/ / Language: Русский / Genre:sf_history, adv_western / Series: Блюз для винчестера

Блюз для винчестера

Евгений Костюченко

Степан Гончар — менеджер крупной транспортной компании. Он объездил весь мир, отлично говорит по-английски, неплохо стреляет и всегда добивается своей цели. Еще он любит гонять на машине по пустынным ночным дорогам, а однажды зимней ночью, подобрав на шоссе красивую молодую женщину… …оказывается на Диком Западе 1876 года. На том самом Диком Западе, где ковбои и индейцы, где за виски расплачиваются золотым песком, а самым веским аргументом считается кольт…

Евгений "Краев" Костюченко

Блюз для винчестера

Часть первая

1. ПОЛЕТЫ В ТУМАНЕ

Степан Гончар любил водить машину ночью. Наверно, потому, что днем он всегда был занят работой. С утра до позднего вечера бесконечные звонки, факсы, переговоры. Если надо было слетать из офиса в порт, то его возили на разъездном "паджеро", а он в это время, трясясь на заднем сиденье, сверял бумаги или продолжал телефонные переговоры.

Степан работал в отделе международных перевозок крупной транспортной компании. Ему нравилось дело, которым он занимался. Нравилось, что в этом деле он все понимал и всегда добивался результата. Он мог часами дозваниваться до нужного абонента, чтобы потом, в двухминутном разговоре, убедить его подписать контракт с шестизначными цифрами. А еще он мог, сопровождая контейнеры, договариваться с грузчиками в любом порту от Новороссийска до Нью-Йорка и Вальпараисо. И клерки, и докеры принимали его за своего, и это нравилось Степану.

Но больше всего ему нравилось то, что, приходя на работу, он каждый день словно оказывался на пороге всего мира. Огромная карта двух полушарий на стене офиса была испещрена флажками, отмечавшими места, где побывали работники компании. Несколько таких флажков воткнул сам Степан, возвращаясь из командировок. И глядя, как много еще свободного места на карте, он надеялся, что работа подарит ему не один новый маршрут.

В глазах начальства Степан Гончар был ценным кадром — молодой, но опытный специалист, одинокий, легкий на подъем. Наверно, опасаясь его потерять, шеф убедил Степана взять ссуду в фирме и купить квартиру. Шефу Гончар уступил. Но категорически отверг попытки сослуживцев задарить его мебелью. Вся обстановка его квартиры состояла из компьютера, дивана, холодильника и пары дорожных сумок, всегда готовых к путешествию.

Если в выходные дни вдруг оказывалось, что ему не надо заниматься отправкой груза или вести в ресторан важных клиентов, то Гончар выбирался в лес, вооружившись старенькой двустволкой, и стрелял по шишкам и мухоморам.

Но самым любимым развлечением Степана Гончара была езда по ночному городу. Пролететь по проспекту Славы на скорости в сто сорок и испариться за один перекресток до гаишника с радаром. Или просто катиться вдоль Невы, любуясь мостами. Или подвезти красивую женщину и при этом не взять с нее не только денег, но даже и номера телефона… вот и сегодня он притормозил под "американским" мостом на Обводном канале, заметив женскую фигурку с поднятой рукой на обледеневшей дороге. В таком глухом месте и днем-то пешехода не встретишь. Что здесь делает женщина зимней ночью?

Она была в короткой дубленке и джинсах, заправленных в высокие рыжие сапоги. Длинные черные волосы двумя гладкими крыльями опускались из-под ковбойской шляпы. "Иностранка", — мгновенно определил Степан Гончар. Только иностранцы могут одеваться так дорого и безвкусно.

Он остановился и, не задавая вопросов, открыл перед ней дверь. Женщина уверенно села рядом, наполняя салон ароматом незнакомых духов, и сказала:

— Эйрпорт, плииз.

— Какой аэропорт, мэм? — переспросил Степан по-английски, щегольнув своим произношением. — Международный или внутренний? Какой рейс вы встречаете?

Она была без вещей, поэтому он и решил, что она никуда не летит. А зачем, в таком случае, ей нужен аэропорт? Кого-то встречает, конечно.

— Я не встречаю. Я должна проводить человека, — ответила она. — Поехали, у нас мало времени.

Степан пожал плечами. Уточнить маршрут можно будет и позже, подъезжая к повороту на Пулково-2. К чему лишние разговоры? Ясно одно — сегодня он попадет домой на час позже.

Он подкрутил настройку радиоприемника, потому что зазвучал его любимый Эрик Клэптон, "I Shot A Sheriff"[1].

— Не слишком громко?

— О'кей, — иностранка благосклонно кивнула.

— Не могу определить стиль этой песни. По ритму — рэгги. А по сути — натуральный блюз.

— В чем, по-вашему, суть блюза?

— Ну, есть же классическое определение. Блюз — это песня о том, что хорошему человеку плохо. Хороший человек подстрелил шерифа и честно в этом признается. Но он не убивал помощника шерифа, а ему и это вешают. Он клянется, что стрелял исключительно в целях самозащиты, но судьи его и слушать не хотят. Есть от чего загрустить. Натуральный блюз.

— Любите блюз?

— Кто ж его не любит. Хотя… — Гончар пожал плечами. — У меня нет ни одного знакомого, кто тоже любил бы блюз.

— Я люблю.

— Ну вот, теперь у меня есть такой знакомый, — сказал Степан.

Он подумал, что после такой реплики было бы естественно познакомиться. Но такое продолжение стало бы вопиющим нарушением его традиций. Впрочем, иностранка никак не отреагировала на последнюю фразу и молча смотрела перед собой.

Обычно в это время Пулковское шоссе бывает загружено едва ли не меньше, чем днем. Но сегодня, свернув с кольца вокруг площади Победы, Степан оказался в одиночестве. Не было ни череды слепящих фар на встречной полосе, ни красной гирлянды габаритов и стоп-сигналов впереди. Только желтый огонек светофора мигал ему издалека сквозь ночной туман. Гончар поддался искушению и вдавил педаль газа в пол.

Если дорога свободна, значит, надо прибавить скорость. А если мешает туман, значит, надо ехать еще быстрее, чтобы в тебя никто не врезался сзади.

Возможно, с его рассуждениями не согласился бы не только работник ГАИ, но и любой здравомыслящий водитель. Но Степана не волновало их мнение. Его волновала скорость и неизвестность. Уж так он был устроен.

И к "здравомыслящим" он себя не относил. Иначе не стал бы браться за такие командировки, куда обычно посылали только в виде наказания. С его положением в фирме он спокойно мог бы раз в год летать в Штаты или Европу. Но Степан предпочитал сложные маршруты. Например, в Бангладеш через Иран на трех видах транспорта. Вот это была командировка!

— Вы едете слишком быстро, — вдруг сказала женщина. — Зимний туман очень опасен. Дорога скользкая. И вы не можете видеть, что у вас впереди.

— Я знаю, что у нас впереди, — ответил Степан, понемногу сбрасывая скорость.

— Никто не знает, — печально проговорила иностранка.

— У меня впереди пост ГАИ. А у вас впереди — встреча и расставание. Кстати, если вы проводите своего человека достаточно быстро, я могу подождать вас и отвезти обратно. О'кей?

— Вы очень любезны.

— Просто у меня есть свободное время. Вы из Америки?

— Да.

— Отличная страна, — сказал Гончар, чтобы польстить попутчице. — Я был в Нью-Йорке, Бостоне, Сиэтле. Я люблю Америку.

— За что? Что вам так нравится в Америке?

— Скорость, — подумав, ответил Гончар. — Американцы все делают очень быстро. Второе — там всегда тепло и чисто. Третье — все вокруг улыбаются.

— Я ждала другого ответа. А как насчет свободы, демократии? Как насчет Голливуда, Бродвея, Вегаса?

— Это тоже хорошие штуки, демократия и Бродвей. Но они не касаются моей работы. Для меня главное — работа. В Штатах легко работать и удобно жить. Все делается быстро и четко. Мне это нравится.

— Работа — это еще не все. Разве человек создан для того, чтобы работать?

— Именно так, — уверенно ответил Степан. — Потому что никто, кроме человека, работать не может. Ни дельфины, ни обезьяны, никто. Работает только человек. И если он хорошо работает, то и живет хорошо.

— Дельфины и обезьяны живут хуже людей?

— Не знаю. Никогда не жил с обезьянами.

— О'кей, — женщина рассмеялась. — Считается, что лучше всех живут миллионеры. Разве они работают лучше всех?

— Не знаю. С миллионерами я жил еще меньше, чем с обезьянами. Но вот что я вам скажу, мэм. В Америке, конечно, много богатых бездельников. Но самые первые миллионеры, я уверен, и в самом деле работали лучше всех. У вас там были совсем другие правила игры, не такие, как в Европе или в России. Надо было только иметь голову на плечах и какой-то начальный капитал. В те времена никто не мешал человеку разбогатеть.

— Никто, — согласилась американка. — Кроме других людей, которые тоже хотели разбогатеть.

— Ну, от таких было чисто американское средство, — сказал Степан. — Называется "кольт".

Туман сгустился так, что лучи фар не пробивали молочно-белую стену.

— Остановите здесь, — попросила женщина.

Степан удивился, но ничего не спросил. Он сбросил скорость, свернул в правый ряд и остановился, когда под колесами захрустел гравий обочины.

— Вы можете мне помочь, — сказала она.

— Конечно, — ответил Степан.

До него не сразу дошло, что она и не спрашивала его. В ее словах звучала простая констатация факта. Он может помочь ей.

— Нам надо выйти из машины. — Она посмотрела ему в глаза.

Степан заглушил мотор.

— Надо — выйдем. А мы не опоздаем в аэропорт?

— Не опоздаем, — сказала женщина. — У нас еще много времени.

— Десять минут назад его было мало, — напомнил Степан, задержавшись перед открытой дверью. — Что-то изменилось?

— Разве вы не заметили? — улыбнулась иностранка, и он удивился ее красоте.

Куда же он смотрел все это время? Почему он до сих пор не разглядел этих глаз, этих высоких скул и этих по-детски свежих губ?

Посмеиваясь и качая головой, он достал фонарик, выбрался на дорогу и обошел машину, чтобы открыть дверь для пассажирки.

Выйдя, она поправила шляпу и осмотрелась. Степану показалось, что она видит в тумане гораздо больше, чем он. Женщина кивнула и вытянула руку:

— Нам сюда.

Она уверенно пошла впереди, и Степан двинулся за ней.

Плотный холодный туман окутал его. Отойдя на пять шагов от машины и оглянувшись, Степан едва смог различить ее задние огни. Они тускло светились, как два тлеющих уголька в толще золы.

— Не идите так быстро, — сказал он, пытаясь разглядеть в тумане женщину. — Мы можем потерять друг друга.

— Мы найдем друг друга, — прозвучал ее голос.

По лицу хлестнула ветка дерева, и Степан остановился, поняв, что сошел с обочины. Женщины здесь не оказалось, и в желтом луче слабого фонарика колыхались клочья густого тумана. Гончар повернул вправо, но под ногами вместо твердого асфальта продолжали хрустеть ветки.

Ему стало смешно. Заблудился на шоссе. В десятке шагов от машины. Да еще с красоткой. Которая, кажется, тоже заблудилась.

— Мэм, встречаемся у машины! — позвал Степан.

Не дождавшись ответа, он развернулся и решительно зашагал обратно. Длинная разлапистая ветка со свистом скользнула по кожаной куртке.

"Никогда не замечал, что здесь столько деревьев", — удивился Степан. Он отвел ветку от лица и в следующий миг почувствовал, что нога повисла над пустотой.

Яма? Люк открытый? Кювет? Не удержавшись, он сорвался вперед. В пустоту. Ветка выскользнула из руки, больно расцарапав ладонь, и Степан Гончар покатился вниз… наверно, он на какое-то время потерял сознание. Голова еще гудела после удара, и почему-то кругом был рыхлый снег. Откуда здесь столько снега? Он не мог вспомнить, как оказался в этом сугробе. Встав и ощупав себя, Степан огорчился. Пропали часы. Это было непонятно. Потеря бумажника была легко объяснима — он просто вывалился из кармана во время падения. Но как Степан мог потерять свои часы? Швейцарский браслет не расстегивается сам собой. Получается, он был не совсем швейцарским. Обидно.

Туман понемногу рассеялся, и Гончар видел в темноте перед собой крутой склон, покрытый редкими искривленными деревцами, между которыми белели полосы снега. Где-то вверху расплывалось и подрагивало пятно света. Хватаясь за гибкие стволы, Степан пробирался наверх, оглядываясь и ощупывая склон перед собой. Где-то впереди, в вышине за туманом, послышался женский голос.

— Одну минуту, мэм! — крикнул Степан. — Я уже возвращаюсь! Подождите минуту!

Не обнаружив по пути ни часов, ни бумажника, он думал только о том, как ему теперь довезти американку до аэропорта, не имея документов на машину. Потеря денег и "омеги" была не страшна. На обратном пути он еще раз, с фонариком, обследует это заколдованное место. Но что делать, если его тормознут гаишники?

"Договоримся как-нибудь, — решил Гончар. — Я трезвый, в бардачке лежит пропуск в порт и другие бумажки. Гаишники тоже люди. Пуштунские заставы меня пропускали, неужто я с русскими не договорюсь? Да и с чего бы им меня останавливать? Довезу пассажира, потом разберемся. Эх, да с документами любой доедет, а ты попробуй вот так".

Повеселев, он быстрее зашагал вверх. Из-под ног вылетали камешки и катились, громко цокая по заледеневшему склону. Степану пришло в голову, что камни, судя по звукам, улетали слишком далеко. Похоже, что ему еще повезло, когда он застрял в том сугробе.

— Эй, кто там? — послышался сверху голос американки.

— Это я, мэм! Подождите минутку, не бойтесь!

Наконец он выбрался на обочину шоссе. В тумане казалось, что сразу за обочиной стоит непроницаемая черная стена. Световое пятно, к которому так стремился Гончар, оказалось вовсе не лучами фар. Источник света находился на уровне земли, и Степан не сразу понял, что это был небольшой костер.

Справа послышался странный звук. Словно фыркнула лошадь. Цок-цок — ударили подковы, будто лошадь переступила на месте. Скрипнули, проворачиваясь, деревянные колеса.

"Куда я вышел? — недоуменно оглядывался Степан. — Какая-то конюшня? Колхоз? Кажется, при Пулковской обсерватории есть подсобное хозяйство. Но как меня занесло в обсерваторию?" — Вот он, стоит впереди! — раздался высокий мужской голос.

"Еще иностранец появился", — подумал Степан, потому что мужчина говорил по-английски.

— Эй, ты! Положи оружие на землю! — скомандовал иностранец. — А потом медленно подходи!

— У меня нет оружия! — сердито ответил Степан и пошел на голос.

— Я сказал "медленно"! — закричал мужчина, и его голос сорвался на визг. — Стой! Один шаг, и ты покойник!

— О'кей, сэр, — миролюбиво произнес Гончар, принимая нелепую игру, и даже на всякий случай поднял руки.

— Подходи медленно!

От костра тянуло запахом подгоревшего хлеба.

В неверных отблесках огня сверкнули глаза и оскаленные зубы черной лошади. За ней стояла другая лошадь, светлая, положив свою голову на круп черной. Дальше виднелись очертания высокого фургона.

"Что за цирк шапито?" — подумал Степан. Он остановился у огня, оглядываясь. Людей не было видно. Но из темноты прозвучал властный голос иностранца:

— Эй, ты! Что тебе надо?

Гончар разозлился и, забыв о присутствии женщины, от всей души послал незнакомца туда, куда обычно направлял слишком несговорчивых грузчиков.

В ответ раздался громкий металлический щелчок. Степан понял, что с ним не шутят. Он успел инстинктивно пригнуться, и тут же из темноты вырвалась оранжевая вспышка. Жесткий порыв ветра взъерошил волосы на голове Степана. Неведомая сила заставила его вмиг повернуться и сломя голову кинуться прочь от этого костра. За спиной ударил еще один выстрел. Степан бежал, не чувствуя ног под собой, и ветки хлестали по его щекам.

Но снег под ногами становился все глубже, и в конце концов Гончар провалился в него по пояс. Он замер, прислушиваясь.

Никто не гнался за ним.

В вышине просвистел ветер, и голые ветки деревьев выбили барабанную дробь.

Степан с трудом развернулся в снегу и побрел обратно по глубокой тропе, которую сам же и пробил в сугробах.

Тучи над головой раздвинулись, и лесную поляну залил холодный лунный свет. Степан хорошо видел свои следы и смог выбраться по ним на твердую дорогу. Отряхнувшись от снега, он огляделся.

Черные ели окружали его со всех сторон. Гончар зашагал по накатанной узкой дороге. Она вела вверх, и подъем становился все круче.

"Куда я попал?" — думал Степан, непрерывно оглядываясь. Все вокруг было совершенно незнакомым, и даже воздух казался чужим. Но больше всего удивляла его темнота. В небе отчетливо виднелись мириады звезд, и горизонт над черными макушками леса был таким же густо-синим и прозрачным, как небо над головой. Куда же подевалось городское зарево?

Легкий морозец пощипывал уши, и Гончар поднял капюшон кожаной куртки.

Дорога круто сворачивала вверх по склону, и Степан остановился на повороте. Отсюда ему было видно необъятное черное пространство — и ни одного огонька до самого горизонта. Внизу простирался бесконечный лес.

Он протер глаза, пытаясь избавиться от наваждения. Но картина не изменилась. Черный лес под ногами, и черное небо над головой. Вот где-то внизу высветились отблески костра — наверно, там греются те, кто стрелял в Степана.

— По крайней мере, ясно, куда идти, — сказал себе Гончар, и странно было слышать собственный голос в этой морозной тишине. — Внизу я уже был. Там ничего хорошего. Значит, надо идти вверх.

Он посмотрел на звезды и увидел ковш Большой Медведицы.

— Замечательно! Я могу определить направление на север, — громко сказал Степан. — Ну и что с того? Какая теперь разница, где север, а где юг? Вот дорога, по ней и пойдем. Все равно делать больше нечего.

Степан Гончар не привык забивать голову бессмысленными вопросами. Каким образом он оказался здесь, в этом лесу? Куда ведет дорога? Кто был придурок, что стрелял в него? Нет никакого смысла гадать.

Не останавливаясь, он проверил карманы. Носовой платок. Складной нож. И все, больше ничего не осталось. Куда-то пропали и мобильный телефон, и пейджер, и записная книжка… Пропали и деньги, вместе с кошельком.

— В следующий раз, выходя из тачки, возьму с собой спички и запас продуктов, — громко пообещал Степан.

А будет ли он, следующий раз? Отбросив очередной бессмысленный вопрос, Степан Гончар шагал по дороге, гулко топая по мерзлой земле.

2. В НЕБРАСКЕ ТОЖЕ ЛЮДИ ЖИВУТ

Дорога петляла, ведя все выше по склону, а потом вдруг после очередного поворота пошла под уклон. Теперь идти было легче. К тому же скоро Степан увидел впереди пламя далекого костра.

На этот раз он был осторожнее. Когда до костра оставалось метров сто, Степан остановился. Неизвестно, что за люди греются там, у придорожного огня. Может быть, благоразумнее будет прокрасться мимо них и шагать себе дальше?

Нет, кто бы там ни сидел, это все-таки люди.

Костер вдруг стал ярче и выше — наверно, подбросили дров. В его свете блеснуло окно. Поначалу Гончару показалось, что это окно автобуса или прицепа-трейлера. Темнота снова сгустилась, но он успел осознать, что у дороги стоит не автомобиль, а какая-то высокая повозка. Карета? Нет, скорее фургон или дилижанс. Степан даже успел разглядеть, что на крыше повозки приторочены тюки и ящики.

В светлом пятне мелькнули тени, раздался звон упавшей металлической посуды, а потом послышалась ругань. Гончар не смог разобрать ни слова, но догадался, что это именно ругань, и более того — американская ругань.

"Везет мне сегодня на штатников", — подумал Степан. Он зашагал дальше, сунув руки в карманы и беспечно насвистывая, чтобы убедить всех в своей полной безвредности. Почему-то озябшие губы упрямо выбирали одну и ту же мелодию: "Взвейтесь кострами, синие ночи… " — Эй, кто это там? — настороженно окликнули его из темноты.

Гончар остановился.

— Могу я подойти к вашему огню?

— Ну, попробуй.

Он сделал только несколько шагов, вынул руки из карманов и встал так, чтобы его освещал костер.

Над огнем на треноге висел полукруглый котел. Рядом на камнях стоял кофейник. Дальше в темноте блестели белыми спицами высокие колеса, и огонь отражался двумя желтыми зигзагами в двух окошках на дверцах фургона. Людей не было видно.

— Покажи твои руки и повернись.

Разведя руки в стороны и медленно поворачиваясь, Степан сказал, отчетливо выговаривая каждое слово, как будто обращался по телефону к далекому индийскому или арабскому контрагенту:

— Я не могу найти свою дорогу. Пожалуйста, покажите дорогу в город.

— Ты шутишь, друг? Дорога у тебя под ногами.

— Мне нужна дорога в город, — повторил Степан.

— Здесь нет других дорог. Мы тоже хотим попасть в Эшфорд.

— Какой Эшфорд?

— Во всей Небраске только один Эшфорд.

Степан присел и вытянул руки над костром. Пламя обжигало кожу, дым ел глаза, черные сучья потрескивали под голубыми и желтыми языками огня. Все это было реальным, настоящим, подлинным. Это не снилось ему.

Значит, не снится и голос. Эшфорд. Небраска. Здесь нет других дорог.

Еще и еще раз Гончар пытался прокрутить в голове все последние события. Он вышел из машины. Оступился. Долбанулся головой. Очнулся на склоне… Очнулся? Значит, он на какое-то время потерял самоконтроль. Кстати, потерял и кое-что еще — часы и бабки, не говоря о документах. Стоп. Хватит о потерях.

Итак, пока он был без сознания, его перебросили с Пулковского шоссе в Америку. Штат Небраска.

Кто перебросил? Зачем? Стоп, стоп, стоп! Снова бессмысленные вопросы. Бессмысленные, потому что некому их задать. В жизни, впрочем, случаются события и покруче. Подумаешь, человек пропал. Эшелоны пропадают, и то никто не удивляется. А тут — всего лишь человек…

При современном состоянии авиации это заняло бы часов десять. Какой тут часовой пояс? "Все срастается, — подумал Степан, радуясь хотя бы такому объяснению, более или менее рациональному. — Неважно, кто это сделал и с какой целью. Но если меня вырубили, тайно доставили на борт и выбросили в Америке, то сейчас тут как раз и должна быть глубокая ночь. Ладно, в Небраске тоже люди живут. Вот уж не думал, что в Штатах остались такие глухие места. Экологический беспредел. Никаких признаков рекламы и уличного освещения, никаких промышленных запахов. Да еще и любители экстремального туризма за каждым кустом".

Из-за фургона показался темный силуэт. Высокий мужчина в широкополой шляпе приблизился к кругу света возле костра, и Степан увидел у него в руках ружье.

— Проклятый туман, — сказал мужчина. — Из-за него мы застряли на перевале. Будем ждать рассвета. Можешь остаться с нами, если тебе надо в Эшфорд.

Степан кивнул. Он оставался неподвижным, пытаясь разобраться в ситуации. А ситуация менялась. Глаза привыкали к освещению, и Степан разглядел новые лица у костра.

Благообразный джентльмен с бакенбардами устроился на раскладном стуле. Он поминутно поправлял складки своего длинного плаща, с откровенным интересом разглядывая Гончара. У его ног примостилась, кутаясь в рыжую лохматую шубу, девочка лет двенадцати, в меховой шапке с опущенными клапанами.

Вышел из темноты и еще один вооруженный мужчина, в короткой двубортной куртке, отороченной белым мехом. Он присел на корточки, опираясь на ружье, и вытянул над огнем длинный шомпол с насаженным куском хлеба.

— Откуда идешь, друг?

Степан молча показал большим пальцем за спину.

— Снизу? И давно шагаешь?

Степан неопределенно пожал плечами.

— Ты отчаянный парень, — сказал любитель жареного хлеба. — Пешком, в одиночку пройти перевал Вэйна? На такое не каждый решится даже днем. Хочешь хлеба?

Он переломил обугленную горбушку и протянул половинку Степану.

— Спасибо.

— Хочешь кофе? Дуглас, ты все равно стоишь, подай-ка еще одну кружку.

— Любишь ты командовать, Гарри, — покачал головой высокий, который стоял, опираясь на свое длинное ружье.

Не сходя с места, он потянулся к заднему ящику фургона, откинул его боковую стенку, выудил из ящика кружку и кинул ее к костру. Разговорчивый Гарри ловко поймал ее одной рукой, а во второй руке у него уже был закопченный кофейник.

— Тебе повезло, друг. Я только что расплескал почти весь наш кипяток, но в кофейнике осталось как раз на одну кружку. И это твоя кружка. Человек, прошедший перевал Вэйна ночью, заслужил того, чтобы отдать ему остатки кофе. Зимней ночью добрый глоток кофе стоит столько же, сколько целая пинта воды в жару, верно, друг?

Гончар вспомнил, где он слышал такое произношение. Похожим образом переговариваются в нью-йоркском порту — гнусавыми скороговорками, с особенными словечками из тамошнего жаргона. Он мог бы и сам ответить в такой же манере, если бы стоял сейчас на терминале и следил за погрузкой. Но здесь, на ночной дороге, такое пижонство было неуместным. Здесь надо говорить так, чтобы тебя поняли сразу. И незачем притворяться местным.

Кроме необычной речи, эти американцы удивили Степана еще одной особенностью — они не улыбались. Дуглас и Гарри глядели на него довольно дружелюбно, но их обветренные лица оставались суровыми и непроницаемыми. Джентльмен с бакенбардами бесцеремонно рассматривал покрой куртки Степана, словно видел впервые такую диковинку. А девчонка угрюмо уставилась в огонь немигающим взглядом. Никто из них не завел со своим случайным попутчиком вежливой беседы о погоде и спортивных новостях. И только Гарри, наверно, ждал, что Степан оценит его гостеприимство.

— Хорошая штука — горячий кофе, верно, друг? — спросил он, видимо надеясь услышать от Степана хоть какую-то ответную реплику.

В общении с иностранцами всегда трудно произнести первые слова, потому что приходится перешагивать какой-то внутренний барьер. Боишься, что тебя не поймут. Бесследно выветриваются из памяти все глаголы. Кажется, что, кроме мычания и жестов, у тебя ничего не осталось. Но Степан Гончар знал одно простое средство от этой напасти. Он никогда не заговаривал первым, а старался как можно дольше послушать собеседника. После двух-трех фраз он уже переставал мысленно переводить на русский каждое слово, а просто понимал смысл сказанного. С пониманием возвращались к нему и уверенность, и позабытые слова.

Так поступил он и на этот раз. Отхлебнув осторожно горячей жижи, в которой плавали крошки, Степан заметил:

— Не все на этой дороге так добры. На той стороне я тоже видел костер, но вместо кофе и хлеба меня угостили двумя пулями.

Гарри повернулся к Дугласу:

— Я же говорил, что был выстрел!

— Ты не мог слышать выстрел с той стороны перевала, — спокойно ответил Дуглас и взглянул на Степана. — Скажи нам, друг, кто были те люди, которые стреляли в тебя?

— Не знаю. Они забыли представиться. Могу точно сказать, что у одного из них женский голос.

Американцы переглянулись.

— Вот такой? — спросил Гарри и просипел фальцетом: — Отвали, придурок!

Степан кивнул, и Гарри снова оглянулся на Дугласа. Тот присел к огню, положив ружье рядом на землю, и подержал руки над пламенем, сгибая и разгибая длинные узловатые пальцы.

— Я думаю, доктор Фарбер, что туман уже рассеялся и мы можем ехать. — Он поднял лицо к благообразному джентльмену, который сидел напротив на складном стуле. — Луна высокая, дорогу видно хорошо. Нет смысла ждать здесь.

— Особенно когда банда Сиплого ошивается поблизости, — добавил Гарри.

— Вам виднее, джентльмены, — ответил доктор Фарбер. — В любом случае лучше двигаться, чем стоять.

— Двигаемся, Дуг! — скомандовал Гарри. — Займись лошадьми, а я наведу порядок.

Уже в следующую секунду кофейник и котелок были опрокинуты над костром, и пламя исчезло под белым паром. "Эти парни умеют быстро собираться", — подумал Степан Гончар и вылил остатки своего кофе на шипящие угли.

— Прошу на борт, мэм! — Гарри шутливо поклонился, открывая дверцу фургона перед девчонкой.

Доктор Фарбер жестом пригласил Степана, пропуская его в повозку, и забрался следом за ним. Последним на скрипучий диванчик уселся Гарри. Заскрипели, проворачиваясь, колеса, и фургон покатил куда-то, переваливаясь на неровной дороге.

"Странная какая-то здесь Америка, — с нарастающей тревогой думал Степан. — Дорога явно грунтовая. Как же они ездят по этому перевалу в дождь? Да, правильно говорят, в Америке есть все. Даже грунтовые дороги".

Он снова успокоился и устроился в уголке поудобнее, сунув руки в карманы. Доктор Фарбер протянул ему что-то колючее, свернутое в рулон.

— Для ног, — коротко произнес он, и Степан заметил, что его попутчики уже укрыли свои колени такими же одеялами.

Укутывая ноги, он увидел, что на стенках фургона тут и там поблескивают латунные донышки гильз. Степан не удержался и провел рукой по стенке. Так и есть — его пальцы наткнулись на патронташ.

Вот и еще одна версия: он попал в компанию любителей старины, которые разыгрывают свои исторические постановки.

Мерно громыхали колеса по мерзлой дороге. Фургон покачивался, убаюкивая седоков. Степан задремал, продолжая прислушиваться к разговорам своих странных попутчиков. Он почти ничего не понимал из их речи, да и не напрягался особенно, чтобы перевести. Гарри и доктор Фарбер тихо обсуждали возможный маршрут через верховья Миссури, когда в их беседу неожиданно вступила девчонка.

— Папа, а почему мы все время удираем от какого-то Сиплого? — невинно поинтересовалась она. И тут же добавила своим ангельским голоском, не дожидаясь ответа: — Почему бы нам не подождать его за поворотом и не отбить охоту преследовать нас?

— Каким образом, дитя мое?

— Папа, ты же сам учил меня, что бешеных псов не лечат, а уничтожают. Пара добрых выстрелов из мушкета[2], и мистер Сиплый потеряет всякое желание гоняться за нами. Я с удовольствием взяла бы на себя труд вышибить последние мозги этому негодяю, если позволишь.

— Заслушаться можно! И как же ловко выражается наша девочка! — восхитился Гарри. — Мне так в жизни не завернуть. Взяла бы на себя труд вышибить последние мозги!

— Хорошо, что нас не слышит миссис Фарбер, — вздохнул доктор. — Мне бы досталось за то, что я плохо воспитываю ребенка. Да, возможно, я плохой воспитатель. Но природу невозможно переделать по правилам хорошего тона. "Вышибить"! Почему бы не употребить правильное слово — "выбить"?

— Хорошо, папочка, — согласился ангелочек. — Я выбью ему последние мозги, и он их развесит на кустах для просушки.

— Да таких словечек я и от портовых оборванцев не слыхивал, — с уважением заметил Гарри. — А я ведь там, можно сказать, вырос, в порту. Там грудные младенцы вместо соски грызут кастет, а приличные люди вместо "спасибо" говорят "отдай все". Но так, как ты, Милли, им в жизни не сказануть.

— Гарри, Гарри, не стоит хвалить ее за это. Я бы и сам хотел надеяться, что моя дочь когда-нибудь превратится в настоящую леди. Но чего можно ожидать от девочки, которая родилась в походной палатке? А ее няньками были ирландцы, рабочие моей первой экспедиции.

— Это не мое дело, док, но я в толк не возьму — зачем надо было брать с собой в экспедицию беременную жену? Почему бы ей не сидеть дома, пока муж занят делами?

— Потому что в те годы у нас не было дома. Мы жили в дороге.

— И сейчас живем в дороге, — добавила девчонка. — И ничего в этом страшного. Папа, а расскажи Гарри про то, как нас расстреливали.

— Это долгая история. Почему бы нам просто не поспать немного?

"Отличная идея, док!" — мысленно согласился Степан и прислонил голову к мягкой стенке.

Ночью надо спать. Даже если тебя забросило к черту на рога, ночью надо спать. И если бы Степана Гончара похитили инопланетяне, он ухитрился бы выспаться в их летающей тарелке. Когда Степан служил в армии, ему приходилось урывать часок мирного сна в самых необычных условиях. Например, устроившись между котлами в гарнизонной кухне. А как сладко спалось в кузове "Урала", который вез его из дальнего караула в теплую казарму! Так что здесь, в этой тряской телеге, он ощущал себя вполне комфортно. Лишь бы не лезли в голову бессмысленные вопросы.

Больше всего Степан боялся, что все происходящее на самом деле только снится ему или мерещится. А что? Вполне реальная вещь — вкололи какой-то наркотик, вот и начались глюки. Лес, горы, американцы — все это только галлюцинация. А в действительности Гончар сейчас, например, валяется где-нибудь в реанимации. Или в обычной палате, но в коматозном состоянии.

"Нет, есть штуки и похуже комы", — решил Степан, прислушиваясь к голосам попутчиков.

Хуже всего, если окажутся правы все эти маги, колдуны и бабы Фроси с третьим глазом. Хуже всего, если там, на Пулковском шоссе, Степан угодил в какую-нибудь черную дыру между параллельными мирами.

Почему это хуже всего? Во-первых, потому, что совершенно непонятно, как можно вернуться обратно в свой мир. Во-вторых, потому, что Степан Гончар твердо убежден, что никаких параллельных миров не существует, а магия, астрал и третий глаз — это всего лишь варианты лохотрона. К лохотронщикам любой специализации Степан относился крайне негативно. Они делали деньги на человеческой глупости и жадности. А он вовсе не считал, что зарабатывать на жизнь можно любым способом. Очень даже не любым.

"Если это галлюцинация, то я не смогу заснуть, — подумал Степан. — А если засну, то обязательно проснусь, и тогда все встанет на свои места".

Он заснул. А когда проснулся, увидел перед собой все того же благообразного джентльмена с бакенбардами. Девчонка спала, пристроив голову у него на коленях. Рядом со Степаном дремал Дуглас, а Гарри, по всей видимости, сменил его на месте кучера.

Взгляд Степана скользнул по стенкам, обитым полосатой тканью. На дверцах, под окошками, в два ряда висели патронташи — сверху с большими гильзами, снизу поменьше. В каждом углу фургона виднелись приклады ружей, установленных стволом вниз, и еще два длинных ружья были закреплены под потолком.

За мутным окошком разворачивалась снежная долина с редкими голыми деревьями, а вдалеке чернел густой лес.

— Где мы сейчас? — спросил Степан.

— Это долина Черной реки.

— Прекрасно. Я знаю десять тысяч Черных рек, — буркнул Гончар.

— У тебя странная речь, — сказал джентльмен с бакенбардами. — Очень европейская. Мы едем всю ночь и до сих пор не удосужились представиться. Будем знакомы. Я — доктор Фарбер, профессор геологии. Моя дочь Мелисса. Мы из Филадельфии. Наши проводники, мистер Дуглас Бакстер и мистер Гарри Хук. Они, насколько мне известно, жители Вайоминга.

Степан Гончар долго обдумывал, как представиться, потому что не хотел называть свое настоящее имя. Американцы не любят напрягаться, запоминая незнакомые слова. А если перевести "гончар", то получится Поттер. Отпадает. И тут он вспомнил, что когда-то в доках Фамагусты русские звали его Степой Питерским, а для местных он был просто Питерс.

— Меня зовут Питерс, — сказал он. — Стивен Питерс.

— Чем собираешься заняться в Эшфорде?

— Не знаю.

Профессор испытующе поглядел на Степана.

— Если не хочешь говорить о себе, не говори. Здесь никто не спрашивает лишнего. Но мне кажется, тебе нужна помощь. Обычно люди, которые остаются живыми после встречи с бандитами, нуждаются в помощи.

— Спасибо. Я не встречался с бандитами, — ответил Степан и снова откинул голову к стенке, прикрыв глаза.

Скрипели колеса, стучали копыта. Так прошло еще минут пять, прежде чем доктор Фарбер сказал:

— Если у тебя нет никаких дел в Эшфорде, ты можешь заняться моими делами. Я хорошо заплачу. Ты хочешь заработать?

Степан хотел заработать. Потому что он очень хотел поскорее выбраться отсюда. Но чтобы выбраться, надо остаться живым. А чтобы выжить, нужны деньги. Все очень просто. Да, Степан очень хотел заработать, но он никогда не брался за первую попавшуюся работу.

— А какими вашими делами надо заниматься? Вы охотники?

— Почему ты так решил?

Вместо ответа Степан щелкнул пальцем по ближайшему патронташу.

— Нет, мы не охотники. Просто в этих местах принято брать в дорогу весь необходимый инструмент. Разное оружие нужно для разных случаев. Винчестер — чтобы свалить лошадь под индейцем, если он за тобой гонится. А дробовик — от тех, кто уже лезет в фургон. Разные случаи, разное оружие, — повторил профессор. — Я занимаюсь геологическими исследованиями. Ты знаешь, что такое геология?

— Конечно. Собираете камни. Ищете нефть.

— Правильно, — кивнул профессор. — Мы собираем камни. Но ищем кое-что более ценное, чем нефть. Уголь, свинец, олово. Обычно я нанимаю рабочих в экспедицию. Но до сезона еще далеко. Поэтому сейчас я могу дать тебе только какое-нибудь поручение с разовой оплатой. Ты способен пройти пешком десять миль?

— Да.

— Тебе надо будет дойти до стойбища оттава и забрать бобровые шкурки, которые они приготовили для меня. Я заказал эти шкуры весной, и они собирали их весь год. Теперь их надо забрать. Ты просто скажешь, что тебя послал доктор Фарбер.

Профессор говорил медленно, простыми короткими фразами, как и сам Степан когда-то говорил со своими собеседниками где-нибудь в Бразилии или на Кипре. Гончара немного задевала такая снисходительная манера, но он не возражал. Кроме того, в речи профессора ему встретилось непонятное словосочетание.

— Как называется стоянка? — переспросил он. — Оттава? Мы в Канаде?

— До сих пор я был уверен, что мы в Небраске, — иронично поднял брови доктор Фарбер. — Ты думаешь, что остатки племени оттава сохранились только на канадском берегу Мичигана? Нет, Стивен, они еще встречаются и там, где цивилизация уже проложила свои дороги. Я имею дело с ними, потому что оттава хорошие охотники. Их стоянка здесь недалеко, две мили от дороги. Мне бы не хотелось терять целый день на визит к ним. Поэтому твоя помощь будет очень ценной. Тебе надо только пройти по тропе через лес, и через час ты увидишь стойбище. Не отказывайся, когда они пригласят тебя к обеду. Не накормить гостя — позор для индейца. Связки шкур они держат где-то в лесу, в тайнике. Пока ты будешь обедать, дети сходят за ними. Но будь внимателен: на каждой шкуре должна быть бирка с названием реки, где бобер был пойман.

— Сколько таких рек? — Степан поднял голову. — Две, десять, сорок? Сколько будет шкур?

— Хороший вопрос. Я не знаю, сколько будет шкур. Но ты возьмешь у них только по два бобра с каждой реки. И за каждую пару дашь по одному моему чеку. С собранными шкурами приходишь на почтовую станцию — индейцы проводят тебя, это пять миль — и ждешь меня там. Через два или три дня я буду ехать обратно через станцию, заберу шкуры и оставшиеся чеки. А ты получаешь по доллару за каждую пару и десять долларов за работу.

— Сколько? — переспросил Степан. Ему приходилось жить на доллар в день, но он сомневался, что обнаружит в этом лесу лавку с чипсами, крекерами и бесплатной водой. — Десять?

— Мне понятно твое удивление. Но мои работники всегда хорошо зарабатывают, — без тени иронии произнес профессор. — А в сезон кроме разовых выплат они получают еще и тридцать долларов в месяц. В этих краях можно неплохо жить с такими деньгами. Согласен?

— Я получаю долларами или вашими чеками?

— Конечно, долларами. Магазины принимают чеки только от индейцев. Итак, твое решение?

Гончар не торопился отвечать. Конечно, предложение профессора было как нельзя кстати. Задание нетрудное, заработок гарантирован, кормежка — тоже. Кроме того, Степану нравилась эта компания. По крайней мере, они его подобрали, обогрели. За таких людей надо держаться, особенно в чужой стране. Смущало Степана только одно обстоятельство — он никогда не имел дела с индейцами. Но все, что он знал о краснокожих, не прибавляло ему энтузиазма.

И все-таки он сказал:

— Я согласен. Но у меня еще один вопрос. Вы давно знаете этих индейцев, оттава?

— Этих? Я был у них весной.

— Вы уверены, что они не снимут с меня скальп и не заберут все ваши чеки?

— У тебя какие-то особые счеты с оттава? — спросил доктор Фарбер. — За что им снимать с тебя скальп? К тому же, насколько мне известно, они вообще не практикуют скалъпинг. Это обычные охотники, они ни с кем никогда не воевали. Я же не посылаю тебя к сиу, шайенам или черноногим. Оттава — мирные безобидные люди. Сущие дети, если разобраться.

— Вопрос решен, — кивнул Степан Гончар. — Давайте обсудим такую позицию контракта, как непредвиденные обстоятельства. Что будет, если моя операция с индейцами не состоится? Они могли перейти на другое место. Они могли за зиму продать эти шкуры кому-то. В конце концов, шкуры могли пропасть по каким-то другим причинам. Что мне делать в таком случае?

— Понимаю, ты хочешь застраховать себя. Вот чеки, — профессор протянул ему тонкий блокнотик. — Если ты не получишь шкур по той или иной причине, то просто вернешь мне мои чеки, а я заплачу тебе твои десять долларов за прогулку. Но должен сказать, что оттава никогда еще не нарушали своих обязательств. Поэтому я предпочитаю иметь дело с ними, а не с перекупщиками пушнины. У индейцев есть только один существенный порок. Пьянство. Возможно, они будут просить у тебя ром вместо чеков. Не покупай им ром. Индейцам нельзя пить. В обмен на чеки они получат все, что им нужно для охоты. Ром не нужен для охоты, не так ли?

— Охота бывает разная, — заметил Степан.

Он по привычке попытался рассчитать альтернативные варианты конвертирования чеков Фарбера в доллары США. Другими словами — нет ли в условиях контракта каких-нибудь лазеек для получения односторонних выгод? Нет, не видно.

Заказчик рискует только своими чеками или чем-нибудь еще? Только чеками. Да и их он может отпечатать сколько угодно.

Глянем с другой стороны. Как может повести себя недобросовестный исполнитель? Получить от индейцев лишние шкурки и продать их. Кому? По какой цене? И откуда они возьмутся, эти лишние шкурки?

Второй вариант: получить от индейцев целую гору шкурок, продать их и смыться с деньгами. Куда смыться?

Кажется, профессор имел основания доверять эту работу первому встречному. Он ничем не рисковал, потому что Степану было гораздо выгоднее честно выполнить условия сделки, чем ловчить и обманывать.

— А могу я узнать, какая связь между мехами и геологией?

— Я как раз это и хочу выяснить, — ответил доктор Фарбер. — Все, что скрыто под землей, каким-то образом проявляет себя на поверхности. Например, красный лишайник выдает залежи железной руды. Есть и другие знаки, тысячи других знаков. Но мы их пока не понимаем. Возможно, что и не поймем никогда. Но попытаться все-таки следует. А бобровые шкуры могут подсказать очень много. Я буду очень признателен тебе, если ты выполнишь мое поручение. Самое главное — не поддавайся уговорам индейцев и не покупай для них ром. Помни о бирках. Итак, сегодня десятое февраля. Значит, двенадцатого февраля мы с тобой увидимся на почтовой станции Эшфорда.

— Что? Двенадцатого февраля?

"Вот оно, начинается, — подумал Степан. — Сегодня же двадцать первое января! Было. Где же меня носило эти три недели?" Гончара так и подмывало спросить, а какой сегодня год, но он боялся, что такая информация может серьезно отразиться на его поведении. Нет, еще рано. Надо сначала привыкнуть к перемене места. А с переменой времени лучше подождать.

Фургон остановился, и высокий проводник, Дуглас Бакстер, открыл дверь, кивком пригласив Степана на выход.

Гончар сошел на укатанный снег дороги и огляделся.

— Слушай, Стивен, — сказал проводник. — Я не знаю, откуда ты взялся. И не мое дело, зачем ты сюда пожаловал. Но мне не нравится, как ты одет. Индейцы не станут с тобой разговаривать.

— А в чем проблема? — спросил Степан, машинально проверив ширинку. — Что тебе не нравится в моей одежде?

— Кое-чего не хватает, — сказал Бакстер и протянул ему ружье. — Возьми хотя бы дробовик. Здесь не принято ходить без оружия. Можешь ходить без штанов, но ствол должен быть у каждого мужчины.

— Я не могу купить твое ружье, — признался Степан. — Нет денег.

— А я и не продаю. Вернешь его, когда мы подберем тебя на станции.

Гончар бережно обтер ладонью темно-синие стволы.

— Вот тебе патроны. — Дуглас снял с дверцы оружейный пояс и повесил его на плечо Степану.

— Эй, Стивен! — закричал с облучка Гарри. — Если завалишь бизона, то язык — мне. Договорились? Это ведь мой "паркер". Дуглас щедро раздает чужие вещи, но я не в обиде. Не встретишь бизона или лося, не беда, я не откажусь и от фазана. Договорились?

— О'кей, — сказал Степан Гончар.

Он застегнул тяжелый пояс, повесил дробовик за спину и зашагал по тропинке к прозрачному лесу.

За спиной щелкнул бич, заскрипели колеса фургона. Но мягкий перестук копыт вдруг оборвался, и Степан оглянулся. Почему-то ему показалось, что фургон остановился из-за него.

Так и было. На дорогу спрыгнула маленькая фигурка. Путаясь в длинной шубе и придерживая шапку рукой, к Степану бежала дочка профессора, Милли.

— Мистер Стивен! — запыхавшись, она остановилась подле него так резко, что наверняка упала бы, если б он не подхватил ее обеими руками за острые локотки. — Мистер Стивен, Дуглас говорит, что у вас нет денег. У вас нет даже сумки. У вас ничего нет. Я не хочу, чтобы кто-то умер от голода и холода. Возьмите!

Она быстрым движением сунула ему что-то в карман куртки и убежала.

Когда фургон скрылся за деревьями, Степан вынул из кармана серебряный доллар.

— Интересно, — сказал он, — как эта монета может согреть и накормить человека в лесу?

Он вдруг вспомнил свой разговор с той американкой, которую куда-то вез в своей машине. Кажется, они говорили об Америке, стране огромных возможностей. Что ж, теперь у него было все, чтобы стать миллионером, — голова на плечах, оружие в руках и начальный капитал в кармане.

3. ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ

Это была не первая смена обстоятельств в жизни Степана Гончара, но никогда еще его жизнь не менялась так круто.

К примеру, в мае девяносто первого года он ушел в армию, чтобы охранять священные рубежи государства. Он думал, что ему чрезвычайно повезло, потому что не каждому удается служить в таком райском уголке, как Абхазия. Однако все прелести курортной жизни слишком быстро сменились грязью и кровью войны. Больше того, за те два года исчезла даже сама страна, чьи рубежи так рвался охранять Степан Гончар.

Случилась с ним и более серьезная ломка. Сразу после окончания Академии имени Макарова ему удалось устроиться — по знакомству и с небольшой доплатой — на работу в экспедиторскую компанию. Август девяносто восьмого Степан встретил в порту Фамагусты, с двумя контейнерами трикотажа и без единого доллара в кармане. Хозяева его компании посчитали, что после дефолта им дешевле исчезнуть, чем расплачиваться по непредвиденным долгам. Но Степан не мог последовать их примеру. Три месяца он прожил на причале, организовав бригаду сторожей из таких же, как он, брошенных за границей экспедиторов и матросов. А в декабре появился новый хозяин контейнеров, и он вызволил Степана с его бригадой и со всем спасенным товаром. В результате Гончар доставил в Петербург не два, а четыре контейнера и получил должность в новой мощной компании.

Были и другие случаи, когда казалось, что все рушится. Но жизнь научила Степана не отчаиваться и не задавать себе бессмысленные вопросы. В любой ситуации можно найти и плюсы, и минусы. И все кончится хорошо.

Потому что все всегда кончается. И это — хорошо.

Небраска? Да еще со сдвигом по времени? Даже в такой ситуации есть чему порадоваться. Например, хорошему, настоящему оружию в руках.

Оказаться в глухом лесу с ружьем в руках — и ни разу не выстрелить?

Степан терпел сколько мог, выжидая, пока фургон отъедет достаточно далеко, чтобы никто не расслышал его выстрелов. Он переломил дробовик и увидел в стволах блестящие капсюли. Оставалось выбрать подходящую мишень.

Он шагал по тропе, и снег мягко поскрипывал под ногами. Вокруг него все чаще стали попадаться склоненные голые ивы. Иногда они стояли группами по три, по четыре, и такие места немного возвышались над белым пространством. Степан догадался, что тропинка ведет его через торфяник.

Его руки нетерпеливо сжимали ложу дробовика, но глаз не мог отыскать никакой мишени. "То ли дело наш лес, — вспоминал Степан Гончар. — На каждом шагу то бутылка, то банка". Рядом с тропинкой из снега торчали сухие стебли, а чуть дальше он увидел запорошенный бугорок. До него было метров пятнадцать — двадцать.

"Сойдет и бугорок, — решил Степан. — Надо же хотя бы проверить оружие". Он вскинул тяжелый дробовик и прижал приклад к плечу.

И вдруг запорошенный холмик среди стеблей взорвался целым облаком снежной пыли!

Крупная белая птица, громко и часто хлопая крыльями, вспорхнула из-под снега и полетела прочь, роняя серые перья.

Вот так мишень! Голубь? Нет, куропатка?

Степан настолько растерялся, что забыл выстрелить вдогонку. Птица взмыла над рядком густых кустов и нырнула вниз, скрывшись за сетью ветвей. Неужели упустил? Что же это за птица? Куропатка?

Какая разница! Потом разберемся! Гончар спохватился и побежал следом.

Он был уверен, что птица не улетит далеко. Она казалась тяжеловатой для долгих перелетов. Наверняка сейчас сядет там, за кустами, и замрет, чтобы стать невидимой на фоне снега. Шаги охотника, конечно, снова вспугнут ее, но на этот раз Степан не даст ей улететь далеко.

Пробежав по колено в снегу метров тридцать, Степан обогнул кустарник. Но куропатки здесь не было. Он успел краем глаза заметить какое-то движение совсем в другой стороне. Повернулся и увидел, как птица скользит над снегом, почти касаясь его кончиками крыльев. Вот она снова взмыла и пропала за длинным сугробом.

"Одурачила! — возмутился Степан Гончар. — Какой маневр! Но не может же она его проделать два раза подряд!" Он рванулся по глубокому снегу, готовый выстрелить в любую секунду" Перед ним появилась запорошенная коряга. Держа дробовик в одной руке, другой он оперся о широкий ствол поваленного дерева и, оттолкнувшись, перемахнул через него.

Ноги его провалились в снег гораздо глубже, чем он ожидал, и наткнулись на что-то мягкое. Степан потерял равновесие и рухнул в сугроб под корягой. В ноздри ударил резкий запах псины и еще какой-то дряни. Прямо под собой он вдруг увидел широкую собачью морду с оскаленными желтыми клыками.

Испуганно отталкивая эту морду дробовиком, Степан попытался выбраться наружу. Оглушительно ударил выстрел, ружье чуть не вырвалось из руки. Что-то горячее брызнуло в лицо Степану. Он рванулся и вцепился в сук, торчавший из коряги. Еще рывок, и он перевалился через дерево на другую сторону.

Отдышавшись, он вытер лицо снегом. Увидел красные слипшиеся комки и понял, что испачкался кровью. Быстро переломил дробовик, из которого вылетели дымящиеся гильзы. Трясущимися пальцами вставил новые патроны и на четвереньках отполз по снегу подальше.

Ему стоило немалых усилий заставить себя вернуться к коряге. Едва заметный пар клубился над разворошенным, в мелких красных пятнах, снегом. Тишина.

Степан понял, что убил собаку, лежавшую под корягой. Откуда там могла взяться собака? Может быть, барсук?

Да нет, он точно помнил эту плоскую серую морду. Собака вроде кавказской овчарки. Ему не хотелось снова заглядывать за корягу, и Степан повесил дробовик за спину.

Хватит, настрелялся. Ему было стыдно. Дурацкая шалость с оружием закончилась тем, что он нечаянно убил ни в чем не повинного пса. И какого черта собака забралась под ту корягу? Называется, нашла укромное местечко… На ходу оттирая снегом лицо и грудь от крови, Степан Гончар снова выбрался на свою тропинку и зашагал по ней к лесу.

Стоянка индейцев оттава выглядела именно так, как представлял себе Степан. На поляне, окруженной высокими елями, стояли три заснеженных конуса с торчащими наверху кончиками жердей. "Вот они, вигвамы", — догадался Степан.

Две серые лайки выбежали из-за вигвамов и залаяли, не приближаясь к пришельцу. Степан на всякий случай остановился.

В ближней палатке откинулся полог, и в проеме показалось бледное лицо. Собаки мгновенно умолкли и уселись на снег. Индеец стоял на коленях, придерживая полог рукой. Кожа его была совсем не красной, а сероватой, как оберточная бумага. Черные прямые волосы выбивались из-под засаленной шляпы с куцыми полями. Оттава, не мигая, смотрел на Степана и не поднимался с колен.

"Ну и как прикажете вступать с ним в контакт? — призадумался Гончар. — На каком языке тут принято общаться?" Он подошел ближе и сказал, указывая на себя пальцем:

— Я — Стивен. Сти-вен.

Затем он показал индейцу блокнотик с чеками:

— Доктор Фарбер. Бобры. Я брать бобры. Для доктор Фарбер. Давать тебе чек. Много бобер. Много чек. Понимаешь?

За спиной индейца захныкал ребенок. Оттава с трудом поднялся на ноги и вышел из палатки, опустив полог за собой. На нем был длинный, ниже колен, балахон песочного цвета, с темно-коричневой полосой по нижнему краю, с болтающимися деревяшками вместо пуговиц. Индеец запахнул полы своей одежды, продев деревяшки в плетеные петельки, и разгладил пальцами пряди волос, заводя их за уши.

— Мои дети плачут от голода, — сказал он. — Мое ружье и капканы украли белые. Все мои соседи умерли. Мы ждали смерти, но вместо нее пришел ты. Ты понимаешь, что я говорю?

Он говорил важно и медленно, его узкие черные глаза оставались полузакрытыми, и только с последними словами индеец посмотрел в лицо Степана.

— Может быть, ты знаешь только три слова — "бобры", "чеки" и "доктор Фарбер"?

— Это уже четыре слова, — сказал Гончар. — Не беспокойся, я все понимаю. Просто я никогда не говорил с индейцами.

— Я вижу. Значит, ты Стивен? Меня зовут Ке Шау Тин. Заходи, сейчас мы приготовим еду. А потом пойдем за бобрами для доктора Фарбера.

Степан, пригнувшись, шагнул под полог. В центре вигвама тлел среди камней слабый костер. Тонкие волокна дыма взвивались к отверстию в крыше. Неосторожно вдохнув добрую порцию спертого кислого воздуха, Гончар стиснул зубы, чтобы подавить рвотный рефлекс. Он разглядел в полумраке несколько бледных лиц с черными блестящими глазами. Дети лежали на шкурах, кутаясь в драные бурые одеяла.

Ке Шау Тин указал ему на место за очагом, напротив выхода, и произнес короткую фразу. Степан осторожно пробрался вдоль наклонной стены, опустился на корточки и протянул озябшие руки к огню.

Дети зашевелились, усаживаясь вокруг очага. Один из них, мальчонка лет десяти, поднялся, затягивая пояс на своем балахоне, и вышел вслед за отцом. Из проема повеяло таким свежим морозным воздухом, что Степан не выдержал и выбрался из вигвама.

Ке Шау Тин стоял на коленях перед лайкой, держа ее морду обеими руками. Собака беспокойно виляла хвостом, но не вырывалась. Вторая лайка лежала рядом на снегу, понуро опустив морду на вытянутые лапы.

— Она была хорошей собакой. — Оттава повернулся к Степану: — Я хотел убить ее завтра, но придется сделать это сейчас. Нам нужна горячая еда.

После ночи на перевале и прогулки по лесу Гончар не возражал бы против горячей еды. Но как только он понял, что индеец собирается накормить его мясом лайки, голод куда-то пропал. Зато вернулась способность соображать.

— Подожди! — Гончар схватил индейца за плечо. — Если ты хочешь приготовить еду, не надо убивать свою собаку. Пойдем со мной.

Ке Шау Тин молча смотрел на него, не выпуская морду лайки из рук.

— Пойдем со мной, — повторил Степан. — Я покажу тебе другую собаку. Уже убитую. Что ты смотришь? Пойдем, пока ее не нашли вороны. Это близко. Я застрелил ее по дороге.

Индеец встал, отряхивая снег с пол балахона.

— Ты застрелил свою собаку?

— Нет. Не свою.

Ке Шау Тин повернулся к мальчишке и произнес несколько коротких фраз на своем языке. Из вигвама выбралась старуха, следом за ней — еще двое детишек. Индеец и им что-то приказал, после чего снова обернулся к Степану.

— Идем, Стивен, — важно сказал он.

Гончар ломал голову, как бы объяснить индейцу, откуда взялась эта убитая собака. Но, к счастью, оттава больше ничего не спрашивал, неторопливо шагая вслед за Степаном. Двигался он легко и бесшумно, и Степан слышал только собственные шаги. Почему-то под ногами индейца даже снег не скрипел.

Над корягой взлетели две вороны, недовольно каркая.

— Уже нашли, — Степан погрозил им кулаком. — Хорошо, что мы успели. Иди, она там, за деревом.

Ке Шау Тин лег поперек ствола и посмотрел вниз. Потом встал на корягу и огляделся по сторонам.

— Как ты нашел эту яму? — спросил он.

— Случайно.

— Никто не ходит по болоту, даже случайно, — сказал оттава. — Поэтому медведь выбрал эту яму, когда ложился спать. Он был умный. Он знал, что здесь никто не станет искать его. Рядом дорога. Рядом люди, В таких местах никто не ищет медведей. Это был очень умный медведь.

— Какой медведь?

— Твой медведь. Которого ты назвал собакой.

Ке Шау Тин вынул из-под балахона топорик, одним ударом отрубил длинный сук и, наклонившись, опустил его в окровавленный снег.

— Мертвый, — сказал он, поковырявшись палкой в яме. — Хороший выстрел, Стивен. Между глаз. Жалко, что мозги разбросало. Помоги мне вытащить его отсюда.

Степан долго не мог понять, шутит индеец или говорит серьезно. И только когда они выволокли тяжелую тушу на снег, он убедился, что и в самом деле побывал в медвежьей берлоге.

То была молодая медведица, как определил индеец, ловко орудуя топориком. Он отрубил лапы и связал их попарно. Передние отдал Степану, задние взвалил себе за спину. Медвежью печень Ке Шау Тин обернул тряпкой и спрятал за пазуху. Оставшуюся часть туши затолкал в глубь берлоги и завалил снегом, долго его притаптывая. Когда они отошли от коряги, на снегу не осталось ни капли крови.

— Не пропадет остальное мясо? — спросил Степан.

— Если мы останемся на старом месте, то завтра перенесем мясо к себе, — сказал оттава. — А если уйдем на новое место, то заберем с собой отсюда. Утром будет видно.

— Зачем тебе уходить на новое место?

— Здесь мы умрем, — просто ответил Ке Шау Тин. — Нет ружья, нет охоты. Нет охоты — нет еды.

— Тогда почему ты не ушел раньше?

— Доктор Фарбер не знает, куда я могу уйти. Он знает, что я жду его здесь. А теперь ты возьмешь его шкуры. И мы вместе с тобой пойдем на станцию. Я куплю новое ружье. И моя семья уйдет на новое место, поближе к родичам. Но, может быть, мы останемся здесь.

Ке Шау Тин свернул с тропинки, и Степан пошел за ним, полагая, что индеец выбрал более короткий путь для возвращения к стоянке. Но, пробравшись через густой невысокий ельник, они остановились перед небольшой круглой поляной. Среди мертвой осоки над снегом виднелись невысокие и узкие шалаши, крытые еловыми лапами. Их было, наверно, десятка два: четыре шалаша на ближнем краю, с десяток на дальнем, несколько посередине.

— Вот здесь остались все мои соседи, — сказал оттава. — Я хочу проститься с ними. И просить прощения у них. Их убила болезнь, которую принесли белые. Мы умеем лечить наши болезни, но против чужой у нас нет никаких средств. Наши ягоды, травы и кора бессильны против ваших недугов. Сначала у человека идет кровь из горла, потом он становится горячим, потом теряет слух, или зрение, или рассудок. А потом умирает. Муж моей сестры перерезал себе горло в самом начале болезни, потому что не хотел быть обузой. Он был хороший охотник и сильный человек. Я тоже болен, но не могу умереть, потому что надо спасать семью. Я ходил на почтовую станцию, чтобы обменять ондатровые шкуры на еду и патроны. Но по пути встретил скупщиков, и они угостили меня ромом. Я три дня пил. А когда очнулся, у меня уже не было ни шкур, ни ружья, ни капканов. Я слабый человек. Лучше бы я перерезал себе горло, а муж сестры остался бы жить. Скоро от нашего племени не останется ничего, кроме этих могил. Но и они исчезнут весной.

— Почему они исчезнут?

— Лед растает, и мертвецы опустятся в болото. Видишь эти шалаши, пустые? Я их приготовил для своей семьи. Боялся, что умру первым и дети не справятся. Но теперь я буду жить. Постой здесь, не ходи за мной.

Он обошел поляну по краю и остановился перед дальними могилами. Опустившись на колени, зачерпнул снег обеими руками и высыпал его поверх еловых стенок шалаша. Такой же обряд совершил оттава и перед всеми остальными могилами.

Вернувшись, он объявил:

— Родичи отпускают меня. Завтра мы уходим на новое место.

Подходя к стоянке, Степан издалека увидел высокий костер, который горел между палатками. Над костром на треноге висел котел, и старуха помешивала в нем длинной деревянной ложкой.

Отдав старухе печень, Ке Шау Тин сказал Степану:

— Сиди у огня. Жди меня. Мы с сыном принесем шкуры для доктора Фарбера.

— Зачем мне сидеть у огня? Нет, лучше я пойду с тобой, — решил Степан. — Я могу взять больше груза, чем твой сын.

— Ты оставляешь много следов, — сказал оттава. — Будет плохо, если по твоим следам чужие люди найдут мой сунжегвун.

— Твой — что?

— Сунжегвун. Место, где мы прячем шкуры. Стивен, ты первый раз в лесу?

— В этом лесу — да, первый раз. Ладно, я подожду тебя здесь, — неохотно согласился Гончар.

Он сидел у огня, глядя, как старуха режет печень на плоском камне. Пару кусочков она бросила лайкам, остальное бережно опустила в кипяток, после чего принялась подсыпать в котел какие-то ссохшиеся комки из двух тряпичных мешочков. Скоро от огня потянуло аппетитным паром.

Степан Гончар никогда еще не пробовал медвежатины, но слышал, что это мясо опасно есть из-за глистов. "Где, когда, от кого я это слышал? — подумал он. — Зачеркнем и забудем. Все это было не здесь и не сейчас. А здесь, в Небраске, я могу всю оставшуюся жизнь питаться одной медвежьей печенью. Вот уж не думал, что можно завалить настоящего медведя из дробовика. Понятное дело, выстрел в упор. Даже мозги разбросало. Наверно, индеец огорчился из-за этих мозгов. Наверно, это деликатес. Ничего, сойдет и печень. А в следующий раз буду стрелять уже с умом".

Он вдруг понял, что с этого случайного выстрела начинается новый отсчет времени и событий в его новой жизни. Первый доллар. Первый выстрел. Первый медведь.

"Не знаю, что будет дальше, но начало мне нравится", — решил Степан Гончар.

4. ТРИЗНА

Все могло бы повернуться иначе, если бы Степана не сморил сон. Старуха в очередной раз помешала ложкой варево, а потом подсыпала в котел сушеных ягод. "Вкусно пахнет", — подумал Гончар, опуская потяжелевшую голову на колени. А в следующую секунду он вдруг обнаружил себя лежащим на снегу в обнимку с дробовиком.

Старуху потрепала его по плечу и что-то сказала на своем языке, в котором не было ни одного знакомого Гончару звука. Но ее палец показывал на вигвам, и Степан все понял. Он кивнул и побрел к палатке. Дети закопошились, уступая ему место, и он повалился между ними на шкуры. Странное дело, теперь он не замечал никаких неприятных запахов. Ему даже нравилось, как остро пахнет бурая свалявшаяся шерсть старого одеяла, которым он укрылся.

Его разбудили голоса, которые показались знакомыми. Степан прислушался и понял, что возле вигвама появились новые люди. И один из них — тот самый Сиплый, который так невежливо обошелся с Гончаром ночью на перевале.

— Почему ты не продашь мне шкуры, Кеш? — спрашивал Сиплый.

— Я уже говорил тебе, — отвечал оттава. — Эти бобры принадлежат доктору Фарберу.

— Его здесь нет. Я пришел первым. Значит, я имею право купить их у тебя.

— Доктор Фарбер уже купил их.

— Что ты заладил одно и то же! Доктор Фарбер, доктор Фарбер! Я заплачу тебе настоящими деньгами, а не бумажками.

— Заплати кому-нибудь другому. За болотом стоят оджибвеи, у них тоже есть бобры.

— Но мне нужны твои.

Степан Гончар приподнялся на локте, пытаясь встать, но чья-то рука удержала его. Оглянувшись, он увидел рядом с собой девушку. Он и не замечал ее до сих пор под ворохом одеял. Она отрицательно помотала головой и приложила ладонь к губам. Гончар кивнул, поняв, что от него требуют тишины. Но все же подобрался к выходу и осторожно оттянул полог, заглядывая в щель.

Ке Шау Тин стоял между двумя всадниками, держа на плече связку блестящих черных шкурок. Лошади, одна черная, другая серая, нетерпеливо переступали, выдыхая струи пара, и теснили его к костру. Оба всадника держали винтовки поперек седел. Один из них говорил с индейцем, а второй настороженно оглядывался по сторонам.

— Ладно, краснокожий, я вижу, что ты уперся и не уступишь, — говорил Сиплый. — Эти шкуры ты приготовил для Фарбера. Черт с ним. Но остальные ты продашь мне. Договорились?

— У меня нет других бобров.

— Ты уверен? А если поискать? Поищи в своих палатках, может быть, найдется связка или две? Я хорошо заплачу, не сомневайся.

— У меня нет других бобров, — устало повторил Ке Шау Тин, бросив связку на снег и наступив на нее.

— Ты уверен? Это точно? Слышишь, Гомес, это последняя связка. Разве мы можем уйти без нее? — Сиплый уже держал винтовку в руке, стволом вниз.

Его спутник ответил:

— Нет. Не можем.

Их голоса звучали спокойно и негромко, но Степану стало не по себе. "Когда двое вооруженных мужчин хотят отобрать у одного безоружного связку бобровых шкур, то не знаю, как по-американски, но по-русски это называется ограбление. Надо бы отшить этих уродов, — подумал Степан Гончар, пытаясь нащупать дробовик. — Только как это сделать? Может быть, у них тут принято вести деловые переговоры в такой манере? Вон, старуха даже головы не поднимает, все колдует над котелком. И Кеш стоит спокойно. Он или слишком крутой, или просто цену набивает своим бобрам. Черт, но если они заберут шкуры, я останусь без заработка".

Стоя на коленях у самого полога, он потянулся за ружьем.

— Не выходи, — прошептала девушка. — Это злые люди.

Гончар хотел успокоить ее, но не увидел на лице девушки ни волнения, ни страха. Раздался выстрел, и девушка прикрыла глаза.

— Не выходи, — повторила она.

Степан выглянул из вигвама и тут же спрятался обратно, продолжая наблюдать через щелку.

Он увидел, что Ке Шау Тин лежит на снегу поперек связки шкур. Сиплый спрыгнул с коня и ногой перевернул тело индейца.

— Готов, — проговорил он. — Гомес, не топчись на месте, как дохлая крыса. Догони мальчишку.

— Может, кто-то из нас и топчется, но только не я, — ответил напарник. — Надо было стрелять сразу. Ты слишком много говорил с ними.

— Ты ни черта не смыслишь, — раздраженно выкрикнул Сиплый своим бабьим голосом. — Мне нужны именно эти шкуры. Мне надо точно знать, что это золотые бобры. Догони мальчишку, я сказал!

— Не волнуйся, амиго. От моего "спрингфилда" еще никто не убегал.

Второй всадник развернул коня и помчался к лесу. Сиплый перешагнул через убитого и подошел к старухе, которая безучастно сидела возле костра. Она медленно подняла ладонь, словно заслоняя лицо от яркого света.

Сиплый приставил ствол винтовки к ее груди. Выстрел повалил старуху на снег. Она упала, раскинув руки.

Оцепенев от ужаса, Гончар смотрел, как Сиплый поднимает бобровую связку, как он перебирает шкурки, как привязывает их к седлу. В мертвой тишине только скрипел снег под сапогами убийцы. Да где-то тревожно прокричала ворона. Вот из леса донесся заливистый лай двух собак. Но он оборвался после гулких далеких выстрелов.

Сиплый отвел скобу затвора книзу, перезарядив винтовку, и заглянул в дальний вигвам, затем в соседний. Потом направился к тому, где стоял на коленях Гончар. Снег хрустел все громче с каждым шагом. Степан попятился внутрь, не вставая с колен. Опустил руку и не глядя схватил свой дробовик. Он направил ружье на проем палатки, и как только полог откинулся и в белом треугольнике вырос черный силуэт — Степан нажал на спусковой крючок.

Дробовик подпрыгнул в руках. Степан ничего не видел из-за дыма, который заполнил все тесное пространство вигвама.

Девушка подтолкнула его в спину, и он вскочил и, откинув полог, и с ружьем наперевес выскочил наружу. Сейчас он был готов зубами впиться в глотку любому противнику.

Но противник уже лежал на снегу, задрав бороду к небу, и медленно двигал ногами, словно пытался отползти. Его грудь была залита блестящей ярко-красной кровью, и густой пар клубился над ней.

Степан подобрал чужую винтовку и стряхнул налипший снег со ствола.

— Слева! — закричала девушка.

Стоя на колене, он повернулся влево и вскинул винтовку. Приклад с железной накладкой плотно уперся в плечо. Степан едва разглядел непривычно низкую мушку, прежде чем подвести ее под голову всадника. "Метров сто", — прикинул он дистанцию и прицелился чуть ниже. Нажал на спуск. Отдача оказалась весьма жесткой и болезненной, но он не отрывал приклад от плеча. Затем он быстро отвел скобу затвора точно таким же движением, вниз, как это только что делал Сиплый.

Попал! Там, где только что чернела фигура всадника, взметнулась и опала высокая волна снега. Продолжая глядеть вперед поверх прицела, Степан видел, как бьет ногами упавшая лошадь, как она тянет вбок гибкую шею и снова роняет голову на снег. Рядом с лошадью выросла человеческая фигура, Гончар подвел мушку под нее, выстрелил, передернул затвор и выстрелил снова по тому месту, куда повалился противник. Вскочил, перебежал вперед, упал в снег. Прижимая винтовку к груди, откатился в сторону. Перезарядил и снова прицелился. Он хорошо видел черную куртку противника, его сгорбленную спину между двумя снежными кочками. Спина оставалась неподвижной, и Гончар тщательно подвел мушку, целясь в снег ниже виднеющегося силуэта, задержал дыхание и выстрелил. Противник едва заметно вздрогнул и застыл.

"Надо проверить. Иди проверь", — приказал себе Степан. Ноги не слушались его, но он все же дошел до убитого, опираясь на винтовку, словно старик на клюку.

Напарник Сиплого лежал, неловко подогнув под себя руку. Снег вокруг него уже пропитался кровью.

— Готов. — Степан опустился на четвереньки.

Его вывернуло наизнанку. Одной желчью. Он запихнул в рот обжигающие комья снега, с трудом разжевал и проглотил, и его вырвало еще раз.

Наконец он смог подняться на ноги. Отломил еловую ветку, откусил кончик и долго жевал хвою. Его еще пошатывало, но он все же нашел в себе силы подобрать обе винтовки и вернуться с ними к стоянке. Он держал их у груди, как держат младенца, потому что у винтовок не было ремней.

Девушка и двое малышей возились над телом Ке Шау Тина. Они с трудом перекатили его на одеяло, расстеленное на снегу, а потом схватились за передние углы и потянули к лесу.

Гончар поставил винтовки у стены вигвама и шагнул к девушке, чтобы помочь ей, но она, не останавливаясь, приказала:

— Делай свое дело.

— Какое дело?

— Забери у белых оружие, деньги и одеяла.

Она произнесла это так деловито и спокойно, словно попросила вынести мусор. И Степану ничего не оставалось, как изображать полное равнодушие, наклоняясь над трупом Сиплого, от которого шел резкий и тяжелый запах крови.

Расстегнув оружейный пояс, Степан вытянул его из-под тяжелого тела. Кобура с револьвером оказалась привязанной к бедру тонким ремешком. Заскорузлый узел не поддавался окоченевшим пальцам, и Гончар просто разрезал его своим ножом.

Он долго возился с карманами, переворачивая стынущий труп. Еще больше времени потратил он на второго и не сразу догадался, что надо обыскать еще и седельные сумки, а потом мучился, доставая их из-под убитой лошади. Краем глаза он видел, как малыши с девушкой вернулись за телом старухи и оттащили труп в лес по окровавленному следу. Он нашел в сумках патроны в бумажной упаковке и четыре кожаных мешочка с монетами. В кармане напарника оказалась свернутая в трубку пачка долларов, и Гончар переложил ее к себе в куртку, во внутренний карман с молнией, где обычно хранил деньги. Его куртка и джинсы были облеплены красным снегом, но он уже не обращал внимания на кровь. Когда же Степан сложил все трофеи у вигвама, девушка с малышами вернулась из леса.

Она подошла к поникшему костру, над которым висел котел, и подобрала со снега длинную деревянную ложку.

— Иди сюда, — позвала она Степана. — Печень сварилась. Ешь.

Они сидели вместе с детьми вокруг костра и по очереди вылавливали из котла кусочки печени. Степан не ощущал никакого вкуса, но еда наполнила его теплом и силой.

— Надо уходить отсюда, — сказала девушка.

— А что делать с убитыми?

— Мой брат, мой племянник и мать моего мужа — они лежат вместе с родными и соседями. Брат давно приготовил место для всей семьи. А белых съедят звери и птицы. Если хочешь, можешь похоронить их так, как это у вас принято.

— Нет. Не хочу. Ке Шау Тин был твоим братом?

Она не ответила.

— Извини за дурацкий вопрос, — сказал Степан. — Я просто думал, что ты его дочь.

— Мое имя Me Cay Бис[3], — сказала она. — Ты можешь называть меня Саби. Когда я работала у белых, хозяйка называла меня Саби.

— А мое имя Степан. Но ты можешь называть меня Стивен.

— Стивен, нам надо уходить.

— Куда мы пойдем? Мне надо на почтовую станцию, там я буду ждать доктора Фарбера.

— Мы проводим тебя до станции.

— А потом? Куда ты отправишься с маленькими детьми?

— На Верхнее болото или на Красную реку. Там еще могут быть наши родичи. Давай собирать вещи.

— У меня нет вещей.

— Лошадь, оружие, шкуры — теперь это все твое. — Она встала, и вместе с ней поднялись со снега оба малыша.

— Нет, — покачал головой Степан. — Шкуры я отдам профессору. А лошадь и оружие — тебе.

— Лошадь я возьму, — согласилась Саби. — Оружие разделим поровну. Если тебе все равно, то я возьму "спрингфилд", а винчестер и кольты оставь себе.

— Это у вас называется "разделить поровну"?

Степан Гончар взвесил на ладони мешочки с монетами. Все они показались одинаковыми по весу, а внутрь он даже не стал заглядывать. Один кисет он опустил в карман.

— Деньги мы тоже разделим "поровну", — сказал он, вложив три оставшихся мешочка в руки девушки. — Совсем забыл, я же должен отдать чеки. Один чек за каждую пару шкур. Сколько их там?

Они подошли к серой лошади, которая смирно стояла в сторонке, и пересчитали шкуры, свисавшие из-под седельной сумки. Двенадцать пар. Все с берестяными бирками, на которых были выжжены какие-то линии и фигурки. На другом боку лошади висели еще две связки, в каждой по десять шкур. Все они тоже были с бирками.

— Я знаю, чьи это бобры, — сказала Саби, разглядев рисунки на бирках. — На Верхнем болоте стояла семья Во Гон Бью. Он не мог продать эти связки. Значит, он убит. Значит, мне незачем уходить на Верхнее болото.

Степан вспомнил, о чем говорили убийцы, и спросил:

— Почему они назвали этих бобров золотыми?

— Не знаю.

— Как думаешь, профессор поймет, что тут написано?

— Он поймет, — сказала Саби и напомнила: — Чеки. Двенадцать чеков.

— Здесь больше шкур.

— Моих только двенадцать пар.

Гончар достал блокнот и отсчитал дюжину страниц. Он присел, положил блокнот на колено и складным ножом аккуратно отрезал чеки.

— Хороший нож у тебя, — сказала Саби, пряча листки в рукав. — Такие не продаются в нашей лавке. Я никогда не видела таких. Даже у хозяина, а у него много ножей.

— Извини, я не могу отдать его тебе. Это память.

— Память об умершем родиче?

— Вроде того. Ну, давай сворачивать твои палатки.

— Зачем? — Саби вдруг закашлялась, зажимая руками рот, а потом отвернулась и выплюнула на снег сгусток крови. — Зачем нам палатки? Одной мне не справиться с ними. Не собрать, не поставить. Когда мы их ставили, нас было два десятка. Пять мужчин, десять женщин, три лошади. Теперь я осталась одна. Зачем нам палатки? Когда дойдем до родичей, они дадут нам палатку.

— Как же ты будешь до них добираться? А спать где в дороге?

— Как обычно. На снегу, у костра.

Они навьючили на лошадь два мешка с мясом и нехитрым скарбом, несколько скатанных одеял, а потом помогли забраться в седло малышам. Саби шла впереди, ведя лошадь в поводу. Степан шагал сзади, увешанный оружием. Винчестер Сиплого он держал в руках.

"Как только выйдем из леса, надо будет избавиться от всего этого арсенала, — думал Степан Гончар. — Оставлю только дробовик. А с этими стволами я выгляжу как самый натуральный гангстер. Лишь бы не напороться на полицию. От американских ментов не отмазаться. Меня и слушать никто не станет, скрутят и посадят".

Когда они вышли из леса на узкую дорогу, Саби остановилась.

— До станции одна миля, — сказала она, показав рукой направление. — Иди по дороге и за поворотом увидишь дым над лесом. Прощай, Стивен.

— Почему бы тебе не пойти со мной? — спросил он. — Зачем ночевать на снегу, если рядом есть жилье? У нас есть деньги, мы заплатим за постой. Купим все, что тебе нужно. Мне кажется, что ты больна. Мы вызовем врача. И детям тоже лучше переночевать под крышей. Разве не так?

Она хотела что-то ответить, но закашлялась и снова выплюнула кровь на снег.

— Ты странный белый, Стивен, — сказала она, обтерев губы рукавом. — Я никогда не слышала такую речь. И никогда не слышала от белого человека таких слов. Прощай.

Она потянула за повод, и послушная лошадь сошла вслед за ней с дороги, уходя все дальше и дальше в лес.

5. ПО ТУ СТОРОНУ ВРЕМЕНИ

Оставшись один, Степан Гончар разложил на снегу все свое оружие: винчестер, дробовик и три револьвера. Надо было бы избавиться от лишнего груза, потому что Степан уже основательно пропотел под тяжестью бобровых шкур. Но он чувствовал, что не может отказаться от таких ценных и красивых вещей.

С дробовиком все ясно. Он так и останется висеть на плече. Но что делать с револьверами?

Три кольта были похожи один на другой, как три брата. Но судьба у этих братьев сложилась по-разному, и это отразилось на их облике.

Револьвер Сиплого отличался изысканной отделкой. Он был иссиня-черным, с перламутровыми вставками на щечках деревянной рукоятки, которая имела на внутреннем изгибе выемки под пальцы. Гончар не удержался и потянул револьвер из черной кобуры. Оружие выскользнуло так легко, словно само прильнуло к ладони. Кольт был тяжелым, но удивительно удобным, и, вытянув руку, Степан смог оценить его великолепную балансировку. Его немного удивило, что на стволе не оказалось мушки. Приглядевшись, он обнаружил у самого дульного среза едва заметный светлый след. Мушка была спилена, по всей видимости для того, чтобы можно было носить револьвер в кармане или за поясом и выхватывать, не боясь, что ствол зацепится за одежду. А прицеливаться на близком расстоянии можно и по стволу.

Нет, такое изысканное оружие Гончар не мог выбросить в глухом лесу. Он нацепил пояс обратно и обмотал шнурок вокруг бедра, чтобы кобура плотно прилегала к ноге.

Напарник Сиплого, Гомес, оставил после себя два потертых до блеска револьвера с длинными стволами, нелепыми кургузыми курками и потеками ржавчины в выемках барабанов. Рукоятка старого кольта была отделана какой-то липкой резиной, и Гончар взялся за нее, преодолевая отвращение. Но оказалось, что револьвер плотно сидит в ладони, а подпиленный курок очень удобно взводить большим пальцем. Похоже, что все в этой конструкции рассчитано на мощный патрон. Резина погасит жесткую отдачу, а прицельное устройство позволит вести меткий огонь на большой дистанции. Разве мог Степан отказаться от такого преимущества? Он вздохнул и связал обе кобуры Гомеса поясом, а потом вместе со связками бобровых шкур перекинул через плечо. По крайней мере, теперь избыток вооружений не будет бросаться в глаза каждому встречному.

Ну а что прикажете делать с винчестером? Семь бед — один ответ, решил Степан и зашагал дальше по дороге, сгибаясь под тяжестью груза и держа винчестер в руках.

Оглянувшись, он различил за редкими деревьями силуэт лошади. Ему показалось странным, что девушка, так решительно направившись в лес, успела отойти совсем недалеко. Он пригляделся и увидел, что лошадь стоит на месте. Две маленькие фигурки возвышались над седлом. Но Саби не было видно.

Гончар стоял и смотрел на лошадь за деревьями. В воздухе закружился мелкий снег, и за его дрожащей сеткой уже трудно было разглядеть что-нибудь. Но темное бесформенное пятно оставалось неподвижным.

"Как я мог отпустить ее, больную, с детьми? — подумал Степан. — Никогда не надо слушать женщин, ни русских, ни индейских. Придется возвращаться".

Пробравшись к стоящей лошади, он не сразу заметил девушку. Саби лежала за кустом, на боку, пытаясь подняться. Но ее рука бессильно подломилась, и Степану пришлось опуститься перед ней на колени, чтобы подхватить на руки и поднять.

Она оказалась легче, чем он ожидал.

— Ну, далеко ты ушла без меня? — укоризненно спросил он. — Всегда слушай, что говорят старшие. В седле удержишься?

Опираясь на него, она забралась в седло. Один малыш уселся перед ней, а другой — сзади, вцепившись в ее балахон. Лошадь терпеливо стояла, не шелохнувшись, пока седоки устраивались. Но как только Степан взялся за повод, фыркнула и тряхнула головой, пытаясь вырвать узду из его рук.

— Поговори у меня еще! — прикрикнул на нее Гончар. — В глаз хочешь?

Чисто русская фраза оказалась вполне правильно понята, и лошадь пошла за новым хозяином так же послушно, как шла за всеми предыдущими.

Почтовая станция представляла собой три бревенчатых дома и два высоких сарая. Над дверью одного дома красовалась доска с выжженной надписью: "Почта. Западный Союз телеграфистов. Небраска". Узкие окошки были прикрыты железными решетками.

Степан поднялся на крыльцо и постучал в дверь, сколоченную из толстых досок. В соседнем окне заскрипела, поднимаясь, рама, и из-за решетки послышался голос:

— Ты кто такой?

— Работник доктора Фарбера.

— Ну и что?

— Он сказал, чтобы я ждал его на почтовой станции.

— Минутку.

Минутка длилась минут десять. Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина с щегольскими усиками, в черной рубашке с пестрым широким галстуком. Под желтым кожаным жилетом виднелись сразу два пояса с патронами и рукоятка револьвера.

— Доктор Фарбер еще не приехал, — сказал он, оглядывая Степана и держа руку на кобуре. — Ты один?

"Ничего себе телеграфист", — подумал Степан и кивнул.

Из дома послышался другой голос:

— Кто там, Патрик?

— Траппер Фарбера! — крикнул, полуобернувшись, щеголь в желтом жилете. — Я его едва разглядел под шкурами. Думал, медведь к нам пожаловал. А это, оказывается, траппер.

— Ну их всех к черту! — послышалось из глубины дома. — И так дышать нечем.

— Доктор Фарбер еще не приехал, — подчеркнуто вежливо произнес щеголь. — Вам, мистер, придется подождать его в трактире. К моему глубочайшему сожалению, наш офис не в состоянии вместить всех работников знаменитого доктора Фарбера. Но вы, конечно, можете оставить товар под нашей охраной.

— Спасибо, — сказал Гончар, — но у меня есть охрана.

— О, я вижу.

Телеграфист насмешливо развел руки, и дверь захлопнулась.

Степан увидел, что Саби пытается слезть с лошади, и подставил ей свои руки.

— Мы будем в конюшне, — сказала она. — Я не хочу в трактир заходить. Иди один, договорись с хозяином о ночлеге.

— Что за дела, — разозлился Степан. — Пойдем вместе, тебе надо скорее лечь в теплую постель.

— Сначала надо устроить лошадь. А в дом я не пойду. Договорись с хозяином. Мы переночуем в конюшне наверху, на сене.

— Нет. Ты будешь спать в комнате, под теплым одеялом. И тебе нужна горячая еда. И не спорь со мной.

— Я не спорю. Стивен, я не первый раз здесь. Мы всегда ночуем в конюшне. Там хорошо, там есть печка. Спасибо, что помог добраться. Но теперь — оставь меня. Мне надо накормить лошадь и детей.

Она повела лошадь к высокому сараю, а мальчишки сами сползли и шагали теперь рядом, как два гномика в своих длинных балахонах с остроконечными капюшонами.

"Вот же упрямая баба", — подумал Гончар. Он перешел дорогу, направляясь к соседнему дому, двухэтажному, с длинным навесом вдоль фасада.

Через закрытые двери трактира сочился аппетитный дух жареного мяса. Степан вошел в полутемное безлюдное помещение, огляделся и наконец-то снял с плеча тяжелую связку шкур. Он уложил меха на лавку, дробовик повесил на спинку стула и сел к столу, держа винчестер на коленях. От буфетной стойки на него уже надвигался необычно широкий человек в зеленом фартуке поверх клетчатой рубашки. Рукава были закатаны до самых плеч, обнажая толстые волосатые руки. Обритая голова с выпуклым лбом вполне годилась для того, чтобы сносить ветхие кирпичные стены.

— У нас тут не форт Аламо[4], — проговорил трактирщик, и голос у него оказался неожиданно высоким, хотя его комплекции скорее подошел бы бас, а не тенор. — Стволы в угол, если надеешься пожрать.

— Понял, извини, — улыбнулся Степан и положил ружья поверх своих бобров.

— Э, нет. В угол! — И толстый, как сарделька, палец указал на дощатый шкаф, где стояли две винтовки и висели пояса с патронами.

Гончар вставил винчестер и дробовик в свободные гнезда и повесил патронташ на крючок.

— Вот так, — кивнул трактирщик. — Есть пара остывших куропаток. Жарил для "желтых жилетов", да они не пришли к обеду. Будешь?

— Буду. Хорошо бы еще кофе.

— Это сколько угодно. Овес или сено?

Степан почесал затылок. Он лихорадочно перебирал в памяти американский жаргон, пытаясь понять, какое блюдо могут называть в Небраске "овсом", а какое — "сеном". Но трактирщик не дождался его ответа и махнул рукой:

— Не гадай, все равно овса не дам. Сена своей кляче навалишь сам, потом рассчитаемся. Что за индейский выводок с тобой?

Степан задумался, стоит ли рассказывать о случившемся. Но трактирщик понял его молчание по-своему и сказал:

— Извини, братец. Я не додумался, что это твоя женщина. Ясное дело, хороший траппер всегда обзаведется местной хозяйкой на сезон. Если хочешь устроить их на сеновале, я дам еще одеял. Но там тепло.

— Я хочу их устроить вместе с собой.

— Понятно. Тогда — в угловом номере. У меня сегодня все комнаты свободны. Но вам будет лучше в угловом. Отнеси свое барахло наверх, пока я разогрею куропаток. Нечего людей смущать.

— Сначала поем. Потом отнесу.

— Не доверяешь? — Трактирщик укоризненно ворчал, протирая тряпкой стол. — Ясное дело. Все вы, трапперы, одинаковы. Трясетесь над своими мехами, словно квочки над цыплятами. Можно подумать, вы неделями гоняетесь за каждым бобром. А если разобраться, то ведь вам и делать-то ничего не надо. Расставил капканы, а потом ходи да вынимай. Никакого труда, а деньги дерете безумные. Я слышал, в больших городах одна шкура идет за десятку. Не врут?

— Не знаю, — ответил Степан. — Я не бываю в больших городах.

— Ясное дело. Небось, боишься увидеть свои портреты на каждом углу?

Трактирщик подошел к стене и смахнул своей тряпкой невидимые пылинки с двух плакатов, которые Гончар поначалу принял за рекламу. Плакаты сообщали о розыске опасных преступников и обещали по тысяче долларов за их поимку. Сэм Басс и Джессе Джеймс выглядели на снимках немного озадаченными и вполне безобидными. Трудно было поверить, что они, как сообщали плакаты, "грабят дилижансы и банки, хладнокровно убивая всех, кто им сопротивляется ".

— Картинки свежие, только-только от шерифа. Старые я выбрасываю, когда узнаю, что деньги уже выплачены. Некоторые хранят извещения, вроде на память, но мне старья не нужно. Зачем мне портреты покойников? А вот если эти парни заглянут ко мне, им будет приятно увидеть свои физиономии. Лично я не имею ничего против таких ребят. На дилижансах я не раскатываю, золото в банк не сдаю, мне от Сэма или братьев Джеймс никакого вреда. Имей в виду, когда "желтые жилеты" получат твой портрет, я его тоже сюда повешу, рядом. И люди будут ходить сюда немного чаще, чтобы полюбоваться моей галереей. И моя выручка хоть немного, да подрастет.

— На мой портрет не рассчитывай, — предупредил Степан. — Я не граблю дилижансы.

— А мне плевать, кого ты там грабишь. Ты заказал жратву, остальное меня не касается.

Насмешливо бормоча что-то под нос, здоровяк удалился на кухню, а Гончар принялся разглядывать плакаты внимательнее, чем до того. Он даже встал из-за стола и подошел поближе, чтобы убедиться в том, что правильно разобрал цифры. И от этих цифр ему сразу пришлось снова опуститься на стул.

Розыскные извещения были отпечатаны в типографии Миннеаполиса в 1875 году. Они выглядели как совсем новые.

Они и были совсем новыми.

Мало ли что можно отпечатать в типографии? Гончар вспомнил, что у него есть и другая возможность определиться во времени. Он выхватил свои доллары из кармана и поднес к глазам. На всех зеленых бумажках стоял год выпуска — 1863.

"А вот это уже не отпечатаешь в Миннеаполисе ", — подумал Степан, машинально пытаясь нащупать магнитную полоску. Ее не было. И не могло быть.

— Хлеба тебе надо? — крикнул трактирщик.

"Ничего мне не надо", — хотел ответить Степан, оглушенный своим открытием.

Впрочем, шок прошел довольно быстро. Ведь открытие не было таким уж неожиданным. К этому все шло. Туман, перевал, ночной дилижанс. Живые индейцы, мертвые индейцы. Бандиты, револьверы… Все можно было понять гораздо раньше и без подсказок.

— Да, — твердо сказал Степан. — Хлеба побольше.

Он снова поднес к глазам мятую банкноту. Почему он сразу не заподозрил неладное, как только впервые увидел эти доллары? Они даже по цвету отличаются от настоящих. Стоп. Какие доллары теперь надо считать настоящими? И как они выглядят, те, другие доллары из прошлой жизни? Вроде бы они помельче, пожестче — или нет? Да и рисунок, похоже, не такой. Почему он сразу, еще на индейской стоянке, не увидел, что эти бумажки — из позапрошлого века?!

"Да очень просто! Потому что тогда, на стоянке, я сам был из позапрошлого века, — понял Степан Гончар. — Потому что в меня стреляли, и я стрелял. Меня хотели убить, но я убил первым. Убил, не задумавшись даже на миг. Потому что тогда я был — не я. А сейчас? Кто я сейчас? Степан Гончар или Стивен Питерс?" Он подошел к умывальнику и посмотрелся в мутное зеркало. Ощупал светлую щетину на подбородке. Вроде бы никаких перемен.

