/ Language: Русский / Genre:child_prose

Неро Корлеоне

Эльке Хайденрайх

Черному котенку по имени Неро понадобилось всего шесть недель, чтобы стать начальником фермы и заслужить уважение всех ее обитателей. Неро никого и ничего не боится, и поэтому получает вторую часть своего имени — Корлеоне, что означает «Львиное сердце». «Неро Корлеоне» (1995) — увлекательнейшая история о жизни кота, которую немецкая писательница Эльке Хайденрайх рассказывает так, будто сама когда-то была кошкой. Но самое главное в ней то, что это история о рождении, жизни, любви, взрослении и смерти, рассказанная таким простым и ясным языком, что читать об этом будет интересно и детям, и взрослым.

Эльке Хайденрайх

Неро Корлеоне

Кошачья история

Посвящается Леони

Предисловие

Перед вами удивительная книжка: только возьмешься ее читать, как история начинает множиться. Она словно детский калейдоскоп — повернешь чуть-чуть, посмотришь под иным углом — и картинка изменилась: вроде стеклышки все те же, а узор — другой.

Почему так выходит? Да потому что ее создатели известная немецкая писательница Эльке Хайденрайх и художник Кинт Бухгольц обладают редким талантом — заново открывать для читателя хорошо известные сюжеты и образы. Они словно играют с нами, предлагая прочесть книжку то так, то этак. Вот и на этот раз — вроде перед нами обычная «кошачья сказка», но постойте, почему тогда этот черный кот так похож… то на немецкого философа, то на итальянского мафиози? Причина, конечно, не только в имени, но и в повадках и даже, не побоюсь сказать так про простого деревенского кота, — в мировосприятии! Ну, прямо хоть кино про него снимай! «Дон Неро Корлеоне — крестный отец кошачьей мафии»… И уж если речь зашла про кино — тех, кто любит, чтобы на картинке все было как в жизни, несомненно, порадует почти документальный реализм иллюстраций Бухгольца. Но «фотографическое» сходство обманчиво: приглядитесь и поймете — это не просто «милые кошечки». Каждый персонаж у этого художника — индивидуальность, не похожая ни на кого другого личность: и неважно, человек ли это, кот или, допустим, осел. Кинт Бухгольц — мастер создавать яркие запоминающиеся образы. А еще он способен в один-единственный рисунок вместить целую историю, вовлекая и зрителя в ее создание: что было раньше, что будет потом? Вместе с художником мы как бы становимся соавторами и сочиняем книжку на свой вкус и, возможно, — про себя.

А еще — обратите внимание: у иллюстраций Бухгольца есть свое особое настроение и мелодия. Присмотритесь и прислушайтесь, и вы обязательно ее услышите. Вот сидят на фоне ночного неба две кошки. Знакомая картина, виденная нами всеми не однажды. Ничего особенного? Но почему тогда так хочется задержаться на этой странице? Да потому что каждому из нас нужны вот такие минуты — покоя и гармонии. Долгое время у меня в комнате висел плакат с этой картинкой. И я привыкла смотреть на него, засыпая. После суеты и шума прошедшего дня он наполнял меня тишиной и умиротворением и дарил уверенность: завтра все будет хорошо!

А знаете, хотя считается, что черные коты приносят неудачу, Неро Корлеоне, как и знаменитый его литературный предшественник Кот в сапогах, принес своему хозяину — автору этой книжки — богатство и известность почти сказочные. Еще бы: книга переведена на 25 языков и издана миллионными тиражами! Уверена, что и в России Неро Корлеоне не растеряется и сумеет отыскать уютный уголок в сердце каждого.

Юные читатели, наверное, найдут жизнеописание черного кота Неро Корлеоне забавным. А взрослые вдруг почувствуют, как незамысловатый рассказ о котенке-сорванце превращается в мудрую притчу — где есть место дерзости и самонадеянности юности и благородству и мудрости зрелости.

Ольга Мяэотс

Мадоннина так давно жила на крестьянском дворе, что никто уже и не помнил, сколько ей лет. Десять? Двенадцать? Шестнадцать? Или, может, всего-навсего восемь? Мадонниной ее прозвали оттого, что шерстка на рыженькой головке в точности посередине была благочестиво разделена пробором, как у маленькой Мадонны. Дважды в год у нее появлялись котята, весной и осенью, и, если крестьянин своевременно обнаруживал новорожденных в их укрытии, он их топил. Своевременно — значит прежде, чем они откроют глаза и засеменят за матерью во двор. Ведь тогда он уже не мог их утопить и кричал в отчаянии: «Troppi gatti! Troppi gatti!» — что означало: «Слишком много кошек! Слишком много кошек!» Но он сохранял им жизнь, подыскивал для них местечко в других усадьбах, раздаривал соседям, а что оставалось, то кормилось вместе со всеми. Кошек и впрямь было много: Паоло, старый черно-серый полосатый кот, почти совсем беззубый, потом Красавчик Феликс, весь светло-серый, очень элегантный, но когда он был молодым и слишком настырным, куры выклевали ему один глаз, а еще рыжая Мессалина да Бифф с Баффом, два обжорливых драчуна, которые очищали двор от крыс и мышей, и каждый год к этой компании присоединялся какой-нибудь детеныш Мадоннины, и, если ему хватало силенок добиться, чтобы его признали, все было хорошо. Начальствовала во дворе старая ворчливая собака. Куры, понятно, умом не блистали, но, когда их дразнили или пытались украсть яйца, они очень даже умели постоять за себя — достаточно вспомнить Красавчика Феликса. Ну а у кошек командовала маленькая упрямая Мадоннина. Во всем был свой порядок.

До той самой пятницы, 17 ноября.

Тут не мешает кое-что пояснить: наша история начинается в Италии, и если у нас в Германии опасный, несчастливый день, день потерянных кошельков, несостоявшихся поцелуев и прыщиков на носу — пятница, выпадающая на 13-е, то в Италии — это пятница, 17-е. Ноябрь вообще считается несчастливым месяцем, а уж если 17 ноября приходится на пятницу и вдобавок именно в этот день с темного угрюмого неба барабанит дождь под злые перекаты грома, то ничего хорошего не жди.

И в такой вот день Мадоннина окотилась. Котят было четверо, и впервые среди них был один черный — черный как смоль, как вороново крыло. Нет, не совсем черный: правая передняя лапка была белой. Но это еще не все. Это был un maschio, мальчик, мужчина, кот. Черный кот, рожденный в пятницу 17 ноября под гром и молнии, в полдень, high noon. Ой-ой. Назвали его Неро. Неро значит «черный».

Однажды вечером в начале декабря крестьянин, как обычно, поставил для своих кошек большую жестяную миску с лапшой, рисом, белым хлебом и молоком, положил туда немножко мяса и тут впервые увидел четырех малышей. Мадоннина привела их с собой и отвоевала для них местечко у миски.

«Porco dio! — вскричал крестьянин. — Quattro! Е un nero!» Проклятие я переводить не буду, а все остальное означает: «Четверо! И один черный!» Двух серо-белых полосатиков он через несколько недель пристроил в горах у своего друга, в амбаре у которого водились мыши и который с удовольствием взял двух крепких молодых кошек — пусть зарабатывают пропитание охотой на мышей. Маленькая, очень похожая на Мадоннину рыжая с белым кошечка — ее назвали Розой — так неловко и глупо вела себя во время кормежки, что он решил пока оставить ее при матери, а там видно будет. Кроме того, у Розы были небесно-голубые, до невозможности косые глаза — не поймешь, смотрит ли она в тарелку или разглядывает облака на небе. Ничего более смешного крестьянин в жизни не видел. А Неро, этого маленького черныша, он просто не мог поймать. Бывало, нагнется к нему, протянет руку, а Неро уже и след простыл. Исчез котенок, быстрый и неуловимый, как молния.

«Furbo! — кричал крестьянин, — Хитрец! Diabolo nero! Черный дьявол!» Но поймать котенка ни разу не сумел, а животные во дворе, переведя дух, говорили: «Хоть бы все обошлось!»

Но все шло не очень хорошо.

В кратчайшее время Неро зажал всех в кулак, точнее сказать, в свою маленькую белую лапку с острыми, как ножи, когтями. Куры каждый день добровольно приносили ему свежее яйцо, с тех пор как он однажды открыл свою маленькую пасть с острыми зубами, громко фыркнул и объявил:

— Я, собственно, могу так долго гонять вас по всей округе, что у вас времени не останется откладывать яйца. — Он распушил свои длинные белые усы и выдрал у Камилло, самого храброго петуха, парочку перьев, после чего глупые куры до смерти испугались и безропотно подчинились: каждый день свежее яйцо для Неро. Он раскалывал его на камне и выхлебывал. Причмокивал, мурлыкал и жмурил круглые ядовито-зеленые глаза, превращая их в узкие щелочки. Но ничто не ускользало от его внимания. Почти покончив с едой, он всякий раз звал глупышку Розу и позволял ей доесть остатки. Она всегда сидела чуть поодаль, с восхищением смотрела на него и смиренно ожидала своей очереди, а он никогда о ней не забывал. Пожалуй, это была единственная хорошая его черта — забота о глупышке Розе. Он защищал ее, делился с ней трофеями своих набегов, по вечерам приводил ее к жестяной миске, если она опять спала наверху в сене и пропускала кормежку. И к своей матери, Мадоннине, он питал определенное уважение, во всяком случае, никогда не поднимал на нее лапу.

Собака — и та при Неро пикнуть не смела. Два дня он наблюдал за ней с безопасного расстояния: оценил ее размеры, изучил длину ее цепи, поразмыслил о ее оскаленных зубах. На третий день он беззвучно подкрался к ней, старая собака даже не услышала его шагов. Она в испуге пробудилась от дремоты, только когда маленькая лапка — белая! — мягко легла на ее левый глаз.

— Это я, — сказал Неро, — и не начинай свой глупый лай. Задумайся на минутку — ты ничего не замечаешь? Вот так смотрят одним глазом.

— Что это значит? — заворчала старая собака и сверкнула свободным глазом на этого черного чертенка. Правда, неуверенно, потому что до сих пор ни одна кошка так бесцеремонно с ней не обращалась.

