/ Language: Русский / Genre:love_contemporary

Бедные богатые девочки, или Барышня и хулиган

Елена Колина

«Барышня и хулиган». Вечная романтика нашей юности. Но… как же порою жизнь отличается от сказок! …Много лет промелькнуло с тех пор, как в жизнь трех подружек – трех «барышень из хороших семей» – ворвался дворовый король Игорь. Дружба ушла, но в судьбе каждой из героинь по-прежнему остался Игорь – друг… любовник… муж… Возможно, первое чувство не умирает никогда и достаточно лишь искры, чтобы оно загорелось с новой силой?

Литагент «Аудиокнига»0dc9cb1e-1e51-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 Елена Колина. Бедные богатые девочки. Барышня и хулиган АСТ, Астрель Москва 2010 978-5-17-069583-6, 978-5-271-30160-5

Елена Колина

Бедные богатые девочки, или Барышня и хулиган

Все персонажи и события, описанные в романе, – плод авторской фантазии. Все совпадения автор просит считать случайными.

Даша. 1994 год

Декабрь 94-го забыл, что числится зимним месяцем. Вялая безнадежная слякоть, затопившая город, сменялась промозглым ветром, и температура не опускалась ниже нуля. Зима, казалось, не начнется уже никогда. Дома было холоднее, чем на улице. Крошечная облупившаяся батарея никак не могла обогреть тридцатиметровую, с четырехметровыми потолками, комнату. Повернувшись во сне, Даша высунулась из-под одеяла и тут же проснулась от холода. Сознание еще не пробудилось окончательно, но отчаяние мгновенно навалилось на нее черной стеной. Сегодня похороны, всего через пару часов она увидит страшную темную яму… Даша попробовала укутаться в одеяло, выставив наружу только нос, закрыть глаза и еще немного побыть в сонном тепле. Ничего не вышло, черная стена не отступала. Спрятаться не удалось, пришлось начинать день. Намотав на себя все, что попалось под руку, она поплелась варить кофе. Пройдя по затейливо изгибающимся темным коридорам, вышла в прихожую и, увидев себя в большом зеркале, усмехнулась: «Чудище-юдище морозоустойчивое». Снизу Даша утеплила себя полосатыми черно-желтыми носками, гармошкой спускавшимися по ногам, а сверху огромным старым свитером, который ее муж обычно брал с собой на рыбалку. Между свитером и полосатыми, в стиле Карлсона, носками торчала розовая шелковая ночная рубашка с эротично-высоким разрезом, уходящим под толстый свитер, и кружевом на подоле, кокетливо вьющимся по шерстяным носкам.

Даша выглянула в окно. Скоро разъедутся машины, ночующие во дворе, и появится грузовик, появление которого означает новый день. В Дашин двор выходит черный ход винно-водочного подвала, и грузовик каждое утро привозит в магазин ящики с водкой и дешевым вином. Грязный раздолбанный ленинградский двор-колодец во все времена года и суток – отнюдь не поэтичное место. Вся жизнь двора происходит вокруг магазина. Грузчики, ругаясь, разгружают грузовик с водкой, кто-то выпивает, примостившись у огромной кучи ящиков, часто скандалят, лениво и беззлобно дерутся, и желтый милицейский «уазик» – вполне привычная часть дворового пейзажа.

В центре двора стоят огромные помойные баки, из которых мерзко выпирают останки чужого быта. Дома мусор всегда заворачивали в газеты, сверху изящно обвязывая веревочкой с бантиком. Даша часто выходила из двора задумавшись и внезапно обнаруживала себя, изящно помахивающую мусорным пакетом, то посреди улицы, то у метро, а один раз даже в Гостином, и то только потому, что ей понадобилась рука пощупать кофточку на прилавке.

Даша обвела взглядом двор и посмотрела на градусник, прикрепленный к оконной раме. Минус десять, наконец-то! Можно надевать шубейку. Эта мысль была приятной, ведь норковая шубейка – специальная вещь, не совсем одежда. Она служит не для тепла, а для осознания правильного течения своей жизни. Приятная мысль булькнула пузырьком и ушла. Даша еще немного бездумно поглядела в окно и окончательно проснулась.

Собираясь на похороны своего друга Игорька холодным декабрьским утром, Даша не надела вожделенную норковую шубу. Из груды курток, плащей и пальто рука сама вытянула затерявшееся в глубине шкафа черное солдатское пальтецо, которое она купила еще на первом курсе. Пальтецо Даша не носила лет пятнадцать, но и не выбрасывала, считая, что маленькое черное пальто так же вечно актуально, как маленькое черное платье. Концептуальное пальто все не пригождалось, и Даша окончательно о нем забыла. Она собирала свою одежду как коллекцию и наслаждалась ею со страстью человека, прожившего до тридцати лет в джинсах. В разной одежде чувствовала себя разной – в шубе, например, таинственной и влюбленной… идешь по морозу, глаза блестят, как у Кити: что за прелесть эта девушка! В коротком пуховике можно стать никакой девушкой из толпы, ведь играть в анонимность ой как интересно! Иногда она совпадала со своей одеждой, иногда нет, будто являлась на великосветский бал в кожаной мини-юбке в стиле диско.

Натянув черное пальтецо, Даша взглянула в зеркало. К сожалению, одетой в вечно актуальном маленьком черном стиле она не выглядела. Скорее напоминала гордого своим осознанным выбором посетителя окрестных помоечных магазинчиков «секонд-хенд».

Оглянувшись на скрип двери, Даша увидела высунувшуюся из комнаты Маргошину руку. Рука быстро перевернула картонку. На двери Маргошиной комнаты висела картонная табличка, на которой корявыми буквами было нацарапано «Здесь живет Иден Полякова». Маргоша настолько вжилась в любимый сериал «Санта-Барбара», что вежливо обращалась к себе по имени любимой героини и настоятельно требовала от родителей называть ее только Иден. Даша на рецидив Маргошиного младенчества не отреагировала, и тогда оскорбленная Маргоша злобно вывесила на дверь табличку-памятку со своим истинным именем. На обратной стороне таблички нахальная Маргоша написала «Можно убирать комнату».

Вслед за рукой появилась сама Маргоша, одетая в старую Дашину фланелевую рубашку, из-под которой торчали любимые, вытянутые на коленках пижамные штаны. Выбрав одно из самых неприятных выражений лица своей четырнадцатилетней личности и скривив губы, Маргоша сварливо сказала:

– Ну ты и вырядилась, стыдно так идти! Будет столько людей, ты некоторых со школы не видела, сама говорила. Тебе что, параллельно, что о тебе подумают?

– Нет, мне не параллельно… – задумчиво ответила Даша. – Маргоша, ну какое имеет значение, как я одета! Это же похороны, а не вечеринка, и я там не главный персонаж.

– Главный персонаж на похоронах, очевидно, тот, кого хоронят! – не упустила возможности съязвить Маргошка.

– Отстань от меня хотя бы сегодня, хотя бы на десять минут! – жалобно попросила Даша. – Я как в дурном сне!

– Да, тебе можно городской сумасшедшей нарядиться, а когда я по дому в пижаме шляюсь, кто говорит, что человек всегда должен выглядеть прилично? – склочно завела Маргоша.

– Почему я городская сумасшедшая? Это было очень модно… лет двадцать назад, – рассеянно ответила Даша и еще раз взглянула в зеркало. – Ты, конечно, права, я выгляжу странно.

Однако пойти на похороны следовало почему-то именно в этом полудетском солдатском пальтеце. Даша смотрела на себя в зеркало и видела там вчерашнюю десятиклассницу из их с Игорьком общей юности, а не тридцатишестилетнюю… допустим, женщину… наверное, взрослую, ведь не взрослые на похороны друзей не ходят.

Маргоша подтянулась поближе и завыла заранее подготовленным воем:

– Я пойду на похороны с вами, ну, пожалуйста!

– Как тебе не стыдно, это же не развлечение, не тусовка, неужели ты не видишь, как я переживаю! Почему я должна еще с твоими глупостями разбираться. – Дашин голос привычно набирал скандальную силу.

– Я прошу тебя, – напряженно сказала Маргоша. – Мне это очень надо. Пожалуйста…

Это прозвучало неожиданно. Подростково-независимая Маргоша никогда не использовала в своем поведенческом репертуаре варианты, хотя бы отдаленно напоминавшие просьбу, а слово «пожалуйста» казалось ей особенно унизительным для взрослого человека. Даша рассеянно пробежала глазами по дочери как по неподвижному объекту и вдруг наткнулась на что-то странное, похожее на страдание, наклеенное на пухлое детское лицо словно неожиданно яркая аппликация. «Что это, почему она страдает без моего разрешения?» – промелькнула идиотическая начальственно-материнская мысль. Устало, заранее сдавшись, она выдала на одном дыхании все сразу:

– Я сказала, нет! Ты никуда не пойдешь! Не надо, ты не понимаешь, как это страшно, когда человек неожиданно умирает в тридцать пять лет. Да еще все его полужены бесконечные будут толкаться, место у гроба делить… Я прошу тебя, останься дома, – безнадежно умоляла Даша. – Ну давай, быстрей одевайся, делай что хочешь… пойдем скорей, уже пора!

* * *

Через месяц после похорон Игорька, пробираясь в Маргошином логове сквозь плотный ком книг, тетрадей, смятой одежды, позавчерашних огрызков и прочих предметов Маргошиной жизнедеятельности, Даша случайно сдвинула с места секретный ящик и застыла от удивления и мгновенно пришедшего понимания. Бедная девочка, бедная маленькая наглая Маргоша, оказывается, была влюблена в Игорька, Дашиного друга детства. Из ящика на пол посыпались фотографии, украденные Маргошей из семейных альбомов: Игорь шутливо замахивается на робко улыбающуюся Алку, довольный Игорь обнимает тоненькую, с ногами-прутиками, Дашу и Марину, глядящую в объектив, будто стоит лицом к лицу с врагом… трогательные, совсем еще детские лица… а вот повзрослевшие Даша и Игорек в Финляндии, Германии, Испании… Некоторые фотографии Маргоша обрезала, оставив только Игорька. Игорьки разных лет выпали из Дашиных рук, и неправильные Игорьковы лица с кривой полуулыбкой распределились на полу поверх Маргошиного хлама. Даша уселась на пол, сгребла фотографии в кучу и, тихо всхлипывая, заплакала от жалости к бедной, глупой, такой еще маленькой Маргоше, от тоски по Игорьку и еще от какого-то сходного с обидой чувства. «Почему наши дети растут так быстро, что уже залезают на нашу собственную территорию? – думала она, разглаживая фотографии. – Мы сами еще влюблены в наших мальчиков, нервно курим в туалете, думаем о своих романах, а наши маленькие девочки стоят под дверью и ноют: – Мама, ну когда ты выйдешь, мама! – Покурю и выйду, иди поиграй пока.

И дальше – перебирать «любит, не любит, плюнет, поцелует…». А малышки, оказывается, скоро сами нервно закурят! Содрали розовые бантики и бегут во взрослые любови, отталкивая своих мамочек!»

…Пятилетняя Маргоша всегда ревниво следила за справедливым распределением благ между собой и Дашей.

– Да, мамочка, знаю я тебя, – завистливо говорила она. – Ты и мужов поменяешь, если захочешь, а я в своем синем платье уже на празднике в саду была, и в цирке была…

Задумавшись, Даша не расслышала шороха в прихожей. Дверь распахнулась, и в комнату влетела сначала Маргошина крошечная сумочка, которую она брала в школу вместо портфеля, а следом за сумкой ворвалась сама Маргоша. Взгляд ее в панике остановился на Игорьках в Дашиных руках.

– Что ты здесь делаешь?! – выпучив глаза, заорала Маргоша на пределе склочных сил. – Что… ты… делаешь… в моей… комнате?

Застигнутая врасплох, Даша бросилась в атаку:

– Ты опять отправилась в школу с дамской сумочкой! У тебя в нее даже тетрадка не влезает, но ты же в школу ходишь не учиться…

Разглядев в Маргошиных глазах ужас и беспомощность человека, чью самую сокровенную тайну неожиданно вывесили на доске объявлений, она спохватилась и, пряча глаза, залепетала:

– Зашла к тебе, убрать хотела…

«Вот черт, неудачно!» – одернула себя Даша. Она давно уже решительно объявила Маргоше: «Я берлогу сумасшедшего зверя убирать не собираюсь!»

Лет с восьми Маргоша убирала, вернее, не убирала, сама, и Даша никак не могла оказаться у нее в комнате с целью уборки помещения.

Помимо собственной персоны Маргоша обычно распределяла на кровати все необходимые ей книги, косметику, чистую и грязную одежду вперемешку. Все это, включая тарелки с объедками и саму себя, она накрывала одеялом и преспокойно спала рядом.

Маргоша злобно металась глазами по комнате, старательно минуя Дашу. Ее покрасневшее лицо выражало стыд и одновременно желание сделать вид, что ничего не произошло.

– Я не рылась у тебя, честно, – обреченно ожидая продолжения скандала, сказала Даша. – Фотографии, которые ты выкрала, сами вывалились. Ты бы получше прятала, – по-свойски посоветовала она.

Она провела рукой по рыжим кудряшкам. Маргоша неуверенно отодвинулась. Между ними давно уже этого не водилось. Маленькая пухлая Маргошка любила валяться в Дашиной постели, обниматься, но в последние годы тактильная близость незаметно исчезла – слишком быстро взрослела Маргоша, и слишком медленно, не поспевая за дочерью, взрослела Даша.

Она никогда – ни вслух, ни мысленно – не называла Маргошу дочерью, говорила и думала о ней только «мой ребенок». Иметь ребенка не так обязывает, как иметь дочь. Если Маргоша – дочь, то Даша – мать, а вместе они – скульптура Дашиного материнства и Маргошиного детства. Даше не хотелось быть «матерью», а хотелось быть «Дашей». Она покупала себе и Маргоше одинаковые джинсы, разноцветные маленькие рубашечки и заколочки для волос, и нахальная Маргошка была искренне убеждена, что все у них должно быть строго поровну, а если нет, то она, Маргоша, всегда сможет восстановить справедливость путем «прокрадания в шкаф и украдания вещей». Настоящие мамы, толстые, уютные, с прическами, в платьях, брошках и туфлях на каблуках, кажется, вообще ушли в прошлое. А хорошо бы, наверное, Маргоше иметь такую толстую маму с вязаньем в руках. Если мама выглядит не так, как дочь, значит, и думает обо всем иначе, а теперь продвинутые мамы до старости подростки в джинсиках. И потому, возможно, не кажутся своим дочерям незыблемой опорой.

Даша отправилась в свою комнату, чувствуя себя точь-в-точь как коктейль, в котором хорошенечко взбили несочетаемые между собой ингредиенты. Фотография, за разглядыванием которой застала ее Маргошка, осталась у нее в руках. Черно-белые Игорек и Даша смотрели друг на друга со схожим выражением неудовольствия и неприязни. «Какая же я была худая, по крайней мере два размера за эти годы наела, – грустно подумала Даша, доставая из своего шкафа старый бархатный альбом с фотографиями. – Посмотрю, оставила мне Маргошища хоть каких-нибудь Игорьков или всех стащила».

Даша улеглась на полу, положив распухший альбом перед собой. Старые черно-белые фотографии были аккуратно вставлены в специальные уголки, а сложенные пачками новые, яркие и глянцевые, просто засунуты между страницами. В альбоме жили две разные жизни. Черно-белая казалась почему-то грустной. Там за Папину руку цеплялась маленькая Даша в спущенных колготках, летом особенно кривоногая и сутулая, а зимой по самый нос замотанная в полосатый шарф.

Прижимая к груди Игорьков, в комнату просочилась притихшая Маргоша. Она расположилась на полу рядом с Дашей, положив юного Игорька перед собой, и уткнулась в него подбородком.

– Маргошка, ты что, действительно была в него влюблена? Он же старше тебя на двадцать лет, – осторожно спросила Даша, боясь спугнуть неуверенное Маргошино доверие.

– Был старше… а теперь я буду расти до него. Расскажи, как вы дружили, – попросила Маргоша.

– Смотри, Маргошка, вот Соня маленькая! – оживилась Даша, всматриваясь в девочку, робко смотрящую на них с выцветшей фотографии.

Маргоша нетерпеливо отмахнулась.

– При чем тут бабушка! Рассказывай про Игорька! – потребовала она тем же капризно-заинтересованным тоном, которым в детстве требовала сказку.

Соня. 1944 год

Соня пошла в первый класс в Одессе. Мама давно умерла, отец воевал, и семилетнюю Сонечку отдали тетке, Лидии Моисеевне Машкович. Маму свою она не помнила, и хотя у нее были тетя Лида, тетя Фаина и тетя Фрида, ни для кого из них Сонечка не стала самой лучшей и любимой. Полусиротство наложилось на ее природную застенчивость, и Сонечка росла очень робкой и тихой девочкой. Говорила всегда еле слышно, не поднимая глаз и теребя рукой подол платья.

В школу Сонечка пошла записываться сама.

Дети расселись по партам, и учительница попросила каждого подняться и назвать себя. Соня в ужасе ждала, когда дойдет очередь до нее, когда придется вставать перед всеми детьми и этой чужой тетей. Наконец, страшная тетя обратилась к ней, дрожавшей как противный и склизкий тети-Лидин кисель.

– Как твоя фамилия, девочка? – спросила учительница.

– Гохгелеринт, – прошептала Соня.

– Громче! – велела учительница. – Я не слышу.

– Гохгелеринт… Соня… Гох… геле… ринт… – Сонин голос прервался. – Я Соня…

– Что ты Соня, я уже, слава Богу, поняла, – начала раздражаться учительница. – Фамилия твоя как?!

– Машкович! Машкович моя фамилия, – дрожащим голосом пролепетала несчастная Сонечка, ожидая, что ее немедленно выгонят из класса за вранье.

Учительница удовлетворенно кивнула головой и аккуратно занесла в классный журнал тети-Лидину фамилию, не расслышав ее до конца. «Машкова Софья», – записала она.

Присвоить чужую фамилию было, конечно, неописуемым преступлением. «Но если, – думала Сонечка, – я хотя бы была Машкович… все-таки это не так страшно… но быть какой-то никому не ведомой Машковой, вообще не существующей на свете… непростительно!» Долгие три месяца Соня провела в ужасе, что обман раскроется и за жизнь под чужой фамилией ее посадят в тюрьму.

Кошмар закончился, когда тетя Лида пришла в школу узнать, как учится ее племянница. Сони Гохгелеринт в школьном журнале не обнаружилось. Тихая племянница оказалась необычайно злокозненной и врунливой девочкой, которая каждое утро, как Буратино с букварем под мышкой, отправляется в школу и попадает в другое место. Не успев даже удивиться, тетя обнаружила в списке фамилию, схожую со своей, и обо всем догадалась. Под своей родной труднопроизносимой фамилией Соня зажила спокойно, не обижаясь на то, что в классном журнале ее сокращали когда до «Гохгелер.», когда до «Гохг.». Пусть строчка короткая, зато в переводе фамилия значит «высокоученый», очень красиво. А с какого языка это перевод, Соня не знала. Что было лучше для маленькой девочки в военное время – иметь еврейскую или немецкую фамилию? Ясно, что «оба хуже».

Подруги. 70-е

Волшебно, фантастически изменилась жизнь! Переехали! Из постылой, облупившейся, как некачественная игрушка, пятиэтажки в центр, в старый дом на углу Невского и Садовой! В огромную квартиру! Называется «обмен с доплатой»!

Квартира находится на последнем этаже бывшего черного хода. Лестницу доходного дома XIX века невозможно сравнить с лестницами современных панельных домов. Четвертый, последний, этаж ее равняется по сложности восхождения двадцатому современному по крайней мере, именно так каждый раз думает Даша, со злобным сопением преодолевая лестничные пролеты, взметнувшиеся почти перпендикулярно полу, как разведенные над Невой мосты.

На лестнице живет крыса по имени Фаина. Имя Фаина заискивающе одомашнивает крысу, делая мысли о ней не такими страшными. Если Фаина мечется под Дашиными ногами, то Даша всегда действует одинаково: непроизвольно встает на цыпочки, вытягивается в столбик и тоненько, на одной ноте выводит: «И-ииииии…». Фаина то появляется, то пропадает, но мысль о возможной встрече с ней не оставляет Дашу никогда. Если ее кто-нибудь провожает во время особенной Фаининой активности, она всегда просит о дополнительной услуге: войти с ней в подъезд и, постучав ногами, громко и уверенно сказать: «Фаина, уходи!» Только после этого Даша, забыв попрощаться, пулей несется наверх.

Соседствующий с магазином подъезд не только служит Фаининым пристанищем, но и бесхитростно используется как общественный туалет всеми посетителями винно-водочного подвала. Перебраться через лужу на первом этаже и миновать встречи с Фаиной еще не гарантия удачного восхождения по экстремальному маршруту.

Жуткая эта лестница имеет такие крутые повороты, что не видно, есть ли кто-нибудь на площадке в конце пролета. Несколько насильников одновременно могут примоститься в потаенных лестничных закоулках, даже не подозревая о присутствии друг друга. Заранее приготовившись к худшему, Даша поднимается по лестнице, затаив дыхание и озираясь по сторонам. Быстро взбежать по лестнице почему-то кажется неправильным, слишком примитивным и беззаботным, надо именно красться, прислушиваясь и замирая при каждом непривычном звуке.

Итак, попасть домой не так уж сложно: привычно перешагнуть лужу, кликнуть крысу Фаину, попищать, подрожать, и ты уже звонишь в дверь, облегченно вздыхая.

Жить в самом центре, в пяти минутах от Невского, было потрясающе, невероятно и каждодневно празднично. Расставленные в ряд серые панельные пятиэтажки делали своих жителей такими же серыми и простенькими, как они сами, и оскорбляли лично Дашу, заставляя чувствовать себя муравьем среди других муравьев, копошащихся в своих квартирках, похожих на полки в стенном шкафу.

Когда Даша жила в Московском районе, любые посещения театров и музеев были мероприятиями общесемейного значения. Снаряжались в поход, сначала шли пешком до трамвайной остановки, недолго, всего минут пятнадцать, потом ехали шесть остановок до метро, затем полчаса на метро до Невского проспекта.

Утомившись от суетливой вылазки в центр и чувствуя себя собственными провинциальными родственниками в каракулевых шапках-пирожках и ратиновых пальто, совершали этот путь в обратном порядке. На метро, на трамвае, пешком на свою полку в шкафу, и – быстро спать. Даше казалось, что Дворцовая, Зимний, атланты, Летний сад не принадлежат ей, будто родители привели ее в гости и вежливо думают: «Да, красиво тут у вас. А вот в нашем районе есть кинотеатр „Планета“, тоже неплохо».

Переехав в центр, Даша внезапно ощутила себя человеком, по праву владеющим всей ленинградской красотой, ведь утром она теперь прищуривалась на адмиралтейский шпиль, в булочную бегала на Невский, а до любого театра или музея можно было догулять от Садовой за десять минут.

Карабкаясь по страшной черной лестнице домой, она годами заклинала судьбу: «Пожалуйста, пусть со мной ничего не случится…» И, поднося руку к звонку, мысленно благодарила: «Спасибо, спасибо!» Зато теперь она счастливо выплевывалась из двора на Невский и радовалась, что утром первыми перед ее глазами предстают кони на Аничковом мосту, а не грязно-серые кубики хрущевок.

Огромная квартира, в которую Даша переехала из скучных новостроек Московского района, имела затейливо-неправильную, извернутую форму. Квадратная прихожая как комната, от нее в глубь квартиры ведут извилистые, с неожиданными поворотами, узкие коридорчики. За коридорами обнаруживались темные комнатки-предбаннички с глубокими стенными шкафами. В этой квартире-загадке удобно играть в прятки и плести интриги.

Потолки высокие, почти четыре метра, пустые комнаты как спортивные залы. Комнат три, но квартира настолько велика, что в нее можно запихать несколько трехкомнатных малогабаритных крошек. Вот этот коридорчик ведет на кухню, по сравнению с остальными грандиозными помещениями совсем крошечную, метров десять. Все равно здорово, ведь в старой квартире у Папы был кабинетик еще меньше, чем эта кухня. Вот эта дверь ведет в туалет, дверь открываем, а там еще одна прихожая, затем коридорчик и, наконец, туалет, тоже непривычно большой. Из туалета на лестницу выходит крошечное окошко. Можно тихонечко прокрасться, посмотреть, кто звонит в дверь, и закричать «у-у-у!», если этот кто-то свой.

Сонина подруга тетя Ада была такой дородной, громкоголосой, шумной, что выпирала из их хрущевской квартирки, как медведь из теремка. Даша всегда думала: как же она, бедная, располагает себя в их крошечном туалетике? Попа на унитазе, а грудь, значит, снаружи? В туалете новой квартиры тетя Ада сможет распределиться вольготно.

– А зачем в туалете окно? – спрашивает Даша.

– Отстреливаться. – Папа приоткрывает небольшое окошко, выходящее на лестницу, и удовлетворенно гладит форточку. Ему нравится его новая квартира и новая жизнь. Ему только что дали кафедру, он самый молодой в институте доктор, профессор, завкафедрой.

Соня была робко счастлива. Быть откровенно счастливой она боялась, опасаясь таинственных будущих несчастий гораздо больше, чем реальных трудностей.

– Не может быть все так хорошо! – Вглядываясь в даль, она неуверенно пыталась передать свои ощущения Папе.

– Ты этими вечными страхами неосознанно пытаешься договориться со своим еврейским Богом, чтобы он тебя хранил и не трогал, – отвечал Папа.

Соня не соглашалась, объясняла мужу, что равно не имеет отношения ни к иудаизму, ни к православию, но на время успокаивалась и переставала думать, что их жизнь неожиданно прервется несчастьем.

Ей нравилось быть профессорской женой.

– На работе сказали, что мне не повысят оклад, потому что другим важнее, а мой муж – профессор! – рассказывала она дома, лаская Папу глазами.

Обставлять новую квартиру было для нее неизведанным удовольствием. Раньше покупка любой новой вещи, будь то пылесос или новое платье для Даши, становилась семейным событием. Теперь Соня могла забежать мимоходом в Гостиный и, выстояв очередь, схватить сразу несколько пар туфель. Соне везло: с работы домой она ходила теперь через Гостиный Двор и довольно часто с виноватым видом возникала в дверях, держа в руках пакет или коробку.

Ей так по-детски откровенно хотелось быть красивой и нарядной, что Папа только качал головой и покорно хвалил покупки.

– Да, замечательно, красиво, молодец, что купила. А разве ты на прошлой неделе не приносила точно такое платье? – хитро блестя глазами, интересовался он.

– Это совсем, ну просто совершенно другое, вот посмотри, материал и фасон… – Сонино лицо покрывалось нежным румянцем, она волновалась, прижимала руки к груди и убеждала в необходимости покупки именно этого платья. На самом деле Папа ничуть на нее не сердился и был так же доволен покупкой нового платья, как и всеми предыдущими. Соня радовалась так трогательно, что ему хотелось ее баловать.

Исполнилась Сонина мечта, Дашу отдали наконец в английскую школу. Лето с репетитором, сумасшедшие деньги – и Дашин английский довели до среднего уровня спецшколы. Она способная, читает и переводит уже не хуже своих сверстников, учивших язык с первого класса. Трудно только исправить произношение, испорченное прежней пролетарской школой. Так говорит репетитор, строгая филфаковская дама Анна Владимировна.

Анна Владимировна отличается от учительниц в старой школе даже не как лебедь от утки, а как лебедь от червяка. Она очень красиво, стильно одета: белая рубашка-батник, вокруг шеи цветной платочек. Кожаный черный пиджак. У Сони такого пиджака нет, а сама Даша о нем даже мечтать не смеет, это не пиджак, а знак другой жизни.

Однажды Даше приснился сон. Она вышла на звонок в дверь, а за дверью никого нет, только стоит чемодан. Даша чемодан домой принесла, открыла, а там… белые, черные, голубые рубашечки! У нее дух захватило от счастья! Даша схватила белый батник, развернула, а он рваный, и все остальные рубашечки тоже рваные. Она проснулась на мокрой от слез подушке и сразу поняла, что рубашки были рваные, потому что ей это еще не положено, она их не заслужила.

В сумке у Анны Владимировны всегда лежит английская книжка в глянцевой цветной обложке, такие книги не продаются в ленинградских книжных магазинах. Она живет в другом, очень желанном для Даши мире. Даша хочет попасть в этот мир, поэтому старается изо всех сил, отрабатывает произношение, перед зеркалом засовывает язык между зубами, сводит глаза в одну точку и произносит старательно самый предательский звук – звонко уже получается, а глухо пока не очень.

В новой школе Даша сразу подружилась с Алкой Поповой, невысокой, одного с ней роста, девочкой со стандартно красивой фигурой и небольшим треугольным личиком с мелкими незначительными чертами. Всегда чуть приоткрытые узкие губы, открывающие ровные зубки, и слегка вздернутый нос, сложившись, образовывали хорошенькую настороженную мышку. Оригинальность ее незапоминающемуся личику придавала некая тень татаро-монгольского ига – неожиданно узкие глаза и низко растущие темно-каштановые волосы. В Алке очевидна очень близкая татарская кровь, но она об этом не рассказывает. Или не хочет рассказывать, скрывает, что понятно и неудивительно. Зная, что она еврейка, Даша сама себя тоже формально числит русской.

В конце первого класса только что научившимся писать детям велели заполнить анкету. Милая улыбчивая толстощекая учительница вместе с завучем, тощей теткой в синем кримпленовом костюме и белобрысым начесом, ходили между рядами и объясняли первоклассникам, как отвечать на вопросы. В графе «социальное положение» надо написать «из рабочих» или, если твоя мама, к примеру, врач или инженер, тогда «из служащих». Даша – «из служащих». Она ни за что бы не хотела быть «из рабочих», хотя хорошо запомнила, какие жалкие глаза были у Папы, когда ее не взяли в английскую школу, и как переживала мама из-за того, что «служащие», видимо, похуже, чем «рабочие». Еще была графа, которая называлась «девичья фамилия матери». Маминой длинной фамилией «Гохгелеринт» Даша очень гордилась.

Завуч взяла у Даши листочек, показала учительнице, и они долго над чем-то вместе смеялись, поглядывая на нее. Любимая учительница, к которой Даше всегда хотелось прижаться – такая она была уютная, – вдруг показалась совсем чужой. Что могло быть там, в ее листочке, смешного, она не поняла. Фамилия, конечно же, очень длинная, такой длинной нет ни у кого, но зато какая красивая! На всякий случай Даша понимающе поулыбалась вместе с учителями. Откуда-то она знала, что глаза у нее при этом были такие же жалкие, как у Папы, когда ее не взяли в английскую школу. «У меня сейчас глаза собачьи, – подумала она. – Когда человек чего-то не понимает, ему от этого неловко и обидно. А он при этом еще старается не подавать виду, что расстроен, вот тогда у человека как раз и получается собачье выражение глаз».

Даша убеждена, что русской быть спокойнее, тем более что в новом классе, кроме нее, евреев нет.

Алкину невозмутимость невозможно нарушить. Учится она неважно, на физике, например, Алку вызывают к доске каждый урок и каждый раз ставят двойку. «Не понимаю я электрический ток, не понимаю, и все тут», – спокойно говорит Алка и в очередной раз плывет за своей двойкой, даже не делая попыток хоть что-нибудь ответить.

– У тебя же мама физику преподает, – говорит ей Даша, удивленная безразличием человека, имеющего подряд восемь двоек. – Пусть она тебе объяснит…

В ответ Алка машет рукой – не важно, все это не важно.

Алка живет медленно и плавно, находясь вне временных рамок и обязанностей.

В воскресенье утром она звонит Даше.

– Дашка, ты что делаешь?

– Уроки, а ты?

– И я уроки.

Через два часа Даша звонит сама.

– Алка, пошли гулять, – зовет она. – Я уже все сделала.

– Не могу, – задумчиво тянет Алка. – Я уроки делаю. Уже почти начала.

День проходит. Села, встала, походила по квартире, прилегла, по телефону поболтала. В одиннадцать вечера она звонит Даше, спрашивает, а что вообще-то по русскому задано. Да, и еще по истории, она не записала…

Самолюбивая Даша училась отлично, воспринимая редкие проходящие четверки как трагедию и личный позор. Учиться было легко, и родители к урокам никакого отношения не имели. Только однажды она задала Папе какой-то вопрос, и кончилось все большим скандалом, потому что Папа решил – раз уж такой вышел случай – заодно проверить состояние Дашиного портфеля, ведение дневника и количество отточенных карандашей. Состояние дел его не удовлетворило. Обычно задумчиво-молчаливый, срываясь в фальцет, он кричал на Дашу, называя неряхой и тупицей, потому что она, его дочь, задает идиотские вопросы о том, что каждому дураку известно… Легко было догадаться, что просить помощи больше не стоит, себе дороже…

Алка ни за что не хочет носить очки, хотя видит плохо. Когда ее вызывают к доске, она специально медленно поднимается, а Даша мгновенно строит для нее на парте пирамиду, чтобы близорукая Алка могла прочитать ответ на вопрос учительницы. Внизу портфель, сверху учебник или тетрадка, Даша ей еще пальцем в текст тычет, что именно читать.

На первом уроке Алка всегда дремлет. Старается дремать с открытыми глазами, но иногда у нее не получается.

– Попова, ты что, спишь?!

– Нет-нет, что вы!

– У тебя же глаза закрыты! – возмущается химичка.

– Это я просто так надолго моргнула, – невинно отвечает Алка.

Даша чувствует себя с ней спокойно, как с мамой. Нет нужды, приходя в школу, тревожно проверять, дружит ли она сегодня с Дашей. Безопасные отношения, в которых нет ожидания подвоха и опасения предательства, непривычны для Даши. Она привыкла, что любой секрет или слабость могут быть использованы против тебя. Как на войне.

* * *

В старой школе у Даши имелись две подруги. В классе Даша и обе Иры держались особняком. К одиннадцати годам все трое отличались повышенным интересом к взрослой жизни, гордились ранней менструацией и презрительно называли одноклассниц недоразвитыми малявками. Даша училась лучше всех в классе, а одна из Ирок, толстая Ирка Гусева, на литературе и истории у доски гордо и чуть пренебрежительно рассказывала то, чего на уроках не проходили. Издали толстую Ирку принимали за взрослую женщину. У нее была совершенно зрелая теткинская фигура с большой грудью, на которой почти параллельно полу лежал пионерский галстук.

– Ирка, ты, когда посуду моешь, руки над грудью или под грудью держишь? – смеялись подружки.

– У меня неправильный обмен веществ, а большая грудь, между прочим, очень привлекает мужчин, – гордясь своей женской статью, отвечала похожая на пионервожатую-переростка Ира.

Вторая Ирка, Кузнецова, по сравнению с тощенькой кощеистой Дашей и по-женски статной Гусевой выглядела чрезвычайно привлекательно. Светловолосую ладненькую девочку со стройными ножками, высоко открытыми коричневым школьным платьем, мужчины частенько провожали глазами на улице, а уж старшеклассники свистели вслед всегда. Иркин отец ходил в дальние рейсы и привозил ей из своих плаваний одежду невиданной красоты. К тому же все Иркины вещи были не детские, а такие, что при случае их могла бы надеть взрослая женщина: узкие платья, блузки в блестках, черные лакированные туфли. Нельзя сказать, что Даша мечтала о таких блестящих туфельках с перепонками, просто при виде этих туфелек у нее что-то физически происходило в животе.

Если Ирке случайно покупали пальто в соседнем «Детском мире», то выбирали приталенное, подчеркивающее фигурку, а не дурацкое прямое, да еще и красное, с блестящими пуговицами, как у Даши. Даша в нем была похожа на пожарника или на адмирала. Иркиной маме важно, чтобы было красиво, а Дашиной – чтобы было тепло. Соня в это красное адмиральское пальто умудрилась вшить двойной слой ватина для утепления. Пола пальто из-за этого оттопыривалась, и казалось, что у тощей Даши неожиданно толстый живот. Даша старалась это оттопыривание убрать и поэтому ходила, непрерывно наглаживая себя правой рукой по животу. Если правая рука была занята, то левой. Идет девочка, может, у нее живот болит, вот она себя и гладит.

Еще у Даши всегда, сколько она себя помнила, была кофточка. Кофточка не просто вариативная деталь одежды, а безусловный и непременный атрибут Дашиной жизни. «Холодно, надень кофточку!», «Сними кофточку, жарко!», «Возьми кофточку с собой в театр». Имелась всегда одна нарядная кофточка и одна каждодневная. Где Даша, там и кофточка! Даша с кофточкой не дружила, считала, что зря кофточка за ней по жизни вьется, но тут Соня была тверда: кофточка – это святое. В общем, Дашу одевали потеплее, старательно выбирая самые дорогие и уродливо-бесформенные вещи, будто специально сшитые для «девочки из приличной семьи».

Ирка самая первая, когда все еще только мечтали расстаться с косами, подстриглась под мальчика, что очень шло ее аккуратному скуластому личику. Ире Гусевой родители никогда ничего не запрещали, ей самой нравился ее длинный хвост, а когда Даша упросила наконец отрезать ее тощую косичку и сделать стрижку, как «у всех девочек», Папа с Соней два дня не разговаривал… Вот какие родители, не родители, а звери! Косичку Папа унес к себе и спрятал в письменный стол, в дальний ящик.

Ирка Кузнецова была гением, гением жизни, теоретиком быта.

– Дашка, Ирка, я в жизни не осилю столько книг, сколько вы уже прочитали, – смеялась она. – А про жизнь в сто раз больше вас знаю.

Действительно, для своих одиннадцати лет она понимала «про жизнь» удивительно много, а чего не знала, то планировала в ближайшее время непременно узнать и уложить на нужную полочку в своей хорошенькой головке. Дашин Папа, намекая на ее страстное любопытство, называл ушлую Ирку «типичный старый нос».

На перемене Даша и Ира Гусева, максимально приблизившись к Иркиным ушам, округляют глаза от удивления.

– Девочки, биологичке изменяет муж, – корчит страшную рожу Ирка.

Биологичка – полная тетка в спущенных чулках с прической-башней. Девчонки совершенно уверены, что в белобрысой башне у нее консервная банка. Биологичка никак не ассоциируется в их сознании с изменами и любовью.

– Я когда-нибудь ошибалась, начитанные вы мои? Почему она стала такая сумасшедшая, орет на каждом уроке? – Ирка делает страшные глаза. – Ей не хватает половой жизни!

– Ирка, ты гинекологический гений! – восхищаются подруги.

Читать она не любит и вслед за сказками подробно изучила только серый том под названием «О супружестве». Даша выкрала для Ирки дефицитную книгу из дома на два дня под честное слово, а Ирка неделю читала и в тетрадочку что-то выписывала, не могла расстаться, хотя Даша ей каждый день злобно шипела:

– Ты что, хочешь, чтобы меня родители убили?!

Теперь, начитавшись вдоволь и сделав конспект, Ирка с полным знанием дела уверяет:

– Она такая нервная, потому что ей не хватает секса. Зачем она мужу, такое страшилище, у нее во время полового акта консервная банка из головы может выкатиться! Он с ней только ради детей живет! А сам изменяет!

Ира Кузнецова большей частью жила вдвоем с мамой, отец появлялся в их крошечной однокомнатной квартирке раз в полгода. Отца Ирка не любила, не успевала к нему привыкнуть, ей казалось, что он неуютно нарушал их устоявшуюся жизнь. На блондинистой голове Иркиной матери всегда проступала полоска некрашеных черных волос. На себя ей времени не хватало, с утра до вечера она стригла, красила и причесывала клиентов в районной парикмахерской, насыщаясь подробностями чужих жизней. Вечерами они с Иркой обсуждали то, что удалось добыть за день, начинали за вечерним чаем и продолжали в темноте в постели. Так они и жили без отца – душа в душу.

Однажды Ирка заставила Дашу и Иру Гусеву поклясться самой страшной клятвой.

– Не скажу никому и никогда! – повторяли девчонки, дрожа от желания узнать Иркин секрет.

– Вы знаете, что от родительской кровати до моего дивана метра три, – торжественно начала Ирка. – Они меня громко спросили, сплю я или нет, и я, конечно, сделала вид, что сплю, и лежала тихонечко, и тогда мой папа… Ира Гусева покраснела пятнами, а Даша начала нервно подергивать свой черный передник. Родительский секс – даже в собственных мыслях запретная тема, мама с папой не могут делать эти сомнительные гадости, это невозможно представить! Даже чужие, но знакомые родители… нет, не могут!

– Ну, Ирка, может, не надо об этом… – протянула Гусева, надеясь, что Ирка продолжит рассказ.

Девочки скривились от стыда и неловкости, но страстное желание узнать, как ЭТО бывает по-настоящему, а не в книгах, заставило их жадно глотать все подробности ночной жизни Иркиных родителей, которые ей удалось подслушать и подсмотреть со своего дивана.

– Что вы кривитесь, как будто ваши родители этим не занимаются, – отметив испуг подруг, уверенно произнесла Ира. – Думаете, они просто ложатся спать… ха-ха! Они ложатся и спят вместе!

После Ира Гусева брезгливо сказала Даше:

– Фу, как говна наелась, какая же Кузнецова все-таки пошлая!

– Мы сами тоже хороши, – честно признала Даша. – Не надо было слушать! Знаешь, я теперь не смогу у нее бывать, мне кажется, Иркина мама поймет, что мы знаем, как это у них бывает.

После этих откровений некоторое время девочки с Кузнецовой не дружили. Ирка искательно на них смотрела, а они, глядя сквозь нее, проходили мимо. Кузнецова – считали они – слишком разошлась, но сердились скорее не на нее, а на свое собственное грязненькое любопытство. А Ирку за это наказывали.

Впрочем, они очень редко находились в состоянии дружбы втроем, чаще Даша дружила с одной Иркой, а вторая, временно отвергнутая, ждала своего часа и переживала. Иногда Даша оказывалась третьей лишней и тогда шла в школу с тяжелым сердцем. Она представляла, как на переменах будет изображать ненужную суету, чтобы не выходить из класса, не стоять одной у стены и не ловить насмешливые взгляды обеих Ирок. Затем наступала очередь Ирки Кузнецовой жалобно заглядывать в лица подруг, следом приходил черный день для Гусевой, хотя она была самой независимой и переносила отверженность лучше остальных. Даша долго ерзала, стараясь занять в этой дружбе с перетягиванием место посредине и стать самой близкой для каждой Ирки. Так, надеялась она, ей будет в этих отношениях безопаснее. И меньше вероятность, что в один прекрасный день ее выгонят из дружбы не на день-два, а навсегда. Тогда наступит ужас, ужас, ужас, потому что одной быть невозможно!

Главный предмет в английской школе, конечно, язык. Даша и Алка на английском лучшие в группе, единственная проблема – домашнее чтение. Даше не нравится читать «Трое в лодке…», и девочки договариваются разделиться. Алка все подстрочно переведет, а Даша к следующему уроку напишет эссе о творчестве Джерома. Перед уроком хитрюга Алка, потупив глазки, жалобно говорит:

– Дашка, не ругайся, ну совершенно времени не было…

– А на сон и на еду у тебя нашлось время? – ехидно спрашивает Даша, лихорадочно соображая, что делать.

Надеяться на Алку было глупо и непредусмотрительно, теперь Елена вкатит им по двойке, а Даше нужна пятерка в году. Средний балл аттестата учитывается при поступлении в институт.

– Дашка, я кое-что придумала… – Алка гордо достает из портфеля желтую книжку: Джером К. Джером «Трое в лодке, не считая собаки», перевод под редакцией М. Лорие, 1957 год.

На уроке девочки, с невинными лицами передавая друг другу под партой книгу, с выражением читают остроумный профессиональный перевод под редакцией М. Лорие.

– Коробова, Попова, неплохо! У вас есть чувство языка, но очень много неточностей, – оценивает работу М. Лорие англичанка Елена Васильевна.

Девочки преданно смотрят ей в глаза и кивают:

– Конечно, вы правы, Елена Васильевна, в следующий раз мы сделаем лучше.

Потом Елена спрашивает остальных, а Даша с Алкой полностью свободны, давясь от смеха, обсуждают, почему Елена, хоть она и немолодая уже женщина, ей целых двадцать восемь лет, совершенно не следит за собой и вообще, блондинка она или брюнетка? Волосы у приятно пышной старухи натурально золотистые, значит, блондинка.

– Посмотри на ее ноги, она волосы на ногах не бреет… – шепчет Алка.

Через прозрачные чулки видна поросль черных волос, значит, Елена все-таки брюнетка.

Окрыленная успехом авантюры с домашним чтением, Алка предприняла еще одну попытку справиться с Елениными заданиями. Она умолила свою тетку, одну из лучших преподавательниц факультета иностранных языков в университете, написать за нее эссе на тему «Юмор в произведениях английских писателей XIX века». На странице изысканного текста, легко и изящно написанного университетской дамой, толстая добродушная Елена Васильевна размашисто написала «Тема не раскрыта!» и поставила даме тройку.

Уроки физкультуры были неприятностью, с которой девочки старались по мере возможности бороться. С бодрой мужеподобной физкультурницей они вели затяжную занудную войну за форму. Для нее, весь год ходившей по школе в синем трикотажном спортивном костюме с белыми полосками, было принципиально важным, заправлены ли носки под штрипки спортивных штанов или надеты поверх штрипок. Почему? Ведь и так и так ужасно! Может быть, если попробовать надеть носки поверх штрипок, будет не так уродливо? В перманентном сражении за собственную привлекательность девочки выиграли единственную позицию – им разрешили заменить черные трусы, напоминающие парашют, на менее унизительные синие тренировочные штаны, тоже, впрочем, катастрофически превращающие легкие девичьи фигурки в бесформенные мешки.

Алке трудно давались прыжки в высоту, она так истерически боялась планки, что каждый раз, подбежав к ней, останавливалась под общий смех, краснела, надувалась, пробовала снова, бежала, закусив губу, и опять замирала.

Даша бегала и прыгала со смешными результатами, не напрягаясь, считая спорт занятием заведомо недостойным интеллигентного человека, но по-настоящему ненавидела командные игры. «Коробова, не кривляйся, из-за тебя команда проиграет!» – орала басом крепконогая низкозадая физкультурница. Вокруг Даши все носились с мячом, откуда-то зная, что надо делать и куда бросать мяч, только одна она стояла, не понимая, куда девать руки и ноги, глупо улыбалась и надеялась, что не понадобится в игре и никто ее не заметит. Звенел звонок, и по окончании ненавистной физкультуры девчонки немедленно возвращались в себя – красивых, умных, гордых.

Бодрая физкультурница ушла в декрет, и на смену ей пришел флегматичный Александр Евгеньевич, мгновенно распустивший привыкших к строгости девочек. Приблизительно через урок они подходили к нему и томно тянули громким шепотом: «Александр Евгеньевич, мы сегодня не можем…» Через месяц он, не выдержав, спросил: «Вы что, все хором делаете?» Тогда, рассчитывая, что у физкультурника может просто зарябить от них в глазах, они решили запутать его и стали подходить поодиночке, ловко меняя очередность, пока добрейший Александр Евгеньевич не заорал: «Коробова, ты в этом месяце уже третий раз не можешь! Быстро переодеваться! А ты, Попова, без записки от матери ко мне даже не подходи!»

Невозмутимая, как корова на лугу, два раза в год Алка плакала и нервничала. Кроме секрета происхождения ее татарских глазок в Алкиной семье была еще одна тайна, переставшая быть тайной для Даши, когда однажды в мае после школы девочки забежали к Алке, чтобы перекусить, бросить портфели и отправиться в кино. Взбежав по старинной лестнице с узорчатыми перилами, они увидели Алкину мать, Галину Ивановну, сидящую на корточках на грязном полу. Рядом с ней стояли две пустые бутылки.

– Алка, «Скорую» надо вызвать, бежим звонить! – закричала Даша.

Алкино лицо жалко скривилось, глаза наполнились слезами. Она молча подняла худенькую, как девочку, Галину Ивановну, и они втроем вошли в квартиру.

– Мамочка, пойдем ляжем, – ласково, но решительно приговаривала Алка. – Тихонечко пойдем, я тебя уложу…

Алка приникла к маме, как будто они были единым телом, а Даша все топталась в прихожей, не смея пойти вслед за ними. А когда Алка вернулась, нерешительно спросила, не вызвать ли все-таки врача.

– Ты что, не поняла? – бесстрастно произнесла Алка. – Она пьяная. Пойдем на балкон, я покурю.

Даша вытаращила глаза, ей даже в голову не приходило, что они с Алкой могут курить, а их родители – так выпить, чтобы лежать в подъезде, как алкоголики…

Девочки вышли на огромный балкон, Алка вытащила сигареты из-за цветочного горшка Галины Ивановны, страстной любительницы цветов. Боясь поднять глаза, Даша смотрела вниз, на Фонтанку.

Медленно, прерываясь на всхлипывания, Алка рассказала Даше историю в том виде, что знала сама.

Галина Ивановна окончила институт с красным дипломом, потом увлеченно училась в аспирантуре. Перед защитой диссертации вдруг появился Алкин отец, молодой лейтенант, и увез Галину Ивановну к месту службы на Дальний Восток. Там, в военном гарнизоне, Галина Ивановна родила Алку. А потом затосковала. Жалела о незаконченной диссертации, скучала по Ленинграду. Так скучала, что начала пить. И теперь два раза в год у нее бывает… ну, в общем, бывают… запои, это можно вылечить, она же не алкоголичка, а больная, вылечить трудно, но можно!

– Давай я с тобой посижу, пока твой папа из академии не придет, – предложила Даша, и до позднего вечера они сидели на Алкиной кровати, шептались, не переставая что-то жевали, хихикали и пытались делать уроки, которые даже старательной Даше показались вдруг не самым важным в мире делом.

Пришел Алкин отец, высокий, плотный, с красным лицом и постоянно открытым в полуулыбке ртом. Казалось, что он вот-вот скажет «га-га-га!». Выйдя от Галины Ивановны, он злобно посмотрел на Алку и, не в силах сдержаться, заорал:

– Почему мать пила сегодня?!

Уперев в Дашу палец и разглядывая ее так, что она втянула голову в плечи, сурово спросил:

– А эта что здесь делает?!

Алка замельтешила, забегала глазами, залепетала что-то невнятно. Даша задом выпятилась из комнаты и убежала, забыв у Алки портфель.

«Конечно, каждому неприятно иметь свидетелей в такой ситуации, – думала Даша, прыгая по лестнице. – Алка, наверное, потому такая вялая, что отец на нее всегда орет».

Алка боялась, что Даша в ужасе от нее отшатнется, но эта история как-то по-родственному сблизила подруг. Имей Даша какую-нибудь тайну, она для равновесия отношений доверила бы ее Алке, но никаких тайн в ее распоряжении не нашлось. Она жалела Алку во время запоев матери, случавшихся с точностью часового механизма дважды в год, весной и осенью. Остальное же время даже не помнила, что милая, умная Галина Ивановна, преподававшая физику в педагогическом училище будущим училкам, ведет себя как настоящая алкоголичка.

Шелестящим голоском Галина Ивановна ласково обращалась к мужу и дочери: «Алексей, дорогой… Аллочка, пожалуйста…» – и огромный неуклюжий полковник со всех ног бросался выполнять ее приказание. Хрупкая и на вид беспомощная, она умело маскировала приказание робкой просьбой, как будто ожидая немедленного грубого отказа. Отказа не следовало ни в чем. «Несчастная наша мама», – с придыханием говорил полковник, нежный с женой и непрерывно орущий на Алку. Отец с дочерью вместе наслаждались службой тишайшей Галине Ивановне, которая управляла ими железной рукой. Когда полковнику все нравилось, он командовал Алкой, как взводом солдат, а если в доме шло что-то не так, распекал, как нерадивого сержанта. Отец держал ее в постоянном страхе, а мать искусно манипулировала любовью. Самой Алкой никто не интересовался.

