/ / Language: Русский / Genre:det_classic

Четвёртая сторона треугольника

Эллери Квин

Эллери Квин — псевдоним двух кузенов: Фредерика Дэнни (1905–1982) и Манфреда Ли (1905–1971). Их перу принадлежат 25 детективов, которые объединяет общий герой, сыщик и автор криминальных романов Эллери Квин, чья известность под стать популярности Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро. Творчество братьев-соавторов в основном укладывается в русло классического детектива, где достаточно запутанных логических ходов, ложных следов, хитроумных ловушек.

Эллери Квин — не только псевдоним двух писателей, но и действующее лицо их многих произведений — профессиональный сочинитель детективных историй и сыщик-любитель, приходящий на помощь своему отцу, инспектору полиции Ричарду Квину, когда очередной криминальный орешек оказывается тому не по зубам.


Эллери Квин, Аврам Дэвидсон

«Четвёртая сторона треугольника»

ПЕРВАЯ СТОРОНА

Шейла

В тот медленно текущий августовский вторник Дейн планировал свой уик-энд. Выбор был достаточно обширным. Его пригласили поплыть на взятой напрокат лодке в Ньюкасл, штат Пенсильвания, а оттуда — вдоль округа Бакингем с севера на юг (или, наоборот, с юга на север), днем прохлаждаясь на тентовой палубе вдали от загазованных улиц столичного лета, а вечерами танцевать на лужайках при мерцании светлячков.

Вторым вариантом было отправиться к друзьям на Файр-Айленд — это путешествие было более коротким и предполагало серфинг, который Дейн обожал.

Третью возможность предоставляло поместье на Гудзоне, возле Райнбека. Это означало плавательный бассейн (Дейн их ненавидел) и необходимость надевать смокинг, но также великолепную пишу и одну-две восхитительные женщины.

Но в одном Дейн был твердо уверен: он не останется в Нью-Йорке, задыхаясь от жары, что бы ни случилось.

Однако это было прежде, чем он узнал кое-что о своем отце.

* * *

Первый Маккелл прибыл в Америку, когда Нью-Йорк еще был Новым Амстердамом, в результате маленьких разногласий с вождем клана. Впоследствии рассерженный иммигрант, как и Питер Стейвесант,[1] не без тревоги наблюдал королевское знамя Стюартов[2] над городом, предоставившим ему убежище, но герцог Йоркский и его офицеры нисколько не интересовались оскорблением, нанесенным Маккеллом его вспыльчивому кузену. Постепенно он вышел из укрытия и начал понемногу покупать и продавать, занимаясь скромным экспортом и импортом. Потом Маккелл женился, наплодил детей и умер в лоне пресвитерианской церкви, оставив состояние в пятьсот фунтов и совет: «Обращайтесь с деньгами осторожно и не тратьте их без толку». Его старший сын принял этот совет настолько близко к сердцу, что, по слухам, не тратил деньги вовсе, оставив наследникам тысячу фунтов и шлюп на Гудзоне.

Впоследствии каждый из Маккеллов умудрялся перещеголять своего предшественника в предприимчивости. Во время Гражданской войны Джеймс Маккелл, возглавлявший семейство, нанял себе замену для призыва, заключил контракт на поставку союзной армии черного орехового дерева для ружейных прикладов и умер от апоплексического удара, оставив почти миллион долларов. Его сын Тейлор, не имея возможности доказывать свой патриотизм на войне вследствие ее отсутствия, направил энергию на расширение семейной торговли сахаром, кофе и табаком. Ему также хватило проницательности сделать инвестиции в кораблестроение, когда американский торговый флот еще не оправился от потрясений, нанесенных рейдами конфедератов[3] и конкуренцией с железными дорогами. Он умер в почтенном возрасте, оставив более трех миллионов долларов юному сыну по имени Эштон, и скамью в нью-йоркской епископальной церкви Милости Божией.

Эштону Маккеллу было пятьдесят пять, когда его сын Дейн сделал потрясающее открытие, касающееся отца.

Многие из ровесников Эштона не смогли даже сохранить полученное наследство, виня профсоюзы, налоги, кризис и самого Господа Бога, предавшего Себе подобных, но только не Эштон Маккелл. К двадцати пяти годам он удвоил свое состояние, а затем приумножил его в несколько раз.

Корабли «Маккелл лайнс» бороздили все моря. Кофе Маккелла попадал в куда большее количество американских домов, чем это могло понравиться конкурентам, и, как правило, подслащался сахаром Маккелла (не в розничной продаже). А сигареты, выкуриваемые впоследствии, почти наверняка содержали продукцию «Национальной и южной табачной компании» (дочернего предприятия Маккелла). Общая сумма капиталов Эштона Маккелла колебалась между восьмьюдесятью и сотней миллионов долларов — в точной цифре не был уверен даже он сам.

Эштон все еще хранил первый шиллинг, полученный патриархом Маккеллов в Америке в качестве прибыли.

* * *

— Дейн, — произнесла Лютеция Маккелл, — я должна сообщить тебе кое-что о твоем отце.

* * *

Эштона отличала кипучая энергия. «Не принимать близко к сердцу? — отозвался он как-то на совет врача. — Если бы я так поступал, то последние двадцать лет только и делал бы, что стриг купоны. Вы называете это жизнью?»

Медлительное существование, оканчивающееся долгим угасанием, было не для него, Эштон любил вспоминать Зэкари Маккелла. Старый Зэк внезапно умер в возрасте девяноста двух лет после того, как самолично поколол дрова на зиму, дабы не платить работнику по доллару за корд.[4]

Его кредо было «К черту умеренность!». Эштон выкуривал по двадцать сигар в день, ел тяжелую пищу, работал, играл, сражался с конкурентами, стараясь удерживать в своих руках всю полноту власти на капитанском мостике своей империи.

Дейн внешне очень походил на отца. Он унаследовал румяный цвет лица, римский нос, властный подбородок, волнистые каштановые волосы, которые женщинам так нравилось гладить, но если у отца были ледяные серые глаза его предков с «холодных и мрачных Гебрид»,[5] то у сына — ярко-голубые глаза матери. А жесткие складки в уголках рта, свойственные Эштону, появлялись у Дейна только во время приступов гнева.

— Мама! — Дейн вскочил со стула, изображая удивление, которого он, как ни странно, не ощущал. — Ты уверена? Я не могу в это поверить.

Но он мог.

* * *

Сомнения Эштона относительно сына зародились еще во время детства Дейна. Парень, который предпочитает книги футболу! Мендельсона — «Реке старика»[6] (а позднее Моцарта — Мендельсону)! Языки — математике! Сравнительную религию — экономике! Коллекционирование монет — накоплению денег! Что за Маккелла он породил?

Отец говорил себе, что это всего лишь «фаза», подобно невероятному предпочтению Дейном (в соответствующем возрасте) поэзии борделям. «Это пройдет с возрастом», — твердил себе Эштон Маккелл. Когда Дейн учился в частной начальной школе, отец надеялся, что его изменит средняя, а когда это не удалось Гротону — что это удастся Йелю.[7] Втайне Эштон полагал, что лучше всего подействовала бы служба в корпусе морской пехоты, но Лютеция, разумеется, не пожелала бы и слышать об этом, поскольку считала закон об общенациональном призыве оскорблением для всех приличных людей. Так что Дейн продолжал идти своим путем.

Но, несмотря на все опасения, Эштон Маккелл не мог предвидеть самого худшего. Дейн бросил Йель и исчез. Отец обнаружил его трудящимся под палящим солнцем на табачной плантации Северной Каролины, даже не принадлежащей Маккеллу! Позднее его сын устроился палубным матросом на одном из грузовых судов Маккелла, но сбежал с корабля в Маракайбо, а спустя полгода объявился в богемном Гринвич-Виллидж, где делил жилье с длинноволосой девицей с грязными босыми ногами и масляной краской на носу. Большую часть следующего года он провел слоняясь в трущобах, а в течение еще трех лет побывал статистом в Голливуде, подсобным рабочим на карнавалах, сборщиком урожая на гавайских ананасовых плантациях, уборщиком на пляже в Санта-Монике, а также помощником чикагского полицейского репортера-алкоголика, который нуждался в ком-нибудь, чтобы не быть избитым и, возможно, зарезанным в темном переулке.

Когда Дейн вернулся домой, тощий и голодный (его мать провела три чудесных месяца, самолично готовя сыну пищу — как мрачно заметил Эштон, ему она никогда не оказывала подобных услуг), отец сказал:

— В течение столетий каждый Маккелл веками участвовал в семейном бизнесе.

— Я нарушу это правило, — отозвался Дейн.

Это было все равно, как если бы он объявил, что отправляется в траппистский монастырь в Кентукки, дабы принять обет молчания.

— Ты имеешь в виду, что не станешь этого делать?

— А почему я должен этим заниматься, папа? Мне не нравится бизнес. Никакой. И твой в том числе. И вообще, мне это ни к чему.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду? — рявкнул Эштон. По крайней мере, думал он, парень говорит серьезно и вполне сознает, что означает весь этот радикальный вздор. Все было лучше, чем легкомыслие.

— Я совершеннолетний, — продолжал Дейн. — Это подразумевает не только право голосовать и вступать в масонскую ложу. Дедушка Маккелл и дедушка де Витт предусмотрели меня в своих завещаниях. К чему же мне заниматься бизнесом?

— Ты хочешь сказать, что намерен жить не работая? Господи, Дейн, это недостойно!

— Вовсе нет. Я собираюсь работать. Но это работа по моему выбору. В каком-то смысле, — задумчиво добавил Дейн, — скорее она выбрала меня, чем я ее.

Эштон Маккелл жил не хлебом единым. Он был религиозным человеком и членом приходского совета. Поэтому в его голову сразу пришла кошмарная мысль.

— Ты хочешь стать священником? — в ужасе спросил он.

— Нет, — засмеялся Дейн. — Я хочу стать писателем.

Последовала пауза.

— Не понимаю, — заговорил наконец Эштон. — Что ты собираешься писать?

Эштон напряг память. Знал ли он хоть одного писателя? Да, сына Ламонта — Корлисса,[8] — но он был социалистом. А у сына Корнелиуса Вандербилта[9] не было даже этого оправдания… Ах да, подруга его покойной матери, миссис Джоунс, написала несколько романов под псевдонимом Эдит Уортон.[10] Но, черт возьми, она была женщиной!

— Так что же ты собираешься писать? — медленно повторил Эштон. Ему на ум пришло только одно объяснение: сына испортила мать.

— Прозу. В основном романы, — ответил Дейн. — Я уже пробовал сочинять рассказы — один опубликован в журнальчике, но ты вряд ли нашел время прочитать экземпляр, который я тебе прислал. — Он улыбнулся. — Мне повезло в том смысле, что я могу писать, не беспокоясь о плате за жилье и электричество или о сроках сдачи рукописи. Многим приходится писать то, что они ненавидят, только чтобы зарабатывать на жизнь. Я не должен этого делать…

— Благодаря деньгам, которые ты не заработал, — вставил его отец.

— Я же признал, что мне повезло, папа. Но я надеюсь оправдать свою удачу, написав хорошие книги. — При виде выражения отцовского лица Дейн спешно добавил: — Не пойми меня превратно. Снабжать людей сахаром и кофе — вполне достойное занятие.

— Спасибо! — саркастически произнес Эштон. Тем не менее он был тронут. По крайней мере, парень не называет его проклятым капиталистом-эксплуататором и не смеется над тем, как его предки зарабатывали себе на жизнь почти триста лет.

— Только это не для меня, папа. Я хочу писать.

— Ладно, — сказал Эштон Маккелл. — Посмотрим.

* * *

Он «посмотрел» и постепенно убедился, что это не «фаза» и не причуда, а вполне серьезное намерение.

Дейн поселился в квартире в одном из домов, которые он унаследовал от Жерара де Витта, но в течение долгого времени почти каждый день навещал родителей, хотя Эштон знал, что он делает это не столько по искреннему желанию, сколько заботясь о чувствах матери.

Парень работал тяжело — отцу приходилось это признать. Дейн позволял себе только один свободный уик-энд в месяц — все остальные дни он проводил в четырех стенах, наполняя комнату табачным дымом и стуча на машинке. Он писал, переписывал, уничтожал и начинал снова.

Первый роман Дейна «Ад утром» обернулся полным провалом. Ни один крупный критик не упомянул о нем, а мелкие были безжалостны. Типичный заголовок в колонке провинциального литературного обозрения гласил: «Ад утром» — ад в любое время суток». Его именовали «богачом Нелсона Олгрина», «Керуаком быстрого приготовления» и «молью в бороде Стейнбека».[11] Одна дама-обозреватель («Почему бы ей не сидеть дома и не стирать грязные пеленки?» — орал Эштон Маккелл) заметила: «Редко столь малый талант работал столь усердно со столь малым результатом». Дейн, переносивший критику в мрачном молчании, как боксер-ветеран, разразился бранью, прочитав лишь эту статью. Но его отец (только Джуди Уолш, личная секретарша Эштона, знала, что магнат велел присылать ему вырезки) бушевал и неистовствовал:

— Даксберийский «Интеллидженсер»! На что годится этот паршивый листок, кроме того, чтобы заворачивать в него треску? — И так далее. Наконец, на смену гневу пришло утешение. — По крайней мере, теперь он бросит заниматься этой чепухой.

— Ты так думаешь, Эштон? — спросила Лютеция. Разговор происходил за семейным обедом, где Дейна не было — его отсутствия становились все более частыми. Было очевидно, что Лютеция не знает, переживать ли ей за сына или поддерживать мужа. Но борьба была недолгой. — Надеюсь, дорогой, — добавила она. Если Эштон думает, что литературная деятельность не на пользу Дейну, значит, так оно и есть.

— Не понимаю вас, — сказала Джуди Уолш.

Она была частым гостем в доме своего босса. Эштон требовал от своей секретарши сверхурочной работы, иногда диктуя ей за полночь в своем кабинете, и в качестве компенсации она нередко приглашалась на обед. Для Лютеции Маккелл Джуди была важна в другом отношении. Лютеция никогда не выражала сожаления по поводу отсутствия женского общества, хотя часто его испытывала. Собственные племянницы, на ее вкус, были чересчур эмансипированными, а Джуди — сирота, деловитая, чопорная и немногословная — под внешней независимостью, как подозревала Лютеция, скрывала нужду в ласке. У нее были огненно-рыжие ирландские волосы, маленький ирландский носик и искренние голубые ирландские глаза.

— Право же, мистер Маккелл, — отозвалась Джуди на замечание Эштона. — «Бросит заниматься этой чепухой». Вы говорите как персонаж из «Позднего-позднего шоу».[12] Неужели вы не знаете Дейна и не понимаете, что он никогда не сдастся?

Эштон мрачно уставился в тарелку с супом.

Второй роман Дейна, «Охотник на лис», также провалился. «Таймс» назвала его «Фолкнером[13] с содовой в новоанглийском стиле», а «Нью-йоркер» — «первым жизненным опытом подростка, оказавшимся совсем не таким, как он ожидал». «Сэтерди ревью» высказывалась в том же духе.

Но Дейн продолжал работать.

* * *

Нью-йоркский август оказался одним из тех, когда, идя к морю от настила пляжа на Кони-Айленде, стараешься шагать по доскам, не касаясь раскаленного песка. В такое время обычно мягкие, безобидные люди бегают по улицам, бросаясь на встречных с топором, те, кто не имеет кондиционеров, пользуются вентиляторами, а те, у кого нет вентиляторов, спят на кухонном полу возле открытого холодильника, перегруженные же электросети замыкаются, выводя из строя и холодильники, и вентиляторы, и кондиционеры.

И как неизбежное следствие — мужья колотили своих жен, жены били детей, офисы закрывались рано, подземки превращались в ад, сердца не выдерживали духоты, а Лютеция Маккелл сообщила сыну, что у его отца, как он признался сам, есть другая женщина.

* * *

— Мама! — Дейн вскочил со стула, изображая удивление, которого не ощущал. — Ты уверена? Я не могу в это поверить.

Но как ни странно, он мог. Еще за секунду до того, как мать произнесла эти слова, Дейн готов был поклясться, что мысль о неверности отца никогда не приходила ему в голову, но когда слова прозвучали, их очевидность показалась само собой разумеющейся. Как и большинство людей, он не мог представить без смущения своих родителей, занимающихся любовью, но в его случае на фрейдистские причины накладывались личностные особенности отца и матери. Мать походила на моллюска, присосавшегося к скале, получая куда больше, чем давая, ибо давать она могла только покорность и преданность, подчиняясь приливам и отливам. Где-то глубоко в голове у Дейна мелькала мысль, что она, очевидно, была наихудшим партнером в постели.

С другой стороны, ему казалось несомненным, что его отец, в соответствии с прочими аппетитами, обладал и гипертрофированной сексуальностью. Удивление Дейна было вызвано не столько наличием другой женщины, сколько тем, что он сам был так слеп.

— Да, уверена, дорогой, — вздохнула Лютеция. — Такое я не могла бы вообразить.

«Нет, — подумал Дейн, — ты скорее вообразила бы коммунистическую революцию и комиссара, пользующегося твоим лучшим серебряным сервизом».

— Но уже некоторое время я… ну, подозревала, что что-то не так.

— Но, мама, как ты узнала?

Точеное лицо Лютеции порозовело.

— Я спросила его, что не так. Придумывать всевозможные объяснения далее я была не в состоянии.

— И что он ответил? — «Значит, ты способна догадываться», — подумал Дейн. Забавно, когда так поздно узнаешь что-то о своих родителях. Он горячо любил мать, но всегда считал, что у нее в голове нет ни капли мозгов.

— Он сказал: «Я очень сожалею, но у меня есть другая женщина».

— Прямо так и сказал?

— Ну, дорогой, я же спросила его.

— Знаю, но… А что сказала ты?

— Что я могла сказать, Дейн? Я никогда не сталкивалась с такой ситуацией. Кажется, я сказала: «Мне тоже очень жаль, но, когда знаешь все, становится легче».

— А папа?

— Кивнул.

— Кивнул? И все?

— Да. — Когда Дейн поморщился, его мать добавила: — Прости, дорогой, но ты сам спросил…

— И на этом разговор закончился?

— Да.

Невероятно! Это походило на фрагмент из Ноэла Кауарда.[14] Но теперь Дейн сознавал кое-что еще. В последнее время где-то на уровне подсознания он беспокоился о матери. По-видимому, этим объяснялось его нежелание покидать город. Ведь он всегда ощущал, насколько Лютеция зависит от мужа и сына.

* * *

Как Дейн однажды в шутку сказал Джуди Уолш, его мать была не абсолютно исчезнувшим в природе видом, наподобие тетерки, странствующего голубя или Каролинского длиннохвостого попугая, но встречающимся куда реже, чем бизон.

Анна Лютеция де Витт Маккелл являла собой ходячий атавизм. Родившись спустя шесть лет после смерти королевы Виктории, она привнесла в своем хрупком теле викторианский дух в середину двадцатого века, лелея его, словно страж вечный огонь. Рано оставшись без матери, она была воспитана бабушкой, урожденной Филлипс, которая не позволяла никому, особенно Лютеции, забывать об этом. Старая леди считала себя — по крайней мере, духовно — дочерью Англии (во время революции Филлипсы были тори[15]) и всегда обижалась, когда о ней говорили как о принадлежащей к епископальной церкви. «Я англокатоличка»,[16] — заявляла она. Но влияние бабушки не полностью объясняло особенности внучки. С отцовской стороны Лютеция унаследовала всю гордость и все предубеждения нью-амстердамцев, от которых происходила семья ее отца, оказавшись таким образом в тисках добродетелей викторианцев и голландских бюргеров.

В глубине души она все еще считала «неправильным», когда двое молодых людей разного пола остаются наедине при каких бы то ни было обстоятельствах, — свободные социальные нормы двадцатого столетия озадачивали и оскорбляли ее. Слово «секс» леди не должны были использовать в разговорах с мужчинами, и ей понадобились все силы, чтобы произнести слова «другая женщина» в беседе с сыном. В лексиконе Лютеции были и другие лингвистические странности. К примеру, Джуди Уолш являлась «деловым партнером» ее мужа (и как мучительно было для нее признавать, что «приятная молодая женщина» может быть использована в «бизнесе»!). Если бы она думала о Джуди как о наемном работнике, то неизбежно перевела бы ее в «класс прислуги». Хотя и со слугами следует говорить вежливо, даже любезно, но нельзя же садиться с ними обедать!

Лютеция де Витт вела достаточно замкнутую жизнь — посещала школы для приличных молодых леди, совершала путешествия под присмотром компаньонок старшего возраста и никогда в жизни не переступала порог ночных клубов, которые именовала «кабаре». Иногда она могла выпить бокал шерри, но пиво считала пищей, употребляемой для прибавки в весе, а виски пригодным только для мужчин. Ей нравилось посвящать хотя бы час в день «рукоделию», но только не в присутствии визитеров, так как оно заключалось в изготовлении одежды для младенцев, которую рукоположенные сестры ее церкви раздавали «несчастным» молодым женщинам.

— Я люблю маму, — говорил Дейн Джуди, — но пребывать в ее обществе все равно что находиться на сцене во время спектакля «Беркли-сквер».[17]

По мнению Лютеции, разведенные женщины, снова выходившие замуж, жили во грехе и можно было только пожалеть их бедных детей.

Именно в вопросах секса и брака воспитание Лютеции Маккелл давало себя знать особенно сильно. Женщина могла первый раз ложиться в супружескую постель только девственницей — иного и представить было нельзя. Мысль завести себе любовника приходила ей в голову не чаще, чем желание быть съеденной медведями. Сдвоенные кровати были ей так же чужды, как молитвенные коврики или плевательницы, хотя раздельные спальни могли оказаться пригодными в некоторых супружеских ситуациях. Она смутно сознавала, что в не значащихся на картах морях, где плавали мужья, существовали такие монстры, как «падшие женщины», для каждой из которых находился распутный мужчина, и даже мирилась с этим фактом, хотя и не одобряла его. В этом смысле Лютеция Маккелл больше походила на француженку из среднего класса, чем на англичанку и американку из высшего общества.

То, что Лютеция располагала независимым состоянием, давало ей возможность жертвовать на благотворительные цели и делать личные подарки. На семейные и домашние расходы она никогда не тратила ни цента и не подписывала ни одного чека — ей и в голову не приходило требовать этого по праву жены.

Лютеция Маккелл жила там, где велел ее супруг, путешествовала там и тогда, когда он ей это предписывал, покупала то, что он поручал купить, вела хозяйство так, как ему этого хотелось. Она была счастлива, когда муж выглядел довольным, и горевала, когда он был в дурном настроении. У нее не было иных желаний и надежд, кроме тех, которые испытывал Эштон Маккелл, и она не страдала от их отсутствия.

А теперь… «другая женщина»…

* * *

«Вот старый козел!» — подумал Дейн.

Он испытывал глубокую жалость к матери, хотя по-своему жалел и отца. Но сейчас его занимала только мать. Как она справится с ситуацией, не имея для этого никаких ресурсов? Она ведь совсем не походила на других женщин.

— Такого никогда не случалось раньше, — продолжала Лютеция и сжала губы, словно говоря: «И не должно было случиться теперь». Это было единственным выражением неодобрения. — Я знаю, что у мужчин есть… ну, определенные чувства, которых может не быть у женщин, и что бывают моменты, когда они… абсолютно не в состоянии контролировать себя. Но я уверена, Дейн, что с твоим отцом такого никогда не случалось раньше. — Казалось, она защищает мужа в суде. В ее детских голубых глазах не было и намека на слезы — она сидела, сложив руки на коленях и напоминая хрупкую фигурку из старинного фарфора.

Отцу не следовало так поступать с мамой, думал Дейн. Она не заслужила этого. Несмотря на неполноценность их интимной жизни, он не должен был делать ее жертвой самой банальной из супружеских трагедий, прожив с ней столько лет, изъяв ее из викторианской скорлупы и приспособив к осуществлению собственных удобств. Как она будет жить без мужа? Эштон Маккелл был причиной ее существования. Теперь она как планета, оторванная от солнца. Дейн почувствовал прилив гнева.

Вначале он был склонен смотреть на это мужскими глазами, но теперь подумал, каково ему будет прийти в дом отца и обнаружить там смазливую крашеную бабенку лет сорока с лишним. «Дейн, это твоя мачеха». — «О, Эши, не надо! Зови меня Глэдис, Дейн!» Или Герт, или Сэди… Дейн содрогнулся. Его отец не мог пасть так низко, связавшись с какой-то шлюшкой из ночного клуба.

— Мама, он говорил что-нибудь о разводе?

Лютеция устремила на него удивленный взгляд своих ясных глаз:

— Что за вопрос, Дейн? Разумеется, нет! Твой отец и я никогда бы не стали даже думать об этом.

— Почему? Если…

— Люди нашего круга не разводятся. Как бы то ни было, церковь не признает разводы. Я, безусловно, не хочу разводиться, а если бы даже хотела, твой отец не помышлял бы об этом.

«Еще бы!» — мрачно подумал Дейн. Лютеция хорошо знала, что, пока кто-то из супругов не вступил в новый брак после гражданского развода, правила епископальной церкви не были нарушены. Но как она могла примириться с изменой? К своему удивлению, Дейн обнаружил, что придерживается старомодных взглядов на ситуацию. Возможно, потому, что он ставит себя на место матери? Проблема имела и другие аспекты. Дейн подумал о деньгах Маккелла. Для него они ничего не значили — он не заработал ни цента из них, никогда их не домогался и, учитывая завещание обоих дедушек, не испытывал в них нужды, постоянно отказываясь даже подтвердить свой статус наследника юридически. Однако мысль, что семейные деньги могут достаться «другой женщине», приводила его в ярость.

— Он изменил тебе, мама. Как ты можешь продолжать жить с ним?

— Ты меня удивляешь, Дейн. Ведь он твой отец.

Она была готова простить измену! Неужели утопающая женщина откажется от спасательного пояса только потому, что он грязный? Лютеция терпеливо сидела на стуле, который мужчина-фаворит брата le roi soleil[18] подарил своей фаворитке-женщине, впрочем не зная историю этого стула и уставясь невидящим взглядом на картину школы Фонтенбло,[19] где нимфы резвились под деревьями. Ранее на этом месте висел портрет ее бабушки Филлипс в платье, которое она надела по случаю представления «барону Ренфру» сто лет назад.

— Конечно, я бы дала твоему отцу развод, если бы он этого хотел, — продолжала она рассудительным тоном. — Но я уверена, что такая мысль не приходила ему в голову. Никто из Маккеллов никогда не разводился.

— Ради бога, зачем тогда он вообще рассказал тебе об этом? — сердито осведомился Дейн.

Снова тот же укоризненный взгляд.

— Пожалуйста, дорогой, не упоминай имя Господа всуе.

— Прости, мама. Так почему?

— У твоего отца никогда не было от меня секретов.

Подавив желание всплеснуть руками, Дейн отошел к окну, выходящему на Парк-авеню.

Уверенность матери его не обманывала. У отца было от нее достаточно секретов. Если он не хотел развода, то потому, что не был влюблен в ту женщину. И это только усиливало гнев Дейна, так как означало всего лишь случайную связь, бессмысленную возню в постели, ради которой старый козел был готов причинить боль жене и пойти на риск появления грязных скандальных статеек в бульварной прессе, если сведения об этом просочатся.

Бедная мама, думал Дейн. До сих пор она не приближалась к скандалу ближе чем на сотню миль, а теперь он таился за углом. «Имя леди должно появляться в газете трижды: когда она рождается, когда выходит замуж и когда умирает». Лютеция всегда придерживалась этого кредо. Понимает ли она, что ее ждет? Дейн отвернулся от окна и спросил мать напрямик.

— Естественно, я думала об этом, — кивнула Лютеция. В самом ли деле что-то блеснуло в глубине ее голубых глаз? — И говорила об этом отцу. Эштон заверил меня, что никто ничего не узнает, так как он ведет себя крайне осмотрительно — очевидно, принимает специальные меры предосторожности.

Неужели это не сон? — думал Дейн. Они с матерью обсуждают предосторожности в связи с изменой! Поведение отца казалось столь же невероятным, как и реакция матери. Или Эш Маккелл настолько привык к полнейшему подчинению жены, готовности следовать каждой его причуде, что теперь не испытывает к ней ничего, кроме презрения? «Понимал ли я когда-нибудь своих родителей?» — спрашивал себя Дейн.

А еще говорят о преданной Гризельде! Героиня «Истории клерка»[20] пылала мятежным духом в сравнении с его матерью. Лютеция в такой степени посвятила свою жизнь счастью мужа, что даже мирилась с его изменой! «Или это я ограниченный педант? — думал Дейн. — В кротости матери есть нечто подвижническое. Может, я так и не вырос?»

— Ты знаешь, кто она, мама? — мягко спросил он. — Отец говорил тебе?

Лютеция снова удивила его, улыбнувшись сладчайшей улыбкой:

— Мне не следовало рассказывать тебе об этом, дорогой. У тебя свои заботы. Кстати, ты уладил проблему с третьей главой? Я весь день об этом беспокоилась. — И она продолжала в том же духе, отложив в сторону тему неверности мужа, как откладывала рукоделие для более неотложных занятий.

«Мне придется самому выяснить, кто эта женщина, — решил Дейн. — Она не расскажет мне, даже если знает. Вероятно, дала какой-то чисто викторианский обет не осквернять уста именем этого существа».

— Бог с ней, с третьей главой, мама. Я скажу еще одну вещь и перестану об этом говорить. Хочешь переехать ко мне? — Даже допуская такую возможность, Дейн чувствовал себя героем. До сих пор он считал своей величайшей удачей приобретение собственной квартиры.

Мать удивленно посмотрела на него:

— Спасибо, дорогой, но, разумеется, нет.

— Ты собираешься оставаться здесь с отцом, как если бы ничего не произошло?

— Я не знаю, кто она, — сказала Лютеция Маккелл, — но я жена своего мужа, и мое место рядом с ним. Нет, я не собираюсь оставлять твоего отца. Прежде всего, это сделало бы его несчастным…

«Ты воплощенное величие! — подумал Дейн. — К тому же ты лжешь мне, что не подобает леди, или, вернее, лжешь себе, что более соответствует современной психологии. Клянусь богом, мама тверда как сталь! Она намерена принять бой».

Дейн нежно поцеловал ее и удалился.

* * *

Почему он решил разоблачить любовницу отца, Дейн не задумывался — только поспешно отверг идею, что это как-то связано с Фрейдом.

Очевидно, все дело было в матери. Сама мысль о бледном и хрупком существе, бросающем вызов силам цинизма, пробуждала его жалость. Это была неравная битва. Он должен найти способ помочь ей. (И причинить вред отцу? Но до этого пункта Дейн не доходил.)

Какое-то время он думал о том, чтобы напрямик обратиться к отцу, заявив, что все знает, и спросив: «Кто она?» Но сцена была слишком ужасной, чтобы даже мысленно представлять ее себе. Отец либо схватил бы его за шкирку и вышвырнул вон, либо (что еще хуже) во всем признался бы и расплакался. (Дейн не задумывался о третьей возможности — что отец просто скажет: «Это не твое дело, сын» — и переменит тему.)

В любом случае действовать требовалось с осторожностью.

В целом передвижения Эштона Маккелла были достаточно предсказуемы. Он придерживался твердо установленного времени прибытия в офис, возвращения домой, прихода в клуб, чтения газет, журналов или полного собрания сочинений Редьярда Киплинга. Пять дней в неделю старший Маккелл приходил домой в семь и обедал в восемь, а по уик-эндам развлекался, но в открытую.

Кроме…

Дейн внезапно вспомнил, что уже несколько недель — а может, и месяцев — по средам отец возвращался домой куда позже обычного времени. Мать никогда не комментировала этот феномен, а когда Дейн однажды затронул эту тему, Эштон произнес лишь одно слово: «Дела».

Какие же «дела» могли происходить каждую среду вечером? Напрашивался вывод, что в это время Эштон Маккелл встречался со своей любовницей.

Сегодня, во вторник, было невозможно что-либо предпринять. Но завтра… И придется пересмотреть планы на уик-энд, так как это время, по-видимому, окажется напряженным…

Дейн вернулся к листу бумаги в пишущей машинке.

«Джерри в старой каменоломне. Приходит Эллен — далее как намечено. О'кей, но почему Джерри отправился туда? Поплавать? В апреле — слишком рано. Может быть, ловить рыбу? Рыба в каменоломне? Проверить».

Закусив губу, Дейн вскинул голову и начал быстро печатать.

17 августа старший Маккелл покинул офис ровно в полдень, как показывали часы в его кабинете, принадлежавшие еще Тейлору Маккеллу и изготовленные Сетом Томасом.[21] Джуди должна была уйти на перерыв в десять минут первого и вернуться без десяти час, а Эштон — ровно в час.

В пять минут первого зазвонил телефон.

— Джуди? Это Дейн Маккелл. Отец здесь?

— Уже ушел, Дейн. Твои часы отстают?

Печальный смех.

— Черт возьми, действительно… Слушай, Джуди, я должен повидаться с ним сегодня, но буду занят до пяти. Как ты думаешь…

— Это слишком поздно, Дейн. Сегодня среда, а по средам мистер Маккелл уходит из офиса в четыре. Ты не можешь прийти раньше?

— Ладно, поймаю его дома. Незачем сообщать ему о моем звонке. Как поживаешь, Джуди?.. Прости, я отрываю тебя от ленча.

Странный разговор, подумала Джуди, положив трубку. Потом она пожала плечами и отправилась на ленч. Джуди давно оставила попытки понять Дейна Маккелла. Ей вообще не следовало слишком много думать о нем. Секретарша выходит замуж за сына своего босса только в кино.

* * *

Выйдя на августовское солнце, Дейн взял напрокат «форд» выпуска двухлетней давности. Его собственный маленький красный «эм-джи» могли легко опознать.

Он сел в «форд» в четверть четвертого, а без четверти четыре остановился у Маккелл-Билдинг. Ему казалось невероятным, что отец выскользнет через бойлерную или одну из боковых дверей. И действительно, спустя несколько минут к дому подъехал большой «бентли», за рулем которого сидел Рамон — шофер отца.

Дейн объехал вокруг здания, занял наблюдательный пункт с другой стороны улицы, на некотором расстоянии от «бентли», и приготовился ждать.

Рамон читал бюллетень скачек.

«Господи! — думал Дейн. — Что я здесь делаю? Предположим, я узнаю, кто «другая женщина», и сорву с нее маску? Ну и что потом? Как это поможет маме?»

Правда, существовала другая вероятность. Допустим, женщина и не ведает, что ее «папик» женат, и он подал ей надежду на брак. В таком случае, узнав правду, она может дать ему от ворот поворот.

«Ну и кем я тогда окажусь? — размышлял сын и наследник Эштона Маккелла. — Первоклассным стукачом и подонком!»

И все же… Дейн пожал плечами. Искушение было слишком сильным. Он должен узнать имя этой женщины, а потом уже решит, что делать дальше.

В десять минут пятого Дейн весь напрягся, заметив массивную фигуру отца, выходящего через вращающиеся двери Маккелл-Билдинг. Рамон бросил бюллетень, выпрыгнул из машины и распахнул заднюю дверцу. Эштон сел в салон, Рамон завел мотор, и большой «бентли» покатился по улице.

Дейн последовал за ним в своем «форде».

«Бентли» направился к Вестсайдскому шоссе. Оно шло к северу мимо Вашингтон-Маркет, Олд-Саполио-Билдинг и доков, где атлантические лайнеры стояли на якоре, словно монстры из комикса. Куда же они едут? Через мост Джорджа Вашингтона в жуткий пригород Нью-Джерси, где Эштон Маккелл содержит в буржуазном великолепии какую-нибудь вдову страхового агента? Или на Семьдесят вторую улицу в квартиру шлюшки, полную плюшевых медведей?

Но «бентли» свернул на восток к Пятой авеню и снова поехал на север. Дейн не успевал привести в порядок свои мысли — он был слишком занят, стараясь не упустить из виду машину отца.

Внезапно «бентли» затормозил у трехэтажного каменного дома, который Дейн хорошо знал. Он был озадачен. Если в Нью-Йорке имелось хоть одно здание, где его отец не мог встречаться с любовницей, так это крикет-клуб «Метрополитен» — бастион ультрареспектабельной аристократии.

Правда, крикет больше не отнимал энергию у членов клуба, основанного в 1803 году. (Дейну пришла на ум книга Роберта Бенчли «Что будет после 1903 года?». Хороший вопрос!) Ибо с кем им было играть? С подростками из ривердейлской сельской школы? Ни одна британская команда не стала бы играть с ними, а если бы они снизошли до иммигрантов из Вест-Индии, все еще игравших в крикет в парке Ван Кортландта, то только заработали бы увечья… Подобно многим эксклюзивным клубам, главным достоинством этого клуба была его эксклюзивность. Посмотрев вверх, Дейн увидел своего троюродного кузена, полковника Адольфуса Филлипса, который сидел у окна, словно вырастая из пола, читал «Нью-Йорк таймс» и, несомненно, возмущался опасным радикализмом сенатора Барри Голдуотера.

«Бентли» отъехал от тротуара, и Дейн успел увидеть отца, быстро поднимающегося по обшарпанным ступенькам парадного входа, словно это был вторник или пятница — его клубные дни. Что он собирался тут делать? Выпить? Написать письмо? Позвонить по телефону?

С другой стороны окна, поодаль от полковника Филлипса, сидел седобородый доктор Мак-Эндерсон, погрузившись в один из древних томов, откуда он уже пятьдесят лет черпал информацию в поддержку своей теории, что «множество разноплеменных людей», сопровождавших сынов Израиля из Египта, являлось предками цыганской нации. Полковник Филлипс медленно перевернул страницу газеты, стараясь не пропустить заметку о последних прегрешениях Федерального резервного банка. Дейна интересовало, как долго его отец собирался оставаться в клубе.

Внезапно он выпрямился. Духота и созерцание двух стариков в окне заставили его забыть слова матери: «Он ведет себя крайне осмотрительно… принимает специальные меры предосторожности».

Не была ли остановка в клубе одной из этих мер?

Дейн спешно повернул за угол и увидел стоящий у заднего входа в клуб, возле общего гаража, пустой «бентли» — Рамон исчез, очевидно получив разрешение идти домой, — и только что вышедшего из клуба отца.

Эштон Маккелл больше не был облачен в светлый парусиновый костюм, сшитый для него Сарси, его лондонским портным, исчезли и туфли от Мазертуэйта, также из Лондона, и шляпа из волокон хипихапы,[22] изготовленная для него на заказ в Эквадоре. Теперь на нем была одежда, которую Дейн никогда раньше не видел, а в руках он держал трость и маленький черный чемоданчик, похожий на докторский саквояж.

Дейн наморщил лоб. Простое переодевание едва ли могло являться «специальной мерой предосторожности».

Старший Маккелл прошел мимо «бентли», сел за руль черного лимузина «континенталь» и отъехал от клуба.

Лимузин сворачивал на север, восток, юг, запад… Стараясь не терять его из виду, Дейн был полностью дезориентирован. Окна «континенталя» располагали старомодными занавесками, как в катафалке, и сейчас они были задернуты. Какого черта?..

Автомобиль сунул нос в Центральный парк и начал описывать параболы, смысл которых Дейн не мог понять. Во всяком случае, они совершались не для того, чтобы избавиться от преследователей, — он ехал слишком медленно. Может, отец просто убивал время?

Внезапно лимузин остановился, и Дейн увидел, как отец вышел и сел на занавешенное сиденье. Дейн припарковался за ближайшим углом и наблюдал, не выключая мотор. Он был ошеломлен. Почему его отец перебрался на заднее сиденье? Дейн почти не сомневался, что в лимузине больше никого не было. Что он мог там делать?

Неожиданно «континенталь» проехал мимо него, направляясь к выезду из парка. Дейн последовал за ним.

Лимузин затормозил у гаража в переулке между Мэдисон-авеню и парком. Дейн тоже надавил на тормоза. Он увидел, как из гаража вышел механик с оранжевым талоном и сел в «континенталь», после чего водитель лимузина выбрался из машины, тут же остановил такси и вскочил в него. Такси быстро поехало дальше, но на углу Парк-авеню остановилось на красный свет, и «форд» Дейна оказался прямо за ним.

Теперь Дейн был озадачен вдвойне. В пассажире такси, которого он видел со спины, было нечто странное, но что именно, он не мог понять.

Зажегся зеленый свет, и такси свернуло на Парк-авеню. Дейн повернул следом. Поездка оказалась короткой — не более семи-восьми кварталов. Такси подъехало к обочине, пассажир быстро вышел, расплатился с водителем и зашагал по улице.

Дейн медленно поехал за ним, недоумевая. Его родители жили менее чем в квартале отсюда. А человек, который вышел из такси, был не тем, кто вел «континенталь» от крикет-клуба.

* * *

По крайней мере, таково было первое впечатление Дейна. У мужчины были довольно длинные и всклокоченные на затылке седые волосы, седые усы, бородка клином и пенсне. Он казался абсолютно незнакомым.

В одной руке у него была трость, а в другой — черный кожаный саквояж. Мужчина был одет во все коричневое — коричневые плисовые брюки, коричневую соломенную шляпу, коричневые туфли — точно так же, как был одет Эштон Маккелл, выходя из клуба. Неужели в «континентале» его ждал другой человек, который обменялся с ним одеждой за занавешенными окнами, когда машина стояла в Центральном парке?

Но почему? И кто это мог быть?

И тогда Дейн понял.

Это был не незнакомец, а его отец. Если отбросить одежду, усы, бородку и парик, под ними оказался бы — должен был оказаться — Эштон Маккелл.

Его отец нацепил этот маскарадный костюм во время остановки в парке!

Дейн едва не засмеялся вслух. Но в фигуре, шагающей по улице с тростью и саквояжем, было нечто жалкое. «Специальные меры предосторожности»! Отец выглядел как персонаж старомодного водевиля.

Припарковаться было негде. Дейн оставил свою машину рядом с другой в нарушение всех правил и продолжил преследование пешком. Его лицо было мрачным и стало еще мрачнее, когда замаскированный Эштон Маккелл не стал сворачивать ни направо, ни налево, а поднялся к входу в дом и вошел внутрь.