— А это значит, — мягко сказал Неро, — что одним глазом видишь не так много, как двумя. Если ты еще раз достанешь меня своим лаем, скаленьем зубов и тому подобной чепухой или разбудишь, когда я вздремну на солнце, тогда мне придется сделать вот так. — И он быстро царапнул одним коготком чувствительное местечко совсем рядом с закрытым глазом. Старая собака громко взвыла. — Тогда этот глаз, возможно, ослепнет, и у тебя останется, как уже сказано, всего лишь один. Я ведь только намекаю, я рад, что мы друг друга понимаем. Будь здорова, buon giorno. — Неро исчез.

У других животных аж дыхание перехватило. Камилло, петух, вздохнул:

— Мадоннина, что же это ты нам высидела?

Но Мадоннина, вылизывая свою трехцветную шерстку, сказала:

— Во-первых, мать любит всех своих детей одинаково, а во-вторых, почему вы всё это позволяете? Со мной он дурака не валяет. — Она посмотрела ему вслед, когда он как раз вспрыгнул на подоконник кухни, чтобы попробовать ванильный пудинг, который там остывал, и промурлыкала: — Ах, иной раз я нахожу его очень милым, этого плутишку.

— Милым? — возмущенно закудахтали куры. — Он дерзит и нас шантажирует!

А овцы сказали:

— Он прыгает нам на спину, спит в нашей шерсти и не дает нам стряхнуть себя, ме-е-е!

Старый осел простонал:

— С тех пор как этот появился тут и везде шныряет, у меня совершенно нет возможности размышлять. Две недели назад мне пришла в голову важная мысль, а теперь я даже не могу вспомнить, что это было. Кажется, речь шла о том, что, собственно, связывает мир воедино. Все ушло, я больше не могу сосредоточиться.

Мессалина фыркнула:

— С тех пор как этот оказался здесь, никто по-настоящему сыт не бывает, большую часть с тарелки он забирает себе.

А старая дворовая собака тявкнула:

— Если я когда-нибудь поймаю этого дьяволенка, то прокушу его прямо посередине… — Она хотела сказать «посередине спины», но тут крестьянка запустила в Неро тапочкой, и перед собакой внезапно предстал фырчащий черный шарик, в результате она изобразила приступ кашля, отдышалась и закончила свою речь несколько иначе, осторожнее: — Ах, посередине зимы у меня вечно першит в горле!

Так шли недели, и вот наступил канун Нового года. Выше крестьянского двора, на холме, стоял маленький домик, принадлежавший немецкой супружеской паре из Кёльна. Они приезжали сюда отдыхать по многу раз в году — чаще всего весной, но и в начале лета, и мягкой осенью, или на Рождество и Новый год — в большом старом автомобиле, с чемоданами, полными книг. Тогда в доме открывались ставни, его проветривали, зимой из трубы тянулся дымок, летом в садике ставили два зеленых шезлонга, и тогда супруги либо сидели у камина, либо лежали в шезлонгах и читали книги из чемоданов. Когда все было прочитано, они уезжали назад в Германию. Они всегда приветливо махали крестьянину из усадьбы, он махал в ответ, иногда они встречались на лугу и беседовали немножечко о погоде, о политике, о футболисте Лотаре Маттеусе; крестьянин приносил кочанный салат и свежую зелень из своего огорода, супруги доставали бутылку белого рейнского вина, а бродившая иной раз наверху вокруг дома Мадоннина получала мисочку молока.

Неро сразу же заметил: ага, что-то здесь происходит. Утром накануне Нового года ставни открылись. Полчаса спустя из трубы заструился дымок и запахло горящими дровами. А окна все равно стояли настежь. Через пожелтевший зимний луг Неро пробежал наверх, к дому, прыгнул на подоконник, а оттуда, поскольку никого не увидел, — прямиком в комнату.

Он еще никогда не бывал в комнате и внимательно все осмотрел. Сперва разобрался с возможными опасностями: есть ли тут куры с острыми клювами? Собака? Кто-нибудь, кто может бросить в него тапочкой? В комнате было так пусто и тихо, что отчетливо слышалось легкое потрескивание огня в камине. Из соседней комнаты доносился шум: кто-то словно бы возился со шкафами, — но здесь, в большой гостиной, царила полная тишина. Первый раз в своей кошачьей жизни Неро ступал по ковру, мягкому розовому ковру с узором в виде маленьких зеленых усиков. Он осторожно выставил лапки вперед, немного прогнул спинку, вытянулся, сделался о-о-очень длинным и с треском вонзил когти в шерсть. При этом он выдернул из ковра несколько ниток — это ему понравилось, и он таким же манером процарапался по всему краю ковра до софы. Софа была зеленая с толстыми розовыми подушками. Неро встал на задние лапы, а передними проверил — хорошо, очень хорошо, необыкновенно мягко, почти как сено в усадьбе, но не так колко. Одним прыжком он оказался наверху, немножко потоптался на месте и зарылся в подушки.

Тут не мешает задуматься о том, как высока софа и как мала кошка, а тем более котенок. Кошка легко запрыгивает на диван, а ведь это все равно что человеку с места, без разбега, запрыгнуть на крышу своего дома или по меньшей мере на балкон второго этажа. Кошка — настоящее чудо, и не только из-за таких прыжков. Она даже во сне слышит все, в том числе и еле различимый мышиный писк. Она может видеть в кромешной тьме, и ей никогда не понадобятся очки. Двигается она совершенно беззвучно и одета в толстую мягкую шубку, в которой не потеет даже на солнце. Лапки у нее нежные и мягкие, и, тем не менее, она ходит по острым камням, горячей мостовой и замерзшим полям, не причиняя себе вреда, а в случае чего мигом выпустит, как складные ножи, самые острые когти, какие только можно себе представить. Кошка может упасть в грязь, но уже через десять минут будет такой же аккуратной и чистой, будто побывала в городских купальнях. Кошка способна взобраться на верхушку дерева, а потом как ни в чем не бывало в два-три прыжка спуститься вниз. Когда ей хорошо, она может издавать горлом неописуемые звуки — нечто среднее между далеким, тихим погромыхиванием грозы, шумом маленького товарного поезда, который далеко в ночи проезжает через деревянный мост, и водяным котлом, который начинает петь как раз перед тем, как закипит вода. Это один из самых прекрасных звуков на свете, и называется он — мурлыканье.

Неро мурлыкал.

Лежал на мягкой зеленой обивке, прислонившись к розовым подушкам, и мурлыкал. И, конечно же, слышал, что из соседней комнаты кто-то приближается, но не имел ни малейшего желания покинуть это райское место, спрыгнуть и улизнуть. Рассчитывал на свой до сих пор безотказный дар убеждения. Он не сомневался, что вправе лежать здесь, а если нет — всегда можно пустить в ход свои опасные и быстрые, как молния, когти.

Прищурив глаза, Неро наблюдал за белокурой женщиной, которая укладывала в ящик комода стопку белья. Она убрала прядку волос с лица, схватилась за больную спину, выпрямилась и… «СЕЙЧАС! — подумал Неро. — Сейчас она оглянется. Только не двигаться. Быть настороже! ВНИМАНИЕ!»

Женщина посмотрела на него, но, как понял Неро, не без дружелюбности. Она была и вполовину не такая толстая, как крестьянка из усадьбы, голубые глаза смотрели с большим удивлением и притом, как заметил Неро, восхищенно на маленького черного визитера на ее подушках. Неро рывком вскочил, готовый сыграть в игру «кто ты будешь такой?». Испуганно вытаращив зеленые глаза, он уставился в голубые глаза женщины и открыл розовый ротик, чтобы издать жалобное, тщательно разученное скучными вечерами, идущее прямо к сердцу «миа-а-а-ау!»

Крик сделал свое дело.

— Кто ты такой? — растроганно спросила белокурая женщина и осторожно подошла поближе.

«Ах ты, господи, — подумал Неро, — кто я такой, кто я такой! Ведь сразу видно: я черный кот». И доверчиво склонил перед ней головку. Женщина присела возле софы на корточки и погладила его.

— Ты миленький малыш, — сказала она, — как ты сюда попал?

— Вероятнее всего, через форточку, — ответил Неро, ткнулся черной головкой ей в руку и громко пискнул.

— Хочешь поесть? — спросила женщина и встала.

— Да, да, да, — мяукнул Неро, ведь не то чтобы голод, а, скажем, желание поесть не покидало его никогда, и он тут же понял: «Эту белокурую куклу я всегда смогу обвести вокруг лапки».

Женщина ушла па кухню. Неро тут же спрыгнул с софы, побежал следом, потерся о ее ногу и опять мяукнул — так трогательно, как только мог. Женщина открыла холодильник, достала баночку и плеснула в тарелку немного молока. Потом добавила туда чуть-чуть теплой водопроводной воды, перемешала пальцем и сказала:

— Вот теперь не слишком холодное для твоего животика.

«Животика, фу! — подумал Неро. — Что ты, собственно, знаешь о моем животике, ну, давай сюда свою дурацкую тарелку!» И он встал на задние лапы, вытянувшись во всю длину, и с такой силой цапнул передними тарелку, с которой женщина наклонялась к нему, что пролил несколько капель молока.

Тарелка еще не успела прочно стать на кухонный пол, а Неро уже запустил розовый язычок в молоко и принялся лакать.

— Ишь, какой стремительный! — засмеялась женщина, а Неро подумал: «А как, по-твоему, кто перед тобой, святой Антоний?» — и вылизал тарелку до блеска.

Белокурая женщина подошла к двери гостиной и позвала:

— Роберт, иди посмотри, кто к нам пришел в гости!

«Роберт? — подумал Неро. — Осторожно, какой такой Роберт?» У него тотчас мелькнула мысль о крестьянине, который в ярости швырялся в него галошами. Роберт оказался долговязым мужчиной в толстых очках и с сигарой во рту. Он подошел к кухне, и Неро мгновенно краем глаза наметил для себя путь к отступлению.

— Откуда он взялся? — пробурчал мужчина.

— Он лежал на софе, — ответила женщина, — бедный малыш проголодался, и я дала ему немножко молока.

— Если он голоден, нужно дать ему что-нибудь посущественнее, — сказал Роберт. — У нас остались бутерброды с колбасой?

