/ / Language: Русский / Genre:det_classic

Чудо десяти дней

Эллери Квин

 Эллери Квин - легендарный сыщик-любитель и сочинитель криминальных романов. Под его именем двоюродные братья Фредерик Дэннэй (1905-1982) и Манфред Ли (1905-1971) написали серию увлекательных книг, стоящих в одном ряду с произведениями корифеев детективного жанра А.Кристи, Э.С.Гарднера, Р.Стаута и Дж.Д.Карра.     Согласившись помочь Говарду Ван Хорну, Эллери оказывается втянутым в цепь странных событий, закончившихся трагедией, которую Квину придётся разгадывать дважды. Это дело относится к так называемым "райтсвиллским делам" мистера Квина, а по хронологии непосредственно предшествует "Коту со многими хвостами".

Эллери Квин

«Чудо десяти дней»

Часть первая

ЧУДО ДЕВЯТИ ДНЕЙ

Это чудо (поскольку чудеса имеют обыкновение длиться) продлилось девять дней.

Дж. Хейвуд. Пословицы

День первый

Тьма сгущалась, и предметы утратили свои отчетливые очертания, отбрасывая неверные, танцующие тени. Где то вдали звучала веселая, раздражающая негромкая музыка, но, постепенно нарастая, она обрушилась со всей силой и заполнила собой все пространство. Казалось, будто ты несешься на ее волнах, преодолевая расстояния, точно мошка в воздушном потоке. Музыка превратилась в вихрь, а после снова начала стихать и почти замерла, едва слышная, словно откуда-то издалека, а тени опять стали смещаться.

Все вокруг раскачивалось. Он почувствовал тошноту. Он посмотрел вверх, в ночное небо над Атлантикой с тенью, похожей на влажное облако, и трепетом сияющих звезд. Музыка доносилась из носового кубрика или рождалась от всплесков черной воды? Однако она звучала, и он это знал, — ведь стоило ему закрыть глаза, как облако и звезды мгновенно исчезали, хотя укачивало по-прежнему, и музыка была слышна. К тому же пахло рыбой и еще чем-то непонятным, это был какой-то сложный запах вроде прокисшего меда.

И вообще все вокруг вызывало недоумение, а непонятные звуки, запахи и привкусы внушали тревогу, одновременно придавая ему самому какое-то новое значение, как будто прежде он был никем. Словно он только что родился. И родился на корабле. Вот он лежит на палубе, а корабль качает, и его тоже качает в раскачивающейся ночи, а он смотрит вверх, на небосвод.

В таком приятном безвременье можно было раскачиваться бесконечно, если бы ничего не менялось, но перемены как раз происходили. Небо скрылось, звезды спустились вниз и приблизились, но почему-то не увеличились, а съежились. Очередная загадка. Да и укачивать стало по-другому — толчки сделались резче, точно у них «окрепли мускулы», и он вдруг подумал: «А может быть, это не судно так трясет, а меня».

И он открыл глаза.

Он сидел на чем-то твердом, и его колени были прижаты к подбородку, а руки сомкнуты на голенях, и раскачивался взад-вперед.

Кто-то сказал: «Это вовсе не корабль», и он удивился, потому что голос был знакомым, но никак не мог вспомнить, кому он принадлежал.

Круто повернувшись, он огляделся по сторонам.

В комнате никого не было.

В комнате.

Значит, он находился в комнате.

Открытие подействовало на него как холодные брызги морской воды.

Он разжал руки и положил их на что-то теплое и шероховатое, но в то же время скользкое на ощупь. Ему это не понравилось, и он поднял руки вверх, к лицу. На этот раз его ладони наткнулись на щетину, и он принялся размышлять: «Я в комнате, и мне нужно побриться, но что это значит — побриться?» Потом припомнил, что значит бриться, и рассмеялся. Ну разве он мог даже подумать о том, что такое бритье?

Он опять опустил руки и снова ощутил прикосновение какой-то скользкой материи. Тогда он понял, что это простыня. И вдруг осознал, что, пока он припоминал и рассуждал, тьма рассеялась.

Он нахмурился. А было ли здесь темно?

Ему тотчас стало ясно, что вокруг не было никакой тьмы и над ним не чернело ночное небо. Это потолок, мрачно решил он, и чертовски грязный. Гнусный потолок. А звезды ему просто померещились. Наверное, узкие лучи света тайком пробились сквозь старые оконные ставни. Где-то раздавался басовитый рев: «Когда ирландские глаза смеются». И кто-то спустил воду. А вот рыбой действительно пахло, рыбой, жарившейся на сале. Он вдохнул кисло-сладкий запах, догадавшись, что этот запах был также и привкусом и они оба входили в химический состав здешнего воздуха.

Неудивительно, что его начало мутить. Воздух был застоявшийся, словно старый заплесневелый сыр.

«Словно сыр в обертке из грязных носков, — подумал он с усмешкой. — Куда же это я попал?»

Он сидел на странной железной кровати, некогда выкрашенной в белый цвет, но теперь облупившейся, точно от экземы. Кровать стояла рядом с полуразбитым стеклом, то ли оконным, то ли зеркальным. Комната оказалась до смешного маленькой, со стенами бананового цвета. И с банановой кожурой, отметил он и снова усмехнулся.

«Я улыбался уже три раза, — подсчитал он, — и, должно быть, у меня есть чувство юмора. Но где же, черт побери, я очутился?»

Еще там было массивное кресло с овальной спинкой, украшенное резьбой, с убогим зеленым сиденьем, набитым конским волосом. Пружины перекрещивались, поддерживая элегантные ножки. С настенного календаря на него смотрел мужчина с длинными волосами, и ему представилось, что тот так и умер, не переставая на него глядеть. К двери был прибит обструганный китайский крючок для одежды и указывал на него, словно палец. Палец таинственного вопроса, но каков будет ответ? На этом крючке ничего не висело, и ничего не лежало на стуле, а мужчина на календаре казался знакомым, да и голос, сказавший, что это не корабль, тоже ему знаком, но и тот и другой остались неопознанными.

Человек, сидевший на кровати, с большими коленями, прижатыми к подбородку, был грязный бродяга. Вот кем он был — грязным бродягой, с разбитым в кровь лицом, который даже не потрудился снять свою перепачканную одежду. То есть этот бродяга сидел, завернувшись в отвратительную рванину, будто ему так нравилось. Когда он все понял, ему стало больно.

«Потому что я сижу на кровати, но как я могу быть человеком на кровати, если прежде никогда не видел грязного бродягу?»

Вот в чем загвоздка.

Загвоздка в том, что ты не только не знаешь, где находишься, но не знаешь и кто ты такой. Он опять засмеялся.

«Растянусь-ка я на этом подозрительном матрасе и посплю немного, — подумал он, — вот что я сделаю». И в следующее мгновение Говард осознал, что он снова на корабле, а небо над ним усеяно звездами.

Когда Говард проснулся во второй раз, все было иначе: никакого нового, постепенно воспринимаемого рождения, никаких фантазий о корабле или прочей чепухи. Открыв глаза, он сразу увидел затхлую комнатенку, Христа на календаре и разбитое зеркало. Кровать больше не являлась его убежищем, и он всматривался в свое припомнившееся отражение.

Теперь все в его голове встало на свое место: он знал, кто он такой, откуда приехал, знал даже, почему оказался в Нью-Йорке. Он вспомнил, как сел в Слоукеме в Атлантический экспресс. Вспомнил, как притащился с платформы 24 в раскаленную печь зала Большой центральной станции. Вспомнил, как позвонил в галерею Террацци и спросил, в котором часу открывается выставка Дерена, а раздраженный европейский голос громко ответил ему: «Выставка Дерена вчера закрылась». А потом очнулся в этой вонючей ночлежке. Однако промежуток времени между телефонным разговором и комнатой в ночлежке заволакивал черный туман.

Говард судорожно вздрогнул.

Он знал о приближении судорог еще до того, как они начались. Но не догадывался, что его станет так сильно и страшно трясти. Он попытался взять себя в руки, но от мускульного напряжения ему сделалось еще хуже. Он направился к двери с обструганным китайским крючком.

«Должно быть, в последний раз я спал совсем недолго», — подумал он. Где-то неподалеку по-прежнему спускали воду.

Он открыл дверь.

Прихожая была настоящей кунсткамерой застоявшихся запахов.

Старик со шваброй в руке поглядел на него.

— Эй, вы! — окликнул его Говард. — Где это я?

Старик наклонился над шваброй, и Говард заметил, что у него всего один глаз.

— Как-то раз я поехал на Запад, — проговорил старик. — Я успел немало поколесить, приятель. И там был этот краснокожий индеец в своей хибаре. Ни единого здания за много миль и лишь одна его старая лачуга, а позади горы. По-моему, это было в Канзасе.

— Больше похоже на Оклахому или на Нью-Мехико, — отозвался Говард, прислонившись к стене. Несомненно, рыба уже была съедена, но от ее костей до сих пор исходил мучительно-дразнящий запах. Ему нужно поесть, и поскорее, так бывало всегда. — А в чем дело? Я бы хотел отсюда выбраться.

— Так вот, индеец сидел в грязи, спиной к хибаре.

Единственный глаз старика вдруг сместился к середине его лба, и Говард сказал:

— Полифем.

— Нет, — ответил старик. — Я с ним незнаком. А суть в том, что прямо над головой у краснокожего висела прибитая к стене вывеска с большими-пребольшими красными буквами. Знаешь, что там было написано?

— Что? — спросил Говард.

— Отель «Вальдорф», — ликующим тоном сообщил старик.

— Огромное спасибо, — поблагодарил его Говард. — Прямо в точку. Мне ваш рассказ еще пригодится, старина. А теперь, черт возьми, скажите, куда меня занесло?

— А куда тебя, черт возьми, могло занести? — передразнив его, огрызнулся старик. — Это ночлежка, приятель, ночлежка в Боуэри, и она вполне пришлась по вкусу Стиву Броди и Тиму Салливэну, но для таких, как ты, грязный побирушка, уж слишком хороша.

Ведро с водой взлетело вверх. Оно «вспорхнуло», точно птица. И опустилось на место с мелодичным всплеском.

Старик вздрогнул, когда Говард пнул ногой не ведро, а его самого. Он стоял в серой, мыльной пене и был готов вскрикнуть.

— Дайте-ка мне эту швабру, — попросил Говард. — И я ее вымою.

— Пошел вон, грязный бродяга!

Говард вернулся в комнатенку.

Он сел на кровать и закрыл растопыренными ладонями рот и нос, а затем глубоко вздохнул, потому что с трудом отскочил от двери.

Но он вовсе не был пьян.

У него дрожали руки.

У него дрожали руки, и они были все в крови. Его руки были в крови.

Говард решил осмотреть свои вещи. Его поблекший габардин основательно измялся, засалился, затвердел от грязи и топорщился складками. От него пахло как от кур на ферме Джоркинга за Твин-Хилл. Мальчишкой он выбирал долгий, окольный путь к городку Слоукему, чтобы обойти стороной свиней Джоркинга. Но сейчас запах не имел значения и даже доставлял удовольствие, потому что он искал совсем иное.

Он обшаривал руками одежду, точно обезьяна, у которой завелись вши.

И внезапно нашел. Вот он, большой, коричнево-черный сгусток. Один кусок этого сгустка прилип к лацкану его пиджака. А другой к рубашке. Из-за него рубашка приклеилась к пиджаку. Он отодрал их.

Сырой край сгустка был волокнистым.

Он вскочил с кровати и подбежал к осколку зеркала. Его правый глаз напоминал старую косточку от авокадо. Вдоль переносицы тянулся алый шрам. Левая сторона нижней губы распухла, словно кусок вздувшейся жевательной резинки. А левое ухо карикатурно окрасилось в пурпурный цвет.

Он с кем-то дрался?

Или не дрался?

А его крепко отдубасили.

А может быть, победа осталась за ним?

Или, вернее, он победил в схватке, но при этом его крепко отдубасили?

Он приложил трясущиеся руки к здоровому глазу и уставился на них. Костяшки пальцев на обеих руках были исцарапаны, изранены и распухли, став чуть ли не вдвое больше. По его светлым волосам текла кровь, и они поднялись дыбом, как накрашенные тушью ресницы.

«Но это моя собственная кровь».

Он повернул руки ладонями вверх и почувствовал облегчение, словно его с головы до пят окатили чистой водой. На ладонях крови не было.

«Возможно, я никого не убивал», — радостно подумал он.

Но его радость мгновенно улетучилась. Ведь была и другая кровь — на пиджаке и рубашке. Может быть, это не его кровь. Может быть, она чья-то еще. Может быть, теперь все обошлось. Может быть!..

«В конце концов я рехнусь от сомнений, — решил он. — И если не выброшу эти мысли из головы, то, клянусь богом, они меня доконают».

А руки болели.

Говард неторопливо обшарил карманы. У него было с собой больше двухсот долларов, и они исчезли. Открытие не вызвало у него особых чувств. Он не надеялся что-либо найти и не был разочарован. Его деньги пропали. А вместе с ними карманные часы с миниатюрным золотым скульптурным молотком. Отец подарил ему их в тот год, когда Говард отправился во Францию. И золотая ручка, подаренная Салли в прошлом году на день его рождения. Его ограбили. Возможно, после того, как он попал в проклятое логово, в этот притон для наркоманов. Объяснение показалось ему правдоподобным. Там за номер всегда требовали плату вперед.

Говард попытался мысленно представить себе «клерка в приемной», «вестибюль», «Боуэри» — как все это выглядело прошлым вечером.

Прошлым вечером. Или позапрошлым. Или две недели назад. В последний раз ему понадобилось шесть дней. А однажды хватило и двух часов. Он никогда не знал точно и мог подсчитать лишь впоследствии, потому что его приступы походили на сухую труху, уносимую потоком времени. Их ничем нельзя было измерить, и надеяться оставалось только на окружающую обстановку.

Говард вновь с угрюмым видом подошел к двери.

— Какое сегодня число?

Старик стоял на коленях у ведра, обмакнув в него швабру.

— Я сказал, какое сегодня число.

Старик по-прежнему был обижен. Он упрямо болтал шваброй в ведре.

Говард услышал скрип своих зубов.

— Какое сегодня число?

Старик сплюнул.

— Что-то ты, братец, расшумелся. Я сейчас позову Багли. Он тебя живо приструнит. Будь уверен, приструнит. — Однако он, вероятно, что-то увидел в здоровом глазу Говарда и уныло ответил: — Вчера был День труда, вот и подсчитай. — Потом забрал с собой ведро и поспешно скрылся.

Вторник после первого сентябрьского понедельника.

Говард вбежал к себе в комнатенку и сверился с календарем. На нем значился 1937 год.

Говард почесал голову и рассмеялся. «Изгой, вот кто я. Они найдут мои кости в дальнем море, на дне».

Дневник!

Говард принялся его искать и в отчаянии перетряхнул грязные простыни.

Он начал вести дневник сразу после своего первого, спутавшего все понятия, путешествия сквозь время и пространство. Ночные заметки фиксировали сознательную часть его существования, помогали ощутить точку под ногами без боязни оглянуться назад, в темную бездну. Но это был любопытный дневник. В нем в хронологическом порядке описывались события повседневной жизни до и после приступов. А за ними следовали чистые страницы — символы его плавания в море безвременья.

У него скопилась уже целая коллекция таких дневников — толстых записных книжек в черных обложках. Заканчивая один из них, он убирал его в ящик письменного стола. Но всегда носил с собой текущие записи.

А если у него похитили и дневник?

Однако он все же нашел его в нагрудном кармане пиджака, под льняным ирландским носовым платком.

Последняя запись подсказала ему, что нынешнее путешествие продлилось девятнадцать дней.

Ом посмотрел в грязное окно.

Три этажа ночлежки возвышались над улицей, Говард находился на третьем, самом верхнем. Вполне достаточно.

«Но допустим, я просто сломаю ногу?» И он выскользнул в вестибюль.

* * *

Эллери Квин заявил, что не станет слушать его рассказ и пусть Говард сначала помоется в ванне и плотно позавтракает. Известно, что историями, поведанными голодным, усталым и страдающим человеком, интересуются поэты и священники, а для людей, привыкших иметь дело с фактами, — это лишь пустая трата времени. Он был эгоистом, и только чистый эгоизм побудил его раздеть Говарда, приготовить для странного посетителя теплую ванну, побрить ему бороду, перевязать раны, дать отглаженную одежду и накормить завтраком, подав фужер томатного сока, смешанного с уорсетширским бренди, небольшой бифштекс, семь ломтей тостов с разогретым маслом и три чашки черного кофе.

— Ну вот, теперь я тебя узнаю, — весело проговорил Эллери, наливая третью чашку. — Теперь ты способен думать и здраво рассуждать, хотя и не без некоторых усилий. Что же, Говард, когда я видел тебя в последний раз, ты был мраморно-бледным. А сейчас вновь становишься нормальным человеком из плоти и крови.

— Ты успел осмотреть мою одежду.

Эллери улыбнулся:

— Ты довольно долго мылся в ванне.

— Я долго шел к тебе из Боуэри.

— И тебя обокрали?

— Ты и сам знаешь. Наверное, уже залез ко мне в карманы.

— Естественно. Как поживает твой отец, Говард?

— С ним все в порядке. — Говард недоуменно огляделся по сторонам и отодвинулся от стола. — Эллери, я могу позвонить по твоему телефону?

Эллери проследил взглядом, как Говард направился в его кабинет. Он не закрыл за собой дверь, и Эллери задумался, стоит ли ее закрывать. Очевидно, Говард заказал междугородний разговор, поскольку из-за двери какое-то время не доносилось ни звука.

Эллери потянулся за трубкой, которую привык курить после завтрака, и припомнил все известное ему о Говарде Ван Хорне.

А известно ему было немного, да и сведения относились к довоенной поре их жизни за океаном. Прошло уже целое десятилетие. Они познакомились на террасе кафе, расположенного на углу рю де ля Юшетт и бульвара Сен-Мишель. Это был предвоенный Париж. Париж кагуляров[1] и populaires.[2] Париж той невероятной выставки, когда нацисты с новенькими фотокамерами и путеводителями высыпали на правый берег Сены, расталкивая бледных беженцев из Вены и Праги с видом всемогущих сверхчеловеков и одновременно с жадным нетерпением туристов, собирающихся посмотреть фреску Пикассо «Герника». Париж непримиримых споров об Испании, в то время как за Пиренеями Мадрид умирал, ожидая вооруженного вмешательства. Да, это был Париж накануне падения, и Эллери искал в нем человека, которого знали под фамилией Ханзель; но о той другой, давней истории, наверное, никто и никогда не расскажет. А поскольку Ханзель был нацистом и лишь немногие нацисты, как считалось, появлялись на рю де ля Юшетт, Эллери стал поджидать его в этом кафе.

Там он и встретил Говарда.

Какое-то время Говард жил на левом берегу и чувствовал себя там неуютно. На рю де ля Юшетт отсутствовала доверительная атмосфера, типичная для других парижских кварталов в пору долгого и мучительного рождения линии Мажино. Тревожная политическая обстановка гнетуще воздействовала на молодого американца, приехавшего изучать скульптуру. Его голова была полна Роденом, Бурделем, неоклассицизмом и чистотой линий греческих изваяний. Эллери вспомнил, что тогда он пожалел Говарда. Все знают, что людям, попавшим в незнакомый мир, бывает легче, если их хотя бы двое, и они уже не мучаются прежней подозрительностью. Вот Эллери и предложил Говарду место за его столиком на террасе. В течение трех недель они виделись постоянно, но в один прекрасный день на этой террасе возник Ханзель. Он подошел сюда, со стороны рю Сен-Северин, то есть «материализовался» из Франции четырнадцатого века, и направился прямо к Эллери, и дружбе с Говардом настал конец.

Из кабинета послышался голос Говарда:

— Но, отец, у меня все нормально. Я тебе не лгу, понимаешь, не лгу тебе, фигляр. — Затем Говард добавил: — Успокойся и дай отдохнуть своим ищейкам. Я скоро вернусь домой.

В те три недели Говард взахлеб и с каким-то пугающим восторгом рассказывал о своем отце. У Эллери сложилось представление о старшем Ван Хорне как о человеке с железной грудной клеткой, сильной и могущественной личности и настоящем герое — бесстрашном, с чувством собственного достоинства, блистательном, гуманном, великодушном и немало пережившем. Короче, как о замечательном, образцовом отце. Обширный перечень добродетелей позабавил великого сыщика, и, когда Говард пригласил его в свою студию в пансионе, Эллери увидел, что в ней полным-полно скульптурных изображений, высеченных из камня и стоявших на внушительных пьедесталах геометрической формы. Среди них преобладали фигуры Зевса, Моисея и Адама. Тогда ему показалось весьма характерным, что Говард ни разу не упомянул о своей матери.

— Нет, я приеду с Эллери Квином, — продолжал Говард. — Ты же помнишь, отец, — это тот отличный парень, с которым я познакомился перед войной, в Париже… Да, Квин… Да, тот самый. — И мрачно пояснил: — Я решил, что за мной нужно будет присмотреть, а уж он-то с этим справится.

Во время парижской идиллии Говард поразил Эллери своей удручающей провинциальностью. Он был родом из Новой Англии, Эллери никогда не спрашивал его, откуда именно, но понял, что город находится неподалеку от Нью-Йорка. Очевидно, Ван Хорны жили в одном из его самых больших особняков. Причем речь шла о Говарде, его отце и брате отца, ни о каких женщинах семьи Ван Хорн Эллери от молодого скульптора не слышал ни слова и предположил, что мать Говарда умерла много лет назад. В детстве он был окружен высокой стеной репетиторов и гувернанток и узнавал о мире в основном от этих оплаченных его отцом взрослых, то есть, иначе говоря, так ничего о нем и не узнал. Он никогда нигде не был, кроме города, в котором жил. Не приходится удивляться, что в Париже Говард растерялся, смутился и озлобился. Ведь он оказался слишком далеко от Главной улицы… и, как подозревал Эллери, от своего папочки.

В ту пору Эллери решил, что Говард должен заинтересовать психиатров. Он был мускулистым, ширококостным, угловатым парнем, с большой головой и квадратной челюстью. Короче, крепким на вид — активным, предприимчивым и умелым — типичным героем массовой литературы. Однако, очутившись в Европе в один из наиболее бурных периодов ее истории и впитав в себя европейский дух, он украдкой бросал через плечо тоскливые взгляды за океан, туда, где остался родной очаг и отец. Да, заключил Эллери, каждый отец создает сына по своему образу и подобию, но результат не всегда можно предугадать.

Эллери не оставляло чувство — Говард приехал в Европу не потому, что сам этого захотел, а потому, что так решил Дидрих Ван Хорн. И еще Эллери был уверен, что Говард был бы куда счастливее в Бостоне, в Школе изящных искусств. Или если бы стал единственным авторитетом города в вопросах культуры, заняв, например, пост консультанта главного комитета по планированию, и решал, имеет ли смысл поручать оформление Общественного центра отдыха иностранному скульптору, известному своим пристрастием к обнаженным женским фигурам, без всяких драпировок. Эллери с усмешкой подумал, что в подобных ситуациях советы Говарда были бы незаменимы, — ведь он всегда краснел, когда они проходили мимо тайного притона на углу рю де ля Юшетт и рю Закари. Как-то он ясно выразил свое отношение к Европе, указав на здание полицейского участка рядом с притоном и воскликнув: «Я не ханжа, Эллери, но, бог ты мой, это уж слишком далеко зашло, это чистый декаданс!» Эллери припомнил, что тогда у него невольно родилась мысль: у себя в городе Говард не смог бы столь фамильярно обращаться с привычными фактами. С тех пор он часто размышлял о Говарде, трезво и сознательно воссоздавшем образ своего отца в просторной студии на левом берегу, о его инфантильной и смятенной душе. Говард ему очень нравился.

— Но это глупо, отец. Передай Салли, чтобы она обо мне не беспокоилась. О чем тут волноваться?

Однако все это было десять лет назад. И за истекшее десятилетие над физиономией Говарда успел поработать иной скульптор. Эллери не стал размышлять о неведомом художнике, мастерски прошедшемся по ней своими кулаками. Около рта Говарда появились складки, а в неповрежденном глазу улавливался какой-то усталый блеск. Да, после их последней встречи в жизни младшего Ван Хорна произошло немало событий. Теперь его бы не смутил попавшийся по пути бордель, а когда он разговаривал с отцом, в его голосе звучали иные ноты. Десять лет назад Эллери их не слышал.

У Эллери вдруг возникло очень странное ощущение. Но не успел он его проанализировать, как Говард вышел из кабинета.

— Отец принял меры и отправил всех местных копов на восток, на мои поиски, — усмехнулся Говард. — Не слишком лестно для коллег инспектора Квина.

— Но восток страны велик, Говард.

Скульптор сел и принялся разглядывать свои забинтованные руки.

— Что это? — поинтересовался Эллери. — Следы войны?

— Войны? — удивленно посмотрел на него Говард.

— И по-видимому, болезненные, если ты так страдаешь. Я даже подумал, что это хроническая травма. Но, выходит, у тебя не военное ранение?

— Я вообще не воевал.

Эллери улыбнулся:

— Что же, я тебя слушаю.

— А, да. — Говард поморщился и покачал правой ногой. — Не знаю, отчего мне взбрело в голову, будто тебе есть дело до моих проблем.

— Допустим, что есть.

Эллери догадался о внутренней борьбе и колебаниях Говарда.

— Ну, давай выкладывай, — предложил он, — облегчи душу.

И Говард точно с разбега бросился в воду.

— Эллери, два с половиной года назад я чуть было не выпрыгнул из окна.

— Понимаю, — отозвался Эллери, — но потом передумал.

Говард покраснел, хотя и не сразу.

— Я не лгу!

— А меня не волнуют твои драматические переживания. — Эллери вытряхнул трубку, постучав ею по столу.

Разбитое лицо Говарда напряглось и из красного сделалось синим.

— Пойми, Говард, — начал Эллери, — ты не исключение. Каждый из нас когда-нибудь хоть раз да помышлял о самоубийстве. И однако почти все, тьфу-тьфу, как бы не сглазить, живы и здоровы.

Говард уставился на него, сверкнув неповрежденным глазом.

— Знаешь, я не гожусь для исповедей. Но и ты зашел не с того конца. Суть здесь не в самоубийстве, у тебя иная проблема. Так что не старайся меня поразить.

Говард отвел взгляд, и Эллери хмыкнул.

— Ты мне нравишься, обезьяна. Ты понравился мне еще десять лет назад. Помнится, я тогда решил: ты — отличный парень, но отец у тебя чересчур властный и привык тобою помыкать. А с другой стороны, он мог бы вести себя и построже, не потакая тебе на каждом шагу. Да перестань щелкать челюстью, Говард. Я твоего отца не упрекаю. Все американские отцы таковы, ну, или большинство, и разница тут лишь в степени и личных особенностях.

Я сказал, что ты мне понравился в Париже, когда был совсем щенком — длинным, с толстыми лапами. Ты мне и теперь нравишься, когда стал крепким, взрослым псом. Тебе тяжело, ты пришел ко мне, и я постараюсь тебе помочь, чем смогу. Но только не пытайся меня разжалобить, а иначе у нас ничего не получится. Уж лучше быть героем. Ну как, я тебя не слишком задел за живое?

— Черт с тобой.

Они оба рассмеялись, и Эллери отрывисто произнес:

— Подожди, пока я набью трубку.

* * *

Рано утром 1 сентября 1939 года нацистские самолеты загрохотали над Варшавой. Еще до исхода дня Франция объявила всеобщую мобилизацию и ввела военное положение. И еще до конца недели Говард уехал к себе на родину.

— Я охотно воспользовался предлогом, — признался он. — И был по горло сыт Францией, беженцами, Гитлером, Муссолини, кафе «Сен-Мишель» и самим собой. Мне хотелось прокрасться в свою кровать, залезть под одеяло и уснуть лет на двадцать. Даже скульптура успела мне надоесть. И когда я вернулся домой, то выбросил мой резец.

Отец, по обыкновению, устранился. Не задавал мне никаких вопросов и не предъявлял претензий. Он дал мне возможность решать самому.

Однако Говард так ничего и не решил. Его кровать не стала утробой для долгого сна, и об этом он теперь не мечтал. Главная улица города вдруг показалась ему еще более чужой, чем парижская улица Кота-рыболова. Он принялся читать газеты и журналы и слушать по радио репортажи о капитуляции Европы. Он также начал избегать зеркал. И обнаружил, что в корне не согласен с изоляционистскими суждениями дядюшки. За обеденным столом Ван Хорнов вспыхивали ссоры, и отец Говарда без особого успеха пытался примирить спорящих.

— У тебя есть дядюшка? — переспросил Эллери.

— Да, мой дядя Уолферт. Брат отца. Ну у него и характер, скажу я тебе, — значительно произнес Говард, но больше ничего не добавил.

В ту пору Говард и совершил свой первый круиз по темному морю безвременья.

— Это случилось в ночь свадьбы отца, — рассказывал Говард. — Он всем нам преподнес сюрприз, я имею в виду, своей женитьбой. Помню, как дядя Уолферт заметил в своей типичной, подловатой манере: «Бывают же дураки, что на старости лет впадают в детство». Но отец вовсе не был стар, и он влюбился в очаровательную женщину, я не считаю, что он совершил ошибку.

Как бы то ни было, он женился на Салли и они отправились проводить медовый месяц, а я в ту ночь стоял перед зеркалом моего бюро и развязывал галстук. В общем, начал раздеваться на сон грядущий — и… вдруг провал. Очнулся в доме шофера грузовика за столом и ковырял там корку пирога с черникой. То есть пришел в себя в четырехстах милях от дома.

Эллери очень осторожно вновь поднес спичку к трубке.

— Телекинез? — с усмешкой осведомился он. — И ты — жертва неведомой силы.

— Я не шучу. Но там ко мне вернулось сознание, и я запомнил эти минуты.

— И сколько времени ты был «вне себя»?

— Пять с половиной дней.

— Черт бы ее побрал, эту трубку, — проворчал Эллери.

— Клянусь тебе, больше я ничего не мог припомнить. В одну минуту я развязывал галстук у себя в спальне, а в следующую сидел за обедом в четырехстах милях от дома. Как я там очутился, что делал без малого шесть дней, чем питался, где спал, с кем разговаривал, что и кому сказал, — ну, полный провал. Пустота. Я даже не удивился, что прошло столько времени. С таким же успехом я мог умереть, пережить собственные похороны и воскреснуть.

— Ну вот, уже лучше, — сказал Эллери к своей трубке. — А, да… Конечно, это неприятно, Говард, но ничего необычного здесь нет. Амнезия.

— Разумеется, — с усмешкой откликнулся Говард. — Амнезия. Для тебя это только слово. У тебя она когда-нибудь была?

— Продолжай.

— Через три недели все повторилось снова. В первый раз об этом никто не узнал. Дяде Уолферту было наплевать, а отец еще не вернулся из свадебной поездки. Но во второй раз и отец, и Салли были дома. Я блуждал где-то целые сутки, прежде чем они меня отыскали, и еще восемь часов не мог оправиться. Потом они рассказали мне, что случилось. Я думал, будто только что принял душ. Но оказалось, что вырубился на сутки с лишним.

— А что считают врачи?

— Естественно, отец обращался к разным светилам. С кем он только не консультировался. Но они не нашли у меня никаких отклонений. И вот тогда я испугался, братец Квин. Честно скажу, без дураков. Страшно испугался.

— Конечно, ты испугался.

Говард неторопливо закурил сигарету.

— Благодарю, но я имел в виду настоящий страх. — Он нахмурился и погасил спичку. — Я не в силах описать…

— Ты почувствовал, что нормальные правила не сработали. Но лишь для тебя.

— Да, так оно и было. И внезапно я ощутил абсолютное одиночество. Похоже на… похоже на четвертое измерение.

Эллери засмеялся:

— Давай лучше без самоанализа. И припадки продолжали повторяться?

— Да, постоянно и в течение всей войны. Когда напали на Пёрл-Харбор, я испытал чуть ли не облегчение. Надеть военную форму, вступить в армию, что-то делать. Не знаю, но для меня это был вполне возможный выход. Однако… меня не взяли.

— О?

— Забраковали, Эллери. И в армию, и во флот, и в авиацию, и в морскую пехоту, и в торговый флот — вот в таком порядке. Полагаю, никакой пользы от парня с провалами памяти в самые непредсказуемые моменты им не было. — Вздутая, расшибленная губа Говарда искривилась. — Я стал одним из бракованных зверьков Дяди Сэма.

— И тебе пришлось остаться дома?

— Да, и за это я получил сполна. Горожане при встречах глазели на меня, как на чудо-юдо, и крутили пальцами у висков. А парни, приезжавшие на побывку, меня избегали. Наверное, они все думали — это потому, что я сын Ван Хорна. Ну, в общем, в годы войны я работал в ночную смену на большом авиационном заводе, у нас в городе. А днем орудовал с глиной и камнем у себя в студии. И старался поменьше показываться на людях. Но вот уменьшиться до размеров мальчика-с-пальчика я никак не сумел. Это было уж слишком. Так что порой меня замечали.

Эллери окинул взглядом атлетическую фигуру, растянувшуюся в кресле, и кивнул.

— Ладно, — отрывисто произнес он. — Давай перейдем к подробностям. Расскажи все, что тебе известно об этих приступах амнезии.

— Они наступают периодически, но никакой последовательности в них нет. И предупреждений тоже не бывает, хотя врачи утверждают, будто приступы случаются, когда я сверх меры возбужден или расстроен. Иногда затмение длится всего пару часов, а порой — три или четыре недели. Я отключался в самых разных местах: дома, в Бостоне, в Нью-Йорке, однажды в Провиденсе. А иной раз и на грязной дороге, в середине пути неведомо куда. Или в какой-нибудь старой развалюхе. Я никогда не мог припомнить, где находился и что делал.

— Говард. — Тон Эллери стал подчеркнуто небрежным. — Ты когда-нибудь проходил по мосту?

— По мосту?

— Да.

Эллери показалось, что Говард заговорил столь же небрежно.

— Как-то раз проходил. А почему ты меня спрашиваешь?

— Что ты обычно делал, когда кончался приступ? Я имею в виду, если шел по мосту.

— Что я… делал? — замялся Говард.

— Да, что ты делал?

— Но почему…

— Ты ведь собирался с него спрыгнуть, не так ли?

Говард уставился на него:

— Черт побери, откуда ты это знаешь? Я даже врачам ничего не рассказывал.

— Стремление покончить с собой проявляется весьма отчетливо. А еще какие-нибудь эпизоды? Я хочу сказать, когда ты просыпался, понимая, что готов расстаться с жизнью?

— Да, так было раза два, — с трудом выдавил из себя Говард. — В первый раз я плыл по озеру в каноэ. И очнулся, упав в воду. А во второй — пришел в себя, стоя на стуле в номере отеля. И на шее у меня висела веревка.

— А сегодня утром, когда ты собирался выпрыгнуть из окна?

— Нет, это было вполне осознанно. — Говард вскочил с кресла. — Эллери…

— Нет. Погоди. Сядь.

Говард сел.

— Что же говорят доктора?

— Ну, органика у меня совершенно здоровая. И никакой истории болезни с описаниями этих приступов нет. А будь они эпилептическими или какими-то еще, они бы отмечались в медицинской карте.

— Они пробовали тебе что-нибудь внушить?

— Под гипнозом? По-моему, да. Знаешь, Эллери, они используют этот трюк, гипнотизируют тебя, а потом, еще до того, как вывести из гипноза, непременно требуют, чтобы ты обо всем забыл. Как будто проснулся от глубокого сна. — Говард угрюмо усмехнулся. — По-моему, я нелегко поддаюсь гипнозу. У них получалось раз-другой, а потом все безрезультатно. Я не иду на контакт.

— А они не предлагали что-нибудь еще, более конструктивное?

— Я наслушался массу ученых разговоров, и, вероятно, довольно толковых. Но вот приступы они предотвратить не смогли. А последний психиатр, которого отец ко мне привел, предположил, что я страдаю избытком инсулина.

— Избытком… чего?

— Избытком инсулина.

— Никогда о таком не слышал.

Говард пожал плечами:

— Он мне это объяснил. Необычное явление, прямо противоположное диабету и его причинам. Когда поджелудочная железа не вырабатывает — врач так и сказал «не вырабатывает» — достаточное количество инсулина, ты заболеваешь диабетом. А если она вырабатывает слишком много инсулина, то у тебя возникает… ну, как это, знаешь, такое длинное и чудное слово… и это, помимо всего прочего, способно привести к амнезии. Что же, может, он прав, а может, и нет. Никто из них не уверен.

— Но должно быть, они проводили тесты на содержание сахара в крови?

— И не пришли к определенному выводу. Иногда я реагировал нормально, а иногда — нет. Повторяю, Эллери, суть в том, что они сами не знают. Говорят, что сумели бы все выяснить, если бы я с ними контактировал. Но на что они рассчитывают? На частицу моей души?

Говард взглянул на Эллери глазами полными отчаяния и тут же, опустив голову, уставился на ковер. А Эллери молчал.

— Они охотно допускают, что у меня случаются периодические приступы амнезии, хотя с функциональной точки зрения, да и с точки зрения органики все в полном порядке. Ну и чем они мне помогли? Чем, я тебя спрашиваю? — Говард скорчился в кресле и почесал затылок. — Не верю я ни одному врачу, Эллери, с их хвалеными диагнозами. И сам понимаю, что если эти провалы в черные дыры не прекратятся, то я… — Он опять вскочил с кресла, подошел к окну, посмотрел на Восемьдесят седьмую улицу и, не оборачиваясь, спросил:

— Ты можешь мне помочь?

— Не знаю.

Говард резко повернулся.

— Ну, хоть кто-нибудь способен мне помочь?

— А почему ты решил, что я тебе помогу?

— Что?

— Говард, я не врач.

— И прекрасно, я сыт по горло этими врачами!

— Но в конце концов они установят причину.

— А мне что прикажешь делать, пока они ее устанавливают? Съезжать с катушек, как последнему психу? Поверь, и уже близок к этому.

— Сядь, Говард, успокойся.

— Эллери, ты должен мне помочь. Я в отчаянии. Давай поедем вместе ко мне домой!

— Поехать вместе с тобой?

— Да!

— Но зачем?

— Я хочу, чтобы ты был со мной рядом, когда начнется новый приступ. Я хочу, чтобы ты за мной пронаблюдал. Увидел, что я делаю. Возможно, я веду…

— Двойную жизнь?

— Да!

Эллери поднялся, подошел к камину и снова выбил трубку.

— Давай, Говард, скажи мне начистоту, — произнес он.

— Что?

— Повторяю, скажи все как есть, начистоту.

— Что ты имеешь в виду?

Эллери искоса взглянул на него:

— Ты от меня что-то скрываешь.

— С чего ты взял, ничего подобного.

— Да, да, скрываешь. Ты не желаешь контактировать с врачами, людьми, которые способны тебе помочь и найти причину и тогда назначить лечение. А ведь нелегко определить твою болезнь. Ты и сам признал, что не был с ними откровенен, а кое о чем рассказал мне первому. Но почему мне, Говард? Мы познакомились десять лет назад и общались всего три недели. Отчего ты выбрал меня?

Говард не ответил ему.

— Я скажу тебе почему. Потому, что я, — начал Эллери и выпрямился, — сыщик-любитель, а ты считаешь, будто совершил преступление во время одного из твоих «затмений». А быть может, и не одного. Быть может, ты совершал их постоянно, как только случались приступы.

— Но я…

— Вот почему ты отказываешься от помощи врачей, Говард. Ты боишься, что они смогут это обнаружить.

— Нет!

— Да, — твердо возразил Эллери.

Говард ссутулился. Он повернулся, сунул забинтованные руки в карманы пиджака, который дал ему Эллери, и уныло опустил голову.

— Ладно. Полагаю, что ты докопался до сути.

— Ну, вот и хорошо. Теперь у нас есть основа для дискуссии. А поводы для подозрений у тебя имеются?

— Нет.

— А по-моему, имеются.

Говард внезапно расхохотался. Он вынул руки из карманов и поднял их.

— Ты сипел мои руки, когда я к тебе пришел. Такими они были, когда я утром очутился в ночлежке. И мой пиджак с рубашкой ты тоже видел.

— Значит, дело в этом? Что же, выходит, ты с кем-то подрался.

— Да, но что там произошло? — Говард повысил голос. — Я не уверен, что следы побоев — от драки, Эллери. Не знаю. А хотел бы выяснить. Вот почему я приглашаю тебя ко мне приехать.

Эллери прошелся по комнате, посасывая свою пустую трубку.

Говард с тревогой следил за ним.

— Ты обдумываешь? — спросил он с надеждой.

— Да, обдумываю, — ответил Эллери. — И не исключаю возможности, будто ты по-прежнему что-то скрываешь.

— Да что на тебя нашло? — воскликнул Говард. — Ничего я не скрываю.

— Ты в этом убежден? Ты убежден, что все мне рассказал?

— О, Господи на небесах, — не выдержал Говард. — Ну чего ты от меня добиваешься? Что я, по-твоему, должен сделать — содрать с себя кожу?

— Отчего ты так горячишься?

— Ты считаешь меня лжецом!

— А разве не так?

На этот раз Говард не стал кричать. Он подбежал к креслу и с сердитым видом уселся в него. Однако Эллери продолжал настаивать:

— Разве не так, Говард?

— Не совсем. — Молодой человек вдруг заговорил рассудительно и мягко. — Естественно, у нас, девушек, есть свои секреты. Личные тайны. — Он даже улыбнулся. — Но, Эллери, я выложил тебе все, что знаю об амнезии. Можешь мне не верить, но я сказал правду.

— В данном случае я тебе поверить не могу.

— Благодарю покорно.

Эллери бросил на него быстрый взгляд. Говард устроился на краешке кресла, сжал руки и больше не улыбался, не злился, но и не был спокоен. Его настроение изменилось, и эмоции стали иными, чем в минувшие полчаса.

— Есть вещи, о которых я не вправе говорить, Эллери. Если бы ты знал, то понял бы почему. Они связаны с… — Говард осекся и медленно встал. — Прости, что побеспокоил. Я пришлю тебе одежду, как только вернусь домой. Ты не одолжишь мне какую-нибудь мелочь на дорогу? У меня нет ни цента.

— Говард.

— Что?

Эллери приблизился к нему и положил руку ему на плечо.

— Если я в силах помочь, то докопаюсь до сути. Я поеду к тебе.

Говард опять позвонил домой и сообщил старшему Ван Хорну, что Эллери собирается через несколько дней приехать к ним погостить.

— А я-то думал, ты вскрикнешь от изумления, — услышал Эллери голос Говарда и его радостный смех. — Нет, не знаю, отец, долго ли он у нас пробудет. Но если ему понравится готовка Лауры, то, по-моему, он сможет и задержаться.

Когда Говард вышел из кабинета, Эллери сказал ему:

— Да, я отправлюсь вместе с тобой, Говард, но, пожалуй, это не совсем точно. Мне понадобится еще день на сборы.

— Само собой. Естественно. — Говард заметно приободрился и чуть ли не подпрыгнул от удовольствия.

— К тому же я сейчас пишу роман…

— Возьми рукопись с собой!

— Придется. Я связан договором, и мне нужно сдать книгу в срок, а времени у меня в обрез.

— Наверное, я должен чувствовать себя как последний подлец, Эллери…

— Научись владеть собой и не распускайся, — усмехнулся Эллери. — Ты сможешь предоставить мне пишущую машинку, в хорошем, рабочем состоянии?

— Все к твоим услугам и наилучшего качества. Более того, в твоем распоряжении дом для гостей. Там тебе никто не станет мешать, однако я буду рядом. Дом всего в нескольких ярдах от центрального особняка.

— Звучит соблазнительно. Да, кстати, Говард, не рассказывай близким, почему я приехал. Я предпочитаю свободную атмосферу, без всякой напряженности.

— Провести моего старика не так-то просто. Он только что сказал мне по телефону: «Тебе пора обзавестись телохранителем». Конечно, он пошутил, но отец очень хитер, Эллери. Ручаюсь, он уже догадался, зачем ты к нам явишься.

— Все равно, постарайся об этом не говорить.

— Я скажу, что тебе нужно закончить роман и я дал тебе шанс поработать в уединении, за много сотен миль от безумной толпы. — Здоровый глаз Говарда снова затуманился. — Эллери, возможно, ты у нас задержишься. Вдруг очередной приступ случится со мной через месяц…

— Или никогда не случится, — перебил его Эллери. — Тебе это не приходило в голову, мой милый немецкий друг? Иногда подобные эпизоды прекращаются так же внезапно, как и начались.

Говард усмехнулся, довод Эллери его явно не убедил.

— А не остаться ли тебе здесь, со мной и моим папашей, пока я не соберу вещи?

— Похоже, тебя беспокоит, доеду ли я до дому.

— Нет, — возразил Эллери. — То есть я хотел сказать «да».

— Спасибо, но уж лучше я отправлюсь сегодня, Эллери. А не то они будут волноваться.

— Ну конечно. А ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Целиком и полностью. У меня никогда не было двух приступов подряд. Самое меньшее недели через три. — Эллери дал Говарду деньги и спустился с ним по лестнице.

Они обменялись рукопожатиями перед распахнутой дверцей такси, и Эллери вдруг воскликнул:

— Но, Говард, как же я, черт возьми, до тебя доберусь?

— О чем ты?

— Я и понятия не имею, где ты живешь!

Говард недоуменно уставился на него:

— Разве я тебе не говорил?

— Никогда!

— Дай мне листок бумаги. Нет, погоди. У меня же есть записная книжка. Интересно, переложил ли я все мои вещи и ниш костюм? Да, она здесь.

Говард вырвал листок из толстой записной книжки в черной обложке, настрочил на нем адрес и уехал.

Эллери следил за такси, пока оно не свернуло за угол. А потом поднялся к себе, держа в руке вырванный листок. «Говард совершил преступление, — размышлял он. — И это не «возможное» преступление в состоянии амнезии, которою он так боится. Нет, он помнит о своем преступлении и совершил его в здравом уме. Именно оно и связанные с ним обстоятельства и есть те самые «вещи», о которых Говард не может говорить. Это его «тайны», и он сознательно их скрывает. А его возражения не имеют ничего общего с его эмоциональными проблемами. Но преступление породило в нем чувство вины, и он, в отчаянии, обратился ко мне. Психологически Говард готов к наказанию, он даже стремится к нему».

Но какое он совершил преступление?