Это был переделанный старый особняк, ранее принадлежавший высокомерным Хейтенсам. Последняя из них завещала его «моему преданному другу, собачке Флаффи», но дом начал разрушаться задолго до того, как кузены старой миссис Хейтенс преуспели в судебной тяжбе с целью лишить Флаффи наследства. Дедушка Дейна с материнской стороны заключил выгодную сделку в последние дни кризиса, купив особняк и переделав его в дом с тремя двойными квартирами и пентхаусом, хорошо знакомый Дейну.

Он вырос в нем.

Это был дом его родителей.

* * *

Теперь все становилось ясным, кроме одного пункта — самого важного.

Старший Маккелл по средам во второй половине дня приказывал шоферу отвозить его в «бентли» к крикет-клубу. «Бентли» оставался у гаража за клубом, а Рамон, получив несколько свободных часов, потихоньку исчезал. Тем временем Эштон Маккелл переодевался в своей комнате в клубе, а потом выскальзывал через заднюю дверь, садился в «континенталь» и уезжал.

В уединенном месте Центрального парка он останавливал машину, перебирался на заднее сиденье и довершал маскировку. Потом Эштон ехал в гараж — вероятно, каждый раз в другой, оставлял там «континенталь» и добирался на такси до угла Парк-авеню, где стоял дом Маккеллов. Время было рассчитано таким образом, чтобы он входил в здание, когда портье обедал — дабы тот его не узнал, несмотря на маскарад. Эштон меньше рисковал, покидая дом, когда портье находился на дежурстве, поскольку Джон обращал на уходящих куда меньше внимания, чем на приходящих. Медицинский саквояж делал его в какой-то мере невидимым наподобие честертоновского почтальона.[23]

Потом Эштон возвращался в гараж, забирал «континенталь», снимал грим — вероятно, снова в Центральном парке, приезжал в клуб, переодевался там в обычную одежду, а вернувшийся Рамон отвозил его домой в «бентли».

Без ответа оставался один вопрос: для кого он все это проделывал? Кого посещал в собственном доме?

Дейн дождался, пока высокая фигура портье в серой униформе вновь появилась у входа.

— О, мистер Дейн, — сказал портье. — Миссис Маккелл нет дома.

— Не знаете, Джон, куда она ушла или когда вернется?

— Она сказала, что идет в галерею мистера Кохена посмотреть ковры. — Портье, как обычно, переделывал имя пакистанца Мир-Хана на более удобный нью-йоркский лад. — Когда вернется, она не говорила.

Джон Лесли был родом с севера Англии, и его речь была одновременно ирландской и шотландской с звучными обертонами Южной Каролины. Подростком Дейн курил в полуподвальной квартире Лесли запретные сигареты, получая и принимая сообщения, которые, вероятно, заставили бы хмуриться его родителей.

— Кстати, Джон, — небрежным тоном сказал Дейн, — я заметил, как в дом недавно входил человек, которого я никогда раньше здесь не видел. Вы тогда обедали. Мужчина с седыми волосами, бородкой, в пенсне и с докторским саквояжем. Кто-то болен?

— Должно быть, это доктор мисс Грей, — ответил Джон Лесли. — Несколько раз я видел, как он уходил, и спросил мисс Грей, кто это. Она сказала, что это доктор Стоун. Как продвигается ваша книга, мистер Дейн? Предупредите нас, когда ее напечатают. У нас с женой есть все ваши книги, и они нам очень нравятся.

— Спасибо, Джон. — Дейн знал, что две его книги лежат в кабинете Лесли рядом с портретом британской королевской семьи. — Да, не говорите маме, что я был здесь. Она будет расстраиваться, что разминулась со мной.

Дейн поехал на Лексингтон-авеню в бар с объявлением «Телевизора нет». Внутри было прохладно и пахло пивом, а не спагетти под соусом и фрикадельками, как и должно пахнуть в настоящем баре. Он заказал джин с тоником, выпил и потребовал другую порцию.

Мисс Грей. Шейла Грей.

Значит, вот кто была «другая женщина».

Это был шок.

Шейла Грей числилась в первой десятке создателей международной от-кутюр. Она была немногим старше Дейна (годится в дочери старому козлу, подумал он). В Соединенных Штатах ее репутация модельера была необычайно высокой — некоторые называли ее первой среди трех равных. Шейла Грей жила в пентхаусе.

Дейн старался реорганизовать свои эмоции. Это уже не походило на обычную связь. И Эш Маккелл, безусловно, не «содержал» Шейлу Грей, которая могла позволить себе дюжину пентхаусов, так что деньги тут ни при чем. Неужели это любовь? Дейн содрогнулся. В таком случае, Боже, помоги матери!

Теперь маскировка приобретала больше смысла. С такой женщиной, как Шейла Грей, нельзя встречаться в мотеле или прятать ее от посторонних глаз в сельской местности. Насколько знал Дейн, она была незамужней и крайне независимой, так что свидания с любовником должны были происходить в ее квартире. А поскольку эта квартира находилась в том же доме, где проживали любовник и его жена, он мог посещать ее только тайно. Поэтому Эш Маккелл прибегал к маскараду.

Должно быть, это заставляло его содрогаться от отвращения, думал Дейн. Консерватизм его отца постоянно вступал в борьбу с жаждой жизни — в этом, как и в других отношениях, он был ходячим парадоксом. Необходимость строить из себя дурака, несомненно, раздражала его, но, тем не менее, он полностью овладел искусством театрального грима.

Впрочем, все, что делал Эш Маккелл, он делал мастерски. Дейн понятия не имел, что его отец владеет карате, пока однажды ночью они не застали вора в квартире Маккеллов. Отец несколькими быстрыми движениями сломал ему запястье и три ребра.

Дейн заказал третью порцию джина с тоником, чувствуя, что в нем снова вспыхивает гнев. Схема была замысловатой, но в романе Эштона Маккелла не было ничего сложного. Пускаться в адюльтер почти что над головой жены! Это было низко и вульгарно.

Знала ли мать, что ее соперница живет в пентхаусе?

Дейн залпом осушил стакан. Знала она или нет (если бы он бился об заклад, то сделал бы ставку на то, что знала), что-то необходимо предпринять.

Он не пытался дать рациональное объяснение ни своим намерениям, ни чувствам по отношению к матери. Она была глупой и безнадежно старомодной, но Дейн обожал ее — не важно, благодаря этим качествам или вопреки им. Теперь самому смыслу ее существования грозила опасность, а кому же, кроме него, устранять угрозу?

Нужно прекратить эту связь, но каким образом? Дейн задавал этот вопрос не риторически — он не сомневался, что это возможно, — а с целью выработать модус операнди. Но тут ему пришла в голову новая важная мысль.

Под раскрепощающим действием алкоголя Дейн впервые признал, что к испытываемым им чувствам — жалости к матери и гневу на отца — примешивается странное удовлетворение.

Он заказал четвертую порцию.

Ему с необычайной легкостью удалось открыть личность любовницы отца и место их свиданий. Этот маленький триумф радовал его. «Нам всем нравится считать себя благородными, — думал Дейн, — но в отношениях с другими людьми нам доставляет удовольствие наша роль, а не их».

К удовлетворению следовало добавить и возбуждение. От него требовался личный ответ на брошенный вызов. Ситуация была сугубо книжной — одной из старейших в литературе: она могла бы выйти из-под клавиш пишущей машинки любого автора. Это создавало вопросы. «Как бы я обращался с ней, если бы она возникла в сюжете одной из моих книг? Можно ли манипулировать людьми в реальной жизни так же легко, как на бумаге? Если можно…» В сюжете фигурировали персонажи из плоти и крови, одним из которых был он сам.

Но приятнее всего было то, что все следовало проделать, не дав остальным персонажам догадаться, что они всего лишь марионетки.

«Неужели я такое чудовище?» — думал Дейн, мрачно потягивая джин с тоником. Но разве не все писатели — чудовища? Каннибалы, питающиеся плотью друзей и врагов исключительно ради удовлетворения аппетита и отправляя в канализацию большую часть переваренных отходов? Любой писатель отдал бы год жизни за такой шанс. (Однажды Теккерей спустился вниз, плача. «Что случилось?» — «Я только что убил полковника Ньюкома!» Старик бы ринулся к подобной возможности, как форель к приманке.) Всем авторам свойственно делать лимонад из лимонов, предлагаемых жизнью, но зачастую он получается скверным пойлом. Поэтому им хочется попробовать на вкус реальные плоды.

К концу шестой порции Дейн дерзко чертил линии на столе влажной гранью дна своего стакана.

Он должен познакомиться с Шейлой Грей.

Должен заняться с ней любовью.

Должен заставить ее полюбить себя.

Должен занять место отца в ее жизни.

Как на это прореагирует отец? Или на то, чтобы делить с ним женщину? (Писательский ум Дейна предвидел возможность, что Шейле покажется забавной идея спать по очереди с отцом и сыном.) Конечно, ему было жаль старика. Это нанесет сокрушительный удар по его самолюбию. Ну и поделом ему! Тогда он будет вынужден вернуться к матери.

А что потом? Бросить Шейлу и вернуться к работе? Почему бы и нет? Ей тоже поделом. Впредь не станет разрушать солидную американскую епископальную семью. Дейн усмехнулся.

После седьмой порции джина с тоником у него не осталось сомнений. Как она выглядит? Дейн тщетно пытался вспомнить. Три или четыре раза он проходил мимо нее в вестибюле, но каждая встреча совпадала с очередной любовной связью, когда другие женщины для него не существовали. Дейн видел фотографии Шейлы в «Вог» и воскресных газетах, но не мог представить себе ее лицо. Конечно, она не могла быть уродиной, иначе какое-то впечатление у него бы сохранилось. Значит, выглядит она достаточно привлекательно.

Он решил заказать еще одну порцию.

* * *

Похмелье еще не прошло, когда на его столе зазвонил телефон. Пронзительный звук заставил Дейна поморщиться. Этим утром все не клеилось — размышления привели в тупик, из которого он до сих пор не нашел выхода.

Решив действовать дерзко, он сочинил воображаемый диалог для первой встречи с Шейлой.

«Мисс Грей, я работаю над очередным романом — не знаю, читали ли вы предыдущие…»

«Боюсь, что нет, мистер Маккелл, хотя слышала о них».

(Это казалось разумным началом. Старший Маккелл едва ли мог избежать упоминаний о литературных достижениях сына, каковы бы они ни были, а Шейла Грей, будучи знаменитостью в своей области, вряд ли стала бы уделять им внимание.)

«Боюсь, мои книги пока что заслуживают только брань критиков. Но на эту я надеюсь, и если вы мне поможете…»

«Помогу вам, мистер Маккелл?» (При этом она слегка поднимет брови — возможно, с подобием интереса.)

«Понимаете, мисс Грей, один из моих основных персонажей — знаменитый модельер. Если бы мне понадобился таксист, было бы достаточно проехаться на такси. Но боюсь, что в области высокой моды вы единственная известная и доступная для меня личность. Или я слишком дерзок?»

При обычных обстоятельствах она бы ответила: «Безусловно», но в данной ситуации он предвидел иную фразу:

«Ну… и как же я могу вам помочь?»

Дейн знал, что вызвать к себе интерес людей можно не помогая им, а заставляя помочь себе. Ответ «Позволив наблюдать вас за работой» казался неотразимым. Как бы знаменита ни была Шейла Грей, она будет польщена.

Или нет?

В этот момент похмелье снова дало о себе знать.

Шейла Грей могла быть польщена, если бы он был Томом Брауном или Харри Шницельбахом. Но он был сыном Эштона Маккелла. Чтобы договориться с ней о встрече, ему придется назвать свое имя. А как бы мало времени ни прошло между просьбой о встрече и просьбой о помощи, его хватит, чтобы насторожить ее.

Кто предупрежден, тот вооружен. Значит, этот вариант не проходит.

Дейн бродил по квартире, пытаясь найти решение проблемы. «Если не можешь идти напрямик, обойди вокруг», — вертелось у него в голове. Но он не знал, как к этому приступить.

В этот момент зазвонил телефон, Дейн поморщился и поднял трубку.

* * *

Это была Сара Вернье.

— Ты расстроен, Дейн, — сказала она. — Я слышу по твоему голосу. Очевидно, я прервала твою работу.

— Нет, тетя Сара, просто…

— Дорогой, я только хотела узнать, приедешь ли ты в Твенти-Дир на уик-энд.

Миссис Вернье приходилась ему не тетей, а крестной, но их сближала не духовная общность, а давняя взаимная привязанность. Твенти-Дир было одним из любимых мест Дейна в детстве, а очарование Сары Вернье плюс отличная кухня и винный погреб мужа-француза сохраняли для него привлекательность и во взрослом состоянии. До ужасного открытия, сделанного матерью, это поместье возле Райнбека было одним из вариантов его местопребывания на предстоящий уик-энд, который он поклялся не проводить в городе.

— Боюсь, это невозможно, тетя Сара, — сказал Дейн.

— Господи! — воскликнула она. — Что со всеми происходит? Должно быть, кто-то распространил слух, что у нас свирепствует чума.

— Я бы очень хотел приехать, но…

— Знаю, что хотел бы. Небось опять новая девушка, чертенок? — В голосе миссис Вернье слышались довольные нотки. — Расскажи о ней.

— Хуже, тетя Сара. Новая книга.

— Ох уж эта твоя навязчивая идея!

Уик-энд был погублен, никто не приедет в Твенти-Дир, и ей придется оставаться наедине с Жаком — чудесным человеком, но одним из этих чертовых энтузиастов. Два года назад это были органические удобрения, в прошлом году — орхидеи, а в этом — соколы.

— Суетливые, зловонные и дикие создания, — жаловалась миссис Вернье. — К счастью, он держит их в сарае, и я избавлена от необходимости видеть их. Но в результате я не вижу и Жака. Я подумываю уехать на уик-энд в город только для того, чтобы проучить его.

— Почему бы и нет? — быстро отозвался Дейн.

Он сам удивлялся быстроте, с которой на него снизошло вдохновение, — теперь оставалось только следовать ему.

— Но все уезжают из Нью-Йорка, — вздохнула Сара Вернье. — Там никого не останется.

— Вы всегда можете походить по магазинам, — заметил Дейн.

— Но с кем? Ты же знаешь, дорогой, что твоей матери это не интересно — она с таким же успехом могла бы получать одежду от Армии спасения. А ты слишком занят, не так ли?

— Только не для вас, тетя Сара!

В их кругу хождение Сары Вернье за покупками вошло в поговорку. Это было одним из немногих занятий, где она проявляла себя жуткой занудой. Дейн знал все о ее любимых магазинах.

* * *

Как обычно, миссис Вернье начала с мелочей. Она посетила «Тиффани» и заказала для мужа запонки с изображением соколов, потом приобрела в «Кэрридж-Хаус» две хрустальные подставки для зубочисток, которые коллекционировала. Из «нового магазинчика» на Восточной Восьмидесятой улице тетя Сара наконец вышла с «очаровательной шляпкой». В книжной лавке Лео Оттмиллера, поскольку новое увлечение Жака все еще тяготило ее совесть, она купила «Книгу о соколе».

На ленч они пошли в «Колони», где миссис Вернье с аппетитом атаковала суп вишиссуаз и холодного цыпленка.

— Куда пойдем теперь? — осведомилась она. — О, Дейн, ты придумал такое отличное развлечение!

— Может быть, в «Мейси»?

— Не будь таким злюкой. Знаю! — воскликнула она. — В салон Шейлы Грей!

— Ну конечно, — рассеянным тоном согласился Дейн, как будто он не протащил тетю Сару через добрую половину долины Гудзона исключительно с этой целью. Должно быть, он сотню раз слышал ее слова: «Я всегда покупаю мою одежду у Шейлы Грей».

— Ты выглядишь как носильщик на сафари, — заметила она на тротуаре у «Колони». — Почему бы нам где-нибудь не оставить пакеты?

— Они легкие как воздух. — Важной частью его плана было прибыть к месту назначения, воплощая собой джентльмена, помогающего леди во время длительного похода по магазинам. Он усадил ее в такси, прежде чем она стала настаивать.

Вскоре они прибыли в салон Шейлы Грей на Пятой авеню.

Пока миссис Вернье обменивалась приветствиями со строго одетой седовласой старшей продавщицей, Дейн потихоньку отошел, все еще держа пакеты своей крестной. Пока он не хотел с ними расставаться.

Дейн с искренним интересом рассматривал репродукцию Питера де Хооха — кто бы ни подбирал картины для салона, он явно не учился ремеслу у тех, которые украшали комнаты американских отелей тысячами поддельных Утрилло и Джорджии О'Киф, — когда сзади послышался голос:

— Позвольте взять у вас эти пакеты, мистер Маккелл.

Повернувшись, он увидел перед собой женщину примерно его возраста, шикарно одетую, хотя и с несколько нарочитой небрежностью. Дейн собирался отказаться, когда она просто забрала у него пакеты.

— Меня зовут Шейла Грей, мистер Маккелл.

Это не могло быть исполнено более убедительно, даже если бы он репетировал две недели. Дейн не заметил ее приближения, поэтому его реакция была абсолютно естественной.

— Спасибо, мисс Грей. Как глупо, что я не узнал вас.

Она передала пакеты молодой женщине, которая материализовалась неизвестно откуда и так же быстро исчезла, и улыбнулась:

— Для этого не было никаких причин. Будь вы женщиной — другое дело, меня бы это встревожило.

Дейн что-то пробормотал.

Его пульс не участился, по коже не бегали мурашки, он не ощущал ни гнева, ни презрения, сам не зная почему.

В этот момент появилась сияющая Сара Вернье.

— Шейла, это мой крестник, Дейн Маккелл. Разве он не милашка?

— Я бы едва ли выбрала такое определение, миссис Вернье. — Шейла Грей улыбнулась. — Или вы не возражаете, мистер Маккелл?

— Я никогда не возражаю ни против чего, что говорит тетя Сара, мисс Грей. Кстати, откуда вы знаете, кто я?

— Прошу прощения?

— Только что вы дважды обратились ко мне по фамилии.

— Разве?

Не покраснела ли она слегка под макияжем?

— Полагаю, я вас узнала, так как видела вас в вестибюле дома ваших родителей. Вам ведь известно, что я живу в пентхаусе.

— Конечно, — пристыженно отозвался Дейн. — Сегодня я на редкость туп.

Шейла была среднего роста, худощавой, довольно бледной (или в этом была повинна косметика?), с глянцевыми каштановыми волосами и серыми глазами. Черты ее лица были настолько правильными, что казались Дейну лишенными индивидуальности. Такую женщину он никогда бы не выбрал для своей книги в качестве femme fatale.[24] Его интересовало, что привлекло к ней отца, который, если хотел бы воспользоваться своими возможностями, мог бы добиться успеха у куда более красивых женщин. Дело было не только в ее молодости — молодость можно купить или взять напрокат. Очевидно, в ней было что-то особенное, и он ощутил дурное предчувствие.

— Это часть имиджа международного кутюрье? — спросил Дейн, оглядываясь вокруг. — Я имею в виду столько свободного пространства. Или у вас имеются невидимые клиенты, мисс Грей?

— Они невидимы в это время года, — улыбнулась Шейла. — Летний штиль сейчас на самом пике. Или в самой глубине? Как можно измерить штиль?

— Я совсем не морской волк, чтобы знать это.

— Я думала, Дейн, что писатели знают все, — сказала Сара Вернье, радуясь представившейся возможности. — Знаете, Шейла, Дейн остался в городе, чтобы работать над новой книгой.

— Значит, мы с вами в одной прохудившейся лодке, мистер Маккелл. — Ее брови — не выщипанные, как отметил Дейн, — слегка приподнялись.

— Вы тоже пишете книгу? Полагаю, о высокой моде.

— Господи, я едва могу написать собственное имя.

Дейну нравился ее смех — короткий и свежий, как искреннее рукопожатие.

— Нет, я осталась в городе, чтобы работать над новой коллекцией. Брр! Показ назначен на ноябрь. Сейчас мне следовало бы находиться дома у чертежной доски…

Дейн видел, что она готовится вежливо удалиться.

— Не уходите, Шейла! — взмолилась миссис Вернье. — Я специально приехала из Райнбека, и никто не может обслужить меня толком, а мне нужна летняя и осенняя одежда… Дейн, помоги мне!

— Я бы последним стал удерживать страждущую душу от творческого экстаза, мисс Грей, но, если вы уделите тете Саре еще немного времени, я потом отвезу вас домой.

— Вот! — воскликнула миссис Вернье таким тоном, словно заявляла: «Теперь вы не можете отказаться!»

— Нет-нет, в этом нет надобности, — быстро отозвалась Шейла.

Дейн продолжал настаивать, апеллируя к ее профессиональной добросовестности:

— Подумайте о бедной тете Саре, обреченной носить все то же самое жалкое тряпье.

— Да будет вам известно, мистер Маккелл, что это «тряпье» куплено в моем магазине.

— Но, Шейла, я ведь купила его в апреле! — вмешалась миссис Вернье.

— Солидный аргумент, — усмехнулся Дейн. — Надеюсь, вы не считаете, что женщина может носить в августе вещи, приобретенные в апреле? Это противоречит конституции, мисс Грей.

— Это образчик вашего диалога? — отозвалась Шейла. — Ну ладно. Но если французы и итальянцы обойдут нас в следующем сезоне, вы будете знать, кто в этом виноват.

— Принимаю на себя ужасную ответственность. В случае чего готов встать у позорного столба и подвергнуться плевкам и граду камней.

— А я тем временем обанкрочусь. Хорошо, мистер Маккелл, сядьте на тот диван и бейте баклуши. Это работа для женщин.

Было очевидно, что ситуация если не интригует, то, по крайней мере, забавляет Шейлу Грей. Возможно, на ее решение повлиял и элемент риска. «Или я преувеличиваю? — думал Дейн. — Возможно, она считает это легчайшим способом отделаться от меня. Дать мальчику то, что он хочет, и отправить его подальше вместе с тетушкой».

— Что вы думаете об этом платье, Шейла?

— Ничего хорошего. Билли, забери его и принеси бело-голубое из чесучи.

Вскоре модельерша перепоручила Сару Вернье своему персоналу, села рядом с Дейном и стала болтать с ним о книгах, нью-йоркском лете и дюжине других вещей. Иногда она вставляла слово, чтобы разрешить сомнения миссис Вернье или отвергнуть предложение ее продавщиц. Все это проделывалось с большим опытом. «Она умеет обращаться с людьми, — думал Дейн. — Интересно, как она обходится с отцом?»

— Думаю, мы перешли Рубикон. — Шейла Грей внезапно поднялась. Дейн тоже вскочил с дивана. — Миссис Вернье больше не придется носить тряпье, а я должна отправляться домой.

— Я отвезу вас, как обещал.

— Ничего подобного, мистер Маккелл. Благодарю за любезность, но вам нужно позаботиться о миссис Вернье. Я поймаю такси.

— Как насчет ужина? — быстро спросил Дейн.

Шейла внимательно посмотрела на него — ему показалось, будто впервые. Не допустил ли он промах, торопя события? Прямой взгляд холодных серых глаз предупреждал о необходимости соблюдать осторожность.

— Почему вы хотите повести меня ужинать, мистер Маккелл?

— У меня имеются скрытые мотивы. Мне нужны сведения о профессии модельера, и я не могу придумать более приятного способа их получить, чем с помощью женщины, которой так восторгается тетя Сара. Договорились?

— Нет. Я собираюсь домой и работать весь уик-энд.

— Очень жаль. Очевидно, я был слишком навязчив.

— Вовсе нет. Это я должна извиниться за невежливость. Я могла бы пойти с вами на ленч в понедельник.

— В самом деле? Как любезно с вашей стороны. В час? В половине второго? Назовите время и место, мисс Грей.

Шейла колебалась. Со стороны казалось, что она ищет более удобный вариант. «Значит, я не внушаю ей отвращения», — с неожиданным удовольствием подумал он.

— Если вы действительно интересуетесь моей работой и вообще миром высокой моды, то почему бы вам не прийти сюда в понедельник немного раньше? Скажем, в полдень? Тогда мы могли бы обсудить основополагающие принципы.

— Чудесно! — воскликнул Дейн. — Вы не представляете, как много это для меня значит, мисс Грей. Значит, в понедельник в полдень. Пошли, тетя Сара?

— Похоже, вы друг другу понравились, — заметила сияющая миссис Вернье.

* * *

Дейн был осведомлен, что процесс моделирования женской одежды — дело куда более важное и сложное, чем проектирование атомного авианосца. Он слышал краем уха о соперничестве между европейскими и американскими домами моделей, в результате чего их деятельность протекала в обстановке крайней секретности. Но он едва ли был готов увидеть охранников из агентства Пинкертона в каждом углу заведения Шейлы Грей, кроме самого салона.

— Почти как ЦРУ! — воскликнул он.

Сравнение было достаточно точным. То, что творилось за кулисами высокой моды, напоминало Пентагон, хотя и в меньших масштабах. Мужчины со взглядом одержимых идеалистов, женщины, производившие впечатление усердных учениц Мата Хари, корпели над чертежами, напрягали усталые глаза над эскизами, передвигались из офиса в офис, словно зомби, изучали образцы ткани, как будто это было секретным оружием, и сосредоточенно разглядывали красивых молодых манекенщиц, казавшихся вылепленными из гипса. Одежда была здесь единственным живым существом.

— И это происходит ежегодно? — спросил Дейн.

— Да. Позвольте показать вам… — Дейн следовал за Шейлой, внимая ее литании. Марк Боан от Диора, Краэ от Нины Риччи, Кастильо от Ланвен (прямо как средневековые святые, феодальные вассалы или Исаак из Йорка[25] и Макдоналд с Островов[26]), Карден, Шанель, Жак Эйм, Бальмен, Гома, Берне и, наконец, прославленный Ив Сен-Лоран. Судя по тону Шейлы, Сен-Лоран мог исцелять золотуху наложением рук.

— И это только Франция, — говорила Шейла.

Дейн старательно записывал.

— Это как вино, — объясняла она. — Любой француз в здравом уме признает, что некоторые французские вина уступают их американским аналогам. Но мы такие снобы! Мы предпочитаем посредственное вино с французской этикеткой превосходному калифорнийскому. То же самое с одеждой. Ладно, Сен-Лоран действительно недосягаем, но не потому, что он француз, а потому, что он Сен-Лоран. А еще меня выводят из себя женщины, которые не желают носить платье, если его создатель не мужчина. От этого я просто прихожу в ярость.

— Вам это к лицу, — сказал Дейн.

И в самом деле, гнев окрасил ее щеки румянцем и придал блеск глазам.

Шейла засмеялась своим коротким освежающим смехом:

— Ладно, пошли на ленч.

* * *

— Совсем забыла, что ленч может быть таким забавным, — сказала Шейла Грей. — Благодарю вас, мистер Маккелл.

— Не могли бы вы называть меня Дейн?

— Хорошо, Дейн. Вы уверены, что пишете книгу, где фигурирует модельер?

— Почему вы в этом сомневаетесь?

— Очевидно, мне не нравятся люди со скрытыми мотивами. — Она усмехнулась. — Я всегда настороже.

— Единственный скрытый мотив, который мог бы у меня иметься, был бы очень личным… Я не могу представить, чтобы женщина им возмущалась.

Шейла поднялась:

— Мне пора возвращаться на свою каторгу.

— А мы не можем это повторить? Скажем, завтра?

— Мне не следовало бы…

— Еще одна лекция в вашем салоне, а потом снова ленч?

— Изыди, сатана! Ладно, сдаюсь.

Дейн проводил ее на Пятую авеню, и она всю дорогу говорила только на профессиональные темы.

Вспоминая сегодняшнюю встречу, Дейн пришел к определенным выводам относительно Шейлы Грей. Она была доступна в том смысле, что всегда брала то, что хотела. Не началась ли таким же образом ее связь с отцом — быстро, без всякого флирта? Быть может, Шейла столкнулась с Эштоном Маккеллом в лифте, решила, что этот мужчина ей подходит, и пригласила его выпить?

Дейну хотелось бы встретить Шейлу при других обстоятельствах. Он восхищался ее прямотой, непохожестью на других женщин, даже слабо заметными при дневном свете веснушками. Странно, что она не возбуждала мужские бойцовские инстинкты. Ей можно было предлагать свое общество спокойно, без всякой суеты, и она либо принимала, либо отказывалась от него. Ему это нравилось.

Дейн вздохнул. Между ним и Шейлой Грей стояли эгоистичная самонадеянность Эштона Маккелла и беспомощная самоотверженность Лютеции. Раз эта женщина решила стать любовницей его отца, не думая о чувствах его матери, ей придется принимать все последствия этого решения.

* * *

Но это было единственным, что омрачало их растущую привязанность. Шейла была восхитительна. Она жевала попкорн в кинотеатре под открытым небом, как сидящие вокруг них подростки, наблюдая, как чудовищный пришелец из космоса топчет крошечных людей и опрокидывает дома, покуда стройный молодой ученый и его очаровательная ассистентка не уничтожили его изобретенным ими лучом смерти. Шейла хлопала в ладоши от восторга, когда Дейн привел ее в закусочную, которую содержали приверженцы индуистской секты, и ела творог и сыворотку, беззаботную покинув сказочный мир Матушки Гусыни.[27] Когда бородатый хозяин предложил ей засахаренный инжир со словами: «Это приводит все в порядок, сахиба», Шейла улыбнулась, взяла инжир и заметила:

— Я бы хотела, чтобы в высокой моде был наведен порядок. Сегодня утром мы поймали одного из служащих, делающего снимки мини-камерой. Естественно, я его уволила и уничтожила пленку. Но что, если кому-то это удалось вчера? Мы об этом узнаем, если копии наших изделий появятся на распродаже на Четырнадцатой улице по цене семь долларов девяносто восемь центов за штуку на следующий день после нашего осеннего показа.

Оказалось, что шпионаж в области от-кутюр был высоко развит.

— Я могла бы дать вам материал для дюжины романов, — мрачно сказала Шейла.

— Мне хватает неприятностей с одним, — усмехнулся Дейн. — Кстати, как насчет обеда в восемь?

На сей раз ее взгляд пронзил его.

— Вы глупый, но славный. Я надену мантилью и буду держать во рту алую розу.

Дейну стало не по себе. Все шло слишком хорошо. Но он быстро отогнал тревожные мысли.

Они пообедали в бельгийском ресторанчике с возмутительными ценами, отправились на пароме на Стейтен-Айленд, посетили Хобокен, согласившись, что это место имеет европейский облик — Дейн сравнил его с 14-м округом Парижа. Когда они возвращались на пароме, стоя рядом, он взял Шейлу за руку, как любую женщину, которая ему нравится. Ее пальцы были прохладными и дружелюбными, ветер ерошил ей волосы.

— Как насчет того, чтобы завтра сходить в центральный зоопарк? Там в кафе подают роскошного жареного броненосца. Это лакомство ни на что не похоже.

— Вы сами ни на что не похожи, — засмеялась Шейла, но в ее смехе слышались тоскливые нотки. — Нет, Дейн, я слишком долго бездельничала. Вы дурно на меня влияете.

— Тогда ужин? Я знаю армянский ресторанчик…

— Нет, не могу. Я слишком отстала в работе. Завтра отпадает.

Завтра была среда. Эта мысль оглушила Дейна, как удар дубинкой. Ну конечно! В среду вечером она не стала бы встречаться и с самим Ивом Сен-Лораном. Это время зарезервировано для его отца.

* * *

Но были другие дни и вечера — боксерские матчи, балет, опера в коннектикутском амбаре, сельская ярмарка, официальный обед в «Павильоне», а на следующий вечер рубленая печень в «Линдис». Несколько раз они проводили вечер в квартире Шейлы, слушая пластинки или проглядывая по телевизору повторные летние показы. В таких случаях Шейла кормила Дейна.

— У меня взаимопонимание с поставщиками мороженых продуктов, — шутила она. — Они не моделируют одежду, а я не изучаю поваренные книги.

— Не извиняйтесь, — сказал Дейн. — Обед под телевизор — наш единственный национальный вид искусства.

Шейла засмеялась, откинув назад голову. Глядя на ее гладкую кремовую шею, Дейн ощутил сильное влечение к ней и подумал, не следует ли поддаться этому чувству. В конце концов, он уже давно ухаживает за ней, но дальше этого дело не шло. Не начинает ли она удивляться?

Зазвонил телефон. Все еще смеясь, Шейла взяла трубку.

— О, привет, — сказала она совсем другим тоном, опускаясь на стул. Дейн вздохнул — момент был упущен. — Как поживаешь?.. Нет, у меня все в порядке… Я не могла позвонить… — Она бросила быстрый взгляд на Дейна, и он подумал: «Это отец». Поднявшись, Дейн отошел к окну и увидел в стекле отражение нахмуренного и, как ему показалось, злого лица.

— Я бы хотела выпить, — послышался сзади голос Шейлы. Телефонный разговор был окончен — комедия продолжалась. — Что-нибудь с джином. Будьте моим барменом.

Дейн повернулся к ней, и они оказались лицом к лицу. Шейла выглядела увядшей, даже вульгарной, на ее губах играла самодовольная улыбка. «Так ведет себя распутная женщина. Она ест, вытирает рот и говорит: «Я не сделала ничего дурного»… Дейн почувствовал тошноту и был рад возможности отвернуться и начать возиться с бутылками и кубиками льда.

Время от времени Шейле снова звонили по телефону в присутствии Дейна — дважды в ее офисе и еще два раза в ее квартире. Судя по ее осторожным ответам, это опять был его отец.

* * *

Однажды ночью в конце августа они смотрели старый фильм в кинотеатре Нижнего Истсайда, выйдя оттуда почти в три часа. Сидя за рулем, Дейн обнял Шейлу за плечи, но она выскользнула:

— Не люблю, когда машину ведут одной рукой. Разве так не безопаснее? — И она сама обняла его.

Дейн невольно содрогнулся.

— Может, заедем к Ратнеру и поедим борщ?

— Этот розовый суп с прокисшими сливками? — Шейла скривила губы. — Я бы предпочла выпить чего-нибудь покрепче. Давайте сделаем это в моей квартире.

— Хорошо.

Все выглядело естественно. Правда, входя в вестибюль с Шейлой, Дейн всегда ощущал нечто вроде шока, зная, что его родители спят наверху, но на сей раз он постарался об этом не думать. В эти дни он вообще мало о чем думал.

— Входите, Дейн.

— Я внезапно вспомнил, — сказал Дейн, следуя за Шейлой в пентхаус, — о приключении с одним моим другом. Он принял предложение одной знойной красавицы выпить в ее квартире, а когда они вошли, по полу бродил солидных размеров оцелот. Артур клянется, что он был большим, как леопард. Незачем говорить, что в ту ночь он не получил ничего, кроме выпивки, половину которой расплескал на ковер.

— Ну, сегодня у моего оцелота выходной, — отозвалась Шейла, — так что не расплескайте вашу выпивку. Тем более на этот ковер ручной работы, изготовленный в Ютландии. Что будете пить?

Гостиная, меблированная в стиле скандинавского модерна, была тускло освещена. Сегодня она выглядела особенно мирно. Дейна охватило чувство удовлетворения, к которому примешивалось возбуждение. Шейла смешивала напитки у бара, напевая про себя нелепую мелодию, которую пел У.К. Филдс в виденном ими фильме. Она потянулась за льдом с улыбкой на лице.

Все произошло совсем не так, как планировал Дейн, — не в присутствии его отца, стоящего в арке гостиной, побагровев от гнева, а просто и естественно, как само дыхание. Дейн обнял Шейлу, она повернулась к нему с той же улыбкой, приподняла точеное лицо, полузакрыла глаза, и они поцеловались.

Ее губы и тело были теплыми и мягкими. Раньше Дейн представлял себе тело Шейлы только лежащим в объятиях волосатых рук его отца.

— Я рада, что ты был терпелив, дорогой, — послышался ее голос.

Они молча выпили, потом Дейн поставил стакан, взял ее сильную белую руку с пятнышком фиолетовой туши на ладони, коснулся ее губами и вышел.

Раздеваясь перед сном, он впервые подумал: «Я достиг цели — я получил Шейлу. Теперь нужно сделать так, чтобы она заплатила за все».

Но это стало невозможным. Ему в голову пришла ужасная мысль: «Я влюбился в нее».

Он был влюблен в любовницу своего отца. Поцелуй символизировал не начало, а конец — кульминацию долгих дней и вечеров, полных смеха и молчания; печать на заключенном ими договоре, о котором Дейн никогда не подозревал. «Я рада, что ты был терпелив, дорогой…» С Шейлой происходило то же, что и с ним, — она ощутила особенность отношений между ними, скрепив их поцелуем. Если это и было начало, то не связи, а новой жизни.

Весь его план пошел прахом. Кого он наказывал? Отца? Да, но еще сильнее мать. А больше всех — себя.

Теперь страдать будут все — мать, отец, он сам… и Шейла.

Остаток ночи он беспокойно метался в кровати.

* * *

Дейн проснулся с чувством решимости, почти бесшабашности. Пусть все идет само собой, а прочие соображения убираются к дьяволу.

Но с завтраком пришла осмотрительность. «Подумай как следует, — говорил он себе. — Не торопись. Возможно, ты придаешь слишком большое значение поцелую, который ничего не значил ни для тебя, ни для нее». Дейн этому не верил, но такую возможность стоило принимать в расчет. Пусть пройдут день или два, чтобы ситуацию можно было приспособить к более реалистической мерке.

Но Дейну все сильнее хотелось услышать голос Шейлы. О работе не могло быть и речи. Что, если его молчание заставит ее заподозрить наличие у него каких-то задних мыслей? Она не должна так думать.

— Шейла? — произнес он, услышав в трубке ее глубокий хрипловатый голос. — Это Дейн!

— Знаю. — Теперь этот голос звучал как мед.

— Я должен увидеть тебя. Вечером? Или после полудня?

— Нет, Дейн. Я хочу подумать.

— Тогда завтра?

— Да.

— Я люблю тебя, Шейла.

Она ответила не сразу, словно борясь с собой.

— Знаю, Дейн. До завтра.

…Шейла сразу же бросилась в его объятия. Когда он поцеловал ее в шею, там начала пульсировать жилка. Некоторое время оба молчали, потом Дейн привлек ее к себе и сказал:

— Шейла, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

— Знаю, Дейн.

Она знала!

— Значит, ты согласна?

— Нет.

Это было все равно что поставить ногу туда, где должна быть ступенька, которой там не оказалось. Дейна захлестнула раскаленная волна унижения, и внезапно он подумал об отце. Именно это почувствовал бы Эштон Маккелл, если бы его план осуществился. Неужели Шейла смеется над ним? Неужели она с самого начала видела его насквозь?

Дейн сердито посмотрел на нее.

— Я не отказываю тебе, дорогой. — Шейла сжала его голову ладонями и поцеловала в губы.

— Очевидно, я слишком туп, чтобы понять это.

— Я люблю тебя, Дейн. Ты можешь получить меня хоть сейчас, но не как твою жену.

«Не как мою жену?»

— Ты замужем?

— Господи, конечно нет! — Засмеявшись, она отошла к бару, налила в стакан бренди и поднесла к его губам. Он грубо вырвал у нее стакан.

— Ты имеешь в виду, что будешь спать со мной, но не выйдешь за меня?

— Правильно, дорогой.

— Но ведь ты сказала, что любишь меня!

— Так оно и есть.

— Тогда я не понимаю…

Шейла погладила его по щеке.

— Полагаю, ты считал себя циничным старым распутником, но внезапно обнаружил, что ты обычный обыватель. Я должна все объяснить тебе, Дейн. Это важно для нас обоих.

Шейла говорила совсем не то, чего он ожидал. Она не упоминала Эштона Маккелла и не отвергала новую любовь в пользу старой. По ее словам, она уже некоторое время понимала, что любит Дейна.

— Я говорю только за себя, дорогой. Понимаю, что мои идеи антисоциальны и что общество не могло бы существовать, если бы все придерживались таких взглядов. По существу я эгоистка, Дейн. Не то чтобы меня абсолютно не заботило происходящее с другими людьми, но больше меня заботит то, что происходит со мной в отпущенный нам краткий период жизни. Очевидно, я материалистка. Мои представления о любви не требуют заключения брака для осуществления супружеских отношений. Фактически — повторяю, я говорю только за себя — я отвергаю концепцию брака. Я не больше способна быть счастливой в качестве домохозяйки, чем уйти в монастырь. Возможно, как говорится в песне, любовь и брак идут вместе, как лошадь и карета, но я женщина века электроники. Для меня кольцо на пальце все равно что кольцо в носу. Современный брак просто насмешка! Неудивительно, что разводы теперь так часты. Я не могу выносить лицемерия брака, поэтому сторонюсь его. Неужели ты можешь представить меня воркующей десятилетиями в увитом плющом коттедже возле водопада? Она засмеялась.

Дейн тупо уставился на нее.

— Конечно, беда в том, что мне не нужен мужчина для поддержки. Я не нуждаюсь в твоих деньгах — у меня достаточно собственных. Я не гоняюсь за высоким социальным положением — в моих сферах у меня достаточно высокий статус. И я, безусловно, не могу подчинить себя твоей карьере, поскольку у меня имеется своя — более того, уже осуществленная, в то время как твоя только в процессе создания. Брак хорош для женщины в буржуазном обществе…

— А как насчет детей? — с горечью осведомился Дейн. — Твоя продвинутая концепция не включает эту маленькую проблему?

— Практически нет. Предоставим размножение тем женщинам, которые больше ничего не способны создать, — видит бог, их более чем достаточно. Я люблю детей, но в жизни нам приходится делать суровый выбор. Свой я сделала, и материнству в нем нет места. Теперь тебе ясно, Дейн, в кого ты влюбился.

— Совершенно ясно, — мрачно отозвался он.

— Мы можем быть счастливы и без брака — пока мы любим друг друга. Неужели ты этого не понимаешь, дорогой?

В ее глазах Дейну почудилось беспокойство. Что касается его самого, то Великий Мститель исчез вместе с гневом и отвращением. Осталась только пустота.

— Нет, Шейла, не понимаю. Я не говорю, что твое предложение аморально, — оно куда хуже, поскольку непрактично. Если брак без любви отвратителен, то и любовь без брака тоже. Приходится прятаться в темных углах, не ходить, а красться…

— Ничего подобного. — Шейла вскинула голову; ее голос звучал холодно. — Ты рассуждаешь как школьник. Прошлой ночью удовлетворился поцелуем в темноте, а сейчас читаешь мне мораль. Что дальше? Ты хочешь сказать мне, что хранил целомудрие в ожидании одной-единственной маленькой женушки? Разница между нами в том, что ты романтик, а я реалист.

