/ Language: Русский / Genre:adv_western / Series: Исторический боевик

Русские банды Нью-Йорка

Евгений Костюченко

Осторожнее с мечтами: иногда они сбываются. Двое одесских мальчишек - гимназист Кирилл и подмастерье Илья - мечтали об Америке. Начитавшись Фенимора Купера, они рвались за океан, чтобы сражаться с кровожадными индейцами на диких берегах Миссури. Им было семнадцать, когда волна эмиграции выбросила их на нью-йоркский причал. И здесь, на диких берегах Гудзона, они столкнулись с кровожадными обитателями каменных джунглей. Жизнь не оставила им выбора. Кто не прорвется наверх, тот скатится на дно. Но у парней есть шанс, ведь они - из Одессы...

Евгений "Краев" Костюченко

Русские банды Нью-Йорка

Пролог. Нью-Йорк, 1885 или 1886 год

Публика в зале суда едва не заснула, пока обвинитель нудно рассуждал о проблемах этнической преступности. По его мнению, формулировка «русские банды» искажала суть дела: то, что банду возглавляли русские иммигранты, не означало, будто все ее члены были соотечественниками. Затем прокурор перешел к обвинению, и слушатели воспряли духом — сегодня они впервые смогли узнать, что, собственно, совершили эти два симпатичных парня с кандалами на руках и ногах.

Обвинитель принялся монотонно перечислять злодеяния обвиняемых.

Вооруженные ограбления — в хронологическом порядке. Вымогательство — по этой статье список потерпевших зачитывался по алфавиту. Захват морского судна в порту квалифицировался как присвоение чужого имущества, а точно такой же захват, совершенный в водах залива Делавэр — как пиратство. Погибшие члены команды с обеих шхун фигурировали в отдельном перечне.

Обвинитель страдал дефектами дикции, и публика скоро вновь перестала воспринимать его речь. Наконец, он перешел к заключительной части выступления, и все понемногу оживились, ожидая концовки.

Обвинитель произнес: «Электрокутирование», и подсудимые переглянулись.

— Не понял, — сказал Черный Испанец.

— Нас казнят на электрическом стуле, — перевел Потрошитель Банков.

— Да я не о том. — Черный Испанец сплюнул. — Я не понял: и стоило за этим уезжать из Одессы?

* * *

Часть первая. Курс молодого бандита

1. Проводы Остерманов

Чтобы уехать в Америку, нужно иметь много денег и много терпения. Деньги — заплатить пограничникам, железной дороге, пароходной компании. И, конечно, агенту. Терпение — чтобы выдержать пеший переход через горы и болота, тряску в вагоне третьего класса и духоту пароходного трюма. Не помешает также надежный желудок, способный две недели переваривать голландскую селедку, одну селедку и ничего кроме селедки — честный агент всегда предупредит другого еврея об особенностях пароходного меню.

Все это у Остермана было. Не оказалось только одного — фарта.

Уже на переходе австрийской границы Моисею Лазаревичу стало ясно, что с Америкой придется подождать. В тумане послышались чьи-то голоса, потом прозвучали выстрелы. Остерман схватил за руку жену и дочь, сыновья же сами оказались неглупыми мальчиками. Пока в тумане над границей продолжались выстрелы и крики, вся семейка оторвалась от попутчиков и быстренько зашагала обратно. Длинноусый гуцул на подводе довез их до станции, там они, дрожа от страха, дождались поезда — и вот, пожалуйста, вместо Бремена приехали обратно в Одессу.

На этом месте печальный рассказ Остермана был прерван удивленным вопросом Жоры Канделаки:

— Какого черта вам делать в Бремене? Пароходы на ту чертову Америку ходят из Либавы. Ты, Моисей, перехитрил сам себя.

Довольный тем, как удачно он щегольнул географическими познаниями, Жора победно глянул на своего образованного племянника, Кирилла Белова, который заканчивал гимназию.

— Из Либавы идут пароходы русской компании. А мой агент работал на Северо-Немецкий Ллойд, — пояснил Остерман.

— Тогда понятно, — саркастически усмехнулся Жора.

— Что тебе понятно?

— Понятно, что ты выбрал не того агента.

Агенты пароходных компаний сновали по всем западным губерниям, окучивая, в основном, молодых крестьян и убеждая их поехать в Америку, чтобы, вернувшись через год-другой, на заработанные деньги купить землю. Остерман был не молодым крестьянином, а старым слесарем, но и он хотел заработать — а почему нет? Листовки и брошюры агентов копились в его мастерской целый год, и он придирчиво выбирал самый разумный вариант. Вот и выбрал.

— Какая разница, Либава или Бремен? Теперь никакой разницы. — Остерман устало покачал головой. — Теперь вместо германского парохода нам нужен одесский баркас.

— И что? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас и даже немного раньше, — сказал Моисей Лазаревич.

Жора Канделаки был удачливым рыбаком и еще более удачливым контрабандистом. Он понимал, что сосед явился к нему на ночь глядя не для того, чтобы сходить на баркасе за белугой или кефалью.

Понимал это и Кирилл. Сердце его забилось сильнее от мысли, что, возможно, ему предстоит участвовать в какой-то авантюре. До сих пор дядя брал его с собой только на рыбалку. А куда Жора ходил на баркасе по ночам — никого не касалось, ни таможни, ни пограничной стражи, ни родственников, даже очень образованных.

Его ночные отлучки были запретной темой в семье Кирилла. Настолько запретной, что долгое время он и не знал о существовании родного дядьки, контрабандиста, да еще и грека. Мама даже отдаленно не напоминала гречанку — русые волосы, зеленые глаза. И замуж она вышла за русского. Отец Кирилла, инженер Белов, умер, когда сыну было двенадцать лет. И с тех пор каждое лето пацан проводил в хате на обрывистом берегу. Своего дядьку он поначалу боялся — загорелый, черноглазый, с шапкой вьющихся волос, Жора Канделаки принимал племянника не как дорогого гостя. Он вел себя так, словно был мастером, а парнишка — подмастерьем. Женщины не приближались к этой хатке, и Кириллу самому приходилось разжигать печку, стоявшую во дворе, самому таскать воду, кашеварить и прибирать. Наградой за непосильный труд было море, плескавшееся под обрывом, и тенистый сад. Но самые счастливые минуты он испытал, когда дядя стал брать мальца на рыбалку.

Мальчишка был хорош на веслах, умел поставить парус и быстро его опустить, легко ориентировался в море — но в ночные экспедиции Жора Канделаки племянника не брал.

Однако сегодня у Жоры под рукой не было его команды, трех молчаливых греков — да, бывают и молчаливые греки — которых он еще вчера отпустил на свадьбу. И если выходить в море, то ему нужен хотя бы один напарник…

— Сегодня я без команды, — сказал Жора. — И у меня гость. Видишь? Мы сидим с Кирюшей, балакаем за жизнь, а ты врываешься и требуешь, чтобы мы отвезли тебя в Америку. Моисей, это несерьезно.

— Кто говорит за Америку? На рейде стоит пароход из Батума. Он ждет погоды. У него в трюмах целая толпа турецких беженцев. Я договорился. Парой турков больше, парой меньше — кто считает?

— Твое семейство не очень-то смахивает на турецкое, — заметил Жора, повернувшись к черному окну.

Что он мог там разглядеть, кроме собственного отражения и дождя, который стучал по стеклу при порывах ветра? Но он что-то разглядел, и сказал:

— Если твой пароход ждет только погоды, то погода уже пришла. Кирюша, как насчет прогуляться?

— С удовольствием, — небрежно ответил Кирилл.

— Вы будете иметь не только удовольствие, но и вот эти часы, — сказал Остерман, проведя пальцем по золотой цепочке на своем жилете.

— Какие часы, Моисей? — укоризненно произнес Жора. — Ведь мы соседи.

* * *

Каждый раз, бывая на Большом Фонтане у своего беспутного дяди, Кирилл обязательно заглядывал и к Моисею Лазаревичу. Точнее, к Илье, старшему из сыновей. У того был замечательный ялик, на котором друзья уходили далеко в море, и проводили там весь день.

Младший брат, Иосиф, вечно торчал в мастерской с отцом, лудил-паял-клепал, с ним и поговорить было не о чем, кроме новых конструкций замков. А Илюха был мечтателем, таким же, как и Кирилл. И, борясь с веселой волной, он мог наизусть выкрикивать целые страницы из Фенимора Купера или Вальтера Скотта. Глядя, как выходят из порта океанские пароходы, везущие хлеб в Америку, мальчишки завидовали крысам, которые сумели пробраться в трюмы. Вот бы стать невидимками и самим забраться на борт! Пересечь океан, ступить на девственную землю пустынного континента, чтобы на берегах Миссури сражаться с кровожадными ирокезами. Они мечтали о том времени, когда вырастут и обретут свободу, и смогут наняться на клипер, и увидеть африканский берег, и Цейлон, и пройти мимо мыса Горн — и женщины всех портовых кабаков будут страдать от неразделенной любви к двум юным матросам…

«И вот, пожалуйста, чем закончились наши мечты», — думал Кирилл, ворочая тяжелым веслом баркаса.

Сказать по правде, мечты лопнули еще прошлым летом. Приятели провели его на борту парохода, сновавшего между Одессой и Севастополем. Илья был при буфете, Кирилл же попал в распоряжение боцмана. На этом беззаботная жизнь закончилась, родители решили их судьбу: Остерманы принялись сбывать вещички, готовясь к отъезду, Кириллу оставалось еще год учиться в гимназии. А что потом? Доктор, старый друг семьи, обещал пристроить мальчика в аптеку. Брат отца, железнодорожник, предлагал взять его помощником телеграфиста. Оба варианта были одинаково противны Кириллу, и он завидовал Илье. А тот, наоборот, страшно завидовал ему, потому что не хотел никуда уезжать. Так или иначе, но виделись они в последнее время все реже и реже. И, наверно, оба не ожидали, что снова окажутся в одной лодке.

Кирилл сидел на банке рядом с Ильей, вторую пару весел доверили Иосифу и его отцу, середину баркаса заняли мать и сестра, а Жора Канделаки был на руле. Хотя они уже отплыли довольно далеко от берега, Жора продолжал соблюдать конспирацию — то есть сердито цыкал на гребцов, если те неловко шлепали веслами, и продолжал говорить вполголоса. Кирилл понимал, что Жора просто зубы заговаривает, развлекает женщин, да и не только их — если вслушиваться в плеск волн и вой ветра, можно рехнуться от страха. Жорин хрипловатый, веселый баритон заставлял думать не о том, как быстро можно пойти ко дну, а о страшных расходах, связанных с переездом в «тую чертову Амэрику».

— …И сколько ты заплатил своему агенту? Двадцать рублей только за границу, да триста пятьдесят за пароход, да семьдесят пять за железную дорогу, боженьки ж ты мой! А все потому, что ты слишком богатый. Бедные спокойно платят пятнадцать рублей за паспорт, да пятьдесят за шифс-карту на либавский пароход — и всё! И едут загребать золото лопатой!

— Не смеши меня, Жора, — отозвался Остерман. Каждая его реплика звучала в перерывах между гребками, и оттого получалась отрывистой. — Где ты видел паспорт… за пятнадцать рублей? Пока не подмажешь… пару человек в канцелярии, тебя и близко не подпустят…

— Ну и подмажь! Им тоже надо детей кормить.

— А у меня — не дети? Я же умею считать! Пятерка туда, пятерка сюда — выходит в два раза дороже… А нас тут пять человек… Ты считаешь? Тогда сосчитай еще налоги! Да-да, я не шучу!.. Они сдирают с каждого выездного недоимку за три года вперед!

— И сколько у тебя вышло на круг?

— Ты будешь смеяться. Я в жизни не видел столько денег, сколько отдал этому агенту, чтоб его разорвало. И все впустую, вот что обидно!

— Ничего! Деньги — просто фантики! Руки у тебя есть, голова на плечах, заработаешь! — сказал Жора. — Правым табань!

Подчиняясь команде, Кирилл стал грести в другую сторону и оглянулся. В первый момент ему показалось, что он ослеп — перед глазами стояла непроницаемая чернота. Оказалось, это был борт парохода. Черный, необычайно высокий. Ему пришлось задрать голову, чтобы увидеть в вышине цепочку тусклых пятен иллюминаторов.

— Ну, и где твой трап? — Жора встал во весь рост и крикнул, сложив ладони рупором: — Эй! Мастер!

— Сказали, трап на правой стороне. — Остерман бросил весло и привстал, хватаясь за борт баркаса. — А где тут право, где лево, откуда мне знать? Я слесарь, а не моряк.

Здесь, у парохода, качка ощущалась сильнее, и баркас то взлетал вверх, то проваливался так, что женщины взвизгивали.

Кирилл выставил весло, упираясь в борт. Что-то мокрое хлестнуло его по щеке. Заслоняясь рукой, он перехватил какую-то веревку, свисавшую сверху.

— Тут конец! — крикнул он.

— Давай наверх! — приказал Жора и, перешагнув через сваленные на дно баркаса узлы, кинулся на место Кирилла, перехватив его весло. — Илюха! Хватай конец! Чтоб не сносило! Кира, пошел!

Это был настоящий океанский пароход. С прошлой ночи стоял он на одесском рейде, угловатый, черный, с двумя широкими трубами. Даже с берега он казался необычно большим, а теперь, вблизи, был просто гигантским. Отвесный борт уходил в поднебесье, как стена неприступной крепости. «Лишь бы конец выдержал», — только и успел подумать Кирилл, сбрасывая башмаки. Босые ноги цепко уперлись в шершавое мокрое железо, и он, подтянувшись, двинулся вверх. Металл мелко вибрировал под ступнями, и, чем выше забирался Кирилл, тем слышнее становились тяжелые вздохи паровой машины.

Он ухватился за леера и перемахнул через борт. К нему подбежал кто-то в светлой тужурке.

— Остерман? — крикнул моряк.

— Остерман внизу, трап давай!

— Харри ап! Тез ол, тез! — по-английски и по-турецки заорал на него моряк. — Ю дамд бич!

— Сам ты бич! — Кирилл уже заметил свернутый под бортом штормтрап и сам вывалил его наружу. — Дядь Жор! Держи!

Перегнувшись вниз, он видел белеющие лица. Отсюда казалось, что до них не так и далеко. Он даже подумал, что вполне мог бы спрыгнуть с борта прямо в баркас, если понадобится.

— Сначала вещи! — донесся до него голос Остермана.

— Кира, тяни!

Он вытянул снизу несколько узлов и громоздкий чемодан, и только потом почувствовал, что конец идет рывками. Илья первым забрался наверх, отвязал веревку, обмотанную вокруг пояса, и сбросил ее вниз.

— Мама! Видите? Это так просто! — крикнул он, свесившись за борт. — Какие-то три-четыре ступеньки! Оська, не лезь, пусть Жора сам обвяжет!

Он повернулся к Кириллу, счастливо улыбаясь, и ткнул кулаком в плечо:

— Лихо, Кира! Мама идет на абордаж!

— Тяни давай!

Моряк с парохода толкался рядом, что-то крича и размахивая руками, но Кирилл с Ильей не обращали на него внимания. Они подхватывали под мышки тех, кто показывался снизу, отвязывали страховочный конец и сбрасывали его обратно к баркасу.

Мощный басовитый гудок раздался прямо над головой. От неожиданности Кирилл даже присел.

— Чемодан! — закричал Моисей Лазаревич, всплеснув руками. — Где чемодан! Дора, ты забыла его в баркасе!

— Что ты говоришь, Моисей! Я сама привязывала его!

— Тогда покажи мне, к какому месту ты его привязала! Вот узел, вот инструменты, вот корзина, и где же тут чемодан?

Кирилл неожиданно вспомнил, что рядом с ними вертелась какая-то фигура. Он оглянулся и увидел: какой-то низенький человечек волочит за собой чемодан. Вот он скрылся за шлюпкой, и Кирилл кинулся за ним. Палуба вздрагивала под ногами, в лицо ударила струя горячего сухого воздуха, Кирилл на миг потерял из вида похитителя чемодана, но тут же снова увидел его. Тот уже был не один. Трое или четверо низеньких и суетливых воришек окружили его.

— А ну, стоять! Голову оторву! — заорал он, и подумал, что воришки вряд ли понимают по-русски.

Но они все поняли, потому что кинулись врассыпную, а открытый чемодан остался на палубе. Повсюду белели какие-то тряпки, вытащенные из него. Кирилл наспех запихнул их обратно, кое-как закрыл чемодан, с которого были сорваны замки, и взвалил его на плечо.

Когда он вернулся к Остерманам, те уже шагали ему навстречу, волоча за собой узлы и корзины.

— Вот гады, распотрошили!

— Спасибо, Кирюша! — сказала тетя Дора. — Я всегда говорила, что ты порядочный мальчик.

— Давай! — Илья порывисто обнял его и оттолкнул. — Я тебе напишу!

— Если не понравится, возвращайтесь! — сказал Кирилл.

— Вот заработаю миллион, и вернусь! — пообещал Илюха.

Кирилл хотел еще раз обнять друга, но тут увидел, как двое матросов в желтых блестящих куртках выбирают штормтрап и сворачивают его в рулон.

— Эй, вы чего! — крикнул он, бросаясь к борту. — Дайте спуститься, черти!

— Ол райт, ол райт, — сказал один из матросов.

А второй похлопал Кирилла по плечу:

— Карашо!

— Вот черти, чуть не увезли с собой, — пробормотал Кирилл.

Он схватился за страховочный конец и почувствовал слабину. «Зачем дядя Жора отвязал баркас?» — подумал он и уже перенес ногу через борт, когда увидел, что никакого баркаса внизу нет. Только черная вода с белым пенным следом.

— Дядя Жора!

Но его крик был тут же перекрыт новым пароходным гудком, длинным и раскатистым. И Кирилл наконец-то понял, что пароход незаметно для него тронулся с места.

Он перебежал на корму. Кто-то пытался схватить его по пути, но он вырвал руку и добежал до самого конца. С разбегу налетел на леера. И увидел широкую белую полосу за пароходом.

— Дядя Жора! — в отчаянии закричал он в черноту.

— Кирюша, спокойно! — откуда-то послышался далекий голос Жоры Канделаки. — Только не прыгай!

Если бы он закричал «Прыгай», то еще неизвестно, как поступил бы Кирилл…

— Не дури! Сойдешь в первом же порту и спокойно вернешься! Моисей даст денег! Только не прыгай! Слышишь?

— Слышу, слышу! А мама? — крикнул он. — Она же нас убьет!

— Спокойно! Привезешь ей какие-нибудь цацки! Если будешь в Констанце, найди буксир «Комета»! Там меня знают!

Третий гудок заглушил его голос. Палуба под ногами задрожала сильнее. Пароход разгонялся, а Кирилл все стоял, вцепившись в леера, и смотрел на огоньки далекого берега…

* * *

Он переночевал в шлюпке, под брезентом, на спасательных пробковых жилетах. Утром его разбудил свисток. По палубе громыхали тяжелые башмаки, слышалась непонятная перебранка сразу на нескольких языках. Кирилл осторожно приподнял брезент и выглянул в просвет.

Над свинцовой блестящей водой алела полоска рассвета, придавленная низкими тучами.

На палубе, между шлюпками, возился пожилой моряк, отматывая от бухты и обрубая тесаком куски пенькового троса. Под ногами у него уже лежало несколько отрезков, и он каждый раз распрямлял их, чтобы отмерить нужную длину, не забывая при этом выругаться «дамн бич», потому что отрезки упрямо свивались в кольцо.

Кириллу надоело глядеть на его мучения. Он выскользнул из-под брезента, присел рядом с моряком и, растянув отрезанный кусок пеньки, сказал:

— Лет ми хелп ю. (Давай помогу)

— Велл, ив юв насн дамн ту ду, — проворчал моряк, не поднимая головы. — (Ну, если тебе не хрен делать…)

Кирилл прикладывал мерку к тросу, моряку оставалось только тюкать своим тесаком, и вдвоем они нарубили целую охапку. Затем распустили отрезки на нити-каболки, а потом принялись вязать из них швабры. Дело сие Кириллу было хорошо знакомо с прошлого лета, как и вся иная матросская работа — боцманские тумаки весьма способствовали усвоению навыков.

Готовые швабры он привязал на линь и сбросил за борт, чтобы отмыть от смолы.

За эти занятием его и застал Илья.

Как ни тошно сейчас было Кириллу, он не смог удержаться от смеха, увидев изумленное лицо приятеля.

— Не понял… Ты? Ты что тут делаешь?

— Швабры отмываю, — спокойно ответил Кирилл.

Через минуту все семейство Остерманов окружило Кирилла. Отец смотрел сердито, тетя Дора сочувственно, Оська уставился на его босые ноги, а в глазах Лийки стоял просто ужас. Она даже прикрыла рот рукой, словно сдерживала рыдание.

— И что ты будешь делать? — осторожно спросил Илья.

— Спокойно, — Кирилл небрежно махнул рукой. — Сойду в первом же порту. Наймусь на любую посудину и уйду обратно в Одессу.

— А деньги? — спросил Моисей Лазаревич неприязненно. — У тебя есть деньги? Да что я спрашиваю! У тебя нет даже пары штиблет, чтобы прикрыть ноги! Кто пустит на пароход такого босяка?

«Моисей даст денег», — вспомнил Кирилл слова дяди. И понял, что Жора Канделаки плохо знал своего соседа.

— В Констанце найду знакомых, — сказал он. — Если зайдем в Варну, тоже неплохо. Там полно ребят из Одессы.

— Констанца, Варна… — Илья почесал затылок. — Не знаю, не знаю. Я слышал от матросов, что уголь и вода ждут их в Гибралтаре.

— Это немного дальше, чем Варна, — согласился Кирилл и, поднатужившись, потянул из воды связку намокших и оттого тяжелых швабр. — Значит, вернусь немного позже.

2. Нью-Йорк

Джон Динби был доволен своим новым помощником. Мальчишка успевал везде и ни минуты не сидел без дела. С любой работой справлялся так, будто занимался ей всю жизнь. А если чего не знал, то не стеснялся спросить. И схватывал на лету.

Юнга избавил Джона от самого муторного занятия на свете. Каждое утро капитан развлекался стрельбой из револьверов. Матросы подбрасывали бутылки, а он палил — и иногда попадал. Старый придурок сжигал патроны пачками, а несчастному Динби потом приходилось чистить стволы от намертво въевшейся копоти. То-то он порадовался, когда смог доверить это грязное дело юнге! А у того аж глазенки загорелись. Живо сообразил, что к чему, да что куда. Даже наловчился разбирать кольты, чтобы выскрести вековую пыль из всех уголков и щелочек. Сам капитан однажды, повертев пушку в руках, похвалил Динби за такое усердие.

Да, помощник справлялся с любой работой, а уж работы хватало. Толпа беженцев выползала с первыми лучами солнца, и сколько же от них было грязи! Пока они валялись наверху, юнга носился со шваброй по трюмным проходам. А драить доски верхней палубы ему приходилось, когда турки заползали обратно в свои норы. Да, у них там были истинные норы. Для перевозки пассажиров в трюме были сколочены нары в два яруса. Никаких выгородок, никаких лишних преград для воздуха. Предполагалось, что один отсек будет мужским, другой — женским, вот и все. Так что эти турки надумали? Все устроились семьями, вперемешку, да и отгородились от соседей одеялами. Циркуляции воздуха — никакой. К тому же они все поголовно лопали чеснок, младенцы не забывали ежечасно обкакаться — да, бедняге Крису можно только посочувствовать…

Он сразу стал называть Кирилла Крисом. Так и представил его капитану. Так и в контракте записали — Крис Беллоу, нанят матросом сроком на один год.

* * *

Подписывая контракт, Кирилл был уверен, что нарушит его и сбежит на берег, как только пароход вернется в Батум за новой партией беженцев. Он бы сбежал и раньше, да некуда было.

Судно приблизилось к берегу только перед тем, как войти в Босфор — и это был турецкий берег, а там Кириллу вряд ли удалось бы найти знакомых Жоры Канделаки. К тому же пароход не останавливался в Константинополе. Больше того, к нему даже пристроился пограничный катер, и турки — в красных фесках и смешных коротких штанах, сильно зауженных книзу — что-то кричали вслед пароходу, грозно потрясая винтовками.

На палубе в это время не было ни души, пассажиры попрятались, потому что их начинало трясти от одного только слова «Турция». А если бы они узнали, что Джон Динби называл их турками, то старого моряка могли бы облить кипящей чечевичной похлебкой — эти люди не прощали оскорблений. Они были ассирийцами и армянами, которых турки вырезали целыми селениями. Спасаясь от резни, они покинули свои дикие горы и укрылись под двуглавым орлом Российской империи. Однако задерживаться в Батуме не собирались- весь армянский исход был организован сердобольными Северо-Американскими Штатами.

В Америке армян ждали плодородные земли и цветущие сады. Там они станут миллионерами и будут кушать золотыми ложками. По крайней мере, так они говорили Остерману, когда сватались к его дочке. Как ни пряталась Лийка за одеялами в самом дальнем уголке трюма, а все-таки высмотрели ее влюбчивые горцы, и началось… Тетя Дора выбиралась с дочкой наверх только в сопровождении обоих сыновей. Однажды Илюха даже схватился на кулаках с каким-то не в меру ретивым женихом. Хорошо, что подоспел Кирилл и окатил бойцов из ведра. После этого у Ильи появилась дурная привычка — непрестанно стругать дощечку длинным ножом.

Кирилл жил в матросском кубрике, спал на плетеной койке, которую каждое утро сворачивал и подвешивал к переборке. Команда была собрана из таких же эмигрантов, как и пассажиры — итальянцы, греки, поляки. Один только Джон Динби был натуральным американцем, из самого Нью-Йорка. То, что Кирилл умеет изъясняться на человеческом языке, потрясло его до глубины души. Правда, на таком английском в Америке лучше не говорить, если не хочешь, чтоб тебя приняли за лоха.

Динби понятия не имел о герундии, неопределенном времени и прочей грамматической чепухе, но он заботливо учил своего юного помощника правильной речи. Для Кирилла было откровением, например, что словом «дэнди» обозначают педерастов, но только на суше, а вот те извращенцы, которые затесались в команду корабля, зовутся «асс пати» («партия жопы», как перевел вчерашний гимназист).

Иногда Динби расспрашивал Кирилла о жизни русских моряков, но больше рассказывал сам. Получалось, что матросы всех стран живут одинаково хреново. Беспрестанный труд, изматывающая качка, да жалкие гроши, которые, как вода сквозь пальцы, уходят в первом же портовом кабаке. Вот если б удалось завербоваться на чайный клипер, заработать деньжат, списаться на берег, да купить ферму где-нибудь в Колорадо, подальше от моря — эх, мечты, мечты… Ну, чего стоишь, салага? Хэндс офф кокс, фит ин сокс! Убрал ручонки с яиц, сунул ноги в носки — и вперед, пахать!

Иногда даже у самого работящего юнги бывают минуты отдыха, и Кирилл проводил их возле Остерманов. Динби подбросил ему старые брошюрки с описанием приключений Дэви Крокета и прочих американских героев, и Кирилл читал их вслух, с переводом. Моисей Лазаревич находил сие занятие чрезвычайно полезным, потому что в Америке без языка делать нечего. И сам он, и тетя Дора послушно повторяли за Кириллом целые фразы, но выдержали недолго.

В конце концов Остерман заявил, что в Америке говорят на исковерканном идише. Как будет «восток»? «Ост». А по-ихнему — «ист». Эта тарабарщина легко давалась детям, а старикам было поздно переучиваться…

Но, спустившись по трапу в порту Нью-Йорка, одесский слесарь Остерман гордо заявил иммиграционному чиновнику:

— Май нэйм из Мозес Истермен! Ай эм э фиттер! Ит из май фэмили: Дороти, Элизабет, Уильям энд Джозеф! Хау дую ду!

Кириллу очень хотелось услышать ответ чиновника, но Джон Динби уже увлек его за собой.

— Пошевеливайся, Крис. Или ты хочешь остаться на борту? Вместе с этими бездельниками? Нет уж, пускай сегодня приборкой занимаются они, а у нас с тобой есть дела поважнее.

Протолкавшись сквозь толпу, они зашагали вдоль причала, мимо бочек, ящиков и гробов, которые выгружались с парохода, направляясь к выходу из порта, потому что Джону Динби не терпелось поскорее насладиться твердой землей под ногами и шаткими табуретами ближайшего салуна.

В карманах бренчали несколько монет, которые, впрочем, Кирилл не собирался оставлять в кабаке. Ему надо было увидеть Нью-Йорк. «Будет о чем рассказать, когда вернусь», — с радостным возбуждением думал он. Пересечь океан, побывать в Америке — да разве мог этим похвастаться кто-нибудь из его однокашников? А если он привезет маме что-нибудь эдакое… Да не забыть про подарок для дяди Жоры… Да и себе…

— Будем стоять два дня, — сказал Динби. — Капитан перехватил выгодный фрахт, забросим груз в Марсель, вот где можно повеселиться. А тут — тоска.

— Джон, я могу пойти с тобой? — спросил Кирилл.

— Вот дела! А с кем ты сейчас идешь?

— Нет, я хотел бы выйти вместе с тобой в город.

— Какого хрена мне делать в городе? — Динби даже остановился от удивления.

— Ну, как… Ты, наверно, собираешься заглянуть домой?

— Какого хрена мне делать дома? Пока я дойду до своей Четырнадцатой улицы, меня три раза арестуют копы, да еще раза два я получу кирпичом по башке. Крис, ты вроде не дурак, но иногда такое сморозишь… Да с чего бы я нанялся на это ржавое корыто, если б хотел жить дома?

Кирилл малость приуныл, но не подал виду. В конце концов, чтобы рассказывать друзьям о Нью-Йорке, вовсе не обязательно пройти его вдоль и поперек…

Экскурсия по городу началась с высокого кирпичного здания, по виду — обычного доходного дома. Динби прошел мимо витрины на первом этаже и свернул в подворотню. Там он толкнул тяжелую скрипучую дверь и скрылся в темноте. Кирилл опасливо шагнул следом, касаясь рукой шершавой стены. Узкий длинный коридор привел их к лестнице, где на ступеньках сидели двое оборванцев.

— Дорогу! — Джон Динби пнул одного в грудь, и тот отлетел в сторону. — За мной, Крис! Чуешь, как вкусно пахнет?

На лестнице отчетливо пахло помоями и той кислятиной, которой обычно несло из трюмов во время эпидемии морской болезни.

— Это единственное место на берегу, где готовят настоящее «чили кон карне», — мечтательно говорил Джон Динби, перешагивая через две ступени разом. — И это единственное место, где ты можешь смело глотать свое питье. Тут тебе не подмешают проклятой отравы, как в других кабаках. Тут если пиво — значит, пиво. Если виски — значит, виски, а не камфара с керосином. Ну, тебе еще рано этого бояться. А меня, было дело, однажды угостили таким зельем, что я очухался через неделю…

На втором этаже оказался довольно просторный зал. Вдоль трех стен тянулись длинные столы, составленные буквой П, а четвертая стена переходила в кухню, откуда выскакивали официанты с несколькими тарелками в обеих руках. За столами сидело множество посетителей, некоторые в таких же кожаных куртках, как у Динби и Кирилла — это были матросы.

Отыскав свободное место, они уселись на скамью, и по ту сторону стола перед ними моментально возник официант. Пока Кирилл разглядывал его грязный передник с красными, бурыми и рыжими пятнами, Динби сделал заказ. Не прошло и минуты, как на столе появились две глубокие оловянные миски с мясным фаршем, перемешанным с фасолью, рубленым луком и зеленым перцем. Себе Динби заказал пиво, а Кириллу — вишневую шипучку. Они чокнулись бутылками, и Динби сказал:

— Никогда не пей из стаканов. Бутылка и почище будет, и отбиваться ей легче. А стакан — ненадежное оружие в драке. Ну, чего уставился? Ешь, такой вкуснятины ты еще не пробовал.

— Миски точь-в-точь как на нашем пароходе, — Кирилл не удержался от замечания и тщательно вытер жирную ложку о подкладку куртки.

— А ты думал увидеть тут фарфор и серебро? Какой посетитель, такие и миски, — философски заключил Динби. — Может, когда-то здесь и были приличные тарелки, да только продержались они до первой стычки. Вот я однажды зашел сюда перекусить, когда в том углу сидели парни с французского парохода, а вон там — англичане с клипера. Ну, ясное дело, когда они схватились, я тоже в стороне не остался…

— Ты был за французов или за англичан? — поинтересовался Кирилл.

— Да я колошматил и тех, и других. Ну и, ясное дело, меня топтали тоже со всех сторон. Так ты не поверишь, Крис: двоих забили насмерть, порезанных было десятка два — но ни одной скамейки так и не сломали!

Динби поерзал на скамье, как бы подтверждая ее испытанную прочность.

— Давно это было, года четыре как… С тех пор, Крис, все в этом городе переменилось. Я что заметил? Как вернусь из рейса, кругом всё новые морды. Тошниловки новые открываются, а в старых кабаках — новые вышибалы. Все меняется, Крис, все меняется слишком быстро… Вот совсем недавно зашел я промочить горло к Дику Эвансу. Его салун всегда считался приличным. Только сел, только хлебнул из бутылки — заваливаются какие-то сопляки и давай задирать других сопляков. Ну, думаю, сейчас начнут кружками кидаться. И что ты думаешь? Вместо того, чтобы честно раскровянить друг дружке морды, они вдруг выхватывают револьверы и начинают палить! Перебили весь буфет, всю витрину, ни одной бутылки целой не осталось. Когда разбежались, мы с Диком насчитали сорок восемь пуль в стенках, полу и потолке!

— Много погибших?

— Да нет. Ни единого. Ранило двух прохожих на улице. Так из-за них такой шум потом в газетах поднялся! Дика чуть не закрыли, еле-еле отмазался.

— Не понимаю, — сказал Кирилл. — Как можно устроить такую перестрелку и никого не убить?

— Вот и видно, что ты пороху не нюхал, — Динби толкнул его локтем в бок. — Ты же сам знаешь, револьвер — он же тяжелый, как утюг. От него больше шума, чем вреда. Да я тебе честно скажу, это большая редкость даже в Нью-Йорке, чтобы кого-нибудь грохнули из револьвера. В Бронксе, говорят, есть банда стрелков, которые попадают в карту с десяти шагов. Но я думаю — это сказки…

— Джо Клещ! Старина, ты ли это! — перебил его незнакомец, подошедший сзади и хлопнувший Динби по плечу. — Где тебя носило?

Он был в приличном костюме, белых перчатках и с шелковым розовым шарфом на шее.

— Привет, Красавчик, — без особой радости ответил Динби. — Быстро же тебя выпустили.

— В «Могилах» кормежка неважная, вот друзья и позаботились о моем желудке. И двух недель не сидел. Да только там все равно лучше, чем болтаться по океану в плавучей тюрьме. Сегодня пришел, Клещ? Какие планы?

— Пожрать, — с набитым ртом пробурчал Динби.

— Нужны двое матросов, — понизив голос, сказал Красавчик. — На один рейс. Шхуна с товаром уходит завтра в Норфолк. Полсотни каждому.

— Какая досада! — Динби подмигнул Кириллу. — А мы как раз завтра отходим на Марсель. Да, обидно, обидно. Ну, ничего не поделаешь.

— Подумай, Клещ. Это кто с тобой?

— Это Крис.

— Юнга?

— Ты не смотри, что он пьет шипучку, — сказал Динби многозначительно. — Я видал Криса в деле. Он настоящий матрос. Просто его религия запрещает спиртное.

Красавчик наклонился, чтобы заглянуть Кириллу в глаза. От него сильно пахло цветочным одеколоном.

— Крис, а ты не хочешь хапнуть полсотни зеленых? Я ведь не могу доверить хорошую работу первому встречному, сам понимаешь. Иной напялит матросскую робу, а сам не то, что парус поднять, узла завязать толком не умеет.

— У меня контракт, — солидно сказал Кирилл. — Извини, Красавчик. Может быть, в следующий раз.

— Ты говоришь не по-нашему. — Красавчик присел рядом. — Ты не с Юга, парень? А? Я угадал? Каролина, верно? Вот почему ты упираешься! Успел наследить? Плюнь, там у нас все схвачено, никто тебя пальцем не тронет.

— Сказано тебе, у нас контракт, — Динби отодвинул пустую миску и поднялся. — Пошли отсюда, Крис. Покажу тебе еще одно местечко.

— Ты в «Арсенал»? — спросил Красавчик.

— А куда ж еще!

* * *

Пробираясь в толчее грязных улиц, Джон то и дело одергивал своего юного спутника:

— Не верти ты башкой по сторонам. А то сразу признают новичка. Ты смотри под ноги, да следи за руками тех подонков, что трутся поблизости. Ну, чего ты опять рот разинул?

Кирилл с трудом оторвал взгляд от рыжеволосой красотки, которая, перегнувшись с балкона, вытряхивала прямо на улицу содержимое чайника. Она была в полупрозрачной ночной рубашке, и одна грудь вывалилась наружу, плоская и широкая, как лепешка.

— Рано тебе еще на сиськи заглядываться, — по-отечески пожурил его Динби, отвесив легкий подзатыльник. — Вот на этом они нас и ловят. Пока любуешься их прелестями, покрепче держись за карманы.

Чуть ли не каждый дом в этом районе был украшен зазывными вывесками, но Джон Динби упрямо шагал вперед, отмахиваясь от настойчивых предложений. Он продолжал просвещать Кирилла, знакомя его с местными достопримечательностями.

В кабаках «Палата лордов» и «Виноградная гроздь» собирались англичане, как аристократы, так и последние пропойцы. «Бисмарк» был знаменит тем, что в нем долгое время работала проститутка, которая оказалась разорившейся русской княгиней — несколько лет назад ее выкупил какой-то сумасбродный миллионер, тоже русский. «Капля росы» была местом встреч евреев, владельцев публичных домов. Здесь они выставляли на аукцион свой живой товар. Причем особо ценились еврейки из России, польских же или румынских почему-то даже не рассматривали.

— В общем, в нашем городе есть где провести время, — заключил Джон Динби, останавливаясь перед грязной двойной дверью. — Но самое лучшее место — здесь. Добро пожаловать в «Арсенал»!

Они прошли длинным коридором, стены которого были выкрашены в черный цвет, и оказались в огромном зале, беспорядочно уставленном столами и стульями. Многие столы у стен уже были заняты, свободными оставались только те, что сгрудились ближе к середине, где колыхалась плотная и пестрая толпа танцующих. На невысокой эстраде возле пианино ритмично покачивались фигуры скрипача и кларнетиста. Просто удивительно, как, усилиями всего трех исполнителей, удавалось производить столь громкие звуки, перекрывавшие гомон пьяной компании.

— Наверх, в кабинет! — провозгласил Динби. — Сегодня мы можем себе позволить приличный отдых!

По его понятиям, приличный отдых заключался в том, чтобы сидеть на одном из балконов, нависавшем над залом. За круглым столом могли разместиться человек десять, но Динби, войдя в «кабинет», сразу задернул за собой плюшевую занавеску. И беспокоили посетителей только официанты да разбитные девицы, которые то и дело заглядывали сюда. Джон с усмешкой изгонял их.

— Пусть эти трясогузки ищут простаков внизу, — объяснил он Кириллу. — Самые лучшие девочки еще только готовятся к выходу.

Веселье внизу постепенно набирало обороты. Кирилл попытался сосчитать гостей, но быстро сбился со счета. Такого сборища он не видал даже на рынке. Среди пиджаков и черных фраков попадались и рыжие матросские куртки. Дамы же предпочитали все оттенки красного и зеленого.

Динби подвинул к Кириллу пивную кружку:

— Можешь выпить, тебе не помешает.

— Не хочется, — сказал Кирилл, преодолевая жгучее желание погрузить губы в пышную пену.

— Да ладно тебе… Можешь не прикидываться ангелом. Я-то знаю, что творится у тебя на душе, — неожиданно мягко сказал суровый краснорожий моряк. — Ты ведь даже не простился со своими друзьями. И с этой девчонкой, которая так на тебя смотрела…

«Это он о ком? — подумал Кирилл. — Об Остерманах? А я не замечал, чтобы Лийка хоть раз в жизни на меня как-то особенно глянула. Я вообще на нее никогда не смотрел, на эту пигалицу. Что-то Джон заливает…»

— Да, я понимаю, что значит разлука, — продолжал Динби. — Но ты прав, Крис. Так и надо. Рубить — так рубить. Нечего тянуть. Все равно ты их больше никогда не увидишь. Так зачем мучить себя и других? Видал я эмигрантов. У всех судьба одна. Пацаны уйдут в банду, девка — на панель, а старики сдохнут в канаве. Эх, Крис, человек должен жить там, где родился…

Очередная «трясогузка» ворвалась в их кабинет:

— Мальчики! Чего это вы тут скучаете? А ну-ка! — она задрала юбку и поставила на стул ногу, обтянутую до середины бедра черным чулком. — Не желаете сунуть на счастье?

— На счастье? — Динби подмигнул Кириллу: — Старый добрый обычай. Кто спрячет под ее подвязку четвертной, тому будет везти весь год.

— О, да тут новичок!

Девица мгновенно вспорхнула на стол, каким-то чудом не задев бутылок и не наступив ни в одну из тарелок. Кирилл отодвинулся, схватив кружку — и вовремя, потому что женская ножка мелькнула прямо перед его лицом.

— Вот как у нас танцуют канкан, — дамочка подбрасывала ноги чуть не выше головы, обдавая Кирилла запахом духов и шелестом нижних юбок.

Он отвернулся, чтобы не любоваться ее кружевными панталонами, а Динби расхохотался:

— Такой канкан тянет на доллар, не меньше!

— Добавь пятерку, увидишь кое-что покруче!

— Договорились!

Она развернулась к Динби спиной и резко наклонилась. Ее смеющееся лицо оказалось прямо перед Кириллом. Он услышал ее шепот:

— Какой хорошенький мальчик!

Стремясь показать, что он не мальчик, Кирилл шумно отхлебнул изрядный глоток пива и вытер губы рукавом.

— Пойдем со мной, — шептала девица, — я с тебя ничего не возьму…

Раздался звонкий шлепок.

— Твоя напудренная задница не стоит и трешки! — хохотал Динби. — Пошла вон отсюда!

Нисколько не обидевшись, девица упорхнула, сунув деньги в глубокий вырез на груди. А через пять минут появилась вторая. Потом третья. Каждая уносила с собой то доллар, то два, демонстрируя Джону Динби какие-нибудь участки своего тела. И каждая успевала обжечь Кирилла томным взглядом. Кончилось тем, что Динби приказал:

— Забирай эту пташку и двигай с ней. Вот тебе пятерка. Но расплатишься с ней только утром, понял? Чтобы старалась!

Оглушенный и потрясенный, Кирилл, как во сне, встал из-за стола и побрел за девицей, которая тянула его за руку.

Они пришли в тесную комнатку, где у одной стены вытянулась кровать под серым одеялом, а у другой был умывальник с зеркалами и длинной полкой, заставленной флаконами и шкатулками. Девица указала пальцем на стул с высокой спинкой:

— Вешай свою куртку и штаны сюда. И ложись быстрее. Чего тебе принести из выпивки? Шампанского? Или виски?

Кирилл подумал, что если он попросит шипучки, то девушка сочтет себя оскорбленной.

— Я не пью, — сказал он грубовато.

— А я что, пью? Это обычай! — заявила она, быстро расстегивая бесчисленные пуговки на платье. — Не будь жадюгой! Мне платят по доллару за каждую заказанную бутылку! Ты же хочешь, чтобы я заработала чуть-чуть больше для своей больной мамочки? У меня все деньги уходят на лекарства для нее! Если б не мамочка, я бы никогда не попала сюда! Как тебя зовут? А меня — Изабелла! Я из Коннектикута. В двенадцать лет меня изнасиловал лавочник, и отец выгнал из дому. Мы с мамочкой уехали в Нью-Йорк, она работала на фабрике, но ей отрезало ноги, и вот теперь я содержу и ее, и своего маленького братика, и лишний доллар нам бы не помешал!

С этими словами она встряхнула головой, пышные волосы рассыпались по плечам, а платье соскользнуло на пол. Оставшись в одной рубашке, не прикрывавшей и колен, Изабелла присела на кровать.

— Ну, что ты стоишь? Хочешь, чтобы я сама тебя раздела? Тогда закажи шампанское.

— Как? — спросил он, скрывая растерянность.

— Просто выгляни за дверь, а там сообразишь, — рассмеялась она и откинула одеяло.

Он приоткрыл дверь и увидел в коридоре огромного негра с корзиной.

— Шампанское, сэр?

Кирилл кивнул.

— Пять долларов, сэр.

Он выгреб из кармана горсть монет и расплатился. Негр дал ему бутылку и медный жетончик.

— А это что?

— Это для вашей леди, сэр.

Закрыв дверь, Кирилл повернулся к Изабелле и увидел, что она сидит на кровати, по-турецки скрестив ноги, совершенно голая. Длинные волосы прикрывали ее маленькие груди.

— Жетон не забыл взять? Ой, какой ты милый! Ложись, я все сделаю сама!

У него кружилась голова и дрожали руки, пока он раздевался и укладывал одежду на стул. Последняя вспышка благоразумия заставила его пересыпать монеты в кошелек и спрятать под подушкой. Изабелла поднесла ему бокал:

— Милый! Ты такой хороший! Как жаль, что мы не встретились раньше! Знаешь, я даже не возьму с тебя денег! Пускай Клещ подавится этой несчастной пятеркой! Пей! Пей до дна! И иди скорее ко мне!

Он выпил мутную пенистую жидкость, сладковатую на вкус, и подумал: «Что они находят в этом шампанском? Ну и дрянь! Нет, вишневая шипучка гораздо вкуснее…»

Ноги его подкосились, и он вдруг оказался на полу возле кровати. Голая Изабелла перешагнула через него. «Какие же у нее заросли между ног, — подумал он равнодушно. — А у тех, которые плясали на столе, все было выбрито. Странно. Куда она делась?»

Он попытался повернуть голову. Глаза слезились, и сквозь радужный туман он увидел, как девица ловко выворачивает карманы его куртки. А потом что-то влажное и горячее навалилось на его лицо, и Кирилл почувствовал, что куда-то проваливается…

3. Снова в океане

Ему снился баркас. Парус хлопал на ветру, скрипела мачта, шипела вода, скользя вдоль выпуклых бортов. Сверкающая рябь моря простиралась во все стороны, и берега не было видно, куда ни посмотри.