На этот вопрос нужно было ответить в первую очередь.

И ответ, видимо, кроется в доме Говарда, в…

Эллери поглядел на листок бумаги с адресом Говарда.

И чуть было не выронил его.

Написанный Говардом адрес был таков:

«Ван Хорн

Норд-Хилл-Драйв

Райтсвилл».

Райтсвилл!

Маленькая, приземистая железнодорожная станция в Лоу-Виллидж. Крутые, вымощенные булыжником улицы. Круглая площадь, старинная конная статуя поддерживает легкую на вид бронзовую фигуру основателя города Джезрила Райта. Отель «Холлис», аптека в Хай-Виллидж, которая должна была сохраниться до сих пор, магазин для мужчин Сола Гауди, промтоварный магазин «Бон-Тон», страховое агентство Уильяма Кетчема, три позолоченных шара над входом в магазин Дж. П. Симпсона, элегантное здание Райтсвиллского национального банка, типография Джона Ф. Райта…

Улочки с вмятинами от колес… Стейт-стрит, городская ратуша из красного кирпича, библиотека Карнеги и мисс Эйкин, высокие, покорно склонившиеся вязы, Лоуэр-Мейн, редакция газеты «Райтсвиллский архив», с типографским оборудованием за окнами из плотного, тусклого стекла, старый Финни Бейкер, агентство по продаже недвижимости, кафе-мороженое Эла Брауна, кукольный театр и менеджер Луи Кейхан… Хилл-Драйв и кладбище в Твин-Хилл, «Перекресток Райтсвилла» в трех милях вниз по дороге, городок Слоукем, закусочная на 16-м шоссе и кузница с неоновой вывеской, отдаленные пики гор Махогани.

Все эти старые картины ожили в его памяти, когда он, нахмурившись, уселся в потрепанное кожаное кресло, которое полчаса назад занимал Говард.

Райтсвилл…

Где был Говард Ван Хорн, когда Эллери наблюдал за развитием трагедии Джима и Норы Хейт?[3] Она произошла в самом начале войны, когда Говард, по его признанию, жил дома и работал на авиационном заводе. Почему во время следующего визита Эллери в Райтсвилл, вскоре после войны, когда он пытался раскрыть дело капитана Дэви Фокса, ни разу не наткнулся на Говарда?[4] Вероятно, он сталкивался в ходе раскрытия этих дел лишь с немногими райтсвиллцами. Но разве в то время, когда Эллери занимался делом Хейтов, он не стал широко известен в местных кругах? И Гермиона Райт — тому свидетель. Его имя облетело город. Вряд ли Говард мог остаться в неведении и не слышать о его приезде в Райтсвилл. А ведь Норд-Хилл-Драйв — прямое продолжение Хилл-Драйв, где жили Райты и Хейты. Эллери останавливался у них — сначала в коттедже Хэйтов, а после в комнате для гостей в доме Райтов, совсем рядом, наверное, в десяти минутах езды от поместья Ван Хорнов, никак не больше. Теперь, подумав о Райтсвилле, Эллери уловил в самой фамилии Ван Хорн нечто знакомое.

Он был уверен, что старый Джон Ф. упоминал о Дидрихе Ван Хорне, и не раз, как об одном из points d’appui[5] города, общественном деятеле и миллионере-филантропе. Да, кажется, он ссылался на слова, сказанные о Дидрихе судьей Илаем Мартином. Но отец Говарда явно не входил в группу Райта-Мартина-Уиллоби, а не то Эллери непременно бы встретился с ним. Однако это было вполне понятно — они составляли костяк традиционного райтсвиллского общества. А Ван Хорны относились к промышленным элементам города, они были магнатами, местными «Мицубиси», одними из многих членов Загородного клуба, то есть чем-то средним между старой элитой и нуворишами, неспособными преодолеть сословные преграды. И все-таки Говард должен был знать, что Эллери жил в их городе. А если он не искал с ним встречи, то, значит, намеренно избегал общения с прежним приятелем с рю де ля Юшетт. Но почему?

Впрочем, Эллери не стал всерьез размышлять над этим вопросом. Очевидно, в те дни у Говарда начался новый приступ болезни. А быть может, он слишком испугался пересудов и не захотел напоминать о себе. Или, по всей вероятности, глубоко укоренившееся чувство вины парализовало его волю.

Эллери опять набил трубку. Нет, не в Говарде дело, его беспокоит странная связь с Райтсвиллом, где нужно будет расследовать уже третье по счету преступление. Тяжелое и обескураживающее совпадение. А Эллери не любил совпадений. И это упорно не выходило у него из головы. И чем больше он размышлял, тем тревожнее становилось у него на душе.

«Будь я суеверен, — подумал Эллери, — то сказал бы, что это судьба».

Странно, что в ходе раскрытия предыдущих райтсвиллских дел у него тоже была тяга к бесплодным умозаключениям. Не раз он гадал, нет ли в этом какой-то единой системы, скрытой системы, которая никак не поддается разгадке. И хотя он вроде бы сумел раскрыть дела Хейта и Фокса, но их суть и в том и в другом случае вынудила его утаить правду, а окружающие восприняли его рискованные райтсвиллские расследования как бесспорные неудачи.

И теперь еще дело Ван Хорна…

Черт бы побрал Райтсвилл и всех его обитателей!

Эллери сунул листок с адресом Говарда в карман своего прокуренного домашнего жакета и раздраженно набил трубку.

Но затем поймал себя на мысли о том, что же произошло с Альбертой Манаскас. И о том, пригласит ли его Эмелин Дюпре порассуждать об искусстве прохладным вечером. У него отлегло от сердца, и он улыбнулся.

День второй

Когда поезд подъехал к Слоукему, Эллери подумал: «А пожалуй, здесь почти ничего не изменилось».

Правда, на гравиевых дорожках стало чуть меньше лошадиного навоза, исчезли и некоторые приземистые домишки около станции, а решетки на витринах магазинов словно создали новый узор на старой фреске; кузница волшебным образом превратилась в гараж, о чем сообщал неоновый знак, появившийся вместо прежней вывески, дом Фила Динера — бывшая наскоро перестроенная развалюха — уступил место величественному новому зданию с сине-желтым навесом. Но из-за открытой двери кабинета начальника станции, как и тогда, виднелась лысая голова Гэбби Уоррума. И казалось, все тот же уличный мальчишка в пыльных башмаках и заношенных джинсах сидит в той же ржавой ручной тележке под окном станции и жует резинку, поглядывая по сторонам все так же злобно и безучастно. Да и очертания пригодного ландшафта остались прежними, изменился только его колорит, — ведь это был Райтсвилл, окрасившийся в защитные тона бабьего лета.

Все те же поля, те же холмы, то же небо.

Эллери невольно вздохнул.

В этом и состоит очарование Райтсвилла, решил он, спустившись с чемоданом на платформу и поискав глазами Говарда. Даже приезжий чувствует себя здесь как дома. Легко можно понять, почему десять лет назад в Париже Говард показался ему таким провинциалом. И пусть вы, как Линда Фокс, любили Райтсвилл или, как Лола Райт, ненавидели его, но уж если вы тут родились и выросли, то город останется с вами за семью морями и четырьмя углами.

Но где же Говард?

Эллери побрел к восточному концу платформы. Оттуда хорошо просматривалась авеню Аппер-Уистлинг, протянувшаяся через Лоу-Виллидж к одному из парков на площади. Любопытно, подают ли еще в чайной мисс Салли ананасные муссы с орехами — фирменный знак райтсвиллского хорошего тона — и можно ли вдохнуть аромат «изысканной» смеси из перца, керосина, кофейных зерен, ботинок на каучуковой подошве, уксуса и сыра в супермаркете Сидни Готча. По-прежнему ли прочесывают окрестности Данс-ленда в Гроуве озабоченные матери, ищущие вечерами своих детей, по-прежнему ли…

— Мистер Квин?

Эллери обернулся и увидел рядом с платформой огромный джип, способный испугать любого своими размерами. За рулем сидела приветливо улыбающаяся девушка.

Несомненно, он когда-то видел ее в Райтсвилле. Облик девушки был ему смутно знаком.

На дверце машины красовалась позолоченная надпись: «Д. Ван Хорн».

Говард никогда не упоминал о сестре, черт бы его побрал! Да еще о такой хорошенькой.

— Мисс Ван Хорн?

Девушка удивленно взглянула на него:

— Я просто поражена. Разве Говард не говорил вам обо мне?

— Даже если и говорил, то его слов мне было недостаточно. Я ими не насытился, — галантно откликнулся Эллери. — Почему он не сказал, что у него красавица сестра?

— «Сестра». — Она тряхнула головой и рассмеялась: — Я не сестра Говарда, мистер Квин, я его мать.

— Прошу прощения?

— Ну, вернее… я его мачеха.

— Значит, вы миссис Ван Хорн? — воскликнул Эллери.

— Это наша семейная шутка, — с озорным видом заявила молодая женщина. — И я так долго вас боялась, мистер Квин, что не сумела устоять перед искушением и рискнула встретить вас сама. Так сказать, для первой примерки.

— Боялись меня?

— Говард о вас часто вспоминал и говорил, что вы очень милый. Но вы же настоящая знаменитость, мистер Квин. У Дидриха собраны все ваши книги. Мой муж считает, что вы величайший мастер разных загадочных историй и равного вам нет в целом мире. А я несколько лет скрывала от близких свою тайну. Однажды я видела вас в Лоу-Виллидж, вы ехали вместе с Патрицией Райт в ее автомобиле с открытым верхом. Тогда я подумала: ну как же ей повезло, она самая счастливая девушка в Америке. Мистер Квин, это ваш чемодан вот здесь, на платформе?

Во всяком случае, начало было приятным и обнадеживающим.

Эллери уселся рядом с Салли Ван Хорн, почувствовав себя важной шишкой, настоящим мужчиной, и нелепо позавидовал Дидриху Ван Хорну.

Когда они отъехали от станции, Салли пояснила:

— Говарда до того расстроила перспектива проехаться по городу с разбитым лицом, что я попросила его остаться дома. Но сейчас я сожалею об этом. Но ни словом не обмолвиться обо мне! Немыслимо.

— Простая справедливость побуждает меня оправдать мошенника, — заявил Эллери — Он упоминал о вас, но как-то вскользь. Дело в том, что я не был готов…

— Встретить такую молодую?

— Ну да, нечто в этом роде.

— Вы не одиноки. Наш брак многих изумляет. Ведь когда я вышла замуж за Дидриха, у меня появился сын старше меня самой. Вы, кажется, незнакомы с моим мужем?

— Не имел удовольствия.

— Дидса никто не считает стариком. Его и пожилым-то не назовешь. Годы в его случае ничего не значат. Он громадный, сильный и удивительно молодой. Да к тому же, — с легким вызовом добавила Салли, — красивый.

— Я в этом уверен. Говард тоже до отвращения напоминает греческого бога.

— Нет, они совершенно не похожи. Рост и фигуры у них одинаковые, но Дидс черный и уродливый, как старый орех.

— Но вы же сами назвали его красивым.

— Так оно и есть. Когда мне хочется его подразнить и довести до белого каления, я говорю, что такие уродливые красавцы мне еще не попадались.

— А вам не кажется, что ваше определение звучит парадоксально, — хмыкнул Эллери.

— Вот и Дидрих того же мнения. А потом я говорю, что такие красивые уроды мне еще не попадались, и он вновь сияет от удовольствия.

Эллери она понравилась. Нетрудно было догадаться, что солидный мужчина с сильным и твердым характером, каким, судя по отзывам, и был Дидрих Ван Хорн, мог в нее влюбиться. И хотя Эллери дал бы Салли лет двадцать восемь — двадцать девять, ее облик, фигура, смех и сверкающий взгляд были как у восемнадцатилетней девушки. В возрасте Ван Хорна и с его темпераментом, очевидно нерастраченным за долгие годы одиночества, подобный магнит мог стать неодолимо притягательным. К тому же отец Говарда, похоже, обладал поистине звериным чутьем и юность Салли должна была взволновать его натуру. Однако он хотел, и знал, что хотел, видеть в жене не просто партнершу в постели. Эллери понял, что Салли, конечно, была способна удовлетворить старшего Ван Хорна и чисто сексуально. Она казалась на редкость обаятельной, у нее было зрелое и в то же время молодое тело, в улыбке угадывался живой и острый ум, а блеск ее глаз обещал вспышку огня. Салли держалась дружелюбно и непосредственно, однако Эллери ощутил — за этим что-то кроется. Ее прямота была естественной, совсем как у ребенка, но в улыбке чувствовалась печаль, сразу старившая Салли. Пока они болтали, Эллери подумал, что эта улыбка сильнее всего способна заинтриговать. Она противоречила ее облику, но делала миссис Ван Хорн еще привлекательнее. Он снова принялся гадать, где же они встречались и когда… И чем пристальнее он разглядывал Салли, сидевшую за рулем и беззаботно щебетавшую о том о сем, тем лучше понимал Дидриха, который без сожаления решил расстаться с холостой жизнью.

— Мистер Квин? — Салли посмотрела на него.

— Извините, — поспешно откликнулся Эллери. — Боюсь, что я пропустил мимо ушей вашу последнюю фразу.

— По-моему, вас больше интересовали виды Райтсвилла и вы попросту мечтали, чтобы я перестала верещать.

Эллери посмотрел в окно джипа.

— Неужели мы на Хилл-Драйв! — воскликнул он. — Как это нам удалось так быстро доехать? Разве мы уже миновали центр города?

— Конечно, миновали. А где вы были? О! Я знаю. Вы подумывали ваш новый роман.

— Боже сохрани, — возразил Эллери. — Я думал о вас.

— Обо мне? Ну надо же. Говард не предупредил меня об этой стороне вашей натуры.

— Я думал о том, что все мужчины в Райтсвилле, несомненно, завидуют мистеру Ван Хорну.

Она смерила его быстрым взглядом:

— Как приятно это слышать.

— Я сказал правду.

Она вновь стала следить за дорогой, и он обратил внимание на ее порозовевшую щеку.

— Благодарю вас… Я отнюдь не всегда чувствую себя адекватно.

— В этом часть вашего обаяния.

— Нет, я серьезно.

— Поверьте, я говорю вполне серьезно.

— Неужели?

Салли нравилась Эллери все больше и больше.

— Прежде чем мы доберемся до дому, мистер Квин…

— Эллери, — поправил он ее. — Я предпочитаю, чтобы меня называли по имени.

Она покраснела еще гуще, и Эллери догадался, что ей сделалось не по себе.

— Конечно, — продолжил он, — вы можете по-прежнему звать меня мистером Квином, но я первым делом сообщу вашему мужу о том, что влюбился в вас. Да! А потом заживо похороню себя в этом доме для гостей, о котором Говард раструбил мне на все лады, и буду работать как одержимый, заменив жизнь литературой… Что вы на это ответите, Салли?

Эллери улыбнулся ей и подумал, какой нерв миссис Ван Хорн он ненароком сумел задеть. А его признание отчего-то явно обидело Салли, и на мгновение ему даже почудилось, что она вот-вот заплачет.

— Простите меня, миссис Ван Хорн, — произнес Эллери, прикоснувшись к ее руке. — Я правда виноват. Извините.

— Вам нечего себя винить, — сердито пояснила Салли. — Дело только во мне. Мой комплекс неполноценности до сих пор дает о себе знать. А вы очень умны… — она осеклась, а потом рассмеялась, — Эллери.

Он тоже улыбнулся.

— И любите глубоко копать.

— Бесстыдное увлечение. Ничего не могу с этим поделать, Салли. Вторая натура. У меня душа любопытного мальчишки.

— Вы меня в чем-то заподозрили.

— Нет, нет. Я просто блуждаю в потемках.

— И что же?

— А об этом вы мне сами скажите, я вам разрешаю, Салли, — весело объявил Эллери.

Она опять как-то странно усмехнулась. Но усмешка вскоре исчезла.

— Возможно, я вам сейчас признаюсь… — неуверенно начала Салли и через минуту-другую добавила: — Мне почему-то показалось, что я смогу быть с вами откровенной и… Нет, это уж совсем чудно… — Она оборвала себя на полуслове. Эллери промолчал. Наконец Салли проговорила совершенно иным тоном: — Я хотела спросить вас о Говарде, пока мы еще в дороге.

— О Говарде?

— Полагаю, что он вам сообщил…

— О своих приступах амнезии, — как ни в чем не бывало ответил Эллери. — Да, он мне о них упомянул.

— Интересно, в чем их причина. — Она не отрывала глаз от дороги, как только джип стал взбираться в гору. — Естественно, что отец Говарда и я о них особенно не распространяемся… Я имею в виду, при Говарде, когда он рядом… Но, Эллери, мы до смерти ими напуганы.

— Амнезия встречается чаще, чем принято считать.

— Должно быть, вас ничем не удивишь и вы привыкли ко всему непонятному. Эллери, как по-вашему, нам есть о чем беспокоиться? Я хочу сказать… он действительно болен?

— Конечно, амнезия — это отклонение от нормы, и нужно определить ее источник.

— Мы столько раз пытались. — Она снова расстроилась и даже не скрывала своего огорчения. — Но врачи в один голос заявили, что он слишком замкнут и недоверчив.

— Я так и понял. Но не волнуйтесь, Салли, он избавится от своих приступов. В целом ряде случаев амнезия проходит без следа. Господи боже, это что, особняк Райтов?

— Что? А, да. В вас пробудились воспоминания?

— Как обычно в поездках. Салли, а как поживают Райты?

— Мы их редко видим. Это другое общество, там, на Хилл-Драйв, Вы, наверное, слышали о смерти старого мистера Райта?

— Джона Ф.? Да, жаль. Я был к нему очень привязан. И пока я здесь пробуду, мне просто необходимо хоть раз навестить Гермиону Райт…

Вышло так, что они больше не возвращались к разговору об амнезии Говарда.

Эллери ожидал, что столкнется с роскошью и изобилием, но в характерно райтсвиллском стиле, то есть традиционном и домашнем. И потому оказался абсолютно не подготовлен к представшей перед ним картине.

Джип свернул на Норд-Хилл-Драйв, проехав между двумя монолитами из вермонтского мрамора, и плавно заскользил по ухоженной частной дороге, обсаженной по обеим сторонам итальянскими кипарисами, изумительными английскими тисами, каких Эллери ни разу не встречал в Америке, и парадом разноцветных кустарников. Даже ему, человеку весьма далекому от садоводства, пришло в голову, что эти яркие кустарники скорее результат неустанных забот богача, чем беспорядочные усилия природы. Дорога взвивалась вверх по спирали, мимо каменистых оград, садов и террас, и заканчивалась под навесом большого современного здания на самой вершине горы.

К югу от Норд-Хилл-Драйв раскинулся город, расположенный в долине, которую они только что миновали, — гроздья игрушечных построек выпускали из труб клубы дыма. На севере распластались Махогани, Уэстуард, а за городом на юге тянулись обширные фермерские поля, придававшие Райтсвиллу сельский колорит.

Салли переключила скорость.

— До чего же здесь красиво.

— Что? — переспросил Эллери: она не переставала его удивлять.

— То, о чем вы сейчас думаете. Какое необычайное великолепие.

— Да, вы правы, — усмехнулся Эллери.

— Уж слишком хорошо.

— Я бы этого не сказал.

— А я вот говорю. — Она вновь улыбнулась своей загадочной улыбкой. — И мы оба правы. Так оно и есть. По-моему, уж слишком хорошо. Не то чтобы вульгарно. А похоже на самого Дидса. Все подобрано с отличным вкусом, но размеры просто гигантские. Обычные вещи — не для Дидса, и он с ними дела не имеет.

— Один из прекраснейших уголков. Не знаю, видел ли я хоть что-нибудь подобное, — искренне признался Эллери.

— Он построил это для меня.

Мистер Квин взглянул на нее:

— Ну, тогда никакого необычайного великолепия здесь нет.

— Вы прелесть, — со смехом ответила она. — Но стоит пожить в особняке, как он начинает уменьшаться.

— Или вы увеличиваетесь.

— Может быть. Я никогда не признавалась Дидсу, до чего меня тут все пугало на первых порах и какой потерянной я себя чувствовала. Знаете, я ведь родом из Лоу-Виллидж.

Ван Хорн выстроил для нее усадьбу с величественным особняком, а она родом из Лоу-Виллидж.

Квартал Лоу-Виллидж находился там же, где и фабрики. В нем было несколько рядов дешевых зданий из красного кирпича, но на большей части ютились тесные и зловещие домишки со сгнившими рамами и разбитыми дверями подъездов. Изредка встречались дома с чистыми фасадами и изящными фундаментами, но повторяю — лишь изредка. Через Лоу-Виллидж протекала узкая река Уиллоу с шафрановой застоявшейся водой и сброшенными фабричными отходами. Там жили «иностранцы»: поляки, франко-канадцы, итальянцы, шесть еврейских семей и девять негритянских. В Лоу-Виллидж были публичные дома и маленькие темные фабрики, которые занимались производством джина. А субботними вечерами райтсвиллские полицейские машины с рациями без устали патрулировали кривые, вымощенные булыжником улицы.

— Я родилась на Полли-стрит, — пояснила Салли с прежней таинственной улыбкой.

— Полли-стрит повезло!

— Какой же вы милый. А вот и Говард.

Он вышел им навстречу, схватил Эллери за руку и забрал его чемодан.

— А я уже думал, что ты никогда к нам не приедешь. Что ты сделала, Салли, похитила его?

— Мы выбрали другой, окольный путь, — ответил Эллери. — Говард, я от нее просто без ума.

— А я от него, Говард.

— Знаете, а тут сейчас все кувырком. Салли, Лаура рвет и мечет по поводу обеда. Кажется, там какой-то непорядок с грибами.

— Дорогой, это катастрофа. Эллери, простите меня. Говард проводит вас в дом для гостей. А я все сама проверю и налажу, но если вам что-нибудь понадобится и вы не сможете найти, то позвоните мне по внутреннему телефону Он там, в гостиной, и подключен к кухне в особняке. Ой, мне пора бежать!

* * *

Вид Говарда вывел Эллери из равновесия. Они расстались во вторник, сегодня был только четверг, но за полтора суток Говард постарел на несколько лет. Под его здоровым глазом красовалось темное пятно с сетью морщин, рот сжался от напряжения, губы растрескались, а кожа при ярком дневном свете казалась изжелта-серой.

— Салли объяснила, почему я не встретил тебя на станции?

— Не извиняйся, Говард. Ты и так слишком возбужден.

— Тебе и правда понравилась Салли.

— Я от нее с ума схожу.

— Нам туда, Эллери.

Дом для гостей был выстроен из красного бука и напоминал драгоценную гемму на прочном каменном фундаменте. От террасы центрального особняка его отделял круглый плавательный бассейн с широкой мраморной каймой, на которой стояли легкие плетеные кресла, столы под зонтиками и переносной бар.

— Ты можешь поставить пишущую машинку на краю бассейна и прыгать в воду в перерыве между абзацами, — сказал Говард. — Или, если захочешь уединиться… Пойдем посмотрим.

Дом для гостей состоял из двух комнат и ванной. Обстановка была выдержана в стиле сельской хижины — с большими каминами, громоздкой мебелью из гикори, белыми коврами из козьей шерсти и наглухо закрытыми шторами. Стены украшали гобелены. В гостиной стоял поразительной красоты стол, от которого Эллери долго не мог отвести глаз, — царственное изделие из гикори и воловьей шкуры, а в придачу к нему — вращающееся кресло с глубоким сиденьем.

— Это мой стол, — сообщил Говард. — Я принес его сюда из моей комнаты в особняке.

— Говард, я ошеломлен. У меня просто нет слов.

— Черт, я им никогда не пользовался. — Говард направился к дальней стене. — Но я хотел показать тебе вот что. — Он отодвинул висевший там гобелен. Оказалось, что под ним не было стены, а лишь одно большое окно.

Вдали, внизу, за обширным зелено-табачным травянистым ковром у подножия горы, раскинулся Райтсвилл.

— Я понял, что ты имел в виду, — пробормотал Эллери и опустился во вращающееся кресло.

— Как по-твоему, ты сможешь здесь писать? Ведь тебе придется довольно туго. — Говард улыбнулся, и Эллери небрежно осведомился:

— С тобой все в порядке, Говард?

— Все в порядке? Да, конечно.

— Говори, не стесняйся. Приступы больше не возобновлялись?

Говард вытянул шею, высоко подняв голову.

— Почему ты спрашиваешь? Я же сказал тебе, что у меня никогда…

— По-моему, у тебя немного потемнело лицо. Вот здесь, на скулах.

— Вероятно, это реакция на удары. — Говард озабоченно отвернулся. — А теперь пройдем в спальню, сюда. В ванной есть кабинка для душа. И вот тут, в углу, стандартная портативная пишущая машинка. Рядом ты найдешь бумагу, ручки, копирку, скотч…

— Ты меня окончательно испортишь, Говард. На Восемьдесят седьмой улице я привык к спартанской жизни. Но это великолепно. Поверь мне, великолепно.

— Отец сам спроектировал дом для гостей и оборудовал его.

— Необыкновенный человек, жаль, что я его до сих пор не видел.

— Это даже к лучшему, — нервно откликнулся Говард. — Ты познакомишься с ним за обедом.

— С нетерпением жду этого момента.

— Ты даже не представляешь себе, как он хочет с тобой встретиться. Ну, мне пора…

— Не уходи от меня, ты, обезьяна.

— Но тебе же надо помыться с дороги и, быть может, немного передохнуть. Возвращайся к нам, в особняк, когда вздумаешь, и я продемонстрирую тебе окрестности.

С этими словами Говард удалился.

Какое-то время Эллери легонько раскачивался во вращающемся кресле.

За полтора суток — от вторника до четверга — с Говардом случилось что-то неладное. И он пытается скрыть это от Эллери.

Интересно, знает ли Салли Ван Хорн, в чем тут дело, принялся прикидывать Эллери.

И решил, что знает.

* * *

Его не удивило, когда он увидел, что не Говард, а Салли ждет его в гостиной центрального особняка.

Салли неузнаваемо изменилась. Она переоделась в черное платье от «Вог» для торжественного обеда, с кружевами из черного шифона над глубоким декольте. Еще одно противоречие, подметил он, но до чего же привлекательное.

— О, я поняла, — проговорила она и покраснела. — Мой наряд слишком смел и далек от благородной сдержанности.

— Я разрываюсь между восхищением и раскаянием, — воскликнул Эллери. — Должен ли и я переодеться к обеду? Говард об этом не упоминал. И, честно признаюсь, я не привез с собой костюмы для обеда.

— Дидс бросится вам на шею и расцелует. Он терпеть не может костюмы для обеда. А Говард никогда не переодевается, если позволяют обстоятельства. Я надела это платье лишь потому, что оно новое и мне хотелось произвести на вас впечатление.

— И вы его произвели. Уверяю вас!

Салли засмеялась.

— Но что подумает ваш муж?

— Дидс? Господи, да он сам мне его купил.

— Великий человек, — почтительно отозвался Эллери, и Салли снова рассмеялась. Похоже, она позволяла ему продолжать светский разговор и делала вид, будто ее не волнует основная тема.

— А где Говард?

— Наверху, у себя в студии. — Салли скорчила гримасу. — У Говарда неважное настроение, и в таких случаях я всегда отправляю его наверх, в его комнаты, словно испорченного мальчишку. У него там целый этаж. Пусть сидит у себя и дуется, сколько его душе угодно. — Она небрежно добавила: — Боюсь, что вам еще не раз придется столкнуться с его вывертами.

— Ерунда. Я тоже веду себя не по правилам хорошего тона Эмили Пост, особенно когда работаю. Вероятно, через несколько дней вы сами попросите меня уехать. Но как бы то ни было, я ему благодарен. Он дал мне возможность безраздельно завладеть вашим обществом.

Эллери сказал это намеренно и окинул ее восторженным взглядом.

С момента их встречи на станции он чувствовал, что Салли сыграла важную роль в приступах амнезии Говарда, во всей его сложной психологической проблеме. Ведь Говард всегда был эмоционально связан со своим отцом. И внезапное вторжение этой желанной женщины вбило между ними клин, потому что теперь она стала для старшего Ван Хорна центром притяжения, главным интересом в жизни и объектом неослабевающей страсти. Несомненно, все это глубоко травмировало сына и вызвало у него болезненную реакцию. Характерно, что, судя по словам Говарда, приступы начались у него сразу после свадьбы отца, в первую брачную ночь Дидриха и Салли. Эллери внимательно наблюдал за отношениями Говарда и Салли с тех пор, как они подошли друг к другу у входа в центральный особняк и остановились под навесом.

Он заметил явную напряженность их обоих. Волнение Говарда, его бесцеремонное обращение с Салли в присутствии Эллери, нежелание смотреть ей в глаза свидетельствовали о серьезном внутреннем конфликте. Салли, как женщина, вела себя более осторожно, но Эллери не сомневался, что и она сознавала враждебность Говарда, направленную против нее. Эллери решил, что, будь она женщиной определенного сорта, приезд непричастного к их отношениям мужчины не только обрадовал бы ее, но и позволил бы Салли испытать облегчение. Любопытно, а вдруг она женщина того самого сорта?

Он вновь смерил ее долгим, пристальным взглядом. Однако Салли ответила:

— Безраздельно завладеть моим обществом? О, мой дорогой, боюсь, оно вам скоро наскучит, — и засмеялась.

— Боитесь? — пробормотал Эллери и тоже улыбнулся.

Потом она сообщила ровным, спокойным голосом:

— Дидс только что вернулся домой. Он наверху, приводит себя в порядок и, конечно, немного волнуется, не зная, как пройдет ваша встреча. Вы не хотите попробовать коктейль, Эллери?

Это был предлог для отказа. И Эллери им воспользовался.

— Спасибо, но лучше я дождусь мистера Ван Хорна. Какая замечательная комната!

— Она вам нравится? А что, если я покажу вам весь дом, пока мой муж не спустится к обеду.

— Конечно. Я с наслаждением последую за вами.

Эллери действительно было очень хорошо рядом с Салли.

Он не покривил душой. Ему понравилась комната. Да и остальные оказались ничуть не хуже. Огромные апартаменты, созданные для роскошной жизни и со вкусом обставленные хозяином, который, очевидно, любил мебель из ценных пород дерева, крепкие, прочные стены, массивные камины, ясные, чистые тона и высокие деревья за окнами… Комнаты, рассчитанные на великанов. Однако наилучшим украшением особняка была его хозяйка. Убранство идеально гармонировало с девушкой из Лоу-Виллидж. Как будто она здесь родилась. Здесь и для этого великолепия.

Эллери знал, что такое Полли-стрит. Во время его первого визита в Райтсвилл Патриция Брэдфорд продемонстрировала ему образцы ее унылой бедности. Впрочем, тогда она была еще Пэтти Райт, девушкой в свитере и его гидом по городу. Даже в Лоу-Виллидж Полли-стрит считалась грязным закоулком, со зловещего вида постройками и без горячей воды в кранах. Там жили заводские рабочие с заскорузлыми руками, отупевшие от однообразного труда. Молчаливые, забитые мужчины, опустившиеся женщины без каких-либо признаков женственности, подростки с тяжелыми, хмурыми взглядами и некормленые дети.

И Салли перебралась сюда с Полли-стрит! Либо Дидрих Ван Хорн тоже был скульптором, но в отличие от сына создавал свои статуи не из глины, а из плоти и духа, либо эта девушка являлась хамелеоном и с помощью некоего таинственного естественного процесса приобретала цвет окружавшей ее обстановки. Эллери видел, как Гермиона Райт входила в комнату и та сразу уменьшалась от ее величественной осанки, но в сравнении с Салли Гермиона была лишь неотесанной служанкой-деревенщиной. Он мог поручиться за точность своей ассоциации.

Дидрих Ван Хорн поспешно спустился по лестнице с широко распростертыми руками, и от его громогласного приветствия задрожали потолочные балки.

Говард, шаркая ногами, следовал за ним.

Сын, жена и, кажется, весь дом сгруппировались вокруг Ван Хорна. Они переформировались, изменили собственные пропорции и заново соединились.

Это был человек необыкновенный во всех отношениях. Все в нем превышало нормальные размеры — рост, сложение, голос, жестикуляция. Огромная комната больше не выглядела огромной, он заполнил ее без остатка, ведь недаром ее выстроили по его меркам.

Да, Ван Хорн был высоким мужчиной, но отнюдь не великаном, которым казался. На самом деле плечи у него были не шире, чем у Говарда или Эллери, однако из-за их плотности молодые люди смотрелись рядом с ним как мальчишки. А вот руки у него и впрямь громадные, подумал мистер Квин, — мускулистые, с широкими костями, не руки, а два тяжелых орудия. Ему внезапно вспомнились слова Говарда, сказанные на террасе кафе «Сен-Мишель», о нелегкой молодости его отца, начавшего свою карьеру с нуля — поденным рабочим. Но голова старшего Ван Хорна заворожила его куда сильнее, чем руки. Это была массивная голова с резкими очертаниями скул и подбородка и густыми, кустистыми бровями. Парадоксальное замечание Салли о красоте и уродстве Дидриха ни в коей мере не являлось преувеличением или остроумным словесным оборотом, а чистой правдой. Эллери не мог с ней не согласиться. Лицо Дидриха производило впечатление уродливого не из-за грубости черт, а из-за их непропорциональной величины. Нос, подбородок, рот, уши и скулы были непомерно крупными, а кожа — темной и шероховатой. И это странное, с искаженными пропорциями лицо освещали удивительные глаза — глубокие, сияющие и прекрасные. Они-то и восстанавливали изначальную, но нарушенную природой гармонию, придавая облику Дидриха Ван Хорна неповторимое обаяние.

Его голос был таким же сильным, низким и вдобавок проникновенно-сексуальным. Возникало ощущение, будто он разговаривает всем телом, а не только голосом. Он словно повиновался бессознательному ритму, я этот ритм, в свою очередь, властно воздействовал на окружающих.

Дидрих пожал руку Эллери, обнял своей длинной, крепкой «лапой» Салли, разливавшую коктейли, попросил Говарда погасить огонь в камине и уселся в самое большое кресло, закинув ногу на его подлокотник. Что бы ни делал и что бы ни говорил старший Ван Хорн, все выглядело убедительно и совершенно неотвратимо. Он именно так должен был себя вести. Хозяин находился дома, не подчеркивая собственную власть, а доказывая ее одним фактом своего присутствия.

Увидев его воочию, вместе с сыном и женой, Эллери понял — Говард и Салли всегда подчинялись Дидриху и будут ему подчиняться, сколько хватит сил. Все, на что направлялась энергия Ван Хорна, рано или поздно «засасывалось» ею, входя в состав ее мощной ауры. Его сын преклоняется перед отцом, подражает ему, а когда впервые задумается, продолжать ли это преклонение или начать соперничать с объектом своего слепого обожания, то, может быть, станет… Говардом. А что касается его жены, то Ван Хорн создаст ее любовь из своего чувства и сохранит подобную преданность, постепенно поглощая ее. Те, кого он любил, намертво и безнадежно «приклеивались» к нему.

Они двигались, когда двигался он, и были частицами его воли. Он напомнил Эллери мифических полубогов, заставив его безмолвно извиниться перед Говардом за то, что десять лет назад откровенно забавлялся, разглядывая скульптуры в его парижской студии. Говард не романтизировал отца, высекая резцом из камня фигуру Зевса по образу и подобию старшего Ван Хорна. Он делал это бессознательно и создавал вместо нового изображения знакомый портрет. Интересно, не свойственны ли Дидриху пороки богов, заодно с их добродетелями, мелькнуло в голове у Эллери. Но если у него имелись пороки, то уж никак не тривиальные. Этот человек был выше любых мелочных пристрастий. Должно быть, он справедлив, логичен и непоколебим.

Салли оказалась права и еще в одном отношении: возраст применительно к нему ничего не значил. Наверное, Ван Хорну уже перевалило за шестьдесят, решил Эллери, но он чем-то походил на индейца: вы чувствовали, что его жесткие, черные волосы никогда не поседеют и не поредеют, а сам он не согнется и не станет спотыкаться на каждом шагу. Он всегда будет держаться прямо, выглядеть сильным и неподвластным времени. И умрет, лишь столкнувшись с какой-то иной стихийной силой вроде молнии.

Они беседовали о новом романе Эллери, что, конечно, было лестно его автору, но не сулило никаких открытий. Так что при первом удобном случае Эллери завел разговор на другую тему:

— Да, кстати, Говард рассказал мне о своих приступах амнезии и о том, как они выбивают его из колеи. Лично я не считаю их столь серьезными, но хочу узнать у вас, мистер Ван Хорн, в чем, по-вашему, их причина.

— Я бы и сам желал узнать. — Дидрих положил свою огромную лапу сыну на колени. — Но с этим парнем тяжело иметь дело, мистер Квин.

— Ты имеешь в виду, что я похож на тебя, — откликнулся Говард.

Дидрих улыбнулся.

— Я уже говорила Эллери, что он не идет на контакт с врачами, — пояснила супругу Салли.

— Будь он немного моложе, я бы его хорошенько вымазал дегтем, — пробурчал Ван Хорн. — Дорогая, по-моему, мистер Квин проголодался. Да и я тоже голоден. У нас готов обед.

— Да, Дидс. Я ждала Уолферта.

— Разве я тебе не сказал? Прости, дорогая. Уолф сегодня задержится. И нам незачем его ждать.

Салли торопливо извинилась, а Дидрих повернулся к Эллери:

— У моего брата есть одна скверная холостяцкая привычка. Он никогда не думает о чувствах кухарки.

— Не говоря уже о семье, — заметил Говард.

— Говард не в ладах со своим дядей, да и тот платит ему взаимностью, — хмыкнул Дидрих. — Я не раз доказывал сыну, что он не понимает Уолферта. Мой брат — консерватор по натуре.

— Реакционер, — поправил его Говард.

— Он бережно обходится с деньгами.

— Чертовски прижимист.

— Я допускаю, что в бизнесе с ним порой бывает нелегко, но ведь это не преступление.

— Вот так дядя Уолферт и поступает, отец. Тянет жилы из партнеров.

— Сынок, Уолф стремится к совершенству.

— Надсмотрщик на плантации. А все прочие — его рабы!

— Ты дашь мне закончить? — снисходительно осведомился Дидрих. — Мой брат, мистер Квин, из числа тех, кто требует от служащих беспрекословного подчинения, но, с другой стороны, он и сам работает как вол, куда больше каждого из нас.

— Да он и тридцати двух баксов в неделю не заслуживает за свои труды, — возразил Говард. — Ему бы на себя посмотреть построже.

— Говард, он для нас столько всего сделал, когда стал управлять заводами. Нельзя быть таким неблагодарным.

— Отец, уж тебе-то известно, что, если бы ты на него не надавил, он бы ввел на заводах повышенную норму выработки, нанял бы шпиков — следить за рабочими, отменил бы выслугу лет и уволил бы всех несогласных.

— Что с тобой, Говард? — удивился Эллери. — Ты рассуждаешь как настоящий социалист. Да, ты сильно изменился со времени рю де ля Юшетт.

Говард что-то буркнул в ответ, и все засмеялись.

— А по-моему, Уолферт, в сущности, глубоко несчастный человек, мистер Квин, — продолжил Дидрих. — Я его понимаю, а вот этот щенок, по-видимому, нет. Уолферт — настоящий комок нервов и страхов. Он боится жизни. Вот чему я всегда пытался научить Говарда. Глядеть в лицо трудностям. Не растравлять свои раны, а как-то их залечивать. Хорошо, что я сейчас вспомнил, — не задержись я по делам, уж конечно, разобрался бы в этой ситуации с обедом. Салли!

Салли вернулась в столовую в красивом фартуке поверх платья, и ее лицо сияло улыбкой.

— Это Лаура, Дидс. Она по-прежнему бастует.

— Грибы! — воскликнул Говард. — Бог ты мой, грибы и к тому же Лаура — твоя поклонница, Эллери. В нашем доме настоящий кризис.

— А что там с грибами? — поинтересовался Дидрих.

— Я полагала, будто днем мне все удалось наладить, дорогой, но теперь она заявляет, что не станет подавать мистеру Квину бифштекс без грибного соуса, а грибы у нее не получились.

— Да забудь ты о грибах, Салли! — заорал Дидрих. — Я сам проверю этот бифштекс.

— Нет, останься здесь, сиди спокойно и пей свой коктейль, — сказала Салли, поцеловав мужа в макушку. — Бифштекс у нее вышел просто изысканный.

— Вот штрейкбрехер, — не удержался Говард.

Салли снова отправилась на кухню, на ходу бросив на него выразительный взгляд.

* * *

Обед подействовал Эллери на нервы, и он никак не мог понять почему. Ведь это был отлично сервированный и вкусный обед, поданный в столовой, где громадный камин переговаривался с горящим углем и царственно плевался. Эллери обратил внимание на большой фарфоровый сервиз, расписанный каким-то гурманом, — с буйно распустившимися лепестками цветов, — с серебряными вилками, ножами и ложками, которые явно выковал Вулкан из мира искусства. Дидрих смешал свой салат в колоссальной деревянной миске — ее могли выдолбить только из сердцевины секвойи. На десерт им подали нечто невероятное, названное Салли «австрийским пирогом». Бесспорно, это прапрадедушка всех прочих домашних пирогов, простодушно подумал Эллери, — до того он был велик и начинен разнообразной смесью. Беседа заметно оживилась.

Однако в ней улавливался подтекст. А ему он был не вполне ясен. Разговор получился не менее насыщенным, чем обеденные блюда. Эллери узнал множество интересных подробностей о юности братьев Ван Хорн и начале их деятельности. Дидрих и Уолферт поселились в Райтсвилле еще мальчишками, сорок девять лет назад. Их отец был странствующим проповедником-евангелистом и прошел огонь, воду и медные трубы, перебираясь из города в город и грозя грешникам вечным проклятием.

— Он не сомневался в своих предсказаниях, — усмехнулся Дидрих. — Помню, как мы с Уолфертом дрожали от страха, если он входил в раж. Могу поклясться, что его глаза загорались алым пламенем, когда он громовым басом оглашал свои проповеди. А борода у него была длинная, черная и всегда с каплями слюны. Он и нам сулил адские муки, а порой хлестал нас плетками. От Ветхого Завета он получал куда больше удовольствия, чем от Нового. Я считал его похожим на Иеремию или на старого Джона Брауна, но теперь понимаю, что такое сравнение не делает чести им обоим. Папа верил в Бога, которого можно увидеть и ощутить, — особенно ощутить. И лишь когда я вырос, до меня дошло, что отец создал Бога по своему образу и подобию.

Райтсвилл был простой остановкой на пути евангелиста к спасению души, однако он до сих пор здесь, сказал Дидрих. Покоится на кладбище в Твин-Хилл. Он замертво упал от апоплексического удара во время проповеди в Лоу-Виллидж.

Семья евангелиста Ван Хорна осталась в Райтсвилле. Нужно быть необыкновенным человеком, рассудил Эллери, чтобы подняться из Лоу-Виллидж на вершину Норд-Хилл-Драйв и опять спуститься в Лоу-Виллидж за своей женой.

И почему Говард так мало рассказывал об истории своей семьи?

— Мы оказались в опасной близости к беднейшим горожанам. Уолф стал работать в бакалейном магазине Эймоса Блуфилда. А я не смог устроиться ни к Эймосу, ни куда-либо в закрытое помещение. И нанялся рабочим на железную дорогу.

Салли очень аккуратно налила им кофе из серебряного кофейника. Разумеется, ее беспокоила не автобиография мужа: она гордилась Дидрихом, и в этом нельзя было ошибиться. Нет, Салли тревожил Говард, сидевший за продолговатым столом наискосок от нее. Она ощущала его полунасмешливое молчание, когда он играл с вилкой для десерта и делал вид, будто внимательно слушает отца.

— Все шло своим чередом, шаг за шагом. Уолферт был честолюбив — по вечерам он учился на курсах для бухгалтеров, администраторов в сфере бизнеса и финансистов. Я тоже был честолюбив, но по-своему, иначе. Общался с массой людей, узнавал из книг разные сведения и жадно читал при малейшей возможности. Я до сих пор так читаю. Но вот что любопытно, мистер Квин. Если не считать технической литературы, то, кроме отцовской Библии, Шекспира и нескольких исследований по психологии, я не находил в книгах ни единого слова, которое мог бы прямо применить к своей жизни. А зачем, спрашивается, изучать что-либо, если это не помогает тебе жить?

— Вопрос известный и часто обсуждавшийся, — улыбнулся Эллери. — По-видимому, мистер Ван Хорн, вы согласны с Голдсмитом, полагавшим, будто книги почти ничему не способны нас научить. И с Дизраэли, называвшим книги проклятием рода человеческого, а изобретение книгопечатания — величайшим несчастьем, постигшим людей за все века.

— На самом деле Дидс не верит тому, что говорит, — заметила Салли.

— Нет, я верю, дорогая, — запротестовал ее супруг.

— Вздор! Я бы не сидела здесь, за этим столом, если бы не книги.

— Вот как, — пробормотал Говард.

— Говард, разве ты еще с нами? — удивилась Салли. — В таком случае позволь мне налить тебе кофе.

Эллери хотелось, чтобы они перестали спорить.

— В двадцать четыре года я основал компанию по строительству железных дорог. В двадцать восемь владел частью собственности в Лоуэр-Мейн и выкупил у старика Ллойда — деда Фрэнка Ллойда — лесопильню. А Уолферт к тому времени переехал в Бостон и стал брокером. Началась Первая мировая война, и семнадцать месяцев я провел во Франции. Как теперь вспоминаю, главным образом месил грязь и кормил вшей. А Уолферт не воевал.

— Он бы и не стал воевать, — заявил Говард с горечью человека, тоже не участвовавшего в войне.

— Твоего дядю забраковали из-за больных легких, сынок.

— Судя по моим наблюдениям, с тех пор он на них не жаловался.

— Как бы то ни было, мистер Квин, брат вернулся из Бостона и занялся моими делами, пока я кочевал по окопам за океаном.

— Для него это настоящий подвиг, — язвительно прокомментировал Говард.

— Говард, — упрекнул его отец.

— Извини. Но ты возвратился и обнаружил, что он сотворил несколько чудес, протолкнув контракты для армии.

— Этого было вполне достаточно, сынок, — добродушно пояснил ему Дидрих, однако Говард поджал губы и больше не проронил ни слова. — Но Уолф неплохо справлялся с делами, мистер Квин, и после мы с ним объединились. Мы и разорились вместе в пору кризиса 1929 года, и нам опять пришлось начинать с нуля. Отстраивать все заново. Теперь у нас дела пошли в гору и мы оба здесь, наверху.

