/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Фантастический боевик

Создатели

Эдуард Катлас

Фантазии, сны и мечты — они бывают разные. И что, если где-то, в другой вселенной, ваши сны становятся реальными? И что, если там ваши грезы могут жить и сражаться, ранить и убивать? И что, если сны человечества становятся там армиями, а ваши фантазии — воинами? И что, если ваша вечерняя дрема не просто сон, но настоящая битва? Битва за ваши грезы, за ваши мечты, за ваши мысли… и вашу жизнь. И кто может стать полководцами в этой битве? Кто поведет вас за собой?

Эдуард Катлас

СОЗДАТЕЛИ

Предпоследний этаж

раньше чувствует тьму,

чем окрестный пейзаж…

Иосиф Бродский

Часть первая

Двери

«Как хорошо было дома! — думала бедная Алиса. — Там я всегда была одного роста и всякие мыши и кролики мне были не указ».

Льюис Кэрролл. Алиса в стране чудес

Глава 1

Лиза

Ей едва исполнилось двенадцать, когда она влюбилась в парня из параллельного класса. Влюбилась, как умеют, наверное, только девочки именно в этом возрасте, направив все помыслы, мечтания и планы о будущем в сторону одного-единственного человека, который и не помышлял, что стал объектом столь бурной страсти. Да и откуда ему было об этом знать, если Лиза никогда не подходила к нему ближе нескольких метров, а имя своего идола узнала от подружек?

Они никогда не разговаривали. Проходя мимо, не здоровались. Лиза не здоровалась по понятной причине — девочка не должна знакомиться первой, не должна заигрывать с мальчиком, не должна показывать, что вообще замечает кого-то противоположного пола.

Вот если бы он подошел к ней!.. Подошел, заговорил, совсем-совсем ни о чем. О чем угодно, хотя бы попросил ручку или, может быть, списать домашку. Вот тогда бы она сумела его очаровать.

Но предмет ее страсти, разумеется, каждый раз лишь проходил мимо, обсуждая с приятелями какие-то совсем неважные вещи — новую машину, которую купили родители, последнюю серию «Мертвых лесов» или наилучший набор навыков для вора в «Братстве».

Все это было так неважно.

Важна была страсть, которую Лиза должна выплеснуть на него. Важно, чтобы они сблизились как можно раньше. И пусть впереди у них еще целая жизнь, которую они проведут, никогда не расставаясь друг с другом, но Лиза не собиралась отдавать каким-то «Мертвым лесам» ни мгновения из этой вечности.

Дальше так длиться просто не могло. Прошло больше месяца, и это выходило за всякие рамки, столько не в состоянии ждать даже самая терпеливая. Так ведь и учебный год может пройти! Полжизни. Тем более, в его классе есть девочки и покрасивее. Она не могла себе позволить такие же туфли, как у Кати, что сидела с ним за одной партой. И пусть Катя делает вид, что не обращает на своего соседа никакого внимания, но Лиза-то понимала, что на ее мужчину невозможно не смотреть. Рано или поздно Катя это осознает. И тогда у нее в руках окажутся все преимущества.

Конечно, Лиза не сомневалась, что придет время и ее любимый все равно все поймет. И они будут вместе. Но через какое горе, через какие страдания им придется пройти, чтобы добиться своего счастья?

Надо действовать. Сейчас. Промедление до летних каникул просто недопустимо!

И, кажется, теперь она знала, как может привлечь его внимание. Раз и навсегда доказать ему, насколько важны их отношения. Насколько сильно она любит. Показать, что никогда больше он не встретит никого, кто любил бы его так же, как она.

Лиза написала записку. Короткую. Но зато очень красивым почерком, и сама записка выглядела красиво. Лиза специально нашла нелинованную бумагу (мама всегда говорила, что даже в больших и серьезных делах мелочи крайне важны, что иногда нет ничего важнее детали, которая может решить исход любого дела) и аккуратно написала все, что нужно. Аккуратно сложила и сначала убрала в задний кармашек джинсов, но потом передумала и решила, что лучше будет держать ее в руке — так, чтобы уголок бумаги выглядывал и эту деталь нельзя было не заметить (мелочи важны!).

Бельевую веревку Лиза купила в магазине. Моток стоил недорого, а обед сегодня точно придется пропустить. А завтра ОН навестит Лизу сам, узнав о том, как сильна и беззаветна ее тайная страсть. Такое чувство не может остаться без ответа.

Их любовь будет взаимной и вечной.

Потом Лиза отпросилась с урока. В туалет. Лучше сказать учительнице правду, это легче. Мелочи важны. Нельзя начинать большое и светлое будущее со лжи.

Она все точно рассчитала, каждую деталь. Под потолком туалета проходила труба, достаточно толстая, чтобы выдержать ее вес. Долго держать и не надо, но ни у кого не должно возникнуть даже тени подозрения, что здесь что-то может быть понарошку. Со второго раза Лизе удалось перекинуть веревку, завязать простой скользящий узел на конце (детали важны, а справочник «Морские узлы» она нашла в школьной библиотеке).

Потом она сделала простую петлю на другом конце. Ей не нужна была петля, как в кино — с веревкой, обмотанной вокруг осевой, — такая бы выглядела, по Лизиным понятиям, слишком страшно.

Да и бельевая веревка требовала чего-нибудь попроще. Сначала Лиза хотела достать именно толстую, как в кино. Но, во-первых, такая веревка действительно ее страшила. А самое главное — как пронести ее в школу? Эта деталь (важная деталь!) заставила Лизу слегка упростить и процедуру, и узел. Все-таки ей не нужно сниматься в кино, прочь эти глупости. Ее задача важнее — добиться внимания с ЕГО стороны.

Лиза открыла дверь в кабинку нараспашку и придвинула к ней туалетный ежик. Совершенно не нужно, чтобы в самый ответственный момент дверь случайно захлопнулась от какого-нибудь сквозняка.

Лишь после этого, еще раз все проверив, она аккуратно опустила крышку унитаза, встала на нее, просунула голову в свою простую петлю из бельевой веревки и принялась ждать.

Те десять минут, которые длилось ожидание, показались ей вечностью. И если бы не воспитанное родителями упорство, если бы не понимание, что сейчас решается ее судьба, что только так она может обрести счастье на всю оставшуюся жизнь, то Лиза, наверное, сдалась бы и перенесла все на другой день.

Целеустремленность — очень важная черта характера для молодой девушки.

Ожидание закончилось. Послышались шаги, скрипнула дверь, и в туалет кто-то вошел. Идет мимо умывальников. Пора! Теперь Лиза обрела необходимого свидетеля, который точно ее заметит. Шаги достаточно тяжелы (детали важны!) — значит, это не какая-нибудь пичуга из младших классов. Либо старшеклассница, либо кто-то из преподавателей. Все, абсолютно все шло по плану!..

Лиза сжала в руке записку, убедившись, что кончик бумаги красиво выглядывает из кулачка. И лишь после этого бесстрашно, обеими ногами, спрыгнула с унитаза, стараясь сделать это максимально аккуратно, чтобы не слишком сильно поранить шею.

Все оказалось значительно больнее, чем она предполагала. Веревка так сильно врезалась в шею, что Лиза захотела закричать, но не смогла. Сквозь туман, застилающий глаза, она взглянула на своего свидетеля…

* * *

Тетя Зина спешила. Ей надо успеть убрать в туалетах до звонка. Во время перемены там работать просто невозможно. Во время перемены лучше спрятаться где-нибудь в уголке и отдохнуть заслуженные десять — пятнадцать минут. В мужском туалете старшеклассники вечно курят, поэтому там уборку тетя Зина старалась начинать сразу после звонка на урок — иначе просто не успеть, слишком уж там грязно и намусорено. Но в женском, в женском можно успеть. Девочки, особенно те, что помладше, чуть аккуратней. И двадцати минут, оставшихся до перемены, может хватить.

Когда тетя Зина увидела корчащуюся в петле школьницу, то прежде всего подумала, что туалет, наверное, придется убирать уже во время следующего урока.

После этого она побежала.

Абсолютно разумное и единственно верное решение, на ее взгляд. Если в школе беспорядок, об этом нужно немедленно доложить директору. Или завучу. Даже лучше завучу. Потому что директор все-таки — фигура серьезная. А завуч как раз для того и существует, чтобы разбирать неприятности, которые случаются в школе.

Мелочи важны.

Учительская, где она совсем недавно видела Ларису Валерьевну, находилась этажом ниже.

Надо отдать тете Зине должное, она действительно бежала так быстро, как могла. Не замедлилась даже на лестнице, рискуя сломать себе и ноги, и шею — возраст все же не тот…

* * *

Лицо свидетеля появилось и исчезло, а боль не ослабевала. Наоборот, она становилась все острей, а еще к ней начало примешиваться удушье. Лиза не могла больше сдерживаться и стала царапать правой рукой по веревке, пытаясь сдернуть ее с себя. В левой руке по-прежнему была зажата записка, и девочка лишь судорожно дергала ею, не зная, как не выпустить записку и в то же время использовать вторую руку.

Потом она оставила попытки дотянуться до узла, вместо этого попробовав засунуть пальцы под веревку, чтобы хоть немного ослабить давление.

Последняя судорога прошла по телу Лизы, когда тетя Зина еще даже не добежала до лестницы.

* * *

Завуч Лариса Валерьевна поняла все моментально. И бежала она, возможно, даже быстрее тети Зины.

Ей понадобилось секунд тридцать, чтобы добежать до злополучного туалета (вечно на третьем этаже проблемы!). И еще десять секунд на то, чтобы снять с шеи девочки петлю. И еще десять минут на то, чтобы окончательно убедиться, что девочка не дышит, несмотря на все попытки привести школьницу в чувство. «Скорая» приехала еще через пятнадцать минут. Но это мало что поменяло.

Лиза была мертва.

Ее дверь закрылась. Хотя на крохотное мгновение она успела заглянуть в щелку. Не увидеть, а лишь представить, что находится там…

* * *

Девочка так и не выпустила из руки записку. Из сжатого кулачка ее с трудом вынула завуч. Прочитала позже, когда «скорая» уже увезла труп.

Простые детские слова о вечной любви, о невыносимости разлуки.

На неофициальном учительском совете, проходившем в расширенном составе (с участковым), было решено, что не стоит травмировать ни в чем не повинного и ни о чем не подозревающего мальчика.

Записка какое-то время полежала в папке участкового, а потом просто исчезла, оказалась погребенной под грудой других бумаг.

Лизу похоронили на четвертый день. Небольшой город, случай из ряда вон выходящий, и на похороны отпустили весь класс Лизы, даже параллельные. И ее единственный шел в процессии, не зная, что все это печальное действо происходит только лишь из-за него, для него.

Дверь захлопнулась. Навсегда и окончательно.

Хаммер

Когда тебе четырнадцать, приходится определяться, чему верить. Чему и кому. Тебе еще никто не сказал, что, оказывается, можно иметь свое собственное мнение. Ни учителя, считающие, что ученикам нужно знать их воззрения на любые вопросы. Ни родители, которые верят, что главное, чтобы ребенок слушался. Но «слушался» и «имел собственные суждения» — разные вещи. Может, даже антонимы, когда тебе четырнадцать.

Прежде всего — учителя. Зачем? Зачем тебе свое мнение, когда у них есть что предложить? На любую тему. Как правильно решать задачи и как неправильно. Как правильно чистить зубы и как часто это делать.

Василиск (в миру — Василиса Андреевна), химичка, вообще считает, что зубы чистить вредно. А если это делать, то только каждый раз новой зубной щеткой, и ни в коем случае не использовать зубную пасту — в ней все зло, разрушающее эмаль и потворствующее кариесу. Зубная паста — это заговор фармацевтических компаний, зарабатывающих деньги на пасте, и стоматологов, эту пасту рекламирующих. А потом наживающихся на лечении того самого кариеса.

Все логично. Все сходится. Василиск даже опыты с пастой показывала — как скорлупа в препарате растворяется и ничего от нее не остается. Ее рецепт: никакой зубной пасты! Только зубная щетка, каждый раз новая, и вода. Нет, сейчас многим нелегко, и если нельзя каждый раз взять новую щетку, то надо кипятить старую. После сеанса, так сказать. А еще лучше — перед ним, если есть время.

И совсем хорошо — полоскать зубы мылом. Простым, хозяйственным, не надо никаких излишеств. Да, неприятно, зато… В этот момент Василиск обычно показывала свои зубы. И им — не химическим опытам, а совершенно белым и здоровым зубам — сложно было не верить.

Но есть еще телевизор, по совокупности говорящий все с точностью до наоборот и еще предлагающий жидкость для полоскания. Это уже после того, как ты воспользовался совершенной зубной пастой и новейшей щеткой — продукцией нанотехнологий, в которой расположение каждой ворсинки просчитывалось учеными. Просчитывалось до такой степени, что страшно даже подумать, куда они, эти ворсинки, способны забираться во рту.

А так как между утренней процедурой и вечерней остается некоторое время, когда опасности поджидают твои зубы просто на каждом шагу, то есть еще жевательная резинка. Дешевый полноценный хранитель твоего рта в то время, когда не на кого больше положиться.

Но есть еще родители, которые, несмотря на Василиска, почему-то имеют особый взгляд (отличный от непогрешимого мнения учителя!) и заставляют чистить зубы утром. Но почему-то не требуют делать этого вечером? В чем сильно расходятся с экранными стоматологами.

И самое главное, что сталкивать эти мнения между собой — бесполезное и опасное занятие. Бесполезное, потому что ясности не наступит. Опасное, потому что виноватым будешь ты.

Поэтому тебе приходится определяться, чему и кому верить. Выбирать из чужих взглядов и мировоззрений, потому что своих у тебя нет. Никто не сказал тебе, что ты можешь их иметь. Никому не интересно это твое мнение. Всем нужно только твое послушание.

Но если привыкнуть, то так — даже удобнее. Когда ты один, то всегда можешь выбрать для себя из множества вариантов, подобрать самый удобный и действовать. Это не поможет, если тебя схватит за руку человек, у которого есть другое видение темы (и не дай тебе бог сказать Василиску, что о пользе жвачки только вчера говорили в рекламе!).

Или возьмем правила дорожного движения.

В школе говорят: найдите пешеходный переход, лучше со светофором. В школе говорят: дождитесь зеленого. Посмотрите налево. Направо. Потом осторожно идите.

Зачем?

Если по телевизору только и делают, что показывают, как гаишники наказывают водителей за то, что они не пропустили пешехода? Их мнение значительно лучше. Верить ему — удобнее, потому что не надо идти лишние сто метров до светофора, когда перебежать дорогу можно и здесь.

Но в данном случае Хаммер не собирался пользоваться ни первым мнением, ни вторым. Четырнадцать — это тот возраст, когда мужчина уже должен показывать силу. Отец в последнее время стал все больше заниматься воспитанием сына. Наверное, решил, что мужика может воспитать только мужик. Да какое «наверное», если он повторяет это матери почти каждый день!

И Хаммер ему верит, потому что в этом вопросе удобнее верить отцу. Потому что Хаммером приятели его назвали именно после того, как он использовал пару советов отца и разобрался с излишне ретивым парнишкой из параллельного класса. Хорошо разобрался, грамотно. Залетел в раздевалку после их физкультуры и вдарил тому без разговоров. Без разборок. Потом сказал кое-что и добавил. И никто не кинулся защищать одноклассника, потому что никто не был готов. Все они в трусах стояли, какое там геройство?

Они попытались мстить. Потом. В тот же день, после уроков. Но слишком поздно. Потому что слух о его победе уже разошелся по школе, и одна из бригад постарше взяла Хаммера под свое крыло. Поэтому враги из параллельного утерлись.

Так вот, отец говорит, что на дороге надо вести себя жестко. Учиться, чтобы потом вести себя так же везде. Если ты переходишь дорогу — то переходи. Виноват все равно будет водитель. И водитель это знает. Он может посигналить, может выругать, но больше ни на что не решится. А если вздумает выползти из своей дорогой иномарки (отец добавлял еще пару слов, сквозь зубы, которые нравились Хаммеру, но применял он их избирательно), то можно ему и накатить. А если он окажется сильнее, то останется еще и виноват. Посадят.

Пешеход же прав всегда. Поэтому дорогу переходить надо просто: если пошел, то уже не оглядывайся. Ни направо, ни налево. Не останавливайся, просто иди. Пусть останавливаются те, кто боится. Кто виноват. Ты же не виноват и не должен останавливаться. Как и в жизни. Ни перед чем.

Если кто-то увидит, что тебя может остановить какой-то гудок, то этот кто-то решит, что тебя можно остановить как-то еще — болью, угрозами, жалобами.

Никто и никогда не должен тебя останавливать!

Это мнение отца Хаммеру нравилось, потому что помогало. Не всегда. Иногда о нем приходилось забывать, особенно сталкиваясь с учителями. Но часто. Как теперь, у дороги, оно экономило пару сотен метров — сначала до перекрестка со светофором, потом обратно.

Тем более, что сегодня температура упала ниже минус пятнадцати градусов — не май месяц, чтобы разгуливать по улицам. Всего пару дней назад казалось, что дело идет к весне, даже начало таять, но теперь мороз вернулся.

Холодно, слишком холодно, чтобы идти лишние две сотни метров. Слишком холодно, слишком скользко и слишком лениво.

Хаммер лишь слегка повернул голову, спрятанную под капюшоном, но машин не увидел. Ну и ладно. Остановятся, если что. Не ждать же у моря погоды. Им надо, вот пусть они и ждут.

Больше не оглядываясь, Хаммер решительно ступил на дорогу.

* * *

Сегодня Василий в очередной раз пожалел, что этой зимой решил ограничиться всесезонной резиной. Дороги чистили из рук вон, а недавняя оттепель только добавила проблем. Лучше бы уж было холодно. Тогда направленных шин вполне бы хватило. Но когда под тонким слоем пороши еще и лед, то машину начинает тащить в совершенно неожиданных местах.

Хотя со стажем в десять лет и знанием, что умеет быть осторожным, ездить все же можно. Не гонять, конечно, но аккуратно передвигаться по городу, от одного клиента к другому. Дизайнер штор — это не та профессия, где можно что-то заработать, сидя в офисе. Тут нужно крутиться.

Сейчас Василий выезжал со двора медленно. Ему надо было свернуть направо, поэтому он все время смотрел налево, опасаясь, чтобы какой-нибудь лихач не переоценил возможности своих тормозов и не догнал бы в тот момент, когда он еще только будет разгоняться.

Несколько машин, припаркованных прямо за въездом во двор, мешали обзору, поэтому Василий медленно выбирался на главную дорогу, осторожничая до последнего.

Но дорога пустовала, поэтому он немного добавил газку (сзади все же мог кто-то появиться, и лучше, если он не будет к тому моменту стоять на дороге как памятник). Газанул и в тот же миг нажал на тормоз, потому что неожиданно увидел, что дорогу переходит мальчишка. В куртке «аляске» с глубоким капюшоном, явно не осознающий, что на асфальте есть кто-то, кроме него.

Машину понесло сразу. Как раз в этом месте оказался сплошной лед, лишь прикрытый тонким слоем снега. Василий жал на тормоз и на сигнал до последнего, до самого удара, отбросившего пацана вперед на несколько метров. Словно кто-то захотел не просто погубить Василию жизнь, но и дать посмотреть, как это происходит. Как умирает мальчишка, а вместе с ним — надежда, что, может быть, обойдется.

* * *

Сигнал Хаммер услышал. Не то чтобы он мог что-то успеть. Может быть, и смог бы, кто знает? В конце концов, именно хорошая реакция помогала ему во всех последних драках в школе, которые почему-то происходили все чаще.

Однако хорошая реакция требует решительности, действия, пусть и необдуманного, но однозначного, не позволяющего размышлений, выбора, подбора наилучшего варианта из возможных.

Выбранный вариант оказался неверным. Чуть ли не впервые в жизни Хаммера. Конечно, водитель затормозил. Но кто мог предположить, что этого будет недостаточно? Что, как бы ни боялся водитель, как бы ни был уверен Хаммер в неправоте того, кто за рулем, этого может оказаться мало. Не отец же? Он такого точно не мог и представить.

Лед.

Всего лишь лед — и один из немногих неправильных выборов Хаммера стал его последним. Не помогла даже зубная щетка по утрам (родители настаивали) и лучшая защита от кариеса в течение дня (мнение многих с экрана, тех, кому удобно верить).

Услышав сигнал, Хаммер сначала замер (рефлекс от резкого звука, не путать с испугом, по мнению отца, которое было удобно — его род не из пугливых), а потом попытался сделать еще шаг вперед. Ожидая услышать лишь визг тормозов. Ну, может быть, ругань шофера чуть позже.

Удар, показавшийся несильным, отбросил его вперед по дороге, чуть ближе к тому светофору, который остался незаслуженно лишенным внимания мальчика.

Удар, показавшийся несильным паре спешащих по тротуару пешеходов, сломал Хаммеру левую ногу.

Удар, после которого Василий выдохнул с короткой мыслью «вроде пронесло», настолько глухим он показался и ему, почти оторвал ту самую левую ногу чуть выше колена.

Боль, которую испытал Хаммер, не стала причиной его смерти. Наверное, даже наоборот — только эта боль стояла на стороне мальчишки, до последнего пытаясь удержать его в реальности. Или, чуть позже, отключить сознание, чтобы сэкономить хоть немного крови, отобрав ее у мозга.

Резкая кровопотеря (может, поначалу и небольшая) привела к неожиданному для организма уменьшению объема циркулирующей крови. Организм Хаммера тоже действовал решительно, под стать своему хозяину, и в попытке стабилизировать давление выбросил в кровь все, что смог, — адреналин, дофамин. Вдогонку начался рефлекторный спазм периферических сосудов. Все эти меры слегка восстановили давление, но одновременно ухудшили ситуацию со снабжением органов кровью. Начался ацидоз, а организм, тем временем, сдавал бастион за бастионом, отключая от кровоснабжения все «неважные» органы, держа на подпитке оставшейся кровью только сердце, легкие, мозг.

Надпочечники, лишившиеся крови, не смогли выдать ударную дозу гормонов, чтобы хоть как-то спасти ситуацию.

Отключился мозг. Легкие. Сердце.

Хаммер умер через две минуты и тридцать четыре секунды после удара. Через полторы минуты после того, как Василий трясущимися руками сумел открыть дверь машины и подбежать к своей жертве.

Все последующие годы его долгой, иногда даже счастливой жизни Василия немного успокаивало лишь одно: уверение врача на суде, что сделать не успел бы ничего не только водитель, но даже профессиональный медик. Анальгин, корвалол и кровоостанавливающий жгут из автомобильной аптечки — хорошие помощники только в случае, если травматический шок развивается не так быстро. Хоть немного медленней.

* * *

Хаммер выбрал. Чужое мнение оказалось неидеальным, но что тут поделаешь. Кто мог предположить, что обновленные правила дорожного движения не добавляют пешеходам бессмертия?

Хуже другое. Захлопнувшаяся перед мальчиком дверь не успела остановить крик ярости и боли, который он издал, даже не понимая, что кричит в реальность, отличную от той, в которой умирает.

Его дверь закрылась. Чуть медленнее, чем стоило бы.

Лекс

Зима надоела. Алексей не имел ничего против холода или морозов. Скорее наоборот — они ему чем-то даже нравились. И со снегом он мог смириться.

Его угнетала одноцветность. Тусклость города, бледнота городских парков, грязная неухоженность дорог, короткий — слишком короткий! — день. Когда этот день переходил в ночь, то краски становились ярче и разнообразнее, но Лекс считал их слишком искусственными, чересчур ненатуральными, чтобы заменить те, какие он ждал от лета.

До сегодняшнего дня.

Потому что сегодня ему показали, что это не так.

Студию живописи он начал посещать не так давно — только тогда, когда родители окончательно поняли, что непрерывное использование бумаги не только для решения задач по математике у него не пройдет само по себе. Что наброски карандашом на полях учебников и книг (отец слишком гордился своей библиотекой, чтобы не заметить изменений), возможно, не просто каракули протестующего подростка в самом начале переходного возраста.

Эти занятия захватили Лекса целиком. Он с трудом сдерживался, чтобы не запустить уроки только потому, что знал, как это повлияет на решение родителей. Лишиться возможности учиться рисовать из-за лени он точно не собирался. И пока что ему успешно удавалось сохранить хотя бы видимость того, что в учебе он не отстает.

Лексом его прозвали одноклассники за безумную любовь к старому медлительному фантастическому сериалу. Да и имя было созвучно, так что кличка быстро привязалась, тем более что Алексею она даже нравилась. Этот сериал всерьез не увлек больше ни одного из его знакомых. Слишком мало действия, слишком медленный и зачастую непонятный сюжет.

Лекса сюжет не волновал. Музыка, образы, нестандартность — вот на что он обращал внимание. Восхищало то, как люди просто взяли и ушли от канонов. Но разворачивающееся действо стало при этом… красивым!

Точно — красивым! Нестандартным, начиная от стрекозы на фоне звезд и заканчивая абсолютной сумасбродностью героев. Но если бы Алексея кто-то спросил, и он, пусть и не сразу, смог бы сформулировать: почему, собственно, выделил похождения по Темной Зоне среди множества более современных фильмов, то он сказал бы именно это. Красота, вопреки нарушению стандартов. Более того, красота, возникшая только после ухода от привычного.

Но Лексу повезло — таких вопросов ему никто не задавал. Иначе бы пришлось думать, объяснять что-то. Ему не жалко, он бы сумел все проанализировать, его чувства приобрели бы слова, а образы легли в предложения. И он легко все это отдал бы вопрошающему. Алексей боялся другого — того, что после чувство так и останется лежать где-то внутри него; не целостное, чистое и незаляпанное, а аккуратное, стерильное и разложенное по полочкам. Синтетическое. Ставшее пластиковым сразу после того, как подверглось вниманию…

Сегодня их учили писать маслом. Для Лекса это оказалось интереснее акварели, но все-таки даже масло уступало компьютеру. Хотя Алексей не сравнивал, у него даже мыслей таких не возникало. Просто если бы на полке лежала акварель, а на соседней — масляные краски, он, не раздумывая, выбрал бы второе. И даже не смог бы объяснить — почему? А дома использовал каждую минуту до возвращения отца с работы, чтобы повозиться со своими набросками на экране. Отец не возражал, но у них установилось жесткое правило: Лекс может использовать компьютер, только пока отца нет дома. Ему еще повезло, что мать вообще не переносила компьютер и садилась за него только в крайнем случае. Домой она возвращалась обычно раньше отца.

Блеклость зимы мешала Алексею жить. До сегодняшнего дня. Сегодня учитель не только показал им новые приемы при использовании масляных красок, но и поменял его взгляд на это время года. Он понятия не имел об отношении Лекса к зиме. Всего лишь в одном упражнении взял краски и нарисовал оттенки белого. Ничего необычного — ведь за окном властвовал снег, вот учитель и рисовал белое, все оттенки, останавливаясь на каждом и подробно объясняя, когда и какой следует использовать. Стоило бы использовать, если бы он был на месте учеников. Вот этот — слегка розоватый — закат, отражающийся на сугробах. Этот — рассвет. Нельзя путать его с закатом: несмотря на кажущуюся схожесть, это совсем разные оттенки. А если вы хотите нарисовать закат, вам нельзя использовать тот же оттенок, что и для рассвета. Серый снег, что лежит на дороге, немногим отличается от вулканического пепла, и колеса машин заботятся о том, чтобы он не терял своей серости. Он серый, иногда серо-черный, но совершенной ошибкой будет утверждать, что снег — одноцветный. Каждый комок такого снега имеет свой оттенок. Оттенок зависит от того, где эта слякоть лежит — в центре дороги, на обочине? Давно ли? И из-под какой машины этот комок вылетел? Все влияет на то, какими свойствами, какой глубиной будет обладать оттенок, который вам захочется воспроизвести. Воссоздать. Придумать. Создать. А если не получится вспомнить, то сотворить заново.

И потом. А если снег искрится? Если — солнце и снег перестает быть белым, а становится блестящим? Как это можно передать, какими красками? Блеск каждой отдельной снежинки, которая еще недавно считала себя принадлежащей сугробу, но только не сейчас? Сейчас она думает, что именно ей назначено стать королевой бала и ее блеск — самый совершенный.

Учитель показал и это.

Так что Лекс только сегодня поменял свое отношение к зиме.

Может быть, именно поэтому он, обычно достаточно осторожный, на этот раз пропустил появление этих троих.

Ему недавно исполнилось пятнадцать, но трое явно были старше — лет по шестнадцать, по семнадцать. Из тех, кто знает, что они не хозяева жизни, но не могут с этим смириться. И выбрали самый простой путь, чтобы прийти в равновесие с окружающим их несправедливым миром. Пиво, много пива — и взгляд на жизнь меняется. Возможно, они до сих пор не могли считать себя хозяевами жизни, но теперь стали вполне способны представить себя властелинами данного конкретного тротуара.

— Мальчик, иди сюда, — сказал один и, вместо того чтобы дождаться, когда его приглашение будет принято, сам пошел навстречу Лексу. — Иди сюда, пацан. Деньги есть вообще? — тщательно проартикулировал он еще раз, когда подошел поближе. Еще не стемнело, четвертый час — рановато даже в разгар зимы. Но не рано, чтобы успеть принять три (а то, может, и четыре?) бутылки темного пива. После такого количества еще можно считать себя абсолютно трезвым, но приходится слегка сосредотачиваться, чтобы смысл твоих слов дошел до окружающих. Проговаривать их более тщательно, особенно если хочется донести твое послание миру.

— Денег нет, — честно ответил Лекс. Пока что он вел себя относительно спокойно. Денег у него действительно оставалось рублей пятнадцать, и холод на улице не способствовал агрессии. Как он считал.

— Ты смелый, как я погляжу, пацанчик, — вступил второй. — Может, тогда хоть сигаретка есть, нет? Как-то же надо нам разойтись?

Лекс сглупил. Он мог ответить «нет». Он мог сказать, что не курит. Он мог просто мотнуть головой, в конце концов. Любой из этих вариантов, скорее всего, закончился бы парой плюх, но не более того. Он же, слишком поглощенный своим недавним осмыслением оттенков белого, ответил:

— Так я могу просто пойти, вот и разойдемся?

А это было уже предложение. Навязывание хозяевам этого куска улицы своих суждений. Глупость, кара за которую неминуема.

Ударил его третий. Ударил, не говоря ни слова, зло, жестко и в полную силу.

Обычный удар, какие мальчишки переносят десятками, а кто подрачливее — и сотнями. Некоторые даже получают дозу не по разу еженедельно, на боксе, на контактных видах различных единоборств. Ничего страшного.

Удар пришелся в челюсть. Кулак и зубы, встретившись, неожиданно обнаружили, что между ними есть еще губа. Так что губа оказалась разорванной, и из нее сразу пошла кровь.

Этот удар был идеален. Единственно, он выбивал из противника (жертвы?) всякое желание ответить, защититься, отомстить, оставляя его при этом в сознании.

Но вот снег на тротуаре, белый и чистый, только-только выпавший, скрывал под собой лед. При ударе Лекс поскользнулся и упал навзничь. Очень неудачно упал. Редкое, редчайшее стечение обстоятельств. Лед и удар пьяного, лишивший на миг нормальной реакции, которая, наверное, помогла бы Алексею. Он просто откинулся назад и упал, ударившись затылком. Снова о тот самый лед, который подвел его равновесие мгновением ранее.

Так что драки трех пьяных хулиганов и хорошего мальчика не получилось. Так же как не получилось и непродолжительного, но крайне важного для троих разговора, который позволил бы им еще раз доказать самим себе, что можно быть хозяевами, если сильно сузить зону желаемых владений. До одного тротуара. До одного пацаненка, проходящего мимо.

— Ты чего-то грубо заговорил, — запоздало прояснил свою позицию третий. Первый и второй согласно закивали.

Лекс не ответил. Из разорванной губы потекла кровь, но не быстро. Начала стекать по щеке, но коснулась снега лишь секунды через три.

— Чего, теперь ты вежливый стал… и молчаливый? — Первый ткнул ботинком, и от этого движения голова мальчика качнулась в сторону, откинулась. Щека его прижалась к снегу. Первый, сам того не подозревая, спас Лексу жизнь и вычел из их совокупного срока лет десять, не меньше. Только это движение не позволило жертве захлебнуться быстро наполняющей рот кровью.

— Валим, — сказал второй. — Валим, пока не спалили!

Почему-то ни один из них ни на мгновение не задумался об альтернативах. Ни у одного не возникло ни малейшей мысли, ни малейшего желания помочь своей жертве.

Кто-то выходил из подъезда, кто-то проезжал мимо на машине, кто-то случайно наблюдал за происходящим из окна. В городе слишком много глаз, и далеко не всегда эти глаза остаются равнодушными.

«Скорая» увезла Лекса через двадцать минут.

Линейный наряд задержал троицу через полчаса.

Первый спился, умерев от цирроза печени к тридцати. Второй жил долго, родил двоих, у него были внуки. Третий, выйдя через четыре года, тут же влез в драку и получил ножом в живот. Он умер раньше, чем приехала «скорая» (справедливость иногда торжествует, как и на кубиках, бывает, выпадают две шестерки). Впрочем, «скорую» вызвали далеко не сразу.

Но что стоит упомянуть: никто из них ни разу не вспоминал Лекса, мальчика, лежащего на заснеженном тротуаре, с тонкой струйкой крови, стекающей по щеке. Наверное, они просто не были впечатлительны?

Кровь смешалась со снегом, создавая еще одно, пусть далеко не новое и не редкое, сочетание. Оттенок белого, требующий уникальной комбинации красок.

* * *

Лекс лежал на больничных простынях, под капельницей, в комнате, напичканной множеством непонятных никому, кроме врачей, приборов. В помещении царил полумрак, словно больному дали возможность спокойно уснуть и не хотели будить до поры до времени.

Его мать сидела рядом и держала правую руку мальчика. Теплую, но совершенно безвольную. Врач что-то бубнил, но мать его не слышала. Не слушала. Ее состояние сейчас немногим отличалось от состояния сына.

Отец встряхнулся, сумел оторвать взгляд от жены и ребенка и посмотрел на врача, который продолжал говорить:

— Вы должны понять, что наше вмешательство сейчас бесполезно. Реанимационная бригада вашему ребенку попалась хорошая. Они вовремя накачали мозг кислородом. Ваш мальчик стабилен, и это хорошо, но сколько он пробудет в коме — предсказать не возьмется никто. Может, он очнется прямо сейчас, а может…

Врач замолчал. Похоже, он сам не верил, что родители пациента его слушают, поэтому говорил скорее механически, потому что это оставалось частью его обязанностей, не более. Он наткнулся на сфокусировавшийся взгляд отца, и это выбило его из ритма прямо посередине фразы.

Врач не был готов сказать отцу ребенка, что тот может пролежать в коме годы. И умереть, так ни разу из нее не выйдя.

— Страховка все покрывает, поэтому вашему сыну будет обеспечен лучший уход, какой только возможен в подобных случаях. Но травма серьезная. Томография показывает, что задеты затылочные доли мозга, сильное сотрясение…

— Что… — прервал врача отец, — что мы можем сделать?

Врач пожал плечами:

— С точки зрения медицины — ничего. Просто будьте рядом с ним. Читайте ему, разговаривайте. Говорят, что даже в коме люди слышат, что происходит вокруг. Может быть, он сам захочет вернуться, если будет знать, что здесь его ждут родные?

Врача прервала жена.

Сначала она вздохнула, чуть приподнявшись со стула, а потом взвыла. Негромко, но мука и боль настолько насытили этот вой, что врач бы предпочел, чтобы она орала во весь голос.

Муж подошел к жене и слегка, несильно, приобнял.

Она этого даже не заметила. Не почувствовала. Всхлипнула, заглатывая воздух, и взвыла снова.

— Он еще жив, — тихо, только ей, сказал отец. — Не хорони его так быстро.

Эти слова сразу успокоили женщину. Она замолчала.

Врач решил, что лучше дать им посидеть с сыном. Он точно мог сказать, что беседа с ним не главное в их нынешнем состоянии. Да и не знал он, что еще сказать.

В таких случаях оставалось только уповать на удачу. На чудо. Молиться. Но как бы это выглядело, если бы он, дипломированный травматолог, произнес подобное вслух?

* * *

Несмотря на домыслы врача, Лекс родителей не слышал. Ни родителей, ни самого врача, ни тихого мерного писка кардиомонитора.

Он вообще ничего не слышал. В этом месте звуки отсутствовали полностью. Не только звуки — краски, запахи. Место обнажало полную импотенцию, неспособность дать Лексу хоть какие-то ощущения.

Его разум старательно обрабатывал абсолютный ноль информации от глаз, от ушей, от носа. От кожи, которая тоже не чувствовала ничего — ни дуновения ветерка, ни холода, ни жара.

Лекс сравнил бы это место с камерой сенсорной депривации, если бы о такой знал. Только, в отличие от темноты той камеры, здесь присутствовал свет. Абсолютно белый. Настолько белый, что мальчик сравнил эту белизну с самой сутью света, с его основой.

Изначальный белый цвет. Тот, от которого произошел цвет снега, молока, цвет новенькой ванной. Тот, которому безуспешно пытались подражать мел и свинцовые белила, известь и каолин.

Единожды увидев, Лекс знал, что этот белый свет невозможно получить банальным смешением красного-зеленого-синего. Этот свет — Изначальный, яркий в своем абсолюте не потому, что где-то горят мощные лампы, но из-за того, что был совершенством.

После слов учителя этот свет еще раз показал Лексу, насколько он был неправ. Зима лишь пыталась продемонстрировать мальчику красоту Изначального света. Может быть, даже наверняка, ей это не очень и удалось, но теперь Лекс готов был примириться с цветом снега, с каждым его оттенком. Потому что с нынешнего момента он всегда будет сравнивать любой цвет именно с этим.

Лекс оглянулся, подсознательно ожидая увидеть что-то хотя бы у себя за спиной.

Сзади обнаружилась дверь, такая же белая на абсолютно белом фоне. Наверное, он заметил тонкую серую щель, очерчивающую дверной косяк, хотя не мог сказать это с уверенностью. Лекс сморгнул.

Изначальный Белый слегка распался, теряя сияние, и Лекс понял, что находится в стерильном белом коридоре — то ли больница, то ли какая-то лаборатория.

Так или иначе, ему надо было вперед. По этому коридору. Он знал, чувствовал, был совершенно уверен, что дверь позади него закрыта. Воспользоваться ею он сейчас не сможет, как бы ни пытался.

А ведь хотелось. Дверь сзади — он понимал — вела в привычный мир, где все само по себе расставилось бы по своим местам, вещи обрели некий обыденный порядок и свет перестал бы светить так ярко.

Но, хотел он или нет, Лекс не стал пробовать дверь позади на прочность. Вместо этого он пошел вперед.

* * *

После нескольких шагов он понял, ощутил, что пол под ступнями слегка пружинит и, каким бы белым он ни был, все равно несколько сероват.

Хотя Лекс мог бы поклясться, что мгновения назад белым было абсолютно все вокруг. Абсолютно! Это навело его еще на одну мысль, и мальчик посмотрел на себя. Поднял руку и взглянул на пальцы.

Рука была как рука. У него не повернулся бы язык сравнить цвет кожи с окружающим Белым. Лекс опустил глаза и понял, что на нем белая пижама и такие же белые (хлопковые?) брюки. Но и они не шли ни в какое сравнение с цветом стен.

Хотя… потолок теперь казался светлее, а стены — темнее, чем потолок, но все-таки они находились в промежутке, где-то между потолком и полом.

Лекс шел вперед, и временами ему казалось, что коридор издевается над ним, меняя свою освещенность и за счет этого цвет, по мере того как он продвигается вперед.

Вроде и каждый из этих оттенков оставался всего лишь оттенком белого. Но в то же самое время отличался. Уж теперь-то, после того как учитель показал ему разницу, буквально ткнул носом в то, что он никак не мог углядеть… уж теперь-то Лекс видел. И легко различал каждый из этих оттенков.

Впереди. Далеко впереди он обнаружил еще одну дверь — практически клон той, что оставил позади.

Он шел к ней долго. В какой-то момент даже начал считать шаги, но тут же сбился. Лекс никогда не думал, что одноцветность так сильно может сбивать с толку. До такой степени, что он не мог посчитать больше… скольких? Какие цифры, какие числа вообще могли существовать в этом месте?

Мальчик сделал еще одну попытку, постаравшись услышать собственное сердце и измерить время человеческим пульсом. Но тут же понял, что Абсолютный Белый, пусть и распавшийся на нескольких Белых Наследников, не позволяет ему и этого. Он не слышал своего сердца и не чувствовал биения пульса. Что-то останавливало его каждый раз, когда он старался прислушаться.

Зато дверь, без ручки и малейших признаков замка, оказалась совсем рядом. Может, не так далеко она и была.

За неимением лучших идей Лекс толкнул дверь вперед.

Глава 2

Павел

Лидерство — оно в крови. Так, по крайней мере, считает отец. Покрутившись в школьной тусовке, между ребят, родители которых через одного владели крупнейшими активами города, а иногда даже не брезговали и непосредственным руководством, Павел склонялся к тому, что в этом вопросе отец ошибается.

Лидеров среди них нашлось не больше и не меньше, чем в любом другом месте, несмотря на безусловный успех в этом деле их родителей. Конечно, можно пофантазировать, что здесь через одного — дети прелюбодеяний и их снабдили не теми генами, но… Повыдумывать на тему разгула страстей в элите можно, даже приятно и открывает поле для множества интересных вечерних фантазий, но вот верилось в это с трудом.

Так что Павел имел свою собственную точку зрения на то, как становятся лидерами. Это профессия, которой можно овладеть. Надо просто изучить правила и почаще тренироваться. Без упражнений любая теория остается лишь никому не нужной бумагой. Макулатурой.

Лидерство — вещь не такая уж и простая. Оно требует сосредоточенности. Дисциплины. И временами — жестокости.

У него получалось. Павел в это верил. Вокруг него всегда оказывалась компания, и большинство из этих парней и становящихся все более аппетитными девчонок готовы были ему подчиняться. Следовать за ним. Ввязываться во всевозможные авантюры, иногда даже на грани дозволенного.

Но Павлу очень быстро пришлось уяснить, что лидерство нужно поддерживать. Постоянно. Быть лидером — это прежде всего постоянно находиться начеку, постоянно следить: не ослабли ли узы, достаточно ли любят тебя твои люди?

По большому счету Павлу было наплевать на одноклассников. Но он учился, тренировался и отлично осознавал, что если проиграет сейчас, то проиграет и в большой жизни. Поэтому не позволял себе расслабиться, пустить все свои навыки, все наработки и полученные знания под откос.

Одна ошибка или парочка — и всё. Всегда найдется кто-то, мечтающий шепнуть у него за спиной: «Павел сдулся», «Павел не тянет», «скучно с ним». Подобного допускать он не собирался.

И что злило более всего, так это современные методы влияния. Он просто мечтал очутиться где-нибудь в прошлых веках, когда можно было просто потребовать клятву верности, и вся недолга. Сейчас же вообще становилось непонятно, кто кем руководит.

Вроде они идут за тобой — ура, можно считать задачу исполненной. Но нет, не проходит и пары дней, как им все приедается, становится неинтересно, и они начинают слушать тебя, даже не слишком стараясь скрыть зевки. Чтобы они признавали тебя своим «боссом», ты должен постоянно прислушиваться к ним. К их мнению. К их желаниям, порой весьма тошнотворным.

Павел считал это отвратительным. Но, к сожалению, пока не нашел ни одного метода контроля своих «подданных», который бы действовал проще. Все они имели обеспеченных родителей, умели сами себя развлекать. Он не мог их удержать ничем, что обеспечило бы ему длительный и надежный результат.

Павел не обладал монополией на лидерство. А жаль. Так было бы значительно проще.

Вот и сейчас. Он считал, что травка — не то развлечение, которым стоило увлекаться. Даже останавливал свою тусовку пару раз, когда все кидались на новую забаву. Но быстро понял, что «его люди» не одобряют своего командира. Кое-кто начал отмежевываться, покуривать в других тусовках, без него.

Еще хорошо, что Павел понял это достаточно быстро и исправился. Его способности лидера подверглись в тот момент самому серьезному испытанию, какое можно было себе представить, но и на этот раз справился.

В своей силе воли он не сомневался. Пусть все они в конце концов скурятся и окажутся задавленными наркотой, ему то что? Одноклассники для него — всего лишь тренировочный материал, всегда можно будет найти новый. А он сможет спрыгнуть в любой момент. Железная воля, наверное, тоже не передавалась по наследству — чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть вокруг, поэтому Павел воспитал ее сам. Взрастил ее в себе, и сделал это хорошо.

* * *

В выпускном классе кое-кто начал пробовать марки. Это было несколько серьезней, чем марихуана, и Павел задумался, стоит ли рисковать? Но с травой все всегда было хорошо, он даже признался как-то себе, что напрасно так дрожал по этому поводу. Все оказалось просто отлично и всегда весело. И что главное, он всегда чувствовал, что может остановиться. А если так, то зачем бросать? Зачем отказываться от удовольствия, если знаешь, что это можно сделать в любой момент.

И тогда он встал во главе движения. Его компания считалась самой продвинутой, если дело касалось химии. В их тусовке даже стали появляться новые члены, и все они готовы были следовать за лидером беспрекословно. Секс после пилюль был просто роскошен, и девушки согласны были всегда. Если с ним, их лидером, то всегда.

Павел начал надеяться, что заветный эликсир лидерства, возможно, найден.

Но в этот раз ему почудилось, что он перешел некую черту. Павел так и не понял, когда и где, но ощущение назойливо билось в сознании, не отпуская.

Наверное, не надо было принимать дозу без компании, в одиночку, дома. Да еще такую.

В последнее время Павлу начало казаться, что чем больше доза, чем качественнее товар, тем ближе он подходит к некой тайне, открытию, которое обязательно должен сделать. И не собирался противиться этому ощущению. В конце концов, если он сделает это открытие раньше остальных, то его лидерство окажется несомненным. Безусловным. И вот тогда придет пора повиновения. Всех вокруг.

* * *

Его тело, погруженное в химическую грезу, лежало на диване, но сам Павел оставался в полном сознании. Только почему-то в совершенно незнакомом месте.

За спиной громко хлопнуло. Павел обернулся. Похоже, прямо за ним захлопнулась дверь. Как ни странно, сейчас его это не озаботило. Открытия лежали впереди, и останавливаться он не собирался.

Лекс

Дверь привела его в темноту. Абсолютную. Лекс воспринял отсутствие света вокруг спокойно, хотя цвет отсутствия света он переносил еще хуже, чем белый.

Но он свыкся с белым, даже научился его любить. Поэтому справедливо полагал, что найдет что-то положительное и в черном.

К тому же в этом месте так полагалось. Белый яркий свет в коридоре, но как только захлопнулась дверь — абсолютный мрак. Выглядело логично. А еще переход от белого к черному давал некую динамику, изменения. Знания. Сейчас Лексу казалось важным, что что-то вокруг меняется. Любые изменения могли быть только к лучшему.

Так он думал.

В глазах начало рябить, как всегда бывает, когда попадаешь в абсолютную темноту слишком быстро. Рецепторы по-прежнему передают в мозг информацию, которая уже устарела. Когда глаза есть чем занять, эти помехи незаметны, но плавающие в темноте цветные точки можно рассматривать как произведения авангардиста.

Вот только Лекс сомневался, что его тело, его глаза имеют хоть какое-то отношение к происходящему. Окружающее скорее походило на сон. А какие же палочки и колбочки могут быть во сне?

Лекс сморгнул. И множество цветных точек от этого не исчезли, наоборот, стали только ярче. Мальчик покрутил головой, пытаясь предугадать, как бы выглядели все эти точки, если связать их в одну общую картину, которую можно рассмотреть полностью, а не лишь тысячную ее часть.

Эти точки использовали слишком много цветов и оттенков, чтобы остановиться на чем-либо одном. Но если думать о реальном мире (а Лекс сильно сомневался, что он находится не во сне), то более всего разнообразие красок напоминало осенний лес.

И действительно. Как только Лекс понял, куда его занесло, ему сразу стало легче соединять точки между собой. В листья, траву и деревья. В куст рябины с созревшими ярко-красными, но еще кислыми ягодами.

Начинало светлеть.

Лекс крутил головой и восхищался. Этот лес был так красив, что казался почти нереальным. Но для сна — в самый раз. В настоящей жизни не бывает такой сухой осени, таких смешанных в одном месте деревьев. Природа здесь опережала самые лучшие картины, самые смелые фантазии, щедро разбрасывая всю палитру вокруг себя. Устраивая пиршество красоты, безумие комбинаций. Буйство красок.

Мальчик очутился на склоне глубокого оврага, полностью упрятанного в осенний лес. Солнце только начинало вставать, но делало это очень быстро, стараясь дать возможность деревьям поскорее похвастаться своим убранством.

Лекс тряхнул головой. В последнее время он слегка оброс, а родители, считая, что сын просто входит в образ «настоящего художника», не настаивали на частых стрижках. Отращивать локоны он совершенно не собирался, просто времени дойти до парикмахерской все не находилось, и сейчас длинные волосы доставали почти до плеч.

Одет он теперь был в ту самую футболку и в те самые джинсы, в которых… что? Да, та встреча на улице. Его ударили, кажется, сильно. После того удара он ничего больше не помнил. Но как-то оказался здесь — сначала в коридоре, потом среди деревьев? И без верхней одежды?

Лекс обернулся, но выход, дверь, которая привела его сюда, не увидел. Это еще больше подтвердило подозрения, что он находится в собственном сне. Но разве люди, теряющие сознание, видят сны? Или он сначала очнулся, а потом заснул? Ему кто-то помог? Или он до сих пор лежит на ледяном тротуаре, медленно замерзая? И все, что вокруг, всего лишь последние грезы гаснущего сознания?

Ощутимо дохнуло холодом. В этом овраге только что было тепло. Но лишь Лекс подумал о своем теле, лежащем на льду, как вдоль оврага подул холодный северный ветер.

Мальчик еще раз встряхнулся. Ущипнул себя. Больно и бесполезно. Но раз он в собственном сне, то предпочел бы, чтобы в него вернулось тепло.

