/ / Language: Русский / Genre:prose_history / Series: Историко-Революционная библиотека

Шарло Бантар

Евгения Яхнина

Повесть «Шарло Бантар» рассказывает о людях Коммуны, о тех, кто беззаветно боролся за её создание, кто отдал за неё жизнь. В центре повествования необычайная судьба Шарло Бантара, по прозвищу Кри-Кри, подростка из кафе «Весёлый сверчок» и его друзей — Мари и Гастона, которые наравне со взрослыми защищали Парижскую коммуну. Читатель узнает, как находчивость Кри-Кри помогла разоблачить таинственного «человека с блокнотом» и его сообщника, прокравшихся в ряды коммунаров; как «господин Маркс» прислал человека с красной гвоздикой и как удалось спасти жизнь депутата Жозефа Бантара, а также о многих других деятелях Коммуны, имена которых не забыла и не забудет история.

Евгения Иосифовна Яхнина

Моисей Никифорович Алейников

Шарло Бантар

Историческая повесть

Оформление Л. Зусмана

Рисунки А. Ермолаева

Париж рабочих с его Коммуной всегда будут чествовать как славного предвестника нового общества. Его мученики навеки запечатлены в великом сердце рабочего класса.

Карл Маркс. Гражданская война во Франции.

Глава первая

Кафе «Весёлый сверчок»

15 мая 1871 года оживление, как всегда, царило в скромном кафе «Le Cri-Cri Joyeux», что в переводе на русский язык означает «Весёлый сверчок».

И, хотя над Парижем уже сгустились мрачные тучи и версальские войска всё упорнее и ожесточённее атаковали подступы к городу, это, видимо, не смущало ни владелицу кафе, ни его посетителей. То были по большей части хорошо знакомые и мадам Дидье и её подручному Шарло Бантару жители предместья Бельвиль, улиц Сен-Мор и Фонтен-о-Руа, на перекрёстке которых помещалось кафе.

Собственно говоря, мало кто знал настоящее имя юного Бантара. И в кафе и во всём районе его звали Кри-Кри, то есть Сверчок.

Это был рослый, крепкий четырнадцатилетний мальчик с чёрными живыми глазами и непокорными тёмными волосами. Утомительный труд в кафе не согнал с его смуглого лица здорового румянца.

Кри-Кри весь день носился из одного конца кафе в другой, частенько выбегал на улицу или спускался в подвальное помещение, где хранился запас вина. Никто не видел, чтобы Шарло когда-нибудь сидел или отдыхал, зато все знали, что бегать и прыгать он мастер.

Мадам Дидье была скупа и мелочна. Кри-Кри работал хорошо, хозяйка не могла пожаловаться, но на всякий случай держала его в ежовых рукавицах.

— Он ловкий и расторопный, — говорила мадам Дидье своей подруге, мадам Либу, — но, к сожалению, очень ветреный!

При этом она закатывала глаза и всплёскивала короткими руками, слишком короткими даже для её небольшой грузной фигуры. То и дело в кафе раздавался её повелительный окрик:

— Кри-Кри, сюда!

— Кри-Кри, подай чистый стакан!

— Кри-Кри, неси вино!

Кри-Кри всюду поспевал. А иной раз, улучив свободную минутку, он вскакивал на табурет и, к великому удовольствию посетителей, пел «Карманьолу».[1]

Сам Карлик Тьер[2] начал
Грозить
Нас всех в Париже
Перебить.
Но дело сорвалось
У них…
Отпляшем «Карманьолу»
Под гром пальбы!..

При этом он отбивал такт ногой и размахивал ложкой или вилкой, как дирижёрской палочкой, приглашая гостей подхватить припев.

И посетители дружно подпевали:

Отпляшем «Карманьолу»
Под гром пальбы!..

«Гром пальбы» — грохот версальской артиллерии, атаковавшей Париж и днём и ночью, — не утихал уже два месяца.

18 марта в Париже народ взял власть в свои руки и провозгласил новое государственное устройство — Коммуну. Ярые противники революции, из которых состояло свергнутое французское правительство, не захотели с этим примириться. Они бежали в Версаль,[3] откуда им было удобно готовиться к борьбе с коммунарами. Первое, что они предприняли, был сговор с военными врагами французов — пруссаками, с которыми только недавно заключили перемирие и которые заняли значительную часть Франции. С помощью версальцев противники Коммуны 2 апреля начали бомбардировку Парижа.

Весь трудящийся Париж, как один человек, встал на защиту революции. Повсюду слышалась священная клятва: «Коммуна или смерть!»

Воодушевлённые великими идеями Коммуны, парижане верили в их торжество и бодро смотрели вперёд, не сомневаясь в грядущей победе.

Мадам Дидье часто сетовала на тяжёлые времена, хотя «Весёлый сверчок» стал в дни Коммуны излюбленным местом отдыха для многих жителей рабочего предместья. И хозяйка знала, что этим она немало обязана весёлому нраву, находчивости и расторопности своего подручного.

Сегодня всё шло у Кри-Кри как обычно. Он подавал, пел, острил, а когда представлялась возможность, жонглировал тарелками. Ах, как мадам Дидье опасалась при этом за свою посуду! Но ей приходилось терпеть, так как эта затея Кри-Кри имела неизменный успех у публики.

Между тем мальчик то и дело подбегал к окну и поглядывал на башенные часы, украшавшие причудливый фасад противоположного дома. Он решил воспользоваться, наконец, правами, предоставленными Коммуной малолетним рабочим.

До сих пор Кри-Кри работал по шестнадцати часов в сутки без воскресного отдыха. Но сегодня он не останется в кафе ни на минуту после установленного времени! Пусть мадам Дидье злится, пусть причитает, что она бедная, беззащитная вдова, которую легко обидеть!..

— Кри-Кри, — прервал его размышления скрипучий голос хозяйки, — ты опять зеваешь? Получи с гражданина… как его там… Постоянно забываю фамилию этого поэта! Ты помнишь?

— Как не помнить! Знаю, и даже очень хорошо: гражданин Лимож.

Кри-Кри подошёл к красивому молодому человеку в бархатной куртке. Отвесив преувеличенно вежливый поклон и делая вид, что снимает при этом воображаемую шляпу, Кри-Кри сказал:

— С вас получить, гражданин Лимож? Мне очень неприятно вас беспокоить, но… как говорится о нашем кафе:

Нельзя пройти, чтоб не войти,
Нельзя войти, чтобы не пить.
Чтобы пить — надо заплатить!

Лимож сидел задумчивый, откинув голову на спинку стула. Теперь он вдруг заинтересовался мальчиком, на которого до сих пор не обращал внимания. Лицо его осветила улыбка, когда он сказал:

— Э, да ты тоже поэт! Чудесно!.. Получи. А вот это возьми себе.

Но протянутая ладонь Лиможа с блестящими серебряными монетками повисла в воздухе. Кри-Кри отпрянул от него и произнёс с достоинством:

— Сын Коммуны, племянник члена Коммуны Жозефа Бантара, Шарло Бантар, по прозвищу Кри-Кри, подачек не берёт!

— Вот они, плоды революции! — вскричал Лимож, бросаясь к мальчику. — Коммуна пробудила в тебе человеческое достоинство, сделала тебя человеком. Ты вправе называться её сыном. Дай же мне пожать твою руку, маленький коммунар!

От неловкого движения поэта бутылка с сельтерской закачалась, опрокинулась и покатилась по столику.

Кри-Кри быстро подхватил её, но его уже настиг пронзительный голос мадам Дидье:

— Кри-Кри, несносное создание! Что ты там разбил?

Шарло рассмеялся и крикнул:

— Что вы, мадам Дидье! Разве я когда-нибудь бью посуду? Хотя, как говорится, на всякой пирушке бывают разбитые кружки.

С этими словами Кри-Кри последовал за мадам Дидье, копируя её походку и жесты так забавно, что посетители покатывались со смеху.

Мадам Дидье в недоумении обернулась, но Кри-Кри уже принял свой обычный вид и на его лице появилось невиннейшее выражение. Он повторил этот манёвр дважды, к большому удовольствию посетителей кафе.

В это время в дверях показалась пожилая поджарая женщина с выцветшим лицом и тонкими бескровными губами. Голова её была повязана чёрной шалью. В одной руке она держала сумку для провизии, в другой — корзинку с чёрным котом.

Мадам Дидье радостно устремилась к своей лучшей подруге:

— Добро пожаловать, дорогая мадам Либу! — И, торопливо оглядываясь по сторонам, добавила шёпотом: — Вы слышали новость? Заводчик Кайль заявил Коммуне, что у него больше нет материала для отливки ядер.

— Это очень хорошо! — зашипела в ответ мадам Либу. — Ведь коммунары уже сняли все чугунные решётки вокруг деревьев на бульварах и в общественных садах. Что ещё осталось?

У мадам Либу было столько же оснований бояться коммунаров и желать их скорой гибели, как и у мадам Дидье. Владелица крупной хлебопекарни в этом же районе, она не могла примириться с тем, что Коммуна запретила ночной труд в булочных.

Теперь двадцать пекарей, работавших в её хлебопекарне, не должны были больше стоять у печи по шестнадцати часов без передышки. Почувствовав себя равноправными членами общества, они заговорили с ней другим языком.

Глубоко в душе затаила мадам Либу злобу на людей, осмелившихся посягнуть на её доходы.

— Я полагаю, что акции продавать не следует, — продолжала шептать мадам Либу с таинственным видом. — Один служащий банка сказал мне по секрету, что правительство Коммуны не предполагает реквизировать банковские ценности. Таким образом, они останутся в сохранности до тех пор, пока не вернётся старое правительство. В банке сидят надёжные люди, преданные господину Тьеру. Они делают то, что надо… Говорят, с их помощью уже немало золота перевезли в Версаль…

— Ну, а если Коммуна удержится, — перебила подругу мадам Дидье, — тогда бумаги останутся у нас на руках. А я бедная вдова. Что я в этих денежных делах понимаю?

Последние слова мадам Дидье произнесла, как всегда, со слезами в голосе.

Кри-Кри прервал, их беседу. Тоном мадам Дидье он приветствовал гостью:

— Добро пожаловать, мадам Ибу![4]

Виноторговец Дебри, добродушный толстяк, завсегдатай «Весёлого сверчка», раскатисто захохотал:

— А ведь она и в самом деле смахивает на сову!

— Сова, как есть сова! — подтвердил водонос Оливье.

Мадам Либу вспыхнула:

— Сколько раз говорила я тебе, дрянной мальчишка: моя фамилия — Либу!

— Виноват, мадам Либу! К вашим услугам, мадам Либу! — запищал Кри-Кри, увиваясь вокруг старухи.

— Порцию кровяной колбасы! — крикнул вновь вошедший посетитель, молодой гравёр Лоран Круо.

В мирное время в «Весёлом сверчке» подавались только холодные и горячие напитки. Теперь же мадам Дидье добывала кое-какие продукты, чтобы посетители кафе могли здесь и позавтракать.

Кри-Кри поспешил на зов Круо, но по дороге незаметно вытащил из корзинки мадам Либу кота, высоко поднял его над головой и побежал в другой конец кафе, выкрикивая на ходу:

— Парижане, спешите взглянуть на единственного чёрного кота, которого не успели съесть во время первой осады Парижа!..[5] Спешите! Спешите!

Под всеобщий хохот и негодующие окрики хозяйки и её подруги Кри-Кри водворил кота на место.

Лимож встал и знаком подозвал к себе расшалившегося мальчика.

— До свидания, мой маленький собрат Шарло Бантар! — сказал он. — Когда Коммуна победит, мы найдём лучшее применение твоим способностям.

Кри-Кри просиял. Ему очень польстило внимание поэта, которого знал и любил рабочий Париж.

Проводив Лиможа до дверей, Кри-Кри выглянул на улицу. Часы показывали пять. Сейчас он объяснится с мадам Дидье. Но как начать? У неё была тяжёлая рука. Правда, теперь эта рука не опускалась больше на выносливую спину мальчика, однако, по старой привычке, он всегда с опаской приближался к хозяйке. Пораздумав минуту, он решил отложить разговор до тех пор, пока не окончит уборку и, таким образом, не выполнит до конца своих обязанностей.

На одном из столиков Шарло заметил оставленное кем-то свежеотпечатанное воззвание Коммуны.

Кри-Кри прочёл воззвание, любовно расправил и вывесил на стене, на самом видном месте.

Это было обращение к солдатам Версаля:

СОЛДАТЫ ВЕРСАЛЬСКОЙ АРМИИ!

Мы отцы семейств. Мы сражаемся, чтобы наши дети не очутились под игом военного деспотизма, как это случилось с вами. Вы тоже когда-нибудь будете отцами. Если вы начнёте стрелять в народ, ваши сыновья проклянут вас, как проклинаем мы солдат, стрелявших в народ в июне 1848 года[6] и в декабре 1851-го.[7]

Два месяца тому назад, 18 марта, ваши братья из парижской армии, возмущённые трусами, продавшими Францию, побратались с народом. Сделайте, как они!

Солдаты! Наши дети и наши братья! Слушайте, что мы говорим, и пусть решает ваша совесть!

Мадам Дидье подплыла к воззванию, прочла несколько первых строк и заискивающе обратилась к Шарло:

— Послушай, дружок, что бы ни говорил твой почтенный дядюшка, всё может случиться. Поэтому… поэтому… — Она явно не находила слов.

— Что «поэтому»? — Кри-Кри насторожился. Он даже забыл о намерении отстоять своё законное право на отдых.

— Стоит ли украшать кафе такими вот объявлениями? Не лучше ли мало-помалу снимать со стен и эти картинки? — Мадам Дидье выразительно ткнула пальцем в один из плакатов: на нём был изображён в карикатурном виде глава версальского правительства Адольф Тьер.

— Снять плакаты «Пер Дюшена»? Да ни за что! — отрезал Шарло. И, вспомнив наиболее убедительный для хозяйки довод, добавил: — Так поступают только враги Коммуны!

Заплывшие жиром глазки мадам Дидье беспокойно забегали.

Хозяйка «Весёлого сверчка» всегда посматривала на стены своего кафе с опаской. Со дня 18 марта Кри-Кри любовно украшал их плакатами и карикатурами популярной революционной газеты «Пер Дюшен», которая беспощадно высмеивала версальских министров.

«Ах, старая ведьма! Ты ждёшь не дождёшься версальцев. Никогда их тебе не увидеть!» — подумал Кри-Кри, а вслух сказал:

— Мой рабочий день окончен, мадам Дидье!

Старуха раскрыла рот от удивления, но Кри-Кри уже был за дверью, откуда донёсся его насмешливый голос:

— До свидания, мадам Дидье!

Мадам Дидье тяжело вздохнула, вдруг поняв, что её власть над Кри-Кри утеряна безвозвратно. Несмотря на видимую покорность своего подручного, она начинала его побаиваться. Ох, с каким удовольствием она надавала бы ему затрещин, как бывало прежде!

Но, увы, минувших дней не вернёшь, и о затрещинах, пожалуй, придётся забыть навсегда.

Глава вторая

«Весёлый сверчок» превращается в клуб

Жилище Кри-Кри — или, вернее, место, где он ночевал, — находилось на заброшенном пустыре, примыкавшем к помещению кафе «Весёлый сверчок». Когда-то оно служило пристанищем для сторожа, охранявшего большой фруктовый сад банкира Дюкема.

Днём Шарло никогда не удавалось ни минуточки отдохнуть в собственном «особняке», как мальчик называл своё скромное обиталище.

Сторожка Кри-Кри действительно стояла особняком от других жилых и торговых зданий. Высокий каменный забор отделял пустырь от соседних строений, а со стороны улицы Фонтен-о-Руа тянулась железная ограда. Дикий виноград причудливо разросся вдоль всей решётки, и его зелёная густая листва сделала её непроницаемой для глаз.

За несколько лет перед тем пожар уничтожил жилой дом и сад. Владелец участка приобрёл дом в другом районе, а некогда цветущий клочок земли превратился теперь в заброшенную, заросшую травой площадку. Огонь не тронул сторожку, и предусмотрительная мадам Дидье превратила её сначала в склад для всяких ненужных вещей, а затем в жильё для своего подручного. Таким образом, мальчик всегда был у неё под рукой.

Кри-Кри торопливо приоткрыл дверь каморки и бросил передник на койку. Затем взял со стола маленький свёрток, упакованный в газету. В нём была лепёшка, которую Шарло сберёг от утреннего завтрака и отложил для своей подруги Мари.

Теперь скорее отсюда, пока хозяйка ещё чего-нибудь не придумала!

Но как пройти мимо кафе и не заглянуть в окно, не посмотреть, как там без него управляется мадам Дидье! Пусть-ка побегает одна и узнает, сколько хлопот выпадает каждый день на его долю!

Но едва Кри-Кри приблизился к окну кафе, как оттуда донёсся знакомый голос:

— Добрый день, мадам Дидье!

Мальчик остановился и стал прислушиваться. Появление в «Весёлом сверчке» члена Коммуны Жака Дюмениля в неурочный час показалось Кри-Кри по меньшей мере странным. С тех пор как парижане провозгласили Коммуну, Жак появлялся ежедневно в «Весёлом сверчке» ровно в девять часов утра. Обычно он ещё не успевал ничего спросить, а Кри-Кри уже спешил подать ему стакан кофе с кусочком хлеба из тёмной муки.

И вот сегодня впервые Дюмениль оказался здесь в конце дня. Для этого, очевидно, он раньше обычного ушёл из ратуши,[8] где работал всегда до поздней ночи.

В 1792 году, в самый разгар революции, ему было всего восемь лет, но в его памяти на всю жизнь запечатлелся день 10 августа. В этот знаменательный день народ штурмом взял Тюильрийский дворец и арестовал короля Людовика XVI и его семью. Среди полутора тысяч рабочих, павших в этом бою, был убит и отец Жака — Виктор Дюмениль. Позднее, в февральскую и июньскую революции 1848 года, Жак сражался в рабочих предместьях — и как рядовой солдат, и как командир батальона.

Полицейские жестоко преследовали его. Не раз ему удавалось бежать из тюрьмы, ускользать из цепких лап жандармов, и всё же половину своей жизни он провёл в тюрьмах и ссылке.

Дюменилю стукнуло восемьдесят семь лет, но годы не согнули его спину, не затуманили память. Неудивительно, что он прослыл увлекательным рассказчиком. Его многочисленные слушатели не переставали удивляться свежести воспоминаний старика.

Как и другие подростки, Шарло восхищался Дюменилем и его героическим прошлым.

Услыхав голос Дюмениля, Кри-Кри передумал: нет, он не уйдёт из кафе! Пусть Мари и Гастон, с которыми он условился встретиться на Страсбургском бульваре, бранят его за то, что он не пришёл. Впрочем, всякий, у кого на плечах голова, а не пустой горшок, сам догадается: если Шарло Бантар не сдержал слова — значит, были на то важные причины.

Не много времени понадобилось Кри-Кри, чтобы отнести домой свёрток с лепёшкой, надеть на ходу передник и снова очутиться в кафе. Здесь, к своему удивлению, молодой официант увидел рядом с Дюменилем члена правительства Коммуны Эжена-Луи Варлена.

Варлен молча рассматривал плакат, висевший на стене против входа. Рисунок изображал Тьера: при помощи прусского солдата с лицом Бисмарка[9] Карлик силился повалить французского рабочего, олицетворяющего революционный Париж.

Чёрная борода, матовый цвет кожи, горящие чёрные глаза, а в длинных кудрявых волосах — проседь, преждевременная для тридцатилетнего мужчины. Улыбка неожиданно вспыхнет, так же быстро исчезнет, озарит на минуту лицо и вдруг придаст ему детское выражение.

Таким был Варлен в эти майские дни 1871 года. Отец Варлена, крестьянин-бедняк, отказывал себе в куске хлеба, чтобы сын мог учиться в городе переплётному делу. Варлен скоро сделался искусным мастером. Но, учась ремеслу, всегда находил время для чтения и как мог пополнял свои знания. Никто им не руководил: всеми полученными знаниями он был обязан своему пытливому уму, жажде постичь как можно больше. Так рабочий-самоучка к моменту провозглашения Коммуны стал широкообразованным человеком.

До провозглашения Коммуны Кри-Кри часто встречал Варлена у дяди Жозефа, с которым жил, пока не получил место официанта в «Весёлом сверчке».

Варлена и Бантара сблизила не только общая профессия. И тот и другой с юности восприняли социалистические идеи, и это навсегда закрепило их дружбу.

Оба друга с юных лет участвовали в рабочем движении Франции против угнетателей — капиталистов. Позднее они с тем же пылом взялись за организацию секций Интернационала в Париже и других городах Франции.

Правительство Наполеона III быстро поняло, какую силу таит в себе объединение рабочих, и начало жестоко преследовать членов Интернационала.

В 1868 году главные руководители Парижской секции были преданы суду.

Защитительная речь Варлена, на которого с надеждой взирал французский пролетариат, была смелым и гневным обвинением буржуазии.

«…Миллионам детей бедняков, — говорил Варлен на суде, — не во что одеться, а в магазинах выставлены роскошные материи, на производство которых потрачены десятки тысяч рабочих дней. Большинству тех, кто их создал, заработка не хватает на покупку самых обыденных вещей, а в это время кругом них ничего не делающие люди проживают огромные деньги. Рабство погубило древний мир. Современное общество тоже погибнет, если не прекратит страданий большинства, если правящие будут по-прежнему думать, что народ должен трудиться и терпеть лишения, чтобы содержать в роскоши привилегированное меньшинство…

…Среди этой роскоши и нищеты, угнетения и рабства мы находим, однако, утешение. Мы знаем из истории, как непрочен тот порядок, при котором люди умирают от голода у порога дворцов, переполненных всеми благами мира…»

Варлен был осуждён и брошен в тюрьму, но после окончания срока заключения продолжал работу по объединению рабочих.

Вскоре над трудящимися Франции и Пруссии нависла угроза страшного бедствия — войны. Правительства Франции и Пруссии уже давно к ней готовились.

Наполеону и окружавшим его хищным спекулянтам война сулила новые прибыли. Министр иностранных дел Пруссии канцлер Бисмарк, за спиной которого стояла прусская буржуазия, рассчитывал в результате победоносной войны отторгнуть от Франции две её богатейшие провинции — Эльзас и Лотарингию.

Генеральный совет Интернационала и его секции во Франции и Германии стремились сплотить рабочих для совместной борьбы с зачинщиками войны. Пролетарии теперь уже понимали, что капиталисты затевают грабительские войны ради личного обогащения, тогда как рабочие и крестьяне проливают свою кровь и ещё больше голодают после каждой такой войны, всё равно — кончилась ли она победой или поражением.

В то время во Франции не было сильной политической партии, которая могла бы руководить борьбой пролетариата против капиталистов и имперских министров. Возникавшие случайно рабочие выступления быстро подавлялись. Правительство не останавливалось перед самыми жестокими мерами, вплоть до расстрела мирных демонстраций.

Поход правительства против Французской секции Интернационала особенно усилился перед войной. Были сфабрикованы фальшивые документы о том, что члены Парижской секции Интернационала якобы готовят заговор против жизни императора. На этом основании снова арестовали и предали суду многих руководителей рабочего движения.

Но борцы за свободу и на этот раз не побоялись сказать всю правду в лицо своим врагам. Члены Интернационала громко говорили об истинных намерениях буржуазии и предсказывали грядущее торжество социализма, когда пролетарии будут сами распоряжаться своей судьбой.

Молодой токарь Шален прочёл на суде коллективное заявление всех обвиняемых.

«Основная идея Интернационала, — говорил Шален, — в том, что рабочий класс должен рассчитывать только на собственные силы.

Народ прежде всего хочет управлять сам, без всяких посредников. Он хочет полной свободы…

…Мы останемся верными и преданными членами Интернационала», — закончил свою речь Шален.

Будущий член Коммуны механик Авриель говорил судьям:

«Не думайте, что Интернационал — это маленькая кучка людей. Интернационал — громадная рабочая масса, и она требует своих прав».

Осуждением буржуазных правителей прозвучали слова чеканщика Тейса:

«Ваша экономическая и промышленная система приводит к неизбежному роковому результату. Одни умирают от голода, другие — от обжорства».

«Я не член Интернационала, но после суда присоединюсь к нему», — гордо заявил Асси, один из организаторов известных стачек на пушечных заводах в Крезо.

По приговору суда мужественные борцы за свободу были снова брошены в тюрьму. Прошло не более двух недель после этого, и началась война, которая закончилась для Франции позорным миром.[10]

Бесславно закончила своё существование Вторая империя. Народ восстал, свергнул Наполеона III, устранил его министров и взял власть в свои руки. Была провозглашена Коммуна. Освобождённые из тюрем борцы за свободу стали в первые ряды строителей нового общества.

С первых же дней существования Коммуны Варлен — там, где он всего нужнее, где работа кажется наиболее важной и трудной. Только начинает создаваться новое революционное правительство, и он берётся за упорядочение финансов молодого государства; надвигается угроза военного нападения на Париж — Варлен становится одним из организаторов обороны города. Туго приходится с продовольствием: надо накормить жителей столицы, и Варлену поручают это дело. Нельзя забывать о бойцах Коммуны, их жёнах и детях, а также о сиротах и вдовах, павших в бою. О них печётся всё тот же Варлен.

После революции 18 марта Эжен-Луи Варлен появился в «Весёлом сверчке» впервые. И не потому, что это кафе было слишком просто для министров. Нет, делегаты Коммуны[11] были скромны, и Варлен довольствовался малым. После двенадцатичасовой работы в ратуше, где происходили заседания членов Коммуны и разместились многие правительственные учреждения, Варлен вместе с делегатом финансов Журдом отправлялся в небольшой трактир «Котёл». Эта столовая, где рабочие получали обед по дешёвой цене, была организована Варленом на кооперативных началах ещё до революции. Делегаты недолго засиживались здесь за обедом, который обычно состоял из крутого яйца, хлеба на два су[12] и кружки пива.

Между тем каких только басен не рассказывали враги Коммуны о роскошной жизни членов революционного правительства! Но рабочие хорошо знали, что жена министра Журда сама стирает бельё в общественной прачечной для мужа и его друга Варлена…

Появление Варлена в «Весёлом сверчке» озадачило Кри-Кри ещё больше, чем приход Дюмениля в неурочный час.

— Что же ты не идёшь гулять? — не без ехидства задала вопрос мадам Дидье. Она знала, что Кри-Кри никуда не уйдёт, раз пришёл Дюмениль.

— Как же я вас оставлю, когда приходят всё новые и новые посетители! Вам будет трудно справиться одной, — сказал Шарло таким тоном, будто приносил жертву. — Выходит, что мне никак нельзя уйти… Ладно, я останусь, раз уж так вышло. Но зато, когда я пойду за цикорием на улицу Каштанов, я погуляю вдоволь и посмотрю, что делается в Париже.

И Шарло подбежал к Дюменилю, готовый выполнить заказ почётных гостей.

— Сейчас сюда придёт и твой дядя, — сказал Варлен, поздоровавшись с мальчиком.

Для Кри-Кри это была приятная, но в то же время тревожная новость. Его дядя, член Коммуны Жозеф Бантар, вот уже десятый день сражался на укреплениях у деревни Исси, которая подвергалась непрерывным атакам версальской армии. Поэтому Кри-Кри с нетерпением ждал оттуда вестей. Дядя Жозеф вернулся — не значит ли это, что защитникам Исси пришлось оставить деревню? В последние дни оттуда шли плохие вести.

— Дядя Жозеф в Париже?! — не то спросил, не то воскликнул Шарло.

— Да, он возвратился этой ночью, — вмешался в разговор Дюмениль. Подняв на Кри-Кри свои светлые, чистые, как у ребёнка, глаза, он спросил: — Скажи, ты знаешь Дюфруа? Он почти твой сверстник.

— Знаю, конечно. Он всего на год старше меня, а уже давно дерётся с версальцами. Кто его не знает!

В голосе мальчика звучала обида: дядя Жозеф не позволял ему стать под ружьё и сражаться рядом с Дюфруа! Но тотчас тревога за судьбу молодого коммунара заставила Кри-Кри забыть собственные огорчения:

— Что-нибудь случилось с Дюфруа?

— Да, Шарло… Он погиб вчера… вместе с другими героями, защитниками Исси.

Все сидевшие за столиками встали.

Имя шестнадцатилетнего Дюфруа незадолго перед тем облетело весь Париж: благодаря его мужеству и смелости коммунары удержали очень важную стратегическую позицию. Случилось это в конце апреля, когда атаки версальцев на военные форты, охранявшие подступы к Парижу, стали особенно жестокими и упорными.

Коммунары не подготовились вовремя к гражданской войне. Совет Коммуны не выделил для обороны настоящих боевых и опытных руководителей; среди членов правительства не было согласия по вопросу о военной тактике в борьбе с версальскими вооружёнными силами. Одни, более опытные в военных делах и в революционных битвах, считали необходимым вести наступательные бои, другие признавали более правильной тактику обороны.

Неопытное военное руководство не сумело использовать большие вооружённые силы, какими располагала Коммуна, и распределить их как надо на фронте.

А в это время неприятель получал из Пруссии сильные подкрепления. Несмотря на заверения Бисмарка, что прусские войска сохранят полный нейтралитет в гражданской войне во Франции, они на самом деле помогали Тьеру. В распоряжение Версаля было направлено сто двадцать тысяч пленных французских солдат. С севера и востока пруссаки блокировали Париж, лишив его возможности сноситься с остальной Францией.

Маркс из Лондона предупреждал членов Коммуны, что прусскому нейтралитету доверять нельзя, но Коммуна не воспользовалась его советами.

Неожиданное для коммунаров наступление больших версальских армий с юго-западной стороны сделало очень затруднительной оборону Парижа. Несмотря на упорное сопротивление Национальной гвардии[13] версальские войска заняли несколько важных фортов.

На северо-западе от Парижа неприятель овладел берегом Сены вплоть до Женевилье и всё настойчивее атаковал Нейи, превратив его в груду развалин. Южные форты Ванв и особенно Исси подвергались непрерывной бомбардировке.

Утром 29 апреля огонь против форта Исси особенно усилился, а атакующие колонны оказались совсем близко. Версальские снаряды падали, разрушая казематы, подбивая орудия и устилая землю убитыми и ранеными. Неопытный командир гарнизона Межи растерялся и решил оставить форт. По его распоряжению орудия были заклёпаны и гарнизон отступил в Париж.

Только один из защитников решительно отказался уйти: это был шестнадцатилетний Дюфруа. Он спустился в пороховой погреб и заявил, что взорвёт его, если неприятель займёт форт.

Версальцев смутила наступившая тишина. Они заподозрили какую-то военную хитрость и медлили, не решаясь подойти вплотную к укреплениям.

Между тем известие о критическом положении гарнизона дошло до Парижа. Батальон Национальной гвардии и сто добровольцев—мужчины и женщины — немедленно выступили на помощь погибающему редуту.[14]

Федераты[15] подоспели раньше, чем опомнились версальцы, и Дюфруа не пришлось привести в исполнение угрозу. Он опять занял своё место в рядах нового гарнизона.

Однако коммунары недолго удерживали форт. Тяжёлая артиллерия версальцев скоро превратила его в развалины.

С начала мая бомбардировка непрерывно усиливалась. Огонь неприятеля не прекращался ни на минуту. 9 мая, когда укрепления превратились в груды земли и песка, защитники форта вынуждены были его оставить и отойти на новые позиции в форте Исси.

Теперь, после упорного сопротивления, пришлось покинуть и самую деревню. В этих кровопролитных боях пал юный герой Дюфруа, сражённый версальской пулей…

Дюфруа погиб!.. Кри-Кри был так удручён этим известием, что не сразу заметил, как в кафе вошёл Жозеф Бантар в сопровождении офицера Национальной гвардии Люсьена Капораля.

Бантар был высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, в полном расцвете сил. Тёмно-карие глаза с живыми искорками, чёрные блестящие волосы, такая же борода, румянец во всю щёку — всё в лице дяди Жозефа говорило о здоровье, бодрости, силе.

— Дядя Жозеф, — бросился Кри-Кри к Бантару, — пусти меня в батальон школьников! Я отомщу за Дюфруа!

— Слёзы на твоих глазах, Шарло, говорят о благородном сердце, — сказал Бантар, обнимая племянника. — Такой же отзывчивой была и твоя мать. Но научись владеть чувствами, держать себя в руках и терпеливо ждать, когда пробьёт нужный час, как это умел делать твой отец. Повторю то, что говорил уже не раз, подожди, Шарло, настанет и твой черёд! Если мои руки не смогут больше держать шаспо[16] ты получишь его. Обещаю!

Бантар похлопал по плечу насупившегося Кри-Кри, потом жестом пригласил его, Дюмениля, Варлена и Люсьена перейти в глубь помещения.

— Принеси-ка нам, Шарло, поджаренного хлеба и бутылочку бургундского, — обратился он к племяннику.

Мальчик оживился.

— Веселей, Шарло! Всё обойдётся, — ввернул Жозеф своё любимое словечко.

— Мадам Дидье, — заговорил Кри-Кри, сверкнув глазами, — не дадите ли вы мне ключ от заветного шкафчика, известного под названием «на всякий случаи». Вероятно, именно для такого случая вы и берегли запертое в нём старое бургундское? Подумайте только: за одним столиком «Весёлого сверчка» сидят три члена Коммуны! — И, повернувшись к Варлену, Кри-Кри добавил: — Хозяйка просит передать, что для членов Коммуны в «Весёлом сверчке» всегда найдётся бутылочка доброго старого вина.

Сидевшие за столиком посетители зааплодировали, а бойкая зеленщица Клодина весело расхохоталась.

— Ура членам Коммуны! — провозгласила она звонким голосом.

Кри-Кри тем временем проскочил за стойку, отпер заветный шкафчик и достал замшелую бутылку. Быстро подхватив тарелку с поджаренным хлебом, заготовленным мадам Дидье совсем для других посетителей, он уже спешил к тому столику, где Жозеф описывал друзьям подробности борьбы за деревню Исси.

— …На нас сыпался дождь снарядов. Укрепления были совсем разрушены, а бойцы и орудия оказались ничем не прикрытыми. Против наших десяти пушек действовало семьдесят неприятельских морских орудий… — Бантар прервал рассказ, набил трубку табаком, взял её в рот, но тотчас опять вынул и продолжал: — Версальцев было в пятнадцать раз больше, чем нас. Коммунары находились в бою бессменно сорок два дня.

За одним из столиков справа сидел невысокого роста, полный человек с белой повязкой на рукаве — доктор Демарке. Он жил неподалёку от кафе и прежде частенько в него заглядывал. Но с тех пор как Демарке назначили заведующим лазаретом, он стал редким гостем в «Весёлом сверчке». Доктор молча прислушивался к словам Бантара. Затем поднялся, подошёл ближе и сказал:

— Граждане! Я не социалист и не разделяю ваших идей. — Тут доктор приостановился, выжидательно глядя на членов Коммуны. — Я старый военный врач, и мне довелось видеть немало раненых на поле боя и в госпитале. Но никогда я не видел людей, переносящих физические страдания так стойко, как солдаты Коммуны. Раненые с тревогой и нетерпением спрашивают, когда им разрешат снова стать под ружьё. Восемнадцатилетний юноша, которому пришлось ампутировать правую руку, поднял левую и воскликнул: «У меня ещё осталась эта рука для службы Коммуне!» Смертельно раненному офицеру сказали, что его жена и дети будут получать следуемое ему вознаграждение, а он гордо заявил: «Я не имею на это права». Вот из таких людей состоит армия Коммуны… Мне случалось встречать и раненых версальцев, оказавшихся в плену. Они постоянно хнычут и всего боятся. Скажите, чему же приписать столь различное отношение к тяжёлым испытаниям у тех и у других?

Бантар (вопрос доктора был обращён к нему) ответил:

— Это различие объясняется силой убеждений одних и животным страхом других. Коммунары борются за освобождение труда, за счастье будущих поколений. А из-за чего идут под пули версальцы? Их гонит страх перед жестокой расправой за ослушание. К тому же священники и версальские агенты обманывают крестьян, уверяя их, будто коммунары не хотят кончать войну с Пруссией и поэтому-де солдаты не могут вернуться к своим семьям, своим полям. Мы упустили время, когда Париж ещё не был отрезан от всей остальной Франции. Надо было тогда рассказать городам и сёлам о великих идеях, за которые борются парижские рабочие. Мы не предусмотрели, что враги воспользуются нашей оплошностью и постараются восстановить деревню против Коммуны. Им это удалось! — И, обращаясь уже не к одному доктору, а ко всем посетителям кафе, Жозеф с жаром продолжал: — Необходимо во что бы то ни стало удержаться до тех пор, пока вся Франция не поймёт, какие идеи защищает Париж, пока она не узнает, что Коммуна несёт освобождение всему трудовому человечеству и гибель тунеядцам и угнетателям. Мы должны устоять, и мы удержимся! Враг рвётся в Париж. Надо приготовить ему здесь могилу!

Врагам нашим могилы не миновать, согласен, — отозвался старый гравёр Муассен, который медленно потягивал пиво за столиком в левом углу. — Вот только хотел бы я знать, Жозеф: будем ли мы с тобой присутствовать на празднике погребения буржуазии?

— Мы?.. — Широким движением Бантар показал на присутствующих, затем положил руку на плечо Кри-Кри. — Мы дождёмся! Если не Жозеф Бантар, то Шарло Бантар. Если не Фирен Муассен, то Жюли Муассен, его дочь. Если не Клодина, то её маленький Клод. В этом наше преимущество перед врагами. Их страшит будущее, а мы за него дерёмся. Они цепляются за настоящее, а мы его разрушаем. Мы должны победить, потому что творим правое дело. Не так ли, Шарло? — вдруг весело обратился он к племяннику. — Что же ты насупился и молчишь? Как твоё мнение?.. Всё обойдётся, не так ли, мальчик?

Кри-Кри встрепенулся. Он вскочил на табурет и мягким тенорком нараспев произнёс куплет из песенки, которую часто исполнял в кафе:

Сулят версальцы нам разгром,
Вернуть к разбитому корыту…
Вставай, встречай врага ядром,
Париж, создай себе защиту![17]

— Вот они, золотые слова: «Париж, создай себе защиту!» громко повторил Жозеф. — Ты, Шарло, попал в самую точку! Баррикады — вот что нужно Парижу как воздух!

Притихшее было кафе снова оживилось и загудело. В последние дни слово «баррикада» не сходило с уст парижан.

— Идём строить баррикаду на улице Сен-Мор! — вскричал инвалид войны токарь Иври, потрясая костылём.

— Погоди, погоди, папаша Иври! — крикнула Клодина. — Давай сперва договоримся с депутатами до конца. Спроси-ка их, знают ли они, отчего так плохо строят баррикады?.. Проходила я мимо вокзала Монпарнас и только руками развела от удивления: двенадцать заступов уныло стучат о землю, а пузатый подрядчик прохаживается как ни в чём не бывало и посасывает трубку. Кто этот человек, которому доверили сооружение укреплений? Не надо ли отвести его к прокурору?

— Клодина говорит дело, — поддержал Иври. — Я солдат и понимаю толк в бастионах, знаю, как их надо возводить. И вот что я видел вчера, когда насыпал мешки песком на Сен-Флорентийском редуте. Это огромное укрепление тянется от площади Согласия до самого Тюильрийского сада. Работа подходила к концу. Уже начали покрывать скаты редута зелёным дёрном, когда приехал генерал Домбровский. Делаю я своё дело, а сам всё посматриваю на командующего: как, думаю, он редут оценит? Угодили мы или нет? Глаз-то у него острый!.. Вдруг, вижу, он наклонился над глубоким рвом, что идёт возле редута, да как закричит:

«Ах, негодяи! — и как накинется на подрядчика: — Кто дал вам этот план?»

«Инженер Саймон», — отвечает тот.

«Где он?»

«Не знаю. Он не появляется уже пятый день», — всё так же равнодушно отвечает этот наёмный строитель.

«А сами-то вы не понимаете, что произойдёт, если сюда упадёт граната!» — возмущается Домбровский.

Я подковылял ближе, заглянул в ров и понял, в чём дело: целая паутина из газовых и водопроводных труб бросилась мне в глаза.

«Откуда мне знать, что может от этого произойти! — спокойно отвечает подрядчик. — Я человек штатский, на войне не бывал».

Тут я не утерпел:

«А хотя бы и штатский! Каждому школьнику понятно: если снаряд ударит в газовую трубу, произойдёт такой взрыв, что и баррикада и люди взлетят на воздух».

Говорю я эти слова, а сам чувствую, как лицо и шея горят у меня от стыда.

«Ясно вам теперь?» — спрашивает подрядчика Домбровский.

«Теперь ясно, — отвечает тот с прежним спокойствием. — Но я-то тут при чём?»

«Вот то-то и оно, что тут вы ни при чём, а при ком-то состоите!» — крикнул на него генерал, и глаза его потемнели от гнева.

«Не понимаю, что вы имеете в виду», — продолжал прикидываться простачком строитель.

«Поймёте в конце концов!» — бросил на ходу Домбровский и побежал вдоль баррикады.

Через три минуты я снова услыхал Домбровского:

«Есть тут стрелки?»

«Есть!» — отзываюсь я и спешу, подгоняю свою культяпку, сколько хватает сил. Подхожу к генералу, а он рассматривает амбразуры.

«Хвалиться не буду, — говорю, — а стреляю неплохо и в амбразурах толк понимаю…»

«Понимаешь толк? — сердито оборвал меня генерал. — А где же твои глаза? Посмотри: амбразуры направлены только к центральным аллеям. А если неприятель пойдёт стороной, по улице Габриэль, как же достать его тогда огнём с баррикады?»

«Виноват, — говорю, — об этом-то я не подумал. Слаб я действительно насчёт стратегии, признаюсь…»

«А тот враг, которому доверили постройку редута, он, видно, хороший стратег!» — стыдит меня генерал.

…Всё это видел я собственными глазами и слышал своими ушами у ограды Тюильри, — закончил Иври.

— Ну, что ты на это скажешь, Бантар? — вмешалась вновь Клодина. — Что же будет дальше?

— Так продолжаться не может, — ответил Жозеф. — Меры уже приняты. Инженер Саймон арестован. Как выяснилось, он действительно был подкуплен Версалем. Баррикадная комиссия работала плохо, и Совет Коммуны постановил взять под революционный контроль возведение уличных укреплений.

Пока Бантар говорил, на пороге кафе показалась опрятно одетая женщина в трауре, лет сорока. Чёрная шаль прикрывала её гладко зачёсанные светло-каштановые волосы. Никто не обратил на неё внимания, и она молча простояла несколько минут, не спуская глаз с Бантара. Как только Жозеф умолк, женщина подошла робкими шагами к столику, где он сидел.

— Я пришла узнать, — смущённо начала она, — правда ли, что я могу перебраться в предоставленную мне Коммуной комнату и увезти всю мебель, не уплатив прежнему хозяину долг за квартиру?

— Безусловно, гражданка. Разве вы не читали декрет Коммуны? Новый закон освобождает квартирантов от уплаты задолженности за последние девять месяцев. Жильцам предоставляется право выехать, куда им вздумается.

— Читала, но, боюсь, плохо поняла, — доверчиво ответила посетительница в трауре.

— А вы можете внести то, что задолжали квартирохозяину?

— Откуда мне взять деньги! Вот уже восемь месяцев, как я без работы… Пока на войне не убили мужа, мы жили на его жалованье. Всё, что можно было заложить, уже давно заложено. Если бы не пособие, что мне выдала Коммуна, мне… нам… нам никак бы не прожить. У меня трое детей. Я поневоле не платила за квартиру, и теперь хозяин грозит забрать последнее, что у меня ещё осталось.

— Кто ваш хозяин?

— Фабрикант мебели Анри Манжо.

— Ну, так имейте в виду, что теперь Манжо не опасен. Он ничего вам не сделает, и вы можете перебраться, когда захотите…

— Чего ты удивляешься, Жозеф? — перебил его Иври. — Я хорошо понимаю страх этой гражданки. Я на себе испытал прежние законы. И совсем недавно. Дело было прошлой осенью. Несчастная война, затеянная Наполеоном, заставляла рабочих всё туже и туже затягивать пояс. Пруссаки осадили Париж со всех сторон. Продовольствие в городе иссякло, цены поднимались каждый час, на заводах началось сокращение рабочих… Вызвал меня к себе директор и сказал: «Дела стали плохие, сырья не хватает, приходится рассчитать часть рабочих. Но ты, говорит, давно у меня работаешь, оставайся, только получать будешь вместо пяти франков три с половиной… Я могу найти хороших токарей и за три, но тебе согласен платить на полфранка больше». Не поведи хозяин такую сладкую речь, я, может, и согласился бы: время было трудное. К тому же жена из деревни написала, что богатеи и приезжие скупщики вынуждают продавать пшеницу по дешёвке, поэтому ей нечем платить за аренду и налоги… Но, как услыхал я, что это, видите ли, ради меня хозяин сбавил только полтора франка за день, я обозлился, выругался и потребовал расчёт.

Прихожу я на следующий день за деньгами, а кассир мне отсчитывает двадцать один франк. «Как, говорю, за шесть дней мне следует тридцать франков». — «Нет, — слышу в ответ, — хозяин тебя предупредил, что будет платить по три с половиной».

Я — в суд. Судья раскрыл толстенную книгу, листал её, листал, наконец ткнул пальцем в какую-то статью и прочёл: «Если возникает спор относительно выдачи заработной платы за истекшее время, надо верить хозяину».

Вытаращил я на него глаза, смотрю как на сумасшедшего, а он поясняет:

«Да, да, брат, это статья тысяча семьсот восемьдесят первая Гражданского кодекса,[18] введённая ещё во времена Наполеона Первого».

«Да ведь с тех пор, — кричу я, — не только первому Наполеону, но и третьему пришлось убраться с трона! Теперь у нас республика!»

А судья смеётся мне прямо в лицо: «Мало ли что республика».

Вот тут-то я и понял цену всем этим Тьерам, которых мы посадили на трон четвёртого сентября…[19] Их республика смахивает на империю, а сами они не лучше Наполеона!..

— Но теперь у нас рабочая власть и старым порядкам положен конец, — вмешался в разговор Варлен, обратившись к женщине в трауре. — И судьи теперь другие. В суд пришли рабочие. Идите, гражданка, спокойно домой. А с Манжо мы поговорим, и, поверьте, он оставит вас в покое. Если же он попробует сопротивляться вашему отъезду, приходите в мэрию. Там вы найдёте защиту.

— Как мне благодарить вас? — вскричала женщина с просиявшим лицом.

— За что благодарить нас, гражданка? — сказал просто Варлен, пожимая руку женщине. — Мы лишь выполняем свой долг, а долг этот предписан нам совестью и нашей властью, которую избрал народ, а значит, и вы тоже… Да, вот ещё что: пойдите в ломбард и получите свои вещи. Вам выдадут их бесплатно.