«Роберт, с тобой все в порядке», — удовлетворенно подумал Неро, а женщина сказала:

— Бутерброды! Кошки не едят бутерброды!

«Хлеб можете оставить себе, — подумал Неро, — а колбасу тащите, и поживее!» И он издал долгий, чрезвычайно жалобный писк.

— Видишь, он голодный, — сказал Роберт. — Попробуй дать ему бутерброд.

— Почему ему? — спросила она, копаясь в дорожной сумке, которая еще не распакованная стояла на кухонном столе.

— Потому что это кот, — сказал Роберт, — я вижу. — Он наклонился, дыхнул Неро прямо в мордочку отвратительным дымом сигары и заглянул ему под хвост. — Кот, — кивнул он, а Неро возмущенно фыркнул.

Женщина меж тем вынула бутерброд из хрустящей бумаги и стала крошить его в тарелку с молоком. Неро почуял запах доброй немецкой колбасы. Передней лапкой, белой, он отодвинул в сторону кусочки хлеба, только масло слизнул, где оно оставалось, и принялся за маленькие круглые розовые ломтики колбасы. Ам — первый, гам — второй, хап — третий, хвать — четвертый.

— Боже мой, как он уплетает! — обрадовалась белокурая женщина. Она опять присела на корточки и погладила его, а Роберт мрачно пробурчал:

— От него теперь не избавишься.

Над этими словами Неро задумался уже после того, как давным-давно вернулся на свой двор. Пока внизу, в деревне, взрывались новогодние петарды, он зарылся в уютное сено, где Роза вычистила и вылизала его, как и каждый вечер. От Неро пахло молоком и колбасой, что дало Розе некоторое представление о прекрасной жизни, жизни на мягких коврах и в мягких уголках софы, жизни с постоянно полными еды тарелками, у добрых хороших людей, которые восхищались тобой и видели в тебе нечто особенное — прекрасное совершенное существо, а не всего лишь несносную дворовую кошку. Неро подробно рассказал о своем визите к немцам — и за смелость, с какой он взял да и запрыгнул на софу у совершенно чужих людей, мгновенно получил во дворе прозвище Львиное Сердце, cuore di leone по-итальянски, или как фамилия: Корлеоне, Неро Корлеоне…

— Прошу вас, не забудьте добавить «дон» — «господин», — распорядился Неро после этого приключения, и с тех пор его стали называть «дон Неро Корлеоне».

— Дон! — вскричали куры. — «Дон» говорят только священнику или известным авторитетам.

— Он грозно встопорщил шерстку и словно бы вырос в размерах.

— Ну? — прошипел он. — Кто я, по-вашему? Шут гороховый?

Так он стал доном Неро Корлеоне. А было ему от роду шесть недель.

В новогоднее утро окна в домике на холме долго оставались закрыты, но когда около одиннадцати ставни наконец распахнулись, Неро сказал глупышке Розе, которая искоса поглядывала голубыми глазами на утренний пейзаж:

— Пойдем со мной! — И они вместе проскользнули под холодным январским солнцем по мокрому лугу наверх, к участку немцев.

— Жди здесь! — сказал Неро и посадил Розу под кустистой пинией. Сам он прыгнул на подоконник и уставился через оконное стекло в гостиную.

Немецкая супружеская пара сидела за круглым столом и завтракала. Мужчина, Роберт, глянул в сторону окна и тут же заметил маленькую черную мордочку, строго смотревшую на них.

— Изольда, — сказал он, — смотри-ка, кто здесь. Я так и предполагал.

Изольда тихо ахнула, повернулась, бросилась к окну и распахнула створки так порывисто, что едва не сбросила Неро с подоконника; Роза испугалась и во всю прыть помчалась вниз по лугу к родному двору.

— Да это же мой маленький любимец! — воскликнула Изольда и забрала Неро в комнату. — Хочешь яичко?

«Яичко, молочко, колбаска — давай-ка тащи сюда эти разносолы», — подумал Неро и пискнул, очаровательно изобразив страшный голод. Из осторожности он посматривал на Роберта, в чьем отношении к котам пока не вполне разобрался, но сердце Изольды, это он знал наверняка, было завоевано. Она вынула из подставки яйцо, сваренное всмятку, тщательно очистила, размяла вилкой на блюдце и поставила перед Неро.

— Ну как, — спросила она, — нравится?

Неро попробовал и решил: да, нравится, в сто раз вкуснее сырых яиц внизу, во дворе, восхитительно! И он чмокал и лакал, а Роберт сказал:

— А ты? Ты осталась без яйца!

«Так отдай ей свое, жадина», — подумал Неро и внезапно вспомнил о Розе, которая так любит поесть и сейчас сидит на морозе и ждет. Он вспрыгнул на подоконник и с громким писком стал царапать оконное стекло.

— Что случилось, мое сокровище? — испуганно вскричала Изольда. — Ты ведь еще не доел яичко!

А Роберт сказал:

— Если он хочет уйти — выпусти его.

«Разумный человек!» — подумал Неро и через открытое окно выпрыгнул в холодный сад. Розы нигде не было.

— Где ты, глупышка? — закричал он и, нигде не найдя ее, в ярости побежал вниз, в усадьбу. Роза уже сидела во дворе. Увидев его, с опаской сделала несколько шагов ему навстречу и обнюхала его усы.

— Почему ты убежала? Я же велел тебе сидеть! — прошипел Неро и погнал ее впереди себя через луг. — Давай, толстушка, там у них яйца всмятку, я и для тебя немножко оставил, вперед, avanti, хоп!

— Я боюсь! — мяукнула Роза, когда Неро опять вспрыгнул на подоконник, но он прошипел: — Прыгай сию же минуту, а остальное предоставь мне.

— Смотри-ка, — сказал Роберт, — их уже двое.

Изольда увидела за стеклом две мордочки: одну знакомую, дерзкую и черную, и вторую, робкую, круглую, светло-рыжую, с косящими голубыми глазами.

— Какая прелесть! — вскричала она, устремившись к окну, но на сей раз открыла его с большой осторожностью, потому что Роза смотрела на нее очень испуганно и снова собралась было удрать. Но Неро с силой толкнул ее, и она приземлилась на мягкий ковер. Он прыгнул следом и сразу направился к блюдцу с остатками яйца.

— Давай, — сказал он Розе, — иди сюда и ешь, толстушка. Они тебе ничего не сделают, они считают тебя очаровательной.

Осторожно, с опаской, но ободряемая Неро и влекомая восхитительным запахом, маленькая кругленькая Роза подошла к цветастому блюдцу, и вот уже две пушистые головки, черная и пестрая, склонились рядышком над сваренным к завтраку яйцом, а скрывающий умиление Роберт и Изольда, близкая к слезам от счастья и восхищения, смотрели на них.

— Трехцветные кошки приносят счастье! — проворковала Изольда, а Роберт сказал:

— Черные коты приносят несчастье!

Изольда с возмущением отвергла это глупое суеверие.

Неро слизнул с тарелки остатки желтка, а Роза приготовилась к немедленному отступлению, но он сказал:

— Нет уж, теперь мы ляжем на софу, о которой я тебе рассказывал.

— Он привел свою подружку, — сказала Изольда. — Боже, как это мило!

А Роберт пробурчал:

— По-моему, она косая.

Неро, подняв хвост трубой, пошел к софе, Роза — за ним, попискивая, как маленький испуганный поросенок.

— Хоп! — сказал Неро, а она спросила:

— Разве нам можно?

Но он уже лежал на софе и презрительно поглядывал на нее сверху.

— Можно? Ба! — сказал он. — Кто спрашивает глупости, получает глупые ответы. Посмотри на этих людей, они в полном восторге от нас. Это нужно использовать. Кстати, их зовут Роберт и Изольда.

— Роберт! — отчаянно мяукнула Роза. — Изольда!

А Изольда подошла к ней, взяла на руки, положила на подушку рядом с Неро, погладила и нежно сказала:

— Иди-ка к своему маленькому другу.

— Видишь, — сказал Неро, — как здесь котируются наши акции. Нас ценят. Здесь мы получим все, только веди себя поумнее.

Да, так вот они и лежали, прижавшись друг к другу и громко мурлыкая. Изольда убирала со стола, стараясь при этом не шуметь. Роберт с газетой в руках сел в кресло напротив новых членов семьи. Он делал вид, что с увлечением читает, но такого, как дон Неро Корлеоне, не обманешь.

«Да, — размышлял Неро, засыпая, — я точно знаю, о чем ты думаешь! Ты думаешь: они действительно забавные, не оставить ли их у себя?»

А прежде чем оба они уснули, блаженствуя и тесно прижавшись друг к другу, сказал Розе:

— Я считаю, у нас есть новый дом.

Роберт и Изольда прожили в своем итальянском домике почти три недели, и все это время Неро и Роза не отходили от них. На первых порах вечерами их выставляли за дверь, чтобы они бежали на свой двор. Они так и делали, ели там внизу «крестьянскую жратву», как презрительно говорил Неро, а потом уютно располагались в сене вместе с другими кошками. Однако Неро всегда следил, чтобы они оба вовремя, пока Роберт с Изольдой еще не встали, сидели перед кухонной дверью, одинокие, несчастные, голодные, замерзшие, и тут же получали тарелку теплого молока.

Однажды вечером, когда на улице было особенно холодно и неуютно, Изольда сказала:

— Не в силах я выгнать вас за дверь! Можете поспать здесь, на одеяльце. — И она постелила на зеленую софу шерстяное одеяльце в голубую и красную клетку. У Изольды почти все слова заканчивались на -чко, -це, -ишка: «милые мои плутишки, пейте молочко, ложитесь на кошачье одеяльце, я приоткрою окошечко, и в случае чего вы сможете выпрыгнуть наружу…» А Неро думал: «Господи, вот душа-человек, право слово, только немножко ограниченная». И чуть ли не сочувствовал Роберту, что у него такая простодушная жена. «Он совсем как я, — думал Неро, — мы с ним умные, замечательные, светские мужчины, но за каждым плетется его подружка».

