/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Анахрон. Книга Вторая

Елена Хаецкая

Роман, который не оставит равнодушным никого... Городская сказка, перенесенная на страницы и немедленно зажившая собственной жизнью. Поразительно точный срез нашей с вами действительности, чем — то напоминающий классическое `Собачье сердце` — но без злобы, без убивающего цинизма. Книга, несущая добро, — что так редко случается в нашей жизни.

ru ru Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-08-18 A6A648F7-26EC-4676-88C9-72B46F530C0F 1.0

Елена Хаецкая

Анахрон

Огромная признательность всем, кто помогал нам в работе над второй книгой «Анахрона»: Марьяне Козыревой Виктории Голуб Вадиму Баронову Ирине Андреевой Александру Соколову и Алексею Мухину Вячеславу Сюткину Анжелике Васкиневич Андрею Голубу Алексею Минькову а также всем бывшим завсегдатаям «Сайгона» и просто жителям Санкт-Петербурга

В книге использованы фрагменты текстов О.Флегонтовой О.Кулакова (Мурра) А.Васильевой (Идки)

а также Автор строк «Вечером, когда весь мир уснул, пролетал над городом назгул…» А.СерьГи С.Белоусова (Олди Я.Дягилевой (Янки) А.Гавриловой (Умки) и Константина Устиновича ЧЕРНЕНКО (генерального секретаря ЦК КПСС)

Все имена в романе являются вымышленными. Любое совпадение следует считать случайным.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

Сигизмунд не знал, сколько времени просидел в оцепенении. Наконец глянул на часы. Часы стояли. Сорвал с руки, швырнул об стену.

Будто очнувшись, обвел глазами комнату. Все кругом показалось вдруг чужим, обветшалым и ненужным. Стеллаж, набитый рухлядью и макулатурой. А вон там, наверху, — альбомы, которые нравились Лантхильде: Пикассо, Модильяни…

Неожиданно у него заломило зубы. Оказалось — сжимает челюсти. С трудом разжал.

Надо что-то делать… Сигизмунд понял, что находиться здесь, в этой пустой квартире, он больше не может. Физически. Иначе начнет все крушить… Кобеля убьет…

Пес где-то прятался. Пережидал грозу.

Сигизмунд громко, горлом, всхлипнул — без слез. Машинально оделся. Вышел во двор.

Город лежал призрачный и тихий. В предутренние часы все спали. Угомонились даже самые неутомимые гуляки.

Тихо падал снег — то быстрее, то медленнее сыпались из сытого розоватого облака хлопья. «Ведьмин круг» уже занесло. Сигизмунд слепо направился к арке.

Краем глаза зацепил какой-то посторонний предмет. Пустота арочного проема, зиявшего в сторону канала, была нарушена.

Сигизмунд остановился. Тупо вгляделся. Да, там что-то…

Кто-то!

Он метнулся к проему… и остановился. Дурак! С чего ты взял, что это она?

На снегу, неестественно выпрямив спину, со свешенной на грудь головой, сидел пьяный мужик. Он сидел, раскинув ноги в кирзачах с обрезанными голенищами и безмолвствовал. Но он был живой. Пальцы рук, сплетенные на затылке, слабо шевелились. Сигизмунд стоял над ним и бессмысленно смотрел то на сапоги, то на эти бледные медленно двигающиеся пальцы. Один ноготь был черный.

Потом сквозь пелену пробилась мысль: замерзнет. Первая за долгие часы.

— Эй, — сказал Сигизмунд хрипло, — замерзнешь…

Пьяный не отреагировал. Продолжал сидеть неподвижно. Даже головы не поднял.

Сигизмунд толкнул его в бок ногой.

— Замерзнешь, — повторил он. — Иди в подъезд.

Мужик покорно завалился набок. Пробуждаясь от небытия, Сигизмунд глядел на него. Медленно соображал. В какой подъезд, интересно, пойдет этот пьяный мудила? Всюду кодовые замки. На трезвую голову нетрудно приметить вытертые кнопочки, а этот… Да он и идти-то не сможет.

Замерзнет.

Неожиданно Сигизмунду пронзительно жаль стало этого пьяного дурака. Чей-то сын. Маленький был, пузыри пускал. Теперь, небось, чей-то отец. Да и откуда Сигизмунду знать, почему он так нажрался… Может, у него причина была.

— Идем, слышишь? — повторил Сигизмунд.

Пьяный лежал мешком. Глаза у него были открыты. Он не моргал даже когда снежинки падали ему прямо на ресницы.

Сигизмунд наклонился, ухватил мужика за подмышки и потащил. Ноги в кирзачах волочились по снегу, оставляя борозды. От пьяного кисло разило сивухой и рвотой.

Затащил в свой подъезд. Устроил спиной к батарее и тотчас же утратил к мужику интерес.

Снова вышел.

Теперь Сигизмунд был другой. Он очнулся.

Город ждал. Будто сторожил.

Сигизмунд вышел на канал. В соседнем дворе уже скребся лопатой дворник.

* * *

Через полчаса бесцельных блужданий по городу, когда с каждым шагом все огромней начал впереди вырастать Смольный собор, Сигизмунд понял вдруг, куда он, собственно, направляется. К Аське он направляется. Больше некуда.

Уже пошел транспорт. Брели какие-то люди. Утро имеет своих призраков — навстречу двигались странные тени. Где они прячутся днем?..

Сигизмунд плохо соображал, что делает. Голова у него была легкая и совершенно пустая. И смысла не имело ни-че-го.

Долго звонил в дверь. Ввинчивал в тишину трель звонка. Звонил тупо, без всяких эмоций — просто давил и давил на кнопку.

Наконец за дверью зашлепали. Хриплый аськин голос очень неприветливо осведомился:

— Кто?..

— Я, — ответил Сигизмунд.

Там не расслышали.

— Чего?

— Да я это, я…

— А…

Лязгнула щеколда. В замке Аська спросонок запуталась. Сдавленно выругалась. Потом дверь открылась.

— Проходи, — хмуро сказала Аська.

Она была в трусах и нелепой спортивной майке красного цвета с белым номером «17» на спине. Под глазом у нее чернел бланш. Медленно просыпаясь, Аська зверела.

— Ты че, охренел?.. Ты… сколько времени, бля?.. Ты, пидор, знаешь, сколько сейчас…

— Что у тебя с лицом? — спросил Сигизмунд.

— Со сцены упала…

— Угу, — вяло сказал Сигизмунд. — Бывает…

Аська озлилась.

— Иди ты в жопу. Только заснула… Чай будешь?

Она повернулась и, повиливая тощей задницей в белых трусах, направилась в сторону кухни. Сигизмунд двинулся следом. По дороге сковырнул ботинки, бросил куртку.

Аська бухнула чайник на плиту.

— Что на премьере-то не был? Говнюк ты все-таки, Морж, ведь звали… — Обернулась, прищурилась. — Ты че, обдолбался, что ли?

— А что, — спросил Сигизмунд, — похоже?

— Хрен тебя разберет… А че на спектакле-то не был? Слушай, что ты вообще такую рань приперся? Ночевать негде, что ли? Поссорился? Выгнала она тебя? Ну и правильно сделала. Я бы тоже такого мудака выгнала…

Сигизмунд молчал. Аська вдруг забеспокоилась. Плюхнулась на табуретку напротив Сигизмунда. Пошуршала сигаретной пачкой. Пусто, конечно.

— У тебя курево есть?

— В куртке.

Он поднялся, принес куртку, стал шарить по карманам.

— Дай сюда.

Аська отобрала у него куртку, сама вытащила пачку. Куртку бросила в угол, на стопку старых газет.

В чайнике тихо запела вода.

— Так что стряслось-то? — спросила Аська.

Сигизмунд вздохнул. Никак не мог заставить себя выговорить.

— Она… в общем, она пропала.

— Ушла от тебя, что ли? Поссорились?

— Да нет. Иначе… Говорю тебе: пропала. Пошли гулять… Собрались проехаться… Я в гараж пошел машину заводить, она во дворе ждала. И пропала.

— Погоди… Как — пропала? — Аська выпустила изо рта дым, скривилась. — Ну и дрянь же ты куришь, Морж. А куда пропала-то? Ушла, что ли?

— Нет. Пропала.

— Сквозь землю, что ли, провалилась? Да вы поссорились?

— Я не знаю…

Чайник закипел. Аська еще раз, прищурившись, пристально поглядела на Сигизмунда. Налила ему в треснувшую чашку жидкого чая.

— Ты что, потрошить ее возил?

— Нет.

— А она точно беременная?

— Точно.

— Что ты слова цедишь? Если беременная, то никуда не денется. Вернется к тебе.

— Не вернется, — сказал Сигизмунд. В историю исчезновения Лантхильды он не хотел посвящать даже Аську. Что-то удерживало. Он знал только, что ему нестерпимо плохо.

— Ладно, Морж, колись. Откуда она у тебя взялась-то?

— Откуда… В гараже нашел. В гараж ко мне она влезла. Я сперва думал: воровка… Потом, вроде, гляжу — обторчанная. Одета не по сезону. От холода туда залезла, что ли… И по-русски не говорит.

— А ты, конечно, обвально в нее влюбился, — заметила Аська. — Романтик ты, Морж. Алые паруса.

— Ты не лучше, — огрызнулся Сигизмунд.

— Я актриса, мне положено, — рассудительно сказала Аська. — Я фактуру чувствовать должна.

— Замуж тебе надо, Анастасия, — сказал Сигизмунд. — Остепениться пора. Уже не девочка.

— А я замужем, — беспечно отозвалась Аська.

Сигизмунд знал Аську давно, но об этой пикантной подробности слышал впервые. Изумился, забыв на миг даже свое горе.

— Вот те на! А почему я ничего не знал?

— А к слову не приходилось…

В последний раз достоверная информация о благоверном супруге доходила до Аськи три года назад. Якобы завис аськин муженек на каком-то московском флэту и, как доносили информированные источники, сторчался вконец. Застыл навек в позе «разящего богомола» и только тихо сочился «кислотой».

— А почему ты тогда не разведешься? — спросил Сигизмунд. И сразу понял, что глупость сморозил.

— Где же я его теперь добуду? Может, он уж и кони двинул давно…

— Что же, ты так и будешь жить «соломенной вдовой»?

— А насрать, — отозвалась Аська. — У меня приятель есть левый, надо будет — шлепнет мне штамп о разводе… Только на фига?

— А ты правда со сцены упала? — вернулся к прежней теме Сигизмунд, разглядывая ее подбитый глаз.

— Да, только уже после спектакля…

— Как тебя угораздило?

— Обыкновенно… Шла — оступилась. Чуть руку не сломала. А что тебя не было? Я ждала.

— В ПИБе проторчал, — коряво соврал Сигизмунд. — С бумагами. Народу-то на премьере много было?

— Да нет. Человек пятнадцать. Двое случайных, с улицы, а остальные — родственники да знакомые… А зря. Спектакль был — зашибись! Реж в последний момент живую чайку выпустил, уже к самому финалу — представляешь? Она метаться начала. Она и сейчас там летает. Мы ее вечером поймать не смогли. Спозаранку ловить пойдут двое наших. В этом помещении днем другие репетируют. Выпустят еще…

— Спит она, а не летает. Чайки днем летают.

— Ты думаешь? — спросила Аська. — Слушай, а где ты свою девочку искать будешь? Давай завтра вместе искать пойдем.

— Я уже звонил.

— Куда ты звонил?

— В справку о несчастных случаях.

— Ну и?..

— Там ее нет.

— Куда она могла пойти?

— Пойти ей здесь, собственно, некуда…

— Ну, с кем она тусовалась?

— Со мной…

— Что — и все?

— Да… Я же тебе говорю — она по-русски ни бум-бум…

— Делов-то — по-русски ни бум-бум… Когда это мешало…

Аська задымила второй сигаретой. Сигизмунд сидел молча, слушая, как в ушах нарастает звон. Сквозь этот звон прорвался аськин голос:

— Слушай, иди спать. Глядеть на тебя тошно… Или давай водку пить. Сходишь за водкой?

Сигизмунд встал, пошатываясь, направился в комнату.

— Ну и хрен с тобой, — сказала Аська у него за спиной.

Войдя, Сигизмунд сразу налетел в темноте на что-то острое. Больно ударился голенью. Зашипел.

Откуда-то снизу капризно сказали:

— Поосторожней можно?

Раскладушка.

Следом за Сигизмундом в комнате появилась Аська.

— Ты что это, Морж, а? Ты, Морж, смотри, к сестрице моей не прибадывайся… Ишь, наладился…

Глаза постепенно привыкали к темноте. Сигизмунд разглядел раскладушку. На раскладушке кто-то спал.

— Извините, — сказал Сигизмунд. Обошел раскладушку, направился к шкафу, перегораживающему комнату. За шкафом смутно белела разоренная аськина постель. Видать, долго сражалась Аська с одеялом прежде чем выбраться ко входной двери, когда он позвонил.

Стащил с себя штаны, свитер, рухнул на подушку. Рядом юркнула Аська, холодная, как лягушка.

Сигизмунд почти мгновенно провалился в сон.

* * *

Поначалу погружение в небытие было блаженным. Но затем вновь начала пробиваться в сознание тревога. Сигизмунд увидел вдруг, что он у себя во дворе, на ступеньках крыльца. Вошел в подъезд. Проверил, нет ли почты. Поднялся по лестнице, на ходу вынимая из кармана ключи. Выронил вместе с ключами перчатку.

Одолев предпоследний пролет, увидел, что на подоконнике, уныло глядя на запертую дверь его квартиры, сидит Лантхильда. Заслышав его шаги, она обернулась. Изнемогая от тревоги, он метнулся к ней — и…

* * *

Сон не сразу отпустил его — таким пугающе явственным было видение. Рядом, выставив острый локоть, дрыхла Аська. За шкафом переговаривались несколько голосов.

Сигизмунд полежал неподвижно — осваивался. Нужно было вставать и идти. Тревога настоятельно гнала его прочь.

И вместе с тревогой нарастало раздражение. Сестрица эта некстати, люди какие-то посторонние… Сигизмунд представил себе, как сейчас вынырнет из-за шкафа. У него и в лучшие времена наблюдалась некоторая одутловатость лица. Сейчас же и вовсе — помятый, небритый… Ночевал за шкафом. Незадачливый хахаль.

Поприслушивался. Может, те уходить уже навострились? Нет, засели надолго. Беседы вели неспешные, чашками позвякивали.

Голосов было три. Они сплетались, сыпали непонятными словами. Один голос явно принадлежал аськиной сестрице. Сигизмунд слышал его прежде по телефону

— суховатый, отрывистый. Второй женский голос был визгливый, то и дело подхихикивающий. Это хихиканье плохо вязалось с темой беседы — настолько ученой, что от Сигизмунда ускользало содержание произносимых фраз. Третий голос был мужской. Приятным его тоже не назовешь — голос гнусавил, картавил, проборматывал целые периоды настолько невнятно, что даже аськина сестрица то и дело переспрашивала. Вежливо так: «Простите? Простите?..» Ей отвечала вторая баба — визгливая. Она бойко толмачила — переводила речи своего косноязычного спутника. И при этом непрерывно хихикала.

Нет, эти трое явно не собирались расставаться скоро.

Визгливая баба назойливо зудела о том, что межзубные согласные в готском языке должны были произноситься скорее звонко, нежели глухо, ибо готским словам с подобными согласными соответствуют верхненемецкие, где межзубные переходят в «d».

Гнусавый мужик был с ней не согласен. Он полагал, что межзубные в готском произносились, скорее, глухо, а на верхненемецкие соответствия плевать хотел. Последнее чрезвычайно возмущало визгливую бабу.

Аськина сестрица, ссылаясь на древнеанглийские, древнеисландские и древнефризские параллели, ухитрялась полемизировать с обоими.

Все трое наслаждались. Это чувствовалось.

Время от времени беседа переползала на презентс-претеритные глаголы — в них поднаторел гнусавый мужик. Визгливой же бабе не давала покоя какая-то редупликация. Она ее бессмысленно веселила. Аськина сестрица тянула одеяло на себя — ввязывала в беседу супплетивные формы. Это необъяснимо смешило всех троих.

Стараясь не слишком скрипеть тахтой, Сигизмунд натянул брюки. Те трое, вроде бы, пока не заметили возни за шкафом. Токовали, как глухари.

Оделся. Помассировал физиономию ладонями. От тревоги буквально изнемогал. И все острее ненавидел аськину сестрицу и ее гостей — за то, что так безмятежно и бесполезно мелют языками.

Ладно. Одежда мятая, морда мятая, опухшая, небритая. Сейчас вылезет из-за шкафа. Взгляд неизбежно вороватый. Будто спер что-то. «Здрасссь…» Заранее предвидел вопросительный взгляд визгливой бабы: «Это кто еще?» Аськина сестрица — тоже взглядом — снисходительно: «Аськин хахаль…» О Господи!..

Решительно встал. Вынырнул из-за шкафа. Взгляд хмурый, злой.

Эти трое мельком глянули на Сигизмунда и снова погрузились в беседу. На редкость противные — все трое. Не думать, не смотреть.

Повернулся спиной к беседующим, прошел в коридор. Сзади на мгновение замолчали. Потом гнусавый снова забубнил: «Аффрикаты…»

Тачку надо брать, конечно. В общественном транспорте не доедет — от тревоги издохнет на полпути.

В коридоре на вешалке его куртки не было. Несколько секунд Сигизмунд пялился на вешалку, как баран на новые ворота. Потом вспомнил: Аська его куртку на кухне бросила.

Точно. Куртка валялась там — на ворохе старых газет. Поднял, обшарил карманы. Вроде, тридцатник должен был заваляться.

Однако денег не нашел. Выронил вчера в спешке, должно быть. Придется у Аськи одалживать.

Беззвучно матерясь, Сигизмунд вернулся в комнату. Беседа бурлила. Перебивая друг друга, гости втуляли аськиной сестрице какую-то длинную мутную историю. Про какого-то мрачного мужика с ужасным именем Радагайс…

Когда Сигизмунд возник на пороге, аськина сестрица вдруг подняла на него глаза. Посмотрела брезгливо. До чего холеная девица, глядеть противно. Отъелась в своем Рейкьявике…

Сигизмунд зашел за шкаф. Аська продолжала спать.

Сигизмунд наклонился, потряс ее за плечо.

— М-м… — сонно проныла Аська. Перевернулась на бок, отмахнулась от Сигизмунда, уронила руку на подушку.

— Аська, — позвал Сигизмунд.

— Отстань, Морж… Спи…

Отлично сознавая, что каждое его слово слышно за шкафом, Сигизмунд проговорил:

— Аська, дай десятку до завтра.

— Возьми…

— Где?

— Настырный ты, Морж… — вскинулась на миг Аська. — В тумбочке…

И снова отрубилась.

Сигизмунд посмотрел на нее сверху вниз. На бланш под глазом, на острый нос.

— Слышь, Морж, — вдруг ожила Аська, не открывая глаз, — чтоб завтра вернул. Это последние. Выпей, полегчает… Только на десятку все одно не ужрешься…

Проклиная все на свете, Сигизмунд снова показался из-за шкафа. Беседа смолкла. В гробовой тишине Сигизмунд подошел к тумбочке, откинул грязноватую белую скатерку, вытащил ящик. Начал шарить.

Десятка обнаружилась не сразу, затерянная среди грязных расчесок, бигуди и неоплаченных квитанций за квартиру. Цифра в строке «Напоминаем, что вы не заплатили за предшествующий период…» была устрашающе велика.

Взяв десятку, Сигизмунд задвинул ящик. Выпрямился. Визгливая баба глядела сквозь него, поблескивая очками. Вся истомилась — ждала мига возобновить словоизвержение. Мужик, мешковато сидящий на стуле, глядел на Сигизмунда загадочно. Возможно, понимающе — судя по роже. Солнце било ему в лицо, и видны были горящие, как у кота, зеленые глаза. На ухоженном лице сестрицы застыло ледяное презрение.

В молчании Сигизмунд вышел. Он еще успел услышать, как аськина сестрица спрашивает гостей, не хотят ли они еще чаю. Гости шумно хотели.

Сигизмунд яростно натянул куртку. Аськина сестрица, не глядя, прошествовала мимо по коридору. Сигизмунд вышел, тихо прикрыв за собой входную дверь.

* * *

Поймать тачку от Смольного до Невского за десятку было делом хитрым. Сигизмунд стоял и тупо голосовал. Отказывали. Наконец притормозила пятая или шестая по счету машина — серая «волга». Допотопная, еще с оленем. Прочная, как танк Т-34.

Распахнулась дверца.

— Куда? — спросил Сигизмунда немолодой мужчина. Его квадратное рубленое лицо было исчеркано морщинами.

— В центр, до Гостиного. За десятку. Больше все равно нет.

— Садись, — буркнул тот.

Сигизмунд плюхнулся, привычно поискал ремень.

— Да тут не нужно, — пояснил водила. — Врежемся — один хрен насквозь таранить будем. — Он жахнул кулаком по дверце. — Железо. Захлопывай, захлопывай! — взревел он внезапно. И, перегнувшись через Сигизмунда, свирепо хлопнул дверцей.

В салоне было холодно. Тянуло бензином и выхлопом.

Сигизмунд тупо смотрел перед собой. Водитель охотно начал беседу.

— Вот вы за кого голосовали?

Сигизмунд отмолчался. Но ответа и не требовалось.

— Удивляюсь я на нынешнее поколение! Вы знаете, что в Москве был взрыв в метро? Вы знаете, что в этом обвинили коммунистов? Вы верите, что коммунисты могут погубить невинных людей?

— Да, — сказал Сигизмунд. Он верил.

— Почему? — взъелся водила, отвлекаясь от дороги.

— Потому что они делали это раньше.

— Делали? Раньше? Это КЛЕВЕТА!

В это мгновение впереди вывернула «десятка». Водитель, выматерившись с партийной прямотой, ударил по тормозам. Сигизмунда мотнуло, как куклу.

Водитель, вместо того, чтобы сосредоточится на дороге, снова повернулся к своему спутнику.

— А вы знаете, что царская семья была РАССТРЕЛЯНА? А вы знаете, что Ленин НЕ ЗНАЛ? Да, НЕ ЗНАЛ!.. — Он с силой хлопнул по бардачку своей широкой крепкой ладонью. — Царица говорила царю: «Коля, позвони Ленину! Коля, позвони Ленину!» А царь медлил…

В таком духе беседа продолжалась до самого Гостиного Двора.

— Остановите здесь, — сказал Сигизмунд.

Водитель не расслышал. Продолжал метать громы и молнии.

— Остановите, — громче повторил Сигизмунд. Сунул десятку.

Водитель ошеломленно посмотрел на деньги. Потом вспомнил. Притормозил.

— Давай, вылазь быстро, тут стоять нельзя…

Сигизмунд выскочил. Хлопнула дверца. «Волга» отчалила.

До дома Сигизмунд почти бежал, то и дело оскальзываясь на наледях. Взлетел по ступенькам, хватаясь за перила.

На лестнице было тихо. Сигизмунд сунул руку в карман, рывком вытащил ключи. Вместе с ключами выпала перчатка. Сигизмунд вздрогнул. Сон сбывался. Все, как тогда.

Перепрыгивая через ступеньки, взбежал на свой этаж…

На подоконнике никого не было.

Зачем-то выглянул во двор. Пусто.

Пусто!

Он присел на подоконник, перевел дыхание. За дверью бесновался и гавкал кобель. Хозяина почуял.

Медленно Сигизмунд оторвался от подоконника. Открыл дверь. Пес пулей вылетел навстречу, ластился, лизал руки.

— Ну? — через силу спросил Сигизмунд, как было у них с кобелем заведено.

Пес виновато лег на брюхо, застучал хвостом. Не дождался прогулки, оскандалился где-нибудь на кухне…

— Ладно.

Сигизмунд взял поводок. Они вышли во двор.

Стало быть, Лантхильда не возвращалась. Не было ее здесь. Вон и следы на крыльце — только его, Сигизмунда.

Во дворе красовалась новенькая «ауди». Въехала мордой в то место, где был «ведьмин круг». Сигизмунда ожгло злобой. Пес потянул поводок — желал обнюхать и пометить колесо. Сигизмунд с удовольствием позволил ему это сделать.

Когда Сигизмунд вернулся в квартиру, на него почти физически обрушилось ощущение беды, застоявшееся в воздухе. Ничего здесь не изменилось с того часа, как Лантхильда вышла из дома. Вышла, чтобы бесследно пропасть.

Несколько минут Сигизмунд стоял посреди комнаты и смотрел по сторонам. Потом подошел к стеллажу и с силой дернул. Стеллаж рухнул, осыпаясь книгами и безделушками. Сигизмунд едва успел отскочить.

Оч-чень хорошо. Превосходно.

Сигизмунд сбросил куртку, зашел в ванную. Побрился. Нашел на раковине длинный белый волос. Зачем-то намотал его на пуговицу рубашки. Криво усмехнулся, глядя на себя в зеркало.

Безразлично обошел «озеро Чад», содеянное посреди кухни кобелем, сварил себе кофе. Выпил, как лекарство, — с отвращением.

Отправился в «Морену».

* * *

На работе пробыл недолго и бесполезно. Мутно глядел перед собой, плохо соображал. Наконец сдался. Сказал Светочке:

— Поеду-ка я домой. Нездоровится мне что-то.

Светка пустилась в длинные сочувственные рассуждения о двух разных гриппах… Сигизмунд не слушал.

* * *

Придя домой, первым делом сел на телефон. Начал обзванивать подряд все больницы, как советовала ему баба из справки о несчастных случаях. Тупо открыл справочник на букву «Б» — и вперед. В одной было занято, в другой тоже. Прозвонился куда-то.

— Простите, пожалуйста, я ищу женщину… вчера ночью… Ей лет двадцать…

— Куда вы звоните? — нелюбезно осведомился прокуренный женский голос.

— В больницу…

— Чаво?

— Простите, это приемный покой?

— Это психушка, ты!..

Сигизмунд брякнул трубку. Посмотрел на номер телефона. В самом деле, психушка.

Да нет, ерунда это все с больницами.

Сигизмунд бесцельно покружил по комнате, хрустя мемориальным говном, выпавшим из разоренного стеллажа. Зачем-то пнул тяжелую, как камень, коробку со слежавшимися фотографиями «Кама-сутры».

Лантхильда исчезла не своей волей. Конечно же, нет. Они не ссорились. У них были прекрасные отношения. Они собирались поехать на прогулку, полюбоваться ночным городом. Лантхильда любила ночной город. Она любила ночные прогулки.

Нет, они не ссорились. Что за глупости. Не о том думаешь, Морж.

Лантхильду схитила какая-то сила. Какая? Логично предположить — та самая, что забросила ее сюда. Точнее, в гараж.

Что, опять охтинский изверг? Чушь. Эта версия рухнула давным-давно под гнетом собственных внутренних противоречий.

Итак, что мы имеем?

Сигизмунд остановился посреди комнаты, невидящим взором уставился на люстру.

Мы имеем:

1. В конце 1996 года С.Б.Морж обнаруживает в своем гараже некий одушевленный объект в лице девки, сам себя именующий «Лантхильда». Объекту присущ ряд странностей:

а) полное невладение каким-либо из распространенных в Европе языком (язык объекта не идентифицирован);

б) полное отсутствие информации о национальной и гражданской принадлежности объекта;

в) вообще полное отсутствие какой-либо информации об объекте…

В принципе, шведский или, скажем, исландский язык в любом случае показались бы Сигизмунду незнакомыми. Так что Лантхильда действительно могла быть шведкой. С другой стороны, любой мало-мальски образованный швед хоть сколько-нибудь владеет английским…

Да, но есть еще необразованные хуторяне. Или рыбаки какие-нибудь из заброшенной деревушки.

Но что делала необразованная шведская (вариант: исладнская) хуторянка в сигизмундовом гараже?

Конечно, жизнь иной раз причудливо плетет…

Вернемся к фактам. Объект был дан в объективном ощущении, объект жил, ел, пил, спал… «Реми Мартен» выжрал вчистую… Блин! Сам ты объект, Морж.

Ладно, эмоции в сторону.

2. В начале 1997 года С.Б.Морж вознамерился жениться на объекте…

М-да…

Итак, она исчезла. Не по своей воле. Появилась она здесь тоже явно не по своей воле. Сигизмунд вспомнил, как растеряна и испугана была Лантхильда в первые дни.

Откуда она появилась?

Господи, да что я вообще о ней знаю? Она ОТКУДА-ТО взялась в гараже…

Лунница!

Сигизмунд бросился в «светелку», распахнул дверцу шкафа. Лунница была на месте. Поблескивала, как ни в чем не бывало жирным тускловатым блеском.

Сигизмунд взял ее в руки, поразглядывал. Повесил назад. Золото не вызывало у него сейчас никаких эмоций. Да и давно уже не вызывало. Привык, что ли.

Сигизмунд с силой захлопнул дверцу шкафа, и тотчас сверху с гулким стуком свалилась пустая коробка. Сигизмунд машинально подхватил ее.

На коробке под словами «POPCORN» и (почему-то) «SPORT» натужно висел на скале здоровенный хмырь в шортах. Нажрался, видать, попкорна и лезет. Душа в нем взыграла, должно быть.

Подпрыгнув, Сигизмунд заглянул на шкаф. Аж присвистнул. Сколько дерьма наскладировано! И так заботливо!.. Из мусорного ведра, небось, таскала — какие поярче. Как сорока. Запасливая.

И тут — ударило!

Нет сороки.

Нет запасливой.

Бессмысленно все… Сигизмунд еще раз посмотрел на жизнерадостного хмыря и бережно положил его обратно на шкаф.

В «светелке» густо застоялся причудливый девкин быт. Ее привычки, пристрастия, странности, предпочтения.

Сигизмунд вышел на середину комнаты, огляделся. По уму, прибрать бы здесь надо. Выкинуть весь тот хлам, который накопился и успел уже покрыться пылью. Но рука не поднималась.

Нет уж, пусть все остается как есть. Почему-то вдруг ему стало казаться — пока комната стоит в неприкосновенности, Лантхильда может еще вернуться… каким-то непостижимым образом…

В этот момент в дверь позвонили. Позвонили уверенно, три раза подряд.

Сигизмунд медленно вышел из «светелки», закрыл дверь. Он знал, что пришла не Лантхильда. Кто-то другой.

Позвонили в четвертый раз. Нет, не она. Неважно, кто, но не она.

Сигизмунд отворил дверь.

— Ты что, Морж, дрочишь тут?

Сигизмунд уставился на вошедших, плохо соображая. Его толкнули.

— Что встал, дай пройти.

До Сигизмунда медленно стало доходить. Аська. С сестрицей.

— А вы что пришли?.. — начал он.

— Не дозвониться до тебя, — сердито заговорила Аська. — Давай, ухаживай, что топчешься.

Сигизмунд машинально вынул из курток сперва Аську, потом ее сестрицу. Сестрица мельком глянула на молоток и ножницы, болтавшиеся над дверьми. Ничего не сказала. И даже виду никакого не сделала.

— Что у тебя занято все время? — ворчала Аська. — С кем ты треплешься часами? А что, девчонка твоя еще не вернулась? В общем, так, Морж, гони десятку назад. Нам жрать нечего. Пешком к тебе, говнюку, шли. Как ходоки к Максиму Горькому.

— К Ленину, — глупо поправил Сигизмунд.

Пошел к себе в комнату, переступая через книги, валявшиеся на полу. Достал из ящика полтинник. Заодно проверил телефон. Трубку набекрень положил. Совсем ума лишился.

Следом в комнату всунулась Аська.

— Ну и срач у тебя, Морж… А что, вы дрались? Или ты уже опустился? С десятки-то… Ты, Морж, не смей с моей десятки опускаться.

— «Киса, ваш дворник большой пошляк. Так напиться на рубль!..» — вяло схохмил Сигизмунд.

Аська нахмурилась. Лавируя среди куч и павшего стеллажа, пробралась к Сигизмунду. Тревожно посмотрела ему в лицо.

— Что, так плохо, Морж?

Он молча кивнул.

— А мы тебе пожрать принесли, — сообщила Аська. — Борща. Сестрица наварила. Я просыпаюсь — а у нас борщ! И говнюки какие-то сидят. Филологи. Жрать горазды — жуть берет. Сидят и рубают этот борщ, сидят и рубают!.. И словами мудреными сыплют. И водку пьют. Успели сбегать. Я говорю: ша, ублюдки, там у нас человек погибает, надо ему борща оставить! И отлила тебе в литровую банку — во, под завязку. В кастрюлю выльешь, разогреешь. А то у тебя от стресса будет язва желудка. Тебе надо жидкое есть. — Тут Аська захохотала.

— Представляешь, Морж, я как встала, мне сразу говорят: «А десятка твоя, Асенька, тю-тю!» Я спросонок не сообразила. Говорю: «Что тю-тю?» Сестрица мне так въедливо и отвечает, что, мол, какой-то синюшник выполз поутру из-за шкафа и десятку унес. Я говорю: «Это не синюшник, это генеральный директор…» Ты ведь генеральный, Морж?

— На, — сказал Сигизмунд, протягивая полтинник.

Аська посмотрела на полтинник.

— Это что?

— Дензнак.

— Ну, спасибо, — сказала Аська и заорала на всю квартиру: — Ви-ика! Гляди, чего нам дали! Я тебе говорила, что он генеральный, а ты — «синюшник, синюшник…» Иди сюда! Только ноги не сломай!

Вика появилась в дверях. Бесстрастно посмотрела на разгром. Сказала:

— Я в белой кастрюле разогрела. У вас белая — суповая?

Сигизмунд ошалело кивнул.

— У тебя хлеб хоть есть, Морж? — деловито спросила Аська, карабкаясь к выходу.

Сестры усадили Сигизмунда за стол, поставили перед ним полную тарелку борща и наказали съесть. Сами уселись напротив, принялись надзирать. При этом Аська считала своим долгом развлекать Сигизмунда рассказками.

— Чайка к херам улетела, представляешь, Морж? У кошки всю рыбу сожрала и улетела. Вырвалась, падла. А мы к тебе шли — ужас, денег нет, ничего нет, у меня еще глаз подбит. Пьяных каких-то на себя всю дорогу собирала, как репей. Объяснять приходилось: супец, мол, человеку несем, его баба бросила, мы его утешать идем, так что не до блядок нам. Народ понимающий — отлипал… Мы супцом булькали, но не показывали. Сейчас люди такие — им только покажи, отберут у слабых женщин и тут же отожрут. — От темы жратвы аськина мысль причудливо скакнула к утренним визитерам. — А эти филологи под конец оказались ничего.

— Они не филологи, — подала голос сестрица.

— Какая разница, — отмахнулась Аська. — Притомили они меня сперва, а после общие знакомые откопались, сходили за водкой, посидели по-человечески… Теоретики. Говорят, период сейчас такой. У всех. Говенная морось, говорят, сыплется. Их по деньгам кинули, а у нас под утро кто-то просто в подъезде насрал. Вот так незатейливо. Это не ты, Морж, спьяну?

— Нет, — лаконично сказал Сигизмунд, продолжая хлебать борщ.

— Вот и я говорю: не мог он этого сделать, он генеральный директор…

— Вы каким бизнесом занимаетесь? — вежливо спросила Вика, желая сменить тему разговора на более приятную.

Аська привзвизгнула, предвкушая.

— Тараканов морю, — ответил Сигизмунд.

— И как? — спросила Вика.

— На жизнь хватает.

Повисло молчание. Сигизмунд будто со стороны слышал в тишине свое громкое чавканье.

Аська легла на стол грудью, засматривая Сигизмунду в лицо.

— Ну так что, поссорились вы с ней все-таки?

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Так почему она от тебя ушла-то?

— Пропала она, а не ушла.

— Думаешь, похитили?

— Нет.

А может, и похитили, подумал Сигизмунд. Он не знал.

— Своими ногами ушла? — продолжала допытываться Аська.

— Я пошел машину заводить. Пока из гаража выезжал — ба-бах, ее нет.

— Что значит ба-бах? Стреляли?

— Это я фигурально. Просто — нет.

Сигизмунд твердо решил не пускать взбалмошную Аську во всю эту загадочную историю. Запутает еще больше.

Его уклончивость не осталась для Аськи незамеченной.

— Не хочешь говорить — не надо. Я тебе так скажу: если своими ногами ушла, возможно, своими ногами и назад придет. У беременных еще и не такое бывает.

Да уж, подумал Сигизмунд. Вспомнилась вдруг неприятная встреча с беременной в тот день, когда он нашел в гараже Лантхильду.

— Ну ладно, Морж, — сказала Аська. — Мы пошли. За деньги спасибо. Посуду у тебя мыть уж не будем, извини.

Сигизмунд встал, проводил их. Когда закрылась дверь, в квартире стало очень тихо и пусто.

В принципе, к этой пустоте он и стремился, когда расходился с Натальей. И жил в этой пустоте, лишь изредка разбавляя ее случайными и недолговременными подругами. А теперь в квартире будто звенело. Кассету бы поставить, Мурра послушать — так разбит магнитофон.

Сигизмунд ткнул пальцем в телевизор и плюхнулся на диван. Некоторое время бродил по каналам. Все было скучно. Засилие пошлости удручало. Шуршание памперсов не захватывало, «дэним» не привлекал. Не хотелось ни чистить зубы, ни источать ароматы Настоящего Мужчины. Ни хрена не хотелось.

Наконец набрел на академического дядю в двубортном пиджаке. Дядя бубнил про какую-то комету. Дескать, открыли в 95-м году комету. И не простую, а супер. То есть, без дураков супер, это вам не памперс-юни. И в бинокль уже эту комету видно, а скоро вовсе вырастет. Близко пройдет, но не упадет на Землю, хвост на полнеба растянет. Будет видна ночью, а если захотите — то и днем. Последним эту комету Рюрик видел, а теперь вот нам счастье привалило.

Дядю сменили спортивные новости. Сигизмунд выключил ого. Нет, не ого — телевизор. Ого раньше был. Вчера.

Он начал ощущать, как растет подушка времени между ним и Лантхильдой. Сперва чуть-чуть — вчера. Потом побольше — позавчера. Не успеешь оглянуться

— месяц назад… Растянется, как хвост у кометы. На полнеба. На полжизни.

А ведь он всерьез собирался жить с ней всю жизнь — сколько получится. Он только сейчас понял, как серьезно к ней относился.

* * *

Из клубящегося тоскливого полусна-полубреда Сигизмунда вырвал телефонный звонок. Сигизмунд ощутил острый приступ досады: возвращаться к реальности не хотелось. Что-то было в этой реальности не так.

А телефон звонил и звонил. Настырно.

Сигизмунд снял трубку. Просто чтобы звонить перестал. Машинально произнес:

— Алло…

— Сигизмунд Борисович! — заверещала трубка. — Вы спите? Вы болеете? Сигизмунд Борисович!..

— Алло, — повторил Сигизмунд вяло.

— Вы слушаете?

— Кто это звонит?

— Это я, Света.

— Какая Света?.. — начал было Сигизмунд и тут проснулся окончательно. — Светка?

— Вы спите?

— Да не сплю я, не сплю. Задумался. Ты что как резаная?

— Сигизмунд Борисович, нас обокрали, — выпалила трубка.

Сигизмунд на мгновение представил себе светящееся окно светкиной квартиры.

— Сочувствую, — проговорил он еще более вяло.

— Да нас, нас обокрали! — надрывалась в телефоне Светка. — НАС!

Сигизмунд немного подумал.

— «Морену»? — спросил он.

— Да, да! Приезжайте скорее!

— Еду, — сказал Сигизмунд, роняя трубку.

Было одиннадцать утра. Сколько же он проспал?

Сигизмунд был в «Морене» через час. Федор уже прибыл. Захлебываясь, Светочка принялась рассказывать. Она пришла на работу первая, открыла дверь и обнаружила… собственно, ничего она не обнаружила. Вся техника была вынесена.

Компьютер с бухгалтерией. Принтер — лазерный. Факс поперли, естественно. «Панасониковский» телефонный аппарат со всякими кнопками: автоповтор там, автоответчик. Сигизмундово любимое вертящееся кресло на колесиках вынесли. Обидели, блин, генерального. Две пачки бумаги для лазерных распечаток — это уже свинство — беспринципно утащили.

Светочка звонила по старому телефонному аппарату — с битым корпусом и замусоленной трубкой. Валялся в ящике стола, все руки не доходили выбросить. А тут пригодился. Воткнула и позвонила — сперва Федору, потом Сигизмунду.

Смежная дверь к арендаторам была заперта. Открыли. У субарендаторов было вообще пусто. Входной замок с «ихней» стороны был сломан.

Сигизмунд с Федором переглянулись.

— Я велел Светке ничего не касаться, — сообщил Федор. — Чтобы все хранило девственный вид.

— Дефлорированный вид, — угрюмо пошутил Сигизмунд и пошел звонить в милицию.

Светочка хихикнула, но как-то нервно.

Менты явились через полтора часа — в лице дознавателя и еще одного. Дознаватель — коренастый мужик в черной кожаной куртке, с густыми, сросшимися на переносице бровями, — уселся за стол, вольготно разложился бумагами, начал задавать вопросы. Попросил ничего не трогать и не мельтешить, сидеть тихо. Опрашивал по одному.

Сигизмунд вяло отвечал. Происходящее воспринималось сквозь туман — слишком много за последние дни навалилось. Время от времени краем глаза ловил на себе светкин сочувствующий взгляд.

Второй мент с Федором вышли во двор — посмотреть, как там со стороны. Когда они вернулись, Федор был очень оживлен и румян. Дознаватель мельком оторвался от бумаги, поднял голову. Второй мент кратко сказал:

— Соседи ничего не видели.

— А как там дверь?

— Похоже на имитацию взлома.

В отличие от Сигизмунда, Федор так и кипел от энтузиазма. Рвался быть допрошенным.

Однако бойцу пришлось ждать, пока закончат беседу с генеральным.

Сигизмунд поведал о субарендаторах все, что знал. Записав показания, дознаватель попросил показать договор о субаренде. Тут Сигизмунд хватился: договор находился у него дома. Предложил съездить, благо на колесах. Дознаватель не возражал. Дел хватало.

Сигизмунд, как в дурном сне, потащился домой — за договором. Вошел в квартиру. Странным поведением озадачил даже кобеля. Непонимающе озирался вокруг. В комнате царил полнейший разгром. Стеллаж продолжал пребывать в упавшем состоянии. Чуда явлено не было, и из праха стеллаж не восставал. Чудес не бывает. Да, чудес не бывает!

Наступая на книги, пробрался к столу. Долго шарил, не мог найти договор. Сидел на диване, глядя в потолок, двигал губами. Ему казалось — думал. Вспоминал, где этот проклятый договор может находиться.