Лекс поднял голову и взглянул на восходящее солнце. Конечно, осенью оно греет слабее, но все-таки вполне достаточно, чтобы обогреть и этот лес, и маленького мальчика в нем.

Ветер стих. А кожа на оголенных руках почувствовала тепло солнечных лучей.

Значит, этим сном Лекс может управлять? Всегда бы так. Тогда сон стал бы сплошным удовольствием. Но почему-то Лекс не мог припомнить ни одного настолько яркого и управляемого.

Надо подняться наверх и осмотреться. И, если уж это его собственный подконтрольный сон, то Лекс бы хотел, чтобы прямо за склоном оврага стоял небольшой аккуратный домик, в котором можно передохнуть. Как ни странно, все тело болело, будто он весь день занимался тяжелым физическим трудом. И слегка побаливала голова. Странно для сна, хотя абсолютно естественно для человека, ударившегося затылком. Вот чего Лекс не понимал, почему так сильно, удушающе болит шея и быстро нарастает боль в левой ноге.

Домик присутствовал. Точно такой, как представлял себе Лекс.

Последняя, контрольная проверка. Он спит. Можно не беспокоиться.

Лекс шел к домику медленно, потому что нога болела слишком сильно. Он начал хромать, сам того не вполне осознавая. Его больше отвлекала боль, возникшая в шее и не желающая ее покидать.

Подойдя к крыльцу из свежих досок (крыльцо перестелили только этим летом, очевидно), Лекс присел на нижнюю ступеньку и начал судорожно кашлять, пытаясь избавиться от удушья.

Ему не нравилось, что в собственном сне его мучает кашель, боль в горле, острые удары в колено — все это не для его сна.

В какой-то момент мальчику начало казаться, что он задыхается. Обнаружилось, что просто отсидеться на крылечке не удастся. Нужно было что-то предпринять. Сначала Лекс хотел подняться, зайти в дом, найти воду и попытаться унять ею кашель. Но так и остался на месте.

У себя во сне не надо бегать по дому, чтобы найти воду. Лекс представил граненый стакан, стоящий прямо у него за спиной. Именно такой, какой они рисовали недавно на занятиях. Несложно представить себе простой карандашный набросок, предварительно слегка его оживив. Главное, правильно изобразить тень, иначе рисунок останется неживым.

А Лексу не хотелось бы пить неживую воду.

Не оглядываясь, он протянул руку назад и нащупал стакан. Тяжелый, доверху наполненный чистой ключевой водой. Сделал несколько глотков. Сначала ему показалось, что это помогло, но тут пришла новая волна кашля.

Лекс опять начал задыхаться.

Так не должно было быть. Не в его собственном сне. В конце концов, он здесь творец, создатель и оператор-постановщик. Единый в трех лицах!

Но душащий кашель только усиливался. Мальчик схватился рукой за горло и повалился на ступеньки, пытаясь втянуть хоть немного воздуха.

И перестал дышать.

Субаху

Пещеру он нашел загодя. Когда приходит пора начинать самое важное дело в своей жизни, не должно остаться ни единого места случайностям.

Ему мешала только молодость. Наставник сказал, что у него будет отличная возможность прожить эту жизнь в теле человека, очиститься, привнести в мир что-то хорошее. И тогда новая реинкарнация еще приблизит его к цели.

Но Субаху понимал, что это как лотерея. Может, и приблизит, а возможно — низведет до уровня червя. От семнадцати лет до старости лежит дорога длиною почти в вечность, и на этой дороге бренное, слабое тело может сделать много чего такого, о чем и не помышлял разум. Чего не хочет душа.

Решаться надо именно сейчас, пока он еще не натворил глупостей. Достаточно и того, что его бренные желания все больше и больше овладевали разумом. Молодое тело довлело над мыслями, а такого нельзя допускать.

Нужно было сократить путь. Обмануть судьбу и избежать множества ненужных и болезненных реинкарнаций. Он точно знал, что может это сделать.

Камни он тоже подготовил заранее.

В последний раз посмотрев на солнечный свет, Субаху начал закладывать вход в пещеру. Ведерко с разведенной в воде глиной и песком он использовал лишь иногда, цементируя только некоторые ключевые камни. Этому он тоже учился заранее. Главное было не в количестве раствора, а в местах его применения.

Через неделю кладка достаточно затвердеет, чтобы выдержать возможную попытку ослабевшего монаха вырваться наружу. Фактор скорее психологический, но тоже важный. Обязательно надо отрезать себе все пути. Чтобы остался только один — к нирване.

Одна твердая лепешка и струйка воды, текущая внутри пещеры — этого вполне достаточно для первой недели. Для того чтобы привести свои мысли в порядок и подготовиться к уходу в медитацию. Как сказали бы белые люди — потренироваться.

За неделю можно очиститься от всей скверны, что успело накопить семнадцатилетнее тело. А после этого можно прикоснуться ко входу в нирвану.

Субаху был уверен в себе. И точно не боялся, нисколечко не боялся провала. Когда идешь по пути судьбы, провал невозможен.

* * *

Душа должна обладать стержнем. Не тело, ибо тело слабо. Но душа, прошедшая через сотни реинкарнаций, должна создать для себя нерушимый хребет, иначе она всегда так и будет болтаться между земляными червями и крысами. Развитие, приближение к ультиме требует чего-то большего, чем просто желание.

Субаху твердо верил, что этот стержень в его душе есть. Поэтому через неделю, проведенную с единственной свечкой, теперь уже выгоревшей полностью, у него не возникло даже мысли о том, чтобы попробовать взломать каменную кладку и выбраться наружу. Путь был избран, и теперь его нужно пройти до конца.

Неделя подготовки в тишине и спокойствии действительно помогла. Он помог себе сам, потому что не начал бояться, думать о голодной смерти или провале. Он шел к цели.

Поэтому, когда пришло назначенное время, Субаху аккуратно принял любимую позу для медитации, посмотрел в темноту и окончательно закрыл глаза. Теперь только тихое журчание воды тревожило его органы чувств. Но он обратил этот звук, использовал для того, чтобы нанизать на него вход в медитативный транс.

Монах не собирался медитировать сорок девять дней. Он был полон решимости оставить тело здесь навечно и не планировал больше в него возвращаться.

Тело Субаху осталось сидеть в темной замурованной пещере, неподвижное и вдыхающее воздух раз в несколько минут. Но сам он ушел. К просветленным. К обретению нирваны.

Дверь открылась перед ним медленно и величественно. И сияние цели подсказало монаху, что он на пути к желаемому.

Глава 3

Лекс

Мать поднялась со стоящего у кровати сына кресла. Кардиомонитор подсказывал, что сердце бьется все чаще. Но грудь ее ребенка, до этого мерно вздымающаяся и опадающая, неожиданно замерла. Сын перестал дышать.

Первая мысль, что пришла ей в голову, наверное, была самой глупой, какую можно придумать. «Но врач же обещал, — подумала женщина. — Он сказал, что положение стабильно и что сын может лежать в коме хоть годы».

Конечно же врач говорил совершенно о другом. Да она и сама понимала, что глупо надеяться на какие-то обещания. В нынешнем положении сына надеяться легче было на чудо, чем на врачей. Они могли лишь поддерживать в нем жизнеспособность, но сейчас под вопросом стояло и это.

В палату, словно пчела, привлеченная цветочным ароматом, влетела медсестра. Мать просто задержалась в отделении допоздна, ей позволили посидеть с сыном — это все равно ничего не меняло. В больнице сейчас оставалась только дежурная смена.

Но медсестра явно оказалась из опытных. Не задерживаясь ни на секунду, она щелкнула парой тумблеров, отключая противный писк-предупреждение, надела на лицо мальчика кислородную маску и начала готовить аппарат для искусственной вентиляции легких.

* * *

Лексу мешали. Этот сон оказался не таким управляемым, как ему виделось сначала, но зато чудовищно похожим на реальность. Ему нужно было подумать, хотя бы десяток секунд, а кашель не позволял сосредоточиться ни на мгновение.

Поэтому Алексей перестал дышать. Сердце, пытаясь воспользоваться остатками кислорода в крови (этот сон обманул даже его собственное сердце!), застучало сильнее и чаще.

Но кто-то невидимый словно заставлял его сделать вдох и снова закашляться.

Лекс держался.

Он считал, что все-таки это его сон. И каким бы неприятным он в данный момент ни был, только Лекс может им управлять. Вода не помогла — что ж, но она появилась, как и дом, как, надо полагать, и лес.

В идеальном случае Лекс мог просто отказаться от дыхания. Но почему-то не сомневался, что тело его не послушается. Что-то подсказывало: создавать дома в лесу значительно легче, чем заставить собственные легкие отказаться от воздуха, пусть даже в призрачной реальности сна.

Лексу хватило нескольких секунд, чтобы успокоиться и начать творить. В лицо подул ветер с отчетливым привкусом озона, хотя никакой грозой в этом осеннем лесу и не пахло. Зато ветер принес запах имбиря, свежесть и спокойствие.

Продолжая сдерживать дыхание, Лекс глотнул еще воды из стакана, который чудесным образом даже не опрокинулся, и лишь после этого выдохнул. Именно выдохнул, с силой выталкивая, выдавливая воздух из легких, сжав горло так, что остатки богатой углекислым газом смеси выходили вместе с хрипом.

И лишь когда в легких не осталось, наверное, даже кубического сантиметра воздуха, он вдохнул свежий ветер. Вдохнул загадочный имбирь, смешанный с колючим озоном.

Горло сжималось от боли, но кашлять Лекс перестал. Следующий выдох сопровождался таким же хрипом. Будь он не во сне, сорвал бы себе голос после таких выдохов, а здесь все равно собеседников не наблюдалось.

Силовое дыхание помогло, и неизвестный фантом постепенно ослабил свою хватку на шее.

Лекс посмотрел на колено. Боль охватывала ногу все сильнее и сильнее. Один из уколов боли оказался настолько сильным, что у мальчика заболело сердце.

Лекс представил себе ванну, доверху наполненную ледяными кубиками. Почему-то эта ванна стояла сразу за входной дверью.

Мальчик встал и, прихрамывая, вошел в дом. По дороге он все же зацепил стакан, и тот неудачно упал с крыльца — ударился о камень и разлетелся на множество крупных стеклянных осколков.

Зайдя внутрь, Лекс тут же опустил левую ногу в ванну. Целиком. Какое бы испытание сон ему ни приготовил, мальчик чувствовал, что в данном случае проще немного потерпеть, и боль уйдет сама по себе. Или он с ней свыкнется окончательно. Так или иначе, лед мог ему в этом помочь.

* * *

Подоспевший минутой позже дежурный врач включил аппарат искусственной вентиляции легких. Ни он, ни мать Лекса не заметили, как мальчик сделал первый вздох за мгновение до того, как аппарат заработал. Сестра заметила, но решила, что ей почудилось. В ее длительной практике случались и не такие чудеса, так что она отнеслась к этому спокойно, лишь отметив для себя, что мальчика надо будет побыстрее отключить от аппарата. Попробовать, сможет ли он дышать и без чужой помощи.

* * *

Боль унялась лишь через пару часов. Но Лекс сильно хромал и ничего не мог с этим поделать. Когда нога находилась в расслабленном состоянии, то о себе не напоминала, но как только мальчик пытался пройтись, загнанная вглубь боль сразу давала о себе знать. Поэтому Лекс начал прихрамывать, даже сам того не замечая.

Тем не менее, как только стало полегче, Лекс вновь вышел наружу. Родители всегда журили за излишнюю, на их взгляд, для его возраста практичность. Мать как-то даже заметила, что художники должны быть рассеянными и не видящими ничего вокруг. Лекс тогда ответил, что он не художник. А про себя подумал, что художники точно не должны жить по навязанным кем-то шаблонам. На то они и художники, чтобы быть уникальными, каждый по-своему. Вот он, например, отличался практичностью, опрятностью и на удивление спокойным характером.

Ему пора было осмотреть владения сна, понять, есть ли у них границы, какие физические законы он может нарушать, а какие — нет. Даже в собственном сне своевременная инвентаризация, безусловно, полезна.

Поэтому мальчик неторопливо шел по лесу, рассматривая деревья, кусты, облетевшие листья всех цветов. В какой-то момент Лекс поднял глаза и посмотрел на небо — светло-голубое. Он опустил голову обратно, зажмурился и представил такое же небо, но немного позднее, когда солнце только-только готовится зайти.

Открыл глаза и вновь поднял голову. Небо ощутимо потемнело, стало почти синим.

Лекс кивнул. То что в этом месте он легко может играть с цветами, он уже ощутил. Вполне. А как насчет границ?

Подспудно мальчик ожидал, что через какое-то время ходьбы по лесу он наткнется на барьер, некую невидимую преграду, ограничивающую его возможности в этом мире. Не мог же тот быть бесконечным? Не мог же Лекс выдумать бесконечный мир?

Он шел и шел вперед, ожидая встретить если не заслон, то хотя бы что-то новое в становившемся аляповато-однообразным лесу.

И увидел барьер ровно в тот момент, когда ожидал. Лекс прошел по лесу, наверное, с километр, прежде чем заметил впереди неяркое радужное сияние. Пробравшись чуть дальше, мальчик попал на прогалину, сразу за которой ввысь уходила силовая стена.

Он не мог сказать, что стена непрозрачна, но и того, что находилось за ней, нельзя было разглядеть. Вполне возможно, за ней ничего больше не было.

Преграда переливалась цветами осеннего леса. Лексу чудилось, что ее мерцание попадает в такт с ветром, но ручаться бы не стал. На всякий случай он подошел поближе и тронул стену пальцами. Стена как стена. Плотная и уж точно непроходимая.

Лекс пожал плечами и повернул назад, в сторону дома на краю оврага.

Он сделал всего несколько шагов, но что-то, какая-то мысль заставила его остановиться. Странно. Вот он ждал границу своих владений, ждал увидеть ее именно где-то здесь. И она тут же появилась.

Лекс прикрыл глаза и представил, что нет никакой границы. Что дальше все так же простирается бескрайний лес. Нет, даже не так. Бескрайний лес, которым заросли холмы. Горы вдалеке, прячущие свои пики в облаках и снегах. Река, стекающая с этих гор и несуетно петляющая между холмов. И осень, и небо, вернувшееся в полдень.

Мальчик открыл глаза и обернулся. Барьера больше не было. Все стало в точности таким, как он только что себе представил. Его мир, представленный им, выдуманный от начала до конца, до мельчайшей детали. Греза, которая не исчезает.

Нет здесь никаких барьеров, кроме тех, что он выдумает себе сам.

Лекс оглядел окрестности, любуясь, запоминая, домысливая детали. Ему казалось важным закрепить эту картину в памяти. Наверное, он мог бы создать все заново, может быть, даже еще более совершенным, но сейчас хотел именно этот лес, эти горы и эту речку.

Удовлетворенно кивнув, мальчик отвернулся и снова двинулся в сторону дома.

Во второй раз его остановила не собственная мысль, а какой-то внешний фактор. Так же, как недавно Лекса накрыло удушающей болью в шее. Что-то подобное происходило и сейчас. Творилось нечто, чего он не планировал, не представлял, не предвидел, не ожидал.

Лес вокруг прикрыло дымкой. Странным туманом, дающим ощущение, что мальчик стал хуже видеть. Этот же туман сделал воздух вокруг Лекса заметно гуще, мешая ему двигаться, замедляя шаги.

Потом туман попал в его сознание. Мысли моментально начали путаться, и через пару секунд он уже с трудом соображал, где находится и как очутился в этом лесу, затянутом сплошным беспросветным маревом.

Лексу стало дурно. Ноги подкосились, и он бы упал, если бы не тот же уплотнившийся воздух, легко удерживающий его в вертикальном состоянии.

Потом вновь пришла боль. Только на этот раз, похоже, ее вызвал сам Лекс. Какие-то инстинктивные части его разума, доставшиеся от далеких предков, заставили мальчика застонать от боли. Зато сознание слегка прояснилось. Несильно, но все же достаточно для того, чтобы Лекс мог пытаться мыслить связно.

Что-то происходило. И это вызвал не он. По крайней мере, он не хотел вызывать это сознательно. Что, однако, по здравому рассуждению не означало, что он не мог вызвать это своими действиями. Не нарочно.

Лекс огляделся. И, конечно, не увидел ничего интересного в сплошном тумане. Он чуть прикрыл веки и представил ясный и прозрачный осенний воздух. Настолько чистый, что даже горы вдалеке видны в мельчайших деталях. Даже облака у вершин исчезли, обнажая снежные шапки самых высоких пиков.

Мальчик открыл глаза.

Стало чуть лучше. Но никаких гор все равно не было видно и в помине. Сейчас он смог разглядеть хотя бы деревья в паре десятков метров, а не только то, что находилось на расстоянии вытянутой руки.

Новый толчок боли в колене не добавил ясности сознанию. Зато внутри Лекса проснулось почти незнакомое раньше чувство ярости.

Земля вокруг содрогнулась. Кто-то или что-то на него нападало. И хотя он не понимал, догнал ли его собственный кошмар, или таящееся в глубине тумана существо имело иное происхождение, это мало что меняло. Лекс, вскормленный болью и яростью, сейчас предпочел бы сначала разобраться с врагом и лишь потом раскладывать по полочкам теории.

Но он же был во сне?! А значит, неважно, где это существо. Важно победить его тем, единственным оружием, которое имеет смысл во сне.

Он бы назвал его воображением.

* * *

Лекс подпрыгнул высоко в воздух, подогнул ноги и рухнул на землю коленями. И левым, и правым, хотя сейчас его волновал лишь удар по левому колену.

Боль вспыхнула в ноге маленьким взрывом, и вместе с ней пришла ярость, почти полностью прояснившая сознание. Лекс посмотрел прямо перед собой. Времени зажмуриваться у него не было, но он все же не верил, что сумеет перестроить окрестности прямо у себя на виду.

Поэтому он моргнул, а не зажмурился.

Моргнул, и окружающий лес исчез, оставив вместо себя лишь голую, выжженную пустыню. Огромное солнце, неспособное насытиться, продолжало нападать на потрескавшуюся землю. Даже через подошвы Лекс почувствовал исходящий от поверхности жар.

И никакого тумана.

Мальчик осмотрелся, ища хоть какие-то признаки врага, но увидел лишь белесый дым на горизонте. Дым-туман, отогнанный далеко от Лекса, но стремительно приближающийся. Пятно дыма сужалось кверху, постоянно кружило, слегка напоминая торнадо, и сокращало расстояние до добычи.

Выглядело страшновато, но вместо того, чтобы побежать, Лекс шагнул вперед, навстречу смерчу.

Моргнул.

Теперь и он, и смерч двигались друг к другу по дну глубокого мертвого ущелья. Увильнуть здесь было невозможно. Только бежать или наступать. Мальчик знал, что создал это ущелье сам, вплоть до потрескавшегося камня, которого коснулся, прежде чем вновь шагнуть вперед.

Но вот двигающийся навстречу смерч — своего врага — он не представлял. Смерч пришел в это место сам. Кто-то иной проецировал в его мир кружащийся в сумасшедшем танце туман.

Лекс шагнул еще, еще и еще, а потом побежал.

Смерч сначала тоже быстро приближался, но как только расстояние сократилось, начал притормаживать, замедляться. Пока не встал мертво на одном месте.

Лексу оставалось пробежать метров пятьдесят, чтобы столкнуться с туманом, когда тот начал отступать. Не просто улепетывать по дну ущелья, но еще и расползаться, растекаться дымчатыми ручейками.

Лекс отрицательно качнул головой.

Моргнул.

В саванне шел проливной дождь — нечастый желанный гость. Трава жадно впитывала каждую каплю, и далеко не любой из них удавалось достичь земли. Но дождь безудержно атаковал поверхность, и защитник-трава постепенно сдавала рубеж за рубежом. Струйки тут же превращались в ручьи, ручьи — в реки, а реки — в бурлящие потоки.

Пытающаяся расползтись дымка не смогла рассредоточиться под постоянными ударами капель. Чтобы защититься, она наоборот сжалась в небольшой крутящийся клубок, достигнув такой плотности, что потемнела и стала почти черной.

Похоже, враг только сейчас понял, что опасность, возможно, угрожает и ему самому.

В дождливый воздух проникло нечто вроде животного визга. Ударило по ушам, и Лекс слегка втянул голову в плечи, но продолжал приближаться.

Клубок превратился в эфемерного паука со жвалами, смотрящими в сторону мальчика. Паук прыгнул, пытаясь разом покончить со своей жертвой.

Лекс моргнул.

Прямо перед ним возникла хрустальная стена, остановившая прыжок паука, так и не успевшего превратиться во что-то другое. От удара паук сначала замер, а потом медленно сполз на землю.

Лекс почти подошел к своей стене, когда паук что-то сделал. Наверное, тоже моргнул по-своему. Не в силах убрать созданную Лексом стену, он просто переместился и оказался по другую ее сторону. Прямо перед мальчиком.

Жвала сомкнулись на плече Лекса, почти у самого горла. Боль ничуть не походила на призрачную. Наоборот, боль оказалась самой настоящей.

Лексу снова стало дурно. Сознание плыло. Казалось, паук не кусает его, а высасывает из него соки, кровь, разум, душу.

Душу!

Ноги Лекса задрожали, и снова дало знать о себе колено.

Такой ярости мальчик не ощущал никогда в жизни. Более того, он чувствовал, что эта ярость ему не принадлежит. Что она — нечто находящееся при нем, но не имеющее с ним ничего общего.

Лекс моргнул.

Мир сузился до небольшой комнаты. В той ее части, которую занимал паук, возникла пространственная решетка из металлических прутьев. Лекс видел даже ржавчину на некоторых из них.

А еще ему было интересно, пойдет ли из паука, неожиданно совмещенного в одной точке с прутьями, кровь.

Не пошла. Но паук снова взвыл, на этот раз не перед нападением, а перед смертью. Агонизируя, он начал расплываться, снова возвращаться в образ тумана.

Лекс моргнул.

В комнате сработала пожарная сигнализация, из форсунок в потолке брызнула жидкость, заставляя гибнущего хищника оставаться в твердой форме.

Повинуясь интуиции, Лекс поднял руку и положил ладонь прямо на жвала, сжимающие его плечо.

Умирая, паук что-то отдал мальчику. Свою силу или свою душу? Лекс не знал, что именно, но почувствовал, как трофей перелился в него, сросся с его сознанием.

Лекс моргнул.

Субаху

Сияние окружало его, проникало внутрь, вызывало безудержный восторг. Он сам был источником сияния. Он, сидящий в позе лотоса, сиял, и лучи его просветления распространялись повсюду.

Но больше не происходило ничего. Субаху всмотрелся внутрь себя и не почувствовал умиротворения. Оно было где-то близко, но не здесь.

Это была не нирвана, а лишь путь к ней.

Субаху не вставал. Он знал, что его движение к цели не имеет ничего общего с физическими действиями, которые он совершит или не совершит. Важна только его сущность, его душа, стержень, который позволяет ему добиваться желаемого.

Он лишь открыл глаза и осмотрелся.

Весь мир вокруг заполонило сияние. Всепоглощающее.

Но сколь долго он бы ни сидел в ожидании чего-то большего, не происходило ровным счетом ничего. Что-то осталось незавершенным. Нужно было сделать что-то еще. Смыть грехи предыдущих реинкарнаций, возможно. Но он не знал — как? Длинный путь, через перерождения, его не устраивал. А коротким — его не пускали. Кто-то не пускал. Кто-то остановил его в преддверии цели.

Его мир сиял.

Субаху не злился, не отчаивался, ибо знал, что лишь хладнокровие и спокойствие могут удержать его хотя бы здесь, так близко от цели. Он не мог сказать, что его душа абсолютно умиротворена, иначе нирвана уже бы приняла его.

* * *

Через вечность пришла боль. Странная размытая боль по всему телу, которого он вообще не должен был сейчас чувствовать. Отупляющая боль, которая не оставляла ни кусочка его кожи, его мыслей и чувств без внимания. Но несильная. Словно некто поджарил его, окунул в обжигающе холодную воду вперемешку с льдинками, избил тело тяжелым молотом, дал вдохнуть ядовитые испарения, напоил отравой и брызнул в глаза кислотой. А после этого дал обезболивающее.

Так не должно было быть. Но Субаху обрадовался. Это испытание. Он пройдет его, если надо, пройдет их много, но дойдет до самого конца. Лишь бы был путь.

Субаху закрыл глаза, ушел вглубь себя и продолжил медитацию. С болью не надо бороться. Пусть она борется сама с собой. Тогда и только тогда просветленный может чего-то достигнуть. Иначе, даже победив боль, он будет отброшен назад, к очередной череде реинкарнаций. Пусть боль победит себя сама. Дракон, кусающий свой хвост, — вот как сейчас Субаху представлял ее.

И когда, еще одну вечность спустя, боль ушла, она оставила после себя легкий привкус воспоминания и кусочек умиротворения. Словно некто, смертельно больной, умирающий, обрел мир и покой и отдал кусочек этого покоя юноше.

Субаху не стал отказываться. Он взял чужое умиротворение и добавил к своему. Теперь он стал еще ближе к цели.

* * *

Следующее испытание оказалось совсем простым. Напавший на него ракшас хотел заполучить его душу, но не выдержал сияния, что распространял Субаху вокруг себя. Не помогло даже то, что ракшас принял форму огромной гремучей змеи. Субаху сожрал его греховную душу, остановив ее дальнейшее падение в цепочке перерождений. Спас. Таким низким душам не надо перерождаться, они только добавляют свою боль и отчаяние в любой из миров, замедляя других на пути к нирване.

Теперь Субаху ждал. Следующего испытания, наверное? Раз полное, окончательное умиротворение еще не пришло, значит, путь не завершен. Он не знал точно, что должен почувствовать, когда достигнет нирваны, но в обычном мире этого не знал никто, так что незнание не пугало. Его вела уверенность в том, что уж нирвану-то он не пропустит.

* * *

Хуже всего оказалось само ожидание, а не испытания. Испытания позволяли действовать, и их результаты были измеримы. Победа, еще шаг вперед, исчислимый и понятный. А вот ожидание невозможно оценить. Посчитать. Поставить на полку в качестве трофея. И никто не скажет, когда оно завершится и завершится ли вообще. Поэтому через какое-то время каждое мгновение, каждый отдельный сегмент времени начинает казаться вечностью.

Только годами воспитанное терпение Субаху позволяло ему держаться. Долго. Сидеть и сидеть внутри сияния, пережидая вечность за вечностью, глотая их не пережевывая.

Пока он наконец не понял, что само ожидание и есть главное испытание, которое он должен пройти. И значит, если понадобится, он будет сидеть здесь бесконечно.

* * *

Монах был похож на Субаху. Только постарше, хоть и ненамного. Может, лет тридцати.

Гость сидел напротив лицом к нему в такой же позе для медитации. Но Субаху с удивлением, смешанным с удовлетворением, отметил, что сияние вокруг незнакомца значительно слабее, чем его. Да что там — сияния почти не было видно в ослепительном блеске того света, что излучал Субаху.

Гость молчал. Субаху молчал тоже — уж терпения ему было не занимать. Через какое-то время ему подумалось, что гость-монах — лишь отражение его самого, странно извращенное и состарившееся. Не внешность — их души были схожи. Терпеливые, целеустремленные и способные ждать.

— Ты пошел ложным путем, юноша, — бесстрастно произнес монах. Без предисловия, даже без вдоха перед первыми словами. Так неожиданно, что Субаху мысленно вздрогнул. Но лишь мысленно. — Путем, который приведет тебя в тупик. Здесь нет ничего, и здесь точно нет мира, который ты ищешь.

Субаху задумчиво смотрел на гостя. Тот лгал, это юноша видел предельно ясно. Он не мог пойти по ложному пути, потому что это был единственный путь. Но зачем монах лгал? Что за новое испытание уготовано ему для очищения?

— Кто ты? — спросил Субаху.

— Я — такой же, как ты. — Монах говорил негромко, но при этом так пристально смотрел в глаза юноши, что Субаху ощутил почти физический дискомфорт. — Тоже ушел в транс, давным-давно, надеясь достичь нирваны. Но оказался лишь здесь. И понял истину слишком поздно.

— Расскажи мне истину, — попросил Субаху. Знания никогда не вредили. Хотя это могли быть и не знания — ложь, завернутая в личину правды. Но Субаху в своем сиянии, в своем спокойствии и с мощью, доставшейся от недавно поглощенного ракшаса, точно знал, что сумеет отличить ложь от правды.

— Истина в том, что это место не является нирваной. И это даже не дорога в сторону цели. Это — тупик для заблудших. Чем дольше ты здесь будешь находиться, тем меньше шансов у тебя вернуться и начать все заново. Я пришел, чтобы помочь. Если еще не слишком поздно, то тебе надо вернуться в свое физическое тело. Пробудешь здесь еще — не сумеешь возвратиться никогда.

Субаху улыбнулся безмятежной улыбкой Будды.

Эта ложь обладала красотой и правдоподобием. Она складно задумывалась, но ложь все равно — ложь. Не может быть тупиков на единственном из возможных путей. Могут быть лишь преграды.

Так что — всего лишь еще одно испытание. Субаху был ему рад. Испытание заблудшей душой. Душа этого монаха, потерявшегося на пути, искушает его. Заставляет вернуться, насладиться присутствием в физическом теле.

Субаху даже думал, что монах и не знает правды. Что истинно верит словам, которые произносит. Просто его поставили на пути, чтобы испытывать идущих.

Что же, Субаху не должен жалеть сил, чтобы помочь страждущим и заблудшим.

— Это не истина. Это лишь то, что тебе кажется ею. Истина же в том, что ты просто где-то свернул не туда.

Как ни странно, монах улыбнулся.

— Я был таким же упрямым, как и ты. Когда-то, — кивнул он. — Это мне не помогло. Мое упрямство лишь сделало невозможным мое возвращение, вот и все. Ты твердо решил остаться здесь? В этом ложном мире?

Субаху улыбнулся в ответ. И его улыбка ответила сама за себя.

Монах чуть шевельнулся. Пожал плечами, совсем слегка, незаметно — если бы до этого он не сидел абсолютно неподвижно. Сказал:

— Знаешь, как сложно жить в этом мире? Как тяжело постоянно защищаться от тварей, которые все время пытаются добраться до твоего разума и до твоей души? На это требуется много сил, потому лишь сильные в этом мире способны выжить.

Монах чуть наклонился вперед. И до этого он смотрел Субаху прямо в глаза, но теперь его взгляд стал острым, колючим, проникающим.

— Но эта сила приходит только тогда, когда ты поглощаешь чужие души. И раз уж ты все равно решил здесь сдохнуть, то почему бы тебе не отдать свою душу мне? Мне пригодится лишний инструмент для выживания.

Юноша почувствовал, как взгляд монаха забирается в глубину его мыслей и ворочается там, по-хозяйски, словно в их схватке все давно решено. Словно никакой схватки не будет, и Субаху лишь осталось исполнить последнюю роль — отдать монаху его трофей.

Только это никак не соотносилось с правдой. Снова ложь. Заблудшая душа, оказывается, была не просто испытанием веры, но вновь испытанием силы в том числе. Что ж, испытаний Субаху не боялся.

Он изгнал из себя взгляд монаха и атаковал сам.

Сияние вокруг них сделалось еще ярче, нестерпимей настолько, что его враг начал жмуриться. Но продолжал сопротивляться. Между двумя монахами возник мглистый барьер, сдерживающий нападение Субаху. А из-за спины сидящего врага, до сей поры прячущиеся там, встали по сторонам двое воинов.

Встали и тут же шагнули вперед, занося мечи. Субаху и не знал, что так можно.

Но это было ничто, пустышки. В преддверии нирваны материальные символы не имеют значения, поэтому на них можно просто не обращать внимания. Субаху продолжал нападать на врага, стараясь сломить его сопротивление.

Первый воин занес меч, и юноша не смог сдержаться — инстинктивно отклонился, чтобы избежать удара. Поэтому лезвие лишь задело его, краем, вспоров одежду и оставив неглубокую рану на груди.

Кровь в окружающем их сиянии казалась неестественно красной, чужеродной, не принадлежащей этому месту.

Субаху не ожидал, что пустышки могут что-то сделать, кроме как испугать его. А оказывается, они могли ранить. Физически.

Ему пришлось отвлечься и посмотреть на воинов. В конце концов, раз они настолько материальны в этом мире, то их тоже можно использовать. Воля — вот главное! Воины сначала остановились. Потом повернулись и направили мечи в сторону прежнего хозяина.

— Как… ты… узнал?! — пораженно спросил монах, с трудом сдерживая атаки Субаху на свой разум.

— Испытания плотью давно закончились. В преддверии нирваны могут быть лишь испытания духа. — Субаху был спокоен. Даже тогда, когда воины кромсали тело врага на куски, а сила уничтоженного собеседника мягко переливалась в него.

Странно было то, что заблудший монах был, наверное, значительно сильнее его. Субаху это почувствовал, когда начал буквально захлебываться полученной мощью. И это еще раз доказывало, что здесь главное — не просто сила, но вера. Воля. Чистота души.

* * *

В темной пещере, камни которой начали постепенно забывать, что такое свет, на теле неподвижного Субаху возникла рана. С рассеченного плеча вытекло несколько капель крови, но рана тут же, почти моментально, зажила, оставив на коже лишь едва заметный след.

Впрочем, в темноте этого никто не увидел. Некому было видеть, даже если бы в пещере нашелся свет.

Павел

Это было знакомо.

Цветные пятна рассыпались повсюду, кружились, сталкивались между собой, создавая причудливые комбинации новых, несуществующих цветов. Только не очень-то они нравились Павлу. По его понятиям, все это слишком уж аляповато. Один из недостатков наркотика — всего сразу становится чересчур.

Сколько ему придется терпеть это раздражающее безумие цветов? Час?.. Доза оказалась слишком велика — может, и больше. Может, всю ночь. Отпустит лишь под утро, такое тоже бывало.

Главное, чтобы отпустило. Надежда только на качество товара.

И что, так все это время и видеть цветные пятна? Скучно. Банально и невесело.

Павел покачал головой, и пятна начали плавать в ускоренном темпе, взболтанные этим движением. Они пестрели с такой силой, что Павел, сколько ни пытался, не мог разглядеть свою комнату, не мог разглядеть вообще ничего, кроме цветной метели.

Тогда он прикрыл глаза.

Свистопляска цвета чуть унялась, хоть и несильно. Пятна проникали даже сквозь веки, дотягивались прямо до мозга и отнюдь не желали отставать.

«Но это же всего лишь глюки, — подумал Павел, — с ними наверняка можно справиться».

И он представил себе вместо кучи цветных кругов, полос и обрывков комнату у себя дома, абсолютно серую, блеклую.

Открыл глаза.

Так значительно лучше.

Он наконец увидел комнату, правда, почему-то она стала совсем серой, с такой характерной синевой, словно в фильмах. Этот цвет совершенно не подходил для его жилища, но нравился Павлу сейчас значительно больше, чем чехарда глюка.

Парень поднялся с кровати. Выходить из комнаты сейчас не стоило — можно ненароком нарваться на кого-нибудь из прислуги, а это было чревато докладом отцу. Честно говоря, Павел удивился, насколько трезво он мыслил. Эта партия товара просто шикарна! Надо будет прикупить именно из нее еще, прикупить и припрятать, потому что далеко не всегда можно найти такое качество, независимо от цены.

Павел крутанулся, и комната, как раньше пятна, поплыла. Но теперь его это не страшило — однообразный серый цвет совершенно не мешал, не раздражал. А то, что предметы слегка двигались, когда он пытался сфокусировать на них свой взгляд, так в этом он не находил ничего страшного. В конце концов, для того он и принял дозу, чтобы слегка повеселиться.

Тогда Павел решил почитать. Сложно было обосновать такое странное решение, но почему нет? Это должно быть весело — читать под кайфом. Некоторые, говорят, даже готовятся к экзаменам в таком состоянии — и ничего, сдают.

Он открыл первую попавшуюся книгу и задумался. Казалось, что страница заполнена текстом, но как только он пытался сфокусировать взгляд на словах, на буквах, все сразу расплылось. Павел захлопнул книгу и посмотрел на обложку: «Лев Толстой. Война и мир».

Почему, собственно, он схватил именно эту книгу, Павел так и не понял. Хотя книг у него в комнате вообще было не особенно много. Мало, прямо скажем. Только несколько ультрамодных современных авторов в мягких обложках да остатки от школьного чтения. Те, что не успел выкинуть.

Ну ладно, Толстой так Толстой. Он там даже какой-то отрывок учил, ближе к середине, во второй части… или книге?.. Все-таки хороший товар, но сосредоточиться крайне сложно.

Павел вновь раскрыл книгу, где-то на той самой середине, и (как удачно!) попал ровно на тот отрывок, который не так давно ему пришлось зубрить. Буквы сразу стали расплываться меньше, словно поняв, что это бесперспективно.

«На краю дороги стоял дуб. Кажется, он был раз в десять старше берез, из которых состоял остальной лес. Это был огромный дуб, в два обхвата и с обломанными давным-давно суками и корой, заросшей болячками…»

Павел сморгнул. Закрыл книгу и вновь посмотрел на обложку. Да, именно по ней он и зубрил. Потому она сразу и открылась на нужном месте, на котором только и открывалась раньше. Конечно же Павел не был столь глуп, чтобы читать ее всю. Зачем, когда достаточно качнуть реферат из сети, вызубрить один отрывок, ну и, если уж совсем прижмет, прочитать дайджест — краткое содержание книги. Даже комиксы есть. Хотя по этой книге и комиксы были скучные донельзя.

Но что-то не то. «Кажется, он был раз в десять старше берез» или «кажется, он был в десять раз старше берез…»? Павел не помнил. Нет, наверное, все-таки второй вариант.

Он снова открыл книгу на том месте, где заложил палец: «Кажется, он был в десять раз старше берез…» Но он только что прочитал другое! Теперь правильно?.. Нет, опять не то.

И почему «кажется»? Предложение начиналось с «вероятно». Теперь Павел вспомнил: он еще ошибся, когда декламировал отрывок перед классом, и учитель его поправил. Или наоборот?.. Или он тогда сказал «вероятно», а учитель поправил на «кажется»? И что там потом говорил Андрей?..

Белиберда! Павел отшвырнул книгу в сторону. Похоже, накрыло его так капитально, что читать бесполезно. Да и, собственно, не Толстого же читать.

Пока он забавлялся чтением, комната приобрела окраску, больше похожую на естественную. «Наверное, начало отпускать», — подумал Павел и взялся за пульт. Сначала он сделал потише звук, потом вообще его выключил. Все-таки время уже недетское, а после экспериментов с книгой Павел абсолютно разуверился в правильности своего восприятия действительности. Не хотелось, чтобы телевизор орал что есть мочи, а ему казалось, что царит тишина.

Все каналы пустовали. Серая рябь везде. Иногда, когда переключал на новый канал, Павлу казалось, будто что-то появляется на экране, идет передача, но стоило приглядеться, и тут же обнаруживалось, что это ему только мерещится. Последствие приема наркотиков, а на самом деле — лишь мелкие серые полоски на сером фоне.

Наверное, придется все-таки выйти.

Сна ни в одном глазу, а сидеть в комнате, где абсолютно нечем заняться, Павел не собирался. Если пройти аккуратно, то можно добраться до гаража, взять тачку и рвануть куда-нибудь, где побольше народу. Единственное, что его забавляло и вдохновляло всегда, — это общение с людьми. Манипуляция, взятие под контроль так, что они сами того не замечали. Хоп — и мужчины готовы драться по твоему приказу, а женщины — ложиться в постель по твоей «просьбе».

Конечно, мастерства Павел в этом еще не достиг, но это было даже хорошо. Когда есть к чему стремиться, то занятие не может наскучить.

Он почти не смотрел по сторонам, когда шел по дому. Скорее, прислушивался, стараясь не нарваться на кого-нибудь ненужного. Лишь когда за ним закрылась дверь в гараж, Павел задумался, почему во всем доме темно и не горят, как обычно, ночники. Мать всегда заставляла прислугу оставлять их включенными в коридорах, чтобы ей не было страшно.

Павел попытался вспомнить, горели ли они сейчас, и не смог. Но возвращаться и проверять точно не собирался.

Вместо этого подошел к своей простенькой «тэтэшке» и открыл дверь с водительской стороны. Давно просил отца купить ему новую, но тот все качал головой. Неважно. Зато у машины было триста сорок лошадей, и они с лихвой компенсировали то, что модель слегка вышла из моды.

Сел. Машина не заводилась. Павел попробовал снова, ему даже почудился звук стартера, пытающегося разбудить двигатель, все три с лишним сотни усредненных коней, но безуспешно.

Павел вышел из машины, не сумев сдержаться, с грохотом захлопнул дверцу и посмотрел вокруг. Отец что, сломал машину, чтобы он не уехал куда ночью?! Да отцу всегда было на это наплевать. Она сломалась сама? Но все было нормально еще сегодня днем. Ничто не предвещало поломки.

Черт-те что!

Павел вышел из гаража, но не в дом, а на улицу.

Что-то ему не нравилось. Глюки глюками, но вид вокруг дома был какой-то странный. Павел оглядывался вновь и вновь, пытаясь понять, что не так? Те места на участке вокруг дома, которые он помнил хорошо, выглядели как и всегда. Ну или почти так же, даже в этом он сейчас не был уверен. Но все остальное расплывалось. Он не мог сказать, что не так, но окрестности не выглядели правдоподобно. Как тот толстовский дуб с березами. То, что Павел помнил хорошо, было более или менее естественно, а все остальное казалось фальшивым.

Таких глюков у него точно раньше не было. И вообще, он начал сомневаться, что это простое следствие наркотика. Выглядело так, будто кто-то пытается выудить из его сознания вид окрестностей и создать этот вид вокруг. Но проблема была в том, что Павел никогда особенно не присматривался к деталям. Просто знал, что они должны быть, но не запоминал. И все то, что он пропускал, — сейчас отсутствовало.

Он оказался где-то еще!

* * *

Может, его сознание и замутнено наркотиком, но наркотик не сделал его в одночасье идиотом. Что это, похищение?! Его тайком усыпили, перевезли и проводят на нем эксперименты? Но кто и зачем?.. Отец, конечно, богат, но не настолько, чтобы с его сыном занимались подобными глупостями. Деньги отца могли обосновать обыденное похищение, но не сложные, явно высокотехнологичные эксперименты с замещением действительности.

Да и нет таких технологий. Павел видел машину, трогал машину, даже — когда принюхался — почувствовал запах кожи сидений, но при этом машина оказалась ненастоящей. Если и есть нечто подобное, то не на Земле.

Инопланетяне?!

Павел всегда был честен с самим собой. Это безусловное требование к будущему лидеру. Если будешь врать самому себе, обольщаться, то многого не добьешься. Так вот, Павел честно мог сказать, что он эгоист. Меньше всего его волновали окружающие люди. Нет, например, здоровье отца его волновало, конечно, но больше с точки зрения надежности и наличия денег, а не какой-то там сыновней любви. Он эгоист, да, но при этом он не был эгоцентристом. И в принципе точно знал, что мир вполне будет крутиться дальше, участвует Павел в этом движении или нет. Никто не будет бегать вокруг него, никто не будет создавать ему поклонников, подчиненных, сторонников. Все, чего он добьется, возникнет не потому, что так и должно быть, а потому… что он этого добьется!

И с этой позиции поверить, что именно его, его одного сдернули с кровати инопланетяне, казалось еще сложнее. Как-то в его практичный в целом ум также не укладывались идеи глобального вторжения.

Его текущая ситуация все-таки была обыденней. Инопланетяне ни при чем, есть более очевидные ответы. Допустим, все-таки наркотик, сделавший его сон, его грезу настолько правдоподобной, что она перестала отличаться от реальности. Вот только Павлу не хватало памяти, воображения, цепкости к внешним деталям, чтобы воссоздать все в точности.

Что ж, это легко проверить.

Павел закрыл глаза и представил, что прямо перед ним стоит кресло. Старое красно-коричневое кожаное кресло — шикарное, огромное и солидное. Представив это себе хорошенько, он открыл глаза.

Подошел. Сел. Удобно, если не считать, что это кресло, в отличие от отцовского, не качалось. Хорошая греза. Приятная и управляемая. Очень удобно, только слишком безлюдно. Все-таки надо прикупить товара, наверное, даже собрать денег и выкупить всю партию.

Тут можно очень приятно проводить время.

Павел огляделся и приготовился представить себе все остальное — окружение, абсолютно новый мир вокруг.

И в этот момент пришла боль.

Глава 4

Павел

Он справился с болью, хотя она почти поглотила его. Удивило то, что непохожа была эта боль на действие наркотика, совсем. Ни малейшего, самого отдаленного напоминания. Если бы Павел задался вопросом сравнения, то больше всего ощущения походили на то, будто его сжигают живьем, одновременно пытаясь задушить, может быть — отравить дымом.

А еще ему казалось, что специально для этой процедуры его размножили, положили в каждую копию полную порцию боли, более чем достаточную для целого человека, и после этого собрали все копии обратно в одно место — в единого и неделимого Павла. Только для того, чтобы многократно увеличить конечный эффект.

Но он справился. Справился и даже что-то получил взамен. Приз. Несколько новых, хотя и похожих ощущений, чувств, которых раньше был лишен, — ярости, злости, отчаяния, сожаления, смешанного со все той же яростью.

Затем он сожрал паразита. Глупое животное пришло к нему, приняв обличье молчаливого черного рыцаря, прямо как в недавно виденном фильме. Но оно оставалось животным, это чувствовалось и по его повадкам, и по глупой попытке использовать собственные образы жертвы для нападения. Глаза, горящие красным огнем, — это может быть смешно, но уж точно не страшно.

Зато паразит добавил ему сил. Помог очиститься от того, что Павел считал дурманом, навеянным наркотиком, хотя теперь начинал сомневаться в первопричинах этой неясности мыслей.

Справедливо решив, что раз пришел один паразит, то придут и другие, Павел сидел все в том же кресле и ждал новых. Если таковы правила, он будет уничтожать всех тварей, решивших полакомиться его разумом. Или душой?.. Или всего лишь его грезами?

Вот этого Павел не знал. Но так как спросить сейчас никого не представлялось возможным, он и не задумывался лишний раз: что именно, какая часть его самого находится в этом мире?

* * *

Вместо паразита пришла девушка. Впрочем, Павел и ее принял сначала за паразита — слишком уж она была красива. Черные вьющиеся волосы спускались почти до поясницы. Бедра соблазнительно покачивались, пока она подходила, а ступни неуловимо точно находили места, вставая на которые девушка каждый раз привлекала максимальное внимание к своему телу. Отличному, почти неодетому телу. Пара легких тряпочек на бедрах и груди чем-то напоминали купальник, наиболее выгодный его вариант. Павел относился к женщинам достаточно равнодушно, как к материалу для своего совершенствования, не более. Может быть, именно поэтому пользовался со стороны слабого пола повышенным вниманием.

Но даже он мог сказать, что подобной женщины у него не было. Слишком хороша, слишком соблазнительна.

Поэтому он и принял ее сначала за нового хищника.

Но девушка не походила ни на кого из его знакомых или красавиц с экранов, и только это удержало Павла от немедленной атаки.

— Меня зовут Валерия. — Голос у гостьи был под стать телу. От его бархатистого журчания мысли постепенно растворялись и трансформировались в желание поскорее уложить хозяйку в постель.

Павел слегка забылся и слишком ярко себе это представил. Слишком для того места, в котором находился. Сбоку от кресла, прямо на глазах у девушки, появилась та самая постель. Тяжелая, с кованым изголовьем и королевского размера, который обычно Павел видел в отелях в номере своих родителей, когда куда-нибудь с ними ездил.

Валерия запрокинула голову и расхохоталась.

Павлу определенно понравилась собственная фантазия. Если он способен представить подобную девушку наяву, то в этом мире он должен пойти далеко.

То, что Валерия не была очередным паразитом, теперь казалось очевидным. Но и в ее реальность Павел пока что не верил. Впрочем, это отнюдь не останавливало его, чтобы воспользоваться с ней постелью, раз уж он так удачно представил себе и то, и другое.

* * *

И тем не менее его фантазия попыталась его убить.

Наверное, только это и заставило Павла поверить, что красавица не является плодом воображения.

После чудесного и замысловатого секса, которым они занимались достаточно долго, Павел почувствовал себя дурно. Сознание размывалось. Снова вспомнилось, что проходом в этот мир для него стали наркотики, и, хотя боли на этот раз не было, он чувствовал, что близок к смерти.

А красавица лишь томно смотрела на него, слегка улыбаясь, и даже не думала прекращать свои сложные, похожие на восьмерку, движения бедрами. Павла начала бить судорога, но Валерия не останавливалась. Лишь в глазах ее появилось легкое любопытство, желание почувствовать, пережить его смерть вместе с ним.

Павел еще подумал, получит ли оргазм в последний миг, но в этот момент пришла ярость. Ярость, злость, отчаяние и сожаление, смешанное все с той же яростью. Первые его приобретения в этом мире. Сознание прояснилось, и он отбросил Валерию в сторону так, что она полетела прочь с кровати, ударилась и замерла, постанывая.

— Стерва!

— Извини, любимый. — Девушка подняла руки и выставила ладони, словно защищаясь.

Она не напрасно боялась продолжения. Павел подскочил поближе и пнул ее что есть мочи, попав частично в предплечье, частично куда-то в район почек.

Девушка вскрикнула.

— Прости, я же сказала, прости! — Валерия пыталась отползти, но Павел подошел к ней вплотную, примеряясь для нового удара. Еще не ушедшая вглубь злость и чувство самосохранения требовали убить тварь. Именно это он и собирался сделать. Только медленно, так, чтобы она вполне прочувствовала, что умирает.

— Тут иначе не выжить! — Девушка перестала отползать и съежилась, получив еще один пинок, на этот раз по голове. — Только те, у кого достаточно сил сопротивляться, могут здесь выжить! А откуда еще мне взять эти силы?

Лидерство — непростое качество. Оно требует сосредоточенности. Дисциплины. Временами — жестокости. Оно требует изощренности и постоянных компромиссов, умения привлекать на свою сторону даже врагов.

А самое главное — оно требует людей, которые готовы были бы встать под твои знамена. В этом мире все могло сложиться даже веселее, чем он думал вначале.

