

Сигизмунд задержал в руке последнее из доверенных ему федоровских сокровищ

— маскировочный карандаш.

— Слушай, Федор, продай.

— Нет, Сигизмунд Борисович, не могу. — Федор решительно отобрал карандаш, сунул в карман, а карман застегнул. — Паренек на той неделе поедет в Голландию, можно заказать… Насчет таблеток не сомневайтесь. Убойная штука. Хоть из Амазонки лакай, хоть из Нила. Вон у меня шурин летом траванулся — думали, помрет. Поехали мы с ним в Ботово на неделю, это летом еще было. У шурина там дружок, еще с армии. Ну, крутой такой, с загранпаспортом, при всех делах. В Черепке живет. А в Ботове, это под Черепком, у него дача. Под Ботовым свиноферма есть. Совхоз «Политотделец» раньше называлась… Да что вы все смеетесь, я не шучу.

Федор решил было обидеться, но в последний миг передумал. Продолжил повесть о шурине.

— Там, Сигизмунд Борисович, под Ботовым свиного говна видимо-невидимо. А мы не знали, воды там попили… Ну, я ничего, я крепкий. У меня закалка. — Федор гулко постучал себя в грудь. — А шурин — думали, умрет. «Скорая» лечить отказывалась. Приехал пьяный коновал, как узнал, откуда мы воду брали — все, говорит, готовьте гроб. К утру, мол, кончится. Это он про шурина. Теща дружкова в слезы, тесть в амбиции. А коновал ни в какую. Нет, говорит, от свиного говна политотдельского, говорит, лекарства нет. Во всем Черепке не сыщется такого средства, чтоб шурина вашего, значит, спасти. Отказался, падла. И помер бы шурин, если б таблеток у меня при себе не было. Отпоили. По четыре штуки разом скармливали, каждые полчаса… Ну, наутро я у пивного ларя стою, отдыхаю. Глядь — коновал. Тоже к ларю мостится. Завидел меня, закивал, замахал, как знакомому. С пивом ко мне подходит. «Ну как, спрашивает, помер шурин-то твой?» Я говорю: «Какое помер, живехонек! Во!» И таблетки ему показал. Упаковку. Коновал повертел в пальцах, буковки поразбирал, какие знакомые. «Да, говорит, Америка-Европа, нам до них еще сто лет расти — не дотянуться…» И то правда. Мы с шурином раз на шоссейку вышли, а там указатель: «Вологда 600 км, Архангельск 700»… Россия…

И, сам себя огорчивший, ушел.

Сигизмунду резко стало легче. Федор парень хороший, отзывчивый, исполнительный. Западла пока что не делал. И еще не в скором времени сделает. Но сегодня совершенно задавил его Федор своей неукротимой витальностью. Перебор налицо.

Сигизмунд выковырял из герметичной упаковки четыре чудо-таблетки. Налил в стакан воды. Пошел девку целить. Если шурина безмозглого спасло, глядишь — и юродивой поможет.

Девка крючилась на тахте. Рожа серая. Худо девке было.

Кобель интересовался. То лицо ей понюхает, то ноги. Девка относилась к кобелю безучастно. А пса это тревожило. Не одобряет пес такого беспорядка, чтобы люди болели. Временами пес напоминал Сигизмунду Федора. Оба любили, чтоб все было пучочком. Сами были бодры и от окружающих требовали того же.

Сигизмунд присел на край тахты. Прижал горсть с таблетками прямо к девкиным губам. И стакан наготове держал.

Девка полежала неподвижно. Глазом на него покосила. Сигизмунд кивнул: дескать, надо, девка, ничего не поделаешь. Штатовские морпехи едят, и тебе сглотнуть не зазорно.

Девка глаз отвела и стала таблетки с ладони губами по одной выбирать. Ровно лошадка. Или дитђ, когда ягодку ему найдешь. Вот так и яду ей можно дать, а после золотишком завладеть. Очень даже запросто. Она и не спросит, чем он там ее пичкает.

— Запей, — сказал Сигизмунд грубее, чем хотел. И стакан к ней подвинул.

Она послушно выпила.

— Вот так-то лучше, — сказал Сигизмунд. Встал и кликнул пса. Пора выводить скотину.

Хорошо хоть коровы не держит. В пять утра вставать не надо, доить не требуется. Опять же, сенокосная страда минует. Господи, что за мысли в голову лезут!

* * *

И пошли кобель с Сигизмундом пиво пить.

Пиво кобель любил. Дрожжей ему не хватало, скоту бессловесному, что ли?

Место вокруг ларька, меблированное сломанной лавкой и тремя ящиками, обсиженное спившимся и полуспившимся людом, именовалось у Сигизмунда «Культурным Центром». «Культурный Центр» был готов к услугам отдыхающих граждан круглосуточно. Иные там и отходили. Сигизмунд сам вызывал как-то раз «Скорую» к дедушке, безучастно созерцавшему низкие городские небеса, полонящиеся смогом. «Скорая» к дедушке не торопилась. Да и дедушка больше уже никуда не торопился… Вокруг продолжали культурно отдыхать. Пили пиво. Все там будем, да…

Взяв «Разина», Сигизмунд снял пробку о прилавок ларька, по старинке.

— Ты че, блин, мужик?! — заорал продавец, высовываясь из ларька чуть не по пояс. — Вон, открывашка есть…

Совсем одичал с этой юродивой. Забыл, в каком веке живу. Ведь правда теперь везде открывашки. Это раньше никаких открывашек не было. О водосточные трубы пробку сковыривали. Кто покруче — зубом снимали, кто поинтеллигентнее

— ключом…

Сел на корточки, налил пива на ладонь. Пес тут же сунулся пастью и неопрятно зачавкал.

И тут из засады, доселе незаметный, бесшумно подкрался к Сигизмунду дедок. Заслуженный дедок, о трех орденских планках, на деревянной ноге. Насчет бутылочки. Пустой.

— Оставлю, — щедро обещал Сигизмунд.

Дедок с достоинством оперся о ларек и уставился вдаль. Ловко же дедок прятался. Небось, на войне разведчиком был. С девкиными предками, борода-веником, лесными братьями, поди, сражался посередь смуглых рижских сосен…

Сигизмунд расслабленно вливал в себя пиво. Похмелье растворялось. Снегу бы пора выпасть. А снег все не выпадает. А пора бы. А он не выпадает…

Подрулила хамоватая бабуля. Сунулась было. Дедок послал ее по-фронтовому. Это Сигизмунду понравилось.

Он отдал дедку пустую бутылку. Тот взял и беззвучно отступил в щель между ларьками, где у него был наблюдательный пункт.

Подумав, Сигизмунд взял «Жигулевского». Продавец сердито сковырнул пробку открывашкой. Собственноручно.

Сигизмунд приблизился к наблюдательному пункту фронтовика. Молча вручил ему полную бутылку, повернулся и пошел прочь.

Глава четвертая

К вечеру девка ожила. Морпеховские таблетки в очередной раз явили чудо исцеления. Аллилуйя!

Сигизмунд, лежа на раскинутом диване у себя в комнате, безмолвно наблюдал за юродивой девкой. Воскреснув, та принялась бродить по квартире. Маршруты новые прокладывать. На кухню, в ванную и туалет шастала уже уверенно. В сторону сигизмундовой комнаты — еще с опаской. К запертой комнате вообще не подходила.

Запертая комната, она же «гостиная», была самой большой в квартире. И не запертая даже, а просто нежилая.

При Наталье там устраивались шумные вечеринки. Там стояло пианино «Красный Октябрь» с черной поцарапанной крышкой. И много разных других вещей. Сигизмунду в его нынешней замкнутой жизни они были не нужны.

Предпринимать какие-либо активные действия Сигизмунду было сегодня лень. Валялся на диване, брал то одну книгу, то другую. Читать, впрочем, тоже было лень.

Поэтому больше просто смотрел в потолок и слушал, как в квартире тихонько шуршит юродивая. Вот она остановилась на пороге комнаты. Робко вошла. На него глянула: можно?

Он не пошевелился. Стало быть, можно.

Следом за девкой в комнату проник кобель. Вертел мордой среди привычных вещей — искал, что девку так занимает? Он, кобель, ничего удивительного для себя не видел. А вдруг пропустил чего? А вдруг это съесть можно?

Полоумная, поминутно замирая и поглядывая на Сигизмунда, перемещалась по комнате. Протянет руку к какому-нибудь предмету — замрет. Если Сигизмунд смолчит — потрогает.

Наконец Сигизмунду надоело лежать бревном, и он окликнул:

— Двала!

Тихонько так окликнул. Спокойно.

Та вздрогнула и замерла, съежившись. На него с ужасом уставилась. А он махнул ей рукой и лениво добавил:

— Да ты ходи, ходи… Не бойся…

И улегся на боку, рукой подпирая щеку. Так сподручней смотреть было.

Девку заворожил сигизмундов стеллаж. Этот стеллаж-«распорка», неряшливый и пыльный, был у Сигизмунда со студенческих времен и безумно раздражал Наталью. Та неоднократно покушалась на стеллаж, пыталась от него избавиться с помощью хитроумных интриг. И вот надо же! Наталья уже далече, а стеллаж — вот он стоит. И ничего ему не делается.

На стеллаже, кроме пыли, обитали книги Сигизмунда. Книги по программированию — его первой специальности, по электронике. Объемный труд по собаководству «Воспитай себе друга», подаренный находчивым Федором ко дню приобретения начальником собачки. Нелепо затесавшееся красное «огоньковское» собрание Лескова. Ностальгически приобретенный, но так до конца и не дочитанный Кастанеда. Беспорядочная куча книжек последних лет, преимущественно боевиков, кои неотразимо свидетельствовали об угасании сигизмундова интеллекта.

Среди множества ярких обложек перечитывалась только одна — семеновская «Валькирия». Да и та не подряд, а с середины: то здесь куснет, то там. То один эпизодик просмакует, то другой, а после снова лениво отложит.

В принципе, фантастику Сигизмунд читал только в семидесятые годы, в журналах «Техника молодежи», «Уральский следопыт» и «Знание — сила». Про роботов, которые живее всех живых. И про человечных инопланетян. И, конечно, про строительство коммунистического завтра в Галактике.

«Валькирию» купил случайно. Забрел как-то, изнывая от скуки, в Дом Книги и попал на встречу с писательницей. Писательница раздавала автографы и с серьезным видом отвечала на вопросы прыщавых юнцов.

Чтил Пелевина. Лежал у него бумажный, распавшийся на странички «Омон Ра». Эта книжица пришла в 93-м. Тяжелый был год. Купил за гроши в газетном ларьке. Купил и порадовался.

На самом верху, под потолком, имелась полка, занятая книгами по искусству. Еще одна эпоха в жизни Сигизмунда. Нарочно хранил так высоко — от пьяных приятелей. Любимых Натальей Глазунова и Шилова Сигизмунд выпроводил из своей жизни вместе с Натальей. А Матисса, Пикассо и Модильяни отначил. Наталье они все равно не нужны. Да и Сигизмунду, если вдуматься, тоже.

Самые нижние полки были заняты неопрятными распечатками, ксерокопиями. Все это потом уже сто раз издавалось цивильными томиками, но распечатки Сигизмунд так и не выбросил. Жалел. Все-таки память.

Краеугольным камнем «памяти» являлась большая обувная коробка, стыдливо задвинутая в задний угол. В коробке хранилась «Кама-сутра» — кипа изогнутых темных фотографий, переснятых со скверной машинописи в сером, будничном 1984 году. Сигизмунд так и не ознакомился с этим трудом. Остался кустарем-одиночкой.

Из предметов, представляющих материальную ценность, на стеллаже имелись: камешек из Крыма — память о первом лете с Натальей; камень с Эльбруса — память об альпинистской юности; цветное фото «Три товарища» — Сигизмунд с двумя друзьями на фоне «Новой Победы» (один из этих друзей вот уже два года как в Штатах, второй вот уже три года как спился); выцветший бумажный петушок — изделие Ярополка эпохи средней группы детского садика; очень пыльное серое макраме неизвестного назначения — подарок матери; несколько разнообразных пепельниц и засохший кактус в маленьком пластмассовом горшочке.

Все это пыльное разнообразие возымело на скудный ум девки ошеломляющий эффект. Минут пять, не меньше, она созерцала стеллаж, вытаращив глаза и раскрыв рот. Потом осторожно потрогала бумажного петушка.

Сигизмунд, подражая псу, с привзвизгом зевнул, и девка опять в страхе отскочила. Он покивал ей: мол, давай, давай…

Девка осмелела. Взяла в руки камешек. Укололась об кактус. Повозила пальцем по пыли. Вздохнула горестно. Полезла посмотреть, что там выше. Уронила себе на голову «Валькирию». Изумилась.

Подобрала «Валькирию», стала рассматривать. Картинка, видать, привлекла.

Повертела перед глазами. К Сигизмунду приблизилась, взволнованная. Стала в картинку пальцем тыкать, повторяя бессмысленно:

— Мави… меки… меки… мави…

— Мави, — согласился Сигизмунд. — Конечно, мави. И меки тоже.

Девка пошла шарить дальше.

Фотография самого Сигизмунда с «камрадами» на фоне «Новой Победы» почему-то не привлекла ее внимания. Даже обидно как-то.

С другой стороны, в комнате имелись такие конкуренты — хоть куда. Сигизмунд, едва выдворив Наталью, украсил бывшую супружескую спальню двумя памятниками полиграфического искусства. Один представлял собою огромный портрет Сальватора Дали с тараканьими усами и устрашающе вытаращенными глазами. Дали пялился прямо на постель, смущая редких женщин Сигизмунда. Второй плакат был куплен на Арбате в начале перестройки. На нем был изображен красноватый Ленин, усердно долбящий дырочки в перфоленте. Компьютеризация в разлив, мать ее ети!..

Сигизмунд причислял себя к людям перестройки. Он любил этот плакат. А Наталья не любила.

Вообще чем больше вспоминал Сигизмунд о Наталье, тем больше находилось вещей, которые он, Сигизмунд, нежно любил, а Наталья напротив, не любила. И гонения на них вела.

Интересно, на что сейчас полоумная кинется? Кого предпочтет — Дали или Ленина?

Девка выбрала Дали. Художественная натура!

Она созерцала Дали с благоговейным ужасом. А потом что-то втолковывать Сигизмунду стала. Целое представление в лицах разыграла. Напоминал ей кого-то Дали, что ли? Девка размахивала руками, прыгала по комнате, своротила пепельницу, кобеля за хвост дернула, — словом, вела себя преувеличенно, — а потом опять на Дали показала: вот, мол.

Сигизмунд даже испугался. Сказал:

— Да успокойся ты, успокойся. Все нормально. Свой это мужик. — А потом спросил вдруг ради интереса: — Что, Охта?

Девка ответила утвердительно. Да, мол, Охта.

На Охте, стало быть, со стариком Сальваторычем встречалась. Видать, ценители Сальваторыча над ней надругивались. Изверг-то эстет, оказывается!

Стоп. Какой изверг? Мы же еще вчера постановили, что нет никакого изверга. Побольше pulp fiction жри, сам станешь… э-э

—э… Сигизмунд затруднился продолжить.

Впрочем, вождь мирового пролетариата увлек девку не меньше, чем вождь растленно-буржуазного сюра. В Ленина девка всматривалась долго. Водила пальцами над склоненным над перфолентой челом. Бормотала что-то. Сигизмунд только одно слово разобрал: «Аттила».

Даже присвистнул. Ничего себе, ассоциативный размах! Переспросил, не поверив:

— Аттила?

Полоумная оторвалась от Ленина, закивала и горячо понесла что-то несусветное. Видно было, что очень ее, девку, это волнует.

Сигизимунд спросил, немного обеспокоившись:

— Может, чаю тебе горячего сделать?

Девка, естественно, не поняла.

Сигизимунд решил проверить, насколько сильны у нее ассоциативные связи. Спросил отрывисто и четко:

— Аттила? Гитлер? Наполеон? Сталин?

Девка заморгала белесыми ресницами. Не врубается. Хотя видно, что старается. Угодить хочет.

Тогда Сигизмунд пошел испытанным путем.

— Аттила? — спросил он, тыча в девку пальцем. — Охта?

Она замотала головой. Мол, к Аттиле Охта не имеет отношения. И на том спасибо. Не был на Охте Аттила. Не завоевывал, стало быть.

После этого девка подобралась к компьютеру. Сигизмунд отреагировал лаконично:

— Кыш.

Для верности еще и пальцем погрозил. Она отскочила.

Девка хоть и юродива, но не вредоносна. Это он уже уяснил. Если скажешь ей «нельзя» — так, чтоб до нее дошло, — то трогать не будет. Это тебе не кобель, об которого хоть палки ломай, все равно свой нос сует везде и всюду.

А тем временем полоумная приступила к исследованию дивана, на котором Сигизмунд возлежал. На четвереньки встала. Заглянула вниз. Ничего не увидела.

Озорства ради Сигизмунд надавил на кнопку «ленивки», включая телевизор. «Ящик» был ориентирован мордой к дивану — для удобства.

«Ящик» ожил. Показал певичку. Певичка демонстрировала ляжки и убого страдала.

Девка вскочила. Очень испугалась. К Сигизмунду метнулась, защиты ища. Он погладил ее по голове — с легким нажимом, как пса — и рядом с собой усадил. Мол, сиди.

Поначалу она дрожала, но постепенно успокоилась. Увидела, что телевизор больше никаких самостоятельных действий не предпринимает.

Сигизмунд показал ей «ленивку». Как включать, как выключать. В руки дал, заставил повторить.

Сперва девка держала «ленивку», как ядовитого скорпиона. Потом зажмурилась и с глубоким вздохом нажала. Телевизор выключился.

В комнате сразу стало тихо и очень уютно. Пошлость, льющаяся из «ящика», прекратила свой ток.

Превозмогая себя, Сигизмунд сказал девке, чтобы еще раз нажала на кнопочку.

— Жми, где POWER, — посоветовал он ей дружески.

Он произносил «повер» — так смешнее.

Девка втянула голову в плечи и с силой еще раз надавила кнопку. Ух ты! Получилось. «Ящик» с готовностью выдал новую порцию чуши. Кобенились какие-то упитанные молодцы. Вертели задницами — завлекали.

Сигизмунду остро захотелось послушать Мурра. Нервного, злобного, неустроенного Мурра. Чтоб пел, и сквозняком дуло.

Только на чем слушать-то? Сокрушили музыку-с, Сигизмунд Борисович. В припадке ярости.

Девка молодцев осудила. Брови нахмурила, фыркнула. Доложила что-то неодобрительное. Эта фраза, как показалось Сигизмунду, состояла почти из одних свистящих звуков.

Сигизмунд объяснил знаками, что он с юродивой всецело солидарен, а потом показал, как переключать с программы на программу.

Новое чудо тугоумная девка переваривала еще минут десять. Быстротой мышления не отличалась. Впрочем, это Сигизмунд еще и раньше отметил.

Наконец добрались до шестого канала. С ракушкой в углу. Там, как всегда, благополучно пищали «Утиные истории». Нечастые визиты Ярополка обычно как раз и сводились к просмотру чего-либо подобного, столь же дебильного. Поэтому Сигизмунда передернуло.

А девка… Куда только девался ее юродиво-утонченный эстетический вкус, заставивший ее безошибочно метнуться к Дали и застыть перед усатым маэстро в немом восхищении!

Подбежала. Прилипла к экрану. Долго смотрела, бегая глазами. Потом обернулась к Сигизмунду и засмеялась. Именно в том месте, где засмеялся бы Ярополк. Ярополка всегда смешило как раз то, что Сигизмунду казалось наиболее тупым.

Сигизмунд оттащил девку подальше. Чтобы не совсем мордой в экран тыкалась. Вредно.

Снова усадил рядом с собой на диване. Отсюда, мол, смотри.

Она повертелась, поерзала. Глаза пощурила. И снова сорвалась и подбежала поближе.

Близорукая, что ли? Ладно, пусть пока так смотрит.

А что, подумал Сигизмунд и сладко потянулся на диване. Неплохо он, Сигизмунд, в жизни устроился. Вот и старик Дали с ним, небось, согласится… Вон, лыбится да таращится. Весело, небось, усатому говнюку.

Дела в фирме «Морена» крутятся. Тараканы дохнут, как и предписано справочником СЭС, — вон, на полке, рваный корешок. До дыр зачитал — отец-основатель… Бравый Федор, отморив свое, с лялькой какой-нибудь сейчас, небось, кувыркается, и все у него, Федора, пучочком. А не будь его, Сигизмунда, пополнял бы Федор собою ряды безработных…

Светка, поди, с муженьком ругается. Преимущества супружеской жизни. Людмила Сергеевна с сигизмундовой маманькой на телефоне висит. Кости ему моет. По-хорошему моет. Мол, такой хороший парень, а с женой ему, мол, не повезло.

Наталья сейчас Ярополка пилит. Ничего, подрастет Ярополк, войдет в годы, обзаведется прыщами, обидчивостью и мутным взором, — тут-то папаша ему и понадобится. Сигизмунд его водку пить научит…

И никто-то сейчас не ведает, как коротает вечерок в своей отдельной квартире хороший парень и генеральный директор Сигизмунд Борисович Морж: с дурой блаженной и кобелем беспардонным… Вон, на ковре кобенится-рычит, стыдное голое брюхо выставил…

И так переполнили Сигизмунда разные плохо определяемые чувства, что зарычал он ужасным голосом:

— Аттила!.. Охта!.. Мави!.. Меки!.. Меки!.. Мави!..

Девка отлепилась от «Утиных историй» и посмотрела на него как на полного дебила. И снова в экран уперлась.

Да, товарищ Морж. Совсем вы поглупели. И заметьте, как быстро пошел процесс.

А девка и впрямь глаза щурит. Только сейчас обратил внимание. Точно, плохо видит. Очки ей надо.

Ну ничего, милая, потерпи. Вот завтра дядя Сигизмунд отлепит задницу от дивана и попрется не тараканов морить — своим прямым делом заниматься — нет, попрется он в «ВИЖЕН ЭКСПРЕСС, НОВЫЕ ЗЕНКИ ВСЕГО ЗА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ МИНУТ».