Эллери решил, что слова «пошли в гору» и «здесь» — это риторические обороты, относящиеся и к орлиному гнезду на Норд-Хилл-Драйв, и, как он заподозрил, к диктаторской власти Ван Хорна над плутократией Райтсвилла. И пока великан продолжал свой рассказ, подозрения Эллери все усиливались. Очевидно, Ван Хорны владели лесопильнями, машиностроительными заводами, джутовой мельницей, целлюлозно-бумажной фабрикой в Слоукеме и дюжиной других предприятий, разбросанных по округу. А кроме того, контрольным пакетом акций Райтсвиллского энергетического комплекса и Райтсвиллского национального банка. Этот последний был приобретен после смерти Джона Ф. Вдобавок Дидрих недавно купил «Архив» Фрэнка Ллойда, модернизировал и либерализировал дух газеты, и она заняла ведущие позиции в политической жизни штата. Похоже, что состояние Ван Хорнов увеличилось и достигло наивысшей точки перед Второй мировой войной, во время ее и в первые послевоенные годы.

Это были ни к чему не обязывающие, безобидные фактические данные. Эллери немного расслабился, когда в столовой внезапно появился Уолферт Ван Хорн.

* * *

Уолферт был одномерной проекцией своего брата. Он не уступал Дидриху ростом, а черты его лица казались столь же уродливыми и не в меру крупными, но никто не назвал бы его плотным и объемистым. Уолферта можно было изобразить тонко очерченной продолговатой линией, где все тянулось вверх, но не вширь. Человек без пылкой энергии, без крови и без величия. Если его брат был похож на скульптурное изображение, то Уолферт — на плоскую карикатуру, нарисованную пером.

Он не вошел в столовую, а как будто влетел в нее голодной птицей, почуявшей запах падали. И окинул Эллери холодным, неприязненным взглядом.

В то время как от Дидриха исходило ощущение располагающей к себе дружеской силы, в его брате чувствовались лишь настороженность и стремление защититься. Но даже в них улавливалось нечто злобное и скаредное. На мгновение Эллери представилось, будто перед ним мелькнула адская бездна. Затем вытянутое лицо Уолферта искривилось в фальшивой улыбке, его лисьи губы задергались, обнажив лошадиные зубы. Он подал Эллери свою костлявую руку.

— Итак, это знаменитый друг нашего Говарда, — проговорил Уолферт, и в его голосе послышалась тонкая, ядовитая насмешка. Интонация, с которой он произнес слова «нашего Говарда», уничтожала всякую надежду на его rapprochement[6] с племянником, определение «знаменитый» прозвучало как издевательство, а «друг» как непристойность.

Да, он несчастен и закомплексован, подумал Эллери, но вместе с тем и опасен. Уолферт презирал сына Дидриха, жену Дидриха и давал понять, что презирает и самого Дидриха. Однако презрение к ним он выражал по-разному и за оттенками его отношения было интересно наблюдать. На Говарда он не обращал внимания, с Салли держался покровительственно, а Дидриху старался уступать. Скорее всего, он ни во что не ставил племянника, ревновал сноху и ненавидел брата.

К тому же он был невоспитан. Уолферт не извинился перед Салли за опоздание к обеду, набросился на еду, точно зверь, бесцеремонно орудуя локтями по столу, и обращался только к Дидриху, будто они находились в столовой одни.

— Что же, теперь ты в это ввязался, Дидрих. И, как я полагаю, затем попросишь меня вывести тебя из игры.

— О чем ты, Уолферт?

— Да об этом деле с музеем искусств.

— Тебе позвонила миссис Маккензи? — В глазах Дидриха сверкнули искорки.

— Сразу после твоего ухода.

— Они приняли мое предложение!

Его брат пробурчал нечто невнятное.

— Музей искусств? — переспросил Эллери. — Когда же это в Райтсвилле построили музей искусств, мистер Ван Хорн?

— Его еще не построили. — Дидрих просто сиял от удовольствия.

Костлявые кисти рук Уолферта то и дело взлетали над столом.

— Это будет потрясающий музей, — неожиданно заметил Говард. — Они уже несколько месяцев обсуждают и планируют. Группа старых торгашей и любителей прекрасного — миссис Мартин, миссис Маккензи и особенно…

— Лучше не продолжай, — улыбнулся Эллери. — И особенно Эмелин Дюпре.

— Ну надо же. Ты знаком с воздушной феей — культурологом нашего сказочного городка, Эллери?

— Да, Говард, я имел честь с ней общаться, и не раз.

— Тогда ты понял мои намеки. Они создали Комитет — с большой буквы и выработали Резолюцию — тоже с большой буквы, подписанную «столпами» Райтсвилла. Сейчас все готово к тому, чтобы наш город стал Столицей культуры графства, — столицей опять-таки с большой буквы. Они позабыли лишь об одном — для музея искусств нужна зелень, и в большом количестве.

— У них были очень трудные времена, когда они пытались отыскать средства. — Салли встревоженно посмотрела на мужа.

Дидрих по-прежнему сияюще улыбался, а Уолферт поглощал одно блюдо за другим.

— Но, отец, — Говард, кажется, был не на шутку озадачен, — какого черта ты согласился участвовать в этом деле?

— По-моему, ты уже внес свой вклад, Дидс, — сказала Салли.

Дидрих только хмыкнул в ответ.

— Ну, ну, не отпирайся, дорогой. Ты снова совершил какой-то героический поступок!

— Я скажу вам, что он сделал, — произнес Уолферт, продолжая жевать. — Он гарантировал им покрытие дефицита.

Говард поглядел на отца.

— Но почему, им же понадобятся сотни тысяч долларов.

— Он обещал внести четыреста восемьдесят семь тысяч, — выпалил Уолферт Ван Хорн и швырнул на пол вилку.

— Они явились ко мне вчера, — успокоительно пояснил Дидрих. — И сообщили, что компания по сбору средств обанкротилась. Я предложил им покрыть дефицит, но с одним условием.

— Дидс, ты мне об этом ни словом не обмолвился, — пожаловалась Салли.

— Я хотел сберечь деньги, дорогая, — принялся оправдываться Дидрих. — И, кроме того, у меня нет оснований утверждать, что они примут мои условия.

— Какие условия, отец?

— Ты помнишь, Говард, тот день, когда впервые зашел разговор о музее? И ты сказал, что вдоль всего фасада здания нужно установить большой пьедестал или фриз, или как там это называется, со статуями классических богов в полный рост. Это был твой архитектурный план.

— Разве я говорил о статуях? У меня что-то вылетело из головы.

— А вот я помню, сынок. Что же… таким и было мое условие. И в дополнение я потребовал, чтобы скульптором, изваявшим эти статуи, стал художник, подписывающий свои работы «Г.Г. Ван Хорн».

— О, Дидс, — вздохнула Салли.

Уолферт поднялся из-за стола, рыгнул и покинул столовую. Говард был белый как мел.

— Конечно, — врастяжку произнес Дидрих, — если тебя не устраивает эта сделка, сынок…

— Она меня устраивает, — прошептал Говард.

— Или если ты думаешь, будто тебе не хватит умения…

— Я смогу это сделать! — воскликнул младший Ван Хорн. — Я смогу это сделать!

— Тогда я завтра же отправлю миссис Маккензи подписанный чек.

Говард вздрогнул. Салли налила ему новую чашку кофе.

— Я хочу сказать, что, по-моему, я сумею…

— Вот и хорошо, Говард, только больше не глупи, — торопливо вставила Салли. — Что именно ты станешь ваять? Каких богов планируешь изобразить?

— Ну… бога небес, Юпитера. — Говард посмотрел по сторонам. Он никак не мог прийти в себя. — У кого-нибудь здесь есть карандаш?

Ему дали два карандаша.

Он принялся рисовать на салфетке.

— Юнону, богиню небесного рая.

— Там должен быть и Аполлон, не так ли? — многозначительно проговорил Дидрих. — Бог солнца?

— И Нептун! — воскликнула Салли. — Морской бог.

— Не говоря уже о Плутоне, боге подземного мира, — добавил Эллери — И Диана — охотница, воинственный Марс, лесной Пан…

— Венера — Вулкан — Минерва… Говард осекся и взглянул на отца.

Потом он встал. И снова сел. Опять поднялся и выбежал из столовой.

— Дидс, ну какой ты дурак, я из-за тебя чуть не разревелась, — упрекнула мужа Салли, обошла вокруг стола и поцеловала его.

— Я знаю, о чем вы подумали, мистер Квин, — заметил Дидрих, взяв жену за руки.

— Я подумал, — улыбнулся Эллери, — что вам надо обратиться за медицинской лицензией.

— Лечение будет довольно дорогим, — хмыкнул Ван Хорн.

— Да, но мне известно, Дидс, что оно поможет! — сдавленным голосом откликнулась Салли. — Ты видел, какое лицо было у Говарда?

— А ты видела, какое лицо было у Уолферта? — Великан запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

* * *

Когда Салли поднялась наверх, вслед за Говардом, Дидрих пригласил Эллери в свой кабинет.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели мою библиотеку, мистер Квин. И кстати, вы свободно можете ею пользоваться, я хочу сказать, работая над вашим романом…

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Ван Хорн.

Эллери бродил по огромному кабинету, зажав в зубах сигару и держа в руке бокал бренди. Он разглядывал обстановку. Хозяин уселся в массивное кресло и лукаво наблюдал за ним.

— Для человека, находящего столь мало смысла в книгах, вы за ними весьма основательно поохотились, — заметил Эллери.

В больших книжных шкафах виднелись драгоценные образцы первых изданий и редких переплетов, известных всему миру.

— У вас здесь есть исключительно ценные экземпляры, — пробормотал Эллери.

— Типичная библиотека богача, не правда ли? — сухо отозвался хозяин дома.

— Ни в коей мере. У вас слишком мало неразрезанных страниц.

— Салли успела разрезать большинство.

— Неужели? И между прочим, мистер Ван Хорн, сегодня днем я обещал вашей жене сказать вам, что влюбился в нее без памяти.

Дидрих улыбнулся:

— Давайте признавайтесь.

— Наверное, вам часто приходится такое слышать.

— В Салли что-то есть, — задумчиво произнес Дидрих. — Но это видят лишь чуткие люди. Позвольте мне напомнить ваш бокал.

Но Эллери не отрываясь смотрел на какую-то полку.

— Я уже говорил, что я ваш преданный поклонник, — заявил Дидрих Ван Хорн.

— Мистер Ван Хорн, я сражен наповал. У вас собраны все мои книги.

— И я их прочел.

— Ну что же! Вряд ли автор способен чем-либо отплатить за подобную щедрость. Может быть, мне стоит убить кого-нибудь ради вас?

— Я раскрою вам секрет, мистер Квин, — проговорил хозяин дома. — Когда Говард сообщил мне, что пригласил вас сюда, и к тому же работать над романом, я был взволнован, как ребенок. Я прочел каждую написанную вами книгу, следил по газетам за вашими успехами и больше всего сожалел, что во время двух ваших визитов не смог с вами познакомиться. В первый раз, когда вы остановились у Райтов, я был в Вашингтоне и охотился там за военными контрактами. А во второй, когда вы приехали сюда по делу Фокса, я опять был в Вашингтоне, тогда по просьбе… ну да это не имеет значения. Но если это не патриотизм, то я не знаю, что же это такое.

— И если это не лесть…

— Я вам не льщу. Спросите Салли. И кстати, — засмеялся Дидрих, — наверное, вы и в том и в другом случае одурачили Райтсвилл, но меня-то вы не провели.

— Не провел вас?

— Я пристально наблюдал за делами Хейта и Фокса.

— И они оба мне не удались. Я потерпел фиаско.

— Неужели?

Дидрих улыбнулся Эллери. Тот ответил ему такой же улыбкой.

— Боюсь, что да.

— Совсем напротив. Говорю вам, я специалист по Квину. Могу я сказать вам, что вы делали?

— Но я же вам признался.

— Мне неловко называть моего уважаемого гостя хитрым лжецом, — ухмыльнулся Дидрих. — Однако вы раскрыли убийство Розмэри Хейт, и убийцей был вовсе не молодой Джим, хотя и свалял дурака, поссорившись со всеми на похоронах Норы, уехав в машине этой журналистки — как же ее звали? — и попытавшись сбежать. Вы там кого-то покрывали, мистер Квин. И получили за это выговор.

— Не слишком обнадеживающая характеристика, не правда ли?

— Все зависит от обстоятельств. От того, кого именно вы покрывали. И почему. Но сам факт, что вы сделали нечто подобное, дает ключ и позволяет понять, кто вы такой.

— Ключ к чему, мистер Ван Хорн?

— Не знаю. Несколько лет ломал над этим голову. Меня волнуют тайны. И потому я, наверное, на них так падок.

— У вас мой тип мышления, — заметил Эллери. — Вы любите блуждать по лабиринтам. Но продолжайте.

— Что же, могу поручиться, что Джессика Фокс не покончила жизнь самоубийством. Ее убили, мистер Квин, и вы это доказали. Более того, вы доказали, кто ее убил. По-моему, вы и здесь утаили правду, и полагаю, все по той же причине.

— Мистер Ван Хорн, вам нужно начать писать самому.

— Но в деле Фокса, равно как и в деле Хейта, я не понял одного. Неужели правда способна стать ложью? Я знаком со всеми людьми, причастными к этим делам, и готов поклясться, что среди них нет ни одного прирожденного преступника.

— Разве вы не ответили на ваш вопрос? Вещи таковы, какими они кажутся, и я не в силах утверждать обратное.

Дидрих посмотрел на него сквозь дым своей сигары. Эллери ответил ему спокойным и дружелюбным взглядом. Дидрих улыбнулся:

— Вы победили. Я не прошу, чтобы вы поколебали мою уверенность. Но мне хотелось бы воспользоваться моим правом узнать истину, как первому и главному поклоннику творчества Квина в Райтсвилле.

— Я не смогу вам помочь в этом, даже если будет настаивать городской магистрат, — пробормотал Эллери.

Дидрих с удовольствием кивнул и запыхтел своей сигарой.

— Даю вам честное слово, что никто не станет мешать вам, пока вы здесь. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя в этом доме как в собственной квартире. Пожалуйста, обойдемся без всяких церемоний. Если вы не желаете с нами обедать, просто скажите Салли, и она попросит Лауру или Эйлин подать вам обед в дом для гостей. У нас четыре машины, и вы смело можете воспользоваться любой из них, если вам нужно будет куда-нибудь поехать, или устроить выступление в библиотеке, или вообще прокатиться.

— С вашей стороны это в высшей степени великодушно, мистер Ван Хорн.

— Скорее эгоистично. Я желал бы похвастаться, что ваша книга была написана в доме Ван Хорнов. А если мы начнем вам надоедать, книга получится плохой, и тогда мне нечем станет хвастаться. Понимаете?

Пока Эллери от души смеялся, в кабинет вошла Салли, держа за руку смущенного Говарда. Он принес с собой целую кипу справочников, и его покрытое синяками лицо снова ожило.

Весь оставшийся вечер они сидели и слушали его вдохновенные планы создания пантеона древних богов в Райтсвилле.

* * *

Эллери покинул особняк уже после полуночи, собираясь вернуться в коттедж.

Говард отправился вместе с ним на террасу, и несколько минут они пробыли вдвоем.

Луна в ту ночь была на ущербе, и за окнами террасы царила полная мгла. Но кто-то зажег огни в доме для гостей, и в саду от них вытянулись пальцы света, похожие на женщину, расчесывающую свои волосы. В невидимых деревьях шелестел ветер, над их головами мерцали и исчезали звезды, словно прячась от холода.

Они стояли на террасе и молча курили.

Наконец Говард произнес:

— Эллери, что ты думаешь?

— О чем, Говард?

— Об этой сделке с музеем искусств.

— А что я должен думать?

— Ты не считаешь ее своего рода патернализмом?

— Патернализмом?

— Отец покупает для меня музей, чтобы я выставил в нем свои скульптуры.

— И тебя это беспокоит?

— Ну да!

— Говард… — Эллери помедлил, пытаясь подыскать нужные слова. Разговор с Говардом требовал дипломатического такта. — Солонки Челлини появились на свет благодаря Франциску I. Папа Юлий в буквальном смысле слова сделал для росписи Сикстинской капеллы не меньше, чем художники. Без него не было бы фресок и скульптур Микеланджело — ни «Моисея» в Винколи, ни «Рабов» в Лувре. Шекспиру покровительствовал Саутгемптон, Бетховену — граф Вальдштейн, а Ван Гогу всю жизнь помогал его брат Тео.

— Ты поместил меня в достойную компанию. — Говард поглядел в сад. — Возможно, суть в том, что он — мой отец.

— У слов «патрон» и «отец» общий корень.

— Не шути. Ты же знаешь, что я имею в виду.

— Ты считаешь, что, не будь ты сыном Дидриха Ван Хорна, тебе не поступило бы подобное предложение? — спросил Эллери.

— Да, конечно. И все прошло бы на обычной конкурсной основе.

— Говард, я видел немало твоих работ в Париже и могу сказать, что ты по-настоящему талантлив. За десять лет ты, несомненно, вырос как художник. Но допустим, что ты бездарен — совершенно бездарен. И если мы будем откровенно обсуждать степень одаренности… А вот что плохо в системе покровительства искусству, так это совсем иное. Слишком часто создание картины, или скульптуры, или чего-нибудь еще зависит от прихоти патрона. Но когда прихоть такая, как у Дидриха, то хороший результат гарантирован.

— Ты меня переоцениваешь. Можно подумать, что мои скульптуры чуть ли не шедевры.

— Даже если твои скульптуры и не шедевры. Разве тебе не приходило в голову, что, не стань ты скульптором, твой отец никогда не пожертвовал бы средства для строительства музея искусств? Да, я понимаю, это звучит грубо, но мы живем в грубом мире. А с твоей помощью Райтсвилл способен превратиться в важный культурный центр. И для этого стоит потрудиться. Надеюсь, что мои слова не покажутся тебе слишком ханжескими или напыщенными, но факт остается фактом — тебе нужно постараться и создать отличные скульптуры. Не ради собственного удовольствия и не для твоего отца, а для города, для вашего штата. И если ты всерьез возьмешься за дело, то многие узнают, что в Райтсвилле есть свой талант, и престиж города, его привлекательность заметно возрастут.

Говард ничего ему не ответил.

Эллери закурил очередную сигарету, отчаянно надеясь, что его аргументы прозвучали куда убедительнее, чем он считал на самом деле.

Наконец Говард засмеялся:

— Ты нащупал мое слабое место, но черт бы меня побрал, если я и сам его знаю. Хотя, ничего не скажешь, ты меня вдохновил. Попытаюсь запомнить всю твою речь. — А затем добавил совсем другим тоном: — Спасибо, Эллери, — и повернулся, чтобы войти в дом.

— Говард.

— Что?

— Как ты себя чувствуешь?

Говард остановился. Потом вновь обернулся к Эллери и почесал свой распухший глаз.

— Я начинаю ценить своего старика, его ум и находчивость. Из-за музея искусств я об этом напрочь забыл. Я себя отлично чувствую.

— По-прежнему хочешь обвести меня вокруг пальца?

— Но ты же не уедешь завтра или послезавтра!

— Я просто хотел выяснить, как ты себя чувствуешь.

— Ради бога, оставайся и погости у нас!

— Конечно. Кстати, мы не слишком удобно здесь разместились. Ты живешь на верхнем этаже центрального особняка, а я в этом коттедже.

— Ты имеешь в виду, если у меня начнется новый приступ?

— Да.

— А почему бы тебе не поселиться со мной рядом? Я ведь занимаю целый этаж.

— Тогда мне придется забыть об уединении. А для моего проклятого романа оно совершенно необходимо, Говард. Я буду много работать по ночам. И зачем я только подписал этот договор! У тебя часто случались приступы среди ночи?

— Нет. Честно признаться, я не в силах припомнить ни одного приступа, происшедшего во сне.

— В таком случае я смогу поработать, пока ты храпишь. Это облегчает положение. А днем, продолжая писать, сумею проследить за тобой вот тут, у двери в особняк. И ночью не лягу спать, не удостоверившись, что ты отбыл в страну сновидений. Это твоя спальня. Там, наверху, где горит свет?

— Нет, это большое окно в моей студии. А спальня справа. В ней сейчас темно.

Эллери кивнул.

— Ложись спать.

Но Говард не сдвинулся с места. Он опять повернулся вполоборота, и его лицо оказалось в тени.

— У тебя еще что-то на уме, Говард?

Тот шевельнулся, но не проронил ни слова.

— Тогда живо в кровать, лентяй. Ты же знаешь, что я не усну, пока ты не ляжешь.

— Спокойной ночи, — произнес Говард очень странным голосом.

— Спокойной ночи, Говард.

Эллери подождал, пока не закрылась дверь в особняк. Потом прошел по террасе и неторопливо побрел вдоль усеянного отражением звезд бассейна к коттеджу.

* * *

Он выключил свет в комнатах и вышел посидеть на веранде. Он сидел и курил свою трубку в темноте.

Очевидно, Дидрих и Салли уже легли спать, света на втором этаже видно не было. Вскоре погас свет и в студии Говарда. Но в следующее мгновение он зажегся в комнате справа. Через пять минут и это окно погасло. Значит, Говард улегся в кровать. Эллери долго сидел на веранде. Вряд ли Говард сразу уснет. Что же не давало ему покоя сегодня вечером? Это была не амнезия. Это было нечто новое или недавно возникшее или нечто старое, но заявившее о себе в последние два дня. И кто к этому причастен? Дидрих? Салли? Уолферт? Или кто-нибудь неизвестный Эллери?

Возможно, напряженные отношения Говарда и Салли связаны именно с этим. Но у его стресса могли быть и другие источники. Конфликт Говарда с его нелюбимым дядюшкой или старая, незарубцевавшаяся рана — мучительная любовь Говарда к его отцу.

Большой и темный особняк показался Эллери неприступным.

Большой и темный.

Этот огромный дом можно было возненавидеть. Или полюбить его.

Внезапно до Эллери дошло, что подобное чувство он уже не раз испытывал здесь, в Райтсвилле, сидя ночами и пытаясь разгадать тайну сложных отношений и связей в городе. Точно так же он раскачивался ночью в кресле-качалке на веранде дома Хейтов, когда исчезли Лола и Пэтти Райт. И ночью на веранде дома Тальбота Фокса… Оба они неподалеку отсюда, в Хилл, и сейчас скрыты от него непроглядной тьмой. Но он уже попробовал на зуб здешние дела. Впечатление такое, как будто ты стараешься откусить частицу самой этой мглы.

Может быть, тут ничего и не было. Может быть, речь идет лишь об амнезии Говарда, о тривиальном случае без какого-либо налета таинственности. А все прочее — игра воображения.

Эллери уже собирался вытряхнуть свою трубку и лечь в постель, когда его рука застыла в воздухе, а мускулы оцепенели от страха.

Что-то двигалось по саду.

Его глаза уже привыкли к темноте, и он мог различить степень ее густоты. В ней появились свои измерения, серые и пестрые пятна — отпиленные куски ночи. И кто-то шел по высветленному фрагменту в саду, за бассейном, напоминая на вид призрачный, синеватый отросток.

Он был твердо уверен в том, что никто не выходил из дома. И следовательно, этот человек не мог быть Говардом. Должно быть, некто находился в саду все время, пока он и Говард стояли на террасе и разговаривали и пока он сидел на веранде коттеджа, курил и размышлял.

Эллери напрягся и пригляделся, попытавшись уловить очертания фигуры среди теней.

Теперь он вспомнил, что на этом месте стояла мраморная скамья.

И, сообразив это, попробовал мысленно разогнать ночной мрак. Но чем больше он всматривался, тем меньше видел.

Он чуть было не вскрикнул; секунду спустя на бассейн и сад упали лучи света, облако отплыло от луны.

Кто-то сидел на мраморной скамье. Над землей нависала огромная груда.

И когда его глаза отыскали нужный ракурс, он увидел на скамье фигуру в просторной одежде или плаще. Судя по ее очертаниям и широким бедрам, женскую фигуру.

Она не двигалась с места.

Он сразу узнал ее. Это была скульптура Сен-Годена «Смерть». Сидящая женщина, закутанная в одежды. Даже ее голова была покрыта, а лицо спрятано в тени поднятых рук, одна из которых на что-то указывала, а другая — поддерживала подбородок.

Но как только лунный свет озарил мраморную скамью, сходство мгновенно исчезло, а одежды заколыхались. Ему трудно было в это поверить, однако фигура поднялась и превратилась в старую, очень старую женщину.

Она была так стара, что ее спина согнулась дугой и напоминала спину рассерженной кошки. Она сделала несколько шагов, и в ее движениях было что-то древнее и таинственное.

Она медленно шла, согнувшись над землей, и бормотала, — это были тонкие, едва различимые звуки, похожие на шорохи листвы от налетевшего ветра.

— Хотя я бреду по долине в тени смерти…

А затем она скрылась.

Пропала из вида.

Только что она была здесь, а спустя мгновение куда-то исчезла.

Эллери протер глаза. Но когда посмотрел снова, видеть уже было нечего. А луну заволокло другое облако.

— Кто это? — воскликнул он.

Ему никто не ответил.

Игра ночных теней. Там ничего и не было. А «слова», которые он слышал, на поверку оказались эхом генной памяти его мозга. Разговор о скульптуре… мертвенная чернота дома… сосредоточенные размышления… самогипноз…

Но Эллери всегда оставался верен себе и почувствовал, что должен спуститься к бассейну, обойти его кругом и ощупать неразличимую во мгле мраморную садовую скамью.

Он положил на нее руку, ладонью вниз.

Камень был теплым.

Эллери вернулся в коттедж, зажег свет, порылся в чемодане, отыскал фонарь и вновь поспешил к скамье.

Он обнаружил кустарник, за который зацепилась женщина, перед тем как луну затянули облака.

Но больше ничего.

Она ушла, и нигде не было ответа. Он целых полчаса исследовал землю вокруг, но так ничего и не нашел.

День третий

У Салли был такой взволнованный, срывающийся от напряжения голос, что Эллери сразу решил — у Говарда начался очередной приступ.

— Эллери! Вы уже проснулись?

— Салли. Что-нибудь случилось? С Говардом?

— Слава богу, нет. Я воспользовалась случаем и пришла сюда. Надеюсь, вы не станете возражать. — Ее смех был слишком звонким и искусственным. — Я принесла вам завтрак.

Он наспех умылся и, выйдя в гостиную в пижаме, застал там Салли. Она беспокойно прохаживалась взад-вперед и нервно курила, потом внезапно швырнула сигарету в камин и осторожно приподняла крышку массивного серебряного подноса.

— Салли, вы прелесть. Но в этом не было никакой необходимости.

— Если вы хоть чем-то похожи на Дидса и Говарда, то не откажетесь от горячего завтрака. Хотите кофе? — Она страшно нервничала. И болтала не закрывая рта. — Я знала, что непременно должна была так поступить. Это ваше первое утро здесь. И по-моему, вам это по душе. Дидс уже давно уехал, и Уолферт тоже. Вот я и подумала: если вы как следует выспались, то не станете возражать, когда я принесу вам кофе, окорок с яйцами и тосты. Понимаю, вам, должно быть, не терпится заняться вашим романом. И обещаю, что мои утренние визиты не войдут в привычку. В конце концов, Дидс распорядился, чтобы вам никто не мешал, и его слово — закон, а я — послушная жена…

У нее дрожали руки.

— Все в порядке, Салли. Я никогда сразу не сажусь за работу. Вы не представляете себе, сколько всего нужно сделать писателю, прежде чем он сможет снова ухватить скользкую нить повествования. Ну, например, подровнять ногти, прочесть утреннюю газету…

— У меня сразу отлегло от сердца. — Она попыталась улыбнуться.

— Выпейте чашечку кофе. От этого вы почувствуете себя лучше.

Салли взяла вторую чашку, стоявшую на подносе. Он с самого начала заметил, что чашек было две.

— Я надеялась, что вы предложите мне это, Эллери. — Сказано излишне беспечным тоном.

— Салли, в чем дело?

— И что вы меня об этом спросите.

Она поставила чашку на стол, и ее руки затряслись еще сильнее. Эллери зажег сигарету, поднялся, обошел стол и вставил сигарету ей в рот.

— Сядьте и откиньтесь на спинку стула. Закройте глаза, если вам хочется.

— Нет, не здесь.

— А где же?

— Где угодно, только не здесь.

— Если вы подождете, пока я оденусь…

У нее было осунувшееся и даже какое-то болезненное лицо.

— Эллери, я не желаю отрывать вас от работы. Это нехорошо…

— Подождите, Салли.

— Я и мечтать не могла, что решусь на это, если бы…

— А теперь помолчите. Я вернусь через три минуты.

— Ты все же явилась к нему, — донесся из-за двери голос Говарда.

Салли изогнулась на стуле и заложила руку за спину.

Она так побледнела, что Эллери показалось — сейчас она упадет в обморок.

У Говарда были пепельно-серые щеки.

Эллери постарался разрядить обстановку и успокоительно произнес:

— Что бы там ни было, Говард, я прямо сказал, что Салли имела право меня навестить, и ты напрасно возмущаешься.

Распухшая нижняя губа Говарда придавала его рту уныло-искривленную форму.

— О'кей, Эллери. Иди одевайся.

Когда Эллери вышел из коттеджа, то увидел под навесом центрального особняка новую мизансцену. Салли сидела в машине за рулем, а Говард укладывал в багажник большую корзину.

Эллери приблизился к ним. На Салли был олений коричневый замшевый костюм, она обернула голову шарфом на манер тюрбана, довольно ярко накрасилась и нарумянила щеки.

Она даже не взглянула на Эллери.

Говард был занят корзиной и тоже не обращал на него внимания, пока Эллери устраивался на переднем сиденье рядом с Салли. А потом проскользнул в машину и сел позади Эллери. Салли завела мотор.

— Для чего нам понадобилась корзина? — весело поинтересовался Эллери.

— Я попросила Лауру приготовить ленч для пикника, — пояснила Салли, деловито переключив скорость.

Говард засмеялся:

— А почему ты не сказала ему, зачем мы решили устроить ленч? Дело в том, что, если кто-нибудь начнет нас искать, прислуга ответит, что мы уехали на пикник. Понятно?

— Да, — понизив голос, подтвердила Салли. — На это у меня хватило ума.

Она делала крутые повороты, ведя машину лихо и даже с какой-то злостью. Когда они миновали Норд-Хилл-Драйв, Салли свернула налево.

— Куда мы направляемся, Салли? Я никогда не был в этих краях.

— По-моему, мы едем к озеру Куитонокис. Оно вон там, у подножия Махогани.

— Хорошее место для пикника, — заметил Говард.

Салли выразительно посмотрела на него, и он покраснел.

— Я захватил с собой несколько курток, — хрипло добавил он. — В это время года там, как правило, холодновато.

После его реплики беседа больше не возобновлялась, и Эллери был им благодарен.

* * *

В других, обычных обстоятельствах поездка на север могла бы их всех развлечь.

Очертания окрестностей между Райтсвиллом и Махогани постоянно менялись — гористая земля, казалось, жила своей жизнью, каменные ограды сбегали вниз, а слегка изогнутые мосты под названиями Овечий выгон, Индейская стирка и Ручей Маккомбера потрескивали над водными потоками. Невдалеке от них расстилались зеленые луга с пестрым клевером — они словно наползали друг на друга и были похожи на волны глубокого моря. По ним лениво бродили стада коров, пожевывая траву. А вот и прославленные маслобойни штата; Эллери увидел амбары и цеха, напоминавшие больничные корпуса; перед ним промелькнули сверкающие стальные баки. И вновь медленно жующие стада — они то и дело попадались им на глаза на подъезде к горам.

Сама дорога в горы сияла чистотой, а вот люди, ехавшие в автомобиле с открытым верхом, везли по ней темный груз своих тайн. Эллери не сомневался в том, что их груз был грешным, пиратским и контрабандным.

Характер местности уже в который раз изменился, когда машина стала карабкаться по крутым склонам. Появились сосновые рощи и гранитные глыбы. Вместо коров здесь паслись овцы. Потом исчезли и овцы и ограды, уступив место одиноким деревьям, вслед за ними — группам деревьев и пятнам Подлеска и, наконец, большому, растянувшемуся на мили лесу. Здесь, в горах, к ним приблизилось небо — ясное, холодное и синее, по нему стремительно проплывали облака. Да и воздух на высоте был резче, с колючими, «зубастыми» струями ветра.

Они пробрались через лес, оставив позади огромные темные горные долины, где солнце никогда не освещало верхушки могучих сосен, елей и болиголовов. Повсюду виднелись гранитные кости гор. Исполинский край. Эллери невольно подумал о Дидрихе и начал гадать, а вдруг суровая гармония пейзажа и настроения побудила Салли выбрать для исповеди именно это место.

Они достигли цели — за горой засинело озеро Куитонокис, с зелеными волосами тростников, застывшими у водной глади. Эллери мысленно сравнил его с голубоватой раной на сером теле горного склона.

Салли притормозила у поросшего мхом валуна и выключила скорость.

Кругом рос лавр, рядом с ним — кусты сумаха, и прямо пахло хвоей. Птицы вспорхнули и уселись на коряге посреди озера. Они расправили крылья и были готовы взлететь.

— Ну как, передохнем? — спросил их Эллери.

Он предложил Салли сигарету, но она покачала головой. Ее рука в перчатке по-прежнему сжимала руль. Эллери бросил взгляд на Говарда, но тот не отводил глаз от озера.

— Ну как? — повторил Эллери и убрал пачку сигарет в карман.

— Эллери. — Обращение Салли прозвучало сдавленно и отрывисто. Она облизала губы, волнение мешало ей говорить. — Я хочу, чтобы вы знали — это моя инициатива. Говард был против и до конца стоял на своем. Мы прятались по углам, спорили и ругались целых два дня. Еще со среды.

— Расскажите мне обо всем.

— Теперь, когда мы здесь, я как-то растерялась. С чего же мне начать? — Она не смотрела на Говарда и умолкла, словно чего-то ждала.

Говард молчал.

— Говард, можно я скажу Эллери… о тебе? Ведь это нужно сделать в первую очередь?

Эллери почувствовал, как одеревенел Говард. Тут нельзя было ошибиться — его тело стало твердым и негнущимся, точно ствол крепкой сосны. Внезапно Эллери догадался — сейчас он услышит что-то важное о причине болезни младшего Ван Хорна и, по крайней мере, один корень будет извлечен на свет. Возможно, самый глубокий корень, давно проникший в его душу. Корень невроза Говарда.

Салли заплакала.

Говард откинулся на спинку кожаного сиденья, и его губы обмякли от нахлынувшей тяжелой тоски.

— Не надо, Салли, я сам ему скажу. Прошу тебя, не надо. Помолчи и перестань плакать.

— Извини. — Салли порылась в сумочке и достала носовой платок. А затем глухо прошептала: — Больше это не повторится.

Говард повернулся к Эллери и торопливо произнес, словно желая сбросить непосильную ношу:

— Я не сын Дидриха.

— Кроме нашей семьи, об этом никому не известно, — продолжил Говард. — Отец сказал Салли, когда они поженились. Но Салли — единственная посторонняя. — Его губа снова искривилась. — Не считая меня, конечно.

— А кто же ты? — полюбопытствовал Эллери, как будто задал обычный, ничего не значащий вопрос.

— Не знаю. И никто этого не знает.

— Подкидыш?

— Банально, не правда ли? Сентиментальная сказочка, совсем как у Хорейшо Элджера.[7] Но такое и в жизни встречается. Да, я подкидыш. И позволь мне кое-что добавить. Когда это с тобой случается, то есть когда ты это узнаешь, тебе кажется, что ты — первый в мире и ни с кем ничего подобного прежде не бывало. И ты молишься Богу не за себя, а за других, чтобы они не повторили твою судьбу.

Он говорил четко и деловито, но в то же время с явным нетерпением и, похоже, считал, что основные подробности его проблемы уже прояснились. Лишь теперь Эллери осознал, сколько боли скопилось в сознании Говарда за долгие годы.

— Я был младенцем. Запеленутым младенцем двух-трех дней от роду. И меня вполне традиционно подкинули на порог дома Ван Хорнов в дешевой корзинке. К одеяльцу прикрепили листок бумаги с датой моего рождения. Всего-навсего с датой рождения, а больше обо мне ничего не сообщили. Корзинка до сих пор хранится где-то на чердаке. Отец не желает с нею расставаться.

— Такая крохотная корзиночка, — вставила Салли.

— И это все? Может, были еще какие-то свидетельства. Образно говоря, ключ к разгадке? — спросил Эллери.

— Нет, никаких свидетельств не было. — Говард улыбнулся.

— Ну а как насчет корзинки, одеяльца и листка бумаги?

— Корзинка и одеяльце — обычные, дешевые изделия. По словам отца, такие продавались в те годы в любом городском магазине. А листок просто вырван откуда-то.

— Твой отец был женат?

— Нет, он был холост. И никогда не женился вплоть до брака с Салли, несколько лет тому назад. А меня подкинули перед Первой мировой войной, — разъяснил Говард, поглядев на птиц, вновь рассевшихся на коряге. — Не знаю, как отцу это удалось, но он сумел получить в суде разрешение меня усыновить. Наверное, тогда законы об усыновлении были не слишком строгими. Он нанял отличную няньку ухаживать за мной, — думаю, это пошло мне на пользу. Но главное — он дал мне свою фамилию и назвал Говардом Гендриком Ван Хорном — Говардом в честь собственного отца, старого буяна проповедника, а Гендриком — в честь своего деда. Затем началась война, он вызвал из Бостона Уолферта, а сам отбыл на фронт, в Европу.

Честно признаться, Уолферт меня не баловал, — продолжил Говард и опять улыбнулся. — Помню, как он колотил меня по любому поводу, а нянька плакала и ругалась с ним. Она уволилась, лишь когда отец вернулся домой из окопов. А после в доме появилась другая нянька. Старая нянюшка. Ее звали Герт, но я никогда не называл ее по имени, а только «нянюшкой». Очень оригинально, не правда ли? Она умерла шесть лет назад… И конечно, у меня были репетиторы, когда отец начал преуспевать. Я могу вспомнить лишь каких-то великанов, множество великанов. Огромные лица, они возникали и исчезали.

До пяти лет я и понятия не имел, кто я такой. Но дорогой дядя Уолферт открыл мне тайну.

Говард сделал паузу. Он достал носовой платок и вытер затылок, а затем убрал его и продолжил:

— Я спросил у отца в тот вечер, что случилось бы, не возьми он меня тогда в дом. А он усадил меня к себе на колени и поцеловал. Я догадался, что он мне все объяснил этим поцелуем и постарался приободрить. Но еще много лет боялся, что кто-нибудь придет в дом и заберет меня. Я и теперь прячусь, стоит мне увидеть около дома какого-нибудь незнакомца.

Но я отклонился в сторону. Тогда же вечером отец и дядя Уолферт крупно повздорили из-за того, что Уолферт проговорился, будто меня подкинули на порог в корзинке неведомо откуда, а отец мне вовсе не отец. Они полагали, что я уже давно уснул. Но я-то помню, как прокрался в кабинет и спрятался за портьерой, подслушав их разговор. Оба они были сердиты, а отец рассвирепел, как безумный. Я его таким еще не видел. Он орал, что намерен сам обо всем мне рассказать, когда я немного подрасту. Это его дело, и он знает, как ему надо поступать. И с какой стати Уолферт решил напугать меня до полусмерти, если он меня толком не воспитывал? Дядя Уолферт сказал ему в ответ какую-то гадость, и лицо у отца сделалось твердым, будто скала. Он поднял кулак, а ты знаешь, какие у него здоровенные ручищи. Мне тогда показалось, что одна из старых пушек времен Гражданской войны ударила снарядом в Солдатский мемориал в Сосновой роще. Так вот, он замахнулся и ударил кулаком дядю Уолферта прямо в рот.

Говард опять засмеялся.

— До сих пор отчетливо вижу эту сцену: голова Уолферта отогнулась на его костлявой шее, а зубы, целыми рядами, выпали изо рта. Обычно так колошматили противников в комедиях немого кино в годы моего детства, но здесь были выбиты настоящие зубы. У него была сломана челюсть, и он шесть недель пролежал в больнице. Врачи думали, что у него задет какой-то важный нерв или позвонок и он на всю жизнь останется парализованным или скоро умрет. Этого не произошло, и он вылечился, но отец больше никогда никого не бил.

Итак, Дидриху и дальше пришлось нести свое бремя вины, а его брат на протяжении двадцати пяти лет извлекал из этого пользу. Но тут не было ничего из ряда вон выходящего, даже в сильном чувстве вины и размолвке братьев. Важную роль в истории сыграл сам Говард, и вот как он объяснил свой невроз. Его сильнейшая привязанность к Дидриху основывалась на страхе, связанном с его собственным подлинным происхождением. Уолферт породил в нем этот страх, а жестокий эпизод со скандалом и дракой запомнился ему на всю жизнь и крепко засел в подсознании. Говард знал, что он не сын Дидриха, но даже не представлял себе, чей же он сын. Поэтому он ни на шаг не отходил от Дидриха и мысленно создал грандиозный образ отца, который впоследствии воплотил в камне. Это был символ его безопасности и мост между ним и враждебным миром. А когда появилась Салли и отец женился на ней…

— Тут важна только одна причина, — искренне признался Говард. — Если ты поймешь, что потом случилось, и оценишь ситуацию, то узнаешь, как много для меня значит отец, Эллери.

— По-моему, я знаю, как много для тебя значит отец, — отозвался Эллери.

— Нет, ты еще не до конца меня понял. Я обязан ему всем. Всем, чем я обладаю. Каким я стал. И даже моим именем. Ведь я ношу его имя. Он окружил меня заботой и порой жертвовал для меня самым необходимым. А Уолферт всегда подстрекал его и внушал ему, что я ничтожество и бездельник. Отец дал мне образование. Он поощрял мое детское увлечение, когда я лепил из глины крохотные фи гурки. Он отправил меня за границу учиться скульптурному мастерству. И принял меня, когда я вернулся. Он позволил мне продолжать работу и ни в чем меня не стеснял. Я — один из трех его наследников. И он никогда не утверждал, будто я не в силах создать что-нибудь выдающееся и прославиться. Не упрекал меня в лени, когда я, бывало… Да ты и сам видел, что он сделал прошлым вечером — купил мне музей. Так что вскоре у меня возникнет «площадка» для реализации таланта, если он, конечно, имеется. Да будь я Иудой, то все равно не смог бы его обидеть или оттолкнуть. А вернее, ни за что не захотел бы. Он — смысл моего существования, и я перед ним в вечном долгу.

— Иными словами, он вел себя как твой родной отец, — с улыбкой перебил его Эллери. — Ты ведь это имел в виду?

— Я и не рассчитывал, что ты меня поймешь, — огрызнулся Говард. Он выпрыгнул из машины, приблизился к валуну, сел на его мшистую верхушку, нащупал под ногами камешек, неловко пнул его, потом поднял и швырнул в корягу.

Птицы опять вспорхнули и улетели.

— Говард рассказал свою историю, но это лишь одна часть, — заключила Салли. — А теперь позвольте мне рассказать мою.

* * *

Эллери передвинулся на сиденье, а Салли обернулась к нему и поджала ноги. На этот раз она взяла сигарету и закурила. Ее левая рука покоилась на руле. Похоже, что она искала главное слово — сезам, способное передать всю суть ее истории.

— Меня зовут Сара Мэсон, — неуверенно начала она. — Сара, без буквы «эйч». Мама особенно настаивала на этом, она знала, что так принято писать в «Архиве», и решила — без «эйч» имя будет звучать элегантнее. А Дидс стал звать меня Салли, — она слабо улыбнулась, — помимо всех прочих имен.

Мой отец работал на джутовой мельнице. Там перемалывали джут и шодди.[8] Не знаю, известно ли вам, что такое джутовая мельница. Пока Дидс не купил ее, это была жуткая дыра. А Дидс превратил ее в достойное предприятие, и оно теперь процветает. Джут используют в самых разных случаях, по-моему, даже в пластинках фонографов, или там применяют шодди? Никогда не могла запомнить. Так вот, Дидс купил эту мельницу и все на ней реорганизовал. Одним из первых он уволил моего отца.

Салли подняла голову.

— От папы и впрямь не было проку. На мельнице он делал то, что обычно поручают девчонкам-неумехам, то есть совсем несложную работу. Но не справлялся даже с ней. Он многое перепробовал, как-никак получил неплохое образование, — и у него ничего не получалось. Он пил, а когда напивался, бил маму. Однако меня он и пальцем не тронул, — у него просто не было такой возможности. Я очень рано научилась не попадаться ему под руку. — Она улыбнулась той же слабой улыбкой. — Я — отличный пример теории Дарвина. У меня был целый выводок сестер и братьев, но выжила только я одна. Остальные умерли в раннем детстве. Наверное, и меня бы тоже не стало, но папа умер первым. А вслед за ним мама.

— О! — откликнулся Эллери.

— Они умерли через несколько месяцев после того, как папа лишился работы. Он так и не смог никуда устроиться. Однажды утром его нашли в реке Уиллоу. Говорили, будто он оступился еще вечером, напившись допьяна. Упал и утонул. А спустя два дня маму отвезли в больницу Райтсвилла — у нее начались преждевременные родовые схватки. Ребенок родился мертвым, и мама тоже умерла. Мне тогда было девять лет.

«Да, типичная история для Полли-стрит», — подумал Эллери. Однако что-то в ней его не на шутку озадачило. А точнее, происхождение сидящей рядом с ним Салли. Если рассуждать строго социологически, на свете мало чудес. Как же маленькой замарашке Саре Мэсон удалось стать Салли Ван Хорн?

Она опять улыбнулась:

— Эллери, здесь нет никакой тайны.

— Вы совершенно несносная женщина, Салли, — возмутился Эллери. — Ну и как же?..