Вот оно что — хищница, таящаяся в каждой женщине, показала острые зубы, готовые цапнуть.

Дейн считал себя искушенным в житейских делах и готовым пользоваться всеми удовольствиями, которые предлагала жизнь. Но Шейла действительно заставила его чувствовать себя школьником. В правильных чертах ее лица не осталось ни следа тепла и женственности. Оно было непроницаемым, как греческая скульптура, хранящая в себе тайны веков. Философия Шейлы была для него так же непостижима, как философия его матери. Возможно, в глубине души он оставался студентом, готовым развлекаться, пока это возможно, потом остепениться и обзавестись женой — ну и иметь забавы на стороне, если можно выйти сухим из воды.

Но философия Шейлы словно презирала любые стандарты. Дейн был уверен, что никогда не сможет понять ее и что ему этого даже не хочется. В голове у него вертелась строка из поэмы: «La Belle Dame sans Merci[28] тебя навек пленила».

Словно читая его мысли, Шейла усмехнулась, и даже этот негромкий звук пробудил в нем желание.

— О, Дейн, не смотри так мрачно! — воскликнула она. — Мы просто будем не супругами, а любовниками. Не говори мне, что у тебя никогда не было женщин! — В ее взгляде появился испуг.

Дейн радовался, что она произнесла это без улыбки, — в противном случае он мог бы ее ударить. Бренди явилось всего лишь временной мерой — Дейн чувствовал, как в нем начинает клокотать прежняя ненависть. «Осторожно! — приказал он себе. — Держи себя в руках».

— Да, у меня были женщины, но я, должно быть, покажусь тебе невероятно старомодным, так как я однолюб. У меня бывали разочарования, и теперь, похоже, предстоит еще одно.

— О, Дейн! — Шейла слегка отодвинулась от него. — Ты называешь себя однолюбом, потому что способен одновременно любить только одну женщину. Но меня это вполне устраивает. Я не намерена ни с кем тебя делить. Мы не так уж отличаемся друг от друга, верно? — При виде его плотно сжатых губ она добавила: — Я не имею в виду, что никогда не думала о браке. В каком-то смысле от тебя зависит убедить меня, что брак с тобой — то, что мне нужно. Но сейчас я не хочу выходить замуж даже за тебя. Я тоже однолюб, и в данный момент мне нужен только ты. Однако я не знаю, сколько это продлится — неделю, месяц, пять лет, может, даже всю жизнь. Ты уведомишь меня, когда захочешь со мной расстаться, и я сделаю то же самое.

Неужели он в самом деле влюблен в нее? Дейн начал бродить по комнате, а Шейла наблюдала за ним тем же беспокойным взглядом. Означает ли это, что она дала старику отставку? Или же она ведет какую-то игру с ними обоими?

Он остановился перед оттоманкой и взял ее руки в свои.

— Ладно, беби, пусть сюжет развивается сам по себе. На твоих условиях. Возможно, я спасаюсь от судьбы худшей, чем смерть. Значит, любовники? Тогда мы можем начать…

Шейла притянула его к себе, и Дейн не стал сопротивляться.

* * *

Следующим утром Дейн пребывал в более умиротворенном настроении. Теперь он не мог сомневаться в Шейле. Какими бы краткими ни оказались в итоге ее чувства, это не являлось игрой. Он был уверен, что она говорила ему правду.

Шейла не могла любить двоих мужчин одновременно, и, значит, Дейн добился своего. С присущей ей прямотой она, безусловно, говорила его отцу в начале их связи то же, что сказала Дейну, так что его не должно удивить, когда она прекратит эту связь.

Отец вернется к матери, и для конфликтов больше не будет оснований, поскольку его родителям незачем знать, как был проделан этот трюк. У старшего Маккелла не найдется причин подозревать, что новым любовником Шейлы стал его сын, а Лютеция подумает, что муж вернулся к ней по собственной воле. Это ее утешит.

И все же что-то было не так. Дейн предложил Шейле ключ от его квартиры, но она отказалась:

— Пока не нужно, дорогой. Я все еще наслаждаюсь моим незаконным статусом. — Вместо этого Шейла предложила ему свой ключ.

А в следующую среду Дейн не смог с ней встретиться.

— Я всего лишь человек, дорогой, — объяснила она по телефону с улыбкой в голосе. — Не сегодня. Завтра вечером, хорошо?

Значит, Шейла лгала ему? Но как это могло быть? Или она просто хотела успокоить его отца? Вероятно, он тяжело воспринимал разрыв, и Шейла решила уходить от него постепенно. Но это означало, что Дейн с отцом делят ее круглую кровать в голливудском стиле. От таких мыслей ему становилось не по себе.

Это продолжалось до среды 14 сентября. В тот день Дейн позвонил матери узнать, как ее дела. Лютеция ответила, что все прекрасно, хотя она и была разочарована.

— Мы с твоим отцом собирались вместе пойти на ленч, но когда обсуждали это за завтраком, позвонил секретарь президента из Вашингтона. Президент захотел сегодня повидать Эштона, и это разрушило все наши планы. — Она засмеялась своим звонким смехом. — Похоже, твой отец не оценил оказанную ему честь. Он расстроился и даже сначала не хотел, чтобы я собирала его чемодан, — ведь ему придется там заночевать. Нельзя отказывать президенту Соединенных Штатов…

Придется заночевать… Дейн позвонил Шейле.

— Привет, дорогой!

— Мы увидимся вечером?

— Ну…

— Как насчет обеда у «Луи»?

— Хорошо, милый, но только пораньше. Я должна вернуться к десяти.

— Почему?

— У меня полно работы над коллекцией.

Дейн невольно подумал о том, какой предлог она найдет, когда ее коллекция будет закончена. Неужели вся история с президентским звонком подстроена? Или только необходимость заночевать в Вашингтоне?

Им подали фирменный салат, но Шейла ела его так, словно он был приготовлен в дешевой забегаловке. Она попросила Дейна не задерживаться за кофе, и они вышли из ресторана в половине десятого.

— Как насчет того, чтобы выпить что-нибудь у тебя, Шейла?

Очевидно, она не могла найти предлог для отказа.

— Приготовь себе выпивку сам, дорогой, — сказала Шейла наверху. — Мне ничего не нужно. Я только переоденусь в рабочую одежду, а потом тебе придется уйти.

— Я не собираюсь уходить, — спокойно сказал Дейн.

Шейла засмеялась:

— Давай, партнер, пей и выкатывайся.

— Я не хочу пить. И я не уйду.

Смех увял.

— Дейн, мне это не нравится. Я должна работать.

— Ты вовсе не собираешься работать.

— Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

— Ты пытаешься избавиться от меня, а я этого не хочу.

Какой-то миг Шейла молчала, словно стараясь сдержать гнев. Потом заговорила беспечным тоном:

— Только послушайте его! Разве вы меня содержите, о мой хозяин и повелитель? Я сама плачу за квартиру, приятель, так что ты будешь оставаться и уходить, когда я захочу. Сейчас я хочу, чтобы ты ушел. — Так как он не сдвинулся с места, ее голос стал ледяным. — Дейн, уходи немедленно, иначе пожалеешь.

— Мой отец будет здесь с минуты на минуту, не так ли?

Казалось, он ударил ее.

— Ты знаешь!.. Полагаю, ты знал все время. Теперь я понимаю. Так вот почему…

— Вот почему я останусь, милая моя.

Дейн чувствовал отвращение к ней, к себе, к отцу и даже к матери. Сбросив пиджак, он положил его на спинку кресла, и серебряный портсигар, подарок Лютеции, выпал из кармана. Дейн подобрал его и вынул сигарету, но его руки так дрожали, что он не мог зажечь ее.

— Я подожду отца, — пробормотал он, швырнув портсигар в кресло. — И более того, я намерен рассказать ему о нас с тобой.

Со сдавленным криком Шейла подбежала к окну, потом к двери и снова вернулась в середину комнаты.

— Черт с тобой, Дейн, оставайся. Я не могу выставить тебя силой.

— Тебе не хватает смелости рассказать ему. А может, ты и не собиралась этого делать?

— Это гнусно, Дейн!

— Кажется, ты что-то говорила о верности. Или это не распространяется на мужчин из одной семьи?

К его удивлению, Шейла расхохоталась:

— Это забавно. Забавнее, чем ты можешь себе представить!

— У тебя странное чувство юмора! — Последние остатки любви, которую Дейн испытывал к ней, исчезали со скоростью света. Их сменяла дикая ярость, которой он так страшился.

— Ты думаешь, я сплю с твоим отцом?! — воскликнула Шейла. — Позволь сказать тебе кое-что, маленький мальчик: мы не любовники и никогда ими не были. В нашей дружбе не было ничего сексуального. Это именно дружба! Мы нравимся друг другу. Мы уважаем друг друга. Но это все. Конечно, ты этому не веришь. Вероятно, никто бы не поверил. Но это правда, Дейн. Ради самого себя, если не ради кого-то еще, тебе лучше этому поверить.

Он видел свои сжатые кулаки и слышал свой крик:

— Неужели ты не могла придумать что-нибудь поубедительнее? Дружба! Думаешь, я не знаю, что старик каждую среду ставит на ночь свои ботинки под твою кровать? Я видел его одежду в стенном шкафу твоей спальни!

— Да, он приходит сюда и переодевается в более удобные вещи…

— Полагаю, чтобы поговорить за чаем о событиях недели? В халате и слаксах? Ты меня за идиота принимаешь! Ради бога, неужели тебе не хватает достоинства признаться, когда тебя поймали на месте преступления?

Дейн задыхался, в ушах у него гудело. Он видел, что губы Шейлы шевелятся, но с трудом слышал ее слова:

— Я не хочу причинять тебе боль, Дейн. Не хочу говорить плохо о…

— Лучше не надо, — услышал он собственное рычание.

— …о твоей матери. Но очевидно, я предлагаю твоему отцу… то, что не может предложить твоя мать. Больший кругозор, жизненный опыт, который позволяет ему разговаривать со мной так, как он никогда не мог бы говорить с женой. У нас чудесная дружба, Дейн. Визиты сюда в среду вечером ему очень помогают.

— Каким образом? Ну, ври дальше!

— Если хочешь знать, они помогают ему чувствовать себя мужчиной в общении с женщиной. Повторяю, Дейн, он мой друг, а не мой любовник. Он не мог бы стать моим любовником, даже если бы хотел этого! Вот! Теперь ты доволен? Ты все понял?

Дейн застыл как вкопанный. «Не мог бы стать моим любовником, даже если бы хотел…»

— Ты имеешь в виду, что не позволила бы ему этого?

Губы Шейлы побелели.

— Я имею в виду, что он не способен на это физически. Теперь ты все знаешь.

Дейн не мог этому поверить. Эштон Маккелл — крепкий, волосатый, энергичный — не способен к физической связи с женщиной?

Он ошеломленно опустился на оттоманку. Но сам шок, вызванный этим известием, говорил в пользу его вероятности. Никто, даже ведьма, не могла бы придумать такую историю об Эше Маккелле. Значит, это должно быть правдой. Внезапно Дейн понял, как это объясняет неуемную энергию, проявляемую отцом в бизнесе, его постоянное стремление к коммерческой экспансии. Все это служило компенсацией!

Но если так, то почему его мать ничего об этом не сказала? Ответ напрашивался сам собой. Лютеция Маккелл просто не могла упоминать о подобных вещах в разговоре с сыном.

— Теперь ты знаешь правду, — снова заговорила Шейла. — Пожалуйста, уходи, Дейн! Я пытаюсь найти способ рассказать о нас твоему отцу, не причиняя ему боль. Предоставь мне сделать это по-своему. Помоги мне избавить его от мучений.

Дейн резко покачал головой:

— Я собираюсь сам все рассказать ему. Мне нужно знать, правда это или нет.

Шейла в отчаянии всплеснула руками:

— Неужели ты это сделаешь? Не оставишь ему ни капли самоуважения? Ведь ты его сын! Разве не понятно, как он стыдится своей импотенции? Если так поступишь, то ты просто жалкий, презренный…

— Сука! — прервал ее Дейн. — Не смей обзывать меня!

— Ах вот как, сука? — крикнула Шейла. — Вон из моей квартиры! Немедленно!

— Нет!

Она ударила его по лицу изо всех сил и метнулась к внутреннему телефону.

— Ты не оставил мне выбора. Я позову Джо Лесли, чтобы он тебя выставил. Больше я не желаю тебя видеть!

Шейла не сразу поняла, какие силы она выпустила на свободу своей пощечиной. С детства одним из основных изъянов натуры Дейна был его взрывной темперамент, проявлявшийся в общении с гувернанткой, слугами, другими детьми, матерью, но только не с отцом. Эштон винил Лютецию («Ты его испортила!») и надеялся, что другие мальчики в школе-интернате выбьют из него дурь. Но стычки лишь пробуждали в нем ярость, и только в колледже Дейн научился сдерживать себя. Но лава продолжала бурлить у него под кожей.

Гневные слова Шейлы, его собственная вина, тайный страх перед столкновением с отцом привели к взрыву. Дейн бросился к Шейле, повернул ее к себе и схватил за горло. Он скорее чувствовал, чем слышал свой голос, изрыгающий проклятия и задыхающийся от ненависти.

Шейла отбивалась, но ее сопротивление только усиливало злобу Дейна. Его пальцы сжимались сильнее… Только когда лицо Шейлы побагровело, крики перешли в бульканье, глаза остекленели, а тело внезапно обмякло, он смог взять себя в руки.

Шейла лежала на полу, пытаясь приподняться на локтях и судорожно хватая ртом воздух. Но она дышала. Дейн молча уставился на нее. Говорить было не о чем. Теперь между ними все кончено. Разве она сможет когда-нибудь даже посмотреть на него без страха?

Все его планы — помочь матери, наказать отца, жениться на Шейле — были погублены этой вспышкой ярости. Дейн мог удовлетвориться только тем, что Шейла жива.

Он схватил пиджак и выбежал из квартиры.

* * *

Шейла приподнялась на колени, потом встала и рухнула на оттоманку.

Некоторое время она пыталась вернуть способность глотать, держа дрожащие руки на покрывшейся пятнами шее. Постепенно озноб и тошнота прошли, дыхание стало ровнее, а пульс замедлился.

Одна мысль стучала у нее в голове: «Он почти убил меня. Он хотел это сделать — это было видно по его глазам…» Шейла вспоминала разные мелочи — быструю возбудимость Дейна, неестественную мрачность при любом возражении, странную молчаливость. Все это было характерными признаками…

Продолжая дрожать, Шейла поднялась, прошла в ванную и открыла холодную воду. Она вытиралась, когда услышала, как в замке входной двери поворачивается ключ.

Это был Эштон Маккелл.

Он выглядел усталым. Но при виде ее его лицо прояснилось.

— Ну, на сегодняшний вечер нация в безопасности, — сказал он. — Старый Эш Маккелл дал президенту… добрый вечер, Шейла… — Эштон поцеловал ее и опустился на оттоманку, — добрый совет. Теперь он должен только ему последовать… Что-то не так, милая?

Шейла покачала головой. Ее руки сжимали шею.

Эштон подошел к ней:

— Что случилось? Почему ты так держишь руки?

— Эш… я не могу тебе рассказать…

— Ты порезалась?

— Нет…

— Кто-то тебя ударил?

— Пожалуйста, Эш…

— Дай мне взглянуть на твою шею.

— Ничего страшного, Эш…

— Не понимаю. — Эштон явно был сбит с толку.

— Я неважно себя чувствую. Ты не обидишься, если…

— Хочешь, чтобы я ушел?

Шейла кивнула, сдерживая слезы. Поколебавшись, Эштон похлопал ее по плечу, поднял чемодан и шляпу и вышел.

* * *

После ухода Эштона Маккелла Шейла несколько минут смотрела в окно на ночной город. Потом повернулась, вошла в кабинет, отодвинула в сторону несколько неоконченных эскизов, достала из ящика лист писчей бумаги и конверт, села и начала быстро писать:

«14 сентября

Сегодня вечером Дейн Маккелл спросил, может ли он зайти в мою квартиру и чего-нибудь выпить. Я сказала, что должна работать, но он настаивал. Затем он отказался уходить, и никакие мои слова на него не действовали. Я вышла из себя и ударила его по лицу. Тогда он попытался задушить меня. Я ничего не придумываю, и это не истерика — он схватил меня за горло и стал душить, ругая меня скверными словами, а потом швырнул на пол и выбежал из квартиры. Еще минута, и я бы умерла от удушья. Я уверена, что Дейн Маккелл опасный человек.

Шейла Грей».

Даже не перечитав письмо, Шейла спрятала его в конверт, запечатала сургучом и написала на конверте: «Вскрыть только в случае моей смерти от неестественных причин». Порывшись в ящике, она вынула большой конверт, положила в него первый, тоже запечатала и подписала: «Для полиции». Потом сунула конверт в верхний ящик стола, но тут же, закусив губу, покачала головой, вытащила конверт из ящика и бросила на стол. «Утром найду для него лучшее место», — подумала она.

Снова чувствуя тошноту и головокружение, Шейла отошла к креслу и опустилась на него. Ей казалось, что она умирает. «Мне наплевать, если я умру прямо сейчас», — подумала Шейла и закрыла глаза…

* * *

Она не сразу поняла, почему сидит в кресле, потом все вспомнила и посмотрела на часы. Прошло десять минут.

Шейла снова пошла в ванную, смочила полотенце холодной водой и приложила к глазам и шее. «Боже мой, что за кошмар!» — думала она.

Сон отпадал полностью, творческая деятельность вроде бы тоже. Оставалось только вернуться к чертежному столу или лечь в постель, приняв снотворное… А впрочем, можно заняться рутинной работой — проверять счета, сравнивать образцы, делать заметки…

Шейла снова села за письменный стол в кабинете.

Все обернулось чудовищной мерзостью. Лучше поскорее об этом забыть — но сможет ли она когда-нибудь забыть пальцы, сжимающие ей горло? Она потянулась к пачке бумаг, но ее рука застыла в воздухе.

Кто-то был в гостиной.

Усилием воли Шейла поднесла руку к телефону и сняла трубку.

Человек потихоньку прошел из гостиной в спальню. В трубке послышался голос. Шейла вздрогнула.

— Оператор? — шепнула она, стараясь не стучать зубами. — Соедините меня с полицией.

— Это срочно?

— Да!

Какое-то время было слышно лишь гудение кондиционера. Потом в трубке раздался мужской голос:

— 17-й участок, сержант Тьюмелти.

— В моей квартире посторонний.

— Кто говорит? Пожалуйста, ваш адрес и номер телефона.

Шейла назвала их.

— Поскорее! — прошептала она.

— Не паникуйте, мисс Грей. Заприте дверь комнаты, где вы находитесь. Мы пришлем кого-нибудь…

— Слишком поздно! — крикнула Шейла. — Нет-нет, не надо стрелять!..

* * *

При звуке выстрела сержант Тьюмелти автоматически записал время — 22.23 — и резко произнес:

— Мисс Грей? Это был выстрел или…

Он узнал следующий звук. Это был щелчок трубки, положенной на рычаг.

Сержант немедля приступил к делу.

* * *

В начале первого ночи Дейн, увидев освещенные окна в квартире родителей, поднялся и застал свою мать одну в музыкальной комнате. Она смотрела по телевизору старый фильм «Кволити-стрит» по написанной в 1901 году пьесе Джеймса Барри. Кровь и перестрелки на экране были не для Лютеции. Несмотря на протест Дейна, она выключила телевизор и поцеловала сына в лоб.

— Хочешь что-нибудь поесть, дорогой? Или холодного лимонада?

— Нет, мама, спасибо. Отец не вернулся?

— Нет. Думаю, он заночевал в Вашингтоне. В конце концов, он взял с собой чемодан.

— А ты чем занимаешься? — Дейн бродил по музыкальной комнате.

— Просто бездельничаю. Слуги ушли в восемь, а я с тех пор сижу здесь и смотрю телевизор.

— Мама…

— Да, дорогой? — улыбнулась Лютеция.

— Я должен задать тебе один вопрос. Очень личный.

— Вот как? — Она выглядела озадаченной. Специфическая тема его вопроса явно не могла прийти ей в голову.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я не стал бы спрашивать об этом, не будь у меня очень веских причин. — Он лихорадочно подыскивал нейтральный способ сформулировать свой вопрос.

— Конечно, дорогой. — Лютеция неуверенно улыбнулась.

Дейн нашел способ.

— Помнишь аннулирование брака ван дер Брукина?

Лютеция вспомнила и сразу покраснела.

— Его второго брака?

Она нехотя кивнула.

— Я должен спросить тебя, не происходит ли у вас с папой то же самое?

— Дейн! Как ты смеешь!

— Прости, мама, но я должен знать. Да или нет?

Лютеция отвела взгляд, ломая руки.

— Ну?

Он едва расслышал ее ответ:

— Да.

Выходит, Шейла говорила чистую правду. Дейн никогда в жизни не был так ошарашен.

— Но я не понимаю, мама. Почему ты не рассказала мне раньше, когда мы обсуждали…

— Есть вещи, о которых нельзя рассказывать даже собственным детям, — чопорно произнесла Лютеция. — Особенно детям.

— Мама, я уже не ребенок и давно знаю жизнь, хотя в этом отношении меня воспитывали почти как тюльпан. — Вновь почувствовав гнев, он закусил губу, и боль утихла. — Если папа страдает… ну, таким состоянием, каким же образом он мог, по твоим словам, изменять тебе?

— Измена не всегда бывает… физической. — Ее губы скривились. — Бывает и духовная измена. Родители твоего отца прожили вместе пятьдесят один год, и им не приходилось искать других мужчину или женщину.

— Мама, мама…

Дейн недоуменно смотрел на нее. Как он мог дожить до такого возраста, так мало зная о своих родителях? Его отец, терзаемый физическими и психологическими проблемами, развлекался карнавальным переодеванием, как какой-нибудь персонаж Э. Филлипса Оппенхайма или Конан Дойла, чтобы посетить другую женщину, с которой он даже не мог спать, а мать изобретала туманные концепции «духовной измены», скрывая оскорбленные викторианские чувства…

— Мама. — Дейн подошел к ней, наклонился и взял ее за руки. — Я только теперь понимаю, как тяжело это было для тебя. Хочешь, чтобы я остался ночевать?

Лютеция начала готовить для сына его старую комнату с усердием женщины, приветствующей возвращение сына из трехлетнего китобойного плавания. Дейн лег в кровать, уставясь на колледжские флаги на стенах. Он знал, что мать молится на коленях в своей комнате, и завидовал ей. Его мысли блуждали, но упорно возвращались к Шейле Грей. Что он чувствовал? Брезгливость? Стыд? Отвращение?

Во всяком случае, для своих поступков этим вечером Дейн не мог найти оправдания.

* * *

Следующим утром, одеваясь и думая о том, что скоро осень, а он надеялся закончить книгу к концу года — теперь эта цель казалась недостижимой, — Дейн потянулся за сигаретой. Но коробка на столике у кровати была пуста, и он начал шарить в карманах пиджака.

Дейн нашел скомканную пачку сигарет, но серебряный портсигар исчез. С бешено колотящимся сердцем он осознал, что не видел его после вчерашнего визита в квартиру Шейлы.

Найдя зажигалку, он закурил сигарету, стоя в одном носке и твердя себе: «Забудь ее!», потом продолжил одеваться. Руки его тряслись.

Войдя в столовую, Дейн едва не вскрикнул. Отец сидел за столом, потягивая кофе. Когда же он вернулся? И с какой выдумкой? Старший Маккелл выглядел изможденным, словно не спал всю ночь; его одежда была измята. Что было против всяких правил.

— Доброе утро, папа. Как твоя поездка?

— Отлично. — Голос Эштона звучал глухо, а глаза были налиты кровью. Он то поднимал, то ставил кофейную чашку, передвигал блюдце, теребил щипцы для сахара. Дейн почувствовал облегчение, когда его мать присоединилась к ним.

Этим утром она была бледнее обычного. Очевидно, Лютеция успела поговорить с мужем. Дейна интересовало, что они сказали друг другу.

Но помимо кратких, чисто формальных фраз завтрак протекал в молчании. Время от времени, отрываясь от яичницы, Дейн ловил взгляд отца, который сразу же отводил его, и пытался интерпретировать этот взгляд. Злобный? Укоризненный? Таинственный? Испуганный? Ему становилось не по себе. Пришло время опустить занавес над всем этим, думал Дейн, сдерживая вновь закипающий гнев. Только не сейчас!

— За этим столом сегодня такое же оживление, как на Уолл-стрит в воскресенье утром, — внезапно заговорил Эштон Маккелл. Его голос и поведение изменились. — Это моя вина. Я слишком тяжело работал и переутомился. Что бы ты сказала, Лютеция, о поездке куда-нибудь вдвоем?

— Эштон!

— Теперь, когда туристы возвращаются домой, мы могли бы отправиться в Европу. Никакого бизнеса — только осмотр достопримечательностей и отдых от зевак из Штатов. Обещаю не посещать ни один филиал и ни одного клиента.

— О, Эштон, это было бы чудесно. Когда ты планируешь уезжать?

— Почему бы не сразу? Можем выехать, как только найдем подходящий лайнер — какой-нибудь из компании «Куинз». Сегодня я этим займусь. На сей раз никаких полетов — только спокойное плавание…

— Давай начнем с Парижа! — воскликнула Лютеция. — Где мы остановимся?

Они болтали о своих планах, как новобрачные. Выходит, Шейла могла быть правдивой и в этом. Она мягко готовила Эштона к разрыву, и он наконец смирился. Или дело было в другом?..

— Мы никогда не бывали в Люксембурге, — с энтузиазмом говорил Эштон. — Да, Рамон?

— Машина готова, мистер Маккелл, — доложил шофер.

— Подожди меня.

— В чем дело, Маргарет? — спросила Лютеция.

Рамон удалился, и вошла старшая служанка.

— Посетители, мэм.

— В такой час? Кто они?

— Полицейские, мэм.

— Полицейские?!

В ушах у Дейна зашумело. Он едва слышал слова отца:

— Впусти их, Маргарет. Лу, Дейн, я сам все улажу. В комнату вошли двое мужчин в штатском — один из них был гигантского роста и с хриплым голосом.

— Я сержант Вели из Главного полицейского управления, — отрекомендовался последний, показав значок. — Это детектив Мэк из 17-го участка. Простите, что беспокою вас так рано, но вы ведь знаете, что произошло в этом доме…

— Произошло? — Эштон поднялся. — Нет, сержант, мы ничего не знаем. Что случилось?

— Жилица пентхауса, мисс Грей, была убита вчера вечером незадолго до половины одиннадцатого.

Лютеция Маккелл повернулась, ухватившись за спинку стула; бледность ее мужа приобрела трупный оттенок. Дейн боролся со знакомым чувством бешеной ярости.

— Мы хотим знать, сэр, — продолжал сержант Вели, — слышал ли что-нибудь кто-то из вас во время убийства…

Колени Эштона Маккелла подогнулись, и он со стуком рухнул на пол.

ВТОРАЯ СТОРОНА

Эштон

Двое полицейских подняли Эштона Маккелла и отнесли его на диван, ослабив воротничок сорочки. Дейн оставался на месте.

— Может быть, вызвать врача, миссис Маккелл? — спросил высокий детектив.

Лютеция покачала головой. Достав откуда-то серебряный флакончик с нюхательной солью, она поднесла его к смертельно бледному лицу мужа. Он дернулся, пытаясь отстраниться, но Лютеция не отставала.

— Это от усталости. Мой муж слишком много работает, а это известие явилось шоком… Только вчера его вызывали в Вашингтон к президенту, а на прошлой неделе он летал в Южную Америку. Мы как раз говорили об отдыхе… Вы сказали, убита? Бедная женщина! Нет, мы ничего не слышали — это старый дом с толстыми стенами и потолками. Пожалуйста, Дейн, принеси стакан воды из кухни. И не говори ничего слугам. Незачем их расстраивать.

Слушая Лютецию, можно было заключить, что ее муж упал в обморок, услышав о насильственной смерти жилицы.

Постепенно его лицо порозовело, и веки начали вздрагивать. Лютеция встала и повернулась к детективам:

— Вы были очень любезны. Теперь все в порядке. Я понимаю, что мы не должны вас задерживать, джентльмены.

— Вероятно, нам придется вернуться, — виновато произнес высокий сержант. Оба полицейских удалились.

Дейн принес воду и сел за стол, пытаясь успокоить нервы. Казалось, его тело охвачено пляской святого Вита: мышцы лица и рук судорожно подергивались. Он знал, что никогда не забудет картины, представшей перед ним сегодня, 15 сентября: лицо отца, напряженное еще до прихода детективов, вдруг приобретшее цвет алебастра после их сообщения, его закатившиеся глаза и падающее тело. Терял ли раньше его отец сознание хоть один раз? Дейн был уверен в обратном. Очевидно, весть о смерти Шейлы Грей явилась для него страшным потрясением.

Было ли почтительное и тактичное поведение огромного детектива с хриплым голосом и руками, похожими на кузнечные молоты, — сержанта Вели — обычным во время работы? Дейн так не думал. Все детективы в какой-то мере актеры, и ему казалось, что сержант Вели шагнул на сцену в полном гриме. Он знал куда больше, чем сообщил.

Дейн потянулся за сигаретой и вспомнил, что утром не нашел свой портсигар — только смятую старую пачку. Он все еще ощущал во рту вкус изломанной сигареты. Или это был вкус страха?

Эштон застонал, а Лютеция все-таки позвонила доктору Пибоди и вернулась к мужу. Не обращая на них внимания, Дейн побежал в свою комнату. Он перерыл все вещи, расспросил слуг, осмотрел другие помещения.

— Вы не видели мой портсигар? — спросил он, снова подойдя к родителям.

Лютеция подняла взгляд — ее голубые глаза были влажными, она все еще держала мужа за руку — и покачала головой, явно удивленная тем, что такие мелочи приходят сыну в голову в подобный момент. Эштон Маккелл лежал молча, однако было заметно, что дыхание его выровнялось.

Дейн опустился на стул. Его мать, воспитанная в среде своей бабушки, где трубки, сигареты и сигары считались вульгарными, нюхательный табак вышел из моды, а о жевательном не полагалось упоминать в приличном обществе, подарила ему серебряный портсигар на двадцать первый день рождения в знак того, что теперь он может курить в ее присутствии, не опасаясь упреков, которыми были встречены две или три более ранние попытки. Портсигар был изящным изделием ручной работы от Тиффани с выгравированной на внутренней стороне крышки надписью: «Филип Дейн де Витт Маккелл». Где же он?

Если портсигар остался в квартире Шейлы, значит, полиция нашла его. Присутствие портсигара на месте преступления… Конечно, он может сказать, что забыл его там во время предыдущего визита, но… Если полиция обнаружила портсигар, почему детективы об этом не упомянули? Вероятно, они расставляют ему ловушку. С другой стороны, они могли не найти портсигар, так как его там не было. В таком случае что с ним произошло?

* * *

Следующие два дня прошли крайне непродуктивно. Родители Дейна больше не упоминали о поездке в Европу. Эштон Маккелл казался апатичным и был поглощен своими мыслями.

Дейн пытался работать над книгой, но без всякого успеха. Было куда легче листать иллюстрированные книги других авторов — иллюстрации отвлекали, не требуя концентрации, — альбомы эскизов Одюбона, репродукций Питера Брейгеля и Иеронима Босха. Впрочем, Босха он отложил сразу же — этот мир ночных кошмаров не давал ему спать. Демоны, обнаженные женщины и мужчины, яблоки… серебряные портсигары…

Дейна тревожил не только портсигар. Ведь он в течение нескольких недель монополизировал жизнь Шейлы Грей — ленчи, обеды, театры, балет, прогулки, поездки на пароме… Cherchez l'homme.[29]

Полиция наверняка будет искать мужчину, а он был последним мужчиной в жизни Шейлы. Сколько времени понадобится для рутинной работы, чтобы выйти на его след?

Дейн легко уступил просьбам матери принимать пищу вместе с ней и с отцом. Его интересовало, знает ли, подозревает ли она о том, что было у него с Шейлой.

Они молча сидели за завтраком — «Нью-Йорк таймс» Эштона лежала нетронутой рядом с его тарелкой, — когда вернулись полицейские. Один взгляд на их лица сообщил Дейну, что речь уже не идет о вопросах типа «Слышали ли вы что-нибудь необычное?» и тому подобном.

Сержант Вели вежливо поздоровался с Лютецией и кивнул Дейну. Но его внимание было сосредоточено на Эштоне Маккелле.

Все трое поднялись из-за стола, но сержант подал им знак сесть, отказался от стула и сказал:

— Могу сообщить вам, что Шейла Грей получила пулю в сердце… — Лютеция издала сдавленный звук, и Эштон стиснул ее руку, не сводя глаз с сержанта, — и умерла мгновенно. Револьвер «смит-и-вессон-терьер» 38-го калибра нашли рядом с телом. Вы хотите что-то сказать, мистер Маккелл?

— Вероятно, это мое оружие, сержант, — быстро произнес Эштон. — Здесь нет никакой тайны, хотя, конечно, вам нужны объяснения. Я одолжил револьвер мисс Грей. Она говорила, что иногда нервничает, находясь одна в пентхаусе. В то же время я не хотел давать испуганной женщине заряженное оружие. Поэтому я наполнил камеры холостыми патронами, даже не упомянув об этом. Мне просто хотелось придать мисс Грей чувство уверенности. Вы имеете в виду, что ее застрелили из моего револьвера?

— Да, мистер Маккелл.

— Но он был заряжен холостыми! Я сам его зарядил!

— Она была убита не холостым патроном, — мрачно отозвался Вели.

— Понятия не имею, как патроны могли заменить… — спокойный голос Эштона слегка дрогнул, — и кто мог это сделать. Скорее всего, сама мисс Грей. Правда, я не знаю, насколько она разбиралась в огнестрельном оружии…

Сержант Вели смотрел на него в упор.

— Давайте временно оставим оружие и пули. Вы признаете, что знали эту женщину?

— Тут нечего признавать. Конечно, я знал мисс Грей. Я знаю всех жильцов этого дома, поскольку являюсь его владельцем.

— Вы хорошо ее знали?

— Кого?

— Мисс Грей, — терпеливо сказал сержант.

— Достаточно хорошо.

— Насколько «достаточно», мистер Маккелл?

Дейн бросил взгляд на мать. Она сидела неподвижно.

— Не знаю, что вы имеете в виду, сержант.

— Понимаете, сэр, мы нашли в квартире мисс Грей мужскую одежду. Ее принадлежность очевидна. — Сделав паузу, сержант повторил вопрос: — Вы хотите что-то сказать, мистер Маккелл?

Эштон кивнул с поразительным самообладанием, не глядя на жену.

— Это моя одежда, сержант, — заявил он. — Должно быть, вы уже отследили ее происхождение.

— Совершенно верно. Мы проверили ярлычки портного, метки прачечной и так далее. Хотите сообщить что-нибудь еще?

Лицо Лютеции было бесстрастным. Дейн заметил, что родители все еще держатся за руки. В этот момент вошел Рамон.

— Прошу прощения, сэр, — обратился он к Эштону Маккеллу, — но «бентли» не заводится. Могу я воспользоваться «континенталем» или…

— Это не важно, Рамон. Пожалуйста, подожди в кухне. Ты можешь понадобиться миссис Маккелл.

Рамон молча удалился. В Испании, где он родился и вырос, слуги не задавали вопросов.

«Его одежда… — думал Дейн. — Какие же между, ними были отношения? Это уже напоминает Хэвлока Эллиса![30] И как это могло удовлетворять Шейлу?» Он снова сдержал закипающий гнев.

— К чему вы клоните, сержант Вели? — спокойно осведомился его отец. — Я бы хотел, чтобы вы перешли к делу.

Сержант продолжал сверлить Эштона Маккелла тем же пронизывающим взглядом. Дейн знал, о чем он думает, и что привело детективов этим утром в квартиру Маккеллов. У Эштона были средства совершить убийство — его револьвер лишил жизни Шейлу Грей, история о холостых зарядах не подтверждалась фактами и вообще звучала сомнительно. Он имел и возможность, так как проживал с Шейлой Грей в одном доме. Наконец, у него был мотив… но здесь мозг Дейна заклинило наглухо — он отказывался думать о гипотетическом мотиве, отгоняя эти мысли прочь.

Точеное лицо Лютеции было белым и неподвижным, как камея.

— Мистер Маккелл, я вынужден просить вас поехать с нами в управление для продолжения опроса. Ваша машина нам не понадобится — полицейский автомобиль ждет у бокового входа. — Это было все, что гарантировало Эштону Маккеллу его положение в обществе. Телега для отправки на гильотину ждет, но у черного хода.

Лицо Эштона тоже окаменело.

— Хорошо, сержант. — Он мягко освободил руку и тихо сказал: — Мне очень жаль, Лютеция…

Она не ответила, но ее глаза расширились.

— Сынок…

Дейн облизнул пересохшие губы.

— Не беспокойся, папа. Мы справимся.

— Позаботься о матери, сынок. Кстати, я забыл носовой платок. Могу я взять твой?

На этой нелепой ноте разговор завершился. Эштон Маккелл вышел вместе с двоими полицейскими. Когда дверь квартиры захлопнулась со стуком, напоминающим падение ножа гильотины, Дейн повернулся к матери, но ее уже не было в комнате. Он направился к ее спальне и окликнул через дверь, но не получил ответа. Дейн подергал ручку, но дверь была заперта. Тогда он пошел к телефону.

В нью-йоркском офисе Эштона Маккелла работали шесть адвокатов, но Дейн позвонил не кому-то из них, а Ричарду М. Хитону — семейному адвокату Маккеллов.

— Боже всемогущий! — воскликнул Ричард М. Хитон.

* * *

Положив трубку, Дейн почувствовал, что вспотел, несмотря на кондиционер. Он полез в карман за носовым платком, но вспомнил, что отдал его отцу. Тогда он рассеянно зашагал к себе в комнату и открыл ящик старого бюро, где лежали платки.

Его рука повисла в воздухе.

На одной из стопок носовых платков покоился его серебряный портсигар.

Значит, портсигар убрали из пентхауса до прихода полиции. Кто мог это сделать? Очевидно, тот, кто положил его в ящик бюро, — отец. Вот почему Эштон Маккелл «забыл» свой носовой платок (как будто он когда-либо забывал столь важный предмет туалета!) и позаимствовал платок Дейна — чтобы заставить сына пойти в свою комнату за новым платком и обнаружить портсигар. Должно быть, отец увидел портсигар в квартире Шейлы, узнал его, положил в карман и только сейчас спрятал в бюро Дейна.

Какое же потрясение он испытал, думал Дейн. Найдя доказательство присутствия сына в пентхаусе, Эштон, должно быть, сразу понял, почему Шейла решила с ним порвать. Причиной был его собственный сын…

«И смутился царь, и пошел в горницу над воротами, и плакал, и, когда шел, говорил так: сын мой Авессалом! сын мой, сын мой Авессалом! о, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!».[31]

Авессалом злоумышлял против Давида, своего отца…

Внезапно Дейн увидел Эштона Маккелла совсем в ином свете, нежели накануне, когда представлял его в клоунском обличье мужчины, гримирующегося в укромных местах, чтобы посетить женщину, которую он не мог даже обнять. В самый черный час, когда ему грозило обвинение в убийстве, последняя мысль Эштона была о сыне, предавшем его: «Не беспокойся, сынок. Я забрал твой портсигар из пентхауса, и теперь они не догадаются о твоем пребывании на месте преступления».

Дейн опустился на детскую качалку и заплакал.

* * *

В городе, где убийства были обычны, как гамбургеры, арест Маккелла приобрел статус черной икры. Нечасто в подобном преступлении обвиняли магната, советника президентов, принца коммерции, представителя фамилии, остававшейся незапятнанной веками.

Хотя муки Лютеции Маккелл, вызванные вторжением прессы в ее личную жизнь, были не такими сильными, как страх за мужа, они все же достигли достаточного уровня, чтобы отразиться на домочадцах. Одного взгляда на таблоид, неосторожно оставленный в кухне старой Маргарет, чьим единственным пороком было пристрастие к статьям об убийствах и насилиях, было довольно. Всем газетам, не исключая «Нью-Йорк таймс», отказали от дома, а когда стало очевидным, что стервятники из прессы, особенно фотографы, осаждают здание, Лютеция удалилась в затворничество, как индусская вдова, и оградила себя от буйного внешнего мира, наглухо закрыв двери и занавесив окна. Чтобы добраться к матери, Дейну приходилось следовать маршрутом, которым он не пользовался с детства, — входить в другой дом за углом, спускаться в полуподвал и выходить в переулок, откуда можно было проникнуть через окно в квартиру портье, Джона Лесли. Джон или его жена впускали его, а потом выпускали через дверь полуподвала к служебному лифту. В детстве это выглядело забавным, но теперь авантюра утратила привлекательность. Когда стало необходимым посоветоваться с адвокатом Хитоном, Лютеция прореагировала на его предложение посетить вместе с Дейном адвокатский офис таким образом, словно он пригласил ее принять солнечную ванну обнаженной на крыше.

— Я и шагу не сделаю из этой квартиры! — в слезах заявила она. — Ничто не заставит меня выйти отсюда!

В результате Магомет пришел к горе, что явилось для Ричарда М. Хитона почти столь же травматическим опытом, каким было бы для Лютеции. Хитон являл собой портрет надежного семейного поверенного — пожилой, румяный, с достоинством отставного генерал-майора и не менее самой Лютеции опасающийся огласки дела. К подъезду дома Маккеллов он добрался изрядно потрепанным алчными руками репортеров, которые, судя по едва сдерживаемому гневу, едва не раздели его догола.

— Грязные животные! — бормотал Хитон, принимая от Лютеции стакан шерри и печенье.

Дейну понадобилось пять минут, чтобы его успокоить.

— Практически это за пределами моей компетенции, Лютеция, — сказал он наконец. — Мне не приходилось участвовать в уголовных делах, а в суде я не появлялся уже лет пятнадцать. Что за отвратительная история! Какая-то модельерша!