Тут, по счастью, мультики кончились. Можно снова дышать полной грудью.

Сигизмунд отобрал у девки «ленивку» и вырубил «ящик». Хватит.

Она пыталась умолить его. Судя по жестикуляции, неимоверными выгодами соблазняла. Но Сигизмунд, не обращая внимания, просто выдернул шнур из розетки.

А в розетке, девка, живет злой Дядя Ток. Сигизмунд весьма доходчиво — вспомнил свои педагогические подвиги на ниве воспитания Ярополка — объяснил девке все про злого Дядю Тока. Устрашил и запугал. Успешно запугал.

И так ловко это сделал! Подозвал полоумную, велел пальцы к розетке поднести. Поднесла, доверчивая. У него аж сердце защемило. Как она, такая, только из своих кущ до Питера добралась!

Злой Дядя Ток исправно дернул. Девка визгнула, развернулась и вдруг ловко съездила Сигизмунда по уху. А после, обвалом, в ужас пришла.

Затряслась, побледнела. Небось, решила, что после такой дерзости он ее всю в макаронину скрутит и в эту розетку запихает.

Сигизмунд стал ей объяснять, что нельзя пальцы в розетку совать. А то плохо будет. Да и вообще к розеткам лучше не подходить. В розетки можно только вилки от шнуров совать. Вот так. И никак иначе.

На оплеуху он внимания не обратил. Порадовался даже, что с мозгами у дуры, может быть, не все еще безнадежно. Правильно причину несчастья вычислила.

Девка надулась. К своей тахте направилась, прочь из комнаты.

Сигизмунд ее остановить хотел. Позвал:

— Двала!

Она остановилась в дверях и рявкнула со слезой:

— Нэй двала!

И вышла.

Вот так. Не Двала. Стало быть, «Двала» — не имя. Или не ее имя. Ладно, как там ту юродивую звали? Которая яму копала? Маша? Спасибо хоть не Лизавета Смердящая…

Ладно, мириться с юродивой надо. Негоже блаженных обижать.

Девка, надувшись, сидела на тахте. Когда он вошел, повернулась в его сторону.

— Ну, — сказал Сигизмунд. — Давай мириться. Давай мир. Дружба. Май. Труд. Фройндшафт. Френдшип. О'кей? Ты — нэй Двала. Ты — Маша. Лады?

Видимо, желая сделать ему приятное, девка выдавила:

— Окэй.

— Вот и хорошо, — обрадовался Сигизмунд. — Пойдем, покажу что-то.

Он поманил ее за собой. Она помедлила немного и встала с тахты.

* * *

Для начала Сигизмунд решил поразить воображение блаженной наиболее грандиозным даром. Про секондхендовское происхождение чуда благоразумно решил умолчать.

С другой стороны, там, у себя в землянке, они, небось, все друг за другом донашивали, а сапогов у дядьев

—бородачей, поди, на всех одна пара и водилась.

Девка толклась рядом, задирая голову, — смотрела, как Сигизмунд снимает с полки над вешалкой большой хрустящий пакет.

Сигизмунд с пакетом пошел в ее комнату и водрузил пакет на тахту. Отошел, скрестил руки на груди. Стал наблюдать.

Девка ходила вокруг пакета, не решаясь дотронуться. Обертка ее смущает, что ли? Сигизмунд махнул ей, чтоб снимала бумагу. Бесполезно. Не доходит.

Тогда, потеряв терпение, сам сорвал бумагу, и открылась шубка. Тот самый ромбический фальшивый леопард, щедрый взнос Сашка в дружбу народов.

Фальшивый леопард дурковатую девку потряс. У нее даже челюсть отвисла.

Сигизмунд почувствовал разочарование. Он-то думал, что она ахать-охать примется.

Синтетическая шубка была богата статическим электричеством. И когда девка робко погладила мех, исправно выдала искру.

Девка отскочила. С обидой посмотрела на Сигизмунда. Решила, что новую пакость ей подстроил.

Сигизмунд про себя выругался. Додумался обучать юродивую бояться Дяди Тока, а потом вот так, без всякой подготовки, вручать ей синтетическую шубу. Теперь шугаться будет.

Покачал головой, поулыбался, сам потрогал шубу. Несколько раз ладонью провел. Шуба молчала.

Взял девку за руку. К шубе руку ее хотел поднести. Она упиралась, мотала головой, бубнила что-то. И опять губы надула. Ну что ты будешь делать!

Сигизмунд выпустил девку и обратил к ней укоризненные речи.

— Да где ж я тебе натуральную-то возьму! У Сашка в ящиках натуральную фиг откопаешь! Впрочем, там и натуральную откопать можно. Только ее лучше сразу закопать. Не лысую же на тебя надевать, ты, дура… Да и вообще — дареному коню…

Девка смотрела туповато. Сигизмунд видел, что не верит она ему.

Зазвонил телефон. Оставив девку наедине с шубой, Сигизмунд пошел на зов.

Звонила экс-супруга. Была неоригинальна и неизобретательна. Сигизмунд не дал ей даже развернуться. Тут же перебил. Сказал, что очень занят. Что у него совещание.

Переключил телефон на автоответчик и вернулся в девкину комнату. Блин, уже второй день эту комнату «девкиной» называю.

Тем временем девка успела наладить с шубой контакт. Подкрадывалась, трогала пальцем. Ждала подвоха. Шуба безмятежно лежала.

Увидев Сигизмунда, девка подскочила к нему и начала возбужденно говорить. Одной рукой в шубу тыкала.

Тут шуба зашевелилась. Сигизмунд вздрогнул. Из-под шубы высунулся кобель. Девка хихикнула. Сигизмунд обозлился.

Подскочил, схватил кобеля за ошейник и хвост и выбросил из комнаты. Кобель, впрочем, не обиделся. Тут же вернулся.

Девка еще раз показала на шубу. Обвела пальцем ромбы узора, спросила о чем-то. Видать, узоры ее занимали.

Сигизмунд пожал плечами. Ромбы как ромбы. Леопард с поточной линии.

А девка не унималась. Что-то не давало ей покоя.

Наконец она произнесла длинную фразу, разделяя слова на слоги, после чего встала на четвереньки, выгнула спину и зарычала.

Ага, ясно! Интересуется, из какого такого дивного зверя одежка сия пошита. Вот оно что…

Сигизмунд понял, как ответить. Сперва ужас на лице изобразил. А потом походил на задних лапах, будто медведь, в грудь себя несколько раз стукнул гулко. Словом, гуманоид. Свиреп, ужасен. Вот такого заради твоей шубки, девка, завалили. Поняла?

Да, прекрасно, Сигизмунд Борисович, вечерок проводите. А ведь четвертый десяток разменяли. К утру, глядишь, рогатку ладить начнете. Вы ведь совершеннолетний, вам бинтовую резину без худого слова в аптеке продадут. Вот и воспользуетесь.

Подумалось о том, что сейчас, в эту самую минуту, Наталья, небось, трудится

— разные гадости ему на автоответчик наговаривает. «Знаю я, какое у тебя совещание! Водку жрешь, небось, с дружками, вот какое у тебя совещание!»

А вот и не водку, Наталья Константиновна. А вот и не с дружками, разлюбезная. Только хрен догадаетесь, чем ваш бывший благоверный ноне занят.

С помощью сложной пантомимы девка допытывалась у Сигизмунда: нешто он сам, своими руками, такого ужасного ромбического леопардоида завалил? И где подобное водится?

Сигизмунд неопределенно махнул в сторону окон. Там, девка, там. Всђ — там. Там и не такие волчары водятся.

— Одно слово, девка, — Охта, — заключил он.

Блаженная покивала с пониманием. И несколько раз погладила его по плечу.

Сигизмунду на миг стало стыдно. Вспомнилась провонявшая химией, пыльное складское помещение, где они с Сашком на пару ящики ворочали…

Дабы девка окончательно подружилась с обновой, Сигизмунд шубу собственноручно на девку напялил. Отступил на шаг, полюбовался. Шуба на девке смотрелась неожиданно хорошо. Для ромбического леопардоида, разумеется.

— Все, — сказал Сигизмунд, — снимай.

И рукой махнул.

Он снова залез на верхнюю полку и выволок остальные свертки.

Полоумная сидела на тахте и моргала. А Сигизмунд, бравый охотник, в жестокой схватке леопардоида одолевший, метал ей на колени одну добычу за другой: во, девка, восхищайся! И крокодила черного для тебя зарубил в реке Фонтанке. Хороший крокодил, с меховой подкладкой, чтобы ноги не мерзли. И антилопу джинсовую в пампасах подстерег. Хорошая антилопа. Вранглер называется. Во тут, на заду, написано, видишь?

Девка, онемев, смотрела. На ее лице даже не восторг застыл — испуг. Будто впервые такую роскошь видела. Свитер с яркими узорами ее едва жизни не лишил.

Вот бы Наталья так к его подаркам относилась. Да и не дарил он ей в последние годы ничего. Не хотелось. Она сама себе все покупала.

В одном из сапогов девка обнаружила свой след. Заволновалась, скомкала, за пазуху сунула. Дался ей этот след. Совсем дремучая.

Наученная Сигизмундом, девка развернула последний сверток и извлекла оттуда трусики и бюстгалтер. Растянула на пальцах, любуясь кружевами. На Сигизмунда вопросительный взор устремила.

И тут Сигизмунда прошиб холодный пот. Недооценил он девку. Нерадиво измерял, видать, глубину девкиного безумия. Потому как стало сейчас очевидно, что такой предмет, как трусы, видит она в своей жизни впервые. И теперь ждет от С.Б.Моржа, что объяснит он ей, растолкует, как этой штукой, значит, пользоваться.

Была бы сейчас на месте юродивой девки Светочка…

А тут… Все равно как дитђ или животное.

В принципе, валялись дома порножурналы. Там во всех подробностях. И трусики, и бюстики, и прочие прибамбасики.

Но опять-таки, что-то останавливало. Не мог он юродивой порножурнал сунуть. Мол, смотри, девка, и учись.

А ведь, неровен час, придется ее обучать тампаксом пользоваться. Тампакс — вещь вообще загадочная и непостижимая. Нет, об этом лучше не думать.

Сигизмунд чувствовал, что морда у него уже пылает.

— В общем, так, — сказал он решительно. — Смотри и запоминай. Показываю один раз, повторять не буду.

Он взял из рук девки трусы и приложил к ней. Бантиком вперед.

— Вот это сюда одевается. Поняла?

Девка тупо смотрела на бантик.

— Ноги в дырки просунешь, ну, разберешься.

Взял у нее из рук бюстгалтер.

— А это, девка, надевается сюда. На сиськи. Для красы и удобства, чтоб не болтались. Поняла?

И случайно — не хотел, а вышло, — обеими ладонями ухватил ее за те самые сиськи. Правильные у девки оказались сиськи. Не будут такие болтаться.

Странное дело, она поняла, что он случайно. Не обиделась. И поползновений никаких не сделала.

Сигизмунд убрал руки, побагровел — даже уши запылали — буркнул:

— Да ну тебя совсем…

И ушел в кухню — курить.

Пока курил, в мысли некстати бравый боец Федор затесался. Какой однажды аналогичный конфуз с Федором получился.

А было так. Прощался Федор с шуриновой тещей — кем там она Федору приходится. Солидная дама. Дело в том самом Ботове происходило, в Череповецком районе.

И вот обнимает Федор шуринову тещу, а руки на автомате — хвать! — аккурат ее за сиськи. Четким отработанным жестом. Как патрон в ствол дослал. Ать!

— И чувствую, — задумчиво рассказывал Сигизмунду Федор, — что делаю что-то не то… «Спокойно, — говорю ей, — спокойно, Марь-михална, эта я, того…» А сам потихоньку руки прочь, прочь…

Шуринова теща Федору ничего не сказала, а вот шурина, кажись, по морде отходила…

Фу ты, ну что это такое…

Совсем расстроился Сигизмунд. Кликнул неунывающего кобеля и пошел с ним гулять.

Когда Сигизмунд вернулся, юродивая встретила его торжественно. Была в шубе, сапогах, джинсах, свитере. Наверняка потела, но терпела — приятное ему сделать тщилась.

— Это, девка, хорошо, — сказал ей Сигизмунд. — Но шубу ты все-таки сними.

И снял с нее шубу. На вешалку повесил. И показал, чтоб сапоги тоже сняла. Под вешалку поставил.

Девка показала на все это пальцем и спросила немного растерянно:

— Миина?

— Мина, — заверил ее Сигизмунд. — Замедленного действия.

Девка тяжко задумалась. Потом повторила еще раз:

— Миина?

И на себя показала. Он просто кивнул. Не дура, сама допрет. Ей главное время дать.

И только ложась спать, сообразил вдруг, что в первый раз подумал про девку

— «не дура». А может, и вправду не дура она вовсе. Только вот кто?

* * *

— Нет, вы мне, Сигизмунд Борисович, так объясните: где этот Обводный относительно Охты находится? Я так не понимаю… Что значит — фанерный комбинат? Как туда добираться-то? Транспорт там какой-нибудь ходит?

Боец Федор, недоумевая, водил пальцем по маловразумительным картам в справочнике «Петербург На Столе-95». Карты были, вроде, подробные, с улицами и переулками, но разрозненные. Установить необходимую Федору связь между искомым объектом и Среднеохтенским проспектом, где непосредственно проживал боец Федор, никак не удавалось.

Федор проживал на Охте. И все маршруты прокладывал непосредственно от Охты. Не умел иначе. Вследствие конкретности мышления.

Слово «Охта», повторяемое Федором на все лады, выводило Сигизмунда из себя. Они сидели в офисе фирмы «Морена» неподалеку от Сенной. Пушка недавно возвестила полдень. Близился обеденный перерыв. Людмила Сергеевна уже налаживалась включить филлипсовскую кофеварку — дар Сигизмунда фирме.

Светочка сидела у окна — корпела над отчетом. Иногда отрывалась от бумаг и, глядя в пустоту, слегка шевелила губами. Потом снова утыкалась в отчет.

Людмила Сергеевна махнула рукой.

— Да оставьте вы этот фанерный комбинат! Не путайте Федора, Сигизмунд Борисович. Не найдет он фанерный комбинат. Вы лучше ему от «Фрунзенского» объясните. От универмага.

— От какого универмага? — изумился Федор. Боец хорошо ориентировался во всех торговых точках города. А тут — новость!

— От сгоревшего, — пояснила Людмила Сергеевна.

— Чего?

— Ну универмаг, сгоревший, на углу Обводного и Московского… Полукругом… В лесах стоит…

Сигизмунд молча слушал их диалог. Смотрел на Федора. И буквально тонул в ощущении собственной устарелости. Новое поколение не знает универмага «Фрунзенский». Оно и легендарного командарма Фрунзе не знает. Оно выбрало пепси и на том успокоилось.

А вон Сигизмунд командарма знает. Его враги заоперировали. Поколению Сигизмунда командарма крепко в голову вбили. И это мистически роднит Сигизмунда с Людмилой Сергеевной.

С другой стороны, Людмила Сергеевна не знает «Сайгона». Да и Федор «Сайгона» не знает. Блин, до чего же я одинок!

— Светка! — окликнул Сигизмунд ни с того ни с сего. — Ты в «Сайгоне» бывала?

— Что? — не поняла Светочка.

— Да ничего, не отвлекайся. Это я так.

Так когда же сгорел «Фрунзенский»? Тому уж лет десять, наверное. Боец Федор был тогда несознательным одиннадцатилетним хулиганом. Светка, небось, топталась на дискотеках. Людмила Сергеевна шла на «Ветерана Труда». Жаль — не дошла. Десять лет, м-да… Помнится, горел «Фрунзенский» аккурат в разгар «Интенсификации-90». Вспомнить бы еще, что это такое…

— В общем так, Федор. Садишься на метро. Есть там у вас, на Охте, какое-никакое метро?

Федор обиделся.

— У нас хорошее метро.

— Вот, — одобрил Сигизмунд. — Садишься. Как там оно у вас называется? «Площадь Брежнева»?

— Да ну вас, Сигизмунд Борисович… — Федор разобиделся еще больше. — «Красногвардейская».

— Неважно. Главное — до станции «Фрунзенская» доехать. Доедешь, боец?

Боец сказал, что доедет.

Людмила Сергеевна пошла набирать воду для кофе.

Сигизмунд продолжал, постукивая пальцем по бесполезному справочнику:

— От «Фрунзенской» иди до моста. Налево садик увидишь.

Федор закивал. Стало быть, знает садик. Пиво там, небось, пил.

— В садике том театр помещается.

— А то я не знаю! — не выдержал Федор. Умел Сигизмунд его доцарапать. А зачем доцарапывал — того Сигизмунд и сам не знал. Может, за морпеховскую таблетку отомстить желал. Неосознанно. Это все комплексы.

— Так вот, Федор, ты в сторону садика не ходи. Ты прямо в противоположную сторону иди. Понял? Там минут десять ходу. Тебе — минут семь. Светке, если на каблуках, — пятнадцать.

— Ясно, — сказал Федор. Сигизмунд видел, что ему действительно ясно.

— Кстати, Федор, — спохватился Сигизмунд, — сколько я тебе за лекарство должен?

— Обижаете, Сигизмунд Борисович.

Сигизмунд увидел, что Светка с интересом смотрит на них. И пояснил — специально для Светки:

— Таблетка морпеховская, лечит от всех болезней. Чугунная. В ней электроники видимо-невидимо. Сидит в организме, вибрирует и через то целит. Морпехи почему Саддама Хусейна побили? Они все с такой таблеткой в атаку бегали.

— У нас тоже такие сейчас продаются, — со знанием дела сказала. — Говорят, от импотенции здорово помогает.

Уела.

— Ты работай, не отвлекайся, — осадил ее Сигизмунд.

Федор хохотнул. Он всегда так мужественно бугрился пятнистыми штанами, что язвительную светочкину выходку даже и не подумал принять всерьез.

Задание у Федора было заурядное: надлежало вытеснить противника — на этот раз в виде рыжих домовых муравьев — из кухни. Специфика поручения заключалась в том, что кухня принадлежала Устюжскому подворью Спасо-Преображенского монастыря. Фирма «Морена» не должна ударить лицом в грязь перед представителями Церкви. Сигизмунд особо подчеркнул это в напутственной речи бойцу.

Договариваясь по телефону с отцом Никодимом, Сигизмунд, раздухарившись, дал аж трехлетнюю гарантию. Уж больно сомневался подозрительный батюшка. Уж больно не доверял. Во! Знай наших. Фирма «Морена» веников не вяжет.

Вернулась Людмила Сергеевна. Выпили кофе с домашней ватрушкой.

Потом Людмила Сергеевна поехала домой — клиентов обзванивать. Боец Федор отбыл на задание.

* * *

Минут пятнадцать Сигизмунд гонял на компьютере шары. Светка, не поднимая головы, писала. Авторучкой скрипела.

Сигизмунд соскучился. В глазах зарябило. От компьютера — он это остро ощущал — исходили какие-то особо злокозненные оглупляющие лучи. Выключил.

Подобрался к Светке сзади и засунул руки ей за шиворот.

— Отстань, — сказала Светочка.

— Дуешься?

— Не дуюсь. Отстань, некогда.

— Ну, ну, — пробормотал Сигизмунд и проник пальцами за жесткое кружево бюстгалтера.

— Иди лучше и купи мне тампакс, — сказала Светочка, не поднимая головы.

— А, — протянул Сигизмунд. Убрал руки. Не больно-то и хотелось. Он больше так, для приличия.

Нет, Светочка очень ничего. И, кстати, добрая. Но скучноватая.

Есть еще актерка Аська. Из того самого театра, в садике, на Обводном. Аська тощая, как пацан, ребра торчат. Волосы стрижет почти наголо и красит притом в безумный оранжевый цвет. Это ей, кстати, идет. На аськином лице — изможденном лице освенцимского подростка — горят два огромных глаза. И все тонет в ослепительном свете этих глаз. Сигизмунд так толком и не разобрал, какого они цвета. Может быть, потому, что при дневном свете практически и не виделись.

К Аське он ходил, когда ему хотелось странного. Сейчас Аська рухнула в очередной роман, и гореть ей на незримом огне еще самое малое неделю. На памяти Сигизмунда это был уже пятый или шестой роман. Шла Аська по жизни, как автомобиль по ул.Желябова — из одной ухабины в другую, из одной колдобины да в соседнюю.

И горела, горела на незримом огне…

Представил себе Аську — какой она будет на следующей неделе, когда отгорит. Опаленная будет.

Опаленная Аська бывала еще покруче, чем горящая.

Но вот странное дело — и Аськи Сигизмунду сейчас не хотелось.

Невольно начал свою юродивую с другими бабами сравнивать.

Аська — да, Аська странная. Но аськина странность понятная. Ничего в ней из ряда вон такого нет. Девкина же странность… странная. Иначе и не скажешь.

Светочка — та просто пресная. Хотя хорошенькая. И на мордашку, и так. А вот девка не пресная. Хотя рожа у нее тупая и ресницы белесые. Ужас.

Наталья? Ой нет, не надо.

Чем девка в первую очередь прославилась? Тем, что пробудила в нем, Сигизмунде, какие-то совершенно забытые чувства. То, с чем расстался лет двадцать назад. Журнал порнушный показать ей постеснялся — с ума сойти. За сиськи случайно хватанул — и поплыл.

Сейчас вон Светочку ухватил — и ничего. И с Аськой не смущался, когда втроем с ней и еще какой-то безымянной подружкой кувыркались.

Он снова наклонился над Светкой. Легонько куснул ее за ухо.

— Ну, я пошел, — сказал он. — Закроешь.

— Ага, — сказала Светка, не поворачиваясь. — Пока.

— Если что, звони. Я буду дома.

Он вышел из офиса. Было три часа дня.

* * *

Неистовое торжище на Сенной было в самом разгаре.