Он сидел на кормовой банке. Он знал, что должен крепко держать румпель, направляя баркас на маяк — но не было ни маяка, ни румпеля. Не было и весел, и голую мачту хлестали обрывки шкотов, а парус куда-то исчез. Море вдруг заволокла темнота, и небо померкло. «Сейчас налетит шторм», — обреченно подумал Кирилл. И открыл глаза.

Он лежал на жестких досках, над головой выгибался дощатый, низкий потолок. Пахло морем. Кирилл поднял голову и осмотрелся. Это был тесный кубрик какого-то судна. Парусного, судя по звукам. И небольшого, судя по качке. В полумраке он разглядел низкий стол, принайтованный к полу, и пустые бутылки, с легким перезвоном катавшиеся от борта к борту. Он встал, пригибаясь, побрел к выходу. Ноги плохо слушались его, голова казалась свинцовой.

На палубе ему стало легче. Свежий морской воздух ударил в лицо и заставил разогнуться. Он запахнулся в куртку и побрел дальше, хватаясь при каждом шаге за фальшборт.

Это была небольшая шхуна, двухмачтовая, с косыми парусами. Она шла довольно резво под ровным ветром, но только шла как-то непонятно, то и дело рыская из стороны в сторону. Кирилл едва увернулся от гика, который вдруг пошел на него. Поднырнув под парусом, он увидел на небольшом кормовом возвышении рубку с выбитыми стеклами. За рубкой был штурвал, а под ним валялся мертвецки пьяный рулевой.

Кирилл оттащил его в сторону и встал за штурвал. Глянул на компас. «Ну, и какой курс?» — подумал он. Прошло несколько минут, прежде чем он понял, что это неважно. Неважно, какой курс, потому что он все равно с каждой минутой все дальше и дальше уходит от Нью-Йорка, а значит, и от своего парохода и от Одессы.

— Очухался? — раздался знакомый голос.

К нему подошел тот самый тип, которого Кирилл видел в портовом кабаке. Кажется, Динби называл его Красавчиком.

— А где Джон? — прохрипел Кирилл, мучаясь от боли в обожженном горле.

— Зачем нам Джон? — усмехнулся Красавчик. — Ты соскучился по своему дружку? Не печалься, найдешь себе нового. Такой милашка не останется без ласки.

Он произнес это беззлобно, почти ласково.

— Я плохо знаю английский, — медленно, с нарочитым акцентом сказал Кирилл, сделав вид, что не понял оскорбления. — Говори медленно. Где Джон?

— Твой дружок тебя продал за пятьдесят долларов. Теперь ты мой. Тут все — мое. Это моя шхуна. Вот валяется Пит Кровосос, он тоже принадлежит мне, и даже башмаки на нем — тоже мои. Правда, я уже жалею, что дал их ему. Он того не стоит. Как можно — бросить вахту! А ты — умница. Держи курс строго на юг. Через час тебя сменят.

— Я давно здесь? — спросил Кирилл, глянув на компас.

— Какая разница?

— А когда мы вышли из Нью-Йорка?

— Юнга, к чему все эти расспросы? — Красавчик заложил большие пальцы за пояс и прищурился. — Забудь про Нью-Йорк. Думай о том, как бы не отклониться от курса. И как бы чем-нибудь не рассердить меня или боцмана. Не то тебя будет драть вся команда, причем в любую минутку, когда ты будешь свободен от вахты.

Кирилл пытался сохранять спокойно-тупое выражение лица, которое очень помогало ему в гимназии, когда классный наставник устраивал допросы из-за разных происшествий. Но тут была не гимназия, и на этот раз ему грозило нечто более опасное, чем выволочка или отчисление…

— Плохо понимаю, — повторил он. — Говори медленно.

— Скоро ты научишься понимать быстро. Просто на лету будешь схватывать, — осклабившись, пообещал Красавчик. — Держи на юг. Пойду, растолкаю боцмана, а уж он тебе все объяснит.

Как только он скрылся за рубкой, Кирилл присел над пьяным Кровососом и выдернул тесак из его ножен. Спрятал за пояс, сзади, под куртку. Если дойдет до драки — эти уроды узнают, как бьются пацаны с Большого Фонтана.

Кстати, не мешало бы выяснить, сколько их, уродов… Нет, гораздо важнее установить, как далеко на юг успела уйти шхуна. Кирилл уже знал, как поступить. Прикинуться лопухом, дождаться ночной вахты и, пока все будут спать, повернуть на запад, к берегу. А там — как повезет. В лучшем случае — скинуть шлюпку с кормовых ростров, и уйти на ней. В худшем — добраться до берега вплавь. Лишь бы увидеть берег…

Он взял курс на десять градусов к западу в надежде, что успеет довернуть руль обратно, как только вернется Красавчик.

Тот вернулся с приземистым краснолицым толстяком.

— Слушай, юнга, — сказал тот, наматывая на кулак кусок пеньки. — Я боцман. Ты будешь звать меня — «мистер Бридж, сэр». Ясно?

— Ясно, мистер Бридж, сэр! — выпалил Кирилл, плавно доворачивая штурвал.

В следующую секунду страшная боль обожгла ухо, висок и щеку. Кирилл вскрикнул и схватился за лицо. А боцман снова намотал на руку кусок пеньки с блеснувшим на конце латунным крюком.

— Не слышу, — сказал толстяк.

Кирилл, чувствуя, как между пальцев сочится кровь из рассеченного виска, выпрямился и гаркнул еще громче:

— Ясно! Мистер Бридж, сэр!

— Вот так-то лучше, — ухмыльнулся боцман.

Он подошел к пьяному и пнул в грудь.

— Вставай, Кровосос!

— Что? Где? — пьяный с неожиданной резвостью вскочил на ноги. — Ох, мистер Бридж! Я… Вот…

— Ты заснул на вахте, — укоризненно произнес боцман.

— Кто, я? Да я только присел отдохнуть, когда меня сменил юнга!

Боцман уставился на Кирилла своими бесцветными маленькими глазками из-под лохматых рыжих бровей.

— Это так, юнга? Ты его сменил?

— Так точно, мистер Бридж, сэр! — заорал Кирилл.

Боцман и Красавчик переглянулись.

— Да врет он, — сказал кто-то сзади.

— Врет? — изумился боцман. — Мне? Юнга, ты врешь?

— Нет, сэр!

Неожиданный пинок сзади припечатал его к штурвалу, так, что рукоятка врезалась под дых. Кирилл рухнул на колени, хватая воздух ртом, и увидел, что за спиной стоят двое — Кровосос и еще один матрос, высокий и худой. Он успел сжаться раньше, чем они принялись пинать его тяжелыми матросскими ботинками. И все же пара ударов пришлась и по животу, и по лицу. Кровь заливала глаза, удары сыпались со всех сторон. Он пытался прикрыть пах коленями, пытался уворачиваться, но все равно был избит так, что просто уже не ощущал своего тела. Ни рук, ни ног. Ему казалось, что он превратился в мешок с песком. С горячим песком. «Скорей бы они убили меня, — думал он равнодушно. — Скорей бы все кончилось…»

Потом они вылили на него ведро воды и за руки отволокли к люку в палубе. Он едва успел прикрыть голову локтями, когда его сбрасывали в неглубокий трюм. Крышка с лязгом захлопнулась.

— Пускай отдохнет, — сказал кто-то.

— Пускай. Сейчас от него толку мало.

— Завтра с утра посмотрим, как он управляется с парусами, — сказал боцман. — Дело нехитрое. И не таких учили.

— Только не покалечь, — сказал Красавчик. — Мне он нужен на веслах, когда будем разгружаться.

— Руки-ноги будут целы.

— А задница?

Они дружно заржали и разошлись. Скрючившись в тесном трюме, среди ящиков и мешков, Кирилл слышал, как удаляются их шаги.

«Сам виноват, — подумал он о себе, словно о ком-то постороннем. — Не надо было идти с Динби в кабак. Не надо было ехать в эту Америку. Не надо было оставаться на пароходе. Лучше бы спрыгнул тогда. Дядя Жора подобрал бы. Подумаешь, ночь. Подумаешь, волны. Ну, промок бы немного, зато сейчас сидел бы в уютной хате и точил крючки на белугу… Покататься захотелось? Америку посмотреть захотелось? Надо было прыгать. Почему же не спрыгнул? Испугался. Струсил. Вот теперь расплачивайся за свою трусость».

Свет пробивался сквозь щелястую крышку люка и ложился пыльными зигзагами на ящики и мешки. Кирилл ощупал себя. Вроде цел. Ну да, они и не собирались его покалечить. Завтра он им нужен на веслах. «На веслах? Будут вам весла!»

Боли он не замечал. Только немного раздражала кровь, натекающая на брови. Спрятанный тесак каким-то чудом не поранил его, провалившись в штанину. Кирилл вынул его и попробовал ногтем зазубренное лезвие. Нож был тупым и ржавым. Но и он мог пригодиться, чтобы устроить команде шхуны небольшое приключение.

В трюме можно было передвигаться только на четвереньках. Кирилл отодвинул несколько ящиков и подобрался к борту. Он хотел потопить шхуну. Устроить течь в нескольких местах. Задраить изнутри крышку люка, чтобы команда не могла пробраться в трюм и заделать дыры. И пойти на дно вместе с уродами, со шхуной и со всем ее грузом.

Наслаждаясь столь прекрасной перспективой, он все же отвлекся на секунду. Ему стало любопытно — что за груз перевозит Красавчик?

Стараясь не шуметь, он вскрыл тесаком один из ящиков, на котором было написано: «Удобрения». Забавно. Красавчик, оказывается, собирался удобрять землю патронами. Некоторые из них были в надорванных пачках из серой бумаги, но большую часть просто засыпали в ящик, как семечки. Кирилл набрал пригоршню блестящих желтых цилиндров, увенчанных черным шариком пули. «Патроны — это порох, — подумал он. — Значит, я могу не утопить шхуну, а взорвать ее. Осталось только раздобыть огня. Интересно, а что в других ящиках? Вот бы найти там спички…».

Извиваясь, как червяк, между патронными ящиками, он добрался до переборки. В соседнем отсеке трюма, наверняка, могло быть что-то такое же интересное, как «удобрения». Кирилл отодрал неплотно прибитые доски и наполовину протиснулся в пролом.

Здесь ящики были набиты гораздо плотнее, и сдвинуть их Кириллу не удалось, как он ни старался. Тогда он надрезал обвязку ближайшего ящика и поддел крышку тесаком. Она приподнялась совсем немного, упираясь в потолок трюма. Но Кириллу удалось просунуть туда руку. Он нащупал холодный металл, покрытый маслом. «Какие-то железяки, — подумал он. — Где «удобрения», там должны быть «серпы и тяпки». Так и оказалось.

Изрядно помучившись, он все-таки ухитрился вытянуть через узкую щель два револьвера.

Это были не те старые кольты, из каких стрелял капитан эмигрантского парохода. Однако Кирилл быстро разобрался в их устройстве. Револьвер переламывался стволом вниз, патроны легко и плотно прятались в каморы барабана. Правда, те, которые лежали россыпью, оказались мелковаты. А вот в бумажных пачках было то, что нужно. Эти патроны были гораздо толще, и пули в них были другие, не с закругленным кончиком, а с приплюснутым. Заряженный револьвер оказался еще тяжелее, и Кирилл подумал, что придется держать его обеими руками во время стрельбы.

Да, во время стрельбы.

Теперь ему были смешны планы геройского самоубийства. «Нет, уроды, если кому и суждено сегодня отправиться на дно, то не мне, — подумал Кирилл, упражняясь в перезарядке барабанов. — А если и мне, то это случится не здесь и не сейчас. Пусть я лучше сто раз утону возле одесского волнолома, чем тут, вместе с вами».

Он набил карманы патронами. План был прост. Выбраться наружу и пробиться к кормовой рубке. Там штурвал, там бочонок с питьевой водой, и там стены, за которыми можно укрыться. А тем, кто попытается подойти, придется преодолеть открытое пространство между мачтами.

«От револьвера больше шума, чем вреда», — вспомнились ему слова Динби. Обида вспыхнула на миг, и тут же сменилась презрением. «Продал за полсотни? Наверно, это хорошие деньги, если ради них ты пошел на такой риск. Ведь я вернусь, и мы встретимся. Что тогда? Помогут тебе твои доллары?»

Переложить руль, взять круто к западу. Как можно круче, насколько только это будет возможно сделать в одиночку, без возни с парусами. Да, все придется делать в одиночку. Уродов надо заставить связать друг друга. Их там человек пять, не больше. Связанные, они будут лежать в кубрике, а Кирилл будет их поить два раза в день. С едой придется подождать до прибытия на берег. А там Кирилл сдаст подонков местным властям, сядет на поезд и уедет в Нью-Йорк. Да, не забыть забрать у Красавчика свои пятьдесят долларов!

Все очень просто.

Кирилл поглядел на крышку люка. Ему показалось, что она неплотно прилегает к краям, и он слегка надавил на нее снизу. И крышка поддалась.

«Они даже не заперли меня!», — подумал он, приподнимая ее левой рукой. В правой руке был зажат револьвер с взведенным курком.

Повернув голову, он увидел боцмана. Тот сидел спиной к нему на бухте каната и возился с каким-то длинным предметом, лежащим на коленях. Неожиданно боцман застыл, а потом резко обернулся и вскочил.

В руках у него была винтовка.

Револьвер с грохотом подпрыгнул в руке. В следующую секунду Кирилл уже был на палубе. Низко пригибаясь, метнулся к рубке. Сзади послышался жалобный стон.

«Попал!»

У штурвала стоял высокий и худой матрос с седой шкиперской бородкой. Кирилл вспомнил, как бородач старался попасть ему каблуком в лицо. И выстрелил, не успев даже ничего сказать.

Матрос согнулся, переломившись пополам, и отлетел к кормовой шлюпке.

Кирилл вытянул руку с револьвером в сторону носовой каюты, ожидая, что сейчас оттуда выбегут остальные. Свободной рукой он уже крутил штурвальное колесо. Шхуна накренилась, и паруса на несколько мгновений обвисли, а потом снова, хлопнув, наполнились ветром. Но Кириллу было некогда следить за ними, потому что на мушке уже показался сам Красавчик.

Он нажал на спуск, и понял, что промазал.

Бросил штурвал, схватил револьвер обеими руками и снова выстрелил. Красавчик осел, взмахнув руками, и за его спиной появился еще один урод. Кирилл выстрелил по нему два раза, услышал щелчок пустого барабана, но второй револьвер тут же, словно сам собой, вылетел из-за пояса. В очередную мишень Кирилл выпустил две пули подряд.

Он присел, торопливо перезаряжая револьвер. Сколько их там? Да все равно. Патронов хватит на всех.

Ветер быстро унес пороховой дым, и Кирилл отчетливо видел всех, кого подстрелил. Боцман сидел, привалившись к фальшборту и широко расставив ноги. Голова свисала на грудь, залитую кровью. Красавчик лежал на боку, вытянув одну руку вперед. И возле руки блестел длинноствольный револьвер.

Двое других матросов подавали признаки жизни. Один стонал, скорчившись у самого входа в каюту. Другой все пытался отползти, но его руки скользили в крови. Да, крови было много. Красные потеки вытянулись по всей палубе.

«Ну, где вы там? — Кирилл нетерпеливо всматривался в темноту дверного проема. — Выходите, да и закончим».

— Эй! — заорал он, не узнавая собственного голоса. — Выходите по одному! Без оружия!

Но никто не ответил ему. Выждав еще какое-то время, он осторожно подобрался к каюте и заглянул внутрь через узкое окно. Там никого не было.

— Вот так, — сказал Кирилл. — Похоже, из всей команды остался я один.

Он вернулся к штурвалу и закрепил его, установив курс. Открыл кран питьевого бочонка и ополоснул лицо от крови, а потом долго пил. Чувствуя, что силы скоро покинут его, он торопился. Стянул всех в кубрик, в тот самый, где валялся ночью, и запер дверь на засов. Хотелось плеснуть хотя бы пару ведер воды на палубу, чтобы смыть кровь — но на это его уже не хватило. Все тело била сильнейшая дрожь. Шатаясь, как пьяный, он добрел до штурвала и повалился, обхватив голову руками. Ему казалось, что он плачет. Но глаза были сухими. Ему казалось, что он кричит во все горло — но ни звука не вырывалось из груди. Его охватывал ужас, который сменялся яростью, переходящей в отчаяние. Он выбросил за борт свои револьверы, кольт Красавчика и винтовку боцмана — и ему стало немного легче.

Понемногу Кирилл пришел в себя и занялся парусами. Их следовало подобрать, потому что ветер усиливался. Как учил дядя Жора? Парус должен ловить столько ветра, сколько нужно для легкого хода. Без крена, без напряжения. Оснастка шхуны была почти такой же, как на баркасе — ну, разве что чуть-чуть позапутанней. Сюда бы пару человек в помощь… Но он справился и один. Привычная работа заставила его быстро забыть о том страшном грузе, который покоился в кубрике.

В каюте он нашел чистую одежду и торопливо переоделся. Особенно порадовали его новенькие сапоги. Наконец-то Кирилл смог с чистой совестью выбросить за борт стоптанные башмаки, которыми наделил его когда-то Джон Динби. Правда, он тут же пожалел об этом торопливом жесте. Во-первых, сапоги были жестковаты. А во-вторых, как хорошо было бы появиться перед Динби с парой револьверов на поясе и швырнуть ему в лицо дареные башмаки. Мол, на, предатель, мне твоего дерьма не надо…

«Ничего, ничего, — подумал он, — мы еще рассчитаемся».

Он нашел отличную шляпу черного фетра с красной щегольской лентой. Посмотрелся в зеркало и решил, что ленту лучше срезать. Открыл бутылку виски и долго протирал ссадины на лице и руках. Оказалось, что побои не нанесли особого вреда. В уличных драках ему иногда доставалось и побольше. Правда, в Одессе не били лежачего. Да он никогда и не давал сбить себя с ног.

Однажды ему крепко приложили пряжкой от ремня, прямо в скулу, чуть выше — остался бы без глаза. Да, случались драки и покруче, чем эта. Уроды явно не бывали в одесском порту, там бы их научили кой-чему… Кирилл повеселел, и уже по-хозяйски обошел свой корабль, и даже нашел швабру, и оттер кровь с досок. А когда он обнаружил на камбузе запасы еды, то в голову пришла шальная мысль: зачем искать берег, а потом еще и пытаться пристать к нему — не проще ли развернуться на север и дойти до Нью-Йорка морем?

Нет, не проще. В одиночку ему не справиться с таким крутым поворотом, да еще против ветра.

— Против ветра в одиночку не пойдешь, — сказал он себе.

4. В гостях у честных китобоев

Издалека берег выглядел, как длинное темное облако, зацепившееся за горизонт. Другие облака, светлые, тянулись в вышине, постепенно меняясь в очертаниях. Становилось все темнее. К вечеру Кирилл уже видел не только волнистую полосу на горизонте, но и дымы, которые тонкими струйками приподнимались к небу и таяли.

Он не представлял, как сможет войти в порт — если, конечно, там есть порт. И боялся даже подумать о встрече с другим судном. Все чаще и чаще оглядывался он на шлюпку, качавшуюся на рострах за кормой. Пока не опустилась темнота, Кирилл перенес в нее все, что могло понадобиться для длинного перехода — воду, галеты, одеяла и брезент. Когда наступила ночь, берег исчез из виду, но скоро там, вдали, уже можно было разглядеть несколько огоньков. На них он и держал курс.

Ветер крепчал, и волны шумели все сильнее. Кирилл знал, что ночью все кажется гораздо опаснее, чем днем. Надо глядеть только на компас, или заниматься работой на палубе, а еще лучше — в каюте или трюме — лишь бы не смотреть на грозную черноту вокруг.

Когда ветер донес до него шум прибоя, Кирилл бросил штурвал и перебежал на нос шхуны. До берега было еще далеко, но откуда равномерный рокот разбивающихся волн?

«Отмель, — понял он. — Не хватало только налететь на каменистую банку. Шхуна в щепки разлетится. Свернуть? Куда?»

Пока он гадал, впереди, на черной воде, уже стали видны светлые проблески пены. Да, шхуна летела прямо на мель.

— Ну и хорошо, — сказал Кирилл спокойно и бодро, как сказал бы на его месте дядя Жора. И скомандовал сам себе: — Шлюпку на воду.

Прежде чем покинуть шхуну, он развернул ее, сколько мог, в другую сторону и закрепил руль.

Он греб, стараясь держать нос шлюпки поперек волн, и заставляя себя пореже оглядываться на берег. Берег никуда не денется. Сколько до него? Ну, час спокойной гребли. Ну, два? Какая разница? Все равно — часов-то нет.

Он подумал, что часы можно было бы забрать у Красавчика. Забыл. И деньги забыл. А ведь там наверняка были деньги. Много денег. Обидно. Все пропадет.

Кирилл подтянул брезент, прикрывавший шлюпку от брызг, и подумал, что даже миллион долларов был бы всего лишь бесполезным балластом сейчас, здесь, посреди ночного океана.

Ему вспомнилась родная одесская бухта с ее ласковыми волнами, с веселой мозаикой зданий на берегах, с лиловыми силуэтами пароходов и парусников на рейде… Как легко было грести на ялике — и как трудно сейчас. Гребешь, гребешь — а кажется, что стоишь на месте, и только переваливаешься через волны, которые набегают под шлюпку…

Над океаном появился серый просвет между горизонтом и низким небом. «Скоро взойдет солнце, — подумал Кирилл, — а я еще гребу. Может быть, меня снесло течением?»

Но в эту же секунду днище шлюпки чиркнуло о песок, и весло коснулось дна. Кирилл обернулся. Берег чернел впереди, далекий и низкий, и до него было еще метров сто мелководья, разлинованного низкими длинными волнами. Он спрыгнул в воду, схватил носовой конец и потянул шлюпку за собой. Вода то доходила до пояса, то едва доставала колен, и тогда шлюпка тяжело волочилась по дну. Совершенно измотанный, Кирилл выбрался, наконец, на берег, и рухнул на влажный укатанный песок. Сил осталось только на то, чтобы вытащить из шлюпки якорь и втоптать его в грунт. А потом он забрался под брезент и скорчился там, завернувшись во все одеяла…

Проснулся он от неяркого света. Шлюпка качалась на воде. «Прилив, — подумал он, не открывая глаз. — Не сорвало бы с якоря». Он перегнулся через борт и плеснул в лицо пригоршню воды. Якорный трос был натянут, как струна, и уходил в воду под острым углом. Подняв якорь, Кирилл принялся грести вдоль берега. Теперь он знал, куда ему надо — вон туда, где сквозь утренний туман над плоским песчаным мысом высятся несколько мачт.

Обогнув мыс, он увидел небольшой поселок. Аккуратные домики с красными стенами и белыми ставнями, невысокие дощатые заборы, несколько деревьев, длинный сарай на самом берегу — и причальная стенка, возле которой раскачивались рыбацкие баркасы, с белыми высокими бортами и черными рубками на корме.

В этот ранний час на берегу никого не было. Только одна фигура в длинном плаще и рыбацкой шляпе высилась на причале, возле плотиков, к которым были привязаны две шлюпки. Кирилл выбрал свободное место между ними, прицелился к швартовой утке и, сделав несколько мощных гребков, встал, держа носовой конец в руке. Его шлюпка, замедляя ход, плавно подошла к плотику. Кирилл соскочил на него, одним уверенным движением намотал конец на утку и повернулся к стоящему на причале аборигену.

Тот не обратил внимания ни на блестящую швартовку, выполненную Кириллом, ни на сам факт его появления из утреннего тумана. Он продолжал смотреть куда-то вдаль, и на его обветренном лице не дрогнула ни одна морщинка.

Вспомнив уроки Динби, Кирилл хотел обратиться к аборигену на матросском жаргоне, чтобы тот сразу понял, с кем имеет дело. Но почему-то не решился, и произнес вполне учтиво, как на уроке в гимназии:

— Доброе утро, сэр.

— Утро… — кивнул тот, слегка скосив глаза на пришельца.

— Не скажете, далеко ли до Нью-Йорка? — спросил Кирилл как можно непринужденнее.

Абориген нисколько не удивился.

— Сто шестьдесят миль.

— А не скажете ли, могу я кому-нибудь продать эту шлюпку?

Абориген вытянул руку и показал на зеленое двухэтажное здание в глубине поселка, возвышавшееся над красными черепичными крышами:

— Спроси у Андерсена. В нашем поселке он один все покупает и все продает.

Произнеся эту фразу, он скрестил руки на груди и отвернулся, продолжая внимательно изучать горизонт, скрытый полосами тумана.

По дорожке, выложенной плоскими булыжниками, Кирилл направился к поселку. Вид развешенных рыбацких сетей напомнил ему об Одессе, и он зашагал быстрее. Что такое сто шестьдесят миль? Несколько часов на поезде. Динби говорил, что пароходы в Россию уходят едва ли не каждый день. Не возьмут на один, возьмут на другой — матросов вечно не хватает. И всего через пару недель он увидит родной берег…

Если верить вывеске на зеленом доме, то здесь размещался отель, работал парикмахер, и стирали белье, а также предлагали снаряжение для ловли тунца. Но, похоже, вся эта бурная деятельность начнется еще нескоро. А пока в доме все спали. Даже белая лохматая собака лишь приподняла ухо, когда Кирилл прошел мимо нее, и снова заснула. Тишину нарушали знакомые звуки, раздававшиеся за домом — кто-то колол дрова. Кирилл зашел за угол и увидел невысокого человека, раздетого по пояс, в шляпе и с платком на шее. Он оперся на длинный топор и обернулся:

— Пришел катер?

— Не знаю, — сказал Кирилл. — Мистер Андерсен?

— Мистер Андерсен дрыхнет на перине, — сказал человек с топором. — Можешь разбудить его. Если ты уже ничего не ждешь от жизни. Только сначала объясни мне одну вещь. Если катер не пришел, то откуда в нашей чертовой дыре появился новый человек?

— По морю ходят не только катера, — сказал Кирилл.

— Слушай, братишка. — Человек с топором явно не торопился возвращаться к своему утомительному занятию. — Я торчу здесь уже третий день, жду катера, чтобы перебраться через залив. И если кто-нибудь поможет мне это сделать — на катере, на шхуне или на любой другой посудине — то он узнает, каким благодарным может иногда быть Энди Брикс.

— Мне очень жаль, — учтиво развел руками Кирилл. — Но у меня только шлюпка, которую я с удовольствием продам.

— Шлюпка? — Энди Брикс задумчиво почесал подбородок. — Я бы с удовольствием ее купил. Да вот беда. Мистер Андерсен рассчитывается со мной оладьями на завтрак, рыбой на обед и молитвами на ужин. Ты примешь к оплате тарелку оладий? С патокой? Можешь не отвечать.

Он поплевал на руки и снова взялся за топор. Кирилл не спешил уходить. Этот человек чем-то неуловимо напоминал ему дядю Жору. Он был примерно того же возраста, и точно так же с отвращением смотрел на гору чурбаков, которые ему предстояло наколоть.

— А когда обычно просыпается мистер Андерсен?

— Не раньше, чем я сварю кофе, — проворчал Брикс. — Он отпустил прислугу на похороны. Странное дело, у прислуги горе, а страдать должен я.

— В таком случае, — Кирилл сбросил с плеча сумку, — вдвоем мы справимся быстрее.

Он колол дрова, а Брикс пытался растопить летнюю кухню, почти такую же, какая стояла во дворе Жоры Канделаки — невысокая печурка со следами побелки и жестяной трубой, торчащей над дощатым навесом. Закопченный кофейник долго не поддавался нагреву, а когда, наконец, зашумел, Брикс неожиданно приложил ладонь к уху:

— Ого! Кажется, сегодня кофе придется варить не мне! Слышишь? Катер идет!

Он побежал к дому, на ходу натягивая кожаный жилет.

— Пора собирать вещички. А ты пока сходи на кухню. Кофе в стеклянной банке на подоконнике, сам найдешь!

Кирилл не собирался наниматься в повара к неведомому Андерсену. Ему надо было только продать шлюпку, причем ровно за такую сумму, какой хватит на билет до Нью-Йорка. С небольшим запасом. Размышляя о размерах этого запаса, он пошел вслед за Бриксом. Андерсен наверняка уже проснулся, а поговорить с ним можно и без утреннего кофе.

Он поднялся на высокое крыльцо и оглянулся. Отсюда ему хорошо был виден берег. Он увидел причал и стоящих на нем людей. Увидел паровой катер с высокой трубой, из которой вылетали хлопья сизого дыма. И увидел шхуну со спущенными парусами, которая шла за катером на буксире.

Кирилл почувствовал, как обмякли колени. Это, без всякого сомнения, была та самая шхуна. Словно что-то толкнуло его в спину. Через минуту он уже был далеко от дома Андерсена, торопливо шагая по накатанной дороге прочь от берега.

Он прошел мимо аккуратных домиков, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Как только дорога свернула за сад, он все-таки побежал. И понесся, не чуя ног под собой. Только слышал гулкий стук каблуков где-то сзади. Оглянулся — нет, никто за ним не гнался. Это стучали его собственные сапоги.

Дорога перевалила через пологий холм, и Кирилл немного успокоился, потому что теперь его не могли увидеть из поселка. «Да нет, я ошибся, — думал он, задыхаясь то ли от быстрой ходьбы, то ли от испуга. — Мало ли таких шхун. Ну и что же, что у этой нет шлюпки? И на палубе никого? Нет, та шхуна сейчас болтается где-то в океане. Ее не могли найти так быстро. Ну, даже если это она, что с того? Причем тут я? Да пока там, на причале, с ней разберутся…»

С ней разобрались гораздо быстрее, чем он думал. Скоро он услышал за спиной шум копыт. Кто-то свистнул. Кирилл оглянулся и увидел повозку, запряженную парой лошадей. Преследователей было так много, что их невозможно было сосчитать — они казались ворохом шевелящегося хлама, из которого торчали какие-то палки.

Убегать было бессмысленно, а спрятаться — некуда. И Кирилл зашагал спокойно и размеренно, всем видом показывая, что он ничего не боится. Ему нечего бояться. Он спокойно идет к ближайшей железной дороге. Вот поговорит с этими разгоряченными придурками, а потом заберется в товарный вагон на ходу. Правда, впереди не было никаких признаков железной дороги. А преследователи становились все ближе и ближе.

— Эй, ты! Стой!

Он отошел к обочине и остановился, поджидая их. Поправил шляпу. Посмотрел на сапоги и обтер запыленные носки о голенища сзади.

Повозка еще не остановилась, а они уже спрыгнули и окружили Кирилла. Их было шестеро, и все держали в руках какие-то багры. Нет, не все. У того, кто спрыгнул последним, в руках ничего не было. Только сумка через плечо. Это был Энди Брикс. Увидев его, Кирилл почему-то вспомнил, как резал пеньку с Джоном Динби. Вот точно так же, вызвался помочь человеку — и чем это кончилось?

— Это ты продаешь шлюпку? — спросил красномордый крепыш. Его борода, казалось, росла прямо из горла. Остальные были похожи на него, как родные братья.

Кирилл ничего не отвечал, разглядывая их оружие. Пики не пики, копья не копья. Толстое древко, отполированное ладонями, и стальной блестящий наконечник с зазубриной.

«Да это гарпун», — догадался он, наконец.

— Ты что, не слышал? Я тебя спросил, продаешь ли ты шлюпку!

Прекрасно понимая, что сейчас он может получить гарпуном по шее, Кирилл с нарочитым удивлением оглянулся и развел руками:

— Не вижу никакой шлюпки.

Красномордые переглянулись.

— Братец Кнут, погоди, — сказал тот, что выглядел постарше прочих. — Послушай, парень. Ты или ни в чем не виноват, или чертовски хитер. Мы тебе зла не желаем. Мы, честные китобои, никому не желаем зла. Но позволь спросить, откуда у тебя та шлюпка, на которой ты пришел? И почему на ней написано «Амазонка»? Не потому ли, что так называется шхуна, которую снял с мели катер? На ней мы нашли два трупа и трех раненых. И не ты ли тот самый юнга, который натворил слишком много для своих лет? И не тебя ли зовут Крис Беллоу?

Он говорил медленно и отчетливо, в голосе его звучало уважение. Кириллу вдруг стало легко и немного стыдно за свой страх.

— Кто сказал про юнгу? — спросил он, выпрямляясь и поправляя шляпу.

— Шкипер.

— А Бридж?

— Бридж мертв, — сказал братец Кнут. — Мы все его знали. Это был достойный моряк. И я буду рад увидеть, как болтается в петле тот, кто его убил. Ты понимаешь, о чем я?

«Значит, шкипер — это Красавчик, — подумал Кирилл. — Значит, он только прикидывался убитым. Он все рассказал. Вот гад, даже имя мое выпытал у Динби. Ну и ладно. Не придется врать и выкручиваться».

— Мне очень жаль, — спокойно сказал он. — Но у меня не было выбора.

Он не чувствовал ни малейшего страха. Почему-то ему казалось, что эти люди действительно не причинят ему никакого вреда. Он все им расскажет. Они поймут. И отпустят его.

— Вы хотите сдать меня в полицию? — спросил он.

— Нет, Крис Беллоу, — торжественно произнес старший. — Здесь мы все решаем сами. У нас, у честных китобоев, имеется свой судья. Виселицы у нас нет, но за садом стоит сухой дуб. Три года назад мы там вздернули одного. Получилось неплохо.

«Зря я выбросил револьверы, — подумал Кирилл. — Как бы они сейчас удивились, если б я достал их из сумки…»

— Положи свою сумку на землю, — приказал старший китобой. — И отойди с поднятыми руками.

— Держи, — сказал Кирилл и бросил сумку тому под ноги.

Они стояли кольцом, опираясь на гарпуны. Как только старший наклонился над сумкой, Кирилл что было сил ударил носком сапога под колено того, кто стоял ближе всех. Рванулся между ними и побежал по полю.

Он мчался к невысокому редкому лесу, который зеленел над песчаным холмом.

«Как только удастся оторваться, надо будет скинуть сапоги, — подумал он. — А уж босиком-то я им не дамся. Эти толстопузы и бегать-то не умеют…»

Да, бегать китобои не умели. Они и не побежали за ним. Что-то больно ударило Кирилла под лопатку, да так сильно, что он раскинул руки и плюхнулся в песок.

Когда он смог, наконец, привстать, они уже снова стояли вокруг, добродушно посмеиваясь.

Он сидел, отряхиваясь и выплевывая песок. Слюна была красной, и во рту было солоно от крови.

— Набегался? — спросил братец Кнут и замахнулся гарпуном.

Кирилл прикрыл лицо локтем, ожидая удара. И вдруг услышал голос Брикса:

— Постойте, я кое-что придумал!

«Вот гад», — подумал Кирилл, не убирая локоть.

Энди Брикс стоял чуть в стороне, весело улыбаясь и помахивая мотком веревки.

— Парни, кто из вас лучше всех вяжет узлы?

— Ну, наверно, братец Юхан, — оглядев свою команду, решил старший. — Только к чему это все? Мальчишка и сам дойдет до сада. Никуда не денется.

— Братец Юхан? — переспросил Брикс.

— Это я, — отозвался толстяк в черной рубашке.

Энди Брикс кинул ему моток. Веревка летела к братцу Юхану не слишком долго. Наверно, меньше секунды.

Но этого времени хватило на то, чтобы в руках у Брикса вдруг появились два небольших револьвера.

— Что ты задумал, незнакомец? — хмуро спросил старший. — Мы в поселке не держим никакого оружия. И ты сказал, что у тебя нет ничего такого, когда пришел к нам…

— Да разве это оружие? — улыбнулся Брикс, плавно отступая и поводя револьверами из стороны в сторону. — Вы своими гарпунами убиваете кита. А эти игрушки ни на что не годятся. Вот, полюбуйтесь.

Два выстрела ударили почти одновременно. И два гарпуна переломились в руках бородачей.

— Ну, какое же это оружие? — продолжал улыбаться Брикс. — Эти пульки не пробьют даже лоб китобоя. Коленную чашечку, конечно, я прострелить могу, но лоб — вряд ли. Вам все понятно, парни? Братец Юхан, будь добр, свяжи-ка своим приятелям руки за спиной. Да покрепче.

Кирилл не верил своим глазам. Сидя на песке, он смотрел, как грозные здоровяки послушно поворачиваются спиной к ловкому братцу Юхану.

— Эй, юнга! — позвал его Брикс. — А ты сам-то понимаешь толк в узлах?

— Немного, — Кирилл вскочил и надел шляпу.

— Тогда выдерни пояс у Юхана и свяжи ему руки. Только сначала посмотри, как это делал он сам. Отличная работа, должен заметить.

Когда все китобои были связаны, Брикс приказал:

— Ложитесь, ребята. Я думал, что уйду отсюда на катере. Не получилось. Придется воспользоваться вашей каретой. Вы найдете ее в Вайнбурге, у шерифа. Надеюсь, он окажется достойным человеком, и вернет ее вам, как только вы явитесь. Но пока — лежите, отдыхайте. Юнга, ты ничего не хочешь сказать братцу Кнуту? Это он саданул тебя в спину, хорошо еще, что тупым концом. Не хочешь?

Кирилл помотал головой.

— Умеешь править лошадьми?

— Нет, — признался Кирилл.

— Оно и понятно. Ты же морской волк. Ничего. Из моряков получаются отличные ковбои.

5. Дюны

Пролетка неслась по дороге, петляющей между дюнами, и неслась так быстро, что Кириллу пришлось вцепиться в боковой поручень, чтобы не вывалиться на повороте. Лошади помахивали коротко остриженными хвостами и недовольно всхрапывали каждый раз, когда Энди щелкал вожжами над их спинами.

«Зря он им сказал, куда мы едем, — думал Кирилл, косясь на молчащего попутчика. — Наверно, здесь только одна дорога, и ведет она, скорее всего, в Вайнбург. Винный Город. А что, если он сдаст шерифу пролетку вместе со мной? От американцев всего можно ожидать. Может быть, пока не поздно, соскочить?»

Под колесами прогудел мостик через небольшую речушку, и Энди Брикс привстал, натянув вожжи.

— Приехали, Крис. Ты, наверно, думаешь, что я такой же добропорядочный идиот, как те китобои? Им придется долго объяснять шерифу в Вайнбурге, какую именно пролетку они хотят у него забрать. Потому что сейчас мы с тобой закатим их карету вон туда, в тростники. И пусть она спокойно сгниет там. А лошадки отвезут нас в Миллвиль, где мы пересядем на поезд. И когда шериф, наконец, дойдет до кипения и вытолкает китобоев из участка, мы с тобой будем уже далеко-далеко. Кстати, куда тебе надо?

— В Нью-Йорк. А тебе?

— А мне в Нью-Мексико. Вот забавно. Звучит почти одинаково. А ехать придется в разные стороны. Тебе на север, мне на юг.

Сначала они распрягли лошадей и вдвоем закатили пролетку по топкому берегу в глубь тростников. Потом долго разглаживали следы на песке. А затем Брикс помог Кириллу забраться на неоседланную лошадь.

— Не сиди, как мешок с мукой! Обними ее коленями, будто она хочет из-под тебя вырваться! И не бойся ее, эти кобылы не кусаются.

— Я не боюсь.

— А я вот первое время страшно боялся лошадей, — сказал Брикс. — От высоты голова кружилась.

Кирилл первый раз в жизни ехал верхом, и у него тоже на миг закружилась голова, как только он глянул вниз. Он устроился поудобнее, чтобы не биться копчиком о твердый лошадиный хребет, и подумал, что обязательно упадет, если кобыла припустит галопом. Но та шла спокойно и размеренно вслед за лошадью Брикса.

Они двигались по речке, которая становилась все уже, и скоро превратилась в ручеек, извивающийся между камышами.

— Можешь не отвечать, — заговорил Брикс. — Но мне просто интересно, из чего ты стрелял. Шестизарядник?

— Да.

— И уложил пятерых? Неплохо.

— Двоих, ты же слышал.

— Да, слышал. Знаешь, в чем твоя ошибка? Надо было их выбросить за борт. Похоже, они того заслуживали.

— Да.

— Зачем ты с ними связался? Хотел заработать?

— Я не связывался. Мы с другом… — Кирилл осекся. — Мы с одним парнем зашли в ресторан в Нью-Йорке. Я что-то выпил. Заснул. Очнулся уже на шхуне. Ну, а потом… У меня не было выбора.

— Понятно. Тебе подмешали отраву. Эта штука называется гидрохлорид. Свободно продается. У каждой нью-йоркской проститутки есть в сумочке такой флакончик. Тебе повезло, Крис. Некоторые не просыпаются.

— Да, повезло.

Они пересекли небольшое болото, покрытое красным мелким кустарником, откуда вспархивали напуганные птицы. Их крылья, в черно-белых пятнах, были похожи на шахматную доску.

Пожалуй, только птицы и напоминали ему, что он находится, черт знает, как далеко от дома. Все же остальное было таким же, как в России. Песок, кусты, чахлые сосенки. Даже кулики, перебегавшие по песчаным плесам, пересвистывались точно так же, как где-нибудь на херсонском лимане.

— Не верти головой, а то сверзишься! — Брикс оглянулся. — Ну, и что за дела у тебя в Нью-Йорке? Хочешь найти о своего приятеля, который тебя подставил?

— Нет, — Кирилл пожал плечами. — Просто хочу вернуться домой. Скажи, Энди, долго еще до железной дороги?

— Хочешь знать, долго ли тебе еще терпеть мою болтовню? — усмехнулся Брикс. — Ты уж прости, братец Крис. Но я два года не мог перекинуться словом с приличным собеседником. Прикинь — сначала меня полгода держали в карцере, потом еще год в одиночке, и только зимой перевели на работы. Я строил дамбу в Миллвиле.

Но каторжане — публика молчаливая. К тому же в моей команде почти все были черные. А тот шотландец, который считал себя белым, был мне глубоко противен. Мог ли я с ним поговорить? Нет, не мог. А за разговоры с охранником можно было опять схлопотать карцер. Вот какие порядки в Миллвиле.

— Ты был в тюрьме?

К его бессмысленному вопросу Энди Брикс отнесся вполне серьезно.

— Был ли я в тюрьме? Наверно, правильный ответ будет следующим — я и сейчас в тюрьме. По крайней мере, так думают все, кто меня знал. И ты говоришь, у тебя был шестизарядник? И ты уложил пятерых? Ну-ка, расскажи все по порядку…

— Что рассказывать?

— Всё. Где стоял ты, где — они. Какое оружие было у них, как они двигались, и как двигался ты. На какой дистанции шел бой. Какие были укрытия, и как ты ими воспользовался. Я хочу знать всё.

— Зачем?

— Как бы тебе объяснить… Все, что с нами происходит — это вроде школы. И каждый встречный — вроде учителя. Китобои дали нам хороший урок. А мы — им. И каждый что-то получил от встречи. Дошло до тебя? Там, на шхуне, у тебя была контрольная работа. Я тоже хочу приготовиться к подобной проверке, и ты мог бы мне помочь. В моей башке полное собрание перестрелок, моих и чужих. Я до сих пор жив только потому, что учусь на чужих ошибках. Ты не хочешь говорить об этом? Странно. Ладно, будем молчать.

На самом деле Кирилл как раз хотел говорить об этом. Просто не мог. Чужую речь он понимал легко. Ну, если чего-то и не понимал буквально, то догадывался. Но вот говорить…

— Будем молчать, — повторил Брикс. — Сказать по правде, уважаю молчунов.

— Я не молчун, — сказал Кирилл. — Я как собака. Все понимаю, а сказать не могу.

— Говори, как можешь. Тебе это нужно. Нужно рассказать обо всем, иначе свихнешься. Все, что с нами случается, нельзя хранить внутри. Потому что это лишний груз. Расскажи — и забудь. В памяти надо оставить только опыт. А сейчас у тебя голова забита всякой ерундой. Кровь, страх, ненависть. Это лишнее.

Если эти ублюдки заставили тебя стрелять, значит, они получили по заслугам. Правда, ты не довел дело до конца, но это простительная ошибка. Эх, Крис, если бы мне в твои годы встретился такой человек, каким я стал сейчас… Я тоже молчал обо всем, что со мной случалось. А кому я мог рассказать? Больной мачехе? Вечно пьяному отцу? Или младшим братишкам?

Мне было пятнадцать лет, когда я впервые застрелил человека. И ты первый, кому я об этом говорю. Может быть, вся моя жизнь сложилась бы иначе, если б меня тогда успели сцапать. Я бы все рассказал шерифу. Знаешь, люди так удивляются, что пойманные преступники все рассказывают о себе. Ведь собственноручные признания многих прямиком привели на виселицу. Казалось бы, просто: держи язык за зубами, и останешься в живых. Но нет. Выкладывают все, с подробностями. Потому что иначе можно свихнуться. Понимаешь меня?

— Конечно.

— Ни черта ты не понимаешь, — сказал Брикс. — Тебе не мешало бы посмотреться в зеркало.

— А что? Кровь? — Кирилл ощупал висок, на котором запекся рубец, оставленный боцманом.

— Да, кровь. В глазах. Я, как только увидел тебя, сразу подумал: парнишка кого-то завалил. Давай, выкладывай все по порядку. Потому что мне нужно, чтобы ты выглядел, как нормальный человек. А не как беглый висельник. Давай. Расскажи, как ты их завалил. С чего началась заваруха?

— Заваруха началась с того, что я нашел оружие, — сказал Кирилл.

Понемногу его речь становилась все более уверенной. Он перестал бояться ошибок и не задумывался о согласовании времен, а нужные слова сами собой отыскивались в памяти. Брикс слушал его внимательно, иногда останавливая неожиданным вопросом. А когда Кирилл закончил, то Энди привел пару поучительных примеров того, как вести себя в подобной ситуации.

Скажем, когда на Дикого Билла Хикока наехала банда Макканлесов, он не стал дожидаться повода для честной дуэли.

Во-первых, Дэвид Макканлес был слишком хорошим стрелком, а во-вторых, рядом с ним всегда были трое братьев. Один против четверых? Никаких шансов.

Однако у Дикого Билла имелось особое мнение на этот счет. Он сидел в таверне, и, наверно, ломал голову, как поступить. После стычки с Дэвидом тот пообещал его убить. Можно было бы на все плюнуть и незаметно уехать из Небраски. Но тут Дикий Билл глянул в окно и увидел, как вся шайка скачет по дороге к таверне.

И что он делает? Он хватает со стены капсюльную винтовку, с которой хозяин таверны ходил на бизонов. Выскакивает на крыльцо, прицеливается — и стреляет. Дэвид Макканлес был от него в полутора сотнях шагов. Но бизонья пуля вышибла его из седла, да еще забрызгала братьев кровью и осколками костей.