Да. Была протечка. После протечки бумаги перекладывали… Куда?

Наконец вспомнил. Вытащил, развернул бумаги, долго вчитывался, тщась понять

— та бумага или не та. Вроде, та.

Долго стоял с нею в руке, соображал — куда сунуть, чтобы не помять. Сам себе с расстановкой сказал:

— Бумаги, дабы не помять, ложат в папку.

Мысль натужно направилась на поиски папки. Не нашла. Поднял из развала книгу с обложкой понадежнее, сунул договоры за обложку.

Сигизмунд уже уходил, когда неожиданно зазвонил телефон.

— Гоша… Гена не у тебя?

— Какой Гена?

— Ушел из дома, пьяный… не знаю, что и думать. У вас дела с ним какие-то были…

Сигизмунд мучительно задумался. Потом спросил невпопад:

— Куда он ушел?

— Не сказал. Пьяный пошел…

Звонила тетя Аня. До Сигизмунда это дошло только к концу разговора.

— Нет, тетя Аня. Его у меня нет.

И положил трубку.

И тут же — новый звонок.

— Да!.. — рявкнул Сигизмунд.

Мать.

— А ты чего не на работе? — удивилась она.

— А зачем домой звонишь, если я на работе?

— Я звонила. Там не отвечают. Случилось что?

— Ничего, — процедил Сигизмунд.

— А эти твои… норвежцы… они уехали?

— Слушай, мать. Хальвдан утонул вместе с сейнером и селедками. Дочка его с горя бросилась под троллейбус номер тридцать четыре. Остальных повесили — кого за шпионаж, кого за яйца. И вообще, какого хрена вам всем от меня надо?.. Достали!

И бросил трубку.

Выезжая со двора, видел перед собой в арке лощеную черную задницу «фордяры». Того самого. Быстро же его реанимировали! Уплывал, закрывая в проеме арки Казанский собор. На миг захотелось поглядеть на морду владельца. И кто там только засел за тонированными стеклами? Фингал бы ему навесить для красы. Чтобы свет не застил.

Черный «форд» долго еще маячил впереди, пока на Садовой их с Сигизмундом не разлучило оживленное движение. Настолько оживленное, что из пробки Сигизмунд выбрался только через двадцать минут.

Когда только Сенную откроют для движения? Едучи по Садовой, Сигизмунд думал эту стандартную мысль. И, что характерно, остальные застрявшие водилы — тоже. Вот где раздолье для телепатии.

Когда Сигизмунд добрался до офиса, дознаватель уже закончил работу. Прибыла бригада криминалистов с причудливым инвентарем в чемоданчике. Картина, открывшаяся перед Сигизмундом, который был — ха-ха, что таить — сегодня на голову слабоват, показалась и вовсе малообъяснимой. Какие-то незнакомые люди деловито пачкали черной дрянью стены и двери. Не везде, а только там, где руками берутся. То есть, косяки всякие.

— Принесли? — донесся до Сигизмунда голос дознавателя.

Сигизмунд с трудом оторвался от завораживающей своим сюрреализмом картины.

— Что?

— Договор с вами?

Сигизмунд машинально протянул ему книгу.

— Что это?

Сигизмунд глянул на обложку. Босх. Это он, значит, альбом Босха приволок. На обложке ученый лекарь долбил кому-то голову. От глупости лекарства нет.

Именно это зрелище и заставило Сигизмунда взять себя в руки. Раскис, блин. Растекся, как кисель.

Достал из-за обложки договор. Протянул дознавателю.

Тот переписал из договора данные.

Поведал новости.

Судя по всему, на ребятках — на приятных молодых парнишках, оба Сергеи — должок висит. Пока Сигизмунд домой-обратно катался, звонили некие кредиторы. Интересовались. Сегодня срок истекает. Дознаватель сказал, что представился рядовым сотрудником ГРААЛЯ, просил кредиторов подъехать. Так что ждем-с.

В данном случае, продолжал ободрять Сигизмунда дознаватель, очень похоже на инсценировку взлома. Обчистили, похоже, субарендаторы. У них в комнате все протерто, отпечатков нет.

Сейчас сотрудникам «Морены» надлежит презентовать свои пальчики родимой милиции. Поскольку на стенах и дверях офиса какие-то отпечатки найдены. Надо бы установить, которые отпечатки родные, а которые — нет. В интересах следствия.

Убогость ментовского инвентаря поразила Сигизмунда даже сквозь туман, в который был погружен мозг после потрясений последних дней. Какая-то великая самопальность сквозила во всем, что сейчас происходило.

— Ребята, — оторвался криминалист от стены, — берите листочки, складывайте гармошкой.

И показал, как.

На верхней складке было велено написать паспортные данные: «От пострадавшего…» У Сигизмунда почему-то не получалось сложить листок. В конце концов, его выручила Светочка. Немало, должно быть, таких вееров творила в детстве из промокашек. Королевой Марго, небось, себя мнила. А стала бухгалтером в тараканобойной фирме.

Другой мент названивал в отделение. Просил машину прислать. В отделении была пересменка, машина добывалась трудно.

После того как паспортные данные были записаны, криминалист осквернил пальцы и ладони сотрудников «Морены» все той же черной дрянью. Или другой дрянью, но тоже черной. Прокатал — сперва большой палец, потом указательный… У Сигизмунда дрожали руки.

— Вы можете держать руки? — сердито спросил криминалист.

Сигизмунд соврал, что вчера на дне рождения был. Криминалист обидчиво заметил, что тоже был на дне рождения и тоже вчера, но руки почему-то не трясутся.

Федор попытался было затеять дискуссию, задать пару вопросов по существу дела, вникнуть глубже в происходящее — он был живо заинтересован. Но дискуссия скисла, не начавшись. Криминалистам было скучно. Криминалисты таких дел видели — у-у… И к тому же еще на один объект торопились. На такой же.

Наконец криминалисты уехали, забрав отпечатки и оставив после себя загрязнение. И стены в черных пятнах, и руки… Сигизмунд спросил дознавателя:

— Можно стирать?

Дознаватель разрешил.

Светку наладили отмывать стены мыльной водой.

Второй мент опять пошел с Федором во двор. Обсуждали что-то на ходу. Светка без энтузиазма хлюпала тряпкой. Сигизмунд скрючился в углу на стуле, угрюмо созерцая плохо отмывшиеся руки. Дознаватель сидел за столом, перечитывал записи и время от времени бросал рассеянный взгляд на Босха. Время тянулось.

Около пяти в дверь позвонили. Второй мент открыл. Вошли два мордоворота. Вопиюще противореча своему чисто бандитскому виду, очень вежливо осведомились:

— ГРААЛЬ здесь находится?

Мент спокойно ответил:

— Да, проходите, ребята.

И встал у двери.

Дознаватель стремительно вышел им навстречу, заранее держа раскрытыми «корочки».

Представился. Сказал, что работает по факту кражи. Попросил рассказать все, что известно о фирме ГРААЛЬ.

Известно мордоворотам было немного. Месяц назад они отгрузили ГРААЛЮ товар со своего склада. Сегодня — срок платежа. Собственно, за этим и приехали.

Мент записал название фирмы, которую представляют мордовороты. Поинтересовался, на какую сумму мордоворотный склад опустили. Назвали. Мент зафиксировал и это. Предложил оставить исковое заявление. Можно прямо сейчас поехать в Адмиралтейское РУВД, можно завтра.

Мордовороты попросили разрешения позвонить. Позвонили. Отчитались, слово в слово пересказав услышанное от мента. Вежливо попрощались, сказав сакраментальное «сочувствуем», и поехали подавать исковое заявление.

Вскоре после этого дознаватель собрал бумаги и вместе с напарником откланялся. Сказал «будем искать» и «позвоните через несколько дней».

Пренебрегая правилами, Сигизмунд задымил прямо в офисе. Светка не возражала. Федор пошел искать доски, чтобы забить дверь.

Когда Федор ушел, Светка вдруг бросила тряпку в таз и распереживалась. Все данные на компьютере остались!.. Все заказы!.. Весь баланс!..

— Так на бумаге же все сохранилось, — сказал Сигизмунд.

Но воображение Светки, распаленное бумажными триллерами, причудливо рисовало страшные картины: попали данные в злые руки… и начинается роман ужасов.

— Брось ты, Светка, — устало сказал Сигизмунд. — Там уже, небось, все потерто. Кому мы нужны с нашими тараканами…

Явился Федор с досками и молотком. Разжился где-то за дивно короткий срок. Заколотил взломанную дверь со стороны арендаторского входа. Совсем уже собрались уходить, когда в дверь позвонили.

Еще двое. Этих тоже опустили ушлые Сереги. Впрочем, эти отнеслись к случившемуся с юмором. Или по фиг им было. Тоже отзвонились своему начальству — порадовали. Попытались утешить Сигизмунда с поникшей дружиной: мол, не вешайте носа, ребята, глядите на нас и берите пример.

Бодрых ребят кинули на три с половиной тысячи баксов.

Побазарили, покурили. После чего ребята отправились знакомой тропой, в РУВД. Исковое, блин, заявление подавать.

Светка совсем ослабела от переживаний. Сигизмунд подвез ее домой. Пока вез, в голове неотвязно вертелись слова, которые услышал вчера от Аськи: «говенная морось… говенная морось…» Светка молчала. Сонно глядела на дорогу. Прощаясь, Сигизмунд бегло чмокнул ее в щеку.

…И когда уже сворачивал на Садовую, отчетливо услышал — как будто кто-то рядом, в машине, произнес это вслух: «ЖИЗНЬ БЕССМЫСЛЕННА». Эти два слова будто взорвались Сверхновой, и Вселенная, где существовала особь по имени Сигизмунд, мгновенно преобразилась: на лиловых клубящихся небесах Хаоса взошло Черное Солнце.

Под этим Черным Солнцем утратило всякий смысл все то, чем тешила себя на протяжении тридцати шести лет означенная особь. Чувство это было настолько всеобъемлющим, что спасительная способность к анализу, расточилась, растеклась, как часы на картине Сальватора Дали.

Сигизмунд остался один на один с диким животным ужасом. ЖИЗНЬ БЕССМЫСЛЕННА. Эта мысль поглотила его, как пучина. ЖИЗНЬ БЕССМЫСЛЕННА. Он начал приискивать подходящий столб, в который можно было бы врезаться и покончить с этим раз и навсегда. Разогнаться и врезаться. ЖИЗНЬ БЕССМЫСЛЕННА. Раз и навсегда — покончить, и больше не будет страшно.

Садовая. Час «пик». Сигизмунд медленно, обреченно полз в каше машин, то и дело застревая в пробках. Разогнаться и врезаться возможности не представлялось. Черное Солнце постепенно угасало, переставало быть таким яростным и ослепительным. Жизнь больше не была бессмысленной. Она была вопиюще скучной. Но и только. Это можно было вынести. По крайней мере — пока.

* * *

Бутылка медовой водки «Довгань» полновесно стукнула о стол. К водке имелись четвертушка черного хлеба и сермяжная луковица. Чиполлино, блин.

Сигизмунд свинтил пробку, разрывая наклеенную поперек акцизную марку, аккуратно, как реактив в пробирку, налил себе первую. Подержал в руке, продлевая момент. Сейчас эта сверкающая прозрачная жидкость прольется на Черное Солнце, и оно, погань эдакая, зашипит, извиваясь лучами-змеями, и загаснет, сгинув в пьяном болоте. Лучше уж быть нажравшейся скотиной, чем «особью»… ЖИЗНЬ БЕССМЫСЛЕН-НА.

Н-на!

ЖИЗНЬ БЕССМЫС…

Н-на!

Вторая прошла еще лучше первой. Сигизмунд с хрустом взгрызся в луковицу. Посидел, прислушался. Вроде, шипит. Вроде, гаснет, сука.

Ну-ка еще одну… Ах, хорошо пошла.

Притупилось, загладилось, будто в болотной жиже все искупалось.

Голос извне замолчал.

Пришла обида.

…Ведь не потому же, что обокрали, зажглось смертоносное Черное Солнце. Не настолько же он, Сигизмунд, в конце концов, примитивен. Корчился, как амеба, — не из-за того же, что два ушлых ковбоя по имени Серега и Серега-плюс сперли компьютер-принтер-факс. Не из-за этого же! Три тонны баксов — из-за такого Черное Солнце не вспыхивает.

Пес грустно лежал, морда между лап, в темных глазах — вселенская скорбь. Как всякая собака, пьяных не одобрял. Осуждал даже.

— Не особь я, понял, — обратился Сигизмунд к кобелю. Кобель приподнял морду, поставил уши. — Я с-сапиенс, понял? И не позволительно вот так появляться и исчезать без моего соизволения… Кажется, я надрался.

Утратив интерес, кобель уронил морду обратно.

— Так. Надо сделать паузу.

Сигизмунд встал. Походил по кухне. Покурил. Водка тем временем обустраивалась в своем новом обиталище. То есть, в сигизмундовом желудке.

— Должно сопротивляться. Не терять связи со своим поколением. Понял?

Сигизмунд набрел на маркер и с превеликим энтузиазмом украсил светлые обои в коридоре гигантским кривоватым «пацификом».

— И хайр отращу, — пригрозил Сигизмунд «пацифику». — Уйду, блин, по трассе, только меня и видели… С песнями утреннего ветра по шоссе…

Он захихикал. Какое-то время его сильно развлекала мысль о том, что, вот, придет Наталья и увидит «пацифик». Может, и в ней совесть проснется. Только поздно! Ибо Сигизмунд в это время будет уже с каким-нибудь дальнобойщиком продвигаться по направлению к солнечному Крыму.

— Там тепло. Там яблоки. Самостийность и Кара-Даг…

Зазвонил телефон. Сигизмунд снял трубку. В трубке тарахтела Аська.

Не слушая, Сигизмунд раздельно произнес:

— Твой проблем, Аська, в полном и бесповоротном отсутствии хайра. Поняла? Кобель тоже так считает.

И положил трубку. И забыл.

«Довгани» оставалось еще полбутылки. Это не дело. Чтобы оставалось. Должно не оставаться. Потребна изначальная пустота. Сигизмунд попытался влить в себя оставшуюся водку «винтом», но поперхнулся и облился…

Затем Сигизмунд увлеченно музицировал под непрощающим взором деда с фотографии. Исполнял собачий вальс в исключительно грозном и мрачном до миноре. Брал устрашающие септаккорды и прислушивался к их ревущему замиранию в чреве пианино. В трезвом состоянии Сигизмунд умел одним пальцем проигрывать собачий вальс. Но сейчас эта незатейливая мелодия превратилась в источник бесконечных завораживающих комбинаций, по щедрости сопоставимый с ноктюрнами Шопена.

Все очень просто. Врут все п-пианинщики. Септаккорд — это когда растопырить пятерню и добавить еще два пальца с другой. Веером. Сигизмунд с настойчивостью экспериментатора исследовал свое открытие. То убирал один палец, то добавлял сразу два. Старенький «Красный Октябрь» добросовестно стонал…

Надо Аське позвонить. Рассказать. Не следует открытие в себе держать.

— Дед! — закричал Сигизмунд, обращаясь к фотографии. — Дед! Я открыл септаккорд!..

Дед на фотографии упорно двоился в глазах.

Кобель, который все это время исполнял свой долг и героически лежал у ног хозяина, вдруг сорвался с места и помчался к двери, заливаясь громким лаем.

— Кого там несет?! — грозно зарычал Сигизмунд и взял еще несколько «септаккордов». — Нету меня дома! Я творю!

Звонили настойчиво. Кобель исходил на нет, вертясь и гавкая.

Сигизмунд как-то разом поскучнел и покорно побрел по очень узкому коридору к двери — открывать.

За дверью кто-то был. Сигизмунд сделал над собой усилие и заставил взгляд сфокусироваться на незваном госте.

На площадке стояла давешняя аськина сестрица. Была строга и недовольна. Сигизмунд отступил на шаг, созерцая и недоумевая. Сестрица неопределенно множилась.

— Можно войти? — процедила она кисло.

— А ты кто? — спросил Сигизмунд, пошатнувшись.

— В каком смысле?

— Не знаю… Проходи.

Он стоял, держась рукой за стену.

— Анастасия вам обед прислала, — молвила сестрица еще более кисло.

— Аська, что ли? — всхохотнул Сигизмунд. — А у ней хайра нету, у этой твоей Анастасии. — И без перехода похвалился: — А я септаккорд открыл.

Пес настырно ввинчивал морду в полиэтиленовый мешок.

Не разуваясь, сестрица двинулась на кухню. Сигизмунд, пошатываясь, поплелся следом, выкрикивая ей в спину на разные голоса — от устрашающего до завлекательно-воркующего:

— Олл ю нид из лав!.. Олл ю нид из лав!..

Дверь на кухню энергично закрылась перед его носом. Сигизмунд приложил ухо к двери, заговорщически ухмыляясь и усиленно подмигивая кобелю. Мол, и тебя, кобель, не пустили. А там таинство какое-то творится.

Следуя необъяснимой логике, Сигизмунд неожиданно взревел:

— Энд соо… зе кинг из уанс эгэйн май гэст… Энд уай из зис воз Херод анимпрест… Джииизус Крайст! Суперстааар!.. Олл ю ниид из лаав!

Он замолчал. Прислушался. На кухне хлопнула дверца холодильника.

— Маленький двойной! — заорал Сигизмунд. — За двадцать шесть, ты, курва!.. Не жри из моего холодильника, слышишь? Мэйк лав нот вор! Ураа… Товаарищ, я ваахту не в силах стояаать, сказаал кочегаар кочегаару… А за жратву из холодильника ответишь!..

Мир вокруг Сигизмунда окончательно утратил определенность. Он хныкнул, позвал Лантхильду. За дверью послышались шаги. Аськина сестрица (как ее звать-то?) попыталась выйти в коридор.

А, попалась птичка!.. Сигизмунд всем телом навалился на дверь, не пуская. Там толкнули несколько раз. Сказали холодно:

— Откройте, Сигизмунд Борисович.

— Ик им микила! Ик им махта-харья! Аттила хайта мик Сигизмунд Борисович!

Повисло странное молчание. Сигизмунд вдруг разом утратил интерес и к холодильнику, и к теме борьбы за мир. В мыслях шевельнулось и проклюнулось что-то важное. Оно клубилось, клубилось в одурманенных мозгах и вдруг оформилось. Озо! Озо, блин! Она звонила по озо! Кто мешает снять трубку и…

Вика вышла в коридор. Пьяного аськиного приятеля у кухни уже не было. Сгинул куда-то. Торопясь уйти, она направилась прямиком ко входной двери, туда, где нелепо болтались ножницы и молоток. Вика поджала губы. Бог ты мой, будь она неладна, эта привычка Анастасии возиться со всякими убогими, полоумными, бесноватыми и просто пьяницами. Тоже мне, нашла генерального директора. Обычный пропойца. Нет уж, больше никакой филантропической деятельности, никаких супчиков в баночках и огурчиков в пакетиках…

Стоп. Куртка лежала на тумбочке у входа, там, где Вика ее сбросила. А где шапка? Можно, конечно, уйти и без шапки, до библиотеки два шага, но лучше все-таки…

Так. Откуда-то из недр квартиры выскочил кобель. Порычал, чтобы Вика обратила на него внимание. Глаза пса блестели, борода растопырилась, хвост выжидательно помахивает. В пасти — викина шапка.

— Отдай! — тихо, сердясь, велела Вика. И шагнула к кобелю.

Он пулей помчался прочь. Для того и схитил шапку, чтобы за ним с проклятиями гонялись по всей квартире. Замысел у кобеля был такой.

Пришлось принимать правила чужой игры. Вика ворвалась следом за кобелем в комнату — и замерла. Перед ней была картина вселенского разгрома. Рухнувший стеллаж загромождал комнату. Повсюду валялись книги, фотографии, какие-то безделки. А посреди всего этого кошмара, на полу, обняв телефон, восседал генеральный директор, дружок Анастасии, пьяный в хлам, и говорил, говорил что-то бесконечным потоком, густо пересыпая речь словами незнакомого языка.

Вика невольно прислушалась. Норвежский?.. Нет, но германский. Это точно. Не шведский. И не датский, конечно.

Пес подошел, ткнул в викины колени мордой с зажатой в зубах шапкой. Когда она протянула руку, припал на передние лапы и потребовал, чтобы с ним играли.

— Отстань, — сказала Вика и снова прислушалась.

Сигизмунд продолжал матерно плакаться на судьбу. Обокрали его, видите ли. И обосрали. Обокрали и обосрали. Затем он снова перешел на незнакомый язык. Вернее даже не на «язык», а на какую-то чудовищную смесь из русских и германских слов. Но не литовский же!.. Вообще не балтский. Германский. »…Аттила хайта мик Сигизмунд Борисович…» Ни больше, ни меньше. Но чаще всего повторялось слово «срэхва».

— Что стоишь? — взревел вдруг Сигизмунд, бросая трубку.

Вика вздрогнула. Она не сразу поняла, что это ей.

— Что пялишься? Вали отсюда! Давай, давай…

Он тяжело поднялся и надвинулся на нее, дыша луком и водкой.

— Катись ты в жопу! И все вы катитесь в жопу! Как хочу, так и живу, поняла? Не хрен мне тут указывать, поняла?

Она повернулась и выбежала вон, захлопнув за собой дверь.

* * *

Сигизмунд проснулся. Он лежал на полу. Замерз и затек. Рядом дрых кобель, положив морду на чью-то вязаную шапку с помпоном. Было невыносимо.

Он помнил, как начал пить. Помнил, как изобрел «септаккорд». Потом… потом, вроде, приходили. Сигизмунд напрягся. Кто? Сосед Михаил Сергеевич? Или соседка гражданка Парамонова. Впрочем, она не Парамонова. Забыл.

Может, Аська приходила? Нет, Аська бы его не оставила лежать в опрокинутом стеллаже и стыть. Аська бы набралась за компанию и стыла бы рядом…

Вспомнил. Аськина сестрица приходила. Стро-огая… А Аська то ли приходила, то ли нет. Скорее всего, да. А чья это шапка?

— Кобель, откуда шапка?

Кобель стукнул хвостом по полу и осклабился.

Сигизмунд побрел на кухню. Долго пил воду из чайника. Пошарил в холодильнике, обнаружил супчики. Явно аськиного происхождения. По привычке глянул на руку — посмотреть время. Вспомнил, что часы разбил. На днях. Взял вот и разбил. Чтобы не тикали. Деградируем-с.

Тяжко побрел по квартире. Узрел размашисто намалеванный на стене «пацифик». Привычно отреагировал на него фразой «All you need is love» и вдруг… ВСПОМНИЛ ВСЕ!

Ой, неудобно-то как!..

Пошел к телефону — звонить и извиняться. Почти уже набрал номер, как осенила светлая мысль: может быть, все-таки для начала время узнать? Было полтретьего ночи. Ничего, Аське еще можно звонить.

— Алло, Аська?

— Прорезался, бизнесмен прихиппованный? — с удовольствием спросила Аська. — Как поживаешь? Головка не бо-бо?

— Бо-бо, — угрюмо сказал Сигизмунд. — Слушай, что я там творил?

— Меня там не было, я не видела…

— Как — не было? А шапка чья?

Аська развеселилась.

— Морж, ты извращенно озабоченный. Сестрицы моей домогался грязно. Кобеля на нее науськивал, по квартире скакал, песни пел, на кухне ее зачем-то запер… А потом напугал. Нехорошо-о… Как супчик-то, вкусный?

— Не знаю, не ел еще. Худо мне, — пожаловался Сигизмунд.

— А с чего тут хорошо быть? — рассудительно произнесла Аська. — Похмелись лучше, если осталось. Осталось?

— Невыносимо мне, — простонал Сигизмунд. — Извинись там за меня перед Викой…

— Сам извиняйся, буду я еще… Что я тебе, телефон?

— Озо, — сказал Сигизмунд.

— Что?

— Да так… А что она говорила?

— Что ты мудак, говорила. Слушай, а ты правда до нее домогался, Морж?

— Это я по фамилии Морж. А по жизни я человек.

— Говно ты, а не человек, — беззлобно обозвала Аська. — Похмелись и спать иди. Тебе завтра тараканов морить.

Глава вторая

Аськина сестрица, к немалому удивлению Сигизмунда, пришла к нему на следующий день, к вечеру. Как ни в чем не бывало. Поздоровалась, улыбаясь.

— Проходите, — сказал Сигизмунд, чувствуя неловкость. Хуже всего было то, что он не мог вспомнить вчерашнего во всех подробностях. — Ваша шапка…

Она взяла свою шапку с помпоном, сунула в пакет. Уловила взгляд Сигизмунда, невольно скользнувший по пакету, усмехнулась.

— Нет, сегодня без супчика. Я из Публички.

Сигизмунд слегка покраснел.

— Кофе хотите? Или чаю. Погода ужасная.

— Я заметила, — сказала Вика, снимая куртку. Сигизмунд подхватил куртку, понес на вешалку.

У аськиной сестрицы была отвратительная европейская манера не снимать, входя в дом, уличную обувь. Развратилась, небось, за границей. Там-то из дома в авто, из авто на мостовую, мытую с мылом, да снова в дом. Или в офис с ковролином. А здесь изволь месить грязь через весь двор…

Впрочем, в том бардаке, который сейчас царил у Сигизмунда, это было и неважно.

— Я бы выпила кофе, — манерно сказала Вика.

Она пошла за ним на кухню, явно забавляясь. Сигизмунд в очередной раз почувствовал себя полным дураком. Впрочем, вот уж к чему не привыкать.

— Вы уж извините за вчерашнее, — проговорил он. — Садитесь.

Вика уселась за стол. На «девкино» место.

— Пустяки. Анастасия сказала, вас обокрали. Это тяжелый стресс. — Она помолчала, глядя, как он готовит кофе. — У меня был тяжелый стресс в Рейкьявике. Была большая проблема с языком. Там совсем другой диалект, не такой, как на континенте. Нужно было все время держать в голове язык, манеры. Необходимо было себя хорошо зарекомендовать. Это трудно в чужом обществе. У них очень консервативное общество.

— Да, — проговорил Сигизмунд со старательным сочувствием. Аськину сестрицу волновали совершенно чуждые ему темы.

Он поставил перед ней чашку кофе. Она бегло поблагодарила и продолжала, спокойно и сдержанно:

— Я была все время в напряжении и на Пасху у меня был срыв. Я напилась и забыла язык, совсем забыла. Ходила по Рейкьявику, говорила по-русски, меня не понимали, только смотрели удивленно. Я была совсем пьяная. — Она рассказывала с легкостью и откровенностью, с какой участницы западных (а теперь и наших) ток-шоу выкладывают в прямой эфир свои сексуальные, алкоголические и иные сложности. — Исландцы казались мне как манекены. Я им говорила, кажется, что они как манекены, но они не понимали…

— Трудный исландский язык? — спросил Сигизмунд, чтобы поддержать беседу.

— Это германский язык с множеством архаичных форм, если сравнивать с более современным норвежским. Исландия много лет имела очень слабые связи с континентом… Впрочем, в Норвегии два языка, знаете?

Сигизмунд этого не знал.

— Я вчера здорово накуролесил, вы уж извините…

Она улыбнулась.

— После того, как у меня был на Пасху срыв, моя руммейт — она японка, тоже аспирантка, — сказала: «Вика, ты как русский медведь».

Сигизмунд засмеялся.

— Вы не похожи на медведя. Японка плохо знает Россию.

Вика и впрямь мало походила на медведя — субтильная, светловолосая, с тонким затылком.

Неожиданно для самого себя Сигизмунд начал рассказывать ей о Черном Солнце. Ему почему-то не хотелось, чтобы она думала, что он пошло нажрался из-за украденного офисного оборудования. Она слушала очень внимательно. Рассказывать было легко.

— «Жизнь бессмысленна»… — повторила она в задумчивости. — Одна из основных проблем современного общества… Это болезнь индивидуализма, Сигизмунд. Как ни странно, но человек, который ощущает себя «колесиком и винтиком» или заменяемой частью большого рода, такой болезнью не страдает. Его жизнь осмысленна, потому что вписана в общее дело, которое простирается и в прошлое, и в будущее… Незаменимых нет. Вы будете смеяться, но это надежно держит. Когда вы живете в доме, который построил ваш прадед, и знаете, что этот же дом унаследуют ваши внуки, — вам спокойно… — Она помолчала, посмотрела куда-то в потолок. — Забыла, кто из французов сказал: «Родись, живи, умри — все в том же старом доме…»

— Понимаю, — проговорил Сигизмунд. И подумал почему-то о дедовском гараже.

— Для человека, живущего в родоплеменном обществе, поддаться — как вы говорите — Черному Солнцу, так же бессмысленно, как вдруг взять да сжечь на поле собственный урожай. Другое дело — индивидуалист. Он один. Он неповторим. И в тот миг, когда он ясно понимает, что его уход, его самоуничтожение ничего не нарушит в мировом порядке вещей…

Она замолчала.

— Вы историк? — спросил Сигизмунд. Он не хотел показать, что ее слова задели его, и поспешил сменить тему.

— Почему вы так решили? — Она улыбнулась.

Он пожал плечами.

— «Родоплеменные отношения»…

— Прямо Фридрих Энгельс, да? «Происхождение семьи, частной собственности и государства»?

Сигизмунд прочно забыл и Маркса, и Энгельса, и происхождение семьи… Своя-то бесславно развалилась, а тут…

— Я лингвист, — сказала Вика. — Специализируюсь на древнеисландском.

— А, — сказал Сигизмунд. Он с трудом представлял себе, зачем это нужно — древнеисландский. — На этом языке сейчас говорят?

— Нет, он мертвый.

— А много специалистов по этому языку?

— Его изучают в университетах на кафедрах германистики, но больше для общего развития. Специалистов, конечно, немного… — Она помолчала еще немного и вдруг глянула ему в глаза с предельной откровенностью. У нее были холодные, почти стальные глаза. — Простите, вы вчера говорили на каком-то языке…

Сигизмунд смущенно улыбнулся.

— Это опера такая была, вы, наверное, не помните… «Иисус Христос — суперзвезда». Просто у меня английский такой…

— Нет, «Jesus Christ» я узнала… На другом. — Она помялась. — Вы меня сперва из кухни выпускать не хотели… Потом собака с моей шапкой бегала…

— Это он так играет, — сказал Сигизмунд. Теперь ему стало неудобно еще и за пса.

— Вы с кем-то разговаривали по телефону, — продолжала Вика, — а я вошла случайно… Я за собакой вбежала… Волей-неволей подслушала… Извините, я не хотела, страшно неудобно вышло… Чисто профессиональное любопытство… Я германист все-таки… И язык германский — явно германский… А я его не узнала, не смогла идентифицировать…

Некоторое время они сидели и, как два благовоспитанных самурая в японском историческом боевике, усиленно извинялись: Сигизмунд — за то, что обматерил и взашей вытолкал, Вика — за то, что какие-то интимные речи подслушала и желает теперь знать подробности…

Наконец настало время отвечать. На прямой вопрос трудно было не дать прямого ответа. И тянуть с этим больше не удавалось.

Сигизмунд побарабанил пальцами по столу и сознался:

— Я не знаю, что это за язык.

Повисло молчание. Что называется, мент народился.

Потом Вика очень осторожно осведомилась — будто лед пробовала, не треснет ли под ногой:

— То есть как — не знаете?

— Ну так… У меня знакомая была… Она говорила на этом языке. Других языков не знала. От нее и набрался слов… Объясняться-то как-то надо было…

— Это вы ей звонили? — спросила Вика и тут же смутилась. — Извините…

— Нет, — сказал Сигизмунд и смутился еще больше. — Это я в пустую трубку говорил. — И пояснил: — По пьяни. По пьяни чего только не сделаешь…

— А эта ваша знакомая — она откуда?

— Не знаю.

Вика подумала немного и вдруг решилась:

— Это та девушка, которая пропала?

— Вам Анастасия рассказывала? Да, она.

Вика подумала, покусала нижнюю губу.

— Вы знаете, я не из пустого любопытства спрашиваю. Может быть, мы сумеем ее разыскать… Для начала нужно бы все-таки установить, на каком языке она говорила. Думаю, я сумела бы это сделать.

У Сигизмунда вдруг вспыхнула безумная надежда. Кое-как он сумел подавить ее и лишь вяло выдавил:

— Да?

Вика кивнула. Исключительно ловко извлекла из сумки блокнотик и авторучку. Авторучка была обычная, а блокнотик красивый, в пестром тканевом переплетике.

— Если бы вы меня снабдили минимальным лексическим запасом…

Сигизмунд, напрягшись, назвал несколько слов. Вика быстро записала и повернула блокнот к Сигизмунду:

— Так?

Слова были записаны значками международной транскрипции, смутно знакомой Сигизмунду по ранним годам изучения английского. Только там были еще какие-то дополнительные закорючки.

Сигизмунд замялся.

Вика повернула блокнотик к себе и стремительно накидала еще несколько вариантов.

— Может быть, так?

— А как это читается?

Вика с готовностью, тщательно артикулируя — Сигизмунд обратил внимание на ее накрашенные хорошей помадой губы и белые, ровные зубы — несколько раз произнесла слово «гайтс». Один вариант произношения в точности совпадал с лантхильдиным. Вика произносила звуки иначе, чем Сигизмунд, — более «чисто».

— Вот так, — сказал Сигизмунд.

Вика повторила еще раз:

— Гайтс.

— Да, так. Это значит — «коза». Только чуть-чуть более протяжно.

— Гаайтс, — еще раз выговорила Вика.

— Нет, теперь короче.

Они записали еще десятка два слов. Сигизмунд сам удивился тому, как много он, оказывается, их знает.

Потом Вика спросила, может ли он построить связную фразу.

…В принципе, есть же видеокассета с записью лантхильдиного голоса. Но про кассету лучше не говорить. Там, кроме всего прочего, заснята лунница…

Пока Сигизмунд терзался сомнениями, Вика вдруг лукаво произнесла, удивительно точно воссоздавая лантхильдину интонацию:

— Аттила хайта мик Виктория Викторовна…

Сигизмунд покраснел.

— Аттила — это имя? — спросила Вика. Она сделалась очень собранной и деловитой.

— Нет. Аттила — это «отец».

— Отец? — Она подняла брови. — Атта?

— Да, атта.

Вика неожиданно попросила у него сигарету. Закурила. Спросила:

— «Хайта» — это «зовет», «называет», да?

Он кивнул.

Она потушила окурок.

— Сигизмунд, а как сказать — «звал» или «буду звать»?

Сигизмунд тяжко задумался. Вика терпеливо ждала. Взяла вторую сигарету.

Неожиданно Сигизмунд вспомнил.

— «Хэхайт».

Сигизмунд не понимал, почему Вика глядит таким странным взглядом.

— «Хэхайт», — повторил он. — Вы записываете?

— Это «буду звать»?

— Нет, это «звал».

Вика сделала еще одну заметку. Потом долго мурыжила его со словом «сестра»

— «швостер», «свистар»… Затем захлопнула блокнот, одарила Сигизмунда отстраненно-строгой улыбкой и довольно быстро засобиралась уходить.

От этого визита у Сигизмунда почему-то остался неприятный осадок. Как будто аськина сестрица явилась к нему с определенной целью, хитростью легко добилась своего и, как только получила желаемое, свалила.

* * *

Чтобы избавиться от поганого чувства — тем более, ни на чем не основанного

— Сигизмунд принялся за уборку. Воздвиг на место стеллаж. Старательно разобрал, протер и расставил книги. Поскорбел над развалившимися в процессе низвержения модернистами — альбом распался на три составляющие. Бегло перебрал мутные фотографии «Кама-сутры». Подивился. Аккуратно убрал на место. Пусть хранится. Память.

Расставил по полкам все безделушки, какие живы остались. Халцедончик, который с Натальей вместе в Крыму нашли (и как радовались тогда!), подержал в руке, поприслушивался к себе. Но в душе ничего не шевельнулось.

Сигизмунд выбросил несколько выцветших наборов открыток «Отдыхайте в Пицунде», происхождение коих осталось для него загадкой, и тому подобный хлам. Приготовил для вынесения на помойку целую пачку «одноразовых» книг — мутный бурный поток словесной жижи, скупленный еще в разгар перестройки.

Подмел. Комната неожиданно приобрела вполне обитаемый вид.

Вот и хорошо. Теперь будем культурно отдыхать. Сигизмунд погасил верхний свет, завалился на диван с «Инквизитором», творением некоего Александра Мазина. Этого «Инквизитора», помнится, Федор принес, нахваливал. Все руки не доходили почитать. Господи, как давно это было. Будто жизнь назад.

Уткнулся в роман. Полчаса боец-одиночка лихо расправлялся с группировками. Рвал их голыми, можно сказать, руками. Но было интересно.

Интересно, как выглядит сам автор? Небось, толстый, рыхлый. Боевики обычно пишут упитанные трусоватые дяди.

От похождений боголюбивого бойца-одиночки Сигизмунда оторвал телефонный звонок. Звонила, конечно, Аська. Кто еще станет названивать за полночь? Породнились с ней прямо за эти дни.

— Чем это ты, Морж, так очаровал мою высокоученую сестрицу, колись?

— А что, очаровал? — без интереса спросил Сигизмунд.

— Не знаю уж, не знаю… Пришла она от тебя такая задумчивая-задумчивая. Ну точно, думаю, влюбилась. Ты ее там трахал?

— Нет еще, — сказал Сигизмунд. — Только «Кама-сутру» в памяти освежил. А что она говорила?

— Ничего не говорила. О тебе расспрашивала, все обиняками да намеками. Я ей говорю: ты, Виктория, не обольщайся — он хоть и генеральный директор, а нищий. Сперли у него все. Кресло вертящееся сперли с подлокотниками, бумагу для факсов— пипифаксов потырили… Словом, все. Пропадешь ты, говорю, с ним.

— А она? — зачем-то поддержал беседу Сигизмунд.

— А она в уголку засела, все блокнотиком шуршала и что-то под нос себе на разные лады бубнила. Стишки, должно быть, сочиняла. А сейчас вот на ночь глядя гулять пошла. Я говорю: «Ты что, Виктория, с ума сошла? Не в Рейкьявике. Снасильничают и пришибут.» А она: «Нет, говорит, пойду воздухом подышу»… Это она, Морж, о тебе воздыхать пошла, точно тебе говорю… А, вот она пришла.

И Аська бросила трубку.

Как ни странно, диковатая ночная беседа с Аськой резко улучшила настроение Сигизмунда. В поведении аськиной сестрицы вдруг перестал чудиться неприятный меркантильный душок.

* * *

Сигизмунд проснулся со странным ощущением, которое можно было охарактеризовать двумя словами: поезд пошел. Еще вчера этого чувства не было. Вчера — как и те несколько дней, что прошли с момента исчезновения Лантхильды — поезд его жизни, образно говоря, бездарно торчал на каком-то заброшенном полустанке. Сегодня — словно прогудел сигнал — поезд медленно начал набирать ход. Все, ту-ту. Лантхильда осталась там, на платформе. А Сигизмунд двинулся дальше. Жить. Жить без нее. Привык. Успел. Подлец человек, ко всему-то привыкает…

Это чувство не оставляло его весь день. Вечером, придя домой, он решительно вошел в «светелку» и принялся за уборку. Хватит. Сгреб со шкафа и выбросил все пустые коробки-банки. Заглянул в шкаф. Все вещи лежали в идеальном порядке. «Плечиков» Лантхильда не признавала: все было аккуратно сложено стопочками.

Заначек, по преимуществу бесполезных, по всем углам обнаружено было великое множество. Веревочки, резиночки, носовые платки, игрушка из киндерсюрприза, фантики, завернутые в лоскуточки… Вываливая все это барахло в мешок для мусора, снова подумал: нормальна ли была девка? Не может человек в твердом рассудке сберегать и заныкивать такое количество бесполезного хлама. Даже такое отчасти осмысленное дело, как собирание марок, оставалось для Сигизмунда загадкой. Хотя реклама по ого неустанно призывала Сигизмунда собрать сто тысяч пробок от псевдо-шампанского, дабы выиграть поездку на Канары…

Пройдясь с веником под шкафом, Сигизмунд неожиданно вымел нечто неожиданное

— пачку утопающих в пыли фотографий. Отложил веник, наклонился, взял в руки. Происхождение фотографий угадывалось легко: девка выковыряла их из альбома. На всех была Наталья.

Видать, ревновала. Даже изображения убрала, чтобы забыл. Сигизмунд даже обиделся: похоже, девка считала его по интеллекту равным кобелю.

Пошуровал веником еще. Еще одну Наталью вытащил. И бумажный след. Тот, что снимал у девки с ноги, когда сапожки для нее подыскивал.

Сразу вспомнилось, как боялась она давать след. Весь ужас от сей немудреной измерительной процедуры. Как первым делом отобрала у него след, утащила куда-то… Как давно все это было. Совершенно в другой жизни.

А что ей мешало этот след уничтожить, если она за улику его держала? Нарисовалась зачем-то инфернальная картина: дознаватель, обмазывающий девкин след сажей.

Сигизмунд отложил след, отряхнул от пыли натальины фотографии и вернул их в альбом.

Снял с тахты постельное белье. Огляделся — где бы еще прибрать. И тут только заметил на подоконнике листок бумаги. Записка? Что за глупости. Да и не умела она писать. Она умела… Да, это рисунок.

С рисунком в руках Сигизмунд уселся на необитаемую тахту. Задумался. Странноватенький рисунок. Как и сама Лантхильда, впрочем.

На бумаге была изображена телега с непривычно высокими бортами и колесами без спиц. Над задней частью телеги был сделан навес, обтянутый холстиной или чем-то вроде. Конструкция чем-то напоминала фургон американских пионеров на Диком Западе. После того, как полнавеса снесло ураганом. Оставшаяся часть навеса украшалась крупной свастикой. «Фокке-вульф» прямо, а не телега. В передке стояла, выпрямившись во весь рост, сама Лантхильда. Непропорционально крупная — видимо, важная, — она стояла боком к движению, лицом к зрителю. На груди у нее красовалась лунница. В руках она держала… еще одно колесо. Запасное, должно быть. Она вцепилась в него, как рулевой в штурвал.

Сбоку от телеги брел какой-то мужлан и с ним еще одна подозрительная личность, здорово смахивающая на хиппи, только в самостийном сельском исполнении. Патлы до яиц, морда блаженная, глаз хитрый.

Чтобы ясно было, какая сила приводит телегу в движение, на краю листа виднелся хвост тягловой скотины. Вола, должно быть, судя по хвосту. Впрочем, Сигизмунд в сельском хозяйстве рубил слабо.

М-да.

…Интересно все-таки, зачем телеге пятое колесо? Притча какая-нибудь национальная?

