/ / Language: Русский / Genre:det_classic

Алые буквы

Эллери Квин

Эллери Квин — псевдоним двух кузенов: Фредерика Дэнни (1905–1982) и Манфреда Ли (1905–1971). Их перу принадлежат 25 детективов, которые объединяет общий герой, сыщик и автор криминальных романов Эллери Квин, чья известность под стать популярности Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро. Творчество братьев-соавторов в основном укладывается в русло классического детектива, где достаточно запутанных логических ходов, ложных следов, хитроумных ловушек. Эллери Квин — не только псевдоним двух писателей, но и действующее лицо их многих произведений — профессиональный сочинитель детективных историй и сыщик-любитель, приходящий на помощь своему отцу, инспектору полиции Ричарду Квину, когда очередной криминальный орешек оказывается тому не по зубам.

Эллери Квин

«Алые буквы»

Приказано заклеймить мисс Бэтчеллер за прелюбодеяние буквой «А».[1]

Архивы провинции Мэн (1651)

Вокруг этого закона Натаниэл Готорн сплел историю «Алой буквы»[2]

A

Вплоть до четвертого года их супружеской жизни друзья считали Дерка и Марту Лоренс одной из счастливейших пар Нью-Йорка.

Супругов неизменно описывали как «приятных, интересных молодых людей». Последняя характеристика озадачивала посторонних, так как обоим было за тридцать, а это в биологическом смысле уже не первая молодость. Кроме того, Марта была на два года старше Дерка. Но, познакомившись с ними поближе, любой признавал описание абсолютно верным. Дерк вызывал в воображении романтику богемных мансард, а Марта напоминала уютного породистого голубя на подоконнике. Они были интересными и приятными людьми, их манеры признавались всеми. Дерк был писателем, а для людей, не являющихся таковыми, — среди друзей Лоренсов они составляли большинство — писатели были такими же диковинками из иного мира, как кинозвезды и бывшие убийцы. А очевидная доброжелательность Марты не позволяла другим женщинам усматривать в ней какую-либо угрозу для себя.

И все же те, кто считал Лоренсов интересными и приятными, были бы удивлены, задумавшись над количеством доказательств противоположного. Временами, особенно на третьем году супружества, Дерк внезапно выходил из себя без всякой видимой причины или же проглатывал на две-три порции скотча больше положенного. Даже писатель может стать невыносимым, когда он устраивает сцену или напивается вдрызг. Временами Марта становилась скучной — обычно, когда Дерк впадал в одно из вышеописанных состояний. Но никто никогда не думал, что эти легкие мазки могут повлиять на все полотно. Единственным их эффектом было доказательство, что Лоренсам не чуждо ничто человеческое, — это спасало супругов от весьма реальной опасности оказаться всеми покинутыми по причине их поистине нечеловеческого счастья.

Эллери познакомился с Лоренсами через Никки Портер. Правда, он и прежде встречал Дерка Лоренса на собраниях детективных писателей Америки — еще когда Дерк работал над своими мрачными и непопулярными криминальными романами, но они не были друзьями до тех пор, пока Дерк не женился на Марте Гордон. Марта и Никки были знакомы еще в Канзас-Сити, а когда Марта перебралась в Нью-Йорк, обе девушки встретились снова и вскоре стали неразлучными.

Марта Гордон приехала в Нью-Йорк не зарабатывать деньги, а спускать их. Ее мать умерла, произведя на свет единственного ребенка, а отец, занимавшийся мясоконсервным бизнесом, умер во время войны, когда Марта гастролировала с армейской труппой по островам Тихого океана — она обучалась актерскому мастерству в Орбелине и начала выступать на сцене, когда разразилась война. Мистер Гордон оставил ей несколько миллионов долларов.

Эллери нашел Марту умной и чувствительной девушкой, не испорченной деньгами, но одинокой из-за них.

— Когда мне говорят, как я прекрасна, — сказала Марта однажды вечером в квартире Квинов, — я выхожу из себя. А мне часто это говорят.

— Вы чересчур подозрительны, — возразил Эллери. — Ведь вы чертовски хорошенькая девушка.

— Et tu,[3] Эллери! Вы знаете, сколько мне лет?

— В данном случае тебе незачем выходить из себя, — заметила Никки. — Эллери говорит то, что думает.

— Вот именно, — кивнул Эллери. — Вам следует брать Никки с собой на свидания, Марта. Ее суждения о мужчинах сверхъестественно проницательны.

— Как бы то ни было, — сказала Марта, — зачем мне выходить замуж? Я собираюсь стать звездой Бродвея или умереть во время очередной неудачи.

Но Марта ошиблась в обоих отношениях. Она не смогла стать звездой Бродвея, но пережила это, чтобы встретить Дерка Лоренса.

К тому времени Марта выработала определенную тактику. Она вела скромную жизнь, и все ее знакомые были умеренно обеспеченными людьми. Когда Дерк Лоренс сделал ей предложение, она работала в офисе театрального продюсера на жалованье шестьдесят долларов в неделю. Дерк не подозревал, что его жена — миллионерша, пока они не обосновались на третьем этаже дома без лифта в районе восточных тридцатых улиц.

Эллери знал Лоренсов так же хорошо, как других друзей Никки, однако никогда не испытывал твердой уверенности в отношении их будущего. Все дело, как он подозревал, заключалось не столько в тощих гонорарах Дерка и монументальных доходах Марты, сколько в самом складе характера Дерка, который был вспыльчивым, неотесанным и странным, словно персонаж Эмили Бронте.[4]

Но именно эти черты его характера привлекали Марту. Для маленькой блондинки ее сердитый темноволосый муж был непризнанным гением — великой и трагической фигурой. От правды не уйти — их тянуло друг к другу, как нередко бывает с двумя противоположностями. Дерк всегда был поглощен своими проблемами, реальными и воображаемыми, а в крепком теле Марты не было ни одной эгоистичной косточки. Он требовал — она выполняла. Он дулся — она развлекала. Он бушевал — она успокаивала. Он сомневался — она уверяла. Марта полностью удовлетворяла настоятельную потребность Дерка в ухе, куда можно отдавать распоряжения, груди, на которую можно преклонить голову, и паре мягких материнских рук, с радостью предоставляя в его распоряжение и то, и другое, и третье.

Это выглядело достаточно твердой опорой для брака, но, очевидно, не являлось таковой. К концу третьего года, когда перемены стали заметными, оба, казалось, не могли подолгу оставаться на одном месте.

Обычно первой с места срывалась Марта. Но Эллери обращал внимание, когда им с Никки случалось оказаться вместе с Лоренсами в городе и на вечеринках, что бегство Марты представляло собой род условного рефлекса, возникающего при появлении грозных признаков дурного настроения мужа. Когда Дерк сердился, один из уголков его рта слегка приподнимался, что походило на улыбку, но весьма скверную. В такие моменты все, что бы ни сделала или ни сказала Марта, вызывало у него протест. В итоге Марта вскакивала со стула и заявляла, что хочет поесть овощной салат со сметаной в «Линдис» или еще что-нибудь, что приходило ей в голову. Тогда Дерк приходил в себя, и они удалялись, увлекая за собой остальных присутствующих, хотя у тех не было никаких причин куда-либо идти.

Но иногда, как только рот Дерка начинал кривиться, Марта поворачивалась к нему спиной. Тогда он приходил в ярость из-за любой ерунды или начинал пить, как лошадь. В некоторых случаях у Марты внезапно развивалась мигрень, и она сразу же отправлялась домой.

На четвертый год брака трения достигли критической стадии. Супругов видели вместе все реже, а Дерк стал пить постоянно.

В этом году Марта нашла свое место в театре. Она купила пьесу и осуществила на собственные деньги ее постановку. Дерк иногда появлялся на репетициях или устраивал Марте сцены в ресторанах. Марта с головой погрузилась в постановку, не видясь ни с кем из друзей — даже с Никки. Когда пьеса провалилась, Марта упрямо выпятила маленький подбородок и начала подыскивать другую. Происходящее в их доме — к тому времени они жили в квартире на Бикмен-Плейс — не было секретом для соседей. Ссоры с утра до ночи, звуки бьющейся посуды, отчаянные рыдания или свирепые крики…

Их брак терпел крах, и, казалось, никто не знает почему.

Никки недоумевала так же, как и остальные приятели Лоренсов.

— Понятия не имею, в чем тут дело, — ответила она на вопрос Эллери.

— Но, Никки, ведь вы ее лучшая подруга!

— От этого нет никакого толку, — печально промолвила Никки. — Конечно, во всем виноват Дерк. Если бы только он перестал изображать из себя Эдгара Аллана По![5]

Но одним прекрасным летним вечером Эллери и Никки узнали, что происходит с Лоренсами.

* * *

Это началось с посыльного из «Вестерн юнион».[6] Он позвонил в квартиру Квинов, когда Никки надевала чехол на пишущую машинку Эллери.

— Написано от руки и адресовано вам, — сказала она, входя в кабинет с конвертом. — И если это не почерк Марты Лоренс, то я обезьянья тетушка. Зачем ей понадобилось писать вам?

— Вы говорите как жена, — усмехнулся Эллери, потряхивая шейкером для коктейлей. Сегодня диктовка шла туго, и ему не хотелось быть любезным с кем бы то ни было, а тем более с единственной свидетельницей его частых проявлений дурного расположения духа. — Ладно, Никки, давайте письмо.

— Не хотите, чтобы я прочла его вам, пока вы готовите коктейль? В конце концов, для чего существуют секретари?

— Коктейль готов. Дайте мне конверт!

— Не понимаю, — продолжала Никки, пока Эллери вскрывал конверт. — Должно быть, случилось нечто ужасное. Конечно, если вы хотите, чтобы я вышла…

Но записка сделала обоих серьезными.

Дорогой Эллери!

Я испробовала все средства, которые знаю, но, по-видимому, этого недостаточно. Так больше не может продолжаться. Мне нужна помощь.

Сегодня около половины десятого вечера я буду на скамейке Центрального парка на главной аллее от входа с Пятой авеню, возле Семьдесят второй улицы. Если Вы до тех пор по какому-то ужасному совпадению увидите Дерка, ради бога, не говорите ему ни слова о том, что я просила Вас о встрече. Он думает, что я пошла в «Барбизон» повидать Эми Хауэлл насчет пьесы.

Я буду ждать до десяти. Пожалуйста, приходите!

Марта.

Никки уставилась на послание, написанное нервными каракулями. Затем, пнув ножку письменного стола Эллери, она подошла к кушетке и села.

— Рабочий день окончен, так что можете вести себя как джентльмен — если этого вообще можно ожидать от обычного мужчины. Мне нужны выпивка и сигарета… Бедная Map! Этот брак должен был длиться тысячу лет, как гитлеровский рейх. Вы ведь собираетесь встретиться с ней?

— Не знаю.

— Не знаете?!

— Если бы дело заключалось в том, что Дерк что-то украл или кого-то убил…

— Откуда вы знаете, что это не так? — с вызовом осведомилась Никки.

— Мое дорогое дитя…

— И не называйте меня «дорогое дитя», Эллери Квин!

— …это приобрело хроническую форму и продолжается больше года. Просто два человека затеяли рай на плоту и внезапно обнаружили, что он под ними качается. Такое происходит каждый день. Чем я могу помочь Марте? Подержать ее за руку? Притащить Дерка за шиворот в собор Святого Патрика и прочитать ему отеческую проповедь под звуки свадебного марша? — Эллери покачал головой. — В такой ситуации не знаешь, как поступить.

— Вы кончили болтать?

— Я не болтаю. Просто инстинкт подсказывает мне, что лучше держаться в стороне.

— Задам вам только один вопрос. — Никки поднялась так резко, что пролила коктейль на нейлоновые чулки. — Вы собираетесь сегодня вечером встретиться с Мартой или нет?

— Но это несправедливо, — запротестовал Эллери. — Ей бы следовало обратиться к священнику. Я еще не решил…

— Зато я решила. С меня довольно.

— С вас — что?

— Довольно. Я прекращаю работу у вас. Найдите кого-нибудь другого для окончания вашей книги. Она все равно никуда не годится.

— Никки! — Эллери поймал ее у двери. — Конечно, вы правы. Книга дрянная. А я пойду на свидание.

— О, роман не так уж плох, Эллери, — смягчилась Никки. — А некоторые страницы, по-моему, просто блестящи…

* * *

Эллери нашел Марту на скамейке в густой тени. Он едва не прошел мимо, так как она была во всем черном, включая вуаль, — как будто специально оделась в тон подступающей тьме.

Когда Эллери сел, она схватила его за руку.

— Вы вся дрожите, Марта. — Эллери подумал, что немного легкомыслия может пойти на пользу. — Подходящая начальная реплика для пьесы.

Он оказался не прав. Марта начала плакать, закрыв лицо руками и отчаянно всхлипывая.

Эллери пришел в ужас. Он огляделся, дабы убедиться, что никто за ними не наблюдает. Но кусты позади их скамейки были неподвижны, а люди на других скамейках не обращали на них внимания. Слезы в Центральном парке не были новостью для влюбленных, пришедших на ночное свидание.

— Простите, Марта. Я очень сожалею. Может, вы расскажете мне, в чем дело? Едва ли все настолько плохо… — Некоторое время Эллери продолжал в том же духе, но Марта плакала все громче.

— Что-нибудь не так, приятель? — пробасила высокая фигура.

— Нет-нет, полицейский. — Эллери говорил достаточно громко, чтобы его слышали сидящие на ближайшей скамейке. — Мы просто репетируем сцену из нашей новой пьесы. — Он опустил поля шляпы.

— Вот как? — Патрульный выпрямился, и головы на соседних скамейках тотчас же повернулись к ним. — И когда же премьера? Я сам завзятый театрал. Мы с женой стараемся не пропускать ни одного нового спектакля, если только хватает на билеты…

— В следующем месяце в «Бродхерсте». Назовите в кассе мое имя. А теперь прошу нас извинить…

— Да, сэр. Но какое имя?

— Альфред Лант,[8] — ответил Эллери.

— Да, сэр! — Полицейский с почтением шагнул назад и сказал Марте: — Доброй ночи, мисс Фонтэнн.[9] — Отдав честь, он двинулся дальше.

— Теперь, Марта… — быстро начал Эллери.

— Через минуту со мной все будет в порядке. Так глупо с моей стороны… Я вовсе не собиралась… — Марта спрятала лицо у него на груди.

— Конечно. — Эллери смущенно озирался. Все наблюдали за «репетицией». — Вы ведь так долго держали это в себе. Так что все вполне естественно. А сейчас возьмите себя в руки и давайте поговорим. — Левая рука Эллери заныла, поскольку Марта прижимала ее к перекладине. Освободив руку, он положил ее поверх спинки скамейки, коснувшись плеч Марты.

— Ссора влюбленных? — послышался голос.

Марта вздрогнула.

Эллери обернулся.

За скамейкой стоял Дерк Лоренс. Шляпа его съехала набок, а застывшее лицо свидетельствовало о весьма значительной степени опьянения. От него сильно пахло виски. Глаза под набрякшими веками казались темными ямами.

— Привет, Дерк, — добродушно откликнулся Эллери. — Откуда вы взялись?

— Из ада, — усмехнулся Дерк. — И я подыскиваю компанию.

Эллери поднялся. Марта быстро встала между ним и мужем.

— Пожалуйста, Дерк, иди домой, — сказала она.

— Это не дом, а ад. Ты понимаешь, о чем я?

— Послушайте, Дерк, — сердито сказал Эллери. — Если ваше замечание насчет влюбленных не было шуткой, то вы еще больший дурак, чем я. Я вижу Марту впервые за несколько месяцев. Она хотела о чем-то со мной поговорить…

— Несомненно, на языке взглядов, — мечтательным тоном произнес Дерк Лоренс. — Марта, моя маленькая нимфоманка… Вам что-то известно, братец Кью? Меня вы не одурачите.

— Марта, вам лучше уйти, — посоветовал Эллери.

— Да, Марта, любовь моя, — кивнул Дерк. — Поскольку я собираюсь научить этого кобеля держать свои грязные лапы подальше от чужих жен…

— Нет, Дерк! — вскрикнула Марта.

Дерк шагнул в лунный свет. Эллери заметил в уголках его рта пузырьки пены. Глаза, однако, были трезвыми и печальными. Внезапно он ударил Марту по лицу тыльной стороной руки, и она упала на землю.

Эллери быстро наклонился, пытаясь отыскать Марту в темноте, но даже не успел присесть на корточки. В его голове словно бомба взорвалась, затылок ударился о цемент дорожки, досталось и остальным частям тела.

Последнее, что он помнил, — оглушительный треск на соседних скамейках.

Это были аплодисменты.

* * *

— Теперь вы знаете, — сказала Марта. — Лучше, чем я могла бы об этом рассказать, Эллери. Я сделала все возможное, чтобы Дерк не следовал за мной, но, очевидно, этого было недостаточно, и он мне не поверил.

— Еще кофе, дорогая? — прощебетала Никки.

Эллери хотелось, чтобы Никки хоть как-нибудь оценила его героизм. На его подбородке отсвечивал багрово-зеленый синяк, а затылок болел так, будто его взбалтывали в цементном шейкере.

Он пришел в себя в парке, обнаружив свою голову на коленях Марты и толпу восхищенных зрителей вокруг них. Дерк ушел. Театрал-патрульный с жаром заявил, что готов арестовать этого придурка — если только мистер Лант сообщит его имя — за то, что он так далеко зашел, играя свою роль… Кстати, ему кажется, что мистер Лант немного поседел или, может быть, у него новый парик? В конце концов, Эллери, прикрыв лицо шляпой, уговорил полицейского посадить их в такси у выхода на Семьдесят вторую улицу, и единственным адресом, который он мог в теперешнем состоянии назвать водителю, был адрес квартиры Квинов. Там оказалась Никки, которая должна была отправиться на встречу с литературным агентом, но вместо этого поджидала своего босса. Марта бросилась в ее объятия, и обе женщины на полчаса скрылись в ванной инспектора Квина, предоставив Эллери оказывать помощь самому себе. Даже отец не мог им заняться по причине своего отсутствия.

— Но что произошло с Дерком? — спросила Никки. — Он совсем спятил?

— Не знаю, — устало ответила Марта. — Думаю, он сам не знает, что с ним происходит.

— У меня на этот счет нет никаких сомнений, — сказал Эллери, пытаясь пошевелить челюстью.

— Вам повезло, что вы остались живы.

— Бросьте, — поморщился Эллери. — Эта скотина бьет крепко, но не настолько.

— Я боялась, что у него есть пистолет, — обратилась Марта к своей кофейной чашке. — Он угрожал, что начнет носить оружие.

— Никки ежечасно угрожает уволиться, Марта, но все еще работает у меня.

— Вы мне не верите. Этого следовало ожидать. Повторяю: если бы у Дерка было при себе оружие, он бы вас убил.

— У него для этого имелся отличный повод, — сказал Эллери. — Не хочу казаться бесчувственным, но взгляните на это с его точки зрения…

— Взгляните сами, — холодно отозвалась Никки.

— Вы рассказали ему, Марта, весьма сомнительную историю о встрече в отеле с женщиной-драматургом. Поэтому Дерк последовал за вами. Он видел, как вы вошли в парк и заняли скамейку в темноте. Потом появился я — очевидно, по предварительному сговору. Я тоже сел, и Дерк увидел, как вы склонили мне голову на грудь, и я вас обнял. Ваш плач только ухудшил положение — выглядело так, будто между нами что-то было, но я нашел себе новое развлечение, а вы стараетесь меня удержать. Что еще он мог подумать? В конце концов, все мужчины одинаковы.

Марта закрыла глаза.

— Вроде вас? — ехидно вставила Никки. — Такие жены, как Марта, встречаются только в викторианских романах, и мужа, который этого не понимает, следует кастрировать.

— Может, вы перестанете вмешиваться? Кроме того, Марта, Дерк был пьян. Возможно, будь он трезвым…

Марта открыла глаза.

— Когда он трезв, все еще хуже.

— Хуже? Что вы имеете в виду?

— Когда Дерк трезв, я не могу успокаивать себя тем, что он говорит эти ужасные вещи, потому что пьян.

— Вы хотите сказать, Дерк в самом деле верит, что вы ему изменяете?

— Он пытается не верить. Но это превратилось в навязчивую идею, которую ему не удается контролировать.

— Иными словами, он рехнулся, — уточнила Никки.

— Ты не любишь его, Никки, а я люблю.

— Будь он моим мужем, я бы живо вытряхнула из него такие идеи!

— Он болен…

— Так все-таки, — осведомился Эллери, — болен он или здоров?

Никки вскочила на ноги.

— Марта, я сейчас же отвезу тебя к себе.

— Сядьте и заткнитесь, Никки. Или отправляйтесь в другую комнату. Если Марта нуждается в моей помощи, я должен знать, в чем заключается ее проблема. Я не намерен читать проповеди, так как видел куда худшие преступления, нежели адюльтер. Поэтому, Марта, скажите откровенно: вы в самом деле нимфоманка, как назвал вас Дерк?

— Если и так, то он до сих пор меня на этом не поймал. — Лицо Марты по-прежнему ничего не выражало. — Слушайте, ребята, я — женщина, которая пытается спасти свой брак. В противном случае меня бы здесь не было.

— Touche,[10] — усмехнулся Эллери. — А теперь расскажите мне все, что вам известно о Дерке и что могло бы объяснить его комплекс ревности.

* * *

О детстве Дерка Марта знала мало. Как и она, он был единственным ребенком в семье. Предки Лоренсов жили в штате Мэриленд на Восточном побережье, во время Гражданской войны симпатизировали южанам. Мать Дерка происходила из Южной Каролины, из семейства Ферли: некогда рабовладельцев, потом обедневших аристократов.

Если Дерку чего-нибудь недоставало в детстве, то отнюдь не материальных ценностей. Лоренсы унаследовали свое состояние от прадеда, который после Аппоматтокса[11] отправился на Запад, разбогател на приисках и строительстве железных дорог и вернулся в Мэриленд, чтобы наполнить семейные сундуки.

— Отец Дерка никогда в жизни не работал, — продолжала Марта. — Дерк тоже, покуда не надел форму. Отец отправил его в военный институт в Вирджинии, но его через год вышвырнули оттуда за постоянные нарушения дисциплины. Тогда он решил стать писателем. Пёрл-Харбор застал его живущим в Гринвич-Виллидж, носившим бороду и старающимся походить на хемингуэевского персонажа, живущего всего на десять тысяч в год. Дерк пошел в армию — думаю, для разнообразия — и служил офицером парашютного полка в Бельгии, когда узнал, что его родители погибли в автомобильной катастрофе. Вернувшись домой после войны, он узнал еще две вещи: что полиция подозревает, будто мистер Лоренс намеренно сбросил в кювет автомобиль, где находились он и миссис Лоренс…

— Почему? — спросил Эллери.

— Не знаю, если только это как-нибудь не связано с другим фактом, о котором Дерк узнал по возвращении. Его отец растратил все состояние Лоренсов — все до последнего цента — и не оставил ничего, кроме долгов.

Дерк вернулся в Нью-Йорк, имея лишь то, что было при нем. Он снова пытался писать, но после нескольких голодных месяцев начал искать работу. Ему повезло, и какое-то время, пока ему не исполнилось двадцать восемь, он служил в редакторском отделе одного издательства.

Я встречала кое-кого из его сослуживцев, и они рассказывали одно и то же. Дерк выглядел весьма интеллектуальным — как и все недоедающие — и обладал весьма мрачным взглядом на жизнь. Его коньком была ирония, но, несмотря на блестящий ум, он не ладил с сотрудниками, особенно с женщинами.

— По какой-нибудь конкретной причине? — спросил Эллери.

— Вскоре после поступления в редакцию Дерк стал встречаться с одной из работающих там девушек. Я знаю только то о ней, что ее звали Гвлэдис — она писала свое имя с буквой «в». Гвлэдис влюбилась в него без памяти, у них была связь, но вскоре она ему надоела, он перестал с ней видеться, и бедняжка покончила с собой. Конечно, Гвлэдис была законченной истеричкой, и это не вина Дерка, но с того времени он перестал даже подходить к женщинам.

Издательская работа требовала от Дерка чтения великого множества детективных произведений. Они возбудили его воображение, и он вновь взялся за писательскую деятельность — на сей раз за детективный роман.

К удивлению Дерка, его же фирма взялась за публикацию книги. Всего продали менее четырех тысяч экземпляров, но отзывы были хорошими. Книга называлась «Смерть — моя любовь». Что вы о ней думаете, Эллери?

— Для начинающего писателя это удивительная вещь. Сюжет скроен по-любительски, но дело в настроении. Я спросил Дерка, когда впервые встретил его на собрании детективных писателей Америки, откуда эта болезненная атмосфера. Он ответил, что любое убийство — болезненная тема. Тогда Дерк оставил работу и посвятил все время пишущей машинке, верно?

— Да, — кивнула Марта. — В течение следующего года он написал еще три детективных романа.

— На собраниях Дерк почти не раскрывал рта, но со мной был откровенен, — продолжал Эллери. — Он обижался, что его книги расходятся плохо, в то время как куда худшие произведения проходят на ура. Свою обиду он прикрывал вызывающими манерами. Когда я предложил ему пойти на компромисс со вкусами публики и несколько осветлить колорит, Дерк ответил, что пишет так, как хочет писать, а если людям это не нравится, то пусть не покупают его книги. Мне это показалось не слишком похожим на реакцию взрослого человека, и я не удивился, когда он вскоре забросил работу над детективной прозой.

— Боюсь, это была моя вина, — вздохнула Марта. — Я ведь Дерку проходу не давала, так как спустя три дня после нашей первой встречи твердо решила выйти за него замуж.

— Ты никогда мне об этом не говорила, — упрекнула ее Никки.

— Я о многом никогда тебе не говорила, Никки. Каждый день я писала ему любовные письма, потеряв всякий стыд. А после свадьбы я убеждала его попробовать силы в серьезной литературе. Возможно, это была моя самая большая ошибка. Дерк был так счастлив и трудился с таким увлечением, но после выхода книги было продано еще меньше экземпляров, чем в случаях с его детективными романами. Большинство критиков разнесли роман в пух и прах…

— «Звук молчания» действительно плохая книга, Марта, — мягко произнес Эллери. — Гипертрофированный реализм обернулся обычной мелодрамой.

— Мы переживали неудачу несколько недель, — после паузы продолжала Марта, — но в конце концов мне удалось пробудить в Дерке веру в себя и заставить его написать второй роман. Однако результат оказался еще более плачевным…

После второй книги я уже не могла вывести Дерка из депрессии. Чем больше я пыталась, тем сильнее раздражала его. Когда Дерк приступил к работе над третьим романом, он заперся у себя в кабинете. И тут я, очевидно, совершила вторую ошибку. Вместо того чтобы взломать замок и вбить немного здравого смысла в его тупую башку, я… ну, стала искать занятие для себя и осуществила постановку «Вокруг тутового дерева». Провал научил меня многому — я поняла, что театром должна была заниматься до знакомства с Дерком.

Мне казалось, что мое фиаско должно вновь нас сблизить, так как, согласно теории, люди в беде тянутся друг к другу. Но это только сильнее отдалило нас. Дерк обвинил меня в том, что я следую примеру всех богатых дилетантов, и у нас произошла бурная ссора. Я была смертельно обижена во второй раз… Дерк угрюмо сел за машинку, а я приобрела права на еще одну пьесу. И вот тогда-то его ревность и дала о себе знать.

— Как именно Дерк ее проявлял? — спросил Эллери.

— Автором пьесы был Алекс Конн — вы его знаете. У меня это был второй драматургический опыт, а у него — первый. Никогда еще не существовал автор, с таким уважением относившийся к своему продюсеру. Бедный Алекс и в мыслях не имел ухаживать за мной — он скорее занялся бы любовью со сфинксом. К тому же он голубой.

Перед началом репетиций пьесу понадобилось заново перепечатать. У меня имелись возражения относительно некоторых сцен, и я часто заглядывала в дешевый отель на Таймс-сквер, где работал Алекс. Однажды вечером туда ворвался Дерк и, к моему и Алекса полному изумлению, обвинил нас в том, что мы наставляем ему рога (Алекс, как назло, работал в нижней рубашке и босым). Мы подумали, что он шутит. Однако Дерк так поколотил беднягу Алекса, что о шутках не могло быть и речи.

Как мы с Алексом ни убеждали Дерка, что он все нафантазировал, это не производило на него никакого впечатления. Он выглядел… ну так, каким вы его только что видели, Эллери. Только в тот вечер он не был пьян.

— Надеюсь, ты отругала его как следует! — воскликнула Никки.

— Ну, я заявила, что не собираюсь вести себя так, будто совершила преступление, потому что я ни в чем не виновата, и добавила что-то насчет любви и доверия. В конце концов мы обнялись, и это казалось началом нового взаимопонимания. Но на той же неделе, когда я обсуждала роль Майкла в пьесе Алекса с Роем Берком, который должен был играть ее, Дерк устроил очередную сцену, и отчет о ней попал в газеты. С тех пор все продолжается в том же духе, и я не могу понять почему!

Внезапно Марта расплакалась.

— Если Дерк не прекратит… я не смогу больше это выносить! Ему надо помочь, Эллери. И мне тоже. Можете вы хоть что-нибудь придумать?

Эллери взял ее за руку.

— Попытаюсь, Марта.

* * *

Эллери усадил Марту Лоренс в такси — она настояла, что поедет домой одна, — и поднялся наверх, застав Никки с сердитым видом наливающей в кофейник воду из кухонного крана.

Они пили кофе, как двое незнакомых людей в кафетерии.

Потом Никки со стуком поставила чашку на стол.

— Я знаю, что утром буду ненавидеть сама себя, но сейчас мне придется встать на колени и умолять вас, Эллери.

— О чем?

— Не будьте тупицей! Что вы можете предпринять?

— Откуда я знаю? Вы знакомы с этим идиотом ближе, чем я.

Никки нахмурилась:

— Лично я думаю, что Марта не меньшая идиотка. Но как она сказала, я ведь не влюблена в Дерка. Марта очень многое для меня сделала, Эллери, — я никогда вам об этом не рассказывала и, возможно, не расскажу. И она мне не просто симпатична — я очень люблю ее. В ней есть что-то удивительно чистое — как в маленькой девочке в крахмальном фартучке. По-моему, она последняя женщина в мире, которую кто-то может обвинить в распутстве. Особенно ее муж! Вот почему я так беспокоюсь, Эллери. Это неестественно. С Дерком что-то не так.

— Разумеется.

— И я боюсь…

— С полным основанием. — Эллери погладил подбородок. — Но что я могу сделать? Дерк нуждается во враче, а не в детективе.

— Врачи не знают всего.

— О таких вещах они знают куда больше меня.

— Он совершает преступление!

— Да, как сатуратор с содовой, который не моет стаканы должным образом. Однако такого рода тайны не для меня. Я бы хотел помочь, Никки, но эта проблема не по моей части.

— Она может превратиться в ту, которая как раз по вашей части!

— Все, что я в состоянии сделать, — это повидать завтра Дерка и постараться убедить его заняться помощью самому себе. Хотя после сегодняшнего вечера я вряд ли годен даже на это… Посмотрите, Никки, есть ли в аптечке кодеин.

* * *

Однако Дерк сам пришел повидать Эллери. Он появился в квартире Квинов, когда инспектор садился завтракать.

— Эллери? — Инспектор с подозрением взглянул на Дерка. — Он еще в постели, мистер Лоренс. Кто-то поставил ему вчера вечером здоровенный фингал на подбородке, и он провел полночи, жалея самого себя. Вы ничего об этом не знаете?

— Это сделал я, — заявил Дерк Лоренс.

Инспектор уставился на него. Щеки Дерка обросли щетиной, одежда его выглядела измятой и влажной, а смуглое лицо — усталым.

— Сейчас вы не кажетесь таким уж грозным. Пройдите в ту дверь, а потом сверните налево.

— Благодарю вас. — Дерк проследовал через кабинет Эллери в его спальню.

Эллери лежал на животе, уткнувшись носом в пузырь со льдом.

Дерк опустился на стул возле кровати.

— Не беспокойтесь, — заговорил он. — Считайте, что я приполз к вам на брюхе.

— Это сон, — сдавленным голосом произнес Эллери. — По крайней мере, я на это надеюсь. В таком случае мне не придется вставать. Что вы хотите?

— Извиниться.

— Отлично. Тогда принесите мне кофе.

Дерк поднялся и вышел. Вскоре он вернулся с кофейником, двумя чашками и блюдцами, налил обоим кофе, зажег Эллери сигарету и снова сел.

— Я бы не сказал, — заметил Эллери, окидывая его взглядом с ног до головы, — что и вы провели спокойную ночь.

— Я бродил по улицам.

— Всю ночь? Под дождем?

Дерк посмотрел на себя с некоторым удивлением:

— Действительно, шел дождь.

— Значит, вы не были дома?

— Нет.

— И даже не позвонили Марте?

— Она бы не стала со мной разговаривать.

— Вы недооцениваете способности Марты получать пинки под зад. Эта женщина слишком хороша для вас, Лоренс.

— Знаю, — уныло произнес Дерк. — У нее терпение наседки. Теперь я понимаю, что она встретилась с вами только для того, чтобы поговорить обо мне. Но это сегодня, а вчера вечером я был пьян.

— У меня есть веские основания предполагать, — сказал Эллери, — что вы и в трезвом состоянии часто выглядите не лучшим образом.

Дерк ответил не сразу. Его смуглая кожа посерела под щетиной, а взгляд стал затравленным. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, как Марта вчера вечером.

— Вам когда-нибудь приходилось вступать в схватку с самим собой, Эллери? — Его голос походил на невнятное бормотание.

— Да.

— И вы проигрывали ее?

— Да.

— Всегда?

— Нет.

— Ну а я проигрываю всегда. Я не могу разумно объяснить, но мне все же это не кажется абсолютно иррациональным… По крайней мере, я не чувствую, что брежу… Это вползает внутрь, и его невозможно ни избежать, ни прогнать, сколько ни пытаешься. Я представляю себе Марту с другим мужчиной и теряю над собой контроль. В моих словах есть хоть какой-то смысл?

— Немного, — отозвался Эллери, — но дело не в том. Какие у вас основания постоянно сомневаться в верности Марты? Должна же быть хоть какая-то причина.

— В такие моменты я всегда ее нахожу. Это создает свои причины…

— Что «это»? Называйте вещи своими именами.

— Ревность, перешедшая в фобию…

— Слишком просто, Дерк. Назовите свой комплекс патологическим страхом оказаться рогоносцем, и вы будете ближе к истине. Не хочу выглядеть любопытным, но что не так в вашей сексуальной жизни?

Глаза Дерка широко открылись, и Эллери даже прикрыл веки от их блеска. Но вскоре блеск погас, и Дерк снова откинулся назад.

— Задел больное место? — осведомился Эллери.

Дерк провел рукой по лицу, словно стирая с него грязь.

— Слушайте, — сказал он. — Простите мне то, что я ударил вас вчера вечером, и давайте на этом закончим.

Он встал.

— Сядьте, Дерк, — велел Эллери. — Я еще не закончил с вами. Мне симпатична ваша жена, а вы превращаете ее жизнь в ад. Это должно иметь какие-то корни. Давайте их раскопаем… Благодарю вас, — сказал он, когда Дерк внезапно сел. — Вчера вечером я говорил с Мартой и, соединив то, что мне удалось из нее вытянуть, с собственными наблюдениями, пришел к выводу, что ваша беда, Дерк, отнюдь не ограничена простой ревностью и берет свое начало в далеком прошлом. Не возражаете, если мы побеседуем о вашем детстве?

— Я сэкономлю ваши силы, — сказал Дерк. — Сообщу факты, а если вам понадобятся медицинские термины, то прибавлю и их.

— Так вы подвергались психиатрическому лечению? — Эллери старался не выглядеть разочарованным.

Дерк рассмеялся:

— Мной дважды занимались психоаналитики. Но лечение не только не помогло, а, напротив, все усугубило. Они не виноваты — я был не в состоянии идти навстречу. Не знаю почему. Очевидно, это одно из проявлений…

— Тогда незачем так далеко вдаваться… — Эллери поставил чашку.

— Погодите. Не возражаю, чтобы рассказать вам. Это придаст всему хоть какой-то смысл. — Дерк оперся локтями на колени и продолжал, глядя на ковер: — У меня не было того, что называют «нормальным детством». О том периоде я не вижу сладких снов — только кошмары.

Когда мне было двенадцать лет, мой отец застал мою мать в постели с другим мужчиной. Он схватил со столика у кровати медную лампу и вышиб ему мозги. Его судили за убийство и, конечно, оправдали — любой присяжный поступил бы так же при подобных обстоятельствах.

Итак, для него все закончилось хорошо. Однако дальше все пошло куда хуже — особенно для матери и для меня. Отец подверг мать оригинальному наказанию — не пожелал дать ей развод и заставил ее продолжать жить с ним в том же доме. При этом он не упустил и дня, чтобы не напомнить ей о ее вине. Естественно, друзья перестали общаться с матерью, а собственная семья отреклась от нее.

Отец не собирался позволить матери уйти. Это было бы слишком легко — все равно что убить ее на месте. Она должна была умирать медленно и мучительно — а la chinoise.[12] Ведь мать опозорила его драгоценное имя, унизила его мужское самолюбие и нарушила кодекс их класса. Отец был тот еще тип. Сомневаюсь, чтобы при бальзамировании в его жилах нашли хоть каплю крови. Его жестокость носила спокойный и сдержанный характер, что выглядело особенно скверно. Безупречные манеры джентльмена с Юга сохраняются при всех обстоятельствах. Когда такой человек вонзает в тебя нож, это по-настоящему больно.

Дерк зажег сигарету и почти сразу же раздавил ее о свое блюдце.

— Мать дважды пыталась покончить с собой и оба раза неудачно. Ее так и не научили хоть что-то делать как следует. В конце концов, она превратилась в пьяницу. Такой я и запомнил мою дорогую матушку — старой каргой с остекленевшими глазами, пахнущей лавандой и виски и бродящей, спотыкаясь, по огромному дому.

Я рос, ненавидя своих родителей. Возможно, в моем подсознании Марта — моя мать, а я — мой отец. Я говорю вам это так же, как говорил психоаналитикам. Ну и что? Знание причин ничего не меняет. Я по-прежнему испытываю неконтролируемые приступы ревности. Признаюсь, они до смерти пугают меня самого.

Эллери встал с кровати.

— Подождите, Дерк, пока я приму душ.

Он вышел в ванную и вскоре вернулся, приглаживая волосы.

— Как продвигается ваш новый роман?

Дерк уставился на него:

— Никак.

Эллери начал одеваться.

— Вы совсем не работаете?

— Просто сижу и смотрю на машинку, а она смотрит на меня.

— А вы много успели сделать?

— Я только начал.

— В чем дело? Роман так плох?

— Господи, конечно нет! — засмеялся Дерк. — Он великолепен!

— И вас он все еще интересует?

— Вы что, набиваетесь в соавторы? Идея привлекает меня по-прежнему, но я не могу заставить себя вернуться к ней.

— Как насчет профессиональной помощи?

— Что вы имеете в виду?

— Дерк, ваши личные проблемы вне моей компетенции. — Эллери зашнуровал второй ботинок. — Если психиатры ничего не могли с ними поделать, то я и подавно не смогу. Я только в состоянии предложить лечение, которое помогало мне справляться с собственными психозами. Писатель лечит себя писательским трудом. Думайте о творчестве, днем и ночью заставляя себя фиксировать ваши мысли на бумаге.

— Говорю вам, не могу! Я пытался…

— Давайте позавтракаем, — весело предложил Эллери. — У меня есть одна идея.

* * *

Прибыв исполнять секретарские обязанности, Никки, как обычно, уже не застала инспектора, а Эллери обнаружила выглядывающим в окно, что было не совсем обычно.

— Это Дерка Лоренса я видела плетущимся по Восемьдесят седьмой улице, — осведомилась она, — или его точную копию?

