/ Language: Русский / Genre:detective,

Глаза Ангела

Эрик Ластбадер


Ластбадер Эрик

Глаза Ангела

Эрик ван Ластбадер

Глаза Ангела

перевод Е. Мухиной

Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у которого руки невинны и тело чисто.

Псалом 23/24? 3-4

Люди не могли не испортить природу, потому что они, ели и не рождены были волками, стали им.

Вольтер

УБЕЖИЩЕ

Буэнос-Айрес - Сан-Франциско

Тори Нан уезжала в Буэнос-Айрес всякий раз, когда начинала скучать. Может быть, ей нравился этот город потому, что здесь она никогда не работала и, следовательно, была неизвестна столичным жителям, или потому, что, бездельничая, отдыхая в тени жакаранд - красивых тропических деревьев с мясистыми сочными листьями и гроздьями белых цветов, - она наконец могла не думать о Греге. А главное, почему-то только в Буэнос-Айресе, странном и каком-то неправильном городе, Тори могла заняться самоанализом, посмотреть на себя со стороны как на совершенно незнакомое существо.

Жители аргентинской столицы, по-испански "портеньос", походили на свой родной город тем, что не обладали внутренней гармонией. Эти люди, на удивление красивые, чувственные, безумно гордились собой и одновременно мучились, ощущая себя людьми второго сорта, так называемыми латинос, теми, кто родился в Южной Америке. Словно школьники, отвергнутые сверстниками, они находились в растерянности, не понимая, зачем живут на этом свете. Отправляясь в Нью-Йорк, говорили, подчеркивая: "Я лечу в Северную Америку".

Эта черта латиноамериканского характера необычайно интересовала Тори. Портеньос напоминали ей черепах, они скрывали свою внутреннюю боль за фасадом внешности точно так же, как черепаха прячет нежное тельце под панцирем. Взять, к примеру, хозяев местных кафе, где любила бывать Тори: они благоухали дорогими импортными духами и ароматными маслами, улицы города пахли выхлопными газами и травяным чаем мате, но родной, настоящий их запах, Тори это хорошо знала, был запах сигарного дыма и тертого миндаля с сахарным сиропом.

Особенности характера местного населения, неотделимо связанные с историей Аргентины - к ней часто обращался в своих произведениях великий Хорхе Луис Борхес, - трудно понять, не зная, как жили их предшественники, которые свято верили в чудеса и сказания старины и не замечали за очарованием волшебных легенд прозаическую реальность жизни. После второй мировой войны, когда истощенная Европа умирала от голода, родители сегодняшних изысканных портеньос сколотили немалые капиталы, экспортируя туда мясо и фрукты. А в середине пятидесятых годов, в результате гибельной для государства политики диктатора Перона, страна была разорена. Не только Буэнос-Айрес, но и вся Аргентина была ввергнута в состояние хаоса. Острая борьба между ультраправыми и ультралевыми группировками не способствовала стабильности и вызвала рост терроризма. Сменяя друг друга, у кормила власти оказывалась то одна, то другая военная хунта; наступил длительный период репрессий.

Аргентине пришлось пережить двухгодичный ужас чудовищной инфляции (12000 процентов в год), постоянных мятежей и гражданских волнений, кризис власти, когда было свергнуто несколько законно избранных президентов. Отчаяние охватило нацию, пока наконец ключевые посты в правительстве не удалось захватить коалиции, возглавляемой двумя влиятельными в политике женщинами, - их называли "лас динамикас". Они принадлежали партии "Союз демократического центра", партии, которая обещала гражданам покончить с политикой авторитаризма путем проведения демократических реформ, гарантирования права на личную свободу, прекращения вмешательства государства в сферу бизнеса. Во время избирательной кампании "Союз демократического центра" взял на вооружение лозунг "Введение свободного рынка станет концом инфляции" и победил в борьбе за власть. Первоочередную свою задачу новое правительство видело в том, чтобы превратить местную валюту в американские доллары; попытка осуществить это на практике привела лишь к новому незамедлительному скачку инфляции.

В тяжелых политических и экономических условиях, как это ни удивительно, портеньос все-таки выжили. Им помогла неистребимая вера в чудо, ведь общеизвестно, что сердце аргентинца начинает биться сильнее, если речь заходит о чем-то необыкновенном. А что такое наши фантазии, как не бальзам для исстрадавшейся души?

Тори понимала портеньос очень хорошо, поэтому чувствовала себя в их родном городе словно рыба в воде: бродила по широким бульварам, загорала на пляжах рядом с разогретыми смуглыми телами, ощущая их ауру, их внутреннюю боль. Эти люди не имели привычки жаловаться и прятали страдание глубоко внутри; так же делала и она. Однако часто, подобно чуткому прибору, Тори улавливала волну тщательно скрываемого отчаяния, которая пробивалась сквозь вполне благополучную оболочку.

И вот снова Тори приехала в Буэнос-Айрес, снова сидела она в кафе "Ла Бьела" и заказывала уже вторую чашку самого густого, самого вкусного в мире горячего шоколада. Вслед за чашкой непременно последует серебряный поднос со сладостями - Тори выла совершенно уверена в этом, так же как и в том, что за ней пристально наблюдают пылкие и необузданные чантас, заглянувшие в кафе со своими подружками, чтобы отдохнуть здесь часок-другой от сексуальных упражнений.

"Чантас" в Буэнос-Айресе называли любителей повыпендриваться, показушников, лицемеров. Тори они интересовали только тогда, когда она спала с кем-нибудь из них, что было, впрочем, довольно редко. Подобные связи были непродолжительны, - мужчины находили ее чересчур спокойной, и очень удивлялись, заметив как она разглядывает их в самые кульминационные моменты близости.

"Что с тобой? - спрашивали они ее в такие минуты, - расслабься, о чем ты сейчас думаешь?" Они не понимали, а Тори и не собиралась им объяснять, что интимные отношения с ними имели для нее особое значение, это был секс, подлежащий изучению, именно во время акта ей удавалось проникнуть в глубину их существа, где скрывались стыд и боль, и сравнить эти чувства со своими собственными. Такая неуместная и непонятная мужчинам сосредоточенность доставляла Тори истинное наслаждение, это было так же вкусно, как шоколад, подаваемый в "Ла Бьеле".

Любопытно, что у чантас подобная "странность", как они ее называли, вызывала лишь уважение к Тори, как и все, что они слышали о ней. Рассказывали, что она могла босиком добраться до водопада Игуасу; что не раз выручала из беды своих товарищей-мужчин, помогала им в минуты слабости, что была храброй и не знающей усталости женщиной. Такие качества Тори неизменно вызывали интерес к ней у противоположного пола, и многие стремились узнать ее поближе.

Тори все сидела в кафе, смакуя шоколад и угощаясь конфетами. Неожиданно откуда-то с проспекта Кинтана донесся звук аккордеона и мелодия аргентинского танго в исполнении тягучего мужского голоса, поющего о страданиях влюбленных, безответной любви, кровавой мести.

На проспекте Кинтана, одной из главных улиц ныне модного шикарного района Реколета, всегда было людно: по нему не спеша прогуливались портеньос; тут и там виднелись группки эмоциональных японских туристов.

День клонился к вечеру; солнце висело низко, окрасив белоснежные высотки в оранжево-пурпурный цвет. Тори решила, что пора уходить. Синие мертвые тени ложились на землю, словно напоминая о тех людях, которые исчезли, пропали без вести во время репрессий очередного военного правительства, решившего раз и навсегда покончить с группой молодых террористов. В семидесятые годы, когда происходили многочисленные аресты, быть членом какой-либо организации или просто слыть образованным человеком означало легко стать жертвой так называемого процесса ("просесо") - суда без адвокатов и присяжных и быть стертым с лица земли.

Тори совсем помрачнела от невеселых мыслей, как вдруг увидела Эстило. Этот немолодой уже человек - ему было за пятьдесят - наполовину аргентинец, наполовину немец, принадлежал к кругу чантас; один из немногих, он искал общества Тори не ради секса. Эстило отличала исключительная элегантность, какой не найти ни у одного чистокровного немца; у него был квадратный подбородок, стального оттенка седые волосы, зачесанные назад, роскошные усы и резковатые манеры, но Тори все прощала ему за то, что он говорил правду гораздо чаще других чантас.

Эстило уж шел к столику Тори, улыбаясь от радости, что встретил ее. За ним следовал интересный молодой мужчина лет тридцати или постарше, может быть, ровесник Тори, по виду землевладелец, большую часть времени проводящий на свежем воздухе. У него было загорелое обветренное лицо, черные волосы и кофейного цвета типичные глаза портеньос, обрамленные густыми ресницами. Поношенные шелковые брюки, видавшая виды шелковая рубашка с открытым воротом и спортивное пальто не скрывали стройную широкоплечую фигуру.

Эстило перехватил оценивающий взгляд Тори.

- Моя дорогая! - воскликнул он, прижав ее к себе. - Что же ты не предупредила о своем приезде, я бы тебя встретил!

- Я и сама до последней минуты не знала, что выберусь сюда, ты ведь знаешь, как я живу, - ответила Тори. Эстило изобразил печаль на лице:

- Я все время тебе говорю: ищи работу по душе, а не найдешь - у меня устроишься; для такой женщины, как ты, всегда найдется место, - и он широко улыбнулся, показав желтые от курения зубы.

- А чем ты занимаешься? - поинтересовалась Тори. Тут ее приятель весело расхохотался, закинув назад голову, схватил за рукав своего знакомого и усадил его за столик.

- Тори Нан, позволь представить тебе Ариеля Солареса. Это мой друг из Северной Америки, самое сильное его желание - стать настоящим портеньо, правда, Ариель?

- Эстило, как обычно, преувеличивает, - обратился молодой землевладелец к Тори, - просто я хочу понять этих людей. Я и в Буэнос-Айрес приехал специально, чтобы подышать воздухом сказочно чудесного прошлого. Он сделал глубокий вздох. - Вы не чувствуете? Воздух напоен запахом прошлого, словно ароматом роз. Жизнь моя очень однообразна, вот я и заявился сюда в надежде, что этот город взбодрит и как-то изменит меня.

- Чепуха какая, - вмешался Эстило, - ты же в Буэнос-Айрес приехал по делам.

- Вы говорите о Буэнос-Айресе, как о Лурде1, - проговорила Тори, и внезапно ее охватило желание вызвать Ариеля на откровенность, - вы говорите так, будто Буэнос-Айрес обладает волшебной целительной силой. - Для нее город был именно таким, почему он же не мог быть таким и для него?

- Пожалуй, в ваших словах есть доля правды, но слово "целительный" не совсем подходит: я же не болен, а просто скучаю.

- Друг мой, - вмешался в разговор Эстило, - скука это и есть болезнь. Всем нам необходимо иметь цель в жизни, иначе жизнь становится бессмысленной. В этом случае можно заболеть и всерьез.

Тори отвернулась от своих собеседников. Она знала, что, говоря так, Эстило обращается к ней одной. Грустно, а по проспекту Кинтана все лилась томная мелодия аргентинского танго, только звуки стали печальнее, предвещая неизбежную вспышку ярости и трагический финал.

- У меня все хорошо, - тихо сказала Тори, по-прежнему не глядя на мужчин, продолжая вслушиваться в музыку, и, как если бы танго было живым существом, пыталась услышать биение его сердца.

- У тебя все хорошо, - согласился Эстило и ласково похлопал по руке Тори своей широкой и сильной ладонью. - Я просто думаю, что если человеку скучно, ему надо развеяться. Буду рад, если ты проведешь сегодняшний вечер у меня дома. Соберутся друзья. Обязательно приходи, если, конечно, считаешь себя моим другом. - Помолчав с минуту, он добавил: - Ариель тоже будет.

Тори посмотрела на нового знакомого. Она легко представила, как он скачет верхом в бескрайних пампасах или играет в поло в Палермо Филдз. Что-то в нем было особенное, в этом человеке, к тому же он не был настоящим портеньо, а лишь старался казаться им. Другими словами, Ариель заинтересовал Тори.

- Договорились, - сказала она.

- Вот замечательно. Тогда до вечера, - Эстило с сияющей улыбкой поднялся из-за стола.

Секунду-другую Ариель сидел, глядя Тори в глаза, затем взял ее руку и поцеловал. Мужчины удалились, Тори заказала бренди. Крепкий напиток вызвал у нее грусть о несбывшихся надеждах, желаниях, она вспоминала людей, которые когда-то волновали ее, но эти чувства давно превратились в пепел.

Квартира Эстило занимала весь последний этаж безликого многоэтажного здания, которыми была застроена Ре-колета. Дом находился в нескольких кварталах от кладбища, и то, что друг Тори жил именно по этому адресу, не было простым совпадением. Наверное, подобный выбор характеризовал портеньос как нельзя лучше: они не теряли интереса к своим мертвым, и получалось так, что давно ушедшие в мир иной люди мистическим, непонятным образом всегда незримо присутствовали среди живых...

Квартира, обставленная в соответствии с требованиями итальянской моды - богато и изысканно, - занимала огромную площадь. Каждый предмет мебели демонстрировал мягкие, сглаженные линии и обивку из дорогих тканей от Унгаро и Миссони.

Шикарная меблировка и прекрасный дизайн апартаментов Эстило были заслугой нынешней его любовницы - потрясающей черноволосой аргентинки Адоны представительницы местной аристократии. С точки зрения Тори, эта женщина в чем-то была похожа на нее, - не довольствуясь одними только любовными отношениями, она заставляла Эстило брать ее с собой, когда он отправлялся по делам в джунгли, причем ее присутствие приносило немалую пользу: красота и ум обезоруживали недругов Эстило и помогали решать возникающие проблемы.

Буэнос-Айрес - город снобов, но Адона, коренная жительница столицы, не была такой, как другие высокомерные хозяйки богатых домов; она относилась к людям с искренней любовью.

Тори и Адона обрадовались встрече и тепло обнялись, напоминая сестер, соскучившихся после долгой разлуки. Они пошли на кухню, где суетились слуги, раскладывая еду на серебряные гравированные блюда. Адона, не взглянув в их сторону, сочувственно обратилась к подруге:

- У тебя усталый вид, Тори.

- Возможно, но эта усталость - от безделья.

Адона согласно кивнула:

- Я хорошо тебя знаю. Тебе необходимы сильные чувства и опасные ситуации. Тебе надо жить, ощущая себя на краю бездны? Но, по-моему, это ненормально.

- Эстило сказал мне сегодня днем то же самое.

- Он тебя любит, Тори. Поначалу, признаюсь, я сильно ревновала.

- Совершенно напрасно.

- Но Эстило вовсе не ангел, да и кто святой? Я или, может, ты?

- Нет, я не святая.

Внезапно Тори представился Грег, паривший, подобно ангелу, над Землей. Случилось так, что во время выхода в открытый космос, когда астронавт медленно передвигался по поверхности корабля, скафандр оказался чем-то проколот - в мгновение все было кончено.

В свидетельстве написали: "Смерть наступила в результате гипоксии". Коротко и ясно. Перед мысленным взором Тори встало изуродованное тело Грега.

Адона схватила подругу за руку:

- Тори, что с тобой? Ты вся побелела, выпей коньяку!

- Ничего, все в порядке, - отозвалась Тори.

- Когда-то, - заговорила Адона, - я мечтала о такой жизни, какую вела ты: в полном вооружении продираться сквозь заросли джунглей, зная, что впереди враг... У меня сердце заходилось, я думала - вот оно, настоящее, ради чего стоит жить. Но сегодня я другая. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними... Но правда и то, что с автоматом в руках и ножом у бедра я чувствовала себя спокойно и уверенно, как никогда. Я была равной мужчине, не в сексуальном смысле, конечно. И не в эмоциональном. Мужчины убивали - и я убивала. Меня уважали, иногда прислушивались к моему мнению... В конце концов наступил момент, когда не осталось различий между мной и ими. Ну, ты понимаешь...

Тори внимательно посмотрела на нее:

- Что же изменилось?

- Я поняла, что пытаюсь достичь невозможного. Стремясь жить, как мужчина, я перестала чувствовать себя женщиной, их мир поглотил меня целиком. И мне это не понравилось.

- А что по этому поводу думает Эстило? Вы же познакомились в джунглях, и там же родилась ваша любовь.

- Эстило об этом не подозревает.

- Но ты должна сказать ему, он же тебя любит и хочет, чтобы ты была счастлива.

Влажные карие глаза Адоны встретились с глазами Тори.

- Да, любит. Но быть любимой не значит быть счастливой. Эстило бизнесмен до мозга костей, он живет ради бизнеса. Чем бы он ни занимался, у него все получается. И мир его - мир дельцов. Там все рассчитано четко. Я потратила много времени и сил, чтобы стать частью этого мира; то, что касается дел Эстило, отработано мною до мельчайших деталей. Он не может позволить мне уйти, я слишком важное звено в механизме. Без меня машина остановится, а он этого не допустит.

- Ты хочешь его бросить?

- Не знаю. - По лицу Адоны скользнула улыбка - словно огонек свечи мелькнул в надвигающихся сумерках.

- Не оставляй его. Он хороший человек.

- Да. Может быть.

Адена неожиданно наклонилась к Тори и поцеловала ее.

- Давай не будем о грустном. Лучше иди развлекись, а я займусь закусками.

Гостей собралось много: известные артисты, манекенщицы, художники; пока Тори раздумывала, что ей делать, из толпы вынырнул Эстило, подошел к ней, подал стакан со спиртным, одновременно чмокнув в щеку и буркнув что-то ласковое по-немецки. На немецком он говорил крайне редко, только когда был слегка пьян и только с близкими друзьями. Будучи наполовину аргентинцем, Эстило любил тайны, а поэтому лишь немногие знали национальности его отца.

- В такие минуты я скучаю по Мюнхену, - обратился он к Тори. - Ты когда-нибудь обедала в "Ди Аубергине"?

- Нет, я же никогда не была в Мюнхене.

- "Ди Аубергин" - чудесное место, там отлично кормят, а из окон видна Максимилиан-плац, представляешь? Хотя, конечно, Мюнхен это не Буэнос-Айрес и в нем нет ничего загадочного. А немцы - всегда такие одинаковые. Считают, что их твердолобый прагматизм - великая сила! Что касается меня, я никогда не находил привлекательными бетон и камень.

Они вышли на террасу, с которой открывался красивый вид на ночной Буэнос-Айрес. Далеко на западе городские огни граничили с полосой кромешной темноты - там начиналась пампа, обширные прерии, там жили люди, привыкшие к тяжелому труду и суровому быту.

Эстило махнул рукой в направлении пампы:

- Я родился не в Германии, как мой отец, а в краю пыльных равнин. И я рад этому. Рад, что появился на свет среди дикой природы. Моя докторша-психоаналитик считает, что я чересчур люблю фантазировать, но разве она способна меня понять? Вся беда в том, что я полукровка, и мне гораздо труднее приспособиться к местным условиям, чем настоящим портеньос. Мне нужна выдумка, чтобы жить в мире с самим собой.

Эстило посмотрел на Тори.

- Скажи мне, шецхен, какая ты на самом деле?

- Ну, перестань, мы же договорились.

- Договорились. Не задавай никаких вопросов, и не услышишь ни слова лжи в ответ, так? Когда-то мы выручили друг друга из беды, не спрашивая ни о чем, а как будем поступать теперь? Признаюсь, иногда ты меня сильно беспокоишь, меня волнует, что с тобой происходит, понимаешь? Словно ты моя дочь, ведь у меня своих детей нет, и вряд ли уже будут... Я прекрасно знаю, что ты менее чем кто-либо другой нуждаешься в защите, но мне хочется оградить тебя от любых неприятностей.

Тори вдруг поняла, что Эстило действительно по-отечески заботится о ней, и в ней возникло чувство огромной признательности к нему; неожиданно она снова вспомнила Грега, который тоже любил ее и защищал. Тори чуть не расплакалась от нахлынувших воспоминаний, но вовремя взяла себя в руки, ничем не выдав своей слабости.

- Ты такой славный, Эстило, - вымолвила она после минутного замешательства. - Ты ужасно хорошо ко мне относишься.

За короткое время погода успела измениться, в воздухе чувствовалось какое-то напряжение - так обычно бывает перед дождем.

Тори улыбнулась и спросила не без иронии:

- Все-таки не понимаю, чего вы все так сходите с ума из-за этих психоаналитиков?

Эстило ответил ей вполне серьезно:

- Я немало пожил на этой грешной земле и теперь знаю, девочка моя, что каждый человек рано или поздно начинает копаться в себе, анализировать свои поступки, старается понять, почему он поступает именно так, а не иначе. И поверь мне, от такого "самокопания" все мы только выигрываем. Ты, конечно, женщина неординарная, но в этом смысле, уверен, и ты не исключение.