Раньше отец проявлял к ней больше внимания. До девятого класса Алка обязана была встречать его с работы с дневником в руках, и если отметки были не те, что ожидались, тут же получала дневником по физиономии.

«Ты уроки сделала? Покажи!» – каждый вечер бодро рокотал полковник. Дрожа лицом, Алка обреченно волоклась к нему с тетрадками. Она старалась днем и ночью быть готовой к родительскому досмотру, как заключенный к обыску, но все же редкий вечер обходился без скандала.

Галина Ивановна в домашнее воспитание не вмешивалась, не желая тревожить действительно замечательную преданность своего мужа. Возможно, думала, что преданность мужа при ее «болезни» сохранять удобнее и безопаснее, чем ссориться с ним из-за замученной муштрой дочери. В своей семейной жизни она делала все, что могла, старалась. Например, готовила обед. Когда Даша обедала у них, то всегда чувствовала себя неловко. Ей казалось, что от нее ожидают восторгов. Алка искусственным ангельским голоском каждую минуту приговаривала: «Как вкусно, мамочка, спасибо, мамочка!» А полковник, расплываясь в широкой улыбке, скандировал над супом: «Наша мама – молодец!» Даша ловила себя на том, что с идиотической улыбкой смотрит на Галину Ивановну и тоже сейчас начнет ласково напевать, как будто поощряя дебила. «Сейчас полковник растает, – раздражалась она. – Мама тоже готовит обед, и ничего, никто ее за это не восхваляет, просто скажут спасибо, и все».

Даша даже несколько преувеличивала их с Папой благодарность за Сонин обед, поскольку обедали они все вместе крайне редко. Она прибегала домой днем и в одиночестве съедала свою котлету или вытаскивала куриную ногу из бульона. Соня возвращалась с работы в семь, когда Даша была еще не голодна, и ела на кухне, уткнувшись в журнал. Ужинали бутербродами, не отрываясь от книжек, уже в постели. Папа забегал из института всегда в разное время, в зависимости от расписания лекций. После вечерних лекций он приходил поздно, а по субботам часто сидел дома с очередным аспирантом, и тогда Соня по нескольку раз подавала им в кабинет кофе, а сами они с Дашей располагались на диване с книгами и едой.

Папа вносил немалый вклад в ведение домашнего хозяйства. Утром Соня собирала его в поход, который назывался «за кефиром». «Соня! Где моя кефирная сумка?» – гордо вопрошал Папа и отправлялся в соседний магазин. Возвращался он, позвякивая стеклянными бутылками, с небрежным, чуть усталым выражением лица человека, выполнившего свой долг, невзирая на трудности. «Еще ряженку добыл», – важно произносил Папа, водружая сетку на стол, и ждал, когда Соня его похвалит.

В первый день после осенних каникул на втором уроке истории в девятом «Б» появился директор, а за ним уверенно вошел парень в зеленой стройотрядовской куртке, подчеркнуто взрослый на фоне девятиклассников, напоминающих крупных мышей в своих мешковатых серых костюмах.

– Это Сергей Селиванов, он будет учиться с вами, – произнес директор, опасливо кося глазом в сторону доски, словно боясь, что его будут ругать.

Директор, невысокий щуплый дяденька в вечно помятом костюме, был единственным, кроме физкультурника, мужчиной в школе. Он с большим пиететом относился к своей жене, историчке, дородной щекастой тетке, выпирающей в разные стороны из своих платьев и с таким широким задом, что на него можно было поставить чемодан. Ученики пребывали в полной уверенности, что дома историчка бьет директора и лишает сладкого за провинности. Воспитанный в строгости, директор на всякий случай опасался всех учительниц, находящихся у него в подчинении.

Парень в стройотрядовке, ни на кого не глядя, прошел к свободному месту на последней парте. Его проводили опрокинутые от зависти глаза мальчишек и заинтересованные взгляды девчонок. У Даши внутри что-то тоненько прозвенело, началось в животе, пощекотало в груди и вышло наружу страстным шептанием в Алкино ухо: «Алка, он мне нравится, умираю…».

Ежедневно Даша посвящала некоторое время своему несчастью: несколько минут она горестно рассматривала свой нос, а потом стояла, прижавшись носом к дверному косяку для выпрямления горбинки. Проклятая горбинка никуда не девалась. «Говорят, что нос растет всю жизнь», – с ужасом думала она, представляя, что огромный горбатый нос, разросшийся на ее лице как неряшливый гриб, свисает на щеки и закрывает подбородок.

«Коробова, ты жуткая уродина, – мрачно беседовала она сама с собой. – Ноги как спички, к тому же кривые… а нос, что это за нос, большой, горбатый. У тебя никогда не будет мальчика, и замуж ты не выйдешь, будешь творить добро, как положено старым девам…»

На самом деле в этом ежедневном ритуале было гораздо больше уютного домашнего кокетства, нежели безнадежной горести. Под предлогом рассматривания собственного носа Даша томно любовалась собой, придавая лицу разные выражения – то восхищенное и задумчиво-влюбленное, то строгое и обиженное. «Я ужасно зависимая, во всем завишу от других, – думала она. – Независимый человек всегда одинаковый, ему никто не нужен, чтобы быть самим собой, скучным или веселым, все равно… Если меня любят, восхищаются… тогда я слышу специальный внутренний звоночек, могу быть обаятельной, остроумной, завоевать любого, кого захочу. В общем, иду на звоночек, как баран!»

Почувствовав неодобрение, она действительно мгновенно сникала и гасла, становилась скучной, некрасивой, иногда даже начинала заикаться. «Может, у меня вовсе нет внутренней сути, – размышляла Даша. – Я существую только как отражение отношения других людей… как сморщенный мячик, который наполняют воздухом и он оживает, а не надуют, так и будет лежать ненужной резиновой тряпочкой. Я кукла, вот что! А кукловодом служит чужая симпатия или неприязнь; но уж если уродилась такой, что можно поделать!»

На первой же перемене Даша поймала заинтересованный взгляд Сергея, цепко выхватывающий ее из толпы девчонок. Внутренний звоночек прозвенел так громко, что ее тут же понесло в улыбки и взгляды, и настолько удачно, что после уроков загадочный мальчик в стройотрядовской куртке нес Дашин портфель и уже хотел носить его всегда.

Сергей рассказал, почему он так впечатляюще возник посреди года и посреди урока. В те годы существовала целая система присмотра за «трудными подростками», и в одном из лучших вариантов такого присмотра «трудного» отправляли со студентами в стройотряд. Вот он как раз и был таким «трудным подростком». Он поведал Даше довольно невнятную историю о том, как после развода родителей его отправили в английский интернат для будущих дипломатов, где, решив отомстить за развод, он и стал «трудным». Матери пришлось забрать его из интерната. У нее имеется молодой, на десять лет моложе, любовник, и взрослый сын ей абсолютно не нужен, впрочем, как и отцу, знаменитому засекреченному ученому-физику.

Не будучи злостным вруном, он только слегка расцветил свою реальность драматическими оттенками, так ему казалось интересней и достойней.

Обычно же он мало говорил сам и очень внимательно слушал Дашу. Между ними сразу повелось, что он сильный и опытный, а она умная, поэтому Даша бесконечно что-то плела о родителях и знакомых, о книгах и спектаклях.

Почти два года, до конца школы, каждое-каждое утро, сбегая по лестнице, Даша небрежно бросала Сергею портфель, и от ее дома на Садовой до школы они шли уже вместе. Так и ходили: она вещала, а он внимал.

Свой первый сексуальный опыт Сергей получил, будучи «трудным подростком», в стройотряде, и с тех пор у него периодически бывали женщины. Он старательно на это намекал, объясняя, что с Дашей у него любовь на всю жизнь, но его мужской организм требует того, что положено взрослому мужчине, а с маленькой романтической отличницей ему достаточно платонических отношений.

Даша восторгалась честностью, с которой он рассказывал о своих женщинах, и тем, что оберегал ее от настоящих мужских страстей. Особенно она восхищалась Сергеем за то, что у его честного организма есть половые потребности.

Однажды Даша случайно услышала, как Соня напряженным голосом спрашивает свою школьную подругу Аду:

– Адка, как ты думаешь, Даша целовалась с этим своим школьным мальчиком?

– Целовалась, конечно, если она у тебя нормальная! – ответила грубоватая Ада. Соня промолчала, не поверив.

Между стеснительной Соней и не менее стеснительной Дашей классическая беседа на тему «откуда берутся дети» так и не состоялась. Единственный случай хоть малейшего признания существования связанных с полом проблем произошел, когда в Крыму Соня с одиннадцатилетней Дашей пошли вместе в пляжный душ. Застенчиво опустив глаза, чтобы не видеть неожиданно округлившуюся грудь дочери, Соня с явным усилием сказала:

– У тебя может вдруг пойти кровь… оттуда… – Она неопределенно показала вниз. – Ты не пугайся, это значит, что ты становишься взрослой.

Конкретизировать выросшая без матери Соня так и не смогла, и все остальное Даша поняла из стыдливых недомолвок советских книг и из классики, оставлявшей больше простора для воображения.

С первого класса она находилась в отдельных отношениях со школьной библиотекаршей. Милая круглолицая Розалия Наумовна любила Дашу и часто сама выбирала для нее книги. «Почитай вот это», – и протягивала первоклашке Даше «Повесть о Зое и Шуре» или «Четвертую высоту». «Как, ты уже прочитала?» – удивлялась на следующий день.

В конце дня, когда ребята переставали роиться у ее высокой конторки, на зависть остальным, она пускала очкастую фаворитку к полкам. Даша вдыхала пыльный книжный запах, затаив дыхание, гладила книги.

Наконец школьная библиотека полностью себя исчерпала, как и огромный домашний книжный шкаф. В этом шкафу книги стояли в три ряда, а еще лежали сверху, а также были пристроены сбоку и навалены поперек. Каждый раз, когда она открывала шкаф, книги вываливались на Дашу камнепадом. Неохваченной оставалась только домашняя кладовка, крошечное помещеньице в спальне, похожее скорее на стенной шкаф и предназначенное строителями хрущевок для хранения всяческого хлама. В кладовке, где с пола до потолка стояли коробки с книгами, Даша и коротала все свободное от уроков время. Стоя на табуретке под темной пыльной лампочкой, она прочла «Декамерон», Дидро, Платона, погружаясь в мир сексуальных откровений и поглядывая на часы, не идут ли родители. Подумав, они, конечно же, предпочли бы, чтобы их дочь получила сексуальное воспитание из литературы, а не из дворового фольклора. Но что-то убедительно подсказывало Даше, что родители будут обескуражены, застав ее в кладовке на табуретке с неприличными книгами в руках.

Книги, прочитанные в детстве на одной ноге в темной кладовке, сделали из нее человека, теоретически осведомленного о сексе в самых разнообразных его проявлениях.

Поздней осенью они с Сергеем долго гуляли по Стрелке, ужасно продрогли и промокли и как-то случайно, неторжественно поцеловались, когда Сергей прислонил Дашу спиной к гранитной стене и наклонился к ней, стараясь закрыть от пронизывающего ветра. Весь девятый класс они гуляли, беседовали, иногда целовались, не позволяя себе ничего большего.

Даше с Алкой удалось обмануть толстую англичанку преклонных годов Елену Васильевну с переводом, но в свои двадцать восемь лет та многое помнила из собственной школьной жизни, прекрасно разбираясь в отношениях между мальчиками и девочками. Расположенная к отличнице Даше, Елена Васильевна присмотрелась к образовавшейся в девятом «Б» паре, книжной девочке из хорошей семьи и не по возрасту взрослому «трудному подростку». Классическая школьная пара легко может прийти к классическим же неприятностям, решила она. Оставив Дашу после уроков, Елена Васильевна уселась с ней за одну парту, оттеснив широким задом испуганную девочку на самый край, и проникновенно спросила:

– Скажи-ка, Коробова, а что у тебя с Сергеем Селивановым? Я имею в виду сама знаешь что… – Она значительно понизила голос.

– Ничего, Елена Васильевна, мы только несколько раз целовались. – Даше было неловко, но промолчать она не посмела. К тому же англичанка так ласково на нее смотрела.

– Коробова, учти, поцелуи бывают разные. Целоваться можно, но нельзя допускать неправильных поцелуев. Они могут привести к… нехорошим последствиям! Ты меня поняла?!

– Да, – испуганно ответила Даша в полном недоумении. – Спасибо, Елена Васильевна.

Через год Даша наконец поняла, что имела в виду заботливая англичанка. Теперь у Даши бывали разные поцелуи: правильные с быстро меняющимися мальчиками и неправильные с Сергеем. Такие поцелуи Елена Васильевна не одобрила бы ни за что.

Сергей действительно вел необычную для школьника взрослую жизнь. Он не ладил с матерью, вздорной истеричной толстухой, назначившей мальчишку отвечать за то, что ее бросил муж. В десятом классе отец, уставший от истерик бывшей жены и требований забрать сына, снял ему на Литейном комнату в гигантской коммуналке с бесконечным вонючим коридором, увешенным велосипедами и тазами.

Сквозь неромантические следы чужого распада, уворачиваясь от грозящих свалиться предметов, Даша пробиралась к своему первому сексуальному опыту. В заставленной чужими пыльными вещами комнате они с Сергеем пили чай, разговаривали и целовались.

Однажды, целуя Дашу, Сергей потерял над собой контроль и, приподняв коричневое школьное платье, быстрым движением погладил ее через колготки между ногами. Дашу как будто электричеством прожгло от его прикосновения, она откинула голову и подалась к Сергею, а ноги вдруг чуть расставились сами… За стеной в коридоре раздавались голоса соседей, но она ничего не слышала. Рука Сергея уже была в Дашиных трусиках, Даша изогнулась сильнее, поплыла куда-то и еще шире развела ноги… Свободной от Даши рукой Сергей потянулся вниз, быстро расстегнул брюки, а через секунду, почувствовав непривычное прикосновение, она пришла в себя и молниеносно оттолкнула его.

Трусики и синие колготки из «Детского мира» вернулись с коленей на место. Быстро натянутые трусики, соприкоснувшись с телом, мгновенно оказались мокрыми. «Неужели я описалась?» – в ужасе подумала Даша.

Потом они молча пили чай, не глядя друг на друга. Казалось, уйти сразу неловко, лучше сделать вид, что ничего не было.

Даша не представляла себе, что для нее, такой рассудочной, возможно перестать владеть собой хоть на минуту и оказаться полностью зависимой от рук Сергея. Теперь она намеревалась немедленно вернуть свою независимость. Для этого требовалось принять полный спокойствия вид, совладать с ним и – главное – с собой, с тем пугающе новым, что она открыла в себе на чужой продавленной кушетке.

Платона с его описаниями гомосексуальной любви Даша прочитала, а вот с медицинскими аспектами секса не была знакома. Прожив неделю в страхе после своего падения, измученная страшными мыслями, Даша не выдержала и сдалась Алке.

– Послушай, – испытующе глядя на Алку, сказала она. – Как ты думаешь, я не могу быть беременна?

Медленно, с трудом выбирая подходящие слова, Даша описала сцену в коммуналке.

– Сергей, кажется, немножко разделся и, кажется, прикоснулся ко мне своим… ты понимаешь…

– А что ты чувствуешь? – надуваясь от собственной значимости для всегда безукоризненной Даши, важно спросила Алка.

– Меня тошнит, прямо с того дня тошнит, и сейчас тоже тошнит, – накручивала себя и Алку Даша.

– Моя двоюродная сестра узнала, что она беременна, только когда ребенок начал шевелиться. Ей никто не верил, но я-то знаю, что она правда не знала!

Даша замерла в ужасе.

– Не бойся! Я точно знаю, как проверить, беременна ты или тебя тошнит от чего-нибудь другого, например, от желудка, – авторитетно заявила Алка. – Сунь два пальца в рот. Если беременна, ни за что не вытошнит.

– Два пальца в рот? – переспросила Даша доверчиво. – Но я не могу… мне противно!

– Давай я! Мне для тебя не противно.

Верная Алка, не поморщившись, действительно сунула Даше два пальца в рот, и девочки тут же успокоились – Дашу фонтаном вырвало прямо на Алкин черный передник.

В ответ на Дашину откровенность Алка страшным шепотом поведала Даше свою историю.

– Какая же ты зараза, почему ты от меня скрывала, я тебе все рассказываю! Так в детстве было, я тебе покажу свой секретик, серебряную бумажку под стеклышком, закопанную в укромном месте, а ты за это мне свой секретик покажешь, – обиженно торговалась Даша.

– Это слишком страшное! Если кто-нибудь случайно узнает, меня из школы выгонят!

Алка не умела делать «свечку» и садиться на полушпагат, а для сдачи норм ГТО и, следовательно, пятерки по физкультуре полагалось исполнить и то и другое. Аттестат Алкин никуда не годился, и пятерка по физкультуре была необходима. Она старалась, полушпагат уже почти получался, а проклятая «свечка» никак не выходила. Тогда пожилой, с помятым лицом физкультурник Александр Евгеньевич неожиданно предложил ей прийти к нему на дополнительный урок. Алка удивилась, дополнительные уроки практиковались только по математике и русскому языку, никому не пришло бы в голову заниматься дополнительно даже, к примеру, биологией, а уж физкультурой и подавно. После уроков благодарная Алка пришла в зал.

Физкультурник владел крошечной комнаткой в углу зала, где у него стоял стол, шкаф со спортивной одеждой, а на полу лежал мат. На этот мат он и предложил лечь Алке, предварительно заперев дверь.

– Почему ты не ушла, когда увидела, что он закрывает дверь на ключ? – Даше показалось, что Алка немного присочиняет.

– Я сначала не поняла, думала, так надо для занятий… а когда он стал меня везде гладить, испугалась так, что не могла слова сказать! Он же учитель!

Алка никогда не придумывала, да и сейчас рассказывала безо всяких эмоций, поэтому Даша поверила. Любя Алку, она шутила про себя, что той не хватит ума что-нибудь соврать.

– Он больше ничего со мной не сделал, только всю обслюнявил и отпустил. Сказал, что у меня будет пятерка в году.

Даше показалось, что Алка не то что не расстроена, а вполне довольна пятеркой, но на всякий случай решила отвлечь ее от грустных мыслей.

– Хочешь, я научу тебя целоваться, – предложила она. – Смотри, надо делать губы вот так…

С тех пор как Даша испытала свой первый оргазм и убедилась, что не беременна, Сергей перестал ей нравиться. Большей частью она испытывала к нему какую-то потаенную враждебность, неосознанно обвиняя его в своем раздвоении. Безукоризненная отличница Даша, никогда не нарушавшая общепринятых правил, хорошая, очень хорошая девочка, регулярно, никак не реже раза в неделю, умирала от желания прийти в коммуналку к Сергею, якобы небрежно уступив его просьбе выпить чаю и погреться, ведь долго гулять по улицам холодно, правда же?

Так близко к потере девственности она больше не бывала, между ними каждый раз происходила всего лишь борьба за колготки. Разноцветные детские колготки, с трудом добываемые в паре с Алкой в «Детском мире», стали бастионом Дашиной девичьей чести. Чай, все более натянутая беседа, поцелуи, потом Сергей прикасался к ней через тонкую ткань колготок, мгновенный оргазм, и сразу же острая неприязнь. Выдумывая предлоги, она торопилась домой, а через неделю все повторялось заново.

Сергей вызывал у нее теперь только раздражение. Ей уже не нравились его простоватое, с широким носом лицо, коренастая фигура, коротковатые ноги. Даша уверяла себя, что с ним скучно, рассказывая ему что-нибудь, она беседует сама с собой, его же куцые мысли ей совсем неинтересны. Она, не стесняясь, одергивала его как опостылевшего мужа.

Мягкий и уступчивый, Сергей ничуть не был виноват в том, что его подружка внутренне сопротивлялась первому сексу. Соня так искренне принимала отсутствующий вид при малейшем намеке на все связанное с полом, что Даша подсознательно была убеждена: хорошие девочки сексом не занимаются, так же, как и их родители. Красивый секс в подарочной глянцевой упаковке существует только в книгах и фильмах, а в жизни за ним следуют неловкость и стыд…

Алка спросила как-то у мамы, часто ли у нее бывает секс с папой, и мама ответила: «Два раза в неделю. По средам и субботам». Представить подобный разговор с Соней все равно что в космос полететь.

У Алки с Дашей появилась новая подруга. Марина Весницкая пришла в английскую школу на Суворовском в десятом классе, когда девочкам уже разрешили вольности в форме. Можно было носить темное платье, юбку с белой блузкой или со свитером, только неярким. Все поспешно расстались с надоевшей за десять лет формой, только Алка с Дашей демонстративно носили коричневые платья с черными передниками и, как малышки, подвязывали хвостики белыми бантами.

Коротенькие школьные платьица волнующе смотрелись с детсадовскими бантиками. Платья были так коротки, что мальчикам даже не нужно было искоса поглядывать на них с нижних лестничных ступенек, маленькие девичьи попки целиком были на виду.

Кокетничая с собственным детством и играя в маленьких школьниц, взрослые девицы так вжились в роль, что зимой, как первоклашки, на виду у всех, без стеснения, задирали платья и снимали рейтузы прямо у зеркала в школьном вестибюле. Круглая попка, высокая грудь, а сверху на всем семнадцатилетнем очаровании детсадовский бантик… Чистейшее кокетство, игра, но отпускать детство навсегда не хотелось.

Марина появилась в школе, одетая в точности как Даша с Алкой, в коричневое платье и черный передник, только бант ей повязать было некуда, густые светлые волосы топорщились на ее голове модной стрижкой.

Девочки часто обсуждали, кого можно считать красивой, а кого только симпатичной или хорошенькой. Даша, по их совместной градации, проходила как хорошенькая, а учителя часто называли ее красивой. Разглядывая огромные зеленые глазищи и нос с горбинкой, они одобрительно говорили: «У Коробовой породистое грузинское лицо».

Мамины подруги, папины знакомые и просто люди на улице часто называли ее красивой девочкой. Папа, довольно улыбаясь, шутил: «Красивый кто-то другой!» Сама же Даша все детство провела в абсолютной уверенности, что люди просто сочувствуют ее уродству и хотят сделать приятное бедной Соне, у которой так не удалась дочка.

Соня ее убеждение поддерживала, интеллигентно считая, что жизнь избалованной вниманием и комплиментами девушки будет трудной и всего необходимо добиваться своим трудом, а не внешностью. Поэтому, услышав что-то лестное о Даше, она всегда делала специальное строгое лицо и, покачивая головой, лицемерно произносила что-нибудь вроде: «Всем девочкам говорят, что они красивые, это ничего не значит». Или: «Просто некоторые люди любят говорить незначащие комплименты». Получившая по носу дочь огорчалась, все больше утверждаясь в своей ужасающей некрасивости, а Соня, удовлетворенная своими педагогическими пассами, считала, что Даша у нее получает правильное воспитание.

Даша, перестав задумываться о своей внешности, не считала себя неудачной уродкой, как в детстве, но красота теперь не имела для нее никакого значения. Откуда-то возникла уверенность, что она, со своими кривыми ногами и горбатым носом, может привлечь любого, кого захочет.

– Как ты это делаешь, Дашка? – удивлялась Алка. – Я знаю, ты смотришь специальным взглядом…

– Да, сначала загипнотизирую, как кобра, а потом съем! Или притворюсь бабушкой и смотрю ласково, а потом окажусь серым волком и все равно съем!

Ей казалось, что без меры прочитанные в детстве романы сделали ее опытным путником в любовной стране.

Алку взрослые не считали красивой, ей не досталось ни одного учительского комплимента. С узкими глазками и чуть приплюснутым носиком-пуговкой, ее можно было вежливо назвать всего лишь симпатичной, но за счет безукоризненно стройной фигурки и чудной мягкости лица она нравилась мальчишкам и взрослым мужчинам не меньше, чем красивая Даша.

– Дашка, ты ужасно нравишься нашим училкам, они считают тебя самой красивой девочкой в классе! – Ей было приятно похвалить Дашу.

– Подумаешь, в классе, подумаешь, училки, это же женщины… зато ты больше меня нравишься мужчинам!

Таким образом, обе были собой вполне довольны.

Новенькую, Марину Весницкую, подруги посчитали красивой безо всяких оговорок, красивой для женщин и для мужчин. Пепельная блондинка с глубоко посаженными серо-зелеными глазами, темными бровями и небольшим прямым носом была бы хороша, как конфетный фантик, если бы не сжатые в узкую полоску губы и необычно жесткий взгляд, направленный прямо в глаза собеседнику. Даша обычно мягко смотрела приблизительно в область глаз, а Алка и вовсе куда-то в сторону отводила взгляд, смотреть человеку прямо в лицо ей казалось неловко. Жесткий взгляд Маринину красоту не портил, а очеловечивал, «озлобнивал», как выразилась Даша, с завистливой неприязнью изучая новенькую.

– Ей надо похудеть! – заметила гордая своей великолепной фигурой Алка, рассматривая высокую, длинноногую, но излишне крепкую Марину. Удовлетворенно решив, что по общей сумме баллов они не хуже Марины, девочки простили ей яркую красоту.

Как-то после уроков Алка и Даша, уже натянув куртки, завязывали шнурки на одинаковых туфлях с модной «тракторной» подошвой, доставшихся подругам благодаря Сониным прогулкам по Гостиному. Вдруг перед ними возникли стройные ножки в тонких колготках.

– Можно я буду с вами дружить? Остальные девчонки в вашем классе, по-моему, ужасные дуры, – решительно произнесла Марина.

Алка только растерянно хлопнула ресницами, а Даша польщенно ответила:

– Конечно, можно! – И, не удержавшись в желании сделать приятное, добавила: – Ты красивая, наши мальчишки сегодня весь день перед тобой кривлялись.

Марина улыбнулась:

– Юля говорит, что красота еще не факт биографии, с ней надо правильно обращаться.

– Кто это Юля? – тут же приревновала Даша.

– Юля – это моя мама, она лучший гинеколог в Ленинграде, ее все знают. Представляете, как трудно было перевести меня в эту школу в десятом классе? Только Юля могла, она заведующей гороно недавно аборт делала.

– А почему ты ушла из старой школы? – еще не приняв новенькую, неодобрительно спросила Алка.

– У меня конфликт был с одной училкой, она бы мне точно на экзамене тройку влепила. Даже Юля ничего поделать не смогла. – Марина явно не хотела вдаваться в подробности.

В кафе на 2-й Советской, рядом со школой, поглощая один за другим коричневые шарики крем-брюле, Марина рассказала девочкам, что живут они с Юлей вдвоем совсем рядом, на Некрасова. Отец ее, тоже врач, ушел от Юли пять лет назад.

– К какой-то медсестре, она даже одеваться не умеет, – презрительно пояснила она.

Алка, подперев щеку, горестно покачивала головой. В кругу ее отца, среди военных, разводы не водились, и она никогда еще не сталкивалась с неполными семьями. Даша просто слушала, радовалась новой подруге, ей очень Марина нравилась.

– У моего отца есть еще дочка. – Маринино лицо скривилось. – Но я, конечно, главная! Юля говорит, что старший ребенок – наследник всего!

Почему идет речь о наследстве, девочки не поняли, но уточнять на всякий случай не стали, боясь показаться Марине несмышлеными малявками. Позже выяснилось, что Юля знала, о чем говорит. Как только у ее бывшего мужа появилась еще одна дочь, она настаивала, упрашивала, давила и умоляла, чтобы он на всякий случай уже сейчас перевел на Марину оставшуюся ему от отца-академика огромную дачу в Репине и немедленно отдал старшей дочери бабушкины кольца, «цацки», как говорила Марина, бывшая в курсе подробностей Юлиной борьбы.

Даша с волнением ждала знакомства с Юлей, понимая, что по-настоящему подружиться с Мариной можно только с одобрения Юли.

Маринка с Юлей жили в маленькой двухкомнатной квартирке на втором этаже, окна которой выходили на памятник Маяковскому. До революции весь второй этаж занимала семья шведского посла, а потом большевики разодрали огромную квартиру на части, построили перегородки, и вышло много маленьких квартир.

– Двухкомнатные квартиры в центре большая редкость, – гордо рассказывала Маринка. – Знаете, как долго Юле пришлось разменом с отцом заниматься, она непременно хотела жить в центре. Отцу досталась однокомнатная в Кировском районе, а что, он сам виноват, ушел от нас к медсестре. Юля сказала, что ему и этого слишком много.

В маленьких комнатах толпились пузатые антикварные комоды, вплотную друг к другу стояли столики на высоких резных ножках. Девочки пробирались к дивану у окна, стараясь не задеть расставленные повсюду старинные вазочки и фарфоровые фигурки. Даша сделала вид, что находиться среди антиквариата для нее вполне привычно, а бесхитростная Алка поинтересовалась:

– Откуда у вас столько старинных вещей?

– Это все моего дедушки-академика, папиного отца, он давно умер.

Маринка вышла в туалет, и Алка смешливо прошептала Даше на ухо:

– Прямо как в сказке. «Чьи это поля?» – завыла она страшным голосом. – «Это поля маркиза Карабаса!»

Когда Юля вошла в комнату, Даша с Алкой, вскочив от испуга, выстроились у дивана, как солдаты на плацу. Юля оказалась не толстой, но крупной женщиной с ярким, чуть оплывшим лицом. Они с дочерью были совершенно не похожи. В Юлином лице и фигуре не было, казалось, ни одной мягкой линии, а Маринка вся состояла из симпатичных округлостей. Из ее округлостей выстреливал прямой жесткий взгляд, а светловолосая, с широким правильным лицом Юля, будто перекатываясь взглядом по волнистой поверхности, смотрела сразу в лицо, в рот, в руки и даже, кажется, между ногами. Даша и Алка сразу вспомнили, что Юля – гинеколог, и как-то обе поджались.

Ласково улыбаясь, как добрый следователь в кино, Юля любезно и подробно расспросила девочек, где они живут и кто их родители.

– Папа – полковник, мама преподает физику, – отрапортовала Алка.

– Папа – профессор, живем на Садовой, квартира сто двадцать метров, – постаралась понравиться Даша.

Решив, что дочери профессора и полковника годятся Марине в подруги, Юля немедленно подобрела, начала девчонок кормить, показывала свои и Маринины детские фотографии, шутила, передразнивала своего главврача из института Отто. Она так очаровала Алку с Дашей, что, вынырнув из подъезда к памятнику Маяковского, они удивились, что наступил вечер. Влюбившись одновременно в Марину и Юлю, Даша старалась бывать у них теперь как можно чаще. Обычно разделяющая все Дашины мнения Алка сохраняла настороженность.

– Наша новая подруга полностью унаследовала от Юли ее борючесть, вот увидишь! – утверждала она ревниво. – На ее пути лучше не попадаться, если не хочешь, чтобы тебе откусили нос.

Носы Маринка еще никому при них не откусывала, но смотреть умела так сердито, что представить человека, у которого хватит смелости ее обидеть, было невозможно. Ей удалось поставить на место даже умную желчную Анну Ивановну.

Маленькая, с крошечным обезьяньим личиком Анна Ивановна преподавала в старших классах русский язык и литературу. Она не считала мальчишек достойными своего острого злобного язычка объектами, зато девочки, больно оскорбить которых было легко, истерически ее боялись. Анна Ивановна всегда медленно прохаживалась между партами, вкрадчиво заглядывая в лицо жертве.

– Почему ты грызешь ногти на руках? – сладко улыбалась она. – Я могу предложить тебе лучший вариант: сними ботинки и начинай грызть ногти на ногах!

Красная от стыда девочка послушно начинала всхлипывать в ладони.

Дашу она не трогала после того, как та гордо сообщила, что роман «Мать», который они долго мусолят на уроках литературы, – плохой, слабый, и не только Даша так считает, а вообще в определенных кругах к творчеству Горького принято относиться иронически.

– В каких таких кругах? – подозрительно поинтересовалась Анна Ивановна, но, усмехнувшись, не потребовала ответа. Она сама знала, в каких кругах, и причисляла себя к тем же.

К Алке, милой и непритязательной, она обычно тоже не вязалась, считая, видимо, что по-настоящему обидеть ее жалко, а чуть-чуть неинтересно. Через неделю после Маринкиного прихода в класс Анна Ивановна, выслушав Алкин ответ по «Поднятой целине», всего-то и сказала ей:

– Ответ твой, Попова, глупый. Лепетала, лепетала, а тему не раскрыла. Громыхаешь бессмысленно, как пустая кастрюля! Садись… Попова от слова «попа».

Алка трогательно вытянула трубочкой дрожащие губы, уставившись узкими глазками в пол. Но тут поднялась спокойная Маринка.

– Анна Ивановна, вот вы – человек умный и интеллигентный?.. – с вопросительной интонацией произнесла она, делая долгую паузу, и улыбнулась, не желая заканчивать фразу.

– Садитесь, адвокат Весницкая, – задумчиво ответила Анна Ивановна, ничуть не рассердившись.

– Маринка, ты запросто могла и в нашей школе конфликт учинить! – восхищались девочки. – За все годы ей впервые возразили!

– А я с ней не конфликтовала! Что я ей такого сказала? Что она умная? Так я ее похвалила! Какие ко мне претензии?

Маринке нравится мальчик из их класса, Володя Шульман. Юля говорит, евреи – самые лучшие мужья.

– Еврей, с одной стороны, плохо, их притесняют, не позволяют делать карьеру, – шепчет Марина. – А с другой – неизвестно, как жизнь повернется, может, евреям снова откроют выезд – это интересная перспектива!

– Ты что, замуж за него собралась?! – хихикает Алка. Она наконец приняла Марину.

– Алла! – надувает щеки Маринка. – Свою жизнь надо продумывать заранее.

– Так говорит Юля! – хором произносят Даша с Алкой.

Выпускные экзамены прошли для подруг спокойно, не считая неожиданной Алкиной тройки за сочинение. Плохо раскрыла образ деда Щукаря из «Поднятой целины». А может быть, мстительная Анна Ивановна решила на бедной Алке показать, кто все-таки хозяин в доме. После объявления оценок за сочинения родители стали на всякий случай запирать Алку в квартире, чтобы к следующим экзаменам она подготовилась получше. Поняв, что ее держат, как зверя в зоопарке, она вовсе перестала заниматься и часами спала за столом, положив голову на руки. Услышав шаги родителей за дверью, мгновенно просыпалась и начинала светскую беседу.

– Ну как ты, Аллочка?

– Учу, мамочка!

Хорошее отношение учителей спасло ее от троек, и остальные экзамены она сдала прилично, получив четверки по всем предметам и даже пятерку по английскому.

Перед экзаменами Юля излилась на школу конфетно-коньячным дождем. Учителя пожимали плечами, уверяя, что Марина Весницкая учится хорошо и никаких неожиданностей быть не может. Но Юля умело пользовалась двумя взглядами. Берущим взглядом она смотрела на своих пациенток, а дающим по мере надобности решала бытовые проблемы. Размашистым шагом Юля обошла все кабинеты, и все, кто должен был взять, взяли. Без сомнения, способная и усидчивая Марина получила бы пятерки самостоятельно, но Юля ничто в жизни не пускала на самотек. «Все под контролем!» – удовлетворенно повторяла она про себя любимую фразу.

Соне не пришло в голову ни запереть Дашу, ни сгонять в школу с сумкой шоколада, и в итоге Даша имела в аттестате что заслужила – легкие пятерки по всем гуманитарным предметам и трудные четверки по математике, физике и химии.

На выпускном вечере от лица родителей выступал Алкин отец, красивый и торжественный в своем полковничьем кителе. Пока Алексей Петрович в меру прочувствованно говорил стандартно-трогательные слова, Алка сидела с закрытыми глазами и сморщенным от напряжения лицом, больно вцепившись в Дашину руку, стыдясь и волнуясь. Полковник эффектно завершил речь, послышались аплодисменты, и Алка, прошептав «Слава Богу, все!», открыла глаза, настороженно оглянулась по сторонам, не смеются ли над ее папой, и тоже захлопала.

Алка в вязаном белом платье. Платье чуть короче, чем сейчас модно. Платье вязала Галина Ивановна, и немного не хватило шерсти, Алка плакала, и они с Мариной обошли все магазины, но именно такой, кремово-белой, не достали. Зря она расстраивалась, Алке так даже лучше, выше открыты ее прямые крепкие ноги.

Юля сидит рядом с завучем и, улыбаясь, что-то рассказывает. Она не пользуется сейчас ни дающим, ни берущим взглядом, а просто радуется. Марина в роскошном платье «из посылки». Это значит, чьим-то родственникам из-за границы прислали посылку, в которой было это кружевное платье немыслимой красоты, и Юля у чужих родственников купила его Марине. Юля смотрит сейчас на нее, кажется, даже глаза утирает, неужели плачет? Неуютно, наверное, быть одной, вдруг жалеет ее Даша.

Папа и Соня сидят в правом углу зала и смотрят – Папа рассеянно, а Соня напряженно – на Дашу в широкой голубой юбке и маленьком пиджачке. Специально сшили не платье, а костюм, чтобы можно было потом носить «как нарядный», а не только один раз надеть на выпускной вечер. После школьного бала она ни разу его не надела, выбросила вместе со школьной формой.

Даша отказывается танцевать с Сергеем. Резко поворачивается, взмахивает голубым подолом и уходит.

– Дашка, жалко его, у него даже слезы на глазах показались, иди найди его, – ноет Алка.

– Он тебе больше не нужен, это бесперспективный вариант! – произносит Марина Юлиным строгим голосом.

Даша, возбужденно подпрыгивая на месте, только машет рукой.

– Девочки, мы больше никогда не наденем синие физкультурные штаны, не будем читать Шолохова, не будем спрашивать друг друга, что задано! Нам ничего не задано навсегда!

– Город ночью иначе пахнет, асфальтом, дождем, сиренью! – замечает Алка, высунувшись в окно. – Я еще никогда так поздно не гуляла!

В однокомнатную квартиру на 5-й Красноармейской надо было пробираться, зажав нос и перепрыгивая через лужи мочи на каждом этаже. Родителей, приводящих сюда детей-абитуриентов заниматься математикой, это не смущало. Несмотря на то что девочкам не грозила армия, непоступление в институт было равнодраматичным и для родителей мальчиков, и для родителей девочек, считавших провалившегося на экзаменах ребенка позором семьи. Последующая учеба неудачника на вечернем или, не дай Бог, страшно сказать, работа числилась общесемейным провалом.

На время предэкзаменационной июльской горячки хороший репетитор мог позволить себе расположить будущих абитуриентов где придется, даже вокруг мусорного бачка. Снятая на несколько месяцев непрезентабельная эта квартира была поэтому плотно, как созревший стручок горошинами, набита вчерашними десятиклассниками. Мальчишки и девчонки выглядывали из каждой щели, в которой помещалось сидячее место.

Сугубо неиндивидуальный подход к обучению также родителей не смущал. Этот репетитор был известен в городе своими связями с приемными комиссиями нескольких технических институтов и потому считался особенно ценным. Его передавали друг другу только очень хорошие знакомые.

За колченогим столом на кухне умещались пять человек, еще семеро занималось в комнате, а двоим бедолагам достались сиротские местечки на табуретках в коридоре. Математик, маленький животатый человечек с отвисшим носом, мотался из комнаты в кухню, как пингпонговый шарик. На нем всегда пузырилась одна и та же клетчатая, пропахшая потом рубашка.

Дашино место было на кухне. Она сидела за кухонным столом, положив голову на руки, и спала с открытыми глазами, встряхиваясь только с приближением запаха пота. Человечек, нависая животом над столом, быстро спрашивал: «Решили задачу? Вот вам следующая». И снова убегал в комнату. Она ни разу не призналась ему, что не может решить ни одной задачи, только преданно смотрела в глаза и кивала головой.

В час репетитор брал пять рублей, с четырнадцати душ получалось семьдесят. Папа получал большую профессорскую зарплату – пятьсот рублей в месяц, Алкин отец, полковник, тоже зарабатывал много, триста пятьдесят рублей, а Соня служила в НИИ за обычную инженерскую ставку, сто шестьдесят рублей. У Маринкиной Юли зарплата была такая же. Дополнительно к зарплате она, по ее собственному выражению, «вынимала из женского полового органа» бесконечные коробки конфет, бутылки коньяка, дефицитные театральные билеты… да чего там только не было! Частенько в женском половом органе находились деньги, в основном за произведенный под наркозом аборт. «Репетиторы за лето зарабатывают на машину», – завистливо и печально говорила Юля, сожалея о невозможности сезонно набрать целую корзину абортов, выросших как грибы под летним дождем.

– Чертова математика, чертовы интегралы, – злобно бормотала Даша, скатываясь по ступенькам и стараясь не угодить в лужу.

Сегодня она заснула по-настоящему, полностью одурев от духоты, запаха чужого пота и флюидов напряженной умственной деятельности, исходящих от соседей по столу. Во сне ей привиделся оживший интеграл, оказавшийся стоящим на задних лапах крокодилом. «Шла бы ты, Даша, спать. Или читать. Или писать. Меня ни за что не взять!» – сказал крокодил-интеграл. Оставшуюся часть урока она потратила на размышления о правильности выражения «крокодильи лапы». Не лучше ли будет звучать «крокодильи ноги»?

Даша затесалась в толпу поступающих в технические вузы неожиданно для самой себя, поэтому ей казалось, что она здесь случайно. Папа дружил с Юрием Викторовичем, доцентом кафедры общей химии в университете, а Юрий Викторович дружил с доцентом кафедры русского языка Игорем Сергеевичем. Игорь Сергеевич обещал попросить своего заведующего кафедрой, чтобы он, в свою очередь, попросил за Дашу на кафедре английского языка, чтобы он… и так далее, чтобы Дашу приняли в университет на филологический факультет. Кто-то заболел, сложная цепочка рассыпалась и не подлежала восстановлению. Тогда Папин друг Юрий Викторович веско произнес:

– Соня, я не советую тебе травмировать Дашу. На филфаке учится единственный еврей, внук профессора Рогинского. Не принять внука такого известного ученого просто не могли. Твой муж не профессор Рогинский, уж извини! Впрочем, как и я…

– Но Даша по паспорту русская, они не могут узнать… – Сонины глаза наполнились слезами.

– Сонечка, – вмешался Папа. – В анкете при поступлении отвечают, были ли твои родственники в оккупации, а уж национальность матери указывается в самом начале. У Даши нет никаких шансов. Вот и хорошо, просто замечательно. Пойдет ко мне в холодильный институт. И проблем с поступлением не будет.

Сонин опыт не оставлял ей места для наивного неведения, но когда дело касалось Даши, она, как маленький ребенок при игре в прятки, закрывала глаза, надеясь, что ее никто не найдет. У Папы тем более не возникало ни малейших сомнений в ином ходе событий, но, чувствуя неосознанную неловкость, он надеялся – вдруг произойдет чудо и полуеврейскую Дашу примут в университет. Тогда Соня будет счастлива. Трезвые, вполне справившиеся с жизнью люди, они оба немного закрывали глаза. Прикрыв глаза, Соня видела Дашу, а Папа – Соню.

– Я ненавижу твою математику. – Она так удивилась, что произнесла это без каких-либо эмоций.

– Ничего. – Папа был бодр и доволен. – Ты не идиотка, ты же моя дочь, справишься. Закончишь институт, я напишу тебе диссертацию, и будешь преподавать. Что может быть лучше для женщины!

Даша подумала, что Папа вовсе не расстраивается, а втайне радостно потирает руки.

Три дня Соня приходила с работы рано, минуя Гостиный Двор, ужинала и мрачно ложилась с книгой на диван. С Папой она беседовала очень холодно, пока Папа не погладил ее по голове, как маленькую, и не сказал:

– Сонечка, ты в самом деле надеялась на университет, да еще и на филфак? Я всегда знал, что будет именно так, просто не мешал тебе играть. Не заболей завкафедрой Игоря Сергеевича, в другом месте был бы сбой… Какой филфак евреям? Неужели жизнь тебя ничему не научила? И на нас с Юркой ты сердишься зря, он искренне пытался помочь, я вообще подозреваю, что профессор сразу отказал, а Игорь Сергеевич сослался на его болезнь просто из чувства такта.

– Мы же специально записали Дашу русской, мы же хотели, чтобы у нее не было таких проблем, как у меня, она такая способная девочка, – плакала Соня, горестно поджимая губы.

– Соня, все. Существуют определенные правила: евреи могут учиться в любом техническом вузе и в некоторых гуманитарных институтах второго ряда, например, в институте культуры.

– В кулек ребенок не пойдет ни за что! Кем ты хочешь ее видеть? Библиотекарем?!

– Тогда можно попробовать на какой-нибудь гуманитарный факультет в Герцена, хочешь?

– Мой ребенок не будет школьной училкой! К тому же там совсем нет мальчиков… – Соня задумалась. – Тебе не понять… Это в наших еврейских генах – желание дать ребенку самое лучшее.

– Если ты желаешь практиковать свои еврейские черты, то вспомни, что в евреях генетически заложена покорность судьбе, и успокойся. К тому же представь только, с какими изнеженными мальчиками она может встретиться на филфаке. Нет, настоящие мужики – технари! Так что все к лучшему!

…Правильная отличница Соня получила в конце 50-х красный диплом, и дальше история разворачивалась, как в плохом рассказе «Как угнетали евреев». Выпускников с хорошими дипломами распределяли в научно-исследовательские институты, красному диплому полагалась аспирантура, а троечники покорно отправлялись по заводам. Самым ужасным распределением считался завод резиновых изделий «Красный треугольник», куда обычно отправляли самых провальных студентов. Последующую жизнь они бесперспективно коротали у конвейеров без всякой надежды на освобождение.

Пожилой улыбчивый профессор на этот раз не улыбался своей любимой студентке Софье Коробовой, бывшей Гохгелеринт. Уперев глаза в стол, он очень быстро произнес:

– Пришло распределение. Вам, Софья, на «Красный треугольник». – Тут он грустно покачал головой, подчеркивая окончательность принятого решения.

– Мне? На «Красный треугольник»? У меня же красный диплом… – непонимающе прошептала Соня.

– Простите… простите меня, – вдруг как-то очень по-человечески, как будто Соня была его любимой племянницей и они собирались пить чай с конфетами, вырвалось у профессора, заведующего кафедрой, автора множества книг. – Я ничего не могу для вас сделать.

Следующие десять лет с восьми до пяти она простояла у конвейера, с которого сходили резиновые изделия, а именно – галоши для трудящихся родного города.

Через десять ужасающих лет Соня, которая вечно всего боялась, приняла неожиданно отважное решение уйти с завода и искать другую, менее резиновую работу. Сонин непрерывный трудовой стаж мог прерваться, уход с работы в никуда был для конца 60-х нетривиально-смелым шагом.

– Хватит, уходи! – решительно сказал Папа и шутливо добавил: – Многие трудящиеся благодаря твоему труду уже находятся в галошах, а всех все равно не обгалошишь!

Никакой работы для Сони не находилось, хотя приходила она, конечно же, по знакомству, вздыхая у двери отдела кадров и, на всякий случай, повторяя про себя: «Я к вам от такого-то…». В отделе кадров изучали ее личное дело, где, несмотря на новую нееврейскую фамилию Коробова, черным по белому в графе «национальность» было строго отмечено «еврейка», еврейка, ев-рей-ка, и все тут! Через полгода мытарств по отделам кадров она уже находилась в перманентном истерическом припадке от собственной неустроенности. И тут из Сибири пришло письмо, в котором ее умная старшая сестра Берта писала: «Сонечка, девочка, ты не должна думать, что тебя не берут на работу в НИИ из-за того, что ты еврейка. Это какое-то недоразумение! Национальный вопрос был решен в нашей стране сразу после революции. Советская власть дала нам все! Я – врач, мой муж Исаак – строитель, а где бы мы были, если бы не революция, – в маленьком местечке за чертой оседлости! Не плачь, моя хорошая! Если это безобразие будет продолжаться, я приеду в Ленинград, пойду к секретарю райкома и буду с ним говорить как коммунист с коммунистом!»

К совершенно искренне написанному письму Берта прилагала фотографию, с которой весело смотрели на Соню сама Берта, главный врач местной больницы, ее муж Исаак, замдиректора большого сибирского завода, высокий, широкоплечий, со строгим лицом и мягкими глазами, и их дочь Ривка, толстушка с большой грудью, бессменный секретарь комсомольской организации школы.

– Я очень люблю твою сестру, – сказал Папа, с письмом в руке выйдя на кухню, где Даша в очередной раз утешала маму. – Но, Боже мой, что советская власть сделала с людьми, даже с такими умными и честными, как Берта! Правда, может быть, там, в маленьком сибирском городке, легче во что-то верить…

– Тише, что ты говоришь при ребенке, еще ляпнет что-нибудь в школе, – зашикала, ужаснувшись, Соня, даже плакать забыла.

– Я не ляпну, – обиделась Даша. – Я знаю, где и что можно говорить!

Папа с сомнением посмотрел на Дашу и неуверенно продолжал:

– Моя дочь не дура, и вообще ребенок должен понимать, что происходит вокруг…

– Тебе легко болтать, – не сдавалась Соня. – Ты русский, по крайней мере по паспорту, а вы, русские, не знаете, что такое генетический страх! Твой отец понимал это, когда потерял документы в войну! Ребенку одиннадцать лет, и я не позволю! Она должна думать так, как думают все!

Соня выскочила из кухни, но тут же засунула голову обратно и, подняв указательный палец, выкрикнула:

– Как все, слышишь! Даша должна быть как все! – И так яростно хлопнула дверью, что с нижнего этажа пришла соседка.

– У меня закачалась люстра! Ссорьтесь, пожалуйста, потише, это же хрущевка! – мирно попросила она.

Не сразу все устроилось, но устроилось. Соню взяли в большой научно-исследовательский институт, так что советская власть в очередной раз дала Дашиной семье все…

Школьная математика непонятна, как все неинтересное. Конечно, о поступлении в Папин институт можно не беспокоиться, но не хочется стыдиться дочери перед приятелями из приемной комиссии. Короче, Папа сам взялся подготовить ее к экзаменам.

Все-таки Даша оказалась немного идиоткой.

– Позор! Чему тебя учили в школе! И это моя дочь! – бешено сверкая глазами, истерически кричал Папа и нервно закуривал.

– Папа у Даши силен в математике, учится Папа за Дашу весь год, – робко пыталась пошутить она, но Папе, обычно витающему в облаках, не нравились ее шутки. Он злобно дрожал, скалил зубы и, кажется, готов был Дашу укусить.

После нескольких скандалов, сопровождаемых Папиным битьем себя в грудь и Дашиными слезами, она была отправлена к репетитору, отрепетирована и как миленькая поступлена в Папин институт холодильной промышленности.

Алкина тетка, всю жизнь преподающая на филфаке, легко убедила брата, что, не имея ни малейшей склонности к научной деятельности, незачем поступать в университет. В педагогическом Алка выучит разговорный язык не хуже, и ее не будут утомлять лингвистическими тонкостями. К тому же она будет иметь в руках кусок хлеба на всякий случай. Неизвестно, как сложится жизнь, а учителя нужны всегда, и зарплата у них не меньше, чем у врачей или инженеров. Полковник, не имея особенных амбиций по поводу Алкиного будущего, согласился легко. А Галина Ивановна пропела медовым голосом: «Аллочка, папа правильно говорит».