— Налейте себе кофе, Никки, и сядьте.

— Ну? — откликнулась Никки, не сделав ни того ни другого.

— Дерк приходил извиниться за вчерашнее, и у нас состоялась долгая беседа. — Эллери передал ей суть их разговора. Никки молчала. — Очевидно, он в тисках опасного невроза. Мне это не нравится, Никки, совсем не нравится.

— Бедная Марта, — вздохнула Никки.

— Да. — Эллери кивнул, набивая трубку. — Опасаюсь, что перспективы у нее весьма туманные. Не уверен, что ей пойдет на пользу, если она оставит Дерка. На данной стадии его фобии ситуация может только ухудшиться. Впрочем, не будем вдаваться в философские размышления. Она его не оставит, и нам придется исходить из этого.

— Да, — сказала Никки, — но чего именно вы опасаетесь?

— Насилия, особенно если Марта его спровоцирует.

— Он не посмеет! — Никки стиснула кулачки.

— Я прибег к уловке: убедил Дерка, что самое разумное для него — вернуться к работе над книгой.

— Он этого не сделает.

— Так он сказал. Но я думаю, что сделает — или попытается, — если рядом с ним постоянно будет находиться человек, к которому Дерк хорошо относится и кому он доверяет, который станет хвалить и подбадривать его, проявляя живой интерес к его работе. Иными словами, если ему кто-нибудь будет помогать так, как вы помогаете мне.

— Вы сдаете меня напрокат Дерку Лоренсу? — спокойно осведомилась Никки.

— Мы должны иметь на сцене своего человека, когда начнутся неприятности — прежде чем они начнутся. — Эллери задумчиво посасывал трубку. — Никки Портер, секретный агент. Конечно, этого я не сказал Марте, когда говорил с ней по телефону перед вашим приходом. Дерк проявил вялый интерес к моему предложению, а Марта благодарила меня так, словно я был ее святым патроном. Им известно лишь то, что это эксперимент с целью попытаться вернуть Дерка к его работе. Вы должны проявить себя в качестве «девушки-Пятницы»[13] — печатать роман Дерка, говорить, что он диктует вам бессмертные строки, держать его за руку, когда муза его покидает, смешивать ему коктейли — короче говоря, заставлять его сосредотачиваться на писательской деятельности, а не на воображаемых изменах Марты…

Погодите, Никки, я еще не закончил. Марта настаивает, чтобы вы жили у них. Она собирается переделать свою гардеробную в спальню для вас. Это удача, так как вы сможете присутствовать на сцене круглые сутки, а не только восемь часов. Вам придется наблюдать за опасными признаками и тут же докладывать о них мне. Если нам удастся какое-то время удерживать Дерка за безвредным занятием, то позже мы, возможно, выработаем более внятный образ действий.

И еще одно. — Эллери склонился к Никки. — Я бы не посылал вас туда, если бы чувствовал, что лично вам что-либо угрожает. Но в данном случае мое мнение — всего лишь мнение любителя. Решение за вами, Никки. В какой-то степени я даже надеюсь, что вы откажетесь.

— Я только пытаюсь спросить, — сказала Никки, — когда мне приступать.

Эллери поцеловал ее.

— Садитесь в такси и поезжайте прямиком туда.

* * *

Это был вторник. В пятницу вечером новая секретарша Дерка Лоренса доложила, что все идет хорошо. Фактически, добавила Никки, настолько хорошо, что она даже начала спрашивать себя, не преувеличивала ли Марта.

— Я прибыла туда, когда Дерк отсыпался после бессонной ночи. Поэтому Марта помогла мне доставить кое-какие вещи из моей квартиры, и мы оборудовали для меня бывшую гардеробную. К тому времени Дерк принял душ, переоделся в чистое, и мы втроем приятно побеседовали о работе и домашнем хозяйстве. Потом Марта поцеловала мужа, оставила меня с ним в его кабинете, и мы взялись за работу.

У него потрясающая энергия, Эллери. Остаток вторника и всю среду мы перебирали папку с заметками, сортируя материал, избавляясь от лишнего, фиксируя новые идеи. Впечатление колоссальное! Это будет сенсационная книга, если только ее удастся довести до конца. К вечеру среды я так устала, что Марта вмешалась и заставила нас разойтись, чтобы отдохнуть. Но я не позволяла себе заснуть, пока не услышала храп Дерка.

Вчера утром мы снова принялись за дело, и только сейчас мне впервые удалось позвонить. Дерк и Марта плещутся в ванной, а потом мы собираемся выйти пообедать.

— Вы не заметили никаких тревожных признаков, Никки?

— Ни малейших. Дерк целиком посвятил себя книге. Марта держит пальцы крестом, но понемногу снова начинает выглядеть счастливой. Надеюсь, это сработает.

— Постарайтесь организовать для нас завтра вечером обед вчетвером.

В субботу вечером они отправились в ресторан в пентхаусе на Пятьдесят девятой улице с видом на Центральный парк. Дерк заказал курицу и французское шампанское. Марта сияла.

Дерк первым заговорил о романе:

— Все идет великолепно. Никогда не подозревал, как много зависит от опытного секретаря. Для вас, Эллери, это должно быть настоящей жертвой. Не знаю, как вас благодарить.

— Посвятите мне эту книгу, — торжественно произнес Эллери.

— А как насчет меня? — осведомилась Никки.

За столом постоянно слышался смех. Эллери внимательно наблюдал за Дерком. Ему не понравилось увиденное, и, когда они прощались в прихожей Лоренсов, он шепнул Никки:

— Будьте настороже.

Дерк настоял на работе в течение всего воскресенья, а в понедельник утром Марта, надев новую шляпку, отправилась в театр узнать, как она сказала Никки, «сколько денег мы потеряли на прошлой неделе». Пьеса Алекса Конна после начального успеха перестала вызывать интерес у публики, и Марта подыскивала что-нибудь новое для осенних спектаклей.

Тучи сгустились тем же утром.

Радостное возбуждение Дерка исчезло вместе с уходом Марты. Его диктовка стала медленной и спотыкающейся. Никки изо всех сил пыталась пробудить в нем энтузиазм. Годы работы с писателем научили ее множеству приемов оказания первой помощи, но теперь ей пришлось сдаться.

— Конечно, такой темп невозможно держать бесконечно, — сказала она. — Давайте сделаем часовой перерыв и прогуляемся к реке. Эллери я выгуливала регулярно, как собаку.

Но Дерк пробормотал, повернувшись к бару:

— Со мной все в порядке. Просто мне нужно выпить.

В полдень позвонила Марта, и Никки почувствовала страх. Дерк окончательно впал в депрессию, и, когда он повернул голову к телефону, ей почудилось в этом движении нечто угрожающее.

— Где ты? — буркнул Дерк.

— В театре, дорогой. Как дела?

— Чем ты занимаешься?

— Просматриваю отчеты казначея. Думаю, Дерк, нам придется закрыть… В чем дело?

— Ни в чем. Когда ты вернешься?

— Если хочешь, то сразу.

— Ничего я не хочу. У тебя есть твоя работа…

— Я уже выхожу.

После возвращения Марты Дерк смягчился и остаток дня диктовал с прежней скоростью.

Вторник был копией понедельника.

В среду произошло неизбежное. Марта не смогла вернуться в нужный момент. Она задержалась в театре из-за совещания о подготовке к снятию пьесы с репертуара. На сей раз Дерк был чернее тучи. Пока Марта добиралась домой, он успел так напиться, что обеим женщинам пришлось укладывать его в постель.

— Бедняжка Никки, — промолвила Марта, которой вновь овладело жуткое спокойствие. — Не знаю, почему ты должна это терпеть. Положение безнадежное.

— Нет! — с отчаянием воскликнула Никки. — Не безнадежное, пока я еще могу заставить его не напиваться хотя бы до потери сознания. Я не сдамся, Марта!

Она продолжала борьбу до конца недели.

В воскресенье, когда Марта и Дерк поехали в Коннектикут обедать с издателем Дерка, Никки чувствовала себя так, будто ее выпустили из сумасшедшего дома.

— Не знаю, что с ним происходит, — докладывала она Эллери, когда они шли по залитой солнцем Пятой авеню в сторону парка на Вашингтон-сквер. — В нем словно уживаются два человека с абсолютно противоположными характерами. В один момент Дерк полон радостной энергии, а в следующий — впадает в черную меланхолию. Пятнадцать минут он диктует быстро и бесперебойно, а потом внезапно иссякает и выглядит отупевшим, как будто наглотался наркотиков. Иногда он полон наивного энтузиазма, как мальчишка, а потом делается мрачным и разочарованным, как больной старик. Мне казалось, Эллери, что с вами нелегко ужиться, но по сравнению с ним вы просто веселый солнечный зайчик!

— Это нравится мне все меньше и меньше, — буркнул Эллери. — Как насчет того, чтобы вам убраться оттуда?

— Сейчас я не могу оставить Марту. К тому же у меня есть одно утешение — я не замужем за Дерком.

В два часа ночи Эллери проснулся от телефонного звонка. В трубке послышался дрожащий голос Никки:

— Они приехали из Гринвича после полуночи. Там произошла жуткая драка, Эллери. Какой-то другой гость — писатель из клуба «Книга месяца» — был слишком внимателен к Марте, а Дерк напился и набросился на него. Он снова взялся за старое.

— Конечно, это маловероятно, но не дала ли ему Марта какой-нибудь повод?

— Марта клянется, что была просто вежлива с этим человеком. В конце концов, это происходило в доме издателя Дерка, и тот писатель также был там гостем. Марта говорит, что он вел себя в высшей степени галантно — как герой его книги, — но ей кажется, что он выставил себя дураком.

— А где сейчас Дерк?

— Спит. Перед тем как уйти к себе, он разбил чайник из веджвудского фарфора. Если бы я не пригнулась, чайник угодил бы мне в голову. Марта и я устроились на ночь в моей комнате. Я дала ей таблетку и с трудом смогла ее уложить. — Никки говорила еле слышно.

— Бросьте это, Никки. Вы сделали все, что могли. Марте придется самой принимать решение.

— Нет, — ответила Никки, и Эллери зримо представил себе ее упрямый подбородок. — Сейчас не могу.

Следующие несколько дней явились тяжким испытанием даже для дружеских чувств Никки. Она сообщала, что Дерк вовсе прекратил работать. Никки два часа читала ему то, что он уже надиктовал, надеясь пробудить в нем энтузиазм. Но Дерк едва слушал, бродя по кабинету, словно зверь в клетке, время от времени задерживаясь у бара и вздрагивая при каждом телефонном звонке. Наконец он нахлобучил шляпу и вышел из квартиры, вернувшись только следующим утром, когда Марте пришлось раздевать его, чистить одежду и запихивать в постель с помощью Никки.

После этого начались ссоры по прежнему поводу. Марта слишком часто видится со своим казначеем. Или почему она вышла из дому на полчаса раньше обычного? К кому она спешила? Или «я пришел в театр в половине пятого, и тебя там не было. С кем ты заигрывала в коктейль-баре»?

— Марта пытается не выходить из себя, — докладывала Никки по телефону, — но Дерк изводит ее, пока она не огрызнется, и тогда начинается скандал. На ее месте я бы разбила об его голову пишущую машинку. Боюсь, Эллери, что еще через день я начну лезть на стенку. Согласитесь ли вы завтра принять назад вашу потрепанную секретаршу?

* * *

Но на следующий день Никки так и не появилась в квартире Квинов. Эллери несколько раз звонил Лоренсам, но никто не брал трубку.

Никки позвонила только в час ночи.

— У меня не было ни минуты, Эллери… — тихо заговорила она.

— Что случилось, Никки? Я так волновался!

— Вчера утром — это было вчера, не так ли, а то у меня пропало ощущение времени, — у нас с Мартой состоялся долгий разговор. Я сказала ей, что намеревалась оставаться у них, пока могла приносить хоть какую-то пользу, но если Дерк не возвращается к своей книге, мое положение становится невозможным. Квартира маленькая, и, когда они начинают скандалить, я мечусь из одного угла в другой, пытаясь сделаться невидимой. Думаю, что Марта этого ожидала. Она не просила меня остаться, а просто поцеловала и сказала, что, какое бы решение я ни приняла, она меня поймет, а потом отправилась на какую-то встречу, даже не простившись с Дерком.

Я ждала, пока Дерк не встанет с постели. Мне и в голову не пришло, что он уже встал и слышал, как уходила Марта. Устав ждать и не обнаружив Дерка в спальне, я пошла в кабинет. Он сидел там одетый, спиной ко мне, и что-то делал. Я собиралась предъявить ему ультиматум, но Дерк повернулся, и я увидела, чем он занимался.

— Чем же?

— Чистил оружие.

Последовала пауза.

— Какое оружие? — наконец спросил Эллери.

— Большой, тяжелый на вид пистолет — как мне показалось, длиной около фута. Я спросила, как бы в шутку, что он делает, а Дерк ответил, что это его старый армейский пистолет…

— 45-го калибра.

— …и он его чистит и смазывает, так как ему пришла в голову идея еще одного детективного романа, связанная со стрельбой из пистолета с различных расстояний, и тому подобную чушь, в которую я толком не вникала, так как оцепенела от страха. Я спросила его о романе, над которым мы работали, и Дерк сказал, что хочет отложить его на время и заняться новой детективной идеей, поскольку не уверен, можно ли это проделать. Что именно, он не уточнил. Потом Дерк сунул пистолет в карман — на нем была старая охотничья куртка — встал и собрался уходить.

— Бедное дитя, — вздохнул Эллери.

— Можете себе представить, что пришло мне в голову? Конечно, я ни на секунду не поверила его истории об идее нового детективного романа. «Куда вы идете?» — спросила я, а Дерк пробормотал что-то о друге, владеющем тиром в Уэстчестере, где он хочет попрактиковаться в стрельбе и проверить свою новую «идею». Чтобы проверить его самого, я спросила, не поехать ли мне с ним на случай, если понадобится записать какие-нибудь мысли по поводу «развития идеи». К моему удивлению, Дерк охотно согласился — в результате мы только что вернулись из Уэстчестера, где он весь день проделывал дырки в мишенях с различных расстояний.

— А как он вел себя вечером?

— Прекрасно. Был очень весел. Марта нас поджидала, Дерк поцеловал ее, спросил, как она провела день, потом мы выпили на ночь, они пошли спать как ни в чем не бывало, а я звоню вам и спрашиваю, что мне делать.

— Дерк сегодня диктовал вам что-нибудь, связанное с новой «идеей»?

— Да, наметки сюжета. Довольно интересные. Что скажете о моей этической позиции? В конце концов, вы с Дерком соперничаете в одном жанре.

— Он или вы рассказывали Марте о вашей сегодняшней деятельности?

— Дерк рассказывал. Она побледнела, но я не думаю, что он это заметил. Мне удалось поговорить с Мартой пару минут в ванной перед тем, как она пошла спать. Марта подтвердила, что это старый армейский пистолет ее мужа, но сказала, что он не притрагивался к нему несколько лет. Она испугалась, Эллери.

— Я бы на ее месте тоже испугался. А Дерк хорошо стреляет?

— Я думала, что он Дик Верный Глаз, но Дерк сказал, что растренировался и что «тесты» не будут убедительными, пока он не приобретет прежнюю меткость. Вроде бы в армии он считался хорошим стрелком. Завтра мы снова собираемся в тир.

Эллери помолчал.

— Вы твердо решили остаться, Никки? — спросил он.

— Как я могу сейчас уйти, Эллери? К тому же, возможно, Дерк говорил правду.

— Возможно. — Последовала очередная пауза. — Если вы решили продолжать, Никки, не выпускайте Дерка из поля зрения. Побуждайте его и далее развивать новую идею детективного романа. Может быть, вам удастся направить эту историю с пистолетом в безвредное русло. И звоните мне как можно чаще.

Эллери все еще бродил по кабинету, когда инспектор Квин надавил на кнопку зазвонившего будильника.

— Ты встал в шесть утра? — удивился старик и воскликнул, втянув носом воздух: — И даже сварил кофе?

— Папа.

— Что?

— Окажи мне услугу. Проверь разрешение на пистолет.

— Чей?

— Дерка Лоренса.

— Этого парня? — Инспектор резко взглянул на сына, но не прочитал на его лице ничего. — Я позвоню тебе из управления. — Старый джентльмен ждал объяснений, но ушел, так и не дождавшись их.

Эллери проснулся от телефонного звонка отца.

— У него есть разрешение.

— Когда оно выдано?

— На прошлой неделе. По-твоему, его не следовало выдавать? В конце концов, он ведь твой друг. — В голосе инспектора слышалась ирония.

— Не знаю, — промолвил Эллери.

— Думаешь, разрешение нужно аннулировать? — Не получив ответа, инспектор забеспокоился: — Эллери, ты слушаешь?

— Я просто задумался. Если человек решил воспользоваться оружием, то аннулирование лицензии его не остановит. То, что его посадят в тюрьму за отсутствие разрешения на оружие после того, как он им воспользуется, слабое утешение. Нет, папа, пусть все остается как есть.

Никки три дня сопровождала Дерка Лоренса в уэстчестерский тир, заполнив текстом объемистый блокнот и слегка оглохнув на оба уха. Поведение Дерка с женой было безупречным, и Марта, по словам Никки, казалась оживленной и веселой. Пьеса Алекса Конна шла последнюю неделю, и Марта занималась чтением рукописей в театре. Она объяснила, что не хочет мешать работе Дерка, так как квартира слишком мала.

— Звучит хорошо, — заметил Эллери.

— Звучит лучше, чем выглядит, — мрачно отозвалась Никки. — В конце концов, Марта опытная актриса. Но меня ей не одурачить. Она ходит, втянув голову в плечи, как будто ждет очередного удара.

Очередной удар последовал с неожиданной стороны и поразил неожиданную цель. В течение нескольких дней Никки расшифровывала и систематизировала свои записи. Поездки в тир прекратились, и армейский пистолет на глаза не попадался. Затем, после уик-энда, Дерк начал посещать Нью-Йоркскую публичную библиотеку на Сорок второй улице, уточняя что-то для своего романа. Большую часть понедельника и вторника его не было дома. Во вторник после полудня Никки забежала в квартиру Квинов.

Эллери пришел в ужас. Девушка выглядела измученной, взгляд ее был диким.

— Никки, в чем дело?

— Вы еще спрашиваете! — Никки разразилась жутким смехом. — Дерк пока не пришел из библиотеки, а Марта должна вернуться с минуты на минуту. Я не могу задерживаться надолго… Эллери, сегодня я сделала то, чего не делала ни разу в жизни. Я намеренно подслушала телефонный разговор.

— Дерка?

— Марты.

— Марты?

— Это произошло утром. Я встала рано — в последнее время у меня развилась бессонница — и только принесла кофе с тостом в кабинет, чтобы перепечатать вчерашние библиотечные записи Дерка, как зазвонил телефон. Шарлотт — горничная, которая приходит каждый день, — еще не явилась, а Дерк и Марта спали, поэтому я взяла трубку, сказала «алло» и услышала мужской голос: «Доброе утро, Марта, дорогая».

Никки посмотрела на Эллери, словно ожидая немедленной реакции.

Но Эллери раздраженно осведомился:

— Что я, по-вашему, должен делать — звонить в Главное полицейское управление с просьбой о помощи? Наверняка существует сотня людей, называющих Марту «дорогая», и я один из них.

Никки покачала головой:

— Можете положиться на мое чутье, Эллери. Слово «дорогая» произнесли не обычным голосом — оно было окрашено в «розовые» тона, если вы понимаете, о чем я.

— Продолжайте, — устало попросил Эллери.

— Я объяснила, что я не Марта, что Марта еще в постели и что если он оставит свой номер, то я попрошу ее позвонить ему, когда она проснется. Но он сказал, что позвонит сам, и положил трубку. Розовый оттенок сразу же исчез из его голоса.

— Это может иметь дюжину объяснений…

— Погодите. Когда через двадцать минут Марта встала, я убедилась, что Дерк еще спит, закрыла дверь кухни и рассказала ей о звонке мужчины, который не назвал себя и обещал перезвонить позже.

Марта побледнела. Я спросила, в чем дело, и она ответила, что это просто нервы, что она не хочет, чтобы Дерк опять устроил сцену ревности. Марта сказала, что это, очевидно, литературный агент, который пристает к ней с какой-то пьесой, и что она позвонит ему, пока Дерк спит.

Я поняла, что Марта лжет, потому, как она ожидала, пока я выйду из кухни, чтобы позвонить. Телефон есть в каждой комнате, поэтому я пошла в кабинет, закрыла дверь, осторожно сняла трубку и стала слушать.

Никки умолкла и облизнула губы.

— И что же вы услышали? — осведомился Эллери.

— Ответил тот же мужской голос. «Это ты мне звонил?» — тихо спросила Марта. «Конечно, малышка», — ответил он. Марта стала умолять его никогда не звонить ей домой. В ее голосе звучал ужас, Эллери. Она смертельно боялась, что Дерк проснется и услышит разговор. Мужчина стал ее успокаивать, называя «милой», «дорогой» и обещая, что теперь он будет только писать.

— Писать?! — воскликнул Эллери.

— Так он сказал. Марта настолько волновалась, что я слышала, как она уронила трубку.

— Писать… — пробормотал Эллери. — Не понимаю. Если только Марта не говорила правду и он в самом деле агент.

— Если он агент, то я субретка, — съязвила Никки.

— Его имя ни разу не упоминалось?

— Нет.

— Как насчет голоса? Мог это быть кто-то, с кем мы встречались вместе с Лоренсами?

— Возможно. Голос показался мне знакомым.

— Как он звучал?

— Это был очень глубокий, мужественный, красивый голос. Такие голоса женщины называют сексуальными.

— Ну, тогда у вас не должно быть затруднений с идентификацией тела его обладателя!

— Перестаньте, Эллери. Боюсь, что Дерк подтолкнул малютку Map к роману. Я бы не возражала, если бы он не держал в кармане пушку. Что мне делать теперь?

— Вы пытались снова поговорить с Мартой?

— У меня не было возможности. Она приняла душ, оделась и ушла, прежде чем мои руки перестали дрожать… А я-то интересовалась, почему Марта последнее время ведет себя так странно! Положение было ужасным и прежде, когда у Дерка не имелось поводов для ревности. Могу себе представить, что начнется теперь!

— Значит, он собирается писать ей, — пробормотал Эллери.

— Во всяком случае, он так сказал. Что мне делать — воровать письма? — В голосе Никки послышалась горечь.

— Совсем не обязательно! Но следите за почтой. По возможности старайтесь узнать, кто этот человек. И конечно, делайте все, чтобы держать происходящее в секрете от Дерка.

* * *

Каждое утро горничная Шарлотт вынимала в вестибюле почту из ящика Лоренсов. На следующее утро после таинственного звонка Никки опередила Шарлотт на полчаса.

В лифте она просмотрела почту. Пять конвертов были адресованы «миссис Дерк Лоренс» и «Марте Лоренс». Одним из них был дорогой шелковистый конверт с надписью от руки, присланный какой-то подругой Марты с Парк-авеню, но Никки знала, что он не содержит ничего опаснее приглашения на свадьбу. На четырех других конвертах адреса были отпечатаны на машинке, а в верхнем левом углу находились штампы с обратным адресом — один из них был от Бергдорфа Гудмена.

Никки машинально пробежала глазами почту Дерка. Одно письмо со штемпелем Оцеолы в штате Айова было отправлено его издателем и, несомненно, содержало восторженные читательские отзывы. Пришли также счет от компании «Эберкромби и Фитч» и большой великолепный конверт от издательского клуба.

Это было все.

Никки бросила письма на серебряный поднос в коридоре, куда их обычно клала Шарлотт, и поспешила в кабинет, радуясь, что доставка почты все еще ограничивается одним разом в день. Однако в душе она чувствовала, что поступает подло и низко.

Вскоре ей предстояло почувствовать себя еще более подлой.

Дерк, всегда встающий поздно, еще был в постели, когда Никки закончила расшифровку вторничных библиотечных заметок и обнаружила, что ей нечего делать. Интересуясь, поднялась ли Марта, она вышла из кабинета. Шарлотт как раз пылесосила дорожку в коридоре.

— Миссис Лоренс? Она только что встала. — Горничная указала наконечником шланга в сторону кухни.

Кучка писем на подносе уменьшилась. Никки с шумом ворвалась в кухню. Марта вскрикнула и повернулась.

— Никки! — Она попыталась засмеяться. — Ты меня напугала. — Марта стояла у стола с письмом в руке. Невскрытые конверты лежали на столе. — Я… я подумала, что это Дерк.

Ее щеки снова порозовели.

— Господи, неужели он так на тебя действует? — весело сказала Никки. На самом деле она не ощущала никакого веселья. Марта в одиночестве читала письма. Почему она так испугалась, когда ее прервали? Ведь это были всего лишь деловые письма. А может, нет? — Пожалуй, — продолжила Никки, — я выпью чашку кофе.

Подойдя к электроплите, она увидела, как Марта сунула лежавшие на столе конверты и письмо, которое читала, в карман халата. Ее движения были быстрыми и неуверенными.

— Лучше я займу ванную, пока ее не монополизировал Дерк, — сказала Марта с нервным смешком. — А то, когда он там застревает… — Она выбежала в коридор, и окончание фразы утонуло в реве пылесоса Шарлотт.

На полу под столом осталось письмо, выпавшее из кармана Марты.

Затаив дыхание, Никки подняла его.

Это не было деловым письмом. На белом листе виднелась всего одна строка, отпечатанная на машинке с красной лентой.

«Четверг, 4 часа дня, A».

Не было никаких указаний на то, что означают эти слова или кто их отпечатал.

Оборотная сторона листа была пустой.

При звуках голоса Марты в коридоре Никки бросила письмо под стол и подбежала к шкафу с посудой. Когда дверь открылась, она вынимала чашку и блюдце.

Марта снова выглядела крайне испуганной. Она дико озиралась по сторонам.

— Никки, ты, случайно, не видела письмо? Должно быть, я его уронила…

— Письмо? — переспросила Никки, изо всех сил стараясь говорить обычным тоном. — Нет, Map. — Она подошла к плите и сняла кофейник.

— Вот оно! — Облегчение, звучащее в голосе Марты, было слишком тяжким испытанием. Никки с трудом сдерживалась, чтобы не обернуться. — Упало под стол. Это… это счет, о котором я не хотела говорить Дерку. Ты же знаешь, как он себя ведет, когда я покупаю что-нибудь дорогое на мои же собственные деньги.

Никки пробормотала что-то сочувствующее.

Марта вышла.

* * *

Никки позвонила Эллери из телефонной будки в вестибюле.

— В чем дело, Никки? — спросил Эллери. — Почему вы плачете?

— Если бы вы только видели ее, Эллери! Испуганная, лгущая… Жалкое существо, совсем не похоже на Марту. А мне приходится за ней шпионить и тоже лгать ей!..

— Вы делаете это, чтобы помочь Марте, а не чтобы повредить ей. Расскажите, что произошло.

Никки повиновалась.

— Вы не видели конверт?

— Должна была видеть, когда просматривала почту в лифте. Но я не знаю, в каком из конвертов было это письмо.

— Скверно. Ведь на конверте могли быть…

— Погодите! — прервала Никки.

— Да? — с надеждой вскинулся Эллери.

— Записка на листе бумаги была отпечатана на красной половине черно-красной ленты. Теперь я припоминаю, что на одном из конвертов имя и адрес Марты были также напечатаны красным шрифтом.

— Красный шрифт на конверте? — озадаченно переспросил Эллери. — Вы, случайно, не запомнили название фирмы в верхнем левом углу?

— Думаю, это была компания по кондиционированию воздуха, но я не помню название.

— Компания по кондиционированию воздуха… Недурная уловка. При взгляде на подобный конверт всегда думаешь, что в нем рекламные проспекты. Так что если бы Дерк взял почту первым…

— Эллери, я должна вернуться наверх. Возможно, Дерк уже встал.

— Вы сказали, Никки, что это произошло в кухне?

— Да.

— Припоминаю, что там возле ниши стояла мусорная корзина. Она на месте?

— Да.

— Марта могла выбросить в нее конверт, если у нее нет причин о нем беспокоиться. Вы заглядывали в корзину?

— Я вообще не искала конверт.

— Естественно, — вздохнул Эллери. — Не мешало бы поискать, Никки. Мне бы очень хотелось его обследовать.

— Хорошо. — Никки повесила трубку.

В полдень Никки принесла ему конверт.

— У нас кончилась копирка, поэтому я сказала Дерку, что ленч съем на улице. Придется взять такси назад, иначе они могут что-то заподозрить. Конверт действительно оказался в мусорной корзине.

— Отлично!

Конверт с клапаном был размером около пяти на восемь дюймов. Клапан был заклеен полоской скотча. На лицевой стороне виднелись отпечатанные красными буквами слова «Миссис Дерк Лоренс» и адрес на Бикмен-Плейс. Надпись в верхнем левом углу гласила: «Компания Фрёма по кондиционированию воздуха. Пятая авеню, 547. Нью-Йорк». Всю левую сторону конверта украшало карикатурное изображение измученного жарой семейства с надписью: «К чему летом жить в турецкой бане?»

— Рекламная кампания проходит по всему городу, — сказал Эллери, вертя в руках конверт. — Папа на прошлой неделе получил такой же конверт с проспектом нового кондиционера Фрёма.

— А адрес был напечатан красными буквами?

— Черными. Трудная задачка, Никки.

— Что вы имеете в виду?

— В этом конверте было еще что-то, кроме листа бумаги, который читала Марта.

Никки посмотрела на конверт:

— Он выглядит так, будто в нем лежало что-то объемистое. — Пустой конверт не был плоским. Прямоугольные складки сзади и спереди придавали ему три измерения. — Может быть, проспект кондиционера, хотя как он мог засунуть письмо в деловой конверт фирмы…

— Проспект Фрёма был на одном несложенном листе. Он не смог бы создать такие складки, Никки. Здесь лежал предмет толщиной около трех восьмых дюйма.

— Книга?

— Буклет. Похоже на двадцатипятицентовую брошюру в бумажной обложке. Когда Марта читала записку, вы не заметили ничего подобного у нее в руке или на столе?

— Нет. Но она могла сунуть эту вещь в карман халата, когда вскрыла конверт. Халат с большими накладными карманами, в которых обычно полно всяких мелочей.

— Вы готовы продолжать совать нос в чужие дела, Никки?

Девушка посмотрела на него:

— Хотите, чтобы я поискала буклет?

— Это могло бы помочь.

— Хорошо, — кивнула Никки.

— Ищите брошюру размером около четырех дюймов на семь и толщиной около трех восьмых дюйма.

— Едва ли Марта оставила ее где-то сверху. Значит, мне придется шарить в ее сумочке, в ее бюро…

Эллери промолчал.

— Я бы хотела… — Никки оборвала фразу и спросила: — Вы в самом деле думаете, что у Марты… связь?

— Похоже на то, — ответил Эллери.

— «Четверг, 4 часа дня». Это завтра. — Никки стиснула руки в перчатках. — Почему она решилась на такой глупый риск? Неужели ей мало ревности Дерка? Почему она не может развестись с ним и делать все, что ей хочется? Хотела бы я добраться до этого «А», кем бы он ни был!

— «A»? — переспросил Эллери.

— Записка была подписана «А». Я ломала голову, пытаясь вспомнить какого-нибудь знакомого Марты, чье имя начинается на «А», но вспомнила только Алекса Конна и Артура Морвина. Алекс — гомосексуалист, а Арт Морвин уже сорок лет ставит пьесы на Бродвее, и сейчас ему не меньше семидесяти. Это не может быть кто-то из них.

— «A» не инициал имени, Никки.

— Разве?

— Подписи, как правило, ставятся под письмом на отдельной строчке. Конечно, в краткой записке автор мог поставить инициал на той же строке. Но тогда бы он после слова «дня» поставил точку. А вы сказали, там была запятая.

— Да.

— В таком случае «A» — часть сообщения, а не подпись. — Эллери пожал плечами. — Содержание это подтверждает. Речь, несомненно, идет о назначении свидания! В любом свидании есть два основных момента — время и место. Время — завтра, в четыре часа дня. Следовательно, «A», по всей вероятности, относится к месту.

— Слава богу, — сухо сказала Никки. — А я думала, вы усматриваете в этом символизм.

— Символизм?

— Алая буква «А» a la[14] Натаниэл Готорн. Просто не знаю, что и думать, Эллери. Так трудно представить Марту в роли Хестер Принн![15] Она не принадлежит к типу женщин, которые изменяют своим мужьям.

— А такой тип существует? — осведомился Эллери. — Как бы то ни было, мы скоро узнаем, что означает «А». Возможно, примитивный код. Завтра, Никки, вы должны не выпускать Дерка из квартиры, даже если вам для этого придется заняться с ним любовью. Если он будет настаивать на том, чтобы уйти, задержите его под любым предлогом, чтобы Марта могла выйти сухой из воды.

— Что вы намерены делать?

— Разыграть частного детектива и проследить Марту до «A» — где бы это «A» ни находилось.

— А если она уйдет из дому утром?

— Мы выработаем собственный код. Постарайтесь выяснить, когда Марта собирается уйти, и позвоните мне за сорок пять минут до того. Не важно, что вы мне скажете. Сам звонок послужит сигналом.

B

Никки позвонила в четверг утром в двадцать минут двенадцатого, сказав Эллери, что звонит с целью отменить «условленную встречу за ленчем». Дерк отлично выстроил сюжет и начал диктовать текст. Он намерен работать весь день.

— Чудесно, — сказал Эллери. — Позовите его к телефону, Никки.

Голос Дерка был полон энергии.

— Привет, Эллери! Кажется, я оказался неблагодарной свиньей. Надеюсь, вы не в претензии из-за того, что Никки отменила встречу?

— Не тревожьтесь. Насколько я понял, у вас творческий подъем, Дерк?

— Только не сглазьте, — рассмеялся Дерк.

— Постараюсь. — Эллери положил трубку и выбежал из квартиры.

В начале первого такси Эллери третий раз объезжало Бикмен-Плейс, когда он увидел Марту Лоренс, выходящую из дому и садящуюся в такси, которое поджидало у тротуара. На ней были коричневый костюм с черной отделкой и широкополая черная шляпа с вуалью в мелкую сетку. Шляпа наполовину скрывала лицо.

Такси Марты поехало на запад в сторону Парк-авеню и остановилось у входа в «Маргери». Марта вышла, заплатила шоферу и шагнула в открытый павильон.

Эллери подождал две минуты и вошел следом за ней.

Марта сидела за одним столиком с толстой, неряшливо одетой женщиной лет сорока пяти, с безобразными слоновьими ногами.

Эллери выбрал столик намного позади и чуть правее столика женщин. Расстояние ему не мешало — у него было достаточно острое зрение.

Марта заказала виски с лимонным соком, а ее компаньонка — три мартини, которые проглотила одно за другим. Эллери вздохнул — похоже, ленч ожидался длительный.

Он был настороже. Марта выглядела обеспокоенной и все время вертела головой, словно искала кого-то знакомого. Эллери изучил меню, потом приступил к «Геральд трибьюн», купленной по дороге.

Угощала, очевидно, толстуха. Она склонилась вперед, раздвинув в улыбке губы, ловя каждое слово Марты и всем видом выражая восхищение.

Хочет что-то продать, решил Эллери.

В этом деле у женщины явно был немалый опыт. Она показала свой товар только за десертом и притом как бы между прочим.

Это была толстая книга из листов с машинописным текстом в ярко-розовой обложке и скрепленная причудливыми медными булавками.

Пока Марта перелистывала ее и прятала в большую черную сумку, женщина продолжала болтать.

Очевидно, она была агентом, продававшим пьесу. Случайно или намеренно Марта организовала предлог для своего дневного отсутствия.

В пять минут второго Марта посмотрела на часы, что-то с улыбкой сказала и поднялась. Застигнутая врасплох толстуха помрачнела, но тут же вновь просияла, махнула официанту мясистой рукой, бросила на стол десятидолларовую купюру и поспешила за Мартой. Она вышла вместе с ней, вцепившись в нее и болтая без умолку. Когда дверца такси Марты захлопнулась, и автомобиль тронулся с места, толстуха вновь стала мрачной и устало влезла в другое такси.

Но к тому времени машина Эллери уже свернула с Парк-авеню следом за такси Марты.

* * *

Марта вышла из машины на углу Пятой авеню и Сорок девятой улицы и направилась в универмаг «Сэкс».

В течение полутора часов Эллери следовал за ней по большому магазину. Марта сделала множество покупок — туалетную воду, чулки, белье, две пары туфель, летнюю спортивную одежду, — но выбирала все это вяло и без всякого интереса. Эллери чувствовал, что она просто тянет время, возможно устраивая себе еще одно алиби. Покупки она с собой не взяла.

Прежде чем выйти из магазина, Марта задержалась на первом этаже, чтобы купить несколько пар мужских носков и носовых платков, распорядившись, чтобы и эти покупки ей прислали. Эллери умудрился пройти мимо продавца, делающего запись в книге, надеясь, что ему удастся услышать имя и адрес мужчины, которому Марта покупала носки и платки. Ему повезло, но торжествовать было не из-за чего, так как Марта назвала продавцу имя Дерка Лоренса и адрес на Бикмен-Плейс.

Подобная тактика показалась Эллери недостойной такой прямодушной женщины. Она скорее подходила прожженной интриганке.

Без четверти четыре Марта вышла из магазина, не обратив внимания на свободное такси, и зашагала на север.

Значит, «A» находилось где-то рядом.

Марта прошла мимо собора Святого Патрика, магазинов «Бест», «Картье» и «Джордж Дженсен».

Спустя несколько минут она пересекла Парк-авеню и быстро двинулась в западном направлении.

Без одной минуты четыре Марта вошла в отель «А…».

* * *

Это был старый отель с долгой и славной историей. Большинство его гостей — люди случайные, но отель мог гордиться несколькими знаменитыми клиентами, что придавало ему романтическую атмосферу. Он служил излюбленным местом встреч и обедов наиболее образованных habitues[16] Бродвея — именно туда, скорее всего, могла пойти Марта Лоренс.

Эллери вошел в вестибюль, спрашивая себя, не ошиблись ли они насчет нее.

Спина Марты виднелась в другом конце вестибюля. Высокий загорелый мужчина вскочил со стула и заговорил с ней.

Эллери подошел к журнальному столику и начал перелистывать «Журнал тайн Эллери Квина».[17]

Вестибюль казался темным после яркого солнечного света, и Эллери щурился, изучая черты высокого мужчины. То, что он разглядел, казалось чересчур красивым. У собеседника Марты были густые светлые или седые — при тусклом свете и на большом расстоянии Эллери не мог понять, какие именно, — волосы, костюм отличного покроя с астрой в петлице и щегольская шляпа.

При этом незнакомец был немолод.

Он говорил, улыбаясь, не сводя глаз с лица Марты, словно изголодался по нему и никак не мог насытиться зрелищем.

В нем ощущалось что-то раздражающее — ослепительная улыбка, очертания широких плеч под пиджаком, выражение непобедимой самоуверенности. Эллери не сомневался, что видел этого человека раньше.

Внезапно Марта отошла в сторону, открыла дверь дамской комнаты и скрылась. Взгляд мужчины следовал за ней.

Эллери положил на столик семьдесят пять центов и отошел, читая журнал. Когда он приблизился к лифтам, высокий мужчина надел шляпу, слегка заломив ее набок, тоже подошел к лифтам и посмотрел на бронзовые указатели на дверях. Он казался довольным и шевелил щеками и губами, как будто потихоньку насвистывал.

Эллери поместился в углу дивана под роскошным филодендроном, лицом к лифтам.

Волосы оказались светлыми, а седыми — только виски.

Незнакомцу было за пятьдесят, и пытался он выглядеть лет на сорок пять. Впрочем, создаваемый им имидж не был оригинальным, о чем свидетельствовала манера носить шляпу.

Дверь одного из лифтов открылась. Мужчина шагнул в кабину и сказал:

— Шестой, пожалуйста.