Тори улыбнулась, порывисто обняла своего друга, поцеловала в щеку. В ответ Эстило лишь внимательно на нее посмотрел, пристально, прямо в глаза, и Тори сразу вспомнила, как смотрел на нее Ариель днем в кафе "Ла Бьела". А Эстило, словно угадав ее мысли, сказал:

- Ариель ищет тебя. Похоже, он влюбился.

- А он красивый.

- Думаю, это не единственное его достоинство.

- Ты знаешь, чем он занимается?

- Кажется, он торгует говядиной. Скучное занятие, но вполне в рамках закона. Приехал он сюда, конечно, не за этим; он ищет следы людей, пропавших без вести во время репрессий, занят расследованием преступлений, совершенных в те годы.

- Как интересно.

- Не сомневался, что тебя это заинтересует... Ладно, дорогая, отправляйся-ка на поиски своего нового приятеля, пока он не умер от тоски, - и Эстило повел Тори с террасы прямо в переполненную дымом и людьми комнату.

Тори почти сразу увидела Ариеля; он был одет в черное, но почему-то напоминал ей ангела, только у него не было нимба над головой и крыльев. Увидев ее, Ариель засветился улыбкой, - и сходство с ангелом моментально исчезло - Тори что-то не помнила, чтобы ангелы улыбались.

- Я так боялся, что ты не придешь. Даже был уверен в этом...

- Проконсультировался у гадалки?

- Что ж, придется открыть тебе один секрет. Я не верю в предсказания, гадания и прочее, только ты не проговорись об этом моим друзьям - они меня ни за что не поймут. Гадателей и психоаналитиков здесь почитают так же, как коров в Индии.

Тори от души рассмеялась. И почему ей так хорошо рядом с этим человеком? Может быть, она напрасно обиделась на весь белый свет и отстранилась от людей? Может быть, Эстило в чем-то прав?

Ариель что-то сказал ей, но она не расслышала из-за шума в комнате. Тогда он дотронулся губами до ее уха:

"Уйдем отсюда".

Десять минут спустя они шли по кладбищу Реколеты, где под мраморными памятниками и цветами покоились предки людей, принадлежащих высшему свету Буэнос-Айреса. Кладбище походило на город, населенный беломраморными скульптурами людей и ангелов. Со всех сторон на Тори смотрели каменные лица, повсюду стояли часовни. С точки зрения аргентинцев, жизнь и смерть неразрывно связаны, и в этом определенно было что-то поэтическое.

Ариель вел Тори по кладбищу так уверенно, как будто он не один раз приходил сюда. Скоро они набрели на старинную часовню, у подножия которой лежали венки, букеты, охапки цветов. Накрапывал дождь, но под деревьями было сухо, горело множество свечей. На фасаде часовни виднелась надпись "Эва Дуарт".

- Смотри, вот живая легенда, - сказал Ариель. - О ней, о ее жизни написаны тома. Эва пользовалась такой популярностью, как никто в этой стране. Кто же она? Кому принадлежит - Богу или сатане?

- Возможно, никому. Она была всего лишь женщиной.

- Не исключено. Но не произноси подобных слов среди рабочих, они верили, что Эва и ее идеи им помогут. Если бы Эва была заурядной женщиной, вряд ли она смогла бы быть им в чем-то полезной. Думаешь, рабочих нельзя понять? У них ведь отобрали все.

- Даже собственных детей, - согласилась Тори, - детей, в которых заключено будущее.

- Да, это правда. Люди, которых забирали по ночам во времена репрессий, уже никогда не вернутся. Они стали частью истории.

Ариель смотрел вдаль, сквозь ряды могильных плит, памятников и часовен. Каменные ангелы, с грязными от городской копоти и пыли крыльями, молчаливо взирали на двух медленно бредущих по кладбищу людей. Струйки дождя стекали по лицам ангелов, и Тори казалось, что они оплакивали мертвых.

- Неужели люди до их пор верят в идеи Перона? - спросила она.

- Отчасти, да. Видишь ли, это как мечта; бедные продолжают надеяться неизвестно на что, а новые политические лидеры используют старые политические идеи для своих корыстных целей, вместо того чтобы посмотреть правде в лицо. А правда заключается в том, что Перон и его идеи давно устарели. От них нет никакого проку.

Тори долго глядела на пламя свечей, потом повернулась в своему спутнику.

- Получается так, что дети заплатили за грехи своих отцов. Разве это справедливо?

- Мы находимся в Аргентине, Тори. А в Аргентине нет места справедливости, в лучшем случае ее здесь понимают неверно.

Дождь все-таки добрался до свечей под деревьями и загасил их, кладбище погрузилось в темноту. У Тори было такое чувство, что она и Ариель сейчас думают об одном: о справедливости, которой многие прикрываются, чтобы скрыть свою вину, сотворенное зло или насилие.

- Наверное, зря мы сюда пришли, - сказал Ариель.

- Куда? На вечеринку к Эстило или на кладбище Реколеты?

Ариель улыбнулся в ответ, и Тори залюбовалась мужественным волевым лицом своего спутника, вовсе не похожего на скучающего бизнесмена, каким он представлялся ей при знакомстве. А когда он весело смеялся, то напоминал Тори озорного мальчишку, и она просто не могла устоять перед его обаянием. Это ее слегка тревожило, потому что очень давно ей никто так не нравился и уж тем более не казался неотразимым.

Ариель посмотрел на Тори.

- У тебя необыкновенные, чудесные глаза, таких я никогда не видел. Сегодня днем они казались зелено-бирюзовыми, а сейчас - синие.

- Поэтому отец и называл меня Ангелочком... У моего брата глаза были точно такие же.

Ариель уловил напряжение в голосе Тори.

- Почему были?

- Его уже нет в живых. Он погиб.

- Извини, я не хотел причинить тебе боль. Тори глубоко вздохнула.

- Это был замечательный человек. И Господь его благословил: перед смертью брат парил над Землей, словно ангел, и видел всю нашу планету так, как видят ее божьи ангелы.

Ариель удивленно воззрился на Тори, не совсем понимая, что она имеет в виду.

- Мой брат был астронавтом.

- Подожди-ка минутку. Твоя фамилия Нан? А-а, я вспомнил. Ну конечно же. Американец Грег Нан, который принял участие в совместном с русскими полете на Марс и погиб, выйдя в открытый космос. Когда это было, в прошлом году?

- Восемнадцать месяцев назад.

- Так Грег Нан - твой брат?

- Да.

Ариель почувствовал, что Тори больно говорить о брате, и сменил тему разговора.

- Эстило сказал, что ты забросила свои дела. Какие дела, если не секрет?

- Семейный бизнес. ("Что же еще сказать? Сойдет и это, вроде и не ложь, но и не совсем правда", - лихорадочно размышляла девушка).

- Я тоже занимаюсь семейным бизнесом. Работать было интересно, пока руководил отец! Помогая ему, я мог горы своротить! После его смерти все изменилось: вот что значит принять на себя ответственность - почему-то сразу становится скучно...

- Как я понимаю, торговля мясом не единственное твое занятие?

Ариель сделал вид, что не расслышал вопроса и сказал:

- Не хочется мне возвращаться к Эстило. Пойдем в бар на Авенида де Майо. Там играет неплохой джаз, Тори с удовольствием согласилась.

- И часто ты развлекаешься по ночам? - поинтересовалась Тори, когда они принялись за коктейль.

- Только когда путешествую. Хотя, странная вещь, практически все мои партнеры по бизнесу ведут ночной образ жизни.

Тори тоже приходилось вести ночную жизнь: когда она, еще будучи несовершеннолетней, торчала в злачных местах Лос-Анджелеса, и когда, уже повзрослев, проводила время в ночных заведениях Токио, оказавшись по воле судьбы очень далеко от родного города.

Черный саксофонист выводил нехитрую мелодию под аккомпанемент барабана и бас-гитары, и хотя эта музыка в общем-то мало напоминала джаз, посетители были довольны.

Ариель посмотрел на часы.

- Уже за полночь. Ты устала?

Тори кивнула.

- Тогда пошли.

Он заплатил по счету, и они покинули гостеприимный бар. Остановив вынырнувшее из темноты такси, Ариель назвал адрес: "Ла Мансана де лас Лусес", и машина покатила вместе со своими пассажирами в деловую часть Буэнос-Айреса.

Они проехали площадь Просвещения, находившуюся на пересечении улиц Перу и Боливар с проспектом имени Хулио Роки, и свернули на улицу Перу. Вскоре Ариель попросил таксиста остановиться. Выйдя из машины, они оказались у особняка, построенного, если судить по фасаду здания, где-то в конце девятнадцатого века.

Обойдя особняк, они оказались перед узким входом, вниз вели старые выщербленные ступеньки. Ариель уверенно спустился вниз по лестнице, открыл ключом замок и распахнул какую-то дверь. Ржавые петли надсадно заскрипели, из темноты пахнуло затхлостью.

- Куда мы идем? - спросила Тори.

- Ты любишь приключения? - ответил Ариель вопросом на вопрос. Спускайся осторожно. - Он взял ее за руку, закрыл дверь, и они продолжили путь в абсолютной темноте.

Через несколько минут опять послышался скрип открываемой двери и шепот Ариеля:

- Пригни голову.

Ступеньки были очень крутые и узкие, от стен сильно пахло известняком. Тори вдруг подумалось, что они находятся в собственной могиле, и на мгновение ей стало не по себе.

- Эти подземные ходы были построены в восемнадцатом веке, - шепотом объяснял Ариель, и Тори удивилась, почему ее спутник говорит так тихо, разве их может здесь кто-нибудь услышать? - Сейчас особняк стал местной достопримечательностью, туристам рассказывают, что подземные ходы предназначались для обороны города в военное время. Но на самом деле ими пользовались монахи-иезуиты, переправляли по ним контрабандный товар. Согласно королевскому указу, Буэнос-Айрес, как и другие испанские колонии, имел право торговать только с Испанией. Тем не менее торговые корабли из других стран приходили в этот город и останавливались в порту для "ремонтных работ", а умные святоши по этим ходам переносили незаконный груз в закрома ордена.

Ариель зажег карманный фонарик, посветил им, и Тори увидела низкие сводчатые потолки и пересекающиеся коридоры. По стенам были укреплены закрытые металлическими сетками современные светильники, дававшие слабый свет. Дорожка, по которой они шли, была забетонирована.

И снова они куда-то свернули, одолели еще один пролет каменных ступеней и вошли в небольшую келью. Коридоры, по которым они проходили, были еще древнее предыдущих, в гораздо худшем состоянии, без освещения; воздух спертый, пол вымощен каменными плитами.

Ариель внезапно остановился, схватил Тори за руку и осветил фонариком груды белеющих костей - сваленных в кучу человеческих скелетов.

- Вот все, что осталось от пропавших без вести несчастных людей, прошептал он. - От тех, кого бросили гнить в катакомбы города.

Тори хотела что-то сказать, но Ариель внезапно зажал ей рот ладонью и погасил фонарь. Откуда-то послышались непонятные звуки, постепенно они становились громче, и стало понятно, что разговаривают двое мужчин. "Боже мой, - подумала Тори, - они же говорят по-японски!" Она продолжала напряженно прислушиваться к японской речи, которую хорошо понимала:

- Возможно, Рега еще принес бы какую-то пользу.

- Не думаю. В любой момент он мог предать нас. (Смех.) Я с удовольствием пристрелил его, - дуло в затылок, нажимаешь на курок и - бум! - как будто свечку в церкви задул. До чего приятно! Вообще приятно нарушать закон.

- Я синтоист. Бог и дьявол ничего не значат для меня, все чушь, выдумки.

- А я католик и понимаю, в чем заключается смысл возмездия.

- Тогда непонятно, как это ты можешь быть католиком и грешить? (Снова смех.)

- Не согрешишь - не покаешься, в чем же каяться, если ведешь жизнь праведника? Вот я и стараюсь как можно чаще нарушать закон, к тому же, ты знаешь, мне нравится быть насильником.

- Ладно, давай займемся делом.

Невозможно было определить, насколько близко подошли японцы к Тори и Ариелю, акустика подземелья обманывала слух: преступники - это были настоящие японские гангстеры - могли находиться и в нескольких метрах от искателей приключений, и в двух шагах от них. Молодые люди и рады были бы убраться отсюда подальше, но боялись шелохнуться, чтобы не обнаружить своего присутствия.

Японцы включили фонарь и вдруг с удивлением обнаружили, что они не одни в подземелье.

- Что за черт! - воскликнул один из них, вытаскивая автоматический пистолет. - Проклятье!

Мгновение - и они уже мчались вдогонку за Тори и Ариелем, устремившимися в глубь бесконечных коридоров.

Тори отчетливо слышала топот бегущих ног, тяжелое дыхание преследователей. Бежать почти в кромешной темноте было очень трудно.

- Нас нагоняют! - крикнула она Ариелю. Ариель ничего не ответил, увлекая ее все дальше по темному извилистому тоннелю. Снова поворот, и еще один; длинный ряд ступеней, вниз, вниз, в темноту, в неизвестном направлении.

- Быстрее! Они убьют нас, если догонят, - Ариель мог бы и не говорить этого, - Тори сама хорошо понимала, что им грозит, и старалась бежать изо всех сил.

Через некоторое время они вновь наткнулись на огромную пирамиду из человеческих скелетов. Тори снова представилось, что они очутились в могиле, из которой уже никогда не выбраться на свет божий. С того места, где они затаились, был виден арочный вход в комнату; оттуда должны были появиться японцы. И действительно, вскоре в комнату проник луч фонаря, остановился на груде останков, потом коснулся Тори. Она вжалась в стенку, надеясь и молясь, чтобы японцы их не увидели. В эту минуту она ощутила себя сродни этим мертвым, безвинно убитым когда-то людям. Если души их вдруг находятся здесь, может быть, они ее защитят? Девушка внутренне собралась и постаралась ослабить свою психическую энергию до минимума, потому что знала: если японские гангстеры прошли такую же выучку, как она сама, они почувствуют ее энергетическое поле и, следовательно, обнаружат присутствие человека. Ариель, застывший рядом, не делал ни малейшего движения, - он, похоже, прекрасно разбирался в том, как следует себя вести в подобной ситуации.

- Здесь никого нет, - сказал один японец.

- Только мертвецы, - отозвался другой. - Пошли отсюда.

Но японцы продолжали стоять, не двигаясь.

- Эти двое видели нас. Их надо убрать.

Струйка пота потекла по спине Тори. Она узнала голос философа-маньяка, любителя нарушать закон. Он был гораздо опаснее и умнее другого преступника. В тишине громко щелкнул взведенный курок.

- Надо бы раздолбать к черту эти скелеты.

Сердце Тори готово было выскочить из груди.

- Ты что, одурел? Это же кости, чего по ним палить?

- Мне плевать.

- Слушай, эти люди не погребены, значит, их души не успокоены. Они бродят тут. Нельзя их тревожить, это большой грех. Чего ты, в самом деле, разве не понимаешь, что мы не найдем этих двоих? В этом лабиринте сам черт ногу сломит. Пойдем отсюда. Нечего зря терять время, а то пропустим удачную сделку.

- Все же надо бы этих найти...

- Что они видели? Да и не знают, зачем мы здесь! Забудь ты про них. Может, это просто дураки-туристы забрались сюда в поисках острых ощущений.

- Ладно, черт с ними!

Свет стал удаляться, комнату заполнила темнота. Ариель зашевелился, но Тори схватила его за руку и многозначительно прижала палец к губам. Они двинулись вперед только после того, как окончательно стихли шаги японцев.

Через пару дней после приключения в подземелье старинного особняка Ариель собрался в Сан-Франциско, где у него был собственный великолепным дом на Рашн-Хил, и пригласил с собой Тори. Она с удовольствием приняла приглашение, без сожаления расставшись с Буэнос-Айресом и своим одиночеством. Почему нет? Ариель ей нравился и, кроме того, сильно ее заинтересовал: Тори хотелось понять, как мог заурядный торговец мясом, за которого выдавал себя Ариель, не только прекрасно ориентироваться в подземном лабиринте, но и, похоже, заранее знать, что туда придут головорезы из якудзы?

Просторная гостиная была заполнена разнообразными предметами, принадлежавшими когда-то древним народам Южной Америки: ярко раскрашенной керамикой, каменными скульптурами женщин и животных, деревянным оружием с железными наконечниками для яда.

Ариель налил Тори шампанского и спросил:

- Ты хорошо знаешь город?

- Не очень. - Тори отхлебнула из стакана. - Как коренная жительница Лос-Анджелеса я не люблю Сан-Франциско.

- По сравнению с другими американскими городами он - ничего. Париж, конечно, лучше, но в Сан-Франциско у меня есть работа.

- А что, французы говядину не едят?

- Едят, но в меньших количествах, чем американцы. Кроме того, импортное мясо французские закупщики берут с неохотой. С ними лучше не связываться, даже с японцами - и то лучше.

Тори никогда особенно не нравился Сан-Франциско, но от дома Ариеля она была без ума. По душе ей пришлось и место, где располагалось жилье - дом стоял на горе, из окна был прекрасный вид, кроме того, здесь у нее появилось чувство некоторой отстраненности от всего и покоя.

Девушка посмотрела на Ариеля: он повернулся лицом к окну, в его кофейного цвета глазах отражался пурпурный закат. Они стояли, молча глядя друг на друга. Вид у Ариеля был домашний, расслабленный, несколько рассеянный.

- Я с удовольствием затащил бы тебя в постель, - вдруг проговорил он, - но мне не следует этого делать.

- Ну-ну, это что-то новенькое.

- Нет, ты не понимаешь, Тори. Ариелю было явно не по себе, и Тори, заметив это, хотела прекратить разговор, но потом передумала.

- С самых первых минут нашего знакомства я увидела, что очень тебе нравлюсь. Скажу правду: я тоже в тебя влюбилась, и не делай вид, будто ты этого не знаешь. А раз это так, то я не понимаю, почему тебе "не следует" со мной спать. Чего-то боишься?

- Ты мне все равно не поверишь. Давай забудем об этом, я ничего не говорил, ладно?

Но Тори потянулась к Ариелю и жадно прижалась к его губам своими жаркими губами. Они слились в таком долгом и сладком поцелуе, что девушке с большим трудом удалось заставить себя оторваться от своего нового друга.

- Ты зачем это сделала? - спросил Ариель.

- Не приближайся ко мне, - ответила Тори. Сейчас ей хотелось успокоиться, не потерять контроля над собой. Так, значит, он ей лгал! Совершенно ясно теперь, что завел он ее в подземные тоннели с определенной целью, но вот с какой?

"Спокойно, спокойно, - убеждала сама себя Тори, - сконцентрируйся на деле".

- Послушай, - спросила она, - почему ты живешь в Сан-Франциско, а не в Виргинии? Разве Слейд перестал проводить беседы с глазу на глаз?

Ариель ничего не ответил. Он включил музыку, и через минуту в комнате зазвучал голос Мелиссы Эзеридж.

- Откуда тебе известно, что я работаю в Центре? - после паузы спросил он.

- Вспомни японских преступников, которых мы встретили в подземелье. Ты сказал тогда, что, "они убьют нас, если догонят". Почему ты был так в этом уверен? Разве ты знаешь японский язык? Это во-первых. Во-вторых, пять минут назад ты заявил, что предпочел бы работать с японцами, а не с французами. Почему? А в-третьих - это был твой самый сильный промах - ты нисколько не удивился, когда я нашла подходящее место, чтобы укрыться от погони, и заставила тебя остаться на месте и не шуметь, потому что наши преследователи, я знала это, находились, рядом. - Тори повернулась к Ариелю. - Тебе не кажется, что пора объяснить мне, в чем дело?

- Позже, любимая. У нас много времени впереди. Он подошел к Тори и поцеловал ее в губы. Когда сильные руки обхватили ее тело, она и не думала вырываться. Все закружилось и поплыло перед ее глазами. Девушка порывисто прижалась к Ариелю, сгорая от страстного желания быть любимой. Как она изголодалась по любви, добровольно осудив себя на одиночество, изголодалась не только ее тело, но и сердце! Как захотелось вновь ощутить себя женщиной, забыться в руках умелого любовника, принять его близость спокойно и радостно!