Неожиданно по одному углу площади, где кучковались бабки, прокатилась волна беспокойства. То одна, то другая взвизгивала, вскрикивала, принималась браниться. Влекомый праздным любопытством, Сигизмунд сунулся посмотреть — в чем дело. Ему охотно показали.

Собственно, эта демонстрация и вызывала крики-визги.

Демонстрацию производила кошка. Кошка серая помойно-бачечная. Она бродила по торжищу с торжественным видом и, переходя от человека к человеку, предъявляла убиенную крысу. Чешуйчатый хвост трупа свисал до асфальта. Кошка страшно гордилась своей победой и требовала, чтобы ее хвалили.

Сигизмунд как профессионал оценил вклад кошки в общее дело борьбы с паразитами. Коллега, блин.

Внезапно он остановился. Резко, будто его окликнули. Развернулся, разом забыв о кошке, о Светочке — вообще обо всем.

Он вдруг понял, что ему смертельно хочется домой.

* * *

Дома Сигизмунда ждал кобель. Прыгал, норовил лизнуть в лицо, раздеваться мешал. Когда Сигизмунд повесил куртку на крючок, начал челночные рейсы от Сигизмунда к девке и обратно. Радостью делился.

Сигизмунд не спеша разулся, потрепал кобеля за уши и заглянул в «девкину» комнату.

А там было нехорошо. И радость, и нетерпение — странное, если задуматься — разом сменились тревогой. И тревога эта оказалась сильнее, чем Сигизмунд ожидал.

Когда Сигизмунд вошел, девка повернулась к нему. Она лежала на тахте, накрывшись одеялом. Более мутноглазая, чем обычно. И лицо красное.

Этого еще не хватало. Болеть собралась, что ли? Сам Сигизмунд с чувством, с толком болел в последний раз восьмиклассником. Потом не до того стало. То учеба, то работа. На работе, пока профсоюзный стаж не выбран, вообще болеть смысла не было — платили гроши. Потом стаж набрал, но привычка не болеть осталась. Да и отшибала советская бесплатная медицина всякую охоту хворостям предаваться.

Градусника — и то в доме не водилось. Наталья забрала.

Впрочем, без всякого градусника было видно, что температура у девки нешуточная. Под сорок.

В детстве Сигизмунда лечила старенькая участковая докторша. Она потом уехала к внукам в Израиль. Мальчиком Сигизмунда, помнится, завораживали руки докторши — худые, гладкие, в желтых пятнах. С ней было связано теплое молоко, подслащенное медом, успокаивающие горчичники, шерстяные носки. Она никогда не заставляла носить кусачие шарфы — обвязывала горло носовым платочком, говорила, что этого достаточно. Никогда не прописывала таблеток. Никогда не рекомендовала полоскать горло содой. С ней было уютно и сладко болеть.

Эта докторша никогда не сбивала температуру, пока та не поднималась выше тридцати девяти. Говорила, что организму положено бороться. Раз температура

— значит, организм борется.

Но у девки жар подползал к той отметке, когда даже старозаветная докторша, не глядя, дала бы аспирин.

Грипп у девки, что ли? В городе в конце ноября, как водится, бушевала очередная эпидемия. Сам Сигизмунд, как истинный житель Санкт-Петербурга, на эпидемию привычно не обращал внимания, невзирая на предсказываемые ужасы — ими щедро сыпали люди в белых халатах, попадая в теленовости.

Сигизмунд поглядел на томящуюся в температуре девку. Скользнуло беспокойство. А что, если она и впрямь из таежного тупика? Притащила с собой какую-нибудь туляремию. Или эболу. Или же напротив, произрастая в таежной стерильности, реагирует теперь на банальный грипп как на какую-нибудь чуму? Это тоже может быть.

Побродил по квартире, помаялся. Телевизор включил. Тут же с отвращением выключил. Кобель запрыгнул на тахту, улегся у девки в ногах. Обычно он за Сигизмундом по всему дому таскался. А тут таскаться не пожелал.

Сигизмунд заглянул к девке в комнату. Юродивой становилось все хуже. Когда Сигизмунд наклонился, на него жаром пахнуло. И нездоровьем.

Сигизмунда девка не замечала. Бормотала что-то беспрерывно, головой мотала.

Сигизмунд кобеля согнал. Подушку девке попробовал поправить. Надо же за больной ухаживать.

Она вдруг в его руку вцепилась. Пальцы оказались очень сильные и горячие, как печка. Проговорила что-то убежденно. И вроде как «Вавилой» его назвала.

Пить ей дать, что ли? Что там старозаветная докторша советовала? Больше пить кислого. Витамин С, то, се… Чая холодного с лимоном.

Пошел на кухню, сделал чая холодного с лимоном. Много заготовил.

Дал девке. Она полкружки выхлебала, больше пить не смогла — устала. Кобель под шумок опять на тахту забрался.

Дело-то оборачивается хреново. Эдак и загнуться юродивая может. Это очень даже нежелательно. Это по ста сорока девяти причинам нежелательно. И наипервейшая — что он, Сигизмунд, с трупом-то делать будет? Что он ментам-то скажет?

Мол, нашел ее у себя в гараже, мол, сперва вам, ментам, сдать хотел, но после обнаружил на ней полкило золота и у себя поселил. Мол, нигде она не прописана, пашпорта не имеет, по-нашему не говорит. Из всего ее лопотания только одно и понял — что-то такое с ней на Охте стряслось. И ВСи!

Посадят вас, Сигизмунд Борисович. Даже посодют. И правильно сделают. Вы бы на месте следаков да судей поступили бы точно так же. Потому как самое дорогое на свете — это глупость. А еще — наказаний без вины не бывает.

Тут из полумрака вновь выползла ухмыляющаяся рожа охтинского изверга. Сигизмунд аж застонал. Рожа, помаячив, нехотя растаяла.

Девка снова позвала: «Вавила!»

— Здеся я, — мрачно отозвался Сигизмунд. И дал ей еще холодного чаю. С лимоном.

…Да нет, не то даже проблемно, куда труп девать. В конце концов, отвезет на машине за город и закопает. Если ее никто искать не будет, то и не найдут.

Господи, что за грязный мудак! Не в том же дело, что труп девать некуда…

Сигизмунд поглядел на девку — как она? Вроде, жива. Только тише бубнить стала. Совсем ей худо. Даже Вавилу звать забыла. Кто он ей, этот Вавила? Набить бы ему морду. Отпустил гулять одну — и вот…

Да и вы, Сигизмунд Борисович, хороши. Нашли свет в окошке — юродивая. Дура Вавиловна. Мерси.

Сигизмунд встал и пошел в свою комнату. Не зажигая света, набрал номер Людмилы Сергеевны — посоветоваться. Людмила Сергеевна хорошо такие вещи знает.

Но ее не было дома.

Сигизмунд положил трубку. Посидел немного в темноте, бессмысленно глядя в стену. На стене расползалось желтое пятно от фонаря, светившего на улице.

Кому еще позвонить? Матери? Исключено. Наталье? Лучше не звонить. Он, правда, не прослушивал автоответчик, но догадывается.

Аське? Та, если не в загуле, охотно поможет, прибежит хоть в два часа ночи

— отзывчивая. Но объяснять ей долго придется. Аська любопытная.

Снял трубку, повертел в руках. Да нет, профессионалам звонить надо. Если не бабам, то профессионалам. Кто у нас отношение к медицине имеет? Боец Федор с его общевойсковой таблеткой: это от головы, а это от живота. Отпадает. У девки хворь серьезная, НАТОвскими средствами не осилишь.

В комнату, стуча когтями, вошел пес. Сел, начал беспечно чесаться.

Мурру надо звонить. Мурр на «скорой» когда-то работал. Может, не позабыл еще, как ближних целить.

Кроме того, Мурр живет неподалеку. Может прийти. В конце концов, Сигизмунд не совсем для него левый. В чем-то даже меценат. Жаль, не во всем.

Набрал номер. Долго никто не подходил. Звонок терпеливо буравил бесконечный коридор гигантской коммуналки. Наконец недовольный женский голос осведомился:

— Кого надо?

— Олега Викторовича, — мрачно сказал Сигизмунд. Он был уверен, что Мурра не окажется дома.

Там безмолвно брякнули трубку возле телефона и ушаркали. Прошло еще долгое время. Сигизмунд терпеливо ждал. В трубку проникали звуки активной жизнедеятельности. Кто-то ходил, кто-то говорил, вроде, грохнули кастрюлей. Потом кто-то поднял трубку и спросил: «Кого надо?»

Сигизмунд терпеливо повторил, что надо Олега Викторовича. Трубку снова грохнули и огласили коридор неприятным кошачьим воплем:

— Мурр, твою мать, плетешься, как..!

Дома, подумал Сигизмунд.

Чуть задыхающийся, вибрирующий, интимный голос Мурра проговорил:

— Я слушаю.

— Это Сигизмунд. Тут такое дело… У меня человек умирает.

Сигизмунд брякнул это, и тут ему стало по-настоящему жутко. Ведь и вправду

— умирает.

А умрет девка — и вместе с ней умрет тайна. Чудо. А чудо дается один раз в жизни. Больше чудес не будет.

— От чего умирает? — осведомился Мурр.

— Вроде, грипп.

— Температура какая? — спросил Мурр деловито.

— Градусника нет. Большая.

— Сейчас приду, — кратко сказал Мурр и положил трубку.

Сигизмунду сразу стало легче. Зажег в комнате свет. Покурил. Выпил холодного чаю с лимоном. И тут в дверь позвонил Мурр.

Был собран. Встревожен. И — это Сигизмунд оценил — исключительно умело прятал любопытство.

В одних носках прошел в ванную и тщательно вымыл руки. Это произвело впечатление. В последний раз доктор, пришедший по вызову, мыл руки в отроческие годы Сигизмунда. Потом доктора мыть руки перестали.

Мурр был серьезен и старозаветен. Да, это произвело впечатление. Сильное.

Сигизмунд после этого сразу уверовал в то, что Мурр девку спасет.

Вытерев руки, Мурр безмолвно и вопросительно уставился на Сигизмунда.

— Только вот что… — сказал Сигизмунд. — Она по-русски не говорит.

— Неважно, — мягко сказал Мурр.

Они зашли в «девкину» комнату. В углу тускло горела маленькая настольная лампа, поставленная на пол.

Сигизмунд поймал себя на том, что немного трусит — как его юродивая Мурру понравится. Но Мурр и здесь умело скрыл свои чувства. Вынул из кармана градусник, встряхнул. Поднес к лампе, проверил. Еще раз встряхнул.

Сунул девке под мышку. Прижал ее руку.

Девка метнулась, потребовала Вавилу.

— Здесь Вавила, — сказал Мурр низким, вибрирующим голосом. Девка удивительным образом успокоилась.

Они посидели некоторое время в неподвижности. Потом Мурр вынул градусник и посмотрел его под лампой. Тридцать девять. С лишним.

Мурр поднял на Сигизмунда глаза и спросил:

— Водка есть?

Водки не было.

— А уксус?

Уксуса не было тоже.

За всем этим Сигизмунд был отправлен в ближайший супермаркет. Доставил.

Когда вернулся, Мурр доложил, что девке стало еще хуже. Мурр заметно беспокоился. Глаза косить стали, расползлись в разные стороны из-под очков.

— «Скорую» вызывай, — велел Мурр. — Быстро. Гаснет, как свеча.

И снова у Сигизмунда сердце бухнуло в пятки.

Пошел к телефону. Мурр, бесшумно ступая в носках, двинулся следом. По дороге учил:

— Скажи им, что тридцать лет. Без сознания. Тогда приедут быстро.

Сигизмунд соврал, как советовали.

Положил трубку.

Мурр сказал:

— Когда приедут, я сам с ними поговорю. Я на «скорой» работал. У тебя деньги есть?

Сигизмунд полез в ящик стола. вытащил несколько десятитысячных.

— Стоху бы надо приготовить, — сказал Мурр. — На всякий случай.

— Да, Мурр, — сказал Сигизмунд. — Тут такое дело… Девка эта без документов. Потеряла.

Мурр покосил на Сигизмунда глазом и деликатно осведомился:

— Системная?

Тоже заметил.

— Вроде, да.

— Понятно, — сказал Мурр.

«Скорая» явилась через полчаса. Медикус снял вязаную шапочку, обнаружив коротко стриженые волосы морковного цвета. Поздоровался. Явил прямоугольную улыбку вермахтовского ефрейтора. Ресницы рыжие, брови рыжие. Вообще весь рыжий. Истинный ариец.

За арийцем втиснулась тихая дева. Явно была у ефрейтора на подхвате.

Оттеснив Сигизмунда, вперед хозяйски вышел Мурр. Резко дал понять медикусу, что и сам он, Мурр, крутой профессионал. Спас немало жизней. Когда-то.

Сигизмунд сразу почувствовал себя лишним.

Вермахтовский ефрейтор отнесся к Мурру настороженно. Углядел в его выступлениях подрыв авторитета. Дал Мурру понять, что он, Мурр, устарел.

Деваха-фельдшер сонно смотрела на двух распетушившихся эскулапов. Ждала, пока можно будет приступать к делу.

Тихо спросила Сигизмунда:

— Где больной?

— Больная, — поправил Сигизмунд.

Она глянула на листочек, прикрепленный к синей потрепанной папке с бумагами.

— Записано «м» — «мужчина».

— Понимаете… Тут такое дело… — завел Сигизмунд.

Рыжий мгновенно повернулся к Сигизмунду. Въехал с полуоборота.

— Пойдемте.

Они зашли в комнату, где угасала девка. Рыжий махнул, чтобы зажгли свет. Согнал кобеля. Кобель учуял в рыжем что-то, принялся виться. Сигизмунд запер его на кухне.

Рыжий осмотрел девку. Мурр предъявил градусник с несбитой температурой. Дескать, вот. Рыжий мельком глянул на градусник, перевел взгляд на Сигизмунда.

— Она вам кто?

— Знакомая, — сказал Сигизмунд растерянно.

— Прописка есть?

— Нет.

— Гражданка России?

— Думаю, нет. У нее и паспорта нет.

Рыжий шевельнул желтой бровью.

— По-русски не говорит?

— Нет.

— Ну, ребята… Не гражданка России, без страхового полиса, без консульства…

— Сколько? — прямо спросил Сигизмунд.

Рыжий, помявшись, запросил сто. Поскольку Сигизмунд и собирался заплатить сто, то в цене сошлись мгновенно.

Рыжий сделал девке укол в бессильную руку.

— Гляди, у нее оспа не привита, — сказал рыжий Мурру.

Мурр подошел, посмотрел. На всякий случай осмотрел другое плечо. Чисто.

Сигизмунд сказал:

— Она из Северной Норвегии. Там уже сто лет назад как оспу не прививают.

Оба эскулапа не обратили на него никакого внимания.

— Тройной надо бы сделать, — сведуще обратился Мурр к рыжему.

Рыжий лучше Мурра знал, что надо бы сделать. Отдал распоряжение фершалице. Тихая деваха споро вколола девке анальгин с димедролом. Мурр крутился, заглядывал через плечо, авторитетно советовал, ссылаясь на свой богатый фельдшерский опыт, что, мол, с папаверином надо.

Сигизмунд спросил:

— И это все?

— Ну… — протяжно произнес рыжий. — В принципе…

— Вылечить ее можно? — прямо спросил Сигизмунд.

— Ну… — еще раз сказал рыжий.

Сигизмунд добыл еще пятьдесят тысяч.

— Можно капельницу поставить, — сообщил рыжий. — Глюкозу с витамином С. И с другими… э… снадобьями. У меня есть. Только они… ну, не государственные. Понимаете? В принципе, это ее поднимет на ноги, вашу знакомую из Норвегии.

— Ставьте, — сказал Сигизмунд. Все оборачивалось даже лучше, чем он предполагал.

Мурр вышел покурить. Мурр был очень недоволен.

Тихая деваха приготовила капельницу. Девке в вену вошла игла. Юродивая, похоже, мало что соображала. Еще раз помянула Вавилу. Жалобно так.

Рыжий присел на краешек тахты — посмотреть, все ли ладно с капельницей. В кухне бессильно бесновался запертый кобель. Его, кобеля, участия в событиях лишили!

Минуты через три девка пошла розовыми пятнами. Губы у нее распухли, вид сделался совсем жалкий.

— Ой, — сказала фершалица.

— Аллергия, — проговорил рыжий. — А на что — непонятно. Может, на витамины?

И матерно выругался себе под нос.

Пахнущий дешевым табаком Мурр вернулся и подтвердил: и у него, Мурра, был редкий случай аллергической реакции. Отторгал больной все и вся. Так и кончился…

Рыжий отрывисто, как на поле боя, сказал своей фершалице:

— Давай туда же преднизолон! Шестьдесят миллиграмм. Только БЫСТРО! ОЧЕНЬ!

Фершалица запустила в капельницу еще чего-то. Сигизмунду стало страшно. Коктейля в девку намешали. А это его, сигизмундова, девка. Свою бы завели да мучили.

Спустя немногое время пятна стали исчезать. Девке резко полегчало.

— Выкарабкается, — уверенно молвил Мурр.

— Помолчите, — угрюмо буркнул рыжий.

Девка очухалась. В ужасе уставилась на капельницу. На эскулапов глазами повела. Рванулась к рыжему. Родственное в нем что-то почуяла, не иначе. Конечно, общая нордическая белесость рыжего с девкой мистически роднила. Но все-таки обидно — что она к нему потянулась, а не к Сигизмунду.

— Оп-паньки, — сказал Мурр. — Гляди ты, вкус к жизни почуяла.

Рыжий ефрейтор хмыкнул с довольным видом. Хотя девка, тем более хворая, выглядела страшненько.

Рыжий отправился с Сигизмундом на кухню — записывать данные о больном. Записали на Сигизмунда. Мужчина, житель СПб, 36 лет, высокая температура, был без сознания и т.д.

— А как я без сознания дверь открыл? — спросил Сигизмунд глупо.

Рыжий поднял на него глаза. Голубые.

— Я вас умоляю, — сказал он. — А как вы без сознания «скорую» по телефону вызывали? И вообще, почему «скорую», а не «неотложную»? Мы всякими высокими температурами не занимаемся. Вот ножевое там, автомобильная авария, огнестрельное… пожалуйста.

На это Сигизмунд не нашелся, что ответить. «Вермахтовец» накарябал неразборчивым медицинским почерком в своем листе, велел Сигизмунду надзирать за капельницей. Обещал через два часа заглянуть.

Кликнул фершалицу. Хлопнула дверь. Вскоре под окном завелся дизельный мотор новенького оранжево-белого «Форд-транзита». «Скорая» отбыла.

Мурр слегка поправил капельницу, хотя там все было в порядке, подержал руку над девкиным лбом — экстрасенсорно подпитал.

— Спит, — сказал он деловито.

— Они ей димедрол вкололи, — отозвался Сигизмунд. — Мурр, хочешь водки?

Мурр водки хотел. Мурр водки давно не пил. Мурр обругал ту водку, которую Сигизмунд вытащил из холодильника. Говенная водка.

— На компрессы же брал, — обиделся Сигизмунд, вертя в руках «Смоленскую рощу» (клялся ведь не прикасаться!) — Что ее, «Смирновым» растирать?..

Мурр махнул рукой и неожиданно повеселел. Будто заботы сбросил волевым усилием.

— А! Наливай!

Нашелся хлеб. Старое копченое сало, забытое в морозильнике, неожиданно явило вкусовые достоинства. Словом, неплохо сели. Первая прошла трудно. Очень трудно. Сморщились, передернулись, покряхтели. Есть такое короткое слово — «надо!» Вторая прошла легче.

Мурр спросил:

— Гитара еще осталась?

Гитара имелась в закрытой комнате. В «гостиной». В кавычках, потому что гостей для такой гостиной давно уже к Сигизмунду не ходило. К нему только вот Федор ходил, да еще Мурр нахаживал — изредка.

Сходили за гитарой. По пути проведали девку. Та лежала смирно. По капле вцеживалась в нее живительная влага.

Пропустили третью. Мурр заглотнул водку, держа стопарик зубами и не прекращая настраивать гитару. Гитара была пыльная, к ней давно не прикасались. Мурр обтер пыль рукавом своего длинного уютного зеленого свитера.

— «Пса», — жадно попросил Сигизмунд.

Мурр строго глянул сквозь падающую на глаза челку.

— Эта песня называется «Сказка любви», — мягким тоном пояснил он.

И запел.

Запел тихо. Мурровский голос заполнил полутемную кухню. Ровно кухню, не больше, не меньше. Мурру дай волю — заполнит квартиру. Может дом заполнить. В этом и заключалось волшебство.

Мой путь был долог, как мир, И пошел со мной только рыжий пес. Мой путь был тяжек, как стыд, Пыльною тропой ветер меня нес В поисках любви…

Посередине песни Мурр забыл слова. Такое с ним тоже случалось. Сигизмунд ждал. Мурр трогал струны, импровизировал, еще пил водку. Наконец маэстро вспомнил и повел дальше.

Кобель, мистическим образом соотнесший себя с дивным рыжим псом, улегся мордой Мурру на ногу. Время от времени умильно посматривал на него снизу вверх выразительными карими глазами. Сала, подлец, хотел.

— Ты пришел за мной. Я теперь твоя. Вел тебя тропой мрака и огня, Свет в ночи разгоняя звезд Он — любовь, этот рыжий пес…

Мурр закончил петь, аккуратно отложил в сторону плохонькую гитару и встал.

— Пойду посмотрю как там девушка, — произнес он тем же глубоким голосом, каким только что пел.

И ушел в комнату. Вскоре вернулся. Поглядел на Сигизмунда. Предложил:

— Давай я еще за водкой схожу.

— Давай.

Мурр надел куртку, пошарил в карманах, вынул деньги и, пересчитав, сказал:

— Так. У меня есть пять тысяч.

Сигизмунд добавил еще двадцать. Попросил купить хорошей. Чтобы сладко рыгалось.

Мурр взял деньги и ушел.

Сигизмунд вернулся на кухню, взял гитару и, отчаянно смущаясь, попытался пропеть куплетик. На шести «блатных аккордах» можно петь только советских бардов. И то не всех.