Голос — глубокий, мелодичный, с легким британским акцентом — выдал его. Теперь и шляпа, и костюм, и загар казались на своем месте.

Незнакомец был театральным актером.

«Конечно, я видел его на сцене, — подумал Эллери. — Но кто же он?»

В лифт вошли еще четверо, в том числе одна женщина. Но Марты нигде не было видно.

Эллери встал и тоже шагнул в кабину, сняв шляпу и повернувшись лицом к двери. Высокий мужчина стоял у задней стенки, прижимая шляпу к груди и что-то напевая.

Эллери вышел на пятом этаже.

Он успел взбежать по лестнице на шестой, чтобы услышать, как хлопает дверь лифта, подождал три секунды и шагнул в коридор.

Главный коридор располагался под прямым углом к лифтам. Проходя по пересечению, Эллери увидел, как высокий мужчина в дальнем конце коридора отпирает дверь.

Услышав звук закрывшейся двери, Эллери повернулся и поспешил по длинному коридору.

Это был номер 632.

Эллери дошел до пересечения с коротким коридором, который был пуст, и стал ждать на перекрестке.

Спустя несколько минут он услышал звук открывающегося лифта и отошел в сторону. Когда дверь лифта захлопнулась, Эллери прикрыл лицо шляпой, словно собираясь ее надеть, и быстро двинулся через перекресток коридоров.

По главному коридору шла Марта, изучая номера на дверях.

Эллери скрылся за углом поперечного коридора. Через несколько секунд он услышал легкий быстрый стук. Дверь открылась сразу же.

— Что задержало тебя, дорогая? — Конечно, незнакомец был актером, притом на главных ролях.

— Скорей! — Марта говорила задыхаясь.

Дверь захлопнулась, и Эллери услышал, как ключ повернулся в замке.

* * *

Эллери спустился вниз и подождал у столика портье, покуда пара приезжих зарегистрировалась и последовала за коридорным.

— Привет, Эрни.

Дежурный портье вздрогнул.

— Мистер Квин! — воскликнул он. — Не ожидал вас здесь увидеть. Неужели остановились в отеле?

— Нет, Эрни, — ответил Эллери. — Просто мне нужна информация.

— О! — Портье понизил голос. — Ваше alter ego,[18] верно? — Как и все служащие отеля «А…», он давно был погружен в литературную атмосферу. — Охота на человека?

— Да, на человека из номера 632, — кивнул Эллери. — Как его имя, Эрни?

— Мистер Квин, мы не имеем права сообщать…

— Предположим, вы склонитесь над регистрационными карточками и будете бормотать про себя?

— Хорошо. — Портье кашлянул и подошел к картотеке. — 632… Зарегистрировался сегодня в пять минут второго… — Он обернулся. — Вам это вряд ли поможет, мистер Квин. Этот человек зарегистрировался как Джордж Т. Спелвин,[19] Ист-Линн, Оклахома.

— Типично актерский юмор. Ну, Эрни, вы ведь знаете, кто он. Вам известен каждый актер в «Лэмз».[20]

Портье поправил ручку на столе.

— Вы мне льстите, — пробормотал он, — и это мне нравится. Его зовут Вэн Харрисон. А в чем дело, шеф?

— Держите язык за зубами. Тем более, что вы все равно не сможете продать это журналистам. Я увидел человека, который показался мне знакомым, и заинтересовался, кто это. Большое спасибо. — Эллери улыбнулся и вышел.

Однако на улице его улыбка исчезла.

— Вэн Харрисон, — произнес он вслух.

Эллери зашел в аптеку на Шестой авеню, чтобы позвонить Никки. Ему ответил Дерк Лоренс.

— Привет. Как идут дела?

— Отлично. — Дерк говорил рассеянным тоном.

— Есть шанс позаимствовать на вечер мою секретаршу, дружище?

— Вы поступили чертовски достойно, Эллери, одолжив ее мне. Сколько вы ей платите?

— Это не ответ на мой вопрос.

— Думаю, это можно устроить, старина. Марта и я приглашены на обед в «Ле Флер», а это означает черный галстук, полупарализованного дворецкого и шарады в гостиной. Начинаю надеяться, что Марта сегодня вовсе не придет.

— Вот это поворот! — засмеялся Эллери. — Позвольте мне поговорить с Никки.

— Ну, как провели день? — послышался голос Никки.

— Поразительно. Как насчет того, чтобы вместе пообедать?

— О, мистер Кью!

— Скажем, у «Луи и Армана» около семи — как только сможете выбраться. Не заставляйте меня ждать долго, потому что я буду у бара, а вы знаете, как добросовестно работает Помпейя.

— Нет, но я знаю вас. Три порции — и вы человек-муха.

— Этим вечером я не буду ползать по стенам. Дело серьезное, Никки.

— Сгораю от нетерпения. — Никки положила трубку.

* * *

— Вэн Харрисон, — повторила Никки, как будто это было название какой-то отвратительной болезни. — Что она в нем находит? Я думала, он уже умер.

— Ошибаетесь, Никки, — усмехнулся Эллери. — Могу засвидетельствовать, что мистер Харрисон отнюдь не труп. Боюсь, что Марта тоже может это сделать.

— Но он старик!

— Не такой уж старик. Не более двенадцати лет назад зрители заполняли театры, чтобы посмотреть на него, и устраивали давку, чтобы попасть за кулисы. Его профиль по-прежнему действует безотказно.

— Я бы могла его задушить! — воскликнула Никки. — Марта в гостиничном номере! Где она с ним познакомилась?

— Бродвей — тесное местечко. Может, Харрисон пробовался на роль в одной из ее постановок. После звонка вам я навел справки в «Лэмз», и мне сказали, что он все еще пытается отменить запрет, который Бродвей наложил на его участие в спектаклях. Вряд ли вы об этом помните. Харрисон беспробудно пил, когда исполнял свою последнюю ведущую роль в пьесе, поставленной Эйври Лэнгстоном, и тому пришлось в разгар сезона снять ее с репертуара. Это произошло лет десять-двенадцать тому назад. С тех пор Харрисону не давали работы на Бродвее.

— Тогда чем же он зарабатывает на жизнь? Старыми рецензиями?

— Ему вообще незачем работать. В период расцвета Харрисон нажил целое состояние, но вы же знаете актеров. Он все еще иногда появляется на радио и телевидении, а изредка даже получает эпизодическую роль в каком-нибудь фильме. Возможно, именно это помогает ему поддерживать бодрость. Его магический голос и романтический профиль будут притягивать женщин в возрасте Марты, даже когда он не сможет передвигаться без посторонней помощи.

— Но Марта!..

— А что Марта? — холодно осведомился Эллери. — Чем она отличается от остальных? Ей пошел четвертый десяток, муж делает ее жизнь невыносимой, у нее нет ни детей, ни родственников, которые могли бы ее удержать, к тому же она увлечена сценой. Марта — самая подходящая находка для такого, как Харрисон! Он в состоянии дать ей то, что Дерк не может или не хочет, — лесть, внимание, блеск. Он может дать ей счастье, Никки, даже если это всего лишь дешевый суррогат в номере отеля.

— Но Марта всегда была такой уравновешенной! Неужели она не видит, что он фальшив насквозь?

— А что в этом мире не фальшиво? И возможно, он в самом деле влюблен в нее. В Марту не так уж трудно влюбиться.

Никки молчала.

— Иными словами, — снова заговорил Эллери, — это адская путаница, и я за то, чтобы поскорее из нее выбраться.

— Только не сейчас.

— Сейчас самое подходящее время! Позже нам это может не удаться.

— Нет, пусть пока это продолжается. — Никки поежилась. — Пока есть риск, что Дерк все узнает.

— Насколько я понимаю, вы намерены и дальше торчать у Лоренсов?

— Я должна это сделать.

Эллери усмехнулся:

— Почему я позволил втянуть себя в это? — Он задумчиво барабанил пальцами по скатерти. Никки с беспокойством наблюдала за ним. — Конечно, самое разумное, Никки, чтобы вы поговорили с ней, как женщина с женщиной. В конце концов, для этого есть основания. Мы занялись этим, так как Марта жаловалась, что Дерк ревнует ее без причины. Ситуация изменилась. Теперь у него есть самая веская причина в мире — к счастью, он еще этого не знает. Марта выбила у нас почву из-под ног. Если мы будем продолжать ей помогать…

— Нам придется это делать, несмотря ни на что.

Эллери махнул рукой:

— Каждый раз, когда я делаю разумное предложение…

— Слушайте, Эллери, — прервала Никки. — Я знаю женщин, а вы — нет. Если я расскажу Марте, что нам все известно, и буду умолять ее остановиться, прежде чем произойдет нечто ужасное, она будет все отрицать. Придумает какую-нибудь сказку насчет того, почему она встречается с Харрисоном в номере отеля, возненавидит меня за то, что я об этом знаю, и мне придется убраться — вот и все.

Эллери что-то пробормотал.

— Если бы Марта решилась на разрыв с мужем, она бы ходила в этот отель открыто, как свободная женщина, а не тайком, как проститутка. Однако она пошла на связь, продолжая убеждать себя, что хочет спасти свой брак.

— Но это же нелогично!

— Когда порядочная женщина решается на падение, вы можете спустить вашу логику в унитаз, мистер Квин! Мне жаль, Эллери, что я втянула вас в это. Почему бы вам не забыть обо всем и не позволить мне действовать на свой страх и риск?

— Очень умно! — огрызнулся Эллери. — Хорошо, попробуем спасти их, несмотря на них самих, хотя нас это ни к чему хорошему не приведет.

Никки с нежностью сжала его руку. Когда они съели салат, не указанный в меню, Эллери снова начал жаловаться:

— Больше всего меня беспокоит то, что мы не в состоянии ничего планировать наперед. Собственно говоря, планировать абсолютно нечего. Это все равно что наблюдать за поджигателем на оружейном складе в безлунную ночь. Все, что я могу делать, — это бродить за Мартой в потемках, надеясь, что успею наступить на спичку, прежде чем все взлетит на воздух.

— Я знаю, дорогой…

— Вы должны перехватить следующее письмо, Никки, и на этот раз прочитать его раньше Марты — она едва ли продублирует свою любезность, уронив его на кухне. Возможно, письмо снова придет в деловом конверте. Это хорошая уловка, к которой, придя однажды, несомненно, прибегают и впредь.

— Но он не использует вторично конверт компании по кондиционированию воздуха, — возразила Никки. — Это было бы опасно.

— Безусловно, — согласился Эллери, — поэтому второе письмо придет в другом конверте.

— Но как я узнаю в каком?

— Тут я не могу вам помочь. Вам придется вскрывать с помощью пара каждое деловое письмо, адресованное Марте. И поскольку мы решили продолжать игру в жмурки, то должен предупредить: следите, чтобы вас за этим занятием не застала даже горничная.

Никки судорожно глотнула.

— Постараюсь быть осторожной.

— Да уж, — безжалостно кивнул Эллери. — Луи! Где наше тетраццини?

* * *

В субботу, во второй половине дня, Никки позвонила в квартиру Квинов сказать, что вечером она свободна, если это кого-то интересует. Инспектор Квин, принявший сообщение, был вынужден потребовать расшифровки.

— Значит, у нее есть новости! — воскликнул Эллери. — Дай-ка мне трубку! Ну что, Никки?

— У нас состоится свидание или нет? — послышался голос Никки.

— Вы не можете говорить свободно?

— Не могу.

— Тогда в нашей квартире в любое время, которое вам подойдет.

— Что происходит? — осведомился инспектор, когда его сын положил трубку. — Чем вы двое занимаетесь?

— Ничем хорошим, — ответил Эллери.

— Что-нибудь по моей части?

— Боже упаси!

— Ты еще прибежишь ко мне за помощью, — усмехнулся старик. — Так всегда бывает.

Никки появилась в начале десятого, больше похожая на труп, чем на живого человека.

— Прошу прощения, — вежливо сказал Эллери, закрывая дверь перед инспектором. — Я уже приготовил вам выпивку, Ник. Снимите туфли, устраивайтесь и рассказывайте.

Никки плюхнулась на кушетку, поставила нетронутый стакан на пол и обратилась к потолку:

— Теперь я — Джимми Валентайн[21] в женском облике. Не думаю, чтобы вас интересовали технические подробности.

— Вы правы, — кивнул Эллери. — Меня интересуют только результаты, если таковые имеются.

— У вас нет сердца!

— Это бессердечный бизнес, малышка. Итак?

— Письмо пришло сегодня с утренней почтой, — сказала Никки. — Там было три деловых конверта, но мне не пришлось вскрывать все над паром. Я сразу определила нужный.

— Вот как? — с удивлением отозвался Эллери. — Снова Фрём?

— Нет. Это был обычный продолговатый конверт с обратным адресом ювелирной фирмы Хамбера и Кана. Однако адрес был тот же, что у кондиционерной компании, — Пятая авеню, 547. И обратите внимание…

— Ну?

— Имя и адрес Марты снова напечатаны красными буквами.

Эллери уставился на нее:

— Забавно!

— По-моему, просто глупо. Красная лента вызовет подозрение сама по себе, если Дерк заметит ее несколько раз. К счастью, он почти никогда не берет почту первым.

— Продолжайте. Что говорится в письме?

— Там напечатано такими же красными буквами: «Понедельник — запятая — 3 часа дня — запятая — B».

— «B»?

— Да, «B».

C

Понедельник оказался прекрасным днем для слежки, но только в том случае, если вы родились выдрой. Дождь начался с утра и продолжался до ночи, иногда мелко капая, а иногда превращаясь в ливень, сметающий людей с улиц. Как обычно в Нью-Йорке, при первом же намеке на осадки свободные такси стали попадаться реже, чем улыбка на лице уличного регулировщика. Все утро и полдня Эллери ежился, стоя в плаще под навесом кондитерской, напротив ветхого жилого дома в Челси. Марта нашла пьесу на осенний сезон и теперь обсуждала ее с автором — молодой домохозяйкой, написавшей пьесу в промежутках между стиркой пеленок и стоянием у плиты.

Ожидание оказалось долгим.

Марта, очевидно, воспользовалась гостеприимством автора и съела у нее ленч. Ибо миновали полдень, час, половина второго, а она так и не появилась.

Без четверти два Эллери начал ловить такси. Ему удалось добиться успеха через двадцать минут, но и тогда дело едва не окончилась неудачей, когда водитель узнал, что ему придется ждать за углом неопределенное время со спущенным флажком. Только пятидолларовая купюра обеспечила его согласие.

В двадцать пять минут третьего Марта вышла излома, раскрывая зонт. Она поспешила в сторону Восьмой авеню, шлепая ботами по лужам и с беспокойством оглядываясь вокруг через каждые несколько шагов. Эллери, опустив голову и подняв воротник, следовал за ней по противоположной стороне улицы, с успехом изображая бездомного бродягу.

Внезапно из ниоткуда появилось такси, высадило пассажира, подхватило Марту и поехало, прежде чем Эллери добежал до угла. Пришлось кинуться назад к поджидавшему его такси. К счастью, автомобиль Марты через два квартала к югу остановился на красный свет. Водитель Эллери, чуя приключение, догнал его на Пятнадцатой улице.

— Куда она едет, приятель? — осведомился он.

— Пока просто следуйте за ней.

— Вы ее муж? — разумно предположил шофер. — У меня раньше была жена, мистер, но больше я на такое не попадусь. Пускай у других голова болит. К чему зря беспокоить муниципалитет?

— Они едут дальше, черт возьми!

— Не нервничайте, — успокоил водитель, трогаясь с места.

Такси Марты свернуло налево, на Четырнадцатую улицу, и двинулось на восток. Эллери от волнения грыз ногти. Видимость была скверная, а транспорта — полным-полно. Дождь усилился снова. Куда же она едет?

Эллери ожидал, что с Юнион-сквер машина Марты направится к северу. Но вместо этого она повернула на юг, на Четвертую авеню.

Мимо проплывали книжные лавки.

Если Марта поедет по Лафайет-стрит, то выберется прямиком к Главному полицейскому управлению.

Это казалось невероятным.

У Астор-Плейс, за универмагом «Уанамейерс», такси Марты пересекло Купер-сквер в сторону Третьей авеню и двинулось к югу под линией надземки.

«Понедельник, 3 часа дня, B…» Бруклин?[22] Может быть, она едет к Ист-Ривер и Уильямсбургскому мосту?

Внезапно Эллери пришло в голову, что Третья авеню после перекрестка с Четвертой улицей уже не Третья авеню, а Бауэри!

Значит, «B» — это Бауэри!

Но Бауэри тянется аж до Четем-сквер. Марта едва ли собиралась выглядывать из окошка в надежде увидеть Вэна Харрисона на углу какой-нибудь безымянной улочки в тени надземки. Вероятно, имеется в виду какое-то конкретное место на Бауэри. Может быть, миссия?

Но это оказалась не миссия, а дом номер 267, что удивило философа за рулем не меньше, чем его пассажира.

Возле Хьюстон-стрит такси Марты неожиданно развернулось под надземкой. Марта выскочила, впрыгнув в открывшуюся ей навстречу дверцу машины, стоящей на восточной стороне улицы. Эллери успел заметить через окошко, как Вэн Харрисон обнял ее, когда их автомобиль тронулся, быстро свернул и скрылся на боковой улице. К тому времени, когда водитель Эллери смог выпутаться из транспортного водоворота и продублировать маневр, враг находился уже вне поля зрения.

— Почему вы не предупредили меня, что она встречается с ним перед «Сэммиз Бауэри Фоллиз»? — обиженно спросил шофер. — Тогда я бы приготовился заранее.

— Потому что «Сэммиз Бауэри Фоллиз» начинается на «S», а это нарушает правила, — огрызнулся Эллери. — Остановитесь у аптеки — я позвоню, и вы отвезете меня на Западную Восемьдесят седьмую улицу.

— С тем, что уже на счетчике, это вам недешево обойдется, — мрачно предупредил водитель.

Больше они не общались друг с другом.

* * *

Никки удалось выбраться в понедельник вечером. Она ворвалась в квартиру Квинов с криком «Ну?» и умолкла при виде инспектора.

— Все в порядке, Никки, — успокоил ее Эллери. — Я все рассказал папе. Работа, похоже, предстоит длительная. Местом встречи оказался «Сэммиз Бауэри Фоллиз» — слово «Сэммиз», очевидно, считалось лишним… Короче говоря, я их упустил. В какое время Марта вернулась домой?

— В обычное — к обеду. — Никки плюхнулась в кресло. — «B»… Бауэри.

— По-моему, вам обоим нужно обратиться к психиатру, — вмешался инспектор Квин. — Впутаться в адюльтерную историю! Для вас, Никки, это ничем хорошим не кончится. И не пудрите мне мозги по поводу дружбы! В адюльтерных делах друзей не бывает — только повестки в суд. Я уже говорил сыну, что думаю о его поведении. А теперь, если позволите, я пойду спать.

— Но почему «Бауэри Фоллиз»? — спросила Никки, когда дверь спальни инспектора с шумом захлопнулась. — Что им там понадобилось, Эллери?

— Харрисон — актер и повинуется актерскому инстинкту. Это так романтично — встретиться на Бауэри и умчаться в дождь. Отличная прелюдия к любовной сцене. В конце концов, в номерах отелей не так уж много разнообразия, что бы в них ни происходило. — Эллери сердито набивал трубку.

— Значит, вы думаете, что они…

— Уверяю вас, что Марта прыгнула к нему в машину не с целью обсудить состав актеров. Последнее, что я видел, — это как Харрисон обнял ее. Об их дальнейших намерениях предоставляю судить вам.

— Снова «А…»? — тихо спросила Никки.

— Только не «А…». Я звонил Эрни — тамошнему портье. Харрисон выписался из отеля в пятницу утром и с тех пор не возвращался. Впрочем, это был звонок для проформы. Разве имеет значение, какой отель они используют?

Никки промолчала.

— Как вела себя наша героиня, вернувшись домой?

— Выглядела подавленной.

— Еще бы!

— И… была очень ласкова с Дерком.

— Ну разумеется!

— За обедом говорила о пьесе, которую выбрала. И об Элле Гринспан — молодой домохозяйке, которая ее написала.

— Значит, она создавала впечатление, что провела весь день с высокоодаренной миссис Гринспан, что приехала прямо из Челси и так далее?

— Ну… да.

— И какие у нее планы на вечер?

— Марта читает Дерку пьесу.

— Трогательно. Кстати, как ведет себя Дерк?

— Он выглядел очень заинтересованным. Они пошли в кабинет сразу после обеда, поэтому я и смогла выбраться. Дерк просил меня остаться и послушать, но Марта как будто хотела побыть с ним наедине, и я сказала, что должна кое-что купить в аптеке. Думаю, эти дни Марта меня побаивается.

— Ваша Марта Лоренс, Никки, — заметил Эллери, — начинает мне нравиться все меньше и меньше.

Никки закусила губу.

— Но в ситуации есть элемент омерзительного очарования. Это напоминает подглядывание в замочную скважину. — Эллери выпустил облачко дыма и отложил трубку. Никки смотрелась настолько жалко, что он ласково привлек ее к себе. — Простите. Очевидно, я просто не приспособлен к такого рода делам. Почему вы встали?

— Просто так. Я хочу сигарету.

Эллери зажег для нее сигарету, и она вернулась к креслу.

— Вы меня ненавидите?

— Я ненавижу мужчин!

— Будьте же благоразумной, Никки. Нужны двое, чтобы свить любовное гнездышко. Не знаю насчет Харрисона, но Марта не пятнадцатилетняя девочка. Она достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои поступки.

— Пусть так, — сказала Никки. — Перейдем к делу. Вы хотите, чтобы я продолжала вскрывать над паром деловые конверты?

— Я хочу, чтобы вы вернулись домой. Но раз вы отказываетесь, то да, продолжайте. — Эллери снова взял трубку. — Между прочим, сегодня мы с полным основанием можем считать, что достигли прогресса.

— Да, но в каком направлении? — с горечью воскликнула Никки.

— Я имел в виду не это. Начинает вырисовываться определенная модель. Харрисон, очевидно, разработал мелодраматичную, но достаточно эффективную схему. Место встречи — каждый раз новое. Требуется только сообщить время и закодированное место — сладкая парочка оказывается в безобидной на вид упаковке. Так как Марта всегда в разное время уходит из дому по делам и Дерк привык к этому, хотя иногда и устраивает сцены ревности, схема выглядит весьма надежной. Харрисон свел риск разоблачения к минимуму.

Сам код, — продолжал Эллери, обращаясь к стене, поскольку Никки также смотрела на нее, — представляет собой определенный примитивный интерес. Сначала «A», что, как выяснилось, означает отель «А…». Потом появляется «B», и мы узнаем, что это указание на «Бауэри Фоллиз». Таким образом, мы можем предположить, что следующей буквой будет «C» и что она будет обозначать Карнеги-Холл, Кони-Айленд или Центральный парк, что за ней последует «D», означающая здание «Дейли ньюс» или забегаловку «Дэннис» и так далее. Что будет делать Харрисон, когда переберет весь алфавит, если ему удастся это осуществить, — мрачно закончил Эллери, — знает только Бог. Возможно, двинется в обратном порядке, начиная с «Z».

— Какие-то детские игры! — воскликнула Никки.

— Но возникает вопрос: откуда Марта знала, что «A» не означает «Астор», Ассоциацию студентов-гуманитариев или Американский музей естественной истории? А «B» — больницу «Бельвю», Бродвейский шатер или Бэттери-парк? Ведь за исключением времени в записках не было никаких конкретных указаний.

Ответ состоит в том, что начальная буква места встречи — только часть кода. Главный ключ к шифру должен объяснять, какое из многочисленных мест на букву «А» в Нью-Йорке имеется в виду. У Харрисона есть один экземпляр ключа, а у Марты — другой. Когда она получит записку с буквой «C», ей будет достаточно взглянуть на него.

— Судя по форме первого конверта, — напомнила Никки, — в нем был какой-то буклет.

— Тонко подмечено, — усмехнулся Эллери. — Вы продолжаете его искать?

— Ну… да.

— Но насколько я понимаю, без того энтузиазма, которого требует эта ответственная задача. Теперь вам ясно, как тяжел труд детектива, Никки. Вы должны найти этот буклет. Возможно, это путеводитель по каким-то достопримечательностям Нью-Йорка. С его помощью мы заранее будем знать их место встречи. Так что преимущества очевидны сами по себе.

— На меня не действует ваш профессорский тон, — сквозь зубы процедила Никки. — Я найду эту чертову штуковину… Что это у вас?

— Это? — Эллери оторвался от черной записной книжки, которую он вынул из внутреннего кармана пиджака. — Мой справочник.

— Справочник?

— Времена, даты, места, где они встречаются, куда ходят, что делают и тому подобное… Кто знает? Это может понадобиться.

Никки вышла, понурив голову.

* * *

Эллери решил до следующего свидания попытаться прояснить два момента.

Он потратил вторник, среду и четверг на кажущиеся бесцельными телефонные звонки и визиты к бродвейским знакомым, заходя на ленч в «Сардис» и «Алгонкин», обедая в «Линдис» или «Тутс-Шорс», заглядывая в «21» и «Сторк», закусывая в полночь в «Рубенс», и к вечеру четверга получил куда больше хорошей пищи, нежели полезной информации. Конечно, Эллери мог бы добиться большего успеха в кругу журналистов, но в разговорах с ними пришлось бы слишком долго ходить вокруг да около. Будучи экспертом в области безболезненных исследований, он не рисковал консультироваться у специалистов. Газеты в те дни приводили его в ужас — он читал Уинчелла, Лайонса, Салливана[23] и других со страхом человека, у которого на совести было куда больше грехов.

Дружба Марты Лоренс с Вэном Харрисоном началась совсем недавно. Никто из тех, с кем говорил Эллери, никогда не видел их вдвоем или даже порознь в одном и том же месте раньше, чем несколько недель тому назад. Мод Эштон — старая характерная актриса, знакомая Эльзы Максуэлл,[24] не сходящая со страниц «Лайф», — видела их на ночном телевизионном «круглом столе», где проводилась кампания в пользу донорского движения. Марта присутствовала там в качестве одной из бродвейских знаменитостей, наблюдая за сдачей крови в студии, а Харрисон — как популярный театральный актер, способный развлечь зрителей. Его великолепная имитация Джона Бэрримора[25] обеспечила такое количество желающих сдать кровь, что он остался на всю ночь помогать миссис Лоренс.

— Они казались прекрасной парой, — улыбнулась мисс Эштон. — Интересно, смотрел ли телепередачу ее муж?

— Что вы имеете в виду? — спросил Эллери.

— Ничего особенного — уверяю вас. Конечно, Вэн — старый распутник, готовый играть Секста семь дней в неделю, но всем известно, что Марта Лоренс — такая же верная супруга, как Лукреция, поэтому я не могу представить себе Дерка Лоренса в роли Тарквиния.[26] Секст… Знаете, в качестве сюжетной линии это выглядит довольно остроумно.

Если в голове Мод Эштон все еще роились столь благородные мысли, значит, надежда не была потеряна окончательно.

Вторая акция Эллери продвинула его не дальше первой. В пятницу он посетил дом номер 547 по Парк-авеню и узнал по указателю в вестибюле, что компания Фрёма по кондиционированию воздуха занимает апартаменты номер 909–912, а ювелирная фирма Хамбера и Кана имеет демонстрационный зал в апартаментах номер 921. Местонахождение обеих компаний на девятом этаже предлагало определенную линию расследования, которой Эллери занялся должным образом в субботу после шести вечера, когда все обитатели офисов здания уже разошлись. Но Эллери пришел туда не с пустыми руками. Утром он совершил одну из редких экскурсий в Бруклин, в дом старика, располагавшего всемирно известной коллекцией театральных фотографий. Представившись автором «Нью-Йорк таймс мэгэзин», Эллери одолжил у него серию фотографий звезд театра, когда-либо игравших Гамлета в Нью-Йорке. Среди них, разумеется, был и Вэн Харрисон.

Осторожно расписавшись в книге пришедших после рабочего дня именем «Барнеби Росс»,[27] Эллери поднялся в лифте на девятый этаж. Звук пылесоса привел его к открытой двери освещенного офиса, где он обнаружил старуху в заношенном платье и переднике.

— Никого нет, — сообщила она, не поднимая головы.

— Нет, есть, — сурово возразил Эллери. — Вы и я, и если вы будете говорить откровенно, дальше меня это не пойдет.

— Что «это»? — осведомилась уборщица.

— Разве вы не знаете, мамаша, что за сделанное вами можно отправиться в тюрьму?

— Да ничего я не делала! — завопила старуха.

— Вот как? — И Эллери ткнул ей в нос фотографию Вэна Харрисона.

Старуха побледнела.

— Он сказал, что никто никогда не узнает…

— Вот именно. Вы достали их для него, верно?

Она посмотрела ему в глаза:

— Вы коп?

Эллери усмехнулся.

— Я похож на копа?

— Вы не расскажете управляющему?

— Не стану тратить на это время.

— Этот человек хорошо заплатил мне, чтобы я держала рот на замке…

— Значит, чтобы открыть его, придется заплатить еще больше… — И Эллери достал из бумажника банкноту.

— Я бедная женщина, — промолвила старая леди, не сводя глаз с купюры в руке Эллери, — а ведь это двадцатка, верно? Ладно, слушайте. Этот красивый джентльмен заявился сюда однажды после рабочего дня, как вы, и пообещал хорошо меня отблагодарить, если я раздобуду для него несколько конвертов из офисов на моих этажах — восьмом, девятом и десятом. Я ему сказала, что мы не сговоримся, так как это нечестно, а он возразил: «Что тут нечестного? Вы ведь слышали о людях, которые собирают марки или спичечные этикетки, а я собираю деловые конверты. Я хожу по всему городу и заключаю сделки с уборщицами, которым не помешают несколько лишних долларов, вместо того чтобы беспокоить бизнесменов, не слишком-то любящих таких посетителей». Ну, в общем, я принесла ему пачку конвертов из разных фирм на трех этажах, а он дал мне десять долларов и ушел. Больше я его не видела. Это чистая правда, мистер. Надеюсь, у меня не будет неприятностей с управляющим? Я ведь никакого вреда не причинила — просто дала ему пачку паршивых конвертов. Могу я взять эту двадцатку?

— Мальчишка из «Тупика»[28] — это явно про меня, — вздохнул Эллери. Он вручил купюру старой уборщице, приподнял шляпу и удалился.

Третье письмо пришло в следующую среду в конверте бухгалтерской фирмы на десятом этаже. Адрес и сообщение на белой бумаге были отпечатаны на машинке с красной лентой. Текст гласил:

«Четверг, 8.30 вечера, C».

Этот триумф логики утешал Эллери до следующего вечера, когда он выслеживал Марту почти по тому же маршруту, что и десятью днями ранее. На сей раз ее такси проехало дальше на юг по Бауэри, мимо въезда с Канал-стрит на Манхэттенский мост, и свернуло в тесный азиатский мир Мотт-стрит.

Машина остановилась у дома номер 45, и Марта исчезла в китайском ресторане.

Итак, «C» означало «Чайна-таун» или «Китайский ресторан», и больше не было оснований сомневаться в ортодоксальной последовательности алфавита в коде Харрисона.

Но это казалось важным открытием лишь на первый взгляд. При анализе выяснилось, что оно не ведет никуда.

Скверно было на душе у Эллери, когда он после необходимого интервала вошел в ресторан и занял столик на достаточном расстоянии от Марты и Харрисона, чтобы видеть и не быть увиденным. Все это выглядело абсолютно бессмысленным. Что он делает в Чайна-тауне, шпионя за двумя людьми, являющимися лакомыми кусочками для первых полос бульварных газет? Без всякого аппетита поглощая лот-фон-каре-нгоу-юк, оказавшийся на поверку говядиной с перцем и помидорами, Эллери продолжал следить за любовниками исключительно из чувства долга, не зная толком, в чем этот долг состоит.

Но внезапно он увидел нечто, сразу прервавшее эти мрачные размышления.

Эллери думал, что они держат друг друга за руки — по крайней мере, так это выглядело со стороны. Но когда появился официант, держащий поднос с чашками, от которых шел пар, их руки разделились, и Эллери увидел, что Харрисон сжимает какой-то предмет, переданный ему Мартой.

Это был маленький пакетик, и актер, оглядевшись вокруг, спрятал его в карман.

D

— Нет, — сказал Эллери, осторожно обводя Никки вокруг женщины в норковом манто, державшей на поводке скотч-терьера, который задумчиво разглядывал его ногу. — Пакет был завернут в бумагу — при электрическом освещении я не смог толком разобрать цвет — и имел размер около трех на шесть дюймов, а толщину около полдюйма.

— Буклет? — Никки остановилась, прислонившись к стене жилого дома. Была безлунная ночь — с реки доносились печальные звуки. Никки казалось, что все вокруг плывет — и люди, и звуки, и даже ее мысли.

— Размер вроде не тот. В чем дело, Никки?

— Я чувствую себя как под анестезией. Все кругом плавает. Я даже не помню, какой сегодня день.

— Это от перенапряжения. Никки, вы не можете продолжать вести подобный образ жизни. Вы сломаетесь. Почему бы не бросить все, как приятную попытку?

— Нет, — машинально отозвалась Никки и попросила сигарету.

Эллери нахмурился, зажигая для нее спичку. Он прежде не знал такую Никки. Девушка была неподвижна, как стена, к которой она прислонялась. Его интересовало, что сказала бы Марта, в какую пропасть стыда и угрызений совести она бы рухнула, если бы знала всю степень преданности Никки. Но Эллери понимал, что не может объяснить это никому в мире, а более всего Марте. Такое качество подобно слепой вере — его нельзя выразить словами. Ему внезапно пришло в голову, что Никки очень рано потеряла мать и никогда не имела сестры.

Он вздохнул.

— Полагаю, вы не замечали в квартире предмета подобного размера?

— Марта не стала бы оставлять его на виду, Эллери.

— Я бы счел это простым подарком, если бы Харрисон не выглядел так странно, когда прятал пакет в карман. Он делал это словно исподтишка. Это не в его характере — хотя, может быть, совсем наоборот. Имея дело с таким человеком, как Харрисон, приходится сдирать несколько слоев засохшего грима, пока доберешься до кожи… Мне показалось, что Марта при этом испытывала облегчение — как будто избавилась от тяжкого бремени. Не понимаю!

— А куда они пошли потом? — без особого интереса спросила Никки. — Марта вернулась только в половине двенадцатого.

— Никуда. Около десяти они вышли из китайского ресторана, сели в такси, и он высадил ее на углу Лексингтон-авеню и Сорок второй улицы. Марта взяла другое такси и поехала прямо домой. Как она объяснила свое отсутствие?

— Марта предупредила, что вечером пойдет в мюзик-холл на новый фильм Стэнли Крамера,[29] чтобы посмотреть неизвестную молодую актрису, которую она наметила на роль в пьесе Гринспан.

— Это риск, — пробормотал Эллери. — Предположим, Дерк спросил бы ее о фильме? Марта стала неосторожной.

— Нет, — возразила Никки. — Дерк не знает, что она уже видела эту картину на частном просмотре две недели тому назад.

— А-а, — протянул Эллери.

— Уже поздно, — сказала Никки. — Мне лучше вернуться.

Они медленно двинулись по тротуару.

— Насчет этого буклета… — заговорил Эллери.

— Я перерыла всю квартиру в его поисках. Проверила в ночном столике Марты, в ее секретере, туалетном столе, ящиках бюро, шляпных коробках, на верхней полке гардероба, даже в шкафу с постельным бельем и под матрасом. Всюду, где Дерк не может на него наткнуться. Я даже… дважды обыскала ее сумочку.

— Невероятно! — воскликнул Эллери. — Ведь Марта должна обращаться к буклету каждый раз, когда получает зашифрованное сообщение. Если только она не держит в памяти все закодированные места, что едва ли возможно. Вы догадались проследить за ней в те утра, когда приходили письма?

— Конечно, но я ведь не могла идти за ней в спальню, когда она закрывала дверь. Или в ванную.

— В самом деле. — Помолчав, Эллери заявил: — Никки, я должен проникнуть в квартиру.

Никки остановилась.

— Квартиру нужно обыскивать, пока мы не найдем буклет. Зная заранее, где они должны встретиться в указанное время, мы сумеем… одним словом, это может оказаться крайне важным. Кодовая книжка наверняка где-то в квартире — не могу себе представить, чтобы Марта рисковала, постоянно таская ее с собой. В какой из ближайших вечеров их обоих точно не будет дома?

— В эту субботу. Они собираются на вечеринку к Бойлендам в Скардейле.

— А они не могут ускользнуть оттуда раньше времени?

— Туда они поедут вместе с Сарой и Джимом Уайнгардами — на машине Джима. Значит, их обратная поездка более-менее зависит от Уайнгардов. А вы ведь знаете Джима — он всегда уходит последним.

— Отлично, — сказал Эллери. — Но будем действовать по-умному. Я приду — если они не будут возражать, — чтобы посоветоваться с вами по поводу одной рукописи, присланной в «Журнал тайн Эллери Квина». Тогда меня смогут обвинить только в эксплуатации. Спокойной ночи, Никки.

Никки выглядела такой бледной и одинокой при свете ламп подъезда, что Эллери обнял и поцеловал ее в присутствии ночного портье, моющего пол в вестибюле.

* * *

В субботу вечером Эллери явился в квартиру Лоренсов в пять минут десятого и ровно через две минуты нашел кодовую книжку Марты.

Никки впустила его в квартиру и оставила в гостиной, отправившись в соседнюю комнату за пудреницей. Как только она нащупала ее в сумочке возле пишущей машинки, улыбающийся Эллери появился в дверях, размахивая маленькой книжечкой в яркой бумажной обложке:

— Вот она!

Никки уставилась на него, как будто он держал в руке Библию Гутенберга.[30]

Эллери подошел к зеленому кожаному креслу Дерка, удобно устроился в нем и начал перелистывать страницы.

— Не может быть! — воскликнула Никки. — Это уж чересчур!

— Что-что? — переспросил Эллери. — О, чепуха. Ничего особенного.

— Вот как? — сердито осведомилась Никки. — Где вы это нашли? Я ведь обыскивала всю квартиру вдоль и поперек не знаю сколько раз!

— Конечно, — успокаивающе произнес Эллери. — Потому вы ничего и не нашли. Вы забыли основной принцип Эдгара Аллана По, Ник. Вспомните «Украденное письмо».[31]

— В самом очевидном месте?

— У вас под носом, дорогая. Если вы не нашли книжку ни в одном из предполагаемых укрытий, значит, она должна быть там, где никто и не подумает ее искать.

— Но где?

— Вам известно лучшее место, где можно спрятать книгу, чем обычная американская книжная полка?

— В гостиной? — ахнула Никки.

— Между «Всемирным альманахом» и «Происхождением видов» Дарвина. В такой компании маленькая книжечка могла оставаться незамеченной тремя поколениями. Вы не собираетесь взглянуть на нее?

Никки подкралась, вытянув шею. Эллери засмеялся и усадил ее рядом с собой. Они вместе стали разглядывать книжку.

Это был путеводитель Карла Мааса «Как знакомиться с Нью-Йорком и наслаждаться им», опубликованный «Новой американской библиотекой» и стоящий тридцать пять центов. Обложка, иллюстрированная фотомонтажем Радио-Сити, Таймс-сквер и Нью-Йоркской гавани, извещала о содержании: «Где закусить», «Что смотреть», «Как избежать лишних трат» и так далее. Путеводитель представлял собой беглое описание географии и достопримечательностей города; при этом все названия были выделены курсивом или жирным шрифтом, что делало их заметными на каждой странице.

Очевидно, Вэн Харрисон нашел эту деталь удобной и для себя, ибо некоторые наименования были обведены красным карандашом.

— Это подтверждает наши подозрения, — пробормотал Эллери. — Не вижу, чтобы были обведены хотя бы два названия на одну и ту же букву. Вероятно, он подобрал по одному на каждую от «A» до «Z». Давайте-ка проверим место на «B». Меня все еще тревожит слово «Сэммиз» перед «Бауэри Фоллиз».