"Значит, переброска во времени не изменяет человека, — решил Степан. — Изменяется содержимое его карманов. Вот почему я остался без часов и телефона. Их не было в 1875 году. А я, значит, был?" Снова вернулся за стол, вертя в руках многострадальную банкноту.

"Ну что ты вылупился на свой несчастный доллар? Денег, что ли, не видел — Баксы как баксы. Хорошо, что они есть. Плохо, что их так мало. Кстати, а сколько их? Ну вот, всего полторы сотни".

Тут он вспомнил про кожаный кисет с монетами, достал его и развязал. Золотые и серебряные доллары с мягким звоном высыпались на стол.

— Да ты богач, — сказал трактирщик, нависая над столом с подносом в руках.

— Это не мои деньги. Точнее, не все они мои. — Степан отодвинул в сторону самую маленькую золотую монету. — Например, вот этот доллар — уже твой.

— Приятно, когда клиент расплачивается не бумажками, а золотом. Но, может быть, ты все же освободишь место для тарелки?

Наверно, блеск золота прибавил Степану аппетита, потому что никогда еще он не ел с таким кайфом. Когда от обеих куропаток осталась только горка косточек, Гончар откинулся на спинку стула и спросил:

— И всегда у тебя так многолюдно?

Трактирщик поставил перед ним кофейник:

— Свои шуточки, братец, прибереги для доктора Фарбера. Он записывает всякий бред. А что касается моего заведения, то в обычные дни тут не протолкнешься, и я даже нанимаю помощников на кухню. Сегодня просто день такой неудачный.

— Ночью на перевале был сильный туман, — сказал Степан. — Может быть, твои клиенты застряли в дороге?

— Мои клиенты попрятались, как суслики по норкам. Никто не хочет неприятностей. В округе шатается отчаянная компания. Слышал про Фрэнка Юдла?

— Еще нет, но, кажется, сейчас услышу. Могу я угостить тебя чем-нибудь крепче, чем кофе?

— Ясное дело, — трактирщик подмигнул и через минуту вернулся к столу с бутылкой и парой стаканчиков.

— Ты можешь звать меня Эрни, — представился он, разливая пахучий самогон.

— А я — Стивен Питерс.

— Давно болтаешься по Западу?

— Нет. Недавно.

— Я так и понял, что ты с Востока. И одет ты не по-нашему, как моряк. И говоришь как голландец. Похоже, ты еще не понял, куда попал. Как тебе тут нравится, на Западе?

— Запад есть Запад, Восток есть Восток, — глубокомысленно ответил Гончар.

— Так вот, Стив. Раз уж тебя занесло ко мне в такой день, то тебе не помешает знать кое-что, — Эрни залпом опорожнил свою стопку и, не дожидаясь предложения, снова наполнил. — Когда живешь на границе, мимо твоего дома проходят разные люди, и не каждого из них можно пускать под свою крышу. Фрэнк Юдл — как раз из таких. Говорят, он натворил немало такого, что ему лучше не оставаться в Штатах. Вот он и удирает за границу. И по дороге прихватывает все, что ему может пригодиться на новом месте. Поэтому все мои постояльцы живо смылись отсюда. Ты же видел, в конюшне ни одной лошади. Фрэнк заберет последнюю курицу, если она попадется ему на глаза. Но у меня все в порядке. Ни лошадей, ни куриц. Если он попросит бочонок рома, я отдам ему не задумываясь. И не потому, что боюсь Фрэнка. А просто потому, что один несчастный бочонок не стоит того, чтобы из-за него устраивать битву при Геттисберге[5].

— А два бочонка?

— А вот за два я уже могу и завалить, — спокойно ответил Эрни. — Потому что у меня их всего-то два и осталось. Отдам — нечем торговать. Нечем торговать — нечего жрать. Все очень просто. Вот я и говорю, что тебе лучше бы убрать свои шкуры, пока они никому не намозолили глаза. Мой бизнес — ром, твой — шкуры. Береги свой бизнес, Стиви.

6. КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ

Трактирщик Эрни был уверен, что в бутылке находится подлинный скотч. Гончар не стал его разубеждать, но и пить не решился. Он только подносил стаканчик ко рту, чтобы смочить губы, и внимательно слушал рассказы Эрни о жизни на границе.

Оказывается, в десятке миль к западу заканчивались владения Соединенных Штатов и начиналась индейская территория, которую называли Дакотой. Здесь, в Штатах, царила цивилизация, здесь люди привыкли к закону и порядку. Но стоило отойти на десять миль от трактира, как люди начинали заботиться лишь о том, чтобы посылать свои пули в правильном направлении и в нужный момент. А покойников там хоронили только тогда, когда смрад их разложения мог помешать послеобеденному отдыху окружающих.

Курица-несушка на Территории стоила столько же, сколько лошадь. Если в каком-нибудь поселке появлялась женщина, то старатели проделывали путь в полсотни миль, чтобы только посмотреть на нее. Загноившийся палец отстригали, пока не началась гангрена, а рану прижигали о раскаленный клюв кирки. А те смельчаки, кто начинал разрабатывать жилу в резервации сиу, обычно теряли не только инструмент и имущество, но и кожу с большей части тела.

Жизнь на Территории имела и другие неудобства, но только там можно было быстро разбогатеть. Никто не мешал человеку объявить любой участок земли своей собственностью. И никто не указывал новому хозяину, как распоряжаться своей землей. Он мог засеять поле пшеницей до самого горизонта, нанять сотню батраков и завалить зерном все амбары в соседней Небраске. Но для этого нужен был хоть какой-то начальный капиталец. Поэтому большинство предпочитало просто ковыряться на участке с киркой и промывочным лотком, целыми сутками стоя по колено в воде. Через год-другой пшеница переставала расти, а золото на участке заканчивалось, но никто не мешал человеку перебраться еще дальше в глубь Территории.

Впрочем, были за границей и другие способы обогащения. По землям индейцев пролегали караванные пути. Лет тридцать назад целые армии иммигрантов пересекали континент от Атлантики до Тихого океана, мечтая добраться до благословенной Калифорнии или процветающего Ванкувера. Сейчас по этим трассам пролетали почтовые дилижансы, которые везли золотой песок в одну сторону и деньги — в другую. Такая система перевозок заметно облегчала жизнь налетчикам. Им не надо было ломать голову, замышляя ограбление. В каком направлении ни катил бы дилижанс, он всегда представлял собой ценную добычу.

И ради этой добычи многие отчаянные парни покидали свои фермы в Айове и Миссури. Кто-то хотел расплатиться с карточными долгами, кому-то не хватало тысчонки на новую ферму, а кто-то просто увязывался вслед за приятелями, чтобы не краснеть потом перед девушками.

— Но шайка Фрэнка Юдла — это тебе не сельские голодранцы, — с некоторой гордостью сказал Эрни. — Сам он — ветеран войны, служил в снайперской дивизии полковника Бердана. И собрались вокруг него такие же тертые ребята. Все — стрелки высшего класса. Есть у него такой Гомес по прозвищу Циркач. Так тот из "спрингфилда" гасит свечку на ста шагах. Что скажешь на это, Стиви?

Степан Гончар вспомнил, как обыскивал убитого напарника Сиплого, и скромно ответил:

— Скажу, что гасят и не таких, как этот Гомес.

Трактирщик хмыкнул, качая головой:

— Ясное дело, на всякого стрелка отлита своя пуля. Но пока на мушкете Циркача появляются все новые зарубки.

— На каком еще мушкете? — переспросил Гончар. — Видел я этого Гомеса. Винтовка у него самая обычная. Мушкет — это такое старинное ружье, с кремневым замком, с раструбом, тяжеленное, стрелять приходилось с подставки…

— Это у вас, у голландцев, такие мушкеты. А мы так называем "спрингфилд", — снисходительно пояснил трактирщик. — Эти винтовки раньше заряжались с дула. Потом, когда появились патроны, на "спрингфилд" приделали затвор. Получилась отличная армейская винтовка. С точным боем, с мощным патроном. Бьет на тысячу шагов. Залпом можно дерево срезать. Видал я, как…

Он не договорил и, резко поднявшись, шагнул к окну.

— Заболтались мы с тобой, Стиви, — озабоченно проговорил он. — Вот и гости. Сиди спокойно. И помни, о чем я рассказывал.

Гостей было всего лишь четверо, но когда они шумно ввалились, в трактире стало тесно. Рассевшись вокруг длинного стола посреди зала, они продолжали свой спор, начатый еще в пути.

— Да быть такого не может! — горячился один, с длинной рыжей бородой, в меховой шапке со свисающим полосатым хвостиком. — Чтобы Сиплый бросил команду и смылся? Куда он пойдет один, сам подумай! Нет, Капрал, зря ты наговариваешь на Сиплого.

— Он давно собирался вернуться домой, — отвечал гладко выбритый человек в синей военной куртке с двумя рядами блестящих пуговиц. Его черные волосы были расчесаны на прямой пробор, а синюю шляпу с кокардой он бросил на стол. — Я сам слышал, как он ночью расписывал Гомесу, какая у него роскошная ферма в Алабаме, просто поместье аристократа.

— Да разве он из Алабамы? Он же северянин! Служил в одной роте с Фрэнком!

— Я могу назвать тебе дюжину знакомых северян, которые после войны обзавелись землей на Юге, — отмахнулся Капрал.

Пока спорщики препирались, двое их спутников подошли к буфетной стойке. Они были в длинных кожаных плащах, шляпах с опущенными полями, и шпоры на их сапогах звенели малиновым звоном.

— Налей-ка нам, Эрни, чего-нибудь, чтоб освежиться с дороги.

— Стволы в угол, — напомнил трактирщик, выстраивая ряд из четырех стопок и водя над ними бутылкой.

— Знаем мы твои порядки, — засмеялись гости, и один из них сгреб все винтовки, чтобы расставить в оружейном шкафу.

— Ого, да здесь знакомое ружьишко! Эрни, к тебе, как видно, заглянул сам Гарри Хук? Это ж его "паркер". Не думаю, что во всей Небраске найдется второй такой дробовик. И патроны его, точно. Вот эти, с красным кольцом, набиты картечью. Зануда Гарри каждую картечину надпиливает крест-накрест. Говорит, чтоб наверняка валила.

— Делать ему нечего, — проворчал рыжебородый. — Целиться надо точнее, а не ловчить.

— Да он ведь почти слепой, потому и ходит с дробовиком, — сказал Капрал. — И никогда не ездит один. Где Гарри, там и Дуглас Бакстер.

— Что они тут делают, Эрни?

Трактирщик пожал плечами:

— Их здесь нет.

Все четверо одновременно повернулись к Степану:

— Эй, моряк! Это твой ствол, выходит?

Степан Гончар оторвал взгляд от своей стопки и оглядел гостей.

— Этот дробовик принес сюда я, — медленно сказал он. — Гарри Хук придет за ним. Если вы хотите его увидеть, джентльмены, вам придется подождать его здесь.

Гости переглянулись.

— Не думаю, что Гарри кинется в мои объятия, — сказал Капрал. — В прошлом году мы расстались с ним довольно холодно.

— Холодно? Да вас еле разняли! — заржал рыжебородый. — Послушай, моряк, зря ты связался с этой парочкой. Они вечно нарываются на неприятности. Ты ведь не из таких, я же вижу. Сидишь спокойно в кабаке, пропускаешь стаканчик за стаканчиком и не суешь свой нос в чужие дела. Верно? А Гарри с Дугласом вечно лезут куда не просят. Ты ведь не такой?

— Я не лезу в чужие дела, — согласился Степан.

Трактирщик Эрни постучал ложкой по сковороде:

— Похоже, что вы не слишком голодны. Но если надумаете пожрать, то рассчитывайте только на бекон с фасолью.

— Можно и подкрепиться, — сказал Капрал. — Время у нас есть, отчего бы не перекусить. А почему почта заперта?

— Откуда мне знать, — буркнул Эрни.

— Заперлись и не выглядывают, — насмешливо говорил Капрал, стоя у окна и растирая ладони. — Может быть, их кто-то напугал? Почему они даже ставни опустили, Эрни?

— Пускай делают что хотят, меня это не касается. — Трактирщик частыми ударами шинковал лук на доске. — Я в их сторону даже не смотрю. Пускай хоть в землю зароются, я и не замечу, пока прохожие не скажут.

Степану очень хотелось выбраться из-за стола и подняться наверх, к своему угловому номеру. Он жалел, что не сделал этого раньше. Лихая четверка то и дело поглядывала на связки бобровых шкур, лежавшие на лавке у стены, и от этих взглядов Степану становилось все тяжелее на сердце.

"Нет, нет, пока не стоит волноваться. Если это и в самом деле бандиты Фрэнка Юдла, то они собираются двигать за границу. Там они спокойно займутся привычным делом — будут грабить и убивать. Следовательно, им незачем тащить с собой тяжелые шкуры. Что с ними делать на Территории Дакота? Меха надо везти совсем в другую сторону. Например, в Нью-Йорк, или Чикаго, или, на худой конец, в Миннеаполис, где есть такая замечательная типография. Меха ценятся в больших городах, а Фрэнк Юдл предпочитает безлюдные просторы. Нет, эти парни не тронут моих бобров", — успокаивал себя Степан Гончар.

Тем временем гости затеяли новый спор, на этот раз о решении земельного вопроса. Все земли к западу от Миссисипи рыжебородый предлагал поделить на равные квадраты и закрепить за каждым гражданином Соединенных Штатов, будь он хоть чикагцем, хоть бостонцем. Сегодня на этих участках никто не живет, но со временем в Америку понаедут новые иммигранты. Чтобы не стеснять коренных жителей американских городов, любой приезжий сможет арендовать у любого американца свободный участок на Западе. Скажем, на 99 лет, с правом последующего выкупа. Не пройдет и двадцати лет, как все мы станем миллионерами, и для этого даже не придется задницу от кресла отрывать, доказывал рыжебородый.

Но Капрал считал, что этот замечательный проект никогда не осуществится. Причин тому было много. Например, никто точно не знал, какие, собственно говоря, "земли" находятся между Миссисипи и Тихим океаном. Никого не удивило бы, если б там обнаружились племена людей с собачьими головами или стада драконов. Никто не знал, какие сокровища могут хранить в себе эти земли. Сдать их в аренду — а вдруг там золото лежит на поверхности?

Да и в федеральном правительстве сидят деловые ребята. Уж они-то свою выгоду не упустят. Совершенно незачем дарить землю каждому городскому пьянице, чтобы он стал миллионером. Гораздо справедливее самим присвоить все эти угодья, объявив их государственной собственностью. А если краснокожие будут возражать, то мы их внимательно выслушаем и торжественно заключим новый договор о границе. Бумагу для этого договора надо будет подобрать самую тонкую и нежную, чтобы приятнее было подтираться.

Бекон с фасолью ненадолго отвлек собеседников от глубокомысленной беседы. Под их чавканье и перестук ложек Степан встал из-за стола и подошел к стойке.

— Пойду проведаю свой выводок. Бутылку я прихвачу в номер, не возражаешь? — спросил он у Эрни. — Чтобы крепче спалось.

— Погоди, моряк! — позвал его Капрал, вытирая губы куском хлеба. — Есть разговор.

— Слушаю. — Степан повернулся к нему, опустив руки на пряжку ремня.

— У нас тут не так много развлечений. И мы не можем отпустить нового человека без того, чтоб сыграть с ним в карты. Ты же не откажешь нам в таком маленьком удовольствии? Просто покер, с детскими ставками. Согласен? Только не говори, что не играешь. Если ты моряк, значит, игрок. А если не моряк, то откуда твоя куртка? Ты явно выиграл ее в карты у моряка, а значит, ты дважды игрок.

Капрал говорил, приветливо улыбаясь, но смотрел не в глаза Степану, а на его руки.

"Он боится меня, — понял Гончар. — Они все боятся меня. Им виден кольт в кобуре, и они не знают, что еще может скрываться под курткой. Здесь принято бояться незнакомцев".

Отказываться от безобидного предложения было глупо. В покер Степан играть умел, хотя предпочитал преферанс. Никаких других занятий во время ожидания доктора Фарбера не предвиделось. Сыграть в карты стоило хотя бы ради того, чтобы не свихнуться со скуки и не забивать башку бессмысленными вопросами.

— Я не игрок, — сказал он, — но почему бы не посидеть с приличной компанией? Во что тут у вас играют — "с прикупом" или "открытый"?

7. КАРТЫ, ДЕНЬГИ И СТВОЛЫ В УГЛУ

У игры есть правила, а у игроков — традиции. Трактирщик Эрни, как хозяин заведения, взял на себя труд ознакомить мистера Питерса с местными традициями и напомнить общепринятые правила.

Первым делом договорились играть до шести часов вечера. С последним ударом настенных часов игра останавливается, и все раскрывают свои карты. Гончар счел такую традицию вполне разумной. Потому что больше всего в карточных играх его раздражала бесконечность реванша.

Играть здесь было принято двумя колодами, с черной и с красной рубашкой. Это тоже понравилось Степану, потому что пока одна колода находилась в игре, другая тасовалась и готовилась к следующей сдаче.

Карты в заведении Эрни были широкие, специально предназначенные для покера. Имелись и запасные колоды, но мистера Питерса предупредили: если он потребует сменить карты, то ему придется доплатить. Предупредили и о том, что в колоде нет джокера.

Как и ожидал Степан, банкиром назначили Капрала. Эрни выдал всем игрокам по набору фишек — десять белых, четыре красных и две синие, — и игра началась.

Однако начало получилось не совсем обычным. Пока Капрал тасовал колоду, Эрни обошел игральный стол с большим подносом, и все игроки выложили на этот поднос свои револьверы. На кольт Степана никто не обратил особого внимания, потому что взгляды участников были прикованы к ловким пальцам Капрала.

— Итак, покер с прикупом, без свободных карт, — сухо объявил банкир и положил на середину стола белую фишку.

Все игроки последовали его примеру, правда, мистер Питерс немного замешкался.

— Не знаю, как вы, а я бы хотел знать цену ставки, — сказал Степан. — Сколько стоит белая фишка?

— Полагаю, что всех нас устроит обычная ставка. Доллар. Красная фишка стоит пятерку, а синяя — десятку. Сумма — пятьдесят долларов. Устраивает такой расклад? Понимаю, моряк, такая цифра может показаться слишком высокой. Но мы уж так привыкли. Удобно рассчитываться.

Рискнуть полусотней долларов? Почему бы и нет. Да и партнеры явно не стали бы затевать игру ради того, чтобы вытянуть из незнакомца такую незначительную сумму.

— Мне нравятся ваши порядки, — сказал Степан Гончар. — Когда вернусь к себе, буду играть по-вашему.

— А как играют у вас? — спросил Эрни.

Степан попытался вспомнить, когда в последний раз ему довелось играть в покер, — и не смог. Он только помнил, что не было никаких фишек, и все было гораздо проще, и играли не на зеленом сукне, а на стекле канцелярского стола, и под стеклом лежали какие-то графики, календари, прочие бумажки… Да, тогда все было проще, перед каждым лежали деньги, и карты были старые, замусоленные, с белыми изломами на рубашке, и все знали, что у дамы пик слегка надорванный уголок… Все было не так, как здесь. В заведении Эрни обстановка была гораздо более респектабельной, чем там, где в последний раз играл Степан. Хотя там за окнами сверкал огнями огромный город, а здесь во все стороны простирались глухие леса и заснеженные болота. И в прошлый раз его партнерами были люди в дорогих костюмах, благоухающие тонкими ароматами французской туалетной воды. А здесь напротив него сидели бородатые и длинноволосые субъекты уголовного вида, в грязных плащах, в потертых кожаных жилетах, и от них исходил крепкий дух пота, кожи и табачного перегара. Наверно, как раз поэтому здесь и требовалась та респектабельная обстановка, которую создавал Эрни своими фишками, чистенькими картами и зеленым сукном игрального стола. Благородная игра уравновешивала окружающую дикость.

— У нас играют проще. По сравнению с твоим заведением, Эрни, мы просто дикари. Мне больше нравятся ваши порядки, — уверенно сказал Степан Гончар.

— Честная игра всем нравится, — сказал Капрал.

— Ну, моряк, посмотрим, как ты будешь рассуждать после шести вечера, — засмеялся рыжебородый.

Игра на деньги — дело серьезное. Здесь нет места обычным шуточкам и пустым разговорам. Поэтому казалось вполне естественным, что над игральным столом повисла напряженная тишина, прерываемая только шелестом карт и короткими репликами.

Однако Степан Гончар быстро заметил, что его партнеры не проявляют ни малейшего азарта. Никто из них даже не пытался блефовать. Тасуя колоду, сдающий рассеянно поглядывал по сторонам, и чаще всего его взгляд задерживался на окнах.

Поначалу Степану не везло, потом стайка фишек под его рукой выросла чуть ли не вдвое, но быстро поредела. Капрал продолжал бесстрастно комментировать ход игры, а его спутники все так же равнодушно ставили, прикупали, пасовали и открывались. Казалось, их совершенно не интересует результат.

Возможно, так оно и было. Возможно, им и в самом деле был важен сам процесс игры. Или же они просто убивали время.

— Так, значит, ты с Востока, моряк? — спросил Капрал, в очередной раз тасуя колоду, пока его сосед раздавал карты. — Не из Бостона?

— Был я в Бостоне.

— А родом откуда?

— Какая разница, — вежливо улыбнулся Степан, разглядывая свои карты — тройку королей и пару десяток.

— Разница в том, что некоторые любят встретить земляка на чужбине. А другие, наоборот, стараются держаться от земляков подальше, — философски заметил Капрал.

— Здесь я еще не встречал земляков, — Степан ждал, пока его сосед сделает ставку.

Но молчаливый партнер вдруг положил карты на стол и поднялся:

— Я выхожу. Не везет мне сегодня.

Он отошел к окну, звеня шпорами, и остановился там, заложив руки за спину.

— Удваиваю, — сказал Степан, бросая свои фишки на середину.

— Ответил.

— Я тоже.

Степан рассчитывал значительно увеличить банк, потому что был уверен в своих картах. Но ему не удалось выиграть в этот раз.

— Фургон приехал, — объявил тот, кто стоял у окна. — Я, пожалуй, отведу наших лошадей за дом. Надо бы освободить место.

— Почему бы вам не устроить их на конюшне? — предложил Эрни из-за стойки.

— Мы скоро поедем, пусть стоят под седлом, — ответил рыжебородый. — Только пусть они стоят за домом.

— Вот что, моряк, — сказал Капрал, неожиданно бросив свои карты. — Ты уж извини, но играть мы больше не можем. Нам делом надо заниматься. Спасибо тебе за компанию. Поднимайся к себе в комнату и постарайся заснуть. Возьми с собой виски, чтобы спалось крепче.

Рыжебородый хлопнул ладонью по столу:

— Опять ты решаешь за всех нас, Капрал! Пусть моряк останется здесь. Он парень умный, он не будет мешаться под ногами. А из своей комнатки он может удрать через окно. Напьется виски, померещится ему что-нибудь с перепою, он и побежит в город. Или ты собираешься привязать его к койке?

Степан Гончар переводил взгляд с одного на другого, а они спорили, словно его тут и не было.

— Никуда он не побежит! Не может же он бросить все свои меха внизу!

— По пьяному делу и не такое барахло бросают! Пускай сидит здесь!

— Нет, Фрэнку не нужны тут лишние зрители!

— А он отвернется!

"Значит, весь этот спектакль с покером был затеян только для того, чтобы под благовидным предлогом обезоружить меня, — думал Степан, с безучастным видом тасуя ненужные карты. — Бандиты что-то затеяли, а я им мог помешать. Спасибо, что не грохнули без лишних слов. Впрочем, все только начинается. Интересно, а трактирщик Эрни, он-то здесь на каких ролях? Непохоже, что он с ними заодно".

Трактирщик Эрни возвышался над стойкой, невозмутимо натирая полотенцем бокалы. Он прервал спор, своим высоким голосом подозвав Степана:

— Мистер Питерс! Я вижу, вы уже вышли из игры. Не могли бы вы мне помочь? Хочу переставить тут кое-что на кухне.

Капрал хлопнул рыжебородого по плечу:

— Вот и решение! Моряк посидит на кухне вместе с Эрни.

"Интересно, — подумал Степан, — как они собираются меня заставить… " Он не успел даже додумать свою мысль до точки, как получил недвусмысленный ответ. Капрал достал из-за спины короткоствольный револьвер и с его помощью указал Степану направление движения.

— Шагай на кухню, моряк. Сиди там и не высовывайся, пока мы не позовем.

— Честная игра, — усмехнулся Гончар.

— Честная, но немного другая, — сказал Капрал.

Степан обогнул стойку и, пригнувшись, вошел в тесную кухню, где на длинной плите стояли блестящие медные кастрюли, а под разделочным столом теснились коробки и холщовые мешки. Трактирщик сидел на корточках у жерла печки, помешивая внутри длинной кочергой, и его выпуклый высокий лоб блестел в оранжевых отсветах пламени. Степан сел на трехногую табуретку в уголке и поджал ноги, чтобы занимать как можно меньше места.

— Что они собираются делать? — негромко спросил он у Эрни.

— Брать почту, — не оборачиваясь, бросил трактирщик.

— Вчетвером? А как они туда попадут? Там крепкие двери, я видел. И решетки на окнах.

— Придумают что-нибудь. Их уже не четверо. Пока вы играли, подъехали еще двое, я видел. По-моему, один из них — Фрэнк Юдл. И мне кажется, он привез с собой кое-что. — Эрни захлопнул чугунную дверцу и добавил вполголоса: — Боюсь, что он привез динамит. Целый ящик динамита.

В проем двери заглянул Капрал. Поправляя шляпу, он приказал:

— Сидеть здесь. Не высовываться. Если не хотите неприятностей, будьте хорошими мальчиками.

Дверь захлопнулась. Что-то с грохотом упало за ней, и дверь вздрогнула, когда ее придавили с той стороны.

— У них мало времени, — сказал Эрни. — Если они взорвут почту динамитом, то грохот услышат в городе. Люди соберутся минут за двадцать, еще пятнадцать-двадцать минут понадобится, чтобы добраться сюда. Значит, Фрэнк должен уложиться в полчаса, чтобы уйти безнаказанно. Не волнуйся, Стивен, все будет хорошо. Ничего с нами не случится за эти полчаса.

— Почему почта здесь, а город — так далеко? — спросил Степан просто для того, чтобы показать: он спокоен и без увещеваний трактирщика.

— Поначалу думали, что город вырастет вокруг дороги. Здесь останавливались все фургоны, а потом люди спускались к реке. Днем работали внизу, ночевали наверху. Но потом все понемногу перебрались вниз, в ущелье. Там у всех были самые прибыльные участки. Тогда люди могли намыть золота на десять, а то и двадцать баксов в день. И никто не хотел терять время на дорогу к ночлегу. Вот они и стали строить дома там, где поначалу ставили только палатки. Потом на реке поставили лесопилку, многие стали строиться рядом, поближе к работе. Опять же — лесорубам сподручнее вырубать склоны снизу, так что и эти поселились внизу, в ущелье. А почта и мой трактир так и остались на большой дороге.

Эрни вытер лоб полотенцем и добавил:

— А теперь, как я погляжу, тут останется только мой трактир. Ты видел, что может натворить динамит? Фрэнк Юдл взорвал банк в Маршалле, это в соседнем округе. Кирпичная стенка рассыпалась, как одуванчик.

— Но ваша почта не кирпичная, — сказал Степан. — Я видел, это крепкий дом. Самая прочная конструкция — это бревенчатый сруб. Так что твой Юдл может засунуть весь свой динамит к себе в задницу.

Эрни поднял палец:

— Тише, Стивен. Слышишь?

За стенами трактира раздавались неясные возгласы. Потом хлопнуло несколько выстрелов.

— Началось, — сказал Эрни и достал карманные часы. — У нас есть полчаса для молитвы.

8. ПОЛЧАСА МОЛИТВЫ, ПЯТЬ МИНУТ СТРЕЛЬБЫ

Степан не умел молиться ни на одном из известных ему языков, если не считать молитвой короткое "Иншалла!", которое он любил повторять, общаясь с арабами. Поэтому он просто говорил "Аминь!" вместе с Эрни каждый раз, когда тот после страстного бормотания начинал креститься.

За стенами кухни тем временем разгорался нешуточный бой. Бревенчатые стены трактира приняли на себя несколько громких ударов, и после каждого из них Эрни начинал креститься еще быстрее и бормотать еще жарче.

— Неужели это пули так бьют? — удивился Степан.

— У "желтых жилетов" армейские "спрингфилды" пятидесятого калибра, — пояснил Эрни. — Эти винтовки прошивают бизона насквозь. Бревно им не пробить, но все равно неприятно такое слышать. Я ненавижу стрельбу. Ненавижу оружие. Ненавижу, когда сопливый мозгляк наводит ствол на крепкого бывалого мужчину и у того от страха отнимаются руки и ноги.

Он поднес пальцы ко лбу, чтобы в очередной раз перекреститься, но тут пол под ногами дрогнул, кастрюли на плите подскочили со звоном, а со стены слетел портрет генерала Гранта. Упругий удар взрыва сотряс все здание.

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, — повторял Эрни с закрытыми глазами.

— Как думаешь, смогли они выбить дверь? — спросил Степан, вешая Гранта на прежнее место.

— Нас это не касается. Пусть делают свое дело и уходят поскорее.

— Я вот думаю, — говорил Степан, выстраивая кастрюли на плите в прежнем идеальном порядке, — ведь ящик динамита немалых денег, наверно, стоит, так? Сколько же Юдл рассчитывает взять у этих несчастных почтальонов в такой глуши? Неужели он надеется окупить свои расходы?

— Ты думаешь, он покупал этот динамит? Ясное дело, взрывчатка краденая. А на почте, я полагаю, он хочет получить меха. Там, на нашей почте, у доктора Фарбера точка сбора. Все его трапперы сходятся сюда и оставляют шкуры под охраной "желтых жилетов".

— Так, значит, профессор — просто скупщик мехов? А мне он говорил, что занимается геологией.

— Одно другому не мешает. Наверно, эта самая геология — дорогостоящее занятие, вот и приходится доктору Фарберу подрабатывать на бобрах. Ясное дело, ему это легче провернуть, чем нам с тобой. Его и здесь все знают, и в городах. Все ему доверяют, а доверие — самая выгодная вещь на свете. Без доверия нет бизнеса.

Трактирщик, рассуждая о бизнесе, немного успокоился и перестал вытирать пот со лба. Степану не хотелось возвращать его к неприятной теме, но он все же сказал:

— Ты прав. Я вот доверился твоим гостям, отдал револьвер. Их бизнес очень выиграл от моей доверчивости.

— Очень хорошо, что ты отдал револьвер, — твердо сказал Эрни. — По крайней мере, теперь тебе не придется воевать с ними.

— Ну да. Не придется. И они будут спокойно делать свое дело. И спокойно увезут моих бобров, — сказал Степан, прекрасно понимая, что сейчас ему надо думать не о бобровых шкурах, а о своей собственной.

— Пусть увезут. Ты поймаешь новых.

— Видишь ли, Эрни, ведь эти шкуры — они не мои. Мне их только доверили на время. И дробовик тоже не мой. А ведь бандиты наверняка и его прихватят.

— Конечно, прихватят. "Паркер" — дорогое ружье.

— Вот видишь, — Степан оглядывал стены, на которых висела разнообразная утварь. — Значит, из-за этих бандитов я могу навсегда потерять доверие.

— Ты не виноват. Я всем скажу, что ты был без оружия.

— А это что, не оружие?

Степан Гончар снял с крючка массивный тесак с костяной рукояткой.

— Перестань, — сказал Эрни. — Надо трезво оценивать шансы. У них винтовки, а у тебя нож. Их там шестеро, а ты один.

— Нас двое.

— Я не в счет.

— Хорошо. Но я все равно не один. Ты забыл о "желтых жилетах". Слышишь? Еще стреляют. Значит, шансы не так уж и малы.

— Ты понимаешь, что тебя просто убьют? — спросил Эрни. — Ты согласен умереть из-за каких-то несчастных шкурок?

— Я уже видел, как умирают из-за них, — спокойно сказал Степан Гончар. — Ничего особенного.

Он еще не знал, каким образом сможет вмешаться в бой. Но был уверен, что эта драка не закончится, пока он не вмешается.

Дверь с грохотом распахнулась. Рыжебородый, стоя на пороге, навел на Степана винчестер и приказал:

— Хватай мешок! И пошел на выход!

— Какой мешок?

— Любой, только полный! Эрни, что у тебя тут в мешках?

— Сухофрукты. А этот — с фасолью.

— Вот и отлично! Схватили оба по мешку, и вперед! Живо!

За его спиной зазвенели разбитые стекла и грянул выстрел.

— Что стоите! Ноги отнялись? Вперед!

Степан подхватил за углы холщовый мешок и поволок его к выходу. Он увидел, что Капрал стоит на одном колене перед разбитым окном и целится во двор из винтовки. Там, во дворе, плясали отсветы огня, а через дорогу виднелась почта — впрочем, ее почти не было видно за клубами дыма, над которыми вскидывались языки пламени. Капрал выстрелил, передернул затвор и выстрелил снова. В ответ со стороны почты гулко грохнула винтовка, и в трактире взорвалась винная бутылка на буфетной витрине.

Пригибаясь и волоча тяжелый мешок по полу, усеянному осколками, Степан перебежал к выходу. У крыльца стоял фургон с брезентовым тентом. Задний борт был откинут, полог закатан кверху, а внутри сидел, держась рукой за бок, человек с очень бледным лицом.

— Кидай мешок в фургон и беги за другим! — заорал рыжебородый, подталкивая Степана стволом в спину.

От этого толчка у Гончара задрожали колени, и он едва не упал, пытаясь поднять мешок. Эрни оказался рядом и помог ему. Вдвоем они вернулись на кухню и вместе взялись за корзину с винными бутылками.

— Ничего, ничего, — шептал трактирщик, — они уже уезжают. Видно, ничего не получилось у них.

Когда, пригибаясь под влетающими пулями, они загрузили в фургон все запасы, хранившиеся на кухне, рыжебородый приказал:

— Эрни, тащи ром! А ты, моряк, кидай в фургон свои связки! Да пошевеливайся, пока пулю не получил!

Зал трактира заволакивало дымом. Кислый запах пороха смешивался с горечью пожара, от угара щипало глаза.

— Все! Достал я его! — удовлетворенно выкрикнул Капрал. — Остался один! Бьет из-за ставен, сукин сын!

— Может быть, попробуем забраться внутрь? — спросил его рыжебородый. — Обидно уходить с пустыми руками!

— Фрэнку виднее, — ответил Капрал, встав у простенка и целясь в сторону почты. — Ну, где ты там, где притаился?

Эрни, прижав к животу деревянный бочонок, пробежал мимо Степана к выходу. Гончар наклонился над своими связками бобровых шкурок, поднял их с лавки — и тут руки сами собой нащупали оружейный пояс, который был припрятан под мехами.

И рыжебородый, и Капрал сейчас стояли спиной к нему, целясь из винчестеров в сторону почты.

Степан вдруг ощутил в ладони холодную шершавую рукоятку. Через миг он вытянул кольт из кобуры и отвел курок.

Держа револьвер обеими руками, он навел его на спину рыжебородого. Тот не оборачивался.

"Стреляй!" — приказал себе Степан Гончар. Но палец никак не мог надавить на гладкую дужку спускового крючка.

Рыжебородый выстрелил из винчестера и опустил ствол, вглядываясь в дым из-под руки. Потом обернулся к Степану и спросил:

— Все закинул?

— Все, — ответил Гончар, и кольт подпрыгнул в его руке, выбросив целое облако дыма.

Он снова и снова жал на тугой спуск, и Капрал вскрикнул от боли, а потом повалился на пол поперек рыжебородого.

Степан отбежал назад, перемахнул через стойку и навел револьвер на входную дверь. Как только там показался Эрни, Степан свистнул ему и показал рукой в угол. Трактирщик все понял без слов. Он присел на корточки и замер в углу за лавкой.

На пороге выросла фигура человека в длинном плаще, и Степан выстрелил, целясь в пояс. Он уже знал, что кольт при стрельбе подбрасывает кверху, и пули могли пройти над головой противника. Два выстрела, и после третьего нажатия на спуск — пустой щелчок.

Выхватив второй кольт из-за пояса, Степан кинулся к двери и присел перед ней. Осторожно выглянул наружу. В дыму перед почтой метались две неясные фигуры.

Степан на четвереньках перебрался на крыльцо и по ступенькам сполз на снег. Двое бандитов стояли перед горящей почтой. До них было шагов пятнадцать.

Гончар вытянулся на снегу, широко раскинул ноги, оперся локтями и прицелился, словно на обычном армейском стрельбище готовился выполнить стрелковое упражнение с АКМ.

— Зайди посмотри, как там? — кричал один бандит другому, подталкивая револьвером в спину. — Там же нет огня, один дым!

— Бесполезно, Фрэнки, бесполезно!

Они стояли рядом, и Степану не пришлось менять позицию, чтобы уверенно поразить обе цели. Только чуть повел стволом влево после первого выстрела.

"Фургон!" Судорога пробежала между лопатками, как только Степан понял, что, возможно, в эту самую секунду ему в спину кто-то целится. Он перекатился в сторону, вытянув руки над головой, и оказался за каким-то ящиком. Прячась за ним, поднял голову и выставил вперед револьвер, отыскивая взглядом силуэт фургона. Но у трактира было пусто. Там, где только что стоял фургон, кружили на ветру хлопья пепла. А из темноты доносился частый перестук копыт и затихающее громыхание фургона.

— Стиви! — раздался с крыльца высокий голос трактирщика. — Все кончено, Стиви! Не осталось никого! Стиви, ты в порядке?

— Все нормально, — крикнул Степан и повернулся к почте: — Эй, "желтые жилеты"! Не стреляйте, мы всех перебили!

Но из горящего здания никто не ответил.

Он осторожно приподнялся на одно колено и заглянул в полуоткрытый ящик. В следующий миг Степан уже был на крыльце и, стуча зубами, показывал трясущимся пальцем, пытаясь объяснить Эрни, что в ящике — динамит и к нему лучше не приближаться, и очень плохо, что ящик находится так близко от горящего здания почты.

— Спокойно, Стиви, спокойно, — говорил трактирщик, стиснув его плечо. — Все кончено. Ты уложил всех. Один перебил целую шайку. Никто не поверит, если такое расскажешь. Но у тебя есть свидетель, тебе крупно повезло.

Степан сбросил его руку и подбежал к ящику. Отнес подальше, шагая в глубоком снегу и держа смертельный груз на вытянутых руках. Утопив ящик в сугробе, Гончар вернулся к почте и крикнул:

— Эрни, давай вытащим парней! Сгорят ведь!

Но трактирщик уже бежал к нему, с головой укрывшись мокрым плащом. В руках Эрни держал длинный топор. Он встал у горящей двери и в два удара выбил ее, а потом скрылся в огненном кольце и дыму.

Степан сообразил, что вдвоем они справятся быстрее. Он стянул плащ с убитого, лежавшего на пороге трактира, окунул его в бочку с водой и накинул поверх своей куртки.

Внутри почты потрескивали стены, в темноте колыхались полосы дыма. Вот показалась блестящая лысина Эрни. Степан кинулся к нему, и вдвоем они выволокли на снег раненого. Потом, не сговариваясь, снова кинулись в дым и огонь. Второй телеграфист был мертв. Его лицо было залито кровью, черная рубашка изорвана в лохмотья, а руки оказались просто ледяными, когда Степан схватился за них.

— Меха! — закричал Эрни, возвращаясь в горящий дом.

— Черт с ними! — крикнул вдогонку Степан, но почему-то не остался на месте, а побежал следом за неугомонным трактирщиком.

Они вынесли все, что смогли, и сидели на снегу, глядя, как разгорается почта. Вот наконец начала рушиться кровля, и красный дым вскинулся к черным небесам.

Эрни посмотрел на карманные часы:

— Странно. Неужели прошло только полчаса? Мне кажется, что мы носимся тут всю ночь… Но где же наши?

9. ПОДРОБНОСТИ — НЕ ДЛЯ ПЕСЕН

Прошло еще полчаса, и еще час. Эрни все поглядывал на часы и не переставал удивляться тому, что из города до сих пор не пришла подмога.

За это время они успели перевязать раненого телеграфиста, прибрать в трактире и перенести к дороге убитых. Пять трупов лежали на снегу, освещаемые огнем догорающей почты.

Эрни завалил Степана оружием и патронташами.

— Тебе надо быть готовым ко всякому, — говорил он. — Тот парень, что уехал на фургоне, может вернуться с остальными ребятами из шайки Фрэнка. Вдруг они околачиваются где-то неподалеку? Так что перезарядись и будь начеку.

Степан вертел в руках разряженный кольт. Вытянул патрон из пояса, но тут же и обронил, потому что дрожащие пальцы не удержали скользкую латунь.

— Сядь покури, — сказал Эрни. — Тебя трясет, как индейского шамана. Я все сделаю сам, а ты остынь немного.

Он и в самом деле все сделал сам. Сам раскурил сигару и передал ее Степану. Сам взялся за револьверы, и Степан постарался запомнить все манипуляции — вот так выталкиваются гильзы, вот так откидывается заслонка на барабане, вот так вставляются патроны…

— Одну дырку я оставлю пустой, — сказал Эрни. — Она будет под курком. Так спокойнее. Бывает, что револьвер падает на пол и случайный выстрел уносит чью-то жизнь. Может, ты предпочитаешь полный барабан?

Степан отрицательно помотал головой.

— Ну вот, теперь мы можем держать круговую оборону, — говорил Эрни, расставляя у каждого окна винчестеры бандитов. — Пусть только сунутся. Что тебе дать, дробовик? Гарри Хук будет хвастаться, что из его ружья перебили целую шайку. Но ему никто не поверит. Потому что уже через неделю вся Небраска будет знать, как ты расправился с командой Юдла. Как ты расстрелял бандитов из кольта, прикрываясь ящиком с динамитом. А через две недели о тебе уже будут петь песни у костров на всей Орегонской тропе. И компания "Уэллс-Фарго" попытается нанять тебя в охрану дилижансов, чтобы примазаться к твоей славе.

— Какая там слава? — поморщился Степан Гончар. — Ты же все видел. Я стрелял в спину. Они даже не поняли, от чего погибли.

— А ты думаешь, что все знаменитые стрелки побеждали в честной дуэли? Ясное дело, они тоже стреляли в спину. Из-за утла, из-под карточного стола прямо во время игры! Но эти подробности — не для песен. Поверь, Стиви, любая слава вырастает из грязи, но все равно остается чистой. И я всю жизнь буду гордиться, что в эти минуты был рядом с тобой.

Раненый телеграфист пришел в себя и попросил пить.

— Что с Патриком? — спросил он.

— Убит, — ответил Эрни и снова наполнил кружку. — Пей, ты надышался дымом, тебе надо промыть кровь. Пей еще.

— Он остался там?

— Нет, конечно, нет! Мы вытащили его.

— Хорошо. Сейф?

— Не успели. Да что ему будет, ведь он железный, — успокоил раненого Эрни. — Зато мы спасли все ваши журналы телеграмм.

— Они того не стоили. Меха Фарбера?

— Вытащили.

— Фрэнк?

— Можешь полюбоваться. — Трактирщик показал пальцем на окно. — Его тушка лежит на снегу. И вся его компания стынет рядом. Хочу их как следует проморозить. Им придется полежать тут до завтрашнего вечера. Пусть всякий, кто будет ехать мимо, увидит их. Пусть все знают, как тут у нас учат хорошим манерам.

— Я свалил одного, это точно, — сказал телеграфист. — Когда они начали ломиться в дверь. Остальные разбежались. Спрятались у тебя. Мы с Патриком могли бы продержаться. Если бы не динамит. Постой, Эрни… Ты же не берешь в руки оружие… Как ты мог убить Фрэнка?

— Это сделал Стивен. Знакомься, — гордо произнес трактирщик, — мой друг Стивен Питерс, лучший стрелок Восточного побережья.

Телеграфист повернул голову к Степану и, помедлив, протянул ему руку. Гончар пожал вялую потную ладонь и сказал:

— Никакой я не стрелок. А вот вы их здорово зажали тут. Они головы не могли поднять.

— Я Мэтью Джонсон, — слабеющим голосом проговорил телеграфист. — Это ты сегодня приходил? С бобрами Фарбера? Точно, ты. Я не пустил тебя в дом. Мне жаль, что так вышло, Стивен.

— Все нормально. — Гончар высвободил ладонь и положил руку раненого поверх другой руки на грудь. — Если бы я сидел с вами, так бы и сгорели все вместе.

— Как холодно, — пожаловался раненый. — В животе все горит, а руки и ноги замерзли.

— Сейчас согреешься, Мэт, сейчас. — Трактирщик бережно обложил его связками шкур. — Скоро придет доктор, он вытащит пулю. У тебя пуля в боку и еще две дырки в плече, но это ерунда для такого крепкого парня, как ты, верно? Но где же шериф? Пора бы ему посмотреть, что тут делается!

— Должна подъехать ремонтная бригада, — сказал телеграфист. — Провода оборваны. По линии уже идут. Если только они не решили дождаться утра. Эрни, расскажи им, как мы держались.

— Сам расскажешь.

Раненый зажмурился и внезапно выгнулся всем телом, ударив ладонями по полу. А потом безвольно склонил голову набок и затих.

Трактирщик перекрестился и подтянул бобровую шкуру повыше, закрывая лицо покойника.

Степан Гончар отошел к окну. Последнее рукопожатие умирающего до сих пор обжигало ладонь, и ему до одури хотелось вымыть руки. Умывальник в углу зала оказался пробитым, и лужа под ним уже затянулась ледяной коркой. Степан скинул свою тяжелую куртку, стянул свитер вместе с майкой и, голый по пояс, вышел на крыльцо.

Задняя стена трактира до самых окон была занесена чистым снегом. Гончар зачерпнул его ладонями и размазал по груди.

Он обтирался колючим снегом, не чувствуя холода. Наоборот, ему становилось все жарче. Хотелось раздеться догола и с головой зарыться в этом сугробе.

"В баньку бы сейчас", — с тоской подумал Степан, с болезненной ясностью представляя, что уже никогда ему не сидеть в любимой парилке, не пить любимое пиво с друзьями, не гонять на любимой машине по ночным дорогам… Его мир исчез, провалился в черную дыру. Что осталось? Осталась лесная глушь, где люди гибнут с такой же легкостью, с какой ломается тонкий лед под каблуком.

Только что ты сидел за одним столом с незнакомцами, и вот они уже лежат на снегу, мертвые, и убил их — ты. Не прошло еще и суток, а ты увидел столько смертей, сколько не видел за все прошедшие годы. Не жизнь, а мясорубка.

"Стоп. Не ныть, — приказал он себе. — Мясорубка? Значит, не надо совать в нее пальцы, а надо крутить ручку. Кто-то умирает, кто-то остается жить. Раз меня до сих пор не прибили, значит, буду жить и дальше. Не может же эта война длиться непрерывно".