Ладно, надо бы посмотреть, как там наша юродивая страдалица.

Девка спала. Капельница капала. В шкафу висело полкило золота. Со свастиками. А далеко-далеко, среди смуглых рижских сосен, бородатые дядья мыли янтарь… Сигизмунд постоял-постоял, затем вышел, тихо притворив дверь.

«Сказки Северных морей». Балет в трех частях с прологом и эпилогом. Часть первая: «Спятивший Морж». Часть вторая: «Спятивший Морж наносит ответный удар». Часть третья: «Ворвань».

Звонок в дверь. Ввалились одновременно Мурр и рыжий. Встретились у парадной. Несли не только водку, но и три бутылки «Балтики» — Сигизмунд с содроганием увидел шестерку, терпеть не мог портер — и большой пакет чипсов. С луком и перцем.

Коллеги успели найти общий язык и увлеченно сыпали медицинскими терминами, именами каких-то неведомых лукичей-кузьмичей и иных деятелей бесплатной и страховой медицины.

Мурр был строг с рыжим. Мурр подчеркивал свой возраст и опыт. Рыжий был развязен с Мурром. Рыжий был практикующий, а Мурр нет. И плевал рыжий на мурровский опыт. Да и на возраст тоже.

Девахи-фершалицы с рыжим не было. Герр доктор объяснил, что отправил ее на легкий вызов самостоятельно — справится. Битого пьянчугу из отделения в больницу отвезти — невелика медицинская трудность. Заедет минут через сорок, заберет герра доктора.

Пошли на кухню, поставили тару и чипсы на стол. Мурр приник к гитаре. Рыжий ефрейтор отправился проведывать больную.

Больная была в порядке. Насколько это возможно для полоумной девки с аллергиями, температурой и непонятным, остро протекающим инфекционным заболеванием.

Рыжий вернулся на кухню, потирая морозные ладони. Улыбнулся своей прямоугольной людоедской улыбкой. Освежился пивком. Для разгона.

Мурр тоже освежился пивком. Сигизмунд свернул шею водочной бутылке. Догнался.

Рыжий с Мурром тоже не остались в стороне. Мурр заметно окосел. Рыжий, как и подобает несгибаемому солдату вермахта, держался на диво прямо. Сигизмунду остро захотелось наградить его железным крестом. С такими ребятами мы выиграем войну!.. Сигизмунд понял, что его тоже повело.

Медикусы тешились светской беседой. Беседа была изысканной, общество — приятным, водочка теперь шла легко, больная за стенкой вроде бы поправлялась.

…А вот бригада рыжего получила новый экипаж. Свежую «фордяру» отстегнули, представляете? Та самая, которая сейчас по вызову уехала. Ну, Мурр ее видел.

Да, Мурр ее видел. Знатная «фордяра». В его, мурровские, времена на таких гробах катались — на каких Глеб Жеглов Шарапова выручал. По-доброму позавидовал Мурр тем, кто пришел ему на смену.

…И отправилась дивная «фордяра» в свой первый рейс по Северной Пальмире. Ехать — одно удовольствие. Водила аж пел от счастья.

…А вот у Мурра был водила — он частушки неприличные пел. Как надо гнать, например, если баба рожает, так к рулю нагнется и наяривает:

Мимо тещиного дома Я без шуток не хожу, То ей хер в забор просуну, То ей жопу покажу.

…И доехали они на новом «фордике» до места происшествия. Где-то на окраине. Общественный сортир, у сортира трутся три гоблина. Мерзейшие гоблины, бомжары, полудатые. Че случилось-то? Те показывают. Так и так, товарищ их пошел по нужде и того… туда… А оттуда никак. Орет, что больно. Что двинуться не может. Ногу сломал, наверное.

Ну, пошли, глянули. В очко фонариком посветили. Точно, копошится кто-то. Плачет. Мы ему говорим: «Лезь оттудова». А он плачет. Больно, говорит. Пошевелить не могу. Ногу сломал, наверное.

Попросили повернуться чуть. Повернулся. Посветили фонариком — блин горелый, открытый перелом. Чуть не кости наружу торчат. Загнется, сукин сын, в говне.

А дело на Ржевке было, почти за городом! Представляете?! Места там глухие, гоблинские.

Ну, сказали гоблинам, вытаскивайте этого придурка. Как хотите. Гоблины засуетились, закудахтали, к очку полезли. Добыли. Тот орет, говно с него льется. Театр.

Водила говорит: «Вы че?.. Охерели?.. Вы че — ЭТО в машину?..» Нам и самим на хрена гоблин в машину. Нам на ней рожениц возить и других цивилов.

Послали гоблинов тару искать. Какую угодно. Чтоб запаковать дружка. Мол, так не повезем. На хера нам нужно говенного гоблина в наш новый «форд».

Гоблины пошли и — дивное диво — нашли тару. Из-под телевизора коробку притащили. С помойки какой-то сперли. Здоровая коробка. Ну, говорим, гоблин, держись! Сложили его пополам, засунули в коробку. Он орет, больно же. Погрузили в машину. Довезли до больницы им.25 Октября, в народе — «Семнадцатой истребительной», прямо в таре поставили посреди приемного покоя и слиняли…

Из больницы потом по всем «скорым» звонили, спрашивали — какие это суки такого подкидыша им удружили…

Тут Мурр засомневался. Как это — без оформления сбросили. И вообще где-то он такую историю слышал. Знаменитая история.

Рыжий обиделся. Выпил еще водки. Сказал, что с ним лично все это и случилось.

…А у Мурра куда круче, между прочим, было. Вызывает Мурра перепуганная баба. Что дед у ней помирает. Прямо, можно сказать, на ней помирать и начал. Приезжают с напарником, видят: лежит на кровати дед, борода торчит, елдак здоровенный торчит строго перпендикулярно, в потолок нацелился, как советский штык на фашистского оккупанта. А сердце у дедушки уже останавливается, инфаркт надвигается неумолимо.

Что случилось-то? Оказывается, снял дед эту бабу для утех. Решил показать ей, что есть такое мужчинская стать. Для того принял сильное средство для поднятия потенции. Ну и поднял. Потенцию. Так поднял, что помирает, а потенция не опускается. У него от передозняка сердце отказало, а елдак — безупречно торчит.

Мурр с напарником от хохота ослабели, поднять деда не могут. Тут трагедия, человек от любви помирает, а они ржут, как придурки…

…Рыжий тоже лицом в грязь не ударяет. Времена, может, и изменились, а чудаков как было так и осталось много. Наездишься по вызовам, насмотришься. Великая страна, многообразная.

Приехал раз рыжий с бригадой по вызову. Нормальный бомжатник, мужик пьяный ползает, баба лежит перепившая. Бабе, вроде, плохо. Чтоб в чувство ее привести, рыжий для начала ей уши потер. Бац! Одно ухо в руке осталось. Оторвалось. Напрочь. Я стою как мудак, опупело гляжу на это ухо. А мужик с полу утешает. А, говорит, это ей два дня назад оторвали, пришили потом — видать, плохо пришили…

…А Сигизмунд пил водочку, смешав ее в желудке с нелюбимым портером, косел все больше и больше, истории диковинные слушал и начинал ощущать, как распростираются крыла благодати над этими двумя медикусами.

Нечто подобное он ощущал временами в «Сайгоне». Зимой, когда там много народу бывало. Часов в восемь. На улице темно, снежно, желтоватый свет… Стоп. О «Сайгоне» не думать.

Звонок в дверь. Деваха-фершалица. На часах полпервого ночи. На улице стало холодать, жидкую грязь подморозило. Девахе поднесли, чтоб согрелась. Не чинясь, кроткая фершалица неожиданно умело заглотнула. Тоже сходила поглядеть на девку. Девка спала как убитая. Даже жуть берет.

Рыжий оставил Сигизмунду свой домашний телефон. Велел звонить, если что.

Сам на свою центральную станцию 03 позвонил, заказ новый получил, ругнулся, что, мол, все они ублюдки, эти больные, и с тем бравый экипаж откланялся.

А Мурр с Сигизмундом остался. Приняли еще по стопочке. Мурр был уже хороший. Сидел, блаженно лыбился. Потом вдруг встрепенулся, поинтересовался, сколько времени. Сигизмунд сказал:

— Час ночи.

Мурр спохватился, что позвонить ему надо. А потом махнул рукой:

— Да и фиг с ним.

И снова гитару взял. Расползся по кухне бесконечный, тягучий блюз. Блюзы у Мурра отменные. Растягивают время как резину. И пространство растягивают. Особенно если выпить. Вот и в этот раз взяли и кухню растянули. Широко-широко.

Болото блюза тянет на дно… -

пел Мурр. И потекли бесконечные болота Луизианы и Джорджии. А где-то очень далеко, на краю обитаемой земли, спала, исцеляясь под капельницей, юродивая девка.

Допев, Мурр отложил гитару и сказал, что капельница, небось, свое откапала. Пора иголку вытаскивать. Ему рыжий поручил, как профессионалу.

Пошли, обтирая плечами стены. Пес проснулся, побежал следом. Опасливо обнюхал непонятные медицинские предметы. Медицину не одобрил. Плохо пахла. К тому же злопамятный кобель до сих пор помнил прививки. Сигизмунд зачем-то привил ублюдка, хотя было сразу ясно, что такую дворнягу никакая зараза не зацепит. Это вам не бульмастиф.

В капельнице почти не оставалось глюкозы. С прочими ингридиентами лекарского ерша.

Фельдшер, как бы ни был он пьян, дело свое делает туго. И спасение умирающим несет! Это закон. Мурр неожиданно сноровисто освободил девку от иглы. Йодом помазал, залепил пластырем. Велел переодеть в чистое.

Потом поглядел на Сигизмунда, что-то почуял и спросил:

— Где у тебя тельняшки какие-нибудь хранятся?

Сигизмунд сказал, что сам ее переоденет. Мурр постоял, покачался с носка на пятку по нарастающей амплитуде. Потом сказал:

— Ну и ладно.

И ушел на кухню.

Сигизмунд был рад тому, что пьян. Так он меньше смущался. А он смущался этой юродивой. Как подросток. Посидел чуток над ней, решаясь. На кухне Мурр перебирал струны. Что-то пробовал снова и снова.

Да что он, Сигизмунд, в конце концов, голых баб не видел, что ли? Осторожно стянул с девки рубаху. На девке была та самая рубаха, которую он так неудачно кипятил. В пятнах. Напрасно боялся разбудить — после димедрола она спала, как колода.

Под рубахой ничего не было. Даже трусы не освоила, полоумная.

Девка была некрасива. Широковата в кости и худа. Ключицы выпирали, ребра выпирали. Грудь оказалась меньше, чем представлялась.

Вид этих ключиц вызвал вдруг у Сигизмунда умиление. Такое же, какое вызывал у него кобель, когда еще трогательным щеночком был.

Да и девка, судя по всему, недавно из щенячьего возраста вышла. Если вообще вышла. Осталась в ней еще подростковая угловатость.

— Во блин! — сказал Сигизмунд. Пьяно изумился открытию.

И стал осторожно заправлять девкины руки в рукава чистой тельняшки. Мокрую рубаху на пол сбросил. Постирать надо.

Уложил девку удобнее. Одеяло на ней перевернул, чтоб сухим к телу. Провел пальцем по ее переносице.

Вздохнул, дивясь собственному безумию. Подобрал потную рубаху и вышел.

Мурр сидел на кухне. Молчал. Что-то изменилось, пока Сигизмунд переодевал девку. Настроение ушло, что ли. Благодать расточилась.

Мурр был невнятно озлоблен. На все и ни на что. Шипел, фыркал. С копченым салом ему Сигизмунд тоже не угодил.

— Не надо было портер пить, — сказал Сигизмунд.

Мурр разорался. Вообще пить не надо было. И «Смоленская роща» — дерьмо. И супермаркет — дерьмо. Его, Мурра, там обсчитать хотели.

— «Смоленская» дерьмо, — охотно согласился Сигизмунд.

— Не в том дело, что «Смоленская» дерьмо! — завопил Мурр. — А в том, что — стена! Болото! Не пробиться! Попса! Дешевка!

Сигизмунд знал, что Мурр прав. Сигизмунд знал, что Мурру ничем не помочь. Сигизмунд знал, что Мурра не остановить. Мурр входил в стадию постпитейного озверения. Наутро он обычно звонит и извиняется.

В принципе, Мурр просидел почти всю ночь. Пришел по первому зову. Не задал ни одного лишнего вопроса. Поэтому имеет полное право разоряться и обвинять.

— Ладно, пойду, — мрачно уронил Мурр. Отнес гитару на место. С инструментом он был очень внимателен. Даже с таким, как у Сигизмунда.

Снова сунулся на кухню. Осведомился, где градусник. Мол, не его инвентарь — у соседей одолжил.

Сигизмунд принес Мурру градусник. Поблагодарил.

Сказал:

— Погоди минуту, я с тобой пойду. Кобеля прогуляю.

Пока одевался, пока кобеля на поводок брал, Мурр угрюмо топтался. Потом нелюбезно спросил у Сигизмунда, нет ли чего почитать. Сигизмунд пытался сунуть ему «Валькирию». Мурр отказался. Русских авторов не любил. Любил буржуев. Для отдыха. Над ними думать не надо. Он, Мурр, и без книг много думает.

Почти не глядя Сигизмунд схватил «Макроскоп» Пирса Энтони, сунул Мурру. Мурр запихал в карман.

Вышли на канал. Поворачивая со двора, Сигизмунд поскользнулся и здорово ахнулся. И правда подморозило. Так локтем ударился, что будто током его прошибло. И хмель мгновенно вышел.

Попрощался с Мурром. Сказал, что ушибся и дальше не пойдет. Мурр к Сигизмундовым страданиям остался безучастен. Махнул рукой и пошел.

Сигизмунд стоял с кобелем на поводке. Смотрел, как Мурр уходит, — руки в карманы, сутулясь и пошатываясь. Тощий… как юродивая девка.

Интересно, понравилось бы девке мурровское творчество? Или испугается? Есть такие, которые пугаются. Испробуем, подумал Сигизмунд. Все испробуем.

И глуповато хихикнул. У них с юродивой вся жизнь впереди. В дурке. Она в женском отделении, он в мужском. «М» и «Ж» сидели на трубе. В дивной гармонии.

* * *

Когда Сигизмунд вернулся, девка плавала в поту. Пришлось менять не только тельняшку, но и постельное белье. Пакостный кобель затеял носиться по квартире с потной тельняшкой в зубах. Когда на него не обращали внимания, подходил ближе и зазывно рычал.

Девка наполовину проснулась. Шевелилась, мешала. Переодевать себя не давала, в одеяло впивалась, натягивала. Сигизмунд молчком, как зверь, одолел сопротивление и добился своего. Мокрое снял, сухое натянул. Отнес на свой диван, чтобы тахту перестелить.

Простыня, пододеяльник вымокли. Снял все. Когда закончил стелить, пошел за девкой — та безмятежно спала на его диване. Полюбовался — ладно ли юродивая на его сексодроме смотрится. Будет, о чем на старости лет в дурке вспоминать.

Девка смотрелась неладно. Она нигде ладно бы не смотрелась. Гнездилась в ней какая-то неизбывная нелепость. Хотя все, вроде бы, на месте. По отдельности все симпатичное. Волосы светлые, густущие. Длинные. Рот большой. Нос длинноватый. От болезни заострился немного. Но, в общем, красивый нос. Скулы выступают. Тоже красиво — резковатые, высокие. «Голливудские». Глаза сейчас закрыты и видно было, что они немного скошены книзу. Забавный разрез. Диковатый. Что-то в этом есть.

— Ну ладно, — сказал Сигизмунд, — идем в постельку, нелепое созданье.

Созданье дрыхло. Тяжеленькое оно оказалось, несмотря на трогательную худобу. Сигизмунд, пыхтя, дотащил ее до тахты и уложил. Поворошил белье, сброшенное на пол. Завтра в семь утра — к плите, баки с бельем кипятить! Согласно новой традиции.

Девка зашевелилась. Забормотала что-то. Небось, с Вавилой разбиралась. Сигизмунд наклонился послушать: интересно, Вавила или кто? Может, рыжий ефрейтор?

Девка Сигизмунда глобально разочаровала. Аттилу она призывала. Осиротителя Европы. Того самого, кого в романе ужасов «Омен» именуют одним из воплощений дьявола.

Да-а… В бреду болезном мыслями на всемирной истории почивает. Может, ее в банк «Империал» сдать? На рекламу. И лунницу туда же положить. На хранение.

Тут девка шевельнулась и приникла головой к его коленям. Будто котенок пригрелась.

Сигизмунд замер. Сидел, не шевелясь, — спугнуть боялся. Девка сопела, покряхтывала во сне, как младенец.

…Вторично укушавшись той же самой дурной водкой, изнемогает от собственного идиотизма. Молодец. Так держать. Далеко пойдешь. Вон девка — как продвинулась-то!

Мысленно ерничал, но ведь сидел же! Не двигался! Гладило что-то внутри мягкими лапками. То ли собственная хорошесть, то ли странное ощущение, что в дичайшую авантюру влез. В такую, где безоглядная храбрость потребна. Хотя какая там авантюра? Вон, котенок безродный. Из неблагополучной семьи. Градусник — и то поставить некому…

Наконец девка отвалилась к стене и свернулась клубочком. Сигизмунд укрыл ее одеялом и тихо вышел. Подумал, что надо бы чай заварить.

И на работу он завтра, конечно же, не пойдет. Болен он. Жар у него. Капельницу ему ночью ставили. У рыжего справка о том выписана. Что в бессознательном состоянии о помощи взывал. Каковая помощь по страховому полису была гражданину Российской Федерации, налогоплательщику, блин, и избирателю С.Б.Моржу предоставлена. В количестве рыжего и фершалицы. С градусником, капельницей и преднизолоном.

Пока чайник закипал, пошел прослушать автоответчик. Может, хватился девки кто. Может, изверг с Охты названивает, угрозы расточает. Дом взорвать сулит, если завтра же девку ему не возвернут. С лунницей. С двумя.

Несколько раз звонила супруга. Все ее мэссэджи начинались одинаково: «Я, конечно, знаю, что ты это слушать не будешь…» Сигизмунд с извращенным удовольствием выслушал все. Ничего нового не узнал. Все словеса сводились к просьбе позвонить.

Звонил робот-оператор. Стращал строгим механическим голосом.

Звонил боец Федор. Докладывал, что кошачьи гальюны доставлены по назначению. Еще раз звонил Федор. Один гальюн не доставлен. Возникли проблемы. Не по телефону.

В третий раз звонил Федор. Рыжие муравьи с кухни православной общины вытеснены. Пленных, как и велено, не брали. Отпрашивался, кстати, на завтрашнее утро. Можно, мол, явиться в двенадцать тридцать?

Можно, можно. Являйся.

Задыхающимся голосом звонила Аська. Молила спасти. Спасать Аську было уже поздно. Обычно ее надо спасать через пять минут после такого звонка. Через полчаса Аська успешно спасается сама. Потом дуется, но недолго.

Больше не звонил никто.

* * *

Сигизмунду снился сон. Странный. Будто вся жизнь, о которой он знал, — жена Наталья Константиновна, полиграфический, фирма «Морена» — все это на самом деле ерунда, и не было ничего этого. А настоящий Сигизмунд снова семиклассник. На дворе год 1973-й. Новый Год был недавно. А сейчас он на каникулах. У обледеневших помоек насыпано хвоей и «дождиком», застрявшим в елочных ветках.

И поехали они с одноклассником за город, к нему на дачу. Долго с горы катались, теперь идут греться. «Джеки» с собой тащат. Уже вечер. Фонари желтые горят. Старого образца фонари. Выхватывают пятна на снегу, остальное постепенно погружается в синеву.

И вот приходят они к однокласснику. В том доме родственники этого одноклассника живут — тетка, бабушка. Эту бабушку Сигизмунд век не вспоминал, а в этом сне вдруг ясно вспомнил.

Бабушка одноклассника поит их чаем. Печка топится. Тетка однокласника с ними сидит, Сигизмунда про учебу расспрашивает.

А он, Сигизмунд, ерзает. На электричку пора уже. Поехал-то Сигизмунд с приятелем дома не спросясь. А тетка одноклассника все говорит и говорит. И бабушка тоже к ним подсаживается. Очень неуютно Сигизмунду. Пора уже на электричку. Дома и так ругать будут.

А за окном темень. Сигизмунд то и дело на окно поглядывает, время угадать пытается.

И вдруг Сигизмунд понимает, что за окном — открытый космос.

Он подходит к окну. Рама крашеная, между рам грязная серая вата, усыпанная пыльным конфетти — а за двойными утепленными окнами в бесконечной пустоте медленно проплывают разные небесные тела, как их обычно в кино показывают.

Он оборачивается к комнате. Ему предлагают еще чаю. В комнате не хотят смотреть на окно.

Сигизмунд берет чай. Что-то давит на него. Ему очень грустно. И от этой грусти он просыпается.

Глава пятая

Проснувшись, Сигизмунд обнаружил, что в комнате светло. Инфернальной бабушки одноклассника не было и в помине. За бледным окном имелись: детский садик, голое дерево и две нахохлившиеся вороны. А также воронье гнездо, свитое из разного подручного дерьма. Очень Сигизмунда это гнездо смешило. Однажды в субботу целый час потратил. Вооружившись морским биноклем, рассматривал гнездо. Интересно, из чего в городе вороны его вьют. В одном журнале читал про предприимчивую ворону — она из колючей проволоки свила. И жила себе припеваючи. Маленьких зеков высиживала, не иначе.

Сушняк Сигизмунда томил страшный. Еще одно доказательство того, что он не в космосе.

Вспомнил, что с вечера питье заготовил. Для девки юродивой да хворой. Он тут и сам стал юродивым да хворым.

Побрел на кухню. Долго пил. Спохватился — сколько времени? На работу надо отзвониться. С Федором договориться. Проблемы какие-то у Федора с третьим гальюном. Пусть придет да доложит.

На работе телефон молчал гробово. Никто не снимал трубку. Поувольняю бездельников!