Тарелки всегда были полны до краев. Кормили то почками с рисом, то лапшой с фаршем, то говяжьим сердцем, индюшачьей грудкой и отварными куриными ножками, и Неро вырос в роскошного кота с крепкими мускулами и блестящей шерстью. Роза превратилась в шар, но ей это шло, было в ней что-то от куклы — белое, рыженькое, светло-серое, мягкое и — ах! — эти небесно-голубые косящие глаза!

— Посмотри-ка на меня, мой ангелочек, — смеялась Изольда, и Роза действительно пыталась, но со стороны все выглядело так, будто она считала мух на потолке.

А на крестьянском дворе всех переполняли зависть, любопытство и уважение. Неро рассказывал, как ловко он вертит этими немцами, и дворовые обитатели слушали с удивлением, восхищались им и вежливо просили совета.

— Дон Корлеоне, — сказала толстая курица Камилла, — это вот вареное яйцо, как бы мне хоть разок его попробовать, не мог бы ты?..

Он мог. Он принес Камилле целое сваренное всмятку яйцо, которое, к величайшему восхищению Изольды («Ну и разбойник — целое яичко стащил!»), украл прямо из подставки для яиц.

— Вот, держи, — сказал он и, пока Камилла стучала клювом, не переставая дивиться тому, что получилось из ее творения, подробно живописал, как вкусны вареные куриные ножки.

Близился день отъезда, и Изольда стала тихой и печальной, а глаза у нее покраснели от слез.

— Как ты себе это представляешь, — спрашивал Роберт, — десять часов на машине с двумя кошками? А дома — там что будет?

Изольда сопела, шмыгала носом и тайком купила в хозяйственном магазине плетеную корзину для кошек.

Неро подозревал, что впереди их что-то ожидает, и был особенно нежен, любвеобилен и ласков — из осторожности. Стоило Изольде сесть в кресло, как он уже сворачивался клубочком у нее на коленях и ластился к ней, но прекрасно знал: главное — убедить Роберта, что жизнь без Розы и Неро станет пустой и бессмысленной. Подняв хвост трубой, он терся о его ноги, лукаво выглядывал из-под газетных страниц, когда Роберт собирался почитать, и показывал мягкий беззащитный животик, мя-а-у!

— Я вижу тебя насквозь, — говорил Роберт, а Неро думал: «Тем лучше, в чем же тогда проблема?»

Он твердо решил остаться вместе с Розой у Роберта и Изольды — куда бы они с ними ни поехали. Питание было хорошее, взаимная симпатия велика, а глядишь, в Кёльне-на-Рейне найдется и сено, где можно поспать. Во всяком случае, не придется воевать за каждый кусок, как там, во дворе, и кто знает, может быть, там, где живут Роберт и Изольда, есть такая же мягкая-премягкая софа?

В один прекрасный день Роберт с Изольдой пошли к крестьянину. Потолковали о погоде и политике, о Лотаре Маттеусе и плохих телепрограммах, а потом Изольда приступила к главному: этих двух прелестных маленьких котяток, которые последнее время так часто бывали у них и так прикипели к сердцу, ах, нельзя ли взять их с собой, ну пожалуйста! О них будут хорошо заботиться, при доме есть сад, а в качестве доказательства можно каждый раз привозить в Италию фотографии и… Крестьянин спросил:

— Due gatti? Двух кошек? Наверное, рыжую и черную, la rosa e il nero?

И Изольда воскликнула:

— Да, да, Розу и Неро, как замечательно, мы назовем их именно так!

Крестьянин обрадовался.

— Troppi gatti! — закричал он и замахал руками. — Слишком много кошек, берите, конечно, prendi, prendi!

Изольда заплакала и бросилась Роберту на шею, и все вместе выпили на кухне у крестьянина по рюмочке настоянного на травах шнапса Riserva del Nonno, «Дедушкин запас», а крестьянка попыталась всучить им еще Красавчика Феликса или, по крайней мере, Биффа и Баффа, но Роберт и Изольда твердо стояли на своем: Роза и Неро.

Конечно, Неро все это время вертелся поблизости, внимательно слушал и все примечал. Он знал, о чем шла речь, и теперь с заносчивым видом заявился во двор и возвестил курам, кошкам и собаке:

— Я уезжаю в Германию, в страну Лотара Маттеуса. Здесь негде развернуться, мне нужны новые задачи.

Все удивлялись и молчали, только Мадоннина равнодушно сказала:

— Я не знаю никакого Лотара Маттеуса, а ты немедленно перестань задаваться!

День отъезда узнать было легко: уже ранним утром ставни в доме заперли, а Роберт таскал сумки и чемоданы к машине. Неро и Роза спрятались под куст и тихонько сидели там, наблюдая за Изольдой, которая бегала по саду и жалобно кричала:

— Нерушка, Розочка! Где же вы? Как нарочно сегодня! Не-е-е-ро-о-о! Ро-о-о-зи-и-и! Где моя черненькая обезьянка?

Неро подумал: «Вот я тебе дам за черненькую обезьянку!» — и железной лапой придержал Розу, которая собралась было выбежать из-под куста.

— Тихо, — сказал он. — Обождать. Пусть немножко помучается, тем сильнее будет радость, когда мы наконец придем. Тогда она уж точно возьмет нас с собой.

Роза слегка вздохнула.

— Совсем уехать отсюда, — сказала она, — правильно ли это? Здесь так хорошо!

— Здесь хорошо, потому что здесь они, — сказал Неро, — а там, во дворе, вечная толчея, нет-нет, мир предлагает нам кое-что получше, так что давай уедем. Хоп! Пора! Вперед! Avanti!

И, громко мяукая, Роза и Неро одновременно выпрыгнули из-под куста прямо к обезумевшей от счастья Изольде.

— Вот они! — закричала она. — Идите сюда, вы поедете с нами, вы теперь навсегда останетесь у нас! — Она наклонилась, подхватила котят на руки и на радостях прижала их к своим щекам — справа и слева.

«Навсегда, — подумал Неро, — навсегда — слово очень большое. Посмотрим. Для начала мы поедем с вами. Только без сантиментов». Он высвободился и прыгнул назад в траву. Коротко ахнув, Изольда чуть не уронила Розу и закричала:

— Не убегай, Неро! Сейчас вам нужно в корзиночку! — Она побежала в дом и вскоре вернулась с корзинкой для кошек, за решетчатой дверцей которой уже сидела Роза и жалобно мяукала.

— Иди сюда, — заманивала Изольда, — твоя подружка уже внутри, посмотри!

Неро нерешительно подошел поближе, вытянул шею и спросил:

— Ну, как там внутри?

— Мне страшно! — хныкала Роза. — Выпустите меня, я не хочу уезжать, я хочу остаться здесь, я…

— Заткнись! — строго сказал Неро. — Я хочу, я не хочу, да ты сама не знаешь, чего хотеть. Толстушка, жизнь меняется, и наверняка к лучшему.

Он решительно шагнул к Изольде, позволил взять себя и засунуть в корзинку к Розе. Правда, когда он сидел в корзине и видел божий свет только через плетеную дверцу, когда его, раскачивая, подняли и понесли к машине и когда с ужасающим шумом машина тронулась с места, на душе у него было не так уж и спокойно, что верно, то верно, но разве Неро Корлеоне когда-нибудь выдавал свой страх? Да ни за что! Он прижмется, вздыхая, к шерстке своей подружки и выдержит это долгое-предолгое путешествие. До самого Кёльна-на-Рейне.

Поездка на машине в Германию оказалась сущим кошмаром. Длилась она десять часов и проходила через мрачный тоннель Сен-Готард, мимо рек и вокруг гор, по мостам, висящим над безднами, по долинам; а Неро с Розой сидели в своей корзинке, не понимали, почему их качает и откуда такой шум, горько сокрушались, что ввязались в эту историю, и чувствовали себя несчастными и потерянными. Роза жалобно хныкала потихонечку, напуганная, измученная, сбитая с толку. Неро орал как резаный. Кричать он начал, как только захлопнулась дверца машины, и перестал, лишь когда машина наконец добралась до Кёльна-на-Рейне, а Изольда и Роберт были на грани нервного срыва. Он кричал пронзительно, злобно, требовательно, яростно вопил, что не позволит так с собой обращаться, что хочет наружу, что ему нужно сделать кучку, и в конце концов наложил эту кучку прямо в корзинке.

— Воняет, — сказал Роберт, а Изольда чуть не разрыдалась:

— Они напуганы, ах, мои бедные зайки, держитесь мужественно, все будет хорошо, мои мышатки, моя Розочка, мой принц Неро.

— Принц! — закричал Неро. — Вздор, просто слова. Я хочу наружу, я больше не могу, требую немедленно изменить обращение, иначе последствия не заставят себя ждать. — И он приказал Розе: — Не пищи так тихо, жалуйся погромче, если тебе что-нибудь не но вкусу, пусть не думают, что могут делать с нами что угодно.

И Роза вздохнула:

— Мне так плохо!

Короче, путешествие было ужасное для всех четверых. Роберт нет-нет да и включал магнитолу на полную мощность, чтобы заглушить кошачьи крики на заднем сиденье, а Изольда временами просовывала мягкую прохладную руку в корзину, чтобы утешающее погладить кошачьи головки. С помощью бумажного носового платка она выудила кучку Неро и выбросила ее в окно. Неро, конечно, сделал вид, что кучка Розина, но Роза за всю долгую дорогу сделала только маленькую лужицу на подстилке. Так или иначе, ужас что за путешествие, и, когда добрались до Кёльна, все совершенно обессилели. Но ненадолго.

Пока Роберт перетаскивал из машины в дом багаж и чемоданы с книгами, Изольда отнесла корзину с кошками на кухню, закрыла все двери и выпустила пленников на свободу.

— Вы дома, мои ангелочки, — сказала она, и Неро с Розой осторожно вылезли из корзины. Тотчас перед ними поставили тарелку со сладким сгущенным молоком, показали ящик с бумажными обрезками, чтобы делать пи-пи — «Роберт, принеси земли из сада, чтобы малыши сделали свои дела!» — стало ясно, что тут вполне можно жить. Неро и Роза осмотрели дом. Два этажа, нижний и верхний, на лестницах и в комнатах красивые мягкие ковры, множество таинственных укромных уголков, и они вдвоем забились в самый дальний угол под большой кроватью и наслаждались, слушая, как Изольда, громко причитая, бегает по дому и разыскивает их:

— Куда вы подевались, мои маленькие сокровища?