До него донесся голос трактирщика:

— Да вот он, здесь! Стиви, тебя ищут!

Эрни держал над головой керосиновую лампу, и в ее свете Степан увидел тонкую фигурку девушки.

— Саби? — вспомнил он. — Мы тебя напугали, да? Не бойся, все кончилось.

— Надо поставить лошадей в конюшню, — сказала она спокойно. — Это твои лошади, Стивен. Ты теперь должен заботиться о них.

— Вот сейчас я все брошу и начну о них заботиться. — Степан прошел мимо нее на крыльцо и поднял с порога свой свитер.

— Я все сделаю сам! — заверил его Эрни. — А вы, леди, перебирайтесь с детишками наверх. Ваша комната угловая, там тепло, и там широкая кровать. Я пристрою лошадей и займусь ужином.

Трактирщик остановился, озадаченно хмыкнув.

— Ужином? Черт бы побрал этих проходимцев. Да ведь они увезли наш ужин, не говоря уже о завтраке и обеде. Чем же мне вас кормить?

— У нас есть мясо, — сказала Саби. — Я приготовлю.

— Вот видишь, Стиви, как хорошо иметь такую хозяйку! Мы займемся своими делами, а ты — своими. Не мне тебя учить. Но я бы стрелял по каждому, кто сейчас попробует к нам сунуться. Если шериф не примчался за полчаса, значит, у него там что-то стряслось. Значит, нам надо рассчитывать только на себя. И подмога не придет.

— Обойдемся без подмоги, — сказал Степан Гончар, застегивая патронташ поверх свитера. — Саби, как дети?

— Спрятались за тюками с сеном. Но к нам пули не залетали.

— Перебирайся в наш номер, — приказал Степан. — Сейчас нам надо держаться вместе.

Она подчинилась беспрекословно. И Гончар понял, что никогда больше не услышит от нее возражений.

Чтобы замариновать медвежатину, Эрни достал из погреба бутылку настоящего вина. Вторую бутыль он предложил Степану, но Гончар решительно отказался, попросив заварить кофе покрепче. Он не собирался спать этой ночью.

Если Фрэнк Юдл и в самом деле был опытным воякой, то он ни за что не пошел бы на штурм почты без подготовки. И все признаки такой подготовки Степану были видны. К примеру, бандиты заранее пустили слух о своих намерениях. В результате все те, кто мог бы помешать их действиям, предпочли убраться от греха подальше. При этом, правда, был утрачен фактор внезапности и почтари приготовились к возможной осаде — ну и что, долго ли они продержались? А на дороге между почтовой станцией и городом Юдл наверняка выставил засаду. И как только горожане во главе с шерифом сунулись посмотреть, что это так громко взрывается и красиво горит, их любопытство остыло, наткнувшись на заградительный огонь. Шериф, наверно, честно получает свои деньги за то, что защищает закон. Но закон действует только в светлое время суток. А в ночные рейды против банды головорезов должны ходить не законники, а военные. Следовательно, жители Эшфорда обязательно придут на выручку почтарям, но только после восхода солнца.

Сколько бойцов было у Юдла? Наверно, не меньше десятка. Пятеро уже здесь. Двое, Сиплый и Гомес, — на стоянке оттава. Где же остальные? Остальные, узнав о гибели вожака, могут посетить поле боя. Нет, мстить за горячо любимого босса они не собираются. Но вот вернуть себе то, что хранилось в карманах Юдла, — ради такого стоит рискнуть. Тем более что свидетель битвы при трактире, укативший в фургоне, должен был заметить, что здесь не так много защитников.

Но с другой стороны, а не проще ли им спокойно смыться в свою Дакоту, потратив остаток ночи на дорогу, а не на новый штурм?

Что они выберут?

"Экспедиторской компании "Золотой Бобер" требуется хороший знаток бандитской психологии, — подумал Степан Гончар. — Требования к кандидату: мужчина от 20 до 50 лет, со своим комплектом боеприпасов".

Наблюдательный пост Степан устроил на втором этаже, над крыльцом. Через узкое окно ему были хорошо видны все подходы к трактиру. Полная луна освещала заснеженное поле и дорогу, уходящую от леса за холм. Не прошло и часа, как из леса показались две темные точки. Зигзагом, с остановками, они осторожно приближались к пожарищу. Это были волки. Видимо, их притягивал запах крови, но дым и проблески огня заставляли волков держаться на расстоянии.

Степан взялся за винчестер, положил ствол на подоконник и выстрелил, даже не надеясь попасть. Волки разом повернули и унеслись в сторону леса. Они скользили над снегом, словно две бесплотные тени.

— Кого-то увидел? — спросил Эрни, поднявшись к нему с кофейником и кружкой.

— Волки.

— Пусть ищут поживу в другом месте, — сказал трактирщик. — Твоя хозяйка сказала, что ты убил медведя. Тебе сегодня везет на охоте, как я погляжу. Можем завтра сходить с тобой за тушей, чтобы не пропала. Медвежатину можно очень вкусно приготовить. Я бы заплатил сколько запросишь.

— Утром разберемся.

— Свежее мясо, тепло и покой — вот что нужно сейчас твоей хозяйке. Она болеет. И дети могут заболеть. На нашего врача не надейся, — предупредил Эрни. — Он может только вынимать пули да дергать зубы, и то с помощью трех-четырех верзил, которые придерживают больного. А с болезнями ему не сладить. Да и не возьмется он лечить краснокожих. Извини, но уж так их тут называют, всех этих оттава, оджибвеев да сиу.

Степан кивнул, как бы принимая извинения.

— Стиви, это, конечно, не мое дело, — замялся трактирщик. — Но мы с твоей хозяйкой посмотрели, что там в сумках у этих парней. Все-таки они нанесли мне ущерб, одни только стекла обойдутся в полсотни долларов. Не говоря уже о моих припасах…

— Сколько тебе надо? — спросил Гончар, прерывая затянувшееся предисловие.

— У них деньги и песок. Золото, конечно, краденое, я с ним даже не хочу связываться. Хотя и его можно отложить на черный день. А деньги — с долларами как-то проще разобраться. Так вот, мы выгребли тринадцать тысяч в золотых и серебряных монетах. И восемь тысяч бумажками.

— Сколько тебе надо? — повторил Степан.

— Ну, я полагаю, что тысячи хватит на ремонт трактира и закупку новых припасов. Но я могу уложиться и в половину суммы. Только надо бы еще выделить сотню долларов нашему гробовщику, чтобы он похоронил всех. Сам понимаешь, у него будет много работы, а земля сейчас твердая…

— Значит, полторы тысячи тебе хватит?

— Вполне.

— Считай, что эти деньги у тебя.

— Договорились, — облегченно выдохнул трактирщик, которому с большим трудом дался этот разговор.

— Посиди тут, — попросил Степан. — Я хочу посмотреть, как мой выводок устроился.

— Я могу сидеть до утра, — сказал Эрни. — А ты отдохни. У тебя был тяжелый день.

— Был? Этот день еще не кончился, — сказал Степан Гончар.

10. ЧЕЛОВЕК ИЗ УЩЕЛЬЯ ТУМАНОВ

Саби сидела на полу, при свете керосиновой лампы ловко разрезая ножом на ровные куски одно из трофейных одеял. Наконец-то Степан смог как следует разглядеть ее.

Две пряди черных ровных волос огибали круглое лицо и смыкались в замысловатый узел на длинной шее. Когда Саби наклонялась, позвонки проступали бугорками, натягивая тонкую кожу, и Степану хотелось укрыть эту детскую шейку чем-нибудь теплым и пушистым. Над черными глазами индеанки ровными полумесяцами изгибались тонкие брови. Чистый открытый лоб без единой морщинки. Короткий вздернутый нос. Высокие скулы, а под ними — впалые, рано увядшие щеки.

"Сколько же ей лет? — подумал он. — По виду — совсем девчонка, и восемнадцати не дашь. Но она уже вдова, и вот они, сопят в углу, двое ее малышей".

Постель на высокой кровати осталась нетронутой, потому что Саби устроила для детей лежанку на полу, расстелив несколько одеял.

— Что ты делаешь? — спросил он, садясь на пол рядом с ней.

— Плащ.

— Из одеяла? Для детей?

— Для тебя.

— У меня есть куртка.

— Но у тебя нет плаща. Тебе будет хорошо в таком плаще. Это хорошее одеяло, английская шерсть. Такой плащ хорошо согревает, даже когда намокнет. Он быстро сохнет на солнце, или у огня, или просто от тепла твоего тела. Одеяло лучше, чем шкура бизона. Мы все ходим в такой одежде.

Степан вспомнил, что и Саби, и ее дети, и ее погибший брат — все они носили длинные плащи с капюшоном, и у Ке Шау Тина плащ был отделан какими-то полосками понизу. Теперь он сообразил, откуда взялись те полоски. Да на любом фабричном одеяле есть такие же!

— Тебе лучше бы лечь и заснуть, — сказал он. — Я не пропаду без плаща.

— Хорошо, я лягу спать. Но могу я хотя бы раскроить одеяла? А шить буду уже утром. Можно?

— Ну, ладно, — разрешил он. — Разрежешь — и спать.

— Почему ты не ложишься? — спросила она. — Не могу лечь, пока ты не спишь.

— Я жду гостей.

— Они не придут, — уверенно сказала она, накладывая один лоскут на другой. — Дай руку.

Он протянул руку, и она приложила лоскут к его плечу, натянув другой конец до запястья.

— Как раз. Сделать бахрому на рукавах?

— Не надо. А почему ты думаешь, что они не придут?

— Белые не ходят ночью. Они не видят в темноте, и они боятся ночных духов. Все боятся ночных духов, даже сиу. Стивен, почему ты не хочешь бахрому на рукавах? Это будет красивая бахрома и очень удобная. Она закроет твои ладони от комаров.

— Ладно, делай как тебе нравится. Только напрасно ты так о белых людях. Я вот не боюсь ходить ночью.

— Ты другой. Ты похож на людей из ущелья Туманов.

— На кого?

— Это сказка такая.

— Расскажи.

— Это длинная сказка. Придется говорить долго. Мужчины не любят долго слушать женщин.

— Но я же другой, — напомнил Степан. — И ты другая. Тебя я могу слушать долго. Мне нравится твой голос и нравится, как ты говоришь. Рассказывай.

Она повернула к нему бесстрастное лицо и посмотрела прямо в глаза. "Были бы мы в другом месте и в другом времени, я бы мог и влюбиться в такую", — подумал Степан. Он вдруг почувствовал, что может делать с ней все, что захочет. Потому что сейчас он был ее хозяином.

— Не молчи, — попросил он. — Я жду сказку.

— Мне надо справиться с моим горлом, — проговорила она и, отвернувшись, закашлялась в рукав, и все ее хрупкое тело встряхивалось, как от невидимых ударов.

Саби вытерла губы лоскутком шерстяной ткани и начала свой рассказ, не прекращая раскраивать одеяло. Степан сидел напротив, обняв колени руками, и слушал медленную речь индеанки, и ему казалось, что, как только она остановится, все вокруг исчезнет… за перевалом Вэйна, на северном склоне Красных гор, есть ущелье Туманов. Ни один человек, забредший туда в погоне за дичью, не вернулся. Ледяной туман окутывал его внезапно, набрасываясь, словно огромный рой белых ос, — и человек исчезал на глазах перепуганных соплеменников. Там, в ущелье, находится вход в царство Хоймахи, Зимнего человека. Хоймаха — это сила, которая приносит холод и снег. Хоймаха приносит болезни, голод и смерть. Но он покоряется Женщине, которая живет с ним.

Волосы этой Женщины серые, но она никогда не состарится. Она родила первых людей на этой земле и скрыла их от Хоймахи, отправив на юг. Она обещала им, что Солнце и Лето навсегда станут их друзьями. Там, где поселятся первые люди, все будет добрым. Там будет много птиц и зверей, там будут расти травы и деревья. Люди всегда будут молоды и никогда не состарятся, но у них не будет той силы, которая есть у Женщины. Потому что только Женщина может управлять Хоймахой, а люди перед ним беспомощны. И, повинуясь Хоймахе, Зима каждый год будет побеждать Солнце и прогонять людей с их земли.

Поэтому первые люди с каждым годом уходили все дальше и дальше на юг, смешиваясь с другими племенами. И по сей день сиу называют этих людей "Ша-хи-ве-на", "народ чужой речи". А белые произносят это название по-своему, зовут первых людей шайенами.

Вход в царство Хоймахи находится в ущелье Туманов, но само царство — далеко-далеко, на земле, постоянно покрытой снегами и льдом. Скрываясь от злобной Зимы, первые люди долго шли на восток, к Солнцу. Через много лет пришли они к узкому проливу, который был скован льдом. Люди пошли по льду, как по мосту. Но когда они прошли половину пути, одна молодая женщина заметила длинный рог, выступающий из-подо льда.

Это был прекрасный рог, длинный и широкий. Из него можно было вырезать множество полезных и красивых вещей. Девушка обрадовалась находке и захотела вытянуть рог изо льда, но чем сильнее она тянула, тем глубже он уходил вниз. В отчаянии позвала девушка своих родственников. Подошли мужчины и попытались помочь ей, но и они оказались бессильны перед рогом, который так прочно примерз к ледяному покрову пролива.

И тогда девушка попросила обрезать его. И мужчины согласились, потому что любили эту девушку и хотели порадовать ее. Но как только их ножи врезались в рог, хлынула кровь.

Никто не успел и пошевелиться, как лед внезапно разломился, рог исчез, и на его месте пробежала огромная трещина. Она разрасталась со скоростью молнии, и многие люди утонули, свалившись в ледяную воду. Трещина разделила племя первых людей. Одни вынуждены были вернуться на ту землю, откуда пришли. Другие, оставшиеся на солнечной стороне, долго смотрели вслед своим уходящим братьям, а затем, в горе и слезах, пошли дальше, навстречу Солнцу, и достигли земли.

Пока длился их путь, Создатель населил землю другими людьми, другими племенами. Им не было нужды скитаться в поисках Солнца, потому что они появились на свет вдалеке от злобного Хоймахи. Они не хотели делиться с шайенами ни пищей, ни кровом, и первые люди сами учились выживать на новых землях.

Они долго жили около большого озера. Из ив мужчины плели садки для ловли рыбы, а женщины измельчали рыбьи кости и делали жир. Тогда первые люди питались только рыбой и жиром.

Пройдя дальше к югу, шайены научились охотиться. Теперь они ели кроликов, птиц и их яйца, а осенью — жирных скунсов. Долгое время первые люди жили в стране сахарных кленов и научились собирать с них сироп. Они узнали, как выращивать кукурузу, и стали засевать землю по берегам рек.

Но злобный Хоймаха всегда будет преследовать детей своей Женщины. Она сильнее его, и он ничего не может с ней поделать. Он только может выместить свою злость на ее детях. Каждый год Зима побеждает Солнце, и каждое новое поколение шайенов уходит все дальше и дальше на юг.

А из ущелья Туманов следит за ними Хоймаха и насылает на первых людей все новые и новые напасти. Оттуда, из ущелья, порой выходят новые дети Хоймахи и Женщины, убежавшие от своих родителей. Они говорят на чужом языке и не могут ужиться на земле. Когда же они умирают, то от них ничего не остается.

Много лет назад один такой человек вышел из ледяного тумана прямо к костру Красной Птицы, шайенского вождя. Он долго жил с племенем, и его назвали Желтые Волосы. Он был хорошим охотником и храбрым воином, но когда пуля сиу пробила его грудь, то Желтые Волосы исчез без следа, окутанный ледяным туманом. Может быть, он вернулся в страну Хоймахи. Может быть, растворился в воздухе, как туман. Может быть, он и вовсе был не человеком, а духом. Кто знает?

— Я человек, а не дух, — сказал Степан, когда Саби умолкла, закончив свой рассказ. — И у меня не желтые волосы. Чем же я похож на этих жителей ущелья Туманов?

— Стивен, это всего лишь шайенская сказка. У них много других сказок. Я же не говорила, что ты — дух. Но ты не такой, как другие белые люди.

— Мало ты видела белых людей, — заключил Степан. — Спасибо за сказку. И ложись спать.

Она сложила лоскуты и аккуратно скатала в рулон. Пригасила лампу и легла рядом с малышами, обняв их.

Степан вернулся к Эрни и увидел, что бдительный страж мирно дремлет, откинувшись на спинку стула и положив ноги на подоконник.

Стоя у окна, Гончар оглядел дорогу. Луна опустилась к лесу, и две тучки над ней отсвечивали холодным серебром.

Пять продолговатых теней виднелись у дороги. Над ними вихрилось облачко золы и снежной пыли.

"Кто из тумана вышел, в туман и уйдет, — подумал Степан, вспомнив шайенскую сказку. — Может быть, в этом и есть разгадка? Может быть, если бы меня сегодня убили, я бы снова вернулся туда, откуда пришел? Ну да, и что бы я там делал с пробитой башкой? Нет, уж лучше жить здесь, чем умереть дома. И пока я не превратился в туман или перегной, надо будет застеклить окна, настрелять куропаток для Саби и, самое главное, научить Эрни фильтровать самогонку, которую он называет скотчем".

11. МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Наутро, войдя в свою угловую комнату, Степан обнаружил, что Саби до сих пор не встала. Она лежала под ворохом одеял, беспомощно глядя на него. Ее лоб был горячим и липким. Дети прыгали на кровати, забавляясь скрипом пружин. Завидев Степана, они двумя колобками скатились на пол и прижались к матери.

Окна в комнате были раскрыты, и под ними вдоль стены белела аккуратная полоска снега.

— Мать, да ты совсем плоха, — пробормотал Степан. — Тебя лечить надо.

— Не надо лечить. Я скоро встану.

— Не вставай. Сейчас Эрни принесет чего-нибудь поесть.

— Я не хочу есть.

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет.

За последние десять лет Степан Гончар обращался к врачам только однажды, и то лишь для профилактики — надо было провериться после вынужденного участия в непотребной оргии, которая завершила деловой ужин. Свои простуды и обострения гастрита он успешно лечил сам и был уверен, что сможет вылечить и Саби. Чем бы она ни болела, ей необходим покой, уход и полноценное питание. И все это Степан мог ей обеспечить. Пусть больная лежит столько, сколько нужно. Некуда спешить.

Вместе с Эрни они прибрали в разгромленном зале. Трактирщик покормил омлетом немногочисленных постояльцев и отправился на конюшню, а Степан принялся мыть полы. Разбитые окна закрыли тяжелыми ставнями, отчего в трактире стало еще темнее, зато тепло. Жар камина быстро прогрел остывшее за ночь помещение, и Степан ползал по полу в одной майке, отскребая кровь от досок. Он вышел на крыльцо с ведром и чуть не выплеснул грязную воду на новых гостей.

Эрни стоял, окруженный десятком вооруженных бородатых мужчин в меховых куртках и кожаных плащах. Каждый держал в одной руке винчестер, а в другой — повод своей лошади. Кони высились за спинами своих хозяев и, казалось, так же как хозяева, внимательно слушали трактирщика. -…Стрельба стояла такая, что по стенам словно градом било! Почтари отбивались, как целый полк. Но ребята Юдла все-таки смогли подложить динамит. И когда рвануло, то весь мой дом подпрыгнул, как испуганный птенчик! Вот тут Стивен мне и говорит… Как же он сказал, погодите… Ага! Он снял со стенки тесак и говорит: "Кажется, нам пора вмешаться".

Слушатели одобрительно загудели, а кони зафыркали, окутываясь паром.

— Кажется, мне пора вмешаться, — сказал Степан с крыльца, и все повернулись к нему. — А то ты припомнишь еще что-нибудь, о чем и говорить-то не стоит.

Он спустился по ступеням и прошел мимо собравшихся. Вылил воду на кучу золы и вытер руки о джинсы.

— Но ведь так оно все и было, — сказал Эрни. — Люди хотят знать, как было дело.

— Так ты и есть Стивен Питерс, который с Востока? — спросил один из мужчин, такой же бородатый и диковатый на вид, как и все остальные. Но на его груди под распахнутым плащом блестела латунная звезда. — Это ты тут загрузил работой гробовщика?

— Что плохого в том, что хороший мастер немного заработает? — сказал Степан.

— Я Брайан Коннели, и эти бездельники выбрали меня шерифом. И это я тут даю заработать гробовщику, а не любой прохожий.

"И где же ты был вчера вечером, шериф?" — хотелось спросить Степану. Но он только улыбнулся и виновато развел руками.

Шериф Коннели был вполне удовлетворен таким ответом.

— Ладно, Питерс. Если Фрэнк Юдл попался тебе, а не мне, значит, у тебя вчера был удачный день. А у меня вот — не очень.

— День на день не приходится, шериф.

— Это точно. Эрни, так ты говоришь, они увезли даже ром? — Шериф недоверчиво наклонил голову к плечу, сверля трактирщика взглядом.

Эрни горестно вздохнул.

— Рома и точно нет, — сказал Степан. — Но мне показалось, в подвале пылятся какие-то бутылки.

— Тебе не показалось, — мрачно ответил трактирщик.

— Значит, я могу угостить шерифа и компанию?

— Да подожди ты угощать. Сначала надо вымыть полы.

— Какие там полы, — сказал шериф, потирая руки. — Вперед, парни!

И повеселевшая компания, шумно переговариваясь, застучала каблуками по ступеням крыльца.

— Ты меня разоришь, — тихо сказал Эрни, поднимаясь последним и подталкивая вперед Степана. — Шериф не дурак выпить, и эти дармоеды тоже. От них одни убытки. Я же не могу брать с тебя деньги за вино, которым ты их угощаешь.

— А ты возьми меня в компаньоны, — так же тихо предложил Степан. — И тогда я разделю твои убытки. А потом и доходы.

— Надо подумать. Какую долю ты хочешь?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Идет. — Эрни подал ему руку.

Три бутылки вина были осушены как раз за то время, которое понадобилось трактирщику для завершения рассказа о гибели шайки. После этого каждый нашел свои идущие от самого сердца слова, чтобы охарактеризовать покойных. Пока злопамятные жители Эшфорда обсуждали происхождение Фрэнка Юдла, его кипучую деятельность и удивительные моральные качества, шериф стоял у стойки напротив Степана и как бы между прочим, вполголоса, задавал как бы незначительные вопросы.

Откуда родом мистер Питерс? Кем были его родители? Когда они приехали в Америку? Какую церковь посещал мистер Питерс в бытность свою в достославном городе Бостоне? И в конце концов, где он оттачивал свое искусство владения кольтом? Кстати, нельзя ли глянуть на твое оружие, Стив?

Если на все предыдущие вопросы Гончар еще ухитрялся отвечать достаточно расплывчато, то теперь отвертеться было невозможно.

Осмотрев револьвер со спиленной мушкой, шериф Коннели заметил:

— Я тоже предпочитаю сорок четвертый калибр. Хорошо, когда и винчестер, и револьверы заряжаются одинаковыми патронами. Раньше я пользовался кольтом сорок пятого калибра. И вот, было горячее дело, мы засели на островке, а краснокожие носились вокруг. Пальба стояла такая, что выстрелов было не различить, сплошной рев, как будто лавина сходит. И в спешке вогнал я патрон от кольта в магазин винчестера. Они же на вид одинаковые, патроны. И само собой, дергаю затвор — и патрон клинит. Что ты будешь делать!

— Да, не позавидуешь, — кивнул Степан. — Ну и что же ты сделал?

— Если б такое случилось в стычке один на один, то сейчас мы бы с тобой не беседовали. Но там нас было много. Упал я между двух валунов, ножом открутил шурупы, снял стенку ствольной коробки и просто выдернул чертов патрон. Тут же привинтил стенку на место, перезарядил родными патронами, "сорок четыре — сорок", и как ни в чем не бывало продолжил стрелять. Даже подумать ничего не успел, руки сами все сделали. Но с тех пор зарекся носить разные патроны и достал себе "ремингтон" вместо "миротворца"[6]. Да у тебя, само собой, тоже бывали такие моменты, верно?

— Таких не было.

— Вот не пойму, ты скромный или скрытный? — усмехнулся шериф. — Скромные мальчики не кладут на снег таких стрелков, как Юдл. Ты и не знаешь, похоже, кого встретил. Это были настоящие солдаты. Они умели только убивать. За ними тянется кровь от самой Алабамы. И в Канзасе, и в Миссури они оставили немало могил. Знаешь, есть такие ребята, которым очень не понравилось, что война закончилась. Так и продолжают воевать.

— Есть такие ребята, — сказал Степан. — Но Фрэнк Юдл вчера подписал договор о вечном мире. И весь его эскадрон — тоже.

— Не весь, — многозначительно покачал пальцем шериф Коннели. — И тебе не мешает это знать, Стив. У Фрэнка есть брат. Остин Юдл. Ходили слухи, что его подстрелили в прошлом году, но никто не видел его трупа. Поэтому будем считать, что он жив. Остин такой же убийца, как и Фрэнк, и губернатор штата Миссури обещал за него пять тысяч. Правда, эти деньги до сих пор так и лежат в кармане губернатора. И знаешь почему? Потому что ни один охотник за скальпами не согласится навести свой ствол на Остина. Просто не успеет прицелиться. Тот слишком быстр, чтобы быть подстреленным. Он уже уложил дюжину таких охотников.

— Дюжину? Значит, тринадцатый охотник имеет хорошие шансы, — сказал Степан Гончар.

— Да, ты скромный парень. Слишком скромный. Просто убийственно скромный, — протянул шериф. — Имей в виду: если Остин жив, он отомстит за брата.

— Сигару, шериф? — Степан распечатал картонную коробку.

— У нас тут курят самокрутки. Если задержишься в Эшфорде, и сам перейдешь на них. Но ты, похоже, не надолго к нам. Рассчитаешься с Фарбером за своих бобров и снова уйдешь в леса. Знаем мы вашу породу.

Степан осторожно отрезал ножом кончик тонкой зеленоватой сигары, а шериф чиркнул спичкой по гладкой поверхности буфетной стойки. Поддерживая вежливую беседу с представителем закона, Гончар старался не упускать из поля зрения своего компаньона. А Эрни уже заключал контракты на ремонт фасада, на расширение жилых помещений и на поставку строительных материалов и продуктов питания. Кажется, его размах подкрепляла вера в финансовые возможности нового совладельца трактира.

— Нет, шериф, я задержусь у вас, — сказал Степан. — Хочется пожить в теплом доме, среди людей. Так что я задержусь. Если вы не против.

— Я — не против. Я тебе больше скажу, нечего тебе ютиться в этом сарае. Переезжай ко мне. Дом у меня большой и теплый. Старуху мою ты не стеснишь, она только рада будет новому едоку. А если захочешь поработать, так я возьму тебя в помощники.

— Я здесь поживу, у Эрни.

— Как хочешь. — Коннели впился взглядом в Степана. — Я же все понимаю, Стив. Понимаю, кого ты тут ждешь. Только знай. Если Остин захочет тебя найти, он найдет тебя хоть здесь, хоть в Чикаго, хоть в Мексике. Лучше бы тебе поехать с нами, в город. Лучше бы тебе не оставаться одному здесь, у дороги.

— Может, и лучше. Да только профессор попросил, чтобы я ждал его на почтовой станции. Вот я и буду ждать.

— Станции больше нет, — сказал шериф.

— Профессор об этом еще не знает.

— Здесь никто не прикроет тебя, если начнутся проблемы. Лучше бы тебе поехать с нами.

— Нет, шериф. Спасибо. Но я останусь. Место встречи изменить нельзя.

12. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ КАПИТАЛ

Эрни отправился в город за стеклом и припасами. Когда Гончар попросил привезти еще и лимонов, трактирщик скривился:

— Только городские хлыщи закусывают бренди лимоном! В нашем заведении не бывает такой публики.

— Не волнуйся, я прошу не для хлыщей.

— Ладно, привезу. Только мне противно платить Виттакеру за лимоны.

Степан уже знал, что Мозес Виттакер — это заклятый враг Эрни, конкурент, владелец салуна и игорного клуба, главных очагов культуры и досуга в Эшфорде. У Виттакера работал повар-француз, который к тому же умел играть на фисгармонии. И раз в неделю мимо трактира Эрни в город проезжал фургон с продуктами и винами из самого Миннеаполиса.

— Да ведь он может и не продать, — добавил Эрни. — Скажет, что кончились. Слишком большой наплыв клиентов. Все съели, все выпили. Ясное дело, уж этот змей не упустит случая сказать мне какую-нибудь гадость.

— Ты объясни ему, что лимоны нужны для лекарства. Он не откажет. И заплати сколько он запросит, не жадничай.

— Я не жадный, а экономный. А вот ты, компаньон, разбрасываешься деньгами. Зачем платить за доски сразу же? Пусть их сначала напилят, обстругают, пусть привезут и сгрузят, тогда и рассчитался бы.

— Давай посчитаем. Вот сейчас ты дашь парням с лесопилки десять долларов и скажешь, что тебе нужны доски для ремонта. Я понятия не имею, сколько досок нам нужно. И цен ваших тоже не знаю. Но я знаю, как действует на простых работяг один только вид живых денег. Я думаю, что парни загрузят тебя под завязку. И причем в течение часа. И мы начнем ремонт уже сегодня, не будем терять время. А каждый выигранный день — это наш доход.

— Ясное дело, чем раньше откроемся, тем лучше. Но только у нас тут не привыкли так легко расставаться с наличностью, — проворчал трактирщик.

— Наличность потечет к тебе рекой, как только мы все наладим, — заверил его Степан. — И потечет она как раз по этой самой дороге. Грешно не использовать такое выгодное расположение. Люди будут останавливаться у нас, если мы им предложим услуги. Кому-то надо починить свою телегу. А другой захочет ее просто смазать и осмотреть. Зачем же это делать в чистом поле, если здесь в их распоряжении будет крыша, инструменты, запчасти и все такое? А пассажиры пока посидят в твоем трактире, перекусят, да еще и музыку послушают.

— Ну и где же ты возьмешь музыку? — ехидно поинтересовался Эрни. — Сам будешь им петь? И стучать по сковородке?

Степан понял, что зашел слишком далеко в своих наполеоновских планах. Если гараж и станцию техобслуживания еще можно организовать на пустом месте, то для музыки нужны инструменты, исполнители или хотя бы пластинки. Да нет, пластинок тут еще не знают…

— Можно переманить к нам повара от Виттакера вместе с его фисгармонией, — уверенно сказал он, чтобы не гасить огонек вдохновения в глазах своего компаньона. — А можно и еще что-нибудь придумать. Главное — не терять время.

Они запрягли пару меринов в повозку, и Эрни отправился в город. А Степан еще раз обошел хозяйство, осматривая свои владения. Больше всего ему понравилась конюшня, и теперь он понимал, почему Саби так хотела остановиться именно здесь. Под высокими сводами хранились тюки спрессованного сена, от которого шел волнующий запах лета, деревни, детства… На стенах висели седла и поводья, лошади косили на него черные глаза из-за дощатых переборок. "Это мои лошади", — подумал Степан и сунул руку в карман, будто надеялся достать кусок сахара, или горбушку с солью, или чем еще принято угощать лошадей. Но в кармане куртки оказалась только пустая гильза.

— Извините, девчата, в следующий раз, — сказал Степан кобылам и вернулся во двор.

Он устроился на крыльце так, как видел однажды в кино: откинулся со стулом к стенке, а ноги положил на перила. На бедрах покоился винчестер, в уголке рта дымилась сигара, и синяя шляпа убитого Капрала была надвинута почти на самую переносицу. Что ни говори, а сигары тут хорошие, хотя и без акцизных марок и других опознавательных знаков. Наверно, контрабанда.

Эрни сказал, что это дорогие сигары, по пятьдесят центов штука. Их у него почти никто не покупал, поэтому так хорошо сохранился запас, сделанный еще пять лет назад, когда он только начинал свой бизнес. А до этого он работал кочегаром на пароходах, ходил по Миссисипи. Пароходы взрывались, горели, тонули, но кочегары никогда не оставались без работы, если, конечно, им удавалось выжить. А другой работы для ирландцев и не было. Когда-то дед Эрни, потомственный ирландский батрак, пересек океан, чтобы оказаться подальше от англичан и стать свободным человеком. Но оказалось, что и здесь командуют те же англичане, только они называют себя американцами. Конечно, Америка все же выгодно отличалась от Старого Света тем, что здесь еще было много свободного места. Было куда уйти. Например, на бесплодные земли Техаса или ущелья Колорадо. Правда, и там рано или поздно появлялись все те же англичане, как только первые поселенцы обживали новые места. Ирландцы и здесь оставались шахтерами на рудниках, принадлежащих англичанам. Или арендаторами на землях, которые принадлежали — угадай кому? Верно.

Как понял Степан, Эрни называл англичанами всех, у кого было много денег и кто не признавал Католической церкви. Гончар не разбирался в богословских тонкостях и не видел разницы между католиками и протестантами. Но спрашивать об этом у Эрни ему было некогда, да и не хотелось.

Его гораздо больше занимали сейчас сугубо земные дела. Например, надо было по-умному распорядиться капиталом, который появился после встречи с командой Юдла.

Итак, после долгого и неоднократного пересчета Степан выяснил, что его наличность составляет восемь тысяч семьсот семьдесят долларов в банкнотах и четырнадцать тысяч восемьсот — в серебряных и золотых долларах. Итого… Двадцать три тысячи пятьсот семьдесят. Плюс один серебряный доллар профессорской дочки.

Имелся еще и золотой песок, который на самом деле оказался не песком, а тончайшими чешуйками. Каждую из них можно было сдуть с ладони, как пушинку. Но все вместе они весили целый фунт. То есть около четырехсот граммов.

Определенную часть капитала составляли четыре кобылы и два мерина, а также седла, оружие, одеяла и амуниция бандитов. Плюс динамит, почти полный ящик. Все это можно было как продать, так и пустить в дело, чтобы получить прибыль. Степан Гончар уже хорошо знал, как тут получают прибыль с помощью винчестера.

Пять трупов все еще лежали у дороги, запорошенные мелким снегом. Одинокая ворона прохаживалась неподалеку, искоса поглядывая на тела. Когда она подпрыгнула к ним слишком близко, Степан легонько стукнул прикладом по полу. Одного удара оказалось достаточно, чтобы ворона отлетела подальше и принялась ковыряться среди черных обугленных бревен на пожарище.

Мирную тишину вдруг нарушил далекий рокот. Степан встал, вглядываясь туда, где дорога сворачивала в лес.

Он не сразу сообразил, что такой звук могут издавать только конские копыта, когда их не четыре и не восемь, а сто или двести.

Всадники плотной колонной выезжали из-за леса, и морозный пар колыхался над ними. На нескольких пиках, поднятых кверху, развевались короткие флаги с красными и белыми полосками.

В колонне были не только верховые. Раскачивались два белых тента над фургонами, а за ними четверка лошадей тянула длинную открытую повозку, груженную двумя большими катушками. "Провода везут, — догадался Степан. — Линию будут восстанавливать". Он сошел с крыльца и встал над телами убитых, держа винчестер на скрещенных руках.

Колонна остановилась, сбиваясь в плотный строй и наполняя воздух шумом конского дыхания, скрипом амуниции и звоном металла. Двое передних всадников спешились и приблизились к Степану. Они были в синих двубортных куртках, красных шарфах и бурых кожаных брюках. И шляпы на них были такие же, как на Гончаре, — синие, с кокардой в виде скрещенных сабель.

— Капитан Мортимер, — представился один, с ястребиным профилем и седыми усами. — Веду эскадрон по следу банды Юдла. Кажется, мы немного опоздали?

— Не думаю, — ответил Степан. — На холоде Юдл мог бы спокойно ждать вас еще дня три. По-моему, он ничуть не попортился.

— Вижу. У вас есть потери?

— Двое телеграфистов. Они лежат в сарае.

— Куда ушли остатки банды?

— Говорят, они собирались укрыться в Дакоте.

— Сколько их?

— Не могу знать, сэр.

— Но вы же их видели. Неужели нельзя было пересчитать, хотя бы приблизительно? — раздраженно сказал капитан.

— Я пересчитал всех, кого видел. Их было ровно пять, — ответил Степан, решив не упоминать об убежавшем раненом бандите.

— Выходит, остальные здесь не появлялись? Это плохо.

"Кому плохо, а кому не очень", — подумал Степан.

Второй кавалерист наклонился над трупами, вглядываясь в потемневшие лица.

— Старший Юдл здесь, — доложил он. — И Гриве, и Хукер, и Андерсон тоже. Пятого я не знаю. Если наши данные верны, то в банде осталось тридцать шесть человек. Мы легко найдем их по следу. Им негде укрыться. Надо спешить, сэр, пока они не ушли на юг, в бедленды[7].

— Сержант, отправьте дозорную группу по дороге в город, туда и обратно, и чтоб в городе не останавливались, — распорядился капитан. — Выставить посты. Двадцать человек на прочесывание леса, пусть дойдут до болота и вернутся по реке. Остальные на разгрузку.

— Есть, сэр.

— Капитан, могу я предложить вам кофе? — сказал Гончар.

— Меня устроит чистый стол безо всякого кофе, лишь бы было где развернуть карту.

— Тогда прошу в дом.

Капитан вошел в трактир, на ходу разматывая длинный вязаный шарф, и не глядя повесил полевую сумку на крюк у дверей.

— А Эрни где? — спросил он.

— В город поехал.

— У него все в порядке?

— Если не считать разбитых окон, то да. Кофе, сигару?

— Спасибо, предпочитаю трубку.

Развернув на игорном столе топографическую карту, капитан склонился над ней.

— Почему так темно? — недовольно спросил он.

Гончар растворил скрипучие ставни, и вместе со светом в зал ворвался свежий морозный воздух.

Степан увидел, что вокруг пожарища бродят двое в штатском. Один шевелил палкой золу, глядя под ноги. Другой подобрал полы длинного пальто и пробрался по угольям к сейфу, который краснел рядом с уцелевшей печкой. Он достал из кармана связку ключей и принялся совать их по очереди в скважину замка.

— Кто застрелил Юдла? — спросил капитан, раскуривая короткую трубку.

— Я, — ответил Степан и представился: — Стивен Питерс, работник профессора Фарбера.

— Вам причитается вознаграждение, вы это знаете, мистер Питерс?

— Догадываюсь.

— Когда будете в Миннеаполисе, загляните в суд. Я сообщу о вас судье Тэтчеру, это он назначил тысячу долларов за Фрэнка. Где вы проходили службу?

— На юге, — ответил сержант запаса Гончар, вспомнив абхазские мандарины.

— Понятно. Не хотите пойти ко мне проводником?

— Нет, спасибо. Так я принесу вам кофе?

— Нет, спасибо. — И капитан снова склонился над картой.

На крыльце кто-то затопал, стряхивая снег с обуви. Вошли двое в штатском.

— Плохие новости, Мортимер, — сказал тот, кто возился с сейфом. — Все оборудование сгорело. Провода перерезаны в нескольких местах, мы нашли три обрыва, но наверняка есть и другие. У нас много работы. Вы выяснили, что с нашими ребятами?

— Они лежат в сарае, — сказал капитан, не отрываясь от карты.

— Лежат в сарае… Где их похоронят?

— Полагаю, вы не собираетесь увезти их с собой?

— Увезти с собой? Это было бы прекрасно. Но мы еще и сами не знаем, когда уедем отсюда. Мы могли бы установить аппарат и реле, и мы натянем провода, но сначала надо восстановить помещение.

— Тяните линию в город, — предложил капитан. — Там и установите свою точку, в офисе шерифа. Самое подходящее для этого место. Решетки на окнах, круглосуточная охрана, сейф.

— Все не так просто, Мортимер. До города шесть миль.

— Не хватит провода?

— Не в этом дело, — сказал телеграфист, снимая пальто и подсаживаясь к столу. Седой и розовощекий, он сразу же расстегнул воротник сорочки, словно ему было очень жарко. — Сигнал не дойдет. Расстояние между нашими станциями не должно превышать двадцати миль. Через каждые двадцать миль мы ставим аппараты, реле и батареи, чтобы усиливать сигнал. Поэтому придется что-то делать именно здесь.

— Можно сколотить какую-нибудь времянку на месте сгоревшей станции, — сказал второй телеграфист, с клиновидной бородкой, уныло глядя через окно на пожарище. — Палатку, что ли, поставить?

— Расположите аппаратуру прямо в трактире, — вмешался Степан. — На втором этаже мы выделим для вас комнату. Обязательно нужны решетки? Возьмем старые, их только придется почистить и покрасить. Перетащим сейф. Здесь вам будет не хуже, чем у шерифа. И даже лучше.

— Может быть, это единственный возможный вариант, — согласился седой. — В таком случае Управление будет оплачивать аренду помещения. Это гораздо дешевле, чем строительство новой станции. Прекрасный вариант.

— Рад за вас, — сказал капитан, складывая карту гармошкой. — Еще больше я рад за себя. Теперь эскадрон будет двигаться гораздо быстрее. Через полчаса мы выйдем к границе.

— Рано радуетесь, Мортимер, — рассмеялся седой. — От нас вам удалось избавиться, но куда вы денете мадам Нимур? Насколько я помню, вы обещали губернатору, что доставите ее в город.

— Обстановка исключает малейшую возможность задержек. — Капитан аккуратно обмотал шею шарфом. — Мадам Нимур останется здесь со всей своей амуницией. Как только горожане узнают, что в шести милях от них замерзает великая певица, они сами придут за ней. И отнесут ее в город на руках. И саму мадам, и все ее неподъемные чемоданы. Мистер Питерс, вы не забыли насчет судьи Тэтчера? Тогда, джентльмены, разрешите мне присоединиться к своим солдатам.

Капитан Мортимер церемонно поклонился, приподняв шляпу — не по-военному, а как-то очень аристократически.

Когда за ним закрылась дверь, седой телеграфист сказал:

— Ничем не выбить из этих южан их чопорность и высокомерие. Можно подумать, что это они выиграли в войне, а не мы. Голдмэн, хватит смотреть в окно с такой кислой миной. За работу, джентльмены!

13. МАЙВИС КРАСНАЯ ПТИЦА

Среди солдат Мортимера, которые помогали телеграфистам разгружать фургоны, Степан Гончар заметил нескольких мужчин в гражданской одежде. Особенно выделялся один — темнолицый и горбоносый. Его черные волосы были заплетены в косу, которая виднелась из-под меховой шапки.

Оказалось, что заметил его не только Степан.

Когда горбоносый поднес к дому очередной ящик, сверху вдруг послышались детские голоса, и двое малышей Саби скатились с покатого навеса прямо в сугроб. Они радостно кричали что-то на своем языке, и мужчина с косичкой отставил ящик в сторону. Он развел руки в стороны, присел, и дети, подбежав, повисли на нем. Гончар увидел в открытом окне второго этажа бледное лицо Саби. Девушка стояла, тяжело опираясь руками о подоконник. Даже отсюда, снизу, было видно, что ее шатает. Боясь, что Саби упадет, Степан кинулся по лестнице наверх.

Он едва успел подхватить Саби, когда она уже оседала на пол. Поднял на руки и отнес на кровать. Даже сквозь одежду он чувствовал жар ее тела.

— Там Майвис, родственник моего мужа, — проговорила она, почти не двигая потрескавшимися губами. — Я уеду с ним.

— Куда, на войну? Он приехал с солдатами.

— Я знаю. Он — скаут[8]. Он возьмет меня с собой.

— Нет, — отрезал Степан. — Лежи.

— Хорошо. Позови его ко мне.

Скаута Майвиса звать не понадобилось, потому что он пришел сам. Дети, щебеча и подпрыгивая от возбуждения, ввели его в комнату, точнее — втянули за обе руки.

— Привет, Стивен, — низким рокочущим голосом произнес индеец. — Я — Красная Птица. Племянники мне все рассказали.

Он снял шапку и подошел к постели, где лежала Саби. Они долго молча смотрели друг на друга. Индеец взялся за кисть девушки, подержал в руке и бережно опустил. Саби отвернулась к стене.

— На обратном пути я заеду за женой моего брата, — сказал индеец. — Если она согласится, я отвезу ее к своей семье. Сейчас я не могу ее забрать.

— Зачем ее забирать? — спросил Степан. — Она больна. Ей надо лежать в тепле. Я буду заботиться о ней.

— Хочешь сделать ее своей женой? — спросил индеец.

— Не думал об этом, — слегка растерялся Степан. — Пока я хочу, чтобы она не умерла.

— Если Me Cay Бис не умрет, она может быть твоей женой. Или моей. Женщина не должна оставаться без мужа. И дети не должны оставаться без отца. Что скажешь, Стивен?

— Я буду заботиться о ней.

Индеец кивнул, потрепал детей по взъерошенным волосам и вышел из комнаты, бесшумно шагая.

Малыши, в одинаковых длинных, ниже колен, рубашках, затихли, глядя на Степана. Он присел перед ними и спросил:

— Ну и как вас зовут?

— Его зовут Шаути, — сказал один мальчишка, хлопнув по плечу другого. — А я — Вокини. Мы будем жить у тебя?

— Будем жить вместе, — сказал Степан.

— А у тебя есть другие дети и жены?

— Нет.

— Почему? Ты такой старый, и у тебя нет жен? Так не бывает.

Они оказались близнецами, только молчаливый Шаути был побледнев, а у бойкого Вокини от верхней губы до скулы тянулся тонкий извилистый шрам.

— У белых людей все по-другому, — вдруг сказал Шаути.

— Вот что. — Степан отошел к окну и опустил раму. — Вы не будете больше прыгать через окно. Посидите здесь, а когда солдаты уедут, спускайтесь во двор.

— Здесь плохой воздух, — сказал Вокини.

— Разве ты не можешь потерпеть немного? Сколько тебе лет?

— Что?

Саби подала голос с кровати:

— Им по шесть лет. Стивен, иди спокойно, занимайся своим делом. Они потерпят.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, присаживаясь на край постели.

— Жарко. Ноги не слушаются. — Она попыталась сесть, но он удержал ее плечи на подушке. — Стивен, я должна тебе сказать. Майвис и мой муж вместе служили скаутами в кавалерии. Когда муж встретил меня, он уволился из полка и забрал меня от хозяина, где я жила с детства. И мы ушли к моим родичам, кочевать в лесах вокруг озера. Мой муж шайен, но родичи приняли нас. Оттава не враждуют с шайенами. Но теперь все изменилось. Шайены объединяются с сиу, а сиу — наши враги. Будет плохо, если мы станем жить в семье Майвиса. Ему придется уволиться и вернуться в семью. Сейчас другое время. Сейчас шайенов заставляют жить в резервации. Я не хочу в резервацию.

— Не бойся. — Степан погладил ее по щеке. — Забудь это слово.

— В нашем языке нет такого слова.

— Теперь его нет и в нашем языке. Кстати, твои дети говорят по-английски не хуже тебя. Они тоже жили у белого хозяина?