— Это все Дидс. Я была маленькой девчонкой, без единого пенни в кармане. Да, по сути, и без родственников, хотя мамина кузина жила с семьей в Нью-Джерси, а папин брат — в Цинциннати. И они меня к себе не взяли. Что же, их можно понять — обе семьи были очень бедные и многодетные, зачем им лишний рот? Меня отправили в приют в Слоукем, его опекало графство, и тогда-то Дидс услышал обо мне. Он был попечителем городской больницы, там ему рассказали о маминой смерти и об оставшейся сироте…

Он меня никогда не видел. Но когда выяснил, кто я такая — дочка Мэтта Мэсона, которого он уволил… Я не раз спрашивала, почему его встревожила моя судьба. А Дидс в ответ лишь смеялся и говорил, что это была любовь с первого взгляда. И родилась она в тот день, когда он увидел меня на Полли-стрит, в доме миссис Пласкоу, нашей соседки, у которой я какое-то время жила. Я хорошо помню миссис Пласкоу — крупную, полную женщину, этакую «мамашу» в очках в золотой оправе. Это случилось вечером, и миссис Пласкоу зажгла свечи. Они были евреями, и я запомнила, как она объяснила мне, что евреи зажигают свечи в пятницу вечером: ведь закат в пятницу — начало еврейской субботы. И так продолжается уже тысячи лет. Не успела она закончить фразу, как в дверь постучали, не могу забыть свое сильнейшее впечатление. Маленький Филли Пласкоу открыл ее — на пороге стоял какой-то огромный человек. Он посмотрел на свечи, на детей и сказал: «Где здесь девочка, у которой умерла мама?» Любовь с первого взгляда! — Салли снова улыбнулась своей загадочной улыбкой — Я была грязной, напуганной сиротой с костлявыми руками и тощей грудной клеткой, мои ребра можно было пересчитать. Настоящим оборвышем. И до того испугалась, что набросилась на этого дядю. Как приблудная кошка! — Тут она громко засмеялась. — Думала, что так ему и надо. А он попытался усадить меня к себе на колени. Я стала сопротивляться, расцарапала ему лицо, ударила по ногам. Миссис Пласкоу прикрикнула на меня и чуть не заплакала, а ее дети скакали вокруг меня и визжали. — Выражение лица Салли изменилось. — Какой он был сильный, какой большой и теплый и как от него замечательно пахло, еще лучше, чем от свежевыпеченного хлеба на кухонном столе. Я еще долго кричала, пытаясь вырваться. Окунула его галстук в воду, когда он попробовал пригладить мне волосы. Он на меня не сердился и говорил со мной очень ласково. Дидс — борец по натуре. И любит борцов.

Говард встал, вернулся к машине и хрипло произнес:

— Давай продолжай, Салли.

— Да, Говард, — отозвалась Салли, а затем разъяснила: — Что же, он заключил договор с властями графства. Создал для меня какой-то фонд, я не стану сейчас описывать подробности. Но благодаря этим пожертвованиям меня приняли в частную школу с добрыми, понимающими, современно мыслящими учителями, а потом еще в одну. Это были настоящие частные школы. На деньги Дидса. Я училась и в других штатах. И завершила образование за границей. У Сары Лоуренс. Меня заинтересовала социология. — Она беспечно добавила: — У меня несколько дипломов. Я получила хорошую работу в Нью-Йорке и в Чикаго. Мне это нравилось. Но меня всегда тянуло назад, в Райтсвилл, и я хотела здесь работать.

— На Полли-стрит.

— На всей Полли-стрит. Этим я и занялась. Да и до сих пор кое-что делаю. Теперь у нас собралась команда хорошо образованных людей и мы разработали полную социальную программу для школ и клиник. В основном на средства Дидса. Естественно, что во время моей работы мы постоянно встречались.

— Он, должно быть, вами очень гордится, — пробормотал Эллери.

— Полагаю, что с этого все и началось, но… затем он в меня влюбился. Вряд ли мне удастся передать, что я почувствовала, когда он признался в любви. Дидс всегда общался со мной. Он прилетал на самолете, чтобы повидать меня, когда я училась в школе. Я никогда не воспринимала его как отца… скорее как большого и сильного ангела-хранителя, но очень мужественного типа. Наверное, вы сочтете меня восторженной дурой, но я бы даже сказала — «как бога».

— Нет, я вас понимаю, — ответил Эллери.

— Я сохранила все его письма ко мне. И прятала его фотографии в разных тайниках. На Рождество он присылал мне огромные коробки с замечательными подарками. А в дни рождения всякий раз дарил мне что-нибудь необыкновенное. У Дидса фантастически хороший вкус и почти женское чутье ко всему исключительному. И на Пасху — груды цветов, целое море букетов. Он был для меня всем — олицетворением добра, силы и, конечно, утешением, надежным плечом, на которое ты кладешь голову в минуты одиночества и тоски. Даже когда он куда-нибудь уезжал.

Я узнала о нем немало нового. Через год после создания фонда для моего образования, да и просто для заботы обо мне он разорился. В пору экономического кризиса 1929 года. Деньги фонда не были безвозвратным кредитом — он смело мог взять их для собственных нужд. И лишь одному Богу известно, как он тогда нуждался. Но он к ним не притронулся, не забрал ни единого цента. Такой уж он человек.

Когда он сделал мне предложение, мое сердце едва не выпрыгнуло из груди. Мне стало дурно. Это было уже слишком. Слишком хорошо и радостно. Мне казалось, я не выдержу напора собственных чувств. Все годы обожания, поклонения и, наконец, вот это…

Салли остановилась, а после чуть слышно проговорила:

— Я дала ему согласие и два часа проплакала в его объятиях.

Внезапно она взглянула Эллери прямо в глаза:

— Вы должны осознать и по-настоящему понять, что Дидрих меня создал. Я стала такой, какой он меня вылепил. Своими руками. И дело не только в его деньгах и возможностях. У него был ко мне творческий интерес. Он следил за моим развитием. Он направлял меня, когда я училась. Он писал мне мудрые, зрелые и совершенно правильные письма. Он был моим другом, учителем, исповедником. Казалось, он меня не контролировал и жил вдали от меня, но его уроки усваивались даже лучше, чем при частых встречах. Я считала его жизненно необходимым для себя человеком и ничего от него не скрывала. Писала ему о таких вещах, которые многие девочки не решались бы поведать и родным матерям. И Дидс ничего от меня не требовал. Он просто всегда был рядом со мной и находил нужное слово, нужный подход, нужный жест.

Если бы не Дидс, — продолжила Салли, — я бы осталась замарашкой из Лоу-Виллидж, вышла бы замуж за какого-нибудь фабричного парня с мозолистыми руками, наплодила бы с ним выводок голодных детей — необразованных и невежественных, быстро увяла бы, опустилась и жила бы с болью в душе и без надежды.

Она вдруг поежилась, и Говард протянул руку к заднему сиденью, достал пальто из верблюжьей шерсти, торопливо обернулся и накинул его на плечи Салли. Его рука осталась лежать на ее плече, и, к изумлению Эллери, она подняла свою руку и взяла Говарда за локоть, так крепко сжав его, что стали видны костяшки ее пальцев под перчаткой.

— А потом, — с вызовом произнесла Салли и вновь посмотрела Эллери прямо в глаза, — я влюбилась в Говарда, а Говард влюбился в меня.

Фраза «Они — любовники» глупо прокручивалась в голове у Эллери.

Но затем его мысли пришли в порядок и вещи, как по мановению волшебной палочки, встали на свои места. Теперь Эллери поражала только собственная слепота. Он был абсолютно не подготовлен к подобному известию, потому что не сомневался — ему понятна подоплека невроза Говарда. И сумел убедить себя в том, что Говард ненавидел Салли, укравшую у него образ отца. А значит, анализировал происходящее в соответствии со своими убеждениями. Не придав значения изощренно-хитрой логике бессознательного процесса. И лишь сейчас понял: Говард влюбился в Салли, потому что ненавидел ее. Влюбился из-за ненависти в женщину, вставшую между ним и его отцом. А влюбившись, увел ее у отца — не для того, чтобы обладать Салли, а для того, чтобы вернуть себе Дидриха. Вернуть себе Дидриха и, быть может, наказать его.

Эллери знал, что Говард и Салли даже не подозревали об этом. На уровне сознания Говард любил ее и страдал от мучительной вины — тяжелого следствия его любви. Возможно, из-за этого чувства вины Говард упорно скрывал — скрывал свои отношения с женой отца и даже попросил Эллери приехать в Райтсвилл и помочь ему. Он попытался скрыть их и сегодня утром, когда Салли сама захотела прийти к Эллери и сказать ему правду. Говард никогда не отправился бы на озеро по собственной воле, он сделал это ради Салли.

«Так мне теперь кажется, — рассудил Эллери, — и тут есть свой смысл, но я не в силах столь глубоко заглянуть, я не умею нырять в эти воды. У меня нет нужного снаряжения. Я должен показать Говарда какому-нибудь первоклассному психиатру, просто отвести его туда за руку, а потом вернуться домой и забыть об этом. Я не должен ввязываться в личные дела Ван Хорнов, я не должен ввязываться в их дела. А не то я смогу серьезно повредить Говарду».

С Салли все обстояло иначе и куда проще. Она влюбилась в Говарда, не подумав, что окольный путь способен привести к отвратительному финалу. Ей был нужен сам Говард. Или, возможно, она влюбилась в него вопреки своей воле. Но если ее случай и был проще, то излечиться от этой страсти казалось гораздо сложнее. Речь не шла о ее счастье с Говардом — даже вопрос такого рода заведомо исключался, ведь он сознавал ложь и незаконность своей любви, опасаясь, что обман вот-вот может раскрыться. И однако… Далеко ли у них это зашло?

Эллери так и спросил:

— Далеко ли у вас это зашло?

Он был рассержен.

— Слишком далеко, — ответил ему Говард.

— Расскажи, ну расскажи, Говард, — принялась настаивать Салли.

— Слишком далеко, — повторил Говард, и в его голосе послышались истерические ноты.

— Мы оба вам расскажем, — спокойно заявила Салли.

Говард зашевелил губами и повернулся вполоборота.

— Ну, я начну, Говард. Это случилось в прошлом апреле, — проговорила Салли. — Дидс улетел в Нью-Йорк на встречу со своими адвокатами по какому-то делу…

Салли томилась и не находила себе места. Предполагалось, что Дидрих вернется через несколько дней. Она могла бы пока поработать в Лоу-Виллидж, но безотчетно ощутила, что ее к этому не тянет. Да и там без нее обойдутся…

Повинуясь импульсу, Салли прыгнула в машину и поехала в хижину Ван Хорнов.

Эта хижина находилась еще выше здешних мест, в горах Махогани, около озера Фаризи. Летом там любили отдыхать райтсвиллские богачи. Но в апреле поселок пустовал. Никакого снабжения там не было, однако продовольствие хранилось в хижине круглый год в больших холодильных установках. К тому же она могла остановиться по пути и купить хлеба и молока на пару дней. Там, вероятно, будет прохладно, но ей не составит труда принести в дом вязанки хвороста, а камины в комнатах отлично работают.

— Я почувствовала, что мне нужно побыть одной. Уолферт всегда нагонял на меня тоску. А Говард был… Ну, в общем, мне надо было уединиться, и я предупредила, что поеду в Бостон за покупками. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, куда я отправилась. А Лаура и Эйлин всегда могли позаботиться о наших мужчинах…

Салли быстро выехала из ворот на дорогу.

— Я видел, как она уехала, — хрипло произнес Говард. — Потом бродил по студии, но… Отец был в Нью-Йорке, Салли тоже покинула дом, оставив меня наедине с Уолфертом. И мне показалось, что я должен бежать отсюда куда глаза глядят. Внезапно мне вспомнилась хижина, — добавил Говард.

Салли только что внесла в комнату вязанку хвороста, когда Говард открыл дверь и переступил порог. Их окружало молчание леса. Они долго-долго смотрели друг на друга. Затем Говард вошел в комнату, Салли выронила хворост, и он крепко обнял ее.

— Не помню, что мною овладело, — пробормотал Говард. — И как это произошло. Не знаю, о чем я думал. Если вообще о чем-то думал. Я понимал лишь одно — она была здесь, и я был здесь, и я должен ее обнять. Но когда я это сделал, то осознал, что любил ее все годы. Я просто осознал.

«Неужели, Говард?»

— Я понял, что это судьба и она привела меня в хижину, когда я был уверен, что Салли уже на полпути к Бостону.

«Нет, не судьба, Говард».

— Салли сказала: «Мне плохо», и ей стало плохо, как только она это проговорила.

— Мне и правда было плохо, но я почувствовала небывалый подъем жизненных сил. Все закружилось в каком-то бешеном вихре: хижина, горы, целый мир. Я закрыла глаза и подумала: «А ведь я тоже знала об этом все годы. Все годы». Я знала, что никогда не любила Дидриха по-настоящему, так, как любила Говарда. Я по ошибке принимала благодарность, сознание неоплатного долга, поклонение герою за любовь. И впервые поняла это тогда, в объятиях Говарда. Я испугалась, но была счастлива. Мне хотелось умереть, и мне хотелось жить.

— И вы остались жить, — сухо заметил Эллери.

— Не обвиняй ее! — воскликнул Говард. — Это была моя вина. Когда я увидел ее, то должен был повернуться и помчаться назад, как заяц. Но я ворвался в дом. И повалил ее на кровать. Я занялся с ней любовью — целовал ее глаза, закрывал ей рот, нес на руках в ванную.

«Теперь мы показали рану и сыпем на нее соль».

— С того дня он беспрестанно обвинял себя. Бесполезно, Говард. — Голос Салли был очень твердым. — Тут виноват не ты один, а мы оба. Я полюбила тебя и позволила себе забыться с тобой, потому что это было правильно. Правильно, Говард! Лишь на мгновение, но на мгновение это было правильно. А все остальное время… Эллери, тут нет оправдания, но это произошло. Люди должны быть сильнее, чем Говард и я. По-моему, мы оба забыли о безопасности. Есть времена, когда ты становишься самим собой, и не важно, какую линию обороны ты прежде выстраивал. И это не было минутным порывом, что плохо уже само по себе. Я любила его, а он любил меня. И мы до сих пор любим друг друга, — добавила Салли.

— О, Салли!

— Это было совершенно иррационально. Мы не думали, мы чувствовали. Остались в хижине на всю ночь. А утром поняли, что с нами случилось.

— У нас оставалось два решения на выбор, — пробормотал Говард. — Сказать отцу или скрыть от него. Но нам не пришлось все долго обсуждать — мы увидели, что никаких двух решений у нас нет. Решение было только одно, то есть без выбора.

— Мы не могли ему сказать. — Салли схватила Эллери за руку. — Эллери, вы это понимаете? — воскликнула она. — Мы не могли сказать Дидсу. О, я знаю, что бы он сделал, если бы мы ему признались. Он бы дал мне развод, — ведь это Дидс! Предложил бы мне деньги, и немалые, не стал бы меня ни в чем упрекать — кричать на меня, жаловаться или требовать… Он повел бы себя как… Дидс. Но, Эллери, он бы этого не пережил. Он бы сломался. Вам это ясно? Нет, вы не способны понять. И вы не знаете, что он выстроил вокруг меня и для меня. Не просто усадьбу с домом. Для него это способ жизни. Продолжение его собственной жизни. Он однолюб, Эллери. Дидс не любил ни одной женщины до меня и никого больше не полюбит. Я отнюдь не хвастаюсь, и ко мне это не имеет никакого отношения — к тому, какая я, что я делаю или не делаю. Таков Дидс. Он выбрал меня как центр своего мира, и весь смысл его существования вращается вокруг меня. Если мы ему скажем, то вынесем смертный приговор. Медленно убьем его.

— Жаль, что… — начал Эллери.

— Я знаю. Что я не подумала обо всем раньше. И могу лишь ответить… Да, я не подумала. А потом стало уже слишком поздно.

Эллери кивнул:

— Ну ладно, вы не подумали. Но это произошло, и вы оба решили от него скрыть. А потом?

— Речь идет о большем, — пояснил Говард. — О том, чем мы ему обязаны. Все получалось бы скверно, будь я его родным сыном и познакомься с Салли при обычных обстоятельствах. То есть если бы мы, два взрослых человека, встретились бы и поженились. Но…

— Но ты чувствуешь, что он тебя создал и без него из тебя бы ничего не вышло. Да и Салли чувствует то же самое, — отозвался Эллери. — И я прекрасно вас понимаю. Но хочу узнать вот что: как вы с этим поступили? Вы же, очевидно, как-то поступили, и после ситуация еще ухудшилась. Что же вы сделали?

Салли прикусила губу.

— Что вы сделали?

Внезапно она взглянула на Эллери:

— Тогда мы попытались прекратить нашу связь. И никогда ее больше не возобновлять. Мы оба старались о ней забыть. Но суть не в том, забудем ли мы о ней или нет. Главное — это никогда не должно повториться. И, кроме того, Дидрих не должен ничего знать.

И мы больше не встречались в хижине. Наша связь не возобновилась, — сказала Салли. — Дидс по-прежнему ничего не знает. Мы похоронили нашу любовь. Но только… — Она осеклась.

— Продолжай. Признайся во всем, до конца! — Выкрик Говарда разнесся над озером и вспугнул птиц. Они взлетели к облакам, закружились вдали и исчезли.

На мгновение Эллери подумал, что в доме Ван Хорнов произошла катастрофа и всем еще придется столкнуться с ее последствиями.

Говард побледнел, его лицо больше не дергалось в судорогах, он опустил руки в карманы и поежился.

Когда он заговорил, Эллери с трудом расслышал его слова:

— Нас хватило лишь на неделю. Мы не смогли выдержать. И тогда… Все началось снова. В той же хижине. Мы ели за тем же столом. И занимались любовью по двенадцать часов в сутки.

«Ты бы мог уйти».

— Я написал Салли письмо.

— О нет. Не надо.

— Записку. Я не мог с нею говорить. А мне нужно было с кем-то поговорить. Я имею в виду… что должен был признаться. И я обо всем сказал в письме. — У Говарда вдруг прервалось дыхание.

Эллери закрыл глаза.

— Он написал мне четыре письма, — сообщила Салли негромким и каким-то издали звучащим голосом. — Это были любовные письма. Он клал мне их под подушку, и я их там находила. Или на туалетном столике в моей гардеробной. Да, это были любовные письма, и, прочитав их, даже ребенок мог бы догадаться о том, что случилось между нами. О наших свиданиях в хижине, о том, как мы проводили в ней дни и ночи. Я не говорю всей правды и смягчаю подробности. А он писал куда откровеннее. Напоминал мне о каждой мелочи и ничего не пропускал.

— Я сходил с ума, — хрипло произнес Говард.

— И конечно, вы их сожгли, — обратился к Салли Эллери.

— Нет, не сожгла.

Эллери распахнул дверцу и выпрыгнул из машины. Он так разозлился, что хотел убежать от них не прощаясь. Пробраться через леса, спуститься по белой дороге, мимо овец и коров. Миновать мосты и ограды, преодолеть сорок пять миль, вернуться в Райтсвилл, собрать свои вещи, домчаться до станции, сесть в поезд до Нью-Йорка и обрести душевный покой у себя дома.

Однако вскоре он опять направился к машине.

— Простите. Итак, вы не сожгли письма. Что же вы с ними сделали, Салли?

— Я любила его!

— Что вы с ними сделали?

— Я не смогла! Они — все, что у меня есть!

— Что вы с ними сделали?

Она изогнула пальцы.

— У меня была старая японская шкатулка. Я хранила ее у себя долгие годы, еще со школьной поры. А купила ее в каком-то антикварном магазине. Мне понравилось, что у нее двойное дно и там можно было спрятать мою любимую фотографию…

— Дидриха.

— Да, Дидриха. — Ее пальцы выпрямились. — Я никому не рассказывала об этом двойном дне, даже Дидсу. Мне казалось, что все прозвучит слишком глупо. А в самой шкатулке лежали мои драгоценности. Я думала, там они будут в безопасности.

— И что случилось?

— Получив четвертое письмо, я пришла в себя. И запретила Говарду писать мне. Он сдержал свое слово и перестал мне писать. А затем… чуть более трех месяцев назад… Да, это было в июне…

— Наш дом ограбили, — засмеялся Говард. — Такая банальная кража.

— Вор забрался ко мне в спальню, — прошептала Салли. — В тот день, когда я была в городе, у парикмахера. Он украл японскую шкатулку.

Эллери прикоснулся указательными пальцами к векам. Его глаза были горячими на ощупь, а веки шероховатыми.

— В шкатулке хранились ювелирные украшения — подарки Дидса. Я сразу поняла, что вор охотился за ними и заодно прихватил с собой шкатулку, даже не подозревая о ее двойном дне и письмах. Я готова была отдать ему любой алмаз и изумруд, лишь бы получить шкатулку с письмами. И сжечь их.

Эллери ничего не ответил. Он наклонился к машине.

— Конечно, мне пришлось сообщить Дидсу о краже.

— Он вызвал шефа полиции Дейкина, — пояснил Говард. — И Дейкин…

— Дейкин. Этот хитрый янки Дейкин.

— …и Дейкин потратил несколько недель на поиски пропавших драгоценностей. Он нашел их. В разных ломбардах — в Филадельфии, Бостоне, Нью-Йорке, Ньюарке — одну вещь здесь, другую там. А вот грабителя все описывали по-разному, и словесные портреты не совпадали. Поэтому его не удалось обнаружить. Отец сказал, что нам еще повезло. — Говард снова засмеялся.

— Он не знал, как мы с Говардом ждали новостей о японской шкатулке. Ждали и не смогли дождаться, — с трудом выдавила из себя Салли. — Нам ее так и не вернули, нет, не вернули. Говард утверждает, что вор выбросил ее как ненужную и дешевую вещь. Вполне разумное рассуждение. Но… вдруг он этого не сделал? И вдруг он увидел двойное дно?

Над озером проплыла целая россыпь пухлых облаков с темными сердцевинами. На фоне неба они выглядели как огромные микробы в синем поле микроскопа. Озеро быстро потемнело, и в воду с шумом упали капли холодного дождя. Эллери достал пальто и почему-то подумал о корзине с едой.

— Беспокойство об этих письмах и вызвало у меня последний приступ амнезии, — пробормотал Говард. — Уверен, что так оно и было. Время шло — неделя за неделей, но о шкатулке ни слуху ни духу. Казалось, что все страсти улеглись, но я постоянно чувствовал, как изнутри меня разъедает кислота. В тот день, когда я отправился в Нью-Йорк, на выставку Дерена, мне захотелось немного отдохнуть и отвлечься. Мне было наплевать на Дерена. Я не люблю его картины. Он вроде Бранкузи и Архипенко, а я чистый неоклассик. Но он позволил бы мне забыться. Ты знаешь, что потом произошло.

Любопытно, что я сумел все сообразить перед началом приступа, и с тех пор никаких «сбоев» у меня не было.

— Ближе к делу, — устало заметил Эллери. — Насколько я понял, вор объявился в среду и связался с тобой. Я не ошибся?

— Да, должно быть, это случилось в среду, ведь ему сразу пришло в голову, что за день до его приезда кто-то вывел Говарда из равновесия и причина наверняка была серьезной.

— В среду. — Салли нахмурилась. — Да, в среду, на следующий день после того, как Говард увиделся с вами в Нью-Йорке. Мне позвонили по телефону…

— Вам позвонили по телефону. Вы хотите сказать, что звонивший попросил вас подойти? И назвал по имени?

— Да. Трубку взяла Эйлин и передала, что какой-то мужчина хочет со мной поговорить и…

— Мужчина?

— По словам Эйлин, это был мужчина. Но когда я подняла трубку, то усомнилась. Это могла быть и женщина с низким голосом. Какой-то странный звук. Сиплый, шепчущий.

— Измененный. И сколько же этот мужчина-женщина попросил за возвращение писем, Салли?

— Двадцать пять тысяч долларов.

— Дешево.

— Дешево! — Говард с изумлением уставился на него.

— Я полагаю, что твой отец, Говард, заплатил бы гораздо дороже, лишь бы уберечь эти письма от посторонних глаз. А что бы сделал ты на его месте?

Говард промолчал.

— И затем он, или она, сказал вот что, — испуганно продолжила Салли. — За два дня или чуть больше я должна где-то достать эти деньги. Тогда он позвонит снова и укажет — как их ему передать. Ну а если я откажусь или попытаюсь его обмануть, он продаст письма Дидриху. И куда дороже.

— И что вы на это ответили, Салли?

— Я с трудом могла говорить. Подумала, что вот-вот потеряю сознание или отупею от страха. Но все же собралась с силами и сказала, что соберу деньги. А потом он повесил трубку. Или она.

— Звонил ли этот шантажист еще раз?

— Да, сегодня утром.

— О, — откликнулся Эллери и поинтересовался: — И кто теперь подошел к телефону?

— Я. В доме больше никого не было.

Дождь больше не накрапывал, а полил в полную силу, его струи громко барабанили по глади озера.

— Ты бы лучше надела плащ, Салли, — недовольно произнес Говард.

— Нет, с деревьев почти ничего не капает, — возразила она. — Так, обычный прохладный душ. — Затем Салли пояснила: — Говард с утра уехал в город за копией архитектурных планов музея. Он покинул дом сразу вслед за Дидсом и Уолфертом. А я… решила подождать его возвращения, потом мы… поговорили, а чуть позже я принесла вам завтрак.

— Ну и какие же указания вы получили сегодня утром, Салли?

— Мне нельзя приносить деньги самой. Я могу послать своего представителя. Но пойти должен лишь один человек. Если я сообщу в полицию или попытаюсь уговорить кого-нибудь пронаблюдать за встречей, он об этом узнает и примет меры. Сделка не состоится, а он позвонит Дидсу в офис и обо всем ему расскажет.

— Где он назначил встречу и когда?

— В номере 1010 отеля «Холлис»…

— О да, — прервал ее Эллери. — Это на верхнем этаже.

— Завтра, в субботу, в два часа дня. Человек, пришедший с деньгами, увидит, что дверь в номер 1010 не заперта. Он сказал, что нужно будет войти в комнату и дождаться его звонка с дальнейшими инструкциями.

Говард и Салли посмотрели на Эллери с такой тревогой, что он отвернулся, встал и направился к озеру, пройдя несколько шагов по его берегу. Дождь прекратился, облака чудесным образом рассеялись, а птицы вернулись на прежнее место. После дождя воздух стал свежее, но все вокруг было пропитано влагой.

Эллери снова подошел к ним:

— По-моему, вы намерены ему заплатить.

Салли растерянно поглядела на него.

— Намерены заплатить? — огрызнулся Говард. — Но ты же в этом никогда не участвовал, Эллери.

— Участвовал. Я хорошо знаком с шантажом и шантажистами.

— А что еще мы можем сделать? — воскликнула Салли. — Если мы не заплатим, он отдаст письма Дидриху!

— Вы твердо уверены в том, что сохранили все в тайне от Дидриха? И он ни о чем не подозревает?

Они не ответили. Эллери вздохнул:

— Вот в чем чертовщина, когда ты имеешь дело с шантажом. Салли, вы собрали двадцать пять тысяч долларов?

— Они у меня. — Говард порылся в нагрудном кармане своего твидового пиджака и достал простой, продолговатый, весьма объемистый конверт. Он передал его Эллери.

— Это мне? — безучастным тоном осведомился мистер Квин.

— Говард не позволит мне пойти и, я думаю, сам не отправится в отель, — прошептала Салли. — Слишком опасно, и у него от нервного напряжения может начаться очередной приступ амнезии. И тогда нам обоим крышка. К тому же нас знают в городе, Эллери. А если нас заметят…

— Вы хотите, чтобы я завтра сыграл роль вашего посредника?

— Вы согласны?

Она устало вздохнула, словно из надутого шара вышли последние капли воздуха. Все ее эмоции уже были на пределе — и гнев, и стыд, и чувство вины, и даже отчаяние.

«Они оба совершенно не представляют себе, чем завершится встреча. Но потрясение не пройдет для нее даром. Она не вернется к прежнему, это выше ее сил. Теперь все, от начала до конца, зависит от Дидриха. А он никогда не узнает, и в будущем она, возможно, станет с ним счастлива. А вот ты, Говард, проиграл. Ты проиграл, сам того не понимая, когда пытался выиграть».

— Ну, что я тебе говорил? — воскликнул Говард. — Это ни к чему не приведет, Салли. Ты зря рассчитывала на Эллери. Он ничего не сделает. Уж особенно Эллери. Лучше я просто пойду туда сам и отдам деньги.

Эллери взял у него конверт — незапечатанный, перевязанный ленточкой с бантом. Он просунул руку и заглянул внутрь. Конверт был набит новенькими, твердыми пятисотдолларовыми купюрами. Эллери испытующе посмотрел на Говарда.

— Это точная сумма. Пятьдесят пятисотдолларовых купюр.

— Салли, он говорил хоть что-нибудь о мелких банкнотах?

— Нет, не говорил.

— А какая разница? — буркнул Говард. — Ему известно, что мы не станем следить за банкнотами. Или ловить его с поличным. Ему нужно было только договориться о встрече.

— Дидс ему бы ни за что не поверил! — Она гневно бросила эти слова в лицо Говарду. И снова смолкла.

Эллери опять перетянул конверт резиновой лентой.

— Дай его мне, — попросил Говард.

Однако Эллери отложил конверт в сторону.

— Он мне завтра понадобится, не так ли?

Губы Салли разжались.

— Значит, вы это сделаете?

— При одном условии.

— О! — Она сразу оживилась. — При каком?

— Что вы распакуете корзину, прежде чем я умру от голода.

* * *

Эллери нужно было сыграть свою роль как можно более убедительно, и он предупредил, что не появится за обеденным столом. Ему необходимо наверстать время и поработать над романом до поздней ночи, с мольбой в голосе пояснил он. Лучшая часть дня уже пропала, а издатели оказали ему особую честь, как известному автору, и он должен оправдать их доверие, сдав рукопись в срок. Он не стал произносить пространный монолог и, лишь немного изменив интонацию, дал понять, что завтра ему тоже придется отлучиться на час-другой из-за срочного и совсем не литературного дела.

Все было заранее обдумано, и Эллери ощутил, что просто обязан уединиться. Если Салли и догадалась о его планах, то ничем себя не выдала, а Говард на обратном пути в Норд-Хилл-Драйв крепко спал, развалившись на сиденье. Эллери вспомнилось, что сон — это иная форма смерти.

Вернувшись в коттедж и закрыв дверь, Эллери растянулся на оттоманке перед окном и принялся размышлять о Райтсвилле и нравах его жителей. Если бы Говард набрался храбрости и признался отцу. Если бы Салли набралась храбрости и призналась мужу. Но потом он решил, что не вправе давать им советы. Как-никак, они оба достаточно опытны и сумеют своего добиться.

Роль Салли в этой некрасивой истории показалась Эллери особенно неприглядной, и он задумался, какие чувства она у него вызвала. В основном разочарование, заключил он. Ведь он так высоко оценил ее, а его ожидания не подтвердились. Эллери догадался, что в его разочаровании есть доля уязвленного самолюбия: он относился к Салли как к необыкновенной женщине и ошибался. Выяснилось, что она была просто женщиной. Салли, которую он себе мысленно представлял, могла капитулировать, обнаружив, что она любит не мужа, а другого человека. Однако этот другой человек не мог быть Говардом. (Ему пришло в голову, что другим человеком был способен стать он сам, но он тут же отверг подобную идею из-за ее нелогичности, ненаучности и недостоверности.)

Эллери поразило, что Говард Ван Хорн, с его неврозом или не неврозом, не занимал особого места в его рассуждениях. И, вспомнив о Говарде, он, естественно, направил ход своих раздумий по другому руслу, нащупав объемистый конверт в нагрудном кармане пиджака. Интересно, каков этот вор-шантажист, с которым ему предстоит завтра встретиться. Но в какую бы сторону ни устремлялись его мысли, они все равно наталкивались на вопрос без ответа.

* * *

Эллери проснулся, обнаружив, что ему удалось ненадолго уснуть. Небо над Райтсвиллом потемнело, а в нижней долине подпрыгивали огоньки, похожие на кукурузные хлопья. Когда он повернулся на оттоманке, то увидел свет в окнах центрального особняка.

Он себя неважно чувствовал. Там, в особняке, за столом собрались Ван Хорны с их тугим клубком страхов, противоречий и страстей, а здесь, в коттедже, лежал конверт с его тяжелым грузом. Нет, он себя неважно чувствовал.

Эллери поднялся с оттоманки и со вздохом включил настольную лампу. Огромная площадь стола внушила ему отвращение.

Но когда он приступил к работе, то есть снял крышку пишущей машинки, размял пальцы, почесал подбородок, подергал ухо и выполнил все остальные ритуальные жесты, предписанные его ремеслом, то обнаружил, что написание романа, с его mirabile dictu,[9] доставит ему удовольствие.

Эллери понял, что им сейчас овладело редчайшее явление в жизни любого автора — писательское настроение. Его мозг как будто смазали маслом, а пальцы обрели легкость.

Машинка запрыгала, затрещала и понеслась.

В какой-то момент, когда он потерял счет времени, послышалось гулкое жужжание. Но он оставил его без внимания и лишь заметил, что вскоре оно прекратилось. Несомненно, что преданная Лаура неоднократно звонила ему из центрального особняка. Обед? Нет, нет, ему не до обеда.

И он продолжил работу.

— Мистер Квин.

Голос прозвучал настойчиво, и Эллери наконец сообразил, что кто-то уже раза два или три повторял его имя. Он огляделся по сторонам.

Дверь была распахнута, и на пороге стоял Дидрих Ван Хорн.

В сознании что-то вспыхнуло, осветив события минувшего дня: поездку на север, леса, озеро, рассказ о тайной связи и шантажисте, конверт в его кармане.

— Я могу войти?

«Неужели что-то случилось? И Дидрих узнал?» Эллери неловко поднялся с вращающегося кресла и улыбнулся хозяину дома:

— Прошу вас.

— Как вам спалось сегодня на новом месте?

— Я спал как убитый.

Отец Говарда с каким-то подчеркнутым жестом захлопнул дверь. Эллери заметил это и встревожился. Но Дидрих повернулся к нему и тоже улыбнулся:

— Я стучал вам две минуты и звал вас несколько раз, но вы меня не слышали.

— Извините меня. Садитесь, пожалуйста.

— Я оторвал вас от работы.

— За что я вам чрезвычайно благодарен, поверьте мне.

Дидрих засмеялся:

— Я часто удивляюсь, как это вам, писателям, удается целыми часами просиживать задницу в поисках нужных слов. Я бы не выдержал и рехнулся.

— А который теперь час, мистер Ван Хорн?

— Уже более одиннадцати вечера.

— Боже мой.

— А вы даже не пообедали. Лаура чуть не плакала. Она собиралась позвонить вам по внутреннему телефону и сообщить, что брала все ваши книги в городской библиотеке. Мы поймали ее, как раз когда она набирала ваш номер. Я и не знал, что Лаура на них помешана. В конце концов она решила вас не беспокоить.

Дидрих нервничал. Он нервничал и был расстроен. Эллери это не понравилось.

— Садитесь, садитесь, мистер Ван Хорн.

— Вы уверены, что я не…

— Я как раз хотел немного передохнуть.

— А я чувствую себя как последний дурак, — признался великан, опустившись в большое кресло. — Сам запретил всем являться к вам без особого повода — и вдруг… — Он прервал себя, а потом отрывисто произнес: — Видите ли, мистер Квин, я должен с вами кое о чем поговорить.

«Ну, вот оно».

— Сегодня утром я уехал в офис, когда вы еще спали. Мне бы следовало сказать вам об этом перед уходом, если бы… А после я позвонил, но Эйлин передала мне, что вы, Салли и Говард отправились на пикник. И вечером я тоже боялся вам помешать. — Он достал носовой платок и протер лицо. — Но я не смогу лечь спать, не побеседовав с вами.

— А что стряслось, мистер Ван Хорн? В чем дело?

— Три месяца назад нас ограбили.

Эллери всеми силами души мечтал очутиться в своей квартире на Восемьдесят седьмой улице, где слово «адюльтер» было лишь понятием в словаре, а милые люди с их тайнами и запутанными взаимоотношениями превращались в персонажей рукописей и не покидали его кабинет.

— Ограбили? — удивленно переспросил Эллери. Во всяком случае, он надеялся, что его вопрос прозвучал с должным изумлением.

— Да. Какой-то мелкий воришка проник в спальню моей жены и похитил ее шкатулку с драгоценностями.

Лицо Дидриха покрылось каплями пота. «Вот роскошь, которую он смог себе позволить, — решил Эллери. — Он считает, что я ни о чем не знаю, и ему трудно об этом говорить».

— Невероятно. И вам вернули шкатулку?

«Чисто сработано, мистер Квин. И если я сумею проконтролировать свое выражение лица — растерянность, несколько капелек пота на лбу и щеках…»

— Шкатулку? А, вы о драгоценностях. Да, драгоценности Салли смогли отыскать — по одной-другой вещице в разных ломбардах на востоке страны, ну а шкатулка, конечно, пропала. Наверное, ее выбросили. Сама по себе она ценности не представляла. Салли купила ее где-то еще в школьные годы. Не в этом дело, мистер Квин.

Дидрих снова вытер лицо.

— Что же! — Эллери закурил сигарету и выбросил погасшую спичку в камин. — Я всегда с наслаждением слушаю подобные истории о кражах, мистер Ван Хорн. Никакого вреда они вам не причинили и…

— Но вора так и не нашли, мистер Квин.

— Неужели?

— Нет. — Дидрих стиснул огромные руки. — Полицейским не удалось поймать этого малого. Они даже не выяснили, как он выглядел.

«Не важно, что он мне дальше скажет», — весело подумал Эллери. И уселся во вращающееся кресло, ощутив, как улучшилось его настроение.

— Иногда бывает и так. Вы говорите, что вас ограбили три месяца назад, мистер Ван Хорн? Мне известны случаи, когда воров ловили десять лет спустя.

— Есть и еще кое-что. — Великан разжал руки и опять сжал их. — Прошлой ночью…

«Прошлой ночью?»

У Эллери пробежали мурашки по спине.

— Прошлой ночью нас снова обокрали.

— В самом деле? Но утром я не слышал об этом ни слова.

— А я никому не говорил, мистер Квин. «Рассредоточься. Но только не торопись».

— Мне жаль, что вы не сообщили мне сегодня утром, мистер Ван Хорн. Вы могли бы меня разбудить.

— Утром я не был уверен, что мне захочется делиться с вами этой новостью. — Кожа Дидриха была серой под бронзовым загаром. Он продолжал сжимать и разжимать свои ручищи. И, внезапно подпрыгнув, поднялся с кресла. — Я разволновался из-за кражи совсем по-женски! Мне и раньше приходилось сталкиваться с неприятными фактами.

«С неприятными фактами».

— Сегодня утром я проснулся первым. Немного раньше обычного. И решил, что не стану беспокоить Лауру по поводу завтрака. Перекушу потом, в городе. Зашел к себе в кабинет забрать со стола несколько контрактов и… там-то все и обнаружилось.

— Что там обнаружилось?

— Одна из французских дверей, ведущих на южную террасу, была разбита. Вор выбил стекло рядом с дверной ручкой, просунул руку в дыру и повернул ключ.

— Обычная техника, — кивнул Эллери — И что он украл?

— Мой стенной сейф оказался открыт.

— Мне нужно на него посмотреть.

— Вы не найдете никаких следов взлома, — очень спокойно отозвался Дидрих.

— Что вы имеете в виду?

— Сейф открыл кто-то, знающий комбинацию цифр. Я бы ни за что не заглянул внутрь, если бы не разбитое стекло на террасе и прочие свидетельства ночного появления незваного гостя в моем кабинете.

— Комбинацию цифр можно подобрать, мистер Ван Хорн.

— Этот сейф практически невозможно открыть, — мрачно пояснил Ван Хорн. — После июньского ограбления мне пришлось заказать новый сейф. Маловероятно, что меня обокрал Джимми Валентайн, мистер Квин. Говорю вам, вор, вломившийся прошлой ночью, знал эту комбинацию.

— И что он украл? — повторил свой вопрос Эллери.

— Я привык держать в сейфе большую сумму наличности. Так мне удобно по деловым соображениям. И деньги исчезли.

«Деньги».

— А больше ничего?

— Больше ничего.

— Известно ли посторонним, что вы храните много денег в сейфе вашего кабинета, мистер Ван Хорн?

— Нет, совершенно неизвестно. — Губы Дидриха искривились. — Даже прислуга ничего не знает. Только члены моей семьи.

— Понимаю… И сколько денег было взято?

— Двадцать пять тысяч долларов.

Эллери встал и прошел мимо стола, всматриваясь во тьму, окутавшую Райтсвилл.

— А кому известна комбинация цифр?

— Кроме меня? Моему брату, Говарду, Салли.

— Ну что же. — Эллери повернулся. — Вы ведь рано научились не спешить с выводами в ваших прискорбных делах, мистер Ван Хорн. А что случилось с разбитым стеклом?

— Я собрал осколки и выбросил их, пока никто не спустился вниз. Пол террасы был ими усеян.

«Пол террасы».

— Пол террасы?

— Да, пол террасы.

Что-то в интонации Дидриха, повторившего эту фразу, пробудило у Эллери сильную жалость к хозяину дома.

— За французской дверью, мистер Квин. И не смотрите на меня с таким изумлением. Сегодня утром я понял, что это значит. — Великан повысил голос: — Я не дурак. Вот почему я выбросил осколки, вот почему отказался звонить в полицию. Лежавшие за дверью куски стекла были разбиты изнутри. То есть в кабинете. В моем доме, мистер Квин. Это работа кого-то из близких, любительски замаскированная под приход ночного вора. И утром я об этом догадался.

Эллери опять обошел стол, вернулся на место, сел во вращающееся кресло и покачался в нем, негромко просвистев мелодию, которую вряд ли услышал его гость. Ну а если бы услышал, то уж точно не развеселился бы. Но Дидрих энергично расхаживал взад-вперед по комнате. Похоже, этот сильный человек не знал, куда приложить свою силу.

— Если кому-то из моей семьи вдруг срочно понадобились двадцать пять тысяч долларов, — воскликнул Дидрих Ван Хорн, — то почему же, бог ты мой, он или она не обратились ко мне? Все они знают и должны знать, что я никогда им ни в чем не отказывал. А в деньгах и подавно. И мне безразлично, что они сделали и какие у них возникли проблемы!

Эллери забарабанил по столу в такт своему свисту и поглядел в окно.

— Нет, боюсь, что вам это небезразлично.

— Я не могу понять. И ждал сегодня вечером, за обеденным столом, да и после, что кто-нибудь из них подаст мне знак. Любой. Намекнет словом или взглядом.

— Значит, вы не думаете, что деньги украл ваш брат. Уолферт весь день работал с вами рядом. Вы видели его в вашем офисе. Должны были видеть. И вы не думаете об Уолферте.

— Но мне никто не намекнул. Да, за столом все были напряжены, и я это чувствовал, но и они, кажется, тоже ощущали неловкость. — Дидрих остановился. — Мистер Квин, — произнес он низким, рокочущим голосом.

Эллери обернулся к нему.

— Кто-то из них мне не доверяет. Не знаю, способны ли вы понять, как больно меня это задело. Будь тут что-то иное, а не… я даже не в силах подобрать нужные слова… я бы смог с ними поговорить. Я смог бы спросить. Я бы принялся умолять. Четыре раза вечером я пытался завести разговор. Но понял, что не сумею. Что-то меня все время останавливало, связывало мне язык. И еще одно обстоятельство.

Эллери подождал.

— Чувство, что этот человек, кто бы он ни был, не желает признаваться. Должно быть, дело и впрямь серьезное и он боится. Посмотрите. — Его уродливое лицо окаменело, точно скала. — Я должен выяснить, кто из них взял эти деньги. Не ради самих денег, — я бы с удовольствием навсегда позабыл о сумме в пять раз больше. Но мне нужно знать, у кого из членов моей семьи сейчас трудное положение. И если я выясню, то пойму, в чем суть проблемы. И тогда сам займусь ею. Я не желаю задавать им вопросы. Не желаю… — Он замялся, а потом уверенно продолжил: — Я не хочу лжи. Когда я узнаю правду, то уж как-нибудь с этим справлюсь. Что бы там ни было. Мистер Квин, вы можете мне помочь, но тайком от всех них?

Эллери не стал медлить с ответом.

— Я постараюсь, мистер Ван Хорн. Конечно, я постараюсь.

Игра не пришлась ему по душе. Но от Дидриха это нужно было скрыть, просто нужно было скрыть. Минутное колебание, и он что-нибудь заподозрит.

Он понял, что у хозяина дома отлегло от сердца. Дидрих вытер щеки, лоб и подбородок влажным платком. Он даже чуть заметно улыбнулся.

— Вы не представляете себе, как я был напуган.

— Естественно. Скажите мне, мистер Ван Хорн, как выглядели эти двадцать пять тысяч долларов? В каких купюрах была вся сумма?

— Там были только банкноты по пятьсот долларов.

— По пятьсот долларов, — неторопливо повторил Эллери. — Пятьдесят купюр. А у вас не сохранилась запись их номеров?

— Список лежит в ящике стола, в моем кабинете.

— Мне стоит с ним свериться.

Пока Дидрих Ван Хорн открывал верхний ящик стола, мистер Квин всеми силами пытался утаить свою страсть сыщика-любителя к разгадкам. Он осмотрел французскую дверь, тщательно обследовал стенной сейф, прощупал каждый дюйм ковра, расстеленного между дверью и сейфом, и даже вышел на южную террасу. Когда он вернулся, Дидрих отдал ему лист бумаги с печатью Райтсвиллского национального банка. Эллери положил его себе в карман, рядом с конвертом, где хранились двадцать пять тысяч долларов и который Говард вручил ему днем.

— Вам больше ничего не надо? — с тревогой осведомился Дидрих.

Эллери покачал головой:

— Боюсь, что обычные процедуры нам здесь не помогут, мистер Ван Хорн. Я мог бы отправить в Нью-Йорк снимки с отпечатками пальцев — в лабораторию к отцу или воспользоваться услугами шефа Дейкина, но вряд ли это будет благоразумно, как по-вашему? И, честно признаться, даже если ваши отпечатки не смешались с отпечатками… Я имею в виду, что сами по себе отпечатки пальцев иногда ничего не значат… А когда речь идет о каком-то внутреннем, семейном конфликте… А что это?

— О чем вы, мистер Квин?

Дидрих не успел закрыть верхний ящик. Свет лампы упал на какой-то блестящий предмет на дне ящика.

— А, это мой. Я купил его сразу после того июньского ограбления.

Эллери взял в руки револьвер. Это был «смит-и-вессон» 38-го калибра, без предохранителя. «Курносый» револьвер в никелированном футляре, с пятью заряженными патронниками. Он снова положил его в ящик.

— Хорошая штука.