— Да, да, да! Я узнала об этом из газет и тотчас побежала в ломбард. Благодарю вас, граждане депутаты!

— А я бы этого Манжо взяла за глотку, — отозвалась Клодина, которая внимательно слушала вдову. — Нечего с такими церемониться! Неплохо бы потрясти богачей. Их дома ломятся от всякого добра, а в наших лазаретах не хватает белья и матрацев. Многие буржуи удрали из Парижа при первых выстрелах. А что делает Коммуна? Охраняет их имущество, вместо того чтобы его реквизировать. На бомбы, которые Тьер посылает в Париж, надо бы отвечать не только пушками, но и конфискацией имущества бежавших капиталистов. Отобрать у них то, что они награбили… Да, да! Коммуна мешкает зря. Она хочет сделать яичницу, не разбив яиц.

— Ты права, Клодина, обвиняя правительство Коммуны в медлительности, — сказал Жозеф, — но мы уже реквизировали имущество членов версальского правительства и крупных чиновников, исчезнувших вместе с ним. Теперь на очереди вопрос о реквизиции имущества всех бежавших из Парижа капиталистов. Промышленные предприятия, брошенные хозяевами, будут тоже переданы рабочим кооперативам. Такой закон подготовляется.

— Подгони ты их там, Жозеф! — сказал простодушно Иври.

— Сейчас как раз начнётся заседание Совета. Идём со мной, Клодина, и ты, Иври! Вам дадут слово. Повторите то, что говорили здесь. Вот так и поднажмём все вместе: токарь, зеленщица и переплётчик!

— Я иду! — воскликнула Клодина.

— И я на своих от вас не отстану! — весело присоединился Иври.

Жозеф поманил к себе Кри-Кри.

— Я приготовил тебе подарок, — сказал он, лукаво улыбаясь, и достал из кармана небольшой конверт. — Это пропуск на Вандомскую площадь. — Он протянул конверт Шарло. — Ты, конечно, слышал о завтрашнем торжестве?

— Неужели я увижу, как повалят бронзовую колонну?! — воскликнул Кри-Кри, вспыхнув от радости.

— Ты угадал! Тебе уже посчастливилось: четвёртого сентября ты видел, как свергали живого деспота.[20] Завтра ты увидишь, как свергнут памятник деспотизму.

Кри-Кри восторженно смотрел на дядю. Жозеф обнял его за плечи и так сжал своими могучими руками, что у Кри-Кри занялся дух.

— До свидания, Шарло!

И Жозеф, взяв под руку Варлена, удалился вместе с ним.

Люсьен Капораль, который за всё время не проронил ни слова, встал и молча последовал за ними.

Несколько минут Кри-Кри стоял неподвижно, прислушиваясь к стуку каблуков дяди Жозефа, раздававшемуся за дверями кафе. Потом он осторожно вынул из конверта продолговатую карточку, на которой было написано:

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕСПУБЛИКА

СВОБОДА! РАВЕНСТВО! БРАТСТВО!

Вандомская площадь

Разрешается пройти и свободно передвигаться на Вандомской площади

16 МАЯ

гражданину ШАРЛО БАНТАРУ

Комендант Вандомской площади

С правой стороны пропуск был украшен флагом республики, с левой — изображением фригийского колпака.[21]

Кри-Кри не верил своим глазам. Он ещё и ещё раз прочитал текст билета. Сомнений не было — так и сказано: гражданину Шарло Бантару. Именно его приглашает Коммуна присутствовать на этом необычайном торжестве!

Кри-Кри снова вложил билет в конверт и громко произнёс любимые слова Жозефа: — Веселей, Шарло! Всё обойдётся!

Глава третья

Шарло вспоминает…

Насвистывая, Кри-Кри вышел из «Весёлого сверчка». Наконец он может пройтись по улицам Парижа, поглядеть не спеша на строящиеся баррикады и сам принять участие в этом важном деле! Наконец он чувствует себя свободным и в ушах у него не звенит противный голос мадам Дидье! Ещё только полдень. Впереди целый день. А вечером предстоит торжество свержения Вандомской колонны…

На бульваре Ришар-Ренуар Кри-Кри встретил батальон Луизы Мишель.[22] Женщины с ружьями шли правильной, стройной колонной, чётко отбивая шаг под мерные удары двух малолетних барабанщиков.

Женщины были одеты по-разному. Лишь немногие носили синие форменные куртки, кепи с пером и красной кокардой. Некоторые облачились в длинные штаны и блузы, другие — в пышные юбки. Головы у одних совсем не были покрыты, иных украшали заправские дамские шляпки — таких было меньшинство, но чаще всего встречались скромные косынки на гладких причёсках.

Впереди батальона шла Луиза, одетая по-мужски, в военном мундире. Через плечо на ремне было перекинуто шаспо. Револьвер высовывался из-под красного шарфа, окутывавшего её высокую худощавую фигуру.

Луиза долгое время была учительницей в провинции, затем вместе с матерью перебралась в Париж, где продолжала заниматься с детьми в школе.

Решительная, деятельная, мужественная, она вместе с мужчинами самоотверженно защищала Париж с того дня, как версальцы начали атаку города. Когда отдыхал шестьдесят первый батальон, в состав которого входила Луиза, она переходила в другой, не желая ни на минуту прекращать борьбу. Её можно было видеть повсюду, где шли наиболее ожесточённые бои: в Мулино, у форта Исси в Крамаре, а потом в Монруже, наконец в траншеях От-Брюйер. Она неизменно сражалась в первых рядах. О храбрости Луизы слагались легенды.

Не многие поверили бы, что эта суровая, беспощадная к врагам женщина совершенно преображается, когда имеет дело с детьми или с больными. Об этом могли бы рассказать её многочисленные ученицы — для них она была «доброй мадемуазель Луизой». Об этом могли поведать и раненые, которых она лечила и перевязывала в те короткие промежутки времени, когда её руки не держали шаспо.

Кри-Кри провожал глазами батальон, пока он не скрылся из виду. Глядя на этих женщин с хорошей военной выправкой, он вспомнил рассказы о героизме коммунарок-солдат. И снова с завистью подумал: вот и здесь совсем юные барабанщики, едва ли им больше чем по двенадцать лет. А идут они в бой наравне с солдатами.

«Что бы там ни говорил дядя Жозеф, — думал Шарло, — не годится мне по целым дням торчать в кафе, когда весь Париж кипит и бурлит. Добро бы воевали одни только национальные гвардейцы. Но ведь сейчас под ружьём и стар и млад! Взять хотя бы Жака Леметра, сына шахтёра, которого убили под Мецом. Намного ли он старше меня, а шаспо получил! Или Мишель Друэ. Его отец жив, он член Коммуны. И всё же Мишель записался в отряд школьников. Нечего уж говорить о Дюфруа…»

Дядя Жозеф уверяет, что и в булочных, и в кафе, и на фабриках тоже необходимо кому-нибудь работать. «Оставайся, — говорит, — Шарло, в “Весёлом сверчке”, а дальше видно будет».

Слушая Жозефа, Кри-Кри поневоле с ним соглашался. Но стоило ему остаться одному, как тотчас червячок сомнения начинал подтачивать его веру в слова дяди.

«Почему именно я, а не кто-нибудь другой должен работать в кафе? — сетовал мальчик. — Я умею стрелять, у меня в руках всё спорится. Это признаёт даже мадам Дидье, когда не воюет со мной!»

Нетерпение его разгоралось особенно теперь, когда он увидел, как кипит работа по возведению баррикад.

Враг уже стучался в ворота столицы, и парижане наконец взялись за ум.

«В последнее время всё реже и реже представляется случай поговорить с дядей Жозефом, — продолжал размышлять Кри-Кри. — Он по целым дням заседает в ратуше или сражается за стенами Парижа. То ли было, когда мы жили вместе! Тогда он не только объяснял мне всё, что происходит вокруг, но нередко брал с собой в опасные места».

Как-то раз Шарло пришлось, по просьбе дяди, снести переплетённые книги заказчику — профессору, который жил в Латинском квартале.[23] Возвращаясь домой, Шарло проходил мимо открытой веранды небольшого, кафе. Весёлое пение привлекло внимание мальчика. Он остановился около веранды и стал прислушиваться. Припев, который дружно подхватили все сидевшие за столиками, заинтересовал Шарло:

Ну, живо, плут, бандит, кретин, лакей, мошенник!
Садитесь вкруг стола, толпитесь возле денег!
Всем будет место здесь!..
Торгуйте всей страной, лес и часы срезайте!
Сосите родники, цистерны осушайте!..
Настал желанный срок!

Шарло старался запомнить слова, смысл которых, однако, был не совсем для него ясен.

Вдруг он услышал:

— Эй, Шарло!

Мальчик не успел ещё сообразить, каким образом столь знакомый ему голос мог прозвучать в этом кафе, а уже дядя Жозеф дотронулся до его плеча.

— На ловца и зверь бежит! — пошутил он, пожимая руку племяннику. — Ведь ты любитель стишков, в которых достаётся дармоедам и тунеядцам.

Шарло промолчал, но по дороге домой признался:

— Я слушал, слушал, да так и не понял, о чём вы пели.

Бантар рассмеялся:

— А пожалуй, тебе уже пора разбираться в этих делах. Песенку сложил Виктор Гюго.[24] В ней поэт рассказывает, как император Наполеон Третий вместе с банкирами и промышленниками грабит народ, за гроши покупает труд рабочих и крестьян, занимается спекуляциями, разоряя страну.

Шарло мысленно восстанавливал слова песни. Через минуту он вдруг весело воскликнул, поблёскивая глазами:

— А что, если забастовать и не работать, пока не прибавят плату?

Жозеф с удивлением взглянул на племянника и сказал:

— С этим теперь приходится повременить. Наполеон затевает войну с Пруссией… Ты же слыхал, что на прошлой неделе в Крезо расстреляли мирную демонстрацию забастовавших рабочих пушечного завода Шнейдера. Император разгромил рабочие объединения, которые уцелели после 1848 года. Собираться нам не позволяют, объединяться в союзы не дают. Запрещают устраивать стачки. Нет у нас своих газет. А буржуазные писаки сеют вражду между крестьянами и рабочими, стараются убедить, что у них разные интересы. Вот почему нам ещё трудно вступить в открытую борьбу с угнетателями. Но погоди, Шарло, всё обойдётся! Уже недолго ждать!

…Теперь, когда рабочие свергли императора и взяли власть в свои руки, смысл сказанных тогда Жозефом слов стал для Кри-Кри особенно понятен, и мальчик мечтал с ружьём в руках защищать рабочую Коммуну.

Вспомнил Кри-Кри и день 3 сентября. Это было в самый разгар войны.

Бантар долго не возвращался в тот день с работы. Уже совсем стемнело, когда он, взволнованный, вошёл в комнату. Не обменявшись с племянником ни приветствием, ни весёлой шуткой, как это обычно бывало, он сказал:

— Шарло, ты уже взрослый парень, и на тебя, кажется мне, можно положиться. Сходи-ка на Бельвильскую улицу. Во дворе, где школа, живёт учительница Мадлен Рок. Разыщи её и скажи, чтобы она шла сюда как можно скорее. Да смотри ни с кем не болтай по дороге и торопись!..

Через час Шарло и Мадлен застали в накуренной комнате Жозефа несколько человек. Среди них был и Варлен.

В это время младший Бантар, конечно, не думал, что Варлен скоро станет одним из первых людей Парижа. Но и тогда молодой переплётчик сразу привлёк к себе внимание мальчика.

Жозеф встретил Мадлен словами:

— Под Седаном произошла катастрофа. Наша армия разбита! Восемьдесят три тысячи человек — всё, что осталось от армии, — сдались в плен во главе с императором.

— Теперь все увидят, куда ведёт страну монархия! — подхватил Варлен. — Пора перейти от слов к делу. Император должен быть свергнут!

Всю ночь светился огонёк в небольшой, пропитанной табачным дымом комнатке Жозефа. Три члена Парижской секции Интернационала обсуждали план действий.

Город бурлил. Печальные вести с фронта поступали с самого начала войны. Перевес в силе был на стороне Пруссии.

Французский император и его министры были больше заняты борьбой с рабочим движением, чем подготовкой армии для борьбы против иностранного вторжения. В эпоху Второй империи во Франции не было всеобщей воинской повинности. Богатые нанимали бедняков и посылали их вместо себя в солдаты.

Обучение солдат было поставлено плохо. Пехоту готовили главным образом для подавления народных восстаний; она мало была приспособлена для встречи с обученными иноземными войсками.

В интендантстве царил такой беспорядок, что офицеры выступали в поход, не имея географических карт. Уже через несколько дней после первых боёв на фронте не хватало боеприпасов, медикаментов и продовольствия. Между тем все эти припасы лежали в больших количествах на интендантских складах.

Войска Наполеона терпели поражение за поражением, а вторгшиеся на французскую землю пруссаки стремительно продвигались в глубь страны. Катастрофа быстро приближалась.

Весть о том, что готовится сдача столицы, быстро разнеслась по Парижу. Народ не хотел примириться с седанским позором. Повсюду сами собой начали возникать никем не подготовленные митинги. Ораторы призывали защищать родину до последней капли крови. Всё чаще и чаще можно было услышать слова о том, что народ должен сбросить правительство, решившее сдать Париж, и взять в свои руки защиту страны. На Вандомской площади какой-то человек в штатском платье, но с фуражкой национального гвардейца на голове выхватил кисть у красившего дом маляра и вывел крупными красными буквами на белой стене:

ПАРИЖ НИКОГДА НЕ КАПИТУЛИРУЕТ!

ПУСТЬ, КАК МОСКВА В 1812 ГОДУ, ОН СТАНЕТ МОГИЛЬЩИКОМ ВРАГОВ ОТЕЧЕСТВА!..

Несколько человек подхватило этот боевой клич, и в одну минуту около стены собралась толпа, которая непрерывно повторяла: «Москва, а не Седан!» Названия этих двух городов — символов славного подвига одного великого народа и позора другого — повторялись в разных концах площади.

Все были взбудоражены. Толпа, поддержанная вооружёнными отрядами Национальной гвардии, хлынула на площадь Согласия, к Бурбонскому дворцу, где заседала палата депутатов.

Двойная цепь полицейских и городской стражи, срочно вызванных к месту демонстрации, отрезала путь к законодательному корпусу. Встретив эту преграду, передовой батальон Национальной гвардии остановился.

Но старший барабанщик не растерялся. Это был статный человек высокого роста. Он повернулся спиной к полицейским, поднял над головой барабанную палочку и двинулся к палате. Весь батальон, как один человек, последовал за ним. Оторопевшие полицейские расступились. Препятствие было преодолено — цепь прорвана.

С ликующими криками «Долой империю!», «Да здравствует республика!» народ проник во дворец.

Когда толпа увидела председателя палаты Евгения Шнейдера, со всех сторон раздались возгласы: «Долой убийцу наших отцов и братьев!»

Сторонник власти Бонапарта, Шнейдер был собственником крупнейших металлургических и сталелитейных заводов и беспощадно подавлял стачки. Незадолго перед тем он приказал расстрелять мирную демонстрацию рабочих, объявивших забастовку на его пушечном заводе в Крезо.

Никому не известная женщина, в простом пальто из грубой шерстяной ткани, с клетчатым платком на голове, первая подошла к заводчику и бросила ему в лицо:

— Убийца! Вон отсюда!

Шнейдер попытался спорить, но кто-то схватил его за шиворот, дотащил до выхода и выбросил за дверь.

— С империей покончено! — крикнули из толпы.

Это послужило сигналом к решительным действиям.

Народ заставил депутатов объявить о низложении Наполеона и его династии. Никто из приверженцев императора не осмелился выступить в его защиту. Толпа тотчас направилась в ратушу. Здесь без всяких промедлений провозгласили республику и создали новое правительство.

Как ликовал тогда Париж! «Вот, — думали, — кончилась власть богатых над бедными! Наконец-то неприятель, неудержимо приближающийся к столице, почувствует, что Франция снова стала сильна!» Весь Париж рвался в те дни навстречу пруссакам, чтобы прогнать их с французской земли. С каким нетерпением Париж ждал часа, когда новая власть, назвавшая себя «правительством национальной обороны», призовёт его на решительный бой с врагом отечества!..

Но недолго пришлось радоваться. Вскоре народ справедливо окрестил кучку новых правителей «правительством национальной измены».

Новая власть только на словах выдавала себя за республиканскую. На деле она ничем не отличалась от монархической и также служила капиталистам.

Глава правительства Трошю был откровенный монархист. Адвокат Жюль Ферри, назначенный после 4 сентября мэром Парижа, во время осады нажил целое состояние за счёт голодающей столицы. Министр иностранных дел Жюль Фавр был уличён в мошенничестве и подделке документов для личного обогащения.

Неудивительно, что на следующий же день после захвата власти это правительство обратилось к иностранным державам, умоляя о помощи против своего же народа.

Между тем наступление прусских войск на Париж всё развивалось и грозило Франции полным разгромом.

Опасаясь нового революционного взрыва, правительство решило впустить неприятеля в столицу и с помощью прусских солдат подавить народное движение.

Тайно договорившись с Бисмарком, правительство громогласно оповестило население, будто командование напрягает все силы для защиты Парижа. 20 января Трошю и в самом деле перешёл в наступление, сделав, однако, всё для того, чтобы оно окончилось неудачей. В первом же большом сражении наступавшие французские войска оказались без резервов и без орудий, а в то же самое время прусские войска беспрепятственно подвозили артиллерию и подкрепления. Артиллерийские офицеры-монархисты, такие же предатели, как и сам Трошю, получили приказ стрелять, не причиняя вреда неприятелю.

Так наступление окончилось позорным провалом, который был тщательно подготовлен главой французского правительства. На следующий же день Трошю заявил, что дальнейшее сопротивление невозможно и немедленная капитуляция неизбежна. Столица Франции была сдана пруссакам, которые перед тем тщетно осаждали её в течение ста тридцати двух дней.

Измена Трошю и позорное поражение армии вызвали всеобщее возмущение. Как и 4 сентября, народ снова вышел на улицы. Батальоны Национальной гвардии двигались из предместий к ратуше. Повсюду раздавались крики: «Долой правительство национальной измены!»

Но у ратуши, превращённой генералом Винуа в крепость, уже стояли войска, выведенные им заблаговременно из окопов. И на безоружные толпы народа, собравшиеся на площади, посыпался град пуль из окон и с крыши ратуши.

Революционное выступление было подавлено.

Подписав соглашение о капитуляции французской армии, правительство передало пруссакам большую часть фортов, гарнизоны которых сложили оружие к ногам победителей. С парижских укреплений были сняты пушки и выданы неприятелю. Побоялись тронуть только Национальную гвардию Парижа, так как она в значительной части состояла из пролетариев. Бисмарк и Трошю хорошо понимали, что Национальная гвардия не даст себя разоружить. Вооружённый рабочий Париж притаился и только ждал подходящей минуты для нового революционного выступления.

Зная это, прусское правительство торопило Трошю подписать мирный договор. Опасаясь, что французский народ восстанет против позорных условий, на какие согласилось французское правительство, Бисмарк потребовал немедленно назначить выборы в Национальное собрание. Он рассчитывал добиться избрания реакционного большинства. Это было не трудно: третья часть страны была оккупирована прусскими войсками; многие решительные и смелые люди, из тех, кому доверяли народные массы и кто мог ими руководить, были арестованы, а те, кто остались на свободе, не могли за короткий срок открыть глаза избирателям, в особенности в провинции, на хитросплетённый сговор Трошю и Бисмарка.

В результате таких скороспелых и подтасованных выборов, происходивших под давлением французских и прусских властей, в Национальное собрание прошло подавляющее большинство реакционеров. Главой нового правительства стал теперь Адольф Тьер.

Бисмарк торжествовал. Тьер согласился на все его притязания, и прусский канцлер фактически полновластно распоряжался судьбами Франции.

Первым делом Тьер поспешил обезоружить парижских рабочих и прежде всего лишить их артиллерии. Для этого был задуман коварный план.

Готовясь к сдаче города немцам, генералы Тьера «позабыли» вывезти четыреста пушек, установленных в тех районах Парижа, какие подлежали оккупации по условиям перемирия. Эти пушки принадлежали парижской Национальной гвардии, так как были куплены на собранные народом средства. Генерал Винуа предпочитал отдать орудия врагу, лишь бы они не остались в руках их законного владельца — народа.

Только 1 марта, в последнюю минуту перед вступлением пруссаков в Париж, батальонам федератов удалось увезти эти орудия за черту немецкой оккупации. Большинство пушек было поднято и установлено в рабочих предместьях, на возвышенностях Шомона, Бельвиля и Монмартра — самых высоких точках Парижа.

В спасении пушек, которые пришлось тащить на себе, приняло горячее участие население Парижа.

Генералы встревожились. Они решили во что бы то ни стало отобрать орудия и разоружить парижан.

Тьер отдал приказ применить военную силу и назначил генерала Винуа главным руководителем этой операции.

Подготовка к нападению на народ велась в строжайшей тайне.

На рассвете 18 марта три тысячи правительственных солдат под командой генерала Леконта прибыли на Монмартр, беспрепятственно взошли по склонам, арестовали часовых, перебили нескольких захваченных врасплох национальных гвардейцев и овладели пушками.

Выстрелы разбудили национальных гвардейцев и жителей предместья. Мужчины, женщины и дети бросились на улицы. Они убеждали солдат правительства не стрелять в своих, а там, где уговоры не помогали, окружали солдат и обезоруживали их.

Кри-Кри хорошо помнил день 18 марта. Он до некоторой степени чувствовал себя тоже участником этих больших событий. Хвастаться перед сверстниками он стеснялся, однако при случае не прочь был изобразить себя героем в их глазах, рассказывая, что с ним тогда произошло.

А случилось вот что. Когда генерал Леконт отдал приказание стрелять в толпу, осаждавшую пушки, солдаты взяли ружья на прицел. Дядя Жозеф схватил Кри-Кри за руку и, выйдя вместе с ним вперёд, сказал, обращаясь к солдатам:

— Стреляйте! Но знайте, что где-нибудь в другом месте другим солдатам приказывают в эту минуту стрелять в ваших отцов, сестёр и детей. Нигде народ не хочет больше жить в рабстве, голодать и терпеть измену правительства!

Вслед за Жозефом бросились вперёд женщины и дети. Малыши хватались ручонками за штыки, цеплялись за колёса орудий. Отовсюду раздавались крики:

— Да здравствует Коммуна! Да здравствует свобода!

Тогда произошло то, что должно было случиться, но чего не предвидели Тьер и его приспешники: солдаты отказались стрелять в толпу, бросились на своих офицеров, арестовали их и, повернув ружья прикладами вверх, начали брататься с народом.

Всеобщее ликование охватило рабочие районы. Федераты, люди в гражданском платье, женщины, дети пожимали друг другу руки, обнимались, пели песни, плясали.

Генерал Леконт, который утром рапортовал Тьеру о своей «победе» над восставшим Парижем, во второй половине того же самого дня был взят в плен.

Главнокомандующий Винуа отдал приказ об общем отступлении и, удирая, второпях потерял на бульваре Клиши своё кепи…

Так Париж стал свободным.

Теперь в ратушу вступили подлинные народные представители. Это была первая в мире рабочая власть.

Свергнутое «правительство национальной измены» во главе с Тьером бежало в Версаль — старую резиденцию[25] французских королей…

Вспоминая и вновь переживая эти события, Кри-Кри невольно сравнивал те дни, полные самых радужных надежд, с тревожными, хотя и по-прежнему бурными днями, какие Париж переживал сегодня. Отчего так произошло? На это он не мог дать ответа. Он знал только, что в последние дни парижане с небывалой до сего времени поспешностью начали готовиться к встрече врага, а укрепления внутри города вырастали как из-под земли.

Глядя на эту торопливую стройку, было трудно сказать, кто ею руководит. Казалось, что каждый выполняет свою повседневную работу. Одни копают землю, другие носят камни; дети работают лопатами, возят тачки; женщины шьют мешки и наполняют их землёй.

Кри-Кри ускорил шаг. Его сжигала неутолимая жажда деятельности.

Обойдя строящиеся заграждения на площади Бастилии, на улице Ла-Рокетт и на бульваре Вольтера, он повернул в сторону улицы Рампонно, где возводили баррикаду по плану Жозефа Бантара.

Здесь было занято всего несколько человек. У тротуара стоял седой, благообразного вида старик. Он окидывал проходящих внимательным взглядом и настойчиво повторял:

— Граждане, ваш камень! Каждый должен принести свою лепту Коммуне и дать хотя бы один камень!

Парижане не спрашивали, что это означает. Теперь, когда баррикады стали неотъемлемой частью парижских улиц, все знали, что каждый вывернутый из мостовой булыжник усиливает шансы на победу.

Красивая дама, постукивая высокими каблуками по плитам тротуара, пересекла путь Кри-Кри. Пугливо озираясь по сторонам, она хотела проскользнуть незамеченной.

Чуть повысив свой бесстрастный голос, старик произнёс:

— Гражданка, ваш камень!

Женщина испуганно повернулась в сторону старика и произнесла скороговоркой:

— Я тороплюсь к больному отцу, мне некогда!

— Если вы сами не можете, пусть кто-нибудь сделает это за вас, — настаивал неумолимый старик.

Весеннее, майское солнце, выглянув из-за облака, осветило золотыми лучами вывернутые камни мостовой, нагромождённые кучи щебня, брёвен, балок и растерянную даму рядом с федератами, трудившимися над постройкой баррикады.

Кри-Кри неизвестно почему вдруг стало весело. Повернувшись к незнакомке, он залихватски подбросил в воздух кепи и крикнул:

— Для вас, мадемуазель, я готов вывернуть хоть три камня! — И, заметив, что его слова понравились, лукаво добавил: — А для Коммуны — тридцать три!

Старик поднял голову и из-под нахмуренных бровей взглянул на Кри-Кри. Всегда улыбающиеся чёрные глаза мальчика и чуть приподнятые кверху уголки губ придавали насмешливое выражение его лицу. Старик ласково похлопал его по плечу:

— Хорошо, мальчик, хорошо! Тебе бы надо под ружьё!

А дама, смутившись, неловко ухватилась обеими руками за камень, приподняла его и снова опустила. Кри-Кри не заставил себя долго ждать, и камень был тотчас благополучно присоединён ко всё растущей куче булыжника.

Дама бросила мальчику благодарный взгляд, но Кри-Кри уже совершенно позабыл о ней.

Подражая взрослым федератам, он скинул куртку и, сидя посреди мостовой, начал усердно выворачивать камни из земли. Старик, улыбаясь, глядел на мальчика. А Кри-Кри, жалуясь не то самому себе, не то старику, бормотал:

— «Под ружьё»! Я и сам хочу под ружьё, но попробуйте убедите моего дядюшку Жозефа Бантара, что я взрослый. Не кочет он меня пускать, да и всё! Говорит, мне ещё рано. А я показал бы, как надо громить версальцев!

И, наверное, Кри-Кри почудилось, что у него в руках версалец, — с такой силой он набросился на подвернувшийся ему большой булыжник.

Старик понимающе кивнул головой:

— Тебя не пускает дядя, а меня — сын. Говорит, что я повоевал достаточно. Это верно! Немало дрался я на своём веку. И немало выпустил пуль в таких же господ, как те, что наступают сейчас на горло Коммуне. Но стать под ружьё ради Коммуны — это совсем другое дело. Ну ничего, мы ещё пригодимся! Правда, сынок? — И он лукаво посмотрел на Кри-Кри. — Ну-ка, подсоби Пьеру!

Кри-Кри вскочил и подошёл к молодому человеку, который трудился над железной бочкой, подкатывая её к груде булыжника, сваленного посреди мостовой.

— Ваш камень! — продолжал взывать голос старика.

— Ты тут сидишь с утра, и все дают тебе камни. А вот хлеба, наверное, никто не догадался тебе принести! — послышался звонкий голос зеленщицы, подкатившей свою тележку к ногам старика.

Она протянула ему небольшой свёрток.

— Спасибо, Клодина, не откажусь! А как поживает твой маленький коммунар? Всё сидит под капустным листом?

Оба громко рассмеялись, точно два товарища заговорщика, а лицо Клодины, как всегда при упоминании о её единственном сыне, приобрело то особенное выражение, какое свойственно только лицам счастливых матерей.

С первыми лучами солнца пускалась Клодина в путь по улицам квартала с тележкой, нагружённой свежими овощами, на которых блестели капельки росы. Её голос звонко раздавался в утреннем воздухе, когда она выкрикивала на разные лады: «Морковь, петрушка свежая, салат, сельдерей, редиска!..» Живописно выглядела её повозка, на которой были аккуратно разложены шары зелёной и красной капусты, горки тёмной фасоли, кучки ярких, золотившихся на солнце помидоров. Между овощами Клодина втыкала целые букеты из сельдерея, петрушки и укропа. А посреди всего этого великолепия восседал трёхлетний Клод. Ну и радовался же он своей ежедневной прогулке по утреннему Парижу! Ему никогда не надоедало глядеть по сторонам, а матери — перебрасываться с ним весёлыми шутками. Время от времени Клод запускал пухлую ручонку в букеты пунцовой редиски, выбирал самую крупную и с аппетитом вонзал в неё белые, острые, как у маленького зверька, зубы.

Домашние хозяйки, которым Клодина поставляла овощи, охотно оделяли гостинцами весёлого бутуза. Не было человека в квартале, который не знал бы зеленщицы Клодины и её Клода.

Вдали раздался раскатистый залп, за ним последовал другой, но занятые своим делом люди не обратили на них никакого внимания.

Кри-Кри весь ушёл в работу. Вместе с федератами он таскал камни, укладывал их рядами, громоздил на них мешки и брёвна.

Если и в работе он не отставал, то в песне безусловно был первым. В ритм движениям он затянул куплеты, которые распевал в те времена весь революционный Париж:

Я — Марианна.[26] Марианну
Все в мире знают — друг и враг.
Я веселиться не устану,
Заломлен красный мой колпак!

Иди же, Марианна,
И будет враг разбит.
Буди — уже не рано —
Того, кто спит!

Молотобоец возле горна,
Кузнец, моряк на корабле,
Шахтёр, в дыре сокрытый чёрной,
И старый пахарь на земле!
Вас буржуа лишает хлеба,
Суля на небе радость дней…
Одна издёвка! Пусто небо,
А наши ямы всё полней!

Иди же, Марианна,
И будет враг разбит.
Буди — уже не рано —
Того, кто спит![27]

Глава четвёртая

Три друга

Однако время шло. Как ни был Шарло увлечён своей работой, он отнюдь не собирался опаздывать на торжество свержения колонны. Отбросив в сторону лопату, он стал надевать куртку.

— Здорово, Кри-Кри! — услышал он позади себя.

Кри-Кри обернулся и увидел высокого складного юношу. Это был его приятель Гастон Клер. Поверх синей куртки на нём был кожаный фартук, на руке болталась пара деревянных колодок. Он казался значительно выше и старше крепкого, коренастого Кри-Кри, хотя по возрасту они были почти однолетки. В день объявления Коммуны Гастону исполнилось пятнадцать лет. Кри-Кри недоставало до пятнадцати трёх месяцев.

У Гастона были мягкие светлые волосы, немного мечтательные голубые глаза. Чуть заметный пушок слабо вырисовывался над верхней губой.

Мальчики подружились не так давно.

Однажды мадам Дидье понадобилось починить туфли, и она послала Кри-Кри к сапожнику. Там он увидел Гастона, недавно приехавшего в Париж.

Деревенский житель вначале боялся большого города. Шум и непрерывное движение на улицах столицы смущали его.

Кри-Кри позабыл, что он сам уроженец провинции, и, считая себя теперь истым парижанином, свысока отнёсся к долговязому подмастерью, ничего не понимавшему в деликатной городской обуви. Вместе с другими подмастерьями и мальчишками дома, где жил сапожник, Кри-Кри называл Гастона «деревенщиной» за его привязанность к сельской жизни. Предметом постоянных шуток была корова Рыжая, принадлежавшая семейству Клер. Простодушный Гастон сам давал повод для таких шуток, делясь получаемыми из дому новостями: сколько Рыжая даёт молока, когда ей время отелиться…

Однажды дядя сердито упрекнул Шарло:

— С каких это пор ты причислил себя к чванным аристократам и начал с презрением отзываться о деревенской жизни? Кому-кому, а тебе не пристало забывать о том, как тяжела доля крестьянина, который до глубокой старости работает на земле, чтобы платить помещику непосильные подати. Можно только уважать Гастона за то, что он интересуется хозяйством своих родителей. Он-то не позабыл, что значит для них корова.

Кри-Кри смутился. Он не сразу понял, почему так обрушился на него дядя Жозеф, и стал было оправдываться:

— Я не хотел обидеть Гастона…

— Ещё бы! — прервал его Жозеф. — Этого только не хватало! Для Гастона тут нет ничего обидного. А за тебя мне стыдно. Ты должен учиться у Гастона, а вместо этого смотришь на него свысока.

С тех пор Шарло стал по-иному относиться к Гастону. К тому же молодой сапожник оказался охотником до чтения книг, для чего всегда находил время.

Своими увлекательными рассказами о прочитанном Гастон вскоре завоевал уважение Кри-Кри. Вместе с уважением росла и горячая привязанность к Гастону.

Мадам Дидье по-своему оценила «долговязого», как она окрестила Гастона с первого дня. Он очень угодил ей своей работой, и она требовала от сапожника, чтобы её ботинки непременно чинил Гастон. И в самом деле, юноша с крестьянским долготерпением готов был десять раз переделать заплатку, если она почему-либо не нравилась ему самому или заказчику.

Восемнадцатое марта ещё теснее сблизило мальчиков.

В тот памятный день, когда Кри-Кри рука об руку с дядей Жозефом бесстрашно стоял перед солдатскими штыками, Гастон вдруг заметил поблизости офицера, который вытащил из кобуры револьвер и стал целиться в одного из Бантаров. Гастон тотчас бросился к офицеру, но его опередили: чей-то приклад опустился на плечо врага и оружие выпало из его рук.

Гастон подобрал револьвер.

Когда солдаты опустили ружья и стали брататься с восставшими парижанами, Гастон подбежал к другу, держа в руках оружие.

— Возьми, Шарло! — крикнул он. — Это твой трофей! В нём пуля, которая предназначалась тебе или дяде Жозефу.

И Гастон рассказал всё, что видел.

Оружие, правда, не досталось мальчикам: его отобрал Жозеф Бантар. Но трофейный револьвер связал их нерушимой дружбой.

Все недоразумения и обиды первых дней знакомства казались давно минувшими. Да и были ли они когда! Ни Кри-Кри, ни Гастон не помнили об этом…

— Ты что? Камни выворачиваешь? Это дело! — обратился Гастон к Шарло. — Послушай, что я тебе предложу: давай-ка запишемся в батальон школьников. Я уже договорился с командиром. Да чего там, в самом деле! И Пьер, и Антуан, и Леон уже в батальоне. Сначала туда не принимали до пятнадцати лет, а теперь берут уже и четырнадцатилетних.

— Вот это здорово! — протянул Кри-Кри, с завистью глядя на товарища. — И я пошёл бы, да… — И Кри-Кри смущённо почесал затылок.

— Боишься хозяйки? — насмешливо спросил Гастон.

— Что там хозяйка! — рассердился Кри-Кри. — Очень она мне нужна! Ты же знаешь, мне не велит дядя Жозеф. Не пускает ни за что и всё приговаривает: «Я сам позову тебя, Шарло, на баррикады, когда настанет время». Видно, время ещё не наступило! — в голосе Кри-Кри послышалась досада.

— Д-да… — протянул Гастон. — Жозеф Бантар — это дело серьёзное.

— И потом, как оставить Мари? Ей так плохо приходится! Мать всё время хворает.

— Да, Мари без тебя будет трудно, — серьёзно подтвердил Гастон. — Но всё-таки жаль, что ты не пойдёшь со мной в батальон!

Прислушиваясь к орудийному гулу, он добавил:

— Не унимаются, негодяи! Когда же наконец мы заставим их замолчать! Дядя Жозеф тебе ничего не рассказывал? Ему небось всё известно…

— Кому же, как не члену Коммуны, всё знать! — снова оживился Кри-Кри. — Дядя говорит, что версальцам никогда не пройти в Париж.

— Так-то оно так! Но когда наконец наши погонят их подальше от Парижа? — продолжал допытываться Гастон.

— Чудак ты! Версальцам помогают пруссаки, а Париж — один, — объяснял Кри-Кри своему другу. — Надо подождать, пока не придёт помощь других городов.

— Хорошо бы! Да вот в Лионе и Марселе восстание уже подавлено.

— Ну и что ж из этого! — возразил Кри-Кри с оттенком упрёка в голосе. — Сегодня подавлено, а завтра снова начнётся. Только бы удержаться, и тогда рабочие повсюду сделают то же, что и в Париже.

— Я и сам так думаю, — согласился Гастон с мнением более осведомлённого Кри-Кри: официанту кафе чаще выпадает случай услышать интересную новость, чем подмастерью сапожника. Всё же Гастон добавил: — Плохо только, что мы подпустили версальцев так близко к Парижу!

Но И Кри-Кри не сдавался.

— Это ещё ничего не значит, — с важностью сказал он. — Ты позабыл, что первого марта пруссаки вошли даже в самый Париж. Тогда и вовсе им ничто не мешало, никто в них не стрелял. А долго они тут погуляли? Через два дня убрались восвояси! Невесело им тогда показалось в Париже!

— Ещё бы! — подхватил Гастон. — В какой магазин ни сунутся, всюду висит надпись в чёрной раме: «Закрыто по случаю национального траура». Один молодчик пришёл к тётушке Пишу — у неё своя коза — и просит продать молока, а она ему: «У козы молоко пропало по случаю национального траура». Немец как завопит: «Разрази вас гром! Проклятый город весь населён ведьмами да дьяволами!»

Мальчики весело рассмеялись, вспомнив, какую суровую встречу приготовило население Парижа немецким оккупационным войскам, занявшим район Елисейских полей[28] после позорного перемирия.

Вдруг оба насторожённо прислушались к звонкому голосу, донёсшемуся издалека:

— Душистые фиалки!

— Это Мари! — воскликнул Гастон.

В самом деле, пересекая площадь, к ним приближалась стройная, лёгкая фигурка цветочницы Мари. Слегка согнувшись под тяжестью корзинки с цветами, девочка шла, время от времени выкрикивая мелодичным голосом:

— Купите душистых фиалок! Всего два су!..

— Мари, Мари, сюда!

Вскочив на груду камней, Кри-Кри стал махать рукой.

Заметив его, девочка ускорила шаг.

Гастон двинулся ей навстречу.

— Мадемуазель, — церемонно начал он, — позвольте представиться: Гастон Клер, бывший подмастерье сапожника Буле, ныне рядовой батальона школьников. Прощай колодки! Прощай передник!

— Может ли это быть! — с чувством произнесла Мари. Её лицо выразило искреннее восхищение. Она забросала Гастона вопросами: — У тебя будет настоящая военная форма? Ты придёшь мне показаться? Когда ты уходишь? Неужели ты получишь ружьё? Разве ты умеешь стрелять?..

Гастон хотел сказать, что умеет, но, бросив взгляд на Кри-Кри, не решился солгать.

— Не знаю, не пробовал, — честно признался он. — Но хорошо бросаю камни, на лету сшибаю воробья.

— Версальцы мало похожи на воробьёв, — язвительно заметил Шарло. — Вот я так стреляю без промаха. Жаль патронов, а то я показал бы, как надо сшибать воробья не камнем, а пулей. Верно, Мари?

Но девочка не слушала Кри-Кри. Она больше интересовалась Гастоном, которому было приятно её внимание.

— Не такое уж это трудное дело, — сказал он, взглянув с укором на Кри-Кри. — Научусь и я. На школьников пока никто не жаловался. Они патронов зря не тратят!.. Но мне пора. Заболтался я тут с вами. Снесу сейчас хозяину вот эти игрушки, — он показал на колодки, — и… прямо на редут!.. Послушай, Мари, подари мне что-нибудь на память. Уходящим на войну всегда дают какой-либо пустячок на счастье. Так уж водится…

— С удовольствием! — вспыхнула Мари. — Но что я могу тебе дать? Вот разве цветы. Смотри, какие свежие! Сегодня я раненько пробралась в лес, пока не началась стрельба. Солнце ещё не вставало, а у меня уже были готовы букеты.

Она выбрала самый пышный букетик крупных фиалок, затем наклонилась и чуть коснулась цветов губами.

Это не укрылось от насмешливого взгляда Шарло. Равнодушным тоном он сказал:

— Уж не Аннет ли Ромар ты подражаешь? Она тоже целовала цветы, передавая их Грегуару, когда он уходил на форт Нейи. Но ведь Аннет его невеста.

— Кто знает, может быть, я не вернусь, — сказал Гастон, чтобы выручить Мари.

В его голосе не было страха, но Мари вздрогнула и схватила обеими руками руку Гастона. Взволнованная, она не находила слов, чтобы выразить переполнявшие её чувства.

После небольшой паузы она ещё раз поцеловала цветы и передала их юному коммунару.

Лицо Гастона просияло.

— До свидания, друзья! Убегаю! — заторопился он.

Стараясь скрыть беспокойство, Мари спросила:

— Ты ещё придёшь, Гастон?

— Непременно! — весело ответил Гастон и пошёл, не оборачиваясь, быстрыми шагами.

Кри-Кри молча смотрел ему вслед.

Мари привыкла читать мысли своего друга, всегда отражавшиеся на его открытом, подвижном лице. Она без труда поняла, как хотел бы сейчас Кри-Кри вместе с Гастоном и другими школьниками схватиться с врагом. Она выбрала ещё букет фиалок и протянула его Шарло:

— На, возьми, Кри-Кри! Это самые лучшие.

— А мне за что? — неожиданно резко сказал Кри-Кри, не принимая цветов. — Это ты из жалости? Нет уж, обо мне не беспокойся!

Глаза Мари наполнились слезами. Казалось, ещё мгновение — и она расплачется.

Кри-Кри смутился. Он много бы отдал, чтобы вернуть обидные слова, и поспешил загладить свой промах:

— Я ведь пошутил, Мари… Ну и хорош же я! Совсем забыл! Посмотри, что я тебе принёс.

Он вытащил из кармана лепёшку из тёмной муки, смешанной с отрубями.

Хотя Мари не ела с утра, она обрадовалась не столько хлебцу, сколько раскаянию Кри-Кри, и сказала:

— Как кстати! Я не могла сегодня купить хлеба. В булочной такие очереди! Если бы ждать, я пришла бы сюда не раньше двенадцати часов.

Она взяла лепёшку и уже откусила было кусочек, как вдруг спохватилась:

— А ты, Кри-Кри? Это же твоя порция!

— Нет-нет! — поспешил ответить Шарло. — Кушай на здоровье! Это я приберёг для тебя.

Мари с нескрываемым удовольствием продолжала уписывать лепёшку. Щёки её раскраснелись, глаза заблестели.

— Но мне надо идти! Я сегодня не заработала ещё ни одного су, — вдруг сказала она.

— Желаю тебе удачи! — покровительственно напутствовал её Кри-Кри. — Мне тоже пора! Ведь сегодня повалят Вандомскую колонну. У меня есть пропуск.

К удивлению Кри-Кри, сообщённая им важная новость не вызвала у Мари живого отклика. Взволнованная прощанием с Гастоном, она подняла с земли корзинку и медленно пошла вдоль баррикады.

Скоро снова послышалось издали:

— Купите цветов! Два су букетик! Только два су!..

Недолго думая Кри-Кри свернул к площади Бастилии, чтобы оттуда вместе с дядей Жозефом направиться на Вандомскую площадь.

На площади Бастилии всё ещё продолжался весенний базар. Казалось, парижское население не собирается отказываться от своих привычек из-за того, что палят пушки и то и дело возникают пожары от версальских зажигательных снарядов.

Мальчишки-газетчики пронзительно выкрикивали:

— «Пер Дюшен», «Крик народа», «Бои у стен Парижа», «Мститель», «Раскрыт заговор в военном училище», «Марсельеза», «Статья Артура Арну», «Правительственная газета»[29]«Постановление Коммуны об увеличении жалованья учителям и учительницам», «Готовится декрет об отпусках для рабочих и служащих»!..

Тут же, прямо на камнях площади, старый кукольник расстелил красный коврик, и, управляемые его искусной рукой, выскакивали из-за ширм уродливые рожи ненавистных народу версальских министров. Отвратительный, знакомый всему Парижу карлик бился словно в истерике, припадая к огромному сапогу свирепого Бисмарка, и умолял: «Всё возьми, пол-Франции не пожалею, только помоги задушить революцию! Ах, скорее!!!»

На тротуарах в живописном беспорядке расположились с корзинками торговки яблоками, каштанами, жареным картофелем. Даже букинисты разложили свои ветхие книги и гравюры на мостовой, под солнышком.

На этот раз Кри-Кри не задерживался ни около качелей, откуда неслись заманчивые весёлые возгласы, ни около лихо вертевшихся коней карусели, ни у балаганов, в дверях которых актёры зазывали прохожих. Он протиснулся сквозь самую гущу толпы и вышел на противоположную сторону, к Венсенскому вокзалу.

Мальчик ждал недолго. Вскоре показалась грузная фигура Бантара, шагавшего рядом с каким-то офицером.

Происходил смотр батальонов, уходивших на крепостные валы. Бантар напутствовал национальных гвардейцев, которые шли на помощь войскам, защищавшим подступы к Парижу.

Кри-Кри присоединился к группе людей, собравшихся здесь, чтобы послать храбрецам братский привет и пожелать успеха. Но не прошло и нескольких минут, как он увидел Гастона в форме федерата: юноша направлялся прямо к нему.

Кри-Кри и обрадовался и удивился. Давно ли они расстались на улице Рампонно!

— Как ты сюда попал?

Один и тот же вопрос был задан мальчиками одновременно.

— Я — к дяде Жозефу.

— А я — на сборный пункт. Хорошо, что и ты сюда пришёл. Ты мне очень нужен, Шарло, — сказал Гастон и огляделся вокруг.

Кри-Кри заметил, что его друг не то озадачен, не то взволнован.

— Видишь ли, — проговорил Гастон нерешительно, — я хотел тебя кое о чём попросить.

— В чём дело?

— Не знаю, как ты на это посмотришь… — И яркая краска залила лицо, уши и даже шею Гастона.

Видя смущение друга, Кри-Кри заинтересовался ещё больше:

— Говори! Говори же!

— Видишь ли, неизвестно, вернусь я с баррикады или нет. Мне хотелось бы…

— Не тяни! Говори прямо!