От этой мысли Сигизмунд плавно перешел к раздумьям насчет неопознанной девкиной национальности, а затем — естественным ходом — к Вике. Вдруг и вправду накопает что-нибудь? Только дадут ли эти поиски хоть какой-то результат?

* * *

В разгар этой скорбно-бессмысленной суеты неожиданно и бесславно почила крыса Касильда. Утром выбралась из домика вялая, вид имела опухший, как с перепою. Прутья грызла без прежней ярости. Больше сидела в неподвижности, тускло щурилась.

Захваченный водоворотом дня, Сигизмунд нечасто подходил к клетке, хотя нет-нет да начинало свербеть в душе: а ведь болеет крыска-то. Витаминов ей каких-то насыпал.

К ночи крыска околела. Так и застыла в благообразной позе — с подвернутым хвостом и уткнувшейся в лапки остренькой мордочкой.

Превозмогая себя, Сигизмунд вытряхнул ее из клетки вместе с обрывками газет, катышками помета и засохшими хлебными крошками. Посмертное благообразие крыски нарушилось; теперь она лежала на боку, растопырив лапки. Сигизмунд смотрел на нее со странным покаянным чувством. Виноватым себя чувствовал. Размышления шли созвучные моменту — о бессмертии души. Вот не было у Касильды бессмертной души. Околело маленькое беленькое тельце — и все…

Затем, решительно прекратив давить из себя слезу, упихал крыску вместе с газетами в полиэтиленовый пакет и снес на помойку.

Вот и кончилась яростная крыска Касильда. Опустела клетка…

* * *

Вика явилась назавтра. Сигизмунд встретил ее во дворе — как раз вышел прогулять кобеля.

— А я из Публички иду, — сообщила Вика. — Ужасно есть хочется. После Публички всегда разбирает просто волчий голод.

— У меня есть макароны, — сказал Сигизмунд. — Могу угостить.

Он понимал, что без новостей Вика бы к нему не пришла. Не тот она человек, чтобы запросто захаживать. Что-то она уже накопала…

— Узнали что-нибудь?

— О языке? Да, «что-нибудь» узнала…

— Норвежский? — спросил он жадно.

Вика чуть усмехнулась.

— Норвежский я бы и так узнала. Для этого мне в Публичку ходить не надо…

— Вика помолчала, глядя, как кобель нарезает круги по двору. — Вы не могли бы мне рассказать, как вы с ней познакомились?

— С кем? С Лантхильдой?

Вика уставилась на него.

— Как, вы говорите, ее зовут?

— Лант-хиль-да.

— А по отчеству?

— Владимировна, — сказал Сигизмунд.

— Вы уверены, что именно «Владимировна»?

— Ну, может быть, не совсем…

— А точно не помните? Она так себя и называла — «Владимировна»?

— Нет, это я… Она русским не владела. А познакомились… — Сигизмунд показал на свой гараж. — Вон, видите гараж?

— Неужели за гаражами? Мы в пятом классе за гаражами целовались…

— Где, в Рейкьявике?

— В пятом классе, — сказала Вика. Сигизмунд вдруг обнаружил, что холодная аськина сестрица также не лишена ядовитенького юморка. Видать, семейное.

— Она залезла ко мне в гараж, — сказал Сигизмунд. — Замерзла, должно быть. Грелась.

— А у вас что, гараж не закрывается?

— Замок был сломан. Нет, это я его сломал. Ключ потерял…

— А, — неопределенно сказала Вика. И настойчиво переспросила: — Так как ее отца звали?

Сигизмунд поморщился, вспоминая.

— Патлатый такой… с бородой…

— Имя не помните?

Вот ведь настырная да последовательная.

— Валамир.

Она вскинулась, будто на змею наступила.

— Валамир?

— Ну, Владимир, Валамир, какая разница…

Сигизмунд бросил окурок и сказал:

— Пойдемте в дом. Я накормлю вас макаронами. У меня даже кетчуп есть.

— А масло есть?

— Есть.

— Тогда пойдемте.

Кобель, бдительно следивший за хозяином, метнулся к парадной, едва только Сигизмунд открыл дверь. Первым взбежал по лестнице.

Откушав макарон, академическая сестрица извлекла из сумки блокнотик. Вопреки аськиным подозрениям, никаких стишков там не было. Столбики иностранных слов и закорючки транскрипции.

Вика поглядела на свои записи, помолчала. Потом вдруг посмотрела Сигизмунду прямо в глаза.

— Сигизмунд, вы меня, конечно, простите за неделикатность… Вы уверены, что вас никто не разыгрывал?

— ЧТО?

— Дело в том, что… В общем, я проанализировала материалы, которые вы мне дали… Странная картина, конечно, получается… Der ethymologische Worterbuch der germanischen Sprachen…

— Простите?

— «Этимологический словарь германских языков», издание 1919 года, весьма подробный труд. И очень ценный.

— Ну и?

— Переданный вами лексический материал более всего коррелирует с готским языком.

Она выдержала эффектную паузу. Сигизмунд не знал, как ему реагировать на это заявление. Он видел только, что Вика явно ждет какой-то реакции.

Наконец Сигизмунд сказал:

— То есть, вы хотите сказать, что она разговаривала на готском языке?

— Да.

И снова выжидательная пауза.

— А что в этом такого странного?

— Видите ли, Сигизмунд… Дело в том, что готский язык… Это мертвый язык. На нем уже тысячу лет как никто не разговаривает. А может быть, и больше. Вроде шумерского или моего древнеисландского.

— А разве готы… Я думал, готический шрифт… — начал Сигизмунд и тут же умолк под гнетом собственной непросвещенности.

— Это был германский народ. В пятом-шестом веках он достиг своего наивысшего расцвета.

— А потом? — жадно спросил Сигизмунд.

— А потом вымер. Точнее, растворился.

— Может быть, где-нибудь остались… На хуторах… В тайге…

Сигизмунд выдвинул версию и сам почувствовал: детский лепет.

— Шестой век, — раздельно повторила Вика. — Готский язык дошел до нас всего одним текстом — переводом Библии. Далеко не все слова, которые вы мне дали, я обнаружила в словаре как готские. Но нашлось много древнеисландских, а также средневерхненемецких аналогов. Понимаете?

— Я одно понимаю, Вика, — сказал Сигизмунд. — Для того, чтобы меня разыграть, нужно по крайней мере знать о СУЩЕСТВОВАНИИ готского языка. А я сильно сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из моих приятелей обладал столь обширными познаниями в сфере лингвистики. Кроме того, в гараже я обнаружил вовсе не своего приятеля, а незнакомого мне человека. И испугана она была по-настоящему. Она не прикидывалась.

— А она была испугана?

— Да. Поначалу я вообще принял ее за наркоманку.

— Почему?

— Вела себя неадекватно. И глаза белые.

— Что значит «белые»? Слепая, что ли?

— Очень светлые.

— А в чем была неадекватность?

— Ну, например, она не умела пользоваться туалетом… Такое нельзя разыграть.

— Пожалуй, — согласилась Вика. И без всякого перехода сказала: — Наиболее логичная версия, которая объясняет все, заключается в том, Сигизмунд, что ваша девушка страдала шизофренией.

Сигизмунд набычился, сразу ощутив острую неприязнь к этой рассудительной холодной девице. Она, несомненно, поняла это.

Вика встала из-за стола, прошлась по кухне. Уселась на подоконник — точь-в-точь как Лантхильда — и уставилась за окно, на темный двор. Не оборачиваясь, заговорила:

— Когда углубляешься в предмет… и наступает переутомление… В свое время, когда я начала заниматься древнеисландским, я часто представляла себя человеком «оттуда». Из той эпохи. Как будто древнеисландский — мой родной язык. Это очень помогало. Вы не представляете даже, насколько это помогало. Я могла угадывать слова, достраивать их… Правда, я сумела вовремя остановиться. Опасная игра.

Сигизмунд жадно слушал.

— Представьте себе теперь, что ваша Лантхильда специализировалась на готском. И не сумела остановиться. В Рейкьявике я читала в одном журнале по психологии — там эта проблема серьезно обсуждалась… Определенный психотип… С другой стороны, на древнеисландском сохранилась очень богатая литература. Много текстов. И все равно оставалось ощущение зияющих лакун, пробелов. А готский… Только Библия. Не вся, отрывки. И комментарий на четыре странички. Не словарь, а сплошной сквозняк. Дыры, дыры… Понимаете?

— Неужели это настолько важно, — медленно спросил Сигизмунд, — что из-за какого-то словаря человек может сойти с ума?

— Академические штудии — это похуже азартной игры. Похуже рулетки. Люди теряют рассудок и из-за меньшего… Скажите, Лантхильда была последовательна в своих действиях?

— Весьма, — сказал Сигизмунд. — Хотя зачастую мне ее логика казалась дикой.

— Вот видите. А вы не помните, как она была одета?

— Конечно, помню. У меня даже сохранилось…

Сигизмунд оставил Вику созерцать вечерний двор, а сам пошел в «светелку». Дерюжка нашлась в шкафу. И одна чуня, мало поеденная собакой, — тоже. Все это добро Сигизмунд предъявил Вике. Присовокупил кожаное ведро.

Она посмотрела, но ничего не сказала. Они выпили с Сигизмундом чаю, после чего он отвез ее домой.

Глава третья

Перед тем, как лечь спать, Сигизмунд долго сидел на кухне над чашкой с крепким, уже остывшим чаем. Мысли лениво перекатывались с Вики на ее «шизофреническую гипотезу». Хорошая гипотеза. Многое объясняет. Почти все. Не объясняет только лунницу.

Хотя… Может, Лантхильда из «черных археологов». Раскопала тайком какой-нибудь курган. На Старой Ладоге, скажем. Много народу сокровищами Рюрика прельщается. Ходят, роют. Выкопала себе лунницу, отчего окончательно повредилась в уме.

Может быть. Только стала бы — даже сумасшедшая — так легко отдавать золотую лунницу за собачий ошейник с лампочками? Неужто настолько в роль вошла?..

Предположим, он, Сигизмунд, спятил бы. Записался в «черные археологи», отрыл какое-никакое золотишко и крышей подвинулся. Блажил бы — ясное дело. Может быть, Новое Царство какое-нибудь по околометрошным торжищам провозвещал… Об эре Водолея пророчествовал бы, о комете хвостатой… Но чтобы вот так запросто золото взять и на какие-нибудь фантики поменять?.. Сигизмунд не мог представить себе обстоятельства, при которых он мог бы ТАК свихнуться.

Нет, что-то здесь не сходится. Неуловимое что-то остается. Такое, что словами не передать. Вика, конечно, девица логичная. С головой девица. Но… не сходится.

…А он-то, Сигизмунд, оказывается, по пьяной лавочке готской мовой в телефон сыпал! Вот какие дивные вещи о себе узнаешь.

Одеяние лантхильдино пощупал. Домотканина. Не каждый день встретишь, но все равно не Бог весть какое чудо. Завшивленность? Тем более. Чуни? Тут народ и в мокасинах иной раз щеголяет. Мало ли.

Та-ак. На Лантхильде в первые дни еще пояс был. Куда она его дела? Точно. Был пояс. Диковинный какой-то.

Сигизмунд отправился шарить по квартире. После получаса усердных поисков пояс нашелся.

Повертел в руках, разглядывая в основном пряжку. Затертая медь, по краям немного позеленевшая. Видно было, что носили эту штуку долго, — пряжка аж истончилась местами. Изображена клювастая скотина — морда, вроде, птичья, а туловище не то змеиное, не то вообще какое-то абстрактное. По обеим сторонам от пряжки по два кружочка нашиты.

Сигизмунд рассмотрел кружочки повнимательнее (его в основном интересовало, почему они такие разные) — и вдруг сообразил: монеты. Продырявленные.

Ишь ты, все как в фольклоре. По какой-нибудь «Археологии СССР» работала, чтобы все в точности. Сигизмунд поймал себя на том, что примеряет на Лантхильду викину версию. Если думать только головой, намертво отключив сердце-вещун, то все, вроде бы, сходится. Как есть сумасшедшая. Раздвоение личности.

На кривовато обрезанных монетках были какие-то фигурки. С обратной стороны наверняка имеются чьи-нибудь морды в профиль. Тогдашних президентов.

Сигизмунд взял бритвенное лезвие (Лучше для Мужчины нет), осторожно отпорол ту, что побольше и поновее. Под монеткой скопилась грязь. Сигизмунд потер кружочек о джинсы. Поднес к глазам. Так и есть. Чей-то целеустремленный носатый профиль. Даже полустертого изображения на монете хватило, чтобы понять: человек этот, кем бы он ни был, не обладал высокими морально-этическими качествами.

Интересно, откуда у девки монетки? Новодел или все-таки из кургана вытащила?

Сигизмунд отпорол остальные три. На двух обнаружил одинаковую физиономию — мужик с вытаращенными глазами. На четвертой — тоже мужик, только постарше, с рожей отставника. Вокруг мужиков вились буквицы.

Взял все четыре монетки, сыграл зачем-то в «орлянку». Проиграл неведомо кому. Где же все-таки девку-то искать? Ментам, что ли, сдаться?

От всех этих размышлений Сигизмунда неудержимо потянуло в сон. Ослабленный стрессами мозг отказывался подолгу принимать участие в напряженных мыслительных операциях. Сигизмунд бросил монетки на столе и ушел спать.

* * *

Созваниваясь с Федором, договариваясь с клиентами, беседуя со Светочкой и вообще занимаясь всей этой клопоморной тряхомудией, Сигизмунд то и дело ловил себя на том, что вот на хер не нужно ему все это. Неинтересно. С души его от тараканов воротит. И от «Восходов» тоже. И с людьми общаться он сейчас почти не может.

По большому счету, общаться сейчас он мог только с Викой. И то лишь потому, что только с Викой он распутывал сложный клубок загадок, связанный с появлением и исчезновением Лантхильды. А все остальное его попросту сейчас не парило.

Поэтому вечером Сигизмунд поехал к Вике. Пояс и монетки прихватил с собой. Показать, побеседовать.

Открыла Аська, от пят до подбородка завернутая в одеяло.

— Ой, это ты, Морж… — сказала она расслабленно. — Хорошо, что это ты, а не этот…

— Кто, реж?

— Какой реж… Этот, мудила из жилконторы. Когда, мол, долги заплачу. Я ему говорю: денег нет, а натурой жилконторе не дам. А что они со мной сделают? Выселят? Это конституцию нарушает…

— Ты что в одеяле? Новая роль? Мумию играешь в мюзикле «Клеопатра»?

— А что, есть такой мюзикл? Врешь ты все, Морж. У тебя деньги есть?

— В Центральном Сбербанке.

— Без дураков. Двадцатка есть?

— Двадцатка… есть.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Аська, — я тебе сейчас десятку добавлю, купи чего-нибудь пожрать. А то сейчас сестрица явится. Она знаешь какая из своих библиотек приходит? Глаза красные, как у кролика, а жрет, как удав. Я целый день сегодня из дома выйти не могу. И вчера не могла. Никак не одеться. Все лежу, лежу… Ты пельменей каких-нибудь купи. Что-нибудь посытнее.

Удаляясь и путаясь в одеяле, Аська крикнула:

— И хлеба!

— Десятку-то дай.

Аська вернулась, сунула мятую десятку.

Да. Деньги стали не те, что раньше. Это раньше зелененькую трешку можно было с шестьдесят лохматого по восьмидесятый год жевать и ничего-то бумажке не делалось. А нынешние так и норовят развалиться.

— Дверь захлопни, Морж! — проговорила Аська, снова удаляясь.

Сигизмунд купил пельмени, хлеб и три бутылки пива. Дверь открыла Вика. Приняла из рук покупки, кивнула на вешалку:

— Раздевайтесь.

И ушла на кухню.

Из кухни донесся голос Аськи:

— Явился, Морж?

Аська уже оделась. Сидела на кухне с сигаретой. Вода в кастрюле закипала в ожидании пельменей.

— Слушай, Морж, — сказала Аська, — мне тут бумажка странная пришла… Из налоговой инспекции. Будто я в 95-м году заработала а-ахреновенно много денег и должна теперь поделиться с голодающей державой…

Она вытащила из-за наружной проводки несолидный с виду мятый квиточек. Сигизмунд взял, вник. Вика тем временем молча вытряхивала пельмени в воду.

— Пиво откройте, Сигизмунд, — сказала она вдруг.

— Угу.

Бумажка содержала скрытую угрозу («в 1995-м году вы имели дополнительные источники дохода») и неумелую лесть («мы надеемся на взаимопонимание и сотрудничество»).

— Источники дохода! — сказала Аська, внимательно следившая за читающим Сигизмундом. — Дополнительные! Морж, я подохну! У меня в 95-м году не то что дополнительных — у меня вообще никаких источников не было… Ни доходов, ни приходов…

Сигизмунд и сам знал, что в том году Аська с голоду дохла. Месяцами в доме сахара не водилось, вместо чая какую-то кору заваривали. Иногда Сигизмунд Аську подкармливал, иногда — реж.

— У тебя трудовая в 95-м где лежала?

— А у меня ее нет.

— Как нет?

— Потеряла… — А потом вдруг нахмурилась и вспомнила. — Нет, была. Она и сейчас там лежит, только я забыла.

— Где?

— В столовке. Тошниловка на углу Большого… Ее сейчас закрыли. Года полтора уже как закрыли. Ой, — закручинилась Аська, — точно, была трудовая. А теперь что делать? Морж, посадят меня без трудовой за тунеядство?

— В долговую яму тебя посадят, — сказал Сигизмунд. — За недоимки.

Последнее слово он произнес не без яда, поставив ударение на второй слог.

— Сигизмунд, пиво откройте, — повторила Вика.

Аська схватила бутылку и принялась снимать пробку зубами. Сигизмунд у нее отобрал. Аська потрогала зуб пальцем.

— Держится.

Сигизмунд, подумав, открыл все три бутылки об угол стола. Открывашки тут отродясь не водилось. Зато один аськин хахаль предусмотрительно набил на край стола металлический уголок. Для удобства.

Аська — то ли от того, что одеться несколько дней не могла, то ли от общей расслабленности — от одной бутылки пива окосела так, что Сигизмунду стало завидно.

— Еда, — изрекла Аська, помахивая вилкой, — это самый сильный наркотик.

Глаза у нее и впрямь сделались дурные.

— Ну так что мне с этой бумажкой делать, Морж? Идти в налоговую али не идти? А если они за мной жандармов пришлют? И повлекут?..

— В Сибирь. Мимо станций метро «Электросила», «Парк Победы», за памятник героическим защитникам Ленинграда, звяк-звяк, так звенят кандалы…

— Ты смеешься, а мне не смешно. — Аська отобрала у Сигизмунда бумажку и снова запихала ее за проводку. — Меня же заберут, не тебя.

— В масках. И с пистолетами. С маузерами в деревянной кобуре.

— Морж, я серьезно.

— И я серьезно. Подотрись ты этой бумажкой и забудь.

— Мне ее в ящик кинули. Они мой адрес знают.

— Мало ли какое говно в ящик кидают. Ты за нее не расписывалась.

Сигизмунд вдруг поймал на себе взгляд Вики.

— Что, Виктория, вам тут все, небось, диким кажется после заграницы?

Вика неопределенно дернула плечом.

Аська поглядела на одного, на другого и вдруг взъелась:

— Слушай, Морж, а ты чего, собственно, приперся? Ты по делу? Или сестрицу мою клеить? А может ты, Морж, ко мне клеиться притащился? А ты мне пирожки в долговую яму кидать будешь?

— Буду, — сказал Сигизмунд.

— Тогда я согласна.

— Скажи об этом налоговому инспектору.

Аська энергично показала ему дулю.

— Вообще-то я по делу, — сказал Сигизмунд. — Вот…

И выложил на стол монетки и пояс.

— Ой, какая феня классная! — завопила Аська и потянулась к поясу. Сигизмунд со странной ревностью смотрел, как Аська хватает пряжку, подносит к глазам, начинает рассматривать, шевеля губами — будто тщась что-то прочесть.

Вика осторожно взяла монетки. Потом порылась в сумочке и вытащила лупу. Долго разглядывала — Аська успела известись и соскучиться. И пиво кончилось. Аська уж изнамекалась, чтобы Сигизмунд еще за пивом сходил, но он делал вид, будто не понимает.

Наконец Вика отложила монетки, взялась за пояс.

— У меня девка знакомая такие штуки гонит, — поведала Аська. — Только керамику. А морды такие же. На Финбане лежат. Морж, сходи за пивом.

— Отвянь, Анастасия.

Аська надулась.

— Это лантхильдины вещи? — спросила Вика.

Сигизмунд кивнул.

— Что скажете?

— Очень грамотная работа.

— Можно определить, старые это вещи или новые?

— Конечно. Вы можете это оставить мне на пару дней?

— Только не потеряйте, — глупо сказал Сигизмунд.

— Морж, ну сходи за пивом, — снова заныла Аська.

— Вы знаете, Сигизмунд, — проговорила Вика, — я все больше укрепляюсь в своей первоначальной версии. Ваша девушка, несомненно, страдает раздвоением личности. Воображает себя человеком другой эпохи.

— Но вещи… настоящие?

— Какая разница? Они могут быть настоящими, если она их где-то раздобыла. Могут быть современной имитацией. Это сути дела не меняет, согласитесь.

— Да, — сказал Сигизмунд. — Не меняет… Но понимаете, Вика… Я долго думал над вашим предположением… Вы же ее не видели. Лантхильда не была похожа на сумасшедшую. Она не… НЕ ФОНИЛА как сумасшедшая… Ну, не исходило от нее ЭТОГО…

Неожиданно Аська поддержала Сигизмунда.

— Морж прав. Психи всегда фонят. Погань от них какая-то исходит, муть… А эта белобрысая, с косищей, — нет, она чистенькая… Я, между прочим, ауру вижу… Иногда.

— Упыхаешься и видишь, — вдруг сказала Виктория. — Я тоже в упыханном состоянии видела.

— Да что ты там в своей загранице видела! — взъелась Аська. — Эта девка моржовая — свеженькая, как молодой подберезовик. Я бы сама от такой не отказалась…

— Гы-гы-гы, — сказал Сигизмунд. — Очень смешно.

— Дурак ты, Морж. Думаешь, она бы мне не дала?

— А вы так и не заявляли в милицию, Сигизмунд? — спросила Вика.

— Нет.

— И не будете?

— Не буду.

— Толку-то. Лучше к гадалке пойти. У нас есть одна в театре — она по фотографии ищет. На фотку поглядит, поглядит, над картой города руками поводит — и точно определяет: в Красносельском, мол, районе ищите… Морж, Маринку помнишь?

Морж не помнил никакой Маринки. Впрочем, Анастасию это не смутило.

— Маринка в штопор вошла и сгинула. Мы ее всей кодлой искали. Эта баба над картой поводила — и говорит: ищите в Адмиралтейском районе. И правда нашли. Только на Ваське. Зато в баре «Адмиралтейский», представляешь? Она сама поутру прозвонилась…

* * *

Два дня минули для Сигизмунда как в тумане. Все ему казалось скучно, все протекало как в мутном сне. На третий день тягомотину сигизмундовой жизни решительно разбавила бывшая законная супруга.

Явилась на выходных. С незнакомой стрижкой, в «деловом» костюме — раньше такого не носила. Довольная произведенным эффектом, прошествовала в гостиную, сопровождаемая кобелем. Кобеля запах натальиных духов завораживал.

— Ты бы хоть пыль здесь вытер, что ли, — сказала Наталья, усаживаясь. Прежде чем сесть, обмахнула стул.

Кобель деловито поискался под батареей, выволок и гордо предъявил Наталье омерзительный с виду мосол. Наталья на мосол никак не отреагировала. Кобель с грохотом выронил «сокровище», махнул хвостом и оглушительно гавкнул несколько раз.

— Что ему нужно? — спросила Наталья брезгливо.

— Чтобы ты, Наталья, мосол у него отнимала. А он бы не отдавал. Игра такая,

— объяснил Сигизмунд.

— Перебьется, — сказала Наталья. — Ну, как поживаешь? Не захипповал тут на старости лет? Пацифик, смотрю, у тебя намалеван…

А, разглядела!

— Да я тут системных вписывал… Посидели, ПЛАНЫ построили… — Слово «планы» Сигизмунд нарочно выделил, чтобы до неискушенной Натальи — и то доперло.

До нее, впрочем, не доперло.

— Обои хорошие были, — сказала она с грустью. — Помнишь, мы их вместе клеили?

— Помню, — пригорюнился и Сигизмунд. — Как Ярополк?

— Надо же, не забыл! Да, есть такой — Ярополк. Сын твой. Бассейн бросить пришлось. Денег нет.

— У меня сейчас тоже нет. Нас тут обокрали… только моим не говори.

— Как обокрали? — вскинулась Наталья.

— Фирму обокрали. Компьютер, факс…

— Погоди. Ты в милицию заявлял?

— Заявлял.

— Ну и что они?

— Ищут.

— Нет, что они говорят?

— Ничего не говорят. Будем искать, говорят.

— Погоди, погоди… — Сигизмунд видел, что Наталья искренне обеспокоена. — Как они ищут? Улики есть?

— Отпечатки пальцев взяли.

— У кого?

— У меня.

Наталья резко отвернулась. Замолчала. Видать, рассердилась. Сигизмунд тихонько тронул ее за плечо.

— Нет, правда, у всех сотрудников брали. Чтобы потом отличить, где чужие, а где свои…

Некоторое время разговаривали о краже. Наталье было интересно. Под конец она сказала со вздохом:

— Был ты, Морж, дураком, дураком и помрешь…

— Чай будешь пить? — спросил Сигизмунд осторожно. Вроде бы, пока что между ним и бывшей супругой немедленного открытия военных действий не намечается.

— Пошли на кухню.

Кобель при этих словах немедленно снялся с места и побежал впереди. Пару раз обернулся, уточняя: туда ли направляются люди.

Проходя по коридору, Наталья не удержалась — метнула взгляд на «светелку»:

— А твоя-то бесноватая — там сидит? Прячется?

— Нет. Нет ее здесь.

— А где?

— Понятия не имею.

— Что, разошлись?

Сигизмунд не ответил. Наталья посмотрела на него странно, но промолчала.

Пока Сигизмунд ставил чайник, Наталья прошлась по кухне. Заметила на подоконнике домотканину. Так и лежала с того дня, как Сигизмунд показывал ее Вике.

При Лантхильде в доме все-таки был порядок. Пусть своеобразный, но неукоснительный. А теперь, похоже, Сигизмунд начал опускаться…

— Ну и бардак же у тебя тут, — заметила Наталья. — Тряпку бы половую хоть убрал, чтобы не маячила.

— Не тряпка это. Это одежда. — Сигизмунд взял рубаху, развернул перед Натальей. — Смотри — вон ворот, вон рукава…

— Что, хипье оставило?

— Пиплица одна.

— Гляди, Сигизмунд, по городу сифилис гуляет.

— Без зонтика.

— А Ярополку как объяснить прикажешь? «Почему папа без носа?» — «Папа у нас сифилитик…»

— Да не сифилитик я.

— Пока. Ты, Сигизмунд, хоть в канале утопись, вольному воля. А к Ярополку без справки не подпущу.

— Наташка, там из вены надо сдавать. Еще заразят чем-нибудь.

— Слушай, а если хипье тут эти шмотки бросило, то в чем оно из твоего дома ушло?

— В одежде.

— Из моего отдал? Транжир.

— Ты-то как поживаешь? — дипломатично спросил Сигизмунд, разливая чай.

Наталья заложила ногу на ногу, покачала разношенным тапком.

— Мне тут ПРЕДЛОЖЕНИЕ СДЕЛАЛИ.

Сигизмунд чуть не выронил чайник.

— Да ну?!

— Рано обрадовался. Я еще не дала согласия.

— Это тот, с «мерсом»? Который тебя по Желябова взад-вперед по ухабам катал?

— ТАМ был не «мерс». ТАМ была «тойота». Нет, другой.

— Ну, и кто он? Чем занимается?

— Все-таки серый ты, Морж. Неромантичный. Ну что это за вопрос — кто, чем занимается? Спросил бы лучше: любит ли он меня, как он относится к Ярополку?

— А что про это спрашивать? И так понятно, если жениться хочет.

Наталья вдруг вспыхнула, даже покраснела.

— По-твоему, меня нельзя любить? По-твоему, любовь мне недоступна? Конечно, ты никогда меня по-настоящему не любил. Ты — эгоцентрист, как все мужики, ты только свою работу любишь. Да только накрылась твоя работа, остался один тараканий бизнес — и тот скисает…

— Погоди, погоди… — Сигизмунд был ошеломлен. — При чем тут «любовь» — «не любовь»?

— Я всегда чувствовала неудовлетворенность, когда жила с тобой. Я испытываю потребность в любви, в тепле. Ты не мог их дать. Ты просто физически не в состоянии кого-либо любить.

— То есть, насколько я понял, этот человек тебя любит? — осторожно спросил Сигизмунд.

Наталья промолчала. По ее молчанию можно было заключить, что да, очень любит. Сигизмунд взял ее за руку.

— Ну так поздравляю! — сказал он.

Наталья искоса поглядела на него.

— Ты что, действительно рад?

— А что мне за тебя не радоваться? Я тебе счастья дать не смог, а ты его заслуживаешь…

Такой ответ, похоже, не удовлетворил ее. Судя по всему, ее куда больше бы устроило, если бы он начал рвать и метать, топать ногами, вопить от ревности… Вешалку еще раз повалить, что ли? Стеллаж опрокинуть? Что бы такое сотворить, чтоб бывшую супружницу порадовать?

— Так все-таки чем он занимается? Кстати, как его зовут? А то неудобно — «он» да «он», прямо как герой-любовник в водевиле… которого тортом по морде…

— Евгений, — процедила Наталья.

— А, Женька!

— Женькой козу кличут.

Сигизмунд сразу поскучнел. Гайтса, стало быть, Женькой звать… Он представил себе вдруг, как Лантхильда выходит на взгорок и кличет: «Женька-Женька-Женька!..» «Бе-е», — отвечает Женька. Или нет, гайтсы отвечают «ме-е…»

А Наталья вдруг уронила высокомерно:

— Евгений — не тебе чета. У него запись на несколько месяцев вперед.

— Какая запись? Компенсация на квартплату?

Наталья поглядела непонимающе.

— Чай остыл, — сказал Сигизмунд. — Давай я тебе кипятку долью.

— Спасибо. — Она глотнула чаю, волшебным образом немного подобрела. Пояснила: — Евгений — выдающийся экстрасенс.

Сигизмунд поперхнулся.

— КТО?

— Экстрасенс.

— Ой, я тоже одну знаю… — обрадовался Сигизмунд возможности поддержать беседу. И поведал историю про вошедшую в штопор Маринку.

Наталья не нашла историю ни смешной, ни занимательной. Евгений работал по другой методике. По совершенно оригинальной. Аналогов в мире нет. Евгений спасает людей. Он живет для людей. В этом смысл его жизни.

— А почем он берет за смысл жизни? — поинтересовался Сигизмунд.

Наталья смерила его уничтожающим взглядом. Сейчас она казалась совершенно чужой и очень далекой. Как будто никогда они не были даже близко знакомы.

— Немного. Только для того, чтобы поддерживать свое физическое тело. Евгению все равно, он может существовать и вне физического тела. Но тогда он не смог бы помогать людям.

Вкратце история Евгения — в изложении Натальи — была такова. В одна тысяча девятьсот втором году экспедиция во главе с поручиком Жихаревым была отправлена Императорским Географическим обществом на Тибет. Там экспедиция безнадежно заплутала и в конце концов оказалась в Шамбале.

Шамбала произвела на российских путешественников неизгладимое впечатление. Первая же встреча потрясла — какая-то прекрасная девушка, на вид лет восемнадцати, обмолвилась о своем истинном возрасте: ей было далеко за двести…

В тридцатые годы поручик Жихарев, зная о страданиях России, добровольно покинул Шамбалу. Остальные его спутники отказались выходить из благословенной земли.

Оказавшись на Родине, Жихарев мгновенно попал в лапы НКВД. Ни пытки, ни промывание мозгов на Жихарева не действовали — ведь он прошел шамбальскую школу. Тем не менее его почти сразу отправили в Воркуту. Рука Шамбалы была простерта над бывшим поручиком — его не расстреляли. В Воркутлаге и сложился первый жихаревский кружок.

Жихарев так и не покинул воркутинский край. Уже в шестидесятые годы он окончательно поселился в одной заброшенной штольне на старом руднике. Русские поселенцы и местные якуты почитали его как шамана, ведуна или бодхисатву. Оборудовали ему штольню под жилье, а кормился он с подношений…

— А Евгений? Евгений-то твой как на него вышел?

С Евгением произошла дивная история, в которой также виден Промысел. Евгений был в ту пору трудным подростком, жил в Воркуте и готов был с юных лет погубить свою жизнь. По счастью, местный участковый — якут или какой иной абориген — глубоко верил в шамана Жихаря. Он-то и отвел трудного подростка не в тюрьму, а в старую штольню. И произошло преображение…

Евгений стал последним учеником Жихарева. Жихарев завещал ему продолжать великое дело, а сам ушел в Шамбалу…

Из Воркуты Евгений перебрался на Урал, где несколько лет подвизался в подземном и тайном языческом храме. Там он получил посвящение в культы Леля и Купавы.

Следующий этап жизни Евгения связан с тайным дацаном где-то в Бурятии, где его посвятили в тайны движения звезд.

Путь Евгения был труден и извилист. Многое приходилось делать в тайне. Черные маги вставали у него на пути, и силы уходили на то, чтобы сокрушить их. Белые маги также не признают Евгения. Вернее, истинные белые маги — те признают. Но вокруг лишь ложные белые маги…

Сигизмунд слушал все это с полчаса. Наталья, всегда такая рассудительная и холодная, повторяла сейчас явно не свои слова. У нее даже выражение лица изменилось. Никогда прежде не замечал Сигизмунд за ней такого. Восторженность в глазах. Разрумянилась. Опоили ее, что ли? Одурманили?

— Слушай, Наталья, — перебил ее наконец Сигизмунд. — А ты сама-то в это веришь?

— Раньше не верила. Сейчас — да. Он мне кое-что показал. Ты же его не видел…

Проклятье. То же самое Сигизмунд говорил о Лантхильде. «Виктория, вы ее не видели. А увидели бы — поняли…»

— Да, — согласился Сигизмунд. — Может, и правда…

Наталья глянула так, будто не вполне доверяла его неожиданной уступчивости.

— Я, собственно, хотела тебя попросить об одном одолжении.

— Проси. Еще чаю налить?

— Не надо. Помнишь нашу свадьбу?

— Ну.

— Мы еще кольцо покупали с компенсацией. Оно тебе было великовато. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Ты ведь его так и не носил?

— Почему? Носил. Полчаса.

— Вот именно. Не успел надеть, как сразу снял и в ящик кинул. Где авторучки хранил.

— Ты же знаешь, я не выношу…

— Знаю, — оборвала Наталья. — Кольцо сохранилось? Не пропил?

— Ну ты меня совсем уж за ханыгу держишь.

— Сигизмунд, — сказала Наталья, — ты не мог бы мне его одолжить на пару дней?

— Тебе когда?

— Мне не сейчас. Через месяц. Ты дай принципиальное согласие, а я тебе потом точно скажу.

— Что, своему шанхайскому мудрецу на пальчик нацепить?

— Не шанхайскому, а шамбальскому. Он вроде тебя, колец не выносит. Что деньги-то тратить? На церемонии наденет, потом снимет…

Сигизмунду вдруг сделалось невероятно противно. А Наталью вдруг жаль стало. Любви она недополучила. В Шамбалу она верит. В поручика Жихарева, он же воркутинский бодхисатва…

Он встал и обнял Наталью. Она недоверчиво прильнула к нему.

— Ты и вправду не сердишься? — прошептала Наталья.

Сигизмунд погладил ее по волосам.

— Конечно же нет.

* * *

Вика пришла неожиданно. Пришла — и тем самым порушила немудреные планы Сигизмунда насчет мирного холостяцкого вечерка. Проводив Наталью, он взял пивка, чипсов и, подобно американскому школьнику, угнездился перед телевизором — потреблять. Кобель назойливо клал морду ему на колени, глядел в глаза почти человеческим, говорящим взглядом — настойчиво стремился войти в общество потребления. Иногда от щедрот схрумкивал чипс.

Так незаметно и перешли бы из мира телегрез в мир сновидений, если бы не звонок в дверь.

Вика.

Сигизмунд оторопело уставился на нее. Уж кого-кого, а чопорную аськину сестрицу увидеть у себя в этот час никак не ожидал. Мгновенно кольнула тревога.

— Случилось что?

— Ровным счетом ничего, — ответила Вика. — Разве что я пришла. Можно войти?

Сигизмунд посторонился, пропуская ее в квартиру.

Вика опять задела ножницы и молоток. Досадливо глянула.

— А это у вас так и будет висеть?

— А вам что, мешает?

Раздраженная фраза сорвалась сама собой. Подразумевала также, что коли мешает, то ее, Вику, здесь никто не держит.

Вика смолчала. Вместо этого вдруг сказала чуть ли не просительно:

— Там у Анастасии гулянка. Я ушла. Дай, думаю, пройдусь… Весь дом прокурили, везде пьяные мужики валяются…

— Не боязно по ночам одной бродить?

Вика продемонстрировала Сигизмунду электрошокер. Сигизмунд с любопытством оглядел.

— Кобеля размером с моего свалить может, — сказал он наконец, возвращая Вике шокер.

— А большего и не требуется, — усмехнулась Вика. — Я, собственно, к вам по делу. Возвращаю!

Она торжественно вручила ему пакетик, где аккуратно лежали девкин пояс и монетки.

Увидев свои вещи, Сигизмунд сразу подобрел. Для Вики это, конечно, не прошло незамеченным.

— Вы что, думали — я с этим барахлишком в бега ударюсь? Перейду финскую границу по льду, как вождь мирового пролетариата?

— Да ладно вам смеяться. Хотите чаю?

Войдя на кухню, Вика мгновенно зыркнула глазами по двум грязным чашкам. На одной остался след помады. Но ничего не сказала. Уселась непринужденно и изящно. Университетская выправка. Только не наша — наши университетские дамы мешковаты — а ихняя.

Пока Сигизмунд прибирал грязную посуду и выставлял новую (вечер у него такой, что ли, с бабами чаи гонять?), Вика перешла к делу.

— Монеткам от силы лет пять. Штаты или Израиль. Скорее всего — Израиль. Сувениры. Сейчас там научились хорошие сувениры делать. Полюбуйтесь.

Она вытащила из сумочки и предъявила ему еще одну монетку.

— Где нашли сие археологическое диво? Угадайте! — И сама же ответила: — На Венис-Бич, Калифорния, какой-то лоточник продавал…

— Что, старинная?

— Сувенир, говорят же вам. А пряжка на поясе — работа местных умельцев. Довольно топорная, кстати. Может, кинореквизит какой-нибудь. Медь совершенно новая.

— Так, так. А что, это все имеет какое-то значение?

— Никакого. — Вика положила локти на стол, слегка подалась вперед. — Поймите меня правильно, Сигизмунд. Я глубоко уважаю ваши чувства к этой девушке. Вам, наверное, неприятно слышать, что у нее налицо явные психические отклонения. В принципе, ничего ужасного в этом нет, на Западе, если вы знаете, людей с подобными отклонениями, если они не агрессивны, не исключают из общества, более того — их принято называть «людьми с альтернативными умственными способностями»…

Чем дольше она говорила, чем больше сыпала психологическими и прочими терминами, тем явственнее звучал в ее речи акцент. Обычное явление у человека, долго жившего за границей. Особенно когда разговор переходит на темы, далекие от бытовых реалий. Например, об «альтернативных способностях», мать их всех ети…

Сигизмунд слушал и медленно накалялся. Его выводило из себя все: ее успокаивающий, задушевный тон, тщательно отработанное сочувствие, непривычная терминология, акцент этот неприятный, немного высокомерный — похожий на прибалтийский, что ли… Ух, холеная… И все-то у нее выверено, все логично…

Еле сдерживая ярость, Сигизмунд перебил:

— И что ж прикажете? По дуркам шарить? Шарил уже…

Как донести до этой холеной, логичной, насквозь западной девицы то, что для него, Сигизмунда, очевидно? Он был убежден в том, что Лантхильда НЕ СУМАСШЕДШАЯ. И он точно знал, что Лантхильды ЗДЕСЬ НЕТ. Ни живой, ни мертвой. Нет — и все. Интуиция? Сигизмунд просто ЗНАЛ. Вернее, ему каким-то образом безотчетно ЗНАЛОСЬ…

Что с того, что он выяснил, на каком языке изъяснялась Лантхильда? На готском? Пусть на готском… Что это объясняет? Да ни хрена это не объясняет… Точнее, может быть, для Вики что-то и объясняет, да только толку… Ему, Сигизмунду, от этого никак не легче. Загадка как была, так и осталась.

Стоп, осадил он сам себя. Что это я на Викторию, блин, батон крошу? Совершенно посторонний человек, занимается моей проблемой — между прочим, уже не первый день, — сидит в библиотеке, ходит с моими монетками по каким-то своим экспертам… Я тоже хорош: открыл ей только часть правды. Естественно, она пришла к неправильным выводам. Я бы сам, небось, к таким же выводам пришел, будь у меня неполная информация…

Сказать — не сказать? Тайна жгла язык. Нет, не стоит. Все опять упрется в лунницу. Меньше знать — спокойней спать.

— Ко мне тут бывшая супруга заходила, — сказал Сигизмунд. Ему хотелось уйти от темы. Немного подумать. Почему-то он полагал, что решение (показывать — не показывать, говорить — не говорить) сформируется само собой.

Вика невольно покосилась в сторону раковины, куда Сигизмунд убрал грязные чашки. Но тему «бывшей супруги» не поддержала.

— Вы не очень-то похожи на генерального директора, Сигизмунд, — заметила она. — Я видела генеральных директоров.

— Где, в Исландии?

— И там тоже.

— А что их отличает от простых смертных?

Вика подумала немного.

— Вы говорили, что нашли эту девушку в гараже? Приняли сперва за наркоманку, да?.. Потом она оказалась у вас дома… Настоящий генеральный директор никогда не влезает в такие истории. Вы меня понимаете?

— Да, — сказал Сигизмунд. — А как же фильм «Pretty Woman»?

Она улыбнулась, пропела два такта знаменитой мелодии.

— Этот? Это же сказка…

— А что там Анастасия затеяла? — спросил Сигизмунд.