Тетка нашла однокашницу в Герцена, и, ни на минуту не потеряв свою невозмутимость, Алка оказалась студенткой педагогического и будущим преподавателем химии на английском. Почему именно химии, неизвестно, Алка не отличала таблицу Менделеева от железнодорожного расписания, но что делать, куда могли, туда Алку и поступили. Как и Дашу.

Марина поступила на филфак. Соне это напомнило о ее собственной несбывшейся для Даши мечте, ей казалось, что Маринка заняла Дашино место. Сама Даша относилась к этому не так страстно, как Соня. Как родители сказали, так и правильно.

Марина, правда, бормотала что-то невнятное о будущей работе с иностранцами, выгодных знакомствах и даже, может быть, если повезет, возможных поездках за границу. Но по-настоящему важным было сейчас совсем другое.

В субботу вечером по неизжитой еще школьной привычке девочки встречались в кафе. В десятом классе они выбирали каждый раз новую мороженицу, но сейчас, понимая, что кафе-мороженое не отвечает новому положению студенток, впервые направились в настоящий взрослый бар «Висла». Раскачиваясь в манерных деревянных качелях, использовавшихся заведением в качестве сидячих мест, они заказали по коктейлю «Фрукты в шампанском» и молча наслаждались своей взрослой важностью. Первой не выдержала молчания Алка. Она все детство мечтала о собаке, безуспешно выпрашивала «хоть болонку, хоть кого» и наконец к поступлению в институт получила невероятный подарок – разрешение завести собаку вместе с самой собакой, годовалым боксером Лео. Теперь Алка любой разговор начинала со слов «А мой Лео…». Сейчас она пыталась подцепить вишенку из претенциозного коктейля и, зевая, рассказывала очередную историю о своем боксере.

– Так хочу спать, просто умираю… Лео укусила овчарка, я всю ночь его гладила, так и заснула на его подстилке.

– С твоим Лео вечно что-нибудь случается.

– Да, он такой добрый, вообще забыл, что он собака, – оживилась Алка. – Представляете, вчера пошла с ним в булочную, привязала его у входа к водосточной трубе, купила хлеб, выхожу и вижу: сидит Лео, а поводка и ошейника нет – украли.

– Алка, твой Лео пошел в тебя, такой же беспомощный. С нашей Алки тоже каждый снимет ошейник, правда, Дашка?

Даша неопределенно пожала плечами. – Теперь будешь каждый вечер нестись домой гулять. Твои родители сделали тебе подарок, как будто ты в первый класс пошла, а не в институт, – не унималась Маринка.

– Я ему говорю: «Ах ты свинья собачья, тебя обокрали…» – не слушая ее ворчание, нежно ворковала Алка.

– Да, Алка, а ты у нас не свинья, а овца собачья, – продолжала дразнить Марина.

– Маринка, отстань от нас с Лео, мы такие с ним – некусачие, неборючие, неагрессивные… Ну и что?!

– А тебе подарили что-нибудь? – поинтересовалась у Маринки Даша.

– Да, подарили, – важно ответила Маринка. – Папа сказал, что я могу выбрать, что мне нужнее – бабушкино бриллиантовое кольцо или джинсы. Естественно, я сказала, что джинсы, и он купил мне «Levis», между прочим, с красным флажком, это самый лучший, американский «Levis»… А Юля меня чуть не убила, орала, что я не имела права с ней не посоветоваться и теперь все достанется папиной девчонке от медсестры… Но ведь подарок мне, кому нужно дурацкое старомодное кольцо!

– Почему же ты не в джинсах? – опустив глаза на Маринкину клетчатую юбку в складку, спросила Даша грустно и украдкой потрогала свои джинсы «Levis» с белым флажком. Считалось, что белый флажок значительно хуже красного, и, значит, ее джинсы не такие фирменные, как Маринкины…

– Почему, почему! Они мне малы, вот почему! Других не было, пришлось купить эти! Поэтому я всю неделю сижу на диете, сегодня уже почти влезла лежа… Кстати, давайте закажем что-нибудь поесть, а то меня уже тошнит от голода…

Джинсовая мода была самой настоящей жизнью со своими законами, в ней существовала сложная иерархия фирм, моделей, строчек. Иерархию положено было знать.

Слово «джинсы» звучало в ушах подруг волшебной музыкой, сопровождавшей их в новую взрослую жизнь. В тот же день, когда Даша получила студенческий билет, Папа повел ее к себе на кафедру в маленький закуточек, принадлежащий лаборантке Тамарке. За шкафом, в котором у Тамарки хранились реактивы и колбы, она, стоя в трусиках и растерянно улыбаясь, разглядывала тонкие темно-синие джинсы. Лаборантка Тамарка нетерпеливо дернула ее за руку, и Даша поспешно натянула джинсы на себя. Зеркала в закутке не было, поэтому вместо зеркала пришлось использовать Тамарку. Худая, с черными растрепанными волосами, похожая на ворону Тамарка, придирчиво оглядев ее, сказала: «Берите, не сомневайтесь!» Папа с отсутствующим видом вынул кошелек, и Даша ушла, прижав к груди джинсы, завернутые в газету. Уважение к новой себе, человеку, несущему под мышкой настоящие, а не какие-то индийские джинсы, росло по мере приближения к дому.

Соня открыла ей дверь и не успела сказать ни слова, как Даша в прихожей мгновенно выползла из юбки, надела джинсы и, затаив дыхание, улыбнулась в зеркало небрежной гордой улыбкой.

– Мама, джинсы… – не в силах оторвать глаз от своего отражения, прошептала она.

Алке джинсы пока еще не купили. «Сто шестьдесят рублей, мамина зарплата», – с придыханием говорил полковник. В ответ она робко шептала: «А всем купили…» И полковник, вцепившись в нее глазами, радостно наращивал пафос: «Я не собираюсь поощрять спекулянтов! Это безнравственно!» Алка расстраивалась, а Галина Ивановна вечерами вязала обтягивающие свитерочки и шила узкие юбки. Ее дочка умела их носить особенным образом, чтобы выглядеть пусть не такой модной, как подруги, но не менее привлекательной.

Впрочем, дело было не в привлекательности и не в моде, просто наличие джинсов служило неким знаком личного качества! Отсутствие же было знаком личной второсортности. Дашиным родителям тоже было странно отдать целую Сонину зарплату за жесткие синие штаны, но что делать, если ребенок просит!

Юля хорошо понимала, что такое знаковые вещи. Она сама шла по жизни, прижимая к груди знаковые предметы своего поколения: перламутровый сервиз «Мадонна», чешский хрусталь, макулатурного Пикуля… она просто не успела сама купить Марине две, нет, три пары джинсов! Подумать только, ее дочь оказалась клинической идиоткой! Представьте себе, предпочесть джинсы бриллиантовому кольцу! У бабки не было камней меньше чем в половину карата! А этот ее отец, он, конечно, рад обмануть девочку!

Став студентками, девочки немедленно приобщились к сложному и волнующему процессу добычи модной одежды. Соня почти ежедневно возвращалась с работы через Гостиный Двор, и раньше Дашу очень радовали ее удачи. Но в замечательном платье-сафари, купленном в Гостином, ходили все, а в театральном фойе навстречу Даше шла девушка в Дашином свитере, а в институтском гардеробе на вешалке висели одинаковые финские куртки, как будто студенты были питомцами финского детского дома.

От полной идентичности одетых из советской торговой сети сограждан спасали только спекулянты.

Все Дашины возможности по этой части были связаны только с Мариной.

– Одна мамина знакомая обещала взять меня в пятницу к своей спекулянтке, – звонила Марина, задыхаясь от восторга. – Я попробую к ней подлизаться, может быть, она разрешит и тебя взять.

До пятницы Даша не живет, а мечтает – вдруг знакомая согласится! Марина не звонит, и в четверг вечером, уже ни на что не надеясь, Даша звонит сама.

– Она сказала, что не может брать туда чужих людей, – важно передает Марина решение счастливой хозяйки спекулянтки.

Конечно, чужие Юлины подруги не хотят делиться своей спекулянткой с Дашей, каждая строго оберегает свой источник, стремясь припасть к нему в одиночестве.

– Я понимаю, она сидит на цепи у дверей своей спекулянтки и лает на чужих, – мрачно шутит Даша, стараясь не заплакать у телефона.

Иногда Даше везет, и ее берут с собой. Тогда девочки поднимаются по чужой лестнице, возбужденно хихикая от предвкушения чего-то невероятного.

Самая ценная спекулянтка, к которой девочкам удается попасть, умопомрачительно модная дама Евгения Михайловна, служит в «Интуристе». Она носит дома такие вещи, которые Даша с Мариной не надели бы даже в институт, а только «на выход». Хамоватая небожительница в голубых джинсах и белой прозрачной рубашке курит длинную коричневую сигарету «Mо». Сигарета вызывает в девочках такое нежное дрожание, какое бывает у семилетних мальчишек при виде пистолета или фонарика.

Евгения Михайловна небрежно выкидывает пакеты с английскими надписями на кровать, и Даша с Мариной, напряженно поглядывая на нее и друг на друга, осторожно вынимают из них яркие тряпочки. Поеживаясь под презрительным взглядом спекулянтки, девушки торопливо примеряют одежду и, скрывая ужас перед возможной ценой, робко спрашивают: «Сколько это стоит?» Они надеются, что выданных на поход денег хватит хотя бы на одну вещь.

Марина и Даша по нескольку раз передумывают, что-то прикидывают про себя, объясняются друг с другом взглядами и пожатием плеч и обязательно что-нибудь покупают, даже если ничего не понравилось, иначе в следующий раз их сюда не пустят. Красочных пакетов с английскими надписями им не дают, свою добычу – свитер, джинсовую курточку, футболку или трусики – они несут в руках.

Очень удобно, что Маринка выше Даши на полголовы и носит полный 46-й размер, а мальчишеского вида Даша болтается в 42-м, поэтому они не конкурентки и не вырывают одежду друг у друга. Как дружная пара цапель, выискивающих в болоте лягушек, они нависают над кроватью, копаясь в куче тряпок, и передают друг другу подходящие вещички. Особенно трепетно берут в руки тонкое кружевное белье, так непохожее на белые хлопковые трусики и лифчики с большими пластмассовыми застежками, надетые на них самих.

– Смотри, какой лифчик странный, – шепчет Маринка Даше.

– Это специальный лифчик на косточках, он очень хорошо держит грудь, – снисходит до них Евгения Михайловна.

– Я его беру! – одновременно выкрикивают девчонки.

– Девушки, а размер имеет для вас значение? Или вас такие мелочи не смущают? – Интуристовская дама окидывает оценивающим взглядом полногрудую Марину. – Или вы, – теперь она обращается к тощенькой Даше, – собираетесь носить этот лифчик вместе с подругой?

Девчонки переглядываются и краснеют.

«У вас, дорогая Евгения Михайловна, грудь, наверное, свисает до ваших костлявых колен, а мы пока можем вообще без лифчика ходить. Подавитесь вашим лифчиком и всем остальным!» – немыслимо хочется ответить. Ничего, они тоже повзрослеют и когда-нибудь не позволят хамить себе так изысканно, что становится еще обидней!

Даша уходит довольная – ладно, согласна, до этого лифчика ей расти и расти, зато достались удивительные трусики. До сих пор вершиной ее интимной элегантности были трикотажные трусики «неделька» с цветочком и названием дня недели на белом фоне. На лестнице Даша рассматривает два капроновых треугольничка, соединенных атласными ленточками:

– Какая красота!

Маринка насупилась. Молчит, не радуется Дашиной удаче.

– Ты должна мне отдать эти трусики! Это моя спекулянтка! Это я тебя сюда привела! – неожиданно злобно говорит она.

«Не отдам ни за что!» – думает Даша, а вслух размеренно произносит:

– Во-первых, так говорить не по-дружески. Во-вторых, ты ведешь себя неприлично. И наконец, они тебе малы.

– А тебе велики! Отдай, Дашка!

– Принципиально не отдам! Нельзя вырывать у людей все, что тебе хочется иметь сию минуту, даже нижнее белье, – холодно поучает Даша.

Они спускаются вниз и расходятся в разные стороны, не попрощавшись.

Маринка звонит только через три дня и говорит специальным ласково-ехидным голоском: – Носи трусики, Дашенька, носи на здоровье, а твоя подруга пусть сидит на лекциях в розовых штанах с начесом… или вообще без трусов… – Затем серьезным тоном продолжает: – Какие же мы все-таки убогие бедняги, из-за трусов поссорились… В любой стране, даже в какой-нибудь Болгарии, совсем другая, полная разнообразных трусов жизнь… Только при развитом социализме лучшие друзья вынуждены драться за трусы зубами!

– Тсс! Ты с ума сошла, говорить такие вещи по телефону! – Даша в ужасе прикрывает трубку рукой. – Ладно, забери ты эти трусы, раз ты такая, Мариночка, – таким же тоном шутит Даша. – Сколько можно говорить об этой трусиной склоке! Или трусячей?

Даша обойдется без трусов, у нее есть кое-что получше – Женька.

В начале сентября, через несколько дней после начала учебного года, стоя на лестнице, Даша изучала расписание занятий первого курса. Боковым зрением она наблюдала за мальчиком, который описывал вокруг нее круги, постепенно уменьшая радиус кружения. Невысокий, чуть выше Даши, с женственно-мелкими чертами лица и вьющимися светлыми волосами, он имел полное право считаться симпатичным и даже красивым, но Даше такие, как он, решительно не нравились.

Мальчик подкружил к Даше и, приятно улыбнувшись, очень взросло произнес:

– Я никогда не встречал такой красивой девочки. Меня зовут Женя, Женя Кротов. Я учусь с вами в параллельной группе. Можно мне пригласить вас вечером в гости к моим друзьям?

– Э… да, можно. – Было ужасно приятно, но Даша чуть растерялась от такой светскости.

В гости они поехали от Садовой на трамвае. У Жени было двадцать копеек, а два билета стоили шесть, и, чтобы собрать сдачу, он встал у кассы, говоря каждому новому пассажиру: «Не опускайте, пожалуйста».

Обычно Даша и сама собирала сдачу, ведь хлеб, например, стоил как раз эти четырнадцать копеек, но сейчас ей было немного неприятно. На первом свидании Женя мог бы постесняться и не проявлять такую мелочность. «Теперь он точно мне не нравится!» – куксилась Даша, делая вид, что торчит у кассы случайно и вообще сама по себе.

Все гости были знакомы между собой. Это сын артиста такого-то, а это – дочка певицы такой-то, шептал Женя Даше, невзначай прижимаясь к ее щеке. От небрежного упоминания знаменитостей стало неловко, и она тут же мельком оглядела себя в зеркале, чтобы удостовериться, что выглядит лучше коровистой дочки знаменитой певицы. Некоторые названные Женей фамилии были ей незнакомы, и, начав от этого нервничать еще больше, Даша вдруг разозлилась и обрезала Женю:

– Подумаешь, дочка актера, а я, между прочим, дочь своего Папы!

Женя посмотрел на нее удивленно и обиженно. Он специально ждал этой большой вечеринки, чтобы позвать Дашу с собой и продемонстрировать ей все самое лучшее, что у него есть, а она почему-то обиделась.

Расходиться не собирались, хотя, по Дашиным семейным правилам, было уже довольно поздно. Она хотела позвонить домой и предупредить, что придет не в одиннадцать, как собиралась, а в двенадцать, но по всей квартире, перетекая из комнаты в комнату, роились гости. Даша постеснялась звонить домой, решив, что в таком светском обществе не принято ежеминутно трезвонить маме с папой, будто она не взрослый свободный человек, а глупая школьница.

Даша с Женей медленно шли по Садовой к дому. Даша нервничала, но старалась выглядеть взрослой и независимой, хотя больше всего ей хотелось вприпрыжку побежать домой. Она, конечно, не предполагала, что родители мирно спят, пока ее нет дома, но оставалась надежда, что они хотя бы не встречают ее на улице.

Еще издалека она заметила одинокую фигуру, вышагивающую по пустынной улице от угла и обратно к подворотне. Подойдя поближе, обреченно узнала в одинокой фигуре Папу.

– А вон там меня Папа встречает! Его мама послала, – сообщила она Жене, уверенная, что сейчас Женя подведет ее к Папе и скажет: «Извините, пожалуйста, не ругайте Дашу за опоздание, это я во всем виноват!» Ведь именно так всегда происходило в книгах.

– Ах, папа! Ну, тогда я побежал, пока! – встрепенувшись, быстро ответил Женя и молниеносно исчез в темноте.

О неудачном свидании она рассказала Алке:

– Представляешь, он так трусливо сбежал! У меня остался неприятный осадок…

– Я в сочинении по «Молодой гвардии» в восьмом классе написала: «После того как Любку Шевцову избили палками, у нее остался неприятный осадок…» – вспомнила Алка. – Помнишь, как все смеялись…

– Если Соня будет так за меня волноваться, надо мной будут все смеяться! Мне останется только гулять в форточку!

Свыкнувшись с Сониным беспокойством как с непременным атрибутом семейного уклада, Даша в действительности ничуть не сердилась. Скорее она бы недоумевала и расстраивалась, если бы ей не нужно было отчитываться за каждый шаг.

Алка, утешая Дашу, продолжает:

– Ладно, не расстраивайся, тебя что, в первый раз встречают? Помнишь, как мы летом в жуткую жару пошли в «Молодежный» на Садовой, в двух шагах от твоего дома?

Конечно, Даша помнит. Пока они с Алкой смотрели фильм, пошел дождь, и первое, что они увидели, выйдя из кинотеатра, был бедный Папа, держащий под мышкой зонтик и туфли на смену Дашиным босоножкам. Папу с туфлями послала Соня, и у него было строгое лицо человека, выполняющего свой долг.

Даша в детстве подолгу болела, с затяжной субфебрильной температурой неделями сидела дома. Соня входила в дом и от порога, не закрыв входную дверь, кричала: «Температуру мерила?» Лицо ее вспыхивало и гасло: «Как, опять тридцать семь?!»

– Да отправь ты ее в школу, – ругала Соню подруга Ада. – На Западе вообще это температурой не считают!

Соня только поджимала губы и страдающе сводила взгляд в одну точку, рассматривая только ей видимые возможные болезни, пропущенные участковым врачом. Вечерами она, поджав ноги, сидела в кресле под торшером и листала толстый медицинский справочник.

Кроме болезней она боялась, что Даша может подавиться рыбьей костью, поэтому всегда чистила ей рыбу сама. Боялась, что Даша останется голодной, поленившись прожевать мясо, и до института кормила ее фрикадельками. Боялась, что Даша захочет на улице в туалет и ей придется описаться, поэтому всегда спрашивала: «Ты сходила в туалет перед уходом?» Особенно страстно она боялась всего, что подстерегает Дашу на улицах, где Соня не может ее контролировать.

– Знаешь, Адка, о чем я мечтаю? – говорила она Аде. – Чтобы Даша всегда сидела дома, а гуляла в форточку!

Через Дашу у нее существовала интимная связь с погодой. Теплым майским вечером она фурией влетала в Дашину комнату и командовала:

– Завтра надень теплые колготки и не забудь шапку! Передавали, что ожидается сильный ветер!

Алка завистливо тянет:

– Тебе хорошо, твои родители тебя… – Она задумывается, не может сразу подобрать нужное слово… – Они тебя уважают.

Даша в ответ смеется:

– Папу выставляют на улицу меня встречать, если я на десять минут задержусь. Поэтому я всегда звоню, я же не хочу, чтобы он стоял на улице! У него есть другие дела.

– А на меня всегда орут, – жалуется Алка.

В Алкиной группе в педагогическом одни девочки. Поскольку мальчиков нет, компания не сложилась. С девочками Алка еще не подружилась, новые подруги ей ни к чему, у нее же есть старые, поэтому она жмется к Марине и Даше.

На все вечеринки они обязательно зовут с собой Алку. С каждой вечеринки она звонит домой и сладким голосом обещает Галине Ивановне: «Мамочка, я приду в десять».

– Ты что, балда бессмысленная! – пихает ее Даша. – Как ты сможешь прийти в десять, если уже половина десятого, а отсюда еще целый час добираться!

Алка, отмахиваясь, нежно поет в телефон. В десять, в одиннадцать, в двенадцать она продолжает веселиться. Зная о следующих за этим непременных скандалах, Даша интересуется, почему бы не сказать сразу правду или не перезвонить попозже. Но Алка предпочитает именно такое развитие событий, и в ее рассуждениях есть своя логика.

– Все равно будут орать, что можно было бы и раньше появиться… или что выпила. Так лучше один раз наорут за все сразу, – отвечает она. – К тому же интенсивность их ора ни от чего не зависит.

Она грустно смотрит на Дашу и говорит:

– Помнишь, ты один раз пришла домой пьяная? Тебе подставили тазик и слова худого не сказали!

Однажды в гостях Даша действительно выпила слишком много шампанского, показавшегося ей неопасным шипучим лимонадом. На этом ее алкогольная карьера пришла к концу.

Потерять контроль над положительной и уравновешенной собой кажется ей очень страшным. Вдруг она немедленно начнет петь, танцевать, валяться на полу, нести страшную чушь или выдавать собственные секреты. Никаких секретов у партизанки Даши не имеется, но, как шпион в тылу врага, она никогда не позволяет себе расслабиться. Впрочем, зачем «позволять» себе расслабиться, если не хочется и нет никакой нужды. За вечер она никогда не пьет больше бокала вина, а уж рюмка водки кажется ей решительным шагом к мгновенной деградации.

– Дашка, ты всегда хочешь быть на высоте и изо всех сил владеть ситуацией! – говорит Женька. – На самом деле это означает, что у тебя, мой Мумзель, жуткие комплексы. Если хочешь, могу тебя проанализировать за небольшую, но достойную плату!

Произошло нечто неожиданное. После первой же встречи Женька с Дашей поняли, что их любовные отношения иссякли, не начавшись. Неудачный роман оказался всего лишь счастливым поводом начать новые отношения. Не сделав перерыва между романом и дружбой, они приникли друг к другу, как сиамские близнецы, случайно встретившиеся после невыносимой разлуки.

– Дашка, отвлекись от лекции на минутку, я должен задать тебе очень важный вопрос, – говорит Женька так серьезно, что она, мгновенно напрягшись, ожидательно вскидывает на него глаза. – Скажи… когда ты остаешься одна, ты корчишь рожи перед зеркалом? Нет? Ну и дура! А я корчу!

– Женька, у меня к тебе тоже серьезный разговор! Существует ли дружба между мальчиком и девочкой? – хихикая, спрашивает Даша.

– Не существует, потому что я не друг тебе, о, скудоумная несмышленая тварь, а твой Белый Отец! – надуваясь на глазах, важно отвечает Женька и подсовывает Даше принесенный из дома напечатанный на машинке текст. Старательно закрываясь от лектора, Даша читает Женькину домашнюю заготовку.

СОКРАЩЕННЫЙ ПОРЯДОК ФАМИЛЬЯРНОГО ОБРАЩЕНИЯ К БЕЛОМУ ОТЦУ

О, великодушный, неподражаемый, бесподобный Белый Отец!

Милостиво позволь подлой мне, скудоумной и несмышленой твари, донести до твоего всеслышащего уха, что в припадке небывалой для себя смелости я решаюсь бессмысленно пролепетать тебе, мудрому, милосердному Белому Отцу, бестолковые и нелепые обрывки своих жалких мыслей (коротко, но с подобострастием и превознесением Белого Отца излагается суть дела).

Насмеявшись, Даша отвечает первое, что приходит ей в голову:

– Белый Отец – слишком парадное обращение. Я буду сокращенно называть тебя Мумзель!

Теперь они обращаются друг к другу только так: Мумзель или Мумз. Сокращенно.

Даша не такая остроумная, как Женька, она не умеет так замечательно шутить. Но она очень хорошо понимает все его шутки, словечки, гримасы и даже выражение глаз. Она складывается пополам от смеха, от хохота у нее болит живот, градом катятся слезы, начав икать, она никак не может остановиться.

Они полностью совпадают друг с другом. Женька начинает, а Даша мгновенно присоединяется, подыгрывает ему и вскоре сама кривляется, поет и танцует, развивая его шутку. Становится непонятно, кто для кого шутит и кто кого смешит.

Сторонним людям их отношения непонятны. Если у них роман, почему не держатся за руки, не целуются в институтских коридорах? Не похожи они на влюбленных. Если это дружба, почему она смотрит на Женьку влюбленными глазами, ловит каждое слово? Почему он полностью настроен на Дашу, не сводит с нее глаз и расцветает от каждой улыбки?

Чтобы рассмешить Дашу, Женька использует не только лексические возможности, но и пантомимические. Он бежит по улице впереди нее, разваливается на скамейках и, примостившись у каждой встречной урны, изображает котов, придавая кошачьей морде разные выражения. Даша стонет: «Не смеши меня, я сейчас описаюсь!» Вдруг она перестает смеяться и сердито говорит Женьке: «Пошли быстрее домой, я, кажется, немножко описалась!» Мумзели – особенные люди. На всем свете их только двое. Каждый имеет право стать Мумзелем, но никто на свете не может им быть. Даша не борется за первенство: Женька – конечно, Мумзель номер один, а она – Мумзель номер два.

Мумзели совершенно бесполые существа. Телесный контакт у них лишен даже тени сексуальности. Если они два дня не видятся, то при встрече обнимаются, Даша гладит своего Мумзеля по плечу, а он хлопает ее по спине, как мальчишку. Но обычно Даша избегает его касаться. Щуплый женственный Женька физически ей неприятен.

Женька с Дашей не только смеются. С утра до вечера они разговаривают, желая владеть друг другом ежеминутно. Как влюбленным, им важны все подробности проведенных по отдельности минут.

– Ты что делала, Дашка? Обедала? – звонит он. – А что ты ела? Пельмени? Сколько штук?

Женькин отец, Владислав Сергеевич Кротов, – большой начальник. Женька говорит о нем – «номенклатура». Когда Даша сказала Папе, кто Женькин отец, Папа сморщился и спросил осторожно:

– А он на человека-то похож?

– Похож, даже очень похож, он очень милый! – быстро и убедительно бормочет Даша. Ей хочется, чтобы родители полюбили Женьку и признали его важность в Дашиной жизни.

– Даша, а почему твой Женька учится в холодилке, а не в каком-нибудь престижном месте, например, на филфаке? – интересуется Папа.

– Его отец закончил наш институт, – рассказывает Даша. – Он считает, что мальчику надо получить техническое образование. Он сам работал инженером, а из инженера все больше становился начальником, только я не знаю подробностей его карьеры. Если тебе интересно, я спрошу у Женьки.

– Не интересно, я вполне представляю себе ход его карьеры, – отвечает Папа. – Женька твой неглупый и остроумный, но неужели он тебе нравится?

– Папа, – смущенно прерывает его Даша. – Я с ним только дружу!

Пост в исполкоме позволяет Владиславу Сергеевичу иметь государственную «Волгу» с водителем, который возит его на работу, ездит по поручениям Женькиной мамы и ждет, пока они сидят в гостях. Женьку, а вместе с ним и Дашу, он тоже возит иногда, например, в гости к Женькиному другу на дачу в Зеленогорск. Или забирает их поздно вечером от сокурсницы из Веселого поселка.

Существует, оказывается, великое множество благ, о которых Даша, профессорская дочка, и не подозревала. Копченая колбаса, Дашина страсть, икра, к которой она равнодушна, яркие загадочные баночки – все это привозит из распределителя водитель. Женька стесняется и водителя, и еды, отличной от той, которой Даша кормит его у себя дома.

– Женька, ты напрасно комплексуешь, дальше вкусной колбасы моя зависть не распространяется, – важно говорит Даша. – Я никогда не думаю о статусных вещах.

– О чем, Мумзель, ты так важно вещаешь? – подчеркнуто уважительно спрашивает Женька и слегка кланяется. – Я весь внимание.

– Есть люди, для которых важны статусные вещи – положение человека, квартира, одежда… Для меня это не так.

Женька, изображая удивление, прерывает Дашу: – Оказывается, мой Мумз – образец чистоты и святости! Кое-кто, а именно один мой знакомый интеллектуальный ноль, гордится своим папой-профессором, собственной повышенной интеллигентностью, горбатым носом, большой квартирой на Садовой, джинсами «Levis», а также кружевными трусами, которые удалось отбить у лучшей подруги!

Секунду подумав, Даша высовывает язык, что означает отсутствие аргументов и полное согласие со своим Мумзелем.

– Я наполовину еврейка, – гордо сообщает Женьке Даша.

– Твой Мумзель – гомологично. Моя мама тоже наполовину еврейка, как и ты.

Даша удивленно изучает Женькино лицо с идеально прямым носом и светлыми глазами и неуверенно шутит:

– Да, теперь я вижу, у тебя совершенно… семитские зубы.

– Я – еврей, настоящий еврей по матери! Дашка, мы тихонечко гордимся еврейской кровью про себя, а записаны русскими. Я часто думаю, что это нечестно.

– Разумный компромисс, – пожимает плечами Даша. – Тебе легко рассуждать, ты на еврея не похож и тебя жидовкой не дразнили.

– Мумз, странно было бы назвать меня жидовкой, я, по-моему, мальчик!

– Не важно, бьют не по паспорту, а по морде, поэтому я истинный еврей, а ты русский.

Поздним ноябрьским вечером звонит Марина.

– Дашка, пойдем погуляем, я звоню из автомата напротив, – напряженным голосом зовет она.

– Уже почти одиннадцать, и дождь проливной… Приходи лучше ночевать, – предлагает Даша.

– Быстро выходи! – командует Марина, и через минуту девочки уже жмутся друг к другу в подворотне, боясь высунуться под дождь на Садовую.

Марина рассказывает, держа сигарету дрожащей рукой.

Юля, работая в Институте акушерства и гинекологии Отта, вынимает из теток, приходящих к ней на прием, только дефицитные вещи и связи, а по-настоящему на жизнь себе и Марине зарабатывает абортами. Аборты делают обычно под местной анестезией, это почти по живому. У Юли есть свой анестезиолог. Наркоз хороший, приятный. Женщина посмотрела сон, проснулась с ледяной грелкой на животе в чистой палате не на двадцать человек, а на пять… Что плохого делает Юля? Поток желающих сделать аборт под общим наркозом никогда не иссякает. Такая услуга стоит пятьдесят рублей, треть Юлиной официальной зарплаты.

– Конечно, – кивает Даша, – она не делает ничего плохого.

Произошла ужасная неприятность. У одной женщины после аборта случился сепсис. Юля не виновата, что она умерла, а теперь родственники хотят подать в суд.

– А что говорит Юля? – спрашивает Даша, уверенная, что она в состоянии справиться с любыми родственниками.

– Юля считает, что в суде доказать ничего невозможно, к тому же главный врач не допустит такого скандала, это же пятно на весь институт!

– Тогда все не так страшно, правда? Слушай, Маринка, а сколько лет было этой женщине… ну, которая умерла?

– Двадцать, но дело не в этом! – отмахивается Марина. – Юля говорит, что мы будем голодать. Из клиники ей придется уйти, это уже точно, а в женской консультации работать невыгодно… Она сказала, что на кусок хлеба она всегда заработает, а вот котлету уже не положишь!

Даша ни разу не видела Марину плачущей. Жалко ее. И Юлю жалко.

Дома Даша рассказывает Папе о Юлиных неприятностях, но Папа почему-то Юлю не жалеет, а только брезгливо кривит губы: «Твоя Юля…»

– Что же, по-твоему, всем этим женщинам лучше делать операции без наркоза?! – скандально повышает голос Даша.

– Конечно, с наркозом лучше, чем без, кто спорит… Противно, все это противно, неужели ты не понимаешь, Даша!

Но Даша не собирается понимать, и тогда Папа говорит:

– У твоей тетки Берты тоже только что были неприятности на работе.

Берта недавно получила звание заслуженного врача, какие у нее могут быть неприятности? Даша немедленно обижается:

– Вы мне не говорили! Никогда ничего не рассказываете, все скрываете, будто я еще лежу в пеленках и пускаю пузыри!

Одной из пациенток, которую Берта много лет лечила от бесплодия, удалось наконец забеременеть и родить. К сожалению, ребенок оказался нежизнеспособным и умер на второй день. Одновременно в отделении находилась пятнадцатилетняя девчонка, привезенная матерью, Бертиной институтской подругой, из дальнего уральского городка, чтобы родить вдали от дома и оставить ребенка в роддоме. У потерявшей ребенка бедняги шансов родить еще раз никаких, а усыновить ребенка так, чтобы он никогда не узнал об усыновлении, в их маленьком городке невозможно… Берта пожалела несчастную сорокалетнюю тетку, решилась и перевесила новорожденному номерок безо всяких оформлений. Просто отдала ребенка, понимаешь?

– Молодец! – восхищенно сказала Даша.

– Допустим, хотя я не уверен, что человек вправе брать на себя такую ответственность. Соблюдая человеческие законы, мы находимся ближе всего к соответствию нравственным правилам, хотя людям, даже умным, часто кажется иначе. Ну хорошо, а если бы она взяла за это деньги? Ты совсем иначе оценишь этот поступок, хотя Бертины мотивы остались бы прежними…

– А почему ты сказал, что у нее были неприятности?

– За всем этим последовала анонимка, комиссия и оргвыводы. От исключения из партии и снятия с работы Берту спасло только недавно полученное звание. Ну ладно, твою тетку по-человечески осудить трудно, но мотив Юлиных действий – только деньги, так что не надо путать Божий дар с яичницей и считать ее благодетелем человечества.

Даша почему-то вспомнила, как Юля как-то пришла с работы и, не стесняясь ее, легла на финский бархатный диван прямо в сапогах. Диван она купила только на прошлой неделе и нервно подергивала головой, когда девчонки на него садились. А тут сама улеглась прямо в сапогах, устала очень. Ноги подогнула под себя и лежит тихонечко, а с сапог на зеленый бархат грязь стекает.

– Мне все равно Юлю жалко! – Даша упрямо качает головой.

Папа гладит Дашу по голове и неожиданно ласково заканчивает разговор: – Умница, Даша, правильно! Своих надо жалеть! Все, мне пора работать!

* * *

Первый курс проходил в бесконечном угаре вечеринок, десятках встреч, вихре моментально возникающих дружб и знакомств. Новые знакомые вечером казались замечательно остроумными, а на следующий день становилось очевидно, что ни с кем из них не встретишься больше никогда. Даша с Алкой ходили в Маринины компании, Марина с Алкой – в Дашины… У Алки завелись в институте подружки, у подружек были свои друзья и подружки… Получалось, что девочки бесконечно кочевали по каким-то вечеринкам.

Марина всегда веселилась и дружила со всеми гостями одновременно, Алка сидела тихонечко и всем улыбалась, а Даша присматривалась, изучала. У девчонок на троих было два любимых свитера, один зеленый, тонкой шерсти, а другой полосатый, полоска белая, полоска желтая. Оба формально принадлежали Даше, а носили их втроем, причем сама Даша пользовалась ими безо всяких льгот. Иногда менялись прямо в гостях. Алка подходила к ней и говорила: «Нечестно, ты зеленый свитер уже два раза надевала, отдавай!» Тогда они шли в ванную и, помогая друг другу, быстро переодевались.

Марина отлично училась на своем филфаке, Алка сдала зимнюю сессию на четверки, а Даша все еще толком не поняла, что учится в техническом институте. С начерталкой помог Папа, она даже спичечный коробок в трех проекциях не могла изобразить. Остальные предметы были не сложнее школьных математики и физики и не требовали особенного внимания, тем более что лекции они с Женькой посещали, и, непрерывно хихикая, Даша успевала все записать.

Все записанное своей рукой она могла оттарабанить на экзаменах с закрытыми глазами, зачастую не понимая, что за техническими терминами находятся реальные процессы. Только однажды Даша немного погрустила, выяснив, что Марина учит дополнительно французский и пишет курсовик на тему «Наполеон в творчестве Стендаля», в то время как сама она имеет возможность заняться волнующей темой «Массообмен в системе „твердое тело – газ“ при пониженных температурах». Но грусть эта была мимолетна.

К концу первого курса незаметно сложилась постоянная компания, состоявшая из учившихся в разных институтах мальчиков и девочек. ЛИСИ, все три медицинских, политех… Университетских студентов не было ни одного, ведь в универе евреи и половинки не учились. По странному стечению обстоятельств, а не согласно Дашиному выбору, все они почему-то оказались немного евреями.

Мальчики и девочки, плотно сбившиеся в один еврейский ком, почти никогда специально не обсуждали и даже не упоминали о национальных проблемах. Единственной официально принятой в компании идеей была оппозиция советской власти и любому официозу. Не как диссидентство, а просто как фига в кармане, которая полагается всякому приличному человеку.

Однажды с восемнадцатилетней серьезностью они чуть не подрались, обсуждая теоретический вопрос: смог бы кто-то из них выдать своего отца властям, зная, что он совершил подлость, ну, например, был в войну полицаем.

– Ни за что, выдать еще хуже, чем быть полицаем! – кричит Даша.

– Обязательно выдала бы, чтобы восстановить справедливость, каждый должен получить по заслугам! – яростно блестя глазами, убеждает Маринка. Марине Дашина компания понравилась, и она понравилась ребятам. – На щит тебя, Маринка, ты новый Павлик Морозов! – Женька, как всегда, смеется.

– Хорошо, Бог с ними, с полицаями! Это абстрактный спор, ну а если твой отец… – вкрадчиво говорит Марина, ни к кому не обращаясь, – если твой отец – член партии, значит, он поддерживает эту идеологию, тогда что, ты сможешь его уважать?

У Женьки очень тонкая нежная кожа, ему не скрыть вспыхнувший румянец. Лучше сделать вид, что у него образовались срочные дела в другой комнате, и вернуться попозже. Даша молчит, она боится прилюдно спорить с Мариной, но про себя думает: «Да, я буду уважать моего отца – члена партии, а что же мне еще делать, если он мой отец?»

Алка не подходила этой компании, чувствовала себя в ней неуютно и постепенно, не обижаясь, стала бывать вместе с Дашей реже и реже.

– Мне неудобно, что я ее немножко бросила. Она мне как родственница, – говорила Даша Женьке.

– Ну и что, нельзя же всегда и всюду таскать за собой, к примеру, внучатую племянницу! – отвечал он.

– А как ты думаешь, почему мы все нашли друг друга? Я не выбирала друзей по национальному признаку, честное слово.

– Ты глупое носатое чудовище! Существуют понятия, незнакомые твоему жалкому уму, если его, конечно, можно так назвать. Это менталитет, воспитание, определенного рода чувство юмора…

– О да, все это относится к тебе, номенклатурный сыночек! Особенно воспитание!

– Меня же мама воспитывала, а ее – бабушка, – обиженно произносит Женька.

– Прости, Мумз, я не права! Ты настоящий Голда Мейер!

– Дура, Голда Мейер – женщина!

* * *

Летом приехала Берта. Праздновать сразу два события: сорокалетие родителей, и еще – ура, ура, даже не верится! – Папа купил машину!

– Знаешь, как они бедно жили, когда ты маленькая была! Помочь некому, Папа – аспирант, стипендия и Сонина крошечная зарплата. Она тебя с месяца в ясли за три трамвайных остановки носила. Надо было дачу летом снимать, так Соня колечко продала, у нее только эта память от мамы и была.

Сонино детство было для Даши тайной, которую необходимо раскрыть. Ужасно хотелось узнать, какой Соня была девочкой, считала ли себя хорошенькой или, как Даша, мучилась сознанием собственной некрасивости, всегда ли девочки хотели с ней дружить и какой мальчик ей понравился впервые. Соня рассказывала мало и неохотно, а чаще кривила губы, уходила глазами куда-то далеко и говорила, что у нее как раз сейчас очень много дел. Даше удавалось расспросить только Берту, Сонину старшую сестру. Берту Даша обожала, ее редкие приезды в Ленинград из маленького северного городка были самыми чудными праздниками, лучше даже Нового года.

– Бебочка, расскажи про маленькую Соню!

– Соня младше меня на десять лет, наша мама умерла, и у нас была мачеха… я ей была как мама… – отвечала Берта и, помолчав, продолжала: – Соня все детство провела, ни на минуту не отрываясь от чтения. Приходила после школы, обедала с книгой, отставляла тарелку и читала до вечера.

Сонина мачеха, полная черноволосая Фаина с ярко накрашенными даже дома губами, никогда ее не ругала, разрешала хозяйством не заниматься, даже посуду мыть не заставляла. Она приходила вечером домой и спрашивала:

– Софья, ты ела?.. А, да, вот же тарелка…

– Да, тетя Феня, спасибо, – поднимала Соня туманный взор и опять утыкалась в книгу.

Даша, страстно пугаясь слова «мачеха», желала знать подробности:

– А эта тетя Феня, она маму не обижала? Не заставляла ее все делать, не придиралась?

– Я закончила медицинский институт и сразу уехала из Ленинграда в Сибирь, в этом маленьком городке я была единственным гинекологом, – чуть виновато говорила Берта. – А Соня осталась дома. Папа Соню любил и жалел… Папа был заведующий обувным магазином, а у Сони была одна пара туфель. Он не виноват, он же мужчина, а Соня никогда ничего не просила… Дашенька, с мамой лучше, чем с мачехой, даже самой доброй…

– А почему, как ты думаешь, мама никогда про свое детство и вообще про свою жизнь ничего не рассказывает, совсем даже не упоминает? – продолжала выспрашивать Даша. – Ничегошеньки не говорит, как будто она народилась сразу в нашей семье вместе со мной и Папой.

Берта пожала плечами.

– Девочка, я думаю, если у Сони было несчастливое детство и она не любит об этом говорить, то зачем нам с тобой делать ей больно, ты же умница… – мягко произнесла она.

Даша стеснялась Соню, как стесняются самых близких людей, предпочитая откровенничать с теми, кто подальше. С Бертой она могла обсуждать самую невозможную тему, задать любой, хоть и самый стыдный вопрос. Однажды Даше повезло: из маленького северного городка Берту направили в Ленинград на курсы повышения ее гинекологической квалификации, и она целый месяц пробыла у них. Когда Берта уезжала к себе на Север, с Дашей случилась истерика, она рыдала так, что немного обиженная в душе Соня попросила мужа проводить Берту, а сама осталась дома с зареванной, икающей от слез Дашей. Она быстро поцеловала Берту в прихожей и махнула рукой:

– Уходи скорей, не расстраивай ребенка!

С одной стороны, Соне было приятно, что Даша так любит ее сестру, которая ей, Соне, и сестра, и мать, и все возможные родственники. Только совсем чуть-чуть тлела обида. Ей хотелось быть для Даши… чем?.. ну, вообще-то всем… С другой стороны, Бертина дочь Ривка, смешная грудастая толстушка, так нежно называла Соню «Софочка, маленькая фифочка» и тоже все ей, Соне, рассказывала, а с Бертой никогда не откровенничала… Тогда хорошо, пусть!

…Сорок лет Папе и сорок лет Соне. Они родились в один день. Гостей очень много, только Папиных аспирантов за все годы набралось человек пятнадцать. Дома весело, бывшие аспиранты из Ташкента варят плов, уважительно обращаясь к Папе «профессор». Многие друзья учились с родителями в институте, они тоже давно называют Папу «профессор», но это звучит насмешливо, как будто сейчас добавят «профессор кислых щей» и дернут за ухо.

Толстая Ада дружит с Соней всю жизнь. Соня привела к ней показать Папу сразу же, как у них наметился роман. Желая понравиться Аде, Папа принес три килограмма конфет «Пиковая дама», и она на спор съела все три килограмма разом. А что ей, Аде, она без труда могла Папу поднять и поносить на руках, такой он был в двадцать лет худенький, хоть и надел тогда пиджак с подбитыми ватой плечами. «Хотел показаться посолидней, а как пиджак снял… о Боже, просто цыпленок!» – вздыхает необъятная Ада.

– Эх ты, профессор… – тянет Ада и нежно тычет его кулаком в грудь. Несильно, но Папа пошатывается.

– А вы знаете, чья заслуга в том, что сейчас мы видим перед собой гордость советской науки, а не опустившегося картежника? – поднимается с бокалом в руке Папин институтский друг.

Эта семейная легенда Даше знакома. Институтский друг собирается говорить о Соне, Соне-отличнице, золотая медаль во французской школе на Владимирском, красный диплом в институте.

Серьезная отличница Соня спасла Дашиного отца для науки. Папе, отличному преферансисту, угрожало отчисление с третьего курса за несданную зимнюю сессию. Всю осень будущий молодой доктор наук писал пулю в институтской общаге на Яковлевском, и, между прочим, уверял Папа, ему почти всегда шла карта. Злокозненная картежная жизнь уже почти совсем засосала его, как вдруг явилась прекрасная Соня. Раз – и юный будущий Дашин Папа уже сидит не в общаге, а на лекции по сопромату, в сотый раз выводя карандашом на обложке тетради: «Соня, Соня Гохгелеринт, Соня, Соня…» Два – и Папа заглянул в лекции, сдал долги и забыл про свою карточную компанию, из которой, кстати, никто не пропал, не сгинул в картежном чаду… Три – свадьба, и через год Даша родилась. Теперь он играл в преферанс только летом на пляже и только под бдительным оком Сони. «Дети, кричите „ура!“, у вашего папы бура!» – шутил Папа с маленькой кривоногой Дашей в пляжных, вымазанных песком трусиках.

Звучит еще один тост:

– В этом доме никогда не звучало глупое предложение купить дачу, трудно представить, что Соня отложит книгу и будет копаться в земле! В этом доме не покупают ковры и хрусталь, и в серванте, где у порядочных людей хрусталь, посмотрите, у них почему-то стоят книги! Соня! Ты наконец купила себе сервиз «Мадонна»? Без этого сервиза я не могу тебя уважать, Соня! И скажите наконец, зачем вам столько книг?! Ладно уж, мы любим вас такими, без золота и ковров, окруженных прекрасными друзьями… За вас, ребята, дорогие наши!

У родителей такие прекрасные друзья! Даше нравится, что они, хоть и взрослые, даже уже немного пожилые, смеются, рассказывают анекдоты, танцуют, песни поют смешные про санитарку Тамарку, про желтый чемоданчик. А Соня с Адой вдвоем спрятались на минутку в Дашиной комнате и смеются так, что у них текут слезы и Соня начинает икать. Как Даша, когда ее Женька смешит. Видимо, икать от смеха у них семейное.

– Сонька, ты можешь себе представить, что здесь когда-нибудь будут наши внуки бегать? А мы будем так же хохотать? – Сорокалетие ближайших друзей настроило несентиментальную Аду на лирический лад.

Соня думает сейчас о другом, а Сонино другое – это всегда Даша.

– Даша от нас отдалилась, приходит из института, ест с книгой и убегает до вечера.

– А, кстати, – спрашивает Ада уже обычным своим командным тоном. – Что у нее с этим мальчиком, сынком большого начальника? Я сильно сомневаюсь, что нам это надо!

– Дашка, в воскресенье мы едем к нам на дачу! – командует Женька.

– С какой целью? Мы будем коротать время с твоими родителями на веранде вокруг довоенной газовой плиты? Где ваша дача? – Цели неопределенные, а дача в Токсове, это поселок такой, его в честь меня назвали! Там будет куча козлов (типа тебя), козлищ (вроде тебя) и, наоборот, милых, образованных (как я) людей.

Дача огромная, кирпичная, и ни одной старой, отслужившей свой срок в городе вещи там нет. Женькиного отца Владислава Сергеевича можно легко изобразить в стиле «точка, точка, запятая». Узкая полоска губ, некрупный нос направлен на Дашу, маленькие глаза на почти круглом лице смотрят, как будто пробу снимают. Полный, одышливый, он стоит в своем парнике в темном костюме и галстуке и нежно гладит каждый огурчик.

– Зачем вам такие огромные парники? – шепчет Даша.

Ей кажется, что дача сама по себе неинтеллигентное дельце, а уж парники… просто стыд!

– Дачу солдаты строили, они и парники возвели. Извини, Мумзель, дети за родителей не отвечают!

Женькина мама, Евгения Леонидовна, не просто похожа на еврейку, она, как говорит Соня, типичная еврейка, с носом еще горбатей Дашиного, выпуклыми глазами и черными кудрявыми волосами. Она бросается Даше навстречу, обнимает ее и неожиданно низким голосом ласково говорит:

– Ты Дашка, я все про тебя знаю, мне Женька рассказывал.

Женька стоит красный, почему-то совсем не шутит, смотрит на маму нежно, не скрываясь. Даша и вообразить не могла, что у них такие нежные отношения.

– Откуда ты у своей мамы такой светленький? – тихо спрашивает Даша, когда Евгения Леонидовна отходит к мужу.

– Я вылитый отец в молодости, покажу тебе потом старые фотографии.

Со своим мужем-начальником Евгения Леонидовна разговаривает очень почтительно, а он к ней подчеркнуто внимателен и нежен. Даша понимает: Евгения Леонидовна здесь единолично главная, но она умная и ни за что этого не покажет, будет всячески подыгрывать мужу, он – хозяин в доме.

Здесь сегодня гости. Полные мужчины в костюмах и белых рубашках и женщины, почти все крупные, с пышными прическами, произносят тосты. За очередностью Евгения Леонидовна наклоняется к Даше и тихо спрашивает:

– А твой папа водочку пьет?

Даша теряется, не знает, как ответить. Сказать, что пьет, получится, что Папа – алкоголик, сказать правду, не пьет, можно обидеть, получится, что Дашин Папа – трезвенник, а вот хозяин, Владислав Сергеевич, выпивает. Можно сказать, что пьет по праздникам, но это глупо, для Папы выпить – это вовсе не праздник…

Встает очередной лысый дяденька в костюме, с рюмкой в руке.

– Уважаемые хозяева, уважаемая Евгения Леонидовна, глубокоуважаемый Владислав Сергеевич! Для меня большая честь сидеть с вами за этим столом! Разрешите мне, в эту торжественную для меня минуту, выразить мое глубочайшее уважение к вам, уважаемый Владислав Сергеевич…

Даша запуталась, поплыла и поймала только конец тоста. Дяденька выскочил из «уважаемых» и говорит какие-то странные слова:

– Тостуемый и тостующий пьют до дна!

«А вдруг меня тост говорить заставят?! – в ужасе думает она. – Может, как в детстве, сползти на попе под стол и прошмыгнуть между чужими ногами? Если я тихонько проползу, вагоноуважаемый глубокоуважатый не заметит».

– Пойдем, Мумзельсон, – шепчет Женька.

Даша тихонечко выползает из-за стола, ловя неодобрительный взгляд начальника праздника Владислава Сергеевича.

Пока застолье продолжается, они сидят под одним пледом на дальней маленькой веранде и слушают Галича.

– Если кто-нибудь войдет, мы сразу выключаем, – предупреждает Женька.

Даша давно любит песни Галича, но своих записей у нее нет.

– Женька, – смеется она. – Получается, что антисоветский Галич – такой же дефицит, как копченая колбаса, недоступные гостиницы, дешевые путевки… Твои родители когда-нибудь с тобой на антисоветские темы разговаривали?

– С ума сошла, отец же номенклатура, а мама… она никогда ему не возражает. Она у меня очень умная, все понимает, мы с ней обо всем разговариваем класса с восьмого. А отец искренно верит в коммунизм и так далее. А твои?

Даша задумалась.

– Прямо – нет, никогда. Я несколько раз задавала такие вопросы, Папа больше глазами отвечает, чем словами… Я думаю, они еще больше, чем твои, боятся, особенно Соня.