Тори тихо стонала, пока Ариель целовал ее всю сверху донизу, ее грудь, соски, бедра, влажное лоно, жаждущее принять в себя мужчину. Когда он вошел в нее, она вскрикнула, обхватила спину Ариеля руками, плотно прижалась к нему бедрами, чувствуя его все глубже в себе. Тори было так хорошо, она наслаждалась не только сексом, но и чувством радостной свободы, раскованности, когда сердце поет и хочется жить; такое чувство бывает, когда танцуешь под дождем или с разбега бросаешься голышом в теплое море. Два тела, сплетенные в страстном объятии, чудесное единение плоти и чувства, возможное только тогда, когда два любящих сердца распахнуты навстречу друг другу... "Боже мой", - выдохнула Тори, ее ощущения были настолько сильны, что на глазах выступили слезы. Как восхитительно быть женщиной, мягкой, податливой, отдающейся! Как непохоже это на то, чему ее учили: мужская жестокость, твердость, никаких эмоций и женских слабостей. И она научилась этому, и превзошла в этом мужчин. Строгая четкость движений, речи, мыслей - такой была Тори. Такой была ее жизнь - дисциплина, тренировки, ничего лишнего, такой она стала в далекой Японии, когда делала свою работу лучше любого мужчины. Теперь она была бесконечно благодарна Ариелю за то, что в ней проснулось ее женское естество, которое она давно в себе подавила и без которого, как оказалось, жизнь ее не имела смысла.

Тори пошла в ванную, встала под душ - и вдруг раздался взрыв. Стены закачались, и она едва успела ухватиться за фаянсовую раковину, чтобы не упасть. Выскочив из ванной, она ринулась в гостиную, зная наверняка, случилось что-то страшное. В воздухе стоял специфический запах от взрыва пластиковой бомбы, из гостиной шел дым. Ариель лежал ничком на полу. Диван, на котором они только что любили друг друга, был искорежен и обуглился, балконные двери выбило, стекло хрустело под ногами; на месте двери зияла огромная дыра, яркие драпировки развевались на ветру как флаги.

Тори опустилась на колени рядом с Ариелем. Он был весь в крови и задыхался, издавая жуткие хрипящие звуки. Оттолкнув Тори, которая пыталась его поддержать, он пытался до чего-то дотянуться, стараясь проползти несколько метров. С неимоверным трудом ему удалось добраться до маленького бюро и открыть его. Это стоило ему таких усилий, что он почти потерял сознание. Судорожно дернувшись, Ариель уткнулся окровавленным лбом в пушистый ковер на полу. Тори перевернула несчастного на спину и не удержалась от крика - на груди Ариеля зияла страшная рана. То, что он еще дышал и смог открыть бюро, было почти чудом.

Что же произошло за те несколько минут, пока она была в ванной? Разум Тори отказывался понимать случившееся, она совершенно обезумела от горя, глядя на любимого, умирающего у нее на руках. Но сам он не думал о смерти, мысли его были заняты другим - он хотел достать какую-то вещь из бюро, и в конце концов сделал это - вытащил деревянную шкатулку и дал ее Тори. Губы его шевелились, взгляд блуждал, он явно хотел что-то сказать. Тори наклонилась и прошептала: "Что, что ты хочешь?" Но в этот момент изо рта Ариеля, пузырясь, потекла кровь. Все было кончено. Тори ничем не могла ему помочь. Она просто поддерживала слабеющее тело и думала о том, что он умирает не в одиночестве, чувствует, что его любимая рядом.

Книга первая

СТРАННАЯ НАХОДКА

Деловые люди всего лишь инструмент в руках людей мыслящих.

Генрих Гейне

Виргиния - Лос-Анджелес

Двое мужчин остановились на дорожке великолепно ухоженного типично английского сада. Один из них был довольно молодой, черноволосый, с ястребиным носом и проницательными голубыми глазами; другой - почтенного возраста, высокий, с властным лицом, окруженным ореолом выцветших светлых волос.

День шел на убыль; сквозь густую листву росших вдоль дорожки вязов и ольхи нет-нет да и проглядывало веселое солнышко, разбрасывая золотые блики то на гиацинты, то на старую лозу. Вдалеке виднелась большая усадьба в тюдоровском стиле, уютно расположенная среди шелестящих буков, стройных кипарисов и магнолий.

- Она сама виновата в том, что мы отказались от ее услуг, - обратился голубоглазый брюнет к пожилому мужчине.

- Следовало бы сказать спасибо тебе.

- Мне? Я вас не понимаю.

- Разве? - Пожилой посмотрел на своего собеседника с некоторой иронией. Он хотел добавить еще что-то, но не стал этого делать. Внешность у него была весьма примечательная: волевое лицо прирожденного лидера, умное, обаятельное и хитрое одновременно. Годы уже оставили на этом лице свой отпечаток, только глаза сохранили задор и боевой дух молодости - глаза озорного мальчишки, которому море по колено: он и на самое высокое дерево заберется, и проедет по улице, уцепившись за бампер автобуса, и вообще ему на всех наплевать, как бы ни относились окружающие к его выходкам.

- Когда я был моложе, чем ты сейчас, я значительную часть времени проводил со своими кузенами в Англии, - старик махнул рукой в сторону вишневых деревьев и боярышника, раскинувших ветви над усыпанными розовыми и сиреневыми цветами азалиями, - в этой стране я и научился любить сады.

- Сады, но не садоводство, - отозвался Рассел Слейд, - так звали более молодого мужчину, - а англичане любят сами ухаживать за своими замечательными садами.

- И правильно делают, - согласно кивнул другой, по имени Бернард Годвин. Одежда его отличалась такой же изысканностью и аккуратностью, как и сад: красивая охотничья куртка, тщательно начищенные, сверкающие на солнце ботинки на толстой подошве, причем и куртка, и ботинки были отменного качества. - Даже имея клочок земли, стоит возделывать его как можно лучше. - Годвин пристально посмотрел в глаза Расселу, которому очень важно было выдержать этот взгляд. Если не выдержит - Годвин наверняка расценит это как признак слабости.

- У Америки, Рассел, нет проблем с территорией - места много. Только Советский Союз мог составить нам в этом смысле конкуренцию. И это дает нам большие преимущества перед другими народами.

Бернард Годвин считал, что "советский" и "русский" - разные понятия, что Россия отдельное государство, наряду с прибалтийскими республиками, Грузией и Арменией, Украиной, входившими в состав бывшего Советского Союза. И Годвин, и Рассел Слейд получили изрядное образование в области советской политики и экономики, но пришли к противоположным выводам. Слейд считал, чем острее встанет национальный вопрос перед русскими, тем лучше; чем дольше будут раздирать Россию национальные проблемы, тем выгоднее для Америки. Есть гласность или нет гласности, - значения не имеет, гораздо важнее нестабильная, слабая Россия, которой можно управлять. Попытка помочь ей найти выход из кризиса казалась Слейду чистым безумием.

- Слава Богу, понятие "советский народ" ушло в прошлое, - рассуждал Годвин, обходя с любовью возделанную разноцветную клумбу, - но сейчас там каждая республика хочет стать абсолютно независимым государством, отсюда и хаос, неразбериха, государство развалилось и неизвестно, чем это в будущем грозит нам. Хорошо бы навести порядок в этом бедламе.

- Ну и какую роль в этом ты отводишь Тори Нан? - спросил его Слейд.

Годвин неопределенно махнул женственной рукой:

- С Тори это исключительно твоя затея, с самого начала.

Слейд почувствовал в тоне собеседника неодобрение и поспешил признать свою вину:

- Что ж, я согласен, видимо, тот способ, который я избрал, чтобы вернуть ее в нашу организацию, оказался не совсем удачным.

- Не совсем удачный - это не то слово. Ужасный, особенно из-за Ариеля Солареса.

- Да, безусловно. Жаль, что потеряли такого сотрудника.

- Позволь напомнить тебе, Рассел, что мы не в бейсбол играем, где счет идет на очки. За любой неудачный ход люди расплачиваются жизнью. Смерть Солареса - большая потеря для нас.

"Так вот зачем старик вызвал меня в свою загородную резиденцию, подумалось Слейду. - Сад, цветы, птицы поют, деревенская идиллия, романтика. Только сам Бернард далек от этой романтики и по-прежнему полон желчи".

Рассел внимательно смотрел на Годвина и мысленно укорял себя: каким он был наивным, надеясь, что, возглавив Центр, обретет долгожданную власть. Старик был живым доказательством противного.

Бернард Годвин, человек, который создал Центр и, несмотря на многочисленные слухи о его плохом здоровье и даже близкой смерти, продолжал здравствовать, постоянно находился в курсе всех дел, по-прежнему оставался у кормила власти, хотя формально главой фирмы стал Рассел.

Рассел Слейд жаждал этой власти больше всего на свете. Используя коварство, вероломство и обман - три довольно сомнительные добродетели, он неуклонно и быстро поднимался по служебной лестнице, превзойдя всех - за исключением Годвина, конечно, - по работоспособности и уму. Никто лучше Рассела не мог систематизировать беспорядочные, разрозненные сведения, поступающие от оперативных сотрудников, разбросанных по всему свету, и выделить в них главное, определить по ним возможное дальнейшее развитие событий в той или иной ситуации. По нескольким незначительным деталям или одному какому-либо признаку Слейд мог восстановить полную картину. Кроме того, он был талантливым, от Бога, администратором, умел организовать дело таким образом, что люди работали с полной отдачей, на пределе своих возможностей. Все эти достоинства не оставались незамеченными, и Годвин оценил их, дав Расселу возможность занять достойный его пост.

И все-таки Слейд подозревал, что старик ему завидует, завидует его молодости и не желает отдавать власть в его руки. Может быть, Рассел и ошибался, но факт оставался фактом, что Годвин не до конца ввел Слейда в курс своих дел, не раскрыл свои обширные связи, обеспечивающие ему такой вес, что даже президенты вынуждены были с ним считаться.

- Рассел, разреши мне дать тебе маленький совет, - вновь заговорил Годвин, - будь осторожен. Если ты не способен отвечать за жизнь и смерть своих сотрудников, жди беды. Ты можешь здорово промахнуться в будущем.

- Вы говорите так, как будто подобное случилось впервые.

Снова взмах женственной руки.

- Разумеется, нет. Мы теряли людей и раньше. Но в мое время сотрудников приносили в жертву ради более значительных целей. Их смерть имела определенный смысл. Она была продумана, понимаешь меня?

"Какой же все-таки Годвин бессердечный! - подумал Слейд. - Как быстро он избавится от меня в случае необходимости? Может, уже кого присмотрел на мое место? Но я просто так не сдамся, я буду сражаться до конца, чтобы сохранить свое нынешнее положение, клянусь тебе, Господи!"

- Знаете, Бернард, - сказал Слейд, ничем не выдав своих мыслей, - мне кажется, что вы слишком много времени проводите в беседах с представителями нашей верховной администрации. Эти апологеты, называющие себя вспомогательными силами, любят переписывать заново "новейшую историю" нашей организации. Так же, как, кстати, и вы. Я заметил, что потери, которые мы понесли из-за операции КГБ "Бумеранг", вас абсолютно не волнуют.

Годвин холодно улыбнулся:

- Что об этом говорить? Дело прошлое...

- Неужели? Ваше стремление помогать советским диссидентам подробно отражено в наших бумагах. В той операции погибло десять агентов, ставших членами фиктивной, как выяснилось впоследствии, группы диссидентов. КГБ удалось ввести в заблуждение многих, включая вас, эксперта из экспертов во всем, что так или иначе связано с Советским Союзом. А все потому, что вы чересчур доверяете своим советским друзьям.

- Друзья - единственное, что делает человека человеком, Рассел.

- Ив нашем секретном мире тоже?

- В нашем особенно.

У Годвина был на удивление таинственный вид, когда он произносил последние слова. Глаза его смотрели мягко и доверчиво, и трудно было поверить, что на самом деле это очень холодный и циничный человек.

- Видишь ли, Рассел, - продолжал он, - когда дело плохо, я предпочитаю позвонить и обратиться за помощью к другу.

Годвин изобразил на лице такую улыбочку, что Рассел содрогнулся и вежливо произнес:

- Я иногда забываю, что ты ни разу не был в деле и у тебя нет опыта оперативной работы. (Упрек или просто упоминание факта? С Бернардом Годвином никогда не знаешь наверняка.)

- Поверь мне, Рассел, я высоко ценю твои административные таланты, да и другие таланты тоже, но бывают моменты, когда я скучаю по старому доброму времени: тогда работалось проще, но и интереснее.

- Проклятье, Годвин, не настолько я был неправ, используя Солареса для того, чтобы вернуть Тори к нам, в отчий дом, так сказать. Еще немного, и она бы проглотила наживку, ведь после того, как мы обошлись с ней, она вряд ли бы захотела вернуться.

- Разумеется, нет. Но если бы ты, Рассел, вместо того, чтобы держать ее на расстоянии, когда она на тебя работала, стал ее другом, или просто союзником, ничего подобного не произошло. И Соларес был бы жив.

- Ариель должен был возбудить у Тори интерес к тому, чем занимался. Кроме того, поскольку я не был уверен в ее стопроцентной профессиональной пригодности, я хотел устроить ей проверку, создав экстремальную ситуацию, которая требовала бы максимального напряжения физических и умственных сил. Согласитесь, я разработал неплохой план, просто в чем-то Соларес допустил ошибку, за что и поплатился жизнью - кто-то его убрал.

- Ариель был не у меня в подчинении, им руководил ты. Вполне вероятно, что из-за недостатка оперативного опыта ты в чем-то ошибся. Скажи честно, неужели ты взял к себе Солареса только для того, чтобы выманить Тори Нан из ее добровольного затворничества, - еще раз насладиться полной властью над ней?

- Да, но вы сами дали свое благословение на увольнение Тори, возразил Слейд и тут же пожалел о сказанном: стараясь овладеть ситуацией, он попался в умело расставленную Годвином словесную ловушку.

- Я дал лишь согласие, Рассел. Ничего больше, - старик сорвал цветок азалии и вставил его в петлицу.

Рассел ничего не ответил, размышляя о том, как бы ему одновременно избавиться от тирании Годвина и завладеть его секретами. Надо непременно выяснить, кто расправился с Ариелем Соларесом, но сделать это самому, собственными средствами. Он прекрасный администратор, у него своя сеть агентов. Почему нет? На Годвина работает секретная служба советских диссидентов, и у него, Рассела, тоже будет секретная служба, вот так.

Тори разбудило пение перепела. Он сидел в густых зарослях кустов, видневшихся сквозь раскрытые жалюзи. В первую секунду она не могла сообразить, где находится, потом вспомнила, - дома, в Лос-Анджелесе. Огромная кровать, на которой она лежала, была такая удобная, что из нее не хотелось вылезать. Тори шевельнулась и тут же услышала, как открывается дверь в спальню. В шикарном шелковом халате и шлепанцах из телячьей кожи, неся в руках поднос с завтраком, в комнату вошла мать Тори.

- Ты уже проснулась, дорогая? - спросила она нежным голосом. "...Как я здесь очутилась?" - удивилась девушка, сощурившись от солнечного света, затем закрыла глаза и стала вспоминать...

...Запах сигарного дыма и орехов в сахарном сиропе, загазованный воздух большого города и аромат дорогих духов... Затхлая плесень подземелья... Мелькание света в кромешной тьме, безумная игра теней, гулкие звуки... человеческие кости... Я не хочу больше жить...

...Пьянящее чувство любви, близости, восхитительное ощущение свободы... Потом ...кровь, смерть, ужас и опять липкий страх... Вонь взрывчатки и умирающий человек, уносящий с собой ее любовь, мир и покой.

...Я не хочу больше жить...

- Как чудесно, что ты снова дома, милая, - произнесла Лора Нан, садясь на край постели и ставя поднос рядом с собой, - мы так были обеспокоены твоим звонком. Как ты оказалась в полицейском участке Сан-Франциско?

...Не умирай, Ариель, пожалуйста. Не уходи! Грег мертв; если ты тоже умрешь, я не перенесу этого...

Тори сделала над собой усилие, пытаясь отогнать страшное видение, села в кровати, стараясь не уронить поднос с едой.

- А где папа? - спросила она, заранее зная ответ.

- Он в конторе, разумеется, и прислал свои извинения. Ты же знаешь своего отца, милая, Эллис, как зыбучий песок, всегда в движении. Ой, неужели я сказала "зыбучий песок"? Я хотела сказать "ртуть". Никогда не понимала, как можно спать по три часа в сутки и столько работать? Но Эллис человек привычки; как всегда - спит с трех до шести, ни секунды больше.

Тори смотрела на мать: Лоре Нан шел уже шестой десяток, но выглядела она молодой и свежей - каскад великолепных каштановых волос, ярко-зеленые глаза, нежная кожа без следа косметики и морщин. Невозможно было поверить, что время никак не отразилось на этом красивом лице, но... В Лос-Анджелесе к услугам богатых клиенток были и генная инженерия, и пластические операции, и многое другое. Местное общество прогнало старость прочь, так же как Господь выгнал Адама и Еву из райского сада - навечно. Только в отличие от Рая, в Лос-Анджелесе любили грешить, и, более того, грех всячески поощрялся. Отец Тори любил повторять: "Грех преуспевает здесь больше всего". Можно втаптывать в грязь тех, в чьих услугах не нуждаешься, а перед нужными людьми пресмыкаться!

Спальня была богато обставлена: взгляд Тори скользил по тончайшему китайскому фарфору, украшенному цветочными мотивами, столовому серебру от Тиффани... Вещи вызывали у нее воспоминания и образы детства, большая часть которого прошла в Саду Дианы, который завели родители Тори, отдавая дань моде.

Лора Нан достала льняную салфетку и расстелила ее поверх покрывала.

- Ешь, дорогая, Мария так старалась приготовить все, что ты любишь. Такой великолепной стряпней грех пренебрегать.

Тори улыбнулась матери давно отработанной улыбкой послушной дочери и принялась за еду. Боже, как она была голодна!

Мать наблюдала за дочерью очень внимательно, словно астроном за далекой звездой.

- Эллис обещал вернуться сегодня пораньше. Пообещай мне, дорогуша, что ты не будешь спорить с отцом.

- А я с ним никогда и не спорю, - возразила Тори совершенно машинально.

- Ты, наверное, хочешь побыть одна, правда? - Лора поднялась.

- Нет, - Тори схватила мать за руку и притянула ее обратно. - Нет, не уходи. Обещаю, что не буду спорить с папой.

- Вот и славно, - улыбнулась Лора Нан дочери, - тогда мы сможем поговорить о действительно важных вещах. О твоем счастье, например. Вижу, ты по-прежнему одна, хотя и ожидала, что ты привезешь сюда какого-нибудь друга или приятеля.

- Мама, я очень тронута твоей заботой, но, прошу тебя, не надо. С мужчинами я на время завязала. - Увидев, как вытянулось материнское лицо, Тори добавила: - Не навсегда, конечно, просто сейчас у меня такое настроение, ничего не хочется.

- О, милая моя, как это грустно, - воскликнула Лора, - но у тебя должна же быть какая-нибудь компания, круг знакомых, как у всех! Это же необходимо, без этого нельзя жить, как без света или тепла, например.

- Многие обходятся без тепла и света, мамуля, - возразила Тори.

- Ну, есть такие, разумеется, но это же неправильно. Я только хочу, чтобы ты была счастлива...

- Ты - да, а папа?

- Не начинай все снова, Тори, ты же обещала. Пойми, твой отец упрям и от своей задумки не откажется. Он хочет устроить твою личную жизнь.

- Поэтому, наверное, он не одобряет моего поведения, - в голосе Тори помимо ее воли прозвучала обида.

- Дорогая, он совсем не осуждает тебя. Откуда ты это взяла? Просто он, в некотором роде, разочарован, что ли, особенно после того, как Грег погиб, так и не оправдав надежд отца.

- О, Господи, мама, что значит "не оправдав надежд"? Как он мог их оправдать, если погиб?

- Но твой отец...

- Знаю, знаю, для него это одно и то же.

- Жаль, я огорчила тебя, дорогая Тори, я не хотела, извини.

- Вовсе нет, - Тори отодвинула поднос и откинулась на подушки. - Я устала, только и всего.

- Ты поспи, а я пойду, - Лора поднялась. - Я оставила указания прислуге, чтобы тебя не тревожили. На этом этаже сегодня пылесосить не будут.

Что-то новое! Мать строго следила за тем, чтобы в доме убирались ежедневно, включая воскресенья.

- Мама, ты днем будешь дома?

- В три часа у меня встреча в студии. (Лора Нан называла "студиями" все киностудии, где ей доводилось сниматься.) Мария накормит тебя обедом.

- Нет, я подожду, и мы пообедаем вместе.

- Там будет видно, милая, - Лора Нан смотрела на Тори с улыбкой, которую знали миллионы ее поклонников по всему миру, - ты отдохни пока, ладно?

Оставшись в одиночестве. Тори глубоко, с облегчением вздохнула, словно все время разговора с матерью она сдерживала дыхание. Словно стояла под ярким светом прожектора, близко-близко, так что стало горячо, а потом прожектор выключили. И как только отец столько лет прожил рядом с женщиной, перед которой не мог устоять никто, и сохранить свою индивидуальность, остаться самим собой?