— Нет. Я научила. Стивен, если я не умру, я буду хорошей женой. Подай мне лоскуты, я буду шить тебе плащ.

— Ты будешь лежать и выгонять из себя болезнь.

— Как?

— Просто лежи, как будто спишь. И проси свое тело избавиться от болезни. Лично я всегда так делаю. И, как видишь, до сих пор этот способ мне помогал. Поможет и тебе.

— Хорошо. Я сделаю так, как ты говоришь. — Она закрыла глаза и выпустила его руку из своей.

"Вот так, — думал Степан, спускаясь по лестнице. — Вошел в комнату одинокий охотник, а вышел многодетный отец семейства".

Он понимал, что, пообещав заботиться о Саби, связал себя не только с ней и ее детьми. Нет, теперь он был частью племени. Самой незначительной частью, о существовании которой само племя, возможно, и не узнает никогда. Но, по крайней мере, сразу три шайена теперь будут считать его членом своей семьи — Майвис Красная Птица, Шаути и Вокини.

14. МАДАМ НИМУР ПОЕТ БЛЮЗ

Пока он занимался обустройством личной жизни, кавалеристы приготовились к маршу. Пропел горн, и всадники взлетели на коней. Прозвучала новая мелодия, и колонна тронулась с места. Капитан Мортимер козырнул на прощание, и Степан Гончар тоже приложил кончики пальцев к полям своей шляпы, провожая солдат.

На дороге остались только горки конских яблок да желтые пятна.

— Солдаты приходят, солдаты уходят, а почта нужна всегда, — глубокомысленно произнес седой телеграфист, которого звали Мартин Китс.

Его помощник, Мейер Голдмэн, с мотком провода на плече уже взбирался по лестнице на телеграфный столб.

"Кого-то не хватает, — подумал Степан, оглядываясь. — Ах да, капитан говорил о какой-то певице. Куда же она подевалась? Неужели отправилась в город пешком?" Пронзительный женский вопль донесся со стороны сарая.

— Кажется, мадам Нимур заглянула туда, куда не следует заглядывать таким чувствительным натурам, — Мартин Китс подмигнул Степану.

Невысокая толстушка, подобрав длинные юбки, подбежала к Степану.

— Это невыносимо! — воскликнула она. — Я не могу оставаться в окружении покойников! Куда ни кинешь взгляд, кругом бездыханные тела!

Степан Гончар галантно предложил ей свой локоть.

— Не знаю, заслужу ли я когда-нибудь ваше прощение, — говорил он, уводя мадам Нимур в дом. — Как мог я оставить без внимания беспомощную женщину? Вам давно следовало расположиться в нашем лучшем номере. Позвольте представиться. Стивен Арчибальд Питерс, хозяин этого скромного лесного приюта для утомленных путников.

Этот "Арчибальд" сорвался с языка не случайно. Изысканные речевые обороты сами собой всплыли в памяти Степана, потому что толстушка была удивительно похожа на его последнюю преподавательницу английского, которая нещадно гоняла его по Диккенсу, Байрону и Теккерею. Сейчас та могла бы гордиться своим воспитанником. Мадам Нимур благосклонно улыбалась, прикрыв глаза, словно заколдованная чарующими звуками.

— Какой фантастический каприз судьбы забросил вас к нашему недостойному порогу? — выдал Степан очередной романтический перл.

— Ах, мистер Питерс, если б вы только знали, сколько нелегких испытаний мне пришлось пережить!

Он понял, что и ему предстоит пережить кое-какие испытания, как только увидел в зале целую гору баулов, сундуков и коробок самых невероятных форм и размеров. Но отступать было поздно. Гончар подхватил пару коробок и понес наверх, а мадам Нимур шла за ним, и ее воркующая речь лилась непрерывным потоком.

Все прошлое лето она провела на борту шикарного парохода, который курсировал по Миссисипи. То была райская жизнь. По вечерам она пела для пассажиров, а днем любовалась неописуемой красотой речных берегов. Но осенью пароход стал на ремонт в Миннеаполисе, и мадам Нимур пришлось выступать со своим классическим репертуаром в каком-то непотребном игорном доме. Это продолжалось до тех пор, пока она не встретила среди постояльцев своей гостиницы земляка и настоящего ценителя, торговца бижутерией, месье Гуггенхайма.

Под большим секретом он рассказал своей соотечественнице, что на западной границе в самое ближайшее время начнется новая эра. Там открыты огромные залежи полезных ископаемых: золото, серебро, железная руда и свинец, а также уголь и что-то еще, чего женский ум не в состоянии запомнить. Там будет прокладываться Северная Тихоокеанская железная дорога, которая соединит Верхнее озеро и побережье Тихого океана. Вокруг железной дороги обязательно вырастут крупные города и цветущие поселения. Поля принесут неслыханные доселе урожаи кукурузы и пшеницы, и эти продукты будут доставлены к Верхнему озеру по железной дороге, а оттуда водным путем — на Восток, где живут миллионы потребителей и где эти продукты можно будет продавать по крайне низким ценам. Конкуренты разорятся, а земледельцы Небраски, Дакоты и Вайоминга станут миллионерами, такими же, как владельцы рудников, шахт и карьеров. Дикий Запад станет раем земным.

И вот туда, в это новое Эльдорадо, устремляется сейчас цвет нации. Речь, естественно, шла не о рудокопах и старателях. Месье Гуггенхайм имел в виду энергичных, дальновидных и склонных к риску мужчин с изрядным капиталом, который они хотят вложить в рудники и золотые прииски. Он имел в виду чертовски умных, культурных и бедных инженеров из Европы, которых энергичные американские бизнесмены переманили к себе за океан. И конечно, он имел в виду предприимчивых специалистов в области досуга — хозяев новых отелей, салунов, казино и ресторанов. Коммерсанты всех мастей тянутся за первостроителями, как маркитантки — за действующей армией.

Спрашивается, какую цену согласятся заплатить все эти мужчины за то, чтобы услышать в дикой глухомани прелестный женский голос? Ответ на этот вопрос месье Гуггенхайма можно было получить только на месте. И таким местом для мадам Нимур стал город Эшфорд. Почти всю зиму добиралась она сюда, надолго останавливаясь в разных других городах.

И вот, проделав такой длинный и опасный путь, беззащитная певица оказалась на пепелище, усеянном останками!

Драматический монолог мадам Нимур оборвался, когда Степан перенес в ее номер последнюю коробку и прикрыл за собой дверь.

— Сейчас приедет из города мой компаньон, — сказал он, подбирая с ковровой дорожки расплющенный кусок свинца, который, по всей вероятности, залетел сюда прошлой ночью. — Он будет счастлив обеспечить вас горячей водой и вкусным обедом.

— Да что я, сама себя не обеспечу? — Сменив интонацию, певица бросила свое пальто на кровать и подошла к умывальнику. — Жила я и не в таких апартаментах. И в подвалах ночевала, и под фургоном в голой степи. Все нормально, мистер Питерс.

— Стивен.

— Ну, а я — Жюли. Если хочешь, можешь звать меня Джеки. В Канзасе меня знают как Шерил. Мне все равно.

Ей было на вид лет двадцать пять, но так она выглядела после тяжелой дороги. Степан легко мог представить, как эффектно будет смотреться на сцене эта рыжая толстушка. Черное платье с глубоким вырезом и жестоко перетянутой талией заставит публику не глазеть по сторонам, а следить за колыханием пышной груди. Если на сцену направить все имеющиеся светильники, то эти медные волосы станут золотыми, особенно если на лампы поставить желтые фильтры. А что мы можем использовать в качестве желтого фильтра?

— Когда ты отвезешь меня в город, Стивен? — Жюли прервала тайные раздумья режиссера-постановщика.

— Как только там все успокоится после вчерашних событий. У них вчера был небольшой переполох — ожидали налетчиков. Не думаю, что нам сейчас следует появляться на пустынной дороге.

— Значит, не сегодня? О'кей. — Она уселась на кровать и слегка попрыгала, проверяя пружины. — Тогда надо куда-то затащить пианино. Ему вредно оставаться под открытым небом.

— Пианино? — с тревогой переспросил Степан Гончар. Он слишком часто наблюдал за работой грузчиков и, наверно, поэтому проникся глубоким отвращением к переноске любых тяжестей.

— Это такой музыкальный инструмент, — объяснила Жюли. — Как фисгармония, только со струнами внутри и молоточками. Видишь ящик рядом с катушками? Вот это и есть мое пианино. То есть оно внутри. Раз мы сегодня никуда не поедем, его надо затащить под крышу.

Чтобы справиться с тяжелым ящиком, им пришлось как следует пропотеть, всем четверым — Китс и Голдмэн напирали сзади, Степан и Жюли тянули спереди. Кое-как преодолев крыльцо, они затолкали громоздкий ящик на середину зала, отодвинув игровой стол.

— Никогда не слышал, как играет пианино, — задумчиво произнес Степан. В его голове уже выстроился стройный бизнес-план, в котором, однако, не хватало некоторых звеньев. — Хоть бы посмотреть на него одним глазом.

— Если вы обещаете аккуратно вскрыть упаковку и так же аккуратно ее потом собрать…

— Нет проблем!

Ящик был тут же разобран, и черный лакированный инструмент предстал перед восхищенным взором дикого траппера Питерса. Благовоспитанный Голдмэн подвинул к пианино самый приличный стул, и Жюли опустила свои пухлые пальчики на клавиши.

Пианино звучало вполне прилично, и Степану не пришлось притворяться, чтобы выразить свое удовольствие от услышанного.

— Это Верди, — говорила Жюли, наигрывая ласковую мелодию. — А это Скарлатти.

— А "Дикси" можете сыграть? — спросил Китс.

— Пожалуйста.

— А "Розы Алабамы"?

— Как-как? Не могу вспомнить. Насвистите мне мотив, я подберу.

— Зачем же свистеть? — Китс встал к пианино и ловко пробежался по клавиатуре. — Вот так она звучит. Вспомнили?

— Вы прекрасно играете.

— О, мне пришлось поработать пальцами, пока я не выучился на инженера и не стал зарабатывать головой, — с довольной улыбкой поклонился Мартин Китс. — Хотите, продемонстрирую свою обычную программу? Я играл тогда в офицерском клубе в Сент-Луисе… Он принялся наигрывать что-то среднее между маршем и мазуркой, Жюли сразу же подхватила, и они несколько минут наслаждались игрой в четыре руки.

— А блюз кто-нибудь тут умеет играть? — спросил Гончар.

— Блюз? — переспросил Китс. — Довольно странный вопрос.

— Почему?

— Потому что за блюзом надо ехать в Миссисипи. А лучше — в Новый Орлеан. Там уже никто не удивляется, если белый парень вдруг начнет играть на гитаре негритянские песенки. Вот, примерно, такие…

Он взял минорный аккорд и тоскливо пропел:

— Ухожу я, мама, забудь обо мне…[9] Второй аккорд, еще более мрачный:

— Ухожу я, мама, забудь обо мне…

И еще тоскливее:

— Останусь тут в Чикаго — кончу дни в тюрьме!

Китс промычал финальную фразу и закончил ее хриплым "О, йе…".

— Великолепно. Гениально, — с чувством произнес Гончар.

— Да тут нечего играть, — смутился Мартин Китс. — Три-четыре аккорда, и все. Эти парни берут за душу своим пением, но я не певец.

— И все-таки блюз можно исполнять на пианино, — сказал Степан. — Попробуйте. Одна рука аккомпанирует, а другая импровизирует вроде голоса. Это возможно? Я не музыкант, но я видел, как это делают другие. Почему бы не попробовать?

— Действительно, почему? — У Жюли Нимур загорелись глаза. — Как там? До минор?

Они снова наполнили воздух негритянской тоской, многоголосой и гармоничной. Первую строчку Китс пел один, на повторе вместе с ним вступала Жюли.

Вез тебя — день как ночь и в моем доме — пустота…

О, йе… без тебя — день как ночь и в моем доме — пустота…

У тебя в груди не камень, бэби, а могильная плита…

Мартин вел басовую партию, Жюли импровизировала в верхах, и даже Голдмэн присоединился к ним, ритмично прищелкивая пальцами и притоптывая ногой.

За это время Степан отыскал свечи и вставил их в бронзовые чашечки на передней стенке пианино, а потом открыл бутылку вина.

— Выпьем за магию искусства и за нашу очаровательную волшебницу! — предложил он.

— Мне бы очень хотелось спеть для вас, — сказала польщенная Жюли. — Но я не готова. После морозного воздуха мне надо беречь связки. Обещаю, что вы услышите сегодня вечером самые лучшие мои номера.

— О, если бы здесь была хоть какая-нибудь скрипка, — уныло произнес Голдмэн. — Я бы присоединился к вам. Когда-то мои родители надеялись вырастить из меня музыканта. Увы, музыка — невыгодный бизнес.

— Скажу больше, — добавил Китс, продолжая потихоньку наигрывать. — Музыка не просто невыгодное занятие, но еще и абсолютно бессмысленное. В ней нет никакого практического смысла. Ее нельзя съесть, выпить или хотя бы надеть. Музыка не подстрелит тебе куропатку, не укроет от холода, не потушит пожар в твоем доме. Какой прок от музыки? Даже плохую картину можно как-то использовать. В моем доме висел портрет какого-то министра, а под портретом была здоровенная дыра, которую все некогда было заделать. А какую дыру прикроешь музыкой? Нет, джентльмены, музыка — это удовольствие в чистом виде, безо всяких низменных примесей. Так выпьем за музыку!

Степан поднял бокал вместе со всеми. Но он вовсе не считал, что от музыки не будет никакой пользы.

Когда повозка Эрни возвратилась из города, ее сопровождала целая процессия. В открытом фургоне высилась гора свежеструганных досок, а за ним виднелась дюжина всадников.

— Вот, Стиви, что наделали твои живые деньги, — ворчал трактирщик. — Эти пройдохи решили, что в их краях завелся чокнутый богач, и теперь начнут вытягивать из тебя доллар за долларом.

— Да мы приехали просто на Юдла полюбоваться, — добродушно посмеиваясь, подошел светлобородый крепыш в шапке с полосатым хвостом. — На некоторых так приятно посмотреть, когда они лежат на снегу с дыркой в башке! Будем знакомы, я Майк ван Клиф, плотник. И команда моя со мной.

— Что, всем так интересно посмотреть на покойников? — спросил Степан.

— И на покойников тоже. И на того, кто устроил нам такое зрелище. Говорят, ты завалил их из одного кольта. Да так быстро, что они и дернуться не успели.

— У меня было два кольта.

— А еще говорят, тут вроде найдется работенка для плотников, — продолжал улыбаться ван Клиф. — Вроде почта совсем сгорела. Кто-то же должен ее заново отстроить, верно?

— Стиви, не поддавайся, — крикнул трактирщик, вытягивая из своей повозки пачку стеклянных листов. — А если поддашься, то хотя бы поторгуйся!

Степан обвел рукой пепелище, трактир и сараи:

— Нравится тебе это место, Майк?

— Хорошее место. Свободное, ровное. И лес рядом. За бревнами далеко ходить не надо.

— Ты меня понял, — Степан кивнул. — Это хороший участок для стройки. Что мне нужно на этом месте? Мне нужна жилая пристройка к трактиру. Двухэтажная, на шесть однокомнатных номеров, с буфетом на первом этаже.

— А кухня?

— Без кухни. С буфетом. Кухня у нас будет одна, на старом месте. Дальше. Мне нужен большой сарай, куда можно загнать целиком фургон. Для ремонта, к примеру. Рядом — кузница.

— А кузнец у тебя есть?

— Кузнец найдется со временем, была бы печка хорошая да наковальня.

— Печника я тебе найду, — пообещал ван Клиф. — Итак, Стивен, там — пристройка, тут — сарай и тут же — кузница.

— Как думаешь, Майк, во сколько все это обойдется?

— Месяц работы, не меньше. И две тысячи за труд. Понедельная оплата — сто долларов на всех, остальное — по окончании работ. Материалы я тебе потом сосчитаю, но это будет не меньше двух сотен.

— Месяц? Две тысячи? Это хорошо, — сказал Степан. — Но может быть и лучше. Например, так. Если вы сдаете стройку на день раньше, то получаете две двести. На два дня раньше — две четыреста. И так далее.

— То есть ты предлагаешь… — Ван Клиф перестал улыбаться и почесал переносицу, сдвинув шапку на затылок. — Получается премия двести баксов за каждый выигранный день?

— Да. А если вы задержитесь со стройкой, то эти двести долларов я буду высчитывать. За каждый проигранный день.

— Не надейся, — ван Клиф протянул Степану мозолистую ладонь.

— Когда начнете?

— Мы уже начали. Сегодня одиннадцатое февраля. Готовь наши денежки к началу марта, Стивен.

"Сегодня только одиннадцатое. Завтра — двенадцатое, — подумал Степан. — Завтра приедет доктор Фарбер и рассчитается за бобров. И я получу десятку за труды и сколько-то там еще за каждую пару шкур. Кажется, по доллару? Итого — двадцать два доллара. Хоть какая-то прибыль. А то пока сплошные расходы. Надо, кстати, завести бухгалтерскую книгу. И сумма, полученная от доктора Фарбера, будет первой записью в колонке доходов".

15. ВЕСТНИК ОТ ФАРБЕРА

Бухгалтерскую книгу Гончар, конечно, завел. И записи о расходах плодились там с неимоверной быстротой. Но страничка, отведенная для подсчета доходов, оставалась девственно чистой.

Доктор Фарбер не прибыл на почтовую станцию ни двенадцатого февраля, ни тринадцатого, а потом Гончар уже и подзабыл о нем, с головой уйдя в свои дела.

Он подолгу возился с лошадьми. Эрни учил его, "моряка", как надо ухаживать за конем, как седлать, как правильно садиться в седло и как спрыгивать, и только через неделю они вдвоем впервые отправились верхом в город. После той поездки Гончар еще три дня ходил как старый кавалерист, не сводя ноги.

Он занимался и стройкой, и хозяйством, и закупкой продуктов, но все это было не самым главным. Главной его заботой оставалось лечение Саби. Гончар продолжал внушать ей, что она непременно поправится, и заставлял съедать по лимону в день, надеясь на чудодейственную силу витаминов. Все остальные медицинские обязанности добровольно взяла на себя Жюли, причем исполняла их с видимым удовольствием и хлопотала, как мать над больным ребенком.

Может быть, по этой причине, а может, и по другой мадам Нимур никуда не уехала, а осталась в трактире. В первый же вечер ей пришлось выступать не только перед Степаном и телеграфистами, но и перед бригадой ван Клифа. Плотники были потрясены ее талантом, и на следующий вечер в трактире уже не было свободного места, а касса Эрни разом пополнилась недельной выручкой.

Телеграфисты быстро устроились в своем новом офисе, протянули провода и начали перестукиваться с соседними станциями, откуда к Эрни стали заезжать новые гости.

Однажды с почтовым дилижансом прибыли газеты, а среди них было письмо для доктора Фарбера, которое пришлось запереть в сейфе до появления получателя. Тогда-то Степан Гончар и вспомнил, что у него на чердаке хранится целая куча бобровых шкур с индейскими бирками. И стал расспрашивать всех своих новых знакомых — куда мог запропаститься профессор?

— На дока это непохоже, — сказал Эрни. — Если док сказал, что заедет на почту двенадцатого, то его не остановила бы никакая метель. Да и не было снегопадов уже две недели. Где ты с ним расстался?

— На дороге, в десяти милях отсюда.

— Куда же он мог деться?

— Эрни, это я у тебя спрашиваю, куда он мог деться.

Трактирщик глубоко задумался.

— Знаешь, Стивен, а ведь он мог напороться на банду Фрэнка. Больше никаких препятствий я не вижу.

— И что тогда?

— Тогда ты можешь спокойно заказывать заупокойный молебен по профессору. И начинать поиски его наследников, чтобы отдать им все эти шкуры, которые занимают так много места.

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу. Поверь, у нас тут пропадали и более важные персоны. Которых охраняли не двое проводников, а конные патрули. Ясное дело, я от всей души желаю, чтобы доктор остался в живых. Но столько времени прошло…

— Думаю, надо поговорить с шерифом, — сказал Степан.

— Поговори. Он даст телеграмму в округ. Через неделю из Форт-Маршалла к нам прибудет отряд кавалерии. Порыскают по окрестностям, сожрут весь наш запас овса и выдуют последние капли виски. На этом их поиск закончится.

— Так, может быть, самим поискать?

— Кто этим займется? У нас с тобой и так хватает занятий.

Не все, однако, были настроены так же пессимистично, как мрачный ирландец. Майк ван Клиф, не прекращая обтесывать брус своим топориком, выслушал Степана и коротко ответил:

— Если будешь набирать команду, я с тобой.

— Если ты со мной, то я набираю команду, — сказал Степан.

Ван Клиф вытащил из-за голенища брусок и несколько раз провел им по сверкающей дуге лезвия.

— Возьмем Харви Дрейка, — сказал он деловито. — Толковый проводник, знает все тропы по обе стороны границы. Пригласим с собой пару моих ребят. Но учти, что мы можем отлучиться только в воскресенье и только до вечера. С утра у нас молитвенное собрание, потом всем полагается воскресный отдых. Ну а мы развлечемся прогулкой в лес. Если Фарбера убили, наш долг — предать его останки земле по христианскому обряду.

Вылазка была намечена на воскресенье, но уже в пятницу Степану пришлось резко поменять планы.

Утром на дороге показался одинокий всадник. Он привязал длинноухого мула к столбику у крыльца и зашел в трактир, оставляя за собой мокрые следы.

— Могу я видеть Питерса? — громко спросил он, обращаясь сразу ко всем, кто в этот момент оказался в зале.

Мартин Китс поднял голову из-за пианино, которое он пытался настроить. Эрни вытер кисточку, прекратив выводить буквы на новой вывеске, лежавшей на полу. Стесан в это время стоял за стойкой, выдавливая лимонный сок для Саби.

— Стволы в угол, — сказал Эрни. — У нас тут не форт Аламо.

— Я ненадолго, — ответил незнакомец.

На плече у него висел обрезанный дробовик. Из такого положения можно было выстрелить одним движением, от бедра, даже не скидывая ремень с плеча.

Степан, держа руки под стойкой, нащупал кольт, который всегда лежал у кассы. Отвел курок и под стойкой направил ствол на гостя. Теперь можно и поговорить.

— Тебе нужен Питерс? Это я.

— Точно? Ну а я работник доктора Фарбера. Мы тут неподалеку остановились, за рекой.

— Это хорошо, что неподалеку.

— Да уж неплохо, само собой, — оскалился гость. — Доктор Фарбер тебе кланяется, и дочка его тоже. Просят, чтобы ты отдал то, что им причитается. Я насчет бобров. Если бобры у тебя, так я их заберу. А если в другом месте, так ты их приготовь и завтра привези к нам на стоянку.

— Почему бы доктору самому не забрать их?

— Да занят он. Сильно занят.

— Интересно, чем заняты его руки, что он даже не передал для меня записку?

— А он передал. Я вложил ее в дупло по дороге. Мили две отсюда. Я сейчас поеду дальше, а ты можешь прогуляться к тому дубу, если тебе так интересно. Только там написано то же самое, что я тебе сказал. Готовь меха, Питерс. Завтра увидимся. На разливе, где затонувший пароход. Знаешь, где это, а?

— Найду.

— Да уж, само собой, найдешь. Чтобы в полдень был на месте.

— Договорились, — сказал Степан.

— Говорят, у вас тут хоть и не форт Аламо, а, бывает, постреливают? Бывает, что пропадают люди на дороге, а?

— Такое бывает не только у нас.

— Плохо. Очень плохо, если такое со мной случится. Доктор Фарбер очень расстроится. Просто не переживет такого горя. А про дочку я уж и не говорю. Слезами захлебнется.

— Мы будем молиться о твоем здоровье, — подал голос Эрни, и кисточка хрустнула, переломившись в его пальцах.

— Вот то-то. Молитесь, парни, — сказал незнакомец, пятясь к выходу.

Он отвязал мула и поехал обратно, поминутно оглядываясь.

Степан отложил кольт и вышел из-за стойки, держа в руке стакан лимонного сока.

— Что будем делать? — спросил Мартин Китс.

— Заканчивай с инструментом. А ты, Эрни, дописывай вывеску. И старайся, чтобы буквы были ровными. Не на один день делаешь. На твою вывеску люди будут годами любоваться.

— А ты?

— А мне пора поить Саби лекарством.

— Стивен, что будем делать с мехами? — спросил Эрни. — Сдается мне, ты не совсем правильно понял…

— Я все понял. Все. Не волнуйся. Это обычный рэкет. Я знаю, как решать такие вопросы, — спокойно ответил Степан Гончар. — А ты знаешь, где этот затонувший пароход?

— Ясное дело, знаю. На разливе, за лесом. А за рекой — Дакота. Соображаешь? Получается, что я-то был прав. Док попался в лапы бандитов. Может быть, в тот же день, когда ты с ним расстался. Сказал им, где лежат его меха. Фрэнк сюда за ними пожаловал. Вот так оно все и получилось.

— Погоди, погоди. Сейчас не о том речь. Что за пароход?

— Обычный. В прошлом году тут пытались наладить навигацию. Вроде все промерили, да только вода опустилась, и он сел на камни. А когда попытался своим ходом с них сойти, пропорол борт и затонул. Сейчас только трубы надо льдом торчат. Место приметное.

— Можем мы с тобой сейчас туда съездить?

— А вывеска? — Эрни неохотно закрыл банку с краской. — Ладно, тебя все равно не переспоришь. Если ты что затеял, лучше сразу уступить. Пойду седлать.

Мартин Китс накинул на плечи пальто.

— Сбегаю к дубу за запиской, если она и в самом деле там.

— Осторожнее, — предупредил Эрни. — Не суй туда руку, проверь сначала палкой. От таких всего можно ожидать. Вдруг там капкан для Питерса? Какой из него тогда стрелок, с перебитой лапой?

Степан поднялся наверх и постучал в дверь комнаты Саби.

— Одну минуту! — раздался голос Жюли. — Еще минуточку! Вот теперь можно, заходите.

Саби лежала в постели, укрытая толстым одеялом, а Жюли Нимур сидела рядом и расчесывала ее длинные влажные волосы. В комнате пахло цветочным мылом, и в ванне за ширмой слышался плеск и сдавленный смех детей.

— Мы купаемся, — сказала Жюли. — На твоих детей не угодишь, Стивен. Они не выносят горячей воды, подавай им непременно ледяную.

— Вот свежий сок.

— Ты почему такой сердитый? — тихо спросила Саби. — Что-то случилось?

— Да он всегда такой, — обличительно заявила Жюли. — Каменный рыцарь с железным сердцем.

— Твой плащ готов, — сказала Саби.

Чтобы хоть немного порадовать ее, Гончар надел плащ, накинул капюшон и походил по комнате.

— Какой теплый, сразу жарко стало, — сказал он. — И легкий. Легче, чем моя куртка. Пожалуй, я в нем и поеду.

— Куда? — спросила Саби.

— Просто покатаюсь, чтобы кобыла не застоялась.

— Мы с тобой! — закричали Шаути и Вокини из ванны.

— В другой раз. — Степан вышел из комнаты.

Жюли догнала его в коридоре.

— Постой, Стивен. Тебе не кажется, что Саби чего-то не хватает? Да, она уже меньше кашляет, и жар бывает только под утро. Дело идет на поправку, но по ней этого не видно. Она так печальна, так безнадежно грустна! Если уж ты доверил мне лечение, то я тебе скажу как доктор. Она умирает от тоски. Потому что ты слишком мало времени ей уделяешь, слишком мало. Почему ты не спишь в ее комнате? Муж и жена должны спать в одной постели. Если ты боишься заразиться, тогда другое дело. Но ты ведь не похож на человека, который чего-то боится.

— Спасибо за рецепт, доктор, — сказал Степан. -Я буду уделять ей больше времени.

— Противный. Черствый, бесчувственный и… и… и противный!

В гневе она топнула и, не удовлетворившись этим, ткнула кулачком в грудь Степана.

— Если ты будешь мучить Саби, я уеду! — пригрозила она.

— Только не это! — совершенно искренне сказал Степан Гончар.

Эрни оседлал для него самую смирную пегую кобылу. Увидев Степана в новом наряде, он насмешливо протянул:

— Ну, я зря старался. Ты теперь настоящий оттава, можешь ездить без седла. Только обмотаешь кобыле морду веревкой — и вперед.

— Ты почему винчестер не взял?

— Мне он не нужен.

— Так отдашь мне, если потребуется.

Эрни нахмурился, но все же вставил винтовку в подседельную кобуру.

— Сначала к шерифу съездим? — спросил он, выводя лошадей из конюшни.

— Не будем время тратить. Что мы ему скажем? Приходил работник Фарбера, да? Фарбер хочет забрать свои меха. Где тут работа для шерифа? Да нет, не волнуйся, с Коннели мы обязательно переговорим. Но на обратном пути. Сначала мне хочется увидеть пароход.

По дороге они встретили Мартина Китса. Тот молча протянул Степану сложенный листок.

"Мистер Питерс! Обстоятельства вынуждают меня задержаться на западном берегу. Как только накопленный товар будет доставлен к месту, которое Вам укажут, обстоятельства переменятся к лучшему. Мелисса и Гарри с Дугласом передают Вам свои приветы. Гарри надеется, что его подарок Вам поможет. Не теряйте время. Искренне Ваш, Леопольд Фарбер".

Прочитав записку вслух, Степан аккуратно сложил ее и протянул Китсу:

— Если у тебя нет других дел, Мартин, ты мог бы найти шерифа и все ему рассказать. Отдашь это письмо. И скажи, что я намерен вернуть меха. Завтра в полдень. Если у него появятся какие-нибудь идеи по этому поводу, пусть вечером заглянет к нам на огонек. Да, и хорошо бы, если бы с ним приехал Харви Дрейк.

— А кто это?

— Проводник.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Эрни.

— А я и не знаю. Мне сказал о нем ван Клиф, и я запомнил. Фамилия понравилась.

— Этот Дрейк непростой парень, — предупредил Эрни. — Про таких говорят, что они продают свой кольт тому, кто больше заплатит. Но, ясное дело, лучше иметь такого стрелка на своей стороне, чем видеть его среди врагов.

Когда они поднялись на последний холм, стало видно реку. Белой дугой отделяла она лесистые холмы от бескрайнего пятнистого пространства. Там, за рекой, простиралась дикая степь. Снег не задерживался на ее просторах, и рыжие, серые, бурые пятна кустарников и высокой травы тянулись до самого горизонта" до голубых пологих треугольников далеких холмов.

Там, за рекой, и начиналась та самая Территория Дакота, вольная земля.

Застрявший на мели колесный пароход меньше всего напоминал собой судно. Издалека он казался просто домом посреди белого льда. Кособокий такой домик с плоской крышей и парой широких труб, с рядом черных провалов окошек и красными перилами. Впечатление портил только огромный полукруглый кожух над гребным колесом, но и его при желании можно было принять за сарай. Или — за гараж-ракушку. Поймав себя на таком сравнении, Гончар порадовался, что не имеет привычки думать вслух. Поди потом объясняй своему дотошному спутнику, что такое гараж, и что в нем хранится, и как это четырехколесная повозка может двигаться без лошади… Отсюда, с холма, видны были и пороги, за которыми река сужалась и была свободна ото льда. На черной блестящей воде вспыхивали и гасли белые буруны.

— Как низко вода упала, — проговорил Эрни. — Совсем обмелела река. Никогда уже его не снимут. К осени ничего не останется, все растащат. Ну, посмотрел, поехали обратно?

Степан Гончар не отвечал, продолжая вглядываться в занесенные снегом кусты. Нет, здесь негде спрятаться. Почему бандиты назначили встречу именно здесь?

Как раз потому, что здесь негде спрятаться. Оба берега просматриваются издалека. Если Степан приедет сюда с эскадроном кавалеристов, то бандиты успеют уйти обратно в свои дикие степи, уведя с собой заложников. А там, в степях, наверняка есть овраги и перелески, где они смогут укрыться и оторваться от погони. Да и какая погоня? Наверняка лед слишком тонкий, чтобы по нему переправилась конница. К тому же у бандитов в руках профессор и его дочка. Беспроигрышный вариант.

Они спустились к реке, и Степан встал на серый лед, по которому ветер гонял струйки снега. Кобыла несмело шагнула за ним и первым же ударом копыта проломила кромку льда.

— Нет, подруга, оставайся-ка ты на земле. — Степан бросил повод. — Эрни, я посмотрю, что за пароход.

— Да что там смотреть? Самый обычный, к тому же старый. Просто рухлядь, а не судно. Да ладно уж, иди. Ты же у нас моряк. Только не провались.

Степан шаркал по льду, считая шаги. Пятьдесят до правого борта. На глаз прикинул, что примерно столько же от левого борта до другого берега.

Он забрался на наклонившуюся палубу и неторопливо прошелся вдоль борта, заглядывая в каюты. Там, внутри, не было ничего, кроме снега и мусора, а через проломы в стенах просматривался берег.

Со стороны кормы все стенки оказались разобранными — кто-то уже позаботился о досках и перенес их в более подходящее место, оставив голый каркас. В провале блестели медные трубки, чернел маховик, выпячивали свои бока огромные котлы. Гончар не удержался от соблазна и по шаткому скрипучему трапу спустился в машинное отделение. Вся паровая машина была на виду, но пол скрывался под водой, покрытой радужной пленкой.

Степан оторвал болтающуюся рейку и промерил глубину. По колено. И это они называют затонувшим пароходом? Тридцать сантиметров на стороне крена, значит, по левому борту вообще сухо? Так и есть.

— Эй, Эрни! — позвал он. — Не хочешь глянуть? Есть кое-что по твоей части.

Даже здесь было слышно, как ворчит ирландец, боязливо ступая по льду. Он ловко забрался на борт и спросил:

— Ну, на что тут смотреть? По-твоему, я никогда не видел развалин?

— Только один вопрос. Сможем мы с тобой разобрать машину и перетащить к нам?

— Ты для этого взял меня с собой? — Эрни наклонился над машинным отделением. — Разобрать? Можно. А вот перетащить…

— Пока стоит лед, это выполнимо. Надо только все подготовить. Собрать побольше народу и лошадей. А дома мы найдем работу для машины. Лесопилку построим, к примеру.

— Как у тебя все быстро делается, — вздохнул Эрни. — Стиви, я простой кочегар. Ни черта, можно сказать, не смыслю в паровых машинах. Зачем нам лесопилка? Лучше торчать всю жизнь за стойкой да подливать парням виски. Но с тобой ведь спорить бесполезно. Ладно, сделаем. А что мы скажем хозяевам, если они объявятся?

— По морскому закону, все, что поднято со дна, принадлежит тому, кто поднял. А тот, кто скажет, что этот пароход не лежит на дне, пусть первый бросит в меня камень.

— Ну, теперь-то все? Поехали домой?

— Нет, погоди, есть еще кое-что, о чем надо с тобой договориться.

Они полазили по пароходу еще немного, выяснили все, что было нужно, и вернулись на берег, вполне довольные результатами разведки.

16. УЛИТКИ ТОЖЕ ДЕЛАЮТ ЭТО

Поздно вечером, закончив долгий разговор с шерифом и Харви Дрейком, Степан поднялся в свою комнатушку. Открыл окно и долго стоял, вглядываясь в черное небо и глубоко вдыхая влажный воздух, еще морозный, но уже с запахами пробуждающейся земли. Он стоял, голый по пояс, и ждал, когда же наконец ему станет по-настоящему холодно. Такие процедуры с воздушным охлаждением Степан Гончар устраивал себе почти каждый вечер. Только когда от холода начиналась неукротимая дрожь по всему телу, Степан ложился под колючее одеяло и, постепенно согреваясь, засыпал и спал без сновидений.

Если же он иногда забывая приготовиться ко сну подобным образом, расплата бывала мучительной.

Дело в том, что ему снился один и тот же сон. С небольшими вариациями, но один и тот же. Ему снился Сиплый. Снова и снова вырастала его черная фигура в проеме шатра и после выстрела исчезала. И снова и снова Степан обыскивал его, шаря по карманам и переворачивая непослушное тело. И снова и снова Сиплый вдруг издавал стон.

Оказывается, он не убит, он всего лишь ранен! Бурная радость охватывала Степана в этот миг. Он усаживал Сиплого на снегу, подносил к его губам кружку горячего кофе, и раненому становилось все лучше и лучше. Наконец он мог уже подняться на ноги и, держась за плечо Степана, брел по снегу к своей лошади. Степан иногда подсаживал его, иногда поддерживал стремя, но каждый раз Сиплый взбирался в седло и бессильно ложился грудью на шею кобылы. "Доедешь?" — участливо спрашивал Степан, и Сиплый поворачивал к нему серое лицо с разлохмаченной бородой… Вместо глаз у него возникали черные дыры, и рот вдруг проваливался тоже, исчезал нос — и вот уже безобразный оскаленный череп глядит на Степана. Лошадь трогается, и голый скелет всадника рассыпается на глазах, и Степан мучительно пытается оттереть снегом руки от липкой крови, и плачет, словно потерял самого близкого человека.

Вот такой веселый сон поджидал Гончара почти каждую ночь.

Он уже начал засыпать, когда дверь тихонько скрипнула, и через секунду Саби юркнула к нему под одеяло. Сквозь тонкую рубашку Степан чувствовал жар ее хрупкого тела. Он неподвижно лежал на спине, а она прижалась сбоку, гладя его по груди и слегка покалывая ноготками.

— Ты спишь голый. Ты умываешься снегом. Ты настоящий шайен. А это что?

— Это называется "трусы".

— Ты холодный и жесткий. Ты сердишься на меня? Ты очень хочешь спать? Спи. Закрой глаза и не шевелись.

Он долго лежал с закрытыми глазами, которые сами иногда широко открывались, а потом зажмуривались. Когда Саби легла на него, он не выдержал и обхватил ее руками, но она резко шлепнула по ним, и он снова застыл неподвижно. Ее тело тоже почти не двигалось, и тем не менее все получилось просто превосходно.

Она шепнула:

— Вот так это делают улитки.

— Никогда не подсматривал за улитками.

— Тихо, тихо, не надо ничего говорить…

Они оба перевернулись на бок, продолжая сжимать друг друга в объятиях и вздрагивая всем телом одновременно, но все реже и реже.

Наконец она глубоко и облегченно вздохнула и сказала:

— Как хорошо. Почему мы так долго ждали?

— Я думал, у тебя траур, — сказал Степан первое, что пришло на ум.

— Никакого траура. Муж убил себя сам. Это все равно что он меня бросил, а не умер.

— Ну, есть еще причина. Я же не мог накинуться на тебя просто потому, что мы оказались под одной крышей. Надо было как-то подготовить это дело. Ухаживать. Твой муж ухаживал за тобой?

— Да, конечно.

— Как? Если тебе тяжело вспоминать, то…

— Нет, мне легко это вспоминать. Мой муж и Майвис приехали на ферму, где я жила у хозяина. Они были скаутами. Солдаты спали в доме, а шайены — в конюшне. Я заметила, что один из шайенов все время смотрит на меня, когда я прохожу через двор. На закате я вышла на крыльцо. Он сидел рядом, под деревом, и курил трубку. "Хочешь покурить?" — спросил он. Я отказалась. "Ты отказываешься потому, что не хочешь прикасаться к моей трубке", — сказал он. "Нет, — ответила я, — просто не умею курить". Он отвернулся, и я поняла, что он обиделся. Тогда я взяла его трубку и первый раз в жизни затянулась. Утром он увез меня. Вот и все. Мои родители не были против, хотя обычно у нас по-другому выходят замуж. Девушка не видит жениха, а жених не знает, кто станет его женой. Все решают старики. Если же молодоженам не понравится жить вместе, они всегда могут расстаться, и никто не обижается. Но мой муж был хорошим мужем. Если бы он не заболел, мы бы не расстались. А как у вас ухаживают?

— По-разному, — с неохотой ответил Степан. — Просто тратят деньги. Чем больше потратишь денег, тем лучше ты ухаживаешь. Да я уже и забыл, как это делается.

— Ты хорошо ухаживал за мной. Убил медведя и принес к моему очагу. Это самое лучшее ухаживание. Этот медведь нас поженил.

— Нет, — сказал Степан. — Это твоя "улитка" нас поженила.

Она тихо рассмеялась и лизнула его в ухо, и он задрожал от новой волны возбуждения. Саби вдруг выскользнула из его рук и соскочила с кровати, шлепнув босыми ногами по полу. Она сорвала с него одеяло и расстелила на полу. Вытянула из-под его головы подушку, бросила поверх одеяла и села на нее, стягивая с себя рубашку через голову. Ее маленькие груди с черными сосками торчали в разные стороны, и он потянулся к ним обеими руками.

— Иди, иди сюда, — шептала Саби. — Кроме улиток, есть еще и медведи, есть еще и рысь, и бык, и кабан… Иди, иди сюда…

Когда он проснулся, ее уже не было рядом. Степан поднял голову и увидел, что черное небо в окне сменилось густо-синим. Пора вставать.

Внизу он застал шерифа Коннели. Тот, засучив рукава красной нательной рубахи, чистил шомполом длинный ствол винтовки. Два винчестера лежали на соседнем столе, и там же блестела россыпь патронов.

— Чего так рано? — Коннели вставил в отверстие ствола под откинутым затвором изогнутую трубку и с силой подул в нее.

— Хочу собрать меха. Может, обернуть их мешковиной?

— Нет, зачем? Пусть издалека будет видно, что ты везешь не какие-то мешки, а то, что нужно.

Коннели пощелкал затвором и положил винтовку на соседний стол.

— Хороший мушкет, — сказал он. — Да больно тяжелый. Откуда у тебя этот "спрингфилд"?

— Забрал после стычки.

— На нем шесть зарубок. Твои? Или прежнего хозяина?

— Не мои.

— Солдаты обычно зарубок не оставляют, значит, винтовка бандитская, — рассудил шериф. — Сдается мне, Питерс, что ты давно уже промышляешь охотой за скальпами. Только почему-то скрываешь это. Дело твое. Каждый зарабатывает как может. Стыдиться тут нечего.

— Я не стыжусь, — сказал Степан Гончар.

— Тогда почему не рассказываешь ничего? Можешь не отвечать, я и сам все понимаю.

Коннели засунул пальцы под широкие подтяжки и прошелся по залу, ногой поправляя стулья.

— У меня было что-то вроде такого. Не мог говорить об этом. И никому не рассказывал. Даже однажды не пошел за деньгами в суд, когда пристрелил одного подонка. Молодой был, глупый. А ведь ничего грешного в нашем деле нету, Питерс. Что положено в твоем штате за убийство? Виселица? А за двойное убийство? А за шесть убийств? Нет никакой разницы между петлей и пулей, если они очищают землю от убийц. Просто пуля это делает быстрее и без лишних проволочек.

— Я тебя понял, — сказал Степан. — Но ты слишком хорошо обо мне думаешь. Если тебе кажется, что я что-то скрываю, так у меня просто характер такой. Не привык ни с кем делиться.

— Тоже правильно. У каждого своих забот хватает. Да только людям всегда хочется получше знать человека, с которым они идут под пули. Я вот, к примеру, просто исполняю свои служебные обязанности. А ты-то зачем идешь? Почему ты сразу не отдал эти шкуры, раз их требует профессор?

— Профессор ничего не требует. Он просит, чтобы ему помогли. Вот я и помогу ему. Ясно же, что как только бандиты получат шкуры, они избавятся от Фарбера. Могут просто отпустить, а могут и убить.

— Отпустить? Не могут, — уверенно сказал шериф. — Но ты недоговариваешь, Питерс. Ни за что не поверю, что ты такой ангелочек. Ты же сам видишь, что у тебя почти никаких шансов. И все равно лезешь в драку ради совершенно чужого человека. Что-то должно тебя толкать на это. Вот я и ломаю голову — что это за штука?

— А зачем вообще люди лезут в драку?

Степан произнес это почти машинально, посчитав свой вопрос риторическим. Но шериф Коннели недаром получал свои тридцать долларов в месяц. Он был настоящий шериф. И у него были ответы на любые вопросы, особенно на риторические.

— Почему люди лезут в драку? Первая причина — глупость. Вторая — гордость. Но с возрастом эти причины отпадают. Остается последняя причина — деньги.

— И все?

— Все.

Степан Гончар задумчиво погладил отполированный приклад винтовки. Возможно, шериф прав. Он хорошо знает жизнь. По крайней мере, он думает, что хорошо ее знает.

Но жизнь гораздо сложнее, чем может себе представить даже самый мудрый шериф. И Степан сказал:

— Ты прав. Совершенно прав. Деньги — это последняя причина для драки. Но есть еще самая первая причина, изначальная. Люди дерутся, когда им приходится защищать свою жизнь.

— Свою? Да, согласен. Но на тебя ведь никто не нападает, так?

— Так-то оно так… Но во что превратится моя жизнь, если из-за меня убьют девочку?

Шериф Коннели оттянул подтяжки и громко хлопнул ими по груди.

— Черт бы тебя побрал, Питерс. Верно Эрни говорит, тебя не переспоришь. Давай заряжай винчестеры, не стой без дела.

17. ЗА СЕРЕБРЯНЫЙ ДОЛЛАР

Связки бобровых шкур Степан нагрузил на пегую кобылу, а сам поехал на серой. Он помнил, что серая лошадь не боится выстрелов, и надеялся, что она никуда не убежит, если во время перестрелки оставить ее без присмотра.

Он прибыл на место задолго до полудня — карманные часы, которые дал ему Эрни, показывали одиннадцать. Но у реки его уже поджидал тот самый "работник Фарбера" с обрезом дробовика.

На другом берегу стоял в окружении нескольких всадников фургон, запряженный четверкой лошадей.

— Ты так торопишься избавиться от мехов? — насмешливо спросил "работник".

— Хочу побыстрее рассчитаться с профессором, — ответил Степан. — Он мне должен заплатить за доставку.

— Ну, пойдем, рассчитаетесь.

— Куда? Лед не выдержит лошадей.

— Само собой. Скидывай шкуры. Ты потащишь их волоком.

Серая кобыла переступала, двигаясь боком, пока Степан неловко слезал с нее, и остановилась у самого льда, закрыв собой "работника" от взглядов всадников на другом берегу.

— А где профессор? — Степан отвернулся, развязывая узел, которым навьюченные меха крепились к седлу.

— Сидит в фургоне.

— Тебя как зовут?

— Меня? Трапс. Сэм Трапс, слыхал про такого?

— Еще бы! Сэм, могу я тебя просить об одном одолжении?

— Ну, проси.

— Положи дробовик. Тебе так удобнее будет.

Лицо Трапса вытянулось, когда он увидел, что из-под мехов на него глядит ствол кольта. Он стоял неподвижно несколько секунд, потом медленно снял с плеча ремень дробовика. Опустил руку, и ружье упало на снег.

— Ты что затеял, Питерс?