Позвонил Людмиле Сергеевне. Недовольным тоном осведомился, не объявлялись ли сотруднички. Людмила Сергеевна с легким удивлением сказала Сигизмунду:

— Так суббота же сегодня, Сигизмунд Борисович.

Сигизмунд извинился.

— Совсем заработался, — неискренне сказал он.

— Да пожалуйста-пожалуйста, — простила его Людмила Сергеевна.

Так. Первый шаг в юродство сделан. Успешно, мы бы отметили, сделан. Календарные навыки утрачены. В рекордно короткий срок.

И тут его прошиб холодный пот. Девка! Не померла ли, пока он тут безответственно дрых?

Из «девкиной» комнаты не доносилось ни звука. Сигизмунд осторожно вошел. Девка не шевелилась. Пес обнаружился там же. Лежал, вытянувшись стрункой, морда между лап, виноватый взор снизу вверх, хвост чутко шевелится, не поднимаясь, метет пол.

Сигизмунд подошел ближе к тахте, наклонился над девкой. Девка не дышала.

У Сигизмунда все оборвалось и рухнуло. Он постоял несколько мгновений неподвижно, собираясь с силами. Боялся прикоснуться и ощутить под рукой трупное окоченение. Один раз было так. Сторож у них на работе помер. Еще на «Новой Победе». Ночью помер, от сердца. Сигизмунд его утром нашел.

Сильно нуждаясь в духовной поддержке, Сигизмунд не нашел ничего умнее, как воззвать к Георгию Победоносцу. Оборони, защитник земли Русской!..

С этим словом он быстро приложил руку к девкиной шее.

Шея была теплая. Если и померла юродивая, то совсем недавно. У Сигизмунда сразу отлегло.

Пошарил пальцами в поисках пульса. На шее должен быть безотказный пульс.

Пока искал, юродивая открыла глаза и тупо на него уставилась.

— А, — сказал Сигизмунд и убрал руку.

Девка смотрела на него ошеломленным взглядом. Пошевелилась. Сесть хотела, что ли. Упала. Удивилась. Губы облизала.

— Сейчас, — сказал Сигизмунд.

И принес ей холодного чая.

Когда он подносил ей кружку, она вдруг накрыла его руку своей и улыбнулась. Слабенько так, но улыбнулась.

Знал из какого-то научного чтива Сигизмунд, что смех — привилегия разума. Приматы не улыбаются. Хотя глядя на своего кобеля Сигизмунд сомневался в том, что животные лишены чувства юмора. Кобель очень не лишен. Только юмор у него кобелиный. Впрочем, у некоторых сапиенсов — тоже.

Выхлебав большую кружку холодного чая, девка откинулась на подушку. В животе у нее звонко булькнуло. Девка хихикнула.

— Смейся, смейся, — сказал Сигизмунд. Юродивые, конечно, смеются тоже. Юродивые — они юродским смехом смеются. А девка хихикала глупо. Совсем как Светочка. То есть — нормально.

Девка выпростала из-под одеяла руку, залепленную пластырем. Показала, спросила что-то.

— А это, девка, один рыжий тевтонец тебе по магистрали дерьмо какое-то медицинское пускал, — охотно пояснил Сигизмунд. — Тройное.

Девка трудно задумалась.

— Сьяук? — наконец осведомилась она.

Поразмыслив, Сигизмунд виновато развел руками.

— А хрен его знает, что это было, девка, — проговорил он. — Может и сьяук, а может и нет… А, вот, вспомнил! Предназолон. И димедрол с чем-то. Спала ты, мать, как убитая.

— Диимедраулс? — переспросила девка.

— Точно! — обрадовался Сигизмунд. — Диимедраулс. Внутривенно.

Девка скосила беловатые глаза на тельняшку.

— Умсьюки?

— Нет, — убежденно проговорил Сигизмунд, — это, мать, не умсьюки, а тельняшка.

— Нии, — стояла на своем юродивая, — иксьяук. — Она вскинула глаза на Сигизмунда и добавила раздельно: — Сьюки.

— Ну ты это, мать, брось, — рассердился Сигизмунд. — Никаких сук.

И посмотрел почему-то на кобеля. Кобель тотчас же застучал хвостом по полу. Ну точно — напакостил где-то.

— В общем, мать, — продолжил Сигизмунд, обращаясь к юродивой. Для убедительности пальцем в нее потыкал. — Давай договоримся. Сьюки — нии. Иксьяук — нии. А то мне всякий раз за тебя стоху платить. И вообще вся эта твоя Охта мне во где сидит.

И провел ребром ладони по горлу. Во где! Поняла?

Девка пристально посмотрела на него.

— Зуохтис? — спросила она.

— Да, — сказал он твердо. — И иксьюки.

Девка несколько мгновений смотрела на него, силясь понять. Потом закрыла глаза и мотнула головой на подушке. Отвернулась. Спать наладилась. Болеет она сильно все-таки.

Песьи грехи обнаружились у входной двери, неискусно спрятанные. Сигизмунд поругал пса, но больше для порядку.

Суббота, однако. Да, пора белье кипятить. Субботнее утро генерального директора. Что же вы, Сигизмунд Борисович, традициями манкируете? Нехорошо-с.

* * *

Часа три кряду Сигизмунд сосредоточенно ревел стиральной машиной. Закрыв дверь в «девкину» комнату и в ванную, чтобы не пугать юродивую рыком навороченного бошевского агрегата. Кобель стиральную машину не одобрял. Поджал хвост и скрылся где-то.

Девка, видать, спала.

Закончил стирку. Развесил в ванной и на кухне паруса. Стало как при грудном Ярополке. Грудным Ярополк пребывал два года. Потом перестал.

Позвонил рыжий тевтонец. Только что пришел со смены домой. Рыжий справлялся, как больная.

— Дышит, — сказал Сигизмунд.

— Это хорошо, — обрадовался рыжий. По-настоящему обрадовался. — Амидопирин ей давай. По полтаблетки после еды. Если что — звони в любое время. Не стесняйся.

Заботливость рыжего порадовала Сигизмунда. По-видимому, ста пятидесяти тысяч хватило, чтобы оплатить дальнейшее докторское бескорыстие на несколько месяцев вперед.

Подумав, Сигизмунд позвонил Наталье. Все равно ведь не отвяжется. Будет названивать.

— Что надо? — нелюбезно осведомился Сигизмунд.

Наталья понесла на него длинно и многообразно. Надо ей было денег.

— Нет сейчас денег, — соврал Сигизмунд. — Будут — позвоню.

— Врешь, — безапелляционно произнесла Наталья.

Сигизмунду вдруг все надоело.

— Ну, вру, — согласился он. И положил трубку.

Заглянул к девке — проведать. Спала. Сопела в две дырки.

Взял на поводок оскандалившегося кобеля. Так уж и быть. Кобель обрадовался, провел обычный ритуал. Сперва как бы «не поверил» счастью. Глядел изумленно. Потом разом уверовал и запрыгал. Стал везде соваться мордой. Опрокидывал ботинки, норовил втиснуться между Сигизмундом и входной дверью, а потом тотчас вернуться.

На улице пес мгновенно завелся к жэковскому сантехнику. Тот уже с утра был тепленький. Стоял, покачиваясь, и, как жену чужую, обнимал водосточную трубу.

У Сигизмунда при виде этой древней, еще со времен монголо-татарского ига родной картины, потеплело на душе. Подумалось невольно: «Россия-мать! Когда б таких людей ты иногда не порождала б миру — заглохла б нива жизни». Или как-то похоже.

Но эйфорию испоганил кобель. Как всякая шавка, он не выносил пьяных. Был бы надменным догом или озабоченным доберманом — безразлично прошел бы мимо, лоснясь боками. А этот повис на поводке, удушаясь, и захрипел.

Сантехник, не отлепляясь от трубы, ответно захрипел на пса. Сигизмунд молча потащил кобеля за собой. Тот упирался и ехал, тормозя лапами. Как коза на веревке.

Сигизмунд зашел в супермаркет и принайтовал кобеля у входа, к стойке, где складывают сумки. Обычно делать этого не разрешалось, но на маленьких собачек, как правило, смотрели сквозь пальцы.

Пошел покупать молоко для девки. И мед. Яблок взял пару. Вроде, понравились ей яблоки. Увидел авокадо и аж зашипел. Эдакую дрянь за такие деньжищи продают. Жаль туземцев — чем питаться вынуждены!

— Возьмите бананов, — присоветовал холуй, следивший за тем, чтобы клиент ничего не спер. — У нас дешевые.

Ну, не такие уж они здесь были дешевые — по пять тысяч. Может, и правда бананов юродивой купить? Не в намек, а для удовольствия.

Взял бананов.

Пока ходил, собирая в корзину райские плоды, кобель времени даром не терял. Сперва постанывал — с хозяином, небось, по супермаркету гулять желал. Потом стал вертеться, запутался в поводке, дернулся и упал набок. Затем выпростался и как-то очень ловко схитил что-то с ближайшей полки и пожрал, давясь.

Что именно заглотил пакостный кобель — отследить не удалось. Объединенными интеллектуальными усилиями Сигизмунда и двух сонных продавщиц было установлено, что кобель сожрал пиццу. Пицца была маленькая, размером с ладонь, убогонькая, но пахла мясом даже сквозь целлофан. Она стоила тысячу девятьсот рублей.

Продавщицы стремились поскорей избавиться от Сигизмунда с его кобелем. Сигизмунд послушно заплатил за пиццу. Изнемогая от стыда, отпутал кобеля от стойки и вытащил его из супермаркета. Кобель, как ни в чем не бывало, бежал рядом, помахивая хвостом. Считал, видать, что знатную шутку отмочил.

…А через два дня целлофан из него тащить, мрачно думал Сигизмунд.

Дорога домой пролегала мимо «культурного центра». Сигизмунд зачем-то поискал глазами знакомого дедушку-орденоносца, но того не было.

Странноватой отрыжкой повсеместного новогоднего базара выглядела выставленная в одном из водочных ларей елочная гирлянда. Лампочки в три светофорных цвета на зеленом проводке. Вешай на елку, включай в розетку и будь счастлив. Лампочки не просто горели, но и мигали. Продавец вывесил их на всеобщее обозрение — в рекламных целях.

Несколько секунд Сигизмунд тупо смотрел на мигание лампочек. Вспомнить что-то силился. Потом вспомнил. Да, собачий ошейник с подсветкой. Тот, что сперва у девки на лунницу сменял, а после отобрал и непоследовательно и зверски разломал.

Наскреб в кармане мятых тысяч и приобрел дивную вещь в собственность. Вечную и нерушимую. Охраняемую законом.

…Это что же, запоздало удивился Сигизмунд, юродивая девка у меня до Нового Года жить будет? Еще три недели?

Краем сознания он уже понимал — да, будет. И после Нового Года — тоже.

* * *

Когда он вернулся, девка уже не спала. Вроде как даже обрадовалась ему. Сигизмунд спустил на девку кобеля. Пес, не чинясь, всю ее облизал. Девка спихнула кобеля на пол и что-то сказала неодобрительное.

Ишь ты, права качает.

— Гляди, — сказал Сигизмунд, — чего я тебе купил.

И вытащил из пакета гирлянду. Девка захлопала белесыми ресницами. Жрать она, наверное, хочет, а я тут дурью маюсь. Ладно, юродивая, терпи.

Сигизмунд повесил гирлянду над тахтой. Воткнул в розетку. Лампочки послушно заморгали. Девка уставилась на них и просияла. Еще бы! На ошейнике их всего пять было, а здесь — такое богатство!

Маразм крепчает. Только и остается, что на Новый Год нарядить юродивую вместо елки, гирлянды на нее навесить, а самому вокруг прыгать. Потом, глядишь, и Дед Мороз придет…

Оставив блаженную наедине с сокровищем, пошел молоко кипятить.

* * *

Уже ближе к вечеру заявился Федор. Был бодр. Жизнеутверждающе пах чем-то вкусным. Карман Федора непривычно топырился книгой.

Глянув на развешанное белье, заметил с присущей ему необидной фамильярностью:

— Стирку, значит, затеяли, а, Сигизмунд Борисович?

— Раздевайся, что стоишь?

— Да я на минутку, Сигизмунд Борисыч.

Однако же НАТОвский пятнистый ватничек снял и прошел на кухню, умело лавируя между простыней и наволочкой. Явно хотел чаю.

Сигизмунд поставил чайник.

— Докладывай, что там стряслось? Что ты там не мог такого сообщить мне по телефону?

Боец Федор многословно и бойко начал рапортовать по начальству.

Поехал он, значит, за гальюнами. Приезжает. Ведут его к продукции. Тот самый хмырь ведет, знаете его, чернявый. Отгружай, говорит. Я ему говорю: «Погодь, малый, посмотреть продукцию надо-то». А он: «Чего смотреть? Не хрусталь, чай. Гальюн кошачий — он, это…»

Федор говорил напористо, чуть задыхаясь от небольшого праведного гнева.

— Короче. Беру. Гляжу. Во-первых, цвет. Это же лошади шарахаются, какой цвет. Договаривались же, что белые будут. Он: хуе-мое, какая разница. Я его (Тут Федор убедительно взял Сигизмунда за пуговицу) останавливаю. Стоп, говорю. Договаривались — белый. Некондишн — налицо. Потом. Складываю. Беру деталь номер один и ставлю на деталь номер два. Согласно технического описания. Испытал на устойчивость. Качается! Я ему говорю: «Качается!» Он: «Какое качается? Не качается! Во!» И легонько потрогал. У него не качается. Еще бы дунул. Дунешь — тоже не качается. Так на него же не дуть будут, правильно? Он говорит — пройда такая: «Ты, говорит, на него еще сядь, под тобой развалится — скажешь некондишн». Я говорю: «Зачем я буду садиться? На него кошка взойдет. Оно качнется, животное испугается. Нам рекламация. Отвадили кошку от цивильного туалета. Зачем нам это надо?» Он говорит: «А что кошка? Под кошкой тоже качаться не будет».

Федор сделал паузу и домовито разлил чай по чашкам. Сигизмунд сел, отмахнул с лица мокрую простыню.

Федор продолжил повествование:

— Я ему говорю: «Кошка весом от трех кэгэ. Норматив. Во всех справочниках указан.» Он согласился! Я говорю: «Прикладываем силу от трех кэгэ».

Тут Федор полез в нагрудный карман и, к величайшему изумлению Сигизмунда, извлек оттуда силомер с циферблатом. Предъявил. Сигизмунд повертел в руке. Федор ревниво следил за ним и при первой же возможности отобрал назад.

— Голландская вещь. Десять гульденов. Я его сжал в кулаке. Видишь, говорю, прикладываю силу в три кэгэ. Сейчас такую же силу будем прикладывать к изделию. Приложил. Качается! Качается, блин. Против точной измерительной техники он ничего не сказал. Он может доказать, что лиловое — это белое, тут я ничего поделать не могу. Измерить нечем. А насчет силы — прибор имеется. тут уж он ничего не смог.

Фирма «Морена» приторговывала кошачьими гальюнами трех модификаций: «Восход-20», «Восход-40» и «Восход-60». Под такими названиями изделия значились в разных бумагах. «Восход-60» был настоящим аэродромом. Пять кошек одновременно присядут, не подравшись. Брали их мало. Самый ходовой товар был, естественно, «двадцатка». Эти-то и проверял боец Федор.

— «Двадцатки» забраковал? — уточнил Сигизмунд.

— Он говорит мне: «Забирай те, те нормальные», — вместо ответа продолжал Федор. — Я говорю: «Ща, мужик, только проверим». «Сороковки» — тоже брак. Небольшой. Вы уж с ними сами, Сигизмунд Борисыч, разбирайтесь. Я конфликта делать не стал — зачем? Сказал, что ответственность на себя брать не буду. «Шестидесятки» — те нормально. Развез. Только и старые еще не проданы.

Сигизмунд без удовольствия подумал о том разговоре, который придется вести в понедельник.

Спросил бойца хмуро:

— А по телефону-то почему не рассказал? Чай, не ядерные боеголовки производим.

— Так, Сигизмунд Борисыч, вы как младенец… Кто ж такое по телефону говорит! Бизнесом же занимаетесь. Тут бабка семечками торгует — и то с оглядкой. А у нас годовой оборот в тыщи долларов!

— Две, — сказал Сигизмунд.

— Что две? — не понял Федор.

— Две тыщи, — пояснил Сигизмунд.

— Я и говорю! — оживился снова Федор. — Шпионаж. Вы не поручитесь, что ваш телефон не прослушивается.

— Всегда слышно, если прослушивается.

— Да ничего не слышно. Сейчас знаете, какая техника! Что вы так мрачно отнеслись-то? Дело-то обычное. Ну, фоните. Вести себя потише, да и все… — Федор наклонился вперед и тихо спросил Сигизмунда: — А эта-то, литовка-то, все еще у вас?

Надо же, заметил! Шубка-то на вешалке висит…

— У меня, — сказал Сигизмунд.

— А эти проявлялись?

— Кто?

— Партнеры ваши.

— Нет, не проявлялись.

— Вы поосторожней с такими вещами, Сигизмунд Борисыч. Просто так ничего не делается. Просто так даже кошка на нашу продукцию не взойдет. Тем более — человека забыли. Что за человек? Вы ее документы смотрели?

— Да ладно тебе, Федор. Обыкновенная лялька. Ее для тепла в постель берут. Как кошку.

— Вот такие-то обыкновенные, как кошки… — снова завел Федор. И махнул рукой. — Ну, дело ваше. Только вы поосторожней. Лишнего при ней не говорите. Если что — скажите мне. У меня ребята есть… — Тут он встрепенулся. Интерес в нем пробудился хищный. — А то хотите, звякну дружкам, шурину. Прозвоним вашу девку. Незаметно.

— Как прозвоните?

— На предмет «жучков»…

— Жучки, Федор, — это кого мы травим, — назидательно молвил Сигизмунд. — Опрыскиваем, сживаем со свету… Ты, главное, в конторе про литовку не тренди.

— Понял, — сказал Федор. И перешел к другому: — Да, вот еще что, Сигизмунд Борисыч. Мне бы «сороковку».

— А что уж сразу не «Восход-60»?

— Там площадь маленькая. Я специально замерял. Там «сороковка» в самый раз. Под ангору «сороковка» требуется. Ангора — она пушистая, ей пространство для маневра нужно.

— Ладно, — сказал Сигизмунд. — Возьми. — И спросил, больше от скуки: — Она хоть на морду смазливая?

— Кошка-то? — удивился Федор. — Во!

И показал расцарапанную руку.

— А кому ты «сороковку» хочешь? Не ляльке новой?

— Какой ляльке? — еще больше удивился Федор.

— А кому?

Федор замялся.

— Батюшка просил.

В разговорах Федор своего родителя обычно именовал батяней. Никак не батюшкой. Недоумение Сигизмунда длилось до того мгновения, пока Федор не пояснил дополнительно:

— Отец Никодим.

Это, стало быть, тот сварливый поп, у которого Федор домовых муравьев морил.

Сигизмунд с сомнением посмотрел на бойца Федора.

— А чего? — развязно сказал Федор. — Нормальный мужик. Только что с бородой да в рясе.

— Ты, Федор… — строго сказал Сигизмунд. — Ты смотри… Ты ему наши коммерческие тайны ненароком не выдай на исповеди. Как в романе «Овод».

— Не читал, — доложил Федор.

Он допил чай и встал. Подводя итог всему сказанному, боец сказал:

— Ну, значит, «сороковку» я забираю. А с некондишном вы, Сигизмунд Борисыч, в понедельник разберитесь.

И вышел в коридор одеваться. Накинул ватничек. И снова книжка бросилась в глаза Сигизмунду.

— Что, Федор, ты теперь Святое Писание в карманцах носишь?

— Не, боевик. Классный! — с чувством ответил Федор и вынул книгу. — Нате пока полистайте. Вещь.

Сигизмунд взял книгу и подавился хохотом. Роман назывался «Инквизитор». На обложке была нарисована бесноватая баба с разинутой пастью.

Зашнуровывая ботинки, Федор увлеченно пересказывал роман:

— Там поп с каратистом крутым скооперировались. Сатанистам такое мочилово устроили! Мне понравилось. Можете себе оставить, я сейчас к вам ехал — дочитал. Там еще второй том имеется. Меня эта книжка очень убедила. Я после нее на отца Никодима совсем другими глазами посмотрел. Боец, вроде меня.

— Только ты с тараканами, — двусмысленно сказал Сигизмунд. Он и сам был с тараканами и осознавал это все крепче и крепче.

Федор второго смысла не уловил и обиделся.

— Я, Сигизмунд Борисыч, в своей жизни не только тараканов убивал, — с достоинством молвил он.

«Мышей из мышеловки топил», — подумал Сигизмунд, но обижать Федора не захотел. Неплохой парень, чистый. «Инквизитор», вишь, ему нравится, а роман «Овод» не читал…

— В общем, возьми «сороковку», какая понравится, — заключил Сигизмунд. — А насчет брака не беспокойся. Я разберусь.

Федор сказал «спасибо» и ушел, как всегда, аккуратно притворив за собой дверь.

* * *

Кроме облагаемых налогом взаимоотношений с фауной, был у Сигизмунда незримый глазу налоговой инспекции приработок. Отцом приработка был сигизмундов кузен Генка. По глубочайшему убеждению Сигизмунда, Генка мог составить достойную пару федоровскому шурину, ибо был таким же раздолбаем и мудаком.

Геннадий долго и мучительно получал высшее образование в Лесотехнической Академии. Имел какое-то касательство и к другим вузам. В студенческой среде, где отирался двенадцать лет, то изгоняемый из вуза, то восстанавливаемый там, пользовался известностью.

Будучи прирожденным менеджером, Генка сводил с Сигизмундом нерадивых студенток. И не для глупостей всяких, а для работы. Новая эпоха виртуальной реальности и прочей лабуды обрушилась на нежные девичьи мозги чугунным молотом необходимости усваивать азы программирования. И два раза в год, зимой и в начале лета, Россия умывалась невидимыми миру слезами: то юные девы пытались писать курсовые. Удавалось это далеко не всем. Большинство даже не пыталось. Наукой что-то там доказано про полушария головного мозга. Может, кому и доказано, но только не ректору. Требуется курсовая — и точка.