А маленькие сокровища размышляли о новой жизни, переваривали ужасы путешествия и, прижавшись друг к другу, погрузились в благотворный утешительный сон, от которого пробудились, только когда почуяли поблизости неописуемо вкусный запах. Изольда, лежа на животе возле кровати, подталкивала к ним тарелку с фаршем и овсяными хлопьями.

— Идите сюда, мои зайки, вам нужно поесть, — соблазняла она, и зайки соблаговолили опустить розовые язычки в тарелку и подмели все дочиста.

— Они едят! — радостно воскликнула Изольда, а Роберт пробурчал:

— Конечно, едят, или, по-твоему, от тоски по Италии они объявят голодовку?

«Разумный человек», — снова с благодарностью подумал Неро, почистил шерстку, выпрямился и решил вылезти из-под кровати, чтобы исследовать все остальное.

Тут его ждало разочарование!

Хотя за большими окнами виднелся сад с деревьями, лужайками и кустами, где летали птицы и сновали мыши, наружу не выберешься все окна и двери были плотно закрыты.

— Нет, — сказала Изольда. — Моя деточка некоторое время побудет в доме, а то убежит и заблудится. Позже я разрешу тебе выходить.

«Деточка? — сердито подумал Неро. — Заблудится? Что за несусветная чушь, почему я не могу выйти в сад прямо сейчас, я же не дурак, всегда найду дорогу домой». И он стал царапать дверь на террасу, он требовал и пронзительно мяукал, но добрая Изольда на сей раз осталась твердой и непреклонной.

— Нет, — сказала она, — так дело не пойдет. Сначала ты должен привыкнуть, мой зайчик, а потом уж выйдешь наружу.

Зайчик. Ангелочек. Солнышко. Сокровище. Неро презрительно посмотрел на Изольду и проклял тот час, когда ему взбрело в голову куда-то отправиться с этой ненормальной, в эту дурацкую Германию, где сады за стеклом. Какое неслыханное унижение — сидеть запертым здесь! Что она себе думает, за кого его принимает? Зайчик? Деточка? Черт побери, он Неро Корлеоне, грозное Львиное Сердце из Карлаццо, и он желает незамедлительно выйти наружу, в свои новые владения, и позаботиться о порядке!

Ничего не поделаешь.

Окна и двери оставались закрыты, и Неро погрузился в унылые раздумья. Роза после сытного обеда наложила большую колбаску в ящике с садовой землей, вскарабкалась на белоснежное пуховое одеяло, свернулась клубочком и заснула, громко мурлыча. Изольда стояла перед ней, размышляя, косит ли та, когда закрывает глаза. Она погладила бело-рыжую головку и прошептала:

— Спи спокойно, маленькая Роза, здесь тебя очень любят!

А Неро? Неро рысью носился по дому, вверх-вниз, неспокойный, разъяренный, как Чингисхан в поисках своих диких орд, как Аттила, король гуннов, возжелавший завоевать весь мир, как… ну, в общем, как маленький черный кот, который хочет предупредить новый мир за окнами: «ОСТОРОЖНО! Я ЗДЕСЬ! СО МНОЙ ШУТКИ ПЛОХИ!»

Его час настал уже в первую ночь.

Когда Изольда и Роберт наконец отправились спать и вкривь и вкось, с большими неудобствами, улеглись вокруг Розы, Неро заметил, что одно окно в спальне приоткрыто. Всего лишь щелочка, но… «Погодите, — подумал он, — зайчик-деточка вам покажет, где раки зимуют, засыпайте же поскорее». И когда Роберт захрапел, а Изольда уже вздыхала во сне и видела сто тысяч маленьких кошек, — для которых она добровольно хотела сварить кашу, или ей приказали? — вот тогда Неро прыгнул на подоконник, протиснулся в узкую щель и сел снаружи на оконный карниз второго этажа.

А-а-а-ах!

Свежий воздух. Ночной воздух… со всеми шумами и запахами, которые нужны коту, которые он любит и хочет узнать получше, где бы ни был. В Италии он хорошо знал, как куры скребут лапами землю и тихо кудахчут во сне, чуял запах горящих дров в каминах крестьянских усадеб и запах мокрой шерсти собаки, мог расслышать тонкий писк полевки, крадущиеся шаги других котов и даже, как он себе воображал, натужное движение мыслей в голове осла, которому хотелось путем размышлений разрешить проблемы этого мира. Здесь он — пока что — не знал ничего. Он сидел совершенно тихо, округлив зеленые глаза, обвив хвостом передние лапы, усы его дрожали, а сердце стучало. Он не шевелился. Прислушивался. Принюхивался. Сосредоточился и всем своим существом глубоко вбирал в себя новый мир.

Неподалеку была улица, доносился шум автомобилей. За кустами мелькали огни. Где-то здесь наверняка есть ежик, так как он слышал тихое сопение, а ежиково сопение было ему знакомо: один еж устроился на зимнюю спячку в поленнице у крестьянина. Он слышал, как пищат мыши, но они явно поменьше тех, каких он знал. Едва уловимый запах ветчины, мяса и колбасы витал в воздухе, слышался тихий наигрыш рояля, лишь отдельные странные звуки. А были это запах из магазина «Деликатесы» Больмана и звуки из дома композитора Кагеля, с чьим котом Неро позднее крепко подружится, но всего этого он пока не знал. Он вбирал в себя шорохи и запахи, оценивал, высоки ли деревья вокруг дома и удобно ли по ним карабкаться. Удастся ли спрыгнуть? Надо ли продумать окольные пути? Над всем этим необходимо поразмыслить, но время у него есть, до утра еще далеко, месяц дружелюбно сиял на небе, и где-то часы пробили половину первого. Неро тихо как мышка просидел до двух часов. Точь-в-точь статуя, безжизненная, неподвижная, каменная, но мы-то его знаем! Мы знаем, что он теплый и мягкий и что он собирает силы и мужество для нового большого приключения на чужбине…

Пора.

Ровно в два он одним мощным, точно рассчитанным скачком перелетел с подоконника на ближайшее сливовое дерево и после этого первого фантастического прыжка опять замер в неподвижности, с бьющимся сердцем. Ровно на три с половиной минуты. Потом он спустился вниз с такой скоростью, что казалось, будто по дереву скользнула тень, раз-раз, направо, налево, быстро, уверенно, ловко, беззвучно двигались лапки, и вот он уже приземлился на холодный колючий зимний газон и в несколько прыжков добрался до живой изгороди. Сердцебиение. Гордость. Возбуждение. Радость! Трава под лапами!

— Изольда, — сказал он, подняв мордочку к окну, — посмотри-ка, из зайчика льется ручеек! — И под кустами образовалось целое озеро.

«На это тоже нужно время», — подумал он, когда закончил, и тщательно закопал лужу. Потом глубоко вздохнул и огляделся. Для тебя и для меня, если не считать далекий гул машин, стояла бы мертвая тишина. Но не для такого кота, как Неро Корлеоне, который умеет видеть в темноте и слышать в тишине. Неро видел дождевых червей и жуков, видел, как птицы спят на ветках, слышал тысячи интересных шелестов и хрустов. Он был счастлив: «Ах, мы добрались. А дальше посмотрим. У нас будет полно еды и никаких забот, а с окрестностями разберемся».

Шаг за шагом, припадая к земле, тихо и сосредоточенно крался Неро по своему саду, все внимательно осмотрел, поймал маленькую глупую мышь и съел ее, оставив только лапки да желчный пузырь, который успел выплюнуть, полизал немножечко яичные скорлупки на компостной куче соседки, разведал еще два сада и посидел минуточку под окном господина Кагеля, послушал среди ночи тихие звуки рояля. Издали он видел толстого полосатого кота, но не хотел знакомиться с ним уже сегодня, а около семи утра свернулся на коврике перед дверью на террасу Роберта и Изольды и заснул, как раз когда в темном зимнем небе начали кричать и кружиться птицы.

Когда Изольда и Роберт проснулись, Роза по-прежнему спала на их одеяле, но уже не клубочком, а врастяжку, согнув передние лапки и высунув между зубов кончик розового язычка. И еще — храпела, тихо-тихо.

— Какая прелесть! — прошептала Изольда. — Она храпит!

— Почему ты находишь ее храп прелестным, а мой тебя раздражает? — спросил Роберт и потянулся, потому что из-за Розы у него затекли ноги.

Роза тоже проснулась, тоже с силой потянулась, широко зевнула и села. Она раздумывала, где это она.

— Доброе утро, моя улиточка, — сказала Изольда и погладила ее. — Это была твоя первая ночь в Германии!

А Роза замурлыкала и подумала: «Где Неро?»

— А где Неро? — воскликнула Изольда и спрыгнула с кровати. — Неро! — звала она, бегая по всему дому. — Где мой маленький мышиный зубик? Мой принц, отзовись, иди сюда, скажи хоть что-нибудь!

Ее голос становился все громче и возбужденнее.

— Зайчик, куда ты спрятался? — кричала она, а Роберт свернулся в постели клубком и сказал:

— Роза, давай поспим еще чуток.

Но Роза встревожилась. Куда подевался Неро? Неслышно спустилась она вниз по лестнице и тут же увидела его через стеклянную дверь: свернувшись, как ежик, он лежал на коврике перед дверью на террасу, и солнце сияло на его черной шерстке. Роза села у двери и замяукала.

— Нет, трусишка, — сказала Изольда, накинула халат и подошла поближе, — тебе пока нельзя наружу. Смотри, вот твой лоточек, можешь сделать пи-пи и… о, боже! — она увидела Неро и вытаращила глаза. — Как же ты попал в сад? — вскричала она и открыла дверь террасы.

Неро, конечно же, немедля проснулся, с силой выгнулся горбиком, зевнул, потерся о голую ногу Изольды и гордо, хвост трубой, прошествовал в гостиную.

— Давай завтрак! — потребовал он, а Изольда опустилась на колени, тискала его и гладила и никак не могла понять:

— Моя обезьянка была совсем одна на холоде! Ну-ка, быстрее теплого молока! — И она опрометью побежала на кухню. Неро подумал: «Всеблагое небо! И почему она вечно волнуется! Ну-ка, быстро согрей молоко, будь любезна».