Дейна одолевало искушение спросить у Хитона, не чувствовал бы он себя лучше, если бы Шейла носила фамилию ван Спейтен и происходила бы от вереницы почтенных голландских предков. Но он не сделал этого, подозревая, что его мать испытывает такие же чувства.

— Расскажите маме то, что рассказали мне, мистер Хитон.

— Почему я не смог вызволить твоего отца из рук полиции? Дело в том, Лютеция, что Эштон не в состоянии доказать свое алиби. Он сообщил полиции, где находился во время… во время происшествия, но подтвердить это не удалось. Поэтому его не отпускают. Хотя обвинение самое серьезное из всех, предусмотренных законом, — за исключением государственной измены, а последнее обвинение в государственной измене, которое, припоминаю, было выдвинуто против Джона Брауна[32] штатом Вирджиния…

— Мистер Хитон, — вежливо, но твердо прервал адвоката Дейн. Он видел, что его мать сдерживает себя героическими усилиями.

— Прости, Лютеция, я отвлекся. Все это расстраивает меня сильнее, чем я могу выразить. Как бы то ни было, хотя убийство — одно из серьезнейших обвинений, обвиняемый, слава богу, считается невиновным, пока его вина не доказана, а я ни на секунду не сомневаюсь, что такое доказательство может быть найдено в данном случае.

— Тогда почему ты не смог добиться освобождения Эштона под залог? — робко спросила Лютеция. — Дейн говорил, что, по твоим словам, штат Нью-Йорк допускает освобождение под залог даже при обвинении в… при обвинении первой степени.

— Все не так просто, — вздохнул Ричард М. Хитон. — В смысле залога в городе сейчас не самая благоприятная ситуация. Разумеется, вы не следите за подобными событиями, но всего несколько месяцев тому назад под залог освободили другого… э-э… высокопоставленного человека, который застрелил свою жену, и он быстро покинул страну. Это заставило суды и окружную прокуратуру относиться с крайней осторожностью к практике освобождения под залог при подобных обвинениях, тем более что газеты уже ядовито осведомляются, не повторится ли такая же история.

— Но Эштон никогда бы так не поступил, — возразила Лютеция. — Ведь он невиновен, Ричард. Бегут только виновные. Это несправедливо.

— Боюсь, мы живем не при столь идеальной демократии, как иногда похваляемся, — печально промолвил старый юрист. — В нашем обществе именно богатые и социально значительные люди часто подвергаются дискриминации. Вероятно, мы могли бы добиться освобождения под залог в суде, но беда в том… — Он заколебался.

— В чем, мистер Хитон? — резко спросил Дейн.

— Похоже, твой отец не хочет действовать через суд. Фактически он запретил мне это.

— Но почему? — простонала Лютеция.

— В самом деле, почему? Кажется, Эштон, учитывая общественное мнение, считает разумным не настаивать на залоге. «Возможно, люди правы, — сказал он мне. — Будь я беден, то не смог бы собрать сумму, необходимую для залога при таком обвинении. Пускай все идет своим чередом». Должен признаться, я не ожидал столь нереалистической позиции от Эштона Маккелла, о чем ему и заявил. Поза мученика ничего ему не даст.

Лютеция всхлипнула в батистовый платочек.

— Эштон всегда был таким принципиальным. Но я бы хотела… — Она беззвучно заплакала.

Дейн утешал мать, думая, что ни она, ни адвокат не понимают сути дела. Возможно, и сам Эштон не вполне ее осознает. Хотя он продолжает настаивать на невиновности в убийстве, но несет тяжкий груз вины в другом преступлении — как выражалась Лютеция, «духовной измене» с другой женщиной. Не то чтобы Эштон презирал жену и искал утешения на стороне, за деньги или бесплатно. Он любил Лютецию, но это была любовь к хрупкой статуэтке, которую можно разбить одним прикосновением. Эштон разбил статуэтку и, должно быть, презирал себя за это.

Дейн отправился повидать отца. Старший Маккелл выглядел своей жалкой копией — как если бы из него выпустили воздух. Дейн с трудом мог смотреть на него.

— Как поживаешь, сынок? — спросил Эштон более мягким голосом, чем Дейну когда-либо приходилось слышать. — Как твоя мать?

— У нас все отлично. Вопрос в том, как ты, папа.

— Иногда мне кажется, что все это сон, и я скоро проснусь. Но потом я понимаю, что не сплю, и тогда чувствую, что все прошлое было сном.

Некоторое время они говорили о Лютеции и о ее реакции на мир, перевернувшийся вверх дном. Наконец Дейн перешел к цели своего визита:

— Папа, я хочу, чтобы ты рассказал мне все о том вечере — что ты делал, куда ходил. Подробно — как ты рассказывал полиции.

— Если тебе это нужно, Дейн… — Эштон подумал, потом вздохнул. — Я пришел в пентхаус незадолго до десяти — такси задержалось из-за аварии на шоссе, иначе бы я добрался раньше. В такой час дорога из аэропорта не слишком загружена.

Около десяти… Должно быть, спустя несколько минут после того, как он, Дейн, оставил Шейлу живой в пентхаусе.

— Я пробыл там недолго. Шейла была очень расстроена, но не сказала из-за чего.

Дейн склонился над блокнотом, в котором делал заметки, чтобы скрыть гримасу.

— Сколько ты там пробыл, папа? Постарайся вспомнить как можно точнее.

— Она попросила меня уйти почти сразу же, так что я пробыл там всего несколько минут. Думаю, я ушел самое позднее в три минуты одиннадцатого.

— Куда ты отправился потом?

— Я тоже был расстроен и побродил пешком.

— Где? Как долго? — «Почему я не спрашиваю, чем он был расстроен? — подумал Дейн. — Потому что я это знаю…»

— Не помню. Полагаю, не слишком долго. Припоминаю, что я заходил в бар…

— В какой?

— Не знаю. Я только выпил и поговорил с барменом.

— Ты уверен, что не помнишь, где этот бар?

— Не помню даже приблизительно, хотя у меня в голове почему-то застряла Первая авеню. Но я не уверен, что он находится там. Думаю, где-то в районе шестидесятых улиц. Я просто не обращал внимания… — На его массивном лице мелькнуло подобие улыбки. — Теперь я об этом жалею.

— Ты не заметил название бара?

— Не заметил или забыл. Ты ведь знаешь, что некоторые из этих забегаловок вообще не имеют названий. Просто «Бар».

— И ты не знаешь, сколько времени там пробыл?

— Несколько минут. Потом я опять бродил по улицам и наконец остановил такси…

— Едва ли ты запомнил номер или фамилию водителя.

— Конечно нет. И когда, где и на какой улице я вышел. Помню только, что это было в нескольких кварталах от дома, так как мне внезапно захотелось выйти на свежий воздух. Остаток пути я прошел пешком.

— И ты не можешь вспомнить, в котором часу вернулся домой?

— Не имею ни малейшего представления.

Лютеция сказала Дейну, что тоже этого не знает и увидела отца только утром, когда проснулась.

— Боюсь, сынок, от моей информации нет никакого толку.

Дейн хотел поговорить с отцом о возвращении портсигара и даже о его отношениях с Шейлой Грей, но надзиратель сказал, что свидание окончено. Воздух на улице был насыщен парами бензина, но после тюрьмы казался абсолютно чистым.

* * *

Дейн отправился в Главное полицейское управление повидать инспектора Ричарда Квина, который расследовал убийство Шейлы Грей, — маленького, похожего на птицу человечка с седыми усами.

— Присаживайтесь, мистер Маккелл, — сказал инспектор Квин, кивая в сторону стула, обитого черной кожей, — и послушайте меня. Нам приходится учитывать косвенные улики, свидетельствующие против вашего отца. Баллистики утверждают, что жертва убита пулей из револьвера, который, как признал ваш отец, принадлежал ему. Впрочем, признал он это или нет, не имеет значения — владелец очевиден, поскольку оружие зарегистрировано. Ваш отец находился на месте преступления приблизительно в то время, когда дежурный сержант из 17-го участка слышал выстрел по телефону. И хотя штат не должен доказывать наличие мотива, он ясен и так. Такой мотив нередко возникает в случае связи мужчины с женщиной, не являющейся его женой — простите за откровенность, но это соответствует действительности. А все, что может предложить ваш отец в качестве опровержения, — это история о его пребывании в баре. Но когда, где и в каком баре — он не в состоянии нам сообщить.

«Как бы прореагировал инспектор, если бы я рассказал ему о маскировке и импотенции отца? — подумал Дейн. — Вероятно, вышвырнул бы меня отсюда за то, что я так скверно над ним подшучиваю».

— А вы пытались проверить его историю, инспектор?

— Господи! — вздохнул старик. — Я прощаю вас, так как речь идет о вашем отце, а люди не могут думать как следует, когда они расстроены. Мой дорогой мистер Маккелл, по-вашему, мы получаем премии за каждый обвинительный вердикт, который выносит Большое жюри, наподобие лисьих хвостов, которые выдают охотникам в сельской местности? Конечно, мы все проверили — по крайней мере, попытались проверить. Знаете, сколько баров приходится на каждую квадратную милю острова Манхэттен? Я получил кучу рапортов, при одном взгляде на которые у меня начинают болеть ноги. Мы проверили каждый бар в тех местах, которые упомянул ваш отец, и не только в районе шестидесятых улиц и на Первой авеню, а во всей центральной части Истсайда. Никто не помнит, что видел его в тот вечер или в другие вечера, хотя наши люди показывали фотографии. Что вы предлагаете нам делать? Сожалею, мистер Маккелл, но мой совет — раздобыть для вашего отца лучших адвокатов, которых можно нанять за деньги.

Дейн Маккелл не знал, что могла или не могла сделать полиция, но знал, что должен сделать он сам, — найти этот бар. Вернувшись в квартиру родителей, он порылся в семейном альбоме и, вооружившись отцовской фотографией, отправился на поиски в своем «эм-джи».

Дейн посещал бары, грили, рестораны, устричные, бифштексные, даже отели, старые, новые и не имеющие возраста.

— Вы когда-нибудь видели этого человека? Вы уверены? Он мог выпивать здесь 14 сентября между десятью вечера и полуночью.

В одном тусклом бистро произошло неизбежное.

— Конечно, видел, — сказал бармен. — Он и сейчас здесь. Джерри, тебя спрашивает какой-то парень.

Джерри действительно походил на Эштона Маккелла — вернее, на Эштона, бреющегося раз в три дня и проводящего время в третьеразрядных пивнушках.

Дейн наткнулся на еще один след в заведении на Второй авеню, в районе верхних шестидесятых улиц.

— Кто это тип? — проворчал бармен, бросив взгляд на фотографию. — Чей-то богатый дядюшка?

— Что вы имеете в виду? — устало спросил Дейн.

— Девушку.

— Какую девушку?

— Разве она не с вами работает? Сначала она приходит сюда, потом вы. Симпатичная бабенка. Она была здесь всего несколько минут назад. Нет, я никогда не видел этого старикана — именно так я ей и сказал.

Значит, какая-то девушка тоже прочесывает бары с фотографией его отца! Может быть, она из полиции? Дейн так не думал. Такую работу едва ли поручили бы женщине — кроме того, эта фаза полицейского расследования уже завершилась. Тогда кто же она? Не могло ли быть в жизни отца двух «других женщин»? Но Дейна теперь не заботило даже наличие целого гарема. Его вмешательство привело отца в тюрьму, подвергло его жизнь опасности. Главное — вытащить его оттуда. Остальное не имеет значения.

Загадка с девушкой разрешилась достаточно прозаично. Дейн вышел из одного бело-розового бара, занятого стройными и гибкими молодыми людьми в обтягивающей фигуру одежде, и вошел в другой бело-розовый бар, занятый слишком накрашенными женщинами, которые сразу оживились при его появлении. Бармен за стойкой беседовал с еще одной женщиной, которая что-то ему показывала.

— Нет, мисс, — ответил бармен. — Ни 14 сентября, ни в другой вечер.

Дейн направился к стойке. Женщина повернулась, и они едва не столкнулись.

— Джуди!

Это была Джуди Уолш, секретарша отца. Дейн не видел ее после той роковой ночи и полагал, что в отсутствие шефа она стоит на страже его офиса.

— Дейн, что ты здесь делаешь?

— Очевидно, то же, что и ты. Пытаюсь подтвердить папино алиби.

Он подвел ее к столику и заказал два пива.

— Давно ты этим занимаешься?

— Кажется, будто десять лет, — печально ответила она. — Просто не знаю, что еще предпринять. Я не могу ничего не делать.

Дейн кивнул — он знал кое-что о причинах преданности Джуди его отцу. Старший Маккелл предоставил ей первую и единственную работу, когда она не видела для себя иного будущего, кроме того, которое ожидало большинство девушек ее круга, — поспешного брака, обилия детей и жизни, полной тяжелого и утомительного труда. Но Джуди стала необходимой для Эштона, и он щедро ей платил.

— Выходит, Джуди, мы с тобой гребем одним веслом, — сказал Дейн. — Почему бы нам не объединить усилия? Какие заведения ты уже посетила?

— У меня есть список.

— У меня тоже. Вдвоем мы должны что-то обнаружить.

Джуди поставила недопитую кружку.

— Мы теряем время, Дейн. Давай займемся делом.

Они трудились днем и ночью, двигаясь как во сне. Фотографии изрядно поистрепались.

Дейн с горечью наблюдал, как новости действовали на его знакомых. Девушка, которая преследовала его с весны, звоня ему несколько раз в неделю, словно исчезла с лица земли. Друзья постоянно куда-то спешили и не могли тратить на болтовню больше пары минут. С другой стороны, старый полковник Адольфус Филлипс, кузен Лютеции, появился в квартире Маккеллов впервые после похорон ее двоюродной бабушки, задержавшись у входа, чтобы отогнать тростью фоторепортера, и объявил, что заложил драгоценности матери, предлагая вырученные десять тысяч долларов в качестве награды за сведения, приведшие бы к аресту и осуждению «настоящего виновника». Полковника с трудом удалось убедить, что в его щедрости нет надобности.

К 1 ноября Дейн и Джуди выдохлись окончательно. Единственное, в чем они не сомневались, — это в правдивости истории Эштона Маккелла.

— Хотя бы по той причине, что он мог бы выдумать что-нибудь получше! — говорил Дейн.

Во вторник, 1 ноября, в переполненном зале суда под председательством судьи Эдгара Суареса начался процесс Эштона Маккелла.

* * *

В среду, после еще одной ночи бесплодных поисков, продолжавшихся до закрытия баров, Дейн настоял на том, что проводит Джуди до ее квартиры на Вест-Энд-авеню. Глаза девушки слипались от усталости.

— Прими снотворное и ложись спать, — сказал ей Дейн возле дома.

— Нет, — ответила Джуди. — Я хочу сверить список мест, которые мы посетили, с перечнем лицензий, который у меня наверху, и убедиться, что мы ничего не пропустили.

Она пошатнулась, и Дейн подхватил ее.

— Лучше я поднимусь с тобой и помогу тебе. А потом ты пойдешь спать.

Он еще никогда не был в квартире Джуди. Она выглядела строго, но женственно, с несколькими безделушками, стереопроигрывателем и впечатляющей коллекцией пластинок.

— На это уходят все мои деньги, — засмеялась Джуди. — Очевидно, я несостоявшийся музыкант. А как ты относишься к музыке?

— Я ее обожаю, — ответил Дейн.

— Чудесно! Может быть, мы проведем вечер, слушая музыку? Я имею в виду, когда… ну, когда это закончится.

— С удовольствием.

— У меня есть замечательные старые пластинки на семьдесят восемь оборотов. Ты слышал довоенные записи симфоний Бетховена с оркестром Венской филармонии под управлением Феликса Вейнгартнера? По-моему, они все еще остаются образцовыми…

Они изучили сегодняшний перечень. В районе, который они обследовали, не осталось ни одного непроверенного бара.

— Все, — сказала Джуди, откладывая карандаш. — Забавно, но я не чувствую усталости.

Дейн обнял ее и поцеловал в губы. Она вскрикнула от удивления, но ответила на поцелуй.

Позднее Дейн говорил себе, что это было неизбежно. Теперь ему казалось, что их тянуло друг к другу с первой встречи много лет назад. Ему всегда нравились свежесть, непринужденность и женственность Джуди. Почему он не осознавал этого раньше? И куда делась его страсть к Шейле Грей? Воспоминания о ней стали реликтом прошлого. Был ли он настолько легкомысленным, или же его любовь к Шейле не являлась любовью?

Отодвинув от себя Джуди, Дейн быстро вышел из квартиры. Она была скорее озадачена, чем обижена, и скорее утомлена, чем озадачена. Погружаясь в сон, Джуди думала: «Он чувствует себя виноватым, пытаясь быть счастливым, когда его отец в беде. Дейн всегда был таким странным…»

Они установили определенный график — днем были в суде, а вечером и ночью охотились за неуловимым баром и невидимым барменом, посвящая лишь краткое время совместному приему пищи. Джуди ощущала сдержанность и настороженность в поведении Дейна.

Но временами он казался таким же, как в ее квартире тем вечером. Однако это были лишь туманные воспоминания о минувшем. Джуди казалось, что тот эпизод ей приснился.

На каждом углу Манхэттена ощущался едкий запах дыма от жареных каштанов — городской эквивалент горящих листьев пригорода. Они продолжали поиски в фешенебельных районах и в трущобах, на безукоризненно чистых и захламленных мусором улицах, но не добились никаких успехов.

Процесс приближался к своей кульминации. Не многие обвиняемые в убийстве могли похвастаться таким парадом видных свидетелей защиты, удостоверявших честность Эштона Маккелла и отсутствие у него каких-либо признаков склонности к насилию. Но и Дейн, и Джуди Уолш, и Ричард М. Хитон, а более всех Роберт О'Брайен — высококвалифицированный адвокат, защищающий Эштона вместе с Хитоном, — знали, как мало все это учитывается. Окружному прокурору было достаточно перефразировать слова обвинителя на давнем процессе Ричарда Сэвиджа: «Господа присяжные, мистер Сэвидж, несомненно, более известный человек, чем мы с вами, он носит куда лучшую одежду, чем мы, и в карманах у него куда больше денег, чем у нас, но это не значит, что он вправе убивать вас или меня», чтобы все увидели, как мало значат все прекрасные слова превосходных людей.

— Каковы шансы моего отца? — спросил Дейн у О'Брайена.

Адвокат посмотрел ему в глаза и ответил:

— Очень слабые.

Если бы он сказал что-нибудь другое, Дейн бы ему не поверил.

Джуди плакала.

— Мы должны что-то предпринять, пока еще не слишком поздно, — говорила она. — Ты не мог бы нанять частного детектива, Дейн?

— С какой целью? — Его смех походил на лай. — Такой публике покажи что-нибудь из ряда вон выходящее, и они побоятся к этому притронуться. Конечно, можно найти детектива, который возьмется за дело ради денег, но…

В этот момент Дейн вспомнил имя человека, которого встречал однажды на литературной вечеринке с коктейлями в «Алгонкине». Человека, который зарабатывал на жизнь детективными романами, а в качестве хобби… О его хобби циркулировали поистине фантастические истории. Кажется, его отец работал в нью-йоркской полиции.

— Господи! — воскликнул Дейн. — Ведь его отец — тот старик, с которым я говорил в полицейском управлении!

— Чей отец? — недоуменно спросила Джуди.

— Я знаю нужного человека!

Они отправились на поиски Эллери Квина.

* * *

Дейн и Джуди нашли Эллери в частном павильоне Шведско-норвежского госпиталя в Марри-Хилл.

— Мы, скандинавы, умеем лечить последствия несчастных случаев на лыжах, — сказал добродушный доктор Йоханнесон, накладывая гипс, лишавший Эллери способности двигаться.

— Еще бы! — проворчал Эллери. — Ведь вы изобрели эти чертовы штуковины. И не выглядите довольным собой. Да будет вам известно, что Квины ломали себе кости цивилизованным способом, когда ваши варварские предки еще высекали руны в лесах Готланда.

Палата с желтыми стенами выглядела достаточно приятно. Эллери насмешливо разглядывал посетителей.

— У меня просто неудачный год, — пожаловался он. — Я поехал в Райтсвилл ради раннего катания на лыжах, но, на мою беду, в горах Махогани снимали зимние сцены, и мой знакомый режиссер уговорил меня в них участвовать. Камеру установили на санях с рулем, но сани потеряли управление, как раз когда я катился на лыжах с горы, и у нас произошла коллизия. Знаете, меня особенно злит не та нога, которую сломали сани, а та, которую сломала моя же собственная лыжа! Как продвигается ваш последний роман, Маккелл? Припоминаю, что вы планировали взяться за него, когда мы встречались…

Эллери сидел в кресле, положив на подушку вытянутые ноги в гипсе. Каждое утро его поднимали с кровати и каждый вечер укладывали назад. Книги, журналы, табак, фрукты, письменные принадлежности, бутылка вина, телефон, даже пульт дистанционного управления телевизором находились в пределах досягаемости.

— Я пришел сюда не говорить о моем романе, — сказал Дейн.

— В таком случае вы пришли из-за вашего отца?

Дейн мрачно кивнул.

— Я следил за этим делом, — продолжал Эллери, — но газетные отчеты не слишком удовлетворительны. Расскажите мне обо всем.

Дейн рассказал обо всем, кроме своего нападения на Шейлу. Когда он закончил, Джуди подробно описала их безуспешные поиски бара и бармена, который мог бы обеспечить Эштону Маккеллу отчаянно необходимое алиби.

Эллери слушал, задавал вопросы, делал заметки, потом откинулся в кресле и погрузился в размышления. Последовало длительное молчание, нарушаемое только больничными звуками — звяканьем подноса, хриплым голосом коммуникатора, тарахтением каталки, гудением полотера… Эллери, казалось, спал с открытыми глазами. Дейну тоже хотелось заснуть на сто лет и проснуться, узнав, что недавние события отступили на безвредные скрижали истории.

— Один вопрос, — внезапно заговорил Эллери. — Все сводится к этому.

— Разумеется, мистер Квин, — отозвалась Джуди. — В какой бар заходил мистер Маккелл?

— Нет. Странно, что этот вопрос не был задан раньше. В нем вся суть. От него может зависеть исход дела. — Он снова умолк.

Появившаяся шикарная блондинка в униформе медсестры выглядела разочарованной при виде посетителей. Обменявшись улыбкой с пациентом, она поспешила дальше. Эллери потянулся к телефону, назвал свое имя и номер палаты и дал больничной телефонистке номер Главного полицейского управления.

— Пожалуйста, инспектора Квина… Папа?.. Нет, со мной все в порядке. Папа, у меня сейчас Дейн Маккелл… Знаю, он рассказал мне. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Мне нужно повидать его отца… Погоди! Я должен кое о чем спросить мистера Маккелла, а ты можешь договориться об этом с окружной прокуратурой… Конечно, можешь, папа. Сегодня суббота, процесс отложен до следующей недели, а прецедентов более чем достаточно… Да, это важно, иначе я бы тебя не просил. Ладно?.. Позвоню вечером, как обычно. — Эллери повернулся к посетителям: — Старый конь борозды не портит… Хотите фруктов? Или вина? Что касается вашего романа, Маккелл…

Черт возьми, Дейн, — сказал он спустя полтора часа. — Совершенно не важно, есть в старой каменоломне рыба или нет. Поскольку Джерри думает, что она там есть, у него имеется повод идти туда. Поэтому в вашей третьей главе…

В дверь постучали.

— Да?

В проеме появился Эштон Маккелл, стоящий между двумя детективами — один был седовласым, а другой выглядел как Шугар Рей Робинсон.[33]

* * *

Осеннее солнце, проникая сквозь окна, падало на лицо старшего Маккелла, которое казалось Дейну еще более худым и бледным, чем в тюрьме. Как во сне, он стоял в освещенной солнцем больничной палате, касаясь плеча отца, покуда Джуди, вцепившись в свободную руку Эштона, бормотала слова утешения, а оба детектива обменивались шутками с пациентом в гипсе.

— Какой же вы растяпа, Эллери, если попали в такую передрягу, — сказал седовласый детектив. — С этими штуковинами на ногах вы похожи на хоккейного вратаря.

— Можно подумать, Пигготт, что ни на одну из ваших четырех лап никогда не надевали лубок, — добродушно отозвался Эллери. — А вы, Зилли, почему выполняете поручение в дневное время?

Темнокожий детектив усмехнулся:

— Обычно инспектор действительно приберегает меня для ночной работы, так как, по его словам, я лучше гармонирую с темнотой. — Его коричневое запястье было приковано к запястью Эштона Маккелла.

— Благодарю за визит, ребята, — сказал Эллери, — а теперь, если не возражаете, подождите в коридоре.

— Ну… — осторожно начал детектив Пигготт.

— Вы отлично знаете, Эллери, что мы не можем этого сделать, — сказал детектив Зилгитт. — Заключенный вообще не имеет права здесь находиться. Как вам это удалось?

— Не важно. И, Пигги, избавьте меня от юридических лекций. Мне разрешено повидать мистера Маккелла, как консультанту суда. Это значит, что я имею право побеседовать с ним без охраны.

— Но вся ответственность ляжет на вас, несмотря на сломанные ноги, — предупредил Пигготт.

— Хорошо.

— В таком случае мы подождем за дверью. — Зилгитт отпер наручники, и детективы вышли из палаты.

Эштон Маккелл обменялся рукопожатием с Эллери.

— Не знаю, о чем вы хотите поговорить со мной, мистер Квин, но дареному коню в зубы не смотрят. Мне кажется, я провел в камере уже двадцать лет.

— Дейн, мисс Уолш, расскажите мистеру Маккеллу, чем вы занимались.

Дейн повиновался. Эш Маккелл слушал молча.

— И мистер Квин должен задать тебе один важный вопрос, папа. Вот почему ты здесь.

— Судя по тому, что я слышал, — сказал Эллери, — мы можем не сомневаться, что полиция тщательно обыскала квартиру мисс Грей, вашу квартиру, мистер Маккелл, ваш офис и так далее.

Эштон выглядел озадаченным.

— И тем не менее, — продолжал Эллери, — кое о чем не было упомянуто. Каждую среду к Шейле Грей приходил не Эштон Маккелл, а доктор Стоун, не так ли? Это был ваш постоянный метод?

Заключенный медленно кивнул. Дейн казался раздосадованным.

— Эштон Маккелл садился в «континенталь», а выходил из него доктор Стоун. Где-то между задней дверью крикет-клуба и гаражом возле Парк-авеню Эштон Маккелл с помощью содержимого черного саквояжа становился доктором Стоуном. Вопрос, который я хочу задать — и который, кажется, никому не приходил в голову — заключается в следующем: что произошло с вашим черным саквояжем?

Отец Дейна выглядел растерянным.

— Я должен подумать… Это важно, мистер Квин?

Эллери ударил ладонью по гипсу.

— Важно ли это?! — воскликнул он. — Очевидно, полиция не нашла саквояж, иначе бы он уже фигурировал в качестве одного из главных вещественных доказательств на суде. Но о «докторе Стоуне» вообще не было сказано ни слова — ни об опознании саквояжа, ни о его еженедельных визитах в квартиру Шейлы Грей, ни об идентификации вас как доктора Стоуна, ни о присутствии «доктора» на месте преступления. Полиция не только не обнаружила саквояж, содержащий ваши материалы для перевоплощения, но даже не связывала вас с ним. По-моему, это служит доказательством безупречной маскировки. Слишком безупречной. Поэтому я повторяю вопрос: что случилось с саквояжем?

Эштон покачал головой и опустился на стул, прикрыв глаза.

— Вспоминайте шаг за шагом, — ободрил его Эллери. — Саквояж был с вами, когда вы тем вечером вышли из аэропорта, прилетев из Вашингтона?

— Да. Я помню, что вошел с ним в квартиру Шейлы… мисс Грей, где пробыл недолго… Когда я ушел, саквояж тоже был при мне. Припоминаю, что я перемещал его из одной руки в другую, бродя по улицам, — ведь я нес еще и большой чемодан. В баре саквояж также был у меня, потому что я помню, как поставил его на свободный табурет у стойки.

— А домой вы пришли с ним, мистер Маккелл?

— Нет. Я в этом уверен. Неужели я оставил его в баре?.. Нет, я поднял саквояж, когда уходил… Вообще-то я не должен был приносить его домой. Обычно я хранил его запертым в моей комнате в крикет-клубе. Но тогда я был ближе к вокзалу Грэнд-Сентрал…

— Грэнд-Сентрал, — тихо повторил Эллери.

Эштон казался удивленным.

— Я сказал «Грэнд-Сентрал»? Забавно, какие шутки играет с нами наш ум! Конечно, я оставил его в камере хранения. Очевидно, я прошел пешком всю дорогу от бара до вокзала и не запомнил этого!

— А где ваша багажная квитанция, мистер Маккелл?

— Вероятно, все еще в костюме, который был на мне тем вечером.

— Тогда почему полиция не нашла ее, когда обыскивала твои вещи? — вмешался Дейн.

— Сейчас это не важно, — быстро сказал Эллери. — Позвоните по этому телефону вашей матери, Дейн, и попросите ее поискать квитанцию.

На звонок ответила Маргарет, старшая служанка.

— Я не могу позвать миссис Маккелл, — запротестовала Маргарет. — Она велела не беспокоить ее ни по какой причине, мистер Дейн.

Оказалось, что Лютеция заперла дверь в коридоре, ведущую в ее личные апартаменты — спальню, ванную и гостиную, строго приказав не тревожить ее и оставлять еду на тележке у двери. Она не желает никого видеть и отвечать на телефонные звонки.

— Слушайте меня, Мэгги. Вы находили что-нибудь в комнате моего отца тем утром, когда мы узнали о гибели мисс Грей? Или позже? Вы находили…

Дейн собирался сказать «коричневый костюм», но старая Маргарет прервала его.

— Телефон могут прослушивать, мистер Дейн, — отозвался в трубке ее ирландский шепот.

Дейн был ошеломлен. Такая возможность никогда не приходила ему в голову. Может быть, Маргарет знала о костюме и нашла квитанцию?

К его большему удивлению, Маргарет произнесла еще три слова и положила трубку.

— Мама не желает говорить по телефону, а Маргарет боится, что разговор могут прослушивать, — объяснил Дейн. — Но думаю, ей что-то известно. Она сказала: «Идите к Брайди». Что это еще за Брайди, папа?

— Это ее младшая сестра, Бриджет Доннелли. Муж Бриджет раньше работал у меня.

— Но я не понимаю…

— Тебе незачем понимать, Дейн, — вмешалась Джуди. — Делай то, что говорит старая Мэгги. Найди Брайди.

— Мисс Уолш права, — сказал Эллери. — Сделайте это побыстрее, Дейн. Не знаю, сколько еще времени мне удастся удержать эту пару в коридоре.

* * *

Рамон отвез Дейна в Челси в «бентли». Миссис Доннелли жила в обшарпанном доме, облицованном железистым песчаником, в старой, но безукоризненно чистой квартире. Она являла собой более толстую версию своей сестры Маргарет.

— Говорите, вы мистер Дейн Маккелл? — осведомилась Брайди, впуская его в гостиную, украшенную хромолитографиями святого Лоренса О'Тула и церкви Святого Сердца. — А откуда я знаю, что это правда?

Дейну не приходило в голову, что у него потребуют удостоверение.

— Слушайте, миссис Доннелли, я ужасно тороплюсь. — Он объяснил свою миссию.

Но Брайди Доннелли было не так легко убедить.

— Значит, вы звонили моей сестре Маргарет и спросили ее о чем-то важном для вашего отца — да уберегут его святые; разве я не молюсь о нем денно и нощно? — а Мэгги сказала: «Идите к Брайди», и вы думаете, что она отдала это мне. Ну и что, по-вашему, она могла мне отдать, мистер Дейн Маккелл, если вы действительно он?

Ее беспокойство за отца Дейна явно не препятствовало ирландской осторожности.

— Коричневый костюм, — сказал Дейн.

Брайди покачала головой:

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Багажную квитанцию из камеры хранения Грэнд-Сентрал.

— Тоже не знаю. Попробуйте что-нибудь еще.

Дейн был готов ее задушить.

— Тогда черный саквояж.

Не успел он окончить фразу, как Брайди вышла из комнаты, подав ему знак следовать за ней. Пройдя через ряд узких спален, она остановилась в последней и зажгла свет. Маленькое зеркало все еще украшали ветки, оставшиеся после Вербного воскресенья, миновавшего семь месяцев назад.

— Вы моложе и худее меня, — сказала Бриджет Доннелли. — Достаньте это из-под кровати.

Под кроватью Дейн обнаружил только древний сундук из конского волоса и вытянул его наружу.

— Но он заперт.

Она постучала по его лбу костяшками пальцев:

— Вы еще мальчик, а я старая вдова. Вот. — Брайди протянула ему ключ, минуту назад приколотый булавкой к ее плечу. Дейн отпер сундук и открыл крышку. — Предоставьте это мне. — Вдова достала из сундука Библию Дуэ,[34] должно быть весившую двадцать фунтов. Под Библией лежал кусок ткани, а под ним — черный кожаный саквояж.

Дейн поднялся, бормоча слова благодарности.

— Не за что меня благодарить, молодой человек. Мы знаем, чьи хлеб и соль ели тридцать лет Мэгги, я и мой покойный Том. А теперь идите по своим делам, и пусть я скорее услышу по радио, что с вашим благословенным папой все о'кей.

Дейн поцеловал Брайди. Она с усмешкой стукнула его кулаком по уху, которое звенело половину обратной дороги в больницу.

* * *

Дейн отсутствовал менее сорока минут. Детективы в коридоре посмотрели на саквояж у него в руке, но ничего не сказали, и он со вздохом облегчения вошел в палату.

Серебристые глаза Эллери блеснули при виде саквояжа.

— Отлично, Дейн! Действуйте, мистер Маккелл.

Отец Дейна открыл саквояж, быстро выложил его содержимое на комод Эллери и начал накладывать грим на лицо.

— Какого черта?! — воскликнул Дейн.

Эллери усмехнулся и посмотрел на Джуди, но молодая леди приспосабливала лампу-вспышку к маленькому фотоаппарату.

— Сейчас я все объясню, Дейн, — сказал Эллери. — Вы, Джуди и полиция искали не того человека. Разумеется, никто в барах не узнал Эштона Маккелла. Ведь тем вечером он был доктором Стоуном.

Эштон приклеивал бородку с уверенностью, обусловленной долгой практикой.

— Каким же я был болваном! — простонал Дейн. — Вот что бывает, когда пытаешься разыгрывать из себя детектива. Папа, где ты маскировался в тот вечер?

— В одном из мужских туалетов аэропорта, когда сошел с самолета, — ответил его отец. — А снял грим, уйдя от Шейлы, в туалете Грэнд-Сентрал, хотя не стал переодевать коричневый костюм. Потом я сдал в камеру хранения саквояж и отправился домой. Теперь я все вспомнил. Мистер Квин действует как кислородная палатка. Свежий воздух выветрил паутину из моего мозга.

Когда он отвернулся от зеркала, то был уже не Эштоном Маккеллом, а седовласым и седобородым доктором Стоуном. Грим, парик и фальшивая борода полностью преобразили его внешность.

Джуди усадила Эштона и стала кружить над ним с камерой, выбирая лучший ракурс. Наконец лампочка вспыхнула.

— Еще один-два снимка для пущей верности. — Джуди сделала пару снимков анфас и в профиль. — А теперь вернитесь, мистер Маккелл. Мне не по себе, когда я смотрю на вас в таком виде.

Эштон засмеялся, снял парик, бороду и грим и вновь стал самим собой.

— Как только я мог впутаться в такую нелепую историю? — услышали они его бормотание.

— Классический вопрос, мистер Маккелл, — сухо заметил Эллери. — «О, что за паутину мы сплели»[35] и так далее. Готовы? Зовите их, Дейн.

Когда детективы удалились вместе с заключенным, Эллери весело махнул рукой:

— Теперь дело за вами двоими. Бары ждут вас. Начинайте поиски. А я тем временем позвоню Бобу О'Брайену и попрошу его уговорить судью Суареса и окружного прокурора согласиться на сорокавосьмичасовой перерыв — впрочем, может хватить и двадцати четырех часов. Думаю, нам это удастся. Красноречие О'Брайена может творить большие чудеса, чем метрдотель в «Уолдорфе».

Когда они ушли, Эллери вызвал сестру. Он казался довольным собой.

— Я измучен, — обратился он к блондинке, — и нуждаюсь в утешении. Поставьте пластинку, Кирстен, и скажите, что вы не будете заняты в тот вечер, когда с меня наконец снимут эти гипсовые штаны.

— Прошу прощения? — Девушка нахмурилась.

— Роль Хокшо[36] в инвалидном кресле меня истощает. Как насчет Майкрофта Холмса?[37]

— Я не понимать, мистер Квин…

— Не важно, Кирстен. Научите меня вашему родному языку, а то я знаю только пару слов. Постараюсь не позволить вашей нордической красоте перевозбудить меня. Могу я взять вас за руку?

Сестра одарила его ослепительной улыбкой:

— По-моему, вы шутить, мистер Квин. Но это приятный шутка.

— Очень приятный. Передайте мне телефон.

* * *

В то ноябрьское утро, когда процесс возобновился, атмосфера в зале суда заметно изменилась. На месте свидетелей не ждали банкиров, послов, епископов и промышленных магнатов. Роберт О'Брайен поднялся, излучая уверенность. По залу пронеслось нечто вроде шепота, достигшего ушей судьи, который сразу встрепенулся. Он состарился на службе правосудию, и у него развилось шестое чувство, тут же прогнавшее сонливость и заставившее его выпрямиться во вращающемся кресле.

Боб О'Брайен был крепким ирландцем лет сорока с небольшим, с мальчишеским лицом. Он специализировался на делах, кажущихся безнадежными, и выигрывал их с завидным постоянством. Семейный человек, окончивший Гарвард, отлично знающий историю и античных авторов, он по воскресеньям занимался живописью, летом — археологией, а в остальное время наводил ужас в зале суда. Только что он добился оправдания обвиняемого в убийстве, не имеющего ни гроша в кармане, после того, как три состава присяжных не смогли прийти к единогласному решению. Его успешная защита иммигрантов, назначенных к депортации, заработала ему в либеральных кругах прозвище «новый Дэрроу»,[38] однако когда он отстаивал право ребенка-инвалида на доставку в приходскую школу за счет общественных фондов, то утратил значительную часть голосов в свою поддержку.

— Вызываю Эштона Маккелла, — объявил Боб О'Брайен под аккомпанемент бормотания зала.

Маккелл с высоко поднятой головой занял свидетельское место, как будто это было кресло председателя на международном съезде грузоотправителей, и произнес присягу таким тоном, словно принимал духовный сан.

— Назовите ваше полное имя.

— Филип Корнелиус Эштон Маккелл.

— Вы когда-нибудь использовали другое имя?

— Да.

Окружной прокурор де Анджелус вздрогнул, словно его ударило током.

— Какое имя?

— Доктор Стоун.

Окружной прокурор тряхнул головой, как будто выталкивал что-то из уха.

— Вы использовали его как псевдоним?

— Нет.

— Пожалуйста, объясните, мистер Маккелл, с какой целью вы это делали.

— Имя подразумевало совершенно другую личность. Чтобы стать доктором Стоуном, я гримировался и надевал одежду, которую не носил в других обстоятельствах. Я также использовал пенсне с простыми стеклами, так как у меня хорошее зрение, носил трость и черный докторский саквояж.

— Все это в качестве доктора Стоуна?

— Да.

Боб О'Брайен полез под свой стол и достал черный саквояж.

— Вы говорили об этом саквояже, мистер Маккелл?

— Да.

— Будьте любезны, откройте его и продемонстрируйте нам содержимое.

Эштон повиновался.

— Это клей для бороды, это фальшивые седые волосы, это…

— Иными словами, мистер Маккелл, саквояж содержит материалы для маскировки?

— Да, кроме одежды и трости.

— Благодарю вас. Я приобщаю саквояж и его содержимое к вещественным доказательствам защиты под номером…

Судья открыл рот, но слишком медленно. Окружной прокурор де Анджелус вскочил, яростно жестикулируя:

— Ваша честь, могу я спросить защитника, в чем смысл этого доказательства?

— Оно необходимо моему клиенту для маскировки, — ответил О'Брайен.

— В этом зале суда?! — воскликнул прокурор.

— Да, в этом зале, — вежливо ответил ирландец.

— Здесь? Сейчас?

— Здесь и сейчас.

— Защитник, — заговорил судья, — мы все высоко ценим ваши колоритные методы, к которым вы иногда прибегаете в суде — когда вам это позволяют, — но объясните, для чего вы собираетесь устроить здесь любительский спектакль.

О'Брайен выглядел раздосадованным.

— Я не намеревался раскрывать методы защиты так рано, но если ваша честь настаивает…

— Его честь настаивает, — сказал судья.

— Хорошо. Мистер Маккелл, пожалуйста, сообщите суду, с какой целью вы принимали облик несуществующего доктора Стоуна.

— С целью скрыть мою подлинную личность. — На какой-то момент Эш Маккелл заколебался. — Я имею в виду, при посещении квартиры мисс Шейлы Грей.

— Порядок в зале! Защитник, подойдите к судейскому креслу. И вы тоже, мистер окружной прокурор.

Некоторое время судья, прокурор и адвокат переговаривались шепотом. Наконец де Анджелус устало махнул рукой.

— Вещественное доказательство будет приобщено, — объявил судья Суарес.

Все сели, а пристав, придвинув столик к свидетельскому месту, поставил на него черный саквояж и отошел. Маккелл извлек содержимое, включая маленькое вращающееся зеркало на подставке, и разложил предметы на столе.

— Мистер Маккелл, — заговорил О'Брайен, словно заказывая сандвич с ветчиной, — пожалуйста, загримируйтесь под доктора Стоуна.

Эштон Маккелл, обладатель от восьмидесяти до ста миллионов, советник президентов, начал гримироваться в присутствии судьи, присяжных, прокурора, адвоката, приставов, прессы и публики.

Превратившись из магната в доктора Стоуна, он выпрямился и посмотрел на защитника. В зале послышался шум, но стук судейского молотка быстро заставил его умолкнуть.

— Именно так вы выглядели в роли доктора Стоуна? — снова заговорил О'Брайен.