Актеры народ особый. Они примеряют на себя и носят разнообразные личины, как обычные смертные носят одежду, переодеваясь зачастую несколько раз в день. Для сцены, понятно, такое хамелеонство необходимо, а вот в семейную жизнь оно обычно вносит дискомфорт, делая родственные связи сложными, неустойчивыми и иногда более чем странными. Жить рядом с актером или актрисой значит без конца блуждать среди множества отражений в огромной зеркальной комнате, не зная, какое из отражений настоящее.

Тори с малолетства столкнулась с привычкой матери постоянно играть; вот и сегодня о ее разговоре с дочерью нельзя было сказать наверняка, был ли он искренним или мать находилась в образе, репетируя очередную роль. Отцу в его семейной жизни приходилось явно нелегко, и вряд ли можно было ему позавидовать.

В спальню заглянуло солнце и на миг ослепило Тори. Она закрыла глаза, и перед ее мысленным взором стали чередой проходить, сменяя друг друга, образы детства: сверкающие хромом автомобили, мини-юбки и чрезмерных размеров ювелирные украшения, рыбалка в жаркий день и жаркие объятия на заднем сиденье автомобиля, яркая, как неоновая вывеска, губная помада и черные, смоляные тени для век, безуспешные попытки избавиться от тоски и Сад Дианы.

...Я не хочу больше жить... Тори прошла в ванную, разделась, приняла контрастный душ и натянула на себя майку без рукавов и шорты, слегка подкрасилась - утренний туалет был завершен. В холле не раздавалось ни звука; прислуга, видимо, ходила на цыпочках, чтобы не потревожить ненароком сон Тори. Оперевшись на перила из отполированного красного дерева, девушка посмотрела вниз, куда со второго этажа, где располагались спальни, вела широкая лестница. Там было чем полюбоваться! Великолепный мрамор, бронзовые бюсты Цезаря Борджиа, Никколо Макиавелли, Козимо Медичи - пантеон богов флорентийского Ренессанса, которым поклонялся Эллис. Тори всегда казалось странным и огорчительным, что не было здесь скульптур Микеланджело и да Винчи, Донателло и Челлини, как будто итальянское Возрождение оставило свой след на Земле только в лице знаменитых политиков и полководцев.

Тори спустилась в холл и прошла в кабинет матери (отцовский находился в другом крыле дома.) Открыв Дверь, заглянула внутрь: здесь ничего не изменилось и никогда не изменится. На стенах, на небольшом пианино, деревянных секретере и комоде времен регентства, также как и на тумбочках у софы, застеленной покрывалом из французского ситца в цветочек - везде висели, стояли, лежали в основном черно-белые фотографии. На всех без исключения была изображена Лора Нан, это были сцены повседневной жизни или кадры из фильмов, в которых она снималась. Мать Тори избрала себе имидж романтической красавицы - вся лунный свет и мечта: воздушная, нежная, хрупкая, - и неудивительно, что мужчины сходили по ней с ума, а женщины ей завидовали. Лору газеты называли "последней из кинобогинь"; фильмы с ее участием не потеряли со временем интереса зрителей, а наоборот, приобрели еще и определенное историческое значение, ибо снимали эти фильмы самые знаменитые режиссеры. Играя своих героинь, Лора Нан старалась выйти за рамки стандартного образца, навязываемого актерам киноиндустрией, и, несомненно, обладала актерским талантом.

Рядом с кабинетом матери находилась комната Грега, и Тори проскользнула туда. Как ни странно, но комната брата изменилась. Те же вымпелы, медали, спортивные трофеи, полученные за первые места в соревнованиях по прыжкам в воду, легкой атлетике, американскому хоккею, те же фотографии. Но нет, появились и новые снимки. Тори с удивлением уставилась на собственные изображения: загорелая калифорнийская девушка с длинными светлыми волосами, тренированная, широкоплечая, с сильными бедрами. В широко расставленных зеленых глазах застыли солнечные блики... Все ясно, фотографии были сделаны у бассейна в Саду Дианы. Бассейн был для Тори чем-то вроде убежища и хранилища воспоминаний. Музей памяти. Ей вспомнилось, как волновалась она перед прыжком в воду. Как отец, стоящий у края бассейна говорил: "Молодец, Ангелочек. Ты прыгнула почти так же хорошо, как Грег. Почти..." "...Я не хочу больше жить..."

Внезапно Тори заметила два пожелтевших от времени кусочка бумаги, заткнутых за рамку. С бьющимся сердцем, она вытащила их и развернула. Первый листок оказался вырезанной из газеты статьей с фотографией Грега, стоящего рядом с русским космонавтом Виктором Шевченко. Улыбающиеся, одетые в скафандры, на которых виднелся значок "НАСА - Россия", оба космонавта находились на аэродроме в Байконуре. За их спинами, на заднем плане, можно было различить гигантский стартовый комплекс "Энергия СЛ-17". Тори начала читать текст:

"Россия, 17 мая. Сегодня начался исторический совместный полет американского астронавта Грегори Нана и русского космонавта Виктора Шевченко, благополучно стартовавших на космическом корабле "Один-Галактика II" с космодрома в Байконуре. Это первый в истории человечества полет людей на Марс.

Задача такого грандиозного масштаба потребовала объединения усилий двух великих держав. Более года работали представители НАСА у нас в стране, чтобы подготовить полет..."

Дальше можно было не читать - Тори знала статью наизусть. Она вернулась к снимку и стала внимательно его разглядывать. Удивительно, до чего похожи Грег и Виктор Шевченко! Оба красивые, сильные, с доверчивыми глазами; как будто космонавты относятся к особой породе, не важно, какой они расы или национальности.

Как гордилась она в тот памятный день своим братом! Сидела, словно завороженная, у телевизора, наблюдая за тем, как стрелой взмыл в небо космический корабль, оставив за собой хвост белого дыма, как он быстро удалялся от земли, превращаясь в сверкающее пятнышко света, загадочную звездочку.

Второй пожелтевший листок также был вырезкой из газеты: в верхней части помещалась фотография Грега из архивов НАСА, ниже шел следующий текст: "Москва, 11 декабря. Американский астронавт Грегори Нан погиб во время выполнения программы совместного русско-американского полета на Марс, о чем официально сообщили русские источники информации и американский дипломатический представитель Фрайди.

Мистер Нан и мистер Шевченко, пилотировавшие космический корабль "Один-Галактика II", стали непосредственными участниками исторической попытки двух держав осуществить полет на планету Марс. Полет был прекращен шесть недель назад, когда "явление неизвестного происхождения" стало причиной гибели мистера

Нана и нанесло сильные повреждения космическому кораблю.

Поврежденный космический корабль, тем не менее, смог приземлиться в Черном море. Эксперты выдали официальное заключение о смерти американского астронавта.

Виктор Шевченко находится в тяжелом состоянии. Из-за разразившегося сильного шторма и почти нулевой видимости спасательной экспедиции с большим трудом удалось обнаружить местоположение корабля в море. Некоторое время боялись, что корабль будет потерян, но на помощь подошел мощный теплоход "Потемкин"...

"Боже мой", - прошептала Тори. Она не могла больше находиться в этой комнате с вымпелами, кубками, фотографиями, ее душили слезы. Девушка выбежала из комнаты брата и пошла к бронзовым бюстам знаменитых флорентийцев.

Во второй половине дня Тори спустилась в сад, под сень лимонных деревьев и олеандров, где у нее была назначена встреча с отцом. Она шла не спеша по знакомым дорожкам и размышляла о том, как быстро атмосфера дома захватила ее: внешний мир казался таким далеким, будто ничего на свете не существовало, кроме этого дома и сада. Совсем как раньше.

Эллис Нан ждал дочь в конце крытой аллеи, рядом с огромным плавательным бассейном. Там и тут виднелись узловатые сплетения белой и сиреневой глицинии, устойчивого к засухе растения, которое Эллис очень ценил.

Увидев дочь, он улыбнулся, неуклюже обнял ее: "Привет, ангелок". Тори обрадовалась, что он не сказал все это по-русски, обычно, невзирая на ее протесты, отец убеждал дочь: "Ты должна знать язык своих предков, не забывай наши корни", - и старался научить Тори русскому языку. Она различала с детства знакомый запах отца - смесь табака и одеколона.

Несмотря на героические усилия Эллиса Нана стать настоящим американцем, в Америке в нем безошибочно угадывали европейца, а в Европе принимали за русского. Он и был русским, но сменил имя перед поступлением в университет Стэнфорда, где получил прекрасное образование. Эллис сходил с ума по Америке и всему американскому, но оставался в душе русским, хотя хотел, чтобы об этом забыли другие.

Эллис Нан был крупным мужчиной лет около семидесяти. Несмотря на солидный возраст, он сохранил отличную форму. Ежедневно полтора часа плавал в бассейне; волосы его, хотя и седые, не потеряли своей густоты. Миндалевидные серые глаза слегка косили, рот был крупный и выразительный. Вид у него всегда был спортивный и очень деловой.

Уехав на запад, Эллис превратил маленькое производство по выпуску электролампочек, доставшееся ему в наследство от отца, в огромную фирму, изготавливающую всю необходимую светоаппаратуру для киностудий. Если для съемок нужен был мерцающий или приглушенный свет, если нужно было снять взрыв или вечер, ночь, любое время суток и все остальное, что только взбредет на ум сценаристу или режиссеру, - фирма Эллиса готова была предоставить киностудии любую светотехнику. Филиалы фирмы располагались в Италии, Франции, Испании, даже Гонконге, - везде, где существовал кинорынок. С внедрением в производство лазерной технологии стало возможным делать все, чтобы полностью удовлетворить потребности даже такого киномонстра, как Голливуд.

Эллису удалось сколотить солидный капитал, и он был материально независим от своей жены, и ничем не походил на многих голливудских мужей, живущих на баснословные гонорары своих благоверных.

Тори шла с отцом по увитой глициниями аллее, вспоминая, сколько раз он раньше вот так же гулял с Грегом, а она наблюдала за ними и гадала, о чем они могут так долго беседовать? И почему ей лишь в исключительных случаях разрешалось гулять здесь с отцом?

Некоторое время спустя они вышли на солнечную поляну и остановились. Как бы отвечая мыслям Тори, Эллис спросил:

- Знаешь, почему я так люблю здесь бывать? Потому что в этом месте никто меня не видит и не слышит. - Он рассмеялся. - А в доме слишком много людей. Все эти приемы устраивает Лора, и бороться с нашествием посетителей бесполезно. Что касается меня, я не выношу посторонних, - кто их знает, что они затевают, что здесь высматривают. А вот когда я нахожусь в саду, в аллее, они не знают, чем я занимаюсь.

- Это относится и к маме?

- А как же. Она самая шумная из всех. Хочет успеть везде и до сих пор не поняла, что ни одному человеку это не под силу. Я понимаю, зачем ей нужны все эти люди - чтобы всегда быть в центре внимания. Дать мышцам лица работу, изображая ту роль, которую она решила сыграть сегодня. Мисс Сплошные Эмоции, так я ее называл когда-то. Все мы меняемся, только не Лора - она всегда будет такой, сколько бы лет ей ни стукнуло.

Разговаривая, Тори и Эллис подошли к статуе Дианы-охотницы, в чью честь был назван сад. Отец Тори указал на скульптуру:

- Вот она, твоя мать, богиня Диана. Кстати, тебе известно, что настоящее имя Лоры - Диана Лиуей? Нет? Не мудрено, этого теперь не знает никто, а в студиях не осталось тех, кто помнит ее настоящее имя. Откуда взялось имя Лора, не скажу, забыл, но продюсерам новое имя понравилось больше старого, поэтому Диана Лиуей стала Лорой Нан и на сцене, и в жизни.

- Как тебе удается ладить с ней? - спросила Тори у отца. - Ты не только выжил в семейной жизни, но и процветаешь.

- Не знаю, как насчет процветания, но вот "выжил" - это верное слово... Тебе знакома история о полицейском по имени Дзэн? Неужели нет? Странно... Ты столько времени провела в Японии...

- Папа, пожалуйста...

- Господи, Тори, посмотри на себя со стороны, - отец называл ее Тори только когда сердился, - ты взрослая женщина, тебе уже за тридцать, и что же? Ни приличной работы, не говоря уже о том, чтобы сделать карьеру, ни собственной семьи. Все у тебя не как у людей, в то время как Грег... - Отец внезапно замолчал; лицо его налилось кровью, как будто через минуту его хватит апоплексический удар, однако Эллис справился с собой и продолжал: Ты единственная из нашей семьи изучала восточную философию. Вот и объясни, почему Грег, которого ждало прекрасное будущее, чья жизнь должна была стать выдающейся, - первым из людей он мог долететь до Марса, - почему погиб именно он? Почему так случилось, что лучший из нас ушел?

Тори ничего не ответила, да и что она могла сказать?

- Грег был предназначен для великих дел, я знал это с момента его рождения. Почему он умер? Твоя мать говорит, на все воля божья. Но в таком случае Бог - жестокое и капризное существо.

Тори вдруг прорвало:

- Это ты так считаешь, что я ничего не сделала в своей жизни. Да, я не стала тем, кем ты желал меня видеть, - астронавтом, исследующим космос. Я не Грег. Ты его пестовал, и он выбрал ту карьеру, которую наметил для него ты. Какое замечательное единство двух поколений! Ты так им гордился, для тебя его жизнь была открытой книгой, в которой ты мог свободно читать. Со мной тебе, конечно, труднее. До сих пор ты не понял, зачем я уехала учиться в Японию, с точки зрения американца, на край земли, и не поймешь. Ты провел всю жизнь в Лос-Анджелесе, настолько же далеком от политики и экономики, как например, Фиджи! Окружил дом садом, которому дал имя греческой богини, - сказочный сад в сказочном городе, и сделал его своим убежищем, так что же ты можешь знать о реальной жизни, живя в мире грез? Я помню, как ты повторял: "Япония? Что там, к черту, может быть интересного в Японии?" Ты и не пытался понять меня и мои поступки. В отличие от Грега, я сильно тебя разочаровала, я знаю это.

Эллис Нан задумчиво смотрел, как блики заходящего солнца играли на складках каменной туники Дианы. Сейчас у отца был такой же отрешенный взгляд, какой бывал на долгих нудных совещаниях в офисе, словно там присутствовало лишь его тело, а дух блуждал неизвестно где. И то выражение, которое Тори видела сейчас на его лице, она иногда замечала у Грега, когда он считал, что никто на него не смотрит.

Тори помолчала, потом спросила отца:

- А что это за история о полицейском по имени Дзэн?

Эллис кивнул:

- Жил-был на свете молодой буддийский монах, который из центра Китая отправился в Тибет, чтобы углубить свое понимание религии и философии. Он нес с собой верительные грамоты и рекомендательное письмо от настоятеля. В поисках нужного ему монастыря Дзэн забрался так высоко в горы, что ему потребовалось время, чтобы привыкнуть к разреженному горному воздуху. В монастыре молодого монаха приняли как подобает, но с верховным ламой он встретился только через несколько дней. Старый (он выглядел лет на триста) и мудрый лама обратился к юноше:

- Как я вижу, ты не считаешь свое духовное образование законченным?

- Вы совершенно правы, господин, - ответил Дзэн благоговейным голосом.

- Какие именно знания ты хочешь здесь получить?

- Все в вашем монастыре достойно изучения. Лама улыбнулся такому ответу и сказал:

- Что ж, посмотрим. А сегодня мы просим тебя заступить на ночное дежурство.

Молодой монах удивился:

- Два месяца я добирался до монастыря и вижу, что он находится в очень уединенном месте. Неужели и здесь у вас есть враги?

- Монах, который привел тебя в эту келью, покажет, где следует дежурить ночью.

- Но я не охранник, кроме того, я буддист и поклялся не наносить вреда ни одному живому существу. Я даже возделывать землю не могу, так как боюсь убить червяка или насекомое.

- Ты не знаешь, кто ты на самом деле. Поэтому ты здесь.

Юношу отвели в самый центр монастыря, где он должен был просидеть всю ночь напролет не смыкая глаз.

В этом месте сходились четыре главных каменных коридора здания, и бедняга хорошо видел двери в кельи, где спали монахи.

Утомительно долго тянулось время. Тишина и бездействие усыпляли, и несколько раз молодой китаец начинал дремать, но усилием воли он отгонял от себя сон. Молодой паломник думал: "Стоило ли вообще сюда приезжать? Тот ли монастырь я для себя выбрал?"

Внезапно юноша вскочил. Ему показалось, что из коридоров доносятся какие-то звуки. Прислушался, все было тихо, как в могиле. Потом он сообразил, что звуки, которые он вроде бы услышал, были как бы ненастоящие и воспринимались только его разумом. В волнении несчастный монах огляделся и понял, что он не один: из западного коридора что-то двигалось ему навстречу, но в неверном свете тростникового факела толком ничего нельзя было разобрать. Загадочное нечто метнулось вдруг к юноше, и тот почувствовал холод. Создание оказалось прозрачным, как крылья насекомого! Сквозь него можно было видеть!

Дух прошествовал мимо, в другой коридор. Вскоре все пространство вокруг нашего дежурного заполнилось духами, иногда принимавшими очертания человеческого тела, а чаще это были просто энергетические субстанции.

Кто же эти привидения? Враги тибетских монахов? Но если это так, разве может буддист сразиться с ними? Тысячи подобных вопросов роились в голове юноши точно так же, как духи толпились вокруг него. Дзэн испугался и решил оставить свой пост, но, словно в страшных сказках, ноги его приросли к полу, и несчастный юноша не мог двинуться с места. Он с ужасом думал о том, что потеряет сначала: разум или жизнь?

А потом произошла удивительная вещь: страх оставил его. Сконцентрировав свою умственную энергию, Дзэн постепенно пришел к выводу, что духи, кто бы они ни были, не угрожают ему или монахам монастыря. Беспорядочное движение привидений туда-сюда имело какую-то другую причину. Юноша попробовал навести в этом хаосе порядок, и у него получилось! Каким-то образом он чувствовал, куда хочет отправиться каждый дух, и мысленно отводил его к нужному месту. В одном из бестелесных созданий Дзэн неожиданно узнал монаха, проводившего его сначала к ламе, а затем на перекресток четырех коридоров - и тут понял все. Это были души монахов, живших в монастыре! Ночью, во время сна, связь между душой и телом ослабевала, и души, оставив телесную оболочку, отправлялись гулять по монастырю. Однако потом им трудно было найти дорогу в свою келью и они нуждались в провожатом - человеке, который бодрствовал и мог им помочь, что-то вроде постового полицейского на переполненных машинами улицах.

Пока Эллис рассказывал эту историю, они с Тори дошли до конца аллеи. Вдалеке, в сумеречном свете, виднелась фигура Дианы.

- Теперь ты понимаешь, как мне удалось устоять перед гнетом таланта твоей матери? Как помог мне в этом Сад Дианы?

Тори была озадачена и самой историей, и более всего тем, что подобный рассказ она услышала от отца. Она и не подозревала в Эллисе такого тонкого психологизма!

- Знаешь, отец, меня иногда беспокоит одна вещь... Я часто совершенно теряюсь в присутствии мамы - ее так много! Она совершенно подавляет меня своей индивидуальностью, своей психической энергией, или ва, как говорят японцы. Рядом с ней для меня не остается места.

- Ты должна постараться лучше разобраться в характере матери; поверь, это стоит усилий и времени, но ты не пожалеешь.

- По-моему, ты не слышал, что я сказала, папа, - Тори безуспешно пыталась найти с отцом общий язык, но он или не понимал ее, или упрямо стоял на своем. - Я до сих пор не знаю, как отношусь к матери. А ты ее любишь?

- Я понимаю ее, и в данном случае это все равно что любить.

- Разве?

- Конечно. Ну скажи мне, как можно любить икону? Как относиться в реальной жизни к предмету всеобщего обожания? Надо приспособиться, а не гнуть свою линию. Наш брак выдержал испытание временем, мы победили там, где потерпели поражение такие люди, как Димаджио и Артур Миллер, и это немало. Лоре необходимо сохранить свою внешность, свой имидж, для нее это так же важно, как для нас важен воздух, которым мы дышим. Постарайся сначала понять это, и ты поймешь остальное.

Наступил вечер. Тори скрылась от матери за массивными дубовыми дверями библиотеки. Сидя среди книг, она вспоминала, как пряталась в детстве и юности в Саду Дианы, как чувствовала себя пленницей в большом родительском доме и мучилась оттого, что будущее ее было предрешено, что она должна стать такой, какой хочет ее видеть отец, вести себя так, как принято в высшем обществе, к которому принадлежали ее родители, делать то, чего от тебя ждут. Все однообразно, и скучно, и неизменно, как молитвы.