— Вставай! — приказал Павел. Именно приказал, ибо, имея некоторый опыт, он уже раз и навсегда понял, как себя вести с этой потаскухой.

Валерия поднялась. Павел молча, без предупреждения ударил ее снова, на этот раз кулаком в лицо, и, когда она упала, добавил ногой. Наверное, последний удар был лишним, но остатки ярости слегка мешали ему действовать абсолютно правильно, выверенно, как того требовал только что появившийся план.

— Еще раз попробуешь меня обмануть, предать или слукавить, и я тебя убью, — спокойно, даже слегка равнодушно подытожил он свой урок. — Веришь?

Девушка мелко закивала, дрожа всем телом. И именно это кивание, абсолютно неженственное, отвратительно несексуальное, убедило Павла, что теперь она точно поверила. Так что последний пинок, может быть, оказался не таким уж и лишним.

Павел удовлетворенно хмыкнул. Пришла пора пряника:

— А теперь вставай и расскажи мне об этом мире все, что знаешь. Будешь меня слушаться, и больше тебя здесь никто не обидит. Никто и никогда. И не реви, красавица, все самое плохое у тебя теперь позади.

Лекс

Лекс наслаждался.

Нападение паука-тумана его насторожило. Что же это за мир такой, где тебя постоянно обрабатывают болью, насылают врагов, душат? Опасный мир, судя по всему. Но пока он бился с пауком, многое из возможностей этого места стало ему понятней. Окружающее стало управляемей.

Тем более что уничтоженный враг действительно прибавил ему сил. Нет, сила — неверное слово. Не физическая сила, по крайней мере. Скорее — некая ясность в сознании. Словно чуть ушла, растворилась, поредела дымка, окружавшая его доселе и мешающая думать. Ушла не полностью, но видно стало лучше.

А так как больше вроде бы на него пока никто нападать не собирался, то Лекс наслаждался.

Созиданием.

Акрил быстро сохнет и требует точности в каждом движении. Но зато позволяет порой создавать вещи, которые возможно выразить лишь через него. Профессиональные графические пакеты для компьютера подошли к тому, что нужно было Лексу, ближе всего, но и они оставались безнадежно далеки от возможностей этого мира.

От его возможностей в этом мире.

Он стоял на балконе небольшого приземистого замка, построенного на таком же приплюснутом холме. А вокруг — степь без видимого конца. Трава, подгоняемая ветром, устремлялась за горизонт, и только ей удавалось узнать, что там, за краем земли.

Но степная трава использовалась Лексом всего лишь как чистый холст. Просто сначала ему хотелось до конца разобраться с замком.

Теперь, когда «рыцарское гнездо» было более или менее завершено, пришла пора переходить к окрестностям.

Горизонт поднялся, превращаясь в заснеженные пики непроходимых гор. В предгорье, ближе к замку, холмы наталкивались друг на друга, зеленели, желтели, краснели, то исчезали, то появлялись в другом месте.

Лекс еще не знал, как все должно выглядеть в конце, поэтому не стеснялся экспериментировать. Почему бы и нет, когда под рукой обнаружился подобный инструментарий?

Он моргал так часто, что уже и сам не замечал, как веки закрываются на микросекунды. Это происходило настолько быстро, что для него окрестности менялись прямо на глазах.

Вид должен быть идеальным. Существенно усложняло работу то, что в отличие от холста, здесь красота и пропорции должны были соблюдаться не только в тот момент, когда он стоял именно в данной точке, но и в любом другом случае. Если ему захочется спуститься с балкона вниз, на откинутый через замковый ров мост. Вздумается подняться на один из холмов. Пройтись вдоль далеких снегов, очерчивающих голые скалы.

По скалам, почти отвесно вниз, струилась ледниковая вода. Лекс не видел отсюда, но чувствовал внутренним взором, что это так. Представлял, хотя находился слишком далеко от ледников. И как только он представлял это достаточно четко, то мог быть уверен — проверять, что так оно и будет, не придется.

Множество маленьких горных водопадов передавали талую воду ниже, в ущелья. Там она собиралась в громкие горные ручьи, выбирающие витиеватые пути вниз, в предгорье.

Река, объединившая всю воду с гор, сначала мелькала между холмами, появляясь на виду лишь иногда. Затем разливалась в долине, рассекая ее на две почти равные половины. Огибала замок с обеих сторон, щедро заполняя водой крепостной ров, и текла дальше, к выходу из долины, вниз, на плоскогорье.

Там, внизу, Лекс пока оставил обычный лес. Осенний. Он вновь остановился на осени, позволяющей использовать сразу много красок. Как бы ни прививали ему любовь к чистым цветам, Лекс все еще предпочитал разнообразие. А если он способен удержать все эти цвета в памяти, воссоздать, моментально затвердить, словно используя акрил, а не масло, то почему он должен себе отказывать?

* * *

Чужого он почувствовал сразу. Теперь, когда это была его долина, его горы и его река, — ничто внешнее, не принадлежащее этим местам, не могло появиться здесь незамеченным.

Но дергаться Лекс не стал.

Чужой шел пешком, шел издалека, от самого входа в долину со стороны предгорий. Гостю, если это был гость, предстояла многочасовая прогулка. А у Лекса на это время нашлось еще множество занятий.

Он отложил свои творения лишь через пару часов. Теперь небо над долиной хвасталось красивыми кучевыми облаками, сбивающимися в небольшое стадо около горных пиков. А у опущенного моста через ров, с внешней стороны и чуть сбоку, вырос развесистый дуб. Старый. Сложнее всего было сделать его старым.

Именно у него гость и застрял.

Лекс стоял на крепостной стене, над воротами, думая, чем встречать незнакомца — кипящим маслом со стен или распростертыми объятиями. Но тот и не собирался заходить. Как только увидел дуб, остался у него.

Когда мужчина начал обходить дерево в третий раз, все время по часовой стрелке, Лекс не выдержал и спустился, чтобы выйти навстречу.

— Это чудесно. — Незнакомец поглаживал кору дуба и сказал это, даже не поворачиваясь в сторону мальчика, лишь услышав его шаги на мосту. — Ты даже не представляешь, каким даром, каким чудесным даром обладаешь!

— Вы кто? — спросил наконец Лекс.

Ему нравился мир, в который он попал. Но он и подумать не мог, что в нем есть кто-то, кроме него самого. Этого мужчину он не создавал, не представлял, да и вообще чувствовал его независимость и чужеродность в сравнении со своими творениями. Это был человек, настоящий, а никакая не выдумка.

— Вас тоже ударили по голове? Или как вы здесь оказались? — уточнил свой вопрос Лекс.

Мужчина расхохотался:

— А тебя, видимо, ударили?.. Меня зовут Михаил. Можно без отчества — какие уж тут отчества… Прежде чем рассказать тебе, чем и по какой части тела меня ударили, можно спросить: как ты сумел создать это дерево?

Лекс недоуменно пожал плечами, посмотрел на дуб, потом обратно на гостя.

— А в чем проблема? Это запрещено? Я думал, раз здесь можно создавать все прямо из воздуха, то почему бы этим не позаниматься? Просто… нарисовал.

— Просто нарисовал! Это великолепно! — Мужчина снова пошел вокруг ствола, касаясь коры кончиками пальцев и глядя вверх, на крону. — Замечательно!

Лекс молчал, терпеливо ожидая продолжения. Его отца иногда вот так же заносило, и в эти мгновения бесполезно было что-то спрашивать, пытаться привлечь внимание, общаться. Когда у родителя наступало такое состояние, нужно было просто дождаться его окончания. Всё, других рецептов не существовало. Из легальных, по крайней мере. А так — мысли использовать удар сковородкой по лбу иногда возникали даже у Лекса.

— Каждый лист!.. А цвета-то какие!.. И ветки… Все подробно, в деталях!..

Лекс только сейчас разглядел, что мужчина совсем тощий. Худобу отчасти скрывали просторные джинсы и серая непритязательная футболка на размер больше нужного. Но когда Михаил двигался, его тощие руки, худая шея и впалый живот становились центром композиции.

Лекс задал себе вопрос: похудел ли мужчина в этом мире или просто пришел сюда уже дистрофиком? Решил, что все-таки пришел. Непохоже было, что здесь вопрос питания был хоть до какой-то степени актуален.

Наконец гость закончил осмотр.

— Это лучший дуб, что я видел в жизни! — признался он, вернув свое внимание к Лексу. — Можно я его возьму?

— Да берите, — пожал плечами мальчик. — Я еще один нарисую.

— Что? — недоуменно воззрился Михаил. — А-а, нет, так здесь не забирают. Я постараюсь запомнить, как он выглядит, и воссоздам у себя. Копию сделаю. Так, может, и не выйдет, но раз уж теперь есть оригинал и время присмотреться, то становится значительно легче. Ну или ты как-нибудь в гости заглянешь, подаришь мне дуб…

Михаил покраснел, словно сказав что-то неприличное. Помолчал, сглотнул и поправился:

— В гости здесь ходить опасно. Это я не подумал… В гостях выжить намного сложнее, чем на своей территории.

— Выжить? — Вопросов у Лекса было значительно больше, чем возможностей их задать. — Почему ты тогда пришел в гости?

— Ну да, выжить, — беззаботно отмахнулся Михаил. — А я рискую появляться в гостях только у таких, как ты, — совсем еще слабеньких. Хотя, подумай я напасть, мне бы пришлось нелегко, но некий паритет все же есть.

— На меня тут напал… — вспомнил Лекс про вихрь, — то ли туман, то ли торнадо. И это правило его не остановило.

— А… — снова махнул рукой Михаил, — это пожиратели душ.

Глядя в ошарашенное лицо Лекса, мужчина предложил:

— Давай я тебе расскажу по порядку. Не то окончательно все запутаю. Собственно, ради этого я и пришел. Как тебя зовут?

— Лекс. — Мальчик решил, что ему лучше сесть, и уселся прямо на желтеющую траву, прислонившись к стволу дуба. Мужчина тут же присоединился, выбрав позицию так, чтобы можно было любоваться горами.

— Так вот, Лекс. Мы приходим в этот мир с болью…

Фраза должна была вызвать у Лекса некую ассоциацию, потому что Михаил сделал намеренную паузу и взглянул на мальчика в ожидании.

Когда реакции не последовало, мужчина улыбнулся:

— Все время забываю сделать скидку на возраст. Знаешь, обычно мне встречаются люди постарше. Здесь всегда так, легче встретиться с похожим, подобным тебе. Но — по порядку… Это мир сложен. Я бы даже сказал — запутан до невозможности. Поэтому позволь я внесу в происходящее вокруг некую схему, чтобы тебе было легче понять основы. Этот мир, конечно, сплошное воображение, но нам это не мешает разложить все по полочкам. На то мы и люди. Особенно когда мир слишком сложен, чтобы осознать его разом. Мы раскладываем его на настолько простые составляющие, что даже самим стыдно. Итак: как мы здесь появляемся, какие твари и люди населяют этот мир и что здесь важно? Не просто важно, а важно для выживания?..

Увлекшись, Михаил забыл об окружающих красотах, поднялся с земли и начал прохаживаться перед Лексом. Туда и обратно, туда и обратно, не останавливаясь, без пауз, лишь задерживаясь каждый раз ровно на одно мгновение перед тем, как развернуться и пойти в обратную сторону.

— А то знаешь, ты как будто завернул за угол, а там — опля! — целый новый мир. Любого с толку собьет. Меня в свое время сбило. Но я успел разобраться. Повезло. Вообще-то эта реальность — настоящая клоака, по сравнению с которой Земля может показаться раем. Здесь собрались мечты убийц, фантазии насильников, боль и ярость умирающих праведников и несбывшиеся надежды на встречу с Богом. Здесь — величайшее поле битвы, которое не найти более нигде!

Лекс кивнул. Пока что об обещанной упорядоченной лекции речи явно не шло. Хотя говорить Михаил умел, можно было заслушаться.

Словно почувствовав мысль мальчика, мужчина замер на полушаге, сделал паузу, развернулся чуть раньше, чем до этого, и пошел в обратную сторону:

— Так вот. Появиться здесь можно, сохранив полноценный разум, тремя способами. Первый: остаться без сознания на очень длительный срок. Это, кажется, мой случай, хотя я не уверен. В нашем родном мире этот метод, конечно, приятного с собой не несет, но здесь он один из самых лучших. Потому что ты оказываешься здесь надолго и очень осмысленно.

— Наверное, — вклинился Лекс, — и я так попал. Ударился затылком. А в том мире, в нашем, я уже умер?

— Нет, — замотал головой Михаил, — нет и нет! В этом и проблема. Умирая в том мире, ты гибнешь и здесь. Сто процентов! Ни малейшего шанса на выживание. Поэтому раньше этот мир и не был заселен. Почти. Сейчас пациентов в коме могут держать живыми годами, и это позволяет хранить надежду.

— А можно вернуться? — Мгновением раньше этот вопрос не интересовал Лекса совершенно. Он вообще мало задумывался, жив ли он еще или нет. Его слишком сильно поглотили текущие занятия — схватки и создание этой долины. Но, как только гость направил его мысли в это русло, он сразу вспомнил о родителях.

— Не перебивай, говорю. Можно. Из комы же возвращаются иногда. Вопрос, сумеешь ли ты это сделать?.. Не перебивай. Второй путь — это транс. Древние цивилизации знали, что делают. Индусы попадали сюда еще века назад и постепенно накапливали осознанные знания о правилах этого мира. Они сотни раз терялись, уничтожались вместе со смертью их владельцев или возвращением их в реальность, но постепенно все равно росли.

— А… — Лекс не успел ничего спросить, потому что Михаил предупреждающе поднял руку.

— Нет. Если ты возвращаешься в реальность, то ничего не помнишь. Так же, как после сна. Обрывки, тени воспоминаний, сны — не более того. Третий путь тоже появился давно, но лишь недавно люди, пришедшие сюда этим путем, заполонили все вокруг. Это — наркотики. Самый легкий и короткий путь. И, понятно, самый скоротечный. Даже такие, как мы с тобой, — коматозники — живут дольше. Через наркотики сюда приходят лишь набегами, на время, как и спящие. Но, в отличие от спящего, через наркотики сюда попадает полноценная личность.

— А если заснуть?

— Если заснуть, сюда попадает не человек, а его сон. Это сложно объяснить, но очень легко почувствовать. Когда встретишь сон — ты поймешь. Он может даже говорить. Крайне редко, но бывает. Но сон в этом мире — пешка. Марионетка. Легко подчиняем. Вторая фигура по силе после фантомов.

— Фантомов, — кивнул Лекс. — Конечно.

— Я же говорил, не перебивай! Каждое слово, что я скажу, будет вызывать у тебя десяток вопросов, а у меня сейчас не так много времени. Ухвати пока суть, чтобы выжить. Шутки и детские шалости для тебя закончились на ударе по затылку. Взрослей! И взрослей быстрее, иначе родители не дождутся твоего возвращения из комы.

Лекс терпеливо смолчал.

— Есть еще кое-какие, совсем уж экзотические пути попасть сюда, но они почти не используются. Те, кто попал сюда так, как я описал, — единственные, кто здесь важен. Считай их игроками. Воинами. А врагами или друзьями — это уж как пойдет. Они создают и меняют эту реальность. Или, если хочешь, реальности. Еще есть сны. Их миллионы. Это тени людей, проекции земных снов в этот мир. Убить человека через сон невозможно именно потому, что он слишком инертен. Почти невозможно. И еще — есть огоньки. Я их так называю. Души умерших, если ты веришь в существование души. Проекции навсегда погибшего разума, если ты хочешь псевдонаучного объяснения.

— Они нападают? — озарило Лекса.

Михаил посмотрел на него внимательно.

— Да, но лишь в первые мгновения, как только ты сюда попал. Если напавший огонек, вернее, его последняя эмоция — страх, отчаяние или злость — окажется слишком силен, а ты — слаб, он может утянуть тебя за собой. Это будет означать, что в реальном мире ты умрешь, а здесь будет бездумно дрейфовать двойной огонек. Две души, два духа, два осколка разума. Если ты победишь, то получишь некую эмоцию, силу, возможность, которую в будущем сможешь использовать. Я называю это фамильярами. Здесь они с тобой с самого начала и до конца. Их нельзя поменять, получить новые, от них не избавиться. Чаще всего, как у меня, у игроков один фамильяр, но я слышал и о пяти разом. Хотя не знаю, как можно такое пережить. Сколько у тебя?..

— Не знаю… Сильно сдавило горло, почти задохнулся. И колено тоже болело, хотя по сравнению с шеей — мелочи.

Михаил покивал:

— Наверное, два. Не знаю, ты позже это определишь, когда чуть освоишься. А огоньки ты можешь собирать и потом. Фамильярами они уже не станут, но дадут нужную здесь силу. Единственный способ поначалу окрепнуть — это собирать огоньки.

— А как? — Лекс огляделся. Как и ожидалось, ни одного огонька в окрестностях он не увидел.

— Потом… Следующий, кто на тебя напал, — пожиратель душ. Это местная фауна. Я же говорил, что все непросто — здесь есть и местная живность. Даже в мире сплошных грез и фантазий. Хотя некоторые считают, что и пожиратели, и демоны, и остальные — не исконно принадлежат этому миру, а всего лишь огоньки, переродившиеся тысячелетия назад. Кто знает. Тут раскопки не проведешь и теорию эволюции на практике не проверишь. Пожирателей можешь больше не опасаться, если только сам за ними охоту не устроишь. Они нападают всегда один раз, в самом начале, после твоего появления, пока игрок слишком слаб. Единственный шанс его одолеть на его территории. Пожиратели, из тех, кто поудачливей, убивают много игроков и могут переродиться в демонов. Вот от них пока лучше прятаться. Но это просто: не высовывайся за свой мирок, и все.

Лекс кивнул. Ему было чем здесь заняться.

— Мне скоро уходить, — заторопился Михаил. — Поэтому коротко, совсем коротко. Как игроки находят друг друга? Не только игроки, то же самое относится и к снам, и к огонькам. Но прежде всего игроки. Они должны быть близко, чтобы тебя обнаружить. Что такое «близко» в нашем с тобой мире? Это значит — близко по месту в той реальности, где ты лежишь в коме, — раз. И это не самое важное. Другие параметры: возраст, язык, стиль мышления, развитость — что даже важнее возраста. Самое важное — эмоция. Твоя развитость не по возрасту позволила мне найти тебя. Обычно я встречаюсь с игроками постарше. Твоя эмоция — редкая, поэтому пока ты легко можешь спрятаться. Ты создаешь, а здесь это умеют на удивление мало людей. Но если в какой-то момент ты впадешь в ярость, то станешь видим для многих других игроков, и так далее. Это все сложно, запутанно, и нет мер и весов, и не напишу я тебе таблицу коэффициентов, позволяющую найти кого-то, кого ты хочешь найти. Но главное, улови суть!

Лекс кивнул. Не впадать в ярость — это было легко. Он в нее никогда не впадал, хотя помнил ту эмоцию, что пришла вместе с болью в колене.

— Пойми, здесь на самом деле нет миль. Даже нет часов и дней. Если ты сумеешь это захотеть, то окажешься на вершине того пика, — Михаил указал пальцем на самую дальнюю гору, ненадолго освободившуюся от облаков, — через мгновение. Но при этом будешь искать меня целую вечность и не найдешь никогда. Я знаю, как закрываться. Ты — не знаешь. Этому надо учиться. Но у тебя есть другая сила.

Михаил присел рядом с Лексом и коснулся пальцами его бицепса.

— Мышцы здесь — ничто. А вот твое воображение, умение создать подобный мир вокруг себя — это главная сила, которая здесь важна. Но не единственная. Некоторые берут умением сосредотачиваться. Другие — спонтанностью. Пока просто знай — чем четче ты рисуешь свой мир, тем меньше шансов у нападающего тебя достать.

— А зачем? — Лекса волновал лишь один вопрос. Хотя он догадывался, что будет звучать глупо. — Зачем нападать?

Михаил кивнул, понимающе и с сожалением на лице.

— Взрослей, Лекс. Помни: почти все приходят в этот мир с болью. Даже хорошие люди здесь часто становятся монстрами. Я видел много таких. Здесь плавают мечты убийц, самые безумные из фантазий насильников, ярость падших праведников, не сумевших достучаться до своих богов. Многих меняют фамильяры, даже тех, кто умудряется выжить после встречи с ними. Некоторых отравляют пожиратели. Их яд проникает в тебя, и ты сам становишься подобен демонам. Но большинство попавших сюда готовы к злу изначально. Слишком легко принимают правила игры. Слишком увлеченно в нее включаются. Главное — помни, что ты — это ты. Чувства этого мира иногда не выдумка, но огоньки — последние мысли и эмоции умерших людей. А эмоции умирающих редко добры. Но если добро здесь можно творить только из зла, придется тебе этим заняться.

— Мне?!

— Тебе, мне, всем нам… Ладно, хватит пока. Пора уходить. А ты прячься. Собирай огоньки. Когда увидишь — поймешь, что это такое. Но не думай, что это светлячки над болотом — внешне они какие угодно. Я вернусь, как только смогу. Спасибо за дерево, не знаю, как называется. Отличный защитник будет у дома.

— Дуб. Дерево называется дуб.

— Дуб? Хорошо. Недостатки городского воспитания, знаешь… Рисуй свой мир как можно четче. Все, что ты представил в своем мире, очень сложно изменить. Смотри.

Михаил подошел к булыжнику, созданному Лексом неподалеку, и с трудом отвалил его в сторону. Оказалось, что прямо под булыжником, неизвестно сколько веков, лежал огромный меч. Совсем заржавевший, но все еще опасный.

— Видишь? Поэтому те, кто не уверен в себе, создают очень простые миры. В них легко попасть, но непросто что-то изменить внутри — потому что нет пространства для маневра. У тебя — другая проблема. Под любым камнем враг может положить себе отравленный нож. Это одна из самых простых уловок. Учись. Удачи тебе, Лекс!

Михаил подошел ко рву и прыгнул в воду. И исчез, как только Лекс потерял его из виду. Мальчик это почувствовал. Чужое присутствие просто пропало. Он оказался в своем мире в полном одиночестве. Снова.

Лекс удивился, насколько много ему понадобилось сил, чтобы заставить исчезнуть ржавое оружие, созданное под его камнем, но не им. Для сравнения он стер и камень. И это было просто.

Глава 5

Субаху

Сияние его величия распространялось и накрывало все вокруг.

После того как он сумел справиться с силой, полученной от того заблудшего, его сияние должно было проникнуть в самые отдаленные места этого мира. Высветить в нем нирвану. Показать дорогу к ней.

Или, по крайней мере, защитить от новых нападений.

Ожидание новых испытаний оказалось не таким уж и скучным.

Субаху чувствовал, как мощь буквально распирает его, и несколько раз порывался встать и пойти вперед, навстречу новым испытаниям. Реальность этого мира очень хорошо подчеркнул порез от меча. Ему было тяжело удержаться от действий, настолько реалистичной казалась здесь материальная составляющая.

Но Субаху знал, что как только встанет на путь физической силы, то проиграет. А ему нужно было не насладиться своим текущим состоянием, а прийти к нирване.

Поэтому он сидел и медитировал, ожидая знаков.

Потом стали появляться тени. Их привлекало сияние, что распространяла душа Субаху вокруг себя, он знал. Это и был еще один знак. Тени метались на границах его владений, на краю света, боясь приблизиться. Больше всего они были похожи на полупрозрачный черный шелк, мягко летящий в воздухе, в белизне его сияния.

Иногда то одна, то другая все-таки приближалась, и Субаху принимал их. Так же, как простил и проглотил ракшаса, так же, как соединился с заблудшим монахом. Уже после первого слияния он понял, что это души погибших людей. Слишком слабые, чтобы искать дорогу в нирвану самостоятельно. Слишком слабые, чтобы хоть когда-то достичь ее, сколько бы раз им ни давался шанс. Поэтому они и приходили к нему. Для того чтобы, пусть и в неполноценном, бессознательном состоянии, но достичь нирваны вместе с ним.

Так что — это был знак. Знак того, что Субаху на верном пути. Раз у него все больше и больше попутчиков, значит, наверняка путь есть, что бы там ни говорил монах.

Каждая тень добавляла Субаху новых сил. Совсем немного — едва заметно по сравнению с силами ракшаса, и совсем уж мизер, если сравнивать с тем, что оно получил от монаха. Но они приплывали, эти тени, одна за другой. А у него была впереди вечность, чтобы собирать их.

Раз все равно никто не спешит впускать его в нирвану, значит, можно поднабраться сил, чтобы ворваться в нее, если понадобится, разрушив все барьеры и одолев любое сопротивление.

Этот мир нравился ему все больше и больше. Он даже думал, что, возможно, это если и не нирвана, то неплохое место для отдыха. Совершенствования. Анализа всех своих достижений.

Лекс

Он творил с такой скоростью, словно боялся, что вот-вот у него отберут эту новую великолепную игрушку. Возможность вот так, одним мановением мысли, создавать целые миры, от горизонта до горизонта.

Это походило на запой, если бы он не был слишком молод и мог сравнивать. Из того, с чем он мог сравнить, это больше всего напоминало ему те дни, когда он только-только установил «Paint» на компьютере отца, с его разрешения, конечно. Но вот пробираться тайком в библиотеку-кабинет и ночи напролет рисовать на компьютере — на это Лекс разрешения точно не спрашивал. Потому что знал, что такого разрешения никто не даст.

Затем, позже, он слегка успокоился, и компьютерная графика стала выходить из-под его руки и днем, оставляя время на сон. Нашлись новые увлечения — как раз тогда их начали плотно обучать работе с маслом, так что рисунки на жестком диске отца стали появляться реже.

Но все же появлялись. Иногда Лекса так захватывала какая-нибудь новая идея, что даже отцу, пришедшему с работы, не сразу удавалось отогнать его от машины. До серьезных скандалов не доходило, но эта позиционная борьба за компьютерные ресурсы в отдельно взятой квартире в конце концов заставила отца пообещать сыну собственный десктоп. На день рождения. Следующий.

Теперь еще придется побороться за то, чтобы он наступил.

Так вот, сейчас Лекс дорвался.

Внутренний двор его замка окружала открытая галерея, отделенная от двора лишь арочными колоннами. В углу, недалеко от ворот, ведущих к откидному мосту, в тени этой галереи, появилась еще одна дверь. Подобная остальным в замке — деревянная, окованная стальными полосами. За дверью тоже все было как обычно, как полагается в средневековом замке: низкий коридор с потолком-аркой, полностью выложенный из темно-коричневого, тонкого, значительно тоньше современного, кирпича. Такой Лекс видел на фотографиях развалин древнеримских построек.

Коридор, недлинный, вел ко второй двери, а вот она отличалась. Эта дверь больше походила на шлюз космического корабля, каким-то образом свалившийся на голову местному феодалу. А феодал додумался использовать его по назначению. Маловероятно, но возможно.

Лексу претила мысль мешать разные стили и эпохи в одном месте. Разным картинам нужны разные рамы. Старым маринистам — тяжелые и дорогие, с завитками. А сюжетам из «звездных войн» предпочтительно подбирать что-нибудь посовременнее. Поизящнее. Потоньше. Чтобы лучше смотрелись в современном интерьере.

Именно поэтому и появился этот коридор. Не коридор — переход от одного творения к другому. И шлюз, спрятанный в темной глубине замка, оказался разумным компромиссом.

Когда Лекс подходил к двери-шлюзу, она открывалась сама. Отмыкались блокирующие замки, и шлюз лепестками распадался в разные стороны, позволяя хозяину очутиться в своем новом творении. Из коридора через открытый шлюз можно было попасть на лестницу, ведущую наверх. Невысоко, где-то метра на два.

А наверху был целый новый мир!

Площадка, куда выводила лестница, квадратная и совсем небольшая, состояла из сплошного черного, чуть блестящего камня и была окружена водой со всех сторон. Такой же черной, как и камень. И поначалу, если не приглядываться, эти две поверхности почти сливались, хотя площадка поднималась над водой сантиметров на двадцать.

Лекса пока не интересовала поверхность этого мира, поэтому она целиком состояла из воды. От горизонта до горизонта — черная вода, зеркало и больше ничего. Но он учел рекомендации Михаила, и воды эти были неглубоки. Всего лишь несколько сантиметров, только чтобы прикрыть такой же черный, как и площадка, камень, из которого состоял весь новый мир. Прикрыть камень и оттенить то, ради чего Лекс создавал это место.

Иногда он спускался с площадки и бродил прямо по воде, чтобы лучше понять игру света, сложных теней и того, как отреагирует его творение на медленные, неторопливые круги, расходящиеся от каждого шага в бесконечность горизонтов.

А над этими горизонтами, сквозь пространство, летели планеты. Огромные, слишком близкие, чтобы на небе оставалось много свободного места для звезд. Ближайшая из соседок черного мира воды занимала четверть сектора, который Лекс как раз сейчас заканчивал. А перед ней летела маленькая луна. Той планеты — не этой. Она была ближе, чем ее хозяйка, но даже не пыталась загородить королеву нового неба. Ей удалось лишь слегка, не полностью, прикрыть одну из далеких гор соседки.

За первой, почти наполовину спрятавшись за ней, летела еще одна планета. Она была дальше и чуть меньше ближней, но все же и она была огромна. На небе планета занимала места раз в пять больше земной луны.

Лекс подумал и дал планетам имена. Хозяйка — громадина, заслонившая небосклон. По-простому — луна Хозяйки, что осмелилась вылезти вперед. И Кирпичуха. Последнее имя было не совсем верно. Пока. До нужного оттенка Лекс ее еще не довел. Цвет был коричневый, но он бы предпочел видеть его более красноватым. Просто сейчас мальчика значительно больше заботило другое — источник света. Откуда-то слева еще не поднявшееся из-за горизонта светило должно, просто обязано было правильно освещать эти планеты. Все три.

Лекс обернулся. Четыре. Сзади в одиночку разукрашивала свою часть небосвода еще одна — больше всего похожая на земную луну. И ее тоже надо было брать в расчет.

Статичный источник у него получался, но как только мальчик углублялся в движение, картинка слегка разъезжалась.

Лекс прикрыл глаза. Представил, как на уроках, абсолютно серые шарики на железных кольцах. Как они вращаются вокруг своего солнца. Как притягиваются и отталкиваются друг другом. Прокрутил эту картинку несколько раз, пока свет в его голове перестал сбиваться и терять то одну планетку, то другую. И лишь после этого снова открыл глаза.

Здесь все было посложнее — на каждой из тех планет, что он видел, был свой рельеф. Поверхность своего цвета. От светло-стальной у Хозяйки до соответствующей у Кирпичухи. Но теперь, как только в голове уложился порядок движения, сразу стало проще.

Последним штрихом Лекс поднял вблизи горизонта гору. Одну и не такую уж высокую. Хотя ее неглобальность выглядела таковой лишь отсюда. Как-то ему претила мысль о том, что ничто на его планете не будет возвышаться над черной водой.

Мальчик кинул камешек в воду, внимательно следя за расходящимися кругами. Как в них изламываются отражения планет. Лун. Множества звезд, пытающихся выглянуть из-за захвативших монополию гигантов. Звезды тоже давно сложились в сложный узор, местный аналог Млечного Пути. Он начинался где-то за спиной Хозяйки и резал надвое все небо. На две неравные половины. Миллионы звезд, настолько ярких, что даже отраженный свет от Хозяйки и Кирпичухи не способен был их заглушить.

Волна ушла к горизонту. Лекс удовлетворенно кивнул и спрыгнул вниз, обратно к шлюзу. У него появилось еще несколько идей по поводу долины среди гор, и ему не терпелось их реализовать.

* * *

На этот раз гость оказался ближе. Лекс почувствовал его сразу, лишь только закрылся шлюз за спиной и он подошел к двери во двор замка.

— Ты где был? — растерянно спросил Михаил, когда они встретились в том же месте, под дубом, у моста.

— Здесь, — недоуменно ответил Лекс. — А что?

— Как здесь?! — растерянности в голосе Михаила хватило бы на двоих. — Не было тебя здесь! Знаешь, как сложно найти мир, в котором нет хозяина? Только дуб и помог. Я его хорошо запомнил, сумел привязаться. Но когда шел, думал, что ты уже погиб.

— В смысле «погиб»?! Как бы ты попал ко мне, если бы я погиб? Я запутался, — честно признался Лекс.

— Ну попал бы… Сразу тебе скажу, я так и не разобрался, что первично, а что вторично. Но мир здесь, будь то крохотный подвальчик или целая долина, как у тебя, любой из них существует и без хозяина. Его можно найти, если раньше ты в нем бывал. Или, может, тебя в него кто-нибудь приведет. Таких пустых мест здесь множество, я видел некоторые. Ты можешь найти хозяина, а можешь просто найти мир. Но только если видел его до этого.

— А как же ты узнаешь, что это именно тот мир?

— Обычно именно тот. Хотя бывает, кое-кто и блуждает, создавая свои собственные фантазии. Но это легко проверить — всегда можно назначить встречу в одном месте. Если это тот мир, который существовал, то встреча состоится.

— А если нет?

— То каждый придет в свою собственную фантазию, и они не встретятся. Я пришел сюда, хотя тебя здесь не было, но пришел правильно.

— Интересно было бы найти забытый мир, — подумал вслух Лекс.

— Это невозможно, — тут же сказал Михаил. — Никак. Все, что нас окружает, основано лишь на нашем воображении. Ты никогда не узнаешь, нашел ли ты чужой забытый мир или просто создал свой.

— Узнаю, — уверенно сказал Лекс. — Вот это-то я точно пойму сразу.

— Да и потом, — почти не слушая его, продолжил Михаил, — поверь, в этом нет ничего интересного. Большинство мест, созданных людьми, настолько ничтожны и неинтересны, что там не на что смотреть. Почти все просто воспроизводят свои квартиры, дома, города, если хватает сил. Сплошное убожество! Таких долин, как эта, я не видел здесь ни разу. Так что поверь, ничего интересного.

Лекс хотел было сказать, что долиной дело не ограничилось, но промолчал. Интересное наблюдение. Михаил не смог его почувствовать в мире Хозяйки и Кирпичухи. Значит, в нем можно было прятаться. Наверное, можно…

* * *

— Я ненадолго. Мне нельзя надолго. Сделай вон там домик. — Михаил ткнул пальцем в долину.

— Какой домик? — не понял Лекс.

— Ну такой, — Михаил развел руки в стороны, — некрупный такой домик, сельский, простенький. Но только внутренность оставь мне. Мне необходимо, чтобы я мог где-то здесь что-то создавать. Ты тут все так продумал, так четко все представил, что мне и приткнуться-то почти некуда поблизости… Создай. Мне нельзя надолго уходить.

Лекс понял, чего хочет его гость, и быстро поставил рядом с дорогой дом. Трактир. Простой, бревенчатый и одноэтажный, с большим двором и дверьми, приоткрытыми и скрывающими за собой темноту. Словно в отместку за то, что ему нельзя было продумывать внутреннее убранство, он тщательно прорисовал каждую деталь, каждую мелочь вокруг дома. Прислоненный к стене конюшни старый хомут, ржавую подкову, валяющуюся у крохотной кузни. Совсем маленькие окна, почти не пропускающие внутрь трактира солнечный свет, и то, что одна ступень на крыльце, средняя из трех, совсем расшатана. Доска на ней вот-вот подломится под очередным посетителем, если тот окажется потяжелее.

— Ты решил дать мне серию бесплатных уроков? — спросил Лекс, пока накидывал деталь за деталью.

Михаил, отвернувшийся, чтобы не мешать изменениям, неопределенно качнул головой.

— На самом деле пока что ты отплатил мне более чем достаточно. Этот дуб… Ты не представляешь, насколько сильны такие образы, насколько они укрепляют твой собственный мир. Позволяют чувствовать себя спокойнее. А вообще-то я всегда так делаю. Считай меня пацифистом. Но убивать всех, кто слабее тебя, чтобы выжить здесь… Еще в самом начале я решил, что лучше подохну. И знаешь — не прогадал. Сейчас я умею многое, на что не способен никто из самых сильных моих врагов.

— У тебя есть враги?

— Враги здесь есть у всех. У тебя, у меня, у всех. Разница лишь в том, что я своих — знаю. А вот ты своих — пока еще нет…

— Готово.

Михаил обернулся, посмотрел на дом и удовлетворенно кивнул.

— Все, что внутри, — мое, — напомнил он.

И дверь таверны тут же открылась полностью. Кто-то открыл ее изнутри.

На свет вышел рыцарь. Не совсем подходящий по внешности средневековому европейскому замку. Вообще неподходящий ни к какому историческому периоду, потому что одежда на нем представляла собой чудовищную смесь японских мотивов, чисто европейских плюмажа и гербового щита, а меч при этом больше походил на мечи варваров. Огромный и абсолютно неэстетичный, такой меч мог нести только великан. Впрочем, рыцарь тоже оказался немаленьким. Он едва протиснулся через дверь таверны, ему пришлось сильно наклониться, чтобы выбраться наружу.

Лекс усмехнулся.

— Что? — обиженно отреагировал Михаил. — Ну не у всех же твой талант.

Рыцарь ступил на крыльцо, и конечно же под ним тут же провалилась полусгнившая ступенька.

— Это ты специально? — подозрительно спросил Михаил.

— Нет, — Лекс помотал головой. — И в мыслях не было. Просто… я так видел.

— Ага, — глубокомысленно заметил Михаил. — Задираем нос. Художники, так сказать.

Рыцарь высвободил ногу из дыры и двинулся в их сторону.

— Уничтожь его! До того, как он дойдет до тебя. Если дойдет — убьет. И я не смогу его остановить.

— Зачем?

— Это урок. Ты забыл: я даю бесплатные уроки. Не теряй времени! Если что — я под деревом.

С этими словами Михаил беззаботно плюхнулся на землю и прислонился к дубу.

Лекс пожал плечами.

Сначала он попробовал в лоб: просто стереть рыцаря из этой реальности. Но чужое творение не хотело покидать мир долины.

Михаил под деревом усмехнулся:

— Ты, конечно, в своем доме, но не забывай, что силенок у меня побольше. Ты еще в штыковую пойди!

Лекс махнул рукой, указывая на рыцаря, и откуда-то из глубин замка, невидимые лучники выпустили тучу стрел. Вся таверна оказалась буквально изрешечена стрелами, они нашли каждое бревно. Немало из них попало и в мишень.

Рыцарь остановился, его колени подогнулись, и мертвая кукла упала.

— Почему он не исчезает? — спросил Лекс.

— А должен? — удивился Михаил. — Что это за фантазии? Потом почистишь.

Из двери таверны, по дороге выломав из косяка стрелу, вышел еще один рыцарь, почти полностью напоминающий первого. С фантазией у Михаила точно была напряженка.

— Это — рыцарь-вампир. Стрелами его не взять.

— Почему — вампир?!

— Я так вижу, — важно ответил Михаил.

Рыцарь осторожно спустился с крыльца и двинулся в сторону Лекса.

* * *

Между таверной и мостом лежало уже с десяток кукол в доспехах, когда Михаил поднялся.

— Ладно, мне пора. Ты быстро схватываешь, но все же тебе надо поднабраться сил. Напоследок — вот тебе еще трое. С этими справляйся без меня. Заодно поймешь, как это работает. И не забудь потом убрать таверну.

— Опасно оставлять другим лазейку?

— Ага. К тому же она здесь совершенно не к месту. Выпадает из пейзажа.

— Но рыцари же исчезнут, как только ты уйдешь? — уточнил Лекс.

— Это кто тебе сказал? — полюбопытствовал Михаил. — Вот я и говорю, поймешь. Успехов!

Михаил исчез, а трое рыцарей двинулись в сторону Лекса. Исчезать из его мира вместе со своим создателем они совершенно не собирались.

Мальчик вздохнул. На стене его замка взводились несколько скорпионов. А сам он, в отсутствие свидетелей, вполне мог позволить себе небольшую яму-ловушку прямо на пути излишне прямолинейного движения рыцарей. Так что вздыхал он не по поводу этих трех. Вздыхал он по поводу остальных, уже лежащих на земле. Теперь придется всех их убирать. За исключением того, кого ему представили вампиром, — он и так хорошо горел, и Лекс рассчитывал, что вымышленный вампир сумеет догореть самостоятельно.

Вот остальных убирать ему. А мальчик на примере ржавого меча, уже знал, как нелегко убирать из своего мира что-то, придуманное кем-то другим.

Павел

Сегодня он был бодр, сосредоточен и жизнерадостен. Это заметил даже отец, обычно вообще не обращающий никакого внимания на состояние сына. Заметил и решил поговорить с потомком, приобщиться к его активности. Стать с ним на одну ступеньку.

— Слышал? Автобус сгорел неподалеку. Дотла, со всеми пассажирами.

Не лучшая тема для общения, спросите любого. Но Павлу было все равно.

— Не слышал, — покачал он головой. — Ужас. И сколько там было?

— Не знаю, — равнодушно сказал отец. — Полный. Человек двадцать. Просто рядом совсем, прямо у того места, где мы на дорогу из поселка выезжаем.

Разговор, как всегда, ни о чем. Павел бы забыл все сказанное, не выходя из-за стола, если бы его не накрыло некое странное чувство. Сопричастности?.. Словно он проходил мимо того самого автобуса и получил свою порцию смертельных ожогов.

Боль в предплечье показалась настолько сильной, что ему даже почудилось, будто кожа на руке начинает пузыриться от огня. Павел слегка дернул головой, избавляясь от наваждения, и все же сделал то, что делал всегда в подобном случае, — забыл о разговоре.

Хороший все-таки товар. Отруб, конечно, оказался длинноват. Такого с ним еще не было, чтобы так надолго вылететь в астрал, но оно того стоило. То ли спал, то ли не спал, но сейчас в нем бурлило столько энергии, что Павел не знал, куда ее девать. Сознание выкристаллизировалось в идеальное состояние. Казалось, что сейчас он заранее выиграет любую шахматную партию.

— Побегу, а не то опоздаю, — туманно кинул Павел, даже не утруждая себя правдоподобностью. Потому что знал: его все равно никто не слушает — так, вполуха. Впрочем, его это вполне устраивало.

— Машина как? — неожиданно поинтересовался отец. — Тянет еще?

— Ну… так. Физически тянет, конечно, морально слегка отстала. Но это ничего.

— Ладно, давай время выберем — съездим в салон.

— Отлично, пап, спасибо! Очень тебе благодарен. — Это было сказано искренне. Еще бы! То не допросишься, то подарки просто валятся с неба. Наверное, отец чувствует, что сын у него растет. Не просто подрастает, а становится серьезным игроком. А отец у Павла неглупый, знает, что сильных лучше держать в друзьях. И сын — не исключение.

— Все, убежал. Обсудим бюджет и варианты вечером, о’кей?

— Конечно.

Безразлично поцеловав мачеху в щеку, Павел выскочил наружу. Мачеха, впрочем, тоже практически не отреагировала, лишь так же безразлично эту щеку подставив. Она была умна и не пыталась лезть к Павлу с попытками сблизиться. К тому же у нее всегда находились занятия поинтересней.

Ну и конечно, Павел этому только радовался.

Промокашка была отличная. Его сверлила настойчивая мысль, что надо взять еще, именно из этой партии. Похоже, пропитка была не чистой «кислотой», а с какими-то экспериментальными добавками, катализаторами процесса, и это существенно усилило эффект.

Павел поехал сразу на точку. Единственное, чего он не понимал, так это зачем ему вся партия? Не то чтобы он спорил сам с собой, но назойливая, бьющаяся в голове мысль, что надо скупить все, что есть, не давала покоя. Она казалась… странной. Чужеродной. Хотя и ее вполне можно было объяснить.

Павел перехватил приятеля по дороге. Одного из его обновленной команды.

— Чего, куда? — спросил Сергей.

— Давай к «банкиру» заедем, хочу у него еще с той партии «серферов» взять.

— Давай, — охотно согласился Сергей. Он пользовался услугами их дилера дольше, чем Павел. Собственно, он и представил Павла «банкиру». И лишний раз съездить за товаром ему было только в радость. — Сразу и попробуем?

— Не, — покачал головой Павел. — Эти «серферы» такой «трип» организовывают, что на это надо несколько часов выделять. Так что я — пас. Вечером, дома, когда прислуга успокоится.

— А чего Филателист не предупредил тогда? Так, может, по таблетке пока? — тут же предложил приятель. — У меня есть.

— Сергей, — ухмыльнулся Павел. — Держи себя в руках. Чего ты как нарик какой, с утра пораньше? Таблетки, сам знаешь, вечером, под девочек. Сейчас-то чего даром гаишникам кровь портить? Да и отец вроде на новую «точилу» раскошелиться собрался, сейчас лучше не нарываться.

— Ну ладно, а ничего бы так «качели» у тебя получились, — тут же сдался Сергей. Он был вообще парень покладистый. Если его не зажимать совсем уж сильно. А таких банальных ошибок, которые может наделать только совершенно не разбирающийся в основах управления лидер, Павел себе не позволял.

* * *

Филателистом дилера звали не напрасно. Он действительно и всерьез увлекался марками. Настоящими. Всегда носил с собой целый альбом. И, насколько мог судить Павел, некоторые из марок в этом альбоме действительно были и старыми, и редкими, и дорогими. А некоторые продавались в случае чего прямо из альбома и шли очень хорошо, хотя в их художественной ценности Павел сильно сомневался.

Приятели застали дилера там, где и можно было его найти в это время дня, — в тихой кафешке недалеко от дороги. С чашкой кофе на столе, аккуратно поставленной рядом с газетой. Сам Филателист в это время нежно переворачивал страницы своего альбома, рассматривая то ли марки, то ли… марки.

— Случилось что? — беззаботно спросил дилер, противореча своим тоном своему же вопросу. Тон показывал, что у него настолько все повязано, что случиться ничего не может в принципе.

— Да нет, — присел рядом Павел, — ты отбанкуешь сегодня?

— Как всегда? — расслабленно поинтересовался дилер.

— Нет, — мотнул головой Павел. — Тех «серферов», последних, у тебя много еще? Хочу все забрать.

— Что, экспонат такой хороший оказался? Или хочешь сам за реализацию взяться?

— Да так и не скажешь. Просто в душу легло. Сам знаешь, как это бывает. Чувствую — это мое. Боюсь потерять. Так как, скинешь?

— Почему нет? Забирай. С собой у меня три полоски по три. Хватит?

— Ты не понял, Филателист. — Павел наклонился вперед и понизил голос. — ВСЮ партию. А эти, я, конечно, сейчас и заберу. Когда подгонишь остальное?

— Скидку хочешь?

— Конечно, хочу. Но жать тебя не буду.

— Ну есть еще… десятка два полосок. Эта партия мне вообще случайно залетела.

— Заберу, — кивнул Павел. — Подвози. И узнай все же, что да как и можно ли раздобыть еще, на будущее.

— Ты как агент под прикрытием прямо, — ухмыльнулся Филателист. Ухмыльнулся расслабленно, но глаза его при этом стали колючими.

— Ты же знаешь, что мой папа делает столько денег, что я в жизнь на мелочь размениваться не буду. Просто говорю — в душу легло. Поговори. Я лишнего не спрашиваю, готов все брать через тебя.

— Ладно, вечерком подбирайтесь. Туда, — Филателист неопределенно махнул рукой в сторону. Место знали все. Покопался у себя в альбоме и положил на стол конверт. — На это цена та же. На остальное — пять процентов сброшу.

Павел убрал конверт со стола, переждал, пока подошедший официант унесет пустую чашку из-под кофе, и отдал деньги. Поднялся с места.

— Не волнуйтесь, я расплачусь, — благосклонно попрощался Филателист.

Павел пожал плечами. С учетом того, что они так ничего и не заказали, Филателист был безумно щедр.

Уходя, Сергей поднял руку, сжатую в кулак, в извечном приветствии всех борцов этого мира, и вместо «no pasaran» произнес:

— Turn on, tune in, drop out![1]

— Детский сад, — пробормотал Павел. Тихо, так чтобы Сергей его не услышал. А вслух добавил: — Ты просто современная Долорес Ибаррури. Далеко пойдешь.

Сергей смущенно улыбнулся. Павел никогда не забывал зарабатывать дополнительные очки лидерства. Лишними не будут.

Когда они садились в машину, в его голове бился один-единственный вопрос: зачем все-таки ему такое количество замечательных «серфингистов»?

Часть вторая

Армии снов

— …Если б он не видел тебя во сне, где бы, интересно, ты была?

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Глава 1

Лекс

Когда стемнело, светлячки облюбовали дуб. Странные такие светлячки, летающие вокруг дерева, водящие вокруг него свои незамысловатые хороводы. И совсем не обращающие внимания на все остальное вокруг.

Пока что их не привлекала ни вода из реки или рва, ни осенняя трава, ни нагретые только что ушедшим солнцем стены замка. Лекс сидел на парапете одной из смотровых башен, сложенном из камня, и точно мог сказать, что затея с согревающим солнцем была ненапрасна. Сидеть на теплом парапете было значительно приятней, чем на холодном.

В жизни бы такую красивую и ласковую осень! С такими яркими цветами, теплым, но нежарким, солнцем, с чистотой и сухим проселком, уходящим вдоль реки в холмы. Булыжник на дороге лежал лишь до первого холма — только там, где во время дождей дорогу могло сильно размыть. Дальше камни, почти полностью ушедшие в землю, поросшие травой, уступали дорогу простой пыли.

Спать Лексу не хотелось совсем. Возможно, здесь и не надо спать? Было бы здорово! Но он бодрствовал уже слишком долго, и его сознание начало понемногу туманиться. В мыслях не было прежней ясности, а в образах — отточенной изначально красоты, которая оказалась бы достойной того, чтобы воплотиться в этом мире. Мирах…

Поэтому мальчик просто сидел на теплых камнях и смотрел, как по его желанию, замыслу, совмещенному с реализацией, медленно заходит солнце, темнеет. Наступает ночь, как полагается, со звездами, с полной луной, освещающей долину не хуже дневного брата.

А потом появились светлячки. Чужие. Не его задумка. Лекс им обрадовался, потому что именно в этот момент размышлял о том, как сейчас ведет себя его собственное тело. Сколько раз за это время он сходил под себя? Плачет ли мать у кровати? Ругается ли с врачами отец? Алексей наверняка где-то в больнице, возможно, даже очень неплохой, раз до сих пор жив. Но это не меняло того факта, что он не имел ни малейшего контакта со своим телом. Не мог послать никакой весточки о том, что не просто жив, но и чувствует себя на самом деле прекрасно.