— Да, за исключением коричневого костюма и трости.

— Думаю, мы можем легко их вообразить. Хорошо, мистер Маккелл. Ваша честь, в интересах более упорядоченного развития я бы хотел прервать показания мистера Маккелла показаниями двух других свидетелей. Суд и окружной прокурор не возражают?

После очередного совещания Маккеллу велели покинуть свидетельское место, а О'Брайен объявил:

— Вызываю Джона Лесли.

Лесли, чисто выбритый и в том же костюме, в котором стоял на тротуаре, приветствуя прибывших в США с визитом королеву Елизавету и принца Филиппа, вошел в зал, принес присягу и сообщил, что он работает портье в доме номер 610 по Парк-авеню с тех пор, как в здании появились отдельные квартиры, и что знает мистера Эштона Маккелла более двадцати пяти лет.

— Вы видите мистера Маккелла в этом зале?

Лесли обвел взглядом помещение. Он выглядел озадаченным.

— Нет, сэр, не вижу.

— Ну а вы бы узнали доктора Стоуна? — спросил О'Брайен.

— Вы имеете в виду врача, который посещал мисс Грей? Думаю, что да, сэр.

— Вы видите доктора Стоуна в этом зале? Лесли снова огляделся.

— Да, сэр.

— Укажите его нам, пожалуйста… Благодарю вас, мистер Лесли. Это все.

— Мистер Лесли, — заговорил окружной прокурор де Анджелус, — вы помните вечер, когда обнаружили тело мисс Грей?

— Да, сэр.

— В тот вечер человек, которого вы опознали как доктора Стоуна, посещал дом номер 610 на Парк-авеню?

— Да, сэр.

— В какое время?

— Поздно вечером. Где-то около десяти.

— Не могли бы вы указать более точное время?

— К сожалению, нет, сэр.

— Вы помните, когда он покинул дом?

— Очень скоро, сэр. Через несколько минут. Я не обратил особого внимания.

— Через полчаса?

— Может быть.

— Но вы только что сказали, что через несколько минут.

— Я просто не помню, сэр.

— Это все.

Как ни странно, О'Брайен не стал продолжать допрос.

— Вызываю Рамона Альвареса.

Старый Джон удалился, ломая себе голову над происходящим, и его сменил Рамон. Он заявил, что последние пять лет работает шофером Эштона Маккелла и что с ранней весны — кажется, с апреля — получил указание каждую среду во второй половине дня отвозить хозяина в «бентли» примерно к четырем часам к парадному входу крикет-клуба «Метрополитен». После этого он оставлял «бентли» у гаража за клубом.

— Что вы делали потом?

— Мне было приказано поздно вечером ждать мистера Маккелла позади клуба с «бентли».

— Мистер Маккелл когда-нибудь говорил вам, куда он ездит вечерами по средам?

— Нет, сэр.

— Это происходило каждую среду, начиная с апреля, мистер Альварес?

— За исключением одного или двух раз, когда мистер Маккелл был по делам в Южной Америке или Европе.

О'Брайен повернулся:

— Пожалуйста, встаньте, мистер Маккелл. Благодарю вас. Мистер Альварес, вы когда-нибудь видели мистера Маккелла одетым и загримированным как сейчас?

— Нет, сэр.

— Вы в этом уверены?

— Да, сэр.

— Вас никогда не интересовало, куда мистер Маккелл отправляется каждую среду вечером без вас? — настаивал О'Брайен.

Рамон пожал плечами:

— Я шофер, сэр, и делаю то, что мне приказано.

— И вы ни разу не видели его в гриме?..

— Ваша честь, — вмешался окружной прокурор, — мистер О'Брайен подвергает перекрестному допросу собственного свидетеля.

О'Брайен махнул рукой, де Анджелус тоже, и Рамона отпустили.

— Я снова вызываю Эштона Маккелла. — Когда Эштон вновь занял свидетельское место, будучи уведомленным, что он все еще находится под присягой, О'Брайен продолжал: — Мистер Маккелл, я собираюсь задать вам неприятный вопрос. Какова была тайная причина вашего перевоплощения в доктора Стоуна каждую среду, которое вы скрывали даже от собственного шофера?

— Я не хотел, чтобы моя семья или кто-либо еще знали о моих визитах к мисс Грей. — Когда зал опять зашумел, старший Маккелл с горечью добавил: — Но провал мой, увы, произвел грохот и треск.

Метафора была неудачной. В зале кто-то захихикал, и как минимум один репортер выбежал к телефону сообщить в газету, что, «по мнению опытного психиатра», этот lapsus linguae[39] мог быть оговоркой по Фрейду, которой обвиняемый признавал свою вину. О'Брайен слегка нахмурился — он не любил, когда свидетели, а тем более подзащитные добровольно сообщают информацию, которой от них не требовали. С другой стороны, окружного прокурора раздражало, что обвиняемый сидит в зале суда как актер на репетиции — в гриме, о чем он не замедлил заявить.

— Подзащитный останется в гриме ненадолго, ваша честь, — сказал О'Брайен, — дабы еще один свидетель мог подтвердить его личность.

Судья Суарес кивнул, и защитник продолжил допрос:

— Прошу вас, мистер Маккелл, рассказать нам еще раз о вашем прибытии в квартиру мисс Грей вечером 14 сентября и о том, что произошло впоследствии. — Выслушав обвиняемого, он осведомился: — Значит, вы не помните ни названия бара, ни его местонахождения?

— Не помню.

— Свидетель ваш.

Перекрестный допрос де Анджелуса был долгим, подробным, драматичным и тщетным. Он не смог опровергнуть показаний обвиняемого, хотя подвергал их сомнению. В конце концов Маккелл был им охарактеризован как распутник, разрушитель семьи, предатель доверия в высоких сферах, деградировавший аристократ, коррумпированный гражданин демократического государства и, на закуску, убийца. Работа была артистической, Дейн и Джуди корчились от гнева, но каменное лицо старшего Маккелла не выражало ни возмущения, ни стыда, а Роберт О'Брайен слушал прокурора, склонив набок массивную голову, с детским вниманием и, как ни странно, с довольным видом.

Когда окружной прокурор наконец сел, О'Брайен спокойно объявил:

— Вызываю Мэттью Томаса Клири.

Место свидетеля занял коренастый мужчина с вьющимися седыми волосами, сплющенным носом и круглыми голубыми глазами. Хриплым голосом с ирландским акцентом он сообщил, что является владельцем и одновременно барменом гриль-бара «Керри Дансерс» на Пятьдесят девятой улице неподалеку от Первой авеню. Слава всем святым, у него никогда не было неприятностей с законом.

— Мистер Клири, — беспечным тоном произнес О'Брайен, подойдя к «доктору Стоуну» и коснувшись его плеча, — вы когда-нибудь видели этого человека раньше?

— Да, сэр. Однажды вечером в моем баре.

О'Брайен вернулся к свидетельскому месту.

— Вы уверены, мистер Клири? Вы не ошибаетесь?

— Конечно нет.

Полицейский офицер незаметно проводил к месту в заднем ряду зала женщину с мертвенно-бледным лицом, наполовину скрытым вуалью. Это была Лютеция Маккелл, наконец извлеченная из своего убежища.

— Должно быть, мистер Клири, вы видите сотни лиц через стойку вашего бара. Почему вы запомнили именно это?

— Во-первых, сэр, у него была борода, а в моем баре едва ли один посетитель из тысячи носит бороду. Во-вторых, у меня на полке за стойкой находится большой кувшин с надписью «Для детей Лорето» — это сиротский приют на Стейтен-Айленде. Я кладу туда мелочь, которую люди оставляют на стойке. Человек с бородой после первой порции вручил мне двадцать баксов, я дал ему сдачу, а он протягивает мне пятидолларовую купюру и говорит: «Бросьте ее в кувшин для сирот». Я так и сделал и поблагодарил его. Никто никогда не давал мне пять долларов для приюта. Вот почему я его запомнил.

— В какой именно вечер это было, мистер Клири? — спросил О'Брайен.

— 14 сентября, сэр.

— Вы имеете в виду, мистер Клири, что помните, как тем вечером, ровно два месяца тому назад, этот человек пил в вашем баре и дал вам пятидолларовую купюру для детей Лорето?

— Да, сэр. В тот вечер был чемпионат по боксу. Я обвел кружком эту дату на календаре в баре, чтобы не забыть и ненароком не включить телевизор на фильм, новости или еще что-нибудь. А этот человек входит и…

Окружной прокурор сидел на краю стула, опершись локтями на стол, и слушал в состоянии близком к панике.

— Давайте не будем торопиться, мистер Клири. Итак, 14 сентября был чемпионат по боксу, поэтому вы запомнили дату. Но как вы можете быть уверены, что человек с бородой приходил в ваш бар именно тем вечером, а не каким-нибудь другим?

— Потому что мы с ним говорили о чемпионате. «С минуты на минуту начнется большая драка», — сказал я ему. «Большая драка? — переспросил он, словно впервые слышал о боксе. — Кого с кем?» Я объяснил, что чемпион дерется с пуэрториканцем Малышом Агирре, а он уставился на меня, словно я говорил по-индейски.

— И это заставило вас запомнить и человека, и дату?

— Такое кого угодно заставило бы запомнить. Я включил телевизор, и мы начали смотреть драку. После первого раунда я говорю ему…

— Джентльмену с седой бородой?

— Кому же еще? Я говорю ему: «Ну, что вы думаете?» А он отвечает: «У этого парня, Малыша, кишка тонка. Чемпион его нокаутирует»…

— Одну минуту, мистер Клири. Пожалуйста, встаньте, мистер Маккелл, посмотрите на этого свидетеля и произнесите обычным тоном: «У этого парня, Малыша, кишка тонка. Чемпион его нокаутирует».

Эштон Маккелл повторил обе фразы.

— Мистер Клири, это тот же голос, которым говорил с вами седобородый мужчина в вашем баре вечером 14 сентября?

— Конечно, сэр, и мужчина тот же самый.

— Вы уверены, что это тот же голос?

— Он у меня и теперь в ушах звенит, — отозвался не чуждый поэзии Клири.

О'Брайен ускорил темп допроса. По словам Клири, во втором раунде они заключили пари на десять долларов. Клири ставил на то, что Малыш Агирре продержится полные пятнадцать раундов, а седобородый мужчина — что его нокаутируют.

— К сожалению, сэр, так оно и было — как вы помните, Малыша нокаутировали в третьем раунде.

— Вы уплатили этому человеку десять долларов?

— Он их не взял. Сказал: «Положите их в кувшин для сирот». Я так и сделал.

— Последний вопрос, мистер Клири. Вы и седобородый мужчина смотрели по телевизору прямую трансляцию матча, а не повтор в записи на пленке?

Клири ответил, что матч передавали в Денвере по кабельному телевидению, но транслировали на Восток, а запись показали только на следующий день.

Окружной прокурор изо всех сил пытался опровергнуть опознание Клири «доктора Стоуна», но упорный ирландец с каждым вопросом становился все более уверенным. Когда перекрестный допрос начался вестись в оскорбительных тонах, О'Брайен вежливо вмешался:

— Мне кажется, ваша честь, свидетель ответил на все вопросы окружного прокурора не один, а полдюжины раз. Думаю, мы приближаемся к опасной черте, и почтительно привлекаю к этому ваше внимание.

Судья сердито посмотрел на О'Брайена, но остановил де Анджелуса.

О'Брайену оставалось только назвать время нокаута Малыша Агирре, зафиксированное в хронометраже матча и протоколах судей, — двадцать два часа двадцать семь минут сорок шесть секунд по восточному времени.

— Незачем напоминать, господа присяжные, — подытожил он, — что никто из нас не присутствует в этом зале суда с целью наказания за грехи против морали. Вам предстоит решить вопрос о виновности, а не о грехе. Единственный вопрос, по которому его честь поручает вам вынести вердикт, — это виновен ли подсудимый Эштон Маккелл в убийстве Шейлы Грей посредством выстрела из револьвера в двадцать три минуты одиннадцатого вечера 14 сентября. Вы слышали показания, которые должны убедить каждого, что мистер Маккелл физически не может быть виновным в этом преступлении, поскольку во время убийства сидел в баре на расстоянии полумили от места преступления и пробыл там еще некоторое время.

Эштон Маккелл не только не мог застрелить Шейлу Грей, но и не мог даже находиться рядом или поблизости от места ее гибели, когда прозвучал роковой выстрел.

Повторяю: никакой другой аспект этого дела не должен вас касаться. Следовательно, ни один мужчина и ни одна женщина в здравом уме не может вынести иного вердикта, кроме как «невиновен».

* * *

Ожидание было мучительным, кровь кипела в жилах, словно грозя вырваться наружу, прежде чем будет вынесено решение. Репортеры заметили Лютецию Маккелл и толпились вокруг нее, покуда Ричард М. Хитон не пришел ей на выручку. Никто не осмеливался покидать зал суда до возвращения присяжных — все разговаривали или сидели молча, поглощенные своими мыслями. Хитон был настроен оптимистически; О'Брайен держал свое мнение при себе («Я никогда не предполагаю заранее, как поступит жюри»), лишь отметив, что окружной прокурор остается в зале и, следовательно, считает, что присяжные надолго не задержатся; де Анджелусу курьер принес какую-то записку, на которую он тут же написал ответ и снова был потревожен посыльным с еще одним конвертом.

— Он выглядит таким занятым, — промолвила Лютеция и начала нервно комкать носовой платок.

Дейн и Джуди отвлекли ее рассказом о первоначальных безуспешных поисках бара и визите к Эллери Квину.

— Его отец, Ричард Квин, сейчас вошел и говорит с окружным прокурором, — указал О'Брайен.

Услышав о продолжении охоты, Лютеция была тронута.

— Маргарет такая преданная. Ты ведь знаешь, Дейн, как она обожает твоего отца. Думаю, все это время она знала куда больше любого из нас и, должно быть, поняла, что что-то не так, когда обнаружила незнакомый коричневый костюм в спальне Эштона. Маргарет всегда опустошает карманы его костюмов.

Они пришли к выводу, что служанка нашла квитанцию в костюме вскоре после первого визита полиции. Для родившейся в Ирландии Мэгги слова «полиция» и «охотники за бунтовщиками» были синонимами. Квитанция пробудила в ней инстинктивную подозрительность, и Маргарет просто спрятала ее подальше от рук закона. После ареста Эштона она потихоньку отправилась на Грэнд-Сентрал, получила подтверждение своих страхов в виде черного саквояжа, выданного ей по квитанции в камере хранения, и быстро завербовала сестру в союзники, спрятав саквояж в ее квартире с единственной целью скрыть его от властей, которые разыскивали все, связанное с Маккеллом.

— Добрая старая Мэгги сама не сможет объяснить свое поведение, — сказал Дейн.

— Что-то происходит у стола окружного прокурора, — внезапно заговорил О'Брайен. — А вот и пристав направляется в кабинет судьи. Вероятно, жюри вынесло вердикт.

Так оно и оказалось. Вердикт был «невиновен».

Казалось, на какой-то момент все пришло в движение — ладони аплодировали, губы шевелились, Эштон обнял Лютецию (публично!), а Дейн — Джуди (обоих удивила естественность, с которой они бросились друг другу в объятия). Потом все внезапно остановилось — руки, глаза, губы… Причину было трудно понять — ведь не произошло ничего, кроме приближения очень крупного мужчины со сложенным листом бумаги. Но в том, как он шел, как его пальцы держали бумагу, в суровом взгляде на суровом лице было нечто подобное потоку ледяной воды.

Это был сержант Вели.

— Мистер Маккелл, — вежливо произнес он.

Эштон все еще обнимал Лютецию.

— Если не возражаете, сэр, — продолжал Вели, — я бы хотел поговорить с миссис Маккелл.

— С моей женой?

Дейну показалось, что мать вздрогнула. Но быстро взяла себя в руки и устремила холодно-вежливый взгляд на сержанта:

— Да? В чем дело?

— Я должен попросить вас, — сказал детектив, — отправиться со мной в полицейское управление.

Лютеция снова вздрогнула. Ее муж быстро заморгал. Дейн сердито шагнул вперед:

— Что это значит, сержант? Почему вы хотите забрать мою мать в управление?

— Потому что, — бесстрастно ответил Вели, — я вынужден задержать ее по подозрению в убийстве Шейлы Грей.

ТРЕТЬЯ СТОРОНА

Лютеция

Воцарилось смятение. Дейн бегал вокруг в поисках адвокатов, которые уже покинули зал суда. Эштон загородил своим массивным телом жену от сержанта, словно ожидая нападения. Джуди нервно озиралась, ища Дейна. Репортеры, почуяв драму, щелкали фотокамерами.

— Я должен попросить вас уйти с дороги, мистер Маккелл, — сказал сержант. — Если вы не позволите мне быстро увести вашу жену, соберется толпа.

Откуда-то материализовавшийся детектив Мэк обошел вокруг Эштона, направляясь к Лютеции.

Они начали пробираться сквозь сборище галдящих репортеров.

— Простите, сержант, — буркнул Эштон, — но мы поедем в управление все вместе.

— Это невозможно, мистер Маккелл.

— Вот как?

— В автомобиле нет места…

— В моей машине места достаточно.

— Слушайте, вы! — рявкнул сержант на журналистов. — Получите ваши сенсации позже! Мэк, отгоните это воронье! Пропустите нас!

— Где Дейн?

— Он здесь, мистер Маккелл! — крикнула Джуди.

— Адвокаты уже ушли, — сообщил Дейн, пробившись к отцу. — Я позвонил в их офисы.

— С дороги, вы!

Они поехали в полицейское управление в «континентале» Маккелла.

— Сожалею, — сказал сержант Вели Маккеллам и Джуди в вестибюле, — но вам придется подождать здесь.

— Либо мы пойдем все, — отозвался Эштон, — либо все будем ждать прибытия моих адвокатов.

— Так дела не делаются, мистер Маккелл. Ваша жена под арестом…

Лютеция неподвижно стояла рядом с мужем, вцепившись окаменевшими пальцами ему в руку. Дейну показалось, что мать сейчас упадет в обморок, и он подбежал к ней, чтобы подхватить ее с другой стороны, но она удержалась на ногах. «Мама притворяется, будто ее здесь нет и все это дурной сон», — подумал он. Его не удивляло, что она закрыла глаза, как ребенок. Джуди отодвинула его плечом и взяла Лютецию за руку, что-то шепча ей. Но Лютеция не отзывалась.

— Вы собираетесь отойти, мистер Маккелл? — угрожающе осведомился сержант.

— Нет, — ответил Эштон. — Я не знаю ни закона на уровне штата, ни муниципального закона, запрещающего семье и адвокатам арестованного присутствовать на предварительном допросе в полиции. Если вы будете настаивать, сержант, я потребую, чтобы моя жена немедленно предстала перед магистратом, — вам не хуже, чем мне, известно, что это ее право, покуда ей не предъявили официальное обвинение. А пока что проводите нас куда-нибудь, где мы могли бы присесть.

— Ладно, пошли, — проворчал Вели.

Они проследовали в кабинет инспектора Квина, где сержант, покраснев до ушей, начал давать инспектору шепотом какие-то объяснения. Тем временем Эштон усадил жену на удобный стул и сказал Дейну:

— Лучше сообщи Рамону, где мы, чтобы он мог передать это О'Брайену и Хитону, когда они появятся.

Дейн поспешил вниз. Вернувшись, он застал инспектора Квина что-то негромко говорившим Лютеции, а сержанта Вели угрюмо стоявшим рядом. В ответ на разрешение присутствовать при предварительном допросе Эштон согласился не дожидаться адвокатов. Очевидно, визит инспектора в зал суда, а также перешептывания у стола окружного прокурора и полученные им сообщения были связаны с новым оборотом дела. Но Дейн не понимал, почему его мать задержали по подозрению в убийстве, в котором его отца только что признали невиновным.

— Миссис Маккелл, для меня все это так же неприятно, как и для вас, — говорил инспектор. — Все, что вы должны сделать, — это дать удовлетворительные ответы на мои вопросы.

— Хорошо, — прошептала Лютеция. Ее маленькие руки стискивали сумочку, как спасательный круг.

— А если вам что-нибудь нужно, скажите, и я вызову сотрудницу.

— Благодарю вас.

Инспектор приступил к допросу.

Ответы Лютеции были беспорядочными, словно ей не удавалось сосредоточиться. Да, она помнит вечер 14 сентября. Она задержалась с обедом, надеясь, что ее муж вернется из Вашингтона, а не заночует там. (При этом щеки Лютеции слегка порозовели.) После обеда она пошла в музыкальную комнату и пыталась читать. Слуг она отпустила — они все ночевали не в доме.

— Но я обнаружила, что не могу сосредоточиться на романе миссис Олифант, — продолжала Лютеция. — Поэтому я решила заняться рукоделием — это напоминало мне детство. Девочкой я не любила работать иглой, но моя бабушка относилась к этому очень строго. «Когда я была девочкой, — говорила она, — мне пришлось учиться прясть и ткать». Когда бабушка лежала умирающей, то, очевидно, спутала меня со своей сестрой, в честь которой меня назвали. «Лютеция, ты прочесала лен?» — спросила она. «Да, дорогая», — ответила я. Бабушка казалась довольной. «Все, что бы ты ни делала своими руками, делай как следует», — сказала она.

«Черт бы побрал твои детские воспоминания, мама! — подумал Дейн. — Ты же загоняешь себя в петлю!»

Инспектор Квин терпеливо слушал — Дейн не мог понять, вызывают ли у него особый интерес воспоминания Лютеции. Когда она умолкла, старик откашлялся и спросил:

— Не помните, миссис Маккелл, сколько времени вы провели в тот вечер за рукоделием?

Лютеция выказала удивление:

— Нисколько. Я сказала, что только решила этим заняться.

— Вот как? Прошу прощения, миссис Маккелл, очевидно, я не слишком внимательно слушал. Тогда чем же вы занимались, когда отложили книгу?

К его изумлению, Лютеция хихикнула. Это было все равно, как если бы королева Виктория рыгнула.

— Стыдно признаться, инспектор, но, полагаю, ничего не поделаешь. Теперь вы сочтете меня легкомысленной особой. Дейн, помнишь, что я сказала тебе, когда ты вернулся после полуночи?

Инспектор посмотрел на Дейна.

— Мама смотрела телевизор, — кратко объяснил Дейн. Он был сконфужен. Почему мать старается выглядеть такой чопорной? Старый полицейский подумает, что это притворство. Как можно поверить в искренность Лютеции, не зная ее?

— Ну, мы не считаем это преступлением, — сухо сказал инспектор Квин. — Этот порок присущ многим. И как долго вы смотрели телевизор, миссис Маккелл?

— Почти три часа, — призналась Лютеция.

— Вы помните, что именно смотрели?

— Боюсь, что нет. Там всегда показывают одно и то же, верно? Припоминаю какой-то старый фильм…

Инспектор смог вытянуть из нее только то, что она не покидала квартиру и не принимала посетителей.

— Похоже, мы ничего не выяснили, — заметил наконец старый джентльмен.

— Потому что выяснять нечего. — Эштон поднялся. — Моя жена оставалась дома, инспектор. Как она может помнить подробности вечера, который провела одна? На каком основании вы ее допрашиваете? Почему вы ее задерживаете?

— Сядьте, мистер Маккелл, — сказал инспектор Квин. — Это не арест от отчаяния — мы едва ли пошли бы на это, не имея твердых оснований.

Эштон сел.

— Начнем с фундаментальных принципов — мотива, возможностей и средств, — продолжал инспектор. — Ненавижу растравлять старые раны, но у миссис Маккелл, безусловно, имелся мотив против Шейлы Грей, учитывая, что ее муж виделся с ней украдкой.

Эштон покраснел, а Лютеция, склонившись к нему, погладила его по руке, отчего он покраснел еще сильнее.

— У нее также была отличная возможность — проживая в том же доме, миссис Маккелл могла в любое время незаметно подняться в пентхаус, а по ее же собственному признанию, она провела одна весь вечер вплоть до возвращения сына после полуночи. В здании только четыре квартиры — Клеменсы находятся в круизе, квартира Диллов в настоящее время пустует, так как завещание мистера Дилла, где упомянута и квартира, оспаривают наследники. А лифт в доме на самообслуживании. Что касается средств… — Инспектор помедлил. — При обычных обстоятельствах я не стал бы сообщать вам это, мистер Маккелл, но, учитывая, что вы сегодня были оправданы по тому же делу, вы имеете право знать, почему мы произвели этот арест. Понимаете, сегодня мы обнаружили новую улику.

— Улику? — эхом отозвался Дейн. — Какую?

Старик достал из ящика стола кружевной носовой платочек, связанный узлом, как будто в нем что-то находилось. Но монограмма в уголке оставалась открытой.

— «АЛдеВМакк», — указал на нее инспектор. — Было бы поразительным совпадением, если бы кто-нибудь еще из замешанных в дело Шейлы Грей имел такую монограмму. Как бы то ни было, платок не трудно идентифицировать. Он принадлежит вам, миссис Маккелл, не так ли?

Она кивнула, судорожно глотнув.

Инспектор осторожно развязал платок, как будто в нем содержалась священная реликвия. Внутри аккуратно лежали пять патронов 38-го калибра.

Эштон Маккелл уставился на них:

— Где вы их нашли?

— Там же, где платок, — в ящике туалетного стола вашей жены в ее комнате. Все было сделано легально, — добавил инспектор, — с ордером на обыск.

«Да, — подумал Дейн, — легально и чертовски быстро — сразу же после показаний бармена».

Инспектор Квин снова полез в ящик и извлек маленькую коробочку.

— Вместе с платком и пятью патронами мы обнаружили эту коробочку, в которой, согласно этикетке, должны находиться двадцать патронов 38-го калибра. Хотите знать, сколько их там сейчас? — Он снял крышку — нескольких патронов явно не хватало. — Избавлю вас от лишних затруднений — здесь пятнадцать патронов. Но пять исчезнувших патронов — не те, которые мы нашли завернутыми в платок. Исчезнувшие патроны, как и оставшиеся в коробке, были боевыми, а пять патронов в платке — холостые.

— Ну и что? — осведомился Эштон.

— Мисс Грей была убита выстрелом из револьвера «смит-и-вессон-терьер» 38-го калибра. Такой револьвер содержит только пять пуль… Вы хотите что-то сказать, мистер Маккелл?

— Вы имеете в виду, что пять холостых патронов в платке — те самые, которыми я зарядил револьвер?

— Вот именно. Кто-то удалил из него пять холостых патронов и заменил их пятью боевыми — исчезнувшими из коробки. Вопрос в том, кто это был?

Последовала долгая пауза. Глаза Лютеции снова закрылись. Губы Джуди побледнели до перламутрового оттенка. Старые часы инспектора громко тикали на столе.

— Вы бы хотели ответить на этот вопрос, миссис Маккелл? — наконец осведомился инспектор Квин любезным тоном.

— Больше не отвечай ни на какие вопросы, Лу, — хрипло сказал Эштон.

— Право, не знаю, что я могу ответить, инспектор Квин, — отозвалась Лютеция.

Момент был мучительный. Дейну хотелось очутиться за тысячу миль отсюда. Казалось, Джуди вот-вот стошнит. Пальцы Эштона стиснули руку жены.

— Мотив, — снова заговорил инспектор. — Возможность. Отсутствие алиби. А вот и средства. Как вы помните, мистер Маккелл, после вашего ареста мы сняли у всех отпечатки пальцев для сравнения — в том числе у вашей жены. Обнаружив сегодня эти холостые патроны, мы проверили их на наличие отпечатков и на трех из пяти нашли отпечатки большого и указательного пальцев правой руки миссис Маккелл. Других отпечатков там не оказалось. Это означает, что только вы, миссис Маккелл, прикасались к холостым патронам. Вы освободили от них револьвер, из которого впоследствии была убита мисс Грей.

Лютеция едва заметно кивнула, как старуха, впавшая в слабоумие. Даже инспектор, казалось, понимал, что это не столько кивок, означающий согласие, сколько неконтролируемая дрожь.

— Погодите, — хрипло произнес Эштон Маккелл. — Вы нашли какие-нибудь отпечатки на боевых патронах в револьвере, когда было обнаружено тело Шейлы Грей?

— Нашли, — ответил инспектор Квин, — и, если бы окружной прокурор знал, что я сообщаю вам это, я получил бы взыскание. Ну, мне приходилось рисковать этим и раньше. Я хочу втолковать всем вам, что мы не предъявляем диких обвинений из уязвленного самолюбия. Да, мы нашли четкие отпечатки пальцев миссис Маккелл на двух из пяти боевых патронов. Теперь вы все знаете. Только вы, миссис Маккелл, могли заменить пять холостых патронов пятью боевыми в оружии, которое убило Шейлу Грей, превратив его из безвредного в смертоносное. Я был бы профнепригодным, если бы не пришел к выводу, что вы сделали это с целью совершить убийство. Спрашиваю снова, миссис Маккелл, у вас есть что сказать мне?

— Молчи! — Эштон закрыл ладонью рот жены. — Не говори ни слова, Лу, пока мы не сможем посоветоваться с О'Брайеном. Это право моей жены, инспектор!

— Безусловно. — Старый полицейский поднялся. — Но я собираюсь задать вам еще один вопрос. Миссис Маккелл, вы застрелили Шейлу Грей?

— Она не станет отвечать! — яростно крикнул Эштон.

Инспектор пожал плечами:

— Тогда запускай машину, Вели. Отмени арест по подозрению в убийстве. Я уже говорил с окружным прокурором, и он согласен, что, если миссис Маккелл не даст удовлетворительных ответов — а она их не дала, — ее следует официально обвинить в убийстве Шейлы Грей.

Об освобождении под залог быстро удалось договориться.

— Обойдемся без чепухи насчет отказа от залога, — сказал Эштон Маккелл. — Одного дурака в семье достаточно.

Лютеция повиновалась. Если бы муж посоветовал ей другое, она с той же покорностью согласилась бы делить камеру с проститутками, наркоманками, карманными воровками и пьянчужками в заведении в Гринвич-Виллидж, эвфемистически именуемом Домом временного содержания под арестом для женщин.

Роберт О'Брайен был hors de combat[40] — во всяком случае, из этой combat.[41] Воин на юридическом фронте был занят другим делом, также по обвинению в убийстве, которое отнимало у него все время.

— Этот парень — профессиональный громила, — говорил он Эштону. — Я уверен, что он совершил не меньше двух убийств, в которых его никогда не обвиняли, и совершит куда больше, если представится возможность. Но это убийство он не совершал. Разумеется, как только закончится суд над Фальконетти, я снова буду к вашим услугам, мистер Маккелл. Но я не могу предсказать, когда это произойдет. Вам лучше нанять другого адвоката.

Гобелены, некогда украшавшие стены Шато де Сен-Луа, — единороги, тщетно преследуемые охотниками и собаками, но плененные и прирученные прекрасными девами; Елена, еще не Троянская, и ее свита, отплывающие на Киферу; король Людовик, повергающий язычников, — взирали на хорошо знакомую им сцену.

Лютеция Маккелл председательствовала за своим чайным сервизом, словно ничего не произошло.

— Не хочешь чашечку чаю, Джуди? Ты выглядишь замерзшей. У меня есть твой любимый «Кимун». Эштон? Дейн?

Они обменялись отчаянными взглядами.

— Не думаю, что кто-то из нас сейчас хочет чаю, мама, — сказал Дейн. — Папа что-то говорил.

— Прости, дорогой. Боюсь, я слушала невнимательно.

Ее муж набрал воздух в легкие.

— Лютеция, ты заменила холостые патроны боевыми?

— Да, дорогой, — ответила Лютеция.

— Почему? — крикнул Дейн.

— Понимаешь, дорогой, когда твой отец одолжил револьвер мисс Грей, так как она нервничала, оставаясь одна в пентхаусе, он рассказал мне об этом.

«Еще бы! Разве отец не рассказывал ей обо всем? — мрачно подумал Дейн. — Хотя, впрочем, не обо всем».

— По словам Эштона, он боялся, что мисс Грей не привыкла к огнестрельному оружию и может произойти несчастный случай, поэтому зарядил револьвер холостыми патронами, хотя вместе с револьвером купил и боевые. Вот откуда я знала, Эштон, что боевые патроны лежат на верхней полке твоего гардероба.

Эштон застонал.

Однажды, продолжала Лютеция, она позвонила в пентхаус. Ей ответила горничная Шейлы Грей, которая приходила днем. Она сказала, что мисс Грей нет дома. Лютеция положила трубку, не назвавшись.

Потом она оделась, как подобает для визита к соседке, поднялась в пентхаус и позвонила в дверь. Ей открыла горничная.

— Мисс Грей дома?

— Нет, мэм. Я не жду ее до шести.

— Вы имеете в виду, что она может вернуться и раньше? В таком случае я, пожалуй, подожду. Я миссис Маккелл, которая живет внизу.

— Хорошо, мадам, — сказала горничная после недолгого колебания. — Я вас узнала. Входите.

Лютеция села на стул в гостиной Шейлы — по ее словам, не слишком комфортабельный («Я вообще не люблю шведский модерн, а ты, Джуди?»), а горничная извинилась:

— Если не возражаете, мэм, я должна работать.

Хотя Лютеция никогда не бывала в пентхаусе с тех пор, как там поселилась Шейла Грей, она была знакома с планировкой квартиры. Здесь было только две спальни — любая женщина могла определить с первого взгляда, какая из них предназначалась для гостей. Обе находились по другую сторону от кухни, которую отделял от гостиной коридор. Подождав несколько минут, Лютеция потихоньку встала и проскользнула в гостевую спальню.

Оказалось, что Шейла превратила ее в рабочий кабинет — штаб-квартиру своей организации, где она планировала фасоны для своих коллекций. Лютеция быстро проследовала в хозяйскую спальню.

Логика указывала, что револьвер должен храниться в ящике ночного столика. Он действительно был там. Лютеция удалила холостые патроны, вставила боевые, вернула оружие в ящик и вышла из спальни, держа холостые патроны в своем носовом платке.

Потом она позвала горничную, сказала, что больше не может ждать, и вернулась в свою квартиру.

— Коробку от патронов я положила в ящик моего туалетного столика, — продолжала она, — рядом с холостыми патронами в носовом платке. Вот и все, дорогой.

Эштон ударил ладонью по столу:

— Но почему, Лютеция?

— Я не знала, что еще с ними делать.

— Я не о том. — Эштон провел рукой по лицу. — Почему ты вообще заменила патроны? О чем ты думала? Неужели ты не осознавала опасность?

— Ты не понимаешь, Эштон. Все дело было именно в опасности. Я собиралась однажды вечером, когда эта женщина… девушка будет одна, посетить ее и сказать ей, что знаю о ней и о тебе. Я намеревалась угрожать ей…

— Угрожать? — недоуменно переспросил Эштон.

— И насмехаться над ней…

— Что ты говоришь, мама? — воскликнул Дейн.

— …так рассердить ее, чтобы она выстрелила в меня.

Они не могли быть больше озадачены, даже если бы Лютеция говорила на суахили или урду.

— Выстрелила в тебя… — повторил ее муж. Эти слова явно не имели для него никакого смысла.

— Выстрелила в тебя, мама?

— Неужели ты не понимаешь? Это по моей вине отец связался с той женщиной. Если бы я была для него лучшей женой, он бы никогда так не поступил. Во всем была виновата только я.

— Ты лжешь! — рявкнул Эштон Маккелл. — Неужели ты ожидаешь, что кто-нибудь поверит этой выдумке? — Он сердито посмотрел на жену. — Ты застрелила Шейлу, Лютеция?

Она смотрела на него испуганно, как ребенок, которого обвиняют во лжи, хотя он говорит чистую правду. Ее нижняя губа дрогнула.

— Нет, Эштон! Как ты мог подумать такое? Я подменила патроны по той причине, о которой рассказала тебе. Ты мне не веришь?

— Нет! — огрызнулся он и пробормотал: — Не знаю.

«Она безумна!» — подумал Дейн. Его мать поражена тем безумием, которое почти незаметно для окружающих, а он все еще пытается судить о ее поступках с рациональной точки зрения.

Мысль была настолько мучительной, что Дейн едва не застонал вслух. Он никогда не замечал безумия матери, но теперь ему казалось, будто знал о нем всегда. Это все объясняло: неестественную самоотверженность Лютеции, ее кротость, покоящуюся на твердокаменных принципах викторианского упрямства, ее самоизоляцию, цепляние за прошлое, которое для нее, очевидно, всегда оставалось настоящим. Как же долго это продолжалось? Дейн был не в состоянии судить о том, когда именно его мать переступила черту.

В любом случае безумие оставалось дремлющим, покуда Лютеция не узнала о «духовной измене» мужа. Тогда, руководствуясь своей извращенной системой ценностей, она взяла вину на себя и стала стремиться к наказанию, при этом оберегая супруга и повелителя и возложив осуществление кары на плечи «другой женщины».

О чем думает его отец, Дейн не мог себе представить. Ему отпустили грехи, но он, по-видимому, все еще ощущал свою вину. Рот старшего Маккелла был полуоткрыт, властные глаза остекленели, дыхание стало тяжелым. Он выглядел так, словно перенес страшный шок.

Молчание нарушила Джуди Уолш.

— Но разве вы не сознавали, миссис Маккелл, что это может привести к случайной гибели другого человека? — мягко спросила она.

Дейн понял, что Джуди знает то же, что и он. Голова Лютеции качнулась и опустилась на кружевное жабо.

— К сожалению, я об этом никогда не думала. Как глупо с моей стороны. Я была уверена, что это может случиться только со мной… Одинокие вечера приходили и уходили, но я не могла заставить себя осуществить свой план…

Джуди отвернулась, ее глаза были полны слез.

— Нет, — медленно произнесла Лютеция. — Больше я туда не возвращалась.

* * *

Ввиду недоступности Роберта О'Брайена и по его рекомендации, Эштон Маккелл заручился услугами Генри Колдера Бартона, известного адвоката старой школы, специализировавшегося на уголовных делах. С помощью Хитона Бартон наметил линию защиты.

— Они не могут доказать, что миссис Маккелл это сделала, — сказал Бартон — грузный старик с седой шевелюрой над багровым лицом. — Но точно так же они не могут доказать, что она этого не делала. Мы будем упирать на версию неизвестного убийцы.

— И насколько убедительна эта версия? — угрюмо осведомился Эштон.

— Достаточно убедительна. В конце концов, Шейла Грей не была трусливой старой леди, которой при каждой шевельнувшейся тени чудились грабители под кроватью. Насколько я понимаю, она была проницательной деловой женщиной, сильной духом. Если такая женщина неожиданно испугалась одиночества, разумно предположить, что у нее была на то причина. В прошлом году произошла серия ночных взломов квартир на Парк-авеню, многие из которых остались нераскрытыми, а некоторые были неподалеку от вашего дома. Грабитель мог проникнуть в пентхаус, найти оружие, роясь в ящиках, и использовать его, когда хозяйка застигла его врасплох. Если на нем были перчатки, то он не оставил бы отпечатков пальцев. Отпечатки вообще редко находят на оружии, даже если его держат без перчаток. Да, думаю, мы можем успешно сыграть на этой теории.

Эштон кивнул, но его мысли, казалось, блуждали далеко. Дейн сомневался, что его отец думал о реальных или воображаемых грабителях и о Шейле Грей как о всего лишь «проницательной деловой женщине». Сам Дейн знал о ней куда больше этого — что же должен был знать его отец? Но теперь она мертва, и ничья вина или невиновность, никакие аргументы или теории не могут изменить этот факт для Эштона Маккелла.

Что касается Бартона, то Дейн думал, что он подбадривает сам себя. Отпечатки пальцев его матери на холостых патронах и двух боевых перевесят любую версию о неизвестном грабителе.

Дейн отвел Бартона в сторону.

— По-моему, моя мать психически неуравновешенна, — тихо сказал он. — Это не кажется вам лучшей линией защиты?

Адвокат резко взглянул на него:

— Что заставляет вас считать вашу мать психически нестабильной?

— То, как она объясняет, почему зарядила револьвер боевыми патронами. Это не притворство, мистер Бартон, хотя я знаю, что вы думаете иначе, — я наблюдал за вашим лицом… Теперь я понимаю, что это продолжалось уже долгое время.

Бартон покачал головой:

— Не вижу, как мы можем эффективно этим воспользоваться. Ведь она не признает, что нажала на спуск… По-моему, у нас больше шансов с версией о грабителе. Пусть бремя доказательств ляжет на де Анджелуса. Его позиции не так сильны, как он думает, — по крайней мере, мне так кажется. Между доказательством, что ваша мать зарядила револьвер, и доказательством, что она спустила курок, очень большое расстояние, мистер Маккелл. Не беспокойтесь. Мы всегда можем привлечь психиатров в качестве второй линии защиты…

Но Дейн не чувствовал себя убежденным.

* * *

При всей легкости, с которой Дейн заключил ее в объятия в кульминационный момент суда над отцом, Джуди казалось, что они все больше отдаляются друг от друга. Она не могла читать мысли Дейна, но холодность его поведения не вызывала сомнений. Тот момент в зале суда казался таким же далеким, как их поцелуй в ее квартире. Джуди спрашивала себя: является ли причиной отчужденности ситуация с его матерью? Но это не могло быть единственной причиной. Дейна беспокоило что-то еще. Но что именно?

Джуди позвонила ему однажды вечером после весьма напряженного обеда у Маккеллов. Дейн отвез ее домой почти в полном молчании.

— Дейн, это Джуди.

— Джуди?

Последовала пауза.

— Дейн, я должна знать, что не так…

— Не так?

— Ты кажешься таким…

Он невесело усмехнулся:

— Моего отца судили за убийство, мою мать арестовали по тому же обвинению, а тебя интересует, что не так.

Сердито моргая сквозь слезы, Джуди услышала, как Дейн бросил трубку, и поплелась в постель.

Больше она не пыталась звонить Дейну, а когда он позвонил сам, ответила так же холодно:

— Да, Дейн?

— Я просто передаю сообщение. Папа и я разговаривали с Эллери Квином, и он пригласил нас посетить его завтра. Папа хочет, чтобы ты поехала с нами. Ты согласна?

— Конечно.