— Водку пьет. У режа день рождения. «Бђзник», по-ихнему. Все на ушах стоят, блюют и стонут по углам, за чулки хватают, когда мимо проходишь… Кстати, когда я училась в пятом классе, а Анастасия в десятом, мне ее ставили в пример. Она же на красный диплом шла, знаете? А у меня был «уд.» по поведению… Инспектор из детской комнаты меня, между прочим, знал в лицо.

— Какое совпадение! — обрадовался Сигизмунд. — Меня наш участковый товарищ Куник тоже в лицо знает. У вас с Анастасией отец общий?

— Нет, разные. Но оба Викторы. Понимаете, мой папаня — большой оригинал. Когда аськин отец умер, мой отец развелся с моей матерью и женился на аськиной. Захотелось ему так. А потом аськина мать тоже умерла. Папаня подумал-подумал — и вернулся к нам. Но и Аську не оставил. Каким-то дивным образом сумел слепить из нас одну семью… Не знаю уж, как ему это удалось. Моя мамочка в Анастасии души не чаяла. А ее мамашу называла интриганкой. В общем, кипели страсти в духе Ф.М.Достоевского.

— Как интересно! — восхитился Сигизмунд. — А я вырос в банальном моногамном семействе военного.

Пока они болтали, Сигизмунд — все тем же обострившимся чутьем — вдруг отчетливо понял: Вика сегодня никуда не уйдет. Останется ночевать. Она и пришла для этого — чтобы остаться.

Он уже прокручивал в уме, где ее лучше положить: в «светелке» или же немудряще себе под бочок, когда она вдруг сказала:

— Не поймите меня правильно, Сигизмунд, но… можно, я у вас переночую? У Аськи кипеж еще дня на два, а мне все-таки работать надо… Я уйду завтра в девять утра.

— Да я уж понял, что вы ко мне ночевать пришли, — сказал Сигизмунд.

Он видел, что ей это было неприятно. Она чуть-чуть надулась.

— Я бы не обратилась к вам, но в городе у меня сейчас почти нет знакомых. Только Анастасия да вы…

— Ладно уж, — сказал Сигизмунд, — впишу…

— А «пацифик» у вас для интерьера? Или… исповедаете?

— По пьяни, — сознался Сигизмунд. — Чтобы бывшую супругу позлить.

— Да нет, это вы меня пугали. Вы просто уже забыли.

Оба засмеялись, Сигизмунд — чуть смущенно.

— А вы испугались, Вика?

— Чуть-чуть. Я ведь была без шокера.

Сигизмунд вдруг схватил ее за руку и пристально посмотрел ей в глаза. Решение все-таки созрело. Где-то в глубинах, минуя верхние слои сознания.

Вика слегка отшатнулась.

— Вы что?..

— Идемте! — сказал он сквозь зубы. — Идемте же. Я вам что-то покажу. Важное.

Сигизмунд даже не ожидал, что эта видеозапись ударит его так больно. Он мгновенно забыл о Вике, о последствиях, которые мог иметь его достаточно рискованный шаг. Он даже о золотой луннице забыл. Лантхильда была рядом — казалось, стоит только протянуть руку… Он с трудом сдерживался, чтобы не окликнуть ее. Вспомнил, как она сама, просматривая эту запись, пыталась вступать с видеоизображением в какие-то переговоры…

Временами это становилось почти невыносимо. Лантхильда бродила по кухне, читала нотации кобелю, трепалась по озо… Какой бес его дернул снимать ее? Неужели он уже тогда знал, что она исчезнет?

Потом Лантхильда начала петь. Рядом с Сигизмундом вдруг судорожно перевела дыхание Вика. Он покосился на нее — Вика сидела напряженная, с распахнутыми глазами. Так и влезла бы в телевизор.

Потом изображение прервалось. Секунд тридцать на экране «шел снег». Затем показались сидящие в обнимку Сигизмунд с Лантхильдой. На Лантхильде была лунница.

Глядя на экран, Сигизмунд неожиданно для себя отметил: каким он, оказывается, был тогда счастливым, сияющим, как молодожен, блин! Сейчас… Да. Сигизмунд-экранный раскрыл рот и, глупо ухмыляясь, произнес:

— Вы видите перед собой, дорогие зрители, спятившего Моржа Сигизмунда Борисовича, генерального директора фирмы «Морена»…

Сигизмунд нажал на «стоп». Вика вздрогнула, как от удара.

— А дальше?

— Дальше неинтересно.

— Пожалуйста! — взмолилась она так истово, что он сунул ей оготиви, а сам ушел на кухню — курить.

Минут через двадцать Вика бочком вошла на кухню. Вид у нее был смущенный и виноватый. Зачем-то протянула Сигизмунду оготиви.

— Я пойду, — сказала она тихо. — Уже поздно.

Он не отреагировал. Курил. Отгонял воспоминание о плачущей перед камерой Лантхильде.

Спохватился, когда Вика уже натягивала сапоги.

— Вы куда?

— Домой. — Она говорила нарочито-бесстрастно.

— Да бросьте вы.

— Мне лучше уйти. — Она посмотрела ему в глаза. Он увидел, что Вика в настоящем смятении.

— Знаете что? — сказал Сигизмунд, берясь за куртку. — Пойдемте прогуляем кобеля. И не надо ничего говорить. Куда вы пойдете? К Аське? Там никакого электрошокера не хватит, чтобы всю их кодлу угомонить.

Она молча вышла с ним во двор. Побродила в сторонке от Сигизмунда по тающему снегу. И когда они уже возвращались, сказала ему негромко:

— Спасибо.

Глава четвертая

Засыпая, Сигизмунд слышал, как Вика возится за стеной. Он выдал ей постельное белье и показал на «светелку».

Утром, выбравшись на кухню, он увидел Вику. Она стояла у плиты — варила кофе. На Вике была без спроса взятая из шкафа мужская сорочка. Сигизмунд подивился викиной голенастости. Когда она приходила в джинсах, это не так бросалось в глаза.

Нимало не смущаясь своей голоногостью — принято так на Западе, что ли? — Вика повернулась к нему, спокойно улыбнулась.

— А я тут немного похозяйничала. Кофе будете пить?

Сигизмунд поблагодарил, сел за стол.

— Вы завтракаете по утрам? — спросила Вика.

— Честно говоря, нет.

— Плохо. А меня приучили завтракать тостами. Я привезла из Рейкьявика тостер… Надеюсь, аськины упыри его не сломали.

Вика поставила перед Сигизмундом чашку кофе. Он курил и смотрел на Викторию сквозь дым. Видел, что ее спокойная доброжелательность скрывает бешеное волнение. Он вообще много что видел. Сегодня.

— Вы знаете, — начала Вика, усаживаясь с чашкой напротив него, — вчерашняя кассета перевернула все мои представления.

— О Лантхильде?

— Вообще обо всем. В частности, разлетелась в прах моя версия о гениальном, но сумасшедшем филологе. Та девушка, которую я вчера видела… она не сумасшедшая. И не филолог.

— Из чего вы это заключили?

— Понимаете… Предположим, верна моя первая гипотеза. Исключительно одаренный филолог — кстати, сколько ей лет? не больше двадцати? — изучая готский язык, стремится преодолеть вопиющую недостаточность лексического материала. — В викиной речи опять явственно начал проступать акцент. — Понимаете? Очень мало текстов. И тексты очень специфические. Четыре евангелия, да и те не полностью. Фонетика гипотетична. Отчасти восстанавливается на основе изучения латинского произношения готских имен, отчасти — путем применения общих закономерностей развития германских языков. Но только отчасти. Хорошо. Она изучает весь дошедший до нас объем готской лексики. Она дополняет этот недостаточный лексический запас словами родственных языков. Она жестко придерживается какой-то одной, своей, фонетической системы. Заметьте, все это мертвые языки, а ей всего двадцать лет. Спрашивается — когда она успела? Но хорошо, предположим, успела. Она создает этот искусственный язык на базе готского. В конце концов, и нынешний израильский иврит реконструирован… Но ведь она на этом своем языке РАЗГОВАРИВАЕТ. Бегло! Как на родном! — Вика уже почти не владела собой. Глаза у нее разгорелись, волосы словно растрепались. — Хорошо! Предположим! Хотя все эти языки оставляют за бортом кучу понятий, для которых просто надо создавать новые слова.

— Например? — спросил Сигизмунд.

Вика огляделась.

— «Холодильник». «Газовая плита». «Телевизор»…

Сигизмунд похолодел.

Вика, поглощенная ходом своих рассуждений, продолжала со страшным напором:

— Современная газета оперирует, кажется, двумя тысячами слов. Всего. Гениальный филолог может создать такой запас. Теоретически. То есть, чисто теоретически на лексическом запасе вашей девушки можно выпускать готскую газету… Если считать, что она — именно гениальный филолог.

— А вы в этом сомневаетесь?

— Да, — прямо сказала Вика. — По-моему, она вообще не филолог. Это ее родной язык. И потом — песни…

— А что песни?

— Размер. Это скальдический размер. Только очень архаичный. Если лексику можно как-то воссоздать, по аналогам, то размер…

— То размер тоже, — сказал Сигизмунд. — Вы же определили.

— Не верю, — сказала Вика. Она подумала немного. — Конечно, есть еще одно объяснение, совершенно левое. Помните, была такая книжка — «Жизнь до жизни», кажется, Моуди?

Сигизмунд не помнил. Его мало интересовали подобные дисциплины. Пусть ими всякие воркутинские бодхисатвы интересуются, а у Сигизмунда своих дел по горло.

— Моуди довольно толковый психоаналитик, судя по его книге. Но на основе его исследований возросло немало шарлатанский теорий. В частности, согласно одной, человек может отправиться — сознанием, конечно, — в одно из своих предыдущих воплощений. И там застрять.

— А вы в это верите?

— Нет, — тут же ответила Вика. — Хотя, опять же, был необъяснимый эпизод со Львом Николаевичем Гумилевым… Гумилева-то вы хоть знаете?

Гумилева Сигизмунд знал.

— Однажды, находясь в состоянии смертельной усталости, он пришел домой, лег на диван и примерно час говорил на неизвестном языке. Потом очнулся, но ничего не помнил.

— Странно, — проговорил Сигизмунд. — Может, липа?

— Гумилев был вообще странный. И во многом непонятный. А насчет случая с неизвестным языком — нет, не липа, мне очевидец рассказывал… Но Гумилев ничего не помнил. А ваша девушка почему-то застряла.

Они помолчали. Потом Вика сполоснула чашки и, решившись, будто в воду бросилась — попросила:

— Сигизмунд, вы не могли бы мне позволить посмотреть кассету еще раз? Там огромная информация… Я еще не знаю, что с ней делать. Знаю только, что вы ее использовать не сможете. А я, может быть, смогу. Не исключено, что таким образом мы выйдем на след Лантхильды.

Сигизмунд видел, что сейчас Вика готова на все. Она, кажется, даже не заметила золотую лунницу. Ее вообще не волновало — золото это или не золото. Информация. Вот за что она удавится. Или удавит. Такая же шальная, как Аська, только по-своему.

Она стояла у раковины, вцепившись в край, и говорила, не поворачиваясь, монотонно:

— Понимаете, мне просто необходим материал для анализа. Хотя бы записать эти слова… Я сообщу вам все результаты, если хотите.

Он почти не воспринимал слов — только интонацию. Понимал, конечно, что придется позволить ей остаться и записывать с кассеты слова. Вика вдруг показалась ему такой же нелепой, как и ее сестрица.

В напряженную викину спину Сигизмунд сказал:

— Хорошо. Только не болтайте об этом пока.

* * *

— Сигизмунд Борисович! Вам из милиции звонили! — Такими словами встретила Сигизмунда Светочка.

— Что хотели?

— Чтоб вы заехали.

— Давно звонили?

— С полчаса. Вы думаете, они их нашли?

— Не думаю, — сказал Сигизмунд. — Хорошо, сейчас съезжу.

В милиции ничего обнадеживающего не сказали. Сообщили, что нашли человека, на чей паспорт оформлялась субаренда. Но только пользы с этого не было никакой. Полгода назад этот человек подавал заявление об утере паспорта.

— Кто-то теряет, а кто-то находит, — невесело пошутил следователь. — Вы хорошо смотрели паспорт, по которому заключали договор?

Сигизмунд пожал плечами.

— Паспорт как паспорт. Не эксперта же вызывать.

— Там наверняка была переклеена фотография…

— Ну так что, теперь вообще ничего не найти?

— Будем искать дальше.

— Слушайте, а зачем вы меня вызывали?

— Сообщить. Мы же обещали вам сообщать о том, как идет следствие. Информация конфиденциальная, не по телефону же… Кстати, другие должники этих ребяток вас не беспокоили? По телефону или лично не объявлялись?

— После вас зашли еще двое.

— А! Эти тоже оставили заявление. Похоже, еще пара-тройка контор на них зубки точит. Не удивлюсь, если в один прекрасный день их выловят откуда-нибудь из Обводного…

— В каком смысле — выловят?

— В распухшем. И посиневшем. В каком еще… Если что-нибудь еще проявится — звоните.

Они распрощались. Сигизмунд вышел с острым чувством бесполезности всего происходящего. Паспорт, переклеенная фотография, два распухших трупа в Обводном… К тому же он понимал, что генеральная линия его жизни сейчас пролегает совершенно в другом месте.

* * *

Представитель «генеральной линии» встретил Сигизмунда, зеленый от усталости.

— Хорошо, что вы пришли, — сказала Вика с европейской откровенностью, — а то меня скоро рвать уже от работы начнет.

— А вы бы раньше бросали.

— А не могу. Очень интересно…

— Что интересно?

Вика сделала жалобное лицо.

— Сигизмунд… Можно, я еще на день останусь? Я не успела.

— Аська волноваться не будет?

— Я ей позвонила.

За ужином Вика принялась развивать новую гипотезу. Согласно этой гипотезе, где-то сохранилось место, где до сих пор бытует весьма архаичная языковая среда.

Сигизмунд рассеянно слушал, размышляя попутно о том, что сейчас на Охте собирается весьма теплая компания. Во-первых, конечно, знаменитый охтинский изверг. Он председательствует. И, в принципе, заправляет. Во-вторых, сумасшедшая, но гениальная лингвистка. Изнасилованная извергом. В ванной. И в-третьих, разумеется, Хальвдан. С селедками, траулером. То есть, с сейнером. С двумя сейнерами. И зятем по фамилии Карлссон. А вокруг языковая среда. Архаичная-архаичная…

— Кстати, Виктория, — заговорил Сигизмунд, прерывая излияния Вики, — как бы вы объяснили, с позиций вашей новой гипотезы, одну странность…

Он вспомнил тот день, когда возил Лантхильду заказывать ей очки. Вернее, не сам эпизод в кабинете, а исключительно странную сцену в кафе. Пожилую супружескую чету — обрусевшие представители какой-то малой северной народности — и необъяснимый ужас Лантхильды перед ними.

— А вам не приходило в голову, Сигизмунд, что она могла просто никогда прежде не видеть монголоидов?

— Это в какой же изоляции надо было жить?

Вика пожала плечами.

— Вот и думайте…

* * *

По большому счету, Сигизмунд больше ни о чем и не думал — на работе, по дороге домой — привычно завязнув в пробке, дома — бесцельно пялясь в телевизор. Он старался не анализировать, что именно приковало его мысли к Лантхильде — привязанность ли к этой девушке или же связанная с ней тайна.

Ключ к этой тайне был где-то близко. Отчасти он лежал там же, где ответ на вопрос о том, кем была Лантхильда. Но только отчасти. На самом деле это был более частный вопрос, а общий заключался в другом, более сложном и, в принципе, логически необъяснимом: каким образом она исчезла и, очевидно, появилась здесь.

На третий день выпроводив Вику (та исписала уже две общие тетради и заработала, по ее словам, близорукость) Сигизмунд отправился иследовать гараж. Как и следовало ожидать, ничего подозрительного там не обнаружил. Некоторое время бесполезно бродил возле гаража и флигеля, к которому тот лепился.

Этот флигель был неотъемлемой частью многих детских мифов Сигизмунда и других детей, выраставших в этом дворе. Сигизмунд не знал, является ли флигель объектом внимания нынешнего юного поколения. Однако предполагал, что обитатели детского садика также имеют ряд собственных предположений касательно этой нелепой пристройки.

До войны на месте флигеля находился обычный дом на четыре квартиры. Во время войны в этот дом, вроде бы, попала бомба. Во всяком случае, после войны его разобрали. Одно время предполагалось, что на этом месте будет разбит цветник, но затем — согласно чьему-то распоряжению — здесь в считаные недели был сооружен вот этот уродливый флигель. Чуть ли не Жданов самолично приезжал руководить.

Основная странность постройки заключалась в том, что там не было предусмотрено окон. Точнее, окна были — узкие подслеповатые окошки на уровне третьего этажа. На сам двор флигель выходил слепой стеной, желтой, облупившейся. Вход тоже имелся, но какой-то странный — серая, вечно заколоченная дверь. Решительно непонятно, для чего этот монстр уродовал двор. Но времена были такие, что задавать вопросы было не принято. Раз стоит, значит, так надо.

В принципе, это был, конечно, дом с привидениями. Подобраться ночью (желательно в полночь) к заколоченной двери и послушать, о чем шепчутся призраки (а те МНО-ОГО знали!) было подвигом, существенно поднимавшим рейтинг. Но Сигизмунд в детстве так и не решился его совершить.

Позже, уже в конце 70-х, томимый гормонами, Сигизмунд на пару с дружком, с которым вместе посещали альпинистскую секцию при Дворце Пионеров, ночью, тайно совершили восхождение. Точнее, пробрались во флигель с крыши, выбив одно из окон. Мероприятие было опасным и бессмысленным, что делало его притягательным вдвойне.

Очутились в производственном помещении, давно заброшенном и очень грязном. Никакого видимого прохода на первый этаж не обнаружили. В углу стоял древний сверлильный станок, покрытый пылью. Под потолком висела закрепленная там мощная лебедка. Археологические раскопки в горах мусора, разгребаемого ногами, выявили также пару окаменевших рабочих рукавиц и пустую бутылку из-под «Солнцедара».

В полу имелась «дверь» на первый этаж. Поскольку «дверь» эта представляла собой нечто вроде трюмного люка (его-то и должна была поднимать лебедка), то проникнуть вниз двум любопытствующим дилетантам так и не удалось. Тем более, что лебедка оказалась обесточенной — проверили путем бросания мелких металлических предметов.

Хотелось подвигов. Ограничились тем, что написали на стене кирпичом «DEEP PURPLE», на чем и успокоились.

Сигизмунд впоследствии рассказывал своей первой девушке, что видел во флигеле скелет, прикованный к станку цепями. В черепе скелета застрял иззубренный осколок. Второй девушке Сигизмунд тоже пытался это рассказывать, но почему-то у второй девушки рассказ успеха не имел. Возможно, потому, что первой было восемнадцать, как и Сигизмунду, а второй

— двадцать один.

Постепенно все эти приключения отошли на второй план. Во всяком случае, для Сигизмунда. Проникнуть в помыслы обитателей детсада ему было не дано. Из общения с Ярополком Сигизмунд знал, что у детей бывают подчас самые неожиданные фантазии. Так, Ярополк на полном серьезе считал воплощением злой колдуньи Бастинды одну вполне безобидную повариху из их детского сада.

Желтая стена флигеля, давно уже не представлявшего для Сигизмунда никакого интереса, была исписана различными изречениями. Поверх старых, любительских надписей кирпичом и мелом (преимущественно сакрального характера) появились уже новые, профессиональные, маркером. Наиболее примечательные из них гласили: «МЫ ВМЕСТЕ», «SUN OF ACID» (этот девиз иллюстрировался изображениями грибочков с идиотскими ухмылочками), «ЛЮДИ, УЛЫБАЙТЕСЬ!» (без иллюстраций), «WARLOK, SUN OF SATHANA», «INGRIA» (готическими буквами — творение юных неофашистов), а также взятое в замысловатую извилистую рамочку «ВИТЯ ЦОЙ». Все это свидетельствовало по большей части лишь о том, что гормональное развитие подрастающего поколения идет вполне нормально.

Ни гараж, ни флигель, ни надписи на нем не дали Сигизмунду ответа. Мусорный бак наличествовал, но безмолвствовал. Сидящий на нем кот — тоже.

Дома Сигизмунд зачем-то начертил схему своего двора и долго сидел над ней, постукивая карандашом. Размышлял. Ни к чему не пришел.

Из бесплодных раздумий его вывел телефонный звонок. Звонила мать. Просила съездить с ней к тете Ане — забрать картошку.

— Какую картошку?

Сигизмунду не хотелось отрываться от схемы. Пунктиром он прочертил место, где был «ведьмин круг».

Мать охотно объяснила, что тетя Аня с кем-то договорилась и привезла с дачи мешок картошки. Своей. Обещала поделиться. Не тащить же матери тяжелые сумки, когда у сына своя машина…

Ехать Сигизмунд не рвался. Вся эта картофельная эпопея представлялась ему совершенно бессмысленной. Но отказать он тоже не мог. И потому нехотя договорился с матерью на завтра.

* * *

У тети Ани имелся участок. Она свято верила в мифическую программу, согласно которой каждый горожанин, имеющий участок, вполне в состоянии прокормить себя сам. По мнению Сигизмунда, вся эта бурная сельскохозйственная деятельность оборачивалась чистым убытком. Каждую весну тетя Аня закупала семена. Сортовые и невероятно приспособленные к гнилому питерскому климату. Согласно аннотациям на красивых разноцветных пакетиках, картошка будет колоситься, как сумасшедшая, а морковь вырастет размером с тыкву.

Целое лето тетя Аня ковырялась на своих шести сотках в людском муравейнике, обсевшем станцию «Мшинская». Половину урожая обычно теряла еще в земле: то не было дождей, то дожди наоборот лили непрерывно. В доме у тети Ани постоянно стояли коробочки из-под кефира, в которых что-то проклевывалось.

Сигизмунд однажды подсчитал, что купить картошку на рынке, даже по завышенной цене, обходится все равно дешевле, нежели выращивать ее на собственном огороде. Если учитывать транспортные расходы. Но тетя Аня не желала учитывать транспортные расходы. Огород давал ей ощущение осмысленности бытия: она не сомневалась в том, что кормится сама и кормит балбеса-Генку.

— Тебе что, так нужна эта картошка? — спросил Сигизмунд у матери, когда та с деловым видом забралась на переднее сиденье и, суетливо дергая ремень, принялась пристегиваться.

— Анна звала, — сказала она. — Что же, отказываться? Ты, Гоша, тоже — думал бы, прежде чем обижать людей. А то наорешь, нахамишь, а потом, как ни в чем не бывало…

— Да я почти ничего не помню. Я что, сильно нахамил тебе тогда?

— Да уж. — Мать поджала губы.

— Ну извини.

Сигизмунд потянулся к матери и чмокнул ее в щеку. Она оттолкнула его локтем.

— Да ладно тебе, — проворчала она. — Плохо вот, что ты пьешь.

— Я на дне рождения был.

Мать помолчала. Потом заговорила о другом. Спросила, как дела у Натальи.

— Наталья замуж собралась, — поведал Сигизмунд злорадно.

— Оно и понятно. Она ведь никогда тебя, Гоша, по-настоящему не любила. Я-то видела… А как нашла кого получше-побогаче, так и…

— Мы же с ней давно в разводе…

— А ты много знаешь, что она вытворяла, пока вы с ней жили… Ты целыми днями работал. Жену без пригляда…

— Ну хватит, мать!

— Ты мне рот не затыкай. Наталья твоя только хвостом вильнула — и поминай как звали… А ты-то сам что? Так и будешь век холостяковать?

— А что? Так спокойнее.

— На старости лет стакан воды подать будет некому…

— Ладно, мать. Успею еще в хомут сунуться.

Тетя Аня поила их чаем с крыжовенным вареньем. Варенье она изготовила сама. Именовала его «чеховским», поскольку великий писатель весьма жаловал такое варенье. У Сигизмунда с некоторых пор фамилия Антона Павловича вызывала совершенно неуместные ассоциации.

— А это что у вас там, тетя Аня? — спросил Сигизмунд, указывая на пять больших полупрозрачных мешков, стоявших под окном. Мешки были туго набиты чем-то желтоватым.

— Это грибы, — с гордостью ответила тетя Аня.

— Какие грибы?

— Я их уже месяц поливаю. Пока еще ничего не выросло.

— А как они вырастут?

— Они должны прорвать мешок и выйти на поверхность. В одном месте уже бугрится…

— Где ты это взяла, Анна? — спросила мать, с любопытством разглядывая мешки.

— Купила в одной фирме. Они обещали принимать у меня урожай. По двадцать тысяч за килограмм.

— И сколько кило собираетесь снять с мешка, тетя Аня?

— Говорят, не менее пяти. А если будут условия благоприятствовать, то и все десять.

— И почем ты отдала за пять мешков? — спросила мать.

— Полмиллиона.

Сигизмунд быстро прикинул. В самом лучшем случае тетя Аня вернет себе затраченные деньги. Но скорее всего, не вернет… Он вздохнул и не стал ничего говорить.

На обратном пути мать заговорила о том, что ее, видимо, сильно беспокоило.

— Анна бьется, как рыба об лед, чтобы прокормить семью, а Генка знай себе пьет. И ты, Гоша, я гляжу, стал попивать…

— На дне рождения был, правда. Устал после работы, не рассчитал.

— У кого на дне рождения? У Хлинтона своего?

— Какого Хлинтона?

— Этого, с селедками.

— Они уехали.

— Что, все уехали? И эта, прости-Господи, уехала?

— Все, — хмуро подтвердил Сигизмунд.

— Тут мне Людмила Сергеевна звонила…

— А, значит, ты в курсе.

— Да. Нашли что-нибудь?

— Ищут.

— А эти-то твои уехали после кражи или до?

Сигизмунд резко притормозил у светофора.

— В смысле?

— Ты в милицию-то про них заявлял? Может, аферисты какие-нибудь, вроде цыган… За границей тоже всяких жуликов полно. Сюда уже ездить начали. Мы с отцом смотрели передачу…

— Да нет, они тут не при чем.

— Ты уверен?

— Слушай, мать, что ты наезжаешь?

— Гоша, кто они такие?

— Так.

Сигизмунд притер машину к тротуару. Остановился.

— Ты что остановился?

— Ну вот почему они не дают тебе покоя? Объясни.

— Ладно. — Мать неожиданно заговорила холодно и спокойно. — Я тебе объясню. Только и ты мне объяснишь потом. И не лги, хорошо? Во-первых, я уверена, что никакого Хлинтона не существует. И селедок тоже.

— Почему? — спросил Сигизмунд.

— Да потому что не верится что-то, будто какой-то Хлинтон оттуда, из-за границы, высмотрел твою лавочку и захотел возить сюда селедку. Почему ты-то? Ты что, торгуешь селедкой?

— Ну все-таки… животный мир…

— Да брось ты, «животный мир»! Я ведь твоего Хлинтона в глаза не видела. И никто его не видел. Я только эту белобрысую видела. Нехороший она человек.

Сигизмунда неприятно кольнуло последнее замечание матери.

— Почему нехороший?

— Что она Ярополку наговорила? Наталья жаловалась, ребенок несколько ночей подряд не спал, плакал от страха… Хороший человек не будет ребенка пугать. Да и вообще… Странная она какая-то.

— Странная, — согласился Сигизмунд.

— И по-нашему не говорит.

— Ну, мать, это еще не преступление.

— Гоша, скажи честно. Где ты ее нашел?

— Ну, нашел и нашел.

— А куда ты ее дел?

— Ушла.

— Насовсем ушла?

— Не знаю. Наверное.

— Ты не в гараже ее нашел?

Сигизимунд вздрогнул.

— А что?

— В гараже, да? Так и думала! А запаха не было?

— Какого запаха? — ошеломленно пробормотал Сигизмунд.

— Был запах, да? Все сходится!

— Что сходится?..

Мать раскрыла сумку, которую держала на коленях, и вытащила оттуда конверт. Это был старый авиаконверт ко Дню Победы.

— Что это? — спросил Сигизмунд.

— Дедово, — отрезала мать.

Сигизмунд знал, что мать почему-то считает, будто дед занимался какими-то дурными делами. И умирал трудно. И поминать его всегда было нелегко. Сам в Бога не верил. Бывало, начнешь за него молиться — и будто преграда какая-то воздвигается…

Мать вдруг сказала:

— Знаешь что, Гоша. Эта твоя тоже была какая-то… как неживая.

— Что?

— То. Я знаю, что говорю. Нежить это. Кикимора.

— Какая кикимора?

— Не знаю, какая. Тебе виднее. Сосет она тебя. Вон, ходишь сам не свой. Напился, матери нагрубил. А ее выгораживаешь…

— Мать, что ты несешь? Какая кики…

— И ребенку наговорила! Плакал! Боялся! А сама белая, глаза как водица… Не знаю, в общем, чем там твой дед занимался. Ума у нас не было, когда тебя Сигизмундом называли…

— Это точно, — сказал Сигизмунд.

Мать будто не расслышала.

— С Анастасией этой своей связался бы — и то понятнее… Просто дурь в башке у бабы. А тут… Мертвечинкой от нее попахивает. Вон, как торжествовала, когда я приходила! Глаза тебе отвела, точно говорю. Исчезла, говоришь? Такие не исчезают. Гляди, явится через год с дитем, на жабу похожим, скажет — «твой», а ты и поверишь…

— Мать, да ты что!.. Ты что несешь!.. — Сигизмунд едва верил собственным ушам. От слов матери пахнуло диким, древним суеверием, верованиями людей, которые действительно жили в лесу и молились колесу. — Мать, ты же христианка! Тебе ксендзы язык отрежут, если узнают!..

— Послушай меня, Гоша. Дед занимался чем-то нечистым. Что у него на уме было — мы не знали, а он не говорил. С годами еще скрытней стал. Да и дома постоянно жить начал только к старости, а так все в разъездах…

— Это дед тебе говорил, что нечистым занимается? — спросил Сигизмунд.

— Это я тебе говорю! Не знаю я, какие он там ДнепроГЭСы восстанавливал… Захожу к нему как-то раз, а у него…

— Что у него?

— Запах у него в комнате, вот что!

— И чем пахло-то? Портянками?

— Не шути с этим! Мертвечиной, вот чем!

Истовость, появившаяся в лице матери, очень не понравилась Сигизмунду, и он поспешил сменить тему:

— Так что там у тебя в конверте? Облигации дедовы?

Мать накрыла конверт ладонью:

— Где-то за полгода до смерти заводит дед со мной разговор. Нарочно так устроил, чтобы наедине мы остались. Вот, говорит, Ангелина, помру… Я ему говорю: ты чего помирать-то собрался? Вроде, не болел. А он меня не слушает. Свое твердит. Помру, говорит, квартира вам останется и гараж. Квартира — ладно, мол, что с ней сделается. Она не ведомственная, не выселят. А вот гараж — там всяк может повернуться. Гараж, мол, Ангелина, сама понимаешь: кирпичный, просторный, хоть огурцы в бочках засаливай. Но ведомственный он. Я тут, конечно, затеял кое-что, чтобы за Борисом оставили.

Дед умер зимой семидесятого, когда уже начинался гаражный бум. Почему семье старого большевика позволили оставить за собой гараж — кирпичный, да еще в центре города, да еще ведомственный — для Сигизмунда всегда было загадкой. Однако ворошить эту тайну у Сигизмунда никогда особой охоты не было. Не буди лиха, пока оно тихо. Оставили — и ладно. Рассказ матери кое-что прояснял. Правда, пока не все.

— Так что, — лениво спросил Сигизмунд, дитя перестройки, — у деда, поди, ОСОБЫЕ ЗАСЛУГИ перед родимой партией водились?

— Не знаю уж, какие там у него заслуги, особые или не особые… Я ему говорю: зачем нам гараж-то, дед? У тебя и машины-то нету, на казенной ездишь. А он вдруг кулачищем по столу как грохнет и орет на меня, аж кровью налился: мол, ты ничего не понимаешь и не суйся. — Мать, рассказывая, разволновалась, на скулах пятна проступили. Сигизмунд даже подивился: столько лет прошло, а она все переживает давний разговор. Будто вчера было.

— А что он орать-то начал? — спросил Сигизмунд. — Ну, не было машины… Ну, купили…

— То-то и оно! А как купили — знаешь? Дед, между прочим, твоего отца на дух не выносил. Три года, как мы поженились, вообще с ним не разговаривал. И после за глаза знаешь как называл? Chlapacz!

Сигизмунд знал слово «хлапач». Дед, не любя новомодного слова «алкаш», именовал так пьяных. Отец Сигизмунда, избывая флотскую молодость, иной раз крепко принимал.

К старости дед вообще стал довольно часто переходить на польский. Ругался, что внука польскому не выучили, на родном языке поговорить не с кем. А мать по-польски почти не говорила.

— Что, настолько не любил? — спросил Сигизмунд.

Мать только рукой махнула.

— Не знаю, как и глаза не выплакала! Одно только и спасло: если бы развелись, неприятности были бы по партийной линии. У обоих. Дед это, конечно, тоже понимал. А тут вдруг машину Борису купить вознамерился! Я, дескать, и на очереди стою. Я старый большевик.

— Старый мудак, — пробормотал Сигизмунд.

Мать расслышала — еще больше покраснела, вскрикнула:

— Не смей так про деда!

— Да я так просто…

— А ты никак! — И успокоившись, продолжила: — Машину он в том же году купил, совсем незадолго до смерти. На Бориса оформил.

Машину дед взял, что и говорить, знатную. В те годы только-только начали выпускать «жигули». «Фиат» «фиатом», все комплектующие шли итальянские. Сносу «итальянке» не было, хоть и выглядела теперь вконец непрезентабельно. Да и фиг с ней, презентабельностью, — гаишники реже останавливают.

— Борис так воспринял, что дед перед смертью помириться с ним хочет. Рассиропился весь, отцом в первый раз назвал… Да я-то знала, что у деда на уме. Гараж у него на уме.

— Да что он к этому гаражу-то прилепился? — спросил Сигизмунд. — Клад у него там зарыт, что ли?

— Не знаю, какой у него там клад… — Мать тяжко вздохнула. — Сама поначалу так думала. Может, думаю, золото…

При слове «золото» Сигизмунду вдруг стало нехорошо. Сокровища Рюрика, блин, клад Нибелунгов… в гараже у полковника Стрыйковского. Приехали, что называется…

— Ты слушай, Гоша, что тогда-то у нас с дедом вышло. Я говорю: делай, отец, как знаешь. Ты никогда ни с кем не считался, советов не слушал, и сейчас поступай как хочешь. Он будто бы успокоился. Говорит: когда, мол, гараж строили, я настоял, чтоб фундамент заглубили. Землица дрянь, сама знаешь. Тогда на ту трубу и напоролись.

— На какую трубу?

— Вот и я деду: какая труба? А он: ты слушай, слушай… Труба под гаражом проходит. Сточная. А по трубе мерзость течет какая-то.

— Какая мерзость? Мать, ты можешь говорить яснее!

— Не перебивай! Не знаю я, какая мерзость! Он называл, да я забыла!

— Радиоактивные отходы, что ли?

— Ой, не знаю. Больничное что-то. Из института какого-то. Где флигель — там, вроде бы, коллектор какой-то, так труба туда уходит. Дед говорит: институт этот, мол, секретный какой-то, с улицы не зайдешь, и вывески не имеет. И трубы, что под гаражом, тоже ни на одном плане города нет.

— А дед откуда столько подробностей вызнал?

— Дед много чего знал, да не все нам рассказывал… В общем, он мне так сказал: гараж я вам устрою, машину туда поставлю — не Борису, так Гошке пригодится. А ты, Ангелина, приглядывай, чтобы не потравились из-за этой трубы. Запашок может пойти такой, лабораторный. В исполкоме про эту клятую трубу не знают, жаловаться бесполезно. Да и в горкоме не все в курсе. Я тебе телефончики оставлю, ежели что — позвонишь товарищам. Они все сделают. Я его спрашиваю: что ж ты, отец, на таком плохом месте гараж поставил? Он разозлился. Ты, мол, еще поучи меня! Брал, что дают. Знаешь, какое время было!

— Бред какой-то, — сказал Сигизмунд. — Труба, лабораторный запах, гараж, старые большевики… охтинский изверг…

— Какой еще изверг? — насторожилась мать.

— Да нет, это я так… — Сигизмунд подумал, что изверг с восхитительной легкостью вписывается в эту абсурдную цепочку. Семейное это у них, что ли?

— А больше дед ничего не говорил?

— Ну, сказал, если трудности возникнут по части гаража или квартиры — этим же товарищам звонить. Они устроют.

— Что за «товарищи» такие?

— Не знаю, горкомовские какие-то…

— А депутат? — спросил Сигизмунд. — Помнишь, депутат хотел наш гараж купить? Твоя работа? Или «товарищей»?

— Товарищей, — сказала мать.

— Тогда получается, что «товарищи» не горкомовские… Партия-то тогда уже того… кони двинула.

— Двинула или не двинула, а сработало. — Мать помолчала и заговорила другим тоном: — Я, Гошка, в твои дела не лезу. Ты скрытный. Весь в деда пошел. Только по-польски не говоришь.

— Аттила хайта мик Сигизмунд Борисович, — сказал Сигизмунд.

Мать покосилась на него с несчастным видом.

— Слушай, мать, а ты действительно веришь, что под гаражом проходит какая-то таинственная труба и что «товарищи» из горкома могут ее заткнуть? Может быть, это утонченное польское остроумие пана Стрыйковского?

— С депутатом-то помогли… Позвонил бы ты им, Гоша. Можешь не рассказывать мне про свою кикимору, где ты там ее подобрал и куда она сгинула.

— Она не кикимора, — сказал Сигизмунд. — Она перед иконой Божьей Матери молилась.

— Иная нечисть и к иконам нечувствительна.

— Ты еще «Вия» мне начни пересказывать. Господи, мать, как тебя в партии-то держали!

— Ты перед матерью не умничай! Мы в другое время росли! Это у вас телевизоры! А мы с шестнадцати лет у станка!.. И вот что я тебе еще скажу: дед мне велел не болтать о трубе и о прочем. Секретно это все. Можешь сколько угодно не верить — просто позвони. Сделай это для меня.

— А при чем тут гараж?.. — начал Сигизмунд и запнулся. Он вдруг понял, что связь есть. Какая-то. Сам тщился разгадать, когда чертил план двора.

— Ох, чуяло мое сердце, что добром все эти секреты не кончатся, — проговорила мать. — Позарился дед на казенное, а нам теперь расхлебывай. И ты с кикиморой этой связался. Напасть на нашу голову… Ох, Господи! Столько лет прошло… Деда уж давно нет… Думала, все грехи его замолила…

— Да подожди ты!.. То «грехи», то «кикимора»…

— Ушла от тебя, говоришь? А ты видел, как она ушла? Может, она не ушла вовсе. Может, она под асфальтом сгинула… Город-то на болоте стоит да на костях…

Мать вручила ему конверт и отвернулась.

Сигизмунд тут же вытащил сложенный пополам листок. Пять телефонных номеров с именами-отчествами. Номера были семизначные.

— А дед у нас что, пророком был?

— В каком смысле? — напряглась мать.

— Номера-то современные. А дед когда умер?

— Не умничай. Несколько лет назад приезжал один…

— «Товарищ», да?

— Ничего смешного. Товарищ. Александр Данилович. Привез новые номера. И раньше он раз приезжал. Когда номера меняли, в семидесятом. Дед только-только умер, и года не прошло…

— Мать, а какой он из себя? Ну, товарищ? Александр Данилович? На Меншикова похож?

Мать не поддержала шутки.

— Приличный мужчина. Он на похоронах деда был. Я его вспомнила.

— А кто он?

— Не знаю, кто он. Это дедовы дела, не мои и не твои. И не вздумай болтать. Никому. Понял? Все. Поехали. Вези меня домой. Отец заждался.

— Да позвоню я, позвоню. Только не гони волну, — сказал Сигизмунд недовольно.

* * *

Когда Сигизмунд приехал домой, настроение у него испортилось окончательно. Досадовал на деда с его тайнами, на мать с ее дурацкими суевериями, католичеством и партийной дисциплиной — на все. Под конец решил никуда не звонить и послать все подальше. Скомкал листок с телефонами и сунул кобелю в услужливо подставленную зубастую пасть. Кобель листок помусолил и выронил. Попятился, отступил на несколько шагов и залег, поглядывая на Сигизмунда печальным коричневым глазом.

— А ну тебя, — сказал Сигизмунд. Подобрал листок, расправил. Тяжко вздохнул. Права Виктория. Настоящий Генеральный Директор в подобные истории не вляпывается. Настоящий Генеральный Директор сидит в дорогом кабаке и лапает дорогих девочек. Потому что не вляпывается, мать его ети, в подобные истории, а делает деньги.

Для начала позвонил минхерц-товарищу Александру Данилычу. Этого, по крайней мере, мать видела. Во плоти.

Скрипучий старушечий голос осведомился:

— А вы Алексашу по делу или как?

— По делу, — сказал Сигизмунд.

— А вы Алексаше кто?

— Сослуживец, — соврал Сигизмунд.

Там помолчали. Слышно было, как орет кошка. Сигизмунду даже показалось вдруг, что он чует едкий кошачий запах.

Потом бабка спросила:

— Сослуживец — это по какой линии?

— По партийной, — молвил Сигизмунд веско.

Бабка еще помолчала. Переваривала, должно быть, услышанное. Потом осведомилась:

— А вас как по батюшке?

— Сигизмунд Борисович.

— Ой! — почему-то всполошилась бабка. И тут же яростно крикнула: — Брысь, проклятая! Это я не вам… Так что же вам не сказали-то, Сигизмунд Казимирович… Помер Алексаша, год уж как помер…

— Как? — растерялся Сигизмунд. — Как это помер?

— Так помер, — зачастила бабка, — вот уж годовщину справили… Инсульт. На боевом посту. Гражданская панихида была, выступали много… А что же вам-то, Сигизмунд Казимирович, никто не позвонил?

— Извините, — сказал Сигизмунд. — Здоровья вам.

— И вам, и вам… — отозвалась бабка.

Сигизмунд положил трубку. С трудом удержался, чтобы не шарахнуть телефоном в стену. Кретин! Бабка тоже хороша. Распереживалась, что «Сигизмунду Казимировичу» не сообщили. А чего ему сообщать, коли он помер аккурат на двадцать пять лет раньше «Алексаши».

Дурацкая затея, от начала и до самого конца.

С другой стороны, если один из этих старперов до сих пор жив и в здравом уме, то, возможно, у него-то как раз и хранится ключ. К тайне. К Лантхильде.

Номером два шел какой-то Арсений Сергеевич.

На звонок ответил молодой парень.