— Да. Его продали мне как идеальное оружие для защиты дома, — неохотно пояснил Дидрих, и Эллери пожалел о своем замечании. — И уж если речь зашла об июньской краже…

— Вы тоже заподозрили кого-то из близких, а не вора «со стороны»?

— А вы как думаете, мистер Квин?

Обмануть этого человека было нелегко.

— У вас есть основания так считать? Или какие-то свидетельства, вроде стекла, разбитого не с той стороны прошлой ночью?

— Нет. Конечно, в то время мне даже не пришло в голову… А шеф Дейкин сказал мне, что никаких зацепок у них нет. Будь у него причины подозревать кого-нибудь в моем доме, он не стал бы от меня скрывать, я в этом не сомневаюсь.

— Да, — отозвался Эллери. — Дейкин — приверженец великого бога Факта.

— Но теперь я убежден, что два этих события связаны между собой. Украшения — драгоценные. Их заложили в ломбарды. Опять-таки деньги. — Дидрих улыбнулся. — Мне всегда казалось, что я достаточно щедр. Видите, как легко можно себя одурачить, мистер Квин. Что же, мне пора в постель. Завтра у меня насыщенный день.

«И у меня тоже, — подумал Эллери, — и у меня тоже».

— Спокойной ночи, мистер Квин.

— Спокойной ночи, сэр.

— Если вы что-нибудь обнаружите…

— Ну, разумеется.

— Не говорите… тому, кто причастен к делу. Идите прямо ко мне.

— Я понял. Знаете, мистер Ван Хорн…

— Да, мистер Квин.

— Если вы услышите шаги здесь на нижнем этаже, то не волнуйтесь. Это всего лишь ваш ночной гость, и он обшаривает холодильник.

Дидрих усмехнулся и вышел, помахав на прощание рукой.

Эллери стало его очень жаль.

И себя тоже.

* * *

Лаура оставила ему ужин. При других обстоятельствах и учитывая тот факт, что с полудня он ничего не ел, Эллери благословил бы ее за каждый кусок. Но сейчас у него пропал аппетит. Он расправился с ростбифом, заев его салатом, и решил, что за время его ночной трапезы Ван Хорн должен был уснуть. А затем, держа в руках чашку кофе и осторожно ступая, вернулся в кабинет хозяина дома.

Он сел на стул у стола Дидриха, повернувшись спиной к двери. А после достал объемистый конверт, приоткрыл его и поспешно проверил содержимое. Эллери сразу отметил, что банкноты пронумерованы и разложены по порядку. Они поступили прямо из Монетного двора Соединенных Штатов. Он опять положил их в конверт, а конверт в свой карман. И достал из него лист бумаги, который ему дал Дидрих.

Банкноты в его кармане были банкнотами, украденными из сейфа Ван Хорна прошлой ночью.

Эллери не сомневался в этом с той минуты, когда хозяин дома сообщил об ограблении. Факт просто-напросто нуждался в подтверждении.

Но теперь ему нужно было уделить внимание другому делу.

— Ты можешь войти, Говард, — проговорил Эллери.

Говард, щурясь и моргая, переступил порог.

— Прошу тебя, закрой дверь.

Тот молча выполнил указание.

Говард был в пижаме и шлепанцах, надетых на босые ноги.

— Знаешь, ты совсем не мастер подслушивать чужие разговоры. Много ли тебе удалось услышать?

— Все, от начала и до конца.

— И ты ждал, когда я вернусь в кабинет. Хотел увидеть, что я стану делать.

Говард присел на краешек отцовского кожаного кресла, скрестив на коленях крупные руки.

— Эллери…

— Избавь меня от объяснений, Говард. Ты украл эти деньги из сейфа твоего отца прошлой ночью, и они лежат у меня в кармане. Говард, — произнес Эллери и немного наклонился. — Интересно, понимаешь ли ты, в какое положение ты меня поставил.

— Эллери, я был вне себя от отчаяния, — прошептал Говард, и Эллери с трудом смог его расслышать. — У меня нет таких денег. А я должен был где-нибудь их раздобыть.

— Почему же ты не сказал мне, что взял деньги из отцовского сейфа?

— Мне не хотелось, чтобы об этом узнала Салли.

— А, значит, Салли ничего не знает.

— Нет. И я не смог поговорить с тобой наедине там, на озере, или по дороге домой. Ведь она была с нами.

— Но ты бы мог признаться мне попозже днем или вечером, когда я остался один в коттедже.

— Я не желал отрывать тебя от работы. — Говард внезапно поднял голову и поглядел ему прямо в глаза. — Нет, причина не в этом. Я побоялся.

— Побоялся, что я откажусь от встречи с шантажистом завтра днем?

— Не только, тут есть и еще кое-что. Эллери, я украл впервые в жизни. И никогда не делал ничего подобного. Да к тому же у старика… — Говард неловко поднялся. — Но мы должны заплатить деньги. Вряд ли ты мне поверишь, но я и правда сделал это не ради себя. И даже не ради Салли… Я не такой лжец, как ты считаешь. И мог бы признаться отцу сегодня вечером, хоть сейчас. Поговорить с ним, как мужчина с мужчиной. Я бы сказал ему все, попросил бы его развестись с Салли, чтобы я смог на ней жениться. И если бы он меня ударил, я бы поднялся с пола и повторил свои слова.

«Да, ты бы смог, Говард, и я в это верю. Ты бы даже получил удовольствие от своего поступка».

— Но в защите нуждается отец, а не мы. Письма не должны попасть к нему в руки. Они его убьют. Он способен пережить потерю жалких двадцати пяти тысяч долларов — у него их миллионы, — но письма убьют его, Эллери. Если бы я сумел придумать причину, сочинил бы что-то правдоподобное о деньгах, которые мне вдруг срочно понадобились, то без всяких церемоний обратился бы к отцу. Но я знал: мне придется выложить все начистоту. Отца так просто не обманешь. А выложить все начистоту я не мог. И потому взял их из сейфа.

— Допустим, он догадается, что ты — вор?

— Конечно, если дело дойдет до этого, мне несдобровать. Но вряд ли он догадается. У него нет никаких оснований.

— Он знает, что деньги украли ты или Салли.

Говард окинул Эллери растерянным взглядом и сердито произнес:

— Да, это уж моя глупость. Я должен быть хоть что-нибудь сочинить.

«Бедный Говард».

— Эллери, я втянул тебя в гнусное дело, и мне чертовски жаль. Отдай мне деньги, и завтра я сам пойду в «Холлис». А ты оставайся здесь или уезжай — как сочтешь нужным. Клянусь, больше я не стану тебя ни во что втягивать.

Он приблизился к столу и протянул руку за конвертом. Но Эллери лишь спросил:

— И что же еще мне неизвестно, Говард?

— Ничего. Кроме того, ничего и не было.

— А как насчет кражи драгоценностей в июне, Говард?

— Я их не крал!

Эллери долго не отводил от него глаз. Говард тоже пристально смотрел на него.

— Кто же это сделал, Говард?

— Откуда мне знать? Наверное, какой-нибудь воришка, здесь отец ошибается, Эллери. Это был посторонний грабитель. Да и вышло-то все случайно. Вор схватил драгоценности и сразу понял, что шкатулка тоже чего-то стоит. Эллери, отдай мне проклятый конверт, и кончим с этим!

Эллери вздохнул:

— Ложись спать, Говард. А уж я тут как-нибудь справлюсь.

Эллери побрел к коттеджу, еле волоча ноги. Он устал, а конверт в его кармане, казалось, весил целую тонну.

Он миновал северную террасу и двинулся вдоль бассейна.

— Я даже не могу позволить себе упасть в воду и пойти ко дну. Когда меня вытащат, в кармане найдут эти деньги.

А потом он споткнулся о выступ каменной садовой скамьи. Его пронзила боль, но заныло не только разбитое колено. Каменная скамья!

Он видел прошлой ночью, как на ней сидела древняя старуха. И за день успел полностью забыть об этой древней старухе.

День четвертый

И субботние полдни Райтсвилл преображается и в нем оживает торговый дух. Простаки коммерсанты чувствуют себя на седьмом небе. В магазинах Хай-Виллидж в это время полно покупателей, объемы продаж растут с каждым часом, площадь и Лоуэр-Мейн забиты толпами горожан, очередь в кукольный театр тянется от касс до дверей супермаркета Логана на углу Слоукем и Вашингтон, цены за парковку на Джезрил-Лейн поднимаются до тридцати пяти центов, и везде в городе — в Лоуэр-Мейн, на Аппер-Уистлинг, на Стейт, на Площади, на Слоукем и на Вашингтон-стрит — то и дело попадаются лица, какие не встретишь в будние дни, — фермеры с орехово-смуглой кожей, в жестких старых брюках, приехавшие из окрестных селений; ребятишки в столь же прочных жестких башмаках и грузные дамы в жестких льняных старых шляпах. Повсюду видны джипы с крыльями модели «Т», а парковка машин на обочине Площади, вокруг памятника основателю города Райту создает надежный кордон из детройтской стали, через который невозможно проникнуть ни одному пешеходу. Короче, ничего похожего на вечера в пятницу, когда в Райтсвилле до поздней ночи играет «Бэнд консерт», хотя жизнь в эти часы кипит лишь в Мемориальном парке на Стейт-стрит, рядом с ратушей. «Бэнд консерт» привлекает в основном обитателей Лоу-Виллидж и молодежь из всех городских кварталов. Глазеющие мальчишки в рубашках хаки, взятых у старших братьев, прогуливаются, выстроившись рядами, а нервничающие девчонки дефилируют перед ними парочками, по трое и вчетвером, пока оркестр «Легион бэнд» с музыкантами в серебряных шлемах сурово играет марши Суза при свете фар автомобилей, припаркованных на военный манер вдоль тротуара. Вечера в пятницу — раздолье скорее для паладинов попкорна и идальго хот-догов, чем для торговцев, выставляющих свои товары на арендованных площадях.

А вот суббота — день для солидных людей.

В субботние полдни haut monde[10] Райтсвилла спускается в Хай-Виллидж для своих содержательных встреч и вопросы культурного, общественного и политического здоровья города оказываются под пристальным наблюдением. (С организационной точки зрения суббота — день не слишком производительный. Сделки обычно совершаются по понедельникам и носят не столь эгоистичный характер, что само по себе логично. В субботу розничный бизнес набирает обороты, а в понедельник идет на спад. Вот почему вы обнаружите, что Ассоциация розничных торговцев Райтсвилла собирается по понедельникам в отеле «Холлис» и обсуждает за обедами из свиных отбивных и картофельного жульена налоги с продаж. Торговая палата проводит свои заседания в «Келтоне», закусывая окороком в тесте, пирожными и другими сладостями. «Американский путь», подобно ей, выбирает для встреч четверг, а «Ротари» давно обосновался в гостинице «Апем-Хаус», польстившись на жареных цыплят мамы Апем, горячие бисквиты и джем из голубики. Это объединение, равно как и «Угроза коммунизма», заседает по средам.) Каждый субботний полдень дамы из Хилл-Драйв, Скайтоп-роуд и Твин-Хилл-ин-ве-Бичес заполняют танцевальные залы «Холмса» и «Келтона» гулом своей мрачной болтовни. К слову сказать, эти дамы должны присутствовать на встречах комитета Гражданского форума, Райтсвиллского общества Роберта Браунинга, райтсвиллского «Содействия женщинам», райтсвиллского Клуба общественного усовершенствования, райтсвиллской Лиги межрасовой терпимости и тому подобных объединений, поскольку они не могут уничтожить более изысканные сообщества вроде Генеалогического общества Новой Англии, райтсвиллского женского Союза христианской трезвости и райтсвиллского Республиканского женского клуба в зале Пола Ревери и других ранее американских банкетных залах «Апем-Хаус». Конечно, отнюдь не все эти функции исполняются одновременно, и дамы выработали эффективный план распределения заседаний, дающий возможность наиболее проворным из них посещать по два или даже три собрания с ленчами за день. Это объясняет, отчего меню в бальных залах трех отелей по субботам бывает столь вегетарианским, а на десерт там подают главным образом фрукты. Тем не менее их мужья, как известно, жаловались и на спартанские воскресные обеды, а в Райтсвилл приезжали, как минимум, две весьма предприимчивые дамы — врачи-диетологи: одна из Бангора, а другая из Ворчетера. Обе провели время в городе с большой пользой.

И во всей этой бродильной массе коммерции, культуры и общественной деятельности нападки на мужчин звучат не Чаще, чем в Порт-Саиде. В сущности, оказавшись в субботний полдень в центре Райтсвилла, вы никак не могли бы подумать о чьем-то вызывающе неприглядном поведении, а говоря конкретнее, о шантаже. Очевидно, именно поэтому шантажист и выбрал сегодняшний день для своего свидания с двадцатью пятью тысячами долларов Дидриха Ван Хорна, угрюмо заключил Эллери.

Он припарковал «пролетарский» родстер Говарда у подножия холма, на полпути к Хай-Виллидж или, точнее, на Аппа-Дейд-стрит. Выбрался из машины, ощупал нагрудный карман и спустился по холму к Площади. Эллери намеренно выбрал Аппа-Дейд, потому что в субботние дни эта улица принимала весь транспортный поток, устремлявшийся из центра города, и человек, склонный к анонимности, без труда мог остаться здесь никем не замеченным. И все же его удивили столь резкие перемены на Аппа-Дейд. После его второго визита в Райтсвилл тут появилось гигантское служебное здание из какого-то странного, «прокаженного» кирпича. Прежде на его месте лет семьдесят пять, если не больше, стояли невысокие, облицованные серыми плитами дома. Рядом с гигантом красовались кирпичные здания новых сверкающих магазинов. Там, где когда-то раскинулся угольный двор, виднелась целая вереница подержанных автомобилей. Они выстроились блестящими рядами, и если правда были подержанными, то, наверное, ими управляли некие воздушные существа, пролетавшие над эфирными дорогами и порхавшие пестрыми крыльями колибри.

Ах, Райтсвилл!

Эллери помрачнел. Когда он проследовал вперед по Аппа-Дейд под металлическими знаменами торговцев, захвативших улицу, на лицо ему начали попеременно падать оранжевые, белые, синие, золотые и зеленые неоновые лучи, — должно быть, этот маленький ослепительный спектакль устроили как бунт против самого Бога и Его солнечного лика? Эллери пришло в голову, что новое зрелище бесцеремонно заслоняет его нежные воспоминания о Райтсвилле.

Да и чему тут изумляться, если речь идет о шантаже.

Но когда он обогнул холм, то ускорил шаг. И словно очутился дома.

Рядом находилась старая добрая круглая Площадь с высоким памятником основателю города Джезрилу Райту, и с его резко очерченного бронзового носа на железные лошадиные подковы капал птичий помет. А вот и расходящиеся от Площади веером Стейт-стрит, Лоуэр-Мейн, Вашингтон, Линкольн и Аппа-Дейд, каждая улица со своим особым, райтсвиллским характером, и, однако, все они каким-то таинственным образом притягивают к себе, выманивая гостеприимный город из сонма его грешных собратьев. Наверху Стейт-стрит — самого широкого уличного луча — виднеется ратуша, а за ней расположены Мемориальный парк, библиотека Карнеги (неужели Долорес Эйкин все еще служит в ней, восседая над чучелом совы и свирепым, выпотрошенным орлом?), «новое» здание суда графства, на поверку уже довольно старое, Лоуэр-Мейн, кукольный театр, почта, редакция газеты «Архив», магазины, Вашингтон, супермаркет Логана, отель «Апем-Хаус», учреждения, салон Энди Биробатьяна, Линкольн, продовольственные магазины, конюшни и пожарная служба города. Но только Площадь давала и дает жизнь всем центральным улицам, словно мать своим птенцам.

Здесь был и банк Джона Ф., который больше не принадлежал Джону Ф., а перешел к Дидриху Ван X., но здание осталось прежним и выделялось прочностью своей постройки. И очень старый магазин Блуфилда, и ломбард Дж. П. Симпсона («Ссудный офис»), и магазин для мужчин Сола Гауди, и промтоварный магазин «Бон-Тон» Данка Маклина, и, увы, печально изменившиеся участки — в сети аптек на Хай-Виллидж уцелело лишь одно звено аптечного магазина, а «Страховая контора» Уильяма Кетчема уступила место магазину «Дополнительные товары на случай атомной войны».

И над ними возвышался купол отеля «Холлис».

Эллери поглядел на часы: без двух минут два пополудни. Он неторопливо вошел в вестибюль «Холлиса».

Общественная лихорадка достигла своего апогея. Из большого танцевального зала доносилась громкая музыка и звон вилок и ножей. Вестибюль бурлил. Колокольчик на столе приемной переливался звонкой трелью. Телефоны подпрыгивали от звонков. В своем киоске, набитом газетами и сигаретами, сын Марка Дудла Гроувер, ставший теперь толстым и осанистым Гроувером, с яростным добродушием торговал последними новостями и табаком.

Эллери ровной походкой пересек вестибюль, стараясь не привлекать к себе внимания. Он приноровился к темпу толпы и двигался вместе с нею, не быстрее и не медленнее. Его манеры и выражение лица — этакая смесь абстрактного благодушия и приятного любопытства — давали понять райтсвиллцам, что он — райтсвиллец, а приезжим — что он — приезжий.

Эллери дождался второго из трех лифтов и едва втиснулся в него вместе с большой группой. Он не стал называть нужный ему этаж, а просто подождал, повернувшись вполоборота к оператору. Когда лифт поднялся на шестой этаж, он вспомнил: этим оператором был Уолли Планетски, которого он в последний раз видел на дежурстве в приемном покое тюрьмы графства, то есть на верхнем этаже здания суда. Уже в ту пору Планетски был весьма немолод и сед, теперь же он превратился в старика, с белыми как лунь волосами, а его широкие плечи опустились. О tempus[11] Гроувер Дудл начал торговать всякой всячиной, а отставной полицейский принялся управлять лифтами в отеле. Но Эллери все равно добрался до десятого этажа, сжавшись, словно краб, и стоя спиной к Уолли Планетски.

Господин с портфелем коммивояжера, немного похожий на Дж. Эдгара Гувера, вышел вместе с ним.

Господин свернул налево, а Эллери свернул направо.

Он довольно долго искал не те номера, чтобы господин смог за это время отпереть дверь и скрыться. Потом Эллери поспешно вернулся назад, миновал площадку с лифтами и мимоходом отметил, что его спутник живет в номере 1031. Он двинулся дальше по коридору. Красный турецкий ковер заглушал его шаги.

Он увидел номер 1010 и быстро оглянулся, не сбавляя шага. Но коридор за его спиной был пуст, ни одна дверь не открылась. Он остановился у двери с табличкой «1010» и снова осмотрелся по сторонам.

Никого.

Тогда он взялся за ручку двери. Она не была заперта. Значит, это не розыгрыш. Эллери внезапно толкнул дверь. И подождал. Ничего не произошло, тогда он вошел и тут же захлопнул дверь.

В номере никого не было. Похоже, что там никто не жил уже несколько недель.

Это был номер из одной комнаты, без ванны. В углу белая раковина с деревянной кабинкой для душа, за раковиной — проход в туалет.

Номер был обставлен уныло-неизбежным минимумом мебели, который состоял из узкой кровати с желто-коричневым жестким покрывалом, украшенным пурпурной бахромой; ночного столика, огромного, пухлого кресла, настольной лампы, письменного стола и бюро с накрахмаленной хлопчатобумажной салфеткой. Над этим бюро висело зеркало, а на стене, напротив, над кроватью — запорошенная пылью репродукция картины «Восход солнца над озером». Единственное окно прикрывал легкий и тонкий занавес из мрачного, небеленого полотна, и его края традиционно заканчивались двумя дюймами выше ребристой батареи. Пол от стены до стены устилал зеленый аксминстерский ковер, основательно вытертый и поблекший. На ночном столике стоял телефон, а на письменном столе сгруппировались графин с водой, стакан из плотного стекла и круглый стеклянный поднос с загнутыми краями. Меню Охотничьего зала «Холлиса» и реклама «Отличной закуски для привередливых едоков» стояли на бюро, прислоненные к зеркалу. Эллери заглянул в туалет.

Там тоже было пусто, если не считать свежего комплекта постельного белья на полке и любопытной посудины на полу. Он мгновенно и с удовольствием опознал эту посудину; старшее поколение попросту именовало ее «грохочущим кувшином». Эллери осторожно поставил посудину на место. Таков был Райтсвилл в его самых лучших проявлениях.

Он закрыл дверь в туалет и опять осмотрелся по сторонам.

Ясно, что шантажист не пользовался этим номером как обычный жилец: стойка для полотенец пустовала, окно было заперто. Однако аноним, звонивший Салли, еще вчера утром знал, что номер 1010 подходит для встречи. Ему было важно убедиться в доступности комнаты. И тогда он забронировал ее, заплатив вперед за день. Но формальным владельцем номера он не являлся. И для того чтобы отпереть дверь, шантажист воспользовался обычным ключом — в «Холлисе» еще не додумались до нововведений, в том числе и до цилиндрических замков.

Все это дополняет портрет осторожного негодяя, размышлял Эллери, уютно устроившись в пухлом кресле. Сам он в «Холлис» не пойдет. Но какой-то контакт должен быть. И он непременно даст знак — позвонит или просигнализирует как-нибудь еще.

Эллери, расслабившись, сидел в кресле и не курил. Через десять минут он поднялся и принялся обыскивать номер. Снова зашел в туалет. Потом опустился на колени и посмотрел, нет ли чего под кроватью. Выдвинул ящики бюро.

Шантажист мог и подождать, желая удостовериться, что поблизости нет ни полиции, ни затаившихся сообщников его жертвы. Или, вероятно, он догадался, что посланец Салли достаточно опытен в подобных делах, и это его не на шутку испугало.

«Я дам ему еще десять минут», — решил Эллери.

Он взял в руки меню.

«Жареная свинина с яблочными оладьями а-ля Генрих».

Зазвонил телефон.

Эллери поднял трубку сразу после первого звонка.

— Я вас слушаю.

Неведомый ему голос произнес:

— Положите деньги в правый верхний ящик бюро. Закройте дверь. А затем отправляйтесь в «Апем-Хаус», в номер 10. Там вы найдете письма — также в правом верхнем ящике бюро.

— «Апем-Хаус», номер 10, — повторил Эллери.

— Письма принесут в этот номер через восемь минут. Вам хватит времени добраться до гостиницы, если вы выйдете прямо сейчас…

— Но как я узнаю, что вы не…

В трубке раздался щелчок.

Эллери повесил ее, подскочил к бюро, открыл верхний правый ящик, сунул туда конверт с деньгами, захлопнул ящик и выбежал из номера, закрыв за собой дверь. Коридор по-прежнему был пуст. Он негромко выругался и нажал кнопку лифта. Первый лифт подъехал почти сразу. В нем никого не было. Эллери вложил долларовую купюру в руку оператора, веснушчатого рыжего мальчишки.

— Довези меня до вестибюля. И без остановок! — Он торопился и не стал любезничать.

Они спустились с быстротой молнии. Эллери нырнул в толпу, сновавшую в вестибюле, и обратился к посыльному:

— Хочешь заработать десять баксов? Без всякого труда?

— Да, сэр.

Эллери дал ему десять долларов.

— Поднимись на десятый этаж, да поскорее, и понаблюдай за дверью в номер 1010. Если кто-нибудь пройдет мимо, сделай вид, будто чистишь кнопку или еще что-то. Но только не говори ни слова, а просто стой на месте и жди. Номер 1010. Я вернусь через пятнадцать минут.

И он поспешил на Площадь.

«Апем-Хаус» находился на Вашингтон-стрит, в ста футах от Площади. Его деревянные колонны просматривались еще у входа в «Холлис». Эллери пробрался сквозь толпу, гулявшую на Площади. Он пересек Линкольн, миновал магазин «Бон-Тон», аптеку, принадлежащую Майрону Гарбеку, и универмаг «Нью-Йорк». Перебежал через дорогу к Вашингтон-стрит, не обратив внимания на предупредительный сигнал…

Голос сводил его с ума. Он по-прежнему шептал ему на ухо: «Положите деньги в правый верхний ящик…» Даже шепот способен разоблачить говорящего. Но этот шепот… Папиросная бумага. Вот в чем дело. Шантажист шептал через папиросную бумагу. И это придавало его голосу хриплый, вибрирующий, дрожащий отзвук, полностью маскировало его и лишало каких бы то ни было признаков пола и возраста.

Номер в «Апем-Хаус». Он должен быть на первом этаже, в западном крыле — там лишь несколько номеров. В западном крыле… Когда он подошел, в дверь рядом постучала крохотная рука. Наружу почему-то высунулось приятное лицо молодого чернокожего человека в военной форме. Капрал Абрахам Л. Джексон! Капрал Джексон и его свидетельские показания по делу Дэви Фокса. О том, как он принес шесть бутылок виноградного сока, когда служил рассыльным в супермаркете Логана. Супермаркет Логана… Он все еще здесь, за «Апем-Хаус», на углу Вашингтон-стрит и Слоукем. И тогда Джексон… Что же сделал Джексон и почему это должно волновать Эллери спустя годы? Он относил упаковки в грузовик супермаркета, стоявший в переулке, где помимо магазина размещалось отделение городской пожарной команды.

Окна этих зданий выходили на задворки кукольного театра. И еще там был… черный ход «Апем-Хаус». Черный ход! С западной стороны здания! Да, так ему и надо пройти, не привлекая внимания. Эллери обогнул центральный вход в отель и посмотрел на часы. Шесть с половиной минут. Ну вот, он уже в переулке…

Он свернул в переулок и добежал остаток пути до двери черного хода.

Коридор с коврами революционного синего цвета и ярко-красными журнальными иллюстрациями с изображением солдат народной милиции восемнадцатого века на мосту Конкорд был пуст. За двумя дверями находился номер 10. Его дверь оказалась закрыта.

Эллери бросился к ней, с силой толкнул и повернул ручку, влетел в номер и резким жестом выдвинул верхний правый ящик бюро.

В нем лежала связка писем.

* * *

Спустя шесть минут с несколькими секундами Эллери поднялся на десятый этаж «Холлиса», сев в третий лифт. Обратный путь он проделал бегом.

— Эй, мальчик!

Посыльный высунул голову из дверного проема с табличкой «Выход в случае пожара».

— Я здесь, сэр.

Эллери, отдуваясь на ходу, приблизился к нему:

— Ну как?

— Тут никого не было.

— Никого?

— Нет, сэр.

Эллери пристально поглядел на мальчика. Но уловил в выражении лица Майми Худа-младшего только любопытство.

— И никто не входил в номер 1010?

— Нет, сэр.

— Конечно, никто из него и не выходил?

— Нет, сэр.

— А ты не отворачивался от двери?

— Ни на секунду.

— Ты уверен?

— Хотите, перекрещусь? — Мальчишка понизил голос: — А вы частный детектив?

— Что-то в этом роде…

— Наверное, тут замешана дама?

Эллери загадочно улыбнулся:

— Как тебе пять баксов в придачу к десяти? Я дам их тебе прямо сейчас, чтобы ты поскорее забыл всю эту историю!

— Можете не сомневаться!

Эллери подождал, пока мальчик спускался в лифте, а затем вбежал в номер 1010. Конверт с деньгами исчез.

* * *

Когда вы привыкли полагаться на свой ум и считать его надежным орудием, столкновение с изощренным противником, сумевшим вас обойти, равносильно тяжелому удару. А если такой противник обошел вас в Райтсвилле, это удар под дых.

Эллери медленно побрел назад по Аппа-Дейд-стрит. Но как шантажисту удалось забрать деньги?

Он не прятался в номере 1010, ведь Эллери обыскал комнату до ухода и по возвращении. В туалете было пусто. Ящики бюро были пусты (по логике следовало брать в расчет даже карликов). Никто не прятался под кроватью.

А ванной в номере не было. Там не было даже двери в смежную комнату. Вряд ли он смог проникнуть через окно, этакой бабочкой в человеческом обличье, пролетевшей над Площадью. Совсем как снежинки на Таймс-сквер в канун Нового года.

Однако этот тип как-то попал в номер 1010 после ухода Эллери и ухитрился выбраться оттуда до его возвращения. Вернее, он выбрался даже раньше, еще до того, как мальчишка-посыльный занял свой пост на десятом этаже.

«Конечно».

Эллери покачал головой, изумившись собственной наивности. Если только его расчет точен, ответ состоит в простой временной последовательности. Номер находился под наблюдением все пятнадцать минут, кроме короткого перерыва, когда Эллери спустился в лифте в вестибюль, договорился с посыльным и тот поднялся на десятый этаж.

Шантажист успел сделать свое дело в этот промежуток.

Он позвонил из «Холлиса», либо из другого номера на десятом этаже, либо с девятого этажа, либо по одному из внутренних телефонов в вестибюле. Он рассчитал время с передачей писем до последней секунды. Хитрец! А простой расчет говорил о том, что вряд ли письма уже лежали в ящике бюро номера 10 в отеле «Апем-Хаус», а если и лежали, то шантажист без особого риска мог там появиться и вновь забрать их с собой, затратив на это считаные минуты. Но он не дал Эллери времени на размышления. Было у него и другое преимущество. Что бы там ни думал представитель Салли, он вряд ли мог нарушить указания. Ведь с точки зрения жертвы смысл участия в шантаже был ясен — любой ценой вернуть украденные письма.

Однако операция была рискованная, — лишившись денег, они вполне могли не получить письма. Шантажист, должно быть, это учитывал. И начал действовать.

Очевидно, он вошел в номер 1010 после ухода Эллери, взял деньги и скрылся до того, как мальчишка-посыльный оказался на десятом этаже. Возможно, спустился по пожарной лестнице на один из нижних этажей и сел там в лифт. У Эллери мелькнула мысль, а не вернуться ли ему в «Холлис» и не поискать ли улики в номере 1010, а потом опять отправиться в «Апем-Хаус». Вдруг там тоже остались какие-то зацепки? Но он сразу отказался от подобной затеи, недоуменно пожал плечами и сел в машину Говарда. Нет, с него хватит. Хорошо, что все легко обошлось. А переговори он с подозрительным клерком, то угодил бы прямо в полицию, к шефу Дейкину или стал бы героем скандального репортажа в газете «Архив», принадлежащей, кстати, Дидриху Ван Хорну. От полиции и газетчиков лучше держаться подальше.

Интересно, способен ли человек в здравом уме ввязаться в столь опасную авантюру?

* * *

Эллери припарковал родстер Говарда около закусочной на 16-м шоссе и направился в тесный и шумный зал, к стойкам бара. Он наклонился над второй стойкой от угла и спросил:

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Салли так и не притронулась к стоявшей перед ней кружке пива, в то время как Говард опорожнил три бокала виски.

Салли была бледна, а яркая губная помада лишь подчеркивала ее бледность. Теплый свитер мышиного цвета не спасал ее от нервной дрожи, и она накинула на плечи старое габардиновое пальто.

Говард был в темно-сером костюме.

Они жадно уставились на него.

— Дело сделано, Салли, — кратко сообщил Эллери и устроился рядом с нею, повернувшись спиной к залу.

Официант в белом фартуке, проходя мимо них, бросил на ходу:

— Я вас сейчас обслужу, ребята.

— Не торопитесь, — отозвался Эллери. Он положил что-то левой рукой на колени Салли, а правой поднял ее кружку пива.

Салли потупила взгляд и пригнулась. Ее щеки раскраснелись.

— Салли, ну, ради бога, — пробормотал Говард.

— О, Говард.

— Передай их мне.

— Они под столом, — шепнул Эллери и обратился к официанту. — Нам еще две кружки пива и виски.

Официант забрал пустую посуду и принялся протирать стол грязной тряпкой.

— Перестаньте махать этой чертовой тряпкой, — хрипло пробурчал Говард.

Официант посмотрел на него и поспешно удалился.

Эллери почувствовал, как кто-то взял его за локоть. Рука была маленькой, мягкой и горячей. Но Салли быстро отвела ее.

— Тут все четыре письма, — сказал Говард. — Все четыре, Салли. Эллери…

— Ты уверен, что это они? Те самые письма.

— Да.

А Салли кивнула. Казалось, что ее глаза были способны испепелить Говарда.

— И он вернул оригиналы, а не копии?

— Да, — снова подтвердил Говард.

Салли опять кивнула.

— Отдай их мне. Тоже под столом.

— Тебе?

— Говард, ты споришь с Богом, — засмеялась Салли.

— Получай!

Официант с недовольным видом поставил им на стол две кружки пива и бутылку виски. Говард порылся в кармане брюк.

— У меня есть, — выручил его Эллери. — Возьмите, официант.

— Надо же. Спасибо. — Смягчившийся официант отошел от них.

— А теперь, Говард, будь добр, передай нам пепельницу, — попросил Эллери.

Он положил на нее руку, небрежно огляделся по сторонам, а когда обернулся, пепельница уже стояла на сиденье между ним и Салли.

— Я займусь делом, а вы пока пейте и разговаривайте.

Салли отпила глоток пива, опершись локтями о стол, улыбнулась и сказала Говарду:

— Эллери, я каждый вечер буду благодарить Бога, стоя на коленях, за вас и вашу смелость. Каждый вечер, вплоть до смертного часа. Я этого никогда не забуду, Эллери. Никогда.

— Поглядите-ка лучше сюда.

Салли повернулась и увидела в стеклянной пепельнице груду клочков бумаги.

— А тебе видно, Говард?

— Да, я вижу!

Эллери зажег сигарету, переложил горящую спичку в левую руку и швырнул ее в пепельницу.

— Осторожно, Салли. Отодвиньтесь и снимите пока пальто.

Он четыре раза поджигал обрывки бумаги.

* * *

Салли первой покинула закусочную. Вскоре, но отнюдь не вслед за ней, ушел Говард, а Эллери заказал себе третью кружку пива. Салли расправила плечи и двигалась легко и плавно, точно птица, готовая взлететь над озером Куитонокис. Вот что значит испытать облегчение, подумал Эллери. Как будто на грубую реальность набросили бархатное покрывало.

Ну а Говард говорил с ними громко и взволнованно. Письма были возвращены, их сожгли, и опасность миновала. Об этом свидетельствовали походка Салли и тон Говарда.

Их незачем разочаровывать.

Он мысленно перебрал все, случившееся за день.

Шантажист повел себя разумно. Оставлять оригиналы писем, появившиеся у него до того, как родилась сама идея шантажа, было бы рискованно. Но стал бы так поступать любой уважающий себя шантажист? Допустим, что в конверте, положенном в ящик бюро в отеле «Холлис», находились чистые листы бумаги? И что тогда? Оригиналы пришлось бы добывать снова, а он бы ничего не получил за свое предложение. И конечно, пострадал бы. Хотя, разумеется, он вполне мог снять фотокопию со всех четырех писем. В таком случае возвращение оригиналов обошлось бы ему недорого. А фотокопии способны послужить той же цели, особенно в данной ситуации. У Говарда был особый почерк — четкий, очень мелкий, с буквами вроде гравировки. Он сразу бросается в глаза.

«Не стоит сейчас говорить им об этом.

Гуляйте под ярким солнцем, Салли, и наслаждайтесь жизнью. Завтра — облачный день.

А если шантажист снова позвонит, Говард, что ты будешь делать? Если у тебя хватило сил украсть впервые в жизни, то как ты удовлетворишь его новые требования?»

Было и еще кое-что.

Эллери взглянул на кружку пива и нахмурился. Да, было и еще кое-что.

Он не знал, что это такое, но ощущал смутное беспокойство. По его затылку и шее опять пробежали мурашки. Щекотка судьбы.

Концы не сходились с концами. Что-то неладно. И дело тут не в любовной связи или эпизоде с шантажом и не иных событиях, происходивших в доме Ван Хорнов. В них, конечно, тоже было что-то неладно, но речь шла не о них, а о каких-то других, глубинных и масштабных неладах. О неладах, если можно так выразиться, бытийного характера, частью которых являлись эти, житейские, нелады. Да, здесь проступали на поверхность именно общие бытийные нелады. Но каковы они? И когда он попытался определить причину своего беспокойства, перед его мысленным взором возник некий образец, состоящий из отдельных неладов.

Образец?

Эллери осушил кружку пива до последней капли.

И это непонятное явление развивалось. В любом случае оно неизбежно вело к трагическому концу. В любом случае его нужно было распознать.

Он покинул закусочную и, выжав предельную скорость, промчался по шоссе в сторону Норд-Хилл-Драйв. Как будто за несколько часов в доме Ван Хорнов опять что-то случилось и ему нужно поторопиться, а иначе — беда.

Но там все шло своим чередом, и он не заметил ничего из ряда вон выходящего, кроме установившегося спокойствия. Атмосфера, наконец, разрядилась, и вчерашняя напряженность исчезла без следа.

За обедом Салли была явно оживлена. Ее глаза сверкали, а зубы блестели белизной. Она сидела во главе продолговатого стола, напротив Дидриха, и словно царила в особняке, заполняя собой все. Как это правильно, подумал Эллери, а вот если бы напротив нее оказался Говард, картина была бы довольно жалкой. Дидрих блаженствовал, и даже Уолферт отпустил реплику насчет приподнятого настроения Салли. Он, по обыкновению, воспринял его крайне субъективно, и в его словах улавливался коварный подтекст. Но Салли только улыбнулась ему.

Говард тоже отлично себя чувствовал. Он увлеченно рассуждал о проекте музея, видя, как радуется отец.

— Я уже сделал пару-другую зарисовок. По-моему, все получится. Должно выйти что-то грандиозное. Мне кажется, проект осуществится…

— Говард, хорошо, что ты мне напомнил, — перебил его Эллери. — Я ведь до сих пор не был в твоей студии.

— Неужели? Поднимайся ко мне прямо сейчас.

— Давайте мы все туда пойдем, — предложила Салли, многозначительно и нежно посмотрев на мужа.

Однако Уолферт тут же напомнил брату:

— Ты обещал поработать сегодня вечером над этим делом Хатчинсона, Дидрих. Я с ним договорился, и завтра мы подпишем все документы.

— Но сегодня субботний вечер, Уолф. А завтра воскресенье. Разве эта публика не может подождать до понедельника?

— Они желали бы завершить дело и уехать в понедельник утром.

— Проклятие! — насупился Дидрих. — Ну ладно. Извини меня, дорогая. Боюсь, что нынешним вечером тебе придется побыть и за хозяина и за хозяйку.

Эллери предполагал увидеть нечто величественное и огромное: гаргантюанские драпировки с роскошными складками, не до конца обработанные гигантские каменные глыбы. Иными словами, нечто похожее на студии скульпторов в голливудских фильмах. Однако ничего подобного он там не нашел. Студия была просторной, но скромной и без каких-либо каменных глыб.

— У тебя не архитектурное мышление, Эллери, — засмеялся Говард. — Полы бы от них просто провалились.

Да и драпировки отнюдь не поражали своими размерами. Зато оборудования здесь хватило бы на несколько мастерских — мелкой арматуры, резцов, модельных подставок, а главное, различных инструментов — зажимов, дрелей, тисков, скребков, стамесок и прочего. Говард объяснил, что каждый материал нуждается в специальной обработке: дерево — в одной, слоновая кость — в другой, а камень — в третьей. Эллери обратил внимание на небольшие модели и небрежные эскизы.

— Тут я сделаю первые наброски и начальные образцы моделей. В общем, студия — место для черновой работы, — продолжил Говард. — А в глубине сада, на задворках есть сарай, и, если ты хочешь, Эллери, я тебе его завтра покажу. В нем-то я и высекаю из камня. Там прочные полы, они способны выдержать любую тяжесть. И к тому же в сарае проще орудовать резцом, отсекать лишние куски и заканчивать статуи. Только вообрази, как я тащу сюда многотонную глыбу и поднимаюсь с ней по лестнице!

Говард успел набросать ряд эскизов для музея.

— Сам понимаешь, они еще очень сырые, — сказал он. — Всего-навсего первые впечатления и попытка воссоздать античные каноны. А спецификой я займусь позднее. Сделаю новые, подробные эскизы и вылеплю фигурки из пластилина. Забьюсь в свою нору на целые месяцы и уж напоследок переберусь в сарай.

— Говард, Дидс говорил мне, что ты намерен перестроить этот сарай, — обратилась к нему Салли.

— Да. В нем нужно укрепить полы и прорезать окно в западной стене, чтобы было побольше света. И пространства мне тоже недостаточно. Может быть, причина не в окне, а в западной стене. Если ее сломать, сарай увеличится чуть ли не вдвое.

— Ты желаешь поудобнее разместить свои статуи? — уточнил Эллери.

— Нет, я имею в виду перспективу. У монументальной декоративной скульптуры иные законы, чем у портретной и даже у фигур Микеланджело. Его вещи с их фактурой и контурами хорошо воспринимаются вблизи, а на расстоянии словно расплываются и теряют форму. У меня другая проблема. Эти статуи должны смотреться издалека и стоять под открытым небом. Значит, для них требуется лаконичная, ясная техника — прямые линии, четкие силуэты и профили. Вот почему греческая скульптура всегда выигрывает в свободном пространстве и почему я называю себя неоклассиком. Мои композиции — не для залов.

У себя в студии Говард держался по-хозяйски. Его растерянность и самоуглубленность сменились спокойной уверенностью, он не хмурил брови, говорил веско и даже с определенным изяществом. Эллери немного устыдился. Прежде «покупка» музея Дидриха казалась ему довольно примитивной демонстрацией богатства. Но теперь он понял, что молодому художнику дали возможность реализовать себя и создать что-то стоящее. Это был новый элемент в системе его расчетов, и он ему очень нравился.

— Да, свидетельства твоей творческой энергии налицо, — с улыбкой заявил Эллери. — Особенно в сравнении с моими ничтожными усилиями в коттедже. Надеюсь, что вы не осудите меня, если я на вечер залягу на дно и помучаю мою пишущую машинку?

Они смущенно извинились, и он попрощался с Говардом и Салли, склонившимися над эскизами. Говард что-то оживленно разъяснял, а Салли слушала его с сияющими глазами, и ее влажные губы были полураскрыты.

Итак, вопрос решен и письма сожжены, вновь мрачно заключил Эллери. Жаль, что не от всех доказательств так легко отделаться. Его порадовало, что Дидрих находился двумя этажами ниже, у себя в кабинете.

* * *

Эллери размышлял о Дидрихе. Наверное, его следовало бы ознакомить с подробностями этой гнусной истории. Уж он бы сумел разоблачить шантажиста. Он бы пригляделся попристальнее своими зоркими глазами и обнаружил бы, что никаких фотокопий не существует. И тут Эллери опять увидел ее.

Он спускался по лестнице и уже обогнул площадку между верхним и вторым этажом, когда внизу замелькали тени. Они смещались и наслаивались друг на друга, но в их скрещении изгибалась спина рассерженной кошки, и ему стало ясно, что это старуха.

Эллери бесшумно перепрыгнул через несколько ступеней, добрался до второго этажа и прижался к стене.

Она медленно двигалась по коридору — согнутое серпом, старое существо — и бормотала на ходу что-то неразборчивое.

— Там перестанут страдать слабые духом, а усталые обретут покой.

Старуха остановилась в конце коридора перед дверью. К изумлению Эллери, она порылась в своих одеждах, вытащила ключ и вставила его в замочную скважину.

Когда она отперла дверь, то широко распахнула ее, и больше он ничего не увидел, не считая тусклого прямоугольника открывшегося пространства.

Затем дверь закрылась и до него из незримого эфира донеслось лязганье ключа.

Она жила здесь.

Она жила здесь, и никто не упомянул о ней за два с половиной дня. Ни Говард, ни Салли, ни Дидрих, ни Уолферт, ни Лаура или Эйлин.

Почему? И кто она такая?

Старая женщина проскальзывала в его сознание и выскальзывала из него, точно колдунья во сне.

«Гость я тут или нет, но я должен непременно докопаться до сути», — с ожесточением подумал Эллери и бегом спустился вниз.

День пятый

Не успел Эллери поставить ногу на последнюю ступеньку, как сверху послышались торопливые шаги. Он повернулся и увидел несущуюся к нему Салли. Да, она именно неслась, словно голливудский супермен.

— В чем дело? — отрывисто спросил он.

— Не знаю. — Салли схватила его за руку и оперлась, чтобы не упасть. Он почувствовал, что ее бьет крупная дрожь. — Я рассталась с Говардом сразу после вашего ухода. Вернулась к себе в комнату, и тут по внутреннему телефону позвонил Дидрих и пригласил к себе в кабинет.

— Дидрих?

Она была испугана.

— Вы полагаете…

На площадке верхнего этажа показался побледневший Говард и стал спускаться, стуча подошвами.

— Отец только что связался со мной по внутреннему телефону!

К ним присоединился Уолферт. Подол его старомодной ночной рубашки задрался, обнажив тощие ноги, а адамово яблоко выпирало на шее, как старая кость.

— Дидрих разбудил меня. Что случилось?

Они молча поспешили в кабинет хозяина дома.

Дидрих с нетерпением ждал их. Бумаги на его столе были отброшены в сторону. Вид у него был всклокоченный, волосы на голове стояли дыбом, точно множество восклицательных знаков.

— Говард! — Он стиснул Говарда в объятиях. — Говард, они говорили, что это невозможно сделать. Но, бог ты мой, это уже сделано!

— Дидс, я готова тебя задушить, — с сердитым хохотом заявила Салли. — Ты перепугал нас до полусмерти. Что уже сделано?

— Да. Я чуть шею себе не сломал, спускаясь по этим ступенькам, — огрызнулся Говард.

Дидрих положил руки на плечи Говарду и остановил его.

— Сын, — торжественно произнес он, — они выяснили, кто ты такой.

— Дидс.

— Выяснили, кто я такой, — повторил Говард.

— О чем ты говоришь, Дидрих? — сварливо осведомился Уолферт.

— О том, что я сейчас сказал, Уолф. О, мы, наверное, поставили мистера Квина в неловкое положение?

— Я думаю, мне сейчас лучше пойти к себе в коттедж, мистер Ван Хорн, — откликнулся Эллери. — Я, собственно, и шел туда, но тут…

— Нет, нет. Я уверен, что Говард не станет возражать. Знаете ли, мистер Квин, Говард — мой приемный сын. Его младенцем подбросили к порогу моего дома. Он здесь вырос… и живет до сих пор, — усмехнулся Дидрих. — Такое вполне мог сделать аист. Но садитесь, садитесь, мистер Квин. Говард, ты тоже садись, а не то не удержишься на своих длинных ногах. Салли, садись ко мне на колени. Ведь это редкий случай! Уолф, улыбнись. А это дело Хатчинсона может и подождать!