Сколько таких, как он, разбросано по стране? По миру? Все ли они здесь или только некоторые? Есть ли шанс вернуться назад? Наверняка есть. Но есть ли шанс вернуться, запомнив все произошедшее в этом мире?

Его тело должны переворачивать? Иначе ведь он опухнет, затечет и все равно умрет. Какая-нибудь медсестра должна убирать за ним испачканные простыни, или ему надели подгузник? Неприятно. Но он бы предпочел подгузник. Все-таки тогда за ним было бы попроще следить…

Светлячки прилетели вовремя, оторвав Лекса от невеселых мыслей. Сначала появился один, робко вспыхнул между холмов, понемногу приблизился и сел на ветку дуба. Посидел, а потом заплясал среди деревьев. За ним появилось сразу несколько, в разных местах долины, начиная сиять, словно только родились.

Или только что умерли.

Несложно было понять, кто это. Те самые огоньки, упомянутые Михаилом. Умершие, которых надо собирать, чтобы стать сильнее.

Но Лекс не торопился. Ему нравилось наблюдать за их мерцающим, хаотичным движением. Он решил подойти поближе лишь тогда, когда вокруг дерева их собралось с полсотни, не меньше. Рассмотреть, что представляют собой светлячки вблизи.

Мерцающее освещение пронизало крону дуба. Как новогодние деревья, увешанные гирляндами с крохотными диодными лампочками. Только здешние лампочки еще и летали. Пересаживались с ветки на ветку, падали почти до самой земли или взмывали вверх, чтобы получше осветить верхушку дерева, теряющуюся в ночи.

Лекс подошел и поднял руку ладонью вверх. На ладонь тут же уселся один из светлячков-исследователей. Посидел немного, а затем вдруг растворился, будто всосавшись в руку. Кожа на ладони на несколько мгновений осветилась тем самым, светлячковым светом, подчеркивая красным мелкие сосуды, оттеняя каждую линию. А потом светлячок пропал окончательно, оставив Лексу лишь легкий прилив сил, смешанный с грустью прощания.

И мальчик как-то сразу понял, что этот человек умер спокойно. Может быть, в кровати от старости, может, как-то еще. Но мирно и спокойно. Почти без боли.

Лекс отступил назад. Он не хотел собирать светлячков в себе. Ему они нравились и так — кружащиеся вокруг дерева, веселящиеся, свободные. Может быть, кто-то из них обладал хотя бы толикой сознания тех людей, чьими осколками они являлись? От чего это зависело? Лекс не знал. Да ему это было и неважно. Сейчас он просто наслаждался зрелищем.

* * *

Когда Михаил появился в следующий раз, то светлячки привлекли его внимание в первую очередь.

— Это что? — спросил он, но чувствовалось, что догадывается, каким будет ответ.

— Как «что»? Огоньки, о которых ты говорил.

— Интересные у тебя все же образы, честное слово. Знаешь, как они выглядят у меня? Как лампочки. Такие крошечные матовые лампочки, едва видные даже в темноте. Но свет у них отчетливый и яркий. А у тебя — светляки. И свет такой, будто из сказки. Так и знал, что ты представишь себе их как-то иначе, даже не хотел говорить свое название, чтобы дать тебе возможность выдумать их внешний вид самостоятельно.

— Думаешь, если бы ты не назвал их «огоньками», я бы увидел их как-то иначе?

— Да теперь и не узнаешь, — усмехнулся Михаил. — А чего ты их не собираешь?

Лекс пожал плечами:

— А надо? Что будет, если я их не соберу?

— Для тебя или для них? Для них — не знаю, соберет кто-нибудь другой. Ну или будут вечно блуждать по местным мирам самостоятельно. Для тебя — настигнет кто-то более сильный и проглотит, не пережевывая.

— Смотри, — не стал спорить Лекс. — Вот три рыцаря и вот еще три.

Из ворот замка вышла шестерка рыцарей. Эти были одеты как надо — нормальные рыцари в средневековых доспехах, без излишеств, но и без смешения эпох и государств.

Доспехи одной тройки строго поблескивали темно-серым, у второй цвет металла склонялся к синеватому.

— Ну?

— Это абсолютно одинаковые рыцари. Только что созданные, с пылу с жару. Как ты считаешь, кто из них выиграет, если они будут драться друг с другом?

Михаил пожал плечами:

— Случайность. Кто угодно.

— Ладно, — кивнул Лекс и приказал воинам начать поединок.

В трех схватках в итоге победили синие — на их счету оказалось две победы. Ну почти две, потому что один из синих остался без руки, но врага все же одолел.

Лекс махнул рукой, отсылая рыцарей назад в крепость. Уходя, они захватили с собой и безжизненные куклы тех, кому в этой схватке повезло меньше.

— А теперь совсем новые тройки, — провозгласил Лекс. — Но один нюанс. Я тут поупражнялся и научился подсаживать рыцарям светлячков. Так что у серой тройки теперь будут псевдодуши, а у синей — нет.

— Параметры эксперимента понятны. — Михаил кивнул. — А как ты додумался подсадить им осколки чужих душ? Я о таком и не задумывался.

— Наверное, ты просто слишком быстро их поглощал?

Воины начали бой одновременно. И одеты, и вооружены они были абсолютно одинаково. Одинакового роста, одинаковой комплекции, даже с одинаковой манерой движений. Различить их между собой казалось невозможным. Тройки отличались только оттенком доспехов, а внутри каждой из них рыцари были неотличимы абсолютно.

Три серых рыцаря победили безоговорочно. У синих явно не было ни одного шанса. Они двигались медленней, реагировали медленней, использовали меньше приемов, а самое главное — они не боялись поражения. Серые тоже не были трусливы, но почему-то оказалось, что для них победить — это почти как выжить. Сохранить осколок души, что еще теплился в виде маленького светлячка.

— Так все-таки это души умерших? — задумчиво произнес Лекс, отправляя серых оттаскивать побежденных за пределы видимости, туда, где они могли исчезнуть чуть легче.

— Или проекции их сознания в эту вселенную. Или матрицы их нейронной структуры в архивированном виде, — пожал плечами Михаил. — Ты ученый? Я — нет. Считай, как тебе будет удобней для выживания. Я лично предпочитаю думать, что огоньки — мои союзники, что они приходят усилить меня для будущих сражений. Остальное — неважно.

Лекс кивнул.

— И вообще, ты тут гладиаторские бои устраиваешь… — Михаил помолчал, потом сбавил тон. — Нет, конечно, очень интересное наблюдение. Спасибо тебе. Это подарок даже лучше дуба. Но я-то пришел не за этим. Забыл спросить: ты спишь вообще?

— Нет. А можно?

— Нужно. Только я вот сплю как кошка — вполуха, вполглаза и недолго. Могу вскочить на любой шорох. Но спать надо. Дурацкая ситуация. Ты вроде как далеко от своего тела, но оно по-прежнему влияет на тебя значительно больше, чем можно представить. Твой мозг привык давать и телу отдых, и себе. И здесь твое сознание, даже лишенное физической оболочки, требует того же. Иначе сдуреешь просто. Плыть все начинает, мутиться. Но долго не спи. Я нашел тебе учителя. Проснешься, попробуй найти меня сам. Если найдешь, значит, тебе уже можно к нему.

— А кто тогда ты?

— В смысле? — смутился Михаил. — А-а… ну не учитель уж точно. Может, играющий тренер? Учить я не умею. У тебя талант, но если заниматься в этом мире чем-то серьезным, то нужны настоящие учителя.

— Ладно. Тогда я пошел спать.

— Хорошо. Только помни: не прикрывай лапкой оба глаза.

* * *

Теперь у реки был свой светлячок. Он исчез и стал рекой, или река стала им.

Лекс пробовал. Пытался хотя бы понять, каким образом может найти Михаила. Вспоминал, какие ощущения испытал, когда Михаил впервые появился в мире долины. А после этого старался вызвать это чувство сознательно. Понять, где его «тренер», за какой горой, сверху или снизу, внутри него или под ближайшим камнем? Но при том, что местная, дичайшая система координат еще не уложилась в голове у Лекса, все попытки оказывались тщетны. Направления «возраст — система ценностей — уровень развития — расстояние до тела — еще сотня НЕ ЗНАЮ ЧЕГО» тяжело было уложить в логику мышления одаренного, но все-таки обычного мальчика. Лекс не считал себя гением. Может, умел рисовать — это да, но это не делало его сверхчеловеком, способным ориентироваться в N-мерном пространстве, где даже отдельные оси координат заданы весьма условно.

Но Лекс продолжал стараться. А так как эти старания занимали некую пассивную часть его разума, заодно успевал придумывать новые дома для светлячков.

Многие претендовали на дуб, но перенаселять его было неправильно, и это понимали даже светлячки. Как говаривали классики, у каждого ручейка и у каждой рощи — свой дух. А у каждого дерева — своя птица. Поэтому дуб достался только одному. Самому, как показалось Лексу, нуждающемуся именно в этом дереве.

Нестрашно, места много.

Хотя и светлячков у него теперь тоже было немало.

Не все из них соглашались на то, чтобы занять предложенное им место. Некоторые прилетали и улетали, исчезали в других мирах. Лекс это видел. Хотя мерцание теперь было повсюду. Речь шла даже не о сотнях — о тысячах!

Лекс научился их различать. Научился за ними следить. Вот один подкрался сзади, но не испугался, когда создатель этого мира повернулся к нему лицом. Наоборот, прибавил скорости и врезался — прямо в грудь мальчика. Из-за одежды Лекс не увидел, стал ли на этот миг прозрачным, засветился ли на мгновение огонек в его сердце, но ткань рубашки все же пропустила слабый свет — вспышку, подтверждающую, что слияние произошло.

Лекс получил крошечную частичку энергии, вместе с еще одной порцией заглушенной, наверное, лекарствами, боли. Он научился, да, научился их различать. Старик, умерший в постели, в окружении родных, возможно медсестер. Скорее всего, женщина, ибо чувствовалась в этом светлячке некая попытка защитить, оградить и приласкать мальчика. Но силы их настолько поверхностны, настолько слабы, что уловить эти ощущения было почти невозможно. Каждый раз Лекс мог поверить, а мог посчитать, что ему просто мерещится. Разница неощутима.

Своих духов получили холмы. И кусты. И ближние скалы. И даже башни крепости — даже на них нашлись желающие. Сложность состояла в том, что Лекс знал, почувствовал сразу, что даже ему будет крайне сложно что-то теперь изменить в этом мире. Поменять течение реки. Или заставить дуб плодоносить яблоками. После того как на защиту вставал дух, даже мастер этого мира оказывался ограниченным в своих возможностях.

Сначала Лекс пытался отбиваться от светлячков, решивших стать его «духами». Это было болезненно, чаще всего неприятно и для Лекса — чем-то напоминало каннибализм. Но светлячки все прибывали и прибывали, и многие из них избирали Лекса. Может быть, считали, что с ним будет веселее. Или спокойней. Или надежней.

Или они вообще ни о чем таком не думали, лишь пытаясь попасть в наиболее знакомую для них оболочку.

Мальчик почувствовал Михаила лишь после того, как обошел почти всю долину, не забравшись разве что на дальние холмы. Просто понял, что точка «неизвестно где — по неизвестно каким координатам» и есть Михаил. И в тот же миг понял, как может отправиться к нему в гости.

Оставалось решить, стоит ли оно того.

Если его «тренер» не лгал, что вряд ли, то в его мире Лекс окажется легкой добычей, улиткой с раздавленной раковиной, не способной противопоставить хищнику абсолютно ничего.

С другой стороны, прятаться в панцире в надежде когда-нибудь из него вырасти тоже не стоило. Кому-то даже в этом мире нужно было довериться. Михаил казался отнюдь не самым худшим из возможных вариантов.

Лекс понемногу взрослел. Как ему и посоветовали.

* * *

Он переместился. Возможно, подобный термин был здесь неуместен, но все же Лекс предпочел его. Мир долины исчез, и мальчик оказался в абсолютно незнакомом месте. Значит, переместился — что же еще?

Но его тело лежало где-то на больничной койке и не шевелилось. Так что, возможно, «переместился» — все-таки неудачное слово. Может быть, правильнее было бы сказать: представил себя в бессознательном бреду в новом месте?

Но тело на больничной койке находилось в больнице, в городе, на планете, летящей вокруг солнца, так что даже его нельзя было считать абсолютно неподвижным. Оно тоже перемещалось, хотя делало это плавней и более предсказуемо, чем неожиданные прыжки между мирами.

Сейчас для Лекса это был всего лишь выбор удобного наблюдателя. Иными словами — с какой точки удобней следить за процессом, чтобы получить максимально полезную для себя информацию. Наверное, полезную для выживания. Он так надеялся.

Поэтому Лекс предпочел выбрать в качестве наблюдателя себя самого. И поэтому он — ПЕРЕМЕСТИЛСЯ.

Увидел он совершенно не то, что ожидал. Никакого простора, никакой долины, леса или пустыни. Хоть чего-то, что он мог бы себе представить.

Он попал в банальное закрытое помещение, замкнутое, с низким потолком, без малейшего намека на окна и всего одной дверью. Вернее, проемом — двери как таковой не наблюдалось. И стены. Стены были до безобразия однообразны. Лекс даже подошел и осмотрел красные кирпичи, кладку, раствор между кирпичами, чтобы понять, что в них не так? Что его раздражает настолько сильно в обычной стене?

— Это из детства, — благожелательно пояснил Михаил, заходя в комнату. — Знаешь, у меня кровать стояла у стены. Дом был хороший, новый такой дом, теплый. Даже простенки были кирпичные, в один слой, конечно. И вот прямо у изголовья штукатурка слегка отвалилась — кирпичей пять, может, оголилось. А родителям все не до ремонта было. Так я каждый день перед сном на эти кирпичи смотрел. После нескольких лет я каждую царапину на них помнил. Каждую каверну в растворе потрогал. У меня на их поверхности иногда целые баталии разыгрывались. Красные шли на белых, потом роботы на людей, а люди на арахнидов. И когда здесь, — Михаил развел руками, — пришла пора создавать надежный дом, я выбрал эти кирпичи. Их-то точно у меня никто заменить не сможет. Мое.

— И повторил пять кирпичей на всю комнату? Стык в стык? — подсказал финал Лекс.

— Во всех комнатах. У меня их немного — всего четыре. И холл — пятый. Там, где твой дуб.

Михаил отвел руку в сторону, предлагая Лексу выйти из помещения.

Мальчик двинулся вперед и через короткий метровый коридор, выполненный все теми же пятью кирпичами, вышел в центр владений Михаила. Туда, куда его «тренер» скопировал дуб.

Здесь потолок был поднят повыше. Достаточно высоко для того, чтобы умудриться разместить под ним целое дерево. Но и тут, так же как и в комнате, всё оказалось покрыто однообразным узором из кирпичей.

Посмотрев на дуб, Лекс понял, о чем толкует Михаил. Это дерево только внешне напоминало то, что стояло у моста в его долине. Оно было… проще. Листьев меньше, меньше цветов осени на них, меньше веток, особенно мелких — крупные ветви Михаил воспроизвел достаточно точно.

Жалкая подделка, сказали бы, говоря в таком случае о картине. Жалкая, неумелая и дилетантская.

Хотя, надо признать, что если бы Лексу пришлось копировать чужое произведение, не факт, что у него вышло бы лучше. Возможно, он не стал бы сглаживать детали, но наверняка наврал бы в чем-нибудь другом.

— И ты все свое время проводишь здесь? — С точки зрения Лекса, это было ужасно. Стены из пяти одинаковых кирпичей. Абсолютно серый бетонный пол. Ни одного окна — им просто некуда было открываться. Теперь вот дуб. Понятно, почему Михаил так долго его разглядывал и так восхищался.

— Ну да. Все, кроме того, что провожу у тебя. Или еще где-нибудь. Весь остаток времени. Хотя не так уж и много остается. Здесь скучно, зато это пространство полностью мне подконтрольно. Меня сложно в нем достать, очень сложно.

— Ты говорил об учителе?

— Да. Куча усилий ушла, чтобы найти его. Но теперь — он твой. Ну почти. Возьми меня за руку и расслабься.

* * *

— Что значит «почти»?

Перемещение оказалось несколько отличным от того, что раньше проделывал Лекс самостоятельно. Просто сейчас не он решал, куда отправиться, вот и все.

Он расхотел задавать свой вопрос еще до того, как его закончил. Произнес его просто по инерции, только потому, что хотел задать еще там, в маленьком собственном мирке Михаила.

Они оказались в пустыне. В чем-то, напоминающем пустыню. Слишком ровная, слишком гладкая поверхность абсолютно белого песка в том месте, где они стояли, не позволяла Лексу поверить, что это место имело хотя бы отдаленное отношение к настоящим пустыням.

Равнина тянулась от горизонта до горизонта, во все стороны. Разве что цвет песка иногда менялся. Где-то он был скорее серым, где-то стальным или желтоватым, разным. Как огромная палитра достаточно нейтральных оттенков, готовых для использования. В дизайне интерьеров, например. Если выбрать консервативного дизайнера, то именно такие тона он бы и предпочел.

— Это значит, что он попросил плату, — ответил Михаил, отвлекая Лекса от рассматривания окрестностей. — Но мне кажется, ты будешь способен ее заплатить. Идем, вон он. Далековато, конечно, но таковы правила. Сложно попасть в чужой мир близко к его хозяину. Слишком большой силой надо для этого обладать.

Михаил шагнул вперед, в сторону крохотной черной точки, едва видной на горизонте.

— Какую оплату? — спросил Лекс, двигаясь за своим проводником, но тут же остановился снова.

Следы Михаила. Они не просто оставались в виде обычных следов на песке. Оказывается, эта идеально ровная песочница была не более чем тонким слоем песка, насыпанным на что-то еще. На что-то вроде каменного основания, но камнем этот материал не был. Больше всего эта подложка была похожа на стекло. На оплавленное стекло темного, почти черного цвета.

Лексу это понравилось. На таком песке можно рисовать. Очень красивые узоры, как в детских игрушках. Он улыбнулся и пошел вслед за Михаилом.

Через несколько десятков шагов понял, что и подложка тоже, в свою очередь, не была одноцветной. Ее оттенок менялся время от времени, иногда плавно, иногда резко, обнажая границу. Базальтовое стекло могло быть и розовым, и черным, и серым. Любым. Иногда его цвет полностью совпадал с оттенком песка, делал их неотличимыми. В других местах диссонанс двух цветов практически кричал.

— Здесь живет художник. — Лекс не задавал вопрос, а высказал свою догадку, практически уверенность.

— Почти, — беззаботно махнул рукой Михаил. — Шевелись, а то дойти не успеем, как придется покидать это место. Вечно времени на дорогу уходит больше, чем на общение.

* * *

Мужчина был одет в простое белое кимоно из хлопка. Грубая материя, Лекс видел рельеф материала даже с нескольких метров, отделяющих его от потенциального учителя. В руке он держал то, что сначала Лекс принял за оружие, — какую-то деревянную палку. Но заканчивалась она кистью, тонкой, небольшой. Не такой, какой красят заборы, хотя и достаточно жесткой.

— Привел, — констатировал Михаил.

Мужчина молча кивнул. Он явно был откуда-то с Востока. Из Японии? Или из Китая? Лекс не смог определить. Ростом, по крайней мере, незнакомец был ненамного выше его.

Учитель, держа в руке свою гипертрофированную кисть, сделал несколько шагов, обходя мальчика по дуге. Нет, маляром он точно не был. Слишком гордая походка, слишком выверенные шаги. Теперь Лекс подумал, что может, это мастер восточных единоборств? Какого-нибудь тайного учения, которое могло ему здесь пригодиться? Было бы здорово. Но кисть? Художник-каратист?..

— Я из Китая, — решил пояснить незнакомец. Слова резанули слух, словно были произнесены так, что мальчик не должен был их услышать. Они казались знакомыми и незнакомыми одновременно. Чужими. Но почему-то все же абсолютно понятными.

— Игры разума, — тихо пояснил Михаил, когда Лекс вздрогнул. — Учитель говорит на китайском, мы на русском. Но ведь ты понимаешь, что никто из нас на самом деле не говорит. Так что мы понимаем друг друга легко. Но продолжаем чувствовать чуждость сказанного. Незнакомость. Иногда даже иной образ мыслей. Привыкнешь.

Мальчик кивнул.

— Я должен проверить, стоит ли тебя учить, — добавил учитель. Видимо, внешний осмотр был завершен.

Китаец повернулся полубоком и поднял кисть. Быстрым тягучим движением, превратившимся почти что в танец с кистью, он нарисовал на песке символ. Иероглиф.

Кисть касалась песка легко, поэтому линия получилась совсем тонкая, не всегда даже пробивающая песок до базальтовой основы. Сложная линия, причудливо меняющая свое направление, делающая где-то ниже центра маленькую петлю.

И этот иероглиф оказался узким. Уже тех, что приходилось видеть Лексу на разных упаковках, декоративных вазах и прочих вещах, где нынче нередко можно встретить подобные слова-картинки.

Песок в месте, где они стояли, был почти белым, с совсем небольшим налетом серости. А вот базальт под ним, наоборот, блестяще черным.

Получилось красиво.

— Вы художник, — еще раз высказал убеждение Лекс.

— Я каллиграф, — снизошел до ответа учитель. — Я не занимаюсь всякими глупостями. — Он отступил назад от своего творения и протянул кисть мальчику. — Повтори.

Лекс примеривался долго. Он понимал, что эту линию нельзя провести медленно. Ее нельзя поправить. Нельзя дорисовать потом то, что не получилось сразу. Это должно оказаться одним движением, которое может быть прерывистым, может быть плавным, может, в конце концов, быть бесконечным, но оно должно оставаться одним движением по своей сути.

В итоге Лекс шагнул вперед и уверенно изобразил еще один иероглиф рядом с тем, что нарисовал учитель. Он лишь отдаленно напоминал оригинал. Линия вышла толще, в паре мест Лекс точно слишком резко дернул кистью. Но сходство все же было.

Мальчик повернулся и посмотрел на китайца, возвращая кисть.

— Это, — указал тот на иероглифы, — знак ангела. Я возьму тебя. Рисовать умеет немало народу. Но вот понять, что суть письменного языка есть движение, могут только единицы из европейцев. Все они видят лишь статичную картинку. Обделенные разумом. И ты недалеко от них ушел, кстати. Кисть принесешь свою. Плата для начала — аллея из чудесных ив отсюда и до того горизонта. Приходи, когда сочтешь, что ты готов.

Мальчик кивнул.

— А как я вас найду? — Он повернулся к Михаилу. — Ты меня приведешь?

За Михаила ответил учитель:

— Приходи тогда, когда поймешь, как меня найти.

Глава 2

Лекс

Там, между холмов, в тени высоких берез, осин и сосен, пряталось заболоченное озеро.

Лекс прятал его тщательно. Он не случайно выбрал это место, эту тень, эти деревья вокруг. Он хотел иметь тайну в тайне — маленькое озеро, скрытое от чужих глаз, показывающее себя только тому, кто сумеет подойти вплотную. Будет знать, куда подойти.

Кувшинки уже отцвели, но круглые листья водных растений плавают так плотно, что под ними невозможно разглядеть дно. Листья не только зеленые, многие из них предпочитают бурые тона, красноватые, иногда почти фиолетовые, словно им не нужен хлорофилл, они вполне готовы от него отказаться ради своего дикого цвета. И это не осенние цвета, Лекс точно знал, что такими листья могли быть и в середине, в самом разгаре лета.

Как ни странно, этот сдержанный тайный разгул красок не кажется ни кричащим, ни аляповатым. Все в самый раз у лесного озера, прячущегося в тени деревьев, между холмов.

Вода прячется под этими листьями, она и так темная из-за постоянной тени, в которой ей приходится существовать, а под круглыми плавающими листьями вода становится совсем черной, непроглядной, неразгаданной. Скрывает все не только в глубине, но даже камушки, тихо лежащие у самого берега, на отмели. Вода делает озеро сродни черному звездному небу. Только в ней нет даже звезд.

Где-то в середине озера разместился омут, глубокий, не по рангу глубокий омут для тихого лесного озера. Этот омут — кузница, ради которой, вопреки мнению холмов, Лекс прячет среди них свою новую работу. Он чувствует, что духи холмов выражают сдержанный скептицизм по поводу этого соседства. Они быстро освоились со своей новой ролью, примерили ее на себя, потренировались и теперь считают, что имеют полное право голоса, как любая женщина в христианской стране, как любой ребенок, получивший водительские права. Может, и не по всем вопросам современности, но уж на тему того, что разместить рядом с ними, прямо под их склонами, они точно хотят высказаться. И даже, возможно, проголосовать.

Но Лексу необходимо где-то поместить свое озеро, поэтому он поступает как диктатор, как ненавистный гражданам сатрап. И единолично, не испрашивая разрешения, продолжает создавать водяное блюдце, разукрашенное тиной.

«Стерпится — слюбится», — бормочет мальчик. И духи холмов неожиданно успокаиваются, начинают нашептывать друг другу, что так даже к лучшему, что только у них, а не у других холмов есть такое чудесное озеро. Они выделяются среди остальных. Если когда-то гости пойдут посмотреть на окрестности, то они точно не пропустят эту достопримечательность. Они — избранные, которым дали возможность охранять озеро, столь важное для создателя. Они советуют добавить рыбы. Побольше.

Омут — самое важное. Омут — обманка. Омут — шлюз. Омут — шкатулка с драгоценностями, запертая на сейфовый замок. И отпереть теперь его может только Лекс. Это не черная дыра, черпать из которой может любой гость, любой вторгшийся в долину. Открыть эту шкатулку дано только Лексу, создателю.

Омут тих и спокоен, старательно сдержан, всем своим существованием подчеркивая, что он именно из тех, в коих водятся черти. Но только даже его создатель не знает, что именно может выйти из этого омута. Ему пока это неважно.

* * *

После праведных трудов Лекс вернулся в замок не сразу, решив сначала подняться на ближайший холм, еще раз осмотреть окрестности да глянуть сверху на озеро — насколько хорошо оно укрыто среди осенних деревьев.

Эта задержка помогла ему в тот момент, когда началось вторжение.

Незнакомец высадился близко от замка и не так уж далеко от Лекса, что свидетельствовало о его силе даже лучше, чем все остальное. Прорисовка деталей мира точнее всего была именно там, у замка. А появиться рядом с хозяином, как уже понял Лекс, действительно было задачей не из легких, решить которую под силу только тому, чьи возможности значительно выше, чем владельца мира.

Было бы еще хуже, если бы Лекс сейчас находился в замке. Но его там не было — наоборот, сейчас он смотрел на незнакомца с высоты холма, с пятачка, с земляного утеса, свободного от деревьев.

Незнакомец замешкался, разглядывая замок, но, очевидно, чувствуя при этом, что хозяин местности находится где-то за спиной. Потом все же повернулся, и, как показалось Лексу, посмотрел прямо ему в глаза. Хотя между ними было больше километра и мальчик точно не способен был разглядеть, куда именно смотрит непрошеный гость.

Но тем не менее Лекс не только заметил это, но и почувствовал гримасу пренебрежения на лице противника, которая словно говорила — «какая легкая добыча».

У мальчика не оставалось ни малейшего сомнения, что это именно противник, никто иной. Один из обитателей, о которых предупреждал Михаил, желающий полакомиться новичком, по-легкому заработать лишние баллы в местной игре.

Незнакомец посмотрел направо-налево, словно подыскивая что-нибудь подходящее, но ничего не нашел. Тогда он протянул руку и сомкнул пальцы, сжимая пустоту. Ближайшее к нему дерево зашаталось, и было вырвано из земли вместе с корнями.

Противник размахнулся и швырнул все дерево целиком в сторону Лекса, которого едва видел.

Но деревья в мире Лекса не летали. Не умели. Вырвать-то его незнакомцу удалось лишь потому, что сила его существенно превосходила все возможности Лекса. Так что дерево пролетело десяток метров, зацепилось за верхушки других деревьев и тут же в них застряло.

Лекс шагнул с холма вперед, навстречу тому, кто вторгся в его мир. Это незнакомец увидел, заметил и еще раз ухмыльнулся, словно радуясь, как легко ему все дается.

Но чего он видеть не мог, так это заболоченного лесного озера, из которого один за другим, неторопливо и бесшумно, выступали воины. В остроконечных шлемах, с одинаковыми каплевидными щитами и короткими пиками в руках. С мечами в ножнах. С луками за спиной и колчанами, полными стрел.

Лекс решил, что на этот раз их будет ровно тридцать три. Никакого дядьки Черномора ему сейчас нужно не было. Только грубая сила, способная защитить этот мир, выгнать захватчика и, возможно, накостылять ему про запас.

На какое-то время Лекс потерял врага из виду, спустившись в ложбину. Вновь он увидел его только тогда, когда вышел из леса в долину и расстояние между ними сократилось метров до трехсот.

За спиной у противника прямо из воздуха возникали бандиты. Именно бандиты — ободранные, грязные, с непонятным оружием в руках, начиная от дубинок, ножей и заканчивая почему-то горлышками разбитых бутылок. Сброд.

Но этого сброда было много и становилось все больше и больше. Михаил, похоже, опоздал на два-три вводных занятия. Или же гость был настолько сильнее Лекса, что ему плевать было на те ограничения, что накладывались на него при присутствии на чужой территории.

А еще над его войском летали вороны. Огромные, раза в три больше настоящих. Способные, наверное, схватить Лекса прямо на лету и поднять высоко в воздух. Принести хозяину или просто сбросить мальчишку вниз с высоты, сбросить его в ту самую долину, что он создал.

О летающих созданиях Лекс не думал раньше вообще. Еще одна ошибка.

Но вороны пока что просто каркали, делая большие круги вокруг своего хозяина. Иногда, чудилось Лексу, исчезая в самой дальней точке своей траектории и тут же появляясь вновь. Как будто гость объединил, сцепил два мира между собой — свой и Лекса, для того чтобы ускорить вторжение. Но сделал это не слишком качественно, и кое-где эта сцепка начинала сбоить.

Трое из богатырей выступили вперед, опустились на одно колено, сомкнув щиты, прикрывая создателя, но оставляя ему при этом возможность смотреть вперед. Лекс машинально отметил, что на шлеме у одного налипла ряска, а у другого на спине повис круглый бурый лист с берега озера. Видимо, выходили первыми.

«Наверное, все озеро взбаламутили… богатыри», — с усмешкой подумал Лекс, хотя вроде бы время для смеха подобралось не совсем удачное.

Три пики карнизом поднялись из-за спины мальчика, каждое острие оказалось чуть выше, чем щит авангарда. Теперь воронам будет сложновато добраться до лакомой добычи.

Богатыри действовали не по командам Лекса. По крайней мере пока. Они вполне самостоятельно выполняли простое общее задание — защищать. И Лекс, еще когда поднимался от озера на вершину холма, еще когда и слыхом не слыхивал о возможном вторжении, придумывал их именно такими. Простыми, незатейливыми, но достаточно самостоятельными, чтобы действовать не только по его указке.

Он посмотрел на врага. Его незваный гость выглядел еще хуже, чем войско, что привел с собой. Только вот не было в нем ничего от средневековых разбойников. Скорее это был простой бомж, каких Лекс видел немало, чаще всего у контейнеров с мусором. Даже шапочка, даже бесформенный свитер и непонятного цвета задрипанные брюки — соответствовало все. Соответствовало настолько, что Лекс даже подумал, не он ли сам представил себе врага именно таким? Оборванцем, деклассированным изгоем общества, выброшенным из потока?

Но вроде бы здесь все работало не так. Да и не мог Лекс, с его слабенькими силенками, представить настоящего игрока иначе, чем тот представлял себя сам.

Бомж что-то хрипло крикнул, и вся его орава кинулась вперед, в атаку. Но первый залп богатыри сделали не по разбойникам, а по воронам, которые так и кружили впереди, готовясь к нападению.

Два десятка ворон упало, разом ополовинив военно-воздушные силы гостей и заставив остальных, громко каркая, удалиться на безопасное расстояние. Они были так же трусливы, как и их создатель.

Богатыри не ждали, не пытались повторить свой успех. Луки тут же оказались отброшены, пики выставлены вперед. Грубая мужская рука, почему-то оказавшаяся похожей на отцовскую, отодвинула Лекса назад, за быстро организовавшийся строй. Два ряда по пятнадцать, и три воина в центре, в нулевом ряду, как будто они купили самые дорогие билеты на представление и теперь требовали оставить их так — втроем, там, где лучше всего будет видно действие. Откуда лучше всего подносить цветы и показывать, что ты тоже чего-то стоишь, что ты не хуже актеров, выступающих на сцене.

Что ты готов умереть первым, если строй будет сломлен.

Но Лекс оказался теперь закрыт полностью. Ему даже не было видно, что происходит впереди.

Он понял, что сброд достиг строя, только по тому, как глухо шевельнулся второй ряд богатырей, амортизируя удар штурмовой волны. Одна пика вылетела, оказавшись выбитой из рук самого молодого из тридцати трех богатырей. Кто-то повис на ней, уже мертвый, с той стороны, но Лекс не разглядел. Он видел только, как тупой конец пики дернулся на полметра назад и древко повалилось на землю, а молодой богатырь, краснея (как будто его щеки и так не были достаточно красны), потянулся за мечом.

Строй шагнул вперед, тесня неприятеля. А Лекс, наоборот, сделал шаг назад, чтобы хоть что-то рассмотреть. Он как-никак был одним из полководцев в этой битве, и его незнание обстановки на поле боя не могло привести ни к чему хорошему.

Увидел он только ворон, по-прежнему кружащих вдалеке, на безопасном расстоянии.

И эти вороны навели Лекса на любопытную, как ему показалось, идею.

Над его замком взмыл дракон. Хорошо иметь крепостные стены, куда не может заглянуть гость. За ними можно творить все, что угодно, и противник никак не сможет этому воспрепятствовать, пока не увидит крепостной двор.

Зеленый дракон, и совсем некрупный. Скорее, даже дрэйк, а не настоящий дракон. Лексу как-то не хотелось сейчас экспериментировать с крупными формами. Он опасался даже не за себя, а за тот самый двор и что с ним станется при взлете тяжелого зверя с размахом крыльев побольше, чем у истребителя.

Дрэйк был раза в два всего больше гостевых ворон, но он нагнал на них ужас одним своим появлением. Вороны кинулись кто куда. Некоторые пытались прятаться в лесу, другие просто метались по долине. Одна долетела до самой реки и сдуру ухнула в нее. Осенняя вода была холодна, и Лекс не думал, что птице удастся из нее выбраться.

А после того как зеленый дрэйк пыхнул небольшим огоньком, нервы, похоже, сдали не только у ворон.

Строй богатырей распался, и отдельные молодцы начали гоняться за разбойниками по полю. Теперь Лекс видел, что происходит впереди.

Бомж был растерян. Сначала он пытался хоть как-то выстроить свое воинство, а когда не получилось, прикрыл глаза. Лекс отлично знал, что сейчас произойдет.

Он прыгнул вслед за своим противником, задержавшись лишь на мгновение. Не дав ему ускользнуть, идя прямо по его следу. Прыгнул, зацепив с собой все, что успел — и богатырей, и даже бандитов из тех, что еще были живы. Тридцать два богатыря переместились вместе с Лексом в мир его врага. Один — остался лежать на пожухлой осенней траве, между нескольких разбойников, с которыми он успел расправиться раньше, чем его убили.

Лекс отнюдь не клокотал от ярости. Он не хотел мстить за нападение. Тем более в этом прыжке не было расчетливого желания добить ослабевшего врага.

Движение вдогонку за напавшим на него скорее было инстинктом. Спонтанным актом, требующим от плотоядного зверя начать погоню за тем, кто вторгся на его охотничьи угодья, получил по носу и теперь улепетывает. Врага нужно гнать хотя бы до границы своих владений, а лучше еще дальше, чтобы он никогда больше не осмелился явиться.

Если бы Лекс действовал разумно, он никогда бы не прыгнул вслед за бомжом.

Но он прыгнул и пожалел об этом с первого мгновения пребывания в новом мире.

Здесь он был чужим, его и так невеликая сила была совсем ничтожна, а его воины оказались в незнакомой обстановке.

Но пожалел он даже раньше, чем все это понял. В этом мире стоял такой запах, что не нужно было думать, чтобы начать жалеть о своем пребывании. Такая вонь, что очень быстро Лекс начал жалеть не только о том, что прыгнул вслед за врагом, но и о том, что его вообще не добили тогда, на улице. По крайней мере, от этой вони он был бы избавлен.

Мир-свалка. С серым низким небом, дополнительно закамуфлированным дымом, поднимающимся из множества мест вокруг. Но огня при этом не было — что-то просто тлело, тлело веками, добавляя к имеющимся ароматам новые.

Хозяина этого мира не было видно за грудами мешков, коробок, кучами скользких отвратительных объедков. Мусор создавал здесь свои горы и свои ущелья. Свои холмы, ложбины и овраги. Кое-где под ногами хлюпало, и эти лужи, тоже заполненные мусором, казались Лексу еще страшнее, чем объедки. Он даже боялся представить себе тех белых медлительных червяков, что копошились на их дне. Но почему-то знал, что они там обязательно присутствуют.

Богатыри приуныли так же, как и хозяин. Там, где они вторглись в этот мир рядом с бандитами, они механически добили врагов. Но дальше не шли, вяло оглядываясь и пытаясь выбрать место посуше и почище, на котором можно бы было остановиться. И какого здесь конечно же не было.

Лучше всего сработал дрэйк, прибывший вместе со всеми. Он спикировал и пыхнул огнем за ближайший холм из мусора. И как только он это сделал, Лекс тут же понял, что враг прячется именно там.

Конечно, это была ловушка. Конечно, бомж наверняка заманил именно так на эту свалку многих бедолаг, так же как и Лекс, бездумно кинувшихся в погоню за убегающим. Зачем тратить лишние силы на чужой территории, когда твоя жертва настолько любезна, что готова помочь их сэкономить. Здесь, за этими горами мусора, поднять армию можно было в любом месте.

Но Лекс не верил, что бомж способен создать каждый элемент этого сложнейшего мира свалки. Скорее, это образ. Поэтому он и понятия не имеет, что лежит внутри хотя бы вот этой картонной коробки…

Коробка на вершине холма, разделяющего игроков, вспухла и разлетелась. В ней оказался рулон жесткого синтетического ковра, того, что стелют на газоны, расширяя место для парковок. Достаточно прочный, чтобы удержать вес автомобиля, но не мешающий при этом расти траве.

Ковер удачно развернулся, раскатался от вершины до самых ног Лекса. Мальчик побежал. Ему совсем не хотелось оставлять молодого, только что родившегося дрэйка наедине с врагом. Еще меньше ему хотелось дать бомжу время опомниться, навытаскивать из загашников всякой дряни и начать полномасштабную войну.

Богатыри, надо отдать им должное, среагировали моментально. Все, кто оказался неподалеку от дорожки, тут же побежали за лидером. Те, кто был подальше, слегка завязли в мусоре, но тоже двигались в нужную сторону.

* * *

Бомж сидел на постаменте из нескольких полых коробок, промятых под его весом, но, как ему казалось, достаточно удобных.

Одна из них дымилась от недавней атаки дрейка, но сам враг не пострадал. Дрэйк делал вираж, заходя на новый круг.

— Отстань! — крикнул бомж. — Уходи. Я оставлю тебя в покое. Все равно ты перезрел. Надо было раньше за тобой приходить. Пожадничал я, промедлил.

Лекс моргнул. Коробка, не та, на которой сидел бомж, но другая, неподалеку, тоже смятая наполовину, но невскрытая, разорвалась, и из нее выехал игрушечный танк. Но покрупнее. Лекс создал его настолько большим, насколько только позволяли естественные ограничения. Стрелять танк не мог, зато с разбегу врезался в коробки, на которых сидел противник, скинув его в кучу мусора. Дал задний ход, готовясь наехать на врага.

Прямо из мусора, из всех щелей, на него ринулась стая крыс. Крупных, как и вороны. В несколько раз крупнее даже самых жирных городских крыс, каких можно встретить у открытых контейнеров с мусором.

— Мой мир! — хрипло каркнул бомж. — Моя свалка. Мои вещи.

Крысы разодрали танк, моментально его перевернув. Несколько из них оказались зажеванными гусеницами, кровь из одной хлестнула фонтаном высоко вверх, добавляя еще частицу грязи и новых запахов в этот мир.

Крысы отвлекли дрэйка, и он потратил очередное пике на них.

Запах жареного мяса и паленой шерсти ударил в ноздри Лексу, и мальчишку вывернуло. Его рвало почти минуту, пока он не заставил себя вспомнить, что здесь нет его тела, нет желудка, что он еще ни разу не ел в этой вселенной. Его спасли только богатыри, окружившие своего командира со всех сторон и защитившие от огромных крыс, которые начали скапливаться вокруг.

Хохот бомжа походил на карканье. Он издевался. Беззлобно, что пугало еще больше. Хозяин этого мира был хладнокровен. Не потому, что научил себя спокойствию, просто его эмоции давно сгорели, и не в этом мире. Лекс не знал, что это было. Горе, водка или наркотики выжгли эту душу, освободили ее от эмоций, но теперь их не было. И это делало врага смертельно опасным.

— Не уходи никуда! Я сохраню твой труп. Закопаю здесь, неподалеку. Никто не найдет. Это легко. Хотя, может быть, я покажу его Мусорщику, если он придет ко мне в гости. Мусорщик любит трупы. Он сам немало закопал таких, как ты, на своей свалке. Спелых, сочных. Теперь ему приходится долго ждать, пока до его стола хоть кто-нибудь дозреет. Но иногда и он дожидается.

Лекс слушал вполуха.

Небольшой холмик неподалеку от бомжа зашевелился, вспух и раздвинулся, открывая неожиданно выросшее металлическое яйцо. По серебристо-стальной поверхности — единственной чистой поверхности в этом мире — быстро проползла трещина, разделяя яйцо надвое. Скорлупа распалась, и вперед ступило механическое чудище. Вместо ног у него были гусеницы, подозрительно похожие на те, что были у танка. Лексу просто не приходило на ум ничего лучшего. Правая рука вместо ладони оканчивалась раструбом пылесоса, а на левой крутилась-вращалась щетка, напоминающая те, что Лекс видел у уборочных машин на улицах.

Чудовище двинулось в сторону его врага, давя по дороге крыс.

Бомж отступил, запнулся, упал, измазавшись в чем-то, словно до этого был недостаточно грязным и вонючим. Поднялся снова и отступил еще, прямо к Лексу.

Лекс тоже шагнул, только вперед, заставляя двинуться и богатырей, отбрасывающих крыс кончиками пик, отбивающих их все учащающиеся прыжки щитами.

Но схватку закончил не Лекс. И не бредовая помесь пылесоса с комбайном. Схватку завершил дрэйк, тихо спикировавший с высоты, появившись прямо из низко стелющегося дыма и пыхнув огненной струей. На этот раз он был точен. Не отвлекся на посторонние цели. Да еще и завис в воздухе, судорожно хлопая крыльями — молодому дрэйку сложно было удержаться на месте — и продолжая изрыгать огонь, пока хватило силы его легких.

Потом он свалился, не удержавшись в воздухе, и беспомощно захлопал крыльями, пытаясь вернуть себе равновесие.

— Помогите дрэйку, — впервые скомандовал Лекс богатырям.

Он оглянулся, чувствуя, как энергия хозяина этого мира переходит к нему. Но от этого свалка не стала выглядеть более привлекательной.

Ему бы не хотелось, чтобы существовал такой мир, пусть и мертвый, пусть и без хозяина. Пусть и настолько безумный, что представить его и, соответственно, в него попасть, сможет лишь совсем извращенное сознание.

И все равно Лексу не хотелось бы даже знать, что где-то рядом с ним существует что-то подобное. Но он плохо понимал, что нужно сделать, чтобы разом покончить с целым миром. Бескрайней свалкой, от горизонта до горизонта.

Лекс рассеянно оглянулся, убедился, что богатыри подняли дрэйка и стоят рядом с ним. Дракон не стал взлетать, лишь помахивал крыльями, удерживая равновесие на не слишком уж твердой поверхности.

Лекс посмотрел на линию горизонта, как он посчитал, на востоке, и моргнул. Где-то там, сквозь дымку и низкие облака, пробилось солнце. Не потому, что небо очистилось и воздух стал чище, но из-за того, что солнце этого мира было очень, смертельно горячим. Этому миру просто не повезло — до этого он не знал восходов. Но пришло и его время. Теперь ему придется увидеть первый восход солнца, первый и последний для всего мусора, что здесь накопился. Потому что солнце принесет с собой огненную бурю, сметающую все. Сжигающую не только картон, но плавящую даже камень. Превращающую воздух в бушующий огонь.

Эта буря уже видна на горизонте, она закрывает, отгораживает от Лекса даже солнце, ее всполохи поднимаются выше, до самых облаков. Эта буря, этот огонь должны принести очищение.

Надо было спешить, потому что Лекс считал, что может очиститься и более щадящими методами. Уже перемещаясь к себе домой вместе с командой богатырей и слегка подраненной воздушной поддержкой, он додумывал плоскую обожженную равнину, состоящую из оплавленных камней, толстого слоя пепла и редких каменных столбов, поднимающихся в небо и словно источенных снизу. И самое главное — никаких крыс.

* * *

Их не раз уже выгоняли из этого коллектора работники ремонтных служб. Вернее, не они сами, а патрульные, которых приводили с собой.

Поэтому бездомные были осторожны. Вели себя тихо и старались ничем не выдавать своего присутствия. Они даже выпивали совсем тихо, беззвучно. Негромкие разговоры ни о чем невозможно было услышать даже в нескольких метрах, не то что снаружи.

Теплые места этой холодной зимой в городе все были наперечет, поэтому коллектор нужно было беречь. Даже когда среди бездомных случались потасовки, что было не так уж и редко, даже тогда они молчали. Никаких криков, шума или чего-то подобного.

Никакого лишнего мусора. Кроме того, что необходим — чтобы что-то съесть, что-то выпить, на чем-то поспать.

Поэтому, когда один из них не проснулся после очередной попойки, они знали, что с ним делать. Это там, в другом мире, он был всемогущим хозяином целой бескрайней свалки. Здесь же — лишь еще одним безымянным обитателем тихого коллектора, спасающего кучку бездомных от холода зимой. Лишь один из нынешних его обитателей помнил предыдущую зиму здесь же. Все остальные были новичками, появившимися кто откуда. Это никого не волновало, никого не интересовало. Новые лица появлялись здесь все время, так же как постоянно исчезали старые.

Алкоголь в хронической стадии употребления тоже мог переносить сознание не хуже наркотиков или ударов по черепу. Но никто из них об этом не помнил, хотя, по крайней мере, еще двое из здешних обитателей время от времени бывали в иной вселенной. И там они бесновались, понимая свое бессилие в этом мире, какими бы всесильными они ни казались в созданных ими самими свалках. Или одиноких островах в лазурном море, с чистым белейшим песком на пляжах и пальмами вдоль берега. Бывало и такое.

Все равно. Рано или поздно они заканчивали одинаково. Иногда мертвому телу давали поваляться несколько дней, лишь потом определяя, что, по всей видимости, сожитель уже провел свою последнюю пьянку. Соседи по коллектору тихо выносили скрюченный, иногда пролежавший несколько дней труп и бросали его где угодно — лишь бы это место никак нельзя было связать с коллектором.

Нынешний мертвец попал в морг быстро. Сутки в коллекторе, сутки у стены давно замороженной стройки. Сторож оказался исполнительным — честно обходил здание по нескольку раз в день.

Полиция трупом не заинтересовалась, а в морге патологоанатом механически записал в эпикриз: «Смерть от алкогольного отравления». И действительно, ни на коже игрока, ни внутри не было ни единого ожога. Хотя в его мире, мире свалки, бомж был поджарен сначала дрэйком, а затем сожжен дотла солнцем, впервые взошедшим над этим местом.

* * *

Несмотря на дикое желание немедленно помыться, Лекс проводил богатырей до самого озера. Шестеро из них несли на своих пиках погибшего, несли печально и торжественно. Они так и ушли в глубину, один за другим, исчезли острые концы их шлемов, наконечники пик, над грудью мертвого богатыря тихо сошлась вода.

Если им придется воевать снова, богатыри воспользуются всем опытом, что получили до этого. Потому что Лекс их такими создал. Пусть и бездушными, но добрыми и способными.

А еще в следующий раз из омута снова выйдут тридцать три богатыря, и потому Лекс готов был полюбить эту вселенную.

Глава 3

Джокер Ч. Пустынник

В последнее время Джокер стал много пить. Не то чтобы раньше он пил мало — в его компании даже понятий таких не существовало «много» или «мало». Но он стал пить больше.

Это произошло не из-за работы, тем более не из-за того, что он слишком много времени отдавал байкерской тусовке. Там Джокер просто пил наравне со всеми, ничего особенного. Да и в большинстве случаев дело ограничивалось несчетным количеством банок пива.

Это произошло из-за снов.

Приятных снов, как ни странно. Поначалу приятных. В этих снах он ехал по пустынному шоссе, абсолютно ровному и прямому, уходящему далеко за горизонт. Во сне не обязательно видеть, чтобы знать, что шоссе не просто упирается в горизонт, а продолжается и за ним, уходит все дальше и дальше.

Редкие деревья по сторонам откидывали тень, и этого было достаточно, чтобы не чувствовать жары на дороге. Не потому, что тень доставала до асфальта, но лишь от осознания, что в любой момент можно остановиться и передохнуть под кроной любого дерева, спрятавшись от солнца.

Сначала все было так. Не сон, а мечта. Просто дорога, просто урчащий мотор, горделивый звук, выбрасываемый выхлопной трубой, а в остальном — тишина и покой вокруг.