— Кого? — переспросил он. — Здесь такие не… Погодите, КОГО?

Сигизмунд повторил.

— Арсения Сергеевича? Так он уж лет пять как того…

— Извините, — буркнул Сигизмунд.

— На здоровье, — ответил парень.

Третьим шел Федор Никифорович. Сигизмунд собрался с силами, набрал номер и жэковским голосом потребовал его к телефону.

— Это я, — спокойно сказали в трубку.

Сигизмунд от неожиданности чуть не выронил телефон.

— Простите?

— Вам Федора Никифоровича? Это я. С кем имею?..

Что-то подтолкнуло Сигизмунда ответить:

— Это Стрыковский.

Возникла пауза. Потом Федор Никифорович осторожно осведомился:

— А по имени-отчеству… можно?

— Сигизмунд… Борисович.

— Вы сын Ангелины?

— И это тоже, — сказал Сигизмунд.

Еще одна пауза.

— У вас что-то случилось?

— С гаражом.

— К вам приехать?

— Ну что вы поедете… У меня машина. Я сам к вам приеду. — Тут Сигизмунд вдруг смутился и поспешно добавил: — Если позволите.

— А гараж? — спросил Федор Никифорович.

Изнемогая от идиотизма ситуации, Сигизмунд выдавил из себя «пароль»:

— Гараж… он… понимаете, в гараже сперва… ЗАВОНЯЛО… а потом… ВЫВЕТРИЛОСЬ…

Но Никифорович отреагировал не так, как отреагировал бы любой нормальный человек. Он не стал смеяться — он разволновался. Даже как будто разгневался.

— Выветрилось, говорите? Давно? И вы допустили?

— Понимаете… — Сигизмунд замялся. — Мне трудно объяснить… Не совсем завоняло… Давайте я лучше к вам приеду. Когда вам удобнее?

— В любое время, — твердо сказал Никифорович. — Чем раньше, тем лучше.

— Я заеду завтра. В девять вас устроит?

* * *

Сигизмунд положил трубку и вышел на кухню — курить. Его бил озноб. Странно, но он смертельно устал. Будто вагон разгрузил. А всего-то — по телефону позвонил. Он не знал — и знать не хотел — что именно его перевозбудило: мысль о Лантхильде или скорая разгадка дедовской тайны. Завтра, думал он, завтра. Нужно поскорее лечь спать. Проклятье, теперь ведь будет не заснуть.

Пытаясь унять нервную дрожь, прошелся по квартире. Постоял перед фотографией деда. Дед, как всегда, был всеми недоволен, но толку с этого немного: безмолвствовал дед.

— Ну что, дед, — сказал Сигизмунд, — подобрались мы к твоему партийному капиталу?

И тут раздался телефонный звонок. Сигизмунда передернуло. Нехороший это был звонок. Не звонок, а крик.

Метнулся в комнату, схватил трубку, крикнул:

— Да?..

Был почти уверен: сейчас ему сообщат, что Федор Никифорович скоропостижно скончался.

Но это звонила Виктория.

— Я вас разбудила?

— Почему? — оторопело спросил Сигизмунд.

— Голос у вас какой-то странный… — Вика помолчала. — Сигизмунд, у вас… У вас Анастасии нет?

— Аськи? Нет… Ее здесь и не бывает почти… А в чем дело?

— Ее дома нет.

— Господи, и всего-то…

— Давно нет.

— С утра?

— Меня не было три дня… Я пришла — дома никого. Сегодня она не приходила. И не звонила. А реж ничего не знает.

— С Аськой еще и не такое бывало, — сказал Сигизмунд. — Загуляла, небось.

Вика странно всхлипнула в телефон.

— Сегодня из театра приходили. Искали… Говорили, два дня уже ищут. Она всегда звонит. Хоть в каком загуле, хоть из вытрезвителя, хоть из ментовки… — Вика помолчала и призналась: — Мне страшно.

Сигизмунда взяла досада. Взрослая баба, университет, Рейкьявик, редуплицирующие глаголы — а звонит с разными глупостями. Страшно ей, видите ли.

— Чего вы испугались, Виктория?

— У нас календарь на стене…

Сигизмунд поморщился, вспомнив тошнотворно-сладкий ужас с котятами и бантиками, которым Аська преискусно маскировала матерную надпись на обоях.

— Я уходила двадцать третьего… Ну, в день Советской Армии… Они и гуляли по этому поводу…

— Им только повод дай, — проворчал Сигизмунд.

Но Вика как будто не слышала.

— А следующий день, двадцать четвертое, на календаре замазан. Черным маркером.

— Ну и что?

— Не знаю… Гляжу и страшно… И еще…

— Ну что там еще?

— Поперек котят… Котят помните?

— Да помню! — взорвался Сигизмунд. — Что поперек котят? Вы можете говорить по-русски или разучились?

Вика сказала еле слышно — сдерживая слезы:

— Она написала черным маркером: «ЭТОТ МИР — СРАНЬ!»

У Сигизмунда разом все оборвалось.

— Да ничего, найдется, — сказал он нарочито небрежно. — Мало ли что Аське в голову стукнуло.

— Вот именно, — деревянно отозвалась Вика. — Мало ли, что ей стукнуло.

И положила трубку.

Глава пятая

Федор Никифорович жил на Московском проспекте, недалеко от станции метро «Электросила», в просторной квартире, где было полно вещей шестидесятых годов. Вещей в деревянных корпусах. Вещей, с которыми аккуратно обращались. Вещей, в свое время очень престижных и дорогих. Из нового в квартире была только стальная дверь.

Сигизмунд вошел и мгновенно погрузился в мир своего детства. Мебель Федор Никифорович с дедом, очевидно, брали в одном распределителе.

Правда, сам Федор Никифорович мало походил на зачарованную королевну из заснувшего на сто лет замка. Это был очень старый человек, костлявый, с пигментными пятнами на тонкой, пергаментной коже рук. Легко было представить себе его в гробу. Он улыбнулся Сигизмунду, показав длинные желтые зубы.

— Вы Стрыйковский! — сказал он, открывая дверь. — До чего же похожи на Сигизмунда!

— Я и есть Сигизмунд, — отозвался Сигизмунд.

Старик понравился ему с первого взгляда.

Федор Никифорович сразу потащил Сигизмунда на просторную кухню, загроможденную круглым массивным столом, деревянным диванчиком с плюшевой обивкой и неизбежным ковриком на стене — с грузинкой, горами и оленем. На подоконнике, рядом с проросшим луком в майонезной баночке, стоял старый телевизор «Горизонт».

Проходя мимо открытой двери в комнату, Сигизмунд машинально бросил туда взгляд. Все как у деда. Только на необъятном, как аэродром, сталинских времен письменном столе стоял компьютер. На экране змеились нарядные разноцветные графики (ай да дедок! идет в ногу со временем!)

— Садитесь, Стрыйковский, — кивнул Федор Никифорович на диванчик, — а я пока чайку соображу…

Сигизмунд уселся на диванчик.

— Простите, Федор Никифорович, можно я закурю?

— Курите, курите, — не оборачиваясь, отозвался старик. — Берите «Беломор», если хотите.

— Спасибо, у меня свои.

— Ну, как угодно…

Старик поставил чайник и принялся ворчать, что чая хорошего не стало, что индийский со слонами совершенно испортился, а все эти новомодные — сущая дрянь.

Сигизмунд с охотой поддержал старика. Федор Никифорович заварил крепкий чай, разлил по тонким стаканам в подстаканниках, поставил на стол рафинад в коробке, сел напротив Сигизмунда и задымил «Беломором».

— Так что у вас стряслось, Стрыйковский?

На очень краткий миг, но от этого не менее остро, Сигизмунд ощутил яростную зависть к большевикам. Блин, какая защищенность! Как одна семья! Видит старика пять минут — а кажется уже ближе отца…

— В общем, так, — начал Сигизмунд осторожно, — появился у меня в гараже запах… А потом выветрился…

Старик пристально глядел на Сигизмунда и курил.

— Бывает, — согласился Федор Никифорович, — запахнет да выветрится… Я-то здесь при чем?.. А долго запах держался?

— Три дня, — бойко сбрехнул Сигизмунд.

Федор Никифорович придавил папироску. Помолчал. И сказал с неожиданно доброй улыбкой:

— Вы что, врать сюда пришли, Стрыйковский? Зачем звонили?

— Гараж, — сказал Сигизмунд.

— Рассказывайте, — приказал Федор Никифорович. — Только правду. Иначе я не смогу вам помочь. Постарайтесь не врать. Правдоподобности не нужно. Я пойму. И еще: мы с вам оба сейчас — неофициальные лица. Это уж вы мне поверьте.

— В общем, не воняло у меня, — сознался Сигизмунд. Выговорил — и сразу стало легче.

Старик сразу подобрался, напрягся, вцепился в новую папиросу. Стал молча сверлить Сигизмунда глазами. Сигизмунд мимолетно подумал о том, каким был этот человек в молодости. Небось, одним взглядом впечатлительных интеллигентов в обморок ронял.

— Не знаю, с чего и начать…

— Только не надо мямлить, Стрыйковский, — совсем уж жестяным голосом промолвил Федор Никифорович. — Вы не институтка.

— Хорошо, не буду мямлить, — слабо улыбнулся Сигизмунд. — В общем, в первых числах декабря нашел я у себя в гараже девушку.

Старик закашлялся. Выронил изо рта папиросу — прожег дырку на скатерти. Кашлял долго, надрывно. Сигизмунд даже испугался. Вскочил, стал Федора Никифоровича стучать по спине, поить его чаем. С перепугу чай ему на брюки пролил. Все еще кашляя, старик выговорил:

— Что за порода такая… Аспид тоже нашел… Да уберите вы стакан, Стрыйковский, вы меня удушите…

Сигизмунд, смущаясь, вернулся на диван.

— Рассказывайте! — все еще кашляя, прикрикнул старик. — Во всех подробностях!

Сигизмунд честно поведал, как утерял ключ, как гараж сутки стоял со сломанным замком, как в гараже была обнаружена странная девка, принятая поначалу за угонщицу, а затем за наркоманку. Про все рассказал. Даже про золотую лунницу.

Старик слушал очень внимательно, не позволяя Сигизмунду пропускать «неинтересное». Мгновенно улавливал и впивался вопросами, ликвидируя пробелы.

Когда Сигизмунд сказал, что оставил девушку у себя, чтобы не подвергать ее опасности, старик с партийной прямотой осведомился:

— Вы с ней сожительствовали?

Сигизмунда покоробило, но тем не менее он ответил «да». Федор Никифорович заметно повеселел. Вопросы сделались еще въедливее.

— Вы ее осматривали?

— В каком смысле?

— Во всех. Она здоровый человек?

— Вначале она болела… грипп.

— Это естественно, — перебил старик.

— А вообще она была абсолютно здоровым человеком. И токсикоза у нее не было, не то что у нынешних… — Сигизмунд отогнал видение блюющей Натальи.

Федор Никифорович аж подпрыгнул.

— Вы хотите сказать, что она забеременела?

— Именно.

Вот тут старика действительно проняло. Он вскочил и забегал по кухне, нещадно дымя «Беломором». Наконец остановился перед Сигизмундом и закричал, брызгая слюной и дыша тяжким табачным смрадом:

— Да вы понимаете, Стрыйковский, что это значит!

— Понимаю.

— Что вы понимаете? Что вы МОЖЕТЕ понимать?

— Что потерял любимую женщину и ребенка.

— Ни хрена вы не понимаете, Стрыйковский! НИ-ХРЕ-НА!.. Извините. Дальше, дальше. Как она исчезла?

Сигизмунд послушно рассказал и это. Не пропустил даже своих хождений с иконой.

— Время! Когда она исчезла? Вы помните, сколько было времени?

Сигизмунд поднатужился и выдал примерное время.

Старик помолчал, глядя в окно, а потом страшно выругался, помянув Аспида и его дурацкие затеи.

— Кто такой Аспид? — спросил Сигизмунд.

Федор Никифорович повернулся к Сигизмунду, глянул с ухмылкой.

— А вы что, не знали?.. Это ваш дед. Его многие под этим прозвищем знали…

Федор Никифорович уселся за стол.

— Значит, так, Стрыйковский. Сейчас я буду говорить, а вы — слушать. И не перебивать. Как я вас слушал.

— Вы меня перебивали.

— Когда вы начинали вилять. Я вилять не буду.

* * *

В 1915-м году от второй роты Галисийского полка оставалось всего полсотни человек. Стояла осень. Елозя животом по мокрой глине окопа, штабс-капитан Арсеньев бессильно смотрел на деревню Кнытино, откуда ему предстояло выбить немцев.

Легко сказать — выбить немцев! Стоило высунуться из окопа, как с колокольни начинал бить пулемет. Бой шел, то оживая, то замирая, вторые сутки. Поднять солдат из окопов не удалось.

В третьем часу дня немцы пошли в атаку. Арсеньев крикнул что-то сорванным голосом, но его даже не услышали.

Тогда-то и случилось ЭТО.

Подпоручик Стрыйковский медленно встал и оглядел окоп.

— Что, суки, перессали? — спросил он, выговаривая слова с очень сильным польским акцентом. После чего, цепляя длинными полами шинели скользкую глину, выбрался на бруствер. И пошел навстречу немцам.

Снова начал бить пулемет с колокольни. Стрыйковский даже не стрелял. Он просто шел. Даже когда его обогнали с надсадным «ура-а-а». Он словно не замечал происходящего. Солдаты потом клялись, что пули обходили Стрыйковского стороной, ложась в грязь у его сапог.

После боя, уже в деревне Кнытино, штабс-капитан Арсеньев молча ударил Стрыйковского по лицу. Стрыйковский утерся, плюнул и ушел.

В следующем бою Арсеньев был убит выстрелом в спину. Об этом никому не доложили — погиб и погиб.

* * *

Образование подпоручик Стрыйковский получил в Пажеском корпусе. Когда ему было тринадцать лет, корпус посещал Великий Князь. Здороваясь с воспитанниками за руку, Великий Князь каждого спрашивал о фамилии и добавлял доброе пожелание. Великий Князь знал всех по именам и каждый год давал себе труд знакомиться с новыми воспитанниками. Услышав фамилию «Стрыйковский», он радушно пожелал тому «успехов», а после, уже украдкой, обтер руку платком. Поляков официальный Санкт-Петербург не жаловал.

Стрыйковский этого не забыл.

* * *

Тогда или позднее — трудно сказать — Сигизмунд Казимирович Стрыйковский начал все более укрепляться во мнении, что славяне подвержены вырождению не менее других народов. Он ненавидел пьяных. Ненавидел их люто, утробно — именно за то, что поганят породу, как он говорил.

Уже в армии Стрыйковского хотели судить за зверское обращение с солдатом. Придя домой и обнаружив денщика пьяным, подпоручик начал его бить. Бил смертным боем — когда отобрали, солдат еле стонал. Объяснить свое поведение подпоручик Стрыйковский отказался. От суда его спасла война.

* * *

Товарищ Стрыйковского по Пажескому корпусу, подпоручик Волгин, пытался объяснить невероятный поступок с денщиком «великошляхтетским высокомерием», однако спустя полгода Стрыйковский доказал, что Волгин прискорбнейшим образом ошибался.

Они находились в Галиции. И отступали. В ходе отступления теряли людей. Волгин был ранен. Рядом с Волгиным лежало несколько человек, двое или трое из них еще были живы. Волгин уже совсем было отчаялся выбраться из гиблого места, как вдруг увидел Стрыйковского.

Рослый, светловолосый, тот был заметен издалека. Ни хворь, ни простуда, ни тиф, ни пули окаянного поляка не брали. Волгин начал звать его по имени. К великой радости Волгина, Стрыйковский услышал. Остановился, повернулся, направился к окопу.

А затем произошло нечто невероятное. Мельком глянув на Волгина, Стрыйковский вдруг утратил к нему всякий интерес, подхватил под мышки лежавшего в окопной глине простого солдата — Волгин знал его, это был архангельский старовер — и потащил. Простого, неотесанного, бородатого мужлана! Воспитанник Пажеского корпуса! Волок на себе несколько верст до лазарета.

Волгин выкарабкался сам. Спустя месяц, встретив Стрыйковского у той самой деревни Кнытино, Волгин бросил ему в лицо:

— Ну, вы и говно, Стрыйковский!

Стрыйковский не удивился. И не оскорбился. Вежливенько осведомился — почему пан Волгин столь категоричен. «Пан Волгин» взбесился. Пояснил, что бросать старых товарищей… Стрыйковский слушал с холодным, непроницаемым лицом. Исчерпав проклятия, Волгин крикнул:

— Почему, черт побери, вы бросили меня и спасли какого-то…

И вот тут Стрыйковский его огорошил:

— Он нужнее, чем вы.

— Почему? — Волгин был так изумлен, что даже забыл о своем гневе.

— Потому что даст более здоровое потомство. Вы пьете, Волгин. Вы в свои двадцать пять уже ни на что не годны.

* * *

Спустя несколько лет Волгин бездарно погиб на Дону. Стрыйковский после революции некоторое время носил погоны и даже получил капитана, но затем был изгнан офицерами своей части.

Случилось это вскоре после расстрела царской семьи. Все были подавлены, переживали случившееся как великую катастрофу. Один прапорщик пытался застрелиться. Стрыйковский, по своему обыкновению отказавшись пить водку, сказал отчетливо:

— Это могло быть преступлением, но это не было ошибкой.

Повисла тишина. Потом чей-то надтреснутый голос потребовал от Стрыйковского, чтобы он повторил свои слова. Стрыйковский невозмутимо повторил.

И добавил:

— Большевики при всем их хамстве — сильные люди. Они знают, чего хотят, и не боятся этого добиваться.

Поднялся невообразимый шум. Недострелившийся прапорщик рыдал в голос. Кто-то рвал из кобуры маузер, стремясь пристрелить Стрыйковского. Несколько человек требовали суда чести и дуэли.

Стрыйковский наблюдал за этим холодными серыми глазами и молчал. Потом все так же молча встал и вышел. Никто не посмел его остановить.

* * *

В 1921 году Стрыйковский находился в Петрограде при Дзержинском. Блистательно провел несколько операций по обезвреживанию белогвардейского подполья. С Железным Феликсом Стрыйковского связывали странные отношения: несомненно признавая за ним определенные таланты, Сигизмунд Казимирович Стрыйковский вместе с тем откровенно презирал Дзержинского за «вырождение». Дзержинский был болен. Стрыйковский не болел никогда. Тело, этот совершенный механизм, повиновалось бывшему подпоручику беспрекословно. Расово безупречный человек болеть не должен.

Но в иных делах Стрыйковский был незаменим, поэтому ему позволялось иметь собственное мнение. В частности, полагать, что из Дзержинского мог бы получиться великий человек, если бы не порода: байстрюк и есть байстрюк, а косит под пана.

Не слишком лестного мнения держался Стрыйковский и касательно вождя мирового пролетариата, особенно после введения новой экономической политики. В минуты всеобщей скорби по поводу кончины Ленина Стрыйковский был единственным, кто позволил себе высказать общую мысль: «Давно пора».

Куда большую симпатию вызывал у Сигизмунда Казимировича Сталин. Именно Сталин направил красного командира Стрыйковского в распоряжение Аржанова.

Николай Борисович Аржанов, участник II съезда РСДРП, возглавил в 1919 году проект «Конец времен», в то время — самый засекреченный проект Советской России. В группу Аржанова были включены выдающиеся математики и физики, согласившиеся работать с большевиками. В конце концов, власть меняется, но Россия остается.

Стрыйковский вошел в группу в 1929 году, когда после некоторых успехов программа исследований стала топтаться на месте. Он был назначен на должность заместителя Аржанова. Таким образом Стрыйковский перешел из НКВД в военную разведку. Хотя, по большому счету, и к военной разведке проект «Конец времен» имел весьма косвенное отношение.

Год спустя из первоначальных участников проекта остался один Аржанов. Судьба прочих неизвестна, равно как и роль в их исчезновении Стрыйковского.

В это же время Стрыйковского все чаще начинают называть Аспидом. Кто назвал его так впервые — Железный Феликс, Сталин или Берия — выяснить уже невозможно. Малоосведомленные о жизни бывшего подпоручика неофиты всерьез полагали, что Аспид — его старая большевистская кличка.

Группа «Конец времен» занималась исследованием проблемы переброски живой материи во времени. Изначальная цель, которую ставил перед собой Аржанов, формулировалась следующим образом: возможно ли перенести биомассу молодой Страны Советов прямо в светлое будущее, минуя тяжелые промежуточные этапы строительства коммунизма, и одновременно с тем выводя Республику из враждебного империалистического окружения. Стрыйковский быстро доказал невозможность этого и вместе с тем поставил перед группой другую, более реальную задачу: переброска из прошлого в настоящее людей — носителей неоскверненной и здоровой славянской породы. Людей, подобных тому архангельскому староверу, которого Стрыйковский спас во время империалистической войны. Людей, которые могли бы поставлять идеальный «строительный материал» для выведения породы жителей коммунистического завтра.

Эта новая цель, одобренная Сталиным, вдохнула в проект вторую жизнь. К тому времени было уже доказано, что переброска материальных объектов во времени возможна лишь по оси «прошлое — будущее».

Устройство, предназначенное осуществлять такую переброску, называлось Анахроном.

Первая рабочая модель Анахрона была готова к 1931 году. Полигон разместили в Архангельской области, в безлюдной местности. Группу испытателей возглавил молодой физик, Федор Никифорович Корсук.

В это время уже существовали теоретические работы в области физики времени, которые убедительно доказывали, что активизировать Анахрон возможно лишь в строго определенные временные «окна». Поскольку в осуществлении временных переносов очень важную роль играют изменения гравитационного поля, то определяющим фактором становится распределение массы внутри Солнечной системы. Следовательно, необходимо учитывать расположение планет, а также положение Солнца относительно Галактики в целом. В оставшиеся десятилетия двадцатого века Анахрон мог быть активизирован всего два раза: в 1938-м и 1946-м годах. Других шансов забросить в прошлое зонды у человечества в текущем столетии не было.

Сразу после начала испытательных работ обнаружилось, что среди сотрудников полигона резко повысилась заболеваемость. Наблюдения показали ослабление иммунной системы. Несколько человек спустя два года умерли от лейкемии.

Стрыйковский бесился, лихорадочно изыскивая возможность уберечь кадры. О лучевой болезни в те годы почти ничего не знали. Люди продолжали умирать. Новые специалисты шли на полигон по партийному призыву. Квалифицированных среди них было немного. Впрочем, много и не требовалось. Корсук был почти сразу отозван с полигона — это и обеспечило ему впоследствии долгую жизнь.

Стрыйковского же не брали ни пули, ни лучевая болезнь. Правда, в середине сороковых годов он уже однозначно определил у себя бесплодие. Собственно, это не играло никакой роли. К тому времени у него была дочь Ангелина.

* * *

Аспид женился в 1932 году. Жена его была из семьи врагов народа, и увел он ее прямо из кабинета следователя НКВД. Аспид явился в управление НКВД, имея при себе распоряжение лично от товарища Сталина: набрать десяток осужденных для черных работ на полигоне. В коридоре Аспид остановил конвойных, ведших из следовательского кабинета молодую женщину. Как потом объяснял Аспид, его привлекла осанка арестованной. Отстранив солдат, Аспид взял ее за подбородок и несколько секунд вглядывался в ее лицо. Затем, опустив руку, велел конвойным вести обратно в кабинет.

После кратких переговоров со следователем Аспид приказал доставить женщину к нему вместе с группой осужденных, что и было выполнено в точности.

Женщина происходила из семьи путиловских инженеров, обвиненных во вредительстве. Звали ее подходяще — Любовью. Ей было двадцать четыре года.

Аспид вчистую отмазал ее от обвинений, заставил отречься от родителей и дяди, после чего зарегистрировал с нею брак. Спустя год Любовь родила ему дочь Ангелину.

Никаких неприятностей брак с дочерью врагов народа Аспиду не принес, поскольку Аспид со свойственной ему предусмотрительностью позаботился о том, чтобы всю родню Любови расстреляли.

Лишь однажды Аржанов поинтересовался у Аспида, для чего было затевать столь сложную историю с женитьбой, когда кругом полно партиек с безупречной анкетой. Кривя губы, Аспид ответил, что эти партийки годятся разве что в поломойки и что от пьющих родителей рождаются уроды. На дворе стоял 1937 год. Нужно было быть Аспидом, чтобы безбоязненно высказывать подобные мысли.

Быть Аспидом — и иметь за спиной Берию…

Берия начал курировать работы по Анахрону через несколько месяцев после разоблачения ежовщины. Именно тогда группа была переведена в ведение НКВД.

Первый запуск зонда в 1938 году оказался малорезультативным. Работал Анахрон -1 нестабильно в силу ошибки конструкции, обнаруженной, к сожалению, слишком поздно. Приемник так и остался пустым. В 1938 году не была еще известна следующая особенность Анахрона: приемник должен находиться на максимально большом удалении от базового блока. Это было неоспоримо доказано физиком-теоретиком, введенным в состав группы «Конец времен» в начале 1939 года, Александром Даниловичем Найденовым. Поэтому если и был осуществлен перенос материальных объектов, то обнаружить их не представлялось возможным. Косвенные признаки неоспоримо свидетельствовали о том, что Анахрон работал и некоторая масса действительно была перемещена из прошлого в настоящее.

На запуск Анахрона-1 возлагались очень большие надежды. Когда проект не дал ощутимых результатов, группе пришлось выдержать ураганный гнев Берия и недовольство Хозяина. Аржанову и Аспиду пришлось пожертвовать практически всем инженерно-техническим составом. Аспид взял на себя труд отстоять одного только Корсука.

После неудачи 1938 года проект «Конец времен» формально был закрыт. На самом деле было произведено более глубокое засекречивание. Отныне группа называлась «Возрождение» и для НКВД и ГРУ занималась сверхсекретными разработками в области ракетной техники. Буквально единицы знали, над чем на самом работает «Возрождение». Подобные меры сверхсекретности существовали не на пустом месте, так как стало известно, что фашистская Германия также ведет исследования в этом направлении. Правда, германская контрразведка оказалась на высоте и к немецкому «Анахрону» даже не удалось подобраться. Этим было продиктовано решение Берия закрыть проект «Конец времен», переместить полигоны и сменить состав группы. В ГРУ и НКВД были произведены соответствующие операции зачистки.

Теперь о группе «Возрождение» знал Хозяин, который знал далеко не все; знал Лаврентий Палыч, который считал, что знает все. Еще один человек, который считал, что знает все, был Аржанов. На самом деле ВСЕ знал один только Аспид. Но об этом никто не знал…

* * *

Любовь Стрыйковская умерла в годы войны в Челябинске. Перед смертью она написала мужу письмо, прося забрать к себе Ангелину. Письмо с адресом «В/ч 341-Б капитану С.К.Стрыйковскому» было доставлено на берег моря Лаптевых, куда был перебазирован полигон. Группа интенсивно готовилась к 1946 году, когда возникало «окно» для вторичного запуска зондов.

Стрыйковский прилетел в Челябинск на самолете спустя месяц после смерти Любови и забрал Ангелину из детского дома.

Аспид увез дочь в Якутск, где она и провела несколько лет у семьи Корсука. Ангелине было десять лет. Шел 1943 год.

* * *

В 1944 году на Ленском полигоне произошла малопонятная история. Один из сотрудников группы «Возрождение», коммунист «ленинского призыва», получая инструкции лично от Аспида, неожиданно набросился на руководителя проекта с обвинениями в античеловечности и в приверженности силам тьмы. Публично названный «антихристом», Аспид, по своему обыкновению, сохранил полную невозмутимость. Спустя три дня этот сотрудник был найден замерзшим насмерть в полукилометре от поселка. Вскрытие показало, что он находился в состоянии алкогольного опьянения, вследствие чего, видимо, и заснул в снегу. Причины, по которым этот человек ушел в тундру выпить спирта, остались неизвестными.

* * *

Примерно раз в месяц Аспид наведывался в Якутск — привозил сгущенку, крупы, оленину, медвежатину.

* * *

В 1944 году сразу после освобождения Украины начались работы по монтажу нового Анахрона. Частично Анахрон был уже изготовлен на уральских заводах. Монтировали на Днепре, маскируя работы сумятицей околофронтовой полосы. Линия фронта, когда начались работы, проходила менее чем в сотне километров. Внешне объект представлял собой лагерь для военнопленных.

Работы велись в бешеном темпе. К 1946 монтаж объекта А-2 был завершен. Базовый блок на этот раз находился на сорокаметровой глубине под землей в мощном бетонном саркофаге. Для питания энергией была специально построена ТЭЦ. Сохранению режима секретности благоприятствовало также и то обстоятельство, что в окрестностях не осталось практически не одного населенного пункта — здесь два года назад шли наиболее ожесточенные бои. Немногочисленные уцелевшие местные жители были под благовидным предлогом эвакуированы сразу же после занятия этой территории советскими войсками.

После завершения монтажных работ «лагерь для военнопленных» исчез, а на его месте возник один из поселков, в который были переселены жители соседнего района.

Днепровский бассейн был избран для реализации проекта «Возрождение» отнюдь не случайно. Именно здесь, по мнению теоретиков евгенической программы, Анахрон-2 мог черпать идеальный генетический материал для грядущих строителей коммунизма. Днепровский бассейн, место расселения полян, считался колыбелью Киевской Руси, а сами поляне — наиболее подходящим и наименее «испорченным» славянским племенем.

Александр Данилович Найденов спросил однажды Аспида:

— А что мы будем делать, если доставим сюда, к примеру, Святослава, а Святослав не захочет?

— Чего он не захочет? — с недовольным видом переспросил Аспид.

Найденов слегка смутился.

— Давать гены.

Аспид хмыкнул.

— А знаете ли вы, товарищ Найденов, что ответила Матка-Бозка святому Варсонофию?

Член ВКП(б) с 1930 года А.Д.Найденов этого, разумеется, не знал. Аспид ехидно поведал:

— «Не умеешь — научим, не хочешь — заставим».

И неприятно засмеялся.

* * *

Для прикрытия проекта в недрищах хозяйства Берия и была запущена кампания по борьбе с генетикой — «продажной девкой империализма». Срочно был изъят из небытия и вознесен на недосягаемую высоту Лысенко, пионеры занялись массовым разведением мичуринских яблок. Цинизм этой кампании невероятно развлекал Аспида.

Аспид ненавидел профанов от науки, Аспид ненавидел христиан (особенно католиков), Аспид ненавидел любые проявления слабости. За это он беспощадно карал.

Когда Флоренского упекли в лагеря, Аспид пытался — через подставных лиц — его завербовать. Флоренский отказался. Это был первый и последний случай, когда Аспид сделал попытку вступить в диалог с христианами.

* * *

В отличие от Анахрона-1 А-2 был куда масштабнее. В прошлое предполагалось забросить не один, а несколько зондов. Мощность базового блока позволяла раскидать в прошлом зонды на значительно большее расстояние — до 200 км. Была построена целая сеть терминалов-приемников, разработкой которых руководил Найденов. Им же были выполнены теоретические исследования.

Еще перед войной группа Найденова произвела обширные исследования на местах, где находились древние капища. Для установки терминала требовался особый геомагнитный фон. Думали использовать для терминалов Киево-Печерскую лавру, Кирилло-Белозерский монастырь и Валаам. Однако замеры показали, что оптимальным местом для размещения такого терминала является Ленинград. Видимо, не случайно Петр Великий, личность в высшей степени экстатическая, задумал основать город на этих болотах.

Ленинград давал дополнительные возможности, поскольку там велось интенсивное строительство — город восстанавливался после блокады, и масштабные строительные работы не привлекали там внимания. Хорошее энергоснабжение и близость к научным центрам также играли не последнюю роль.

Строительство ленинградского терминала-приемника было замаскировано под расширение канализации и подготовительные работы к созданию метро.

Всего было десять терминалов.

* * *

В 1946 году произвели запуск. Зонды ушли в прошлое.

Разрабатывал зонды совершенно неизвестный общественности видный советский конструктор Рыгалин. За создание зондов он был удостоен Сталинской премии.

Серьезным недостатком Анахрона-1 была именно чрезмерно усложненная конструкция зонда. Зонды А-2 были просты, как трехлинейка. Многие разработки Рыгалина использовались впоследствии при создании автоматических межпланетных станций.

К 1946 году положение группы «Возрождение» стало довольно сложным. В то время уже наметилось противостояние между Хозяином и Берия.

По расчетам, зонды должны были быть заброшены в 650 год нашей эры. Практически сразу после старта Анахрон-2 дал результат. На приемник, находящийся недалеко от города Николаева, была перемещена овца. Овца была всесторонне исследована. Исследования показали, что это овца ОТТУДА! Овцу не без торжества предъявили Хозяину, который остался более чем холоден и лишь заметил, вынув изо рта знаменитую трубку: «Плохо кормит Лаврентий свой скот. Для шашлыка слишком тощая». После чего заметно утратил интерес к «Возрождению».

Вслед за овцой с интервалом в месяц с небольшим был получен здоровенный валун. Очевидно, передавший зонд находился на склоне холма. Затем этот же зонд вобрал в себя часть оползня. После чего, судя по всему, у зонда была изменена ориентация.

Поскольку повлиять на зонд возможности не было, оставалось ждать — вдруг ориентация зонда самопроизвольно восстановится. Тем более, что оставалось еще два других зонда. Однако один из них, по всей видимости, был разрушен, так как ни разу не активизировался. А второй, похоже, изначально получил неудачную ориентацию, поскольку часто давал ложные сигналы на перенос. В январе 1955 года этот зонд вдруг переслал последовательно на четыре терминала более тонны жидкой грязи и ила, из чего было заключено, что он попал в небольшое озеро или болото.

Ни валун, ни жидкую глину Хозяину не предъявляли. Берия же, осмотрев валун, недвусмысленно дал понять Аспиду, что тот раздобыл себе неплохой памятник на могилу.

Послевоенный период оказался самым сложным и для Аспида, и для Аржанова. Берия явно ожидал от проекта усиления своих позиций. Для этого нужны были практические результаты. Результатов же не было.

В 1948 году у Аржанова случился первый инфаркт, и фактическим руководителем проекта стал Аспид.

В то время, как Аржанов лежал в больнице, Аспид собрал на полигоне шесть человек — старых сотрудников проекта, каждый из которых давно связал свою жизнь с Анахроном. Лаконично и откровенно Аспид обрисовал ситуацию: проект висит на волоске, а из этого проекта люди уходят только под пулю. Кроме того он, Аспид, не может допустить, чтобы невежды, ублюдки и выродки похерили великое дело лишь потому, что их заплывшие жиром мозги не в состоянии вместить всех целей и возможностей Анахрона. Поэтому вносится предложение: перевести Анахрон на автономное, а впоследствии, возможно, и подпольное существование.

Несколько секунд царило ошеломленное молчание. Затем один из старейших сотрудников поднялся и спокойно сказал Аспиду, что участвовать в антикоммунистическом заговоре он не намерен. Не изменившись в лице, Аспид выстрелил ему в голову. Пистолет лежал у Аспида наготове — под бумагами.

Затем Аспид обрисовал свой план. План заключался в том, чтобы вывести Анахрон из-под наблюдения. Терминал, как известно, не требует большого количества энергии. Энергия нужна только базовому блоку да и то лишь в момент запуска. Блок может быть в короткие сроки законсервирован. Это в любом случае не останавливает работу уже запущенных зондов.

Десять терминалов-приемников автономной группе явно ни к чему. Достаточно двух-трех в наиболее активных зонах — зонах наиболее вероятного переброса.

— Господа! — увлекшись, обратился к своим сотрудникам Аспид. (Этих «господ» потом часто вспоминали.) — Мы с вами уже немолоды и думаю, когда нам предложат уйти на заслуженный отдых, мы воспользуемся этим предложением.

По идее Аспида, после неизбежного закрытия проекта «Возрождение» шесть «посвященных» — в случае, если им удастся избежать пули — приступают к работе на себя, образовав подпольную организацию. Поэтому первоочередная задача — автономизировать Анахрон и подготовить себе путь к отступлению.

Эти шестеро остались не потому, что боялись Аспида — в группе задерживались только люди абсолютно бесстрашные — а потому, что всем была невыносима мысль о предстоящей бездарной гибели их сорокалетнего труда. Практически все они были фанатиками науки. А точнее — фанатиками Анахрона.

Когда Найденов спросил Аспида, ради чего он пошел на такой колоссальный риск, Аспид ответил:

— Я хочу дожить до того времени, когда вид людей, идущих по улице, не будет вызывать у меня рвотной реакции.

— Вы имеете в виду возрождение славянской расы? — спросил Найденов.

Аспид ответил:

— Можете называть это и так.

Так началось автономное существование Анахрона.

* * *

Все участники заговора были бездетны — кроме Аспида. Бесплодие было результатом долгой работы на полигонах.

Аспид строго следил за своей дочерью. Ангелина смертельно боялась отца. Первый роман Ангелины завершился — после вмешательства Аспида — полным крахом. Бориса, морского офицера, Аспид стерпел. Ангелина вышла замуж. В день свадьбы Аспид отвел дочь в сторону и негромко пригрозил ей, что сделает ей аборт столовой ложкой, если она вздумает забеременеть раньше, чем через два года. И чтоб в эти два года ни дочь, ни ее муж не брали в рот и капли спиртного.

Два года молодые жили при Аспиде. Иной жилплощади все равно пока не было. После рождения внука в 1960 году Аспид снял свое вето, и Борис снова начал попивать. Через год Борис уже получил кооперативную квартиру. Каким чудом это произошло — никто не дознавался, а Аспид молчал.

* * *

Последние годы перед выходом на пенсию все члены группы Аспида провели в закрытом КБ, занимавшемся проектированием автоматических межпланетных станций.

* * *

Автономизация Анахрона была произведена через несколько лет после «исторического совещания». Найденов нашел изящный способ отсечь терминалы от центра слежения. Теперь если бы на терминал и поступил какой-то материал из прошлого, центр слежения остался бы в неведении.

Под административным руководством Аспида была произведена полная консервация базового блока, рассчитанная примерно на двадцать лет. Аспид, который находил затопление плодороднейших земель под водохранилища ГЭС дебильной затеей, тем не менее сполна воспользовался ею как блестящим предлогом для консервации своего объекта. Пятнадцатиметровая толща воды сделала Анахрон практически недоступным. Была обеспечена сверхнадежная система автономного питания.

Ленинградский терминал рассматривался Аспидом как наиболее перспективный, поскольку именно там наблюдался очень сильный специфический «анахронный» фон. К началу 50-х годов этот терминал был уже «невидим» для центров слежения. А после расстрела Берии исчезла и реорганизации его ведомства исчезла и вся документация по проекту «Возрождение».

Итак, имелись: ленинградский терминал, возможность скрытно попадать в подземную приемную камеру, квартира поблизости от терминала, гараж в непосредственной близи и скромный персональный пенсионер, полковник в отставке, С.К.Стрыйковский. И еще несколько скромных пенсионеров, любителей собраться у бывшего сослуживца по престольным советским праздникам.

Система сигнализации была выведена из приемной камеры терминала в гараж. Отличалась она предельной простотой. Несколько раз А-2 срабатывал. Один раз он принес труп мужчины. Трупное окоченение еще не наступило, из чего следовало, что человек этот погиб в процессе переноса. Аспид не без сожаления погреб его в подземной штольне.

* * *

Одна из загадок Анахрона мелькнула на похоронах Аспида. Корсук, повинуясь безмолвному взгляду Найденова, оттащил рыдавшую над гробом белокурую женщину от покойного Стрыйковского и силой затолкал в машину. Там-то и состоялся их краткий разговор.

— В каком году вы родились? — спросил Корсук, резко трогая с места.

Ничуть не удивившись, женщина назвала 1792-й.

— Место рождения?

— Полтава.

Корсук выругался. Женщина вдруг рассмеялась сквозь слезы.

— Совсем как он, — пояснила она.

— Где он вас прятал?

Она назвала адрес.

— Вы замужем?

— Нет. Он не хотел…

— Выходите замуж, — посоветовал Корсук. — Сколько вам… э… лет?

— Двадцать девять.

— Как перенесли… э… полет?

— Очень страшно. Все равно что умереть.

— Работа у вас есть?

— Да. Я давно здесь.

— В Питере?

— Нет, ЗДЕСЬ.

Слушая рассказ женщины, Корсук не переставал проклинать Аспида. Развел таинственность! Девятилетняя Маруся, приблизительно 1792 года рождения, пошла погулять на речку, попала в овражек, оступилась, вдруг потеряла сознание и очнулась в ленинградском терминале. Там она провела, без пищи и света, двое суток, потому что попала как раз на выходные, и Аспид уезжал на рыбалку. Аспид вытащил ее из терминала полуживую, выходил на тайной, неведомо как добытой квартире и, скрывая от всех, вырастил. Дал ей образование. Устроил на работу. Маруся в нем души не чаяла.

* * *

Аспид состарился вдруг, в один год. Тогда же он изменил систему сигнализации. При переносе в камере возникают очень сильные магнитные поля. В нехитрой схемке индуцируется ток. Включается электромагнит, который включает другую цепь с электромагнитом, в результате чего раздавливается ампула с пахучим веществом. Вещество безвредное, но пахнет крайне неприятно.

Ангелине Аспид скормил легенду о «медицинской трубе» и дал четкие указания с номерами телефонов, объяснив, что и в каких случаях надлежит делать. Любой из группы Аспида был готов произвести натурализацию «новоприбывших».

В конце 1996 года, когда Анахрон сработал в очередной раз, из всей группы в живых оставался один Корсук…

Глава шестая

Конечно, Федор Никифорович рассказал Сигизмунду не все. Кое о чем умолчал, постарался представить Аспида в более приглядном виде. Но и услышанного вполне хватило, чтобы погрузить Сигизмунда в глубокий ступор. Скептический разум выпускника ЛИТМО отказывался принимать машину времени. А между тем глядя на вполне будничного дедушку-пенсионера, Сигизмунд понимал — той частью рассудка, что верила и Лантхильде, и Виктории — что дедок не врет. Косвенно убеждало в этом и наличие компьютера. Ну для чего, скажите, пенсионеру компьютер? Не в «DOOM» же играть! Поколение не то…

— Так что же это выходит, Федор Никифорович, — вяло проговорил Сигизмунд, когда Корсук умолк, — получается, я теперь держу за яйца самую жуткую тайну сталинского режима?

Федор Никифорович поморщился, но признал:

— В самых общих чертах — да.

— А не боитесь?

— А чего мне бояться?

— Ну там… газетных разоблачений… какой-нибудь новый ров с расстрелянными откопают… с умученными на полигоне… У деда небось немало душ на совести?