Изольда так и сделала. Приготовила из фарша, белого хлеба и молока вкусную еду — и вот они опять сидели рядом, черный кот и его круглая подружка, которая больше всего любила поесть, а Изольда растроганно смотрела на них и вздыхала:

— Ах вы мои ангелочки!

Ангелочки?

Честно говоря, эти двое не были ангелочками. Даже Роза. Хорошо, допустим, Роза умом не вышла, а казаться послушной проще простого, если никакие шалости тебе все равно в голову не приходят и если ты больше всего на свете любишь а) поесть и б) поспать. Однако в ближайшие месяцы Роза превратилась в опасную охотницу. Она часами терпеливо караулила добычу, притворяясь спящей, вот только глаза слегка поблескивали да уши подрагивали, и вдруг — раз! — одним-единственным прыжком настигала она мышь, которую так долго ждала, и сбивала ее одним-единственным ударом. К сожалению, иной раз ее добычей бывали и мелкие птички, недостаточно хитрые и ловкие; все, что попадалось ей в лапы, Роза тут же съедала целиком и полностью. А Неро… с первого же дня, разодрав гардины и громко крича, он отвоевал себе путь к свободе. Уходил и приходил, когда заблагорассудится, и в два счета стал хозяином округи.

Как бы это объяснить… он просто знал, как добиваться уважения. Знал, когда взять лаской, а когда и таской, и держался так, что никто не мог ни противостоять ему, ни перечить. Пятнистая черно-белая Клара, старая кошка бабушки Ригерт, никогда еще не видела такого элегантного кота и с удовольствием бы слегка помолодела; белый Тимми фрау Бреттшнайдер обращался в бегство, стоило ему увидеть Неро; маленький Амадеус семейства Хан всегда оставлял для Неро несколько кусочков еды на своей тарелке, чтобы тот не сердился на него; серебристая картезианка фройляйн фон Кляйст, которую никогда не выпускали из дома и которая получила чуть не все призы за кошачью красоту, с тоской следила за ним со своего подоконника; с котом Карлом господина Кагеля Неро связывала прекрасная мужская дружба: по ночам они прогуливались по садам или по крышам, обсуждая важные дела. Когда Кагели уезжали — а это случалось часто, — Карл и Неро ночи напролет просиживали в глубоких кожаных креслах, выкуривали по «Монтекристо № 1» из сигарного ящика господина Кагеля или бегали по клавишам, исполняя великолепную современную музыку.

Наискось через улицу жил довольно сильный кот по имени Тигр, принадлежавший учительнице. С ним у Неро возникли наибольшие сложности. При первой же встрече Тигр, прижав уши и ощетинившись, прошипел:

— Убирайся!

Неро только посмотрел на него и сказал:

— Тигр, я вижу, ты парень сильный, не похож на этих неженок, что шмыгают вокруг. Мы оба могли бы устроить сейчас кровавую бойню, что для тебя плохо кончится, но лучше скажем друг другу: ты ни шагу на мою территорию, а я на твою, paletti?

— Тигр опять зашипел и сказал: Ой, не могу! Только появился и тут же захотел свою территорию?

Не в духе, полный желания надавать оплеух этому итальянскому задаваке, он подполз поближе. Неро огорченно посмотрел на него и сказал:

— Тигр, Тигр, ты себя здорово переоценил. — И совершенно спокойно, как будто ничего и не случилось, он белой лапкой почистил свою черную шерсть, наблюдая, как Тигр подползает к нему.

— Убирайся! — угрожающе сказал Тигр.

— Деточка, сбавь тон, пожалуйста, — ответил Неро. — Послушай, в Италии меня звали Корлеоне, что на твоем языке означает Львиное Сердце. Я был там, ну, скажем, известной персоной.

— Да хоть китайским императором! — сказал Тигр, который получил у своей учительницы всестороннее образование. — Ты со своей черной обезьяньей шерстью мне все равно не нравишься.

Неро распластался на земле, неподвижный, только хвост подергивался туда-сюда.

— Обезьянья шерсть? — переспросил он мягко. — Ты, колбаса полосатая, сказал «обезьянья шерсть»? — И он с быстротой молнии прыгнул прямо на Тигра и укусил его в загривок. Тигр взревел, а Неро немного ослабил хватку и прорычал: — Ты действительно сказал «обезьянья шерсть», или я ослышался?

— Ослышался! — завопил Тигр. А учительница вышла на балкон и крикнула:

— Тигр! Что-то случилось?

— Мамочка зовет, — сказал Неро и отпустил Тигра, а тот помчался прочь, взлетел по лестнице на второй этаж, прямо в объятия учительницы, которая испуганно воскликнула:

— Да ты весь в крови!

Тигру наложили четыре шва, и целых десять дней он носил унизительный воротник, из-за которого вся округа над ним смеялась. Впоследствии, когда видел Неро, он быстро бежал к своей учительнице, а Неро презрительно сплевывал и бурчал:

— Маменькин сыночек!

Однажды, теплой летней ночью, Неро удалось выманить наружу красавицу картезианку фройляйн фон Кляйст.

— Привет, малютка Кляйст, — сказал он ей сладчайшим голосом, и она растаяла, и родила фройляйн фон Кляйст пятерых малышей: трех черных и двух серых; фройляйн фон Кляйст была вне себя, ведь родословное древо картезианки, как и ее собственное, уходило корнями в двенадцатый век, и подобное было просто недопустимо. Да, может, и недопустимо, но случается: ничего не поделаешь — любовь! Малютка Кляйст чрезвычайно нравилась Неро, и этими пятью котятами дело не кончилось. Вскоре дети картезианки нашли себе приют в более или менее хороших семьях повсюду в Мариенбурге, Байентале, Цолльштоке и так далее, до самого Клеттенберга, были среди них и черныши, по части дерзости не уступавшие отцу, Неро Корлеоне. Порой, когда светила луна, Неро выманивал малютку Кляйст из дома и поднимался с ней на крышу. Там они смотрели на луну, немножко пели, а он ворковал:

— Малютка Кляйст, говорю тебе, жизнь прекрасна!

А она отвечала:

— Да-да, а на следующей неделе ты опять уйдешь с другой!

Неро смотрел на нее с укоризной, демонстрировал ей обе свои передние лапы — белую и черную — и говорил медовым голосом:

— Малютка Кляйст, прошу тебя, посмотри: разве эти лапы могут сбежать?

И она поневоле смеялась, а потом они опять пели.

Иногда другие кошки приносили Неро отличную мышку (или по меньшей мере лакомый кусочек от нее), сухой кошачий корм, а Карлхайнц, например, просил у него защиты. Этот Карлхайнц был старый шелудивый кот и жил один на улице. Бездомный, он шнырял по садам, то там, то сям находил что-нибудь поесть, рылся в помойных ведрах, знал два-три места, где мог иной раз поспать в подвале и получить тарелку консервов. На старости лет Карлхайнц заработал кашель и потерял один глаз. Вот он и сказал Неро:

— Послушай, если б ты не подпускал ко мне этого мерзкого Тигра и идиотскую собаку генеральши Грабовски, то я взамен говорил бы тебе, где выставили на крыльцо студить молочный суп и все такое…

На том и порешили. Неро украсил собаку генеральши Грабовски шрамом и сказал:

— Вот теперь ты выглядишь, как положено генеральской собаке!

Спустя день-другой Карлхайнц проскользнул к Неро в сад и сообщил:

— Номер двадцать, красотка, жена зубного врача. Прямо перед кухонной дверью вареный цыпленок, охлаждается для салата с курицей.

— Спасибо, коллега, — сказал Неро и сразу побежал туда. Он оставил кое-что и для Карлхайнца — цыпленок был толстый — а потом никогда не забывал принести лакомый кусочек добычи и своей Розе, особенно когда возвращался из «Деликатесов» Больмана.

В «Деликатесах» Больмана покупали только богатые люди: разодетые дамы в меховых манто! Меховые манто! Если Неро что и ненавидел, так это меховые манто, он чувствовал себя глубоко оскорбленным при виде такого количества мертвого меха. Господа, покупавшие в «Деликатесах» Больмана омаров и шампанское, были надушенными франтами, в пиджаках с разрезами по бокам. Разрезы по бокам! Нет, Неро это не нравилось, но в магазине были и аппетитные паштеты, и нежная семга, и ливерная колбаса с трюфелями, и изысканная вырезка. Главное — пробраться в холодильную камеру, а для этого проскользнуть мимо собаки, которая от сплошных деликатесов давным-давно растеряла ловкость. Неро очень строго поговорил с ней, терпеливо объяснив, что его белая лапа способна проделать с ее глазами, запретил лаять и прошел в холодильную камеру прямо по пятам за сыном Больмана, Бодо, который и не заметил, что одна ливерная колбаса с трюфелями исчезла с крюка. А у собаки не было ни малейшего желания связываться с Неро. Впоследствии она просто безучастно смотрела в сторону, когда приходил Неро, а тот говорил сверху:

— Моя дорогая, я опять здесь и хочу посмотреть, что там поделывает семга. Только без нервов. Bon giorno.

Немного нежной семги он приносил своему другу Карлу, малютке Кляйст и, конечно, Розе, но большую часть съедал сам. К тому времени он весил почти десять килограммов, шерсть у него была густая и блестящая. Самый сильный кот во всей округе.

Иногда в Южном парке проходили по ночам кошачьи собрания. Говорили немного, сидели кружком, смотрели на небо, молчали на луну, и всегда было ясно, что душа общества — Неро. Если он вставал, зевал и потягивался, собрание заканчивалось, если продолжал сидеть, все остальные тоже тихо сидели вокруг. Лишь Карлу порой хватало смелости сказать:

— Неро, пойдем поиграем немножко на рояле.

И тогда они шли в дом Кагеля и ложились поперек клавиш, так что фрау Кагель наверху тряслась от страха в постели.