— Просто не люблю таскать тяжести. Повернись спиной.

— Сейчас я крикну ребятам, и они пришьют твоего профессора. И дочку тоже, — прохрипел Трапс, поворачиваясь.

— Ну и что? — Степан накинул ему на горло лямку холщовой сумки. — Нам с тобой от этого ни холодно, ни жарко. Ты только, когда будешь кричать, не дергайся, ладно? У тебя за спиной динамит. Не слишком тяжело? На горло не давит? Поправь, вот так. А теперь пошли.

Степан поднял с земли обрез, переломил, выбросив патроны, и снова повесил ружье на плечо Трапса.

— Кстати, имей в виду. В этих шкурах тоже припрятан динамит. Если взорвется, меха могут и попортиться. Ну а уж про то, как попортишься ты, лучше не думать. Вперед. Смелее, смелее!

Он вложил веревку в дрожащие руки Трапса, и тот, осторожно ступая полусогнутыми ногами, потащил за собой по снегу связку мехов. Другая связка, поменьше, свисала с плеча Степана, прикрывая кольт.

— Ты чокнутый, Питерс, чокнутый, — твердил Трапс, шаркая по льду. — Чего тебе надо? Хочешь получить деньги за весь товар?

— А тебе чего надо?

— Мы просто делаем то, за что нам заплатили.

— Мне тоже заплатили.

— Кто? Дружки профессора? Так мы тебя перекупим. Ты отчаянный парень, Питерс. Иди к нам, не пожалеешь.

— Вряд ли вы сумеете меня перекупить.

— Не сомневайся, сумеем. Получишь приличную долю. Ну, сколько тебе заплатили, сколько?

— Ты не поверишь, Сэм. Ровно один доллар. Один серебряный доллар.

Трапс остановился и злобно оглянулся на Степана:

— Я же говорю, ты чокнутый!

— Не останавливайся, а то лед проломится, — посоветовал Гончар.

Когда они дошли до затонувшего парохода, Степан приказал:

— Стой. Позови старшего.

Трапс сложил ладони рупором и закричал:

— Остин! Эй, Остин!

Один из всадников, на приметной белой лошади, приблизился к самой кромке льда.

— Какого черта, Сэм? — донесся его голос. — Чего ты там встал?

Степан легонько толкнул Трапса стволом в спину и приказал:

— Лечь! Ноги шире. Руки в стороны.

Подождав, когда тот, кряхтя и чертыхаясь, разляжется на льду, Гончар присел над ворохом шкур и поднял над головой связку динамитных патронов.

— Эй, Остин! — крикнул он. — Тебе видно, что у меня в руке? Это динамит. У меня тут семь фунтов динамита! Тебе все еще нужны бобры? Тогда иди сюда, поговорим.

"Сейчас они просто развернутся и уедут, — от этой мимолетной мысли Степана бросило в жар. — И что тогда делать? Бежать за ними, кричать, что это всего лишь шутка? Стрелять? Застрелиться?" Но он недооценил размеры бандитской гордости.

— Остин Юдл никогда не прочь поговорить, — выкрикнул всадник, спрыгивая на лед.

Он повернулся к своим спутникам и поднял руку, останавливая их. Они обменялись несколькими фразами, и Степан расслышал, как Остин рявкнул: "Я сказал, ждите!" Гончар сидел на корточках за холмиком из черных блестящих шкур, глядя, как Остин приближается к нему, звонко царапая лед подкованными каблуками и небрежно заложив пальцы за оружейный пояс. Он остановился, не дойдя десятка шагов, и опустил руки. Теперь его ладонь касалась рукоятки револьвера в набедренной кобуре.

Гончар был уверен, что если он направит свой кольт на Юдла, то получит пулю в лоб раньше, чем коснется курка. Но он и не собирался соревноваться в быстроте стрельбы. Его курок уже был взведен, и ствол упирался в динамитные патроны. Остин Юдл, несомненно, знает, как ведет себя динамит, когда по нему стреляют.

Юдл вернул свои руки на пояс и сплюнул под ноги.

— Эй, Сэм, яйца себе не отморозишь? Что ты там делаешь на льду?

— Он молится, — сказал Степан. — Послушай, Остин. Мне сказали, что профессор хочет получить свои меха. Я не против. Вот они здесь, все до последнего волоска. Но есть одна проблема. Профессор еще не заплатил мне.

— Из-за такого пустяка ты тут устроил целое представление? — удивился Остин Юдл. — Сколько он тебе должен?

— Это коммерческая тайна. Я буду говорить об этом только с ним.

— Пойдем, там и поговорите, в дилижансе, — предложил Юдл.

— Неохота так далеко тащиться. Пусть лучше док сам сюда подойдет. Вместе с дочкой. И пусть с ними будут их проводники, Гарри и Дуглас.

— Больше ты ничего не хочешь?

— Хочу. Но об этом поговорим в следующий раз.

Остин Юдл улыбался, оглядывая кучу мехов. Его вытянутое смуглое лицо с пышными усами было спокойно и неподвижно, как маска. Степан мог только догадываться, о чем сейчас думает бандит. Ему очень нужны эти меха. Если сейчас взорвутся семь фунтов динамита, меха сильно пострадают, к тому же уйдут под лед, а сам Юдл этого даже не успеет увидеть, разве что с высоты птичьего полета. Значит, надо как-то избежать взрыва. Значит, надо уступить.

Возможно, что Юдл и в самом деле думал примерно так. Но вслух он сказал нечто из другой оперы:

— Так ты и есть тот самый Питерс, моряк с восточного берега? Говорят, ты ловкий стрелок.

— Пустое. Самые ловкие мои стрелки сейчас разглядывают тебя через прицел.

Карие глаза Юдла прищурились, когда он оглядывал берег.

— Ты, Питерс, наверно, любишь в покер играть? Твои стрелки — блеф. С чего бы им держать меня на мушке? Мы вроде не собирались стрелять друг в друга. Мы собирались просто обменять товар. Питерс, я не скупщик пушнины. Я такой же посредник, как и ты. Зачем нам ссориться из-за каких-то бобров?

— Да разве мы ссоримся? Отпусти людей, Остин. Как только они подойдут ко мне, Сэм встанет и потащит меха к тебе. Мы дойдем до берега, и он дойдет до берега. Мы поедем в свою сторону, а вы — в свою. Все очень просто, и никто не будет обижен.

— О'кей. — Остин Юдл сплюнул под ноги. — Уважаю таких ребят. Ты все рассчитал, Питерс. Хорошая у тебя голова. Даже жалко будет засадить в нее пулю. Впрочем, я приготовлю для тебя хорошую пулю. Серебряную. Нет, золотую. Мой усопший брат достоин золота, а не серебра. Это ведь ты застрелил Фрэнка?

— Было дело. Но не я начал ту драку, Остин.

— Какая разница? Да ладно, сочтемся. Значит, ты хочешь получить дока с его командой. Считай, что мы договорились.

Остин Юдл развернулся на месте так, что лед под его каблуками взвизгнул. Он зашагал к своему берегу, а Трапс, не поднимая головы, пробубнил:

— Тебе конец, Питерс. Вот теперь тебе конец. Всем нам конец.

— Ты лучше беспокойся за свой конец, — сказал Степан Гончар, глядя из-под руки на далекий берег.

Из фургона неловко выбирались люди. Три большие фигуры и одна маленькая. Эти люди двигались так нескладно, потому что их руки были связаны спереди. Когда они пошли по льду, стало видно, что они еще и связаны между собой длинной веревкой.

Степан легонько пнул Трапса:

— Хватит отдыхать, Сэм. Пора тебе и поработать немного.

Он уже различал бледное лицо девочки, идущей впереди всех. Профессор возвышался за ней. Проводники шагали позади Фарбера, прикрывая его, и высокий Дуглас все оглядывался. Он, похоже, ожидал выстрела в спину.

— Ты что же думаешь, Питерс? — сказал Трапс, наматывая веревку на запястье. — Думаешь, вы все останетесь в живых после такого? Эти люди знают, где наша берлога. Они натравят на нас кавалерию. Ты думаешь, нам жить неохота?

— Если ты хочешь жить, то шагай осторожнее, не споткнись, — сказал ему Гончар. — Э, нет, постой. Мои еще не дошли. А вот теперь двигай!

Как только Трапс тронулся, волоча за собой меха, Степан живо отбежал в сторону и спрятался за борт парохода.

— Сюда! — крикнул он, размахивая рукой.

Четверка пленников, спотыкаясь, перебежала к нему. Гончар раскрыл нож и принялся резать просмоленный шнур, которым были связаны их руки.

— Нам не уйти, — сказал Гарри. — Странно, что они не стреляли нам в спину. Мы даже не добежим до лошадей.

— Добрый день, мистер Питерс, — невозмутимо проговорил доктор Фарбер. — Рад видеть вас.

— Профессор, сидите здесь, не высовывайтесь, — попросил Степан. — Кто хочет пострелять, прошу за мной.

— Я хочу! — первой вскочила Милли.

— Док, придержите вашу разбойницу.

Он забрался на палубу и, пригибаясь, перебежал на левый, задранный кверху борт. Следя за тем, как Трапс приближается к берегу, нащупал щель между досками. Его пальцы наткнулись на холодную сталь. Все в порядке.

Ночью Эрни пришлось еще раз наведаться к пароходу, чтобы припрятать в условленном месте оружие. И сейчас Степан вытянул из-под досок три винчестера, мешок с патронами и два кольта.

Гарри лег на палубу рядом с ним, а Дуглас, схватив винчестер и наполнив патронами карманы, отполз на корму.

Тем временем Трапс уже добрался до берега. Было хорошо видно, как отпрянули от него бандиты, когда он снял с себя тяжелую сумку. Остин Юдл наклонился над связкой мехов и, порывшись в ней, вытащил динамитные патроны. Он передал их Трапсу, тот схватил и юркнул за фургон. И словно по команде, все бандиты шагнули на лед, держа винчестеры наперевес, и побежали к пароходу.

— Это они нас догоняют, — сказал Гарри. — Но зачем же так торопиться?

Степан поймал на мушку Юдла и выстрелил. Рядом ударил винчестер Гарри, и белый едкий дым повис в морозном воздухе.

— Разбегаемся, — сказал Степан и пополз к носовой части.

Бандиты отступили и залегли на берегу за камнями. Они отвечали частыми выстрелами, и пули барабанили по днищу и борту. Степан увидел, что один из них лежит на льду. Но Юдл был невредим. Он перебежал вдоль кромки льда к валуну и присел за ним. Вот он привстал, целясь, и из ствола винтовки вырвалась струя дыма.

Неожиданно бандиты прекратили огонь, развернулись и побежали обратно к своим лошадям. Степан стрелял им вдогонку, но не попал ни разу. Еще три фигуры остались лежать на снегу, но Гончар следил только за Остином Юдлом. Тот добежал до белой лошади и одним махом взлетел на нее.

Над степью все яснее и громче разносился дробный рокот копыт. Поднимая за собой облако снежной пыли, две дюжины всадников неслись к реке со стороны далеких синих холмов.

— Это шериф, не стрелять! — крикнул Степан, увидев, что Дуглас целится в сторону всадников.

— Вот так дела! — закричал Гарри восторженно. — Они с неба свалились?

— Подобрались по оврагам! Черт, неужели не догонят?

Белая лошадь Юдла уже мелькала далеко за рыжими кустами, и три всадника сопровождали ее. Они не отстреливались в ответ на пальбу преследователей, но было видно, что их не догнать.

Проводник Харви Дрейк знал свое дело. Он смог незаметно подвести команду шерифа к разливу, как и было условленно. Но бандиты слишком рано заметили новых участников мероприятия и сорвались, бросив раненых и всю свою добычу.

18. БОБЕР — ЭТО НЕ ТОЛЬКО ЦЕННЫЙ МЕХ

Шериф Коннели и не думал скрывать, что был разочарован результатами операции. Шайка Юдла снова, в который раз, улизнула от него, а трое раненых оказались обычными бродягами. Их, конечно, будут судить и обязательно засадят в тюрьму, но сначала с ними придется повозиться — лечить, кормить, стеречь. Значит, не одну неделю все трое будут сидеть на шее шерифа. Нет, Коннели предпочел бы не брать пленных.

— Это ты, Питерс, во всем виноват, — говорил шериф. — Слишком рано открыл огонь. Надо было подпустить их поближе да прижать ко льду. Тогда бы они не успели смыться.

— Учту на будущее, — Степан не стал спорить, тем более что и сам чувствовал за собой вину. — Ты уже допросил раненых?

— Успеем.

— Память — ненадежная вещь. Сегодня они все помнят, а завтра могут и подзабыть.

Коннели свирепо глянул на Степана, но ничего не ответил и остановил коня, поджидая дилижанс, в котором везли пленных.

А Степан поравнялся с доктором Фарбером и его дочкой. Мелисса ехала на серой кобыле и все понукала ее, но мудрая лошадь вовсе не собиралась переходить на рысь, когда все вокруг двигались шагом.

— Я вам безмерно признателен, мистер Питерс, — сказал профессор. — Когда бандиты потребовали, чтобы я написал записку именно для вас, мне сразу стало легче на душе. Я был уверен, что наше освобождение в ваших руках.

— Почему они так долго тянули? — спросил Степан. — Почему сразу не пришли?

— Они боялись. Вы убили их главаря, и они боялись к вам подступиться. Так и держали нас в своей землянке, пока не появился этот Остин. Он решил, что бесполезно штурмовать ваш дом. Там сейчас много людей, много оружия. К тому же их удерживала от штурма ваша репутация. И Остин Юдл решил устроить обмен.

— Не обмен, а ловушку с обменом, — вставила Милли. — Они хотели убить вас, мистер Стивен. Когда вы пришли бы на берег, они бы вас убили. Я все слышала. Но я знала, что все будет наоборот. Что это вы их убьете.

Слышать такое было приятно, даже из уст ребенка. Но и стыдно, потому что на этот раз знаменитый Питерс промазал с пятидесяти шагов.

— Мне непонятно одно, — сказал Степан Гончар. — Что представляют собой ваши бобры, если из-за них начинается настоящая война?

— Если можно, я расскажу об этом позже, — пообещал доктор Фарбер. — Это долгая история. Я слишком устал. И думаю только о горячей ванне.

В честь триумфального возвращения победителей Эрни устроил праздничный обед. Пиршество затянулось до вечера. Степан улучил момент, когда у пианино оказался Мартин Китс, и подсел к Фарберу.

— Пока все слушают музыку, мне бы хотелось послушать вашу долгую историю, — сказал он.

Доктор Фарбер, наверно, еще никогда не сталкивался с таким настойчивым гостеприимством. Когда ирландец и русский начинают угощать, то они угощают наповал. Профессор геологии был пьян не меньше, чем плотники, лесорубы и охотники, сидевшие вокруг него. Разглядев Степана, он протянул руку в его сторону, хоть и не совсем точно, и сказал:

— Я ваш должник, Питерс. Позвольте пожать вашу мужественную руку. Что вы хотите услышать?

— Почему все гоняются за этими бобрами?

— Золото. Всему причиной — обычное золото.

То и дело сбиваясь на научную терминологию и забывая, о чем говорил в начале фразы, профессор все же смог более-менее внятно изложить суть дела. Хотя при этом Степану еще не раз пришлось услышать, что доктор Фарбер является его должником, и не раз пожать потную руку.

Оказывается, бобер — это не только ценный мех, но и кое-что еще. Его шкура содержит в себе информацию о минеральном составе донных отложений. Если на дне реки встречается золотой песок, то его следы сохранятся и в бобровой шкуре. Надо только эти следы обнаружить. Но как? Доктор Фарбер, похоже, открыл такой способ.

Открытие сулило неслыханные перспективы. Все известные до сих пор месторождения золота были обнаружены случайно. Теперь же поиском можно будет заняться на научной основе. Профессор поделился соображениями со своим покровителем и старым другом семьи. И этот миллионер, крупный земельный спекулянт, вписался в новую тему. Для того чтобы сохранить свои поиски в тайне, геолог Фарбер на время превратился в скупщика пушнины. Его экспедиция прочесала вдоль и поперек почти весь Запад, от Черных холмов до Великих озер. Индейские охотники — оттава и оджибвеи — собирали для профессора бобровые шкурки и метили их особыми бирками с указанием точного места, где был выловлен бобер. Индейцы не задавали лишних вопросов, и в их добросовестности можно было не сомневаться.

Теперь оставалось только обработать шкуры способом, известным одному Фарберу, и отметить на карте Запада перспективные участки. После участки будут скуплены, и там начнется добыча золота.

Все очень просто и красиво, а главное — на строгой научной основе.

— Братья Юдл не показались мне большими знатоками геологии, — сказал Степан Гончар. — Им-то зачем ваши бобры? Кстати, я сам слышал, как они называли их золотыми.

Доктор Фарбер пожал плечами:

— Не хочу никого подозревать. Но о моем открытии мог узнать кто-то из моего ближайшего окружения. Кто-то захотел составить карту месторождений немного раньше меня. Все очень просто.

— И вы так легко об этом говорите? Док, вам бы надо приглядеться к своим друзьям.

— У меня нет друзей. Есть ученики, есть партнеры. И, как видите, есть конкуренты. — Профессор в очередной раз пожал руку Степану. — Спасибо, Питерс. Вы избавили меня от смертельной угрозы. А со своими предателями я потом как-нибудь разберусь. Золото — это страшная сила. Золотая лихорадка — смертельно опасное заболевание.

— Вам виднее, — сказал Степан, пытаясь придумать, как бы теперь избавиться от своего собеседника.

"Саби, наверно, заждалась", — думал он, поглядывая на лестницу, ведущую к его комнатушке. Но профессор, кажется, еще не закончил свою "долгую историю".

— О том, что такое золотая лихорадка, я знаю не из газет, — говорил доктор Фарбер, подперев голову кулаком. — Начнем с того, что я родился в колонии Новая Гельвеция[10], когда вся Калифорния еще принадлежала Мексике. Основатель колонии, швейцарский немец Иоганн Сутер, выкупил обширный участок земли у губернатора-мексиканца, чтобы построить там новый мир. Мир, основанный на законах свободы, равенства и братства. Сутер все глубже залезал в долги, но его колония постепенно расцветала.

В ней собирались самые удачливые трапперы и следопыты Калифорнии, и новые иммигранты из Европы охотно селились на землях Сутера, потому что у нас не было ни воровства, ни пьянства, ни распутства. Свободный труд на свободной земле приносил радость всем, кроме, пожалуй, содержателей лавок. В колонии не принято было подсовывать залежалый товар, а некоторые скобяные изделия, например дверные замки, вообще никто не покупал. Население Новой Гельвеции быстро прибавлялось не только с помощью иммигрантов, но и естественным путем. Крики рожениц звучали здесь неизмеримо чаще, чем плач вдов. Вот и мне довелось родиться и вырасти в новом мире. Но этот мир оказался слишком недолговечным. Он рухнул, когда плотник Джеймс Маршалл, строивший лесопилку, обнаружил в земле золотые чешуйки. Сутер и Маршалл поначалу хотели скрыть эту находку, но слух о золоте распространился со скоростью пожара на хлопковом складе — и с такими же катастрофическими последствиями.

В Новую Гельвецию хлынули толпы охотников за золотом. За ними потянулись те, кто всегда идет по следу легкой наживы, — перекупщики, виноторговцы, проститутки и грабители. За падением нравов последовал упадок хозяйства. Нивы, сады и фермы были заброшены, а их вчерашние хозяева устремились на поиски блестящих песчинок.

В довершение всех бед Соединенные Штаты отвоевали Калифорнию у Мексики, и федеральное правительство объявило недействительными все земельные права Иоганна Сутера. Основатель нового мира, говорят, умер в полной нищете после долгой судебной тяжбы. А мы, граждане Новой Гельвеции, разлетелись из своего гнезда, разоренного золотой лихорадкой.

Наша семья обосновалась в Сан-Франциско. Отец работал в порту, мать устроилась на фабрику, а я разносил газеты. Однажды в нашей квартире появился господин в роскошном костюме. Он долго о чем-то говорил с родителями, а через несколько дней забрал меня с собой и увез на другой край света. Это был Говард Рейнольде, бродяга с Востока, который за бесценок купил наш калифорнийский домик. Дом, как выяснилось, стоял на золоте. Рейнольде выкопал это золото до последней песчинки и заработал на нем семь миллионов долларов, а потом еще и продал свой участок вместе с домом за три миллиона. Не знаю, насколько верны эти цифры, но Рейнольде выглядел как раз на десять миллионов долларов. Он чувствовал себя должником перед нашей семьей. Рейнольде собирался вернуться на восточное побережье, чтобы обосновать там новое дело, и предложил отцу переехать вместе с ним. Но отец отказался, и мать его поддержала. Они еще не забыли, как тяжело им дался переезд из Европы. Тогда Рейнольде уговорил их отпустить хотя бы старшего сына. Он пообещал, что мальчик получит самое лучшее образование, какое только можно получить за деньги, и вернется к ним либо инженером, либо врачом. Так золото Калифорнии забросило меня в Филадельфию.

Там я стал ученым, там встретил свою будущую жену, там родилась моя дочь. С тех пор я обошел, наверно, половину земного шара. Но так и не вернулся в Новую Гельвецию. Потому что ее больше нет. И не будет. Разве что Рейнольде захочет создать ее здесь…

С этими словами профессор опустил голову на стол и захрапел. Степан Гончар осторожно привстал, но доктор Фарбер внезапно встрепенулся и спросил, сонно оглядываясь:

— Мелисса? Где Мелисса?

— Спокойно, док. Ваша дочка под присмотром мадам Нимур.

— Питерс, вы спасли мою девочку. Дайте я пожму вашу ру…

Не договорив, профессор сложил руки под головой и снова захрапел.

Наутро целый конвой сопровождал доктора Фарбера до железнодорожной станции. Гончар остался дома, у него не было ни минуты свободной.

Прощаясь, профессор спросил:

— Вы не хотите присоединиться к моей экспедиции?

— Я нужен здесь. Слишком много работы.

— Чем будете заниматься?

— Хочу для начала построить лесопилку.

— Что у вас есть для этого?

— Пока только лес, — усмехнулся Степан. — Может быть, скоро появится паровая машина. Потом еще что-нибудь раздобудем.

— Значит, лесопилка. А я хотел предложить вам интересное занятие. Нарезать участки на новых приисках. Если у вас появится свободное время летом, могу ли я рассчитывать на вас? — спросил профессор.

— Вы всегда можете рассчитывать на меня. Но вряд ли у меня появится свободное время.

— Ну что же, придется мне самому придумать способ расплатиться с вами.

Милли подбежала к нему и протянула руку, прощаясь. Гончар пожал тонкую крепкую ладошку и вдруг смутился, не зная, что сказать. До сих пор он принимал ее за ребенка, но теперь, при свете дня, Степан наконец-то разглядел, что ей лет тринадцать-четырнадцать и это уже не дитя несмышленое, а девушка-подросток. Миниатюрная, порывистая и нескладная, но — девушка, черт возьми.

— Было чертовски приятно с вами познакомиться, — ангельским голоском пропела девчонка. — Ужасно жаль, что у вас не нашлось лишней винтовки для меня. Удачи, мистер Стивен!

— Удачи, разбойница.

Проводники, Гарри и Дуглас, попрощались с ним молча. Дуглас ткнул кулаком в плечо, а Гарри сунул в руки Гончара свой дробовик и запрыгнул на подножку отходящего дилижанса.

Глядя им вслед, Степан вдруг вспомнил, как когда-то, миллион лет назад, он впервые увидел этих людей в свете ночного костра на перевале. И вот — они уходят, и почему-то кажется, что вместе с ними уходит прошлое. Как только дилижанс профессора скроется за лесным поворотом, у Стивена Питерса начнется совершенно новая жизнь.

Дилижанс исчез за деревьями, и Степан хлопнул Эрни по плечу:

— Пора звать ван Клифа. Пусть построит нам волокушу, чтобы таскать твои котлы и цилиндры по льду и снегу.

— Ты еще не передумал? — спросил ирландец. — Я все слышал. Если уйдешь с профессором, я не обижусь. Только не забудь про меня, когда будешь нарезать выгодные участки.

— Какие участки? Эрни, зима кончается. Лед растает, и нам никогда уже не удастся раздобыть паровик. А ты о каких-то участках! Время не ждет, Эрни, время не ждет.

19. ВЕСНА, ДЕТЕЙ ПОРА ОТПРАВЛЯТЬ В ЛАГЕРЬ

Никто не верил, что трактирщику Эрни будет по силам разобрать и снова собрать паровой двигатель с затонувшего судна. Все, кого нанял для этой работы Степан, поначалу даже не хотели брать денег за бесполезную трату времени.

Но если какая-то штука одним человеком прикручена, то другой человек ее завсегда открутить сможет. Этот универсальный закон действует с равной неотвратимостью и на Востоке, и на Диком Западе. Лишь бы человек нашелся упорный.

Не прошло и месяца, как над лесом поднялся густой дым из пароходной трубы, возвышающейся над будущим зданием лесопилки. Пока были намечены только контуры этого предприятия — каркас, навес над машиной и площадка для бревен и досок. Но теперь уже никто в городе не сомневался, что эти двое, Стивен Питерс и Эрни О'Хара, открутят рога и копыта у самого дьявола, если задумают такое дело.

Лес уже вовсю зазеленел и наполнился птичьим гомоном, когда Мейер Голдмэн вручил Степану странную телеграмму. Уважаемому мистеру Питерсу надлежало явиться на железнодорожную станцию для получения оборудования, прибывшего из Миннеаполиса.

На грузовом перроне Степан увидел целую гору огромных ящиков. Рядом с ними сидел на чемодане человек в круглых очках. Он вежливо приподнял свой бежевый "котелок" и представился:

— Инженер Маккормик. Меня прислал сюда мистер Говард Рейнольде. Я буду работать на вашей лесопилке. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.

Степан раскрыл кожаную папку и пробежал глазами текст контракта. Оказывается, доктор Фарбер нашел интересный способ рассчитаться за ту незначительную услугу, которую оказал ему Степан в феврале.

Стивен Питерс назначался ответственным управляющим компании "Рейнольде Роудс", которая получила государственный заказ на строительство дорог к западу от границы. Земля, по которой будут прокладываться дороги, переходит из федеральных владений в собственность компании. Распоряжаться этой землей будет ответственный управляющий Питерс. Он также уполномочен определять зоны вырубки леса, объемы заготовок и цены на готовую продукцию лесопильного завода.

Степан расписался, и Маккормик вежливо удивился:

— Какой необычный автограф. Я никогда не видел такую букву "П".

— Предпочитаю пользоваться готическим шрифтом, — выкрутился Степан, слишком поздно сообразив, что не надо было подписываться как Гончар.

В ящиках было самое современное оборудование, контрабандой привезенное Рейнольдсом из Англии через Германию и Португалию. Например, циркулярные пилы, которыми при желании можно было бриться. Но вряд ли такое желание могло появиться при виде того, как лихо они проходят сквозь толстые бревна.

Желающих работать на хорошей технике нашлось немало. К середине лета вокруг надстроенного трактира уже выросли новые домики, сбитые из бруса и досок, продукции Маккормика. Первое время лесопилка работала практически только для своих, но уже наведывались заказчики и из соседних округов. Всем нравились гладкие и идеально прямые доски, и все были готовы согласиться с любой разумной ценой на них. Но Стивен и Эрни торопились построить побольше жилья и продавали материалы только жителям Эшфорда, которые постепенно выбирались из ущелья к дороге.

Когда в конце июля прибыли кавалеристы, капитан Мортимер сразу же достал карту, чтобы внести в нее поправки.

— Видите, Питерс? У меня обозначено, что у дороги стоят только два одиночных строения. Вы здорово усложняете жизнь картографическому управлению. Если так и дальше пойдет, через год здесь будет стоять новый город.

— Почему же через год? Гораздо раньше.

Они сидели в уютном холле гостиницы, которая выросла из трактира, как бабочка из куколки. Ковры, обои, пейзажи, портьеры на окнах и даже сами окна — все это поставила сюда компания "Рейнольде Роудс", но капитан Мортимер этого не знал.

— Вы уже стали миллионером, Питерс? Не думаю, что эти ковры куплены на ту тысячу долларов, что вы получили от судьи Тэтчера.

— Я не получил тех денег, — признался Степан. — Никак не успеваю добраться до суда. Слишком много дел.

— Мне неприятно это говорить, но вам придется на время отложить ваши дела, — сказал капитан, раскуривая трубку. — Завтра мы выходим отсюда вместе с вами. Надо заглянуть в одно место на том берегу. Хватит вам дня, чтобы собраться?

— А что за место?

— За Волчьей рекой. Территория вашей компании. Надо будет ее обследовать и поделить на участки. Если обнаружим там белых фермеров, с ними будете говорить вы. А с индейцами — я.

— О чем мне говорить с фермерами?

— Если они смогут предъявить хоть какие-нибудь бумаги насчет их земли, то говорить не о чем. Просто отметим границы на карте. Если же никаких бумаг не будет, то вы этих людей запишете как работников компании, и они станут вашими арендаторами. Все остальные земли надо будет разделить на участки и расписать между вашими родственниками, друзьями, знакомыми. Когда кончатся знакомые, будем записывать наделы на любое имя, которое придет на ум.

Степан Гончар насторожился:

— То есть оформлять какие-то участки на подставных лиц?

— Что вас смущает, Питерс? Если вы запишете мистера Юлия Цезаря хозяином участка, то уже никто не станет покушаться на эту землю. Потому что никто не хочет получить пулю от хозяина, который имеет полное право защищать свою землю любым способом. А то, что мистер Цезарь в настоящее время находится в отъезде, это никого не касается. Пока же он временно отсутствует, его участком может распоряжаться представитель компании. То есть мистер Питерс, или мистер Маккормик, или, в конце концов, мистер Рейнольде. Что он и делает, кстати, с несколькими тысячами таких участков.

— Не понимаю, какая мне польза от участков в Дакоте?

— Вы можете заложить их в банке, на ссуду накупить акций какой-нибудь железнодорожной или пароходной компании и жить на дивиденды. Все так и поступают, можете поинтересоваться у вашего босса.

— Скажите, капитан, в этом нет ничего противозаконного?

— Противозаконного? Нет. Потому что пока еще нет никаких законов о том, как частная компания может распоряжаться своей землей. Рейнольде посоветовался со своими юристами и решил все оформить таким образом. А другие миллионеры устраивают эти дела как-то по-другому. Нет закона — нет и нарушений.

— Сегодня нет, а завтра появится. Что тогда?

— Это будет уже не наша с вами забота. Но землю, которую вы получите сейчас, у вас уже никто отнять не сможет. Сколько вы получили от компании?

— Пока еще не получил. Надо бы выбрать участок. Но время, время… Поленился поехать да застолбить, — признался Степан. — Но я имею право выкупить одну квадратную милю. По госцене, за восемьсот долларов. Даже не знаю, много это или мало?

— Смотря где будет эта миля, — Мортимер постучал пальцем по развернутой карте. — Допустим, вы купите вот этот участок, от вашей гостиницы до леса. Как раз миля. Затраты — восемьсот долларов. Допустим, на вашей земле начнется строительство города. Вы продаете эту землю уже под застройку, по восемь участков на одном акре. Квадратная миля — это шестьсот сорок акров. Умножаем на восемь — соответственно, больше пяти тысяч участков. Каждый участок у вас уйдет в среднем по сто долларов. Что в сумме составляет пятьсот тысяч. Даже затратив из своего кармана три-четыре тысячи на межевание и гонорары юристам, вы все равно получите неплохую прибыль.

— У вас были отличные оценки по математике, капитан.

— Вест-Пойнт[11] — хорошая школа, — кивнул Мортимер. — Нас готовили как инженеров. Но пришлось стать кавалеристом. А вы, похоже, никогда не сталкивались с вопросами землеустройства?

— Так точно.

— Я помогу, — пообещал капитан. — Ну а вы поможете мне с индейцами. Как здоровье вашей хозяйки? Я слышал, она болела?

— Спасибо, все в порядке.

— Индейцы знают о вас, Питерс. Знают больше, чем можно было подумать. Вам уже дали имя, знаете какое? Довольно необычное. Зимний Туман. Думаю, что ваш авторитет повлияет на них, когда мы будем разговаривать. Они не любят, когда в степи появляются заявочные столбы, а потом и колючая проволока. Но ничего не поделаешь, частная собственность продвигается на запад, и индейцам придется искать другие места для охоты.

Степан видел, как за окном резвятся Шаути и Вокини, гоняясь друг за дружкой вокруг черного коня. Они сновали под ним, ныряли между ногами, они карабкались на него, цепляясь за гриву, — а конь только страдальчески отворачивался, глядя на своего хозяина, Майвиса. Шайен стоял рядом и разговаривал с Саби, и ребячья возня нисколько не мешала их беседе.

— Как долго продлится наша поездка?

— Две недели.

— Признаться, увидев ваш отряд, я подумал, что вы снова гоняетесь за бандой Юдла, — сказал Степан.

— Банда ушла на юг, в Колорадо. Думаю, она уже распалась. Остин, по нашим данным, собирался осесть в Калифорнии. Ему нечего делать здесь, где три месяца в году все покрыто снегом.

— Мне надо, наверно, посоветоваться с Майвисом, — сказал Степан Гончар. — Я никогда не ходил в походы с кавалерией.

— Майвис — опытный скаут. Он будет держаться рядом с вами. Вам надо позаботиться только об удобном седле. Имейте в виду, мы делаем долгие переходы.

Сборы в далекий поход начались с того, что Степан заперся в своем кабинете с Эрни и Маккормиком. Они обговорили все производственные вопросы, и Степан подписал несколько чеков, по которым Эрни будет получать в банке деньги для выплат рабочим. Если военные обещают, что поход займет две недели, значит, рассчитывай на месяц. Гончар не представлял, как тут без него справятся, и Эрни, как мог, успокаивал его:

— Поезжай, проветрись. У тебя уже из ушей опилки сыплются, нельзя же сутками пропадать на заводе. Возьми с собой Саби и мальчишек, чтоб тебе не скучно было в дороге.

Этот совет оказался излишним, потому что Саби сама уже все решила. Узнав от Майвиса о походе, она тут же принялась собираться. Ей и в голову не могло прийти, что Степан уедет без нее.

Она снарядила для себя и детей самый легкий фургон. Его потянет пара кобыл, и еще пару меринов Саби выбрала под седло. Мальчишки тут же повели лошадей купаться перед дорогой, а Майвис со Степаном занялись оружием.

— Тебе нужен дробовик, чтобы охотиться в дороге, — говорил шайен, стоя перед открытым оружейным шкафом. — Тебе нужен "спрингфилд", чтобы стрелять по далекому врагу. И тебе нужен винчестер, чтобы он просто был под рукой. А револьверы можешь оставить дома. Но лучше — возьми и их тоже.

— Не хватает только пушки для полного счастья.

— Когда в мае мы покидали Форт-Линкольн вместе с полком генерала Кастера, у нас были пушки, — невозмутимо сообщил Майвис. — Много пушек. И пять сотен кавалеристов. И еще с нами вышла пехота. Много пехоты. Одних только скаутов-индейцев было сорок человек. И длинная-длинная колонна обозных фургонов. Вот так путешествуют по Дакоте.

— Намек понял. — Степан сгреб винтовки и понес их к фургону.

20. ПЕРВЫЕ МИЛИ ДАКОТЫ

Они тронулись в путь на рассвете. Вброд пересекли обмелевшую реку и взяли курс на далекие голубые холмы. К середине дня, когда за спиной осталось два десятка миль, эти холмы ничуть не приблизились. И только к вечеру в их очертаниях, по-прежнему далеких и затуманенных, Степан Гончар смог разглядеть какие-то тени и блики.

Туда же, на запад, тянулось стадо бизонов, которое он поначалу принял за черный низкорослый лес на горизонте. Степан еще никогда не видел вблизи живого бизона, и его так и подмывало свернуть и подъехать к этому черному живому потоку.

— Сколько мяса, — сказал он Майвису, кивнув в сторону стада. — Интересно, что думают эти звери, глядя на нас?

— Они не видят нас.

— Черт побери, сколько же их там? Тысячи, наверно.

— Мы видим только край стада. Неизвестно, где другой край.

— Давай подъедем посмотрим.

— На это нужно много времени. Бывает, что стадо занимает тридцать миль в ширину и шестьдесят в длину. Здесь много бизонов. А к югу от железной дороги такого уже не увидишь. Южное стадо перебили.

— Зачем? Кто мог съесть столько мяса?

— Белые не едят мясо бизона. Они убивают из-за шкур. На южной стороне прерии есть места, где до самого горизонта все усеяно ободранными тушами.

— Глупо, — сказал Степан. — Кому нужно столько грубой кожи, когда есть шерстяные одеяла? Хотя, конечно, все упирается в цену. Дешевая кожа всегда найдет покупателя.

— Эти шкуры никому не нужны, — сказал Майвис. — Они гниют на складах железнодорожной компании, которая скупала их у охотников. Компании нужно, чтобы бизоны исчезли. Из-за них поездам приходилось целыми днями стоять в прерии и ждать, пока стадо перейдет через рельсы. А еще белым нужно, чтобы исчезли мы, люди прерий. Когда не будет бизонов, в прерии не останется ни сиу, ни шайенов, ни кайова, ни команчей. Будут только белые со своими коровами и свиньями.

Степан не знал, что ответить шайену. Земельные участки, которые ему предстояло нарезать, тоже ведь не предназначались для индейцев. На этой земле будут жить белые. Которые еще об этом и не подозревают. Возможно, кто-то из будущих жителей этой долины сейчас только подплывает к Нью-Йорку вместе с сотнями других иммигрантов. Там у себя, в каком-нибудь Дублине, он владел только той землей, которая умещалась в его цветочных горшках, и мог рассчитывать на два квадратных метра на кладбище. А здесь его ждут сто шестьдесят акров, причем их он получит совершенно бесплатно. Акр — это двести на двести метров. Если расчертить все эти наделы равными квадратами — а Степан так и собирался сделать для ускорения процесса, — то получается, что иммигранту достанется поле размером восемь на восемь километров! Это тебе не шесть соток…

Конечно, недовольство индейцев тоже понять можно. Все-таки прерия их кормит. Степан уже знал, что степные охотники добывали бизона не только ради мяса. Пять шкур составляли покрытие для их палаток. Из желудка получались прекрасные фляги для воды, а из рогов — ложки и половники. Да и мясо бизона нельзя было заменить никакой другой пищей. Но нельзя же вечно оставаться полудикими охотниками. Когда-нибудь и дети шайенов покинут прерию, чтобы перебраться в города. Во всяком случае, Степан Гончар был уверен, что его приемные дети, Шаути и Вокини, не повторят судьбу своего погибшего отца.

А пока они скакали рядом с фургоном на своих неоседланных меринах, и никакие уговоры Саби не могли загнать их обратно под белый полотняный тент.

— Посмотри налево, — сказал Майвис. — Мы не одни.

Гончар надвинул шляпу почти на переносицу, чтобы защититься широкими полями от низкого слепящего солнца, и оглядел край степи. Но не увидел ничего, кроме холмистой равнины, зеленой внизу, бурой на гребнях.

— Остановись, увидишь, — посоветовал шайен.

Степан так и сделал. И после минутного разглядывания горизонта вдруг заметил какие-то точки, плавно скользящие в далеком мареве.

— Шестнадцать всадников, — определил Майвис и хлопнул коленями по бокам лошади, переходя с шага на рысь.

Он умчался в голову колонны, и Степан потрусил за ним мимо обозных фургонов. Когда он догнал авангард, там уже заканчивался военный совет. -…И перестройте фургоны в две колонны, — говорил капитан Мортимер своему помощнику, лейтенанту Брауну. — При остановке смыкаете их в кольцо, как только загоним лошадей внутрь.

— Может быть, дадим пару залпов в их сторону? — предложил Браун. — Чтобы держались от нас подальше.

— Если бы они захотели на нас напасть, то не дали бы себя увидеть так рано, — ответил капитан. — Думаю, это просто разведка.

— Они хотят говорить, — сказал Майвис. — Я могу встретиться с ними.

— В этом есть смысл, — согласился Мортимер. — Браун, командуйте привал. Станем на ночлег здесь. А ты, Красная Птица, навести соседей да пригласи их вождя к нашему огню. Скажи, что Зимний Туман с нами и он хочет угостить вождя своими сигарами. Вы взяли с собой те сигары, Питерс?

— Видели бы вы лицо Эрни, когда я их увозил, — улыбнулся Степан. — Он говорит, таких сигар больше нигде не достать, даже по доллару за штуку.

— Может быть, одна такая сигара сегодня будет стоить примерно столько же, сколько целая телега патронов. Иногда достаточно покурить с индейцем, вместо того чтобы атаковать его двумя ротами кавалерии.

Майвис умчался на переговоры, и колонна остановилась. Фургоны, неуклюже разворачиваясь, выстраивались в кольцо. Шаути и Вокини бегали вокруг, подбирая в траве сухие бизоньи лепешки для костров.

Степан подъехал к своему фургону, спешился и с наслаждением прошелся по твердой земле, потирая поясницу. Саби уже откинула заднюю стенку фургона и расставила на ней свои сковородки и кружки, готовя ужин.

— Как хорошо, — проговорила она, улыбаясь. — Весь день под небом. И дети рады. Как мы могли так долго оставаться под крышей? Ты голоден?

— Готов съесть бизона.

— Завтра у нас будет мясо бизона, и послезавтра, и еще две недели. А сегодня мы должны съесть то, что взяли из дома. Яичница с беконом тебя устроит?

— А не могу я взять дробовик и отлучиться на полчаса? Тут вокруг полно птиц, и зайцы скачут по траве, просто издеваются над нами.

— Завтра будет время для охоты, — сказала Саби. — А сейчас, мне кажется, лучше не стрелять.

Когда густые синие сумерки обступили лагерь и солдаты расселись вокруг костров, куря самокрутки и потягивая кофе, Майвис незаметно отозвал Степана в сторону:

— Возьми сигары, Стивен. Мы будем говорить с вождем Две Луны. Он привез плохие новости. Может быть, нам придется повернуть обратно.

Гостей принимали у отдельного костра, поодаль от лагеря. Капитан Мортимер сидел, скрестив ноги по-турецки, рядом с ним полулежал на траве лейтенант Браун. Двое индейцев стояли возле своих лошадей, почти неразличимые в темноте, а третий сидел у огня на корточках. Завидев Майвиса и Степана, он встал и приложил руку к груди:

— Привет, Зимний Туман Питерс. Две Луны рад видеть тебя.

— Привет, Две Луны, — так же чинно ответил Степан, протягивая вождю сигару. — Хочу угостить тебя табаком с восточного берега.

Две Луны указал на сложенное одеяло рядом с собой, и Степан опустился на приготовленное для него место.

Капитан Мортимер выбил свою трубку о каблук сапога.

— Красная Птица, переведи ему, что я хочу знать все обстоятельства того случая. Пусть расскажет все до мельчайших подробностей. Мне надо знать правду.

— Что-то случилось? — тихо спросил Степан, когда Майвис заговорил с вождем.

— Ничего нового, — так же тихо ответил Мортимер. — Месяц назад в этих краях погиб один мой товарищ. Его убили сиу. Две Луны хочет предупредить нас, что отряды сиу сейчас настроены очень воинственно. Они могут помешать нам в нашей работе.

— Большие отряды?

— Возможно, что очень большие. Но пусть он сам расскажет об этом. Красная Птица, переводи.

Две Луны тем временем ловко обрезал кончик сигары и раскурил ее. Он закрыл глаза от удовольствия, покачал головой и передал сигару Степану. Гончар сделал только одну затяжку и вернул сигару вождю. Две Луны заговорил на своем языке, и Майвис перевел:

— Шайены не любят говорить о войне. Но ты, Острый Нос, и ты, Зимний Туман, — вы друзья шайенов. Я расскажу вам о войне, если вы просите меня об этом.

21. РАССКАЗ ШАЙЕНА ДВЕ ЛУНЫ

"Весной я стоял на Пыльной реке с пятью десятками типи своих людей. Однажды утром солдаты окружили мой лагерь. Ими командовал Три Пальца. Мы испугались, отступили и рассеялись, бросив наших пони. Солдаты увели наших коней. Ночью солдаты спали, согнав всех лошадей в один табун. Мы подкрались и выкрали своих пони вместе с солдатскими лошадьми.

После этого мы убрались подальше, мы уходили все дальше и дальше и однажды встретили большой лагерь сиу на Угольном холме. Мы стали рядом с ними, и нам было хорошо там — много травы, много игр и плясок, хорошая вода. Главным в лагере был Бешеный Конь. Сидящий Бык стоял лагерем немного ниже по реке Малая Миссури.

Бешеный Конь сказал мне: "Я рад, что ты пришел. Мы собираемся снова воевать с белыми".

Его лагерь был полон раненых и избитых мужчин, женщин и детей. Я увидел это и сказал: "Хорошо. Я готов воевать. Я уже дрался с ними. Мои люди погибли, мои пони украдены. Я созрел для войны".

Я подумал, что неслучайно Великий Дух привел в это место одновременно столько сиу, шайенов и белых. Великий Дух ожидает, что все эти люди начнут воевать между собой. Для него наши войны — то же самое, что для нас игры и пляски. Он так развлекается. Вот почему я подумал, что война неизбежна.

В мае, когда травы выросли, а кони окрепли, мы свернули лагерь и отправились к устью Тан Ривер. Там у нас была изрядная драка с генералом Круком, и мы победили. Погибло много солдат и мало индейцев. То была великая битва, было много дыма и пыли.

Оттуда мы ушли за перевал и остановились в долине Литл Хорн. Каждый думал об одном: "Сейчас мы ушли далеко от земли белого человека. Он может жить там, у себя, а мы будем жить здесь".

Через несколько дней в мой лагерь прискакал гонец от Сидящего Быка и сказал: "Пусть каждый нарядится, приготовит угощение и будет готов к большим пляскам".

Тогда шайены стали собираться на праздник — резать табак, готовить пищу. Мы собирались плясать весь день. Мы были рады думать, что находимся далеко от белого человека.

Я повел лошадей на реку и вымыл их свежей водой, потом искупался и сам. В лагерь я вернулся пешим, оставив коней у реки. Подходя к своему типи, я поглядел в сторону лагеря Сидящего Быка. Я увидел огромное облако пыли. Скоро примчался всадник от сиу, крича нам на ходу: "Белые солдаты! Много солдат!" Я вбежал в палатку и сказал брату: "Седлай лошадей. Белые идут".

Далеко в долине я слышал звуки боя. Мы ловили своих лошадей, чтобы взнуздать их. Снова прискакал сиу и закричал: "Идут белые солдаты! Женщины, разбегайтесь, у нас будет тяжелый бой!"

Я сказал: "Хорошо. Мы готовы".