— Не боюсь, — повторил старик. — Чего мне бояться? У этой тайны теперь два хранителя: я да вы. А вы — один из нас.

Сигизмунд взвился, сделал попытку отмазаться.

— Когда это я стал «одним из вас»?

Но сбить старика с толку не удавалось. С добрым ленинским прищуром Федор Никифорович ответил:

— А когда решили свою таинственную гостью у себя оставить. Тогда и стали, Стрыйковский. Я скоро умру, так что владеть этой тайной вам.

— А если я пойду и сдамся? — спросил Сигизмунд, мутно копошась воспоминаниями в каком-то старом советском шпионском фильме.

— Кому вы пойдете сдаваться, Стрыйковский? — Федор Никифорович явно осерчал. — Кому вы, на хер, сдаваться-то будете? ВЧК? ГКЧП? Местному участковому?.. Вы кем работаете, Стрыйковский?

— Тараканов травим… муравьев… — машинально ответил Сигизмунд. И, подумав, добавил: — Крыс — можем. По желанию заказчика.

— Тараканов… Хорошо что Аспид до такого позора не дожил. — И не давая Сигизмунду возразить, продолжал с завидным напором: — Послушайте, Стрыйковский. Вы что, всерьез хотите отдать Анахрон в руки этой власти? Это же воры. Разбогатевшие — но воры. А шахтерам Воркуты Анахрон не поможет. И в Приморье от этого электроэнергии не прибавится… Про зарплату учителей рассказывать?

— И врачей.

Словно не расслышав последней реплики, Федор Никифорович заключил:

— Не говоря уж о том, что базовый блок Анахрона находится сейчас на территории другого государства. Да если вы на вашей машине с питерским номером «78 Rus» вздумаете пересечь границу незалэжной Украины, вас обшмонают так, что горячие эстонские парни в Нарве покажутся вам Божьими ангелами…

— А вы что, ездили? — не сдавался Сигизмунд.

— Да. Анахрон дестабилизирован. Я проводил кое-какие измерения на водохранилище… Консервация Анахрона была рассчитана на двадцать лет. Вот и считайте.

— А что мне считать?

— Да то! — Федор Никифорович вскочил и заходил по кухне, нещадно дымя «Беломором». — Да то, что сорок лет прошло! Со-рок лет! Вода проникает в саркофаг. Возможно, Анахрон скоро окончательно будет выведен из строя.

— И что это означает?

— Да ничего. Вырубится — и все. И никаких контактов с прошлым.

— Сколько, по-вашему, он еще протянет?

Федор Никифорович остановился и, подобно паровозу времен гражданской войны, выпустил едкое облако дыма прямо в лицо Сигизмунду.

— Не знаю! Не знаю я, Стрыйковский, сколько он еще протянет! Может быть, день! Может, десять лет! Ничего не знаю!

— Может, заинтересовать… власти… или банк какой-нибудь… все-таки исследования… — забормотал Сигизмунд.

— У властей денег нет канаву по-человечески выкопать. Все разворовано. А документации, между прочим, все равно никакой не осталось. Лавруша по своему ведомству все уничтожил. А Найденов — по нашему. Тю-тю, концы в воду. В прямом смысле.

— Так что же делать? — растерянно спросил Сигизмунд.

— Вы прямо как тимуровец: сразу делать. Сходите дров наколите… Ждать! Больше ничего не остается. Вы — наследник, других нет. Не родились.

В голове Сигизмунда вдруг мелькнула совершенно идиотская картина: он, Сигизмунд, голый, в кожаном фартуке и мастерком в руке, передает тайну Анахрона подросшему Ярополку… Масоны, блин.

— Ну хорошо, — сдался Сигизмунд. — Ответьте мне на прямой вопрос, НЕ ВИЛЯЯ: я смогу вернуть ту девушку?

Федор Никифорович посмотрел на Сигизмунда в упор и после краткой паузы ответил:

— Нет. Отсюда вы не можете ничего. Вы можете как рыбак в лодке сидеть и ждать — авось клюнет. Единственное что — рыбка ваша сорвалась, глядишь и всплывет.

— Это как? — не понял Сигизмунд.

— Кверху брюхом, — рассердился Федор Никифорович. — Неужто не понимаете? Хорошо, представьте себе генеалогическое древо. Огромное, разветвленное, с множеством ветвей. Представили?

— Представил, — угрюмо сказал Сигизмунд.

— Хорошо. Теперь представьте себе, что на этом дереве есть ветки, от которых не отходит новых ветвей. Так сказать, тупиковые.

— Представил.

— В теории Анахрона такие ветки соответствуют людям с малой «бытийной массой». Эти люди могут быть либо больны, нежизнеспособны, либо обречены в силу каких-то внешних факторов. Например, войны или просто личной склонности к риску. Эти люди — в тамошних условиях — не определяют будущего. Скажем, они не дадут потомства.

— Ну.

— Анахрон переносит любой объект, лишь бы он был подвижным и соответствовал заданным параметрам массы. Точнее, ПЫТАЕТСЯ перенести. Если объект обладает большой «бытийной массой», Анахрон не может его перебросить, и объект возвращается в изначальную точку.

— Живой? — ядовито поинтересовался Сигизмунд.

— Эта проблема не изучалась. Поскольку в ходе наших экспериментов изменений в историческом процессе не наблюдалось — это мы отслеживали специально — то, вероятно, все объекты возвращались назад живыми и невредимыми… Вы поймите, мы очень торопились. От нас требовали быстрых результатов. Время было такое…

— Угу, — сказал Сигизмунд. — И к чему вы это?

— Ваша девушка обладала малой «бытийной массой». Вероятно, в скором времени ей предстояло погибнуть. Поэтому Анахрон ее благополучно переправил.

— А почему, кстати, ее перенесло не в приемную камеру? — спросил Сигизмунд.

Федор Никифорович пожал плечами.

— В ходе экспериментов подобные сбои наблюдались. Возможно, сказалась расфокусировка… Радуйтесь, что она не оказалась в двадцати метрах над землей… или под землей. Ничего удивительного. После того, как мы установили терминал на канале Грибоедова, землю еще несколько раз тревожили. Прокладывали метро, сейчас новую линию тянут…

Сигизмунд сжал зубы.

— Продолжайте, пожалуйста.

Федор Никифорович глянул на него хитро.

— Заинтересовались? Ну так вот. В своем времени ваша девушка обладала малой «бытийной массой».

Сигизмунд вдруг вспомнил, что Лантхильда была близорука.

— Оказавшись здесь, — продолжал Федор Никифорович, — она… — Он замялся, подбирая слова. — Вы знакомы с мичуринской практикой? Черенок можно привить другому дереву… В нашем мире девушка была привита к новому стволу — и привита успешно. Вы говорите, она забеременела. В перспективе, судя по всему, у нее должно было появиться жизнеспособное потомство.

Сигизмунд яростно боролся с потребностью напасть на партийного старца и нанести ему увечье. «Жизнеспособное потомство»! Прямо как об овце рассуждает… Человек-винтик…

Если Федор Никифорович и подозревал о подавляемых порывах Сигизмунда, то виду не подавал. Продолжал невозмутимо:

— Таким образом, бытийная масса вашей подопечной резко увеличилась и — Анахрон не смог ее удержать. Вот тут-то и кроется, Стрыйковский, главная загадка… Не буду посвящать вас в теорию, это ненужно… Если воспользоваться грубой аналогией с удочкой, то рыба может сорваться с крючка. Это понятно. Но, будучи пойманной, снова самонасадиться на крючок, отправиться назад в воду и там отцепиться — такого просто не может быть. Поверьте, Стрыйковский, такого НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Все равно, что камень покатится вверх по склону горы.

— А дестабилизация Анахрона? Вы же сами говорили…

— Не городите чушь, Стрыйковский. Причем здесь дестабилизация?

Рыбка на крючке, стабилизация-дебилизация, бытийная масса… Блин!.. Сигизмунд не на шутку разозлился.

— Я не Стрыйковский! Морж моя фамилия! Сигизмунд Борисович Мо-орж!

Федор Никифорович хлопнул ладонью по столу.

— Пожалуйста, без истерик! Вы не у этого… как его… психоаналитика! Говорите, вы на машине? Поехали. Посмотрим место. Заодно хозяйство примете.

— Какое хозяйство? — ошеломленно спросил Сигизмунд.

— Ваше, товарищ Морж. ВАШЕ! Отныне — ваше. Спецовка у вас дома найдется?

— Скафандр, что ли?

— Неумно. Ватник есть, роба?

— Найдется. А мы что, прямо на зону? — глупо сострил Сигизмунд. — Номер там выдадут или здесь пришивать… из старой простыни.. «Ща» там, цифирки…

Федор Никифорович на эту выходку не обратил внимания. Полез в кладовку, вытащил оттуда окаменевшие кирзовые сапоги и… синий зековский ватник без воротника. Затем со страшным лязгом извлек старые ржавые ограждения с привязанными загодя красными тряпочками. Такие ставят дорожные рабочие.

— Несите в машину, — приказал Федор Никифорович. Сигизмунд только подивился: вот ему, Сигизмунду, почти сорок лет, генеральный директор — и какой-то ветхий полузнакомый старец гоняет его как мальчишку! Но закалка у Никифоровича была, как говорится, стальная: возражать ему было не проще, чем едущему на тебя танку.

И прихватив ограждения с кумачовыми тряпками, Сигизмунд потащился во двор. Никифорович сказал ему в спину, что сейчас, мол, выйдет.

Ждать старика пришлось долго. Сигизмунд с угрюмством стал уже подумывать, не хватил ли дедка удар, когда рядом с машиной нарисовалась неприметная фигура. Ничто в этой фигуре не ласкало глаз. В ватнике и кирзовых сапогах, в мятой кепчонке и «беломориной» на губе Федор Никифорович как на родного брата походил на дядю Колю-водопроводчика.

И с ходу напустился:

— Что вы тут стоите как столб? Грузите ограждения!

Сигизмунд послушно упихал одно ограждение в багажник. Второе не влезло. Сунул его на заднее сиденье. Никифорович уже сидел на «лантхильдином месте», дымил.

— Поехали, — сказал он нетерпеливо.

Сперва ехали молча. Потом Сигизмунд, тяготясь молчанием, завел беседу.

— Я вот, гляжу, компьютер у вас, Федор Никифорович…

— Хорошая вещь, — охотно согласился старик. — Нам бы такое да в 38-м году! Ведь на логарифмических линейках первый Анахрон обсчитывали… А второй на «железных „Феликсах“ и на „Мерседесах“… Вот вы человек молодой, небось, не знаете, что это такое…

— «Феликса» видел, — обиделся Сигизмунд. — Арифмометр как арифмометр…

— А «Мерседесы»?

— Тоже.

— Эх, вы… Это электрический арифмометр… Громадина такая, вроде носорога. Там, где считали, грохот стоял как в забое.

— М-да, — сказал Сигизмунд.

— Молодое поколение тех трудностей не знает, которые нам преодолевать пришлось, — молвил Федор Никифорович.

— У нас свои трудности, — сказал Сигизмунд. — Еще более трудные. Вот вы говорите — «бытийная масса» должна быть маленькой. Стало быть, бесперспективным должен быть человечишко, иначе не перенесет его Анахрон. А ежели хворые да убогие бы посыпались? Как бы вы от них получали строителей коммунизма?

— Понимаете, молодой человек, вы не думайте, что мы тогда глупее вас были. Аспид рассуждал так: чтобы зонд переносил людей физически крепких и обреченных на гибель в своем времени, требуется разместить его в таком месте, куда стекаются люди, соответствующие этим двум характеристикам. То есть — в места отправления культа. Туда рабов приводили в жертву приносить, туда воины приходили. Жрецы, кстати, тоже люди не хворые — хворому да увечному жрецом не стать.

— А как вы узнали, где у этих древних находятся места отправления культа? По раскопкам, что ли?

— Зачем по раскопкам? Где мы решим — там и были!

— Как это? — не понял Сигизмунд.

— Это была идея Аспида. Древние люди видели в камнях странной формы или большого размера воплощение неких надприродных сил, которым они поклонялись. Энгельса-то читали?

— Ну.

— Вот Аспид и решил создать такие камни. Чтоб поразить воображение суеверных древних людей. В то время по лагерям всяких художников-формалистов, кубистов разных, было, извините, как грязи. Аспид завербовал несколько человек, дал им задание: разработать проект каменного сооружения, которое соответствовало бы представлениям древних людей о чудесном. Чтобы они сделали его предметом своего культа. Зондам Анахрона была придана форма таких камней. Снаружи — камень, внутри — зонд.

— А вокруг капище, да? С язычниками, жрецами и вакханками, — сказал Сигизмунд.

— Именно. А-2 забрасывал несколько зондов. Всем им была придана одна и та же странная форма. Это, вероятно, подогрело суеверия местных жителей. Во всяком случае, так предполагалось. Странные камни, разбросанные на маленькой территории. Ни цветом, ни формой не похожи ни на что… И петроглифы на них. И больше таких нет нигде.

— А с художниками потом что было? — заинтересовался Сигизмунд.

— Не знаю…

Сигизмунд резко затормозил у светофора, и почти тотчас же к нему подошел гаишник. Вторая фигура в бронежилете угрюмо маячила на небольшом расстоянии.

Гаишник отсалютовал, неразборчиво представился. Сигизмунд сунул ему права.

И почти тотчас же, матерясь через слово, принялся крыть городские власти. До чего дошло! Во дворе кабель замочило, приходится за сантехником как за министром к нему на дом ехать… Гаишник изучил права, не нашел повода оштрафовать хозяина потертой «единички» и, отсалютовав вторично, нехотя отступился.

Сигизмунд тронулся с места.

— Молодец, — вполголоса похвалил его Федор Никифорович.

Сигизмунду почему-то стало очень приятно.

* * *

Федор Никифорович осмотрел гараж, покружил на том месте, где исчезла Лантхильда.

Затем они вдвоем поднялись к Сигизмунду.

— Давненько я здесь не был, — проговорил Федор Никифорович, входя в квартиру. — Изменилось все как…

Наталья действительно настояла в свое время на том, чтобы избавиться от многих вещей деда. От них и вправду тянуло ощутимым «сталинским душком».

Кобелю Федор Никифорович очень не понравился. Долго и настороженно рычал на гостя, то подкрадываясь сзади, то отскакивая и разражаясь оглушительным гавканьем.

Глянув на «пацифик», старик и вовсе поджал губы. Не одобрил.

— Может, чайку, Федор Никифорович?

— Да нет, спасибо. Напились уж. Давайте, ищите какую-нибудь робу. А материальные свидетельства у вас сохранились?

— Какие свидетельства?

— Ну, вещи после вашей подопечной какие-нибудь… характерные. Ведь вы меня тоже поймите — сколько работаю, ни разу НАСТОЯЩЕГО результата толком и не видел… Разве что Марусю… Ведь всю жизнь на это, можно сказать, положил…

Да. Жаль, конечно, дедка. Всю жизнь на «это» положил… Вот на этом самом подоконнике Лантхильда сидела, тоскливо глядела в окно — бедная, растерялась. Страху натерпелась. От аттилы с айзи и брозаром ее оторвали — а за что, не объяснили. Оказывается, это и был НАСТОЯЩИЙ результат. Чья-то цель жизни. Сплошной бред!

Ладно, хочет старик материальных свидетельств — будут ему материальные свидетельства! А что еще предъявлять? «Чуйства»?

Пошел, молча вытащил рубаху, золотую лунницу, монетки — и вывалил перед дедком на стол: нате!

Федор Никифорович по луннице пальцами провел легонько, глянул странно и молвил, усмехаясь непонятно чему:

— Эх, жаль, партайгеноссе Шутце не видит… Его бы удар хватил от восторга!

— Это еще кто такой? Он тоже к «беспокойному хозяйству» приписан?

— Да нет, это, по некоторым косвенным данным, был визави Аспида в Германии…

Сигизмунд вдруг заинтересовался. А что, может еще одного старичка осчастливить?

— А он жив, этот Шутце? Давайте ему телеграмму дадим!

— В пятидесятые годы просматривался, вроде, смутный след в Боливии… Но я давно уже от дел отошел. Что вы о ней узнали? Кто она была?

Сигизмунд вовремя сообразил, что Вику к этой истории приплетать не следует.

— Понятия не имею. Выучил кое-какие слова из ее языка.

Произнес несколько. Федору Никифоровичу они ничего не сказали.

— Значит, не славянка, — подытожил Федор Никифорович.

— Да какая уж славянка, если свастики!

— У вас мышление, молодой человек, такое, будто вас геббельсовская пропаганда вскормила. Свастика — солнечный знак. Она у всех примитивных народов была. Должно быть, финка эта ваша подопечная. В тех краях, по нашим данным, финны водились…

— По каким данным?

— По оперативным, — неожиданно ядовито сострил Федор Никифорович.

Зазвонил телефон. Сигизмунд дернулся было снять трубку, но тут услышал в автоответчике голос Вики:

— Сигизмунд, вы дома? Снимите же трубку! О Господи, что же мне делать… Сигизмунд!

— Что вы стоите? — сказал Федор Никифорович. — Снимите трубку, поговорите с барышней. Только быстрее, у нас еще много дел.

Сигизмунд послушно снял трубку.

— Алло, Вика!

— Наконец-то! Я вам целый день звоню.

— Нашлась Аська?

— Да нет, нет ее!

У Вики в голосе появились истеричные нотки. Только этого сейчас не хватало: под пристальным взглядом партийного старца утешать по телефону Викторию.

— Вика, я вам вечером перезвоню. Мне сейчас очень некогда.

Вика швырнула трубку.

— Все? — нетерпеливо спросил Федор Никифорович.

— Все, — сказал Сигизмунд.

— Переодевайтесь.

— Во что?

— Ну, в робу, в ватник — что у вас там?

— А куда мы идем-то?

— В оперу. «Жизелю» слушать.

Сигизмунд облачился в ватник, в котором возился в гараже, натянул старые джинсы, говнодавы. Никифорович придирчиво оглядел его, остался доволен.

— Ломик у вас есть?

— В гараже.

— Возьмите.

Сигизмунд с Никифоровичем вышли из квартиры. Дедок остался во дворе курить, а Сигизмунд отправился в гараж. Взял ломик, выгрузил из машины заграждения.

— Боец Морж для дальнейшего несения воинской службы прибыл! — отрапортовал Сигизмунд.

Никифорович усмехнулся. А затем проговорил серьезно:

— Пойдемте, Стрыйковский. Сегодня самый важный день в вашей жизни.

* * *

Обремененный заграждениями Сигизмунд покорно тащился за Никифоровичем по каналу Грибоедова. Миновали несколько подворотен. Свернули в одну из них.

Оглядев двор, Никифорович вполне искренне выругался.

Снегоуборочные машины навалили в углу двора большую неопрятную кучу снега. По закону подлости, именно под ней и находился заветный люк.

Никифорович торжественно вручил Сигизмунду ломик.

— Давайте, Стрыйковский. Это где-то здесь.

Ощущая себя декабристом в Сибири, Сигизмунд продолбился к крышке люка. Та ответила гулко и глухо. «Так вот ты какой, самый важный день в моей жизни!»

— думал Сигизмунд, счищая наледь.

Никифорович установил ограждения, кивнул на люк.

— Поднимайте.

В арку вошла тетка с сумками. Сигизмунд поддел крышку ломиком. С пятой попытки крышка поддалась. Никифорович, искоса глянув на тетку, деловито заматерился. Тетка миновала «работяг», поджав губы, и скрылась в подъезде.

— Спускайтесь первый, — велел Никифорович. И видя, что Сигизмунд нерешительно топчется на месте, прикрикнул: — Да не бойтесь вы!

— Да кто, бля, боится-то? — сказал Сигизмунд и бойко прибавил матерную фразу.

Спустился. Корсук — следом. В свои годы Федор Никифорович лазил на удивление ловко.

Они оказались в помещении примерно два на два метра со стенами, выложенными кирпичом. Кирпич заиндевел. Сигизмунд задрал голову. В круглом проеме на фоне вечереющего неба мотались под ветром голые ветки деревьев.

Никифорович вытащил из кармана фонарик и посветил в самый темный угол, куда не доставал свет из люка.

— Встаньте туда.

— Куда?

Никифорович повел лучом фонарика.

— Вон туда. На ту плиту.

Старик прижался к стене, чтобы Сигизмунд мог протиснуться мимо него. Луч поднялся по кирпичной кладке.

— Видите третий кирпич от потолка? Со щербиной?

— Вижу.

— Упритесь в него рукой. Сильнее! Толкайте! Ногой на плиту, рукой в кирпич!

— Поддается, — сказал Сигизмунд.

— Теперь быстро отойдите.

Сигизмунд отскочил назад. Часть кладки повернулась вокруг вертикальной оси, открыв зияющее чрево подземного хода.

— Чего встали? Идите туда, быстро. Держите фонарик. Будете светить.

Они ступили в ход. Никифорович показал, как закрывается дверь с обратной стороны. Закрывалась незамысловато — железным рычагом, уходившим в стену.

— Хитрая механика, — с уважением сказал Сигизмунд.

— Примитивная механика, — возразил Федор Никифорович. — Зато безотказная.

Дверь наглухо закрылась за их спиной. У Сигизмунда мурашки пробежали между лопаток.

— Идите смело, — подбодрил его старик. — Под ногами все ровно, бетон. Не споткнетесь. Привыкайте. Теперь это ваше.

— Подарочек от Аспида внучку, — пробормотал Сигизмунд. — Аспид-младший и компания.

— Что? — не расслышал Никифорович.

— Далеко идти-то?

Голоса в подземелье звучали странно.

— До вашего двора.

Тоннель шел под уклон и привел наконец в большое помещение, где имелась массивная металлическая дверь, отпиравшаяся, видимо, рычагом, торчащим из стены. Вид рычага подействовал на Сигизмунда угнетающе. Видимо, своей оголенной утилитарностью. Никакими попытками дизайна здесь не пахло.

Войдя в помещение, Федор Никифорович привычно хлопнул ладонью по стене и включил свет.

В углу, в полу чернел колодец. Он был метра два в диаметре. Из черного провала несло канализацией. Над колодцем с блока свисал крюк лебедки.

— А это зачем? — спросил Сигизмунд.

— Сейчас все объясню. По порядку.

Помещение напоминало заботливо оборудованную кладовую. Все предметы, как и вещи в квартире Федора Никифоровича, несли на себе яркий отпечаток сороковых и пятидесятых годов. Все было массивное, цельнолитое, добротное, никакой тебе ДСП. Правда, эстетики здесь тоже не было.

Вдоль одной стены тянулся стеллаж. На полках выстроились какие-то никелированные цилиндры сантиметров тридцать высотой. Они напоминали снарядные гильзы. Ниже имелись запас лампочек, бухта провода, плоскогубцы, отвертки, два молотка, специальные кусачки для зачистки проводов, паяльник, нож и топор. Сбоку к стеллажу были прислонены два багра.

Рядом находился силовой щит. В углу стоял ручной насос. На гвозде висел костюм биологической защиты, чудовищное дитя советского ГРОБа. Из кармана высовывались резинки респиратора.

— Главное — это камера, — заговорил Никифорович, предварительно дав Сигизмунду время осмотреться. — За этой дверью находится приемная камера ленинградского терминала. Предположим, вы получили сигнал о пересылке материального объекта в камеру. Ваши действия. В возможно кратчайшие сроки, не привлекая внимания посторонних — то есть, НИЧЬЕГО внимания! — проникнуть сюда. Далее. Вы не знаете, что именно находится за этой дверью.

— Насмерть перепуганная девчонка, — проворчал Сигизмунд, вспомнив историю Маруси.

— Или опасное животное крупных размеров. Или вода. Или что-либо иное. Пока дверь приемной камеры закрыта, объект находится в изоляции и не представляет опасности. Прежде чем открыть эту дверь, вы должны выяснить: что именно за ней находится. Конструкция терминала предусматривает для такого случая специальное оптическое устройство типа перископа. Идите сюда.

Поначалу Сигизмунд не обратил внимания на то, что сбоку от металлической двери виднелось нечто напоминающее окуляр перископа подводной лодки.

— Здесь имеется выключатель. С помощью этого выключателя вы включаете дополнительное освещение внутри камеры приемника. В обычное время приемник освещается одной лампочкой. Кстати, вам предстоит их заменять. Они иногда перегорают. Осветив камеру терминала-приемника, вы можете вести наблюдение за объектом. Смотрите.

Сигизмунд прильнул к окуляру. Его глазам предстала картина «тюремная камера, вид сверху».

— Если объект, находящийся внутри камеры, может представлять опасность, вам придется самостоятельно принимать решение либо о ликвидации объекта, либо о его эксфильтрации и натурализации.

— А яснее нельзя?

— Чего уж тут яснее. Либо вы берете его под белы ручки и выводите на белый свет, либо отправляете вон туда. — Федор Никифорович кивнул в сторону колодца.

Сигизмунд резко отпрянул от окуляра.

— Вы меня, конечно, простите, Федор Никифорович. Насколько я понял, ваша задача была поставлять Сталину быков-производителей для выведения расы строителей коммунизма. Эдаких воинов, косая сажень в плечах, борода в две косы заплетена. Так? Такой воин по определению опасен. Как же его брать под белы ручки, когда он за эдакое надругательство просто порвет вас пополам…

— Вы совершенно правильно заметили, Стрыйковский, — невозмутимо отозвался Федор Никифорович. — Перенесенный объект может находиться в состоянии шока. Не следует обольщаться его мнимой неподвижностью. Судя по всему, наши предки были чрезвычайно хитры, ловки и агрессивны. Иначе они не выжили бы во враждебном окружении. Поэтому если вы приняли решение о сохранении объекта, вам необходимо его обезопасить. Для этого служат седативные средства.

Федор Никифорович подошел к стеллажу и взял один из «снарядов».

— Вот здесь находятся химические вещества. Седативные помечены зеленым цветом, отравляющие — красным. Видите? Приняв соответствующее решение, вы берете баллон, подходите вот сюда, ввинчиваете баллон до отказа в гнездо и нажимаете вот эту кнопку. Содержимое баллона будет распылено в камере-приемнике.

— Газовка, значит. Понятно…

— Отравляющее вещество полностью распадается в течение получаса. Седативное

— в течение сорока минут. Если вы желаете сохранить объекту жизнь, то его необходимо извлечь из камеры в течение первых пятнадцати минут действия седативного вещества. Для этого служит респиратор. Седативный эффект держится порядка трех-четырех дней. Кроме того, имеются побочные действия: ослабление воли, увеличение внушаемости, что весьма полезно на начальных этапах натурализации объекта.

— Простите, это вы мне чью диссертацию пересказываете? Вашу или Аспида?

— Я вам не диссертацию пересказываю, а инструкцию. Считайте ее плодом коллективного творчества.

На мгновение опять возник Сигизмунд в кожаном фартуке, благоговейно передающий наследие предков Ярополку. «Ибо завещано Аспидом: да не подойдет к краю колодца умудренный… Ярополк! Кому сказано — отойди от колодца!»

— А отравляющие вещества? — спросил Сигизмунд.

— Это вам решать. Объект может оказаться больным. Например, чумой. Кстати, отравляющее вещество произведет также частичную санацию камеры, но в данном случае после ликвидации трупа необходимо провести дополнительную санацию.

— А что, чумного тоже в канализацию? Как-то это… негигиенично.

— Видите, там, в углу, большой металлический ящик?

— Что это, гроб?

— Да. А вон там хранится негашеная известь. Пользоваться умеете? Костюм биологической защиты надевать доводилось?

— Разберусь.

— Вероятность очень мала, но все же… Кроме того, человек, зараженный чумой, — это крайний случай. Вряд ли вы также будете возиться с натурализацией медведя или кабана. Для разделки туши — топор. Для транспортировки — лебедка. Здесь она включается.

— А этого кабана нельзя употребить в пищу?

Федор Никифорович посмотрел на Сигизмунда неодобрительно, но все же ответил:

— Нет. Во-первых, неизвестно, какая у этого кабана микрофлора. Во-вторых, он будет убит посредством отравления, а это может повредить вашему здоровью. — Спохватившись, Федор Никифорович вдруг проговорил, едва ли не смущенно: — Забавно. Вам удалось произвести полную натурализацию транспортированного объекта, а я вас инструктирую и объясняю, как это делается… В принципе, все, о чем я сейчас говорил, — это очень редкие случаи. Но все равно знать об этом полезно. Теперь давайте осмотрим камеру.

Сигизмунд потянул за рычаг.

Камера представляла собой прямоугольное помещение меньших размеров с бетонным полом и крашеными тускло-зеленой краской влажными стенами. Потолок оказался неожиданно высоким — метров шесть. В одном из углов под потолком Сигизмунд увидел объектив наблюдательного устройства.

В камере имелись нары с брошенным на них тощим солдатским одеялом и кран над ржавой раковиной. Из крана сквозь раковину в дырку в полу бесконечно текла вода.

— Питьевая, — сказал Федор Никифорович.

Сигизмунд огляделся еще раз по сторонам, сел на нары.

Вот когда вся ледяная бесчеловечность экспериментов с перебросками «объектов» во времени раскрылась перед ним, точно бездна! Он ощутил ее именно в то мгновение, когда опустился на деревянные нары посреди камеры. Вид этого помещения сказал ему больше, чем все рассуждения о расе строителей коммунизма; больше, чем зловещая фигура Аспида, чья тень лежала на проектах «Конец времен» и «Возрождение»; больше, чем рассказы о сотнях зеков, погибших на полигонах Анахрона. В этом помещении не было ничего человеческого. За что, собственно говоря, какой-нибудь воин, древний человек, должен быть оторван от своей земли, переброшен хрен знает куда, превращен в животное, накачан химией и «натурализирован»? Вся карамельная сладость советской фантастической литературы о том, как гости из темного прошлого попадают в светлый мир социалистического будущего, испарилась и осела зловонной влагой на этих крашеных стенах.

— Послушайте, Федор Никифорович, — заговорил Сигизмунд, устраиваясь на нарах поудобнее, — а вы что, всерьез считали, что для «перемещенных лиц» вот эта камера станет преддверием социалистического рая? Хорош предбанничек!

— Вы, молодые, очень много смотрите на предбаннички, — парировал Федор Никифорович. — Предбанничек — он и есть предбанничек, а банька-то впереди. Цель нужно видеть, конечную цель. — И помолчав, добавил: — В этой камере человеку предстояло провести максимум несколько часов. А потом… Потом он выходил на просторы огромной страны. Страны, которой можно было гордиться! Страны, которая давала столько социальных гарантий, сколько не было за всю историю человечества. Сейчас — да, согласен. Сейчас хер знает что творится. Но ведь это же не навсегда.

— А вы знаете, Федор Никифорович, сейчас ведь Россия опять находится в границах XVII века, — сказал Сигизмунд. Лежать на нарах было жестко.

— А в гражданскую войну и такого не было. Бросьте, Стрыйковский! Все будет. Все вернется. Польска — и та не сгинэла, так что говорить о России! Что до вашего гнилого гуманизма — то имейте в виду: человек с большим будущим в эту камеру не попадает. А тот, кто здесь оказался… Ему, между прочим, там, в своем времени, карачун светил — и ничего иного. Причем, в самые краткие сроки. Усвоили? Вставайте, хватит тут из себя страстотерпца давить.

— Как вы догадались? — спросил Сигизмунд, неохотно слезая с нар.

— Для этого семи пядей во лбу быть не надобно. И почему это у революционеров внуки всегда диссиденты? Не первый раз замечаю.

— Я не диссидент, — сказал Сигизмунд.

— А кто вы? — с издевкой осведомился Федор Никифорович. И не дождавшись ответа добавил: — То-то и оно.

Желая сменить тему, Сигизмунд спросил:

— Сейчас перебои всякие бывают с током. Ежели обесточится тут все в момент переноса?

— Насчет этого не беспокойтесь. Чего-чего, а система энергоснабжения тут имеет многократное дублирование. Пойдемте, я вам еще кое-что покажу.

Они заперли камеру и вышли обратно в помещение, где хранились инструменты. Федор Никифорович снял со стеллажа металлическую коробку из-под чая, открыл. Там лежали запаянные стеклянные ампулы.

— А это что? — спросил Сигизмунд.

Вместо ответа Федор Никифорович взял одну ампулу и метнул ее в стену над колодцем. Осколки канули в провале. По помещению немедленно расползлась вонь.

— Фу, мерзость какая! — сказал Сигизмунд.

— Это еще одно хитроумное изобретение Аспида, — пояснил Федор Никифорович.

— Так будет пахнуть у вас в гараже, буде в приемной камере появится объект.

— А что, ничего поприятнее не найти было? — спросил Сигизмунд, отчаянно морщась.

— Вещь абсолютно не токсична. Зато запах держится неделю. Может случиться, что вам несколько дней не придется заглядывать в гараж. Скажем, заболеете. Такой срок объект вполне способен продержаться. Вода есть, а за неделю без еды не умрет.

— Да что вы такое говорите! — не выдержал наконец Сигизмунд.

— Я оговариваю маловероятные варианты, — невозмутимо ответил старик. — Идемте. Я должен показать вам, как менять ампулы в гараже. Кстати, возьмите одну. Пускай хранится у вас дома на всякий случай.

* * *

Простившись с Федором Никифоровичем, Сигизмунд в крайне угнетенном состоянии духа вернулся домой. Побродил по квартире. На душе было погано. В голове звучали прощальные слова старика: «Стрыйковский, вы хоть понимаете, что я только что передал вам труд сотен людей? То, что вы держите сейчас в руках, по масштабам сопоставимо с космической программой».

Сотни людей, титанический труд, трупы, в конце концов… И все ради чего? Ради того, чтобы близорукая готская девка, которой предстояло из-за плохого зрения сверзиться куда-нибудь в овраг и сломать себе шею, оказалась в его, сигизмундовой, постели, после чего бесславно исчезла.

А если она все-таки вернется? Если она разобьет очки и тем снова уменьшит свою «бытийную массу»?

Сигизмунд вспомнил приемную камеру и содрогнулся. Ну уж нет!

Чувствуя, что наконец-то занимается полезным делом, Сигизмунд изготовил и залил в термос сладкого чая, взял банку тушенки, нож, запаял в пакет четвертушку хлеба, после чего уселся рисовать. Из этого рисунка Лантхильда должна была уяснить себе следующее: ничего страшного с ней, Лантхильдочкой, не приключилось. А пусть она, Лантхильдочка, сидит себе на нарах и кушает, а уж махта-харья Сигисмундс, как только благоухание в гараже оповестит его о прибытии любимой, примчится и вызволит ее. Предварительно усыпив. Чтоб не травмировать впечатлительную душу. А заодно ослабить волю и усилить внушаемость.

В разгар этих трудов затрезвонил телефон. С запоздалым раскаянием Сигизмунд вспомнил о том, что так и не позвонил Вике.

— Сигизмунд! — Виктория захлебывалась плачем. — Сигизмунд, Аська!..

— Что? — устало спросил Сигизмунд.

— Ее нет! Она умерла!

Сигизмунд аккуратно положил трубку. По рукам прошло холодное онемение. Слишком много. Чересчур. Сперва Лантхильда, теперь — Аська. Господи, как надоело.

Вяло подумал о том, что нужно теперь что-то делать.

Встал. Тупо уставился в стену. А что делать-то? Идти? Идти. Куда? К Виктории надо бы пойти. Помочь.

Явилась первая деловая мысль: сейчас машина будет ох как нужна. Ездить там всюду, документы оформлять. Деньги понадобятся. У режа с компанией точно никаких денег нет.

И тут сквозь отупение впервые пробилось: а Аськи-то больше нет! Вспомнились опять слова Федора Никифоровича: «Стрыйковский, сегодня самый важный день в вашей жизни». Сглазил, старый хрен. Как есть сглазил. И Анахрон тут не поможет.

Лихорадочно забегали мысли. Вот бы настроить Анахрон так, чтоб можно было отправляться за людьми во вчерашний день. Вытащить Аську вчерашнюю. Или, скажем, двадцатилетнюю. Бытийная масса у Аськи всегда была, небось, хилой.

Сигизмунд едва не застонал. Близок локоть да не укусишь. И ведь ни у кого во всем мире такого шанса нет! На нем-то, на Сигизмунде, вон какое «хозяйство»! Ни у кого в мире такого хозяйства нет… И все равно без толку.

И тут же спохватился: а хрена ли лысого он сидит, мечтаниям предается, когда Вика… и Аська…

Двинулся к двери. Бдительный кобель, виляя хвостом, побежал вперед — явно рассчитывал на прогулку. Но Сигизмунд досадливо отпихнул пса ногой и закрыл дверь у него перед носом.

Уже сбегая по лестнице, хлопнул себя по карману: на месте ли ключи от машины. Потом сообразил: в таком состоянии за руль лучше не садиться. Вытащил деньги, пересчитал: на тачку хватит.

К вечеру оттепель взяла свое. Все текло. В мире царили мерзость и сырость.

Глава седьмая

Вика открыла, опухшая от слез. Сигизмунд неожиданно для самого себя затрясся.

— Где она?!

— Кто?

— Аська где? Тело, тело где?

— Какое тело?

— В каком морге, спрашиваю!

Сигизмунд опустился на ящик для обуви, потревожив баночку с пересохшим гуталином, и провалился в висящие над головой пальто.

— Почему в морге? — Виктория говорила устало и отрешенно. — Не знаю я ничего. Оставьте меня в покое.

— Вы в милицию звонили? — спросил Сигизмунд из зарослей пальто.

— Почему в милицию… Да отстаньте вы от меня, звонила я всюду! Все ментовки, все больницы!.. Все обзвонила!

— Где ее нашли? — монотонно продолжал допрашивать Сигизмунд, слегка покачиваясь.

— Кого нашли?

— Аську! — заорал Сигизмунд.

— Не кричите! — проговорила Виктория.

— Где ее нашли? — настырно повторил Сигизмунд.

— Да не нашли ее! Не нашли! Не нашли! Все из-за вас! Из-за вас, из-за мудаков! Из-за кобелей!

И, повернувшись, направилась в комнату. Сигизмунд встал, пошел следом.

Котята, перечеркнутые черной размашистой надписью «ЭТОТ МИР — СРАНЬ!», сразу бросились в глаза. В комнате стойко держался дух беды. И все кругом пахло Аськой: ее вещи, ее мебель, самый воздух. Даже то, как наполовину выдвинут ящик, набитый какими-то старыми бигуди и неоплаченными квитанциями…

Вика, не оборачиваясь, пошла за шкаф и там упала на кровать. Несколько мгновений Сигизмунд оглядывался в комнате. Ему стремительно становилось все хуже и хуже. Сунул сигарету в зубы, закурил, роняя пепел прямо на пол. С мокрых ботинок уже натекло. Из-за шкафа не доносилось ни звука.

Сигизмунд стянул с себя куртку, бросил на стул. Походил взад-вперед, скрипя паркетом. Оставил множество грязных следов. Аськино присутствие немного вытопталось. А скоро набегут люди, затопчут, вещи передвинут, выбросят, переделают все по-своему. И духа не останется. Нет больше Аськи.

Сигизмунд ткнул сигарету в банку, служившую пепельницей, и заорал, с ненавистью глядя на шкаф:

— Кто вам сказал, что она умерла?

— Чувствую, — ответила Виктория сухо.

Сигизмунд это тоже чувствовал. Сел, глядя перед собой. Неужели Аська так много значила в его жизни? Ну, были у них отношения. Но никогда эти отношения не были магистральными. Ни для него, ни для нее. Главным в жизни были «Морена», отношения с Натальей… потом Лантхильда.

Повернув голову в сторону шкафа, Сигизмунд сказал:

— Может, в розыск заявить?

— Делайте что хотите, — отозвалась Вика.

Стало еще тошнее. Банальный компьютер найти не могут, пару дешевых жуликов выловить — проблема.

— Куда она хоть направлялась? Хотя бы примерно?

Вика молчала.

Да, на Вику надежда слаба. На актерскую братию — тем более. Похоже, Сигизмунд остался единственным здравомыслящим человеком во всем этом бедламе.

Заболела голова. Проклятье, с утра не ел. «Хозяйство», мать его ети, принимал.

— У вас есть что пожрать?

Вика попрежнему не отзывалась.

Сигизмунд встал, направился на кухню. Там царил полный бардак. Горы немытой посуды, какие-то обглоданные корки, окурки, липкие стаканы. Видимо, с той пирушки, с 23 февраля, так все и осталось.

А Аськи больше нет…

Сигизмунд взял стакан. Следы помады. Фу, мерзость!

Размахнулся, швырнул в стену. Стакан разбился. Сразу стало легче.

Взял второй, метнул следом. Стало еще легче.

Взял тарелку. Раздражился на нарисованного на ней Микки-Мауса. Влепил под потолок. Хорошо.

Тарелка проявила себя неубиваемой, зато отпал кусок штукатурки. Оч-чень хорошо.

Сигизмунд наклонился, поднял тарелку и разбил ее об угол. Отлично!

Взял стопку блюдец и истребил. Ох, как хорошо!

— Прекрати, ты, козел, мудак!

В дверях кухни, бледная и чудовищно некрасивая, стояла Вика.

— Давай, вали отсюда! Остохренел! Кто тебя звал?

Сигизмунд взял пустую бутылку, разбил о край стола и с «розочкой» в руке надвинулся на Вику.

— Ты, сучка! Кончай дурочку валять! Аська где? Объясни все толком!

Вика затрясла кулачками и завизжала:

— Ну давай, давай! Козел, ты, козел!..

Сигизмунд отшвырнул «розочку».

— Да я тебя, сучка… да ты…

В этот момент зазвонил телефон.

Сигизмунд, отшвырнув Вику, рванулся к телефону.

В трубке пьяный мужской голос закокетничал:

— А Анастасию можно?

— Кто звонит? — рыкнул Сигизмунд.

— Что, старик, не узнал?.. Что, упыхался, бля? Старе-е-е-ешь… Что, не узнал?

— Ну, — сказал Сигизмунд.

— Че — ну? Баранки гну!

Сигизмунд обложил его грязно и неизобретательно, после чего шваркнул трубку. Направился в комнату, на ходу утрачивая человеческий облик. Наткнулся взглядом на долбаных котят с черной надписью наискось. С треском сорвал со стены, перепугав засевших за котятами тараканов. Разодрал. Пополам. Еще пополам. Бросил обрывки.

На обоях открылась матерная надпись. Сигизмунд дико оглянулся, нашел и схватил маркер и, давая выход бешеной злобе, стремительно нарисовал под надписью одну из тех сакральных картинок, которыми пачкают стены гормональные подростки.