– Они по-разному боятся, Мумзель. Например, я Галича слушаю или Зиновьева читаю, они боятся, что кто-нибудь узнает и у отца будут неприятности. А твои все понимают и боятся по-настоящему – за работу, за тебя, мой Мумзель… за свою свободу даже…

Наконец гости разъехались, некоторые уехали на своих машинах, лысый дядька, запутавшийся в тосте, ушел на электричку, а за несколькими парами приехали черные «Волги», как у хозяина дачи. Евгения Леонидовна зашла на террасу, услышала Галича и, легко прикоснувшись к Женьке, сказала:

– Женечка, всему есть свое место и время, – и позвала их пить чай на большую веранду.

Владислав Сергеевич, настроенный очень благодушно, расспрашивал Дашу о родителях, выпил еще пару рюмок коньяку и произнес:

– Ты, Дашка, мне нравишься! Ты на Евгению Леонидовну в молодости похожа, она тоже такая скромная была. – Мечтательно помолчав, он продолжал: – Хорошо, что вы с Женькой дружите, только вот одно неправильно: у вас все друзья – евреи… А кто с евреями дружит, даже если сам русский, никогда карьеру не сделает!

От неожиданности Даша выпалила:

– Но ведь у вас самого жена… ведь Евгения Леонидовна, она еврейка!

Владислав Сергеевич надулся и весомо произнес:

– Она по паспорту русская, кроме тех, кому положено, никто не знает, что в ней есть еврейская кровь! – Он угрожающе посмотрел на Женьку.

– Но она похожа, очень похожа на еврейку! – Даша необычно для себя осмелела.

– Ничуть. То есть нисколько. Не похожа. Никто не знает, – отрубил Владислав Сергеевич и удовлетворенно посмотрел на свою жену.

Даша с надеждой на поддержку взглянула на Евгению Леонидовну, но та, клюнув горбатым носом, согласно кивнула мужу курчавой головой. Как только Владислав Сергеевич перевел взгляд с Евгении Леонидовны на свою рюмку коньяка, она пожала плечами и улыбнулась Даше заговорщицкой улыбкой. Этой улыбкой она выразила то, что ни за что не выразила бы словами, – Владислав Сергеевич, конечно же, говорил очевидные глупости, но она не чувствовала неловкости перед первой встречной Женькиной подружкой и гордилась собой, легко управляющей мужем-начальником.

Подруги. Начало 80-х

– Девочки, где будем встречать Новый год?

Марина, поджав под себя ноги, сидит в кресле, в руке у нее пятая за последний час сигарета.

– Маринка, отрасти бороду! – предлагает ей Алка, лежащая с Дашей на диване под одним одеялом. – Ты не выпускаешь изо рта сигарету, как капитан дальнего плавания трубку! Зачем ты так много куришь?

На Алкиной груди стоит пепельница, они с Дашей тоже курят, только они одну сигарету, а Маринка пять.

– Чем больше я курю, тем меньше я толстею, – заявляет Маринка и тут же цитирует свою любимую книгу. – Кстати, Дашка, не найдется ли у тебя сгущенки или меда?

– Застрянешь в дверях, и придется мне вешать полотенца на твои задние лапы! – машинально отвечает цитатой Даша.

Входит Соня.

– Девочки, вы хотите есть? А ты, Марина?

У подруг хорошая реакция, Марина прячет окурок за спину, а Даша с Алкой моментально суют пепельницу под одеяло.

– Вы что, курили, девчонки? – спрашивает Соня. – Кажется, пахнет…

– Нет-нет. – Алка и Даша смотрят на Соню честными глазами.

Из-под одеяла, как назло, плывет дымок. Маринка, делая вид, будто почесывает голову, машет рукой, разгоняя клубы дыма. Недовольная Соня уходит от них, укоризненно вздыхая.

– Фу, какая глупость! Мы уже на третьем курсе, нам, между прочим, по двадцать лет, ты, Дашка, могла бы уже командовать полком, а все боишься курить при родителях! – выковыривая окурок из кресла, возмущается Марина.

– Тебе хорошо, ты с Юлей с первого курса вместе куришь, и вообще она тебе как подружка, – отвечает Даша.

– Да, подружка… – грустно кивает Марина.

Юля начала работать в консультации на второй день после увольнения из клиники Отта. Первые полгода она ходила понурая, срывалась на Марине и требовала у бывшего мужа увеличения алиментов. Маринкин отец отвечал, что к перипетиям Юлиной карьеры отношения не имеет. Не надо было ей ставить абортацию на поток, потому что в потоке обязательно когда-нибудь произойдет сбой. Он также отметил, что его новая жена, медсестра, всегда безупречно делала уколы за свои маленькие, но честные деньги.

С тех пор как дочери исполнилось восемнадцать, Юля не получила от него ни копейки и уже необязательные по закону алименты прямым ходом попадали в Маринины руки. Отец справедливо хотел иметь за свои деньги у себя дома дочь, а не выслушивать претензии при передаче денег бывшей жене. Раньше он подлавливал Марину на улице, торопливо спрашивал, как дела, и, услышав угрюмое «нормально», неловко кивал и уходил. Марина смотрела ему вслед, и ей казалось, что он горбится и неловко машет руками. Теперь она регулярно появлялась в его доме и, отсиживая протокольные полчаса, вынуждена была делиться с отцом сведениями о своей жизни. Он робко пытался если не подружить старшую дочь со своей женой, то хотя бы поближе познакомить.

Маринке эти обязательные ежемесячные визиты были неприятны. Медсестра, которую она называла «мышь белая», ужасно подло вела себя в собственном доме – как хозяйка! Но ведь это дом ее отца, а значит, и Маринин, при чем же здесь мышь белая?

Девочку, тихую белобрысую школьницу, Маринка сестрой не считала и за все посещения ни разу к ней не обратилась. Даша с Алкой даже не знали ее имени, называли ее, повторяя за Мариной, «дочь медсестры». Но как иначе Маринка могла получить свои восемьдесят рублей?

Восемьдесят рублей от отца плюс повышенная стипендия пятьдесят, получалось, что Маринка каждый месяц держала в руках среднюю зарплату инженера или врача и могла тратить ее как хотела, а хотела она всегда только тряпок.

Юля за два года на новом месте оправилась, завела новую клиентуру, за деньги лечила случайно подцепивших какую-нибудь несложную венерическую болезнь. Иногда немного педалировала ситуацию и лечила, на всякий случай, чуть подольше, чем следовало. Но вся ее деятельность на собственный карман происходила от случая к случаю, и она была убеждена, что годы процветания остались позади. Чей-то чужой муж теперь приходил к ней все реже и реже, что, конечно, никак не связано было с ее новым материальным положением – смешно представить, что Юля кому-нибудь что-нибудь дает, – просто это были не лучшие для нее годы…

С дочерью Юля теперь всегда находилась в отношениях – иногда в любовных, но чаще в сопернических. Дело было в том, что она Марину кормила, и та считала это совершенно естественным положением вещей, ведь она же дочь, а Юля – мать! Юля же имела по этому поводу другое мнение, которое она регулярно доводила до Марининого сведения, – она мать, а Марина дочь! Поэтому они должны жить на общие деньги, которые складываются из Юлиных и Марининых, то есть стипендии и, как она выражалась, «отцовских подачек».

– Ты купила себе кожаный пиджак! На что, скажи, пожалуйста? Ах, скопила папашины деньги! А тебе не приходит в голову, что я тебя кормлю? Поройся в моем шкафу, ты не найдешь там ни одной такой дорогой вещи! Я все трачу на хозяйство, а ты, взрослая девица, даже тортик к чаю не принесешь!

Подобные сцены с различными вариациями повторялись при каждой новой покупке, то есть часто или очень часто.

– Мариночка, твоей маме обидно, что ты одеваешься лучше ее, – попробовала Алка как-то пожалеть Юлю.

– Нехорошо, когда в одной семье один человек живет лучше, а другой хуже! – объявила Даша свое мнение.

– Она пересчитывает мои юбки и говорит, что у нее должно быть больше, чем у меня! Не лезьте ко мне! – Марина так угрожающе сузила глаза, что девчонки быстро поняли – лучше не трогать, это их семейная интимность. Потом Даша с Алкой подумали и решили, что дело не только в Маринкиной страсти к одежде. Привыкнув делить с Юлей отца, она теперь делит с ней ее же, Юлину, материнскую любовь. Просто эквивалентом любви она всегда выбирает деньги. Дает деньги – значит, любит, хочет отнять деньги – значит, не любит…

– Девочки, а Юля говорит, что на третьем курсе уже пора выходить замуж, потому что не успеешь оглянуться, как закончишь универ и попадешь в какой-нибудь женский коллектив. Где тогда знакомиться с приличным мужиком? В «Интуристе», например, одни тетки работают… так и не заметишь, как останешься старой девой!

Судя по печальной гримасе при упоминании Юли, они находились сейчас не в лучшем периоде отношений, но расспрашивать девочки не решились.

Марина снова улыбается.

– Эй, Дашка, Алка! Хотите, зайду сейчас к Дашкиному папе в кабинет и попрошу у него закурить?

– С ума сошла…

Маринка решительно направляется в кабинет, и через минуту они слышат крик:

– Что ты сказала?! Вон!!!

– Дикий человек твой отец! – на лету кричит Марина, вбегая в Дашину комнату.

Перед уходом она говорит Даше:

– Я буду продавать свое кожаное пальто, тебе первой предлагаю!

Маринино пальто – приталенное, воротник и планка, как на рубашке, несколько карманов, пояс, все вместе – Дашина мечта.

– Сколько ты хочешь? – дрожащим голосом спрашивает та.

– Тебе триста пятьдесят.

* * *

Новый год решили встречать на даче Маринкиного отца в Репине. Он даже не мог вспомнить, когда Марина его о чем-нибудь просила, поэтому согласился беспрекословно и даже радостно. Оговорил только, что приедет первого вечером с женой и дочкой, у «дочери медсестры» начались зимние каникулы.

– Девчонки, – радостно говорит Марина. – Оказывается, это он должен меня спрашивать: «Можно мне, дорогая Мариночка, поехать на твою дачу с моей жалкой медсестрой? Она будет сидеть тихо, как мышь, потому что она и есть мышь! Жирная белая мышь!» – кривляется Марина.

– Не увлекайся, скажи лучше, почему вдруг дача стала твоей?

– Вы помните, сколько лет Юля папашу донимала, чтобы он дачу на меня записал, потому что мой дед-академик перед смертью сказал, что дача Мариночке? Так вот, Юля так отца доняла, что он ей показал завещание, где черным по белому – дача единственной любимейшей внучке, то есть мне! Как повезло, что дед еще до их развода умер… О, черт, что я несу! Я не имела в виду… В общем, понятно… Вы представляете себе, сколько стоит огромная дача с участком в тридцать соток в таком месте?!

Марина молчит, прикрыв глаза от счастья.

– Дача большая, мы можем позвать много народу… Дашка, а Женьку ты с собой берешь? – небрежно произносит она.

– Да, ты же знаешь, мой Мумзель всегда со мной! А зачем тебе Женька? Я не замечала, что он тебе нравится. – Он из хорошей семьи… Интересно, а я ему нравлюсь? Дашка, узнай!

– А я и так знаю; он говорит, что Алка глупышка, а ты – тайная брюнетка, потому что роскошная длинноногая блондинка не может быть такой умной!

– Возможно, он скоро убедится, что я настоящая блондинка! – Маринка смотрит на Дашу Юлиным цепким взглядом и невинно улыбается.

Перед Новым годом Даша учинила дома скандал. Папа мирно ужинал на кухне, одновременно поглощая яичницу и чей-то автореферат. Даша села напротив, вздохнула и, пытаясь совладать с нервной дрожью в голосе, решительно сказала:

– Пальто. Хочу Маринино пальто. Купи, пожалуйста. Ну, пожалуйста, только мне продают очень дешево! Кожаное!

– Сколько? – спросил Папа, не поднимая глаз от автореферата.

– Очень дешево! Мне повезло! – Она прихватила Папу через стол за рукав пиджака, проникновенно глядя ему в глаза. – Для такого пальто… Триста пятьдесят! Рублей…

Удивленно посмотрев на Дашу, Папа молча продолжил чтение. Очевидно, он посчитал ее слова неудачной шуткой, ведь триста пятьдесят рублей – это очень большая зарплата…

Даша заплакала с подвыванием.

– Надо скорее… Маринка его продаст, его все хотят!..

Всегда спокойный, живущий в тихом согласии со своими формулами Папа вдруг швырнул тарелку с остатками яичницы на пол и, ни слова не говоря, вышел из кухни. Кажется, такое случилось дома впервые…

– У всех… есть… кожаное пальто… – вслед ему захлебывалась рыданиями Даша, сбрасывая кусочек Папиной яичницы со щеки.

На следующий день пальто было куплено, и встречать Новый год Даша, несмотря на мороз, отправилась в нем. Пальто так удивительно пахло – сладким грибным запахом, чужой жизнью. «Climat», – сказала Марина, а Даша уважительно кивнула.

Пока вся страна под любимый фильм «Ирония судьбы…» крошит салат «оливье», девочки и Женька едут в электричке в Репино. В двух огромных сумках они везут еду. Маринка с Алкой купили все продукты сами, не доверяя бесхозяйственной Даше. На вокзале Даша спросила, сколько им должна, а Женька промолчал, и теперь она мучительно размышляет, удобно ли сказать Женьке, чтобы он купил в магазине на станции хотя бы бутылку вина.

Даша обещала ему, что в этот Новый год каждая из подруг приведет своих друзей и жизнь на даче будет кипеть. Компания собралась странная. Дашины друзья держатся особняком, презрительно посматривая на Алкиных сокурсниц с курсантами военного училища. Томные филфаковские мальчики постоянно переходят на английский, и напряженность в глазах одного из курсантов уже готова выплеснуться дракой. Даша с Женькой не расстаются, ему не нравятся чужие, он непрерывно ловит Дашин взгляд и корчит неприятные рожи. Она, как всегда, полностью у Женьки в руках, он дергает за ниточку, Даша смеется.

– Эй, Мумзель, у меня есть для тебя три подарка!

Даша обрадованно смотрит ему в руки.

– Подарок первый – фига в горшочке. Подарок второй – сто рублей.

– Ты с ума сошел, так много!

– Ты, Мумзель, тоже даришь мне сто рублей.

– Как, у меня столько нет! – Наконец она понимает и смеется. – А третий подарок? Женька подсовывает Даше стихотворение.

– Это тебе и твоему новому пальто. Кстати, оно что-то пахнет яичницей!

На клочке бумаги нацарапано карандашом:

И будет жизнь ключом кипеть,
И добрым гением над нею
Пусть будет суждено лететь
Пальто Марины словно фее.

Для праздника планировались вечерние платья, но в доме ужасно холодно, удалось натопить только одну комнату, и даже в ней лучше находиться в валенках. Стоя на широкой кровати, девочки на одну минуту надевают нарядные платья, зовут гостей полюбоваться, кружатся и снова, в джинсах и свитерах, прыгают с кровати в валенки.

К утру все разбредаются парочками по огромной даче, кого-то тошнит на родительской кровати, кто-то спит в туалете…

Марина долго разговаривает с Женькой на кухне и уходит спать только под утро. Она остается ждать отца, а несколько ее приятельниц, Даша с Женькой и Алка едут в город.

Они молча идут по дороге, но вдруг тишина нарушается злобным матом, и из-за деревьев появляются трое местных парней. Парни хватают за руки ближайшую к ним девушку и валят на землю. Дальше все происходит очень быстро, все бегают вокруг и кричат… Один из парней орет: «Отойдите, суки!» – и размахивает стальной цепью, у другого в руках железный прут… Даша в ужасе зажмуривается. В следующее мгновение она слышит удаляющийся топот и видит вдалеке спины Марининых подруг и Женьку, резво бегущего рядом с ними. Даша в ужасе рвется вперед, к ним, тут же оглядывается назад, опять хочет бежать и натыкается спиной на Алку, совершенно спокойно стоящую на дороге. Бросить Алку невозможно, и она бессмысленно топчется рядом, пока та, крича, бегает вокруг клубка тел на обочине. Наконец Алка останавливает машину, из которой выходят двое взрослых мужчин.

Клубок на дороге мгновенно разматывается, и пока Алка поднимает рыдающую девушку, Даша провожает глазами убегающих парней. Теперь, когда все позади, они кажутся нестрашными подвыпившими подростками.

Вскоре все трое догоняют на станции Женьку и девочек.

В электричке все сидят молча, не смотрят друг на друга. Надувшись и отвернувшись от Женьки к окну, Даша дремлет и просыпается от его злобноватого пинка в бок.

– Дашка, умный человек всегда соразмеряет опасность и свои личные возможности. Что я мог там один против этих животных? – Женька просительно смотрит на Дашу.

– Ты должен был…

– Я этой чужой мне девице ничего не должен, тем более я не должен ей свое здоровье. Нельзя быть такой одномерной…

– А если бы там была я? – не выдержав, спрашивает нахохлившегося Женьку Даша.

– Ну, тебя я бы, конечно, не бросил…

– Значит, Алка глупая? – Даша понижает голос.

– Ну, Алка, конечно, не клиническая идиотка, но и не Спиноза, мыслительные процессы у нее достаточно примитивны…

– Отстань ты со своими процессами, – прерывает его Даша.

«Мне неловко сказать ему, что он бежал с девчонками так, что пятки сверкали, а теперь умничает, – думает она. – Трус, а еще жадина-говядина, всегда свои денежки до копейки считает… Ну и что? – тут же возражает она самой себе. – Если я его люблю, придется принимать его таким, как есть…»

Женька вдруг направляет палец ей в лицо и говорит строго:

– Дашка, ты бы тоже вместе со всеми убежала, ускакала, унеслась, если бы не Алка!

Об этом гордая своим почти что подвигом Даша как-то не подумала.

– Да, ты прав, – признается она, примирившись с ним.

– Ладно, я буду называть эту историю «Нападение в Репино, или Подвиг Мумзеля на дороге», – милостиво добавляет он, расплываясь улыбкой и довольно поглядывая на Дашу.

Дома Соня спросила:

– Ну как встретили?

– Хорошо, – вяло ответила Даша. – Да, Женька подарил мне сто рублей.

– Молодец какой!

– И я ему тоже подарила сто рублей…

– Ты с ума сошла! – Соня тут же сообразила и рассмеялась. Начался новый год.

Алка попрощалась со всеми на Финляндском вокзале и побрела к автобусной остановке. Ехать домой не хотелось, родители, как всегда, поджидали с полным мешком претензий – не позвонила ночью поздравить с Новым годом, не сдала зачет по педагогике…

В гостях, куда Алка отправилась, не заходя домой, она просидела до двенадцати и на темной, без единого фонаря, улице поймала такси. Кто же не знает, что девушкам ночью одним в такси лучше не ездить, но если она еще задержится, родители ее просто убьют!

* * *

Марина не уехала с дачи домой, как собиралась. Она ни за что не осталась бы ночевать в одном доме с медсестрой, но хочешь не хочешь, а после того, как подружки торопливо сбежали в город, надо было хоть немного убрать дом – оставить медсестре загаженную кровать было все-таки слишком… Проклиная Новый год, ненужных ей гостей и отдельно Дашу с Алкой, Маринка мыла полы и так вдруг устала, что еле добрела до своей комнаты и заснула чуть ли не с тряпкой в руке. Сквозь сон она услышала, как приехал отец с семьей, зашел к ней и радостно произнес: «Отлично, пусть Маринка спит, тогда она с нами завтра побудет!»

Даша проснулась от Сониных спокойных, произнесенных обычным голосом слов:

– Даша, вставай, Папа умер.

Сказано было негромко, но Даша мгновенно села в кровати. Она не успела понять смысла фразы и где она находится, но что-то внутри полыхнуло и обожгло страшным жаром. Пока как автомат шла за Соней по длинному извилистому коридору, она почти проснулась, но сознание тормозило и, не желая вернуться окончательно, упрямо остановилось у какой-то черты, как у закрытой двери – не думать, не понимать. Что сказала мама и что вообще означают слова «Папа умер»?

Даша вошла в комнату родителей и пошатнулась. Папа лежал неподвижно, почему-то вокруг лица у него был повязан белый бинт… и он молчал, не говорил ей «привет, Пуська»… ничего. Даша упала на колени рядом с кроватью и закричала:

– Папочка, нет, не надо, Папа, я еще маленькая!

И тут же тихо и сразу безнадежно, как пятилетняя, попросила:

– Ну, пожалуйста.

Врачи уходили, виновато поглядывая на Дашу, скорчившуюся на полу в своей старой пижаме с уточками. Выглядела она со сна лет на пятнадцать, и врачи, глядя на нее, думали: «Вот ребенок остался без отца, и отец-то такой молодой, сорок два года…»

Соня вышла проводить врачей в прихожую, взглянула безумными глазами, тихо сказала «спасибо». Врач помоложе спросил коллегу:

– Укол нужен?

Тот кивнул.

– Какая красивая жена у него, на итальянку похожа, – уже на лестнице заметил молодой врач.

– Да… красивая, – ответил тот, что постарше. – Жалко ее, и девчонку жалко, за полчаса человек умер…

Оставшись одна, Даша вдруг перестала задыхаться от ужаса, а спокойно и размеренно произнесла:

– Папа, прости меня, пожалуйста.

И только после этого заплакала. Сквозь горловой спазм прорывались хриплые, сдавленные рыдания: «Папочка, прости меня, пожалуйста, прости, я больше не буду!»

Сколько Даша ни думала, за что она тогда просила прощения, ей так и не пришло ничего в голову, честное слово, она ведь была хорошей девочкой и любила своего Папу…

…Папа записал Дашу в школу в Московском районе. Вокруг их панельной пятиэтажки таких одинаковых школ, построенных буквой П, было несколько. Соня хотела отдать ее в специализированную, английскую, тоже находившуюся неподалеку, но туда Дашу не взяли, объяснив свой отказ тем, что родители ее «служащие». Квота на служащих вся вышла, вот если бы она была дочерью рабочего, тогда да, а раз служащие, извините, возможности нет.

Папа вернулся домой очень расстроенный. Соня встретила его в крохотной прихожей их трехкомнатной квартиры и прыгающим голосом спросила:

– Ну что, ты ходил к директору? Что она сказала?

– Сказала, что лучше бы ты вышла замуж за слесаря! – огрызнулся Папа.

– Английская школа дает язык на всю жизнь, – безнадежно настаивала Соня, прижимая ладони к щекам. – Ты должен позаботиться о будущем своего ребенка. – Сквозь командный пафос предательски проскальзывали беспомощные интонации.

– Дворник, токарь, кухонный мужик – все достойны того, чтобы их дети знали иностранные языки, а мы с тобой, кандидаты наук, рылом не вышли! – Папа шутил, но в глазах его стояла обида. Даша знала, так бывает, когда не хочешь показать, как тебе обидно.

Первого сентября она отправилась в соседнюю школу с огромным букетом розовых и красных гладиолусов, с торчащими, будто приклеенными к голове, тугими косичками и черными уродскими очочками. Круглые очки скрывали огромные серо-зеленые глаза в длинных темных ресницах, выделяя на лице довольно крупный горбатый нос. Не очень хорошенькая барышня, глаза и нос на тонких ножках, зато с большими амбициями и желанием всегда быть первой. Для Папы!

Дашин служащий Папа окончил холодильный институт, защитил кандидатскую диссертацию и там же, в институте, работал. Но служба его не заканчивалась с приходом домой, из прихожей он сразу же нырял в крошечную комнатку, где все стены, от пола до потолка, занимали полки с книгами и папками, стоял самодельный письменный стол, представлявший собой всего лишь доску, положенную на стопки книг, и сигаретный дым смешивался с сухим затхлым запахом бумаг. Папа всегда был чуть-чуть не здесь и не сейчас, а в своих научных мыслях и бумагах, и необычные, загадочно-красивые слова «абсорбция» и «адсорбция» были с детства знакомы Даше.

Когда она думала о Папе, то перед ее мысленным взором, где бы то ни было – дома, в гостях, в поезде или на пляже, – он представал всегда только с ручкой и листом бумаги, чернившимся загадочными волнистыми закорючками. Папа – математик, создает математические модели химических производств, и если использовать его закорючки, то можно быстрее и дешевле получить продукт лучшего качества. В тридцать с небольшим Папа защитил докторскую диссертацию. Все говорили, что это уникально рано, обычно докторами наук в этой области становились годам к пятидесяти, а Папе вот удалось, ура, ура!

Когда праздновали защиту докторской, каждый тост начинали с того, какой Папа талантливый, а старенький Папин завкафедрой с полным женским лицом и отвисшими щеками торжественно сказал, что именно такие люди, как Папа, – гордость советской науки!

Даша такой его похвале удивилась, имя профессора с женским лицом последние полгода не сходило у родителей с языка. Они вдумчиво и подробно обсуждали, какие каверзы он изобретает с целью помешать Папиной защите, потому что не хочет уступать дорогу молодым, а хочет владеть всем своим научным хозяйством единолично до пенсии, и после пенсии, и на том свете.

– Молодым везде у нас дорога, а мы, старики, поможем! – прочувствованно произнес профессор, растроганно похлопывая Папу по плечу и буравя его своими хитренькими глазками.

– Да уж, ты поможешь, – услышала Даша злобное шипение за своей спиной и, оглянувшись, увидела Папиного кафедрального приятеля дядю Леву. – Через тебя работа прошла просто чудом!

Заметив Дашу, он подмигнул ей и прижал палец к губам.

Папа был такой гордый, а Соня такая счастливая! На складной сервировочный столик на колесиках погрузили хрустальные рюмки и салатницы, выданные бабушкой для приема гостей, а столик взял да и сложился пополам вместе со всем семейным достоянием. Но родители только смеялись и говорили, что этой западной роскоши не место в их жизни, хотя бабушку они оба боялись до дрожи в коленках.

Профессор ушел рано, часов в девять, в прихожей он долго и покровительственно тряс Папе руку, целовался со смущенной Соней и даже растроганно погладил по голове Дашу. За ним стайкой потянулись другие институтские, не близкие гости, а остальные, как дети, оставшиеся без родительского присмотра, облегченно загомонили над растерзанным столом с остатками салата «оливье», бабушкиных пирогов и светящегося морковными глазками холодца.

Соня со своими самыми близкими подругами Адой, Фирой и Фаиной уселись на кровать в Дашиной комнате. Сначала оттуда доносился хохот. Они никак не могли расположиться, пихались как маленькие, и Соня, задыхаясь от смеха, кричала:

– Адка, убери попу или хотя бы одну грудь! Сядь лучше на пол!

– Фирка, Фаинка, она думает, что если ее муж доктор наук, так теперь ей можно с нами как она хочет! – взывала к подругам Ада, протискиваясь на Дашину узкую кровать.

Через минуту, постоянно прерываясь на хохот, они уже пели песню своего ленинградского детства про зубного врача Маруську, за подлую измену выдравшую любовнику четыре зуба, изображали действие в лицах и шепелявили за беззубого коварного изменщика.

Тебя безумно я любила,
а ты изменил мне, палач!
Так вот же тебе отомстила,
бездельник и подлый трепач! —

пафосно надуваясь, завывала Фаина, и все четверо покатывались со смеху.

Насмеявшись вдоволь, они затихли, а потом тоненько и грустно запели: «Калина красная, калина вызрела, я у залеточки характер вызнала…»

…Даша тогда очень Папой гордилась. «Жаль, что я уже во втором классе. Может быть, та противная директриса английской школы, зная, что мой Папа скоро будет доктором наук, взяла бы меня год назад в свою школу!.. С другой стороны, возможно, быть доктором наук еще хуже, чем просто служащим. Он теперь еще больше не рабочий», – думала она.

Она очень жалела Папу, когда у него что-то не получалось. Засыпая, Даша часто мечтала: «Когда вырасту, я все куплю, что им захочется! Папа будет всегда счастливый, а у мамы будет много красивой одежды и очень много, например, целых пять пар, сапог!»

Покупка сапог для Сони становилась эпохальным событием в семье, ведь сапоги стоили сто двадцать рублей, на десять рублей больше, чем вся ее зарплата. Поэтому сначала новые сапоги просто жили в изголовье кровати, и Соня впервые решалась надеть их в гости или в театр. Она начинала носить сапоги постепенно, протирала до блеска и с уважением возвращала каждый вечер в изголовье кровати. Только через месяц сапоги отправлялись в прихожую, где становились просто обувью, а не знаком Сониного счастья. Однажды Папа, приехавший из московской командировки, вошел в прихожую и с независимым, но значительным видом протянул Соне коробку. Соня открыла, увидела коричневые югославские туфли и, не веря своему счастью, на коротком вздохе прошептала:

– Это… мне?

«Все ей куплю, все-все! – жалела Даша маму. – И вся обувь у нее будет стоять в таком большом специальном шкафу, а не под подушкой храниться!»

…Приехали санитары и вынесли Папу из дома. Водитель не смог въехать в занесенный снегом двор, и машина «Скорой помощи» ждала на улице.

Соня с Дашей проводили его до машины и долго стояли у подъезда. Вернувшись домой, Даша позвонила в маленький северный город, сказала:

– Берточка, только что умер Папа, – повесила трубку и не двигаясь просидела в кресле у телефона до утра.

– Тетя Ада, ночью умер Папа.

Ада зарыдала в трубку в ту же секунду, как будто нажали на кнопку, и через полчаса уже была около Сони, с сухими глазами бесконечно повторяющей одну фразу: «Я не знаю, что делать».

– Это кафедра? Я – Даша Коробова. Папа не придет сегодня на лекции, он умер.

– Что?! Как это умер? Это что еще за шутки!

Сотрудники кафедры появились дома очень быстро после Дашиного звонка, ведь от института до Садовой совсем близко. Кто-то остался на лестнице, а человек десять с растерянными лицами неловко топтались в прихожей, не зная, что сказать. Только одна, знакомая Даше в лицо женщина проговорила срывающимся голосом: – Мы подумали, это какая-то ошибка, перепутали и позвонили нам на кафедру… Или кто-то хулиганит… боялись идти к вам. Придем, а это ошибка! Этого же не может быть!

Они и сейчас не верили, что Папы здесь нет, незаметно посматривали в глубь квартиры. Даша тоже не знала, что с ними делать, постояла еще минуту и позвала:

– Пойдемте. – Она открыла дверь кабинета, и люди, толпой двинувшиеся за ней, увидели кресло с накинутой на спинку Папиной любимой вязаной кофтой и Папин письменный стол с разложенными бумагами. На листе с недописанной формулой лежала Папина любимая ручка…

Застыв в дверях, все молчали… Вдруг какая-то незнакомая женщина зарыдала в голос, и, смешавшись, толпа, словно по сигналу, потекла к выходу.

А Даше плакать казалось стыдно. Она никому ни за что не покажет, как ей больно, никто не узнает, какой несчастной, потерянной и непонимающей она себя чувствует. Никогда! Только вот сейчас позвонит Алке…

Она набрала Алкин номер и, ничего не объясняя, коротко проговорила «Приходи скорей» и очень тихо положила трубку на рычаг. Алка принеслась через двадцать минут и с порога возмущенно заорала:

– Что за пожар, кто-то умер?!

– Да, Папа…

…Дома опять, как два года назад на Папино сорокалетие, пахло пловом, который варили на кухне молчаливые бывшие аспиранты-узбеки. Они же привезли деньги на похороны. Соня отталкивала деньги, выставляя перед собой руки дрожащим домиком.

– Обидите нас! – невозмутимо говорили узбеки, глядя на нее влажными глазами. – Как друг умирает, обычай такой – мы помогаем!

На похоронах Даша испуганно дергалась, когда кто-то пытался ее обнять или погладить. От чужих сочувственных слов было еще больнее. Да, они искренне расстраивались сами и жалели ее и Соню. Стоя у гроба, она очень четко ощущала свою отделенность от всего мира. Даша не могла разделить с ними свою боль, потому что ее ужас и растерянность были несоразмеримы с их сочувствием, для ее страшной боли не хватило бы никакой жалости. Не могла разделить свое страдание и с Соней, потому что просто захлебнулась бы в их общей сложившейся боли. Получалось, что она была одна.

Рядом с ней, крепко держа за руку, неотлучно находился Женька, только его сочувствие можно было принять, потому что Женька – все равно что она сама.

Так они и стояли вдвоем, сцепившись руками, а когда стали закрывать крышку гроба, в котором лежал Дашин Папа, одновременно повернулись друг к другу, обнялись и заплакали оба. Как мальчик с девочкой в детском саду.

После похорон Даше был очень странный звонок.

– Дашенька, это такое ужасное несчастье, если вам с мамой нужна какая-то помощь, звони, пожалуйста, не стесняйся.

Владислав Сергеевич, Женькин отец, оказывается, помогал с продуктами для поминок, а она и не знала.

«Вот уж не ожидала такого нежного духа в его начальственном теле», – равнодушно подумала Даша.

Даша услышала, как Соня рассказывала Аде по телефону:

– Видела сегодня случайно Дашку на улице. Невозможно удержаться от слез, черная, страшная, еле бредет… Ничего вокруг не видит, прошла мимо меня и не заметила…

– А ты почему к ней не подошла? 

– Она шла одна и плакала… Может, ее врачу показать?

* * *

Шла зимняя сессия. Даша сидела, рассматривая картинки в своих лекциях по самому неприятному в эту сессию предмету – процессы и аппараты, и с тоской думала, что экзамен через три дня и пора бы начинать учить. Каждые полчаса звонил Женька и спрашивал одно и то же:

– Как там твои лекции, то есть наши лекции, а если точнее, мои лекции?!

Лекции были ему абсолютно без надобности, он просто считал, что теперь каждые полчаса надо проверять, в каком Даша состоянии, и устал придумывать для нее шутки.

Марина пришла без звонка, закурила в кресле и возмущенным голосом произнесла запутанную речь:

– Человеку, который умер, уже все равно. Больно и плохо только тем, кто живет, то есть тебе. Значит, все дело в том, чтобы справиться с собой! Какой смысл в том, чтобы так себя изводить? Ты должна понять, что сейчас ты жалеешь себя, и взять себя в руки. В конце концов, уже прошло две недели!

– Как ты думаешь, если человек умер, ему ведь уже не плохо? Мне так его жалко, как будто у него, например, рана в груди, – не слушая ее, ответила Даша.

– У кого рана? – испугалась входящая в комнату Алка.

Алка гладила привалившуюся к ней Дашу по голове и что-то нашептывала ей в ухо.

– Я совсем не понимаю, что ей говорить… Что ты ей шепчешь? – спросила Марина, когда Даша вышла из комнаты.

– Не знаю, ничего особенного… шепчу «тише, тише…».

Даша вернулась, скомкав пустую пачку «Родопи», поискала вокруг новую и попросила:

– Алка, спустись в магазин.

– Девочки, хотите, я вас отвлеку. – Алка виновато улыбнулась. – Меня изнасиловали в такси, сразу после Нового года…

Даша никак не отреагировала, покачиваясь, смотрела в одну точку. Марина тихо сказала:

– Она только при нас выкурила две пачки, ей сейчас станет плохо…

Они уложили Дашу на диван, накрыли пледом, и Алка, собиравшаяся с ней ночевать, пошла проводить Марину. В дверях она шепнула:

– Представляешь, он поцеловал меня не могу тебе сказать куда…

– Разве это изнасилование? – строго спросила Марина. – Дура ты, Алка, так глупо лишиться девственности… в такси… А у меня с Женькой все идет по плану!

Через неделю Даша, глядя в пол, задала Марине вопрос:

– Ты не знаешь, почему Алка не пришла на Папины похороны? Мне неловко ее спрашивать.

– Она сказала, что ей даже не пришло в голову, что надо прийти. Не обижайся, она же не виновата, что ее дома не научили соблюдать приличия. А вообще она за тебя переживает.

– Что на Алку обижаться… Она каждый день ко мне приходит, я просто сижу рядом с ней и молчу. Мне с ней легче.

Самым тяжелым для Даши оказалось общение с внешним миром, и тут она открыла в себе нечто даже страшноватое. Папа был связан с огромным количеством людей, и несколько месяцев после его смерти вокруг нее роились аспиранты, преподаватели кафедры, сотрудники научно-исследовательских институтов, и всем им было что-то от Даши надо.

– У вас осталась вторая глава моей диссертации, такая синенькая папочка, посмотрите, пожалуйста!

– Вам не трудно поискать отзыв на мою работу?

– Я отправлял свою книгу на рецензию, найдите, пожалуйста, она мне нужна.

– Поищите дома большой конверт с чертежами, на кафедре уже смотрели, весь его стол перерыли, там нет!

У Даши было много возможностей для самоистязания – можно было поплакать над бумагами, написанными Папиной рукой, вылезающими из огромного письменного стола, можно было еще уткнуться лицом в его пропахшую сигаретным дымом кофту… Она рылась в бесконечных папках, искала что просили, плакала и повторяла: «Я вас всех ненавижу!»

«Это стыдно – ненавидеть людей, которые с ним работали, за то, что они живы, а Папы нет. Ненавижу, все равно ненавижу! Что они лезут, зачем им их мелкие делишки, папки, статьи, диссертации, когда Папы нет и никогда больше не будет, никогда…»

После выпускного вечера Даша больше не видела Сергея, но сейчас, вдруг вспомнив его нетребовательную преданность, подумала, будто телеграмму послала: «Позвони, ты мне нужен».

Невероятно, как в плохом любовном романе, но он позвонил на следующий день.

– Мне показалось, что ты меня зовешь.

– Ну что ты, нет, конечно, нет, тебе просто показалось, – раздражаясь на его вечную высокопарность и не желая делить с ним свое горе, небрежно ответила Даша.

Сорок дней, когда душа, как считает Православная церковь, еще присутствует на земле, действительно оказались рубежом, после которого Даше стало легче. Сорок дней Даша, которая обычно дома расставалась с книгой только на время сна, не могла взять книгу в руки. Она пыталась почитать на ночь, но ничего не выходило, можно было только закрыть глаза и ждать, когда придет сон и спасет ее хоть ненадолго.

Горе не ушло, но теперь боль стала другой, она перестала острым ножом поворачиваться внутри, причиняя Даше страдания, у которых не было конца. Тупая боль устроилась теперь в душе как у себя дома, покойно и непоколебимо. С этой непременной частью души, болью-подругой, можно было выстроить отношения и начать жить.

Теперь она снова начала читать. Еще захотелось видеть людей, лучше новых, чужих, ничего не знающих о Даше и ее горе.

И еще Даша знала, что у нее больше нет дома, в котором протекает отдельная от всех жизнь, а она мамина и Папина дочка. Ее семейная история закончилась. Началась личная Дашина история.

Алка старалась Дашу надолго из виду не выпускать и под всякими предлогами вытаскивала ее из дома. Пустая квартира в центре города моментально сделала скромную, совершенно несветскую Алку популярнейшей личностью, и дома у нее теперь каждый день собирались компании.

Соня Алкиных родителей осуждала, не оставляя им никаких оправданий.

– Как можно! – возмущалась она. – Столько лет не давать девочке жить спокойно, следить за каждым шагом, чтобы взять и бросить в двадцать лет совершенно одну!

– Не совсем одну, раз в неделю будет приходить Алкина тетка, – возражала Даша, завидуя ее свободе страшной завистью. Да и кто бы не позавидовал? – Я тебя умоляю! Что значит тетка? Все равно девочка живет одна!

Алкин отец получил почетное назначение на Север и незамедлительно отправился за очередной звездочкой. Семья разделилась: полковник с женой намеревались жить три года на Севере, а Алку оставляли с собакой в Ленинграде. Тишайшая Галина Ивановна за последние годы несколько раз уходила во внеплановые запои, и полковник надеялся, что атмосфера гарнизонной жизни пойдет ей на пользу.

Алка, заполучив свободу, проявила недюжинную для себя ловкость и после зимней сессии перевелась на вечерний.

– Алка, тебя же не одну все-таки оставили, а с собакой! Сама одни глупости делаешь, пусть хоть твой Лео за тобой приглядывает! – насмешничала Марина.

Теплым мартовским вечером Алка позвонила Даше и принялась возбужденно шептать:

– У меня в гостях такой парень, приходи скорей, он тебе понравится!

– Ты уверена, что он настолько хорош, чтобы я так неслась на ночь глядя? – томно поинтересовалась Даша, при этом держа трубку между щекой и плечом и проворно натягивая сапоги.

– Игорек тебя на остановке встретит и сам узнает, я сказала, что ты очень красивая, ты его тоже узнаешь, он такой… – Алка отключилась.

Даша вышла из автобуса и сразу заметила высокого парня в коричневом велюровом пиджаке. Отделяя себя от толпы, он обладал своим личным пространством независимо и гордо. Даша подняла глаза, и сначала почему-то ухнуло вниз сердце, а в следующий миг она узнала своего мучителя Игоря Которского.

…В пятом классе старой школы в Московском районе в Дашу, искренне считавшую себя неудачной носатой кривоножкой, неожиданно хором влюбились сразу все готовые к влюбленности мальчики в классе.

– Тебе кто нравится? – по секрету спрашивал один мальчик другого.

– Мне… Коробова, – шептал первый. – Только никому! А тебе?

– И мне Коробова, – отвечал тот, хотя минуту назад ни о какой Коробовой даже не помышлял.

Пошла цепная реакция, в результате которой в наличии у Даши оказались: маленький Саша Чернов, самый сильный в классе Андрей Нефедов и – ура! – недоступный прежде красавец Иосиф! Итого трое приличных мальчиков. Далее один милый веснушчатый хулиган Сережка Веревкин и еще один, Игорь Которский, с красивым странным лицом и взглядом, часто направленным в одну точку. Он весь состоял из неправильностей: слишком длинные руки, сутуловатые плечи, чуть утрированные черты лица. Слагаясь вместе, неправильности образовали необычно привлекательную общую картинку, в которой красота была без надобности.

Часто взгляд Игоря тяжело и настойчиво останавливался на Даше, правда, дальше мрачных взглядов дело не шло, а Даше хотелось официального признания чувств. Пусть-ка он, как все остальные, напишет ей записку или, как малыш Чернов, скажет, что она ему нравится.

Даша действительно стала милой девочкой, не красавицей, конечно, но очки к тому времени сняла, так что стали видны огромные зеленые глаза, а главное, лицо ее было каждую минуту разным. Она вдруг начала хлопать ресницами и стрелять глазами так, будто специально обучалась кокетству, понимала, с кем надо разговаривать об умном, с кем хихикать, а кого, потупив глазки, попросить объяснить трудную задачу, решение которой было ей и без того хорошо известно.

К празднику Восьмого марта Даша относилась презрительно. Папа называл его днем сумасшедшей девственницы Клары Цеткин, уверяя, что на родине основательницы он давно забыт. И вовсе это не международный, а исключительно советский день подгоревшей яичницы, которую непутевые мужья делают раз в году для своих жен в бигудях, отдраивая потом весь день сковородки. А мама смеялась и говорила, что не хочет принимать поздравлений по половому признаку.

В школе мальчики организованно дарили девочкам открытки с изображением мимозы, обвитой красной лентой, и стандартным текстом: «…желаем здоровья, счастья, успехов в учебе». После уроков по команде классной руководительницы мальчики разносили открытки, швыряя их на парты девчонкам, как будто раздавали тетради с двойками. Мальчики поздравляли девочек как будущих женщин, и затертое клише стирало гинекологический оттенок поздравлений.

В День Советской армии девочки уже без всяких оттенков поздравляли мальчиков как будущих воинов. При всей безликости организованных поздравлений некоторые возможности для личного маневра здесь все-таки имелись. Поздравляя одноклассников, девочка могла выменять право вручения открытки нужному мальчику на красивую заколку или обещание дать списать сочинение. Ненужного мальчика могли отдать и просто так, ни за что. Мальчики тоже делали свой выбор, поэтому день Восьмого марта всегда был наполнен нервным ожиданием, интригами и волнением.

Ноябрьские праздники были самыми неинтересными, не оставляли простора воображению и не включали в себя ни малейшей интриги. Тем невероятней для Даши стало событие, которое произошло перед ноябрьскими праздниками.

После звонка, когда все копошились, собирая портфели, вокруг Дашиной парты неожиданно сгруппировались мальчишки. Ближе всех к Даше, держа руки за спиной, стоял Сережка Веревкин, уважаемый в классе за силу, которой он добродушно не пользовался.

– Мы… тут… Это тебе к Седьмому ноября! – И он вытащил из-за спины – ух ты, невозможно поверить! – настоящий букет розовых тюльпанов!

Пару минут молчали все. Даша не могла вымолвить ни слова от счастья, а девчонки вокруг затихли в неодобрении. В общей тишине Даша получила еще один подарок. Маленький Саша Чернов протянул Даше куклу в синем платье с белым кружевным воротничком.

– От всех нас, – сказал он и спрятался за спину высокого и широкоплечего Веревкина.

Даша медленно несла домой свое счастье, а также куклу, цветы и убеждение в ценности своей особы для всего человечества. «Кукла… И цветы. Только мне, и больше никому!» – перебирала она в уме свои достижения.

– Почему тебе сделали подарок к революционному празднику? – удивлялась Соня.

– А почему только тебе? – подозрительно спрашивал Папа. – Даша, ты не подпольная революционерка?!

Влюбленная в собственное очарование, Даша, не отвечая, смотрела на родителей с гордой и небрежной полуулыбкой.

На следующий день Даша решила, что такой популярной личности, как она, теперь вообще море по колено и не попробовать ли прибрать к рукам самого главного классного красавца Игоря Которского. За его спиной шептались, что он связан с дворовой шпаной и с ним лучше не иметь дела, но побаивались его не за эту недоказанную связь, а за неуправляемое бешенство, которое овладевало им время от времени. Тем почетней окажется Дашина добыча.

– Спорим, девчонки, он пойдет сегодня меня провожать! – нагличала зарвавшаяся Даша.

Поймав Игоря на школьном крыльце и ухватив за рукав, чтобы у него не осталось времени уйти и подумать, она тоненьким голоском попросила:

– Которский, ты у нас в классе самый главный, тебя все уважают… Проводи меня, пожалуйста, домой, а то мальчишки из восьмого «Б» ко мне пристают.

Даша зашлась в приступе вдохновения и беспомощно прижала руку к груди на глазах у девчонок, наблюдавших из-за угла, как Дашка ловко сделала Игорю подсечку. Даша выиграла спор, бедный Игорь не успел даже глазом моргнуть, как уже шагал рядом с Дашей.

Дашина уловка возымела неожиданный и крайне неудобный для нее самой результат. Теперь всякий раз, как она желала медленно гулять по направлению к дому, беседуя с друзьями о прекрасном или смешном, из школьной двери неотвратимо выруливал Игорь с вопросительным выражением лица.

– Смотри, Коробова, вон идет твоя расплата за глупые шуточки, – хихикал маленький Саша Чернов и немедленно на всякий случай исчезал. Такая предусмотрительность была вполне обоснованной, потому что мрачноватому Игорю страшно хотелось дать по морде кому-нибудь из Дашиных дружков.

Начитанный Иосиф удалялся, задумчиво покачивая головой:

– Классику читай, Дашка, если ты случайно приручила чудовище, ты за него теперь в ответе!

Даша, жертва собственной интриги, грустно плелась рядом со своим псевдозащитником, который от волнения был не в состоянии произнести ни одной внятной фразы. Он даже в молчаливые слушатели не годился, а только злобно смотрел по сторонам, охраняя свое завоевание от посторонних. Неделю Дашка мучилась от неотступного присутствия молчаливого Игоря, а потом решительно отказалась от охранных услуг.

– Спасибо тебе, Игорек, большое спасибо! Меня не надо больше провожать, ко мне никто теперь не пристает, тебя, конечно, испугались, – подлизывалась бессовестная Дашка.

Она прекрасно понимала, что Игорь не виноват, что неловкость, которую она испытывала рядом с ним, не является ей оправданием. На самом деле нельзя с человеком качаться на таких качелях: раз – притянуть, два – от толкнуть! Но что же было делать?

На следующий день Даша опять весело щебетала со своими дружками, которые по случаю Дашиного освобождения от суровой преданности Которского все вместе провожали ее домой. Даша крутилась и, поглядывая по сторонам, улыбалась всем сразу.

– Представляешь, она считает Гончарова писателем второго ряда! Ей, старой деве несчастной, только сладкий Тургенев нравится, – возбужденно умничала Даша, обсуждая с Иосифом маразм их учительницы по литературе.

– Дашка, а о чем ты с Которским беседовала? – попытался привлечь Дашино внимание к себе круглолицый Андрей Нефедов.

– Ну, милый мой, о чем я с ним – что? – томно пропела Даша. – Слово «беседовать» не про него, Которский – он же просто туловище, у него языка вовсе нет.

В этот ноябрьский день как-то особенно злобно завывал пронизывающе холодный ветер. Мальчишки были в шапках, а кокетливая Даша спрятала в портфель свою уродскую вязаную розовую шапку, в которую мама для тепла вставила еще голубую шапочку поменьше. Ей было холодно так, что, казалось, уши вот-вот отвалятся, но как здорово быть одной среди мальчишек, остроумной, привлекательной и непременно без шапки!

«Туловище» Которский подумал-подумал и открыл кампанию против Даши. На следующий же день на всех уроках она была обстреляна из трубочки мокрой противной промокашкой. Сначала было смешно, но шквал противных мокрых комочков не переставая метко летел прямо в лицо, и вскоре Даше казалось, что с ее лица стекает мерзкая слюна Которского. На последней перемене она уже плакала. Девчонки ее не пожалели, им понравилась оплеванная Даша, ее унижение казалось заслуженным, и было приятно, а никто из дружков-мальчишек не захотел с Которским связываться.

После уроков Даша тоскливо плелась домой одна, размышляя, что лучше для женщины – чуть-чуть потерпеть неприятного поклонника или же быть оплеванной промокашкой.

Утром следующего дня трусливо готовая к примирению Даша встретила Игоря в школьной раздевалке и, уверенно улыбаясь, двинулась к нему. На половине пути она остановилась, замерев от его злобного взгляда. Уставившись на Дашу немигающими глазами, Которский заорал, кривляясь и показывая на нее пальцем:

– Коробова – жидовка! Жидовская морда! – приплясывал Игорь…

Обращенное к ней слово «жидовка» звучало очень обидно, страшно и стыдно, ужасно, невыносимо стыдно! Как будто она моментально оказалась по разные стороны невидимой линии со всеми остальными.

Ребята, толкавшиеся в раздевалке со своими пальто и мешками для обуви, кажется, были с этим словом довольно близко знакомы, потому что быстро отодвинулись от Даши, оставив ее одну лицом к лицу с бешеным от злобы Которским. Как будто кто-то циркулем начертил окружность: в центре – Даша, а все остальные – за кругом, и Даше к ним нельзя. Не зная, что делать, как реагировать, и глупо улыбаясь, она попыталась сделать вид, что все это не имеет к ней никакого отношения. В детстве была такая игра, называлась «домики», где надо было занять начерченный мелом на асфальте круг. Но домиков всегда меньше, чем людей. Все бегают, толкаются, стараясь попасть в домик, но кто-то всегда остается на улице с искательным выражением лица.

Даше было так стыдно, что, случайно встретившись с кем-то взглядом, она сразу же отвела глаза.

– Жидовка, жидовка, Коробова – жидовка, – кричал Игорь, – уходи из нашей школы, вонючая жидовка! С тобой стоять рядом противно, все жиды воняют!

Он сморщился и замахал рукой у лица, как будто отгоняя неприятный запах.