Братья, само собой, в праведном гневе помчались на Дикого Билла, паля на ходу. А он спокойно стоял на крыльце. Спокойно оперся локтями на перила. И спокойно завалил всех троих из своего кольта, как только они приблизились на подходящую дистанцию. А уж потом сел на жеребца и, не дожидаясь шерифа, покинул Небраску. Кстати, с тех пор его и стали называть Диким Биллом.

Нечто подобное случилось и с одним знакомым Энди Брикса. Тот сидел в захолустной тюрьме за какое-то мелкое прегрешение, когда на городок налетела банда Хатча Рамиреса. Собственно, сам-то Хатч находился за решеткой, и банда просто разнесла тюрягу по бревнышку, чтобы освободить предводителя.

Ну, знакомому Брикса ничего не оставалось, как присоединиться к налетчикам. Вечером бандиты укрылись в пещере, и там он подслушал их разговор — они не знали, что он понимает по-испански, и обсуждали, как поступить с новичком. Решено было избавиться от него самым гуманным способом — прирезать во сне, перед рассветом. Только вот знакомый Брикса тоже не стал дожидаться рассвета, а голыми руками придушил одного бандита, овладел его ножом, а потом потихоньку вырезал всю банду, включая Хатча. Да еще и получил пятьсот долларов, когда бросил его труп в пыль возле полицейского участка.

— В общем, кто стреляет первым — тот выигрывает, — заключил Энди Брикс. — Если, конечно, он стреляет в противника, а не в землю перед ним, как это обычно и бывает.

Он поглядел на небо и остановил лошадь.

— Все, солнце уже высоко. Здесь мы будем ждать ночи. Ты есть хочешь?

— Нет.

— Отлично. Потому что еды-то у меня никакой и нет. Знаешь, Крис, пока я буду спать, ты мог бы разорить пару гнезд. В детстве мы часто так делали, собирали яйца диких уток…

— У меня есть галеты, можем перекусить. — Кирилл огляделся. — А почему нам нельзя двигаться дальше?

— Потому что дальше нас будет видно как на ладони. Несколько миль сплошных дюн.

— Ты хорошо знаешь эти места, — заметил Кирилл, осторожно сползая с кобылы.

— Да нет, не слишком. Просто сейчас мы идем тем же самым путем, каким я бежал из тюрьмы. Только в обратном направлении. Понимаешь, тюремщики кинулись искать меня на пути к железной дороге, а я ушел к океану. А теперь они обо мне, надеюсь, малость подзабыли, и до рельсов-то я точно доберусь. Но это будет к завтрашнему вечеру. А пока давай спать. Ты еще не передумал насчет Нью-Йорка? А то давай вместе махнем в Техас.

— Кому я там нужен?

— А кому ты нужен в Нью-Йорке?

Кирилл ничего не ответил.

Они завели лошадей в камыши, а сами устроились под ивой, низко склонившейся к воде. Сквозь густую сетку листьев хорошо просматривались берега маленького озера, одного из тех, которыми была усеяна низина между дюнами. Энди свернул сумку и положил ее себе под голову, предварительно вынув револьверы. Сладко зевнул и потянулся.

— Так говоришь, у тебя были два кольта? Жалко, что ты их выбросил. Но я тебя понимаю. Говоришь, к ним подходили только самые большие патроны? Наверно, сорок пятый калибр. Да, жалко. Эти-то игрушки я забрал у охранников. Двадцать второй калибр. Ими, конечно, можно напугать простаков, или, если повезет, подстрелить голубя. Но для серьезного дела нужен сорок пятый. Ты почему не ложишься?

Кирилл с трудом выпрямил затекшие конечности и опустился на прохладную землю возле замшелого ствола. Прогулка верхом оказалась слишком тяжелым испытанием. Он так и не смог улечься; сидел, прислонившись к стволу и от души завидуя Энди, который уже беспечно похрапывал.

«Кому ты нужен в Нью-Йорке?»

Конечно, можно было бы рассказать обо всем. Об Остерманах, об Одессе, о том, что дома его ждет взбучка от матери и тошнотворное ожидание нового учебного года в гимназии… Да только Энди Брикс ничего не поймет. Как перевести на английский, что такое переэкзаменовка по алгебре? Как объяснить, что, если Кирилл не сдаст алгебру, то его обязательно отчислят? А ведь он не сдаст, это точно…

«Ну и пусть отчислят, — вдруг подумал он. — Не пропаду. Вернусь, напишу роман, стану знаменитым писателем. Как Вальтер Скотт. Разве Вальтер Скотт кончал гимназию? Вот и я обойдусь без нее! Да, но для мамы это будет таким ударом… Зато теперь никто не мешает ей любезничать с этим мерзким аптекарем. Ну да, теперь-то она может и замуж за него выйти. А что? Свободная одинокая женщина, красивая и еще молодая. Точно! Без меня ей будет легче…»

Он не мог спать, и просто сидел, глядя на пляшущую тень от листьев.

Где-то недалеко заржала лошадь, и Энди моментально поднял голову. Он быстро приложил палец к губам и выхватил револьвер.

Кирилл затаил дыхание.

Слышался хруст камышей. Фыркнули лошади, и снова раздалось короткое ржание.

Брикс осторожно вытянул из-за пояса второй револьвер и, держа его за ствол, протянул Кириллу.

Чужие голоса раздались неожиданно близко.

— Это те самые кобылы?

— Ну да!

— Думаешь, они бросили лошадей и пошли пешком?

— Тихо! Они просто отлеживаются где-то поблизости. Брикс не такой дурак, чтобы разгуливать среди бела дня.

— Он мог их бросить, чтобы запутать нас.

— Заткнись, Том! Лучше взведи курок, и стреляй, как только что-нибудь заметишь.

Энди похлопал Кирилла по колену и показал пальцем в сторону. Там, над камышами, мелькнула белая шляпа, потом вторая, черная.

Брикс шепнул:

— В белой шляпе — мой…

И плавно поднял кольт, держа его обеими руками и целясь сквозь листву в сторону камышей.

Кирилл почувствовал, как рукоятка револьвера становится скользкой. Он вытер ладонь о колено и снова навел качающийся ствол на черную шляпу, плывущую над макушками камыша.

«Не попаду», — подумал он. Согнул левую руку в локте и положил ствол револьвера на предплечье. Так было удобнее, но мушка все равно плясала. Сквозь шум в ушах он вдруг услышал странную мелкую дробь. И не сразу понял, что это стучат его зубы. Он приоткрыл рот. Но теперь появилась новая беда — пот стекал со лба прямо в глаза, а Кирилл не мог шелохнуться, чтобы его вытереть…

Камыши вдруг раздвинулись, и он увидел черную лошадь. Всадник в белой шляпе поднял над головой винтовку и обернулся.

— Том, обойди вон ту иву, — проговорил он вполголоса.

Вторая лошадь была светло-рыжей, и Кирилл видел, как мелькает ее блестящая кожа за частоколом толстых стеблей. Черная шляпа поплыла вправо, и он провожал ее мушкой.

«Что я делаю? — вдруг ужаснулся он. — Я не буду стрелять в этого человека! Это же не Красавчик, не боцман! Не Динби! Просто человек, обычный человек, который выполняет свою работу…»

— Давай! — неожиданно выкрикнул Брикс.

Кирилл зажмурился и что есть силы надавил на тугой спуск. Грохот выстрелов оглушил его.

Энди стоял на коленях и стрелял куда-то по камышам.

— Бей!

Он снова выстрелил в ту сторону, где блестел рыжий бок лошади. Энди толкнул его в плечо и на четвереньках пополз в сторону, перекатился за ствол ивы, привстал на колено и выстрелил еще два раза. Кирилл сообразил, что надо сместиться подальше. Ноги не слушались его, а руки безвольно подломились, когда он попытался отползти. Он оказался на открытом месте и не придумал ничего лучше, как упасть прямо в воду.

Стояла мертвая тишина. Не было слышно ни птиц, ни лягушек.

Энди Брикс бесшумно, как призрак, скользил в камышах, низко пригнувшись и выставив перед собой револьвер. Вот он скрылся за пестрой зеленью. И через бесконечно долгую минуту показался обратно.

— Готовы оба. Помоги мне.

Один из убитых лежал головой в луже, и вода была ярко-красной. Второй повалился в камыши лицом вниз, кожаный жилет на спине был залит кровью.

Лошади равнодушно выщипывали побеги у себя под ногами.

— Знаешь, в чем была моя ошибка? — спросил Брикс, быстро обыскивая убитых. — Я совсем забыл про телеграф. А китобои — не забыли. Эти парни — помощники шерифа из Миллвиля. Нам повезло. Если б они заметили нас первыми, ты бы уже никогда не попал в Нью-Йорк. Смотри-ка, ты угодил ему в глаз. Хорошая работа, Крис.

— Что теперь? — спросил Кирилл, пытаясь справиться со спазмами в желудке.

— Теперь у нас есть хорошие лошади. Оседланные, так что остаток пути будет гораздо приятнее. По правде говоря, у меня задница просто горит. И вдобавок у нас есть пара винчестеров, так что мы еще повоюем. О, ты смотри, у него в кошельке целое состояние — тридцать пять долларов! Держи винчестер.

Кирилл взял винтовку за ствол и оперся на нее, потому что колени подгибались.

— Надо уходить, — выдавил он сквозь зубы.

— Еще рано, — помотал головой Энди. — Будем ждать темноты. Тебя что, мутит? Это бывает. Иди, полежи. У тебя сегодня выдался тяжелый день.

Едва забравшись под крону ивы, Кирилл повалился на землю. Все поплыло перед глазами, и он прижался лицом к палой листве в ложбинке между толстыми корнями. Ему было слышно, как Энди возится с лошадьми, куда-то уводя их… А когда он открыл глаза, было уже темно.

6. Вагон идет на запад

К исходу ночи они уже были возле железной дороги. Ждать пришлось недолго. Поезд замедлил ход на подъеме, и они успели забраться в вагон через пролом в стене. Сначала Энди забросил внутрь мешки, потом залез сам и протянул руку Кириллу.

— Давай живее!

— Энди, а ты уверен, что этот поезд идет в Нью-Йорк?

— Потом разберемся, залезай!

Это был вагон для скота, с переборками внутри и с решетчатыми стенами. Энди живо приладил пару досок, перегораживая пролом.

— Теперь сюда больше никто не сунется. Красота! Соломы-то сколько! Мы будем спать, как богачи, на самой мягкой в мире постели! — Он присыпал соломой мешок с оружием и принялся раскатывать одеяло. — Устраивайся, Крис. Поспи хотя бы часок. Днем нам придется быть настороже.

— До Нью-Йорка сто шестьдесят миль, — сказал Кирилл. — Значит, поезд будет там примерно через шесть-восемь часов, так?

— Может быть, и так. А может, и нет. Я не знаю, что будет через час, а ты вон куда заглядываешь…

Через час поезд пронесся мимо какого-то большого города, прогремел по мосту через широкую реку, и снова сквозь широкие щели не было видно ничего, кроме мелькающих деревьев.

Шло время, поезд летел то вдоль перелесков, то между голыми холмами, и, наконец, остановился на маленькой станции. Кирилл растолкал Брикса:

— Энди, посмотри, где мы.

Брикс протер глаза кулаком, подобрался к стенке и заглянул в щель. Кирилл устроился рядом, но не видел ничего, кроме такого же вагона, стоящего на соседнем пути. Когда же поезд тронулся, и мимо них проплыл столб с какой-то надписью, Энди присвистнул:

— Лихо же они тут гоняют! Ты смотри, я вроде на минутку глаза прикрыл, а мы уже в Мериленде. Если так и дальше пойдет, то мы с тобой через пару дней окажемся в Техасе.

— Как — в Техасе?

— Вот так, братец Крис. — Энди потрепал его по плечу. — Ну что ты смотришь на меня, как на привидение? Я и сам не знал, куда свернет поезд. Решил так: если на север, значит, я поеду с тобой в Нью-Йорк. Без меня ты пропадешь, это же ясно. А если на юг — то ты поедешь со мной. И поможешь мне.

— Что? Чем я могу тебе помочь?

— Да есть одно дело… В моем положении, сам понимаешь, не во всякую дверь сунешься. Нужен надежный попутчик, которого можно было бы послать вместо себя. Скажем, в банк, где лежат мои деньги. Или на почту заглянуть — нет ли писем для меня.

— Не знаю, Энди… Ну как я получу твои письма?

— Да очень просто. Назовешь нужное имя, тебе и дадут. А ты отдашь мне. Да ты не сомневайся, я тебя научу. Всему научу. Раз уж мы встретились, и раз уж у нас так славно все получается — зачем расставаться? Ну, задержишься на неделю-другую. Зато посмотришь, как живут люди на Западе. Тебе там понравится, вот увидишь. И возвращаться не захочешь. Ну, как, я тебя уговорил? Можешь не отвечать.

* * *

Энди Брикс родился в Мэнсфилде, штат Огайо. Мать умерла, когда ему не было и десяти лет, а в одиннадцать он впервые попался на краже. Потом еще пару раз. Наконец, судья решил, что отец Энди не справляется со своими родительскими обязанностями, и мальчишку упекли в исправительный дом.

В четырнадцать лет Энди удрал оттуда и вернулся домой. Отец к тому времени снова был женат, и в их доме уже ползали по полу два младенца. Энди не захотел быть лишним ртом и попытался устроиться на работу. Он разносил по лавкам товар со склада, и однажды оказалось, что товар-то краденый. Так он снова оказался за решеткой. А когда вышел на свободу, бывший сокамерник пристроил его в привокзальный буфет.

Однажды ночью там кутили проезжие ковбои. Один из них придрался к Энди. Затеял драку. Ковбой был на две головы выше, кулаки у него были просто чугунные. Брикс попытался сбить его с ног своим коронным нырком головой в живот. Оба повалились на пол. Энди нащупал рукоятку ковбойского кольта и, не вынимая из кобуры, нажал на курок. Пуля угодила противнику в пах, на этом драка закончилась. У Энди было два десятка свидетелей, которые под присягой подтвердили бы, что он стрелял, защищаясь. Однако парень решил не дожидаться шерифа.

Дело в том, что в штате Огайо очень не любили рецидивистов. Если человек попадал под суд в третий раз, то его объявляли неисправимым преступником и отправляли на пожизненную каторгу. Энди знал об этом еще с исправительного дома. И не стал рисковать. Он вытащил кольт из кобуры воющего ковбоя и навел его на зрителей. Зрители расступились. Брикс вышел из буфета и вскочил на подножку первого попавшегося вагона. Вагон привез его на Запад.

Энди мог бы много рассказать о своей юности. Но вместо этого он сказал только одно:

— Ненавижу город. Любой город. И чем он больше, тем больше я его ненавижу. Нормальному человеку там нечего делать. Ты, Крис, нормальный человек. Поэтому я и решил взять тебя с собой. И хватит об этом. Давай займемся делом. — Он запустил руку в мешок и, пошарив там, вытащил револьвер. Вытряхнул патроны и кинул его Кириллу. — Чтобы жить на Западе, тебе нужно кое-чему подучиться.

Поезд несся между лесистых холмов, пустой вагон шатало из стороны в сторону, и Кирилл стоял, широко расставив ноги для устойчивости.

— Не стой так, — говорил Энди, — а то тебе яйца отстрелят. Стой боком, если стреляешь с двух рук. А с бедра тебе стрелять рановато. Развернись так, будто стреляешь из винтовки. Подайся вперед. Целься исподлобья. А теперь, мистер, засадите-ка мне две пули между глаз.

Раз за разом он выхватывал кольт из-за пояса и наводил на Энди, который лежал напротив него, покуривая трубочку.

— Мимо, — говорил Брикс, — пуля ушла выше головы. Мимо, рядом с ухом. Эта — в грудь, но я же просил между глаз, братишка.

Когда-то Энди и сам учился примерно так же. Его наставниками были стрелки знаменитого скотовода Остина Крейна, который принял парня на работу.

Правда, то, чем ему приходилось заниматься, трудно было назвать работой. Это была война.

Наемные стрелки должны были защищать своего хозяина в его спорах с соседями. Просторные земли к западу от Миссури еще не были поделены между собственниками. А собственником считался любой, кто мог заявить о своем праве на эту землю. Заявить, доказать и отстоять это право — не в суде, а в чистом поле, с оружием в руках. Герои-одиночки не могли продержаться здесь дольше месяца, и земли им доставалось немного — три шага в длину, два в ширину. И шесть футов в глубину.

Любой, кто хотел захватить кусок пожирнее, обзаводился своей армией. Мясные бароны объединялись в союзы, которые иногда распадались, а порой разрастались в целые федерации. Наемникам было все равно, кому служить, лишь бы платили исправно. И все равно, в кого стрелять. Лишь бы выстрелить первым.

Семь лет Энди Брикс объезжал границы пастбищ, отбиваясь, то от индейцев, то от соседей. Бесчисленные стада паслись в прерии, и далеко не каждый бычок имел тавро. А если и имел, то его было несложно переклеймить. Тысячи голов скота по нескольку раз меняли своих владельцев. Как только обнаруживалась пропажа, стрелки отправлялись на поиски. Иногда они возвращались, ведя вместе с пропавшими коровами еще сотню-другую. Иногда не возвращались вовсе. Все зависело от удачи. И от умения стрелять, читать следы и выживать в прерии.

— Я научу тебя всему, — говорил Энди. — Но для начала ты должен освоить наш язык. Там, на Западе, чужака быстро распознают по говору. Ну-ка прицелься в меня и скажи: «Друг, положи оружие на землю».

Кирилл выхватил револьвер и прорычал:

— Оружие на землю!

— Не так, — поморщился Энди Брикс. — Ты хочешь меня напугать своим криком? Разве я похож на городскую девчонку? Если ты навел на человека ствол и целишь ему между глаз — он и так понимает, что пора молиться. Незачем унижать его грубостью. Конечно, нам придется иметь дело с отъявленными подонками, но ведь и они ценят вежливое обращение. Да, ценят, причем не меньше, чем банковские служащие.

Даже целясь в директора банка, не надо хамить ему. Он и так обделается, заглянув в дуло твоего кольта. Ты должен не пугать человека, а просто показать, что ему выгоднее подчиниться, чем дергаться. А от лишнего страха многие дергаются. Особенно молодые охранники. С полицейскими проще. Они спокойно поднимают лапки и смотрят, как ты уносишь деньги, которые им положено охранять. Полицейские знают: им все равно заплатят жалованье, особенно если они организуют за тобой погоню. Вот представь, что я — полисмен, огромный детина в мундире и с блестящей звездой на пузе…

— Я не собираюсь стрелять в полицейских.

— Никто и не просит, чтоб ты стрелял. Просто наведи ствол и попроси положить оружие.

Это уже было похоже на занятия в любительском театре. Кирилл пытался сыграть роль злодея, а Энди все время одергивал его и добивался единственно верной интонации.

— Ну что ты корчишь из себя какого-то психа! У тебя такое благородное лицо, и все повадки мальчика из приличной семьи. Вот и оставайся таким мальчиком. Пойми, твой противник просто остолбенеет от неожиданности, когда эдакий ангелочек сунет ему под нос пушку сорок пятого калибра!

— Это двадцать второй, — напомнил Кирилл.

— Ничего, будет у тебя и настоящий ствол.

— Знаешь, раньше я немного иначе представлял себе, чем занимаются ковбои.

— Ну, зимой у ковбоев бывает много свободного времени, — ухмыльнулся Брикс. — Некоторые проводят его в городах. Некоторые при этом проигрываются в карты. Приходится искать деньги. Разными способами. Но ты мне зубы-то не заговаривай. Ну-ка, попробуй теперь повторить всё с двумя пушками…

А поезд все мчал куда-то. На большой станции вагон отцепили, и им пришлось целый день болтаться между путями. Это был Мемфис. Оттуда они доехали до Литл-Рока, а там пересели в такой же скотский эшелон и добрались до Сиско. Все эти города были хорошо знакомы Энди, и он рассказывал об их достопримечательностях, поглядеть на которые Кирилл сможет на обратном пути. А пока приходилось перебегать от состава к составу, выбирая тот, который скоро отправится порожняком дальше на запад, за скотом.

Пейзаж за стенами вагона заметно изменился. Теперь эшелон мчался по бескрайним степям с высокой травой и редкими прозрачными рощицами низкорослых акаций. То и дело на склонах пологих холмов пестрели стада коров. Иногда проплывала ажурная башенка ветряка. Как-то у реки мелькнули остроконечные палатки, и Энди показал на них пальцем:

— Индейцы…

Однажды ночью Кирилл проснулся, когда вагон слишком долго стоял посреди непонятной тишины. Сквозь широкие щели он увидел ночное небо в таких крупных лохматых звездах, что они не помещались в щелях целиком. Такие звезды раньше он видел только у себя дома, на ночном берегу.

— Приехали, — сказал Энди Брикс.

7. Техас

Они выбрались из вагона, который стоял посреди бесконечности. За горизонт уходила нитка рельсов. Слева и справа размеренно дышала ночная степь. Вагон стоял в тупике у покатой дощатой платформы, с которой на него будут грузить скот. Пока животных не было видно. Как, впрочем, и людей. Но это не огорчило Энди и Кирилла. Взвалив свои мешки за спину, они дружно зашагали по еле заметной дорожке в высокой траве.

Их путь лежал в Каса Нуэва. Там жили друзья Брикса, и он рассчитывал на их помощь. Энди хотел вернуться на ранчо Остина Крейна, да только не знал, где оно сейчас находится — в Техасе, в Нью-Мексико или в самой Аризоне?

Скоро они перебрались через реку и оказались в местах, которые были хорошо знакомы Бриксу. Отсюда до Каса Нуэва лежали две дороги. Одна, длинная и наезженная, проходила вдоль реки. Другая, короткая и опасная, вела через пустыню.

Здесь не было песчаных дюн и солончаков. Пустыня была похожа на запекшуюся корку крови на огромной ране. Струпья глины, прокаленной до кирпичного цвета, кое-где перемежались россыпями камней и одинокими кактусами. Еле приметная дорога пересекала безжизненное пространство. Но этот унылый вид, тем не менее, нравился Бриксу гораздо больше, чем живописные просторы прерии. Здесь не надо было опасаться выстрела из засады, и любую погоню можно было обнаружить достаточно быстро, чтобы уйти от нее.

Но и здесь, в мирной и безмятежной глуши, жизнь оставалось такой же, как везде — опасной и беспощадной.

— Что ты скажешь об этих следах? — спросил Энди, остановившись и разглядывая дорогу.

Кирилл видел узкую колею, оставленную в песке двухколесной повозкой, которая свернула с дороги, постояла, а потом повернула обратно. Двуколка была запряжена парой мулов, продолговатые отпечатки их копыт были густо перемешаны с конскими следами.

— Кажется, здесь недавно проехали несколько всадников и телега…

— Сколько всадников? — Энди присел и потрогал лунку, оставленную конским копытом.

— Ну, не знаю… — Кирилл тоже присел, радуясь передышке.

— Смотри, лошадиные следы появились только здесь. До этого кони шли по траве. Ну-ка, ну-ка… — Энди прошел вперед, свернул в траву и вернулся на место. — Так и есть. Парни подскакали сюда, а дальше уже поехали вместе с повозкой. Смотри, дальше некоторые отпечатки уже не такие глубокие. Что это значит?

— Наверно, кто-то из всадников пересел в повозку?

— Соображаешь.

Они пошли по дороге, разглядывая следы. Прошло, наверно, с полчаса, когда Энди сказал, словно продолжая разговор:

— Видишь, Крис? За повозкой шли три лошади без седоков.

— Зато один седок шел без лошади, — Кирилл показал на отпечаток сапога.

— Это не седок, — подумав, решил Брикс. — Это тот парень, у кого отняли повозку. Он идет за ними. Но не торопится. Наверно, переждал часок, чтобы они скрылись, и пошел себе, проклиная судьбу и мечтая о возмездии.

Прошло еще минут десять в полной тишине, и Энди снова добавил:

— Значит, трое пересели в повозку. Спрашивается, почему? Потому что не могли держаться в седле. Значит, были ранены.

— Кровь на камнях, — показал Кирилл. — Видишь? Наверно, здесь кто-то сидел. Капли падали рядом.

— Наверно, — согласился Энди. — Может быть, его перевязывали здесь.

— Смотри, снова кровь!

Кирилл захватил пальцами щепотку пыли с темным свалявшимся комком.

— Кровь капала из повозки. Они, наверно, плохо перевязали своих раненых.

— Да, крови все больше, — сказал Брикс. — Плохой знак. Не довезут.

Длинная тень холма накрыла дорогу, следы стало видно хуже, и Кирилл перестал их разглядывать.

— Я вижу дым, — сказал Энди. — Это таверна. Сейчас мы увидим тех, кто оставил следы.

Можно было подумать, что Брикс отсюда видел и таверну, и ее двор, а не только почти незаметный дымок, розовый на фоне темнеющего неба. Во внезапно опустившейся темноте они подошли к забору из корявых жердей. У коновязи действительно стояла пара длинноухих мулов рядом с шестеркой лошадей. Во дворе повозки не было, а заглядывать за дом или в сарай они не собирались. Им и так понятно, что это те самые мулы и те самые лошади.

Над крыльцом ярко полыхали две керосиновые лампы. Их свет должен был приманивать из темноты припозднившихся странников. Энди толкнул дверь и остановился на пороге.

— А тут весело, Крис, — сказал он, перешагивая через человека, лежащего в удобной позе на боку у самой двери.

Человек, судя по запаху, был мертвецки пьян, но, когда рядом с ним скрипела дверь, он все же поджимал ноги, чтобы не мешать входящим и выходящим. Под перевязанной головой у него вместо подушки лежал свернутый патронташ.

За столом посреди таверны сидели двое, они сосредоточенно играли в карты, отрывисто переговариваясь: «Ставлю десять. Всего пятнадцать. Двадцать. Ответил».

Под ногами у них лежали карабины, и пояса с патронами висели на спинке соседнего стула. Кроме них, здесь не было никого. Только хозяин возился у плиты, которая стояла в дальнем углу. Он оглянулся на скрип двери и пошел навстречу вошедшим, на ходу вытирая руки своим засаленным фартуком.

Энди и Кирилл уселись за угловым столом.

— Нам, мистер, принесите для начала кофе. А потом мяса и вина, — важно произнес Брикс. — Есть место переночевать?

— В конюшне на сеновале. А вина нет, только виски.

— Виски не надо. Значит, только мяса, — сказал Энди. — Но побольше.

— Зря вы отказываетесь от виски, — прозвучал визгливый голос одного из картежников. — С дороги самое милое дело. Вон, гляньте на нашего друга. Освежился с дороги, и теперь ему хорошо, на все наплевать. Виски — это виски. А вином только дамочек угощать, чтоб не ломались.

— У них на виски денег не хватает, — добавил его компаньон.

— Денег всегда не хватает. Ты будешь делать ставку?

— Сорок.

— Открываемся.

Энди ладонью смахнул со стола крошки, огляделся и проговорил вполголоса:

— Как приятно после длинной утомительной дороги оказаться под крышей. Под крышей хорошо, Крис.

Кирилл тоже бросил короткий взгляд вверх и увидел, что на галерее второго этажа возле одной из трех дверей сидел на стуле бородатый ковбой с винчестером на коленях.

«Кажется, тут лучше не задерживаться. Лучше ночевать под кустом, чем в такой компании», — подумал он и сказал:

— Да, хорошо заглянуть в настоящий дом. Пусть даже ненадолго.

— Дом есть дом, — Энди кивнул. — Пусть не слишком уютный, но это дом. Надо только не зевать, а то крысы ночью ухо отгрызут.

— Эй, вы, любители вина, — насмешливо окликнул их визгливый голос картежника. — Не желаете развлечься, пока мясо жарится? Вам еще долго ждать. Мясо тут готовят не торопясь. Мы вот до сих пор никакого мяса не дождались, так и перебиваемся с кофе на яичницу. Садитесь за стол, раскиньте картишки.

— Спасибо за предложение, — улыбаясь, повернулся к нему Энди Брикс. — А только мамочка мне строго-настрого запретила играть во всякие игры с незнакомыми.

— Как хотите, — недовольно ответил картежник.

— Твой ход.

— Надоело, — сказал он. — Сколько можно резаться. Тем более, что сегодня ко мне идут одни двойки.

— Что будем делать? У нас вся ночь впереди. Сдавай.

— Черт с тобой.

Вопреки мрачным пророчествам картежника, трактирщик принес мясо довольно скоро.

— Мы кофе просили, — напомнил Энди.

— Извините, я совсем забыл.

— Какие-то проблемы? — негромко спросил его Кирилл.

— Нет-нет, все в порядке, — быстро ответил хозяин и отошел к плите.

— Эй, вы, чего там шушукаетесь? — снова раздался задиристый визгливый голос.

Кирилл услышал за спиной звук отодвигаемого стула и нетвердые шаги. Картежник приблизился к их столу и встал перед ними, скрестив руки на груди.

— Ну, и что за секреты от честных людей? — спросил он.

— А где тут честные люди? — спросил Энди, вставая из-за стола.

Картежник отступил, вглядываясь в его лицо.

— Вот это да… так вы, значит, не желаете с нами сыграть? Ну и очень хорошо, — торопливо проговорил он, продолжая отступать к своему столу. — Да и то дело, ночь на дворе. Какая уж тут игра. Все, пошли спать.

— С чего это? — удивился его партнер по покеру.

— Я сказал, спать!

Энди Брикс продолжал стоять, не сводя с них своего цепкого взгляда и держа руки на поясе. Игроки живо сгребли карты, подхватили пьяного с пола и неловко, спотыкаясь и чертыхаясь, потащили его по лестнице к своим номерам. Бородач с винчестером стоял у перил, с интересом глядя на Брикса.

Энди снял шляпу, пригладил свои короткие волосы и повернулся боком к бородатому ковбою.

— Теперь ты меня разглядел со всех сторон, — сказал он, надевая шляпу. — Доволен?

— Привет, Брикс, — сказал ковбой сверху. — Не ожидал тебя снова увидеть. Да еще живьем.

Дверь за спиной бородача распахнулась, и на галерею вышел человек с перебинтованной головой. Под черным сюртуком, накинутым на голое тело, виднелась перевязанная грудь с красными, проступающими пятнами на бинтах.

— Говорят, у нас гости? — он пошатнулся и схватился за перила одной рукой, вторая безжизненно висела вдоль тела. — Брикс? Ты ко мне?

— Нет, Барт. Я тут по своим делам, — ответил Энди.

— Надеюсь, тебе в твоих делах повезет немного больше, чем мне.

— Надеюсь.

— Ты помнишь Фрэнка, моего брата? Он только что умер.

— Жаль, — сказал Энди Брикс. И добавил уважительно: — Он был самым быстрым стрелком, кого я знал.

Раненый кивнул, принимая соболезнование, выраженное в такой сдержанной форме.

— Нас обстреляли из кустов. Засада. У колодца Бюргера.

— Тогда понятно, почему Фрэнки не успел ответить, — протянул Брикс. — Кто стрелял?

— Ребята Смайзерса.

Энди Брикс хмыкнул.

— Так он все еще тут верховодит?

— Пытается. Не хочешь поехать с нами?

— У нас нет лошадей.

— Я дам.

— Нет, Барт. Не поеду я с тобой. Неудобно будет, если по дороге попадется хозяин мулов.

— Какие еще мулы? — раздраженно поморщился раненый. — У меня брат умер, а ты про каких-то мулов. В тебе нет ни капли милосердия.

— Это точно, — кивнул Энди Брикс. — Ни капельки.

Бородатый ковбой подхватил раненого, когда тот повернулся к двери, уходя. Тот попытался оттолкнуть его, но бородач все же завел Барта в комнату и закрыл за собой дверь.

— Теперь, надеюсь, мне дадут спокойно поесть, — проговорил Брикс, возвращаясь за свой стол. — Черт, мясо остыло.

— Я смотрю, у тебя тут на каждом углу знакомые, — тихо заметил Кирилл.

— С такими лучше бы не знакомиться.

— А кто такой Смайзерс?

— Ублюдок толстопузый.

Трактирщик принес еще один ломоть мяса, и на этот раз Брикс не дал ему остыть. Потом они сидели на крыльце, слушая, как заливаются под луной полковые оркестры сверчков.

— Я боялся, что ты начнешь стрелять, — сказал Кирилл. — Просто вспотел весь, когда они начали задираться.

— Да нет, чего ради? Лет пять назад — другое дело. А теперь нам с ними делить нечего. Они просто хотели зло сорвать на ком-нибудь, — мрачно сказал Энди. — Повезло им. Не все ведь такие добренькие, как мы с тобой.

— Ну что, пойдем дальше?

— Переночуем здесь, — подумав, ответил Брикс. — Старый долг списан. Они больше не полезут. Им и так досталось.

— Я слышал. Черт побери, уже у колодца засады устраивают! — Кирилл покачал головой. — На водопое даже змея не укусит.

— Люди опаснее, чем змея. Фрэнк Келси был тоже опасен. Самый опасный противник из тех, с кем я сталкивался. Сказать по правде, я рад, что у нас с ним ни разу не дошло до стрельбы. Правда, я-то знал про его секреты, а он про мои — нет.

Знаешь, ведь Фрэнк был левша. А кобуру носил на правом бедре, как все. И там у него был большой армейский Смит-вессон. С перламутровыми щечками на рукоятке. Они сияли на солнце, глаз не отвести. Ну и все, как бараны, пялились на этот «смит». А надо было смотреть не туда, а на широкий шелковый пояс, которым Фрэнк обматывался на мексиканский манер. Потому что как раз за ним прятался второй ствол, маленький ремингтон.

Фрэнки шевелил пальцами правой руки, медленно тянулся к рукоятке — а левой выхватывал ствол из-за кушака. И готово. Правда, он всегда бил так, чтобы только ранить. Обычно — в правое предплечье. Стрелять уже не можешь, но и не загнешься. В плечо лучше не целиться — можно перебить артерию, ее хрен перевяжешь. В ногу тоже не стоит. Некоторые и на одной ноге палят без промаха. Так что, если попадешь на дуэль, бей в правое предплечье, как Фрэнк Келси.

— Спасибо за совет, — сказал Кирилл. — А у тебя какие были секреты?

Энди покосился на него с осуждающим видом:

— Крис, ты что, не понял? Я только что произнес поминальную речь по такому же подонку, как мы с тобой. Никаких иных достоинств Фрэнки не имел, и о его заслугах перед родом человеческим мне тоже ничего не известно. Но он был отличным стрелком. Вот и все. А о моих секретах пусть рассказывают на моих похоронах.

Спали, не раздеваясь, в разных углах сеновала, с револьвером под рукой. Перед самым рассветом они услышали, как со двора, стараясь не шуметь, выкатывали скрипучую двуколку.

Утром они спустились в конюшню и увидели там двух лошадей — пегую и вороную. Однако новых гостей в таверне не было.

Трактирщик у плиты подлил масла на сковородку, где жарилось мясо. Аппетитный запах щекотал ноздри, и Энди с Кириллом подсели к столу, несмотря на то, что собирались выйти пораньше, не завтракая.

Трактирщик поставил на стол бутылку вина.

— Ваши друзья увезли раненого и двух покойников, — сказал он. — А лошадей оставили. Это для вас.

— Я так и понял, — кивнул Энди. — И вино от них?

— Вино они нашли в повозке, — сказал трактирщик. — Оставили мне. Сказать по правде, я не думал, что все так хорошо закончится. Это же сам Барт Келси! Про него и его брата Фрэнка рассказывают всякие истории…

— О Фрэнке больше ничего не расскажут, — сказал Энди. — По крайней мере, ничего плохого.

8. В пустыне становится тесно

Таверна стояла как раз на границе пустыни. За ней дорога спускалась в просторную долину, до самого горизонта покрытую травой. Серебристые волны перекатывались по изжелта-зеленому пространству, кое-где размеченному одинокими деревцами. В этом море травы, однако, можно было путешествовать, сверяя путь не только по солнцу или компасу. Всадники легко различали колею, промятую в травах фургонами. Возможно, последний фургон прошел здесь месяц назад, но трава до сих пор хранила его следы огромных колес, обитых железом, и рытвины в дерне, выбитые грузными медлительными волами.

Кирилл уже знал, что это не индейцы. Копыта их неподкованных лошадей не рвали дерн. А свои нехитрые грузы индейцы перевозили на волокушах: пара длинных жердей, застеленная шкурой бизона, скользила по траве, как сани по снегу.

Их лошади неторопливо шагали по траве вдоль колеи, спугивая мелких птиц, которые с треском выпархивали из-под копыт.

— Кажется, кто-то скачет за нами, — вдруг сказал Энди, обернувшись.

Кирилл долго вглядывался из-под руки, прежде чем заметил три маленькие точки.

— Похоже на то. Но как ты мог их заметить?

— Услышал. — Энди остановился. — Хорошее место, чтобы выпить кофе.

Кирилл немного удивился такой неожиданной передышке. Сердце его забилось сильнее, когда он увидел, как Энди прячет револьвер в сумку с продуктами. Перехватив его взгляд, Брикс подмигнул:

— Помнишь, чему я тебя учил?

— Ты о чем?

— О том, что с любым подонком надо говорить очень вежливо. Не знаю, куда они так спешат. Но если они гонятся за нами, то лучше остановиться. Терпеть не могу погонь. Да, их трое, а нас двое. Но запомни, Крис — в перестрелке всадник всегда проигрывает противнику, который стоит на земле.

Он подсел к сухому кусту, с треском отламывая ветки для костра. А Кирилл быстро составил очаг из нескольких камней, достал кофейник, кружки и галеты.

Когда вода в кофейнике начала шуметь, к ним подскакали трое всадников на разгоряченных лошадях. Один из них подлетел прямо к костру, круто осадив коня, ронявшего пену с оскаленной морды. Узко посаженные глаза всадника пылали гневом, а длинный крючковатый нос вздрагивал от злости.

— Эй, вы! Откуда вы тут взялись, на нашей земле?

— Из Иллинойса мы, — с самым простецким видом ответил Энди. Он высыпал кофе в кипяток и ловко снял кофейник с огня, как только над ним выросла шапка желтой пены. — А вы, парни, откуда?

— Мы с ранчо «Две решетки», — многозначительно произнес длинноносый всадник.

Он словно ожидал, что после этих слов все должны вскочить навытяжку. Но Энди был слишком занят кофейником, а Кирилл продолжал задумчиво жевать травинку, сидя на камне.

— Вы развели огонь на пастбище Билла Смайзерса, — еще более многозначительно произнес длинноносый. — У вас в Иллинойсе что-нибудь знают про частную собственность?

— Да-да, — сказал Энди, разливая кофе по кружкам. — Что-то такое слышали. Говорят, что частные владения принято огораживать. Неужели это правда?

Кирилл попробовал кофе и сморщился:

— В следующий раз наливай кипяток в кофе, а не наоборот. А сахар где?

— В мешке возьми, если ты такой неженка.

Он оставил свою кружку на траве и отошел к мешку с продуктами, который лежал в стороне.

— Вы поедете с нами, — сказал длинноносый. — А чья это пегая кобыла?

— Моя, — скромно ответил Брикс.

— Да? И это роскошное седло тоже твое?

— Да, мое. С сегодняшнего утра.

— Собирайтесь, — сказал всадник. — Шерифу будет очень интересно узнать, почему какой-то янки из Иллинойса раскатывает на лошади Фрэнка Келси.

«Шериф? Нельзя нам к шерифу, — подумал Кирилл, нащупав в мешке рукоятку револьвера. — Никак нельзя. Как поступит шериф, если узнает, что перед ним беглый каторжник и юнга, перестрелявший мирных моряков? Постой, а откуда он это узнает? Нет, все равно — нельзя нам к шерифу».

— Присядьте к нашему очагу, — Энди дружелюбно улыбнулся. — Шериф никуда не денется за то время, пока мы пьем кофе.

— Я не собираюсь тут с вами рассиживаться! Эй, парень… — длинноносый повернулся к Кириллу. И осекся, увидев наведенный на него револьвер.

— Оружие на землю, — попросил Кирилл.

Он держал кольт двумя руками, целясь между глаз длинноносого ковбоя, и тот так и застыл с открытым ртом, скорее от удивления, чем от испуга.

У Энди тоже появился револьвер в руке, и его граненый ствол был направлен на двоих других всадников.

— Спокойно, парни, — сказал Энди. — Спорим, что я успею продырявить обоих раньше, чем вы вспомните, с какого боку у вас кобура?

— Мы люди Билла Смайзерса! — покраснев, угрожающе сказал длинноносый.

— А мы сами по себе, — сказал Кирилл. — Оружие на землю.

— Да мы вас… мы вам… — закипятился длинноносый, однако руки держал на виду и даже не пытался потянуться к кобуре.

— Да-да, все понятно, — перебил его Энди. — Парни, расстегните свои пояса и пусть они спокойно свалятся на землю, вот и все!

— Вы еще пожалеете! — продолжал грозить длинноносый.

— Да ладно тебе кипятиться, Мендоса, — сказал один из его спутников, расстегивая пояс. — Все равно они никуда не денутся.

Оружие с лязгом упало на сухую траву.

— «Шарпсы», — напомнил Энди. — Брать за приклад.

Они вытянули карабины из седельных чехлов и бросили под ноги своих лошадей.

— А теперь поворачивайте туда, откуда примчали, — скомандовал Брикс. — Ваши стволы мы оставим на первой попавшейся ферме.

Ковбои Смайзерса развернули коней и потрусили обратно, злобно оглядываясь.

— Мы их отпустим? — спросил Кирилл, продолжая целиться им вслед. — Это же те самые! Люди Смайзерса! Они убили твоих знакомых.

— Ну и что? Кофе остывает, — напомнил Энди. — Крис, ты меня заставил поволноваться. Ты же чуть не выстрелил! Так?

— Наверно. Если б он дернулся…

— Ты пойми, нам здесь жить! — с неожиданной горячностью вскинулся Энди. — Хочешь пострелять — поезжай куда подальше, где тебя никто не знает! Мы их застали врасплох и обезоружили, что еще надо?

— Мне ничего не надо, — Кирилл пожал плечами. — Но теперь у нас с тобой появились новые враги.

Энди замолчал и не проронил ни слова, пока они пили кофе.

Они тщательно загасили угли и придавили золу камнями. Оружие незадачливых стрелков Смайзерса было уложено в два вьюка, Энди взял себе только карабин.

После отдыха лошади поначалу пошли резвее, но их рвение скоро угасло, не встретив поддержки седоков.

Навстречу им по прерии тащился фургон, запряженный четверкой волов.

Они остановились, поравнявшись с волами. Встал и фургон. Возничий настороженно глядел на них с высоты своего облучка, как с капитанского мостика.

— Здравствуйте, хозяин! — Брикс приподнял шляпу.

— Какой, к черту, хозяин, — ворчливо ответил седой мужчина в комбинезоне. — Хозяин тут Билл Смайзерс, а мы — простые фермеры. Мы все просто мусор для него. Вы, небось, тоже из его команды?

— Мы сами по себе, — сказал Энди. — Едем в Каса Нуэва.

— Это не мое дело, но Смайзерса вам не объехать, — озабоченно сказал фермер. — Он обносит сейчас все пастбища забором из колючей проволоки.

— Договоримся. А вы куда направляетесь?

— В Оклахому, на Индейскую Территорию. Здесь нам житья не будет. А там много свободного места. И люцерна там растет не хуже, чем здесь.

— Зачем же забираться так далеко?

— Здесь нам житья не будет, — повторил фермер. — А в Оклахому никакие янки не сунутся. Индейцев побоятся.

— Думаете, с индейцами проще ужиться, чем с северянами?

— Там индейцы мирные — кайова, чероки, семинолы. Я и не с такими уживался. Даже с сиу ладил. А вы, значит, нацелились на Каса Нуэва? Ну, мне все равно, но только готовьте патроны. Дальше тропа уже перекрыта проволокой. Когда я проезжал там, ее как раз натягивали. А вдоль ограды охранники гарцуют.

— Ну и пусть себе гарцуют, — пренебрежительно усмехнулся Энди. — Мы — люди мирные, зла никому не делаем, только добро. Мы их попросим, они нас пропустят.

И он выразительно похлопал по своему карабину.

— Не зевайте на ходу, парни, — сурово крикнул фермер, ткнул вола длинной палкой, и огромные колеса фургона с завыванием стронулись с места.

Энди Брикс привстал в стременах, оглядываясь.

— Ты посмотри, Крис, какой простор. Сколько земли. А из-за ублюдка Смайзерса людям даже здесь становится слишком тесно. А ведь несколько лет назад его и за человека не считали. Знали, что есть такой толстяк. Знали, что скупает ворованную скотину. А теперь, выходит, он тут — самый главный ублюдок. Армию набрал, проволоку натягивает. Ну, значит, мы очень вовремя подоспели. Чует мое сердце, скоро тут начнется заваруха.

Лошади понесли их вперед, с места взяв резвую рысь. Кирилл все поглядывал на Энди, стараясь перенять его манеру сидеть в седле — с прямой спиной, чуть откинувшись назад. Оказалось, что это совсем не так просто. Зато, освоившись, он стал меньше уставать. Скоро он уже считал, что главное изобретение человечества — это седло.

Ему нравилась его новая жизнь. Нравилось, что все вокруг относятся к нему, как равному. Впрочем, здесь и в самом деле все были равны.

Перевалив через холм, они съехали с дороги, пропуская тяжело груженую телегу. Работники шли следом, на ходу вытягивали из штабеля столбы и бросали их в траву у дороги. Проехав еще пару миль, Энди остановился, вглядываясь вперед, туда, где поднимался прозрачный дымок.

— Эти люди не тратят время зря, — сказал он.

Вокруг костра сгрудились человек двадцать. Это были землекопы, которые устанавливали столбы для ограды, сброшенные с телеги — их ровная шеренга уже выстроилась вдоль дороги, исчезая вдали. Там, где столбы сливались с горизонтом, маячили на фоне желтого закатного неба три высоких грузовых фургона.

— Дело поставлено с размахом, — сказал Брикс, из-под ладони разглядывая даль. — Из фургонов выгружают мотки колючей проволоки. Если бы они могли работать ночью, к утру вся прерия была бы огорожена.

Он повернулся в седле, обводя взглядом волнистую линию холмов.

— Переночуем здесь, — сказал он. — Рядом с землекопами. Они наверняка не поедут отсюда на ранчо, чтобы время не терять.

— Переночуем? — удивился Кирилл. — Ты не очень-то спешишь в Каса Нуэва.