— Вы уже пропустили его! Страница 19.

— Он обвел красным карандашом «Бауэри Фоллиз» и проигнорировал слово «Сэммис»! Так Марта поняла, где находится «B».

— Подождите, Эллери. На первой странице есть слово «Чайна-таун», и оно не обведено…

— По-моему, я видел нужное название в раздела «Иностранные рестораны». Да, на странице 86. Красным кругом обведены слова «Китайский ресторан, Мотт-стрит, 45». Тщательная работа. Если бы он обвел адрес в Чайна-тауне, она могла бы перепутать его с филиалом в центре, на Западной Пятьдесят первой улице.

— Всюду красный цвет, — пробормотала Никки. — У меня из головы не выходит эта чертова алая буква…

— А меня одолевает искушение считать это демонстрацией чувства юмора Харрисона, но кто знает? Это может иметь куда более простое объяснение. Вот что, Никки, садитесь за машинку и отпечатайте этот перечень так, как я вам его продиктую. Забудем об «A», «B» и «C» — это уже история. Начнем с «D». Я также буду диктовать номера страниц. В дальнейшем мне может понадобиться копия книжки.

— Печатать под копирку?

— Нет, два раза. Оригинал я заберу — в квартире его оставлять опасно.

Эллери продиктовал обведенные наименования в том порядке, в каком они появлялись в книжке. Когда он закончил, Никки вставила в машинку чистый лист и перепечатала названия в алфавитном порядке. Первый вариант списка Эллери разорвал на кусочки и спустил в унитаз.

— Ну, посмотрим, что у нас получилось. Читайте, Никки!

Список, составленный Никки, содержал двадцать три названия — от «D» до «Z».

D. «Бриллиантовая подкова» (Билли Роуз), с. 102.

E. Эмпайр-Стейт-Билдинг (102-й этаж), с. 28.

F. Форт-Трайон-парк (Клойстерс), с. 49.

G. Гробница Гранта, с. 46.

H. Планетарий Хейдена, с. 132.

I. Айдлуайлд, с. 78.

J. Пляж Джоунса, с. 123.

K. Английский ресторан Кина, с. 82.

L. Стадион Луисона, с. 109.

M. Универмаг «Мейсис», с. 39.

N. Нью-Мэдисон-сквер, сад, с. 31.

O. «Ойстер-бар» (вокзал Гранд-Сентрал), с. 81.

P. Вокзал Пенсильвания, с. 27.

Q. Мост Куинсборо (там, где он пересекает остров Уэлфер), с. 76.

R. Резервуар (Центральный парк), с. 40.

S. Стейтен-Айлендский паром, с. 12.

T. Церковь Троицы, с. 15.

U. Организация Объединенных Наций, с. 37.

V. «Вэрайети» (офисы), с. 115.

W. Вашингтонский рынок, с. 16.

X. «Хочитл» (ресторан), с. 94.

Y. Стадион «Янки», с. 119.

Z. Зоопарк (Бронкс), с. 51.

— Ну и ну! — вздохнула Никки. — Должно быть, его мать, будучи беременной, едва не попала под экскурсионный автобус.

— Профессиональные любовники похожи на завсегдатаев казино, — заметил Эллери. — Они всегда вырабатывают систему, позволяющую выигрывать в рулетку. Вы не можете отрицать, Никки, что в этом есть свой шарм.

— От меня он ускользает.

— Зато он, по-видимому, действует на Марту. Такие вещи придают связи романтический колорит. Хорошо, что у него не было под рукой «Третьего человека»,[32] а то он назначил бы ей свидание в канализационном коллекторе. — Эллери снова изучил список. — Меня озадачивают другие моменты.

— Какие? — Никки положила руки на стол, а голову на руки.

— Ну, например, их следующая встреча. — Эллери смотрел на Никки, но казался целиком поглощенным своими мыслями. — «D». До сих пор они встречались в относительно безопасных местах — в Чайна-тауне, на Бауэри… Даже свидание в отеле «А…» было организовано так, что не представляло никакой угрозы. Но «Бриллиантовая подкова» — ночной клуб в сердце театрального района, где их хорошо знают… Это выглядит чертовски легкомысленным со стороны мистера Харрисона. Там их запросто могут узнать, и если это дойдет до Дерка… С вами все в порядке, Никки?

— Что? — Никки вскинула голову.

Эллери обошел вокруг стола и поднял девушку со стула.

— Собрание откладывается, — заявил он.

— Но я в полном порядке, Эллери…

— У вас последняя стадия истощения… Нет, я сам поставлю книгу на место перед уходом. — Он отнес Никки к ее комнате, пинком открыл дверь и поставил девушку на пол. — Раздевайтесь.

— Но еще нет десяти…

— Вы сами разденетесь или это сделать мне?

Никки плюхнулась на застеленную кровать.

— Вы выбрали время, когда я полутруп. — Она зевнула и потянулась. — Очевидно, теперь у нас на повестке дня следить за датой и временем встречи в «Бриллиантовой подкове»?

— Сейчас не думайте об этом. Я приготовлю вам горячее молоко, а потом вы ляжете спать.

* * *

Встреча в «Бриллиантовой подкове» была весьма интересной, притом что она вообще не состоялась.

Никки позвонила в воскресенье утром и сообщила, что Марта и Дерк вернулись с вечеринки в Скардейле в пять утра с таким шумом, что соседи стучали туфлями в стены. Лежа в темноте, Никки слышала, как Дерк в кухне вопил пьяным голосом, что в следующий раз он своими руками прикончит любого мужчину, которому Марта позволит к себе притронуться, а Марта кричала в ответ, что больше не в силах это терпеть, что если Дерк не перестанет бросаться на каждого, кто захочет потанцевать с ней, и превращать приятные вечеринки в массовые побоища с вызовом полиции — хорошо еще, что Хэл Хойленд лично знал патрульного! — то она отправит его в психушку, и так далее вплоть до самого утра. Кончилось тем, что они стали швырять друг в друга посудой, рюмка для яиц угодила Дерку в висок, оставив порез длиной в дюйм, при виде которого Марта упала в обморок, и Никки пришлось встать с кровати, чтобы врачевать рану и убирать поле боя.

— Только что я заглянула к ним в спальню узнать, живы ли они, — продолжала Никки, — и увидела, что Дерк спит на полу с одной стороны кровати, а Марта — с другой. Очевидно, последняя схватка произошла из-за того, что выясняли, стоит ли спать в одной постели, и они не смогли договориться даже об этом. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

Воскресенье прошло в молчаливом перемирии, где Никки играла роль отчаявшегося посредника. Вечером Дерк извинился, и Марта приняла извинение. В понедельник и вторник Дерк уже ходил за ней повсюду, как преданный пес. Марта держалась холодно, но оставалась дома и к вечеру оттаяла.

В среду утром пришло следующее письмо. Кодовым знаком была буква «D», а датой и временем — пятница, 8.15 вечера.

Без четверти восемь Эллери сидел за одним из столиков в заведении мистера Роуза, надеясь, что столик Харрисона окажется в поле его зрения. Он делал вид, что изучает меню, когда без двух минут восемь вошел Вэн Харрисон и его подвели к зарезервированному столику на расстоянии менее дюжины футов. К счастью, он снова сел боком к Эллери, который мог одновременно наблюдать за ним и за входом.

Женщины оборачивались и смотрели на Харрисона. Актер был одет в кремово-серый замшевый костюм с белой гвоздикой в петлице, в манжетах сверкали бриллиантовые запонки, который он старательно демонстрировал, поднимая и опуская бокал с коктейлем. Свой чеканный профиль Харрисон использовал, как рапиру, направляя его в разные стороны с полуулыбкой на губах — добродушной и в то же время властной.

Неужели он не понимал, что здесь их непременно заметят? Или ему было все равно?

Эллери наблюдал за женщинами. Они были потрясены и обрадованы.

Внезапно он осознал, что уже двадцать минут девятого, а Марта все еще не пришла.

Эллери засомневался, правильно ли идут его часы, но увидел, что Харрисон хмурится и тоже смотрит на часы.

Возможно, Марта застряла в автомобильной пробке. В 8.35 он начал сомневаться в этой теории, а в 8.50 отверг ее.

В девять часов Эллери понял, что Марта не придет, и при мысли о Дерке ему стало не по себе.

Харрисон был вне себя от ярости. Столик накрыли на двоих, и публика отлично понимала, что пустой стул останется пустым. Некоторые женщины потихоньку хихикали.

В пять минут десятого актер подозвал метрдотеля и заговорил с ним, указывая на второй стул. Его жесты и выражение лица свидетельствовали, что он разозлен какой-то нелепой ошибкой. Официант подбежал принимать заказ.

Харрисон громко и холодно отдавал распоряжение.

Эллери встал и направился к телефону.

* * *

Трубку на другом конце провода схватили во время первого же гудка.

— Алло. — Голос Марты звучал сухо и напряженно.

Прежде чем Эллери успел ответить, послышался крик Дерка:

— Черт бы побрал этот телефон! Положи трубку, Марта! Кто бы ни звонил, пускай убирается к дьяволу!

— Но, Дерк… Алло?

— Это Эллери, Марта.

— Эллери? Здравствуйте, дорогой!

Эллери передернуло от явного облегчения в ее голосе.

— Как поживаете? Почему мы так давно вас не видим? Откуда вы звоните?

Голос Дерка что-то раздраженно рявкнул.

— Не хочу вам мешать, чем бы вы ни занимались, — сказал Эллери. — Никки дома?

— Никки, это тебя.

— Я возьму трубку в гардеробной, Map, — послышался голос Никки.

— Вот именно, — подхватил Дерк.

— Не обращайте на него внимания, Эллери, — рассмеялась Марта. — Он сейчас поглощен своим романом… Хорошо, Дерк, иду… Почему бы вам не зайти попозже, Эллери? Дерк очень хочет с вами повидаться. И я тоже.

— Может быть, зайду, Марта, если смогу выбраться.

— А вот и я, — произнес запыхавшийся голос Никки, прибежавшей в гардеробную. — Положи трубку, Map! Девушка имеет право на личную жизнь.

— Пока, — засмеялась Марта, и Эллери услышал щелчок.

— Все в порядке, Никки?

— Да. Дерк задержал ее.

— Что произошло?

— Вы в…

— Да.

— А он?

— Все еще здесь — ждет. Значит, это из-за Дерка?

— Да. Ему вечером вдруг приспичило читать свою книгу Марте, и он проявлял такой энтузиазм, что, естественно…

— Больше не объясняйте. Но Марта разве не собиралась уходить?

— Да. Сказала, что на встречу с художником-декоратором. Потом она куда-то позвонила, повернувшись спиной, и передала сообщение, что миссис Лоренс в последний момент выяснила, что не сможет прийти и позвонит завтра договориться о следующей встрече.

— Сообщение он не получил. Хорошо, Ник. А то я забеспокоился…

— Что вы намерены делать?

— Поторчу немного здесь. Может быть, загляну позднее.

— О, пожалуйста, приходите!

Эллери вернулся к столику.

Во время его отсутствия произошли некоторые изменения. Худощавый маленький человечек в смокинге стоял у столика Харрисона, опираясь на него ладонями, и что-то говорил. У человечка были остроконечные уши и мефистофельская ухмылка, а собственные слова его явно забавляли. Однако они не забавляли Харрисона. Он выглядел старым и безобразным. Длинные красивые руки с такой силой вцепились в тарелку, что костяшки пальцев побелели. У Эллери возникло странное чувство, что в этот момент Вэн Харрисон больше всего на свете жаждет швырнуть тарелку в лицо собеседнику.

Когда человечек в смокинге повернул голову, Эллери узнал его. Это был Леон Филдс.

Информационная колонка Филдса «Потихоньку и изнутри» была piece de resistance[33] более чем шестисот ежедневных газет, удовлетворяющим аппетиты миллионов читателей к слухам, сплетням и инсинуациям. Самые сочные абзацы посвящались вчерашним экскурсиям автора по бродвейским супермаркетам и кафе. Как сказал Эллери один остряк однажды вечером в «Колони», где они наблюдали за Филдсом, прыгающим от столика к столику, «один намек на то, что Леон находится поблизости — и никто не сможет спокойно спать».

У Филдса была мрачная репутация человека, никогда не теряющего след. В «Риальто» говорили, что, пока он рыщет вокруг, нельзя быть уверенным ни в чем, кроме смерти и налогов.

Эллери с клиническим интересом следил за его карьерой, и лишь недавно ему пришло в голову, что Филдса бессовестно оклеветали. Доказательства были скрытыми и бессистемными, но все же они имелись. Если рассматривать деятельность Филдса без предубеждений, то она выглядела строго моральной. Он никогда не преследовал невиновных — его жертвы всегда были в чем-то повинны. Никто не мог заставить Филдса проглотить собственные слова, какими бы неприятными они ни были. Все, что он публиковал, соответствовало фактам. Многие мишени других обозревателей Филдс щадил, ибо они были всего лишь жертвами обстоятельств. Он был скор и на обвинение, и на защиту, и некоторые из его самых беспощадных операций предпринимались в интересах беспомощных и обиженных. Однажды Филдс написал в своей колонке: «На прошлой неделе один тип назвал меня сукиным сыном. Спасибо, приятель. Моя мать была забитой собачонкой. А ваша?»

Вероятность того, что Леон Филдс идет по следу Вэна Харрисона, понизила температуру тела Эллери с невероятной скоростью.

Он с беспокойством наблюдал за происходящим.

Внезапно Харрисон вскочил, размахивая кулаками. Он что-то сказал Филдсу, и улыбка исчезла с лица обозревателя. Его рука потянулась к сахарнице. Харрисон начал отодвигать в сторону стол.

Внимание публики было сосредоточено на выступающем ансамбле. Казалось, никто не замечал назревающего скандала.

Эллери огляделся вокруг. Он не мог допустить, чтобы Харрисон его заметил. Но если ему не удастся предотвратить драку…

— Быстро! — Эллери ухватил за рукав проходящего официанта. — Разнимите их, если не хотите неприятностей!

Испуганный официант подоспел в тот момент, когда Вэн Харрисон собирался нанести удар. Он поймал его кулак, встал между противниками и быстро заговорил. Откуда-то появился высокий мужчина в смокинге. Ансамбль прекратил выступление, и двое официантов быстро убрали посуду со столика Харрисона.

Эллери сунул десять долларов в руку официанта и поспешил следом за Харрисоном и Филдсом.

Они очутились в переполненном гардеробе. Высокий человек в смокинге крепко держал Харрисона. Эллери проскользнул мимо них и вручил гардеробщице номерок и двадцать пять центов.

— Отпустите меня! — услышал он сдавленный баритон Харрисона. — Уберите руки!

— Отпустите его, — сказал обозреватель. — Он безвреден.

— О'кей, если вы так считаете, мистер Филдс, — отозвался высокий мужчина.

— Только дайте мне оплатить счет, — бушевал актер. — Если вы не трусливый сукин сын, то подождете меня на улице!

Филдс повернулся на каблуках и вышел.

Высокий мужчина начал разгонять собравшуюся толпу.

Харрисон швырнул купюру метрдотелю, нахлобучил шляпу и вышел. Его щеки посерели и подрагивали в нервном тике.

Эллери последовал за ним.

Тротуар под навесом был пуст — в театрах на Сорок шестой улице начался второй акт. Обозреватель ждал возле театра на расстоянии десяти ярдов.

Эллери ускорил шаг, оглядываясь назад. У входа в «Бриллиантовую подкову» собралось несколько человек, вытягивая шеи. Когда Эллери обернулся, они все вместе двинулись в его сторону. Кто-то крикнул, и мужчина с фотоаппаратом на кожаном ремешке начал быстро перебегать улицу с противоположной стороны по диагонали. Проезжавшее такси со скрипом затормозило и дало задний ход к темному театру.

Посмотрев вперед, Эллери не обнаружил ни Харрисона, ни Филдса.

— Они в переулке, — сказал шофер такси, высунувшись из окошка. — Что там — драка?

— Ради бога, не уезжайте! — Эллери ринулся в переулок.

Филдс и Харрисон сцепились в темноте. Актер пыхтел и ругался. Филдс дрался молча. «Он гораздо ниже и худее Харрисона и легче футов на тридцать, — подумал Эллери. — У него нет шансов».

Он бросился в свалку с воплем:

— Прекратите, вы, идиоты! Хотите, чтобы примчалась полиция?

Отброшенный сцеплением рук и ног, он ударился плечом о кирпичную стену театра.

В начале переулка что-то сверкнуло, и Эллери инстинктивно прикрыл лицо рукой. Человек с камерой! Толпа на тротуаре блокировала выход. После вспышки стало еще темнее, чем раньше.

Внезапно Эллери услышал крик Леона Филдса, потом шум борьбы, и все смолкло.

— Где вы, черт возьми? — рявкнул Эллери. — Что вы с ним сделали?

Харрисон снова выругался. Вспышка сверкнула опять. Актер наклонил голову, как бык, и рванулся вперед, расталкивая людей.

— Не позволяйте ему уйти! — взвизгнула какая-то женщина.

— О'кей, леди, — ответил ей мужской голос. — Вот вы его и держите.

Никто не вошел в переулок, кроме фотографа. Эллери слышал, как он ругается, сетуя, что уронил в свалке свою камеру.

Вскоре Эллери обнаружил Филдса, лежащего без сознания лицом вниз. Ощупав его, он не почувствовал крови. Взвалив маленького обозревателя на плечо, Эллери зашагал по переулку, стараясь держать голову пониже.

— Все в порядке, — успокаивал он окружающих. — Отойдите, пожалуйста. Обычная драка… Такси!

Последнее, что слышал Эллери, когда такси отъезжало от обочины, была непрекращающаяся ругань фотографа.

* * *

— А другой парень сбежал, — заметил шофер. — Ваш все еще в обмороке?

— Приходит в себя.

— Жаль, что в переулке было темно. Представляю себе это зрелище! Куда ехать, приятель?

— Просто выезжайте с Таймс-сквер.

Леон Филдс застонал. Эллери растирал ему руки и хлопал по щекам.

Дерк сам не знает, как ему повезло сегодня вечером. Если бы Марта была здесь… Закрыв глаза, Эллери ясно представил заголовки в бульварных газетах «Актер нокаутирует Филдса!» и тому подобное с соответствующими фотографиями.

— Кто вы, черт возьми? — осведомился Филдс.

— Фея-крестная, — ответил Эллери. — Как ваша челюсть?

— Паршиво, как и все прочее. — Филдс попытался посмотреть отекшим правым глазом. — Слушайте, а я вас знаю! Вы сын инспектора Кью. Значит, вы спасли меня от плохого мальчика?

— Просто подобрал останки.

— Он дерется по-свински. Стукнул меня по коленке, а когда я согнулся, начал дубасить по физиономии. Мне приснилось или кто-то фотографировал?

— Вам не приснилось.

— Кто это был?

— Думаю, фоторепортер, рыщущий в поисках материала.

— Великолепно, — усмехнулся Филдс. — Могу себе представить, как это будет выглядеть в газетах. — Помолчав, он спросил: — А на кого вы работаете?

— Ни на кого.

— Держу пари, что это не так.

— Вы проиграете.

Филдс снова усмехнулся:

— Как бы то ни было, спасибо.

— Не стоит благодарности.

— Знаете, кто был мой противник?

— Да.

— Ну и кто же?

— В. X.

— Дайте сигарету. Свои я, кажется, потерял во время драки.

Филдс курил медленно и задумчиво. Подбородок у него опух так же, как и глаз, поэтому сигарета торчала вбок. Смокинг был перепачкан грязью.

— Слушайте, ребята, — заговорил водитель, — я не возражаю катать вас, пока счетчик работает, но вы хоть намекните, где мне остановиться.

— Он знает, кто… — шепотом начал Филдс.

— Едва ли.

— Не говорите ему. Я хочу, чтобы все было шито-крыто. Мне нужно прочистить мозги. Могу я вам доверять?

— Смотря, что вы намерены делать.

— О'кей. Скажите ему, чтобы остановился на углу Парк-авеню и Восемьдесят шестой улицы. Где мы сейчас?

— По-моему, на Третьей авеню, возле Шестидесятой.

Эллери назвал водителю адрес и снова понизил голос:

— А почему туда? Разве вы живете не в Эссекс-Хаус?

— Это для моих читателей. Я арендую несколько убежищ под разными именами. Не думаю, что сегодня буду отвечать на телефонные звонки. По этому адресу мне звонят только битники.[34]

— Что такого вы сказали нашему другу, — тоном невинного любопытства осведомился Эллери, — что привело его в ярость?

Обозреватель только ухмыльнулся. Они постояли на углу Парк-авеню и Восемьдесят шестой улицы, пока такси не скрылось из вида.

— Куда теперь? — спросил Эллери.

— Вы, я вижу, настырный.

— Мне все равно, где ваша дыра. Но вам нужна первая помощь.

Филдс уставился на него единственным дееспособным глазом.

— Ладно, — неожиданно согласился он.

Они прошли по Парк-авеню до Восемьдесят восьмой улицы и свернули на запад.

Дойдя до Мэдисон-авеню, они пересекли ее.

— Сюда.

Это был маленький жилой дом между Мэдисон- и Парк-авеню. Филдс отпер входную дверь, и они вошли. Лифт был на самообслуживании, портье отсутствовал.

Дойдя до квартиры, расположенной на первом этаже, Филдс снова воспользовался ключом. Надпись над звонком гласила: «Джордж Т. Джонсон».

— Мне нравятся квартиры на первом этаже, — сказал Филдс. — В случае чего можно выпрыгнуть в окно.

Квартира была обставлена со вкусом. Обозреватель засмеялся, увидев, как Эллери оглядывается вокруг.

— Все считают меня полным ничтожеством. Но ведь и у ничтожества может быть душа, верно? Когда я говорю, что люблю Баха, все прыскают в кулак. Открою вам секрет: я терпеть не могу буги-вуги — меня от такой музыки тошнит. Что будете пить?

Они выпили виски, и Эллери занялся обозревателем. Спустя час вымытый, переодетый в пижаму и халат Филдс с продезинфицированными ссадинами и немного опавшими опухолями снова стал походить на человека.

Они не спеша выпили вторую порцию.

— Вообще-то я не пью, когда работаю, — сказал обозреватель, — но вы отличный собутыльник.

— Я тоже не пью на работе, — отозвался Эллери, — и только ради вас нарушаю правило.

Филдс притворился, что не понял. Он весело болтал на самые разные темы, не забывая наполнять стакан Эллери.

— Это тебе не поможет, — говорил Эллери через час, — потому что хоть я в большинстве случаев сваливаюсь под стол и от трех порций, но, если захочу, остаюсь трезвым как стеклышко, сколько бы ни выпил. Вопрос в том, как к этому подойти.

— К чему?

— Ты сам знаешь к чему.

— Ну, давай послушаем Баха.

Следующий час Эллери внимал отрывистым звукам клавесина Ландовской.[35] При других обстоятельствах он бы наслаждался музыкой. Но сейчас его голова начала пританцовывать, а исцарапанная физиономия Филдса танцевала вместе с ней. Он зевнул.

— Хочешь спать? — осведомился обозреватель. — Выпей еще. — Он выключил проигрыватель и взял бутылку.

— Достаточно, — отказался Эллери.

— Да брось!

— Более чем достаточно. Что ты пытаешься со мной сделать?

Журналист усмехнулся:

— То, что ты пытался сделать со мной. Скажи-ка, Эллери, какой томагавк ты полируешь?

— Назовем это вытягиванием информации. С тобой все в порядке?

— Конечно.

— Тогда я пошел домой.

Филдс проводил его до двери.

— Только скажи: ты работаешь на Вэна Харрисона?

Эллери уставился на него.

— С какой стати я должен на него работать?

— Кто из нас спрашивает?

— А кто отвечает?

Они обняли друг друга, восторгаясь собственным остроумием.

— Значит, ты имеешь что-то против этого ублюдка, — резюмировал Филдс. — Может, я кое-что о нем знаю, а может, и нет.

— Может, ты перестанешь говорить загадками, Леон?

— Ладно, не будем бродить вокруг да около. — Лицо обозревателя помрачнело. — Если я уступлю тебе немного грязи, которую накопил на Харрисона, это тебе поможет?

Эллери сделал длительную паузу.

— Вероятно, — ответил он наконец.

— О'кей, я над этим подумаю.

Они снова обнялись, и Эллери, шатаясь, вышел в ночную тьму.

E, F, G

В субботу Эллери, с трудом поднявшись с кровати и обнаружив, что уже почти полдень, в который раз убедился, что жизнь частного детектива состоит не только из взлетов, но и из падений. В голове ощущалась неприятная пустота; с величайшей осторожностью он переместился в кухню. Здесь его поджидали утренние газеты. На первополосной фотографии лежащей сверху «Дейли ньюс» отец Эллери оставил красным карандашом стрелку, указывающую на человеческую фигуру, сопроводив ее надписью: «Это случайное сходство или нет?»

На снимке были запечатлены Эллери собственной персоной, прижавшийся к стене в переулке, а также Харрисон и Филдс, катающиеся по земле у его ног.

Эллери налил себе чашку кофе и сел за кухонный стол, чтобы осмыслить причиненный ущерб.

Идентификация инспектора основывалась на догадке и имеющихся у него сведениях. Никки тоже могла бы узнать Эллери, но он сомневался, чтобы это было по силам кому-нибудь еще, так как, к счастью, успел прикрыть лицо рукой. Из двух противников на фотографии было видно только лицо Леона Филдса, искаженное болью от удара и едва ли доступное опознанию. Харрисон распростерся на нем спиной к камере. Заметка на третьей странице была иллюстрирована снимком актера во время бегства из переулка, но и здесь опушенная голова искажала черты. По-видимому, обе фотографии были нечеткими, так как их наспех подретушировали, тем самым только усилив степень искаженности. У читателей вряд ли могло сложиться ясное зрительское впечатление.

История выглядела фрагментарно изложенной. В заголовке оба драчуна были названы по имени, а о месте и времени напечатано жирным шрифтом в первом абзаце, но человек, вынесший бессознательного Филдса с поля битвы, остался неопознанным и именовался просто «таинственным мужчиной». Означенного мужчину разыскивала полиция, как и водителя такси. Обозревателя Леона Филдса не удалось пригласить для интервью, так как к моменту подготовки номера он не появлялся ни дома, ни в других своих известных прессе берлогах, а в больницах о нем ничего не знали. «Возможно, Филдс скрывается у друзей». Телефон Вэна Харрисона в Дарьене, штат Коннектикут, не отвечал, в «Лэмз» он не приходил. «Полиция проверяет городские отели».

Причина драки осталась невыясненной. «Беглый просмотр недавних колонок Филдса не обнаружил упоминаний об актере Вэне Харрисоне — хороших или плохих. Харриет Лафмен — «девушка-Пятница» Филдса — отказалась от комментариев, сказав, что заявление может сделать только сам мистер Филдс».

Другие газеты также содержали краткие отчеты о поединке, но без фотографий, тем более на первой полосе.

Эллери с чашкой кофе и «Дейли ньюс» направился и спальню отца и воспользовался прямой телефонной связью инспектора с Главным полицейским управлением.

— Я ждал твоего звонка, — послышался насмешливый голос инспектора Квина. — Что стряслось вчера вечером?

Эллери отчитался отцу о событиях.

— Я еще не видел дневных газет. Каковы последние новости?

— Филдс вышел из укрытия, заявив, что все это — «буря в стакане воды». Он утверждает, что остановился у столика Харрисона, а тот был пьян, очевидно, неправильно понял его слова и пригласил Филдса «выйти», добавив несколько нелестных замечаний. Филдс в свою очередь потерял терпение и принял вызов в соответствии с великой американской традицией… ну и так далее. Филдс отказался объяснить, какие именно его слова «неправильно понял» Харрисон, и сказал, что понятия не имеет, кто был человек, посадивший его в такси. «Просто добрый самаритянин, — заявил он. — Я объяснил, куда меня отвезти, потом поблагодарил его, и мы расстались». На вопрос, узнал бы он «доброго самаритянина», если бы встретил его снова, Филдс ответил: «Сомневаюсь. В то время у меня было неважно со зрением». Почему он защищает тебя?

— Не знаю, — задумчиво промолвил Эллери. — Разве только почувствовал, что я охочусь за Харрисоном, и не желает мне мешать. Кстати, Харрисона нашли? Надеюсь, его не выудили из реки?

— К сожалению, нет, — ответил инспектор. — Он вернулся в свой дом в Дарьене около половины шестого утра в новом «кадиллаке» и угодил прямиком в объятия репортеров, которые вломились к нему и поджидали его там всю ночь, подкрепляясь выпивкой и примеряя его парики.

— Парики? — удивился Эллери. — Ты имеешь в виду, что у него накладные волосы?

— Своих только около половины, как мне сказали. К тому же он носит корсет. В комоде нашли два запасных.

— Ну и ну!

— Если бы нашли еще вставные челюсти и дырку от пули у него между глазами, я бы подумал, что мы вернулись к делу Элуэлла.

— Любопытно, — пробормотал Эллери, — известны ли его друзьям противоположного пола эти пикантные подробности?

— Смотря кому, — усмехнулся инспектор. — Впрочем, женщины, в отличие от мужчин, не придают особого значения таким вещам. Тебе нужны его показания?

— Конечно.

— Они в основном совпадают с показаниями Леона, за исключением того, что, по словам Харрисона, пьян был Филдс. Однако он так и не рассказал, из-за чего произошла драка. Говорит, что во всем виноват алкоголь. Харрисон утверждает, что, выбравшись из переулка, он взял такси на ночной стоянке и несколько часов ездил по городу, «чтобы остыть». Возможно, он провел ночь в каком-нибудь уэстчестерском баре, так как вернулся домой вдрызг пьяным. Харрисон выразил сожаление, что вышел из себя, и надежду, что мистер Филдс особенно не пострадал. С репортерами он держался весьма экспансивно. Особенно неприятным был момент, когда один из них предположил, что славная победа одержана благодаря разнице бойцов в весе и длине рук. Это едва не привело к новой драке. Но в конце концов Харрисон заявил, что будет очень рад возместить мистеру Филдсу все расходы на лечение, если таковые потребуются, и извиниться в придачу.

— Боится ответственности за нападение, — усмехнулся Эллери. — Насколько я понимаю, Леон обвинение не предъявил?

— Нет. Таким образом, эпизод с битвой в переулке можно считать завершенным.

— Скажи, папа, кто-нибудь устно или в газете намекал на то, что в этом замешана женщина?

— Насколько я знаю, нет.

— Спасибо! — горячо поблагодарил Эллери и положил трубку как раз в тот момент, когда позвонили в дверь.

Никки ворвалась в квартиру с криком:

— Эллери! Что произошло?

Эллери успокоил девушку и устроил ее в кабинете, а сам пошел в спальню переодеться, повторяя через дверь сагу о ночных событиях.

— Интересно, — медленно произнесла Никки, когда Эллери закончил повествование, — не случилось ли это из-за Марты?

— Не думаю. Едва ли Филдс стал бы замалчивать такую скандальную историю. Подобные дела как раз по его части. Нет, Никки, тут что-то другое, и я многое дал бы за то, чтобы узнать, что именно.

— Почему?

— Потому что готов поклясться, что эта история не делает чести Харрисону. У Леона безошибочный нюх на мясо с душком. Если бы мы узнали, в чем тут дело, это могло бы оказаться чертовски полезным… Но расскажите о Марте. — Эллери появился в дверях, завязывая галстук. — Как она это восприняла? Что сказал Дерк?

— Марта сыграла отлично. Но она едва не пересолила, изобразив такое неведение при виде имени Харрисона в газете, что Дерку пришлось напомнить ей об их встрече «однажды». Марта казалась настолько равнодушной, что мне почудилось, будто Дерк с подозрением на нее смотрит. — Никки поежилась. — Должно быть, Марта страшно мучается, Эллери. Она, наверное, боится звонить Харрисону и еще сильнее боится, что он позвонит ей. Я обратила внимание, что она все утро находилась рядом с телефоном.

— А Дерк не делал никаких комментариев?

— Только тот, что, если Леон Филдс раскопал что-то о Харрисоне, он ни за какие деньги не согласился бы оказаться на месте актера.

— Тут он абсолютно прав. Ну а вам нужно смотреть в оба, чтобы не пропустить следующий деловой конверт. Марта может вас опередить.

* * *

Это замечание оказалось пророческим. В понедельник утром Никки, выбежав в обычное время из своей комнаты, чтобы спуститься в вестибюль за почтой, обнаружила, что Марта уже побывала внизу и сейчас быстро просматривала конверты.

— Что-то ты сегодня рано встала, — заметила Никки, отчаянно пытаясь разглядеть на одном из конвертов красноречивые алые буквы.

Марта улыбнулась и бросила письма на столик в коридоре.

— Обычная ерунда, — равнодушно отозвалась она. — Посмотрю их позже. Кофе на плите, Никки…

Во вторник утром повторилось то же самое.

— Не знаю, что делать, если она будет продолжать в том же духе, — жаловалась Никки вечером по телефону. — Если Марта будет брать почту первой, я так и не увижу конверт.

— Что иллюстрирует тщетность всей затеи, — проворчал Эллери. — Даже если я прослежу их обоих по всему алфавиту туда и обратно, что тогда? Я пытался заняться своей работой, но длящийся днем и ночью кошмар делает это невозможным.

— Мне очень жаль, — уныло произнесла Никки. — Конечно, вы не должны позволять, чтобы страдала ваша работа. Почему бы вам не нанять секретаря?

— У меня уже есть секретарь.

— Нет, в самом деле, Эллери. Забудьте обо всем. Зачем вам эта ноша?

— Это не ноша, а глупость, Никки. Лучше бы мне следить за Дерком. Меньше хлопот и больше результатов. Раз уж цель состоит в том, чтобы не дать ему увидеть их вместе… Хотя в том ли? Теперь я уже ни в чем не уверен.

— Я хочу, чтобы эта связь прекратилась! — громко зашептала Никки. — Харрисон не подходит Марте. Я… наводила о нем справки — он дрянной тип. Нужно каким-то образом привести ее в чувство, пока Дерк обо всем не узнал. Может быть, вы найдете какой-нибудь способ поссорить их во время одной из встреч. Вы меня понимаете, Эллери?

— Понимаю, — вздохнул Эллери. В конце концов он согласился следить за Мартой вслепую в те дни, когда Никки не удастся первой взять почту.

К счастью для Эллери, Марта не меньше Вэна Харрисона была напугана историей с Филдсом. После этого не только Харрисон в течение двух недель воздерживался от отправки писем, но и Марта приклеилась к дому и мужу, словно это было самым драгоценным в ее жизни. Что значили для нее эти две недели, Эллери мог только догадываться по сообщениям Никки. Марта, очевидно, боялась покидать квартиру, так как Харрисон мог опрометчиво позвонить, что он уже сделал перед приходом первого письма. В то же время ее, очевидно, постоянно одолевало искушение ускользнуть и самой позвонить ему. В результате Марта уподобилась жалкому призраку, бродящему по квартире с заискивающей улыбкой, которую она надевала и снимала, точно комнатные туфли. Дерк выглядел озадаченным и спрашивал жену, в чем дело. Марта бормотала, что ей приходится ждать, пока Элла Гринспан перепишет второй акт, и при первой возможности уходила в спальню, словно опасаясь попадаться на глаза Дерку.

Харрисон, по-видимому, ожидал исчезновения с газетных полос истории в переулке. После того как в течение четырех дней о ней не было напечатано ни слова, внезапно пришло пятое письмо.

Им повезло. Марта, как обычно, взяла почту первой, но Никки успела заметить темно-желтый деловой конверт с адресом, отпечатанным красными буквами, прежде чем Марта убежала в спальню и заперла дверь.

— Только постарайтесь дать мне знать, когда она соберется выйти из квартиры, — сказал Эллери, когда Никки позвонила ему в полдень. — Свидание, очевидно, назначено на завтра. Но лучше не рисковать.

Следующим утром Марта ушла из дому в десять, чтобы, по ее словам, заглянуть к Элле Гринспан и посмотреть, как движутся дела с пьесой. Никки успела позвонить Эллери, пока Марта надевала шляпу. Они быстро поговорили о несуществующей книге, которую якобы потеряла Никки, и как только она положила трубку, Эллери сразу же выбежал на улицу.

Но он опоздал. Выйдя на смотровую площадку сто второго этажа Эмпайр-Стейт-Билдинг, Эллери не обнаружил никаких признаков пребывания здесь Харрисона и Марты. Подождав несколько минут в холле, он нашел дежурного и описал ему Харрисона.

— Да, сэр, этот джентльмен был у нас минут пятнадцать назад. Я помню его, потому что к нему присоединилась леди и они вместо того, чтобы смотреть на вид с площадки, сразу спустились на лифте.

Эллери пожал плечами и вернулся домой.

Следующий рапорт Никки был весьма любопытным. Как только за Мартой закрылась дверь, Дерк впал в дурное настроение, начал ходить взад-вперед и бормотать себе под нос, не сводя глаз с телефона. Наконец, в одиннадцать часов, он схватил манхэттенский телефонный справочник, нашел номер Эллы Гринспан и позвонил ей:

— Миссис Гринспан? Это Дерк Лоренс. Моя жена у вас?

И Марта оказалась там! Настроение Дерка изменилось как по волшебству. После идиотской беседы он положил трубку и с энтузиазмом принялся за диктовку.

— Ловко, — заметил Эллери. — Марта знала, что Дерк заподозрит ее, когда она впервые за две недели уйдет из дому. Должно быть, она провели с Харрисоном всего пять драгоценных минут. Интересно, о чем они говорили?

— Меня это не интересует, — отрезала Никки. — Значит, «Е» мы проскочили.

— Вы рассуждаете как редактор словаря, — фыркнул Эллери. — Дайте мне знать, когда доберетесь до «F».

До «F» они добрались через пять дней. На сей раз Никки без труда перехватила письмо, так как Марта перестала рано вставать.

— Форт-Трайон-парк, Клойстерс, завтра в час дня.

* * *

В машине Эллери испортился карбюратор, и он решил, что от станции метро на Восьмой авеню легко доберется на север Манхэттена. Он вышел со станции возле террасы обозрения на Сто девяностой улице.

До часа оставалось несколько минут. В это время Клойстерс открывался для публики. Эллери осторожно приблизился к зданию с башней. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марта пересела из такси в красный «кадиллак», который сразу же тронулся с места.

— Я постоянно забываю, — сказал Эллери вечером Никки, — что они не заинтересованы в осмотре достопримечательностей. Путеводитель Харрисона служит только для указания мест встречи. Очень сожалею, Никки, но слежка — явно не мой конек.

— Не думаю, что это имеет значение. — Никки сильно нервничала — она все время зажигала сигареты и тут же их выбрасывала. — Этим вечером я видела нечто, что вряд ли хотела бы увидеть снова.

— Что еще произошло?

— Марта отсутствовала весь день. Дерк был вне себя. Он не продиктовал ни строчки. Я не слышала, какое алиби подготовила Марта, но оно явно его не удовлетворило. Дерк звонил в разные места, куда могла пойти Марта, но, разумеется, нигде ее не застал и не обнаружил никого, кто бы ее видел. Когда она вернулась… — Никки оборвала фразу. — Пожалуй, мне нужно выпить.

Эллери налил ей неразбавленный скотч. Она взяла стакан, но тут же поставила его.

— Нет, так поступил бы Дерк. Это ничего не решает… Он набросился на Марту, прежде чем она успела снять перчатки. Куда она ходила, с каким мужчиной была на сей раз — ее не оказалось там, где она, по ее словам, должна была находиться, поэтому теперь он знает, что все время был прав… Можете себе представить остальное. Хотя нет — пожалуй, не можете. Дерк бывает самым симпатичным парнем в мире, а в следующую секунду делается самым отвратительным. Во время этих припадков у него не рот, а помойная яма. Если бы мне кто-нибудь сказал то, что он сегодня вечером говорил Марте, то — муж или не муж — я бы его убила!