Совсем другое дело, если спуститься в сад, - там найдешь все, что душе угодно! Он защитит тебя от любых неприятностей. Но однажды Тори поняла, что ошибается. Это случилось как-то вечером, когда в доме собралась куча гостей, - пришли практически все знаменитые люди Голливуда, включая даже тех, кто не был звездою, но имел хоть какой-то вес. Мелькали знакомые всему миру лица: актеры и актрисы, чья жизнь стала легендой, продюсеры, сценаристы, режиссеры и другая киношная публика: миллионеры и богачи привели с собой изысканных необыкновенных женщин, красивых, как драгоценные камни, они гордились ими, словно дорогими часами или толстой пачкой банкнот.

Все разговоры гостей крутились вокруг одной-единственной темы: кто с кем спал и когда, кто от кого забеременел и когда? Люди, так или иначе связанные с кино, жили в своеобразном ритме съемок - от фильма к фильму; их любовные интрижки, семейная жизнь, измены длились не дольше, чем съемки очередного фильма. По прихоти судьбы (или режиссера, называйте как хотите) встретившись на съемочной площадке, мужчины и женщины играли свои роли и волей-неволей переносили игру в жизнь. Завязывался очередной роман, который, как правило, заканчивался традиционно: после рождения ребенке весь романтизм, любовь и страсть улетучивались и связь прекращалась: женщина-мать оказывалась не такой соблазнительной как женщина-любовница.

В тот день Тори поняла, что ненавидит этих людей, ненавидит их вторжение в свой дом, на свою территорию. Они заполняли собою все пространство - гостиную, кабинеты, библиотеку; Тори вышла в сад, но и там снова были эти люди, пьющие, болтающие о всякой ерунде - от этого можно было просто сойти с ума! Добравшись до бассейна, своего убежища, Тори, задыхаясь, наклонилась? к воде, но и она не принесла успокоения. Подумав, девушка решила уехать - села в новенький автомобиль, подаренный родителями, и была такова, только гравий полетел из-под колес. Ехала она не в Беверли-Хилз и не в Вествуд, а гораздо дальше, туда, где жили простые люди, небогатые, не изнеженные, не избалованные всевозможными привилегиями.

В той среде, где она жила, было что-то такое, отчего в душе ее поднимался гнев, которого она не могла объяснить и которого стыдилась; стыд мешал ей полностью отдаться гневу и понять его природу. Но когда она уезжала, ей становилось легче, на расстоянии от дома гнев ее ослабевал, оставалась только память о том, что он когда-то сотрясал все ее существо.

Машина мчалась в сторону окраин, петляя по узкой долине, навстречу полосе мерцающих в темноте огней. Дорожная пыль ела глаза, забивалась в поры, и Тори сбавила скорость. Подъехав к какому-то задрипанному бару, она припарковала машину и зашла внутрь. Чувство одиночества не покидало ее, и Тори захотелось, чтобы рядом оказался Грег, единственный человек, который понимал ее и принимал такой, какой она была. Но подобное желание было невыполнимым, потому что брат Тори в то время находился в Кэл-Тече, готовясь к выпускным экзаменам.

Подойдя к стойке бара, Тори заказала выпивку, потом неоднократно повторила заказ. Ей еще не было восемнадцати, и таким, как она, отпускать спиртное было запрещено, но красивая внешность служила ей лучшим пропуском - ни один владелец бара ни разу не попросил ее показать удостоверение личности.

Из автомата доносилась музыка, многие танцевали. Тори заметила нескольких молодых людей в черных кожаных куртках с повязками на рукавах, в татуировках, с длинными волосами, с толстыми ремнями в заклепках. Эти явно прикатили сюда на мотоциклах. Тори обратила внимание на одного из них, у него на шее висел череп. Парень танцевал с девушкой, она говорила ему что-то, но он не слушал, затем он рассмеялся, поглаживая ласково череп, сказал, перекрывая голосом музыку "Он настоящий, старуха. Когда-то принадлежал крысе, думавшей, что я позволю ей жить у себя на кухне. Как тебе это нравится, а?" Девушка захихикала, но продолжала танцевать, не отводя взгляда от жуткого талисмана. Большинство ребят и девушек с удивлением уставились на Тори. Среди посетителей бара она выглядела как роза в капустной грядке. Кто-то уже тыкал пальцем в окно, из которого был виден ее сверкающий автомобиль. Только парень с черепом не обратил на Тори никакого внимания, единственный из всех. Он был некрасив и непривлекателен, но Тори выбрала его, почувствовав в нем огонь, горевший и в ней: огонь ярости плененного зверя, опутанного узами лицемерного общества. Здесь, в этом захолустном баре, девушка поняла истоки своего гнева и недовольства своей жизнью.

Тори смотрела на девчонку, с которой танцевал парень, привлекший ее внимание, и завидовала ей, потому что та не скрывала своих чувств, как вынуждена была делать Тори; девчонка жила простыми, элементарными эмоциями, но они были настоящими, а не поддельными, как у обитателей лос-анджелесских киностудий.

Вдруг Тори резко встала и, оттолкнув девчонку от парня, начала танцевать с ним. От парня исходил тяжелый запах выделанной кожи и пота примитивный запах животного.

- Да как ты смеешь? - воскликнула его растрепанная партнерша по танцам, лицо ее перекосилось от злобы.

- Отвали, - толкнула ее Тори, продолжая танцевать, - сейчас моя очередь.

- Сука! - девица вцепилась в нее и стала оттаскивать от парня. И в этот момент Тори дала волю своим долго сдерживаемым чувствам, развернувшись, она так заехала сопернице кулаком в лицо, что та свалилась от удара на пол.

Тори не видела выражения глаз своего партнера - зачем ей смотреть на него? Его лицо и его глаза ее не интересовали.

- Эй! - прокричал парень, - эй!

Тори по-прежнему не смотрела на него и не видела, что тот остановился.

- Ты кто такая, твою мать! - разозлился парень и, недолго думая, очень спокойно, как будто перед ним копошилась муха, с силой врезал Тори по носу и сломал его...

...Нос сросся немного неправильно, и Лора потащила дочь к своему пластическому хирургу, однако, увидев большой ряд образцов носов на выбор, которые предложил врач, Тори опрометью бросилась прочь из клиники и никогда туда больше не возвращалась, а искривленный нос служил ей напоминанием о том, как ей не удалось получить то, чего ей очень хотелось, - свободы. Свободы быть - но кем? Адона была права, когда говорила, что Тори нужны сильные переживания, страсти, иначе она чувствовала себя заключенной в тюрьму, а какая же жизнь в тюрьме?

Лора Нан заглянула в библиотеку и увидела там дочь Мать успела облачиться в голубые джинсы с рядами вырезов по краям карманов и вдоль боковых швов и белую матросскую рубаху, наивно считая, что простенький костюм поможет ей стать ближе к дочери. Наряд Лоры только разозлил девушку, так как она знала, что ее попытка быть на дружеской ноге с ней - всего лишь очередная игра в дочки-матери.

- О, ты здесь, дорогая! Тебя искали, но не могли найти, а ты вот где спряталась! К тебе пришли, - Лора сверкнула ослепительной улыбкой.

- Ко мне, не может быть! Кто же это? - Тори подняла взгляд от книги, которую читала, удобно устроившись в большом кожаном кресле и перекинув босую ногу в шлепанце через подлокотник. Из одежды на ней была только длинная студенческая майка. - Никто не знает, что я дома.

- Тем не менее, он здесь.

- Кто?

- Рассел.

- А фамилия?

- Но как же, дорогая, ты должна знать - Рассел Слейд. - Лора продолжала улыбаться, словно ждала указания режиссера: "Достаточно!"

- Господи! - Тори захлопнула книгу и спрыгнула с кресла. - Почему ты не послала его ко всем чертям? Могла бы сказать, что меня нет дома?

- Зачем? Наоборот, я сказала ему, что очень рада его видеть, что, кстати, сущая правда, и просила подождать, пока я схожу за тобой. Давай...

- Мама, Рассел Слейд выгнал меня с работы!

- Уверена, это просто ошибка, какие-нибудь внутренние дела. Твои профессиональные качества здесь ни при чем. Смена власти или что-то в этом роде. Новый начальник всегда приводит своих людей, это естественно. У нас на киностудиях такое случается на каждом шагу, и я считаю, что для начальства это способ самозащиты. Только не нужно видеть в разной ерунде личную обиду, понимаешь?

- Но он ни разу не говорил со мной с тех пор, а прошло уже полтора года!

- Даже когда мы были... в Вашингтоне в прошлом году?

- Даже тогда.

В Вашингтон они приехали, чтобы получить лично из Рук президента Почетную медаль Конгресса, которой посмертно был награжден Грег Нан. Вернувшись домой, Лора спрятала медаль в один из ящиков комода в комнате сына - высокая награда была не предметом гордости для нее, а лишним напоминанием об ужасной трагедии, случившейся в семье.

- Пожалуйста, не упрямься, дорогая, - продолжала мать. - Рассел такой приятный мужчина... - Ив этот момент Тори увидела, что Рассел Слейд проскользнул в библиотеку, отрезая ей путь к отступлению.

- Хэлло! - сказал он таким тоном, словно между ними ничего не произошло.

Тори на мгновение словно онемела, перевела взгляд с Рассела на мать, стоящую в дверях. Лора умоляюще посмотрела на нее и вышла из библиотеки, тихонько закрыв за собой дверь.

Рассел осмотрелся.

- Давненько я не был здесь! Как я рад снова увидеть Лору Нан, какая она необыкновенная женщина!

- Дома у тебя целая коллекция медных Лор. Какого черта ты приперся?

- Ты не дашь мне чего-нибудь выпить? Дорога из аэропорта была очень утомительной.

Тори подошла к бару и смешала коктейль, не спрашивая у Слейда, чего он хочет, - она это прекрасно знала. Получив стакан из рук хозяйки, Рассел вежливо поблагодарил. Одет он был элегантно и удобно: синяя тенниска с воротником поло, льняные брюки, отличного покроя шелковый летний пиджак. Тори, босоногая и одетая, как бродяжка, почувствовала себя в его присутствии как нашкодивший ребенок, которого собирается отчитывать строгий родитель.

- Я приехал сообщить тебе кое-что.

- Что же?

- Кто-то должен это сделать. Так вот: Ариель Соларес был одним из моих лучших оперативников. Поскольку ты находилась рядом с ним в момент его гибели, я не могу не поговорить с тобой, протокол требует.

- Верится с трудом.

- Как я уже сказал, Соларес был одним из лучших, поэтому я счел своим долгом лично сообщить тебе о том, что Ариель работал на нас.

- Брось врать, Рассел. Ты приехал потому, что с Ариелем была я, а не кто-то другой.

- Я понимаю твой гнев, но...

- Ни черта ты во мне не понимаешь! - взорвалась Тори.

Рассел отпил коктейль и спокойно спросил:

- Можем мы побеседовать друг с другом или нет?

- Я больше не работаю в Центре.

Он вздохнул и опустился на край кожаного дивана, стоящего рядом с внушительных размеров креслом, в котором Тори недавно сидела. Взял книгу, которую она читала. Это было "Величие неудачи". Слейд посмотрел на Тори:

- Я читал эту книгу. О легендарных героях японского эпоса, да? Тори, сядь, пожалуйста. Конечно, ты сердишься на меня за то, что я нарушил твое одиночество. Но ведь кто-то убил Солареса, и надо выяснить кто. Согласна? Давай обсудим этот вопрос.

- Как у тебя все просто.

Тори снова подошла к бару, взяла большой стакан, положила туда лед и плеснула чистого виски, потом добавила воду. Ей не хотелось пить, просто она старалась выиграть время, чтобы обрести душевное равновесие.

- Первое, что мне хотелось бы выяснить, это не пострадала ли ты во время взрыва. Полицейские из Сан-Франциско сообщили нам, что ты отказалась от медицинской помощи.

- Потому что она была мне не нужна, - ответила Тори, отхлебнув из стакана и повернувшись к незваному гостю.

- Вижу, - Рассел оглядел ее с ног до головы. - Очень на тебя похоже что хочу, то и ворочу.

- Но я более опытна...

- Знаю, знаю, не начинай все сначала, прошу тебя.

- Какую маску ты нацепил на себя сегодня? - Тори подошла и села рядом с Расселом на диван. - Изображаешь великого администратора? Или полководца, жертвующего одного солдата за другим на кровавом поле битвы, где он сам никогда не сражался? А может быть, ты надел свою любимую личину протеже Бернарда Годвина?

- Эту личину ты ненавидишь больше других, так? (В голове пронеслись слова Годвина: "Твои отношения с Тори Нан еще не закончились".) Мы оба стали жертвами вынужденного соперничества: каждому из нас кажется, что он любимец Годвина. У Бернарда никогда не было детей, и он считает нас своими детьми, Тори. Разве я не прав?

Тори что-то буркнула и откинулась на спинку дивана. Рассел, наоборот, встал, прошелся по библиотеке. Помолчав, снова обратился к девушке:

- Расскажи, что случилось в Сан-Франциско?

- Почему бы тебе не сделать то же самое?

- Не понимаю, о чем ты.

- Ариель Соларес ухаживал за мной.

Лицо Слейда оставалось бесстрастным.

- Ну и что? Значит, он лучший знаток женской красоты, чем я предполагал.

Тори против воли рассмеялась.

- Ну, Рассел, ты превзошел самого себя. - Она встала и вплотную подошла к нему. - Догадываюсь, что Ариель познакомился со мной неслучайно. Ты поручил ему это сделать.

- С чего ты взяла? Чушь какая-то.

- Знаю, что говорю. Если бы Соларес не погиб во время выполнения твоего задания, ты никогда бы не оторвал свою задницу от стула, чтобы приехать сюда и сообщить мне, что он был твоим агентом.

- Сначала я хотел отправить к тебе другого человека, но передумал и поехал сам - ибо считаю себя ответственным за смерть Ариеля.

- Повторяю: убеждена, что Ариель не случайно нашел меня в Буэнос-Айресе. Он ждал момента, чтобы со мной познакомиться.

- Ты ошибаешься, хотя мысль интересная. Тори снова засмеялась и ехидно спросила:

- Какое же задание выполнял Ариель в Буэнос-Айресе?

- Ты же сама сказала - заманивал тебя в расставленные сети, чтобы соблазнить.

- Я имею в виду подземелье старинного особняка. И японских головорезов из шайки якудза. Ариель знал, кто они и зачем забрались туда. Стало быть, и ты в курсе дела.

- Разумеется, я в курсе, но, извини, не открою тебе правды. Ты же у нас больше не работаешь.

- И слава Богу. Мне только интересно, нашел ли ты мне достойную замену? Мои профессиональные качества и мастерство трудно превзойти.

- Какая самоуверенность!

- Я напрасно спросила, - улыбнулась Тори, - естественно, ты никого не нашел и не найдешь никогда.

- Может и так, - Рассел снова сел и задумчиво уставился в потолок, но я все-таки надеялся, что ты поможешь нам в поисках убийц Солареса. - Он со значением помолчал. - Хотя бы ради него.

- Ну-ну, давай, попробуй сыграть на чувстве товарищества у девочки-школьницы, посмотрим, подействует ли.

- Наверное, ты не поняла. Ты что думаешь, что я до такой степени циничен?

Тори поднялась с дивана, прошла к бару и налила себе стакан минеральной воды.

- Как поживает Бернард? Удалился от дел?

- Ну что ты! Недавно организовал неофициальный консультативный комитет, приносящий немалую выгоду всем заинтересованным лицам.

- Передай ему от меня привет, хорошо?

- Непременно. - Рассел вытащил из внутреннего кармана крошечный магнитофон и включил его. - Ну что, продолжим интервью?

- Продолжим. Я скажу все, что знаю.

Когда Тори закончила свой рассказ, Рассел спросил:

- Ты уверена, что ничего не забыла?

Тори утвердительно кивнула. Однако она ничего не сказала ему о загадочной шкатулке и о том, что была близка с Соларесом.

- Ну что ж, будем думать, что так, - произнес Слейд похоронным голосом и выключил магнитофон. - Как ты считаешь, мы можем заключить перемирие?

- С чего ты взял, что оно необходимо? - язвительно ответила Тори, поднимаясь с дивана. Когда она проходила мимо Рассела, он дотронулся до ее левого бедра и поинтересовался: - Не болит?

Вопрос был для нее неожиданным и неприятным, ей понадобилось время, чтобы не выдать своего волнения. Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, но каждая секунда молчания делала более весомой маленькую победу Рассела, угодившего в цель.

- Совсем не беспокоит. Я и думать о нем забыла, - соврала Тори.

- Значит, зажило, - он отнял руку, но Тори стояла не двигаясь. - Скажи мне, ты способна делать все, что делала до аварии?

После этой фразы маленькие кусочки разрозненной мозаики стали на свои места, образовав картинку, - в мгновение ока Тори сообразила, что к чему.

- Теперь я понимаю: это ты приказал Ариелю устроить мне проверку, вот зачем он завел меня в подземные тоннели, заранее зная, что там окажутся японцы. Поэтому-то он выждал, предоставляя действовать мне. Вы сделали из меня подопытную крысу, блуждающую в лабиринте! Согласись, что это правда!

- Вижу, что с воображением у тебя все в порядке, - улыбнулся ей Рассел, пряча магнитофон в карман. - Но чтобы ты не слишком напрягалась, скажу, что не имею ни малейшего понятия о том, почему Ариель затащил тебя в эти дурацкие катакомбы. Ведь прийти с тобой в опасную зону значило рисковать собственной безопасностью, - боюсь, что именно за это и поплатился Соларес.

- Не выдумывай. - Тори смерила Слейда высокомерным взглядом. - Если бы ты знал, кто его прикончил и почему, ты бы не стоял сейчас здесь, в этой комнате.

"...Я нужна тебе, Рассел. Вот настоящая причина твоего приезда сюда. Девочка Тори успешно сдала очередные вступительные экзамены, и ты хочешь забрать ее обратно к себе".

- Мы теряем время. Скажи лучше, почему ты, попав в аварию, отказалась от американских врачей и отдалась в руки японским хирургам, которых мы не в состоянии были контролировать? Ты же подвергла риску всю нашу организацию! После подобной выходки я просто не мог не уволить тебя. Ты сама виновата.

- Я вынуждена была так поступить, чтобы спасти себя. Японские специалисты - лучшие в мире в области восстановительной хирургии. Кроме того, они мои друзья, и я им доверяю.

- Возможно, только...

- До тебя что, никак не дойдет, Рассел? Мне нужно было, чтобы мое тело оставалось таким же совершенным, как раньше. Без него я ничто, ноль. Жизнь потеряла бы для меня смысл!

- Не спорю, твоя точка зрения вполне понятна. Только наши врачи ничуть не хуже японских и гораздо надежнее. А вдруг ты бы выболтала что-нибудь под наркозом? На карту была поставлена судьба Центра.

- Ловко выкручиваешься. Все это был лишь предлог, чтобы уволить меня, а истинная причина в другом. Только что ты сказал одну вещь, и я не могу не согласиться с тобой: мы были как брат и сестра, дети Годвина, и ты видел во мне главного своего соперника. Ты мечтал избавиться от меня, вот и воспользовался моим промахом. Что ж, Центр ничем не отличается от других мест. Везде властвуют мужчины.

- Руководство организацией не твоя стезя, Тори. Но, уверен, ты скучаешь без настоящего дела, если не страдаешь. Что касается твоего бедра...

- Японцы вставили внутрь протез из материала, намного превосходящего по своим качествам человеческую кость. Он в десять раз гибче и в сто раз прочнее. Раз уж ты спросил, отвечу: в сырую погоду нога не болит, суставы работают, как раньше, ничто не напоминает мне, что кость бедра искусственная. Разве что я стала бегать, прыгать и вертеться лучше, чем до имплантации протеза.

- Из передряги с японскими преступниками ты выбралась молодцом, улыбнулся Рассел, тем самым показывая, что верит ей, но эти слова лишний раз убедили Тори в том, что Ариель подверг ее испытанию не случайно.

- Ты никогда не согласишься с тем, что я сделала правильный выбор, отдавшись в руки японским хирургам, правда?

- Ты действовала под влиянием эмоций, а не разума, и, что хуже, никак не хочешь видеть опасность, которой ты подвергалась, находясь у чужих людей. Ты не оставила мне выбора.

- Какой услужливой бывает наша память.

- Все мы верим в то, во что хотим верить.

- Только не Бернард.

- Ты слишком сильно веришь в Бернарда, хотя, что же в этом странного ведь он воспитал тебя. Он был твоим учителем. Но директором он все-таки назначил меня, мне вручил бразды правления. За это ты и невзлюбила меня.

- Мне было противно видеть, как ты использовал людей в своих целях.

- Ты забываешь, что Бернард Годвин был и моим учителем тоже.