Вместо ответа Энди кивнул в сторону заката.

— Видишь дымы?

Кирилл пригляделся и увидел две тонкие вьющиеся нити, косо поднимающиеся над линией холмов. На фоне пепельно-розовых облаков дымы казались зелеными.

— Ну, вижу. Что-то горит, — сказал он. — Может, такие же землекопы сидят и жгут костры.

— Это команчи.

— Как ты их разглядел?

— Я разглядел следы неподкованных копыт, — сказал Энди. — Если б мы шли пешком, я бы не остановился. Но двух всадников команчи не пропустят. Очень уж они любят лошадей, особенно чужих.

— Может, рискнем? Неужели мы не отобьемся? У нас столько оружия…

— Спящему никакое оружие не поможет, — усмехнулся Энди. — Мы с тобой заснем у костра. И если повезет, наутро проснемся. Без лошадей. И без скальпов. Нет уж, в прерии лучше ночевать в большой компании.

9. Ночь у костра

На ночь к стоянке землекопов подтянулись четыре грузовых фургона, и их поставили квадратом. В проемах сгрузили мотки колючей проволоки. Внутрь квадрата завели лошадей, люди расположились в фургонах, а у костра остались ночные дозорные.

Энди и Кирилл расстелили свои одеяла под колесами фургона. Брикс принялся похрапывать, как только коснулся головой седла. А Кирилл еще долго прислушивался к ночным разговорам.

Его будоражили рассказы о налетах апачей на одинокие фермы и караваны переселенцев. Больше всего пугало в рассказах то, что с апачами невозможно было договориться. Они не отказывались от переговоров, но парламентеров подпускали только на расстояние прямого выстрела, и на белый флаг отвечали пулей.

Дозорные сидели так, что низкое пламя не освещало их. Толстые ветки и сухие корни горели между валунами, и умело устроенный костер отгонял яркими отблесками черноту ночной прерии, но не задевал своим светом ни тех, кто сидел у него, ни фургонов за их спинами.

Со стороны могло показаться, что у огня переговариваются невидимки.

— И откуда взялись тут апачи? Не было их здесь никогда.

— Говорят, их согнали с земли. А жили они в Калифорнии.

— Ну, так пусть и разбойничают в своей Калифорнии. При чем тут наши фермеры?

— Ты думаешь, они только фермеров грабят? От них всем достается, и белым, и индейцам. Это же апачи. Они только грабежом и живут.

— Бандиты, одним словом. Перебить их всех до единого надо.

— Они не бандиты, — прозвучал снисходительный голос. — Они живут так, как их заставляют жить. Им всю жизнь приходилось воевать с мексиканцами. Когда мы пришли в Техас и Нью-Мексико, апачи нас приняли. Среди них даже сейчас много мирных.

— Как и среди нас.

Дозорные засмеялись. Их короткий смех вдруг оборвался, и они вскочили на ноги, сжимая свои карабины. Кирилл тоже насторожился под фургоном. В темноте послышался перестук множества копыт.

Дозорные быстро залегли за фургонами, у костра остались только три кружки, над которыми еще поднимался пар.

Громкий ковбойский выкрик «йя-аху!» прозвучал в темноте, предупреждая дозорных о том, что к ним приближаются свои. В свете костра остановились кони, сверкая зубами. И пятеро всадников спрыгнули на землю, громко бряцая шпорами и оружием.

— Вылезайте, хватит прятаться! — насмешливо проговорил один из них, и Кирилл узнал по голосу длинноносого ковбоя, чей карабин сейчас лежал у него под боком. — Эй, Васкес! От кого ты таких крепостей понастроил?

— От любителей покататься на чужих лошадях, — выходя на свет, сказал один из дозорных.

Он снова сел к костру и поднял с песка свою кружку.

— Томми, заведи коней за фургоны, — распорядился длинноносый. — В этой гостинице конюшня внутри, а люди спят снаружи, как собаки.

— Ты зря ехидничаешь, — сказал один из всадников. — Индеец может увести лошадь даже днем, и ты ничего не заметишь. А про ночь я и не говорю. Может, сейчас вокруг нас уже залегли команчи.

— Я бы их носом учуял. Томми, поставил лошадей?

— В уголок, всех рядом.

— Это хорошо. Пегую не видел?

— Там она. Я ее враз узнал. Шея белая, круп бурый. Седло мексиканское, чепрак под седлом меховой.

— Я так и знал! — Длинноносый сел на корточки у костра и, плюнув в костер, спросил дозорных: — Вы, парни, знаете, чья кобыла у вас ночует? Это лошадка Фрэнка Келси.

— Да ну. А где он сам?

— Мы попросили его держаться подальше. Очень хорошо попросили. Так что больше вы его не увидите.

Всадники расселись вокруг огня. Кирилл, прячась за колесом, разглядывал своих врагов.

— Я еле-еле дотерпел, когда их компания подъезжала к колодцу, — качая головой, говорил один. — Руки так и чесались, чтоб разрядить в этого щеголя весь магазин.

— У Фрэнка из спины вылетел здоровый кусок мяса, — вторил ему другой. — Я сам видел, как он прилип к ограде колодца…

— Жалко, что остальные успели залечь за оградой.

— Да, ограда их спасла. Было бы нас тогда побольше, мы б их не выпустили.

— Ничего-ничего. Неплохо мы их проучили. Будут знать.

Длинноносый отошел от костра и направился к лошадям. Походив среди них, он вернулся и сказал:

— Да, пегая та самая. И вороная на месте. Кто на них приехал?

«Чего он хочет? — думал Кирилл. — Навалиться на нас, пока мы спим? Тогда к чему все эти разговоры? Он уже узнал лошадей, что еще ему нужно? Сейчас землекопы покажут ему, где мы легли, и все. Надо бы разбудить Брикса…»

Но он не стал будить приятеля. Почему-то ему казалось, что длинноносый Мендоса вовсе не стремится затевать свару.

— Кто на них приехал?

— Не наши. Двое парней с нами ночуют, — сказал дозорный.

— Что за парни? — спросил длинноносый. — Один постарше, второй совсем мальчишка?

— Точно. Ты их знаешь?

— Не ваши, значит… — Мендоса оглядел своих стрелков и сказал: — Ну, пусть двое. Двое так двое. Как же вы их пустили к себе, и даже не спросили, кто они такие?

— А зачем спрашивать? — прозвучал снисходительный голос того из дозорных, кого называли Васкесом. — Я и так вижу, что они не индейцы, не торговцы и не городские бездельники.

— Да, — язвительно протянул длинноносый, — в этой гостинице вход свободный.

— Конечно, — сказал Васкес. — Даже тебе, Мендоса, найдется место. Устраивайся со своими вон в том фургоне, там никого нет.

— Куда они едут?

— А мне-то какое дело?

— Предупреди их, чтоб не портили изгородь. За покушение на собственность у нас могут и повесить сгоряча. Есть дорога, пускай пользуются. Пока.

— Предупрежу, — сказал Васкес.

«Да он просто струсил! — догадался Кирилл. — И не может сказать, что у него на нас зуб! Наверно, боится, что его на смех поднимут, если он расскажет, как мы его обезоружили!»

— Пускай пользуются нашей дорогой, пускай. Все равно мимо колодца не проедут. — Мендоса саркастически усмехнулся и снова разлегся у костра. — А ты что, так и будешь всю ночь караулить?

— Говорят, банда Джеронимо объявилась.

— Да разве он еще живой? — спросил один из ковбоев. — Я слышал еще в полку, что его давно поймали и расстреляли.

— Точно, — сказал длинноносый. — И голову его отрезанную я в газете видел. Сам видел.

— Путаешь ты, — сказал Васкес. — Это Мангаса поймали. Мангас Колорадас. Тот все время с мексиканцами воевал, а с белыми жил в мире. Но только до тех пор, пока на его землях золото не нашли. Понаехали старатели. Сам знаешь, какая там жизнь пошла.

— Ты что-то имеешь против старателей? — спросил кто-то. — Я по молодости и сам золотишко мыл. Подходящая работа для мужчины. Не то, что за коровами ходить. Так что ты имеешь против старателей?

— Мне все равно, — сказал Васкес. — Но индейцам не все равно. Им, наверно, не нравилось, что в их деревню приходят пьяные мужики и начинают за девками гоняться.

— Что-то я не понимаю, Мендоса, — протянул ковбой. — Какие-то разговоры тут у вас идут непонятные. Эти твои пастухи, наверно, больше любят индейцев, чем белых людей.

— Остынь, Браун, — сказал ему длинноносый. — Ты не у себя в Мериленде. Здесь свободная земля, и люди говорят, что хотят. А если тебе не нравятся разговоры, можешь ночевать в другом месте. Давай, Васкес, рассказывай дальше. Что там приключилось с этими старателями?

— Приключилось то, что они сами на себя накликали, — спокойно продолжал Васкес. — Апачи долго терпели. И Мангас долго пытался все уладить миром. Ему какое-то время удавалось удерживать своих молодых воинов от стычек с белыми.

Потом он отправился к старателям, начал их уговаривать, чтоб они перебрались подальше. Они с ним поговорили по-своему. Всей толпой его отмутузили. Бросили подыхать в сточную канаву. Он отлежался в канаве, пришел домой, помылся, накрасился и снова вернулся к старателям. Но уже не один. Не знаю, сколько он там поубивал, но старателей с тех пор там не было. Зато пришла кавалерия.

— Мангаса поймали, только не солдаты, а сами старатели, — сказал ковбой в сером кепи. — Давно уже. Подстроили ему ловушку, заманили и скрутили. Сначала хотели убить, потом сообразили, что на этом деле можно заработать. За Мангаса ведь обещали вознаграждение. Сдали властям. Даже судить его, кажется, собирались. Только он до суда не дотянул. Держали его в крепости, там он и погиб. При попытке к бегству.

Последние слова он произнес так выразительно, что некоторые засмеялись.

— Хотели из него чучело сделать, — продолжал стрелок. — Да только он больно здоровый был. Так что придумали? Голову отрезали, подкоптили и отправили в Вашингтон. Ты, Мендоса, наверно, эту самую голову и видел в газете.

Кирилл дождался, когда пятерка длинноносого устроится на ночлег в фургоне, и только тогда позволил себе заснуть. Он спал беспокойно. Прямо в ухо ему сопел Энди, а в тихом разговоре у костра то и дело звучали тревожные слова — индейцы, пожары, война…

Утром он увидел, как стрелки Смайзерса выехали из лагеря, не дожидаясь завтрака. Как только они скрылись между холмами, Энди поднял голову и сказал:

— Я всю ночь ждал от них какой-нибудь пакости. Знаешь, Крис, самая тяжелая работа на свете — притворяться спящим.

— У тебя неплохо получилось.

— Ты их хорошо разглядел?

— Пятеро. Главаря зовут Мендоса…

— Да я все слышал, — перебил его Энди. — Ты скажи, какое у них оружие.

— Револьверы и винчестеры.

— Ты уверен, что винчестеры? А вот таких карабинов, как у нас, ни у кого не видел?

— Нет.

Энди довольно улыбнулся и провел ладонью по граненому стволу карабина:

— Мендоса сделает все, чтобы вернуть себе этот «Шарпс». Да только мы тоже не простачки. Давай собираться.

Оседлав лошадей, они подошли к угасающему костру. Васкес, полный и седой, с длинными усами подковой, сидел у огня так же спокойно и неподвижно, как ночью.

— Спасибо за ночлег, — сказал ему Энди. — Желаю поскорее закончить с изгородью.

— Сегодня закончим, — кивнул Васкес. — У ковбоев прибавится работы. Раньше они охраняли только коров. Теперь еще и забор охранять придется.

— Дорога на Каса Нуэва свободна? Или тоже перегородили?

— Большая дорога свободна. Тропа перекрыта, — сказал Васкес. — У вас есть кусачки?

— Да, конечно, пятидесятого калибра.

— Подойдет, — кивнул Васкес. — Вернуться на дорогу — слишком большой крюк.

— Да, большой, — согласился Энди. — Но на дороге есть колодец.

— Есть, верно. В пятнадцати милях отсюда. А на тропе только пересохший ручеек.

— У этого колодца, я слышал, кого-то убили.

— Да, у этого, — кивнул Васкес. — Кстати, в пересохшем ручье легко можно докопаться до воды. Дать вам лопатку?

«Вот еще один хороший человек, — подумал Кирилл. — Этот невозмутимый седой мексиканец хочет уберечь нас от встречи с Мендосой и его шайкой. Но, кажется, его усилия напрасны. Энди ни за что не согласится, потому что тогда все подумают, что он струсил. Кто подумает? Перед кем он хорохорится? Передо мной, что ли? А если засада? А если нас убьют?»

— Наверно, лучше сделать крюк, но напиться из колодца, — беззаботно сказал Энди. — И забор ваш портить не придется.

Васкес удовлетворенно кивнул, словно экзаменатор, услышавший правильный ответ.

— Но ваши «кусачки» далеко не прячьте, — предупредил он. — Там шатаются головорезы Смайзерса. Кто знает, что у них на уме…

— Я знаю, — улыбнулся Энди Брикс.

Фургоны землекопов остались далеко за холмами, когда Энди остановился возле глубокого оврага.

— Ты когда-нибудь стрелял из «Шарпса»?

— Не приходилось.

— Это нетрудно.

Они спешились и размотали одеяло, в которое было завернуто все захваченное оружие. Кирилл не стал задавать лишних вопросов, а просто повторял все действия Брикса — сначала надел широкий пояс с длинными патронами для карабина, затем, поверх него — с револьверными патронами. Перекинул через плечо ремешок кобуры и приладил ее под мышкой. Вторую кобуру приспустил так, чтобы ствол револьвера касался середины бедра. Нацепив на себя всю амуницию, Кирилл подумал, что с таким грузом вряд ли сможет забраться на лошадь.

— И что, — спросил он, — мы теперь так и будем ходить?

— Да, — бросил Энди, разглядывая на свет ствол карабина.

— Тяжело с непривычки.

— А так — легче?

Энди кинул ему карабин, и Кирилл едва удержал его в руках.

— Ничего себе! Нет, я лучше с винчестером…

— В следующий раз. А сегодня нам понадобится старина «Шарпс». Не каждый день приходится идти вдвоем на пятерых.

Кирилл сразу перестал замечать тяжесть оружия.

— Думаешь, они нам устроят засаду?

— Тут и думать нечего. У колодца. Наверно, уже залегли, ждут. Но нам торопиться некуда. Вот, смотри, оттягиваешь эту скобу вниз, открывается затвор. Заталкиваешь сюда патрон, скобу поднимаешь — и готово. Ну-ка, попробуй сам…

Кирилл попробовал — и прищемил палец. Его бросило в жар от стыда, и он сказал:

— Мне надо немного позаниматься.

— Нет, — сказал Энди Брикс. — Тебе надо много заниматься. У нас есть время. Подъедем к колодцу, когда солнце начнет садиться. И когда Мендоса дойдет до кипения.

— Или ему надоест, и он уйдет, — сказал Кирилл, вынимая и снова вставляя патрон, на этот раз удачнее.

— Тебя это огорчит?

— Пожалуй. Хотелось бы закончить с ними поскорее.

Кирилл сказал это вовсе не потому, что так уж рвался в бой. Нет, он-то как раз с удовольствием проехал бы лишнюю сотню миль, только бы не сталкиваться с длинноносым. Но ему казалось, что такой ответ понравится Бриксу…

Однако Энди нахмурился.

— В семнадцать лет не ценишь жизнь. Ни свою, ни чужую. Надеюсь, ты доживешь хотя бы до тридцати, как я, чтобы этому научиться. Ну, а пока я научу тебя стрелять.

Из Энди Брикса мог получиться идеальный педагог. Он был терпелив и настойчив, он подмечал малейшие ошибки и мог объяснить, как от них избавиться. И он знал такое, о чем Кирилл и не подозревал. Например, оказалось, что лучшее положение для стрельбы из винтовки — сесть на землю и опереть локти на согнутые колени широко расставленных ног.

Нет, даже не локти, а руки повыше локтей. Такое положение наиболее устойчиво. Можно, конечно, просто лечь на землю, по-солдатски. Ну а если ты лежишь в траве, или в грязи, или среди кустов? Как тогда целиться? Кроме того, затворная скоба у «Шарпса» откидывается вниз. Значит, лежа пришлось бы каждый раз при перезарядке поворачиваться набок. Нет, Энди свое дело знал!

Сесть, зарядить, изготовиться, разрядить, перекатиться в сторону, и все сначала… У Кирилла от усталости просто руки отваливались, когда его беспощадный наставник сказал:

— А теперь можем и пострелять.

Он подобрал пару кусков песчаника и ушел с ними в дальний конец оврага. Кирилл, следя за ним, подсчитывал шаги. Пятьдесят. Соорудив мишень, Энди вернулся.

— Можешь потратить три патрона.

После первого выстрела Брикс сказал:

— Ну, это, конечно, случайность. Но все же — хороший знак.

После второго выстрела от мишени остались только осколки, разлетевшиеся в разные стороны.

— Хватит, — махнул рукой Энди. — Поехали. А то наш Мендоса и вправду уедет. Где потом его искать?

10. Колодец Бюргера

После развилки одна дорога тянулась к холмам, а другая сворачивала, спускаясь в широкую ложбину, поросшую густым кустарником. Рядом с дорогой виднелся колодец, выложенный из плоских камней. Он был огорожен невысоким плетнем, а сверху над ним и корытом для лошадей низко нависал дощатый козырек.

Они стояли на развилке и по очереди пили из фляги.

— Знаешь, как подстрелили Фрэнка? — Энди вытряхнул последние капли себе за шиворот и отдал флягу Кириллу. — Он свернул здесь и поехал к колодцу. Мендоса сидел вон в тех кустах. Он и сейчас там сидит. Ударили залпом, с полусотни шагов, в бок. Но не слишком удачно, потому что Фрэнк смог доскакать до колодца. А там он уже укрылся, и началась перестрелка.

— Понятно. Если ехать к колодцу, мы подставляем себя под залп.

— Крис, давай еще раз все прикинем… Мы ведь можем просто проехать мимо. До Каса Нуэва рукой подать. Может, не станем связываться?

— И получим пулю в спину, — сказал Кирилл. — Как думаешь, он по-прежнему хочет отвести нас к шерифу? Или сам все сделает? Помнишь тех китобоев, которые тащили меня на виселицу? У нас нет выбора, Энди.

— Выбор есть всегда. Но ты прав. Делаем, как договорились.

Они привязали своих лошадей к причудливо изогнутой высохшей акации, взяли по фляге и свернули с дороги, направляясь к колодцу прямо по склону, сквозь редкий кустарник. Свой карабин Кирилл повесил на плечо, стволом вниз. Один револьвер висел в открытой кобуре, другой был под мышкой. Два патронташа охватывали его грудь крест-накрест.

Самыми опасными будут последние шаги, рядом с колодцем. Пока еще дистанция была слишком велика для винчестеров Мендосы. На это и рассчитывал Энди. Как только стрелки обнаружат себя, в дело вступят неторопливые, но дальнобойные «шарпсы».

— Не суетись, они нас видят. Справа, справа, я уже различаю их шляпы, — широко улыбаясь, проговорил Энди Брикс. — Они поленились даже спрятаться надежнее.

Козырек колодца все еще прикрывал их от засады. Они дошли до плетня и увидели следы недавнего боя — перебитые прутья белели изломами, темнели засохшие пятна крови на камнях. Осталось сделать несколько шагов по открытому пространству. Кирилл остановился и вгляделся в непроницаемую сетку ветвей и листьев, в плотный кустарник, от которого к колодцу расстилался длинный пологий склон ложбины…

— Ты что встал? — зашипел Энди, размахивая пустой флягой. — Не стой!

— Я их вижу, — сказал Кирилл и вскинул карабин.

В кустах наверху что-то сверкнуло. Он успел чуть сместить ствол в сторону этого блика и нажать на спуск. Тяжелый приклад ударил в плечо так, что он шагнул назад. В следующий миг над его головой с громким треском переломилась доска козырька.

Кирилл согнулся, чтобы вставить новый патрон.

— Что ты делаешь! — орал Энди откуда-то рядом. — Спрячься!

— Не говори под руку.

Он все-таки опустился на одно колено и положил тяжелый ствол на плетень. Поймал в прорезь прицельной планки силуэт, приподнявшийся над кустами. Рядом грохнул выстрел, но он прозвучал словно за стеной, и даже еще дальше. Кирилл не замечал ничего, кроме цели. Он задержал дыхание и плавно надавил на спусковой крючок.

Воздух вокруг загудел, словно кто-то рядом раскручивал толстую веревку. Частые удары молотили по плетню, но толстые прутья были слишком крепкой преградой для пуль. Кирилл продолжал бить по кустам. Он не видел ничего, кроме силуэтов, которые мелькали там, и аккуратно загонял их в узкую прорезь, прежде чем надавить на крючок.

Пыль брызнула в глаза, а по щеке хлестнули острые щепки.

— Ложись!

Кирилл почувствовал, что сейчас умрет. Шляпа слетела с головы. Какая-то сила швырнула его на землю, и Энди закричал:

— Ну что ты стоишь, как пугало на огороде. Жить надоело?

— Я ранен, — сказал Кирилл, ощупывая голову.

— Ну, если ты это сам заметил, значит, рана не страшная. Стреляй хоть в воздух, а то они там обрадуются, что нас стало меньше. — Он выстрелил сам и добавил, вставляя патрон: — Их там осталось только трое. Двоих мы выбили.

— Или двое пошли в обход, — сказал Кирилл, продолжая ощупывать голову.

Но ни крови, ни других следов ранения не было. «Странно, — подумал он, отползая за колодец, — неужели та пуля только сбила шляпу? Я ждал, что она попадет прямо в сердце».

— Что за черт! Нам в спину стреляют! — закричал Энди, разворачиваясь. — Как они могли нас обойти! Куда ты смотришь!

Кирилл перекатился и выстрелил по мелькнувшей фигуре. Кто-то перебегал от одного куста к другому на противоположном краю ложбины. Фигурка исчезла за кустами, а он все еще целился ей вслед. Что-то смутило его. Неправильная была фигурка. Не такой она должна быть…

В следующий миг он осознал, что стрелял в длинноволосого, голого по пояс человека в широких серых штанах.

— Тебя не задели? — спросил он, не оборачиваясь.

— Кто? Эти мазилы? Плохо, что они нас окружают. Сзади могут подойти ближе. Ты там не зевай!

Кирилл засек уже три выстрела в кустах, где вдруг появились новые участники перестрелки. Однако их пули прошли слишком высоко над колодцем.

— Кажется, здесь трое, — бросил он за спину.

— Значит, они позвали кого-то на помощь. Эти ублюдки думают, что обдурили нас! Хрен вам в глотку! — яростно орал Энди, посылая пулю за пулей. — Ага! Замолчали!

Пули и в самом деле перестали молотить по козырьку и плетню, хотя стрельба не утихала. Кирилл уловил движение на своей стороне и выстрелил как раз в тот момент, когда еще одна голая по пояс фигурка мелькнула над срезом обрыва. Стрелять вверх оказалось труднее, и он не был уверен, что попал.

Из кустов на левой стороне ложбины раздавались редкие выстрелы, белый дым густыми струями вылетал сквозь ветки и загибался кверху, но ни одна пуля не ударила рядом.

— Они, видать, рехнулись, — сказал Энди, приподняв голову над плетнем. — Сами по своим лупят.

С визгом и завыванием пуля срикошетила от камней колодца, и Брикс запоздало пригнулся.

— Там кто-то другой, — сказал Кирилл. — Я видел одного. Длинноволосый, по пояс голый. Я даже подумал вначале что это индеец, но он не краснокожий.

— Команчи! — Энди выругался. — Ты что, никогда не видел индейцев? У них вовсе не красная кожа. Они желтые, как китайцы. Откуда их черт принес? Они что, сговорились? Мы же им ничего плохого не сделали!

— Они стреляют не в нас.

— Да, похоже на то. Команчи… Я так и знал, что они шатаются где-то рядом. Помнишь дымы? Кажется, они сначала решили перебить тех, кого легче достать. Потом возьмутся за нас.

Выстрелы затихли. Тишина казалась невыносимой. Кирилл боялся даже лишний раз моргнуть, чтобы не прозевать противника. Он слышал, как Энди возится за спиной.

— Крис!

— Да.

— Достань револьверы и держи их под рукой. Краснокожие могут подобраться на дистанцию рывка. Будь наготове.

— Я наготове.

В мертвой тишине несмело проскрипел кузнечик. И затих, словно испугался.

— Крис… — прошептал Энди.

— Ну?

— Мне жаль, что так вышло.

— Как?

— Ну, вот так. Я думал, мы завалим одного-другого, остальные отступят. Можно было бы и не затевать все это. Я хотел посмотреть на тебя под пулями, вот и все.

— Посмотрел?

— Не успел. Был занят ублюдками. Слушай, Крис… Если индейцы меня ранят… Я не хочу попасть к ним. Понимаешь? Если что, тебе придется меня пристрелить. Я могу на тебя надеяться? Приставишь кольт к виску, понял? За себя решай сам.

— Договорились, — ответил Кирилл, вытирая вспотевшую ладонь о волосы. — Что-то долго они молчат… Может, ушли?

— Индейцы не стреляют, когда не видят цели. Подними шляпу над плетнем.

— Сам поднимай, если тебе охота.

В кустах, там, где сидели стрелки Смайзерса, снова началась лихорадочная пальба. Теперь выстрелы звучали глуше, и не было видно вспышек.

«Из револьверов бьют», — догадался Кирилл.

— Их уже обошли, — сказал Энди. — Значит, индейцев много. Больше двух десятков. Они нападают, только если имеют перевес. Теперь нам всем будет очень весело. Хорошо, что у нас тут вода. Можно продержаться, пока есть патроны.

— Продержимся.

Люди Смайзерса изредка палили в сторону индейцев, а те отвечали им еще реже. Потом вдруг раздался пронзительный визг. И снова наступила тишина. Кириллу показалось, что прошел час, прежде чем он услышал конское ржание.

— Все, — сказал Энди Брикс и вытер рукавом блестящее лицо, размазав гарь. — Крис, так ты говоришь, индеец был не похож на индейца из комиксов? Он не был накрашен?

— Да нет, обычный человек. Может быть, это и не индеец?

— Ты уверен, что у него на лице не было краски?

— Какой краски?

— Команчи красят лицо, когда идут воевать. Ты бы сразу заметил. У них бывает черный лоб и черные щеки, а середина лица — белая. Ты бы заметил.

— У тебя сейчас тоже черные щеки.

— Ты бы себя видел, — усмехнулся Энди. — Но мы все равно выглядим лучше, чем Мендоса. Полагаю, это он там орал, как резаный.

Кирилла бросило в жар. Он вытер ледяной пот со лба, отложил карабин и взялся за револьвер.

— Думаешь, теперь индейцы возьмутся за нас?

— Нужны мы им, — пренебрежительно махнул рукой Брикс. — Чего стоят наши скальпы по сравнению с теми лошадками, которые им достались. Пять лошадей — хорошая добыча. Команчи не такие идиоты, как мы. Они не будут драться только для того, чтобы на земле появились несколько новых трупов. Раз они не накрасились, значит, не собирались воевать. Просто ехали куда-то, увидели белых придурков — почему не воспользоваться случаем? Команчи хотели получить лошадей. Они их получили. Такой уж у них бизнес — лошади. Все, Крис, можешь спокойно вытаскивать свою задницу из-под забора.

— Давай сначала ты.

— Э нет, я не идиот. Я лучше подожду, — засмеялся Энди и принялся собирать вокруг себя пустые гильзы.

Кирилл не выдержал первым. После достаточно долгого ожидания он привстал, оглядываясь. Посмотрев наверх, вдоль дороги, он выпрямился и сказал:

— Так ты говоришь, пять лошадей хорошая добыча для команчей?

— Ну да. Просто отличная добыча.

— Тогда что ты скажешь про семь лошадей?

— Почему семь?

— Потому что они прихватили и двух наших…

11. Каса Нуэва

Утром их нагнал уже знакомый фургон с пожилым фермером. Как ни медленно тащились волы, Энди с Кириллом шагали не быстрее этих неторопливых животных.

— Вы заблудились? — спросил Брикс, тяжело опираясь о карабин, когда фургон поравнялся с ним.

— Да нет, — проворчал фермер. — Напоролся на ограду. Вы, я гляжу, тоже не больно далеко ускакали.

— Пешком далеко не ускачешь.

— Что, встретили команчей?

Спасая Энди от неприятного признания, фермер сделал приглашающий жест:

— Забирайтесь ко мне. В телеге Томпсона всегда найдется место для хорошего человека. Я тут немного задержался. Возле колодца лежали покойники, мне пришлось потратить всю ночь, чтобы предать тела земле. Похоже, что их убили команчи.

— Так и есть, — не дожидаясь повторного приглашения, Энди перекинул свой мешок через высокий борт фургона и вскочил на подножку. — Крис, видишь, как нам повезло, что мы не отправились по тропе?

Внутри кузова, набитого домашним скарбом, было тесно. Кирилл едва уместился между сундуком и швейной машинкой. Хоть он и не мог вытянуть ноги, ноющие от усталости, сидеть все же было лучше, чем топать по дороге. Какое блаженство — отдыхать, зная, что при этом ты продолжаешь двигаться…

На Энди Брикса не действовала никакая усталость, и он тут же затеял беседу с мистером Томпсоном о землях, курах и овцах.

— Земля-то здесь отличная, — говорил фермер. — Видели бы вы мою люцерну. Да у меня на этой люцерне бычки росли, как на дрожжах. Не то что ходячие скелеты у Смайзерса. Ну да, у него на ранчо тысяча таких скелетов, он их продаст по десять долларов, и рад. А я своих бычков продам по тридцать, и все равно останусь внакладе, потому что у меня их всего-то десяток.

— Начало всегда трудное, — сказал Энди. — Терпение, брат мой, терпение.

— Да я-то готов терпеть, — фермер сбил шляпу на затылок и ударил кулаком по коленке. — Да Смайзерс не потерпит, вот в чем дело. Он же все видит. Сегодня у меня десяток, через год сотня, а еще через год все будут покупать не его мясо, а мое. Вот он нас, фермеров, и гонит отсюда.

— Как же он может вас прогнать? — спросил Кирилл. — Вы купили землю, вы на ней работаете…

— Будто вы не знаете, как это делается? Смайзерс у нас считается первопоселенцем, а мы вроде как чужаки. Он-то появился в этих местах года два назад, когда закончилась война между Крейном и Чемберленом. Оба разорились, Крейн убежал в Мексику, а Чемберлена упекли в долговую тюрьму. Тогда-то Смайзерс и захватил все их земли, и все стада в придачу. Победитель, одним словом. Было, значит, за что воевать.

Теперь у него право выпаса на столько акров, сколько блох у всех его собак. А нам землю давали на берегах, вдоль речки. И что получилось? Мы тут живем, как на острове. Со всех сторон его пастбища.

— Но у вас вода, — заметил Энди.

— Вот-вот, из-за воды все и началось. Сначала один фермер тут поселился, потом второй, а сейчас нас тут целый поселок. А если еще люди приедут, то все его пастбища будут отрезаны от воды. Вот в чем дело-то! Оттого он и бесится. И травит нас своими бешеными псами.

— От бешеных псов хорошо помогает «Шарпс». Не пробовали? — спросил Кирилл.

Фермер устало повернулся к нему всем телом, оглядел и вздохнул.

— Эх, друг. Когда у тебя за столом будет сидеть столько едоков, сколько у меня, тогда ты вряд ли захочешь стрелять.

— Значит, вы рассчитываете обзавестись в Оклахоме новым стадом? — Энди вернул разговор к более приятной хозяйственной теме. — Будете гоняться за бродячими коровами? А что, так многие начинали. Сам Остин Крейн когда-то прибыл в Техас, имея только двух жеребцов и лассо. Жил под открытым небом, ловил заблудившийся скот, клеймил своим тавром. Скот — такая штука, которая растет сама по себе, без всяких твоих усилий. Только следи, чтоб не украли, и через год стадо прирастает вдвое. А то и втрое, если ты способен не слезать с седла круглыми сутками. В прерии полно скотины, лови себе да загоняй в кораль…

— Нет, я теперь займусь пшеницей, — сказал фермер. — От хлеба прибыль поменьше, зато надежнее.

— У вас большая семья?

— Четверо сыновей, две невестки, да и жена еще ходит на своих двоих. Так что — справимся.

— Ну, с такой командой, конечно, можно заняться пшеницей, — согласился Брикс. — Команда — самое главное. Остин Крейн всегда умел окружать себя нужными людьми. Люди — вот его богатство. Мы все любили Остина, как родного отца. Мы бы сделали для него все, что бы он ни попросил. Перегнать пять тысяч голов в Канзас? Нет проблем! Построить город на пустом месте? Пожалуйста! Проложить железную дорогу через земли индейцев? Эх, если б не подонок Чемберлен, мы бы с вами сейчас не в фургоне сидели, а ехали бы в роскошном вагоне!

— Ну да, — скептически хмыкнул Томпсон. — В эшелоне, вместе с парой сотен ирландцев, немцев и прочих бездельников, которые не смогли прижиться на своей родине.

— Бросьте, старина! Наша родина — весь мир. Жить можно везде, где над тобой не стоят богачи и не вырывают у тебя изо рта заработанный кусок хлеба. Так говорил Остин Крейн. Я даже думаю, что Каса Нуэва рано или поздно назовут его именем, — серьезно сказал Энди. — Остин Крейн это заслужил.

Город, основанный легендарным Крейном, начинался с кладбища. Проехав мимо покосившихся крестов и занесенных песком надгробных плит, фургон остановился перед односкатной хижиной, на крыше которой лежали массивные валуны. Единственным архитектурным достоинством здания являлся дощатый щит, приколоченный прямо к стене. На небрежно оструганных досках кисть неизвестного художника изобразила гарцующего всадника с лассо и винчестером на фоне зеленых холмов.

— «Добро пожаловать в Каса Нуэва! — вслух прочитал Энди Брикс. — Странник! Прежде чем свернуть с дороги, знай, что в нашем городе царит Закон. У нас твердые цены. Пинта виски — 18 центов. Завтрак или ужин — 25. Обед — 35. Порция лошадиного корма — 25. Ночевка лошади — 50. Ночевка одного человека — 10 центов. Запрещается… — Ага, это уже интереснее. — Запрещается входить в салун в грязных сапогах. Запрещается посещать девушек, не помывшись. Запрещается открытое ношение оружия. Нарушителей ждет быстрый суд и молниеносное выдворение за пределы округа. Добро пожаловать в Каса Нуэва».

Мистер Томпсон не собирался тратиться на такие безделицы, как ночевка или посещение девушек. Он даже не потрудился попридержать своих волов, и попутчики спрыгнули на ходу, впрочем, это было нетрудно.

— Если вас вышибут отсюда, вы меня догоните, — кивнул фермер на прощание.

А Энди, глядя вслед фургону, проговорил, сбив шляпу на затылок:

— Эх, Крис, всю жизнь мечтаю вот так же поколесить по земле… Как только уладим все наши дела, обзаведусь фургоном и покачу себе куда-нибудь в Калифорнию или вообще в Мексику, а то и в Канаду. Неважно, куда. Лишь бы ехать. Великая штука — фургон. Вроде и едешь, а всегда дома. Полная свобода. Где хочешь — остановился и пожил. Надоело — тронулся дальше.

— Да, свобода, — поддакнул Кирилл насмешливо. — Пока на проволоку не напорешься.

— Ничего. На наш век хватит земель, куда не добрались ублюдки вроде Смайзерса.

Все их вооружение было предусмотрительно упрятано внутрь свернутых одеял. Взвалив на плечо неудобную, но столь необходимую поклажу, гости Каса Нуэва зашагали по главной улице, которая, похоже, была и единственной. Вдоль запыленных домов с толстыми ставнями на окнах тянулись узкие дощатые тротуары, но горожане предпочитали ходить по пыльной дороге, не доверяя мастерству местных плотников. На Энди с Кириллом оглядывались, но незаметно. Оборванный мальчишка перебежал дорогу сначала в одну сторону, потом в другую, и, наконец, остановился у них на пути и потребовал десять центов за свои услуги. Энди дал пять и спросил, в чем заключался сервис. Оказывается, оборванец разгонял с их пути свиней и кур.

— Дам еще пять, — пообещал Энди, — если покажешь, где сейчас живет Вонг Кен.

— Деньги вперед!

Получив монету, добровольный гид молниеносно развернулся на босых пятках и показал пальцем за спину Кирилла. Энди расхохотался. Кирилл, обернувшись, увидел вывеску: «Вонг Кен. Прачечная. Вонг Кен. Ванные комнаты. Вонг Кен. Парикмахер. Вонг Кен. Лапша и специи».

Не прошло и пяти минут, как Энди и Кирилл уже нежились в дубовых купелях, а их пропыленная одежда исчезла под пеной в корыте, стоящем тут же. Щуплый узкоглазый старичок то подливал в купели горячую воду, то оттирал воротники сорочек, то правил бритву о ремень, и, не умолкая ни на секунду, докладывал Бриксу обо всем, что произошло в городе за время его долгого отсутствия. Это и был Вонг Кен, китаец, один из тысяч китайцев, когда-то трудившихся на прокладке железной дороги.

Правда, сам Кен не укладывал шпалы и не возил щебенку в тачках. У себя в Китае он был учителем, попутно занимался врачеванием, и даже какое-то время служил чиновником в британской колониальной администрации. Несколько лет он занимался тем, что переправлял соотечественников за океан, на заработки. В конце концов и сам оказался в Сан-Франциско, потом судьба занесла его в Техас.

Говорил он с забавным акцентом, и его слова могли бы вызвать улыбку — если б не были такими безрадостными. Кен рассказал, что Генри, младший брат Энди Брикса, сидит в тюрьме. Он уже приговорен к повешению, но адвокат подал апелляцию, и теперь все зависит от судьи. Это была плохая новость. Но имелась и хорошая: тюрьма находится в Маршалле, в том самом городишке, где братья Бриксы провели несколько лет, работая на Остина Крейна.

Когда гости, облаченные в серые халаты, перебрались в комнатку на втором этаже, им был подан настоящий китайский чай. Энди морщился и ворчал, потому что привык освежаться другими напитками. А Кирилл с изумлением разглядывал высоченные стопки книг и газет, стоявшие на полу вдоль стен. Письменный стол был завален словарями, журналами и тетрадями. Вонг Кен, перехватив взгляд Кирилла, сказал:

— Это моя основная работа. Я пишу статьи и рассказы. Прачечная кормит мое тело, а письменный стол питает душу. Вот сейчас я перевожу с французского любопытную историю. В Лондоне орудует убийца. Они назвали его Джеком Потрошителем, потому что он вырезает внутренности у своих жертв. У нас об этом еще никто ничего не знает, и я надеюсь хорошо продать свою статью.

— Брось, — сказал Энди. — Кому тут нужны лондонские байки? Напиши лучше про то, как я бежал с каторги. Конечно, без лишних подробностей.

— Обязательно напишу. Вот только выполню полученный заказ, и обязательно напишу про тебя.

— Заказ?

— Я работаю на одну большую газету. «Даллас кроникл». Под моими статьями подписывается сам Роберт Этвуд.

— Это правильно, — кивнул Брикс. — Кто бы стал читать сочинения какого-то эмигранта. Но тебе придется отложить писанину, Кен. Ты пойдешь со мной. Да, прямо сейчас. Я и так потерял слишком много времени.

— Мне тоже идти с тобой? — спросил Кирилл.

— Не сейчас. Сиди здесь, к окну не подходи.

— Тогда… — он повернулся к китайцу: — Можно мне почитать ваши журналы? Я немного понимаю по-французски.

Энди отставил чашку и встал, направившись к гардеробу:

— Страшно подумать, какой ерундой некоторые забивают голову! По-французски он понимает! В наших краях полезнее знать испанский. Кен, мне нужен приличный костюмчик. И Крису тоже. Есть у тебя что-нибудь?

Китаец покорно кивнул:

— Найдем. А ты, Крис, можешь смело брать любую книгу. Когда-нибудь я открою в этом городе библиотеку. Считай, что ты — первый ее читатель.

Они ушли, а Кирилл жадно накинулся на чтение. Статья о лондонском убийце была написана на редкость примитивно. В гимназии ему приходилось читать гораздо более сложные тексты. Добравшись до финальных строк, он глянул на тетрадь китайца и усмехнулся. Вонг Кен успел перевести только первый абзац, и за такой перевод в гимназии ему бы не поставили больше трех баллов.

Кирилл взялся за карандаш, разгреб место на столе и принялся пересказывать историю Джека Потрошителя, иногда подглядывая в подшивку «Даллас Кроникл», чтобы вставить оттуда нужный оборот. Он увлекся, и не заметил, как пролетело время.

Энди вернулся, когда перевод был почти завершен.

— Ну, как, встретился с друзьями?

— Завтра, — бросил Брикс, глядя на улицу в щель между занавесками. — Все завтра.

— А где Кен? Я тут решил ему немного помочь…

— Кен? Кен ищет для нас лошадей… — Энди ослабил галстук и присел на край стола. — Да, он ищет лошадей. А откуда ты знаешь французский?

— Ну, меня многому учили.

— Многому. Да не тому, что нужно. Ты же не усидишь в седле, если попадется резвая лошадь. Свалишься, треснешься головой, и вылетит из нее и весь твой французский, и вся остальная ерунда, вместе с мозгами.

Кирилл обиженно отвернулся, разглядывая настенную циновку с драконами. А Энди взял какой-то журнал, перелистал и швырнул обратно на стол. От него сильно пахло спиртным.

— Ну что ты молчишь? Нечего ответить?

— А ты ничего не спрашиваешь.

— Я спрашиваю — удержишься ты в седле или нет?

— Не знаю. Постараюсь. Но к чему эти разговоры?

— Постараюсь, — передразнил Брикс. — Да уж постарайся. До Маршалла сотня миль. И это будет бешеная сотня миль. Ты когда-нибудь видел, как несется кошка, если смазать ее задницу скипидаром? Так вот — мы будем нестись еще быстрей.

Назавтра Энди с Кеном ушли рано утром, а Кирилл остался в кабинете. От нечего делать он снова взялся за перевод. Исправил ошибки, а потом переписал набело. У китайца был великолепный набор стальных перьев, и бумага нашлась отличная, так что неожиданная языковая практика доставила Кириллу подлинное удовольствие.

Языки, история, география — в этих предметах он чувствовал себя как рыба в воде. А вот алгебра… Вспомнив о переэкзаменовке, он вдруг понял, что ее не будет. И гимназии больше не будет, кончилась гимназия. Кончилась вместе с прежней жизнью. После всего, что случилось за последние дни, он уже никогда не сможет снова надеть гимназический мундир, снова войти в класс, вытягиваться перед преподавателями и выслушивать их нотации…

Но, где бы он ни был, в Одессе или в Каса Нуэва, никто не отнимет у него права написать о себе, положив перед собой лист хорошей бумаги и обмакнув перо в чернильницу.

«Загадочное происшествие близ Миллвиля!»

«Тайна шхуны «Амазонка»!

«Корабль-призрак! Команда расстреляна юнгой!»

По примеру далласских хроникеров Кирилл начал статью сразу несколькими сенсационными заголовками.

Работа шла споро, и он отвлекся от нее только тогда, когда от голода заныл желудок. Глянув в окно, Кирилл заметил, что тень от соседнего дома дотянулась до середины площади. Значит, солнце уже клонится к закату. Куда же пропал Энди? Застрял в банке?

Кирилл нашел вазу с зелеными яблоками и, подумав, взял одно. Гостеприимный хозяин обязательно предложил бы ему угоститься, не уйди он по делам с Энди. Но куда же они пропали?

«Но куда же исчез юный и беспощадный убийца? — снова принялся строчить он. — Местные жители уверяют, что юнга вместе с сообщником угнал их лошадей и направился в Вайнбург. Однако погоня, организованная шерифом, не дала никаких результатов. А в болотах среди дюн были обнаружены тела двух полисменов, Брауна и Мендосы…»

Здесь Кирилл ненадолго призадумался. Имеет ли он право давать убитым чужие имена? Впрочем, какая разница? Двое помощников шерифа, застреленные в дюнах, так же мертвы, как Браун и длинноносый Мендоса, убитые индейцами. Значит, разницы никакой. Да и читателю далласской газеты все равно, как звали полисменов с далекого атлантического побережья.

Когда стемнело, Кирилл зажег керосиновую лампу и тщательно задернул шторы. Энди строго-настрого запретил ему приближаться к окну и вообще выдавать свое присутствие. Но писать в темноте он не мог, а не писать — тоже не мог.

— Зачем свет зажег? — раздраженно спросил Энди, внезапно появившись в кабинете. — Писака! Лучше бы поупражнялся с кольтом. Кен, ты посмотри, сколько бумаги он перевел! Пошли спать, завтра надо подняться до рассвета.

Поднявшись на последний этаж в узкую комнатушку, Брикс рухнул на койку и принялся стаскивать сапоги.

— Тебя не было так долго, — сказал Кирилл виновато. — Мне жалко было терять время, и я решил помочь Кену.

— Да ладно, — Энди махнул рукой. — Ты не обращай внимания, если я ору. Я ужасно вежливый и даже деликатный человек. Но когда доходит до дела, могу наорать на любого, пусть даже его зовут Джордж Вашингтон. В деле я просто псих, понимаешь?

— В каком деле? Я думал, ты ушел к друзьям…

— Да нет. Нет больше никаких друзей. Только ты, да Кен… — Энди зевнул. — Что ты пристал ко мне с разговорами? Я намотался сегодня, просто ноги отваливаются. Спи. Подъем в четыре.

— Так рано? Мы поедем в Маршалл?

— Поедем, поедем… — слабеющим голосом пробурчал Брикс и сразу же захрапел.

12. Деньги для адвоката

Мундир почтальона был слишком велик для Кирилла. Просторные брюки на подтяжках кое-как можно было заправить в сапоги, но что делать с кителем? Рукава пришлось подшивать. Иголка мелькала в ловких пальцах Кена, а Кирилл неуклюже поворачивался перед зеркалом.

— Лучше бы я надел тот дурацкий полосатый пиджак, — вздохнул он, поправляя форменную фуражку.

— Пиджак тебе понадобится в Маршалле. Ты пойдешь в нем к адвокату.

— А в этом мундире я похож на пугало огородное.

— Поглядите на него, он еще недоволен! — возмутился Брикс, бесцеремонно оттесняя его от зеркала и одергивая точно такой же, синий, с желтым кантом и блестящими пуговицами, китель. — Ему выдали почти совсем новые шмотки, а он строит кислую рожу.