В этот миг будто пелена спала со слуха, и Сигизмунд услышал, как за шкафом в голос рыдает Виктория. Сигизмунд прошел за шкаф. Постоял. Вика елозила по кровати и захлебывалась плачем. Сигизмунд сел рядом, спросил устало и почти спокойно:

— Ну что?

Вика повернула к нему распухшую, как подушка, физиономию, и с трудом выговорила:

— Аську… жалко…

У Сигизмунда ком застрял в горле. С трудом выдавил:

— Завтра пойдем… заявление подадим. В розыск. Фотография есть?

— А сколько сейчас времени?

— Второй час ночи.

— Во сколько они открываются?

— Часов в девять пойдем. Надо поспать.

Сигизмунд наконец освободился от ботинок и улегся на кровать рядом с Викой. Вика, всхлипывая, прижалась к нему. Она была очень потная и чрезвычайно зареванная. Вздохнув, она проговорила:

— А я сегодня днем заходила… в одну хорошую лавочку… там цены нормальные…

— В какую лавочку? — спросил Сигизмунд, шалея.

— Где венки-и-и… — заревела Вика.

И тут аськина смерть предстала перед Сигизмундом во всей своей отвратительной и невозможной реальности. Ее найдут. И выдадут близким тело для похорон. После волокиты, конечно. Свидетельство о смерти, венки, гроб. Аська в гробу…

Сигизмунда снова затрясло. Он крепко обнял Вику, и некоторое время они лежали молча.

Потом Сигизмунд спросил:

— А в справку о не вернувшихся домой вы звонили?

— Да.

— И что?

— Не знают там ничего…

— Давайте-ка я еще раз позвоню. Может, уже нашли… тело.

— Не надо. Я боюсь.

— Лежите здесь. Я сейчас.

Высвободившись из цепких викиных рук, Сигизмунд прошел на кухню и дозвонился в справку. Попал — на удивление — сразу.

— Я вам уже звонил… — начал было Сигизмунд. Потом поправился: — Я по другому поводу звонил. Это другая девушка. Тут еще одна девушка пропала. Опять белокурая… То есть она крашеная… То есть, она сейчас бритая почти…

— Подождите, — сказали в справке, выловив наконец в бессвязных речах убитого горем клиента рациональное зерно. — Бритая? В губе бритва? Или кольцо?

— В пупе кольцо, — вспомнил Сигизмунд.

— Нет, — отрезали в справке. — Однозначно нет.

И положили трубку.

— Что? — прокричала Вика из комнаты плачущим голосом.

— Да нет там ни хрена! — крикнул Сигизмунд. — Им-то что, зарплату получают!

— А что есть?

— С бритвой в губе!

Кричим, как в лесу, мутно подумал Сигизмунд, но с табуретки не встал.

— Вика! — позвал он.

— Что?

— Я водку нашел!

Вика, пошатываясь, показалась на пороге. Сигизмунд сунул ей початую бутылку.

— Пейте!

Вика отшатнулась.

— Пейте, пейте!

— Что, из горлышка?

— Да, да! Винтом! Быстро, не спрашивайте!

Вика послушно влила в себя несколько глотков, поперхнулась, закашлялась. Немного пролила. Сигизмунд отобрал у нее бутылку.

— Отдайте, пить не умеете…

* * *

Через полчаса они сидели на кухне, среди объедков и битой посуды. Выпили, вроде, немного — в бутылке еще оставалось — но окосели здорово.

По стенам деловито шастали тараканы. Вика молчала. Сигизмунд в отупении следил за перемещениями наиболее кормленого таракана. Тараканище двигалось короткими перебежками, постоянно перекладывая галсы. Видно было, что ясной цели в жизни ничтожное насекомое не имеет. То ли дело Федор Никифорович Корсук… Или Аспид… Анахрон построили. И не один…

Трудно сказать, сколько времени провели они в полном оцепенении. Час, полтора? Сидели неподвижно, осоловев. А потом вдруг разом очнулись.

— Ну, и на кой черт посуду было бить? — кисло сказала Вика. А потом добавила, дернув углом рта: — Ладно, пойдемте спать. Завтра очень много дел… Деньги надо собрать.

* * *

Они оба мгновенно провалились в сон, как в небытие. И это было благом.

Но через несколько часов Сигизмунд вдруг проснулся. Было еще темно. Когда только кончится эта ночь? Мысль ударила сразу: Аська!..

И тут же шибанул запах табачного дыма. Свежего. В комнате кто-то курил.

Сигизмунд завозился за шкафом, высунул голову. В призрачном свете городских фонарей, сочащемся в окно, сидело привидение, окутанное дымом.

Оно погасило сигарету и сказало аськиным голосом:

— А это еще что за гондон штопаный?

— Это я, — тупо отозвался Сигизмунд.

— Морж, ты, что ли? Хрена ли лысого ты тут делаешь?

Сигизмунд нырнул обратно за шкаф, схватил Вику за плечо.

— Вика! Проснитесь! Проснитесь, говорят вам!

Вика что-то тоненько простонала.

— Да оставь ты ее к херам! — буркнула Аська. — Не ссы, Морж, пехтерьтесь там на здоровье…

Сигизмунд выкарабкался из кровати. Аська критически уставилась на его ноги. Сигизмунд опустил голову, тоже посмотрел на свои ноги.

— Не дала, что ли? — насмешливо осведомилась Аська. — Что ты в брюках-то залег? Ну ты и извращенец, Морж… Она там что, тоже в колготках лежит?

— Не знаю… Где тебя носило?

Сигизмунд сел напротив Аськи. Отнял у нее сигарету, затянулся.

— Верни! — потребовала Аська. Он отдал.

Аська была зла. Точнее, она была в ярости.

— Что ты тут делаешь, Морж?

— Дрочу! — заорал Сигизмунд. — Где тебя, идиотку, носило? Руки бы отсохли — домой позвонить?

— Там телефона не было! Что ты орешь на меня? Ты мне кто — мама родная, чтоб тебе звонить?

— Мы тут!.. — надрывался Сигизмунд. — А ты!.. Думать надо!.. Головой, а не кольцом в пупе!.. Реж твой!..

— Да пошел он в жопу! Не до него. Слушай, Морж, а что ты разоряешься? Испугался?

— Да! Испугался! Тут… А ты!.. Дура.

— Да у тебя-то что случилось? — спросила Аська отстраненно.

— Ты у меня случилась, ты!.. Не было тебя сколько, не знали, что и думать… Мы ведь утром уже в ментуру собрались… Все морги обзвонили, идиотка…

Аська слушала, казалось, с любопытством. Когда Сигизмунд иссяк, спросила холодно:

— А что тебя, Морж, так заело-то? Раньше месяцами не звонил… Что тебе до меня?

— Весь мир — срань, да? — с новой силой заорал Сигизмунд.

— Да, — сказала Аська уверенно.

— К херам твой мир! Поняла?

— А у тебя что, получше есть, что ли?

— Нет, — признал Сигизмунд.

— Ну и заткнись, — оборвала Аська.

— Где ты была? — угрюмо спросил Сигизмунд.

— Слушай, Морж, сделай мне чаю, — попросила вдруг Аська.

Войдя на кухню, Аська остолбенела. Перевела взгляд на Сигизмунда. Сказала неуверенно:

— Что-то я такого не припомню… Неужто мы так гудели?

— Это я, — сказал Сигизмунд, чувствуя непонятную гордость.

Аська поглядела на него с восхищением.

— Ну ты, Морж, бля, даешь! Чего ты так взъярился-то? Виктория не давала, а ты, значит, на кухню — и сублимировать, сублимировать?

Она прошлась по кухне, хрустя осколками.

— Чашка-то хоть одна цела?

Чашек нашлось целых три. Две из них Аська сполоснула. Сигизмунд поставил чайник.

— Там еще водка осталась, — сказал он.

Аська безошибочно определила бутылку, влила в себя остатки, поежилась.

— Уже не лезет.

— Где ты была-то? — в десятый раз спросил Сигизмунд. — Сестрица твоя чуть с ума не сошла.

— А ты, значит, сразу навострил свою моржовую кость и утешать ее прибежал. Шустрый ты, Морж.

— Разбудить бы ее. Напереживалась…

— Пускай спит. Утром скажем.

Сигизмунд посмотрел на Аську — похмельную, с кругами под глазами — и вдруг ощутил наплыв невероятного счастья. Как мало, оказывается, человеку нужно. Припугнуть — да отпустить.

— Представляешь, Аська, Виктория тебе уже венок присмотрела.

Аська с подозрением глянула на Сигизмунда.

— Какой еще венок?

— Погребальный…

Аська глянула на бегущего по стене таракана и вдруг грохнула по нему чашкой. Чашка разбилась, таракан погиб.

— Черт! — проводила обломки чашки Анастасия. — Вы что тут, Морж, обкурились к едрене фене?

Она взяла последнюю из уцелевших чашек и понесла ее мыть.

— Посуду всю перебили, уроды…

— Я тебе сервиз из буфета отдам, помнишь — тот, навороченый?

— Слушай, Морж, с чего ты добрый-то такой?

— Жива ты, вот чего!

— Кто жив, а кто нет, — отозвалась Аська.

От этих слов у Сигизмунда вновь упало сердце.

Аська пошарила по полкам, нашла в мятом пакетике остатки чая, заварила. Подождала немного, разлила по чашкам — как раз на две хватило. Сигизмунд замолчал намертво. Захочет — расскажет.

Допив чай, Аська заговорила. Она говорила монотонно и долго. Рассказывала. Сигизмунд слушал и пытался скрыть радость оттого, что на этот раз беда обошла его стороной.

В рассказанной Аськой истории не было ничего оригинального или экстраординарного. Но именно это отсутствие необычности и угнетало больше всего.

Аська начала с середины.

— Ты знаешь, Морж, две недели назад я у нее заночевала… — Сигизмунд даже не стал допытываться, кто — «она». — Я нечасто у нее ночевала. Мы, в принципе, не слишком общались. Так, иногда. Тусовка-то одна. Просыпаюсь под утро, глазами вокруг обвела… Комната почти пустая, «баян» на столе… Я еще подумала: а есть ли отсюда выход? Ну, простились, ушла… А через неделю мы ее хоронили.

— Двадцать четвертого? — спросил Сигизмунд.

Аська глянула на него.

— Двадцать четвертого она умерла.

— Отчего она умерла? — спросил Сигизмунд.

— А тебе интересно, Морж? Спалилась она, понял? Дерьмо купила, понял? Торчки говорят: через день еще одного нашли там же, понял? Она обычно осторожничала, в другом месте брала, а тут припекло, соседи говорят — вены резала, посуду била… А потом денег добыла и побежала… Мент сразу сказал: юленькина работа. Наварила, сука, палева и толкала левым… Взять бы эту Юленьку… Это мент так говорил. А не возьмешь, отмазывают. — Аська вздохнула и добавила: — Жуткая штука игла, Морж. Ведь за полтора года баба сгорела…

— И дети остались? — спросил Сигизмунд, чтобы хоть что-то спросить.

— Двое…

— Погоди, — сказал Сигизмунд, являя осведомленность, — люди же десятилетиями торчат — и ничего…

— Кто в шестнадцать лет начал — те и вправду «ничего». Десятилетями тянут. Иногда. А быстро старчиваются, Морж, опускаются и мрут дилетанты. Кто в тридцать начал. Эти — да… Да ладно, тебе-то какая разница… Господи, Морж, как мне херово! Ты себе не представляешь, как мне херово! Ты бы видел эти рожи на похоронах. Все ходили опрокинутые… Она же как подсела, так сразу почти со всеми разошлась. Кто ее хоронил — все с ней последний год почти и не общались. Друг другу чуть не морды потом били: разбирались, кто «мог» ее с иглы снять и не снял… А кто снимет? Она вон снимала — доснималась, сама села. Никто, Морж, никого снять не может. Можно только подсесть. Понял? О-ох… Тусня все знакомая. Поглядела я на них, Морж, поглядела — рожи все сайгоновские, постарели, потускнели, скучные все, задрюченные… Глазу не на ком зависнуть. Разобщенные, каждый сам по себе. Иные так и вовсе прилично выглядели, обуржуазились, блин… Тусовались по одному, по двое, бродили по крематорию… Сказать-то друг другу уже нечего… Проехали. И она в гробу лежит, незнакомая, чужая, стриженая какая-то… И тоже старая. Морж, у тебя курить осталось?

Сигизмунд сходил в комнату, пошарил в карманах куртки, принес пачку.

Аська задымила.

— И как все быстро, Морж! Еще вчера казалось, что молодость — это навсегда… Еще вчера пели «Сперма бьет, сперма бьет из кальсонов на живот…»

— Да это же Мурр! — почти обрадовался Сигизмунд.

— Так ты Мурра знаешь?

— Ну… Да. Я его… спонсор.

— А, так это ты тот мудила, который вечно ему денег обещает! Мурр тебя отменно крыл. Напился, в драку полез, я его увела гулять — он мне все рассказал: и как без гитары петь не может, и как спонсор, сука, денег жмотится дать…

— Ну нет у меня, — сказал Сигизмунд. — Я бы ему и гитару купил, и студию, и менеджера, и нимфеток — были бы деньги…

— Слушай, Морж, может, ты и других из той тусни знаешь? Грега знаешь?

— Знаю…

— Не изменился ни хрена. А Дракона?

— Это какой?

— Ну, который ремонт делает… Толстый.

— Знаю…

— А Сашу-Льва?

— Такого не знаю.

— Наверняка знаешь. Старый тусовщик… Хороший мужик. А Бодхи с Ван-Бинем? А БМП?

— БМП когда-то знал, а этих… не, вроде не помню.

— Ну и хрен с тобой. А Бодхи меня лапал. Он всех лапает. Он не пьет и опа-асен…

— А этот… Ван, как его… он тоже лапал?

— Нет, он знаешь какой демоничный? Они с Мурром нажрались и ураганили. Потом я Мурра увела. Мурр кричал, что он Юленьке экстрасенсорно сердце остановит — на расстоянии…

— А Витя Колесо был? — вспомнил Сигизмунд. — А Фрэнк?

— Не, сгинули… Витя, слышала, милостыню по переходам просит… Во блин дожили! Слушай, Морж, а что мы раньше-то с тобой об этом не говорили? Может, мы с тобой и раньше встречались? Меня Херонкой звали… «Цаплей», то есть…

— Не припоминаю… Может, и встречал.

— Не, Морж, если бы ты меня в те годы встретил — ты бы меня не забыл, — убежденно сказала Аська. — Да ладно, фиг с ним.

— Да, — вымолвил Сигизмунд. — Странно, что мы с тобой про это раньше не говорили… А реж твой мокрогубый там тоже был?

— Там другой реж был… Хороший мужик. Добрый-добрый. По морде видно.

— А он тебя тоже лапал?

— Да иди ты, Морж… далось тебе: лапал, лапал… Смотри, чего принесла…

Она полезла в карман джинсов, выволокла пригоршню каких-то черных лоскутков. Метнула на стол.

— Что это?

— Ты гляди, гляди, Морж… Золотые руки у бабы были. Она феньки делала на продажу, мы потом с лотка ее фени забрали и на поминках раздавали…

Сигизмунд осторожно взял в руки комок мягкой кожи, выпутал сперва одно украшение, с янтарем, потом второе — с хищной языческой птицей, оттиснутой в глине. Под птицей болталась кожаная кисточка.

— Красиво, — сказал Сигизмунд.

— Слушай, а ты свою деваху-то нашел?

Сигизмунд расправил на ладони кисточку, провел по хищной птице пальцами.

— Нет, — кратко ответил он.

Аська не сводила с него глаз.

— Найдешь — подарю, — обещала она. — Ей должно понравиться.

Сигизмунд неожиданно понял, что именно об этом он и думал. Птица действительно глянулась бы Лантхильде. На мгновение снова мелькнуло видение жуткого «хозяйства» и камеры с нарами.

— Ой, херово мне, Морж, — пожаловалась Аська. — Ой как херово… Пойдем Вику трахать. Я тебе покажу, как это делается…

* * *

Вика спала как убитая.

— Ее из пушки не разбудишь, — сказала Аська. — Слушай, и в самом деле в колготках дрыхнет. Ну ты, Морж, импотент…

— Это я из-за тебя импотент…

— Будить ее надо, — озабоченно сказала Аська. — Только сперва колготки с нее снимем. Проснется — отбиваться начнет. Раз-два, взяли!

Сигизмунд приподнял Викторию, а Аська ловко стянула с нее колготки вместе с трусами. Аська разоблачилась с исключительной быстротой и прыгнула в кровать.

— Иди ко мне, Морж. Только сними джинсы, извращенец. Жизни хочу!

Сигизмунд послушно разделся, залез в постель и неожиданно подмял под себя Аську. Аська вдруг дико и радостно завизжала прямо в ухо Виктории.

Вика подскочила, распахнула полные ужаса глаза и сумасшедше закричала. Высунувшись из-под Сигизмунда, Аська ухватила Вику за шею, подгребла ближе к себе и дернула за рубашку. Полетели пуговицы. Бюстгалтера под рубашкой не оказалось.

Аська тотчас же просунула туда руку и заверещала:

— Ой, какие у нас тут сисечки… Ой, какие мы остренькие…

— Идиотка, — отчетливо сказала Вика.

— Ага, — согласилась Аська. — Идиотка.

И впилась в ее губы поцелуем.

— Уйди, противная, — промямлила полузадушенная Вика. — Отдай мужчину! Мой!

— Твой? — кричала между поцелуями Аська. — Кто тебе сказал? Он? Он все врет! Он мне тараканов обещал вывести!

— Мне! — мычала под аськиными губами Вика. — А тебе он посуду переколотил! Он зверюга! Хам!

— Он мне сервиз обещал! Навороченый! Поняла?

Сигизмунд скатился с Аськи и проник между сестрицами. Ухватив обеих за шеи, сблизил их головами и велел:

— А теперь деритесь!

— С чего это мы будем драться? — сказала Аська. — Смотри, какая она у меня хорошая!

Вика протянула руку, коснувшись тонкого аськиного затылка, и Сигизмунд вдруг ощутил огромную волну нежности, которую обрушило это прикосновение. Купол любви и света накрыл их троих и надежно отгородил от холодного, темного, враждебного мира.

* * *

Перед завтраком, часа в три дня, Анастасия вдруг осознала отсутствие котят и наличие на их месте сакрального изображения.

— Какой, бля, мудозвон, к херам, тут постарался?! — завопила она.

— Это твой генеральный директор, — наябедничала Вика, натягивая колготки. — Стерва, колготки мне порвала…

— Морж, мать твою, ублюдок долбаный! У себя все изорвал, теперь ко мне пакостить приперся! Такой дом был уютный! Такие котятки! А теперь что? Пакость какую-то намалевал.

— Это не пакость. Это жизнеутверждающий символ, — сказал Сигизмунд.

— И посуду всю перебил. Мудак ты, а не генеральный директор.

— Я же сказал, сервиз тебе подарю.

— В общем так, Морж. У нас жрать нечего, за квартиру не плачено, водка кончилась, посуда перебита, на стенах срамота всякая. Короче, не хер порядочным людям в таком бардаке сидеть — к тебе жить едем, — решительно объявила Аська.

* * *

Едучи в автобусе навстречу новой жизни, Аська страшно веселилась. Вика стояла в сторонке, как будто ее все это не касалось, и отрешенно смотрела в окно. Аська прыгала вокруг Сигизмунда и то и дело кричала:

— Морж! Гляди, какие уси-пуси там, на домике! Тебе нравится, Морж? Ты сделаешь нам такие в будуарчике? И чтоб рюшечки, знаешь, такие с кружавчиками… Сейчас нарисую.

Она перегнулась через сидевшего старичка и подышала на стекло.

— Вот такие, Морж, гляди… — приговаривала Аська, водя пальцем по запотевшему стеклу.

— Девушка, — возмутился наконец старичок, — вы мне еще на колени сядьте!

— Ура! — завопила Аська, усаживаясь старичку на колени.

— Да вы с ума сошли! — закричал старичок, дергаясь под Аськой и пытаясь стряхнуть ее. — Молодой человек! Что вы смотрите! Это же ваша дочь!

— К счастью, не моя, — высокомерно отозвался Сигизмунд.

— Это моя свекровь, — сказала вдруг Вика и стащила Анастасию за руку. Аська с сожалением покинула старичка. — Она не вполне… Вы уж извините. Оттепель, внутричерепное давление меняется… У нее и справка есть. Анастасия, у тебя есть справка?

— Моя имей справка много-много, — гордо сообщила Аська.

* * *

Дома у Сигизмунда, Аська первым делом вступила во владение сервизом. С торжеством выгрузила его из буфета и предъявила Виктории.

— Я же тебе говорила, что он генеральный директор, а ты — «ханыга, ханыга»…

В это самое мгновение Сигизмунд вдруг осознал, что Аська с Викой не шутили и зависли у него «всерьез и надолго».

Глава восьмая

Несмотря на все «сайгоновские воздыхания» и время от времени пробуждающуюся ностальгию по прошлому, Сигизмунд на самом деле никогда не был настоящим хиппи. Он не подпирал сакральную стену, не вел пустых и многозначительных разговоров, не ходил по трассе — разве что в Крыму, из Ялты в Симеиз, не строил «планов». Магистральная линия его жизни пролегала совершенно в другом месте. Он был студентом, молодым специалистом, кооперативщиком, мужем. Шел в ногу со временем, в общем.

Ну и заходил в «Сайгон». А кто не заходил? Время было такое… Возраст был такой…

Нет, при определенных условиях он МОГ БЫ стать хиппи. Но — не стал же!..

И теперь, когда бесноватые сестрицы вдруг, ни с того ни с сего, переселились к нему; после того, как на стене возле «пацифика» появилась аськина приписка:

Если солнце взойдет,

С ваших крыш съедет снег, -

Сигизмунд неожиданно для себя увлекся этой игрой в хипповскую коммуну. В тусовку, которой у него никогда не было. Появились даже какие-то псевдовоспоминания сайгоновских времен — о прошлом, которого на самом у него деле никогда не было. Он словно проживал второй, нереализованный вариант своей жизни.

А совсем рядом, под землей, притаилось жуткое «хозяйство». Единственное во всем мире. Аналогов нет. Чудовищное наследие Аспида.

Но Сигизмунд, жадно наверстывающий упущенное когда-то хипповство, получил отличную возможность поменьше думать об этом. Чуть-чуть попозже. Когда уляжется смятение. Нельзя же так: обрушить на человека потерю любимой женщины, а потом навалить на него же великую и бессмысленную тайну!

И потому Сигизмунд, проснувшись наутро после «вторжения», расслабленно слушал, как Аська на кухне препирается с Викторией. Сестрицы разбирались, кому идти в магазин за едой. Одной, видите ли, в Публичку надо, а второй — куда-то в другое место. Господи, баб полон дом, а за жратвой сходить некому! И как только они там, на Востоке, гаремами ворочают?

— Ты и так уже неделю дурака валяешь, — мотивировала Вика. — Какая тебе еще фольклорная программа! В каком еще Ивангороде! Ты на себя посмотри! Фольклористка стриженая!

— У меня отрастут! У меня уже вон как отросли!

— Одного режа ей мало, второго завела!

— Виктория, ты ни хрена не смыслишь в искусстве! А что до Эдуарда — то пошел он в жопу! У Моржа отсидимся — глядишь, отвянет.

— Развела Эдичек… Стасиков…

— Но-но! Стасиков мне Морж вывести обещал.

— Да я не про тараканов. Я про Стаса.

— А, ты про этого… Этого тоже Морж выведет, вот увидишь. Купи картошки. Морж картошку любит. Жареную.

— Я ухожу в библиотеку.

— Ну вот на хрена тебе Публичка? Ты и без Публички ученая — мухи дохнут… Не все книжки, что ли, перечитала?.. — Завидев Сигизмунда, Аська завопила:

— Морж, денег дай! Представляешь, эта дура еще учиться хочет. Все ей мало. Ее же такую никто замуж не возьмет. Вот ты, Морж, ее замуж возьмешь?

Сигизмунд мерзким голосом процитировал фильм «Бесприданница»:

— «Милое созданье! Я… женат».

— Не ври, Морж! Ты со своей стервой развелся.

— Не смей называть Наталью Константиновну стервой.

— Какая разница, ей от этого ни жарко ни холодно. Денег дай.

— Чаво тебе дать?

— Де-нег. Пока мы от тебя не скипнем — ты кормить нас должен, по закону гостеприимства.

— Слушай, а когда вы скипнете?

— Ой, Моржик, домой идти бо-оязно… Там такие квитанции за квартплату стра-ашные…

— Нет, ты мне, Анастасия, ответь: скипнешь когда?

— Как выгонишь, бессердечный, так и скипну. Но ты ведь не выгонишь нас, Морж, к этим страшным квитанциям? Там такие долги, такие долги…

— Хочешь, я их тебе оплачу?

— Ну и говно ты, Морж. Деньгами откупиться норовишь? А ты, Виктория, дура. Я же говорю, он генеральный. Видишь, откупиться предлагает. У, барыга!

* * *

Аська при наличии некоторой финансовой поддержки обычно проявляла домовитость. Она очень неплохо готовила — в отличие от Вики, привыкшей в «своих Европах» к кафе и ресторанчикам.

Судя по некоторым косвенным данным, Аська с радостью ухватилась за возможность пожить у Сигизмунда, ибо преследовала сразу несколько корыстных целей. Во-первых, она вознамерилась перейти от старого режа (мокрогубого) к другому («хорошему мужику»), встреченному на похоронах. Во-вторых, ей требовалось отсечь несколько лишних связей, которые Аська по беспечности в свое время завела. Связи не отличались прочностью, зато характеризовались назойливостью. Третья причина зависнуть у Сигизмунда была, несомненно, богатая ванная. В своем самозабвенном увлечении никелированными кранами, новым блестящим кафелем, душистыми пенами Аська до смешного напоминала Сигизмунду Лантхильду.

У Виктории также имелись свои причины. Сигизмунд подозревал, что не последняя из них — близость к Публичной библиотеке. И, несомненно, видак. Сигизмунд догадывался, что в его отсутствие Вика раз за разом просматривала запись с Лантхильдой. Хотя каждый раз аккуратно убирала кассету на место и ничем не выдавала своих занятий с ней.

Видак и в аськину жизнь внес некоторое разнообразие. Анастасия осознала наличие видака далеко не сразу, но затем, выпросив у Сигизмунда полтинник, прошлась по видеопрокатам и набрала разной гринуэевщины. Видеотека Сигизмунда, любившего кино ясное, без зауми, Анастасию откровенно не устраивала.

В своих увлеченных видеорозысках Аська обошла множество прокатов и видеосалонов и в один прекрасный день забрела в бывший «Сайгон». Впрочем, почему «бывший»? Над магазином висела маленькая вывеска с весело намалеванным словом «Сайгон». Аська помедлила… и вошла.

Вечером она была заметно мрачновата. И только ближе к ночи призналась в том, где была.

— Блин, Морж, ну на хера я это сделала! Вот дура-то! Меня будто сковородкой по харе плашмя огрели. Представляешь, яркий свет, аж глазам больно, витрины сверкают, красотки с обложек лыбятся, мужики скалятся, ракеты взлетают, мать их так!.. В предбаннике, где пьяный Витя отирался, — там компакт-диски. И мажоры какие-то на них лупятся. Выбирают. Ну, на стенке суки какие-то написали «Алиса», «БГ»… В подражание… Обслуживание, евроблинстандарт, вежливые все, красивые, все быстро, без очереди… А раньше очереди были — помнишь? Едрен-батон! Хрен достоишься, если знакомых в середке нет! Понимаешь, Морж, я же не против: видео — хорошая вещь, и продавцы отменно хорошие, но все это… Окна — те, стены — те! НАС там нет. И не будет. Все, что осталось — эти три окна на Владимирский… Я там десять лет не была. А помнишь, как ждали, что закроют? Говорили: завтра закроют, завтра закроют, и мы сутками там ошивались, все ждали — закроют, не закроют… Эти жуткие последние ночи… Помнишь?

Сигизмунд не стоял там и не ждал. Он не присутствовал при смерти старого «Сайгона». Но в этот миг он словно бы вспомнил обо всем. И потому просто кивнул.

* * *

Проснувшись от звонка будильника, Сигизмунд поглядел на спящих рядом Аську с Викой и на мгновение умилился. И тут же его хорошее настроение улетучилось: Анахрон стережет под землей и только ждет своего часа, чтобы навалиться неподъемной тушей.

Открывая гараж, Сигизмунд заранее принюхивался: ему казалось, что он даже улавливает слабый запах… Но нет, пока что никакого переноса из прошлого не произошло. ПОКА.

Спокойно, Стрыйковский, велел себе Сигизмунд, вишь разнюнился, как институтка! Ежели запах будет, вы его почувствуете. Причем без всяких усилий с вашей стороны.

Однако он твердо решил сегодня же вечером посетить приемную камеру и оставить там хлеб, консервы и записку — благо Аська с Викой на пару намылились в гости к новому режу. За фольклористику трепаться. Этот реж, вроде бы, экс-археолог. А Вика — филолог. Оба, небось, в Публичке иной раз штаны просиживают. Аська считала, что это мистически роднит.

* * *

Разъезжая с Сигизмундом по точкам, боец Федор вдруг проницательно заметил:

— Что-то вы бледный, Сигизмунд Борисович. Неприятности дома?

— Да нет, дома как раз одни приятности.

— А, — сказал Федор, — а у меня неприятности. Повестка в военкомат. На сборы какие-нибудь потащат.

— Ты, Федор, молодой. У нас, стариков, свои заботы.

— Вы, Сигизмунд Борисович, не обольщайтесь. У вас как раз самый неперспективный возраст.

— В каком смысле?

— В смысле сохранения вам жизни, — серьезно ответил Федор. — Вы потомство дали? Дали! Сколько вам лет? Сорок?

— Тридцать шесть.

— Во! Лопатой махать еще можете, а детей делать уже не будете.

— Это еще почему?

— Ну так… по возрасту. — Федор, видимо, полагал тридцатилетний барьер порогом глубокой дряхлости и старческого бессилия. Сигизмунд не стал с этим спорить.

Как всегда, являя потрясающую осведомленность в делах государственной важности, Федор сообщил:

— У них негласная установка, Сигизмунд Борисович, брать на всякие экологические катастрофы, вроде Чернобыля, людей старшего возраста. Чтобы уроды не рождались. А что эти ликвидаторы через два года от рака загнутся — то никого не колышет. У нас тут под боком ЛАЭС, так что с учета вас еще нескоро снимут…

— Все-то ты, Федор, знаешь. И мышление у тебя какое-то тотальное. Прямо как геббельсовская пропаганда тебя вскормила.

— Я смотрю на жизнь реально, Сигизмунд Борисович. Без иллюзий. Давайте вон в ту подворотню, там проезд лучше…

* * *

Сигизмунд не успел.

Как и планировал, уехал с работы пораньше. Зашел в гараж, переоделся в ватник, взял железные заграждения и красные тряпочки, ломик, припасы с запиской Лантхильде — и пошел. Было стыдно идти по улице без бойкого Федора Никифоровича. Однако Сигизмунд старался. Шел как гегемон, глядел строго, исподлобья. Никто не оборачивался ему вслед, и потому он довольно быстро успокоился.

Установил ограждения, сдвинул крышку.

— Ходют тут, двигают, у меня вон телефон отключен — кабель небось нарушили,

— забранилась над ухом Сигизмунда какая-то бабка.

— Иди, бабуся, куда шла, — посоветовал Сигизмунд и для надежности сплюнул.

— Кабель твой вон где проходит. Небось, за неуплату телефон отключен.

— Ой, какой умный нашелся! Он еще советует! Сам заплати за телефон!

— Сейчас я тебе газ перекрою! — пригрозил Сигизмунд. — Иди, иди отсюда!

Бабка, поверив, свалила.

Так. Спуститься в люк. Открыть… Потайной ход. Фильм «Зорро». Сигизмунд не сразу нашел, куда ногой ступать, на что ногой давить. Внезапно открывшаяся дверь едва не вмяла Сигизмунда в стену. Он выругался — уже непритворно.

Коридор. Что-то долго идти… А, нет, вот предбанник. В одиночку ходить здесь было жутковато. Не оставляло ощущение, что за спиной кто-то крадется. Привыкайте, Стрыйковский. Теперь это ваше хозяйство.

Посветив фонариком, Сигизмунд открыл дверь и оказался в предбаннике. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Памятуя о провале «ликвидационного» колодца и заранее пятясь от него, Сигизмунд нащупал на стене выключатель и включил свет.

Здесь ничего не изменилось. Самой жутью веяло от провала в полу. И в то же время сооружение вселяло странное чувство защищенности: прямо «волчье логово», хоть атомную войну здесь пережидай… Или, скажем, аварию на ЛАЭС. И никакой военкомат не доберется. Ишь удумали, падлы, старых мужиков на убой посылать. Лопатой, видите ли, махать еще могут, а детей делать уже не станут. Хрена вам лысого! Клал я отсюда на всех с большим прибором! Они еще тут просчитывать будут, сколько мне лет осталось детей делать! Вот ведь суки.

Сигизмунд прильнул к окуляру «перископа», памятуя наказ. Вот оно, масонское посвящение. Назло вот вам наделаю кучу детей, всех их омасоню, чтоб было кому хозяйство передать!

В камере было пусто. Сигизмунд вошел, постоял немного. Позвал зачем-то:

— Лантхильд!

Несколько раз ему отозвалось гулкое эхо. И снова настала неземная тишина, прорезанная тихим журчанием воды.

Может, выключен он у них? Гудел бы хоть. Все работающие приборы гудят.

Сигизмунд заботливо разложил на столе «передачку». Полюбовался.

И вышел, тщательно закрыв камеру. Мало ли что.

На обратном пути Сигизмунда посещали уже типично хозяйственные мысли: надо бы окуляр протереть, а то пыли там насело — видно плохо… И провал надо бы крышкой накрыть, чтоб не оступиться ненароком. Хотя крышка большая понадобится — как бы ее впереть… Ну да ладно, полиэтиленом накрыть — и то хорошо, а то очень уж глаза мозолит…

Так размышляя, Сигизмунд выбрался наружу, соблюдая все меры предосторожности, как учил Никифорович. Задвинул люк. Забрал ограждения и враскачку направился к своему двору. На душе у него стало значительно легче.

С сестрицами встретился как раз около арки своей подворотни. Аська, увлеченно рассказывавшая что-то Виктории, вдруг замолчала на полуслове, а потом, повернувшись к Сигизмунду, завопила:

— Морж! Ты что, втайне сантехнком подрабатываешь или металлолом собираешь?

— Заткнись, Анастасия, — прошипел Сигизмунд. — Идем к гаражу.

Аська сделала таинственное лицо и на цыпочках прошествовала через двор. Вика пошла следом.

— Ты действительно подрабатываешь? — спросила она Сигизмунда.

— Да нет, — с досадой отозвался он. — Для гаража железки эти понадобились, вот и устроил маскарад… А что, убедительно?

— Морж, покажи! — потребовала Аська. — Вика, ты отойди сюда. Давай смотреть. Морж, работай.

— Чего? — ошеломленно спросил Сигизмунд.

— Ну давай, работай роль.

Чувствуя себя полным дураком, Сигизмунд грохнул железками об асфальт и рявкнул:

— А ну, прекрати, дура!

Аська восторженно зааплодировала.

— Система Станиславского, — объявила она. — Реализм в искусстве.

Сигизмунд махнул рукой и направился в гараж.

* * *

Дома Сигизмунда ждал сюрприз. Аська приготовила голубцы.

Голубцы были любимым блюдом Сигизмунда. Об этом он сообщал каждой девушке, с которой бывал знаком долее пятнадцати минут. Но хорошо готовили голубцы очень немногие.

Аська принадлежала к их числу. Голубцы были настоящие, в цельном капустном листе, обвязанном ниткой, в остром томатном соусе.

В довершение чуда Аська извлекла из холодильника запотевший шкалик, купленный ею на актерские деньги, и благоговейно нацедила Сигизмунду стопочку.

Он поглядел на стопочку, на Аську. Аська стояла, сложив руки под грудью, — ни дать ни взять прислуга из пьесы Островского — и чинно кивала. Вика откровенно забавлялась в сторонке.

— Ты кушай, кушай, Морж. Тебе нужно кушать, — весомо проговорила Аська. И даже глаза прикрыла для убедительности.

— Ну, ваше здоровье, девочки! — молвил Сигизмунд, опрокидывая в себя стопочку. Аська тут же налила новую.

Блин, хорошо быть патриархом. Надо бы еще пару жен завести. Или нет, пару — многовато. Тесно будет. Да и передерутся.

Райское блаженство длилось недолго — до того момента, как ужин был окончен и Аська подступилась со своими истинными целями. Цели у Аськи были, прямо скажем, меркантильные. Хотела она, Аська, лишние связи отжечь. И использовать для того Сигизмунда. Тем более, что актерский дар у него немалый и в системе Станиславского он собаку съел.

— Ты, Морж, темная лошадка. Тебя никто из моих не знает, — напирала Аська.

— А играешь ты гениально! Давай, одевай свой ватник, бери железки…

— И? — спросил Сигизмунд, тщетно борясь с разочарованием. Давно пора бы усвоить, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— И дуй ко мне на квартиру. Слушай, будь другом. Переночуй там две ночки. Они под утро приходят.

— Кто? Вий с компанией?

— Да нет, эти… А днем можешь тут кантоваться.

— Никуда я не пойду, — решительно заявил Сигизмунд. Сперва к нему в дом вселились, теперь и вовсе из дома гонят!

— Моржик, хочешь, я на колени встану? Хочешь, косу отпущу? Хочешь, кольцо из пупа выну? Хочешь, тебе его вставим? Что хочешь сделаю, только отгони ты их.

— Кого?

— Эдика со Стасом. И других… тоже. Морж, надень ватник, возьми монтировку, пса своего возьми для устрашения… или другого… Скажи, что приватизировал эту квартиру. Скажи, что выселили меня за неуплату, а тебе, мол, ордер дали. Что беженец ты. Можешь бить их, не стесняясь, псом травить

— я тебе за это только спасибо скажу. Они же хилье сторчанное, они всего боятся. Ты им так сделай, — Аська растопырила пальцы, — они и побегут… Морж, ты же гений, тебе же Гамлета играть можно, все обрыдаются…

— Аська, стократно расплатишься, — сказал наконец Сигизмунд. — И она тоже,

— он показал на Вику. — Обе вы. А ты, Вика, языкам меня обучишь. Диким! Тем, которые позлее! Самым что ни есть рыкающим!

— Фарси, что ли? — спросила Вика. — Ну, это как два пальца…

Сигизмунд уже понял, что пути к отступлению у него нет.

* * *

С вечера следующего дня Сигизмунд засел на аськиной квартире. Создавалось странное впечатление: будто народ долго уже стоял под дверью и ждал — когда можно будет войти. Звонили. Сигизмунд, в ватнике (Аська ему заботливо подрисовала под глазом выцветший бланш), охотно открывал дверь.

Гости доверчиво входили. Тусовщики! Сигизмунд заманивал их на кухню и там, угрожая ломиком, отбирал деньги, водку, «план», сигареты, после чего выгонял. Всем охотно объяснял, что чеченский беженец, что прравославный, что ордер ему на эту квартиру дали, а Аську выселили за неуплату, за блядство и за жидомасонство неприкрытое. И так теперь со всеми поступать будут. И это прравильно!

Гости страшно огорчались. Сигизмунд серьезно подозревал, что все они поголовно были греховны абсолютно в том же самом. Еще радовались, что так легко отделались.

Доподлинно выведав об одном гостей, что он — Стасик, Сигизмунд не без удовольствия навешал ему дюлей. Навешал также мокрогубому, выдав себя за чеченского беженца, прравославного и режиссера новой формации. Никто не сопротивлялся. Узурпированное Сигизмундом право сильного разгулялось вовсю.

Выставив напоследок двух тухлоглазых девиц (их пьяный Сигизмунд особо не стращал, просто сказал, что Аська тут больше не живет, а им присоветовал оставить наркоту, блядство и формалистическое искусство), Сигизмунд счел голубцы отработанными. Напоследок протравил тараканов, как и собирался, и с легкой душой поехал домой.

Аська с нетерпением ждала отчета.

— Ну ты, Анастасия, развела зверинец… Вытравил всех. Двоих бил.

— Кого? — жадно спросила Аська.

— Режа твоего… И еще какого-то… мудака. Анастасия! Пить хочу! Чаю дай! Утех хочу! Ящик вруби! И убери ты своего выморочного Гринуэя! И еще чего-то хочу, сам не знаю, чего!

— Женщину? — спросила Аська. И не дожидаясь ответа заорала: — Вика! К роялю! Мужчина требует! Я сегодня не могу!

Пришла Вика, поглядела строго. Сказала:

— Сигизмунд, иди спать.

Уже засыпая, укрытый одеялами и обложенный подушками, Сигизмунд сонно пробурчал:

— Аська, там в сумке военная добыча… трофеи… разберись…

Аська приволокла сумку и тут же вытряхнула на засыпающего Сигизмунда кучу жеваных мелких денег, две бутылки водки, пять пачек мятых сигарет, пакетик «плана» и книги — «Сто лет одиночества», «Мормонскую библию» и прошлогоднее расписание пригородных поездов. Не считая жвачки и пачки презервативов.

— Ну ты, Морж, даешь! Ты просто Стенька Разин какой-то!

Но Сигизмунд уже спал…

* * *

«План» Аська выбросила в канал Грибоедова. Выбросила не спросясь никого, своевольно. Сигизмунд отнесся равнодушно, а Вика неожиданно возмутилась. Сигизмунд даже не думал, что они могут из-за этого так поссориться.

Вика, и без того холеная и гладкая, живя у Сигизмунда, в цивильных условиях, сделалась еще более ухоженной: все время что-то утюжила, застирывала, подкрашивала. Тем более странно было смотреть, как она ярится из-за «травы».

— Ну вот что ты, Анастасия, всюду лезешь! Что ты распоряжаешься? Взяла выбросила. Может, я потянуть хотела? Ты же спросила? Да и вообще это не твоя «трава» была, а Сигизмунда! Чего ты хозяйку-то здесь из себя корчишь?

— Ты, Виктория, заткнись, поняла? Одурела там в своих заграницах! Фиг тебе, а не торчалово… С меня хватит! Насмотрелась!

Аська раскраснелась, ее нешуточно трясло — Сигизмунд ее такой и не видел.

Вика пожала плечами, сказала с подчеркнутым спокойствием:

— Что вы, Анастасия Викторовна, кипеж устроили? Все курят «траву», никто еще от этого не помер.

— Никто больше курить «траву» не будет! — закричала Аська, явно теряя голову. — Еще как помирают! От этого помирают, поняла? Все, хватит! Никто больше не помрет, поняла?