— Я написал стихотворение, и предлинное… для Мари, понимаешь? Запомни из него хоть четыре строчки.

Кри-Кри даже присвистнул от неожиданности:

— Ты знаешь, я и сам не промах насчёт стихов, но мне и в голову не приходило посвящать стихи… девчонке!

— Так ведь я только на тот случай, если меня убьют, — смущённо сказал Гастон.

Кри-Кри тотчас пожалел о нечаянно вырвавшихся словах.

— Говори, я запомню целиком, — поспешил он заверить друга. — Увидишь, я всё запомню!

Гастон на мгновение задумался, как бы припоминая, и затем произнёс очень просто, но с глубоким чувством:

Мари, твой светлый облик
Всегда передо мной!
Мари, моя подруга,
Прощай! Иду я в бой!

Гастон произносил эти строки, а Кри-Кри понимающе кивал в такт головой. Затем не выдержал и сказал:

— Только почему «светлый облик»? По-моему, лучше «нежный». Впрочем, если тебе так больше нравится, мне всё равно, но я бы написал «нежный».

— Ну, повтори, повтори, чтобы я был уверен! — торопил Гастон.

Кри-Кри исполнил просьбу друга.

— Хорошо! Теперь я могу идти спокойно… Рассказывают, что в деревнях, где водворились версальцы, кровь льётся рекой. Они не щадят ни женщин, ни детей… Надо подумать о Мари. Береги её!

— Можешь не сомневаться, сюда они никогда не пройдут.

— Давай-ка обнимемся на прощание!

Друзья порывисто обнялись.

Гастон первый высвободился из объятий Кри-Кри и быстро зашагал но площади.

— Гастон! Гастон! — окликнул его Кри-Кри и бросился за ним вдогонку.

Юноша остановился.

— Когда мы увидимся? — спросил Кри-Кри.

— Не знаю. Говорят, нас сперва отправят рыть траншею у Сен-Флорентийского редута.

— Так это же близ Тюильрийского сада! Знаешь что, Гастон? В воскресенье там большой концерт в пользу вдов и сирот. Приходи туда, и мы с Мари там будем.

— Это дело! — весело отозвался Гастон. — Если только мне разрешат, — добавил он, хлопнув Кри-Кри по плечу.

— А что, если я приду к тебе завтра на редут? Можно?

— Приходи! Если не пустят — посвисти: я выйду к тебе… А как ты уйдёшь из кафе? — бросил на ходу Гастон, направляясь к сборному пункту.

— Я надоумлю хозяйку послать меня за цикорием на площадь Согласия, а оттуда до твоей баррикады рукой подать! — крикнул Шарло вслед Гастону.

Между тем два батальона национальных гвардейцев уже построились, и барабаны возвестили начало их славного боевого похода.

На их место у здания вокзала стали сходиться юные коммунары, и среди них Кри-Кри легко отыскал стройную фигуру своего друга.

В то же время мальчик не терял из виду и дядю Жозефа. Бантар, пожав руку офицеру, направился к баррикаде, замыкавшей проход с улицы Сен-Антуан: там он условился встретиться с Шарло, чтобы вместе продолжать путь к Вандомской площади.

Глава пятая

Вандомская колонна

16 мая омнибус — редкое в те дни явление, на улицах Парижа — курсировал между площадями Бастилии и Согласия для пассажиров, имевших пропуск на торжества по случаю свержения колонны.

Шарло и Жозеф скоро присоединились к непрерывному потоку людей, устремившихся с площади Согласия по улицам Риволи и Кастильонской на Вандомскую площадь.

Темой всех разговоров было предстоящее событие, и Кри-Кри старался ничего не пропустить мимо ушей.

До его слуха донеслись слова молодого человека, шагавшего впереди рядом с другим, несколько постарше:

— Я живу тут совсем неподалёку. Все окна мы заклеили бумажными лентами, чтобы стёкла не посыпались от сотрясения. Боюсь только, как бы бронзовый император не отскочил при падении и не пожаловал нежданным гостем в наш дом.

— Да нет, этого бояться нечего: императоры не заходят в рабочие дома, — усмехнулся второй. — Ты слышал, — продолжал он, — говорят, один американский банкир, из самых богатых, хотел купить у Коммуны Вандомскую колонну, чтобы поставить её потом в Центральном парке в Нью-Йорке.

— Как же так? — удивился первый. — Ведь в Америке, поди, республика…

— Что ж ты думаешь! Такова цена американским республиканцам! На словах они демократы, а на деле почитают деспотов.

— Некоторые газеты всё-таки отстаивают колонну, называя её большим произведением искусства.

— Это болтают писаки из тех, что остались на содержании у Версаля. Коммуна всё ещё разрешает этим тёмным листкам ежедневно распускать по городу всевозможную клевету на коммунаров. «Произведение искусства»! Какая нелепость! Да знаешь ли ты, что известный всему миру художник Курбе предложил убрать этот памятник с первого дня, как стал во главе Свободной ассоциации художников. Это он внёс предложение сбросить деспота и на его пьедестале установить статую в честь победы революции восемнадцатого марта. Курбе говорит, что Вандомская колонна не представляет никакой художественной ценности. Она лишь позорит Францию, потому что прославляет идею войны и завоеваний, которые нужны только императору и богачам, но ненавистны народу…

— Абади продолжает получать от тьеровцев письма с угрозами, — услышал Кри-Кри разговор других прохожих, слева. — Пишут, что его ждёт смерть, если он доведёт дело до конца. Ведь…

Толпа оттеснила говоривших от Кри-Кри, и он не услышал конца фразы!

— Дядя Жозеф, кто такой Абади? — спросил он.

— Абади — инженер. Коммуна поручила ему всю подготовку к свержению колонны, а бонапартисты хотят сохранить её во что бы то ни стало и дошли до того, что угрожают Абади.

Вандомская площадь была полна народу. Любопытные, не получившие пропусков, заняли все крыши.

Пестрота костюмов, шум голосов, суета, движение — всё это могло смутить и огорошить любого. У Кри-Кри, хоть он и привык к парижской сутолоке, разбегались глаза. Ему хотелось посмотреть и на колонну, для которой сегодня пробил последний час, и на запрудивших площадь защитников Коммуны.

Кого здесь только не было! И солдаты Национальной гвардии в форме, и добровольцы — рабочее население Парижа, и гарибальдийцы.[30] Последние были особенно живописны. Солнце обливало своими лучами их красные костюмы, ветер играл петушиными перьями на мягких шляпах. Их вооружение было разнообразно: ружья, карабины, сабли, тесаки…

Вандомская площадь невелика по сравнению с другими парижскими площадями и имеет восьмиугольную форму. Посредине площади высилась колонна. В этот день она походила на мачту большого корабля — так она была вся опутана канатами и блоками.

Сложные подготовительные работы к свержению колонны наконец закончились. Насыпь из земли, мусора и соломы в пять метров вышиной и десять шириной начиналась на расстоянии пятнадцати метров от цоколя. Слой песка покрывал ту часть подстилки, на которую должен был прийтись — самый сильный удар падающего памятника. Колонну прорезали наискось с двух сторон.

На возвышенности Нев-Пти-Шан был установлен ворот, прочно прикреплённый к земле. От него шёл к колонне толстый канат, охвативший кольцом её верхушку.

Кри-Кри очень хотелось подойти ближе и хорошенько рассмотреть отдельные детали памятника, который Наполеон отлил из тысячи двухсот неприятельских орудий. Но вокруг настила стояли ряды национальных гвардейцев; они не допускали никого подходить близко во избежание несчастного случая, возможного в ту минуту, когда сооружение будет падать.

Теперь Кри-Кри сожалел, что прежде, бывая столько раз на Вандомской площади, не удосужился разглядеть как следует бронзовую обшивку колонны. На бронзе, которая спиралью обвивала монумент, были изображены различные эпизоды наполеоновских войн.

Не только Кри-Кри, но многие присутствующие осаждали гвардейцев, желая подойти к колонне. Однако стража была неумолима.

Внезапно, при общей тишине, в воздухе разнеслись слова:

…О, если бы возможно было
Собрать всю кровь, пролитую тобой,
Она бы площадь всю Вандомскую залила
И с ней — чудовище с златою головой..

Кри-Кри узнал голос Виктора Лиможа. Поэт стоял невдалеке и смотрел на статую Бонапарта. Все молча повернули голову в его сторону. В глазах у многих можно было прочесть одобрение поэту, который сумел так хорошо выразить в эту минуту мысли и чувства парижан.

Напряжение толпы дошло до крайнего предела, когда наконец резкий свисток оповестил о наступлении торжественной минуты.

Сигнал подал морской капитан. Тотчас полковник Национальной гвардии в красном кепи с золотыми галунами взобрался на верхушку колонны и при криках толпы: «Да здравствует Коммуна!» — разорвал трёхцветное знамя, которое повесили там накануне.

Вслед за тем, по знаку того же морского капитана, несколько национальных гвардейцев и моряков направились к вороту. Послышался призывный звук рогов, и канат, который солдаты накручивали на ворот, стал медленно натягиваться.

Все взгляды устремились на колонну.

Бронзовый император, казалось, стоял так прочно на своём массивном постаменте, что его никак нельзя было поколебать.

Вдруг кто-то крикнул:

— Смотрите! Она падает!

Толпа замерла. Памятник покачнулся. Но в ту же минуту раздался сильный треск, похожий на взрыв. Натяжение каната ослабло, и колонна снова стояла неподвижно. Взгляды всех обратились туда, где вокруг ворота суетились люди. Два национальных гвардейца укладывали на носилки своего товарища. Нельзя было разобрать, ранен он или мёртв.

Ропот, возгласы возмущения неслись со всех сторон.

— Предательство! — кричали одни.

— Это дело рук версальских шпионов, не иначе! — возмущались другие.

— Довольно церемониться с врагами!

Звуки рога призвали толпу к спокойствию. На высокую насыпь поднялся инженер Абади и сказал:

— Подосланный Тьером негодяй вывел из строя ворот. Осколком убит национальный гвардеец Гюстав Питу. — Абади снял кепи, и все мужчины на площади обнажили голову. — Но недолго будет торжествовать враг, — продолжал Абади. — Через два часа ненавистный нам памятник всё же рухнет и бронзовый император будет валяться среди мусора.

Громом аплодисментов ответила толпа на слова инженера, которого минутой раньше готова была заподозрить в измене.

Второй, запасной, ворот был предусмотрительно приготовлен инженером заранее и находился неподалёку от площади. Абади приказал перенести его и сам принял участие в его установке. Вскоре новый ворот стоял на месте, а ровно в четыре часа всё было снова готово к свержению колонны.

Раздался сигнал. Но теперь толпа следила за канатом с некоторым недоверием и тревогой. Беспокоило даже лёгкое поскрипывание колёс и вала, на который наматывался канат. Но вот наконец памятник закачался и стал медленно наклоняться. Ещё секунда — и бронзовая громада заколебалась, наклонилась и, развалившись в воздухе на три части, рухнула. Земля содрогнулась при её падении. Голова деспота покатилась по мусору к ногам толпы. Оглушительный треск прозвучал как ответ на грохот версальских орудий, которые в этот день не замолкали ни на минуту: Тьер пытался помешать Парижу исполнить над тираном народный приговор.

Громкие крики торжествующей толпы слились с бурными звуками «Марсельезы», которую заиграли полковые оркестры.

Несколько человек из передних рядов подбежали к развалинам и водрузили на уцелевшем пьедестале красные знамёна.

Теперь ничто больше не сдерживало напора толпы. Все бросились подбирать мелкие осколки. Каждый хотел взять в руки и рассмотреть то, что было ещё недавно пресловутым Вандомским памятником.

Кри-Кри, конечно, не отставал от других. Забыв о дяде Жозефе, он пустился на поиски какого-нибудь любопытного кусочка бронзы, чтобы отнести его на память Мари, раз она не могла сама здесь присутствовать.

Ему посчастливилось: он нашёл кусок лаврового венка Наполеона, блестевший, как чистое золото. Кри-Кри подобрал его и спрятал в карман.

Стоявшие тут же два мальчугана, добыча которых была менее богата, тотчас предложили Кри-Кри обменять его драгоценность на куски бронзовой обшивки; в придачу один из них обещал пять су. Денег, конечно, у Шарло никогда не бывало. Он почесал в затылке, раздумывая, не согласиться ли ему на мену. На пять су он мог бы купить для Мари горячего картофеля или жареных каштанов… Но потом он всё же решил, что Мари будет приятно получить кусочек императорского лавра.

Кри-Кри был не прочь продолжить поиски, но снова прозвучал рог. На этот раз он возвещал о том, что один из членов Коммуны будет держать речь. Расшумевшаяся толпа сразу притихла. Все головы повернулись в ту сторону, где только что высилась колонна. Теперь на цоколе развевалось пять красных флагов.

Для Кри-Кри было приятной неожиданностью, что на трибуну поднялся Жозеф Бантар.

Явственно и чётко доносилась речь Бантара, взволнованного, полного гнева против версальцев и уверенности в том, что справедливое дело восторжествует:

— Сегодняшний день войдёт в историю как великий день. Наполеон Первый хотел создать славу себе и Франции на крови других народов. Мы же, водружая на обломках этой колонны красные знамёна, хотим равноправия и счастья для всех народов. Отныне площадь будет именоваться Международной, в знак единства рабочих всех стран!..

Одобрительными возгласами толпа поощряла его продолжать речь, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание.

— Первый Бонапарт принёс в жертву своей ненасытной жажде господства миллионы детей из народа, — продолжал Жозеф, — своими руками он задушил республику, которую поклялся защищать. Преследуя всех, кто хотел быть свободным, он стремился туже затянуть петлю на шее бедного люда, чтобы самовластно царствовать, попирая его права.

Злодейства Бонапарта начались восемнадцатого брюмера,[31] когда он нарушил присягу и учинил кровавую бойню. Народы Европы стонали от наполеоновских нашествий. Но потом Франция дорогой ценой расплатилась за дела её монарха, который прикрывал свои преступления пышными словами о благе нации. Разрушая сегодня символ угнетения, Коммуна клеймит негодяев и предателей, которые выдают себя за демократов, а в решительную минуту схватки рабочих с поработителями наносят пролетариям удар в спину. Уже сколько раз Париж поддавался обману этих волков в овечьей шкуре! Сколько раз гибли французы и их благородные надежды рассыпались в прах из-за такого благодушия.

Неспроста на этой самой площади народ разрушает второй памятник, воздвигнутый для прославления монарха. Первым была статуя Людовика Четырнадцатого, уничтоженная восставшими парижанами в 1792 году.

Пусть каждый из вас твёрдо знает: если Коммуна когда-либо воздвигнет памятник, он никогда не прославит разбойника, а запечатлеет в памяти потомства лишь славные подвиги, несущие народам свободу или победу в труде и науке.

Однако, провозгласив Коммуну, мы ещё не установили социализма. Ещё много придётся трудиться и долго бороться. Но я спрашиваю вас: разве не легче нам станет, если вместо угнетателей у власти будут стоять рабочие и крестьяне? Кто скорее подумает о том, чтобы взять у земли побольше хлеба и справедливо разделить его между нуждающимися? Кто постарается, чтобы легче работалось на фабрике и лучше жилось рабочей семье? Кто скорее позаботится, чтобы не лилась кровь солдат ради хищнической выгоды эксплуататоров?

— Да здравствует Коммуна! Умрём за Коммуну! — раздалось со всех сторон.

Когда снова установилась тишина, Бантар закончил:

— Да послужат эти бронзовые обломки напоминанием всем честолюбцам, стремящимся к власти и притесняющим рабочих: их ждёт такая же судьба!

Мощные звуки оркестров и многоголосый хор толпы покрыли слова оратора.

Не успела ещё отзвучать боевая песня освобождённого народа, как с улицы Мира донеслись траурные звуки.

Жозеф спустился с трибуны и, взяв Кри-Кри под руку, сказал:

— Идём, Шарло! Это хоронят национальных гвардейцев, павших вчера у ворот Майо.

Перед зданием госпиталя на улице Мира стояли три траурные колесницы. Красные знамёна развевались на четырёх углах каждой из них. Гробы утопали в цветах.

Ожидали окончания торжества на Вандомской площади, чтобы двинуться на кладбище Пер-Лашез. Ничто не нарушало благоговейной тишины. Все стояли в молчании, грустно понурив обнажённые головы.

Вдруг откуда-то появился человек в шляпе, которая резко выделялась на фоне непокрытых голов. Федерат бесшумно приблизился к неизвестному и, не говоря ни слова, сбил с его головы шляпу прямо в канаву и вернулся на своё место. Подозрительный человек не осмелился протестовать, и все о нём тотчас позабыли.

На возвышение, наспех сколоченное из досок и прикрытое красной материей, взошёл член Коммуны Артур Арну.

Сюда же направился и Бантар. Красный шарф члена Коммуны оказал своё действие: толпа молча расступилась, освобождая Жозефу и его племяннику проход к колесницам.

— Теперь вы знаете своих врагов, — говорил Арну, — знаете, что они бездушны, и вы должны отстаивать собственную жизнь, жизнь ваших жён, детей и отцов против их мести… Если враг восторжествует — не только вожаки, все обречены на смерть! Версальцы хотят уничтожить Париж. Они понимают, что парижан можно победить, но и тогда они сохранят свою свободную мысль, своё уничтожающее презрение и ненависть к угнетателям. Версальцы боятся вас всех одинаково. Для них вы судьи, которых нельзя купить, совесть, чьи укоры нельзя заглушить. Вот почему Париж не получит прощения. Этот город — голова и руки революции — не может надеяться на пощаду. Вас убьют всех, не разбирая ни пола, ни возраста, ни чина…

Горячую речь Арну не встретили, как обычно, бурными аплодисментами и возгласами одобрения. Слишком торжественна была минута, слишком благоговейно молчание, чтобы его нарушить. Только женщина в чёрной косынке, стоявшая у гроба мужа, лейтенанта Шатле, прижала к груди трёх своих осиротевших детей и сказала прерывающимся от слёз голосом:

— Арман, Мари, Люси, повторяйте вместе со мной: «Да здравствует республика! Да здравствует Коммуна!»

Дети, из которых младшему было семь лет, тихо, но отчётливо повторяли за матерью слова священной революционной присяги.

— Навсегда запомните эти слова! — добавила мать вполголоса.

Арну сделал знак, и траурная процессия медленно тронулась в путь, направляясь по длинной улице Риволи к кладбищу Пер-Лашез.

Кри-Кри оказался совсем близко от первой колесницы. В гробу лежал пожилой мужчина с густой чёрной бородой, чуть тронутой сединой. Пуля попала в висок, и вся правая сторона его лица была обвязана. Но Кри-Кри почудилось в нём что-то знакомое.

В его воображении возникло другое видение: образ отца, павшего в борьбе с тем же врагом, за то же справедливое дело. С тех пор прошло всего два года, но тогда на похоронах не играл оркестр и за гробом не шли боевые товарищи.

Отец Кри-Кри, Жан Бантар, в числе тринадцати других рабочих был убит в Рикомари имперскими войсками, расстрелявшими демонстрацию бастовавших шахтёров в июле 1869 года. Под страхом новых расстрелов власти запретили организованные похороны убитых рабочих и следили за тем, чтобы при погребении присутствовали лишь самые близкие родственники. Жана Бантара провожали только два человека: сын и брат. Мать Шарло умерла, когда ему исполнилось шесть лет. Он родился в деревне в тяжёлый для французских трудящихся 1857 год, когда четвёртый подряд неурожай довёл крестьян до полного обнищания…

Толпа, сопровождавшая траурную процессию, не только не уменьшалась, но по мере приближения к кладбищу непрерывно росла.

На всём пути следования печальных колесниц встречные, как и у Дворца промышленности, безмолвно обнажали головы, провожая долгим взглядом неизвестных им героев Коммуны.

…Возвращаясь в «Весёлый сверчок», молодой Бантар сделал небольшой крюк, чтобы пройти мимо Сен-Флорентийского редута. Ему хотелось убедиться, не здесь ли его друг. Но тщетно два раза просвистал он условленный мотив — Гастон не отозвался на сигнал.

Кри-Кри подождал немного, поглядел, как возводится баррикада, как быстро растёт свежая земляная насыпь укрепления, и тронулся дальше, утешаясь мыслью о завтрашней встрече.

Глава шестая

Человек с блокнотом

Часы пробили шесть раз, и каждый их удар тревожно отзывался в сердце молодого официанта «Весёлого сверчка». Весь день сегодня Кри-Кри удивлял хозяйку необычным для него рвением, а главное, несвойственными ему смирением и покорностью.

«Что приключилось с мальчишкой?» — недоумевала мадам Дидье. Её изумляла резкая перемена в поведении мальчика после вчерашней прогулки с дядюшкой на Вандомскую площадь.

Ещё утром, как только мадам Дидье пришла в кафе, её поразили необыкновенная чистота и порядок, наведённые Кри-Кри в помещении. Пыль была тщательно сметена, пол натёрт до блеска. Мальчик всё делал бесшумно, никого не задирая, ни над кем не подшучивая, и мадам Дидье не приходилось волноваться за посуду.

Хозяйка, конечно, не могла угадать причину, которая заставила её подручного изменить своё обычное поведение. Откуда ей было знать, что Кри-Кри обещал Гастону прийти к нему на Сен-Флорентийский редут!..

Стрелка часов неумолимо двигалась вперёд, и Кри-Кри поминутно посматривал то на неё, то на хозяйку. Мадам Дидье, по-видимому, не догадывалась, что он живой человек, а не автомат и нуждается в отдыхе. Впрочем, меньше всего он рассчитывал на её догадливость и чуткость и потому ещё с утра разработал план действий.

Кри-Кри репетировал про себя тонкую роль, которую собирался сейчас разыграть перед хозяйкой. Надо навести её на мысль, что пора сходить в магазин за продуктами. Прежде всего он напомнит ей, что цикорий подходит к концу, а в магазине Лангруа на площади Согласия его можно купить на два су дешевле, чем в других местах.

Как только звон с башни возвестил, что прошёл ещё час, Кри-Кри приступил к решительным действиям:

— Мадам Дидье, вы не забыли о том, что у нас осталось очень мало цикория?

Но в эту минуту вдруг раздался страшный грохот, от которого зазвенели стёкла открытых настежь окон и посуда в шкафах и на полках. Тотчас ещё несколько таких же раскатов грома последовало один за другим на юго-западной стороне Парижа…

Что это? Снаряды версальских батарей? Но в последнее время они падали очень часто и никогда не производили такого шума.

Мысль Кри-Кри весь день напряжённо работала в поисках повода для того, чтобы уйти пораньше, и теперь наконец выход был найден.

— Мадам Дидье, — крикнул он, — надо узнать, что произошло!

И, не дожидаясь разрешения хозяйки, Кри-Кри выбежал на улицу.

Куда направиться? В сторону Марсова поля? Оттуда доносился грохот страшных взрывов. Огненный столбя облака дыма стояли на горизонте. Высоко поднимались в воздух и тотчас разлетались во все стороны куски каких-то деревянных и железных предметов.

В первую минуту Кри-Кри растерялся. Как ни стремился он попасть на редут к Гастону, он бросился вслед за толпой, туда, где произошла катастрофа.

Скоро Шарло сообразил, что путь его лежит мимо ратуши. Можно забежать к дяде Жозефу и узнать, что случилось на Марсовом поле.

Однако Кри-Кри не понадобилось заходить в ратушу: стоявший у входа на часах федерат сообщил ему, что Бантар отправился на улицу Рапп, где произошёл взрыв крупнейшего патронного завода.

От ратуши до завода по всей набережной воздух пропитался гарью. На тротуарах валялись не убранные ещё осколки стекла, а кое-где и целые рамы.

На набережной Согласия народ двигался сплошной массой в сторону пожара.

Кри-Кри решил выбраться из толпы и найти дорогу посвободнее.

Подойдя к мосту Инвалидов, он отделился от толпы и пошёл по мосту. Никто не последовал его примеру: было известно, что построенная на левом берегу Сены баррикада закрывала кратчайший путь к Марсову полю. Кри-Кри рассчитывал преодолеть это препятствие.

Но, видно, не суждено ему было добраться до улицы Рапп быстрее других. Минуя последний пролёт моста, Кри-Кри заметил между двумя устоями человека с блокнотом в руке. Притаившись, человек записывал или, быть может, зарисовывал что-то в блокнот.

Наружность этого человека сразу привлекла внимание Шарло. Он отчётливо видел его сухой, тонкий профиль, орлиный нос, маленькие поджатые губы, подбородок с глубокой ямкой посредине. Тёмный штатский костюм плотно облегал мускулистое, крепкое тело.

Мальчик сразу невзлюбил незнакомца.

«Что делает здесь этот человек? Неспроста он смотрит на баррикаду! Он её срисовывает. Бьюсь об заклад — он её срисовывает!»

И тотчас Кри-Кри оказался возле незнакомца:

— Что вы здесь делаете?

Человек с блокнотом ничуть не обеспокоился внезапным вопросом Кри-Кри. Не торопясь спрятал карандаш в карман и, презрительно глядя на мальчика сверху вниз, процедил сквозь зубы:

— Проваливай!

Но Кри-Кри наслушался немало рассказов о бесчисленных версальских шпионах, и подозрительному незнакомцу нелегко было от него отделаться. Мальчик знал, что из-за благодушия и недостаточной бдительности правительства Коммуны шпионы проникали всюду и держали Тьера в курсе всех действий коммунаров.

— Для чего вы срисовываете баррикаду? — не отступал Кри-Кри.

Человек рассердился. Он нахмурил густые брови, быстро оглянулся направо, налево, сделал порывистое движение и вдруг круто остановился, как бы взвешивая, в какую сторону ему легче скрыться.

Кри-Кри понял его намерение. Но как быть? Удержать незнакомца один он был не в силах, отпустить его тоже было нельзя…

Люди шли своей дорогой, не сворачивая на мост. Кри-Кри засунул два пальца в рот и свистнул так оглушительно, что стоявший рядом подозрительный незнакомец вздрогнул.

— Сюда! Эй, граждане, сюда!

И тотчас толпа мальчишек, женщин, федератов, двигавшаяся по набережной Согласия, поспешила на его зов.

— Надо проверить документы этого человека! — возмущённо кричал Кри-Кри.

Он держал незнакомца за полу пиджака, хотя тот не трогался с места и стоял теперь как ни в чём не бывало, будто и не собирался никуда бежать.

В немногих словах Кри-Кри объяснил прохожим, чем привлёк его внимание человек и почему показался подозрительным.

Мнение толпы было единодушным:

— Задержать молодчика!

— Отвести в мэрию!

— В префектуру! К Риго![32]

— Вчера только поймали двух шпионов на площади Вож…

Увидев, что дело становится серьёзным, человек с блокнотом попытался обратить всё в шутку. Тоном, в котором, однако, уже не чувствовалось уверенности, он сказал:

— Граждане! Вас много, а я один. Я ничего не сделал, а вы хотите вести меня в мэрию. Я художник, а вы обращаетесь со мной как со шпионом…

— Покажи документы! — загудел широкоплечий мужчина, каменщик Бернар, работавший на баррикаде.

— Пожалуйста, вот мои документы, — ответил человек, назвавший себя художником, и полез в карман.

— Бросьте разговоры! Ведём его в мэрию, дядя Бернар!

— Какой-то глупый мальчишка поднял тревогу, и вы уже готовы задержать меня, честного гражданина! Видно, много у вас времени! — меняя тон, и теперь уже не шутливо, а возмущённо, заявил человек с блокнотом.

Но его уже вела, несла с собой волнующаяся толпа. Впереди бежал возбуждённый Кри-Кри.

— В мэрию! В мэрию! — раздавались голоса.

Вскоре они подошли к низкому тёмно-красному зданию. Это была мэрия шестого округа.

У здания мэрии стояли две открытые наёмные кареты. В одной из них сидела молодая девушка в белом подвенечном платье, с длинной вуалью и венком из белых цветов на голове. В глазах у неё стояли слёзы. Она говорила, то и дело вытирая глаза краешком фаты:

— Ну не всё ли равно, папа! Пусть нас зарегистрируют эти люди!

Папаша, одетый в чёрный парадный сюртук, не обращая внимания на слова дочери, сердито требовал:

— Неужели не осталось никого, кто мог бы зарегистрировать должным образом брак моей дочери с этим гражданином? — Папаша указал на жениха, которого, видимо, ничуть не беспокоило это неожиданное препятствие, возникшее на пути к браку.

Добродушный сержант ещё раз объяснил ему, что в мэрии сейчас никого нет, а что сам он регистрацией браков не занимается. Отец невесты ещё больше рассердился и приказал кучеру ехать на розыски «настоящей мэрии».

От Кри-Кри не укрылось, что подозрительный художник был не прочь воспользоваться этим случайным развлечением и ускользнуть. Но мальчик зорко за ним следил.

Стараясь перекричать невесту, жениха и папашу, споривших и между собой и с кучером, Кри-Кри требовал:

— Надо арестовать шпиона!

— Довольно с меня этой комедии! — закричал вдруг задержанный. Глаза его злобно засверкали, всё лицо и шея побагровели. — Отпустите меня и проваливайте к чёрту! — повторил он и зашагал было прочь.

— Э, нет, гражданин, не торопись! — раздался чей-то голос.

К великому своему удовольствию, Кри-Кри увидел, что к подозрительному незнакомцу подошёл молодой военный и взял его за руку.

— Идём, малый, — обратился он к Шарло. — Мы доставим задержанного куда следует.

— Я хочу его отвести к Жозефу Бантару. Уж он-то разберётся! — заявил Кри-Кри.

— Правильно! Отправляйся, Этьен, с мальчуганом на улицу Рапп. Я знаю, Бантар там. Время сейчас такое, что нужно быть начеку, — сказал военный и недружелюбно оглядел незнакомца с головы до ног.

Кри-Кри обрадовался: в лице Этьена, казалось ему, он получил надёжного союзника и помощника.

По дороге к улице Рапп они узнали от встречных прохожих, что взрыв завода — дело версальских агентов. Около пожарища задержали одного из них.

То и дело проносили убитых и раненых. Насчитывали десятки пострадавших. Кри-Кри узнал также, что последствия были бы ещё ужаснее, если бы не распорядительность Жозефа Бантара: он руководил тушением пожара, разборкой горящих корпусов; он же организовал помощь пострадавшим.

Кри-Кри очень хотелось рассказать своему новому другу Этьену о том, что Бантар приходится ему дядей, но он не решился.

Этьен вынул из кармана пачку папирос и закурил.

«Художник» тоже вытащил золотой портсигар и протянул его своему конвоиру:

— Пожалуйста!

— Благодарю, у меня свои, марсельские. Я к ним привык, — ответил Этьен, окидывая незнакомца недоверчивым взглядом.

— Напрасно! Мои, столичные, лучше… Слушайте, — развязно продолжал незнакомец, — вы, кажется, всерьёз подозреваете меня? Давайте объяснимся! Не будем терять время — оно дорого для вас и для меня. Я не срисовывал баррикаду, как показалось мальчику, а делал набросок для этюда.

— Какого этюда? — насмешливо спросил Этьен.

Он шёл нога в ногу с «художником», а сзади, в затылок, следовал Кри-Кри.

— «Ощетинившийся Париж» — так должна называться моя картина. Видите ли, я художник…

— Художник? — переспросил Этьен.

— Моя фамилия Анрио. Я художник по призванию, коммерсант по нужде, — вздохнул человек с блокнотом.

Пытаясь завоевать расположение мальчика, он повернулся к Этьену и продолжал:

— Должен признаться, я восхищён бдительностью и упорством мальчугана, хотя они и неудачно направлены. Я уверен, что Коммуна не погибнет, пока её так зорко охраняют! — И он кивнул головой в сторону своего юного конвоира.

Этьен переглянулся с мальчиком и не поддержал разговора.

Кри-Кри изредка бросал взгляд на Этьена. Ему очень нравился этот высокий, слегка сутулящийся молодой человек. Нравилось, что он так решительно стал на его сторону. Упоминание о Марселе, вскользь брошенное молодым федератом, не прошло мимо Кри-Кри. До Парижа доходили только неясные слухи о марсельском восстании, и немногие жители столицы знали, что там произошло на самом деле.

— Вы из Марселя? — спросил Кри-Кри после некоторого колебания.

— Да… Вот уже почти месяц, как я оттуда. Насмотрелся я всего за это время в Париже. Кабы знать раньше, мы не попались бы на удочку таких вот молодчиков… — Этьен многозначительно взглянул на Анрио. — Враги не зря старались разъединить нас с Парижем. Мы и барахтались, как слепые щенята в воде… Марсель-то хоть продержался две недели, а в других городах вышло ещё хуже. Революционные вспышки в Лионе, Бордо, Сент-Этьене и Тулузе были подавлены через два-три дня после провозглашения там Коммуны.

— Вот тебе и раз! — искренне удивился Кри-Кри. — Париж совсем рядом с Версалем, и всё-таки уже два месяца мы не пускаем версальцев…

— Потому-то меня и послали сюда. Думали, что как только Париж узнает правду про наши дела, он чем-нибудь да поможет… хотя бы хорошим советом. Четыре дня пробивался я сквозь версальские и прусские заграждения, пока добрался. Тут-то в самом деле многое для меня ясно стало. Версальцы рассказывали про Париж всякие небылицы. Ну, а когда я собрался в обратный путь, как раз прибыли земляки, которые еле ноги унесли из Марселя. Коммуна там была уже раздавлена… «Зачем же, — подумал я тогда, — возвращаться мне в Марсель?.. Рубанок и стамеска меня подождут, а для Парижа и ещё один столяр пригодится». Вот я и вступил в отряд федератов.

Этьен умолк и прибавил шагу. Он заметил, что Анрио вдруг заторопился, понадеявшись, видно, на то, что его конвоиры увлеклись беседой.

Идти становилось всё труднее: отовсюду стремительно двигались целые потоки людей. Возбуждение росло. Всё чаще раздавались негодующие голоса:

— Погибли десятки людей!

— А мы всё ещё церемонимся со шпионами…

— Отольются проклятому Карлику наши слёзы!.. У Валентина осталась семья в пять человек…

— Всюду рука версальцев! — вставил вдруг своё слово и Анрио.

Этьен выразительно взглянул на «художника» и, наклонившись к Шарло, шепнул:

— Смотри хорошенько, чтобы не потерять его в толпе.

— Не беспокойтесь! — отозвался Кри-Кри. — Я не спускаю с него глаз.

Чем ближе они подходили к Марсову полю, тем страшнее становилась картина разрушений. Всё кругом было покрыто пеленой дыма и усеяно обгорелыми, ещё тлеющими брёвнами, сплюснутыми ядрами, обломками орудий и бесчисленным количеством патронов. Расположенные поблизости от завода дома горели и рушились.

Здание завода, его мастерские и склады были оцеплены национальными гвардейцами. Опасность была тем более велика, что огонь начал подбираться к пороховым погребам. Пожарные и моряки проявляли беспримерное мужество: они ежеминутно рисковали подорваться, но делали своё дело, хотя со всех сторон им угрожали языки пламени. Толпа с восхищением наблюдала, как они вытаскивали бочонки с порохом и патронами.

Этьен объяснил, что разыскивает Бантара, и его вместе со спутниками пропустили за цепь охраны.

Жозефа Бантара было нетрудно найти. Он сам руководил тушением пожара в жилых домах. Имя Бантара часто произносилось в этот день: то тут, то там требовалось его вмешательство.

— Милле! Франсуаза Милле осталась в горящем здании!

— Бедняжка уже, наверное, задохнулась в дыму!

— Гражданин Бантар! Гражданин Бантар! Надо спасти несчастную женщину! У неё трое детей!

В самой гуще толпы Кри-Кри сразу узнал хорошо знакомую плотную фигуру дяди.

— Лестницу и топор! — раздалась команда Жозефа Бантара.

Скинув мешавшую ему куртку, Жозеф быстро промелькнул в толпе. Казалось странным, что при его крупном телосложении он может так проворно и ловко двигаться. Затаив дыхание толпа следила за тем, как Жозеф поднимался вверх по лестнице к обгоревшему этажу. Густой чёрный дым вырвался из окна и плотно окутал Бантара.

— Следите за этим молодчиком! — услышал Этьен взволнованный шёпот Кри-Кри.

Марселец только одобрительно кивнул головой, а Кри-Кри уже быстро взбирался по лестнице за дядей Жозефом.

— Мальчишка погибнет! Надо его удержать! — послышался из толпы чей-то голос.

— Вернуть мальчика! — подхватили другие.

— Спокойно, не мешайте ему! Пусть поможет! Это племянник Бантара, Шарло. Я его знаю: он ловкий и смелый.

Эти слова произнесла красивая молодая женщина, лет двадцати трёх, в форме федерата. Через плечо у неё висела сумка с перевязочными средствами. На пышных каштановых волосах ловко сидело военное кепи. Из-под козырька выглядывало тонкое лицо с правильными чертами, карими глазами и длинными ресницами. Это была школьная учительница Мадлен Рок, деятельная помощница Луизы Мишель по организации женского батальона.

Между тем Бантар и его племянник уже достигли окна, и оба исчезли в дыму.

Томительные минуты казались бесконечными.

— Почему их так долго нет? — истерически крикнула женщина, стоявшая рядом с Этьеном.

Но её слова потонули в шуме и грохоте.

Обрушилась ещё часть карниза. Прямо на толпу посыпались камни, щебень и куски железа.

Страх за судьбу трёх человек, которым угрожала разбушевавшаяся стихия, заставлял сердца усиленно биться.

Вдруг толпа зашевелилась, лица оживились. В окне, окутанном густым дымом, показалась фигура Шарло, поддерживавшего за ноги Милле. Она лежала без сознания на плече у Жозефа.

Все замерли.

Лестница тревожно скрипела под тяжестью шагов. Короткие стоны Милле ещё больше усиливали напряжение обстановки.

Первым опустился на землю Кри-Кри. За ним с лестницы сошёл Жозеф Бантар. Стоявшие поблизости мужчины приняли из его рук Франсуазу, которая всё ещё не приходила в сознание, и понесли её в лазарет. Мадлен предусмотрительно держала наготове ведро с водой; теперь она протянула его Жозефу.

— Вот это кстати, — сказал Жозеф и жадно припал к ведру. Сделав несколько глотков, он повернулся к Шарло, который уже снова стоял около своего пленника — Пей вдоволь, Шарло, теперь всё в порядке!

Со всех сторон раздались громкие одобрительные восклицания.

— Племянник достоин своего дяди! — сказал кто-то в толпе.

Эти похвалы были, конечно, приятны Шарло. Однако сам он не разделял мнения окружающих о его героизме. Ну что особенного было в этом поступке! Подумаешь! Подняться по лестнице на второй этаж — это не представляло никакой опасности. Ведь не раз, удовольствия ради, взбирался он на крыши домов по водосточным трубам…

Впрочем, другое сейчас занимало Кри-Кри: мысль о пойманном версальском шпионе не покидала его ни на минуту. Он не переставал думать о задержанном «художнике» и когда поднимался по лестнице и когда спускался, поддерживая спасённую из огня женщину.

Напрасно поэтому пытался Анрио сыграть на тщеславии мальчика:

— Молодец, Шарло! Ты вёл себя как настоящий герой! А теперь надо кончать всю эту комедию. Сейчас Бантару не до твоих приключений!

Анрио, однако, просчитался.

— Как раз напротив! — вспылил Кри-Кри. — Дядя Жозеф! — окликнул он Бантара. — Я поймал шпиона. Этот гражданин срисовывал баррикаду у моста Инвалидов.

Посмотрев внимательно на задержанного, Жозеф сказал:

— Его надо отправить в префектуру.

— Это несправедливо! — горячо запротестовал Анрио. — Как же так? Разве можно без серьёзных оснований задерживать человека! Я коренной парижанин, меня многие знают…

— Кто, например? — спросил Жозеф.

— Когда нас пропускали сюда, я заметил, что цепью национальных гвардейцев командует офицер Люсьен Капораль. Он мог бы подтвердить, что я честный коммерсант. Я поставлял провиант для его батальона…

Жозеф распорядился, чтобы к нему тотчас прислали Люсьена, а сам пока что решил допытаться правды у Анрио:

— Вы называете себя коммерсантом… Зачем же вы занимаетесь рисунками?

— Но живопись — моя страсть, и я посвящаю ей всё свободное время, — объяснил Анрио.

— Так… А что вы рисовали? Я хотел бы посмотреть ваш рисунок. Покажите!

— К сожалению, я… его уничтожил, — смущённо ответил Анрио.

— Вот то-то и оно, что рисунок пропал! — послышался задорный голос Кри-Кри. Он явно торжествовал.

— Странно… — усомнился, в свою очередь, и Жозеф. — Зачем вам вздумалось срисовывать квартал, где строятся баррикады?

— Но в Париже сейчас так много укреплений… — оправдывался «художник» с невинным видом.

— Гм… По-вашему — много, а по-моему — очень мало! — отрезал Жозеф. — Люсьен, — обратился он к подошедшему Капоралю, — знаешь ты этого гражданина?

— Да, он поставлял провиант для батальона.

— Так разберись в этом деле. Тут, перед развалинами завода, среди стонов пострадавших, мне не надо повторять тебе, с какой беспощадностью мы должны очищать Париж от шпионов. Но помни в то же время, что Коммуна гарантирует неприкосновенность честным гражданам.

Как только Жозеф ушёл, Анрио сразу осмелел.

— Господин Капораль, — начал он уверенно, — я очень сожалею, что уничтожил рисунок. Увидев его, вы не стали бы сомневаться в его назначении и моей невиновности.

Кри-Кри вскипел.

— Гражданин Капораль, — срывающимся голосом начал он, — надо ещё проверить, художник ли он! Пусть нарисует мой портрет!

— Мальчик прав, — поддержал кто-то из толпы. — Пусть-ка художник, в самом деле, его нарисует. Тогда мы увидим, что он привык держать в руках: карандаш или ружьё.

— Что ж, я готов исполнить ваше желание, — согласился Анрио. — Дайте мне бумаги.

В поисках бумаги Кри-Кри быстрым взглядом окинул забор, около которого происходила беседа. Ему не хотелось срывать плакаты и воззвания Коммуны. Однако колебание мальчика продолжалось недолго. Надо было торопиться: мнимый художник мог улизнуть в любую минуту. Кри-Кри сорвал выцветший плакат, на котором фельдмаршал Мольтке[33] пожимал руку Мак-Магону,[34] повернул плакат обратной стороной и подал его Анрио. Сам же влез на бочку и принял небрежную позу, довольный тем, что оказался в центре внимания.

Прохожие не удивлялись этой сцене. В то время в Париже нередко можно было встретить на улицах, где-нибудь в живописном уголке, особенно на базарных площадях, художника с кистью и мольбертом, а перед ним — позирующих натурщиков.

Очень быстро, всего в какие-нибудь несколько минут, Анрио сделал карандашный портрет Кри-Кри, изобразив его во весь рост в такой именно позе, какую мальчик сам избрал.

— Готово! — «Художник» с торжествующим видом протянул свой рисунок Люсьену.

С подчёркнутым вниманием, не спеша, всматривался Люсьен в портрет, то отдаляя его от себя, то приближая. Он переводил взгляд с Кри-Кри на портрет и обратно и наконец произнёс:

— Гм… нельзя сказать, чтобы было большое сходство, но, принимая во внимание обстановку, можно признать, что набросок сделан рукой опытного художника.

— Рисунок неплох, — сурово отозвалась Мадлен Рок, — тем не менее я не считаю, что он снимает все подозрения с этого гражданина.

Кри-Кри был возмущён.

— А по-моему, рисунок нельзя признать удовлетворительным! — заносчиво сказал он. — Я нахожу, что портрет непохож на оригинал. Разве у меня такой нос? По-видимому, художник думал о господине Тьере, а не обо мне, когда набрасывал этот кривой профиль.

— Господин Капораль! — в свою очередь, вспылил Анрио. — Каково бы ни было ваше решение, вы не должны позволять этому нахальному мальчишке оскорблять меня. Я буду жаловаться!

— Ну, друзья, — произнёс свой приговор Люсьен, — по-моему, всё ясно: пусть господин Анрио отправляется на все четыре стороны. Мы можем только посоветовать ему впредь выбирать для своих зарисовок другие места.

Анрио не заставил себя просить и поторопился использовать благоприятное для него решение. Он учтиво поблагодарил Люсьена и зашагал, не оглядываясь назад.

Грустно смотрел Шарло вслед удалявшемуся Анрио. Он был бессилен что-либо сделать. Но беспокойство его не покидало. Какое-то смутное чувство подсказывало, что совершилась ошибка, что этот Анрио — опасный человек.

«Странно! — рассуждал Кри-Кри. — Одет он в штатское, а когда ходит, то, кажется, слышно, как звенят его шпоры, точь-в-точь как у версальских офицеров».

Освобождение Анрио вызвало недовольство и тревогу не только у одного Кри-Кри. Этьен почувствовал союзницу в Мадлен и обратился к ней:

— Паренёк-то смышлёный, он зря не придрался бы. Почему не проверили человека? За ним, может, стоит целая шайка… В Марселе мы проглядели таких молодчиков, а вы-то в Париже небось знаете, как надо следить в оба глаза…

Мадлен ничего не ответила. Она молча взяла Люсьена под руку и отошла с ним в сторону, подальше от людской толчеи.

Люсьен о чём-то сосредоточенно думал. На его маловыразительном лице застыла улыбка, чуть приоткрыв его безвольный рот. На вид ему было лет тридцать пять. Среднего роста, стройный, он слегка прихрамывал на левую ногу — результат ранения, полученного в бою при Сен-Приво.

Они присели на стулья, вытащенные из горевшего дома.

— Я недовольна тобой… — начала Мадлен.

— Я сам недоволен собой, дорогая, и, вероятно, в большей мере, чем ты, — не дал ей договорить Люсьен.

Мадлен вопросительно взглянула на него, ожидая дальнейших объяснений.

— Столько жертв, — продолжал он, потупив взгляд, — и конца им не видать… Знаешь, в самых жарких схватках с пруссаками я не испытывал страха. А тут, признаюсь, содрогаюсь каждый раз, как разряжаю ружьё… Меня преследует мысль, что я совершаю братоубийство.

Мадлен нежно положила руку на плечо Люсьену:

— Ты устал, милый! И это очень печально. Борьба только начинается. Надо взять себя в руки… Гони прочь страшные кошмары… Это всё отголоски твоих прежних бредней. «Братоубийство»!.. В этом обвинял нас с амвона епископ д’Арбуа и в то же время именем бога благословлял Тьера на расстрел восставших парижан. Нет! Тьер, Фавр или Шнейдер не братья переплётчику Жозефу Бантару или столяру Этьену Бара — они их яростные враги, их извечные угнетатели! Вот Жозеф и Этьен на самом деле братья друг другу. Их роднит великая идея братства всех тружеников, борющихся против общего врага.