Одежда и в самом деле была почти новой. Во всяком случае, так она выглядела, побывав в прачечной Кена. Никто бы и не подумал, что оба мундира были найдены проворным китайцем на развалинах почты, сгоревшей в прошлом году. Такое же происхождение имели и пачки бумаги, которую китаец использовал для литературной деятельности, и многие другие полезные предметы.

Самой же ценной находкой, по мнению Брикса, были дырявые, с подпалинами, холщовые мешки с почтовым клеймом. В один из них Энди сложил одежду, подаренную ему Кеном, а остальные, пока Кирилл мучился с костюмом, успел набить старыми газетами.

Мешки были навьючены на двух лошадей, которых Вонг Кен среди ночи привел на задний двор. Выехали до рассвета, в полной темноте. И в полной тишине. Кирилл хотел попрощаться с китайцем, но тот приложил палец к губам и молча поклонился.

Вопреки обещаниям Брикса, начало поездки не напоминало старт кошек, взбодренных скипидаром. Лошади едва плелись по тропинке между огородами. Только когда город остался позади, они перешли на легкую рысь. Вброд пересекли спокойную речку, а затем начался подъем в гору, и снова лошади тащились шагом, и от мерного покачивания в седле Кирилла тянуло в сон.

— Мы все сто миль будем так мчаться? — не выдержав, спросил он.

— Нет. Только первые десять. — Брикс оглянулся. — Нам надо до рассвета перевалить через холмы. Успеем.

— А что в мешках?

— Неважно.

— Энди, может быть, это и не мое дело… Но ты можешь мне объяснить, зачем весь маскарад?

— Объясню за холмами.

Солнце уже успело подняться и высушить росу, когда Энди остановился на повороте возле высокой глыбы песчаника.

— Здесь и подождем, — сказал он.

— Кого? Кена?

— Нет. Дилижанс. Я не собираюсь трястись сто миль в седле. Отвязывай мешки и складывай их в кучу возле дороги.

Кирилл подумал, что лучше не задавать Бриксу лишних вопросов. Он уложил мешки на обочине, а Энди в это время отвел лошадей за скалу. Вернувшись, он посмотрел на солнце и сказал:

— Уже скоро.

— Что — скоро?

— Скоро начнется работа. Крис, слушай меня внимательно. Ты помнишь, чему я тебя учил? Однажды у тебя это неплохо получилось. Я про Мендосу. Вот и сейчас тебе надо будет всего лишь повторить этот фокус. Ну-ка попробуй, достань кольт из-под мышки.

— Я должен остановить дилижанс? — уточнил Кирилл, ощутив противную дрожь в коленях.

— Сам остановится, об этом не беспокойся, — усмехнулся Энди. — Ну что ты глаза выпучил? Помнишь, как мы с тобой поладили с китобоями? Конечно, в тот раз можно было проявить смирение и потом болтаться в петле. Вместо этого мы уехали на отличной пролетке. И сейчас сделаем то же самое. Почти то же самое. На этот раз нам нужен не только дилижанс, но и то, что в нем везут. Дошло до тебя?

«Пропащий я человек, — подумал Кирилл. — Убийца, а теперь еще и грабитель. Семь бед — один ответ». Он откашлялся и деловито спросил:

— Мы его должны ограбить?

— О! Вот что у тебя получается лучше всего, так это подобрать нужное слово. Твои слова бьют в самую точку! Мы именно должны его ограбить! Потому что нам нужны деньги, которые спасут моего брата. Мы с тобой таких дел натворим! Хорошо, что у тебя просторный китель. Ничего под ним не видно. А мне придется изобразить покойника…

Еще час Кирилл сидел на мешках, отгоняя фуражкой надоедливых мух, а Энди лежал рядом на песке и беззаботно рассказывал разные веселые истории про свою прежнюю жизнь в Маршалле.

— …На пятый день осады этим подонкам все-таки удалось поджечь дом. Дом горел, а мы перебирались из одной комнаты в другую, пока все не набились в кухню. Она занялась последней. И мы не знали, что выбрать. Геройски сгореть вместе с остатками дома? Или броситься на прорыв и погибнуть под пулями ребят Чемберлена? И тогда Остин Крейн достает сигару, прикуривает ее от горящей стены и говорит, как ни в чем не бывало… — Он внезапно умолк и приник ухом к земле. — Ага, шутки в сторону. Давай, Крис, изобрази неутешное горе. Можешь пустить слезу. Имей в виду, эти ребята боятся любого незнакомца, и со страху могут пальнуть раньше, чем поздороваются. Но когда они увидят жалкого сопляка, который размазывает слезы по детскому личику…

— За «сопляка» ответишь, — буркнул Кирилл.

— Извини. Но настоящий подонок должен уметь прикинуться сопляком. Или даже вести себя, как последний ублюдок, если это нужно для дела.

Брикс отполз в сторону и распластался на земле, лицом вниз, подвернув под себя правую руку и неестественно вывернув левую.

— Похож я на покойника? — глухо прогнусавил он, вжимаясь лицом в траву.

— Если будешь молчать.

Над дорогой поднялось облачко пыли, и скоро через далекий холм перевалил дилижанс. Шестерка лошадей легко несла повозку на высоких колесах. Из открытого окна выбилась белая занавеска, трепыхалась на ветру. Кирилл разглядел двоих седоков на козлах.

«Все будет хорошо, — подумал он. — Энди проворачивал такие дела в одиночку, а сейчас мы вдвоем. Все будет хорошо».

Он расстегнул китель и оперся локтями о колени, обхватив голову с видом полного отчаяния. На дорогу Кирилл старался не смотреть. Ему и так было слышно, что лошади понемногу сбрасывают скорость.

Вот повозка с грохотом прокатилась мимо — и остановилась. Он услышал, как один из седоков спрыгнул на землю. Скрипнула, открываясь, дверца дилижанса, и еще один пассажир выбрался оттуда. Вдвоем они направились к Кириллу. Он не поднимал головы и слушал, как бренчит их оружие.

— Эй, парень! Что стряслось, черт возьми? Эй! Ты что, оглох?

Он встал, пошатываясь. Поднял с земли мешок, на котором сидел, и прижал его к груди.

— Апачи, — прошептал он. — Это были апачи. Помогите Джеку, он еще дышит…

Голос его дрожал вполне натурально, и ноги подкашивались, пока он брел к дилижансу. Эти двое что-то говорили, но он ничего не понимал. Он даже не видел их лиц. Что-то случилось его зрением, потому что сейчас Кирилл замечал только те детали, которые были важны для дела. Он видел, что каждый из сошедших к нему седоков держит в руках дробовик, а револьвер в кобуре схвачен предохранительным ремешком — непростительная беспечность.

Он прошел мимо них, шатаясь, словно пьяный, и краем глаза увидел, как они наклонились над бездыханным телом Брикса, а потом повесили дробовики за спину. Всё, этих можно не считать.

Остались другие — кучер на козлах и почтальон внутри дилижанса. Карабин кучера висел на стенке за его спиной. Значит, он безоружен. А вот у почтальона под рукой целый арсенал. Брикс предупреждал, что все внутренние стенки почтовых дилижансов увешаны оружием и патронами.

Не дойдя до повозки нескольких шагов, Кирилл опустился на колени, продолжая обнимать мешок. Он посмотрел на кучера и страдальчески простонал:

— Сэр, помогите… Здесь особо ценный груз… Я не могу его бросить…

Кучер спрыгнул и протянул к нему руки. Кирилл замотал головой:

— Нет-нет, я никому не отдам…

Из дилижанса показалась нога, потом вторая, и почтальон наклонился над Кириллом, взяв его за плечи:

— Вставай, парень, мне ты можешь отдать.

Кирилл медленно встал. Точнее, его поднял кучер, а почтальон схватился за мешок:

— Пусти, не бойся.

За спиной прозвучал голос Брикса. Кирилл не понял ни слова, но это от него и не требовалось. Он выпустил тяжелый мешок, метнулся мимо почтальона и заскочил в дилижанс. Там никого не было — какая удача! В следующий миг он уже целился обоими револьверами в почтальона и кучера.

— Лечь на землю! Быстро!

Глянув поверх них, он увидел, что Энди тоже справился со своей задачей — оба охранника с поднятыми руками неловко опускались на колени.

— Гони своих сюда! — донесся до него голос Брикса.

В считанные секунды все четверо были разоружены и уложены рядком на песке, рядом с кучей мешков.

— Джентльмены! У меня к вам деловое предложение, — проникновенно заговорил Энди. — Как видите, нам ничего не стоило отправить вас в мир иной. Вас, конечно, разбирает любопытство — а почему мы этого не сделали? Не скрою, я рассчитываю на сотрудничество. Обратите внимание, как называется банк, поручивший вам перевозку небольшого, но вполне приличного количества золотых монет. Это банк Чемберлена. А знаете, как зовут прежнего владельца? Его зовут Остин Крейн.

— Его так звали, пока он был жив, — осторожно заметил почтальон.

— Ага! Кажется, среди нас есть человек, до смерти обожающий точность! Так вот, мистер Уточнитель, запомните — Остин Крейн жив и здоров! И он попросил нас вернуть ему все то, что незаконно досталось шайке Чемберлена, Смайзерса и прочих шакалов! Да! Остин Крейн послал нас с этой благородной миссией, и мы ее выполним! Знакомьтесь, джентльмены. Перед вами знаменитый гангстер из Нью-Йорка, Крис, Потрошитель Банков!

Энди церемонно поклонился в сторону Кирилла. Лежащие на песке разом повернули головы и тоже уставились на него.

Решив, что от него требуется ответная реплика, Кирилл щелкнул каблуками и рявкнул:

— Позвольте представить не менее знаменитого подонка из Вайнбурга, Джека Потрошителя! Да, он просто Потрошитель, и обожает свежую печень.

Энди поморщился, явно недовольный столь сомнительным комплиментом, и продолжил:

— Итак, джентльмены! Мы вас покидаем, ибо нас ждут неотложные дела. Надо наведаться в Тексаркану и забрать наши денежки из сейфов Уильяма Смайзерса. За скалой вы найдете оседланных лошадей. И тогда перед вами встанет выбор — либо бросаться за нами в погоню, либо спокойно повернуть назад. Надеюсь, вы предпочтете второе.

«Еще бы, — подумал Кирилл. — Я даже не уверен, доберутся ли они, вчетвером-то, на этих двух клячах хотя бы до реки».

* * *

Вечером они остановились в русле пересохшей реки, между высокими отвесными берегами. Дилижанс закатили в расщелину, а лошадей привязали в густом высоком кустарнике возле крохотного родника. До Маршалла отсюда было не больше пяти миль, и Брикс собирался проделать оставшийся путь ночью, чтобы войти в городок до рассвета. Кирилла удивляло, что Энди до сих пор ни разу даже не заглянул в захваченные мешки. Казалось, его нисколько не интересовал размер добычи.

— Ты, наверно, думаешь, что грабить почту — плевое дело, — заговорил Брикс, ковыряя веткой в костре. — Выброси из головы. Нам просто повезло. Если бы не подвернулся этот рейс, мы бы устроили налет на банк. А в банке всегда одно и то же. Сначала все идет хорошо, но как только ты вскакиваешь в седло с мешком золота за спиной, тут же начинается погоня. И тогда все зависит от того, сколько сменных лошадей ты заранее расставил на пути отхода. Да еще от того, как ты держишься в седле.

С тобой мы бы далеко не ушли. Я уже прикидывал, где устроить позицию, чтобы просто расстрелять погоню. А что остается делать? Да, лишняя кровь. Но у нас бы не было выбора. А тут Кен разнюхал про почту. Ну, а дальше оставалось только разыграть водевиль на дороге. Но ты не думай, такая удача приходит один раз на тысячу неудач.

— Я не думаю, — отозвался Кирилл.

— Знаю я, о чем ты думаешь, знаю. Думаешь, что теперь разбогатеешь. Наверно, уже прикидываешь, сколько таких дилижансов надо хапнуть, чтобы купить ранчо. Или, скажем, ресторанчик в Бруклине. Да?

— Нет. Ничего такого и в мыслях не было, — сказал Кирилл, хотя за секунду до этого рассчитывал, на что бы потратить свою долю.

— Не ври. Мысли от тебя не зависят, так что тебе нечего стыдиться. Но имей в виду — эти деньги не наши. Это деньги Остина Крейна.

— Я думал, ты просто дурачишься. Пускаешь по ложному следу.

— Я не дурачился.

— Значит, и в Тексаркану нам придется ехать? И грабить там банк?

— Да нет. Вот это как раз и есть ложный след. Пускай ищут нас в Арканзасе.

— Не думаю, что они сразу туда отправятся.

— Эти-то? Отправят других. Мне просто хотелось поговорить с ними. Когда что-то забираешь у человека, надо обязательно что-то дать взамен. Если бы мы просто отняли у них дилижанс и уехали, то парни сочли бы себя униженными. А я поговорил с ними. Показал уважение. И теперь они будут думать не о том, чтобы мне отомстить, а о том, как я ограблю банк в Тексаркане. — Брикс лег на траву, закинув руки за голову, и вздохнул. — Эх, ты посмотри, какое небо. Нет ничего красивее, чем небо в прерии. Особенно звездной ночью.

Кирилл долго смотрел в огонь, ожидая продолжения, но Брикс молчал.

— Энди, так значит, мы едем к Остину Крейну?

— Да. Я знаю, где его искать. И вернусь к нему не с пустыми руками. Я приведу к нему двух отличных стрелков — тебя и Генри. И привезу немного денег, чтобы он мог поправить свои дела. А ты как думал? Остина победили в нечестной борьбе. Надо восстановить справедливость. Если закон не защищает права человека, то к черту такой закон. Дошло до тебя?

— Дошло. — Кирилл усмехнулся. — До сих пор я думал, что благородные разбойники встречаются только у Шиллера.

— У Шиллера? Это в Ист-Сайде? Верно говорят, что у вас в Нью-Йорке всеми ресторанами заправляют евреи.

13. Маршалл

Адвокат Генри Брикса был чудовищно толстым, с гладкими черными волосами, зачесанными на прямой пробор, и золотыми зубами.

— А кем вы приходитесь моему подзащитному? — важно осведомился адвокат.

— Никем. Я представитель его родственников. Прежде я бы хотел погасить наш долг…

— Ну, деньги вовсе не самое главное, — адвокат пожал плечами, — но Брикс мне должен пятьдесят долларов.

Кирилл выложил на стол пять золотых монет.

— Теперь второй вопрос. Когда вы можете устроить свидание?

Адвокат быстро сгреб монеты в карман и только потом горестно вздохнул:

— Боюсь, что это невозможно. По крайней мере, сегодня. Разрешение может дать только шериф, но он как раз сегодня уехал. Вот разве только судья… Да, я мог бы поговорить с судьей. Но он сейчас на ранчо. Мне придется нанимать повозку, и отложить все свои дела…

— Понимаю, — кивнул Кирилл и полез в карман, где лежали деньги. — Я оплачу ваши труды.

— Ну, это не главное. Я просто исполняю свой долг. Но если бы у меня было лишних двадцать долларов…

Еще две монеты перекочевали в карман толстяка.

— Я немедленно выезжаю к судье, — адвокат встал и потянулся за шляпой. — Зайдите ко мне сегодня вечером. Я почти уверен, что завтра вы увидитесь с подзащитным.

* * *

— Завтра? Черта с два! — Энди Брикс соскочил с койки, словно обнаружил в ней десяток скорпионов. — Он развел тебя, как лоха! Чертов сутяга! Семьдесят баксов коту под хвост! Ну ничего, мы из него вытрясем их обратно! Подвесим за ноги над костром!

— Только найди веревку покрепче, — посоветовал Кирилл. — В этой туше не меньше трехсот фунтов.

Энди прошелся по комнате, обеими руками растирая виски и что-то бормоча.

— Шериф уехал? Отлично. Пошли. Договоримся в тюрьме.

— Энди, а стоит ли тебе показываться на улице? — осторожно спросил Кирилл. — Ты же сам говорил, что тебя тут все знают.

— Черт! Ладно, иди сам! Разнюхай все, попробуй договориться с охраной, и возвращайся. Я пока соберу посылочку для Генри. Стой! Сними свой дурацкий пиджак, а то и так весь постоялый двор на тебя пялился. — Он вытряхнул одежду из мешка и бросил Кириллу клетчатую рубашку. — Переодевайся. Хоть будешь похож на ковбоя. Вот твоя шляпа. Кен зашил дырку. Возьми эту кобуру, она самая старая. Кольт выбери похуже.

По дороге ни с кем не заговаривай, а то в тебе сразу распознают чужака. Помалкивай, подслушивай и все примечай. К охранникам подкатись тогда, когда рядом никого не будет. И разговаривай с ними так вежливо, будто они короли, а ты французский посланник. Дошло?

— Истинно так, сэр.

Переодевшись, Кирилл сразу почувствовал себя уверенней. Особенно приятно было ощущать на бедре тяжесть оружия. Он взял с собой самый потертый кольт сорок пятого калибра, с деревянными накладками на рукояти. Как он успел заметить, прогулявшись по городу, с такими «миротворцами» тут ходили почти все мужчины.

Перламутровых рукояток или серебряной отделки он не встретил ни разу, как не встретил ни одного котелка, пиджака или шелкового жилета. Все ходили в широкополых шляпах и грязных сапогах, и от всех разило потом, луком и табаком. Маршалл стоял на самом краю обжитых земель. Дальше, за каньоном, начинались индейские земли, Команчерия, и такое соседство, видимо, не располагало ни к гигиене, ни к особой щепетильности в выборе гардероба.

Неторопливо шагая к тюрьме, он заметил, что многие жители городка движутся в том же направлении. Дойдя до площади, Кирилл остановился и озадаченно сдвинул шляпу на затылок. Было совершенно очевидно, что ему не удастся поговорить с охранниками наедине. Все пространство перед зданием тюрьмы было запружено народом.

Кирилл затесался в толпу и затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова из гомона, колыхавшегося над площадью. Через пару минут он вспотел от напряжения и отчаяния, потому что ничего не понимал. Да него не сразу дошло, что все вокруг говорили по-испански. Тогда он стал протискиваться поближе к тюрьме, и там обнаружил группу горожан, одетых чуть приличнее остальных. Их он уже понимал, но легче от этого не стало. Потому что говорили они совсем не то, что бы ему хотелось услышать.

Оказалось, что шериф отправился по окружным фермам и поселкам, чтобы собрать налоги. С чего это вдруг ему приспичило? А с того, что нужны деньги на постройку виселицы. Материал уже подвезли, но поставщик требует оплаты, да и плотники не станут вкалывать задарма.

Раньше в Маршалле не вешали. Тюрьма тут была хорошая, каменная и вместительная, и сюда свозили преступников со всей округи. Но местный судья, известный своей богобоязненностью, не выносил смертных приговоров.

Что же до Генри Брикса, то он был приговорен судьей соседнего округа, там, где его удалось схватить. Это было не совсем законно, потому-то адвокат и подал апелляцию, и даже добился, чтобы дело пересматривалось в Маршалле, где и были совершены основные злодеяния Брикса.

И почти полгода Генри сидел здесь в ожидании пересмотра. Он отправил несколько писем губернатору, которые, впрочем, остались без ответа. Но вот вчера шериф получил телеграмму. Что там было написано, никто так и не выяснил. Но Брикса перевели в камеру смертников, надели на него кандалы и перестали водить вместе с другими заключенными на обед в соседний отель. Так что те, кто хотел сегодня полюбоваться на знаменитого разбойника, пришли сюда напрасно.

Еще несколько минут Кирилл крутился на площади, стараясь запомнить все подробности. Толпа вдруг притихла, и высокие ворота тюремного двора распахнулись, выпуская колонну заключенных. Их было пятеро. Они шли гуськом, связанные одной веревкой, а сбоку шагал охранник с двуствольным дробовиком на плече. Кирилл следил за ними до тех пор, пока они не пересекли площадь и не скрылись за дверями отеля. А потом заторопился обратно на постоялый двор, едва удерживаясь, чтоб не сорваться на бег.

Энди выслушал его молча. Он не взорвался, не принялся носиться по комнате. Он встал у окна и долго смотрел в небо.

— Что будем делать? — спросил Кирилл. — Время уходит.

— Время? Время уже ушло.

— Шериф вернется не раньше, чем послезавтра. Мы еще можем что-нибудь придумать.

— Нас двое, — глухо сказал Энди. — Чтобы отбить Генри, мне нужна еще пара стрелков. И по две сменных лошади каждому. И еще хотя бы трое всадников, чтобы отсечь погоню. Но нас только двое.

— И все-таки, мне кажется, у нас есть шанс.

Энди присел на край стола, сцепил пальцы и хрустнул ими.

— Шанс? Да, у нас есть шанс погибнуть всем вместе. Это будет красиво. Про нас напишут песню. Но тогда ты не попадешь в Нью-Йорк, как я тебе обещал. А Энди Брикс всегда исполняет обещания. Рано или поздно, но исполняет.

Сделаем так. Ты сейчас же собираешься и уходишь. Тебе надо держаться подальше от меня. Переночуешь в отеле «Роза прерий», это на северном конце улицы. Завтра утром от «Розы» идет дилижанс на Форт-Бэском. Там найдешь судью Эванса. Он честный человек. Отдашь ему все деньги. Ну, можешь взять себе, сколько сочтешь нужным. Из Бэскома ходят поезда на Восток. Этот путь тебе уже знаком. Но в этот раз ты не будешь валяться на соломе…

Кирилл поднял руку:

— Можно мне вставить слово? Во-первых, я совсем не тороплюсь в Нью-Йорк. Во- вторых, давай подумаем вместе. Чтобы состоялась казнь, нужны три вещи — осужденный, виселица и шериф. Виселицы еще нет. Шерифа тоже. Можем мы сделать так, чтобы шериф вообще исчез?

— Я бы с радостью его прибил. Но это ничего не изменит.

— Тогда узнаем, где сложены доски, приготовленные для виселицы, и сожжем их.

— Повесить можно и на дереве. Уж ты-то это прекрасно знаешь.

Кирилл нарочно начал с заведомо проигрышных идей, чтобы Брикс сам дошел до единственно правильного решения.

— Тогда остается только одно, — сказал он. — Надо сделать так, чтобы исчез осужденный.

— Кому ты это объясняешь? — вяло возмутился Энди. — Я и сам знаю. Но нельзя организовать побег за пять минут. Ты видел тюрьму?

— Да. Ничего особенного.

— Ты видел ее снаружи. А я в ней сидел. И если Генри упрятали в камеру смертников, то это значит, что он сидит в клетке, прикованный к двум стенкам. Вот такими толстенными цепями. Даже если мы перебьем охрану на входе и ворвемся внутрь, то, пока будем возиться с кандалами и замками, сюда сбегутся все шерифские прихвостни, и мы не уйдем. Кого ты учишь? Я уже все миллион раз обдумал и передумал.

Энди спрыгнул со стола и принялся ходить по комнате. Кирилл обрадовался. Его приятель, кажется, начал приходить в себя.

— Были бы под рукой все мои друзья… Я думал, что адвокат сможет потянуть время. Мне бы еще хотя бы неделю! Я бы собрал два десятка бойцов. А с моими парнями можно штурмовать любую крепость.

— Здесь нет крепостей, — сказал Кирилл. — Здесь всего лишь двухэтажный каменный дом, который охраняют несколько бездельников. И сейчас, когда заключенных повели на обед, охранников в тюрьме стало еще меньше.

Брикс стукнул себя кулаком по лбу:

— Обед! Меня тоже не водили жрать, когда я сидел! Интересно, кто кормит Генри?

— Я видел женщину, которая вошла в тюрьму с узелком, — сказал Кирилл. — И проследил, где она живет. Наверно, это хорошая знакомая твоего брата. Ее лицо было заплаканным, когда она вышла.

— Черт побери! Да сейчас у многих девчонок в Техасе глаза на мокром месте! — Энди схватил Кирилла за плечи. — Так ты знаешь, где она живет? Идем к ней немедленно!

— Не сейчас. Мы дождемся темноты.

— Крис, ты чего это раскомандовался? — Брикс прищурился. — Я в два раза старше, и я тут каждую собаку знаю, а ты командуешь?

— Я не командую. Просто не хочу, чтобы тебя на улице узнал кто-то кроме собак.

* * *

Тетушка Паулита Гонсалес жила рядом с тюрьмой. Она уже привыкла к тому, что к ней обращаются за помощью знакомые и незнакомые люди, чьи родственники оказались за решеткой. Генри Брикса она знала еще с тех пор, когда тот впервые появился в Маршалле — нескладный подросток с вечно испуганным лицом, сиротка с Востока, искавший своего прославленного братца.

Вместе с Бриксами Паулита работала на Остина Крейна. Она нянчила его детей, а Генри и Энди так же заботливо нянчились с его телятами. Когда началась война с Чемберленом, усадьба Крейна превратилась в крепость, и Паулите вместе с другими женщинами приходилось превращаться то в сестер милосердия, то в подносчиц патронов, то в плакальщиц на похоронах. А после войны ее хижина на окраине часто становилась прибежищем для уцелевших стрелков Остина Крейна, которые могли переночевать здесь перед тем, как скрыться в Команчерии.

Скрыться, однако, удавалось не всем. И тогда Паулита пекла кукурузные лепешки, наливала кувшинчик молока и шла с узелком к шерифу, чтобы тот разрешил передать посылочку очередному бедолаге, одному из ее «троюродных племянников». Она и Энди Брикса назвала племянником, обняв его при встрече, и Кириллу сказала, усаживая за стол:

— Выпьешь чего-нибудь, племянничек?

— Нам нельзя, — отрезал Энди. — Поесть — поедим, а для выпивки найдем другое время.

Тетушка Паулита знала всех жителей Маршалла. И ей было особенно больно оттого, что сейчас ее любимчика охраняли те, с кем он когда-то воевал — Боб Олинджер и Джим Белл. За этими бродягами значилось не меньше преступлений, чем вешали на Генри. Но они попали под губернаторскую амнистию, а он — нет.

И вот теперь они измывались над ним и постоянно грозили, что никакой пересмотр дела его не спасет. Олинджер недавно купил новенький дробовик и хвастался, что приготовил для Генри отборную картечь. Генри даже отказался ходить на обед в отель, потому как опасался, что эти подонки застрелят его, а потом заявят, будто он пытался бежать…

— Двое? — переспросил Кирилл.

— Да, оба они отъявленные бродяги и убийцы, душегубы и просто ворье, что Боб, что Джимми. Особенно Боб на Генри нашего злится, просто лютой злобой горит…

— Еще бы, — хмыкнул Энди. — От шайки Олинджера только он один и остался, и то потому, что успел смыться раньше, чем мы начали стрелять. А мы с Генри вдвоем положили пятерых, и еще троих скрутили. Еще бы ему не злиться.

— Погодите, — сказал Кирилл. — Выходит, Генри охраняют только двое? Я видел парня с двустволкой, он вел заключенных на кормежку. Выходит, в это время Генри вообще остался один на один с надзирателем?

— Это не та двустволка, — вздохнула тетушка Паулита. — Свой новый дробовик Боб держит в оружейном шкафу, бережет его специально для Генри. Так и говорит, бродяга!

— Их двое, и нас двое…

— Крис, постой, уймись, — Энди потрепал его по плечу. — Во-первых, там, кроме Боба и Джима еще человек пять. А во-вторых, Генри сидит в клетке, закованный, они могли вообще оставить его без охраны. Куда он денется?

— Нет, племянник, их там двое, — сказала тетушка Паулита. — Чарли, Фрэнк, братья Хуан и Хосе — все они с шерифом уехали. А эти двое бродяг остались. Я даже думаю, не просто так. Может, шериф-то им и поручил нашего Генри погубить. И клетку они не запирают, и Джимми с ним даже в покер играет. Жульничает, и дразнится все время, но Генри не поддается, отшучивается. Нарочно хотят все так обставить, чтоб у него терпение лопнуло, чтоб он попытался убежать. Тут-то они…

Она перекрестилась и подложила на их тарелки еще по одной порции фасоли.

— Вы ешьте, ешьте. Подкрепитесь перед дорогой. Вам тут задерживаться нельзя.

— Мы и не задержимся, — пообещал Энди, подмигнув Кириллу, и бодро заработал ложкой. — А вы, тетушка, когда понесете завтрак, передайте-ка для Генри вот это.

Он стянул с шеи шнурок с медальоном.

— Пусть наденет. Ему сразу легче станет.

Тетушка Паулита вытерла глаза краем косынки.

— Легче? Ох, Энди, я представляю, с какой улыбочкой Джимми отдаст ему этот медальон. И что он ему скажет, тоже знаю. Они ведь уже часы считают до казни…

— Как бы не просчитались, — проговорил с набитым ртом Энди. — А что, тетушка, не найдется у тебя, чем бы фасоль запить? Помнится, в прежние годы ты не жалела самогона для своих племянников…

— Ты же отказался!

— Я?! — изумился Энди. — Я говорил, что еще не время. А вот теперь самый подходящий момент.

Она принесла бутыль, и Энди, зубами выдернув пробку, плеснул в оловянные кружки — немного себе и еще меньше Кириллу.

— Крис, ты был прав! — тихо, но торжественно произнес он. — Выпьем за то, чтобы каждый из нас исполнил все свои обещания.

— За твоего брата! — сказал Кирилл.

— Мне уже кажется, что ты — такой же мой брат, как Генри, — неловко улыбнувшись, признался Энди. — Уж больно вы с ним похожи. Тот тоже любит покомандовать.

14. Побег

Когда портье раскрыл журнал и попросил назвать свое имя, Кирилл ответил машинально, не подумав. В тот момент он как раз подсчитывал, сколько шагов от входа до ближайшего столика в буфете. И только увидев, как страницу журнала украсила строчка: «Крис Беллоу, из Нью-Йорка», он спохватился — но было уже поздно. А ведь Энди предупреждал, что назваться надо как-нибудь иначе.

«Будем надеяться, что он никогда не узнает об этой промашке», — подумал Кирилл и поднялся к себе в номер.

Он заперся, открыл саквояж и достал оттуда револьверы, обернутые в тряпки. Попробовал, как доставать их из-за пояса. Оказалось, что удобнее всего запихнуть их так, чтобы одна рукоятка смотрела на другую. Поупражнявшись, он подвинул стул к окну и сел на него верхом, опершись грудью о спинку. Так ему предстояло провести пару часов, наблюдая за входом в тюрьму.

В полдень на площади появилась тетушка Паулита. Глядя, как ее черная печальная фигурка медленно движется к воротам тюрьмы, Кирилл подумал, что сейчас Энди уже запрягает лошадей. Скоро дилижанс выкатится с постоялого двора и направится сюда.

Ему надо будет остановиться у сада, так, чтобы его нельзя было увидеть с площади. В нужный момент он подлетит к тюрьме — если только здесь не будет сегодня такой толпы, как вчера… Эта мысль пришла внезапно, и Кирилл встревожился. Обсуждая все подробности предстоящего дела, они совсем выпустили из вида, что на площади может просто не оказаться места для дилижанса. Если зеваки снова соберутся перед тюрьмой — что тогда?

«Тогда придумаем что-нибудь еще», — решил Кирилл и посмотрел на часы. Скоро. Уже скоро.

Он не мог избавиться от напряжения, которое сковало все его тело. Какой смысл сидеть здесь, уставившись в одну точку, в натоптанную площадку перед тюремными воротами? Что, заключенные покажутся только на долю секунды и тут же скроются? Нет, сначала завоют, открываясь, ворота, потом вереница оборванцев, шаркая и поднимая пыль, потянется через площадь, а рядом будет вразвалочку шагать охранник — и они будут двигаться целых две минуты! Да за это время Энди Брикс успел бы выспаться, причесаться и рассказать пару историй. А тут сиди, как грозный часовой, один во всей вселенной, и пяль зенки на запертые ворота! Кирилл стыдил, ругал себя, издевался над собой — но ничего не мог поделать. Так и сидел, неподвижно, затаив дыхание…

Когда же, наконец, завыли, открываясь, ворота — он вскочил, опрокинув стул. Кинулся к двери и несколько раз дернул за ручку, пока не сообразил отпереть ее.

В коридоре у настенного зеркала прихорашивалась женщина в блестящем халате. Рядом стояла негритянка в белом переднике и чепчике.

— Кажется, сейчас будет обед у этих несчастных? — томно проворковала женщина, с треском захлопнув пудреницу. — Это безобразие. После них стоит такой запах! Почему нельзя кормить их прямо в камерах?

— В тюрьме нет кухни, мэм, — ответила негритянка. — И нет повара. К тому же хозяин отеля получает за это неплохие деньги из казны округа.

— Но почему кто-то должен зарабатывать на наших страданиях! — воскликнула дама в халате, демонстрируя Кириллу свой чеканный профиль и высокую грудь. — Не так ли, молодой человек?

— Истинно так, миледи, — пробормотал он, судорожно прижимая локтем револьвер, который начал вываливаться из-за пояса.

Он запахнул пиджак и, сбежав по лестнице, остановился на галерее, чтобы вернуть кольт на место. Почему-то это маленькое происшествие моментально отрезвило и успокоило его. Он постоял, облокотившись о перила, глядя сверху, как в буфете рассаживаются заключенные. Охранник с двустволкой расположился у стойки, зачарованно наблюдая, как буфетчик наполняет пивом его кружку.

«Олинджер — никудышный стрелок, — вспоминал Кирилл наставления Брикса. — На кулаках драться он мастер, а стреляет хуже слепого. Говорят, он и есть слепой. Слаб глазами. Но чтобы завалить человека из дробовика, орлиное зрение ни к чему. Так что не дай ему выстрелить. Для начала засади пулю в ногу. Это на многих действует. Если будет дергаться, добавь в плечо. Будь аккуратнее. Мы не должны оставить после себя убитых. Потому что люди Остина Крейна — налетчики, а не убийцы. И это должны знать все, с кем нам еще придется встретиться».

Кирилл неторопливо спустился по лестнице, стараясь не смотреть в сторону охранника. Прошел через холл, считая шаги. Да, он не ошибся, ровно восемнадцать шагов. Когда охранник побежит к выходу, у Кирилла будет секунд пять-шесть, чтобы встретить его.

Он вышел на террасу и сел в деревянное кресло у входа. Площадь была безлюдна. Только в тени соседних домов стояла кучка зевак.

Где же Энди?

Неожиданно сонную тишину разорвал звук выстрела. Он донесся со стороны тюрьмы. Кирилл вскочил, не сводя глаз с открытого окна на втором этаже тюрьмы. Под этим угловым окном должен был остановиться Энди, чтобы забраться в него с крыши дилижанса! Но где же чертов Энди?!

Рядом с Кириллом уже стояли люди, сбежавшиеся откуда-то. Все смотрели на открытое окно. Хлопнул второй выстрел, и где-то рядом взвизгнула женщина.

— Они убили его! — закричал кто-то.

— Они убили Кида!

«Какого еще Кида? — подумал Кирилл. — Там же только Генри и Белл. Не думай об этом. Твое дело — задержать Боба…»

И тут он вдруг понял, что человек, стоящий рядом с ним, и есть Боб Олинджер.

— Эй, Боб! Джимми Белл убил Кида! — кричали ему из толпы. — Ублюдки! Вы все подстроили!

Охранник оттолкнул Кирилла и неуверенно двинулся к тюрьме.

Кирилл шагнул следом, не сводя с него глаз и запустив руку под пиджак, на рукоятку кольта. Он держался сбоку, в десятке шагов от Боба, и хорошо видел, как вдруг посерело его лицо.

— Белл убил Кида! — снова прозвучал чей-то голос.

Боб Олинджер остановился посреди площади, глядя вверх, на окно. И произнес негромко, но отчетливо:

— Нет. Это Кид убил Белла. И меня тоже…

Толпа ахнула. Кирилл не удержался и на миг скосил глаза в сторону окна. Там белело чье-то лицо. И высокий мальчишеский голос прозвенел над площадью:

— Привет, Бобби!

Выстрел из окна прогремел оглушительно громко. Кирилл невольно зажмурился, и на лицо ему брызнули мелкие горячие капли. Когда он открыл глаза, Боб Олинджер еще падал. Прогнувшись всем телом и раскинув руки, он падал назад, и из его груди во все стороны били струйки крови.

— Ты был прав, Бобби! — снова прозвенел веселый голос из окна. — Отличная картечь!

«Где же Энди?» — чуть не плача от отчаяния, подумал Кирилл. Он вдруг увидел, что все смотрят на него. Толпа жалась к стенам домов, но не расходилась. И все смотрели на него. Точнее, на его револьверы. Он и не заметил, когда успел их выхватить…

— Всем стоять! — приказал он, отступая к тюрьме и поводя стволами по сторонам. — Принесите лестницу!

— Ну да! — ответил кто-то. — А потом нас посадят как сообщников!

Он направил кольт на говорившего, целясь прямо в лицо.

— У тебя будет полсотни свидетелей, которые подтвердят, что это я тебя заставил. Лестницу, живо!

Все шло не так, как задумывалось. Энди должен был проникнуть в угловую комнатку, оттуда пробраться к камере смертников, справиться с Беллом и выпустить Генри. А потом они оба должны были спрыгнуть на крышу дилижанса — и вперед!

Но все пошло не так, и теперь Кирилл должен был выкручиваться сам. Лестница? Откуда тут возьмется лестница? Он крикнул первое, что пришло в голову — и вдруг с изумлением увидел, как над толпой плывет что-то длинное. Люди передавали лестницу из рук в руки, и вот уже зевака, в которого целился Кирилл, сам протащил ее через площадь и приставил к стене тюрьмы.

Не поворачиваясь, Кирилл услышал, как за его спиной зазвенели цепи, и понял, что Генри спускается, так и не освободившись от кандалов.

— Найдите для нас лошадей! — крикнул он.

— И инструменты, чтобы снять эти проклятые цепи! — добавил мальчишеский голос.

Откуда-то появился паренек с киркой. Он швырнул ее за спину Кириллу и тут же нырнул обратно в толпу.

Держать на мушке столько мишеней одному было весьма неудобно, да и просто страшновато.

«Энди, скорее! Господи, поторопи ты этого подонка!» — взмолился Кирилл, но сейчас надо было действовать, а не молиться. И он решил сделать то, что обычно делал Брикс в таких случаях — поговорить с народом.

— Мы не убийцы! — крикнул он. — Нас послал Остин Крейн! Мы никому не желаем зла! Мы хотим только справедливости. И если закон против справедливости, то к черту такой закон!

За его спиной слышались удары кирки по цепям.

— Ну, хотя бы так… — сказал Генри Брикс, становясь рядом с Кириллом.

В его руках был дробовик. Из-за пояса торчала рукоятка револьвера. За ногами волочились обрывки цепей.

— Тебя послал Энди? — тихо спросил он.

— Да.

— И долго мы будем тут выступать перед публикой? Может быть, еще споешь им? Где эти чертовы лошади?

Кирилл не успел ответить, потому что из-за угла донесся дробный перестук копыт, и на площадь вылетел дилижанс.

Энди, стоя на козлах и размахивая кнутом, засвистел так, что толпа бросилась врассыпную. Кирилл и Генри заскочили на ходу, и лошади понеслись дальше. Через минуту за окошком уже не было ни домов, ни заборов, одни только пологие холмы, поросшие редким кустарником…

Кирилла переполняло ликование. Ему хотелось орать во весь голос, хотелось обнять Энди, обнять и расцеловать его братца. Но тот сидел в другом углу, и лицо его было невозмутимым и даже скучающим. Словно ничего особенного не произошло.

— Кто там плавал в луже крови? — на миг обернулся Энди. — Боб, что ли? Крис, я же тебя просил!

— Это я его убил, — спокойно ответил Генри, устраиваясь удобнее на сиденье и глядя в окошко. — Энди, после старого колодца поворачивай в каньон. Там меня ждут.

— Зачем ты убил Боба? — прокричал Энди, перекрывая грохот скачки.

Генри только плечами пожал. Он был на вид не старше пятнадцати лет. Бледный, веснушчатый, курносый. Кирилл с любопытством разглядывал своего нового товарища, смертника, сбежавшего из-под виселицы.

«Да, вот уж кто мог бы сыграть роль напуганного сопляка», — насмешливо подумал он.

— Чего уставился? — спросил его Генри. — Ты кто?

— Крис. Из Нью-Йорка.

— У вас там все такие артисты? Мне понравилось, как ты владеешь публикой. И речугу толкнул классную. Я чуть не прослезился.

«Мог бы хотя бы спасибо сказать, — подумал Кирилл. — Впрочем, не за что. Он все сделал сам».

— А что с Беллом? — снова обернулся Энди.

— Ну, сначала он повел меня в туалет, во дворе, — весело заговорил Генри. — Там я ослабил замки на ручных кандалах. Когда поднялись обратно, я споткнулся. Сбросил кандалы. И выхватил кольт из его кобуры. Выстрелил в упор. В живот. А он не упал. Побежал от меня, как цыпленок. Еле-еле догнал. Потом достал из шкафа дробовик Боба. Смотрю в окно — а он уже стоит и пялится на меня. Я так разозлился, что ударил с двух стволов. От него только клочья полетели.

— Не надо было их убивать.

— Сам знаю. Но так уж вышло. А ты-то где был?

— Да так уж вышло! — сердито ответил Энди и щелкнул кнутом. — Я уже был у самой площади, и вдруг увидел адвоката. Этот ублюдок меня узнал. Кинулся бежать. Я за ним. Вытряс из него свои сто долларов, и поехал дальше. Не люблю оставлять должников.

15. Развилка у каньона

Похоже, что во всем Маршалле не нашлось даже пары смельчаков, чтобы пуститься в погоню за беглецами. Свернув с дороги, Энди остановил дилижанс у входа в каньон.

— Можем перевести дух, — объявил он и достал из кармана трубочку. — Никогда еще мне так не хотелось курить.

Он разжег табак, почмокал, раскуривая трубку, и глубоко затянулся.

— А здорово получилось! Вот шериф-то будет беситься!

— Шериф будет искать нас в конце путей, — сказал Генри, доставая из жилетки две сигары. — Угощайся, Крис. Это я взял на память из шерифского кабинета.

Кирилл понюхал сигару, спрятал в карман и спросил:

— Почему именно в конце пути?

— Потому что там живет Крейн. Ты же сам объявил перед народом, что тебя послал Остин Крейн, не так ли? Хороший трюк, чтобы запутать следы.

Энди перебрался внутрь дилижанса и уселся рядом с Крисом.

— Да шериф не осмелится туда сунуться. А если и осмелится, то мы его встретим.

— Встретим? Ты что, собрался к Остину? — удивился Генри. — Что нам там делать? Энди, у меня совсем другие планы. Меня ждут парни, и мы решили двинуть в Эль-Пасо. А там видно будет. Может быть, вообще подадимся в Мексику или в Гондурас. Что нам делать у Крейна?

Кирилл собрался было поделиться с Генри благородными замыслами старшего брата. Но глянул на Энди — и заткнулся. Старший брат озадаченно тер виски, и лицо его было хмурым.

— Говоришь, нас ждут парни? Кто?

— Хорошие парни, не сомневайся.

— Почему эти хорошие парни не вытащили тебя из тюрьмы?

— Просто не успели. Они должны были перехватить шерифа и уговорить его отпустить меня. Только я не стал дожидаться. Уж больно момент был подходящий. — Генри улыбнулся. — Когда я увидел твой медальон, чуть не заплясал от радости. Я так и знал, что ты опоздаешь, но это не беда. Все равно — здорово получилось. Слушай, Энди, ты что, всерьез? Хочешь повидать Крейна? Неужели соскучился? После всего, что мы из-за него вытерпели…

— Из-за него? — Энди выбил трубку и спрятал ее в карман. — Мы ему служили.

— Мы служили ему, мы служили губернатору, мы всем служили, — раздраженно сказал Генри. — И куда подевались все, когда нас упрятали за решетку? Я написал губернатору вот такую пачку писем, и что он мне ответил? Ничего не ответил! Конечно, как это он будет отвечать преступнику! А что этот преступник воевал против его врагов — это уже забыто. Никто и знать не будет, что мы дрались с парнями Чемберлена только потому, что Чемберлен сам метил в губернаторы! Разве не так?

— Мы дрались, потому что на нас напали, — спокойно ответил старший брат. — И потому что это была наша работа — драться.

— Ты еще скажи, что мы дрались, потому что нам платили! Энди, неужели ты не видишь? Мы им всем были нужны, пока могли подставлять лоб под пули, которые летели в них! А теперь мы не нужны никому. Ну, и нам теперь никто не нужен!

— Теперь? — Энди покачал головой. — Меня и раньше-то не больно волновало, нужен ли мне кто-нибудь. Меня занимало другое — а я кому-нибудь нужен?

— Что? Думаешь, ты нужен Остину? Да он и забыл о тебе. Сколько он повидал таких ковбоев — сотню, не меньше. Каждого помнить — никакой памяти не хватит.

— Ничего, меня-то он вспомнит быстро. — Энди показал пальцем в окно. — Смотри, это не один из твоих друзей?

Кирилл тоже глянул вверх через приоткрытую дверь и увидел на краю высокого обрыва человеческую фигуру — в широкополой шляпе и длинном плаще, и с винтовкой в поднятой руке.

— Да это же Томми Логан, — обрадовался Генри.

Он выскочил на песок и свистнул, размахивая дробовиком. Человек помахал в ответ и скрылся за краем обрыва.

— Сейчас они прискачут! — Генри рассмеялся. — То-то они удивятся, когда увидят, что и ты здесь! Вот это будет команда! Братья Брикс снова в деле!

Энди перебрался на козлы и подхватил вожжи.

— Знаешь, что, Генри… Пожалуй, мне не стоит встречаться с Логанами.

— Да это же малыш Томми! А его братцы сейчас в Вайоминге, так что тебе нечего беспокоиться.

— Никто и не беспокоится, — Энди поправил шляпу и положил кнут на колени. — Только незачем мне тут задерживаться. Захочешь меня найти, свяжись через Вонг Кена. Счастливо, братишка. Может, еще увидимся.

— Верно, мама говорила, — усмехнулся Генри. — Такого сухаря, как ты, свет еще не видел. Ладно, Энди, поступай, как знаешь. Крис, пока! Приятно было познакомиться.

Генри протянул руку, и Кирилл пожал ее, спрыгнув со ступеньки. Колеса дилижанса заскрипели, и он поторопился заскочить обратно. Щелкнул кнут, и копыта вразнобой застучали по песку, поднимая пыль.