Я сел на коня и поскакал к своему лагерю. Я созвал всех людей и сказал им: "Я — Две Луны, ваш вождь. Не убегайте. Хватит нам убегать. Оставайтесь здесь и бейтесь. Вы должны остаться и разбить белых солдат. Я останусь здесь. Живой или мертвый, но останусь".

Я поскакал к лагерю Сидящего Быка. Там я увидел строй солдат. Они шли цепью и стреляли залпом. Сиу кинулись на них. Они покрыли собой все поле. Все стреляли. Воздух наполнился пылью и дымом.

Солдаты отступали к руслу реки и падали с берегов, как ошалевшие бизоны. Им некогда было искать брод. Они карабкались на высокий берег и копали там землю ножами, чтобы укрыться от пуль. Сиу начали окружать их, но тут прибежали гонцы и сказали, что главные силы солдат напали на лагерь и убивают женщин. Сиу повернули.

Тогда я поскакал в свой лагерь и остановил женщин, которые разбирали типи. Сидя в седле, я увидел над холмом кончики пик с флажками. Они двигались с востока. Скоро солдаты показались во весь рост. Они ехали по четыре, разбившись на три отряда, с небольшими промежутками между ними. Зазвучал рожок, и солдаты спешились. Они построились в ряды, и несколько солдат увели лошадей за холм.

И тогда сиу поскакали на солдат со всех сторон, и очень быстро. Шайены наступали с левой стороны. Слышалась очень частая стрельба. Она звучала вот так — трррр! Некоторые солдаты стреляли стоя, другие — с колена. Все офицеры были впереди. Дым поднимался над ними огромным облаком, и следом за всадниками сиу поднималась пыль.

Мы кружили вокруг холма, как вода вокруг камня. Мы стреляли, скакали, снова стреляли. Солдаты падали, и кони топтали их, и мы подбирали с земли оружие и патроны.

Один офицер скакал туда-сюда вдоль строя, непрерывно стреляя. Он был на гнедой лошади с белой мордой и белыми передними ногами. Не знаю, кто это был. Он был настоящий храбрец.

Индейцы продолжали кружиться, мы не стояли на месте, и солдаты убили только немногих из нас. А солдат упало уже много. Все их лошади тоже упали, кроме пяти. Порой кто-нибудь из солдат пытался прорваться к оврагам или к реке, но сразу падал.

Наконец, сто пеших и пять всадников сбились в кучу на макушке холма. Горнист продолжал трубить свои сигналы. Он тоже был настоящий храбрец.

Потом пять всадников и около сорока пеших пошли толпой на прорыв к реке. Человек на гнедой кобыле вел их, непрерывно крича. У него были брюки из оленьей кожи, длинные черные волосы и усы. Он здорово дрался своим большим ножом. Все его люди были покрыты белой пылью, и я не могу сказать, кем они были — офицерами или солдатами.

Мы сошлись в рукопашном бою, и все они погибли.

Один-единственный человек из них побежал в другую сторону, к оврагам. Он почти скрылся там, но сиу подстрелили его сразу из десятка винтовок. Он был последним. Он носил нашивки на рукаве.

Теперь все солдаты были мертвы, и одежда с них сорвана, и никто бы уже не отличил офицеров от солдат и скаутов. Тела остались лежать там, где упали.

Мы не плясали той ночью. Праздника не было. Мы были печальны.

На другой день четыре вождя сиу и двое от шайенов, а также я, Две Луны, отправились на поле боя, чтобы сосчитать убитых.

Один из нас вез вязанку палочек. Когда мы проезжали мимо мертвецов, мы брали немного палочек и передавали их другому, который считал. Так мы насчитали триста восемьдесят восемь убитых солдат. Погибло также тридцать девять сиу и семеро шайенов.

Раненых добивали из лука. Плакальщицы сиу изрубили некоторых белых на куски. Но все остались лежать там, где расстались с жизнью.

Мы нашли человека с большими усами. Сиу сказали: "Это большой вождь белых. Это Длинные Волосы". Не знаю. Раньше я его не видел. Но самым храбрым из них был человек на гнедой кобыле.

В тот же день на закате прискакали юноши с реки Литл Хорн. Много белых солдат приближались на большом корабле, и мы увидели поднимающийся дым.

Я созвал своих людей, и мы поспешили покинуть долину Литл Хорн. Мы стояли в долине Гнилой Травы три дня, а затем по старым тропам отправились на восток. Сидящий Бык ушел в Йеллоустон, затем на север.

Несколько отрядов сиу последовали к Волчьей реке. Они знают, что солдаты ушли отсюда на запад воевать с Сидящим Быком и Бешеным Конем. Сиу хотят войны.

Остерегайтесь их, Зимний Туман и Острый Нос".

22. ЗИМНИЙ ТУМАН, БРАТ МЕДВЕДЯ

Шайены давно уехали к себе, а капитан Мортимер еще долго не произносил ни слова, глядя в огонь и грызя мундштук погасшей трубки.

— Вы говорили, что там был ваш друг? — сказал Степан Гончар.

— Мы не были особо близкими друзьями, — нехотя отвечал капитан. — Джордж Кастер и я, мы просто вместе закончили Вест-Пойнт. Как раз началась война, и я уволился из армии. А он остался, и через пару лет уже стал генералом.

— Зачем же вы уволились? Тем более — война началась…

— Потому и уволился, что война началась, — Мортимер удивленно глянул на Степана. — Как бы я, по-вашему, мог воевать за свою родину, оставаясь во вражеской армии? У нас половина выпуска, даже больше, была с Юга. Когда Линкольн объявил нам войну, все, естественно, уволились, вернулись домой и там уже поступили на службу в милицию[12]. Потом уже из мелких отрядов сколотили армию Конфедерации[13]. Кого-то сразу избрали в полковники, кто-то так и остался в сержантах до конца войны. Я был лейтенантом, командовал эскадроном. Мы называли себя "Бешеные Крабы Каролины"… Да, я был лейтенантом на той войне. А Кастер вот дослужился до генерала. В двадцать пять лет. Везение, конечно. Служил рядом с генералом Грантом, да к тому же в удачное время. Когда у них пошли сплошные победы, а у нас — провал за провалом. Но после войны фортуна от него отвернулась. Джордж даже был уволен из армии, причем по приговору военного суда. За систематическое невыполнение приказов Главнокомандующего. Что-то они там с Грантом не поделили. Но через год его восстановили, с понижением в звании. Дали ему кавалерийский полк и отправили сгонять индейцев с их земель, потому что там обнаружили золото. Он вызвал меня, за что я ему весьма признателен. А вот теперь его нет. И братья его, Томас и Бостон, погибли там же, на Литл Хорн. И я бы погиб с ними, если б он не прогнал меня из полка.

— Прогнал?

— Отправил на охрану поселений, выражаясь официально. Ему надоело со мной спорить. Я был против наступления. Индейцам достаточно было просто увидеть скопление солдат, чтобы они сами потихоньку откатились дальше на запад или на юг. Но Джорджу очень нужна была громкая победа. Он мечтал вернуться в верхние круги, понимаете? А я с ним спорил. Наверно, я плохо спорил, если не смог его убедить. Ну а вы что скажете на это, мистер Зимний Туман?

— Мне не нужна громкая победа, — ответил Степан Гончар. — Тихая тоже не нужна. Мне нужно поскорее вернуться на свою лесопилку. Если сиу перекрыли нам дорогу, мы можем с чистой совестью повернуть обратно.

— И привести индейцев за собой? Нет, Питерс, если вы дорожите своей лесопилкой, то не торопитесь поворачивать обратно.

Ночь прошла спокойно. Саби увела Степана подальше от фургонов и расстелила одеяло, примяв высокую траву. Перед рассветом они вернулись в лагерь, и Степан заснул, едва забравшись в фургон, а Саби уже некогда было ложиться — она принялась готовить завтрак.

Капитан Мортимер принял решение двигаться дальше на запад, но не по голой степи, а спустившись на дно каньона. Выслушав капитана, Гончар не удержался и оглянулся в некоторой растерянности. Насколько он мог видеть, вокруг не было никаких скал и утесов, из которых, по его представлению, и состояли каньоны. Но примерно через два часа после выхода с места стоянки колонна остановилась на краю пропасти.

Глядя вниз с обрыва, Степан увидел кирпично-красные гигантские ступени, уходящие в глубину и повторяющие извилистую верхнюю линию, которая перерезала равнину. На этих ступенях возвышались то причудливые колонны, похожие на простреленные кактусы, то остроконечные холмы, соединенные один с другим, словно развалины песочного замка. Все это пространство было покрыто бурым шлаком, как отвалы металлургического комбината.

— Бедленд, — сказал Майвис, заметив изумление Степана., — По этим бедлендам мы выйдем к Волчьей реке.

— И как же мы туда спустимся?

— Не спеша.

Колонна двинулась вдоль обрыва в поисках подходящего места для спуска, и через час первые всадники свернули в широкий овраг с песчаным дном и красными глинистыми стенками.

Фургоны отчаянно скрипели своими деревянными тормозами, переваливаясь с боку на бок, и чудом не опрокидывались. Несколько солдат шли позади каждой повозки, придерживая ее натянутыми веревками на особенно крутых участках спуска.

Добравшись до дна каньона, колонна истончилась в цепочку всадников, петляющих друг за другом среди колонн и пирамид. Справа возвышалась пылающая красной глиной стена, и Гончар не мог поверить, что совсем недавно он был на самом ее верху. А слева, насколько хватало взгляда, возвышались и пестрели друг за другом красные, бурые, морковные, желтые и черные пирамиды, колонны и зубья.

Путь по бедленду был долгим и утомительным. На остановках Степан поил свою кобылу, налив воду из фляги в широкополую шляпу. Его немного тревожило то, что дело шло к вечеру, а подходящее место для ночлега до сих пор не встретилось.

Видимо, поняв его беспокойство, Майвис, ехавший бок о бок с ним, сказал:

— Ночевать будем у шайенов. Впереди стоят люди Горбатого Медведя. Уже близко. Сразу после ущелья Туманов.

— Ущелье Туманов? Что-то знакомое. Кажется, есть такая сказка?

— Есть.

— Это то самое ущелье? Хотелось бы заглянуть в него.

— Ты говорил капитану, что хочешь вернуться на лесопилку. Мне ты говоришь, что хочешь в ущелье Туманов. Выбери что-нибудь одно.

— Ах да, я забыл, что оттуда не возвращаются. Но могу я хотя бы издалека на него посмотреть? Это не запрещено?

— Кто тебе может запретить? Кто тебя может остановить? Ты не в городе, Стивен. Если хочешь, иди и смотри. Но только ничего не увидишь. Туман приходит не каждый день и не каждый год. И может прийти в это ущелье, а может и в другое. Ущелье Туманов не стоит на месте. Оно кочует по прерии и горам, как кочуют бизоны и люди. Ты можешь встретить его даже на берегу моря, и туман унесет тебя.

Майвис натянул повод, останавливая коня, и Гончар остановился рядом.

— Смотри. — Шайен кивнул в сторону.

Черный провал между двумя красными холмами клином уходил вдаль и в глубину. И там, в черной глубине, колыхались едва заметные белесые перья. Они свивались в спираль, которая медленно тянулась кверху, но разрывалась на завитки и таяла.

— Это не туман, — сказал Гончар. — Это дым. Там что-то тлеет. Скорее всего, уголь. Теперь мне все понятно. Мы едем по остаткам гигантского пожара. Здесь был пожар, очень, очень давно. Но он до сих пор не угас. Дым остался. Что-то еще тлеет.

— Ты называешь это дымом. А мы — туманом. Из этого тумана выходят зимние люди, и туда же они возвращаются, когда приходит их время.

"Сказки сказками, а мое время еще не пришло, — подумал Гончар. — Мне еще лесопилку раскрутить, детей в школу пристроить, телефон протянуть. Как только его изобретут, так сразу и протяну. Буду с шерифом переговариваться. Нет, мне еще рано скрываться в тумане".

Шайенская деревня стояла в долине на берегу реки. Примерно четыре десятка типи выстроились полумесяцем, и концы этой дуги смотрели на восток. Между выходом из бедленда и деревней зеленело холмистое поле, где вразброску стояло множество лошадей. Оттуда навстречу колонне уже скакала пара всадников. То были лохматые мальчишки-пастухи, в длинных рубахах и с короткими пиками.

Колонна встала. Майвис выдвинулся навстречу пастухам, и Шаути с Вокини пристроились к нему. Оба чуть не подпрыгивали от нетерпения, но держались на своих меринах гордо и уверенно, во всем пытаясь подражать своему дяде.

Степан Гончар спросил у Мортимера:

— А этих индейцев мне не придется угощать сигарами?

— Не знаю. Может быть, и придется. Потому что очень похоже, что других мужчин мы здесь не увидим. — Капитан поднял бинокль, разглядывая деревню, и проговорил: — Не вижу мужчин. Только женщины и дети.

Майвис вернулся один, а его племянники ускакали с пастухами.

— Горбатый Медведь и его воины уехали с белыми солдатами, — доложил скаут. — Полковник Реммет позвал всех мирных вождей в свой лагерь. Он хочет договориться, чтобы остановить войну.

— Ты узнал, где стоит Реммет?

— Да.

— Лейтенант Браун, поставьте фургоны у реки, поближе к индейцам, — распорядился Мортимер. — Костры не разводить, коней не распрягать. А мы навестим Реммета. Если он еще жив.

Больше всего на свете Степан не любил чувствовать себя посторонним. А сейчас был именно такой случай. Каждый солдат знал свой маневр. Одни спускались к реке, сопровождая фургоны. Другие сбивались в колонну позади капитана. А ему-то куда податься?

По тому, с каким сосредоточенным и суровым лицом капитан отдавал короткие распоряжения, Степан понял, что отряд уходит не на простую прогулку. И решил держаться вместе с капитаном и Майвисом. Он поскакал за ними.

Казалось, долгий переход по выжженным бедлендам не только не утомил лошадей, но и наполнил новыми силами. Степан едва держался в седле, плотно вдавив сапоги в стремена, и уже изрядно набил себе зад.

К счастью, гонка оказалась короткой, и скоро за поворотом реки на холме показались три аккуратные линии белых палаток.

Гончар смешался с остальными кавалеристами, когда все спешились и, оставив лошадей у крайних палаток, прошли к середине лагеря. Там, стоя на бочке перед разномастной толпой индейцев, выступал кавалерийский офицер. -…А теперь я хочу прочитать вам письмо самого президента! — объявил он, разворачивая свернутый в трубку документ. — Вы можете не верить обещаниям простых солдат, но вы живете в этой стране и должны верить президенту своей страны. Так или не так?

Невнятный шум толпы был ему ответом, и офицер счел это выражением согласия.

— "Дети мои, — пишет президент, — небо над вашими головами, долго остававшееся темным и облачным, теперь прояснилось. Ваш президент больше всего печется о благе своих краснокожих детей. Он посылает к вам своих слуг, полковника Реммета и генерала Крука, чтобы убрать шипы с ваших троп и уберечь ваши ноги от ран. Президент убрал с вашей земли тех нехороших белых людей, которые затевали с вами ссоры, оскорбляли ваших женщин и порочили великих духов. Эти люди больше не будут тревожить вас. Президент обратился и к сиу, которые так долго были вашими врагами, а теперь подбивают вас на войну против белых людей. Отныне сиу будут всегда жить только в своей стране и не станут смущать шайенов. На земле шайенов наступает мир. Мир принесет вам безопасность и изобилие. Эту войну начали сиу, и они же вовлекли вас в нее, и вместо того, чтобы мирно охотиться, добывая пищу своим женам и детям, вы убивали белых солдат и погибали сами. Но это время прошло. Вы можете охотиться всюду, где захотите, и никто из белых не станет мешать вам. Ваши юноши должны уважать мир. А всякого, кто снова поднимет томагавк, ваш президент будет считать своим врагом".

Индеец с белым пером, торчащим вперед из-за уха, громко переводил каждое предложение. Но почему-то его фразы оказывались гораздо короче президентских. Степан подтолкнул Майвиса локтем:

— Переводчик что-то пропускает?

— Лишние слова.

Гончару очень хотелось знать, какие слова в письме были не лишними, с точки зрения индейского переводчика. Но тут из толпы выделился высокий шайен с волчьей шкурой на плечах. Волосы, заплетенные в две широкие косы, были украшены зелеными и желтыми лентами. Его негромкий, но властный голос заставил всех примолкнуть.

— Переводи, — шепнул Степан Майвису, и скаут, не шевеля губами, заговорил вслед за индейцем.

— Вы пришли к нам из далеких стран, чтобы отнять пищу у наших детей. Вас изгнали из вашей страны, как людей слабых и ничтожных. Вы неспособны иметь свой очаг и свою родину. Поэтому вы пришли к нам. Вы истребляете наших зверей и портите нашу землю, вы губите все то, что Великий Дух создал нам на пропитание. Но мы не будем убивать вас. Великий Дух привел вас в наказание нам, и мы должны принять это наказание.

Вождь умолк, и индейцы одобрительно загудели. Переводчик откашлялся и произнес:

— Вождь Горбатый Медведь заявляет, что белые люди посланы сюда Великим Духом и он будет жить с ними в мире.

— Вот и отлично! — Офицер ловко спрыгнул с бочки. — Мы можем скрепить наш договор совместным весельем. Каждая семья получит по бочонку рома и по отрезу отличной ткани для ваших жен.

Индейцы загудели, явно поняв сказанное без помощи переводчика. Степан почувствовал, что сзади его кто-то крепко схватил за локоть. Это был капитан Мортимер.

— Кажется, все обошлось, — сказал он, но лицо его оставалось суровым. — А могла получиться большая свалка. Как они додумались до такого — собрать в кучу столько воинов? Пойдемте со мной, Питерс. Надо убедить Медведя не оставаться на пьянку, а вернуться домой.

— Это я, что ли, буду его убеждать?

— Слово Зимнего Тумана весит больше, чем все, что скажет Острый Нос.

— Может, мне пора носить перо за ухом? — Степан пытался насмешливостью прикрыть свое неожиданное волнение. — А может, мне вообще лучше остаться здесь, на природе?

— Кто знает, может быть, и лучше, — серьезно ответил капитан.

Майвис подвел их к отдельной группе шайенов, которые стояли рядом со своими лошадьми. Это были высокие крепкие воины, но Горбатый Медведь был выше всех, и даже под грубой серой рубахой было видно, как выпуклы его грудные мышцы и плечи. "Настоящий качок. Сразу видно — вождь, — подумал Степан Гончар. — Ну и как такого богатыря отговорить от выпивки?" Но переговоры не потребовались. Медведь просто протянул ему свою огромную лапу и сказал без малейшего акцента:

— Как дела, Зимний Туман? Мне сказали, ты остановился рядом с моим лагерем. Это хорошо. Завтра у нас будет весело, я выдаю замуж младшую дочь. Этот бочонок рома нам очень пригодится. Ты как насчет рома, брат?

— С удовольствием, брат, — только и мог сказать Гончар.

23. ОТЛИЧНЫЙ ДЕНЬ ДЛЯ СМЕРТИ

Жить рядом с шайенами оказалось не так просто. Зимнего Тумана и его жену поселили в отдельной палатке поближе к реке, а дети ночевали со своими двоюродными, троюродными и так далее братьями. Каждое утро Степан просыпался на своей лежанке от того, что Саби начинала разжигать костерок в центре типи. "Лежебока ленивый", — говорила она, и он выбирался из палатки, жмурясь от лучей низкого, только что появившегося солнца. Мимо него уже спускались к реке мужчины и юноши, голые, в одних набедренных повязках, и Степан, обернувшись таким же куском ткани, шел за ними. Он с разбегу нырял в реку раньше всех, пока индейцы стояли по колено в воде и хлопали мокрыми ладонями по груди и животу. Они привыкали к холодной воде, чтобы потом пару раз окунуться. А он изображал из себя закаленного северного моржа, которому в любой воде будет жарко. На самом же деле каждый раз у него все сжималось и втягивалось от ужаса перед падением в ледяные струи. Но Зимний Туман держал марку.

А потом, стуча зубами от холода, отжимался на кулаках и неторопливо шагал к своей палатке, обмениваясь шутками с соседом, Майвисом. Обычно шайен говорил: "Какой ты белый, Стивен. Даже голубой". — "А за голубого ответишь", — грозился Степан, и Красная Птица хохотал над непонятной шуткой.

После завтрака они седлали коней и уходили с кавалеристами выше по течению реки, с каждым днем забираясь все дальше и дальше. На карте появлялись все новые квадраты, принадлежащие уже господам Марксу, Энгельсу, Ленину и Сталину. В прерии появлялись все новые и новые заявочные столбы с логотипом компании "Рейнольде Роудс". И с каждым днем отряд возвращался в лагерь все позднее.

На десятый день капитан Мортимер решил:

— Сегодня уходим с ночевкой. Заберемся подальше. Не будем тратить время на обратную дорогу и завтра же все закончим.

— Прикажете сворачивать лагерь? — спросил лейтенант Браун.

— Ни в коем случае. Фургоны, костры, расписание караульной службы — все остается как раньше. Я не сомневаюсь, что сиу наблюдают за нами. Если мы тронемся в их сторону всей колонной, они сочтут, что это начало войны. Долгожданной войны. Им очень хочется, чтобы на них напали. Тогда они снова смогут поднять своих соседей. По крайней мере, таковы мои предположения. А вы что скажете, Зимний Туман?

— Я скажу, что ты прав, брат Острый Нос, — промычал Степан, подражая низкому голосу Майвиса, и все невольно рассмеялись. — Пока все идет хорошо, значит, мы все делаем правильно. Не стоит менять тактику, пока она приносит результаты.

Когда он попросил Саби собрать ему вещи для ночевки в степи, она ничего не спросила. Но наутро Степан обнаружил, что она уже переоделась в свою походную одежду — кожаные брюки и старую кавалерийскую куртку — и оседлала обеих кобыл.

— Позволь спросить, далеко ли ты собралась? — спросил он, уже зная ответ.

— Разве ты хотел ехать без меня?

— Нет, не хотел.

Она подвесила "спрингфилд" к седлу и повернулась к Степану, улыбаясь:

— Как хорошо здесь, у реки. Жаль, что лето скоро кончится. Ты можешь остаться здесь хотя бы до осени?

— А работать кто будет? На кого я брошу лесопилку, гостиницу, все наше хозяйство?

— Зачем бросать? Мы вернемся в город осенью. А пока ты будешь охотиться здесь, вместе с Медведем и Майвисом. Воины собираются за бизонами. Ты мог бы пойти с ними. Твоя слава вырастет после охоты. И детям так хорошо здесь, с братьями.

— Да, здесь очень хорошо, — согласился Гончар. — Может быть, мы так и сделаем. Вот только закончим с этой картографией и что-нибудь придумаем.

Ему было немного трудно говорить это, потому что он врал. Степан Гончар не собирался жить все лето в палатке, когда совсем неподалеку стоит прекрасный дом с ванной и мягкой постелью. Но ему не хотелось огорчать Саби отказом. Ведь ей так хорошо здесь.

И весь день, раскачиваясь в скрипучем седле, он думал только о том, что Саби хорошо здесь, а ему хорошо в городе. А ей в городе плохо. Мысли крутились по этому замкнутому кругу, и ничего другого в голову не приходило.

Задумавшись, он, как всегда, пропустил что-то очень важное. Потому что кобыла под ним встряхнулась всем телом и сама собой перешла на рысь, догоняя других лошадей.

— Сколько их? — послышался голос капитана.

— Много! — ответил Майвис, и его лошадь всхрапнула и сильнее застучала копытами.

— К реке! К реке! — закричал капитан.

Степан наконец вырвался из пыли и догнал остальных. Он думал только о том, как бы не свалиться. Никогда еще его кобыла не скакала так резво. Перед глазами маячила синяя куртка Саби, а по сторонам все застилала густая пыль. Но вот под копытами зашелестела трава, и пыль отстала, и впереди сверкнула полоска реки.

— Сержант, прикройте! — скомандовал Мортимер.

Захрипели чьи-то кони под натянутыми поводьями, залязгало железо, но Степан, следуя за Саби, пронесся мимо остановившихся солдат. Берег полого спускался к воде, и там, посреди реки, возвышался песчаный островок, густо заросший кустарником.

— На остров, на остров!

Закипела вода под копытами, и кобыла Степана так резко сбавила ход, что он не удержался в седле. Теряя равновесие и сползая набок, он ухватился за приклад винчестера. Но лошадь взбрыкнула, и он скатился с нее в воду, больно ударившись ногой.

Гончар поднялся, держа винчестер в руках. Его кобыла без него неторопливо трусила к островку, где уже кружились другие кони. А Степан повернулся к берегу и увидел, что несколько кавалеристов, опустившись на одно колено, целятся в пыльное облако, которое катилось на них из степи.

Протрещал нестройный залп, и сразу же, как по команде, из пыли показались кони. Теперь они лавой неслись по траве, и были хорошо видны блестящие руки и плечи всадников. Ударил второй залп, и лава рассыпалась, словно наткнулась на невидимую преграду. Кони сворачивали в стороны, и на некоторых уже не было седоков.

Кавалеристы вскочили на своих лошадей и помчались к острову. Они неслись прямо на Степана, и он застыл на месте, чтобы не мешать им объехать его. И тут же увидел, что за спинами кавалеристов показались те самые полуголые всадники, и он вскинул винчестер и стрелял по ним, пока они не отвернули в сторону.

— Спасибо, Питерс! — крикнул промчавшийся мимо кавалерист, обдав Степана целой стеной брызг.

Пятясь и посылая пулю за пулей в индейцев, которые снова сбивались в плотную толпу, Степан добрался до островка, и его спина уперлась в неподатливые кусты. Прямо над его головой вдруг прогремел такой залп, что у Гончара подкосились ноги. Оглохший, ослепший от дыма, он продрался сквозь цепкие ветви и наткнулся на Саби.

— Это сиу, — спокойно сказала она. — Все будет хорошо. Они прольют кровь и уйдут хоронить своих. Сиу никогда не бьются до последнего воина. Береги патроны и стреляй по лошадям.

Она держала "спрингфилд" на бедре и вставляла длинные патроны между раздвинутыми пальцами левой руки, которая поддерживала цевье. Так, зажав три патрона, она вскинула тяжелую винтовку, сильно прогнулась назад и далеко отставила ногу. От выстрела винтовку подбросило кверху, но Саби стояла как вкопанная. Новый выстрел, и еще, и еще. Пока Степан озирался, она успела выстрелить четырежды.

— Да ты снайпер, — сказал он.

— Ни разу не попала, — чуть не плача выкрикнула она в ответ.

За частой пальбой Гончар не сразу различил новый звук. Но вот он приблизился и заполнил все вокруг — и от этого звука ему захотелось упасть наземь и зажать голову руками. Визг и вопли миллиона разъяренных кошек — вот что такое боевой клич сиу.

Он раздвинул ветки и выставил ствол винчестера. По воде шагах в тридцати от него проносились кони плотной пестрой стеной, как бешеная карусель. Эта стена выбрасывала струи дыма и гремела выстрелами, и желтая пена покрыла воду под ногами лошадей.

— Не высовывайся! — крикнула сзади Саби.

Что-то прошуршало в листьях совсем рядом. Степан запоздало пригнулся, но тут же распрямился — ему стало стыдно за свой испуг. Он принялся палить, почти не целясь, в мелькающих всадников. Когда винтовка замолчала, Степан отбросил ее и схватился за кольт. Расстреляв барабан, он присел, и Саби подала ему винчестер.

— Он разряжен! — крикнул Гончар.

— Уже заряжен.

Но стрелять стало не в кого: всадники словно испарились.

— Не вставать! — послышалась команда капитана. — Они оставили снайперов за ивами. Окапываться!

Пригибаясь и прячась за кустами, Гончар перебежал к Майвису и наткнулся на убитого кавалериста. Его куртка и нательная рубаха были разорваны на груди, и рядом с соском чернела ровная дырка.

— Начал перевязывать, но не успел, — сказал Майвис, стоявший на коленях рядом с телом. — У нас трое убитых. У них унесли шестерых.

— Раненые есть? — зачем-то спросил Степан.

— Раненые не в счет. Сейчас мы считаем тех, кто может отстреливаться, и тех, кто уже не может.

— Куда пропали индейцы?

— Они там, на берегу, в ложбине за ивами. Собираются снова закружить нас.

— Зачем они кружат? — спросил Степан, сквозь ветки разглядывая ивовую рощицу.

— По привычке. Так они загоняют бизонов. Так и с людьми. Кружат, кружат, выбирают слабое место, потом туда врываются. А пока одни скачут, другие стреляют. Вот Эванс встал, долго-долго целился, а выстрелить не успел. Потому что сиу быстро целился. Эванс целился в бегущего коня, а сиу — в стоячего Эванса. Хочешь быть таким, как Эванс? Не хочешь. Тогда не высовывайся.

Степан невольно снова оглянулся на убитого. По груди вокруг раны ползали мохнатые мухи. Из-под тела выглядывала красная каемка окровавленного песка.

— И долго нам тут лежать? — спросил он.

Это был очередной бессмысленный вопрос. Но Гончар не мог молчать. Потому что молчание делало его похожим на Эванса.

— Сейчас они там делятся на две банды, — говорил Майвис, глядя куда-то в небо. — Одни пойдут в обход. Другие начнут нас расстреливать. Капитан уложил коней, но лошади могут испугаться и вскочить. Таких убьют первыми. Люди тоже могут вскочить от испуга. Будут бегать с места на место. Таких тоже убьют первыми. Потом на нас набросятся со спины, пока мы будем отстреливаться. Наступит время томагавков. Последних добьют пиками.

— Нас тут пятнадцать стрелков, неужели не отобьемся?

— Их было сорок.

— Ну и что? Это не перевес для штурма.

— Ты похож на Мортимера. Он очень любит такие слова: "перевес", "маневр", "тактика". Сиу не знают, что такое перевес.

— Я им объясню, — сказал Степан Гончар.

Майвис повернул к нему спокойное лицо:

— Не злись, Зимний Туман. Сегодня отличный день для смерти.

— У меня на сегодня другие планы.

Гончар поднял винтовку убитого, стряхнул песок.

— Почему мы не стреляем по ивам? Там кто-то сидит.

— Ты видишь?

— Нет. Но если мы ударим залпом…

— То потратим патроны и срубим много-много веток.

Степан отполз, подтянув за собой тяжелый "спрингфилд", и улегся у самой воды, за мокрой корягой. Он вставил патрон и положил ствол на корягу, а сам устроился поудобнее, широко раскинув ноги. Под животом кололась мокрая жесткая трава, и струйка воды противно сползала в сапог.

Он не сводил глаз с самой высокой ивы на том берегу. В густой сетке ее седых листьев, сверкающих на ветру, ему чудился человеческий силуэт. Вот рука, схватившаяся за сук. Вот голова, едва выступающая, прижатая к стволу. "Все это, возможно, только мерещится мне. Но ведь проверить-то несложно", — подумал Степан Гончар и надавил на спусковой крючок.

Широкий приклад резко толкнулся в плечо, и дым расплескался над водой. Степан мгновенно откатился в сторону и услышал отчаянный вопль на том берегу. В следующий миг оттуда загремела, наверно, сотня винтовок. Пули срезали ветки кустарника, взметали фонтаны песка и брызг. Дико заржала раненая лошадь, другая захрипела, повалилась и забилась в агонии.

— Держите лошадей! — закричал капитан. — Не давайте им подняться! Целься! Залпом — огонь!

На беспорядочную, хотя и плотную пальбу с того берега кавалеристы Мортимера отвечали слаженными залпами своих "спрингфилдов". Степан поднял голову и увидел, что та отдельная ива, по которой он выстрелил, стала ровно вдвое ниже. Из ивняка вылетали струи дыма, за листьями мелькали тени и вспышки.

— Прекратить огонь! — скомандовал капитан.

Майвис приложил ладони ко рту и прокричал что-то в сторону индейцев. Ему ответили короткой фразой между выстрелами, и тогда он привстал на колено и изо всех сил выкрикнул что-то такое, от чего на том берегу внезапно стихла пальба.

— Ты убил сына вождя, — сказал шайен, хлопнув Степана по плечу. — Я им сказал, что то была пуля Зимнего Тумана. Они будут гордиться этим.

— Откуда они про меня знают?

— Про тебя все знают.

Снова захлопали выстрелы с того берега, но теперь они были редкими. Кавалеристы ответили залпом, и выстрелы умолкли.

— Уходят! — закричал кто-то.

— Не стрелять! Это может быть ловушка, — прокричал капитан. — Хотят вытянуть нас из укрытия!

Над ивняком заклубилось облако пыли, и оттуда донесся слитный рокот множества копыт. Рокот затихал постепенно, и пыль растаяла в воздухе. В напряженной тишине было слышно, как журчит вода, омывая опущенные ветви.

— Ушли?

— Ушли. Сержант Эванс, отправьте людей на разведку.

— Эванс убит, сэр.

— Капрал Гриффит, принимайте взвод. Двоих в разведку.

Степан Гончар снял сапог и вылил оттуда набравшуюся воду. Вода была красной. "Что за черт?" — удивился и испугался Степан. Он вдруг почувствовал, что нога подгибается сама собой, и медленно опустился на песок. Схватившись за бедро, он нащупал липкую ткань джинсов и посмотрел на ладонь — она была красной от крови.

— Да ты ранен, брат, — сказал Майвис насмешливо. — Дай посмотреть. У тебя пуля сидит в ноге.

— Не может быть, — сказал Степан, боясь посмотреть на ногу. — Я не чувствовал удара, ничего не было!

— Что же ты, сам собой свалился с кобылы? Сиу тебя достали. Это бывает, Стивен. Мой отец, вождь Красная Птица, однажды вернулся из боя с наконечником копья в боку. Так он даже не помнил, как его проткнули.

— Ты мне зубы не заговаривай, — сказал Степан, внезапно слабея. Приступ тошноты подкатил чуть ли не к глазам, и он вспомнил, что, падая с лошади, почувствовал какой-то сильный удар в ногу.

— Сейчас я ее выну, сейчас, — спокойно приговаривал Майвис. — Ну-ка, повернись на живот.

Гончар не ощущал никакой боли, и ему казалось, что шайен подшучивает над ним. Но стоило ему повернуться на живот и немного расслабить мышцы, как ногу обожгло, словно ударом хлыста. Он вскрикнул и закусил губу.

— Хорошая пуля, чистая, — удовлетворенно говорил Майвис. — Сейчас выну. А то еще бывают пули, обмотанные нитками или надрезанные. Те — хуже всего. Кромсают человека. А твоя пуля — вот, полюбуйся, даже не помялась. Она тебя на излете догнала. Э, нет, не вставай, теперь тебя перевязать надо, пока ты все тут кровью не залил. Кровь тебе еще пригодится…

Голос шайена доносился словно издалека. Песок, корни кустов, иссеченные листья и стреляные гильзы — все закружилось перед глазами Гончара, и он опустил лицо в прохладный песок…

Ему показалось, что он закрыл глаза только на миг. Но, открыв их, увидел над собой озабоченное лицо капитана Мортимера.

— Вы можете встать, Питерс?

Степан с трудом сел на песке и увидел, что его нога выше колена обмотана окровавленной тряпкой. Тупая пульсирующая боль под повязкой еще беспокоила его, но он смог встать, опираясь на капитана.

Было слышно, как где-то рядом лопаты звонко вонзаются в плотный песок. Гончар не сразу сообразил, что находится уже не на острове, а на высоком речном берегу. А островок, где они отбивались, остался внизу и отсюда казался таким чистеньким, аккуратным, с изумрудными и седыми кустами у самой воды и парой раскидистых деревьев посередке.

— Мне очень жаль, Питерс, — сказал капитан, глядя в сторону. — Очень жаль. У нас потери. Большие потери.

Степан повернул голову туда, куда смотрел капитан, и увидел несколько песчаных холмиков. Солдаты быстро забрасывали песком последнюю, крайнюю могилу. Двое вязали кресты из оструганных тонких стволов.

— Шесть человек, — сказал капитан. — Среди них ваша… Ваша женщина, Питерс. Мне очень жаль.

"Саби погибла? Когда? Как? Почему?" — целый рой вопросов загудел в голове Степана, но он не мог выговорить ни слова.

— Мы не можем увозить с собой тела погибших, — говорил Мортимер. — Когда появится возможность, за ними вернутся. Если желаете, ее тело тоже доставят в форт. Правда, шайены хоронят не так, как мы.

"Дети, — подумал Степан. — Шаути и Вокини. Что я им скажу? Что с ними будет? Мне придется остаться с ними. Саби, Саби. Вот ты и добилась своего. Я останусь в нашей палатке. Буду ходить на охоту с твоей родней. Моя слава вырастет. Саби, Саби".

— Me Cay Бис не шайенка, — сказал Майвис. — Она из племени оттава. Пусть ее тело останется здесь. Это хорошее место.

С трудом забравшись в седло, Степан оглянулся на шесть крестов, оставшихся за спиной.

— На кого у нас записан этот участок, не помните? — спросил он у Мортимера.

— Он еще не отмечен на карте.

— Так давайте отметим. Владелец этой земли — Шаути Питерс.

"Шаути будет хорошим хозяином, — подумал Степан. — Непоседа Вокини вырастет воином, охотником, а Шаути найдет применение для этой земли".

— Следует записать полное имя, — напомнил капитан. — И место проживания.

— Шаути Джефферсон Питерс. Место проживания — Эшфорд, Небраска.

Капитан сложил карту и спрятал ее обратно в планшет.

— Понимаю вас, — сказал он. — Этот участок обеспечит вашего сына на всю жизнь.

— Может быть. Если только он захочет стать фермером.

— Что? — удивился Мортимер. — Каким еще фермером? О чем вы, Питерс? Вся эта земля будет перекуплена за очень хорошие деньги в ближайшие два-три года. Мальчик получит в наследство не голую прерию, а приличный счет в банке.

— Неужели так много желающих поселиться здесь? — спросил Степан, оглядывая бескрайние холмистые просторы.

— Здесь поселится горнорудная компания Гуггенхайма. Вы не знали? Под этими травами и кустами — золото. Лопатой до него не доберешься, здесь требуется промышленная разработка. Такое под силу только крупной компании.

— Золото, говорите? Опять это золото! Это сучье золото!

Степан выругался. По-русски. Выругался так, как давно уже не матерился, длинно и однообразно. Досталось и Гуггенхайму, и Фарберу с его бобрами, и краснокожим сиу, и всем их матерям.

От его голоса кобыла вдруг перешла на рысь и помчала, обгоняя строй. Степан, не видя ничего вокруг, несся над травой и песком. Над золотом, будь оно проклято.

Часть вторая

24. ОТЕЦ-ОСНОВАТЕЛЬ

Когда спустя три года Степан снова оказался за Волчьей рекой, здесь трудно было бы заметить какие-нибудь перемены. Земля, нарезанная на участки, давно уже сменила своих владельцев, но при этом не изменилась сама. Все так же парили канюки над прерией и струились мутные воды среди низких берегов.

Эти места оставались по-прежнему дикими, и Степан любил охотиться здесь. Они долго шли по следу небольшого стада бизонов и разделились на гребне холма. Степан с Джеффом спустились по северному склону, а Майвис, Медведь и Вокини остались на южном.

Это получилось как бы само собой. Степан не выбирал себе спутников, но почти всегда его сопровождал именно Джефф-Шаути. Чем старше становились близнецы, тем больше была заметна разница в их характерах. Вокини, получивший при крещении имя Пол, во всем старался походить на Майвиса. Он был молчаливым, замкнутым и даже на лошадей никогда не кричал, предпочитая погонять их свистом или хворостиной. А Джефф мог задать шестьдесят вопросов в минуту, и только Степан был способен долго выдерживать его напор.

— А ты был в настоящих городах, не таких, как Эшфорд? — спросил Джефф, как только остальные охотники скрылись из виду. — В таких, где люди живут друг у друга на голове в каменных домах высотой с тополь? Майвис видел такие дома в Чикаго.

— Был я в Чикаго. Видел и Бостон, и Нью-Йорк, — перечислил Степан. — В следующем году возьму тебя с собой. Пора тебе самому увидеть большие каменные дома и каменные дороги.

— Я не хочу в город.

— Я тоже. Но мне надо там уладить свои дела. Ты мне поможешь. Вдвоем мы справимся быстрее.

— Ладно, — неохотно согласился мальчишка. — Майвис говорит, что в городах люди ездят на поезде от одного дома до другого. Почему они не ходят пешком или не ездят верхом?

Степан понял, что Красная Птица говорил племяннику о конке, и принялся рассказывать Джеффу о системе общественного транспорта, стараясь не упоминать такие слова, как "метро" или "автобус". Больше всего маленького шайена удивляло то, с какой легкостью бледнолицые жители городов расставались с деньгами. Платить за то, что тебя перевезли на три сотни шагов? Платить за крышу над головой и за воду в твоем кувшине? Платить за воду — разве это не то же самое, что платить за воздух?

Так, беседуя о странностях городской жизни, они провели целый час на ветру, пересекая один холм за другим, пока наконец не увидели своего бизона.

Он брел по долине между двумя склонами. Одинокий, медлительный и неповоротливый. Совсем как трактор.

Они быстро спешились, и мальчишка отвел коней на другую сторону склона, а Степан остался лежать в можжевельнике, наблюдая за бизоном.

Бык медленно удалялся, поднимаясь по противоположному склону. До него было метров триста пятьдесят. Далековато для "шарпса"[14], даже с учетом того, что Степан сегодня засыпал в свои патроны чуть больше пороха, чем положено. Надо было подбираться поближе, и Гончар медленно пополз от одного куста до другого.

Одинокие бизоны гораздо осторожнее тех, кто пасется в стаде. Они уже знают, как опасен запах оружия. И стоит такому бизону завидеть человека с винтовкой, как он немедленно побежит прочь, сначала медленно, а потом своим неуклюжим, но поразительно быстрым галопом, и никакой скакун не догонит его.

Если этот бизон уйдет за холм, там его встретят Майвис и Горбатый Медведь, а уж эти-то добычу не упустят. Степан легко представил, как шайены похвалят его после охоты, сказав, что Зимний Туман сегодня был самым лучшим загонщиком.

Гончар добрался до самого последнего куста и замер там. Расстояние между ним и бизоном сократилось, но все же не настолько, чтобы стрелять наверняка. И вдруг огромный бык остановился, медленно развернулся на месте и пошел вниз по склону — пошел в сторону Степана.

Бизон двигался к нему под углом, подставив бок под выстрел. Степан увидел, как ветер взъерошил его мохнатую шкуру. Он навел мушку чуть выше складки за плечом и выстрелил. Боковой ветер тут же отнес пороховой дым, и Гончар увидел, как бизон пошатнулся от удара пули.

Но бык не упал. Еще ниже опустив огромную голову, он сделал несколько медленных шагов вперед, прежде чем вторая пуля прошила его тело и взбила облачко пыли на склоне. Только после третьего попадания у него подломились передние ноги, он осел на землю, и его светлый горб застыл неподвижно.

Джефф подбежал к Степану, и обе лошади трусили следом за индейцем.

— Почему ты не подпустил его ближе? Он же шел прямо на тебя.

— А ты сам подумай. Почему он повернул в мою сторону? — спросил Гончар, собирая в траве пустые гильзы.

— Наверно, что-то его напугало с той стороны холма.

— А что могло напугать бизона?

Мальчишка расхохотался, показывая пальцем на гребень холма, где возникли фигурки всадников:

— Вокини! Вот кого испугался бык! Вот кто у нас лучший загонщик!

Степан и Джефф не торопились к убитому бизону. Там уже собрались другие охотники и первыми приступили к тяжелой, нудной и кровавой работе. Надо было снять шкуру, разделать тушу и погрузить мясо на лошадей. Мясо отвезут в деревню, и на протяжении нескольких недель женщины будут вялить его, как и мясо других добытых бизонов: нарезать мякоть на полосы и развешивать для вяления на солнце. Женщины растянут шкуры на колышках и отскоблят их. И все будут судачить о том, какой он хороший охотник, Зимний Туман, как много бизонов он добыл для своей родни. Перемоют они косточки и его белой подружке, которая поет в салуне. Наверно, это из-за нее Зимний Туман не берет себе жен из рода Горбатого Медведя, хотя у того уже подросли прелестные дочки…

Вот о чем думал Степан Гончар, неторопливо подходя к убитому бизону.

— Видишь, как надо загонять бизона? — издалека крикнул ему Майвис. — Мы вывели его прямо под твой выстрел!

Вечером, как всегда по пятницам, Степан Гончар занял свое привычное место в салуне Виттакера, за угловым столиком рядом с невысокой сценой. За прошедшие годы в Верхнем Эшфорде появилось сразу три заведения, где можно было выпить и поиграть в карты. Виски везде подавали неважное, а у Виттакера оно было просто дрянным. И все-таки в пятницу вечером Гончара можно было застать только здесь.

Обычно он сидел один. Все знали о его привычках, и возле него Виттакер даже не ставил второе кресло. Поэтому Харви Дрейк, появившись в салуне, бесцеремонно подтащил стул от соседнего столика. Он уселся рядом со Степаном и заказал две порции виски.

— Удивляешь ты меня, Стиви, — сказал он. — Как ты можешь сидеть весь вечер и ничего не пить?

— У тебя есть дело ко мне?

— Да нет. Просто шел мимо. Слушай, Стиви, а ведь мы давно никуда не выбирались. Может, съездим в Чикаго, развеемся?

— Я подумаю.

— Когда надумаешь, не забудь меня пригласить. А если ты вдруг наймешься кому-нибудь в проводники, я охотно составлю тебе компанию.

Харви оборачивался, рассматривая публику. Он словно искал кого-то, но пока не находил.

— Засиделся я тут, засиделся. Пора бы заняться серьезным делом. Заработать денег и махнуть в большой город. В Денвер, к примеру.

— Большой город любит большие деньги, а у тебя их нет, — спокойно ответил Гончар.

— Пока нет, пока. Стиви, если присмотреться, то заработать можно на любом пустяке. Вот час назад, например, я получил доллар ни за что. Абсолютно ни за что. Сижу я у Джексона, сижу один, потому что проиграл последние двадцать центов, и тут подсаживается ко мне какой-то хлыщ. Важно представился, угостил пивом. Ну, ты знаешь, какое у Джексона пиво. А потом кладет передо мной серебряный доллар и говорит: "А не покажете ли мне, любезный, где тут Стивен Питерс?" Я спокойно беру монету и отвечаю, что такого здесь нет.

— И что дальше?

— Он покраснел как рак и ушел. Просто встал и ушел.

— Ты мог бы предупредить меня, — сказал Степан Гончар.

— Вот я и предупреждаю. — Харви рассмеялся и встал. — Думаю, что сейчас он расспрашивает о тебе в таверне. Следующая станция — Виттакер.

— Ты куда?

— Пойду тратить чужой доллар. Смотри, Стиви, если будет выгодное дело, не забудь про меня!