— А если все это правда? — осведомился Эллери.

— Это не может быть правдой! Даже если она действительно делала то, в чем он обвинял, грязи там не могло быть! Марта не шлюха, Эллери. Чем бы она ни занималась с Вэном Харрисоном, ей кажется, будто она влюблена в него. Это все меняет, хотя, наверное, мужчине такое не понять… А потом, — еле слышно добавила Никки, — Дерк бил ее.

— Бил?!

— Он сильно ударил ее по лицу, и она упала. У нее начала кровоточить мочка уха, она попыталась встать, но Дерк снова ее ударил — на сей раз кулаком, — и она осталась лежать, не издавая ни звука — ни стона, ни плача, ничего. Как будто ей отрезали язык. Как будто она боялась, что при первом же звуке он убьет ее.

Никки заплакала.

— Вы не представляете, как страшно он выглядел, — всхлипывала она. — У него было лицо маньяка. Я жутко перепугалась, вспомнила о пистолете в ящике бюро и решила, что, если Дерк еще раз ударит Марту, я возьму пистолет и застрелю его. Но он убежал в кабинет, демонстративно хлопнув дверью… Я хотела сразу же вам позвонить, но должна была позаботиться о Марте. Я вымыла ей лицо и голову, раздела ее и уложила в постель, и за все это время она не произнесла ни слова. Да я и сама не знала, что говорить… Только когда я дала ей таблетку снотворного, она сказала — знаете что, Эллери?

— Что?

— «Запри меня, Никки».

Эллери вытер лицо девушки, сел рядом с ней и взял ее за руку.

— Я заперла ее и спрятала ключ в карман, а потом пошла в кабинет. Не знаю, что я намеревалась делать… Но я застала Дерка валяющимся в кресле мертвецки пьяным и ни на что не реагирующим. За пятнадцать минут он проглотил больше одной пятой галлона виски. Поэтому я заперла и его. Затем я поймала такси и примчалась сюда, а теперь должна возвращаться. Может, его стошнит, и он проснется…

— Я поеду с вами, — мрачно заявил Эллери.

Но в квартире Лоренсов было тихо. Марта спала у себя в спальне. Дерк храпел в пьяном забытьи там, где его оставила Никки.

— Ложитесь отдыхать, Никки. Думаю, вам лучше лечь в одной комнате с Мартой. Только на всякий случай заприте дверь изнутри.

Никки прижалась к нему.

— Эллери, я не хочу, чтобы вы уезжали.

— Я и не собираюсь уезжать.

— Тогда что вы намерены делать? — прошептала девушка.

— Оставаться с Дерком, пока он не придет в себя и я не узнаю, в каком он состоянии.

Эллери поцеловал Никки и подождал, пока не услышал звук ключа, поворачиваемого в замке двери спальни. Потом он направился к кабинету.

* * *

Дерк проснулся на рассвете. Он издал сдавленный храп, и Эллери услышал скрип пружин кресла.

Поднявшись с кушетки в гостиной, Эллери двинулся к двери между комнатами. Дерк стоял, раскачиваясь, прижимая ладони к щекам и тряся головой, как будто ему в уши натекла вода.

— Нет, — заговорил Эллери, — вам это не приснилось.

Дерк резко поднял голову, его тело сжалось.

— Нервы, старина?

— Что вы здесь делаете? — хрипло спросил Дерк.

— Бросьте. На бумаге у вас лучше получаются диалоги. Что я, по-вашему, могу здесь делать? Я одолжил вам отличную секретаршу и не хочу получить назад визжащую истеричку.

— Значит, она вам рассказала… — Дерк плюхнулся в кресло.

— А вы думали, она будет держать это в секрете? Я здесь, чтобы оберегать ее, Дерк, так как по какой-то непонятной причине она отказывается уходить отсюда. Но это не решает вопрос с Мартой.

Дерк снова встал.

— Где она?

— Предположим, я отвечу вам, что она в морге?

— Слушайте, Эллери, я в настроении, не подходящем для шуток.

— Предположим, это не шутка?

Дерк пошевелил челюстью, прежде чем заговорить.

— Вы имеете в виду, что я… что она…

— Предположим, я скажу вам, что второй удар сломал ей шею?

Дерк засмеялся. Подойдя к столу, он взял бутылку скотча и критически посмотрел сквозь нее на свет.

— Сукин вы сын, — сказал он. — Напугали меня до смерти. Второй раз я ударил ее не по голове, а в плечо. — Дерк опустошил бутылку, бросил ее на пол и опять сел, закрыв лицо руками. — Как она?

— Когда я видел ее последний раз, она спала. — Дерк начал подниматься. — Расслабьтесь. Никки спит с ней в одной комнате и заперла дверь. По просьбе Марты. — Дерк сел вновь. — Ну и как вам это нравится, чемпион? Гордитесь собой? — Эллери подобрал бутылку и посмотрел на нее. — Существует что-нибудь более жалкое и бесполезное, чем сожаления на утро после содеянного? Вы даже не можете утешить себя тем, что были пьяны.

Дерк промолчал. Эллери поставил бутылку на стол.

— Что все это значит, Дерк?

— Я уже говорил вам!

— Вы ожидаете, что я поверю, будто вы не можете контролировать вспышки эмоций?

— Ничего я не ожидаю. Оставьте меня в покое.

— Не могу. Это становится опасным.

— Знаю, безумно сожалею и готов ползать на брюхе, — с горечью сказал Дерк. — Но на сей раз это не мое воображение. Она с кем-то встречается.

— У вас есть доказательства? — быстро спросил Эллери.

— В вашем смысле слова — нет. Но вчера Марта была неосторожной. Она впервые не позаботилась побывать там, куда якобы пошла. Она забыла об алиби. — Дерк вскочил и начал быстро ходить по комнате. — Конечно, я вел себя скверно — потерял самообладание и набросился на нее. О'кей, я весь погружен в себя, и ведь никто не любит тех, которые бьют себя в грудь и тем более бьют своих жен. А Марта… она сладенькая, как конфетка, с ласковым голоском и вообще сама невинность. Все это мои выдумки… Ну а если нет? Предположим, она не такая, какой ее все считают… и какой считал я, когда женился на ней. Что тогда?

— Тогда, — ответил Эллери, — если вы можете это доказать, то скажите, что ошиблись в ней, и откланяйтесь.

— Вы бы так поступили, если бы ваша жена спала с другим мужчиной?

— Мы говорим о вашей жене. И вы не знаете, что она спит с другим мужчиной. А если даже так — разве вы перед ней безупречны?

— Что вы имеете в виду? — возмутился Дерк. — Да я не взглянул ни на одну женщину с тех пор, как встретил Марту!

— Не кипятитесь — я верю вам на слово. Но измена мужа — не единственная причина измены жены. Возможно, вы так часто ложно обвиняли Марту в неверности, что она в конце концов решила изменить вам по-настоящему.

Дерк выглядел загнанным в угол.

— Может быть, еще не слишком поздно, Дерк. Не исключено, что Марта действительно встречается с каким-то мужчиной, но не переходит при этом границ. Она все еще вас любит, иначе давно бы ушла. На вашем месте я бы еще раз сходил к хорошему психоаналитику. Попробуйте это, а я пока буду делать все возможное, чтобы спасти остатки вашего брака. Кулаками вы ничего не добьетесь.

«И да помилует Бог мою душу», — мысленно добавил Эллери.

Он оставил Дерка тупо уставившимся в стену и закрыл за собой дверь кабинета. В гостиной стояла Никки, сжимая халат у горла; рыжие волосы свешивались ей на лицо.

Эллери увел ее в коридор.

— Этим утром, Никки, вы выглядите чертовски хорошенькой. Марта еще спит?

— Да, — шепотом отозвалась Никки.

— По-моему, этот кризис миновал. Но так больше продолжаться не может. Я собираюсь поговорить с Мартой.

— Здесь?

— Ну вряд ли.

— Не думаю, что Марта станет с вами разговаривать, Эллери. Особенно после вчерашнего вечера…

— Постарайтесь убедить ее. Пусть она придет ко мне.

— Она не придет.

— Придет. Во время следующего свидания Марта заметит меня и испугается. В теперешней атмосфере у меня есть шанс вбить ей в голову немного здравого смысла. Возможно, — медленно добавил Эллери, — это наш последний шанс.

На следующей неделе Никки сообщила Эллери о прибытии письма «G».

— Ну и как все прошло, Никки?

— Нормально. Марта не смогла выйти из-за своего лица. Сначала она не разговаривала с Дерком, и тот вел себя тихо как мышь. Но Дерк знает, как к ней подлизаться. Вчера он прислал Марте букет гардений — ее любимых цветов, — и она опять растаяла. Женщины такие дуры!

— Думаете, она пойдет на свидание?

— Не знаю. Опухоль спадает, так что, может быть, и пойдет.

— Не звоните мне, когда она выйдет. Я рискну. Самое худшее, что может случиться, — это что я зазря посещу гробницу генерала Гранта.[36]

Харрисон назначил встречу на завтра в два часа дня. Погода была отличная, и Эллери отправился пешком на Риверсайд-Драйв.

Но совсем некстати вышли с колясками няни, и многочисленные дети играли на траве перед Вестсайдским шоссе и Гудзоном. Две женщины хлопотали над красным комочком в коляске — очевидно, новорожденным.

Эллери сердито взирал на маленькие плоды любви. День оказался не таким уж прекрасным. Как же ему хотелось расследовать обыкновенное убийство!

Остаток пути он проехал в автобусе.

Сойдя на Сто двадцать второй улице, Эллери перешел дорогу от Риверсайдской церкви к площадке перед гробницей Гранта. На площадке и каменных ступенях никого не было. Он посмотрел на часы. Без пяти два.

Эллери бодро вошел, надеясь удивить пару своим появлением. Но в гробнице также было пусто.

Его шаги по мраморному полу отзывались гулким эхом. Эллери склонился на перила и посмотрел на исторические останки двенадцатью футами ниже. Улисс Симпсон Грант покоился здесь с 1897 года, хотя умер двенадцатью годами раньше. Джулия Дент Грант была погребена позднее — всего пятьдесят лет назад. «Вы давно мертвы, и никого это не заботит, — подумал Эллери. — Нужно привести сюда Дерка и преподать ему урок в исторической перспективе».

Он услышал гудок автомобиля и быстро вышел из гробницы, остановившись между двумя колоннами над каменными ступенями и прикрывая ладонью глаза от яркого солнца. Красный «кадиллак» застыл у обочины. За рулем виднелись шляпа и широкая спина Вэна Харрисона, который сигналил такси, стоящему на восточной стороне Риверсайд-Драйв. Когда Эллери посмотрел туда, такси отъехало, оставив на тротуаре Марту.

Ей пришлось ждать сигнала светофора. Сегодня Марта была одета в яркое цветастое платье. Одной рукой она придерживала шляпу, другой махала Харрисону.

Эллери вышел из тени колонны на ступени и намеренно помахал ей как бы в ответ.

Марта сразу же заметила его. Она опустила руку и слегка повернулась, словно собираясь бежать.

Харрисон, удивившись, просигналил снова.

Эллери весело сбежал по ступеням.

— Привет, Марта!

Она изменила решение и быстро перешла Риверсайд-Драйв, придерживая шляпу. Сделав выбор, она пыталась первой добежать до «кадиллака».

Эллери позволил ей это, но подошел достаточно близко, чтобы не дать им улизнуть.

Харрисон выпрыгнул из машины и что-то шепнул Марте, потом с улыбкой повернулся к Эллери.

— Право, Эллери. — Марта тоже улыбалась, хотя сильно побледнела. — Никогда не представляла вас посещающим гробницы, разве что по делу.

— Тут как раз все сорта дел. — Эллери посмотрел на актера, ожидая, что его представят.

— О… Вэн Харрисон — Эллери Квин.

— Здравствуйте. — Харрисон стиснул руку Эллери.

— Крепкое рукопожатие, мистер Харрисон. — Эллери пошевелил пальцами. — Впечатляет… Ну, Марта, не буду вас задерживать. Рад был с вами познакомиться, мистер Харрисон.

— Я хотела поговорить с мистером Харрисоном насчет роли, — с жалким видом объяснила Марта. — В пьесе, которую я готовлю к осени. Он любезно согласился встретиться со мной…

— Да-да, Марта. Увидимся позже.

— Вас подвезти? — спросил актер, продолжая улыбаться.

— Нет, не беспокойтесь. Не буду вам мешать. — Эллери отошел, помахав рукой.

Когда он обернулся, «кадиллак» уже скрылся.

* * *

На следующее утро Марта позвонила в квартиру Квинов без нескольких минут десять.

— Входите, Марта, — печально промолвил Эллери.

Она была в простом платье, хотя и от Бонвита.

— Я сказала, что иду за покупками, — быстро заговорила Марта, опускаясь на край дивана. — Так что не могу задерживаться. Эллери, вы должны забыть о том, что видели меня вчера с Вэном Харрисоном. — Ее голубые глаза казались почти черными.

— Почему? — осведомился Эллери.

— Вы знаете почему. Дерк… Он не должен знать.

— Ах вот оно что! От меня он об этом не узнает.

Она тут же встала, облегченно вздохнув.

— Я должна была сразу попросить вас, поскольку не могу рисковать. Вы ведь понимаете, Эллери?

— Да. Но по-прежнему пребываю во мраке неведения относительно более важных вещей. — Он не делал попытки подняться.

— Эллери, я правда не могу задерживаться…

— Это не займет много времени, Марта. Ответьте только на один вопрос: что означает ваше поведение?

Губы Марты внезапно втянулись, словно голова черепахи в панцирь.

— Мой вопрос не столь нахален, как может показаться. Я ведь не просто любопытный посторонний. Вы пришли ко мне — кажется, будто это было давным-давно! — с просьбой помочь вам с Дерком. Я никак не ожидал, что вы совершите единственный поступок, в результате которого помощь станет невозможной.

— Да, но… — Слова доносились как будто издалека. — Бывают вещи, которые нельзя объяснить.

— Даже мне, Марта? За свою жизнь я выслушал великое множество секретов и не помню, чтобы когда-нибудь обманул чье-то доверие. Мне нравится помогать людям — это дает стимул к жизни, — особенно людям, которым я симпатизирую. Вам я очень симпатизировал, Марта, так как считал вас прямой и честной. Я бы хотел вернуться к моему прежнему отношению — и заодно избежать трагедии.

— Только потому, что я встретилась с актером в отдаленном месте? — Он едва мог разобрать слова. — Вы же знаете, Эллери, почему я так поступила. Дерк…

— По той же причине вы встречались с тем же актером в гостиничном номере, на Бауэри, в Чайна-тауне и других местах?

Эллери показалось, что Марта вот-вот упадет в обморок. Она и на самом деле покачнулась, но тут же выпрямилась и снова поджала губы. Ее голубые глаза потемнели еще сильнее. Эллери вздохнул:

— Я не критикую вас, Марта, а просто хочу помочь. Дерк толкнул вас в объятия другого мужчины. Вы влюблены в Вэна Харрисона или думаете, что влюблены. Может быть, вы решились на это после особенно скверной выходки Дерка, а в итоге увязли… Возможно, теперь вы уже жалеете обо всем, но не знаете, как из этого выпутаться. Харрисон — крепкий орешек, а ваши руки связаны, потому что, если вы разорвете с ним отношения, он может раззвонить о них по всему городу и даже сообщить Дерку. Это так, Марта? Если да, то я займусь Вэном Харрисоном и ручаюсь, что Дерк никогда об этом не услышит.

— Нет! Держитесь от него подальше!

— От кого, Марта?

— От… от Вэна!

— Значит, вы влюблены в него. По крайней мере, скажите мне, Марта: почему вы остаетесь с Дерком? Вы боитесь, что если потребуете развода…

— Оставьте меня в покое!

Эллери продолжал сидеть, когда стук каблуков Марты стих на лестнице.

Он просидел так около часа, озабоченно хмуря брови, потом встал, подошел к телефону и позвонил в квартиру Лоренсов.

— Эллери? — послышался голос Никки. — Я… не могу разговаривать сейчас. Дерк занят диктовкой — работа идет отлично…

— Приходите, как только сможете.

* * *

Никки явилась через час.

— В чем дело? — Она была испугана.

— Садитесь, Ник.

— Но что произошло?

Эллери, расхаживая взад-вперед, поведал ей о визите Марты.

— Никки, — закончил он, — я долго обдумывал этот разговор. До сих пор я был склонен относиться к этому делу как к досадному пустяку, но больше я не сделаю такой ошибки. Все куда серьезнее, чем я предполагал.

— Почему вы так говорите? Почему серьезнее?

— Не знаю.

— Не знаете? — Никки выглядела ошеломленной.

Эллери подошел к окну и уставился на Восемьдесят седьмую улицу.

— Звучит не похоже на меня, верно? Ни логики, ни фактов — одни чувства. Скверный оборот для практичного человека…

— Но в каком смысле это может быть более серьезным?

Эллери повернулся к ней:

— В очень многих. Но давайте вернемся на твердую землю. Нам предстоят гонки со временем. Рано или поздно Дерк поймет, что происходит, он уже на верном пути. Ваша задача, Никки, оттягивать этот момент. Дерк увлечен своей книгой?

— Да, очень.

— Подогревайте его интерес к ней. Льстите ему, говорите, что он величайший детективный автор со времен Эдгара По и создает шедевр, который переживет «Убийство на улице Морг». Если он снова впадет в ярость и начнет бить Марту, закройте глаза и заткните уши. Прежде всего не давайте ему повода избавиться от вас. Если вы покинете квартиру, мы пропали. И конечно, прикрывайте Марту. Понятно?

Никки кивнула.

— Лично меня беспокоит не Дерк Лоренс, — продолжал Эллери. — Я хорошо знаю этот типаж и устал от невротиков, преисполненных жалости к себе. В конце концов, я не целитель душ. Дерк сам навлек это на себя. Если он желает прямиком отправиться в ад, я с почтением помашу ему рукой. Но Марта — другое дело. Ей грозят неприятности от Дерка, от Харрисона, от бог знает кого или чего! Я более, чем когда-либо, хочу ей помочь, и она примет эту помощь независимо от ее желания.

— Спасибо, — прошептала Никки.

— Но мы можем помочь Марте только одним способом — прекратив эту грязную историю с Харрисоном так, чтобы об этом не узнал Дерк.

— Каким образом, Эллери? Даже если вы прекратите их отношения, как вы сможете заткнуть Харрисону рот?

— Этой маленькой проблемой я намерен заняться немедленно, — ответил Эллери.

H, I, J, K

Во второй половине дня Эллери позвонил в офис Леона Филдса.

— Мистера Филдса сейчас нет. Могу я вам чем-нибудь помочь, мистер Квин?

— А кто это говорит?

— Секретарь мистера Филдса.

— Мисс Лафмен?

— Совершенно верно.

— Где я могу найти Леона, мисс Лафмен? Это важно.

— Право, не могу сказать. Это конфиденциальное дело?

— В высшей степени.

— Ну, мне приходится заниматься множеством конфиденциальных дел мистера Филдса, мистер Квин…

— Не сомневаюсь, мисс Лафмен, но это едва ли принадлежит к их числу. Где он — на углу Восемьдесят восьмой улицы и Мэдисон-авеню?

После паузы женщина сказала:

— Подождите минуту.

Эллери послушно ждал.

Спустя три минуты в трубке послышался резкий голос обозревателя:

— Твой географический вопрос, Эллери, заставил Харриет наложить в штанишки. Это ведь считается строжайшим секретом. Ну, что там у тебя?

— Можно говорить свободно?

— По моему телефону? Разумеется, ведь он подключен к линии блокировки подслушивающих устройств, приятель! Так что выкладывай.

— Ну, ты подумал об этом?

— О чем?

— О чем ты обещал подумать перед нашим прощальным поцелуем в тот вечер.

— Ты имеешь в виду Харрисона? — В голосе Филдса послышалось раздражение. — Да, подумал.

— Ну?

— Я еще не решил.

— Что не решил?

— Слушай, Эллери, я спешу. Собираюсь лететь в Голливуд. Почему бы тебе не позвонить мне, когда я вернусь?

— А когда ты вернешься?

— Недели через две-три.

— Я не могу ждать так долго, Леон!

— Ничего не поделаешь, приятель. — И Филдс положил трубку.

* * *

Эллери не стал тратить время на недобрые мысли о Леоне Филдсе. Для Филдса не существовало иных законов, кроме тех, что выработаны им лично, — обычным людям он не подчинялся. Если Филдс говорил «подождите», приходилось ждать. Как правило, оказывалось, что ждать стоило.

А тем временем Эллери мог только наблюдать за любовниками между тщетными попытками вернуться к работе. Его стол был завален ждущими ответа письмами, непрочитанными рукописями для «Журнала тайн Эллери Квина» и закодированными набросками нового романа, настолько давними, что он сам не мог их расшифровать.

Эллери следовал за Мартой по Западному Центральному парку и Восемьдесят первой улице и видел, как она встретилась с Харрисоном у планетария Хейдена. Они вошли внутрь и послушали вечернюю лекцию, наблюдая в темноте искусственные звезды, после чего вышли порознь и двинулись в разных направлениях. Очевидно, на сей раз Марта осмелилась только на урок астрономии.

На следующей неделе, словно желая сохранить атмосферу полета в пространстве, они встретились в аэропорту Айлдуайлд в Куинсе. Ветер от взлетающего самолета развевал юбку Марты, когда возлюбленный обнимал ее. Она нервничала, вырывалась и, как обычно, озиралась вокруг, но Харрисон только смеялся и целовал ее. Потом они поехали в его «кадиллаке» в Нижний Коннектикут, остановившись в конце сельской дороги у дома с окнами, выходящими на пролив, и вечнозелеными деревьями, шепчущимися, словно завистливые соседи. Актер перенес Марту через порог, будто молодую жену, а Эллери, затаившийся под защитой типично коннектикутского валуна, развернул машину и с тоской поехал назад.

На третьей неделе Эллери снова позвонил в офис Леона Филдса. Мисс Лафмен сообщила, что мистер Филдс все еще на побережье. Нет, она не знает, когда он вернется, но если мистер Квин будет любезен перезвонить в пятницу…

Мистер Квин был любезен и перезвонил, но мисс Лафмен информировала его, что Филдс улетел в Мехико по горячему следу какого-то общественного деятеля и дурно пахнущих восьмидесяти пяти тысяч долларов, и она опять-таки не знает, когда он вернется. На днях он позвонил и сказал, что, возможно, заскочит на несколько дней в Гавану.

Эллери скрежетал зубами, утешая себя тем, что Дерк Лоренс работает как одержимый и ему не до ревности.

Марта в эти дни тоже была занята. Она завершала распределение ролей в пьесе Эллы Гринспан, а репетиции должны были начаться в одном из пустующих театров на Западной Сорок пятой улице.

Вэн Харрисон в пьесе не участвовал. Все роли там были женские, за исключением мальчика десяти лет.

Марта похудела, но стала более спокойной, и в ее голосе зазвучал металл. Один театрал, посмотрев, как она проводит репетицию, заявил в «Сардис», что «Марта нашла себя как режиссер. Что-то с ней произошло — слава богу». Память о ее первых двух спектаклях была все еще свежа на Шуберт-Элли. Теперь же стали говорить, что ее ожидает шумный успех, и все надеялись, что она сможет возместить потери, понесенные в результате постановки «Вокруг тутового дерева» и пьесы Алекса Конна.

Тем не менее Марта нашла время, чтобы на четвертой неделе отсутствия Леона Филдса ускользнуть на пляж Джоунса, где Эллери наблюдал за ней в бинокль с набережной. Она лежала рядом с Харрисоном под красным зонтом. В купальном костюме Марта казалась совсем худой, и Эллери не был уверен, что это ему нравится. На всем ее облике лежала печать меланхолии.

Харрисон был облачен в красивый купальный халат цвета бронзы; его шею обматывал ярко-голубой шарф. Эта уступка тщеславию была всего лишь осторожностью — он едва ли хотел выставлять свое тело напоказ в непосредственной близости от крепких тел молодых мужчин. Но когда Марта пошла купаться, Харрисон сбросил халат и шарф, оставил их под зонтом и последовал за ней. Эллери смотрел на них в бинокль. Обнаженный Харрисон являл собой малопривлекательное зрелище. Загоревшая под «солнечной лампой» кожа была дряблой, брюшко — весьма заметным, волосы на груди — седыми, а ноги — испещренными варикозными венами. Покуда Марта плавала и ныряла как дельфин, Харрисон греб руками по-собачьи, держа подбородок над водой, так как боялся намочить парик. Эллери занес все факты в книжечку, добавив «F» к своему алфавиту и спрашивая себя, зачем он вообще ведет эти записи.

На пятую неделю, когда Филдс был в Майами, где, по словам мисс Лафмен, у него было полно друзей, Марта и Харрисон закусывали в английском ресторане «Кинс» на Западной Тридцать шестой улице, как будто их любовь была вполне законной.

* * *

— Больше я не могу дожидаться Филдса, — сказал Эллери Никки. — Они становятся все более беспечными, а мы не можем рассчитывать, что поглощенность Дерка книгой будет длиться вечно. Я должен взяться за Харрисона.

Это происходило в воскресенье утром, и Эллери набирал дарьенский номер Харрисона с мрачной уверенностью человека, хорошо знакомого с воскресными привычками актеров. К его удивлению, на звонок не ответили. Спустя час он позвонил снова, думая, что Харрисон мог еще спать, но снова не получил ответа, как и еще через час.

Затем Эллери вспомнил, что великий Вэн Харрисон сидит без работы, поэтому позвонил на радио и оставил свой номер.

Телефон зазвонил через двадцать минут.

— Говорит Вэн Харрисон, — послышался мужской голос. — Мне передали этот номер. Кто у телефона?

— Эллери Квин.

Последовала пауза.

— Ах да, — вежливо сказал Харрисон. — Мы встречались у гробницы Гранта. Чем могу служить, Квин?

— Мне нужно вас видеть.

— Меня? Зачем?

— Подумайте и, может, поймете. Что вы делаете сегодня?

— Я не сказал, что согласен с вами встретиться.

— Вы предпочитаете встретиться с Дерком Лоренсом?

— Только не это! — простонал актер. — Лучше я встречусь с вами — хоть в аду!

— Вы сейчас свободны?

— Нет, мистер Квин. Я обещал помочь своему другу — бедняга зарабатывает на жизнь в качестве режиссера радиопостановок. У какого-то идиота заболел живот, и он не сможет участвовать в вечерней передаче. Поэтому я сейчас репетирую и вышел из студии на десятиминутный перерыв.

— Когда вы выходите в эфир?

— В 19.30.

— В какой студии, Харрисон? Я встречусь с вами там.

— Даже не думайте об этом! Молодая леди, считающая себя актрисой и сумевшая убедить в том же нескольких режиссеров на диване, также участвует в этой дерьмовой постановке, а так как она живет в Стамфорде, я подрядился отвезти ее домой. Едва ли наша беседа подходит для ушей юной девушки. Я буду дома около десяти, Квин, — не сомневаюсь, что вы уже пронюхали, где я живу. — Послышался презрительный щелчок.

Эллери поджидал возле дома в Дарьене, когда красный «кадиллак» затормозил на аллее. Харрисон был один.

Он вышел из машины, поднялся по каменным ступенькам, распространяя вокруг аромат бурбона, и начал рыться в поисках ключа, не делая попыток обменяться рукопожатием.

— У моего японца выходной, иначе вы бы не смогли припарковаться на аллее. Долго ждали? — Было почти десять.

— Не имеет значения.

На тулье шляпы Харрисона виднелась вмятина, а под правым ухом — алая полоска от губной помады.

— Не мог отделаться от этой маленькой сучки. Горячая, как Хиросима! Входите, мистер Квин. — Харрисон повернул выключатель.

Гостиная была типичной для самых роскошных домов Дарьена на берегу пролива — светлой и просторной. К ней примыкали большая терраса и аккуратная лужайка, спускающаяся к берегу. Лужайка была уставлена стальной мебелью. Рама с решеткой для гриля и портативный бар, замусоренный стаканами и пустыми бутылками, стояли под кизиловыми деревьями.

Помещение в действительности представляло собой две комнаты — гостиную и более просторную столовую. Массивные коричневые балки, камин и лестница между комнатами сверкали великолепием. Калифорнийская мебель в стиле модерн подчеркивала мужскую атмосферу. Пол был отполирован до блеска и покрыт ярким индийским ковром. Все выглядело безумно дорогим.

На стенах висели фотографии. Большинство изображало молодого поджарого Харрисона, а остальные хранили облик известных театральных деятелей и их автографы.

— Извините за беспорядок, — заговорил актер, бросив шляпу в направлении стола. — Это холостяцкая берлога, а Тама в противоположность тому, что думают о японских слугах, как видите, не отличается аккуратностью. Но он смешивает сказочное мартини и чудесно готовит. Уборщица приходит два раза в неделю и машет тряпкой туда-сюда, но она такая же неряха. Если эта Гладиола, Гиацинта, или как там ее зовут, оставила что-нибудь в баре, то мы хотя бы сможем выпить. Она была здесь утром.

— Но к телефону никто не подходил.

— Она игнорирует телефон. Подозреваю, что она вообще неграмотная. — Харрисон начал обшаривать стоящий в углу бар красного дерева. — Чертов Тама! Я велел ему пополнить погреб перед уходом. Ночные гости вылакали абсолютно все. — Он поднес к свету две бутылки. — Вермута и виски осталось совсем немного, но думаю, мне удастся приготовить пару «Манхэттенов». Пойду принесу лед. — Актер вышел через дверь в столовой.

Эллери терпеливо ждал.

Харрисон вернулся, неся кувшин со льдом и два чистых бокала. Насвистывая, он принялся смешивать коктейли.

— Готово! — весело воскликнул актер, протягивая Эллери бокал. — Ну, что вас беспокоит, Квин?

Эллери поставил полный бокал на край стола.

— Как вы намерены поступить с Мартой?

Харрисон рассмеялся и выпил полбокала.

— Не ваше собачье дело. Думаю, это дает ответ и на ваши следующие вопросы. Но если у вас остались сомнения, спрашивайте.

— Вы сознаете, во что ввязались?

Зазвонил телефон. Харрисон извинился, поставил свой бокал на большой стол у дивана, сел на валик и снял трубку:

— Алло. — Он снова выпил, задержал на несколько секунд бокал у губ, потом медленно опустил его. — Расскажу тебе позже, дорогая. Сейчас не могу — я не один.

Марта?

— Да, встреча, о которой я упоминал.

Марта!

— Но, милая моя…

Она говорила быстро, и ее голос вибрировал в мембране.

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Харрисон. — Волноваться не о чем.

Снова быстрая речь.

— Но я не могу… Опять то же…

— Хорошо. — Голос Харрисона стал резким. — Это займет около десяти минут. Какой номер? — Он записал что-то в телефонной книжке, вырвал лист, сунул его в карман, положил трубку на рычаг и встал, улыбаясь. — Насколько я понимаю, Квин, вы настаиваете на том, чтобы дойти до самой сути?

— Да, настаиваю.

— Тогда вы должны меня извинить. Вы же знаете нашу сельскую учтивость. Звонила жена моего друга. Они на вечеринке в доме на этой же улице — Кит напился и скандалит. Я единственный, кто может с ним справиться. Отвезу его домой в Нортон, уложу в постель и вернусь минут через тридцать-сорок. Так что если хотите ждать…

— Да, хочу.

Харрисон пожал плечами и быстро вышел.

Вскоре Эллери услышал, как «кадиллак» заурчал и понесся по дороге.

Жена друга… Эллери встал и начал ходить по комнате.

Это была неуклюжая ложь. Харрисон едва ли бы стал спрашивать номер дома на своей же улице. Кроме того, дома на этих прибрежных дорогах вообще не имеют номеров. Наверняка звонила Марта. Харрисон позвонил ей днем в театр, где она готовилась к назначенной на август репетиции в Бриджпорте, и рассказал о предстоящей вечером встрече. Марта испугалась настолько, что рискнула позвонить, зная, что Эллери находится здесь.

— Вэн, я должна поговорить с тобой…

— Расскажу тебе позже, дорогая. Сейчас не могу — я не один.

— Он здесь, да?

— Да, встреча, о которой я упоминал.

— Он намерен все из тебя вытянуть, Вэн! Нам лучше сначала обсудить, что ты ему скажешь. Пойди к другому телефону…

— Но, милая моя…

— Пожалуйста, Вэн! Я напугана до смерти. Ведь я тебя знаю — ты начнешь его дразнить и будешь вести себя так, словно это сцена в пьесе.

— Успокойся, дорогая. Волноваться не о чем.

— Еще как есть о чем! Если он заподозрит правду, если мы будем продолжать… Выйди к телефонной будке и позвони мне.

— Но я не могу…

— Можешь! Придумай какую-нибудь историю. Неприятности у соседей или что-то еще. Только позвони!

— Хорошо. Это займет около десяти минут. Какой номер?

Должно быть, так выглядел их разговор. Десять минут требовалось Харрисону, чтобы приехать в деловой район Дарьена к телефонной будке.

Вот тебе и Кит, устроивший пьяный скандал!

Эллери огляделся вокруг.

Внезапно он осознал, какую поистине невероятную возможность предоставляет ему звонок Марты.

Он один в доме Харрисона и имеет по меньшей мере полчаса.

* * *

Наверху находились три спальни. Две из них предназначались для гостей — кровати были застелены, окна заперты, шкафы пусты.

Третья спальня была хозяйской.

Комната актера напомнила Эллери о старом Голливуде. Здесь повсюду ощущалось присутствие великого Вэна Харрисона в его лучшую пору. Одна огромная круглая кровать с атласными покрывалами и монограммой стоила несколько сот долларов. Ковер с длинным черным ворсом был сшит из шкур многочисленных не поддающихся идентификации животных. Потолок был зеркальным. Обитые белой кожей стены украшали фотографии красавиц, являвшихся — судя по дарственным надписям — преданными рабынями актера. Многие из них были обнаженными. Ниши занимали различные статуи. Полку в углублении заполняли фотоальбомы.

Овальное окно шириной в восемь футов выходило на террасу и лужайку; под ним стоял великолепный письменный стол черного дерева. На его полированной поверхности находилась пишущая машинка.

Эллери подошел к столу и сел в стоящее перед ним белое кожаное кресло.

На столе лежало несколько листов бумаги. Он вставил один из них в машинку и напечатал: «Миссис Дерк Лоренс» и адрес Марты.

Буквы получились красными.

Машинка была заряжена черно-красной лентой. На месте рычага ее перемещения Эллери обнаружил обломок, который не смог сдвинуть с места.

Верхняя, черная половина ленты была изношенной и непригодной для печатания.

Эллери скорчил гримасу. Выходит, в использовании Харрисоном красной ленты нет ничего многозначительного. Рычаг перемены цвета заклинило, и Харрисон сломал его, пытаясь передвинуть, а потом не стал ремонтировать. Когда на черной половине ленты не осталось пигмента, актер перевернул ее и начал пользоваться красной.

Да, в маленьких алых буковках не было скрытого смысла, и все же в них имелось то, что Томас Харди[37] назвал бы «иронией судьбы». Жизнь полна таких странных трюков, и оценить их может только поэт.

Но Эллери поэтом не был, и Дерк, как он подозревал, тоже.

Эллери вынул из внутреннего кармана конверт компании Фрёма по кондиционированию воздуха, в который Харрисон вложил первое послание Марте. Он носил конверт с собой, надеясь, что его удастся использовать в поединке с Харрисоном.

Адрес на конверте и слова, которые Эллери только что отпечатал на машинке актера, выглядели абсолютно идентичными.

Он спрятал конверт в карман вместе с отпечатанным листом, потом начал осматривать ящики стола.

В плоском среднем ящике выше его колен Эллери обнаружил револьвер.

Это был старый девятизарядный «харрингтон-и-ричардсон» 22-го калибра с шестидюймовым дулом. Эллери знал, что модель сняли с производства более двенадцати лет назад. Однако оружие хорошо сохранилось, было чистым и смазанным.

Он открыл барабан. Все камеры были заняты смертоносными обитателями — патронами 22-го калибра.

Эллери не ощущал никакой радости. То, что Вэн Харрисон также имеет в распоряжении стреляющую железяку, не внушало оптимизма, хотя едва ли вызывало удивление. Мужчины, занимающиеся любовью с чужими женами, нуждаются в более эффективных средствах защиты, нежели зоркий глаз или бойкий язык. Конечно, есть большая разница между пистолетом 45-го калибра — оружием Дерка — и револьвером 22-го калибра — оружием Харрисона, — но в пределах номера отеля она становится несущественной.

Эллери положил револьвер в ящик, где нашел его.

Два верхних ящика с правой стороны не содержали ничего интересного. Но в дальнем отделении нижнего ящика Эллери обнаружил пачку писем без конвертов, стянутых резинкой.

Почерк казался знакомым. Эллери извлек верхнее письмо и поднес к свету.

Оно было подписано: «Марта».

Эллери начал читать.

«Вторник, час дня.

Мой дорогой! Я знаю, что это неподходящее время для писания писем — тем более в ванной — и думаю, что в моем положении мне вовсе не следует писать. Но очевидно, я никогда не научусь быть настоящей леди — разве только в мелочах.

Каждая женщина хочет быть важной для мужчины сама по себе, а не из-за того, что может сделать для него. Ты заставил меня почувствовать, что я важна для тебя именно так. Думаю, это основная причина того, что я могу повторять тебе снова и снова, как безумно я влюблена в тебя. Никогда не предполагала, что такое может со мной произойти. Иначе…»

Эллери перевернул страницу, но прекратил чтение в середине фразы и быстро пробежал глазами другие письма. Они походили друг на друга — сначала обозначение дня и часа, потом выражения нежности, страсти, обиды и одиночества. Читая, Эллери постоянно видел перед глазами вмятину на шляпе Харрисона и полоску губной помады под его правым ухом. Вновь стянув письма резинкой, он положил их в дальнее отделение и закрыл ящик.

Поднявшись, Эллери поставил кресло на прежнее место, направился в другой конец спальни и распахнул дверцы двух стенных шкафов. В одном не было ничего, кроме мужской одежды — огромного количества сшитых на заказ костюмов и пальто всех фасонов, от сельского до спортивного, и черной пелерины, отделанной красным шелком, на которую Эллери изумленно уставился. Другой шкаф был заполнен женской одеждой.

На полке лежало несколько сумочек — на одной из них виднелась золотая монограмма «МГЛ».

На полу шкафа Эллери заметил белую ткань, очевидно, что-то соскользнувшее с вешалки. Он наклонился. Это была новая нейлоновая комбинация с вышитым на кайме именем «Марта».

Прежде чем покинуть спальню, Эллери, повинуясь импульсу, обыскал бюро Харрисона и ящики его туалетного столика — великолепного изделия из белой кожи и черного дерева, увенчанного трельяжем. Он нашел то, что искал, — несколько париков и два корсета.

* * *

Харрисон вошел, потирая руки.

— К ночи стало прохладно. Придется развести огонь.

— Как поживает муж вашей приятельницы? — спросил Эллери.

— Пьян как свинья. Я уложил его в кровать и ушел. Меня долго не было?.. Э-э, да вы даже не притронулись к выпивке! Сейчас принесу еще льда.

— Для меня не нужно, благодарю вас, — остановил его Эллери. — Если не возражаете, я бы хотел сказать то, что собирался, и удалиться.

— Ну что ж, палите, если прицелились, — отозвался актер. Он присел на корточки у камина, комкая бумагу и нашаривая топливо в кожаном ведерке.

— Эти слова могут оказаться пророческими.

— Что? — Харрисон с удивлением обернулся.

— У Дерка Лоренса имеется армейский пистолет 45-го калибра, и он недавно практиковался с ним. Могу добавить, что в ящике его бюро лежат несколько медалей за меткую стрельбу.

Актер подбросил дров в камин и поднес спичку к бумаге. Вспыхнуло пламя. Он встал и с усмешкой повернулся.