Кирилл уселся на козлы рядом с Энди. Оглянувшись, он увидел, что Генри, с дробовиком на плече, шагает в глубину каньона, волоча за собой обрывки цепей.

«Вот так встретились братишки! — ошеломленно думал Кирилл. — Вот так поговорили! И что теперь будет? Мы проделали такой путь, натворили столько дел — только для того, чтобы братья разругались и разбежались в разные стороны?»

Его тревожило молчание Брикса. А тот сосредоточенно смотрел на конские спины, время от времени щелкая вожжами.

— Энди, я не понял, что он говорил про конец пути? Что такое «конец пути»?

Брикс пожал плечами:

— Ни черта вы в больших городах не знаете про настоящую жизнь. Ни черта. Ты хоть краем уха слышал о том, как прокладывают железную дорогу? «Конец Путей» — это передвижной городок строителей. Палатки, одним словом. Живут в палатках, пьют в палатках, жрут в палатках, и проститутки тоже в палатках. Когда Остин убежал в Мексику, стройка остановилась. Народ разбежался, а от поселка осталось одно название. И пара бараков. Вот в них-то сейчас и живет Крейн.

— Понятно, — протянул Кирилл. — А почему твоего брата там, в Маршалле, все называли Кидом?

— Почему-почему, — проворчал Энди. — Потому. Кличка у него такая. Билли Кид.

— А у тебя какая кличка?

— Ну, когда мы служили у Крейна, меня звали Тони Экс.

— А почему — Тони?

— Это мое второе имя. Я — Энтони Эндрю Брикс. А он — Уильям Генри. Ну, что тебе еще рассказать? Хочешь знать всю нашу родословную? Чего привязался? — Энди привстал и свистнул, щелкнув кнутом.

— Я не привязался. Я просто подумал, что тебе сейчас надо поговорить. Ты же сам меня учил: обо всем надо рассказывать, не держать в себе.

— Нечего рассказывать.

— Ну, знаешь, если бы я встретил родного брата… И если б так вдруг, сразу, расстался с ним… Как топором отрубил.

— Эх, Крис! — Энди оглянулся. — Надеюсь, они не увяжутся за нами. Хорошие парни. Куда уж лучше — Томми Логан! Я обо всех его старших братьев кулаки отбил, когда этот сопляк еще без штанов бегал. Полагаю, он вырос таким же ублюдком. И полагаю, он бы первым сунул нос в наши мешки. А что это вы нам привезли, братья Брикс? Ох, ты, какой вступительный взнос! Ну-ка давайте поделим на всех, да чтобы по-честному! Нет, Крис, эти хорошие парни чересчур падки на чужие денежки, вот что я тебе скажу. Дошло до тебя?

Дилижанс катился по целине, переваливаясь на кочках. Колеса со свистом рассекали высокую серебристую траву. Кирилл молча сидел рядом с Бриксом, держась за поручень.

— У нас примерно десять тысяч, — вдруг сказал Энди. — Как бы ты поступил, если б нашел такие деньги где-нибудь на улице Нью-Йорка?

— Купил бы шхуну, — неожиданно для себя выпалил Кирилл. И покраснел.

— Ну да, ты же моряк… Я довезу тебя до Крофорда, — сказал Энди. — А дальше сам доберешься. Долларов сто на дорогу тебе хватит. А остальные вложи в дело. В тебе я уверен. Ты найдешь применение своей доле. Только не показывай, что у тебя много денег. Держись скромней. И не хватайся за кольт, если кто-то будет задираться. Помалкивай и смотри в сторону. А то не доедешь до своего Нью-Йорка. Запомни, поезда на восток идут из Форт-Бэскома.

— Постой, постой… — Кирилл от удивления долго не мог подобрать слова. — Ты хочешь сказать, что дальше поедешь один?

— Да. Один. Ты свое дело сделал. Вернешься в свой Нью-Йорк не оборванцем, а богачом. Твоя доля — пять тысяч золотом. Не знаю, хватит ли тебе на шхуну. Но можешь купить неплохую ферму на Лонг-Айленде. Будешь разводить устриц, к примеру.

— А ты?

— А я буду опять пасти стада Остина Крейна. Если, конечно, у него еще есть хотя бы маленькое стадо… Ну что смотришь! Вам, молодым, меня не понять.

— С чего это вдруг ты решил от меня избавиться?

Энди долго не отвечал, погоняя лошадей. Время от времени он привставал, чтобы оглядеться. Похоже, он все-таки опасался, что шайка Логана увяжется за дилижансом.

— Я не хочу возвращаться в Нью-Йорк, — сказал Кирилл. — Меня там никто не ждет.

— В Конце Путей нас тоже никто не ждет. Крис, дело решенное. Разбери пока вещи. Кольт возьми «сорок пятый». Да, тяжелая пушка, и места займет много, зато на городских подонков действует даже без выстрела. Они только заглянут в его широченное дуло — сразу в штаны наложат. Бери-бери, не задумывайся. Ну что ты опять смотришь? Собирай вещи!

Кирилл с неохотой принялся выполнять приказ. Собирать вещи? Что ему понадобится в пути?

Его растерянный взгляд наткнулся на пришитые к обивке дверей мешки с патронами. «До железной дороги еще далеко, — подумал он. — А индейцы могут напасть в любую секунду. Да и братья Логаны сидят на хвосте».

Взбодрив себя картинами предстоящего боя, он до отказа набил магазины четырех винчестеров, стоявших в гнездах по углам салона. «Когда стреляешь на ходу, некогда целиться. Главное — палить быстро и непрерывно. Значит, нужны винчестеры. А «шарпсы» лучше бы привязать к верхней багажной сетке, где лежат вещи почтальонов».

Поддавшись искушению, он стянул сверху широкий кожаный планшет с каким-то гербом и раскрыл его. Там оказался альбом с карандашными рисунками — степные пейзажи, портреты попутчиков, конская голова… Видимо, один из почтальонов был неплохим художником.

Заточенные карандаши пробудили в нем воспоминания о гимназии. Сейчас Кириллу казалось, что все это было дурным сном — мундир с начищенными пуговицами, гулкие коридоры, тошнотворный страх перед контрольной работой… Как хорошо, что все это кончилось. Впрочем, кое-что вспомнить было даже приятно. Например, географию. Обнаружив в планшете сложенную карту, Кирилл снова подсел к Бриксу.

— Смотри!

— Это что? — Энди скосил глаз.

— Как что? Карта Техаса. Ты можешь примерно показать, где мы сейчас находимся?

— Мы не в Техасе. Это пока еще Нью-Мексико.

Территория Нью-Мексико на карте занимала только левый краешек, и была бесцветной, в отличие от техасской, залитой розовой краской.

— Хорошо, — не отставал Кирилл, — Маршалла здесь не видно, но вот — Форт-Бэском. Мы сейчас едем на восток, значит, мы где-то здесь?

— Отвяжись, — попросил Энди. — На этих бумажках можно нарисовать все что хочешь. Толку от них никакого. Я и так знаю, куда мы едем.

Кирилл не мог оторваться от карты. Вот Сиско, он помнил эту станцию — там Энди стащил у кого-то бутыль с молоком. Вот Даллас, где выпускают такую замечательную газету. А где Каса Нуэва? Не видно. Слишком незначительный населенный пункт.

— Смотри, Энди! Мы ехали вот по этой железной дороге, «Тексас Пасифик». А севернее идет «Атлантик Пасифик». Ты хочешь, чтобы я возвращался по ней? Значит, мы сейчас ближе к северной части Техаса?

— Мы сейчас ближе к северным команчам, — сердито ответил Брикс. Но тут же добавил, смягчившись: — А «Плэйн Вестерн»? Не видно там такой железной дороги?

— Нет.

— Значит, так и не достроили, — заключил Энди. — Эту линию прокладывал Остин Крейн. Все деньги в нее вложил. Мечтал соединить север и юг Техаса. Чтобы не гонять стада по прерии, а спокойно возить их в вагонах. Да и людям не помешала бы эта дорога. Столько свободных земель ждут своего хозяина. Был бы поезд — сел в вагон и приехал, и начал обживаться. Верно? На фургонах могут ездить только такие зануды, как тот фермер. Как его…

— Мистер Томпсон. Он едет в Оклахому.

— Ну и память у тебя, — позавидовал Энди. — И французский знаешь, и карту понимаешь. Я-то поначалу решил, что ты такой же подонок, как и я. А ты вон какой образованный.

— Да, — сказал Кирилл. — Я образованный подонок. Еще немного, и я бы закончил гимназию. Я вырос без отца, я воровал рыбу на причале, я дрался свинчаткой и ремнем. Моя сестра была горничной, и на нее положил глаз хозяйский сынок. Что она получила от него? Розовое платье и дурную болезнь. А потом был пузырек уксуса. И могила под кладбищенским забором. Мне тогда было четырнадцать, и я все понимал, но ничего не мог сделать. Я несколько лет мечтал о том, как убью этого ублюдка. Но он уехал, и мне его не достать.

— Ладно, — сказал Энди. — Не дергайся. В нужное время он обязательно попадется тебе. И ты не промахнешься. Но почему ты мне раньше ничего о себе не рассказывал?

— Ты не спрашивал.

— А такое не спрашивают.

— Да такое и не рассказывают никому. — Кирилл достал сигару, подаренную Билли Кидом, и понюхал ее. — Хочешь сигару?

— Я лучше — трубочку, — ответил Энди.

Больше они не проронили ни слова до тех пор, пока впереди не показалась редкая цепочка телеграфных столбов.

— Можешь взять карандаш и нарисовать на своей карте еще одну линию, — сказал Брикс. — И напиши: «Плэйн Вестерн».

Узкая железнодорожная колея заросла высокой травой так, что ржавые рельсы почти не были видны. Дорога вдоль нее тоже скорее угадывалась, чем просматривалась. Однако дилижанс катил по ней ровно и легко.

— Если ехать прямо, попадем как раз в Конец Путей, — сказал Энди. — Но я сверну, чтобы забросить тебя в Крофорд. Ты собрал вещи?

— Да нет у меня вещей. Послушай, Энди, а как бы ты потратил десять тысяч, если б нашел их на дороге?

— Я бы привез их Остину Крейну, а уж он бы нашел им применение.

— Какое?

Энди долго не отвечал. Наконец, он натянул вожжи, и дилижанс остановился перед развилкой. Дальше вдоль рельсов не было видно даже тропы, а дорога сворачивала направо.

— Отсюда до Крофорда десять миль. Крюк небольшой, по сравнению с той дорогой, которую мы с тобой уже прошли. Но я высажу тебя, не доезжая до города. Мне там незачем показываться.

— Я все-таки не понимаю, — сказал Кирилл, — какое применение десяти тысячам долларов можно найти в пустыне.

— А что ты вообще понимаешь? Ты даже не заметил, что тут идет война. Остин будет драться, пока не победит. Или пока не погибнет. А война — дорогое удовольствие. Патроны не растут на деревьях, и порох не сыпется с неба. И бойцы не вылупляются из яиц, как цыплята, каждый день.

За все приходится платить. Но ничего, ничего. Я знаю, где деньги лежат. Чемберлен и Смайзерс присвоили все, что было у нас. Но я не терял время в тюрьме. Попался мне один человечек, он такое рассказал… Теперь я знаю все их банки, все игорные дома, все притоны. Я соберу ребят, и мы вытряхнем из этих ублюдков все наши деньги до последнего цента. Вот погоди, через год ты услышишь о нас. Я вложу в это дело свои пять тысяч, и через год мы получим пятьсот.

— Я тоже хотел бы вложиться в такое выгодное дело, — сказал Кирилл. — Не надо сворачивать. Едем в Конец Путей.

Брикс посмотрел ему в глаза. Взгляд его был таким мрачным, словно он только что похоронил всех своих родных.

— Еще раз тебе говорю: там нас никто не ждет.

— Ничего удивительного, ты же забыл дать телеграмму, — попытался отшутиться Кирилл.

Но Энди не изменил скорбного выражения лица.

— Хорошо, придется раскрыть карты. Крис, никакого Остина Крейна нету. Я сам похоронил его в Конце Путей. Никто не знает, где его могила. Только я. Да, я зарыл его на холме, и отправился домой, в Огайо, потому что после гибели Остина мне тут нечего было делать. Там меня и сцапали…

Кирилл обескуражено спросил:

— Зачем же ты вернулся?

— Меня зло взяло. Остин в могиле, я за решеткой, наши парни мотаются, как шакалы — а эти толстопузые ублюдки процветают! По-твоему, это справедливо?

— Нет.

— И ты еще спрашиваешь, зачем я вернулся?

Кирилл не выдержал его взгляда и отвернулся, разглядывая степь. Душистый теплый ветер овевал его лицо, необъятное море травы посверкивало волнами, а вдали синели холмы, за которыми в знойной дымке едва угадывались горы. Или то были облака? В море такое часто бывает — кажется, что впереди земля, а это только тучи, зацепившиеся за горизонт. Никогда не знаешь, что там, впереди…

Он поправил шляпу и основательно устроился на козлах, упершись каблуками в передок.

— Энди, а в Конце Путей есть почта?

— Можно сказать, что есть. В двадцати пяти милях.

— Значит, я могу оттуда отправить письмо домой?

— Вообще-то лучше передать его Вонг Кену, а уж он отправит.

— Тогда все в порядке. Едем в Конец Путей. И хватит разговоров.

Энди слегка взмахнул кнутом, и лошади тронулись.

— Значит, ты передумал покупать шхуну? Так, юнга?

— Так. Ты же сам говорил, что из моряков получаются настоящие ковбои.

— Это ерунда, — сказал Энди Брикс. — Главное — чтоб из тебя получился настоящий Потрошитель Банков.

Часть вторая. И где вы видели еврея-гангстера?

16. Черный Испанец с Большого Фонтана

Собирая силы для крупной драки, пацаны с Большого Фонтана не прогоняли Илюху Остермана, если он увязывался вместе со всеми, но и особого приглашения от них он тоже не получал. Боец Илья был отчаянный, однако проку от него было немного. В схватках он просто обвивался вокруг противника и пытался повалить его на обе лопатки, да так и барахтался с ним на земле, в то время как товарищи лупили врагов кулаками, пряжками и кастетами.

Один только Кирюшка Белов знал, что Илья просто не мог ударить человека по лицу.

На эмигрантском пароходе Илье пришлось не раз схватиться с попутчиками. Он честно клал тщедушных горцев на лопатки, правда, не без удушающего захвата за шею. Горцы молили о пощаде, вставали, отряхивались и отступали, окидывая победителя злобными взглядами. Наверно, они бы очень удивились, узнав, что, ступив на землю Америки, Илья вдруг изменил традиционной тактике.

Это случилось буквально через пару часов, когда вновь прибывших иммигрантов подвели к полуразрушенной многоэтажке. Толпа, оторопев, смотрела на дом, а из дома, из-за битых стекол, смотрели на них такие же горцы.

Остерманы стояли в передних рядах, рядом с иммиграционным чиновником.

— Это ваш дом. Заходите. Ищите себе место в вашем доме, — сказал чиновник. И ушел.

Илья подхватил узлы и первым ступил по железную лестницу. Он приметил окно, в котором не было видно ни одного любопытствующего, и решительно направился в его сторону по темному коридору.

Угловая комната на втором этаже отличалась от соседних тем, что не имела дверей. Не имела она и оконного переплета. Не было и мебели. Только драный тюфяк в одном углу. И покойник в другом.

Это был первый мертвец, которого Илья не знал при жизни. До сих пор он прикасался только к восковым лбам усопших родственников.

Однако к незнакомому желтому костлявому телу в одном исподнем Илья подошел спокойно и уверенно. В два приема переложил мужика на тюфяк. Взялся за углы и вытянул из комнаты, оставив посреди коридора.

Потом отряхнул руки и повернулся к окаменевшим родителям:

— Квартира свободна.

И пока понаехавшие армяне уплотнялись среди старожилов, где мольбами, где нахрапом — Остерманы заняли отдельную комнату, с окном, плитой и умывальником.

Некоторые сочли это вопиющей несправедливостью. Двое горластых юнцов появились на пороге, выкрикивая что-то на своем языке. Увидев испуганные лица матери и сестры, Илья приказал:

— Закройте уши, мама. Не ручаюсь, что вам будет приятно слышать то, что я имею сказать этим хлопчикам.

— Только без рук! — строго заявил отец. — Не хватало нам начать с полицейского участка!

Илья подошел к горлопанам и спросил почти ласково:

— Ну что вам надо, босяки?

Босяки не знали русского, но были оскорблены до глубины души. Один из них толкнул Илью в грудь и закричал, закатывая глаза. Второй выхватил нож и занес над головой.

— А вот этого не надо, не надо вот этого, — поморщился Илья, словно вид холодного оружия вызвал у него жуткую оскомину.

Он не мог ударить человека рукой по лицу. Да, не мог. Но оказалось, что он может легко бить человека ногами. Первого пнул в грудь, второго, с разворота, под ребра. Носком башмака врезал по запястью, и ножик выпал на заплеванный пол. Илья поднял его и со свистом начертил в воздухе крест. Горцы прижались к стенке, и лица их стали такого же цвета, как штукатурка.

— Еще раз кто подойдет — кишки выпущу, — сказал Илья. И по глазам догадался, что горцы поняли его без переводчика.

На рассвете в доме появился шумный веселый итальянец. Он бесцеремонно ходил по коридорам и на нескольких языках приглашал желающих поработать на пирсе. Видимо, он знал и турецкий с армянским, потому что скоро за итальянцем потянулась цепочка отчаянно зевающих жильцов.

Моисей Лазаревич Остерман не для того пересек океан, чтобы работать на каком-то пирсе или допустить к этому занятию своих детей. Нет, не для того. Позавтракав сухарями, выпив бесцветный чай, старый слесарь надел свой лучший костюм, подхватил саквояж с инструментом и смело вышел на улицы Манхэттена — чинить, лудить, паять и все такое прочее.

Оська отправился с отцом, а Илья остался. Всем было понятно, что драгоценное жилье нельзя бросить на беззащитных женщин.

Однако соседи, похоже, утихомирились. Побродив по коридорам, Илья заметил, что во всем доме не осталось мужчин. Видимо, все ушли работать. И он отправился посмотреть, в чем же заключается работа на пирсе.

Идти пришлось недалеко. Уже за поворотом он увидел множество мачт и труб, и блестящие осколки моря между ними. А по широкой улице навстречу ему тянулись ручные повозки, груженные тюками или ящиками. Каждую толкали двое, а то и трое, и среди грузчиков он узнавал своих соседей.

С независимым видом, сунув руки в карманы, он стоял на тротуаре. «И стоило уезжать из Одессы, чтобы таскать чужой груз? — думал он. — Стоило бросить наш уютный дворик, чтобы сдохнуть в вонючих развалинах, где даже парой слов перекинуться не с кем?»

Неожиданно из-за его спины вылетела стайка подростков. Они окружили одну из повозок, загруженную рулонами тканей. Раздались вопли, жалобные крики — и вот уже подростки бегут обратно, с добычей, а повозка стоит пустая, и бедолаги-грузчики разводят руками, а один держится за окровавленную голову.

«Быстро они тут работают», — подумал Илья и схватил пробегающего грабителя за шкирку, а другого сбил подножкой.

Армяне, воодушевленные неожиданной подмогой, кинулись вслед за обидчиками. Илья бежал впереди. Догнав очередного вора, он валил его наземь одним пинком, и мчался за следующим. Так он оказался на соседней улице, которая, как видно, тоже вела к пирсу, потому что и по ней тащились точно такие же повозки. Одна из них, с коробками, стояла на тротуаре, и на нее уже складывали награбленное.

Илья засвистел, заорал дурным голосом и принялся расшвыривать низкорослых чернявых грузчиков. От его соседей они отличались только тем, что лопотали по-арабски. Один из них замахнулся ножом, но у Ильи к этому времени уже была в руках палка, и он отбил выпад.

Драка была скоротечной. Арабы пустились наутек, а армяне живо подхватили тачку и перекатили на свою улицу, подбирая разбросанные рулоны и складывая их поверх трофейных коробок.

Илья вместе с ними дошел до рынка. Там их встретил уже знакомый итальянец. Он показал, куда сгрузить ткань, куда коробки, и тут же расплатился мелочью. Армяне пошушукались меж собой, и один из них подошел к Илье.

— Карош, урус, — сказал он. — Испасиб.

Он схватил Илью за руку и вложил в ладонь десятицентовую серебряную монетку.

К вечеру этих монеток в кармане Ильи набралось почти на два доллара. А отец вернулся ни с чем.

— Ничего, — сказал Моисей Лазаревич. — Завтра обойдем другой квартал.

Он обходил квартал за кварталом, но даже те, кто понимали по-русски, не нуждались в его услугах. И весь первый месяц в Нью-Йорке семья жила на деньги, которые Илья приносил с улицы. Да, он просто уходил каждое утро на улицу. Просто стоял на тротуаре. Иногда отлучался, чтобы подраться с толпой. И приносил домой, когда два, а когда и пять долларов. А ссадины, порезы и ушибы заживали на нем, как на собаке.

Еще через месяц ему уже не надо было самому торчать на тротуаре. Он сидел на табурете под навесом возле аптеки, а на каждом углу дежурили несколько пацанят. Как только они замечали угрозу со стороны «арабской» улицы, раздавался пронзительный свист, и к аптеке сбегалась ватага проверенных бойцов. Иногда они кидались защищать свои повозки. Иногда нападали на чужие, если те катились слишком медленно, или везли ценный груз, или просто бойцы застоялись без дела.

Однажды он сидел под навесом и смотрел в просвет между домами, где посверкивало море. Лиловые силуэты пароходов на Гудзоне и мелькающие паруса напоминали ему об Одессе. Илья сидел и мечтал о том, как накопит денег и купит себе ялик, и будет выходить в море на веслах или под парусом, будет рыбачить.

«А можно купить сразу два ялика, — подумал он. — И нанять пацанов, чтобы забрасывали сети, а рыбу можно сбывать знакомым торгашам на рынке… А еще лучше проследить за другими рыбаками и заглянуть в их сети немного раньше хозяев. Это воровство. В Одессе за такое били. Но здесь не Одесса. Здесь можно все, потому что ты здесь никто».

Он щелкнул пальцами, и к нему подбежал малыш, которого Илья называл Сверчком. Его отец, одноногий грек Спиро, работал сторожем на лодочной стоянке, и время от времени Илья брал у него шлюпку, чтобы подойти к пароходам и перехватить заказ на разгрузку.

— Сбегай на пирс к отцу. Узнай, сколько стоит лодка. Самая маленькая лодка.

— Да, босс! — Сверчок умчался, сверкнув босыми пятками.

— Зачем тебе лодка? — спросил кто-то.

Илья оглянулся. Он настолько привык к своей новой компании, что не сразу понял вопрос. С пацанами он говорил на смеси английского, русского и турецкого — как с моряками в одесском порту. Но сейчас к нему обратились на американском диалекте, какой можно было услышать только в самых приличных рядах рынка «Вашингтон». Человек, задавший столь странный вопрос, был чисто одет, выглядел недурно и держался безукоризненно. Было ему за тридцать, и он улыбался, шевеля лихо закрученными усиками.

— Рыбалка, — коротко ответил Илья.

Незнакомец тростью подвинул свободный стул и сел под навес напротив Ильи, обмахиваясь шляпой.

— Тебе не нужна лодка, — он продолжал улыбаться. — Тебе нужен гроб. Знаешь, что такое гроб? Это такая лодка для мертвеца. Он плывет с ней под землю. Ты понял хотя бы одно слово из того, что я сказал?

— Да, — сказал Илья. — Ты священник?

— Нет, но я могу позвать для тебя. Если ты захочешь исповедаться перед смертью. Поторопись, потому что у тебя мало времени.

Он не был похож ни на пьяного, ни на сумасшедшего, и говорил вполне серьезно, хотя и с улыбкой. Илья даже испугался немного. Страх пробежался ледяными иголками по спине и остался трястись где-то под желудком. Илья сплюнул, растер плевок и оглядел улицу. Все четверо дежурных мальчишек смотрели на него с плохо скрытым ужасом.

— Делайте свою работу! — крикнул он им, и пацаны снова спрятались.

— Правильно, — кивнул незнакомец. — У каждого своя работа. А тот, кто берется за чужую, должен быть наказан. Верно?

— Не люблю длинных разговоров, — сказал Илья, разглядывая заколку на галстуке незнакомца, блестевшую мелкими стекляшками. — Скажи, что тебе надо.

— Мне? — удивился тот. — Мне ничего не надо. У меня все есть. Я просто хотел посмотреть на тебя, пока ты живой. Смерть сильно меняет людей.

— Посмотрел? Достаточно?

Илья услышал, что к нему кто-то подошел сзади, со стороны аптеки, услышал, как человек за его спиной сопит и шуршит одеждой, как шаркнули подошвы его башмаков, когда он переступил влево.

Незнакомец вытянул из жилета алый шелковый платок.

— Кровь иногда непоправимо портит одежду, — озабоченно сказал он. — Особенно чужая. Никак не отстирывается. Как тебя зовут? Мои арабы дали тебе кличку — Черный Испанец. Ты испанец? Впрочем, это уже неважно. Испанец, португалец, голландец — никто не имеет права обижать моих людей, хоть белого, хоть черного, хоть даже самого последнего араба.

Он говорил медленно и отчетливо, явно стараясь, чтобы Илья понял каждое слово. Зря старался. Илье было все равно, что он там несет про каких-то арабов и испанцев. Его гораздо больше занимал человек за спиной.

На эмигрантском пароходе у Ильи было много свободного времени, и он проводил его за изготовлением ножа. Собственно, нож-то у него был, старый, с обломанной рукояткой — Илья нашел его возле камбуза, под бочкой с помоями. Он отполировал и заточил лезвие, сделал новую рукоять, плетенную, из кожаных шнурков. Но больше всего намучился с ножнами.

Когда же, наконец, они получились такими, как он хотел — оказалось, что лезвие касается заклепок. А это недопустимо. Во-первых, сбивается заточка. А во-вторых — звук чирканья лезвия по заклепкам, обычно тихий и незаметный, сделался слишком громким.

У человека за спиной тоже были ножны с заклепками. И Илья отчетливо услышал, как по ним лезвие чиркнуло.

Он положил руку на низ живота, делая вид, что хочет почесать яйца. Рука скользнула вниз и ухватилась за ножку табурета. Что-то прошелестело за спиной — но Ильи там уже не было. Он вывернулся ужом, и врезал человеку с ножом табуреткой, снизу вверх, по челюсти. С наслаждением услышал хруст. Табуретка проломила кость, взметнулась выше, — и со всего маху обрушилась на голову сидящего незнакомца.

Сбоку метнулась тень. Так вас трое? Получай!

Держа табурет двумя руками, Илья развернулся и по дуге снес третьего, тоже с ножом.

Все это заняло несколько мгновений. Илья подобрал с брусчатки два ножа. Незнакомец валялся лицом вниз, и в каштановых волосах на затылке блестела кровь. Двое его спутников со стонами отползали к стене. Один харкал кровью, второй мычал, зажимая рот ладонями.

Илья вспомнил, что одному из них он только что сломал челюсть. Вряд ли парень сможет говорить. А вот другой выглядит целее остальных.

Он наклонился над тем, кто сплевывал кровь и держался за ребра:

— Никогда не ходи сюда. Понял?

— Угу.

— И арабам своим скажи. Пусть платят пять долларов в день, и их никто не тронет. Это наши улицы. Мы тут живем. И будем жить так, как хотим. Передай это твоему другу, когда он откроет глаза.

Он поднял алый платок и оттер руки от мелких капель крови. Зашел в аптеку и сказал:

— Дядя Эйб, у вас тут трое больных. Не знаю, чем им помочь.

— Кому ты говоришь? Я все видел, — проворчал Эйб Шнеерсон. — Иди домой, а я позову полицию.

— Это обязательно? — испугался Илья. — Может, перевязать их? Дать какие-нибудь лекарства?

— У меня нет лекарства от табуретки. И покойника бесполезно перевязывать. Исчезни на пару дней.

— Как?

Шнеерсон потер подбородок в задумчивости.

— Я всем скажу, что ты убежал в Джерси. Иди на старый пирс, под ним есть места, где можно отсидеться. Когда все уладится, дам знать.

17. Аудиенция у Князя

Оська был уверен, что брата схватят очень скоро. Схватят, бросят в каталажку и начнут допрашивать. Будут судить. Хорошо, если посадят в тюрьму. А если отправят обратно в Россию? Он уже слышал о таких случаях. Правда, тогда речь шла о богатом купце, который убил напавших на него грабителей. А с простым эмигрантом церемониться не будут. Убийство остается убийством, и за него полагается каторга или петля, это знали все, даже Оська.

Он приходил на пирс, спускался к воде и пробирался между сваями в пещеру, где прятался Илья. Приносил еду и питье, рассказывал новости — и принимался гадать, сколько лет дадут, и где в Америке каторга…

— Чего ты каркаешь! — оборвал его брат. — Тебя что, уже допрашивали?

— Нет. До сих пор ни один полисмен даже не показался возле дома. Вот это и подозрительно, — Оська понизил голос и оглянулся. — Никто не приходил за тобой. Значит, они устроили засаду.

Илья доел кашу, обтер миску хлебом и собрал крошки в ладонь.

— Полиции нет дела до наших разборок. Беги домой, мама будет переживать, если ты задержишься.

— Мама и так с ума сходит. Она не верит, что ты в Джерси.

— Смотри, не проболтайся.

Выпроводив брата, Илья взялся за ножи и принялся метать их в сваю. Полиции он не боялся. Копы никогда не заходили на его улицы, потому что здесь им нечем было поживиться — ни салунов, ни притонов, и даже ближайшие проститутки ловили клиентов только в следующем квартале. Здесь жила рвань эмигрантская — что с них взять?

На полицию ему было плевать. И он бы не стал прятаться так долго, если бы незнакомец, которого он уложил, не был самим Чарли Помойкой.

Конечно, такие вещи лучше бы знать заранее. Но Шнеерсон слишком поздно объяснил ему, что пирс и улицы, ведущие от него к рынку, да и сам рынок — вотчина Помойки. Его банда забирала тридцать процентов дохода с каждого, кто хоть немного здесь зарабатывал.

С новичков ничего не брали только потому, что Помойка еще не знал об их появлении. Он бы и не узнал, если б арабы не нажаловались. Прежде они безнаказанно грабили соседей, и те не сопротивлялись, боясь, что арабы позовут бандитов. Такое уже иногда случалось, и неуступчивых бунтарей находили с перерезанным горлом. Сам Чарли никого не убивал. Только пытал, для острастки. С полицией он был дружен, и в его публичных домах люди в мундирах обслуживались бесплатно. Правда, иногда и Помойку беспокоили блюстители закона. Это случалось, когда его головорезы нарушали границы чужих владений и устраивали поножовщину с соседними бандами. Но на этот случай Чарли содержал адвоката, и обычно все заканчивалось отчислением крупной суммы в фонд поддержки городского хозяйства.

Убийство такой важной фигуры не могло остаться незамеченным. Илья понимал, что теперь ему не будет житья в этом районе. Надо было перебираться куда-нибудь подальше. Вот только — куда?

И он все чаще и чаще задерживал взгляд на лодках, снующих мимо пирса. Украсть ялик, переплыть Гудзон и скрыться на другом берегу, в Джерси или Хобокене? Да, но что тогда будет с родными? На что они станут жить?

А на что они станут жить, если его прирежут?

Нет, лучше исчезнуть, чем обременить семью похоронными расходами.

Он выдернул ножи из сваи и снова отошел на пять шагов, чтобы повторить серию бросков. Илья радовался как ребенок каждый раз, когда нож втыкался в то место, куда он целился. Это было совсем не просто, ведь все ножи были разные и по длине, и по весу. Но он почти никогда не промахивался и с пяти шагов, и с десяти.

«Хоть чему-то я научился в этой чертовой Америке», — подумал он.

Заскрипели доски настила, и Илья спрятался за выступ стены. По легким шагам он узнал Сверчка. От него незачем было прятаться, но еще неизвестно, кого тот мог привести.

— Босс! — тихо позвал мальчишка. — Ты здесь?

Илья вышел на свет

— Привет, Сверчок. Ты узнал насчет лодки?

— Какой лодки?

— Мне нужна лодка. Самая дешевая. Лишь бы на воде держалась. Найди мне ее, и поскорее.

— Найду. Босс! Тебя хочет видеть аптекарь!

— Ну, если он так хочет, пусть приходит. Один. Не забудь завязать ему глаза, когда поведешь сюда.

Сверчок засмеялся.

— Он ждет тебя возле лодочного причала.

Аптекарь Шнеерсон стоял возле лодок, прислонившись к легким перилам, и читал газету. Завидев Илью, он проговорил, не поворачиваясь к нему:

— Видишь лакированный ялик? С ковриками? Садись в него.

— Там уже кто-то сидит.

— Это матрос. Он отвезет тебя, куда надо. Потом привезет обратно.

— Точно? Привезет?

Шнеерсон раздраженно зашуршал газетой и оглянулся на воду:

— Вон там стоит яхта. На ней тебя ждут. Если будешь вести себя хорошо, твоя жизнь изменится к лучшему.

Илья спрыгнул в ялик, и негр-матрос без лишних слов оттолкнулся веслом от причала. Лодка была хороша на диво — легкая, но остойчивая, из светлого дерева, покрытого красным лаком, с коврами на сиденьях и ажурной деревянной решеткой под ногами. Весла ни разу не скрипнули в уключинах, пока ялик приближался к дорогой яхте.

Солнце слепило его, отражаясь от мелких волн, и Илья зажмурился. В темноте пещеры он отвык от света. Ощутив на лице капли морской воды, он снова вспомнил Одессу — и снова испугался, что вернется туда. Нет, только не это. Два месяца на Манхэттене сделали его совсем другим человеком, и он не променяет свою новую жизнь ни на какие радости старой…

Негр проводил его к каюте и открыл перед ним дверь. Внутри было прохладно и темно. Илья вошел, пригнувшись, и остановился.

— Так это ты завалил Чарли Помойку? — спросил седой мужчина в белом костюме, развалившийся на кожаном диване.

— Он первым напал.

— Не уверен. На него это непохоже. Садись.

Илья присел на другой диван, напротив.

— Ты знаешь, кто я?

— Нет.

— Вот и хорошо. Потому что я тоже ничего о тебе не знаю. Давай знакомиться. Меня зовут Рой. А тебя?

Он замолчал, выжидающе глядя на Илью. А тот не мог справиться с внезапно отнявшимся языком и пересохшим горлом. Еще бы! Ведь перед ним сидел сам Рой Сильвер, хозяин всех пирсов нижнего Манхэттена!

— Не хочешь называть настоящее имя? Ну, так скажи, как тебя называют твои ребята.

— Они называют меня боссом. Ну, а мое имя — Уильям. Билли.

— Так мы тезки. Меня тоже называют боссом, — без тени улыбки сообщил Сильвер. — Большим Боссом. А что это за Черный Испанец?

— Не знаю.

— Откуда тебе знать… Ты же здесь недавно. Когда-то это имя гремело по всему городу. Газеты раструбили, будто именно он пристукнул Чарли, чтобы занять место главаря банды. Этот Испанец, кем бы он ни был, здорово облегчил жизнь копам. На его месте я бы не стал убегать в Джерси, а явился бы в полицейское управление за наградой.

— Мне не нужна награда.

— А что тебе нужно? — Сильвер позвонил в колокольчик, и на пороге вырос негр. — Арчибальд, виски.

Илья вжался в диван, пряча грязные ладони между колен. Он явственно ощущал вонь своего давно не мытого тела, и стыдился грязной одежды. Он не хотел ни виски, ни фруктов, которые негр выкладывал на хрустальную вазу. Больше всего ему сейчас хотелось спрыгнуть за борт.

— Так что тебе нужно от жизни? Чем ты хочешь заняться? Многие приезжают в Америку только для того, чтобы сдохнуть в канаве. Ты не из таких. Кстати, почему ты живешь в турецком квартале? Евреи из России обычно селятся в Ист-Сайде или в Бруклине.

— Мы приехали с турецкими беженцами.

— Ну и что? Это не причина, чтобы оставаться с ними. У каждого свое предназначение. Турки созданы для рынка. Сначала они толкают тележки от одного склада к другому, потом помогают продавцам, затем сами обзаводятся прилавком, и к концу жизни владеют магазином. Не все пройдут по этой дорожке, большинство сгниет на обочине, но свернуть с нее они не могут. А какая дорога у тебя?

— Не знаю.

— Разве? Ты же не стал работать на пирсе. Ты выбрал что-то другое. И это был правильный выбор, судя по тому, что сейчас я говорю с тобой, а не с Чарли. Понимаешь, о чем я? Наливай виски сам, у меня тут без церемоний, без мажордомов и постельничих.

— Спасибо, сэр. Но я не пью спиртного.

— Тебе тяжело придется, — усмехнулся Рой Сильвер и наполнил широкий стакан. — Да, я не люблю этих аристократических извращений. Что бы кто-то стоял за спиной, когда я ем? Это унизительно для обоих, тебе не кажется?

Хотя сам-то я как раз вырос в таком доме, где за обедом прислуживает целая рота.

— Я знаю, сэр, — осмелев, сказал Илья. — Говорят, вы настоящий князь.

— Князь? Это из прошлого. Так меня называли раньше. Не бароном или графом, а именно князем. И это было справедливо. Какой-нибудь барон в средние века мог выставить десяток рыцарей на войну. За графом в поход отправлялись не больше сотни. А у князя под рукой была тысяча бойцов. Да я мог только свистнуть, и ко мне сбегалось полторы тысячи! Мы держали в кулаке весь Нижний Манхэттен, и подонки из Бауэри боялись сунуть нос западнее Бродвея. Но это в прошлом. Сейчас у меня легальный бизнес, я чту законы. Впрочем, я их сам сочиняю, а мои ребята в Конгрессе их принимают. Как видишь, от пирса ведут разные дороги.

Рой Сильвер вынул из кармана складной нож и отрезал ломтик лимона. Перехватив взгляд Ильи, он усмехнулся:

— Тебе кажется странным, что у такого человека, как я, в кармане лежит ножик? От старых привычек невозможно избавиться. Новое поколение таскает с собой револьверы. Глупо. Пользы от них не больше, чем от амулетов. А какое оружие предпочитаешь ты?

— Не знаю. Все равно.

— Правильно. Любая вещь может быть оружием. Как любое лекарство может быть ядом. Ты любишь драться?

— Приходится.

— Знаешь, с чего я начинал в твои годы? Стоял на входе в кабак и не пускал туда своих знакомых. Потому что это было приличное заведение. «Нью-Брайтон». Я был там вышибалой, и это сильно подпортило мою личную жизнь. Очень скоро я остался без друзей. У тебя есть друзья?

— Нет.

— Тебе будет легче.

Сильвер поднялся и протянул руку Илье.

— Приятно было познакомиться, Билли. Завтра в полдень приходи в салун Гарри Хилла, на углу Бродвея и Хьюстон-стрит. Будешь работать. Кстати, подскажи матери, что на Зеленом пирсе отличный рыбный рынок. По утрам там можно встретить всех евреек Нью-Йорка. Пусть заглянет туда.

— Спасибо, сэр, — сказал Илья, смущенно пожимая его руку. — Но что за работа будет у меня в салуне? Я одно время помогал буфетчику на пароходе…

— Вот так родителям и скажешь. Что работаешь буфетчиком. Старикам трудно понять некоторые вещи.

— Да, сэр. — Илья набрался смелости и спросил в открытую: — А как насчет Чарли? Меня не будут беспокоить?

— А вот это зависит от того, как ты будешь работать. — Сильвер потряс колокольчиком и обернулся к негру: — Арчибальд, проводи гостя. До самого дома.

18. Буфетчик с кастетами

Шнеерсон был прав. После того, как Илья побывал на яхте, в жизни семьи Остерманов начались перемены.

На рыбном рынке мать встретила соотечественницу из Минска. У той было собственное дело, портняжная мастерская, и ей как раз требовались две помощницы. Нужен был также слесарь, который мог бы чинить и настраивать швейные машинки. А еще требовался непьющий, крепкий паренек, чтобы заменить спивающегося гладильщика.

Так всем нашлась работа в Ист-Сайде. Нашлось и жилье — на чердаке дома, где располагалась мастерская. Подлатать крышу, застеклить окно да застелить циновками пол — вот и готова прелестная мансарда. Уже на следующий день все переехали на Мэдисон-стрит. Все, кроме Ильи.

Работа в салуне требовала его постоянного присутствия. Поэтому Гарри Хилл выделил новому «буфетчику» комнатку в полуподвале, с окном, через которое было видно крыльцо и вход. Очень удобно. Даже не вставая с постели, Илья мог видеть, кто там околачивается у дверей, и не пора ли ему выглянуть, чтобы помочь своему напарнику, Томасу. А тот жил в такой же комнатке, но с другой стороны крыльца, и тоже выскакивал, если у Ильи возникали сложности в работе с клиентами.

Однажды Томас появился в совершенно непотребном виде — из одежды на нем были только два кастета. Хорошо, что дело было ночью. Впрочем, днем-то в салуне обычно было тихо.

Здесь собирались воры и скупщики краденого, публика спокойная и деловая. Они заключали сделки за кружкой пива, обсуждали последние новости, делились слухами и иногда отмечали успех предприятия. Но вечером эти клиенты исчезали, отправляясь на работу, а их место занимали другие — те, кто весь день провел в доках, или на рынке, или в душных фабричных цехах. Забредали сюда и матросы. Они держались кучками и, напившись, обязательно начинали задираться.

В салуне Гарри Хилла к дракам относились спокойно, как к неизбежным издержкам. Столы и скамейки здесь были намертво прибиты к полу, посуда подавалась самая дешевая, в бутылках на витрине бара была подкрашенная вода, а не виски или вино — все было устроено так, чтобы даже массовое побоище не причинило существенного вреда интерьеру.

Персонал салуна вступал в действие только тогда, когда участники драки выдыхались. Тех, кто еще держался на ногах, вырубали дубинкой и, после тщательной ревизии карманов, выбрасывали на улицу. Многие из драчунов, очнувшись от холода, обнаруживали, что лежат на мостовой голыми. И только редким счастливчикам удавалось прийти в себя раньше, чем уличные мальчишки стягивали с них последние штаны.

Первое время Илье приходилось ограничиваться ролью зрителя. Он сидел у стойки, терпеливо выслушивая жалобы бармена Дика на ужасный нью-йоркский климат. Когда начиналась заваруха, помогал Дику убирать со стойки вазочки с орешками и прочую посуду, а потом ждал сигнала от Томаса.

Драки редко затягивались дольше, чем на десяток минут. Возможно, действовал коктейль, изобретение хитроумного бармена, в прошлом — ученика аптекаря Шнеерсона. Наконец, на сцене появлялся Томас и, не меняя приветливого выражения лица, наносил несколько точных ударов короткой дубинкой.

Вот теперь можно соскочить с табурета и заняться приборкой — вытолкать посетителей, собрать осколки бутылок, протереть пол от крови и блевотины и за ноги вытянуть последних клиентов наружу. Еще полчаса на наведение порядка и ужин с Томасом и музыкантами, пара сэндвичей и чашка кофе, — и двери салуна открыты снова.

Прошла неделя, прежде чем от Ильи потребовалось нечто большее. Это случилось, когда в салуне гуляли матросы с английского клипера. Их было четверо, и пили они не коктейль, а джин. Вели себя, как обычно — закуску не заказывали, щипали проституток, но не уходили с ними, бросали насмешливые реплики каждому, кто проходил мимо их столика, а под конец стали приставать к музыкантам.

Бармен Дик подмигнул Илье:

— Сегодня будет потеха. Дать тебе кастеты? Или обойдешься дубинкой? Загляни сюда.

Он выдвинул ящик из-под кассы, и Илья, перегнувшись через стойку, увидел там прелестную коллекцию свинчаток, кастетов и кистеней.

— Следи за их ногами, — предупредил бармен, глядя, как Илья примеряет кастет. — Иные вставляют в башмаки всякую дрянь, вроде зубьев пилы. Не подставляйся. И не вступай раньше времени.

Томас уже был в зале. Он подошел к эстраде как раз в тот момент, когда один из матросов отшвырнул пианиста.

Илья думал, что Томас для начала попросит клиента вернуться за столик. Надо же что-то сказать человеку, хоть он и пьяный. Ведь это клиент. Он только что отдал нам часть своих денег. Он поддерживает наш бизнес. Ну, погорячился, ну, не совпали его музыкальные вкусы с возможностями нашего пианиста. Надо ему объяснить, надо его успокоить, усадить на место — и выкачать из него еще немного денег, а потом еще и еще, и девочек усадить к нему на колени, а пианист пока отряхнется, и снова зазвучит музыка…

Однако у Томаса был свой взгляд на то, как ведется бизнес. Он подошел сзади к матросу, который был выше его на голову, и почти без замаха ударил дубинкой по подколенному сгибу.

Матроса повело вбок, он схватился за пианино и удивленно оглянулся. Увидев обидчика, он занес над головой огромный кулак — и Томас врезал ему по ребрам. Дубинка отскочила от необъятного пуза моряка, как мячик от стенки. Матрос словно и не заметил удара, его кулак описал дугу и пронесся над головой Томаса. А тот, нырнув под руку, схватил матроса за полу куртки, резко потянул на себя и отскочил.

Верзила рухнул с эстрады на пол, да так и остался лежать. Немногие успели заметить, что, падая, матрос получил по затылку легкий, молниеносный удар дубинки.

Его приятели загалдели и вскочили, сбрасывая куртки. В следующий миг они окружили Томаса.

Илья рванулся с места, но Дик его придержал:

— Ты куда? Еще рано. Пусть выберутся наружу, здесь вам не разгуляться.

Томас вывернулся и кинулся к выходу. Разъяренные матросы бежали за ним, громко топая тяжелыми башмаками.

«Да таким ботинком можно уложить и без всяких зубьев», — подумал Илья и продел ладонь в щель кастета. Другой рукой он сжал дубинку.

— Бей по почкам, — посоветовал Дик. — Пьяный боли не почувствует, но все равно свалится. А по морде даже не пытайся достать, бесполезно. Ну, давай, Билли!

Драка уже выплеснулась на улицу, и посетители салуна потянулись следом, чтобы насладиться зрелищем. Илья растолкал толпу и выскочил на крыльцо.

Он вдруг поймал себя на мысли, что эти матросы ему нравятся. Он бы и сам мог стать таким, и точно так же торчал бы с приятелями в кабаке, и был бы не прочь помахать кулаками… Но тут он увидел лицо Томаса, мелькнувшее между бугристыми широкими спинами. Под носом у него блестела кровь, и у Ильи перехватило дыхание от ярости. Эти ублюдки избивали его товарища! Втроем на одного!