Это было уже совершенно непереносимо! Стиснув зубы, Даша больно сжала руки за спиной и не заплакала. Слезы полились, когда раздевалка опустела. Все ушли на первый урок, а Даша осталась плакать. Моментально распухшим лицом она уткнулась в пахнущий нафталином ворс чужого пальто и сначала просто рыдала, размазывая слезы, а потом на всякий случай понюхала себя. Нет, честное слово, ничем она не пахла! Только немного мамиными духами «Быть может», которыми украдкой душилась по утрам. Мама так удачно уходила из дома раньше Даши!

Убедившись, что обвинение Игоря – наглое вранье, Даша перестала рыдать. Жидовка… Конечно, Даша раньше это слово знала. У Чехова, например, был рассказ «Жидовка», у Достоевского еще… и фашисты называли евреев жидами… Все еще всхлипывая, она начала страстно строить планы мести предателям-одноклассникам. Они же могли защитить ее от Которского, но не защитили!

На Игоря она совсем не сердилась. Он, наверное, так яростно обижал Дашу, потому что сам ужасно на нее обиделся, думал, может, Даша будет с ним дружить, любить его. Если он так сильно обиделся, значит, она ему очень нравилась. Кроме того, честно размышляла логичная Даша, она сама виновата, нечего было его подманивать, а потом прогонять…

Но что же остальные влюбленные в Дашу мальчишки, Ирки-подружки, почему никто из них не сказал: «Дашка Коробова не жидовка!»? А кстати, что хуже, если бы Которский обозвал ее матом или вот так?..

Наплакавшись до полного изнеможения и решив, что идти сегодня на уроки выше ее сил, Даша отправилась домой. Дома она с трудом доползла до кровати, провалившись в сон чуть ли не у порога. Вечером пришла с работы Соня, потрогала Дашин лоб, и мгновенно закрутилась совсем другая жизнь. Вчерашняя Дашина вертлявая прогулка на холодном ветру не прошла ей даром. Последствием ее была нетривиальная болезнь с таинственным названием «парез». У Даши полностью отнялась левая половина лица, моргал только правый глаз, поднималась правая бровь, улыбалась правая половина рта.

Даша слышала, как Папа злобно прошипел Соне:

– Если у ребенка что-нибудь останется, я тебя убью!

Бедная Соня была в такой панике, что не нашла в себе сил даже огрызнуться и выдать хоть что-нибудь из привычного набора аргументов, что она вообще-то тоже работает, и дом, и продукты, и Даша на ней и вообще при чем тут она, разве она дула на Дашу холодным злобным ветром?

Она бросилась звонить в свою старую коммуналку на Владимирском, где жила девочкой, и, опросив соседей, разыскала телефон давно уже получившего квартиру соседа-врача из Куйбышевской больницы, набрала его номер и, волнуясь, спросила:

– Игорь Михайлович, простите, вы помните Соню?

– Сонечка? Девочка с книжкой? – отозвался Игорь Михайлович, ставший за эти годы профессором неврологического отделения. – Разве можно забыть соседей по коммуналке, да еще таких начитанных!

Дашу положили во взрослое отделение к бывшему Сониному соседу, называвшему маму Сонечкой, самому главному профессору по этой необычной болезни. В палате лежали, как на подбор, одни старухи, стонали, просили пить. Однажды одна из них ночью попросила судно. Даша сделала вид, что спит, не слышит, но неприятную старуху было все-таки жалко. Промелькнула мысль: «Как же люди совершают подвиги? Это будет мой подвиг». Она встала, зажмурившись от отвращения, подала старухе судно и отнесла его в туалет, где ее вытошнило. Совершив подвиг, бросилась на кровать и скорей уткнулась в медведя. Большой противоестественно-розовый медведь дома всегда сидел у Даши на кровати. Папа его сюда Даше принес, чтобы в больнице ей не было так одиноко.

Каждое утро Дашу в застиранном фланелевом халатике в бывший зеленый цветочек торжественно укладывали на каталку и везли на укол, будто она сама не могла дойти до процедурного кабинета. Однажды в процедурном были студенты, стояли, смотрели, что с Дашей делают. Процедура выглядела устрашающе: огромный шприц, похожий на тот, которым кололи Моргунова в «Кавказской пленнице», втыкали Даше в шею и десять минут вводили лекарство. Тоненькая шейка с торчащим из нее гигантским шприцем вызвала у студентов острую жалость. Кто-то из ребят погладил Дашу по ногам в шерстяных носках, сиротливо торчащим из-под простыни, кто-то сунул в свисающую с каталки руку липкую конфету из кармана, а симпатичная рыженькая девушка, стоявшая совсем близко к Даше, приговаривала:

– Потерпи, маленькая, уже совсем чуть-чуть осталось. – Она начала шептать это Даше еще до того, как медсестра поднесла шприц к Дашиной шее.

– Какая мужественная девочка! – тихо сказал кто-то.

Гордая таким уважительным вниманием, Даша только меланхолически улыбалась одной половиной рта и не собиралась признаваться, что ей ни капельки не больно, ведь она совершенно ничего не чувствует.

– Это хорошо, что вы такие жалостливые, – загремел Игорь Михайлович. – А кто из вас помнит, что при парезах чувствительность исчезает полностью? Пациентка не чувствует боли!

Прошел месяц, и чувствительность восстановилась, теперь Дашу можно было ущипнуть за щеку, и, как здоровому человеку, ей было больно. Она снова моргала, улыбалась и морщилась – как все!

Даша вернулась домой. Если внимательно присмотреться, можно было заметить некоторую кривизну улыбки и асимметрично поднимающиеся в удивлении брови. Врачи уверяли Соню, что все пройдет и функции восстановятся без последствий, так что у Сони оставался шанс, что Папа ее не убьет.

Родителям Даша не рассказала, что в школе ее обозвали жидовкой. Не хотела, чтобы они ее жалели, а главное, ни за что на свете по своей воле не желала послужить причиной совершенно невыносимого для Даши выражения беспомощной обиды в Папиных глазах и Сониного ужаса, если они узнают, как обидели их ребенка.

Даша шла в школу с загадочно-кривой улыбкой, чуть разными бровями и тяжелым сердцем. Она надеялась, что за время лечения ее окривевшего лица все соскучились по ней и забыли, что она жидовка. Наверное, первобытная ярость отвергнутого мужчины уже отпустила Игоря, и, может быть, мальчики, влюбленные в Дашу, не забыли ее. Возможно, ей повезет и обе Ирки начнут с ней дружить сразу и безо всяких унизительных мелких условий…

Мальчишки шумели, толкались и пинали друг друга портфелями, девочки, перешептываясь, на Дашу поглядывали, но никто не бросился к ней с криками «наконец-то!», даже просто не подошел. Обратил на Дашку внимание почему-то только физкультурник старших классов, которого она толком и не знала, он вел в школе секцию спортивной гимнастики, к которой Даша не имела никакого отношения.

– Тебя долго не было в школе, девочка, – сказал он и, внимательно всмотревшись в Дашу, добавил: – Испортила ты свое красивое личико…

Даша обрадовалась ужасно: во-первых, ее все-таки хоть кто-нибудь заметил, а главное – она красивая, красивая, не важно, что «испортила личико», потрясающе само признание ее красоты, пусть даже бывшей!

Оказалось, что, пока Даша была в больнице, история продолжалась. В Дашином классе училась племянница исторички, она и описала тетке сцену в раздевалке. В советской школе не место антисемитизму, и из самых честных побуждений политически подкованная историчка устроила показательное разбирательство поведения Которского. Со всей общественной страстью она разобъяснила пятиклассникам, что обзываться нельзя, в нашей стране нет плохих национальностей, и равнолюбимые родиной русские, украинцы, татары и даже, не смейтесь, евреи сливаются в едином порыве строительства коммунизма.

Вызванный в школу отец Игоря осведомился, действительно ли обиженная сыном девочка является еврейкой. Получив утвердительный ответ, он удивленно сказал, что «жидовка» – слово литературное, пусть учителя сверятся с Чеховым и Достоевским. Так что никаких обвинений в адрес сына он не принимает, но, конечно, объяснит ему уничижительный оттенок этого любимого русскими классиками слова.

Результатом пафоса исторички стало полное Дашино одиночество. Если бы жизнь пошла своим ходом, Игорь Которский забыл бы про Дашу через пару дней, но теперь оставить Дашу в покое означало уступить и сдаться. Даша, понимая, что он не уступит никогда и ни за что, не испытывала к нему злости и в душе примирилась с ним, как с плохой погодой.

Она виртуозно научилась не совмещать свои и его пути следования. Встречаясь с ней, он равнодушно, без всяких эмоций небрежно бросал свое «жидовка». Иногда, находясь в игривом настроении, беззлобно уточнял: «вонючая жидовка». И спокойно уходил по своим делам. Даша к этому привыкла, как привыкла за эти месяцы ходить, чуть пригибаясь и ни на кого не глядя.

С ней никто не хотел иметь дела в полном соответствии с поучительной байкой про украденный кошелек: «То ли у него украли, то ли он украл, в общем, была там какая-то неприятная история…» Подчеркнуто не замечали Дашу ее бывшие друзья – умный нервный Юра Слонимский и перманентно любимый Дашей Иосиф. Они старались не встречаться с ней глазами и не сказали ей ни одного слова, как будто боялись заразиться от Даши чем-то очень неприятным. Еврейством, наверное.

Обе лучшие подружки за время Дашиной болезни полностью сфокусировались на другой девочке. Они взяли ее к себе на роль третьей, и Даше в этих новых отношениях места не нашлось. Пытаться же найти суррогатную подругу среди остальных девочек, которыми Даша так презрительно прежде пренебрегала, было слишком унизительно. Оставшаяся в изоляции, тем более унизительной по сравнению с бывшей популярностью, она с трудом заставляла себя ходить в школу и хоть как-то сосредоточиваться на уроках.

Одиночество с головой погрузило ее в книги. Она воображала себя бедной маленькой голландской еврейкой Анной Франк, одиноко взрослевшей в замкнутом пространстве своего убежища. Даша вела дневник, любовалась своими красивыми фразами, без меры умничала и сама себе врала, восхищаясь утонченными чувствами, которых не испытывала. «Игорь относится к типу мужчин, которые страстно любят и так же страстно ненавидят», – манерно выписывала Даша на страничке, украшенной корявыми виньетками собственного изготовления.

Правда, кое-что из Дашиных писаний было вполне искренним.

«Почему считают, что детство и ранняя юность – самая счастливая пора? Ведь в детстве человек очень слабый и одинокий, потому что все люди сильнее его. Даже сейчас, когда я уже не маленькая, но и не окончательно взрослая, получается, что я ужасно беззащитная, мне так плохо и я всегда одна, а я ничего, ничего, ничегошеньки не могу изменить! Что конкретно в своей ситуации я могу поделать? С Игорем мне самой не справиться, это понятно, учителям жаловаться бессмысленно, только хуже будет, еще жалеть меня начнут, а может, они тоже… не любят евреев. Я же не знаю! Родителям рассказать – лучше сразу умереть! Вот и получается, что выхода нет. Придется терпеть… Надо морально совершенствоваться и высоко держать голову!»

Слава Богу, все на свете кончается. Закончился и Дашин тяжелый год. Хорошо, что ей не пришлось морально совершенствоваться слишком долго, никогда не известно, куда может завести человека такое напряжение сил.

Переехав в центр, она с радостным облегчением забыла школу, в которую пришла худенькой кривоножкой с распахнутыми глазами. Гладиолусы, которые принесла в первый класс, правда, помнила – три розовых и пять красных. Один розовый немного помялся. А все остальное забыла. Только вот список своего пятого класса по школьному журналу могла до сих пор прочитать наизусть, от начала до конца…

– …Простите, – кашлянув, спросил Игорь. – Вы с Дашей Коробовой, случайно, ничего общего не имеете?

– Я… да-да… Ну, как ты живешь?.. – смешавшись, быстро забормотала Даша.

«Имею, очень много общего имею с этой робкой дурой Дашей Коробовой, – печально думала Даша. – Мне так же неловко, как тогда в школьной раздевалке, семь лет назад, я даже боюсь на него посмотреть… сейчас как крикнет на всю улицу „жидовка“, как в пятом классе!»

Высокий, с картинно широкими плечами, Игорь был очень хорош, тем более что чуть коротковатые по его росту ноги, небольшая сутулость и длинноватые руки с узловатыми пальцами не давали ему превратиться в безликого супермена.

Что-то в его лице казалось странным: оно было неправильным, каждая черта по отдельности была неправильной, скрюченной. Треугольное лицо, брови домиком, крупный кривоватый нос, только губы красивые, как с журнальной обложки, круто вырезанные, пухлые, но в то же время по-мужски твердые. Глаза небольшие, серые, взгляд жесткий. «Особых примет не наблюдается, – улыбнулась про себя Даша, заканчивая опись своего детского врага. – Красивый получился, – подумала она. – Но какой же он все-таки неприятный…»

Сильное мужское лицо, цепкий жесткий взгляд и пухлые губы, сочетание силы и порочности, мгновенно утянули Дашу туда, где, не помня себя, уже бултыхалась Алка. К своему стыду, она, предав саму себя, мгновенно и сильно влюбилась, как в омут нырнула. Нырнула и тут же вынырнула. Всем своим видом Игорек честно не обещал ничего, что Даша полагала для себя необходимым в мужчинах, – уверенности, спокойной силы. «Какой странный у него взгляд, – подумала она. – С таким взглядом надо в собачьих боях участвовать. И зубы не потребуются, достаточно посмотреть…»

– Ты уехала и пропала! – Игорек изучающе рассматривал Дашу и, казалось, искренне радовался встрече.

Нацепив на лицо улыбку «для одноклассника», она спросила:

– Как мои подружки Ирки поживают?

– Ирка Кузнецова – неужели не знаешь? – она еще в десятом классе родила от парня из параллельного класса, а вторая Ирка учится на юрфаке…

«О Господи, какая же я трусиха! – подумала Даша. – Он обзывал меня жидовкой, я из-за него ходила по школе и глаза боялась поднять, а сейчас иду и разговариваю с ним, как будто этого не было и мы трогательно сидели за одной партой!» Ей не хотелось больше ни о ком спрашивать.

«Ему тоже неприятно со мной», – уверенно подумала Даша. Все пять минут, что занимала дорога от автобусной остановки до Алкиного дома, они старательно улыбались друг другу, ощущая неловкость и ненужность вынужденного общения.

Соскучившись от интеллектуальной стерильности оставшегося на ее долю кавалера, Даша пошла искать Алку. В родительскую спальню Алка никогда не пускала гостей, поэтому туда она заглянула в последнюю очередь.

Недавно Даша Алку дразнила, спрятавшись в спальне, завывала оттуда страшным басом, подражая голосу полковника: «Как выскочу, как выпрыгну – у-у-у!» Во всей квартире уже поселился разгульный дух, впитав в себя веселье бесчисленных вечеринок, только в родительской спальне в точности сохранилась атмосфера полковничьей власти. На тумбочке Галины Ивановны лежал прошлогодний номер «Нового мира», а со стороны Алексея Петровича – журнал «Вопросы философии».

На кровати между тумбочками своих образованных родителей лежала Алка с задранной на грудь юбкой, а на ней Игорек со спущенными джинсами. «Фу», – подумала Даша и побрела домой, одновременно ужасаясь Алкиной испорченности и завидуя ее способности мгновенно отдаваться своим желаниям. Сама Даша всегда так тщательно обдумывала последствия возможных поступков, что сами поступки часто бывали уже не актуальны.

Игорек вызвал у нее безотчетное желание не приближаться к нему, к тому же, думала Даша, «он не нашего круга». Впервые она поругалась с Алкой.

– Как ты могла! Ты его видишь первый раз! В квартире было столько людей, даже меня не постеснялась! – Даша отчитывала ее, как в школе за глупые ошибки в контрольной.

– Сама себя стесняйся! Ты чистоплюйка, Дашка, сама не живешь и другим не даешь! Тебе все человеческое противно, ты… фригидная, вот!

– Ничего я не фригидная, неправда! Этот твой Игорек, он страшный какой-то и… зачем он тебе?

– Затем, что я его люблю! – выпалила Алка, повернулась уходить и через плечо кинула: – Если он тебе не нравится, можешь со мной больше не дружить!

Даша хотела дружить с Алкой и далее высказывать свое мнение воздерживалась. Марине Игорек тоже не понравился, несмотря на подчеркнуто взрослое поведение. «Жлоб!» – коротко оценила она Игорька. А Женька, познакомившись с Игорьком, презрительно сморщился, как будто уловив неприятный запах, и сказал:

– Мумзель, если твои подруги планируют свести знакомство со всеми окрестными помойными котами, то при чем здесь я?

Игорек рассказал Алке, что его сексуальная карьера началась уже давно, в четырнадцать лет, и не с какой-нибудь девчонкой-соседкой, а со взрослой теткой, его же учительницей, которая его безумно полюбила и донимает до сих пор. Хотя Игорек на этой нетривиальной учительской любви не настаивал, в нее легко верилось из-за его звериной привлекательности и потому еще, что за ним тянулся длинный хвост странных пугающих историй. Одна девушка из-за него покончила с собой, ну, не окончательно, но пыталась, другая еще в школе родила от него ребенка, третья днями и ночами сидит у него под дверью…

Совершенно очевидно, что Игорек – человек другого круга. У каждого «своего» есть дом, где его любовно обихаживают родители. На нем же стояла такая четкая печать заброшенности и ненужности, что Даша очень удивилась, узнав, что родители у него все-таки имеются. Отец – профессор в университете. Странно, разве у профессоров бывают такие дети? «С другой стороны, разве бывают профессора, которые считают слово „жидовка“ нормальным обращением мальчика к однокласснице?» – вспомнила она подробности школьной истории.

Мать Игорька, оказывается, полька. Это звучало нереально и даже не совсем прилично. Как мать оказалась в России и почему она носит гордое польское имя Полина Михайловна, никто не знал. Красавица полька не разрешала называть себя по имени-отчеству, только Лялей. Крупной Ляле, с ее по-мужски размашистыми жестами и безапелляционным тоном, нравилось называться нежным именем, делающим ее в собственных глазах юной и беззащитной. Она старательно тянула гласные, сохраняя и подчеркивая свой иностранный акцент, который за последние сорок лет, проведенных в России, можно было случайно утратить. Если разговор был ей чем-либо неприятен, она внезапно вообще переставала понимать по-русски, беспомощно смотрела на собеседника и пожимала плечами: «Не понимаю тебя, дружок…»

Родители Игорька страстно разводились. Отец ушел к своей аспирантке, по-профессорски интеллигентно намереваясь прихватить с собой часть нажитого добра. Советский суд разделил между профессором и его бывшей женой Лялей машину и квартиру, а мелкие, но дорогие его сердцу предметы, например, посуду, профессор делил самолично, никому не доверяя. Гордая пани Ляля не хотела отдавать ни мужа, ни совместно нажитое добро, падала в обморок и угрожала самоубийством.

Однажды Алка, умирая от смеха, разыграла для подруг сцену, свидетельницей которой она случайно стала.

Она очень светски пила чай с Игорьком и Лялей, как вдруг из автомата внизу позвонил отец Игорька.

– Я сейчас поднимусь. У тебя остались мои хрустальные рюмки, – строго сказал он.

Ляля, быстро обежав глазами стол, вскочила и заметалась по комнате. Раздался звонок в дверь.

– Подожди, не открывай, – шепнула она Игорьку.

Выхватив из серванта хрустальные рюмки, Ляля молниеносно сунула их под диванную подушку и улеглась сверху. Поставив мизансцену и приготовив лицо, она слабо махнула рукой:

– Можешь открывать!

Готовый к склоке отец встал у дивана.

– Ах, Боже мой, мне уже ничего не надо, я не хочу больше жить… я… как это по-русски… думаю о своей душе… – слабым голосом, забывая русские слова, говорила страдалица, кося одним глазом в сторону бывшего мужа и стараясь держать голову прямо, чтобы не разбить тонкие хрустальные рюмки под подушкой.

Маринка и Женька теперь встречаются не реже раза в неделю. Маринка кажется довольной, а Женька очень гордым и почти влюбленным, во всяком случае, таким близким к влюбленности Даша его ни разу не видела. Женька шутит особенно нежно и аккуратно. Он смотрит на Марину, удивленно улыбаясь, как будто не верит, что вся эта пышная красота досталась ему.

Встречаясь, они обязательно заходят к Даше, и сразу возникает странное ощущение, что они втроем – семья. Всем троим решительно неприятен Игорек.

– Вот какие гордые польские страсти на фоне раздела имущества! Фу, неприлично! – рассказывает им Даша.

– Когда люди разводятся, всякое бывает, – со знанием дела отвечает Маринка. – Юля не лучше себя вела, я помню, хоть и маленькая была.

– Среди родительских друзей никто не разводился, но мне кажется, что они не стали бы делить рюмки, – уверенно произносит Даша.

– Тебе только кажется, наивная ты наша! Мне одни знакомые про эту Лялю рассказали кое-что похуже. Она часто ездит с делегациями в Англию… вот только работает она с испанским, а по-английски ни слова не знает.

– Ну и что? – Даша непонимающе смотрит на Маринку.

– А то, что она кэгэбэшница, понимаешь?

– Какой ужас! – Даша делает большие глаза.

– Ну, не ужас, это же «Интурист», нам всем это предстоит в той или иной степени. – Маринка смотрит куда-то в сторону. – Просто имей это в виду. Говорят, что ее сыночек тоже имеет отношение к этой организации. Так что ты при нем не болтай!

– Ваша Алка мне не подруга детства, а просто знакомая глупышка, поэтому мне, конечно, все равно, но один мой приятель учится с ним на одном курсе… – И Женька вываливает свою долю мутных слухов.

Говорят, что на какой-то вечеринке после ухода Игорька пропал магнитофон, а после чьей-то болтовни нескольких ребят вызывали в КГБ…

Прямо никто не обвинял Игорька ни в чем. «Говорят, не уверен, не могу утверждать, не хочу обвинять, не знаю…» – так чужими осторожными намеками Игорек снова возник в Дашиной жизни.

Алка иногда приходит с ним к Даше, и это совершенно новая, чужая Алка. Она нервничает, не зная, чья она теперь, Даши или Игоря. Она мечется глазами между ними, наконец уверенно останавливаясь преданным взглядом на Игоре. Она повторяет его жесты и позы, даже дышит с ним в такт. «Какая любовь, – думает Даша. – Алка стала как его тень!»

Очень довольная своим завоеванием добычливая тень поглядывает на Игорька с гордым умилением, в котором иногда проскальзывает беспокойство. Таким же напряженным взглядом Алка всегда смотрела на своего отца, не скажет ли он что-нибудь ужасное, не придется ли его стыдиться…

Игорек на минуту остается в комнате один, а когда Даша с Алкой возвращаются, улыбается и достает из своей сумки вынутые с полок Дашины книги:

– Смотри, Дашка, что я взял у тебя почитать, а ты бы и не узнала никогда!

Даша смотрит на стопку своих книг напряженно, как овчарка. Ей стыдно, но если бы она могла, то перед уходом Игорька обязательно заглянула в его сумку, а вдруг он что-нибудь забыл вынуть!

– Как Лео? – спрашивает она Алку, чтобы отвлечь себя от неотвязного желания пересчитать книги.

– Мы его чуть не потеряли! Поехали за город с компанией и его взяли с собой. Он все время был рядом, а потом куда-то утек незаметно. Игорек сердится, пора уезжать, а его нет и нет… Игорек кричит, мы уже хотели ехать… и вдруг бежит Лео с огромным розовым бантом на шее… кто-то ему повязал…

Даша в изумлении таращит глаза. Неужели Алка так боится Игорька, что может уехать без своей драгоценной собаки?

«Мне такие страсти не подходят… вот, например, Олег… – думает Даша. – Он как большая мягкая перина, под которой нет ни одной горошины, а Игорек… под ним даже не горошина, а… наточенный топор острием вверх».

* * *

В юности у Папы был нежно любимый друг, один из тех, с кем он целыми днями писал пулю в институтской общаге. После института дядя Юра Поляков уехал в Москву, женился, родил сына. Они с Папой надолго потеряли друг друга из вида, а через много лет, когда обоим было уже за тридцать, неожиданно счастливо нашлись.

Судьбы у них получились, не считая, конечно, Папиной смерти, на удивление зеркальные. Во-первых, оба оказались чрезвычайно способными к науке и рано защитили диссертации. На профессиональной почве и вышла случайная встреча – уселись рядом на симпозиуме в Новосибирске: ах ты, неужели Юрка, сколько лет!..

Встретившись, они уже не собирались более терять друг друга, тем паче связывали их теперь еще и профессиональные интересы и при встрече они могли уединиться и всласть почертить свои формулы. Обнаружилось еще одно удивительное совпадение – оба русских мальчика «попали в еврейскую историю», то есть были женаты на еврейках.

Соня и дяди-Юрина жена Ида служили в однопрофильных НИИ и получали рубль в рубль одинаковую зарплату. Даже жили они в то время в неотличимых спальных районах, идентичных трехкомнатных хрущевках, обе квартиры на третьем этаже.

Единственное семейное отличие состояло в том, что тетя Ида родила мальчика Олега, а Соня – девочку Дашу. Возобновить отношения и начать теперь уже семейную дружбу решили с детей, а жены, подумали друзья, потом уж как-нибудь подружатся, никуда не денутся. Десятилетнего Олега отправили на каникулы в Ленинград к девятилетней Даше.

Поздно вечером Папа поехал на Московский вокзал встречать Олега, а Даша так страшно волновалась, что ни за что не соглашалась лечь спать и заснула, сидя на диване в своем самом нарядном платье.

Олег утверждал, что проснулся утром в гостях от торжествующего вопля сидящей у него на животе Даши:

– Ура, ура, у тебя тоже прыщ на носу!

Это было, конечно же, чистейшее вранье, не могла Даша – благовоспитанная девочка – так разнузданно вести себя с чужим мальчишкой… Правда, чужим он не был ни одной минуты, так что, возможно, именно так они и познакомились. С той же первой минуты оказалось, что Ида и Соня воспитывали случайно разлученных брата и сестру: они читали одни и те же книги, любили одинаковые игры и болтали ночами напролет.

Олег сначала немного стеснялся Соню. Расспрашивая его о московской жизни, она задавала необязательные вежливые вопросы:

«А какой предмет в школе тебе больше всего нравится?.. А кем ты собираешься быть?.. А спортом ты занимаешься?»

– А твоя мама полная? – потупив взгляд, однажды неожиданно спросила Соня. – Полнее меня?

Она вечно боролась с полнотой, и полнота все легче побеждала Соню. Олег удивился, но ему показалось, что Соня наконец заговорила о чем-то для нее важном, поэтому он, вдумчиво рассмотрев Соню со всех сторон, серьезно ответил:

– Трудно сказать. Но мама довольно полная.

– Полная… это хорошо, – удовлетворенно протянула Соня. – А какой у нее размер?

Похоже, что она ничем не отличалась от Даши, радовавшейся прыщику на Олеговом носу, а Даша ничем не отличалась от Олега, а Папа так любил дядю Юру, что Иде и Соне оставалось решительно подружиться и полюбить друг друга и всех остальных.

Ида действительно была полная, полнее Сони, но если Соня всегда помнила, что она красавица, и двигалась медленно и плавно, то Ида мелкими быстрыми движениями крутилась, как с утра заведенный волчок. Соня жила сосредоточенно и ответственно, совершая над собой и другими множество усилий с тем, чтобы все шло как надлежит.

– Даша, Олег, быстрее завтракать! – сжав губы от возложенной на нее жизнью ответственности, звала она в восемь часов утра. – Так! Сейчас мы едем в Ломоносов, в Китайский дворец, потом очень быстро обедаем, а вечером вы идете в театр.

Ида же вдруг случайно замечала Дашу с Олегом в час дня валяющимися на кроватях и с расслабленной улыбкой говорила:

– Ребятки, а может, вам вообще сегодня не вставать, обед я вам сюда подам…

Она могла переделать тысячу дел и только к вечеру, когда заканчивался ее завод, присесть на диван и, засмеявшись, воскликнуть:

– Ой, а умыться-то я сегодня забыла!

Теперь дети ездили друг к другу на все каникулы. Московская и ленинградская семьи вместе лежали на пляже в Крыму и спали в палатках на озере Селигер, пели песни на подмосковной даче Идиных родных и пинками гнали Дашу с Олегом в филармонию в Ленинграде.

Повсюду за ними следовал Сонин контролирующий взгляд: занять лежаки в тени, до самого верха застегнуть спальники… и Идина улыбка, говорящая «ребятки, расслабьтесь!».

С того времени как Дашина семья перебралась в центр и Соня начала ежедневно прогуливаться по Гостиному Двору, мужья носили одинаковую обувь, а они с Идой одни и те же платья. Дети же часто бывали одеты как близнецы.

Даша всегда знала, что есть Олег, он всегда знал, что есть Даша. После Папиной смерти дома было так ужасно тоскливо, казалось, из него ушла навсегда даже самая маленькая радость, больше никто не засмеется, не улыбнется даже… У Сони все валилось из рук, она не могла читать, забывала на работе сумку, а в метро зонтик… Пришла как-то с работы и начала с порога плакать – ее обсчитали в кулинарии «Метрополя».

– Я хотела купить паштет, это так дорого, но ты же любишь! Я хотела купить немного, а мне недодали две десятки, на что теперь мы будем жить! – всхлипывала она, и Даша, отвернувшись, плакала от жалости к ней.

Сонино детство и юность были такими голодными и раздетыми, что, рано став профессорской женой и ни в чем не нуждаясь, она поместила ощущения нужды очень глубоко в себя. После смерти мужа загнанный вглубь страх нужды вырвался наружу со скоростью пробки под давлением, быстро став настоящей манией.

Основания для такого страха были серьезные. Папа получал большую зарплату, деньги за патенты и изобретения, и жизнь втроем на тысячу отличалась от существования вдвоем на Сонины сто сорок плюс сорок рублей Дашиной стипендии…

Однажды Соне пришло в голову, что им с Дашей необходимо заготовить корм на зиму, например, заквасить капусту. Целый вечер они вдвоем упорно стругали бесконечные кочаны, резали морковку. Весь кухонный стол, который Папа часто занимал своими бумагами, был покрыт омерзительными капустными стружками. Не совсем четко представляя себе, что с ними делают дальше, Соня пошла звонить Аде и заснула. Даша выбросила нарезанную капусту, оставив немного на случай, если у Сони не пройдет приступ хозяйственного рвения. Пожалуйста, давай заквасим, если ты настаиваешь…

Соня даже не вспомнила про капусту, хозяйственное рвение прошло, но страх, что им не на что будет есть, остался… Сбережений не было, они могли лишь продать машину, но не ранее чем через полгода, когда пройдет срок вступления в права наследования.

В апреле приехал на неделю Олег проведать Соню и Дашу. Проведал, поменял билет и остался еще на неделю, а потом сдал билет, а новый пока покупать не стал.

Специального решения о том, что он остается в Ленинграде, не принималось. Обсуждать, в каком качестве Олег живет с ними, было вообще странно. Друг семьи, Дашин муж, жених, подружка – какая глупость! Олег, и все!

Соня начала улыбаться, вечерами сидела с ними на кухне, один раз пошутила, а однажды даже засмеялась со всхлипом, как раньше… Приехал дядя Юра, и Даша почувствовала себя совсем уютно и уверенно. После Папиной смерти было так страшно, что теперешнее спокойствие показалось ей едва ли не лучшим временем, которое было в ее жизни.

Крупный, похожий на «Мишку на Севере» с конфетного фантика, дядя Юра тихим низким голосом сказал Соне и Даше:

– Вы молодцы, девочки, справляетесь, – и она, как в детстве, потерлась щекой об его плечо. Дядя Юра привез документы Олега для перевода на четвертый курс Ленинградского строительного института.

Долго сидели на кухне все вместе, потом взрослые разошлись спать по своим комнатам. Дядю Юру положили спать в Папин кабинет, где раньше ночевал Олег, а ему с Дашей, как в детстве, досталось ночевать вместе.

Вдруг совершенно ясным стало, что Олег всегда любил Дашу, а ей очень хорошо с Олегом – все хорошо, и молчать, и разговаривать, и любить его. Олег высокий, почти метр девяносто, неуклюжий от такого огромного роста, у него мягкое, такое же, как у дяди Юры, лицо, Идины темные глаза в длинных ресницах всегда смотрят чуть обиженно…

К тому же многие девочки-однокурсницы уже были замужем… Марина с Женькой неожиданно для всех подали заявление в ЗАГС… Кого бы Даша ни выбрала себе в мужья, привести домой чужого было бы неправильным. Бросить Соню невозможно, а тут все так сложилось… У них не было свадьбы, какая свадьба без Папы! Просто сходили в ЗАГС, посидели все вместе дома за столом, Соня с Идой вспоминали Папу, а с Олегом и Дашей что же – они знали, что так и будет, всегда знали.

Маринино наступление на Женьку было запланированной и безукоризненно выполненной согласно плану операцией. Сначала она приняла вскользь оброненные Юлей слова о необходимости искать мужа за очередное злобное проявление Юлиного климактерического взрыва и не придала им значения. Но привычное доверие Юлиному здравому смыслу и подсознательный страх ослушаться мать грозил ей самой страшной бедой – не согласиться с Юлей означало ошибиться и неправильно выстроить жизнь…

Вскоре зерно, зароненное Юлей, развилось в ее все раскладывающем по полочкам уме в четкий план действий. Осмотревшись вокруг и перебрав в уме имеющиеся возможности, она остановилась на Женьке с его легким отношением к жизни, неумолкающими шутками, квартирой, черной «Волгой», дачей и высокопоставленным отцом.

Построившись, Марина как оловянный солдатик начала продуманную атаку. К весне ей казалось, что Женька вот-вот предложит ее выйти за него замуж. Он был готов встречаться с ней каждый день, но она продуманно балансировала на разумной грани, когда привычка к частому общению уже появилась, а привычки к удовлетворению страсти еще нет.

Марина часто бывала у него дома, Евгения Леонидовна покуривала с ней на кухне, поила ее кофе из красивой банки, расспрашивала о семье и, по Марининому мнению, осталась довольна родителями-врачами и доставшейся в наследство от дедушки-академика дачей в Репине.

Владислав Сергеевич, заставая ее на своей кухне, каждый раз одобрительно крякал и, расплываясь в улыбке, говорил: «Красивая ты, Маринка, девушка!» Женька довольно усмехался, он всегда жадно ловил похвалы Марининой внешности, принимая комплименты на свой счет как подтверждение правильности своего выбора.

Сам он как будто еще сомневался, кружил вокруг Марины, то приближался, то удалялся, беспричинно изменяя радиус. Вдруг пропадал, как будто пугался чего-то, потом появлялся безо всяких объяснений, шутил, кривлялся, смотрел напряженно, что-то просчитывая и решая про себя…

Наконец осторожно, намеками, в любую минуту готовый к отступлению, перемежая свое предложение необычно несмешными шуточками, Женька сказал, что он, конечно, не знает, но, может быть, им пожениться, и родители не против, но если она считает, что не стоит, то он с ней совершенно согласен и готов остаться в тех же отношениях, что и сейчас…

– Женька, у меня в глазах рябит от тебя! Определись, ты хочешь меня или… – Ей захотелось потрясти головой, показалось, что по Женьке пробегает волна, так он дергался в разные стороны, одновременно готовый и жениться и убежать. От близости старта у Марины перехватило дыхание, но она из последних сил засмеялась и была при этом так независимо-хороша, что Женька немедленно подтвердил, да, он хочет на ней, такой красивой, жениться!

Женька был очень горд своим предстоящим браком и крайне недоволен Дашиным замужеством.

– Эй, Дашка, почему ты выходишь замуж через мою голову?! – ревниво шутил он. – Зачем тебе замуж?

– А тебе зачем жениться?

– Твой Мумзель совершает решающий в его и твоей жизни шаг, потому что Маринка такая красивая, что на ней нельзя не жениться! – довольно отвечает он. – А Олег твой совсем не такой красавец, чтобы мы с тобой на нем женились! А если говорить серьезно, ты его не любишь, а просто с ним дружишь. Ты, Мумзель, всеобщая подружка!

– Неправда, он мне нравится, и я его люблю! – сердится Даша.

Женька важно поднимает вверх указательный палец:

– А как же секс, Мумзель, что у тебя с этой немаловажной частью жизни? Или ты со своим мужем только дружишь?

– Женька, – Даша проникновенно смотрит ему в глаза, ехидно улыбаясь, – я тебе раньше все подробно рассказывала, а сейчас не расскажу!..

– Ага, не рассказываешь, значит, тебе нечего поведать своему Мумзелю!.. Ах, скажите, какие мы стали важные! Я, кстати, сочинил про тебя разоблачающую и угрожающую поэму. – И Женька небрежно вручает Даше зеленую тетрадку за две копейки.

Ваше свинородие, господин Мумзёська!
Для кого ты идеал, для меня ты моська… —

читает Даша вслух и смеется.

– Учти, Мумзелевич, что эта тетрадь – только начало огромного трехтомного труда. Поэма большая, и в ней я открываю все порочащие тебя секреты!

Девочки едят блинчики в «Севере» и обсуждают неожиданный брак Марины и Женьки. За Дашу платит Марина, они знают, что у Даши нет денег, им с Олегом пока помогает дядя Юра, но эти деньги на жизнь, а не на кафе с подружками. Три головы, светлая, каштановая и почти черная, сблизились над столом.

– Ну ладно, с Женькой все понятно, ему всегда хотелось большую пышную блондинку… как наша Марина, – рассудительно говорит Даша. – А ты, Маринка, неужели после почти трех лет знакомства вдруг его разглядела? Только не ври нам!

Маринка хватает с Дашиной тарелки кусок блинчика, быстро жует и окидывает стол голодным взглядом.

– Девочки, закажем еще?

– Давайте лучше профитроли…

– Профитроли само собой!

– Ага, разглядела, – вместо Маринки отвечает Алка. – С трудом разглядела, пришлось наклониться и посмотреть внимательно – что это за малыш у моих ног болтается, может быть, ему грудь дать?

– Маринка, а ты знаешь, что Женьке с мамочкой пуповину еще не разрезали? – честно предостерегает Даша. – Евгения Леонидовна будет тебе по вечерам звонить и спрашивать, закрыла ли ты форточку, не надует ли ее Женечке, а если закрыла, то не вспотел ли он…

– Отвечаю. – Марина наконец доела все, что было на столе и в тарелках подруг, и теперь может принять участие в беседе. – Он меня смешит. Это очень важно в жизни. Но главное другое. – Она делает паузу, чтобы подчеркнуть важность своих слов. – Много ли вы знаете женщин, которые что-то значат сами по себе?

– Зоя Космодемьянская! – ляпает Даша, но никто не смеется. – Ну ладно, Валентина Терешкова, а что?

– А то, что статус женщины определяет мужчина. А Женька умеет ладить с людьми, он умный, с детства привык к хорошей жизни, знает, чего надо добиваться… У него, между прочим, имеется номенклатурный папаша, забыли?

– Думаешь, он организует тебе статус, – уважительно к ее будущему спрашивает Даша и задумывается, будет ли у нее статус и если будет, то какой. Кем может стать Олег лет через десять?

– Бес сомнения, он же его не бросит!

– Девочки, смотрите, какие у нас разные браки!

Даша с Мариной удивленно глядят на Алку.

– Алка, ты обычно не склонна к сравнению, обобщению и другим мыслительным процессам! – язвительно замечает Марина. Она, представив, как кормит Женьку грудью, все-таки немного обиделась на Алку.

Но Алка, поймав мысль, не хочет ее отпускать.

– Маринка выходит замуж по расчету, Дашка вышла по дружбе, а я, – тут она потупилась и мечтательно улыбнулась, – выйду замуж только по любви…

– Ладно, мыслитель, я тоже выхожу замуж по любви! А ты ни о каком статусе можешь даже не мечтать, твой ненаглядный Игорек в этом контексте совершенно безнадежен! – довольно грубо бросает Марина, но, взглянув на обиженную Алку, тут же смягчается.

«А ведь Маринка права, – думает Даша. – Мама, например, была профессорской женой, а сейчас она кто? В том-то и дело, что никто… мне кажется, она тоже об этом думает…»

– Мы сегодня говорим обо всякой чепухе, а о самом главном забыли! Алка! Почему ты нам ничего не рассказываешь о твоей вороватой собаке?

Бесхитростно приняв Маринкины слова за искренний интерес к Лео, Алка оживляется:

– О, вы еще не знаете! Лео оказался импотентом! К нему привели девочку, я его просила, умоляла, даже за лапы держала! Он ничего не смог, ну абсолютно ничего!

Свадьба Маринки и Женьки – настоящее пышное мероприятие, задуманное и проведенное с такой помпой, что Женьке, кажется, даже немного неловко.

– Пусть родители получат удовольствие, – шепчет он Даше во Дворце бракосочетаний, улучив момент, когда все внимание направлено на невесту.

На Марине кружевное платье с таким длинным шлейфом, что Даша с Алкой вдвоем с трудом его удерживают. Отвернувшись от гостей, Алка раздраженно говорит:

– Дашка, ты свидетельница, так что тебе положено мучиться, а я-то почему должна целый день с глупым видом таскать за Маринкой ее хвост!

Жених с невестой в черной «Волге» с куклой на капоте едут на Марсово поле. Накрапывает дождик, и земля на пути к Вечному огню расползается под ногами. Марина в белых туфлях осторожно переступает через лужи, а позади нее с несчастным видом волокутся Даша с Алкой, держа в руках скрученные в неаккуратный ком три метра белой капроновой ткани.

В гранатовом зале «Метрополя» Женька сидит с отсутствующим видом, только изредка встряхивается и улыбается во все стороны, как киноактер при вручении премии.

Марина так вжилась в роль невесты, что всю свадьбу изображает ангела, по чистому недоразумению спустившегося на землю и угодившего прямиком за уставленный закусками свадебный стол. Каждые полчаса ангел бегает с девочками курить в туалет, жарко обсуждает гостей и подарки и затем вновь надевает на себя задумчиво-возвышенное выражение лица.

Юля светится довольством и так льстиво заглядывает в глаза новым высокопоставленным родственникам, что кажется, прямо сейчас, на свадьбе, попросит Владислава Сергеевича о повышении по службе в своей консультации, о выгодном обмене квартиры или хотя бы о льготной путевке в санаторий.

Алка выходит из зала и возвращается бледная и почему-то с чисто умытым, без косметики, лицом.

– Меня вырвало, – объясняет она Даше тихо.

– Ты съела что-нибудь не то?

– Меня тошнит от этой свадьбы, – неожиданно злобно произносит она.

На свадьбе присутствует настоящий, заказанный в специальной свадебной организации тамада.

– А сейчас родственники молодых будут награждены специально изготовленными медалями! – зазывно кричит он голосом массовика-затейника, развлекающего вялую престарелую публику во второсортном доме отдыха.

Тамада торжественно преподносит желтые блестящие кругляшки по очереди всем главным родственникам. Женькины родители довольно демонстрируют свои медали «Свекровь» и «Свекор», а Юля с некоторым ужасом читает на своей кругляшке «Теща». Тамада оглядывается в поисках человека, которому он должен вручить медаль «Тесть», и Юля небрежно указывает ему на невысокого седого человека, скромно сидящего в стороне от главного стола. Юля позволила отцу своей дочери прийти на свадьбу, правда, без медсестры и девочки, Марининой сестры. Даша с Алкой за все годы дружбы с Мариной видят его впервые. Кажется, он здесь ни с кем не знаком. Их общих друзей Юля разделила между ними сразу после развода, и тем, что достались ей, не разрешено общаться с бывшим мужем. Зато ему разрешили оплатить почти половину ресторанного веселья, тамады и свадебного стола.

– Какой он милый, – кивает на него Даша. – По-моему, Юле жалко для него медали!

Вместо Марины ей отвечает Женька:

– Неловко получилось…

Он подходит к Марининому отцу, долго с ним разговаривает и делает рукой приглашающий жест в сторону главного стола. «Нет-нет, спасибо, я лучше тут останусь», – кажется, отвечает отец, теребя в руках все-таки нашедшую его медаль.

Марина с Женькой тоже получают медаль – на золоченой поверхности затейливым шрифтом выгравировано: «Да будет ваша серебряная свадьба в 2005 году!»

Гости Женькиных родителей сначала только солидно переговариваются, сидя на своих местах, но постепенно выпивают, раскрепощаются, и вот они уже танцуют в кругу вместе с Юлиными друзьями. Некоторое время свадьба гуляет самостоятельно, без тамады. Теперь взрослые гости сами хотят веселиться, дружить и заводить романы. Они с некоторым недоумением обнаруживают на свадьбе еще одну компанию молодежи, друзей Маринки и Женьки, и, кажется, испытывают желание строго сказать: «А теперь, дети, идите в свою комнату и закройте за собой двери».

Но тамада еще не отработал свои деньги и опять требует всеобщего внимания. На этот раз он предлагает жениху и невесте разделить между собой каравай. В качестве каравая используется буханка черного хлеба за четырнадцать копеек. Марина, смеясь, крепко держит каравай, а Женька стоит рядом и пытается скрыть неловкость фальшивой улыбкой.

– Давай, жених, – науськивает Женьку бодрый тамада. – Это русский обычай такой, сколько каравая сейчас себе оторвешь, столько потом власти в семье и получишь!

Евгения Леонидовна, волнуясь, напряженно наблюдает за русским народным действом, ей хочется, чтобы у Женьки было много каравая и много семейной власти. Марина, уставшая быть ангелом, со зверским лицом вцепилась в буханку, глаза посверкивают упорным огоньком. Женька вяло пытается оторвать свою половину, но ему с трудом удается отщипнуть от Маринкиного хлеба всего лишь маленький кусочек. Евгения Леонидовна натянуто смеется, стараясь скрыть свое разочарование, тамада профессионально выдает неожиданно тактичный комментарий, и после небольшой заминки свадьба продолжается.

Алка теперь всегда приходила с Игорьком, а перед майскими праздниками вдруг зашла одна.

– Он меня избил, – произнесла Алка так обыденно, как будто уже успела к этому привыкнуть. – И бил все время по животу, думал, что у меня будет выкидыш. Но никакого выкидыша не было… Что будем делать? – Оцепенев от ужаса, она смотрела на Дашу застывшим взглядом.

Алка не плакала и не возмущалась Игорьком, в ней проглядывала какая-то усталая покорность. Это не был больше теплый школьный медвежонок, а была беременная женщина, которую били за то, что она беременна.

Даша взглянула на Алкин плоский живот.

– Почему ты не сделала аборт раньше? – спросила она, пробуя на вкус слово «аборт».

– Я сначала не поняла ничего, потом думала, может, он захочет на мне жениться… А как я пойду в консультацию, я боюсь!

– Пойдем завтра вместе, – предложила Даша, приятно ощущая свою необходимость.

Девочки долго и неумело считали сроки Алкиной беременности, сначала на пальцах, потом чиркали ручкой в маленьком календарике с изображением солдата Советской армии с бодрым лицом и автоматом наперевес. Получалось, что у Алки было уже почти три месяца.

– Завтра мы пойдем к Юле, – твердо сказала Даша. – По-моему, аборт можно сделать до определенного срока, тебе, наверное, уже срочно надо делать.

– Давай только не завтра, – попросила Алка.

Назавтра девочки сидели в покрашенном отвратительной зеленой краской коридоре и рассматривали картинки на стенах, изображающие вперемешку толстых младенцев у материнской груди, бледные спирохеты и веселые гонококки. Обе дрожали так, что, когда Юля, высунувшись из кабинета, махнула им рукой, не сразу смогли подняться со своих мест и вползли в кабинет, подволакивая за собой негнущиеся ноги.

– Даша, садись к столу, Алла – быстро на кресло! – скомандовала Юля, не поднимая головы от чьей-то карточки. Она и у себя дома отличалась деловитостью и командным голосом, а уж при виде этой чужой властной Юли в белом халате девочки оробели окончательно.

Алка на кресле и Даша у стола с карточками одновременно сжались и закрыли глаза, как будто Юля осматривала обеих.

– Ну что, Алла, сдавай анализы, – мгновенно осмотрев Алку, деловито сказала та и протянула ей целую кипу направлений. – И не затягивай, у тебя одиннадцать недель. Ты должна успеть до праздников, иначе ни один врач не возьмется тебя абортировать. Будешь рожать!

Полностью распавшаяся на части Алка смогла задать только один вопрос:

– Юлия… – Она запнулась, пытаясь вспомнить Юлино отчество. – Юлия Владимировна, а у меня на майские праздники родители приезжают, меня выпишут до Первого мая?

Юля, не затрудняясь ответом, брезгливо взглянула на Алку, видимо, сомневаясь, стоило ли связываться с умственно отсталыми Мариниными подругами. Ухватившись друг за друга и повторяя «спасибо, большое спасибо», девочки задом выползли из кабинета, уронив на пол коробку конфет для Юли.

В больнице Алку обманули – обещали по знакомству выпустить в день аборта и забыли. Родители были дома, а лимит вранья по поводу ее отсутствия уже исчерпан.

Когда Алка попадала в экстремальную ситуацию, в ней, всегда такой флегматичной, просыпалась необычайная решимость. Поскольку все, что возможно, было соврано, она просто сбежала из отделения – сунула нянечке пятерку и попросила выпустить ее через черный ход.

Первого мая, в день международной солидарности трудящихся, Алка вывалилась из черного хода больницы в сером больничном халате, без трусов, в огромных разношенных тапках и попала прямо в толпу демонстрантов с красными флагами и портретами вождей. Она шла вместе с кричащей «ура» демонстрацией и придерживала руками тряпку между ногами, выданную в больнице вместо трусов. Толпа донесла ее до Садовой, где, чуть не потеряв тапок, она и нырнула в Дашин двор, серой мышью прошмыгнув мимо милиционера.

Как шпион, Алка вошла во двор в одном обличье и через десять минут вышла в другом. Переодетая в Дашины джинсы и любимый полосатый свитер, она выскользнула из двора, ничем не напоминая странное существо в застиранном байковом халате, только что по стеночке пробиравшееся в дом. Дашина обувь не годилась Алке, и туфли пришлось одолжить у Сони. В Дашиной одежде и Сониных туфлях Алка отправилась домой к родителям, счастливая, что все плохое позади. Игорьку больше не за что ее бить, и впереди ждет мир, дружба, солидарность с трудящимися всех стран и большое Алкино женское счастье.

Вечером Марина и Даша пришли навестить Алку, а оказывается, надо было навещать ее боксера Лео. Алка подошла к своему дому, подпрыгивая от восторга, что все так ловко получилось, и, подняв голову, увидела на своем балконе скачущего Лео. Она радостно крикнула «Лео!», и сумасшедший пес прыгнул к ней на тротуар со второго этажа. Удивительным образом придурок ничего не сломал, только подвернул лапу. Марина с Дашей хотели Алку после аборта утешать, но ей, похоже, это не требовалось. Она лежала с Лео на кровати, примостив на животе тарелку с нарезанными кусочками сыра и ветчины, и массировала ему ушибленную лапу, засовывая в пасть кусочки еды.

– Как ты себя чувствуешь? – все-таки спросила Маринка.

– Слава Богу, что у Лео нет переломов, я бы тогда себя просто убила! – ответила ей Алка.

* * *

Марина с Женькой вьют гнездо. Среди всех друзей только они живут отдельно от родителей: однокомнатную квартиру на Гражданке Владислав Сергеевич подарил сыну к свадьбе.