Наступило молчание. Тори был неприятен как сам разговор, так и самодовольный тон Рассела. Наконец она произнесла:

- Ты не можешь сказать мне ничего такого, что заставит меня изменить решение.

- Какое решение?

- Вернуться в М.

- Но я приехал не за этим...

- А зачем? - Тори улыбнулась. - Допустим, ты не врешь... Узнал, что хотел?

- Да. И не буду больше злоупотреблять твоим гостеприимством.

- Гостеприимством? По-моему я его тебе не оказывала.

- Благодарю за угощение. Коктейль был очень вкусным.

Тори ничего не ответила.

- Пока. Встретимся позднее. - Встретимся, когда рак свистнет.

Тори свернулась калачиком в кресле, до сих пор кожей ощущая присутствие Рассела. Библиотека, такая уютная днем, с наступлением вечера приобрела довольно мрачный вид. Непонятно, что было тому причиной: невеселое настроение Тори или темнота. Чувство паники внезапно охватило девушку. Что, если Рассел расскажет матери об аварии? Родители не подозревают, что дочери сделали операцию и вставили протез. Хотя нет, вряд ли Слейд заведет такой разговор - он, как хороший конспиратор, никогда не говорил ничего лишнего.

Немного успокоившись, Тори слезла с кресла и подошла к столу, на котором стояла шкатулка Ариеля. Она открыла ее, достала цветной моментальный снимок и в очередной раз стала его разглядывать. Это была явно свежая фотография Ариеля, сделанная, может быть, даже за пару недель до его приезда в Буэнос-Айрес. На заднем плане виднелся небольшой парк с традиционными дорожками, аллеями, скамейками. За парком возвышалась Рашн-Хил. Улыбающееся лицо Ариеля находилось в тени, но по снимку было понятно, что день выдался солнечный. Сзади помещалось что-то, одновременно похожее на солнечные часы и играющего ребенка. От парка по направлению к камере шла парочка; слева, ближе к фотографу, стоял мужчина, но, к сожалению, лица этих людей трудно было различить.

Тори с тех пор, как вернулась домой, бессчетное количество раз изучала загадочный снимок, безуспешно пытаясь понять, что особенного в этой фотографии? Ведь она была для Ариеля настолько важной, что он, находясь на пороге смерти, истекая кровью, не думал ни о чем, кроме шкатулки и фотографии. А что в ней такого? Самое обычное фото человека в парке...

Раздался легкий стук в дверь библиотеки, и через секунду вошла Лора.

- Дорогуша, уже поздно. Мы ждем тебя к ужину.

Тори взглянула на часы:

- Но сейчас только половина седьмого.

- Половина восьмого, милая. Переведи свои часы на час вперед. Сегодня наступило летнее время. Ты проголодалась?

- Конечно, мама.

Поздним вечером Тори сидела у себя в комнате и размышляла над историей о полицейском Дзэне, рассказанной отцом. В ее жизни роль Дзэна сыграл Бернард Годвин, встреча с которым оказала решающее влияние на ее дальнейшую судьбу и была подобна вспышке молнии, озарившей мглу ночи. Взяв расческу, она начала расчесывать свою густую гриву, посмотрелась в зеркало - и вспомнила себя маленькой девочкой, маму Лору Нан, которая вот так же, как она сейчас, расчесывала ей волосы, вплетала ленты в косички образцово-показательная мать и ухоженная, аккуратная дочь. Верх совершенства.

Десять лет спустя эта примерная девочка, вырвавшаяся из-под родительской опеки в далекий Токио, облазила все злачные места, бары с плохой репутацией, районы с высоким уровнем преступности, какие только ей удавалось найти в японской столице. В феодальной Японии XVI века таких людей, как Тори, называли "ронин", что означает "странствующий самурай". Вместо того чтобы остановиться на минуту, задуматься о скоротечности бытия, заглянуть в тайные уголки своей души, Тори очертя голову бросалась навстречу любой опасности, искала острых ощущений, буквально ходила по краю пропасти, видя в риске смысл жизни. И тоска по дому оказалась для нее неожиданной. О брате она скучала всегда, но в этот раз Тори захотелось снова увидеться с отцом, услышать от Него слова одобрения и знать, что он гордится ею, а не только Грегом - любимцем семьи, астронавтом, пилотом. Рядом с братом его взбалмошная сестра была совсем незаметна, но Тори не переставала надеяться, что когда-нибудь и на нее обратят внимание, особенно отец. Она даже себе боялась признаться в том, что любит его ничуть не меньше, чем Грега. Родители постоянно восхищались своим сыном, просто преклонялись перед ним, но Тори никогда не завидовала брату. Она очень любила его. Конечно ревновала брата к отцу, но опять же винила в недостатке внимания к себе не брата, а отца. Потому что Грег был союзником, единственным человеком, понимавшим ее, без брата она совсем бы потеряла контакт с родителями, оказалась бы в одиночестве.

Пришло время, и Грег покинул родительское гнездо, а Тори осталась одна. Ее охватило неудержимое желание уехать из дома как можно дальше, куда угодно, хоть на край света. Она выбрала Японию, надеясь, что хоть там сможет обрести себя. Не получилось. В далекой восточной стране у нее был учитель - сенсей, но и ему не удалось рассеять тревогу в душе Тори. "Самое главное - дисциплина, - учил он ее, - она решит любые проблемы". Или он ошибался, или Тори не смогла до конца постигнуть глубину его философии, только восточная наука мало чем ей помогла. Правда, она стала единственной женщиной, до конца прошедшей курс обучения.

В таком состоянии нашел ее Бернард Годвин - взвинченной, ищущей смертельно опасных ситуаций и играючи справляющейся с самой страшной из них, всегда выходившей сухой из воды.

В тот день, когда они познакомились, он чуть не погиб. ...Тори отдыхала в одном из ночных баров Токио - акачочине - в удаленном от центра районе Нихонбаси. Бог весть, как Бернард вообще забрел в подобное место нормальному человеку оказаться там было все равно что попасть в водоворот реки. Рядом с Тори сидел похожий на огромную обезьяну Годзила - второе лицо после главаря местной мафии - якудза. Ей было в общем-то наплевать на своего приятеля, если бы не его потрясающие татуировки: разглядывая языки пламени, с невероятной жадностью пожирающие богов, демонов, сказочных животных и суровых воинов с саблями, Тори думала о магических заклинаниях, превращающих вонючие отбросы в аромат благовоний, очищающих священную землю от скверны...

Как раз в тот момент, когда Бернард Годвин появился в баре, Тори сочиняла в уме ответ на письмо брата ("...У меня все хорошо, Грег. Я стараюсь изо всех сил...") и улыбалась Годзиле - гангстеру с татуировками... "Да, - размышляла она, - он прямое воплощение зла и порока, он отвратителен, но он принадлежит мне". Бернард подошел к колоритной парочке и представился. И Тори, и Годзиле не понравилось, что какой-то незнакомец осмелился нарушить их покой. Кроме того, нахальный американец заявил, что ему необходимо поговорить с Тори по делу, но не в таком месте, как это. Вот тут грузный Годзила дал волю своему гневу за то, что кто-то посягнул на его собственность! Проявив неожиданную для своих габаритов прыткость, спутник Тори молниеносно набросился на Бернарда, схватил его за грудки и стал трясти, пока у бедняги не защелкали челюсти.

- Прекрати, - вмешалась Тори.

Годзила не обратил внимания на ее слова. В левой руке сверкнуло лезвие ножа, устремленное к горлу обидчика...

И тут Тори двинула своему приятелю кулаком в солнечное сплетение, одновременно нанеся ему сильный удар в пах. На: секунду его словно разбил паралич, потом глаза гангстера заслезились, рот открылся, и он, выпустив свою жертву, свалился на заплеванный, давно не мытый пол. Тори подхватила только что спасенного от смерти Бернарда и быстро двинулась с ним к выходу.

Благополучно добравшись до более спокойного района Роппондзи, они зашли в ночной ресторан, на входной двери которого красовалась круглая с шипами рыба.

- Платите вы, - заявила Тори, - за вами должок.

- С превеликим удовольствием, - ответил Годвин, кивнув головой.

Тори поразилась его самообладанию - недавно он был на волосок от гибели, но сей печальный факт никак не отразился на его самочувствии. Вот это выдержка!

Тори заказала для себя молодых угрей, затем суси - рисовые лепешки с рыбным ассорти из сырых морских ежей, моллюсков и икры из летучей рыбы. И, наконец, жареную фугу, популярную по всей Японии, несмотря на то что блюда, приготовленные из нее руками неумелого повара, были смертельно ядовиты для человека. Чтобы иметь право внести фугу в меню, ресторанам требовалась специальная лицензия, и Тори затащила Бернарда именно в такой ресторан, желая продемонстрировать наглому американцу все прелести национальной кухни.

Подали разогретые полотенца. За ними последовало горячее сакэ, и Тори с интересом наблюдала за Годвином, пока он пил обжигающе-крепкий напиток. Они приканчивали вторую бутылку японской водки, когда принесли угрей маленькие змейки плавали в прозрачном бульоне. Вид у блюда был довольно отталкивающий, но Тори накинулась на него с большим аппетитом и была слегка разочарована, видя, что ее сосед, не моргнув глазом, делает то же самое. "Ну ничего, - подумала она, - все еще впереди".

Заказанное ею суси пришлось бы не по вкусу и многим японцам, не говоря уже о европейцах, которым не удавалось даже после нескольких лет бесплодных попыток привыкнуть к вкусу выбранных Тори даров моря, особенно к морским ежам. Тем не менее, экзотические блюда из морских продуктов готовились в самых разнообразных местах, чтобы произвести впечатление на иностранцев и заодно подчеркнуть свою обособленность от других наций.

К удивлению Тори, Бернард и с суси расправился как ни в чем не бывало, попросив принести еще маринованного имбиря и васаби (соевый соус с хреном).

- Однажды я прочел статью, - обратился он к Тори, - о пользе маринованного имбиря, способного уничтожать вредные для человеческого организма микроорганизмы, которые могут находиться в сырой рыбе. Вы это знаете?

- Нет.

Наконец пришло время появиться фуге. Тори добросовестно объяснила Годвину, что, отведав этой рыбы, можно и умереть, но он пожал плечами и спокойно съел свою порцию. За шестой бутылкой сакэ он спросил:

- Как я справился?

- С чем? Я вас не понимаю.

- Прошел я экзамен, который вы мне устроили?

Тори посмотрела на него, затем расхохоталась до слез.

- Кошмар, - сказала она, вытирая глаза, - да вы просто черт с рогами!

- Забавно, - произнес Бернард Годвин с серьезной миной, - то же самое я почему-то подумал о вас.

После ужина они отправились к Тори домой, в крохотную, но уютную квартирку. Бернард с довольным видом расположился на диване. Он был человеком магнетического обаяния, огромной внутренней силы, внешне чем-то напоминая Юлия Цезаря: тот же выдающийся подбородок, большой прямой нос, взгляд повелителя. Хорошее лицо, неординарное, умное, оно, казалось, говорило: кто мне друг - останется им навсегда; кто мне враг - будет стерт с лица земли и даже не догадается, как это произошло. Только значительно позже заметит Тори в ярко-голубых глазах Бернарда лживость и коварство, притаившиеся там, словно хищные рыбы на дне озера.

Достав из холодильника две бутылки пива, она предложила одну гостю, другую взяла себе. Ей понравилось, что Бернард не стал требовать стакан, а пил прямо из бутылки. Наряд его тоже был оценен по достоинству: голубые брюки и рубашка спортивного покроя, красивая кожаная куртка шоколадного цвета очень ему шли. Тори также заметила отличного качества до блеска начищенные туфли, бесшумные при ходьбе. Ей нравилось, как он двигался неторопливо, с чувством собственного достоинства, сосредоточенно. Он не суетился, словно юноша, но и не важничал, напуская на себя строгий вид, как это делают пожилые люди. Всего в нем было в меру - видно, прожитые годы прошли для него недаром. Несомненно, Бернард произвел впечатление на Тори, однако, помня об ужине в ресторане, где он замечательно разгадал ее хитрости, она была начеку и не хотела показывать своей симпатии. В конце концов, это ему было что-то от нее нужно, и скорее всего он это получит, но цену она желала назначить сама.

- Вы намекнули на какое-то деловое предложение, - напомнила Тори, плюхнувшись рядом с Бернардом на раскладной диван.

- Совершенно верно, - гость вытянул ноги, скрестив их у щиколоток; глаза смотрели немного устало, возможно, сакэ вдруг подействовало, - я не сомневаюсь, что вас оно заинтересует.

- Мне бы хотелось сначала выяснить, откуда вы знаете обо мне?

- Якудза называют вас Диким Ребенком, но есть другие, для которых вы женщина-ронин2. В определенных кругах вы пользуетесь известностью.

- В каких таких кругах?

- Я имею в виду мое окружение. То общество, которому принадлежу я, да и вы тоже, как мне кажется.

- Неужели? Вы уверены в этом?

- Хотите напрямик? Ладно. Вы несетесь по жизни очертя голову и не замечаете ничего вокруг, даже если рядом гибнет в огне пожара ваш сосед. Вы озлоблены и мечетесь, не зная, куда приложить собственные силы. Я пришел сказать вам, что так жить нельзя.

- Почему?

Какое-то время Бернард Годвин молчал, затем поставил пустую бутылку на оригинальной формы кофейный столик из стекла и железа. Оперся локтями о колени и задумчиво начал:

- Это случилось давно. Жил на свете один парень, вашего возраста или помладше. Мать его умерла, и во время похорон он не переставал надеяться, что на кладбище придет отец, хотя бы на минутку, чтобы отдать последний долг уважения жене, которую он бросил когда-то. Ушел от нее, оставив с пятилетним сыном на руках. То ли он нашел другую, то ли любил менять женщин, - кто его знает? Так или иначе, сын ни разу не виделся с отцом все эти годы, и в тот день, стоя у могилы матери и слушая заупокойные речи и слова соболезнования, ждал, что отец появится, но он так и не пришел. Тогда парень решил разыскать его сам.

Вскоре после печального события наш герой отправился на запад страны, в Чикаго, где проживал его нерадивый родитель. Пообедав в закусочной в южной части города, юноша поехал в редакцию одной из чикагских газет, в которой работал отец. Отца он не застал; в редакции ему сообщили, что их сотрудник готовит репортаж, и неизвестно, где он находится и когда вернется. Тогда молодой человек сообщил всем присутствующим, что он сын вышеупомянутого журналиста, что он не видел отца много лет и поэтому будет ждать его в редакции до победного. На это никто не сказал ни слова. Кто-то провел его к рабочему месту отца, и он уселся в старое вертящееся кресло.

На письменном столе царил полный беспорядок; среди килы бумаг возвышалась старая пишущая машинка, взглянув на которую, юноша сразу вспомнил, как бедная мать с тоской ожидала весточку от мужа, втайне надеясь, что тот все-таки черкнет ей пару строк, и как она скрывала боль обиды, в очередной раз не получив письма. Сын видел переживания матери и страдал вместе с нею.

Юноша стал выдвигать один за другим ящики письменного стола, как будто их содержимое могло рассказать ему что-то об отце, его жизни, его прошлом и будущем. В нижнем правом ящике, под открытой упаковкой одноразовых бумажных платков, он обнаружил вставленную в рамку фотографию матери, рядом с которой стоял маленький мальчик. Когда был сделан этот снимок? Он что-то не помнил, чтобы они с матерью фотографировались. Еще раз внимательно всмотревшись в лицо мальчика, словно сомневаясь - он это или нет, юноша отложил фотографию в сторону.

Время шло; незаметно наступил вечер. Отец все не приходил и, заждавшись его, парень, сидя, заснул, положив голову на руки. Когда он проснулся, то увидел перед собой отца. Тот с удивлением разглядывал сына, потом спросил его: "А за каким чертом ты сюда приперся?"

Несколько минут Тори ничего не говорила, хотя и чувствовала, что молчание уже несколько затянулось, Даже музыка в тот момент перестала играть. Бернард встал с дивана, подошел к холодильнику и, достав еще пива, дал одну бутылку Тори. Та бутылку взяла, но пить не стала.

- Данный случай довольно банальный, - произнес Бернард, - мой отец был просто сукин сын, и все. Правда, люди, знавшие его лучше, чем я и моя мать, утверждали, что если бы он не был такой сволочью, то не мог бы так хорошо писать свои статьи. Мне плевать на их мнение. Я считаю его жалким, ничтожным неудачником. Точки зрения бывают разные, не так ли?

- Думаю, в наших судьбах найдется кое-что общее, - резюмировала Тори.

- Если жизнь и научила меня чему-то, так это тому, что истина животное хитрое. Только ты думаешь, что схватил ее за хвост, как она появляется сзади и кусает тебя за попу.

Тори засмеялась, но она видела, что Бернард не шутит.

Ранним утром, когда серое ночное небо еще не прояснилось и мрачноватый серый свет не сменился яркой утренней голубизной, Тори и Бернард шагали по заполненным суетливыми грузовиками улицам Токио. На мостах грузовиков вообще была тьма-тьмущая. С Сумиды слышались звуки рота, означавшие, что лодки рыбаков подходили к берегу, где располагался огромный рыбный и овощной базар Цукидзи.

Тори вспомнила, как Годзила схватил Бернарда и поднял в воздух, а тот и не думал сопротивляться. Ей было страшно интересно, что бы случилось, если бы она не пришла ему на помощь. Вот бы увидеть его в драке!

- По-моему, сейчас вполне подходящее время, чтобы обсудить то, за чем вы пожаловали, - заметила Тори Бернарду.

- О'кей. Вы хотите у меня работать?

- А работа законная?

- Хорошо, что вы об этом спросили. Благоприятный признак. То, чем я занимаюсь - и чем будете заниматься вы, молодая леди, если присоединитесь ко мне, - законно в самом широком смысле этого слова.

- То есть?

- Какой бы деятельностью мы ни занимались и в какой бы ситуации ни оказались, нас никогда не привлекут к судебной ответственности.

- Но как же...

- Наша работа в определенной степени аморальна, то есть она выходит за рамки общепринятых моральных норм. Но не противозаконна, совсем нет. Подобно японцам, которых вы так любите и которыми совершенно искренне восхищаетесь, мы создали собственный свод законов. - Бернард помолчал. Интересно?

Тори чуть не выпалила: "Господи, конечно, когда я смогу уже начать?" Но вместо этого отхлебнула пива, которое они захватили с собой, и ответила:

- Я подумаю.

Через три дня она дала Бернарду ответ, который был у нее готов с самого начала. Возвращаться домой в Америку она не хотела, и он это понял, как понимал все в ее характере, загадочном для других.

- Ты нужна мне здесь - у нас нет никого с подобным опытом, знаниями и связями. Мы не смогли внедрить ни одного своего агента в преступный мир Японии, а ты там - свой человек. Тебя уважают и, что еще важнее, боятся.

- Мне кажется, вы преувеличиваете.

- Посмотрим.

...Посмотрим... Голос Бернарда звучал в ушах Тори, как будто разговор этот состоялся не годы назад, а вчера. Она мучительно раздумывала какое-то время, не зная, на что решиться. Потом бросилась к телефону и набрала давно записанный в память аппарата номер. На том конце провода долго не подходили. Наконец трубку сняли, и Тори, услышав характерные для связи с автомобилем потрескивание и помехи, сказала:

- Ты оказался прав, Рассел. Я возвращаюсь.

Токио - Москва

Никто, кроме Хонно Кансей, и не подозревал о том, что посредник Кунио Миситы Какуэй Саката совершит ритуальное самоубийство. Хонно работала личным секретарем Миситы - одного из крупнейших токийских бизнесменов, и имела доступ к самым разнообразным и секретным сведениям, касавшимся заключения сделок, образования новых фирм и объединений и прочее, и прочее. Подобную информацию можно было выгодно продать заинтересованным лицам, но Хонно не собиралась этого делать. Она научилась хранить тайны с детства. У нее был один большой с точки зрения японцев, изъян, который она давно скрывала ото всех, - Хонно имела несчастье родиться в год хиноеума, за что отец не переставал обвинять мать и не любил дочь, а если и любил, то никогда этого не показывал; более того, он заставлял ее чувствовать себя гадким утенком по сравнению с другими, сделал ее отверженной в собственной семье.

Почему так? Согласно древнему китайскому гороскопу, годом хиноеума назывался год Лошади, повторяющийся через каждые шестьдесят лет, и те женщины, которые родились именно в этот особенный год, становились убийцами своих мужей. Всего лишь легенда, но в год хиноеума рождаемость резко сокращалась.

Чувствительная натура, обладавшая развитой интуицией, Хонно была суеверной. Она мучилась от сознания своей неполноценности, не могла вынести, что к ней относились, как к прокаженной, и покинула свой дом. Уход из семьи имел и свои преимущества - годы спустя она узнала более важные, чем год своего рождения, и тщательно хранимые от посторонних глаз тайны. Такие, например, как загадочная смерть Какуэя Сакаты.