А Геннадий на что? А кузен его Сигизмунд, выпускник славного ЛИТМО — на что? Связующее звено — деньги. Кстати, не такие уж большие.

Но не такие уж и маленькие. Особенно если студенток много.

Дело было поставлено на поток. Перед сессиями кузен доставлял Сигизмунду пакет заказов. Сигизмунд производил анализ заказов, отзванивал Геннадию и называл цену. Он даже не спрашивал Генку, сколько тот накручивает сверху.

Потом садился за работу. Вкалывал неделю. Ну — не вкалывал… Не особенно-то он и напрягался. Девичьи программки были на диво убоги.

Скучно было, это да.

Поскольку надвигался Новый год, то первая порция заказов уже пришла.

Вечером, проводив Федора, Сигизмунд сел за компьютер. Включил лампу — в комнате было темно. Уткнулся в работу.

Кобель спал рядом на полу. Дело спорилось. Сигизмунд неожиданно ощутил покой. Заканчивался субботний вечер. С гальюнами разбираться не завтра. Наталья позвонит еще не скоро. Новый год, в конце концов, надвигается. Подарки, блин, будут.

В коридоре послышалась возня. Сигизмунд повернул голову и увидел, что девка, завернувшись в одеяло, бредет вдоль стенки к местам общественного пользования.

Он встал, отодвинул стул, направился к двери. Стал ждать.

Когда девка, цепляясь за косяк, выбралась наружу, подхватил ее. Отвел в свою комнату, помог устроиться на диване. Сходил на кухню, яблоко ей принес.

И снова погрузился в работу. Делал почти механически. Удручала только необходимость комментировать буквально каждый оператор.

Вошел в ритм, полностью отрешившись от всего. Обычное дело, когда работаешь за компьютером. Совсем забыл о том, что в комнате еще кто-то есть.

В какой-то момент повернул голову, рассеянно глянул в сторону. И вдруг встретился глазами с девкой. Она тихонечко сидела на диване в углу, обхватив колени руками. Закуталась в одеяло, даже на голову натянула. Только лицо наружу высовывается.

Девка глядела на него. И он на нее поглядел. И внезапно почувствовал Сигизмунд, что хорошо ему. Очень хорошо. Равновесно. Покойно.

Снова повернулся к монитору. Еще две курсовые сегодня сделать было бы неплохо.

Взял следующую. Так… Не глядя, придвинул к себе телефон, набрал номер Геннадия. Балбес был дома. Футбол какой-нибудь созерцал по ящику.

— Генка? Морж говорит. От Советского Информбюро. У тебя тут какая-то Прохорова И., ей на полтинник дороже.

— Лады, — беспечно отозвался Геннадий. — Да, тут еще одна. Давай я тебе прямо сейчас продиктую. Тут мало.

Сигизмунд вырвал листок из блокнота, зашаркал фломастером.

— Помедленней, не гони…

Генка явно торопился к своему футболу. Или стриптиз-шоу он там смотрит?

Закончив писать, Сигизмунд буркнул необидчивому кузену: «Все, катись…» и положил трубку.

Поработал еще часок. Одурел окончательно. Чему их там, в вузах, учат? Запретить, что ли, высшее образование для женщин? Вон, талибы запретили…

Задачки и так рассчитаны на куриные мозги — нет, предпочитают платить. Ладно, в конце концов, он же деньги за это получает. Все равно обидно. Абстрактно, за человечество.

Встал, посмотрел на девку. Сказал строго:

— Все. Баиньки.

Та послушно встала — поняла, что ли. Путаясь в одеяле, поковыляла в сторону своей комнаты. Улеглась, тахтой скрипнув.

Сигизмунд вскипятил молока и отнес юродивой — пусть выпьет на ночь. И меду дал.

Горячее молоко пила долго. Мед лизала недоверчиво. Наконец вернула посуду. Сказала что-то. Широко зевнула, не чинясь.

— Спи, — сказал Сигизмунд. И, усмехаясь, вышел.

* * *

Сигизмунд еще толком не проснулся, а ощущение чего-то очень неправильного уже глодало его. Что-то происходило не так. И еще не открывая глаз, он понял!

Буквально у него над ухом девка говорила по телефону.

Говорила на своем диком — гнусавом, растяжном, свистящем наречии. Бойко, не понижая голоса. На разные лады что-то повторяла. Собеседник, похоже, не очень-то ей верил, а девка убеждала, настаивала. Потом вдруг всхлипнула. Жалобно промолвила что-то. Видать, тяжкая доля резидента угнетала.

Ярость охватила Сигизмунда. Злился на свою глупость, на доверчивость. На то, что поверил благолепию вчерашнего вечера. На то, что мудрого Федора не послушал. Предостережения Федора особенно жгли мозг. Раскаленным прямо-таки тавром.

Кому она сейчас изливается? Даже голоса не понизила! Ясное дело, ведь языка ее он не понимает. Ловки же мы прикидываться юродивыми!

Здравый смысл попытался пробиться сквозь пелену гнева. За чем тут девке шпионить? За производством и распространением кошачьих гальюнов «Восход» трех модификаций? За шашнями с секондхендом?

Сигизмунд медленно открыл глаза. Девка сидела за его столом. Левой рукой держала у уха трубку, правой поигрывала мышкой. Она собезьянничала позу Сигизмунда, его манеру говорить, даже привычку беспокойно трогать вещи во время разговора. На ней были свитер и джинсы. Была боса. Поджимала от холода пальцы ног.

Переговоры, похоже, постепенно заходили в тупик. Интонации у девки становились все более истеричными. Она долго слушала что-то, должно быть, неприятное. Бросила мышку, легонько коснулась кончиками пальцев клавиатуры. Еще один жест Сигизмунда.

Бандитов сюда вызывает, что ли? Да нет, больно сложная наводка. И брать-то в квартире нечего. Кроме лунницы. А лунница и без того девкина.

Разведка? Чья? Великого и Ужасного Государства Прибалтийского? А что, говорят, в каком-то там веке карелы Стокгольм сожгли. Крутые были парни.

Господи, что происходит? Георгий Победоносец, защитник Земли Русской, что, блин, происходит?!.

Так. Внезапно вскочить. Схватить. Связать. Вызвать Федора с шурином. Прозвонить. «Жучки» вынуть, душу вытрясти…

Сигизмунд взметнулся на диване, железной хваткой взял девку за запястье, отобрал трубку. Девка вякнула и съежилась на стуле.

Ну вот, сейчас послушаем… Сигизмунд поднес трубку к уху…

…и услышал противный писк. Телефон работал на факс.

Ошеломленный, он положил трубку на рычаг и уставился на девку. Она сидела на стуле, размазывала по лицу сопли и слезы рукавом и глядела на него в ужасе. Ждала, что начнет ее бить.

Сигизмунд заорал:

— Почему босая? Простудиться хочешь? Я тебя зачем медом кормил?

Девка охотно разревелась в три ручья. Начала что-то объяснять. На телефон показывала, на Сигизмунда, на компьютер.

Сигизмунд присел на край дивана. Показал девке на телефон, жестом велел повторить — что она там натворила.

Та застыдилась. Стала головой мотать, телефон от себя отодвигать. Сигизмунд ей кулаком погрозил.

Тогда она осторожненько семь раз ткнула пальцем в кнопочки. Сигизмунд сразу отобрал у нее трубку и прижал к уху. Там включился автоответчик. Приятным женским голосом уведомил Сигизмунда, что он звонит в собаководческий клуб. Предлагал оставить телефон для связи с координатором. После третьего гудка воцарилось молчание.

Девка, обиженно поглядывая на Сигизмунда, забрала у него трубку. Сигизмунд слышал, как отработал автоответчик и пошли короткие гудки. Девка стала неуверенно говорить в телефон. Коротким гудкам!

Говорила долго. Все уверенней. Опять стала мышкой двигать, клавиатуру трогать, авторучки перебирать. Вот ведь макака!

Сигизмунд хмыкнул. Погладил ее по волосам. Пошел на кухню.

За бананами.

Через минуту девка сама появилась на кухне. Вошла робко, встала у стены и начала мяться. Пальцы ног поджимала, поглядывала застенчиво, склонив голову набок.

— Ну-у, — сказал Сигизмунд.

Она обрадованно подошла ближе. Он вручил ей банан, показал, как чистить. Ее это почему-то рассмешило.

Он отвел ее назад в комнату, нашел носки, велел одеть. Тапки показал. Тоже велел одеть. Пальцем погрозил.

Сопровождаемый девкой, вернулся в комнату. Трубка лежала на месте.

* * *

На обед было подано жидковатое блюдо из куска мяса, воды и мороженых овощей, которое сам Сигизмунд упорно именовал «харчо». От слова «харч». К «харчо» полагались кетчуп и сметана. Все это щедро лилось в тарелку. Елось ложкой, заедалось хлебом.

По чинности трапеза могла быть сопоставлена с кормежкой в замке английского лорда: длинный стол, бесшумные слуги, много дорогой посуды стиля «веджвуд» и скудноватая жратва, на одном конце стола — миледи, на другом — милорд. И тишина…

«Веджвуд» у Сигизмунда был советский. Толстые фаянсовые тарелки, бывшие по 75 копеек, с монохромным корабликом посередине. Одно время только их везде и продавали. Теперь к кому ни придешь — у всех стоят. Постепенно советский «веджвуд» бился…

Стол тоже был коротковат. Да и миледи подкачала — дурковата малость. А в остальном — точь-в-точь. Та же церемонная тишина, нарушаемая стуком ложек и почавкиванием… Если кобеля за дворецкого считать.

По доброте душевной весь кус мяса Сигизмунд бухнул в тарелку девке — ей нужнее, после болезни-то.

Сигизмунд решил разбавить чинность трапезы и завести с миледи беседу. Почему-то в голове завертелись немецкие экзерсисы из простейшей грамматики для полудурков. В первых классах общеобразовательной средней школы изучал. Потом к английскому переметнулся.

Немецкий казался Сигизмунду более иностранным, чем английский. Может быть, потому, что немецкий Сигизмунд не знал еще в большей степени, чем вышеупомянутый английский. А может, в силу распространенности последнего.

Из немецкого помнил несколько слов плюс песенку о елочке. Эти-то слова Сигизмунд и пустил в ход.

— О танненбаум, о танненбаум, ви грюн зинд дайне блеттер, — с выражением продекламировал Сигизмунд. И перевел на родимый великий-могучий: — Елочка-елочка, зеленая иголочка…

Объедая мясо с кости, юродивая благодарно смотрела на дядю Сигизмунда. А тот продолжал реализацию культурной программы.

— Ихь бин, ду бист, — процитировал Сигизмунд начало грамматической таблицы, вбитое в его голову намертво. И, подумав, вспомнил: — Ер-зи-ес ист. Во, девка. Полиглот. — И без перехода завел более знакомое: — Ай эм, ю ар, хи-ши-ит из…

Девка задумалась. Погрузила мясо в суп. И с неожиданной осознанностью молвила:

— Иким…

— Чего? — переспросил Сигизмунд, никак не ожидавший ответа.

Девка повторила более раздельно:

— Ик им.

— Блин… Ик — это ихь, что ли? — выдвинул этимологическую версию Сигизмунд. — Это ты по-каковски?

Как всякий российский человек своей бурной эпохи, Сигизмунд, конечно, покупал консервы. Если по этикетке не полз «цветущий куфи» — надежное свидетельство магометанского происхождения данной банки, — то чаще всего консерва называла своей родиной какую-нибудь северную державу. Сигизмунд слегка владел этикеточным голландским, немецким, датским и так далее. Во всяком случае, усвоил, что «геринг», написанное с разными вариациями в зависимости от страны, означает «селедку». И поступал соответственно.

А если ни хрена не понять или если иероглифы, то ориентировался по картинке. Поэтому словарь Сигизмунда был обогащен множеством слов из тех скандинавских языков, которых он, в принципе, совершенно не знал.

Делу просвещения Сигизмунда в германской филологии служили также видеофильмы. Крали их зачастую в Голландии, иногда в Швеции. Крали также в Финляндии. Где-нибудь в Выборге записывали. Небось, на Выборгском замке антенну установили, направили ее в сторону Гельсингфорса — и вперед!

И в то время как герой на экране взмяукивал штатовски «ай», по низу записи бойко прыгало голландское «ик», а переводчик монотонно бубнил по-русски: «Мать твою!..»

— Ик, — задумчиво повторил Сигизмунд. — Ик — это по-вашему ихь? Ай, то есть…

Девка показала на себя и сказала:

— Ик. — Подумала и добавила: — Мик.

Ну вот. Только что-то начало проясняться…

— Ты, девка, меня не путай. Ты — ик. То есть, «я» — ик. — Тут довольный Сигизмунд, ощущая себя Миклухо-Маклаем, потыкал в себя и возгласил гордо: — Ик.

Девка покивала. Мол, правильно. И добавила:

— Мик.

Тьфу ты, блин. Надо на русский переходить. Пусть осваивает язык страны обитания. Временного.

Он указал на себя пальцем и произнес назидательно:

— Я.

Девка смотрела на него какое-то время, а потом вдруг дико заржала. Повторила несколько раз: «Я-я…» Почему-то ее это очень смешило.

Сигизмунд опять потыкал в себя.

— Ик. — На девку показал. — Ты.

Девка призадумалась. Филологическое упражнение явно обременило ее ум. Кроме того, время от времени ее отвлекло воспоминание о «я-я», и она принималась глупо хихикать.

Сигизмунд еще раз повторил: «Ик — ты». До девки доперло. Она показала на него и сказала:

— Зу.

Сигизмунд расхохотался. Девка надулась. Повторила упрямо:

— Зу, зу…

Ну что ты будешь делать.

Сигизмунд потыкал в себя: «ик», в девку: «зу». Девка сказала:

— Йаа.

Точно, откуда-то из Скандинавии. Осталось только определить, откуда.

Сигизмунд спросил:

— Свенска? Суоми? Норска? Даниск? Нидерланды? Лапландия? Лоухи? Корела? (Какая еще, к чертям, Корела?!) Веняя?

Что такое Веняя, Сигизмунд забыл. Помнил, что что-то финское.

Юродивая снова принялась за остывшее «харчо». Сигизмунд все никак не мог успокоиться. Ведь поймал было. Ведь совсем уж близка разгадка… а с нею и визит в соответствующее консульство.

— Ду ю спик инглиш? Шпрехен зи дойч? — Сигизмунд задумался. А если иначе зайти? И выдал: — ДО ЙОУ СПЕАК ЭНГЛЕСХ?

> — Кушайте супчик, Сигизмунд Борисович. Остынет.

Покончив с трапезой, девка вновь возымела охоту к лингвистическим упражнениям.

— Ик им. Зу ис, — приглашающе выдала она.

— Ай ем. Ты ешь, — пробубнил Сигизмунд с набитым ртом.

Но девка не отвязалась. Показала на кобеля. Кобель лежал у ее ног. Быстро смекнул, что девка ест неопрятно и сверху то и дело падают какие-то крошки. Еще одно свойство, за которое Сигизмунд ценил пса: санитар кухни.

— Хундс, — припечатала пса девка.

Это было уже что-то.

— Хунд, — с трудом припомнил Сигизмунд. Добавил: — Хаунд.

Нет, так не годится. Что он ее немецкому обучает? Сам же этого немецкого не знает.

Он отрицательно помахал пальцем. Мол, CANCEL, девка, CANCEL.

— Не хунд. Пес.

— Нэй хундс. Пос. — Показала на хлеб. Назвала неожиданно похоже: — Хлифс.

— Хлеб, — поправил Сигизмунд. — Хлиб — это на незалэжных землях говорят, у хохлов.

Девка просияла. И, показывая на хлеб, сказала:

— Гиба мис хлибис.

— Лапушка ты моя! — обрадовался Сигизмунд. — Разумность явила! Может, и вправду ты не сумасшедшая, а просто иностранка? На Руси у нас издревле разницы между вами, горемычными, не делали…

За время дневной трапезы, плавно перешедшей в файф-о-клок, милорд и миледи значительно расширили общий словарный тезаурус.

Пятерня была «ханду», нога — «фотус», голова по-девкиному смешно называлась

— не то «хоббит», не то «хаубис». Язык, на котором она лопотала, изобиловал клятыми межзубными согласными — теми самыми, которыми злые учителя в свое время мучили Сигизмунда на уроках английского.

Стол был «меса», дом был с одной стороны «хузом», а с другой — «разном». От слова «разн». Язык сломаешь.

Газовая плита, холодильник, кофемолка ставили девку в тупик. Морщилась, думала. Забыла, как называются, что ли?

Зато люстра название имела. «Лукарном» была. От слова «лукать», надо полагать. То есть «смотреть».

Наконец Сигизмунд подошел к самому главному.

— Ик им Сигизмунд, — торжественно объявил он.

— Сигисмундс, — поправила девка.

— Э нет, мать. По паспорту — «Сигизмунд». Ты мне тут свои порядки не заводи, поняла? Нойе орднунг — нет, поняла?

Однако сделал ей приятное.

— Ик им Сигисмундс. — И на девку палец устремил: — Зу ис?..

Девка повела себя странно. Устала, что ли? Засмущалась, кокетство явить пыталась.

Но Сигизмунд настаивал:

— Зу ис?.. — И добавил угрожающе: — Двала?

— Нии, — сказала девка. Скорчила дурацкую гримасу: глаза выкатила да язык высунула. И пояснила: — Ита ист са двала.

— Понятно, — сказал Сигизмунд. И покрутил пальцем у виска, присвистнув.

Этого жеста она не поняла.

— Это ист двала, — сказал Сигизмунд. — Поняла? А зу ис кто, а?

Девка молчала. Потупилась.

— По паспорту-то как тебя звать? — потеряв терпение, напустился на нее Сигизмунд.

Девка глянула исподлобья и произнесла с непонятной интонацией:

— Айзи хайта сиино дохтар лантхильд.

Одно из этих диких слов, возможно, было именем. «Доктор» отпадал сразу. «Айзи» могло быть чем угодно. Может, самоназвание народа?

— Айзи? — спросил он на всякий случай.

Она покачала головой:

— Мави.

И тут он уловил. Имя было того же ряда, что и имена в «Нибелунгах». Застряли в памяти с детства. С внеклассного чтения. Ввели в восьмом классе новшество — «мировая литература». Аж сорок пять минут отвели. Непоследовательно прошли одним уроком «Нибелунгов», на том и кончилось.

И Сигизмунд процитировал стих, ненужно засевший в памяти:

— Звалась она Кримхильдою и так была мила, что многих красота ее на гибель обрекла.

Девка склонила голову набок. Что-то до нее дошло. Поправила важно:

— Нэй Кримхильд, аук Лантхильд им.

— Какая разница, — сказал Сигизмунд. — Звалась она Лантхильдою и так была мила, что многих красота ее на гибель обрекла…

И тут он вспомнил про лунницу. Золото Нибелунгов, блин. Приплыли. Зигфрид, Готфрид и Сигисмундс. Три богатыря. И с ними верный Хаген. С факсом. Он на факсе сидит, а Лантхильда ему докладывает чего-то…

А девка неожиданно спесивость обрела великую. И важно сказала:

— Аттила хайта мик Лантхильд.

До Сигизмунда неожиданно дошло, что он понимает. Аттила, осиротитель Европы, стало быть, ее «мисс Лантхильда» называет. Мило.

— Сигизмунд хайта зу Лантхильд, — выродил Сигизмунд.

Девка преважно кивнула.

Это вывело его из себя. Он рявкнул:

— Или тебя «мисс Лантхильд» называть? Ты уж сразу скажи! Может, у вас в Лоухи, или откуда ты там, ты в конкурсе красоты первейшая победительница? А что! Если у вас там все такие…

Тут он представил себе земли, где все девушки похожи на Лантхильду, причем та среди них — первейшая красавица, и ему даже дурно сделалось.

Он наклонился к ней через стол. Медленно положил ладонь себе на грудь. И проговорил раздельно:

— Аттила хайта мик Сигизмунд Борисович. Поняла? И на работе меня ценят.

Сам с этой дурой в ученую обезьяну превращаюсь.

Эта мысль показалась ему удачной, и он полез в холодильник за бананами.

* * *

Воскресный вечер Сигизмунд собирался посвятить работе. Лантхильда рассопливилась, что не удивительно при ее гриппе. Сигизмунд выдал ей носовой платок и на этом счел свою гуманитарную медицинскую миссию исчерпанной.

Его удивляло, что она довольно быстро встала на ноги. Еще не окрепла, еще, конечно, сморкалась и кашляла. И синяки под глазами вот такущие. Насморк и кашель являлись для коренного Петербуржца еще одним неоспоримым доказательством того, что свалил девку таки грипп.

И все же она уже ходила по квартире. И ловить ее, оседающую по стене у заветной двери, не приходилось.

Таежное воспитание, сразу видать. Крепкая.

Сигизмунд засел за компьютер. Взял листки с незамысловатыми задачками. Едва начал осчастливливать Прохорову И., как зазвонил телефон.

Сигизмунд снял трубку и произнес:

— Верный Хаген слушает.

Звонил Мурр. Он ничуть не удивился. В тех причудливых мирах, где обретался Мурр, еще и похлеще случалось.

— Это Мурр, — сказал он. — Как девушка?

Мурр не знал, конечно, что Лантхильда — двала. То есть, если по-русски, что юродива она и безумна. Мурр ничего не знал. Но почему-то Сигизмунду было приятно, что Мурр ее называет «девушкой». Как будто она — равноправный член общества.

— Оклемалась, — сказал Сигизмунд. — Вон, по квартире шастает. Мяса кус сожрала, не подавилась. Поправляется.

— Этот рыжий — толковый парень, — заметил Мурр. — Мне он понравился.

— Утром звонил, спрашивал.

— Правильно, — одобрил Мурр. — Я тоже так всегда делал.