Он ворвался в круг, образованный зрителями, и саданул одного из матросов по хребту дубинкой. Тот немедленно развернулся к нему и поднял кулаки к подбородку.

— Хочешь увидеть настоящий бокс? — сипло крикнул матрос и сделал выпад левой.

«Вот это бугай!», — восхитился Илья. Он шагнул ближе, подставляясь под удар, и отводя дубинку за спину. Все движения матроса казались ему замедленными, словно они дрались в толще воды. Как только правый кулак двинулся от подбородка, он отскочил. Матрос выбросил руку вперед, но не достал Илью. А вот дубинка не промахнулась, она рубанула по локтю, и рука матроса обвисла плетью. Шаг вперед, удар пяткой в колено. Такое чувство, словно попал в стену. Матрос покачнулся, но еще успел махнуть левой. Кулак со свистом пронесся перед носом Ильи, и матрос вдруг упал на четвереньки. Лежачего не бьют? Так он еще не лежит! Пара хороших пинков снизу под ребра — вот теперь другое дело. Растянулся, и никаких попыток встать.

Он не успел порадоваться. Левую скулу вдруг обожгло, и Илья отлетел к толпе. Его вытолкнули обратно в круг, и он успел поднырнуть под второго матроса, который несся на него, выставив вперед обе руки с растопыренными пальцами. Наверно, хотел схватить за горло. Илья попал кастетом ему по ключице и вывернулся из-под неимоверно тяжелого тела.

— Вот и все, — спокойно сказал Томас, вытер под носом и с удивлением посмотрел на окровавленную ладонь. — Ты как, Билли?

— Порядок, — задыхаясь, ответил Илья и еще раз пнул матроса, который пытался подняться с мостовой. — Быстро же они свалились. Я ему только раз попал.

Томас повесил дубинку на пояс.

— Ты попал, а я добавил. В следующий раз, когда вступаешь, сразу бей по затылку, не оставляй на меня эту работу.

— Я как ты… — попытался оправдаться Илья. — Ты же не сразу…

— Не сразу, мне же надо было их сюда выгнать. Нет, ты справился, только все можно было сделать в два раза быстрее. Так, джентльмены, — Томас наклонился, ощупывая карманы матроса. — Придется вас оштрафовать за дебош в общественном месте. Билли, проверь, как поживает любитель музыки. И тащи его сюда. Только не забудь оштрафовать.

Так Илья получил в салуне дополнительный заработок. Двенадцать долларов — все, что нашлось в матросских карманах — он отложил. Хотел поднакопить еще и открыть счет в банке. Однако скоро эти деньги удалось вложить в более выгодное дело.

* * *

Однажды в субботу к нему забежал Сверчок.

— Босс, я нашел для тебя лодку, — сказал он, с восхищением разглядывая амуницию вышибалы: простеганный кожаный жилет, браслеты с заклепками, кастеты на поясе и дубинку в набедренной кобуре.

— Лодку? Какую еще лодку? — рассеянно переспросил Илья, следя за пьяницей у стойки, который вот-вот должен был свалиться с табурета.

— Ты же сам просил!

Илья не сразу вспомнил свою последнюю встречу со Сверчком, под причалом, в день аудиенции у Князя.

— Ну, и что за лодка?

— Как ты просил, самая маленькая, — затараторил пацан. — За нее просят шесть долларов. Два доллара стоит парус, доллар сорок центов надо заплатить за весла. И еще, я договорился, хозяин сам ее покрасит, но это нам обойдется в доллар семьдесят пять. Получается одиннадцать долларов пятнадцать центов.

— Погоди минутку…

Оставив Сверчка, он подошел к пьянчужке и взял его за шиворот.

— Дик, этот рассчитался?

— С него еще тридцать центов.

Илья пошарил по карманам клиента, наскреб только два десятицентовика. Пьяница вдруг очнулся и заносчиво вскинул голову:

— Эй, парень, убери свои грязные лапы!

— Что? — Илья сделал вид, что окаменел от гнева. — Ты назвал меня грязной свиньей?

— Ничего такого я не говорил…

— Что?! Значит, я лгу? Ты назвал меня лжецом? Да ты знаешь, что полагается за такое оскорбление? А ну, пойдем, разберемся!

Он сдернул пьяницу с табурета и потащил к выходу. Тот вяло сопротивлялся. Илья выставил его на крыльцо, развернул и отправил дальше пинком под зад.

Пьянчужка поднялся с мостовой, отряхивая костюм, и погрозил пальцем:

— Зарываешься, Билли! Как бы тебе не напороться на хороший ножик! Много вас тут таких было, с дубинками-то все вы смелые. А вот получишь ножом под ребро, как Тони… Он тут был до тебя… Вот тогда узнаешь…

— Быстро же ты протрезвел, приятель, — удивился Илья. — Как платить, так ты просто труп. А как грозить, так прямо Цицерон.

— Ты меня Цицероном не пугай. Мы итальяшек вонючих давно загнали на свалку, там им самое место, — все больше расходился алкаш. — А будешь руки распускать, и тебя на свалку свезут, ногами вперед!

Илья потянулся к дубинке и топнул, как на собаку. Пьянчуга пригнулся и затрусил по улице.

Вернувшись к стойке, Илья пожаловался Дику:

— Где справедливость? Я его и пальцем не тронул, а он еще недоволен! Удрал, остался должен, и еще грозится!

— Никуда не денется, — процедил бармен, протирая стакан.

Илья повернулся к Сверчку:

— Пошли со мной.

Они спустились в его комнатку, и Илья достал коробку из-под сигар, где хранил сбережения.

— Так сколько, ты говоришь, стоит наша лодочка?

— Одиннадцать долларов пятнадцать центов.

— Вот тебе двенадцать. Чтобы завтра утром все было готово. Перегонишь ее к лодочному причалу, за стоянку не плати. Скажешь, что хозяин рассчитается. Я приду к полудню.

19. Шелк из Китая

По воскресеньям салун Гарри Хилла открывался только вечером. С утра сам Гарри, Дик, Томас и несколько проституток наряжались как на праздник и уходили в воскресную школу преподобного Джонса. Они и Илью с собой зазывали, но он всегда находил какой-нибудь повод остаться дома. В этот раз причина была вполне уважительной.

— Хочу навестить родителей, — скромно заявил он, и это была чистая правда.

Гарри Хилл благосклонно кивнул:

— Можешь выбрать себе любую рубашку из моего гардероба. И возьми с кухни хороший кусок говядины. И не торопись обратно.

Едва ступив на причал, Илья сразу увидел свою лодку. Свежая белая краска блестела на ее бортах. Перед ней с важным видом прохаживался Сверчок, в полосатой матросской майке и белом берете, явно украденном у англичанина.

— Босс, все готово! — доложил он. — Отец сказал, что для тебя стоянка бесплатная. Можем держать лодку здесь хоть до второго пришествия.

— Посмотрим, — с напускным равнодушием ответил Илья. — Еще неизвестно, как эта посудина поведет себя на большой воде.

Они отошли от причала на веслах, на середине Гудзона наладили парус, разобрались с несложным такелажем — и лодка весело побежала по мелкой ряби, кренясь под легким ветром.

Илья хотел пройти вдоль Манхэттена от парка Баттэри до затона Корлеара, и там найти место, где можно причалить. Оставить Сверчка сторожить лодку, а самому выйти на Мэдисон-стрит и заявиться в гости к родителям — в приличном костюме, с подарком, с деньгами. А главное, можно будет вставить в разговоре, что он не приехал к ним на омнибусе или даже на извозчике. Нет, он прибыл на собственной лодке. Отец это оценит. А Оська просто лопнет от зависти…

По Гудзону шли океанские пароходы и высоченные парусники, и лодка выглядела на их фоне жалкой скорлупкой. Но, обогнув Баттэри и свернув на Ист-Ривер, Илья перестал стесняться своего неказистого суденышка. Здесь он легко обгонял грязные буксиры, а вдоль обоих берегов теснились у пирсов рыбацкие шхуны, низкие баржи и пузатые шлюпы. Там и сегодня, в воскресный день, кипела работа — скрипели блоки, визжали лебедки, грохотали настилы под ногами бегущих грузчиков.

У затона ветер стих, и пришлось выгребать против течения, опустив парус. Сверчок упирался изо всех сил, пыхтел и раздувал щеки, однако Илье было ясно, что на пару с таким гребцом далеко не уйдешь. Он оглядел берег и направил лодку к двум старым баржам, сидевшим на мели. Если причалить к одной, то с нее можно перебраться на другую, а та лежит кормой на берегу. Берег, правда, отсюда просматривался плохо, и никаких признаков дороги или хотя бы тропинки Илья не заметил, но уж пробраться через прибрежные кусты он сумеет.

Они подгребли к барже и двинулись вдоль ее борта, густо затянутого порыжевшими водорослями. Заглядывая в проломы обшивки, Илья видел, что внутри плещется вода, а от верхней палубы остались только редкие доски. Он искал место, где бы привязаться, и дошел до самой кормы. И здесь обнаружил нечто странное.

Корма баржи была чистой. На досках обшивки, темных от воды, не было водорослей, ни старых, ни свежих. Приглядевшись, он заметил четкий стык. Можно подумать, что кто-то занялся ремонтом полусгнившей посудины и уже заменил целый кусок кормы. Причем сделал это совсем недавно, судя по тому, что шляпки гвоздей не успели заржаветь.

— Ты хочешь встать здесь? — спросил Сверчок, опасливо озираясь. — Нехорошее место.

— Чем это оно тебе не нравится?

— Не знаю. Мы тут как в ловушке. Нас не видно ни с воды, ни с берега. Если нападут пираты, никто и не заметит.

— Какие пираты? — рассмеялся Илья. — Ты, Сверчок, слишком много читаешь.

— Ничего я не читаю! А только отец говорил, что затон — самое что ни на есть пиратское место.

Илья постучал по корме и прислушался. За досками плескалась вода.

Он встал в лодке и ухватился за щель между досками. Подтянулся, забросил ногу и уселся верхом на фальшборт.

— Босс, ты куда? — ужаснулся Сверчок.

— Тут недалеко, — весело ответил Илья, осторожно трогая ногой сгнившую палубу. Ему все стало ясно. — Подожди немножко, фокус покажу.

Он сполз на палубу и лег на истлевшие доски. Под ногами они наверняка проломились бы, но лежа он смог доползти до трюмного люка и свесить туда голову.

Как он и ожидал, баржа оказалась с начинкой. Внутри, в затопленном трюме, стояла шлюпка, тяжело груженная, затянутая брезентом. Видимо, ее завели сюда через корму, как-то убрав заплату.

Илья живо разделся и спрыгнул в трюм. Ноги коснулись скользких брусьев, и он тут же отдернул их, опасаясь напороться на гвозди. Подплыв к шлюпке, развязал конец и немного отдернул брезент. Под ним оказались мягкие сплюснутые рулоны, обернутые серой бумагой. Вытянув один, он надорвал край упаковки. Это был отрез гладкой блестящей ткани.

Прихватив с собой три отреза, Илья вернулся в лодку.

— Смотри, что я нашел. Это шелк. Его там много. Очень много.

— Что? — Глаза Сверчка смешно округлились. — Полная баржа шелка? Босс, это же… Это же пиратский склад!

— Мне все равно, чей это склад. Садись на весла. Нам тут лучше не задерживаться.

Может быть, ветер стал дуть в другую сторону, а может, лодка попала в блуждающее течение, но только теперь она двигалась гораздо быстрее. И Сверчок больше не пыхтел, вытирая пот, а дышал резко, отрывисто, в такт частым гребкам.

Они вышли из затона Корлеар и снова, поймав ветер, подняли парус.

— Теперь куда? — спросил Сверчок. — Домой?

— Да мы же только что из дома. Нет, приятель, тебе придется еще потерпеть, — сказал Илья, направляя лодку к яхтенному причалу.

— Ну, здесь-то другое дело, — Сверчок облегченно выдохнул, заметив неподалеку катер береговой охраны.

По дороге к дому родителей Илья несколько раз останавливался перед витринами, придирчиво изучая свое отражение. Ему хотелось выглядеть прилично, и он затягивал галстук, чтобы из-под воротника великоватой сорочки не был виден новый шрам на шее.

Дверь открыла мама. Увидев на ней фартук с иголками и с ножницами в кармане, Илья понял, что пришел не вовремя. Остерманы работали.

— Я на минутку, — сказал он, торопливо поцеловав маму в щеку. — С работы отпросился. Вот, принес говядины на жаркое. И еще вот…

— Дора, и с кем ты там шушукаешься? — в коридор выглянул отец. — Сынок, что случилось?

— Ничего. А где Оська? А где наша конопушка?

— Они внизу, в мастерской, — ответила мама и потянула его за руку. — Почему ты не заходишь? Неужели трудно выбрать время, чтобы навестить родных? И что это за работа, при буфете? Я понимаю, там весело, там хорошо платят, но ты подумал о будущем? И сколько же там платят? Не стой на пороге, садись уже!

— Дора, что ты спрашиваешь! — усмехнулся отец, укладывая дымящийся паяльник на подставку. — Погляди на этот галстук, на эту заколку, на эти штиблеты! Сынок, ты всем доволен? Вот и хорошо, какие могут быть вопросы? Как поживает Шнеерсон? Скажи ему, что я таки выбросил все его мази в Ист-Ривер, потому что их аромат отпугивал клиентуру! Лучше иметь радикулит, чем потерять клиента.

Илья присел на табурет и заглянул в комнату. Постели были свернуты, а на кровати лежала раскроенная ткань.

— Мама, вот, это вам, пригодится.

— Что такое? — Отец перехватил отрез и потер между пальцами уголок. — Шелк. Очень приличный шелк. Франция или Китай. Где ты это купил? Надо сказать Мирре, пусть закажет…

— А на что ты это купил? — Мама устало опустилась рядом, не выпуская его руки из своей. — Это же бешеные деньги.

— Мне это подарили, а я дарю вам. Зачем мне шелк? А вы можете пустить его в дело…

Отец прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и пытливо смотрел на Илью.

— В дело? Хорошенькое дело! Не надо сказок, Илюша, ты не девица на выданье, чтобы получать такие подарки.

— Моисей, что ты такое говоришь! — вступилась мама. — Почему барышня не может подарить кавалеру немного материи, чтобы он ходил в красивой рубашке? Может быть, здесь так принято!

— Я скажу вам, как здесь принято. Так же, как и везде! И в шинке близ Конотопа, и в ресторане на Бродвее — одно и тоже. Если выпить хочется, а денег нету, буфетчику дарят не то что отрезы шелка, а и родную маму закладывают, вот как принято. Спасибо тебе, Илюша, но мы с краденым товаром не работаем.

Илья не обиделся, не возмутился, не стал оправдываться. Он встал, сунул отрез под мышку и наклонился, чтобы поцеловать маму.

— Мне пора.

— Заходи к нам в субботу, вместе пойдем к Рабиновичам, — сказала она. — Вчера они были у нас, теперь наша очередь.

— Кто такие Рабиновичи? — спросил Илья. И махнул рукой: — А, какая разница. У вас теперь своя компания…

— А у тебя своя, как я погляжу, — неприязненно заметил отец. — Мой тебе совет, Илюша. Бросай свой буфет, пока не поздно. Приходи к нам, с двумя пресс-мэнами работа пойдет быстрее…

— Пресс-мэнами?

— Ну, так по-ихнему гладильщик. Ося все-таки еще мальчик, он старается, но вдвоем было бы лучше. Я поговорю с Миррой, она тебя возьмет.

— Хорошо, папа. Я подумаю.

Илья улыбался, и даже обнял отца на прощание. Но, сбегая по лестнице, он несколько раз яростно хлестнул отрезом по стене, вымещая злость…

В мастерскую он даже не заглянул, а леденцы и пачку имбирного печенья отдал Сверчку.

Попутный ветер и течение пронесли лодку вдоль южной оконечности Манхэттена, а в Гудзоне Илье пришлось поработать парусом.

— Ну, как, босс, ты доволен лодкой? — спросил его Сверчок, когда они, наконец, причалили к плотику на стоянке.

— Сойдет, — бросил Илья. — Скажи отцу, пусть заглянет в салун вечером. Ты сегодня хорошо поработал, но тебя я уже угостил. Надо бы угостить и Спиро.

— Вот и спросишь сам у него! — многозначительно сказал мальчишка. — Сам спроси, где орудуют пираты. Вот увидишь, он тебе такое расскажет!

От причала Илья направился не к салуну, а на Гринвич-стрит, где, как он слыхал, владели небольшим магазином братья Шекеры. Старший, Ури, часто заглядывал в салун. Днем. А младший, Соломон, сутки напролет торчал за прилавком. Илья видел его только раз, когда тот занес Гарри Хиллу какие-то неимоверной красоты носовые платки. Наверно, поэтому он и думал, что братья Шекеры торгуют мануфактурой. Оказалось, что на прилавках у них есть все, что только можно отыскать на городской свалке.

Соломон сидел возле кассы, читая биржевые котировки. Он поднял голову и подслеповато прищурился, разглядывая вошедшего. Судя по всему, покупатели сюда заглядывали нечасто.

— Привет, Сол, — непринужденно сказал Илья. — А где Ури? У меня есть к нему пара слов.

— Это ты, Билли? Тебя и не узнать. Настоящий лорд. Что за пара слов?

Илья бросил отрезы на прилавок и со скучающим видом отвернулся, разглядывая полки. Его внимание привлек штурвал, богато отделанный бронзой. Рядом висело изящное овальное зеркало, и в нем хорошо было видно, как Сол обнюхивает материю.

— И сколько ты за это хочешь? — спросил Шекер.

— Разве я сказал, что это мое? — Илья облокотился о прилавок.

— Понятно. Твой поставщик не умрет от счастья, если ты дашь ему двадцать пять долларов?

— Двадцать пять? За все?

— Тридцать. По десятке за штуку.

— Ты смеешься, Сол? Это же Китай, а не какая-нибудь Франция.

— Тебе нигде не дадут больше, — Шекер решительно отодвинул отрезы. Но не слишком далеко.

— Значит, мы нарежем себе носовых платков. На танцах девки повалятся в обморок, когда увидят, во что мы сморкаемся.

— Тридцать пять, и ни цента больше.

— По рукам.

Отсчитав деньги, Шекер заметил:

— Если у поставщика есть еще несколько таких отрезов, посоветуй ему не держать их в упаковке. Здесь написано имя владельца.

— Передам, — сказал Илья. — Да, кажется, у него что-то осталось. Кстати, сколько ты готов принять?

— Да хоть фургон, — улыбнулся Сол Шекер. — Оптовая цена — пятерка. Только не суйтесь с этим шелком в другие места. В Ист-Сайде на днях ограбили бриг с грузом мануфактуры. Полиция перешерстила все лавки. Так что, если тебя устраивает цена, вали все к нам.

— Да мне-то все равно, — Илья пожал плечами. — Ты же знаешь, я такими делами не занимаюсь.

— Я тоже когда-то не занимался. — Шекер сбросил отрезы куда-то под ноги и снова развернул биржевой вестник. — Но жизнь не стоит на месте, Билли.

20. Минус тысяча долларов

Да, жизнь не стояла на месте. Сол Шекер не всегда торговал краденым, и Спиро Ионидис не всегда был одноногим лодочником. Родители привезли его в Америку, когда он еще умещался в корзине. Вырос Спиро на одной из прибрежных ферм на Гудзоне, рыбачил вместе с отцом до тех пор, пока ему не стукнуло двадцать. А в таком возрасте человеку становится тесно под одной крышей с родителями. И Спиро купил билет на паром, да отправился в Нью-Йорк.

Тут же, на причале, нашел работу — охранником на грузовом пирсе. Пять-пятьдесят в неделю были по тем временам очень приличной зарплатой. Доллар тратился на жилье, два доллара на еду, и два доллара пятьдесят центов можно было откладывать. Да и работа была непыльная. Днем спишь, по ночам сидишь на палубе или прогуливаешься вдоль пирса, постукивая дубинкой по ограде и фонарным столбам. Поговаривали о пиратах, но те орудовали на другом берегу Манхэттена, в водах Восточной Реки. А здесь, на Гудзоне, в портах стояли большие корабли, доки хорошо освещались, да и охранников было много. Пароходные компании не скупились, когда дело касалось защиты их грузов.

Накопив полсотни долларов, Спиро отправился навестить родных. Его немного обижало то, что они не отвечали на его письма, поэтому он решил особо не тратиться на подарки. Отцу купил цепочку для часов, матери — платок, а сестрам — разных городских сластей…

Все это он положил на их могилы, рядом с обгоревшими развалинами фермы.

Соседи поведали ему печальную историю. На Гудзоне завелась шайка речных разбойников. На быстроходном шлюпе они догоняли и грабили прогулочные яхты, беспощадно убивая каждого, кто пытался сопротивляться. Бандиты обложили данью прибрежные деревни, а те усадьбы, которые располагались в удобных бухточках, стали для пиратов местом отдыха.

Ферму Ионидисов шайка избрала в качестве склада награбленного. Подойдя в рассветном тумане, пираты высадились на берег и начали разгружать шлюп. Семью фермера связали и заперли в сарае. Бандиты ждали скупщиков, которые должны были забрать товар. Два дня заложники томились взаперти. Соседи заподозрили неладное, заметив, что фелюга Ионидиса вдруг перестала выходить из бухты. Их подозрения усилились, когда посланные на разведку мальчишки обнаружили на ферме незнакомцев. Доложили констеблю, собрали мужчин и, вооружившись, окружили усадьбу. Началась перестрелка, потом был пожар, шлюп ушел, а пленники сгорели заживо вместе с сараем.

Спиро долго ходил вокруг пепелища, роясь в золе. Накопленных денег могло бы хватить, чтобы починить фелюгу и начать все заново. Но он не спешил возвращаться к рыбацкому промыслу.

Соседи одолжили ему парус взамен сгоревшего, а констебль выписал бумагу, которая подтверждала, что Спиридон Ионидис избран начальником береговой охраны поселка и «должен днем и ночью обеспечивать спокойствие жителей и сохранность их имущества».

Он нанял негритенка-помощника, выкрасил парус в черный цвет, и каждую ночь стал выходить в Гудзон. Охота заняла все лето и начало осени. Стоял октябрь, когда Спиро, наконец, осуществил задуманное.

Он подстерег пиратский шлюп в месте его скрытной стоянки. Подошел к нему на лодке, перед рассветом. Негритенок, легкий, как кошка, и такой же ловкий, бесшумно вскарабкался на борт и скинул ему конец. Спиро, с ножом в зубах, поднялся на шлюп…

Дойдя до этого места в своем рассказе, он замолчал, глядя в пивную кружку.

Илья похлопал его по руке:

— Ну, все понятно. Сколько их было?

— Семеро. Не считая, женщины.

— Почему это «не считая»?

— Потому что мужчин я зарезал спящими. А она проснулась. Набросилась на меня с тесаком. Она хорошо дралась. И мой нож не брал эту рыжую ведьму. Я несколько раз попадал ей в грудь, живот, шею — а она только свирепела еще больше. Она столкнула меня в воду. Но я потянул ее за собой. И там, в воде, задушил. — Он вытер вспотевший лоб. — Билли, я никому этого не рассказывал. И ты никому не расскажешь.

— Само собой.

— Потом я служил в береговой охране Ист-Сайда, и мы с парнями редко привозили пиратов живыми. Только если те доплывали до берега. Обычно мы привязывали к ним что-нибудь из похищенного, например, мешок с рисом, и тащили за собой на буксире.

— Что ж, это справедливо, — заметил Илья.

— Начальство так не считало. В семьдесят пятом нас разогнали за превышение полномочий и все такое. На самом-то деле у пиратов просто нашлись защитники. Скупщики краденого. Против богатых не попрешь, Билли. Вот я и стал лодочником.

— Ну, а сейчас? Что слышно о пиратах сейчас?

— Такого, как раньше, они себе больше не позволяют. Никто не осмеливается нападать среди бела дня на яхты, даже если все пассажиры увешаны бриллиантами. И в портах стало поспокойнее. Вот разве когда докеры начинают волынить… Сам знаешь, грузчики любят время от времени требовать повышения зарплаты. И когда они бастуют, суда стоят в очереди на разгрузку.

Тут-то их и начинают ощипывать. Подходят до рассвета, в тумане, хватают с палубы, что плохо лежит, и сматываются. Работают компанией, бывает, что на дюжине лодок. Добычу свозят к шхуне, которая стоит в сторонке. Сбросили — и снова налегке к новому судну. Так и щипают все утро, а потом разлетаются. И никакая береговая охрана им не страшна. Что ты с него возьмешь, если он идет на пустой лодке? А краденый товар прямо на шхуне уже пакуется в ящики, и тоже — ничего не докажешь.

— Хорошо налаженный бизнес. Значит, они орудуют в портах Ист-Сайда? И живут, наверно, там же?

— Не уверен. — Спиро задумчиво потеребил длинный ус. — Мы держали под наблюдением кабаки, где они собираются. У нас были свои люди там, и мы заранее знали, когда пираты пойдут на дело. Не всегда, конечно, но довольно часто.

Да, многие подонки там и жили. Но я все-таки думаю, что большинство живет на другом берегу, в Бруклине. Ты бы стал воровать у соседей? А пираты такие же люди, как мы с тобой. И если они не совсем безмозглые, то будут орудовать где угодно, только не в своем районе. Между прочим, та шайка, что действовала в водах Гудзона… Все они были бруклинцами, из Айриштауна. Вот так-то.

Илья хотел еще о многом расспросить лодочника, но в зале неожиданно появился Гарри Хилл. Обычно хозяин находился на втором этаже, где стояли игорные столы. Увидев Илью, он поманил его к себе.

— Ты был сегодня у родителей?

— Да.

— А мог бы ты задержаться у них на пару дней? Скажем, чтобы помочь по хозяйству?

— Наверно, а что?

— Ну, значит, так и будем считать. Если будут приставать с вопросами, отвечай так: в воскресенье уехал к родным, весь понедельник, скажем, чинил плиту. Вернулся только к вечеру.

— Гарри, я не понимаю. Понедельник-то, вроде, еще не наступил?

— Все надо обговорить заранее, — строго сказал Гарри. — А сейчас иди спать, мы закрываемся. И не шатайся нигде. Завтра пойдете с Томасом на тринадцатый причал. Надо помочь боссу.

Илья не стал задавать лишних вопросов, боясь спугнуть удачу. Он весь вечер будто на иголках сидел, придумывая, как бы отпроситься у Гарри на эту ночь. А тут он сам его отпускает!

Баржа со спрятанной шлюпкой не давала ему покоя. Ясное дело, новые хозяева краденого шелка не будут держать его там слишком долго. Наверняка они постараются вывезти этой ночью. Или назавтра. Почему бы их не опередить? Страшно подумать, сколько можно заработать всего за одну ночь! Сколько там шелка? Если, например, сотня рулонов, то это… По пять долларов… А если их там две сотни? Это же тысяча!

— Мы уходим, — сказал он Ионидису. — Заведение закрывается.

— Жаль, — протянул грек. — Мне тут нравится. Чисто, светло, и пиво хорошее.

— Послушай, Спиро, как насчет того, чтобы пройтись на хорошей лодке вокруг Баттэри? Прямо сейчас?

— Зачем?

— Можем заработать кучу денег. Или с пустыми руками вернуться. В таком случае я заплачу за фрахт десять долларов.

— Билли, я тебя немного знаю, — лодочник хитро прищурился, — поэтому договоримся так. Все пополам. Если повезет — половина моя. Если не повезет — считай, что мы прокатились за мой счет. Какая лодка тебе нужна?

— Самая быстрая. И самая вместительная.

* * *

Спиро выбрал длинную узкую лодку с косыми парусами.

— Эта красавица быстра, как молния, — гордо сказал он. — Одна беда — не везде подойдешь к берегу, киль глубокий. Зато ты посмотри, сколько места! Я возил на ней шестерых, и она этого даже не заметила. А как она идет против ветра, ты сейчас и сам увидишь.

Лодочник сидел на руле, а Илья устроился впереди, работая с передним парусом по командам Спиро. Он сразу почувствовал разницу между своей лодкой и этой «молнией», и вынужден был признать, что в одиночку он бы с ней не управился. Однако не только уязвленное самолюбие досаждало ему. Почему-то на берегу ему и в голову не приходило, что ночью бывает темно. А в темноте видят только кошки.

Едва лодка вышла на середину Гудзона, как Илья разом утратил ориентацию. Береговые огни то казались очень близкими, то скрывались за горизонтом, и только по остаткам тлеющего заката можно было угадать, где правый, а где левый берег. А что будет, когда они дойдут до затона? Как он найдет ту мель, где стоят баржи? Их и днем почти не было видно на фоне заросшего берега, а теперь-то они и подавно сольются в сплошную черноту… Илья надеялся только на то, что луна выглянет из облаков, но и она, как назло, не показывалась.

В отчаянии он был готов повернуть обратно, но стыд удерживал, и он бодро поддерживал разговор со словоохотливым греком.

— Я сразу заметил, что ты не такой, как все остальные, — говорил Спиро. — Не пьешь, не куришь, мальчишек не обижаешь. Они за тебя горой. Жалеют, что ты их бросил.

— Я не бросал.

— Ну, они-то думали, что ты у них главарем будешь. А ты ушел к Сильверу. Конечно, под сильным хозяином спокойнее живется.

— Ты видел мою спокойную жизнь.

— Выбирай паруса! Откренивай!

Лодка резко сменила курс, и Илья свесился спиной за борт.

— Вот так! Порядок! И еще круче, вот так! — удовлетворенно приговаривал Спиро. — А далеко нам идти?

— До затона, а там посмотрим.

«Посмотрим? — подумал Илья, с отчаянием вглядываясь в черноту. — Посмотреть-то мы посмотрим, да только ничего не увидим».

Навстречу им вниз по Ист-Ривер двигался пароход. Его яркие огни змеились на черной воде, из спаренных труб летели искры, а за кормой огромное колесо взбивало фонтаны белой пены.

— Такой раздавит — и не заметит, — проворчал Спиро. — Ненавижу ходить по ночам.

Илья глядел на небо, и ему казалось, что облака становятся реже и прозрачнее. Однако свет луны не пробивался сквозь них.

— Подходим к затону, — вдруг сказал грек.

— С чего ты взял?

— Ветер гаснет. На этом месте всегда так.

У Ильи слезились глаза от напряжения. Он даже зажмурился на несколько секунд, надеясь, что это обострит его зрение. К счастью, луна все-таки пробилась, и ее призрачный свет залил водное пространство.

Он чуть не подпрыгнул от радости, когда по силуэтам домов узнал заветное место — вот две треугольные крыши, а между ними водонапорная башня. Днем он держал курс на ее сверкающую макушку, и сейчас обрадовался, увидев, как лунный свет заиграл на ее железной обшивке. Но тут Илья опустил взгляд ниже, и его радость мгновенно улетучилась.

Как раз там, где, по его расчетам, были полузатопленные баржи, сейчас покачивались бортовые огни какого-то небольшого судна.

— Что это? — показал он туда рукой.

— Похоже, катер морской полиции, — ответил Спиро, вглядываясь из-под руки. — Что-то тянут на буксире.

— Ложимся в дрейф, — приказал Илья. — Они пройдут мимо нас?

— Похоже на то.

Катер приближался, мерно пыхтя машиной. На его мостике вдруг загорелся белый глаз прожектора, и острый луч пробежался по воде, осветил лодку и тут же погас, словно испугался. Машина зафыркала чаще, и катер стал удаляться вверх по течению.

— Ну да, это охрана, — сказал грек. — Только у них такие прожектора, как на броненосцах. Куда это они торопятся? Наверно, нашли брошенную шлюпку. Смотри, там груз под брезентом. Повезло ребятам. Большая шлюпка, тяжелая, и сидит низко.

— Да, сидит низко… — повторил Илья, кусая губы от злости.

Луна с издевательской четкостью высвечивала каждую складку на брезенте, под которым уплывала от него тысяча долларов.

21. Битва с пикетчиками

Он не мог заснуть всю ночь, ворочался на узкой кровати, подсчитывая убытки. Почему он забрал только три отреза? Боялся, что хозяева обнаружат пропажу. Глупо. Он даже брезент за собой подоткнул и обвязал тем же узлом, чтобы никто ничего не заметил.

Идиот. Почему он не поторговался с Шекером? Десять долларов за отрез шелка! Да коробка хороших сигар стоит дороже! От сигары остается только пепел и вонь, а шелковое платье можно носить всю жизнь. Идиот! Придурок! Почему он не выломал загородку и просто не утащил ту шлюпку с собой, как это сделала полиция?

Но как они нашли? Он-то попал туда, потому что элементарно заблудился, и потому что не знал, что за мысом есть прекрасный боновый причал для лодок. А полицейские? Они-то весь берег знают, как собственную квартиру, могут ходить там с закрытыми глазами…

Вот именно. Они знали, куда идут. И знали, за чем.

Он ходил по комнатке, пил воду, но не мог успокоиться. Судьба посылала ему такой шанс, а он им не воспользовался.

И вдруг ему стало ясно, что он зря переживает. Ничего страшного. Наоборот. Он заработал тридцать пять долларов, не ударив пальцем о палец. И он нашел место, где можно еще не раз вытянуть что-нибудь ценное. Сегодня это шелк, завтра табак, да мало ли что могут прятать пираты в своем тайнике? Они прячут, а полиция забирает? Ну да, ведь они в сговоре!

А раз так, то картина начинает играть совсем иными красками. Красть у вора — это и кражей назвать нельзя. А обворовать полицию, которая покрывает воров — вообще благородное дело.

Он заснул с довольной улыбкой на лице. И встал с отменным настроением. Его разбудил Дик.

— Приходи завтракать, Томас уже вторую порцию доедает.

«Завтрак? Это что-то новое», — подумал Илья, потому что обычно они только ужинали в салуне.

Яичница с толстым куском бекона, горячий хлеб и полная масленка на столе — намазывай сколько душе угодно.

— Если б я так завтракал каждое утро, стал бы чемпионом мира, — с набитым ртом пробубнил Томас. — Еще бы пива со сметаной! Борцы пьют его вместо чая, когда хотят набрать вес.

— Сметану я тебе дам, добавь ее в кофе, — сказал Дик. — А про пиво забудь. Сегодня вы еще выпьете, но вечером. А сейчас тебе нужна ясная голова.

— Что нам взять с собой, кроме ясной головы?

— Вам все дадут на месте. Поторопитесь, босс не любит ждать.

Они вышли из салуна и остановились под навесом, не решаясь выйти под ливень. Илья, подражая Томасу, поднял воротник пиджака.

— Постоим, — сказал напарник. — Чего зря мокнуть, все равно сейчас кончится.

Но дождь, похоже, только набирал силу. По краям мостовой текли потоки мутной воды, унося мусор. Грязные волны пенились и бурлили над решеткой канализации.

— Может, пойдем? — спросил Илья, из-под навеса разглядывая тучи между домами.

— Думаешь, босс заплатит нам больше, если мы придем мокрыми до нитки?

— Мне плевать, сколько он заплатит. Просто не люблю опаздывать.

— Не опоздаем.

Они побежали, догоняя стрит-кар, который катился по рельсам за лошадьми. Заскочили на ходу и протолкались на переднюю площадку. Томас подмигнул:

— Билли, у тебя круги под глазами. Сознавайся, в чьей постели ты кувыркался всю ночь? У Лиззи был, или у этой, черненькой?

— Тебе-то что? — Илья пожал плечами.

— Черненькая по тебе сохнет. Сама говорила. Сколько ты ей заплатил?

— Коммерческая тайна.

— Ха! Я-то думал, тебе она даст бесплатно, — рассмеялся Томас.

— Ты знаешь, чего ради нас вызвали?

— Да обычное дело. Сейчас сам увидишь.

Дождь кончился, когда они уже подошли к порту. У ограды переминалась небольшая толпа. Типичные новые иммигранты — их еще качает на твердой земле после парохода, и все озираются, со страхом и изумлением в глазах.

От толпы отделился человек, одетый чуть приличнее остальных. Пенсне и рыжая бородка клинышком делала его похожим на учителя.

— Все собрались, только вас ждем, — сказал он, пожимая руку Томасу, и оглядел Илью. — С тобой новенький? Что-то он молодо выглядит.

— Зато его здесь никто не знает.

— Чего это вы нарядились, как на танцы? Ну-ка, сними пиджак, мой юный друг…

Он сам попытался расстегнуть пуговицу на пиджаке Ильи. Но тот перехватил его руку:

— Полегче, приятель.

«Учитель» долго тряс кистью и дул на нее, словно обжегся. А Томас, посмеиваясь, скинул куртку, потом снял рубашку, куртку же надел на голое тело. Глядя на него, Илья поступил так же. Свои рубашки они отдали «учителю», а тот выдал им две замусоленные кепки.

— Вот теперь вы похожи на докеров.

Они затесались в толпу, где Илья обнаружил несколько знакомых физиономий. Эти парни иногда забегали в салун, чтобы о чем-то переговорить с Томасом. Среди иммигрантов они держались особняком, и Томас поздоровался с каждым за руку.

— Ну, Билли вы знаете, парень надежный, проверенный. А кто с той стороны?

— Пятеро из Адской Кухни.

— Будет весело, — Томас потер руки и оглянулся на иммигрантов. — Откуда эти?

— Немцы.

— Какие задохлики. Тоже мне, грузчики. Загнутся через неделю.

— Нас не касается. Наше дело — довести их до пакгауза, а там пускай Сильвер думает.

Толпа вдруг как-то разом стронулась с места, и все зашагали к воротам. Томас дернул Илью за рукав:

— Не спеши. Держись в середке. Когда надо будет, я тебя вытолкну вперед. И все время помни, что я за спиной. Мы тут все двойками работаем.

Глядя вперед, между спинами шагающих немцев, Илья видел, что возле портовых ворот стоит кучка людей с тряпичным плакатом. Материя трепыхалась на ветру, и он не сразу разобрал, что там было написано.

«Равная оплата за равный труд».

И пониже — «10 часов».

— Этих не трогать, — говорил рыжебородый «учитель», шныряя между идущими. — Эти нас пропустят, а лишний шум ни к чему. Впереди большой пикет.

Толпа прошла мимо людей с плакатом, и немцы старались не смотреть в их сторону.

— Штрейкбрехеры! — кричали им вслед. — Убирайтесь назад! Мы же не отнимаем у вас кусок хлеба! Какого черта вы приперлись!

Они шли ровной колонной, угрюмо разглядывая пароходы у причалов. Илью удивило, что повсюду виднелись только матросы. Они стояли у трапов, или маячили наверху, облокотившись о леера — но никто не работал. На мостках не было ни одного грузчика, и причалы выглядели необычно пустынными.

Идущие впереди вдруг встали, и он ткнулся в чью-то спину. Под стенами пакгауза стояла плотная толпа докеров. У многих в руках были палки, а то и стальные прутья. Один наматывал на руку цепь, и снова сбрасывал ее.

— Это Джим из Адской Кухни, — негромко сказал Томас сзади. — Постарайся сцепиться с ним вплотную.

— А что еще остается? — сердито бросил Илья. — С голыми руками… Ты не мог предупредить, что будет такая драка?

— А ты сам не мог догадаться? — Напарник похлопал его по спине. — Не злись. Все, что нам нужно, мы отнимем у пикетчиков. Если кого-то покалечим, с нас и спросу нет. Вот если ты уложишь придурка кастетом или дубинкой, тогда поднимется шум. Не забывай, мы с тобой — немцы, или кто они там. Только что приехали. Идем устраиваться на работу. А люди не ходят на работу с кастетами.

— Работа разная бывает…

— Джентльмены! — раздался откуда-то голос «учителя». — Если вы не намерены сегодня работать, отправляйтесь по домам.

— Сам отправляйся! — ответили пикетчики.

— Если вас не устраивают условия, вы имеете право найти другую работу! А здесь будут трудиться те, кому эти условия нравятся! По-моему, это справедливо! Не так ли?

В ответ полетели камни. Некрупная щебенка звонко щелкала о брусчатку, не долетая до толпы. Но Илья понимал, что за спиной докеров могут скрываться и булыжники покрупнее, и если штрейкбрехеры двинутся к складам, многие головы украсятся шишками.

Рыжебородый уже вещал откуда-то сверху. Илья не сразу отыскал его взглядом. Тот забрался в конторку учетчика, прилепившуюся к стене соседнего пакгауза, и стоял там, наполовину высовываясь из окна. Почему-то ни один камень не полетел в его сторону. Наверно, докеры боялись разбить стекло. Да и как тут не бояться, если «учитель» стращал их чуть ли не виселицей. И забастовка их незаконная, и платят им больше, чем на других пирсах, и рабочий день ничуть не длиннее, а они еще недовольны. Из-за них остановилась погрузка, фирма несет убытки, и все они будут взысканы с зачинщиков, а поскольку у смутьянов таких огромных денег не имеется, то светит им тюрьма, и так далее и тому подобное…

Толпа между тем понемногу начала сдвигаться вперед, к заветному пакгаузу. Докеры заметили это, залпы щебенки стали более густыми, и немцы прикрывали головы локтями, и тихо ругались, отмечая меткое попадание — но все двигались вперед.

И вот между враждующими армиями трудящихся остался какой-то десяток шагов.

— Ну, кто начнет? — негромко спросил Томас. — Я не собираюсь тут торчать весь день. Давай, Билли, покажи им.

Илья почувствовал, как струйки холодного пота потекли из-под мышек по голой коже. Томас толкнул его сзади, и пиджак противно прилип к спине.

Он нахлобучил кепку, отодвинул стоящего перед собой и шагнул вперед. Губы сами собой начали выговаривать непонятно откуда пришедшие слова:

— Битте, камрад. Айн момент, камрад.

Немцы расступались перед ним, и кто-то крикнул вдогонку что-то задорное, боевое.

«Немецкий — язык воинов, — вспомнил Илья. — На французском объясняются в любви, на итальянском поют, а немецкий — для войны. Ну, и где же эти вояки? Обосрались?»

Он шагал, стараясь выглядеть спокойным и уверенным, как человек, идущий на работу. Смотрел в насупленные лица докеров, стараясь не задержать взгляд на Джиме, и особенно на его цепи. Цепь-то была длинная, даже слишком длинная. Хороша, чтобы напугать простака, но слишком тяжела для настоящей работы.

Не останавливаясь, он поднял руку и заговорил, пародируя немецкий акцент:

— Люди! Вам лучше уйти. Мы хотеть работать. Нам надо кормить наши маленькие, э, кляйне киндер, маленькие дети!

— А нам — не надо? — возмутился кто-то из докеров.

Они загудели, задвигались — но Илья уже ничего не слышал и не видел, кроме цепи в руках Джима из Адской Кухни. Он нарочно шагал немного в сторону от него, но как только дистанция сократилась до трех шагов, резко повернул и одним прыжком налетел на противника. Тот был чуть выше, и намного шире, и руки у него были толстые, как ноги. Илья перехватил цепь посредине и хлестнул концом по морде. Тяжелые звенья высекли из носа Джима яркие искры крови. Илья, не давая опомниться, притянул его к себе за лацканы кожаной куртки и врезал коленом в пах. Сзади послышался дружный ликующий вопль, вырвавшийся из сотни глоток. Загрохотали башмаки — и две толпы смешались, как две волны грязи…

Докеры не выдержали натиска и рассыпались, пропустив немцев к воротам пакгауза. Тут же набежало разное портовое начальство, и новые работники приступили к погрузке. Появились и охранники. Они выстроились цепью и стали теснить докеров к выходу с причала. Несколько человек с окровавленными лицами остались сидеть у стен пакгауза, одного немца унесли на брезенте — и начался обычный рабочий день. Правда, с небольшой задержкой.

Илья поднялся вслед за Томасом в конторку. Остальные бойцы уже были там, сгрудившись вокруг стола, за которым восседал «учитель».

— Это тебе, это тебе, — приговаривал тот, отсчитывая смятые банкноты. — Где Билли? Ты сегодня постарался, босс приказал тебя отметить. Держи десятку.

22. Плоды забастовки

Томас предложил прямо из порта отправиться в «Арсенал», чтобы отметить победу. Но Илья не мог в таком виде идти в ресторан. Его подняли на смех, ему доказывали, что подбитое ухо и порванный пиджак являются лучшим пропуском, и что таких героев проститутки ублажают бесплатно — но он уперся, и настоял на своем. Договорились, что соберутся у «Арсенала» к семи часам.

Но в шесть, когда Илья, вымытый, надушенный и причесанный, повязывал галстук, к нему забежал Сверчок.

— Отец тебя ждет. Есть важное дело. — Он ухмыльнулся, разглядев набухшее ухо Ильи. — Ну и вид у тебя, босс.

— На себя посмотри. — Илья щелкнул пацана по лбу. — Откуда фонарь под глазом?

Сверчок гордо задрал рубашонку, демонстрируя забинтованную грудь:

— Это что! Меня и ножом поцарапали! Босс, арабы опять наглеют. У них завелся какой-то верзила. Нападают на наших, как раньше. А у нас народу поменьше стало, все старшие пацаны на рынке торчат, а молодежь за них отдувается.

— Ладно, молодежь, разберемся, — пообещал Илья. — Прикинь, как можно застукать этого верзилу, чтоб он был один. А я уж с ним поговорю.

Спиро Ионидис ждал его под причалом, у перевернутой лодки, закрашивая днище черной краской.

— Говорят, на тринадцатом забастовка? — спросил он, не отрываясь от работы.

— Кончилась.

— Как идет погрузка?

— Так себе. Новичков набрали.

Грек вымазал остатки краски о сваю и бросил кисть в банку с водой, чтоб не засохла.

— Значит, до ночи не управятся?

— Ты это к чему? Хочешь им помочь?

— На Гудзоне, напротив тринадцатого пирса, стоят три баржи с табаком. — Спиро, кряхтя, опустился на скамейку, выставив вперед деревянную ногу. — Команда сошла на берег. На борту только вахтенные. Ночи сейчас темные. А если еще и дождь пойдет… В общем, самое подходящее время для пиратов.

Илья присел рядом. Он уже забыл о том, что его ждут в «Арсенале». Табак — это даже лучше, чем шелк. Его можно сбывать мелкими партиями, чтобы не терять в цене. И главное — он всегда нужен, потому что постоянно расходуется.

— Ну и что? — спросил он равнодушно. — Уж не думаешь ли ты, что я побегу к Сильверу и попрошу усилить охрану?