Джуди ждала, но он больше ничего не говорил, и вскоре она положила трубку. Его голос еще никогда не звучал так безжизненно. В голове у нее мелькнула безумная мысль, что они все мертвы — Дейн, его родители, Эллери Квин, она сама — и что единственным живым существом во всей вселенной была Шейла Грей. Это заставляло ее ненавидеть Шейлу… Джуди дала волю слезам.

* * *

— У вас на руках акции этой больницы, — спросил Дейн, — или они держат вас в плену?

Эллери находился в той же палате Шведско-норвежского госпиталя; он сидел в том же кресле, положив на подушки ноги хоккейного вратаря. Гипс казался новым.

— Кости толком не срастаются. Вот они и возятся с ними. — Эллери выглядел усталым и обеспокоенным. — Хорошо, что у меня нет серьезных психологических проблем, иначе я бы думал о себе как о Тулуз-Лотреке.[42]

— Бедняжка! — Лютеция наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Благодарю вас, миссис Маккелл. Меня не целовали давным-давно.

— Ну, я просто чувствовала, что не поблагодарила вас как следует за то, что вы сделали для моего мужа.

Последовала пауза.

— Теперь мы должны сделать то же самое для вас, не так ли? — сказал Эллери. — Как обстоят дела, мистер Маккелл?

Докладывать было почти не о чем — новостей было мало. Бартон по-прежнему держался бодро.

— Я не сомневаюсь в оправдании, — закончил Эштон, не убедив, вероятно, никого, кроме жены. — Однако, мистер Квин, мне бы хотелось чего-нибудь большего, чем эквивалент шотландского вердикта «не доказано». Не хочу оборванных нитей.

— В этом бизнесе, мистер Маккелл, — сухо произнес Эллери, возможно задетый командирскими нотками в голосе Эштона, — мы обычно довольствуемся тем, что можем получить.

Он заговорил с Лютецией на темы, не имеющие никакого отношения к делу, — об унылом однообразии больничной жизни, о ее вкусах в цветах (нравятся ли ей те, которые стоят в вазе, и не хочет ли она приколоть один из них к платью?), поначалу не напоминая ей, что сегодня пятница и что через четыре дня она должна предстать перед судом по обвинению в убийстве.

Осторожно, шаг за шагом, Эллери привел Лютецию к вторичному описанию событий 14 сентября.

— Значит, отпустив прислугу на ночь, вы остались абсолютно одна, миссис Маккелл?

— Да, абсолютно одна.

— И вы ни разу не покидали квартиру, чтобы прогуляться или подышать воздухом?

Нет, она не оставляла квартиру ни на полминуты — даже не подходила к входной двери, потому что никто не звонил и не стучал.

— А как насчет телефона? Вы говорили с кем-нибудь по телефону?

Лютеция заколебалась.

— О боже!..

— Значит, говорили?

— Кажется, да…

— С кем?

— Не могу вспомнить. По-моему, с каким-то мужчиной.

— О чем?

Она рассеянно улыбнулась:

— Наверное, я круглая дура. Помню, что подходила к телефону, так как ждала звонка мужа из Вашингтона.

— Этот мужчина звонил вам, а не вы ему?

— Да.

— Вы уверены?

— Пожалуй. Вероятно, я бы запомнила, если бы сама кому-то звонила.

Дейну хотелось ее встряхнуть.

— Ради бога, мама, подумай как следует. Это может оказаться крайне важным. Кто тебе звонил?

— Дейн, не смотри на меня так. Неужели ты думаешь, что я бы не сказала, если бы помнила? В тот вечер я ни на что не обращала особого внимания. Ты ведь знаешь, что, когда смотришь телевизор, сидишь как в вакууме…

«Да, — подумал Дейн, — в котором ты живешь большую часть времени».

— …И с тех пор столько произошло, что все подробности того вечера выветрились у меня из головы.

— Дейн прав, миссис Маккелл, — сказал Эллери. — Это может быть крайне важным. Вы просто должны постараться вспомнить, кто вам звонил. Это было рано или поздно вечером?

— Не знаю.

— Может быть, ошиблись номером?

— Не думаю…

— Звонил кто-то, кого вы хорошо знаете?

— Нет, я уверена, что это был посторонний, — быстро сказала она, словно беспокоясь, что у нее отнимут этот маленький триумф. — Очевидно, поэтому я не могу вспомнить. Это не могло быть важным.

— Тогда, возможно, нет. Но теперь… В любом случае, вы провели целый вечер, смотря телевизор?

— Да, мистер Квин.

— Я хочу, чтобы вы продолжали думать об этом телефонном звонке, миссис Маккелл. Может быть, память к вам вернется.

— Сделаю, что могу.

Эллери откинулся в кресле, потирая переносицу.

— Кажется, мы застряли, верно? Вы говорите, миссис Маккелл, что ни разу не покидали квартиру. Если так, то вы не могли застрелить мисс Грей. Беда в том, что ваши слова никто не может подтвердить. Простите, если я рассуждаю как счетовод… — Он обратился к остальным: — Вся проблема сводится к необходимости подтверждения слов миссис Маккелл. Ее единственный контакт с внешним миром, поскольку она не может вспомнить, кто ей звонил, осуществлялся через телевизор. Жаль, что мы не живем в эпоху двусторонних телеконтактов, как в научно-фантастической литературе… Похоже, мы в тупике.

Голос Эллери звучал устало — он казался резко изменившимся с тех пор, как обсуждал с Дейном и Джуди положение Эштона Маккелла.

— Дайте мне время подумать об этом, — сказал он. — Я должен посоветоваться с отцом.

— Но ведь он ведет полицейское расследование, — запротестовал Дейн.

— Вот именно.

Встреча воспринималась как неудовлетворительная с обеих сторон. Посетители встали и угрюмо направились к выходу. Воздух палаты внезапно стал спертым.

— Да, еще один момент, — внезапно сказал Эллери, когда они уже подошли к двери. — Возможно, это никуда не приведет…

— Говорите, мистер Квин, — подбодрил его Эштон Маккелл.

— Меня интересует работа Шейлы Грей. Я бы хотел взглянуть на ее эскизы. Как называлось ее заведение?

— «Дом Грей».

Эллери кивнул.

— Можете принести мне ее наброски, фото, рекламные постеры — все, что вам удастся раздобыть или позаимствовать. Особенно недавние материалы. Но мне бы хотелось получить картину ее творческой деятельности за несколько лет.

— С какой целью, мистер Квин?

— Если бы я мог ответить, то не нуждался бы в материалах. Скажем, это идея…

— Не знаю, удастся ли нам…

— Я все раздобуду, — прервал Дейн. — Займусь этим прямо сейчас. Это все?

— Нет. Я бы хотел, чтобы с вами, когда вы доставите мне материалы, приехала мисс Уолш. Вы сможете описать мне ежегодные коллекции с женской точки зрения, мисс Уолш. Боюсь, я разбираюсь в дамской моде так же слабо, как большинство мужчин. Согласны?

Они оставили Эллери Квина в задумчивости, вытянувшим нижнюю губу и косящимся на закованные в гипс ноги.

* * *

Шейла Грей умерла, не оставив завещания. Все ее имущество отошло к единственной родственнице — сестре, проживающей в Канзасе с состоятельным мужем-инвалидом. Миссис Поттер не нуждалась в деньгах и не питала интереса к «Дому Грей». Она попросила персонал временно продолжать работу, передала полномочия поверенным, выдала Джону Лесли сотню долларов, попросив его «присматривать за вещами» в пентхаусе, и сразу же после похорон вернулась домой.

Дейн объяснил Лесли, что им нужно.

— Не знаю, мистер Дейн, — сказал портье. — Вроде бы я не имею права позволять кому-то — даже вам, сэр, — брать что-то из квартиры мисс Грей. У меня могут быть неприятности.

— Предположим, я договорюсь с полицией, — предложил Дейн. — Тогда вы сделаете это, Джон?

— Конечно, сэр.

Дейн позвонил Эллери, Эллери — отцу, а инспектор — сержанту Вели. В итоге Дейн раздобыл то, что хотел Эллери. Как сказал инспектор, «если мой сын может позаимствовать обвиняемого, не вижу вреда в том, чтобы позволить ему взглянуть на какие-то рисунки».

Шейла Грей была аккуратна до педантичности. Дейн и Джуди в сопровождении сержанта Вели осмотрели ее рабочий кабинет в пентхаусе. Начиная с 1957 года все материалы были сложены в хронологическом порядке. Под присмотром сержанта они переложили содержимое папок в коробки, которые принесли для этой цели. Дейн выдал Вели расписку, и в десять утра в субботу он и Джуди появились вместе с коробками в палате Эллери Квина в Шведско-норвежском госпитале.

При виде их Эллери оживился. Быстро просмотрев некоторые материалы, он указал на стены:

— Я велел моей похожей на валькирию медсестре скупить все местные запасы клейкой ленты. Давайте начнем справа от двери и приклеим все на стены в хронологической последовательности — наброски, фото, рекламу и прочее. А если стен не хватит, разложим остальное на полу. Отметьте, что я убедил медперсонал позволить мне сменить кресло на инвалидную коляску, обеспечив себе возможность передвигаться. Вы будете разбирать материалы, Джуди, вы, Дейн, — приклеивать их, а я — задавать вопросы, если ход работы и мое невежество их потребуют.

Джуди принялась за работу. Она передавала Дейну материалы, касающиеся первой коллекции Шейлы Грей, продемонстрированной в конце 1957 года, которые он приклеивал на стену.

— Эти вещи из «Леди Шейлы» просто потрясающие! — воскликнула Джуди. — Даром что они шестилетней давности.

— «Леди Шейла»? — переспросил Эллери.

— Так называлась эта коллекция, — объяснила Джуди. — У каждой свое название. Коллекция 1958 года именовалась «Леди Нелла». Имя придает больше индивидуальности, чем просто дата. А вот коллекция 1959 года…

— «Леди Рут», — прочитал Эллери. — Хм! «Шейла» — имя автора, так что это вполне естественно. «Нелла» звучит несколько причудливо, но, полагаю, экзотический штрих приветствуется в этом загадочном бизнесе. Но почему «Рут»? Хотя… Да, понимаю.

— Что вы понимаете, мистер Квин? — спросил Дейн.

— Держу пари, коллекция названа по библейской Книге Руфь. Не знаю, что сказали бы археологи, но эти платья — по крайней мере, некоторые из них — можно надеть на статисток в любом голливудском фильме на библейский сюжет, и я бы не почувствовал фальши. В дизайне ощутима очаровательная древняя простота. Не так ли, Джуди?

— О да! — Джуди с восторгом созерцала эскизы коллекции Шейлы Грей за 1960 год, озаглавленной «Леди Лорна Д.», где чувствовалось влияние шотландских фасонов и цветов — юбки походили на килты,[43] шляпы тут же вызывали ассоциации с шотландскими беретами и капорами, сумки, которые предполагалось носить на манер спорранов,[44] были сделаны из той же ткани, что и платья, напоминающей пледы и тартаны.[45]

— «Леди Лорна Д.», — пробормотал Эллери. — Полагаю, «Д.» означает «Дун».[46] Она была шотландкой? Хотя это не имеет значения. Что дальше, Джуди?

Дальше, как свидетельствовали уже развешанные на стенах эскизы, фотографии и глянцевые страницы из «Вога» и «Харперс базара», следовала «Леди Нира» 1961 года. В этой коллекции отсутствовали аромат прошлого или экзотика дальних стран — она была нацелена в будущее, и некоторые образцы могли бы гармонировать с космическими шлемами.

— Эта коллекция мне нравится меньше других, — промолвила Джуди. — Уверена, она не принадлежала к самым популярным. Хотя, конечно, у Шейлы Грей никогда не бывало провалов.

— Интересно, почему «Нира»? — спросил Эллери. — У вас есть какая-нибудь идея на этот счет?

На лице Джуди отразилось сомнение. Она уже перешла к коллекции 1962 года, «Леди Телме», с ее дерзкими фасонами, броскими цветами и общим театральным настроем.

— Разве это не чудо? Неудивительно, что она произвела сенсацию.

Дейн использовал все доступное пространство на стенах, так что последние материалы разложили на полу.

— А это что? — пробормотал Эллери.

«Этим» была коллекция, над которой Шейла Грей работала, когда ее постигла смерть. Здесь не было ни фотографий, ни газетных статей, ни глянцевых журнальных иллюстраций — только рисунки в различной стадии завершенности: от грубых эскизов до изображений в натуральную величину.

— Не похоже, чтобы она закончила какие-то из них — даже эти, — заметил Эллери.

Джуди подобрала рисунок и протянула ему:

— Этот выглядит законченным.

Надпись внизу, очевидно, была предполагаемым названием коллекции 1963 года.

Оно было написано заглавными печатными буквами: «ЛЕДИ НОРМА».

— Ну вот и все, — сказала Джуди.

Эллери склонился вперед, сидя в своей коляске:

— Интересно, не связана ли ее смерть с интенсивной конкуренцией в мире высокой моды? Конечно, респектабельный салон едва ли стал бы нанимать громилу или вора, чтобы тот проник в квартиру Шейлы Грей. Но предположим, какой-нибудь промышленный шпион, работающий сам по себе, решил похитить что удастся и продать где-нибудь…

Дейн вспомнил, что Шейла говорила ему об этом. Эллери внимательно слушал его, перебивая вопросами: «Она называла имена?», «Она казалась серьезно обеспокоенной?». Потом он обратился к Джуди, но та не смогла внести никакого вклада в эту проблему. Наконец Эллери стал ездить в коляске по периметру комнаты, разглядывая материалы на стенах.

Он все еще изучал работы Шейлы Грей, когда в палату вошли блондинка медсестра и врач.

— Боюсь, вам обоим придется удалиться.

— А потом мы можем вернуться? — спросил Дейн.

— Нет, лучше дайте мне время переварить все это.

В коридоре Дейн и Джуди с отчаянием посмотрели друг на друга. Их бы отнюдь не утешило то, что во взгляде оставшегося в палате Эллери светилось такое же отчаяние.

* * *

Джуди и Дейн встретились в воскресенье. Оба не знали, что сказать. Наконец Джуди не выдержала:

— Ты так же обескуражен, как я?

— В любой день готов сравнить мой повешенный нос с твоим.

— Знаешь, мы просто пара сентиментальных дураков, — сказала Джуди. — Какой смысл ныть и сравнивать, кто из нас в худшем настроении? Почему бы нам еще раз не взглянуть на квартиру Шейлы Грей? Может быть, мы что-то упустили.

— По двум причинам. Во-первых, мы не имеем права входить в квартиру, во-вторых, полиция осматривала ее уже полдюжины раз, и мы едва ли найдем что-нибудь, чего они не заметили. — Дейн и Джуди сидели в гостиной квартиры Маккеллов. Эштон и Лютеция отправились на послеполуденную церковную службу. — Как бы то ни было, никто ничего не упустил.

— Почему бы нам не попытаться? Какой от этого вред?

— Я уже говорил тебе — мы не имеем права туда входить!

— Не повышай на меня голос, Дейн Маккелл. Я только стараюсь помочь.

— Тогда предложи что-нибудь полезное!

— Почему ты обращаешься со мной так грубо?

— Я никак с тобой не обращаюсь!

— Пожалуй, ты прав. Слушай, я знаю, что тебя гложет. Ты не можешь себе простить, как однажды вечером забыл, что я всего лишь маленькая мисс секретарша — наемная служащая твоего отца!

— Не болтай вздор, Джуди, — устало произнес Дейн.

— К тому же я имею несчастье быть ирландкой — и не разодетой в кружева.

— Мне плевать, даже если бы ты была готтентоткой.

— Ты хочешь сказать, что обращался бы со мной так же скверно?

— Теперь ты рассуждаешь как женщина. Ты тут ни при чем, Джуди. Вся беда во мне.

— Не пудри мне мозги. Мы отлично работали вместе, пока я не забыла свое место. С тех пор ты не сказал мне ни одного доброго слова.

— Джуди, постарайся понять. — Дрожь в голосе Дейна и судорога, исказившая его черты, заставили Джуди умолкнуть. — Все дело только во мне самом. Это личное — я не могу объяснить даже тебе. Особенно тебе.

— Не понимаю.

— Ладно, давай примем твое предложение. Может, нам удастся убедить Джона Лесли впустить нас в пентхаус.

Это был всего лишь способ прекратить разговор. Однако Лесли, который, казалось, проникался все большим уважением к закону, не удалось убедить даже Дейну. Они спорили с ним, потом друг с другом, и в конце концов Джуди ушла, отказавшись от предложения Дейна проводить ее домой.

На следующий день, в понедельник, когда начался суд, Дейн и Джуди Уолш сидели в зале по разные стороны прохода.

* * *

Суд над Лютецией Маккелл не являлся точной копией суда над ее мужем. Во-первых, отбор присяжных почти не занял времени. Во-вторых, процесс протекал в атмосфере скорее любопытства, чем напряженного ожидания. По общему мнению, окружной прокурор снова собирался сделать из себя форменного осла. Как ехидно замечала одна из газет: «Если не удалось с мужем, попробуй с женой». Это было несправедливо по отношению к де Анджелусу, но пресса редко беспокоится о справедливости.

Генри Бартон ухватился за подвернувшуюся возможность. Насмешка стала его главным оружием при перекрестном допросе свидетелей обвинения, а там, где это не удавалось, он использовал инсинуации. Например, когда детектив Мэк давал показания о визитах его и сержанта Вели в квартиру Маккеллов, адвокат осведомился:

— Давно вы прикомандированы к этому участку, детектив Мэк?

— Два года.

— Давайте возьмем последние шесть месяцев. За это время вам приходилось посещать другие квартиры поблизости от дома Маккеллов?

— Да, сэр.

— По официальному поводу?

— Да, сэр.

— В качестве полицейского детектива?

— Да, сэр.

— Расследуя насильственные проникновения, вооруженные ограбления, взломы и так далее?

— Да, сэр.

— Один из таких случаев произошел в прошлом августе в доме, соседнем с домом Маккеллов?

— Да, сэр, но…

— В этом случае горничная была связана, а хозяйка подверглась нападению и ограблению?

Окружной прокурор заявил энергичный протест на обычных основаниях: вопросы не имеют отношения к делу, и после переговоров с судьей упомянутые вопросы и ответы было приказано вычеркнуть, однако у присяжных уже создалось впечатление, что район дома Маккеллов подвергался регулярным атакам грабителей, что и являлось целью Бартона.

Утром третьего дня процесса Эллери мрачно изучал цветную фотографию тощей манекенщицы в вечернем платье из коллекции Шейлы Грей под названием «Леди Нира», когда к нему неожиданно явились отец и сын Маккеллы.

Он выпрямился в коляске, придав ногам в гипсе более удобное положение.

— Что-то случилось?

— Расспрашивая мою жену на прошлой неделе, — начал Эштон Маккелл, возбужденно сверкая глазами, — вы упомянули, что телевизор был ее единственным контактом с внешним миром.

— Ну?

— Взгляните на это!

— Пришло с утренней почтой, — добавил Дейн.

Это был конверт, адресованный миссис Эштон Маккелл. Внутри лежало письмо на бланке компании «Принцесса», производящей мыло, с подписью ее четвертого вице-президента Джастина А. Лэттимура.

Эллери улыбался, читая письмо:

«Дорогая миссис Маккелл!

Наш расчетный отдел сообщил мне, что чек на сумму пятьсот долларов, который был отправлен Вам более трех месяцев назад в качестве приза за названное Вами в нашей программе счастливое число по телевидению вечером 14 сентября, так и не был обналичен.

Поэтому я пишу Вам с целью выяснить, получили ли Вы упомянутый чек. Если нет или же если по какой-то причине Вы не желаете его обналичивать, пожалуйста, свяжитесь с нами при первой удобной для Вас возможности.

Искренне Ваш…»

— Похоже, — заметил Эллери, — это последняя соломинка, которая сломает спину окружного прокурора.

— Наверняка! — подхватил Дейн.

— Давайте не будем возлагать на это слишком много надежд, — предостерег его отец. — К тому же я не могу понять, почему Лютеция не рассказала об этом нам.

— Разве ты не знаешь маму, папа? Она просто об этом забыла.

— Но приз? — пробормотал Эллери. — Чек?

— Что деньги ей и что она деньгам?[47] — радостно перефразировал Дейн. — А призы означают публичность. Ее ум инстинктивно шарахается от подобных вещей.

— Посмотрим. Свяжитесь с этим Лэттимуром и постарайтесь притащить его сюда. Мы должны все разузнать, и как можно скорее.

Один телефонный звонок от знаменитого Эштона Маккелла обеспечил присутствие четвертого вице-президента Джастина А. Лэттимура в палате Эллери во второй половине дня. Лэттимур оказался холеным джентльменом, не пренебрегающим косметикой и (Эллери в этом не сомневался) накладными волосами. Казалось, он не мог решить, выражать ли ему почтение промышленному магнату или высокомерие при виде какого-то писаки, да еще с ногами в гипсе.

— У нас есть утренняя пятнадцатиминутная программа для «Садси Чиппос», — говорил мистер Лэттимур, очевидно решив, что ситуация требует перечисления всех радио- и телепрограмм компании «Принцесса», — и еще одна пятнадцатиминутная передача во второй половине дня с рекламой нашего мыла «Принцесса Белинда» и «Принцесса Анита». Утреннее шоу называется «Семья доктора Долли», а послеполуденное — «Жизнь и Лори Луис». В прошлом сезоне телепрограмму «Час «Принцессы» вел комик Бо Бансон. Буду с вами откровенен, джентльмены, — это шоу явилось бомбой. Рейтинги просто зашкаливали. Для этого сезона один наш парень из рекламного агентства придумал еще более интересную штуку. От эстрадного представления нам пришлось отказаться… — Лэттимур кашлянул. — Хотя наш председатель совета считал Бансона одним из лучших в шоу-бизнесе, нужно было обновлять формат. Во время передачи в среду вечером — как вам, безусловно, известно, мы в эфире в прайм-тайм, с десяти до одиннадцати, — операторы обзванивали зрителей и спрашивали, смотрят ли они «Час «Принцессы». Конечно, большинство отвечали «да» и немедленно переключали телевизор на наш канал, если он уже не был настроен. Отвечавших утвердительно переводили в прямой эфир, и Бо Бансон лично обращался к ним по телефону, предлагая угадать счастливое число от одного до десяти тысяч. Число это выбирала ЭВМ перед началом передачи, и его не знал даже ведущий — он получал его в запечатанном конверте, который время от времени показывал зрителям, отпуская шутки на этот счет — дабы стимулировать их интерес, понимаете?

Эллери пробормотал, что понимает, но, судя по его тону, он предпочел бы временно оглохнуть. На какую-то долю секунды лицо мистера Лэттимура, выглядевшее так, будто он каждый час тер его мылом «Принцесса Белинда» и «Принцесса Анита», а быть может, и «Садси Чиппос», омрачилось, но в следующий миг на нем вновь заиграла улыбка.

— Весь прикол заключался в том, что выигрывали все. Первый приз — десять тысяч долларов — получали те, кто угадал число с отклонениями плюс-минус двадцать пять от настоящего счастливого числа. Скажем, счастливое число выпало на 8951. В таком случае любое число от 8926 до 8976 считалось попаданием в яблочко. Если же в яблочко попадало несколько конкурсантов, первый приз получал тот, кто назвал число ближайшее к счастливому, второй — две тысячи долларов — тот, кто назвал число ближайшее к первому, третий — тысяча долларов — доставался назвавшему число ближайшее к второму, четвертый приз — пятьсот долларов — уходил к угадавшему число ближайшее к третьему. Остальные получали утешительные призы по сотне долларов.

Неплохая идея, верно? — Лицо мистера Лэттимура помрачнело вновь. — К сожалению, это продолжалось только четыре недели. Не только потому, что Б.Т. считал затею неудачной, так как она, по его словам, принижала достоинства продукции «Принцессы», — я имею в виду Б.Т. Уорлисса, председателя совета, — но, говоря откровенно, возникли серьезные юридические проблемы. Антилотерейные законы, ФКК…[48] — Мистер Лэттимур запнулся, словно страшная аббревиатура застряла у него в горле. — Ну, вот вам история о злополучной игре в числа. Чем еще могу помочь вам, джентльмены?

— Во время передачи 14 сентября, — осведомился Эллери, — одной из победивших была миссис Маккелл?

— Совершенно верно. Она выиграла четвертый приз — пятьсот долларов.

— И чек так и не был обналичен?

Эштон Маккелл предъявил розовый чек:

— Вот он, мистер Квин. Лютеция просто не привыкла иметь дело с деньгами. Она собиралась отправить его в церковь, куда посылает и свое рукоделие, но напрочь забыла об этом.

Когда Генри Колдер Бартон поднялся, чтобы начать допрос свидетелей защиты, он уже не демонстрировал презрительную самоуверенность. Ему в руки внезапно попало надежное доказательство, и он мог себе позволить перестать актерствовать.

— Мистер Грейвс, — обратился он к первому свидетелю, — вы работаете в бухгалтерии рекламного агентства «Ньюби, Феллис, Херкимер, Хинсдейл и Леви» на Мэдисон-авеню? Ваша фирма занимается финансовыми вопросами компании «Принцесса», связанными с телевидением и радио?

— Да.

Бартон попросил свидетеля описать недавно почившую игру в счастливое число, которую «Принцесса» устраивала во время вечерних телепросмотров.

— Благодарю вас, мистер Грейвс.

Вместо перекрестного допроса де Анджелус заявил протест. Но переговоры судьи Эверетта Гершковича с защитником возле судейского кресла, очевидно, удовлетворили его честь, так как протест был отклонен и окружной прокурор сел, грызя ногти. Перемена в поведении Бартона не ускользнула от него.

— Вызываю мисс Хэтти Джонсон… Мисс Джонсон, где вы работаете?

— Я специальный телеоператор.

— Вы не работаете в телефонной компании?

— Нет, сэр, в «Тел-оператор, инкорпорейтед».

Это оказалась фирма, предоставляющая телефонистов частным корпорациям, которым требовалась справочная служба особого рода. Обычно, объяснила свидетельница, это была служба на ограниченный период — например, после объявления универмага о скидке и так далее.

— Нам приходится работать быстро и аккуратно, — добавила мисс Джонсон.

— Вы были одной из телефонисток, прикомандированных к телешоу «Счастливое число», проводимому компанией «Принцесса»?

— Да, сэр. Это продолжалось четыре недели вечером по средам.

— Вы помните вашу работу в связи с телепередачей в среду 14 сентября, мисс Джонсон?

— Да. Это было первое шоу, где мы работали.

— Я покажу вам один текст. Вы его узнаете?

— Да, сэр. Это расшифровка моего телефонного разговора с женщиной, которой я звонила тем вечером.

— Кто была эта женщина? Прочитайте имя в тексте, мисс Джонсон.

— Миссис Эштон Маккелл, проживающая в доме номер 610 по Парк-авеню в Нью-Йорке.

Судья Гершкович был вынужден прибегнуть к молотку. Окружной прокурор де Анджелус тяжело вздохнул, как после долгой пробежки, и скрестил руки на груди.

Бартон попросил свидетельницу прочитать текст вслух. Его содержание едва не привело к взрыву эмоций, а судья чуть не сломал свой молоток. Прокурор выглядел разбитым наголову.

Когда порядок был восстановлен, Бартон вызвал Лютецию Маккелл.

— …Как же вы могли забыть о телефонном звонке, миссис Маккелл? Ведь от него так много зависело.

— Не знаю, — беспомощно ответила Лютеция. — Я помнила, что разговаривала по телефону с каким-то мужчиной…

— Это был Бо Бансон, ведущий телешоу «Принцессы»?

— Да, теперь я помню. Но боюсь, разговор не казался мне важным. Все это выглядело глупым и просто вылетело у меня из головы.

— Но теперь вы все вспомнили?

— Да.

— Вы помните, что в результате этого разговора выиграли пятьсот долларов?

— Теперь да.

— Вы очень богатая женщина, миссис Маккелл?

— Прощу прощения? Да, конечно…

— Но всеми вашими финансовыми делами занимаются другие? Ваш муж, ваш семейный поверенный, банки и так далее?

— О да.

— Значит, вы не привыкли иметь дело с деньгами?

— Боюсь, что нет.

Окружной прокурор смотрел на нее с восхищением. Такое же выражение в той или иной степени было на лицах судьи, самого Бартона и инспектора Квина, который присутствовал на процессе в качестве свидетеля обвинения.

— Расскажите нам о вашем телефонном разговоре с мистером Бансоном.

— Боюсь, что я не вполне поняла игру. Как правило, я не смотрю телевизор, а в игры уже давно не играла. Когда… мистер Бансон, не так ли?., попросил меня угадать счастливое число, я не могла придумать никакого числа вообще. Это было так странно. Мой мозг словно окаменел. Такое когда-нибудь случалось с вами? — Она посмотрела на Генри Бартона и судью Гершковича, и оба кивнули в знак сочувствия к ее беспомощности. — Не желая разочаровывать молодого человека с телевидения и случайно заметив у него над головой часы, я спросила: «Имеет значение, откуда я возьму это число?» Должно быть, он ответил что-то забавное — не помню, что именно, — так как публика в студии засмеялась. Тогда я сказала: «Господи, единственное число, которое я могу придумать, — это время, которые показывают часы у вас над головой — двадцать две минуты одиннадцатого. Значит, пусть будет 1022».

— 1022, — обратился Генри Бартон к присяжным в заключительной речи. — Запомните это число, леди и джентльмены, так как оно побудит вас признать мою клиентку невиновной в преступлении, за которое ее судят.

Десять двадцать две. В двадцать три минуты одиннадцатого вечера Шейла Грей была застрелена, а минутой раньше Лютеция Маккелл разговаривала по телефону в своей квартире. Вы видели фотокопию расшифровки телефонного разговора с указанием имени миссис Маккелл, ее адреса, номера телефона и точного времени, когда оператор позвонила ей. Вы слышали фрагменты записи телешоу, голос миссис Маккелл, разговаривающей с мистером Бансоном в прямом эфире, и то, как она назвала время на студийных часах, воспользовавшись им как числом для игры.

Здесь не могло быть никакого сговора и никакой подтасовки. Рекламное агентство не изобретало эту игру, а компания «Принцесса» не платила за ее телетрансляцию с целью обеспечить алиби Лютеции Маккелл. Со своей стороны Лютеция Маккелл не могла предвидеть, что ей позвонят как раз в то время, которое обеспечивает ей алиби. Это факты, а факты не лгут.

В десять часов двадцать две минуты вечера Лютеция Маккелл находилась в своей квартире, разговаривая по телефону, что слышали миллионы телезрителей.

В десять двадцать три мисс Грей была убита в своей квартире двумя этажами выше квартиры Маккеллов.

Всего на одну минуту позже. На шестьдесят секунд!

Бартон прошелся перед присяжными, давая им время осмыслить услышанное.

— Я не завидую обвинению, леди и джентльмены. Перед окружным прокурором, со всеми его доказательствами в виде патронов, револьверов и отпечатков пальцев, со всеми его мотивами в виде ревности, стоит невыполнимая задача убедить жюри, состоящее из вполне разумных мужчин и женщин, что миссис Маккелл — которая, хотя и выглядит моложе своих лет, явно не пребывает в возрасте, подходящем для спринтера на Олимпийских играх, — положив телефонную трубку после разговора с Бо Бансоном, вышла из квартиры, дождалась лифта или взбежала по лестнице на два этажа вверх (можете представить себе это, леди и джентльмены?) в пентхаус, тайком пробралась в квартиру мисс Грей — должен напомнить, что обвинение не предъявило никаких доказательств того, что миссис Маккелл располагала средствами проникновения в эту квартиру, — потихоньку вошла в ее спальню, нашла револьвер, отправилась в рабочий кабинет мисс Грей, пробыла там достаточно долго, чтобы бедная женщина позвала на помощь, а потом застрелила ее — и все это за шестьдесят секунд!

Сомневаюсь, что такое удалось бы даже Джесси Оуэнсу[49] в расцвете сил! Приглашаю окружного прокурора пробовать проделать это самому. Такое попросту физически неосуществимо.

Леди и джентльмены, вам предстоит решить, застрелила ли Лютеция Маккелл 14 сентября в десять часов двадцать три минуты вечера Шейлу Грей в ее квартире. Теперь вы знаете, что она не могла этого сделать хотя бы потому, что у нее не было на это времени.

Присяжные удалились на совещание в четверть двенадцатого 23 декабря после краткого обращения судьи Гершковича («Вы должны рассматривать только один вопрос: произвела ли обвиняемая 23 сентября в десять двадцать три вечера выстрел, убивший Шейлу Грей? Если да, то она виновна в убийстве. Если вы сочтете, что она не производила выстрел, то должны будете признать ее невиновной в преступлении, в котором ее обвиняют. Принимая решение, вам следует учитывать слышанные вами в этом зале суда показания, касающиеся телефонного разговора обвиняемой примерно в то же время. Если вы считаете эти показания существенными, вам придется учитывать вопрос времени. Суду этот вопрос кажется наиболее важным…»). В половине первого, когда окружной прокурор и защитник еще не вернулись с ленча (старому судье ленч принесли в его кабинет), жюри вынесло вердикт. Уведомленные об этом Бартон и де Анджелус поспешили в зал суда, не успев толком поесть.

Таблоид, первым напечатавший новость, озаглавил ее «FREE LU».[50] Это было не указание, как могли подумать некоторые англоговорящие иностранцы, а объявление о том, что присяжные уже фактически сделали.

Мать Дейна была оправдана, как ранее был оправдан ее муж.

— Ваш вердикт обоснован доказательствами, — обратился к присяжным судья Гершкович. — Обвинение в убийстве Шейлы Грей предъявлялось уже дважды, и в каждом случае жюри, выслушав показания, выносило оправдательный вердикт. Следовательно, убийца все еще на свободе. Мы не желаем, чтобы невиновный был осужден, но в то же время не хотим, чтобы виновный остался безнаказанным.

Последние слова были восприняты полицией, окружной прокуратурой и прессой как указание действовать побыстрее и больше не допускать ошибок.

Маккеллы были слишком обрадованы, чтобы обращать внимание на нюансы.

— Какой чудесный рождественский подарок! — воскликнул Эштон. — 25 декабря мы будем вместе и свободны от кошмара, до сих пор нависавшего над нами. Как я могу выразить вам свою благодарность, мистер Бартон?

Адвокат покачал головой:

— Благодарите не меня, а Лэттимура и его необналиченный чек на пятьсот долларов. Мне оставалось только воспользоваться этим. С такими доказательствами любой молокосос, только что вышедший из юридического колледжа, добился бы оправдания.

Единственным из присутствующих, не предававшимся оживленной болтовне, была сама Лютеция. Когда Дейн спросил ее, почему она так задумчива, его мать ответила:

— Это всегда будет на моей совести.

— Что, мама?

— Замена холостых патронов боевыми. Если бы я этого не сделала, она была бы жива…

— Прекрати сейчас же, мама!

Им понадобилось немало времени, чтобы ободрить ее. У Дейна создалось впечатление, что Лютеция была бы согласна вновь предстать перед судом.

— Слава богу, существует закон о двойной подсудности! — сказал он отцу.

Генри Колдер Бартон не покинул зал суда вместе с ними. Он подошел поговорить с окружным прокурором, который беседовал с инспектором Квином.

— Как сказал бы его честь, мазл тов,[51] — угрюмо произнес де Анджелус.

— С чем вы его поздравляете? — фыркнул старик Квин. — С таким делом справился бы и младенец!

Бартон усмехнулся:

— Не могу не согласиться с вами, инспектор… Мистер окружной прокурор, я понимаю, что сейчас не лучшее время спрашивать, не согласитесь ли вы удовлетвориться признанием моего клиента, этого парня Гогарти, в непредумышленном убийстве. Но это бы сэкономило время и деньги. Что скажете?

— Разумеется, нет, — буркнул де Анджелус. — Неужели вы не понимаете, что в деле об убийстве Грей молния ударила меня дважды, и Дик Квин стоял под тем же деревом?

— Почему нужно вымещать это на Гогарти?

— Поговорим об этом завтра. Сегодня я отказал бы и родной матери.

— Тебе не следует ворчать, Тедди, если двое невинных людей оправданы.

— Послушай, Генри, я несчастлив, инспектор Квин несчастлив, все несчастливы, кроме тебя и Маккеллов. Так что оставим это до Рождества, ладно?

* * *

Эллери тоже был несчастлив — грядущее Рождество еще никогда не казалось ему менее веселым. Прежде всего, ему предстояло провести его в больнице, а полуобещание лечащего врача, что перед Новым годом он сможет вернуться домой и кое-как хромать, выглядело столь же малоубедительным, как большинство полуобещаний.

Поскольку теперь Эллери мог ездить в коляске по коридорам, он помогал ослепительной блондинке украшать рождественскую елку на их этаже и почти наслаждался последовавшей шведской вечеринкой. Но настоящее удовольствие доставляла ему только радость семьи Маккелл.

Его удрученность имела и более вескую основу — разочарование в себе. Детектив в кресле! Все удовлетворение от своей роли в деле Эштона Маккелла было стерто несущественной ролью в деле Лютеции. Ведь он практически ничего не сделал, чтобы помочь ей. Письмо от компании «Принцесса», ставшее причиной оправдания, просто объявилось однажды утром, благодаря любезности мистера Лэттимура. Его смысл был бы очевиден даже новичку полицейскому.

Но убийца Шейлы Грей, как отметил судья Гершкович, был все еще на свободе, и великий человек не располагал ни одним ключом, который можно было бы назвать многообещающим.

«Ну, — со вздохом подумал Эллери, — по крайней мере, неприятностям Маккеллов пришел конец».

* * *

Неприятностям Маккеллов пришел конец только на один уик-энд. Отец, мать и сын провели вместе приятное, если не радостное Рождество. В сочельник они посетили службу в недостроенном соборе, смешавшись с толпой прихожан, а утром отправились в церковь в бедном районе, чья паства почти целиком состояла из иммигрантов, не читавших газеты с фотографиями Маккеллов. Остаток Рождества они спокойно провели дома, обмениваясь подарками, слушая стереозапись Missa Solemnis,[52] читая газеты.

В понедельник Лютеция выразила желание увидеть океан. Рамону предоставили выходной, поскольку Эштон был дома — предприятия Маккелла, как и большинство компаний, считали понедельник частью каникул, — поэтому Дейн повез родителей в Лонг-Бич, где они почти два часа бродили у самой кромки серых атлантических вод, катящихся из Европы. Прогулка заставила проголодаться, и, когда они вернулись домой, Лютеция собственноручно приготовила сытный ужин, состоящий из супа и жареного филе. Эштон читал вслух Евангелие от Матфея, потом они слушали очаровательную Missa Brevis[53] Букстехуде и величественного «Илию» Мендельсона в безукоризненном исполнении Хаддерсфилдского хорового общества, после чего отправились спать.

Дейн все еще завтракал и обедал с родителями, полагая, что это прекратится, когда его жизнь вернется в независимую колею, чего он ожидал с нетерпением. Спустя два дня после Рождества он сидел за завтраком в родительской квартире, когда Рамон, ожидающий, чтобы отвезти Эштона в офис, принес почту, содержащую объемистый коричневый конверт из крафтовской бумаги.

Эштон, просмотрев почту, передал конверт сыну. Дейн вскрыл его, извлек содержимое, начал читать — и со звоном уронил чашку на блюдце.

— Что-то случилось, Дейн? — спросила Лютеция.

Он продолжал читать — лицо его посерело.

— Что там такое, сынок? — осведомился Эштон.

— Теперь все выйдет наружу, — пробормотал Дейн.

— Что выйдет наружу?

Дейн поднялся:

— Я расскажу тебе, папа. Но сначала мне нужно позвонить.

Пройдя в свою комнату, он сел за письменный стол и закрыл лицо руками, потом, сделав над собой усилие, набрал номер.

— Джуди?

— Дейн? — Ее голос звучал отчужденно.

— Джуди, теперь я могу рассказать тебе то, о чем не мог рассказать раньше… — Слова давались ему с трудом. — О том, что меня беспокоило… заставляло вести себя с тобой так, как я вел… Ты не могла бы встретиться со мной в больничной палате Эллери Квина?

— Хорошо, — кратко ответила Джуди и положила трубку.

— Дейн, — заговорил Эштон Маккелл, появившись в дверях. Лютеция с беспокойством выглядывала из-за его спины. — Ты говорил, что расскажешь мне…

— Поедем со мной к Эллери Квину, папа… Нет, мама, без тебя.

— Как скажешь, дорогой.

Оставшись одна, Лютеция с тревогой посмотрела в окно. Мир снаружи вечно куда-то спешил. Всегда сплошные неприятности… С тех пор как… Но Лютеция решительно отогнала эти мысли. У нее есть обязанность, исполнение которой приносит облегчение. Она вызвала служанку.

— Принеси мне мое рукоделие, Маргарет, и скажи Хелен, что она может убирать посуду.

* * *

Эллери радостно приветствовал их.

— Через несколько дней я выйду из этой Бастилии! — радостно сообщил он и добавил другим тоном: — Что случилось теперь?

Дейн передал ему крафтовский конверт. Внутри лежал конверт меньшего размера, к которому была приклеена фотография двух слов, написанных от руки:

«Для полиции». В этом конверте, как в китайской коробке-загадке, находился еще меньший, с приклеенной фотокопией целой фразы: «Вскрыть только в случае моей смерти от неестественных причин». В последнем конверте Эллери обнаружил сфотографированное послание длиной примерно в три четверти стандартного листа.

Эллери вскинул голову.

— Шейла Грей, — резко сказал он. — Это ее почерк?

Дейн мрачно кивнул.

— Я сравнил его… ну, с письмами, которые у меня остались, — сказал Эллери. — Это, безусловно, ее почерк. — Лицо его ничего не выражало, но голос выдавал подлинные чувства.

Эллери пробежал письмо глазами. Каждая деталь почерка четко запечатлелась.

— Прочтите это вслух, мисс Уолш. — Он протянул фотографию Джуди. — Я хочу услышать текст, произнесенный женским голосом.

— Мистер Квин…

— Пожалуйста.

Джуди взяла письмо с таким видом, словно оно было покрыто грязью. Она начала читать, дважды делая паузы, чтобы судорожно глотнуть:

— «Сегодня вечером Дейн Маккелл спросил, может ли он зайти в мою квартиру и чего-нибудь выпить. Я сказала, что должна работать, но он настаивал. Затем он отказался уходить, и никакие мои слова на него не действовали. Я вышла из себя и ударила его по лицу. Тогда он попытался…» — Ее голос дрогнул.