Но затем сломался двигатель. И вроде ничего особенного: подумаешь, поломка в пути — сколько раз такое бывало и не во сне. Чинились, вызывали друзей, в крайнем случае дотягивали до ближайшего сервиса. Но во сне все воспринимается по-другому. Во сне поломка вызвала непреодолимое ощущение неправильности. Что нельзя останавливаться на этой дороге ни на секунду. Что если Джокер не заведет немедленно мотоцикл и не двинется как можно быстрее снова в путь к горизонту, будет плохо. Как именно — он даже не знал. Сну не обязательно разжевывать свои страхи, достаточно намека, штриха, который легко превратит благостную пастораль в липкий кошмар.

Джокеру пришлось проснуться, двигатель во сне он, конечно, так и не смог починить. Но проснулся за мгновения до того, как его настигло нечто. Буквально вырвал себя из когтей кошмара и несколько минут смотрел ополоумевшими глазами в темноту спальни, пытаясь понять, где он на самом деле находится.

В другой раз лопнула шина, и Джокер снова оказался на обочине в ожидании, когда его накроет незримый ужас. В следующем сне — авария на ровном месте, на пустой дороге, и он — снова на обочине, дожидается стаи чудовищ. И ни друзей, ни эвакуатора, ни сервиса. Ни единой машины, лишь абсолютно пустынная дорога, ведущая от одного горизонта к другому. Из бесконечности в бесконечность. Но стоит остановиться, и чудовища сразу приближаются, давят липким страхом, выбивая из него всякое желание путешествовать в одиночку.

Потом Джокер начал пить. Просто для того, чтобы не помнить эти сны, потому что начал нервничать и дергаться даже днем. Очевидно, что на ясную голову подобные сны его волновали не очень, но они стали мешать работе, поэтому лучше бы их не было.

И сны прошли. Вроде бы. По крайней мере, после половины бутылки виски за вечер наутро Джокер не помнил не то что сон, но даже как, собственно, заснул предыдущим вечером. Может быть, на самом деле сны никуда и не ушли, но это было неважно. Он их не помнил. Совсем.

Но, правда, и нервничать не перестал. Пытался балансировать, уменьшать дозы спиртного, валя все на начинающийся алкоголизм, но где-то глубоко внутри понимая, что виски здесь ни при чем. Что это все сны, неосознанно, но все же пробиваются из ночи в день, пытаясь завладеть его разумом…

Этим вечером половиной бутылки не обошлось. Точнее, Джокер выпил сначала остаток от предыдущих заходов, потом взял из бара еще одну бутылку и выпил ее. В конце концов, мог себе позволить перед выходными.

И не запомнил, как уснул.

На этот раз мотоцикл не ломался. И шины были целы. Кончилась дорога. Джокер знал, что впереди ее больше нет, но у сна свои правила — и ему пришлось ехать к той точке без возможности развернуться, без права бросить мотоцикл и кинуться куда-нибудь в поле на своих двоих. Сон не предполагал подобного выбора, его сюжет был прямолинеен и прост. И по сценарию надо было доехать до места, где дорога заканчивалась.

До места, где Джокера ждала стая чудовищ.

Он пытался сбросить газ, свернуть, затормозить, врезаться в дерево, в конце концов. Он пытался заставить себя проснуться. Но выпито было слишком много, и от этого сон становился еще более липким, из него было не вырваться, а любая попытка дернуться лишь помогала сну навернуть еще один виток паучьей нити вокруг барахтающейся мухи.

Но все-таки Джокер был байкером. Перепробовав все возможности, он сжал зубы до боли в скулах и продолжил движение. Разум застыл, замерз, и Джокер получил то, что было максимально близко к спокойствию, которое он искал все последнее время.

Раз нужно доехать до конца этой дороги, он доедет. И что бы ни ждало его в тупике, он найдет способ с этим справиться.

Это были несколько последних минут, когда он вновь наслаждался дорогой, пустынным шоссе без единой машины. Лишь редкие деревья на обочинах, урчание двигателя и рык выхлопной трубы.

Когда Джокер увидел место, где дорога заканчивается, вернулся уже не страх, а ужас. Сон разом снес все барьеры, что пытался выстроить против него разум, и вонзил подготовленный кошмар в самую глубину его чувств.

Чудовища сожрали Пустынника в одно мгновение.

Неожиданный инфаркт не позволил ему проснуться. Жена обнаружила, что муж мертв, только утром — некоторое время назад они стали спать в разных комнатах.

И, если спросить Пустынника, он вряд ли сумел бы ответить, что это было — сны, пытающиеся предупредить его о надвигающемся конце, заставить пойти к врачам, или кошмар, вырвавшийся из ночи и проникший в реальность, ставший настолько вещественным, что сумел остановить его сердце.

Лекс

Лишь получив силу игрока, принадлежащего к совершенно другой весовой категории, Лекс осознал, насколько до этого ничтожны были его собственные возможности. И ему осталось только удивиться тому, как, имея подобные возможности, его враг все-таки проиграл. Сила решала здесь, в конце концов, далеко не все.

При последующем размышлении Лекс предположил, что поверженный им враг даже не осознавал, сколько возможностей не использовал. Сколько вариантов применения его мощи остались нетронутыми.

Мальчик надеялся, что подобной глупости он сумеет избежать.

Вместе с полученной силой к нему пришло и новое понимание пространства вокруг. Он почувствовал «соседей». Далеко не всех, пустоты вокруг до сих пор оставалось более чем достаточно. Но все же.

Лекс словно всегда все это знал. Чувствовал. Видел. Но до этого словно не обращал внимания, и только теперь его взгляд прояснился. Он точно знал, как ему добраться до Каллиграфа. Он понимал, как попасть в мир Мусорщика, хотя путь туда оказался непрямым. Ну да и ничего, как раз туда Алексей совершенно не торопился. Он определил вокруг себя местонахождение еще десятка игроков, незнакомых ему, неизвестных. Скорее всего враждебных. Но теперь он хотя бы знал об их существовании.

Лекс рассматривал эти точки на мысленной карте, плескаясь в реке. Пытаясь смыть вонь со своего тела и своей одежды. Неподалеку, вежливо отлетев чуть ниже по течению, в воде нырял дрэйк. Похоже, запах ему нравился не больше, чем хозяину, так что ради того, чтобы от него избавиться, он смирился с водными процедурами.

Лекс находил все новых и новых игроков, но скоро понял, что не успевает удержать всех в голове. Он завершил купание и двинулся в замок.

Там, в подземелье замка, он выбрал зал побольше, круглый и начал оборудовать его под нечто, похожее на коммуникационный центр. Поставил круглый, как и зал, белый стол прямо посередине. Разместил вдоль стены много-много дверей. Он не знал, куда они вели. Знал только про две: одна дверь, окованное железом дерево, вела в замок и мир долины. Вторая, шлюз с космического корабля, выводила прямо в мир больших планет. Туда, где на небе господствовали Хозяйка и Кирпичуха. Коридор, раньше замыкавший два мира, теперь оказался разорван — этим залом, этой рубкой.

Остальные двери пока оставались обычными серыми плитами, прислоненными к кирпичной стене. Но Лекс надеялся, что со временем использует каждую из них.

Почему бы и нет? Если он собирался создать множество миров, то лучше было иметь место, переход, который позволил бы связать все эти миры в один узел.

А над столом Лекс начал рисовать карту своих соседей. Точки, похожие на крохотные звезды, плавали прямо над поверхностью стола. Сначала он запутался, стер все и начал заново. Он теперь понимал, особенно после очередной победы, как действует многомерная система координат в этих краях. Понимал, чувствовал, ощущал. Но изобразить ее, даже в объеме, не мог. В конце концов плюнул и остановился на трехмерной модели, добавив ей способность двигаться и тем самым учтя время как четвертое измерение. Как раз оно осталось в этой вселенной прежним. Лекс это чувствовал. Знал, что если прыгнет к Михаилу сейчас, то это будет один прыжок, а если решит переместиться к нему же чуть позже, то искать его придется немного в другом месте.

Игроки здесь перемещались, дрифтовали, ни на мгновение не застывая. Хотя это было не самым главным.

Еще одно открытие, которое Лекс сделал, создавая карту, что знание здесь тоже можно было приравнять к измерению. Например, Мусорщика мальчик никогда не видел, но его упомянули при нем, и Мусорщик сразу стал ближе. Мусорщик к нему, но не он к Мусорщику.

Упомянул его «бомж», и Лекс чувствовал, что если ему вдруг захочется увидеть Мусорщика, то попасть к нему он сможет пока только через раскаленный мир — бывшую свалку.

Все тут страшно запутано. Но Лекс не стремился усложнить себе жизнь и пока что просто накидывал прямо в пространство маленькие белые звезды, подписывая их там, где знал имена. И моргал. Карта была невидима. Ее не увидел бы никто, если бы Лекс, сам лично, не решил бы ему ее показать. Два моргания, пауза, еще раз, потом еще два раза. Карта появляется. Потом исчезает, как только Лекс отворачивается или уходит. Все просто. Его знания предназначены только для него и ни для кого больше. Хотя попасть в эту комнату без приглашения и нелегко, он не хотел оставлять ни единого шанса.

Лекс оглянулся и с сожалением посмотрел на расставленные вокруг заготовки дверей. Со значительно большим удовольствием он создал бы сейчас еще один мир. Или хотя бы заглянул в мир Хозяйки.

Но новое нападение могло произойти и через день, и прямо в следующее мгновение. Если ему сказали учиться и дали учителя, то надо было этим пользоваться. Даже не зная, чему, собственно, его собираются учить.

Мальчик сконцентрировал взгляд на одной из звездочек, рядом с которой изобразил крошечный иероглиф «ангел». Представил себе мир Каллиграфа. А главное — постарался войти в состояние, которое, как он думал, более всего подходит учителю. Спокойствие, невозмутимость, неторопливость и плавное, кристально чистое течение мыслей.

Теплый песок под ногами.

На этот раз он оказался значительно ближе к китайцу, чем раньше. Пятнадцать минут ходьбы, не больше.

Прямо посреди песков стоял дом-пагода с классической крышей, чуть заворачивающей кромку вверх. Дом казался крохотным на фоне разноцветных песков, да он и был небольшим. Без стен, лишь с раздвижными перегородками, позволяющими слегка отгородиться от внешней части этого мира.

Красная черепица поблескивала на солнце, выдавая свое неестественное происхождение. Рядом с условным входом — тем местом, где деревянный пол дома и песок соединяли несколько ступенек, стоял штандарт с нанесенным на нем иероглифом красного цвета. Что именно он означал, Лекс не знал, но подходить к дому сразу расхотелось. От иероглифа так и веяло мощью охранного заклинания.

Снаружи дом был заключен в огромный круг из камней. Каждый из них лежал вдалеке от соседей, метрах в полутора, но тем не менее они четко очерчивали внутреннюю зону, входить в которую, по всей видимости, не следовало. Особенно таким не совсем прошеным гостям, как Лекс.

Мальчик позволил себе лишь подойти к одному из камней, не более. Наступил на него ногой, словно проверяя, существует ли этот предмет на самом деле. После этого прочертил незримую линию, прямую от крыльца дома до самого горизонта.

* * *

Ивы — странные растения, странные и загадочные. И те, что создают живую изгородь. И гиганты, достигающие пятнадцати метров в высоту. И скромные тихие экземпляры, склоняющие ветви к самой воде рек и озер. Любой из почти двух сотен видов, относящихся к роду Salix, несет в себе собственную тайну.

И собственную красоту.

Лекс где-то слышал или читал, что существует японская ива. Может быть, есть даже китайская. Но он понятия не имел, как они выглядят. Да Каллиграф и не специфицировал, аллею из каких именно ив он хочет. А уточнить Лекс не мог — мир Каллиграфа пустовал. Хозяина нигде не было видно. Мальчик знал, просто чувствовал, что Каллиграфа нет в мире песка.

Хозяин куда-то удалился, может быть, отправился в гости. Или на войну. Или в какой-то другой мир, о котором Лекс не знал. Предыдущий прецедент с Михаилом наглядно продемонстрировал, что недостаточно знать, как добраться до одного из миров игрока. Другой мир, если он есть, может оставаться такой же загадкой, как и первый. И искать его надо отдельно.

Лекс был уверен, что Михаил тогда нашел бы его, рано или поздно, и в мире Хозяйки, но все-таки это требовало отдельных, дополнительных усилий.

А Каллиграфа Лекс не чувствовал.

Зато теперь пустыня-холст не была абсолютно пуста. Лекс оказался где-то недалеко от места, точки, которую сам Каллиграф сделал центром своего мира.

Мальчик вздохнул. Хозяина по-прежнему не было, и некого спросить о том, какие именно ивы он хочет видеть в этой пустыне. Лекс решил, что раз выбор остается за ним, то пусть это будут плакучие ивы. Его любимые.

* * *

Создавать что-либо в чужом мире, даже в отсутствие хозяина, чрезвычайно сложно. Мысли начинают путаться, желания — не исполняются. Цвета выходят совсем не те, а пропорции почему-то нарушаются.

Поэтому, когда Каллиграф вернулся, лишь четыре ивы стояли подле его дома. Две с одной стороны и две с другой. Лекс раздвинул аллею, состоящую из одного песка, метров на пять и решил, что между каждой ивой и справа и слева должно было оставаться расстояние также метров пять. Еще он решил, что ивы будут «плакать» вовнутрь, полностью закрывая путника, идущего внутри аллеи, от солнца.

Сложнее всего оказалось взломать базальтовый камень, прячущийся прямо под песком. Не просто сложно — почти невозможно. Камень оказался не корочкой, прилепленной к поверхности, — нет. У Лекса возникло ощущение, что Каллиграф и не представил себе под ним ничего. Сплошной блестящий базальт, уходящий в бесконечность.

В конце концов Лекс оставил попытки его раскрошить, а лишь аккуратно вырезал в этом камне огромные круглые чаны-горшки-ниши. К сожалению, он не мог себе представить дерево без корней. А корни требовали некоторой глубины. Теперь каждая ива стояла в своем собственном горшке, Лекс уж заодно даже представил и почву, которой заполнилась каждая ниша. Тоже песчаную, но все же почву, а не сплошной песок.

Некоторые ветви свисали до самой земли. Зеленовато-серая, гладкая кора великолепно подошла к стилю этого мира, во всем остальном — абсолютно мертвого. Даже мелкие трещинки у основания стволов казались здесь к месту. Узкие светло-зеленые листья с прилистниками располагались вроде бы слишком редко, чтобы создать настоящую тень. Но их было много, кроны этих деревьев разрастались лет десять, не меньше, и за счет этого тень все же становилась достаточно плотной.

Первые два дерева выросли почти на три метра. Следующие оказались чуть пониже, поэтому путник должен был идти прямо среди ветвей и листьев. Чтобы увидеть то, что находится по сторонам, ему бы пришлось иногда наклоняться там, где ветви спускались к земле слишком низко.

Но все это было делом будущего. В момент, когда прибыл Каллиграф, Лекс пытался сообразить, как избавиться от базальтовых цилиндров, которые он вынул из земли и отставил за ненадобностью в сторону. Куда теперь их девать, он просто не знал.

Но они точно были не на месте.

* * *

Учитель молча пошел вокруг ивы, той, что Лекс вырастил первой. Иногда останавливался, присматривался. Подошел почти к самым листьям, даже тронул один — слегка прикоснулся подушечками пальцев к его поверхности и сразу отдернул руку. Отошел назад и осмотрел снова.

Лишь когда сделал полный круг у первого дерева, он рассеянно посмотрел на следующее — с другой стороны аллеи. Каллиграф словно ожидал, что второе дерево будет просто точной копией первого, и только хотел в этом убедиться.

Что бы он ни думал, ему пришлось изменить свое мнение. Лекс просто не мог себе позволить повторяться.

Конечно, общие элементы были, многие листья, если сорвать, отличить оказалось бы сложно. Хотя Лекс думал, что, если постараться, подобные мелочи, отличающие два внешне похожих листа, можно бы было найти. Он не копировал. И даже если рисовал заново, создавая следующее дерево и пользуясь тем, чему научился при создании первого, все равно это было новое дерево. Не копия первого.

Другие ветви, другой возраст, другая кора и другие жуки, лакомившиеся этой корой, оставившие когда-то на ней свой след. Другие листья и другой сок, позволивший этим листьям вырасти.

Каллиграф обратил внимание на предмет терзаний Лекса лишь после того, как обошел все четыре дерева.

— Они тебе нужны? — указал он на вынутый базальт.

Лекс молча помотал головой.

Каллиграф кивнул. Посмотрел куда-то за спину ученика, видимо, на ту пару цилиндров, что мальчик вынул и поставил с другой стороны. Лекс повернулся вслед за его взглядом, но вынутого базальта уже не увидел. Он повернулся обратно и тут же понял, что то время, которое он потратил на поворот головы, Каллиграф использовал, чтобы избавиться и от оставшихся двух цилиндров.

— Больше так не делай, — без всякой эмоции сказал учитель. Может, какие-то эмоции и были, но они потерялись при осознавании чужого языка. — Покажи где, и я подготовлю тебе ямы.

Лекс кивнул.

— И спасибо за первые четыре чудесных дерева моей аллеи. — Китаец слегка поклонился.

Лекс поклонился в ответ, стараясь сделать поклон более глубоким. Где-то он слышал, что так требуется. Или там речь шла о японцах?

— Прежде чем я начну тебя учить, тебе следует понять правила этого мира. Моего мира. Он такой, какой есть, — не случайно. В нем существуют правила — мои. Он такой, потому что вокруг слишком много глупых и недальновидных людей, желающих моей смерти. Поэтому именно в этом мире самым сильным всегда будет Каллиграф. А так как ни одного Каллиграфа вокруг я больше не знаю, то здесь всегда самым сильным буду я.

Мастер взялся за свою кисть, выбрал место на песке, чистое от следов Лекса и абсолютно ровное, и быстрыми, легкими движениями добрался до базальта. Здесь каменная подложка оказалась темной и даже не блестящей. И иероглиф вышел именно таким. Черным, без малейших поползновений в сторону других цветов. Четыре разноразмерных диагональных мазка, один загибающийся вертикальный, ограничивающий нижние два и последний — крохотная неуклюжая гантель между верхней диагональю и второй — самой длинной.

Песок в этом месте тоже был каким-то тусклым. И в нем встречались черные песчинки, много. Смешиваясь, они создали блеклый фон, который нельзя было назвать белым, но и черным назвать его было бы неправильно. Серый тоже не подходил — может, фон и стал бы серым, если бы песчинки смешались равномерно. Но среди них тоже не было полного порядка. Поэтому фон менялся, от блекло-белого до тускло-черного. Лишь отчетливый черный след из шести элементов отличался ярко, сильно, вызывающе.

Лекс не знал этого знака, но если бы его спросили, он бы сказал, что это — иероглиф серого дождя тусклым осенним вечером. Правда, он больше отреагировал на выбранный песок, нежели на сам рисунок.

Его не спросили.

— Это — иероглиф единорога, — промолвил учитель, отступив на шаг от своего мимолетного творения. И перевернул кисть. Перевернул так, что теперь внизу оказался конец ручки, как только теперь заметил Лекс — тупой и выструганный в форме квадрата. Печати.

— А это — мой знак. Я имею право поставить его рядом с любым из своих творений. — Учитель ударил по песку, сильно, чтобы добраться до базальтового основания.

На абсолютно черном базальте осталась квадратная рамка с крохотным символом внутри. Знак мастера. Печать, которая тут же начала краснеть, словно от удара из-под камня вырвались силы ядра этой планеты.

Через мгновение иероглиф единорога исчез. Его замело песком, как и печать Каллиграфа.

Зато вместо знаков на песке рядом с ними встал на дыбы красавец-единорог. Не совсем белый, словно сероватый. Кое-где, местами, его шкура казалась черной, а если взглянуть на него под другим углом, можно было сказать, что он абсолютно белый. Лишь грива у зверя была отчетливо серая, пепельная, как и рог. И глаза. Глаза оказались огромными, черными — такими же, как базальтовая подложка символа.

Каллиграф махнул рукой, и единорог послушно поскакал от них прочь по песку, почти не оставляя следов. Куда-то в сторону далекого горизонта.

— Единорог — хороший воин и хороший защитник, если понадобится. Тебе понятно основное правило моего мира?

Лекс кивнул.

— Тогда начерти на песке единорога. Сделай это столько раз, пока я не сочту, что твой рисунок достоин оживления.

* * *

Похоже, Михаил приспособился узнавать, когда Лекс возвращается в мир долины.

Иначе как еще можно было объяснить странное совпадение: Михаил явился к мальчику через минуту после того, как тот оставил Каллиграфа. Так и не получив, кстати, ни единого оживления. Простые символы на песке оказались не такими уж простыми в конце концов. Когда важно все — вплоть до случайных мазков кисти. Когда важно даже то, как съехавшая в сторону от нажима ворсинка заденет песок — не полностью, не до самого базальта, но делая песок полупрозрачным, давая возможность подложке стать едва видимой. Когда все это важно — учиться приходится усердно. И долго.

— Пережил нападение? — буднично спросил Михаил, подходя и устраиваясь под дубом. — Кто это был?

На этот раз он принес с собой матерчатый мешок, небольшой такой, с веревкой у горловины. Похожий на те, в какие пакуют обувь.

— Не знаю. — Лекс присел рядом. Что-то он подустал и предпочел бы сейчас не принимать гостей, а хоть немного поспать. — Бомж какой-то.

— С Мусорщиком ты бы не справился, — недоверчиво произнес Михаил.

— Не, — Лекс помотал головой и прикрыл глаза. — Не Мусорщик, кто-то из его знакомых. А ты знаком с Мусорщиком?

— Нет. Но слышал. Личное знакомство с такими плохо заканчивается. Как же ты справился? Устал, как я погляжу?

— Да. — Лекс прислонился затылком к коре дуба. — Надо отдохнуть. Справился как-то, сам не знаю. Сглупил, прыгнул за ним в его мир, а там такая свалка…

— Точно не Мусорщик. Говорят, у него чистота.

— Почему тогда — «мусорщик»?

— Не знаю, так зовут. Наверное, из-за круга его общения? А в погоню ты, конечно, зря… Это самый тупой и самый распространенный из всех приемов. Напасть, раздразнить и отступить на свою территорию. Как ты вообще справился? Я бы тебя предупредил, но никак не думал, что ты такой храбрый. Думал, от таких глупостей тебя отучать не надо.

Слово «храбрый» в речи Михаила прозвучало почти как ругательство. Во всяком случае, храбрость в его шкале ценностей явно не относилась к числу положительных качеств.

Лекс лишь пожал плечами:

— Говорю же, сам не знаю. Выкрутился. А то, что сглупил, — понял сразу, как только… сглупил.

— Ладно, — закрыл тему Михаил. — Тебе действительно надо отдохнуть. Тогда я быстро. Открывай глаза.

Лекс приоткрыл и наклонил голову, чтобы понять, чем занят его друг.

— Вот смотри, — на свет из мешка появилась стеклянная банка, подобная тем, в которых хранят крупу. — Простое упражнение. Вот тебе камни…

С этими словами Михаил выдернул из мешка кулек поменьше, наполненный галькой.

— Надо наполнить банку. Наполняй.

Спорить и разбираться со смыслом происходящего Лексу сейчас хотелось меньше всего. Он послушно схватил горсть камешков и аккуратно высыпал их в банку. Камни были словно только сейчас собранные на берегу реки. Обычная речная галька, но созданная настолько качественно, что сразу становилось понятно: у Михаила с берегом той реки особые отношения. Нельзя вот так вот просто запомнить вид этих камней, каковы они на ощупь. Лекс придержал в руке один. Галька показалась даже слегка влажной, словно лежала у самой кромки воды и отсырела с одного, нижнего, бока.

Мальчику понадобилось пять или шесть горстей, чтобы заполнить банку.

— Банка должна быть абсолютно полной, — подсказал Михаил.

Лекс лениво потряс банку, чтобы слегка утрамбовать камешки, после чего ему удалось положить у самой горловины еще пару галек. Но больше уже не лезло. Лексу казалось, что наполнять банку с горкой будет неправильно.

— Банка полная? — спросил Михаил.

Мальчик кивнул. По большому счету, ему было все равно. Он ожидал, что конечно же Михаил каким-нибудь хитрым движением сумеет втолкнуть в нее еще несколько камней, но он слишком устал, чтобы заниматься этим самостоятельно.

— Тогда держи, — ухмыльнулся Михаил, передавая из мешка следующий кулек. — Наполняй дальше.

В кульке был песок. Обычный речной песок, не слишком чистого цвета, в котором преобладали желтые тона. Возможно, собранный на том же берегу той же реки, что и галька. Собранный, запомненный, созданный. Лекс разорвал оболочку и начал медленно сыпать песок внутрь банки.

Очевидно, что сухой песок спокойно просыпался между камешками, медленно заполняя пустоты. Лексу удалось высыпать почти весь кулек, прежде чем песок поднялся до горловины.

— А теперь? — Михаил чуть наклонил голову и посмотрел на мальчика. — Теперь банка полная?

На всякий случай Лекс чуть потряс сосуд, чтобы песок окончательно улегся. Затем медленно досыпал остатки из мешочка — хватило как раз. Он чувствовал подвох, поэтому не торопился. Но ничего умного в голову все равно не пришло, поэтому мальчик медленно кивнул.

— Сейчас полная, — согласился он.

— Мне пора, — улыбнулся Михаил. Он отбросил мешок в сторону, встал и подошел к крепостному рву. — Зачерпни воду отсюда. Налей в банку. Дальше объяснять?

— Нет. — Лекс помотал головой. Его новый друг подловил его снова на том же самом, что и в первый раз.

— И даже после этого, — Михаил вернулся к дереву, но садиться снова уже не стал, — я не смогу поручиться, что банка окончательно наполнится. Выводы делай сам. Очевидно, этот фокус имеет прикладное значение к той ситуации, где мы с тобой очутились.

— Какое? — рассеянно спросил Лекс.

— Догадайся, — улыбнулся Михаил и исчез.

Павел

Нападение было спланировано по всем правилам военной науки. Так он считал. Этот соперник мог оказаться крепким орешком, если бы Павел напал на него в одиночку. Но подобной глупости настоящий лидер никогда не совершит.

Он вообще бы остался в своем мире, на лужайке около дома, но сейчас это было стратегически неверно. Своим немногочисленным первым сторонникам необходимо показать лучшие качества: бесстрашие, умение вести за собой, умение побеждать.

А на тот случай, если что-то пойдет не так, у Павла был еще один план, личный, позволяющий ему вовремя скрыться, убраться из этого мира. При всей самоуверенности большинства из его нового воинства, он пока еще не чувствовал себя достаточно твердо в этих мирах. Осторожность никогда не повредит. Ее отсутствие погубило множество величайших полководцев, правителей и диктаторов.

Вообще-то его нынешние последователи были никчемны. Большинство. Что Валерия, что остальные — многие из них пришли в этот мир через наркотики. Павел не знал, не понимал, почему ему, отнюдь не наркоману, встречаются здесь только те, что сидят либо на таблетках, либо на игле. Было нечто такое, что ограничивало его в выборе тех, с кем он может здесь общаться. Валерия, затем еще одно нападение, столь же бездарное, что и первое. Потом мирный разговор, потом напал он. Потом пришли сразу двое, как-то прознав, что впервые в этом мире нашелся кто-то достаточно умный и проницательный, чтобы понять: вместе выжить легче.

Это и был его лозунг. Проще некуда: «Вместе выжить легче».

Банальность, но с такими банальностями значительно легче стоять на баррикадах. Намного, кардинально легче.

Или атаковать.

Павлу положительно нравилось в этом мире. Здесь он мог развернуться вовсю.

Вот только ему не слишком нравились его нынешние последователи, да. Не потому, что они какие-то там наркоманы, нет. Это волновало меньше всего. Но потому лишь, что невозможно было собрать их вместе. Невозможно было точно предсказать, будет ли нужный ему человек на месте, когда он нужен. Приходилось перестраховываться. Туда, где достаточно было бы одного, посылать двоих. Там, где можно обойтись простым приказом, уговаривать. Им, этому быдлу, к сожалению, есть куда деваться. Они могли вернуться в реальность и суметь в ней остаться.

А они были нужны ему здесь. Все. И пусть они сдохнут в реальном мире, пусть он сумеет их здесь использовать совсем недолго, но это значительно лучше, чем когда его солдат исчезает с поля боя в самый ответственный момент. А такой случай уже был.

Но пока с этим приходилось мириться — больше ничего не оставалось. Павел не сомневался, что со временем придут и другие. Более стойкие, сильные, находящиеся в этой реальности постоянно, а не время от времени. Способные создать костяк великой армии. Материал, из которого можно строить что-то действительно стоящее. Но пока подойдет и грязь. Если строить больше не из чего, будем лепить из грязи. Хотя бы для того, чтобы, достроив эту грязевую башню, подняться на нее и обнаружить залежи мрамора.

Они ворвались в чужой мир одновременно. Почти. Лишь двое знали сюда дорогу и могли ее найти, но остальные зацепились за этих двоих, и сейчас на хозяина, слишком самодовольного и излишне в себе уверенного, напало сразу пятеро. Павел, Валерия и с ними первый проводник. А с другого конца — остальные.

Еще четверо сейчас оставались в реальности, наверняка даже не осознавая, что пропускают. Даже не слишком хорошо понимая, почему именно им так хочется снова проглотить таблетку. Или уколоться. Возможно, списывая это на усиливающуюся наркотическую зависимость. Или депрессию. Но дело было не только в них. А еще и в приказе Павла постараться быть на месте этой ночью.

Он-то знал, что в реальности, в его реальности сейчас ночь. Потому что, как бы ни глуп был тот Павел, живущий спокойной жизнью, как бы ни глух он был к тому, что пытался ему передать Павел отсюда, но все же он что-то ощущал. Слышал. Чувствовал. Потому что чаще всего выполнял простые команды-просьбы-указания, которые вдалбливал ему Павел этого мира.

Он же купил «марки». Спрятал их. Разделил на несколько независимых порций и спрятал в совершенно разных местах, обеспечив тем самым некоторую стабильность. Он наслаждался «серферами» вечером, когда знал, что его никто уже не потревожит, тем самым позволяя Павлу стабильно действовать здесь.

Возможно, он и не понимал на сознательном уровне, что происходит, но все равно чувствовал. Не случайно же в реальности Павел почти распустил свою компанию — стало неинтересно. Могло показаться, что из-за излишнего увлечения ЛСД, но это было не так. Просто он ощущал, что его навыки лидерства начали применяться в настоящем деле, и поэтому — не надо больше никаких тренировок с этими сопляками в школе.

Зачем? Когда пришла пора завоевать целую вселенную. Пусть и ненастоящую.

Что удивительно — этого никто и не заметил. Его компания тут же нашла себе другие развлечения. Спросили, придет ли он, раз, потом другой. А потом — просто перестали спрашивать. Перестали вспоминать. Если бы Павел думал о них лучше или надеялся что-то получить в ответ на свои длительные попытки быть их полубогом, то, наверное, даже бы обиделся. Но он так не думал. Воспринимал что тех, что этих всего лишь материалом для изучения, для анализа, для исполнения своих задач. А обижаться на лабораторных крыс более чем глупо.

Хозяин мирка, на который они напали, был слишком силен. Поэтому они решили, что его следует уничтожить. Вернее, не так. Его решили уничтожить, потому что он слишком насолил парочке ребят из новой команды Павла. Но на самом деле так решил Павел. И лишь подвел обсуждение к тому, чтобы все единогласно высказались за смерть. Мотивы у самого лидера были другие. Его новой армии нужны сильные воины, но… не настолько сильные. Нельзя было допустить, чтобы все то, что он начал здесь строить, решил захватить кто-то, пришедший на готовенькое. Нужно соблюдать осторожность. А этот был слишком силен. Намного сильнее Павла.

И в прямой битве один на один Павел бы проиграл.

Вот только Павел был не один.

Для чего еще нужна команда, если она не способна расправиться с любым врагом? И когда она есть — становится неважно, насколько опасен враг.

Лишь Павел имел некоторый план для отступления. Так, на всякий случай. Даже не план — просто несколько дополнительных мер предосторожности. Вот, к примеру, именно поэтому в его группе было трое, а во второй — только двое. И поэтому те двое отправились в атаку раньше. Ненамного — всего лишь секунд на двадцать, но раньше.

Если Павел не ошибся, то хозяин должен среагировать на первых нападающих, и вторая группа останется без внимания. В безопасности. Хотя бы в относительной. Об абсолютной говорить не приходилось — только не с кучкой наркоманов, витающих в грезах несуществующих миров, способных в любой момент откинуться то ли от передоза, то ли от неожиданно обвалившегося потолка.

И вся-то разница, что первое могло случиться с ними в реальном мире, а второе — здесь, в мире их грез. Но если исход один — так ли уж важно, что станет его причиной? Прыгая из уютной постели в этот мир, Павел каждый раз думал, лишь только осознавая себя у своего призрачного дома, насколько все-таки одно влияет на другое? И является ли смерть в этих сотворенных их сознанием мирах причиной или следствием того, что происходит в реальности?

А потолок здесь обрушиться мог. У его команды были — смутные, но были — представления о том, как устроен этот мир. Коридоры. Весь этот мир был расчерчен по упрощенной вариации «Куба», положен в плоскость и разлинован как листок из тетрадки по математике. Сто метров коридора — перекресток. Иди куда хочешь — потому что еще через сто метров будет следующий перекресток и ничего более.

Стены непонятно из чего. Что-то синеватое, отдающее перекаленным железом, но на железо непохожее. Непонятно на что был похож материал стен. Павлу даже не удавалось присмотреться, потому что смотреть на эти стены тут же становилось больно.

И еще они знали, что кругом, на подступах к хозяину, тут властвовали ловушки. Похоже, он только тем и занимался, что их созданием и размещением. Поэтому потолок здесь действительно мог обрушиться. Поэтому Павел надеялся, что первый десант хорошо отвлек внимание хозяина, чтобы его группа могла идти достаточно медленно, не нарываясь. В конце концов, вряд ли хозяин мог даже теоретически предположить, что нападающих может быть больше одного. Вроде как в этой вселенной так не принято.

Хозяин этого мира был, так сказать, из своих. Из тех, кто приходил и уходил обратно в физическую реальность. Павел знал только один способ этого добиться, хотя мечтал разузнать и о других, если таковые существовали. Пару раз в этот скучный мир наведывались лазутчики из новой команды Павла. Как раз тогда, когда хозяина здесь не было. Так что они знали о мире, в котором находились, даже больше, чем Павлу бы хотелось.

И именно поэтому третий из его группы шел по коридору первым. Валерия — второй. А он лишь замыкал шествие, создавая себе дополнительные шансы. Лидер — это не тот, кто идет первым. Так было бы слишком просто, это очень примитивное заблуждение. Лидер — это тот, кто знает, что делает и что делают его люди. Зачем они идут, зачем они живут и зачем — как в данном случае — они умирают.

Именно поэтому идущий впереди не был лидером — потому что он не знал, почему он идет впереди. Не думал — просто шел и все, немногим отличаясь от бычка на бойне.

Но все же он остановился. Вовремя. Показал пальцем на заметную полоску на полу:

— Он тут такого навертел, что и сам, думаю, боится забыть, — усмехнулся впереди идущий.

Ширина полоски была небольшой, в полметра, и, если знать, что на это стоит смотреть, она легко определялась из-за иного оттенка, разительно отличающегося от основного цвета.

— Боится, поэтому метит свои собственные ловушки.

Павел поощряюще улыбнулся и кивнул.

— Ты молодец. Вовремя заметил. Спасибо тебе. — Никогда не стоит скупиться на похвалы. Лучше, конечно, чтобы они были заслуженными, иначе лидер будет не лидер, а всего лишь имбецил у руля. И необязательно рассказывать каждому, насколько поверхностно он смотрит на окружающее. Хотя… — Надо идти внимательнее. Впереди может быть что-нибудь более хитрое. Смотри в оба и не спеши, прошу тебя.

Конечно, Павел заботился о парне. Ведь он шел впереди него. А чем больше людей между ним и готовыми сработать ловушками, тем лучше.

Павел даже не стал разбираться в механизме, просто перепрыгнул через полосу на полу вслед за остальными и двинулся дальше. Ему это не было хоть сколько-нибудь интересно. В конце концов, ловушки в своем мире он делать не собирался. Закрываться от окружающего мира — это путь в тупик, наоборот, мир надо использовать вне зависимости от того, каким опасным он может казаться. Только так можно победить.

Мир чужака казался бесконечным, хотя Павел отлично знал от своих разведчиков, что это не так. Коридор, перекресток, коридор, снова перекресток. Иногда, на некоторых перекрестках, они упирались в тупики — очередной пролет просто отсутствовал, и только три дороги, а не четыре, уводили с этого места. Им приходилось отклоняться, то вправо, то влево, но это не сильно задерживало группу.

Ловушки замедляли сильнее. Чем ближе к центру мира, тем больше их встречалось. Достаточно банальных, видных издалека, но ведущий шел все медленней и медленней, опасаясь пропустить хоть одну.

Павел проходил мимо очередных отверстий в стене, из которых, наверное, должны были вылетать отравленные стрелы, или выскакивать копья, или выплевываться шарики расплавленного свинца — это целиком и полностью зависело от хозяина мира. Но не выскочили, не вылетели, не выплюнулись, потому что они, все трое, в очередной раз аккуратно прошли мимо. Не наступив ни на один из светлеющих квадратов на полу, разложенных на этот раз мозаикой.

Они были уже близко. Достаточно близко к хозяину, к центру его мира, чтобы услышать эхо взрыва. Каждый здесь воевал по-своему. Кто-то использовал ножи, кто-то дрался голыми руками. Парень по имени Валера, что шел во второй группе, взрывал. Кидал что-то отдаленно напоминающее гранаты, и оно взрывалось при ударе. Исходя из чего, можно было легко сделать вывод, что драчка с хозяином уже завязалась и они слегка опаздывают к началу. Как, впрочем, Павел и планировал.

* * *

В его команде трусов не было. Трусы в этой вселенной, может, и выживают, но об этом никто не знает. Потому что они должны прятаться. Скрываться. Стараться сделать так, чтобы никто и никогда не нашел созданные ими миры. Возможно, оставлять себе в качестве собственного мира маленький гроб, в который просто не поместится никто, кроме них. И так выживать.

Все остальные здесь трусами не были. Что не означало, однако, что все они были одинаково бесстрашны. Каждый мог испугаться, отшатнуться от опасности, попытаться сбежать. Это было нормально, нормально по сути человеческой природы.

И каждый из тех четырех, что шел разобраться на местности с хозяином поперечно-перпендикулярного мира, умел, уже научился воевать в этих мирах. Плохо ли, хорошо ли, но ни для кого из подчиненных Павла это был не первый бой.

Никого из них не нужно было учить убивать. Самое смешное, что, несмотря на все свое превосходство, на все свои врожденные и приобретенные качества, на острый ум и возможность на порядки лучше, чем его люди, анализировать ситуацию, для Павла это убийство должно было стать первым. Те, ранние, неосознанные стычки не в счет. Лишь сейчас он должен был убить осознанно, вдумчиво, понимая, что лишает кого-то жизни, пусть и в иллюзорном, «кислотном» мире.

И Павел собирался сделать это качественно.

Когда они услышали первый отчетливый взрыв, до хозяина им оставалось пройти квартала два, может, три. И после этого ловушка захлопнется, хозяин окажется в их руках. Но, как назло, именно здесь перед ними снова оказался слепой коридор, глухая стена вместо прохода. Ведущий повернулся и вопросительно посмотрел на Павла. Тот молча мотнул головой влево, указывая направление.

Ведущий кивнул и шагнул налево.

Огонь поглотил его мгновенно, вместе с коридором, перекрестком и всем остальным. Пламя, тягучее, темно-красное, медленное, похожее на густое пиво, почти достало до Валерии и лишь потом откатилось назад, словно ничего и не было. Ни опаленных стен или потолка, никаких следов на перекрестке, никаких горящих ошметков. Лишь обугленный труп их ведущего, отброшенный на десяток метров вдоль поперечного коридора, валялся где-то там, но отсюда Павел не видел и его.

И сила. Павел не знал, проводил ли такие эксперименты кто-то до него, но смерть его бойца высвободила ту энергию, силу, субстанцию, за которой здесь все охотились. Павел почувствовал очередную порцию, вливающуюся в него. Но… мало. Значительно меньше, чем должно быть. Это означало, что энергия распределилась между всеми, кто находился в одном мире с умершим. Наверное, пропорционально рангу. Это надо было взять на заметку.

— Посмотри, — тихо, одними губами приказал он. Валерии он мог приказывать. Она-то знала, что целиком в его власти. Полностью, но и полностью под его защитой. И он не будет подставлять ее без нужды. Знала и верила. Или, как думал Павел, делала вид, что верит, потому что ничего другого ей просто не оставалось.

Валерия, тихо ступая, подошла к перекрестку и выглянула. Сначала при этом посмотрев направо. Павел не стал интересоваться, что она там увидела. Она не отшатнулась, лишь напрягла спину и чуть приподняла плечи, словно пряча в них шею.

Этот страх, отчетливо выразившийся в ее замершей фигуре, неожиданно его возбудил. Настолько сильно, что Павел чуть было не решил, плюнув на все, заняться с ней сексом прямо здесь, под самым носом у врага.

Но сдержался. Дело — прежде всего.

Валерия повернула голову влево. Осмотрела коридор, который тоже оставался для Павла невидимым. Чуть повернула голову назад, скосила взгляд в сторону Павла:

— Обычная ловушка. Просто сразу за поворотом. Он начал двигаться раньше, чем посмотрел.

— Иди вперед, я сразу за тобой. — Павел ободряюще улыбнулся.

Валерия была слишком умна, чтобы поверить в подобные улыбки. Но слишком умна также и для того, чтобы не подчиниться.

Умна и осторожна. Оставшуюся часть пути она шла очень аккуратно, осматривая пол, стены, даже потолок. Ловушек при приближении к центру становилось все больше, по пять-шесть в каждом пролете, но идти было можно, легко. Надо только определять, куда не стоит ступать.

* * *

Он успел увидеть создателя мира перекрестков.

В центре, прямо за последним поворотом, находилась ровная квадратная площадь, единственное место, где потолок поднимался ввысь, уходил метров на двадцать вверх и был едва виден.

К площади вели четыре прохода, быстро расширяющиеся на последних метрах, будто раструбы, и не позволяющие нападающим спрятаться.

Судя по тому, как вокруг обороняющегося хозяина плясали всполохи, то и дело из пола выскакивали пики, а с потолка иногда падало что-то тяжелое, — судя по всему этому, площадь была нашпигована ловушками.

Павел успел увидеть врага за мгновения до того, как его команда потеряла метателя. Он вообще удивился, что те двое продержались так долго. Но недостаточно долго.

Хозяин мира держал в руках нечто вроде арбалета. И как раз когда они с Валерией вышли на площадь, он наконец попал.

Павел вновь почувствовал прилив энергии, на этот раз более сильный — им пришлось разделить новый приз всего на четверых. Валерия среагировала быстрее своего лидера. Она побежала вперед, легко перепрыгивая через квадраты на полу, выделяющиеся, отличающиеся от остальных.

Верный выбор. Сейчас надо было идти ва-банк. Медлить или прятаться — и их разделают поодиночке.

Павел кинулся за девушкой, почти полностью копируя цепочку ее шагов, но стараясь держаться так, чтобы все время между ним и хозяином была Валерия.

Пол здесь был гулкий, и их бег зазвучал очень громко. Враг обернулся, услышав новый шум. Именно этим моментом и воспользовался третий из оставшихся людей в команде Павла, резко сократив расстояние и ударив врага ножом в спину. Вроде бы его звали Солон, Павел даже точно не помнил.

Арбалетчик развернулся. Его мир, его правила — он отбросил противника далеко, Солон пролетел несколько метров над поверхностью, и, похоже, только это и спасло его. Потому что он умудрился пролететь над несколькими ловушками, не задев. Но все равно упав, зацепил одну. Парню положительно сегодня везло, потому что он продолжал катиться дальше и буквально на мгновения опередил дождь из коротких огненных капель-дротиков, обрушившихся на то место, где только что неуклюже задел панель ловушки.

Павел остановился. Валерия продолжала бежать, но он понимал, что даже она не успеет. На него накатила ярость — странное и почти незнакомое чувство. Сработал некий переключатель, показывающий, что предельный уровень опасности для него давно уже позади. И тут же Павла захлестнуло бешенство. Какое-то странное чувство бессилия, желание вырваться наружу и невероятная злость из-за того, что это желание все не исполняется.

А еще почему-то вся эта смесь чувств сопровождалась резким жжением по всей коже и душащим, ядовитым газом, заполняющим его легкие.

Павел вспомнил эти чувства, вспомнил эти ощущения. Те самые, что чуть не задавили его при появлении в этой вселенной. Только теперь они не нападали, теперь это были его собственные силы, и лишь они стояли на его страже.

И он знал, как их использовать.

Несколько красноватых, полыхающих призрачным огнем теней отделилось от его тела и устремилось в сторону врага. Они двигались по плавной траектории, аккуратно огибающей Валерию, все еще рвущуюся в бой. И несмотря на то что в каждый отдельный миг движения огненных фантомов казались медлительными и какими-то дергаными, словно они до сих пор горели в своем автобусе и никак не могли догореть, это было не так. Да, он знал, откуда эти тени людей. И знал, что они успеют достичь врага значительно раньше девушки.

Тени сблизились со строителем ловушек, но не напали. Они просто скользнули мимо стоящего человека. Сквозь него. И было видно, как каждая тень, пронизывающая плоть врага, отбирает у него что-то. Силу, волю, желание драться?.. Это было видно в его взгляде, в безвольно опускающихся руках, в плечах, которые поднялись, словно он хотел закрыться от новых проникновений, но уже не знал как.

Павел помнил это чувство. Помнил, как едва выжил после него сам. Вот только никто не стоял в тот момент рядом с ножом, готовый его прикончить. Иначе — точно не выжил бы.

Валерия все равно не успела. Врага добил Солон, успев вскочить, пробежать, как молния, весь путь обратно до обидчика и снова вонзить в него нож. И еще. И еще несколько раз, пока не убедился, что тот больше не пытается обернуться, воспротивиться, попробовать снова отбросить его. Валерия смогла лишь пнуть падающий труп. Павел даже не стал к нему подходить. Как только ситуация изменилась, он сразу успокоился, и от его ярости, вызванной страхом, не осталось и следа. Как не осталось и теней — они исчезли вместе с незнакомой доселе Павлу эмоцией.

На этот раз его команде было что делить. Всего на троих, и куш был такой, что на каждого пришлось действительно много. Призовая игра!

И пусть Павел потерял сразу две пешки из своей пока еще слабой и не полностью оформившейся команды, но зато они завалили серьезную дичь.

— Ты был великолепен, Солон! — Имя этого последователя теперь стоило запомнить. У лидера должен быть нюх на людей, на тех, кто способен идти дальше, идти вперед. Павел чувствовал, что у Солона есть все необходимые задатки… чтобы быть ведомым. — Жаль, что нас было слишком мало, чтобы обойтись без жертв.

Солон улыбнулся и кивнул.

— Скоро нас станет много. Твои приказы, босс?

— Возвращаемся. Сначала ко мне. Как считаешь, Солон, если убрать это дурацкое выделение цветом со сторожевых плит, здесь можно устроить неплохой мир для экзекуций?

Парень покачал головой. Но ответил уже в мире Павла, стоя под деревом, рядом со скамейкой, на которую тут же сел его лидер.

— Это было бы неплохо. Но какой смысл в экзекуции, если наказанный может в любой момент сбежать к себе?

— Мы что-нибудь придумаем. — Павел ухмыльнулся. — Теперь можно и по домам. Скоро мы соберем настоящую команду и изменим все эти миры. Тут есть что менять.

Солон кивнул, улыбнулся в ответ и исчез первым.

Валерия не была столь тороплива. Но Павел все-таки приказал ей вслух:

— Валерия, а ты, пожалуйста, останься.

Пора исполнить ту фантазию, что возникла у него недавно.

Надо сделать ей настолько больно, чтобы повторить то состояние. Сделать так, чтобы ей стало настолько страшно, чтобы вновь увидеть этот страх в ее напряженной спине, в приподнятых плечах. Сейчас его даже не волновало, что он не сумеет насладиться страхом в ее глазах. Может быть, в следующий раз.

Глава 4

Субаху

Они не шли к нему.

Мало того, что нирвана не становилась ближе, не становилась понятней, так к нему не шли даже враги.

Он стал достаточно силен, чтобы чувствовать присутствие других вокруг себя. Не физическое окружение, Субаху понимал, что расстояния здесь измеряются как-то иначе. Но именно эти — они были где-то рядом. Потому что, возможно, были похожи на него? Вероятно, их души попадали в этот мир рядом с его именно поэтому — потому что они думали так же, как и он? Или верили в то же, что и он?

Но они не шли к нему. Не шли, чтобы объяснить дорогу. Не шли, чтобы показать путь к истине. Не приходили, чтобы напасть на него и сожрать его душу, подвергающуюся испытанию.

А он хотел, чтобы они напали. Каждое мгновение, проведенное здесь в одиночестве, давалось ему все с большим трудом. Монахи неслучайно говорили, что нельзя обрести нирвану в столь юном возрасте.

Субаху им не верил. Не верил тогда, не верил и сейчас. Может, ему будет немного тяжелее, чем могло бы, вот и все. Но целеустремленность — это главное качество, которое потребуется в поиске. Надо знать, что ты ищешь, надо знать, где искать, и надо никогда не сходить с пути.

Он был убежден, что действует правильно. Вот только не уверен, что знает, где искать. Не так уверен, как вначале.

Знаков все не было и не было. Полученная мощь бурлила в нем, требуя выхода, и не находила. А нирвана пряталась, пряталась где-то в глубине, в отдаленных уголках сияния, далеко за горизонтом его мира.

Прятались и соседи. Субаху мог чувствовать их страх и знал, чего они боятся. Каждый прознал о его существовании. Они поняли, что к ним пришел истинный просветленный, с которым не пройдут все их уловки. Все их никому не нужные слова, призванные лишь затенить путь. Путь, по которому он собирался пройти.

Ракшас, монах, тени — все они помогли Субаху понять это. Их сила, влившаяся в него, позволила ему найти себя в этом странном и непонятном мире. Он знал больше, он понимал, даже чувствовал страхи своих ближайших соседей. И не сомневался, что сейчас большинство из них готовится к обороне. Против него. Строит редуты, кипятит масло, собирает на стенах крепостей камни. Или ракетные установки.