Время от времени вспыхивали драки. То Тимми пытался приставать к малютке Кляйст, то генеральская собака без поводка гонялась за старой Кларой, то являлся с визитом какой-нибудь пес, не желавший считаться с установленными правилами, то приходилось вразумить какую-нибудь особо дерзкую большую сороку — тут Неро пускал в дело свою белую лапу и иной раз возвращался домой только к утру, взъерошенный, мокрый, грязный, и Изольда вздыхала:

— И где ты только бродишь, мой голубочек.

— В том мире, мой ангел, — зевал Неро, — где живут мужчины и происходят битвы, о которых ты представления не имеешь.

Иногда он приносил особенно крупную мышь с густой шерстью, бросал к ее ногам и ворковал:

— Вот, моя красавица, сшей себе воротничок! — Затем сворачивался клубком в постели Изольды и слушал, как она сетует:

— О! Я ведь только что постелила чистое белье, а впрочем, все равно, спи спокойно, мой маленький принц.

Так проходили годы. Волосы у Роберта редели, очки становились толще, Изольда наконец-то научилась печь блинчики, которые не прилипали к сковородке, а Неро и Роза были по-кошачьи очень счастливы. Иногда приходилось, конечно, терпеть мелкие неприятности — поездку к ветеринару, прививку, ежегодно два глистогонных курса, когда их пичкали отвратительной на вкус настой, а летом вонючие ошейники от клещей, которые Карлхайнц, по просьбе Неро, тут же перегрызал. Но в целом мир был хорошо организован. Один, два, три раза в год Изольда и Роберт ездили в Италию, и тогда о доме, саде и кошках заботилась фрау Виганд. Но и фрау Виганд Неро крепко подобрал под коготь, как он любил говорить. Веревки из нее вил. Фрау Виганд делала все для своих маленьких любимцев. Она не просто нарезала говяжью печенку на аппетитные кусочки, нет! Она слегка обжаривала их на сливочном масле. И тарелки с едой фрау Виганд выставляла не только утром в девять и вечером в шесть, нет! Днем тоже можно было закусить, потому что фрау Виганд без устали твердила: «Голод причиняет такие страдания!» Она покупала на рынке свежую рыбу, а по вечерам Розе разрешалось не только лежать на ее постели, нет! Она могла даже спать у нее под одеялом, что при Изольде было запрещено. То есть Изольда, вероятно, стерпела бы и это, но классическая фраза Роберта в подобных обстоятельствах звучала так: «Еще чего!»

Роза становилась все круглее, у Неро появились первые седые волоски возле носа, и теперь он часами дремал, лежа под сливой. Никто не осмеливался мешать ему — кто-нибудь из его подружек или многочисленных детей непременно сидел поблизости и охранял его сон. В одну из зим умер Карлхайнц. Фройляйн фон Кляйст, в величайшему огорчению Неро, уехала вместе со своей картезианкой в более аристократичный Дюссельдорф.

— Прощай, малютка Кляйст, — печально пропел Неро. — Чао, bella, я никогда тебя не забуду.

С тех пор он все чаще лежал с Карлом, котом господина Кагеля, в пухлых кожаных креслах, смотрел по телевизору старые фильмы, слушал, как Изольда зовет его, бегая по поселку.

— Ты понимаешь женщин? — спрашивал он у Карла. — Я нет. В них есть что-то беспокойное, по-моему.

Однажды Роза заболела. Началось с кашля. Он был сухой, лающий, и, конечно, Изольда засунула ее в кошачью корзину и поехала к дорогому ветеринару. Тот сделал укол, выписал таблетки и посадил под домашний арест. Но кашель не проходил, к нему добавилась ангина, и Роза, именно Роза, больше не могла есть и все худела и худела. Печальное зрелище, прямо сердце разрывается!

— Она старая, — сказал доктор, — надо подождать, может быть, она выкарабкается.

Но Роза не выкарабкалась. Ночами Изольда сидела около ее корзины, было куплено электроодеяло, в шарики с мясным фаршем закатывали витамины, но однажды утром все было кончено: маленькая, но уже не круглая Роза навсегда закрыла свои косящие голубые глаза, вздохнула, громко всхрапнула, а потом просто перестала дышать. Кончик ее язычка, как всегда, лежал между зубов, но она больше не проснулась.

Неро словно окаменел. Забился под кровать, ничего не ел, не умывался. Глаза Изольды покраснели от слез. Она завернула Розу в изумительной красоты кружевную ночную рубашку, которую Роберт когда-то привез ей из Венеции, «чтобы похоронить кошечку в итальянском». И Роберт выкопал в саду под магнолией могилку. Изольда часто сидела там на белом стуле, оплакивая свою Розу, а Неро лежал у нее на коленях, убитый горем. Плакал ли он? Точно не поймешь. Быть может, он просто щурился на солнце, но сидел тихо, печально, а мыши дерзко шныряли вокруг и шушукались:

— Ну что, Корлеоне, состарился, а?

И этой осенью Изольда с Робертом опять собрались в Италию вместе со своими чемоданами, полными книг.

— Я не в силах оставить этого маленького печального бедняжку здесь одного, — сказала Изольда, а Роберт ответил:

— Фрау Виганд сделает для него все.

— И все-таки, — вздохнула Изольда, — ему так грустно без своей девочки… а теперь вот и без нас… давай возьмем его с собой.

— Ты что, сошла с ума? — сказал Роберт. — Десять часов на машине, ты ведь помнишь…

— Да, да, — сказала Изольда, — но тогда он был совсем маленький. Теперь он справится, всю дорогу наверняка проспит. И, может быть, его утешит встреча с родиной.

Родина.

При этом слове Неро, несмотря на всю свою скорбь, навострил уши. Он закрыл глаза, и перед ним возник двор, Мадоннина, его мать, старая собака, осел, куры. Он услышал шелест серебристых листьев олив и вспомнил, где у крестьянина была грядка с кошачьей мятой. Родина! В конце концов, tutti santi in colonna, святые угодники, он же итальянец, он был стар, он устал, и вдруг ему захотелось побывать дома. Он знал, что теперь надо старательно увиваться вокруг Изольды, тогда она возьмет его с собой. За долгие годы Неро прекрасно понял: в будничных делах последнее слово не за Робертом. Тот, конечно, разбирался, нужно ли американцам вмешиваться в дела на Гаити или нет, стоит ли голосовать за зеленых или нет, упадет ли американский доллар или поднимется и хороший ли писатель Петер Хандке или нет. А Изольда распоряжалась, что сварить, пора ли ставить елку, когда и куда поехать и разрешается ли кошкам спать на кровати или нет. (Им разрешалось).

Изольда решила, что Неро поедет вместе с ними в Италию. На сей раз от услуг фрау Виганд отказались, дом заперли, и Неро покорился судьбе: десять часов в корзине. Он глубоко вздохнул, свернулся клубком и уснул без единой жалобы. Ему снилось первое долгое путешествие много лет назад, с Розой, его маленькой сестренкой, ему снились итальянские ночи, когда небо синее, а звезды ближе, чем в Германии, аромат дров в каминах и его мать Мадоннина, о которой он пятнадцать лет не вспоминал.

«Mamma, — думал он, — mamma, твой сынок возвращается домой».

Конечно, Мадоннины давно не было в живых. Сразу по прибытии и после тарелки укрепляющего супового мяса Неро стал осторожно спускаться по холму к старому крестьянскому двору. Часы на церковной башне в Карлаццо прозвонили одну из своих сумбурных мелодий. Неро присел за живой изгородью из лещины и посмотрел на двор.

Крестьянин постарел, сгорбился и как раз сыпал зерно курам, среди которых выделялся большой пестрый петух. Неро старался узнать хоть кого-нибудь, но он и раньше-то их не особенно различал. Судя по всему, собаки больше не было — никто не лаял. Он увидел множество кошек, которые шныряли вокруг и лениво валялись на крышах сараев и курятника. Он не знал их, и тем не менее они казались ему хорошо знакомыми — серые, черно-белые, рыже-белые — явно дети или внуки Мадоннины. Но самой Мадоннины не видно.

Когда начало смеркаться, он вздремнул в траве прямо здесь, между этими двумя домами — домом на крестьянском дворе, где когда-то родился, и домом на холме, принадлежавшим людям, рядом с которыми прожил долгую и прекрасную кошачью жизнь. Изольда настежь распахнула окна, распаковывала чемоданы и слушала громкую музыку Россини.

«Быть котом Россини, — подумал Неро, засыпая, — наверное, неплохо». Надо вам сказать, что Россини был не только замечательным итальянским композитором, но и великолепным поваром. До сих пор широко известно названное его именем говяжье филе а-ля Россини. Перед музыкой и хорошей кухней Неро Корлеоне устоять не мог. Изольда готовила добросовестно и щедро, но без особой изысканности. Впрочем, в «Деликатесах» Больмана ему удавалось добыть все необходимое для роскошной жизни.

— Обо всем об этом он размышлял здесь, под изгородью из лещины. Поглядывая на свою старую крестьянскую родину, которая казалась ему меньше, чем когда-то, по все равно близкой и привлекательной.

И вдруг кто-то его толкнул. Он ужасно испугался, ведь никогда прежде не случалось, чтобы кто-нибудь незаметно подкрался к нему, большому бдительному Корлеоне. Шерсть у него вздыбилась, он подпрыгнул, выпустил когти и… увидел самые прелестные, самые круглые янтарные глаза, какие когда-либо видел в жизни, и хорошенькую головку грациозной, волшебно притягательной серой кошечки, очаровательной кошачьей барышни. Она сидела перед ним, храбрая и дружелюбная, и мурлыкала сладким голоском:

— Кто ты такой?

О, эта любовь с первого взгляда! Бедняга тот, кто ни разу не испытал такое. Это было, как… Да, как что? Как молния, как удар грома, сердце стучит, руки холодеют, ноги тоже, потому что вся кровь бросается к сердцу. В голове стучит дурацкое «тук-тук-тук», и вопреки всем усилиям лицо расплывается в глупой улыбке. Весь мир цепенеет, и тем не менее впервые ощущаешь, что Земля вертится и что ты — важная часть ее, в данный момент наиважнейшая, так сказать, точка, на которой держится весь мир, — вот что произошло с нашим Неро Корлеоне в мгновение ока при виде этой маленькой серой кошечки с нежными звездными глазами. Ледяные лапы, пылающее сердце, хрип в горле. «Я» — хотел он сказать, но у него вырвался грубый кашель, и он сделал вид, что собирался откашляться, и снова лег на траву.