Мадлен говорила тихо, мягко, любовно. Так касалась она ран, когда, опустившись на колени перед упавшим товарищем, делала ему перевязку. Но при гангрене нужно острое лезвие ножа, а не мягкая ткань бинта. Об этом Мадлен сейчас забыла.

— Ты думаешь, — сказал Люсьен, — я не приводил себе всех этих доводов?

— И что же? Как борется второй Люсьен с первым? — голос Мадлен оставался ласковым, но в нём уже звучало беспокойство.

— Ах, дорогая, во мне бурлит столько противоречий, что трудно разобраться, — уклончиво ответил Капораль.

— Но разобраться необходимо! Враг не философствует, как мы с тобой, а стреляет в самое наше сердце. Для него всё ясно. И мне, и Этьену, и Бантару, и даже маленькому Кри-Кри — нам тоже ясно, что надо делать… Скажи прямо, Люсьен: ты потерял веру в наше дело, тебе трудно идти в ногу с нами? Говори всё, что у тебя на сердце. Не скрывай от меня ничего. Никто не поймёт тебя, как я… — Голос Мадлен дрогнул, но она быстро овладела собой. — Никто… Ведь кому ещё ты дорог так, как мне?

Люсьен сжал её руку и сказал:

— Я никогда от тебя не скрываю, если в минуту слабости прихожу в смятение… Но не думай, что я могу уйти с поля, где борешься ты. Куда бы ты ни шла, я повсюду пойду за тобой.

— Не за мной, а со мной! — поправила его Мадлен.

— Я пойду с тобой до конца!

С подвижного, легко меняющегося лица Мадлен не сошло выражение тревоги и горечи. Люсьен заметил это. Ему хотелось поскорей прервать тягостный для обоих разговор.

— Однако, — сказал он, — плохой пример дисциплины показываю я своим солдатам. Надо идти к ним…

— Иди, иди! — заторопила его Мадлен.

Люсьен уже давно скрылся из виду, а Мадлен всё ещё стояла и тревожно глядела ему вслед.

Глава седьмая

В логове хищников

Ещё не умолкли стоны раненых на улице Рапп, ещё не рухнула наземь последняя стена патронного завода, ещё вздымались в небо жёлтые огненные языки, когда канцлер Бисмарк и фельдмаршал Мольтке встретились, чтобы в дружеской беседе выяснить некоторые интересовавшие обоих вопросы.

Они встретились в роскошных апартаментах «Белого лебедя» — лучшей гостиницы Франкфурта-на-Майне, — куда не долетали отголоски кровавых парижских событий.

Старинный город Франкфурт-на-Майне играл немалую роль в истории Германии. Когда-то здесь короновались императоры Священной Римской империи, а позже — германские императоры. В стенах этого города было задумано немало грабительских планов, стоивших народам много крови и слёз.

Совсем недавно здесь был заключён позорный для Франции мирный договор.

Отсюда теперь Бисмарк наблюдал, как выполняет французское правительство свои обязательства и, прежде всего, как Тьер расправляется с восставшим Парижем.

Бисмарку в ту пору было пятьдесят шесть лет, но на вид ему казалось меньше. Он сидел, откинувшись в кресле. Правая рука его покоилась на малиновом плюшевом подлокотнике. В толстых пальцах была зажата полупотухшая сигара. Густые, нависшие седые брови, столь же густые, с желтизной от усиленного курения усы, шрам на щеке — напоминание об одной из двадцати семи дуэлей в бурные студенческие годы — придавали суровое выражение его лицу, когда он сидел, опустив голову. Это впечатление не только усиливалось, но становилось гнетущим, когда Бисмарк поднимал на собеседника глаза. Его свинцовый взгляд, казалось, замораживал собеседника, сверлил его, проникая глубоко внутрь. Улыбка редко поднимала углы резко очерченного рта, а если и бывала мимолётной гостьей, не вносила никакой перемены в жёсткую, суровую, окаменевшую физиономию этого рослого, грузного человека.

Он был одет в безукоризненно сшитый серый костюм, который, казалось, составлял с ним одно целое. Прозвище «железный канцлер» как нельзя более подходило ко всему его мрачному, серому облику.

Лицо дряхлого не по годам графа Мольтке, одетого в маршальскую форму прусской армии, походило на застывшую маску и производило отталкивающее впечатление. Бесцветные потухшие глаза казались невидящими.

— Признаюсь, — говорил Мольтке, — известие, что Версаль всё же утвердил мирный договор, очень меня огорчило. Не думал я, что Национальное собрание согласится уступить нам Эльзас и Лотарингию — две богатейшие провинции Франции. Всю ночь я сегодня ворочался, строил планы…

— Вы надеялись ещё повоевать? — иронически спросил канцлер и, вложив сигару в рот, начал медленно её посасывать. — Вы допускали, что Национальное собрание окажется более патриотичным и менее податливым, чем Тьер? Что касается меня, я был вполне уверен и безмятежно спал. Впрочем, должен со своей стороны признаться: за всю войну я провёл только одну бессонную ночь… Вам нетрудно угадать, какую именно.

— Вероятно, ночь с четвёртого на пятое сентября, когда вы узнали, как французский народ ответил на седанский разгром? — живо заметил Мольтке.

— О нет! Это меня нисколько не волновало. Я знал, что республика, недалеко уйдёт от империи, раз во главе её стоят такие министры, как Жюль Симон и Жюль Ферри, которые танцуют под дудочку Адольфа Тьера. С этими господами легче договориться, чем со спесивым императором. У того было всё же больше национальной гордости, чем у этих лакеев, которым безразлично, какой власти прислуживать: французской или иностранной. Нет, не сентябрьская республика помешала мне уснуть. Не спал я восемнадцатого марта, когда Париж оказался во власти рабочих.

— Неужели вы считали этот бунт столь опасным? — насторожившись, спросил Мольтке.

— Да, считал, потому что создалось положение, грозящее весьма серьёзными последствиями.

— Бог мой! — вырвалось у Мольтке. — Да если бы вы согласились на просьбу Тьера и я двинул бы наших солдат, мятежный Париж уже давно бы не существовал!

— У вас, военных, всё просто! — отрывисто бросил Бисмарк. — Вы не думаете о том, что эхо выстрелов ваших пушек, бьющих по Монмартру, раздаётся в Петербурге или Лондоне.

— Но русский царь и английский король будут только радоваться, если вы раздавите эту кучку бешеных!

— Вы правы. Однако ни тому, ни другому вовсе не понравится, если прусские войска расположатся в самом сердце Франции.

— Да, но французское правительство этого не боится!

— Вот это и вызывает беспокойство иностранных держав: Тьер может оказаться слишком уступчивым, а они этого не хотят. Вы же знаете, что русский царь «нахмурился», когда узнал о том, что мы требуем восемь миллиардов франков контрибуции. Как видите, недовольная гримаса Александра обошлась нам в три миллиарда.

Бисмарк не мог скрыть чувство горечи, вызванное воспоминанием о недавней дипломатической неудаче. Прусский канцлер добился от Тьера полной уступчивости. Он потребовал у Франции богатую провинцию Эльзас. Тьер не спорил. Пруссия пожелала и Лотарингию. Тьер согласился. Но Бисмарк, сверх того, назначил ещё огромную контрибуцию: восемь миллиардов франков. Правительство Тьера не возражало и против этого грабежа. Прусское министерство финансов уже распределило на бумаге эти деньги; они нужны были до крайности: ведь война удовольствие дорогое, разорительное. Бисмарк торжествовал… И вдруг — осложнение.

Когда Александру II сообщили о грабительских требованиях Бисмарка, царь нахмурился. Прусский посол немедленно уведомил об этом Бисмарка срочной телеграммой. Канцлер тотчас снизил свои требования к Франции с восьми до пяти миллиардов франков. Это отступление было тяжким ударом и по финансам Пруссии и по самолюбию канцлера.

Мольтке придавал меньшее значение дипломатическим тонкостям.

— Значит, — с неудовольствием протянул он, — прусская армия обречена на бездействие, и только потому, что наши дипломаты не хотят дразнить иностранных правителей?

— Друг мой, — нравоучительно сказал Бисмарк, — и не надо их дразнить. Запомните раз навсегда: англичане только и думают, как бы столкнуть нас с Россией,[35] чтобы ослабить этого колосса, а заодно и нас. Для этого они не прочь зажечь пожар во всём мире.

— Одни ли только англичане!.. Я скажу вам, что и германский народ мечтает о походе на восток.

— Какой там народ! Ваши офицеры, а не народ! А они, уж вы меня извините, не могут похвастаться способностью далеко предвидеть. Едва ли кто лучше меня знает все слабые стороны государственной и военной организации России. Кого-кого, но только не меня, фельдмаршал, можете вы заподозрить в тёплых чувствах к этой стране. Но Россия не Австрия и не Франция, и спаси бог немецкий народ от военного столкновения с нею. Суровый климат, стойкость русского солдата, огромные просторы России и связанный с этим гигантский размах военных действий — вот с чем придётся встретиться каждому, кто переступит её границы. Для любой державы такая попытка неминуемо кончится катастрофой… Я со страхом думаю, что когда-нибудь, под влиянием зарвавшихся генералов или политических авантюристов, Германия затеет войну с Россией. Этот день станет днём величайшей трагедии немецкой нации.

— Вы находитесь под впечатлением несчастной русской кампании Наполеона, — сказал Мольтке недовольно.

— Не только Наполеона. Я напомню вам ещё об одном весьма способном полководце: Карл Двенадцатый тоже с большим трудом выпутался из экспедиции в Россию.

— Но теперь другие времена… Техническое вооружение армии быстро меняет соотношение сил. А немецкая техника…

— Техника — дело наживное, вооружение армии можно приобрести в обмен на золото! — резко перебил Бисмарк. — Но есть оружие, которое не купишь ни за какие деньги. Это нерушимость русской нации. Если бы даже мы добились полного военного успеха, то и тогда не одержали бы настоящей победы над Россией, ибо русский народ победить нельзя. Никакая война не может привести к разгрому России. Основная сила этой огромной страны зиждется на миллионах русских людей. Если даже какие-нибудь международные соглашения приведут к её расчленению, отдельные части её вновь быстро соединятся друг с другом, как соединяются частицы разбитой капли ртути. Более дальновидные и талантливые русские люди знают об этом преимуществе России. Недавно вышел новый роман графа Льва Толстого «Война и мир». Мне перевели оттуда несколько отрывков. Разрешите познакомить вас с некоторыми мыслями известного русского писателя.

Бисмарк взял один из лежавших перед ним на столе листков и начал читать, отчеканивая каждое слово:

— «После Бородинской победы французов не было ни одного не только генерального, но сколько-нибудь значительного сражения, и французская армия перестала существовать. Что это значит?» — Канцлер бросил на собеседника колючий взгляд, взял новый листок и продолжал: — «Период кампании 1812 года от Бородинского сражения до изгнания французов доказал, что выигранное сражение не только не есть причина завоевания, но даже и не постоянный признак завоевания; доказал, что сила, решающая участь народов, лежит не в завоевателях, даже не в армиях и сражениях, а в чём-то другом.

Французские историки, описывая положение французского войска перед выходом из Москвы, утверждают, что всё в великой армии было в порядке, исключая кавалерии, артиллерии и обозов; да не было фуража для корма лошадей и рогатого скота. Этому бедствию не могло помочь ничто, потому что окрестные мужики жгли своё сено и не давали французам.

Выигранное сражение не принесло обычных результатов, потому что мужики Карп и Влас… и всё бесчисленное количество таких мужиков не везли сена в Москву за хорошие деньги, которые им предлагали, а жгли его.

…несмотря на то, что русским, высшим по положению людям казалось почему-то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам стать в позицию en quarte или en tierce, сделать искусное выпадение в prime[36] и т. д., — дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие.

И благо тому народу, который не как французы в 1813 году, отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передаёт её великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и лёгкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью».

Бисмарк умолк. Он в упор смотрел на собеседника и с явным удовлетворением подметил смущение на морщинистом лице Мольтке. Не дожидаясь, пока он нарушит молчание, Бисмарк проговорил:

— Да, таковы русские. И советую вам, фельдмаршал, запомнить эти слова графа Толстого на всю жизнь и завещать их вашим ученикам.

Ровный, бесстрастный, глухой голос Бисмарка изменял ему, как только речь заходила о русских. Бисмарк ненавидел Россию, но боялся её. «Традиционные дружеские отношения» с восточной соседкой, которые он старался поддерживать, как только мог, объяснялись именно этим страхом. Россия стояла непреодолимой преградой на пути всеевропейского, а возможно, и всемирного владычества, о котором мечтали Англия и Пруссия.

Избегая вступать с Россией в открытый бой, Бисмарк пускал в ход против неё все виды оружия, какими владела дипломатия. Но плести паутину сложных дипломатических интриг надо было так, чтобы она оставалась незаметной для русских. Поэтому, занося меч над Францией, Бисмарк не забывал оглядываться на Санкт-Петербург. Французские послы и специальные уполномоченные министерства иностранных дел Пруссии постоянно сообщали ему о настроениях царя Александра II и русского министра иностранных дел князя Горчакова. Канцлер стремился развязать себе руки, чтобы самостоятельно управлять судьбой Франции, и старался для этого запугать царя тем, что парижское восстание угрожает распространиться на всю Европу. Он обещал правителям Европы и Америки превратить столицу Франции в ловушку для революционеров из других стран. Однако, опасаясь протеста России, Бисмарк был вынужден до поры до времени воздержаться от прямой, открытой интервенции.

Бисмарк старался замаскировать военную помощь, которую Пруссия оказывала Тьеру для подавления революции. Так, Пруссия освободила большую часть французских солдат, попавших в плен во время злосчастной для Франции франко-прусской войны. Освобождённые военнопленные поступали в распоряжение Версаля, и эта мера была на деле нарушением нейтралитета, грубым вмешательством Пруссии в гражданскую войну во Франции.

Прусская военщина, не склонная разбираться во всех тонкостях дипломатической войны, рвалась в открытый бой с революционным Парижем. Бисмарк умел, однако, и разжигать и сдерживать пыл прусских юнкеров.

— Если понадобится, — внушал он своему собеседнику, — мы отпустим в Версаль ещё несколько десятков тысяч военнопленных, но не следует без крайней надобности вводить в бой наши войска. И всё же будьте наготове!

— Всё готово! — ответил Мольтке. — У северных и восточных фортов Парижа стянуто достаточно наших войск. Осадная артиллерия давно уже вернулась к стенам города. Через занятые нами зоны не проберётся ни один француз.

Бисмарк пытливо взглянул на Мольтке. На всякий случай он решил пояснить значение блокады Парижа, которую осуществляли немецкие войска, занявшие северо-восточные форты. На его языке «никого не впускать» в Париж означало — отрезать восставший город от остальной Франции, не пропуская туда тех, кто стремился на помощь к коммунарам. Но канцлер считал, что через нейтральную зону можно пропускать версальских солдат каждый раз, когда им понадобится зайти в тыл коммунарам.

— Конечно, делать это надо незаметно, без огласки, — уточнил Бисмарк тактику, какой фельдмаршалу надлежало придерживаться при «соблюдении нейтралитета» прусской армии.

Откровенная, ничем не прикрашенная беседа двух хищников была прервана появлением третьего, не менее важного действующего лица в той трагедии, которая вошла в историю под названием, франко-прусской войны.

Это был начальник прусской полиции, король шпионажа Штибер.

Он поздоровался с Бисмарком и Мольтке и сказал:

— Улица Рапп в огне. Взорван крупнейший патронный завод.

Бисмарк усмехнулся и протянул Штиберу распечатанную телеграмму, которая лежала перед ним на столе:

— Из Версаля меня уже уведомили об этом.

— Неудивительно, что сообщение в Версаль и в Франкфурт посланы из Парижа одновременно, — с удовлетворением заметил Штибер. — Оно оплачено марками и франками.

Штибер был доволен: тайные агенты осведомляли его о всех важных событиях в Париже. И не мудрено: шпионы, которые всюду проникали и имели доступ даже в учреждения Коммуны, служили одновременно и Тьеру и начальнику прусской тайной полиции.

— Ну-с, — обратился Бисмарк к Мольтке, хладнокровно взиравшему на своих собеседников, — теперь вы видите, что, кроме той армии, которой руководите вы, есть ещё армия, и ею управляет Штибер.

— Армия?.. — с нескрываемой иронией переспросил Мольтке.

Штибер подхватил вызов:

— Именно так, господин фельдмаршал. Моя армия занимала все важнейшие позиции во Франции ещё до того, как ваш первый вооружённый солдат перешагнул французскую границу.

Он стал рассказывать, как его многочисленные агенты — немцы и подкупленные французы — ещё задолго до войны подготовляли почву для успешного вторжения германских войск во Францию. На французской территории немецкую армию встречали «свои люди», которые заблаговременно обеспечивали ей помещения и провиант и собирали подробные сведения об оборонительных мероприятиях французского командования. В тылу неприятеля штиберовские шпионы сеяли панические слухи, на фабриках и заводах всеми способами мешали производству военного снаряжения, портили ценное оборудование. Такие же агенты были размещены Штибером и в разных гражданских и военных учреждениях Франции. Взяточничество и продажность министров правительства Наполеона III сильно облегчали Штиберу осуществление его преступных планов.

— Мои люди, господин фельдмаршал, — закончил свою речь начальник прусской полиции, — хорошо поработали для того, чтобы сделать приятной вашу прогулку по французской земле.

— Однако, если бы мои войска не вторглись молниеносно во Францию, вас всех перевешали бы там без всяких церемоний, — заметил Мольтке.

— Не совсем так, господин фельдмаршал! Моя армия ведёт огромную и опасную борьбу без всякого шума и занимает позиции в самом сердце любой страны без единого выстрела. В отличие от армии солдат, моя армия не знает союзников. Она имеет только противников. Это все государства мира, независимо от того, граничат ли они с Германией или их разделяют тысячи километров. Моя армия наступает непрерывно — как во время войны, так и во время мира. И даже более энергично во время мира… — И, чтобы сильнее оттенить значение своей армии шпионов, Штибер торжественно закончил: — Прекратив войну, вы заключаете мир, а я и в мирное время продолжаю подготовлять вам почву для следующей войны.

Наступило молчание. Упоминание о следующей войне навело каждого из собеседников на мысли, которые они не решались высказать вслух. Их алчное воображение рисовало заманчивые картины будущих кровавых завоеваний.

Однако реальная действительность напоминала им о новых силах, которые всё больше влияли на ход истории. Во всех странах росла классовая сознательность рабочих, их воля к объединению для совместной борьбы. На весь мир прозвучал свободный голос парижских пролетариев, взявших свою судьбу в собственные руки.

Враги рабочих нетерпеливо и беспокойно следили за борьбой Тьера с восставшим Парижем.

— Уверены ли вы, — нарушил молчание Штибер, — что Тьер вполне справится с задачей?

— Посмотрим… — ответил Бисмарк. — Если версальским войскам не удастся полностью овладеть Парижем, мы найдём повод пустить в ход наших солдат. Если, например, кем-либо будет разгромлен дом американского посольства, где хранятся наши дипломатические архивы,[37] мы немедленно откроем огонь по Парижу. Надеюсь, вашим людям не трудно будет устроить такой разгром дома Уошберна?

Штибер наклонил голову, давая этим понять, что указание принято им к сведению, что провокация совершится вовремя.

Мольтке, в свою очередь, снова подтвердил:

— Военные действия против Парижа подготовлены так, что их можно начать в любую минуту.

Бисмарк был доволен. Ему удалось поставить французское правительство на колени, и теперь он распоряжался судьбой Франции. Ослеплённый успехами, он не понимал, что крушение Парижской коммуны, которого он ждал с таким нетерпением, всё равно не повернёт вспять колесо истории. Не видел Бисмарк и того, что далеко не все немцы разделяли с ним торжество победы.

Это была пора, когда рабочие всех стран стали понимать, что у них есть общий враг — международные империалисты, готовые объединиться и позабыть раздирающие их распри, как только народ попытается сбросить с себя ярмо. Пролетариат делал только первые шаги к международному объединению своих сил, но в немецкой рабочей среде идеи Интернационала уже начали широко распространяться. На многолюдных собраниях немецкие пролетарии протягивали французским братскую руку. Берлинская секция Интернационала заявила:

«Мы даём великий обет в том, что ни звуки труб, ни громы пушек, ни победа, ни поражение не отвратят нас от нашего общего дела объединения рабочих всех стран».

В эти великие и трагические для Парижа дни по всему миру разнеслись вещие слова:

«Бисмарк самодовольно смотрит на развалины Парижа и, вероятно, видит в них первый шаг ко всеобщему разрушению больших городов; ведь он любил мечтать об этом, когда был ещё только простым помещиком… Он самодовольно любуется трупами парижских пролетариев. Для него это не только искоренение революции, но и уничтожение Франции… он видит лишь внешнюю сторону этого громадного исторического события…

…После самой ужасной войны новейшего времени победившая армия и побеждённая армия соединяются, чтобы вместе избивать пролетариат. Такое неслыханное событие доказывает не то, что новое, пробивающее себе дорогу общество потерпело окончательное поражение, как думал Бисмарк, — нет, оно доказывает полнейшее разложение старого буржуазного общества…

…После троицына дня[38] 1871 года не может уже быть ни мира, ни перемирия между французскими рабочими и присвоителями продукта их труда. Хотя железная рука наёмной солдатчины и может придавить на время оба эти класса, но борьба их снова загорится и неизбежно будет разгораться всё сильнее, и не может быть никакого сомнения в том, кто в конце концов останется победителем: немногие ли присвоители или огромное большинство трудящихся».

Так говорил в те дни Карл Маркс.

Глава восьмая

Старые знакомые

Эрнест Анрио не в первый раз встретился с Люсьеном Капоралем.

Анрио назвался коммерсантом, но на самом деле если он и торговал чем-либо, то лишь честью французского солдата — как во время войны с Пруссией, так и после заключения мира. Сперва ему платили за то, что он препятствовал французской армии защищать родину от немецкого нашествия, а потом за то, что он натравливал французских солдат на парижское население.

Анрио не солгал, что увлекается живописью. Он действительно окончил художественную школу, где обучались сынки богатых французских аристократов. Для зачисления юноши в эту школу понадобилось лишь восстановить признак дворянства — приставку «де» перед фамилией, утраченную его дедом во время французской революции 1789 года.

Из слов Анрио Бантар должен был сделать вывод, что коммерсантом Анрио движет бескорыстная любовь к искусству. На самом же деле этим потомком аристократов руководило честолюбие и жажда власти.

Кри-Кри был очень наблюдателен и обладал талантом подражания, способностью копировать походку, манеры, речи и жесты других людей. Он сразу подметил военную выправку коммерсанта.

Анрио действительно служил в версальской армии. Однако если он там и преуспевал, то отнюдь не из-за блестящих способностей.

Незаметный офицер при штабе генерала Винуа, капитан Анрио скоро стал нужным для начальства человеком в делах, далёких от военного искусства.

В январе правительство назначило генерала Винуа губернатором Парижа, возложив на него заботу о защите столицы. «Правительство национальной измены» не ошиблось в расчётах. Винуа хорошо понимал намерения своих хозяев и знал, чего ждёт от него глава правительства — Трошю. Прусские войска обложили Париж. Но не они внушали тревогу генералу. Не там, за фортами Парижа, видел он опасного неприятеля. Страшны были ему вооружённые рабочие батальоны Национальной гвардии в самом Париже. Борьбой с ними генерал и занялся.

Для выполнения этой задачи офицер его штаба Анрио был вполне подходящим человеком.

— Подайте прошение об отставке, — сказал ему однажды Винуа. — В штатском вы принесёте больше пользы мне и нашему делу.

Анрио ничего не ответил, стараясь скрыть охватившее его радостное волнение. Разговор не был для него неожиданностью. Генерал уже намекал ему на предстоящие перемены в его карьере.

— Я не требую от вас немедленного согласия, — продолжал между тем Винуа. — Можете подумать… Скажите, вы, кажется, в родстве с бароном Геккереном?

— Жоржем-Шарлем Дантесом-Геккереном? — уточнил вопрос Анрио.

— Именно.

— В родстве, — с нескрываемой гордостью подтвердил капитан. — Правда, в довольно далёком, — счёл он необходимым добавить.

— Так вот, он просит вас зайти к нему. Не откладывайте этого посещения, — закончил Винуа и протянул руку своему подчинённому.

Дантес встретил Анрио с распростёртыми объятиями:

— Я очень обрадовался, когда Винуа назвал мне твоё имя. На тебя я могу положиться!

Барону было уже под шестьдесят, но он выглядел ещё крепким и подвижным, несмотря на заметное брюшко.

Этот французский дворянин с двадцати лет начал поиски счастья при дворах иностранных императоров. Он сделался своим человеком при прусском дворе, потом продался голландскому дипломату Геккерену. Тёмные дела, которыми они вместе занимались, так их сблизили, что Дантес отрёкся от своих родителей и отечества, стал голландцем и присвоил имя усыновившего его амстердамского барона. Так Жорж-Шарль Дантес стал бароном Жоржем-Шарлем Дантесом-Геккереном. Но скоро его начали манить иные перспективы. Голландия принесла ему много золота. Но это государство было слишком незначительно для его тщеславных замыслов. Он устроился при русском дворе.

Николаю I пришлось по сердцу, что этот нынешний голландец и вчерашний француз отказался так легко и от Франции и от Голландии, чтобы стать русским офицером.

А Дантесу было всё равно, где добывать золото и чины — в Германии или в России. Безразлично было ему и то, какой ценой покупаются такие блага жизни. Это о нём, убийце Пушкина, писал Лермонтов:

…убийца хладнокровно
Навёл удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьётся ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за диво?.. Издалека,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока;
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы:
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!..

В те дни Лермонтов не мог знать о всех скрытых пружинах, какие управляли рукой убийцы великого русского поэта. Но Дантесу, царскому наёмнику, было хорошо известно, «на что он руку поднимал»!

После убийства великого поэта, совершённого им при попустительстве царя, Дантес-Геккерен не мог дольше оставаться в России.

Дантес попытался укрыться у своего нового родителя, но его не пустили в Голландию. Это мало смутило барона. Про запас у него оставалась ещё старая родина. Он был уверен, что монархия Наполеона III простит ему измену.

И действительно, мастер тёмных дел, руки которого были обагрены кровью, пришёлся по вкусу Луи-Наполеону. В 1851 году, когда Луи-Наполеон превратился в императора Наполеона III, он назначил Геккерена сенатором. И это была не единственная награда за услуги, которые барон оказал ему в подготовке к перевороту.

Позднее, после падения венценосного покровителя, положение Геккерена ещё более укрепилось. И неудивительно: император был низвергнут, но французская буржуазия не могла не оценить людей, подобных Тьеру или Дантесу.

Анрио знал, что имя барона Дантеса-Геккерена часто упоминалось вслед за именами крупнейших финансовых и биржевых спекулянтов. Поэтому капитан имел достаточно оснований радоваться удаче, которую послала ему судьба, до сих пор не слишком к нему милостивая.

— Великие традиции французской империи в опасности. Долг призывает нас быть настороже!

Этими лицемерными словами барона Геккерена началась беседа двух родственников.

Анрио благоговейно прислушивался к каждому слову барона.

— Опасность усугубляется тем, — продолжал Дантес, — что из-за войны закрылось много заводов и в Национальную гвардию во время осады Парижа вступило немало безработных. Неспокойно и всё население столицы. Оно негодует по поводу слухов о предстоящей капитуляции города…

— А эти слухи имеют серьёзное основание? — осторожно осведомился Анрио.

— Странный вопрос для офицера штаба Винуа! Ты знаешь, что мы не можем сопротивляться превосходящим силам неприятеля, — недовольно ответил Геккерен. — А каково твоё мнение на этот счёт?

— Среди офицеров штаба существует мнение, что Париж окружён неприступными фортами, а гарнизон его насчитывает четыреста тысяч солдат и богат запасом снарядов и орудий.

— Я не об этом спрашиваю… Я не хуже тебя знаю, что пруссаки поломают себе зубы и когти о неприступные стены Парижа. А дальше что? Что будет дальше? Скажи мне! — Барон всё более раздражался. — Задумывался ли ты и твои штабные офицеры над тем, что будет с нами дальше?.. — Помолчав немного, Геккерен желчно выкрикнул: — Революция! Вот что произойдёт, если мы не научимся смотреть вперёд. Понял?

— Я весь к вашим услугам, — поторопился Анрио выразить своё согласие на любое поручение.

— Ты должен связаться с офицерами батальонов Национальной гвардии из предместий…

— В них, как правило, начальники избираются самими батальонами.

— Знаю! Поэтому нужно действовать очень осмотрительно. Сперва выясни, на кого мы можем рассчитывать, кого надо устранить. Там, где невозможен подкуп, распускай слухи, что он совершился. Находи средства очернить несговорчивого в глазах рабочих. Будь осторожен, но решителен! Подбирай себе помощников, но руководителей твоих не должен знать никто. Не принимай поручений ни от кого, кроме как от меня и Винуа.

…В первые же дни мартовских событий Винуа и Геккерен убедились, что на Анрио можно положиться в трудную минуту и что новые обязанности пришлись ему по вкусу.

18 марта, когда Винуа под натиском национальных гвардейцев и гражданского населения был вынужден спешно оставить занятые им позиции на площади Клиши, Анрио, по собственному почину, поспешил донести об этом военному министру генералу Лефло. Министр в это время сам руководил операциями на площади Бастилии. Но и здесь войска оказались ненадёжными: они не хотели стрелять в народ. Солдаты братались с народом, а национальные гвардейцы окружили Лефло и его свиту.

Когда Анрио с трудом протиснулся сквозь толпу и наконец приблизился к генералу, почему-то вдруг наступила тишина.

Анрио вскочил на груду камней, окинул площадь взором и сразу понял, какой счастливый случай ему представился. Со стороны Лионской улицы медленно двигалась похоронная процессия.

— Обнажите головы! — крикнул Анрио.

Стоя на камнях и возвышаясь над толпой, как оратор на трибуне, он держал свою шляпу в вытянутой руке. Рука указывала на погребальное шествие.

Взгляды всех обратились к простым траурным дрогам. За гробом, опустив голову, шёл седой старик.

— Это Виктор Гюго хоронит своего сына, — пронеслось в толпе.

Кто в Париже не знал знаменитого поэта! В это именно время Гюго пользовался наибольшей народной любовью.

Гюго недавно вернулся из Англии, где около двадцати лет провёл в изгнании после переворота 1851 года. У всех были ещё в памяти слова, сказанные им при прощании с Францией:

Если нас останется только тысяча — я буду в этом числе.
Если останется только сотня — я всё равно брошу вызов Сулле.[39]
Если нас останется десять — я буду десятым.
Если останется только один — этот один буду я.

Теперь за гробом любимого сына шёл убитый горем старик; он не замечал, не видел ничего, кроме медленно продвигающихся сквозь толпу дрог и тихо покачивающегося на них гроба.

Национальные гвардейцы и вооружённые парижане по-военному салютовали процессии. Многие бросились разбирать камни, нагромождённые здесь для прикрытия от выстрелов и теперь мешавшие процессии.

Этим моментом и воспользовался Анрио, чтобы увести генерала Лефло и спрятать его в безопасном месте.

На другой день в Версале Винуа во всех подробностях рассказал Тьеру о находчивости бывшего офицера штаба Анрио.

Выслушав генерала, глава версальского правительства заметил:

— Что ж, если выразиться точнее, ваш Анрио хорошо использовал благородный дух французского народа и его романтическую любовь к литературе и искусству. Узнаю тебя, парижанин!

Немного помолчав, он лицемерно добавил:

— Только ты, француз, способен в разгар боя отложить ружьё и снять каску, чтобы обнажить голову перед павшим собратом!

Пройдясь по комнате, Тьер остановился перед большим портретом Жан-Жака Руссо,[40] который висел над камином.

«И этой твоей благородной слабостью я воспользуюсь, Париж!» — подумал он, а вслух сказал:

— К утру, генерал, приготовьте план наступления на Париж! — И, оскалив зубы, с улыбкой, похожей на гримасу человека, который выпил уксусу, бросил: — Если французские генералы не сумели вовремя защитить Париж от пруссаков, им теперь придётся его атаковать, чтобы освободить от коммунаров!

Винуа молча проглотил эту ядовитую пилюлю. Даже его продажная душа возмутилась бесстыдством нового главы правительства. Кто не знал, что о капитуляции Парижа первый заговорил именно Тьер!

Но Карлик сам поторопился смягчить свой намёк и с присущей ему наглостью добавил:

— Впрочем, что ни делается, всё к лучшему… Пришлите мне этого Анрио. У меня найдутся для него особые поручения.

— Он остался в Париже, в распоряжении барона Геккерена, — ответил Винуа.

— Тем лучше, — одобрил Тьер и вызвал своего секретаря Тронсен-Дюмерсана. — Когда будете в Париже, — сказал он ему, — попросите барона Геккерена связать вас с Анрио.

…Не прошло и трёх дней, как Анрио снова отличился.

Тайные агенты Тьера в Париже предприняли несколько попыток вызвать контрреволюционный переворот. 22 марта, через четыре дня после победы революции, около тысячи приверженцев монархии устроили враждебную Коммуне манифестацию на Вандомской площади. Во главе монархистов был Дантес-Геккерен.

С криками «Да здравствует порядок!» манифестанты неожиданно напали на национальных гвардейцев. Два гвардейца были убиты, семеро оказались ранеными.

Только после этого раздался ответный залп федератов. Манифестанты разбежались, оставив на поле битвы несколько трупов. Улицы были усеяны револьверами, цилиндрами, перчатками, тростями с вделанными в них шпагами.

Рядом с трупами на мостовой лежал барон Геккерен, живой и невредимый. Он дрожал от страха и не решался двинуться, опасаясь ареста и не зная, как выбраться.

И снова спас положение Анрио, как тень следовавший за своим повелителем. Призвав на помощь своего подручного, такого же шпиона, как и он сам, Анрио быстро забинтовал барону голову. Пользуясь суматохой, двое изворотливых малых унесли мнимо раненного Геккерена, громко призывая всех следовать их примеру и переносить раненых в госпиталь.

На носилках рядом с Геккереном лежала его изящная трость, подобранная предусмотрительным Анрио. Стоило потянуть за ручку палки, как сейчас же обнажалась острая шпага с инициалами барона Геккерена.

Правительство Коммуны отнеслось к этой открытой вылазке врагов чересчур благодушно. Вся борьба с ними кончилась разгоном манифестации монархистов. Это поощрило их к дальнейшим шагам. Быстро оправившийся Геккерен на следующий же день дал сигнал своим агентам поднять против Коммуны батальоны Национальной гвардии, в которых остались офицеры, приверженные империи, или где командиры были недостаточно устойчивы. Однако новая попытка монархистов также окончилась неудачей.

Правительство Коммуны и на этот раз не приняло решительных мер против версальских заговорщиков. Все они остались на свободе и продолжали сноситься с Тьером, готовившим нападение на Париж.

Тем не менее, как только барон Геккерен почувствовал, что в воздухе пахнет порохом, он тотчас перебрался в Версаль.

Анрио, которому посулили блестящую будущность после падения Коммуны, теперь повёл против неё борьбу с ещё большим коварством и жестокостью.

Одной из жертв, попавших в его паутину, был офицер Бельвильского батальона Национальной гвардии Люсьен Капораль.

В апреле, когда началась планомерная бомбардировка Парижа версальскими орудиями, к Люсьену в батальон явился скромно, но изящно одетый молодой человек и предложил фураж и провиант для батальона. Деловой разговор закончился соглашением о поставке разных товаров. Собираясь уходить, Анрио — так назвал себя коммерсант — бросил вскользь:

— Я ведь к вам обратился не случайно. Мне вас рекомендовал господин Альбер Колар.

— Кто? — слишком порывисто переспросил Капораль.

Ему не удалось скрыть смущение. Румянец, обычно не сходивший с его лица, сразу исчез. Крупные капли пота выступили на лбу.

— Альбер Колар, — повторил Анрио спокойно. — Вы, кажется, с ним встречались.

— Не припомню такого, — стараясь говорить непринуждённо, ответил Люсьен и поднялся со стула с намерением закончить разговор и расстаться с посетителем.

— Подождите минутку, — остановил его Анрио, жестом приглашая остаться на месте.

Он достал бумажник, вынул из него листок бумаги и, держа его в обеих руках, прочитал:

— «Получил от господина Альбера Колара десять тысяч франков для передачи в Париже господину Гансу Эггеру или архиепископу д’Арбуа. Люсьен Капораль, 29 марта 1871 года»… Это ваша расписка? — не скрывая усмешки, спросил Анрио опешившего собеседника.

— А знаете ли вы её происхождение и назначение этих денег? — вскричал Капораль.

— Я знаю гораздо больше, чем вы подозреваете… Но наша беседа, кажется, слишком затянулась и может привлечь внимание окружающих… До свидания, — закончил он, поднявшись. — Я подготовлю договор и завтра буду здесь в это же время.

Люсьен застыл на месте. Смутные надежды на то, что всё обойдётся и не надо будет расплачиваться за преступное легкомыслие, сейчас вдруг рассеялись. Люсьен увидел, что стоит на краю пропасти, и с болезненной остротой понял, что в катастрофе виноват он сам.

…С Альбером Коларом Люсьен встретился впервые в немецком лагере для военнопленных. Против армии генерала Базена, в составе которой он сражался, пруссаки выставили вдвое превосходящие силы, и армия понесла тяжёлые потери. Офицер Капораль был взят в плен после кровопролитного сражения под Седаном.

Сын крупного акционера железнодорожной компании, Люсьен Капораль вращался, однако, среди той части буржуазной молодёжи, которая была резко настроена против реакционной политики Наполеона III. За два года до провозглашения Коммуны, во время стачки на Контенском руднике в Рикомари, когда батальон регулярных войск расстрелял рабочую демонстрацию, Люсьен подписался под протестом группы лиц свободных профессий. Это выступление стоило Люсьену временного разрыва с отцом, но сблизило его с молодой учительницей Мадлен Рок, которая принимала деятельное участие в оказании помощи семьям шахтёров.

Любовь к Мадлен ещё усилила желание Люсьена освободиться от пут, которыми его связывали понятия и предрассудки, царившие в семье Капоралей.

Он видел, как горячо радовалась Мадлен каждый раз, когда он возмущался царящим неравенством и твердил, что будет бороться против угнетателей.

Люсьен готовился стать адвокатом, когда началась война с Пруссией и отечество оказалось под угрозой чужеземного нашествия. Одним из первых он отозвался на призыв империи и пошёл добровольцем в армию. В то время во Франции ещё не было всеобщей воинской повинности, и каждый имел право нанять вместо себя кого-нибудь из числа не обязанных служить в армии. Богатый Капораль пожелал оградить сына от опасностей войны и нашёл Люсьену такого «заместителя». Но молодой человек отверг предложение отца.

Мадлен Рок не только не удерживала жениха, но, напротив, поощряла его желание стать под ружьё для защиты родины. Когда Люсьен ушёл на войну, она терпеливо переносила разлуку и своими письмами поддерживала в нём мужество и бесстрашие.

Плен прервал их переписку, и Капораль оказался оторванным от Парижа, без моральной поддержки Мадлен, к которой привык прибегать в минуты сомнений и душевных тревог.

О мартовских событиях Капораль получил совершенно искажённое представление от тайных агентов Тьера, которые возбуждали у пленных французских офицеров и солдат враждебное отношение к Коммуне. По сговору Тьера с прусским командованием, эти офицеры должны были вместе со своими войсковыми частями выступить против рабочего Парижа.

Среди пленных офицеров Альбер Колар был одним из немногих, с кем теснее сошёлся Люсьен. Колар казался замкнутым, малообщительным, но с более близкими людьми он делился своим беспокойством за судьбы Франции и не скрывал тревоги по поводу раскола между Парижем и Версалем, обвиняя восставших парижан в отсутствии патриотизма.

— Когда иноземные войска топчут нашу землю, у нас не может быть иной цели, как разбить врага, — сказал он однажды Люсьену.

— Это верно, — подтвердил Люсьен. — Однако четвёртого сентября парижский народ вышел на улицы именно потому, что правительство придерживалось иных взглядов.

— Ну, и что же из этого следует?

— Из этого следует, — продолжал Люсьен, — что, по-видимому, не всегда мир между гражданами способствует достоинству и благополучию отечества.

— Да, так было до четвёртого сентября. Но правительство национальной обороны поклялось изгнать неприятеля из Франции, — сказал Колар.

— В чём оно клялось, не знаю. Не многое доходит к нам сюда, в плен. Ясно одно: Версаль и Берлин не воюют, а сотрудничают…

— Да, сидя тут, нам, конечно, трудно разобраться… Ваша невеста не подаёт никаких вестей? — перевёл вдруг Колар разговор на другую тему.

— Ничего о ней не знаю, — сокрушённо ответил Люсьен.

— Судя по тому, что вы о ней рассказывали, она, вероятно, с инсургентами.[41] Их фантастическая затея соответствует её пылкому характеру. Жаль, конечно, что в такой опасный для неё период вас нет рядом с ней.

— Много бы я отдал, чтобы быть там, возле неё!

— А я, признаюсь, предпочитаю оставаться здесь, — холодно отозвался Колар. — Лучше, чтобы тебя схватили немцы, чем взяли в плен свои.

— Ну, это, знаете ли, дело вкуса, — не без иронии ответил Люсьен.

В тот день разговор дальше не пошёл, но вскоре Колар к нему вернулся:

— Я очень вам сочувствую: вы так тоскуете по своей возлюбленной, так рвётесь к ней! Неожиданный случай даёт мне возможность вам помочь. Один из немецких командиров заинтересован в судьбе близких ему людей в Париже. Люди эти страдают там от голода, и немец хочет переправить им десять тысяч франков. За эту услугу он обещает снабдить нужными документами то лицо, которое возьмётся ему услужить; немецкие кордоны сразу откроют ему проходы. Конечно, дело рискованное, но, если хотите, я вас порекомендую как человека, заслуживающего доверия.

— Я пойду на любой риск, — вскричал, не раздумывая, Люсьен, — если есть хоть маленькая надежда попасть в Париж.

На следующий день Колар, держа в руках десять тысячефранковых билетов, объяснял Люсьену:

— От вас ничего не требуется, кроме сохранения полной тайны и передачи этих денег Гансу Эггеру по адресу: Сен-Жермен, сорок три. Согласны?

— Согласен! Если это всё, чем я обязан человеку, возвращающему мне свободу и возможность увидеть Мадлен.

— От себя дам вам дружеский совет: выполните поручение тотчас, как пройдёте ворота Парижа… Мало ли какие неожиданности могут встретиться. Лучше не иметь при себе столько денег. Вот и всё… Да! Чуть не забыл: остаётся ещё небольшая формальность. Я вам вполне доверяю, но не знаю, каким доверием пользуюсь сам у вашего освободителя. Поэтому прошу подтвердить, что я передал вам полностью все десять тысяч франков.

Колар протянул вместе с деньгами листок бумаги, на котором было написано:

«Получил от господина Альбера Колара десять тысяч франков для передачи в Париже господину Гансу Эггеру или архиепископу д’Арбуа».

— Д’Арбуа? — удивился Люсьен. — Ведь вы называли мне только Ганса Эггера.

— Лицо, посылающее деньги, объясняет это тем, что Ганса Эггера может не оказаться в Париже, тогда как известно, что архиепископ там, и он-то уж переправит деньги по назначению. Но сперва, конечно, вы должны зайти по указанному вам адресу.

После этих разъяснений Люсьен, не колеблясь, скрепил расписку своей подписью.

Через несколько дней, следуя наставлениям Колара и при помощи указанных им людей, Люсьен очутился в Париже. Верный данному слову, он прежде всего направился на квартиру Ганса Эггера.

Но каково было его изумление, когда на звонок вышел… Альбер Колар.

— Не удивляйтесь, — сказал он совершенно спокойно. — Чудес не бывает. Если одному военнопленному удалось проделать путешествие из немецкого лагеря в Париж за пять дней, то почему бы другому не пройти по этому же пути ещё быстрее?

— А господин Эггер?.. — спросил только Люсьен, предчувствуя ещё более неприятную неожиданность.

— Не разыгрывайте невинного младенца, — вдруг грубо оборвал его Колар. — Вы политический деятель, поощряли стачки, поддерживали социалистов, добровольно взяли ружьё, чтобы бить неприятеля, посягнувшего на вашу отчизну. И что же? Стоило прусскому офицеру предложить вам встретиться с вашей возлюбленной, и вы сразу же с полной готовностью идёте на то, чтобы стать его тайным агентом!

— Да как вы смеете! — закричал Люсьен, сжимая кулаки.

— Бросьте! Меня не обманете! — злобно сказал Колар. — Вы не маленький и должны были знать, на что идёте. Кстати, епископ д’Арбуа, которому вы так охотно взялись помочь, заключён в тюрьму Сатори вместе с многими другими почтенными обитателями Сен-Жерменского предместья.[42] Они, знаете ли, пришлись не по вкусу переплётчикам и сапожникам, которые сейчас хозяйничают в Париже… Впрочем, ступайте к своей невесте, можете снова цепляться за её юбку и кричать вместе с ней: «Да здравствует Коммуна!» Я знаю, вашего энтузиазма ненадолго хватит. Подышите немного парижским воздухом, и отрезвление наступит скоро. Вы быстро поймёте, что надо делать.

— Возьмите ваши деньги! — Люсьен швырнул тысячефранковые билеты на стол и повернулся к выходу.

— Деньги не мои, — остановил его Колар. — Они получены из Французского банка, предназначены вам, и вы можете на них рассчитывать, когда убедитесь, что акции вашего папаши очень пали в цене… Да, ещё вот что…

Люсьен уже было приоткрыл дверь, но задержался на пороге.

— Помните, если вы не будете нам помогать, я отправлю вашу расписку прокурору Раулю Риго, а копию… мадемуазель Мадлен Рок. Сюда не трудитесь приходить: меня здесь больше не застанете. Мы вас найдём сами, когда это будет нужно.

Глава девятая

На крепостном валу

19 мая Гастон Клер вместе с сорока пятью подростками, под командой сержанта Национальной гвардии Жака Леру, прибыл к воротам Майо, на западном участке крепостной ограды Парижа.

Сначала они и в самом деле, как говорил Гастон своему другу, работали у Сен-Флорентийского редута. Но на следующий же день их отправили к воротам Майо для исправления повреждений, причинённых неприятельскими снарядами.

Перед юными коммунарами предстала страшная, но величественная картина.

Укрепления превратились в груду развалин. Перед кучей каменных обломков стояло двенадцать орудий.