Глупцы!

Никто из них, похоже, не понимал то, что Субаху понял с самого начала: внешние атрибуты здесь ничего не значат. Абсолютно. Мечи, пулеметы — это все глупости. Они слабы, ничтожны против простого сияния истинного верующего.

Так же, как их попытки спрятаться от этого сияния. Глупо.

Но он стал заложником собственных обетов. Невозможно оставаться на месте, ожидая просветления, и в то же время двигаться по избранному пути. Как бы ни метафорично все это звучало, на деле Субаху все чаще приходил к мысли, что если хочет найти нирвану, то должен хотя бы к ней прийти.

Находясь в своем мире, окруженный сиянием, он мог пропустить нужный момент. Нирвана может никогда сама к нему не приблизиться. Возможно, надо двигаться вперед, уничтожая всех, кто встанет у него на пути, набираясь новых сил, чтобы когда-нибудь стать настолько мощным, что путь к нирване прояснится, станет кристально ясным.

Субаху сидел, размышляя над этой дилеммой, а его соседи тем временем копили силы.

Это раздражало, хотя он получше многих умел разбираться в собственных чувствах и эмоциях. И понимал, что раздражение возникает по одной-единственной причине: из-за неуверенности в том, что он сумеет победить. Что все эти попытки выстроить против него оборону действительно бесполезны. А раз где-то глубоко внутри него пряталась эта неуверенность, показываясь на поверхности души всего лишь в виде легкой ряби раздражения, то значит — путь к нирване не так уж и легок.

Возможно, не так уж он и готов дойти до самого конца.

Сомнения — вот что было его худшим врагом, поэтому Субаху гнал их от себя прочь.

Но в конце концов где-то на стыке его уверенности в избранном пути и сомнений, раздражения, пытающегося диффузными жилками проникнуть в его божественное спокойствие, где-то в кипящем котле его мыслей возникла идея, позволяющая решить все его проблемы.

Остаться на месте, но продолжить путь.

Он всего лишь вспомнил еще раз, где находится его душа, и перестал, заставил себя перестать мыслить категориями направлений, расстояний, времени.

Если никто не хочет приходить к нему, нападая, сдаваясь или неся истину. Если ему нельзя идти к ним, потому что это ломает саму идею поиска. Если он застрял в безвременье, значит, он сделает их миры своими.

Тут же нет ничего окончательного, ничего физического в том месте, где он оказался. Значит, он может сидеть, окруженный сиянием (и тихим капанием воды в абсолютно темной пещере), и делать так, чтобы враги сами оказывались у его ног. Объединять миры. Это ли не испытание для ищущего истину? Это ли не доказательство того, что Субаху более чем кто-либо другой достоин нирваны?

Среди тех, кто был поближе, он выбрал самого слабого. Следовало попробовать на самом слабом, чтобы эксперимент был честным. Чтобы доказать саму возможность того, что он задумал, и лишь потом привести на истинную дорогу остальных.

Пора увеличить свой мир. Пора сделать так, чтобы сияние накрыло всех, всю дорогу до самой нирваны.

* * *

Этот парень опасался нападения.

Он напал бы сам, если бы не его трусость. Эту трусость Субаху почувствовал даже из своего мира. Ему не нужно было видеть свою жертву, чтобы ощущать ее страх. Этот страх остановил соседа от нападения, хотя понятно было, что он чувствует Субаху так же, как и тот чувствовал его близость. Этот же страх не дал ему пройти весь путь до самой нирваны.

Чего он ждал здесь? Помощи? Смерти и нового перерождения, чтобы попытаться вновь? Самое время было спросить.

Миры слились. Даже не слились, мир жертвы начал рушиться, растворяться в сиянии мира Субаху. Ему не нужно было никуда идти, нельзя было — и не нужно. Зачем, когда можно просто уничтожить мир своей жертвы, того, кому только он мог помочь.

Если он поглотит этого заблудшего, то вместе с ним у того останется шанс достичь нирваны. Или, по крайней мере, узнать дорогу. Субаху не был так уж уверен, что все те, кого он победил, попадут в нирвану вместе с ним. Их сила — да, но их души? Это не было так уж однозначно. Иначе зачем стараться? Зачем, как он, становиться самым сильным из всех? Где же тогда справедливость? Наверное, все-таки им еще предстоит переродиться, родиться заново и попробовать снова. Но зато Субаху был уверен, что он им помогает.

Монах теперь видел, из чего состоял мир его жертвы. Унылый мир, надо сказать. Пустынный и неяркий. И теперь он рушился, растворялся, его заполняло сияние, принадлежащее миру с другим хозяином.

Это оказалось неимоверно сложно. Субаху поблагодарил судьбу, что выбрал самого слабого из противников, потому что разрушить чужой мир оказалось так непросто, что он, наверное, не начал бы этот эксперимент, если бы знал, насколько окажется тяжело.

Его разум шатало из стороны в сторону. Периодически Субаху казалось, что он теряет сознание, иногда даже — что умирает. А иногда мерещилось кое-что похуже смерти. Будто он возвращается в свою физическую оболочку, в иссохшее тело в замурованной пещере, где тихо капает вода.

Он даже услышал стук этих капель, медленный, редкий. Этот стук бился в его мозг, словно символ поражения. Поражения, которого Субаху не мог допустить. Не мог, поэтому продолжал давить. Даже понимая, что побеждает, он ужасался тому, насколько сложно эта победа дается.

По серой поверхности мира его врага, напоминающей асфальт, ползли трещины. Свет, сияние ворвались в этот мир с самого его края, не такого уж и далекого от центра. Разломы ширились, и из них вырывалось сияние, съедая все вокруг, и серое низкое свинцовое небо, и странные кубические строения, нагроможденные то тут, то там.

Некоторые из кубов оказывались прямо на пути трещин, тогда им везло, и они падали вниз, в образовавшуюся пропасть. Хоть какое-то разнообразие. Наверное, эти кубы представляли некую систему защиты хозяина от нападений извне. Субаху не знал. Да и не хотел выяснять. Они явно не были рассчитаны на то, что нападать будут не на хозяина мира, а на сам мир.

Трещины ползли со всех сторон горизонта, приближаясь к центру. Собственно, самого горизонта уже не было — все заполонило ослепительно белое сияние, в центре которого оставался лишь небольшой, стремительно уменьшающийся островок, на котором барахтался хозяин, просто не зная, что противопоставить такому нападению.

Он действительно был трусоват, поэтому предпочитал действовать в обороне. Так больше шансов, если знать, на что рассчитывать. Всегда можно подготовиться. Враг всегда слабее на чужой территории. Да и не любил он лишних жертв. Не старался стать самым сильным. Просто выживал.

Идеальная жертва. Та самая антилопа, которая нужна крокодилу, чтобы продолжить существование. Тихая, боязливая и неспособная дать сдачи.

Выжил он здесь только потому, что был неглуп (никакого противоречия с трусоватостью), умел хорошо планировать оборону и всегда, абсолютно всегда был готов к нападению. Даже собственноручно выдуманный арбалет всегда носил с собой.

Он и сейчас держал его в руках — бесполезную деревяшку с бесполезным болтом, готовым выстрелить во врага. Вот только врага не было нигде поблизости. Незадача.

А его мир — пусть и сероватый, но собственный — исчезал, уничтожался, рушился прямо на глазах. И лишь когда не осталось ничего, кроме яркого сияния, чистого и не замутненного ни единым намеком на серость, появился Субаху. Сидя в позе лотоса, он, казалось, парил. Наверное, парил — ведь все было настолько белым вокруг, что становилось непонятно, где находится поверхность. Сидит ли монах на ней, парит ли над ней или ее вообще не существует?

Проигравший поднял арбалет, механически, потому что он так долго ждал хоть какую-то цель, что не мог не попробовать его использовать. Даже понимая, что уничтожение его мира уже почти завершено.

Субаху улыбнулся безмятежной улыбкой, глядя противнику прямо в глаза. Арбалет засиял ярким белым светом, словно вспыхнул, и исчез, растаял, врос в окружающую белизну.

Хозяин уничтоженного мира бессильно опустил руки, лишь гадая, почему он до сих пор не отправился вслед за арбалетом.

Субаху знал почему. Потому что ему было интересно.

— Как ты нашел сюда дорогу? — по-прежнему улыбаясь, спросил он.

Эта улыбка дарила надежду, надежду на спасение, на прощение, на свободу. И эта улыбка была правдива. Субаху действительно нес своему бывшему противнику надежду, и спасение, и свободу, и даже очищение. Возможно только, что они с ним по-разному понимали эти слова.

— Куда «сюда»? Я на тебя не нападал. Ты же сам напал. — Лишь надежда заставила проигравшего говорить. Но он не знал, что отвечать.

— Сюда. На этот путь. Как ты покинул свою физическую оболочку?

— Я не знаю, — пожал плечами допрашиваемый, — похоже, я замерз. Я живу… жил за Полярным кругом. Потерялся, замерз, оказался здесь. Я не помню…

— Ты не мог замерзнуть, — покачал головой Субаху. — Если бы ты умер там, то тебя не было бы здесь.

— Мне уже говорили, — согласился пленный. — Но такая история. Я же не ученый. Может, лежу, замерзший, где-то в вечном снегу и сейчас, и капля жизни теплится в теле, поэтому я могу быть здесь. А может, на самом деле — это рай такой.

— Разве ты не исповедуешь путь Будды? — нахмурился Субаху. — Почему тогда ты оказался рядом со мной?

— Я ничего такого не говорил. Я вообще слабо верил при жизни. Хотя, оказавшись здесь, поверишь во все, что угодно. Просто непохоже это на рай, вот и все. Даже твое сияние. А рядом мы потому, что ты напрасно думаешь, будто знаешь здесь все. Может, у нас были общие предки двадцать поколений назад? Так тоже бывает. Говорят. Теперь ты меня отпустишь?

Субаху улыбнулся. Он узнал многое, и это наверняка поможет ему, прояснит туман на его пути. Но для пути прежде всего важна сила, а не простые знания.

— Конечно, — кивнул монах, пошевелившись впервые за все время их разговора. — Даже лучше. Я возьму тебя с собой.

И мгновением позже в его единственном мире истинного сияния вновь остался только он, потому что собеседника это сияние поглотило, растворило, высосало из него всю ту силу, что он сумел накопить за многие годы.

Субаху расслабил сознание. Нужно чуть-чуть передохнуть, совсем немного передохнуть и адаптироваться к новой полученной силе. После чего выбрать новую жертву. Дорога к нирване нелегка, но, значит, останавливаться тем более опасно.

Роза

Роза летала.

Это было глупо и граничило с непристойностью. То, что можно простить девочке-подростку, никак нельзя допускать, когда тебе вот-вот стукнет сорок.

Но она ничего не могла с собой поделать.

Даже к сорока она не научилась контролировать свои сны.

Она не всю жизнь жила одна. Были времена, когда, можно сказать, она находила счастье в браке. Но те времена давно прошли. Она не жалела. К сорока, оставшись одна и без детей, Роза поняла, что, наверное, именно о чем-то таком подспудно и мечтала. На что-то такое и надеялась. Так бывает. Возможно, она и потерпела бы кого-то рядом с собой, но тогда мужчина должен быть идеален. Это значит — не мешать. Не отсвечивать, не показываться на глаза, не мешать спать и не будить ночами своим храпом. Ну и сотни прочих мелочей. Где-то в середине их списка — то самое сиденье унитаза. Это значит, что такой мужчина не должен существовать.

Так что в переносном смысле — Роза и не была одна. Просто она жила со своим идеалом. Несуществующим. И что самое главное — ее это вполне устраивало. Она была достаточно умна, чтобы осознать неправильность своей жизни, успеть обвинить в этом богатство современной цивилизации, позволяющей женщине легко обходиться без мужчины-добытчика, и после всего этого расслабиться. Да еще и получать удовольствие от тех самых возможностей, что предоставила ей цивилизация двадцать первого века. И — никаких каблуков!

Это оказалось так замечательно — полностью и всегда решать, что делать, когда делать и делать ли вообще. Даже большинство подруг, хоть и будучи замужними, ее поддерживали. По крайней мере, в глаза. А то, что они думали или говорили за ее спиной, не сильно-то Розу и волновало. Так же, как и наличие своего мужчины в доме.

Как и полагается, Роза летала по-настоящему. С трудом, совсем невысоко, скорее плавая в воздухе, с усилием выгребая в воздушном потоке, стараясь держаться поближе к земле, потому что там воздух казался ей плотнее. И лететь было легче. И не так высоко падать. Поэтому мероприятие выглядело более или менее безопасным, что хоть как-то ее оправдывало накануне сорокалетия.

Но что отличало ее полеты от полетов большинства, так это окрестности. Те места, ГДЕ она летала. Сам процесс полета забавлял Розу не очень сильно, а вот живописные виды, что она встречала по дороге, стоили подорванной репутации.

Роза летала над зелеными английскими пастбищами с пасущимися на них овечками, белыми, как облачка, и аккуратными изгородями из местного камня. Чистенько, ухожено, каждая пядь земли для чего-то предназначена. Для чего-то особенного. Совсем как в полях под Манчестером, по которым она гуляла когда-то давно.

Она летала над незнакомым ей водопадом в джунглях, окруженным и заполненным зеленью, начинающей воевать за падающую воду даже раньше, чем она упадет вниз. И таким огромным, что радуга в окружающей его водяной пыли помещалась полностью, без остатка. Можно было рассмотреть ее всю, полную дугу, все цвета.

Роза летала вдоль пустынного океанского берега, прямо над кромкой воды, глядя на то, как волны наскакивают на камни в упрямых попытках доказать возможность своей победы в долгосрочной перспективе.

Что ее удивляло больше всего после пробуждения, так это то, что далеко не все места, виденные ею во сне, она когда-либо посещала в реальной жизни. Хотя как женщина разумная после непродолжительных размышлений Роза пришла к выводу, что она их все равно где-то видела. Может быть, в телевизоре или на фотографиях в каком-нибудь альбоме. Да мало ли где. Достаточно мимолетного взгляда, а дальше сознание сделает все за тебя. Скопирует, отложит на дальнюю пыльную полку, заквасит как следует до такой степени, что уже и непонятно, где воспоминания, а где чистый вымысел. А после этого выдаст в лотерейной смеси с содержимым соседних полок.

Удивление было мимолетным, зато страх — вполне реальным. Последние несколько раз Роза просыпалась в холодном поту, и почему-то ей казалось, что во сне она задыхается. Задыхается не только во сне как таковом, но и в своей постели, в реальности. То, что начиналось как приятные полеты над неизведанными местами и наслаждение любимыми пейзажами, постепенно стало сползать в кошмары.

Один раз она залетела в облако, плывущее на удивление низко над землей — как раз в коридоре высот Розы. Облако оказалось неожиданно вязким и влажным, и она буквально начала захлебываться в воде. Проснулась от кашля, по всей видимости, поперхнувшись во сне слюной. Сон всего лишь сопоставил события из реального мира с нарисованным миром. Попытался сопоставить, сделал это в последний момент и слегка топорно. Идея с облаком вообще была бы не лучшей, если бы придумывать дали Розе. Но сон как-то выкрутился и полностью состыковал ее состояние в реальности с теми событиями, что происходили внутри него.

В другой раз, над каменистой пустыней, она неожиданно провалилась в воздушную яму и грохнулась прямо на камни, лишь в последний момент успев защитить от удара голову. Проснулась от боли в локте. Как оказалось, всего лишь неудачно повернулась в кровати и ударилась этим самым локтем о прикроватную тумбочку.

Случай напугал не сильно. Роза лишь в очередной раз подивилась тому, насколько хорошо ее подсознательное воображение отыгрывает события, происходящие в реальности. Это же надо — каждый раз успеть придумать целый сюжет на неожиданность, случившуюся в кровати.

А вот следующий случай испугал уже по-настоящему. Настолько, что она задумалась о походе к врачу. Только вот все выбирала: то ли идти к простому терапевту, то ли сразу к психиатру.

Тогда Роза плыла над лесной опушкой, залитой солнцем. Ей даже казалось, что она чувствует запах, сладковатый запах разнотравья, заполнившего место старого лесного пожара. В какой-то момент женщина увидела дикую яблоню, растущую ближе к лесу, и решила подлететь-подплыть поближе в надежде попробовать дички.

Но не успела. Из густой травы пружинисто выметнулась змея, настигла летунью прямо в воздухе и укусила в шею. Сначала Розе показалось, что не просто укусила — разорвала шею, как какое-то дикое животное. Но это лишь действовал яд, моментально отбирая чувствительность сначала у кожи, потом у верхнего слоя мышц, а затем заставляя гортань сжаться в судороге.

В тот раз Роза просыпалась тяжело, медленно вырывая себя из сна-кошмара, лишь бы избежать в нем смерти. Лишь бы вернуться в реальность, пусть и блеклую, зато значительно более безопасную.

Горло действительно болело, и болело сильно. Она так и не поняла отчего — ни ангины, ни воспаления. Лишь припухлость снаружи шеи, без всякой температуры, сопровождавшаяся следующие несколько дней легкой ноющей болью, постепенно проходящей, что, собственно, и остановило Розу от записи к врачам.

Но сны она после этого возненавидела. И летать — разлюбила. Начала принимать снотворное, чтобы проводить ночь без сновидений. Потому что стала сомневаться то ли в собственном рассудке, то ли в причинно-следственной связи между своими снами и реальностью.

Поначалу это удавалось.

Но не сегодня.

Роза снова летела. Только вот сегодня пейзаж был отнюдь не из тех, что она бы выбрала. Серая безжизненная пустыня, становящаяся все более серой. И все более безжизненной. Как будто кто-то забирал эссенцию живого прямо из воздуха, делая его мертвой материей. Этот воздух можно было вдыхать и выдыхать, но им нельзя было дышать.

А еще — этот воздух начинал управлять ее полетом. Роза не могла свернуть, как ни пыталась. Ее тянуло, упорно тянуло в одну и ту же сторону, куда-то в глубь этой безжизненности, в глубь серости. Туда, где, она знала, наступит ее смерть.

Она знала, поэтому пыталась повернуть, выгребала то вправо, то влево, но ее упорно затягивало все глубже. Пыталась тормозить, грести в обратную сторону, максимально увеличить сопротивление этому движению, но время в этом мире не имело значения.

Роза пыталась проснуться. Но снотворное, позволявшее почти месяц провести без этих снов, сыграло дурную шутку — она спала слишком крепко, чтобы суметь управлять собой из сна. Сна с пугающе реалистичным приближением смерти.

На своей кровати, при свете ночника, который она недавно перестала выключать, Роза металась по кровати, выпростав из-под одеяла руки, потом ноги, мотала головой, что-то бормотала. Но снотворное держало цепко, и рядом не было никого, кто выдернул бы женщину из ее кошмара. На дворе по-прежнему стоял двадцать первый век и создавал для современной женщины все условия, чтобы прекрасно провести жизнь.

И умереть.

Роза не хотела туда, в центр этой серости. Даже здесь, на подступах, с каждым выдохом серого безжизненного воздуха ей приходилось отдавать кусочек своей жизненной энергии, чтобы дышать. Небольшой таможенный сбор на каждый выдох. Она слабела с каждым движением легких, тускнела, переставала биться, как рыба, выдернутая из воды.

Но серость не дала ей просто задохнуться. Там, в центре серого мира, Роза увидела холм. Его легко было увидеть. Он выделялся, чернел на фоне окружающей серости. Черный холм, навевающий такой ужас, что в крови женщины забурлил адреналин, проясняя сознание. По крайней мере, во сне.

Холм тянул к себе, и с каждым новым вдохом мертвый воздух брал все большую пошлину за следующий выдох. Даже ее ужас стал холодным и безжизненным, но отчетливым.

В конце концов из Розы вытянули остатки жизни, словно вывернув ее наизнанку, выдергивая вместе с легкими остальные внутренности, последние силы. Душу.

Меркнущему сознанию почудилась темная фигура на вершине холма. Хотя, если бы это сознание еще кто-то мог разбудить и спросить, вряд ли бы Роза смогла подтвердить, что эта фигура действительно была.

Возможно, ее аналитический ум тут же придумал бы, что это не фигура, а всего лишь попытка одушевить свою беду, свою болезнь. Причину своей смерти.

* * *

Спасатели вскрыли квартиру через день. Подруги всполошились сразу, как только Роза не появилась на работе и на пятничных посиделках в кафе.

Патологоанатом провел над ее телом значительно больше времени просто потому, что никак не мог обнаружить причину смерти. Но обнаружил. В заключении он написал: острый ДВС-синдром. Это когда тромбы забивают даже не артерии или вены, а капилляры. На этом врач и успокоился, хотя его немного смутило то, что, судя по всему, ДВС-синдром был шоковый, а никаких видимых причин шока патологоанатом так и не нашел. Бывает. В его практике бывало и не такое.

Лекс

Он кое-что придумал.

Во-первых, объемная звездная карта стала еще и цветной. Лекс использовал всю палитру, чтобы обозначить сложной системой свое восприятие соседей. Михаил стал темно-зеленой звездой, а Каллиграф — светло-зеленой, с желтизной. Мусорщик, напротив, светился ярко-красным.

А еще звезды стали разными по размеру и яркости. Размер для Лекса теперь означал оценку силы звезды-соседа. А яркость — его потенциальную изощренность в использовании силы.

Самой яркой, самой красной и самой крупной звездой оставался Мусорщик. Даже Каллиграф, по мнению Лекса, светился чуть слабее. Хотя, с другой стороны, мальчик отнюдь не считал себя истиной в последней инстанции. Просто ему так было проще хоть как-то собрать все знания о соседях воедино.

В конце концов, удовлетворенный, Лекс отвел взгляд от карты. Теперь у него появилась еще одна дверь, но мир за ней только-только зарождался. Еще не был прорисован как следует. И ему не удастся его закончить прямо сейчас. Позже. Только после того, как он исполнит свою повинность-урок в мире Каллиграфа.

* * *

Учитель заставлял его повторять один и тот же символ снова и снова, без перерыва.

Рядом с каждой ивой, пока Лекса не было, он поставил столбик-держалку, на которую можно было повесить лоскут материи. Но пока все столбики были пустыми. Лекс еще ни разу не получил одобрение, разрешающее ему повторить то, что он делал, не на песке, а на бумаге — на материи.

Раз за разом Каллиграф мотал головой, и внезапно возникающий ветер сдувал очертания иероглифа с песка.

Иероглиф, казалось, был проще некуда, но у Лекса не получалось. Вернее, он считал, что все делает верно. И именно то, что он не мог даже понять, что делает не так и что именно не нравится учителю, не позволяло ему сдать экзамен.

Каллиграф запретил создавать новые деревья, пока под каждым не будет висеть кусок материи с законченным иероглифом. И четыре сиротливые ивы никак не могли дождаться, когда же они превратятся в аллею, ради которой создавались.

Иероглиф «воин» был прост и угловат. Два символа. Второй вообще выглядел проще некуда. Когда Каллиграф впервые нарисовал образец, Лекс и подумать не мог, что с его повторением возникнут хоть какие-то проблемы.

Только вот повторение, механическое воспроизведение Каллиграфа не устраивало. Он ничего не объяснял, но первые несколько попыток были отвергнуты с ходу, а мальчик мог поклясться, что начертанные на песке символы с фотографической точностью воспроизводят показанный ему вначале образец.

Или именно это и не устраивало мастера?..

Лекс прикрыл глаза и, прежде чем попробовать снова, в который уже раз, начать чертить знаки на песке, задумался.

Простое воспроизведение картинки, которую он запомнил, Каллиграф не принимал. Может быть, стоило дать волю своему воображению? Может быть, в этом и была его ошибка — попытка повторить символы, вместо того чтобы вложить в них что-то свое?

По крайней мере, это позволяло Лексу сделать хоть что-то новое. А то биться головой о несуществующую стенку стало совсем неинтересно.

Лекс поднял кисть, но остановил ее прямо в воздухе. Задумался. В иероглиф надо вложить душу, как и в обычную картину. Но что именно? «Воин» должен быть воином, это понятно. Но какие качества этот воин должен нести внутри себя. Бесстрашие? Силу? Желание победы? Может быть, невозмутимость? Да, невозмутимость Лексу нравилась. Он тут же представил себе воина с абсолютно бесстрастным лицом, окруженного врагами, но невозмутимого. Воина, которого невозможно вывести из равновесия. И невозможно победить.

Лекс начал чертить на песке. Иероглиф выглядел совсем не так, как его изначально показал учитель. Все основные линии сходились, но где-то наклон оказался другой, где-то кисть глубже ушла в песок и линия получилась толще, где-то отдельные ворсинки жесткой кисти отошли в сторону, и базальт лишь слегка угадывался под песком, под тонкими линиями рисунка.

Каллиграф кивнул:

— Это твой воин. У воина должен быть характер, и ты наконец-то это понял.

— Какой характер? Мой невозмутим. А что лучше всего?

— Неважно, — небрежно махнул рукой Каллиграф. — Воины разные, и характеры у них тоже разные. Но если характера нет, то это всего лишь терракотовая статуя. В моем мире она не оживет.

Каллиграф хотел сказать что-то еще, но остановился, замерев с чуть приоткрытым ртом.

Он молчал почти минуту, и Лекс не смел прервать это молчание. Что-то было не так. Мальчик находился в чужом мире, но к концу этой минуты даже он почувствовал: что-то происходит.

Кто-то решил посетить Каллиграфа кроме ученика. Кто-то третий. Мальчику было слишком сложно оценить, где находится новый гость, как далеко и насколько он силен. Мир, который создал его учитель, не позволял чужакам слишком вольно в нем развлекаться.

В конце концов Каллиграф продолжил разговор. Хотя сказал совсем не то, что собирался вначале:

— На тыльной стороне твоей кисти есть клеймо. Не такое, как у меня. Ученическое. Посмотри.

Лекс послушно взглянул на тыльный конец древка. На нем выпукло выделялся обычный квадрат, а внутри него, точно посередине, маленький кружок — почти точка.

— Можешь использовать. Твои творения слабы, но они будут оживать. Это, так сказать, гостевой вариант… Кто-то решил меня посетить. Враг, я думаю. Скоро мы его увидим, и я буду сражаться. Ты, конечно, можешь сбежать, но я не думаю, что ты сбежишь. Хотя бы потому, что по твоему следу он придет и за тобой, если победит.

— Он может победить? — нейтральным голосом спросил Лекс. Он гостя почти не чувствовал, но хозяин-то мира должен был хорошо представлять, насколько опасен противник.

Каллиграф пожал плечами:

— Сила здесь мало что значит, если ты не умеешь ее использовать. То, что он нападает не на новичка, говорит, по крайней мере, о его самоуверенности. Насколько она оправдана — мы скоро увидим. Пробуй, поднимай своего воина.

Лекс кивнул, перевернул кисть и с размаху ударил рукоятью в песок.

На базальтовом основании, в том месте, куда пришелся удар, загорелось красное клеймо — простой маленький кружок, обрамленный квадратом.

Его воин, воин Лекса встал из песка. Он все равно был похож на китайскую терракотовую скульптуру, потому что даже его одежда имела вид и консистенцию песка. Но он был живой. Невозмутимый — это да, но живой.

Воин сделал шаг вперед и присел, встав на одно колено, обозревая окрестности и не мешая при этом смотреть вперед своим хозяевам.

Каллиграф кивнул.

— Главное, не высовывайся, — сказал он. — Хуже всего, если ты будешь путаться у меня под ногами и помешаешь мне победить.

Мальчик кивнул, и Каллиграф зашагал по песку навстречу новому гостю.

* * *

Проблема Лекса сейчас состояла в том, что он ничего не мог создать в этом мире, не подчинившись его законам. Для этого он был слишком слаб. А по здешним законам он должен был рисовать иероглифы на песке, и, похоже, это был единственный способ защиты.

Ангелы к сегодняшней теме точно не подходили. А Лекс пока знал всего лишь два иероглифа. Воин и Единорог.

Второй воин был точной копией первого. Мистер невозмутимость. Он даже вперед шагнул точно так же, как и первый. Шагнул и опустился на одно колено, присоединившись к товарищу.

Третий стал яростью. Берсерком. Безудержный гунн — творение того же Китая, сумевшее докатиться до Европы. Как только он встал из песка, сразу же раскинул в стороны руки — в каждой по короткой секире — и хрипло закричал. Низкий гул пронесся над песком, и даже первые два воина чуть вздрогнули и обернулись, чтобы убедиться, что эта ярость направлена не в их сторону.

Каллиграф чуть сбился с ритмичной поступи, которой он шел в сторону врага, и тоже обернулся.

Мальчик заметил его легкий кивок, но лицо учителя не выразило ничего. По части невозмутимости китаец мог дать несколько уроков даже первым двум воинам Лекса.

Мальчик посмотрел на удаляющегося учителя, но тут же фокус его взгляда сменился. Там, у самого горизонта, что-то происходило.

Более всего вторжение напоминало черную грозовую тучу, висящую низко-низко над землей, буквально стелющуюся над песком. И эта тьма надвигалась. От горизонта к центру мира. В сторону Каллиграфа, идущего навстречу. В сторону Лекса.

Гунн тоже увидел приближающуюся угрозу и зарычал — на этот раз негромко, как зверь, готовящийся к атаке. Бросился вперед, одним махом перепрыгнув через двух бесстрастных воинов. Пробежал после этого еще несколько шагов, почему-то прихрамывая, потом неуверенно замедлился и остановился. Оглянулся назад, но посмотрел не на своего создателя, а на собратьев. Всем своим видом ожидая того, что они последуют за ним.

Один из воинов коротко и бесстрастно качнул головой — рано. Как ни странно, на гунна это подействовало. Он тут же сел, скрестив ноги. Повернул лицо к далекому врагу, снова зарычал, зашевелился, но, покосившись на неподвижно сидящих позади собратьев, остановился. Замер, как и они.

Плечи гунна заметно расслабились, руки с секирами легли на песок и успокоились на нем. Воин перешел от взбешенного состояния к его полной противоположности. Похоже, созданный Лексом гунн мог существовать только в крайних точках поведения.

Лекс начертил на песке еще один иероглиф и ударил печатью, поднимая из базальта белого единорога. Тот всхрапнул, покосившись черным глазом сначала на тьму на горизонте, затем на создателя. Зверь предпочел бы ускакать прочь, но тоже успокоился, опустив голову в поисках несуществующего в этой пустыне корма. И лишь поглядывая в ту сторону, где начинали разворачиваться основные события.

Так что все они — создатель, три его воина и единорог замерли, наблюдая, как Каллиграф сходится с незваным гостем.

С неба, со стороны низкой надвигающейся тучи, в сторону китайца протянулась молния. Сверкнула в быстро темнеющем небе, но не добралась до учителя, бессильно ударив в песок в полусотне метров. Вслед за ней ударили еще две сразу. Эти продвинулись чуть дальше, но все равно не достигли китайца.

Каллиграф остановился и что-то начертил на песке, ударил рукоятью кисти.

Через всю пустыню, наискосок, начинаясь у горизонта слева и уходя вправо мимо учителя и мимо Лекса с его маленькой армией, выросли железные прутья. Не решетка, а двухметровые прутья, стоящие через каждый десяток метров. Громоотводы.

Следующие несколько молний бессильно ударили в новую защиту и исчезли. Мальчик задумался: какой иероглиф мог означать громоотвод? Полезный иероглиф, как оказалось.

Бесполезные молнии сразу затихли. Тот, кто вторгся в мир пустыни, явно не собирался тратить свои силы понапрасну.

Туча надвинулась еще ближе, нависнув почти над Каллиграфом, разделяя его мир надвое — на светлую и темную половину. Учитель обернулся, но лишь туловищем, не двигая ногами, и нарисовал позади себя на песке короткий символ. Поставил печать.

За спиной у Лекса, прямо над домом Каллиграфа засиял огненный шар. Еще одно солнце, но в этот раз висящее низко, так что его ослепительный свет словно подныривал под тучи и освещал то, что они пытались скрыть.

И эти рассеивающие мглу лучи выхватили из глубины надвинувшейся до предела тьмы молчаливое воинство, целую армию, бесшумно идущую в сторону Каллиграфа. Огромную, на взгляд мальчика.

А еще Лекс увидел в глубине войска ярко выделяющееся пятно — человека в темно-красной одежде. Того, кто вел этих воинов. Того, кто их создал, надо полагать.

Гунн зашевелился и заворчал. На этот раз рычать и вставать он не стал — лишь повернулся, убедился, что его товарищи все так же спокойно ждут продолжения, и снова замер. Единорог фыркнул, чуть ли не насмешливо, и Лекс не понял, то ли он так выразил свое пренебрежительное отношение к силе подступающей армии, то ли усмехнулся по поводу неуемности гунна.

Каллиграф начал танцевать. Движения его кисти стали размашисты, словно он старался начертить на песке иероглиф-гигант. Лекс подумал, что сейчас в этом мире возникнет что-то действительно значительное.

Но он ошибся.

Из песка полезли бесцветные, как сначала показалось Лексу, муравьи. Почти прозрачные, крупные и такие внешне мягкие и беззащитные, что мальчику оставалось только догадываться, зачем Каллиграф призвал именно их.

«Не муравьи — термиты», — наконец понял Лекс. Множество термитов. Армия защитников этого мира. Со своей иерархией и своими укреплениями, прямо сейчас поднимающимися из песка. Словно они всегда здесь были, упрятаны прямо в базальт мира, готовые приступить к его защите по первому зову хозяина.

Термитники поднимались один за другим повсюду, нагло вылезая в сотне метров от наступающей армии, оставляя лишь небольшую полоску нейтральной земли. Ничейного песка. Термитники стали подобны опорным базам, обслуживающим лилипутское войско Каллиграфа.

Лекс смотрел на ближайший серый столб. Все, что происходило с ним, повторялось повсюду. Сначала из базальта поднялся абсолютно непроницаемый конус без единого отверстия, вокруг которого суетились сотни термитов, словно сопровождая и охраняя свое убежище. Но через мгновение вся поверхность термитника оказалась изъедена; в твердой и непроницаемой на первый взгляд скорлупе открылись тысячи проходов. И из них на песок хлынула основная армия. Не передовые дозоры, а тысячи и тысячи термитов из одного только термитника.

То же самое повторялось везде.

Насекомым не нужны были команды или понукания, они знали, где их враг и что им делать. Первые ряды вторгшейся армии просто исчезли, оказались погребены под массой термитов. Наверное, они их сгрызали, рвали на части, пролезали во все возможные отверстия и поедали заживо. С того места, откуда смотрел Лекс, подробностей не было видно, но на воображение он никогда не жаловался.

Там, где две армии, пусть и такие разные, столкнулись, вырос вал вдоль всей неожиданно возникшей линии фронта. На поверхности его были видны одни лишь термиты, сплошная шевелящаяся масса насекомых, накрывшая вражескую армию и ее лидера в пурпурном одеянии. Лекс не видел, что происходит с той стороны, но это было и не обязательно, чтобы понять: даже у насекомых дела идут далеко не так гладко, как мальчик надеялся вначале.

Вал оставался на месте, что могло означать, что противная сторона продолжает наступать. Насекомые не успевают убивать и пожирать нападающих. Сначала вал просто стоял на месте, а потом прямо вдоль него с неба начали бить молнии, тысячи, создав почти сплошной занавес из ослепительных зигзагов прямо по «водоразделу» двух армий.

А потом с той стороны пришел огонь. Сначала Лекс не заметил, что именно его вызвало, да и неважно. Итог был один: термиты продолжали гибнуть вдоль всей линии соприкосновения с врагом.

И если только запас насекомых в недрах этого мира не был безграничен, то Лекс бы предпочел, чтобы Каллиграф придумал что-нибудь еще.

Мальчик знал одно, знал на собственном опыте, что напавший привел всю свою армию с собой. Он просто не сможет быстро создавать в чужом для него мире новых солдат. А Каллиграф может. И если только нападающий не в десятки раз сильнее учителя, то чем дольше длится противостояние, тем больше шансов у обороняющейся стороны.

Насекомые тушили огонь сами. Сгорали в нем, но каждый термит нес в себе капельку жидкости, и, сталкиваясь с огнем, она тут же испарялась, совсем на чуть-чуть приглушая огонь.

К молниям прибавился пар, запах от горящих насекомых был даже приятен, но к нему примешивался запах горящих тел нападающих, и этот паленый смрад приятным назвать было никак нельзя.

Единорог всхрапнул, раздув ноздри. Похоже, запах не нравился и ему. Алексей сделал шаг в его сторону и, покрыв одну руку другой, положил животному на холку, успокаивая.

Каллиграф шагнул вперед, навстречу завесе из молний, и начертил на земле еще что-то — размашисто, как бы небрежно, очень широкими движениями. Ему даже пришлось сделать несколько шагов сначала вперед, потом в стороны, настолько большим был иероглиф.

Ветер, похожий на ураган, пришел неожиданно, из-за спины. Лекс вцепился в шкуру единорога, теперь уже обеими руками. Два невозмутимых воина удержались, твердо упираясь коленями в песок. Гунн от неожиданности пошатнулся, качнулся вперед. Ему пришлось упереться в песок обеими руками — кулаками, как борцу сумо, потому что свои секиры он так и не выпустил.

Ураганный ветер понес вперед все. Песок — местами даже оголил базальт. Насекомых — они взлетали тысячами и улетали куда-то вглубь порядков противника, как самоубийственный десант далеко за линию фронта. Огонь — его прижало к поверхности и тоже отнесло назад. Лекс прикинул, что сполохи пламени должны были накрыть метров десять, а то и все двадцать по фронту, оставив на эту глубину вместо армии агрессоров лишь пепел и угли.

Каллиграф снова шагнул вперед. Правда, теперь ему пришлось найти место, где бы нарисовать еще один иероглиф. Он остановился на островке из песка, опустился на колени под давлением ветра и начертил следующий иероглиф прямо пальцем.

Ветер стих.

Вместе с ним исчез и огонь. Вал, разделяющий две армии, оказался сначала выжжен, а затем сметен ураганом. Так что теперь Лекс мог видеть, что творится в глубине. Армия врага, потрепанная, изъеденная термитами, огнем и ветром, перестала выглядеть так грозно, как вначале, но все еще стояла на месте. И не казалась ни меньше, ни слабее.

Из термитников с новой силой посыпались насекомые, стараясь успеть к пиршеству на той стороне.

Каллиграф поднялся, выбрал место поровнее, наклонился, разгладил песок ладонью и использовал ровный участок, чтобы нарисовать еще один иероглиф.

Если бы Лекс не увидел этого своими глазами, он бы не поверил. После того как учитель ударил по песку, ставя печать, армия пурпурного пришельца заволновалась и начала прямо на глазах распадаться и рушить ряды. На уродливых, как показалось Лексу, лицах солдат появился страх, как будто они только сейчас осознали, во что ввязались. Наступающие термиты лишь подогревали эту панику, их вторая волна начала вклиниваться в уже и так нестройные ряды агрессоров.

Сначала побежал один, потом сразу несколько. Затем кинулась бежать вся армия, бросилась куда-то назад, к тому месту, где надеялась найти спасение, которого, очевидно, найти было невозможно. Воины были не в своем мире, проиграли битву, и, похоже, в ближайшее время к этому должно было добавиться предательство их хозяина.

Лекс решил, что сейчас игрок сбежит. Но тот стоял на месте, окружив себя жидким строем солдат, которых смог удержать. Тех, что находились совсем близко от него и не поддались страху.

Каллиграф решительно двинулся в его сторону. Две колонны термитов текли по обе руки от него, защищая, прикрывая, не позволяя чужим солдатам, кое-где еще пытающимся сопротивляться, напасть на своего создателя.

Лекс ударил единорога по холке, отправляя его вперед. Животное беззвучно ринулось в сторону игроков, увлекая за собой и троих воинов. Они побежали за единорогом без дополнительной команды, лишь заметив, как он пронесся мимо.

Лекс хотел, чтобы они помогли Каллиграфу в финальной схватке. Похоже было, что его учитель собирался сойтись с врагом врукопашную, и мальчик сомневался в бойцовских навыках немолодого китайца. Понятно, что все они там сплошные мастера единоборств, но учитель перестал напоминать ему бойца с ринга. Он походил на… учителя, не более того.

Успел только единорог.

Да и то его участие в финальной схватке было весьма декоративным. Животное вклинилось между солдат, встало на дыбы, подмяв под себя сразу несколько воинов. Кто-то из них поднял меч, и Лекс испугался, что сейчас единорогу все же не поздоровится, но никто из врагов ничего не успел сделать.

Воспользовавшись замешательством в тонкой цепочке защитников, Каллиграф скользнул мимо них и оказался рядом со вторгшимся в его мир чужаком. Но устраивать поединок не стал. Лишь поднял свою кисть, и ударил ее пяткой врага в лоб, оставляя на нем печать, ярко-красную, более светлую, чем одежда проигравшего.

Печать вспыхнула. Чужак бросил оружие, что держал в руках, и схватился за голову. От печати вниз по его телу, по рукам, прижатым к вискам, потекли несколько ручьев из мелких светящихся иероглифов, словно цепочки термитов, светящихся так ярко, что их было видно даже сквозь одежду. Каждый значок раскалялся докрасна, почти сливаясь с алыми одеждами проигравшего, а потом светлел, накалялся до ярко-белого цвета, прожигая кожу, тело врага изнутри.

Лекс выдохнул. С момента начала нападения не прошло и нескольких минут.

* * *

— Можно я заберу этих с собой? — Лекс смотрел на единорога, которого гладил гунн. Невозмутимые тихо сидели рядом, оглядываясь по сторонам.

Каллиграф кивнул.

— Помочь вам с уборкой? — спросил мальчик.

Каллиграф помотал головой:

— Мне будет проще почистить здесь одному. Как ты знаешь, чужое присутствие слегка усложняет задачу. Отправляйся к себе. Тебе сегодня тоже перепало немного новых сил, надеюсь, ты сумеешь ими распорядиться.

Лекс кивнул.

— А почему он не сбежал?

— Потому что не мог, — равнодушно ответил Каллиграф. — Я не нападаю, но я не идиот. Любой, кто приходит в мой мир, не может уйти без моего разрешения. Это полезный навык, советую тебе его освоить. Научись удерживать врагов в своем мире. Иначе они всегда будут сбегать. Но только для того, чтобы подготовиться получше и напасть снова.

— Последний раз я прыгнул вслед за нападавшим, — сообщил Лекс.

— И выжил после этого? — удивился учитель. — Ты глупее, чем я думал, хотя, возможно, и сильнее тоже. Сильнее, чем кажешься на первый взгляд. Тоже полезное качество здесь. Слабые всегда ищут жертву слабее себя. И если они ошибаются, то это только идет тебе на пользу.

— А почему побежали солдаты? — продолжал допытываться Лекс.

— Потому что этот мир — мой. Мой мир, мои правила. А иероглифы не всегда обозначают предметы. Они могут вызывать и эмоции. А в моем мире если иероглиф что-то значит, то его значение становится реальностью. Даже если это не предмет.

Лекс собрался было задать еще один вопрос неожиданно разговорившемуся учителю, но тот его остановил:

— Иди к себе. Отдохни и возвращайся позже. Мы не закончили даже первый урок, а ты уже слишком много болтаешь.

Глава 5

Лекс

Гунн и невозмутимые воины разместились в дальнем конце долины у подножия гор. Там было хорошее пастбище, а единорог, везде следующий за ними, очень любил свежую траву. А еще он любил загадочность, необычность, чтобы вокруг него крутилась некая аура непонятности.

Та низинка в конце долины как ничто другое для этого подходила. По утрам там всегда стелился туман, и единорога в нем можно было заметить, только если зверь поднимал голову, отрываясь от душистой травы. В этом тумане единорог казался словно вышедшим из этого марева, созданного им.

Три воина все время жгли костер и о чем-то тихо разговаривали. Поздним вечером, когда единорог топтался неподалеку от стоянки, их костер горел между двумя валунами так, что видно его было только со стороны замка.

Лекс поднимался на стену и смотрел на этот костер. О чем могли говорить созданные им куклы, не имеющие души? Их обходили даже светлячки. Лишь крутились вокруг. Особенно много их собиралось около единорога, но ни один светлячок не попытался забраться в гунна. Или в Невозмутимых. Души предпочитали селиться в деревьях и ручьях, но не в этих воинах.

Алексей не знал, о чем они разговаривали, но что еще можно делать у вечернего костра, как не тихо вести беседу о разных, возможно, ничего не значащих вещах.

Мальчик смотрел на этот костер издалека и понимал, что начинает скучать. Ему не хватало людей. Михаил, Каллиграф — они вроде и были живыми, настоящими, но у каждого из них были свои заботы, и не так уж много времени они проводили вместе.

Может быть, именно поэтому Лекс приписывал собственным творениям слишком много человеческих черт. Даже единорогу. Просто для того, чтобы заполнить пустоту, которая возникала внутри него, когда он часами молчал, работая над очередным творением.

* * *

Дверь в этот город Лекс выполнил в стиле Средневековья. Снова дерево, обитое железными полосами, массивная вставка для замка, впрочем, несуществующего. Отдавая дань Каллиграфу, мальчик нанес над ручкой двери небольшой, светящийся белым иероглиф — символ ангела.

Наверное, можно было подобрать и кое-что получше, но он знал слишком мало иероглифов, чтобы выбирать. Тем более ангел в данном случае подходил.

Город, открывающийся за дверью, располагался прямо в небесах.

Нет, он не парил — вполне возможно, что уходящие вниз опоры когда-то должны были уткнуться в твердь, — но в этом мире считалось, что отвесные скалы-опоры уходят так глубоко, что это расстояние можно сравнить с бесконечностью. Никто и никогда не сумел спуститься достаточно для того, чтобы достичь дна этого мира.

Никто и никогда не верил, что оно существует.

Среди местных (а в этом мире у Лекса были «местные» — воины и ученые, даже один чародей, умеющий швыряться огненными шарами) существовали два слова «упал». Произносились они почти одинаково, но немного с разными интонациями. Когда говорили про что-нибудь просто «упал», то это значило то же самое, что и в любом другом месте. Человек мог споткнуться и удариться о камни мостовой, картофелина могла выпасть из корзины и долететь до булыжников, прежде чем ее успеют схватить. Если же слово «упал» произносили с небольшим придыханием, часто еще дергая ладонью вниз (хотя в высших кругах это считалось признаком дурного тона, но воины обычно плевали на этикет и активно использовали жестикуляцию в разговорах), то это означало: предмет, а иногда и человек упал вниз — через ограждения, через парапет, вывалился из окна одного из скальных замков или еще как-нибудь.

Правда, такое же слово использовалось иносказательно. Так говорили о любой вещи, пропавшей, по мнению говорящего, навсегда. Также говорили и об умерших. Не обо всех — только о тех, кого подстерегла случайная смерть. О таких говорили тоже — «упал».

Местные не знали другого мира. А в этом мире подобные аналогии были оправданы. В мире, в котором могли бы жить ангелы, падение вниз означало бесповоротный конец. Окончательную потерю. Фатальность.

Замки и жилища местных располагались прямо в скалах. Тысячелетиями люди вгрызались в камень. Отвоевывали для жизни комнату за комнатой. Отбирали для ажурных мостов камень за камнем.

Лекс не знал, откуда местные брали дерево, но зато знал, что они ели.

Птицы летали здесь повсюду, и некоторые из них были весьма вкусны. Как и их яйца. Наверное, небогатая диета, но этот мир был еще сырым. В нем много еще нужно было придумать. И не только картинки, но и сложные взаимосвязи между местной знатью, интриги, экономику.

Лекс создавал этот мир не просто для красоты. Раз уж ему дали такую возможность, он хотел попробовать сбалансировать сложную модель, включающую в себя людей.

Лекс прошел мимо двух стражников, стоящих у конца моста, ведущего от его заветной двери (в той скале ничего не было, кроме двери) к замку, который он формально закрепил за собой.

Королем Лекс здесь не был. Более того, среди местных сложилась неписаная традиция вообще его не замечать. Точнее, все они его видели и не скрывали этого. Не скрывали своего знания того, что он — самый что ни на есть главный в этом мире. Но им не полагалось отвлекаться. Не полагалось ни кланяться, ни здороваться. Он не принадлежал этому миру, не входил в его систему ценностей, не влиял на обыденные вещи. Он был создателем и появлялся здесь только для того, чтобы творить.

Весь, абсолютно весь этот мир был красным. Багряным. Даже ночью сразу три луны непрерывно отражали свет старого, усталого солнца, которое просто не было в силах светить ярко, светить как-то еще, кроме темно-красного.

Лекс полагал, что жители должны быть благодарны солнцу за то, что оно вообще старается, из последних сил поднимается каждое утро, чтобы хотя бы чуть-чуть согреть этот мир тусклым сиянием.

Разбудить птиц. Заставить жителей проснуться и пойти по своим делам, втихаря поругивая стражу, которая стояла у каждого моста, прогуливалась по внутренним переходам в скалах, то и дело кидала вниз горящие факелы, словно начальство у стражи все время боялось, что снизу, из бесконечности за городом ангелов наконец-то явятся чудовища.

«Конечно, — бормотали жители, — эти дармоеды только того и ждут. Иначе как им вообще оправдать свое существование?»

В городе, в котором никогда не было войны, даже серьезной потасовки, стражники были не нужны. Но все-таки они были, несли службу днями и ночами, охраняли город от напастей, о которых знать мог только их создатель.

Лекс прошел мимо стражи, вошел в скалу-замок и поднялся по винтовой лестнице на одну из башен, на смотровую площадку-балкон. Встал у самых перил, выдолбленных прямо в камне, и посмотрел на красный город. Небо сегодня было безоблачным, красная звезда не слепила — на нее вообще можно было смотреть незащищенными глазами и заработать лишь небольшие цветные пятна, не более того.

Это было хорошее место, чтобы подумать. Мальчик знал, что Каллиграф прав. Что если каждый раз выпускать врагов со своей территории, то рано или поздно можно попасть в беду. Поэтому мальчик пытался придумать, как удержать любого — абсолютно любого, как бы силен он ни был, — от попытки сбежать, увильнуть от поражения. Все дело было в правилах. И в том, как их можно использовать.

Дима

Мужчинам редко снятся сны. И не в двадцать три года.