Саката, являясь посредником Миситы, обладал не меньшей, а то и большей, чем Хонно, информацией. Он успешно справлялся со своими обязанностями и держал язык за зубами. Но со временем то, что он знал, стало его тяготить. В Америке, любой европейской стране он отказался бы от своего места даже под угрозой крупного скандала; он бы обратился в государственные инстанции и рассказал о незаконных действиях своего босса или написал бы остросюжетную книгу о преступлениях мафии и получил крупный гонорар. Возможно, по мотивам этой книги впоследствии сняли бы телесериал. Все это могло быть где угодно, но только не в Японии. А Саката был японец, жил в Японии и подчинялся негласным законам и традициям этой страны. Общественное мнение по-особенному, не так, как в Европе, определяло значение человеческой жизни и личности. Смерть Сакаты, а ранее Юкио Мисимы не была просто уходом в лучший мир, способом заявить о себе людям, сообщением, символом, посредством которого идеалы веры, мировоззрения совершившего самоубийство навечно запечатлевались в коллективной памяти целой нации.

Как-то раз Хонно услышала слова Сакаты, обращенные к его заместителю:

- Вот и пришло твое время. Хочу пожелать тебе удачи на выбранном пути, но боюсь, что перед надвигающейся бурей все это будет уже не важно.

"Какой бурей? - недоумевала Хонно, глядя на спокойное лицо Сакаты. Разве догадаешься, что он имеет в виду? Какие раскрытые тайны вызовут эту бурю? Значит, он или проговорился или устал нести бремя секретных знаний..."

Она не сомневалась, что местом для самоубийства Саката выберет Сенгакудзи - в средние века там сделали себе харакири 47 ронинов самураев, потерявших своего хозяина, - чтобы отомстить тем, кто убил их господина. Смерть, с точки зрения японца, так же достойна и значительна, как и жизнь.

Саката хотел умереть благородно и достойно, как самурай. Груз преступлений, о которых он знал, но не мог сказать, или которые совершил, стали для него непосильной ношей. Предать многолетнюю дружбу с боссом Кунио Миситой было немыслимо - таким образом он покрыл бы несмываемым позором и себя, и свою семью.

Только ритуальное самоубийство - харакири могло спасти его от бесчестья, стать единственным выходом из создавшейся ситуации. Хонно прекрасно понимала все, но не вмешивалась - подобное вмешательство сочли бы верхом неуважения и невоспитанности, поэтому ей и в голову не приходило делать это. Саката ведал финансовыми фондами поддержки Миситы и имел положение человека, в высшей степени заслуживающего уважения.

Теплым весенним днем Хонно приехала в Сенгакудзи - легендарное, историческое место. Могилы самураев были усыпаны цветами: в неподвижном воздухе стоял сильный, тяжелый цветочный аромат, - она на всю жизнь запомнит этот сладкий и плотный запах как символ смерти.

Почему Саката решил сойти со сцены? Какая тайна гнетет его? размышляла она. У Хонно была непосредственная связь с Токузо - Управлением полицейского надзора Токио, и если кто-то готовился возбудить дело против Миситы или Сакаты, она обязательно бы об этом знала.

Из центрального столичного района Касамигазеки, где работали Хонно и Саката, до древних могил Сенгакудзи путь был неблизкий. Саката появился в священном месте на исходе дня, когда не было посетителей. Он облачился в белые одежды - цвета смерти. Хонно хорошо видела его в лучах заходящего солнца у могил, утопающих в цветах. Свободные брюки Сакаты развевались на ветру словно флаги, и Хонно поразил резкий контраст между веселыми живыми красками цветов и холодной чистотой белой ткани - все это навсегда запечатлелось в ее памяти.

Она наблюдала, как Саката, стоявший к ней спиной, опустился на колени, вытащил из-за пояса специальный нож. Слегка изогнутое лезвие сверкало на солнце и на миг ослепило Хонно, потом она увидела, как его тело наклонилось вперед, согнутые в локтях руки крепко ухватились за обмотанную шелком рукоять, образовали острые углы - Саката воткнул ритуальный нож в нижнюю часть живота. Голова Сакаты как-то странно дернулась, плечи страшно напряглись в нечеловеческом усилии - он должен был разрезать себя слева направо так, как предписывал обычай.

Считалось, что душа самурая очищалась во время харакири, освобождалась от грехов, совершенных им на жизненном пути. И тут Хонно с ужасом заметила, что Саката не в состоянии освободить свою душу от оков плоти, что на пороге смерти у него не достает сил довершить начатое. Он судорожно пытался снова и снова, но безуспешно. Хонно не могла больше оставаться безучастной наблюдательницей, и, выйдя из своего укрытия - большого дерева, подошла к Сакате и опустилась возле него на колени. Одежды умирающего окрасились в пунцовый цвет, вены на шее вздулись, глаза готовы были выскочить из орбит... Обхватив его руки своими, Хонно прибавила ему сил, и вдвоем они совершили страшный ритуал - нож с ужасным треском рассек живот от края до края... Покрасневшие глаза Сакаты повернулись в ее сторону, остановились на ней. Хонно прочла в них благодарность, а затем он упал ничком, уткнувшись головой в землю, залив кровью яркие цветы на могиле, принесенные людьми в знак священной памяти о погибших героях.

Проснувшись, Ирина не сразу сообразила, где она находится: в больших мрачных апартаментах Марса на Площади Восстания или у Валерия, чья квартира на улице Кирова была меньше, но гораздо светлее и уютнее. Сев в кровати, женщина выглянула в окно - внизу виднелся узенький Телеграфный переулок и Министерство образования, где она - Ирина Викторовна Пономарева - работала не первый год. Недалеко от министерства была расположена церковь Архангела Гавриила, которую некоторые из Ирининых коллег называли Башней Меншикова, что, с ее точки зрения, было неверно. Со скучными министерскими чиновниками у Ирины было мало общего, и они ее слегка раздражали. К тому же она недавно вернулась из увлекательной поездки по Соединенным Штатам и до сих пор находилась под впечатлением от американской системы образования. Она потратила несколько недель, чтобы написать реферат о том, как внедрить более совершенные, ускоренные методы обучения в систему российского образования. Закончив работу, Ирина представила ее на рассмотрение соответствующих лиц, но долгое время не получала ответа. В конце концов, устав от бесконечного ожидания, она добилась приема у министра. На аудиенции, длившейся минут двадцать, главный чиновник министерства сообщил ей, что ни один пункт реферата не получил одобрения. По снисходительному тону министра Ирина легко поняла прозрачный намек: занимайтесь компьютерной техникой, статистическими исследованиями, используйте опыт американцев для приведения в порядок и систематизации министерских архивов - за этим вас и посылали в командировку, остальное - не ваше дело. Ей было мягко указано на то, что реформа образования ее не касается, это дело экспертов.

"По крайней мере я больше не буду биться головой об стенку, нет так нет", - успокаивала себя Ирина, рассеянно глядя на церковь, однако мысль о провале своего детища взбудоражила ее. И проснулась она от часто повторяющегося страшного сна: как будто она находится в какой-то непонятной комнате, рядом с ней стоит обеденный стол. Она смотрит вниз и с ужасом замечает, что пол начинает заливать вода... Тогда она подбегает к окну и видит улицы в крови, лунный диск, пересеченный не то полосами, не то прутьями. Она знает, что ей необходимо выйти из дому, потому что на улицах что-то происходит, что если она не выйдет, случится беда... В отчаянии она рвется к двери, но не может двинуться с места, потому что ноги ее прикованы к полу. Ирина закрыла глаза, затем открыла, стараясь забыть ночной кошмар, потом осмотрелась - ну, конечно же, это квартира Валерия, как она не могла сразу сообразить? Ей нравилось здесь бывать, нравилось просыпаться по утрам и видеть за окном освещенный солнцем храм. Это всегда напоминало ей о том, что вера в Бога в этой стране несмотря ни на что выжила и утвердилась. И она думала о том, что если устояла церковь, то почему бы и ей не попытаться устоять перед лицом всех невзгод и неприятностей? В любом случае, она не собиралась повторять горькую судьбу своих родителей, не имела права.

Ирина слышала, как на кухне возится с завтраком Валерий. Интересно, что он приготовит? Теперь продукты в магазинах есть, хотя и стоят очень дорого. У многих не хватает денег на питание. И ей сразу вспомнились рассказы матери о том, как люди голодали в войну, питаясь картофельными очистками и свекольной ботвой, считая капусту роскошью. Да, конечно, в последние годы в стране что-то стало меняться, но есть вещи, которые не изменятся здесь никогда, в этом Ирина была совершенно уверена. Кроме того, экономические реформы в России всегда сопровождались политическими катаклизмами, поэтому без реформ жить было спокойнее. Да и если в России когда-либо и объявлялись какие-либо свободы, то лишь затем, чтобы в скором времени их запретить.

Американец от такого образа жизни давно бы впал в состояние глубокой депрессии, а русские - ничего, живут. Выносят трудности, холодные зимы, безжалостную по отношению к людям политику государства, приучившего их безропотно сносить все. Только пьют все больше и больше...

Ирина сладко потянулась, наслаждаясь теплом постели, потом встала и прошла по коридору в ванную. Горячую воду, конечно, опять отключили, и ей пришлось принять ледяной душ. Вытеревшись насухо полотенцем, она вернулась в комнату и достала из шикарного комода, привезенного Валерием из Англии, чистую одежду. Подошла к зеркалу, подкрасилась. Внимательно вгляделась в хрупкую с тонкой талией и узкими бедрами женщину в зеркале и осталась довольна собой. Ноги у нее были красивые и сильные (три раза в неделю Ирина делала упражнения, кроме того, в детстве занималась балетом, но, к сожалению, мечта ее матери о том, чтобы дочка стала балериной, не сбылась). Маленькое личико напоминало кошачью мордочку, глаза были большие, нос некрупный, губы полные и выразительные, черные блестящие волосы коротко подстрижены. Вообще Ирина, в отличие от знакомых женщин, не имела претензии к своей внешности... Последний раз оглядев себя в зеркале, она пошла на кухню, где над кухонным процессором, привезенным Валерием из-за границы, колдовал хозяин квартиры.

Ирина чмокнула Валерия в ухо и посмотрела на дисплей, где высвечивался рецепт готовящегося блюда.

- Почти готово, - рассеянно сообщил Валерий. Это был невероятно крупный мужчина с борцовскими плечами и большими руками рабочего. В первый раз ложась с ним в постель, Ирина ужасно трусила. В тот день она не собиралась спать с ним, но потом не осмелилась отказать. Познакомились они на каком-то скучном министерском совещании. Валерий сразу же обратил на нее внимание и отловил среди толпы, как американские ковбои отлавливают скот на убой. О том, каким образом работают ковбои, Ирина прочла в одной книжке, которую привезла из Америки и всегда таскала с собой в сумке.

Валерий Денисович Бондаренко умел и очаровать, и быть галантным, но Ирина знала и другого Валерия - грозного политика, широко известного в кругах националистов. Считалось, что все политические шаги Бондаренко часть тщательно продуманной стратегии. Зная, с каким человеком она имеет дело, Ирина спрашивала себя: для каких целей она ему понадобилась? С самого начала ей было ясно, что ни о какой любви с его стороны не могло быть и речи, но и зная это, она стала с ним встречаться. Валерий всегда добивался, чего хотел, в данном случае он захотел Ирину - и получил ее, как и все остальное, чего бы ему ни пожелалось. Никто не мог устоять перед его мощным натиском, и она в том числе. Процесс ухаживания был недолгим, Бондаренко просто привез ее к себе домой, и, не скрывая своих намерений, разделся и лег в кровать. Словно несчастная жертва, которую привели на заклание, Ирина безропотно сияла с себя одежду и, смахнув украдкой слезу обиды, забралась в постель, боясь, что далекий от романтики соблазнитель раздавит ее своей массой. К ее величайшему удивлению, Валерий оказался нежным и умелым любовником, чего она совсем не ожидала от властного и жестокого человека, принадлежащего к высшему эшелону власти и готового стереть в порошок всякого, кто осмелится встать на его пути.

Ирина понимала, что их связь будет длиться так долго, как этого захочет Валерий, однако будущее не представлялось уже ей таким мрачным, тем более что не только он, но и она получила от пугающей поначалу близости удовольствие, только в душе осталось чувство пустоты и грусти, как бывало у нее всегда после встречи с любовниками.

Однажды ночью, когда на улице бушевала непогода, в окна барабанил сильный дождь вперемешку со снегом, а дома было тепло и уютно, Ирина призналась Валерию, что ни с одним мужчиной ей не было так хорошо, как с ним.

- Люди боятся тебя, ты даже не представляешь до какой степени. В первую ночь я была парализована страхом, страх заставил меня подчиниться. Одна мысль о том, что, отказавшись переспать с тобой, я потеряю работу, приводила меня в панический ужас.

- Неужели я совершенно тебе не понравился, ну хоть чуточку?

- Понравился, но мои чувства в тот момент не имели значения. Разве тебе было дело до того, что я чувствовала? Я сделала то, что ты от меня хотел, не больше не меньше. И страшно боялась, что ты останешься мною недоволен. А потом...

- Что же потом?

- Я открыла для себя нового человека, которого раньше не знала. Даже испытала чувство гордости, что ли. Представляешь, сколько женщин в Москве, а вот ты почему-то остановил свой выбор на мне - я вдруг осознала собственную исключительность.

- Подумать только!

Ирина помолчала, потом заговорила снова:

- На какое-то мгновение я ощутила себя сильной, очень сильной, словно часть твоей власти передалась мне. Глупо, правда?

- Я так не думаю. Вообще-то я давно хотел кое-что с тобой обсудить, но не был уверен, что могу довериться своей интуиции.

- Интересно, - Ирина придвинулась поближе к Валерию.

- Дело в том, что мне необходимо точно знать, что затевает против меня Волков - Марс Петрович Волков, он мой главный противник. Его поддерживает группа облеченных властью лиц, с помощью которых он и добился депутатского мандата. Разумеется, благодаря моим связям в правительстве я пока чувствую себя вполне уверенно, но с тех пор, как Волков стал депутатом, он здорово осложняет мне жизнь. Сейчас многие делают себе карьеру, критикуя политику центра. Волков один из них. Я этого терпеть больше не могу, и ты должна стать моей союзницей в борьбе против Волкова - постарайся войти к нему в доверие, а каким образом ты это сделаешь, не мне тебя учить.

- Ты что, хочешь, чтобы я стала его любовницей? А что, если он не обратит на меня внимания?

- Если захочешь - обязательно обратит. Я научу тебя всему, что нужно.

- Я не хочу торговать собой, - разозлилась Ирина. Валерий поцеловал ее в губы.

- Не сердись. Скажу тебе честно - ты мне очень понравилась, но я, конечно, учел и то, что смогу использовать тебя в борьбе с моим врагом. Но, думаю, что и ты кое-что от этого выиграешь.

- Что именно? Повышение по службе? Деньги или подарки из "Березки"? Меня все это не волнует. Я и так неплохо устроена, а побрякушек у меня хватает.

- Знаю. - Он посмотрел на нее с улыбкой. - Как только я тебя увидел, сразу понял, что ты не похожа на других женщин, в тебе есть нечто особенное. Ты хочешь власти, хочешь играть первую скрипку. Я могу дать тебе эту власть. Займись Волковым, заставь его раскрыться, полюбить тебя, а всю информацию будешь сообщать мне. Уверяю тебя, ты получишь от этого удовольствие, поверь старому опытному бойцу.

Ирина слушала его в сомнении... Он, пожалуй, прав, Давно пора идти вперед, а не сидеть всю жизнь под началом разных идиотов. У нее есть идеи, которым вечно суждено лежать под сукном.

Ирина усмехнулась и перевела разговор на другое.

- А как у тебя дела по внедрению в "Белую Звезду"? - спросила она у Валерия.

- Проклятая организация! Эти гады неуловимы. Мы так и не смогли вычислить их. Странно, но факт.

- По-моему, вы даже не знаете, существует ли вообще эта организация.

- Нет-нет, такая организация есть, я уверен. - Усмехнувшись, он добавил: - Создать несуществующую организацию можем только мы, люди, стоящие у власти. Самое главное, что необходимо выяснить, причастна ли "Белая Звезда" к ряду террористических актов, и кто стоит за этой организацией.

- Послушай, а столкновение поездов в Башкирии не дело рук "Белой Звезды"?

- Все может быть. В одном из двух поездов ехали представители верховного командования армии. Они направлялись на секретную военную базу, расположенную на Урале. Все они погибли. А Чернобыль? Что бы там ни писали в нашей печати, это был самый настоящий теракт.

- В это невозможно поверить. Ужас какой.

- Вот почему борьбу с терроризмом я хочу взять на себя. Ну, давай завтракать, все готово.

Он разложил омлет по тарелкам, сел рядом с Ириной, и они принялись за еду. Она ела с аппетитом и вдруг подумала о том, что они с Валерием напоминают мужа и жену, ведущих неторопливую утреннюю беседу. Быстро же она научилась обманывать и притворяться. И все потому, что до чертиков надоела скучная жизнь и работа в министерстве. Так хочется свободы, самостоятельности. Но какую цену ей придется заплатить за это? Что ждет впереди? Она украдкой вздохнула. Валерий заметил это, спросил:

- Что с тобой, Ирина? Ты побледнела.

- Ничего особенного. Я подумала о том, что меня ожидает вечером с нашим Марсом...

Два дня спустя после смерти Какуэя Сакаты Хонно Кансей получила по почте письмо - странный квадратный конверт из бумаги ручной выделки. Она достала его из почтового ящика по дороге на работу. Письмо было от Сакаты. Вскрыв конверт, на котором стояло его имя, она не обнаружила внутри ничего, кроме сложенного пополам листа бумаги, а в нем маленького ключа. И больше ничего, никакой записки или объяснения. Хонно посмотрела на штемпель - на нем стояло то самое число, когда Саката покончил с собой.

Вот оно, началось, подумала она. Не является ли письмо предвестником бури, о которой говорил Саката?

В течение полутора суток самоубийство Сакаты было главной темой передач телевидения, радио. Газеты пестрели статьями и жуткими снимками; все только об этом и говорили, обсуждали детали, строили догадки. Хонно видела по телевизору интервью с Кунио Миситой, обставленное с большой помпой, словно он был членом правительства; один из телевизионных каналов заменил ночной показ очередной серии популярного телесериала получасовым репортажем из Сенгакудзи.

В то утро Хонно, взволнованная, пришла на работу, зажав во влажной ладони загадочный ключ. Рабочий день начался как обычно: она принесла шефу утреннюю почту и чашку свежесваренного кофе. Пока Кунио Мисита разбирал корреспонденцию, Хонно внимательно наблюдала за ним - невысоким, плотным человеком с седыми волосами и аккуратно подстриженными усами. Записав под диктовку хозяина перечень очередных дел, она напомнила ему расписание делового дня: время встреч, заседаний, важных звонков, интервью. В обществе своей секретарши Мисита не следил за своим лицом, и она с удивлением увидела, что в нем борются два противоположных чувства: глубокое огорчение, вызванное трагической смертью Сакаты, и искренняя радость от своей внезапной известности. Он превосходно держал себя перед телекамерой, был к тому же фотогеничен и обаятелен и, зная это, умело воспользовался удобным случаем. Первое интервью на телевидении произвело такое сильное впечатление на зрителей, что влиятельные и богатые люди начали оказывать Мисите всяческую поддержку, и финансовую в том числе.

- Вопрос о ценах с "Осака Сирэмикс" урегулирован, - сообщил Мисита секретарше, - проинформируйте, пожалуйста, отдел по заключению контрактов, Это уже шестнадцатая по счету выгодная сделка в текущем году.

Он довольно потер руки и, достав из ящика стола объемистую папку, протянул ее Хонно.

- Я решил закрыть нефтехимическое отделение нашей фирмы. Нам следует усилить позиции "Мисита Сэтком", чтобы обойти конкурентов. Государственные чиновники одобрят подобные действия, я почти уверен в этом. - Он подал секретарше другую папку. - Kara выразил желание работать с нами; его представители прибудут сюда к полудню, так что все бумаги для подписания контракта должны быть готовы. И еще. Пометьте у себя: днем я встречаюсь с Аоки в "Тандем Поликарбон". Разработанный нами метод окраски оказался сейчас очень кстати: вполне вероятно, что эта фирма купит его, так как на днях она запускает новую производственную линию.

- Хорошо. Благодарю вас, господин.