— Вы находите это забавным? — осведомился Эллери.

Харрисон наполнил бокал из графина и удобно устроился в большом кожаном кресле.

— Вы, конечно, понимаете, Квин, что мне следовало бы взять вас за шкирку и швырнуть в Лонг-Айлендский пролив. Кем вы себя считаете — Энтони Комстоком?[38] Какое вам дело, с чьей женой я развлекаюсь? Марте уже больше двадцати одного года, а мне и подавно. Мы отлично знаем, что делаем. И открою вам маленький секрет: нам это нравится.

— Это Марта только что по телефону посоветовала вам придерживаться такой линии в разговоре со мной?

Харрисон быстро заморгал, потом рассмеялся и опустошил свой бокал.

— Сомневаюсь, что Марте это нравится, Харрисон. Вы типичный городской кобель — пользуетесь женщинами, а потом оставляете их с «производственными травмами». Но на сей раз вы сами напрашиваетесь на травму. Насколько хорошо вы знаете Дерка Лоренса?

— Совсем не знаю.

— Но ведь Марта, безусловно, рассказывала вам о нем.

— О его припадках ревности? Все мужья таковы, старина. Я и сам был бы таким, будь я женат. Фактически я был таким уже четыре раза, когда был женатым. Вот почему я больше не женился. Пускай другие носят рога. — Харрисон наклонил графин над бокалом. Оттуда вылилось всего несколько капель, и он нахмурился.

— Вы имеете дело не с обычным мужем, Харрисон. Дерк — парень маниакально-депрессивного склада; одну минуту скачет козлом, а следующую ходит мрачнее тучи. К тому же он прошел войну и хладнокровно убивал людей. Как по-вашему, ему будет трудно убить, когда кровь у него кипит? — Эллери встал. — Вы интересуете меня, Харрисон, только в качестве пункта в истории болезни. Мне наплевать, будете вы жить или умрете. Меня заботят Марта и в какой-то мере Дерк. Вы играете с огнем. Если Дерк узнает об этом грязном деле, вам не хватит времени на обдумывание пути к спасению. Вас придется собирать по кусочкам, как картинку-загадку. Дерк не станет колебаться.

— Я весь дрожу. — Харрисон усмехнулся и допил остатки коктейля. — Слушайте, приятель, я не больше любого другого жажду получить пулю. Я очень забочусь о своем здоровье. Мы с миссис Лоренс не будем закадычными друзьями вечно — вы ведь знаете, как это делается… Кстати, не тратьте время, передавая это Марте, — она вам не поверит. Так о чем я?.. Ах да! Уверяю вас, Квин, что при первых же признаках опасности я убегу, как заяц. Конечно, расхлебывать все придется Марте, но она знала, чем рискует, верно? А теперь не могли бы вы закрыть за собой дверь?

Эллери с размаху нанес Харрисону удар правой в челюсть, от которого актер опрокинул кресло и приземлился на коврик у камина.

Но, отъезжая от дома, Эллери не ощущал гордости за свою маленькую победу. Он сделал лишь то, что голыми руками может сделать любой мужчина.

Но этого было недостаточно.

На самом деле ему не следовало приходить, не подкрепив свои позиции смертельным оружием.

L, M, N

Эллери не стал следовать за Мартой на ее рандеву с Вэном Харрисоном на стадион Луисона или в универмаг «Мейсис» — два свидания, разделенные всего лишь двумя днями. Они могли продемонстрировать всего лишь алфавитные вариации на ту же скучную тему.

Дерк исполнял музыку иного рода. Он становился все более угрюмым и беспокойным. Работа над книгой продвигалась с трудом, а временами и вовсе застопоривалась. Дерк снова начал зацикливаться на уходах и приходах Марты, наблюдая за ней мрачным взглядом. Дважды он пытался ее выследить. В первый раз Никки была застигнута врасплох и сама побежала вслед за ним, но оказалось, что Марта, как предупреждала, отправилась на репетицию, поэтому Дерк вернулся с довольно глупым видом. Во второй раз Никки успела подать Эллери заранее условленный сигнал по телефону, и он через полчаса очутился на нужном месте. На сей раз намерения Марты также были чисты, но инцидент заставил Эллери и Никки понервничать, и после этого они не знали ни часа покоя.

«Куда, черт побери, запропастился Филдс?» — не переставая, думал Эллери.

Филдс вернулся из Флориды в то утро, когда Никки позвонила Эллери, что пришло письмо «N».

— Где на этот раз? — спросила она. — Я забыла.

— В «Гарден» на Мэдисон-сквер.

— Но ведь это на «М».

— Нью-Мэдисон-сквер — пуризм, используемый только в путеводителях. А вы не заглядывали в ее книгу?

— Я не осмеливаюсь даже близко к ней подойти.

— Когда свидание — завтра вечером?

— Сегодня. Впервые он назначил встречу на вечер дня прибытия письма.

— Значит, он хочет посмотреть чемпионат боксеров-тяжеловесов, — заключил Эллери. — Какое у нее теперь алиби?

— Она еще не успела придумать. Надеюсь, я смогу удержать Дерка дома. Вдруг он тоже решит пойти на матч?

— При первых же признаках осложнений сразу звоните, Никки.

Обозреватель позвонил спустя две минуты после того, как Эллери положил трубку.

— Леон!

— Я только что прилетел из Майами. Тебе все еще нужны сведения о Харрисоне?

— Разве твоя секретарша не сообщила, как я названивал в твой офис?

— Предпочитаю получить подтверждение.

— Нужны более, чем когда-либо, — сказал Эллери.

— О'кей. — Филдс отвернулся от телефона. Эллери слышал, как он что-то произнес и ему ответил женский голос. — Что ты делаешь сегодня вечером?

— То же, что и ты.

— Я собираюсь сходить на матч — для этого я и прилетел. У тебя есть билет?

— Хочу попытаться раздобыть.

— Забудь об этом. Я устрою нам два места под крышей, чтобы нас не услышали те, кто вертится возле ринга. Пошлю тебе билет после полудня.

— Хорошо.

— Будь на месте к половине десятого. Нам нужно поговорить, прежде чем начнется основной матч. Мне необходимо вернуться во Флориду самолетом в 23.30.

— Буду вовремя.

Эллери положил трубку и потер затылок, чувствуя себя усталым, но скинувшим тяжкий груз.

Он занял свое место на полчаса раньше, вооружившись биноклем.

Ему понадобилось двадцать восемь минут, чтобы найти Марту и Харрисона. Они сидели высоко над рингом, но чуть ниже его и на той же стороне. Марта снова была одета более чем скромно, в платье мышиного цвета, к тому же явно нервничала. Она исподтишка оглядывалась вокруг, а в промежутках застывала на сиденье, словно взывая к невидимым духам. Харрисон наслаждался зрелищем. В предварительном матче участвовали два боксера среднего веса, выкладывающиеся на полную катушку, что соответствовало вкусам актера — он вскакивал при каждой схватке, орал и молотил кулаками в воздухе. Марта пыталась его угомонить, цепляясь за фалды пиджака, но он упорно вырывался.

Когда Филдс появился в проходе, Эллери сунул бинокль в футляр и поставил на пол между ногами.

— Давай закончим поскорее, — сказал обозреватель, опускаясь на пустое сиденье. — Я хочу посмотреть основной матч рядом с рингом. Что тебе известно о Вэне Харрисоне?

— Только то, что и всем.

— Знаешь, как он живет?

— Я был у него в Дарьене. Отличный дом, построен всего несколько лет назад, просторный ухоженный участок, слуга-японец, роскошная мебель, новый «кадиллак»… Я бы сказал, что он живет хорошо.

— На что?

— Ну, — медленно произнес Эллери, — я знаю, что он заработал состояние на Бродвее и в Голливуде, когда был в седле и до больших подоходных налогов. Конечно, Харрисон уже несколько лет не участвовал ни в одной пьесе и только эпизодически выступает по радио и телевидению, но, очевидно, потому, что актеры предпочитают смерть забвению. Должно быть, он живет на проценты со своих капиталовложений.

— Нет у него никаких капиталовложений, — заявил Леон Филдс.

— Тогда с чего же он получает доход?

— Он его не получает.

— Ты имеешь в виду, что он живет за счет своего капитала?

— У него нет капитала. — Филдс иронически скривил губы. — Харрисон лишился последнего цента из своего немалого состояния десять лет назад во время четвертого развода. Алименты, скачки и природный дар быть околпаченным каждым бездельником, который знает, как к нему подольститься, положили его на лопатки, как того болвана на ринге, которого нокаутируют с минуты на минуту. Когда он запил и посреди сезона бросил в беде Эйври Лэнгстона, у него уже было долгов почти на сотню тысяч.

— Но Харрисон не может много зарабатывать — он ведь даже в кино не снимается уже несколько лет! На какие же средства он живет, Леон?

— Не на какие, а какими, приятель, — поправил Филдс, не сводя глаз с ринга. — Он живет за счет женщин.

Пакет, который Марта передала Харрисону в ресторане в Чайна-тауне!..

— В этом он здорово преуспел, — продолжал обозреватель. — В моем списке Вэн Харрисон занимает одно из первых мест среди профессиональных альфонсов. И можешь мне поверить, этого добиться нелегко — конкуренция там бешеная. Одни альфонсы берут внешностью, другие — умением танцевать, третьи — лестью, четвертые — подлинными европейскими титулами, пятые — хорошо подвешенным языком, шестые — знанием искусств, седьмые — просто тем, что хороши в постели. В каждой категории есть свои чемпионы. Но в Харрисоне имеется кое-что, о чем остальные альфонсы могут только мечтать. Вместе с ним любая женщина заключает в объятия историческую театральную традицию. Какая дама откажется от настоящего Ромео? Он дает им возможность поучаствовать в спектакле, где небеса служат задником, а каждая ночь — занавесом после второго акта. И никаких паршивых рецензий. Правда, все это стоит денег, но что значат деньги для Джульетты?

В голосе Филдса звучали страстные нотки, на шее вздулись вены. Он смотрел на ринг внизу, словно боясь, что, отведя взгляд, потеряет нечто важное, что ему безумно хотелось сохранить. Эллери молчал.

— Долгие годы его содержала одна женщина за другой, позволяя жить по-королевски. Ты был прав — ему незачем работать, но ты был не прав насчет причин, по которым он все же работает на радио и телевидении. Мистер Харрисон делает это по тем же соображениям, что платит взносы в актерский профсоюз, — дабы поддерживать профессиональную репутацию. Женщины, иногда видя его на экране, куда больше ценят его моноспектакли. Чемпион должен продолжать драться, иначе он растеряет болельщиков… Они выйдут на ринг с минуты на минуту, так что лучше перейдем к делу.

Филдс перевел взгляд с ринга на Эллери. В глазах маленького обозревателя не было ничего человеческого. Это были глаза манекена из универмага.

— Я слушаю, — сказал Эллери.

Но Филдс был не в состоянии перейти к делу. Казалось, его увлекает в сторону сильный ветер непонятного происхождения.

— Не делай ошибки, недооценивая Харрисона, — сказал обозреватель, и Эллери внезапно понял, что его собеседник говорит не понаслышке. — Его цель — деньги, и он находит их там, где они есть. Ты не поверишь, если я сообщу тебе, каких женщин он поимел. И у него не было никаких неприятностей, ничто не вышло наружу, ни один газетчик, кроме меня, ничего об этом не знает.

— Невероятно, — пробормотал Эллери.

— Харрисон даже заставляет женщин получать удовольствие, когда бросает их, — это происходит, когда выдаивать из них деньги становится труднее или же грозит скандал со стороны мужа. Корабль мечты проплыл через их жизнь. Они всегда знали, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так чего же им возмущаться, когда он хлопает их по заднице и говорит им «пока»? У них остаются воспоминания. Ни одна из этих женщин ни разу не пикнула.

— Тогда как же ты узнал об этом, Леон?

— Разве я спрашиваю тебя, откуда ты берешь свои сюжеты? — Обозреватель скривил тонкие губы. — Но я расскажу тебе, почему никогда не пропечатывал его в газете.

— Меня это тоже интересовало.

— Если бы я хоть раз упомянул в связи с ним имя или даже намекнул на личность одной из этих женщин, Харрисон назвал бы их всех.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне сказал, — просто ответил Филдс. — Я выгляжу дураком, верно? Действительно, почему бы Леону Филдсу не опубликовать эти имена? Прямой вопрос, который заслуживает прямого ответа. Я был, есть и всегда буду влюблен в одну из этих женщин и скорее сломаю Харрисону хребет на этом ринге, чем позволю ему разрушить ей жизнь.

Рука Филдса скрылась внутри пиджака.

— Я связан по рукам и ногам, Эллери. Я мог бы завтра утром одной колонкой разрушить его рэкет и заодно натравить на него кучу людей, которые не оставили бы в нем ни одной целой косточки, начиная с его знаменитого профиля. Но он загнал меня в угол. Я не могу ни говорить, ни намекать! Мне даже приходится защищать его! Не так давно я помешал приятелю-репортеру совать нос в его делишки. Все, что я могу, — это подкалывать ублюдка при встрече, но и это нужно делать с осторожностью. В тот вечер у Роуза… — Его губы сжались, и он умолк.

Послышался рев — это претендент перелез через канаты.

Словно в ответ, рука обозревателя резко вырвалась наружу, и Эллери увидел в ней белый конверт без надписи.

— Он уже давно прожигает дыру в моем кармане. Я дошел до ручки — больше терпеть нет сил. Не знаю, Эллери, что ты сможешь сделать с этой штуковиной, но скажу тебе, чего ты не сможешь с ней сделать. Ты не должен выпускать ее из рук, позволять кому-нибудь прочесть то, что там написано, повторять вслух — короче говоря, делать что-либо, способное привести к опубликованию содержимого конверта.

— Но это и меня связывает по рукам и ногам, Леон.

— Совершенно верно, — кивнул Филдс, — но не так туго, как меня. У тебя есть один шанс, хотя он, возможно, никогда не представится.

— Какой?

— Ты можешь попытаться сделать то, чего никогда не смогу я, потому что Харрисон не жмет тебе коленом на яйца. Ты можешь пойти к этим женщинам по очереди и попробовать заставить одну из них разоблачить его, как дешевого мужчину-проститутку. Лично я не думаю, что тебя повезет. Кроме того, тебе придется делать это так, чтобы я полностью оставался в стороне. Харрисон должен не только получить свое, но и быть в неведении, откуда нанесен удар. Если атака последует со стороны одной из женщин, а он сможет в лучшем случае отследить только тебя — все о'кей. Согласен на такие условия? Тогда конверт твой.

Эллери протянул руку. Филдс посмотрел на него, вручил конверт и поднялся.

— Даже не звони мне, — предупредил он, поворачиваясь.

— Один вопрос, Леон.

— Да?

— У тебя есть идеи насчет того, кто сейчас играет роль Джульетты?

Публика взревела еще громче, и на ринге появился чемпион.

— Шутишь? — усмехнулся обозреватель и поспешил вниз.

O, P, Q, R

В тот вечер претендент стал чемпионом, но Эллери не присутствовал на коронации. Как только гонг возвестил об окончании первого раунда, он вышел, сел в такси и поехал домой.

Всю дорогу Эллери держал руку в кармане, где лежал конверт.

Включив свет и убедившись, что дверь заперта, он занял кресло в гостиной, даже не сняв шляпу, осторожно вскрыл конверт и извлек содержимое.

Внутри оказался лист желтой писчей бумаги, на котором не было ничего, кроме восьми отпечатанных на машинке женских имен. За каждым из них следовала дата.

Эллери трижды прочитал список. Это было невероятно. Столь же невероятным казалось и то, что никто из бойких и проницательных репортеров до сих пор ни о чем не пронюхал.

В списке значились восемь самых известных женщин Нью-Йорка. Их имена постоянно фигурировали в пятидесятицентовых журналах, украшая перечни организаторов благотворительных фондов. Их регулярно фотографировали в соболях и бриллиантовых тиарах на открытии сезона в «Метрополитен-опера». Им принадлежали поместья в Ньюпорте, Палм-Бич и Басс-Пиренеях.[39] Объединенные состояния их мужей и семей исчислялись сотнями миллионов.

И каждой из этих женщин Вэн Харрисон успешно сбывал романтическое приключение на персональной распродаже!

Эллери содрогнулся, подумав о том, что повлекла бы за собой публикация этих имен в связи с щедро оплачиваемой любовью. Она открыла бы самую грязную страницу в истории нью-йоркского высшего общества. Не то чтобы эта категория вызывала у Эллери большое уважение, но он всегда усматривал особую красоту американского образа жизни в предоставлении равных прав даже высшему свету. А такой скандал затронул бы и детей, и подростков в школах, и ни в чем не повинных родственников на их яхтах и в их клубах для стопроцентных американцев — белых, протестантов и т. д. — не говоря уже о мужьях.

Эллери интересовало, какая из этих восьми женщин самим своим существованием связывала руки Леона Филдса. Но вскоре он признал эти размышления нелепыми. Ответ был ясен — никакая. В донжуанском списке Вэна Харрисона было не восемь, а девять Джульетт, но Филдс защитил девятую даже от Эллери простейшим способом, исключив ее из перечня. Большой интервал между двумя датами это подтверждал.

Когда инспектор Квин все еще с горящими от возбуждения глазами вернулся из кинотеатра, где смотрел телетрансляцию боксерского чемпионата, он обнаружил Эллери читающим рукописи в постели.

— Ну и драка! — воскликнул старик, подпрыгивая от восторга. — Как тебе это понравилось, сынок? А еще говорят о матче Демпси[40] — Танни[41] или втором поединке Луи[42] и Шмелинга![43] Ты когда-нибудь видел такую схватку?

— Кто победил? — осведомился Эллери, оторвав взгляд от страницы. После этого он в очередной раз полез рукой под подушку, проверяя, на месте ли лист желтой бумаги.

* * *

Ему понадобилась почти целая неделя — в течение которой Марта увиделась с Харрисоном в «Ойстер-баре» вокзала Гранд-Сентрал на самом коротком из их рандеву, — чтобы пробиться к миссис П. В процессе этого Эллери на собственном опыте убедился, как трудно кому-нибудь, кроме журнальных обозревателей и рекламных агентов, встретиться с дамой из высшего общества. Он не смог преодолеть линию обороны в лице секретарши — молодой женщины с голосом сладким, как конфета, и волей несокрушимой, как Великая Китайская стена. Можно ли узнать, по какой причине мистер Квин хочет повидать миссис П.? Мистер Квин сожалеет, но свое дело он может изложить только миссис П. лично. Нет, это не связано с благотворительностью, хотя ему известна щедрость миссис П., — речь идет о сугубо конфиденциальном деле. Можно ли узнать его сущность? Нет, ибо в таком случае оно перестанет быть сугубо конфиденциальным. Тогда самым разумным решением для мистера Квина было бы написать миссис П. Но если мистер Квин примет такое решение, должен ли он изложить в письме сущность своего дела? О да, это необходимо. А миссис П. сама вскрывает свою почту? О нет, всю корреспонденцию вскрывает секретарь. Даже если на письме стоит надпись: «Личное»! Такая надпись имеется на большинстве писем. Тогда что же остается мистеру Квину? Изложить сущность своего конфиденциального дела.

В этом месте мистер Квин издал невежливый возглас.

— Кажется, мы зашли в тупик, — любезно промолвила секретарша. — Я очень сожалею. До свидания.

Следующие три дня — в один из которых Эллери должным образом зафиксировал в записной книжке встречу любовников у справочного стола на вокзале Пенсильвания — он искал способы прямого подхода к цели. Ценой величайших усилий Эллери узнал распорядок определенного дня миссис П. и следовал за ней повсюду, надеясь улучить удобный момент. Но представители высших эшелонов общества, по-видимому, остаются в одиночестве только в ванной, а к концу дня он засомневался и в этом. В итоге его задержал детектив, вызванный шофером миссис П. Эллери пришлось провести в участке сорок пять минут и позвонить в Главное полицейское управление, дабы убедить дежурного сержанта, что он не Ворюга Луи — ужас Парк-авеню.

Проблема была решена Эллери с помощью вдохновения, которое отличает подлинно великих от простых смертных. Четвертый день он провел, роясь в букинистических лавках в районе Таймс-сквер. Найдя то, что искал, Эллери написал на этом предмете свое имя и номер телефона, запечатал его в конверт с адресом миссис П. на Парк-авеню и отправил конверт из почтового отделения на Западной Сорок третьей улице. Это была старая, потрепанная театральная программка спектакля «Ромео и Джульетта» с участием Вэна Харрисона.

Следующее утро Эллери оставался дома, не отходя от телефона.

Звонок раздался в одиннадцать часов, что, по расчетам Эллери, было несколькими минутами позже того времени, когда миссис П. встает с постели.

— Мистер Квин? — послышался сладенький голос, окрашенный нотками таинственности.

— Да, — вежливо ответил мистер Квин.

— Говорит секретарь миссис П. Она примет вас сегодня в четыре часа.

Миссис П. оказалась гораздо красивее, чем на фотографиях, где ее пытались изобразить десятью годами моложе и в результате делали выглядевшей на столько же лет старше. В жизни она была ослепительной женщиной средних лет, с пышными формами и молодыми глазами, которые ярко засверкали, когда Эллери ввели в ее тройные апартаменты.

Миссис П. приняла его в своей знаменитой гостиной, репродуцированной в четырех цветах на развороте журнала «Лайф».

— Меня не нужно беспокоить, — сказала она дворецкому, заперла за ним дверь, спрятала ключ у себя на груди и повернулась к посетителю: — Ну? — В ее голосе не слышалось страха — только презрение.

— Насколько я понимаю, — заговорил Эллери, — программка, которую я прислал вам, миссис П., имеет для вас определенный смысл?

— Ну? — повторила женщина.

— Поверьте, я понимаю ваше положение. Вам пришлось согласиться на встречу со мной, но вы не знаете, многое ли мне известно. Так вот, миссис П., — мягко произнес Эллери, — мне известно все.

— Сколько? — осведомилась миссис П. Презрение в ее голосе заметно усилилось.

— Этот разговор будет стоить вам очень дорого…

— Сколько? — опять спросила она.

— Он будет стоить вам всего вашего мужества.

Миссис П. окинула его долгим внимательным взглядом. Огонь в ее глазах погас, сменившись недоумением.

— Садитесь, пожалуйста. Нет, на этот стул, лицом ко мне. Как ваше имя?

— Эллери Квин.

— Мы когда-нибудь встречались?

— Нет, миссис П. Я автор детективных романов.

— К сожалению, у меня нет времени для чтения. Автор детективных романов? Не понимаю…

— Я здесь совсем в ином качестве. Мой отец связан с нью-йоркской полицией…

— С полицией? — Женщина напряглась.

— Не тревожьтесь. Я иногда принимаю участие в расследовании преступлений совместно с полицией или самостоятельно. Гонораров я не беру — я выступаю как детектив-любитель, работая над делами, которые интересуют меня своей технической сложностью или возбуждают мое воображение. Дело, которым я занимаюсь в настоящее время, миссис П., причудливо объединяет обе категории. Мое воображение находится в точке кипения, а техническая сложность проблемы состоит в том, что я пытаюсь не раскрыть преступление, а предотвратить его.

Глаза женщины не отрывались от лица Эллери. Когда он умолк, она отвела взгляд и осторожно спросила:

— Каким образом все это касается меня?

— Вы можете помочь мне избавить общество от паразита и спасти человеческую жизнь. Даже две жизни.

Глаза вновь устремились на него.

— Как же именно я должна это сделать?

— Обвинив Вэна Харрисона в вымогательстве и проследив, чтобы он понес наказание за свое преступление. — Эллери быстро продолжал, не давая ей времени заговорить: — Я догадываюсь, какие мысли сейчас роятся в вашей голове. Вы представляете себя окруженной репортерами и фотографами, выставленной на публичное посмешище, опозоренной в глазах вашей семьи, брошенной всеми друзьями и — что самое главное — объектом гнева и презрения вашего мужа. Вы предвидите скандал и развод. Иными словами, вы воображаете вашу жизнь погубленной и, должно быть, считаете, что я безумен, надеясь, что вы согласитесь принять участие в ее разрушении.

Но, миссис П., все это не является необходимым. Вы, очевидно, слышали о знаменитом деле мадам Икс. Думаю, можно обеспечить, чтобы ваше имя вообще нигде не фигурировало. Никто никогда не узнает о вашей роли в качестве истца, кроме, возможно, судьи, чью скромность вы, конечно, не станете подвергать сомнению.

Полагаю, прежде чем принять решение, вам следует узнать хотя бы в общих чертах, в чем состоят мои интересы. Они сугубо личные. У меня есть двое друзей — муж и жена. Они сравнительно молоды, красивы, симпатичны и, по крайней мере, до недавнего времени очень любили друг друга. Брак осложняло лишь одно — муж страдал комплексом ревности. Он изо всех сил пытался с этим справиться, но у них бывали тяжелые времена. Однако взаимная привязанность и высокий интеллект рано или поздно помогли бы им преодолеть трудности.

К несчастью, как раз в один из периодов осложнений на сцене появился Вэн Харрисон. Женщина, о которой я говорю, материально независима — она очень богата. Харрисон соблазнил ее. У меня есть причины предполагать — независимо от того, что мне известно о его прежних отношениях… ну, скажем, с вами, — что он сделал это исключительно с целью вытянуть из нее деньги.

Они встречались часто и тайком. Я убежден, что женщина сожалеет о своей ошибке и была бы рада прекратить связь, но страх, что Харрисон в отместку может все рассказать ее мужу или, что более типично для него, сделать так, чтобы это дошло до его ушей с чьей-нибудь помощью, сковывает ее.

Она в отчаянном положении, миссис П. Если муж с его фобией ревности обо всем узнает, почти наверняка разыграется трагедия. В лучшем случае это разрушит их брак, который стоит спасти, а в худшем кончится убийством.

Харрисон — преступник. Он больший вор, чем человек, взламывающий сейф, большая угроза обществу, чем гангстер, стреляющий, чтобы убить. Его следует поместить туда, где он не сможет охотиться за женщинами и калечить чужие жизни, как пьяный водитель на переполненной улице. В вашей власти этого добиться. Ведь ваша дружба с Вэном Харрисоном прекратилась всего несколько месяцев назад.

У моей приятельницы остается очень мало времени. Ее муж начинает догадываться о происходящем. В один прекрасный день подозрения завладеют им полностью, и он не сомкнет глаз, пока обо всем не узнает.

Если вы подадите на Харрисона в суд, миссис П., это изымет его из обращения. Он едва ли станет распространяться об упомянутой мной женщине, пытаясь защитить себя от обвинения в вымогательстве денег у другой женщины, с которой у него были аналогичные отношения.

Вот в чем состоит мое дело, миссис П., — закончил Эллери, — где я фигурирую в интересах приличий как друг семьи. Вы выполните мою просьбу?

Лицо женщины во время монолога Эллери не выражало ничего, кроме внимания. Когда Эллери умолк, она улыбнулась:

— Что заставляет вас думать, будто он вымогал у меня деньги?

— Прошу прощения? — переспросил Эллери.

— И почему вы утверждаете, — продолжала миссис П., — что он соблазнил жену вашего друга? Едва ли вы много знаете о женщинах, мистер Квин. Если мой случай считать критерием, то ваша приятельница пошла на это, отлично сознавая, что делает. В наши дни женщина старше двадцати одного года редко позволяет себя соблазнить. Очевидно, Вэн дает ей что-то, чего она не получает от своего мужа, — возбуждение, которое испытываешь, ощущая себя женщиной. Вэн способен даровать это ощущение, мистер Квин. В определенном смысле слова это не назовешь фальшью. Он великий актер и полностью вживается в свои роли. Думаю, мне повезло, что я познакомилась с ним.

Что касается якобы искалеченных им жизней, то я снова могу судить только по себе. Мою жизнь он не искалечил, а обогатил, мистер Квин. Если жизнь вашей приятельницы оказалась искалеченной, то это вина не Вэна, а ее. Соглашаясь на связь, она знала, что ее муж эмоционально неуравновешен. Если что-нибудь случится, то ей придется винить только себя. Я испытываю жалость к Вэну, а не к ней.

И Вэн ничего у меня не вымогал. Я давала ему деньги добровольно, в качестве подарка. Если бы он был преступником, каким вы его изображаете, то попытался бы впоследствии меня шантажировать. Но Вэн этого не делал. Потому, что он слишком умен, или потому, что всегда может найти другую женщину, — не знаю. Но факт в том, что Вэн не брал у меня ничего, что я бы сама не хотела ему дать. Если я о чем-то жалею, то только о том, что наша связь не продолжалась дольше. Мы прекратили ее по обоюдному согласию, так как это становилось опасным. Если бы завтра можно было возобновить наши отношения и Вэн на это согласился, я была бы счастливейшей женщиной в мире. Думаю, мистер Квин, это достаточный ответ на ваш вопрос?

— Вы замечательная женщина, миссис П., — мрачно произнес Эллери и поднялся, ожидая, пока она не отопрет дверь гостиной.

Возможно, ничто в деле Лоренсов не явилось для Эллери таким удручающим, как осечка оружия, которое Леон Филдс вложил ему в руку. Он чувствовал себя настолько сломленным, что даже не стал выходить в тот вечер, когда Марта встречалась с Харрисоном в лифте склада в центре моста Куинсборо, откуда сопровождала актера к неизвестному месту назначения с вполне известной целью.

Эллери выбрал миссис П. в качестве первой возможности, потому что, согласно датам в списке Филдса, она была непосредственной предшественницей Марты. С юридической точки зрения сравнительно свежая дата преступления делает обвинение более весомым. Руководствуясь этим принципом, Эллери занялся женщиной, следующей по времени в списке. Но ничего не вышло, так как, по словам его информатора, она проводила с мужем в Европе «второй медовый месяц» и не собиралась возвращаться до середины октября.

Третья женщина, известная своей политической активностью, вынудила его потратить на охоту за ней шесть дней и проехать две тысячи миль. Когда Эллери наконец настиг ее, она отказалась с ним встретиться. Он вооружился очередной театральной программкой Харрисона, но, отправив ее в отель, где остановилась его жертва, получил немедленный ответ. Программка вернулась с тем же посыльным и отпечатанным на машинке текстом без подписи: «Понятия не имею, что это означает, и ничто не сможет разубедить меня в моем неведении». Женщина славилась умом и проницательностью. Эллери пришлось вернуться в Нью-Йорк.

Он узнал от Никки, что во время его отсутствия любовники встретились у резервуара в Центральном парке возле Девяносто пятой улицы. В тот день Никки сама следовала за Мартой, так как Дерк отправился по какому-то делу к литературному агенту, и видела, как Марта и Харрисон вышли из парка и сели в такси.

Четвертая женщина, как выяснил Эллери, была мертва.

Пятая женщина оказалась женой французского графа. Она прицелилась в Эллери из маузера 30-го калибра и спокойно предупредила, что, если он не прекратит попытки втянуть ее в эту историю, она застрелит его и скажет, что он на нее напал.

Шестая, седьмая и восьмая женщины не обладали столь буйным темпераментом и не угрожали Эллери насилием. Однако в списке возле их имен стояли весьма отдаленные даты, и теперь они уже были практически старухами. Его упоминания о Вэне Харрисоне, гневные обвинения и благородные призывы вызывали только ностальгический туман в их глазах. Одна из них заявила, что скорее проделает стриптиз на ступенях собора Святого Иоанна Крестителя, чем подаст в суд на «этого божественного юношу». Другая только оплакивала ушедшую молодость и сказала, что, выглядя так, как сейчас, никогда не сможет посмотреть Харрисону в лицо. Последняя продемонстрировала Эллери старинную флорентийскую булавку стоимостью примерно двадцать пять долларов.

— Никто не знает — и вы не сможете доказать, — что он подарил ее мне, — вызывающе заявила она. — Поэтому могу вам сообщить, что в завещании велела моему мужу похоронить ее вместе со мной.

Эллери в отчаянии махнул рукой, отправился домой и сжег желтый лист.

S, T, и, V, W

Эллери с неохотой вышел из дому в тот вечер, когда Марта и актер встречались на пароме до Стейтен-Айленда. Он не желал идти, несмотря на предупреждение Никки о времени встречи. Ему наконец удалось найти ключ, расшифровывающий наброски очередного романа, и Эллери усердно трудился, переводя их на удобочитаемый английский.

— Не вижу в этом никакого смысла, Никки, — сказал он девушке по телефону. — Я не могу узнать ничего нового, а самое главное — не могу ничего сделать.

Эллери изменил мнение на следующий вечер, когда Никки позвонила в очевидной панике и возбужденно сообщила, что Дерк ушел следом за Мартой, не дав никаких объяснений, кроме того, что он «устал от работы» и нуждается в «расслаблении».

— Он пошел за ней, Эллери!

— Успокойтесь, милая. Я сейчас же выхожу.

Эллери находился на верхней палубе парома. Марта бросала взгляды через плечо в поисках невидимых врагов. Харрисон, казалось, успокаивал ее, смеясь и поглаживая ей руку.

Дерка нигде не было видно.

Марта и актер прошли на корму и сели там. Эллери, сделав тур по парому, вернулся на верхнюю палубу и устроился в тени на неудобном месте, продолжая наблюдение. Ему предстояло провести там минимум два часа, пока паром пересечет Верхний залив и вернется назад. Он с завистью думал о Дерке, наверняка сидящем в какой-нибудь прохладной пивной и наслаждающемся жизнью в духе Достоевского.

Вечер был душный, и переполненный паром плелся по заливу черепашьим темпом. Из топки веяло жаром. Пассажиры, в том числе Эллери, ерзали в пропотевшей одежде, чувствуя себя как мухи на липкой бумаге.

Только любовники казались нечувствительными к духоте. Марта все время говорила, а Харрисон молча слушал. Но строила она планы, делилась страхами или умоляла о чем-то, Эллери не мог определить, как и то, серьезно или с улыбкой реагировал актер на ее слова. Когда Харрисон заговорил, Марта откинулась назад, прислонившись головой к переборке. Но это длилось несколько секунд, после чего оба вернулись к прежним ролям.

Эллери продолжал беспокойно ерзать.

В Сент-Джордже они не сошли с парома. Харрисон только купил сигареты. На обратном пути они сидели на носу. Марта продолжала монолог.

Эллери зевал от скуки.

Когда начали поблескивать огни Нижнего Манхэттена, Марта внезапно протянула что-то сидящему рядом спутнику. Харрисон в этот момент зажигал сигарету, и при свете спички Эллери увидел, что это плоский пакет, похожий на тот, который она передала актеру вечером в китайском ресторане.

Харрисон быстро огляделся, не отнимая спичку от сигареты.

Он улыбнулся, и его рука потянулась к пакету, когда спичка погасла.

* * *

Никки с инспектором Квином смотрели телевизор, когда Эллери вернулся домой. Инспектор взглянул на сына и сразу же выключил телевизор.

— Я ждала вас, — сказала Никки. — Что произошло?

— Ничего. Дерк не появлялся. По крайней мере, я его не заметил. — Эллери сбросил пиджак и плюхнулся в кресло. — Кое-чем я пренебрег.

Инспектор что-то проворчал и отправился в кухню за лимонадом.

— Чем? — спросила Никки.

— Марта передала Харрисону еще один пакет — второй у меня на глазах с тех пор, как это началось. Интересно, сколько еще пакетов я упустил? Я уверен, что в них были деньги, и притом немалые. Мне следовало проверить это раньше.

— Деньги?! — воскликнула Никки. — Вы имеете в виду, что Марта… содержит его?

— Суровые слова, — промолвил Эллери, — но вряд ли есть смысл сомневаться в их точности.

Инспектор вернулся и молча налил всем лимонад. Никки схватила свой стакан и уставилась на него.

— Мне понадобится твоя помощь, папа. Никки, каким банком пользуется Марта?

— Саттонским филиалом Национального банка Хэмилтона.

— Ты мог бы получить для меня конфиденциальный отчет из этого банка? — спросил отца Эллери.

— Отчет о чем?

— Обо всех чеках, выписанных Мартой Лоренс примерно за последние два месяца. Марта хранит в этом банке денежные сбережения, Никки?

— Думаю, да.

— Тогда, папа, мне нужны сведения и о суммах, снятых со счета за этот период.

— Хорошо.

— Заодно выясни, как обстоят дела с банковскими счетами Харрисона — особенно в смысле сбережений. У него есть счет в Дарьенском банке — в тот вечер, когда я был у него, я обнаружил в ящике стола пару пустых чековых книжек, а также несколько конвертов филиала Объединенного сберегательного банка на Таймс-сквер и филиала Потребительского сберегательного банка на Сорок восьмой улице. Вот эти счета меня интересуют.

Инспектор получил информацию за три дня. Марта не выписывала чеки на имя Вэна Харрисона, но выписала несколько солидных чеков на предъявителя и снимала со своего счета крупные суммы. Сберегательные счета Вэна Харрисона демонстрировали вклады на аналогичные суммы, причем их даты следовали непосредственно за датами снятия денег Мартой. Впрочем, не все эти снятия имели соответствующих «спутников» в счетах Харрисона. По мнению инспектора Квина, это указывало на наличие у актера счетов и в других банках.

— В общем, Эллери, за последнюю пару месяцев она передала этому Ромео около пятидесяти тысяч. Вот как можно обращать секс в деньги!

— Как можно быть такой дурой! — простонала Никки. — Неужели Марта не понимает, что ему от нее нужны только деньги?

— Сколько времени, по-вашему, она может продолжать в том же духе, Никки? — спросил инспектор.

— Очень долго. У Марты огромное состояние. Думаю, что пятьдесят тысяч долларов для нее ничего не значат. Но если Дерк об этом узнает…

Эллери молча смотрел на банковские отчеты. Через несколько дней к нему прибежала обеспокоенная Никки.

— Этим утром, когда я брала почту, Дерк почти поймал меня вскрывающей письмо «T». Он начал рано вставать — прежде этого за ним не водилось, во всяком случае, при мне. И Марта стала держаться со мной нервно и напряженно. Я бы уехала от них сегодня же, если бы не чувствовала, что должна оставаться, пока меня не выгонят. Но вы…

Эллери потирал затылок.

— Нет, — сказал он. — Сейчас более, чем когда-либо, надо держаться до конца.

— Эллери…

— Да, Ник?

— Мне кажется, Дерк знает… больше, чем мы думаем.

Рука Эллери прекратила массировать затылок.

— Почему вы так говорите?

— Сегодня утром он застал Марту заглядывающей в книгу.

— В путеводитель Мааса? Каким образом?

— Мы были в кабинете, а дверь в гостиную была закрыта. Я сидела за машинкой, а Дерк ходил по комнате и диктовал мне. Работа шла со скрипом — он не мог сосредоточиться и как будто к чему-то прислушивался. — Никки облизнула губы. — Внезапно Дерк подбежал к двери и распахнул ее. Марта стояла у полки и перелистывала путеводитель. Я подумала, что она упадет в обморок, — во всяком случае, я едва не потеряла сознание. «Что ты делаешь, Марта?» — странным голосом спросил Дерк. «Ничего… ничего, дорогой, — ответила она. — Просто ищу кое-что». — «Где? Что это за книга?» — настаивал он. Марта сделала то, что я ожидала, — притворилась сердитой и сказала: «Какое это имеет значение?» После этого она быстро вышла с книгой под мышкой. Думаю, теперь Марта скопирует все зашифрованные места и уничтожит путеводитель. Только… уже слишком поздно, Эллери.

— А вам Дерк сказал что-нибудь?

— В этом не было нужды. Он закрыл дверь, а когда повернулся, то скривил уголок рта — вы знаете эту его манеру, как будто ему что-то известно… — Никки поежилась. — Я не могу этого объяснить, но мне стало ясно, что он знает об уловке с книгой.

— Тогда он, очевидно, составил список мест, обведенных карандашом. — Эллери потянулся за трубкой. — Если так, то мне лучше начать следить за ним.

Встреча в церкви Троицы, согласно последнему письму Харрисона, должна была состояться завтра в девять вечера. Следующим утром Марта рано ушла на репетицию.