– Девочки, вы не представляете, как замечательно быть невесткой папаши-начальника! – Маринка загибает пальцы: – Во-первых, они взяли меня с собой на базу и купили мне дубленку, югославскую, с капюшоном! Во-вторых, они покупают нам машину! «Шестерку»! Я хочу синюю! В-третьих, Владислав Сергеевич устроил Юлю на очень хорошее место, теперь она работает в горздраве!

– А как тебе семейная жизнь?

– Замечательно! Мы все время смеемся! Женька такой остроумный! Принес откуда-то карнавальные костюмы, и мы с ним дома танцуем в заячьих ушах! Дашка, поехали с нами в Таллин, папаша устраивает «Виру»!

Все прогуливали, получали двойки и досдавали зимнюю сессию летом, а летнюю поближе к зимней, но только Игорек вылетел с третьего курса университета и отправился служить куда-то под Ленинград.

«Он там умрет!» – рыдала Алка и была не так уж не права. Главной чертой Игорька, во всяком случае той, что он показывал людям, была совершенно истерическая независимость от жизненных обстоятельств и тем более от людей. Легко можно было представить, что под началом какого-нибудь сержанта Игорек мог и умереть…

А через месяц Алка пригласила Маринку и Дашу на свадьбу. Странная это была свадьба. Алкины родители приехать не успели, отец Игорька проживал с другой женщиной и не был приглашен, так что из всего комплекта родителей присутствовала одна Ляля.

Бритый жених, отпущенный с места службы на три дня, и невеста в фате с цветочками были на этом празднике второстепенными персонажами, зато очень веселилась Ляля. Она танцевала, высоко задирая юбку, и громко предлагала находившемуся при ней молодому человеку полюбоваться ее ногами. Усевшись за стол, она наконец вспомнила, что присутствует на свадьбе сына.

– Ну-ка, Алла, покажи, где ты сегодня будешь спать с моим сыном! – на весь стол закричала она.

Растерянная Алка, глупо улыбаясь, полезла из-за стола и повела свекровь к себе в комнату показывать свою школьную кровать.

Вернувшись к гостям, Ляля, посмотрев долгим взглядом на Дашу, томно спросила, кокетничая акцентом:

– Даша, а какой вы национальности?

– Я еврейка, Полина Михайловна, – спокойно ответила Даша, поймав извиняющийся взгляд Игорька. «Понятно теперь, откуда у Игорька в детстве взялась „жидовка“! Из дома принес! У него там русские и поляки, но все антисемиты!» Ей было весело и совсем не обидно.

– Я не понимаю, – прошептала Марина Даше. – Зачем надо было заставлять Алку делать аборт и так ее изводить… Значит, он ее любит, раз женился на ней, тем более в армии…

Сложность идеи, рожденной Игорьком с целью спасения из армии, и виртуозность ее исполнения была далеко не юношеской. Вся история говорила о его неординарной способности к построению сложных многоходовых комбинаций, дерзкой смелости и умению пожертвовать второстепенным ради главного.

Через месяц после свадьбы Игорек получил несколько писем от друга, в которых тот сообщал, что его жена Алка изменяет ему с его приятелями, друзьями, со всем универом и со всем Ленинградом… но предусмотрительно не указал конкретно, с кем. Жена – это не просто девушка, с которой встречаешься до армии, жена – это очень уважительная причина для суицидной попытки. Игорек инсценировал попытку самоубийства, за что и был препровожден из рядов действующей армии прямиком в дурдом. Еще месяц в дурдоме, и он оказался дома, правда, с диагнозом «вялотекущая шизофрения», зато свободным от армии.

Алка даже в кино без Дашиного совета не ходила, а тут молчала как партизан все три месяца проведения военной операции «женитьба, суицид, дурдом, диагноз, демобилизация». Слишком опасная это была игра: если бы где-то произошел прокол, Игорьку грозила уже не армия, а тюрьма, и срок за то, что он совершил, – немалый.

Сам Игорек не любил вспоминать, как он «косил в дурке», а если что-то рассказывал, глаза его становились попеременно то бешеными, то по-детски обиженными. Позже он вообще вычеркнул эту историю из своей биографии, только вот водительские права ему приходилось покупать, поскольку при сдаче на права требуется справочка из психдиспансера, что не состоишь на учете, а он-то как раз и состоял.

Известно, что достаточно большая часть народонаселения бегает по улицам и даже управляет автомобилями, имея при этом некий формально не выставленный психиатрический диагноз. Известно также, что строгой психиатрической нормы не существует, и обидеть легким шизофреническим диагнозом можно любого человека. Да, безусловно, Игорек все рассчитал и отдал пару пешек ради ферзя… Но удалось ли ему обмануть врачей, или обманутые им врачи проницательно вычислили Игорька?

За эту блестящую комбинацию и страдания Даша Игорька не то чтобы полюбила и не то чтобы пожалела, а какую-то странную нежность к нему испытывала. Его как будто по голове хотелось погладить и сказать: «Ничего, маленький, ничего…»

«Пеленка теплая, пеленка холодная, распашонки две, шапочка теплая, чепчик, одеяло байковое, одеяло ватное, лента розовая».

У Даши с Олегом родилась Маргоша. Маргоша уже собиралась рождаться, а Даша этого не знала и хотела ехать в Репино в гости. Соня ее не отпускала, кричала:

– Только через мой труп!

Олег молчал, не вмешивался, всем своим видом показывая, что он не по этой части, пусть женщины сами со своими женскими делами разбираются.

Весь день они с Соней препирались, и Даша, уже собираясь переступить через Сонин труп, стояла в прихожей, как вдруг под ней налилась маленькая лужица.

– Вот! – торжествующе воскликнула Соня, и они с Олегом повезли Дашу в тот роддом, который определила для нее Юля. Юля сказала, что после ее звонка Даше там устроят все «по первому разряду».

Больно почти не было, но по дороге Даша для пущего нагнетания страстей старательно стонала – а что, ей одной, что ли, мучиться…

Страшно стало, когда Соня с Олегом ушли в нормальную жизнь, а за ней, отделив ее от всего человечества, захлопнулась дверь отделения. «Все, – отстраненно подумала Даша. – Теперь все. Не сбежишь, и живот сам по себе никуда не денется, придется рожать». Поднявшись в родильное отделение, Даша услышала такой страшный звериный вой, что у нее от ужаса прекратились схватки. Она хотела сообщить врачу, что пока передумала рожать, но никто ею не интересовался. Тогда она решила сидеть тихо, как мышь.

Дашу с вялыми схватками обнаружили только на второй день пребывания в родильном отделении, вспомнили, что она рожает здесь от Юли, а не просто так, и уколами помогли наконец родить Маргошу.

Лежа на каталке в коридоре, она слышала, как врачи говорили между собой: «Эта рожала от горздрава, хорошо, что вспомнили про нее, два дня тут со схватками ходила, всякое могло случиться! Имели бы потом неприятности…»

Даше неинтересно подслушивать про роды, она ведь уже родила. А вот есть ужасно хочется!.. В пяти метрах от ее каталки стоит раздаточная тележка, а на ней тарелка с остатками гречневой каши и сосиской. Даша оглядывается – ура, в коридоре никого нет! Отталкиваясь рукой от стены, она, потихонечку перемещая каталку, подъезжает к еде и быстро, как вороватый кот, хватает тарелку. Сосиску съесть легко, можно рукой, а вот кашу без вилки неудобно. О черт, вся обсыпалась гречкой!

Никто за ней не приходил, и Даша задремала, погрузившись в какие-то счастливые видения.

Зимой Соня долго, минут двадцать, одевает пятилетнюю Дашу на прогулку. Сначала синие шерстяные рейтузы, они еще с прошлой прогулки сохраняют форму Дашиных ног и вытянуты на коленках отвисшими мешками. Можно надеть рейтузы коленками назад, будет смешно, как будто у Даши коленки спереди и сзади. Затем надевают чернильного цвета штаны с начесом, после прогулки чернильные ледяные штаны в мелких замерзших катышках поставят у батареи. Они согреются, а потом, скрутившись, упадут на пол. Голову обматывают белым платком, на нем в середине точечки, а по краям ромбики. Платок крепко завязывают, Даша вертит головой, старается вылезти. «Ты что крутишься, стой прямо, на улице мороз!» – говорит ей Соня. Сверху нахлобучивают меховую шапку, теперь уже Даша вообще ничего не слышит. Она может только повернуть шапку набок, тогда одно ухо высвободится, зато пол-лица закроется, так что можно либо слышать, либо разговаривать. Шуба огромная, длинная, не покупать же шубу на один год, надо на два, а лучше на три. Даше в этой выгодной шубе невозможно бегать, неудобно ходить, зато в саночках очень уютно, как будто под одеялом лежишь. Если везут быстро, можно с санок свалиться, а они уйдут вперед и не заметят… Беги потом за ними! Один раз Даша с санок сползла и лежала поперек дороги на боку, а ее же еще и ругали, что не кричала, не звала. Дома Соня от ужаса, что могла Дашу потерять, поставила ее в угол. Даша взяла с собой простой карандаш, на всякий случай, и сначала просто стояла, рассматривала чуть отошедшие от стены обои в углу, а потом тихонечко на обоях порисовала тоненько, не нажимая, совсем чуть-чуть.

Живот был все время сам по себе, и вдруг получилась Маргоша. Даша хочет идти в гости, хочет курить, не то чтобы затянуться за углом, а спокойно пить кофе и держать сигарету в наманикюренных пальцах, она хочет ехать со всей компанией в Пярну, в конце концов, хочет спать!

Маргоша крошечная, недоношенная, откуда у нее берутся силы так громко кричать сердитым басом? Она как розовый червячок на животе у огромного Олега, он ночами носит ее по комнате на руках, только присядет, Маргоша опять начинает орать. Соня ночью вбегает и кричит страшным голосом:

– Что вы делаете с ребенком?!

Днем Соня над Маргошей поет, разговаривает с ней, а Даша ревнует, она тоже маленькая, ведь Соня ее мама! А Даша – Маргошина мама, но к этому надо еще привыкнуть. К Олегу тоже надо привыкать заново. Даша сейчас совсем его не любит, лежит ночью и думает о нем с неприязнью, какой он большой, а Маргоша такая маленькая, даже дыхания ее не слышно.

Маргоше нужно Дашино молоко, а у Даши нет для нее молока, вернее, есть, но мало и оно почему-то странного голубого цвета. «Может быть, ребенок не хочет эту твою синюю цыплячью воду?» – рассуждает Соня. Когда Даша кормит, она для спокойствия ставит перед глазами картонный пакет с молочной смесью «Малыш». Значит, у Даши есть отступной вариант, и ребенок не останется голодным. После бессмысленных пассов у Дашиной груди Маргошу взвешивают, и оказывается, что она съела пятнадцать граммов. Тогда Олег варит молочную смесь, Соня кормит Маргошу, а Даша плачет, и все при деле.

Даша вообще сейчас часто плачет. Услышала по радио сказку «Тараканище» и, когда таракан велел зверям: «Приносите ко мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю!», рыдала так, что ее не могли успокоить, пришлось Олегу давать ей валерьянку. Даша стучала зубами о стакан, а Олег вышел из кухни, сказав: «Посиди одна, психам и в одиночестве неплохо!» Действительно, она псих ненормальный, а не мать!

Друзья навещают Дашу с таким видом, как будто приходят к ней в больницу. «Ну, как там на воле? – спрашивает она, а у самой губы дрожат. – А я тут сижу, детей выращиваю…» Марина иногда с Маргошей погуляет, потом быстро сунет Даше кулек в прихожей и убежит. Красивая она, и жизнь у нее интересная, не то что у Даши. Алка приходит с Игорьком, он прижимает кулечек к себе и вдруг вскрикивает:

– Смотри, она мне улыбнулась! – и лицо у него становится странным, все как будто потекло от нежности.

Даша совсем не ценит его нежность, смотрит на него как цепная собака, думает, скольких нестерильных женщин он трогал. Сейчас как запачкает своими лапами ее драгоценную Маргошу. Они приходят часто, несколько раз в неделю, и Алка с удивлением говорит Даше:

– Игорек сам меня к тебе тянет. Ему Маргоша очень нравится. Странно, правда?

Да, действительно очень странно! Кто бы мог подумать, что жесткому Игорьку, у которого, кажется, вообще нет души, так полюбится ребенок.

Однажды Игорек задумался над Маргошей и вдруг, скривив лицо в улыбку, произнес странную фразу.

– Эй, девчонки, вы через двадцать лет уже будете толстыми тетками, а я еще на Маргоше женюсь!

«Нечего его пускать к Маргоше, нечего, – думала Даша. – Вечно он так, только подумаешь, что он стал приличным человеком, а он и выдаст какую-нибудь чушь!»

Только с Женькой она чувствует себя прежней. Женька всегда что-нибудь придумает, чтобы Дашу рассмешить. Они идут по Садовой с коляской, два взрослых человека, у одного взрослого человека даже есть ребенок, вот он тут в коляске лежит.

– Мумзель, давай наперегонки, – говорит Женька, и Даша смотрит на него непонимающим взглядом.

– Как это наперегонки, я же с коляской!

– Давай по-честному: я бегу с коляской, а ты одна, кто быстрее…

Два совершенно взрослых человека, один из них с коляской, расталкивая изумленных прохожих, бегут по Садовой наперегонки. Женьке прохожие уступают дорогу, у него получается быстрее. Даша останавливается, задыхаясь от смеха:

– Ладно, ты победил.

Они идут дальше рядом, и Женька говорит небрежным тоном:

– Да, кстати, Мумзель, дай-ка мне свои ключи!

– Ты что-то забыл у меня? Беги, я тут знаю один дворик, я тебя там подожду, только ты быстрее. – Даша расстроилась, ей и так сейчас достается совсем немного Женьки, так теперь он еще и уйдет на полчаса, вот растяпа! Она протягивает ключи.

– Твой Мумзель имеет в виду совершенно другое, глупая ты курица. Ты завтра пойдешь гулять с Маргошей, а я приду к тебе с барышней! Потом ты придешь, а нас уже нет, мы улетели на крыльях любви!

– А как же Маринка? Мне неловко…

Женька встает смирно, делает идиотически одухотворенное лицо и поет:

– Маринка, Маринка, взлети выше солнца… – И добавляет: – Маринка к этому вообще равнодушна.

Даша, сомневаясь, качает головой, и тогда Женька серьезно спрашивает:

– Дашка, как ты думаешь, кто человеку ближе – друзья или родственники?

– Я не знаю, у меня есть только двоюродная сестра Ривка в Сибири, она сумасшедшая комсомолка, делегат какого-то съезда ВЛКСМ, представляешь? Наверное, друзья ближе, мы же их сами выбираем…

– Если бы делегат, она же депутат Ривка попросила тебя о временном приюте своей комсомольской страсти, ты бы не отказала! – Он опять кривляется. – Так разве ты можешь допустить, чтобы твой Мумзель, который выбрал бессмысленную тебя из мириад еще более жалких существ, сгорал от неудовлетворенной любви?! И учти: я буду часто, очень часто просить, нет, требовать, у тебя твои ключи. Впрочем, с сегодняшнего дня ты можешь их называть моими ключами!

Даша. 1985 год

– Даша, спи, мне сегодня попозже на работу, я сам отведу ребенка в садик, – тихо сказал Олег зашевелившейся Даше и шикнул на Маргошу: – Тише, дай маме поспать!

– Она может спать сколько захочет, а я так в садик ходи, – завистливо проворчала Маргоша.

Олег схватил ее и вместе с куклой и цветным комом одежды вынес из комнаты. Даша, не открывая глаз, высунула из-под одеяла ногу, прощально помахала ему и Маргоше и опять провалилась в сон.

Брак Даши и Олега, образовавшийся из Дашиной неприкаянности после смерти отца, тоски по прежней уютной семье и желания немедленно восстановить эту семью, могла постигнуть судьба всех детских браков. В таких браках на смену быстрого удовлетворения невзрослой, не знающей, что с собой делать, чувственности не приходит ничего, кроме удивления, почему рядом вдруг оказывается чужой человек, взросление которого пошло совершенно иным путем, нежели собственное.

Подсознательно Даша пыталась воссоздать родительскую семью, в которой Олег был теперь вместо Папы, зарабатывал деньги, баловал Дашу тряпками и путешествиями и не особенно вникал в ее жизнь, предоставляя ей полную свободу. Свобода, с одной стороны, была вполне невинной и заключалась в возможности дружить с кем хочется и сколько захочется, но в действительности являла собой осуществление полностью автономной, независимой от Олега жизни.

Даше удалось занять в семье позицию имеющей дома крепкий тыл дочери, которая живет своей собственной жизнью и вечером возвращается к своему доброму папе. Родственность, которая приходит в хорошие семьи наградой за проведенные вместе годы, легко досталась Даше и Олегу в придачу к детской дружбе, а спокойная уверенность в любви Олега заменяла ей собственную влюбленность. Отсутствие страсти и трепета Даша компенсировала нежностью Олега, который каждую проведенную рядом с ней минуту хотел касаться ее, обнимать, держать за руку, гладить.

Олег привычно восхищался Дашей и по-мужски покорно сносил ее капризы. Такое восхищение – как теплая постель без единой маленькой горошины, всегда можешь разлечься как пожелаешь, и, как ни повернешься, все равно тепло и уютно.

Рождение Маргоши ничего в их отношениях не изменило. Олег честно стирал пеленки и гулял с Маргошей, но долгое время дочка была для него всего лишь требующим определенных услуг младенцем. Ребенком, нуждающимся в любовной опеке, оставалась Даша. Хитрющая болтливая Маргоша, выплюнув в полтора года соску, предпочла тупому сосанию постороннего предмета общение с родителями.

С тех пор она ни на секунду не останавливалась в оповещении мира о своих чувствах и мыслях, мнениях и оценке окружающих. В три года она могла вечером выбежать навстречу Олегу, задыхаясь от желания донести до него очень важную информацию о том, что сегодня к маме приходила одна подруга и сказала, что у ее мужа есть любовница, а мама на это сказала, что… И дальше следовал подробный, достаточно толковый пересказ того, что именно сказала мама.

Обладая страстным желанием и умением проникнуть в мир взрослых, Маргоша быстро заняла в семье позицию третьего дружка и росла, взрослея вместе с Олегом и Дашей. Даше такое распределение семейных ролей было удобно, она и в семье неосознанно строила отношения, как в дружбе, и с удовольствием заняла привычную позицию в центре, радуясь большей любви мужа и дочери к ней самой, чем друг к другу.

Взросление Маргоши несколько обгоняло Дашино, и если дочь точно знала, что у нее есть мать Даша, то на Дашином лице часто возникала печать застывшего удивления раннего материнства. «Эта хорошенькая кудрявая девочка, она, конечно, намного младше меня, но неужели она мой ребенок, моя дочь, я веду ее за ручку в садик…»

В первый день в садике наряженную в лучшее розовое платьице Маргошу отрывали от Даши втроем – две воспитательницы и нянечка. Нянечка даже попыталась дернуть ее за огромный белый бант, на что Маргоша, блеснув глазами, заехала ей локтем в живот. Заведующая детским садом, милая, похожая на игрушку женщина в черных пластмассовых очочках, стояла в дверях своего кабинета и неодобрительно наблюдала за тем, как Маргоша по-обезьяньи цепляется за Дашу.

– Ну уймите же наконец своего ребенка! – неожиданным басом сказала игрушка и брезгливо посмотрела на рыжую кудрявую Маргошу, превратившуюся в один сплошной рот, из которого вырывался оглушительный вой.

Даша, испугавшись, что Маргошу не возьмут в садик, совершила решительный рывок из цепких Маргошиных лапок и, зажав уши, выскочила за дверь. Она вприпрыжку помчалась по улице, резво удаляясь от Маргошиного рева и приговаривая про себя, что в ее возрасте еще не бывает осознанного материнства. Стоя в девять утра на Невском, Даша ощущала себя неприличной богачкой, которая может распоряжаться своим временем как угодно.

Ничуть не волнуясь за Маргошу, она чувствовала стыдное счастливое облегчение, что ей не надо повторять нудный ежедневный цикл «прогулка, обед, прогулка». Прогулка была кульминацией ее материнского дня. Даша тщательно одевалась, ежедневно меняя джинсы, свитерочки и куртки, которые исправно таскала ей Маринка.

Маринина мечта сбылась, она работала в «Интуристе», где благодаря простертой над ней начальственной длани Владислава Сергеевича ей доставались самые престижные группы. Даше перепала возможность не бегать больше по спекулянткам, а спокойно покупать то, что Марина приносила ей домой. Иногда Маринка просто звонила с работы и говорила: «Принесли клевую куртку и к ней сумку! Тебе это надо, я возьму!»

Принарядившись, Даша отправлялась с Маргошей в Михайловский сад, где, засунув Маргошу в песочницу, пыталась почитать на скамейке. Маргоша так страстно отнимала игрушки и разрушала чужие куличики, что долго притворяться, будто эта рыжая девочка не имеет к ней никакого отношения, не удавалось. Неминуемо раздавался грозный рык: «Чья это хулиганка?!» – и Даша с небрежным видом и обреченностью в душе, потягиваясь, поднималась со скамейки. Рассеянным выражением лица она всячески подчеркивала, что только случайно на минуточку задремала и не расслышала торжествующих Маргошиных воплей. Довольная Маргоша под звуки чужого рева восседала на куче добытых в драке формочек и совочков.

После прогулки следовал обед, когда Даша, бдительно сопровождая взглядом каждый кусочек мяса, отправляющийся в Маргошин рот, прикидывала, сколько раз на этой неделе она уже отводила Маргошу к Соне. Как ей половчее подкинуть ее Соне сегодня вечером – позвонить и молчать в трубку, а потом заплакать? Клянчить и умолять или холодно и строго поставить Соню перед фактом? А еще можно просто поставить Маргошу под Сонину дверь и убежать.

Год назад, когда Маргоше было два года, Соня вышла замуж за давно вдовевшего брата своей школьной подруги и опять стала профессорской женой.

Ада как-то раз поинтересовалась у Даши, не ревнует ли она.

– Я даже не понимаю, тетя Адочка, что вы имеете в виду, честно. Кого и к кому мне ревновать… Папы нет, тогда была одна жизнь, а теперь другая. – Даша ответила бы так, даже сгорая от ревности, но это была правда.

Соня жила теперь на улице Герцена, в двух автобусных остановках от своего прежнего дома, напротив Маргошиного садика. Первые несколько дней пребывания Маргоши в саду она, взяв отгулы на работе, не отходила от окна, нервно наблюдая, не дерется ли ее внучка днями напролет.

Волновалась она напрасно, конформная Маргоша хорошо понимала, где находится в данный момент, где ее мама, где ее Соня, и не учинила в детском саду ни одной драки. Теперь Соне оставалось только проверять из окна, хорошо ли чинно играющей в песочнице Маргоше завязали фиолетовую шапку с помпоном, под которую Соня подшила для тепла еще одну шапочку.

Даша с Маргошей видели Олега не каждый вечер, он обычно приходил либо поздно, либо очень поздно. Они давно уже не пользовались денежной помощью его родителей. Еще студентом Олег, сколотив собственную бригаду, начал свою деятельность с обустройства колхозов Псковской области новыми домами и коровниками. Он проводил линии электропередачи, крыл крыши заводских помещений в небольших городках, в общем, обнаружил такую перманентную способность зарабатывать деньги, что ко времени Маргошиного водворения в детский коллектив их с Дашей жизнь была украшена всеми приметами благосостояния конца восьмидесятых.

Самым главным достоянием, конечно же, была машина, голубая «пятерка», к которой Олег относился как к любимому члену семьи, а Маргоша нежно называла «голубайкой». Наряду с машиной Даша обладала видеомагнитофоном из сертификатного магазина, от которого она получала едва ли не больше удовольствия, чем от машины.

Видик, бывший тогда редкостью, постоянно подпитывал светскую жизнь, собирая в их доме огромное количество народа. Даша была равнодушна к кино, но не равнодушна к тому, что является центром компании. Только у нее друзья, а также друзья друзей и знакомые знакомых имеют возможность, рассевшись несколькими рядами на полу, посмотреть легендарные фильмы Копполы или «Эммануэль», от первых кадров которой с непривычки не знали куда девать глаза и прикрывали смущение смешками.

Смотрели все, что удавалось достать, в уважении к неведомому прежде западному киноискусству, старательно пялились даже на оторванные головы и прислушивались к вою вампиров в детских фильмах ужасов. После просмотра одного из таких фильмов Даше вызывали «Скорую». В тот вечер детскими кровавыми ужасами наслаждались в двадцатиметровой комнате человек тридцать и непрерывно при этом курили.

После ночных посиделок большинство гостей отправлялись на работу в свои НИИ, где благополучно досыпали, прикорнув за пыльными столами. А Даша рано утром тащила Маргошу в садик, недалеко, две остановки по Невскому на автобусе.

Вернувшись домой, можно было сразу же, не теряя ни минуты, упасть обратно в постель. Ночную рубашку она не снимала, а подкатывала повыше, краешек заправляла в джинсы, а сверху надевала куртку. Получалось, что внутри Даша еще лежит в постели, а снаружи идет на работу.

Однажды Даша с Маргошей ссорились, сидя в автобусе. Маргоша канючила, чтобы ее забрали с обеда, потому что нет более глупой потери времени, чем сон в детском саду, ведь она отменила себе дневной сон еще в полгода. Даша не соглашалась сократить свое законное свободное время, воспринимая Маргошину просьбу как личную обиду, специально нанесенную ей вредной Маргошей. В отместку Маргоша, сохраняя невинный вид, незаметно засунула руку под Дашину куртку и тихонечко выдернула рубашку из джинсов. Подскочив с Маргошей к выходу, Даша предстала перед утренними пассажирами в белой в розовый горошек ночной рубашке, достающей почти до грязного пола, из-под которой торчали узкие полоски джинсов и белые кроссовки «Адидас».

Благодаря деятельности Олега у Даши была возможность спокойно жить счастливым независимым аспирантом, не размышляя о скудости аспирантской стипендии в восемьдесят рублей. В аспирантуру в обход всех правил взял Дашу к себе на кафедру невероятно быстро сделавший карьеру бывший Папин аспирант, ныне завкафедрой.

Молодой завкафедрой когда-то выпил у них дома не один литр кофе, помнил ее школьницей и вспоминал о Папе благодарно и нежно. Считая, что должен помочь Даше в память об отце, он болезненно обязывал этим Дашу. Значительно проще было бы считать, что никто никому не должен!

В институте она оставалась дочерью своего Папы, чувствуя себя в рамках его имени и желаний. Обязывала Папина мечта о ее научной карьере, долгом оборачивалось участие его бывшего ученика в ее судьбе. Не оказаться идиоткой, неспособной самой написать диссертацию, не подвести Папу и его ученика – все это было очень важным, но сама она была уверена только в своих возможностях отлично сдать любые встретившиеся на ее пути экзамены, но никак не в своих способностях к научной деятельности.

– Зачем мне вся эта возня с диссертацией! – жаловалась Даша Женьке.

– Мумзевич, если диссертации защищаются, значит, это кому-нибудь нужно! – перефразировал Маяковского Женька.

Кроме машины, видика и некоторых свободных денег, у Даши был Олег. Он не всегда теперь был прежним, спокойным и ласковым. По-детски мягкое лицо его вместе с загаром, не исчезавшим теперь круглый год, приобрело более четкие очертания. Взгляд стал жестче, губы все чаще сжимались в полоску, и иногда, совсем редко, он начал покрикивать на Дашу. Даша обижалась, смотрела укоризненно, и тогда он мгновенно превращался в прежнего мальчика, чуть обиженно поглядывающего на мир сквозь пушистые ресницы.

– Он ведет себя по-хозяйски, потому что он тебя содержит, и содержит хорошо, – говорил Женька. – Погоди, Мумзель, ты еще у него маршировать будешь! Чем лучше будешь жить, тем ловчее научишься честь отдавать!

– Он просто устает, поэтому не может сразу переключиться и путает меня со своими рабочими! – защищала Олега и себя Даша.

– Ага, он придет с работы, а ты ползи к нему с тапочками и не забывай хвостом повиливать! – злился Женька.

– Люди взрослеют и меняются… ты еще у своей мамы маленький, и у Марины не очень-то взрослый муж! А Олег в нашем доме ни минуты не жил в качестве ребенка, сразу стал мужчиной и опорой и мне, и Соне… а мне, может быть, нравится, что Олег становится таким сильным, мужественным…

– Дура ты, Мумзельсон, хамство не признак сильного мужчины! А если тебя манят внешние признаки мужественности, выходила бы замуж за капитана дальнего плавания! У него есть все, что тебе надо, – трубка, борода и костяная нога!

У Олега с Женькой дружбы не получилось. Женька считал Олега скучно-добродетельным и слишком для Даши простоватым. Олег их с Дашей шуточкам и штучкам не смеялся и, когда Даша от смеха заходилась, крутил пальцем у виска или вообще выходил из комнаты, и Женька с Дашей веселились дальше без него.

Неприятие свое он никогда Олегу не демонстрировал и внешне относился к Олегу вежливо-равнодушно, понимая, что Даша велела им друг с другом дружить, вот они и дружат.

Олег же относился к нему чуть презрительно, не снисходя до мужской дружбы, как будто не давая Женьке права называться мужчиной. Пропади сейчас Женька из Дашиной жизни навсегда, Олег и не заметил бы, потому что интересы его ограничены Дашей, работой и семейным строительством. Внешне обе стороны соблюдали дружеские приличия, встречались семьями – Даша с Олегом и Марина с Женькой. При встрече целовались и хлопали друг друга по плечу, ездили вместе в Крым и Прибалтику, ходили на дни рождения и помогали друг другу делать дипломы и ремонты, в общем, вместе росли.

Марина

«Какое счастье, что программа моих туристов никогда не совпадает с жизнью народонаселения», – в который раз подумала Марина, плюхаясь на сиденье в пустом вагоне метро. Сегодня был легкий день. Утром Эрмитаж с небольшой группой английских учителей, отнесла отчет в «Интурист», и на этом все. С англичанами работать приятнее, чем с американцами, у американцев почему-то всегда возникает куча бытовых проблем – порванные колготки, внезапное желание поменять туристические чеки в заведомо неподходящих местах, например, в Павловском парке, пятно от кетчупа на юбке… С ними как с маленькими детьми – то пить, то писать. Правда, американцы оставляют чаевые побольше, но суеты с ними столько, что никаким деньгам не обрадуешься.

На прошлой неделе один веселый парень из Сан-Хосе приподнял небольшую картину Джотто и заглянул под нее на стену. Слава Богу, Марина стояла рядом, бросилась к нему, закрыв американского придурка от глаз эрмитажной надсмотрщицы. Житель американской глубинки хотел, оказывается, проверить, хорошо ли повешена картина, а ее за такую проверку легко могли лицензии лишить, а тогда можно с «Интуристом» распрощаться… Марина погладила конвертик с чаевыми в кармане куртки. Отличный день сегодня! Женька на работе в своем НИИ, в этой его дурацкой работе один плюс точно есть – известно, что раньше семи вечера он домой не придет.

Вот уже больше месяца, как у Марины роман с ее бывшим руководителем диплома, доцентом Андреем Михайловичем Корольковым. Марине хотелось думать, что его любовь к ней началась несколько лет назад, когда она еще училась в университете. Невысокий сухощавый Андрей Михайлович стремительно входил в аудиторию, и филфаковские девочки стайкой тянулись в первые ряды, поближе к кафедре. Каждая, на ком случайно останавливались его необычно светлые голубые глаза, немедленно начинала считать себя избранницей и в мечтах уже представляла романтические отношения с обаятельным доцентом с седоватыми висками и грустной полуулыбкой.

На последнем курсе Марина попыталась заполучить мечту нескольких выпусков студенток посредством многоходовой интриги. Первым, нетрудным ходом она узнала, над чем сейчас работает Андрей Михайлович. Гораздо более сложным был второй ход. Достать практически недоступный вестник американского университета с нужной статьей известного слависта удалось только при помощи Владислава Сергеевича, убежденного невесткой в необходимости иметь этот журнал для защиты самой лучшей на курсе дипломной работы. Счастливая Марина показала Андрею Михайловичу свою добычу, которая странным образом совпала с научными интересами Андрея Михайловича, и он стал ее научным руководителем.

Успех у девочек-студенток не был для него тайной, но в течение многих лет оставлял равнодушным, как будто он был воспитателем, окруженным глупыми детсадовками. Как и все его дипломницы, Марина отлично защитилась и, как все они, провалилась, пытаясь раскрутить Андрея Михайловича на роман или хотя бы интрижку.

Марина тогда легко смирилась с неудачей, но отложила ее во внутреннюю копилку с тем, чтобы со временем вынуть. Через несколько лет она забежала на филфак к бывшей однокурснице и встретила ничуть не потерявшего своего обаяния Королькова. Оказалась ли она рядом в предназначенное ему для любви время, или же это действительно была судьба, но Андрей Михайлович поплыл… Широкоскулое лицо, обрамленное короткими пышными волосами, трогательные детские ямочки… Он еще не успел понять, что происходит, как Марина уже несла его в зубах осторожно и нежно, как кошка своего первого котенка.

Налаженная удобная жизнь обоих покатилась в неизвестном направлении. Впервые в жизни рассудочная и сексуально инертная Марина не владела собой, своими планами на будущее и своей жизнью. Зато теперь она несла новую себя, как хрупкую драгоценность, удивляясь нежности и булькавшему внутри счастью.

Женька к этой новой Марине никакого отношения не имел, их брак продолжал существовать почти в той же приятельской форме, что и раньше. «Не ври самой себе! – подумала Марина. – Как это почти?! А кто не спит со своим мужем уже три недели?! Это слишком долго даже для сексуально неактивного Женьки! А кто не хочет больше сидеть вечером на кухне и смеяться его надоевшим шуткам? А кто, в конце концов, через день встречается с Андреем в Юлиной квартире? Кто умирает от одного его вида, голоса? Кто, я тебя спрашиваю?!»

От метро Маринка помчалась пулей, чуть ли не обгоняя троллейбус. Сегодня Андрей первый раз придет к ней домой. Так, посуду помыть, кастрюлю с супом и миску с котлетами вон из поля зрения, оставляем банку с кофе, сигареты, режем сыр, рядом небрежно бросим Цветаеву, красочный журнальчик на английском и антисоветского Зиновьева издательства «Посев», пусть знает, что она девушка не простая…

Теперь комната – Женькины джинсы с пола в шкаф! Вот мерзавец, хорошо, что заметила раскиданные по полу носки, хороша бы она была в постели с любовником в окружении носков мужа… Все, кажется! Теперь в душ. Стоя под душем, Марина задумалась. А где, собственно, они будут встречаться дальше? Андрей хоть и старше ее намного, ему уже сорок, но пока эту проблему он предоставлял решать ей. Марина старалась, решала как могла.

– Даша, я так его люблю… У меня даже живот болит от любви!

– Как это может быть, не сочиняй, – не верит Даша.

– Да-да, я чувствую! Дашка, пусти нас к себе на ночь!

– Ты с ума сошла!

– Женька уехал на два дня, ну когда еще такой случай! Соня с Маргошей на даче… Пожалуйста, уйди с Олегом куда-нибудь, иди к Алке в гости с ночевкой! – В ее лице столько страсти во что бы то ни стало добиться своего, что Даша понимает, сейчас она ее просто скрутит и отберет ключи.

– Мне придется Олегу что-нибудь соврать, он этого не понимает, и перед Женькой ему неловко…

– Давай ключи, тебе говорят!

– В первый и последний раз.

Сама Даша не испытывает неловкости перед Женькой, ему она давала ключи уже много раз, так что уступить Маринке будет только справедливо.

Марина физически ощущает свою любовь к Андрею, любовь живет в Маринином теле сама по себе, сводит болью живот, распирает грудь и щекочет в горле, превращается в красоту и выходит из Марины, чтобы Андрей полюбовался на нее и полюбил еще больше. Потом его увеличенная любовь возвращается в нее, и так происходит бесконечно.

У Андрея семья, взрослая дочь, в этом году Наташа окончила школу и поступила на моделирование одежды в «муху». Андрей говорит, Наташа – очень способная девочка, в своей художественной школе была лучшей, поступить в «муху» с первого раза практически невозможно, а ей вот удалось.

Сначала она рассказывает подругам о своей любви, а в конце, всегда одинаково жалобно глядя в глаза, просит ключи.

– Алка, я даже его дочку люблю, хоть я ее и не видела никогда!

– Вот так, Мариночка, а вспомни, ты называла меня влюбленной дурой!

– А еще я называла тебя земляным червяком… – бормочет Марина. – Дай ключи и свали на ночь.

– Ты что, не знаешь, что я болею! У меня, между прочим, температура высокая, тридцать восемь и пять! Куда мне деваться с температурой?!

– Алка, спаси меня!

– Ладно, черт с тобой, только ты имей совесть, приходи хотя бы не раньше одиннадцати. Я же с температурой не могу из дома выйти, придется к соседке идти.

– Аллочка, я тебя обожаю! А в десять можно?

Утром Алка приносит Марине и Андрею Михайловичу тарелку клубники, поит их кофе и опять уходит к соседке.

Самый простой, казалось бы, способ – приходить с Андреем домой, то есть к Юле, оборачивался постоянными скандалами. Во-первых, Юля очень предана Женькиному отцу Владиславу Сергеевичу и, таким образом, Женькиным интересам. Кроме того, она очень давно была одинока и сильно раздражалась от примет чужой страсти. Находя следы Марининого визита, Юля кричала, что заберет у Маринки ключи, оторвет ей голову, расскажет все Женьке, а лучше – его матери, или, в самом крайнем случае, поменяет замок.

Приметы страсти обнаруживались постоянно – они не закрыли кран в ванной, испачкали ее простыни, сломали диван… Когда она обвинила дочь в том, что они с Андреем съели ее суп, Марине стало казаться, что еще немного, и Юля поставит на нее в прихожей капкан…

Деваться было решительно некуда, и Марина робко спросила Андрея, не найдется ли у него какой-нибудь возможности, может быть, друг с квартирой или… ну, не знаю, придумай что-нибудь…

– Девочка моя любимая, мне стыдно, что я на тебя взвалил эту унизительную обязанность…

– Нет, что ты, – испугалась Марина. – Мы же ходили к Даше с Алкой, они мне как сестры… мне было совсем не унизительно их просить! Просто лето кончилось, все приехали в город и к ним теперь нельзя…

– Понимаешь, в моем кругу не принято обнародовать свою личную жизнь. Представь себе, что я отвожу нашего профессора в уголок и прошу дать ключи от его апартаментов!

– А друзья, твои личные друзья?

– Моя жена Нина, она нездорова… Я не хотел тебя этим отягощать, ты еще слишком юная для истории, в которую мы с тобой попали. Маловероятно, что она поправится, понимаешь?.. Поэтому я никогда от нее не уйду. Да… друзья… друзья у нас с ней общие, мы же вместе со школы, с восьмого класса.

Марина молчала.

– Не молчи, малыш, ты еще совсем девочка, у тебя скоро все пройдет, и ты меня забудешь. А я буду любить тебя всегда.

* * *

В университетские годы Корольков привлекал Марину как достижение некой престижной, вожделенной для всех филфаковских девочек цели. Теперь она всего лишь последовала привычке добиваться своего, «добить ситуацию», как выражался Женька. Андрей же трезво оценивал свою любовь как временное, в свете уходящей молодости помрачение мозгов. Соединившись, оба были удивлены, что их страсть осуществляется согласно собственным правилам.

Им неожиданно захотелось постоянной общей жизни с единым кровообращением, день, случайно прожитый друг без друга, можно было безжалостно вырвать из жизненного календаря. Андрей как будто брал реванш за скучно прожитые годы, а Марина, почувствовав в себе женщину, не могла ее успокоить, дать передохнуть хоть на минуту.

Желание настигало солидного, почти уже седого Андрея Михайловича и полную, смотрящуюся старше своих лет Марину в машине, на лестничной площадке, в темном проходном дворе, на чужой кухне… Если в гостях у кого-то посвященного в их любовь они на минуту оставались одни, то хозяин, возвращаясь в комнату с чайником, долго топтался под дверью, гадая, можно ли уже постучать или еще рано. Кроме страсти существовала неодолимая потребность ежечасного знания друг о друге… В общем, это была любовь…

Сначала в расставании была сладость предвкушения завтрашней встречи, но вскоре к сладости все больше примешивалась грусть и обида. Очень осторожно и робко Марина попробовала намекнуть Андрею, что жить вместе было бы таким огромным счастьем… Андрей Михайлович промолчал. Боясь перевести романтические отношения в пошлые бабские требования, Марина больше не говорила об этом, но не переставая перебирала в уме различные варианты поведения. «Предлагать ему уйти от жены неловко, просить невозможно, настаивать, объяснять… тогда уж и умолять, клянчить, канючить», – грустно улыбалась она про себя.

Ее мысли вырвались наружу однажды тривиальной фразой любовницы:

– Андрей, я больше не могу так жить. Я не девочка… Я хочу иметь мужа, ребенка наконец… – Еще не договорив, она испугалась.

– Что ты предлагаешь, любимая? Скажи, что нам делать…

– Ты можешь ездить к своей жене каждый день, помогать, делать все необходимое, а жить со мной. Не молчи!

– Как мне сказать, что я от нее ухожу? Мы с ней за двадцать лет даже не поссорились ни разу!

– Так не бывает!

– А у нас было именно так.

– Ты меня любишь?!

– В том-то и дело, что люблю.

– Больше, чем ее любил? Или так же?! Говори!

– Глупышка, я ее, как тебя, не любил никогда! Теперь кажется, что без тебя вообще вся жизнь была напрасна…

– Ага, вот видишь!

– За что нам этот ужас?

Со временем такие разговоры случались между ними все чаще, и казалось, скоро выяснение отношений заменит любовь и тогда наконец все закончится. Радости становилось все меньше и меньше, но любовь полностью не растворялась в горечи, теперь они были связаны еще и привычкой к страданию, и от этого совсем невозможно было расстаться…

* * *

Олег почти никогда не бывал дома, и Даша радостно и естественно вернулась к ежеминутной близости с Женькой институтских лет. У них с Мариной не получалось быть вдвоем, а если им требовалась компания друг друга, то Даша обязательно должна была быть третьей. Чужими друг другу они не стали, близость между ними сохранилась, но что с ней делать, они не понимали. Их определили мужем и женой, а им хотелось быть приятелями. Так они и дружили в тот период втроем, Даша всегда между ними, сейчас она ближе Женьке, чем его жена, и ближе Марине, чем ее муж.

Пытаясь поддерживать брак, Марина с Женькой пробовали жить параллельной жизнью. Они боялись поставить крест на браке и расстаться, не могли решиться, не расставаясь, официально перейти к дружеским отношениям, не могли сохранять видимость брачных отношений и спать вместе хоть изредка. Оба закрывали глаза, как дети, считая, что они спрятались и жизнь их не заметит.

– Женька, как твоя диссертация? По-моему, ты ничего не делаешь, – замечает Даша.

– Я не тороплюсь, нюансы низкотемпературных процессов меня не интригуют, – с кривой полуулыбкой отвечает он.

– А как же твой отец? Владислав Сергеевич только и ждет, когда ты защитишься, он уже всю карьеру для тебя распланировал.

– Я всегда считал, что родителей надо беречь, а не биться с ними. Я, например, читаю антисоветскую литературу, однако отцу с мамой не предлагаю просветиться, я же не Павлик Морозов какой-нибудь. – О родителях Женька, как всегда, говорит серьезно. – Зачем мне его расстраивать? Да напишу я когда-нибудь эту чертову диссертацию. Наверное, точно напишу.

– Мумзелек, а что вообще с тобой происходит? Ты какой-то потерянный! – настаивает Даша.

– Бросить бы к черту это НИИ! Мыслящему человеку крайне вредно работать с девяти до пяти!

Даша тут же послушно беспокоится:

– Что же ты будешь делать?

– Ну, что я могу делать? Буду сидеть в НИИ. А мне бы знаешь чего хотелось? – оживляется Женька. – Мне бы хотелось быть помещиком. Представляешь, Мумз, вести тихую медленную жизнь, пить чай в беседке… А чтобы не соскучиться, можно в саду иметь маленькую лабораторию. Хочешь, зайдешь туда, а хочешь, нет… Красота!

– Размечтался, помещик! Будешь тихой мышью сидеть в своем НИИ, даже на шесть соток никогда не заработаешь… хотя у тебя же есть папино поместье. Или ты всю жизнь собираешься только папиным пользоваться? – строго отвечает Даша и продолжает Женьку воспитывать. – Мумзель, ты приводишь ко мне в гости всех своих барышень… их за последний год было так много, что у меня в глазах рябит!

– Барышни разные, голубые, красные… – дурачится Женька.

– Я, между прочим, честно со всеми твоими барышнями дружила, поила их кофе и выслушивала.

– Ну и что, барышни меня обожают?

– Да, обожают, берут за хвост и провожают! Жалуются на тебя! Эта блондиночка в жуткой клетчатой юбке, которую ты приводил позавчера, сказала мне, что она у тебя ночевала… Это когда Марина возила группу в Новгород, что ли? Так вот, она у тебя ночевала, а ты утром намазал булку клубничным вареньем и убрал варенье в холодильник, а ей даже не предложил… Ты с ума сошел, тебе что, варенья девчонке жалко?!

– Дашка, я ее просто утром не заметил! Знаешь, я бы хотел быть фокусником!

– Что ты несешь, какая связь между фокусником и вареньем?

– Если бы я был фокусником, я бы трахал барышень, а они бы сразу после этого исчезали!

– Женечка, ты Маринку любишь?

– Признаюсь тебе в том, чего никогда не сказал бы моей жене, твоей подруге… как ни глупо, она мне еще небезразлична!

Даша всегда встречала гостей, так радостно распахивая глаза и немедленно вовлекая всех в домашний калейдоскоп непрерывно пьющих кофе, курящих и хохочущих на кухне людей, что каждый преисполнялся приятным чувством собственной желанности и далее этим чувством дорожил. С каждой из Женькиных барышень она беседовала, поила кофе, выслушивала жалобы, и они прибивались к Дашиной кухне как утлые лодчонки к причалу. Барышни приходили уже одни, без Женьки, и он удивленно морщился, обнаружив в компании знакомое лицо. Бывшая барышня, пытаясь привлечь его внимание, в радостном ожидании подавалась ему навстречу, но он только рассеянно пробегал по ней взглядом.

Перед Новым годом приехала погостить двоюродная сестра Олега Анечка. Семья Олега и Даша с Соней относились к ней с особенной нежностью. Тоненькая Анечка два долгих года, с четырнадцати до шестнадцати лет, провела в клинике специального института, занимающегося заболеваниями крови. Когда Анечка заболела, Даша с Олегом и Соней просидели всю ночь, листая медицинские справочники, пытаясь понять, что ждет Анечку. Сейчас, в двадцать лет, Анечка считалась выздоровевшей, но стала такой хрупкой, что все продолжали относиться к ней как к ценной статуэтке. Она была красивой, и пережитая болезнь еще высветила ее красоту, подчеркнув необычную тонкость лица. Чуть припухшими губами, черными влажными глазами и нежной розовой смуглотой Анечка напоминала фарфоровую цыганочку.

Даша никогда не видела Женьку таким влюбленным. Ей казалось, что он теперь живет у нее. Вечером она оставляла его с Анечкой на кухне, а на следующий день, когда они с Маргошей приходили домой, он уже опять сидел на своем месте у окна. Анечке он даже дарил цветы, чего никогда не делал, ухаживая за своими барышнями.

Выглядывающая из-под цветов застенчиво улыбающаяся Женькина физиономия возникала на пороге каждый день. Несмотря на детскую хрупкость, Анечке все-таки уже исполнилось двадцать, она училась на третьем курсе вечернего факультета журналистики, подрабатывала в московских газетах, и у нее уже было несколько романов, поэтому у Даши не возникло ощущения, что на ее кухне происходит совращение малолетней… В личную жизнь взрослой девушки она вмешиваться не решилась, только еще раз, разговаривая с ней, подчеркнула, что почти тридцатилетний Женя женат на ее подруге.

– Как у вас все сплелось… вы все дружите между собой… но ты не беспокойся, я скоро уеду в Москву, и все само собой закончится, – блестя влюбленными глазами, ответила Анечка.

Она поменяла билет и всю следующую неделю неотлучно просидела в прихожей, искоса поглядывая на телефон, отказываясь выходить из дома и пытаясь не замечать жалеющие взгляды… Женька пропал, исчез, растворился так, как умел только он, улыбаясь и не выясняя отношений. Анечка бросалась глазами на каждый звонок, делала движение к телефону и останавливалась, не решаясь поднять трубку в чужом доме. Женька не звонил. Глядя на всех непонимающим взглядом, она гасла и тут же вспыхивала надеждой при следующем треньканье звонка.

– Это тебя, – наконец протянула ей трубку Соня, бывавшая у них во время Анечкиного приезда почти каждый день.

– Он мне пожелал счастливого пути, – сама себе удивленно сказала Анечка, повесив трубку через минуту. Скорчившаяся в кресле, она была похожа на обиженного четырнадцатилетнего подростка. – Он же сам просил меня поменять билет, – недоуменно повторяла Анечка.

Женька появился только после Анечкиного отъезда. Олег, пройдя мимо него в комнату, больше не вышел, а Даша сердито поинтересовалась:

– Послушай, я понимаю, что Анечка для нас ребенок, а для тебя она вполне взрослая и сама за себя отвечает… Но как ты мог? Зачем ты попросил ее поменять билет и тут же пропал?

Глядя на Дашу неприятно ускользающим взглядом и рассчитывая на понимание, он проникновенно ответил:

– Понимаешь, Мумзель, я же с ней еще не спал! Только собрался перейти к решительным действиям, а ей уже уезжать, ну я и предложил ей билет поменять. А потом подумал и решил, что не стоит с ней спать, она все-таки болела… Кто их знает, эти болезни, как они передаются…

Вспышка неприязни вместо привычного обожания была такой неожиданной, что Даша растерялась и не нашлась что ответить. Она попыталась поговорить с Мариной.

– Маринка, возьми назад своего мужа!

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Марина.

– Вы же раньше жили нормально, почему бы тебе не постараться хоть немного и не восстановить отношения…

– Я бы с удовольствием, но как раз сейчас никак не могу, занята до пятницы, – пошутила Марина.

– А почему тогда не разводишься?

– Я что, по-твоему, должна одна остаться? Женька сидит в своем НИИ, пишет диссертацию, скоро защитится, отец его устроит на хлебное место, а все эти приятные мелочи – путевки, еда хорошая, врачи, если надо… – перечисляет Марина. – В квартире нашей я не прописана, что же мне, к Юле возвращаться! Она меня убьет!

Юля по-прежнему работала в горздраве, наслаждаясь властью и отсутствием больных. Она преданно обожала Владислава Сергеевича за удобную устроенность своей и Марининой жизни и страшно боялась, что глупая бесперспективная связь дочери разрушит такой удачный брак. Они опять останутся одни, без уютно обвивавшейся вокруг них поддержки.

Она устраивала Марине дежурные скандалы, требуя прекратить «идиотские отношения со старым придурком, которому надо на печи лежать, а он хочет молоденьких девочек…». Однажды, выпалив очередную порцию гадостей, она вдруг разрыдалась. Никогда, ни во время развода, ни во время неприятностей в клинике Отта, когда Юлю чуть не отдали под суд, Марина не видела мать плачущей. Она тут же заплакала сама и поклялась Юле, что ее роман с Андреем Михайловичем закончится немедленно, прямо сейчас, сию минуту!