Когда они, наконец, уселись, Дидрих радостно поведал историю, уже известную Эллери. При этом мистер Квин постарался сымитировать искреннее удивление, наблюдая за Говардом краем глаза. Говард сидел не двигаясь и положив руки на колени. Его лицо было растерянным. Неужели он так сильно волнуется? Однако его глаза блестели, а на виске пульсировала маленькая, неправильной формы жилка.

— В 1917 году я обратился в детективное агентство и нанял сыщика, — продолжил Дидрих, погладив Салли по волосам. — Ведь Говард остался со мной, и я попытался отыскать его родителей. По сути, это было не агентство, а один-единственный агент, старый Тед Файфилд. Он вышел в отставку в чине шефа полиции и открыл собственный бизнес. Три года я поддерживал связь с Файфилдом и платил ему за работу, даже когда воевал в Европе, — ты помнишь, Уолф. А когда он не смог за все это время найти их следы, я отказался от его услуг.

Трудно было сказать, слушал ли его Говард. Салли тоже обратила на это внимание. Она была озадачена и встревожена.

— Любопытно, какую важную роль иногда играют разные мелочи, — откровенно признался Дидрих. — Месяца два назад я стригся у Джо Люпина в парикмахерской «Холлиса»…

— Салон стрижки и бритья, — ностальгически пробормотал Эллери.

Джо Люпин оказался замешан в деле Хейтов из-за своей жены Тесси, работавшей в магазине косметики на Лоуэр-Мейн. Тогда «Салон стрижки и бритья» в «Холлисе» принадлежал Луиджи Марино, и, подумав о нем, Эллери вспомнил, что видел сегодня днем голову Марино с его густыми черно-седыми волосами. Он склонился над чьим-то намыленным лицом, когда мистер Квин пробирался сквозь толпу в вестибюле «Холлиса».

— …и разговорился с Дж. С. Петтигру. Он сидел под сушилкой в соседнем кресле. Ну, ты знаешь, дорогая. Этот малый занимается недвижимостью.

Эллери увидел мысленным взором двенадцатый номер бюллетеня, лежавший на столе в кабинете Дж. С. на Лоуэр-Мейн во время его первого визита в Райтсвилл. Увидел его ботинки и зубочистку из слоновой кости.

— Речь зашла о городских старожилах, которых уже нет с нами, и кто-то, по-моему это был Луиджи, упомянул о давно умершем старом Теде Файфилде. Дж. С. встрепенулся и сказал: «Конечно, о мертвых плохо говорить не положено, но уж поверьте мне, этот Файфилд был мошенником и подлецом, каких мало». И рассказал, что нанял Файфилда, надеясь отыскать одного типа, сбежавшего после сделки с недвижимостью. Заплатил сыщику гонорар и регулярно доплачивал понемногу, а потом обнаружил, что Файфилд водил его за нос, собирал денежки, присылал ему липовые отчеты, а сам и пальцем не пошевелил, чтобы все отработать. Он даже из Райтсвилла не выезжал! Дж. С. его тогда хорошенько припугнул, пригрозил отобрать лицензию частого детектива. Старый негодяй струхнул и пошел на понятую. Только тут я понял, с кем в свое время связался. Я ведь платил ему целых три года, а он меня дурачил. Оказалось, что и другие клиенты парикмахерской пострадали от проделок Теда Файфилда. Мы ругали его на чем свет стоит. В общем, я был сыт по горло их рассказами. Терпеть не могу, когда со мной играют, точно с молокососом, и сейчас если вспомню, то просто горю от стыда. Но не это главное. Суть здесь в другом: я зависел от Файфилда в вопросе, важном для всех нас. Для каждого.

Салли нахмурилась сильнее прежнего, обняла мужа за шею и непринужденно проговорила:

— Тебе нужно начать писать, дорогой. Столько подробностей. Но где же волнующий итог?

Уолферт сидел и слушал с кислой миной.

— Что же, господа, — сурово произнес Дидрих. — Я решил рискнуть и возобновил поиски. Тридцать лет назад Файфилд меня надул и ничего не стал расследовать. И я передал заказ одному респектабельному агентству в Конхейвене.

— Ты мне об этом ничего не говорил, — с трудом выдавил из себя Говард.

— Нет, сынок, я побоялся. Понял, что дело затянется, — как-никак прошло уже тридцать лет. Мне не хотелось тебя обнадеживать, пока они хоть что-нибудь не узнают.

И вот долгая история завершилась. Тогда Файфилд меня провел. — Салли покрыла ему рукой верхнюю губу, но он успел усмехнуться. — Несколько минут назад мне позвонили из Конхейвена. Я разговаривал с главой агентства. Они все раскопали, всю твою историю. И сами не поверили своей удаче. Сперва они едва было не отказались от расследования и предупредили меня, что впустую потрачу их время и свои деньги. Но я рискнул, и теперь нам известно.

— Кто мои родители? — спросил Говард тем же сдавленным голосом.

— Сынок… — Дидрих засмеялся, а затем ласково ответил: — Они умерли, сынок. И мне жаль.

— Умерли, — повторил Говард. Его внутреннее напряжение было очевидно, и он пытался понять: они умерли, его отец и мать умерли, он их никогда не увидит и не узнает, как они выглядели. Плохо ли это или, может быть, хорошо?

— А вот мне не жаль, — возразила Салли.

Она спрыгнула с колен мужа и устроилась на его столе, начав перебирать бумаги.

— Мне не жаль, потому что, будь они живы, Говард, получилась бы глупейшая неразбериха. Ты для них совершенно чужой, и они для тебя тоже. Встреча смутила бы вас всех и никому не принесла бы пользы. Нет, мне совсем не жаль, Говард. И ты не должен жалеть!

— Нет. — Говард обвел глазами кабинет. Эллери не понравился этот лихорадочный, блестящий взгляд и расширившиеся зрачки. — Ну ладно, они умерли, — медленно проговорил Говард. — Но кем они были?

— Твой отец, Говард, был фермером, — отозвался Дидрих. — А мать — женой фермера. Бедные, очень бедные люди, сынок. Они жили в убогом фермерском домишке, примерно в десяти милях отсюда, — между Райтсвиллом и Фиделити. Ты помнишь, Уолф, каким заброшенным был этот край тридцать лет назад.

— Фермер… хм… — с ухмылкой вставил Уолферт. И от этой глумливой интонации Эллери захотелось вогнать ему в горло зубные протезы. Салли смерила его холодным взором, и даже Дидрих нахмурился.

Но Говард, кажется, не расслышал ехидную реплику. Он сидел и пристально смотрел на своего приемного отца.

— Судя по информации агентства, они были слишком бедны и не нанимали на ферму батраков, — продолжил Дидрих. — Твои родители все делали сами. Они с трудом сводили концы с концами и жили тем, что вырастили у себя на земле. А потом твоя мама родила ребенка. Тебя.

— И они помчались в город, чтобы подбросить меня на ближайший порог, — улыбнулся Говард. Эллери мечтал, чтобы он хоть на время отвел глаза в сторону.

— Ты родился поздно ночью, в разгар сильного летнего ливня с громом и молниями, — улыбнулся ему в ответ Дидрих, но его лицо больше не сияло от счастья. Оно немного заострилось от тревоги и сожаления, как будто он рассердился на себя, неверно оценив реакцию Говарда. И торопливо добавил: — Агентству в Конхейвене удалось воссоздать события той ночи по найденным документам. Я отнюдь не случайно упомянул о ливне. Он сыграл важную роль.

У твоей матери, Говард, принимал роды врач из Райтсвилла. Доктор Сауфбридж И когда ты появился на свет, он позаботился о роженице и о младенце. Убедившись, что роды прошли благополучно, он решил вернуться в город в своей двухместной коляске, хотя ливень не ослабевал ни на минуту. По пути домой его лошадь, очевидно, встала на дыбы, испугавшись грома и молний. Она вырвалась из узды и понеслась, потому что наутро ее, доктора Сауфбриджа и коляску обнаружили на дне оврага, поодаль от проезжей дороги. Коляска была разбита, у лошади сломаны две ноги, а у доктора раздроблена грудная клетка. Он уже умер, когда его нашли.

Конечно, он никак не мог добраться до ратуши и сделать запись о твоем рождении. В агентстве полагают, что поэтому твои родители так и поступили. Наверное, почувствовали, что бедность помешает им как следует тебя воспитать. Других детей у них не было, а когда они услышали о гибели доктора Сауфбриджа, не успевшего записать дату твоего рождения, то решили — пусть тобой займется кто-нибудь побогаче, а новые родители вряд ли станут их искать.

Похоже, что никто, кроме них и Сауфбриджа, не знал о твоем рождении, а доктор умер.

Почему они оставили тебя у моего порога, никому неведомо. И никто эту тайну теперь не раскроет. Сомневаюсь, что она хоть как-то связана лично с нами. Просто им попался на глаза богатый дом, во всяком случае, таким он мог показаться паре бедных фермеров.

— Но это лишь предположение, — улыбнулся Говард. — Выходит, они сделали все только ради безымянного младенца. Почему ты так считаешь? А вдруг им попросту хотелось избавиться от безымянного младенца?

— Говард, замолчи и перестань растравлять себе душу, — накинулась на него Салли. Она была страшно встревожена, озадачена и разозлилась на Дидриха.

— Как бы то ни было, детективам из Конхейвена удалось отыскать блокнот доктора Сауфбриджа с записями вызовов, — торопливо произнес Дидрих. — Маленький блокнот, вернее, записную книжку. Владелец похоронного бюро вынул ее из кармана и сложил с другими вещами покойника, оставив их на чердаке старого дома. Там сыщики ее и обнаружили. По-видимому, доктор сделал запись о рождении мальчика, сына семьи фермера, перед отъездом домой. И она, Говард, полностью совпадает с датой твоего рождения в записке, прикрепленной к одеяльцу, когда я тебя нашел. Я хранил записку все эти годы и показал ее сотруднику агентства. По его мнению, ее, несомненно, написал фермер. Они раздобыли его расписку на старой закладной и сравнили почерк. Вот такая история, — со вздохом облегчения заключил Дидрих. — Теперь ты можешь успокоиться, перестать гадать, кто ты такой, — он подмигнул, — и сделаться самим собой.

— Первая отрадная новость, которую я от тебя сегодня услышала, Дидс! — воскликнула Салли. — Не выпить ли нам кофе?

— Подожди, — остановил ее Говард. — Кто же я?

— Кто ты? — Дидрих снова подмигнул, а после с чувством признался: — Ты мой сын, Говард Гендрик Ван Хорн А кем еще ты можешь быть?

— Я имел в виду, кем я был? Какая у меня фамилия?

— Разве я ее не назвал? Твоя фамилия была Уайи.

— Уайи?

— У-а-й-и.

— Уайи. — Казалось, что Говард попробовал ее на вкус. — Уайи. — Он покачал головой, как будто не ощутил в ней ничего приятного. — А имя у меня было?

— Нет, сынок. По-моему, они не сумели тебе его подобрать, махнули рукой и поступили вполне разумно — с точки зрения тех, кто тебя подобрал. По крайней мере, никакое христианское имя в записях доктора Сауфбриджа не упоминалось.

— Христианское, они были христианами?

— Да какая тебе разница? — удивилась Салли. — Христианами, иудеями, мусульманами… Ты тот, каким тебя воспитали. И больше не задавай вопросов!

— Да, они были христианами, сынок. Но я не знаю, какой конфессии.

— И ты говоришь, что они умерли?

— Да.

— А как они умерли?

— Видишь ли… сынок. Я думаю, Салли права. — Дидрих внезапно встал. — Мы уже слишком долго об этом рассуждаем.

— Как они умерли?

Глаза Уолферта заблестели. Он хищно смотрел то на Дидриха, то на Говарда, и его взгляды были острыми и злобными.

— Через десять лет после того, как они подкинули тебя к моему дому, у них на ферме вспыхнул пожар. И они оба сгорели в огне. — Дидрих устало потер голову. — Мне и правда жаль, сынок. С моей стороны это было глупо.

Сверкающие зрачки Говарда заворожили Эллери. Ему вдруг пришло в голову, что он может стать свидетелем начала очередного приступа амнезии, и эта мысль подействовала ему на нервы.

Он поспешил на помощь:

— Говард, конечно, это волнующая тема, и я тебя понимаю. Но Салли только что верно сказала — все вышло к лучшему.

Говард даже не взглянул на него.

— И от них ничего не осталось, отец? Может быть, старая фотография или еще что-нибудь?

— Сынок…

— Ну отвечай же мне, черт возьми!

Говард пошатываясь поднялся на ноги. Его настойчивость напугала Дидриха. Салли ободряюще сжала руку мужа, не отводя глаз от Говарда.

— Ну что же, что же… После пожара, сынок, какой-то родственник твоей матери приехал на похороны и забрал с собой немногие вещи, не поврежденные огнем. А сама ферма давно была заложена.

— Какой родственник? Кто он? Где мне его найти?

— Он исчез без следа, Говард. И вскоре уехал оттуда. У агентства нет сведений о его местонахождении.

— Ясно, — откликнулся Говард. А потом неторопливо, низким голосом спросил: — И где они похоронены?

— А вот это я могу тебе сказать, сынок, — без промедления ответил Дидрих. — Их похоронили на кладбище Фиделити, неподалеку от Райтсвилла. Две могилы рядом и один скромный памятник. Ну, как насчет кофе, Салли? — прогудел он. — Я бы выпил чашечку-другую, да и Говард…

Но Говард уже был на полпути к себе в студию. Он шел, широко открыв глаза, подняв руки и спотыкаясь.

До них донеслись его нетвердые шаги по лестнице.

А немного погодя они услышали громкий хлопок двери на верхнем этаже особняка.

Салли до того ушла в себя, что Эллери подумал: к ней теперь не подступишься.

Она упрекнула мужа:

— Дидс, ты дал ему крайне неудачный совет! К чему было откровенничать? Ты ведь знаешь, что Говарду опасно малейшее эмоциональное напряжение. А если бы с ним что-то случилось?

— Но, дорогая, — с горечью произнес Дидрих. — Я полагал, что правда ему не повредит. Он всегда так мечтал это выяснить.

— Ты хотя бы мог обсудить все со мной, чуть пораньше!

— Мне жаль, дорогая.

— Жаль! Ты видел его лицо?

Он с недоумением посмотрел на жену:

— Салли, я тебя не понимаю. Ты же сама думала, что, если Говард узнает, ему станет легче…

«Салли, вы вышли замуж за умного человека».

— Что-то я совсем запутался, — весело заметил Эллери. — И никто не просит меня раскошелиться за это на два пенни. По-моему, Салли, мистер Ван Хорн совершил единственный возможный поступок. Разумеется, новость ошеломила Говарда. Да и для любого, куда более уравновешенного человека это был бы настоящий удар. Поймите, Говард даже не подозревал о своем происхождении и много лет страдал от неведения — источника его несчастья. А когда шок пройдет…

Салли уловила суть сказанного. Он понял это, как только она закрыла глаза и обреченно махнула рукой. Однако она по-прежнему сердилась, чисто по-женски, и, возможно, слова Эллери рассердили ее еще сильнее.

— Что же, я могла и ошибаться, — нехотя признала она. — Извини меня, дорогой.

А потом Уолферт Ван Хорн шокировал их всех своим вопросом. Он сидел нахохлившись, резко наклонив торс и подняв костлявые колени. И вдруг вскочил, словно попрыгунчик, а его ночная рубашка расстегнулась, приоткрыв впалую волосатую грудь.

— Дидрих, как эта новость повлияет на твое завещание?

Брат изумленно уставился на него:

— На что? На мое?..

— Ты никогда не был силен в правовой терминологии. — В голосе Уолферта звучало уже не ехидство, а металлические ноты, похожие на скрежет пилы. — Речь идет о твоем завещании. О завещании. Завещания могут стать весьма важными инструментами. В определенных ситуациях они создают массу проблем…

— В ситуациях? Я что-то не могу уразуметь, на какие ситуации ты намекаешь?

— И ты называешь это нормальным? — Уолферт ухмыльнулся своей мерзкой ухмылкой. — У тебя три наследника — я, Салли и Говард. Он — приемный сын. Салли сравнительно недавно стала твоей «женой». — Эллери уловил, что последнее слово было произнесено в кавычках.

Дидрих сидел не двигаясь и казался очень спокойным.

— Насколько я понимаю, мы получим равные доли.

— Уолф, я не желаю это обсуждать. К чему ты завел этот разговор?

— А теперь выясняется, что один из твоих наследников — человек по фамилии Уайи, — усмехнулся Уолферт. — И всякий юрист быстро обнаружит разницу.

— По-моему, мистеру Квину и мне стоит немного погулять по саду, — вмешалась в их спор Салли.

Эллери уже привстал со стула, но Дидрих остановил его:

— Не надо.

Однако сам он поднялся, приблизился к брату и окинул его выразительным взглядом. Уолферт занервничал и отодвинулся, приоткрыв рот и обнажив свои серые десны.

— Он ничего не обнаружит, Уолферт. Говард упомянут в моем завещании как прямой наследник. Его законное имя — Говард Гендрик Ван Хорн. Таким оно и останется, если только он не захочет его изменить. — Фигура Дидриха, маячившая в кабинете, выглядела поистине громадной. — Но я не понимаю, Уолф, с какой стати ты этим заинтересовался? Тебе известно, что я не люблю беседы с подтекстом. Что у тебя на уме? Что ты от меня скрываешь?

В маленьких злобных глазах Уолферта вновь зажегся адский огонь. Братья не отрываясь смотрели друг на друга. Один сидел, а другой стоял. Эллери слышал их дыхание — глубокое и ровное у Дидриха и пыхтящее, прерывистое у Уолферта. Обычно так начинались кризисы, описанные во всех романах, а за ними неизбежно следовали семейные конфликты. Но вероятно, это чувствовал лишь Эллери. Никто не смог бы сказать, что Уолферт знал. При его врожденной подлости даже его неведение казалось пропитанным зловещим смыслом, как будто он вынюхивал дурно пахнущие тайны покойников.

Однако кризис миновал, и Уолферт со скрипом поднялся:

— Какой же ты дурак, Дидрих, — проговорил он на прощание и удалился из кабинета, нескладный, словно Пугало из Страны Оз.

Дидрих стоял в той же позе. Салли подошла к нему, поднялась на цыпочки и поцеловала мужа в щеку. Она безмолвно, одним только взглядом пожелала Эллери спокойной ночи и тоже покинула кабинет.

— Не уходите, мистер Квин.

Эллери обернулся.

— Я рассчитывал на другой результат, — жалобно проговорил Дидрих и тут же засмеялся над своим тоном, двинувшись к креслу. — Жизнь швыряет нас, как мяч, — то вверх, то вниз, не правда ли? Садитесь, мистер Квин.

Эллери поймал себя на мысли, что Говарду и Салли не стоило бы сейчас подниматься на последний этаж.

— Помните, я недавно защищал моего брата, — Дидрих скорчил гримасу, — и говорил, что он несчастен. Но забыл добавить, что сострадание нуждается в хорошей компании. Кстати, вам удалось что-нибудь выяснить об этой краже двадцати пяти тысяч долларов?

Эллери чуть не спрыгнул со стула.

— Нет… почему же, мистер Ван Хорн, ведь прошли всего сутки.

Ван Хорн кивнул. Он обошел вокруг стола, сел и начал перебирать бумаги.

— Лаура сказала мне, что днем вас не было дома. И я решил…

«Черт бы побрал Лауру», — мысленно выругался мистер Квин.

— Что же, да, но…

— Такой простой случай, — осторожно проговорил Дидрих. — Я имею в виду, что для вас это — детские игрушки…

— Иногда простейшие случаи оказываются самыми трудными, — откликнулся Эллери.

— Мистер Квин, — медленно произнес Дидрих, — вам известно, кто взял деньги.

Эллери заморгал. Он был очень недоволен собой, Ван Хорном, Салли, Говардом, Райтсвиллом, но в первую очередь собой. Ну, отчего он не понял, что со столь проницательным человеком нельзя обходиться как с простачком или дикарем из племени мумбо-юмбо. Очевидно, всему виной его злосчастное квиновское самомнение.

Эллери быстро принял решение. И ничего не ответил.

— Вам известно, но вы мне не скажете.

Дидрих раскачивался в кресле у стола, не глядя на Эллери; он словно отключился, утратив интерес к разговору. Но его плечо нервно подергивалось, обнаруживая внутреннее напряжение.

Эллери по-прежнему молчал.

— Должно быть, на это есть серьезная причина. — Ван Хорн вдруг легко вскочил с кресла, и его крупное тело тут же обрело равновесие, минуту он стоял так, заложив руки за спину и всматриваясь во тьму. — Очень серьезная причина, — повторил он.

Эллери не сдвинулся с места.

И вдруг мощные плечи Дидриха ссутулились, а руки затряслись в судорогах. Это было похоже на предсмертную агонию. Если бы сейчас Ван Хорн умер, то вскрытие показало бы, что смерть наступила от сомнений. Он ничего не знает и подозревает все, что угодно. Все, кроме правды. Для такого человека, как Дидрих Ван Хорн, это равнозначно смерти.

Потом он повернулся и Эллери увидел: если в нем что-то и умерло, то Дидрих, как анатом, уже проанализировал отмершие ткани и отбросил их.

— Я не дожил бы до моих лет, — заявил он с мрачной усмешкой, — если бы не научился держать удар. Вы знаете, но мне не скажете, мистер Квин, ну и довольно. Оставим этот разговор.

Эллери смог ответить ему лишь одним словом:

— Спасибо.

Они еще несколько минут побеседовали о Райтсвилле, но их диалог не клеился. При первой же возможности Эллери встал, и они пожелали друг другу спокойной ночи.

Однако у двери Эллери внезапно остановился:

— Мистер Ван Хорн!

Дидрих удивленно взглянул на него.

— Чуть было снова не забыл. Не объясните ли вы мне, — обратился к нему Эллери, — кто эта очень старая женщина, которую я видел в саду и на лестнице, когда она поднималась в темную спальню.

— Вы подразумеваете…

— Но только не говорите мне, будто вы о ней никогда не слышали, — твердым голосом предупредил его Эллери. — Ночью я уже пережил этот ужас и не хочу его повторения.

— Милый мой, как печально, что никто не сказал вам об этом!

— Нет, и я чуть с ума не сошел.

Дидрих расхохотался. Он долго смеялся и наконец вытер глаза, потрепал Эллери по руке и предложил ему:

— Останьтесь, мы посидим еще немного и выпьем бренди. Это моя мать.

Как выяснилось, никакой тайны здесь не было. Христина Ван Хорн приближалась к своему столетнему юбилею, или, вернее, столетний юбилей приближался к ней, поскольку она не имела представления о времени и осознавала себя такой, какой была сорок лет назад. А последние сорок лет это оторванное от жизни древнее существо блуждало по бесплодным пустыням своего рассудка.

— Полагаю, что никто не упоминал о ней по очень простой причине, — признался Дидрих, когда они выпили бренди. — Она не живет с нами в обычном смысле этого слова, а существует в другом мире, мире моего отца. После его смерти мама стала странно себя вести, а мы с Уолфертом тогда были еще мальчишками. Нет, она нами не занималась, скорее, мы с каждым годом все больше и больше заботились о ней. Она родилась в очень строгой и набожной кальвинистской голландской семье, а когда вышла замуж за отца, то угодила просто в адский огонь, а после смерти отца приняла его в себя… — Дидрих осекся, — это неистовое благочестие своего рода дань его памяти. А что касается здоровья… О! Мама в этом смысле великолепный образец, врачи восхищаются ее жизнестойкостью. Она ведет абсолютно независимую жизнь. Не желает с нами смешиваться, не желает даже есть с нами за одним столом. Половину суток она не зажигает свет, и это ее не беспокоит. Она знает Библию почти наизусть.

Дидрих изумился, услышав, что Эллери видел его мать в саду.

— Она целыми месяцами не выходит из комнаты. И отлично может себя обслуживать. Да что там, она настаивает, чтобы ей никто не помогал, и это, по-моему, комично. Она ненавидит Лауру и Эйлин, — Дидрих хмыкнул, — и не пускает их к себе в комнату. Они оставляют у ее двери поднос с едой, свежее белье и так далее. Вам надо побывать в этой комнате и посмотреть самому, мистер Квин. Она содержит ее прямо-таки в стерильной чистоте. Вы смогли бы там есть на полу.

— Я бы очень хотел с нею познакомиться, мистер Ван Хорн.

— Неужели? — обрадовался Дидрих — Что же, пойдем.

— В такой час?

— Мама — ночная птица, настоящая сова. Бодрствует ночью и отсыпается днем. Потрясающая женщина. Я уже говорил вам, что время для нее ничего не значит.

На лестнице Дидрих поинтересовался:

— А вы успели ее разглядеть?

— Нет.

— Что же, тогда запаситесь терпением и не удивляйтесь тому, что обнаружите. Мама ушла из нашего мира в день, когда умер папа. С тех пор для нее все остановилось и она «застыла» где-то в начале века, тогда как мир полностью изменился и продолжает меняться.

— Простите меня, но, кажется, она готовый персонаж для романа.

— Она никогда не ездила в автомобиле, не видела ни одного кинофильма, не притрагивалась к телефону и отрицает существование самолетов. Радио она считает колдовством. Я часто думаю, что мама верит, будто она обитает в Чистилище и там главенствует сам Дьявол.

— А что бы она сказала о телевидении?

— Об этом мне даже страшно подумать!

Они застали старуху в ее комнате. На коленях у нее лежала закрытая Библия.

Прабабушка волынщика — вот первая мысль, пришедшая в голову Эллери. Ее лицо было мумифицированной, морщинистой копией лица Дидриха, со все еще крепким, выступающим вперед подбородком, гордыми, высокими скулами и туго натянутой на них бледно-пергаментной кожей. А глаза, как и у старшего сына, выражали суть ее характера. Должно быть, некогда они были поразительно красивы. Она была в черном бомбазиновом платье, а ее голову — как догадался Эллери, совершенно лысую — покрывала черная шаль. Руки Христины Ван Хорн жили своей слабой, но независимой жизнью, а толстые, жесткие пальцы с синими узлами вен легко и постоянно двигались над Библией у нее на коленях. На столе стоял поднос с ужином, к которому она почти не прикасалась.

У Эллери появилось ощущение, будто он попал в другой дом, в другой мир и в давно минувшее время. Ничто не связывало комнату с особняком, и, окинув взглядом грубую самодельную мебель, пожелтевшие за долгие годы бумажные обои и связанные крючком выцветшие коврики на полу, любой назвал бы ее обстановку бедной и старой. Здесь отсутствовали какие-либо украшения. Камин был сложен из почерневших кирпичей, и над ним располагалась тоже самодельная каминная полка. Голландский буфет с раскрошившейся и стертой инкрустацией из дельфтского фаянса как-то неуместно стоял за широкой и шаткой кроватью.

Нет, никакой красоты здесь не обнаруживалось.

— В такой комнате умер мой отец, — пояснил Дидрих. — Я просто перевез сюда всю мебель, когда выстроил этот дом. В иной атмосфере мама не смогла бы прижиться… Мама!

Похоже, что их приход доставил удовольствие древней старухе. Она внимательно посмотрела на сына, потом на Эллери, и ее плотно сжатые губы разомкнулись в улыбке.

Но Эллери вскоре понял, что ее радость — это радость приверженца строгой дисциплины.

— Ты опять опоздал, Дидрих. — Она говорила на редкость сильным и звучным для ее возраста голосом, но в нем улавливались какие-то вибрации, вроде радиосигналов, то стихающие, то опять отчетливые. — Помни, что говорил твой отец. Мойся, содержи себя в чистоте. Дай мне твои руки.

Дидрих покорно протянул старой даме свои огромные лапы, и она крепко сжала их и повернула ладонями вверх. Во время осмотра она, кажется, с удовольствием отметила массивность рук, которые держала в своих клешнях, потому что выражение ее лица смягчилось. Она снова взглянула на Дидриха и сказала:

— Теперь уже скоро, сын мой. Теперь уже скоро.

— Что скоро, мама?

— Ты станешь мужчиной! — выпалила она и захихикала над своей шуткой. А после внезапно кольнула глазами Эллери. — Он редко навещает меня, Дидрих. И девушка тоже ко мне не заходит.

— Она думает, что вы — Говард, — прошептал Ван Хорн. — И очевидно, не в силах запомнить, что Салли — моя жена. Она часто называет ее женой Говарда. Мама, к тебе пришел не Говард. Этот господин — наш друг.

— Не Говард? — Новость явно огорчила ее. — Друг? — Она продолжала указывать пальцем на Эллери, словно ставила вопросительный знак. Но вдруг откинулась в кресле-качалке и принялась энергично раскачиваться взад-вперед.

— Что с тобой, мама? — спросил Дидрих.

Она не удостоила его ответом.

— Друг, — повторил Дидрих. — Его зовут…

— Даже! — воскликнула его мать, и Эллери вздрогнул от ее гневного взгляда. — Даже друг мой, человек мира моего, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту!

Он без особой уверенности узнал Сороковой псалом. Она приняла его за Говарда, а слово «друг» вернуло ее блуждающий разум назад и, как решил Эллери, к удивительно уместной цитате.

Старуха перестала раскачиваться и, с нескрываемой ядовитой злобой воскликнув: «Иуда!», опять задвигалась в кресле.

— Похоже, что вы ей не понравились, — робко заметил Ван Хорн.

— Да уж, — пробормотал Эллери. — Мне лучше уйти. К чему ее расстраивать?

Дидрих склонился над маленькой столетней старушкой, нежно поцеловал ее, и мужчины направились к выходу.

Однако Христина Ван Хорн еще не закончила свои проклятия. Качнувшись с силой, вызвавшей у Эллери легкое отвращение, она вскрикнула:

— Мы заключили союз со смертью!

Последнее, что смог увидеть Эллери перед тем, как хозяин дома закрыл дверь, были горящие глаза маленького существа, продолжавшие глядеть на него.

— Все верно, я ей не понравился, — с улыбкой подтвердил Эллери. — Но что она имела в виду, выстрелив напоследок этой фразой, мистер Ван Хорн? Для меня она прозвучала как смертный приговор.

— Она стара, — ответил Дидрих. — И чувствует, что ее смерть не за горами. А говорила она вовсе не о вас, мистер Квин.

Но когда Эллери проследовал знакомым путем по темному саду к дому для гостей, он начал гадать, а не подразумевала ли старая дама кого-нибудь еще. Ослепительный парфянский свет обычно направляют точно в цель.

Как только он добрался до коттеджа, закрапал мелкий дождик.

День шестой

Ему не удалось уснуть.

Эллери беспокойно расхаживал по коттеджу. За окном вовсю гулял Райтсвилл. В Лоу-Виллидж в барах кипела жизнь. По летнему обыкновению танцы в Загородном клубе затянулись далеко за полночь. Парк-Гроув подпрыгивала, отплясывая бипоп, и он мог видеть жемчужное мерцание рекламы закусочной на 16-м шоссе и яркие огни «Придорожной таверны» Гаса Олсена на серебристой цепи той же дороги. А декоративное пламя на Хилл-Драйв подсказало ему, что Грэнджоны, Ф. Генри Миникин, доктор Эмиль Поффенбергер, Ливингстон и Райты «развлекаются».

Райты… Казалось, он расследовал их дело так давно и оно было таким нежным и чистым. Однако эта оценка насмешила его самого, потому что в ту пору в нем нельзя было обнаружить ничего нежного и чистого. Эллери решил, что, благодаря волшебной силе времени, его воспоминания претерпели обычную метаморфозу.

А может быть, дело, в котором отсутствовали и нежность и чистота, стало выглядеть таким по контрасту с настоящим. С происходящим теперь.

Здравый смысл бросил вызов его теории. Адюльтер и шантаж, конечно, преступления, но разве можно сравнить их с изощренным убийством.

Тогда почему же он почувствовал особый характер зла в деле Ван Хорна? А зло, несомненно, присутствовало в нем. «Мы заключили союз со смертью и утвердили завет с преисподней. Ложь сделали мы убеждением для себя и в неправде укроемся… Ибо коротка будет постель, негде будет и протянуться; узко и покрывало, нечем будет прикрыться».[12] Эллери помрачнел. Это был Бог, которым Исайя грозил Эфраиму. Старая Христина неверно процитировала Писание. «Ибо как на горе Перациме восстанет Иегова; как в долине Гаваонской разгневается, чтобы сделать дело Свое, чудное дело Свое, чтобы совершить службу Свою, страшную службу Свою».[13]

Его не оставляло досадное ощущение, будто он пытался ухватить нечто неосязаемое и ускользающее. И все это не имело ни малейшего смысла.

Он был столь же не приспособлен к жизни, как и мумифицированная старуха в ее гробнице, в центральном особняке.

Эллери отложил в сторону Библию, которую нашел на книжной полке, и повернулся к пишущей машинке, с укоризной глядевшей на него.

* * *

Через два часа Эллери проанализировал, что он сумел намолоть на своей писательской «мельнице». Помол оказался каменистым, и гора родила мышь.

Две страницы и одиннадцать строчек на третьей, с многочисленными поправками в форме рядов буквы «X» и тремя вариантами подобранных слов. В общем, похвастаться нечем. В одном месте, где он собирался написать «Санборн», у него по ошибке получилось «Ванхорн». А его героиня, которая на двухстах шести страницах производила впечатление вполне разумной и эмансипированной, вдруг превратилась в пожилую даму-экскурсовода.

Он разорвал на мелкие куски результаты двухчасовой работы, зачехлил пишущую машинку, набил трубку, налил себе скотч и вышел на веранду.

Теперь мелкий дождик сменился сильным ливнем. Бассейн напоминал луну, а сад сделался черной губкой. Но на веранде было сухо, он сел в легкое плетеное бамбуковое кресло и принялся следить за военными действиями дождя.

Он заметил водную бомбардировку на северной террасе центрального особняка и долгое время ограничивался простым наблюдением, без какой-либо цели, только чтобы отвлечься от тревожных предчувствий и передохнуть. Особняк был темен, как его мысли, и если старуха еще не уснула, то включила свет. Любопытно, не сидит ли она, подобно ему, во мраке и о чем она думает…

* * *

Эллери не смог бы ответить, долго ли он просидел на веранде. Но когда это произошло, он уже стоял, а его трубка, усыпанная пеплом, лежала на полу.

Он уснул, и что-то его разбудило.

Дождь по-прежнему лил, и сад был похож на болото. Издалека доносились раскаты грома.

Но потом он снова услышал это, и звук пробился сквозь шум ливня.

Это был не гром.

Это был гул мотора проехавшей неподалеку машины. Она приблизилась к центральному особняку с юга, со стороны гаража Ван Хорнов. И остановилась. Это был родстер Говарда.

Кто-то пытался разогреть застывший мотор, протирая его тряпкой и короткими всхлипами нажимая на акселератор. Эллери решил, что сидящий за рулем, кем бы он ни был, плохо разбирается в машинах.

Кем бы он ни был.

Конечно, это должен быть Говард.

Говард.

Когда машина проехала несколько шагов и наполовину скрылась под навесом, мотор заглох.

Говард.

До Эллери донесся унылый всхлип стартера. Мотор не был выключен, и через какое-то мгновение стартер перестал всхлипывать. Потом дверь родстера открылась и, судя по звуку, кто-то спрыгнул на гравиевую дорожку. Темная фигура торопливо обошла машину и подняла ее верх. А затем на мотор упал тонкий луч света.

Да, верно, это был Говард. Тут нельзя было ошибиться. Эллери узнал его длинное пальто и любимую стетсоновскую шляпу с широкими полями.

Куда же он ездил и куда еще поедет? В стремительных движениях фигуры за ярко горящими фарами угадывалось нечто безумное. Куда может поехать Говард поздней ночью, под проливным дождем?

Эллери внезапно вспомнилось лицо Говарда в кабинете, несколькими часами ранее, когда его отец рассказал о находках детективного агентства в Конхейвене, — крепко сжатый рот, блеск расширившихся глаз, пульсирующая жилка на виске. Вспомнилось, как он спотыкаясь вышел из кабинета и стал неуверенными шагами подниматься к себе в студию. «Возможно, я был свидетелем начала приступа амнезии».

Эллери ринулся в коттедж, не разбирая дороги и не включая свет. Ему понадобилось не более пятнадцати секунд, чтобы схватить пальто и снова броситься бежать. Но мотор уже гудел, верх родстера был опущен, и машина тронулась в путь.

Пробираясь по саду, Эллери открыл рот и был готов крикнуть, но удержался: это не имело смысла. Говард не услышал бы его сквозь ливень и рев мотора. Фары уже маячили впереди, освещая открытый проезд.

Эллери летел как на крыльях.

Он мог лишь надеяться, что в какой-нибудь из машин в сарае есть ключи.

Первая машина… Ключ в зажигании! Он мысленно благословил Салли, с грохотом выехав из гаража в ее автомобиле с откидным верхом.

Эллери успел промокнуть, когда бежал по саду, а проведя десять секунд за рулем, отсырел с головы до ног. Верх машины был опущен, и он постарался найти его регулятор. Но, пошарив без толку, отказался от дальнейших попыток, теперь они были ни к чему. Он и так вымок до нитки, а для того, чтобы вести машину темной ночью, под хлещущим дождем, требовалось предельное внимание.

На дороге нигде не было видно родстера Говарда. Эллери притормозил у выезда из усадьбы на Норд-Хилл-Драйв, приготовившись свернуть в любую сторону.

Справа, на Хилл-Драйв, он ничего не смог различить. Но слева, к северу, слабо светились отдалявшиеся фары. Эллери круто развернул автомобиль Салли влево и нажал на акселератор.

Сначала он решил, что Говард направился к Махогани, может быть, на озеро Куитонокис, находившееся поблизости, или на озеро Фаризи — место их грехопадения. Если им овладела амнезия, то он даже мог почувствовать необходимость вернуться к исходной точке своего эмоционального кризиса. В том случае, конечно, если впереди мелькали фары его родстера. Ну а если нет и Говард повернул к югу от Норд-Хилл-Драйв и поехал в город, то поиски обречены на провал.

Эллери еще сильнее нажал на стартер.

Развив скорость до шестидесяти пяти километров в час, он начал выигрывать гонку.

«Ну, послужи мне как следует, — мысленно обращался он к машине. — А вдруг выяснится, что там, на шоссе, какой-нибудь загулявший выпивоха, а я не справлюсь с управлением, свалюсь в кювет, разобью машину и влипну в дурацкую историю и в придорожную грязь».

С его носа стекали капли дождя, а ботинки до того отсырели, что правая нога то и дело соскальзывала с педали акселератора.

Но он продолжал набирать скорость и, промчавшись по шоссе, наконец заметил тормозные сигналы машины, за которой гнался, и притормозил вслед за ней. Почему она вдруг замедлила ход? Замигавшие тормозные сигналы машины дали ему ответ. Ехавший впереди автомобиль резко свернул налево, но на мгновение фары высветили его, и Эллери увидел родстер Говарда, тут же скрывшийся во тьме.

Из-за этой мглы и дождя Эллери пропустил дорожный знак. Однако запад остался позади, а это значило, что они обогнули Райтсвилл с фланга. Он держался на почтительном расстоянии от красного света фар и больше не разгонялся. Говард вел свой родстер не спеша, со скоростью примерно двадцать пять километров в час. Очередная загадка. Впрочем, она дала Эллери возможность выключить тормозные сигналы и спокойно, без лишних подозрений обдумать ситуацию.

Выходит, он ехал вовсе не к озерам.

А куда же?

А может, Говард и сам того не знал?

Эллери пришло в голову, что его пребывание в Райтсвилле впервые оказалось оправданным. И он догадался, отчего Говард так медлил.

Он что-то искал.

Затем фары родстера во второй раз исчезли в темноте.

Значит, он все же нашел.

И Эллери тоже вскоре смог найти.

Это была развилка на шоссе. С небольшим местным указателем, а точнее, с надписью:

«Фиделити

2 мили».

От развилки тянулась грязная дорога с глубокими колеями и мокрой глиной, прилипавшей к шинам. Но глина не только приставала к колесам: из-за нее они то проваливались, то взлетали вверх, разбрасывая комья. Похоже на петляющий лисий бег. Через тридцать секунд Эллери вновь отстал от Говарда.

Мистер Квин начал проклинать все на свете, — он отплевывался, пуская пузыри, словно кит. И отчаянно боролся с автомобилем Салли.

Скорость на его спидометре снизилась до восемнадцати километров, потом до четырнадцати и, наконец, до девяти в час.

Он упорно сжимал руль, не беспокоясь, заметит его Говард или нет. Эллери сидел окруженный маленькими озерами и, когда поворачивался, слышал громкое хлюпанье поды. Он чувствовал, как по его спине льются холодные струи дождя. Эллери уже давно включил тормозные сигналы, но сумел разглядеть только плотную стену ливня и темные деревья по обеим сторонам дороги.

Он миновал жалкие домишки, съежившиеся на обочине.

Он также проехал мимо родстера Говарда и лишь потом осознал это.

Они очутились далеко за городом и в нескольких милях от развилки.

Почему Говард остановился здесь, в самом центре пустоши?

Возможно, у амнезии есть своя собственная логика. Ха-ха.

А ведь Говард не просто остановился. Он развернул родстер к югу.

Эллери таким же манером провел автомобиль с открытым верхом по узкой дороге, заставляя его то пятиться, то медленно тащиться вперед, пока он не повернулся к югу. Тогда он притормозил скользящую по грязи машину примерно в двадцати пяти ярдах от родстера, выключил зажигание и фары и выбрался наружу.

Эллери тут же провалился в грязь, и его оксфордские ботинки крепко увязли в ней.

* * *

Родстер был пуст.

Эллери сел на водительское сиденье Говарда и провел мокрой рукой по мокрому лицу. «Черт побери, где же Говард?»

И не в том суть, что это имело значение. Ничто не имело значения, кроме недосягаемой роскоши — горячей ванны, а после нее — сухой одежды. Однако с чисто научной точки зрения его интересовал простой вопрос: куда скрылся Говард?

Конечно, нужно поискать следы. Но в этой грязи следы исчезают, словно в море. И к тому же он не взял с собой фонарь. «Ладно, — подумал Эллери, — я подожду несколько минут, если он так и не покажется, пошло все к черту». Вокруг не было видно ни зги. Безлунная ночь.

Повинуясь строгой привычке действовать, он поднялся, пусть и без особой охоты, открыл дверь родстера и обшарил щиток. И как только он обнаружил, что Говард забрал с собой ключи, перед ним мелькнул свет.

Это был слабый свет — он то извивался и подскакивал, то на короткое время и вовсе пропадал, но затем появлялся вновь. Он то падая прямо, позволяя уловить направление, то опять извивался, подскакивая и пропадая, а потом возникая в нескольких футах от прежнего места.

Похоже, что этот свет горел где-то вдали, и не на грязной дороге, а в стороне от нее, за родстером. Похоже, там какое-то поле.

Иногда свет вспыхивал внизу, почти у земли, а иногда намного выше — приблизительно на уровне грудной клетки человека среднего роста.

Потом он задержался чуть дольше, и Эллери смог различить контуры темной массы и широкополую шляпу наверху.

Говард держал в руке фонарь!

Эллери обошел родстер с вытянутыми руками. Возможно, в бардачке автомобиля с открытым верхом тоже лежал фонарь, но возвращаться туда не стоило — он вполне мог пропустить что-то важное. Вдобавок свет другого фонаря, вероятно, вспугнул бы Говарда.

Руки Эллери прикоснулись к сырой каменной стене. Родстер был припаркован прямо к ней, и она доходила Эллери до пояса.

Пригнувшись, он побрел вдоль нее, по дороге осторожно раздвигая колючие кустарники.

В тот момент Эллери включил даже небеса в число непредвиденных преград на его пути.

Его пальто отяжелело от воды и комьев грязи, идти было тяжело, и внезапно он, потеряв точку опоры, запутался в тростниках, споткнулся и упал лицом к свету от фонаря.

Место было коварное, со множеством ямок и выбоин. Он то чуть-чуть приподнимался, то соскальзывал вниз, на другую сторону. И все время наталкивался на какие-то холодные, тяжелые и мокрые предметы. Растянувшись на одном из них, он обнаружил, что лежит на поросшей сорняками земле. Рядом росло дерево, в которое он уткнулся носом.

Он оказался в загадочном отсеке, который попытался пересечь в кромешной мгле, а его ноги то и дело застревали в ямках-ловушках. Нужно было постоянно следить за светом фонаря, что создавало дополнительные трудности. Лишь бы этот проклятый фонарь оставался на месте! Но он судорожно смещался, словно в танце.

И Эллери сделал обескураживающее открытие — ему не удается поравняться с Говардом.

Фонарь плясал в отдалении, как ignis fatuus[14] или западня для несчастного путешественника, которому никогда к нему не приблизиться. А вот носок этого путешественника вновь на что-то наткнулся, и он опять упал. Но теперь, кажется, разбил себе голову при падении. Да, с его головой что-то случилось — она слетела с его плеч, взорвалась вспышкой огня, и он, очевидно, умер, потому что все вокруг исчезло — и дождь, и сырая прохлада, и Говард, и пляшущий свет. Короче, все.

Быть может, Провидение, которое он проклинал, решило устыдить его своим милосердием, но, когда Эллери открыл глаза, свет фонаря находился не более чем в двадцати футах от места, где он лежал. И там виднелось длинное пальто и стетсоновская шляпа, а иначе говоря, Говард. Свет падал прямо и совсем не дрожал. Эллери даже удалось рассмотреть, на чем он лежал, о какой выступ запнулся и о какую твердую поверхность ударился головой. Он оступился о маленький холм земли прямоугольной формы, с мраморной стелой и каменным голубем. Именно об этого голубя он и расшиб свой висок. Пока он был без сознания, Говард обошел полный круг и остановился в нескольких ярдах от распластавшегося Эллери, разыскав наконец нужную ему могилу.

Они добрались до кладбища Фиделити.

Эллери встал на колени. От Говарда его заслонял мраморный монумент. Даже если бы он прополз в такой позе и обогнул памятник, Говард едва ли смог бы его увидеть. Он стоял спиной к Эллери и был всецело поглощен созерцанием надгробия, которое высветил его фонарь.

Эллери прижался к какому-то монументу и стал наблюдать.

Внезапно Говард словно взбесился. Свет фонаря описал сумасшедший полукруг, потом снова остановился, и Эллери успел увидеть у него в руках комья грязи.

Он с дьявольской энергией начал швырять эти комья в широкую плиту памятника.