— Да кто здесь помирает-то?

— Да иди ты в жопу! Дурой прикидываешься?

Сигизмунд слушал, обреченно ожидая закономерного финала. Обе сестрицы выжидали — чью сторону он примет. Сигизмунд не вмешивался. Естественно, минут через пятнадцать обе, необъяснимым образом придя к дивному единению, объявили виновным самого Сигизмунда. Теперь уже выходило так, будто он, Морж, спер у Аськи ключи, проник в чужой дом, вел себя как последний жлоб, разгонал хороших людей, отобрал у них деньги, прикупил дури и приперся сюда

— всех тут старчивать.

Претерпев несколько минут бессвязные обвинения, Сигизмунд вдруг заорал:

— Молчать! Достали, дуры! У вас есть чем заняться? Идите и занимайтесь!

Вика ушла из дома почти сразу — строгая, подчеркнуто вежливая. Попрощалась, аккуратно затворила за собой дверь. Сказала, что вернется к вечеру.

Аська сорвалась с места минут через сорок. Естественно, не попрощалась. Естественно, хлопнула дверью.

Затем проявилась Наталья. Слава Богу, по телефону.

Телефонная проповедь Натальи на этот раз была превосходно структурирована и имела отчетливо разделяемые части.

Часть первая. Прегрешения Сигизмунда. Их было множество.

Часть вторая. Просьбы Натальи.

Часть третья. Обещания Сигизмунда.

Третья часть предшествующего разговора в подобных случаях составляла материал для части первой последующего телефонного контакта с экс-супругой.

Сигизмунд давно разработал различные способы прохождения бесед с Натальей. Данная структура требовала особой тактики. На каждый новый попрек Натальи Сигизмунд отзывался все более исступленной щенячьей радостью по поводу ее долгожданного звонка и вообще существования на этом свете. Пробиться сквозь напускной идиотизм бывшего супруга Наталье так и не удалось, поэтому она быстро перешла к части второй:

— Ну, ты еще не забыл свое обещание?

— Какое?

— Насчет обручального кольца. Или у тебя уже из головы вылетело, что я замуж выхожу?

— Ты хоть с женихом-то познакомь, — сказал Сигизмунд по возможности доброжелательно. — Не чужие ведь.

— Мы зайдем на той неделе. Когда тебе будет удобно?

— Во вторник вечером давайте, заходите.

Ну вот, теперь еще с воркутинским бодхисатвой беседовать…

Все-таки напрасно Наталья считает его, Сигизмунда, рохлей. Обходиться с бабами он все же умеет. Обе приструненные сестрицы явились под вечер ласковые-ласковые, что одна, что вторая.

Аська уже с порога затараторила о разном.

— Виктория не проявлялась? Я тут у нового режа была, у него такие идеи, он хочет древние традиции возрождать, ну наши, исконные, языческие. А что? Эти, эстонцы, в Нарве свое Лиго справляют? Это они нам назло свое Лиго справляют, чтоб нам завидно было — мол, вон какие мы независимые, и все-то у нас свое, и Лиго у нас свое. Ну и пусть у них Лиго, а у нас — Солнцеворот. Этот мужик, реж мой новый, так и говорит: хрена им лысого, этим горячим эстонским парням, мы им такой Солнцеворот закатим — наш, славянский! Мы колеса возьмем — ну, от телеги, Морж, ты не подумай чего — и подожжем, в реку с откоса бросим, а река, между прочим, пограничная. А в крепости со всех башен волхвы будут кричать в инфразвуке, эстонцев пугать. А я там на самой главной роли буду. Я голая на плоту вдоль по границе поплыву, вся в цветах. Как живой венок, понимаешь?

— Тебя погранцы подстрелят, — сказал Сигизмунд.

— Что они, живодеры, что ли? Я же там буду жизнь праздновать! Ритуально совокупляться!

— С кем? — изумился Сигизмунд.

— Со скоморохами. Ой, Морж, это такое будет! Все нам деньги дают — и ЮНЕСКО, и мать Тереза, и Гринпис… в общем, усраться! Там сразу Возрождение начнется, а мы будем главными титанами!

— Где там?

— В Ивангороде, я же говорю — мы назло Нарве такой праздник закатим языческий, чтобы инфраструктура поднялась… Морж, у тебя распечататься реально?

— Чего? — изумился Сигизмунд. — Аська, повтори последние слова.

Аська потупилась, застеснялась даже как будто, потом повторила:

— Распечататься, говорю, реально? Кончай, Морж, стебаться.

И предъявила дискету.

— Что здесь? — спросил Сигизмунд.

— План праздника… смета… Слушай, срочно распечатать надо. К завтрему. Чтобы всем разослать.

— Кому?

— Ну, спонсорам. Откуда я знаю, кому. ООНам разным там, ОМОНам… Ну, кто этим занимается…

Сигизмунд, забавляясь, взял дискету, понес к компьютеру. Аська приплясывала вокруг, стремилась заглянуть в лицо.

— Ты распечатаешь, Морж? Ты сделаешь? Слушай, сделай два экземпляра. Или три. А?

— Анастасия, поставь кофе.

— А ты сделаешь?

— Если прочитается.

— Слушай, Морж, а как там все записывается? Я эту штучку отодвигала, смотрела, смотрела на дискету… Ну, на грампластинке — там понятно, там дорожки…

Сигизмунд заложил руки за голову, посмотрел на Аську пристально.

— Аська. Ты такой предмет, как схемотехника, проходила?

— Естественно, проходила! — дернула плечом Аська. — Это у меня профилирующий.

— В конспектик-то загляни, загляни… — присоветовал Сигизмунд. — Много интересного найдешь. Все, иди кофе ставить.

Однако Сигизмунда также ждала встреча с новым и интересным. Содержала в себе это новое аськина дискета. Вернее, дискета ее режа. На дискете обнаружились два одиноких файла. Одиноких и очень маленьких. Они послушно выдали свое содержание старине «Нортону». Один описывал план празднества, призванный поразить утлое воображение ООНов-ОМОНов, в общем — возможных спонсоров. Второй содержал в себе смету.

СМЕТА

1. ПОСТАНОВОЧНАЯ ЧАСТЬ * Дизельное топливо (около 400 литров) * Дрова (2-3 грузовика) * Аренда мобильной связи (8 приемо-передатчиков) * Прожекторы для подсветки водопада * Аренда концертного звука * Костюмы актерской массовки * Атрибутика костюмов * Тележные колеса (10 шт.) * Веревка (3 км) * Канат (1 км) * Стальной тросик (300 м) * Ведра ( 15 шт.) * Телега (1 шт.) * Факелы (100 шт.) * Изготовление музыкальных инструментов-бревен * Прочие декорации внутри крепости и на берегу реки * Аренда транспортных средств (доставка актеров, реквизита и т.д.)

2. ОПЛАТА ИСПОЛНИТЕЛЯМ * Питание и расселение актеров в Ивангороде на 4 дня * Оплата актерской массовки * Оплата музыкантам и солистам * Оплата фольклорным коллективам * Оплата «огневикам»

* Оплата постановочной группе и администратору

Вошла Аська с кофе. Сигизмунд отвернулся от экрана компьютера, сказал:

— Слушай, Аська, объясни мне две вещи: что за музыкальные инструменты-бревна и кто такие «огневики».

— Это предки наши такую музыку играли, — гордая новыми познаниями сказала Аська. — Богатырскую музыку играли! Они бревна выдалбливали и что-то с ними делали, а потом над головой на цепях вертели. Чтобы звук шел.

— А «огневики»?

— Это ребята, которые костры кислородят. На Иванову ночь костры разводят. Так это реально распечатать?

— Да распечатаю я тебе, угомонись…

— Морж, а зачем тебе компьютер? У тебя «DOOM» есть? Что ты не играешь? Что ты как дурак последний, компьютер завел, а не играешь? От жизни отстаешь.

— С меня ящика хватает, — сказал Сигизмунд. — Чтобы держаться на общем уровне оглупления.

— Да ну тебя, — потянулась Аська. — Скучный ты, Морж.

* * *

Вечером все трое — Вика вернулась вскоре после Аськи — добросовестно оглуплялись, сидя перед ого.

— Виктория, — спросил Сигизмунд, — как тебе в голову пришло взять в прокате такое дерьмо?

Аська безмолвно и торжествующе сверкала глазами. Она так и не простила высокоученой сестрице и гегемонствующему Моржу дружных нападок на Гринуэя.

На экране в течение трех часов неспешно разворачивались приключения безглазого багатура, воспитанника гномов-каратистов, и его верных друзей: кречета, волка и лесного деда. Все они были остро необходимы багатуру.

Кречет, посланный на разведку к хазарам, был опознан теми как тотем, посланник небес и т.д., окружен почетом и опутан магией — чтобы не улетел. Верные друзья отправляются вызволять кречета.

Таинственный холм на болоте оказывается убежищем, возведенным в незапамятные времена дочеловеческой расой лемуров. Люди были выведены ими в доисторическую эру — как кормовой скот.

Героев на холме ждали захватывающие приключения: следы древних битв; встреча с одичавшими и выродившимися лемурами-секьюрити; проход через защитные системы лемуров (заросли, студни, кислоты; эволюционировавшие в гигантов доисторические паразиты).

Багатур и лесной дед находят нечто вроде компьютера, управляющего всей защитной системой лемуров. Воспитанник подземных гномов немедленно вступает с нею в телепатический контакт.

Благодаря активизации древнего компьютера лемуров, из пустоты тут же вылупляется биомеханическое существо — золотой богомол, называемый также «летучим конем». С ходу выясняется, что предназначение его — уничтожать людей как вид. Между лесным дедом и багатуром завязывается нудная дискуссия: допустимо ли использовать адскую машину против врагов? Однако багатур, не чуждый компьютерам, все же ухитряется управляться с чудовищным приобретением.

Прибытие героев с «конем» к хазарам производит форменный фурор. Создается патовая ситуация: герой боится расстаться с золотым богомолом, а хазары — с кречетом, так как, в свою очередь, опасаются адской машины…

Тут Сигизмунд не выдержал.

— Слушай, Вика, как тебя угораздило взять эту лабуду?

— Мне выдали ее как сверхмасштабную историческую эпопею, — угнетенно призналась Вика.

— И ты поверила?

— Не знаю… У мужика на обложке вполне грамотные доспехи…

Фильм некоторое время вяло катился дальше. Любовь, кровь, американские слюни вперемешку с патриотическими соплями, плюс гумилевские еврейки, соблазняющие простодушных хазар-тюркутов…

В целом семейный киновечер можно было охарактеризовать как «торжество Гринуэя».

* * *

Ночью бродили втроем по каналу, пса выгуливали, себя проветривали. Курили, разговаривали.

Неожиданно Аська повернулась к Казанскому собору и спросила Сигизмунда:

— Морж, ты в Бога веришь?

Вопрос застал Сигизмунда врасплох. Он ответил уклончиво:

— Во всяком случае, знаю людей, которые безусловно верят. А что?

— Да так… У режа сегодня говорили… Слушай, Морж, а чего человек должен ждать от крещения?

— Не знаю… Чего-нибудь хорошего…

— А зачем вообще люди крестятся?

— Я думаю, — сказала вдруг Вика, — что некрещеный человек — он для Бога как нечитаемый файл. А покрестился — и открылся. Будто нужный формат обрел. Ну, лютеранин — тот с трудом открывается, католик получше, но тоже со сбоями и лишними знаками, а православный — сразу и во всю ширь… с управляющими символами… Правда, лютеране наоборот считают. А иеговисты какие-нибудь вообще не открываются.

— Тут повели двоих… ФОРМАТИРОВАТЬ… в Казанский собор.

— Кого? — удивился Сигизмунд. Аська раньше никогда не проявляла интереса к религиозным проблемам.

— Детей. Помнишь, я на похоронах была, еще двое детей остались… Бабушка решила их покрестить — на всякий случай, вдруг конец света или еще что… Пришли всем кагалом в собор, там сплошь младенцы были, а ребят постарше только двое: один какой-то незнакомый и наш. Тех, кто постарше, поп в сторону отвел и учинил собеседование, как при вступлении в комсомол. Чего, мол, ожидаете от крещения? Не знаю уж, что они там брякнули, но не то, что в уставе или как это называется у попов…

— Катехизис, — сказала Виктория.

— Один хрен, — отмахнулась Аська, — не то они что-то сказали… Ну, поп их и выставил. Идите, говорит, книжки почитайте, а потом приходите. Ответите правильно — покрещу. Все бы ничего, но бабушка расплакалась, стала кричать «как вам не стыдно, дети сироты, у них мать умерла»… После этого поп их за нарушение благочиния и вовсе выставил.

— И что, так и ушли?

— Они во Владимирский пошли. Там ничего не спрашивали. Покрестили и все. Мол, понадобится парню — сам эту книжку прочитает, а не понадобится — ну и фиг-то с ним…

— А что ты так яришься? — сказала Виктория. — В храм не на попа ходят смотреть, а на Бога.

— Какая ты умная, Вика. Поп их выгнал. Сирот обидел. А знаешь, в какой это день было? В самый главный такой христианский праздник, когда прощать положено. Прощеное Воскресенье называется. Я тут думала даже, когда с похорон вернулась, — может, и мне покреститься? Светлого чего-то хотелось. Чтоб настоящее. А теперь передумала. Что я там забыла? Чтобы поп на меня орал? На меня и так все орут: и реж орет, и ты вот, Морж, тоже…

— Нашли куда детей вести, — сказал Сигизмунд. — В Казанский собор! Нехорошее это место, музеем атеизма испоганенное. И сейчас там лучше не стало. Его новые мажоры обсидели. Они Боженьку боятся как налоговую полицию, только чуток поменьше… Вход сбоку, нищих — и тех нет…

— Нашел тоже показатель благополучия — нищие! — фыркнула Вика.

— Морж, слыхал, — Виктория у нас снова за границу лыжи вострит. Зачахла, видите ли. В языковую среду хочет. Знаешь, Морж, чего она на самом деле хочет? Сытости и благополучия. Буржуазности она хочет. Сквозняки ей здесь не нравятся.

— Меня, между прочим, мое место в университете ждать не будет, пока я тут с вами в смыслы жизни играю, — отозвалась Вика.

— А ты здесь науку двигай, — не сдавалась Аська. — На родине!

— Да кому здесь наука сейчас на хер нужна! — ответила аськина сестрица. — Вот если бы я попкорном торговала или там босоножками…

— Когда ты едешь? — спросил Сигизмунд. Ему вдруг сразу стало грустно.

— К концу месяца. Завтра в консульство пойду.

— А, — сказал Сигизмунд. И замолчал.

* * *

Во время чаепития в «Морене» Сигизмунд вдруг спросил Федора:

— Кстати, Федор, не проконсультируешь ли вот по какому вопросу: что положено человеку ожидать от крещения?

Федор сразу собрался и ответил четко и браво:

— Спасения и жизни вечной. — И осторожно запустил щуп: — А вы что, креститься надумали, Сигизмунд Борисович?

— Да нет, я так интересуюсь, теоретически… Меня мать еще в детстве покрестила, между прочим, в католичество… Мне тут вчера историю рассказали…

Выслушав аськину историю о Казанском соборе, Федор немного подумал и ответил решительно:

— Поп, конечно, говно. Мне вот отец Никодим не поленился полчаса мозги вправлять. А до остального, говорит, Федор, и сам дойдешь, если подопрет… Попы, кстати, тоже разные бывают. Бывают и ничего, а бывают — такие зануды! Но только на наше православие это не распространяется. Православие — оно правильное. Потому как четкое.

От спокойной казарменной убежденности Федора Сигизмунду вдруг стало значительно легче.

— Ты спроси еще этого своего отца Никодима: вот если человек умер и его кремировали — он точно потом не воскреснет или как?

Федор прищурился.

— Помер у вас кто, Сигизмунд Борисович? — очень осторожно осведомился он.

— Да нет, узнать просили… А я не знаю и узнать не у кого, разве что у тебя.

— Считается, что не воскреснет, — озабоченно проговорил Федор. — Но я на всякий случай еще проконсультируюсь дополнительно. Ладно, поеду. — И уже в дверях остановился. — Да, Сигизмунд Борисович, протрава кончается. Завтра привезли бы.

— Хорошо.

Федор ушел.

Светка стала собирать чашки. Она уже собралась идти их мыть, когда Сигизмунд сказал ей в спину:

— Светлана, бумаги для налоговой готовы?

Светлана замерла, излучая страх. Потом сказала:

— Нет.

— Слушай, чем ты занималась два дня? На кой нам штрафные санкции? Поставь ты эти чашки. Иди сюда.

Светка послушно сгрузила чашки, подошла к Сигизмунду и встала перед ним, сцепив пальцы.

— Что?

— Что с тобой происходит?

— Ничего.

— Ты работать собираешься?

— Собираюсь.

— Ты понимаешь, что у нас бюджет!.. — заорал Сигизмунд. — Вот так у нас бюджет!.. — Он провел пальцем по горлу. — Вот так!.. Еле сводим!.. Сейчас еще штрафные навесят!.. Ты это понимаешь, ты, бухгалтер!.. Ты на штате сидишь!..

— Понимаю, — совсем тихо сказала Светка.

— Кому мне зарплату не платить? — спросил Сигизмунд. — Федору или Людмиле Сергеевне?

— Мне, — прошептала Светка.

— Я тебя уволю! В чем дело? Да сядь ты.

Светка села. Помолчала еще немного. Глаза набухли слезами.

— Ну? — уже мягче повторил Сигизмунд.

— Я беременна, — прошептала Светка. — Анализы показали…

— Какой срок?

— Три недели…

— Сколько тебе нужно?

— Чего нужно?

— Денег, чего… Ты будешь прерывать?

— Я не знаю! — сказала Светка и бурно разрыдалась.

Сигизмунд дал ей время поплакать. На душе у него сгущались тучи. В маленьких фирмах, вроде «Морены», главная нагрузка лежала на бухгалтере.

Потом Сигизмунд взял Светку за руки и проникновенно проговорил:

— Светлана. Мне нужен бухгалтер. Ты без меня знаешь, что беременная женщина

— не работник. Кормящая — тем более. Если ты решишься… я тебе помогу. Ну, деньгами. Оформим. Не беспокойся.

— Что — «решишься»? — пролепетала Светка.

— Что, что… Муж-то у тебя бюджетник. Когда он в последний раз зарплату получал? Ты соображай. Ты ему сказала?

— Да…

— А он что?

— Говорит, сама решай…

— Ну вот ты и решай.

— Что?

— Света, я не смогу тебя держать в штате.

Светка встала. Лицо у нее разом сделалось мокрое: текло из глаз, из носа.

— Сигизмунд Борисович, можно, я уйду? — спросила она шепотом.

— Иди, — сказал Сигизмунд. — Ну, иди, иди…

Светка схватила сумку и убежала.

Несколько секунд Сигизмунд тупо смотрел на дверь, а потом схватил себя за волосы и несколько раз стукнулся лбом об стол. Так. Только этого не хватало

— остаться без бухгалтера. Не станет Светка делать аборт. Рожать она будет. Нищих плодить. Остаться без бухгалтера — это катастрофа. Особенно при нынешнем положении «Морены». И с улицы просто так бухгалтера не возьмешь…

* * *

В воскресенье Аська, возвращаясь от своего нового режа, нежданно-негаданно притащила с собой Мурра и уже с порога закричала:

— Морж! Смотри, кого я тебе привела!

Мурр был мрачноват, строг и ничем не показывал своего удивления. Чинно выпил кофе. Сдержанно-одобрительно отозвался о проекте фольклорного праздника, в котором собирался принять участие. Никак не реагировал на бурное ликование Аськи.

Сигизмунд держался холодновато — все утро просидел на телефоне, обзванивая своих знакомых в поисках приличного бухгалтера. Мысли в основном вертелись вокруг этого.

Мурр с присущей ему временами чуткостью видел, что Сигизмунду не до гостей, и потому проговорил тихим, грудным голосом:

— Хотите, я новую песню вам покажу?

— Ой, Мурр, это гениально! Морж, ты должен это послушать! Такая архаика — охренеть, такие корни! Новый реж кипятком писал, весь пол залил!

— Я просто стремился создать сказку, — мягко поправил Мурр. И стал петь.

Сигизмунд даже вздрогнул: он не ожидал, что Мурр просто так запоет, без гитары, без предисловий.

Песня полупелась, полувыстанывалась, полувыкряхтывалась; завораживающий голос Мурра то уходил в распевы, то топтался на речитативах; только за счет голоса, пожалуй, песня и забирала — ритм и стих хромали на все четыре лапы… будто косолапый бежит. Да, будто косолапый бежит. Куда-то. В темную берлогу. В черный провал. Под землю.

Сторожит медведь Мое счастье от всех. Ждет меня медведь, Чтоб мне отдать счастье. Солнце сменит дождь, А дождь сменит снег, Ждет меня медведь В сушь и ненастье — Чтобы счастье не скучало, Ему Он сплетает венки… Он горем удручен, Что я не прихожу. Из сопочки Слушает грай птиц у тропочки: Может, жданный бредет, Может, ветер голос принесет. Вот уже сколько лет Все ждет да ждет, Ждет меня медведь, Все ждет да ждет, А меня все нет, Нет да нет, Меня — нет…

Мурр плел и плел песню, больше голосом, чем словами, и Сигизмунд, как всегда во время его пения, вдруг оторвался от берега реальности и поплыл… И чем дальше он уплывал, тем больше понимал — только вот словами выразить не мог. Нелепые и разрозненные события последних недель вдруг обрели соединенность и смысл, как будто их вписали в некий общий контекст. И исчезновение Лантхильды, и исчезновение Аськи, и возвращение Аськи, и та смерть, что ударила мимо, и Аспид, и Светка, которая не хочет избавляться от своего ребенка… Все.

Мурр пел и пел, казалось — вечность. У Аськи восторженно блестели глаза. И Вика сидела не шевелясь — слушала. А у Сигизмунда вдруг мурашки пошли по спине. Кто-то ждал. Долго ждал.

Чтобы счастье не грустило, Медведь Прибаутки рычит. он сердится порой, Грозит Разбранить меня. И не ведает он, Что давно я сплю в земле сырой — Медяки на глазах — Некому медведю рассказать. И медведь все ждет да ждет — Вот уж сколько лет Ждет да ждет… А меня все нет, Нет да нет… Меня — не-ет… А медведь все ждет, Ждет да ждет, А меня уж нет, Нет да нет, Ме-еня не-е-е-ет!..

Сигизмунд слушал, слушал… В многократно повторенном «нет» ему все явственнее слышалось исступленное «да», и в постоянном утверждении «меня нет» звучало все громче «я есть, я есть!»

«Жизни хочу», — вспомнил он аськины слова.

Допев, Мурр скупо улыбнулся, не стал слушать похвал, а вместо этого залпом допил остывший кофе и быстро ушел. Сказал, что ему нужно еще в одно место зайти.

— Как он там поживает, не рассказывал? — спросил Сигизмунд у Аськи.

— Херово, как все… Я не знаю, у них своя тусня. Они чужих не любят. Слушай, Морж, а у тебя правда денег нет? Купил бы ему нормальную гитару.

— Правда нет, — сказал Сигизмунд. — Я бы его давно на лазернике выпустил, были б только деньги. А теперь еще бухгалтерша…

И снова его охватила непонятная тревога. Острая, как колика. Мысль лихорадочно заметалась: что?.. где?..

— …Ты что, оглох, Морж? Трубку сними! Замечтался!

Тряхнув головой, Сигизмунд снял трубку.

— Значит так, Сигизмунд Борисович, — прозвучал деловой голос Федора. — Я, как обещал, проконсультировался.

— О чем? — изумился Сигизмунд. — Что, бухгалтер?..

— Какой бухгалтер?

— Нет, ничего… Извини.

— Я насчет кремации консультировался.

Тревога резко усилилась.

— Какой кремации?

— Вы просили дополнительно узнать насчет воскресения кремированных. Опасно или как.

Сигизмунд наконец сообразил, о чем речь. Исполнительность Федора порой ставила его в тупик.

— Ну и как?

— Отец Никодим говорит: что, по-твоему, Бог из пепла не соберет? А если кто при пожаре погиб — тех тоже?..

— Ну спасибо, Федор, утешил.

— Не за что. Всегда рад. Если что, звоните, Сигизмунд Борисович.

Сигизмунд едва дождался конца разговора. Он вдруг определил источник сильнейшей тревоги. «Хозяйство». Берлога. И там стережет… ждет… Кто? Он почти физически ощущал ЗОВ.

— Ты чего с лица такой бледный? — закудахтала Аська. — Сообщили тебе чего?

— Да нет. Скоро приду.

Он почти бегом выскочил во двор, открыл гараж. Запаха не было. Но ЗОВ становился все сильнее. Лантхильда? Может быть, она под землей? Всего лишь в двадцати метрах, внизу? Бьется под асфальтом в жуткой камере или в коридоре? Или в этом черном зловонном колодце?

Не сразу попадая в рукава, Сигизмунд переоделся в ватник. Он даже не чувствовал холода. Быстрее, быстрее. Стережет медведь. Все взаимосвязано. Все вписано в общий контекст. Древний и жуткий.

Гремя заграждениями, прошел по каналу, нырнул в подворотню. И…

На люке стоял «москвичок». Порыпанный, заслуженный. Явно на трудовую копейку куплен после ста лет очередей. И угораздило же его!..

Недолго думая, Сигизмунд пнул «москвичок» ногой. Машина взвыла. Повыла, помигала — замолчала. Сигизмунд снова пнул. Подождал. Минуты через три хлопнула парадная, и во двор выскочил полуодетый мужик. С первого же взгляда Сигизмунд определил в нем такого же бедолагу, как он сам. Тем лучше. Еще издалека Сигизмунд чудовищно заматерился ему навстречу. На хрена на аварийный люк свою тачку поставил! Давай, откатывай срочно! Там газ травит! Воскресенье, блин, я один на участке!

Сигизмунд сам от себя не ожидал такого вдохновенного вхождения в роль. Может, Права Аська? Только Гамлета ему и играть.

Мужичок во всяком случае поверил, в подлинности образа не усомнился. Покорно залез в «москвичок», заглушил завывания, откатил с люка.

Спросил, сильно ли газ травит. Не рванет ли?

— Да ни хера не рванет!.. — Сигизмунд утопил ответную реплику в чистом мате и свел ее к тому, что задрочили его по выходным тут дежурить…

— Может, помочь, дядя? — совсем мирно спросил мужичок.

Ишь ты, как не хочет, чтоб рвануло! А механизм там, в люке, не беззвучный, и надо бы от мужичка отделаться поскорее. Сигизмунд раздраженно замахал рукой.

— Да иди ты, иди, иди!.. Достали!..

Мужичок наконец обиделся и ушел.

Когда за Сигизмундом закрылась входная дверь, отделявшая подземный тоннель от наружного люка, Сигизмунд перевел дыхание. Всеобъемлющая тишина ударила его, в ушах зазвенело. И вместе с тишиной нахлынул ужас. Он понял, что боится отходить от двери.

Постоял. В тишине ничего не менялось. Позвал: «Лантхильда!» Метнулось эхо — больше ничего. Поудобнее взял в руку ломик и заставил себя отлепиться от двери. Сделал шаг по коридору, другой.

Включил фонарик, посветил. Все как прежде. Бетонный пол. Серый потолок.

Сигизмунд медленно шел вперед. Наконец впереди открылся «предбанник», он же кладовая. Метнулся луч фонарика — Сигизмунд нашел выключатель и быстро зажег свет. Тусклое мертвенное сияние залило стеллажи, черный провал колодца, дверь с рычагом… После Сигизмунда здесь никого не было. «Предбанник» был пуст.

Сигизмунд осторожно прошел по кладовой. Заглянул в окуляр «перископа». Записка и термос, оставленные Лантхильде, нетронутые, стояли на нарах. Сигизмунд уже собрался было зайти в камеру — для очистки совести, когда его охватило ощущение, будто за спиной кто-то стоит. Почти вплотную. Если сделать шаг назад, то можно столкнуться с… ним. Сигизмунд почти до крови прикусил губу и обернулся. Никого. Он едва не вскрикнул. Теперь присутствие ощущалось в камере. Сигизмунд снова заглянул в окуляр — да нет же, пусто.

Где-то вокруг подземной камеры зародился гул. Будто кто-то, безмерно большой, сказал: «Ох-х!» Этот звук сопровождался мелкой вибрацией. Тихонько звякнуло что-то металлическое на стеллаже. Сигизмунд взвыл от ужаса.

И снова настала тишина. Всхлипывая от страха, Сигизмунд в последний раз заглянул в камеру: вдруг перенос? Но — нет, никакого перенесенного объекта в камере по-прежнему не наблюдалось.

Но пока он стоял согнувшись над окуляром кто-то невидимый невесомо прикоснулся к его спине. По всему телу разбежались мурашки, Сигизмунд утробно закричал и дернулся в сторону.

Никого.

— Аспид! — закричал он. — Стрыйковский!

Тишина.

Теперь Сигизмунд не мог оторвать взгляда от темного провала в полу. Угрозу таил он. Трясущейся рукой Сигизмунд взял со стеллажа гаечный ключ и метнул его в колодец. Перехватил поудобнее ломик, готовясь встретить то страшное, что выметнется оттуда… Секунд через десять раздался далекий плеск. И все.

И снова пришел гул, более тихий, но более продолжительный. Оцепенев, Сигизмунд стоял у стены — ждал, пока это закончится.

Это закончилось. И больше ничего не случилось.

Сейчас Сигизмунд видел и тоннель, и провал в полу. Надо было бы еще раз подойти к камере, глянуть. Но это означало подставить спину неведомому… тому, что таилось… что ЖДАЛО. Он не смог заставить себя сделать это еще раз.

Вместо этого, сухо рыдая, он двинулся спиной к стене в сторону коридора. Зажег фонарик. Свет в «предбаннике» так и оставил гореть. Пошел сперва медленно, потом все быстрее и наконец побежал на подкашивающихся ногах. Его мотало от стены к стене, колени сделались ватные. Стена! Тупик! Заперто.

Стоп, Стрыйковский. А рычаг здесь для чего? Для украшения?

Сигизмунд буквально повис на рычаге, почти уверенный в том, что дверь перекосило, и она не откроется. Однако дверь спокойно отошла.

Из люка хлынул холодный воздух и дневной свет. Сигизмунд смотрел на него как на чудо. И, не соображая, что говорит, вымолвил:

— …спасения и жизни вечной…

* * *

Аська встретила Сигизмунда восторженно:

— Слушай, Морж, а куда ты все время переодетый бегаешь? С этими дурами железными? Ты, наверное, Морж, нам мозги паришь. Ну какой ты генеральный? Та наверное бандит, Морж! Вон как с моими тусовщиками управился! Сноровка у тебя. Мы с Викой видели в окно, куда ты бегал. Я у окна стояла и говорю: гляди, говорю, Виктория, наш-то как резво побежал! Куда это он опять переодетый с железяками и ломом намылился? А Виктория, девочка наивная — она мне говорит: че ты к нему прибадываешься. Не видишь — на вызов побежал. Полхалтуривает мужик, и пусть себе..

— В Гамлеты готовлюсь, — сказал Сигизмунд. — Систему Станиславского расширяю.

— Врешь, — сказала доверчивая Аська.

— Ладно, откроюсь, — проговорил Сигизмунд, — я, девоньки, ликвидатор. Убираю трупы, стираю следы крови, отпечатки пальцев и прочие улики. Менты, когда приезжают, мажут стены сажей…

— Сажей? — изумилась Аська.

— Да, отпечатки снимают. Но там, где побывал я, сажей мазать бесполезно, все отпечатки уже стерты…

Аська все шире раскрывала рот. Ее воображение мгновенно пленилось неслыханными подробностями о жизни угрозыска, которыми владел Сигизмунд.

— На вызов ходил, — продолжал Сигизмунд. — Работал… Срочное дело.

Он хохмил, но на душе у него было тяжело. Плохо как-то. Угнетало то, что не заглянул в последний раз в камеру — вдруг туда все-таки перенесло Лантхильду. И еще вертелось детское, бессмысленное раскаяние: свет-то в предбаннике так и не погасил…

— Да, — промолвила Вика, — многообразный вы человек, гражданин Морж. Бегаете с железяками, травите тараканов, владеете мертвыми языками…

Аська неподдельно удивилась.

— Какими еще мертвыми языками, Морж?

— Это уж пусть Виктория тебе объясняет, а я не филолог.

Сигизмунд вспомнил о том, что Виктория собирается возвращаться в свой Рейкьявик, и ему стало совсем хреново.

Глава девятая

…Чего Сигизмунд никак не мог понять — так это того, как его угораздило снова оказаться в помещении терминала-приемника. Ведь, вроде бы, только что ноги оттуда в панике уносил, а неведомый ужас гнался за ним по пятам. И слово себе давал — больше носа туда не казать. И вот гляди ты: опять идет по тоннелю, и фонарь прыгает в руке. А батарейки садятся. Хоть бы батарейки заменить догадался, растяпа!..

Одно утешало: в прошлый раз он оставил гореть свет. Но вот и «предбанник»; там темно. Сигизмунд находит выключатель, несколько раз щелкает. Свет не включается. Словно издалека доносится поучающий голос Никифоровича: «Теперь вам, Стрыйковский, здесь лампочки менять».

В темноте, с тусклым фонариком в зубах, Сигизмунд лезет по высокой стремянке. Пол не виден — теряется где-то далеко внизу. Кругом кромешная тьма.

И, как назло, когда Сигизмунд начинает ввинчивать лампочку, снова доносится угрожающий гул. Сигизмунд вцепляется в стремянку. Еще немного — и странная подземная вибрация стряхнет его с лестницы в колодец. Наконец гул стихает. Сигизмунд торопливо довинчивает лампочку и начинает спускаться.

Хлопок по выключателю: есть! Вспыхивает свет. Наконец-то… Теперь можно подойти к окуляру и заглянуть в камеру. Может быть, там и в самом деле кто-то появился…

Сигизмунд склоняется над окуляром. И в этот момент понимает, что за спиной у него действительно кто-то стоит. Ждет.

Очень медленно, осторожно Сигизмунд поворачивается…

Аспид. Белое-белое лицо. Старый. Забытая с годами, но застрявшая в детской памяти дедова бородавка под глазом — на фотопортрете тщательно заретушированная.

Сигизмунд захрипел, силясь крикнуть. Что-то держало горло, не давало прорваться голосу. Наконец Сигизмунд одолел преграду и заорал…

— Ты чего, Морж, цыгане снятся? — сонно пробормотала Аська. И вдруг вскинулась: — Да ты потный весь! У тебя температура? Давай горчичники поставлю.

И снова заснула.

Сигизмунд сел на постели. Огляделся. Ощутил острую благодарность к своей комнате — обжитой, пыльной, теплой. Никакого Аспида здесь не было и в помине. На помойке возле гаража надсадно выли коты. Но и этот звук сейчас не раздражал — наоборот, приносил успокоение.

Приснилось все. Нет никакого Аспида. Был да весь вышел. Не станут коты учинять свои разборки в дурных местах.

Проклятье, а хозяйство-то и впрямь беспокойное…

Сигизмунд перелез через Вику — она спала с края — и отправился на кухню. Глянул на часы: еще спать и спать.

Покурил. Подумал о том, что надо бы утром позвонить Федору Никифоровичу, поинтересоваься: что за чертовщина такая творилась под терминалом? Принял душ. Решил доспать остаток ночи.

Сестрицы, обрадовавшись отсутствию Сигизмунда, вольготно развалились на тахте. Сигизмунд бесцеремонно сдвинул их к стене, освобождая себе место под одеялом. И на удивление быстро заснул.

* * *

— А что ты, Морж, во сне орал? — спросила за завтраком Аська. — Орал и лягался, между прочим. Всю ночь нам спать не давал, правда, Виктория?

— Не знаю, я спала, — строптиво ответила Вика. — Сигизмунд, будешь сыр?

— Я по утрам не завтракаю… Буду сыр. Это вы всю ночь лягались. С кровати меня выпихнули, я на кухню уходил.

— Только не делай из себя сиротку, Морж. Мы теперь все про тебя знаем. Ты — киллер-ликвидатор.

— Чего? — изумился Сигизмунд.

Аська погрозила ему ножом, вымазанным в масле.

— Сам вчера признавался. Уничтожаешь трупы, следы крови… Крутой ты мужик, Морж. Удивительное все-таки дело, Морж, и чего ты с одними сплошными бабами водишься? Почему, к примеру, дружков-приятелей у тебя нет? Нет, Морж, странное дело: сколько тусовок видела — посреди каждой тусни обязательно вот такой морж лежит, обложенный бабами… моржихами…

— Лежбище котиков, — сказала Вика.

— Кого? Котиков? Морж, ты котик?

— Коток, — поправил Сигизмунд.

— Это психотип такой, — заметила Виктория. — Вот если бы ты, Морж, по субботам посещал баню и пил бы там пиво, завернутый в простыню, а в воскресенье ездил бы на рыбалку в Пупышево и дрался бы там с кем-нибудь из местных…

— То тогда? — спросил Сигизмунд, когда Вика сделала паузу.

— Тогда ты относился бы к другому психотипу.

— И спал бы обложенный мужиками, — заржала Аська. — Катись ты в свой Рейкьявик, Виктория, с этими психотипами. Морж, телефон, вроде бы, звонит.

Звонила мать.

— Ну что, Гоша, как дела?

— Вроде, нормально, — осторожно ответил Сигизмунд. Он уже по голосу слышал, что мать звонит не просто так.

— Ты звонил по телефонам, что я давала?

— Да, там все нормально, — сказал Сигизмунд как можно более небрежно. — Как отец?

— Что нормально?

— Ну что ты, мать, пристала? Все в порядке.

— Что они сказали?

— Мать, это члены старого гаражного кооператива. Там половина уже померли.

Мать тяжко вздохнула в телефон и ни с того ни с сего поведала:

— Что-то мне дед сегодня твой снился… Нехорошо так снился… Неужели ему до сих пор покоя нет?

— Мать, сходи в костел, помолись.

— Ты уверен, что там все уладилось?

— Уверен.

— А Александр Данилович что говорит?

— Помер он. Давно уже помер. Я с другим дедком разговаривал.

— Ну ладно, — проговорила мать. — Я тебе, Гоша, только добра желаю.

— Знаю, — сказал Сигизмунд. — Выбрось это из головы. Там действительно все в порядке. Я на днях к вам заеду. Отцу привет.

Уф!

На кухне Аська с Викой продолжали муссировать старую тему. Аська радостно набросилась на Сигизмунда, когда он вернулся:

— Слушай, Морж, а ты нам будешь детей делать? Я хочу девочек, знаешь таких, с бантиками в льняных волосиках, чтобы у них такие ручки были… Я вот одну тусню знаю, там тоже такой мужик-котик, он всем детей наделал и тем повязал насмерть… Слушай, Морж, а ты у меня дома тараканов-то вывел, как обещал?

— Вывел.

— Ой, лапушка, ой, хороший… Хочешь, я тебе девочку рожу? С бантиками. Мы ее Эльвира назовем. Или Элеонора. Как тебе нравится?

— Давай тебе, Анастасия, ремонт сделаем?

— И Вика родит. Вика мальчика родит. Мы его Ратибором назовем или еще как-нибудь героически, Сергеем, например…

— Хальвданом, — сказал Сигизмунд.

— Он согласен! — завопила Аська. — Виктория! Он согласен! Значит, так, Виктория: два часа не пей не кури, чтобы потомство здоровое было. И вперед, с песнями! Наш парово-оз вперед лети-и!..

Сигизмунд допил чай, дожевал сыр, поцеловал Аську, поцеловал Вику и на том счел завтрак законченным.

* * *

— Гул? — переспросил Федор Никифорович. — И чувство беспричинного ужаса? Это один из феноменов Анахрона. Мы тоже сталкивались с этим явлением. В первый раз на полигоне поднялась паника… Однако затем мы поняли, что это не опасно. Проводили инструктаж рабочих, объясняли, что бояться не следует.

— И что, не боялись?

— Испытывали ужас… но не боялись. Понимали, что это естественно.

Они разговаривали у старика на кухне. Вокруг плавал густой табачный дым.

— Не боитесь так много курить, Федор Никифорович? — не выдержал Сигизмунд.

— А, мне все равно помирать скоро… Вчера ночью опять приступ был. У меня же, дорогой мой, два года назад имел место инфаркт. Еле выкарабкался. А вчера — точно так же, как тогда начиналось.

— Вчера?

Федор Никифорович покивал.

— Именно.

— А у вас нет подозрений, что это взаимосвязано? — спросил Сигизмунд.

— Что именно взаимосвязано, Стрыйковский? Подземный гул и мой сердечный приступ? Чушь и суеверия! Вы что, со своим холодильником тоже, извините, повязаны… э-э… мистическими узами?

— Так что это все-таки было? Инфразвук?

— Нет. Мы замеряли. Как и многое другое, что связано с Анахроном, это явление никем не изучено. Оно просто ЕСТЬ.

— Насколько я понял, Федор Никифорович, — медленно проговорил Сигизмунд, — мой дед и вы, вы все, его команда, создали некоего монстра, которого даже не потрудились как следует изучить. Вам известно, что если произвести такие-то манипуляции на входе, то на выходе, СКОРЕЕ ВСЕГО, вы получите такой-то результат. Но что именно происходит в «черном ящике»…

— А вас, Стрыйковский, не раздражает гравитация? — перебил Федор Никифорович. — Не раздражает, что, выронив бутерброд, вы не можете объяснить, почему он падает на пол, а не взмывает к потолку?

— Икрой вниз, — вставил Сигизмунд.

— Мы пользуемся многими явлениями, природа которых нами не до конца изучена. Ну и что? Мы не знаем, что такое гравитация. Мы на самом деле мало что знаем об электромагнетизме. Тем не менее мы летаем в космос и пользуемся электрокофемолками.

— Я ни за что не поверю, что никто не занимался теорией Анахрона. Теорией, а не голой практикой.

— Занимались, — согласился старик. — Как же мы, по-вашему, Анахрон-то построили? Но знания наши неполны.

— Неужели не существует никакой документации? — спросил Сигизмунд. — Может быть, последующие поколения могли бы заняться разработками…

— Последующие поколения, если им это понадобится, создадут новый Анахрон, — твердо ответил старик. — Поймите же, мы уничтожили ВСЮ ДОКУМЕНТАЦИЮ. Не осталось ни одной бумажки. Только устная инструкция о пользовании терминалом. Ее вы знаете. Анахрон-2, как и я, долго не протянет. Это очевидно. Так что «хозяйство» не будет для вас столь уж обременительно, Стрыйковский. Скорее всего, вам вообще не придется что-либо делать.