Деятельная натура Харви Дрейка не давала покоя ни ему, ни его друзьям. Он был плотный и широкоплечий, и ни одна рубашка не застегивалась полностью на его груди. Шляпа, сдвинутая на затылок, не могла удержать рыжей волнистой шевелюры, и из-под вечно приподнятых светлых бровей с детским изумлением смотрели на мир голубые глаза. Любой встречный признал бы в нем наивное дитя с захолустной фермы. Но простодушная внешность была обманчива, как любая внешность. Харви родился и вырос далеко отсюда, в Нью-Йорке, в мрачном районе с характерным названием Круг Сатаны. Он рано узнал, как трудно украсть что-нибудь ценное, как дешево платят скупщики краденого и как больно дерутся полицейские. Такая жизнь была ему не по нраву, и четырнадцати лет он отправился на Запад, еще не представляя, где это, собственно, находится. Наверняка он знал только одно — там можно разбогатеть быстро и на всю жизнь. Судя по всему, Запад оказался гораздо дальше, чем ожидалось, и за прошедшие десять лет Харви Дрейк еще не достиг этой географической области.

Впрочем, он не терял время даром. Успев поработать и на золотых приисках, и на лесопилке, Харви приобрел, может быть, и не очень много полезных навыков, зато обзавелся целой армией друзей. И он всегда мог позвать с собой полдюжины смельчаков, когда проходящим мимо Эшфорда кавалеристам требовались разведчики из местных.

А такая работа подворачивалась все чаще и чаще. За весну и лето Харви успел сходить с солдатами пять или шесть раз. Хотя Степан и считался другом Дрейка, но в походы с кавалеристами он больше не ходил.

Если бы жители Верхнего Эшфорда вздумали избрать мэра, то Стивен Питерс был бы единственным кандидатом на этот пост. В конце концов, именно он построил этот город там, где совсем недавно располагался один лишь трактир.

К Степану обращались за кредитом, у него спрашивали разрешения на порубку леса, и даже шериф советовался с ним.

Своими земельными участками Гончар распорядился именно так, как и предсказывал в свое время капитан Мортимер. То есть заложил их, на ссуду купил акций пароходной компании "Манхэттен", и дивиденды поступали на счет в банке Чейза.

Его выбор мог бы показаться странным. Никому в Эшфорде и в голову не пришло бы пристроить свои деньги в нью-йоркский банк, да еще совсем новый. Но Гончар слишком хорошо знал, что такое банковский кризис. А из всех банков, которые предлагали свои услуги, только название "Чейз Манхэттен" внушало ему доверие. Он не хотел рисковать деньгами своих детей и вложил их в банк, который, как он знал, точно не лопнет в ближайшие сто двадцать пять лет.

Конечно, вырученные деньги можно было использовать, чтобы переехать куда-нибудь в более цивилизованное место. В город с каменными домами, в которых есть горячая вода и отопление. В город с ресторанами, театрами и роскошными борделями. В портовый город, откуда можно отправиться в любую точку мира — были бы деньги. Большие города зазывали, обещая исполнение всех желаний, и многие, разбогатев на земельных спекуляциях, уезжали к их манящим огням.

Так поступали многие. Но Степан Гончар остался на месте. Каменные дома со всеми удобствами рано или поздно появятся и в Эшфорде, как появились тут магазины, гостиницы, бордель и газета. А скоро появится даже пристань, и Эрни сможет купить себе небольшой пароход, чтобы ходить на нем по Миссури. Все это — дело будущего. Надо только дождаться его и обустраиваться на месте.

А место здесь было замечательное. Эшфорд стоял на границе, как на пороге огромного неизведанного мира. И Степан Гончар любил иногда шагнуть за этот порог.

Он водил небольшие караваны по Дакоте, Вайомингу и Колорадо — сначала вместе с Майвисом, потом один. Все уже знали, что Стивен Питерс — один из лучших проводников. Он умел пользоваться картой и компасом, и он знал все дороги. А если не знал, то всегда мог спросить у индейцев. И шайены, и сиу, и оджибвеи уважали этого белого, потому что Зимний Туман никогда не обманывал, никогда не промахивался и к тому же был неуязвим для пуль.

Насчет пуль индейцы, конечно, ошибались. Но только отчасти. Гончар был уверен, что его нельзя убить. Он помнил рассказ Саби о пришельце из ущелья Туманов, который исчез в момент гибели. "Это он для индейцев исчез, — думал Степан. — А на самом-то деле тот парень наверняка вернулся в свое время, в свой мир. И все, что случилось с ним здесь, ему теперь кажется галлюцинацией". Если эта теория верна, то можно спокойно рисковать своей жизнью — ведь смерти нет, есть только переход из одного мира в другой.

Вопрос в другом — а нельзя ли вернуться в свой старый мир, не дожидаясь смерти?

Ведь с караванами Гончар ходил отнюдь не ради заработка. Его спутники искали себе подходящее место для новой жизни, а он, незаметно для всех, искал проход в свою старую жизнь. Где-то должно быть ущелье Туманов, о котором рассказывала Саби. Через это ущелье приходят люди из других миров. И Степан Гончар мечтал через него же когда-нибудь вернуться в свой мир.

Если не было подходящих караванов, то он отправлялся к Майвису и охотился с ним. Иногда они брали на охоту мальчишек. В свои девять лет Шаути и Вокини уже управлялись с лошадью и ружьем не хуже взрослых и были отличными помощниками.

Когда шайены откочевывали слишком далеко, Степан охотился в одиночку, и не менее удачно, чем с командой. На стенах гостиницы появились оленьи рога, а пол в его комнате почти полностью укрыла огромная медвежья шкура.

В дела своей гостиницы он не вникал, поручив их Мартину Китсу, который, впрочем, тут же перепоручил своей невестке, миссис Китс, которую он вызвал телеграммой из Орегона. Вдова быстро освоилась в новой роли, и Мартин мог не отвлекаться от своих почтовых обязанностей и спокойно бренчать блюзы на пианино по вечерам. Степана же миссис Китс беспокоила только тогда, когда надо было согласовать продуктовые заказы. Днем любой житель Эшфорда мог найти Степана не в кабинете, а на гостиничном крыльце — спинка стула наклонена к стене, ноги на перилах, сигара в уголке рта. Рядом — пара стульев для тех, кто хотел обсудить со Степаном свои дела, и эти стулья почти никогда не пустовали.

Сюда же ему подносили телеграммы из Нью-Йорка, от его биржевого брокера, и Гончар, подумав, давал ответ: "Продавать" или: "Покупать".

Так проходила неделя. А по пятницам его слух услаждала несравненная мадам Нимур.

Жюли уже два года как вышла замуж за Мейера Голдмэна, но ее по-прежнему называли "мадам Нимур". Для того чтобы превратиться в "миссис Голдмэн", ей требовались только три вещи — дом в Чикаго, счет в банке и ребенок. Но пока не было ребенка, она не собиралась бросать пение, а петь ей хотелось только здесь, так что дом в Чикаго может подождать, а счет пусть пока подрастет. Степан понимал, что ей просто не хочется расставаться с молодостью. Впрочем, пела она так же прекрасно, как и три года назад, если не лучше.

Он заслушался ее пением и поэтому не сразу заметил, что рядом за столиком оказался незнакомец. Светлоглазый блондин с темными усиками, загнутыми кверху, благосклонно улыбнулся и хлопнул пару раз в ладони, провожая Жюли со сцены.

— Она бесподобна, не правда ли?

Степан Гончар молча отпил глоток виски.

— Не ожидал услышать здесь такой замечательный вокал, — продолжал незнакомец. — Позвольте представиться: Фредерик Штерн, Смитсоновский институт[15].

Не дождавшись ответа, Штерн запустил два пальца в карман жилетки и звонко щелкнул об стол серебряным долларом.

— Как вы относитесь к серебру, мистер Молчаливый Поклонник Оперы? В Индии с помощью серебряных монет излечивают самые разные болезни. Особенно немоту и глухоту.

— Здесь не Индия.

— Однако серебро уже подействовало. По крайней мере, у вас прорезался голос, — улыбнулся Штерн. — Если не ошибаюсь, вас зовут Стивен Питерс. Мне рассказал про вас один ваш приятель, капитан Мортимер. Рекомендовал вас как лучшего знатока шайенов в этой местности.

Гончар пожал плечами:

— Я знаю о шайенах не больше, чем любой сидящий в этом салуне. Мортимер что-то напутал, если сказал вам такое. Заберите ваши деньги. Я пришел сюда послушать музыку, а не для того, чтобы заработать доллар.

— Вы можете заработать больше, чем доллар.

Степан не успел ответить, потому что снова загремела музыка. На сцену выскочили три девицы в черных чулках и красных кружевах. Под бравурные пассажи Мартина Китса они принялись исполнять куплеты о незадачливом охотнике. Фредерик Штерн наклонился над столом, чтобы приблизиться к Гончару, и сказал, прикрыв рот ладонью:

— Пять долларов в день.

— Нет.

— Вы даже не спрашиваете, что надо делать? Пять долларов — это очень высокая плата.

— Может быть.

Степан понимал, что этот Штерн успел оценить его выгоревшую рубашку. Если бы навязчивый сосед заглянул под стол и увидел его сапоги, возможно, стартовая цена была бы иной.

— Хорошо. Ваши условия? — Штерн уже стоял над столом, опираясь руками, лицо его покраснело от напряжения.

— Мои условия? — Степан подумал. — Десять долларов.

— Что?

— Я плачу вам десять долларов, и вы оставляете меня в покое.

Фредерик Штерн медленно опустился на стул. Девицы взвизгнули и закружились на сцене, встряхивая юбками. Это зрелище отвлекло Штерна, но не надолго.

— Хорошо, Питерс. Меня предупреждали, что вы довольно несговорчивы. А что если вы просто заглянете к нам в лагерь? Мы стоим тут недалеко. Посмотрите наших людей, посидим вместе над картой. Просто поговорим, но это все будет оплачено.

— Нет.

В салуне снова появился Харви. Он лавировал между столиками, держа перед собой табурет. Подсев к Гончару, он тихо спросил с надеждой в голосе:

— Я не опоздал? Она еще не пела Джильду?

— О, старый знакомый, — протянул Штерн. — Вы тоже поклонник оперы? Как быстро развивается культурная жизнь Запада.

— Да, мы здесь умеем ценить настоящее искусство. Или вы считаете, что таким простым парням вполне достаточно бурлеска с полуголыми красотками?

— Я так не считаю. Мадам Нимур — выдающаяся певица.

— Выпьем за ее талант! — предложил Харви и поманил официанта: — Бенни, принеси-ка нам еще три джиггера!

Брови Штерна удивленно приподнялись, и он живо извлек из кармана кожаный блокнот с карандашом.

— Как вы сказали? Три джиггера? Это сорт местного виски?

Харви удивленно посмотрел на него.

— Откуда вы, мистер Штерн?

— Мэриленд.

— Неужели у вас в Мэриленде не знают, что значит "джиггер"?

— У нас это слово означает того, кто танцует джигу.

— А мы так называем мерный стаканчик.

— Прекрасно!

Штерн записал что-то в свой блокнот и спросил:

— А какие еще местные слова у вас применяются для обозначения выпивки?

— Дайте подумать… — Харви глубокомысленно поднял глаза к потолку, но тут же опустил их, повернулся к стойке бара, и взгляд прояснился. — Например, "пони" — это стопка, а "бронко"[16] — уже стакан. Когда местный житель просит плеснуть ему совсем немного, он заказывает "пять капель", но обычно у нас наливают больше, и это называется "палец".

— "Палец" говорят и у нас, и на юге, — удовлетворенно кивнул Штерн. — А как вы называете напитки?

— Здесь не так много напитков, чтобы их еще как-то называть, — рассмеялся Харви. — Виски да пиво. Но одно новое словечко я вам подскажу. У Джексона смешивают джин со сладкой водой, это называется "коктейль", запишите.

— Коктейль? — Штерн захлопнул свой блокнот. — Это слово мне незачем записывать, оно далеко не такое новое, как вам представляется. Во всяком случае, оно есть в словаре шестидесятого года. А в обыденной речи встречалось еще раньше. В Нью-Йорке одна газета разъясняла значение этого термина еще в тысяча восемьсот шестом году" "Коктейль — это бодрящая смесь из алкоголя, воды, сахара и горечи". А в двадцатые годы говорили, что обычный завтрак в Кентукки состоит из трех коктейлей с тремя прицепами.

— Вы не больно-то похожи на пьяницу, — уважительно заметил Харви. — А разбираетесь в этом деле не хуже последнего пропойцы.

— Я разбираюсь в языке. Язык — мой бизнес, — сказал Штерн. — Я собираю слова, как геологи собирают камни. В основном меня интересуют языки индейцев. Но и белые американцы иногда пополняют мою коллекцию.

— Неужели такое занятие приносит доход? — недоверчиво спросил Дрейк. — Может быть, купите у меня пару индейских словечек? Я могу даже спеть вам на языке шайенов.

— Вот этого не надо, — вмешался Гончар.

— Откуда вы знаете язык шайенов?

— Я свой человек в их компании, — заявил Харви. — Милейшие люди эти шайены, открытые, простодушные. Мы со Стивом каждое воскресенье проводим с ними. Так что я могу не только спеть для вас, но и сплясать или показать их детские игры. Хотите?

— Мне нужен человек, который проведет караван через земли шайенов, — сказал Штерн. — Пять долларов в день. Вас это устроит?

Харви засопел от возбуждения, переводя взгляд со Штерна на Гончара.

— Мне надо посоветоваться… Стиви, что скажешь?

— Решай сам.

— А что за караван? Вы, случайно, не динамит везете? А еще я что-то слышал о тайных поставках оружия мормонам…

— Научный караван. Экспедиция Смитсоновского института.

— Наука бывает разная… — Харви сбил шляпу на переносицу и поскреб свою курчавую макушку. — Пять долларов не такие большие деньги, чтобы рисковать своей шкурой. Шайены коварны и кровожадны. В горах каждый день лавины. Надо подумать…

Штерн пожал плечами и повернулся к Гончару, но тот поднял ладонь и предупредил:

— Вам лучше помолчать сейчас, джентльмены.

Он прервал их, потому что девицы уже убежали со сцены и у пианино снова появилась Жюли Нимур. Бесхитростный рассказ Джильды о встрече с Герцогом был прослушан Гончаром десятки раз, но он был готов внимать ангельскому голосу снова и снова. Его губы беззвучно шевелились, повторяя вслед за певицей: "В храм я вошла смиренно… Богу принесть моленье… И вдруг предстал мне юноша… Как чудное виденье… " Краем глаза он все же следил за своими соседями. Но волшебная сила искусства подействовала и на зануду Штерна. Он застыл, прикрыв глаза и слегка кивая головой в такт мелодии.

Арией Джильды заканчивалась музыкальная программа вечера, и Степан встал из-за стола, не дожидаясь, когда утихнут аплодисменты и восторженный свист.

— Значит, вы ученый? Это меняет дело. Если вам нужен хороший проводник по Черным холмам, я могу познакомить вас с Уоллесом, — сказал он.

— Билл Уоллес? Слышал о нем. Так он жив?

— Считается, что да. Но обычно он мертвецки пьян.

Билл Уоллес считался самым старым и самым везучим из проводников. Он появился в горах сразу после окончания войны и упорно отказывался срезать сержантские шевроны конфедерата со своего бурого сюртука. Но никто не задирал его из-за этого, хотя он, возможно, и хотел подраться, чтобы лишний раз пролить кровь за идеалы разгромленного Юга. Его дважды накрывала лавина, и оба раза он отделывался синяками. Однажды молния убила под ним лошадь. А из последнего похода он вернулся с тремя индейскими стрелами — они пробили его ветхий плащ с трех разных сторон, но даже не поцарапали кожу. Наверно, его спасло то, что он был тощий, как сгоревшая спичка.

Жил Уоллес в собственном доме, который кочевал за ним по всему Западу. Когда-то, еще до войны, он сколотил дом в Канзасе. Потом разобрал и перевез в Небраску. Дом перенес еще несколько операций по сборке и разборке, неизбежно теряя "лишние" детали. Сейчас, когда Уоллес снова собрал его в Эшфорде, не хватало наличников на окнах, и входная дверь упорно отказывалась закрываться. Впрочем, из дома все равно нечего было красть. Все более-менее ценное старик всегда носил при себе, и ему незачем было запирать дом, отправляясь в очередной поход.

В окне светился огонек керосиновой лампы, и с улицы было видно, что Уоллес сидит за столом, скрестив руки на груди, и неподвижно смотрит в стенку перед собой.

— Вы говорили, что он мертвецки пьян, — заметил Штерн, заглянув в окно.

— Он мертвецки трезв, — сказал Степан Гончар. — Но это еще хуже.

Одних по пьянке тянет подраться, другие любят поваляться в грязи. Старый Уоллес, наверно, был самым безобидным пьянчугой Эшфорда. Он пил молча и сосредоточенно, пока не терял сознание. Придя в себя, он выглядел совершено трезвым, и только неподвижный взгляд остекленевших глаз выдавал его. В такие минуты он был способен говорить и перемещаться, но делал это с единственной целью — раздобыть выпивку. Как только Уоллесу удавалось дорваться до бутылки, он молча и сосредоточенно опустошал ее — и снова валился с ног. Это продолжалось до тех пор, пока у него не появлялась работа. Получив заказ, Билл Уоллес просил сутки на размышление, седлал старую клячу и уезжал в горы, к ледяному ручью. Назавтра он был готов вести любой караван в любом направлении.

Но сегодня старый Уоллес, похоже, еще не имел никаких заказов.

Дверь сама приоткрылась, как только Гончар шагнул на скрипучее крыльцо.

— Не спится, Билл?

— Опять у меня в башке часики сломались, — пожаловался Уоллес, потягиваясь и зевая. — Целыми днями сплю как убитый, а только стемнеет — не могу глаз сомкнуть. Выпьешь чего-нибудь?

— А что есть?

— Ничего. Я думал, ты с собой принес.

Штерн вышел из-за спины Степана и протянул серебряную фляжку:

— У меня есть немного бренди. Угощайтесь.

Это был опрометчивый поступок, но Гончар не успел бы его предотвратить, даже если бы захотел.

— Сразу видно делового человека, — одобрительно кивнул Уоллес и приложился к фляжке. — Спасибо, мистер.

— У меня есть деловое предложение для вас.

— Думаю, оно мне подойдет. — Старик вытер губы рукавом. — Я согласен. Зайдите ко мне завтра вечером.

— Но… — Штерн успел подхватить его под локоть и усадить на стул.

— Согласен, — твердо повторил Уоллес с закрытыми глазами и с громким стуком уронил голову на стол.

Напрасно растерянный Штерн тряс его за плечо и щипал бесчувственное ухо. Билл Уоллес безмятежно посапывал, навалившись грудью на стол и сложив кулаки под щекой.

— Вы сами виноваты, — заметил Степан. — Не надо было давать ему спиртное. Теперь придется ждать часа три-четыре.

— Ничего, я подожду. Он дал согласие, и я не позволю ему передумать.

Штерн уселся на узкую кровать, покрытую одеялом неопределенного цвета. Он поерзал немного, проверяя ее прочность, а потом непринужденно разлегся.

— Замечательно, — проговорил он. — В таких великолепных условиях можно ждать до самого утра. Правда, я рассчитывал переночевать в гостинице, но здесь ничем не хуже. Во всяком случае, здесь спокойнее, чем в лагере. Мы стоим у озера, а там целые тучи комаров. Интересно, сколько выпивки потребляет наш проводник за сутки? Я имею в виду такое потребление, при котором он сохраняет ориентацию. Надо будет рассчитать его рацион, чтобы он не завел нас в Канаду.

— Не беспокойтесь. Он пьет только дома.

— Замечательно! Профессор Фарбер не доверяет ни трезвенникам, ни пьяницам.

— Профессор Фарбер?

Степан хотел было засыпать этого зануду вопросами о Фарбере. Как он, где он, чем сейчас занимается? Чем закончилась его работа над "золотыми" бобрами? Что с дочкой? За все эти годы он не получил от профессора ни одной весточки. Понятно, что здесь не принято переписываться. В конце концов, чужие люди. Правда, Степан поначалу думал, что не такие уж и чужие… Но профессор, судя по всему, полагал иначе. Да он, видать, и позабыл давно какого-то там Стивена Питерса…

— Профессор Фарбер, — задумчиво повторил Степан.

— Да, тот самый, знаменитый геолог, — важно произнес Штерн. — Конгресс поручил ему весьма важное дело в этих горах, и профессор даже отложил свою экспедицию в Африку ради такого задания. Вот видите, с каким человеком вы могли бы работать. Может быть, передумаете? Я бы охотнее платил вам, чем кому-то другому.

— Нет, — покачал головой Степан Гончар. — Мне не нужны деньги Конгресса.

25. МЕРТВЕЦКИ ТРЕЗВЫЙ

Когда утром Харви Дрейк появился в комнате Гончара, от него заметно пахло духами.

— Стивен, ты знаешь, от какого предложения вчера отказался? Этот Фредерик Штерн — помощник самого Фарбера! Помнишь того чудака, которого мы отбили у банды Юдла? Так он снова объявился в наших краях!

Остаток вчерашнего дня Харви провел в обществе самых осведомленных жителей Эшфорда. Но прежде чем застрять в борделе, он успел немало выведать и без помощи своих душистых информаторов.

Для начала он отправился на железнодорожную станцию и навел справки обо всех пассажирах, прибывших с последним поездом. Его интересовал приличный джентльмен с усиками, который записывал необычные словечки. Но такого среди пассажиров не было. А были восемнадцать китайцев, которые остановились в постоялом дворе при станции, заняв одну комнатку на чердаке. Были еще проповедник с женой и тремя ее сестрами, эта семейка заняла более просторную комнату. А еще один пассажир, сойдя с поезда "Сан-Франциско — Омаха", тут же отправился в конюшню, купил лошадь и помчался куда-то к озеру.

Судя по описаниям, это был не Фредерик Штерн. Не носил усов, не сорил деньгами и меньше всего был похож на ученого, который собирает слова. Он только спросил, как побыстрее проехать к озеру. Этот странный тип глубоко врезался в память хозяина конюшни, потому что заплатил не торгуясь и заодно прикупил две дюжины патронов для винчестера. Еще большее впечатление произвел он на буфетчика. Приезжий заглянул в станционный буфет только для того, чтобы купить кусок пирога. Но буфетчик успел распознать в нем мормона. Потому что только мормоны носят черное, держатся заносчиво и никогда не подходят к стойке бара, чтобы освежиться после долгого путешествия.

Харви хотел расспросить буфетчика подробнее об этом мормоне, но тут сверху спустилось пресвитерианское семейство, и сам проповедник, не дожидаясь расспросов, заявил, что их спутник был не мормоном, а геологом и направлялся он в экспедицию профессора Фарбера, который ищет новые залежи золота. Профессор Фарбер верил, что в Америке золото лежит под ногами у каждого, надо только наклониться и достать его. Последователи профессора рассчитывали, что через несколько десятилетий все американцы станут миллионерами. Всю долгую дорогу от Тихого океана до Скалистых гор проповедник пытался разъяснить этому упрямцу порочность его заблуждения.

Харви ловко остановил патетическую речь, напрямую спросив, как найти этого Фарбера. Проповедник только скорбно поджал губы и отвернулся.

Ни жена проповедника, ни ее сестры не собирались объяснять, как отыскать дорогу к экспедиции профессора. Поэтому пытливый, юноша обратился к другим женщинам, которые знали все обо всех.

В скромном отеле "Золотая Мечта", где все номера были пожизненно заняты дамами, его всегда встречали с искренней радостью. Он был небогат, но щедр и умел быстро и без обид прекращать любые свары между клиентами. Хозяйка неоднократно предлагала ему место буфетчика, но Харви каждый раз подсовывал ей вместо себя кого-нибудь из приятелей. Впрочем, парни не держались на этой опасной работе дольше месяца, и в последнее время Харви Дрейк избегал появляться в "Золотой Мечте", чтобы снова не огорчить хозяйку отказом.

Вчера он заявился туда без традиционного букетика и с таинственным видом попросил у хозяйки пять минут для серьезного разговора.

— Ты уложился в пять минут? — удивленно перебил его Степан Гончар.

— Хватило бы и минуты. Хватило бы и нескольких слов, чтобы сказать все. Но ты же знаешь женщин! — Харви сокрушенно развел руками. — Мне пришлось переговорить по пять минут с каждой из девчонок, и у каждой из них свое понимание о том, что такое "пять минут"!

Оказалось, что об экспедиции профессора Фарбера не знал только один человек на всем Западе, и этим единственным олухом был именно Харви Дрейк. Целый караван чудаков-геологов бродил по Черным холмам еще с прошлого года. Доктор Фарбер неплохо платил проводникам, но геологи никого не нанимали надолго. Местные жители нужны были им только для того, чтобы дойти до какой-нибудь точки, отмеченной на карте их предводителя. А там они разбивали лагерь, проводника отпускали домой и принимались за свою непонятную работу. Геологи никогда не возвращались в город, из которого выходили с проводником. Закончив дела, они сворачивали лагерь, сами, без помощи местных знатоков, шли к другому городу, и там история повторялась.

Порядочные люди так не поступают, единодушно заявляли девушки из "Золотой Мечты". Порядочные люди нанимают проводников на весь сезон и ни от кого не прячутся. Порядочные люди не появляются внезапно в тех местах, где их никто не ждет. И порядочные люди не просят показать им дорогу туда, куда никто не ходит.

— Ты выяснил, где они уже побывали? — спросил Степан Гончар.

— Выяснил. Даже записал, чтоб ты потом не придирался. Но я ничего не понял. Их начальник, этот профессор Фарбер, странный тип. Просто чокнутый. Что ты скажешь об их маршруте?

Харви развернул на столе розовую салфетку с еле заметными следами карандаша. Гончар глянул на нее и сказал:

— Да, странно. Это не маршрут, а путь слепого пьяницы.

— Смотри, в Саратоге он нанимает проводника до Крэйга и отправляется на юг, так? Но потом он вдруг оказывается в Рок Спрингс, то есть на севере, и оттуда движется в Ивенстон. А перед тем как попасть в наши края, его экспедиция целый месяц топталась в Юте. Я же говорю, профессор — чокнутый!

— Но знаешь, в Конгрессе думают, что он здоров. Я слышал, экспедиция оплачена из кармана правительства.

— Неудивительно, — ухмыльнулся Харви. — В Конгрессе сидят такие же мудрецы, как мистер Фарбер. Мало того что он мечется из стороны в сторону. Он еще забирается в самые непригодные для людей уголки. Вот рассуди сам, Стивен. Даже если он найдет золото, или серебро, или хотя бы свинец там, где нет ни одной тропинки, — что с того? Много ли пользы от золота, которое нельзя вывезти?

— Тропинку протоптать недолго. А за золотом потянутся другие чокнутые и натопчут дорогу. Никакие скалы их не остановят.

— Значит, ты думаешь, они ищут золото?

— Ничего я не думаю. Мне нет никакого дела до этого.

— Мне тоже все равно, — сказал Харви. — Я не знаю, что ищет профессор Фарбер. Но мы с тобой найдем это раньше, чем он.

— Я не собираюсь ничего искать, — отрезал Гончар.

— Искать? Разве я предлагаю тебе искать? Искать будет профессор, ему за это деньги платят. А мы будем незаметно держаться у него на хвосте. И как только он выведет нас на золотоносный район, мы с тобой живо застолбим там свои участки. Ну что, как тебе моя идея?

— Это твоя идея.

— Ты что, отказываешься? Погоди, не отвечай. — Харви возбужденно прошелся из угла в угол. — Я не понимаю, что с тобой творится в последнее время. Ты сидишь на одном месте. Не навещаешь даже старых подружек. Если бы ты пьянствовал, мне было бы легче понять тебя. Но я уже забыл, когда видел тебя пьяным, Стивен! А сегодня ты отказываешься от золотой жилы! Ага, ты, видно, не хочешь обставить этого Фарбера? Да кто он такой, этот профессор? Мы спасли его шкуру, а он уехал и даже спасибо не сказал!

— Он сказал.

Их разговор был прерван стуком в дверь.

— Стивен, ты можешь поговорить с шерифом? — спросил Мартин Китс. — Он искал тебя.

Харви быстро спрятал свою розовую салфетку с картой, и Гончар открыл дверь.

— Почему же ты не отправил его ко мне?

— Не хотел мешать. Шериф Коннели просил передать, что он ждет тебя в доме Уоллеса.

Дождавшись, когда затихнут шаги на лестнице, Харви Дрейк насмешливо протянул:

— Вот это да! Стив, ты хорошо устроился. Меня, например, шериф может схватить за шиворот в любое время дня и ночи. А к тебе он скоро будет записываться на прием.

— Брось. Вчера Уоллес был совсем плох. Как бы не начал буянить. Ты пойдешь со мной?

— Конечно, пойду. Я не бросаю друзей, даже когда их вызывает шериф.

Возле дома Уоллеса они увидели нескольких лошадей, среди которых выделялась пегая кобыла шерифа. У крыльца переговаривались двое старожилов Эшфорда — доктор и гробовщик.

Когда-то они даже жили в соседних палатках. Тогда на месте города стоял палаточный лагерь, окруженный фургонами. Доктор долго скрывал свою истинную профессию, и вместе со всеми спозаранку уходил к реке, и вместе со всеми стоял по колено в воде, наклонившись над лотком, и вместе со всеми однажды перестал искать золото, которого здесь оказалось слишком мало. Но к тому времени вокруг поселка старателей уже появились лавки, трактиры и постоялые дворы, появилось множество людей, и люди калечились, люди болели, люди рожали — людям был нужен доктор. И Джозеф Аткинс достал из чемоданчика свои дипломы и лицензии. Он оказался искусным врачевателем, а его бывший партнер по истощенному участку оказался не менее искусным гробовщиком.

— Чудесный денек сегодня, — заметил доктор Аткинс, приветствуя Степана. — Мой барометр предсказывает, что такая погода еще продержится.

— А мои колени считают, что ваш барометр врет, как всегда, — сказал гробовщик. — К вечеру ждите дождя, джентльмены.

— Уж вы-то, старина, не должны жаловаться на дождь.

— Я и не жалуюсь. Мокрую землю копать гораздо приятнее.

В открытом окне показался шериф Коннели.

— Питерс, заходи, — попросил он озабоченно. — Есть пара вопросов к тебе.

Зайдя в дом, Степан Гончар увидел почти ту же самую картину, какую оставил здесь вчера ночью. Старый Уоллес сидел за столом, уткнувшись лицом в локоть согнутой руки. Разница была только в том, что сейчас он был не мертвецки пьяным, а просто мертвым.

Стол был залит кровью, на полу тоже блестела красная лужа. Правая рука Уоллеса свисала, и под ней на полу валялся револьвер.

— Видишь, до чего доводит пьянство? — с суровой назидательностью произнес шериф. — Говорят, ты вчера привел к Уоллесу гостя?

— Да.

— Кто такой?

Степан Гончар пожал плечами:

— Бродяга.

— Что ему было нужно?

— Проводник.

Шериф держал в руках визитную карточку.

— Этот бродяга кое-что забыл, — сказал он. — Я нашел это на столе, под фляжкой. И десять долларов в дырявом кармане Билла. Похоже, что бродяга выдает себя за Фредерика Штерна из Смитсоновского института. И привык оставлять щедрый задаток. Люди говорят, что вы с ним долго сидели в салуне. Это правда?

— Не так долго.

— О чем вы говорили?

— О музыке.

— О музыке, — с сомнением в голосе повторил Коннели. — Это его фляжка?

— Да. Он угостил Уоллеса.

— Щедрый бродяга, очень щедрый. А как вел себя Билл, когда вы пришли?

— Как обычно. Глотнул и свалился. Этот человек остался ждать, пока он очухается. А я ушел.

— Ты догадываешься, что случилось? — спросил шериф.

— Нет. А ты?

— Нетрудно догадаться. Щедрому бродяге надоело ждать. Он оставил свою карточку и задаток, а сам ушел. Наверняка он скоро вернется сюда. Только вот Билл его подвел. Не знаю, что ему привиделось, но он допил бренди и выстрелил себе в ухо.

— Не думал я, что старик на такое способен, — сказал Степан Гончар.

— Все пьяницы кончают одинаково, — заключил Коннели. — Ты, наверно, не знаешь, что Билл давно к этому катился. С тех самых пор, как его полковник застрелился в день капитуляции Роберта Ли[17]. Вот с того самого дня Билл и начал пить так, как никто больше не пил. Бедняга пьянствовал, чтобы не отправиться за командиром. Он сам мне рассказывал. Все хотел объяснить, что такое честь и гордость настоящего южанина. Жалко… Жалко, что он не прострелил себе башку где-нибудь в другом месте.

Шериф вышел вместе со Степаном из комнаты и сказал гробовщику:

— Можете приступать. За все услуги платит Билл. Думаю, десяти долларов хватит.

— Он большего и не стоит. Но за ним остался еще старый должок на сорок долларов, — проворчал гробовщик.

— Ты их получишь после продажи дома, — ответил шериф.

— Вряд ли мы найдем покупателя на эту лачугу, — сказал Степан. — Знаешь, Брайан, на станции появилась кучка китайцев. Похоже, что это те самые, что работали на прокладке железной дороги. Сейчас они остались без работы, вот я и думаю, чем они станут заниматься в Эшфорде.

— Есть идеи?

— Если ты случайно будешь на станции, загляни к ним, — предложил Степан. — Возможно, их вполне устроит дом Билла. Пусть живут здесь. Они могли бы открыть прачечную. Или харчевню. Или и то и другое. Те, кто будет останавливаться у нас по пути в Дакоту, смогут привести в порядок одежду. А городская казна получит еще несколько долларов.

— Насчет прачечной — хорошая идея, — согласился шериф. — Только у меня есть идея получше. Джексон подходил к тебе насчет казино?

— Был он у меня.

— И ты ему отказал?

— Хочу посоветоваться с тобой, — сказал Степан. — Я не против казино. Я против того, чтобы оно стояло в центре города. Вот на станции, рядом с борделем, ему самое место.

— Но тогда там будут ошиваться чужаки, — недовольно протянул Коннели. — Всякий сброд с проходящих поездов. Начнутся разборки. Стрельба, поножовщина.

— Ты считаешь, что стрельба в центре города звучит лучше, чем за городом? И потом, не забывай, в центре мы наметили место для школы. Не слишком подходящее соседство, как ты считаешь?

— Знаешь, Питерс, я лучше не разрешу ему вообще разворачивать это дело, — махнул рукой шериф. — Проживем без казино.

— Вот и хорошо, — согласился Гончар. — Что думаешь делать с Биллом? Наверно, надо известить судью?

— Сейчас надо дождаться этого мистера Штерна. К нему есть пара вопросов.

— А если он не появится? — спросил Гончар.

— Если он не появится, мы его найдем. Не мог же он улететь на Луну. Он где-то рядом, этот Штерн. Самоубийство — это ведь тоже убийство. Разве что вешать за него уже некого. Надо все это как-то уладить. Доктор, напишите мне какую-нибудь бумажку для судьи.

— Напишу. — Аткинс кивнул. — Шериф, а вы помните, какое жаркое лето было в шестьдесят шестом году, когда Уоллес появился в наших краях? Просто ад кромешный, все выгорело вокруг, помните?

— Да.

— Помните, как Уоллес ставил ловушки возле каждой лужи? И кого только не ловил тогда своими силками. Он был мастер вязать петли. Да, такое лето не забудешь…

Шериф Коннели остался у дома покойника, придирчиво оглядывая покосившиеся стены, а Гончар еще немного проводил доктора Аткинса, беседуя о погоде. Харви терпеливо ждал, когда они наконец придут к традиционному выводу о том, что климат портится с каждым годом. И только распрощавшись с доктором и отойдя вместе с Гончаром достаточно далеко, он спросил:

— Ну, что сказал шериф?

— Самоубийство.

— Он спрашивал тебя об этом Штерне?

— Да.

— Ты ничего не знаешь, и я тоже! — выпалил Харви. — Покойнику уже все равно, а нам лишние неприятности не нужны.

Гончар не отвечал приятелю, задумавшись о своем. Слова доктора о жарком лете напомнили ему, что, прежде чем стать проводником, Уоллес долго был траппером. Он забирался в нехоженые дебри, ставил там ловушки, набивал мешок бобровыми шкурками, потом сдавал их и пропивал выручку. Он мог бы так жить и дальше, но длительное воздержание давалось ему все труднее. Проводником он зарабатывал поменьше, но зато мог чаще прикладываться к бутылке. Об этом хорошо знали все. Но так же хорошо все знали и о том, что Билл терпеть не мог стрельбы. Он не стрелял даже по куропаткам, предпочитая ловить их силками. И если бы такой человек захотел наложить на себя руки, вряд ли он применил бы револьвер. Его ловкие пальцы могли бы связать отличную петлю так же легко, как палец шерифа мог бы нажать на спусковой крючок.

Но Коннели сказал, что старик выстрелил себе в ухо.

Степан Гончар не мог этому поверить. И он не верил, что в это мог поверить шериф. Именно из-за недоверия Гончар и не стал рассказывать шерифу ничего лишнего. "О чем вы. говорили?" Какое дело шерифу до того, о чем мог говорить незнакомец?

Удаляясь от дома Уоллеса, Степан с трудом удерживался, чтобы не оглянуться. Казалось, кто-то пристально смотрит ему в спину.

— Стивен, а кто эти трое парней, с которыми шушукается шериф? — спросил Харви.

Пришлось остановиться и бросить взгляд назад. Коннели переговаривался с какими-то бородачами в длинных плащах.

— Не знаю.

— Я их видел вчера у Джексона, — вспомнил Харви. — Но они не играли, а только сидели в углу и тянули пиво. Может быть, это люди Штерна? Геологи?

— Тогда тебе стоит поговорить с ними.

— Мне? С ними?

— Ты же хотел к ним наняться. Место проводника снова свободно, — сказал Гончар.

— Об этом надо говорить с их боссом. Черт, ну, почему я сразу не согласился?! — воскликнул Харви. — Глядишь, старина Уоллес остался бы жив.

— Если ты еще не передумал, собирайся. Поедешь со мной.

— Куда?

— В лагерь геологов. Мне хочется спросить кое-что у мистера Штерна. А ты получишь работу.

— Я? Погоди, Стивен. Они ведь искали тебя, а не меня. Им нужен опытный человек. Это же геологи… Все-таки там профессор командует, а не торговец какой-то…

— Ты уже не хочешь съездить в Денвер?

Харви вздохнул:

— Ладно. Если они возьмут меня, хорошо. Не возьмут — тоже неплохо. Но лучше всего нам бы устроиться к ним вдвоем.

— Проводники не работают парами, — отрезал Степан Гончар.

26. СНОВА ФАРБЕР

Они неторопливо скакали по седой траве над обрывистым берегом озера. Вспомнив свой короткий разговор со Штерном, Гончар решил, что лагерь экспедиции находится где-то на северном берегу. Там было несколько удобных мест для стоянки, потому что на северной стороне в озеро впадали горные ручьи. В самом же озере вода была соленая, и пить ее было нельзя.

У широкого извилистого оврага Степан Гончар остановился и поднял руку, словно за ним двигался не один Харви, а целый караван:

— Послушай.

Харви спрыгнул с коня и припал к земле. Он обожал всякие следопытские фокусы — нюхать ветер, ковыряться в помете или, как сейчас, прижимать ухо к земле, чтобы услышать конский топот. Чтению следов он учился в основном у шайенов, когда навещал их вместе с Гончаром. Для него это было именно чтением — он не мог молча идти по следу, а должен был обязательно рассказывать о том, что видит. Наверно, в его роду были гадалки, читавшие следы чужих судеб по руке или картам.

— Они скачут по солончакам, — произнес Харви замогильным голосом. — Три или четыре лошади, не больше. Вот, они тоже остановились. Может быть, видят нас?

— Нет, идут по следам, — сказал Степан. — Они не собираются нас догонять. Мы им не нужны.

— Думаешь, хотят, чтобы мы вывели их на лагерь?

— Ничего я не думаю. Но от них пора избавиться. Разведи костер где-нибудь подальше отсюда, покажи, что мы остановились на привал. Пусть и они постоят на месте. А я пока займусь следами.

Степан срезал две широкие ивовые ветки и повел лошадей к озеру. Они спустились по осыпающемуся обрыву, съезжая на прямых передних ногах и приседая на задние, оставив за собой широкую полосу взрытой темной земли. Заведя лошадей в озеро, Гончар, двигаясь по колено в воде, прошел с ними вдоль берега пару сотен шагов. Оглянувшись, он увидел над берегом высокий легкий дымок. "Надеюсь, его вижу не только я", — подумал он.

Сначала он вывел из воды свою вороную кобылу. Ее подковы звонко щелкали по гальке, устилавшей узкое русло пересохшего ручейка. Степан помог лошади взобраться на высокий берег, подвел к оврагу. Он потянул за гриву, осаживая кобылу, и она застыла на месте. Хорошо воспитанный индейский конь будет стоять неподвижно, пока хозяин не подаст другую команду. Кобыла Гончара, которую звали Тучкой, выросла в шайенском табуне, и Степан всерьез считал ее умнее многих своих знакомых.

Затем он привел гнедую кобылу Харви. Умные лошади ступали след в след, и Гончару было несложно разгладить песок за ними парой ивовых ветвей. Он еще присыпал дорожку сухой травой, чтобы она стала совершенно незаметной, а потом присел и придирчиво оглядел песок под разными углами.

Он не был уверен, что его уловка заставит преследователей повернуть обратно. Но в любом случае они потеряют на этом месте немало времени. Может быть, этих минут и хватит, чтобы оторваться от них и добраться до лагеря.

"Как хорошо работать с молодым напарником", — подумал Гончар, вспомнив, что Харви первым заметил погоню. Примерно через полчаса после того, как они выехали из города, его зоркие глаза разглядели позади в дымке горизонта почти незаметное облачко пыли. Здесь, на холмистой равнине, не было никаких дорог, и каждый был волен ехать в любую сторону по невысокой редкой траве. Например, в сторону ранчо, на юг. Или в сторону железной дороги, на запад. Но поднятая пыль предупредила Степана и Харви, что кто-то упорно, хоть и не слишком быстро, скакал следом за ними на север, в дикую степь, к безжизненным берегам соленого озера. Кто это был? Охотники? Им здесь нечего ловить. Кавалерийский патруль? Солдаты не отправляются в путь такими малочисленными отрядами.

"Кто бы вы ни были, нам незачем встречаться", — думал Степан Гончар, оглядывая горизонт.

До него донесся запах кофе, и он свистнул, подзывая Дрейка. Тот махнул ему, приглашая к костру, но Гончар отрицательно мотнул головой и показал пальцем на вход в овраг.

Харви подошел к нему:

— Я все приготовил, прошу к столу.

— Зря потратил кофе. Я же просил только развести костер. Поехали, надо спешить.

— Сейчас, только огонь залью…

— Не надо.

— Ты хочешь оставить открытый огонь?

— Незагашенный окурок, который бросают в траву — это одно, а аккуратный костер — это другое, — сказал Гончар. — Прикрой его булыжниками, чтобы искры не разлетались, и поехали.

— Искры все равно разлетятся, а трава сухая, как порох, — упрямо пробурчал Харви. — Не нравится мне это. А с кофе что прикажешь делать? Вылить на землю?

— Оставь кофейник.

— Что? Полный кофейник? Думаешь, он тут дождется, когда мы поедем обратно?

— Мы не поедем обратно.

— Не поедем?

— Не этим путем.

— Оставить кофейник! — с отчаянием повторил Дрейк. — И костер оставить. Понятно. Хорошая головоломка. Но не нравится мне это. Не хочу я, чтоб на моей совести был еще и пожар.

— Запишешь его на мой счет.

— Записал. Плюс кофейник. И кофе!

Стенки оврага раздались в стороны, и впереди открылся северный берег озера — над зеленой гладкой водой высилась рыжая стена слоистого известняка, разделенная глубокими промоинами и каньонами. В одном из таких каньонов Гончар заметил отблеск стекла.

— За нами следят в подзорную трубу. — Харви вытянул палец. — Стивен, помаши им шляпой. Будь поласковее с профессором, если хочешь, чтобы меня приняли на работу.

Через десять минут они остановились там, где в озеро вливался ручей, растекаясь среди песчаных наносов. Над ручьем их поджидал всадник в черном плаще. Он церемонно приложил два пальца к черной шляпе и представился:

— Сержант Джекобе, экспедиция Смитсоновского института. Полагаю, джентльмены, что вы — проводники из Эшфорда? Признаться, я подумал, что вы уже не приедете. Почему вы так задержались?

— Ваш проводник не приедет, — ответил Гончар. — Я привел вам другого.

— Как вы нас нашли?

— По вашим следам, сэр, — беспечно улыбнулся Харви. — Это ведь вы сошли с поезда из Сан-Франциско, купили на станции лошадь и патроны, запаслись в буфете едой и помчались сюда, к озеру? Все это я прочитал по вашим следам.

— Почему не приехал проводник, которого нанял мистер Штерн? — бесстрастно спросил сержант, пропустив мимо ушей тираду Харви.

— Как раз об этом мне надо переговорить с профессором Фарбером, — ответил Гончар.

Джекобе смерил его строгим взглядом, кивнул и развернул коня:

— Следуйте за мной.

Поднимаясь вверх по ручью, они увидели, что вход в каньон перегорожен парой фургонов. Между фургонами стоял человек в выгоревшей рабочей робе, опоясанный патронташем и с винтовкой на плече.

Здесь они спешились и, следуя за сержантом, обнаружили несколько белых палаток под отвесной стеной каньона.

Возле крайней палатки за большим раскладным столом сидели две женщины в шляпах и синих рабочих комбинезонах, а напротив располагались двое мужчин. В одном из них Гончар узнал Штерна. Другого Степан видел со спины, но, очевидно, это был доктор Фарбер. Они обедали. Пожилая женщина разливала суп по тарелкам. Когда сержант подвел Гончара с Харви к столу, она проговорила:

— Росита! У нас гости! Еще два прибора, пожалуйста!

Из палатки выглянула негритянка.

— Спасибо, не стоит, — сказал Гончар. — Мне надо переговорить с доктором Фарбером. Лучше бы наедине.

Профессор живо обернулся и встал, отводя прядь длинных седых волос с высокого лба.

— Рад видеть вас, мистер Питерс. Не ожидал, что мы снова встретимся.

— Я тоже рад, док. Где мы можем переговорить?

— У меня нет секретов от моих близких, — мягко сказал доктор Фарбер. — Все, что вы скажете мне, должно быть известно и им. Вы из города?

Фредерик Штерн тоже встал, разворачивая салфетку:

— Позвольте вас познакомить, сэр. Это мистер Стивен Питерс, проводник. И мистер Харви Дрейк. Я предлагал им работу, но вчера они не дали определенного ответа. Поэтому вместо них я нанял мистера Уоллеса. Кстати, почему его до сих пор нет, не знаете, Питерс?