Говард опять наклонился, свет закружился и, наконец, сфокусировался в одной точке. Он бросил еще один комок грязи.

Эллери воспринял всю сцену как логичное проявление ночного кошмара. Человек проехал не одну милю под проливным дождем, глухой и темной ночью, в предрассветные часы, чтобы швырять комья грязи в надгробный памятник. А когда свет фонаря упал на землю и его лучи обшарили облепленный грязью пьедестал, Говард достал из кармана пальто резец и молоток, вплотную приблизился к надгробию и принялся изо всех сил крушить надгробную плиту. Он наносил равномерные удары, как будто ставил точки, запятые и восклицательные знаки, отлетавшие в темноту сквозь «курсив» дождя. И это тоже напоминало работу скульптора, стремившегося добавить резцом последние штрихи к портрету Неизвестного.

Эллери окончательно пришел в себя на темном кладбище. Говарда уже не было рядом.

От него остался только свет, медленно удалявшийся в сторону грязной дороги.

Но когда Эллери встал на ноги, свет исчез. Вскоре он услышал слабый гул мотора родстера. А потом все стихло. Он удивился, обнаружив, что дождь прекратился.

Эллери оперся в темноте о колонну с голубем наверху. Слишком поздно, чтобы ехать вдогонку за Говардом. Но даже будь у него время в запасе, он не поехал бы. Призрак любой из душ, обитавших здесь, не позволил бы ему покинуть кладбище.

Надо было что-то делать, и для этого ему следовало здесь задержаться, даже до рассвета, если потребуется.

Быть может, на небе появится луна.

Он механически расстегнул тяжелое от дождя и грязи пальто, пошарил измазанными глиной пальцами в кармане пиджака в поисках портсигара. Он был серебряным, плотно закрывающимся, и сигареты в нем не могли отсыреть. Эллери нашел его, открыл, достал сигарету, вставил ее в рот и снова отправил портсигар в карман. Он нащупал там зажигалку.

Зажигалка!

У него была зажигалка, он щелкнул ею, и огонь вспыхнул в его полусогнутых ладонях, когда он не без труда приблизился на три шага к месту, из которого Говард изгонял своего дьявола.

Эллери нагнулся, оберегая зажженный огонек.

А нагнуться было необходимо. Он увидел, несомненно, беднейшую из могил, с бледным, мягким, крошащимся каменным надгробием. Убогий памятник, не выше густой поросли сорняков, хотя и широкий, как две могилы, закрепленный сверху и с расщелиной посередине. Точно две каменные скрижали Моисея. Погода и плохое качество материала дали о себе знать, однако резец скульптора довершил дело последними, предательскими ударами. Надгробие раскололось на два могильных камня. Поистине убийственное зрелище!

Некоторые буквы пали жертвами беспощадного резца, а оставшиеся было нелегко прочесть. Ему удалось разобрать даты рождения и смерти, хотя он не мог поручиться наверняка. Рядом Эллери заметил девиз и после тщательного исследования решил, что когда-то на камне написали:

«Тем, кого соединил Бог».

Но имена умерших не вызывали вопроса. Наверху памятника четко значилось:

«Аарон и Мэтти Уайи».

* * *

Эллери поставил автомобиль с откидным верхом в гараж Ван Хорнов, почти без труда припарковав его около родстера Говарда. Он подумал, что Говард может и подождать, а сам поспешил мимо центрального особняка в коттедж.

Эллери начал снимать на веранде перепачканную грязью одежду, окончательно избавляясь от нее по пути в ванную, и скрылся под водопадом горячего душа. Он мылся до тех пор, пока не пропарил свои отсыревшие кости и мускулы. Торопливо вытерся полотенцем, переоделся в сухое и чистое белье и вернулся на веранду. Он дал себе время, чтобы выкурить сигарету и выпить немного скотча из бутылки. И затем он направился в сгустившейся тьме в большой дом.

Эллери осторожно поднялся по лестнице мимо запертых, «сонных» дверей. Свет повсюду был выключен, и он неуверенно остановился, на ощупь отыскивая путь и не зажигая фонарь. Однако, добравшись до верха, все-таки зажег его. Слабые отпечатки грязных подошв на ковре шли от лестницы к спальне Говарда. Она оказалась полуоткрыта.

Эллери помедлил у двери.

Грязные следы вели к кровати. А на кровати, полностью одетый, лежал Говард и спал.

Он даже не потрудился снять свое длинное пальто.

Его промокшая шляпа дрожала на подушке, словно студень. Эллери прикрыл дверь и запер ее.

Задернул шторы на венецианских окнах.

Потом включил свет.

— Говард. — Эллери легонько пощекотал спящего. — Говард.

Говард простонал что-то неразборчивое и повернулся, его голова откинулась назад, и он захрапел. Он находился в каком-то ступоре, и Эллери перестал его щекотать.

«Лучше я его сейчас раздену, — подумал Эллери, — а не то он простудится».

Он расстегнул разбухшее от влаги пальто Говарда. К счастью, оно было сшито из водонепроницаемой ткани и подкладка оказалась сухой. Эллери стягивал пальто, пока не вынул одну руку из рукава. Потом попробовал приподнять тяжелое тело Говарда и вынуть его вторую руку. Снял с него ботинки, носки и выпачканные грязью, мокрые до колен брюки. Воспользовался простыней как полотенцем и досуха вытер ступни и ноги Говарда. К чему жалеть и без того отсыревшую кровать с комками простыней?

Потом стал массировать его голову.

Наконец Говард зашевелился.

— Говард.

Тот оборонялся, словно от ударов. И стонал. Но так и не проснулся. А когда Эллери вытер его с головы до ног, снова впал в полукоматозный сон.

Эллери хмуро выпрямился. Он вспомнил о спрятанной в ящике бюро бутылке виски и направился за ней.

Говард очнулся.

— Эллери.

Его глаза были налиты кровью и расширены. Они устроились на кровати, полуодетый Говард поеживался, его мокрая одежда валялась на полу.

— Эллери.

Говард был расстроен.

Внезапно он перепугался. И вцепился в Эллери.

— Что случилось? — Его язык с трудом ворочался. Он высунул его.

— Это ты скажи мне, Говард.

— Но ведь это случилось, разве не так? Разве не так? Ведь это случилось?

Эллери недоуменно поглядел на него:

— Да, что-то случилось, Говард. Постарайся вспомнить, что ты делал?

— Помню, как я поднимался по лестнице, выйдя из кабинета. И как бродил по коридору.

— Так, хорошо. Ну а после?

Говард опустил веки и закрыл глаза. Он покачал головой:

— Я не помню.

— Когда ты вышел из кабинета, поднялся и немного побродил.

— Где?

— Это ты меня спрашиваешь? — нервно усмехнулся Эллери.

— Что же со мной произошло? Я побродил по коридору около студии.

— Да, около студии. А затем ты что-нибудь помнишь?

— Ни черта не помню. Сплошная пустота, Эллери. Вроде… — Он осекся.

Эллери кивнул:

— Как во время приступов, да?

Говард опустил на пол босую ногу и покачал ею. Он вздрогнул, и Эллери, высвободив угол одеяла, набросил на него.

— Еще совсем темно. — Говард повысил голос: — Или это другая ночь?

— Нет, все та же. Вернее, ее последние часы.

— Очередной приступ. Что же мне делать?

Эллери испытующе посмотрел на него.

— Я куда-то отправился, но куда именно? Ты меня видел? Ты поехал вслед за мною? Но ты сухой!

— Да, я поехал вслед за тобой, Говард. Но успел переодеться.

— Что я делал?

— Ух. Укрой ноги одеялом, и я тебе скажу. Ты уверен, что ничего не помнишь?

— Ровным счетом ничего! Что же я делал?

И Эллери рассказал ему.

В конце рассказа Говард стал трясти головой, словно желая осознать суть. Он почесал темя, затылок, потер кончик носа и взглянул на грязную кучу тряпья на полу.

Эллери спросил:

— И ты ничего из этого не помнишь?

— Ни единой подробности. — И, смерив Эллери удивленным взглядом, добавил: — Мне трудно поверить. — Затем он отвернулся. — Особенно в то, что я…

Эллери приподнял его длинное пальто и порылся в одном из карманов.

Когда Говард увидел резец и молоток, то побелел как мел.

Он выбрался из кровати и принялся босиком расхаживать по спальне.

— Если я мог это сделать, то, значит, я на все способен, — взволнованно пробормотал он. — Бог знает, что я натворил во время прежних приступов. Я не имел права туда ехать!

— Говард. — Эллери пересел в кресло у кровати. — Ты никому не причинил вреда.

— Но почему? Отчего я осквернил их могилу?

— Вполне объяснимое последствие шока. Ты всю жизнь боялся раскрытия тайны и, наконец, узнал, кто ты такой. Понятно, что ты отключился и в состоянии амнезии глубокое презрение, страх и ненависть, которые ты, очевидно, всегда испытывал к бросившим тебя родителям, вырвались на поверхность. И тут тоже нет никакой загадки: ведь твои чувства давно искали выхода. Я рассуждаю чисто психологически.

— Но я не чувствовал какой-либо ненависти!

— Конечно, не чувствовал, — на уровне сознания.

— Я вообще не испытывал к ним никаких чувств!

— Повторяю, на уровне сознания — нет, а в подсознании они были.

Говард остановился и помедлил у двери, ведущей в студию. Затем он вошел туда и до Эллери донеслись его шаги. Но звуки вскоре стихли, и в студии зажегся свет.

— Эллери, иди сюда.

— Ты не думаешь, что тебе нужно обуться? — Эллери неохотно поднялся с кресла.

— Черт с ними, с моими ногами и обувью! Иди сюда!

Говард стоял за подставкой для модели. На ней находилась вылепленная из пластилина фигурка маленького бородатого Юпитера.

— Что такое? — полюбопытствовал Эллери.

— Я говорил тебе, что бродил здесь прошлым вечером, после того как вышел из кабинета. И успел вот это сделать.

— Юпитера?

— Нет, нет, я имею в виду другое. — Говард указал на подставку. На пластилиновой подставке острым инструментом была процарапана подпись: «Г.Г. Уайи».

— Ты помнишь, как написал это?

— Ну, разумеется! Я даже помню почему. — Говард засмеялся каким-то скрипучим смехом. — Мне захотелось увидеть, на что похожа моя настоящая фамилия. Я всегда подписывал мои работы «Г.Г. Ван Хорн». И решил сохранить «Г.Г.» — ведь они не дали мне ни первого, ни среднего имени. Но фамилия Уайи была моя. И знаешь ли?..

— Что, Говард?

— Мне она понравилась.

— Тебе она понравилась?

— Да, понравилась. И до сих пор нравится. Там, в кабинете, когда отец впервые произнес ее, она еще ничего не значила. Но как только я поднялся наверх… она словно выросла во мне. Вот, посмотри.

Говард подбежал к стене и показал серию эскизов, прикрепленных к доске.

— Она до того мне понравилась, что я расписался на каждом эскизе для будущего музея: «Г.Г. Уайи». Черт возьми, я уже близок к тому, чтобы взять эту фамилию для профессиональной подписи. Эллери, неужели она пришлась бы мне по душе, если бы я их ненавидел?

— Бессознательно? Вполне возможно. Чтобы скрыть от себя эту ненависть, Говард.

— Да я просто влюбился в фамилию моих родителей. А затем почему-то убежал из дома и проехал десять миль под проливным дождем, чтобы разбить их надгробный памятник? — Говард без сил опустился в кресло, и его лицо сделалось серым от усталости. — Вот что на меня находит, — медленно произнес он. — Когда я в нормальном состоянии, это одно. Но стоит мне отключиться, провалиться в черную дыру, и я превращаюсь в другого человека. В здравом уме я довольно приятный малый. Но когда наступает амнезия, становлюсь настоящим маньяком или дьяволом. В общем, доктор Джекил и мистер Хайд.[15]

— Ты снова драматизируешь.

— Неужели? Вряд ли осквернение родительского надгробия можно назвать разумным поступком. Это преступление. И ты прекрасно знаешь, что при всем различии мировых культур все они схожи в одном — в уважении к родителям. Как бы это ни именовать — поклонение предкам или «чти отца своего и мать свою!».

— Говард, тебе лучше лечь в постель.

— И если я добрался до могил моих родителей, то почему не мог кого-нибудь убить? Изнасиловать? Поджечь?

— Говард, ты же говоришь без умолку. Ложись спать.

Но Говард судорожно сжал руку Эллери:

— Помоги мне. Понаблюдай за мной. Не оставляй меня.

В его глазах застыл ужас.

И тогда Эллери подумал: «Он перенес свою привязанность с Дидриха на меня. И теперь я — его отец».

Эллери все же удалось уложить Говарда в постель. Он просидел у его изголовья до тех пор, пока несчастного не сморил крепкий сон.

Тогда Эллери на цыпочках спустился по лестнице, вышел из центрального особняка и провел отвратительный час в гараже, очищая грязь с родстера и с автомобиля с открытым верхом.

Когда Эллери, наконец, лег в постель, сквозь окна коттеджа уже проникли первые лучи воскресного солнца.

День седьмой

И на седьмой день пребывания в Райтсвилле он отдыхал от всех неоконченных дел, особенно от недописанного романа. Эллери старался не думать об издателе, который начнет возмущенно размахивать договором. Но его работа требовала ссылок на источники, если не дословных отрывков, и поэтому он твердо решил сделать перерыв.

Они отправились в церковь.

Эллери даже не представлял себе, до какой степени это оказалось кстати, и понял, лишь когда преподобный отец Чичеринг из церкви Сен-Пол в Дингле голосом, гремевшим точно у пророка или, скорее, напоминавшим приглушенные раскаты грома, — ведь они находились в Высокой церкви,[16] — прочел воскресную проповедь. Правда, дух этой проповеди, с ее осуждениями, уговорами и жалобами, больше был похож на речи Иеремии, которого преподобный отец, собственно, и цитировал: «Сердце мое во мне разрывается, кости мои потрясены». Слова священника доходили до последней скамьи. «Потому что земля наполнена прелюбодеями, потому что плачет земля от проклятия, засохли пастбища пустыни. Горе мне, горе, потому что душа моя отягощена грехом убийства».[17]

Услышав их, Говард сжался, как будто хотел провалиться сквозь землю, Уолферт усмехнулся, Салли закрыла глаза, а Дидрих остался спокоен и угрюм. Однако в заключительной части проповеди преподобный Чичеринг без предупреждения пропустил дальнейшие части «Иеремии» и перешел к Евангелию от Луки (6:38): «Давайте, и дастся вам мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною, отсыпят вам в лоно ваше; или какою мерою мерите, такою же отмерится и вам». Вскоре выяснилось, что некий член приходского управления пожертвовал новое святилище для алтаря, поскольку пастор с излишним усердием пользовался прежним святилищем. А чуть позднее выяснилось и другое — этот рьяный слуга Господа носил всем известное в городе имя.

— Я говорю «всем известное», — прогремел своим низким, мелодичным голосом отец Чичеринг, — и не только в мирском, преходящем смысле слова, но и в глазах Нашего Отца, ибо эта богобоязненная, христианская душа совершила свои добрые деяния, не зарыв сокровища в землю. Или, вернее, для себя она зарыла сокровища в землю, но как еще она могла сделать то, что сделала, зарыв для себя сокровища на небесах, где, по словам Нагорной проповеди, их не разрушит ни моль, ни ржавчина. И я думаю, добрый Господь простит меня, если я оповещу вас трубным гласом и открою имя нашего благодетеля и брата во Христе — Дидриха Ван Хорна!

Тут прихожане зашумели, привстали с мест и с лучезарными улыбками поглядели на слугу Господа, который еще глубже уселся на скамью Ван Хорнов и без какого-либо смирения посмотрел на пастора. Однако этот эпизод помог рассеять тьму, сгустившуюся во время предыдущей иеремиады пастора. Завершающий псалом был пропет ревущими голосами, и по окончании службы все почувствовали воодушевление.

Даже Эллери покинул церковь Сен-Пол в Дингле в приподнятом настроении.

Остаток дня также был связан с приятными событиями — например, на обед подали жареную индейку с каштанами и гусиными потрохами, приготовленную а-ля Лаура, и сладкий картофель, а на десерт — лимонный шербет, суфле и так далее. После обеда они прослушали «Илию» Мендельсона — от музыки Салли помрачнела, а Дидрих возбудился. Говард купил новые пластинки несколькими неделями ранее, и Эллери решил, что он поступил умно, отложив первое слушание до сегодняшнего дня, когда все они, по своим тайным причинам, нуждались в исследовании душевных глубин. Вечер они посвятили приему гостей, и он прошел в лучших райтсвиллских традициях. К ним явились улыбающиеся дамы и хорошо воспитанные господа, владевшие искусством словесных клише, впрочем, каждый из них сказал что-нибудь интересное. Прежде Эллери не встречался ни с кем из приглашенных и был за это, легко и безотчетно, благодарен.

День закончился на вполне дружелюбной ноте. В Райтсвилле званые воскресные вечера, по обыкновению, ранние. Гости разошлись в половине двенадцатого, и в полночь Эллери уже был в постели.

Он лежал в темноте и размышлял о том, как прекрасно вели себя в воскресный день все Ван Хорны — даже Говард, даже Уолферт.

И о том, сколько же в людях лицемерия и как оно необходимо для терпимого и спокойного существования любого из нас. Перед сном он помолился Богу, чтобы тот не забрал к себе его душу, пока он не допишет этот проклятый роман. Он строго приказал себе доплыть с ним до четко обозначенной цели и взяться за работу прямо с утра. Потом он нырнул в озеро Куитонокис в старой ночной рубашке, пытаясь достать четыре покрытых тиной письма. Они поблескивали на суглинистом дне у постамента бледной обнаженной статуи Салли, у которой — вполне логично — оказалось лицо Дидриха.

* * *

Утром в понедельник, а точнее, без девяти минут одиннадцать пишущая машинка была расчехлена и ждала горячих, нужных слов. В этот момент дверь в коттедж распахнулась. Эллери вскочил на ноги, повернулся и увидел теснившихся на пороге Салли и Говарда.

— Он позвонил снова.

И сразу мирного воскресенья как не бывало, — опять настала суббота с отелем «Холлис».

Тем не менее Эллери счел необходимым спросить:

— Кто позвонил снова, Салли?

— Шантажист.

— Чертов хряк, — выругался Говард. — Пьяная жадная свинья.

— Он вам только что позвонил? — осведомился Эллери.

Салли вздрогнула.

— Да. Я своим ушам не поверила. Я думала, что все уже позади.

— Он говорил тем же шепчущим, бесполым голосом?

— Да.

— Передайте мне, что он вам сказал.

— Лаура взяла трубку. Он попросил миссис Ван Хорн. Я подошла, и он начал: «Спасибо за деньги. А теперь мне требуется очередной взнос». На первых порах я ничего не поняла. И переспросила: «А разве вы не все получили?» Он ответил: «Я получил двадцать пять тысяч. И сейчас хочу больше». Я удивилась: «О чем вы говорите? Я получила то, что вы мне продали. (Мне не хотелось употреблять слово «письма», потому что Лаура или Эйлин могли нас подслушать.) У вас их больше нет, — и добавила: — Это уничтожено». А он возразил: «У меня есть копии».

— «Копии»! — огрызнулся Говард. — Что он может сделать с копиями? Я бы послал его куда подальше, Салли!

— Ты когда-нибудь слышал о фотокопиях, Говард? — поинтересовался Эллери.

Говард с изумлением уставился на него.

Салли продолжила свой рассказ безжизненным голосом.

— «У меня есть копии, — сказал он. — И они не уступают оригиналам. Так вот, я желал бы их продать».

— Да?

— Я пояснила, что денег у меня больше нет. Я ему еще много чего наговорила. Или пыталась рассказать. Но он меня не слушал.

— И сколько он попросил у вас на этот раз, Салли? — Эллери хотелось, чтобы люди как можно реже сталкивались с пугающими последствиями и потому получали сперва добрые советы.

— Двадцать пять тысяч долларов. Снова!

— Очередные двадцать пять тысяч! — выкрикнул Говард. — Где мы, черт побери, найдем очередные двадцать пять тысяч? Он что, думает, мы купаемся в деньгах?

— Помолчи, Говард. Салли, расскажите мне, чем закончился разговор.

— Он сказал, что двадцать пять тысяч нужно оставить в зале ожидания железнодорожной станции Райтсвилла, в одной из камер хранения.

— В какой камере?

— Номер 10. И разъяснил, что пришлет ключ с утренней почтой. Я уже съездила к воротам и все взяла.

— Ключ был адресован лично вам, Салли?

— Да.

— А вы его проверили?

— Ну что же, я вынула его из конверта и осмотрела. И Говард тоже. Неужели нам нельзя было это сделать?

— По-моему, это несущественно. Птичка слишком осторожна и не оставляет следов, то есть отпечатков пальцев. А конверт у вас сохранился?

— Он у меня. — Говард боязливо огляделся по сторонам, прежде чем достать из кармана конверт и передать его Эллери.

Это был дешевый, гладкий, совершенно обычный конверт — стандартное изделие, продающееся в Америке на любой почте. Адрес отпечатали на машинке. И ни одной марки. Эллери, не комментируя, отложил его.

— А вот и ключ, — проговорила Салли.

Эллери посмотрел на нее.

Она покраснела.

— Он передал, что ключ надо оставить наверху камеры над номером 10. Спрятать его, чтобы он не бросался в глаза и находился поближе к стене. — Она по-прежнему протягивала ключ.

Но Эллери не взял его.

Вскоре Салли робко положила ключ на стол.

— Он обозначил какие-нибудь временные рамки следующего платежа? — спросил Эллери, словно ничего не случилось.

Она невидящими глазами поглядела в окно на Райтсвилл.

— Деньги должны быть в камере хранения на станции сегодня, в пять часов дня, а иначе он вечером отправит эти фотокопии Дидриху. К нему в офис, где я не смогу их перехватить.

— В пять часов. Это значит, что он намерен поместить их в камеру в час пик, когда на станции полным-полно народу, — задумчиво произнес Эллери. — Поезда до Слоукема, Баннока и Конхейвена. Все в движении, напряженный график. А ведь он торопится, не так ли?

— По-вашему, у него есть шанс нас припугнуть, — уточнила Салли.

— А чего еще вы ждете от шантажиста — честности?

— Понимаю. Вы нас предупредили. — Салли все еще отводила от него взгляд.

— Вы меня не так поняли, Салли. Я просто хочу очертить круг возможностей — на будущее.

— Будущее! — не вытерпел Говард.

Эллери откинулся в кресле и с любопытством посмотрел на него.

— Какое будущее? О чем ты говоришь, Эллери?

Теперь и Салли уставилась на Квина.

— Вы же думаете, будто он загнан в угол?

— Но…

— Салли, а он не упоминал о том, что хочет отдать фотокопии лично вам?

— Нет.

— Впрочем, даже если бы он вам и предложил, он мог бы сделать десять фотокопий четырех писем. Или сто. Или тысячу.

Женщина и мужчина безмолвно переглянулись.

Эллери это не порадовало, и он отвернулся. Внезапно ему сталь жаль их обоих. До того жаль, что он простил им глупости и фобии. У него тоже хватало просчетов, и он принялся о них размышлять. Конечно, ему нужно было сохранять объективность, ничего им не прощать и держаться с ними цинично — вот лучший совет самому себе. Но Эллери безнадежно сентиментален, когда что-либо затрагивает его эмоции, а они молоды и влипли в скверную историю.

Он опять повернулся к ним. Салли клубочком свернулась в большом кресле, поджав ноги, и закрыла лицо руками. А Говард налил себе скотч и пил его, глядя в одну точку.

— Поймите, он только вошел во вкус, — мягко пояснил им Эллери. — И будет требовать все больше и больше. Без конца. Возьмет все, что вы ему отдадите, все, что вам удастся украсть, а напоследок продаст фотокопии Дидриху. Не надо ему ничего платить. Ступайте к Дидриху, да поскорее. Оба. И признайтесь ему во всем. Вы можете это сделать? Вдвоем? Или один из вас?

Салли еще глубже спрятала лицо в ладони. Говард поглядел на стакан со скотчем. Эллери вздохнул:

— Я знаю, по-вашему, это нечто вроде вызова пожарной команды. Но в действительности все гораздо хуже. Один взрыв — и…

— Вы считаете, что я боюсь. — Салли опустила руки. Она плакала и сейчас не на шутку разозлилась. Совсем как в субботу вечером, хотя сегодня утром была другая причина. — Скажу вам откровенно. Я думаю о Дидсе. Он этого не переживет. — Она вскочила с кресла. — А о себе я больше не беспокоюсь, — заявила Салли низким, страстным голосом. — И хочу лишь одного — побыстрее забыть обо всем. Начать жизнь сначала. Посвятить себя Дидсу. Я смогу. А если возникнет необходимость, я добьюсь, чтобы Говард уехал из дома. Я буду беспощадна, Эллери. Вы даже не знаете, какой беспощадной я могу быть. Но у меня должен быть этот шанс. — Она отвернулась и глухо добавила: — Может быть, он не станет так часто звонить и позволит нам спокойно вздохнуть. Если вообще позвонит в третий раз…

— Этот конверт, Салли, — Эллери постучал по своему карману, — был отправлен по почте в Райтсвилле и проштемпелеван в субботу, в половине шестого вечера. Всего через пару часов после того, как получил первые двадцать пять тысяч. А значит, шантажист, получив конверт в «Апем-Хаус», сразу пошел на почту. Разве похоже, что он позволит вам спокойно вздохнуть до своего третьего звонка с требованием нового взноса?

— Ну, может быть, он перестанет нас шантажировать, — вспыхнула Салли. — Может быть, он поймет, что у нас ничего больше нет, и перестанет. А может быть, он… может быть, он вообще скоро умрет!

— А как по-твоему, Говард? — осведомился Эллери.

— Деньги не должны лежать в камере хранения. — Говард отодвинул стакан со скотчем.

— Тогда платить придется тебе.

— Да!

И Салли подтвердила:

— Мы должны.

Эллери похлопал пальцами по животу и спросил:

— Но чем вы будете платить?

Говард с силой швырнул стакан с виски в камин. Он с грохотом разбился о кирпичную кладку, и осколки разлетелись, словно россыпи бриллиантов.

— Как бриллианты, — пробормотал Говард. — Если бы они у нас были.

— Салли, — Эллери встревоженно наклонился к ней, — в чем дело?

— Я вернусь через минуту, — очень странно ответила Салли.

Выйдя из коттеджа, она бросилась бежать. Мужчины пристально смотрели, как она пробежала вдоль бассейна, затем по террасе и скрылась в особняке.

Говард покачал головой:

— Я даже не подозревал, что он позвонит сегодня утром, — и тут же без всякой связи виновато добавил: — Прости, что так вышло со стаканом, Эллери. Мне жаль. Я повел себя как мальчишка. — Он взял другой стакан и налил в него новую порцию скотча. — Нужно загладить это преступление.

Эллери заметил, что он выпил виски до последней капли.

Говард не глядя отвернулся.

Вскоре на террасе появилась Салли. Ее рука была прижата к правому карману жакета. Теперь она не торопясь, размеренным шагом двинулась по террасе и через сад. Однако на веранде коттеджа снова заспешила и громко хлопнула дверью.

Говард не сводил с нее глаз.

Она протянула ему правую руку.

С нее свисало бриллиантовое ожерелье.

— Я достала его из сейфа.

— Твое ожерелье, Салли?

— Оно мое.

— Но ты не можешь продать свое ожерелье!

— Я уверена, что выручу за него двадцать пять тысяч. Должно быть, Дидс заплатил за него все сто. — Она повернулась к Эллери: — Хотите на него взглянуть?

— Оно великолепно, Салли. — Эллери остался на месте и не взял его.

— Да, такое красивое. — Ее голос звучал твердо. — Дидс подарил его мне в первую годовщину нашего брака.

— Нет, — возразил Говард. — Нет, это слишком рискованно.

— Говард.

— Его непременно хватятся, Салли. Как ты все объяснишь отцу?

— Но ты же сам решил рискнуть двадцатью пятью тысячами.

— Что же, но я…

— Где бы ты их ни достал, есть какая-то запись. Расписка или что-нибудь еще. Конечно, тогда ты рисковал. А сейчас моя очередь. Говард, возьми его.

Говард покраснел. Но взял ожерелье.

Лучи солнца пробились сквозь окно, осветив их силуэты. Казалось, что его рука пылала в огне.

— Но за… него же надо выручить деньги, — промямлил Говард. — Я не знаю, как это можно осуществить.

«Говард, ни на что не способный. Говард зависимый».

— Понимаете ли, — обратился к ним Эллери со своего вращающегося кресла. — По-моему, это форменный бред.

Говард посмотрел на него умоляюще:

— Эллери, я никогда не просил тебя что-нибудь сделать…

— Ты имеешь в виду, что я должен заложить это ожерелье в ломбард, Говард.

— Ты разбираешься в подобных вещах, а я нет, — выдавил из себя Говард.

— Да, и потому называю ваш план совершенно безумным.

— Но нам нужно получить деньги, — жестко заявила Салли.

Эллери пожал плечами.

— Эллери. — Теперь она просто умоляла его. — Сделайте это для меня. Окажите любезность. Это мое ожерелье. И я беру на себя ответственность. Говард прав — мы не должны были просить вас вмешиваться в наши дела. Что бы ни происходило. Но разве вам трудно совершить лишь один поступок.

— Позвольте спросить вас, Салли, — с расстановкой произнес Эллери. — Почему бы вам не сделать это самой?

— Меня могут увидеть в городе. Дидс, или Уолферт, или кто-то из их служащих. Как я вхожу в ломбард или выхожу из него. Вы не знаете, на что похожи маленькие города. Весть мгновенно распространится по всему Райтсвиллу. И Дидс непременно об этом услышит — кто-нибудь преподнесет ему такой подарок и с удовольствием перескажет. Неужели вы не понимаете?

К разговору присоединился Говард:

— Да, и то же самое случится со мной, Эллери.

Он не думал об этом, пока Салли все не сформулировала. И тут же охотно ухватился за ее слова.

— Или владелец ломбарда может проболтаться, или…

Эллери поднял брови.

— Разрешите мне ответить вам прямо и без экивоков. Вы хотите, чтобы я заложил ожерелье в ломбард, не упоминая о вас, Салли?

— В этом вся суть. Главное, чтобы Дидс не смог обнаружить…

— Я не стану ничего делать. Ни при каких обстоятельствах. — Лицо Эллери помрачнело. — Подобное ожерелье, должно быть, хорошо известно в Райтсвилле. Ну а если владелец ломбарда никогда его не видел, то стоит какому-то посетителю взглянуть, и…

— Но Дидс купил его в Нью-Йорке, — взволнованно возразила Салли. — И я его ни разу не надевала. Даже дома, Эллери, когда к нам приходили гости. Оно у меня всего несколько месяцев. Я берегла его для особых торжеств. О нем никто в городе не знает.

— Или ты можешь заложить его в ломбард где-нибудь в другом месте, — предложил Говард.

— Мне не удастся покинуть Райтсвилл, и у нас нет времени, Говард. Кажется, вы оба полагаете, что приезжий способен зайти в ломбард, заложить там ожерелье стоимостью в двадцать пять тысяч долларов и покинуть его с двадцатью пятью тысячами закладных, без единого вопроса. У вас в городе лишь один ломбард, на Площади, и его владелец — старый Симпсон. Так что я даже не сумею ничего купить поблизости. Симпсону потребуются доказательства — гарантии хозяйки ожерелья. Или ее расписка. И он сразу взвинтит цену. — Эллери покачал головой. — Это не просто глупо. Это почти немыслимо.

Однако Салли и Говард наперебой принялись его убеждать, выдвигая различные аргументы. Их решимость начала утомлять Эллери.

— Но вы же сами говорили мне, что знакомы с Дж. П. Симпсоном, — не отставала от него Салли. — Еще с того времени, когда вы гостили в Райтсвилле у Райтов. И расследовали дело Хейта.

— Я не знаком с Симпсоном, Салли. Мы мельком виделись в зале суда, на процессе Джима Хейта. Он был свидетелем обвинения.

— Но он тебя запомнил! — воскликнул Говард. — Ты здесь прославился, Эллери. И тебя никогда не забудут в этом городе!

— Может быть, и так, но почему вы полагаете, будто у Симпсона лежат наготове двадцать пять тысяч долларов? С какой стати ему хранить их в своей кубышке?

— Он один из самых богатых людей города, — торжественно объявила Салли. — У него крупнейший счет в Райтсвиллском национальном банке. А время от времени он предоставляет большие ссуды. Например, совсем недавно, в прошлом году, Сидони Гланнис влипла в жуткую историю с одним типом, который просто обобрал ее до нитки. Там тоже все было связано с письмами, и он шантажировал ее, выудив бог знает сколько деньжищ. У Сидони было много драгоценностей, доставшихся в наследство от ее матери, и она заложила их у Симпсона, чтобы заплатить шантажисту, — пока он не отправил письма Клоду. Я имею в виду Клода Гланниса, мужа Сидони. Не знаю, сколько ей дал Симпсон, но слышала, что больше пятнадцати тысяч долларов. Этого негодяя поймали, история выплыла наружу, а Клод Гланнис чуть с ума не сошел, но еще до ареста шантажиста — теперь-то он в тюрьме — всем в городе стало известно, и…

— Отчего же вы думаете, что никто в городе не узнает о вашей истории?

— Оттого, что вы Эллери Квин, — парировала она. — Вам нужно только сказать Симпсону, что вы приехали в Райтсвилл по срочному делу и остановились у Ван Хорнов. Просто так, без особой причины. Что вы должны заложить ожерелье, но не можете назвать имя его владелицы. Ну, или нечто подобное. Понимаете? Хотите, я даже напишу ваш диалог, Эллери. Прошу вас, сделайте это!

Каждая разумная клетка организма Эллери подсказывала ему, что нужно встать, собрать чемодан и уехать из Райтсвилла первым же поездом.

Однако вместо этого Эллери произнес:

— Как бы все ни обернулось, я заранее предупреждаю вас обоих, что больше не намерен потакать вашим прихотям и участвовать в ваших детских, нелепых и опасных играх. Запомните, мне нужна правда, и не рассчитывайте на меня, я все равно откажусь. А сейчас дайте мне, пожалуйста, ключ от камеры хранения и ожерелье.

* * *

Эллери вернулся из города вскоре после часу дня. Они следили за ним, и не успел он снять шляпу, как Салли и Говард появились у двери коттеджа.

— Дело сделано, — сообщил он и остановился, надеясь, что его молчание заставит их удалиться.

Но Салли вошла в комнату и опустилась в кресло.

— Ну, расскажите нам, — взмолилась она. — Как это было?

— Вы все хорошо обдумали, Салли.

— Разве я вам не говорила? И что вам ответил Симпсон?

— Он меня вспомнил, — улыбнулся Эллери. — Диву даешься, до чего же легковерны люди. Особенно хитрые. Я постоянно забываю об этом и всякий раз, когда действую, начинаю ошибаться… Что же, Симпсон все сделал сам. И я ему почти ничего не предлагал. Только дал ему понять, что расследую очень крупное, тайное и важное дело. А уж он пусть меня поддержит. — Эллери снова засмеялся. Салли медленно встала с кресла.

— Но деньги, — озабоченно осведомился Говард. — У тебя не возникло никаких осложнений с деньгами?

— Ни малейших. Симпсон запер свой магазин и лично отправился в банк, возвратившись оттуда с полной сумкой. — Эллери обернулся в сторону Райтсвилла. — Вся история произвела на него сильнейшее впечатление — и ожерелье, и я, и его участие в деле. Он заподозрил, что речь идет о какой-то международной операции и Райтсвилл — лишь одно ее звено.

Деньги положены в камеру хранения на станции. А ключ наверху, прямо у стены. Там слишком высоко, и вряд ли кто-нибудь сможет заметить. У шантажиста был точный расчет, — продолжил Эллери. — Вы оба хоть представляете себе, что я чувствовал? — Он повернулся к ним. — Ну, что вы скажете?

Они стояли перед ним и глядели на него, а не друг на друга. Но вскоре перестали смотреть и на него.

Салли разжала губы.

— Не надо меня благодарить, в этом нет необходимости, — остановил ее Эллери. — Думаю, вы не будете возражать, если я сейчас примусь за работу?

Вечером в понедельник он опять не обедал вместе с Ван Хорнами. Лаура принесла ему поднос, и он расправился с поданными блюдами у нее на глазах.

Эллери работал до рассвета.

* * *

Утром во вторник, когда он брился, кто-то окликнул его из гостиной:

— Квин? Вы уже встали?

Он удивился бы куда меньше, если бы с ним заговорил профессор Мориарти.[18]

Эллери приблизился к двери, по-прежнему держа в руке бритву.

— Надеюсь, я не оторвал вас от срочных дел. — Уолферт в то утро был само дружелюбие — энергичный, жизнерадостный, с широкой, во весь рот, улыбкой и по-мальчишески глубоко засунутыми в карманы руками.

— Нет, отнюдь. Как вы себя сегодня чувствуете?

— Отлично, просто отлично. Увидел, что ваша дверь открыта, и начал гадать, проснулись вы или нет. Ведь у вас почти всю ночь горел свет.

— Я писал примерно до половины четвертого утра.

— Так я и подумал. — Уолферт окинул сияющим взглядом заваленный бумагами стол.

«Он — единственный известный мне человек, — решил Эллери, — способный смотреть широко открытыми глазами и при этом таить что-то от собеседника».

— Вот, значит, как выглядит писательский стол. Замечательно, замечательно. Но, выходит, вы спали всего несколько часов, Квин.

«Итак, мы собираемся играть в какие-то игры», — заключил Эллери.

— Совсем не спал, — улыбнулся Эллери. — Когда работаешь над произведением, мистер Ван Хорн, где все взаимосвязано, требуется все твое внимание и лучше не прерывать процесс.

— А я-то всегда считал, будто писатели ведут образ жизни Райли.[19] В любом случае я рад, что сумел вас застать.

«Вот оно, начинается».

— Я не видел вас с воскресенья. Как вам понравился Чичеринг?

«Нет, еще не началось».

— На редкость искренний и серьезный проповедник.

— Да, ха-ха! Очень одухотворенный человек. Немного напоминает моего отца. — Уолферт неодобрительно усмехнулся. — Хотя папа был фундаменталистом. Он частенько пугал Дидриха и меня до дрожи в коленках. Но я что-то заболтался, как будто у нас других дел нет. — Уолферт понизил голос, склонив на сторону свой взбитый на голове кок, и торопливо произнес: — Вы не желаете с нами позавтракать, мистер Квин? Вы ведь не обедали с нами прошлым вечером, и я подумал…

— И сегодня утром у вас какое-то особенное меню, мистер Ван Хорн? — засмеялся Эллери.

К его ужасу, Уолферт подмигнул:

— Совершенно особенное.

— Яйца с бенедиктином?

Уолферт застонал от удовольствия и похлопал себя по карманам.

— Как вы хорошо сказали! Нет, нечто иное и гораздо, гораздо лучшее.

— Тогда я обязательно приду.

— Лучше я вам сначала намекну. Мой брат — занятный простачок. Он терпеть не может формальности. Чтобы заставить его выступить с речью, надо иметь не меньше оснований, чем для вызова наряда полиции штата. Ну как, догадались?

— Нет.

— Тогда переодевайтесь поскорее и присоединяйтесь к нам, Квин. Это будет настоящий цирк!

Эллери совершенно не разделял его восторга.

* * *

За завтраком Уолферт Ван Хорн холил и лелеял свою тайну. Он хихикал и обменивался с братом туманными замечаниями, словом, вел себя столь несвойственно его злобной натуре, что даже Говард, увязший в болоте собственных проблем, обратил на это внимание и удивленно поинтересовался:

— Что это с ним случилось?

— Ну, сынок, — сухо откликнулся Дидрих. — Дареному коню в зубы не смотрят.

Все рассмеялись, а Уолферт громче других.

— Не скрытничайте, Уолферт, — с улыбкой проговорила Салли. — Откройте свой секрет.

— Что я должен открыть? — с невинным видом переспросил Уолферт. — Ха-ха.

— Не подгоняй его, дорогая, — посоветовал ее муж. — Уолф так редко позволяет себе смеяться.

— Ладно, вы меня убедили, — сдался Уолферт и снова подмигнул Эллери. — Я утолю твою печаль, Дидрих.

— Мою? Но я же пошутил.

— А теперь прошу внимания.

— Все тебя ждут.

Его слушала Салли. И Говард. За столом воцарилось молчание. Бег на месте, когда некого преследовать.

— Как по-твоему, Дидрих, куда ты пойдешь вечером?

— Пойду? Разумеется, домой, черт возьми.

— Неверно. Салли, — обратился к ней Уолферт, взмахнув чашкой, — налейте мне еще кофе.

Салли налила ему, как всегда, чуть дрожащей рукой.

— Ну, прекрати, — пробурчал Говард. — К чему эти тайны и церемонии?

— Что же, Говард, ты тоже к ним причастен. Ха-ха-ха!

— Все в порядке, сынок, — успокоительно произнес Дидрих. — Хорошо, хорошо, Уолф. И куда же я пойду сегодня вечером?

Его брат оперся костлявыми руками о стол, отпил глоток кофе, отставил чашку и робко поднял указательный палец.

— Я не собирался вам сегодня говорить… до поры до времени.

— Тогда не говори. — Дидрих поспешно отодвинул стул.

— Но уж больно хороша новость. Грех ее скрывать, — столь же поспешно добавил Уолферт. — Да ты и так ее узнаешь сегодня утром в офисе. Они направят делегацию, чтобы тебя пригласить.

— Пригласить меня? Куда, Уолф? Для чего? Какую делегацию?

— Там будут все старушки из комитета музея искусств — Клэрис Мартин, Герми Райт, миссис Дональд Маккензи, Эми Дюпре и прочие из этого выводка.

— Но почему? И куда они хотят меня пригласить?

— Сегодня у нас вечеринка.

— Что за вечеринка? — не без тревоги осведомился Дидрих.

— Брат, — ликующе заявил Уолферт, — ты говорил мне о своих надеждах на комитет. И считал, что они не станут поднимать шум из-за твоих пожертвований. Что же, сэр, сегодня вечером вы будете почетным гостем на грандиозном банкете в центральном бальном зале «Холлиса». На торжественном обеде в честь покровителя всех искусств, благодетеля культуры или чего там еще, человека, который сделал возможным создание музея искусств, — Дидриха Ван Хорна. Гип-гип-ура.

— Торжественный обед, — негромко повторил Дидрих.

— Да, сэр. Сур и рыба, тосты и труды. Сегодня вечером Ван Хорны станут достоянием общественности. Великий человек — посередине, его красавица жена — справа, а его талантливый сын — слева. И все разоблачены! — Уолферт опять рассмеялся, и его смех был похож на рычание. — Хотя и пытаются сохранить форму. Кстати, раскрою тебе секрет. — Он снова принялся подмигивать. — Это я уговорил их устроить обед…

К счастью, Дидрих отреагировал в полном соответствии со своим характером, подумал Эллери. Его уныние и радость Уолферта усилили внутреннюю борьбу Салли, в ее глазах улавливался страх загнанного зверя, а Говард сидел выдвинув челюсть и никак не мог закрыть рот.

Эллери тоже ощутил некоторую слабость.

Дидрих уже не переспрашивал меланхолическим тоном, а рвал и метал — да будь он проклят, если на это согласится, — и они его не трогали. Однако Уолферт выдвигал свои аргументы — устройство банкета, заказанный обед, торжественное приглашение. Тем временем Салли и Говард сумели оправиться от растерянности.

Итак, все завершилось. Дидрих поднял руки и повернулся к Салли:

— Как я понимаю, нас победили, дорогая. Впрочем, здесь есть одно преимущество, и оно позволит тебе показаться во всей красе. Надень свое бриллиантовое ожерелье, Салли. То, что я тебе подарил.

Салли нашла в себе силы улыбнуться и ответила:

— Хорошо, дорогой, — подставив ему лицо для поцелуя, словно перспектива надеть ожерелье, лежащее сейчас в сейфе у Дж. П. Симпсона, восхитила ее, как ничто в мире.

Дидрих и Уолферт уехали, а трое конспираторов остались в столовой. Пришла Лаура и начала убирать посуду со стола. Салли покачала головой, и Лаура удалилась, хлопнув дверью.

— По-моему, — наконец предложил Эллери, — нам лучше куда-нибудь пойти.

— Ко мне в студию. — Говард неловко поднялся.

Наверху Салли не выдержала и дала волю чувствам. Ее тело тряслось в судорогах. Мужчины не проронили ни слова. Говард стоял, широко расставив ноги, в нем почти ничего не осталось от прежнего Говарда. Эллери расхаживал взад-вперед вокруг маленькой статуи Юпитера.

— Простите. — Салли высморкалась. — Кажется, у меня особый талант — совершать одну ошибку за другой. Говард, как же нам теперь поступить?

— Хотел бы я знать.

— Как будто нас хотят наказать. — Салли вцепилась в подлокотники кресла и устало проговорила: — Не успеешь выбраться из одной ловушки, как попадаешь в другую. Комическая ситуация. Я бы и сама посмеялась, случись это с кем-нибудь еще. Мы — просто пара жуков, пытающихся вылезти из спичечного коробка. Ну, как я смогу объяснить, куда девалось мое ожерелье?

Эллери не стал говорить, что ей следовало бы задать себе такой вопрос, когда она решила заложить драгоценности в ломбард.

— Я думала, у меня хватит времени. — Она вздохнула. — Думала, что в будущем сумею его выкупить. И вот как все повернулось. Слишком быстро…

«Да, — мелькнуло в голове у Эллери, — в этой ситуации ощутимо какое-то давление. Давление событий, стремительно сменяющих друг друга. Они словно взгромоздились на узком клочке пространства, неспособном их вместить. И нужно что-то сделать. Необычный характер давления. Необычный характер. — Он мысленно твердил эту фразу, пока его сознание не зафиксировало настойчивые повторы. — Необычный…»

Говард тоже что-то бубнил себе под нос. Отнюдь не воодушевляющее.

— О чем ты, Говард?

— Не имеет значения, — отозвалась Салли. — Говард полагает, что, может быть, мне стоит сказать, будто бриллиантовое ожерелье лежало в японской шкатулке и его украли в июне вместе с другими драгоценностями.

— И не сумели отыскать, Салли! Тут есть свой, смысл.