— Не жди меня к обеду, — предупредила она. — Я не знаю, когда вернусь.

— Хорошо, — спокойно ответил Дерк и провел большую часть дня, работая над романом. В половине седьмого он сказал Никки: — На сегодня достаточно. Пожалуй, схожу куда-нибудь пообедать, — после чего пошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Никки ждала, покуда не услышала звук душа, потом позвонила Эллери. К тому времени, когда Дерк вышел из дому, Эллери уже припарковал машину за углом.

Дерк направился к своему гаражу. Спустя несколько минут он медленно поехал на юг в «бьюике», подаренном Мартой. Эллери следовал за ним.

На Четырнадцатой улице Дерк свернул на запад, а на Юнион-сквер снова повернул к югу, на Бродвей. Остановившись у Восточной Седьмой улицы, он вышел и зашагал к старой пивной «Мак-Сорлис» — одному из немногих мест в Нью-Йорке, куда женщинам вход воспрещен. Эллери это показалось зловещим символом.

Выйдя из пивной, Дерк поехал быстрее, как будто терял терпение. Уже начинало темнеть…

Без двадцати девять «бьюик» свернул на Пайн-стрит и остановился. На Бродвее было спокойно, а Тринити-Плейс пустовала.

Дерк вылез из машины, посмотрел на противоположную сторону улицы, потом быстро двинулся в сторону Уолл-стрит, пересек Бродвей и пошел назад по другой стороне в направлении церкви. Эллери, наблюдавший за ним с юго-восточного угла Бродвея и Сидар-стрит, видел, как он поднялся к двери и исчез во мраке.

Стрелки часов Эллери неумолимо приближались к девяти. Он напрягался все сильнее. Никки не успела проверить, остался ли в ящике стола пистолет 45-го калибра. Если Дерк взял его с собой…

Без двух минут девять Эллери надвинул шляпу на глаза и перешел Бродвей. Приходилось рисковать — ведь Дерк мог узнать его.

Когда он очутился на противоположном тротуаре, со стороны парка мэрии подъехал автомобиль и остановился у входа в церковь на углу Уолл-стрит. Это был красный «кадиллак». Харрисон приехал один.

Из тени церкви вышел Дерк и двинулся по Бродвею в сторону Пайн-стрит. Эллери перевел дыхание и направился к своей машине. Он уже почти добрался до нее, когда появилось такси, в котором сидела Марта.

Дерк тоже увидел ее. Он побежал к своему «бьюику», но было поздно. Такси остановилось, и Марта быстро пересела в «кадиллак», который тут же рванулся вперед, так как Харрисон не выключал мотор.

К тому времени как «бьюик» выехал на Бродвей, «кадиллак» свернул на Эксчейндж-Плейс и был таков. Дерк еще долго как безумный носился по темным поперечным улицам финансового района.

* * *

— Не знаю, как Дерк об этом пронюхал, — сообщил Эллери Никки, когда она смогла ускользнуть в следующий раз, — но это произошло. Он не устроил сцену, потому что не хотел дать понять Марте, что ему все известно. Дело плохо, Никки. Дерк пытается выяснить…

— …насколько далеко это зашло, — закончила Никки.

— Боюсь, что так. С точки зрения Дерка, его едва ли можно порицать. Теперь он знает, что тайные встречи происходили, что Марта постоянно ему лгала, и любой на его месте заподозрил бы худшее. Возможно, я тоже захотел бы узнать, как вы выразились, насколько далеко это зашло.

Никки поежилась в кресле, как будто ей было холодно.

— Он брал с собой пистолет? — спросил Эллери.

— Да.

— Придется играть в открытую, Никки. Похоже, нам остается только это.

* * *

Никки открыла дверь квартиры Лоренсов.

— Слава богу! — воскликнула она. — Еще минута, и он бы ушел.

— Я видел, как ушла Марта. А где Дерк?

— В спальне.

Эллери, не постучав, вошел в спальню Дерка, который стоял около бюро, запустив руку в открытый ящик. Он резко повернулся, но при виде Эллери расслабился и закрыл ящик.

— Кого я вижу! — воскликнул Дерк.

— Привет, Дерк. Надеюсь, я вам не помешал. Вы куда-то собирались?

— Ну, вообще-то я очень спешу. Почему бы вам не заглянуть завтра на стаканчик? — Дерк начал надевать пиджак.

— Потому что завтра может быть слишком поздно.

Руки Дерка на момент застыли, потом медленно опустились.

— Какой глубокий смысл скрыт в этом замечании, профессор? — осведомился он легкомысленным тоном.

— Думаю, вы сами это знаете.

Дерк посмотрел на него, схватил шляпу и шагнул к двери.

— Дайте мне пройти!

— Нет.

Лицо Дерка находилось в непосредственной близости от лица Эллери.

— Она встречается с ним тайком бог знает сколько времени! С этим дрянным актеришкой Вэном Харрисоном! Это уже не плод моего воображения, приятель. Они разработали ловкую кодовую систему, с помощью которой Харрисон сообщает Марте, когда и где они должны встретиться. Сейчас она на пути к зданию ООН, где назначено очередное свидание. Недавно я едва не поймал их у церкви Троицы. Они встретились и куда-то уехали. Куда? Что они делали, добравшись туда? Это я и намерен выяснить. И когда узнаю… Прочь с дороги!

Эллери не сдвинулся с места.

— Что будет, когда вы узнаете?

— С дороги, я сказал!

— Что, Дерк?

— Пропустите меня, — сквозь зубы процедил Дерк.

— Простите, но сегодня вы никуда не пойдете.

Правое плечо Дерка дернулось, но Эллери увернулся от удара и с силой толкнул противника. Дерк упал спиной на кровать Марты. Когда он вскочил, Эллери вновь отбросил его, подбежал к бюро, выдвинул верхний ящик и повернулся к Дерку с пистолетом в руке.

— Сядьте!

Черные глаза Дерка сверкнули.

— Ну и ну, братец Квин!..

— Ладно, стойте. Допустим, Марта встречается с этим актером и их отношения таковы, как вы себе вообразили. Но при чем тут оружие, Дерк? Что вы собираетесь им доказать? Что вы лучше Харрисона?

— Да! — рявкнул Дерк.

— Или поступить так кажется вам разумным способом вернуть Марту? Это не выход, Дерк. Ни для вас, ни для нее.

Дерк усмехнулся, обнажив острые зубы.

— Я намерен забрать это оружие с собой, Дерк, и хочу взять с вас обещание, что вы не станете покупать другое.

— Вы сопливый ханжа, — огрызнулся Дерк. — Думаете, вам удастся убедить меня своими проповедями, чтобы я подставил другую щеку? Да вы знаете, что они со мной делают? Убивают, фактически режут по частям и при этом плюют на каждый окровавленный кусочек! На мне нет уже живого места! — Он судорожно глотнул. — Вы не имеете права! Отдайте мне пистолет!

— Нет, — сказал Эллери.

— Отдайте его мне!

— Нет, Дерк.

Смуглое лицо исказилось. Потом Дерк опустил голову, и озадаченный Эллери проследил за его взглядом. Он смотрел на свои руки. Когда Эллери поднял глаза, Дерк улыбался.

— Черт с ним, с пистолетом, — сказал он.

Эллери повернулся на каблуках и вышел.

* * *

В три часа ночи инспектор Квин проснулся от странных звуков. Схватив полицейский револьвер, он в пижаме выбежал в гостиную.

Эллери сидел на полу в коридоре.

— Салют, — приветствовал он отца.

Старик уставился на него.

— Я трезв, — сообщил Эллери.

— В самом деле? — усмехнулся инспектор. — Ну, вставай, сынок. — Он наклонился и потянул его за руку.

— Оружие, — продолжал Эллери, тыча дрожащим пальцем в отцовский револьвер. — Нет, не это. Я бросил его пистолет в Ист-Ривер. Нет больше оружия.

— Пошли, Эл. Я уложу тебя в постель.

— Знаешь, кто я? — осведомился Эллери. — Жалкий простофиля. Нет оружия — значит, все в порядке. Но ведь в глубине души я знаю, что он прав.

— Пойдем, сынок.

Эллери обнял отца и заплакал.

* * *

Письма «V» и «W» не приходили. Эллери определил это, так как следовал за Мартой днем и ночью. Очевидно, они договаривались о свиданиях, когда Марта звонила по телефону-автомату, за что Эллери благодарил Бога. Это означало, что Дерк не может их выследить.

Должно быть, Марта отказалась от кодовой системы.

— Она знает, — сказала Никки. — Знает, что знает он.

Эллери видел, как Марта встретилась с Харрисоном перед офисами «Вэрайети» на Западной Сорок шестой улице. Но его не интересовали ни она, ни актер. Он только оглядывался по сторонам.

Все было в порядке. Никаких признаков присутствия Дерка.

Эллери позволил им уйти.

В следующий раз они встретились в центральном ряду Вашингтонского рынка, окруженные овощами, мясом и остро пахнущими пряностями. Харрисон небрежно чмокнул Марту и как будто хотел побродить по рынку, но Марта быстро увела его к выходу на Уолл-стрит. Они прошли к автостоянке под линией надземки, сели в машину Харрисона и уехали.

Эллери, припарковавший автомобиль поблизости, последовал за ними. Ему повсюду мерещилась тень Дерка.

Харрисон ехал медленно, предпочитая свободному шоссе переполненные улицы. Снова говорила главным образом Марта. Иногда актер оборачивался к ней, и Эллери видел недовольное выражение, застывшее на его безупречном профиле.

Однако, высадив Марту на углу Восьмой авеню и Сорок первой улицы, Харрисон посмотрел ей вслед, ухмыльнулся и поехал дальше.

Марта шла пешком до театра, где репетировала ее труппа. Она ни разу не обернулась и двигалась усталой походкой пожилой женщины.

Самодовольная ухмылка Харрисона привела Эллери в ярость.

Когда вечером позвонила Никки, он накричал на нее. Но Никки не ответила ему тем же. Она положила трубку, легла в постель и натянула одеяло на глаза.

X, Y

Никки перенесла столько стрессов, что к концу первой недели сентября не ощущала ничего, кроме головокружения и шума в ушах. Она не могла определить, что печатает на машинке или даже какой сегодня день. Ее жизнь текла как в полусне.

Марта и Дерк появлялись и исчезали в бессвязной последовательности эпизодов. Никки не могла припомнить, чтобы они за всю неделю обменялись хотя бы двумя словами или даже посмотрели друг на друга. Что происходит по ночам в их спальне, она не знала, но в часы бодрствования их пути пересекались без соприкосновения, подобно орбитам отдаленных звезд. Никки была этому только рада. Столкновение между ними довело бы ее до истерического припадка.

Ей казалось, что она смутно понимает смысл происходящего. Дерк вроде бы игнорировал Марту, зная, что погубит себя, если будет обращать на нее внимание. Насчет Марты Никки пребывала в полнейшем неведении. Марта рано вставала, принимала душ, одевалась и убегала. Домой она возвращалась обычно после полуночи и сразу же ложилась спать.

Дерк с трудом подбирался к кульминации своей книги. Никки, уже лежа в постели, иногда слышала стук машинки в интервалах между звяканьем горлышка бутылки о стакан. Только к концу недели она осознала, что Дерк больше не ночует в спальне, а ложится на диване в гостиной, не раздеваясь. Когда Марта утром уходила, он перебирался в спальню и закрывал дверь.

Такое положение сохранялось до пятницы 4 сентября — Красной Пятницы, как Никки вспоминала о ней впоследствии.

* * *

В ночь с четверга на пятницу Марта, вернувшись домой, постучала в дверь Никки.

— Я не сплю. Map, — отозвалась Никки.

— Это состоится в субботу вечером, Никки.

— Что состоится?

— Премьера. В Бриджпорте.

— Ах да! — Никки напрочь забыла о премьере в Бриджпорте и вообще о пьесе Эллы Гринспан.

— Я оставлю в кассе билеты для тебя, Эллери и тех, кого ты хотела бы пригласить.

— Спасибо, Map.

— Ты скажешь Дерку?

— О чем?

— О премьере. Я оставлю билет и для него.

— Ты имеешь в виду, что он не знает…

Но Марта уже отошла.

В пятницу утром, после ухода Марты, Никки передала сообщение Дерку. Его густые брови страдальчески сдвинулись.

— Премьера? — переспросил он, потом кивнул и отвернулся.

Марта пришла после четырех.

— Что-нибудь не так? — Никки так давно не видела Марту дома во второй половине дня, что в качестве повода могла предположить только какую-то неприятность.

— Нет, — холодно ответила Марта. — Вечером у нас генеральная репетиция, поэтому я должна переодеться и ехать в Бриджпорт.

Она ушла в спальню и заперла дверь. Никки подождала, пока не услышала шум воды, и вернулась в кабинет.

— Кто это? — осведомился Дерк.

— Марта. Сегодня вечером у нее генеральная репетиция.

— В Бриджпорте?

— Конечно. Там ведь декорации и все остальное. К тому же они должны познакомиться со сценой… — Никки думала о том, что дорога в Бриджпорт идет через Дарьен.

Дерк отвернулся и вскоре возобновил диктовку.

В начале шестого зазвонил телефон. Аппарат был рядом с Никки, поэтому она взяла трубку и рассеянно сказала:

— Квартира Лоренсов. Алло?

— Попросите, пожалуйста, миссис Лоренс.

Это был Вэн Харрисон.

Полярный холод стиснул горло Никки. Она с трудом проглотила слюну.

— Миссис Лоренс… ушла на весь день. — Никки положила трубку, не отрывая от нее руку. — Продолжай, Дерк.

— Кто звонил?

— Кто-то просил Шарлотт, — невпопад ответила Никки. — Давай-ка посмотрим… — Изучая невидящими глазами машинописные строчки, она мысленно благодарила судьбу за то, что в пятницу у Шарлотт выходной. — Последний абзац мне что-то не нравится, Дерк. Как насчет того, чтобы переделать его, пока я выйду припудрить нос?

Прежде чем Дерк успел ответить, Никки вышла из кабинета и закрыла дверь.

Она добежала до коридора, когда телефон зазвонил снова, и схватила трубку до того, как звонок повторился.

— Я же сказала вам… — свирепо начала Никки.

— Алло, — послышался голос Марты, взявшей трубку в спальне.

— Марта, — сердито заговорил Харрисон, — кто, черт возьми, только что сказал мне…

Никки услышала, как Марта вскрикнула, а потом произнесла непривычно резким тоном:

— Это звонят мне, Никки. Положи трубку.

— О, прости, Map. — Никки слегка надавила на рычаг и, чувствуя раздражающую сухость в горле, осторожно отпустила его.

— …отлично знал, что ты дома, — брюзжал Харрисон. — Я звонил тебе в театр…

— Ты окончательно спятил, Вэн! — Голос Марты произносил холодную отповедь. — Я немедленно кладу трубку…

— Погоди. Я хочу, чтобы ты приехала ко мне домой.

— Не могу. Мне нужно быть в Бриджпорте. Вэн, ради бога, положи трубку!

— Нет, пока ты не скажешь, что задержишься в Дарьене. — В голосе Харрисона зазвучали вкрадчивые нотки. — Иначе…

— Хорошо! — Марта с шумом опустила трубку на рычаг.

Никки тоже положила трубку. Она ощущала только всепоглощающий страх.

Бросившись в гостиную, Никки задержалась у двери кабинета, чтобы взять себя в руки.

Стоя там, она услышала стук высоких каблуков Марты по полу коридора, потом тихий звук открываемой и закрываемой входной двери.

Марта ушла.

Никки открыла дверь в кабинет.

— Надеюсь, я не очень застряла…

Дерк сидел, приложив к уху телефонную трубку.

Никки показалось, что сердце ее не выдержит. На секунду она подумала, что Дерк уже умер, так как его черты застыли в бесстрастной неподвижности бронзовой статуи.

Но затем он пошевелился, убрал трубку от уха и посмотрел на нее. Трубка выпала из его руки, ударившись о ящик стола.

Дерк поднялся, упираясь ладонями в стол.

— Подожди, Дерк!

Никки едва не обернулась посмотреть, чей это голос, но тут осознала, что он принадлежит ей самой.

Дерк обошел вокруг стола, задев бедром острый угол, но не обратил на это никакого внимания.

— Куда ты?

Двигаясь навстречу Никки с задумчивым видом, Дерк словно собирался сказать ей нечто важное, однако Никки чувствовала, что он даже не замечает ее присутствия.

— Дерк! — Она схватила его за руку.

Он молча направился в гостиную. Никки, не отпускавшая его руку, ощущала, как она дрожит.

Дерк вошел в спальню и выдвинул ящик бюро. На лице у него появилось озадаченное выражение.

— Ах да! — Его лицо прояснилось. — Ведь он забрал его.

— Я позвоню Эллери, Дерк, — услышала Никки собственный лепет. — Подожди немного. Когда Эллери придет…

Дерк вырвал руку, и Никки почувствовала, как по ее спине и затылку забегали мурашки. Внезапно Дерк и вся комната поплыли у нее перед глазами, а когда она открыла их снова, то обнаружила, что смотрит на гипсовых купидонов в углу потолка.

Никки с трудом поднялась, дико озираясь.

— Дерк!

В спальне его не было.

— Дерк!

В гостиной тоже.

— Дерк! — Никки бегала по квартире, выкрикивая его имя.

Но Дерк ушел.

Никки попыталась позвонить в Дарьен, но звучащий издалека голос телефонистки ответил ей:

— Линия занята. Попробовать еще раз через несколько минут?

— Нет, черт возьми! — Никки услышала собственные рыдания, а потом голос Эллери, хотя не помнила, как набрала его номер. — Дерк ушел, — всхлипывала она, — а я не могу дозвониться в Дарьен — линия занята. Я хотела предупредить Харрисона, защитить Марту, но он, наверное, снял трубку, черт бы его побрал! Готовит сцену, чтобы играть великого любовника…

— Подождите, Никки, — пытался остановить ее Эллери.

Но Никки продолжала рыдать.

— Если Дерк знает о Харрисоне, то знает и его адрес. Он помчался туда, чтобы все увидеть своими глазами. Эллери, он вел себя как…

— Перестаньте, Никки! — сердито прикрикнул Эллери. — Вы слышите меня?

— Да.

— Мы должны ехать по Вестсайдскому шоссе — это кратчайший путь. Если я заеду за вами, то мы потеряем время. Берите такси и отправляйтесь ко мне. Я буду ждать вас в машине возле дома. Понятно, Никки? Выезжайте немедленно!

Эллери ехал по Вестсайдскому шоссе, то уменьшая, то увеличивая скорость и манипулируя машиной среди транспорта, как портной иглой.

— Быстрее, Эллери!

— Нет. Если нас остановит регулировщик, задержка может оказаться роковой. Пусть лучше рискует Дерк — он, наверное, гонит вовсю.

— Я звонила перед самым уходом. Харрисон, безусловно, снял трубку с рычага.

Транспорта стало меньше, когда Эллери свернул на набережную Хатчинсон-Ривер, но здесь было полно автомобилей уэстчестерской полиции, и он не мог прибавить скорость. Никки, грызя ногти, удивлялась, что Эллери в состоянии сохранять спокойствие. Маунт-Вернон, Нью-Рошель, Ларчмонт, Мамаронек… Указатели с названиями проплывали за окошком медленно, как старые леди на прогулке.

— Вот он! — завизжала Никки.

На траве стоял черный «бьюик»; патрульный выписывал на крыле штрафную квитанцию. Но когда Эллери затормозил, Никки увидела, что у человека за рулем седые волосы, лицо цвета устричной раковины и пухлые белые руки с бриллиантом на одном из пальцев.

Когда они ехали по Меррит-Паркуэй в Коннектикуте, измученная Никки закрыла глаза и задремала. Проснувшись, она увидела, что они спускаются на большой скорости по узкой извилистой дороге.

— Вы заснули.

— Не может быть, — простонала Никки.

— Мы уже почти приехали.

«Бьюик» Дерка стоял на ухоженной лужайке Харрисона на расстоянии фута от каменных ступенек.

Машина была пуста, а входная дверь дома — открыта настежь.

Эллери взбежал по ступенькам и ворвался в гостиную Харрисона. Маленький жилистый человечек в черном костюме и галстуке-бабочке трещал в телефонную трубку, выпучив раскосые глаза:

— Полиция! Дайте мне полицию!

К тому времени, когда Никки вбежала в дом, Эллери одолел три четверти пути вверх по лестнице.

— Прекратите немедленно, Дерк! — кричал он.

Наверху слышались грохот опрокидываемой мебели и звон бьющегося стекла.

Эллери бросился через коридор в хозяйскую спальню.

Марта лежала на полу возле круглой кровати, отброшенная туда во время битвы, вцепившись в мятое платье. В ее глазах застыл ужас.

Дерк и Вэн Харрисон дрались кулаками, коленями и зубами. Парик актера, сорванный с блестящей макушки, повис у него на ухе; одна щека была исцарапана. Нос Дерка кровоточил, уже запачкав его противника.

Харрисон был в халате, который порвался и мешал ему двигаться.

В комнате царил кавардак. Зеркальный потолок разбился в двух местах, и осколки усеивали черный меховой ковер. Противники швыряли друг в друга статуэтками; овальное окно над письменным столом черного дерева разбила угодившая в него гипсовая нимфа, чьи обломки валялись на полу. Кресло разлетелось на кусочки. Две лампы были опрокинуты, а несколько фотографий слетело со стен.

Эллери собрался с силами и бросился к дерущимся.

Ему удалось вклиниться между ними, и они вцепились в него, рыча, как псы. Кусаясь, царапаясь и молотя друг друга, противники вместе с Эллери откатились к столу и сбросили на пол пишущую машинку. Получив удар кулаком, Эллери споткнулся о машинку, стукнулся головой о стену и соскользнул на пол у кровати, он был в полуобморочном состоянии.

Став таким же беспомощным, как Никки, застывшая в дверях по другую сторону кровати, теперь Эллери просто наблюдал за кульминацией происходившего кошмара.

При столкновении трех сцепившихся тел со столом открылся плоский средний ящик.

Когда зрение Эллери прояснилось, он увидел, что Вэн Харрисон скорчился на ковре перед столом, схватившись за пах и скривив губы от боли. Дерк лежал на столе, отброшенный туда в разгаре схватки. Вытянутая правая рука находилась в выдвинутом ящике. Кровь из носа капала на разбитые губы и подбородок, попадала в открытый рот, окрашивая зубы алыми пятнами.

Эллери увидел, как Дерк приподнял голову и посмотрел на предмет, которого касалась его рука в ящике. Сев на столе, он вытащил из ящика револьвер 22-го калибра.

Харрисон, поднявшись, рванулся вперед.

Дерк выстрелил пять раз. В горле, груди и животе Харрисона появились красные дырки. Две пули угодили в зеркало над баром.

Марта завизжала.

Дерк медленно повернулся к кровати. Револьвер снова выстрелил, потом еще и еще. После девятого выстрела патроны кончились, но Дерк продолжал нажимать на спуск.

Эллери с трудом поднялся.

— Идиот!

Марта по-прежнему лежала у кровати Харрисона. Судорожные подергивания конечностей прекратились, когда Эллери повернулся к ней. Красные пятна быстро расползались по ее платью и вокруг головы. Эллери склонился над ней, не слыша ее дыхания.

При стуке сзади он обернулся. Револьвер выскользнул из руки Дерка, который рухнул на пол вслед за ним и остался лежать неподвижно.

— Никки!

Девушка не сдвинулась с места.

Эллери перешагнул через ноги Дерка, обошел тело Харрисона и кровать, приблизился к двери и с силой ударил Никки ладонью по лицу. Она вскрикнула и прижала руку к щеке.

— Идите вниз, — сказал ей Эллери, — позвоните в больницу — в Стэмфорд или Норуок — и вызовите «скорую помощь». Марта еще жива. Потом вызовите полицию, если это уже не сделал Тама. — Он говорил громко и отчетливо, словно обращаясь к тугоухой, затем повернул девушку и слегка подтолкнул ее.

Никки поплелась по коридору и затем вниз по лестнице.

Эллери повернулся лицом к комнате и едва не лишился чувств.

Вэн Харрисон, которого он считал мертвым, на четвереньках полз к стене, оставляя на ковре кровавый след. Добравшись до стены, он стал царапать ее. Из простреленного горла вырывалось жуткие звуки. Усилие вызвало кровотечение, и он свалился у плинтуса, прижавшись лицом к белым кожаным обоям.

— Стоп! — Эллери прыгнул к нему. — Больше не двигайтесь, Харрисон! За вами скоро приедут…

Актер поднял голову, и Эллери увидел его глаза. Они пытались выразить то, что не могло озвучить простреленное горло — возможно, страх перед неминуемой смертью и что-то еще, чего Эллери не мог определить.

Пальцы Харрисона скользили по груди и животу, словно ощупывая раны. Его рука испачкалась в крови, и он с удивлением посмотрел на нее. Потом в его глазах появилось новое выражение — Эллери мог поклясться, что это радость.

Харрисон с трудом повернулся лицом к стене.

Кровотечение началось снова.

— Ради бога, лежите спокойно!

Актер с помощью левой руки поднял и прижал к стене окровавленную правую руку. Указательный палец провел на белой коже красную линию вниз по диагонали справа налево:

/

Он пытался что-то написать!

Рука опустилась и снова начала шарить по животу.

«Хочет использовать кровь как красные чернила», — подумал Эллери.

Опустившись на колени, он приподнял актера под мышки. Окровавленный палец вновь поднялся и провел на стене еще одну нисходящую линию по диагонали, на сей раз слева направо, пересекшую первую линию:

X

«X»?

Вашингтонский рынок… «W»… Последнее место встречи с Мартой по коду Харрисона начиналось на букву «W».

Следующей буквой была «X»…

Харрисон опять зашевелился, пытаясь написать что-то еще.

Эллери помог ему опустить указательный палец в свежую кровь и приподнял отяжелевшую руку.

Еще одна нисходящая линия справа от «X» — такая же, как первая:

X/

И еще одна, короткая:

Последняя нисходящая линия, идущая слева направо, достигла пересечения с предыдущей. В это мгновение тело Харрисона приподнялось, словно застигнутое волной, на несколько секунд застыло в руках Эллери, и затем обмякло вместе с выдохом и появлением кровавой пены на губах.

Всю ночь напролет и долгое время после этой ночи Эллери ощущал в себе призрака с окровавленным пальцем; тот писал на его внутренностях двадцать четвертую и двадцать пятую буквы алфавита, и изгнать его не было никакой возможности.

Впоследствии, оглядываясь назад, Эллери вспоминал о многих странных вещах, происходивших в ту ночь, которые он встречал с достоинством и спокойствием, в общем-то не понимая их значения. Он помнил, как прибыла полиция Дарьена, потом полиция штата и окружные власти из Бриджпорта, как Марту отвезли в норуокскую больницу и сразу же положили на операционный стол, как увезли Дерка Лоренса, беззвучно, словно рыба, шевелившего ртом, как фотографировали и обмеряли захламленную спальню и тело Харрисона, которое убрали под наблюдением коронера округа, как газетчики из Нью-Йорка и городов штата Коннектикут быстро собрались на лужайке, стучали в двери, щелкали фотоаппаратами, привлекая вспышками тучи москитов, бабочек и жуков, как снова и снова допрашивали его, Никки и слугу-японца, как внезапно появился его отец и оставался рядом с ним, бледный и усталый, как прибыл Леон Филдс и смог каким-то непостижимым образом остаться на несколько минут наедине с Эллери, как на рассвете он, Никки, инспектор и Тама беседовали в Бриджпорте с окружным прокурором в пиджаке, надетом на нижнюю рубашку, и туфлях на босу ногу… Тем не менее, Эллери не мог вспомнить ни одного хоть сколько-нибудь значительного момента за всю ночь после того, как Вэн Харрисон умер у него на руках. Все заслонял красный туман, состоящий из множества «X» и «Y»,[44] будто кровавый суп из алфавита, испаряющийся в воздухе.

«XY»…

Алые буквы.

Эллери смутно припоминал, как он стоял у обитой кожей стены, словно профессор у причудливой белой доски, указывая на кровавые знаки и терпеливо объясняя фокус с кодом Харрисона, включая последний эпизод, краткую встречу на Вашингтонском рынке, но не смог объяснить собравшимся, почему Харрисон боролся со смертью, пытаясь изобразить эти символы на стене.

Эллери также помнил, как он, Никки и инспектор стояли вокруг кровати в палате неотложной помощи норуокской больницы, глядя на Марту. Смотреть было почти не на что из-за бинтов на ее лице и плотных больничных простынь, под которыми тоже были бинты. Никки повторяла, что Марте нужен специалист, а Эллери уверял ее, что специалист уже здесь, по другую сторону кровати, вместе с несколькими весьма компетентными медиками. Кто-то говорил им, что положение практически безнадежное, но пока живешь — надеешься, и что сейчас им лучше уйти.

Глаза Никки закатились, а колени подогнулись.

Потом была долгая поездка домой… Никки, свернувшаяся калачиком в своей кровати… репортеры… и гораздо позже дознание…

На следующий день Никки вернулась в Норуок и сняла там комнату. В больнице ей сообщили, как хорошую новость, что Марта пока еще жива. Правда, видеть ее нельзя. Никки расположилась в коридоре.

Единственной реальностью тех дней был мертвый Вэн Харрисон.

«X»… Да, следующее свидание должно было состояться по коду «X» — в мексиканском ресторане на Западной Сорок шестой улице. А потом «Y» — нью-йоркский стадион «Янки».

Но почему вниманием Харрисона владели два следующих места встречи? Должно ли было произойти в результате этих свиданий нечто беспрецедентное, о чем Харрисон хотел сообщить Эллери?

Отправившись на Западную Сорок шестую улицу, Эллери остановился перед рестораном «Хочитль» с его зеленой неоновой вывеской, коленопреклоненной фигурой индейца, и окнами, окруженными зелеными плитками. Он вошел внутрь, задал вопросы и вышел, пребывая в том же алом тумане. Вэна Харрисона и Марту Лоренс там не знали.

А стадион «Янки»? Эллери побывал и там, поговорил со служащими и снова вышел, качая головой. Никто не знал о Вэне Харрисоне и Марте Лоренс ничего, помимо того, что сообщали газеты.

«X»…

Газеты именовали это «Убийством с алыми буквами», демонстрируя способность прессы элегантно преподносить самые мрачные события. Фотокорреспондент одной из бульварных газетенок приставил лестницу к стене террасы и сделал через разбитое овальное окно снимок драматического момента с Мартой на носилках и трупом Харрисона. «Убийство с алыми буквами»… В газетах встречались и другие названия, но не столь удачные.

Некоторые из них, опережая события, содержали слово «убийство» во множественном числе.

«X»…

Когда начался процесс, Эллери знал о смысле послания умирающего Харрисона не больше, чем в тот момент, когда Харрисон писал его.

И во всех тоннах газетной бумаги, посвященных происшедшей трагедии, — а Эллери прочитал все статьи — не было ни единого намека на объяснение.

* * *

Процесс ожидался краткий. С этим соглашались все — Дэррелл Айронс, знаменитый адвокат, нанятый для защиты Дерка Лоренса, окружной прокурор, судья Леви, газеты и — хотя и с разочарованием — присяжные. Вопросы вызывала не природа преступления, а степень наказания. Так что основное зависело не от адвоката, а от жюри.

Должен ли быть признан виновным в убийстве человек, который застал жену и ее любовника в момент, не оставляющий сомнения в факте адюльтера?

Линией защиты Дэррелла Айронса был «неписаный закон».

— Неписаный закон, — говорил Айронс в первом обращении к присяжным, — предполагает определенную степень снисхождения к тем, кто совершает преступное действие, движимый естественным и даже благородным желанием отомстить за свою честь, запятнанную соблазнением или изменой.

В этом деле вам предстоит решить, может ли быть прощен молодой муж, совершивший в момент охватившего его гнева преступные действия в отношении своей жены, вывалявшей в грязи его доброе имя, и бессовестного развратника, который вовлек ее в постыдную связь и с которым она многократно совершала акт супружеской измены. Нет большего оскорбления для мужа, нежели обнаружить жену в объятиях другого мужчины. Думаю, вы не станете наказывать за то, что вы сами — мужчины и женщины — могли бы сделать на его месте в подобных обстоятельствах. Пусть мужья, находящиеся среди вас, представят, что они нашли своих жен в спальне другого мужчины; пусть жены представят, что нашли своих мужей в спальне другой женщины…

Как законопослушный гражданин и юрист, я согласен с государством, что человеческая жизнь не может быть отнята безнаказанно. Но хотя законы справедливы, люди понимающи и милосердны, поэтому я прошу вас, леди и джентльмены, заглянуть себе в душу, рассмотреть все обстоятельства, согласиться, что имела место провокация, и признать этого несчастного и обманутого молодого человека невиновным.

Айронс кратко изложил факты, которые предстояло доказать защите, и сел со снисходительным видом взрослого, которому только что поручили упражняться в детской игре.

Обвинение представило показания полицейских, предъявило в качестве доказательств официальные фотографии жертв и места преступления, идентификацию орудия убийства, результаты баллистической экспертизы, связывающие идентифицированное оружие с пулями, найденными в телах жертв, показания коронера и свидетелей — Эллери Квина и Никки Портер из Нью-Йорка — короче говоря, все детали, доказывающие то, что присяжные считали само собой разумеющимся: что в пятницу 4 сентября, около 19.45, обвиняемый Дерк Лоренс тридцати трех лет, писатель по профессии, проживающий в таком-то доме на Бикмен-Плейс в Нью-Йорке и женатый на Марте Лоренс, выстрелами из револьвера убил Вэна Харрисона, актера, и серьезно ранил Марту Лоренс, свою жену, которая может умереть в любую минуту, в хозяйской спальне дома Харрисона в городе Дарьен, округ Ферфилд, штат Коннектикут.

Перекрестный допрос Айронса ограничился показаниями Эллери и Никки.

Часть прямых показаний Эллери относилась к инциденту с армейским пистолетом Дерка — обвинение сделало прозрачную попытку создать из этого основу теории преднамеренного убийства. На перекрестном допросе Айронс старательно вытянул из Эллери информацию о судьбе пистолета 45-го калибра и подчеркнул тот факт, что обвиняемый последовал за неверной женой на ее роковое свидание, не имея при себе никакого оружия, кроме собственных рук.

Защита Айронса состояла из двух частей. Первая представляла присяжным четкие и неопровержимые доказательства неверности Марты. Айронс осуществил это с помощью Эллери и Никки, оказавшихся в странном положении свидетелей обеих сторон. В протокол были внесены многочисленные детали из записной книжки Эллери, касающиеся дат и мест встреч Марты с ее любовником, начиная со свидания в номере 632 отеля «А…»; идентификация и чтение любовных посланий, подписанных Мартой и обнаруженных в нижнем ящике письменного стола в спальне Харрисона; идентификация предметов женской одежды, найденных в одном из двух стенных шкафов в спальне Харрисона, как собственности Марты Лоренс… Во время пространного монолога адвоката Эллери старательно избегал смотреть на Дерка, который неподвижно сидел на скамье подсудимых, уставясь на флаг позади судейского кресла. Никки дала показания относительно зашифрованных писем и путеводителя с пометками (который так и не был найден); она также опознала одежду, обнаруженную в стенном шкафу Харрисона. Под острым, как хирургический нож, взглядом Айронса Никки поведала о событиях 4 сентября, предшествовавших трагедии, — телефонном звонке Харрисона, паническом метании и поспешном уходе Марты, реакции подслушавшего разговор Дерка, ее звонке Эллери и их неудачной поездке в Коннектикут.

Айронс вызвал Таму Маюко, который сообщил о по меньшей мере пяти случаях, когда он впускал Марту Лоренс в дом Харрисона и видел, как она шла с актером в спальню.

Вторая часть защиты Дэррелла Айронса была посвящена Харрисону. Адвокат представил парад свидетелей, дававших показания в зале суда, который очистили от зрителей, и сообщивших о многочисленных романах Харрисона с замужними женщинами, предшествовавших его связи с миссис Лоренс. Айронс приобщил к доказательствам скудные цифры профессиональных заработков актера в последние годы, его счета в банках и содержимое банковских сейфов, демонстрирующие такие сбережения, которые никак не соответствовали его заработкам и налоговым декларациям. Адвокат связал неоднократное снятие Мартой крупных сумм со своих счетов с появлением аналогичных вкладов на счетах Харрисона.

В момент закрытия заседания в пятницу адвокат Дерка еще продолжал рисовать портрет покойного актера в красочных сутенерских тонах, пообещав продолжить это занятие в понедельник.

Дерка отвезли в его камеру в окружной тюрьме Бриджпорта на Норт-авеню, а Эллери и Никки поехали в норуокскую больницу. Состояние Марты оставалось без изменения; она была жива и находилась под действием больших доз обезболивающих и транквилизаторов. Им разрешили на пять секунд заглянуть к ней в палату. Глаза Марты были открыты, но она, казалось, не узнала их. Врачи категорически запретили Айронсу и окружному прокурору брать у нее показания.

Эллери убедил Никки вернуться с ним в Нью-Йорк на уик-энд.

* * *

Суббота началась плохо. Телефон звонил все утро. Эллери, рассчитывавший на спокойный день для Никки, увел ее в Центральный парк.

Несколько часов они молча бродили по аллеям. Когда Никки замедлила шаг, Эллери нашел скамейку под тенистым деревом, и девушка задремала, положив голову ему на плечо и иногда постанывая во сне.

«X»…

Он не мог выбросить это из головы.

В суде о загадочных буквах не удалось выяснить ничего. Их даже не внесли в протокол, сочтя бессмысленным и не имеющим отношения к делу поступком умирающего человека.

Но Эллери помнил нечеловеческие усилия Харрисона и не сомневался, что они были вполне осознанными.

Что же хотел сообщить Харрисон?

Когда Никки проснулась, они двинулись дальше и в конце концов оказались среди изящных маленьких строений зоопарка. Заняв столик на террасе, выходящей на пруд с тюленями, Эллери сбегал в кафетерий и вернулся с молоком и сандвичами. Они закусывали, наблюдая за играющими детьми и толпами людей у пруда и высоких вольеров с обезьянами.

— Я рада, что мы пришли сюда, Эллери, — со вздохом заговорила Никки. — В зоопарке всегда так спокойно.

— Где-где? — рассеянно переспросил Эллери.

— В зоопарке, — повторила Никки. — Мне нравится это слово, а вам? От него веет покоем. Даже когда я маленькой жила в Канзас-Сити и папа водил меня в зоосад в Суоп-парке, это подразумевало не беготню в поисках развлечений, а стояние у клеток с открытым ртом и воспоминания о зебрах и обезьянах в течение нескольких дней после этого… Что вы сказали, Эллери?

— Зоопарк, — пробормотал Эллери. Он выпрямился на стуле.

Никки удивленно посмотрела на него.

— Я просто вспомнила… — начала она.

— Зоопарк… Совсем об этом забыл!

— О чем забыли, Эллери?

— О «Z» — последней кодовой букве в путеводителе Харрисона.

Никки помрачнела и отвернулась.

Но Эллери быстро продолжал:

— Харрисон написал буквы «X» и «Y», а потом умер. Предположим, он не успел закончить?

Никки нахмурилась:

— Вы имеете в виду, что он собирался добавить «Z», но ему помешала смерть?

— Почему бы и нет?

— Ну, это возможно…

— Это должно быть так! «XY» просто не имеет смысла.

— Не сказала бы, что в «XYZ» больше смысла, чем в «XY».

— Это окончание, — настаивал Эллери. — Окончание кода Харрисона и конец его самого.

— Не понимаю, о чем вы, — вздохнула Никки.

Эллери посмотрел на часы:

— Слишком поздно отправляться туда сегодня…

— Куда, Эллери?

— В зоопарк.

— Но мы уже в зоопарке!

— Не в зоопарке Харрисона, — возразил Эллери. — В его кодовой книжке отмечен зоопарк в Бронксе. И туда, Никки, я намерен завтра утром отправиться первым делом.