— Пожалуйста, продолжайте, — резко произнес Эллери.

— «Тогда он попытался задушить меня, — шепотом продолжала Джуди. — Я ничего не придумываю, и это не истерика — он схватил меня за горло и стал душить…» Я больше не могу, мистер Квин!

Эллери быстро прочитал остальное:

— «…он схватил меня за горло и стал душить, ругая меня скверными словами, а потом швырнул на пол и выбежал из квартиры. Еще минута, и я бы умерла от удушья. Я уверена, что Дейн Маккелл опасный человек. Шейла Грей».

— А я думал, племя Маккеллов уже выбралось из леса. — Дейн горько усмехнулся.

Джуди уставилась в окно палаты, глотая слезы. Эштон хмурился, устремив на Эллери невидящий взгляд. Эллери отложил письмо.

— Прежде всего, — сказал он, — если принять за факт, что оригинал написан Шейлой Грей, Дейн, она написала правду?

Дейн смотрел на свои руки.

— Когда я учился в школе, там был один придурковатый мальчишка по фамилии Филбрик — я даже не помню, как он выглядел; только что у него вечно текло из носа. «Если фамилия твоего отца Эштон, — заявил он мне, — значит, твоя фамилия должна быть Эшкан[54]». Просто глупая мальчишеская болтовня — ничего больше. Но Филбрик каждый раз при встрече со мной повторял: «Эшкан», зная, что меня это выводит из себя. Однажды вечером, когда мы собирались ложиться спать, он сказал с обычной ухмылкой: «Эшкан, ты оставил свое полотенце в душе». Я рассвирепел, бросился на него, опрокинул на пол, схватил за горло и наверняка бы задушил, если бы другие ребята меня не оттащили. Помнишь, папа? Меня едва не выгнали из школы. Да, мистер Квин, Шейла написала правду. Если бы ко мне вовремя не вернулся разум…

— Дейн всегда был ужасно вспыльчивым, мистер Квин, — сказал Эштон. — В детстве у него из-за этого было много неприятностей… — Он сделал паузу, словно переваривая прошлое. — Я думал, с этим покончено, сынок.

— Я тоже, черт возьми! К сожалению, это не так.

— Я был уверен, что ты с этим справился…

Эллери смотрел на фотокопию.

— Интересно, когда именно она это написала?

— Должно быть, после моего ухода, — отозвался Эштон. — Как вы помните, я пришел к ней незадолго до десяти и не заметил никаких признаков того, что Шейла что-то писала. Она плакала.

— Значит, она написала это в течение пятнадцати минут между вашим уходом и приходом убийцы, — пробормотал Эллери. Он пошарил в маленьком конверте. — А это что?

— Прочтите, — буркнул Дейн.

Эллери достал записку. Текст был написан карандашом большими печатными буквами на страничке с неровным краем, очевидно вырванной из дешевой записной книжки:

«МИСТЕР ДЕЙН МАККЕЛЛ, ПИСЬМО ШЕЙЛЫ ГРЕЙ НЕ БУДЕТ ПЕРЕДАНО ПОЛИЦИИ, ЕСЛИ ВЫ НЕМЕДЛЕННО ОТПРАВИТЕ БАНДЕРОЛЬЮ В ГЛАВНЫЙ ПОЧТАМТ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ НА ИМЯ МИСТЕРА И.М. ИКСА СОТНЮ ДВАДЦАТИДОЛЛАРОВЫХ НЕПОМЕЧЕННЫХ КУПЮР. ПОСЛЕ ЭТОГО 15-ГО ЧИСЛА КАЖДОГО МЕСЯЦА ОТПРАВЛЯЙТЕ ПО ТОМУ ЖЕ АДРЕСУ ТЫСЯЧУ ДОЛЛАРОВ ДВАДЦАТИДОЛЛАРОВЫМИ НЕПОМЕЧЕННЫМИ КУПЮРАМИ. ИНАЧЕ ПОЛИЦИЯ ВСЕ УЗНАЕТ».

— Мистер И.М. Икс. Шутник, — заметил Эллери. — Должен признаться, я не порицаю вас за то, что вы не находите это забавным.

— Шантаж. — Дейн снова горько усмехнулся. — Что мне делать?

— То, что делал я, — спокойно сказал его отец.

— Что?

— Вы платили шантажисту, мистер Маккелл? — Эллери быстро отвернулся от деревьев, которые он разглядывал через окно.

— Я получил такое же письмо. Судя по тексту, бумаге и почерку, его отправил тот же автор вскоре после того, как я… ну, начал посещать мисс Грей. Знаю, что это было глупо. Но я не мог допустить скандала, поэтому платил две тысячи сразу и тысячу ежемесячно, чтобы газеты не вывалили в грязи мое имя и мою семью.

— Но ты продолжал с ней видеться, — медленно произнес Дейн.

— Едва ли я могу объяснить кому-нибудь, насколько важна была для меня Шейла. — Эштон говорил с трудом. — Как бы то ни было, я посылал этому грязному псу тысячу в месяц, пока не был арестован. Естественно, после этого он утратил надо мной власть, поэтому я перестал ему платить. С тех пор я не получал от него ни слова.

— У вас сохранились какие-нибудь из полученных писем?

— Я получил только одно — такое же, как это, мистер Квин, и сжег его.

Эллери задумался.

— Дейн, давайте пройдем все заново в свете новой информации. Вы ушли от Шейлы незадолго до десяти вечера. Вы оставили ее живой. Вы пришли в квартиру родителей только после полуночи. Отлично. Что вы делали эти два часа?

— Сначала прошелся пешком, чтобы остыть. Я был в ужасе из-за того, что едва не совершил. Я понимал, что чуть не убил Шейлу, поэтому убежал. Наконец я решил вернуться…

— Вы вернулись?! — воскликнул Эллери. Эштон и Джуди разинули рот от изумления.

— Выходит, я влип, а? — Дейн криво улыбнулся. — Да, я именно так и поступил. Я подумал, что должен объяснить ей, рассказать о моих приступах ярости и попросить прощения.

— Кто-нибудь вас видел?

— Вряд ли, но я не уверен.

— Продолжайте.

— Я поднялся на лифте в пентхаус и уже поднял руку, чтобы позвонить в дверь, но… не смог ни позвонить, ни постучать, ни воспользоваться своим ключом. Я боялся посмотреть ей в лицо.

Он умоляюще взглянул на Джуди, словно хотел заставить ее понять. Лицо девушки смягчилось.

— Слушайте внимательно, Дейн, — это может оказаться важным. Вы говорите, что прошлись пешком, потом вернулись в пентхаус. Сколько времени вы отсутствовали в доме?

— Боюсь, что точно не скажу… Пожалуй, минут пятнадцать.

— Значит, вы могли находиться у двери квартиры Шейлы в десять двадцать три, когда ее застрелили.

— Очевидно.

— Чтобы помочь вам, Дейн, мне нужны точные ответы. Вы слышали выстрел в квартире?

— Нет. Я бы это запомнил.

— Сомневаюсь, что выстрел мог быть слышен, мистер Квин, — сказал старший Маккелл. — Квартиры практически звуконепроницаемы.

— Дейн стоял у двери квартиры в пентхаусе приблизительно в то время, когда застрелили Шейлу… — пробормотал Эллери. — Вы понимаете, что это означает? По всей вероятности, вы стояли там, когда убийца был внутри. И вы ничего не видели и не слышали? Сколько времени вы там простояли?

Дейн покачал головой:

— Очень недолго. Я не мог ни позвонить, ни постучать, поэтому ушел. И я ничего не видел и не слышал.

— Куда вы пошли?

— Еще раз прогуляться.

— Кто-нибудь видел, как вы уходили? Вы не встретили никого из знакомых, Дейн? Скажем, в доме?

— Никого не припоминаю. Я шел как в тумане. Помню, что побывал в кинотеатре…

— Это уже что-то! — воскликнул его отец. — В каком кинотеатре, сынок?

— Не знаю. Где-то по соседству. Возможно, на Лексингтон-авеню.

— Как назывался фильм?

— Откуда мне знать? Говорю вам, я наполовину обезумел! — Дейн начал сердиться. — Помню, я смотрел какой-то цветной вестерн, но, когда началась стрельба и стали падать трупы, меня затошнило, я ушел и вернулся домой.

— У тебя остался обрывок билета, сынок?

— Я искал его во всех костюмах, но не нашел. Должно быть, я выбросил его. Кто сохраняет использованные билеты в кино?

— Все это не имеет никакого значения. — Эллери нахмурился. — Важно то, что Дейн был у двери пентхауса приблизительно во время убийства. Какая разница, куда он пошел потом?

Наступило молчание. Эллери начал тянуть себя за несуществующую бороду, его взгляд блуждал где-то далеко. Дейн, Эштон и Джуди сидели неподвижно. На улице загрохотал грузовик, и они вздрогнули. В коридоре звякнула тележка. Кто-то засмеялся. Вдалеке завыла полицейская сирена.

Наконец Эллери вернулся к реальности.

— Что было, то прошло, — медленно произнес он. — Какова теперешняя ситуация? Прежде всего, шантажист. Кто он? Нам известно о двух письмах с требованиями двух тысяч долларов немедленно и тысячи ежемесячно. В каждом указывалось, что выплата должна производиться двадцатидолларовыми купюрами. Каждое было написано большими печатными буквами — ваше тоже было написано карандашом, мистер Маккелл, — и в каждом использовался псевдоним И.М. Икс. Сходство слишком разительное, чтобы быть совпадением. Я согласен с вами, мистер Маккелл, что оба шантажирующих письма написаны одним автором. Значит, мы имеем дело с одним шантажистом. — На бледном после семи месяцев пребывания в помещении лице Эллери заиграл легкий румянец. — Возникает естественный вопрос: существует ли какая-то связь между убийцей и шантажистом?

— Мне это не приходило в голову, — задумчиво промолвила Джуди.

— Весьма вероятно, что связь существует. Власть шантажиста над Дейном основана на обладании оригиналом письма, которое Шейла написала перед своей гибелью.

Каким образом шантажист заполучил это письмо? Давайте попытаемся реконструировать то, что могло происходить в тот вечер.

Слушатели склонились вперед.

— Дейн и Шейла поссорились, — продолжал Эллери. — Он начал душить ее, но опомнился и выбежал из квартиры, оставив Шейлу живой. Через несколько минут туда пришли вы, мистер Маккелл. Мисс Грей спустя несколько минут попросила вас уйти, что вы и сделали. Это было в самом начале одиннадцатого. Мы можем считать фактом, что выстрел, который слышал по телефону полицейский в участке, был выстрелом, убившим Шейлу, — на обоих процессах это не подвергалось сомнению. Полицейский зафиксировал время выстрела — 10.23. Согласно отчету медэксперта, Шейла умерла мгновенно. Следовательно, она написала письмо о Дейне, предназначенное полиции, между началом одиннадцатого — временем вашего ухода, мистер Маккелл, — и двадцатью тремя минутами.

— Мы уже все это проходили, — нетерпеливо сказал Дейн.

— Нам может понадобиться проходить это еще много раз, прежде чем вы выберетесь из леса, Дейн, — сухо отозвался Эллери. — Пойдем дальше. Первые полицейские — патрульные на радиофицированном автомобиле — прибыли в пентхаус спустя несколько минут после рокового выстрела. С этого момента полиция присутствовала на месте преступления. Однако, несмотря на обыск, который, несомненно, был тщательным, письмо Шейлы не было найдено. Следовательно, его там уже не было — письмо изъяли до прибытия полиции. Поскольку оно оказалось в руках шантажиста, можно сделать вывод, что он нашел его, сфотографировал и все еще хранит у себя. Каким же образом шантажист мог найти письмо?

Эллери пожал плечами.

— Кто побывал в квартире после того, как Шейла закончила письмо, и до прибытия полиции? Ее убийца. Если мы не будем принимать во внимание теорию, что между уходом убийцы — который не мог произойти раньше двадцати трех минут одиннадцатого — и приходом полиции всего через несколько минут еще один человек — шантажист — появился в квартире, обыскал ее, нашел письмо Шейлы и ушел, не замеченный никем, включая полицию… если, как я сказал, мы не будем принимать во внимание эту притянутую за уши теорию, то возможен лишь один вывод: убийца и шантажист — одно и то же лицо. И если мы доберемся до таинственного мистера Икса, то поймаем убийцу Шейлы Грей. Эта работа слишком сложна для любителей. Нам понадобится профессиональная помощь — то есть моего отца.

— Вы не можете так поступить, мистер Квин! — воскликнула Джуди.

— Я согласен с Джуди. Это бы означало раскрытие содержания письма Шейлы. — Эштон Маккелл покачал головой. — И тогда мой сын увяз бы в деле по уши, мистер Квин.

— Я намерен сообщить отцу только то, что Дейна шантажируют, а не основание для шантажа, — сказал Эллери. — Предоставьте инспектора Ричарда Квина эксперту, ладно? Я знаю, как с ним обращаться, — у меня достаточно практики. Согласны? Дейн?

Дейн молчал. Потом махнул рукой:

— Я готов подчиняться всем вашим инструкциям, мистер Квин.

* * *

Джуди Уолш вышла из больницы в состоянии эйфории. Как, должно быть, страдал бедный Дейн! Как слепа и неразумна была она! Но теперь между ними все будет по-другому. Джуди не сомневалась, что ее любовь и сострадание помогут ему справиться с ужасной проблемой приступов ярости. Если понадобится, она убедит его обратиться к психиатру. А когда убийцу-шантажиста поймают, дело будет закрыто и Шейла Грей станет всего лишь неприятным воспоминанием, они обретут покой и будут жить счастливо…

* * *

— Значит, Дейна Маккелла шантажируют, — сказал инспектор Квин, — и я не должен задавать вопросы о причине. Это так, Эллери?

— Да, — кивнул его сын.

— Ну так забудь об этом. Я не покупаю котов в мешке — даже у тебя.

— Папа, разве я когда-нибудь направлял тебя по ложному следу?

— Тысячи раз.

— Назови хоть один.

— Пожалуйста. Например, когда…

— Не важно, — прервал Эллери. — На этот раз послушай меня, папа. Если бы я не вышел из строя, то даже не стал бы тебя беспокоить. Нужно всего лишь расставить ловушку для шантажиста.

— Чем именно Дейна шантажируют? — осведомился старый джентльмен.

— Этого я пока не могу тебе сказать.

— Разумеется, это связано с делом Грей?

— Повторяю, я не могу тебе сказать. Позже ты все узнаешь. Или ты больше не доверяешь мне?

— Сейчас я не доверяю даже себе, — мрачно произнес инспектор. — Окружной прокурор и я практически перестали разговаривать друг с другом. В жизни не сталкивался с подобным делом.

— Ты хочешь его раскрыть?

— Конечно, хочу!

— Тогда сделай это по-моему.

— Теперь ты меня шантажируешь!

— Верно, — весело сказал Эллери. — Значит, договорились? Ты поместишь своих людей на главном почтамте, поручив им наблюдать за окошком выдачи бандеролей. Почтовые власти согласятся сотрудничать. Они предупредят твоих людей, когда появится шантажист…

— А если они ошибутся? — угрюмо спросил старик. — Если город вчинит иск за необоснованный арест, и я окажусь козлом отпущения? Как я объясню, что произвел арест, не видя никаких доказательств того, что преступление имело место? Адресовать всех к тебе? Ничего не выйдет.

Но этим утром у Эллери на все был ответ. Один из множества охранников Маккелла, наблюдающих за складами, доками, фабриками и другими сооружениями, может следить за почтамтом вместе с полицейскими. Когда ловушка захлопнется, этот охранник произведет арест, а полицейские останутся в стороне. В случае сопротивления у них будет полное право вмешаться.

Инспектор Квин слушал молча. Его одолевало сильное искушение. Дело Грей причиняло ему головную боль с момента обнаружения трупа, а сейчас эта боль превратилась в постоянную мигрень. Если, как намекал Эллери, шантажист может оказаться убийцей Шейлы Грей, то Ричард Квин, возможно, даже получит благодарность от департамента.

В конце концов старик капитулировал, как и предвидел Эллери.

Поэтому на следующий день вестибюль почтамта за вокзалом Пенсильвания пестрел детективами в штатском из команды инспектора Квина, к которым присоединился охранник одного из предприятий Эштона Маккелла. Почтовое начальство согласилось сотрудничать. Бандероль, содержащая две тысячи долларов двадцатидолларовыми купюрами (помеченными, несмотря на инструкции «мистера И.М. Икса»), была приготовлена, отправлена, получена и готова к выдаче.

Ловушка с приманкой была расставлена, но она так и не захлопнулась.

Никто не пришел за посылкой.

Заметил ли шантажист поджидающих его полицейских, или его спугнула собственная нечистая совесть — ответить было невозможно, но западня у окна выдачи бандеролей осталась нетронутой.

Так прошло 28 декабря.

А утром 29-го…

Впрочем, фейерверк произошел накануне поздно вечером в палате Эллери Квина. Инспектор явился туда, когда время посещений давно истекло, красный от гнева и торжества.

— Плевать мне на ваши правила, — заверил он возмущенную ночную сестру, тыча ей в нос инспекторский значок. — И пусть никто из ваших Флоренс Найтингейл[55] не смеет нас прерывать, даже если вы услышите, как я душу вашего пациента, чего он полностью заслуживает! — И он забаррикадировал дверь спинкой стула.

Эллери читал в кровати.

— Папа? — Он уставился в темноту. — Вы поймали его?

— Слушай, сынок, — сказал инспектор Квин, придвигая себе стул и вырывая книгу у Эллери. — Сейчас я расскажу тебе, что я поймал. Боль в сердце и колики в животе — главным образом из-за тебя. Значит, ты не можешь сообщить мне повод для шантажа? Ну и не надо. Я и без тебя все знаю. Тебе должно быть стыдно скрывать такое от родного отца.

— Что значит этот спектакль? — оскорбленным тоном осведомился Эллери.

— Сейчас я тебе объясню, что он значит!

— Потише, папа. Это больница.

— Речь идет о твоем драгоценном Дейне Маккелле! Знаешь, что произошло этим вечером?

— То, что я безуспешно пытаюсь узнать.

— Произошло то, что мы в управлении получили спешной доставкой конверт с весьма интересным содержимым. Особенно любопытно письмо, адресованное полиции, которое Шейла Грей написала в тот вечер, когда ее прикончили. Как тебе это нравится?

— Никак.

— Ты все об этом знал, верно? И не сказал ни слова отцу, который расследует это чертово дело! Я должен был все узнать от анонимного дарителя.

— Папа…

— Не папкай! Я знаю, что ты хочешь сказать. Конверт прислал шантажист…

— А как он заполучил его содержимое?

— Не знаю и знать не хочу! Факт в том, что теперь оно у меня, и твои Маккеллы горько об этом пожалеют! Особенно этот недоделанный Гамлет, твой дружок Дейн!

— Умерь свой пыл, — посоветовал Эллери. — Ты уже не так молод. Объясни мне все членораздельно и по порядку.

— Охотно! — фыркнул старик. — Вот как мы себе это представляем. Прежде всего, шантажист, называющий себя И.М. Иксом, не появился у окошка выдачи бандеролей — очевидно, почуял ловушку. Он знает, что больше не может рассчитывать ни на один цент, поэтому посылает нам материалы для шантажа из мести, разочарования, злобы, не важно почему. Они ему больше не нужны, зато необходимы нам. Теперь мы впервые вооружены подлинным доказательством и вышли на правильный след. Мы ошибались насчет родителей, но на сей раз мы не ошибемся. Убийца Дейн. Третий Маккелл — тот, кто нам нужен. И суд над ним не закончится оправданием!

— Ты не все мне рассказал, — отозвался Эллери. — Что у тебя имеется, кроме письма Шейлы Грей? Как ты понимаешь, письмо свидетельствует, что Шейла была жива, когда Дейн ушел от нее…

— Оно свидетельствует о куда большем, сын мой. Но не будем пререкаться из-за пустяков. Подойдем к делу научно. Согласен?

— Да.

— Так вот, у нас есть надежный свидетель, который видел, как твой Дейн вернулся в пентхаус.

Эллери молчал.

— Никакой реакции? — ухмыльнулся старик. — Выходит, ты знал об этом тоже. Слава богу, я воспитал тебя никудышным лжецом, Эллери. Не понимаю. Утаивать такую информацию! Как ты узнал?

— Я не говорил, что узнал о чем-то.

— Выкладывай, сынок.

— Ладно. Мне рассказал сам Дейн. Стал бы он так делать, если бы ему было чего бояться?

— Конечно, стал бы, если сообразил, что это все равно выйдет наружу рано или поздно. Ну, раз ты знаешь это, то знаешь также, что он поднялся в пентхаус на лифте. Хочешь знать, в котором часу? Или уже знаешь? В десять девятнадцать вечера — за четыре минуты до того, как Шейла Грей получила пулю! Мой свидетель наблюдал, как лифт поднимается туда без остановки.

— Полагаю, это был портье?

— Ты верно полагаешь. Нам было нелегко вытянуть правду из этого Джона Лесли, но мы его раскололи. По какой-то непонятной мне причине он предан Маккеллам.

— Он сообщил тебе что-нибудь еще?

— Сообщил, что Дейн Маккелл посещал пентхаус регулярно. Твой дружок едва нас не одурачил. Зная, что его папаша путался с Шейлой, мы не подозревали, что сынок занимался тем же. Но этим вечером мы быстро все проверили и выяснили, что они уже давно появлялись вместе в разных местах. Вот тебе и мотив. У Дейна была связь с Шейлой, но связи этой дамочки долго не продолжались. Должно быть, она дала твоему Дейну от ворот поворот, ему это не понравилось, он начал ее душить, потом передумал, ушел, но примерно через полчаса вернулся и довершил работу револьвером, который его мамочка предусмотрительно зарядила боевыми патронами.

— А шантажист? — осведомился Эллери.

— Я все знаю о шантажисте. Ты скажешь, что он должен был находиться в пентхаусе примерно в то же самое время, чтобы наложить лапу на письмо. Согласен. Как насчет того, чтобы убрать слово «примерно»?

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросил Эллери.

— То, что Дейн Маккелл прихватил письмо после того, как прикончил Шейлу. То, что вся история с шантажом — пыль, которую он пускал нам в глаза!

— Нет, — возразил Эллери. — Это было бы форменным идиотизмом. Ведь это означало бы, что Дейн прислал тебе оригинал письма. Что он хотел этим добиться? Собственного ареста за убийство, когда до того ты даже не подозревал его? Тебе придется придумать что-нибудь получше, папа.

— Может, он почувствовал, что у него петля сжимается на шее. Не знаю. Как бы то ни было, это его проблема, а не наша. У нас есть дело, и на сей раз мы не подкачаем.

* * *

Утром 29 декабря сержант Вели и безмолвный детектив Мэк, возглавляемые лично инспектором Квином, посетили квартиру Маккеллов, когда они завтракали. (Как Дейн подумал впоследствии, это всегда происходит за завтраком.)

— Неужели вы не знаете больше ни одной семьи в этом городе? — недовольно осведомился Эштон Маккелл. — Что на этот раз?

Инспектор Квин продемонстрировал в мрачной усмешке вставные зубы:

— У меня имеется ордер на арест Дейна Маккелла.

ЧЕТВЕРТАЯ СТОРОНА

Дейн

Большое жюри, обвинение, залог — все это начинало походить на какую-то карусель.

— Ну, вот мы и снова здесь, — сказал Дейн.

Несколько полицейских в коридоре обсуждали его, как будто он отсутствовал или был сделан из дерева.

— Думаешь, ему тоже удастся выкрутиться?

— Ну, окружной прокурор уже дважды оплошал с его родителями. Еще одну неудачу он не может себе позволить.

— А я готов держать пари, что сынок выкрутится, как его папа и мама.

— Еще бы! Денег у них хватит.

— Не думаю. На этот раз он может подстелить себе своими деньгами электрический стул.

Дейна эти разговоры не утешили.

Частью карусели теперь был военный совет в больничной палате под строгим председательством Эллери. Врачи в последний момент решили задержать его в госпитале еще на несколько дней, пока он не привыкнет к костылям.

На сей раз Эллери не излучал уверенности. Он догадывался, что модус, который спас родителей Дейна, теперь не сработает. У Дейна не могло быть никакого алиби. В критический момент, когда Эштон разговаривал с барменом, а Лютеция беседовала по телефону с телеведущим, Дейн, по его собственному признанию, был фактически на месте преступления, от которого его отделяла только дверь квартиры в пентхаусе. На лестничной площадке перед лифтом не было окон, и никто не мог его видеть. Следовательно, никто не мог подтвердить его заявление, что он просто постоял там несколько минут и ушел, не заходя в квартиру.

Нет, теперь им придется делать то, что они должны были сделать с самого начала, заявил Эллери.

— Я бы занялся этим, будь я на ногах, — сказал он Дейну, Эштону и Джуди. — Единственный способ спасти Дейна — единственный надежный способ — это найти убийцу Шейлы. Если бы мы смогли это сделать, когда в преступлении обвиняли вас, мистер Маккелл, то были бы избавлены от дальнейших неприятностей, включая суд над миссис Маккелл и арест Дейна. Но мы не смогли, поэтому я перестаю ныть и принимаюсь за работу. — Эллери переместил больные ноги, впрочем, оказался в столь же неудобной позе. — До сих пор мы использовали негативный подход — старались доказать, что обвиняемый не мог совершить убийство. Теперь нам придется прибегнуть к противоположному, позитивному методу. Согласны?

Все кивнули, но без энтузиазма. Они чувствовали усталость. Глаза Джуди Уолш опухли и покраснели — плач стал такой же частью ее жизни, как чистка зубов. Она вцепилась в руку Дейна, словно оттаскивая его от края утеса.

— Началом, источником всего, является сама Шейла. «В моем конце мое начало», как говорила шотландская королева Мария.[56] — Эллери тактично не упомянул, при каких обстоятельствах она это говорила. — Например, с чего Шейла начала свой бизнес? Кажется, кто-то из вас, когда мы разглядывали модели ее одежды, упомянул, что она приступила к карьере модельера в партнерстве?

— С человеком по фамилии Уинтерсон, — кивнул Эштон Маккелл. — Айшел Уинтерсон. Помню, Шейла говорила, что он все еще в Нью-Йорке.

— Отлично. Тогда мы начнем с него. Попробуйте уговорить его посетить меня во второй половине дня.

— Если понадобится, я приведу его под дулом пистолета.

Но такие меры не потребовались. Айшел Уинтерсон был крайне польщен тем, что сам Эштон Маккелл посетил его в ателье мод графини Рони на Пятой авеню, с которым он сотрудничал.

Сама графиня тоже казалась польщенной.

— Какая ужасная история! — воскликнула она с сильным итальянским акцентом — графиня прожила в Штатах более двадцати лет, но одержала победу в борьбе за сохранение римского произношения. — Бедная Шейла! И это кошмарное преследование вашей семьи, мистер Маккелл. Айшел, ты должен помочь. Не теряй ни минуты!

Когда Рамон вез их в больницу, Айшел Уинтерсон говорил не переставая. Это был маленький щеголеватый человечек с лысой головой, на макушке которой находилась впадина, поэтому сверху — как однажды заметила графиня Рони, чей рост достигал шести футов, — его голова выглядела как один из лунных кратеров.

— Рони очень славная, — трещал Уинтерсон. — Знаете, она ведь не итальянка, хотя долго жила в Италии и там познакомилась с бедным стариной Сиджи. Я видел его родословную на целых ярдах старого пергамента, с печатями Священной Римской империи, которая, правда, прекратила существование в 1806 году, но кого это заботит? Меня, безусловно, нет. Что касается Шейлы…

— Мистер Уинтерсон, — прервал его Эштон Маккелл, — если не возражаете, не будем этого касаться, пока Квин не сможет вас расспросить.

Украшенная впадиной голова резко повернулась.

— Квин? Какой Квин?

— Эллери Квин.

— Писатель? Он вам помогает? Ну, разумеется, мистер Маккелл, как вы скажете. — Несмотря на благоговение, Уинтерсон не удержался от шутки. — Я буду закупоренным, пока он не выдернет из меня пробку.

В больничной палате Айшел Уинтерсон продолжал болтать, курил турецкие сигареты, бомбардировал Эллери похвалами и наконец предложил себя для откупоривания.

— Насколько я понимаю, вы хотите расспросить меня о Шейле Грей, мистер Квин. Приступайте, когда будете готовы.

— Расскажите о вашем сотрудничестве с ней. Как, когда и где вы познакомились, как стали партнерами и так далее.

— Я познакомился с ней в 1956 году, — сказал Уинтерсон. — Это произошло на одной из вечеринок, которыми так славится Рони — графиня Рони, модельер, с которой я сейчас работаю. Я был, если так можно сказать, довольно широко известен. Но Шейла сама уже достаточно продвинулась, в мире высокой моды у нее была неплохая репутация. Поэтому я был польщен, когда она предложила мне партнерство.

— Это было в 1956 году?

— В начале 1957-го. Шейла могла заполучить в партнеры любого модельера. У этой девушки был безупречный вкус. И чувство времени, что очень важно. Для меня это явилось удачей не только в смысле карьеры. Шейла была самой очаровательной девушкой, какую я когда-либо встречал. Я влюбился в нее еще раньше, чем мы основали «Дом Грей». — Покосившись на Джуди, Уинтерсон откровенно признал, что был порядочным бабником. — Вы бы никогда так не подумали, глядя на меня.

Но он уточнил, что не был старым развратником и ухаживал за Шейлой «по-своему», намекая на какой-то изощренный тайный способ, который не собирался раскрывать. Сначала их отношения были сугубо деловыми. Он почти потерял надежду на их изменения, когда однажды вечером она без лишних предисловий взяла его себе в любовники.

— С Шейлой так было всегда, — с печальной улыбкой продолжал Уинтерсон. — Месяцами только дружба, а потом — трах! Извините за выражение, мисс Уолш. Никто никогда не мог всучить Шейле товар, который она не хотела приобретать. А в смысле мужчин она была одной из самых проницательных покупательниц в мире. И к тому же никогда не поддерживала связь более чем с одним мужчиной одновременно.

Дейн сжимал кулаки, кипя ненавистью к этому самодовольному маленькому троглодиту.

«Дом Грей» провел первый официальный показ в том же 1957 году. Он вызвал сенсацию в Штатах и за границей.

— «Леди Шейла» — так называлась наша первая коллекция — сразу вознесла нас на вершину.

— Я как раз собирался спросить вас об этом… — начал Эллери.

— О «Леди Шейле»? Это была идея Шейлы — называть каждую ежегодную коллекцию каким-нибудь именем. Кстати, ее звали вовсе не Шейла.

— Вот как?! — одновременно воскликнули оба Маккелла.

— Ее настоящее имя было Лиллиан, а фамилия писалась через «э» — Грэй. Когда мы организовали «Дом Грей», она решила изменить в фамилии одну букву, а когда коллекция «Леди Шейла» стала хитом сезона, официально переменила имя и фамилию с Лиллиан Грэй на Шейлу Грей.

— Это тоже было в 1957 году?

— Да, мистер Квин.

— Сколько времени продолжалась ваша совместная деятельность?

— В каком смысле?

— В обоих.

— Ну… — Уинтерсон напустил на себя скромный вид. — Мы были любовниками всего несколько месяцев. Я был безумно счастлив — думаю, она тоже. Мы вполне подходили друг другу.

Дейн закрыл глаза. Мысль об этом маленьком ничтожестве в объятиях Шейлы была для него невыносима.

— Мы повсюду бывали вместе, наслаждались нашей любовью и работой с юношеским пылом. А потом… — Уинтерсон перестал улыбаться. — Никогда не забуду тот день. Это было, когда Шейла начала работу над коллекцией 1958 года — «Леди Нелла». Я набросал несколько эскизов, принес к ней в офис, положил на стол и наклонился, чтобы поцеловать ее. — Он порозовел. — Шейла отстранилась и продолжала работать. Меня это расстроило, и я спросил, в чем дело. Она подняла взгляд и спокойно сказала, словно говоря о погоде: «Между нами все кончено, Айшел. Отныне мы только партнеры, и ничего больше». Вот так — снова без всяких предисловий. Я спросил ее, чем я провинился. «Ничем, — ответила она. — Просто я тебя больше не хочу».

Уинтерсон пожал плечами:

— С Шейлой всегда было так. Все или ничего. Она отдавала себя полностью, а когда уставала от этого, просто захлопывала дверь и запирала ее на засов… Но я был не таков. Я любил ее и не мог сразу все бросить, словно закрыв кран с водой. Боюсь, между нами возникла напряженность. Конечно, мы не могли продолжать работать вместе и расторгли партнерство месяца через три. Шейла выкупила мою долю и стала единственной хозяйкой «Дома Грей». Разумеется, мой уход из бизнеса абсолютно не отразился на его продолжающемся успехе, — добавил он с полным отсутствием горечи. — Я никогда не питал иллюзий на свой счет, особенно в сравнении с таким великим модельером, как Шейла. Она стала одним из лучших кутюрье в мире и купалась в деньгах. Впрочем, не скажу, чтобы они когда-нибудь много для нее значили.

— Давайте вернемся немного назад, мистер Уинтерсон, — предложил Эллери. — По вашим словам, Шейла Грей могла поддерживать одновременно связь только с одним мужчиной. Вы в этом уверены?

Айшел Уинтерсон затянулся сигаретой и выпустил белое облачко дыма.

— Уверен, — ответил он, — и объясню почему. — Его лицо внезапно стало походить на лисью мордочку. — После того как Шейла вышвырнула меня из своей постели, я начал интересоваться, кто занял мое место. Сейчас я не слишком этим горжусь — это был довольно вульгарный трюк, — но, понимаете, отвергнутый любовник… — Он засмеялся. — Я нанял частного детектива. Даже помню его фамилию — Уирхаузер. Вылитый Дик Трейси.[57] У него был офис на Сорок второй улице, возле Таймс-сквер. Он следил за Шейлой, а я получал подробные отчеты — что она делала, куда ходила и с кем. Так вот, другого мужчины не было. Она просто вышвырнула меня — и все. Но позднее в том же году у нее появился мужчина. Уверен, что вскоре после их знакомства он уже ставил свои туфли на ночь там, где раньше ставил я, простите за грубость.

— И кто же он был? — спросил Эллери.

— Ну… — Уинтерсон провел по губам кончиком языка. — Джентльмен не должен говорить о таких вещах, но, учитывая необычные обстоятельства… Если это поможет вам, мистер Квин…

— Возможно.

Уинтерсон окинул взглядом молчаливую аудиторию. То, что он увидел, заставило его быстро продолжить.

— Шейла начала широкую рекламную кампанию, выбрав для этого агентство «Гауди-Гандер», так как оно было хорошо знакомо с миром моды. В то же самое время «Дом Грей» начал собственное производство и переехал из довольно убогого помещения в районе восточных пятидесятых улиц в салон на Пятой авеню и стал подыскивать менеджера по производству. Естественно, Шейла Грей оказалась для агентства лакомым кусочком, и они подсунули ей своего самого смазливого молодого человека. Она подействовала на него как валерьянка на кота, но сомневаюсь, что ему этот эпизод принес много пользы. Его звали Аллен Бейнбридж Фостер, и она проглотила его со всеми потрохами. Но к концу года…

— Аллан, как Эдгар Аллан По? — Эллери потянулся за блокнотом.

— Нет, Аллен — через «е».

— Бейнбридж Фостер?

— Верно. Как я начал говорить, к концу года Шейла устала от мистера Фостера и также дала ему увольнительную.

— Вы продолжали держать ее под наблюдением, мистер Уинтерсон? — не без отвращения спросил Эллери.

— Нет, я уже задолго до того отказался от услуг Уирхаузера. Но у нас с Шейлой было много общих друзей и знакомых, вроде графини Рони, поэтому я слышал все сплетни. Знаете, как это бывает…

— Теперь знаю. А после Фостера?

— Я могу поручиться, что в течение следующих четырех лет у нее было еще три любовника. В амурных делах у Шейлы стыд отсутствовал полностью. Ей было наплевать на личную репутацию, и хотя она не щеголяла своими связями, но не принимала никаких мер предосторожности. Впрочем, «Дому Грей» это нисколько не вредило. В конце концов, она ведь не моделировала запрестольные образы для церквей. Напротив, это придавало ей блеск и привлекало в ее салон мужчин целыми табунами.

— И вы знаете, кто были эти три любовника?

— Конечно. Первым был Джек Тур.

— Джон Фрэнсис Тур Третий, автогонщик?

— Он самый. Джек не делал из этого секрета. Он носил фото Шейлы в бумажнике, как талисман, и показывал его всем при каждом удобном случае. «Я без ума от этой малютки», — говорил Джек. Уверен, что Шейла выбрала его не из-за ума, а из-за мускулов — они у Джека как у пумы. Она таскалась за ним по всем гоночным дорожкам, а потом, когда во время одного из заездов он вышел, чтобы заправиться или сменить воду — не знаю, что они там делают в гоночных машинах на состязаниях, — то не увидел Шейлы. Прямо посреди заезда она решила дать ему отставку и отправилась домой. Должен сказать, что Джек горевал недолго — подцепил блондиночку, которая вышила его имя на жакете, и вскоре женился на ней.

— А кто стал его преемником? — спросил Эллери.

— Роналд ван Вестер из тех ван Вестеров с голубой кровью, которые живут на проценты с процентов. Не знаю, где Шейла его откопала, но она начала играть в конное поло, а он — строить ей глазки. Но полагаю, запах конского навоза ей вскоре надоел, и мастер Ронни тоже сошел со сцены.

Следующим был… дайте подумать. — Уинтерсон постучал по зубам наманикюренным ногтем. — Ах да! Театральный актер по фамилии Одоннелл. Эдгар? Эдмонд? Не припоминаю — его только в программках называли по имени. Вы должны его помнить, мистер Квин, — пылающие черные глаза и чеканный профиль. Он первым сыграл Гамлета по системе Станиславского, после чего его называли не иначе как Гамлет Одоннелл.

— Значит, только трое за четыре года?

Уинтерсон объяснил, что провел весь 1961 год за границей.

— Что происходило, пока я торчал в Париже и Риме, мне неизвестно. Шейла могла уложить к себе в постель даже ассистента комиссара по улучшению санитарных условий. В 1962 году, когда я вернулся, это место занимал Гамлет. А потом… — Он сделал паузу.

Молчание расплывалось, как чернила. Дейн выглядел так, словно его сейчас вырвет. Эштон Маккелл казался больным. Все это было новостью для них обоих, думал Эллери. Джуди вцепилась в подлокотники стула, словно в перила машины на американских горках во время самого крутого виража.

— Полагаю, мне следовало осознать, что Шейла Грей, рано или поздно, плохо кончит, — заговорил наконец Уинтерсон. — И все же… она была так очаровательна, будучи влюбленной. Очевидно, любовь служила ей источником энергии, помогающим делать карьеру… Боже, какая утрата! Весь мир был у ее ног…

Внезапно Уинтерсон перестал быть нелепым маленьким человечком с впадиной на макушке. Его лицо стало трагической маской. Он все еще влюблен в нее, подумал Эллери.

Уинтерсон поднялся:

— Если я еще вам понадоблюсь, вот моя карточка. Можете обращаться ко мне в любое время. До свидания, мисс Уолш, мистер Маккелл… — Он повернулся к Дейну: — Желаю вам удачи.

— Моя машина… — начал Эштон.

— Благодарю вас, но я, пожалуй, немного пройдусь. — Кивнув, он быстро вышел из палаты, оставив воспоминание о своем дергающемся лице и запах турецкого табака.

— Мистеру Уинтерсону было необходимо вытравить все это из своего организма, — заметил Эллери. — Интересно, сколько лет он подсознательно искал возможность это сделать?

— Он был отвратителен! — Джуди скорчила гримасу.

— Да, но он явился золотоносной жилой, которой грех не воспользоваться. Должен просить одного из вас или вас всех стать моими глазами, ушами и ногами.

— Скажите, что вам нужно, мистер Квин, — отозвался старший Маккелл.

— Я хочу, чтобы всех четверых мужчин, которых назвал Айшел Уинтерсон, проверили на предмет алиби вечером 14 сентября. Нет, не четверых, а пятерых — Уинтерсона тоже. Начните с Уинтерсона, затем проверьте Фостера… — он заглянул в свои записи, — Тура, ван Вестера и Одоннелла.

Дейн уже подавал Джуди пальто.

— Я займусь этим немедленно, мистер Квин, — сказал Эштон Маккелл. — Найму кого-нибудь из агентства Пинкертона — целый отряд, если понадобится.

— Отлично. И ознакомьте меня с их отчетами, как только они появятся.

* * *

Наконец Эллери остался один и, подобно атлету, намеренно, одну за другой, расслабляющему мышцы на массажном столе, стал все глубже и глубже погружаться в размышления. Он включил вентилятор, чтобы рассеять дым от сигареты Уинтерсона, и струя воздуха сбросила со стола маленький прямоугольник белой бумаги. Эллери поднял его и увидел, что это визитная карточка Уинтерсона, которую тот оставил, уходя. Он начал машинально читать текст, и его лицо стало таким же белым, как сама карточка.

Неужели это возможно?..

Покуда румянец возвращался на лицо Эллери, он бормотал что-то о своей непроходимой глупости.

* * *

По мере того как из детективного агентства поступали рапорты, Эштон Маккелл отправлял их Эллери, который раскладывал их стопками на своем письменном столе. Уинтерсон, Фостер, Тур, ван Вестер, Одоннелл…

Вечером 14 сентября Уинтерсон летел в Рим самолетом авиакомпании «Эр-Франс». В Орли французская пресса выясняла его мнение о модах нынешнего сезона, записывала его вежливые банальности, фотографировала садящимся на самолет. Итальянская пресса выполнила аналогичную задачу, когда он прилетел в Рим.

Фостер находился в Чикаго. Вскоре после разрыва с Шейлой Грей он сменил работу и переехал туда с женой и двоими детьми. Во время убийства он представлял свое рекламное агентство в обществе вице-президентов компаний по производству дамского белья, бюстгальтеров и корсетов.

Джон (Джек) Тур Третий более не пребывал в числе автогонщиков. В 1961 году во Флориде машина Тура потеряла управление на вираже, и его извлекли мертвым из горящих обломков.