И начал рассказывать о своем творческом поиске. Собственно, от поиска Мурр и оторвался, чтобы позвонить — справиться о здоровье девушки.

Разговоры о творческих поисках естественно и непринужденно перетекли в разговор о безденежье. И о том, что достало.

Сигизмунд сказал:

— Я тут пробую договориться на одной студии…

Мурр знал, что Сигизмунд искренне ценит его творчество. Но насчет студии не поверил.

Сигизмунд знал, что Мурр знает… На том и распрощались.

Сигизмунд хотел вернуться к работе. Но Лантхильда, улучив момент, когда он отвлекся, слезла с дивана и подобралась поближе, засматривая ему в лицо. Носом шумно потянула. Сунулась с другого боку. По плечу погладила. Умильным глазом покосила. Словом, вилась.

— Что надо? — спросил Сигизмунд.

Девка обрадовалась. Бурно заговорила. Руками стала махать. Стаканчик с карандашами своротила — по нелепости.

— Ну? — перебил Сигизмунд. Он видел, что она что-то выклянчивает. Не успела оклематься — и уже садится на шею.

Лантхильда потупилась. Зажеманилась. Потом сказала:

— Махта-харья Сигисмундс. Вильяу сехван ого… гиба мис оготиви.

— А! — понял Сигизмунд. — Ти-ви. Телевизор, что ли? Ящик поглазеть решила?

И показал на выключенный телевизор.

— Ти-ви, девка?

— Нии, — протяжно сказала Лантхильда. — Нии. — Показала на «ленивку»: — Хири оготиви. — Подошла к телевизору, любовно погладила пальцами экран, оставив четыре полоски на пыльной поверхности: — Хири ого…

— Да уж, ого, — согласился Сигизмунд. — Только я работать собираюсь. Потому кыш. Поняла?

Лантхильда поняла. Огорчилась. Надула губы. Глянула исподлобья. Повертелась вокруг Сигизмунда. Но он уже ушел в работу. Вздохнула тяжело. И ушла. В девичью «светелку».

Сигизмунд торопился покончить с постыдным промыслом. Лантхильда испарилась из его мыслей, и несколько часов он даже не вспоминал о ней.

Около полуночи оторвался от компьютера. Повизжал матричным принтером — распечатал.

Решил полночные новости посмотреть — итоговые. Не то совсем тут замшеешь с дурой бесноватой наедине сидючи. «Ого», стало быть, включить.

Привычно потянулся за «ленивкой»… «Ленивки» на месте не было. Так. Встал, поискал по комнате — может, положил куда-нибудь в непривычное место. От волнения.

Не найдя, направился в «светелку» — карать.

Лантхильда спала, сжимая оготиви в кулаке. Сигизмунд хотел было прогневаться, но почти против своей воли развеселился. Укрыл юродивую получше, чтобы не простужалась во сне. Пошел обратно к телевизору и включил ого по старинке — нажатием кнопки. Утрудил себя.

* * *

Утром понедельника Сигизмунд опять пробужен был Лантхильдой, которая бойко тарахтела по телефону. Мышкой двигала, хихикала. Лежа на диване, Сигизмунд прислушался. С удивлением сообразил, что понимает, о чем она рассказывает. В общих чертах, конечно. Основными персонажами ее повествования были «ого», «оготиви» и какой-то «йайаманна». Несколько раз мелькало и его имя — «Сигисмундс».

У Лантхильды начался сильнейший насморк. Босиком после реанимирования ходила — допрыгалась!

Сейчас Сигизмунд без труда слышал короткие гудки в трубке. Девка опять разговаривала с выключенным телефоном.

Когда он закопошился и сел на диване, Лантхильда испугалась. Брякнула трубку, съежилась. Он махнул ей рукой, чтобы вышла, и стал одеваться.

Завтракали в молчании. Ели «хлифс» с сыром и пили кофе. Сигизмунд был мрачен. Думал о предстоящем: разговоры на заводике, надо бы еще в ПИБ заехать. Все малорадостно. Как ни верти, а Лантхильду придется одну оставлять. На целый день. Боязно, конечно. Как дитђ малое.

А она кофе попивала и поглядывала на него исподтишка. Видно, думала, что сердится за что-то.

Подготовительную работу требуется провести. Инструкции по ТБ, то, се…

Сигизмунд показал девке на плиту. Спросил:

— Это что?

Лантхильда поморгала и ответила:

— Фидвор фоньос.

Сигизмунд сказал:

— В общем, так. Эту Фидворфоньос — нельзя. Чтоб пальцем не трогала, понятно?

И показал: ни-ни. Лантхильда кивнула. Сигизмунд выставил ее из кухни, чтоб не видела, и перекрыл газ.

Повел в свою комнату. Показал на розетку. Лантхильда отдернула руку — испугалась. А, помнишь! Сигизмунд милостиво покивал.

Показал на входную дверь. Провел пальцем по горлу: мол, зарежут. Придут оттуда и зарежут.

Запугав Лантхильду надлежащим образом, решил милость явить. Показал, где находиться можно: в «светелке». Показал, чем заниматься можно: выдал, не глядя, тяжелую кипу альбомов по искусству, сняв их с верхней полки стеллажа. Объяснил, как альбомы смотреть. Рвать, резать, жевать и вообще нарушать целостность — нельзя.

Лантхильда, запуганная, кивнула. Звучно потянула в себя сопли.

Сигизмунд выдал ей платки. Даже не платки, а куски старой простыни, которую в последний раз постирал и теперь рвал на разные хозяйственные нужды. Показал, как сморкаться.

Юродивая не переставала изумляться. Девственность ее сознания иной раз ставила Сигизмунда в тупик.

Напоследок Сигизмунд налил в термос кипятку, заварки, кинул туда же меда и закрыл. Показал девке, как пользоваться. Оставил — пусть пьет горячее.

Лантхильда, благодарно кашляя и хлюпая, разложилась на тахте с альбомами и термосом. Можно уходить.

— Ну, я пошел, — сказал Сигизмунд.

Лантхильда подняла на него глаза. Сигизмунд легонько щелкнул ее по носу и отправился. Она глубоко задумалась.

* * *

День оказался еще нуднее и неприятнее, чем представлялось утром. Сперва машина не хотела заводиться. Похолодало. Изрядно намучившись, Сигизмунд, вопреки судьбе, покинул двор.

На заводике пришлось долго ждать хмыря. Хмырь был неуступчив, Сигизмунд — тоже. Продукция действительно было дерьмо, тут Федор прав. Хмырь упорно не желал признавать очевидное, однако Сигизмунд его дожал.

Визит в ПИБ тоже принес мало радости.

Во двор въехал — наткнулся на черный «форд». Еле втиснулся в гараж. «Фордяра» — красивая, будто облитая машина. В другой раз полюбовался бы. Стоял, красавец, аккурат перед въездом, словно бы нарочно. Развелось «новых русских», ставят машины где ни попадя. И насрать им на все…

Сигизмунд поднялся по лестнице, трясясь от злобы и унижения. И даже не в «форде» было дело, а вообще…

Едва открыл дверь, как услышал дикие вопли. Орал ого. Ого надрывался песнями, исторгаемыми томимым инстинктами самцом. Мгновение Сигизмунд постоял в полутемной прихожей, безразлично относясь к атакам восторженного кобеля, и пытался сориентироваться. Сумасшедшая девка врубила-таки телевизор. Из розетки забыл выдернуть, что ли…

Сигизмунд прошел в комнату. Лантхильды у телевизора не было.

Он выключил безмозглое орало и вернулся в коридор. Наступившая тишина возымела свое действие: дверь «запертой» комнаты приоткрылась, и оттуда, как ошпаренная, выскочила Лантхильда. Прислонилась к косяку, уставилась на Сигизмунда с ужасом.

Он ощутил себя Синим Бородой. Шестая жена, запретная комната… Что там полагается по сюжету? Отрезать ей голову?

— Ну-у? — строго вопросил Сигизмунд.

Лантхильда проговорила что-то жалобно. Показала руки. Ничего не украла, мол.

Запертая комната и впрямь таила в себе немало сокровищ. Пианино, обеденный стол, шесть мягких стульев. Люстра бронзовая. Эту люстру мать когда-то привезла из Египта. Когда Насер сделался Героем Советского Союза, очень развился туризм в страну пирамид. Мать купила путевку — за шестьсот рублей, огромные по тем временам бабки.

Приятельница по работе, Фруза Исаковна, дала дельный совет — как «оправдать» поездку. В Египте, мол, бронза дешевая. Многие уже так делали. Покупали там, скажем, люстру на всю наличную валюту, а потом продавали ее здесь через комиссионный магазин. Очень удобно.

Мать послушалась. Купила люстру. И приперла из знойного Египта.

А дальше Сигизмунд не помнил, что случилось. То ли матери вдруг стало жаль с люстрой расставаться, то ли сделка не состоялась. В стране заходящего коммунизма все могло быть. Это был 1976 год. Двадцать лет назад!

Сигизмунду люстра казалась на редкость убогой, а Наталья наоборот была от нее в восторге. Пыталась даже отсудить при разводе. Но люстра твердо не вписывалось в совместно нажитое имущество и осталась за родом Сигизмунда. К восторгу его матери.

В запертой комнате, помимо люстры, водилось много и иных предметов способных поразить дремучее воображение девки. Например, подушки, расшитые болгарским крестом. Их расшивала мать еще в девичестве. Там были изображены олени и томные девы в лодчонках. Девы тянулись за лилиями и не опрокидывались в воду только благодаря далекой от реализма фантазии создателей узора.

Над роялем висела большая, тщательно отретушированная фотография сигизмундова деда.

Да, много дивного таила в себе запертая комната.

Пока Сигизмунд размышлял об этом и глядел на Лантхильду, вид у той становился все более и более несчастным.

Сигизмунду стало ее жаль. Забылись как-то сразу и хмырь с заводика, и старые суки в ПИБе, и молодые суки там же, и наглый «форд» у гаража.

Он протянул к ней руку. Она вжала голову в плечи. Сигизмунд погладил ее по волосам. Сказал:

— Ну что ты…

Лантхильда обрадовалась. Хлюпнула.

Сигизмунд взял ее за руку.

— Пойдем, посмотрим.

Ему вдруг стало любопытно — что именно девке глянулось. Да и закрыта была комната больше от кобеля — тот норовил растрепать вышитые подушки.

Лантхильда, приседая, вошла. На редкость все-таки нелепа.

Как и ожидал Сигизмунд, первым делом показала на люстру.

— Лукарна.

— Лукарна, — согласился Сигизмунд.

Затем Лантхильда показала на портрет деда. Спросила:

— Аттила?

Так. Версия с золотом Нибелунгов отпадает. Знал доподлинно Сигизмунд, что дед его, Стрыйковский Сигизмунд Казимирович, в нибелунговской авантюре замешан не был.

А Лантхильда то на деда, то на Сигизмунда посмотрит. Подошла поближе к портрету, прищурилась. Потом сказала уверенно:

— Аттила. — И пояснила еще раз: — Атта.

Вона оно что. Аттила — это значит «атта». А «атта» значит… что? Ладно, разберемся.

Девкино восхищение вызвали также подушки. Чудо с болгарским крестом. Сигизмунд вдруг вспомнил, что и его в детстве завораживало это внезапное превращение бессмысленных нитяных крестиков в картинку. Стоит только отойти подальше…

Ну что, девка, держись. Сейчас тебе будет, над чем подумать.

Сигизмунд открыл пыльную крышку пианино «Красный Октябрь» и сыграл первые такты собачьего вальса.

Юродивая впала в необузданный восторг. Потянулась к клавишам. Нажала. Пианино басовито загудело. Сигизмунд взял Лантхильду за руки и ее пальцами простучал собачий вальс.

Неожиданно она пропела эту мелодию. Хрипло, гундосо, но правильно, без ошибки. Вот ведь какой талантище в таежном тупике без толку губился!

Лантхильда потянула Сигизмунда к клавишам. Мол, еще, еще давай! Сигизмунд «еще» не умел. Мелькнула дикая мысль Аську позвать — та здорово наяривает, если только еще не перезабыла. Или Мурра.

Сигизмунд встал. Знаками показал Лантхильде, что лично ей в эту комнату ходить дозволяется. А вот кобелю (тут он выставил любопытную скотину вон) — кобелю здесь разгуливать запрещено.

Она закивала. Он оставил ее в комнате наедине с сокровищами и отправился на кухню — стряпать.

* * *

Уже после обеда Сигизмунд вспомнил о том, что оставлял таежной квартирантке альбомы с репродукциями картин Дали, Матисса, Модильяни, а также собраний знаменитого нью-йоркского музея «Метрополитен» и куда менее известного руанского Музея Изящных Искусств. Откуда взялся Руанский Музей, Сигизмунд не помнил. Кажется, кто-то подарил на день рождения. Французского языка Сигизмунд не знал вовсе, Руан был ему по барабану. Наталье — тоже. Поэтому альбом и сохранился на полке.

Восхитившись насеровской люстрой и совдеповским рококо, Лантхильда явила откровенно мещанские вкусы. Поэтому Сигизмунд мало рассчитывал на то, что Модильяни и Матисс будут иметь у нее успех. Ей бы Шилова с Глазуновым, да только Наталья их уволокла.

Отобедав, Сигизмунд двинулся в «светелку» и замер на пороге. В «светелке» было темно, как в погребе. Лантхильда вилась за спиной, шмыгала носом. Пошарил по стене, включил свет.

О господи! Она сделала в комнате перестановку. Спасибо, землянку к соседям не прокопала. Шкаф — изделие приозерских умельцев — был передвинут и теперь закрывал почти все окно. Тахта уехала в угол. Над шкафом осталась узкая полоска, похожая на бойницу. Идеальная засада для снайпера. Лишь белых колготок для полноты картины не хватает.

Сигизмунд повернулся к девке. Спросил:

— Ты это что, а?

Лантхильда с важным видом взяла Сигизмунда за руку и повела ко входной двери. Показала на дверь, провела пальцем по горлу: зарежут, мол. Опасность оттуда непрестанно грозит.

Потом завела его в комнату с компьютером. На окно показала. И отсюда, мол, опасность исходит. Тоже зарежут. Сам, мол, так учил.

Однако же она, Лантхильда, урок усвоила. Сигизмунд, если ему нравится, может сколько угодно подставлять себя открытым окнам. А вот она, Лантхильда, лично себя обезопасила.

Что ж, в ее действиях имелась определенная логика. Возражать тут нечего. Действительно, сам так и объяснял.

Сигизмунд про себя решил, что больше ничего объяснять не будет. Что отныне станет нелогичным. Что поступит волево и совершит насилие над девкиной индивидуальностью. И потому деспотически поменял тахту со шкафом местами, открыв доступ свету.

Все это время Лантхильда стояла в углу и тихонько шипела — комментировала его действия, видать. Закончив труды, Сигизмунд подошел к ней. Она сердито увернулась. Обиделась.

Подумав, Сигизмунд принял решение обидеться тоже. Ушел к себе.

Лантхильда появилась в его комнате приблизительно через час. Принесла альбомы. Сложила их на его стол и подчеркнуто резко повернулась, желая удалиться. Держалась она горделиво, выпрямившись. Был бы хвост, подняла бы трубой.

— Стой, — произнес Сигизмунд. У него пропала всякая охота ссориться с девкой.

Она остановилась, не поворачиваясь. Насторожилась.

— Ну ладно тебе, — примирительно сказал Сигизмунд.

Она обернулась, пристально поглядела на него. Убедилась в том, что он не сердится и не насмехается.

Сигизмунд показал ей, чтоб садилась рядом. Лантхильда приблизилась, уселась, выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях. Уставилась вдаль.

Молчание затягивалось. Сигизмунд решил завести светскую беседу.

— Зу ис Лантхильд, — начал он.

Девка не шевельнулась.

— А скажи-ка ты, мать, — перешел Сигизмунд на родной язык, — какой такой «йайаманне» ты названиваешь?

Она вдруг прыснула и тут же застенчиво схватилась за нос: видать, сопля выскочила. Вскочила и убежала за носовым платком. Из «светелки» долго доносилось трубное сморкание.

Потом Лантхильда снова замаячила на пороге. Сигизмунд строго произнес:

— Ты, эта, от разговора не увиливай! Что за йайаманна? Докладывай.

Лантхильду, похоже, эта йайаманна чрезвычайно веселила. Она показала на Сигизмунда.

— Не понял, — сказал Сигизмунд.

— Йаа, — произнесла девка. — Йа.

— Ну, я, — согласился Сигизмунд.

Она так и покатилась со смеху. И выдала раздельно:

— Микила Сигисмундс ист селс. Микила Сигисмундс ист йайаманна.

Так. Теперь он у нее что-то вроде ослика Иа-Иа. Мило.

Впрочем, кто сказал, что он, С.Б.Морж, — не осел? Он же первый готов был признать это.

Наконец Лантхильда перестала хихикать. Взяла его за руку, призывая ко вниманию. Кивнула несколько раз, сказав «йа». Покачала головой, пояснила: «нии». Потом показала на него: «манна».

И тут до Сигизмунда доперло. «Манна» по-лантхильдиному будет «мужик». «Манн» в немецком. А насчет «йа»… Ведь сам называл себя «я», когда в Миклухо-Маклая вчера играл. То-то девка хихикала. «Я» — «да» по-ейному, это теперь и пьяному ежику внятно. Стало быть, «йайаманна» — это раззява, у которого даже дуре юродивой ни в чем отказу не будет… Одним словом — сладкий лох. Чем девка и похвалялась бесстыдно в пустой телефон.

И опять же, недалеко ушла от истины. А кто вы, спрашивается, такой, Сигизмунд Борисович?

Ну хорошо же. Как ты там себя называла, дорогая Лантхильдочка? Мави?

Он показал на нее пальцем и сказал ехидно:

— Йайамави.

Ух!

Едва успел блок поставить — съездила бы по морде, мало бы не показалось. Вскочила, в светелку убежала — дверью хлопнула. Вот те, бабушка, и Миклухо-Маклай.

А рука у нее тяжелая и крепкая. Камни она там, что ли, в своей землянке ворочала?

Ну вот, обидел. Кажется, по-настоящему. Теперь прощения просить надо. И спрашивается, как это делать при столь малом тезаурусе?

Часа два Сигизмунд ничем не занимался. Ходил, курил. Прочел от корки до корки «Очень страшную газету». Откровения современного людоеда «Я ем людей» изучил зачем-то дважды.

Лантхильда затаилась в «светелке». Сигизмунд понятия не имел, чем она там занималась, пока, наконец, рыдания, доносившиеся оттуда, не стали очень громкими. Видать, часа два себя доводила — и вот плоды упорного труда. Ревет безудержно. Сама уже не успокоится нипочем, придется идти утешать.

Сигизмунд вошел в «светелку». Зажег свет (юродивая ревела в темноте, натянув одеяло на голову). Сел рядом, попытался стянуть одеяло. Девка не давала. Мычала что-то под одеялом.

— Да ладно, будет тебе, — проговорил Сигизмунд.

Она никак не реагировала.

— Ну что ты, в самом деле.

Он посильней дернул одеяло.

Тут Лантхильда вскинулась. Села, вытаращилась на него. И слезливо заорала.

Ну вот оно, самое страшное оружие вермахта. Зареванная насморочная нордическая девка. От долгого рева морда опухла, стала как подушка. Глаза красные, нос красный. Глаз вообще почти не видать, так оплыли. Губы расползлись. Белесые волосы спутались. Из носа щедро текут сопли, разбавленные обильными слезами.

— Ик нэй со йайамави!.. Ик нэй… Ик…

Тут она икнула.

Находчивый психолог Сигизмунд обидчиво сказал:

— Ик нэй йайаманна. Ик! Ик им Аттила! Ик им Микила! Ик им Сигизмунд Борисович! Поняла?

Какое-то время девка смотрела на него опухшими глазами, а потом понесла, захлебываясь. Крутилось одно и то же слово: «убил». С ударением на первый слог. То ли убыло от девки или от Сигизмунда, то ли убил он ее наповал неосторожным словом…

Сейчас девка здорово напоминала Аську. Та тоже бурно реагировала. В спокойные минуты называла это «полнотой жизни».

Юродивая, видать, тоже жила на полную катушку.

Сигизмунд взял платок, промокнул девкино лицо. Лантхильда с готовностью сморкнулась. Как Ярополк, честное слово.

— Ну, и что с тобой делать прикажешь? — спросил Сигизмунд. — Оготиви хочешь?

Она вдруг просияла. Глазки

—щелочки загорелись. Дала понять, что очень, очень хочет. Сигизмунд позволил ей посмотреть «Спокойной ночи, малыши», а когда Хрюша со Степашкой отбрехались и отправились на боковую вместе со всей детворой Российской страны, непреклонно выключил ого. Хватит.

Лантхильда сообразила, что Сигизмунд признает себя виноватым. И что под эту лавочку можно у него что-нибудь выклянчить. Попросила разрешения по телефону поговорить. Он позволил.

Телефон она называла «озо».

Обнаглевшая девка знаками дала ему понять, чтоб он вышел. Сигизмунд хмыкнул, кликнул кобеля — заодно выгулять. Когда он уходил, квартира оглашалась непривычной гнусавой гортанной речью — Лантхильда бойко тарахтела в трубку. Имя «Сигисмундс» склонялось вовсю вкупе с «убил» и «йайаманна».

«Йайаманна». Хоть кол ей на голове теши. Может, побить ее?..

Сигизмунд дошел до «культурного центра». Запасся сигаретами. Заодно купил девке киндерсюрприз. В знак добрых намерений.

Когда он пришел, ого опять орал на весь дом, пужая талибами. Девка обнаружилась в большой комнате. Над пианино трудилась. На этот раз она не очень испугалась. Почуяла слабину, видать, и пользовалась. Упросила Сигизмунда снова сыграть с ней собачий вальс.

После музицирования он взял ее за руку, увел на кухню и там торжественно вручил киндерсюрприз. Лантхильда быстро освоила нехитрую забавку. Обертку сняла и бережно отложила. Шоколад сгрызла. Сигизмунд показал, как разнимать пластмассовое яйцо. Оттуда вылупился синий пластмассовый ублюдок. Юродивая радостно взвизгнула и забила в ладоши. Пыталась также Сигизмунда к радости приобщить. Кобелю показала. Кобель понюхал, попробовал сожрать.