Командир батареи генерал Монтерре уже пять недель стойко держался под непрерывным дождём гранат. Осадная артиллерия версальцев, установленная на фортах Мон-Валерьен, Курбевуа и Бэкон, выпустила за это время свыше восьми тысяч снарядов.

Вопреки ожиданиям, батальон школьников не получил оружия в Париже перед отправкой на внешние бастионы. Представ невооружёнными перед генералом Монтерре, юноши попросили выдать им шаспо.

— Шаспо? — переспросил генерал и внимательно осмотрел стройные ряды молодых коммунаров. — Я просил артиллеристов. С ружьём вам здесь нечего делать. Кто из вас умеет стрелять из пушки?

С минуту все молчали.

— Я никогда не стрелял из пушки, — раздался вдруг голос Гастона, — но видел, как это делают другие. Я справлюсь.

Взволнованность мальчика, решительность и уверенность, прозвучавшие в его словах, не оставляли сомнений в серьёзности и глубине его порыва.

«Этот юноша справится», — мелькнуло в голове у генерала.

— Имя? — спросил он.

— Гастон Клер.

— Ты пойдёшь со мной, Гастон, а остальные возьмут кирки и лопаты. Надо скорей подготовить новые позиции — тут, поблизости.

В первую минуту, когда Монтерре подвёл Гастона к пушкам, мальчик ничего не мог понять. Он слышал много рассказов о героических защитниках Коммуны, об их мужестве и стойкости; слышал он и о том, что версальцы в своём безжалостном разрушении французской столицы превзошли пруссаков. И всё же то, что он здесь увидел, его ошеломило.

Обнажённые до пояса артиллеристы, с чёрными от пороха грудью и руками, стояли у пушек и непрерывно посылали снаряды. Их было всего десять человек, а стрелять приходилось из двенадцати пушек.

Краон управлял сразу двумя семифунтовыми орудиями. С фитилём в каждой руке, он посылал два выстрела одновременно.

Рядом у орудия хлопотал раненый артиллерист Дерер, немолодой уже человек с забинтованной головой. Правая рука его была на перевязи. Он шатался от изнеможения и потери крови.

Генерал подвёл к нему Гастона.

— Будешь помогать Дереру! — прокричал Монтерре юноше. А Дереру он сказал: — Сядь и только указывай Гастону, как действовать.

Дерер будто только того и ждал. Словно выполняя привычную работу, он начал левой рукой указывать Гастону, как положить снаряд, как поднести фитиль.

Громко кричать Дереру было трудно, да к тому же его слабый голос Гастон и не услышал бы, поэтому указания канонира были безмолвны. Точную наводку орудия Дерер сделал сам, с усилием поднявшись на ноги.

Наконец раздался первый выстрел, произведённый Гастоном.

Но с молодым канониром тут же случилась беда. Платформа под лафетом и приспособление, задерживавшее орудие после отката, давно уже требовали исправления. Гастон оказался впервые у орудия и не мог предвидеть последствий отдачи после выстрела; он вовремя не отошёл от платформы, и колесо лафета после отката прошло по его ступне. Никто не заметил, что приключилось с новичком. Гастон судорожно ухватился за лафет, но тотчас, преодолев боль, бросился за следующим снарядом. Бой захватил его целиком. Все мысли и чувства были направлены к одной цели: нанести врагу как можно больший урон.

Вскоре подошёл Монтерре. Он взглянул на юного артиллериста, молча постоял возле него и поспешил к другим орудиям.

Гастон оценил чуткость командира. Ему было приятно, что Монтерре не произнёс тех поощрительных слов одобрения, какие взрослые так любят расточать мальчикам за их хорошие поступки. Гастону казалось, что своим молчанием Монтерре признал за ним равенство со всеми славными защитниками Майо.

В течение нескольких часов, пока не спустилась ночь, Гастон напряжённо помогал Дереру, часто предупреждая его указания. Скоро пушка стала послушным орудием в его молодых, крепких руках.

С наступлением темноты перестрелка прекратилась с обеих сторон. Усталые бойцы повалились кто где мог: одни — у орудия, другие — поодаль, на подстилке из свежих ветвей и сена.

Они не задавали себе вопроса, кто приготовил им это ложе. Оно появилось как будто само собой.

Никто не руководил маркитантками.[43] Никто не распределял их по баррикадам. Они сами появлялись в опасных местах, чтобы дать бойцам то, что было им сейчас важнее всего, — тёплую пищу, вино и табак, а иногда и сказать ободряющее слово.

На форт Майо приходила Клодина. Оставив малыша Клода на попечении соседки, она помогала федератам со свойственным ей пылом.

Как только стало возможно пробраться к фронту, зеленщица выкатила тележку, на которой развозила по городу свежие овощи. Она умело поворачивала её между выступами, камнями и мешками, чтобы не растрясти свою поклажу. На возке возвышались караваи хлеба; прикрытые широкими листьями каштана, котелки с супом и горячим картофелем, фляги с вином.

Гастон почувствовал нестерпимую боль в ноге, когда опустился на постель из мягких ветвей. Охватив ступню обеими руками, он стал раскачиваться из стороны в сторону.

Клодина заботливо поднесла мальчику горячий картофель, аккуратно разложенный на листе. Она сразу заметила, что у него что-то не в порядке. Гастон попытался принять непринуждённый вид, но обмануть маркитантку не удалось. Она опустилась на колени подле Гастона и взялась за сапог, чтобы стащить его с больной ноги. Мальчик стал сопротивляться:

— Не надо, не надо. Пройдёт!

— Ишь ты, какой прыткий! — прикрикнула на него Клодина. — Видишь — распухла. Куда ты годишься с такой ногой! Разве она пройдёт без лечения, глупый!

Напускной грубостью Клодина старалась прикрыть материнскую нежность, какую она сразу почувствовала к юному солдату, — так терпеливо выносившему боль. Впрочем, за короткое время своего пребывания среди федератов она уже узнала, что коммунары умеют молча переносить страдания.

Маркитантка осторожно сняла сапог с распухшей ноги мальчика, быстро развела костёр из сухих сучков и веток и нагрела воды. Горячие припарки, которыми она обложила ногу Гастона, скоро оказали своё действие, и боль успокоилась. Согретый теплом костра и участием ласковой маркитантки, Гастон уснул.

Один за другим чередовались сны. Гастону казалось, что он в лесу в знойный, нестерпимо знойный день. Гастон наколол ногу. Она горит и жжёт. Вприпрыжку, на одной ноге, мальчик выбежал на опушку леса. Вытянуться, лечь скорее!.. Вот так! Он прилёг на ласковую, мягкую траву… Почему она пахнет только что сорванными ветвями, из которых ещё течёт свежий, душистый сок?.. Кто-то знакомый сопит над самым его ухом. Кто же это?.. Если бы можно было раскрыть глаза и посмотреть! Но глаза нельзя открывать, не то судебный пристав увидит Рыжую…

Сборщик налогов Кантра кричит матери: «Сколько не плачено! За корову — раз, за покос — два, за надворную постройку — три! Вот не уплатишь долга, последнюю твою коровёнку со двора уведу!..» А сопение у самого уха всё продолжается, становится всё громче и громче… Только бы не открывать глаз, и тогда нечего бояться!..

Вдруг сопение прекратилось и воздух прорезало страшное рычание. Гастон узнал голос кулака-ростовщика… Опять он гонится за отцом! Погоди же! Рука Гастона тянется к пушке. Теперь бояться нечего. Можно открыть глаза… Катастрофа! Нет ядер!.. Гастон подбегает к Монтерре, просит его, умоляет: «Нам надо так мало, чтобы продержаться!» Но Монтерре молчит. Гастон посмотрел на него и вдруг увидел насмешливое лицо Кри-Кри. «Сбивать на лету воробья — это ещё не всё, — язвительно говорит он. — Этого далеко не достаточно!» Гастон огорчён, обижен, но вдруг Мари протягивает ему букет фиалок. Её голосок звенит: «Поздравляю! Я так и знала! Весь квартал говорит, что ты славный артиллерист!..»

Гастон проснулся, протёр ладонью слипшиеся глаза, почти бессознательно дотронулся до правого кармана. Сюда он положил теперь уже совсем увядший букетик фиалок. Цел ли он? Не потерялся ли во время боя?.. Ощупав карман, Гастон убедился, что цветы там.

Было темно, и предрассветная пелена всё ещё скрывала очертания камней, орудий, человеческих фигур. Не сразу сознание Гастона вернулось к действительности. Где он? Что с ним?.. Тревожной казалась тишина. Её не нарушал сейчас гром пальбы, к которому мальчик привык за последние дни в Париже.

Гастон приподнялся, и занывшая от резкого движения ступня напомнила ему, что произошло. Он потрогал ногу: опухоль стала меньше.

Гастон решил снять повязку и надеть сапоги, пока командир батареи ничего не заметил. Вчера, как только он почувствовал боль в ноге, он вспомнил о Мари и Шарло. Как хорошо, что они не видели его неудачи! Будь они здесь, он сгорел бы со стыда. Тем более ему не хотелось, чтобы о его оплошности узнал командир. Хорош артиллерист, которому свой же лафет отдавил ногу!

Между тем бастион оживал. Очертания окружающих предметов становились всё резче, яснее. Послышались голоса бойцов.

Гастон направился к своему орудию, стараясь не хромать.

Около пушки уже хлопотали Монтерре и Дерер. Генерал ласково обратился к мальчику:

— Доброе утро, Гастон. Мы тут лечим твою пушку. А как нога?

— Нога?.. У меня всё в порядке, командир, — смущённо ответил Гастон. Он понял, что Клодина выдала его тайну, и огорчился.

— Прекрасно. Битый двух небитых стоит! — пошутил Монтерре.

Конский топот, донёсшийся со стороны ворот Дофина, привлёк общее внимание. Вскоре показался и всадник, мчавшийся галопом.

— Домбровский! — с уважением произнёс Монтерре и пошёл навстречу генералу.

— Какая зловещая тишина! — были первые слова Ярослава Домбровского.

Командующий фронтом выглядел очень молодым. По внешности трудно было угадать в нём непреклонную волю, решительность и мужество. Его ясные голубые глаза смотрели прямо в лицо собеседнику. Скулы чуть выдавались, белокурая бородка была подстрижена клинышком. Из-под форменного кепи виднелись светлые волосы.

— Подозрительное затишье, — сказал он. — Дайте-ка один залп. Посмотрим, как они ответят!

Монтерре стал обходить батарею, давая указания артиллеристам.

Домбровский взобрался на самую высокую груду камней. Он разглядывал неприятельский лагерь в бинокль.

Раздался залп из всех двенадцати орудий. Их прерывистый гул звал Париж к борьбе.

Ясный, солнечный день 20 мая, казалось, не предвещал никаких решительных перемен.

Орудия противника продолжали молчать.

Домбровский снял кепи и стал размахивать им над своей головой.

— Зачем он это делает? — спросил Гастон у Дерера.

— Он дразнит версальцев. Ему не нравится, что они прекратили стрельбу. Генерал не любит, когда наступает затишье.

Вокруг Домбровского засвистели пули.

Враги зорко следили за передвижениями командующего, и где бы он ни появлялся, их ружья встречали его потоком свинца. Какой-то досужий человек подсчитал, что адъютанты Домбровского жили в среднем по восьми дней.

Не сгибаясь и не уклоняясь от пуль, Домбровский простоял на своей вышке несколько минут, затем не торопясь сошёл вниз. Обойдя все орудия, поговорив с каждым артиллеристом отдельно, он задержался около Дерера. Старый канонир опирался на плечо своего юного помощника.

Заметив, что командующий обратил внимание на мальчика, Монтерре его представил:

— Гастон Клер из батальона школьников. Он вёл себя как настоящий артиллерист.

Гастон вытянулся, как в строю. Дерер снял руку с его плеча.

Домбровский молча и внимательно глядел на молодого артиллериста.

— Это всё подкрепление, какое я получил, — продолжал Монтерре.

— Вы не исключение, — бросил Домбровский. — Делеклюз готовится к встрече с врагом на улицах Парижа. Там должна произойти решающая схватка. Тогда и будут введены в бой все резервы…

— Послушайте, Ярослав! — прервал Монтерре командующего. В своём возбуждении он даже не заметил, что назвал его запросто, по имени. — Я простой солдат, хоть и ношу звание генерала. Я привык драться с противником и научился разгадывать его планы, но в друзьях что-то плохо стал разбираться. В апреле, когда мы погнали неприятеля, Клюзере не помог нам резервами, а теперь и новый военный делегат отказывает в подкреплениях!

— Сейчас не время разбираться в этих сложных вопросах, — ответил Домбровский. — Нам остаётся лишь стойко удерживать каждый сантиметр свободного Парижа, удерживать теми силами, какие имеются. Берегите, Монтерре, каждого человека, каждое орудие, каждый снаряд! Плохо, что ваши орудия больше ничем не прикрыты. От них останутся только осколки, когда неприятель возобновит штурм. Надо отойти на новые позиции. Я пришлю сюда женский батальон Луизы и Елизаветы.[44] Они быстро наладят земляные работы. Кстати, для передышки женщинам неплохо сменить ружья на лопаты… Как только установите на новых позициях первые три орудия, начинайте непрерывный, но не частый огонь по Булонскому лесу. Мешайте неприятелю готовиться к штурму!

Домбровский говорил, сохраняя, как всегда, внешнее спокойствие. Однако сегодня он особенно напряжённо прислушивался ко всем звукам, долетавшим с неприятельских позиций. Он внимательно обдумывал каждое, на первый взгляд маловажное, сообщение разведчиков.

С особым чувством горечи вспоминал сегодня Домбровский ошибки военного руководства Коммуны: они привели к потере мощных фортов, делавших Париж неприступной крепостью. Теперь эти форты стали опорой неприятеля для разгрома столицы.

Офицер русской армии, пламенный революционер, поляк Домбровский был осуждён царским правительством на вечную ссылку в Сибирь. Оттуда он бежал во Францию, где принял участие в революционном движении.

Когда Тьер напал на Париж, Домбровский был назначен генералом Коммуны и комендантом Парижа.

После неудач, которые коммунары потерпели в первых боях с версальцами, Домбровский стал во главе войск в Нейи.[45] Он сразу предпринял исключительные по своей смелости и упорству боевые операции. В его распоряжении было всего две тысячи человек, но он повёл успешное наступление на армию в тридцать тысяч солдат. Версальские войска отступали, оставляя раненых и убитых.

Бой начался бомбардировкой версальских позиций у Нейи, длившейся до самой ночи. После этого были спущены мосты через крепостной ров, и батальон Национальной гвардии под личным командованием Домбровского бросился на неприятеля в штыки и обратил его в бегство. Подоспевшие резервные батальоны отбросили версальцев дальше и, преследуя их, гнали до полуночи.

Наутро Домбровский с двумя батальонами из Монмартра напал на версальцев уже в другом пункте — в Аньере. Успешно вытеснив их оттуда, он овладел пушками, железной дорогой, блиндированными вагонами и открыл фланговый артиллерийский огонь по Курбевуа и мосту Нейи. Другой отряд, под командой Жаклара[46] и Теофиля Домбровского — брата генерала, с боем захватил замок Бэкон.

В боях с врагами Домбровский проявлял беспримерное мужество и храбрость. Генерал считал, что спасение Парижа в переходе от обороны к нападению. Но тщетно добивался он у правительства Коммуны изменения военной тактики. Коммуна оставалась глуха к его настояниям и ничего не делала, чтобы упорядочить руководство обороной Парижа и устранить безначалие, царившее в военном ведомстве. Тактика Домбровского встревожила версальское правительство. Тьеровские агенты в Париже тайно предприняли яростную атаку против генерала Коммуны. Злостные слухи, фальшивые документы широко распространялись повсюду с целью набросить тень на славное имя Домбровского.

Ничто не могло поколебать стойкость этого мужественного революционера, но происки тайных врагов всё же многого достигли: они помогли противникам Домбровского в военном министерстве опорочить его наступательные планы.

В этот день, объезжая бастионы крепостной стены, Домбровский особенно остро ощутил, как пагубна тактика военного министерства.

Он снова поднялся на самое высокое место крепостного вала и пристально смотрел туда, где должен был появиться неприятель. Военный опыт подсказывал генералу разгадку, почему противник ослабил вдруг наступательные операции.

— Несомненно, это затишье перед бурей, — сказал он, спустившись к Монтерре. — Зверь готовится к решительному прыжку. Пусть же он станет для него смертельным!

И Домбровский поскакал галопом к воротам Ла-Мюэтт. Здесь, в центре западного участка обороны Парижа, помещался его полевой штаб.

Укреплённый район тянулся более чем на десять километров — от предместья Монмартра до самой Сены, в предместье Отей.

Именно сюда был направлен главный удар наступающего врага. Три корпуса версальских войск — около восьмидесяти тысяч солдат — было брошено против этого участка. Триста орудий поддерживали наступающих. Таким образом, здесь против каждого километра фронта неприятель располагал наступательной силой в восемь тысяч бойцов и тридцать полевых орудий.

Что было в распоряжении коммунаров? Чем они могли ответить?

В день, когда ожидался решительный, всеобщий штурм, у Домбровского было не более восьми тысяч бойцов, и те заметно убывали во время непрерывных упорных боёв. Незначительные подкрепления, поступавшие на внешние оборонительные бастионы, не могли покрыть потери. Таким образом, силы версальцев превосходили оборону в десять, а на отдельных участках даже в пятнадцать раз.

Сегодня и в Ла-Мюэтт наступила неожиданная тишина. Неприятельская артиллерия молчала. В штабе Домбровского было также сравнительно спокойно. Офицеры сидели за столами, что-то писали и подсчитывали.

Среди посетителей, ожидавших командующего, была Елизавета Дмитриева. Женский батальон послал её добиться у генерала отмены приказа о направлении женщин на рытьё рвов. Они не хотели менять ружьё на лопату.

Елизавета была одной из самых энергичных, предприимчивых и смелых русских женщин, ставших в ряды парижских коммунаров. Участница I Интернационала, она понимала, что, сражаясь на французских баррикадах, она борется в то же время и за освобождение своей: родины — России, где ещё не наступил час восстания.

В первом написанном ею воззвании к женщинам Парижа она говорила им:

«Настал решительный час! Надо покончить со старым миром. Мы хотим быть свободными! И не одна Франция теперь поднимается. Глаза всех народов направлены на Париж. Они ждут нашей победы, чтобы, в свою очередь, освободиться…»

Елизавета была талантливым организатором и пламенным оратором. Она хорошо владела пером и с одинаковой ловкостью держала шаспо и перевязывала раны.

Во время осады Парижа она основала Женский союз защиты Парижа и помощи раненым, а во время Коммуны состояла постоянной корреспонденткой Генерального совета I Интернационала и принимала горячее участие в создании женских клубов.

Природа не пожалела для неё даров: наделив её разносторонними способностями, она наградила её и замечательной внешностью. Нельзя было не обратить внимание на её чудесные, сверкающие чёрные глаза, мягкие, красивые, тёмные кудри и тонкие черты выразительного лица. В ожидании Домбровского Елизавета нетерпеливо ходила большими шагами взад и вперёд по просторной приёмной.

Адъютант генерала подсчитывал оставшиеся запасы боевого снаряжения, прикидывая, как его распределить по укреплённым районам. Взглянув на Дмитриеву, он отложил в сторону перо, встал и подошёл к ней.

— Вы надеялись на Международное общество помощи раненым, — сказал он. — Действительно, председатель общества обратился к Тьеру с протестом против его приказания стрелять в лазареты Коммуны. Но кровожадный Карлик ответил, что в войне с коммунарами хороши все средства и что он не намерен ограничивать действия своих войск какими бы то ни было предписаниями международных обществ.

— Этот негодяй — достойный союзник Бисмарка! — воскликнула Дмитриева. — Ведь прусский канцлер несколько раньше ответил тому же Тьеру не менее бесстыдно и нагло. «Вы жалуетесь, — написал ему Бисмарк, — что прусские солдаты стреляют в раненых, но ведь ваши солдаты поступают ещё хуже: они стреляют в наших здоровых солдат».

Адъютант хотел что-то ответить Елизавете, но в это время в дверях появился Домбровский.

Генерал попросил адъютанта принести ему какую-то справку, а сам направился в свою комнату, пригласив Дмитриеву следовать за собой.

Как только они остались вдвоём, он сказал:

— Я догадываюсь, зачем вы здесь. Не надо лишних слов! Как только будут готовы траншеи для батареи Монтерре, весь ваш батальон направится на укрепление и оборону Монмартра.

— Как это понять? — удивилась Дмитриева. — Неужели готовится отступление за крепостную ограду? Разве нет больше возможности держать неприятеля вдали от стен Парижа?

— Думаю, что есть… Но в военном министерстве придерживаются иных взглядов, иной тактики.

— Делеклюз — не Клюзере и не Россель и, полагаю, должен хорошо знать правила революционных боёв.

— Видите ли, Елизавета, к несчастью, революционный Париж так и не выдвинул военного вождя нового типа. Я никогда не сомневался в добрых намерениях ни Клюзере, ни Росселя. Но эти первые военные министры Коммуны примкнули к революции не ради интересов рабочих, а больше из-за патриотического негодования против правительства капитулянтов. Они только честные военные специалисты, но не понимают духа революционной борьбы, не понимают её силы. Новый военный делегат Делеклюз, напротив, ценит в борьбе только моральный перевес и самоотверженность сражающихся за свою свободу рабочих. Поэтому-то он тяготеет к уличным баррикадным боям и отвергает наступательные полевые операции.

Дмитриева слушала с напряжённым вниманием, не сводя глаз с генерала.

— Делеклюз исходит из опыта июньской революции 1848 года, — продолжал он. — Тогда сорок четыре тысячи восставших пролетариев Парижа, с примитивным оружием в руках и без всякого руководства, целых три дня продержались против ста пятидесяти тысяч солдат генерала Кавеньяка.[47] Но военный делегат забывает, что тогда Париж выглядел по-иному. Правительственным войскам было чрезвычайно трудно вести борьбу с баррикадами, перегородившими узкие, кривые улицы переулки и тупики города. Армия Кавеньяка с трудом применяла артиллерию. Но теперь другое дело. Правительство Наполеона III перестроило парижские улицы приспособив их для борьбы с рабочими восстаниями. Вместо кривых и узких уличек проложены новые, широкие, прямые и длинные улицы и бульвары. Такие улицы хорошо простреливаются артиллерией на больших расстояниях. Кроме того, нынешняя армия вооружена совсем по-иному, чем в сорок восьмом году. Современное ружьё стреляет в четыре раза дальше и в десять раз быстрее, чем старое. Тогда артиллерия располагала ядрами слабой силы; теперь разрывные гранат разрушают самую прочную баррикаду. Вот почему уличные баррикады не могут долго держаться. Они хороши, только когда восставшие массы, обороняясь, готовятся в то же время к наступательным боям. Если версальские войска ворвутся в город, для их многочисленных тяжёлых орудий создастся большое преимущество.

— Значит, тем более необходимо сосредоточить все силы на внешних укреплениях, чтобы не пропустить врага в город, — сказала Елизавета.

— Поздно! Вы же видели, в каком состоянии находится крепостной вал. Все прикрытия превращены в развалины… Теперь борьба перейдёт на улицы Парижа. Это неизбежно. Разумеется, мы будем держаться здесь, пока возможно.

После небольшой паузы Домбровский добавил:

— Но уже нельзя сохранить жизнь Коммуне…

Оба с минуту молчали.

— А когда восстание началось, — заговорила вновь Дмитриева, — были вы уверены в победе?

— Восстание возникло стихийно, его никто не подготовлял, — ответил Домбровский, не замечая, что они перешли на русскую речь. — Я примкнул к нему без всяких колебаний, не зная, чем оно может кончиться. Но никогда я не сомневался в его плодотворности. Восемнадцатого марта народ победил, и вот уже два месяца — впервые в истории человечества! — власть в Париже находится в руках рабочих. Разве это не великая победа революции? Для меня борьба за Париж — продолжение борьбы за освобождение Польши…

— …которое придёт вместе с русской революцией! — сказала Елизавета. — Не случайно поляк Домбровский и русская Дмитриева оказались рядом на парижских баррикадах…

— …как не случайно и то, что в одном из военных штабов Парижа в эти дни ведётся беседа на русском языке, — с улыбкой продолжил Домбровский мысль собеседницы, протягивая ей на прощание руку. — Я убеждён, что народы всего мира вздохнут свободно, когда рухнет царское самодержавие и свободная, могучая Россия станет вдохновительницей угнетённых народов в их борьбе за своё раскрепощение. Свобода Польши придёт вместе со свободой России!

Глава десятая

Двадцать первое мая

Чудесный, безоблачный день выдался в воскресенье 21 мая.

Толпы народа собрались на большой концерт, Устроенный в парке Тюильри в пользу вдов и сирот Коммуны. Тенистые, напоённые ароматом аллеи парка едва вмещали всех желающих присутствовать на праздничном гулянье. Уже с двенадцати часов дня народ вливался непрерывным потоком во все ворота парка.

На ветвях деревьев и кустов, окаймлявших посыпанные жёлтым песком дорожки, висели разноцветные фонарики для вечернего освещения парка. Красные лампионы окружали также и цветочные клумбы.

На эстраде, задрапированной полотнищами пунцовой материи, музыканты исполняли патриотически песни вперемежку с отрывками из популярных опер.

Под аккомпанемент оркестров гуляющие запевал в одиночку или хором песни борьбы, пришедшие на смену «Марсельезе». То тут, то там слышались слова:

Горнист рожком зовёт солдата,
А нам петух сигнал даёт, —
Зовёт нас нищенская плата
Ещё до света на завод.
Вся наша жизнь — борьба сплошная,
Все силы мы пускаем в ход,
Преклонных лет не ограждая
От неизбежных непогод.
Любя друг друга, вкруговую,
Когда сойтись нам суждено,
Мы за свободу мировую
Пьём вино![48]

Мари и Кри-Кри расхаживали среди публики с плетёными корзинками, наполненными синими, жёлтыми, красными и фиолетовыми букетиками. Мари был мастерицей на затейливые сочетания цветов, а сегодня, когда продавала букеты не для себя, а в пользы Коммуны, она вложила в составление букетов всё своё умение и любовь к цветам. На её сияющем лице отражалось сознание важности порученного ей дела.

Алая ленточка украшала рукав Кри-Кри. Искусно завязанный бант того же алого цвета красовался на груди Мари. Оба живо отозвались на приглашение устроителей концерта и теперь стремились поскорее опустошить свои корзинки. Их звонкие голоса выкрикивал наперебой: «Купите букетик! Вся выручка — сиротам Коммуны!»

Веселящаяся публика охотно откликалась на их призыв: цветы быстро разбирали, и на дне корзинок всё росла кучка серебряных и медных монет.

Праздничное оживление возрастало с каждым часом. Женщины в пёстрых нарядах весело перебрасывались шутками со своими спутниками. Гремели трубы военных оркестров, как бы подчёркивая пренебрежение коммунаров к разрывам версальских гранат, которые в этот день падали всё чаще и ближе к Тюильри. Ещё с утра снаряды залетали на площадь Согласия. Купол Национального цирка, где вечером должен был состояться ещё один благотворительный концерт, был окутан дымом от артиллерийской перестрелки.

Но гуляющие в парке редко беседовали о яростной атаке врага. Разве кто-нибудь перекинется вдруг с соседом острым словом насчёт версальцев и снова отдастся беспечному осмотру всяких диковинок, какими устроители гулянья старались развлечь гостей.

Многих из них наутро ждёт жаркая схватка с врагом, иные уже к вечеру должны вернуться к своим ружьям и пушкам. Но сейчас можно отдохнуть и повеселиться!

Когда объявили о начале концерта, Мари и Кри-Кри не пошли во дворец. Они не хотели удаляться от главных ворот: сюда каждую минуту мог прийти Гастон.

Место встречи — Тюильри — было избрано как нельзя лучше. Наконец-то они, дети пролетариев, вошли в этот роскошный дворец, предназначавшийся до сих пор для королей и королев, в этот дворец, о великолепии которого они так много слышали!

На решётке парка ещё сохранился плакат, гласивший: «Посторонним вход воспрещён!» Внизу чья-то рука добавила красным карандашом: «До поры до времени». Думал ли прозорливый автор этой приписки, что время, о котором он мечтал, наступит так скоро!..

Кри-Кри и Мари то и дело посматривали на часы. Стрелка приближалась к трём, а Гастона всё не было.

Между тем антракт кончился, и публика вновь устремилась в зал, где ожидалось выступление любимицы парижского народа — певицы Розалии Борда.

— Ступай в зал, послушаешь хоть ты, а я подожду Гастона, — предложила Мари.

— Лучше я побуду здесь, — возразил Кри-Кри.

— Нет-нет, одна я не пойду. Ты мне потом всё расскажешь… Иди, прошу тебя!

Когда Кри-Кри вошёл во дворец, занавес ещё не был поднят. Шум голосов не утихал, пока на сцене не появился молодой рабочий. Он сделал знак, чтобы публика успокоилась, и, когда всё затихло, объявил:

— Завтра в «Клубе пролетариев», который помещается в церкви Святой Маргариты, в семь часов вечера состоится собрание членов профессионального союза рабочих газовых заводов. В порядке дня важный вопрос: об уничтожении эксплуатации рабочих хозяевами.

В публике вновь зашумели, загудели, заспорили.

Наконец поднялся занавес и на сцене появилась высокая полная женщина в белом платье с длинным шлейфом. Вокруг её талии яркой полосой обвивался широкий красный пояс.

Неистовые рукоплескания и возгласы восторга приветствовали артистку революции — Розалию Борда. Долго ей не давали начать. Со всех сторон неслись крики, просьбы, требования: «Чернь»! «Чернь»![49] Это была популярная во всём Париже песня, принёсшая громкую славу её исполнительнице.

Певица раскланялась, посылая публике приветливые улыбки, и начала низким голосом:

Есть в городе французском старом
Стальное племя. Но легла
Печная гарь густым загаром
На мускулистые тела.
Такой родится на рогоже,
Как роскошь — доски чердаков…

Когда певица окончила куплет, весь зал хором подхватил знакомый припев:

Вот чернь! Ну что же,
И я таков!

Артистка продолжала:

Поэт голодный и гонимый
Слагает песню где-нибудь.
Он хочет, грезя о любимой,
Желудок сердцем обмануть.
Он должен каждой толстой роже,
Квартирный иск ему готов.
Вот чернь! Ну что же,
И я таков!

Посреди песни певица вдруг сделала знак кому-то за кулисами. Оттуда появился федерат, держащий в руках обёрнутое вокруг древка красное знамя. Запевая последние куплеты, Борда стремительно развернула знамя и вся закуталась в его алую ткань.

Мы помним: в девяносто третьем
Под «Марсельезу» деды шли,
Чтоб ненавистную столетьям
Смести Бастилию[50] с земли.
Они на приступ шли без дрожи,
Но внуки в панике от слов:
«Вот чернь!» Ну что же,
И я таков!

Их жизнь страшна, как в преисподней;
Издёвки, голод и тряпьё.
И, если б Франция сегодня
Дала им знамя и ружьё,
Они врагам сказали б тоже:
«Давайте общих бить врагов.
Вот чернь! Ну что же,
И я таков!»

Глядя на любимую певицу, величественную в её огненно-алом наряде, публика грянула припев ещё дружнее, с ещё большим воодушевлением:

Вот чернь! Ну что же,
И я таков!

Обращённые к Борда лица сияли. Задрапированная в красное знамя, воодушевлённая словами песни, артистка звала своих слушателей на борьбу. Её пепельные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, глаза блестели, протянутая к зрительному залу рука как бы указывала на невидимого врага.

Возбуждённая толпа следила за каждым её движением, готовая по первому призыву двинуться в бой.

Долго не смолкавшие аплодисменты проводили Борда, когда она спустилась с подмостков и скрылась за кулисами.

Оркестр заиграл «Марсельезу», публика и в зале и в парке многоголосым хором подхватила её боевой припева «К оружию, граждане!»

Вместе со всеми Кри-Кри восторженно аплодировал певице, вместе со всеми подпевал «Чернь» и «Марсельезу», но мысль о Гастоне не оставляла его ни на минуту.

Он пробрался через густую толпу и вышел в сад.

Мари уже давно распродала все цветы и стояла с пустой корзинкой.

— Гастона нет! — грустно сказала она, не спросив даже, что видел Кри-Кри в театре.

Не только Мари и Кри-Кри — никто из десяти тысяч собравшихся на праздник в парк Тюильри не угадал бы, какая причина задержала Гастона Клера, ибо никто не подозревал, что для народного, революционного Парижа настал последний час испытаний. Напротив, все расходились возбуждённые и ободрённые, с надеждой на победу.

Когда окончился концерт, на эстраду взошёл офицер главного штаба и торжественно провозгласил:

— Граждане! Тьер обещал вчера войти в Париж. Он не вошёл и не войдёт! Я приглашаю вас сюда в следующее воскресенье на наш второй большой концерт в пользу вдов и сирот!

В этот самый час версальские войска входили в Париж.

С утра 21 мая триста вражеских морских и осадных орудий подвергли ожесточённой бомбардировке крепостную ограду Парижа. Огонь версальских штурмовых батарей с фортов Исси, Ванв и из Булонского леса, направленный на западные укрепления, достиг небывалого напряжения. Коммунары больше не могли оставаться на этих бастионах, и командование приказало им отойти за виадук[51] окружной железной дороги, чтобы укрыться от уничтожающего огня неприятеля.

Люсьен Капораль, командовавший батальоном у ворот Сен-Клу, в полдень получил приказ оставить бастион. Не мешкая ни минуты, он приступил к его выполнению. Покинув укрепления вместе с батальоном, он тут же расстался со своими солдатами, направился на телеграф и набросал депешу в штаб. В ней он сообщал, что на бастионе оставлено два орудия, и просил прислать лошадей для их перевозки.

Почти одновременно с Люсьеном в помещении телеграфа появился человек в штатском платье, ничем не примечательный по внешнему виду. Он постучал в окошечко, над которым висела надпись: «Выдача писем до востребования», и спросил:

— Корреспонденция на имя Дюкателя есть?

Чиновник пересмотрел пачку писем и отрицательно покачал головой.

По простой ли случайности или так было предусмотрено заранее, но Дюкатель подошёл к столику, за которым сидел Люсьен, и попросил у него огня, чтобы закурить.

Люсьен ничем не выразил удивления или недовольства, когда Дюкатель бесцеремонно наклонился и через плечо командира батальона заглянул в депешу. Бросив на ходу «спасибо» — то ли за спичку, то ли за предоставленные сведения, — Дюкатель поспешил уйти.

Сдав телеграмму в окошечко, Люсьен направился прямо к виадуку, где уже расположился его батальон.

Через двадцать минут, в тот именно час, когда в Тюильрийском дворце закончился концерт и гостей приглашали прийти вновь в следующее воскресенье, на одном из бастионов у ворот Сен-Клу появился Дюкатель с белым платком в руке. Обратившись к версальским траншеям, он крикнул:

— Войдите! Здесь никого нет.

Он совершил своё предательство спокойно, ни от кого не таясь, ничего не опасаясь, — так привыкли версальские агенты к благодушию Коммуны.

Услыхав приглашение Дюкателя, версальский офицер в первую минуту заподозрил подвох со стороны коммунаров и не сразу отдал приказ своим солдатам занять ворота Сен-Клу. Только после тщательной разведки, убедившись, что Дюкатель сказал правду, он решился двинуться вперёд.

Ворота Сен-Клу и два соседних бастиона были заняты версальцами столь спокойно и неторопливо, точно всё это происходило на учении, а не во время ожесточённых боёв.

Так, неожиданно для парижан, этот прекрасный майский день оказался последним днём независимости революционного Парижа.

И в то время как в западной части столицы быстро продвигались колонны версальской пехоты, весь остальной Париж ещё ничего не знал о катастрофе. Кровь коммунаров заливала Нейи, а в других районах шла обычная для столицы жизнь — жизнь, утвердившаяся в ней со 2 апреля, когда на Париж упала первая версальская бомба.

Скрытые агенты Тьера не дремали. Теперь уже совсем открыто они призывали коммунаров прекратить сопротивление. У крепостных валов появились листки — обращение Тьера к парижанам. Он убеждал Коммуну открыть ворота города. В противном случае он угрожал парижскому населению кровавой расправой после штурма, в котором примут участие также и прусские войска.

Враги повсюду сеяли панику, вводили в заблуждение командиров отдельных участков, сообщая им о вымышленных действиях, якобы совершаемых другими командирами. В результате после отхода войск от крепостных валов последние рубежи города оставались без всякой охраны и наблюдения.

Сколь ни грозно было положение на фронте, Коммуна регулярно собиралась и обсуждала новые законы, которые должны были коренным образом перестроить жизнь парижского населения и создать новое общество на обломках старого.

Коммуна разрушила прежнюю государственную машину, созданную буржуазией и приспособленную для угнетения народа. Теперь предстояло возможно скорее наладить работу учреждений, которые должны были служить народу, обеспечить каждому свободный труд, нормальное жилище и питание, упразднить эксплуатацию человека человеком. Надо было дать детям хорошую школу взамен той, где ещё недавно на всех уроках монахини твердили своим воспитанницам, что бедные должны смиренно принимать обиды от богатых, так как якобы этого хочет выдуманный ими бог. Надо было позаботиться об искусстве, о разумных развлечениях для народа.

Ещё накануне очередное заседание правительства Коммуны было посвящено реорганизации парижских театров.

Хотя вопрос этот никак не был связан с мрачными событиями, которые разыгрывались у стен Парижа и угрожали существованию Коммуны, однако вокруг него разгорелись бурные, взволнованные прения.

Депутаты горячились; речь шла о социальных реформах, а ведь это была основа нового общества. Они осуществлялись впервые, и каждому члену правительства хотелось сказать своё слово.

Молодой Карель настаивал на немедленной смене директора театра Большой Оперы Эжена Гарнье.

— Помилуйте! — перебил его с места один из членов правительства. — Не прошло и трёх недель, как мы сменили Перрена. Он был плох, согласен, но Гарнье не успел ещё себя показать…

— У нас нет времени ждать, — нетерпеливо прервал его Карель, стараясь перекричать мощный бас своего противника. — Артисты не должны терпеть лишений. Они вдохновляют бойцов Коммуны, они по-своему помогают нашей борьбе. Из-за того, что…

В пылу спора никто не обратил внимания на тихо скрипнувшие тяжёлые двери. Они пропустили зеленщицу Клодину.

Маркитантка остановилась в нерешительности на пороге, с замирающим сердцем прислушиваясь к горячим, страстным голосам членов Коммуны.

— Гарнье даже не считал нужным настоять, чтобы главные актёры вступили в объединение артистов…

Вникнув в смысл того, о чём здесь говорили, Клодина испытала сложное чувство. Она пришла в восхищение от того, что собравшиеся здесь люди продолжают работать над мирным устройством новой жизни, но в то же время зеленщица недоумевала, как могут народные депутаты заниматься театром, когда над их головой рвутся снаряды.

Потери в батальонах за последние дни были так велики, что маркитанткам приходилось самим уносить раненых и даже перевязывать их, так как сёстры милосердия не могли справиться. Бойцы непрерывно оставались на посту, и некому было позаботиться о пище для них, о вине для их фляжек. Неистовая Клодина решила, не дожидаясь никого, идти в ратушу за помощью.

— Не время говорить о театре, когда в нас стреляют! — вдруг крикнула она, прервав оратора.

Все изумлённо взглянули на маркитантку, только сейчас заметив её присутствие. Председатель собрания, делегат Коммуны по просвещению Жюль Валлес,[52] привстал с места и сказал:

— Гражданка, которая нас упрекает, пришла сюда прямо с бастиона. В её глазах ещё отражается недавний бой. Поэтому простительно пренебрежение, с каким она относится к мирному социальному переустройству общества. Однако эти преобразования для нас не менее важны, чем военные успехи. Вот почему Коммуна должна непременно уделять этим задачам много времени и повседневных забот. Театральное дело необходимо передать самим работникам театра. Вопрос требует неотложного разрешения. Я считал своим долгом объяснить вам это, гражданка, чтобы вы поняли, какая на нас лежит ответственность. Теперь мы готовы выслушать вас…

Волнуясь, торопясь, перебивая сама себя, Клодина рассказала о тяжёлом положении бастионов.

— Я не решилась бы вам помешать, — сказала она, — если бы не увидела собственными глазами, что дела наши плохи. Я всего только зеленщица, но хорошо знаю, что каждая тележка начинает скрипеть, если её не смажешь… И котёл перестанет кипеть, если не подкинешь угольков… Уже третий день, вижу я, на бастион не подбрасывают ни людей, ни пушек. И на сотню вражеских орудий отвечает едва ли какой-нибудь десяток наших. Так не годится!

Клодину внимательно выслушали, поблагодарили и сказали, что её сообщение будет немедленно передано военному делегату. После этого члены Коммуны вновь перешли к рассмотрению театрального вопроса.

21 мая в ратуше обсуждался вопрос о поведении генерала Клюзере.

Гюстав Клюзере был военным руководителем Коммуны недолго. Но это было в самом начале борьбы с версальцами, и поэтому его ошибки оказались роковыми для всего дела обороны.

Коммуна остановила свой выбор на Клюзере потому, что он имел военное образование, участвовал в нескольких кампаниях, где отличился как опытный и смелый командир. Но Коммуна не приняла во внимание, что политическое прошлое Клюзере — авантюриста по натуре — было весьма сомнительным.

Об этом и говорил на заседании Жозеф Бантар, который в своё время протестовал против назначения Клюзере военным делегатом:

— Все беды у нас происходят оттого, что между нами нет согласия и мы не хотим прислушиваться к тому, о чём нас предупреждают хорошо осведомлённые друзья.[53] Есть среди нас кто-то, заинтересованный в том, чтобы играть на руку врагу. В самом деле, не раз нам говорили, что генерал, которому мы доверили защиту нашего дела, — легкомысленный, хвастливый и честолюбивый человек. Мы знали о его выступлениях против монархии, но закрыли глаза на то, что в июне сорок восьмого года он получил орден за разгром рабочих баррикад. Между тем никогда нельзя доверять человеку, который однажды предал народные интересы. Клюзере примкнул к Коммуне не из-за сочувствия к революционному движению рабочих, а из-за склонности к приключениям и из-за личных честолюбивых планов. Он не понимал характера революционных боёв, не принимал во внимание революционный энтузиазм и ценил только регулярные войска. Он с самого начала сковал наступательный порыв Национальной гвардии, предпочитая оборонительную тактику…

— Довольно! Кончайте! Кончайте! — раздался вдруг у входа встревоженный и решительный голос, заставивший Бантара умолкнуть. — Я должен сделать сообщение чрезвычайной важности!

С этими словами на трибуну взбежал член Комитета общественного спасения[54] Бильоре. Не дожидаясь приглашения председателя, он стал читать депешу, которая дрожала в его руке:

— «Домбровский — военному министру и Комитету общественного спасения. Версальцы вступили через ворота Сен-Клу. Принимаю меры, чтобы отбросить их назад. Если вы можете прислать мне подкрепление, я ручаюсь за успех».

— Надо ударить в колокола и призвать весь Париж на защиту! — раздался в наступившей гнетущей тишине громкий голос Жозефа Бантара.

— Меры уже приняты, — поспешил внести успокоение Бильоре: — батальоны посланы.

— Это надо ещё проверить! — настойчиво потребовал Бантар. — Позовите сюда военного делегата, пусть даст объяснения, — обратился он к председателю.

Валлес поспешил послать за Делеклюзом.

Одетый в длинный чёрный сюртук, Делеклюз в шестьдесят два года казался глубоким стариком. Он медленно поднялся на трибуну и спокойно сказал:

— Я только сейчас говорил с начальником штаба. Он отрицает, что версальцы вступили в Париж. Ни одни ворота не взяты. Если где-то и показалось несколько версальцев, то они были тотчас отброшены. — Он помолчал, а затем добавил: — Но, когда начнётся уличная борьба, перевес будет на нашей стороне.

Военный делегат сошёл с трибуны. Успокоенные его заверениями, члены Совета Коммуны не потребовали ни проверки сообщения Домбровского, ни официального опровержения Главного штаба.

Заседание Совета Коммуны, как обычно, было закрыто Жюлем Валлесом.

…Тревожный бой барабанов, протяжные призывные сигналы горнистов, непрерывно нарастая, быстро приближались к баррикаде на площади Трокадеро.

На колокольнях забили в набат.

Заходящее солнце освещало багряным светом толпу, которая быстро двигалась к площади. Казалось, её гонит какая-то зловещая сила.

Это двигались беженцы из Нейи, куда ворвались версальские войска. Вместе с беженцами шли разрозненные отряды национальных гвардейцев, барабанным боем возвещая о надвинувшейся катастрофе.

Почти одновременно со стороны замка Ла-Мюэтт показался вооружённый отряд коммунаров в сто пятьдесят человек. Две митральезы[55] и одна пушка следовали за ними. Это был батальон добровольцев, высланный Домбровским навстречу вторгшимся в город неприятельским войскам. Получив сообщение о прорыве, Домбровский отправил телеграмму в Комитет общественного спасения и послал предупреждение батальонам Национальной гвардии, расположенным поблизости от ворот Сен-Клу. Но, зная по горькому опыту, как медленно отзывается военное министерство, он двинул к месту прорыва небольшой отряд добровольцев, которым располагал его штаб.

Между тем тревога, поднятая национальными гвардейцами на улице Пасси, стала постепенно распространяться по всему предместью. Из домов выбегали федераты, заряжая на ходу ружья. Они тут же присоединялись к добровольцам, пришедшим из Ла-Мюэтт.

На площади Трокадеро два батальона коммунаров под руководством офицера Кливеля рыли ров у только что возведённого укрепления. Здесь были женщины и дети, переброшенные сюда от ворот Майо.

Как только стало известно о прорыве, Кливель приказал школьникам и невооружённым женщинам построиться и отправиться к мэрии шестнадцатого округа, где хранился запас ружей.

Молодые коммунары быстро расхватали шаспо. Женщины последовали их примеру.

Вооружив таким образом свой отряд, Кливель повёл его по набережной навстречу врагу и скоро присоединился к первой группе добровольцев, уже закалённых в бою людей.

Увидев у полотна железной дороги красные штаны версальцев, командир объединённого батальона выстроил для атаки около трёхсот бойцов — мужчин, женщин, детей.

— Огонь! — раздался приказ.

Грянул залп. Версальский офицер, который вёл передовой отряд, упал.

Это было первое организованное сопротивление, на какое натолкнулись версальские войска.

До этого их полки в течение трёх часов осторожно, но неуклонно продвигались по улицам Парижа, нигде не встречая отпора.