Маринка помолчала немного и грустно сказала:

– Ты же знаешь Женькиных родителей, даже если бы Андрей позвал, мне от них еще труднее уйти, чем от Женьки! Владислав Сергеевич ко мне как к дочке относится, и к Евгении Леонидовне я тоже привыкла.

– Помнишь, когда вы только поженились, она тебе звонила и требовала подавать Женьке в постель яйцо, только обязательно не всмятку, а в мешочек!

– Ага, и каждое утро напоминала, что яйцо в мешочек варится ровно четыре минуты! – Маринка засмеялась. – От нее можно сойти с ума, если ее всерьез принимать, конечно! Она приезжает к нам два раза в месяц с инспекцией, как генерал в отдаленный гарнизон. Сначала лезет в кастрюли, потом в шкаф, проверяет, как Женькина одежда лежит! Потом раздает указания и в конце визита подарки дарит.

– А тебя это не раздражает?

– Она всегда привозит духи или колготки дорогие, да и вообще она хорошая тетка, она же не виновата, что зациклилась на своем сыночке.

Даша непонимающе пожала плечами.

– Женька тебя любит, все у вас могло быть так хорошо! Попробуй расстаться со своим Андреем. Ты же с Женькой спишь раз в два месяца, разве это брак?

– Женьке это не нужно, он вообще сексуально инертный. Зато я с Андреем сплю почти каждый день, и что, у меня с ним брак? Он же мне ничего не предлагает, сам разводиться не собирается, говорит, что он передо мной виноват, что я свободна делать что хочу. А разве я свободна? – тоскливо закончила Марина.

У Маринки любовь, поэтому Даша иногда дает ей ключи, чтобы она встретилась у нее с Андреем. У Женьки не любовь, а просто барышни, слившиеся в один безликий барышневый ком, поэтому Женька ключи больше не получает. Зато у него есть право приводить барышень в гости. «Интересно, почему умному Женьке не приходит в голову, что его жена фригидна только для него? – думала Даша. – А Марина считает, что ее муж сексуально инертный?» Если кто-нибудь ошибется в расписании и Женькина барышня встретится с Андреем, будет забавно. А если Женька с Мариной столкнутся у Даши дома?

Алка

Пока Даша растила Маргошу, а Марина любила, Алка с Игорьком вели собственную маленькую битву с жизнью.

Отец Игорька, пожив несколько лет в новом браке с юной аспиранткой, тихо вернулся к своей испанке, предварительно отсудив часть совместно нажитого имущества теперь уже у аспирантки. Игорек, смеясь, рассказывал, что одну и ту же машину отец делил в суде дважды, сначала со старой женой, а потом с новой.

Игорьку в результате деления имущества отца с матерью досталась комната в огромной коммуналке на Восстания. Там и протекала их с Алкой семейная жизнь. Не столько Игорек оказался женатым, сколько Алка замужем, но первые несколько лет Алкиного замужества прошли в относительном спокойствии. Под тихой водой кипели, конечно же, страсти. Игорек то пропадал на неделю, то вдруг обнаруживался пришедшей с работы Алкой в супружеской постели с двумя проститутками, то приходила в гости с тщательно запудренным синяком и уверяла, что неудачно наткнулась на угол шкафа…

Игорек содержал Алку в строгой и обидной бедности. Работать физически, как Олег, не приходило ему в голову, и, окончив университет, он летом ездил в экспедиции, а остальное время года сидел в институте, получая крошечную зарплату, как все его одногодки. Сама Алка, окончив вечерний факультет педагогического института, учила детей химии. Престижная специальность «химия на английском» существовала только на дневном, и Алка, перейдя на вечерний, рассталась с языком, так что у нее осталась только химия. Химия на английском предполагала, конечно, более интересные возможности работы, ну а полученный диплом учителя химии привел ее в школу.

Как правило, всем помогали родители, а Игорьку с Алкой помогать было некому. Галине Ивановне становилось хуже, она все чаще бывала в больницах, и ей была уже почти безразлична Алкина жизнь. Полковник был непоколебим в своей уверенности, что замужнюю женщину должен содержать муж.

Отец Игорька, профессор, не зря провел столько времени в суде и, будучи во втором браке, ни за что не стал бы платить какие-то деньги Игорьку, сыну от первого брака старше восемнадцати. Так что родители Игорька за то время, что не жили вместе, отвыкли от него и от мысли, что ему необходимо помогать материально. Соединившись снова, они должны были восполнить имущество, частично утраченное отцом во втором браке, и только очень наивный человек мог рассчитывать на их помощь.

Игорек наивным не был, и жили они с Алкой, а вернее, ели, только на две свои зарплаты, а в конце месяца ходили к родителям обедать и были довольны, получив в родительских домах еду на вынос. Если двух зарплат и хватало на что-то, кроме еды, то это «что-то» не было предназначено Алке. Траты на одежду и вообще траты на Алку Игорек считал лишними, искренне не понимая, что ей необходимы хотя бы колготки.

Даша погладила Алку по ноге и сказала:

– Какие у тебя хорошенькие колготки!

– Тише, тише, – зашипела, встрепенувшись в испуге, Алка. – Игорек услышит!

Игорек не обратил внимания, и Алка, хихикнув, зашептала:

– Хорошо, что он не различает колготки, а то пришлось бы мне ходить в чулках в резиночку за рубль шестьдесят, как наша химичка, помнишь?

– Алка, ты сама теперь химичка! Покажи, как ты входишь в класс с журналом под мышкой, надеваешь очки и ставишь двойки! – засмеялась Даша.

Алка нацепила очки, надула щеки и низким голосом сказала:

– Коробова Даша, к доске!

– Ой, ой, пожалуйста, еще раз, я тебя умоляю! – заливалась хохотом Даша.

– Садись, Коробова, достаточно. Два! – невозмутимо ответила Алка.

Алка любила Игорька, а он Алкой владел, как владеют вьючным бараном или растоптанными тапками, в общем, чем-то удобным в использовании и нетребовательным в уходе. Она всегда была напряжена, всегда находилась в ожидании оскорбления, пинка и удара.

Игорек унижал ее, виртуозно перемежая действия словами. Алка могла, придя с работы, уткнуться в запертую дверь их комнаты и, постучав, услышать голос мужа:

– Подожди, я тут трахаюсь, посиди пока на кухне!

Одним из излюбленных вариантов могла быть специально оставленная незапертой дверь, тогда Алка тихонечко выходила в коридор, стараясь, чтобы Игорек ее не заметил. Что случалось, когда замечал, Алка никому никогда не рассказывала, тем более Даше.

Алка старательно скрывала обиды, но однажды пожаловалась Даше с Маринкой на то, что показалось ей совсем уж несправедливым.

– Представляете, я вечером лежала в постели, а он пришел и начал меня бить. Ему показалось, что я лежу не одна!

– Алка, он сумасшедший! – брезгливо произнесла Маринка.

– Нет, он потом извинился, сказал, что выпил и увидел какого-то мужика рядом со мной! – тут же принялась защищать Игорька Алка.

Страшнее, чем действием, обижал Игорек словом, так что Алка боялась ходить с ним в гости. В компании за столом он, неожиданно прервав собеседника, рассуждавшего, к примеру, о ценах на бензин, вдруг говорил с внезапно вспыхнувшей яростью:

– А вы знаете, что Алка мне не девочкой досталась?!

Все чувствовали себя неловко, не столько жалея Алку, сколько стесняясь смотреть на самого Игорька, как будто он взгромоздился на стол и бодро описал окружающих. На такие его выходки никто не реагировал, все старательно делали вид, что ничего не произошло, только девочки начинали нарочито оживленно щебетать с Алкой. А Игорек, оглядев всех внимательно и заметив, что слова его не изменили ход общего разговора и никто не восхищается жертвой, принесенной им развратной Алке, надолго застревал в своих переживаниях и злобно бормотал себе под нос:

– Сука, грязная сука! – И глаза его становились бешеными.

Алка дрожала, сутулилась, стараясь стать незаметнее, стыдилась самым страшным стыдом – за близкого человека, – и с дрожащей полуулыбкой и опущенным вниз и в сторону взглядом на ее лице мгновенно появлялось привычно-просительное выражение – простите его, пожалуйста, простите!

Непонятно было, замечал ли Игорек общую ошарашенность. Если замечал, была ли она ему приятна, служила подтверждением собственной неординарности, либо он просто считал, что испортить воздух, когда захочется, вполне нормально и даже забавно. Для него не существовало никакой интимности, никаких запретных тем.

Все они тогда с удовольствием обсуждали эротические подробности, никакого стеснения в их кругу не наблюдалось, но это были отстраненные, абстрактные подробности, и в этом состояло различие между Игорьком и остальными. Они могли смеяться над анекдотом о преимуществах орального секса, как вдруг вмешивался Игорек с подробным рассказом о своих и Алкиных опытах и предпочтениях по этой части. «А вот мы с Алкой вчера… а вот у меня была одна тетка, так она такое вытворяла!..»

Никто никогда не рассказывал о себе того, что с удовольствием сообщал Игорек. Ко всем, кроме Алки, он относился с оглядкой, понимая, до какой черты возможно дойти. Марину и Женьку не трогал, словно звериным чутьем своим чувствовал, насколько они оба к нему брезгливы, а Олегу и Даше мог сказать что-нибудь неприятное.

Олег не обращал внимания, а Даша напрягалась, готовая к оскорблению, но Игорек всегда останавливался точно у черты, за которой последовало бы прекращение отношений.

Даша жаловалась Женьке:

– С Игорьком невозможно общаться, одна лишняя рюмка, и сразу этот его страшный взгляд в одну точку. На этот раз мне досталось. Посмотрел на меня, как будто он меня насквозь видит, и сказал, что я заставляю Олега зарабатывать для себя деньги, представляешь, какая чушь… а еще сказал, что я его не люблю, а использую!

– Я вообще-то в душе всегда надеюсь, что любая моя встреча с Игорьком окажется последней! Не хочу тебя обижать, но твоя подруга Алка – умственно недостаточная, а Игорек – подонок! А что касается тебя, может быть, он и прав?

– Какая чушь, вы так говорите, потому что знаете, что любой женщине хочется одежды и всего… а вы оба просто не хотите зарабатывать деньги! Вы такие разные, но и ты, и он себя очень любите! Лишь бы вас не трогали! И оба считаете, что никому ничего не должны – ни денег, ни заботы!

– Что ты так разошлась, Мумзик? Тебе правда глаза колет?

– Тебе бы только упрекнуть меня хоть в каких-нибудь грешках! Я не понимаю, ты хочешь, чтобы я строила коровники и крыла крыши? Ты просто оправдываешь свою лень, вот и все! – Даша посмотрела на нахохлившегося Женьку и решила, что ладно, черт с ним, она не будет с ним больше спорить, и добавила: – Игорьку, по-моему, доставляет физическое удовольствие щипать Алку, и не простым щипком, а с вывертом! В переносном смысле, конечно, хотя он ее и в прямом смысле щиплет и бьет.

– По-моему, Алка научилась впадать в прострацию и не реагировать. А Игорек даже не замечает, что жертва потеряла рефлексы, – безразлично ответил Женька.

– Как ты думаешь, Игорек садист?

– Твои друзья играют в игру, которая называется «преследователь – жертва», в таких случаях всегда хочется пожалеть жертву, а это неправильно. – Почему? – не поняла Даша.

– Думай, Мумз, ты большая девочка, такое мое тебе домашнее задание. Сделаешь, позвонишь, я тебя проверю.

«Могли ли они с Мариной терпеть эти бесконечные унижения?» – думала Даша. Возможно, Игорек был страшным Карабасом, потому что его всегда ожидала подвешенная на крюк Мальвина? Мальвина желала быть невинной жертвой, своей покорностью провоцировала жестокость и черпала в унижении какие-то свои утехи. Игорек больше ни с кем не был так упоенно жесток, как с Алкой.

Из компании его не выгоняли, считая, что терпят из-за бедной Алки, и все вместе осуждающе качали головами, но каждый по отдельности непроизвольно поддавался рвущейся из него скрытой силе…

Подруги жалели Алку, удивляясь и немного завидуя ее любви, а сама она, когда не плакала и не боялась, вся лучилась от счастья.

Они с Игорьком болтали и хихикали по ночам, у них были свои шуточки и словечки, и огромное пудовое счастье ее невозможно было даже сравнить с невесомой пушинкой доставшегося ей за это унижения. Их часто просили: «Игорек, спойте вашу песню!» Не сводя с Игорька влюбленных глаз, Алка трогательно выпевала: «Миленький ты мой, возьми меня с собой…», – а Игорек басил в ответ. Когда они с Алкой, обнявшись, голова к голове, пели, смешно вытягивая губы, становилось очевидно, что у них, несмотря ни на что, была только их, скрытая от всех, жизнь.

Игорька до умопомрачения любили женщины, и весь свой энергетический выброс он расходовал на них, пока не нашел себе дело, которому отдался наконец с той же страстью, с которой мучил Алку и влюблял в себя девушек.

Жизнь в темной вонючей коммуналке была унизительной для Игорька, выросшего в собственной комнате в красиво отделанной квартире. Их с Алкой комната – а вернее, Игорька, ведь прописан в ней он – огромная, тридцатиметровая, с камином начала века. В квартире еще восемь комнат, на кухне стоит девять столов под грязными клеенками и всегда дымит «Беломором» пьяный сосед Петруша в черной от грязи майке.

Такие варианты маклеры называли провальными и никогда за них не брались, что бы клиенты им за это ни предлагали. Занявшись обменом, Игорек не расставался с тетрадкой в зеленом переплете за сорок четыре копейки, где чертил огромные разветвленные цепочки, в которые выстраивались алкоголики, обладательницы служебной жилплощади, тетеньки – работницы ЖЭКов и просто граждане, желающие изменить свои жилищные условия.

Мудро рассудив, что в процессе обмена граждане реализуют не только и не столько свои жилищные амбиции, сколько никак не желающие сбываться мечты, Игорек подошел к процессу обмена как первоклассный психолог. В примечаниях к каждому варианту Игорек подробно описывал пристрастия и семейную ситуацию всех членов цепочки.

Алкоголикам полагалась водка и душевный разговор, тетенькам из ЖЭКа кому духи, кому последняя любовь. Непримечательных алкоголизмом и служебным положением граждан надо было поженить, выселить, развести, а для кого-то не было слаще убеждения, что ненавистный сосед получит при обмене жилплощадь поменьше да похуже, чем он сам.

Игорек занимался обменом год. Он везде появлялся со своей зеленой тетрадкой, не мог говорить ни о чем другом, иногда впадая в эйфорию от кажущихся успехов. Но нелепые граждане никак не выстраивались в нужную цепочку, все ломали и ломали сложнейшие комбинации, построенные Игорьком.

Когда обломы происходили один за другим, Игорек впадал в отчаяние, истерически кричал, что он больше не может, сейчас же все бросит, пытался порвать зеленую тетрадку, но тетрадка в этот момент всегда почему-то не оказывалась под рукой, и вечером он уже опять чертил свои схемы, ни разу по-настоящему не помышляя бросить начатое дело.

Через год все наконец срослось. Игорек переженил и развел граждан, обаял всех тетенек, напоил и переселил всех алкоголиков и произвел невиданный, фантастический обмен. Наградой за упорство и комбинаторный талант стала огромная стометровая двухкомнатная квартира на улице Восстания. Она удачно располагалась по соседству с его бывшей коммуналкой, так что, глядя на свой прежний дом, Игорек каждый день получал положительные эмоции от своих достижений, наслаждаясь сравнением, кем он был и кем стал.

В такой гигантской квартире даже при необыкновенной ловкости его ни за что не прописали бы одного, так что ему пришлось поделиться пропиской с матерью. Прописывать Лялю он очень не хотел, но выхода у него не было, поскольку Алку он не хотел прописывать еще более страстно. Прожив год в обмене, Игорек хорошо понимал, какие человеческие страсти разгораются при словах «прописка» и «жилплощадь» и каких трудов стоил ему метр этой самой жилой площади.

Игорька поздравляли целый месяц. Именно Игорька, а не Алку, которой он разрешил жить, собственноручно поклеить обои и побелить потолки в своей квартире.

Скромную усталую небрежность Игорек не изображал, он торжествовал и так по-детски откровенно демонстрировал свое счастье, что его радость расплескивалась брызгами на всех вокруг и никому даже не приходило в голову позавидовать.

Пока Игорек в драных джинсах вальяжно встречал гостей и демонстрировал квартиру, Алка резала бесконечные бутерброды и доставала с балкона водку. Холодильника, так же как и стола, шкафа и посуды, у них еще не было. В коммуналку Игорек ничего не покупал, ведь свою курицу всегда можно было сунуть в холодильник к соседям, а рыжая соседка Галка всегда готова была отдать ему не только рюмки и тарелки, но и все, что у нее есть, включая любовь.

Но в эту квартиру Игорек хотел самую красивую на свете мебель, посуду и занавески, потому что квартира обладала самым бесспорным в мире качеством: она принадлежала ему.

Женька долго почтительно тряс Игорьку руку, а Марина, очень красивая в черной кожаной куртке, из-под которой выглядывал воротничок розовой блузки, оглядев огромную прихожую, задержалась удивленным взглядом на драных джинсах Игорька. Как будто увидела не дырки на коленках, а что-то новое в Игорьке для себя открыла.

Свою квартиру Игорек любил с нежным и страстным удивлением сорокалетней тетеньки, неожиданно родившей первенца после долгих лет бесплодия. Среди своих одногодков он был единственным владельцем такой потрясающей жилплощади, не забывал об этом ни на минуту, и остальные об этом тоже всегда помнили. По крайней мере он был в этом уверен. Его всегда немного по-петушиному задиристые повадки приобрели оттенок значительной важности, поскольку масштаб его личности увеличился на сто метров роскошной жилплощади в историческом центре города.

* * *

Через месяц после переезда в новую квартиру Алка брела по Восстания, еле волоча сумку с тетрадями. Сегодня на последнем уроке в восьмом классе была четвертная контрольная, и весь урок Алка тихо сидела за своим столом, глядя в окно и делая вид, что не видит, как по классу волной гуляют шпаргалки, на последних партах спокойно открыли учебники, а Пирогова прямо у нее под носом раз десять наклонилась в проход, пошуршала тетрадкой и умудрилась списать прямо из портфеля.

Алка устала так, как будто сама написала пять контрольных подряд. Вчера у них с Игорьком были гости, она хотела уйти спать хотя бы в двенадцать, но Игорьку и гостям нужно было подать все, что принесли с собой гости, потом чай, потом опять водку и закуску, потом опять чай… и спать удалось лечь, только когда все разошлись, часов в пять утра… а кто-то, кажется, остался ночевать, Алка даже не помнила, кто именно.

Тридцать тетрадей с полностью списанными контрольными оттягивали руку. Сверху на тетрадях лежала курица, высунув наружу ноги. Куриные ноги не больно, но обидно царапнули Алку, оставив зацепку на колготках, и, совсем расстроившись, Алка прислонилась к водосточной трубе и на минуту закрыла глаза.

Через несколько минут она вошла в подъезд, поднялась на третий этаж и, только засунув руку в сумку и нащупав ключи, поняла, что пришла в свою старую коммуналку, где прожила с Игорьком несколько лет.

Алка со злостью пнула дверь ногой и, полностью проснувшись от обиды, что зря ползла на третий этаж с тяжелой сумкой, уже довольно бодро поскакала вниз по лестнице.

Через пять минут она была у двери своей квартиры и в тридцатый раз за месяц подумала, какое счастье, что они живут здесь, а не в коммуналке в доме напротив. Бросив сумку в прихожей, Алка прислушалась к домашним звукам. Игорька нет дома, вот стоят его тапки, но дом не кажется пустым. В гостиной, кажется, кто-то есть.

Она напряглась, пытаясь вспомнить, кто же все-таки вчера остался ночевать, но у них бывало столько народу, что это мог быть кто угодно. Алка шла по длинному коридору, злясь на гостей, которые не соизволили убраться к четырем часам дня. «Сейчас придется разговаривать с ними, поить чаем… О Боже, я сейчас их просто укушу!» – подумала она. Приготовив вежливое лицо с маленькой улыбочкой, Алка открыла двери гостиной и замерла в дверях, не в силах произнести ни слова.

– Маринка… Ты же ненавидишь Игорька? – наконец неуверенно спросила она и потрясла головой. Может быть, ей показалось и это не Марина, а просто очередная девица лежит рядом с Игорьком на их новом диване.

Мучительно красная Марина мгновенно забилась в глубь дивана, теперь только хохолок на ее светлой макушке торчал наружу из-под Алкиного клетчатого пледа. В этот плед Алка обычно заворачивала гречневую кашу.

– Игорек, – растерянно продолжала Алка, стоя в дверях. – Ты же говорил, что на бархатном диване нельзя валяться, бархат сотрется…

Игорек покрутил пальцем у виска и сказал:

– Дай-ка нам лучше поесть, Сучка!

Игорек давно уже называл Алку Сучкой, иногда это звучало злобно, иногда нейтрально, как любое имя, а сейчас прозвучало ласково. Игорек лоснился от довольства собой, как наевшийся сметаны кот. Теперь он хотел есть, пить чай и дружить с девчонками.

Алка повернулась и, осторожно ступая, пошла к двери. В прихожей она заметила, что курица протекла на рассыпавшиеся тетради. На тетрадке Пироговой расплывалось огромное розовое пятно. «Так тебе и надо, Пирогова, не будешь списывать!» – подумала Алка. Тихо прикрыв за собой дверь, она вышла на лестничную площадку и спустилась вниз.

– Я не могу его простить, – тупо глядя в одну точку, говорит она вечером Даше. – Все можно было вынести, и девиц этих бесконечных, они мне чужие… и даже рыжую Галку-соседку. Ты знаешь, что она к нему каждую минуту бегала, я пойду на кухню чайник ставить, возвращаюсь в комнату, а они там… даже двери не закрывали…

– Нет, я не знала, откуда я могла это знать, – в ужасе шепчет Даша. – А ты что?

– Ну, я пойду на кухню, там что-нибудь поделаю, потом вернусь.

– Аллочка, что же делать?

– Я к нему не вернусь. Не из-за Маринки, на нее я вообще не сержусь, просто это уже последняя капля. Я правда больше не могу.

– А что родители скажут?

– А как ты думаешь?! Они только счастливы будут, они Игорька ненавидят! – Алка улыбается, повеселев при мысли, что родители ее похвалят и поддержат. – Уйду! И не вернусь! И даже разведусь с ним… Не веришь? Правда разведусь!

Маринка прокралась к Даше поздно ночью, убедившись, что Алка ушла к родителям.

– Зачем тебе понадобился Игорек? Ты же всегда говорила, что он подзаборный, неприличный, грязный и так далее… – спросила Даша, решившая для себя, что встать в этой ситуации на чью-то сторону будет невероятно глупо.

Это личное дело каждого, с кем спать, пусть они хоть крест-накрест развлекаются – Маринка с Игорьком, а Алка тогда с Женькой.

– Знаешь, я как-то увидела его по-другому… Он так яростно добивался своего с этим своим обменом. Он молодец, я его уважаю! И еще я хотела проверить мою теорию.

– Ты со всеми спишь, кого уважаешь? – хихикнула Даша. – И какой же теорией ты подкрепляешь свои сексуальные шалости?

– Не разговаривай со мной, как Женька, я тебе не Мумзель! Так вот, каждый мужик ведет себя в сексе и в жизни одинаково. Например, Женька – эстет, ему интересны нюансы отношений… он и в постели такой же, будет вокруг кружить долго и изысканно… А мне, между прочим, всегда хотелось нормального мужика, а не бабочку на цветке…

– Погоди, а твой Андрей, он тебя устраивает?

– При чем тут Андрей, с ним у меня не секс, а любовь.

– Разве есть разница? Объясни, Маринка!

– Это нельзя объяснить, вырастешь, поймешь, малышка!

Даша ущипнула Маринку, не рассчитав силу, и та в ответ довольно сильно хлопнула Дашу по спине.

– Тетенька, – заныла Даша, преувеличенно заискивающе заглядывая ей в глаза. – Расскажи девочке, откуда берутся дети…

– Вот Игорек… – продолжала Маринка, не обратив внимания на Дашины кривляния. – Он очень хочет добиться своего, и, похоже, у него получается… Я хотела понять, почему от него все с ума сходят…

– Ну и что, поняла?

– Ага, поняла. Во-первых, он победитель по жизни, а женщины всегда победителям в ноги падали. А во-вторых, ему в постели на женщину наплевать.

– Так это же плохо!

– Дашка, для разнообразия это замечательно! Каждой женщине хочется подчиняться, хотя бы иногда. Хорошо, когда каждый думает о себе, а не старается быть вежливым. А вы со своим Мумзелем меньше читайте пособий по сексу!

Даша смутилась. С Женькой они всегда могли говорить на любые, самые интимные темы и действительно недавно обсуждали перепечатанное на тоненьких желтых листочках пособие по тантрическому сексу.

– Ну ладно, а Алку тебе совсем не жалко? – быстро спросила она.

– Вот если бы я с твоим Олегом трахалась, это было бы некрасиво, а Игорек осеменил весь город, и Алке это прекрасно известно. Так что при чем здесь я? Хотя неловко немного, если честно… Скажи, она очень на меня сердится? Как думаешь, завтра уже простит, или подождать несколько дней? А ты, ты что, тоже на меня сердишься?

– С ума сошла! Я что, папа римский, грехи отпускать? Что вы все ко мне ходите?!

Помолчав, Даша робко задала вопрос:

– Я знаешь чего не понимаю… Только не называй меня малышкой, а то как выскочу, как выпрыгну!..

Расслабившись, Марина улеглась на диван, подтащив к себе все подушки.

– Спрашивай, малышка, не бойся! Тетя тебе все сейчас объяснит!

– Такая любовь, как у тебя с Андреем Михайловичем… с Андреем… разве твоя самая великая на свете любовь не подразумевает сексуальную верность? Или ты его уже разлюбила? – Она отобрала у Марины одну подушку.

Марина села, прижав руки к груди таким горестным, несвойственным ей жестом, что Даша испуганно встрепенулась.

– Даша! Так страшно! Я уже не знаю, люблю его или ненавижу! Бегу к нему, умирая от любви, а только увижу, как во мне начинают змеи шевелиться! Если я тебе скажу, что я с Игорьком переспала от отчаяния, это будет слишком уж красиво, но мне так плохо, Дашка, так плохо! Это такая боль, такое мучение, я хочу быть с ним, хочу стирать, готовить, родить ребенка! Хочу как все! И понимаю, что никогда этого не будет! Выхода никакого нет, расстаться немыслимо и вместе мучительно! – И Марина по-детски беспомощно добавила: – Нечестно! За что мне все это?

Они помолчали, и Даша, переместившись с дивана на пол, сказала:

– А сейчас мы с тобой будем выпивать! Эй, тетенька! – Она потрясла Марину за плечо. – Выпить хотите?

Родители ухаживали за Алкой так заботливо, как будто она чудом спаслась при пожаре или кораблекрушении. Под строгим взглядом отца она позвонила Игорьку и прерывающимся голосом, замирая от любви, произнесла несколько гордых фраз о своем решении не возвращаться к нему никогда.

«Мы его напугаем, Аллочка, скажем, что ты решила от него уйти». Так придумала для нее Галина Ивановна. Отец велел Алке выждать неделю, «показать свою гордость», но через три дня, встав пораньше, пока родители спали, она набила сумку салатами и напеченными Галиной Ивановной пирожками.

«Это им, а это нам, возьму всего понемногу, они не заметят», – говорила себе Алка, аккуратно прокладывая пирожки бумагой.

После работы она пошла не к родителям, а домой на Восстания. В квартире было тихо. Прокравшись на кухню, она увидела Игорька, дремавшего перед телевизором.

«Бедный, – подумала Алка. – Сидит один… голодный, наверное!» Она встала рядом, не решаясь обнять, и робко сказала:

– Игорек, я принесла салат с лососем и пирожки с мясом, как ты любишь…

Развернувшись к ней, Игорек резко поднял руку, и Алка привычно сжалась, ожидая удара. Но он, судя по всему, не собирался ее бить, а спокойно ответил, указав рукой в направлении прихожей:

– Твои вещи там.

– Я не понимаю… – прошептала Алка.

– Я разве непонятно сказал? На выход с вещами! – скомандовал он.

Когда Игорек кричал, оскорблял ее или бил, Алка знала, как себя вести. Можно прикрыться руками или заплакать, только не громко, чтобы не разозлить его еще сильней. Что делать с невозмутимым, все уже для себя решившим Игорьком, она не понимала. Нерешительно всхлипнув и боясь заплакать по-настоящему, она глупо произнесла:

– Ты что… мне надо белье из прачечной забрать… а квитанции, кстати, где? А как же квартира, мы ведь еще ремонт недоделали… – Она прервалась, застыдившись нечаянной глупости.

– Сучка, при чем тут моя квартира? Ты здесь никто! Давай-давай, бери свои вещи и вали отсюда!

Даже избивая Алку, Игорек ни разу не выгонял ее из дома, поэтому сейчас она сразу поверила его приказанию и внезапно севшим голосом прошептала:

– Ты что, правда меня выгоняешь? За что?

– Я тебя уже выгнал, ты что, не поняла?! – Игорек начал злиться, и глаза его зажглись хорошо знакомым Алке бешеным огоньком, которого она привыкла бояться.

Но сейчас бояться было нечего, ничего страшней этой его непреклонности не могло быть. Алка знала, что он всегда обдумывал и просчитывал варианты, и за все годы их общей жизни не помнила ни одного случая, когда бы он изменил уже принятое решение.

– Но, Игорек… мы же муж и жена, люди же не могут расстаться просто так, безо всякой причины… Что я тебе сделала? – беспомощно бегая глазами по сторонам, как будто прося чьей-то помощи, продолжала Алка. – Кто тебя кормить будет… и я люблю тебя!

Игорек встал и, взяв Алку за плечо, вывел ее в прихожую как надоевшего щенка. В углу лежала стянутая узлом простынка, из середины торчала Алкина куртка. Алка схватила его за рукав.

– Игорек, это из-за Маринки? Так я же не сержусь, честное слово! Прости меня, что я тогда ушла!

Игорек брезгливо скинул ее руку.

– Остальное потом заберешь. Давай ключи.

Как во сне Алка вытащила из сумки ключи и, поняв наконец, что происходящее не розыгрыш, не ответный ход и уж тем более не скандал, послушно протянула Игорьку ключи и ушла, не заплакав и не взглянув на унизительный узел на полу в прихожей своего бывшего дома.

– Почему я должен уходить? – ворчал Олег, перебираясь с подушкой и одеялом из спальни. – Мне вставать рано, а в гостиной диван жесткий, я не высплюсь…

– Давай-давай, – подгоняла его Даша. – Мы с Алкой должны вдвоем спать! И знаешь что, я тебя умоляю, отведи Маргошу утром в садик!

Сидя на кровати в Дашиной пижаме, Алка вопросительно смотрела на подругу:

– Что мне делать? – Она замирала, не слушая ответа, и снова горестно повторяла: – Что делать?!

Догадавшись, что ответ Алке не нужен, Даша повалила ее на постель и придавила сверху подушкой, чтобы не вылезла, и начала рассказывать про Маргошину мечту иметь несколько хвостов на все случаи жизни.

На Новый год в детском саду Маргошка играла лису и впридачу к собственной хитрой физиономии получила рыжий хвост от старой лисьей шапки. Хвост пришили к нарядному синему платью на попе. Через месяц не мать, а мачеха Даша повела Маргошу в театр, забыв отпороть с платья лисий хвост. Прогуливаясь по фойе и гордо поглядывая по сторонам, она упивалась всеобщим вниманием к своей дочери неземной красоты, пока Маргоша не бросилась к прилавку с мороженым. Только тогда Даша обнаружила разнузданно-пушистый рыжий хвостище, прикрепленный к оказавшейся предметом всеобщего интереса Маргошиной попе.

Маргоше особенно хотелось иметь сильный, лысый, как веревка, хвост, чтобы угрожающе стучать им перед носом надоевших взрослых.

– А я все-таки думаю, пушистый лучше, – мечтательно добавила Даша.

Алка безучастно слушала, потом начала улыбаться. Вскоре они уже хохотали, рассказывая друг другу, в каких хвостах они сами ходили бы в театр, в каких в гости, а какие хвосты хорошо было бы иметь на каждый день.

– Тебе нужен длинный рыжий хвост, ты могла бы, уходя от Игорька, гордо перекинуть его через плечо, – деловито заметила Даша.

Алка, мгновенно заражаясь весельем, громко засмеялась.

Они долго шептались и бегали на кухню курить, потом решили послушать музыку и прокрались в гостиную за магнитофоном.

– Топаешь как слон! – ворчала Даша, стараясь не разбудить чутко спавшего Олега, в темноте наткнулась на стул и упала. Услышав злобный рык, они ринулись в спальню и, со смехом забившись в постель, наконец затихли.

– Алка, мы, кажется, еще не вышли из пионерского возраста. Нам сегодня осталось только вымазать Олега и Маргошу зубной пастой, – заметила Даша. – А еще можно зажечь фонарик и поиграть в палатку под простыней!

Алка молчала, смотрела куда-то в угол, и губы ее мелко дрожали.

– Зря ты послушалась Галину Ивановну, Игорек никому не позволит принимать решения за него. Ты сказала, что уходишь от него, а он уже сам… – Даша чуть не сказала «выгнал тебя». – …Сам с тобой расстался. Для него самое важное, чтобы он сам все решал… Неужели ты этого про него не поняла?

– Я понимаю, понимаю… – заторопилась Алка. – Не знаю, что со мной было! Мама сказала… и папа!.. А я так устала!

– Устала, так давай спать! – рассеянно ответила Даша.

– Дашка, я, наверное, даже благодарна Маринке, что так получилось… хотя я же по-настоящему не хотела с ним расстаться… Но ты не представляешь, что он со мной проделывал, а я же не развратная… Что он с Маринкой спал, просто ерунда по сравнению с другим. Наверное, это для меня был просто повод, я больше не могла!

– Тогда все хорошо? Смотри, уже светает! Давай притворимся, что спим, тогда Олег Маргошку сам в садик отведет… – похлопав ее сверху по одеялу и укладываясь поуютнее, ответила Даша.

Игорек никогда не бывал у Даши один, без Алки, но через несколько дней появился без звонка, что было не принято в компании. Несмотря на светскость и открытость Дашиного дома, они уже были взрослые и оберегали себя от неожиданных вторжений.

Игорек возник на пороге с напряженным лицом, боясь, что в доме, который ему хотелось сохранить, он уже неуместен, ему не рады и вместо вспыхнувших от радости Дашиных глаз его встретит что угодно, только не Дашина радость. Он развязно улыбался, но в глазах его читалась робкая просительность и одновременно готовность к отпору. Если его сейчас не примут, он нахамит и оскорбит.

Мгновенно уколотая жалостью Даша преувеличенно радостно подалась ему навстречу, заметив, что напряженное выражение его лица и готовность к обиде сменились счастливым облегчением. Она вдруг поцеловала его, как всегда целовала в дверях друзей, друзей знакомых и знакомых друзей, но никогда Игорька. Он растерянно качнулся, и поцелуй пришелся ему между щекой и ухом. Целуя Игорька, Даша почувствовала сильный ответный импульс благодарности и растроганности, как будто взяла на руки намучившегося ободранного кота.

Даше самой необъяснимо захотелось сохранить чужого, неуместного в ее жизни Игорька. А Игорек, как всегда, построив маленький план, сделал то, что намеревался, – решительно обозначил свое присутствие в качестве Дашиного друга детства. Ему не хотелось терять этот дом.

Пристыдить Игорька не вышло. У него была собственная версия происшедшего, которая состояла в том, что Алка его бросила. Реальные события были для него не важны и неочевидны настолько, что он не помнил даже выкинутый на улицу узел с Алкиными пожитками.

Тряпичной кукле, привычно-беспомощно лежащей на его коленях, всего лишь на секунду закралось сомнение в болтающуюся голову, стоит ли продолжать мучиться? Расценив сомнение как предательство, Игорек искренне считал, что Алка его бросила, и смотрел такими несчастными глазами, что его хотелось пожалеть.

Марина. 1987 год

Наконец-то Марина добилась своего. Она живет теперь с Андреем в маленькой снятой квартирке. Хозяева оставили в квартире старый полуразломанный диван, одно кресло и покарябанный ножом стол. Марина покрыла диван клетчатым пледом, на табуретку в изголовье поставила принесенную от Юли лампу, а под стол, чтобы не шатался, подложила кусочек картона.

Она с гордостью называет Андрея Михайловича «мой». «Мой вчера прочитал потрясающую лекцию, мой вчера принес рыбу, мой сказал…»

Каждый вечер Марина готовит ужин, красиво накрывает на стол, ставит свечи, бутылку коньяка и сидит одна, потому что Андрей с работы едет домой и ухаживает за своей женой Ниной – после травмы она с трудом ходит. «Домой?! Ты опять едешь домой! – кричит Марина и сразу начинает плакать. – Там для тебя дом?! А я, где я у тебя?! В снятой квартире?!»

Сидя одна в чужой квартире, она бросается мыслями в разные стороны. Иногда вдруг пугается, что так неосмотрительно быстро развелась с Женькой. Он сам настоял на разводе, испугался остаться связанным… бормотал, улыбаясь, что-то невнятное о своем нежелании официально состоять в бессмысленном браке…

Эмоции свекрови оттянули на себя неприятности Владислава Сергеевича, похоже, его скоро выгонят на пенсию. Оправившись от потрясения, вызванного Марининым уходом, Евгения Леонидовна общалась с ней дружески и даже несколько заискивающе. Свекрови хотелось, чтобы Женька как можно скорее стал свободным.

Иногда в клубке Марининых горестных мыслей проскальзывала смешная обида, что они поторопились от нее избавиться. Теперь она никому не нужна, даже собственной матери!

Юля, поджав губы, сказала, что не желает расставаться с Женькиной семьей врагами. А сам Андрей не спешит разводиться, не хочет травмировать жену. Получается, что раньше Марина была и женой, и любовницей, а теперь она никто и называется мерзким словом «сожительница».

Поздно вечером Андрей приходит подавленный и мрачный, свечи прогорают зря, потому что ужинают они молча. Так же молча они ложатся спать и яростно любят друг друга. Они любят друг друга даже слишком яростно, нервно и старательно доказывая самим себе, что их любовь так же сильна, как прежде.

Развод Марины и Женьки оказался настолько естественным и безболезненным, что даже не дал пищи для переживаний, советов и оценок. Обсуждались только менее очевидные темы, к примеру, общение Женьки с Андреем Михайловичем, которым Женька гордился как единственным завоеванием, вынесенным из своего брака.

– Мумзель, Маринка меня с ним познакомила, мы замечательно поговорили. Андрей – человек очень достойный… мне их обоих жаль. Хорошо, если я ошибаюсь, но мне кажется, что Марина не будет с ним счастлива, – многозначительно надуваясь, рассказывал он. Женька был преисполнен сознанием собственной широты и благородства.

– Что Андрей делает с нашей Маринкой? Она всегда была такая веселая, а теперь… ее страшно тронуть, она как натянутая струна, – заметила Даша в ответ. – Зато развелись вы легко, как будто вместе выросли из детских штанишек! А зачем вам развод, вот Алка с Игорьком даже и не думают разводиться. Ты собираешься жениться на всех барышнях оптом?

– Какую чушь ты несешь, дружок Мумзелевич! А вдруг у нее родится ребенок, а я официально ее муж! А если мне срочно понадобится чистый паспорт… мало ли что может случиться в жизни, – уклончиво отвечает Женька. – Но я должен признать, что это был совершенно безболезненный и даже очень милый развод.

– Марина меня удивила своей непрактичностью. Я думала, что она будет тянуть, ждать, пока Андрей сам разведется. Вдруг он на ней не женится!

Женька пожал плечами.

– А у него жена больная… Как-то это нехорошо! Существуют же простые нравственные правила. Если их не придерживаться, то люди черт знает куда придут!

– Стыдно, ты не на трибуне, Даша! Не суди других и не пытайся измерить чужую боль своим домашним сантиметром. – Женька так строго посмотрел на Дашу, что ей стало неловко, но тут же смягчился. – Читай классику, хотя бы «Винни-Пуха», если это по силам твоему жалкому интеллекту. Там каждая фраза многомерная, в ней несколько смыслов. И люди такие же, как луковицы… неизвестно, что из кого вдруг полезет! Учишь тебя жизни, учишь, бессмысленный ты червяк…

Маринка то ждала Андрея Михайловича, то готовилась его ждать, поэтому бывала у Даши нечасто. Забежав в гости, она, упоенная своими переживаниями, торопилась как можно подробнее рассказать о своей новой жизни.

– Я теперь простила отца, – радостно объявляет она. – Он тоже имел право жить как хочет. Помнишь, какая я была сучка? Андрея дочка, Наташа, нас не осуждает, приходит в гости… Вот вчера рассказывала, что у нее в «мухе» подачу третий раз не приняли… Тоже мне, способная! Самая способная на свете! – В ее голосе звучат недоброжелательные нотки.

– Мне его жену жалко, ведь он с ней так долго прожил… Извини.

– А меня тебе не жалко, я его люблю, он меня тоже… Она же не умирающая! Ей всего-то трудно ходить! Ну сколько мне можно было мучиться?

– Маринка, мне тебя тоже жалко, не сердись!..

– По-твоему, я об этом не думаю? То есть стараюсь не думать… Я каждый вечер сижу одна и выпиваю немножко, почти целую бутылку коньяка за неделю выпила. Я так алкоголичкой стану, – обиженно требует сочувствия Марина.

– Не пей, пожалуйста, лучше приходи чаще. Что же делать, если ему нужно навещать жену.

– А я буду одна сидеть? Тебе хорошо говорить! Я ведь его не просила, ну, то есть не заставляла, он сам решил уйти, честное слово!

– Успокойся, все образуется…

– А знаешь, что самое страшное? Это когда он дома. Он молчит. Лежит, держит книгу, но не читает… Может два, три, четыре часа молчать. Дашка, я, кажется, больше не могу!

Подруги. 1989 год

С двумя коробками пирожных из «Севера» Марина, Алка и Даша пришли в Юлину квартиру на Некрасова. В комнате ничего не изменилось, только вещей прибавилось. На пузатых комодах умещались телевизор «Sony», видеомагнитофон, телефон с автоответчиком и сверкающий кухонный комбайн, которому, видимо, не нашлось места на кухне. Техника вытеснила часть антикварных безделушек на подоконник, фарфоровые фигурки мешали открыть окно, и воздух в комнате был немного спертым.

– Девчонки, имейте совесть, оставьте мне картошку! – крикнула Марина из кухни.

– Ты уже две слопала, пока несли, нет, три! – посчитала Алка.

– Маринка, ты на какой диете сейчас сидишь? – невинно поинтересовалась Даша.

Войдя в комнату с чайником, Марина, ровная полнота которой теперь вылезала из джинсов небольшим мягким животиком, важно подняла палец и ответила сразу обеим:

– Я съела не три, а четыре! А могу съесть хоть всю коробку, это не важно! Главное, съесть пирожные отдельно от всего остального.

– Как это, отдельно от чая, что ли?

– Серые вы личности, – снисходительно объяснила Маринка. – Можно есть все, но раздельно: овощи, макароны, картошку. Ешь раздельно сколько хочешь и не толстеешь.

– Я ем все, что хочу и с чем хочу, – заявила Алка, изловчившись и ущипнув ее за жировую складку на спине под лифчиком. – И, между прочим, в отличие от тебя, до сих пор могу влезть в свою школьную форму!

Марина обиженно взглянула на стройную Алку и напряглась, пытаясь найти, чем бы ее уколоть.

– Алка, зато ты у нас дурочка! – вспомнив, расцвела она. – Помнишь, я вам с Дашкой пару лет назад подарила по коробке «тампаксов»? Ты тампон вставила, а потом мне из автомата с Невского звонила и спрашивала, можно ли тебе теперь писать! Весь «Интурист» умирал от смеха!

Алка с Дашей засмеялись. Вытягивая сигарету из Марининой пачки «Мальборо», Алка махнула рукой:

– Ладно, Маринка, черт с тобой, ешь всю картошку, а я тогда, чур, съем еще одно буше!

Взяв из коробки буше, Алка забралась с ногами на тот самый диван, на котором Юля не разрешала им сидеть в детстве, и с полным ртом деловито скомандовала:

– Ну, давай, ты обещала что-то рассказать! Меня только на два часа отпустили, мне уже скоро надо Тяпу укладывать!

– Что она, без тебя не заснет, что ли? Ты и так из дома выходишь только с ребенком, у тебя скоро рука к коляске прирастет! – насмешливо заметила Даша, выхватывая у Марины последнюю картошку.

Алкино лицо расплылось от нежной гордости.

– Она только со мной засыпает… Давай, Маринка, не тяни, рассказывай!

Марина зачем-то подошла к окну и, отвернувшись от подруг, тихо сказала:

– Я уезжаю… завтра в восемь утра самолет. Придете проводить?

– Я не смогу, – быстро ответила Алка. – Я должна ребенка кормить. А ты надолго? Куда ты летишь?

– В Америку, в Цинциннати. Я замуж вышла. – В ее голосе звучало торжество.

Даша с Алкой, онемев от изумления, смотрели на нее.

– Что значит «замуж»? – помолчав, наконец спросила Даша, не в силах поверить в такую предательскую скрытность. – А как же Андрей?

Марина села к столу и, сцепив побелевшие пальцы в замок, принялась горячо рассказывать, поочередно заглядывая подругам в глаза. Она говорила без единой паузы, очевидно, много раз, усиливая аргументацию, рассказывала все это себе самой.

– Мне тридцать лет, а у меня ничего нет! Нет своей квартиры и не будет, потому что Андрей никогда не разменяет квартиру жены, а Юля ни за что не разменяет эту. – Марина безнадежно махнула рукой в сторону комода, на котором в окружении вазочек и фарфоровых фигурок стоял телевизор. – В новой жизни Андрею с его порядочностью нет места! Он никогда не будет заниматься бизнесом, как Олег с Игорьком…

– При чем здесь порядочность, – обиженно прервала ее Даша. – Ты хочешь сказать, что Олег – непорядочный человек?

– Не важно, я сейчас не об этом. Он никогда не будет зарабатывать деньги! Ты, Дашка, уже была в Париже, а я могу только мечтать об этом, вытирая носы туристам. А на чем ты сюда приехала, Дашенька, может быть, на троллейбусе?! Олег купил новую машину, а «пятерку» отдал тебе! А у меня даже шубы нет! – Маринкины глаза налились слезами.

Даша подобралась поближе к своей песцовой шубе, брошенной в углу дивана, и зачем-то вывернула ее наизнанку.

– Но ты же всегда много зарабатывала в «Интуристе». – Алка, мгновенно откликнувшись на ее слезы, быстрым движением погладила Марину по плечу.

– Посмотри вокруг. – Маринка обвела взглядом комнату. – Это мой потолок – техника, тряпки и кофе из гостиничных буфетов. Вы помните диван у нас в комнате? Он каждую ночь складывается пополам, потому что на нем три поколения хозяев до нас спали! Почему я должна трахаться на старом потрепанном диване пятидесятилетней давности?

– Кто пятидесятилетней давности, твой Андрей? – рассеянно спросила Алка, на минуту улетевшая мыслями к своей Тяпе.

– Точно! Андрей тоже старый, потрепанный, пятидесятилетней давности… – в запале отвечает Маринка.

Даша засмеялась со всхлипом и, умоляюще сложив на груди руки, попросила:

– Прости мне мою шубу! Если хочешь, давай прямо сейчас раздерем ее в клочья, только расскажи подробно, как тебе удалось выйти замуж, живя с Андреем!

Дашин смех снял напряженность. Марина, поняв, что никто ее не осуждает, расслабилась и, не упуская ни одной подробности, рассказала, как год назад в нее влюбился один из ее туристов. Для ничем не примечательного тридцатисемилетнего инженера из Цинциннати полноватая светловолосая Марина была экзотической русской красавицей.

– Знаете, что его привлекло? Ну, кроме того, что в Америке модно иметь русских жен… Никогда не догадаетесь!

– Что? – синхронно подавшись к ней, в один голос спросили Алка и Даша.

– Что я полная! Да-да! Я полная, толстая, жирная! – Марина удовлетворенно погладила себя по животу. – Американки тощие и противные, а я толстая и милая! – кружась вокруг стола, приплясывала она.

В течение года шла переписка и подготовка документов для брака. Слава Богу, что Андрей так и не развелся, разрушить еще один брак слишком страшно, она бы ни за что не решилась!

Оформление документов шло само по себе, а ее жизнь с Андреем Михайловичем сама по себе. Иногда казалось, что она все придумала и этот американский брак просто фантазия, пришедшая ей в голову, когда она маялась злобной бессонницей на полусломанном диване.

Все шло своим чередом, Гордон прилетел с документами, сегодня утром они зарегистрировали брак и завтра улетают.

– Понимаете, девочки, я не верила до последней минуты! Поэтому молчала, решила, что могу сама себя сглазить. Если хоть кому-нибудь скажу, ничего не выйдет!

– Не ври! Ты просто боялась, что кто-то из нас проговорится случайно, – холодно замечает Даша.

Она привыкла к откровенности друзей и дорожила тем, что всегда знала о каждом что-то, чего не знали остальные. Маринина скрытность обескуражила ее едва ли не больше, чем ее неожиданное замужество.

– Так что же, ты просто ушла сегодня из дома? Сказала Андрею в дверях «пока» и отправилась в ЗАГС с американцем? – недоверчиво допытывалась Алка.

– Yes! Именно так! Ура! – восторженно закричала Маринка и заплясала, закружилась вокруг стола. Схватив с полки шампунь, она рассмеялась уже почти истерически.

– Знаете, где он работает? – Маринка тыкала пальцем в белый пластмассовый флакон. – В «Проктер энд Гэмбл».

Она бросила шампунь в угол и упала на диван.

– Я Тяпе покупаю детский крем и присыпку этой фирмы. Они не дешевые! – заметила Алка.

Она вскоре ушла. Сидела, смеялась, как вдруг в одно мгновение лицо ее стало озабоченным. Алка метнулась к телефону и, положив трубку, обернулась к подругам с опрокинутым лицом.

– У нас, кажется, насморк начинается!

Она чмокнула обеих подруг одинаково мимолетно, вспомнив в прихожей, вернулась, коротко обняла Марину и унеслась.

– Я домой больше не поеду, – заявила Маринка. – Я целый месяц потихонечку сюда вещи переносила. Когда мы зарегистрировались, я сразу Андрею позвонила и сказала, что на два дня еду с группой в Новгород.

– А сама со своего дивана прямо в Цинциннати! – печально произнесла Даша.

– Дашенька, солнышко, что же мне было делать?! С Андреем все эти два года не счастье, а сплошные взаимные претензии… Я устала! – Она задумалась и вдруг по-детски пожаловалась: – Так не честно! Понимаешь, я должна быть счастливой, – тихо и убежденно произнесла Маринка. – Я не хочу быть всегда немножко от чего-нибудь несчастной, как Алка!

Даша неуверенно возразила:

– Почему несчастной? Она счастлива… ребенка любит…

– Все любят своих детей, а она своему ребенку служит! Только и разговоров о ее Тяпе! Между прочим, эту дурацкую кличку могла бы оставить для дома, для семьи. Увидишь, она у нее до свадьбы будет Тяпа. Вспомни, какая Алка была всегда живая! А сейчас что с ней стало? «У нас насморк»!

Укоризненно взглянув на Марину, Даша промолчала.