Лантхильда выглядела ужасно — вся в красных пятнах, с распухшим носом. Когда она попробовала кокетничать — опускать глазки и сопеть — Сигизмунд искренне сказал:

— Ты бы уж лучше этого не делала.

Она потупилась и ушла к себе.

Сигизмунд посмотрел на разъятое пластмассовое яйцо. Покрутил в пальцах. А потом открыл форточку и выбросил.

Глава шестая

Впечатление создавалось такое, что город единодушно решил вступить в новый 1997 год без бытовых насекомых. Пошла волна заказов. Боец Федор выехал на очередное задание. Сигизмунд в очередной раз задержался на работе дольше, чем собирался.

Был уже вечер. Сигизмунд разбирался с бумагами, сортировал заказы, потом калькуляцией занимался. За окном потемнело, стало как в том «космическом» сне — неуютно. Казалось, выглянешь — и вправду космос увидишь.

Сигизмунд повернулся к окну и увидел не космос, а светочкин профиль. Светочка сидела под лампой, погруженная в работу. Старательная, как школьница. И даже воротничок-стоечка на блузочке. Что-то было в Светочке от развратной отличницы. Это, видимо, и было ее изюминкой.

Сигизмунд встал, потянулся, хрустнул суставами, подошел к окну.

— Вот, — многозначительно сказал он, — темно, а мы тут с тобой вдвоем сидим.

— Смурной ты какой-то в последнее время ходишь, — заметила Светочка, отрываясь от отчета. — Неприятности, что ли?

— Да как тебе сказать… Пожалуй что, нет.

— Кофе будешь? Я приготовлю.

— Сиди. Я сам приготовлю.

— Какое начальство пошло заботливое, с ума сойти…

А теперь тебе полагается глупо захихикать. Ну!

Светочка хихикнула. Умница…

Сигизмунд взял чайник и, вместо того, чтобы направиться по коридору за водой, подошел к Светочке.

— Так ты хочешь, а? — спросил он, заводя руки вперед и ставя чайник перед ней на стол.

— Сказала же — буду, — отозвалась Светочка.

Сигизмунд отпустил чайник и надвинул ладони на Светочку. Осторожно забрал в горсть ее грудки. Грудки у Светочки больше, чем кажется. Любит Светочка просторные кофточки. Строгая Светочка.

— Ой, — сказала Светочка охотно.

— Вот тебе и ой, — заметил Сигизмунд. И расстегнул пуговку. Одну, потом вторую.

Потом наклонил голову и приложился губами к тонкому светочкиному затылку. Она поежилась, как от щекотки. И снова хихикнула.

— Да вы никак изнасиловать меня собрались, Сигизмунд Борисович?

— Собрался, — мрачно согласился Сигизмунд.

— Ой, как интересно… — Светочка закинула руки назад и схватила его за шею. — А у нас дверь-то закрыта? Неровен час Федор с тараканоморки явится…

— Федор прямо домой поедет. Я его отпустил.

— А вы знаете, Сигизмунд Борисович, что Федор у нас теперь на исповедь ходит? Он и в понедельник опоздал на работу, в церковь таскался… Он и меня теперь от блуда отваживает… Проповеди мне читает…

— Да ну? — фальшиво удивился Сигизмунд. Вывернулся из цепких светочкиных ручек, подхватил ее и потащил в коридорчик, где стоял диван.

За последние несколько дней уже не в первый раз обуревало Сигизмунда острое желание. Как стимуляторов нажрался, честное слово.

Знатно отметелил Светку на диванчике. Потом они действительно кофе попили. Потом нелегкая дернула Светку полезть за какими-то бумагами в нижний ящик стола. Как увидел светочкину круглую попку, так зарычал. Не успел главный бухгалтер фирмы «Морена» выпрямиться, как генеральный директор вышеупомянутой фирмы уже покрыл главного бухгалтера. Едва стол не своротили. Лампа не упала только чудом.

После этого Светка смотрела на Сигизмунда сыто и преданно. В знак благодарности Сигизмунд довез ее до дома. Вылезая из машины, она чмокнула его в щеку и сказала лукаво:

— Жениться тебе, Борисыч, пора. Застоялся.

Он подождал немного внизу. Послушал, как Светка щебечет с мужем. Хорошая жена, заботливая мать. Деньги в семью зарабатывает, продукты, между прочим, каждый день носит.

Наверху захлопнулась дверь. Сигизмунд сел в машину и поехал.

* * *

Когда Сигизмунд вернулся домой, Лантхильда вышла его встречать. В первый раз. Вид у нее был хитровато-смущенный. Глаза отводила.

— Итак, — сказал Сигизмунд, — где набедокурила? Кайся.

— Озо, — лаконично молвила Лантхильда. И повела его к телефону.

Без лишних слов Сигизмунд включил автоответчик на прослушивание. Услыхав свой собственный голос, темная девка аж присела.

— А ты что думала? — сказал Сигизмунд строго. — Озо — оно все фиксирует.

Как он и предполагал, звонила мать, а любопытная девка не удержалась и завела разговор. Мать несколько раз произнесла: «Алђ? Алђ?» Затем послышался девкин голос. Лантхильда с готовностью затараторила. Очень отчетливо прозвучало «сигисмундис». Потом опять мать: «Алђ? С кем я говорю? Это квартира Моржа?» Лантхильда пустилась в совершенно ненужные откровения. И про «йайаманну» поведала тоже. С той стороны уже давно положили трубку, а девка все изливалась. Потом автоответчик закончил запись.

Лантхильда ошеломленно смотрела на автоответчик, моргала. Сигизмунду даже приятно стало — уел! Так ей и надо. Не будет в следующий раз про «йайаманну» кому ни попадя рассказывать.

— Вот так-то, милая, — сказал Сигизмунд. — Озо — оно на меня работает.

Еще звонила Наталья. Юродивая, окрыленная успехом, попыталась и ее осчастливить рассказом про накопленные впечатления. Наталья просто бросила трубку.

Лантхильда с тревогой следила за Сигизмундом. Поймала его взгляд, вопросительно посмотрела, провела ладонью по горлу: как, мол, зарежут теперь? Сигизмунд пожал плечами. Кто знает, может, и зарежут.

Лантхильда испытующе глянула на Сигизмунда. Головой покачала. Врешь ты, мол, все. Не зарежут.

— Это мать звонила, — пояснил ей Сигизмунд.

Юродивая тяжко задумалась. Потом вдруг вскинулась.

— Мата?

И показала — зачавкала.

— Нии, — протяжно сказал Сигизмунд, подражая девке. И изобразил, будто младенца на руках качает.

— Барнило? — страшно изумилась девка. И очень похоже запищала, как младенец.

— Нии, — снова сказал С.Б.Морж, 36 лет, мужской, Петербургской, высшее, выдано 34-м отделением милиции города Ленинграда… — Нии…

И снова изобразил кормящую.

— Айзи, — сказала девка уверенно. И показала живот, будто у беременной.

— Точно, — согласился Сигизмунд. Прокрутил автоответчик, дал прослушать первую запись. — Азя.

— Айзи, — поправила Лантхильда.

Разговор с матерью закончился. После гудков раздался недовольный голос Натальи. Сигизмунд поежился.

Лантхильда показала на автоответчик, откуда взывала — «алло, алло» — бывшая половина Сигизмунда. Спросила деловито:

— Хво?

Это «хво» она произносила как записная хохлушка. Иной раз даже начинало казаться, что она изъясняется по-украински, так бойко она «гыкала». Но потом опять принималась гнусавить и присвистывать.

— Это Наталья, — мрачно сказал Сигизмунд.

— Этонаталья? — Белесые брови девки подскочили.

— Нии. На-талья.

— Наталья, — повторила девка вполне удовлетворительно. — Хво ист со Наталья?

Надо же, поняла!

Сигизмунд с рычаньем махнул рукой. Мол, быльем уж поросло.

И это тоже до Лантхильды, вроде бы, дошло. Сообразила, что он на нее не сердится.

Взяла его за руку, ластиться стала.

Именно поэтому Сигизмунд догадался, что девка натворила что-то еще. Хво же она натворила?

Глянул на нее ободряюще. Семь бед — один ответ.

— Ну, — произнес он, — хво, девка, колись.

Лантхильда медленно покраснела. Неискусно попыталась перевести разговор на другую тему. Объяснять стала, что она, Лантхильда, — «хво», а он, Сигизмунд, — «хвас». И кобель «хвас», надо же.

— Нии, Лантхильд, ты мне зубы не заговаривай.

Сигизмунд стал осматриваться по сторонам. Ничего особенного не обнаружил. В «светелку» заглянул. Вроде бы, все в порядке. В большую комнату сунулся. Все подушки-рамочки-статуэточки на местах. Интере-есно…

На кухне побывал. Все нормально.

Лантхильда взволнованно ходила за ним. Что-то говорила без умолку. Он схватил ее за плечи, тряхнул. Речь к ней обратил.

— Ну, где напакостила?

Лантхильда вздохнула и направилась в его, Сигизмунда, комнату. Сердито ткнула в блокнот, оставленный на столе. Агентурные данные у нее там, что ли? Сводка о количестве затравленных тараканов? Интересно, какую разведку это интересует — эстонскую или шведскую? Не эквадорскую же.

Ага. Понятно. В блокноте недоставало листов. Штук десять выдрала. Два оставила. Великодушно.

Туалетная бумага, что ли, кончилась?

Судя по девкиному виду, этим провинности не исчерпывались. На карандаш кивнула. Карандаш был затуплен. Сигизмунд любил, чтобы карандаши были отточены. Видать, бумагу девка брала для рисования. Потому и карандаш затупила.

Лантхильда поглядывала на него исподлобья и заранее дулась. Сигизмунду стало смешно. Он подергал ее за волосы.

— Показывай, — сказал, — свое творчество.

Она глянула малопонимающе. Он подтолкнул ее к выходу — давай, мол. Она ушла в «светелку», оглядываясь, а он пошел на кухню. Сел, закурил. Машинально вытяжку включил.

Потом увидел вдруг, что Лантхильда нерешительно маячит в коридоре. Вытяжки боится. Совсем забыл.

Выключил страшную вытяжку, махнул приглашающе. Она торжественно вошла, положила перед ним на стол пачку листков.

Сигизмунд небрежно пролистал рисунки — что там такого юродивая могла породить? И присвистнул. Разложил рисунки на столе. Стал разглядывать внимательно.

Лантхильда тесно стояла у него за плечом. Заглядывала, нагибаясь. Всматривалась в свое творчество. Тянула над ухом соплями.

Сигизмунду было странно вглядываться в фантастический мир девки. Этот мир настолько рознился с его собственным, что жуть брала.

Рисовала она неожиданно хорошо. Рука у нее была твердая, линии выразительные и лаконичные. Хотя не вдруг разберешь, что она имела в виду.

Первый рисунок изображал кобеля. Кобель чесался за ухом, вид имел шкодный и озабоченный.

Второй рисунок был сложнее. Он вызвал у Сигизмунда одно воспоминание юности. На третьем курсе был он в стройотряде в Коми АССР. Строили они там то, что между собой именовали «скотохранилищем», — длинное скучное сооружение.

Нечто вроде «скотохранилища» было изображено Лантхильдой. Это был дом, длинный, с неопрятной соломенной крышей.

— Хво? — спросил Сигизмунд.

Лантхильда поправила:

— Хва? Миина хуз.

Стало быть, вот где девка произрастала. Ума набиралась. И красоты.

Хуз был обступлен странными персонами. Во-первых, все они были больше хуза. Кроме того, одни из них были ощутимо крупнее других. Похоже, в пропорциях художница разбиралась плохо.

От персон почти ощутимо тянуло социальным неблагополучием среды. Одна вообще имела подбитый глаз. Это Лантхильда изобразила с удивительной физиологичностью и тщанием.

— Хво? — спросил Сигизмунд, указывая на человека с подбитым глазом.

— Хвас, — терпеливо поправила Лантхильда. — Миина брозар.

Братец, стало быть. М-да.

Девка явно происходила из таежного тупика. Ее родственнички были, как на подбор, ужасно бородаты, ходили в каких-то поддевках. Один был устрашающе бос, с огромными ступнями. Вид у всех был мрачен. Среди родственничков на равных присутствовала свинья, глядящая рылом на хуз.

Сигизмунд с сомнением показал на свинью. Девка тут же охотно пояснила:

— Свиин.

— Свинья, — перевел Сигизмунд.

Они с Лантхильдой переглянулись и вдруг обрадовались. Будто нашли что-то такое, что их роднило. Лантхильда даже хихикнула, забыв свои страхи.

Один персонаж, самый здоровенный, имел две косы, хитрые глазки с ленинским прищуром и густопсовую бородищу. В руке держал кол. Девка застенчиво поведала, что это — Аттила.

Среди остальных родственников маячила и сама Лантхильда. Высилась столбом, как самая основная. Была больше хуза, больше свиина, но чуток поменьше Аттилы. Ее легко можно было опознать по луннице.

Сигизмунд со значением постучал по фигуре пальцем. Лантхильда покивала. Да, мол. Это — я.

Следующий рисунок изображал безобразную пьяную драку. В одном из дерущихся Сигизмунд без труда опознал брозара. Брозар был запечатлен как раз в тот момент, когда ему в торец заезжал другой звероподобный персонаж. Откуда-то издалека с колом бежал Аттила. Вдали виднелся хуз.

Лантхильда захихикала и стала придвигать этот рисунок поближе к Сигизмунду. Видимо, считала его несомненной творческой удачей.

Гордясь тем, что уже неплохо разбирается в многочисленной девкиной родне, Сигизмунд опознал Аттилу — по колу и косам, брозара. Потом ткнул пальцем в того, кто засвечивал брозару в торец. Мол, а это кто? Девка охотно поведала, что это Вавила. Вавила — фрийондс.

— Бойфренд твой, стало быть, — определил Сигизмунд. Смотри ты, попривык уже к сложной фонетике гнусавой девкиной речи.

Но Лантхильда тут же огорошила его. Оказывается, Вавила — фрийондс брозарис. Братянин дружок, стало быть. Оттягиваются парни в полный рост. Веселая там у них жизнь, в таежном тупике.

Имелось также изображение Лантхильды, доящей корову. Чистый Пикассо. В этом рисунке явственно был виден девкин врожденный художественный талант. Корова стояла, немного повернув голову, и косила на девку озорным глазом. В подойник лились толстые струи молока. Сигизмунд вдруг вспомнил ту бледную немочь, которой отпаивал болящую. Разом понятно стало, почему она кислые рожи корчила…

Ну, развела абстракционизм! А еще говорят, в таежных тупиках ни кубистов, ни конструктивистов не ценят. Сигизмунд долго вертел следующий листок, и так и эдак, всматривался. Ничего понять не мог.

Краснея, Лантхильда развернула листок «правильно». Там, насколько разглядел, наконец, Сигизмунд, была изображена сама девка. Сидела, скорчившись, в каком-то тесном, темном, мрачном помещении. Вроде застенка. Над девкой в воздухе висели две сковородки.

Наконец Сигизмунд сообразил, что на рисунке изображен гараж. Сковородки, выходит, — фары его родимой «единички». Сигизмунд даже обиделся. Конструктивизм конструктивизмом, но надо хотя бы вежливость соблюдать!

— Гараж, — сказал он. Немного сердито.

Она похлопала белесыми ресницами. Повторила:

— Гарахва.

Сигизмунд рукой махнул.

Лантхильда всђ объясняла что-то. Горячо так втолковывала. Видимо, пыталась рассказать, как в гараже оказалась. Разволновалась ужасно. Даже слезы в глазах выступили. Вообще, как заметил Сигизмунд, Лантхильда легко краснела и часто вспыхивала. Впечатлительная.

Сигизмунд по руке девку похлопал, чтобы успокоить. Мол, все в порядке.

Та охотно успокоилась. Показала ему еще один опус из жизни социально неблагополучной среды. Изображался человека, находящийся в скотском состоянии. Человек ползал на четвереньках и устрашающе скалился. Зубы были прорисованы с особым тщанием. Сигизмунд без труда опознал старого знакомого.

— Вавила? — спросил он.

Лантхильда гордо кивнула. Вот он каков, мол.

У Сигизмунда на миг мелькнула дикая мысль. А если он, Сигизмунд, вот так скакать будет и зубы скалить, — станет девка им гордиться? Наталья бы точно не одобрила.

Упившегося Вавилу обступали иные звероподобные. С виду они были не лучше, но Вавила, судя по тому, как изобразила его девка, — раза в три больше остальных, — явно задавал тон. Один из звероподобных удерживал на веревке гигантского кабыздоха. Сигизмунд подозвал кобеля, показал ему рисунок.

— Видишь, — назидательно молвил он, — каким кобелю надлежит быть?

Кобель обнюхал рисунок, посмотрел в глаза хозяину, на всякий случай вильнул хвостом. Залег под столом. Вдруг трапезничать сядут, опять крошки посыплются — тут-то кобель и не зевай.

Лантхильда обратила внимание Сигизмунда на собственное изображение. Находилась среди обступивших Вавилу и она, девка. С неизменной лунницей на груди. Веткой какой-то замахивалась. Похоже, Вавилу огреть наладилась.

Последняя картинка была самой странной. Лантхильда сперва отобрать ее норовила, не показать, потом наоборот, усиленно показывать начала. При этом она густо покраснела.

Сигизмунд не без труда узнал в одном из изображенных хмырей себя. По одежде опознал. По свитеру с воротом.

Девка вокруг выплясывала, над ухом сопела — переживала: как он к картинке отнесется.

Был изображен хуз. Хуз был прозрачный, чтобы видно было, как там, внутри, сидит старый хрыч Аттила. Перед Аттилой стоят девка с лунницей на шее и Сигизмунд в свитере. Морда у нарисованного Сигизмунда умильная. Он держит Лантхильду за руку. Другой рукой протягивает что-то Аттиле.

— Это ты, девка, брось, — сказал Сигизмунд строго. — Я не для того с женой разводился… — А потом, любопытства ради, спросил: — А что за хреновину я Аттиле твоему даю, а? Хва, а?

— Хво, — поправила девка. И объяснила: — Оготиви.

Сигизмунд собрал листочки, вручил их Лантхильде всей пачкой и сказал решительно:

— Талант у тебя, девка. Беречь тебя надо, народный ты самородок. Так своему Вавиле и передай.

Она застенчиво забрала свои листочки, унесла их и схоронила где-то в «светелке».

Сигизмунд сидел на кухне и думал: надо бы ей альбом купить для рисования, что ли. И карандаши. Пусть не скучает, пока он с кошачьими гальюнами разбирается.

А потом вдруг жгучий голод ощутил. Едва не замутило. С утра не жравши. Надо бы еще девку готовке обучить. Опять же, чтоб не скучала.

А девка-то без него ничего не ела, заметил он. Хлеб — и тот не тронула. Ждала. Это его даже растрогало.

* * *

Вечером, после ужина, решил Лантхильде радость устроить. Вручил ей большое красное яблоко, усадил рядом с собой на диван и воткнул в видак кассету. Фильм хоть и старый, но до сих пор любимый — «Плоть и кровь».

На экране бурно резвился Рутгер Хауэр.

Воистину, сегодня день сюрпризов! Едва только показался Хауэр, как Лантхильда вся напряглась. Подалась вперед, потом подскочила к телевизору, прищурилась и стала водить носом по экрану. То так его рассматривала, то эдак.

Потом повернулась к Сигизмунду и, показывая на Хауэра в телевизоре, объявила с восторгом и ужасом:

— Вавила!..

И снова в экран уставилась. Сигизмунд звучно ее по заду хлопнул, чтоб в экран не тыкалась. Вредно.

Лантхильда неохотно села рядом. Не давала фильм смотреть, все талдычила нудно: дескать, Вавила.

Взревновать юродивую, что ли? А? Как мыслите, товарищ Морж? Входить в маразматический штопор — так с музыкой…

Девка очень осудила поведение маркитанток. Возмутилась неверностью Вавилы. Сжимала руки, что-то рычала себе под нос. Только что пену изо рта не пускала. Лютая.

Зато когда в финале все дружно двинули кони, кто от чумы, кто от железа, девка безудержно разрыдалась. Сигизмунд остановил фильм, долго уговаривал юродивую не принимать близко к сердцу условности киноискусства. Наконец его осенило. Он перемотал кассету на начало и показал ей первые сцены, где все еще живы. Вот, мол, девка, гляди: все в порядке. Она успокоилась и даже забила в ладоши.

Сигизмунд решил, что для одного вечера впечатлений выше крыши, и отправил Лантхильду спать. Он и сам устал.

Только стал засыпать, как явилась неугомонная девка. Разбудила и стала на телевизор показывать. Требовала что-то. Вавилу поминала. Проведать хотела, что ли?

Сигизмунд, барахтаясь в одеяле, кулак ей показал. И выгнал.

Уже совсем засыпая, подумал невнятно: а ведь есть что-то общее между девкой и Хауэром. Нос длинный, сонливость в глазах. Белесость неизбывная. Заснул. Был истерзан дурацким сновидением. Среди ночи явился кобель, забрался в постель, поначалу вел себя тихо, а потом обнаглел и занял полдивана.

* * *

Наутро выпал долгожданный снег. Небо прояснилось, сделалось голубым. Душа словно умылась. Зимы ждала, ждала природа. И вот дождалась.

По свежему снегу явилась Наталья. В этот день Сигизмунд задержался на работе. Пришлось съездить по одному вызову — Федор не управлялся, а заказы терять было сейчас не с руки.

Потом еще корма развозил на своей машине. В связи с первым снегом что-то случилось с общественным транспортом, и боец Федор зашивался.

Возвращался в восемь вечера. Стоя в пробке на Кронверке, покаянно думал, что девка не кормлена, кобель не кормлен — сидят, небось, ждут его. Накупил готовых пицц, бананов и молока. Пива взял.

Ввалилс