— Но что вы ожидаете там найти?

Эллери выглядел рассеянным.

— Понятия не имею.

* * *

В воскресенье какие-то друзья взяли Никки с собой на Лонг-Айленд покататься на лодке, а инспектора срочно вызвали в управление по делу об убийстве, поэтому Эллери поехал в Бронкс один. Он даже был рад, что все так получилось.

День был мрачным: над скалами Палисейдс нависало серое небо и грохотал гром. Погода соответствовала настроению Эллери, но он беспокоился, что и Никки попадет в грозу.

Склонившись над рулем, Эллери ехал по Вестсайдскому шоссе. Он ощущал знакомое покалывание в затылке. «XYZ»… Это было возможно — даже вероятно. Но что тогда?

«Z» было концом. Оно замыкало круг. Эллери чувствовал себя катающимся на карусели. Ощущение казалось предельно глупым.

Свернув с шоссе на Дикмен-стрит, он поехал по Бродвею на север к Двести седьмой улице. Транспорта на дорогах было мало. Эллери двинулся по Двести седьмой улице и Фордем-роуд к Пелем-Паркуэй и воротам бронкского зоопарка.

Оставив машину на круге у входа, Эллери начал свою бесцельную одиссею. Впрочем, он чувствовал себя скорее Юргеном, нежели Одиссем, так как сам не знал, чего ищет. Вспомнив, что у Одиссея было приключение со свиньей,[45] и решив, что эта цель не хуже любой другой, Эллери лениво зашагал к юго-западному углу парка, где рыл землю дикий кабан. С отчаяния он был готов делать то же самое.

По дороге Эллери задержался у клеток со львами, остановился поглазеть на тропических рыб в аквариуме. Он прошел мимо площадки молодняка, мимо верблюдов, слонов, носорогов и едва не заглянул в Дом вопросов. А вдруг там знают, что подразумевал Вэн Харрисон под своими «X», «Y» и гипотетическим «Z»? Но, подумав, что это маловероятно, он пошел дальше.

Клыкастый кабан подействовал на Эллери удручающе, и он двинулся в восточном направлении.

Здесь были кенгуру, жирафы, окапи, антилопы, человекообразные обезьяны, резвившиеся на свободном пространстве, похожем на африканскую саванну.

Не найдя и тут ключа к разгадке, Эллери свернул на северо-запад, где навестил полярных медведей и бурых медведей Аляски — согласно надписи на табличке, крупнейших хищников на земном шаре. Они не вызвали у него никакого отклика, если не считать чувства облегчения при виде стальных решеток. Посмотрев на лося, оленя Давида, осмотрев обезьянник и административное здание, Эллери вернулся на стоянку, сделав большой круг от ничего к ничему.

Он сердито влез в машину и поехал к главному входу. Ряд автомобилей выстроился у поворота на Пелем-Паркуэй. Эллери трясся от злости, останавливаясь каждые несколько футов.

У ворот хлопотал рабочий, и Эллери от нечего делать наблюдал за ним. Рабочий водил кистью с краской по поблекшему указателю с надписью «NEW YORK ZOOLOGICAL…»[46] — последнее слово было невозможно разобрать. Маляр трудился над буквой «Z» в слове «зоологический».

Эллери выпрямился на сиденье, потом снова откинулся назад.

Заинтересовавшись, почему поток машин остановился, он высунул голову из окошка и увидел, что две машины впереди зацепились бамперами.

Приготовясь к долгому ожиданию, Эллери снова посмотрел на маляра.

«L, O…».

Маляр перешел к букве «G».

В этот момент сверкнула молния, ударил гром и с небес хлынул дождь.

Маляр схватил ведерко с кистями и бросился бежать.

Услышав сердитое гудение клаксонов позади, Эллери повернулся и увидел, что путь свободен. Он свернул на Пелем-Паркуэй.

Снова молния и гром…

Эллери медленно сделал круг и опять проехал мимо указателя, с интересом глядя на потекшую краску. Припарковавшись на стоянке, он вылез из машины, вернулся под дождем пешком к главному входу и поднял голову, с восхищением глядя на разверзшиеся небеса и указатель.

* * *

Эллери очнулся, когда кто-то постучал по его руке.

— Вы владелец той машины на стоянке? — Это был служитель зоопарка. — Мы уже закрылись.

Эллери посмотрел на часы. Было около семи. Он простоял под дождем у входа почти два часа!

— Мы делали на вас ставки, мистер, — сказал служитель, шагая рядом с ним. — Тот, кто стоит под дождем, как под душем в жаркий день, либо пришел на свидание, либо дает допинг лошадям перед завтрашними скачками. Так или не так?

— И так, и не так.

Служитель покачал головой.

— Тогда ставки аннулируются, — печально произнес он, глядя, как Эллери садится в автомобиль и отъезжает от стоянки.

Все в самом деле было и так, и не так.

Эллери вел машину, не сознавая, куда едет, и проезжая одно и то же место уже десятый раз.

Да, все было и так, и не так, но самое важное было правильным.

«Теперь я нуждаюсь только в доказательстве, — думал Эллери. — В доказательстве, с которым можно явиться в суд, которое удовлетворит прокурора, судью и присяжных».

Если только это доказательство существует. Если его можно найти, и притом найти вовремя!

Эллери снова начала одолевать депрессия.

Тот факт, что теперь он знал, какое сообщение хотел передать Вэн Харрисон при помощи окровавленного пальца, более не казался важным.

Гораздо важнее было то, сможет ли он это доказать.

Z

В понедельник утром, без нескольких минут десять, Эллери стоял в комнате судьи Леви, соседней с залом суда. Перед ним сидели судья, прокурор и адвокат Дерка.

— Мне дали понять, мистер Квин, — сказал судья Леви, — что вы хотите сообщить нечто важное, прежде чем начнется заседание?

— Что именно? — холодно осведомился Дэррелл Айронс. Его насторожило возникновение чего-то важного, когда он ожидал быстрого завершения процесса и благоприятного вердикта.

Прокурор молчал с выжидающим видом. Эллери тщательно подбирал слова:

— Есть вероятность нового доказательства, сэр. Если его удастся найти, это окажет значительное влияние на ход процесса. Не могли бы вы объявить перерыв в заседаниях, скажем… — он попытался прочитать что-то в лице судьи, потерпел неудачу и сделал выбор в пользу консервативного подхода, — на двадцать четыре часа?

— Новое доказательство? — нахмурился Айронс. — Какого рода, Квин?

— Да, мистер Квин, — присоединился судья. — Какого рода это доказательство?

— Я предпочитаю не объяснять.

— Мой дорогой сэр! — воскликнул судья Леви. — Вы не можете рассчитывать, что я прерву процесс по делу об убийстве только на основании вашей просьбы.

— У меня нет выбора, — быстро отозвался Эллери. — Юридический ум не способен переварить подобные вещи без неопровержимого доказательства. Я даже не уверен, что такое доказательство существует. Могу только сослаться на свою квалификацию и опыт в подобных делах. Даю вам слово, судья Леви, что здесь нет никаких трюков и что я действую не в своих или чьих-либо интересах, а только в интересах правосудия. Все, что я прошу, — это один день.

Айронс улыбнулся и покачал головой, как будто за все годы своей адвокатской практики ни разу не слышал такой детской просьбы.

— Конечно, — начал прокурор, — мистер Квин занимает уникальное положение, Сэм…

Судья поднялся.

— Сожалею, но я не могу прервать процесс на таких основаниях. Вы готовы, джентльмены?

Эллери коснулся рукава прокурора, и тот задержался в комнате.

— Что у вас в рукаве, Квин? — тихо спросил он.

Эллери пожал плечами:

— В данный момент ничего, кроме клочков паутины. Какие шансы, что дело сегодня перейдет к присяжным?

— По-моему, небольшие. На данном этапе это в основном зависит от Айронса. Кажется, он твердо намерен представить Вэна Харрисона закоренелым прелюбодеем.

Эллери облегченно вздохнул.

— Тогда не могли бы вы мне помочь? Я прошу вас о двух одолжениях: передать одно из вещественных доказательств в лабораторию для анализа и предоставить мне на несколько часов для изучения все сведения о банковских счетах Харрисона.

— Полагаю, это можно осуществить с разрешения суда и под соответствующим наблюдением, — с сомнением произнес прокурор. — О каком вещественном доказательстве идет речь?

Эллери сказал ему.

Прокурор выглядел озадаченным.

— Почему именно это?

— Сейчас я предпочел бы не объяснять. Если то, что я подозреваю, правда, вы многое узнаете до конца дня.

— Меня вызывают. Возможно, я не смогу обратиться к судье Леви до полуденного перерыва… Пошли! — Прокурор поспешил в зал.

Однако он поговорил с судьей сразу же. Судья Леви посовещался с Айронсом, который взмахнул руками и возвел очи горе. Эллери устремился к вещественному доказательству.

Пристав проводил его в пустую комнату. Эллери разложил отчеты о банковских счетах Харрисона на скамье и принялся за работу. Вещественное доказательство уже было на пути в лабораторию.

Спустя сорок пять минут он поднял голову.

— Пристав, вы знаете в лицо мисс Никки Портер — одну из свидетельниц?

— Рыженькую малышку? Да, сэр, — с энтузиазмом ответил пристав.

Эллери нацарапал что-то в блокноте и вырвал листок.

— Не будете ли вы любезны передать ей эту записку и попросить ее написать ответ внизу? Она в зале суда.

— Я не должен оставлять эти вещи…

— Ручаюсь за них головой, так как заинтересован в них больше, чем весь штат Коннектикут. Побыстрее, прошу вас!

Когда пристав вернулся, Эллери прочитал каракули Никки и удовлетворенно кивнул.

— Я сейчас приду.

Он нашел телефонную будку и позвонил отцу в Главное полицейское управление.

— О, Эллери! Все кончено? — осведомился инспектор.

— Еще нет. Папа, ты можешь получить разрешение на обследование определенного документа в отделении Акционерного сберегательного банка на Пятой авеню?

— А в чем дело, сынок?

— У меня нет времени объяснять. Можешь все сделать сам? Тогда я приеду и встречусь с тобой через два часа.

— Хорошо, выезжай.

Эллери побежал назад в комнату.

— Я должен съездить в Нью-Йорк, пристав. Отнесите все это в зал суда.

Эллери вернулся в здание окружного суда уже во второй половине дня. Он бросился к телефонной будке и позвонил в лабораторию, куда отправили вещественное доказательство.

— Это точно?

— Да, мистер Квин. Минимум четыре года, а может, и все пять.

— Благодарю вас!

Эллери поспешил в зал суда, на ходу глядя на часы. Коридор был переполнен громко разговаривающими людьми.

— Эллери!

— Что все это значит, Никки? Сегодняшнее заседание окончено?

— Разве вы не знаете? Вас что, не было здесь?

— Как видите, нет. — Эллери словно сковало ледяным холодом. — Что произошло?

— Дело только что передали присяжным.

— Нет!

— По какой-то причине, — продолжала Никки, с любопытством глядя на него, — мистер Айронс прекратил защиту незадолго до полудня. После перерыва были краткий перекрестный допрос и заключительные слова. Жюри удалилось из зала минут пятнадцать назад… Куда вы?

— Повидать судью Леви!

* * *

Эллери стоял перед судьей, прокурором и сохраняющим полную бесстрастность защитником в судейской комнате. Никки сидела в углу, наблюдая за ним.

— Я не стану тратить время на взаимные упреки, мистер Айронс, — быстро начал Эллери. — Вы действовали в интересах вашего клиента. Но судя по тому, что я о вас знаю, правосудие значит для вас не меньше, чем профессиональный успех. Относительно чувств прокурора и ваших, судья Леви, у меня нет никаких сомнений.

Итак, мы все хотим, чтобы правосудие свершилось. Единственный вопрос: есть ли на это время? Ибо, коль скоро жюри удалилось на совещание, может быть слишком поздно… Нет, пожалуйста, не прерывайте меня. На то, чтобы вдаваться в подробности юридической процедуры, у нас тем более нет времени.

Слушайте внимательно. — Эллери склонился над столом судьи. — Я провел день, пытаясь найти доказательство гипотезы, пришедшей мне в голову вчера вечером. Как я уже говорил, мне не приходилось рассчитывать, что профессиональные юристы примут эту гипотезу без исчерпывающего доказательства. Я нашел его. Оно представляет дело в совершенно новом свете.

Гипотеза зависит от правильной интерпретации сообщения, которое пытался передать мне умирающий Харрисон и которое все игнорировали, потому что оно казалось бессмысленным.

В действительности же оно имеет очень большой смысл.

У меня были три различные точки зрения на то, что Харрисон написал на стене собственной кровью. Первая состояла в том, что буквы «XY» содержали сообщение целиком и полностью. Эту версию я отверг по той простой причине, что не нашел никаких возможных объяснений. В таком виде сообщение никак не могло иметь отношение к ситуации, к предшествующим ей событиям или к ее кульминации.

Моя вторая точка зрения, естественно, вытекала из отказа от первой. Если в таком виде сообщение не имеет смысла, то, вероятно, оно не было окончено. Харрисон умер, написав короткую левую нисходящую линию буквы «Y». Мне казалось, что логическим продолжением букв «XY» должна быть буква «Z». Значит, целиком сообщение выглядело бы как «XYZ»? Но это так же, как и «XY», не вело никуда. Я вновь оказался в тупике.

— Подождите, — прервал судья Леви. — Я никогда не был силен в головоломках. Вы имеете в виду, что если бы Харрисон дописал свое сообщение, то добавил бы не букву «Z», а что-то еще?

— Совершенно верно, ваша честь. Неудача с «Z» направила мои мысли по совсем другому руслу.

— И теперь вы знаете, что хотел добавить Харрисон?

— Да, ваша честь.

— Одну минуту, — вмешался прокурор.

Вскочив со стула, он подошел к двери и сразу вернулся.

— Из комнаты присяжных еще нет сообщений. Продолжайте, Квин!

Дэррелл Айронс пошевелился на стуле.

— Могу я получить карандаш и листок бумаги, судья? — попросил Эллери.

Судья протянул ему карандаш и бумагу. Эллери склонился над столом.

— Я повторю демонстрацию, которую проделал в зале суда. Вот в каком порядке Харрисон писал свое сообщение. Сначала он прочертил нисходящую линию по диагонали справа налево.

Эллери нарисовал на бумаге линию:

/

— Потом он нарисовал такую же поперечную линию слева направо:

Х

Третья линия повторяла первую и находилась справа от уже написанной буквы «X»:

Х/

И наконец, Харрисон начертил короткую нисходящую линию слева направо, дошедшую только до точки пересечения с поперечной линией:

ХУ

В этот момент он умер. Но дело в том, джентльмены, что Харрисон мог оставить послание неоконченным, не только не написав еще одну букву. Я понял это вчера в бронкском зоопарке, видя, как маляр рисует буквы на указателе. Он начал рисовать букву «G» в слове «ZOOLOGICAL». Но пошел дождь, и маляр прервал работу, оставив букву «G» недорисованной. При этом она выглядела как «С», потому что он так и не нарисовал маленькую вертикальную линию внизу справа… Предположим, что Харрисон умер, не успев довести до конца последнюю нисходящую линию слева направо?

— Вы имеете в виду… — нахмурившись, начал судья Леви.

— Предположим, ваша честь, что Харрисон собирался прочертить линию, аналогичную второй линии в первой букве «X»? Тогда буква, следующая за «X», не «Y», а…

И Эллери довел линию до конца:

ХХ

— Еще одна буква «X»! — воскликнул судья. — Не «XY», а «XX»!

Айронс уставился на бумагу, сдвинув густые седые брови.

— «XX», — повторил судья. — Но я не вижу, чтобы вы продвинулись хотя бы на йоту, мистер Квин. Вы говорили о новом доказательстве, которое должно меня заинтересовать. Может быть, вы перейдете к нему?

Эллери подошел к двери. Присяжные еще не возвращались.

— Да, сэр, — сказал он. — Я продвигаюсь к нему шаг за шагом, потому что это дорога к истине и доказательство находится в конце ее. Давайте поставим вопрос так: что еще означает «X», кроме буквы алфавита?

— Римскую цифру «десять».

— В такой интерпретации «XX» должно означать «двадцать». Имеет ли число «двадцать» какую-либо связь с делом?

— По-моему, нет, — ответил судья, повернувшись в кожаном вращающемся кресле и с нетерпением глядя на часы.

— Двадцать? — Прокурор покачал головой.

Адвокат откинулся назад и зажег сигару, полностью сосредоточившись на снятии ленты и отрезании кончика.

— Если в качестве римских цифр «XX» не приводит нас никуда, — продолжал Эллери, — то мы должны найти другое объяснение. Что еще означает «X»?

— Математический знак, — фыркнул судья. — Символ умножения.

— Тогда «XX» должно означать двойной знак умножения? Очевидно, нет. Существует ли еще одно значение «X»?

— Крест! — воскликнул прокурор. — Два «X» — два креста…

— Иными словами, джентльмены, — кивнул Эллери, — Вэн Харрисон, будучи физически неспособным говорить и сознавая, что ему не хватит времени написать свое сообщение словами, изложил его в самой экономной форме. Он начал рисовать широкоизвестный знак двойного креста. Харрисон из последних сил попытался дать мне понять, что был обманут…[47]

Последовала долгая пауза.

Затем Дэррелл Айронс закинул ногу на ногу и выпустил облако дыма.

— Обманут, Квин? Но какое отношение это может иметь к делу?

— Думаю, ответ вам известен уже несколько минут, мистер Айронс, — сказал Эллери. — Харрисон упал, смертельно раненный. Я был свидетелем стрельбы, и он, зная это, пытался сообщить мне, что был обманут. Что это могло означать, кроме того, что виденная мной пальба была не тем, чем казалась? Что, будучи застреленным, он оказался обманутым?

— Ничего не понимаю! — сердито заявил судья Леви.

— А вот мистер Айронс, по-моему понимает, — отозвался Эллери. — Каким образом Харрисон мог рассматривать свое убийство как обман? Только получив определенные заверения, что ничего подобного не произойдет. Ему обещали, что он не подвергнется никакой опасности, и это обещание было нарушено. Кто мог дать такое обещание и нарушить его? Только один человек — тот, кто произвел выстрелы; якобы обманутый муж. Иными словами, Вэн Харрисон и Дерк Лоренс действовали сообща. Все дело оказывается совсем не таким, каким выглядело — историей неверной жены и обманутого мужа. Посмотрим с другой стороны. С мужем и любовником в качестве сообщников, с мужем, подстрекающим к связи и содействующим ей, обманутой становится жена. Марта Лоренс была обманута и оклеветана собственным мужем, джентльмены.

Никки встала. Она казалась больной.

— Извините меня, — тихо сказала она.

Мужчины машинально поднялись Когда дверь за девушкой закрылась, они сели вновь.

— Но доказательство?! — воскликнул судья Леви.

— Дойдем и до него, — заверил Эллери. — Только дайте мне пройти весь путь без остановок. Присяжные еще совещаются?

— Да-да. Продолжайте!

— Если принять гипотезу, что за всем этим стоял муж, что жена была им подставлена и что любовник был его сообщником, то меняются абсолютно все аспекты дела.

Если это не подлинная любовная связь, то Марта Лоренс давала деньги Вэну Харрисону не так, как другие женщины — в знак благодарности за сексуальные услуги и в качестве подарка. Очевидно, она давала их ему, потому была вынуждена так поступать. Если женщина вынуждена давать деньги мужчине, то можете не сомневаться, что она подвергается шантажу. Харрисон шантажировал Марту Лоренс, заставляя ее часто выплачивать ему очень крупные суммы.

Но Харрисон был орудием Дерка Лоренса. Следовательно, не являлось ли мотивом Лоренса стремление использовать Харрисона в качестве инструмента шантажа? Да, но только между прочим. Ибо что, в конце концов, сделал Лоренс? Убил Вэна Харрисона и попытался убить свою жену. Если бы Марта Лоренс умерла, муж унаследовал бы ее огромное состояние. Вот почему я характеризую порученный Харрисону шантаж всего лишь как деталь грандиозного плана Лоренса, о котором Харрисон, конечно, ничего не знал.

Целью Лоренса были большие деньги, и для их получения он выработал безжалостную схему. Каковы бы ни были его прежние чувства к Марте, он, должно быть, устал от нее и начал тяготиться своим браком. В довершение всего писательская карьера не принесла ему финансового успеха. В итоге он оказался связанным с женщиной, которую не любил, но у которой были деньги. Лоренс жаждал свободы и безопасности, но как он мог получить и то и другое? В результате он нашел способ.

Айронс обследовал обгорелый кончик своей сигары.

— Способ заключался в том, чтобы убить свою жену, мистер Квин? Если, как вы говорите, целями моего клиента были свобода и безопасность, то я едва ли рекомендовал бы подобный метод в качестве средства их обретения.

— Я тоже, мистер Айронс, — сказал Эллери, — но не будем забегать вперед. История вашего клиента полна сюрпризов. Так что я продолжу, пока не вернулось жюри.

Примерно год назад Дерк Лоренс начал проявлять патологическую ревность — это выглядело навязчивой идеей, почти фобией. Но поскольку ничто в этом деле не является таким, каким казалось ранее, а обманутый муж обернулся коварным убийцей, мы должны подвергать сомнению все его поступки. Была ревность подлинной или нет? Разумеется, нет, так как мужчина, страдающий подлинным комплексом ревности, вряд ли стал бы сознательно подталкивать жену к связи с другим мужчиной. Приступы ревности были ложными. В таком случае весь план Лоренса развертывается перед нами во всем своем безобразии.

Лоренс решил притворяться ревнивым мужем, одержимым постоянным страхом перед «неверностью» жены, тщательно культивируя это притворство в течение многих месяцев, создавая атмосферу подозрительности и внушая эту ложь своим друзьям и друзьям жены — прежде всего мисс Поттер и мне. Потом настает черед спустить с цепи своего сообщника, дабы вовлечь Марту в подобие тайной связи. Сообщник по указаниям Лоренса должен осуществить задуманное при помощи романтических аксессуаров — кода, книги с ключом к этому коду, тайных свиданий в городе со «случайными небрежностями» со стороны «любовника», чтобы их иногда видели вместе, и тому подобного. Наконец, бедный обманутый муж должен быть отомщен. Подслушав телефонный разговор с назначением ближайшего свидания в доме «любовника», Лоренс ринется в погоню, застанет жену и «любовника» в спальне, в приступе ярости при виде своего «открытия» схватит оружие хозяина дома и застрелит обоих при свидетелях, так как ему известно, что в доме будет слуга Харрисона, что Никки Портер — шпионка в его собственном доме, а я — ищейка, идущая по его горячему следу.

Да, мистер Айронс, ваш клиент разработал способ совершить убийство ради денег и спокойно жить на эти деньги. Ибо какова была ваша линия защиты Лоренса? Неписаный закон, отсутствующий в кодексе, тем не менее оправдывающий вашего подзащитного, которому обстоятельства дела позволяют к нему прибегнуть!

Вы, я, судья Леви, прокурор и Дерк Лоренс — все знают, что традиция неписаного закона в этой стране и во всем западном мире оправдывает жертву адюльтера. Присяжные не признают виновными в убийстве мужей, уличивших своих жен в измене, да еще при свидетелях, как вы правильно указали жюри, мистер Айронс. Ваша уверенность до самого недавнего времени в благоприятном исходе дела для вашего подзащитного — красноречивое тому доказательство. Думаю, ваш клиент разделяет эту уверенность и в данный момент.

Да, Дерк Лоренс шел на риск. Это была игра, которая стоила свеч. Его отец совершил убийство при таких же обстоятельствах и был признан невиновным — несомненно, это явилось источником вдохновения Дерка. Все складывалось в его пользу, а раз уж это игра, то взгляните на ставки. Состояние в несколько миллионов! Многие люди рисковали попасть на электрический стул, виселицу или в газовую камеру ради гораздо меньшего.

В этот момент пристав постучал в дверь и сказал:

— Простите, ваша честь, но присяжные пришли к соглашению. Они готовы выйти.

— Не открывайте больше эту дверь, пока я вас не позову! — рявкнул судья Леви.

* * *

Прокурор встал, снова сел и нервно закурил сигарету.

Дэррелл Айронс тоже поднялся, но не стал садиться вновь. Он подошел к окну и посмотрел на Бриджпорт, сжимая в зубах потухшую сигару.

— Слишком поздно! — заговорил Эллери. — Вердикт, разумеется, «невиновен». Они не могли прийти к иному решению на основании представленных им доказательств. Мои поздравления, мистер Айронс! Как только жюри объявит вердикт, Лоренс может показать нос и нам, и всей вселенной. Так как за одно преступление нельзя судить дважды, он выйдет сухим из воды, совершив хладнокровное преднамеренное убийство.

— Нет, — не оборачиваясь, произнес Айронс.

— Нет, — подтвердил судья Леви. — Согласно закону, что бы ни решило жюри в комнате присяжных, вердикт не вынесен, пока судья не прикажет клерку спросить присяжных об их решении. Дело еще не закрыто. И не будет закрыто, пока я не займу место в судейском кресле.

— Но я думал…

— Не важно, что вы думали, мистер Квин. Мне нужно доказательство, которое вы обещали предъявить и которое, по вашим словам, будет приемлемым для суда.

— Да, сэр, — кивнул Эллери. — У меня было всего несколько часов, но даже за этот короткий срок я смог раскопать два до сих пор неизвестных факта, которые поддерживают мою гипотезу и переносят ее из области предположений в царство доказательств.

Первый факт с юридической точки зрения не так важен как второй, но он подтверждает мой исходный тезис, что Марта Лоренс не была влюблена в Вэна Харрисона и что их связь подтасована обвиняемым.

По моей просьбе прокурор отправил одно из вещественных доказательств в лабораторию на анализ. Этим доказательством была пачка любовных писем, найденных в письменном столе спальни Харрисона и, как считалось, написанных ему Мартой. Я потребовал произвести анализ чернил.

Причиной был странный факт, озадачивший меня. Ни одно из писем не лежало в конверте и не имело даты — отмечены были только дни недели. Кроме того, ни в одном из приветствий Харрисон не был назван по имени — только «дорогой», «любимый» и так далее. Иными словами, письма сами по себе не содержали никаких признаков того, что они относятся к периоду связи Марты с Харрисоном или что они написаны Харрисону. Его сочли адресатом, так как письма обнаружили у него в доме.

Я позвонил в лабораторию перед тем, как войти в эту комнату. Мне сообщили, что чернила в этих письмах по меньшей мере четырехлетней, а может, и пятилетней давности.

Марта Лоренс впервые встретила Вэна Харрисона не раньше чем несколько месяцев тому назад. Это было установлено на процессе и, несомненно, может быть подтверждено.

Следовательно, миссис Лоренс не могла написать эти письма Вэну Харрисону. Как же тогда они очутились в ящике его письменного стола? И что еще важнее, почему они вообще оказались в его доме? Это неизбежные вопросы.

Хранились ли они там с целью шантажа? Но страстные письма замужней женщины к любовнику не имеют ценности для шантажиста, если они не содержат дат и имен и не могут указывать на конкретное лицо. Обнародование писем в таком виде не могло связать их ни с Харрисоном, ни с другим мужчиной — следовательно, угроза огласки была бы пустой.

Но если письма не служили для Харрисона средством шантажа, то чем же они для него являлись? Сентиментальным воспоминанием? Но ведь они даже были написаны не ему.

Чем больше я думал об этих письмах, — продолжал Эллери, — тем яснее становилось, что единственной их целью могла быть та, которой они в итоге и послужили, — то есть чтобы их нашли, сочли написанными Харрисону и представили в качестве документального доказательства его связи с Мартой Лоренс.

Подтверждение этому имеется. Когда я впервые посетил Харрисона, чтобы потребовать от него держаться подальше от Марты, телефонный звонок весьма кстати вызвал его из дома часа на полтора, оставив меня одного. Но если бы Харрисон действительно поддерживал связь с женщиной, состоящей в браке с ревнивым мужем, то последнее, что бы он сделал, — это оставил бы у себя дома в одиночестве заинтересованное лицо — да еще известного детектива, — давая ему возможность обыскать дом и найти столь неопровержимые доказательства связи! Зная, что я приеду к нему, Харрисон, очевидно, велел Марте позвонить ему, дабы у него появился предлог уйти из дому и позволить мне найти доказательство, которое потом фигурировало в суде.

Но где же Харрисон взял эти письма? Они могли попасть к нему только от человека, которому были адресованы в действительности. До встречи с Харрисоном и в течение последних четырех-пяти лет — возраста чернил — у Марты Лоренс был роман только с одним мужчиной — ее мужем. Она сама говорила мне, что писала во время этого романа множество любовных писем Дерку. Если эти факты могут быть установлены к удовлетворению суда — а я в этом уверен, — тогда вывод ясен: письма передал Харрисону Дерк Лоренс. Можно не сомневаться, что он сделал это с вышеуказанной целью, так как не существует другого разумного объяснения. Лоренс уничтожил конверты с адресом и тщательно отобрал те письма, где нет ни дат, ни имен в приветствии, ни фраз, способных оказаться разоблачительными.

Доказанные факты насчет писем вкупе с логически вытекающими из них выводами подтверждают мою теорию, что Марта Лоренс была оклеветана Дерком.

Второй факт, который мне удалось сегодня раскопать, — продолжал Эллери, переведя дыхание, — куда важнее, и на нем одном мне придется строить всю мою систему доказательств.

На процессе фигурировало то, что крупные вклады Вэна Харрисона на его банковские счета в точности совпадали с суммами, снятыми Мартой Лоренс с ее счетов. Но до сегодняшнего дня никто — включая меня самого — не удосужился проверить снятия со счетов Харрисона.

Я принял за аксиому сделку между Лоренсом и Харрисоном, по условиям которой Харрисон должен был вовлечь жену Лоренса в ситуацию, внешне выглядевшую как любовная связь. Хотя новизна подобной ситуации могла привлечь циника вроде Харрисона, все же он едва ли пошел бы на такое соглашение исключительно ради желания взбодриться. Это было опасно, незаконно и в случае разоблачения привело бы его за решетку. Пойти на такой риск Харрисона могла побудить только перспектива получения больших денег. Следовательно, Лоренс должен был обеспечить ему солидный финансовый стимул, а также назвать причину своего поведения. Харрисон был неглуп, а только абсолютный идиот мог не спросить у Лоренса о мотивах столь необычного предложения.

Какой же мотив мог придумать Лоренс в качестве объяснения? Простейшим, который наверняка убедил бы Харрисона, был подлинный мотив, но в сокращенном и измененном виде. Вероятно, Лоренс сказал Харрисону, что также идет на это ради денег, что все состояние принадлежит Марте, а так как она отказывается передать ему сколько-нибудь значительную долю, он постоянно нуждается в деньгах и единственный способ их получить — шантажировать Марту через третье лицо. Харрисон должен шантажировать ее с помощью средств, которыми снабдит его Лоренс, а потом они поделят между собой то, что Харрисон сможет из нее вытянуть.

Таким образом, я пришел к теоретическому выводу, что Харрисон выплачивал часть денег, получаемых от Марты, Дерку Лоренсу. Мог ли я это доказать?

Я доказал это, джентльмены, — мрачно произнес Эллери, — проверив суммы, снятые Харрисоном с различных его счетов. Просмотрев счета и записав снятые суммы, я убедился, что каждый раз, когда Харрисон делал крупный вклад, он в тот же или следующий день снимал со счета ровно половину этой суммы.

Тогда я отправился в банк Дерка Лоренса и проверил его счета. Выяснилось, что каждый раз, когда Харрисон снимал со счета крупную сумму, Дерк в тот же день или вскоре вносил точно такую же на свой личный счет.

Идентичность сумм и близость по времени не могут быть отвергнуты как случайные совпадения, поскольку носят массовый характер.

Если все это не докажет этому или любому другому суду и жюри, что Лоренс и Харрисон состояли в сговоре, что Лоренс не был добропорядочным мужем, которому изменяла жена, что он являлся третьим, тайным актером этой драмы, неизвестным своей жене, что он, следовательно, стрелял в Харрисона и Марту Лоренс не с целью отомстить за свою честь, а чтобы заткнуть рот Харрисону и присвоить состояние Марты, то я принесу в зале суда извинения Дерку Лоренсу и поклянусь никогда больше не совать нос ни в какое расследование.

Вот мои записи сумм, снятых со счетов Харрисона, — оригинальный банковский отчет, из которого они взяты, находится в зале суда среди вещественных доказательств. А вот мои записи соответствующих вкладов Лоренса, составленные по документам отделения Акционерного сберегательного банка Нью-Йорка на Пятой авеню, откуда я получил их сегодня днем.

Судья Леви, прокурор и защитник склонились над бумагами, которые Эллери положил на стол.

Спустя несколько минут судья и обвинитель молча заняли свои места, а Дэррелл Айронс также молча вернулся к окну.

Эллери ждал, мучительно сознавая, что присяжные тоже ждут за дверью.

И Дерк…

— Некоторые моменты мне неясны до сих пор, — пробормотал наконец судья. — Я понимаю, как Лоренс мог уговорить Харрисона участвовать в шантаже, но какое объяснение он мог дать Харрисону насчет того, почему это должно одновременно выглядеть как адюльтер? Лоренс едва ли мог сообщить Харрисону, что адюльтер необходим для того, чтобы он мог убить свою жену и ее «любовника» и быть оправданным на основании неписаного закона. Тем не менее, Лоренс должен был назвать Харрисону причину, которую тот счел бы убедительной. Что вы на это ответите, мистер Квин?

Эллери пожал плечами:

— Очевидно, Лоренс сказал Харрисону, что его конечная цель — развод. Они должны выдоить из Марты с помощью шантажа столько, сколько смогут, а тем временем Лоренс создаст основания для будущего развода по причине связи его жены с Харрисоном в качестве соответчика.

Это полностью объясняет сотрудничество Харрисона, следы, оставляемые им для меня согласно инструкциям Лоренса, который, несомненно, знал, что мисс Портер и я наблюдаем за ними, и использовал нас в соответствии со своим планом так же ловко, как и Харрисона. Актер проделал отличную работу. Он назначил первое свидание в гостиничном номере. Он начал обнимать и целовать Марту при первом подозрении, что я нахожусь поблизости. Он неоднократно приводил ее к себе домой и заставлял подниматься с ним в спальню, чтобы его слуга впоследствии мог это засвидетельствовать — хотя Харрисон вряд ли предвидел, что Таме придется свидетельствовать этот факт на процессе его убийцы! Он поместил личные веши Марты — одежду, которой снабдил его Дерк, — в стенной шкаф своей спальни, чтобы их обнаружил я или тот, кто заинтересован в доказательствах для бракоразводного процесса. Харрисон дошел до того, что прямо заявил мне, будто он спал с Мартой Лоренс. Конечно, это ложь, так как Харрисон мог внушать ей только ужас, но он бодро лгал, не сомневаясь, что создает тем самым основания для развода… Разумеется, Вэн Харрисон был всего лишь марионеткой Дерка Лоренса, но величайшая ирония состоит в том, что Лоренс, со знанием дела манипулируя своими марионетками и успешно доведя план до кульминации, в итоге все испортил. Его рука дрогнула, и он не смог убить Марту. Все оказалось напрасным.

Слушатели молчали. Потом заговорил судья Леви:

— Я все еще озадачен, мистер Квин. В конце концов, миссис Лоренс ходила в отель с этим человеком, посещала его дома, неоднократно уединялась с ним в спальне, терпела его объятия на людях и так далее. Как мог Харрисон заставить ее согласиться изображать любовную связь? Какое Лоренс вложил ему в руку оружие, которое вынудило миссис Лоренс к повиновению?

Эллери снова пожал плечами:

— Дерк Лоренс был единственным мужчиной, которого Марта когда-либо любила. Как часто случается с женщинами, нашедшими свою единственную любовь сравнительно поздно — ей было больше тридцати, когда она познакомилась с Лоренсом и вышла за него замуж, — это явилось для нее эпической страстью. Следовательно, каким бы ни было это оружие, оно должно было серьезно угрожать Лоренсу. Самая страшная угроза — разумеется, угроза жизни. Предположим, Марта считала, что, подыгрывая Харрисону, она спасает мужу жизнь?

— Спасает от обвинения в преступлении! — воскликнул судья.

— В самом серьезном — в убийстве, — кивнул Эллери. — Конечно, это не значит, что Лоренс действительно совершил ранее еще одно убийство. Требовалось лишь то, чтобы Марта в это поверила. Дерк запросто мог состряпать фальшивые улики в убийстве против себя самого — такие, которые можно было легко разоблачить как ложные, чтобы его безопасности ничего не угрожало, если бы Харрисон, скажем, внезапно стал бы его противником, но достаточно убедительные, чтобы напугать женщину, которая не чает в нем души.

Думаю, Лоренс дал Харрисону подготовленный им фальшивый документ, доказывающий, что он кого-то убил, а Харрисон продемонстрировал документ Марте и предупредил, что он передаст его в полицию и отправит ее драгоценного супруга на электрический стул, если она не станет ему платить. То, что Марта как-то сказала мне и мисс Портер, подтверждает эту теорию. Незадолго до их знакомства, когда Лоренс работал в издательстве, у него была связь с девушкой, которая тоже там работала, и эта девушка покончила с собой.

Лоренс мог приспособить для своего плана этот инцидент из прошлого, сфабриковав доказательства того, что девушка не покончила жизнь самоубийством, а он сам убил ее с целью от нее избавиться.

Бедная Марта не могла поделиться своим несчастьем даже с мужем, боясь с его стороны «неосторожных» действий, которые могли бы погубить его окончательно. По-видимому, наш умный мистер Лоренс забрал документ назад после того, как он сослужил свою службу. Дерк едва ли мог оставить его у Харрисона, чтобы документ обнаружили после того, как он застрелит актера. Так что, если Дерк не признается во всем сам или Марта не доживет до того, когда сможет поведать свою историю, природа орудия шантажа, которым Лоренс снабдил Харрисона, никогда не будет точно установлена.

— Но какую причину назвал Харрисон Марте Лоренс для симуляции адюльтера? — спросил судья. — Мне кажется, по его поведению она должна была заподозрить подтасовку.

— Сомневаюсь. Харрисон имел самый лучший предлог для своего поведения. Он был известен как великий любовник. Марте не казалось странным, что, помимо шантажа, Харрисон также пытается приударить за ней. Очевидно, она была слишком занята, отбиваясь от него, чтобы размышлять о его мотивах. Меня бы не удивило, если бы у Харрисона развился подлинный интерес к охоте — такая ситуация могла бы выглядеть привлекательной для сардонического склада его ума. Или, коли на то пошло, если бы Дерк Лоренс об этом знал.

Эллери умолк и задумался.

— Думаю, ваша честь, это все, — закончил он.

Дэррелл Айронс отвернулся от окна.

— Судья Леви, — заговорил он, — я хотел бы, чтобы вы поняли, что я согласился защищать моего клиента, веря в подлинность нанесенного ему оскорбления. Но больше я в это не верю, а потому отказываюсь от защиты.

* * *

По прошествии некоторого времени члены другого жюри вернулись после совещания в зал суда и заняли свои места; тот же человек на скамье подсудимых впился взглядом в их лица, словно пытаясь открыть хорошо охраняемый секрет; другой судья кивнул клерку, и в зале наступила тишина.

Клерк, повернувшись к присяжным, громко спросил:

— Не будет ли любезен старшина жюри встать?

Человек, сидящий с краю на первой скамье присяжных, поднялся.

— Пришло ли жюри к единому мнению? — осведомился клерк.

— Да, — ответил старшина.

— Каков же вердикт жюри? — в третий раз спросил клерк.

Старшина посмотрел прямо в глаза Дерку Лоренсу и четко произнес:

— Мы считаем обвиняемого виновным в убийстве первой степени.

В маленькой комнате, соседней с залом суда, бледная женщина встала и со вздохом сказала сидевшим рядом с ней мужчине и девушке:

— Пожалуйста, отвезите меня домой.