— Нет, Говард, твой совет не годится. Я отдала Дидсу полный список драгоценностей, находившихся в японской шкатулке. И ожерелье в нем не значилось, потому что его там не было. Что же мне, по-твоему, говорить? Что я о нем забыла? Вдобавок оно все время лежало у него в сейфе. И мне пришлось спуститься за ним в его кабинет. Дидс должен был его видеть, — он часто открывает сейф. Насколько мне известно, Уолферт тоже в него заглядывает.

— Уолферт. — Почерневший от злости Говард ухватился за ее слова. — Да если бы не этот… труп, нам незачем было бы все придумывать!

— Перестань, Говард.

— Подожди.

— О чем ты?

— Нет, подожди, подожди. — Говард заговорил мягким, но каким-то неприятным голосом. — У нас есть выход, Салли. Мне он не по душе, но…

— Какой выход?

Говард поглядел на нее.

— Какой выход, Говард? — Салли была озадачена.

— Нам надо инсценировать… ограбление, — осторожно произнес он.

— Ограбление? — Салли присела на стул. — Ограбление? — Ее испугало предложение Говарда.

— Да! Прошлым вечером или ночью. Отец и Уолферт утром не заходили в кабинет. Я в этом уверен. И мы скажем… Мы распахнем сейф. Оставим его дверь открытой. Разобьем стекло французской двери. А затем ты, Салли, позвонишь отцу в офис.

— Говард, да что ты несешь?

«Он забыл, что она не знает о той, предыдущей краже. И теперь начнет о ней размышлять. А Говард это поймет. Он воспользуется предлогом».

— Но тогда ты сама что-нибудь посоветуй, — коротко отрезал он.

Салли взглянула на Эллери, но тут же отвернулась.

— Эллери. — Голос Говарда звучал трезво и рассудительно. — А что ты думаешь?

— Мне много приходит в голову, Говард. Но ничего хорошего в этих мыслях нет.

— Да, я понимаю, но вот если бы…

— Нет, твой вариант не сработает. Ты мог бы сказать правду.

— Благодарю покорно!

— Ты меня спросил, а я тебе ответил. Положение до того запутанное и безнадежное, что иного выхода у вас нет. — Эллери пожал плечами и добавил: — Да его, в сущности, и раньше не было.

— Нет, я не в силах ему признаться. И не стану этого делать. Я не могу нанести ему такой удар!

Эллери посмотрел на него. Говард отвел взгляд.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Я и себе не желаю наносить такой удар.

— А у меня иная причина, — чуть ли не простонала Салли. — И я о себе не думаю. Совсем, совсем не думаю.

— Кажется, мы так ничего и не решили, — подвел итоги их разговора Эллери.

— Неужели ты ничего не способен нам подсказать? — отрывисто произнес Говард.

— Говард, я тебе уже говорил. И поход в ломбард — последнее, что я сделал. Я категорически против всех ваших авантюр. И уж если не сумел удержать вас от глупостей, то, по крайней мере, больше не собираюсь в них участвовать. Прошу меня извинить.

Говард вежливо кивнул:

— Салли?

Она поднялась с кресла.

Эллери проводил их в кабинет Говарда. Он пытался проанализировать свои мысли на этот счет и устал от тщетных усилий. Разумнее всего было бы упаковать вещи и поскорее уехать. Однако он упорно следовал за Говардом и Салли, потакая их неуклюжим поступкам, словно сам являлся частью создавшейся проблемы. Может быть, это просто любопытство. Или любопытство, как извращенная форма верности друзьям. Или насилие над разумом, как будто, согласившись с одним условием сделки, он должен был соблюдать и остальные, хотя речь шла уже о других, новых сделках, к которым он не имел отношения. Они вошли. Салли прислонилась спиной к двери кабинета, а Эллери встал в угол.

Все молчали.

Говард комкал носовой платок. Такое впечатление, будто наблюдаешь за пантомимой. Обмотав руку этим платком, он отпер сейф и принялся судорожно шарить внутри, вытаскивая вещи. Потом достал бархатную коробочку и открыл ее. Она была пуста.

— Это ведь она, не правда ли?

— Да.

Говард бросил коробочку на пол, рядом с сейфом. И оставил его дверцу широко распахнутой.

И что теперь? Интерес Эллери к новой сцене был чисто академическим.

Говард направился к французской двери. По пути он прихватил с отцовского стола железный груз для бумаг.

— Говард? — обратился к нему Эллери.

— Что?

— Если ты подготавливаешь свидетельства и хочешь доказать, что вор — человек посторонний, не умнее ли будет разбить стекло снаружи, зайдя через террасу?

Говард ошеломленно уставился на него. А затем густо покраснел. Он открыл французскую дверь рукой, замотанной носовым платком, прошел на террасу, захлопнул дверь и ударил по стеклу около ручки грузом для бумаг. Осколки посыпались на пол кабинета.

Говард вернулся. На этот раз он не закрыл дверь, остановился и осмотрелся по сторонам.

— Я что-нибудь забыл? Ладно, Салли. Я свое дело сделал.

— Что, Говард? — Салли поглядела на него невидящими глазами.

— Я свое дело сделал, — повторил он. — Теперь твоя очередь. Позвони ему.

Салли нервно сглотнула слюну.

Она обогнула стол своего мужа, стараясь держаться подальше от осколков, села в большое кресло, придвинула к себе телефон и набрала номер.

Мужчины по-прежнему молчали.

— Будьте добры мистера Ван Хорна. Нет, Дидриха Ван Хорна. Да, это звонит миссис Ван Хорн.

Она подождала.

Эллери приблизился к столу.

Он услышал знакомый низкий голос.

— Салли?

— Дидс, мое ожерелье пропало!

Говард отвернулся и порылся в карманах в поисках сигарет.

— Ожерелье? Пропало? Что ты имеешь в виду, дорогая?

Салли расплакалась.

«И не смоют все ваши слезы одно изреченное слово».

— Я зашла к тебе взять из сейфа ожерелье для сегодняшнего вечера и…

— Его нет в сейфе?

— Нет.

«Плачь, Салли, плачь».

— Может быть, ты вынула его и забыла об этом, дорогая.

— Сейф был открыт. А дверь на террасу…

— О!

«А вот что самое странное во всей истории, миссис Ван Хорн. Вы не знаете, что ему известно и что он подозревает. Будьте осторожнее.

Плачь, Салли, плачь».

— Салли, дорогая. Прошу тебя, прекрати. Спроси мистера Квина. Кстати, он там, с вами?

— Да!

— Передай ему трубку. И не плачь, Салли. Это всего лишь ожерелье.

Салли безмолвно передала трубку Эллери. «Просто ожерелье ценой в сто тысяч долларов». Эллери взял ее.

— Да, мистер Ван Хорн.

— Вы уже осмотрели…

— Французская дверь разбита. А сейф открыт.

Ван Хорн не стал задавать вопрос о стекле. Он ждал. Но и Эллери тоже ждал.

— Лучше скажите моей жене, чтобы она ничего не трогала. Я сейчас приеду домой. А вы, мистер Квин, тем временем продолжайте осмотр.

— Конечно.

— Спасибо.

Дидрих повесил трубку.

И Эллери повесил трубку.

— Ну как? — Лицо Говарда сделалось бесформенным.

А Салли сидела не двигаясь.

— Он попросил меня осмотреть дом и проследить за вами. Так что ни к чему не притрагивайтесь. Он сейчас приедет.

— Ни к чему не притрагиваться! — Салли встала.

— По-моему, — неторопливо заявил Эллери, — он намерен вызвать полицию.

* * *

Шеф полиции Дейкин заметно постарел. Прежде он был худощав, а теперь стал сухопар и хрупок. Его кожа растрескалась, волосы поредели, а крупный нос казался еще крупнее. Но глаза по-прежнему напоминали осколки холодного стекла.

Дейкин появился в сопровождении двух братьев-сержантов. Очевидно, он знал о приезде Эллери и Райтсвилл, но по характерной полицейской привычке сначала бросил взгляд на разбитое стекло, затем на отпертый сейф и уж напоследок на Эллери. Но немного погодя он смягчился, подошел и крепко пожал Эллери руку.

— Мы никогда не встречаемся в обычной обстановке. А только при различных осложнениях! — воскликнул он. — Почему вы не дали мне знать, что приехали в наш город?

— Я в большей или меньшей мере прячусь от всех, шеф. И Ван Хорны меня прикрывают. Я пишу книгу.

— Вы могли бы присмотреть за этими ребятами в перерыве между страницами, — усмехнулся Дейкин.

— Поверьте мне, я человек скромный.

Шеф полиции Райтсвилла потер свой острый подбородок.

— Так, значит, бриллиантовое ожерелье. А, здравствуйте, миссис Ван Хорн. — Он кивнул и Говарду.

Салли воскликнула: «О, Дидс!» — и Дидрих положил ей руку на плечо.

Стоявший на пороге Уолферт не сказал ни слова. Он голодным взглядом рыскал по сторонам. Ищет червячков для наживки, подумал Эллери.

Шеф Дейкин направился к французской двери, осмотрев осколки на полу и зияющую дыру в стекле.

— Второе ограбление с июня, — отметил он, — похоже, что кто-то на вас нацелился, миссис Ван Хорн.

— Надеюсь, что на этот раз мне повезет, мистер Дейкин.

Дейкин двинулся к сейфу.

— Вы что-нибудь обнаружили, мистер Квин? — спросил Дидрих. Его челюсть еще сильнее выступила вперед.

— Это довольно ясный случай, и шеф Дейкин подтвердит мои слова. Полагаю, что теперь, когда он здесь, мои услуги вам больше не понадобятся. Я с огромным уважением отношусь к талантам шефа полиции.

— Что же, благодарю, — откликнулся Дейкин, подобрав с пола бархатную коробочку.

Дидрих довольно мрачно кивнул, как бы желая сказать: «И я тоже».

Да, дело чертовски понятное, подумал Эллери. Сначала двадцать пять тысяч долларов, а сейчас бриллиантовое ожерелье. Вряд ли можно кого-то обвинить.

Дейкину потребовалось время. Ему всегда требовалось время. Он обладал обостренной способностью угадывать «прилив» событий. Вы еще не видели поднимающуюся волну, а он уже чувствовал, что она скоро обрушится на берег, зальет все вокруг и ничто не сможет ее остановить.

Он завороженно следил за Салли и Говардом.

— Миссис Ван Хорн.

Салли подскочила:

— Что, мистер Дейкин?

— Когда вы в последний раз видели ожерелье?

— Больше месяца тому назад, — быстро ответила Салли. «Слишком быстро».

— Нет, дорогая, ты не права, — нахмурился Дидрих. — Это было две недели назад, разве ты не помнишь? Ты достала его из сейфа, чтобы показать…

— Милли Барнет. Да, конечно. — Салли сделалась просто пунцовой. — Я и забыла. Как глупо с моей стороны.

— Две недели. — Дейкин неторопливо переваривал этот факт. — А после этого его кто-нибудь видел?

— Ты его видел, Говард? — осведомился Дидрих.

При этом его уродливое лицо окаменело.

— Я? — Говард нервно рассмеялся. — Я, отец?

— Да.

— Как я мог его видеть? У меня не было никаких причин открывать сейф.

— А я подумал, что ты мог его видеть, сынок, — проговорил Дидрих глухим, басовитым голосом.

«Он подозревает. Он не знает. Он подозревает, и это убивает его. Убивает то, что он подозревает и не знает. Говард? Невероятно. Салли? Немыслимо. Но…»

Дидрих отвернулся.

— Оно лежало в сейфе в понедельник утром, — заявил его брат.

— Вчера? — Дидрих пронзил Уолферта взглядом. — Ты уверен?

— Совершенно уверен. — Уолферт усмехнулся своим зловещим смешком. — Мне нужно было положить эти документы Хатчинсона, и я открыл сейф. Ожерелье лежало там.

— В этом футляре, мистер Ван Хорн? — уточнил Дейкин.

— Да, верно.

— В открытом футляре?

— Нет, но…

— Тогда откуда же вам известно, что ожерелье было в нем? — кротко произнес Дейкин. — Будьте осторожны с подобными утверждениями, мистер Ван Хорн. Я хочу сказать, когда вы имеете дело с фактами. Вам приходилось открывать футляр, мистер Ван Хорн?

— По правде признаться, я это сделал. — Кончики волосатых ушей Уолферта стали похожи на цветок фуксии.

— Сделали?

— Просто заглянул в нее, только и всего, — рассердился Уолферт. — Неужели, по-вашему, я лгу?

— А какая тут разница? — заорал Дидрих. — Сейф ограбили ночью, прошлым вечером со стеклом в двери все было в порядке. Какая разница, когда в последний раз видели ожерелье?

«Он жалеет о том, что позвонил в полицию. Что вызвал Дейкина. В его голосе слышна горечь. Горькое сожаление».

— Вы услышите об этом от меня, мистер Ван Хорн, — ответил ему Дейкин, и, прежде чем до них дошел вполне определенный и пугающий смысл его фразы, шеф полиции покинул дом.

* * *

В отличие от Уолферта Дидрих не стал возвращаться в город. Он заперся в кабинете и провел там большую часть дня. Однажды в поисках справочника Эллери приблизился к его двери, но, как только до него донеслись шаги бесцельно бродившего за ней хозяина особняка, он поспешил в коттедж. Говард тоже сидел взаперти в студии, а Салли в своей комнате.

Эллери работал.

В пять часов Дидрих появился на пороге коттеджа.

— Приветствую вас.

Он сражался в битве и выиграл ее. Линии обороны резко обозначились, но находились под контролем.

— Вы видели делегацию старых куриц?

— Из комитета? Нет, не видел. Я работал.

— Гора идет к Магомету. Но что я мог им сказать? Я чувствовал себя последним дураком. Конечно, нам надо пойти.

— Каждому дано обойти свой круг страданий, — с улыбкой проговорил Эллери.

— Как там сказано в Книге Иова? — тоже со слабой улыбкой откликнулся Дидрих. — Папа это часто цитировал. А, да, «…человек рождается на страдание, и дети пламени в высоту устремляют полет». Некоторые из них выглядят так, словно в них бросили факелы с ацетоном. Видите ли, я не желаю вам мешать, мистер Квин, но мне вдруг пришло в голову… Мы же не договаривались о том, отправитесь ли вы с нами на этот проклятый торжественный обед. Конечно, нам хочется, чтобы вы…

— Боюсь, что вынужден отказаться, — поспешно ответил Эллери, — хотя с вашей стороны очень любезно включить меня в состав семьи.

— Нет, нет. Нам хочется, чтобы вы пошли вместе с нами, — закончил Дидрих.

— Я не взял с собой вечерних костюмов.

— Вы можете надеть мой смокинг. У меня их несколько.

— Да я в нем утону. И в любом случае, мистер Ван Хорн, это ваш праздник.

— Я понял. Вы намерены остаться здесь и продолжать мучить пишущую машинку.

— Она не получила еще и половины положенных ей мучений. Да, признаюсь вам честно, намерен.

— Наверное, нам надо поменяться местами. Но об этом я могу только мечтать.

Они дружески рассмеялись, потом Дидрих помахал ему рукой и вышел из коттеджа. Сильный человек.

* * *

Эллери наблюдал за отъездом Ван Хорнов. Дидрих великолепно смотрелся во фраке и цилиндре. Он открыл дверь и пропустил Салли, закутавшуюся в роскошное норковое манто. К корсажу ее длинного, до пола, белого платья были приколоты гардении, и оно шелестело, когда Салли спускалась по ступенькам; ее голову покрывала вуаль. Уолферт замыкал шествие и был похож на помощника владельца похоронного бюро. К особняку подкатил «кадиллак», за рулем сидел Говард.

Дидрих и Салли устроились на заднем сиденье, а Уолферт проскользнул на переднее, рядом с Говардом. По правилам райтсвиллского бомонда машины водили сами хозяева, а не шоферы. Исключения бывали крайне редко.

«Кадиллак» загудел, выехал на дорогу, обогнул поворот и скрылся за ним.

Эллери показалось, что за это время никто из них не проронил ни слова.

Он вернулся к пишущей машинке.

В половине восьмого он увидел в коттедже Лауру:

— Миссис Ван Хорн передала мне, что вы поужинаете здесь, мистер Квин.

— Прошу вас, не беспокойтесь, Лаура.

— А я и не беспокоюсь, — возразила она. — Вы пойдете в столовую или мне лучше принести ужин сюда?

— Ужин, ужин, — проворчал он. — Не утруждайте себя, Лаура. Я готов съесть все, что угодно и где угодно.

— Да, сэр. — Но Лаура почему-то решила задержаться.

— В чем дело, Лаура? — От пребывания в гостиной этой «героини» у него заныла спина.

— Мистер Квин, в доме… что-то случилось? Я имею в виду…

— Случилось, Лаура?

Она одернула фартук.

— Миссис Ван Хорн целый день плакала у себя в комнате, а мистер Дидрих был так… А потом, он еще утром вернулся вместе с шефом полиции и…

— Знаете, Лаура, если в доме что-то произошло, то это уж никак не ваше дело.

— О нет, конечно нет, мистер Квин.

Когда Лаура возвратилась с подносом, ее рот был сжат в тонкую линию.

Эллери догадался: она обнаружила, что у ее идола и колосса — глиняные ноги.

* * *

Работа спорилась, и он написал немало удачных страниц. Листы бумаги вылетали из пишущей машинки один за другим, и он не слышал ничего, кроме ее стука.

— Эллери.

Он удивился, заметив рядом Говарда.

— Ты уже приехал, Говард? Который теперь час?

Говард был без шляпы, в распахнутом элегантном, вечернем пальто, концы его белого шарфа свободно развевались. Но выражение его глаз заставило Эллери вспомнить все события дня.

Эллери отпрянул назад.

— Да вот, проходил мимо коттеджа.

— Говард, что такое?

— Мы только что приехали с обеда. И застали в доме Дейкина. Он нас ждал.

— Дейкина. Разве Дейкин здесь? Я до того увлекся…

— Да, он и послал меня сюда, за тобой.

— За мной?

— Да.

— А он не объяснил, почему он…

— Нет. Он только попросил привести тебя.

Эллери застегнул воротник рубашки и потянулся за пиджаком.

— Эллери.

— Что?

— Он явился вместе с Симпсоном.

— С Симпсоном.

— С владельцем ломбарда?

— С владельцем ломбарда.

Эллери мгновенно разобрался в сути происшедшего.

Дж. П. Симпсон — лысоватый маленький провинциал с глазами похожими на виноградины — всегда выглядел так, словно успел что-то разнюхать. Он даже не расстегнул свое пятнистое пальто и не снял плотно облегавшую голову шляпу. Симпсон примостился на краешке большого кресла Дидриха. Когда Эллери и Говард вошли в кабинет, он вскочил и спрятался за спинкой кресла.

Салли, точно тень, маячила у французской двери. Она по-прежнему была в норковом манто. Ее руки в белых перчатках теребили листок меню.

Дидрих никак не мог избавиться от растерянности. Он швырнул на пол пальто и цилиндр, его шарф, как и у Говарда, болтался на шее, а волосы были растрепаны. Но при этом он держался на редкость спокойно.

Уолферт вертелся у него за спиной.

Шеф Дейкин наклонился над книжной полкой.

— Дейкин.

Полицейский отодвинулся от полки и порылся в своем кармане.

— По-моему, нам стоит подключить вас к делу, мистер Квин.

— Как это?

«Словно я и сам не знаю».

— Ну, вот он, перед вами, — грубовато проговорил Дидрих. — Так что вы хотите выяснить, Дейкин?

Тот вынул руку из кармана, показав им бриллиантовое ожерелье.

— Это ваше ожерелье, миссис Ван Хорн?

Листок меню упал на пол.

Салли нагнулась, но Дейкин опередил ее. Он поднял листок и любезно подал его ей, а Эллери подумал: «До чего же красиво работает этот человек. Как ни в чем не бывало приблизился к хозяйке дома. Зря он тратит время здесь, в Райтсвилле».

— Благодарю вас, — сказала Салли.

— Это оно, миссис Ван Хорн?

Салли ощупала сверкающие бриллианты рукой в перчатке.

— Да, оно, — чуть слышно отозвалась она.

— Но как же так, Дейкин? — вмешался Дидрих. — Где вы его нашли?

— Пусть вам лучше обо всем расскажет мистер Симпсон.

Владелец ломбарда взволнованно начал:

— Я принял его под залог. Вчера. Вчера днем.

— Присмотритесь повнимательнее, мистер Симпсон, — тягучим тоном произнес шеф полиции. — Вы узнаете человека, который заложил его?

Симпсон негодующе поднял палец и указал на Эллери. Даже Уолферт был изумлен. Ну а Дидрих просто оцепенел.

— И этот господин находится здесь, в кабинете? — недоверчиво переспросил он.

— Квин. Эллери Квин. Это он!

Эллери скорчил гримасу. Он предупреждал Салли и Говарда, что их план не сработает. Теперь они в этом убедились, и он с грустью поглядел на них. Салли сжала в руках ожерелье и уставилась на него. А Говард изо всех сил старался изобразить удивление.

«Как же это глупо».

— Мистер Квин заложил ожерелье? — недоуменно продолжил Дидрих. — Неужели, мистер Квин?

— Он намекнул мне, что действует по поручению клиентки или какой-то важной шишки! — воскликнул маленький владелец ломбарда. — Провел меня за нос. Кинул! Что же, я всегда говорил: нью-йоркцы — народ опасный. У них и опыта, да и храбрости побольше, чем у нас. Привыкли иметь дело с краденым — почему вы мне об этом не сказали, мистер Квин? Почему вы не сказали, что ожерелье украдено у миссис Ван Хорн? — Он пританцовывал, стоя за спинкой кресла.

Дидрих засмеялся.

— Просто не знаю, что мне думать и что говорить, мистер Квин?.. — Он беспомощно осекся.

«Сейчас ваша очередь, мальчики и девочки». Эллери опять посмотрел на Говарда.

И тут произошло нечто странное.

Говард отвернулся.

Но он должен был уловить этот взгляд.

Эллери снова попытался посмотреть на Говарда.

И Говард снова отвернулся.

Эллери торопливо взглянул на Салли.

Но она, кажется, продолжала считать бриллианты на ожерелье.

«Этого не может быть. Они не способны меня предать. Говард! Салли!»

Теперь Эллери заставил ее поднять глаза. И Салли пронзила его своим взглядом.

Внезапно Эллери ощутил, как у него сдавило горло. Почувствовав удушье, он сразу понял, что оно значит. И разозлился. Разозлился сильнее, чем когда-либо в жизни. От этой кипящей злости он даже не сумел произнести ни слова.

Дидрих, в свою очередь, посмотрел на него сверху вниз. Уже не беспомощно, а скорее вопросительно. И готовый слететь с его языка вопрос вызвал у Дидриха откровенную радость. Черты его лица заострились от напряжения.

Он доволен. И намерен удержать это состояние. Прежде он как будто барахтался в волнах сомнений, но внезапно заметил спасательный круг самосохранения и ухватился за него.

Эллери с вызывающим видом закурил сигарету.

— Мистер Квин, — почтительно обратился к нему Дейкин, — не стану напоминать вам, что этот поступок выглядит довольно нелепо. Я абсолютно уверен, что вы нам все объясните.

— Да! Пусть он объяснит! — выкрикнул Симпсон.

— Прошу вас, объясните, мистер Квин, — с подчеркнутым уважением произнес Дейкин.

Эллери выбросил спичку. Он курил, он ждал. Глаза Дейкина потемнели.

— Ну, мистер Квин. — Это был уже Дидрих. И он не просил, а настаивал.

Ему удалось сохранить самообладание.

— Он говорил, что пишет книгу? — взорвался Уолферт Ван Хорн. Он раскачивался, испытывая от этого жалкую и хищную радость.

— Мистер Квин, — повторил Дидрих! — Теперь мы будем честными. Есть шанс признаться перед вынесением приговора. Что же, будь я проклят, если я… Мистер Квин, ну, пожалуйста, скажите что-нибудь?

— Что мне сказать? — улыбнулся Эллери. — Что я унижен? Оскорблен? Рассержен? Ошеломлен?

Дидрих подумал над его словами и невозмутимо откликнулся:

— Это может быть очень умно.

— Может ли, мистер Ван Хорн?

— Потому что, сопоставив события, я увидел конкретные факты. Другие факты.

— Ну, например?

— Еще одно ограбление. В пятницу утром.

— О чем вы, мистер Ван Хорн? — встрепенулся Дейкин.

— Мой сейф был взломан рано утром в пятницу, Дейкин. Из него украли двадцать пять тысяч долларов, наличными.

«Давай, Салли, прыгай. Да, сначала посмотри на него. Но ты отвернулась. Так быстро».

— Вы не сообщили мне об этом, мистер Ван Хорн, — насторожился Дейкин и заморгал.

— Дидрих, ты даже от меня это скрыл, — пожаловался Уолферт. — Почему?

— Вы тоже в то время были здесь, мистер Квин, — уточнил Дидрих.

Эллери задумчиво кивнул.

— И тогда тоже разбили французскую дверь, Дейкин. Я вызвал стекольщика, и он починил ее в конце недели. Но в первый раз стекло было разбито изнутри кабинета. Я допускаю… в общем, тогда я решил, что это сделал кто-то в доме. Я имею в виду, что кто-то в доме помог грабителю.

«Недостойные слова, Дидрих. Кто-то в доме помог? Хотя, с другой стороны, вам больше ничего не остается».

— Но теперь… Первое разбитое стекло могло быть хитрой уловкой. Трюком.

— Чтобы его приняли за работу какого-то любителя?

Дейкин неторопливо кивнул:

— Что же, это не исключено, мистер Ван Хорн.

— Что вы с ним церемонитесь, разглядываете, а ничего не делаете? — взвизгнул Симпсон. — Кто он такой, Господь Бог? Да он меня надул. Он — настоящий мошенник.

Дидрих нахмурился и потер подбородок.

— Симпсон, вы уверены, что мистер Квин — человек, заложивший это ожерелье?

— Уверен ли я? Ван Хорн, запоминать лица — моя прямая обязанность. Да, я уверен, и вы можете за меня поручиться. Я выдал ему уйму денег. Спросите его. Ну, давайте, спросите!

— Вы совершенно правы, Симпсон. — Эллери пожал плечами. — Я заложил ожерелье миссис Ван Хорн и… признаю это.

Салли чуть слышно прошептала:

— Простите меня, — и выбежала из кабинета.

— Салли, — окликнул ее Дидрих, и она остановилась на полпути, резко повернулась, и Эллери заметил удивительно странное выражение ее миловидного лица. Похоже, что Салли была готова вот-вот принять решение. Он мрачно прикидывал, каким оно станет, — признается ли она, совершив отчаянный прыжок, или убежит. — Нам надо добраться до самой сути, до дна, — жестко отрезал Дидрих. — Я до сих пор не в силах поверить. Квин, вы же не безответственный мальчишка. А известный человек, знаменитый писатель. И могли совершить подобный поступок лишь по сверхуважительной причине. Ну, скажите мне, что вас заставило? Пожалуйста.

— Нет, — отказался Эллери.

— Нет? — Дидрих снова выпятил подбородок.

— Нет, мистер Ван Хорн. Пусть Говард ответит за меня.

«Не Салли. Салли все сделает сама, без подсказки. И это важно. Возможно, я дурак, но это важно».

— Говард? — обратился к сыну Дидрих.

— Говард, я жду, — поторопил его Эллери.

— Говард? — повторил Дидрих.

— Ты можешь что-нибудь ответить, Говард? — ласково спросил его Эллери.

— Ответить? — Говард облизал губы. — А что я должен говорить? Я хочу сказать… Нет, я его не брал. Вот и все.

«И ты не причастен к делу, Говард?»

— Квин, — Дидрих схватил Эллери за руку, и тот чуть не вскрикнул от боли, — Квин, какое отношение имеет к этому мой сын?

— У тебя остается последний шанс, Говард.

Говард поглядел на Эллери, а Эллери, наконец, перестал его покрывать и заявил:

— Мистер Ван Хорн, Говард передал мне это ожерелье и попросил выручить за него деньги.

Говард затрясся от возмущения.

— Ложь. Грязная ложь, — отрывисто проговорил он. — Я в первый раз слышу об этом.

«Был ли ты соучастником? В полной мере. Больше, чем кто-нибудь».

Салли просто стояла на месте.

«Она стоит здесь, но готова к прыжку. Ведь она сама сказала, что будет безжалостна. И Говард уверял меня, что он на все способен. Лишь бы Дидрих не узнал правду. Они будут лгать, воровать, предавать. И оба выполняют свои обещания».

У него не было оснований выгораживать Салли. Но какое-то смутное чувство вынудило его промолчать. Чистая сентиментальность, решил Эллери. И главное, она это поняла. Он мог прочесть в ее глазах ничтожное, порочное, торжествующее женское знание. Хотя сама Салли не была ни порочной, ни ничтожной. Возможно, она была даже лучше любого из них. И Эллери обрадовался бы, сумей он вывести ее из игры. А не то Говард опустится на дно и потянет ее за собой. Но Эллери не думал, что он на это пойдет. Не ради ее спасения. А чтобы спасти себя.

Эллери перестал размышлять и отключился. Но затем собрал остатки воли. Дидрих следил и за ним, и за Говардом. А после Дидрих совершил странный поступок. Он приблизился к Салли, вырвал у нее из пальцев ожерелье, подбежал к сейфу, бросил его туда, захлопнул дверь и набрал кодовый номер.

Когда он повернулся к шефу Дейкину, выражение его лица вновь сделалось сосредоточенным и спокойным.

— Дейкин, дело закрыто.

— И вы отказываетесь от обвинений?

— Да, отказываюсь.

Потемневшие глаза Дейкина блуждали по сторонам.

— Мистер Ван Хорн, ведь это ваша вещь. Ваше имущество.

— Подождите минуту! — заорал Дж. П. Симпсон. — По-вашему, дело закрыто? А как быть с деньгами, которые я ссудил ему за ожерелье? Что я должен делать, если меня нагло обманули и ограбили?

— А о каких деньгах идет речь? — любезно осведомился Дидрих.

— О двадцати пяти тысячах долларов!

— О двадцати пяти тысячах долларов. — Дидрих поджал губы. — Вы уже вспомнили, мистер Квин? И кстати, это точная сумма?

— Абсолютно точная.

Дидрих подошел к столу. Нависло гнетущее молчание. Он сел и выписал чек.

* * *

Когда Дейкин и Симпсон покинули особняк, а Уолферт поглядел им вслед, Дидрих поднялся из-за стола и взял Салли за руку.

Она вздрогнула, но сказала:

— Да, Дидс.

Он подвел ее к двери. Говард тоже направился к выходу, однако массивная фигура отца преградила ему путь.

Дверь захлопнулась прямо у него перед носом. Чисто сработано.

— Почему ты так поступил? — закричал Говард. — Зачем тебе это было нужно?

Он крепко сжал кулаки и то бледнел, то вспыхивал. Казалось, что он вот-вот накинется на Эллери в неудержимом порыве ярости.

— Почему я так поступил, Говард? — недоверчиво переспросил Эллери.

— Да! Почему ты нас выдал?

— Ты имеешь в виду, почему я не сознался в преступлении, которого не совершал?

— Ты должен был молчать, черт бы тебя побрал! Держать свой длинный язык за зубами, только и всего!

«Мне надо было защищаться».

— Когда Симпсон разоблачил меня и предъявил доказательства?

— Отец никогда не посмел бы тебя обвинить! «Он сумасшедший».

— А вместо этого ты нас предал! Возбудил его подозрения! Заставил меня солгать. И он знает, что я лгал. А если он не выжмет из меня правду, то добьется ее от Салли! Найдет приманку и подцепит ее на крючок!

«Просто держись и не реагируй».

— Я полагаю, Говард, что Салли сумеет за себя постоять. Ума у нее хватит. Он ведь даже не подозревает, что она к этому причастна. На подозрении у него только ты.

«Заставил его солгать. И Говард в это верит».

— Что же, твоя правда. — Вспышка его раздражения кончилась столь же внезапно, как и началась. — Тут с тобой не поспоришь. А ты смог вывести Салли из игры.

— Да, — согласился Эллери. — Великодушный Квин. И в результате твой отец считает тебя вором. Просто вором, Говард. У него нет никаких оснований думать, что ты к тому же наставил ему рога. И, как я уже сказал, тебе в этом помог великодушный Квин.

Говард сильно побледнел.

Он опустился в кресло и начал грызть ногти.

— Вся эта история, Говард, настолько невероятна, — проговорил Эллери, — что я впервые в жизни не знаю, как ее можно оценить. Я готов сорвать тебе голову с плеч. И будь ты, на мой взгляд, нормален, я бы так и поступил.

Эллери потянулся к телефону.

— Что ты собираешься делать? — промямлил Говард.

Эллери сел за стол.

— Если я останусь здесь, Говард, то уже не выберусь из вашего болота. Это во-первых. А во-вторых, с меня довольно, и я умываю руки. Не хочу больше заниматься вашими дурацкими, немыслимыми делами. Вы оба к моим советам и раньше не прислушивались, так что надеяться мне не на что. Поступайте по-своему, я приехал сюда вовсе не из-за вашей любовной связи. Знал бы я о ней заранее, ноги бы моей в вашем доме не было! А в отношении твоей амнезии напоследок дам совет, хотя не сомневаюсь, что ты и ему не последуешь. Найди хорошего психиатра — не важно, мужчину или женщину, — расскажи ему все и подлечись. Впрочем, я тебе об этом еще в Нью-Йорке говорил.

А в-третьих, Говард, — с легкой усмешкой продолжил Эллери, — я усвоил важный урок: никогда не спешить с выводами и не судить о человеке на основании нескольких недель знакомства в Париже. И уж тем более никогда, никогда не спешить с выводами и не судить о женщине на основании чего бы то ни было.

Он связался с оператором на телефонной станции.

— Ты уезжаешь?

— Сегодня вечером. Немедленно. Оператор…

— Подожди минутку. Ты хочешь заказать такси?

— Да, да, оператор, одну секунду. Да, Говард. А почему ты спросил?

— Сегодня вечером нет никаких поездов.

— Мне это безразлично. Оператор… — Эллери неторопливо повесил трубку. — Тогда я перееду на сутки в какой-нибудь отель.

— Но это глупо.

— И опасно? Ведь вскоре выяснится, что гость Говарда Ван Хорна провел свою последнюю ночь в Райтсвилле в номере «Холлиса»?

Говард покраснел. А Эллери засмеялся:

— Что же ты предлагаешь?

— Возьми мою машину. Если ты твердо намерен уехать сегодня вечером — уезжай. Можешь припарковать ее в городе, а я потом заберу, — ничего с ней не случится. В конце недели я все равно отправлюсь в Нью-Йорк. Нужно будет накупить всякой всячины для будущего музея. А отцу объясню, что ты внезапно решил вернуться к себе, — и это правда. И я одолжил тебе мою машину, что тоже правда.

— Но ты не учитываешь, что я сейчас многим рискую. И поездка будет не из легких, Говард.

— Рискуешь? Чем ты рискуешь?

— А вдруг у меня на хвосте окажется Дейкин и предъявит обвинение в угоне автомобиля.

— Ну и занятный же ты тип, — пробормотал Говард.

Эллери пожал плечами:

— Ладно, Говард. Я попробую.

* * *

Эллери уверенно вел машину. Было уже поздно, и движение на главном шоссе почти замерло. Родстер Говарда насвистывал мелодию побега, на небе загорелись звезды, в баке было полно бензина, и Эллери, наконец, ощутил долгожданный мир и покой.

В его пребывании у Ван Хорнов с самого начала что-то не заладилось. Никакими делами, связанными с амнезией Говарда, он не занимался. Но там обнаружилась тайна, а герои этой истории были ему симпатичны и вызывали любопытство. Однако позднее, когда он узнал о бурной эротической сцене у озера Фаризи, то, наверное, должен был бежать от них без оглядки. А уж если он остался, то ему следовало твердо, без малейших колебаний отказаться от участия в переговорах с шантажистом. Каждый шаг на этом пути мог бы спасти его от вероятного и отвратительного предательства Говарда, если бы он вел себя разумно. И, по правде признаться, ему некого было винить, кроме самого себя.

Но самобичевание отнюдь не раздражало Эллери — в нем было даже нечто утешительное. Мирное чувство подкреплял и его чемодан — преданный, лечащий от невзгод спутник.

Теперь он мог увидеть удалявшийся от него Райтсвилл со всеми его дорогами и перекрестками. Ноющая рана стремительно исчезала за горизонтом. Теперь он мог увидеть Дидриха Ван Хорна с его тяжелейшей и нерешенной проблемой, а Салли Ван Хорн — с ее клубком противоречий. Он даже смог без прикрас увидеть Говарда — смятенного и болезненного узника собственной злосчастной судьбы, — вызывающего скорее сострадание, чем гнев. Да и Уолферт был всего лишь противен, но вовсе не заслуживал ненависти. А что касается Христины Ван Хорн, то она была не призраком, а чем-то еще меньшим — древней тенью призрака, беззубо возвышавшейся в темноте своего склепа, с несколькими засушенными кусочками Библии.

Библии.

Библии!

* * *

Лишь некоторое время спустя Эллери обнаружил, что припарковал машину у обочины дороги и сидит вцепившись в руль, пока его сердце пытается успокоиться, а в голове теснятся немыслимые картины.

Ему понадобилось время, чтобы расставить все по местам. И казалось совершенным чудом, что он смог побороть наваждение и разъяснить загадочные эпизоды, отбросив все второстепенное, как попавшийся на пути сухостой. Процесс приведения в порядок разрозненных домыслов следовало осуществить так, чтобы само явление стало видно в своем невообразимом обличье. Нужно было очутиться в отдалении от эпицентра событий, чтобы охватить взглядом их масштаб и великолепие.

Но было ли это возможно? По-настоящему возможно?

Да. Он не мог ошибиться. Никак не мог.

Каждая часть была окрашена пугающим цветом целого, и, собранные вместе, они открывали суть грандиозного, поистине грандиозного, и простого в своей грандиозности образца.

Образца… Эллери вспомнились его смутные размышления по поводу этого образца. Вспомнилось, как он старался расшифровать его иероглифы. Но тогда было совсем другое дело. И возможность любой ошибки исключалась.

Однако одного фрагмента все же недоставало. Какого же?

«Сосчитай помедленнее, один… четыре… семь».

Конь бледный, и на нем всадник, имя которому Смерть.

Он с яростной энергией нажал на стартер автомобиля, и тот развернулся.

Его нога прижимала акселератор к полу, изо всех сил стараясь его там удержать.

А рядом, в нескольких милях, есть закусочная, работающая до поздней ночи.

Ночной дежурный закусочной уставился на него пустыми глазами.

Рука Эллери дрожала, когда он опускал монеты в прорезь телефона-автомата.

— Алло? «Быстро».

— Алло? Это мистер Ван Хорн?

— Да?

«Безопасно».

— Дидрих Ван Хорн?

— Да! Алло? Кто это?

— Эллери Квин.

— Квин?

— Да. Мистер Ван Хорн.

— Говард сказал мне перед тем, как лечь в постель, что вы…

— Не имеет значения! Вы в безопасности, и это самое главное.

— В безопасности? Ну конечно, я в безопасности. Но в безопасности от чего? О чем вы говорите?

— А вы где?

— Где я? Квин, в чем дело?

— Ответьте мне! В какой вы комнате?

— Я у себя в кабинете. Мне не спалось, я решил спуститься и поработать с документами, которые я отложил…

— А кто сейчас в доме?

— Все, кроме Уолферта. Он поехал в город, вслед за Дейкином и Симпсоном, и оставил мне записку, предупредив, что забыл несколько контрактов по делу, которое мы ведем, и, возможно, поработает над ними ночью. И…

— Мистер Ван Хорн, послушайте меня.

— Квин, на сегодня с меня хватило переживаний, и у меня больше нет сил. — Судя по голосу, Дидрих и правда устал. — Это может подождать? Я не понимаю, — с горечью произнес он. — Вы собрали вещи и уехали…

— Слушайте меня внимательно, — торопливо проговорил Эллери. — Вы меня слышите?

— Да!

— Строго следуйте всем моим указаниям.

— Каким указаниям?

— Запритесь в кабинете.

— Что?

— Запритесь. И не только дверь. Наглухо закройте окна. И французскую дверь тоже. Никому не открывайте. Мистер Ван Хорн, вы меня поняли? Никому, кроме меня. Вам понятно?

Дидрих молчал.

— Мистер Ван Хорн? Вы у телефона?

— Да, я у телефона, — очень медленно отозвался Дидрих. — Я здесь, мистер Квин. И сделал все, как вы сказали. А где вы находитесь?

— Подождите минуту. Эй, вы, там!

— У кого-то неприятности, дружище? — обратился к нему бармен.

— Далеко ли отсюда до Райтсвилла?

— До Райтсвилла? Примерно сорок четыре мили.

— Мистер Ван Хорн!

— Да, мистер Квин.

— Я в сорока четырех милях от Райтсвилла. И постараюсь подъехать к вам как можно скорее. По моим расчетам, минут через сорок—сорок пять. Я подойду к французской двери на южной террасе. Когда постучу, вы спросите, кто это. Я вам отвечу. Тогда, и только тогда открывайте, но сначала полностью убедитесь, что это и правда я. Вам все ясно? Никаких исключений здесь быть не должно. Вам нужно будет провести меня в кабинет с центрального или с черного хода. Это вам тоже ясно?

— Я вас слушаю.

— Даже если нам и не понадобится… Скажите мне, «смит-и-вессон» 38-го калибра все еще в ящике вашего стола? А если нет, то не выходите из кабинета, чтобы найти его!

— Он лежит на прежнем месте.

— Достаньте его. Сейчас же. И держите при себе. Ладно, я вешаю трубку и еду к вам. Прежде чем я доберусь до особняка, проверьте запоры и отойдите подальше от окон. Я увижу вас в…

— Мистер Квин.

— Да? Что?

— А какой во всем этом смысл? Вы что, хотите сказать, что моя жизнь в опасности?

— Так оно и есть.

День восьмой

Сорок три минуты спустя Эллери постучал в французскую дверь.

В кабинете было темно.

— Кто там?

Трудно сказать, находился ли Дидрих неподалеку от окон.

— Квин.

— Кто? Повторите.

— Квин. Эллери Квин.

Ключ повернулся в замочной скважине. Дидрих отпер французскую дверь, отступил в сторону, дав ему пройти, быстро закрыл ее и повернул ключ.

Тьма окружила Эллери со всех сторон, и он не без труда нащупал дверную ручку.

И лишь тогда решился сказать:

— Теперь можете включить свет, мистер Ван Хорн. Настольная лампа.

Дидрих стоял по другую сторону стола, рядом с ним поблескивал револьвер 38-го калибра. На столе валялась груда бумаг и гроссбухов. Дидрих был в пижаме и кожаных тапочках на босу ногу. Его лицо заострилось и стало совсем бледным.

— Хорошо, что вы догадались выключить свет, — похвалил его Эллери. — Я забыл вам об этом сказать. А оружие вам теперь не понадобится.

Дидрих убрал револьвер в ящик стола.

— Другого оружия у вас нет? — поинтересовался Эллери.

— Нет.

Эллери усмехнулся:

— Ну и поездочка. Я мчался словно во сне. Вы не возражаете, если я сяду и вытяну ноги, а то они сильно затекли.

Он опустился в вертящееся кресло Дидриха. Уголки рта великана дрогнули.

— У меня скоро лопнет терпение, мистер Квин. Я хочу услышать всю историю. И немедленно.

— Да, — отозвался Эллери.

— Почему моя жизнь в опасности? Кто мне угрожает? У меня нет ни одного врага во всем мире. По крайней мере, смертельного врага.

— Он у вас есть, мистер Ван Хорн.

— Кто же это? — Дидрих сжал свои мощные кулаки и наклонился над столом.

А Эллери расслабился и постепенно передвинулся к спинке кресла, пока его шея и затылок не прислонились к ней вплотную.

— Кто?

— Мистер Ван Хорн… — Эллери тряхнул головой. — Я только что сделал открытие. Ошеломляющее, просто планетарное. И оно заставило меня вернуться к вам, хотя всего полтора часа назад я говорил, что не подчинюсь даже постановлению конгресса и вы меня здесь больше не увидите.

С тех пор как я сошел с поезда в Райтсвилле в прошлый четверг, в вашем доме произошло множество разных событий — больших и малых, серьезных и незначительных. На первых порах они казались разрозненными, лишенными единого стержня. Затем наметились некоторые линии связи, но только самые обычные и очевидные. Однако меня все время не покидало чувство, что здесь есть совсем другая, глубинная связь, охватывающая эти события. Или, вернее, модель, о которой я не имел никакого представления. Некое смутное ощущение, назовем его интуицией. И вы помогли развиться этому особому чувству, когда мы вместе невольно наткнулись на темные дыры, смехотворно именуемые человеческими душами.

Глаза Дидриха оставались холодными как лед.

— Я приписывал все игре своего воображения и не собирался идти у него на поводу. Лишь сейчас, на обратном пути в Райтсвилл, над моей головой вспыхнул яркий свет.

Конечно, «вспыхнувший свет» — не более чем клише, — пробормотал Эллери. — Но я не в силах подобрать иное выражение, способное передать смысл случившегося со мной. На меня снизошло откровение. «Как гром с ясного неба». И в его свете я распознал модель, — медленно произнес Эллери. — Цельную, чудовищную и величественную модель. Я говорю «величественную», потому что в ней есть размах, мистер Ван Хорн. Размах, ну, допустим, сатанинской мощи, а сатана, как-никак, был падшим ангелом — Люцифером. Да, в нем есть своеобразная красота Темного Ангела. Ведь и дьявол мог бы процитировать Священное Писание, использовав его в собственных интересах. Знаю, что для вас мои слова — полнейшая чушь. Но я до сих пор нахожусь под впечатлением… — Эллери сделал паузу, подыскав нужный оборот, — и не преодолел апокалиптический ужас.

— О ком вы? Что вы обнаружили или разгадали? — рявкнул на него Дидрих. — И какие события имели в виду?

Но Эллери не ответил ему и продолжил:

— Неизбежность — вот дьявольская черта этой модели. И если, фигурально выражаясь, ее «выкройка» приложена к ткани, а в руках у вас ножницы, то ткань будет вырезана до самой кромки. Модель превосходна — она должна быть либо превосходной, либо никакой. Потому я и понял. Потому я вам и позвонил. Потому я чуть не сломал себе шею, возвращаясь к вам. Он действует безостановочно. Он самореализуется. Такова его цель.

— Самореализуется?

— Да, и до конца.

— До какого конца?