— Если бы это был мой табак, я бы так и сделал. Но это не мой табак, — ответил грек. — И не твой. Пока.

— Что значит «пока»?

— Ты еще не занял место Роя Сильвера.

— А мне это и не надо, — отмахнулся Илья, подумав, что грек мог иметь в виду совсем другое.

«Этот табак станет нашим, если мы того захотим», — вот что могло означать короткое слово «пока».

— Куда нарядился? — спросил Ионидис.

— Идем с ребятами в «Арсенал», у нас сегодня выходной.

— А как же салун Гарри?

— Закрыт.

— Значит, ты свободен?

— Спиро, я не люблю, когда мне все время задают вопросы. Ты прямо как мой папаша. Никогда не скажет «сходи за водой». А только: «И что, никто так и не принесет воды?»

— А я не люблю, когда со мной играют в прятки, — ответил грек. — К чему ночная прогулка к затону? Не за той ли шлюпкой, которую утащили полицейские на катере? К чему разговоры о пиратах? Я человек простой. И прямой, как весло. Со мной не надо темнить.

— Если кто из нас и темнит, то не я, — сказал Илья. — Ты хочешь что-то предложить? Зачем звал?

— Я предложил. А ты делаешь вид, что ничего не понял.

— Я понял, что Рой Сильвер сегодня ночью может потерять свой табак.

— Кто-то теряет, кто-то находит, — философски заметил Спиро и принялся длинной палкой размешивать краску в бочонке. — Я тут допоздна застряну. Если тебе опять захочется покататься по ночной реке — приходи.

* * *

Он долго не мог отыскать Томаса и компанию в шумной толчее «Арсенала», пока не вспомнил, что те говорили о каких-то кабинетах на галерее. Пришлось подниматься по лестнице, уклоняясь от девиц, которые так и норовили то потрепать его по щеке, то прижаться грудью. Они называли его мальчиком, хотя некоторые были даже младше, чем он. Впрочем, они всех называли мальчиками.

Голос Томаса слышался из-за плюшевой занавески, и Илья заглянул за нее. Веселье было в разгаре. На столе отплясывала девица в зеленом платье. Из-под розовой нижней юбки вылетали пухлые ножки в коротких черных чулках. Увлеченные зрелищем, друзья не сразу заметили Илью. Только когда плясунья свалилась в объятия одного из вышибал, Томас пьяно закричал:

— Билли! Наконец-то! А мы решили, что ты струхнул!

Илья оглядел собравшихся. С изумлением обнаружил среди них Джима из Адской Кухни. А тот расхохотался и ткнул его кулаком в грудь:

— Садись, братишка, чего уставился? Давай выпьем, и чтоб без обид!

Кто-то сунул Илье в руку кружку с пивом, кто-то лез чокаться, кто-то хлопал по спине.

— Билли у нас герой! Бьется, как последний псих! Хорошо, не убил никого!

— Джимми, как нос? — спросил он.

— Так же, как твое ухо! — заржал Джим. — Подловил ты меня, нечего сказать. Я думал, придавлю мальца одной левой — и вдруг ты меня моей же цепью! Все, больше никогда ее брать не буду! В следующий раз сочтемся!

Он не знал, как себя вести. Пить не собирался, но и выглядеть белой вороной не хотелось. Пришлось сидеть вместе со всеми, мочить губы в теплом пиве и смеяться в ответ на пьяные шутки, в которых он не находил ничего смешного. К тому же он почти ничего не понимал из речи своих новых товарищей. Эта пытка тянулась мучительно долго, и Илья не знал уже, как уйти отсюда. А уйти надо было достойно. На счастье, в кабинет впорхнула очередная пташка. Она обвила шею Ильи горячими тонкими руками, повисла на нем.

— Все, мальчики, без вашего новенького я отсюда не выйду, хоть рвите меня на кусочки!

— Да ты только этого и ждешь, чтоб тебя порвали всей толпой! Забирай его, только не замучай! Он нам еще нужен!

Илья дал себя увести, радуясь удобному поводу, чтобы исчезнуть. Он рассчитывал, что быстро отделается от проститутки и успеет застать Спиро на причале. Зачем? Этого он еще не знал.

Безусловно, если бы Илья вдруг встретил сейчас Роя Сильвера, он бы обязательно сказал ему о тех баржах с табаком, которые могут стать добычей пиратов. Большой Босс не сделал ему ничего дурного. Даже наоборот — взял под свое покровительство, защитив от мести бандитов Помойки. Дал работу. Да, Илья обязательно предупредил бы его об опасности… Но такие люди, как Сильвер, не ходят в «Арсенал».

— Почему ты раньше к нам не заглядывал? — щебетала девица, затаскивая его к себе в комнатушку. — Разве у Гарри девки лучше? И сравнить нельзя! У нас каждый день свежее белье! Ты купишь мне шампанского? Я с тебя ничего не возьму, если купишь! Ты такой миленький! Ты, наверно, и у своих девчонок не был? Точно, в первый раз идешь с девушкой, да? Какой ты сладкий! Надо обязательно выпить шампанского!

Она усадила его на кровать, кинулась к двери и закричала, высовываясь в коридор:

— Мозес, Мозес! Шампанского в четвертый!

Потом уселась к нему на колени и жарко поцеловала. Илья сжал губы, сопротивляясь напору ее острого язычка.

— Какой ты смешной! — Девица взъерошила его волосы. — Не любишь целоваться, сладкий?

— Как тебя зовут? — откашлявшись, спросил он.

— Изабелла. Я из Коннектикута, а ты?

— Какая разница?

— Ну да, я и так вижу, что ты не из Коннектикута. А я жила там до двенадцати лет. Потом случилась ужасная история. Меня изнасиловал лавочник, и отец выгнал меня из дому. Мы с мамочкой перебрались в Нью-Йорк…

— А что, — спросил Илья, — отец и мамочку выгнал? Ее тоже изнасиловал лавочник?

— Нет, мамочка здесь устроилась на завод, и ей отрезало ноги машиной. И теперь я должна кормить ее и своего маленького братика, — щебетала Изабелла, быстро расстегивая свое платье на груди. — Ты мне поможешь раздеться?

— Сама, что ли, не справишься?

— Некоторые любят помогать. А есть и такие грубияны, которые просто рвут платье. Но я от таких держусь подальше. Это матросы, которые по полгода не видели женщин, кроме тех, что нарисованы у них над койками. Они по ночам на них любуются, и думают, что рука способна заменить женщину. Но от руки они только все больше и больше звереют. И надо, чтобы первые три ночи с ними провела Мартышка Кэт или Парижанка Зизи, и только тогда они начинают понимать приличное обхождение. Но к этому времени они почти всегда уже остаются без денег.

С этими словами она соскочила с его колен, и платье соскользнуло на пол.

Изабелла стояла перед ним совершенно голая, растирая свои маленькие груди.

— Что-то долго шампанское не несут, — сказал Илья, вставая с постели.

Он шагнул к двери и наткнулся на стул, потому что смотрел совсем в другую сторону — его взгляд словно прилип к ее лобку, густо покрытому смешными кудряшками. А Изабелла, хихикнув, откинула одеяло и нырнула под него.

— Не забудь взять жетончик, когда купишь шампанское, — сказала она деловито. — Мы их сдаем в конце смены, и за каждый жетон получаем по доллару.

— И много набегает? — поинтересовался он.

— Ой, миленький, какие глупости ты спрашиваешь! Иди скорей ко мне, время бежит!

«Да, время бежит», — подумал он, выходя в коридор. В «Арсенале», точно так же, как в салуне Гарри Хилла, не было настенных часов, и окна были затянуты портьерами — чтобы посетитель не замечал, как пролетает время, и не спешил домой. Единственным, зато самым точным напоминанием о том, что пора уходить, были опустевшие карманы.

На галерее он столкнулся с огромным негром. Тот держал корзину с шампанским, и поперек черного бархатного жилета у него блестела цепочка для часов.

— Занеси бутылку в четвертый номер, — попросил его Илья, протягивая пятидолларовую монету. — Отдай девчонке жетон, и скажи, что я скоро приду. Кстати, который час?

— Еще только полночь, сэр, — ответил негр, пробуя монету на зуб.

* * *

Он торопливо шагал по темным улицам. Свет газовых фонарей расплывался мутными пятнами в ночном тумане.

«Спиро был прав, — думал Илья, — сегодня самая подходящая ночь для воров».

Подходя к лодочному причалу, он замедлил шаги и прислушался. Среди легкого плеска волн доносился приглушенный детский голос.

Сверчок сидел под фонарем на перилах, болтая ногами.

— …Он даже сильнее, чем Томас. Говорят, они поспорили, кто больше раз поднимет стул одной рукой за ножку, и Билли выиграл. Он только на вид такой, а руки у него, знаешь, какие цепкие! Если схватит за горло, голова сама отвалится!

Илья подошел ближе:

— Ты чего не спишь?

— Отцу помогаю. — Мальчуган соскочил с перил. — Билли, верно же — ты в салуне самый сильный?

— Не сильнее, чем Спиро.

Одноногий лодочник сидел внизу на перевернутой лодке, попыхивая трубкой. Он коротко свистнул, и из тумана, скрывавшего реку, послышался ответный свист, такой же короткий и негромкий.

— Малыш покараулит лодки, пока нас не будет, — сказал он, вставая. — Ты не хочешь переодеться? Накинь вот этот плащ, на реке под утро будет холодно. А я не люблю, когда над ухом стучат зубами.

Илья надел просторный черный плащ с капюшоном и пошел за лодочником. У края причала покачивалась на воде широкая черная шлюпка. В ней сидели двое, в таких же плащах.

— Мои друзья, Джейк и Костас, — представил их Спиро. — А это тот самый Билли, который приехал с турками.

— Они не турки, а армяне, — поправил Илья, забираясь в лодку. — С турками у них война.

— У нас тоже была война с турками, пока мы сюда не перебрались, — сказал Костас. — А здесь некогда воевать. Здесь работать надо. И здесь все равно, кто ты — грек, турок или еврей. Все одинаковы.

— Ну, наговорились? — недовольно спросил Спиро, отталкиваясь руками от причала. — Тогда закройте рот. И не открывайте его, пока мы не вернемся. Билли, на руль. И следи за моей рукой.

Он перебрался на нос шлюпки и лег там, высунувшись над водой. Махнул рукой. Джейк и Костас гребли слаженно и абсолютно бесшумно. Слышно было лишь, как падают капли, когда лопасти весел заносились над водой, да журчание волны вдоль борта.

В плотном тумане проплыли тусклые огоньки пирса и стоящих там пароходов. Спиро махнул рукой вправо, и Илья налег на румпель. Шлюпка еще несколько раз меняла направление, обходя препятствия, которые были видны только греку. Наконец, Спиро вскинул руку вверх, Илья замахал гребцам, и те замерли с поднятыми веслами. Шлюпка, казалось, застыла на месте. Но вот что-то коснулось ее носа, и корму стало сносить по течению.

Спиро развернулся и протиснулся между Джейком и Костасом, поманив к себе Илью. Головы всех четверых сблизились, и грек зашептал:

— Мы у баржи. Держимся за кормовой якорь. Когда появятся «речные крысы», дождемся, пока они не сделают свое дело. И пойдем за ними.

— А там? — спросил Илья.

— А там — посмотрим, — ответил Спиро. — Всё. Замерли.

«Это невозможно, — думал Илья. — Невозможно сидеть в лодке, не шевелясь, до самого утра. Он же сам говорил, что пираты приходят на рассвете. Значит, нам придется ждать часа три-четыре. Зачем тогда мы вышли так рано? Ну, это как раз понятно — чтобы занять место для засады. А если нас заметят вахтенные с баржи? Или с проходящих судов?

А что, если Сильвер оказался не глупее нас, и отправил на патрулирование катер береговой охраны? Что мы скажем полицейским, если они нас застукают? А то и скажем, что мы баржу охраняем. Нет, кажется, Спиро все продумал. Да, лучшего плана придумать было нельзя. Придумать нельзя. А выполнить — невозможно».

Он вспомнил, сколько всего случилось за этот день, и сразу ощутил страшную усталость. Драка на пирсе, гулянка в «Арсенале», а потом еще эта Изабелла…

«Надо было остаться с ней, — подумал он с тоской. — Она выглядела вполне здоровой, и постель у нее была чистая. Она явно из дорогих. Не из тех, что берут двадцать центов, если клиент разувается, и двадцать пять, если ложится, не снимая сапог. Пять долларов за шампанское! Эмигранты вкалывают месяц, чтобы заработать такие деньги! Представляю, что сказал бы отец…»

Чьи-то мокрые пальцы потеребили его нос, и он проснулся.

Костас зажал его рот ладонью и шепнул:

— Уже грузятся.

Илья затаил дыхание, чтобы хоть что-нибудь расслышать. Да, в ночи возник какой-то новый звук. То скрип, то шелест, то глухой удар — и вот, наконец, знакомый плеск весел.

Рука Спиро вытянулась вправо. Илья повторил его жест для гребцов, и шлюпка осторожно отошла от якорного каната. Движение не ощущалось. Волокна тумана выползали из темноты и тянулись перед глазами.

Впереди мерно всхлипывали весла невидимой лодки «речных крыс». Это томительно медленное преследование, казалось, не кончится никогда. У Ильи ломило спину, ныли затекшие колени, не говоря уже об ушибленном ухе, которое то горело, то разрывалось от пульсирующей боли. Вдруг Спиро несколько раз резко махнул рукой вперед. Джейк и Костас стали грести чаще, а Илья привстал, разглядев впереди силуэт над мерцающей водой.

Спиро перебрался к нему на корму и перехватил руль.

— Давай вперед. — Его шепот был едва слышен. — Как только догоним, работаем баграми. Костас держит лодку, а ты с Джейком цепляешь и сбрасываешь. Их там трое. Сбросишь — и сразу оба на весла. И уходим на тот берег.

Джейк уже протягивал ему багор. Древко было сырым и скользким, на конце Илья нащупал петлю, в которую тут же продел запястье.

Впереди над водой вдруг прозвучал отчетливый, хотя и приглушенный голос:

— Ты ничего не слышал?

Илья кинулся вперед, и его багор легонько задел борт шлюпки. Удар показался ему оглушительно громким. Но теперь уже незачем было таиться. Перед глазами выросла длинная, низко сидящая лодка. Один сгорбленный силуэт возвышался на носу, и двое сидели ближе к корме.

«Впереди — главный. До чего же он высокий…», — подумал Илья и резко выбросил вперед руку с багром, стараясь зацепить противника сверху.

Крюк наткнулся на мягкую преграду. Человек в лодке сдавленно вскрикнул и схватился за багор руками. Илья откинулся назад и потянул изо всех сил. Рядом слышались удары по дереву.

«Костас цепляется», — понял он, и в этот миг тот, кто сидел в лодке, вдруг выдернул багор из его рук. Петля потянула руку Ильи, и он едва не свалился в воду.

Лодки сошлись и стукнулись бортами. Илья выдернул руку из петли и выхватил дубинку, которую держал в кобуре под мышкой. Человек в лодке замахнулся отнятым багром, но тут же выронил его и заорал от удара дубинкой в лицо, а Илья уже схватил его за рукав и сдернул с сиденья. Лодки снова разошлись, человек свалился в этот проем, головой вниз, обдав Илью волной брызг.

— Не надо, не надо! — крикнул кто-то рядом, но голос оборвался с шумным плеском воды.

И снова тяжелый всплеск, и голос Джейка:

— Билли, на весла!

Он перебрался в чужую лодку, до самых краев нагруженную мягкими тюками. Теперь ему стало понятно, почему противник так легко вывалился за борт — он сидел не на банке, а на тюках. Нащупал весло, уселся удобнее и, как только рядом пристроился Джейк, стал грести.

Сброшенные в воду люди шумно отплевывались, но не кричали.

«Боятся, что мы их утопим, если будут орать, — подумал Илья. — Правильно боятся».

Скоро их головы исчезли в тумане. Две лодки бесшумно и быстро уходили по течению, забирая к берегу. А над рекой уже светлело небо, и над туманом выросли трубы пароходов.

— Успели, — негромко сказал Джейк.

С соседней шлюпки послышался голос Спиро:

— Заткнись. И не открывай рот, пока не ступишь на землю.

23. Дурной сон

Они повторяли ночные прогулки по Гудзону каждый раз, когда выдавалась подходящая ночь — то есть когда Илья был свободен, когда над рекой стоял туман, и когда Спиро точно знал, что сегодня «речные крысы» выйдут на промысел.

У грека был знакомый лавочник в Джерси, в рабочем квартале. Он принимал не всякий товар, а только такой, какой можно быстро сбыть работягам. И рассчитывался не сразу, а после продажи. Но зато у него был вместительный склад в тайном подвале, где они прятали добычу, которую сдавали братьям Шекерам спустя пару недель после захвата. Эта задержка была нужна, чтобы улегся шум, вызванный кражей.

Дело приносило неплохой доход, и жестянка из-под сигар скоро оказалась набитой долларами до отказа.

В салуне Илья теперь показывался реже — чуть ли не каждую неделю боссу требовалась его помощь на причалах. Вышибалы вливались в ряды штрейкбрехеров, помогали им пробиться на работу, а потом всю ночь гуляли.

Однажды в драке погиб докер, и на следующий день в салуне появился полицейский. Он о чем-то переговорил с Гарри Хиллом, потом с Томасом, затем подозвал к себе Илью.

— Это ты — Уильям Остерман, помощник буфетчика?

— Так точно, сэр.

— Где ты был вчера днем?

— Салун был закрыт, и я поехал к родителям в Ист-Сайд.

Полицейский что-то подчеркнул карандашом в блокноте и сказал:

— Если тебя приведут в участок, ты сможешь повторить все, что сказал мне, слово в слово? Некрасиво получится, если я принесу начальнику одни показания, а на допросе появятся другие.

— Все будет хорошо, сэр. Я всегда навещаю родителей, когда салун закрывается.

— На всякий случай скажи-ка мне их адрес.

— Мэдисон-стрит, дом, где швейная мастерская. Такой желтый, с окнами на затон.

Полицейский вздохнул:

— И когда вы научитесь говорить по-человечески? Когда вы станете замечать, что на домах есть номера?

— На нем нет номера. Там раньше была какая-то табличка, но этот угол обвалился, — простодушно улыбнулся Илья.

— Ладно. Один черт, никто не станет тратить время, чтобы тащиться к затону и допрашивать твоих стариков.

Позже он узнал, что убийство повесили на кого-то из штрейкбрехеров. Нашлись свидетели, которые видели, как этот ирландец врезал пикетчику по черепу куском трубы. И парень вместо тяжелой работы отправился бездельничать в «Могилы» — нью-йоркскую тюрьму.

Это было несправедливо, но только отчасти. Все знали, что несчастный докер попал под горячую руку громилы из Адской Кухни. Но ведь и ирландец махал трубой. Вот как получилось — профессиональный боец совершил убийство по неосторожности, а свирепый любитель никого не замочил чисто случайно. И очень может быть, что несправедливый приговор спас не одну жизнь.

Как-то придя ночью на причал, Илья увидел, что Костас стоит на берегу, а не сидит в лодке, на своем месте. Да и лодка сегодня была другая, поменьше.

— Он остается сторожить, — сказал Ионидис. — На всех не хватит места в ялике.

При этих словах он старался не смотреть в сторону Костаса, а тот уныло глядел себе под ноги. Как только отошли от причала подальше, Джейк шепнул:

— Костас вышел из дела.

— Как?

— Вот так. Попросил отдать его долю.

— Почему?

Спиро оглянулся на них, и в темноте его глаза гневно сверкнули. Джейк захлопнул рот, но через пару гребков все-таки наклонился к Илье и прошептал:

— Сон ему приснился нехороший. Вот идиот…

В ту ночь они вправе были рассчитывать на богатую добычу: без присмотра стоял бриг с грузом чая. Днем Спиро Ионидис сам перевозил с него матросов на берег, и хорошо разглядел длинные ящики на палубе. Команда была неопытная, в Нью-Йорке впервые, и все стремились в город. На борту осталось человека два-три, и уже днем все были пьяны. Наверняка «речные крысы» были осведомлены не хуже, чем Спиро…

Ну, а если они не появятся? Такое тоже бывало, и каждый раз, впустую проторчав на реке, Илья думал, что рано или поздно они сами заберутся на борт и станут «речными крысами». Почему они до сих пор этим не занимались? Наверно, потому что все четверо не считали себя ворами.

Как всегда, они перехватили воровскую лодку перед рассветом. Легко догнали. Илья на носу, Джейк на корме, Спиро на веслах — без четвертого компаньона некому было сцепить лодки, но они рассчитывали, что успеют и так. Все-таки уже наловчились, да и оружие было лучше, чем в начале. Теперь древко каждого багра было обвито кожаным шнуром. Оно не скользило в руке и не гремело, если задевало обо что-нибудь. Крючья заточены так, что легко пробивают лист железа. И дубинка всегда под рукой.

Низкий силуэт лодки будто сгустился из окружающего тумана и воды. Илья разглядел, что в ней было двое, и подумал, что сегодня им везет…

В следующий миг его ослепила неожиданная вспышка. Что-то с чудовищной силой толкнуло его в грудь, да так, что он выгнулся всем телом назад, нелепо замахал руками — и рухнул в воду.

Сапоги тянули вниз, как якорь. Стиснув зубы, Илья барахтался под водой, пытаясь высвободиться из плаща. В ушах звенело, виски сдавил ледяной обруч — так всегда бывает на глубине.

«Эдак и утонуть можно», — подумал он. Рука нащупала в набедренном кармане нож. Илья скрючился и полоснул по голенищам. Сапоги нехотя сползли, освобождая ноги от свинцовой тяжести. За ними на дно Гудзона отправился плащ, и Илья, наконец, вынырнул, когда в легких уже не оставалось воздуха.

Его грудь была готова разорваться, но он старался не шуметь.

Что это было? В него стреляли. Он упал, и течение снесло его от лодок. Почему так тихо? Что с ребятами?

— Вижу еще одного, — раздался голос в тумане.

— Мне нужен хотя бы один живой! — раздраженно сказал кто-то.

— Тогда поторопимся, пока он не окоченел.

Весла били по воде, приближаясь.

«Надо нырнуть, — подумал Илья. — В тумане они меня не найдут».

Он представил, как снова все тело сдавит смертельная чернота… Как потянет на глубину… Как начнет грохотать кровь в ушах, и горло будут раздирать когти удушья… Нет, только не это. Пусть лучше его поймают эти люди в лодке…

«И чем же это лучше?», — спросил он себя и, выпустив воздух, погрузился в воду. В детстве, убегая на море, они играли в прятки с Оськой и Кирюшкой. Никто не умел так незаметно нырять, как Илья. Он не дергался, не вихлял из стороны в сторону, а просто стравливал лишний воздух из груди, и спокойно шел на дно, а там, цепляясь пальцами за водоросли на камнях, как рак, отползал в сторону…

Он отплыл подальше, чувствуя поддержку течения. Все его движения были медленными и плавными. Только чтобы всплыть, пришлось сделать пару мощных гребков.

Голова поднялась над водой только до уровня глаз. Никого рядом. Можно вдохнуть.

— Куда он пропал? Только что был здесь!

— Опоздали.

«Они будут искать меня ниже по течению», — подумал он. Хорошо было бы их перехитрить, проплыть им за корму, а потом двинуть к берегу. Но сил для такого рывка у него не было. Он ощупал грудь. Что-то, вызывая тупую боль, мешало ему двигать левой рукой. Что это? Пальцы наткнулись на расщепленное дерево. Да это дубинка! Наверно, в нее угодила пуля…

Он стянул кобуру с дубинкой. Загребать левой рукой стало немного легче, но боль только усилилась. Откинувшись на спину, он еще раз ощупал грудь и выдернул несколько щепок, впившихся в кожу. Дышалось свободнее, но, как только он попытался глубоко вдохнуть, едва не застонал от резкй боли в груди. Стиснув зубы, Илья прислушивался к голосам в тумане…

— Садись в их лодку.

— Ты стрелял, ты и садись.

— Что, покойников боишься?

— Слушай, Боб, нам обязательно тащить его с собой? Может, скинем? И скажем, что все утонули, а?

— Нет, не пойдет. Француз должен увидеть хотя бы мертвеца. Покажет покойника ребятам, кто-нибудь опознает. Тогда будем знать, кто грабил наши лодки.

— Ну, пусть он там и лежит, в ялике. А я с ним не сяду. На буксире дотянем.

— Черт с тобой, вяжи конец. Да живее, сейчас копы начнут шнырять по всей реке.

— Не надо было стрелять…

— Ага, надо было ждать, пока они тебе разобьют башку своими баграми? Завязал? Погнали!

Снова чмокнули весла, входя в воду. Две темные полосы потянулись над водой, как раз под нижней границей тумана. Илья понял, что «речные крысы» уходят, забрав с собой ялик с телом одного из его товарищей. Кто там — Спиро или Джейк?

Повинуясь безотчетному порыву, он вдруг поплыл наперерез за лодками. Едва догнав ялик, ухватился за кормовой конец, свисавший в воду. Плыть стало легче. Теперь он был уверен, что доберется до берега. Лишь бы «крысы» не заметили, что тянут за собой не только ялик…

В тумане слышались окрики, доносившиеся с судов.

— Кто стрелял? Что там у вас? Это на том берегу? Да нет, где-то здесь!

Илья надеялся, что лодки достигнут берега раньше, чем их обнаружит патрульный катер. Однако скоро он заметил, что «крысы» плывут по течению, и береговые огоньки не приближаются. Зато все ближе и ближе становился неясный высокий силуэт какого-то парусника. Ночной штиль превратил его паруса в безвольно висящие тряпки, которые торчали из тумана, как белье на заборе.

Сомнений не было — «крысы» возвращались в свою нору. Плавучую нору.

С лодки негромко свистнули, и со стороны парусника донесся ответный свист. Илья отплыл от ялика, и течение принесло его к корме судна. Это была двухмачтовая шхуна, и с ее низкой кормы, как раз под тускло горящим фонарем, свисал веревочный трап. Илья нырнул и, касаясь осклизлых досок, под водой перебрался к другому борту, где и остался, в тени, держась за плетеный кранец. Он прислушивался к голосам.

— Что там у вас?

— Одного привезли. Только он ничего не скажет. Боб вышиб ему мозги. Были еще двое, но теперь они на дне.

— Француз будет недоволен.

— Что с этим-то делать? Надо его поднять на борт.

— Лови конец.

Слышно было, как они возятся в лодке. Потом заскрипели блоки, поднимая тяжелый груз.

— Клади сюда. Теперь ящики.

Шхуна заметно раскачивалась, пока шла погрузка. Илья держался за кранец и ждал, когда люди из лодки поднимутся на борт. Тогда он сможет уплыть к берегу, не боясь, что его заметят. Туман растаял у самой воды, но на уровне бортов шхуны еще был плотным.

— Всё, уходите. Все наши уже разбежались.

— Что делать с их яликом?

— Это ваша добыча. Перекрасьте да продайте.

— Может быть, поспрашивать в Джерси, кому он принадлежал?

— Делай, что хочешь, только вали отсюда побыстрее!

Лодка ушла вниз по течению, и Илье показалось, что она двигалась в сторону Баттэри.

«Пора бы и самому уходить, пока судороги не схватили», — подумал он, но все еще цеплялся за кранец. На шхуне затихли шаги, захлопнулась дверь. В тишине едва поскрипывал такелаж, да журчала вода.

Он решил, что сейчас на палубе шхуны никого не осталось. Если незаметно подняться по трапу и хотя бы краем глаза посмотреть, кто там лежит… Спиро или Джейк? Какая разница! Тело нельзя оставлять на шхуне! Да, ни в коем случае! Если они опознают Ионидиса, да поспрашивают пьяниц в портовых салунах — не пройдет и недели, как им все станет известно!

Ему было несложно убедить себя в верности этой мысли, потому что босые ступни уже заныли от долгого пребывания в воде — верный знак приближения судорог. Илья схватился за трап, подтянулся и осторожно вылез из воды. Глянул поверх фальшборта — и увидел Джейка.

Тот лежал на спине, раскинув руки, и под его головой блестела маслянистая лужица.

«Значит, Спиро убили, — подумал Илья. — Или он ушел. Конечно, ушел. Ну и что же, что одноногий? Он рыбак, всю жизнь на воде. Да засади в него хоть десяток пуль, он все равно выплывет. Бедняга Джейк! Сейчас мы с тобой уберемся отсюда. Тебе здесь не место…»

Шлепая босыми ногами по палубе, он подкрался к телу. Но тут заскрипели доски — кто-то шел сюда от носовой каюты. Илья юркнул в тень и скорчился между ящиками и открытым рундуком. Длинная тень легла на палубу прямо перед ним. Кто-то стоял у борта.

— Больше никто не подойдет, — проговорил человек, и тень скользнула в сторону.

Пропела, открываясь, дверь, и пятно света легло на Джейка. Илья увидел его окровавленное лицо. Дверь захлопнулась.

Он выждал еще немного и привстал. Машинально заглянул в рундук. Там, среди тросов, стоял ящик с инструментом. Илья запустил в него руку и вытащил напильник. Подумав, освободил его от деревянной рукоятки. Там же был топорик, и он взял его в другую руку. Постоял, слушая, как на палубу капает вода с его мокрой одежды.

— Подожди немного, Джейк, — сказал он, засовывая топорик за пояс. — Сейчас пойдем домой. Подожди.

Глядя на распростертое тело друга, он не мог тронуться с места, словно какая-то сила пригвоздила его к палубе. Он даже дышать перестал, подчиняясь этому непонятному оцепенению.

И вдруг снова открылась дверь, и в освещенном проеме вырос силуэт. Человек вышел наружу. Он держал над головой керосиновую лампу, и Илья хорошо видел его лицо, и блестящую грудь в распахнутом вороте рубахи, и шнурок на шее, с каким-то амулетом. До матроса было шагов пять. Напильник сам собой лег в ладонь, и пальцы привычно обхватили его, как рукоять ножа…

— Кто это тут болтает… — заговорил моряк.

И вдруг захрипел, схватившись за горло. Выронил лампу, она откатилась и погасла.

«Попал, — подумал Илья, выхватывая из-за пояса топорик. — Из напильников можно делать отличные метательные ножи».

Раненый катался по палубе, суча ногами и пытаясь закричать. Но из его горла вырывался только клокочущий хрип.

Илья одним прыжком подскочил к нему и за ворот оттащил в сторону. Сжав в руке топорик, он прижался к стенке рядом с открытой дверью, слушая, как еще один пират поднимается из кубрика на палубу.

— Косой, что тут? — Он высунулся, вертя головой. — Косой!

Илья с трудом сдержался. Ему так хотелось рубануть по затылку — но следовало подождать, пока этот не выйдет на палубу. Там, в кубрике, кто-то еще. Надо выманить всех поодиночке наружу.

И вдруг пират вывернул голову так, что Илья увидел его лицо. Матрос вытаращил глаза, и тут же зажмурился, и едва успел приподнять руку, закрываясь от удара. Но топор прошел сквозь его пальцы и с хрустом воткнулся в шею. Горячая струя ударила Илью в грудь. Он с трудом выдернул топор из раны, и матрос рухнул на пороге. Его ноги лихорадочно бились по короткому трапу, ведущему в кубрик.

Илья мельком заглянул туда, увидел стол с множеством бутылок и рундук у стены, на котором кто-то лежал, свесив руку до пола.

«Спиро зарезал семерых, пока они спали, — вспомнил он, перешагнул через затихшего матроса и за ноги стянул его в кубрик. — А я пока убрал всего-то двоих».

Третий был мертвецки пьян. Илья связал ему руки за спиной, и этой же веревкой обмотал щиколотки. Хотел вставить кляп, но было противно возиться со слюнявым ртом.

На стене кубрика висела двустволка. Он переломил стволы и увидел блестящие глазки капсюлей. Взвел курки и обернулся.

На пороге стоял четвертый. Белый, как мел, он застыл с открытым ртом, будто собрался сладко зевнуть. Его остекленевший взгляд был направлен на Илью. Точнее — на ружье в его руках.

«А если в патронах дробь?» — подумал Илья, нажимая на спусковой крючок.

Приклад подпрыгнул и ударил его по скуле. Кубрик заполнился кислым дымом, и Илья сначала прижался к стене, чтобы не попасть под ответный выстрел, а потом бесшумно скользнул вперед. Тот, в кого он стрелял, сидел на палубе, опираясь спиной о мачту, и вся грудь его превратилась в кровавое месиво.

«Картечь», — подумал Илья.

Пригнувшись, он прокрался вдоль стенки под окнами каюты. Рывком открыл дверь и отскочил в сторону. Но никто не стрелял в него изнутри, никто не выскочил наружу — каюта была пуста.

Он прошелся, держа дробовик наперевес и заглядывая между ящиками. На палубе больше никого не было. Только он — и мертвецы.

С реки послышались слаженные гребки нескольких весел. В расходящемся тумане качались факелы.

— Эй, на шхуне! Что у вас за пальба? Что случилось?

Илья перегнулся через борт и крикнул слабеющим голосом:

— Зовите полицию, здесь трупы!

— А чего нас звать, — засмеялись в подошедшей шлюпке. — Мы уже тут.

24. Обвиняется в убийстве

Расплющенная пуля застряла в грудной мышце, так и не пробившись меж ребрами. Врачи сказали, что это удивительный, небывалый случай. Они впервые встретили пациента, пережившего выстрел в сердце.

Илья мог бы удивиться еще больше — он и не догадывался, что в нем сидит пуля, пока ее не вытащили и не показали ему. Но самым поразительным было другое. Первым человеком, который навестил его в тюремной больнице, стал Рой Сильвер.

— Не думал, что ты выкарабкаешься, — сказал Большой Босс. — Даже не знаю, стоит ли этому радоваться.

— Почему я в тюрьме? — спросил Илья.

— Это еще не тюрьма. Даже для убийц есть место под крылом правосудия. Следствие только началось. Правда, улик слишком много. Но их можно толковать по-разному.

— Какие, к черту, улики? Разве в Нью-Йорке принято сажать человека только за то, что он не дал себя убить? И это называется правосудием?

Сильвер прошелся по тесной комнатке с зарешеченным окном, приоткрыл дверь и сказал кому-то:

— Прогуляйтесь по коридору.

Затем снова подсел к койке Ильи.

— Видишь ли, Билли, любой человеческий поступок можно рассматривать с разных точек зрения. В Нью-Йорке таких точек зрения — около ста тысяч. Примерно столько жителей этого города знают о том, что ты натворил, и у каждого из них свое мнение. Некоторые из них будут твоими присяжными. Они могут отправить тебя на виселицу, но могут и оставить в живых. Тогда ты из убийцы превратишься в героя.

— Ну, и от чего зависит их решение? — спросил Илья.

— От меня, — ответил Рой Сильвер. — Я еще не знаю, как с тобой поступить. Мне, конечно, очень понравилась эта сказка о том, как ты выслеживал «речных крыс», как попался к ним в лапы и как сражался, защищая мой груз. Присяжным тоже понравится. Но дело в том, что я отличаюсь не только от двенадцати присяжных, и не только от ста тысяч жителей — я отличаюсь от всех тем, что не верю в сказки.

— Мне плевать, верят мне или нет. — Илья отвернулся к стене.

— Тебе повезло, — ровным голосом продолжал Большой Босс. — Ты убил не всех. Тот, кого ты связал, сейчас дает показания. Валит все на покойников, а полиция еще ему подсказывает. Получается, что они грабили примерно по два судна за ночь в течение года, и унесли добычи на миллион долларов. Очередная сказка. Но она тебя может спасти. Вот только не знаю — надо ли тебя спасать?

— Мне плевать, — повторил Илья.

— Рассуди сам. Если б мальчик, которого ты вытащил со дна сточной канавы, вдруг начал бы у тебя воровать…

— Что я у тебя украл? — Илья повернулся к нему так резко, что всю грудь пронзила боль. — За такие слова принято отвечать…

— Ладно, я отвечу за эти слова, когда мы будем в другом месте, — беззлобно усмехнулся Сильвер. — А пока подумай, как себя вести со следователем. Он стоит в коридоре и ждет, когда я закончу тебя наставлять. Наверно, я должен тебя выгораживать. Моей репутации может повредить, если я дам повесить кого-то из моих людей. Весь вопрос в том — считать ли тебя моим человеком?

— Я работал в твоем кабаке и дрался с пикетчиками на твоих пирсах, — сказал Илья. — И я задержал пиратскую шхуну, набитую под завязку товарами, украденными у тебя. Ты можешь считать меня кем угодно. Но у суда не будет сомнений в том, чей я человек.

— У суда никогда не бывает сомнений. Потому что суд верит мне, и только мне. — Большой Босс направился к двери, но остановился на пороге, оглянувшись: — Одного не могу понять. Ты же еще ребенок. Как ты мог так хладнокровно лишить жизни стольких людей? В чем секрет такой жестокости?

— Никакого секрета, — ответил Илья. — Просто для меня они не люди, вот и все.

* * *

Следователь Каннингс целый час задавал ему вопросы, на которые Илья уже сто раз отвечал береговой охране. Затем он куда-то вышел и вернулся с новой стопкой бумаги. На них уже было что-то написано, и он принялся спрашивать Илью, сверяясь с этими листками. Но теперь вопросы не касались дела.

Как давно он знает Джейка Андерсена по кличке «Выдра»? Знаком ли он с Костасом Ламврокакисом? Когда они последний раз виделись? При каких обстоятельствах? На какие доходы существовал Джейк? Были ли у него родственники или знакомые? Встречался ли с ними Илья? Не собирался ли Джейк Андерсен переехать на Юг? Ведь он из Луизианы, не так ли?

— Откуда мне знать, — устало ответил Илья.

— Надо было знать, — назидательно произнес Каннингс. — Например, лично я знаю абсолютно все о людях, с которыми веду общие дела. Иначе просто нельзя. И если бы такой человек, как Андерсен, предложил мне отправиться на лодке по ночному Гудзону, я бы ни за что не согласился.

— А он и не предлагал. Это была моя затея.

— Да, я помню. И все же… — Следователь переложил листки в папку. — С тобой хочет переговорить капитан Салливан из береговой охраны. Я не стал ему возражать, но имей в виду, Остерман — тебе лучше не распространяться об этой беседе. Салливан будет выступать свидетелем на суде. Если присяжные узнают, что он тебя навещал, его показания будут играть против тебя.

— Мне плевать.

Ему и в самом деле было безразлично, что там решат какие-то присяжные. Виселица его не страшила. Она означала всего лишь, что на ней закончится эта комедия с судом. Смерть принесет облегчение, потому что жизнь становилась все более тягостной, невыносимой, да и ненужной.

Он не мог избавиться от мучительно гадкого ощущения в правой руке. Просто содрогался чуть не до рвоты, вспоминая, как застрял топор в ключице этого бедолаги-пирата. Теперь он знал, что убитого звали Фредди Бэнкс, что у него осталось четверо детей, и что на пиратскую шхуну его наняли за три дня до роковой ночи.

А перед этим Бэнкс работал на картонной фабрике, рубил выкройки для коробок. Но его уволили, и вместо него приняли двух женщин, иммигранток из Австро-Венгрии, потому что двум женщинам можно было платить меньше, чем одному мужчине…

Все это Илье поведал следователь Каннингс. Зачем? Наверно, пытался вызвать раскаяние в содеянном, чтобы подследственный стал немного более разговорчивым. Не получилось. Илья по-прежнему отвечал односложно, и без запинки повторял свои показания.

Он думал, что капитан Салливан тоже начнет приставать с расспросами. Но ошибся.

Капитан береговой охраны был похож на моржа — лысый, красный, морщинистый, с лохматыми бровями и длинными усами. Он принес Илье коробку сигар.

— Мы с парнями решили, что тут у тебя трудно с табаком… — начал он, глядя в сторону. — Вот, будем подбрасывать, пока тебя не выпустят.

— Спасибо. Но я не курю.

— Ну и не кури. Будешь угощать. Это даже лучше.

— Кого угощать? Следователя?

— Мало ли кого… — Капитан поправил край одеяла, подоткнув его под ноги Ильи. — Сторожей, к примеру. Чтоб добрее были. В тюрьме люди ценят хорошее отношение больше, чем на воле.

— Ну, и зачем мне это нужно, хорошее отношение сторожей? — насмешливо спросил Илья, пряча коробку под подушку. — Чтоб лучше сторожили?

— Хотя бы и так. Ты хоть знаешь, чья это шхуна? Настоящий владелец — Джонни Француз. И он уже поклялся, что сам вздернет тебя. Сильно ты его огорчил, парень. Чарли Помойку, говорят, тоже ты уделал?

Илья промолчал.

— Так знай, что Чарли работал на Француза, — продолжил Салливан, не дождавшись ответа. — А Томми Косой, которому ты напильник в горло засадил? Это ж его самый ближайший подельник, Француза. По всем делам вместе проходили, вместе и отмазывались. У нас с парнями даже уговор был. Попадется кто-нибудь из них — живыми до берега не дойдут. Троих наших подстрелили, мерзавцы. И ничего им не сделаешь… Наше начальство, видать, кормится с французовой руки. Вот и думай, надо тебе угощать своих сторожей хорошими сигарами, или пусть их угощает Француз.

— Спасибо, капитан. Вы только для этого пришли? Чтобы предупредить?

— Да.

— А вы давно в береговой охране?

— С шестьдесят девятого года, — Салливан важно разгладил усы.

— Так вы должны знать Спиро Ионидиса.

— Кто ж его не знал. Жаль парня. Погиб ни за что.

— Сын у него остался, — сказал Илья. И вспомнил, что даже не знает настоящее имя Сверчка.

— Да. Рос без матери. Вырастет без отца, — мрачно сказал капитан.

— Вы не могли бы ему помочь? — Илья приподнялся на локте. — У меня отложено немного денег. Мне-то они вряд ли понадобятся. Если я скажу вам, как их найти, вы передадите деньги пацану?

— Эх, парень, — вздохнул Салливан. — Если ты про те пятьдесят долларов, что были спрятаны у тебя в комнатке, так их нашли при обыске.

— Я похож на идиота, который держит все деньги в съемной квартире? Послушайте, сэр, я могу доверять только вам…

Капитан наклонился к нему и шепнул в ухо:

— Ищейка на пороге. Не болтай лишнего.

— Понял, — также шепотом ответил Илья. — Деньги припрятаны на старом пирсе, что напротив рынка «Вашингтон», под сваями. Там метка — следы от ножей. Сто долларов возьмите себе, остальное — мальчишке. Ну, и, когда меня повесят, зайдите в синагогу, расскажите обо мне. Заплатите им, чтобы забрали мое тело и сделали все, что положено.

— Не торопись, сынок, — прогудел капитан. — Постараюсь пробиться к тебе завтра. Думаю, что принесу хорошие новости.

* * *

Лучше бы этот капитан не приходил. Он все испортил. Илья уже был готов спокойно встретиться с палачом, но Салливан сбил его настрой. И теперь Илья не мог заснуть. Все думал о родителях. Наверно, они уже знают. Какой удар для мамы! Отец тоже будет переживать. Черт, надо было попросить капитана, чтобы половину денег получили родители… Так ведь нет, первым делом он подумал о постороннем мальчишке. Но родители все же не пропадут. У них есть работа, жилье, и, в конце концов, они живут семьей. Остерманы — это команда. А Сверчок остался совсем один. Ему деньги нужнее…

Он стоял у окна и смотрел в черное небо, где мерцала всего одна звездочка. В коридоре послышались шаги, и дверь распахнулась.

— Он не спит, — сказал надзиратель кому-то, и тут же в палату ворвались несколько человек.

Илья не успел шевельнуться, как его скрутили. Заломив руки за спину, крепко связали запястья. Нахлобучили на голову мешок и пинками погнали куда-то. Пару раз он задел плечом о стенку, потом едва не свалился на лестнице. Скрипели, открываясь, двери, потом его грудь обдал ночной ветер. Он понял, что его вывели во двор тюремной больницы. Где-то рядом переступали и всхрапывали лошади. Еще один пинок, и Илья ударился коленом о подножку кареты.

— Залезай! — тихо приказали ему, и он, пригнувшись на всякий случай, сунулся вперед.

От толчка в спину он повалился на пол кареты, между сиденьями. Те, кто вывел его из больницы, расселись над ним, и экипаж тронулся, стуча колесами по выщербленной брусчатке.

«Похоже, моих сторожей угостили очень хорошими сигарами, — подумал Илья. — Как это у них просто делается. Не тюрьма, а проходной двор. Заходи, кому не лень, забирай любого, вези куда хочешь. Вот так правосудие».

По тому, как с ним обращались, было ясно — ничего хорошего ожидать не приходится. Однако почему-то Илья не чувствовал страха. Наоборот, его понемногу охватывала веселая злость. Как тогда, в первые дни, когда он один кидался на толпу арабов…

Карета остановилась, и Илья попытался подняться, но ему этого не позволили. Схватили за одежду, приподняли и выбросили наружу, как мешок с дерьмом. И тут же принялись пинать. Удары сыпались со всех сторон. Он подтянул ноги и перевернулся на спину, чтобы не попали по копчику — от такого удара уже не поднимешься. А по ребрам — ерунда. Даже по башке — не страшно.

Наконец, его рывком подняли на ноги и прислонили к стене. Разрезали веревку на руках и сорвали мешок с головы. Илья сплюнул липкую кровь и огляделся.

— Так вот ты какой, Черный Испанец, — насмешливо протянул невысокий толстячок с козлиной бородкой. — Я думал, мне привезут громилу в семь футов росту, а тут такой хлюпик! Парни, а вы, случаем, не ошиблись? Не перепутали палаты?

— Все точно, Француз! Это тот самый! Билли, из эмигрантов!

«Куда меня привезли? — пытался сообразить Илья. — Какие-то плиты, деревья, как на кладбище… Да это и есть кладбище! Кажется, я присутствую на собственных похоронах».

— Чего молчишь? — спросил Француз. — Поздоровайся хотя бы. Или в твоей стране так не принято? Откуда тебя принесло, Билли? Извини, нас забыли представить друг другу. Я Джонни Лапорт, коренной американец, а ты с какой деревни приперся?

Илья снова сплюнул и ощупал языком десны.

«Даже зуба ни одного не выбили. И бить-то по-человечески не умеют», — подумал он с презрением.

— Хватит плеваться! Ты меня слышишь, эй?

— Слышу, — сказал Илья. — Так ты — коренной? Первый раз вижу настоящего индейца.

— Что ты сказал, гаденыш? — Француз даже присел от ярости и поднял сжатые кулаки к груди. — Повтори, что ты сказал!