Сны снятся юношам, мечтающим о звездах, о женщинах (как правило, о весьма конкретной женщине, приходящей к ним в этих самых снах), но бывает, даже не об одной. Каждую ночь, каждый сон эти женщины могут меняться, а иногда все-таки вытесняться звездами. Полетами. Другими мечтами. Но чаще всего все-таки снятся одноклассницы, иногда — молоденькие учительницы.

В армии и после не снится ничего. Может, и снится, но утром ты настолько быстро погружаешься в мысли о грядущем дне (или в утреннюю тренировку построения, если ты все еще в армии), что от этих снов не остается ничего через секунды после пробуждения.

Разве что послевкусие. Иногда просыпаешься радостным и сам не понимаешь — почему? Просто мозг что-то показал тебе этой ночью, благословил на следующий день и даже не потребовал благодарности взамен. Не потребовал, чтобы ты помнил об оказанной услуге.

Или наоборот. Ты просыпаешься, понимая, что тебе снилось что-то неприятное, может быть, даже страшное, но не помнишь, что именно. И не пытаешься вспомнить — зачем, если это было неприятно? Зачем вспоминать, лучше побыстрее забыть, постараться не бередить этот сон. Тогда, может быть, он быстро улетучится и больше никогда не повторится.

А когда тебе надо волочиться до маршрутки, потом дремать в ней, потом с самого утра разгребать все то, что так и не успел доделать вчера, ты не думаешь о своих снах совсем. Не тот случай. Ночной сон для тебя — лишь горизонтальное положение тела на кровати, призванное хоть немного восполнить затраты энергии всех видов, которую ты теряешь в течение дня.

Рутина съедает все — сны, воспоминания, время. Жизнь. Так что в этом случае тебе точно не до образов, которые услужливо пытается подсунуть подсознание глубокой ночью.

Но Диме начали сниться сны. В двадцать три года. Он их практически помнил все и каждое утро все четче и четче вспоминал, чем занимался в этих снах. Они были приятными, поэтому он прокручивал их в памяти даже в маршрутке, иногда — на работе, хотя это и не приводило ни к чему хорошему.

Рассеянность на работе не приветствовалась. Не тогда, когда начальство в любой момент может проверить, насколько ты идешь в ногу с интересами компании. И тем более не тогда, когда на носу годовое собеседование, возможный переход с уровня «условный-2» на уровень «условный-3» (с которым прокатили в прошлом году) и соответствующая индексация оклада. Ты же работаешь не просто так — ты строишь карьеру. Еще пару лет, и можно будет немного расслабиться, потому что денег станет достаточно и авторитет на фирме будет работать на тебя, а не ты — на авторитет.

Поначалу сны были приятными. Тихие леса — без единой живой души вокруг. Берега рек, где можно беззаботно рыбачить, не думая о том, что будет после выходных. И можно вставать рано не потому, что иначе опоздаешь на работу, а потому лишь, что не хочешь пропустить утренний клев. И ты встаешь даже раньше, совсем рано, когда еще нет и пяти утра. Но чувствуешь себя лучше, много лучше, чем от звонка будильника в семь в рабочие дни. Потому что знаешь, насколько приятные занятия тебе предстоят.

Дима увлекся, хотя иногда его и беспокоили эти излишне яркие сны. Даже не они сами, а то, насколько резко они начали у него появляться безо всяких видимых внешних причин. В какой-то момент он даже хотел пойти к терапевту, подозревая, не скрытая ли это болезнь столь рьяно стимулирует ночную работу мозга.

Потом в снах что-то сломалось. В них начали закрадываться кошмары. Проливной дождь топил лодку, а весла ломались у самых уключин, и Дима не успевал доплыть до берега. Крупная рыба утаскивала леску, и Дмитрий просыпался как раз в тот момент, когда почти падал за борт, туда, где притаился хищник. В тихом безлюдном лесу где-то пряталось зло, кошмар, и отсутствие других людей вокруг тут же превращалось из достоинства в настоящую ловушку.

Он просыпался в поту, иногда чувствовал, что кричит. Из сна от этого крика в реальность доходил только всхлип, мокрый, захлебывающийся всхлип, попытка легких вдохнуть воздух, который не пропускает сжимающееся от ужаса горло.

И забыть эти сны Дмитрий не мог. Как бы ни хотел. Таблеток он боялся как огня, поэтому никакого снотворного не пил. А поход к терапевту (концы в его городе были не такими уж большими: с утра записался, на обеденном перерыве заскочил и даже не опоздал, хоть и остался без обеда) закончился рецептом на то же самое снотворное.

И пить Дима тоже не очень любил. Не настолько, чтобы напиваться каждый день, чтобы заглушить работу мозга ночью. Поэтому он терпел. Хотя кошмары каждую ночью становились все сильнее, проступали в реальность все явственней.

Дмитрий впервые задумался о том, что, возможно, у него проблемы с психикой и пора идти к другим врачам.

Теперь каждая ночь была как бой. Каждый раз, когда засыпал, он очень боялся утра, того момента, когда проснется от немого крика и вспомнит кошмар этой ночи…

Сегодня он заснул чуть позже. Смотрел телевизор, пока глаза не начали слипаться окончательно, и лишь потом поплелся в постель, тихо молясь про себя, чтобы хоть этой ночью ему не приснилось ничего.

Ему приснилось.

На сей раз была темная вода. Темная от глубины и от ужаса, что прятался где-то внизу, в этой глубине. Сверху давило небо, тучи такого же цвета, что и вода, почти черные. Но не роняющие ни капли дождя вниз — дождь мог разрушить ауру липкого страха, развеять иллюзию, в которую попал мозг Димы.

В глубине, в том месте, где, как ему казалось, было темнее всего, что-то мелькнуло, что-то еще более темное, чем сгущающаяся тьма. Хищная рыба или древнее чудовище — он не увидел. Не знал и не мог знать. Да в этом сне ему и не нужно было видеть свой страх, достаточно было знать, что он где-то внизу, под утлым дном его лодки.

Дима поднял голову, с усилием сумел оторвать взгляд от воды и осмотрелся, ища берег.

Но его не было. Не было ни берега, ни даже намека на то, что у этой воды есть хоть какой-то край. Что эти тучи вверху откуда-то пришли, из-за какого-то горизонта. Тучи были здесь всегда. А берега не существовало. Не надо было смотреть. Во сне это становится понятно, стоит только задуматься. Не было ни берега, ни суши, ни малейшего островка, на котором Дима мог бы избавиться от нарастающего ощущения, что его лодка вот-вот исчезнет.

Не утонет, не даст течь и не перевернется, а именно исчезнет. Словно ее никогда и не было, словно он попал в этот мир вместе с выдуманной им самим лодкой, но теперь этот мир все плотнее обволакивал, переваривал его, его фантазии, его душу.

Когда этот пищеварительный процесс закончится, лодка исчезнет. А сам Дмитрий умрет.

Умрет в этом мире.

Как только Дима это понял, он попытался проснуться. Надо было проснуться, и надо было сделать это раньше, чем мелкие, плохо пережеванные куски его сознания перестанут сопротивляться расщеплению на элементарные составляющие.

Он пытался кричать, пытался ущипнуть себя, сделать хоть что-то, чтобы дать сигнал телу в том, настоящем мире. Предупредить об опасности, постараться хоть как-то вернуть себе власть над собственным сознанием. Вернуться в свою фантазию, покинуть чужую.

Чужую. Именно здесь, на этой темной воде, Дима неожиданно ясно понял, что не его уставший и перегревшийся мозг выдумывает все это. Что кто-то чужой, враждебный, долго и тщательно затаскивал его в ловушку. В ту, которая захлопнулась этой ночью.

Это было из тех озарений, что могут прийти только во сне. Из тех, что тоже оставляют свой привкус поутру. Привкус того, что ты упускаешь нечто важное, значимое, что тебе надо вернуться в свой сон и все запомнить, записать, использовать эти мысли в реальной жизни. Во сне — ты был гениален и решил главную задачу Вселенной. Дал ответ на главный вопрос.

Но Дима знал, что даже если сумеет проснуться, он не вспомнит своего открытия. Потому что это — самая хранимая тайна чужака. Тем более что с каждой следующей секундой сна он все лучше понимал: сбежать в реальность на сей раз он не сумеет. Никак.

Что хорошо на уровне «2», особенно для молодого парня, так это то, что в тебя пихают кучу информации, зачастую не имеющей никакого отношения непосредственно к работе. Семинары, тренинги, обучающие программы, лекции, деловая литература. Корпоративный процесс, как конвейер, в котором ты можешь существовать всю жизнь, учиться, развиваться, думать. Работать во благо той самой корпорации. И если ты делаешь это хорошо, то она, корпорация, о тебе позаботится. Более того, она готова даже вложить кое-что авансом, в надежде, что хотя бы один из сотни в дальнейшем отплатит ей тысячекратно. Ну а остальные просто принесут пользу.

В куче этой корпоративной белиберды были и законы выживания, и стратегии взаимовыгодного сотрудничества (здесь явно неуместные), и логика мышления победителей. А еще — практические занятия, вбивающие тебе в башку, в рефлексы то, что ты по юности не способен осознать и использовать осмысленно.

«Вот, например, — подумал Дима, — почему, собственно, я должен просыпаться? Враг есть. Опасность — тоже здесь. Налицо очевидное поражение. А первая стратегия победителя в таких случаях — обернуть свое поражение в победу. Что мы имеем? Почему силен враг? Да потому что он творит в моем сне все, что захочет».

«Но кто мешает мне, спящему, делать то же самое? В своем собственном сне?» — Дмитрий впервые улыбнулся на этой псевдорыбалке и представил себе другую воду. Другое небо. Даже другой воздух.

Прежде всего он решил, что глубины здесь на самом деле нет. Так, по щиколотку. Вроде получилось. Потом он решил, что раз на этом «озере» нет берега, то это не Земля, и на небе должны быть чужие звезды, даже чужие луны. Он даже не думал, как они должны выглядеть, но что-нибудь очень фантастичное и красивое. Теплое. Вода — пусть останется черной. Но уютно черной.

Да, и еще. Должен быть остров. Даже небольшой островок, чтобы не проводить весь остаток своего сна-заточения в сырости.

Лодка исчезла — чужак успел ее уничтожить, и Дима плюхнулся в воду. Слегка испугался, что сразу уйдет на глубину, но лишь ударился копчиком о твердое каменное дно. Оглянулся вокруг.

Все небо было захвачено огромными планетами — соседками этого мира. Вода — вода осталась, со всех сторон, без малейшего намека на берег. Но неподалеку был остров, совсем небольшой и такой же черный. Дима, может быть, его бы и не заметил, но одна деталь не позволила взгляду скользнуть мимо.

На острове стоял мальчик. Далековато, деталей не разобрать, но очевидно — мальчик-подросток.

Дима точно знал, что никаких мальчиков в его фантазии-побеге не было. А значит, он, возможно, и убежал, но совершенно непонятно, куда именно.

Лекс

Вот теперь цвет у Кирпичухи был идеален. Полностью оправдывал название.

Теперь это был мир, в котором Лекс хотел бы находиться. Не жить, но бывать время от времени и просто наслаждаться тем, что видит вокруг.

И можно никому его больше не показывать.

Целый мир для него одного. Только для него. Черное зеркало воды, отражающее две планеты, и свет немногих, наиболее ярких звезд, и его самого, если чуть наклониться и посмотреть прямо вниз.

И никого вокруг, на десятки километров — настолько, насколько хватает прозрачности воздуха, чтобы разглядеть.

Мужчина, плюхнувшийся в воду прямо из ничего, выпадал из картины. Не просто выпадал — диссонировал до крайности. Лекс его не придумывал, не приглашал, вообще не видел его правильным в этом мире. Может быть, в другом, но не в этом.

И все же мужчина очутился здесь. Встал, огляделся, увидел мальчика и, заметно по вздрогнувшим и напрягшимся плечам, испугался.

Лекс чувствовал, что это не похоже на очередное вторжение. Не принадлежал мужчина этому месту, этой вселенной. От него исходила аура, более похожая на ауру светлячка, умершего. Но он не был и умершим. Вполне живой человек, вот только… неясный. Он был не совсем здесь.

Если бы Лекса попросили выразить ощущения от присутствия этого мужчины словами, он бы не смог подобрать таких слов. Но, благо, это не было нужно. Мальчик просто знал, что для него этот мужчина — что-то новое, другой вид, совершенно ни один из тех, с кем ему приходилось сталкиваться раньше. И лучше было узнать о нем побольше.

Первое правило: либо ты учишься, либо твое незнание тебя убивает. В текущей ситуации — в буквальном смысле.

Мысли неслись галопом, а Лекс тем временем уже сошел со своего острова, центра этого мира, и зашагал в сторону гостя. Через несколько шагов ему показалось, что силуэт мужчины мигнул, словно на микросекунду исчез отсюда, провалился куда-то, но тут же вернулся на место. Или наоборот, вновь вторгся в его мир из того места, где ему следовало находиться.

Секунд через десять после появления незнакомца, когда Лекс не прошел еще и половины расстояния, мальчик почувствовал, как что-то заползает в его собственный мир и делает это именно через гостя. Не сам гость, в этом мальчик теперь был уверен. Сейчас гость стал не врагом, но дверью для врага. Приманкой, добычей, дверью и лазейкой одновременно.

В его мир, самый тихий и умиротворенный из всех, заползал страх. Даже ужас. В какой-то момент Лексу показалось, что под ним отнюдь не пара сантиметров воды, а неимоверная глубина, осознать которую он не может. И в этой глубине таится нечто ужасное, только и ждущее, когда же он наконец погрузится в пучину, чтобы сожрать его, полакомиться его страхом.

Лекс качнул головой. Мужчина попал в его мир с проблемами и, похоже, забыл оставить их в том месте, откуда появился.

Он остановился, затем шагнул назад. Почему-то Лексу захотелось вновь оказаться на своем островке, под условной защитой тверди. Хоть он и знал, что это не поможет. А еще он знал, что мужчину надо спасать. Охота, как он увидел, шла совсем не за ним, а именно за гостем. Та мощь, которую Лекс почувствовал, была слишком велика, и он для нее был безвредной и неинтересной букашкой. Зато эта букашка была на своей территории и, кажется, до сих пор оставалась невидимой.

Лекс махнул рукой, призывая мужчину за собой.

Похоже, незнакомца испугали настолько, что он готов был цепляться за любую соломинку, даже имеющую вид маленького беззащитного мальчика.

Они очутились на квадратной платформе-острове одновременно.

По воде пошла рябь, словно какое-то крупное животное прорывалось в этот мир, билось в преграду, и вся планета содрогалась от этого.

Лекс оглядывался вокруг, придумывая, как вернуть стабильность своему миру. Мужчина стоял у него за спиной. Высокий. Лекс едва доставал ему до плеча. Но рост гостя, к сожалению, сейчас не играл никакой роли.

— Кто ты? — тихо спросил мальчик, глядя на далекую воду и пытаясь уследить, где и когда может начаться прорыв.

— Я сплю, — невпопад ответил гость. Лекс подумал, что невпопад, но уже через мгновение понял, что мужчина, сам того не зная, дал единственно верный ответ, ставящий все сразу на свои места.

И дал единственно верную подсказку, как ускользнуть от врага, который, как только узнает о существовании Лекса, уничтожит его походя, просто за то, что тот невзначай оказался на его пути.

— Так проснись. — Лекс впервые посмотрел прямо в глаза гостю. — Проснись, и кошмар закончится. А завтра… завтрашней ночью, если ты очень захочешь, пусть тебе приснится что-нибудь приятное. Мир, где вот такое небо.

Лекс поднял руку, и незнакомец невольно проследил за направлением, увидев тайное творение мальчика. Планеты, летящие сквозь космос и своим отраженным светом освещающие черную воду, у которой они стояли.

— Проснись!..

Дима

— Проснись!..

В ушах звенело от крика, но, только открыв глаза, Дмитрий понял, что кричал он сам. И это было странно. Потому что как раз перед пробуждением он видел что-то такое… очень приятное? Что-то, похожее на хороший фильм, или картину, или плакат. Уже через мгновение после того, как он, весь мокрый и хрипящий, спрыгнул с кровати, Дима не смог бы сказать, что именно он видел. Но все равно — знал, что захочет увидеть это снова. Что он готов кричать во сне, просыпаться в поту, но увидеть этот сон хотя бы еще раз.

Там были планеты… Да, точно, там были планеты. И луна. Крохотная далекая луна и вода, которая меняла свое содержание. Но та вода, которую он хотел бы увидеть снова, была мелководьем.

Что-то там было еще. До того. Что-то ужасное. Но Дмитрий не мог вспомнить. Теперь уже не мог. Может быть, в этом сне рушились цивилизации или это были всего лишь обрывки из последнего киношного кошмарика, — он не помнил. Да и не хотел вспоминать. Главное — он запомнил тот мир, с двумя планетами в небе.

Он бы хотел туда вернуться.

Пусть хотя бы во сне.

Глава 6

Лекс

— Сон? — Михаил расхаживал по воде аки посуху.

Лекс был вынужден привести друга в свой второй мир, иначе ему сложно было бы описать, что именно произошло. Тут нужно было показывать на месте, чтобы не упустить ни одной детали, ни одной подробности.

Мальчик кивнул:

— Он сам сказал. Парень спал и попал ко мне.

Михаил пожал плечами:

— Ну это-то как раз не странно. Так бывает. Редко и только с такими, как ты, но бывает.

— А чем я плох? — удивился Лекс.

— Ты не плох, — мотнул головой Михаил, — наоборот. Но яркие миры, действительно яркие и уникальные, привлекают сны. Только, конечно, если людям снится что-то похожее. Это… как бы сказать…

Михаил пошевелил пальцами, потом огляделся в поисках подходящего макета для демонстрации, но понял, что придется все-таки объяснять на одних словах.

— Вот представь себе, что сон — это крохотный стальной шарик, который катится по абсолютно ровной поверхности. Но катится он именно туда, куда его ведет фантазия и уставший за день мозг спящего. И в области, где шар замедляется, оказывается маленькое углубление, крохотное, выбитое острым инструментом. Оно небольшое, но удар был недостаточно быстр, слишком медленно ударили и слишком сильно, и поверхность чуть прогнулась. Это незаметно взгляду, но шарик его чувствует. Поэтому, если он оказывается рядом, то не просто катится куда глаза глядят, а скатывается. Скатывается в эту ямку. Происходит фиксация, сон попадает в реальный… ну, или ладно — в созданный нами мир.

— И что происходит потом?

Михаил хмыкнул:

— Да ничего особенного. Фантазия спящего заканчивается, потому что во сне он неспособен изменить твой мир. Сны слабы. Сильнее огоньков, конечно, но все равно слабы. Зато инертны. Им невозможно навредить, пока спящие просто спят. Поэтому этот парень просто досматривал свой сон, находясь в твоем мире. Его мозг не создавал образы сна, а просто получил их из чужого творения.

Лекс качнул головой.

— Недавно я убедился, что это не так. Повредить снам можно.

— Да, да, я тебе, конечно, верю. Всему, что ты говоришь. Но просто не знаю, как такое возможно. Я слышал лишь однажды… одну историю. Про игрока, которого так и зовут — Душитель Снов. Но если, выпрыгнув из воды, чтобы спастись от этого хищника, сон попал к тебе, то это очень плохо. Очень! Ты представляешь, насколько должен быть силен этот Душитель, если он способен убивать во сне? Неважно, как он это делает, неважны причины и следствия. Он инициирует смерть или всего лишь поджидает ее, пользуется моментом, сторожит сны умирающих. Но если ты встал у него на пути, он тебя раздавит!

— Не думаю, что он определил меня, — уверенно произнес Лекс.

— Тогда хорошо, — легко согласился Михаил. — Тогда просто будь осторожен, и вы никогда не встретитесь.

— Не думаю, что могу ему это позволить, — качнул головой мальчик. Он спрыгнул с платформы и зашагал вокруг нее, топая по воде так, чтобы расходящиеся круги создали сложный узор на неподвижной глади.

Как ни странно, Михаил не стал смеяться.

— Ты погибнешь, — предупредил он. — Если повезет, быстро и безболезненно. Только и всего. Рыцари тут не в ходу. Здесь убивают на каждом шагу, так в чем же разница?

— Ты же сам понимаешь в чем. — Лекс закончил один круг и тут же начал следующий. — Мы и так практически мертвы. Можно считать. А он убивает живых. Исподтишка. Они же даже не понимают ничего, просто умирают во снах.

— Может, он и не убивает? — Михаил пытался возразить, больше из-за того, что уже понимал, в какую ловушку только что попал. — Может, лишь подбирает объедки. Сны умирающих?

— Тогда тем более. Никто не любит падальщиков. Я точно не люблю.

— Ты погибнешь, — повторил Михаил. — Здесь каждый защищает себя. Сам. Мы здесь все бесстрашные, потому что иного просто не дано. Но мы защищаем себя, а не других. А ты ничего не можешь противопоставить Душителю. Если то, что здесь творилось, правда… если он чуть было не порушил твой собственный мир, даже не зная о твоем существовании, то у тебя нет ни единого шанса.

— Верно! — Лекс остановился и кивнул, хотя во всем сказанном явно услышал что-то свое. — Пусть защищают себя сами. Я лишь дам им эту возможность.

* * *

Теперь он создавал грезы. Множество грез.

Первый вопрос, который возник у Лекса, когда он приступил в работе: какие именно сны приходят к людям чаще всего? И, что важнее, какие именно сны из тех, что видятся людям ночью, могут ему подойти?

Он понимал, что не все. И это никак не зависело от того, какими эти люди, спящие и видящие сны, были в реальной жизни.

Были они смелыми и отважными или тихими и забитыми. Мужчинами или женщинами. Взрослыми или совсем детьми. Успешными они были или нет. Здоровыми или безнадежно больными. Неважно было, в какой стране они жили, сколько получали и знали ли вообще, что такое деньги.

Неважно, как они выглядели в реальной жизни. Лексу было важно, какими они были во сне.

Ему нужны были смелые сны. Сны-бойцы и сны-воины. Сны, в которых люди штурмуют крепости (подходит), защищают семью от диких зверей (тоже подходит), охотятся на хищников с пикой (подходит), хотя он не верил, что такие сны посещают многих людей. Веков десять назад — возможно да, но не сейчас.

Лексу нужны были те, кто управляет стихиями. Те, кто творит во снах колдовство. И те, для кого посох не просто палка, но оружие, наполненное энергией.

И все эти сны ему нужно было собрать, поймать, привлечь на свою сторону, обратить в свою веру. Но прежде всего — найти.

Ему нужна была армия спящих. Мощная, сплоченная, бесстрашная. Пусть сны эти скоротечны, но подпитывающие их живые, спящие, в сражениях будут значить много больше, чем создаваемые марионетки. Ведь никто здесь не умеет вкладывать в них души.

Так что теперь Лекс создавал грезы. Бесчисленное число грез.

Но в реальной жизни — воинов очень мало. И в реальной жизни как раз воинам, Лекс был уверен, редко снится война. Ему пришлось использовать нечто другое — что-то, что может присниться хотя бы некоторым из миллиардов. Много не надо, хотя бы небольшой части, которую он сможет выловить.

Фильмы. Гангстерские боевики, полицейские истории, фильмы про все войны, которые только вели цивилизации. Про катастрофы. Про болезни. Про борьбу в любых ее проявлениях.

Лекс просто предположил, что кто-то достаточно впечатлительный запоминает наиболее яркие сцены из этих фильмов, и мозг таких людей прокручивает их заново во сне, повторяет, пытается то ли за счет этого освободиться от навязчивых картинок, то ли наоборот — разобраться, что же такое увидел в них хозяин изначально.

Но попасть было сложно, поэтому Лекс создавал очень много грез. Благо, ему для этого не нужны были детали — скорее общие ощущения, которые только и управляют сном, позволяя деталям прицепляться к ним как угодно.

Первый уровень должен был быть прост. Из первого уровня ловушки потоком сна надо было вынести дальше, в более детально проработанный мир, потом еще дальше. Направить сон туда, где Лекс мог его встретить и призвать в свою армию.

Так что первый уровень был размыт до ощущений, до коротких характерных черт, мазков, карандашных набросков, нескольких ярких пятен краски, предназначенных подчеркнуть картину.

Просто сеть, чтобы собрать улов. Рваная сеть — это Лекс понимал. Слишком крупноячеистая, упускающая почти всю рыбу. Но мальчик надеялся, что все-таки не совсем всю.

Стена крепости. Лишь несколько штрихов, говорящих, что за грубой стеной — крепость. Люди на стене, много людей. Их не видно, но они должны там быть. Флаг. Яркий красный флаг с непонятным символом на нем. Орда атакующих вокруг крепости. Их вообще не разобрать — лишь темная колышущаяся масса на подступах. Летящие в небе огни — залпы баллист и катапульт. Которых тоже нет в этой грезе, но они намечены — ведь огни в небе не просто так, не могут появиться из ниоткуда. И лишь одна эмоция — решимость. Решимость стоять до конца, погибнуть на этой стене, но не впустить врага в город.

Много ли снов придет на защиту этого замка? Лекс не знал. Он хотел подождать и проверить.

В соседней грезе замок превратился в бревенчатый частокол, а флаг — в крест. Орды атакующих — в стаю волков-оборотней. Невидимых. Но зачем сну видеть врага? Достаточно знать, что враг там, в лесу, и только ждет прихода ночи, полной луны. Ждет своего часа. И тогда — лишь крест, да факелы, да вода из освященного ключа. Может, еще меч, что в руке, но больше надежд на кол. И отчаяние. Понимание, что сделать ничего уже нельзя, только стоять до последнего, успеть убить хотя бы одного, прежде чем достанут тебя. А если достанут, постараться умереть навсегда. Но не сдаваться. А сейчас — опустить руки, лишь для того, чтобы они не слишком рано устали держать меч, и факел, и кол.

Штрихи. Холодное дуло пистолета где-то за спиной. Холодный металлический лязг затвора, как последний звук, который ты должен услышать. Не выстрел. Выстрел — это не страшно, потому что давно уже приелось. Потому что выстрелов можно услышать сотни, если оставить телевизор включенным на часок. Нет — всего лишь лязг затвора, ясно и однозначно подчеркивающий неизбежность. Отсутствие альтернатив. Нежелание сдаваться — вот эмоция этой грезы! Успеть прыгнуть, вцепиться в горло врагу зубами, умереть вместе с ним, не сдаваться, не мириться даже с неизбежным.

Ощущения. Плечо справа, плечо слева — тесно. Потому что надо, чтобы между щитами впереди не было щелей. Стрелы уже летят, и надо прикрыть не только себя, но и ряд пикинеров позади. Вал атаки накроет сразу после лучников. И ты знаешь, что сейчас, скорее всего, умрешь. Потому что в первом ряду, в котором выживает один из дюжины, да и то, если мы победим. Эмоция одна — плечо справа и плечо слева. Товарищи здесь — значит, битва продолжается…

Греза за грезой. Некоторые — близки к кошмарам, из которых сны предстоит еще выводить целыми цепочками превращений, реинкарнаций в более устойчивые и приятные миры. Что же делать? Лекс был уверен, что кошмары снятся людям слишком часто — чаще, чем все остальное. Хотя, может быть, он и ошибался.

Девушка позади. Наверняка красивая. Ее не видно, она — только штрих этой грезы. Нож впереди — ужас, что сейчас весь твой мир поменяется. Навсегда. И уверенность, что путь один — на этот нож. Если повезет, его удастся отобрать. Если нет… Уверенность в том, что выбора нет.

Лед, холод, убийственно холодная вода. Тебя относит все дальше от проруби, все дальше от спасения. Ты подо льдом — не на нем. Ты сглупил, но еще есть шанс. Надо бороться, держать в себе воздух до последнего, пытаться скрести лед руками. Добраться до открытой воды. Не сдаваться. Не сдаваться. Не вдыхать…

Земля. Тонна земли над тобой. Воздуха не хватает, света нет. Ты даже не понимаешь, сколько метров грунта тебе предстоит раздвинуть, чтобы выбраться из могилы, в которую тебя закопали. Посчитали мертвым? Наказали за долги? Поленились добить?.. Но ты дергаешься, цепляешь ногтями грунт, и ногти уже вырваны. С корнем. А ты лишь чувствуешь боль, потому что ничего не видно. Боль, тяжесть земли над собой, нехватку воздуха. И эмоцию — злость, желание выбраться, чтобы доказать всем — не только им, но и себе, — что тебя не закопать, не убить, не сломить…

Много ли людей, засыпая, думают, что им приснится погребение заживо? Многие ли помнят о таких снах утром? Лекс не знал.

Он не знал. Он лишь плодил и плодил грезы, завязывая их в пучки, сводя в доступные и понятные миры. Тех, кто отчаялся, он приводил к относительному покою. Тех, кто почти сдался, заставлял гордо поднимать голову.

В конце их ждали три базовых мира. Мир мечей. Мир автоматов. Мир магии. Сильное упрощение, но Лекс не хотел плодить финальные сущности, ему лишь надо было собрать под своими знаменами сны. Как можно больше снов.

Армию снов.

Здесь каждый защищает себя? Сны должны были защитить себя. Сами. Он лишь хотел их собрать.

Лена

Никто не знал ее как Лену в игре.

В игре ее все звали Лютик. И те, кто считал, что ник возник из-за дурацкой женской привычки всему давать умилительные имена, сильно ошибался. И хорошо, если в тот момент он был в ее команде.

Ник происходил не от цветка, а от слова «лютый», «лютая». Сначала Лену прозвали друзья, а потом она и сама стала себя так называть, всегда регистрируя персонажей как «Лютик» или ближайшие альтернативы.

Она не могла сказать, что сильно безжалостна или кровожадна. В игровом бою это не главное, вообще не главное. Главное — скорость, умение быстро принимать решения, быстро реагировать на изменения в ситуации. Умение не останавливаться и биться до конца. Не сдаваться, пока в углу светится хоть капля жизни.

А когда ты заходишь в незнакомую пещеру не один, а с командой, то еще и умение предугадывать. Правильно выбирать цель. Так, чтобы ее выбрали и остальные, ведь далеко не всегда тебе сумеют крикнуть, далеко не всегда приказ ведущего придет вовремя. В сложных боях, когда обстановка меняется слишком быстро, очень часто не до приказов. Даже если включены микрофон и наушники.

Наверное, поэтому наиболее сплоченные команды проходят сложные бои молча. Или треплются о чем-то, никак не связанном с боем. Спроси ее, так лучше бы молчали. Мальчики постарше в игре все больше треплются о пиве. Может, и о женщинах, но не при ней.

Лена точно молчала большую часть времени. Так что ее лютость — это была скорее шустрость и при этом молчаливость. Если действовать быстрее всех остальных, принимать решения раньше, и решения правильные, да еще при этом молчать, то тебя легко могут назвать Лютиком.

Весенние каникулы в выпускном классе как-то надо было проводить. Конечно, нашлось бы много желающих выдернуть ее из дома, но эти мальчишки с фонтанирующими гормонами и огромными познаниями в сексе Лену не привлекали. Так что из дома она выбиралась только в спортзал да в бассейн. Остальное время можно было отдать игре.

Сегодня она явно переборщила. Бои были сложными, на грани выживания «перса», все время приходилось глотать эликсиры, убегать, стряхивать с себя назойливых врагов, усыплять сильных, растягивать вражеские банды, выбивать их по одному. Да и команда подобралась шебутная. Слишком много новичков, излишне рьяно рвущихся вперед, сгребающих нечисть со всех окрестностей.

А это чревато.

Поэтому, когда Лена ложилась спать, не остывший после игры мозг продолжал не думать о смазливых одноклассниках (не повезло, в ее классе таких не нашлось), а прокручивать последние бои.

Она даже не поняла, что уже спит.

Словно и не отходила от компьютера.

Лагерь шумел тихим невнятным гулом человеческой речи. В сумерках многие зажгли костры, кто-то чистил доспехи, невысокий паренек неподалеку, увлеченно размахивая руками, рассказывал историю своих подвигов. Недавних, судя по его воодушевленности. Лена так и не разобрала, на поле брани эти подвиги были или в постели, потому что кто-то дернул ее за плечо и буркнул:

— На построение.

Лютик послушно встала, спящий мозг подстраивал этот мир под ближайшие игровые реальности, которые она помнила. Услужливо сглаживал нестыковки. Игра была какой-то новой, но, судя по всему, донельзя интересной.

Строй колыхался, но специально их никто никуда не гнал, и было время оглядеться. Братия в этой армии оказалась разношерстной. Их сгребли со всего мира, наверное, смешали все оружие, все доспехи и воинские традиции. Даже флаги были разными. Непонятными и странными.

Сосед справа явно был новичком. Наверняка ляжет первым в случае чего. Слишком слаб для тяжелых доспехов, которые на себя напялил. Слишком неуклюж для этого меча. Хотя… Зато красив. Не то чтобы красавец, но Лене понравился.

— Когда начнется сражение, не знаешь? — толкнула она соседа в бок. Слишком сильно толкнула, только сейчас обнаружив, что ее кольчужная рубашка укреплена блестящими стальными налокотниками. — Извини.

Незнакомый вояка повернулся и посмотрел на нее, словно теперь осознав, что в этом мире есть вообще кто-то, кроме него. Потом огляделся вокруг. Поднял взгляд в небо. Принюхался. В конце концов прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя. И лишь затем подал голос.

— Не сегодня, — на удивление уверенно сказал он. — Его еще нет.

— Кого «его»? — переспросила Лютик. — Мы кого-то ждем?

Незнакомец пожал плечами.

— Врага. Его нет здесь, значит, сражаться пока не с кем. Меня Дима зовут. А ты — самый красивый воин, которого я видел в жизни.

Сосед явно был не в себе. Лена видела очень мало мужчин, способных вот так легко идти на контакт с девушкой, тем более с красивой. Похоже, для Димы это была всего лишь игра, и он совсем не боялся за последствия. Впрочем, для нее тоже.

Но играть надо так, чтобы побеждать. Иначе зачем начинать?

— Доспехи сам себе выбирал? — насмешливо спросила она. — Тяжеловаты они для Дона Жуана. Да и вообще, взял бы лучше арбалет и ножи. Может, и не так эффективно, но если повезет, то хоть кого-то поранишь, прежде чем тебя накроют. С мечом у тебя этих шансов нет.

— Я не выбирал, — туманно откликнулся новый знакомый. — Поможешь мне их поменять?

* * *

Их собралось несколько сотен, а перед ними, перед всем строем, стоял лишь один.

Почему-то Лена знала, что его зовут Гунн. Наверное, таковы были правила.

Он был молчун, их новый командир. Не просто неразговорчивый, а, похоже, вообще настоящий молчун. Он лишь дождался, пока все они выстроятся в более или менее ровную линию, а после этого взмахнул секирами, что держал, не выпуская, в руках, словно они вросли в его ладони. Взмахнул ими над головой и что-то коротко рыкнул.

Слов было не разобрать, но почему-то все поняли — тренировка.

С краев строя появились еще двое — по всей видимости, инструкторы. Не такие мощные, как Гунн, зато такие же молчаливые.

Они тренировались долго, и Лютик не переставала удивляться про себя, насколько хорошо проработана эта игра. Удары меча противника болезненно отдавались в плече, если ей удавалось прикрыться щитом. К концу тренировки рука, что держала щит, оказалась полностью отбита, а плечо левой покрыл сплошной синяк. Несколько шишек на лбу довершали картину.

Успокаивало только то, что все ее противники так легко не отделались. Лена знала, как бить, куда бить и когда бить. Она не боялась использовать хитрые приемчики, бросаться в атаку, заставая соперника врасплох, и уходить в глухую оборону, делая бесполезным применение грубой силы. Почти бесполезным, если не считать синяки.

Трое их командиров ходили между тренирующимися и помогали — что-то подсказывали, кого-то поправляли. Но не произносили ни одного лишнего слова. Ей казалось, что если бы командиров не было, то тренировка точно так же шла бы своим чередом. Но они были важны для того, чтобы поддерживать у этой небольшой армии боевой дух. Само их присутствие внушало уверенность, чувство сплоченности, ощущение важности предстоящих событий.

Новый приятель Лютика в основном тренировался с небольшим арбалетом. Что же, к концу занятия он хотя бы научился его перезаряжать за разумное время. Может быть, когда дойдет до драки, он не будет так уж бесполезен? Она бы не хотела, чтобы он начал с «фрагов» и восстановления в точке входа.

Надо признать, он ей чем-то понравился.

Лекс

Ему было интересно, как выглядит ночь в центре галактики. Там, где звезд слишком много, чтобы ночь существовала как таковая.

В этом мире солнце было похоже на чадо, которое излишне демократичные родители отдали на воспитание улице. Оно было слабым. Едва умудряющимся заглушить сияние неба в течение дня. Но даже днем главная звезда этой системы могла только смазать очертания своих соперниц, убрать их из виду, но не избавиться от них полностью. Поэтому небо почти все время, кроме разве что полдня, светилось в дополнение к свечению местного солнца. Помогало, так сказать.

А ночью звездное небо захватывало инициативу окончательно.

Ночь на этой планете не означала темноты. Не означала необходимости зажечь огонь, чтобы увидеть что-то вокруг. Разве что тени на поверхности практически исчезали, потому что свет шел от всего неба.

А небо сияло.

Можно было выбирать любой кусочек этого неба и часами рассматривать его в отдельности. Можно было просто смотреть наверх, пытаясь охватить взглядом всю картину разом. Звезды всех цветов, мыслимых и немыслимых, и невозможно было найти ни одной частички неба, свободной от них.

Но небо не было однородным, звезды организовывались в группы, по миллиону-другому в каждой, и пытались завладеть этим небом. Где-то преобладали оранжевые сполохи, где-то желтые. Если поднять глаза чуть выше далекого пика, то можно было наблюдать, как красный звездный протуберанец пытается хитрым обходным маневром обойти голубое свечение соперников. А они защищаются, набросив вокруг размытое облако межзвездной пыли, смазывающее очертания отдельных звезд, но светящееся даже ярче, чем они, — по крайней мере, на этом небе.

Все краски всех миров были тут. Были и те, что Лекс не рисовал, потому что его глаза их не видели. Но он знал, что цвета идут дальше возможностей его восприятия. И это знание мальчика превращалось в реальность в этом мире.

В мире, созданном для того, чтобы быть запоминающимся.

Сюда сны стекались после начальной тренировки. Которую он устроил в трех последних мирах, полноценных мирах, но не таких красивых, как этот, для того чтобы произвести отсев.

Те сны, что попали в его армию по ошибке, по сомнению или по минутной слабости, исчезали во время тренировок. Исчезали и другие, но у остальных был шанс, неплохой шанс вернуться. А чтобы они сумели этим шансом воспользоваться, он и создавал этот мир.

Скалистые холмы планеты окружали костры. Не для освещения — для тепла, мир оказался холодноват. Костров было не так уж и много, сотня-другая, а это значило, что в армии Лекса сейчас несколько тысяч мечей. И волшебников. И стрелков. Хотя, как оказалось, людям почти не снится, что они пользуются огнестрельным оружием. Редко. Память многих поколений во снах просто затирает налет последних веков? Или подсознание просто отторгает саму возможность слишком легкого убийства? Или все проще — и Лекс так и не понял, какие сны у людей с оружием?

Бойцов-снов с пистолетами и автоматами нашлось всего несколько десятков. Три костра неподалеку от холма, на котором он сидел, продолжая доделывать некоторые штрихи этого мира. И позволяя своей армии осматриваться, знакомиться, привыкать к обстановке. Делать все, чтобы, если понадобится, увидеть это следующим сном. Чтобы этот мир стал на какое-то время для них навязчивой идеей, маниакальным видением, от которого невозможно избавиться.

С первой задачей мальчик справился. Поток снов будет только шириться, потому что он учел все ошибки первых грез, уничтожил неэффективные, создал новые. Его армия могла выступать хоть сейчас.

Только вот куда?

Во-первых, он не знал, как найти Душителя Снов. И не знал никого, кто знает.

Во-вторых, он хотел бы проверить возможности своей армии на противнике полегче. Но ему претило нападать, атаковать самому. Да и не было у него известных врагов в этом мире. Пока никто из звездочек в его рубке — перекрестке миров — не проявил агрессии.

К счастью для Лекса, со второй проблемой ему помогли справиться.

Лена

Она не понимала, кто командует этой армией.

Хотя такое состояние было как раз привычно. Даже когда формально «самый главный» есть, от него, как правило, мало толку в тактическом бою. В нем важнее пошевеливаться и не подставляться. А все окрики и понукания сверху можно пропускать мимо ушей.

А стратегией Лютик не занималась. Ее делом было углубиться в гущу врагов, устроить там дебош, деморализовать, отвлечь тяжеловесов и лучников от магов. Перебежать в другое место, пока окружающие враги не сориентировались, чтобы начать там то же самое.

А куда идти и зачем — ее не касается. Флаг поднят, боремся за справедливость, или за поруганную честь, или за нерушимость границ. Главное, за правое дело, остальное — детали.

Мир, в который их переправили после подготовки, оказался красив. Чудесен. Если бы это не был всего лишь сон… На краю сознания Лена понимала, что это не игра, а только сон, позволяющий ее мыслям обрести форму реальности (меч в руке как влитой, а ростовой щит сделан из чего-то настолько легкого, что она почти не чувствует веса), раскрыться ее талантам (она в жизни не смогла бы представить себе такого неба нигде, кроме как во сне) и желаниям (Дима по-прежнему где-то рядом, подобрал себе замысловатый арбалет со сложным механизмом для стрельбы тремя болтами одновременно).

Но этот мир она не забудет. Этот мир и это небо. Даже без боя здесь было интересно. Хотя небольшая заварушка уже бы не помешала.

Маг, что перебрасывал их между мирами, сидел на холме и творил что-то свое, как всегда непонятное. Закреплял их в этой локации, надо полагать. Правильно, ей бы хотелось побыть здесь подольше. Если бы Лена создавала игры, то в них обязательно было бы такое небо. Может, все-таки в технологический? И дальше — свою студию? Неужели она не найдет еще людей, единомышленников, понимающих, как создать лучшую игру в стране? Но родители настаивали на юридическом. Хотя ладно, сон — явно не то место, где стоит думать о выборе карьеры.

Подошел Дима, стеснительно придерживая арбалет. Снова взял такой, что для него тяжеловат и громоздок. Ладно, зато точно успеет спустить все три тетивы, расположенные под углом друг к другу. Попасть, может, и не попадет, но выпустит болты запросто. Сложно не суметь.

Заговорить он не успел.

На горизонте начал сгущаться черный туман. Кто-то прятал от них звезды, укрывал за беспросветным занавесом. И приближался.

Это было хорошо. Лютик знала, что скоро последует драчка, потому что трейлер с этой небесной катавасией подавался явно к ней. Жаль, музыки не было, хорошей такой, боевитой. Но с музыкой у нее всегда был напряг, а во сне за нее придумывать саундтрек было некому.

Так что некто загораживал звезды в полной тишине.

Мальчишка-маг, что сидел на холме, встал. Рядом с ним возник белый единорог, подскакал поближе, остановился справа. Мальчишка даже не повернулся, лишь поднял руку и положил на холку животного.

Неподалеку рыкнул Гунн, и все начали вставать. Армия у этих холмов собралась немаленькая, но Лютик сильно сомневалась, что в ней много стоящих воинов. Хотя количество тоже имеет значение.

Еще ей не хватало голоса за кадром, слегка торжественного и рассказывающего, что, собственно, они защищают. Но мальчик на холме явно был на светлой стороне, да и Дима никак не вязался с темными воронами и похитителями душ.

Так что Лене пришлось обойтись лязгом доспехов строящихся воинов, фырканьем лошадей, шипением воды, которой заливали костры. И кучей других приземленных звуков, никак не вяжущихся с предстоящим эпическим действом.

Они просто собирались подраться. Все они. На холмах появились командиры и наблюдатели. Лучники выстроились шеренгами вокруг холма с единорогом, защищая мага, как Лютик поняла, единственного способного перекидывать их между мирами. Гунн что-то крикнул, что остальными было воспринято как однозначный приказ разбиться на отряды и выдвигаться вперед.

Вперед так вперед.

Лютик присоединилась к группе, самоорганизовавшейся в отряд человек в двадцать от ближайших трех костров. Не самая плохая группа, отметила девушка. Из тех, кто готов к давке, что начинается в настоящих сражениях. К давке, беспорядку, полному хаосу и неразберихе. А значит, у них неплохие шансы.

* * *

Лена отвела руку в сторону, придерживая слишком увлекшегося Диму. Судя по всему, пора было останавливаться и готовиться отразить первое нападение.

Полог, закрывающий звезды, сгущался, и по тому, как высоко над горизонтом поднялась тьма, можно было догадаться, что враг уже близко. Этот мир впервые увидел подобную темноту. Раньше местные жители просто ее не знали. Ни днем, ни ночью они не оставались без светящегося неба над головой.

Скоро все изменится.

Враг, способный прикрыть полнеба, спрятать от них красоту галактического ядра, должен был, наверное, обладать огромной силой.

И Лена сомневалась, что мальчишка на холме ему ровня. Но она была на этой стороне, на стороне света и добра. А враг выбрал не ту сторону. Поэтому сомнений у нее не было. Они обязательно победят.

Ну, может быть, не с первого раза.

Она слышала, как глубоко задышал рядом Дима, пытаясь удержать волнение. Совсем новичок. Хотя даже для новичка он как-то слишком близко к сердцу принимал предстоящее сражение. Как будто это был не просто сон. Не только игра.

Лена была спокойна. Даже уже представила, как вломится в первую волну нападающих и резко уйдет вправо, чтобы, с одной стороны, прикрыть своего выдуманного возлюбленного, отсечь бегущую волну врагов от него, с другой — она видела, что воины слева справятся и без нее. Поначалу. А дальше нескольких первых секунд и загадывать не стоило — все решат случай, удача и рефлексы.

Но не было волны врагов — ни бегущих, ни идущих.

Все также наступала тьма, и Лена даже не увидела — почувствовала, как еще сильнее задрожал Дима.

И не он один. Кое-кто из воинов слегка отступил назад, и ей пришлось остановить одного из них, как раз того, справа — ненадежного, уже разворачивающегося для отступления.

Мужчина посмотрел на нее испуганно, но Лена лишь отрицательно мотнула головой и слегка толкнула его плечом — обратно в строй.

При приближении тьма превратилась в клубящийся черный дым или туман, обволакивающий холмы этой планеты. Лютику показалось или он не просто скрывал камни и траву, а уничтожал их насовсем?

Быть такого не могло.

Она оглянулась, посмотрела на холм, где так же стоял мальчик-маг, что привел их в этот мир. Стоял вроде бы уверенно, а значит, с миром пока все было в порядке.

Лена посмотрела прямо во тьму, вспомнила холм, что только что был впереди, ближайший из поглощенных туманом. Чудесным образом черные клубы на мгновение рассеялись, открыв этот холм обратно ее взору.

И тысячи врагов на нем.

Черное, такое же, как и туман, что их скрывал, воинство. Месиво из тел, из чего-то, явно не имеющего не малейшего отношения к людям.

«Будет легче убивать», — еще успела подумать Лена, прежде чем их накрыло.

Волны атакующих многие так и не дождались.

Лютик не видела, что происходит дальше вдоль их строя, но отряды справа и слева от них просто снесло.

Туман не накрыл их, не спрятал, не заставил сражаться во тьме, нет — он неожиданно превратился в нечто твердое, что смяло строй, отшвырнуло множество людей, как кукол, оставив на земле лишь сломанные, неподвижные тела.

Их группу успели прикрыть. Маг, стоявший позади, оказался поопытней многих других, и именно в тот момент, когда черные клубы почти коснулись отряда, прямо перед строем возник мерцающий щит, часть сферы, принявшая на себя первый удар, поглотившая вражескую магию, превратившая черный туман в бесполезный, тающий дымок.

Маг их прикрыл. Лена его даже не видела, но он встал там, где нужно, и успел с заклинанием. Теперь, по правилам боя, пришла пора прикрыть мага. Познакомиться можно и позднее.

Лютик рванулась вперед, прямо в гущу непонятной массы из щупалец, бритв, почему-то бутылочных горлышек и крысиных морд, торчащих вместо голов. Хотя непонятно было, где, собственно, тела, которые должны были нести эти головы?

Сплошная черная масса. И, чтобы хоть как-то вести бой, Лютику пришлось структурировать ее по собственному пониманию. Просто для того, чтобы знать, куда бить.

Она сразу вошла глубоко во вражеский строй, явно не подготовленный для сражения с прыткой одиночкой. Слегка присела, крутанула мечом, отрубая ближайшие щупальца, морды, головы и все, что попалось под лезвие. Двинулась вправо. Первые секунды тем самым прошли ровно так, как она и планировала. За исключением того, что Лена никак не предвидела подобного врага.

Месиво. Но так же, как и в обычном бою, главное было — не дать себя задавить. Такая уж у нее была роль — отвлекать внимание, крутиться до последнего, пока остальные, маги и стрелки, будут уничтожать живую силу, отвлеченную ее действиями.

Лютик отбила щитом чье-то лезвие, больше похожее на огромную косу, и еще раз махнула мечом, отрубая — какая неожиданность! — настоящую руку, только растущую прямо из щупальца. Развернулась и приняла на меч удар еще одного лезвия. Получила по голове чем-то вроде дубинки. Потом еще.

Пошатнулась, и в это мгновение, снова очень вовремя, ударил маг. Молния упала с неба. Лютику даже показалось, что она возникла прямо у самых звезд. Может быть, искра, породившая этот разряд, пробила какое-то пространство между ними и упала на поверхность этой планеты. Упала и начала ветвиться, множиться прямо над ней, образовав вокруг девушки конус из белых ломких линий, выжигая все черные руки, щупальца, морды — всю массу врагов, сдавившую ее.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как враг отвлекся от нее и потянулся в сторону мага. Ее мага. По правилам боя этого Лена допустить не могла.

Подняв лицо к звездам, она закричала, зарычала, чем-то подражая Гунну, и в тот же миг даже, как ей показалось, услышала ответный рык их военачальника где-то неподалеку.

Толкнула щитом массу, качнувшуюся к магу, сделала несколько быстрых шагов в освободившееся пространство и крутанула мечом по широкой дуге. Удар шел самым кончиком клинка, он скорее ранил, чем убивал. Но эти порезы очень хорошо отвлекали внимание. От стрелков. От мага.