Ещё накануне артиллерия Коммуны непрерывно отвечала версальским пушкам. Сегодня она бездействовала впервые за три недели. По сигналу из Версаля, его многочисленные агенты запутали и порвали и без того хрупкие нити, связывавшие между собой отдельные пункты управления обороной. Чья-то невидимая рука приводила орудия в негодность.

В первые часы прорыва только кучки добровольцев оказывали отчаянное сопротивление врагу и удерживали его, невзирая на превосходящие во много раз неприятельские силы.

Первый залп, которым добровольцы встретили версальцев около полотна железной дороги, сразу внёс расстройство в ряды наступающего неприятеля, и солдаты были вынуждены отступить. Воспользовавшись этим, федераты укрепились вдоль железнодорожного полотна и забаррикадировали проход на бульвар Мюра.

Таким образом, на этом участке наступление было приостановлено.

Быстро спустившаяся ночь помешала осторожному врагу развивать операции.

Горсточка энтузиастов, отбросившая врага, ликовала.

— Вот видите, — сказал пожилой сапожник Жан Гильом, — не зря говорили, что в уличной борьбе мы с ними справимся. Парижский народ исстари привык побеждать на баррикадах. Полевые битвы — это для войны с чужеземным неприятелем.

— Ты, Жан, как видно, хорошо умеешь отличать француза Тьера от немца Бисмарка, — заговорила вдруг Елизавета Дмитриева, — а для меня они оба едины. Ещё вчера французская и прусская армии воевали друг с другом, а сегодня соединились, чтобы вместе уничтожать парижских рабочих. И те самые генералы Тьера, которые легко сдавались немцам под Седаном или Мецом, теперь восстанавливают «честь своего мундира»… Да, Жан, милый мой, только что ты сам мог убедиться, какое преимущество у рабочей армии, когда она наступает. Нас была горсточка необученных бойцов, а мы обратили в бегство батальон версальцев!

— Послушай, Элиза, ты напрасно упрекаешь меня. Я только повторяю то, что говорит наш военный министр. А что до меня, я готов идти в наступление до самого Версаля.

Но Елизавета уже не слушала Жана. Ей не хотелось сейчас ни говорить, ни спорить.

Наступила одна из тех редких минут передышки, когда не надо было ни стрелять, ни рыть окопы, когда мысль могла связать настоящее с прошлым и будущим. Елизавета молча и сосредоточенно чистила своё ружьё. Дорогие, близкие ей люди остались там, в далёком Петербурге, ждут, беспокоятся… «Что ж! Они гордились мной, когда я была жива, — думала она. — Я сделаю всё, чтобы они могли гордиться и тем, как я умирала…»

Однако недолгим минутам раздумья наступил конец. Послышался приказ:

— Взять лопаты и построиться в ряды!

Женщины тотчас, не говоря ни слова, приступили к исполнению приказа.

По-иному отнеслись к нему дети. Какие же лопаты! А ружья?.. Взгляды их обратились теперь к Гастону, уважение к которому сильно возросло после его участия в артиллерийской перестрелке у ворот Майо.

Гастона не надо было просить. Он хорошо понимал своих товарищей и потому без колебаний обратился к Кливелю:

— Командир, мы просим оставить при нас ружья.

— Вот что я скажу тебе, молодой человек, раз уж ты попался мне на глаза: в следующий раз, как пойдёшь в атаку, не стой, словно каланча, когда твои товарищи ложатся. Тебя растили не для того, чтобы сделать мишенью для неприятельских пуль.

— Я не нарочно, — смущённо оправдывался Гастон.

Замечание начальника было для него полной неожиданностью. Правда, во время коротких перебежек, когда атаковали ворвавшегося неприятеля, Гастон каждый раз запаздывал ложиться, но как мог это заметить начальник в пылу боя?

А Кливель продолжал:

— Знаю, что не нарочно. Но голову терять никогда не надо. А насчёт ружей — никто и не собирается отнимать их у вас. Раз борьба перешла на улицы, никогда нельзя знать, какое оружие понадобится — шаспо или лопата. То и дело приходится одно откладывать, а за другое браться.

Теперь юноши поняли, что на них лежит не меньшая ответственность, чем на взрослых федератах. Они выслушали командира молча, понимая, что на такое доверие каждый из них обязан ответить не словами, а делом. Не дожидаясь повторения команды, они стали брать лопаты одной рукой, не выпуская шаспо из другой.

Вооружённые лопатами и ружьями, сорок два мальчика тотчас построились по двое и быстро зашагали вслед за батальоном женщин к Иенскому мосту, где с рассветом ожидался бой.

Леон Кару, самый маленький ростом, в годильотах,[56] слишком больших для его ног и потому подвязанных шнурком, мерно и громко отбивая шаг, запел вдруг неожиданно низким для него баском:

Душою чист и ясен я,
Горжусь собою, право,
И знамя ярко-красное
Пришлося мне по нраву.
Оно, как кровь моя, цветёт,
Что в сердце у меня течёт.

И ребята дружно подхватили:

Да здравствует Коммуна,
Ребята!
Да здравствует Коммуна!
………………………………………
Я ненавижу злых людей,
Кто бьёт ребят и мучит,
И я всегда для всех детей
Товарищ самый лучший.
Мы дружно, весело живём
И песни радостно поём.
Да здравствует Коммуна,
Ребята!
Да здравствует Коммуна!
Коммуна! Слушайте, друзья,
Вот что она такое.
Хочу сказать об этом я
Всем маленьким героям.
Коммуна — значит братски жить,
А вырастем — тиранов бить.
Да здравствует Коммуна,
Ребята!
Да здравствует Коммуна!
Чтоб нам республики своей
Крепить закон и право,
Нам нужно свергнуть королей
С их подлою оравой…
Не нужно больше нам богов,
Ни иисусов, ни попов.
Да здравствует Коммуна,
Ребята!
Да здравствует Коммуна!
Придёт пора для всех семей,
Когда — где ни пройдёте —
Босых, оборванных детей
Нигде вы не найдёте…
И будет кров и хлеб у всех,
Работа и весёлый смех!
Да здравствует Коммуна,
Ребята!
Да здравствует Коммуна![57]

Бульвары Парижа были в это время оживлены, как обычно. По тротуарам шли приказчики из магазинов, служащие — с работы, публика — в театры, которые были переполнены, как всегда. Дети весело перекликались, взрослые перебрасывались шутками. Рядом с воззваниями правительства Коммуны пестрели афиши с извещениями о новых спектаклях.

Париж трудящихся всё ещё не верил, что кучка тунеядцев, хищников и предателей, укрывшихся в Версале, осмелится переступить порог города, где каждый камень мостовой был окроплён кровью борцов за свободу и взывал о мести.

Глава одиннадцатая

В оружейных мастерских

О вступлении вражеских войск в Париж Бельвиль узнал поздно вечером.

Двери «Весёлого сверчка» были уже закрыты для новых посетителей. Кафе опустело. Задержались, как всегда, только два вечерних посетителя: водонос Оливье и газовщик Леру, которые всегда заканчивали свой трудовой день позднее других. Один должен был обеспечить жителей квартала водой на утро, другой — проверить, горят ли газовые фонари. Как водопроводные установки, так и газовые заводы со времени первой осады Парижа немцами и второй — версальцами работали с перебоями. Рабочие же предместья и до войны плохо снабжались водой и газом, так что Оливье и Леру были тем более желанными гостями для каждого бельвильца.

Мадам Дидье сосредоточенно подсчитывала дневную выручку. Она отрывалась от этого важного занятия лишь для того, чтобы поторопить Кри-Кри, который подметал пол, не выпуская в то же время из рук газеты «Крик народа». Несмотря на ворчание мадам Дидье, он то и дело останавливался, зажимал щётку между коленями и, строка за строкой, жадно поглощал статью, озаглавленную «Подвиг учительницы».

Ещё днём, когда он вернулся после концерта из Тюильри, он услыхал о героическом поведении Мадлен Рок, сражавшейся у ворот Ла-Рокетт. Посетители кафе громко восторгались мужеством молодой женщины.

Кри-Кри ловил на лету каждое услышанное слово, но ему самому не удавалось даже урывками прочесть газету. Мадам Дидье сердилась на своего подручного за долгое отсутствие и не оставляла его в покое ни на минуту. К тому же в этот воскресный день благодаря хорошей погоде публика высыпала на улицы и осаждала «Весёлый сверчок».

Теперь наконец Кри-Кри погрузился в чтение газеты, которую ему дал Оливье.

«…Редут у ворот Ла-Рокетт был превращён вражеской артиллерией в груду развалин. Войска коммунаров были разгромлены, у орудий никого не осталось. Командир редута приказал защитникам отступать.

Но вдруг из отряда женщин выступила вперёд Мадлен Рок и крикнула: “Я никуда отсюда не уйду!”

Тогда остальные женщины, а вслед за ними и национальные гвардейцы стали кричать: “И я не уйду! И я не уйду!” Мадлен Рок развернула знамя и с кличем: “За мной! За Коммуну!” — бросилась вперёд.

Все, как один, пошли за ней в атаку на врага и опрокинули его. Версальцы бежали в беспорядке…»

Но Кри-Кри так и не суждено было в этот день дочитать до конца увлекательный рассказ о подвиге Мадлен Рок, близкого друга Жозефа Бантара, а следовательно, друга и самого Шарло.

Тяжёлые и частые удары колокола бельвильской церкви ворвались в открытые окна кафе. Тревожный набат напомнил о недавнем ночном пожаре на фабрике военной амуниции, о вражеских руках, которые, как щупальца, проникали в тыл коммунаров и сеяли смерть и разрушение.

Все вскочили с мест и бросились к дверям. Даже мадам Дидье оставила на столе несколько неподсчитанных монет. Но нигде не было видно ни дыма, ни отблесков пожара.

Набат между тем становился громче и громче, улица заполнялась людьми, выбегавшими из домов. Люди в беспокойстве озирались, теряясь в догадках. Никто не мог понять причину тревожного призыва. Никто не знал, что следует предпринять.

— Кри-Кри, — позвала хозяйка, — кончай скорее уборку!.. А я схожу к мадам Либу. Она всё знает… Ах, да вот и она сама, легка на помине!.. Пожалуйте, мадам Либу. Как хорошо, что вы пришли!

Кри-Кри не удивился неожиданному появлению старой сплетницы. Он привык к тому, что обе подруги шептались по углам каждый раз, когда над Коммуной нависала опасность. Мальчик последовал за ними, чтобы услышать новости, принесённые мадам Либу.

Войдя в кафе, она тщательно прикрыла за собой двери, огляделась по сторонам и прошептала:

— Тьеровские солдаты уже в Париже!

Шарло решил немедленно бежать на редут к Гастону. Там он обо всём узнает, а потом разыщет дядю Жозефа. Но привычка уходить из кафе только после окончания уборки удержала его. Он поставил в шкаф недопитые стаканы Оливье и Леру, наскоро вытер столик, за которым они сидели, и взялся за щётку. Однако и в эту грозную минуту он не мог удержаться, чтобы не крикнуть вдогонку уходящей мадам Либу:

— До свидания, мадам Ибу!

Но и она и хозяйка оставили на этот раз без внимания его насмешку. Мадам Дидье была сильно возбуждена. Подойдя к стене, разукрашенной плакатами и воззваниями Коммуны, она молча уставилась на карикатуру, изображавшую палача Коммуны Тьера в виде уродливого карлика с головой жабы. Постояв так с минуту, она решительно ринулась вперёд и протянула обе руки, чтобы сорвать плакат.

Кри-Кри сразу угадал намерение хозяйки и крепко сжал в руках щётку, готовый защитить прославленную карикатуру «Пер Дюшена».

Почувствовав за спиной насторожённый взгляд подручного, мадам Дидье невольно обернулась. Смутившись, она сказала:

— Надо это немедленно убрать. Не ровен час, сюда войдут солдаты. Ты слышал, что говорила мадам Либу?

— А вы слышали, что сказал дядя Жозеф? В Бельвиль враг не пройдёт. О плакатах не беспокойтесь, я спрячу их, когда это понадобится.

— Ну хорошо, хорошо, тебя не переспоришь! — смирилась хозяйка перед настойчивостью Шарло.

Надев маленькую шляпку, она направилась к выходу. У самой двери она обернулась и жалобно произнесла:

— Уж я на тебя надеюсь, Кри-Кри. Смотри же, не подведи меня!

— Да уж будьте спокойны, не подведу. Можете идти, — кивнул ей головой Кри-Кри.

Он запер входную дверь, отнёс ключ в своё жильё, оставил там передник и направился к сен-флорентийским укреплениям, где рассчитывал увидеть Гастона.

Кри-Кри долго ходил вокруг сен-флорентийских баррикад, расспрашивая патрульных о батальоне школьников, но никто не мог объяснить ему, как разыскать его товарища.

— Здесь нет ни одного подростка. Земляные работы закончены, кладка камней тоже, — сказал ему национальный гвардеец. — Вот только женщины ещё занимаются последней отделкой. Видишь, украшают редут зелёным ковром, — с усмешкой показал он на проходившую женщину с корзинкой свеженарезанного дёрна. — Не забудь, Марго, выложить каёмочку из ландышей!

Женщина опустила корзину на землю и, улыбаясь, погрозила насмешнику пальцем:

— Ты же знаешь, дёрн мы кладём не для украшения, а для крепости, чтобы земля на скатах не осыпалась. А для красоты принесём и цветы. Видел ты ящики с цветами вдоль всей стены на баррикаде Шато д’О?

— Уж не для версальских ли гостей они предназначены?

Марго рассмеялась:

— Им не по душе придутся наши цветы. От них вот какие ягодки! — Марго показала на патронную сумку коммунара.

Кри-Кри понравилась эта разговорчивая женщина, и он решил, что она-то поможет ему разыскать друга.

— Не скажете ли, мадемуазель, — спросил он, — где батальон школьников? Он работал здесь.

— Ну и долго же ты гулял, если не знаешь, что твой батальон вот уже третий день за городом, исправляет повреждения на крепостном валу! Как же это ты отстал?

Кри-Кри смутился. Он не заслужил такой обиды. Но как объяснить, почему он разыскивает батальон? Раз Марго подозревает его в дезертирстве, она всё равно не поверит. И он не находил нужных, убедительных слов. Наконец, покраснев от возбуждения, он крикнул:

— До сих пор я не мог быть в батальоне, а сейчас, если версальцы ворвались в город, я пойду с ними сражаться!

— Это другой разговор, — сказала серьёзно Марго, взваливая на плечи корзинку с дёрном. — Пройди на площадь Согласия, там как раз составляются отряды добровольцев. Желаю успеха!.. Как тебя зовут?

— Шарло Бантар.

— Ещё один Бантар! Не более получаса тому назад сюда приходил Жозеф Бантар. Не родня ты ему?

— Он мой дядя.

— Ну, извини, молодой человек. Я подумала, ты прогулял свой батальон. А коли ты Бантар, тогда всё понятно… Может, на площади ты встретишь и дядю. Там собралось много народу. Все жители, бежавшие из Нейи. Никому не хочется расставаться со свободой… Ступай, парень, прямо вдоль рва, к тем гвардейцам, что охраняют проход. До свидания, маленький Бантар! Счастливо!

Сен-Флорентийский редут — прочное баррикадное сооружение — тянулся до самого Тюильрийского сада. Широкий, глубокий ров отделял его от площади Согласия. Единственный проход в земляной насыпи охраняли два национальных гвардейца. Они, как и предвидела Марго, доверчиво кивнули Кри-Кри, подтверждая этим, что для него проход открыт.

Кри-Кри часто бывал на площади Согласия. Не раз он забегал сюда, когда, выполняя поручение хозяйки, ходил в магазины на улицах Рояль и Елисейских полей. Его всегда манили прекрасные, живописно расположенные в центре площади фонтаны, среди которых высился обелиск из цельного куска розового гранита.

Но сегодня самая красивая площадь Парижа показалась Кри-Кри совсем иной. По-другому выглядели в этот час и восемь статуй по краям площади, олицетворявшие восемь главных городов Франции: Лилль, Страсбург, Бордо, Нант, Руан, Брест, Марсель и Лион. Около балюстрад, служивших основаниями для этих статуй, толпились сотни людей. Они громко разговаривали, переходили с места на место, строились в ряды, перекликались.

Кри-Кри сновал между ними, надеясь встретить дядю Жозефа. Его он не нашёл, но зато, когда, разочарованный, уже собрался уходить, он заметил Мадлен Рок, окружённую женщинами разного возраста.

Шарло подошёл к ней и остановился, дожидаясь, пока кончит свой рассказ немолодая, но ещё стройная и крепкая женщина.

— …Спасаясь от версальских солдат, к нам в подъезд вбежал коммунар, — говорила она. — Я стирала бельё на третьем этаже и выскочила на площадку, когда услыхала на лестнице его торопливые шаги. Человек, опоясанный делегатским шарфом, улыбнулся мне и спросил, как пройти на чердак. «Хода на чердак здесь нет, — ответила я ему. — Но заходите к нам, не бойтесь. Если что случится, я выпущу вас через чёрный ход». — «Нет, — ответил коммунар, — разве я могу навлекать на вас такую опасность! Они убьют вас, если узнают, что вы посочувствовали мне». С этими словами он пошёл к выходу. Как я его ни уговаривала, он не вернулся. Только сказал: «Будьте счастливы! Когда ваши дети подрастут, расскажите им обо всём, что вы видели». Скоро мы услыхали внизу шум, а потом выстрелы. Я сбежала по лестнице и увидела того человека на тротуаре, у самой двери… Он лежал мёртвый… Я долго не могла оторвать глаз от его спокойного лица. Пришла я домой, наплакалась досыта и сказала себе: «Сидела ты всё время, Мариетта, в своём Нейи, ни во что не вмешиваясь. Вот и дождалась!» И, как только стемнело, я пробралась сюда. Не знаю, где сейчас мой муж и жив ли. В войну он пропал без вести. Но знаю: будь он здесь, он при шёл бы сюда, со мной. Только научите меня стрелять!

— Слушайте, гражданки! — обратилась Мадлен к женщинам. — Вы можете помогать Коммуне и без оружия в руках: нам нужны санитарки, маркитантки, нужны рабочие руки для восстановления разрушенных укреплений и для постройки новых баррикад. Выбирайте, что кому больше по душе.

— Посылайте куда надо!

— Приказывайте, всё будем делать!

Мадлен продолжала:

— Днём вы будете работать, вечером — учиться, как обращаться с ружьём. Я отведу вас в оружейные мастерские, там вас научат стрелять.

— Мадемуазель Рок, — воскликнул Кри-Кри, — возьмите и меня! Я стрелял, но из старого ружья, а шаспо никогда не держал в руках.

Кивком головы Мадлен дала согласие.

Путь лежал мимо статуи, посвящённой Страсбургу.[58]

Несколько женщин и детей снимали ленты из чёрного крепа[59] и бессмертники. Другие подносили корзины со свежими цветами и зелёные ветки, укладывая их у основания статуи.

— Что они делают? — с недоумением спросил Шарло.

— В эти траурные ткани парижане одели статую в дни, когда министры, изменившие родине, отдали Пруссии наш Страсбург. Но рабочие не признают этой преступной сделки Тьера и Бисмарка. Коммунары верят, что Страсбург снова станет французским городом.

Мастерские для ремонта оружия занимали несколько больших залов в Луврском дворце.

Мадлен оставила сопровождавших её женщин перед зданием дворца, а сама вместе с Кри-Кри вошла в дверь, на которой висела небольшая вывеска: «Цех починки ружей». В нескольких шагах от входа стояли две изуродованные митральезы.

— Мы и туда пойдём? — спросил Кри-Кри, показывая в сторону митральез и имея в виду цех починки артиллерийских орудий.

— Нет, туда нам незачем. Самое интересное, что тебе надо увидеть, мы найдём и здесь. Вот, гляди, этого нет ещё нигде на свете, кроме Парижа! — сказала Мадлен, входя в помещение мастерской. Она показала на объявление, наклеенное на стене, рядом с дверью: — Прочти и запомни.

Мадлен вошла в дверь, на которой было написано: «Управляющий мастерскими».

Не теряя времени, Кри-Кри приступил к чтению листка. Это было решение общего собрания рабочих. Речь шла об их участии в управлении мастерскими. «Так вот как на деле осуществляется то, о чём говорил дядя Жозеф 18 марта», — подумал Кри-Кри.

Он иными глазами стал смотреть на всё, что происходило в помещениях мастерских.

Огромный, очень высокий зал с овальным стеклянным потолком, с красивыми переплётами больших оконных рам был ярко освещён газовыми фонарями. Они висели над каждым из верстаков, расположенных в два ряда по всей длине зала. Моторчики жужжали, как пчёлы; бесшумно скользили приводные ремни. Оружейники работали молча, сосредоточенно.

Несколько подростков с совками и метёлками в руках сновали между верстаками, подбирали с полу металлическую пыль, испорченные детали, уносили исправленные ружья и приносили другие со склада, где они ждали своей очереди, чтобы лечь на стол мастера. Опытные и старательные руки скоро снова направят их в бой.

Мадлен окликнула Кри-Кри; он не сразу услыхал её голос. Впервые он видел этот свободный труд, работу людей, объединённых сознанием своего долга, благородной идеей борьбы за Коммуну, — людей, освобождённых от кнута хозяина. Шарло глядел не отрываясь на равномерные движения рабочих, на их оживлённые лица.

Мадлен поняла душевное состояние Кри-Кри и смотрела на него молча. Он увидел её, вспомнил, зачем пришёл сюда, и шаспо, над которым трудился мастер за ближайшим верстаком, приобрело для него особый интерес.

Мадлен подошла к оружейнику и взяла исправленное ружьё.

— Пойдём, — сказала она мальчику, — я покажу тебе, как с ним обращаться. Наступит скоро час, когда это тебе пригодится.

Между тем к женщинам, которые пришли вместе с Мадлен и ждали её около мастерских, присоединялись всё новые и новые люди. По мере того как по Парижу распространялась весть о вторжении версальских солдат, жители рабочих предместий стремились в центр города: одни — чтобы услышать подробности, другие — чтобы заявить о своём желании вступить в добровольческие отряды защитников Коммуны.

Мадлен вышла из мастерской и, не спускаясь со ступенек, обратилась к собравшимся:

— Граждане! Оружейным мастерским нужны люди. Кто хочет здесь работать, проходите в тот павильон, что стоит слева, рядом с воротами. — Мадлен указала на небольшой одноэтажный дом с частыми окнами; стены его почти целиком были покрыты зелёными ветвями густого плюща. — Беженцев из Нейи, — продолжала Мадлен, — там накормят и предоставят им ночлег. Все остальные, кто хочет вступить в отряды добровольцев, должны отправиться в свои мэрии.

Люди стали расходиться. Мадлен присела на ступеньки и кивком головы пригласила Кри-Кри последовать её примеру. Она быстро разобрала шаспо, которое взяла у мастера, смешала все части в одну кучу и сказала Кри-Кри:

— Теперь собери ружьё!

Не сразу, но всё же довольно проворно мальчик поставил каждую деталь на своё место.

— Вот и всё! — сказала Мадлен, поднимаясь со ступеньки. Она разговаривала со своим учеником просто, серьёзно, как с равным. — Надо уметь разбирать и собирать ружьё, чтобы держать его всегда в чистоте, — закончила она короткий урок. — Тогда и стрелять из него нетрудно. Конечно, и глаз должен быть меткий. Как у тебя на этот счёт, Шарло?

— Я не промахнусь! Только бы дядя Жозеф доверил мне ружьё. Ни одна пуля не пропадёт зря, будьте спокойны, мадемуазель Рок!

Глава двенадцатая

На холмах Монмартра

22 мая, по приказу Главного штаба, коммунары отступали из юго-западных предместий к центру Парижа, где теперь с лихорадочной быстротой воздвигались баррикады.

Кливель разделил свой батальон: мужчин он повёл в Тюильри, откуда им предстояло защищать подступы к ратуше, а женщин и детей направил в распоряжение генерала Ла-Сесилии,[60] на холмы Монмартра.

Гастон шёл рядом с Елизаветой Дмитриевой.

Ещё с первого дня их встречи, у ворот Майо, Елизавета обратила внимание на недетскую серьёзность Гастона, на его изобретательность при выполнении любого приказа командира.

По дороге на Монмартр она заговорила с юношей.

— С монмартрских холмов, — сказала она, — можно пустить снаряд в любую точку Парижа. На холмах тебя, наверное, опять поставят у пушки.

Гастон промолчал. Дмитриева посмотрела на него изучающим взглядом и спросила:

— Жалеешь, что пришлось оставить Майо?

— Мне не хотелось уходить от Монтерре и Дерера. Но из ружья стрелять мне больше нравится, чем из пушки.

— А я-то думала, что тебя как раз увлекла пушка! — удивилась Елизавета неожиданному признанию Гастона.

— Нет! — убеждённо сказал юный коммунар. — Уже четыре дня, как я воюю, а только вчера увидел настоящую битву. Враг стоял у меня перед глазами, я целился прямо в него и сразу видел, попал я или только зря погубил пулю.

— А ведь и там, на батарее у ворот Майо, когда ты стрелял из пушки по невидимому врагу, и у полотна железной дороги, когда посылал пули из ружья, у тебя была всё та же цель. Ты громил врага, который снова хочет заковать в цепи свободный Париж.

— Так-то оно так, — сказал Гастон, — но вчера мне довелось увидеть своими глазами, как удирал неприятель от наших пуль, и мне так хотелось бежать вперёд догнать эту нечисть и раздавить, как давили мы крыс пожиравших зерно в амбарах!

«Всего четыре боевых дня прибавилось к пятнадцати годам этого юноши, — подумала Елизавета, — но и четыре года не сделали бы его таким зрелым человеком и стойким борцом. Сколько бы ни продержалась Коммуна, её недолгие дни приблизят торжество свободы на много-много лет…»

Гастон был поражён, когда увидел на Монмартре десятки пушек и митральез, валявшихся в общей куче. Грязные, нечищеные! Юный коммунар возмутился. Разве здесь не те же коммунары, что стояли у пушек Майо? Разве на Монмартре нет своих Краонов и Дереров?

Присмотревшись, Гастон заметил, что человек тридцать добровольцев обсуждают, где и как надо возводить баррикады.

У отдельных орудий, налаживая их, возились несколько национальных гвардейцев. Гастон бросился к ним, засыпая их вопросами:

— Почему не стреляют пушки? Кто здесь командир?

— Отчего, спрашиваешь, молчат наши пушки? — отозвался Мартен, немолодой, давно, видимо, не брившийся федерат, укладывая разбросанные в беспорядке семифунтовые ядра. — Да оттого, что распоряжаться некому. Приказ военного министра читал?

— Нет, не читал, — недоумевая, ответил юноша. — О чём это?

— О том, что нет больше ни Главного штаба, ни главнокомандующего! Каждый квартал сам должен теперь заботиться о своей защите… Ну вот, те национальные гвардейцы, что здесь находились, и разошлись по своим кварталам. Монмартр оказался брошенным на произвол судьбы.

Гастон не сразу понял смысл слов Мартена.

— Сколько здесь пушек? Сколько канониров? — продолжал он допытываться.

Ему не терпелось поскорее вернуться к орудийному лафету. В то же время он опасался, как бы его не заставили сменить шаспо на лопату или кирку.

— Ты не смотри, что здесь много орудий. Кто-то потрудился их заклепать. Только всего три в порядке. У остальных лафеты либо испорчены, либо их вовсе нет. Ядра есть, да вот с зарядами плохо. Как случилось, что начальство забыло про Монмартр, ты меня не спрашивай. Сам ничего понять не могу. Я канонир и хорошо знаю только одно: если бы вчера выпустили отсюда несколько ядер по солдатам, занявшим Трокадеро, версальцы удрали бы в панике. Ну, а теперь…

Отчаянный крик, похожий на вопль не то перепуганного, не то разъярённого животного, прервал Мартена:

— Не убивайте! Ради бога не убивайте!

Гастон бросился навстречу кричавшему человеку, которого вели две вооружённые женщины.

— Мы схватили версальского солдата, — сказала одна из них.

Вторая молча держала наготове штык своего шаспо, на случай, если бы пленный вздумал сопротивляться.

Задержанный был мужчина лет тридцати. Очутившись за стеной баррикады, среди коммунаров, он весь сник, его воинственный пыл угас. Он исподлобья озирался по сторонам и лепетал плаксивым голосом.

— Да мы что… мы люди подневольные. Что скажут, то и делаем. Не погубите! Век буду помнить, отслужу…

— Венсен?! Ты?.. — вырвалось вдруг у Гастона.

Пленный оказался из его деревни.

Солдат вздрогнул, поднял голову, невольно сделал несколько шагов по направлению к Гастону, стоявшему с ружьём в руках, затем отступил.

— Ты здесь, Гастон? Заодно с ними?!

— Венсен! — пронзительно закричал Гастон. — Ты охотишься на коммунаров?! Убить тебя мало!

— Эй вы, земляки, хватит! — остановил Гастона национальный гвардеец Клод Прэнс. — Наговоритесь и поспорите на досуге, теперь не время!.. Послушай, — обратился он к Венсену, — ты не щетинься так и не дрожи. Никто тебя тут не тронет без справедливого суда. Малыш отходчив, а какие повзрослей, те понимают, кто тебя одурачил. Ты не первый и не последний. Только всё-таки надо и свою голову на плечах иметь. Посмотри, с кем ты воевал, против кого шёл! Руки наши в мозолях, как и у тебя.

— А чего вы бунтуете? — огрызнулся Венсен. — Из-за вас домой нас не отпускают…

— Под прусские пули тебя кто погнал? Рабочие? Кто тебе эту дурь вбил в голову?

Венсен угрюмо молчал.

— Это полковой поп говорил? — настаивал Прэнс.

Солдат с удивлением взглянул на него и нерешительно ответил:

— Он самый…

Тем временем подошёл командир и приступил к допросу Венсена:

— Как ты сюда попал?

— Через Обервилье.[61]

— Да ведь там пруссаки!

— Они пропускают наших.

— Ты, значит, заодно с врагами Франции?

Венсен молчал.

— Зачем пробирался в Париж?

— Я отстал от батальона, искал своих, — сумрачно ответил пленный.

Одна из женщин, взявших в плен разведчика, подала командиру бумажку.

— Это нашли у него в кармане. Тьер снова пытается нас запугать! — с ненавистью в голосе сказала она.

Командир взял листок и быстро пробежал его глазами. Последние слова он прочитал вслух:

— «Если даже нужно будет потопить Париж в крови, если нужно будет похоронить восставших под развалинами сожжённого города, это будет сделано…»

Командир скомкал листок и швырнул его на землю. Он сурово посмотрел на Венсена:

— Ради этих зверей ты убиваешь своих братьев и сам лезешь под пули!

Солдат понурил голову и молчал.

— Отведите его в штаб, — распорядился командир.

Собравшиеся добровольцы между тем приступили к постройке укреплений.

Как это ни казалось странным, Монмартр до последнего дня оставался неукреплённым.

Женщины и дети работали вместе с рабочими-специалистами так дружно и согласованно, что казались опытными строителями. Они нагружали булыжникам корзины, а мужчины укладывали их рядами.

Из-под ловких рук быстро вырастали крепостные стены в три метра шириной и такой же высоты, с амбразурами для стрелков. Перед каждой стеной бы вырыт глубокий ров.

В некоторых местах укрепления представляли собой просто груду камней и песка в человеческий рост вышиной. Песок и землю дети непрерывно подвозили на тачках с бульваров.

При такой дружной работе в течение нескольких часов здесь были возведены баррикады, на постройку которых ещё недавно требовалось две недели.

— Почему мы не делали этого раньше? — сокрушались строители. — Как можно было полагаться на подрядчиков! Они, наверное, получали больше денег от Тьера, чем от Коммуны.

— Тьер и сам получал от Государственного банка больше, чем Коммуна, — сказал кто-то.

— А потом эти деньги возвращались в Париж, прямёхонько в руки тьеровских шпионов, — сказала пожилая женщина, стряхивая с рук песок.

— Эх, попался бы мне хоть один из них!..

Звуки барабана заставили работавших повернуть голову к самому высокому холму Монмартра.

Генерал Ла-Сесилия, прославившийся своей смелостью, готовил к бою собравшихся здесь национальных гвардейцев и давал необходимые указания артиллеристам.

Узнав, что Гастон стрелял из орудий Майо, генерал присоединил его к группе артиллеристов, приводивших в порядок пушки и митральезы.

Ла-Сесилия послал депешу Совету Коммуны, описав жалкое состояние обороны Монмартра. Он умолял членов Коммуны лично явиться сюда, на эту важнейшую крепость революционного города, и прислать в подкрепление людей и боевые припасы.

Генерал хотел скорей открыть огонь по Батиньолю, откуда версальцы атаковали баррикады на улице Кардине. Там федераты под командой Малона и Жаклара самоотверженно удерживали проходы к сердцу Монмартра.

Время уже шло к вечеру, а подкрепление всё не приходило.

Неожиданно, к общей радости и удивлению, появился Домбровский.

— Я пришёл к вам как простой солдат, — сказал он генералу Ла-Сесилия. — Приказом военного делегата устранено всякое центральное руководство, и Национальная гвардия растворилась в общей массе защитников Коммуны.

— Здесь, Ярослав, вы остаётесь по-прежнему генералом Коммуны. Примите командование маленькой, но готовой на всё армией Монмартра, — ответил Ла-Сесилия, пожимая руку Домбровскому.

Кругом раздались возгласы одобрения.

— Я готов принять на себя всю ответственность. Но знайте: нам теперь неоткуда ждать помощи. Вы послали телеграмму в ратушу, но там некому дать на неё ответ. Члены Совета разошлись по округам, чтобы руководить защитой своих улиц. Отныне нет более единого центра управления всей жизнью революционного Парижа. Только мы с вами отвечаем за Монмартр.

Не теряя времени, Домбровский принялся осматривать укрепления, давая распоряжения защитникам. Подойдя к артиллеристам, отвечавшим неприятелю частым огнём своих немногочисленных орудий, Домбровский заметил Гастона. Юноша заряжал пушку.

— Ну вот и довелось нам опять с тобой встретиться! — сказал генерал, и на лице его мелькнула улыбка.

Юный канонир зарделся и, выпрямившись по-военному, ответил:

— Мне с тех пор два раза снилось, что я воюю под вашей командой, генерал.

— Сон в руку! — засмеялся Домбровский и нагнулся к пушке Гастона, проверяя линию прицела.

Глава тринадцатая

«Коммуна или смерть!»

При постройке укрепления на улице Рампонно Жозеф Бантар использовал опыт сооружения баррикад, накопленный за время непрерывных боёв на парижских улицах. Сюда были свезены десятки возов с бочками ими было заполнено пространство между двумя стенами. Одна стена сооружалась из камней, другая — из бумажных кип.

Теперь и Кри-Кри принимал самое живое участие этой работе. Мадам Дидье уже не смела больше задерживать его подолгу в кафе, да к тому же оно эти дни открывалось позднее и закрывалось раньше обычного.

Несмотря на непрерывный гул орудий, доносившийся с холмов Монмартра, строители баррикады перебрасывались весёлыми шутками.

— Эй, глядите-ка, что я нашёл! Вот так находка!

Жако, молодой парень с маленькими, недавно пробившимися усиками, разглядывал какой-то металлический предмет. Федерат извлёк его из кучи строительного мусора на развалинах дома, разрушенного версальскими снарядами.

— Что там такое? — отозвался Кри-Кри. — Уж не кости ли слона из зоологического сада?

— Дурень, это же осколок зажигательной бомбы!

— Ну-у!

Кри-Кри наклонился вместе с Жако и стал рассматривать остатки металлической коробки с неровными краями.

— Что за мерзавцы эти версальцы! — сказал наборщик Вине с возмущением. — Ведь это одна из тех страшных бомб, какие придумали ещё перед войной. Они не решались применять их против пруссаков. Ну, а для парижских рабочих все средства хороши!.. Негодяи!

— Друзья, как подвигается работа? — С этими словами неизменно свежий, чисто выбритый и аккуратно одетый Капораль показался у баррикады.

Увидев Люсьена, все снова принялись за дело.

— Ничего, гражданин Капораль, как будто близится к концу. Нам осталось уже немного.

— Хорошо, хорошо, — сказал Люсьен, осматривая сооружение из бумажных кип, бочек, щебня и мешков с песком. — Хорошо! — ещё раз повторил он и направился в другой конец баррикады, где возводилась каменная стена.

Здесь работы были поручены подрядчику Кламару. С тех пор как Париж стал покрываться сетью баррикад, находилось немало ловких дельцов, предлагавших свои услуги, и Коммуна была вынуждена прибегать к их помощи.

Увидев Люсьена, Кламар почтительно снял шляпу и спросил заискивающим тоном:

— Не угодно ли вам, господин Капораль, осмотреть нашу работу?

Ничего не ответив, Люсьен пошёл с Кламаром.

Коммунары возобновили беседу.

— Да, — говорил один из пожилых, — неладно получилось, что Париж оказался отрезанным от всей Франции. Тут уж Тьер постарался! Ему нетрудно было это сделать при помощи его друзей, пруссаков.

— Ещё бы! — согласился стекольщик Лангруа. — Мы сами дали им сговориться. Кто мешал нам арестовать Тьера и всех его министров вместе с генералами ещё восемнадцатого марта, как только рабочие взяли власть? В тот день достаточно было одного батальона национальных гвардейцев, чтобы их схватить.

— Верно! — подтвердил Вине. — Не надо было их выпускать из Парижа… Да уж очень мы обрадовались свободе, и как-то не хотелось верить, что эти негодяи отважатся на такое злое дело.

— В том-то и беда, что слишком доверчив наш брат. Ещё когда Тьер подписывал перемирие с немцами, видно было, куда он гнёт. Измена была налицо, а мы всё не верили, что от него можно ждать всякой подлости… Ну ладно, допустим, что ошиблись… А потом? Почему, когда в Версале, всего в семнадцати километрах от Парижа, стали собирать против нас силы, — почему мы не поторопились разгромить это осиное гнездо, прежде чем подоспела к ним помощь из Пруссии? Чего, спрашивается, мы ждали?

— Не хотелось начинать гражданскую войну, — с тяжёлым вздохом произнёс стекольщик.

— Так ведь Тьер начал её раньше, не спрашивая нашего мнения!

Лангруа замолчал и стал упорно долбить не поддававшуюся землю. Но через минуту он воткнул мотыгу в горку песка, отёр пот со лба, закурил папиросу и продолжал:

— Вот что я скажу тебе, Вине: если Франция услышит наш призыв, Тьеру конец! Читал ты последнее воззвание, обращённое ко всему народу?

— Нет, — сказал Вине и тотчас отложил работу.

— Оно замечательно написано!

Коммунар вытащил из кармана аккуратно сложенный листок, откашлялся и начал читать с большим выражением, повышая голос в наиболее важных местах:

— «Героический, непобедимый, неутомимый Париж борется без устали и без передышки.

Большие города Франции, неужели вы останетесь равнодушными свидетелями этого единоборства не на жизнь, а на смерть, единоборства между Будущим и Прошлым, между республикой и монархией!

Не помогать Парижу — значит его предать!

Чего же вы ждёте, чтобы подняться? Чего вы ждёте, чтобы сбросить бесчестных агентов правительства капитуляции и позора, которое попрошайничает у иностранных держав и в то же самое время покупает у прусской армии снаряды для бомбардировки Парижа?

Большие города, вы присылаете Парижу братский привет. Вы говорите ему: сердцем мы с вами!

Теперь не до манифестов! Настало время действовать! Сегодня слово принадлежит пушке. Довольно патетических восклицаний! У вас есть ружья и снаряды. К оружию! Восстаньте, города Франции!

Не забывайте, вы, Лион, Марсель, Лилль, Тулуза, Нант, Бордо и другие: если Париж падёт в борьбе за свободу мира, мстительница-история с полным правом скажет, что Париж был удушен и что вы дали свершиться этому преступлению».

— Как хорошо написано! — с юношеским пылом воскликнули Кри-Кри и Жако.

— Эх вы, молодёжь! — улыбаясь, сказал Вине. — Никто не спорит, что это хорошие слова. Но где гарантия, что города ответят на наш призыв? Говорят, что в Марселе Коммуна продержалась всего две недели, а в других городах и того меньше… Вот только разве Лион нас поддержит. Я слыхал, что там опять восстание.

— Что касается Парижа, я отвечаю. Мы ещё продержимся! — бодро сказал пожилой федерат. — За бойцами у нас дело не станет, были бы только патроны.

— Баста! — прокричал Вине и снова взялся за мотыгу.

Все дружно последовали его примеру.

— А вот и Мадлен! — обрадованно воскликнул Кри-Кри. — Мадемуазель Рок, посмотрите на нашу работу! Мадемуазель Рок! — крикнул он учительнице, которая направлялась к дальнему концу баррикады.

— Не сомневаюсь, что у вас работа идёт хорошо, — улыбнулась Мадлен. — Я хочу посмотреть, как дела у Кламара. Это важнее!

— Там Люсьен Капораль, — поспешил сообщить Кри-Кри.

— Тем лучше! — Мадлен кивнула головой и прошла дальше.

Увидев Мадлен, Люсьен бросился ей навстречу:

— Как хорошо, что ты пришла!

Мадлен рассеянно ответила на приветствие Люсьена. Она не отрываясь смотрела на стену, возводимую Кламаром. Нетрудно было заметить, что со вчерашнего дня постройка мало подвинулась вперёд.

— Гражданин Кламар, — произнесла Мадлен, резко отчеканивая слова, — мне не нравится ваша работа.

Кламара не смутил суровый взгляд Мадлен:

— Мадемуазель, вы слишком строги и забываете, что у меня нет нужных материалов и людей… Я уже докладывал гражданину Капоралю, и он вполне со мной согласен…

— Не знаю, о чём вы докладывали Капоралю, — перебила его Мадлен, — но за людьми у нас остановки не бывает. Что касается материалов…

— Осмелюсь сказать, мадемуазель, ваши люди не идут ко мне работать, а наёмных рабочих трудно найти…

— Мне всё ясно! — резко прервала его Мадлен. — Гражданин Кламар, вы свободны. Нам ваши услуги не нужны. Вам больше подходит строить триумфальную арку для встречи версальцев, нежели баррикады для защиты от них!

— Я буду жаловаться гражданину Бантару, — пробормотал Кламар и отошёл в сторону.

Мадлен была возмущена. Её пальцы нервно сжимали висевший у пояса револьвер.

— Мадлен, дорогая, ты неправа! — Люсьен ласково взял её под руку. — Кламар ещё может нам пригодиться, а ты вооружаешь его против нас. Таким путём мы от него ничего не добьёмся.

— Заставить этих негодяев работать может только одно средство, — вспыхнула Мадлен: — вот это! — И она многозначительно указала на револьвер.

— Успокойся! Ты смотришь так сердито, как будто хочешь испепелить и меня заодно с этим Кламаром, — пошутил Люсьен, но в его шутке не было весёлости.

Мадлен, напротив, рассмеялась вдруг совершенно искренне. От недавнего гнева не осталось и следа, когда она сказала, обращаясь к Люсьену:

— Ты не знаешь, как он меня обозлил! Ещё минута, и я, кажется, пустила бы в ход оружие. Да и ты хорош! Не видишь разве, что он преднамеренно срывает работу?

— Ну, уж это ты хватила через край! Требуешь от старика Кламара, чтобы он работал с таким же пылом и рвением, как ты сама.

— Пыла я от него и не требую, но без рвения в эти дни работают только люди, равнодушные к нашему делу, а это значит — враждебные Коммуне. Удивляюсь, как ты сам этого не понимаешь!

Она взглянула прямо в глаза Люсьену, как бы стараясь в них что-то прочесть.

Люсьен отвёл взгляд и смущённо пробормотал:

— К несчастью, многие сейчас приуныли… Знаешь, Мадлен, положение наше совсем не так весело, как пытается изобразить Бантар. Уже и Монмартр едва держится. Не сегодня-завтра там будут версальцы, и тогда у нас не останется никаких шансов на победу. А Жозеф балагурит, распевает песенки и уверяет, что «всё обойдётся»!

— Куда девалось твоё мужество, Люсьен? Как ты можешь упрекать Бантара? Он поёт и балагурит… Но он ещё и организует, работает, борется. Ведь это прекрасно! Он поднимает дух бойцов. И все идут за ним без оглядки.

— Но я возражаю против бессмысленной гибели. Когда наши покидали полуразрушенный бастион, нашлись безумцы, не пожелавшие уйти за городские ворота. Делеклюз никогда не щадил себя в революционных схватках, и то он нашёл это бесполезным и приказал батальону отойти в город.

— Военный делегат пошёл на это лишь для того, чтобы перенести борьбу на улицы и защищать их до последней возможности… И потом, не ослышалась ли я: кого ты называешь безумцем? Не того ли, кто не щадит жизни для защиты свободы?

— Мадлен! Неужели ты меня не понимаешь и усомнилась во мне! — воскликнул Люсьен, спохватившись. — Тебе не придётся за меня стыдиться… Я не пожалею жизни для республики… Единственное, что меня страшит, — это потерять тебя!.. Моя любовь…

— Если любовь превращает тебя в труса, мне она противна! — нетерпеливо перебила Мадлен.

Люсьен понял, что зашёл слишком далеко. Схватив Мадлен за руку, он сказал с жаром:

— Не придавай серьёзного значения минутной слабости, умоляю тебя, дорогая! Старайся быть всегда ближе ко мне…

Мадлен тревожно смотрела на своего друга:

— Такие минуты малодушия стали у тебя повторяться всё чаще… Это меня очень тревожит, Люсьен!

Она медленно направилась к строителям баррикады.

Кламар подождал, пока Мадлен удалилась, затем приблизился к Люсьену, почтительно приподнял шляпу и тихо, почти шёпотом произнёс:

— Извините, что побеспокоил вас, но я не знаю, кого слушать, что делать…

— Повиноваться гражданке Рок, — сухо и громко ответил Люсьен, потом добавил тихо: — От вас, Кламар, я никак не ожидал такой неосторожности. Неужели вы не понимаете, что ваше противодействие распознаёт и малый ребёнок? Конечно, теперь вам не остаётся ничего другого, как уйти…

Люсьен поторопился оставить Кламара и отойти в сторону, заслышав знакомый голос юной цветочницы.

— Фиалки, всего два су! Лесные душистые фиалки, всего два су! — прозвучал за стеной баррикады звонкий голос Мари, а вскоре показалась и она сама с корзинкой цветов.

Навстречу девочке дружным шагом, нога в ногу, плечо к плечу, шёл отряд федератов. Это была молодёжь Парижа, его цвет. Старшему было на вид едва ли двадцать два года.

Один из юношей поравнялся с Мари и крикнул:

— Дай мне фиалок, малютка! Под огнём версальских снарядов они будут напоминать мне о твоих глазах.