Ван Вестер тоже был мертв — он утонул в прошлом году, когда его яхта опрокинулась у Флорида-Кис.

Эддвин (Гамлет) Одоннелл находился с гастролями в Англии, исполняя свою прославленную роль. Во время убийства он изображал Элизабет Тейлор в роли Клеопатры на лондонской вечеринке в присутствии нескольких дюжин более-менее трезвых звезд британского театра и кино. Его алиби подтверждала сама дама Веста Моризи.

Следовательно, кто бы ни застрелил Шейлу Грей, это не был один из ее пяти предыдущих любовников.

Но к этому времени Эллери уже знал, что это не мог быть один из них.

* * *

Когда Дейн посетил больницу утром 31 декабря, он застал палату Эллери в беспорядке. Повсюду валялись одежда и книги, чемоданы были открыты, цветочные вазы опустошены, а сам Эллери бойко подпрыгивал на алюминиевых костылях.

— Значит, вас все-таки выписывают? — спросил Дейн. — Я думал, вы сказали, что доктор изменил свое решение.

— Я заставил доктора изменить его снова, — огрызнулся Эллери. — Будь я проклят, если останусь в этом лазарете в будущем году. Думаю, в глубине души они рады, что избавляются от меня. Если бы я только мог ковылять поизящнее на этих чертовых ходулях… Упс!.. Простите, Кирстен!

Он едва не сбил с ног ослепительную шведскую медсестру и, пытаясь удержать ее, едва не упал сам. Дейн подскочил, дабы избежать дальнейших переломов.

— Вы плохо пользоваться костыли, мистер Квин, — сказала медсестра. — Я же вам показывать…

— Я устал. — Эллери сел. — Между прочим, Дейн, поскольку сегодня то, что шотландцы называют hogmanay,[58] я устраиваю маленькую вечеринку в квартире…

— В чьей?

— В моей. Помните, Кирстен, что я обещал сделать, когда с меня снимут эти бетонные подштанники?

— О, так жаль, я не могу приходить, — покраснев, сказала медсестра. — Корабль Стуре возвращаться, и мы идти вечером вдвоем.

— Кто такой Стуре? — осведомился Эллери.

— Мой бойфренд… нет… как это называется?., жених. Он второй помощник капитана. Теперь мы вернуться в Швеция, и он получать работу в офис судовой компании. Мы пожениться. — Покраснев, она убежала.

— Ну и слава богу, — мрачно произнес Эллери. — Находиться рядом с этой богиней день за днем, будучи не в состоянии к ней прикоснуться, для меня чересчур. Стуре! Шведам всегда везет. Как бы то ни было, я не собирался приглашать Кирстен на мою новогоднюю вечеринку. Она строго для нашей маленькой компании. Могу я рассчитывать на вас всех? Превосходно. Как насчет того, чтобы помочь мне собраться?

Рождественская елка, которую Эллери не смог увидеть в день ее славы, все еще стояла на месте, когда трое Маккеллов и Джуди Уолш вошли в квартиру Квинов в половине десятого вечера. Отчасти потому, что из-за Эллери отложили празднование Святок, а отчасти по старой нью-йоркской традиции встречи Нового года Маккеллы принесли подарки. Рамон с трудом держал их.

Инспектор Квин тоже присутствовал, хотя и без особого энтузиазма.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — осведомился он у Эллери, узнав о вечеринке. — Достаточно скверно видеть здесь родителей, учитывая мое участие в деле против них, но сын, которого я арестовал! Это не слишком подходящая ситуация для дружеского общения.

— Папа, положись на меня.

— На тебя? — ехидно переспросил инспектор.

Эллери дал объяснения, после чего инспектор помог ему приготовить квартиру и встретил Маккеллов дружелюбной улыбкой, играя роль радушного хозяина.

— Сколько подарков! — воскликнул сияющий Эллери. — Ну, сам я вручу новогодний подарок семье Маккелл позже. Можно мне позаимствовать Рамона?

— Конечно, — ответил Эштон Маккелл.

— Как любезно с вашей стороны, мистер Квин, — сказала Лютеция. Ее беспокойство уменьшала уверенность, что в конце концов все будет в порядке. Рано или поздно ее сын будет оправдан, как были оправданы она и ее муж. Эштон об этом позаботится. Или Эллери Квин, а может быть, они оба.

— Подарок не готов, но если Рамон сможет вернуться в начале двенадцатого и съездить по моему поручению…

— Разумеется, — кивнул Эштон. — Рамон, возвращайся, скажем, в четверть двенадцатого.

— Да, сэр. — Шофер удалился.

Конечно, присутствие инспектора несколько напрягало, и Эллери было нелегко исполнять хозяйские обязанности. Он поставил пластинку с записью музыки елизаветинских времен и председательствовал, как питчер, над чашей, в которой готовил шведский пунш по рецепту одного из врачей госпиталя. Джуди помогала ему подавать еду, начиная от утки по-пекински и кончая гречишными оладьями.

— Утка на столе требует целого ритуала, — сказал Эллери. — Мистер Маккелл, будьте так любезны разрезать ее… (При этом инспектор издал очень тихое ворчанье, которое слышал только его сын). Благодарю вас… Сначала берем одну из этих маленьких оладий — они похожи на тортильи, правда? — кладем их между ломтиками утки… теперь зеленый лук… соевый соус, другие соусы… скатываем их… заворачиваем кончики так, чтобы соус не капал, и начинаем есть. Дейн, налейте горячего пунша, и давайте выпьем.

Эллери рассказал им о медсестре-стажерке, которая выбежала из палаты с криком, что пульс пациента упал до двадцати двух. Сбежался весь персонал, врач снова проверил пульс, засмеялся и сказал: «Вы, очевидно, измеряли пульс пятнадцать секунд? У него пульс восемьдесят восемь». Бедная девушка забыла умножить на четыре.

Эллери старательно поддерживал разговор, но инспектор заметил, что он поглядывает в сторону прихожей. Только когда в дверь позвонили, и инспектор Квин пошел открывать, беспокойство Эллери сменилось уверенностью.

— Рамон вернулся, — сообщил инспектор.

— Входите, Рамон. Стакан пунша?

Шофер посмотрел на хозяина, и тот кивнул. Рамон взял стакан с горячей красной жидкостью, пробормотал тост по-испански и быстро выпил.

— Благодарю вас, сэр, — обратился он к Эллери. — Куда я должен буду поехать?

— Адрес здесь. — Эллери протянул ему карточку. — Передайте им это, и они вручат вам пакет. Постарайтесь вернуться как можно быстрее.

— Да, сэр.

Когда Рамон удалился, Эллери обратился за помощью к Дейну, и тот принес ведерко, где охлаждалось шампанское. Джуди включила телевизор. Как всегда в канун Нового года, на Таймс-сквер было полно народу.

— Те же придурки, которые летом торчат на пляжах и прыгают от восторга, когда камера поворачивается к ним, — сказал Дейн.

Но никто не улыбнулся. С приближением полуночи напряжение усиливалось, словно в ожидании какого-то мрачного события. Когда в дверь позвонили снова, все вздрогнули. Но это оказался только Рамон, выполнивший поручение.

— Еще не полночь, — сказал Эллери. — Спасибо, Рамон. Выпейте с нами бокал шампанского.

— Если мистер Маккелл не возражает…

— Конечно, Рамон.

Пакет был продолговатым и имел в длину около двух футов. Его форма, напоминающая трубу, казалась необычной для подарка. Эллери аккуратно положил пакет на каминную полку.

— На Таймс-Билдинг бьют часы, — сказал Эллери. — Наполним бокалы! — Когда раздался двенадцатый удар и Таймс-сквер огласили радостные вопли, он поднял свой бокал. — С Новым годом!

Как только все выпили, Эллери подошел к телевизору, выключил его и повернулся к остальным:

— Я обещал вам подарок. Вот он. Я готов назвать имя убийцы Шейлы Грей.

* * *

Инспектор Квин отошел к двери в кабинет Эллери и прислонился к косяку. Эштон Маккелл ухватился обеими руками за спинку стоящего перед ним стула. Лютеция поставила бокал на стол, слегка расплескав шампанское. Джуди прижалась к Дейну, который наблюдал за Эллери, как насторожившийся пес.

— Снова и в последний раз, — продолжал Эллери, — повторяю расписание вечера 14 сентября.

Без нескольких минут десять: Дейн покидает квартиру Шейлы Грей.

Спустя несколько минут: туда приходит мистер Маккелл, которого Шейла отсылает почти сразу же — около трех минут одиннадцатого.

Десять девятнадцать: Дейн возвращается в здание.

Десять двадцать три: Шейла Грей застрелена в своей квартире.

Полиции понадобилось всего несколько минут, чтобы прибыть на место преступления, так как дежурный полицейский слышал выстрел по телефону. Патрульные обнаружили Шейлу Грей мертвой и немедленно обыскали квартиру. Они нашли револьвер и патроны, но не нашли записку Шейлы с описанием визита Дейна и его нападения на нее.

Спокойствие в голосе Эллери никого не обманывало. Но он, казалось, не ощущал напряжения аудитории.

— Почему же полицейские, первыми прибывшие в квартиру, не обнаружили записку? Очевидно, потому, что ее уже оттуда убрали. Кто именно? Тот, у кого, как мы знаем, она оказалась позже и кто угрожал передать ее полиции: шантажист. Но единственный способ, которым он мог заполучить записку, — это забрать ее из квартиры Шейлы Грей.

Когда же Шейла написала эту записку? — продолжал Эллери. — Между первым уходом Дейна и приходом Эштона? Едва ли. Прошло не более пяти-шести минут, и какое-то время Шейле понадобилось, чтобы прийти в себя после того, как ее едва не задушили. К тому же, мистер Маккелл, вы говорили, что, когда вошли в квартиру, Шейла выглядела очень расстроенной — слишком расстроенной, чтобы успеть так быстро написать достаточно длинное письмо полиции. Следовательно, она написала его позже.

Когда? Вы ушли около трех минут одиннадцатого, мистер Маккелл. Значит, записку написали между этим временем и двадцатью тремя минутами одиннадцатого, когда Шейлу застрелили. А забрать записку из кабинета должны были между временем, когда она ее написала, и прибытием полиции. Безусловно, Шейла не могла отдать шантажисту записку, адресованную полиции. Поэтому мы снова приходим к выводу: шантажист украл записку из квартиры. А украсть ее он мог только после написания, из чего следует — его пребывание в квартире приходится приблизительно на время убийства.

Кто-то с шумом выдохнул. Инспектор резко огляделся вокруг, но тот, кто это сделал, был снова неподвижен, как и все остальные.

— Кто, как нам теперь известно, находился в квартире между написанием записки и прибытием полиции? Шантажист. Кто еще? Убийца. Учитывая короткий промежуток времени, разумно предположить, что шантажист и убийца одно и то же лицо. Но мы знаем кое-что еще об этом шантажисте-убийце. Шантаж Дейна был не первой его попыткой такого рода. У него имелась предыдущая жертва — вы, мистер Маккелл. — При этом инспектор Квин бросил на сына взгляд, который испепелил бы его, если бы он смотрел на отца, а не на загипнотизированную им публику. — Я уже приводил доказательства, что оба шантажа — дело рук одного лица, поэтому не стану их повторять. Ключевой вопрос состоит в следующем: у кого имелось основание для первого шантажа — шантажа Эштона Маккелла?

Эллери обратился к Лютеции, которая съежилась на стуле:

— Простите, что мне придется называть вещи своими именами, миссис Маккелл, но мы имеем дело с суровыми фактами, и только суровые слова могут их описать.

Основанием для шантажа Эштона Маккелла было знание шантажиста о его отношениях с Шейлой Грей. Сколько людей знало или могло знать об этих отношениях? Кто они?

В наступившей паузе послышались звуки новогоднего веселья из других квартир и с улиц.

— Я насчитал пятерых. Прежде всего сама Шейла. Стала бы она шантажировать Эштона Маккелла? Вряд ли. Она восхищалась им и уважала его.

Эштон крепче вцепился в спинку стула жены.

— Она лелеяла их духовную связь, несмотря на трудные обстоятельства, не говоря уже о том, что, если бы о ней стало известно, все поняли бы ее абсолютно превратно. Шейла, безусловно, не нуждалась в деньгах, а если бы и нуждалась, ей было бы незачем прибегать к шантажу. Достаточно было попросить, и она получила бы их в неограниченном количестве. Я прав, мистер Маккелл?

— Безусловно, — чопорно отозвался Эштон.

— Нет, Шейла не шантажировала Эштона Маккелла. Кто же еще знал об их связи? Естественно, Эштон. Но он, разумеется, не стал бы сам себя шантажировать. Это не имело бы смысла. Поэтому мы исключаем мистера Маккелла.

Кто еще? Вы, миссис Маккелл. А впоследствии и вы, Дейн. Но вы оба достаточно богаты, а даже если бы нуждались в деньгах, не стали бы прибегать к шантажу. Конечно, каждый из вас был обижен и возмущен поведением Эштона, но шантаж — едва ли подобающий ответ на обиду и возмущение. Если бы вы хотели наказать мужа и отца за то, что считали недостойным поведением, то выбрали бы совсем иной способ — что фактически и сделал каждый из вас.

Таким образом, из пяти человек, которые знали или могли знать о Шейле Грей и Эштоне Маккелле, четверо не подходят на роль шантажиста. Отсюда неизбежный вывод, что шантажистом и, следовательно, убийцей Шейлы Грей был пятый из них.

— Не понимаю, — пробормотал Дейн. — Пятый? Кто это может быть?

— Мы подойдем к этому позже, Дейн. Что же еще нам известно о личности этого Януса — человека с двумя лицами: шантажиста и убийцы? Как ни странно, достаточно много, но, чтобы добраться до этого, мы должны копнуть глубоко.

Начнем с золотой жилы информации, предоставленной нам Уинтерсоном, первоначальным партнером Шейлы по «Дому Грей». Что он нам сообщил? Что у Шейлы был ряд любовников, начиная с него самого. (Если существовали более ранние, а я полагаю, что это так, то их наличие для нас не имеет значения.)

Что еще говорил Уинтерсон? Что по-настоящему ее звали не Шейла, а Лиллиан? Когда же она сменила имя? После первого успешного показа коллекции, которую назвала «Леди Шейла». Почему «Леди Шейла»? Почему вообще «Шейла» — ведь тогда это не было ее именем, но оно настолько ее пленило, что впоследствии она официально приняла его?

Я долго ломал себе голову над этим. Но ответ пришел в одно мгновение. Как зовут Уинтерсона?

— Айшел, — недоуменно ответила Джуди.

— Айшел. — Эллери выжидательно умолк, но никто не произнес ни слова. — Неужели вы не видите связи между именами Айшел и Шейла?

— Это анаграммы! — воскликнула Джуди.

— Да. Шейла — перестановка букв имени Айшел. Поняв это, я также понял, что это не могло быть совпадением. Поэтому я перешел к ее следующей коллекции — 1958 года, — которую она назвала «Леди Нелла». Что еще значительного произошло в жизни Шейлы Грей в том году? К тому времени она уже бросила Айшела Уинтерсона и как партнера по бизнесу, и как любовника. Завела ли она нового партнера? Нет. А нового любовника? Уинтерсон говорил, что да, и назвал его. Помните как?

— Кажется, Фостер, — ответил Дейн.

— А полное имя? Последовала очередная пауза.

— Помню, оно как-то связано с Эдгаром Алланом По, — заговорила Джуди. — Да! Вы спросили мистера Уинтерсона, как пишется первое имя Фостера — Аллен.

— Аллен — через «е» — Бейнбридж Фостер, — кивнул Эллери. — «Аллен» — анаграмма «Нелла», название ее коллекции 1958 года! Еще одно совпадение? Посмотрим дальше.

Уинтерсон упомянул еще трех любовников Шейлы в течение последующих четырех лет. В 1959 году им был Джон Ф. Тур Третий — знаменитый гонщик. В 1960-м — великосветский игрок в поло Роналд ван Вестер. В 1961 году Уинтерсон был за границей и не смог сообщить имя любовника за тот год, но в 1962 году любовником Шейлы, по его словам, был шекспировский актер Эддвин Одоннелл.

Джон Ф. Тур Третий, 1959 год. А как называлась коллекция Шейлы за этот год? «Леди Рут». «Тур» и «Рут» — анаграммы.

Роналд ван Вестер, 1960 год. А название коллекции 1960 года — «Леди Лорна Д.». «Д» — это «Дун»? Ничуть не бывало. «Роналд» и «Лорна Д.» — анаграммы.

Итак, образец установлен. Четыре года — четыре анаграммы имен соответствующих по времени любовников. Должен признать, что пропуск 1961 года — года «Леди Ниры» — все еще возбуждает мое воображение. «Нира» — странное имя само по себе, а когда пытаешься составить из него мужское имя, получается «Анри». Конечно, мы не знаем, существовал ли такой мужчина, или Шейла в том году устроила себе каникулы…

— Подождите, — прервал Эллери Эштон Маккелл. — Анри… Шейла упоминала какого-то французского драматурга, который приезжал в Нью-Йорк ставить свою пьесу на Бродвее. Когда же это было?.. Думаю, в 1961 году. То, как она о нем говорила… Теперь я понимаю…

— Анри Клодель, — медленно произнес Дейн. — Черт возьми, значит, он тоже…

— 1961 год. «Анри» — «Нира». — Эллери кивнул. — Все слишком хорошо укладывается в единую схему, чтобы быть совпадением. Думаю, мы имеем полное право предположить, что месье Клодель был номером один в хит-параде мисс Грей за 1961 год.

— Но как насчет 1962-го? — не удержался инспектор Квин. Как и все остальные, он был захвачен расшифровкой анаграмм.

— Ну, согласно Уинтерсону, в 1962 году фаворитом являлся актер Одоннелл, чье имя, которое фигурировало только в театральных программках, было Эддвин — с двумя «д». Но Одоннелла всегда называли «Гамлет» за его назойливое исполнение шекспировской роли. А как называлась коллекция Шейлы за 1962 год? «Леди Телма». «Hamlet» — «Thelma». Снова анаграмма!

Каждый любовник Шейлы внушал ей вдохновение для названия соответствующей по времени коллекции «Дома Грей». Обычно она предпочитала использовать имя для основы анаграммы, но в случае надобности прибегала и к фамилии.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая звуками веселья снаружи, к которым прибавилось завывание ветра. Часы, которые тикали все время, казалось, только начали работать. Чей-то стул скрипнул, а кто-то судорожно вздохнул. Наконец паузу нарушил голос Лютеции:

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Квин.

— Последней коллекцией, показанной в «Доме Грей», была «Леди Телма». Но перед смертью Шейла работала над новой коллекцией — делала эскизы и полностью завершила по крайней мере одну модель. Поскольку названия коллекций Шейлы неизменно совпадали с именами ее любовников, возникает вопрос: кто же был ее последним любовником? Простите, что снова перехожу на личности, мистер Маккелл, но это были не вы. В жизни Шейлы вы попадали под совсем особую категорию — кроме того, ваше имя не поддается анаграммам.

Лицо Эштона все еще напоминало гипсовую маску.

— Были ли это вы, Дейн? Да, но, насколько я понимаю, в очень ограниченном смысле. Вам с Шейлой не хватило времени установить прочные отношения. Возможно, вы были на пути к этому, но, в любом случае, кто был вашим предшественником? Чье место вы заняли? Потому что существует некто, о ком вы не подозревали.

Голос Эллери звучал устало, но это не уменьшало напряжения слушателей.

— Судя по словам Уинтерсона и по тому, что сама Шейла говорила Дейну, она бросала любовников так же внезапно, как заводила их. Если во время появления Дейна в ее жизни она уже бросила своего предыдущего любовника или же он каким-то образом узнал, что его собирается бросить эта непредсказуемая женщина-однолюб, как она сама себя именовала, у него появлялся веский мотив для убийства. Конечно, «в аду нет ярости сильнее, чем ярость женщины, отвергнутой мужчиной»,[59] но, как свидетельствует статистика, в Соединенных Штатах убийства на почве ревности и мести за измену куда чаще совершают мужчины, чем женщины.

У нас имеется лишь один надежный способ проверить теорию, что в жизни Шейлы существовал еще один любовник — тот, которого собирался сменить Дейн. Дала ли она имя новой коллекции, над которой работала в период, предшествующий смерти? — Эллери хотел подняться, но опустился на стул с гримасой боли. — Проклятые ноги! Пожалуйста, Рамон, передайте мне пакет с каминной полки.

Шофер передал ему пакет, и Эллери снял обертку, продемонстрировав рулон плотной бумаги. Он развернул его, кивнул и поднял бумагу вверх, показывая ее остальным.

Это был полностью завершенный эскиз спортивного костюма.

— Вот единственная модель, которую Шейла Грей успела закончить, — продолжал Эллери уже без всяких признаков усталости. — И этот лист сообщает нам название, выбранное Шейлой для ее новой коллекции. Оно написано внизу печатными буквами — «Леди Норма». Могу добавить, что «Норма» — анаграмма имени пятого человека, чье положение позволяло ему знать о свиданиях Шейлы с Эштоном и который, поскольку остальных четырех мы исключили, должен быть шантажистом, а следовательно, и убийцей Шейлы. Кто же еще мог знать, что Эштон Маккелл посещает Шейлу Грей? Шофер, который подвозил его каждую среду к клубу и поздно вечером увозил оттуда, который имел уникальную возможность подозревать о природе этих экскурсий и удостовериться в правильности своих подозрений. Его шофер, который был предшественником Дейна в привязанностях Шейлы и убил ее за то, что она его бросила… Папа, следи за Рамоном!

Шофер метнулся к прихожей. Его кожа приобрела цвет оконной замазки, ноздри побелели от страха и гнева. Инспектор Квин, Дейн и Эштон Маккелл бросились к нему. Рамон схватил тяжелый стул, швырнул его в них и выбежал из квартиры.

Стул сбил Эштона с ног, и Дейн споткнулся об отца. На какой-то миг трое мужчин сплелись в клубок молотящих рук и ног. Затем Маккеллы поднялись и с криками устремились к прихожей.

— Нет! — рявкнул инспектор Квин. — Он может быть вооружен! Пусть убегает! — Когда они, пыхтя, остановились, старик добавил: — Далеко ему не уйти. Я поставил своих ребят у всех выходов из дома. Он попадет прямиком к ним в руки.

* * *

Позднее, когда все восстанавливали силы с помощью бренди — хотя Эштон Маккелл все еще был слишком потрясен открытием, чтобы лицо его приобрело природный румянец, — Эллери продолжил объяснения:

— Да, Рамон, чье имя вдохновило Шейлу назвать свою новую коллекцию «Норма», был ее последним любовником. — Из жалости он не смотрел на старшего Маккелла. — Именно Рамона она бросила, заинтересовавшись вами, Дейн, и оскорбленная испанская гордость пробудила в нем смертельную ярость.

Эллери предусмотрительно не стал вдаваться в вопрос о вкусах Шейлы в мужчинах, зная, что потрясение Эштона отчасти вызвано тем фактом, что собственный шофер спал с женщиной его мечты. Любовники Шейлы значительно отличались друг от друга, а средиземноморская красота Рамона, очевидно, возбудила ее фантазию.

— Тем вечером Рамон пробрался в квартиру Шейлы и в ее спальню, чтобы взять револьвер, который, как он знал, лежит в ящике ночного столика. Снова прошу прощения, но у него имелось немало возможностей ознакомиться с этой спальней. И, войдя в кабинет Шейлы, он застрелил ее, когда она разговаривала по телефону с полицией. Рамон вернул трубку на рычаг, нашел адресованное полиции письмо Шейлы, положил его в карман и удалился. С помощью этого письма он рассчитывал шантажировать Дейна, а если это не удастся — что и произошло, — навести на него подозрения, отведя их от себя. Что также случилось.

Наступила пауза, которую прервал стук в дверь. Инспектор Квин открыл ее и увидел усмехающегося сержанта Вели.

— Надеюсь, его поймали? — осведомился инспектор.

— Поймали, инспектор. Теперь он ведет себя тихо, как пай-мальчик. Вы спуститесь с нами?

— Сейчас, только надену пальто и шляпу.

Когда дверь за ними закрылась, словно по сигналу, раздались возгласы:

— Все кончено!

— Как нам отблагодарить вас, мистер Квин?

— Господи, Эллери все-таки это удалось!

— Это требует очередного тоста!

— Отличный новогодний подарок! — заявил Эштон Маккелл. — Есть еще шампанское?

В кухне нашлось три бутылки. Радостно зазвенели бокалы. Вскоре Эштон запел песню своей колледжской юности («Будем петь о Линде Пинкем, чье лицо в газетах видим»). Лютеция икнула и громко расхохоталась, а Джуди станцевала джигу под аккомпанемент «Ирландской прачки», которую пели остальные.

— Не возражаю сообщить вам, что мое самоуважение восстановлено, — сказал Эллери.

— За детектива в кресле и его восстановленное самоуважение! — провозгласила тост Лютеция Маккелл.

Все выпили последний бокал, а Эллери продолжал улыбаться.

* * *

Казалось, тот факт, что «убийца шофер», сразу уменьшил интерес общественности к делу Шейлы Грей. Это было все равно, как если бы опытный любитель детективных романов двести пятьдесят страниц шел по ложному следу, а на двести пятьдесят первой обнаружил, что преступник — дворецкий. Другие новости начали вытеснять дело Грей с первых полос газет, и вскоре оно переместилось на последние страницы, а о Маккеллах и вовсе перестали упоминать.

Это было колоссальным облегчением. Эштон вернулся к бизнесу с удвоенной энергией. Он, долгое время пренебрегавший делами, был не таким человеком, чтобы удовлетворяться работой подчиненных. Урожай какао-бобов в Гане, доставка сахара из Перу, проблема замены гаванского табака, усилия дюжины новых государств создать торговый флот — с такими проблемами Эштон расправлялся, как фокусник, уверенный в своей ловкости. Джуди приходилось съедать свой ленч в офисе, так как значительную часть работы он возложил на нее.

Лютеция радостно вернулась к своему благотворительному рукоделию, впервые за двадцать лет наняв швею в помощь, чтобы ускорить отправку партии приданого для незаконнорожденных.

Дейн вернулся к роману, втайне сомневаясь, что он когда-нибудь будет закончен. Книга пробуждала слишком много ассоциаций, связанных с Шейлой, которая была потеряна для него навсегда.

Ему даже приходило в голову отложить роман и начать новый, но он отказался от этой идеи, пообещав себе вернуться к прежнему графику работы, как только обвинение против него будет официально снято. После ареста Рамона адвокаты Дейна добились отсрочки процесса на неопределенное время, ожидая аннулирования обвинения. Но дни шли за днями, не принося никаких новостей, и Дейн начал терять терпение.

Он позвонил в Главное полицейское управление.

Сначала инспектор Квин довольно странным тоном предложил ему связаться с окружной прокуратурой, потом внезапно заявил:

— Может, это даже к лучшему. Раз уж вы позвонили мне, мистер Маккелл…

— Да?

— Возник ряд вопросов. Мне бы хотелось обсудить их с вами. Я собирался позвонить вам несколько позже, но думаю, это можно сделать и сейчас.

— Что еще за вопросы?

— Я бы хотел, чтобы при разговоре присутствовал мой сын. Встретимся у меня в квартире в два часа, хорошо?

Дейн пришел вместе с родителями и Джуди.

— Не знаю, что все это означает, — сказал он Квинам, — но я рассказал об этом отцу, и он решил, что всем нам следует присутствовать.

— Я тоже понятия не имею, в чем дело. — Эллери, прищурившись, посмотрел на отца. — Как насчет того, чтобы объяснить нам, папа?

— Мы днем и ночью допрашивали этого Рамона Альвареса, — сказал инспектор Квин. — Он странный тип.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я допрашивал сотни подозреваемых в убийстве, но еще никогда не сталкивался с таким сочетанием откровенности и упрямства. Он сделал несколько важных признаний — в частности, что был в пентхаусе незадолго до преступления, — но утверждает, что не убивал Шейлу Грей.

— А вы ожидали другого? — спросил старший Маккелл. — Разве убийцы не всегда отрицают свою вину?

— Не так часто, как люди думают. Как бы то ни было, я пришел к выводу, что он говорит правду.

— Чепуха, папа, — сказал Эллери. — Я доказал, что этот человек виновен.

— Может, и не доказал, сынок.

Эллери пристально посмотрел на отца.

— В любом случае, инспектор, — проворчал Эштон Маккелл, — это ваша проблема, а не наша. Почему вы опять втягиваете в это Дейна?

— Потому что он, возможно, сумеет помочь нам прояснить все раз и навсегда. — Старик вновь сосредоточился на хронологии преступления. — Шейла Грей отослала Эштона в три минуты одиннадцатого. Потом она села и написала письмо о Дейне, адресованное полиции. Мы поручили пятерым полицейским написать текст письма с той же скоростью, с какой его должна была писать Шейла, — ее подгонял страх, нападение было еще свежо в ее памяти, так что она не могла писать медленно.

Самый быстрый результат из пяти был чуть более четырех минут, а самый медленный — чуть менее шести. Возьмем самое долгое время. После вашего ухода, мистер Маккелл, Шейла Грей должна была подойти к столу, сесть, достать из ящика ручку и бумагу, написать письмо, допустим, перечитать его, хотя она могла этого не делать, запечатать в первый конверт, написать на нем «Вскрыть в случае моей смерти от неестественных причин», положить его в больший конверт и написать на нем «Для полиции».

На все это Шейла Грей никак не могла истратить более десяти минут — думаю, скорее всего, минут восемь. Но давайте предположим, что их было десять. Таким образом, она закончила всю процедуру с письмом никак не позднее тринадцати минут одиннадцатого. Но ее застрелили в десять двадцать три. Что происходило в течение этих десяти минут? О'кей, пришел убийца. Но неужели ему понадобилось десять минут, чтобы достать револьвер из ящика в спальне и застрелить ее?

— Они разговаривали, — предположил Дейн.

— И Шейла Грей сняла телефонную трубку и позвонила в участок, когда убийца стоял над ней? Это невозможно. Вспомните, она сказала телефонистке, что звонок срочный, а сержанту в участке — что в ее квартире посторонний, и, по его словам, она говорила шепотом, словно опасаясь, что ее подслушают. Нет, Шейла не провела ни секунды этого времени, разговаривая с убийцей. Но у нас нет полной картины этих десяти минут между написанием письма и выстрелом, который сержант слышал по телефону.

— Не понимаю, что тебя гложет, папа, — сердито сказал Эллери. — Все просто. Часть десяти минут ушла на приход Рамона и убийство. Остальное не имеет значения. Прежде чем он пришел, она сидела, работала над эскизом или занималась чем-то еще.

— Но Рамон говорит, что пришел туда в четверть одиннадцатого, — возразил инспектор. — Он настаивает, что пробыл в квартире самое большее четыре-пять минут. Следовательно, он ушел в десять двадцать. Если Рамон говорит правду, оставалось достаточно времени, чтобы кто-то проник в пентхаус после его ухода.

— Если он говорит правду! — ехидно заметил Эллери. — Или если его расчет времени абсолютно точен, что кажется мне крайне маловероятным. Он что, хронометрировал свои действия? Мы имеем дело с минутами, папа, а не с часами! Не знаю, что с тобой сегодня.

Инспектор промолчал.

Эллери сурово посмотрел на него.

— И еще одно, — сказал он. — Рамон отрицает, что убил Шейлу. А он сообщил, что делал в ее квартире?

— Пришел за деньгами, которые вымогал шантажом.

— Что?!

— Рамон шантажировал и Шейлу?! — воскликнул Эштон.

— Да. Он тянул деньги с обеих сторон.

— Но почему Шейла должна была платить ему?

— Он говорит, что из-за вас, мистер Маккелл. Она не заботилась о своей репутации, но боялась за вашу и платила Рамону, чтобы тот держал язык за зубами. Кстати, Шейла Грей оказалась проницательнее вас, — сухо добавил старик. — Рамон говорит, что она сразу поняла, кто ее шантажирует. Этот тип, очевидно, последовал за вами в одну из сред, дабы выяснить, чем вы занимаетесь этими вечерами, и узнал, что вы посещаете ее квартиру в гриме. И она платила ему, чтобы защитить вас.

Эштон отвернулся. Лютеция склонилась к мужу и взяла его за руку.

— Рамон говорит, что пришел в ту ночь требовать увеличения суммы. Он получал от Шейлы Грей тысячу в месяц, но проигрывал деньги на скачках куда быстрее, чем получал их от вас обоих, мистер Маккелл, и решил, что надавить на женщину будет легче. По его словам, Шейла сидела, откинувшись на спинку стула, в полуобморочном состоянии и держалась за горло. Казалось, она осознавала его присутствие. Рамон заподозрил, что дело неладно, и быстро ушел. Но прежде он заметил конверт, адресованный полиции почерком Шейлы, и решил, что тут можно поживиться. Вот его история, и я ей верю.

— А он объяснил, как вышел из квартиры? — осведомился Эллери. — Через какую дверь?

— Через черный ход и спустился в служебном лифте.

— Это объясняет, почему Дейн не столкнулся с ним… — начал Эллери, но тут же умолк. Наступила долгая пауза.

— Я все еще не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — заговорил наконец Дейн.

Инспектор не ответил.

— Если Шейла действительно была легкой мишенью для шантажа, — сказал Эллери, — а отследить сроки снятия с ее счета тысячедолларовых сумм и сверить даты с теми, которые назовет Рамон, не составит труда, — то он едва ли стал бы убивать ее… Это означает, что мой анализ преступления был неверным, что шантажист не был убийцей… Все упирается в эти несколько минут. Кажется, папа, ты склонен считать, что между тринадцатью и двадцатью тремя минутами одиннадцатого в квартиру Шейлы входили двое? Шантажист Рамон, а затем убийца? И что Рамон не убивал ее?

— Я в этом уверен.

— Тогда почему Рамон убежал, — вмешалась Джуди, — когда мистер Квин обвинил его в убийстве?

— Шантаж сурово карается, мисс Уолш, — ответил инспектор Квин. — Рамон запаниковал — особенно когда в довершение всего ему приписали убийство.

Но Эллери качал головой и бормотал, скорее обращаясь к самому себе, чем к остальным:

— Здесь что-то не так… Мы знаем, как Шейла подбирала названия для своих ежегодных коллекций мод. В течение семи лет она делала анаграммы из имен своих любовников. А последняя коллекция должна была называться «Леди Норма» — анаграмма имени «Рамон». Может быть, «Норма» происходила от другого имени? «Роман»? «Моран»? Больше ничего не могу придумать… Ты раскопал сведения о другом мужчине в ее жизни после Эддвина Одоннелла, папа?

Инспектор покачал головой.

— Значит, это возвращает нас к Рамону. Он не только шантажировал Шейлу, но и был ее любовником. Она бросила его ради Дейна, и ревность оказалась сильнее алчности. Я по-прежнему считаю убийцей Рамона.

— Самое забавное в том — если слово «забавное» подходит к этой ситуации, — сухо произнес инспектор Квин, — что, по словам Рамона, он никогда не был ее любовником.

— По его словам! — взорвался Эллери. — Я устал слушать, что говорит Рамон! Он лжет!

— Не горячись, сынок.

— Значит, он не был ее любовником? — спросил Эштон Маккелл. В его голосе боль смешивалась с облегчением.

— Ничего не понимаю, — заявил его сын.

— Не могу вас порицать, — промолвил старый полицейский. — Это одно из таких дел, в котором то видишь, то не видишь истину. Но в таком вопросе, Эллери, мы можем полагаться не только на слова Рамона. У нас есть доказательство.

— Что он был ее любовником или что не был?

— Что не был. Это доказывает имя на последнем завершенном эскизе Шейлы. Когда Рамон заявил, что у него никогда не было с ней связи, мы провели тщательное лабораторное обследование рисунка с надписью «Леди Норма». Не знаю, какой метод использовали в лаборатории — сульфид аммония или ультрафиолетовые лучи, — но результат не смогут опровергнуть ни в каком суде. Под словами «Леди Норма» обнаружено другое название.

* * *

Эллери приходилось переживать немало кризисов в процессе своих логических умозаключений, но едва ли какой-нибудь из них нанес ему столь же жестокий удар, как заявление отца этим холодным январским утром. Возможно, долгие недели бездействия в больничной палате, расслабление мышц вследствие отсутствия упражнений притупили его мозг, но от этого удар оказался еще более сокрушительным.

Он прикрыл глаза ладонью, стараясь постичь весь смысл этого заявления. Каким бы ни было правильное название, в нем, безусловно, отсутствовало имя Норма. Следовательно, Рамон не являлся источником анаграммы и предшественником Дейна в объятиях Шейлы, его руки, по крайней мере, не были испачканы кровью, а теория шантажиста-убийцы отпадала полностью.

Убийцей Шейлы Грей был кто-то другой.

Он оказался не прав целиком и полностью!

В его мысли проник суховатый голос инспектора Квина:

— Кое-кто воспользовался жидкостью для удаления чернил — пузырек стоял на рабочем столе Шейлы, — уничтожив оригинальное название коллекции, а потом написал на его месте печатными буквами «Леди Норма». Я намеренно упомянул печатные буквы, потому что первоначальное название было написано письменными. А мы, безусловно, можем установить, что оригинальная надпись сделана почерком Шейлы Грей.

— Я не заметил следов подчистки, — пробормотал Эллери. — Меня следует отправить в детский сад. Какое же название, папа, было написано почерком Шейлы?

Инспектор достал из портфеля увеличенную фотокопию нижней части последнего законченного рисунка Шейлы Грей и протянул Эллери. Остальные столпились вокруг.

Два слова, написанные знакомым почерком Шейлы, словно призрак, проступали сквозь надпись «Леди Норма», выполненную печатными буквами.

— «Леди Иден», — с трудом вымолвил Эллери. — «Иден» — анаграмма «Дейн».

— Выходит, Шейла все-таки собиралась назвать коллекцию вашим именем, — обратился инспектор к Дейну. — Должно быть, она написала это до вашей ссоры. В тот вечер рисунок лежал на ее рабочем столе. Если исключить Рамона, кто еще был на месте преступления и имел причину уничтожить анаграмму имени Дейн, заменив ее «Нормой», чтобы навести подозрение на Рамона?

Дейн не ответил. Черты его лица исказились, глаза сверкали, кулаки сжимались и разжимались снова, из горла вырывалось рычание. Внезапно он с яростным криком бросился на инспектора Квина.

Атака была настолько неожиданной, что инспектор оказался застигнутым врасплох. Прежде чем он успел поднять руки, пальцы Дейна стиснули его горло, тряся жилистое тело, как щенка.

Эллери рванулся вперед, но ноги подвели его, и он упал. В итоге отцу Дейна пришлось использовать грубую силу, чтобы оттащить сына от инспектора.

Старик лежал, хватая ртом воздух и держась за горло.

Но Дейн столь же внезапно обмяк, словно электрический контакт был нарушен. Он закрыл лицо руками и заплакал.

* * *

— Больше я не могу этого выносить. Я устал… Теперь ты знаешь, Джуди, что происходило со мной. Меня доводило до безумия то, что я сделал с Шейлой. Мало того что я едва не задушил ее в тот первый раз, но, потеряв голову, я вернулся в ее квартиру. Я говорил вам, что сделал это после того, как бродил по улицам, но не сказал, что, возвращаясь, увидел, как Рамон тайком поднимается в пентхаус служебным лифтом… Тогда я сразу вспомнил эти странные телефонные звонки, уклончивые ответы в моем присутствии. Что, если Шейле звонил вовсе не мой отец? Что, если у нее была связь с Рамоном? Господи, с шофером отца! Я вошел следом за ним. Он не мог меня видеть, так как я воспользовался парадной дверью. Я старался не издавать ни звука, и они меня не слышали. Рамон говорил с Шейлой в ее рабочем кабинете. Она что-то бормотала в ответ… Я не мог разобрать ни слова, но мне чудились интимные нотки в его голосе, и он пару раз засмеялся, как будто… Я не сомневался, что они любовники. По какой еще причине Рамон мог находиться там? Мне и в голову не приходило, что он шантажист. Я лишь думал, как это подло и вульгарно с ее стороны…

Рамон пробыл в квартире недолго, но я слышал, как он сказал, что вернется, и решил, что он собирается провести ночь с Шейлой. От ревности и унижения меня охватил бешеный гнев. Я с трудом унял дрожь в руках. Мне было плевать на Рамона. Он всего лишь клоп, но Шейла… Я достал револьвер из ящика и вошел в кабинет. Шейла сидела за столом, разговаривая по телефону, и я выстрелил прямо в ее лживое сердце. Когда она упала, трубка выпала из ее руки. Я поднял ее и положил на рычаг… Шейла рассказывала мне, как она называет свои коллекции, и как-то показала законченный эскиз из последней с анаграммой моего имени — «Иден». Гнев прошел, я мог трезво мыслить и понимал, что это имя не должны обнаружить. Кто-то мог догадаться, что оно указывает на меня, и что я был любовником Шейлы. Просмотрев эскизы на ее столе, я нашел рисунок с именем Иден. Я не осмелился его уничтожить — ведь в салоне могла иметься запись о существовании законченного фасона. Поэтому я стер надпись жидкостью для снятия чернил. И тут у меня мелькнула идея. Я все равно мог попасть под подозрение. Что, если я поставлю на рисунке анаграмму имени, которое наведет полицию на ложный след? Если они не заметят этого, я всегда могу привлечь их внимание… Я сразу же решил воспользоваться анаграммой имени Рамон. У меня не было никаких сомнений, что он был любовником Шейлы. К тому же Рамон побывал в ее квартире всего несколько минут назад. Поверх стертого названия я написал печатными буквами «Леди Норма». У меня не было времени подделать почерк Шейлы. Все это не заняло даже трех минут…

Простите меня, папа, мама, Джуди… Со мной с детства что-то было не так. А уж когда все пошло вкривь и вкось… Сначала обвинили тебя, папа. Я никогда не думал, что это может произойти. Потом тебя, мама, — это было ужасно… Но я бы ни за что не допустил, чтобы кого-то из вас осудили. Если бы Квин не взялся за дело, если бы не нашли бармена или не выяснилась история с телепередачей, я бы во всем признался… Вы должны мне верить… О, Шейла, Шейла!..