— Я — это я, а ты кто такая? — сказал он, глядя на нее, но голос его дрожал.

— Я — Гриджолина, так, по крайней мере, меня все называют — Серенькая.

— Ты оттуда? — спросил Неро и белой лапой показал на крестьянский двор. Гриджолина кивнула.

— Да, — сказала она, — и знаешь что? У нас рассказывают, что когда-то там жил один кот, весь черный, только одна лапка у него белая, но она влезала во все подозрительные дела. — Она звонко рассмеялась. — Он выглядел, пожалуй, как ты, по много лет назад уехал в Германию.

Неро внимательно посмотрел на Гриджолину. У нее были глаза Мадоннины, милое личико Розы и прекрасная шерсть малютки Кляйст — о, как он был влюблен! Только вот что ей ответить? Обычно он хитер и находчив, но почему же сейчас ему ничего не приходит в голову?

— Рассказывай дальше, — попросил он.

— Ах, — мяукнула она и нежно лизнула голову Неро своим маленьким шершавым язычком, так что он затрепетал от волнения, — рассказывать-то особенно не о чем. Просто все говорят о нем. Я знаю это от своей mamma, она от своей, его знал осел, и старая курица Камилла хорошо помнит его. Они звали его дон Неро Корлеоне.

И она умыла себя и его, и мурлыкнула, и с любовью посмотрела на него.

— А ты, — спросила она, — как тебя зовут?

Неро глубоко вздохнул и закрыл глаза. Сердце его стучало как безумное. Вся жизнь развернулась перед ним, прошлое и будущее, юность на крестьянском дворе, годы в Германии, где он нашел друзей, — и на том же крестьянском дворе рядом с очаровательной кошечкой он получил представление о своем возрасте.

— Гриджолина, — сказал он серьезно, низким раскатистым голосом и твердо положил белую лапу на головку Серенькой, — беги и скажи всем: дон Неро Корлеоне вернулся.

В последующие дни Неро почти не покидал дом на холмах. Пока что не мог. Время пока не пришло. Он опасался. Чего? Да если бы точно знать… опасался, как его примут там, внизу; опасался снова увидеть Гриджолину, опасался отказаться от всего, что стало его домом, — от ковров, мягких диванов, теплых постелей, щедро наполненных тарелок. От коленей Изольды. Изольда!

— Таким он никогда еще не был, — растроганно сказала Изольда Роберту, который, читая толстый роман, снова выяснял, хороший писатель Петер Хандке или нет.

— Что? — спросил Роберт, который толком не слушал.

— Он такой ласковый. С тех пор как умерла Роза, он не отходит от меня, мой маленький принц. — И она погладила его черную голову, зарылась носом в шерсть между ушами и тихо сказала: — Мы оба, ты и я, навсегда останемся вместе.

Сердце Неро сжалось от любви и печали. Он глубоко вздохнул и подумал: «Нет, моя красавица. Как раз нет».

Неро спрыгнул с ее коленей и вышел. Медленно направился вниз по холму, шаг за шагом. Нырнул под изгородь и остановился рядом с грядкой кошачьей мяты. Он все узнавал — овин, виноградные лозы, оливковые деревья, видел, как куры стучат клювами. Собачья конура стояла на своем месте, виднелась и цепь, но сама конура была пуста. Неро действительно терпеть не мог собаку, но, странное дело, теперь ему прямо-таки не хватало ее. «Старина, — подумал Неро, — ты теперь, наверное, в собачьем раю и докучаешь там всем своим лаем». Полосатый серо-белый кот тихо подкрадывался к нему. Воинственно прижал уши, распушил хвост и фыркал, тихо и угрожающе. Неро стоял совершенно спокойно и дал ему подойти, чем очень смутил противника. Он тоже остановился.

— Эй, ты! Убирайся! — прошипел он.

— Нет, — сказал Неро дружелюбно, по твердо. — Наоборот, я только что пришел. Лучше тебе не важничать, если ты не знаешь, кто перед тобой, d’accordo, понял?

И с высоко поднятой головой он прошел мимо молодого сильного кота, даже не оглянувшись.

Вам-то я могу выдать тайну, но это должно остаться между нами: Неро немножко боялся. Он был уже не так силен, как изображал, если вы понимаете, что я имею в виду. И не знал, что бы сделал, если б серо-белый Полосатый в ярости прыгнул ему на спину. Но ничего не случилось. Противник сидел озадаченный, и Неро торжественно вступил на свой двор. Куры подняли глаза, а одна дряхлая, растрепанная, пожелтевшая от старости курица подковыляла к нему и долго смотрела на него одним глазом — другой был слеп.

— Корлеоне, — прохрипела она, — ты вернулся? Я знала, что ты вернешься. Я никогда не забывала, как ты однажды принес нам вареное яйцо.

— Камилла, — сказал Неро растроганно, — а ты не попала в суп?

— Как видишь, — хихикнула Камилла, — я слишком жесткая, слишком жесткая.

Внезапно к ним подбежала Гриджолина.

— Ты пришел! — возбужденно вскричала она. — Я все рассказала о тебе, добро пожаловать домой! — И она энергично лизнула его морду. Другие кошки скользнули поближе, осторожно, но не враждебно.

— Я знала твою мать, — сказала одна черно-белая, — она очень гордилась тобой и часто говорила о тебе. Что ты делал в Германии?

— Да много чего, — сказал Неро. — Бизнес и так далее. А теперь я устал и нуждаюсь в покое.

— Не задавайся, — недовольно пробурчал Полосатый. — Ты здесь не король.

Неро склонил голову и так долго смотрел на него, что тому стало не по себе.

— Как тебя зовут? — спросил Неро.

— Крестьянин называет меня Маскальцоне, — сказал серо-белый Полосатый («Маскальцоне» значит «Шельма»).

— Хорошее имя, — одобрительно кивнул Неро. — Когда я был молод, как ты, я тоже рвался в бой. Нужно только всегда знать, с кем имеешь дело. — Он показал Маскальцоне свою белую лапу и предупредил: — Смотри, никогда не пытайся проверить на себе ее силу. Порядок, va bene?

Серо-белый Полосатый поджал хвост и, ворча, пошел прочь.

— Настоящий хозяин! — восторженно закричала Камилла, полуслепая курица, и раскудахталась.

— Пойдем, — сказала Гриджолина. — Я покажу тебе хорошее местечко на сеновале, там ты сможешь поспать.

И она пошла с ним и устроилась рядом на сене, там, где в слуховое оконце можно было увидеть всю деревню Карлаццо и весь двор. К вечеру пришел крестьянин с жестяным котлом, принес еду для кошек. Неро вниз спускаться не стал.

— Принеси мне что-нибудь, — сказал он Гриджолине, и она побежала во двор и принесла ему прекрасный кусочек мяса.

— Крестьянин — человек добрый, — сказала она. — Ты можешь спокойно спуститься вниз, он тебя не прогонит.

— Пока рано, — сказал Неро. — У меня свои причины. — И он посмотрел в ее нежные глаза. — Ты очень похожа на ту, кого я очень любил, — сказал он, и Гриджолина замурлыкала от счастья.

Этой ночью Неро еще раз прокрался в дом на холме. Забрался в кровать к Изольде, и она сквозь сон сказала:

— А, это ты, моя обезьянка, я искала тебя. Где ты был?

Неро крепко прижался к ноге Изольды и замурлыкал. Она опять заснула, он нет. Без сна лежал до рассвета и думал обо всех тех тарелках, которые она наполняла для него. Думал о ее руке, которая тысячи раз гладила его, обо всех этих глупых кличках, которыми она его награждала — от любви, от любви! Думал о визитах к ветеринару, когда бывал болен, об уксусной примочке, которой она лечила ему лапку, укушенную пчелой, обо всех тех бумажных шариках, что она бросала ему через всю квартиру в скучные дождливые дни. Думал о том, что, возвращаясь домой, она прежде всего звала его, слушал тихий храп Роберта и думал о том, как часто Роберт подталкивал его и говорил: «Ну что, дружище?»

Он прощался. Когда рассвело, он осторожненько лизнул шершавым языком руку Изольды, которая свешивалась с кровати, и еще раз глубоко засунул нос в ее голубую бархатную тапочку. Потом через открытое окно выбрался наружу и побежал вниз ко двору. Где петух как раз прокукарекал в первый раз.

Четыре дня и четыре ночи прятался он в сене, ничего не ел, ничего не говорил, никого не хотел видеть, терпел рядом только Гриджолину, которая тревожилась за него. Четыре дня и четыре ночи он слышал, как Изольда зовет его. То где-то близко, то далеко, то в долине, то на холме. Она выкрикивала все эти дурацкие имена — мой маленький принц, мой ангелочек, мой зайчик. Мой Неро, где ты? Он не пикнул. Не пикнул, даже когда она пришла во двор и начала расспрашивать крестьянина. Нет, сказал тот, он не видел Неро, он бы его сразу узнал. Да, конечно, он тут же даст знать, если Неро объявится. Изольда заплакала и ушла.

Неро еще глубже зарылся в сено.

А потом на холме закрыли ставни и загрузили машину. В последний раз он услышал плачущий зов Изольды. Когда машина отъехала, он выполз из сена, залез на крышу и затуманенным взглядом смотрел им вслед, пока они не исчезли на повороте за церковью.

— Arrivederci, — промурлыкал он. — Изольда, прощай, ciao, Roberto, ragazzo mio, старый друг, береги нашу девочку, ты же знаешь, без нас она совершенно беспомощна.

А потом Неро спустился во двор, где рыхливший грядки крестьянин аж глаза вытаращил, увидев его.

— Дьявол, — сказал он. И больше ничего.

Они долго смотрели друг на друга, старый крестьянин и старый кот, а потом крестьянин протянул морщинистую руку и погладил Неро по голове.

— Ну ладно, — сказал он и продолжил работу.

Неро сел рядом, сделал вид, будто ему все нипочем, вылизал шерсть, а вскоре прибежала Гриджолина, принесла ему свежепойманную вкусную итальянскую мышку…

Вот и все про нашего плутишку.