Пытаясь шагать в ногу с отрядом, смущённая Мари протянула букетик федерату.

Юноша полез в карман за мелочью.

Мари заколебалась:

— Нет-нет, не надо… — И уже совсем решительно добавила: — Раз вы идёте в бой, я не возьму с вас денег.

Слова девочки вызвали одобрительные возгласы федератов.

— Браво! Вот это по-нашему! — воскликнул с удовлетворением федерат, получивший цветы. Он воткнул их в дуло своего ружья и, высоко подняв его, послал девочке привет свободной рукой.

Поднимая пыль, отряд исчез из виду.

Приблизившись к баррикаде, Мари увидела Кри-Кри и окликнула его.

Кри-Кри стоял, скрытый по пояс в вырытой яме. Мари наклонилась и, опасаясь, как бы кто не услышал её слова, тихо произнесла:

— Шарло, мадам Дидье беснуется. Она грозит выгнать тебя из кафе.

— Ну и пусть беснуется! — Кри-Кри ухарски сдвинул кепи на затылок. — Очень она мне нужна! Если меня завтра убьют на баррикаде, она и тогда не перестанет ворчать: «Где Кри-Кри? Почему его нет на работе!»

Последние слова Кри-Кри пропищал, удачно подражая пронзительному голосу старухи.

— Типун тебе на язык! — плаксиво сказала Мари. — Я терпеть не могу, когда ты говоришь о смерти!

— Ну, девочка, сейчас такое время, что надо ко всему привыкать, — наставительным тоном сказал Кри-Кри, довольный тем впечатлением, какое произвела на подругу его речь. — Ладно, болтать мне некогда!.. Знаешь что? Приходи завтра с утра, только пораньше, часов в шесть, к Трём Каштанам. Поговорим тогда обо всём. Не проспишь?

— Вот глупый! Да у меня к шести часам должны быть готовы все букеты. Что я, соня, что ли? Конечно, приду.

— Ладно! — коротко бросил Кри-Кри и снова взялся за лопату.

Мари не уходила и, казалось, чего-то ждала.

Кри-Кри взглянул на неё, отложил лопату в сторону и вылез из канавы.

— Зайди, — сказал он, — в мастерскую Буле, может, кто из сапожников слыхал что-нибудь о Гастоне.

— Я вчера была там, — живо отозвалась Мари. — С тех пор как Гастон ушёл, они ничего о нём не знают. Как ты думаешь, Шарло, отчего он не приходит?

— «Не приходит»! Чему же тут удивляться? Бастион Майо — это тебе не «Весёлый сверчок». Оттуда не посылают в лавочку за покупками. Разгуливать там некогда.

— Знаю, но почему он ни разу не прислал о себе весточки?

— «Почему, почему»! Только у него и думы, что о нас! — с упрёком сказал Кри-Кри.

Мари не обиделась. Улыбнувшись на прощание, она с деловым видом отправилась в город.

…Жозеф Бантар между тем обходил баррикаду, отдавая распоряжения, шутя с коммунарами и подбадривая их.

— Ты опять будешь меня ругать за то, что я погорячилась, — сказала Мадлен, подходя к Жозефу. — Я сейчас прогнала Кламара. Он мне подозрителен. Неспроста он тянет с постройкой баррикады. Говорит, что нет материалов.

— Мадлен, конечно, права, — подтвердил Люсьен. — Во всём, кроме одного: материалов в самом деле нет.

— Как? Нет материалов?.. — вскричал Жозеф, озираясь по сторонам. — А это что? — И он указал на появившуюся из-за угла тележку, нагружённую фортепьяно и разной мебелью.

Тележку с трудом передвигал мужчина средних лет, по виду лакей из богатого дома. На повороте тележка застряла среди вывороченных из мостовой камней. Тотчас собралось несколько зевак-прохожих.

Легко перешагнув через камни, Жозеф подошёл к застрявшей повозке.

— Откуда и куда? — спросил он.

— Эта мебель была заказана виноторговцем Гаваром, — ответил лакей, — но владелец её уехал в Версаль. Теперь он уведомил, что на днях вернётся, и вот я…

— Виноторговцем Гаваром? — воскликнул Жозеф. — Тем лучше!

Не задумываясь, он сбросил с себя сюртук, перерезал перочинным ножом верёвки, стягивавшие воз, и, к восхищению окружающих, стал стаскивать фортепьяно. Два федерата подбежали к нему на помощь. Остальные, следуя их примеру, вмиг разобрали мелкие вещи — столики, тумбочки, кресла — и тоже потащили их к баррикаде.

— Что я скажу хозяину? — в недоумении развёл руками лакей.

— Скажи ему, что член Коммуны Жозеф Бантар решил проверить, крепок ли материал, из которого сделана мебель, — крикнул Жозеф. — Если фортепьяно выдержит версальские снаряды, оно будет вам возвращено! И, кстати, спроси своего хозяина, не рано ли ему возвращаться в Париж, — добавил он под хохот окружающих.

Жозеф отвёл Мадлен и Люсьена в сторону и, убедившись, что поблизости никого нет, сказал:

— Друзья мои, враг рвётся к Бельвилю. Мы должны быть готовы ко всему. Если падёт Монмартр, неприятель быстро захватит всю центральную часть города. Не сегодня-завтра может начаться атака Бельвиля. Уж для рабочего-то района враг не пожалеет снарядов! Но мы будем бороться за последнюю крепость революции. Она устоит, или падение её обойдётся дорого врагу. Рампонно будет держаться, даже если наша баррикада останется одна во всём Париже!

— Так пусть наш пароль будет: «Коммуна или смерть!» — воскликнула Мадлен.

— Это хорошо! — согласился Жозеф.

— И нетрудно запомнить, — шутливо заметил Люсьен.

— Дядя Жозеф! Дядя Жозеф! — послышался голос Кри-Кри.

— Что тебе, сынок? Иди сюда, мы кончили наш разговор, — отозвался Жозеф и стал проверять, достаточно ли надёжно укрепление из бочек.

— Там тебя спрашивает Виктор Лимож, — сказал подошедший Кри-Кри.

Жозеф взял мальчика под руку, и они молча направились в обход баррикады.

Поэт стоял, облокотившись на мешок с песком.

Увидев Жозефа, Лимож снял свою мягкую шляпу и раскланялся.

— Гражданин Бантар, — сказал он, — вы знаете меня…

— Ваши песни распевает весь рабочий Париж. Вы хорошо делаете своё дело, и Коммуна благодарна вам.

— Я не только поэт, но ещё и гражданин, — заявил Лимож. — Я пришёл, чтобы вместе с вами защищать Бельвиль.

— Вы поэт, — сказал Жозеф, — вам незачем идти на баррикады. Воевать способен каждый, но не каждый может быть хорошим поэтом.

— Нет, — настаивал Лимож, — теперь, когда Коммуне грозит смертельная опасность, я хочу сделать то, что может сделать каждый: отдать за Коммуну свою жизнь.

— Вы умеете стрелять? — спросил Жозеф.

— Бью без промаха, когда мишень мне ненавистна!

— Вы получите ружьё, Лимож, и пусть ваши пули будут разить врага так же метко, как ваши стихи!

Встреча с поэтом произвела сильное впечатление на Кри-Кри. Если до этого мальчик всё ещё не знал, как начать разговор с Жозефом, то теперь он больше не колебался.

— Но ведь и я бью птицу на лету! — вскричал он, подбежав к Жозефу. — Ты можешь быть спокоен, дядя Жозеф: я не выпущу зря ни одной пули.

— Молчи, Шарло! Мы с тобой уже договорились, и баста!

Но на этот раз Кри-Кри был решителен и настойчив.

— Почему ты мне не доверяешь? — спросил он с дрожью в голосе. — Если не хочешь взять меня в свой отряд, позволь мне пойти в батальон школьников, куда уже вступил Гастон Клер.

— В самом деле, гражданин Бантар, — поддержал мальчика Лимож, — почему вы отказываете молодому коммунару в том, на что имеет право каждый, кто ненавидит врагов рабочего Парижа? — И, увидев, что взволнованный Бантар приблизился к мальчику и обнял его за плечи, Лимож добавил: — Дайте Кри-Кри шаспо и, прошу вас, поставьте его рядом со мной.

Лимож не понимал, почему упорствует Жозеф. Бантара можно было встретить в самых опасных местах, а мальчика между тем он старался удержать вдали от опасности.

Бантар вдруг заколебался. Он даже казался растерянным, чего никак нельзя было ожидать от этого решительного человека. Однако, быстро овладев собой, Жозеф произнёс мягко:

— Всё обойдётся, ты увидишь… Не сердись на меня, сынок! Наш уговор должен остаться в силе: ты возьмёшь ружьё, когда я выйду из строя. — Обняв мальчика за плечи, он добавил: — Пойдём-ка, я объясню тебе то, что, в сущности, должен был сказать раньше.

Отойдя недалеко от баррикады, они сели на скамью. Бантар молча набил табаком трубку, раскурил её и сказал:

— Видишь ли, Шарло, во всём Париже, а может быть, и во всей Франции осталось нас только два Бантара: ты да я. Это ещё не последний бой за освобождение трудящихся. Мы будем драться с версальцами, пока не откажутся служить руки. Смерть каждого защитника Коммуны отзывается в сердцах и умах угнетённых всего мира, пробуждает в них гнев и ненависть к палачам и поднимает их на борьбу. Понимаешь ты меня, Шарло?

— Я всё понял, — ответил Кри-Кри, глядя в упор на Жозефа. — Но одного всё-таки не понимаю: почему ты меня не пускаешь сражаться за Коммуну?

Жозеф улыбнулся:

— Потому что хороший полководец должен позаботиться о резервах, которые понадобятся в решительный час борьбы. Сорок лет назад я переживал те же чувства, какие волнуют теперь тебя. Отец не взял меня с собой, когда ушёл драться на баррикады. Умирая, он сказал мне и брату Жану, твоему покойному отцу: «Ещё не один раз придётся рабочим браться за ружьё, чтобы сбросить со своей шеи вампиров-капиталистов. Мой отец брал Бастилию, я свергал Луи-Филиппа,[62] а вам придётся свергнуть Наполеона Третьего. Я хочу, чтобы имя Бантара упоминалось в истории всех революций». Так вот, Шарло, я хочу того же, о чём мечтал и мой отец, твой дедушка… Я хочу, чтобы в предстоящем и, я уверен, последнем, победном бою ты представлял род Бантаров.

Слова дяди Жозефа глубоко взволновали Кри-Кри. Ещё яснее стал для него смысл борьбы, очевидцем которой он был. Его и радовала и смущала ответственность, какую возлагал на него Жозеф.

Как бы отвечая на мысли племянника, Жозеф сказал, мягко улыбаясь:

— Бывают такие минуты, когда человек за один день становится старше, мудрее на целых десять лет. Так и ты, Шарло…

Жозеф хотел что-то ещё сказать, но замолк, услышав позади себя женский голос:

— Гражданин депутат!

К Бантару приближалась молодая женщина. Она шла нерешительно, будто раздумывая, можно ли ей подойти. Робко, но всё же довольно настойчиво она заявила:

— Я сделала для вас работу, а платы, о которой со мной договорились, не получила.

— Какую работу вы сделали для Коммуны? — В вопросе Бантара слышалось удивление.

— Подшила триста повязок, — ответила женщина.

— Какие повязки?

— Какие? Да трёхцветные! — удивилась, в свою очередь, женщина. — Трёхцветные, чтобы нашивать на рукава.

— От кого вы получили заказ? — живо спросил Бантар.

— Да от мадам Легро. А когда я пришла к ней за деньгами, она и говорит, что сама ещё не получила денег от Коммуны.

— Как вас зовут, гражданка? — спросил Бантар.

— Меня? Жанна Маду. Я швея, живу на улице Рошешуар, весь квартал меня знает.

— Вы даже не подозреваете, Жанна, какая бессовестная обманщица ваша мадам Легро! Отправляйтесь сейчас же с моим племянником Шарло, он вам поможет. Не беспокойтесь, Коммуна вас не обидит!

Бантар быстро вытащил из кармана записную книжку, поставил ногу на тумбу, положил книжку на колено и набросал несколько слов.

В записке, которую он молча протянул Кри-Кри, предлагая ему прочесть, было написано:

В комитет общественного спасения

(помещение бывшей префектуры)

Гражданину прокурору Коммуны РАУЛЮ РИГО

Женщина, по имени Жанна Маду, поможет вам раскрыть заговор брассардье.

Жозеф Бантар

P. S. Податель сего — мой племянник Шарло Бантар. Можете ему вполне доверять. Он ловок, находчив и всей душой предан нашему делу.

Ж. Б.

23 мая 1871 года

Кри-Кри ещё раньше слышал о брассардье — тайных врагах Коммуны. Они исподволь заготовляли трёхцветные повязки, чтобы приколоть их к рукаву, когда версальские войска захватят Париж: это давало версальцам возможность сразу отличить своих от сочувствующих Коммуне.

Записка явилась для Кри-Кри приятной неожиданностью. Наконец-то дядя Жозеф доверил ему важное дело!

Глава четырнадцатая

Версальские шпионы

Люсьен Капораль поклялся защищать баррикаду на улице Рампонно до последней капли крови и тут же поторопился сообщить врагам Коммуны о плане Жозефа Бантара.

Анрио прогуливался по Бельвильскому бульвару, когда появился Люсьен. Они непринуждённо поздоровались и присели на скамейку.

Люсьен рассказал всё, что успел узнать о намерениях коммунаров и о силах федератов на отдельных укреплениях.

— По-моему, — закончил он, — падение Монмартра — дело ближайших часов.

— Вы не думаете, что после потери холмов сопротивление бунтовщиков быстро пойдёт на убыль? — спросил Анрио.

— Нет, на это рассчитывать нельзя. Напротив, неудачи первых боёв за улицы Парижа вызвали у коммунаров ещё большую решимость бороться до конца. Ненависть к войскам Версаля вспыхнула в них с новой силой.

Анрио в недоумении повёл плечами:

— Так-то оно так! Но, признаюсь, я плохо понимаю, что же толкает инсургентов на верную смерть? Вчера ещё они могли заблуждаться, но сегодня-то каждому ясно, что Коммуне осталось жить два-три дня. На что же они надеются?

— Представьте себе, что вы были всю жизнь прикованы к своей тачке, как раб; вдруг цепь оборвалась, и вы очутились на воле… Два месяца вы дышали освежающим воздухом свободы, не знали больше плети погонщика. Могли бы вы после этого снова надеть лямку и стать рабом, неразлучным с тачкой? Думаю, что вы предпочли бы смерть…

— Сравнение неудачно. Нельзя смешивать ощущения человека из высших слоёв общества с чувствами какого-нибудь переплётчика, кому история предопределила низшее положение. Только отдельные личности из этой породы людей могут взлетать до нашей сферы, но ведь исключения лишь подтверждают правило.

— Завидую вам, Анрио, — угрюмо ответил Капораль. — Мы оба цепляемся за своё благополучие, которым обязаны неравенству в современном обществе. Но вы считаете это неравенство вечным законом природы, дающим вам право пользоваться преимуществами. Я же полагаю, что такая несправедливость продолжаться долго не может и нам в конце концов не уйти от расплаты…

— Вы опять за своё!.. Удивляюсь, как ваша пылкая невеста выносит эти вечные колебания и сомнения.

— Я иногда бываю гадок себе самому. Кажется, и Мадлен начинает терять веру в меня…

— У вас появились какие-нибудь опасения?

— Ничего определённого нет, но всё чаще и чаще я ловлю устремлённый на меня испытующий взгляд Мадлен… Нам надо с вами пореже встречаться.

— Но я должен быть уверен, что вы останетесь тверды до конца. Правда, последними своими действиями вы доказали, что покончили со всеми колебаниями. И всё же, как только дело касается Мадлен Рок и её друга Бантара, решимость снова вас покидает..

— Своя рубашка ближе к телу. Если понадобится, я ни перед чем не остановлюсь.

— Вот я и опасаюсь, как бы вы не поторопились отделаться от Бантара раньше времени…

— Силы коммунаров ничтожны. Не понимаю, почему Версаль так тянет с развязкой, — попытался Люсьен перевести разговор на другую тему.

— Быстрый разгром невыгоден Тьеру, — объяснил Анрио. — Чем длительнее будет агония Коммуны, тем больше прольётся крови и тем дольше рабочие не смогут снова поднять голову. Помните: дело сейчас не в захвате баррикад. Коммунары всё равно долго не продержатся. Сейчас важнее всего, чтобы никто из вожаков не успел скрыться. Не забывайте, однако, что Бантара надо доставить в Версаль живым.

— Да объясните мне, почему это вдруг Тьер заботится о жизни члена Коммуны?

— Разве я вам не говорил?

— Ни разу.

— Какая оплошность с моей стороны! Ведь это Бантар опубликовал в «Правительственной газете» нашумевший документ, относящийся ко времени осады Парижа прусскими войсками. Вот откуда стало известно, что с некоторых фортов артиллерия палила с таким расчётом, чтобы снаряды перелетали за линию пруссаков или не долетали до них. У Бантара имеются ещё материалы, разоблачающие тайный сговор Жюля Фавра и Бисмарка. Разоблачение этих закулисных сделок крайне нежелательно для версальского правительства.

— И вы думаете, что можно заставить Бантара выдать эти документы? Вздор! Никакими мучениями вы не вынудите его на измену делу, которому он посвятил всю свою жизнь.

— Ну, уж это не наша забота. Нам приказано доставить его живым, и мы должны это сделать… К тому же нельзя ни за кого поручиться… Всяко бывает. Давно ли вы сами клялись в верности социализму и вместе с Бантаром призывали к свержению монархии!

Люсьен не нашёлся, что ответить, и промолчал.

— Что ж! — продолжал насмешливо Анрио. — Время и показало, каким клятвам какая цена! Ни за кого нельзя ручаться, Капораль. — Свободный выезд за границу и миллион франков на дорогу — этим не пренебрегают.

— Если бы вы знали Бантара, как я…

— Ну, стоит ли спорить? Будущее покажет, кто прав. Завтра в течение дня к вам на баррикаду явятся пятнадцать — двадцать «добровольцев». О них я вам уже говорил. Выясните точно планы Бантара: много ли людей он рассчитывает поставить на свою баррикаду, откуда собирается подвезти пушки и сколько. Я должен ещё раз повторить…

— Я хорошо всё усвоил, — мрачно перебил его Люсьен. — Завтра, в семь утра, у Трёх Каштанов на Страсбургском бульваре, мы обо всём договоримся.

Глава пятнадцатая

У трёх каштанов

Утро было ясное, солнечное и прохладное. Такие утра бывают только в Париже: вдруг спадает предутренняя пелена, окутывающая город, и взорам сразу открываются его высокие строения и церкви, узкие улички, старенькие, будто вросшие в землю жилые дома и домишки.

Всего два километра отделяли «Весёлый сверчок» от Страсбургского бульвара. Три Каштана были излюбленным местом Кри-Кри. Он шёл чётким, военным шагом, не отставая от федератов, которые спешили на смену бодрствовавшим ночью бойцам. В стороне слышались равномерные удары ломов и кирок: это возводились новые баррикады. Где-то ухало орудие.

Проходя по бульвару, Кри-Кри увидел в витрине парикмахерской огромное зеркало. Пуля пробила стекло прямо посредине, и от дыры расходились лучики во все стороны. Однако уцелевшая часть зеркала была настолько велика, что Кри-Кри увидел себя всего, с головы до ног. Едва ли не впервые ему бросилось в глаза его сходство с дядей Жозефом: тот же прямой нос, те же чёрные волосы и тёмные живые глаза, в которых порой загорались лукавые искорки.

Приосанившись и подняв плечи, Шарло Бантар зашагал дальше, подражая грузной поступи Жозефа Бантара.

К Трём Каштанам Кри-Кри пришёл первый. Вопреки свойственной Мари аккуратности, она на этот раз опаздывала. На стволе высокого дерева мальчик заметил афишу и остановился, чтобы её прочесть.

Это было обращение Коммуны к сельским рабочим. Дожди размыли печать, в некоторых местах бумага прорвалась, но Кри-Кри всё же разобрал:

«Париж хочет земли для крестьян, средств производства — для рабочих, работы — для всех. Плоды земли — тем, кто её возделывает. Да не будет больше ни слишком богатых, ни слишком бедных! Да не будет более ни работы без отдыха, ни отдыха без работы! Что бы ни случилось, помните: революции будут длиться до тех пор, пока не будет дана земля — крестьянам, орудия — рабочим, работа — всем».

Последние слова Кри-Кри произнёс вслух, нараспев: «Работа — все-е-ем, все-е-ем, всем!» — и начал насвистывать мотив любимой парижской песни, которую исполняла артистка Розалия Борда в Тюильри.

Как бы в ответ, почти тотчас девичий голос из-за высокого кустарника подхватил мелодию и пропел:

Есть в городе французском старом
Стальное племя. Но легла
Печная гарь густым загаром
На мускулистые тела.
Такой родится на рогоже,
Как роскошь — доски чердаков…
Вот чернь! Ну что же,
И я таков!

Кри-Кри узнал голос Мари, а через минуту в аллее показалась и она со своей корзинкой.

— Я опоздала, но не моя тут вина, — поторопилась она оправдаться. — Пришлось обходить кругом. Через улицу Рапп невозможно пробраться, она уже занята версальцами. — Мари смущённо улыбнулась: — Стыдно признаться, но я никак не могу привыкнуть к стрельбе и не по всем улицам решаюсь проходить. Меня зависть берёт, когда я гляжу на некоторых. Им хоть бы что!.. Прохожу я вчера через площадь Шато д’О, тороплюсь, потому что осколки бомб то и дело щёлкают о мостовую. Гляжу — тут же на тротуаре, в кафе, под навесом, сидит девушка и преспокойно пьёт кофе. Смотрит она на меня, смеётся и кричит: «Иди сюда, девочка! Здесь под зонтиком безопасно». Только она это сказала, как вдруг осколок попал в её чашку, и по белой юбке растеклось огромное тёмное пятно. Я так и присела. И страшно мне стало и жалко девушку — уж очень красивое на ней было платье. А она хохочет и кричит мне: «Иди, иди, теперь-то сюда не скоро ещё раз попадут!» Подвинула столик немного в сторону, отряхнула платье, подвернула его и потребовала, чтоб ей дали другую чашку… Мне завидно, а сама ничего не могу с собой поделать.

— Пустяки, привыкнешь! — покровительственно утешал её Кри-Кри.

— Я очень беспокоилась. Ведь тебе пора в «Весёлый сверчок».

— Ну и пускай! И слышать не хочу о мадам Дидье!

— Напрасно ты всегда ругаешь мадам Дидье. Поверь, она всё же лучше других хозяек. Благодаря ей мы с мамой получили работу. Одними цветами теперь не проживёшь.

— Погоди, погоди! — воскликнул удивлённый Кри-Кри. — Какую же работу придумала для тебя эта старая ведьма?

— Я как раз несу ей выполненный заказ.

— А ну-ка покажи!

— Она велела сдать работу прямо ей в руки и строго-настрого запретила об этом рассказывать, но…

— Как? — воскликнул возмущённо Кри-Кри. — У тебя завелись от меня секреты?

— Не сердись, от тебя у меня нет тайн. Как только она заплатит, мы с тобой наедимся горячих каштанов вволю. Я угощаю. Смотри!

Торжествующим жестом Мари приподняла слой цветов, и Кри-Кри увидел под ними аккуратно сложенную пачку трёхцветных повязок, сшитых из плотной материи.

Не замечая встревоженного и негодующего взгляда Кри-Кри, Мари затараторила:

— Все триста штук я подрубила сама. Видишь, как аккуратно!

— Фью! — Кри-Кри даже присвистнул, не сразу найдя слова, чтобы выразить негодование. — Так вот какая она, эта «бедная вдова»! Теперь мы их всех накроем!

— Я не понимаю, что ты говоришь, — удивилась, в свою очередь, Мари, — объясни мне…

— У тебя, видно, разум помутился, Мари. Ведь это для врагов Коммуны! Повязки-то мадам Дидье заготовляет для версальцев. Разве ты не знаешь, что эти три цвета — знак версальцев?

Мари испуганно вытаращила глаза и беспомощно залепетала:

— Не может быть! А я так радовалась работе!

— «Не может быть!» — передразнил её Кри-Кри. — Если чего сама не знаешь, надо обращаться ко мне. — И, чтобы показать своё превосходство, он стал объяснять ей то, что совсем недавно узнал сам: — Белый цвет — это цвет дворянства и духовенства, синий — буржуазии, красный — цвет рабочих. В 1789 году восставшие думали, что можно примирить все классы общества, — вот почему и был принят трёхцветный флаг.

Чтобы окончательно сразить Мари и блеснуть своими познаниями и мудростью, он с нарочитой серьёзностью повторил слова, услышанные им от Рауля Риго:

— Но никогда нельзя соединить ртуть, воду и масло! Поняла?

— Да, Кри-Кри… — нетвёрдо ответила девочка.

— Нет, я вижу, ты не усвоила, — продолжал поучать подругу неумолимый Кри-Кри. — Что же тут непонятного? Теперь у рабочих всего мира знамя красного цвета. Ясно?

— Это я поняла, Кри-Кри, — робко проговорила Мари. — Только мне неясно, при чём тут ртуть и масло?

Она зарделась от смущения.

Это неожиданное замечание привело Кри-Кри в замешательство. Он не знал, как объяснить ей то, что в устах прокурора Коммуны показалось понятным и правильным. Однако растерянность продолжалась только одну минуту.

— Это длинная история, — сказал он, — я всё объясню тебе в другой раз. Не отвлекай меня от главного. Скажи лучше: как ты могла принять заказ от мадам Дидье? Твой отец умер как герой, Коммуна заботится о тебе, вас с матерью переселили из сырого подвала в светлую комнату, а ты исподтишка готовишь повязки для наших врагов!

— Только не исподтишка! — горячо вскричала Мари, сверкнув глазами. — Клянусь тебе, я и не подозревала, в чём дело. Мадам Дидье сказала, что повязки нужны для благотворительного маскарада. Я выброшу их в Сену, изрежу ножницами — только бы они не послужили врагам Коммуны!

— Погоди! — остановил её Кри-Кри тоном взрослого. — Не надо горячиться. Я поговорю с дядей Жозефом, а то и с самим Раулем Риго. Эти ленты нам ещё пригодятся. Ты же пока постарайся оттянуть время, не сдавай их. Придумай что-нибудь. Скажи мадам Дидье, что наколола палец и потому задержала работу. Она поверит. Пусть повязки полежат до поры до времени у тебя. Понимаешь?

— Ну конечно, Кри-Кри! Если бы только я могла этим искупить свою вину перед Коммуной!

Мари виновато взглянула на товарища.

Но Кри-Кри уже не слушал её. Его внимание привлекли две фигуры, появившиеся в глубине аллеи. Они показались ему знакомыми. Кри-Кри насторожился.

— Мне пора идти, — спохватилась вдруг Мари.

— Ладно, иди. Вечерком забежишь ко мне в «особняк». Я ещё побуду здесь. До свидания! — торопил он Мари, а сам всё всматривался в приближающихся людей.

Теперь он ясно видел, что это были Капораль и Анрио, причём последний вёл за собой осёдланную лошадь. Он был одет в костюм для верховой езды и в руках держал хлыст.

Как только Мари исчезла из виду, Кри-Кри быстро взобрался на дерево. Едва он успел скрыться в густых ветвях каштана, как Люсьен Капораль и Анрио подошли к дереву и опустились на скамью, на которой только что сидели два юных друга. Не будь они так поглощены беседой, которую вели очень тихо, почти шёпотом, они обратили бы внимание на странное явление: при полном отсутствии ветра колебались не только листья, но и ветви каштана.

Кри-Кри забрался слишком высоко. Он тщетно пытался расслышать, о чём была речь. До него долетал только шёпот заговорщиков, но понять слова было невозможно. Одно было ясно для Кри-Кри: он свидетель какого-то важного события. Ему, однако, и в голову не приходила мысль о том, что Люсьен Капораль, помощник дяди Жозефа, жених Мадлен Рок, с риском для жизни бежавший из немецкого плена, чтобы участвовать в защите Коммуны, может оказаться предателем.

Шарло решил спуститься пониже. Но он переоценил прочность тонкого сука: раздался треск ломающейся ветви.

Заговорщики вскочили со скамейки, всматриваясь в качающиеся ветви каштана.

Люсьен тихо проронил:

— Там кто-то прячется.

Они обошли дерево и заметили Кри-Кри.

— Я говорил вам, что этого мальчишки надо остерегаться, — сказал шёпотом Капораль. — Шарло! — крикнул он непринуждённо. — Ты что же это, рассчитываешь в мае собрать зрелые каштаны?

Ухватившись обеими руками за толстую ветвь и раскачавшись, как на трапеции, Кри-Кри спрыгнул на землю.

— Мне нужны не каштаны, — с лукавым выражением лица ответил он, — я интересуюсь кое-какими птицами, которые распевают здесь по утрам.

— И что же, нашёл ты этих птиц? — продолжал допытываться Капораль.

Анрио сосредоточенно молчал.

— Нет, сегодня вы с вашим художником-коммерсантом помешали мне, — уже со злостью ответил Кри-Кри.

Желая показать свою независимость и безразличие к этой неожиданной встрече, но не собираясь в то же время уходить, Кри-Кри подошёл к другому дереву и, насвистывая, начал на него взбираться.

— Не подслушал ли нас этот щенок? — шёпотом спросил Анрио.

— Вполне возможно. Во всяком случае, мальчишка нас выслеживает.

— Кто же мог ему рассказать, что мы условились здесь встретиться? — спросил Анрио, глядя в упор на своего собеседника.

— Для меня это тоже загадка, — пожал плечами Капораль.

— Господин Капораль, — с ноткой раздражения и подозрительности сказал Анрио, — никому, кроме вас, я этого места не называл.

— Ваши подозрения неуместны! — вспылил Капораль. — Мы слишком хорошо знаем друг друга.

— В таком случае, — переменил тон Анрио, — будем действовать решительно. Его надо убрать.

— Да, и держать заложником на случай, если Бантар улизнёт из наших рук. Дядя дорожит жизнью племянника больше, чем своей собственной. Если он узнает, что своей явкой спасёт жизнь Шарло, он тотчас сдастся в руки властей.

Подумав, Капораль добавил:

— Надо сыграть на желании мальчишки раскрыть заговор. Я раздразню его любопытство, разожгу самолюбие и дам вам возможность увезти его с собой… Кри-Кри! — подозвал он мальчика. — Довольно тебе гоняться за птицами. Слезай! Для тебя есть дело посерьёзнее.

Кри-Кри не заставил себя долго упрашивать. В одно мгновение он оказался на земле.

— Гражданин Анрио хочет снять с себя всякое подозрение, — продолжал Капораль. — У него имеются документы… Они могут пригодиться Коммуне и в то же время доказывают честные намерения господина Анрио. Поезжай и привези эти документы. Ты можешь поместиться с ним на одной лошади.

Пока Капораль говорил, Анрио отошёл к дереву и стал отвязывать лошадь. Как бы пользуясь этим случаем, Капораль приблизился вплотную к мальчику и зашептал:

— Следи за ним внимательно! Теперь и мне он кажется подозрительным. Я поехал бы с ним сам, но нет второй лошади. Конечно, если ты не боишься…

— Я поеду хоть на край света, лишь бы вывести этого молодчика на чистую воду! — ответил Кри-Кри.

Он был взволнован и обрадован этим предложением.

Только когда раздался ненавистный ему сухой голос Анрио: «Ну, иди, мальчик, я подсажу тебя», какое-то неясное сомнение на один миг охватило Кри-Кри. Он остался на месте, точно не слыхал приглашения. Но стоило Анрио, заметившему колебания мальчика, добавить: «Конечно, если ты не слишком молод и тебе доверяют», как Кри-Кри гордо выпрямился и бросил в ответ:

— Едем!

Он вскочил на лошадь с разбегу, как цирковой наездник.

Переглянувшись с Капоралем, Анрио неторопливо вставил ногу в стремя, уселся поудобнее в седло и с места пустил коня вскачь.

Глава шестнадцатая

В западне

Как только Кри-Кри оказался в седле, все его сомнения исчезли. В первые минуты, когда конь нёс его галопом по оживлённым улицам, он ничего не чувствовал, кроме радостного волнения от быстрой скачки. Фантазия перенесла его к сказочным героям, живущим где-то вне времени и пространства, бесстрашно совершающим великие подвиги. И он, Кри-Кри, вместе с ними, как равный среди равных, сейчас совершает что-то необычайно смелое и прекрасное, и конь понимает всё и потому так покорно несёт на себе смелого седока…

Из этого состояния опьянения его вскоре вывел разрыв снаряда, упавшего на мостовую невдалеке от всадников.

Суровая действительность вернула мальчика к цели его необыкновенного путешествия. Только теперь он в первый раз обернулся, чтобы взглянуть на сидевшего сзади Анрио. Лицо его, похожее на восковую маску, ничего не выражало. Глаза были неподвижно устремлены вперёд, губы сжаты.

Кри-Кри почему-то стало не по себе. Он начал озираться по сторонам. Париж был ему хорошо знаком. Но мальчика сначала только удивило, а затем и встревожило, когда он заметил, что, обогнув баррикады у Страсбургского вокзала, всадник свернул на улицу Лафайет. Домчавшись до улицы Обервилье, они продолжали путь по ней, а затем направились по бульвару Вертю в сторону бульвара Шапель, где вчера утвердились версальцы. Это показалось мальчику подозрительным, и сердце учащённо забилось в предчувствии чего-то недоброго. Он снова обернулся и спросил:

— Куда мы едем?

Анрио ничего не ответил. Лишь злая улыбка скользнула по его лицу. Резким движением шпор он заставил коня ускорить шаг.

Шарло понял, что задавать Анрио какие-либо вопросы бесполезно. Он старался только как можно лучше запомнить дорогу, по которой они мчались. Анрио то и дело сворачивал в переулки. Через пять-шесть минут — Кри-Кри хорошо ориентировался во времени — галоп сменился мелкой рысью, а ещё через две-три минуты лошадь остановилась у маленького покосившегося жёлтого домика. Из окна верхнего этажа высунулась молодая женщина в бумажных папильотках и стала вытряхивать ковёр прямо на голову Кри-Кри и Анрио. Женщина пела весёлую песенку и так добросовестно и тщательно выбивала ковёр, как будто Париж не переживал грозных дней, как будто не для того слеталось вороньё в столицу, чтобы утолить свой голод свежими человеческими трупами.

Переулок был совершенно безлюдный, будто вымер.

— Вот мы и приехали! — сухо сказал Анрио. — Слезай!

Привязав лошадь к фонарю, он повёл Кри-Кри через узкий, как колодец, двор, ничем не отличимый от тысячи других парижских дворов.

Анрио постучал в окно квартиры в первом этаже и, не дожидаясь ответа, пригласил Кри-Кри следовать за собой. Они вошли в низкий подъезд. С правой стороны у открытой двери их ждал пожилой человек с хмурым лицом, обрамлённым седыми волосами. Впустив Анрио и его спутника, он запер дверь на ключ, а сам остался в передней. Анрио тем временем ввёл мальчика в комнату, которая, судя по обстановке, служила столовой.

— Посиди здесь, — отрывисто бросил он, — а я сейчас достану документы.

Он вынул из кармана ключ, отпер замок и вошёл в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь.

Кри-Кри не успел осмотреться, как дверь снова приоткрылась и Анрио позвал своего гостя.

Когда Кри-Кри переступил порог, в глаза ему бросился беспорядок в комнате. Она имела нежилой вид: мебель была сдвинута как попало, куски штукатурки, кирпичная крошка валялись на полу. Анрио отдёрнул драпировку у стены напротив двери, и там оказалась ещё одна дверь. Свежее неокрашенное дерево и оголённая кирпичная кладка вокруг дверного проёма свидетельствовали, что этот второй выход проделан в стене только недавно.

Кри-Кри успел также заметить, что за стеной находится другая комната, из которой доносились чьи-то голоса.

Он остановился и молча ждал, что будет дальше.

— Проходи! — сказал Анрио, и в его тоне Кри-Кри не услышал ни угрозы, ни издёвки.

Мальчик открыл дверь и тотчас понял, что попал в ловушку. В комнате он увидел трёх версальских офицеров, игравших в карты. Они продолжали свою игру как ни в чём не бывало.

— Куда вы меня ведёте? — гневно спросил Кри-Кри.

— Струсил? — теперь уже издеваясь и со злобой, заговорил Анрио. — Ты всё искал врагов Коммуны. Благодари меня за то, что я помог тебе их найти. Шагай дальше и не дрожи. Быть может, я тебя ещё помилую… ради твоего дядюшки.

— Я не дрожу! — возмутился Кри-Кри. — И не боюсь вас!

Выход из комнаты вёл прямо на улицу, занятую версальцами. Дом, в который его привёл Анрио, разделял две параллельные улицы: одна была ещё в руках коммунаров, другая — у версальцев. Квартира, где они сейчас оказались, находилась на стороне коммунаров и служила версальским шпионам для наблюдений и связи. Через специально проделанный лаз она сообщалась со второй квартирой, выходившей на противоположную улицу. Таким образом враги тайно проникали к коммунарам.

Кроме часовых у входа, Кри-Кри увидел на улице много штатских и военных. На перекрёстке стояла митральеза.

— Отведите его в подвал к остальным, — приказал Анрио часовым.

Пленник последовал за солдатом. Второй страж замыкал шествие, держа револьвер наготове.

Кри-Кри насторожённо присматривался ко всем воротам, мимо которых проходил. Повсюду стояли часовые с ружьями, и только у одних ворот не было никого.

«Бежать!» — подумал Кри-Кри и сломя голову бросился к воротам. Но едва сделал он несколько шагов, как рука солдата, который неожиданно вырос перед ним, неумолимо сжала его локоть:

— Твой пропуск!

Позади раздался громкий смех: это смеялся Анрио. Теперь он смеялся откровенно, весело, но всё с той же издёвкой, которая делала его столь ненавистным Кри-Кри.

Солдат схватил мальчика за руку и больше уже не отпускал. Кри-Кри шёл и обдумывал положение:

«Анрио — шпион. Но один ли только Анрио? А Люсьен?.. Люсьен, жених Мадлен Рок, кому так доверяет дядя Жозеф! Не он ли толкнул меня в эту западню?.. Ничего, ничего, — пытался утешить себя Кри-Кри, а мысли проносились одна за другой: — Не то важно, что меня провели, как мальчишку. Повязки Мари — вот что важно… Нет, не то… Сейчас самое важное — поскорее всё рассказать дяде Жозефу. Надо вырваться отсюда любой ценой!»

Кри-Кри опустил руку в карман. Перочинный ножик, отвёртка, свисток — разве теперь они могли помочь? Только сейчас он понял, что это всё были детские игрушки, что до сих пор он только играл. Начиналась большая, трудная жизнь, о которой ему вчера рассказывал дядя Жозеф и в которой, оказывается, Кри-Кри ничего не понимал.

Глава семнадцатая

Во имя жизни

В среду 24 мая пал Монмартр. Теперь сильная версальская артиллерия получила чрезвычайно выгодную позицию. С занятых холмов можно было обстреливать любую улицу Парижа.

Падение Монмартра тяжело отозвалось в сердцах коммунаров, но ещё сильнее разгорелся в них дух сопротивления, ещё больше окрепла решимость защищать каждый камень мостовой.

Против кучки героев, оборонявших баррикаду, версальцы выдвигали тысячи солдат с тяжёлой и лёгкой артиллерией. И всё же каждый шаг вперёд стоил войскам нескольких часов упорной борьбы.

Париж был объят пламенем. Улицы Рояль, Бак, Лилль, Круа-Руж казались зажжёнными очагами. Огненное кольцо охватило величественные здания дворца Тюильри, Почётного легиона, Государственного совета, министерства финансов. Взрыв следовал за взрывом, воздух сотрясался от грохота. Горячий ветер разносил оторванные ветви, куски кровли, карнизов, обломки уличных фонарей, стекла… Охваченный пламенем город представлял собой страшную картину. Казалось, Париж готов превратиться в огонь и пепел, лишь бы не сдаться победителю.

Тонко очерченный резной фасад ратуши светился в отблеске пожаров, выбрасывавших высоко в небо, над улицами и площадями, свои огромные огненные языки.

Несмотря на позднее время, на площади перед ратушей собралась большая толпа, чтобы проводить в последний путь Ярослава Домбровского, павшего накануне в боях за Монмартр.

Прерывистая и тревожная барабанная дробь возвестила о выносе тела.

За гробом следовали отряды национальных гвардейцев, женщины и школьники. Во главе шёл генерал Ла-Сесилия, который привёл свой отряд на защиту ратуши с холмов Монмартра.

По пути процессия непрерывно росла; в неё вливались все те, кто хотел отдать последний долг генералу, чьё имя в эти дни стало близко каждому.

На площади Бастилии процессию остановили защитники возведённых здесь баррикад. Невзирая на опасность, они хотели выполнить революционный ритуал и, сняв гроб с колесницы, поставили его у подножия Июльской колонны.[63]

Факелы осветили бледное, восковое лицо. В чертах застыло спокойствие — спокойствие человека, совесть которого ничем не омрачена.

Один за другим подходили коммунары, и их прощальный поцелуй был клятвой верности идее, за которую отдал свою жизнь Ярослав Домбровский.

Когда окончился торжественный обряд прощания, процессия под звуки походного марша направилась на кладбище Пер-Лашез.

Здесь тело, обёрнутое в красное знамя, предали земле.

Речи были короткие. Каждый спешил занять своё место на баррикаде.

— Эти свежие надгробные холмы, — сказал в прощальном слове Луи Варлен, указав на выросшие за последние дни могилы, — нерушимые кирпичи истории Коммуны, заложившей фундамент социалистического общества. Недолго жили эти люди, но хорошо жили, прекрасно умерли, и память о них будет вечна!

Бросив горсть земли на свежую могилу, Елизавета Дмитриева тихо произнесла:

— Счастлив тот, кому выпали на долю такие похороны! Счастлив тот, кого среди битвы опустят в землю под салют его же пушек!

Все стояли молча, с обнажённой головой.

Барабаны вновь забили походный марш, и коммунары стали строиться по своим батальонам…

В полдень бои сосредоточились вокруг района ратуши. Версальские войска предприняли обход со всех сторон. Корпус генерала Сиссе[64] наступал с левой стороны, корпус Дуэ — с правой. В центре, прямо к ратуше, двигалась мощная колонна под командой Винуа, встречая на своём пути упорное сопротивление коммунаров.

В ратуше собрались все члены Коммуны, какие только могли прийти. От имени Центрального комитета Национальной гвардии Жорж Арнольд предложил предпринять последнюю попытку договориться с Версалем о прекращении войны. Это неожиданное предложение вызвало всеобщее недоумение.

Наступившую тишину нарушил хриплый, старческий голос Делеклюза:

— Я никогда не решился бы возражать против переговоров с врагом, если бы питал хоть малейшую надежду на успех. Только безумец может поверить, что Тьер пойдёт на уступки теперь, когда он уже не сомневается в близкой победе… Переговоры лишь ослабят нашу решимость. Ещё не всё потеряно, и мы должны держаться до последней возможности!..

Аплодисменты прервали речь военного делегата. Когда снова воцарилась тишина, он продолжал:

— Мы никогда не уклонялись от мирных переговоров. Но вспомните результаты таких попыток. Они всегда кончались неудачей… Всякие переговоры сейчас связаны с риском уронить знамя, которое вручил нам народ. Пусть нас всех перебьют, пусть знамя омоется нашей кровью, но никогда мы не склоним его к ногам врага!

Депутаты ответили новым взрывом аплодисментов и криками одобрения.

Дрожащим от волнения голосом попросил Арнольд выслушать соображения членов Центрального комитета Национальной гвардии:

— Нет и речи о том, чтобы умалить нашу цель и уронить честь знамени коммунаров. Но мы хотим ещё в последний раз доказать, что сделали всё для предотвращения жестокого кровопролития. Центральный комитет согласен прекратить вооружённую борьбу, если вражеские войска покинут Париж, если версальское Национальное собрание будет распущено. Пусть на новых, свободных выборах народ назовёт людей, которым он хочет доверить свою судьбу…

— Удивляюсь тебе, Жорж! — прервал вдруг Арнольда громкий, резкий голос Жозефа Бантара. — Сейчас дорога, каждая минута, и мы только зря тратим время. Кто станет вести с тобой переговоры? Ты предлагаешь обратиться за посредничеством к американскому послу Уошберну. Напрасный труд! Ты не знаешь, что это за птица! Только что я встретил одного знакомого шотландца. Он с возмущением передал мне свой разговор с послом. Шотландец убеждал его добиться примирения Версаля с Парижем. Что же ответил Уошберн?.. «Парижане — бунтовщики, пусть сложат оружие! Все, кто имел отношение к Коммуне, и те, кто ей сочувствует, будут расстреляны!» Как видите, посол Америки вполне поддерживает Тьера, когда дело касается кровавой расправы с коммунарами. Чего же можно ждать от такого посредника?.. Парижская коммуна одинаково ненавистна Уошберну и Тьеру, потому что она строит новое социалистическое общество. Коммуна — это борьба за права человека, это народ, сам управляющий своими судьбами, это справедливость и право жить, работая. Уошберн, Тьер и Бисмарк в равной мере хотят уничтожить Коммуну как можно скорее. Всё равно поэтому, состоятся ли переговоры или нет, — если эта шайка победит, она с одинаковой безжалостностью уничтожит всех, кто боролся за свободу. Разница только в том, что переговоры ослабят наше сопротивление, и врагам дешевле обойдётся победа. Так не дадим же им этой возможности!..

Гневными возгласами и призывом к продолжению борьбы выразили члены Коммуны свой отказ от переговоров с вражескими представителями.

Гул орудий, уже осаждавших подступы к ратуше, сопровождал горячие споры депутатов. Стены ратуши то и дело сотрясались от взрыва пороховых погребов и складов. Оставаться здесь было опасно, и депутаты решили уйти из помещения Думы.

Едва только телеги и омнибусы, нагружённые военными припасами и документами, миновали площадь, как вдруг из стрельчатых окон ратуши вырвались языки пламени. Величественное здание — свидетель бурной политической жизни Парижа со дня 18 марта — было охвачено огнём.

В мэрию одиннадцатого округа стекались остатки отрядов национальных гвардейцев из захваченных врагом районов. После короткой передышки каждый должен был избрать себе улицу, на которой ему предстояло продолжать борьбу. Командующих не было. Обстоятельства подсказывали, что надо делать. Все были объединены общим чувством негодования против версальцев.

Стойкость коммунаров и возводимые ими повсюду новые укрепления вызывали беспокойство прусского правительства.