После расставания с Игорьком Алка прожила у родителей полгода, пока не забеременела от случайного Миши. Она не очень дорожила случайным Мишей и небрежно помыкала им в женственно-милой манере, но аборт делать испугалась.

Миша был единственным, кому не досталось Дашиной дружбы. Удивляясь своему неприятию, она встречала его, натужно оскалившись, к тому же всегда боялась перепутать и назвать Петей или Сережей. Чуткая Алка никогда не приходила в гости с условным Мишей, тем более что искренне не хотела встречаться с Игорьком.

Миша делил с матерью комнату в коммуналке, и полковник с Галиной Ивановной испугались близкой перспективы оказаться в одной квартире с ним и с младенцем. В рекордно быстрый срок они выделили дочь, разменяв свою квартиру на небольшую трехкомнатную для себя и однокомнатную для Алки.

Теперь Алка проживала в зарослях сирени на первом этаже блочного дома, добираться до которого надо было на метро и дребезжащем трамвае, будто переместившемся в Алкин район из шестидесятых годов.

Страшно довольный квартирой, Миша привел Алку пешком из ближайшего роддома с девочкой Оленькой, которую Алка, задыхаясь от нежности, называла только Тяпой. Погрузившаяся в ребенка Алка выныривала из пипеток и ползунков только при появлении в ее квартире Мишиной матери.

Алкина свекровь и бабушка Оленьки-Тяпы не считала себя полностью состоявшейся в этом качестве, поскольку Алка и Миша не были женаты. Алка считала, что она холодно относится к ребенку, ведь свекровь даже не называла девочку домашним именем Тяпа, а только Олей. В ответ на небрежное отношение к Тяпе Алка, в свою очередь, ненавидела свекровь.

Пожениться им не мешало ничто, кроме Алкиной инертности. Ей было неприятно обращаться к Игорьку, не хотелось идти потом в ЗАГС… Даше казалось, что Алка не хотела развода с Игорьком и брака с Тяпиным отцом, потому что ее страстность не была полностью удовлетворена ребенком и, требуя пищи, обратилась теперь в ненависть к свекрови. Годовалая Тяпа и злокозненная полусвекровь составляли пока основное содержание Алкиной жизни.

Марининого счастья было так много, что она не могла больше пользоваться им одна, и, решив обрадовать Дашу своей радостью, наскоро раскрыла оставшиеся секреты.

– У меня уже есть в Америке деньги, мне помогли перевести! Я дачу продала! – радостно блеснув глазами, заявила она. – Я сначала думала вам с Олегом предложить…

– Что ты, – с сожалением ответила Даша, на секунду представив себя владелицей большого дома на тридцати сотках в Репине. – У нас таких денег нет. Погоди! – мелькнула у нее мысль. – Я совсем забыла про твою дачу! Ты же могла продать дачу и купить вам с Андреем квартиру! И новый диван вместо твоего ровесника века!

Марина неопределенно махнула рукой в сторону памятника Некрасову за окном.

– Не хочу здесь ничего!

– Так бы и говорила, что хочешь уехать…

– А еще у меня была мысль отдать деньги в чей-нибудь бизнес, но я решила, что не буду ни с кем связываться. Чем рисковать, лучше довериться американскому банку, – упоенно продолжала она.

Бизнес Олега с Игорьком давал постоянный доход, позволяющий обоим компаньонам беззаботно тратить деньги на недорогие путешествия, хорошую еду и приличную одежду, но все же это была лишь небольшая фирма по оптовой торговле бытовой техникой, а не крупный бизнес с большими деньгами. Олег был доволен стабильным доходом и обычным в мелком предпринимательстве риском, Игорька же манили совсем другие масштабы.

С тех пор как год назад их кухонные посиделки вылились в общую фирму, компаньоны не расставались ни на день, ежедневно находя проблемы, которые они должны были обсудить, допоздна засиживаясь то у одного, то у другого. Игорек брызгал идеями и проектами, которые ведомый в этой паре Олег называл прожектами, а самого Игорька – мечтателем и прожектером. Для него было очевидным, что его компаньону вскоре наскучит их скромное налаженное и не дающее больших денег дело, и он, как говорила Даша, «улетит от Олега на крыльях любви» к новым горизонтам бизнеса. Им казалось, что больше, чем деньги, Игорька манил риск, дающий возможность постоянного куража и ощущения полноты жизни.

– Ладно, – деловито сказала Маринка, взглянув на часы. – Давай съедим остатки пирожных и накроем на стол! Юля придет в одиннадцать, у нас есть три часа. До одиннадцати у меня отвальная, камерная и скромная. Я еще утром позвала Олега с Игорьком и Женьку. – А как твой Гордон в постели? – поинтересовалась Даша, и тут раздался звонок.

Марина понеслась открывать. В прихожей Женька поцеловал ее в щеку, а она, протянув ему письмо, строго сказала:

– Отдашь Андрею завтра днем в университете. Не забудь, перед лекцией.

– Как муж номер один мужу номер два? А почему именно перед лекцией?

– Лекцию он ни за что не отменит, начнет читать, отвлечется…

– Ты, Маринка, редкой души человек, – по-супружески насмешливо улыбаясь, заявил Женька и продолжил уже в комнате: – А вообще, милосердная моя, ты все делаешь правильно! Я завидую твоему плановому хозяйству…

– Тоже хочешь замуж в Америку, Мумз? – вкрадчиво спросила Даша.

– Устал спать в НИИ. Кстати, я достиг в этом деле немалых успехов. Главное, научился спать, не облокачиваясь на руку. А то неудобно было, начальник входит, а на щеке отпечатана пятерня. А еще у меня теперь два пальто, одно всегда на стуле висит, а в другом я ухожу. Где младший научный сотрудник Кротов? А пальто вот оно, на стуле! Значит, Кротов на месте, только вышел куда-то…

С приходом Игорька по-семейному спокойная беседа мгновенно прервалась на суету, громкие тосты и смех. Игорек, возбужденный внезапностью ситуации, не сводил с Марины тяжелого взгляда, и вскоре Даша заметила, что он гладит ее под столом по ноге.

Улучив минутку, Марина поманила Дашу на кухню и зажала ее в углу между двумя буфетами:

– Дашка, ты спрашивала, как мой Гордон в постели… Только не говори никому! Он вообще не по этой части… нет, не голубой и не импотент, просто очень-очень умеренный. Будет спать со мной сначала по субботам, а потом раз в месяц, вот увидишь! Слушай! Забирай всех скорее, у нас с Игорьком еще час до Юлиного прихода! – жарко шептала она Даше в ухо, возбужденно пристукивая каблуком по ножке буфета.

– От лица твоих мужей желаю тебе успеха! – раскланялся в прихожей Женька.

Схватив его и Олега за руки, подталкиваемая нетерпеливым Марининым взглядом, Даша потащила их к выходу.

Ранним утром она стояла в зале международного аэропорта Пулково-2 рядом с Юлей.

Довольно высокий, худощавый, рыжеватый и белокожий Гордон выглядел одновременно как типичный white american protestant из американских фильмов и как вылитый советский инженер восьмидесятых. Одетый в клетчатую рубашку и мятые джинсы, начинающий лысеть со лба, Гордон в своих маленьких пластмассовых очочках был похож на всех советских ребят-инженеров, любящих посидеть зимой на кухне, а летом у костра. Он смотрел на свою жену, Дашу и Юлю с одинаково доброжелательной улыбкой любителя самодеятельной песни. Впечатление портили слегка оттопыренные настороженные уши и широковатые бедра.

«Он очень симпатичный, – подумала Даша, – Марине повезло, ее билет в Америку мог оказаться значительно менее приятным».

– Все инженеры мира похожи друг на друга, посади его на полянке в Репине с гитарой в руках, и от наших туристов не отличишь, – шепнула Даша.

– Правда, симпатичный?! – с утвердительной интонацией произнесла Марина, которой совсем не хотелось шутить. Жестом удовлетворенной собственницы она погладила Гордона по плечу.

– Yes! – горячо подтвердила Даша. – Cool! – И, надув щеки, закатила глаза, как их учительница английского. – Good, Весницкая!! Very good!

Юля с Дашей напряженно вглядывались в проход у паспортного контроля, за которым скрылась Марина. Услышав, что самолет взлетел, неприступно-великолепная в своих серебристых мехах Юля повернулась к Даше и, неловко вдавив ее носом в пушистый воротник, беззвучно заплакала.

Даше было неловко от Юлиных слез и неудобно стоять носом в мех, больше всего ей хотелось сейчас отстраниться, убежать и поплакать одной. Обняв Юлю за плечи, она повела ее к машине.

Посидев немного на Юлиной кухне и выйдя за дверь, Даша уселась на батарее, где они много раз курили, и, тупо рассматривая знакомые надписи на подоконнике, поняла, что Марины не будет в ее жизни больше никогда. Она не обольщалась насчет поспешно заключенного брака, но в любом случае, как бы редко ни выполнял Гордон супружеский долг и каким ужасным мужем ни оказался, голубым, скупым, жестоким или даже переодетой женщиной, Марина уехала не для того, чтобы вернуться.

Даша. 1989 год

Соня курила крайне редко, но сейчас, сидя у Даши на кухне, она вертела в руке тонкую сигаретку и, забывая затянуться, рассказывала Даше и Женьке сон, который приснился ей прошлой ночью.

– Я стою на перроне и плачу, – напряженно глядя сквозь Дашино плечо, медленно говорила она. – Сначала тихо плачу и прошу: «Адка, пожалуйста, не уезжай!» Потом разозлилась и закричала: «Ты не имеешь права оставить меня здесь, ты мне как сестра, мы с первого класса вместе!» А она идет и идет по перрону не оборачиваясь… Я хотела уйти, но оказалось, что у меня в руках ее чемодан и еще маленький портфельчик. Тогда я побежала за ней, бегу и кричу, чтобы она меня подождала… Я бегу-бегу, а поезд уже ушел…

– Ваш сон очень простой, – замечает Женька, последнее время увлекавшийся Фрейдом. – Портфельчик символизирует ваше общее детство, а чемодан – это вся ваша жизнь, все эти годы, которые вы провели вместе. – Он на секунду задумался. – Она уехала в новую жизнь, а свое самое ценное – прошлое – оставила вам…

– Не умничай, Мумз нетактичный! – резко прервала его Даша. – И без твоего доморощенного психоанализа все понятно.

Боль следующих чередой прощаний была очевидной и не нуждалась в обсуждении. В Даше копошилось еще одно стыдное маленькое чувство, в котором она не признавалась ни Женьке, ни самой себе. Да, именно в таком порядке – сначала ему, а потом себе.

У нее было ощущение, что ее бросили. Уезжающие друзья были полны планов и надежд, они смотрели вперед, а Даша оставалась на своей кухне. Казалось, что вместе со всем, что они оставляли, они пренебрегали и ею, бросив Даше на хранение за ненадобностью свое детство и юность.

В забытом на перроне чемодане из Сониного сна лежит неактуальный в новой жизни хлам. Скинули балласт Даше на руки и полетели! А ей что же, хранить чемодан с общими воспоминаниями, вынимать их, проветривать, бережно держать в руках… Если так, то она тоже постарается немедленно… что?

У Сони уехали все любимые подруги, вдвоем с Дашей они ходили с проводов на проводы, чувствуя себя двумя сиротками во время застолья в знакомых до последней безделушки, опустевших теперь квартир ах. Гости сидели на положенных на табуретки досках за одолженным у соседей столом.

«На следующий год в Иерусалиме!» – радостно звучал обычный тост, и Соня с Дашей понимали, что все встретятся в Иерусалиме или в любом другом городе мира, но уже без них. Они еще сидят здесь, с друзьями, но их уже нет.

У Ады, Фаины и Фиры были дочери, с которыми прошло Дашино детство. Пока взрослые сидели за столом, они играли; став постарше, чинно, как родственники, беседовали. Они и ощущали себя не подругами, но родственницами. Сколько часов, дней, лет они провели вместе; что же, Даше теперь без детства жить?!

Прихватив мужей, детей и внуков, одна за другой улетали Ада, Фаина, Фира. Они рыдали в аэропорту, шепча: «Я умру без Ленинграда!», отвлекались на разбегающихся внуков, снова рыдали и скрывались за паспортным контролем навсегда.

Международный аэропорт был знаком теперь Даше, как закоулки собственной квартиры. Она умела встать так, чтобы как можно дольше, вытягивая шею, видеть хлопотливые, уже не здешние лица друзей.

За последний год уехали все Дашины друзья, друзья и знакомые друзей. Им было тридцать, и круг их уже полностью сложился, изредка придирчиво впуская в себя чьих-то новых мужей и жен. Уже дружили между собой их дети, и они весело гадали, Маргошка, самая старшая, или же другой чей-то сын или дочь первыми посадит их во главу свадебного стола в качестве родителей. Время детских свадеб было нереально далеким, но точно известно, что оно будет наполнено их дружбой и совместным взрослением. Было известно. До того, как все они птицами потянулись на юг, не обсуждая причин и мотивов, просто поднялись и полетели.

Даша уже была от них отделена. На проводах звучали тосты. «Мы уезжаем к лучшей жизни!» «Все к лучшей жизни… А я что же, к худшей? Ой, за что, почему именно я?!.» – думала Даша, стараясь стереть с лица жалкую улыбку.

Она обыденно провожала друзей навсегда, пересчитывала багаж, бегала в киоск за куклой ревущему ребенку, торопливо записывала на обрывках газеты забытые в суете последние поручения.

Друзья усаживались в самолет и по команде «Застегнуть ремни!», затаив дыхание, неслись в новую жизнь, а Даша в одиночестве понуро брела к машине и привычно-горестно возвращалась домой, невыносимо завидуя. Америку она представляла себе пионерским лагерем, где у всех вечером будут танцы у костра, на которые ее не взяли.

«Я как Серая Шейка, – печально размышляла Даша. – Все улетели, а она осталась… и ее съели лисы». Растроганная удачно найденным образом, она плакала от жалости к себе, при всей искренности своих переживаний немного любуясь своим горем и ни на минуту не забывая, что в действительности Серая Шейка выжила.

«Как ты можешь оставаться в этой страшной стране!» – говорили друзья. Олегу удалось свить вокруг нее такой теплый уютный кокон, что Даша никогда не задумывалась, страшно ли ей здесь жить. Она просто не хотела оставаться одна и жила, стараясь не раствориться в ужасе перед надвигающимся одиночеством. Теперь Даша дружила с родителями уехавших друзей, приносила им читать письма, которые получала сама, и читала те, что дети написали им. Родители постепенно уезжали к детям, окончательно разрывая последние ниточки.

Она ходила по городу, впервые не ощущая его родным. Дашин город опустел, теперь ей даже случайно на улице некого встретить, это не ее город, а склеп. Повсюду здесь жили ее друзья. Раньше, в другой жизни. Теперь это просто пустые внутри коробки.

Женька с Дашей шли по Александровскому саду, обнявшись и подпрыгивая на каждый третий шаг.

– А Игорек говорит: как можно сейчас уезжать из страны? Именно сейчас, когда такие огромные, потрясающие возможности!.. Удивляется, что все уезжают… – задумчиво сказала Даша.

– Недочеловеков не обсуждаю, к тому же ваш Игорек русский.

– При чем здесь, кто русский, кто еврей? Можно подумать, что Игорька волнует судьба России, а не его собственные перспективы, а именно деньги! – Даша даже поморщилась от нелепости предположения о патриотизме Игорька.

– Мумзель, ты не сможешь до конца понять ни русских, ни евреев, потому что ты половинка, а значит, никто!

– Никто? Я никто? А сам ты тоже никто! – рассеянно произнесла Даша и, неестественно хихикнув, смущенно спросила: – Мумзель, а ты меня не бросишь?.. Ты не уедешь?

– Я не уеду. А ты? – шутливо ответил Женька.

Даша отчаянно кружила вокруг Олега, упрашивая его последовать общему примеру и эмигрировать. Безразлично куда, но лучше в Америку, там больше друзей. Олег в обсуждения не пускался. «Почему я должен объяснять тебе очевидные вещи? – мягко, жалея Дашу, отвечал он. – Наша фирма, родители, которые никогда не уедут из Москвы… А Соня? Ее муж тоже не поедет, ты что, всерьез хочешь обсуждать жизнь на другом конце света без нее?» Даша не хотела, и на этом вялый разговор заканчивался.

Женькины обстоятельства были схожи с Дашиными своей безоговорочностью. Бывшая советская власть давно уже вежливо проводила Владислава Сергеевича на персональную пенсию с ценным подношением, позолоченным макетом Исаакиевского собора. Ежедневно любуясь подарком, Владислав Сергеевич представлял, что у исполкома, как раз напротив собора, его ждет черная «Волга». По старой партийной привычке не допуская в свой дом никакого упоминания об эмиграции, осуждая уехавших знакомых и боясь модного слова «отъезд», он не мог даже предположить, что это слово может иметь отношение к его семье. Теперь они с Евгенией Леонидовной почти безвыездно жили на даче. Устроившись на маленькой веранде вдвоем с матерью, Женька шепотом рассказывал ей, кто еще собирается уезжать. Евгения Леонидовна смотрела на него жалкими глазами и однажды сказала: «Смотри, Женечка, отец не переживет!..» «С тех пор я дома на эту тему не говорю, как будто я сам старый заслуженный партиец!» – смеялся он.

– Я не совсем уверен в необходимости отъезда, но даже если бы я умирал от желания улететь в теплые края, я никогда не оставлю родителей! – убежденно произнес Женька.

Что-то неуловимо смутило Дашу в его словах, не смысл, а, пожалуй, некоторая интонация сомнения, все-таки она знала Женьку как саму себя.

– Обещай мне, – больно вцепилась ему в локоть Даша. – Пусть я идиотка, обещай, что ты никуда не уедешь!

Женька дернулся, а она вдруг сильно ущипнула его и злобно прошипела:

– Ну, обещаешь? Буду щипать, пока не скажешь!

– Ты с ума сошла, больно! Ладно, мумзоподобный придурок, обещаю!

Через год Даша опять стояла в зале международного аэропорта. Одной рукой она крепко прижимала Женькину руку к себе, а другой непрерывно гладила его по плечу, как будто боялась, что он растворится прямо у нее на глазах.

– Почему в Германию? – в сотый раз повторяла она.

– Мумзяша, я через полчаса улечу, а ты еще не поняла? Почему я должен тратить свой бесценный мозг на такого тупоумного червяка, как ты? Объясняю тебе, я просто еду посмотреть. Это же не Америка, все рядом, потусуюсь и вернусь к своему Мумзелю.

– Твои родители остаются здесь, я понимаю, что вернешься. А кстати, откуда ты знаешь, что в Германии платят такое пособие, что можно жить не работая?

– Говорят. А я хочу проверить.

Женька коротко обнял Дашу.

– Не плачь, Дашка, я пришлю тебе жвачку! – И, просочившись через узкий проход в таможню, обернулся и крикнул: – Пожеванную! На новую не надейся!

24 марта 89-го г.

Дорогая Дашка!

Так суетливо привыкала к Америке, что не было сил писать, извини! Цинциннати – это всего лишь один торжественный торговый центр в окружении нескольких улиц с большими домами, где живут только бедные и черные. Все нормальные люди живут в маленьких communities вокруг. Это похоже на деревни, только дома в них красивые.

Дом Гордона, то есть наш дом, похож на все дома вокруг. Ты будешь смеяться, я один раз вечером перепутала и заехала на соседнюю улицу, вошла в открытый дом и улеглась на диван с книгой. Смотрю, обивка другая! Перепутала! Представляешь, дома как близнецы, даже внутри! Но это все неинтересная нам с тобой ерунда! САМОЕ ГЛАВНОЕ! Я БЕРЕМЕННА!!!!!

Кроме того, что я давно уже не против детей, я подумала, что ребенок поможет мне вернее всего закрепиться в этой стране, в этом городе, на этой улице, в этом доме, на этом диване! УРА! Гордон счастлив, так что я тоже счастлива.

Я уже работаю! В Trevel Agency! Мой шеф говорит, что лучше бы мне работать вместе с Гордоном в «Проктер энд Гэмбл», потому что у них имеется такое специальное место, куда можно брать с собой младенца, оставлять его там и бегать кормить во время рабочего дня. Представь, что ты с месячной Маргошей на руках прешься на работу! Дикие они люди!

Кстати, помнишь наш разговор в аэропорту? Я была не права, считая, что Гордон будет спать со мной по субботам. Это для него слишком часто! Я думала, может, он тайный голубой, но точно нет. Он нормальный, только вялый, работает много и собирается работать еще больше.

Я не думаю об Андрее, потому что не хочу! Нам, беременным, это вредно! Если серьезно, я почувствовала облегчение, что мне больше не надо думать, что он думает, что я думаю… и так далее! Никогда не люби таких сложных мужчин! (Это я уже шучу.)

Ну а теперь перехожу наконец к единственно интересной мне теме и собираюсь очень подробно рассказать тебе, как я себя чувствую и что происходит у меня в животе!!!..

12 апреля 90-го г.

Дашка-зараза!

Ты уже была у Юли? Видела фотографии лучшего в мире ребенка? Гордон настоял, чтобы его тоже назвали Гордоном. Глупо, правда? Ему хочется иметь Гордона Рэнсома-второго! Ничего, буду звать его Гошей, как в нашем любимом фильме. Можно Гогой, можно Жорой! Ты представляешь, мой сын – white american protestant!

А Юля как-то сдала за этот год, правда? Ты ее навещай, представить страшно, как ей одиноко.

Гордона повысили, он теперь получает пятьдесят тысяч, это очень неплохо для нашей дыры! Головной офис «Проктер энд Гэмбл» представляет собой две сиськообразные башни, он шутит, что работает в женской груди. Каждый день так шутит, уходя на работу. И это еще вершина его юмора, представляешь?! Швырну в него ботинок и скажу, что у нас, русских, так принято!

Не скучаю по Ленинграду, по садику на Некрасова, по дому, как заскучаю, съезжу в центр, у меня там в бутике подружка русская завелась.

А про Андрея ты что-нибудь знаешь? Дашка!..

2 января 91-го г.

Дашка, дорогая!

…Мне повысили зарплату! Я приеду в этом году в отпуск с Гошкой! Гордон обещал меня отпустить! Приеду, приеду!

5 февраля 91-го г.

Маринка, американская вонючка, я скучаю по тебе!

…Вчера очень весело делили продукты с Игорьком и девушкой, с которой он сейчас живет. Жаль, что ты не видела эту сцену: килограмм гречки нам, килограмм гречки им, курицу им, курицу нам, печенье «Мария» им и нам. Все разделили, сварили курицу с гречневой кашей, выпили чай с печеньем.

На следующий день пошли к Игорьку, угостились у него курицей с гречневой кашей. Олег смеется, говорит: «А печенье давайте сухим пайком!»

…Пришли мне из Америки вермишель и рожки! Можешь сразу отварить! А если серьезно, то довольно странно, когда есть деньги, но нет продуктов!..

15 октября 91-го г.

Маринка, привет!

…теперь путч кажется просто фарсом, а тогда было очень страшно. Олег с Игорьком ушли на Исаакиевскую такие довольные, как будто им по восемь лет и им разрешили до ужина поиграть в войнушку. Только они вышли, по радио передали: «Просим всех мужчин выйти на площадь, к городу подходят танки! В Москве уже есть первые жертвы». Представляешь? Я сижу, плачу и думаю, что никогда их больше не увижу…

19 сентября 93-го г.

…В этом году не вышло, мы ездили в Мексику, обязательно приеду в следующем! Это уже точно!..

23 ноября 93-го г.

Маринка, дорогая!

…Фирма сохранилась, и даже вполне успешно. Олег с Игорьком не поссорились и не надоели друг другу в качестве компаньонов. Как ни странно, они очень нежно дружат. Игорек занимается теперь еще и своим отдельным бизнесом. Мне неинтересно, чем именно, я понимаю только, что там очень большие деньги. Олег говорит, что сейчас наступило его время. Судя по тому, что я слышу, наш Игорек и правда миллионер. Это смешно и показательно, если вспомнить, каким он был всегда жалким облезлым котом! Помнишь, как мы к нему относились? Брезгливо и пренебрежительно, правда? А теперь он живет с нами одной семьей…

– Приветствую моего Мумзеля в аэропорту города-героя Берлина! – Женька, такой же щуплый и сутуловатый, как несколько лет назад, попытался приподнять Дашу. Он был подстрижен так, как много лет стриг его один и тот же мастер в салоне на Литейном, длинная прядь на лбу, короткие виски и высокий затылок, только светлый мальчишеский хохолок приобрел теперь оттенок западной небрежности.

– Ты совсем не изменился, Женька…

– А ты что, ожидала увидеть толстого негра преклонных годов?

Пытаясь скрыть смущение, Даша весело ответила ему в тон:

– Я путешествую по миру с котлетами твоей мамы.

Она показала ему аккуратно упакованный Евгенией Леонидовной пакет. В пакете действительно были домашние котлеты, пирожки с капустой и творог с Кузнечного рынка.

– Прямо здесь будешь есть? Давай вот тут, у багажного отделения примостимся, и я тебя покормлю. Открывай рот! – сказала она, вытаскивая из пакета котлету и ощущая, как по лицу расплывается давно уже не использовавшаяся идиотическая улыбка. Обнявшись, они пошли к выходу.

Германия не казалась достаточно далекой для переписки страной, и они почти не писали друг другу, но, соблюдая очередность, перезванивались каждую неделю. Раз в неделю Даша, раз в неделю Женька.

– Ты, Мумзель, не чинись звонками, звони мне вне очереди, а лучше приезжай навестить своего Мумзеля в Европе, – убеждал ее Женька.

За несколько лет Даша научилась жить без него, как человек без некоторой части тела, отсутствие которой позволяет ему нормально функционировать, но делает ущербным восприятие мира. В Дашином мире остался правильный взрослый смех обычным, всем понятным взрослым шуткам. Многолетняя привычка делить с ним пополам окружающую жизнь превратилась теперь в почти непрерывный внутренний диалог. «Это надо рассказать Женьке, и это тоже, и еще вот это! – думала Даша и спохватывалась: – Ах да, это невозможно! Тогда слушай!..» – обращалась она к нему. Пошлая фраза «он жил в ее душе», оказывается, скрывала в себе сокровенный смысл. Именно там, в ее душе, вольготно, как на собственном диване, и расположился Женька со своей вечной полуулыбкой.

– Слушай, Мумзель, а давай я тебя сдам! – предложил он.

– В камеру хранения или сразу в зоопарк? – рассеянно поинтересовалась Даша, привыкая к радости видеть Женьку. Она держала его за рукав и время от времени пощипывала, чтобы убедиться, что он рядом.

Общежитием для эмигрантов из бывшего Союза служил бывший детский лагерь на окраине Берлина. Люди жили в лагере от года до трех. Присматривались к стране, поучивали немецкий, получая вспомоществование от немецкого государства и спокойно ожидая своей очереди на квартиру. Расположившись на Женькиной койке, Даша мгновенно прониклась беспечностью невзрослой лагерной жизни. Атмосфера в лагере напоминала поезд, который везет детей в крымский пионерский лагерь. Днем все бродят по вагону из купе в купе, а вечером, забравшись на свои полки, мечтают, что скоро увидят море.

Утром они с Женькой, как и все остальные, ходили в гости к соседям, последовательно перемещаясь из комнаты в комнату. В одной из комнат пели песни под гитару, в другой с утра до вечера выпивали, в третьей не умолкая рассказывали анекдоты. Еще была комната, в которую они заходили послушать политические новости.

Ближе к вечеру Даша начинала ныть, что, кроме Женькиных соседей, ей хотелось бы увидеть Берлин, и они уезжали гулять, напоминая друг другу, что проход на огражденную забором территорию лагеря закрывается в одиннадцать вечера.

Нарушения режима лагерным начальством не поощрялись, и, постояв ночью у закрытых ворот, они отправлялись к самой низкой части забора. Чувствуя себя припозднившимися пионерами, сначала перекидывали через забор Дашину сумку и Женькин рюкзак, потом перепрыгивал Женька и ловил Дашу. Подобрав с земли свое имущество, озираясь и задыхаясь от сдавленного хохота, они неслись к своей комнате.

– Мумзель, ложись! Лагерный сторож! – как-то крикнул Женька и упал на траву.

Лечь Даша не решилась, но на всякий случай присела на корточки и, пригнувшись, спрятала голову в коленях.

– Посмотри на себя! – нравоучительно произнес Женька, насладившись ее видом. – Тебе тридцать лет! Ты мать взрослой дочери, а валишься на землю по команде, как будто всю жизнь воровала яблоки по чужим садам!

Дашин обратный билет они меняли три раза. Вместо недели она прожила в лагере три недели и два дня. Им повезло, Женькин сосед уехал на неделю в Москву, а по приезде перебрался на освободившуюся койку в соседней комнате.

– Мумзель, они все думают, что ты моя девушка! Невозможно объяснить людям, что мы с тобой проболтали почти месяц каждый на своей койке, как детишки во время тихого часа. Меня посчитают импотентом, а тебя идиоткой! Кем ты, собственно говоря, и являешься!

Женька, обвивавшийся вокруг новых людей с непосредственностью вьюнка, обзавелся уже приятелями-немцами.

– Das ist mein besten Freund! – представлял он им Дашу.

Приятели-немцы были в восторге от его интеллигентности, чувства юмора и правильного немецкого языка.

– Имей в виду, Мумз, они не знают, что я получаю пособие! Это неприлично, и они не стали бы со мной общаться, – предупредил он Дашу.

– Ты получаешь немецкие денежки уже довольно давно… а что ты все-таки собираешься делать дальше?

– Посмотрим.

– Помнишь, ты в юности хотел стать помещиком? Может быть, ты достиг своего идеала и стал немецким помещиком на пособии? – ехидно спросила Даша. – Работать будем или нет?!

– Пока меня устраивает моя жизнь.

Прощаясь с Женькой в аэропорту, она неожиданно зло сказала:

– Нечестно, ты без меня живешь, тусуешься и не скучаешь ни капельки, а я скучаю по тебе всегда! Сама себе шучу и сама смеюсь!

– Мумзель, не злобничай, – серьезно ответил ей Женька. – Я точно знаю, что наши с тобой отношения – это самое лучшее, что у нас было. – И тут же, ехидно улыбнувшись, добавил: – Я имею в виду, это лучшее, что у тебя было, Мумз! У меня-то еще все впереди!

Даша. 1994 год

Первого апреля робко пробившееся сквозь тучи солнце неожиданно сменил такой сильный снегопад, что, выйдя на улицу, Даша обнаружила сугроб вместо своей машины. В машине не было щетки, и, оглянувшись вокруг в поисках подходящего предмета, Даша вздохнула и принялась сметать снег собственной сумкой. Сильно перегнувшись через капот, она потеряла равновесие, и зажатые под мышкой красочные учебники упали в противное жидкое месиво под ногами.

На Невском, по колеса в воде, плавали машины. У Елисеевского «мерседес» разметал в разные стороны «восьмерку» и «Запорожец», и, оробев от этого зрелища, Даша поползла по Невскому еще медленнее.

«Как же мне скучно стало жить!» – думала она, жалея себя. Вяло придерживая руль и еле перебирая ногами, она добралась до площади Восстания. Остановившись перед светофором, прикрыла глаза и задремала. Из дремоты ее вывел резкий толчок. Оглянувшись, она увидела за рулем «Чероки» ухмыляющегося Игорька. Даша непонимающе взглянула на него, сделав приветственный жест, отвернулась и немедленно ощутила еще более сильный толчок.

Машины вокруг уже поехали, а Даша продолжала стоять, беспомощно оглядываясь и не понимая, что происходит. Водитель стоящего позади «Москвича», объехал Дашину «восьмерку» и покрутил пальцем у виска, не решившись выразить неудовольствие шалящему посреди Невского джипу. Развернувшись наконец под гудки соседних водителей, Даша встала у аптеки.

– У меня что-то с машиной! – испуганно крикнула она Игорьку, вылезающему из джипа в рваных джинсах и старой куртке. Он припарковал машину на Невском таким неудобным для всех образом, как будто находился один на лесной тропинке.

– Это я тебя бампером толкал, – ответил Игорек. – Знал я, что ты неумеха, но что такая…

Даша чуть не заплакала. Она ехала на последних каплях бензина, мечтая не заглохнуть в пяти минутах от дома. Безуспешно покрутив ключом в замке зажигания, она проворчала:

– Из-за твоих глупостей у меня машина не завелась. Теперь вези меня домой, нет, лучше поехали за бензином.

Даша уселась к Игорьку и, схватив с сиденья забытый кем-то платок, быстро обмотала им голову.

– Конечно, джипам можно толкать трудящихся бампером, – старушечьим голосом забубнила она, краем глаза кося на довольного Игорька.

На долгом зеленом светофоре в открытое окно Игорька сунулся вполне приличного вида парень и предложил:

– «Дворники» купите. – Он протягивал «дворники» «бош».

– Покажи! – небрежно бросил Игорек.

Парень протянул «дворники» в окно. Игорек почесал «дворниками» переносицу, покрутил в руках, секунду подумал и рванул со светофора. Не ожидавший такого от хозяина «Чероки», парень остался стоять на проезжей части, растерянно глядя вслед джипу, умчавшему его имущество.

– Ой! – закричала Даша. – А деньги, ты же не отдал деньги!

– Буду я подонков поддерживать! Он их только что снял у кого-то!

Потрясенная Даша пришла в себя и залепетала:

– Но ты… но он… Он, наверное, бедный, а для тебя это не деньги!.. Да и ты… тоже украл у него!

– Ерунда! – отрезал Игорек, не глядя на Дашу и не затрудняясь обсуждением.

Даша притихла и задумалась. У нее самой никогда не было необходимости обозначать для себя, что принято и прилично, она просто жила в определенных, заданных еще в детстве рамках. Она жила в рамках, а Игорек нет! Его поведение могло быть проявлением безоглядной внутренней свободы или же просто дворовым хамством, но не оставляло ее равнодушной, и она наблюдала за Игорьком, как за диковинной птицей.

Игорек вдруг хлопнул себя по лбу, резко развернулся и поехал к себе на Восстания.

– Слушай, Даша, я совсем забыл, – быстро произнес он. – У меня сегодня обыск, поехали ко мне! Будешь понятой.

– Обыск? Какой обыск? – испугалась Даша. – Почему понятой?

– Да это просто формальность, я уже договорился с РУБОПом. В общем, тебе это не важно. Поехали, не бойся, тебя не арестуют! – ухмыльнулся он.

Они молча поднялись по лестнице, знакомой Даше до самой последней царапины на стене. Она приходила к Игорьку очень часто, но ни у него, ни у нее дома они никогда не бывали наедине, и сейчас она испытывала неловкость.

Игорек снял с Даши куртку, чуть дольше, чем обычно, задержавшись рукой на ее плече. Обернувшись, она поймала его напряженный взгляд и, смутившись, неловко коснулась его груди и вздохнула. Первое движение к ней Игорька было стремительным и злым. Он целовал ее так тяжело, что Даша почти задохнулась.

Освободившись, она прижалась к нему, уверенная, что это вежливое объятие продлится секунду, готовая засмеяться и, преодолев неловкость, свести все к шутке. Даша только собралась сказать что-то незначащее, например «Чего только не бывает между друзьями!», но одна рука Игорька оказалась у нее под юбкой, а другой он расстегивал молнию джинсов и следующим движением уже был в ней.

Через пару минут Игорек метался по кухне, торопливо собирая со стола какие-то бумаги. В ванной Даша увидела в зеркале свое изумленное лицо и засмеялась.

– Милочка, вас только что трахнули, как доярку на деревенских танцах! – вслух обратилась она сама к себе.

– Когда придет этот… РУБОП? – крикнула она Игорьку.

Собрав бумаги, Игорек успокоился и, стараясь скрыть смущение, предложил Даше выпить кофе. Его удивило, что она, казалось, не испытывала никакой неловкости, не смотрела на него значительным взглядом и не лепетала нечто напыщенно-дамское вроде «Давай забудем это и опять будем друзьями!».

Даша вела себя так, как будто сцены в прихожей просто не было, а если и была, то не стоила того, чтобы придавать ей какое-то значение. Сидя за его столом, она болтала и смеялась, как у себя дома. Это было обидно, так равнодушно на его любовь еще никто не отзывался. Игорек начал нервничать и злиться. Они просидели на кухне около часа, когда Даша, мягко улыбнувшись, дружески спросила:

– Игорек, признавайся, ты что, специально меня сюда завлек? Обманул девушку… – с сожалением протянула она. – Я так мечтала побыть понятой! Где же твой РУБОП?

Игорек внимательно посмотрел на нее и вскочил:

– Я идиот! Идем скорей! – И потащил ее в спальню. Когда он резким движением приподнял в спальне ковер, Даша замерла. По всей поверхности пола под ковром были аккуратно разложены стодолларовые купюры.

– Здесь сто тысяч, – сказал Игорек. – Помоги собрать! Скорей!

Пока они вдвоем ползали по полу, зазвонил телефон, и, ответив на звонок, Игорек расслабленно уселся в кресло.

– На сегодня все отменяется, – сказал он.

– А почему ты так нервничал? Ты же сказал, что обо всем договорился? – спросила Даша, счастливая, что не увидит никакого обыска. На сегодня ей было достаточно новых впечатлений.

– Я договорился с начальством о наших отношениях в целом, а обыск они должны были провести своим чередом, – неопределенно ответил он и притянул Дашу к себе.

Игорек так яростно демонстрировал свою силу, как будто участвовал в соревновании и хотел первым прибежать к финишу. Грубость и какая-то первобытность происходящего, слова, которых она не знала, и даже то, что Игорек думал прежде всего о себе, не захватили Дашу настолько, чтобы она перестала анализировать происходящее.

«Он так старается, как будто ему дадут приз как самому лучшему любовнику в мире», – подумала она. Игорек откликнулся на ее мысли, вспомнив, очевидно, что мужчина считается хорошим любовником, если он ласков и нежен. Спохватившись, он постарался быть ласковым. Именно постарался. Игорек не проронил ни одного нежного слова и, проявляя механическую заученную нежность, словно шаг за шагом напряженно вспоминал, что еще требуется исполнить, чтобы все вышло хорошо и правильно.

Вот руки Игорька, вот его губы, а где же сам Игорек? Он так и не расслабился, ни на секунду не включился эмоционально. Было похоже, что она находится в постели с Буратино, которого папа Карло только что обучил правильным манерам. В конце он поцеловал Даше руку, и она чуть не хихикнула вслух, представив себе, как Буратино раскланивается публике.

В памяти вдруг всплыли сказанные много лет назад Маринины слова, что мужчины раскрывают себя в сексе. Безудержность, борьба, желание доказать свою состоятельность… Она и так знала все это в Игорьке. «Сказать ему, что мне не нравится его пионерский задор?» – подумала Даша и улыбнулась про себя, зная, что в ответ Игорек ее просто убьет.

На бегу одеваясь, она, нарочито небрежно, по-приятельски, чмокнув Игорька в щеку, легко ущипнула его и быстро сказала:

– Скорей вези меня домой, а машину я потом заберу, только не забудь заправить!

Улыбка сползла с Дашиного лица, как только она вышла у своего дома и прощально махнула Игорьку рукой.

«Я больше не хочу быть хорошей девочкой, не хочу гулять в форточку, почему им всем можно, а мне всегда все нельзя! – твердила себе Даша, поднимаясь по лестнице. – Бросили меня, уехали в свою Америку, а я живи здесь одна!» – подумала она и заплакала, не успев засмеяться своим детским мыслям.

Назавтра Игорек позвонил и независимо поинтересовался, не хочет ли Даша его навестить.

– А что, тебе опять нужен понятой? – засмеялась Даша, но, ощутив напряженность по молчанию в трубке, побоялась его обидеть и неожиданно для себя ответила ему застенчиво, как пятиклассница, получившая первое в своей жизни приглашение в кино: – Я могу с тобой погулять, давай в семь часов у Маргошиного сада. – И, не дождавшись ответа, положила трубку.

Она полностью отдавала себе отчет в своем поведении. Ею двигала какая-то несвойственная ей злость, желание подчинить его себе, разрушить его спокойное равнодушие. Изменив Олегу первый раз за время своего замужества, она почему-то сказала себе, что Олег здесь ни при чем, она ведь не испытывает к Игорьку никаких чувств, а просто хочет… ну, просто хочет его победить! Школьная история с «жидовкой» тоже была ни при чем, она выкинула ее из памяти вместе с его детской влюбленностью. Даша понимала, кто именно был здесь «при чем», но не задавалась вопросом, почему Олег и Игорек должны отвечать за то, что уехали все ее друзья, писала равнодушные письма Марина и рядом с ней уже не было Женьки. «Вот вам всем!» – мстительно думала она. С обидой и злостью, затопившими ее, надо было что-то сделать.

Осознав свое желание, Даша выстроила план и по примеру Игорька осуществила настоящую многоходовку. Она втянула Игорька в долгие детские прогулки, романтические поцелуи под дождем, провожания до последней сигареты. Интуитивно она понимала, что к тридцати пяти годам в его жизни было все – быстрые грубые с вязи, по-детски жестокий брак с Алкой, сексуальная разнузданность, обожавшие его женщины.

Было все, кроме романтических отношений. Он был обделен даже хрестоматийной первой любовью с первым поцелуем, сорванной сиренью и девочкиным портфелем в руке. Первым был поцелуй с молодой учительницей-англичанкой, соблазнившей вечером мальчишку-восьмиклассника в пустой школе. Впрочем, молодой тридцатилетняя англичанка казалась сейчас, когда им самим было за тридцать, а для юного Игорька она была полноватой перезрелой теткой, а никак не романтической влюбленной девочкой. Игорек просто пропустил романтику, как не склонный к чтению ученик, проболев всю четверть, пропускает, к примеру, Толстого, и «Война и мир» больше уже никогда не появляется в его жизни, потому что, окончив школу, он только ходит в кино.

О своей школьной связи с учительницей Игорек рассказал Даше во время их первой прогулки, так же как рассказал обо всех хоть что-либо значащих в его жизни женщинах. Рассказ получился очень кратким, таких женщин было немного, да и рассказчиком Игорек был немногословным. Он запинался, не мог найти подходящих выражений, отделываясь короткими детскими фразами «она хотела… а я не хотел…».

Даша болтала, впадая в нежные и беспомощные интонации, чередовала равнодушные и влюбленные взгляды. Она вовлекала его в обсуждение своих подчеркнуто нестоящих проблем и спрашивала совета.

– Как ты думаешь, можно Маргошу отправить в лагерь?.. А мне лучше носить джинсы и делать хвостик или деловые костюмы? – Тут она мимолетно изображала взрослую тетку, надувала щеки и, не слушая его ответов, тут же, используя незнакомые ему слова, принималась рассуждать о книгах, которые он не читал.

Прежде незнакомая Игорьку смесь детскости и разумности привлекла его даже быстрее, чем ожидала Даша. Она была то равнодушна к нему так вежливо, что ему не к чему было придраться, то порывисто-нежна, и бедный, неискушенный в таких сложных играх Игорек поплыл и впервые влюбился, влюбился сразу за детскую и за мужскую любовь.

Нетрудно было догадаться, что бесконечные его женщины, заводя глаза, сюсюкая или требовательно настаивая, миллионы раз спрашивали Игорька: «Ты меня любишь?» Даша представила себя стоящей в очереди наивных кретинок, бесхитростно ожидающих, чтобы зверь заговорил человеческим голосом. Игорек просто не умел произносить этих слов.

То, что он действительно влюблен, она поняла самым неприятным для себя образом.

– Даша, ты не переживай, что встречаешься со мной… Олег тебе тоже изменял. – Игорек сказал это, нервно ухмыляясь и отводя глаза в сторону.

При всей своей необузданности Игорек имел понятие о мужской дружбе, дорожил Олегом, и ему было трудно предать друга. Не меньше, чем отношениями с Олегом, он дорожил их общим бизнесом и, хотя не нуждался теперь в таких скромных доходах, желал сохранить его из сентиментальных соображений. Он часто говорил Олегу: «А помнишь, как мы начинали, у нас на двоих было три тысячи рублей. А теперь…» – и гордо поглядывал по сторонам, вслух или про себя перечисляя свое нынешнее имущество.

Возможно, Игорек придумал это для Дашиного оправдания в собственных глазах. В любом случае он трогательно потратил некие усилия на то, чтобы подумать о ее душевном состоянии. Значит, Даша стала ему дорога, дороже Олега. Все это мгновенно промелькнуло в ее голове. От его слов стало непривычно больно, но она, вроде и не обратив внимания, будто и не было никакого Олега, а были только они с Игорьком, рассеянно провела пальцем по его лицу и легко произнесла с вопросительно-утвердительной интонацией:

– А ты меня любишь… – И тут же отвлеклась на что-то, оставляя ему возможность маневра. Игорек напрягся так, что по щекам его заходили желваки, и, глядя в сторону, ответил «да».

Сказать «люблю» было для него невозможно, и Даша приучала его к этому потихоньку, чуть ли не по слогам. После того как он впервые произнес «люблю», будто прорвало заслон, которым Игорек отгораживался от Даши. Радостно, как ребенок, разучивший новое слово, он говорил ей теперь «люблю» и смотрел на нее, ожидая награды.

Отсутствие эмоционального опыта делало его беззащитным и уязвимым в тех ситуациях, где большинство людей обычно чувствуют себя комфортно и естественно. Он яростно обижался на Дашу, если она не отвечала мгновенно на его ласку, и глаза его наливались пугающе знакомым Даше бешенством. Привыкнув мгновенно реализовывать свое бешенство, теперь он не знал, как с ним быть, и оно тут же сменялось трогательной растерянностью.

Игорек постоянно смотрел на нее вопросительно, как будто проверяя, правильно ли он себя ведет… «Если дикий зверь, который никому не дает к себе приближаться, вдруг разрешит себя погладить и положит голову на колени, то растрогаешься, конечно, но пополам с опаской и неловкостью», – думала Даша. Зверь не кусал Дашу, усыпив предварительно ее бдительность, и она сначала почувствовала к Игорьку нежность, как к ребенку или калеке, а потом уже ничего не думала и ничего не чувствовала, а просто влюбилась. Особенное влюбленное дрожание почему-то вызывали в ней его руки, лежащие на руле машины. Даша изучила его руки до мельчайших подробностей: узловатые пальцы, форма ногтей, утолщенная фаланга на чуть кривом мизинце правой руки, шрам на ладони.

Им нравилось играть. У Игорька была странная манера одеваться, вернее, не одеваться вовсе. Он носил старые, рваные на коленях джинсы в сочетании с очень дорогой обувью, которую покупала ему Ляля. Как-то, гуляя, они зашли в дорогой ресторан, где швейцар преградил им дорогу, возмущенно покосившись на его продранные на коленках джинсы. Игорек обиженно залопотал на смеси английского и испанского и подчеркнуто суетливо полез в карман, вытащив мятую пачку тысячных купюр.

– Ты вышел из образа, – сказала Даша, которая всегда серьезно относилась к любой игре. – Либо ты бандит с комком долларов, либо вялый иностранец.

Однажды на заправке Даша, пересев на водительское место джипа, ждала Игорька и изучала блестящую множеством кнопок и датчиков панель управления. Заплатив, Игорек двинулся к своему джипу и взял в руки шланг.

– Девушка! – укоризненно обратился к ней человек в форменной куртке. – Я здесь нахожусь, чтобы вам помочь, а вы кого-то с улицы наняли…

– Не гоните его, – проникновенно попросила Даша, выглядывая из блестящего черного джипа и кивая на держащего шланг Игорька. – Дадим ему немного заработать.

Она сыпала мелочь Игорьку на ладонь и хотела быстро рвануть с места, но не смогла тронуться и томно попросила оборванца:

– Вы мне не поможете?

Оборванец, не веря своему счастью, неуклюже забрался в машину странной извращенки, подбирающей бомжей, и мгновенно рванул с места.

Игорек играл с Дашей с таким детским упоением, как будто был маленьким заброшенным мальчиком и только и ждал, что кто-нибудь придет и поиграет с ним. Впрочем, сама она, оставшись без Женьки, тоже ждала, когда кто-нибудь с ней поиграет, и готова была играть с каждым, кто захочет, но никто не хотел и не умел.

Даша включила свое обаяние так решительно, как утром включала свет в Маргошиной комнате, хочешь не хочешь, пора в школу, хочешь не хочешь, влюбляйся! Между ними все происходило очень бурно и быстро, и на самом деле с их совместной подготовки к обыску до того времени, как он впервые сказал ей «люблю», прошла всего неделя.

– Дашка, – удивленно сказал Игорек, – я, кажется, не разговаривал столько за всю свою жизнь. – Он довольно улыбался, казалось, ему самому нравится новый Игорек.

– Значит, за всю жизнь у тебя накопились вопросы, – засмеялась Даша.

Игорьку, долгие годы находившемуся рядом с Дашиной семьей, очень хотелось прояснить для себя их внутренние отношения.

– Как вы живете с Олегом, вы же такие разные? Ты бегаешь вокруг, кричишь, думаешь, что ты капитан корабля, а он не реагирует. Ты… – Он с трудом подбирал слова. – Ты такая веселая, у тебя так много друзей…

– Было много, пока все не уехали, – мрачно вставила Даша.

– Ты скоро восстановишь… Олег никогда с тобой не смеется… Тебе с ним не трудно?

– Мы же с детства дружили. Сейчас, правда, уже не дружим, но это, наверное, невозможно в браке. В детстве мы с Олегом ночами обсуждали книги, а теперь Маргошины двойки, и те на ходу. – Даша ответила Игорьку чуть печально, но тут же, улыбнувшись, добавила: – Потому что дружбы между мальчиками и девочками не существует. Или брак, или дружба.

– А как вы дружили семьями? У моих родителей не было таких друзей, чтобы я на ком-нибудь должен был жениться.

– Ну, представь, что у тебя есть жена и сын, и мы с вами дружим всю жизнь. Я с твоей женой, ты с Олегом, а твой сын с Маргошей вместе выросли. Здорово было бы, правда? – мечтательно сказала Даша.

– Значит, мой сын должен жениться на Маргоше?! А если он не хочет? – возмущенно спросил Игорек. – Почему Олег должен был на тебе жениться?

– Он не был должен, – объяснила Даша. – Просто мы были как одна семья, это получилось естественно.

– Но ведь если бы твой отец не умер, вы бы не поженились! – логично возражал Игорек. – Меня никакая семья не смогла бы заставить что-то против моей воли сделать, тем более жениться против моей воли!

– Никто его не заставлял! – рассердилась его непониманию Даша.

Игорек недоуменно пожал плечами.

– Странные вы… Даша, а почему твоя мама всегда у вас? Она же замужем.

– А где же ей быть? И не всегда, а всего раз пять в неделю, ну от силы шесть, – пошутила Даша и нарочито важно объяснила: – В еврейских семьях все очень привязаны друг к другу, часто видятся, живут общей жизнью… А ты свою маму часто видишь?

– Нормально, раз в месяц, может, два. Когда я был маленьким, Ляля меня называла Гарик, смешно, да?

– Тебе идет быть Гариком, я тебя тоже так буду звать.

– Ляля классная… а отца я ненавижу!

– Господи, за что?! Неужели ненавидишь? – пошутила Даша. – Может, просто не любишь, недолюбливаешь, недооцениваешь…

– Ненавижу, – уверенно ответил Игорек. – Я ему не нужен, и он мне тоже! Жалко мне Олега, я бы не потерпел в своем доме тещу, – продолжал Игорек. – Если бы Сучка таскала сюда свою мать…