И вновь пришло ощущение, что теперь все правильно. Что теперь взоры всех ближайших врагов, которых она даже не видела как следует, направлены на нее, и только на нее.

Правда, жизни в этом бою ей теперь оставалось на десять секунд, не больше. Чудес не бывает. Врагов слишком много, и ни маг, ни стрелки так и не успели перебить даже значимую его часть. А раз так, то сейчас их раздавят. И первой, по правилам, в таких случаях должна умереть она.

Лена подняла глаза в небо, чтобы запомнить рисунок, картину звезд на небе, чтобы не забыть дорогу в этот мир.

Прямо над ней, заслоняя оранжевый кусочек звездного неба, распахнул крылья белый дракон.

Лекс

Только то, что сны успели привыкнуть к новому миру, спасло его от Мусорщика. Они закрепили этот мир, удержали его в созданных рамках, сами того не ведая. Не дали Мусорщику поменять правила, законы, по которым он существовал. Не дали ему переписать их под себя.

И когда туман не смог поглотить центр этого мира и все небо, Лекс уже понял, что победил.

Зачем Мусорщик вообще пришел по его душу, Лекс так и не понял. Вроде не самый лакомый кусочек, мальчик по всем меркам был еще слишком слабым для таких игроков, как напавший. Разве что месть? Или у Мусорщика были свои правила относительно любого, кто одолел его приближенных? Или все-таки Мусорщик действительно посчитал, что Лекс достаточно созрел, чтобы обратить на него внимание? Пока, как сказал не так давно один из его дружков, плод не перезрел?

Лекс не знал. Зато он знал, что победил. Узнал в тот самый момент, когда призванные им сны сумели закрепить реальность планеты в центре галактики. Отодвинуть пожирающий только что созданный мир туман и даже ввязаться в драку.

Там, внизу, у подножий холмов, могло показаться, что его армия проигрывает. Черный фронт по-прежнему двигался вперед, остановленный лишь в нескольких местах. Всполохи вокруг атакующих магов мало что меняли. Но он-то знал, что это не так. Раз его мир стабилизировался, значит, и правила в нем будут его, и только его.

Лекс поднял глаза на звезды, выбрал нужные ему созвездия, что было весьма сложно в буйстве красок над головой, и медленно поднял руки.

Как только он опустил их обратно, с неба, прямо от звезд, в этот мир спикировали драконы. Белые, не существующие нигде, кроме как здесь, звездные драконы.

С крыльями, способными затенять звезды. Сияющие в свете этих звезд, питающиеся от них силой. Способные уничтожить любого, на этот мир посягнувшего.

Стражи этого мира.

К его сожалению, Мусорщик чувствовал и понимал то же самое, что и Лекс.

И он пустился бежать как раз в тот момент, когда первые струи звездного огня из пастей пикирующих драконов накрыли его дутую армию. Бежал, пытаясь утащить с собой все, что успеет.

Лекс даже не предполагал, насколько непрочной окажется его защита. Он надеялся, что ловушка удержит врага от побега хотя бы немного. Но нет, по всей видимости, ему еще многому нужно было научиться, чтобы создавать такие же ловушки, какие умел делать Каллиграф.

Ловушка не удержала Мусорщика, зато остановила отступление созданной им армии. Драконы растерзали ее за считаные мгновения. Оставшись без лидера, враг просто перестал сопротивляться.

Сны, та пара сотен их, что еще оставались в строю, ринулись вперед, не зная, что воевать уже не с кем. Но даже не обнаружив врага, они не остановились. Лекс видел, как многие внизу, между холмами, поднимали голову и смотрели в его сторону. В сторону того, кто был способен отправить их вслед за агрессором. Чтобы они могли настигнуть и уничтожить его там, где он спрятался.

Лексу казалось, что повторной такой глупости он не совершит. Сейчас, глядя на ждущие его действий сны, он понял, что ошибался.

Лена

В мире, куда их перебросил мальчишка, неба не было.

Было только зеркальное отражение пирамиды, на которой они стояли. Огромной пирамиды, хотя ее масштабы скрадывали величие. Весь этот мир был одной сплошной пирамидой. Каждая ступень уходила на сотни метров, потом нужно было забраться на следующую, поднимающую их где-то на метр над предыдущей. И еще сотни метров. Центр, вершина этой пирамиды был даже не виден, лишь угадывался вдалеке. Там же, куда опускалось и небо.

Им явно было туда, в самый центр этой странной фантазии.

Лютик побежала, увлекая за собой свой потрепанный отряд. Они учились прямо на ходу, она видела, как воины затерли мага в самый центр клина, спрятав, прикрыв от возможных атак. Хотя бы от понятных им.

Дима бежал прямо за Леной, и она с неудовольствием отметила, что из его арбалета так и не выпущено ни одного болта. Хотя, конечно, в таком месиве сложно разобраться, она понимала. Оставалось надеяться, что он подстроится. По крайней мере, парень до сих пор жив, а это явно говорило в его пользу.

Лютик легко вспрыгнула на следующую ступень, потом еще на одну.

Первых врагов они начали встречать лишь на пятой по счету ступени, почти через полкилометра от места высадки.

Им противостояли каменные статуи, изображавшие самых причудливых зверей и полулюдей, что ей приходилось видеть. Объединяло их только одно — все они были огромны. Так что она тут же обозвала их про себя троллями и относилась к ним точно так же.

Большие, неуклюжие и смертоносные для медлительных. В остальном вполне безобидные.

Первую статую, с телом кошки и головой длинноволосой женщины, остановил маг. Он все время держался где-то за Леной, вне ее поля зрения, но она уже научилась угадывать, где он и когда вступит в бой.

Так что она даже замедлилась, и верно — через мгновение каменная глыба, возникшая над их отрядом, прямо над магом, кометой полетела вперед и вдребезги разбила женщину-кошку.

На следующей ступени стало тяжелей. Они потеряли почти половину отряда в тщетной попытке одолеть сразу три каменных изваяния, оттесняющих их назад. И маг не мог ничего сделать, потому что был занят тем, что держал над их отрядом воздушный щит. С неба, со второй пирамиды, на них начали непрерывно падать камни, словно в отместку за тот, первый, что разбил статую.

Они кое-как справились на этой ступени, а когда двинулись вперед, поняли, что безнадежно отстали. Даже мальчик-маг был где-то впереди, обгоняя многих воинов. Странно для того, чья задача была доставить их сюда и, при хорошем раскладе, отсюда и вытащить.

Лютик прибавила шаг, вспрыгивая на ступени с разбега, не останавливаясь и не отвлекаясь на статуи, если была надежда, что они успеют пробежать мимо. Нельзя было отставать и опаздывать к основным событиям.

Голос был слышен повсюду в этом мире, и несложно было догадаться, что это голос их врага:

— А ты думал, что здесь будет свалка?

Тишина в ответ не означала, что собеседник молчит. Скорее всего Лена его просто не слышала.

Зато слышала все, что говорил хозяин этого мира. А он расхохотался, потом сказал:

— Меня назвали Мусорщиком не потому, что я вырос на помойке. Просто мне нравится возиться с теми, которые для остальных — всего лишь мусор. Они — моя армия. Они приносят мне силу, мощь и страх окружающих. И я их берегу. Защищаю. И никто, никто безнаказанно не смеет убивать моих поданных! Так что ты оказался мертв, как только посягнул на него.

Пауза, заполненная, по всей видимости, ответом с другой стороны.

— Да, ты лишь заработал отсрочку своей глупостью. Лучше бы тебе было умереть тогда же.

Лютик бежала, бежала, как могла, чтобы поспеть к кульминации. Их оставалось слишком мало, чтобы армия могла пренебречь даже единственным воином. Из ее отряда — не больше десятка, да маг, из немногих, кто хоть чего-то стоил.

Мужчина, враг, хозяин этого мира наступал. Мальчик делал шаг за шагом назад, и было видно, с каким усилием ему даются эти шаги. Мужчина был высок, раза в полтора выше Лютика, и весь закутанный во что-то, похожее на черные бинты, мерцающие даже в рассеянном свете.

Лютик прыгнула между ним и мальчиком и взмахнула мечом.

Меч бессильно скользнул по черной поверхности, отскочил, и она увидела, как ломается та часть лезвия, что соприкоснулась с врагом.

Огненный шар, брошенный ее магом, был остановлен легким движением руки великана.

Мальчик отступил еще и оказался на самом краю платформы-ступени.

Лютику показалось, что ему ни в коем случае нельзя отступать, спускаться на следующую ступень. Почему-то она знала, что здесь это означает одно — поражение.

Она бросилась вперед.

На этот раз противник решил не отмахиваться от назойливой мухи, а разобраться с ней раз и навсегда. Он принял на себя удар щита, перехватил его, вырвал из ее руки и отбросил в сторону. Схватил девушку за плечи и потянул.

Лена поняла, что еще мгновение, и ее просто разорвут на части, на отдельные кусочки, не подлежащие воскрешению.

Три болта впились в лицо врага одновременно, один пробил глаз, второй обезобразил нос, третий ударился в кость черепа и отскочил. Дима наконец-то нашел применение своему оружию, и очень вовремя.

— Не сметь! — заорал ее враг, и Лютик воспользовалась этим криком. Даже не вонзила, а впихнула оплавленный огрызок меча Мусорщику в глотку.

Но даже в таком положении враг продолжил говорить. Его рот и гортань не шевелились, но в мире звучал его голос:

— Сны — какой идиотизм! Меня победил сон!..

Последним усилием он выдернул оружие из своего горла и, даже не замечая сопротивления Лютика, вонзил в ее грудь.

Лишь после этого свалился и закричал в предсмертной агонии.

Рев, накрывший окрестности, был такой силы, что верхняя пирамида задрожала, в ней что-то сломалось вместе со смертью хозяина. Задрожала и начала падать на свою зеркальную соседку.

* * *

Мальчик успел выдернуть их из рушащегося мира в последние мгновения перед катастрофой. Всех, кто оставался, — три-четыре десятка выживших снов.

Но Лена умирала. В этом мире, в центре галактики, под множеством звезд, раскрасивших небо без остатка.

— Виктор меня зовут, — почему-то решил наконец представиться сидящий рядом маг. Дима сидел с другой стороны и держал ее руку. Лютик видела, что держал, но уже не чувствовала прикосновения, о чем жалела даже больше, чем о предстоящей смерти.

Лишь смотрела на звезды.

— Вы… заглядывайте, — прохрипела наконец она, — у нас неплохо получается.

Дима кивнул. Виктор, слегка улыбнувшись, тоже.

— У… увидимся тогда, — еще сказала она…

И проснулась.

Проснулась со всхлипом, с давящей болью в груди.

Ей что-то снилось, что-то страшное, ужасное. Снилось только что, и Лена знала: в этом сне она умерла, возможно, от удушья или от сердечного приступа. Или от удара ножом.

Снилось только-только, но она не могла вспомнить. Лишь ловила обрывки сна, несвязные куски, молнии, падающие с цветного неба, и странные миры, которых не могло быть даже в ее снах.

Кошмар, по всей видимости, длился долго, потому что футболку, в которой она всегда спала вместо пижамы, можно было выжимать. Пока переоделась, пока выпила воды, чтобы хоть как-то избавиться от сухости во рту, такой, словно она только что пробежала километров десять, сон развеялся окончательно.

Лена помнила только одно. Может быть, у нее что-то было не в порядке с психикой, но это был кошмар, в который она хотела вернуться.

Глава 7

Лекс

В этом мире царила ночь, отодвигая на второй план даже его создателя. Ночь, достойная своего царства.

Именно такая ночь — полная звезд, красок, которыми они делились с этой планетой.

Ночь без единого облака, затмевающего небо. Хотя если не задирать голову совсем уж вверх, а просто смотреть над горизонтом, то временами звезды начинают «плыть», струиться, менять краски и очертания, но не из-за облаков. Из-за жара костров, почти бездымных, жара, который поднимался в воздух вертикально, потому что ветер в этом мире холмов тоже был редким гостем. Не ночью.

Костры горели всюду, насколько хватало глаз. Речь шла не о сотнях снов-воинов, снов-магов, снов-бойцов. Счет шел на тысячи, если не на десятки тысяч. Всего лишь время и легкие изменения первичных грез-приманок, и он сумел создать настоящую армию!

Большую, рвущуюся в бой и, на его взгляд, вполне боеспособную.

А теперь, можно было добавить: «И проверенную в сражении, пусть и единственном».

Лекс знал, что многие из тех, кто погиб у дальних холмов или в пирамидальном мире Мусорщика, снова здесь. Полученные «предыдущим сном» ощущения только подогревали интерес людей. Усиливали их подсознательное желание вернуться туда, где происходит нечто действительно важное и захватывающее.

Может, кого-то смерть внутри сна и отпугнула. Но, оказалось, немногих.

Может, он просто изначально искал бойцов, создавал под них грезы. Искал тех, кого не остановит даже собственная смерть.

И теперь большая и боеспособная армия рвалась в бой, которого он не мог ей дать.

Он не хотел нападать на соседей, пусть они и могли сейчас стать легкой добычей.

И Лекс понятия не имел, как добраться до Душителя Снов, ради которого затеял это все.

Он опустил голову, оторвав взгляд от струящегося столба жаркого воздуха, меняющего очертания созвездий, и посмотрел в низину между холмов.

Где-то там сейчас сидел его первый сон. Та жертва, которую он случайно вынул из пасти льва.

Насколько он понимал, единственный путь к Душителю вел через еще одну жертву. Еще один сон, который где-то сейчас окутывался паутиной лжи и страха, подготавливался, медленно и незаметно, к смерти своего хозяина.

Единственный путь к Душителю состоял в том, что он, Лекс, должен этот сон найти и перехватить.

Или же создать свой собственный сон.

Устроить Душителю ловушку.

* * *

Девушка с распущенными русыми волосами шла берегом озера.

Вода в озере, до того синяя, сейчас приобрела неестественный серый оттенок, такой же, как и пустошь, окружающая водоем.

Здесь не было пустоши. Еще в прошлом сне здесь был красивый лес, и вода была голубой, и солнце светило.

Ничего не осталось. Только пустошь, уходящая в такую же серую, как и все вокруг, мглу. Пепел, падающий с неба, медленно покрывающий землю, падающий на воду, но не тонущий, плавающий, остающийся на поверхности воды, чтобы придать озеру необходимый оттенок.

Где-то впереди должен был быть выход. Деревня у берега, что еще вчера даже ночью весело сверкала огоньками маленьких окон, а днем вообще привлекала к себе внимание и лаем собак, и криками петуха.

Сейчас живность в деревне молчала. И не было огоньков, хотя в сгущающейся тьме вокруг они бы очень пригодились. Ей — как маяк, как понимание того, что она не осталась одна в этом мире, под пеплом, беспомощная, неспособная даже найти дорогу.

Вода, покрытая серым пеплом, на глазах превращалась в угрозу. Что-то скрывалось там, под пеленой, тихо подбиралось к берегу, ждало, готовилось напасть.

Но берег оставался единственным ориентиром, последней возможностью не заблудиться. Она должна была идти вдоль него, чтобы дойти до деревни, чтобы суметь вернуться.

Чудовища, прячущиеся на глубине, пугали значительно меньше, чем возможность просто заблудиться в пустоши, где не было направлений, расстояний, отметок на пути. Где скоро из-за этого пепла исчезнет даже понятие пространства. Останется лишь серость.

А потом эта серость приравняет ее существование к смерти, завладеет ею, завалит пеплом, задушит темнотой, отравит безмолвием.

Берег — единственная надежда, отличие серого от серого, которое позволяло ей сохранять рассудок.

Но грань воды и тверди медленно стиралась. Девушке приходилось стряхивать пепел с волос и протирать глаза, чтобы убедиться, что она по-прежнему видит воду. Что то, рядом с чем она бредет, — озеро, а не просто серая иллюзия, выдуманная линия, которая лишь чудится ей.

А на самом деле она давно идет по серой пустоши, заблудившись, загоняя себя все глубже и глубже в приготовленную ловушку.

Ловушка. Это слово что-то напомнило. Как ни странно, что-то светлое, и придало ей сил. Она должна идти вдоль берега, и, может быть, вблизи она все же увидит огни деревни, услышит лай. Главное — не отходить от озера.

В сером мире не становилось темнее, хотя источник любого света окончательно исчез. Кто бы ни гнал ее в этот кошмар, он явно не хотел, чтобы она осталась в темноте. Он хотел, чтобы ее глаза искали в серой пелене хоть какой-то выход. Искали и не находили.

Девушке показалось, что она не идет, а уже просто стоит, настолько одинаковым все было вокруг, настолько серым. Она сделала над собой усилие и продолжила идти, контролировать каждый шаг, каждое движение, стараться делать так, чтобы они хоть что-то значили, какое-то физическое действие, изменение, пусть и не в окружающем мире, то хотя бы в ней самой.

Потом она снова посмотрела на берег и поняла, что больше не видит ни берега, ни воды. Ничего, лишь пепел кругом.

Это был именно тот момент, когда она испугалась. Даже не так. Ее захлестнул вязкий ужас, такой же безмолвный и серый, как и мир вокруг. Ужас, из которого невозможно выбраться, избавиться легким движением, защититься. Потому что защиты не было.

Она сделала несколько шагов в сторону, туда, где только что было озеро. Где только что она думала, что оно было. Ей становилось уже все равно, сожрут ли ее чудовища, прячущиеся в воде, или она просто утонет. Ей просто нужно было найти воду, найти единственную черту, отделяющую одну часть этого серого мира от другой. Найти ниточку, ведущую ее к выходу.

Воды не было. Лишь серая поверхность, скрадывающая любые шаги, делающая мир беззвучным. Даже если петух закричит, она его не услышит, такой плотный от пепла стал воздух. Она осталась в капкане, в ловушке. И ужас накатывал прямо из пелены вокруг, накатывал все усиливающимися волнами.

Она чувствовала, что еще немного, еще несколько волн, и этот ужас накроет ее с головой. Навсегда. Без возврата.

«И когда все зайдет далеко, когда ты почувствуешь, что не ты сама контролируешь свой сон, что кто-то совсем другой меняет твою личную реальность, ты услышишь крик петуха. Просто пойми, что ты его слышишь». Эти слова мелькнули в ее мечущемся от ужаса сознании в момент, когда она снова подумала о ловушке.

Девушка остановилась. Прислушалась. Петух должен кричать, просто обязан, потому что есть обещания, которые должны выполняться. Просто надо слушать внимательнее, вот и все.

Пепел неведомого пожарища пеленал ее, окутывал, прятал от нее не только краски этого мира, но и звуки. В этом пепле невозможно было услышать ничего, совершенно. Петух мог орать и в десятке метров от нее, но она бы вряд ли его услышала.

Как только девушка начала прислушиваться, тишина, казалось, стала еще плотнее, сдавила ее, пытаясь окончательно заткнуть уши. Отобрать любой звук, любое, даже малейшее напоминание о том, что звуки вообще существуют.

Но сквозь эту пробку из смеси пепла и тишины прорвался крик петуха.

Как только она зацепилась за этот звук краем сознания, тут же поняла, что крик был здесь всегда. Прятался, возможно, не настаивал, чтобы его слышали, но петух кричал уже давно — надрывисто, настойчиво, неуемно — и совершенно не собирался прекращать.

Пепел дрогнул, частички, падающие сверху, укрупнились и превратились в хлопья, словно собирались просто завалить ее, заставить остаться здесь, захлебнуться, утонуть в серых сугробах, как в болоте.

Она шагнула вперед, в сторону звонкого крика, в сторону найденной деревни.

Стало светлее. Даже не светлее, а ярче. Мир постепенно приобретал краски, менял очертания, избавлялся от серости.

Кто-то тащил ее в настоящий мир из болота, в которое она зашла. Ей лишь надо было слышать крик и идти на него.

И с каждым шагом реальность вокруг нее менялась.

Появилось небо с двумя огромными планетами, отвоевавшими у звезд половину пространства. И пепел исчез окончательно.

У нее в руке оказался меч, а в другой — щит, и все тело накрыл доспех, блестящий в отраженном свете планет. Девушка знала, что этот меч и этот щит она заработала себе сама. Петух ей только помог, не более. Это был ее меч. Его ей никто не давал.

С оружием она сразу почувствовала себя уверенней.

Шагнула вперед еще, и под ногами хлюпнула утерянная вода озера, но уже на следующем шаге девушка поняла, что это не озеро, что вода накрыла весь мир, в который ее перенес мальчишка, — тот мир, где только и мог кричать петух.

Потому что так они договорились, так ей обещали.

И тогда она обернулась, лишь для того, чтобы убедиться: ее перемещение произошло. Увидеть мальчика и, может быть, другого, Диму.

Здесь были не только они. Тысячи мечей сверкали в отраженном свете с неба, тысячи щитов ловили отражения звезд.

Армия была здесь.

Осталось лишь понять, удалось ли выманить из норы врага.

Наконец она вспомнила то, что на время ей пришлось забыть. Лютик, воин этого мерцающего воинства, теперь была готова к бою.

Прежде чем занять свое место в строю, она успела заметить слегка удивленный взгляд мальчишки, устремленный на ее меч. Меч ей дал не он. Лена заработала его себе сама.

* * *

Его воины еще ничего не чувствовали, но ему, создателю этого мира, не нужно было видимых знаков. Достаточно оказалось нескольких мелочей, чтобы понять, что в его мир вторглись. Пока еще неосознанно, в охотничьем азарте заскочив на чужую территорию за убегающей дичью, но это ничего не значило. Настроение менялось, ощущения от воды, от неба, даже от луны — Хозяйки и то менялось.

И это — еще только неосознанная работа Душителя.

Лекса страшило то, что его враг совершит, когда хотя бы осознает, что у него есть противник.

Он видел, как ряды его отрядов пошатнулись, словно все воины одновременно решили сделать шаг назад, всего лишь переступить с ноги на ногу, размять отекшие под весом брони и оружия члены.

Потом начало темнеть. Дымка пыталась отгородить небо от водной поверхности. Это продолжалось недолго, лишь до тех пор, пока несколько десятков воинов не подняли головы удивленно, пытаясь убедиться, что туман им только чудится. И туман сразу исчез, отступил перед дружным натиском десятков снов, которые считали, что никакого тумана нет.

Лекс поднялся с черного камня в центре мира Кирпичухи и Хозяйки и крикнул — громко, чтобы его услышали даже самые отдаленные ряды воинов:

— Помните: этот мир — наш! Он такой, каким мы хотим его видеть. Не дайте никому его поменять у вас на глазах!

Видимо, именно в этот момент Душитель осознал, что ему вообще кто-то противостоит, и налег на ткань реальности чужого мира с чудовищной силой. Со злобой, которую Лекс не ожидал даже от такого игрока, как он.

Мальчик просто его не знал — не знал, кто такой Душитель, не понимал его мотивов, не думал о том, как, собственно, тот сумел добраться до снов, единственной связи между живыми и здоровыми людьми и этой реальностью.

Только тогда, когда Душитель Снов пришел в этот мир за ним, за ними, за всеми ними, Лекс понял, насколько чокнутым тот был. Всегда, или стал им здесь, или вообще сошел с ума осознанно, всего лишь выбрав его как метод выживания в этой вселенной.

Но сейчас он был полностью, беспросветно и безнадежно сумасшедшим.

И злобным.

Его методы убийства не были только инструментом. Это была его суть — злоба. Злоба, постоянный страх и ужас, которые он успешно переносил на свои жертвы. Инъекции которых убивали его жертвы. А он лишь наслаждался этими чувствами, питался ими, делаясь сильнее.

Понятно, почему Душителю было неинтересно воевать с людьми, уже оказавшимися в этом мире. У них просто не было нужной ему страсти, нужных ему эмоций, желаний, которые он с удовольствием уничтожал.

Одно лишь его появление внесло в ряды воинов смятение. Они пошатнулись, кто-то даже побежал, хотя бежать здесь было некуда.

Впервые ужас приобрел видимые черты, проявился в видимом диапазоне. Сначала это была мелкая волна, неспособная подняться выше из-за мелководья, идущая от горизонта в их сторону. А потом, когда она ударила в строй, эта же волна превратилась в шевеление в рядах, которые пружинили, принимая удар, распространяя его все дальше.

Лекс видел, что сны не только бежали. После первой волны ужаса некоторые просто исчезали, просыпаясь и возвращаясь в свою реальность. Наверняка пробуждение владельцев этих снов происходило посреди ночи, в холодном поту, в полном непонимании, где они и почему дрожат от сковывающего разум ужаса.

Лекс их не винил. Возможно, если бы ему было куда бежать, он сбежал бы и сам. Не всем суждено быть воинами, как не все умеют идти до конца.

Но одной волны оказалось слишком мало для армии Лекса. К такому страху многим было не привыкать. Это была армия, созданная не из обычных жертв Душителя, а из воинов, для того и существующих, чтобы уметь бороться со своим страхом, знать, как его преодолевать.

Знать, что нужно держать строй, как бы страшно ни было.

Лекс видел, как отряды сомкнулись еще плотнее, воины буквально сдавили друг друга, прижались плечами, ощетинились пиками и мечами. От ужаса, который гнала следующая волна, было не укрыться щитами, зато плечо товарища рядом, давящее, впивающееся в тебя, вполне помогало. Даже то знание, что товарищ боится не меньше тебя, что рассчитывает на тебя не меньше, чем ты на него, тоже помогало выстоять.

Кто-то закричал. Но то был крик воина, призыв к бою, вызов врагу.

И враг показался. Душитель сделал еще шаг от горизонта и этим шагом создал следующую волну, которая была чуть сильнее предыдущей, выше.

Лекс понял, что воды прибывает, и мотнул головой. Пусть Душитель сильнее его, но это был его мир, продуманный настолько тщательно, что с ним не так-то легко было играть чужакам.

Здесь просто не могло быть больше воды. И тому было много причин. Например, то, что, когда в этом мире появляется лишняя вода, в нем также появляются и водохлебы. Это Лекс их так назвал. Змей — длинных огромных водяных драконов, которые сами считали себя духами, а не змеями. Похожие на японских собратьев из комиксов, они умели летать без крыльев, бесшумно скользить даже в самой мелкой воде… И уничтожать избытки воды в этом мире. Для этого они были созданы, придуманы, поселены в мире Кирпичухи. Для уничтожения врага и излишков воды. Лекс размышлял над этим миром слишком долго, создал слишком много деталей, чтобы пропустить эту.

Душителю просто повезло, что он не решил осушить этот мир. Знал бы он, кто появится тогда…

Водные драконы напали без предупреждения на того, кто посмел нарушить водный баланс этого мира. Один из них обвил тело врага, и только после этого Лекс понял, насколько Душитель огромен. Настолько, что он просто не мог быть настоящим.

Здесь объявился лишь образ, проекция Душителя в этот мир. Они все еще боролись с призраком того, кто даже не явился на поединок.

Великан расхохотался, и от его хохота вода пошла рябью. Схватил обвившего его дракона, без труда оторвал от себя, взял в обе руки и разорвал. Даже не посмотрел на останки, отбросив их в разные стороны.

Глядел он теперь прямо на прямоугольный остров, почти затопленный водой, прямо на Лекса, безошибочно выделив его среди всех, кто сейчас находился в этом мире.

Было страшно смотреть, как легко чудовище одолело дракона. Драконов сейчас здесь было много, весь мир был заполнен драконами, которые сдерживали уровень воды, не давая ему подняться. И которые скоро снова нападут и будут продолжать нападать на пришельца. Так что страшно становилось не от того, что Лекс потерял одного из драконов, но оттого лишь, с какой легкостью призрак его одолел.

— Ты! — Палец великана уткнулся в остров. — Ты, козявка, посмел бросить вызов мне! Отдай мне мою жертву, убежавший сон, чтобы я смог насладиться его ужасом до конца. И только тогда твоя смерть будет быстрой. Боль не будет терзать тебя слишком долго. Ты умрешь раньше, чем сойдешь с ума. Выбирай.

Кто-то в рядах воинов выбрал за Лекса. Мальчику показалось, что он услышал голос даже не сна, а Гунна, выкрикнувшего что-то яростное, сердитое, но однозначно призывающее всю армию броситься в атаку.

Но драконы были ближе, намного ближе к чужеземцу. Тонкий слой воды вокруг Душителя вспенился, забурлил, и на великана прыгнули сразу несколько скользких и мокрых тел.

Потом еще и еще. Он не успел содрать с себя одного, а его тело уже обвил десяток. Драконы, выпущенные на свободу только для того, чтобы остановить единственного врага, неспособны были остановиться сами. Их вообще некому было остановить. Даже сила призрака пасовала здесь перед их количеством. Перед их… реальностью. Каждый из этих драконов, родившихся от первого дракона этого мира, унаследовал его черты. А первого водного дракона создавал здесь Лекс. Медленно, неторопливо, тщательно продумывая все детали, каждый плавник, каждый усик, отходящий от остренькой морды. Даже внутренности, даже то, что эти драконы не умели изрыгать пламя, зато их слюна была слабым ядом, смертельным в больших дозах.

От драконов нельзя было отмахнуться, представить себе, что они лишь видение. Потому что каждый из них родился от первого. И их род создавался слишком тщательно, чтобы ими можно было просто пренебречь.

Они прибывали и прибывали, полностью накрыв чужака, обвивая каждую часть его тела, сжимая, пытаясь сломать его кости, брызжа на него ядом, вгрызаясь в его плоть.

Армия бежала в сторону этого побоища, но сны опоздали.

Неожиданно куча из скользких тел распалась, драконы падали в воду, сливались с ней и ускользали прочь. А когда куча разъехалась окончательно, оказалось, что под ней ничего больше нет. Ни чужака, ни его останков. Ничего.

Драконы справились со своей задачей. Уровень воды пришел в норму.

Вот только это было еще даже не начало сражения. Судя по всему, Душитель не собирался упрощать Лексу жизнь.

* * *

Лекс не знал, куда ему прыгать и куда переносить армию. Душитель, похоже, оперировал возможностью создавать последовательные вееры миров ничуть не хуже, чем мальчик. У врага они были проще, чернее, каждый мир словно забирал одну-две черты от хозяина, но они были.

Придя сюда лишь призраком, Душитель оставил след, и теперь Лекс знал, куда может двигаться. Проблема была в том, что след остался не один, а несколько. И каждый из цепочки плавно изменяющихся миров мог оказаться как путем в логово врага, так и тупиком, ведущим лишь к финальному кошмару, не более.

Лекс верил, что Душитель мог устроить и не такое. Теперь верил.

И никак не мог выбрать, каким путем из трех пойти.

И не мог разделить армию, потому что знал, что, если оставит хоть один сон без присмотра, Душитель сделает так, что человек, который его видит, никогда больше не проснется.

Лексу и его армии придется пройти все миры, все цепочки, исследовать все закоулки созданных Душителем кошмаров, чтобы обнаружить врага.

— Будет тяжело, — громко предупредил всех мальчик и перенес их в первый мир первой цепочки. Первой из трех.

Дима

Арбалет ему очень нравился. Тяжелый такой, массивный, он сразу придавал Диме уверенность в себе. В том, что Дима окажется в этой армии мало-мальски полезным. Успеет, как в последний раз, выпустить увесистые болты вовремя и спасти ситуацию.

Это казалось особенно важным, когда рядом находилась Лютик. Как-то не хотелось ударить в грязь лицом прямо перед ней.

Когда Лютик ушла в качестве наживки для Душителя, Дима волновался больше остальных, много больше. И не только потому, что он единственный на своей шкуре успел испробовать, что такое попасть в созданные врагом вязкие кошмары. Но это невозможно было описать словами, передать свои чувства, ощущения.

Дима понимал, что Лютик так и ушла неподготовленной в ловушку. И все время, пока они ждали результата, продолжал надеяться лишь на то, что она сумеет вернуться. Вернуться неизменной. В реальности у людей от таких кошмаров должны седеть волосы, здесь воздействие ужаса может поменять сам сон, его душу, его основы. Не только то, что находится вокруг, но и те мысли и чувства, которые связывают сон в одушевленное целое, идущее по незнакомым мирам.

Но Лютик вернулась, готовая к новым сражениям, и на душе у Димы отлегло. Ему оставалось лишь занять место позади нее в строю, готовясь к тому, чтобы уничтожать врага, и не забывая следить за магом, который был слишком слаб в рукопашной. Нельзя было подпускать к нему врагов вплотную.

Оставалось только найти этих самых врагов.

* * *

Они попали в мир мертвого болота.

Черная вода — связующая нить с миром огромных планет в небе — тоже была здесь везде. Но разницу Дима почувствовал сразу, стоило лишь переступить с ноги на ногу. Вода противно хлюпнула, и нога вышла из нее с некоторым трудом. Хотя тут было и неглубоко.

Весь мир состоял из этого мелкого черного болота, заросшего мертвыми остовами деревьев. Они выглядели как карикатуры, мертвые стволы с торчащими во все стороны мертвыми ветками без единого листа, без единой иголки. Дима не мог поверить, что этот кошмарный, мертвый болотный лес вообще хоть когда-то знал жизнь.

Он так и был создан здесь, прямо на этом болоте. Только для того, чтобы пугать, навевать ужас, истончать защиту из смелости и отваги.

Почва под ногами вдруг начала ощутимо уходить вниз, затягивая воинов в болото вместе с собой.

Их отряду помог Виктор. Его посох шлепнул по воде, и прямо над ее поверхностью, избирательно поражая только деревья, пронеслось невидимое лезвие, срезая мертвые стволы. Площадка вокруг отряда тут же осталась безлесой, а воины смогли забраться на поваленные бревна, подняться чуть повыше, переждать нападение болота.

Казалось, это действие Виктора даже укрепило их часть дна, потому что соседний отряд, выброшенный в этот мир всего лишь в полусотне метров от них, целиком ушел под воду и не появился обратно.

Мальчик-маг, которого Дима сейчас даже не видел, не стал ждать продолжения того, что еще им здесь мог приготовить враг. И перенес свою армию дальше.

Второй мир пощадил, как поначалу показалось, деревья. Здесь они тоже росли прямо из болота, но росли значительно гуще, настолько густо, что армия сразу распалась на отдельные группы, неспособные ни увидеть, ни пробиться друг к другу.

Этот лес тоже был черным, но скользким и давящимся от распирающей его черной жизни. Ядовитой жизни, которую язык человека даже не сможет назвать жизнью как таковой. И которая тем не менее ею являлась.

Стволы деревьев повыше обвивали постоянно движущиеся лианы, которые не просто опутывали своих носителей — впивались в них острыми шипами и такими же шипами защищались от любых угроз. А угроз здесь было предостаточно. Хищные цветы раскрывались и закрывались, отличаясь от всего остального здесь только оттенком черного. Они лишь сильнее блестели в рассеянном свете, идущем откуда-то с высоты. Мелководье бурлило паразитами, готовыми грызть не только деревья, но и любого, кто окажется у них на пути.

На посохе у мага загорелся легкий огонь, поначалу немного отпугнувший местную черную живность, заставивший ее разойтись в стороны. Но лишь поначалу.

Кто-то из воинов взмахнул мечом, отрубая жирную черную лиану, толстую, как змея, излишне близко подобравшуюся к ногам мечника.

Скоро всем пришлось присоединиться к этому занятию. Лес зарастал на глазах. Поначалу он потеснился, давая место высадившимся здесь снам, но сейчас смыкался обратно, явно собираясь поглотить всех.

Дима подумал, что, если это произойдет, здесь вряд ли когда-нибудь смогут обнаружить хоть одну кость. Эти черные джунгли переварят все без остатка — и мясо, и кости, возможно, даже мысли и чувства, — все пойдет в круговорот черной жизни.

Один из черных цветков раскрылся и выплюнул свои семена-иглы, использовав ближайшего воина как подушечку. Воин еще даже не умер, как ростки чуждого растения уже проросли прямо сквозь его тело, одновременно врастая в воду, в землю под ней, а другими концами устремляясь вверх, цепляясь за ближайшие стволы, чтобы закрепиться в этом мире.

Но воин не просто умер, он исчез, а его хозяин увидел, наверное, самый ужасный кошмар в своей жизни. Зародыш растения, оставшийся без подпитки, быстро захирел, опал, куски его, падая в воду, вызвали оживление пожирающих все паразитов.

Маг что-то произнес, и кустистая молния, источником которой был его посох, разошлась в разные стороны, избирательно выжигая все цветы поблизости, как раскрывшиеся, так и еще только намечающиеся черные бутоны.

У воина рядом с Димой подкосилась нога от укуса подводного паразита, и он упал прямо в воду. Дима успел выпустить бесполезный болт рядом, в возникшее бурление, но было уже поздно — тело их товарища буквально разорвали прямо под водой, за секунды.

Они снова перенеслись.

Им пришлось пройти по этой цепочке еще десяток миров, один страшнее другого. Они видели, как гибли целые отряды рядом с ними. Да и от их отряда не осталось и дюжины бойцов, несмотря на все усилия мага.

Но теперь Дима знал, что они в конце пути. В тупике. Он это чувствовал.

В очередном мире не было ничего. Даже воды. Просто черная поверхность, черное небо, лишь тонкая полоска света на горизонте отделяла землю от небес.

Душителю словно лень было создавать этот мир. Будто он и не верил, что они дойдут по этой цепочке до конца. Поэтому он лишь создал заготовку, подобие мира. И поселил в нем исконный ужас.

Их отряд прибило к Виктору, и теперь оказалось, что они защищали не только своего мага, но и того, кто ведет их между мирами.

Ужас сковал поредевшую армию. Накрыл ее, окружил и начал давить.

Дима не знал, что прячется там, во тьме вокруг, лишь иногда мелькая на фоне светлой полоски горизонта. Но именно этот незнание и позволяло развернуться фантазии. Можно было представить себе все самое отвратительное и страшное и населить этим окрестности.

Воины встали в круг, все оставшиеся отряды сомкнулись — несколько тысяч выживших мечей прижались, ощетинились во все стороны, закрылись от тьмы щитами. То из одного, то из другого места их армии в темноту летели молнии, иногда огненные шары или замерзающие на ходу брызги воды. Маги пытались зацепить хоть что-то в темноте, хоть какое-то проявление ужаса, что царил вокруг. Но не находили целей.

Виктор подбросил вверх перед строем маленький шарик, который вспыхнул высоко над воинами и начал медленно планировать вниз, освещая пустое пространство перед ними. И вновь ничего. Только тени на краю освещенной зоны, тени, из которых можно было выдумать все что угодно.

Оставшиеся воины или были лишены фантазий, или, скорее, умели их контролировать. Потому что ничего, кроме неосознанного ужаса, так и не появилось из тьмы.

— Тупик, — в конце концов кивнул сам себе мальчик-маг, все это время, по всей видимости, пытавшийся привязать их к этому миру в какой-то собственной сложной системе координат.

Его слова почти неразрывно были связаны с его действием. Он вернул всех в изначальный мир. В мир, где Дима и остальные наконец-то могли передохнуть. В мир двух планет в небе, которые многим уже начали казаться почти родными.

Вместо отдыха Дима принялся заряжать потраченный болт в арбалет.

Ничего еще не закончилось.

* * *

Вторая цепочка миров показалась поначалу более перспективной.

Хотя бы потому, что в ней были враги. Их армия пришла сюда поредевшей, зато к мальчику-проводнику прибавился попутчик. Теперь рядом с ним все время находился худющий мужчина, почти ничего не делающий, все время осматривающийся вокруг, словно ищущий подвоха в каждой пылинке мира.

Но Дима знал, что этот мужчина один стоит половины их армии. Хотя бы потому, что он стоял рядом с мальчиком.

И шел следом. Именно следом. Не мальчик перетаскивал его из мира в мир, а сначала проводник перебрасывал в новый мир себя вместе со всей армией одновременно. И лишь потом, по их следам, с запозданием их догонял мужчина.

Черная хлюпающая жижа под ногами сковывала шаги, но они были на мелководье, и под жижей по-прежнему оставалось твердое плато. Хорошая опора и для воинов, и для их врагов.

Дима решил, что здесь его неудавшийся убийца прогадал. Овеществление врага, однозначность и материальность после предыдущих миров как-то даже успокаивали.

Несмотря на уродливость наступающих.

Это были твари из бездны, безобразные и отвратительные. Частично закованные в латы. Но эта броня выглядела лишь как наспех придуманная пародия на пришедшую армию. Зачастую металлические куски укрывали дыры в телах наступающих уродов, а не важные части тела.

Но эти создания были хоть отдаленно похожи на людей.

Маг кинул огненный шар по кривой траектории, словно стрелу или камень. Огонь врезался в гущу нападавших, в первые ряды, и успел залететь вглубь, сметая все, прежде чем достал до воды, зашипел и погас, напоследок обдав еще нескольких уродов раскаленным паром.

Воины развернулись, оставляя мальчика-проводника в центре, оттесняя вглубь магов и стрелков, готовясь соприкоснуться с наступающей ордой уродцев лишь сталью мечей и щитами, ставшими для них как кожа.

Дима почувствовал, что армия, прошедшая через первую цепочку миров, превратилась в огромный живой организм, не ждущий больше никаких приказов, действующий самостоятельно, защищающийся, готовый отразить любую угрозу, откуда бы она ни исходила.

Виктор учел наличие воды, потушившей его первое заклинание.

Дима, чаще всего находившийся между Виктором и Лютиком, вообще порой чувствовал себя самым слабым в армии. Потому что Лютик походила в бою на ураган, неудержимый и грозный. А выдумки Виктора, способного адаптировать свои заклинания к любым условиям, вообще превосходили его понимание.

Прямо перед тем местом, где стоял их отряд, впаянный в оборонительные ряды армии, на пока еще свободной площадке между уродами и снами-воинами, вода вспучилась и поднялась. Неровно поднялась, как будто ее цепляли невидимые крючки и тащили вверх, словно ткань, вытягивая острыми конусами навстречу нападающим.

Как только водная преграда достигла нужного уровня, выстроилась сплошным частоколом метра в два шириной, маг снова что-то сказал, повел рукой, повторяя линию водяного забора, и все его творение тут же замерзло. Превратилось в непроходимую зону, делающую невозможной атаку с наскока.

Дима видел, как пара уродцев напоролась на направленные прямо в них сосульки, их тела так и остались висеть на них, пробитые твердым льдом насквозь.

Один из монстров, что поумнее, сумел остановиться и начал махать дубиной, обламывая лед и расчищая себе проход вперед. Дима выпустил болт. Расстояние было невелико, и болт, достаточно тяжелый, ударился в металлическую пластину у монстра на груди, даже слегка пробил ее. Только сейчас Дима понял, что эти пластины были прикреплены прямо к телу твари костылями-заклепками. Несколько штук вылетело, и пластина чуть сдвинулась, открывая отвратительные внутренности чудовища. Настолько тошнотворные, что Дима почти пожалел, что выстрелил.

Монстр завалился назад, задержав атакующих еще на несколько драгоценных мгновений.

Мальчик перенес армию дальше, в следующий мир цепочки.

Здесь тоже были монстры, только теперь они еще меньше походили на людей, чем раньше. Эти мертвецы спеклись уже давно. И на этот раз они успели добежать до первых рядов армии, врубиться в них, вступить в рукопашную.

Наконец-то Лютик смогла вволю разойтись. Она простояла в заградительном ряду лишь первые мгновения, пока тот еще держался. Как только он распался на отдельные стычки между воинами их армии и мертвецами, девушка двинулась вперед. Прорезая себе путь как сквозь масло, уклоняясь от длительных стычек, рубя мечом по незащищенным местам и просто избегая противников, которые могли ее задержать. Уже через секунды она крутилась в самой гуще врагов, внося сумятицу, отсекая, путая наступающих, давая возможность первым рядам ее армии не быть задавленными толпой, которую она тщательно и выборочно прореживала в глубине.

Дима следил за Лютиком, водя арбалетом вслед за ее перемещениями. Защищая. Он выпустил один болт, когда у нее за спиной не вовремя оказался уродливый, расползающийся ошметками кожи и мяса мертвец с занесенным мечом. Возможно, болт и не отправил мертвеца в небытие, но точно отвлек его внимание от девушки.

В какой-то момент маг крикнул:

— Лютик, прыгни!

Девушке не пришлось повторять дважды. Она услышала крик сквозь шум боя, толкнула щитом мертвеца, с которым только что сражалась, и прыгнула прямо на него, взбираясь по заваливающемуся противнику.

Виктор произнес заклинание.

Тонкий слой воды, что оставался неизменным и в этом мире, застыл, превратился в прочную ледяную корку на всей области, где находились монстры, там, где из его армии орудовала только Лютик.

Мертвецы оказались в ловушке. Неспособные двигаться, некоторые из них валились от того, что их ноги оказались неожиданно скованы. Некоторые сумели устоять, но не могли выдернуть конечности.

Часть армии начала наступать, рубя головы, руки — все, что попадалось на пути.

Мальчик-проводник перенес их дальше.

С каждым новым миром монстры становились все страшнее, Лютик все яростней крутилась в их рядах, а маг показывал все новые возможности творческого подхода к плетению заклинаний.

Но пришло время, и они опять оказались в тупике. В пустом мире, в котором не было монстров, в котором растворен был безотчетный ужас, да и то лишь для вида.

Этот путь тоже оказался обманкой.

На сей раз мальчик действовал еще быстрее. Они даже не успели почувствовать, как овеществленный ужас — выдуманные ими монстры — начал свое наступление, а уже оказались в мире больших планет.

Почти родном.

Большинство воинов сразу подняли головы, и Дима увидел, что некоторые из них даже шептали слова самодельных молитв, благодарность этим планетам за сам факт того, что они существуют. Что к ним можно вернуться.

Дима только сейчас заметил одну интересную деталь. Ни в одном мире, созданном Душителем, таких планет не было. Не было даже их подобия. Да и вообще — и неба-то как такового тоже не было.

* * *

Зато в первом мире третьей цепочки был потолок. Потолок гигантской пещеры, на дне которой они оказались. По ее стенам, отвесным, чудовищно высоким, медленно стекали реки лавы. Эта лава явилась единственным источником света здесь, только ее свечение позволяло рассмотреть уходящий в высокую тьму потолок, стены и дно пещеры, по щиколотку залитое водой.

Да, вода нашлась и здесь. Похоже было, что Душитель использовал только ее, единственную заметную, запомнившуюся ему черту мира Хозяйки и Кирпичухи, чтобы создать цепочки миров для своего отступления. Ему нужна была начальная черта, некая общность этого мира и первоначального, чтобы создать мостик между ними. Суметь уйти в оборону. Заманить их в ловушку, теперь уже его собственную.

Но ему не нужна была эта вода навечно. Лишь вначале, чтобы связать этой единой чертой абсолютно разные миры. Разные по сути своей, по расположению, по создателям, даже по настроению.

Поэтому Душитель уничтожил воду, как только они перенеслись в его мир.

Дно пещеры задрожало, пошло трещинами, трещины тут же раздались в стороны, открывая море лавы под ними, покрытое лишь тонкой коркой скальной породы. Большая часть армии попала в эту ловушку сразу. Две трети просто упали, не успев отпрыгнуть, так быстро все произошло. Упали прямо в лаву, моментально в ней сгорев. Испарившись даже быстрее воды, что тоже стекла вниз, прямо в пекло.

Тысячи людей по всему миру проснулись. Очнулись в холодном поту. Многие, даже большинство, не кричали, не стонали, выходя из сна, лишь открывали глаза и смотрели во тьму потолков своих спален, пытаясь понять, что же эта тьма им напоминает? Некоторые вздрагивали, скатывались с кровати, будили вскриками жен или мужей, если таковые существовали. Кто-то вставал, чтобы пойти попить или отлить, или придумывал любые другие причины для своего пробуждения, уже не помня настоящих.

Но многие, очень многие, несмотря на приснившийся им кошмар, сжимали веки, закрывали глаза в судорожной попытке заснуть вновь, догнать ускользающий от них сон, в котором они оставили что-то важное — неисполненный долг, недостигнутую цель.

Отряд Димы тоже оказался как раз над пропастью. Скала под ними разошлась так быстро, что никто не успел даже дернуться, лишь те, кто очутился на самом краю, сумели отступить на твердые участки.

Спас их снова Виктор, к чему многие уже начали привыкать.

В последний момент маг кинул паутину из нитей, кажущихся стальными. Концы этих нитей сначала зацепились за края трещины, а когда трещина разошлась, превратившись в каньон с кипящей лавой на дне, паутина растянулась, удерживая всех, кто в нее попал.

Постепенно все они выбрались на твердую поверхность, похоже, стабилизированную усилиями мальчика-проводника и его нового приятеля. Надо было отдать должное магу — ни одна нить так и не порвалась. Паутина держала и вес людей, и растяжение, и обжигающий жар, идущий снизу.

Когда Дима подобрался к мальчику, в его ушах все еще звенели крики падающих в лаву воинов. Поэтому он даже не сразу понял, что сказал их провожатый.

Словно почувствовав это, а может быть, просто повторяя одни и те же слова уже не в первый раз, мальчик произнес вновь:

— Здесь другие правила. Чтобы переместиться, нам надо дойти до точки переноса. Вон там, в конце пещеры.

Мальчик поднял руку и показал на отдаленное место, сейчас казавшееся вообще недостижимым. Метров триста вдоль пещеры, но эти триста метров были сплошь изрезаны трещинами, из которых брызгала лава. Им предстояло преодолеть три пропасти и одну лавовую реку, спускающуюся по стене и продолжающую свое течение поперек их движению.

Этот путь казалось невозможным преодолеть.

Но и стоять на месте было нельзя. Дима видел, как лава быстро поднимается из глубины, готовясь затопить всю пещеру, может быть, и до самого потолка.

Воины побежали. Их оставалась едва ли тысяча, но все они побежали вперед, к тому месту, на которое указал проводник.

На этот раз к работе магов присоединился мальчик. И если маги пытались обхитрить реальность, создавая воздушные мосты над трещинами, устраивая камнепады, позволяющие перебежать через небольшой поток лавы, перепрыгивая с камушка на камушек, то мальчик менял саму реальность.

Самый широкий поток лавы, перегораживающий им путь, в один момент просто исчез, превратился в твердую скалу, не оставив ни единого напоминания о том, что здесь только что текла раскаленная река.

В другом месте, там, где лава начала перехлестыват