Пруссакам были нужны деньги. Тьер обязался уплатить им контрибуцию, как только непокорный Париж будет разгромлен.

Получив сведения, что за последние два дня на улицах Парижа выросло ещё шестьсот баррикад, Бисмарк решил пустить в ход свою дипломатическую машину, чтобы помочь Тьеру овладеть столицей.

Вечером в подъезд дома номер 95 по улице Шайо вошёл хорошо одетый мужчина средних лет и попросил привратника проводить его к секретарю господина Уошберна.

— Посол ждёт вас, господин Тронсен-Дюмерсан, прошу к нему пройти, — сказал секретарь и провёл посетителя в кабинет посла Североамериканских Соединённых Штатов.

Уошберн сидел за столом, развалившись в кресле, и читал газету. Не поднимая глаз и не прекращая чтения, он сухо ответил на приветствие вошедшего.

Тронсен-Дюмерсан привык к более внимательным встречам в приёмных иностранных посольств. Несмотря на своё французское подданство, этот молодой предприимчивый человек состоял дипломатическим курьером у нескольких иностранных послов, оставшихся в Париже в дни Коммуны.

С удостоверениями, на которых красовались печати голландского, итальянского и английского посольств, Тронсен-Дюмерсан открыто и свободно разъезжал между Парижем и Версалем. Он сам правил вороным рысаком, запряжённым в роскошный экипаж.

Под видом дипломатической почты он получал для Тьера секретные донесения от сотрудников посольств, следящих за каждым шагом правительства Коммуны. Он отвозил их в Версаль, а оттуда доставлял в Париж сотни тысяч франков для расплаты со шпионами.

Тронсен-Дюмерсан встретился с американским послом не в первый раз, и ему был хорошо знаком самодовольно-высокомерный тон Уошберна в обращении с людьми. Пресмыкаясь перед власть имущими, Тронсен-Дюмерсан и сам умел быть надменным с теми, кто стоял на общественной лестнице ступенью ниже, чем он. Вот почему секретаря Тьера не смутили ни холодный приём, ни пренебрежение американского посла.

Тронсен-Дюмерсан не решался сесть без приглашения и стоял в ожидании, пока заговорит американец. Но Уошберн не торопился.

— Я пришёл по поручению господина Тьера, — начал Тронсен-Дюмерсан, тяготясь молчанием посла. — Вернее, я явился по вашему вызову.

Уошберн отложил газету в сторону и вдруг оживился:

— Да, да… Я хочу знать: когда будет покончено с бунтовщиками? Что поручил вам передать господин Тьер?

— Господин Тьер заверяет вас, что Париж будет очищен от коммунаров в ближайшие дни, даже если придётся потопить в крови всю столицу.

Но и такой решительный ответ не удовлетворил Уошберна.

— Слова, слова, одни слова! — сказал он с раздражением. — Французское хвастовство и легкомыслие, ничего больше! Господин Тьер кричал, что стоит только войскам ворваться в Париж — и через два дня наступит порядок. Но прошло четыре дня, а сопротивление коммунаров не только не сломлено, но, напротив, они дерутся с ещё большим упорством. Известно это господину Тьеру?

— Известно, — ответил Тронсен-Дюмерсан. — Господина Тьера не беспокоит возрастающая стойкость защитников баррикад. Это, правда, повлечёт за собой задержку, но тем самым, по мнению главы французского правительства, даст возможность уничтожить как можно больше революционеров и избежать таким образом повторения подобных бунтов в будущем. Для осуществления этой цели, говорит господин Тьер, есть смысл затянуть развязку ещё на несколько дней.

— Пожалуй, — вдруг смягчился Уошберн. — По сути дела, несколько дней не имеют большого значения. Я так и написал своему правительству в Вашингтон. А чтобы не было больше упрёков в том, что американское правительство ничего не делает для прекращения бойни на улицах лучшего из европейских городов, я предпринял кое-какие шаги. Сегодня утром я поручил моему секретарю сообщить членам Коммуны, что я мог бы содействовать примирительным переговорам между Парижем и Версалем.

Тронсен-Дюмерсан удивился. Он не мог поверить в искренность добрых побуждений Уошберна и не понимал, куда клонит американец.

— Но, как вы знаете, господин посол, французское правительство против всяких мирных переговоров с бунтовщиками.

— Ну конечно, знаю. Да я и сам не верю в успех этого начинания.

— С какой же целью вы всё-таки предприняли этот шаг?

Уошберн ответил не сразу.

— Я сделал это не по своему почину, — начал он. — Ко мне то и дело обращаются с просьбами, чтобы я взял на себя посредничество между Версалем и Парижем.

— Кто именно? — спросил, насторожившись, Тронсен-Дюмерсан.

— Не далее как вчера ко мне обратился журналист, шотландец Роберт Рид. Он призывал меня во имя человечности вмешаться, чтобы прекратить массовую гибель парижского населения.

— Рид писал об этом также и господину Тьеру. Журналист обращал внимание главы французского правительства на жестокости, якобы допускаемые нашими войсками при занятии отдельных районов столицы, — заметил Тронсен-Дюмерсан.

— И что же сказал на это господин Тьер?

— Он ответил, что с парижанами поступают как с бунтовщиками. Пусть сложат оружие, тогда приостановятся казни.

— По сути дела, я высказал ему то же самое… Теперь прусское правительство предлагает посредничество. Бисмарк недоволен, что дело так затянулось, — медленно произнёс Уошберн.

— Но переговоры не ускорят дела. Версальское правительство согласится прекратить военные действия лишь в случае полной, безоговорочной капитуляции инсургентов. Однако они не пойдут на это. Таким образом, посредничество Пруссии ничего не принесёт, кроме потери времени.

— Это не совсем верно, — возразил американский посол, оживившись. — Бисмарк знает, что делает. Переговоры породят у парижан надежду на мирный исход. Некоторые батальоны Национальной гвардии ещё верят в нейтралитет Пруссии. Они могут поверить в успех посредничества канцлера, и тогда ослабнет их непримиримость. Конечно, при переговорах не следует даже заикаться о капитуляции. Напротив, я бы считал нужным предложить приемлемые для парижан условия. Ведь это никого ни к чему не обязывает.

…На следующий день уполномоченный Уошберна передал правительству Коммуны условия соглашения, исходившие, по его заверению, от прусского правительства. Они гласили:

«Враждебные действия должны быть приостановлены с обеих сторон. Как правительство Коммуны, так и Национальное собрание переизбираются. Версальские войска оставляют Париж и размещаются на внешних укреплениях и вокруг них. Охрана Парижа возлагается на Национальную гвардию. Никто из лиц, служивших или служащих в армии Коммуны, не подвергнется никакому наказанию».

Столь благоприятные условия перемирия, исходившие от Америки и Пруссии, поколебали многих членов Коммуны.

Делеклюз и Бантар снова пытались разоблачить этот манёвр врага.

— Остерегайтесь обмана! — взывал военный делегат к товарищам. — Если мы согласимся на переговоры, враги будут повсюду кричать, что мы признали свою ошибку и готовы раскаяться. Если же начатые переговоры прервутся, они скажут, что мы сами не хотели примирения, и этим будут оправдывать свою жестокость. Они хотят ослабить нашу волю. Не поддавайтесь на провокацию!

Однако правительство Коммуны на этот раз не решилось отклонить переговоры о мире.

По предложению Уошберна, в Венсен, где находился уполномоченный Бисмарка, послали делегацию. В неё были избраны Делеклюз, Арнольд, Верморель и Вальян.

Когда они подошли к Венсенским воротам, национальные гвардейцы встретили их с недоверием.

— Как? — воскликнул начальник охраны. — В эту критическую для нас минуту враги проявят вдруг человеческие чувства? Кто этому поверит! Вы — безумцы или изменники, задумавшие бежать с поля битвы!

Делеклюз выступил вперёд.

— Мы выполняем наш общественный долг, — сказал он.

— Гражданин военный делегат, не будь вас среди членов делегации, я приказал бы всех арестовать, — последовал ответ начальника охраны. — Имейте же в виду, без пропуска, подписанного Комитетом общественного спасения, никто не пройдёт через эти ворота!

Четыре члена Коммуны, с военным министром во главе, не могли ни убедить, ни заставить охрану их пропустить — столь неправдоподобным казалось объяснение делегации о цели её путешествия.

На следующий день по поручению делегации Арнольд с пропуском Комитета общественного спасения добрался до прусского поста в Сен-Дени, где и предъявил письмо американского посла. К удивлению делегата и к великому негодованию коммунаров, пруссаки отказались с ним разговаривать.

Уошберн и Бисмарк добились того, к чему стремились. Тайные враги постарались, чтобы весть о мирных переговорах быстро облетела батальоны Национальной гвардии. Поверив в прусский нейтралитет, национальные гвардейцы при отступлении переходили иногда прусские линии. Немецкие часовые тотчас задерживали их и передавали версальскому правительству. Если они пытались протестовать, пруссаки их расстреливали.

Предсказания Делеклюза и Бантара оправдались.

Но зато, когда стало известно коварство американского посла, коммунары с новой силой бросились на врага. Ими никто не руководил, в этой последней схватке у них не было надежды на победу, но они хотели умереть во имя будущего, во имя грядущей счастливой жизни.

Теперь в руках коммунаров оставались одни лишь рабочие кварталы. Здесь оборонительные бои то и дело переходили в наступательные.

На высотах Бютт-о-Кэ отряд Врублевского отбил атаку сильных неприятельских колонн с запада и перешёл в короткое, энергичное контрнаступление. Ему удалось прогнать версальцев за реку Бьевр. Решительность, организованность, знание дела, понимание задачи и неиссякаемое мужество федератов дали возможность Врублевскому, не менее отважному, чем его соотечественник Домбровский, удерживать позиции в течение тридцати шести часов, несмотря на яростную атаку противника.

Понадобились совместные действия корпусов генералов Сиссе и Винуа, бригад генералов Боше и Осмона и ещё трёх других дивизий, наступавших с различных сторон, чтобы вынудить Врублевского отступить. Его батальонам грозило полное окружение. Переместив за Сену тысячу своих бойцов и всю артиллерию, он провёл отступление в таком порядке и с таким искусством, что двадцатитысячная армия версальцев не решилась сразу атаковать его на новых позициях.

Тем временем в мэрию одиннадцатого округа продолжали стекаться остатки разбитых батальонов, чтобы соединёнными силами снова ринуться в бой.

Делеклюз провёл четверо суток без отдыха и еле стоял на ногах. Но он продолжал нести свои обязанности наравне с молодыми делегатами Коммуны.

Делегат финансов Журд получил в Государственном французском банке полмиллиона франков — последние деньги Коммуны. Хотя он и знал, что выплачивает жалованье национальным гвардейцам в последний раз, он тем не менее медленно и тщательно проверял списки, прежде чем приступить к выдаче.

Заместитель прокурора Ферре[65] допрашивал шпионов и изменников, как будто революционной прокуратуре предстояло ещё долго вершить правосудие. Рядом с Ферре уже не было Рауля Риго. Славная жизнь первого и единственного прокурора Коммуны оборвалась на двадцать шестом году: он был расстрелян на улице Гей-Люссак, после разгрома баррикады Пантеона, которую он отстаивал.

Делеклюз обратился к депутатам, находившимся в мэрии:

— Предлагаю всем членам Коммуны опоясаться своими шарфами и устроить смотр батальонам, какие только возможно будет собрать. Мы станем во главе и двинемся к тем позициям, которые ещё есть надежда вырвать у врага.

Призыв Делеклюза был единодушно принят.

Средоточием яростных атак врага стала теперь площадь Шато д’О, от которой лучами расходились восемь улиц. Площадь как бы разделяла Париж на аристократические и рабочие районы.

Версальцам нужно было занять Шато д’О, чтобы открыть дорогу в Бельвиль и Менильмонтан — последние крепости революционного Парижа.

Все способные держать ружьё устремились из мэрии на баррикады Шато д’О. Но Делеклюзу было не так просто уйти: его поминутно задерживали то с одним, то с другим делом.

Когда он наконец вышел из мэрии, у самых дверей ему встретилась раненая Дмитриева; она вела под руку окровавленного Франкеля.[66] Оба сражались в легендарном сто первом батальоне.

Делеклюз пожал друзьям руки и спросил:

— Что с улицей Маньян?

— Ещё продержится, — ответила Дмитриева, стараясь улыбкой ободрить старого коммунара.

Делеклюз пошёл дальше. Усилием воли он заставлял себя передвигать не повиновавшиеся ему ноги.

На бульваре Вольтера он увидел двух молодых национальных гвардейцев, сопровождавших версальского офицера.

Один из конвоиров, совсем юный, почти мальчик, с энергичным и выразительным лицом, выступил вперёд. Он сразу узнал Делеклюза, и голос его задрожал от волнения, когда он обратился к военному делегату.

— Мы требуем смерти этого человека, — показал юноша на пленного офицера. — Мы схватили его во время рукопашного боя. У нас на глазах он добил моего раненого брата. Мы хотели его расстрелять, но командир воспротивился и велел отправить его в Комитет общественного спасения… Каждый день нас душат, хладнокровно убивают. Каждый день рядом с нами падают наши друзья. Мы требуем мести! Мы не хотим, чтобы убийцы наших братьев, сестёр, матерей продолжали жить… Мы не жалеем своей пролитой крови, но требуем права наказывать злодеев. Он должен умереть!

Делеклюз молчал. Прошла томительная минута. Наконец он вымолвил:

— Мне понятны ваши чувства и справедливый гнев. Но не будем подражать врагам, не будем творить самосуд над безоружным, хоть он и достоин сурового наказания. Этого человека будут судить. Ферре позаботится, чтобы суд состоялся сейчас же. А суд Коммуны не допустит, чтобы нас безнаказанно убивали.

Делеклюз взял за руку продолжавшего протестовать и выражать своё недовольство коммунара и добавил:

— Если вы нарушите революционную дисциплину, вы сыграете на руку врагу.

— Хорошо, — мрачно ответил юноша, — мы будем драться до конца!

Делеклюз долго смотрел вслед трём удаляющимся фигурам, затем медленно отправился обратно в мэрию.

Здесь он узнал, что версальские колонны обходят одиннадцатый округ и правительство решено переместить в мэрию двадцатого округа.

— Похоже, что это будет последним пристанищем Коммуны, — мрачно сказал подошедший к нему Ферре.

Делеклюз ничего не ответил, присел к столу и стал писать:

«Дорогая сестра, прощай! Едва ли я переживу ещё одно поражение после тех, что пережил ранее. Я не хочу быть ни игрушкой, ни жертвой торжествующей реакции. Остатки своих сил я использую для дела, которому отдал всю жизнь. Последняя моя мысль перед тем, как я найду покой, будет о тебе. Ты заменила мне семью после смерти нашей бедной матери. Благословляю тебя! Прощай! Прощай!»

Положив письмо в карман и надев шляпу, он вышел из комнаты. У порога он столкнулся с Журдом.

— Мы за тобой, — сказал делегат финансов. — Садись в омнибус. Надо перебираться в мэрию двадцатого округа.

— Нет, мне там нечего делать, — сказал Делеклюз. — Я пойду и выполню свой долг — умру с пользой для дела Коммуны. Это последнее, что я ещё в силах совершить.

С твёрдостью, какой трудно было от него ожидать, он зашагал в сторону Шато д’О.

Журд и Лиссагарре[67] последовали за ним.

Их то и дело обгоняли небольшие отряды федератов, торопившиеся на защиту укреплений Шато д’О.

Делеклюз шёл по бульвару Вольтера в своём обычном костюме: в шляпе, тёмном длиннополом сюртуке и чёрных брюках. Шёл без всякого оружия, опираясь на палку. Из-под пояса чуть виднелась полоска красной перевязи. По мере приближения к площади Шато д’О идти по бульвару становилось всё труднее. Вокруг баррикады непрерывно падали и разрывались снаряды.

— Остановись, Луи! — крикнул Журд. — Ведь это самоубийство!

— Ничуть! — продолжая идти вперёд, ответил военный делегат. — Самоубийство — это отрицание жизни. Мы же умираем во имя жизни! Мои силы истощились. Я больше не в состоянии держать винтовку, но ещё могу поднимать дух других. Это я и делаю…

Журд ничего не успел ответить. Рядом упал с лошади раненый Верморель.[68] Он впервые сел сегодня на коня и верхом объезжал баррикады, ободряя коммунаров и формируя новые отряды.

Журд и Лиссагарре поспешили к нему на помощь. Они подняли Вермореля и на руках понесли в госпиталь. Делеклюз пожал руку раненому другу и пошёл дальше.

Солнце уже садилось за площадью, а Делеклюз всё тем же твёрдым шагом продвигался вперёд. За ним никто больше не следовал. Пули градом падали по улице, но Делеклюз дошёл до баррикады невредимый. Его появление на самом верху насыпи было столь неожиданно, что стрельба вдруг замерла.

Но затишье продолжалось недолго. Делеклюз поднял палку высоко над головой, как бы угрожая врагам и призывая своих.

Спереди снова засвистели пули, а за спиной Делеклюз услыхал знакомый ему и теперь такой желанный шум шагов и громкие возгласы, сопровождающие атаку.

С криками «За Коммуну! За свободу!» коммунары тащили митральезу туда, где стоял старый солдат революции. Орудие уже было совсем рядом с Делеклюзом, когда он упал, сражённый версальской пулей.

Неожиданный ответный огонь орудия с вершины насыпи внёс смятение в ряды наступавших солдат, а стремительный натиск спустившихся с баррикады коммунаров обратил атакующих в бегство.

Красный шарф бездыханного делегата Коммуны всколыхнулся ветром и опустился, как знамя, склонённое перед павшим бойцом.

Глава восемнадцатая

Мать Луизы

Уже четыре дня Луиза Мишель не возвращалась домой.

В маленьком домике на улице Удо помещалась школа и при ней квартирка, где жила Луиза вдвоём с матерью.

Здесь всё было, как обычно.

Мадам Мишель, благообразная старушка небольшого роста, с седой головой и правильными чертами лица, невзирая на снедавшую её тревогу, занялась приготовлением несложного ужина.

«Если Луиза вернётся, она придёт голодная», — подумала мать и принялась чистить картофель дрожащими руками. Потом она поставила кофейник в самодельную грелку, состоявшую из горы вышитых подушечек разной величины.

В дверь кто-то постучал.

Мадам Мишель тщательно укрыла шалью кофейник и поспешила к двери. Она знала, что Луиза стучала не так, но ведь то мог быть посланец от её дочери.

Она обрадовалась, увидев в дверях стройную фигурку цветочницы Мари, жившей в доме наискосок.

— Что тебе, деточка?

— Мадемуазель Луиза ещё не возвращалась? — с тревогой в голосе спросила Мари.

— Нет ещё.

— О мадам, так страшно! Версальцы ходят по нашему кварталу и обыскивают все дома. Они убивают мужчин, уводят женщин и детей. Мы с мамой очень боимся за вас. Не уйти ли вам из дому?

— Чего же мне бояться?

Мадам Мишель гордо выпрямилась и вдруг показалась Мари необыкновенно высокой.

— О мадам, рассказывают такие ужасы! — Мари всплеснула худенькими руками. — Если бы мой друг Кри-Кри из «Сверчка» был здесь, он, наверное, посоветовал бы, где вам укрыться. Но к нему теперь нельзя пробраться — наш квартал отрезан.

Лицо Мари затуманилось. Занятая своими мыслями, мадам Мишель не обратила на это внимания.

— Спасибо, Мари, что предупредила меня, — спокойно сказала она. — Я подготовилась к встрече с этими насильниками.

— Всё-таки вам не следует оставаться одной, — настаивала девочка. — Вы можете уйти… ну хотя бы к вашей сестре. Только не оставайтесь здесь!

Мадам Мишель ласково улыбнулась. Мари смотрела на неё широко раскрытыми от удивления глазами. Как эта женщина может ещё улыбаться и разговаривать? Ходили упорные слухи, что её единственная, любимая дочь Луиза расстреляна версальцами…

Старушка Мишель заторопилась и пошла в маленькую комнатку, служившую столовой.

— Вот что, Мари. Луиза, наверное, не вернётся и сегодня. Если версальцы свободно разгуливают по нашей улице, ей не следует приходить сюда. Отнеси своей маме вот это… — Она достала из подушек кофейник и сунула его в руки оторопевшей Мари. — Кофе немного подбодрит твою мать.

— Но, мадам Мишель, а вы сами? Ведь кофе может пригодиться и вам.

— Возьми его, Мари! — Мадам Мишель устало покачала головой. — Мне оно не понадобится.

Мари поблагодарила и, взяв кофейник, нехотя направилась к выходу.

Когда дверь за девочкой закрылась, мадам Мишель обвела грустным взглядом своё жилище.

Квартира состояла из двух маленьких уютных комнат, служивших одновременно кухней и столовой, спальней и кабинетом Луизы. Ни пылинки, ни соринки. Несколько кастрюлек, висевших над плитой, блестели, как новенькие. Повсюду — на столах, на окнах — в вазах и горшках стояли цветы.

«Вдруг придут версальцы! — подумала старушка. — Надо уничтожить всё, что может повредить Луизе».

И она принялась открывать один за другим ящики стола, за которым по вечерам работала её дочь. Но вскоре она отступила перед этим трудным делом: здесь было столько бумаг, в них нелегко разобраться — какие уничтожить, какие сохранить.

Положив руки на груду документов, старушка застыла на мгновение, погружённая в свои мысли.

Перед ней предстал образ дочери, стремительной, пылкой, с бесстрашным взглядом больших чёрных глаз.

«Красная Дева Монмартра» — так прозвали Луизу за длинный красный шарф, окутывавший её стройную фигуру. С этим шарфом Луиза никогда не расставалась. Разве не был он против неё худшей уликой, чем все эти бумаги?..

Мадам Мишель закрыла ящики стола и подошла к окну, привлечённая криками, доносившимися с улицы.

Её бросило в дрожь. Она увидела лежащего на тротуаре человека, залитого кровью. Лицо его было обезображено до неузнаваемости.

Человек был мёртв, но кучка людей всё ещё неистовствовала вокруг него.

Мадам Мишель узнала толстого булочника Пише, виноторговца Дюрси с женой и других богатых обитателей квартала, громко выражавших своё восхищение трём версальским солдатам, только что растерзавшим человека.

В самом конце улицы показалась хорошо знакомая жителям квартала сухощавая фигурка мадам Либу. Она мчалась, рассекая воздух худыми, костлявыми, непомерно длинными руками. Изредка она оборачивалась и кричала, обращаясь неизвестно к кому:

— Я вам покажу! Я-то хорошо знаю, где она живёт!

Только теперь мадам Мишель увидела, что позади мадам Либу идёт ещё один отряд версальцев.

«Куда их несёт?..» — со страхом подумала она, увидев, как первый отряд исчез в доме напротив. Она стала перебирать в уме жильцов этого дома. Старуха Клибе? Оба её сына — коммунары, и судьба их неизвестна… Часовщик Рено? Один из первых ушёл на баррикады… Менье?

Сильный стук прикладами во входную дверь прервал мысли мадам Мишель. Она побежала отворять.

Едва она отодвинула дверной засов, как в комнату ворвался тот самый отряд, который следовал за мадам Либу. Да и она оказалась тут же. Вот оно что! Значит, сюда, к ней, к Мишель, вела версальцев эта злобная женщина…

Она торжествовала:

— Вот я вас и привела! Вы только посмотрите! Вот её портрет!

Мадам Либу устремилась прямо в спальню, где на столике в углу стоял большой портрет Луизы.

— Как зовут твою дочь? — загремел офицер и опустил тяжёлую руку на плечо матери. — Отвечай!

— Луиза Мишель, — последовал спокойный ответ.

В голосе матери зазвучали нотки гордости, когда она произнесла имя своей знаменитой дочери.

— Где она? — продолжал офицер.

— Не знаю.

Мадам Мишель владела собой. Прямо в лицо офицера смотрели её большие грустные глаза.

— Как это не знаешь? Ты должна знать! — Он сделал ударение на слове «должна».

— Она ушла четыре дня тому назад и с тех пор не возвращалась. Вот всё, что я могу о ней сказать.

— Если ты сейчас же не скажешь нам, где скрывается эта красная чертовка, ты заплатишь нам жизнью!

Злобным жестом офицер сбросил со столика портрет Луизы.

Мать сделала движение, чтобы поднять его, но офицер опередил старушку: он наступил на стекло. Оно хрустнуло под его грубым сапогом.

С грустью, ничего не говоря, смотрела мадам Мишель на портрет дочери.

— Обыскать! — коротко приказал офицер.

Те бумаги, которых только что боялась коснуться без разрешения дочери мадам Мишель, теперь летали по комнате, как встревоженные белые птицы.

Мадам Либу с готовностью помогала жандармам в их гнусном деле.

— Если ты не скажешь, где твоя дочь, — не унимался офицер, — мы уведём тебя вместо неё.

Слабый огонёк радости зажёгся в глазах мадам Мишель.

«Ах, если бы это была правда! Если бы можно было ценой своей жизни купить жизнь дочери!» — подумала она.

— Даю тебе десять… нет, пять минут на размышление, — гудел где-то рядом грубый, режущий ухо голос.

Мадам Мишель закрыла глаза, чтобы не видеть, как руки версальцев безжалостно разрушают квартиру, где жила и работала её любимая Луиза. По звуку падавших и разбивавшихся предметов она старалась угадать, чем именно заняты версальцы.

Так и есть: они разбили портрет её мужа, отца Луизы, умершего уже давно. Ах, они, наверное, сняли занавеску с клетки Коко — попугая, поэтому он так бьётся крыльями о прутья клетки!

Мадам Мишель испуганно открыла глаза. В самом деле, чёрная сатиновая занавеска, прикрывавшая обиталище дряхлого, но всё ещё красивого пёстрого попугая, любимца Луизы, была сброшена на пол. Насторожившийся, нахохлившийся попугай, ослеплённый резким светом, забился в угол клетки, к самой кормушке.

Мадам Мишель сделала движение, чтобы приласкать, успокоить птицу. Как бы отвечая на её заботу, попугай произнёс слово, к которому больше всего привык:

— Лллуиза, Ллуиза!

Пронзительный голос птицы окончательно вывел жандармов из себя. Один из них вытащил попугая из клетки и тут же сдавил пальцами его пёструю головку.

— Зачем это вы? — Мадам Мишель умоляюще сложила руки.

— Пусть в этом доме не будет больше жизни! — грубо закричал жандарм.

Мадам Мишель растерянно оглянулась по сторонам. Она поняла: в этом доме больше не будет жизни. Луиза сюда никогда не вернётся, она её больше не увидит.

Плечи Мишель-старшей сгорбились. Через несколько секунд она снова подняла голову, окинула взглядом комнату и сказала:

— Пять минут прошло. Я готова идти за вами!

Глава девятнадцатая

«Не пить вам нашего вина!»

Осторожно, чтобы не пролить кофе, Мари спустилась по лестнице дома, где жили Мишель, и только хотела перейти дорогу, как увидела за поворотом знакомую высокую фигуру Клодины.

Маркитантка торопилась. Лёгкий ветер трепал её кудрявые тёмные волосы, ниспадавшие на шею. К груди, перевязанной накрест шалью, она крепко прижимала большую бутыль с красным вином.

— Мадам Клодина! — окликнула её Мари.

Клодина издали улыбнулась ей и ускорила шаг.

Мари, в свою очередь, заторопилась. Ей хотелось вдоволь поговорить с зеленщицей и разузнать у неё, что происходит в городе.

— Куда вы так поздно? — осведомилась она у зеленщицы, пожимая ей руку.

— Бегу на улицу Вьей-дю-Тампль. Туда повели две партии пленных. Может, я ещё поспею… Выпьет бедняга моего вина — приободрится… Всё легче умереть…

— Но солдаты вас не пропустят!

— Сегодня мне уже два раза удалось. Теперь, ночью, и того проще, — ответила маркитантка и горько усмехнулась.

Мари восхищённо смотрела на Клодину.

— А Клод? — спросила она.

При упоминании имени Клода лицо маркитантки просветлело.

— За ним присматривает соседка. Поверишь ли, в последнее время я не каждый день его вижу.

— Эй ты, красотка, вот кстати! Не для нас ли несёшь вино? Мы только его и ждали. Дай отведать! — услышала Мари голос за своей спиной.

Два солдата торопливо приближались к Клодине.

Маркитантка резко отшатнулась, когда один из них потянул за конец её шали.

— Не про вас это вино заготовлено! — сурово сказала женщина.

— Ишь ты, какая несговорчивая! Дорого его ценишь!. Что ж, можно и заплатить. За этим дело не станет! — И солдат полез в карман за деньгами.

— Мне твоих денег не надо. Вина не получишь! — отрезала Клодина.

Испуганная Мари перебегала глазами с лица солдата на покрывшееся багровыми пятнами лицо Клодины.

Солдат рассердился.

— Не дашь, так и сам возьму! А твой милый попьёт и водичку! — грубо расхохотался он и протянул руку, желая выхватить бутыль из рук Клодины.

— Не пить вам нашего вина! — злобно и торжествующе крикнула маркитантка, увернувшись от солдата, и с силой бросила бутыль на камни мостовой.

Струйки вина потекли по булыжнику, образуя красные лужицы.

Разъярённый солдат вытащил револьвер, и не успела Мари опомниться, как Клодина рухнула наземь. Маркитантка не застонала, не крикнула… Кричала Мари. Она кричала не своим голосом и не могла оторвать глаз от тонких ручейков крови, которые смешивались с красными струйками вина.

Мари бросилась на колени перед распростёртой на земле Клодиной, схватила её руку. Рука была тяжёлая, безжизненная… Маркитантка уже не дышала. Черты её лица разгладились и были строги, почти суровы…

— Уходи, девчонка, подобру-поздорову, а то и с тобой будет то же! — зарычал солдат, обозлённый, что ему не досталось вина.

Мари бросилась бежать. Скорей, скорей домой, к маме! Уткнуться лицом в подушку, закрыть глаза… Не видеть, не слышать… Забыть!..

У порога Мари остановилась. Надо успокоиться!.. Дыхание её всё ещё было прерывистое, сердце неудержимо колотилось.

— Почему так долго? Где ты была? — послышался слабый голос мадам Моллет, лежавшей в постели.

— Я заходила к мадам Мишель, мамочка. Она прислала тебе кофе. Только… я… я… по дороге споткнулась и разлила его…

— Уж не обидел ли тебя кто, Мари? Скажи, моя деточка!

Едва сдерживаемые рыдания вдруг подступили к горлу Мари. Она тихо всхлипнула.

— Что с тобой? О чём ты? — тревожно спросила мать, приподнимаясь на локте.

— Мне так жаль… что… я не донесла тебе кофе!

— И не стыдно тебе в такое время плакать из-за пустяков! — с упрёком сказала мадам Моллет. — Лучше скажи мне, вернулась ли мадемуазель Луиза?

— Нет ещё.

— Уж не арестовали ли её?

— Н…не знаю, — пролепетала девочка, вытирая слёзы.

— Ах, какие ужасные дни! — сказала со вздохом Моллет-старшая. — Пока тебя не было, забегала соседка Антуанетта и рассказывала, что улицы прямо усеяны трупами… Неужели это правда?

— Не знаю, не видела… — поспешила ответить Мари.

— Что будет с жёнами и детьми тех, кто погиб вот так на улице! — продолжала мадам Моллет.

Она говорила ещё и ещё, но Мари только машинально кивала головой, а сама всеми помыслами была там, на улице, где лежала мёртвая Клодина.

Ночью Мари не могла уснуть. Непривычным мыслям было тесно в голове. Сколько перемен за короткое время! Ещё совсем недавно, всего два месяца тому назад, Мари смутно представляла себе будущее. Лишь в мечтах она видела себя настоящей цветочницей. Не той, что продаёт на углу фиалки, а мастерицей, которая шьёт из атласа, бархата и других дорогих материй нарядные цветы для отделки платьев богатых дам.

Но вот наступили недолгие счастливые дни Коммуны, и прежние мечты показались Мари смешными и жалкими. Да и сама Мари стала не та. Не стесняясь, она признавалась самой себе, матери, Шарло, Гастону, что в глубине души ей всегда хотелось быть учительницей, как Мадлен Рок, как сама мадемуазель Луиза. Но разве можно было прежде думать об этом всерьёз? А теперь? Правда, прежде чем учить других девочек, ей придётся долго учиться самой. Но Мари уже не будет больше стоять на перекрёстке с букетами цветов: осенью она пойдёт в школу.

По постановлению Коммуны, много религиозных школ стало гражданскими. Из школы Сен-Никола, мимо которой Мари ежедневно проходила, удалили всех воспитательниц-монахинь. Вместе с новыми учительницами в затхлую обстановку школы как будто ворвался свежий ветер… На месте деревянной статуи, изображавшей божью матерь, теперь висела большая карта Франции. Указывая реки, города и горы железной линейкой, которой ещё недавно суровая монахиня больно била по пальцам провинившихся девочек, учительница с увлечением рассказывала о том, как богата французская земля. А какой счастливой станет Франция, когда вслед за Парижем последуют и другие города и деревни! Девочки забывали, что они на уроке, и не хотели уходить из класса, хотя звонок беспрерывно трещал, созывая их на обед…

Мари повернулась на другой бок, натянула простынку на глаза.

До неё донеслось спокойное, ровное дыхание матери.

Тогда девочка вскочила с постели и подбежала к окну. Было ещё темно, но она напряжённо вглядывалась туда, где осталась лежать Клодина. Опершись руками о подоконник, она выглянула на улицу. Тихо… Лишь изредка доносились редкие выстрелы… Рука её нащупала цветы, стоявшие на окне. Вот фиалки. Это самые крупные. Вот такие она отдала Гастону. Где-то он теперь? Жив ли?.. Мари выдернула из кувшина несколько фиалок. Одна, две… восемь… пятнадцать… Она сама не знала, для чего их считает. Стараясь не разбудить мать, девочка набросила пальто поверх рубашки и, босая, бесшумно направилась к двери, сжимая в руке букет.

На улице никого не было. Мари шла, спотыкаясь и озираясь вокруг. Что, если её кто-нибудь увидит? С цветами… одну? Погибнет не только она, но и мать. Холодный пот выступил на лбу у Мари. Сердце забилось, как пойманная птица. В висках, перебивая друг друга, застучали молоточки.

Месяц вдруг выплыл из-за туч. Его бледный свет бросал перламутровые блики на оконные стёкла, на омытую росой свежую листву деревьев. Невысокие серые дома, окаймлявшие узкую уличку с двух сторон, приняли сразу причудливые очертания. Мари ускорила шаги…

Клодина лежала на том же месте, с тем же спокойным выражением лица. Рядом, поблёскивая, стоял кофейник мадам Мишель. Преодолевая тот особый страх, какой вызывала в ней самая мысль о мёртвых, Мари опустила цветы на холодную грудь Клодины.

Глава двадцатая

В плену у версальцев

Кри-Кри был подавлен. Ему казалось, что нет человека несчастнее, чем он.

Однако, когда он очутился в подвале, где сидели, лежали и стояли пленные коммунары, а также и те, кого заподозрили в близости и сочувствии к ним, Кри-Кри понял, что его горе — это только капля в океане общих испытаний.

Кого тут только не было: старики и молодые, женщины и подростки, здоровые и больные… Озверевшие версальские солдаты, подстрекаемые своими начальниками, расправлялись с теми, в чьих квартирах во время повальных обысков находили куртку или штаны национальных гвардейцев.

Никто не удивился появлению Кри-Кри, когда жандарм Таро втолкнул его в подвал. Дверь часто открывалась, чтобы впустить новых узников, но те, кого она выпускала, обратно не возвращались…

Кри-Кри лёг на пол в свободном углу, возле огромной бочки, от которой шёл опьяняющий запах.

— Этот винный дух плохо действует на голодный желудок! — пошутил молодой парень в костюме федерата.

Видно, его притащили сюда силой и били по дороге: лицо было в синяках и ссадинах, один глаз почти закрыт багровым кровоподтёком, на куртке не хватало рукава, от кепи остались только лохмотья.

Пожилой федерат, вынув изо рта трубку, в которой уже давно не было табаку, говорил, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Теперь ясно! Надо было наступать на Версаль с самого начала.

— Вот и с банком тоже церемонились, — поддержал его полный человек с пробивающейся сединой в волосах и бороде. — Сразу надо было наложить на него руку! Тогда версальцы стали бы сговорчивыми.

Неподалёку от Кри-Кри сидела женщина средних лет.

— А ты за что сюда попала? — спросил её федерат с трубкой.

Всё в этой спокойной женщине дышало миром, тишиной и каким-то особым уютом. Казалось действительно непонятным, какое отношение она могла иметь к баррикадам, боям и инсургентам.

— Меня зовут Жозефина Ришу, — ответила женщина, хотя никто и не думал спрашивать её имя. — Арестовали же меня из-за каменных фигур.

— Каких фигур? — удивился коммунар с трубкой.

— Я проходила мимо баррикады на улице Маньян, — словоохотливо пустилась в подробности Ришу. — Вижу, молодёжь старается, строит укрепления, но у неё плохо выходит. Материалов-то не запасли вовремя. А напротив — как раз лавка, где продаются надгробные памятники: статуи ангелов и святых. Я и говорю командиру: «Эх вы, недогадливый! Ведь эти статуи совсем неплохая защита!» Он и послушался моего совета. Вмиг его ребята обчистили всю лавку мсье Кулена. Поглядели бы вы только на баррикаду, где выстроились плачущий ангел, святая Катерина, апостол Пётр и другие!.. Ну, а потом, как только баррикаду взяли версальцы, одна из сплетниц — их в нашем квартале сколько угодно! — донесла на меня. «Это ты распорядилась снести статуи святых на баррикаду?» — спросил меня версальский офицер. «Ведь статуи мёртвые, а те, кто укрывался за ними, были живые. Я хотела спасти им жизнь», — ответила я… — Мадам Ришу сделала паузу, а потом просто добавила: — И вот я здесь!

— Утром увели на расстрел женщину только за то, что она три раза чихнула, когда её допрашивал сержант, и забрызгала его мундир, — отозвался высокий, худой мужчина.

Произнеся спокойно эти слова, он подошёл к стене, вынул из кармана кусочек угля и начал выводить на ней большие, размашистые буквы.

Коммунары повернулись в его сторону.

— Что ты там пишешь? — удивлённо спросил пожилой федерат.

— Это завещание моей малютке Нинетт, — ответил высокий. — Сейчас ей шестой год. Я жалею, что прежде мы не кричали об этом во всё горло на улицах. Пусть дети не повторяют ошибок своих отцов и не верят крокодиловым слезам врага!

Он швырнул обломок угля и отошёл в сторону. Все увидели чёрную надпись в траурной рамке на белой стене:

МОЁ ЗАВЕЩАНИЕ МАЛЮТКЕ НИНЕТТ:

БУДЬ БЕСПОЩАДНА К ВРАГАМ!

24 мая 1871 г. Жан Терри, столяр

Из противоположного угла донёсся слабый стон.

Кри-Кри не проронил до сих пор ни слова. Теперь он невольно вскочил:

— Кто это?

— Умирающий, — неохотно ответил коммунар с трубкой. — Он, должно быть, не переживёт сегодняшнего дня — с утра уже без сознания.

Кри-Кри выбрался из своего угла и, стараясь не наступать на ноги лежащим на полу, добрался до умирающего.

Его бескровное лицо с закрытыми веками ничего не выражало. Кри-Кри понял, что помочь ему уже ничем нельзя, и отвернулся к маленькому оконцу, вырезанному высоко в стене. Весь видимый из окна кусок неба был охвачен заревом.

— Что это горит? — спросил Кри-Кри, обращаясь неизвестно к кому.

— Горит Париж, — мрачно ответил кто-то из лежащих на полу.

В эту ночь горели дома, улицы, целые кварталы. С особой силой огонь бушевал в районе улиц Сен-Сюльпис и Королевской. Между двумя огромными огненными столбами Сена катила свои воды, красные от зарева и крови.

Огненная стихия пожирала здания, казавшиеся несокрушимыми.

Кто был виновником пожаров?

Коммунары лишь в отдельных случаях прибегали к огневой завесе, чтобы приостановить наступление неприятеля или помешать ему окружить баррикаду.

Огонь возникал из-за начинённых керосином артиллерийских снарядов, сыпавшихся в изобилии на Париж.

— Неужели всё погибло? — вырвалось у Кри-Кри. Он обхватил голову руками и закрыл глаза, чтобы не видеть того, что было кругом.

— Успокойся, малыш, не всё потеряно, — отозвался пожилой коммунар. — Отчаяние и страх заставляют наших врагов жечь и разрушать. Это они могут делать без нашей помощи. Но строить можем только мы — вот почему будущее принадлежит нам. Победим мы!

Кри-Кри продолжал смотреть на горевший Париж, но теперь багряный отсвет пожаров уже не казался ему зловещим предзнаменованием.

Так прошли три томительных дня.

Приводили и уводили людей. Часто появлялся Анрио, допрашивал и приговаривал к смерти пленников.

Официантом из «Весёлого сверчка» никто не интересовался. У Кри-Кри было много времени, чтобы обдумать, как спастись из заточения, но каждый приходивший ему на ум план тотчас же отпадал, как неосуществимый. Между тем двери продолжали то и дело открываться, и у порога показывались жандармы: одни молча и злобно окидывали взглядом подвал, другие пересыпали речь проклятиями, сулили скорую и свирепую расправу с коммунарами.

Пленников мучила жажда, но не было ни капли воды.

Утром в пятницу, 26 мая, появился Анрио. На этот раз он был в форме капитана версальской армии.

Его появление узники встретили мрачными возгласами:

— Опять пришёл наш мучитель!

— Что ещё понадобилось этому тирану?

— Не за мной ли?

Эти возгласы болезненно отзывались в сердце Кри-Кри. Затаив дыхание он прижался к стене, готовясь к самому худшему.

Анрио что-то приказал солдату. Тот поспешно подкатил две бочки и поставил их стоймя, так, что одна заменила стол, а другая — стул.

Анрио уселся и обвёл глазами пленных. Его колючий взгляд задержался на человеке, неподвижно лежавшем у стены, около самого входа. Лицо его было прикрыто кепи, руки положены под голову. Казалось, он безмятежно спит. Анрио резко поднялся и ударил его ногой в бок. Человек быстро высвободил руки из-под головы и вскочил на ноги.

— Что вам надо? — спросил он с вызовом, а его пальцы угрожающе сжались в кулаки.

Анрио вытащил револьвер из кобуры и крикнул:

— Ты кто такой?

— Левек, рабочий, каменщик, командир батальона, что защищал баррикаду на площади Бланш.

— А-а, теперь каменщики захотели командовать! — придя в неистовство, закричал Анрио и разрядил револьвер в голову коммунара.

— Да здравствует Коммуна! — воскликнул Левек, падая.

— Да здравствует Коммуна! — раздалось эхом со всех сторон.

Анрио сразу почувствовал угрожающее возбуждение пленников и поспешил уйти.

На смену ему появилось четверо солдат с ружьями на изготовку. С ненавистью и гневом глядели на них заключённые.

Но вот снова вошёл Анрио. На этот раз в одной руке у него был зажат револьвер, другая держала листок белой бумаги.

Каждый из находившихся здесь знал, что в этом листке обречённых есть или будет и его имя.

Окинув пленных злым взглядом, Анрио пробежал глазами список и нарочито медленно произнёс:

— Терри!

Последовала пауза, длинная, томительная.

— Леонтина Бажу, чулочница… Кордье, гравёр…

Назвав эти три фамилии, Анрио поспешил, скрыться.

Первым нарушил молчание Терри:

— Кто останется жив, пусть помнит моё завещание, — он потряс в воздухе кулаком: — уничтожайте врагов! Не знайте жалости!

— Идём! — грубо крикнул один из конвойных, схватив Терри за руку.

— Да здравствует Коммуна! — крикнул Терри.

— Идём! — конвойный подтолкнул пожилого человека с длинными усами и бородой, гравёра Кордье.

Кордье поднял голову и сказал:

— Я расстаюсь с жизнью на склоне лет, но вы, молодые…

— Мне только двадцать три года, но пусть знают всё: я горжусь, что кровью своей, жизнью своей заплатила за то, что люди дышали свободно семьдесят дней! — задорно и молодо крикнула чулочница Бажу. Она повернулась к державшему её конвоиру — А ты, наёмная гадина, иуда, будь проклят навеки! — И плюнула ему прямо в лицо.

Разъярённый жандарм набросился на неё и пинком ноги вытолкнул за дверь. Увели Терри и Кордье.

Ошеломлённые пленные услышали за дверями три голоса, слившиеся в один возглас:

— Да здравствует Коммуна!

Потом всё умолкло. В скорбном молчании стояли коммунары перед трупом Левека. Жозефина Ришу прикрыла его лицо платком.

Сколько времени прошло — никто не знал. Час, может быть, два, может быть, значительно больше…

Кри-Кри сидел на полу, поблизости от двери. Мысли путались в его голове. Он не думал о смерти, которая подстерегала его за порогом этой двери. Наоборот, дверь влекла его как возможность спасения. Он не терял надежды, что ему удастся проскользнуть через неё незамеченным в какой-то удобный момент. Постепенно он стал впадать в дремоту, как вдруг ему почудился где-то совсем близко разговор, сразу заставивший его встрепенуться. Придвинувшись к самой двери, Кри-Кри приник к ней ухом.

Разговаривали двое:

— Возьми двадцать солдат, переодень их в форму национальных гвардейцев, и отправляйтесь по одному или по двое на баррикаду Рампонно.

— А пароль?

— Запомнить нетрудно: «Коммуна или смерть!» Исполнишь всё, что прикажет капитан Капораль.

На этом разговор оборвался.

Кри-Кри был ошеломлён. Как, Люсьен Капораль заодно с Анрио?! «Постой, постой… — думал Кри-Кри. — Надо хорошенько во всём разобраться… Да чего тут разбираться! Я слышал ясно: “Исполнишь всё, что прикажет капитан Капораль”… Сомневаться нечего: Люсьен — предатель. Что же теперь делать? Как предупредить дядю Жозефа?..»

Он был так погружён в свои размышления, что не заметил, как в погреб ввели нового пленника.

Ненавистный голос Анрио заставил мальчика вздрогнуть:

— Ты, щенок, я вижу, торопишься стать к стенке… Эй, Таро, приглядывай за ним, пока я не вернусь!

Дверь за Анрио захлопнулась.

— Гастон!

Этот крик вырвался из самого сердца Кри-Кри. И радость встречи, и страх, и волнение за судьбу друга — всё было в этом возгласе.

— Кри-Кри, как ты сюда попал?.. — И Шарло очутился в объятиях Гастона. — Разве и в нашем районе версальцы уже рыщут по домам?..