Мисита отдал ей еще несколько распоряжений, и Хонно вышла из кабинета шефа. Сев за свой рабочий стол, она разжала кулак, в котором до сих пор держала маленький ключ, полученный по почте, и стала его внимательно рассматривать. Ключ как ключ. Что же ей с ним делать? Хонно начала мысленно перечислять то, чего она достигла в жизни к настоящему моменту: во-первых, она жила в центре Токио, самом замечательном городе на свете; во-вторых, она работала личным секретарем крупнейшего в Японии бизнесмена. Ее социальное положение считалось достаточно высоким, и она пользовалась уважением среди своих друзей, знакомых и коллег. Плюс ко всему "Мисита Индастриз" в последний год значительно расширила сферы своего влияния, так что с работой Хонно, несомненно, крупно повезло. Она должна была бы только радоваться и верно служить своей фирме. Однако с ней случилась странная вещь. Сегодня утром она вошла в кабинет шефа, намереваясь отдать ему ключ Сакаты и попросить объяснить ей, почему он покончил жизнь самоубийством. Однако она этого не сделала. Не собиралась говорить о ключе и своему мужу Эйкиси, работавшему помощником инспектора Управления полицейского надзора Токио - Токузо. Инстинкт подсказывал Хонно, что в данном случае ей лучше не информировать органы официальной власти.

Эйкиси обожал свою работу и с истинным наслаждением разбирал разные случаи взяточничества, вымогательства, злоупотребления служебным положением. философия его была проста: порядок превыше всего. На редкость дисциплинированный и организованный, он привык трудиться, хотя высокий общественный статус и богатство семьи отнюдь не вынуждали его к этому, и со временем стал образцом во всем: получил великолепное образование, завел отличные связи и устроился на прекрасную работу - престижную, достойную настоящего мужчины, высокооплачиваемую и, естественно, вызывавшую зависть у знакомых. В детстве мать, разумеется, избаловала его, но, став старше и желая превзойти самые смелые ожидания отца, Эйкиси сумел избежать вредного влияния матери и приобрел замечательные качества - необыкновенное усердие и редкую трудоспособность. Университет он закончил, войдя в пятерку самых лучших и многообещающих студентов, и, фактически, с момента окончания учебы мог не беспокоиться о своем будущем, а также о средствах к существованию, имея мощную финансовую поддержку от деда. В жизни Эйкиси существовало два бога: деньги и власть, и этим его семья обладала в избытке; он, не задумываясь, принимал этот факт как нечто естественное и само собой разумеющееся.

Хонно познакомилась с Эйкиси через одного их общего знакомого и была покорена любовью своего будущего мужа к порядку и стабильности. В ее собственной семье никогда не было ни порядка, ни тем более стабильности, поэтому Хонно очень импонировала идея выйти замуж за человека в высшей степени организованного и положительного. После обручения ее жизнь резко изменилась, а потом через девять месяцев состоялась свадьба, и телефон в доме молодых звонил не умолкая, так что им пришлось купить автоответчик, который принял на себя шквал приглашений от друзей и знакомых, горевших желанием видеть у себя высокопоставленную молодую чету.

Эйкиси оказался не только образцовым работником, но и мужем. Он был сдержан и спокоен, как и положено хорошему супругу; в семье молодоженов налицо были все признаки взаимопонимания - иттай, что означает полное единение душ супругов. Он никогда не позволял себе, например, похвалить свою жену - это было все равно что похвалить самого себя и считалось дурным тоном. Его сдержанность и даже холодность по отношению к Хонно не означали равнодушия, просто такое поведение мужа предписывалось обычаями. Как и все ее замужние подруги одного с ней возраста, Хонно никогда не называла Эйкиси по имени - только Ото-сан, то есть отец. Этого требовали от японских жен древние традиции. По правде говоря, Хонно было трудно выразить обычными словами чувства к мужу, определить характер их семейных отношений. Единственное верное и точное слово, какое она могла найти, было слово "иттай".

Так же как на работе, так и в семье Эйкиси требовал абсолютного порядка. Завтраки, обеды и ужины подавались в строго определенные часы, причем Хонно была обязана всегда помнить о его любимых кушаньях и готовить их каждый день. В тех случаях, когда супруги выходили в свет, Хонно скромно слушала речи мужа, не переча ему ни в чем, только во время деловых бесед ей удавалось иногда вставить словечко. Если у нее и было собственное мнение по каким-то вопросам (как-никак она работала в огромной фирме личным секретарем директора), то ей все равно чаще приходилось помалкивать, чем говорить. Раз в месяц, по строго определенным дням, они принимали у себя дома друзей и деловых знакомых. Хонно, подготовив стол, удалялась, подобно гейше, оставляя мужчин наедине с их разговорами.

Думая о своей семье, Хонно все сидела и седела за столом, не переставая смотреть на ключ. Она твердо решила не посвящать мужа в это дело, тем более что он и не подозревал о ее дружбе с Какуэем Сакатой; странно, но она не могла себе объяснить, почему никогда не говорила об этом Эйкиси.

Простой кусок металла приобрел вдруг необыкновенное значение. Саката как бы обращался к ней из могилы, доверив ей не раскрытую пока тайну, взвалив на хрупкие плечи Хонно огромную ответственность. Почему его выбор пал именно на нее? Возможно, она узнает об этом, но только после того, как догадается, к чему подходит этот ключ.

Саката был человеком не совсем обычным, понимающим тонкости женской души, о чем Хонно судила по его высказываниям, сделанным во время частых совместных бесед. Он выгодно отличался от большинства мужчин тем, что не рассуждал как типичный самурай, который ставит женщину на самую низкую ступеньку общественной лестницы и не желает признавать ее роли в жизни общества. Как-то раз Саката сказал Хонно:

- Времена изменились. Раньше женщину считали существом нечистым. Например, мой отец - а он занимался приготовлением сакэ - мог месяцами не видеть собственную жену, не подпускал ее близко ни к себе, ни к помещениям, где готовился напиток, искренне веря в то, что ее присутствие испортит процесс брожения и качество продукта. Понимаешь, самурай стремится жить идеалами прошлого, но не всегда верно судит об этом прошлом через призму времени.

Саката не имел привычки хранить высокомерное молчание в обществе женщин, как делали это большинство представителей мужского пола. Он беседовал с Хонно часто и подолгу и получал от подобных бесед удовольствие. Она внимательно слушала его, отвечала на вопросы и иногда рассказывала о себе, поощряемая его вниманием и интересом. Оба наслаждались таким времяпрепровождением, хотя Хонно трудно было объяснить, почему им так приятно общество друг друга. Она не переставала удивляться тому, что мужчина разговаривает с ней на равных, интересуется ее мнением.

Вскоре они стали друзьями, и после гибели Сакаты Хонно не могла обмануть его доверие. Ей стало страшно при мысли о том, что ее ждет, если в действительности разразится буря, о которой говорил ее друг. Что будет с ней, если Саката - настоящий самурай - не выдержал? Но и отступать было нельзя, она просто обязана узнать, почему ее друг решился на самоубийство. А что ей делать с ключом? Одной здесь не справиться. Хонно видела для себя только один выход - и до смерти боялась того, что решила сделать.

Марс Петрович Волков и Валерий Бондаренко... Один был русским, другой украинцем. Марс был настоящий москвич, умный, обаятельный, он умел не только говорить, но и слушать собеседника, и это привлекало к нему людей, несмотря на присущее ему высокомерие. Он, как и Валерий Бондаренко, занимался сложным национальным вопросом, и по этому вопросу мнения обоих политиков резко расходились. В последнее время влияние Волкова в правительстве росло, однако Ирина была уверена, что выиграет Валерий. И в этом ему поможет она.

Волков внешне был очень интересным мужчиной - прямо кинозвезда: роста выше среднего, стройный, со светлыми серыми глазами и иссиня-черными волосами. Тонкие губы, волевой подбородок. Единственным изъяном в его внешности были, пожалуй, чересчур маленькие, прижатые к голове уши, но они никак не портили общего впечатления, которое Марс неизменно производил на окружающих.

Бесспорное обаяние и красота Марса несколько скрасили неприятное задание, которое дал Ирине Валерий. Кроме того, ей даже понравилось играть роль умной соблазнительницы и шпионки. Ирине довольно легко удалось завлечь Марса в свои сети, и успех опьянил ее: она сразу почувствовала себя сильной и независимой. Единственная мысль беспокоила женщину - как далеко заведет ее путь предательства и обмана? Став любовницей Валерия Бондаренко, а затем согласившись помогать ему в борьбе против его врагов, она как бы ощутила себя другим человеком - не просто сотрудницей министерства, занятой скучной, рутинной работой, а человеком, выделившимся из толпы. Кто она, Ирина Пономарева? Дочь своих родителей, а раньше, до того как в аварии погиб муж, была женой. Словом, заурядная женщина. Но в тот день, когда она заставила Марса выбрать ее среди других, влюбила его в себя, перед ней открылся новый, огромный и увлекательный мир, она выросла в собственных глазах. Конечно, сделан был только первый шаг, но тем лучше: значит, много еще удивительных открытий ждало ее на выбранном пути.

Однажды за ужином Марс сказал Ирине:

- Знаешь, я постоянно нахожусь в состоянии борьбы. Трачу массу сил и труда, а на что? Все равно когда-нибудь Бондаренко одержит надо мной верх, и все мои героические усилия пропадут даром. Говорят, в подземных ходах, вырытых много лет назад под Кремлем, валяются белые человеческие кости останки многочисленных врагов Бондаренко. Шутка.

- Что с тобой сегодня. Марс? Ты готов сдаться, но ведь это же малодушие, - сказала Ирина.

- Это не малодушие, просто я реально оцениваю обстановку. Я никак не могу взять верх над этим человеком.

- Сейчас - нет, а завтра...

- А завтра все изменится, да? Что ж, может, ты и права.

Ирина подошла к нему, села рядом, взяла его руки в свои.

- У тебя неприятности? Скажи мне, не бойся.

- А-а, ерунда. Устал немного. Тяжелый день и все такое. Давай лучше куда-нибудь пойдем, поужинаем, водки выпьем.

Так они и сделали. Ирина почти весь вечер молчала и слушала Марса, которому хотелось выговориться, рассказать о себе и своих проблемах. Ей это было интересно, и она внимательно ловила каждое его слово. Марс рассказал Ирине о своих пожилых родителях, к которым он ездил каждое воскресенье и отвозил всякие гостинцы вроде икры, баночной селедки и прочих деликатесов, недоступных старикам. О своем брате, которого уже давно не было в живых, и о замужней сестре, растившей троих детей.

- Иногда я думаю, что моя сестра - по-настоящему счастливый человек, разливая "Перцовку" по рюмкам, говорил Марс, - она живет просто, бесхитростно, единственное, что ее волнует - это семья, дети. Она окружена атмосферой любви, заботы, взаимопонимания. Дом, хозяйство - больше ей ничего не нужно. Без семьи она - потерянный человек. Ты знаешь, в детстве мы с сестрой не были особенно дружны. Вот брат - другое дело, мы не разлучались ни на секунду, все делали вместе, стояли друг за друга горой и не посвящали сестру в свои секреты из боязни, что она, как любая девчонка, наябедничает родителям. Представь мое удивление, когда годы спустя, на похоронах брата, мы с сестрой вспомнили детство, и она в подробностях пересказала мне все до единой наши мальчишеские тайны. Умная сестричка, она тогда уже все о нас знала, но молчала, отцу и матери не проговорилась. Хотя могла бы сделать и наоборот, ведь мы не принимали ее в свои игры и вообще всячески старались избавиться от ее общества, дразнили и высмеивали ее. А вот теперь мы стали очень близки друг другу, и я ценю время, проведенное с сестрой, для меня это как луч света в темноте, потому что наши отношения, наша родственная связь - единственный оазис невинности и чистоты в том грязном и грешном мире, в котором я живу. Любовь сестры к Родине, семье, к своим детям, ее святая вера в лучшее будущее постоянно напоминают мне о моем долге перед нею, перед остальными людьми. Я должен выполнить то, что задумал. На моих плечах - большая ответственность.

У Ирины было сильное желание спросить, что же такое он задумал, но вместо этого она сделала глоток водки и ничего не сказала. Инстинкт подсказывал ей, когда следует задавать вопросы, а когда надо помолчать. Она, как опытный полководец, рассчитывающий свои силы перед решающим сражением, ждала удобного момента, чтобы пойти в решительную атаку. Она знала - время для наступления еще не пришло, - Марс вел себя осторожно, не терял контроля над собой, хотя и выпил за вечер немало. Он раскраснелся, взгляд его немного затуманился под влиянием алкоголя, но Ирина чувствовала, что ее собеседник начеку, знает о чем говорит, несмотря на большую дозу спиртного.

Физическая близость с Марсом не доставляла Ирине удовольствия. Она притворялась, что ей хорошо, и это притворство было для нее противнее, чем задание Валерия шпионить за ним. Как-то раз он, потеряв контроль над собой или привыкнув к Ирине, пожаловался ей:

- Плохие новости.

- Какие? - робко спросила она.

- Гафний, - ответил Марс, - Тугоплавкий металл, поглощающий нейтроны. Используется для изготовления контролирующих стержней, устанавливаемых в определенных типах ядерных реакторов, главным образом в тех, что работают на подводных лодках. Гафний нам очень и очень нужен, а мы, к огромному нашему сожалению, располагаем лишь небольшим количеством этого металла. У нас его никогда и не было особенно много, а Запад запрещает продавать нам гафний, потому что этот металл используют в военной промышленности. Десять лет мы потратили на то, чтобы найти подходящего партнера, согласившегося продавать нам гафний - Японию. Но недавно линию доставки закрыли...

Марс поднялся из-за стола, принес себе кофе с коньяком, долго сидел, потягивая горячий напиток и с наслаждением куря. Ирина подумала, что он уже и забыл, о чем они говорили, и спросила:

- Так что же гафний?

- Ах, да, - отозвался Марс, - сначала мы, естественно, подумали, что партия металла была конфискована полицией и передана в Управление полицейского надзора Токио - обычная процедура. Однако неделю назад к нам поступила информация, которую мы проверили на независимых источников, о том, что последняя партия гафния была отправлена еще до того, как полиция нагрянула с инспекцией, и японская сторона вежливо нас попросила оплатить поставку. Но, видишь ли, дело в том, что эту самую последнюю партию мы до сих пор так и не получили. Выяснилось, что линию доставки закрыли. Когда мы послали группу ответственных лиц с проверкой по инстанциям, обнаружилась страшная вещь: всех наших, кто так или иначе был связан с транспортировкой контрабандного металла в Союз, зверски убили - отрезали языки и заткнули их людям в глотки, так что смерть наступила от удушья. Кошмарная смерть.

Ирина содрогнулась от ужаса, но интерес ее лишь усилился.

- Так куда же делся гафний?

- Черт его знает. Сначала мы подумали, что это сделали террористы какого-нибудь иностранного государства. Потом провели расследование и убедились, что это не так.

- Если не террористы, то кто тогда? Ты знаешь?

- И да, и нет, - ответил Марс, глотнув еще кофе, - знаю наверняка только одно - гафний находится в России. Но, кто его захватил, не имею ни малейшего понятия.

Хонно Кансей как-то дала себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах, не встречаться с Большим Эзу, но в создавшейся ситуации вынуждена была изменить этому слову.

Большой Эзу жил в восточной части Токио в огромном, как товарный склад, доме. Только очень богатые люди могли позволить себе такие апартаменты, а Большой Эзу был одним из самых богатых людей в Японии - он возглавлял самый влиятельный в Токио могущественный клан якудза. Члены этой многочисленной семьи, которой принадлежали все злачные заведения столицы, были не только преступниками, но и азартными игроками, благодаря чему снискали себе легендарную славу в городе. В отличие от своих родственников, развивших бурную преступную деятельность и поэтому постоянно находившихся не в ладах с законом, Большой Эзу имел обширные связи и не боялся в открытую заниматься своим сомнительным бизнесом. С неугодными ему людьми он расправлялся безжалостно, немало душ отправилось с его помощью по мрачным водам Стикса в царство мертвых. Среди этих несчастных оказался и отец Хонно. Она, конечно, не могла сказать с полной уверенностью, что именно Большой Эзу убил ее отца. Разумеется, влиятельный мафиози не убивал Нобору Ямато собственными руками, но стал косвенной причиной его смерти или, во всяком случае, отдал приказ убить его.

Отец Хонно, заядлый игрок, дни и ночи напролет проводил в игорных домах Токио, владельцами которых были якудза. Ни она, ни ее мать ничего не могли сделать, чтобы наставить отца на правильный путь. В конце концов Нобору Ямато проигрался до такой степени, что был не в состоянии уплатить долги. Известное дело, неплатежеспособных должников никто не любит, а уж преступный мир тем более. И однажды случилось так, что Ямато-сан неосторожно оступился, упал (или его толкнули, как подозревала Хонно) прямо под колеса едущего автобуса. Когда на место происшествия приехала "скорая помощь", врачи ничем не смогли помочь пострадавшему, у отца был сломан позвоночник, смерть наступила практически мгновенно.

Хонно отчетливо помнила свою первую - и единственную - встречу с Большим Эзу.

Как-то днем она с кротким и смиренным видом подошла к воротам дома Большого Эзу и попросила привратника впустить ее. Получив отказ, она не растерялась и не ушла, а заявила:

- Передайте господину, что я дочь Нобору Ямато и пришла заплатить долги отца.

Через пару минут ее проводили в дом - прямехонько в кабинет хозяина. Большой Эзу встретил ее широкой радушной улыбкой, но сесть не предложил. Она стояла перед ним, словно школьница перед строгим учителем, и старалась получше разглядеть лицо ненавистного ей человека - виновника смерти отца. Сердце ее стучало так, что готово было выскочить из груди. Наконец, собравшись с духом, Хонно дрожащей рукой вынула из кармана пальто пистолет и направила его дуло в голову Большого Эзу. Тот продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

- Вы убили моего отца, и я, его дочь, пришла отомстить вам, - сказала Хонно. - Почему вы улыбаетесь, неужели не боитесь?

- Стыдно мужчине показывать страх перед лицом смерти, - ответил Большой Эзу.

И до Хонно вдруг дошел ужасный смысл того, что она собиралась сделать. Убить человека! Нет, она не сможет, пусть даже этот человек - убийца. Хонно опустила руку с оружием, положила пистолет на стол. Затем молча вышла из кабинета и покинула огромный дом, как ей казалось, навсегда.

И вот спустя год ей снова пришлось прийти сюда. Ей нужны были власть, влияние, связи. Всем этим в избытке обладал Большой Эзу. Чем закончится ее визит, она не знала, потому что, с ее точки зрения, Большой Эзу был страшен и непредсказуем, как сказочный дракон.

Идя через крытый сад к дому, Хонно чувствовала себя так, словно вернулась в прошлое. За год сад изменился, вроде бы стал больше: в центре его струился большой прозрачный ручей, один берег которого был выложен камнями, а на другом в изобилии росли пушистые папоротники и карликовые клены. Невдалеке виднелись ярко-зеленые ростки молодого бамбука, вносившие своим веселым видом некоторый диссонанс в общую картину умиротворения и покоя. Как и в прошлый раз, Хонно проводили в кабинет Большого Эзу и оставили наедине с хозяином. Кабинет, обставленный с большой роскошью, был напичкан антикварными редкостями: несмотря на волнение, Хонно успела заметить и. необыкновенную, переливающуюся всеми цветами радуги старинную китайскую вазу, и великолепную коллекцию японского оружия семнадцатого века, и деревянную гравюру работы Хокусая, изображавшую события Великой Волны, и чудесный фонтан с журчащими струями, казавшимися при искусственном освещении такими же черными, как и камень, из которого бил источник. Ей показалось немного странным, что жестокий, наводящий на людей страх Большой Эзу, если судить по убранству его кабинета, обладает тонким вкусом и питает любовь к произведениям искусства. Хонно уже долго стояла перед хозяином кабинета, а тот все молчал, разглядывая ее. Наконец он подошел к бюро и, выдвинув один из ящиков, достал пистолет и положил его на стол. Это был тот самый пистолет, из которого Хонно собиралась застрелить Большого Эзу год назад.

- Вы вернулись за этим? - спросил хозяин у гостьи, указав рукой на пистолет.

Хонно, как завороженная, не отрываясь смотрела на блестящую сталь оружия, вспоминая свой давний визит к этому человеку. И боль, вызванная смертью отца, снова сжала ей сердце.

- Если вы еще испытываете ко мне ненависть, попробуйте снова отомстить мне, я предоставляю вам эту возможность.

- Оставьте пистолет себе, - с напряжением в голосе ответила Хонно. Уверена, вы найдете оружию более достойное применение.

Большой Эзу согласно кивнул.

- Как вам будет угодно. - Он взял пистолет и открыл магазин. - Вы наверное думали, что оружие заряжено, но, как видите, это не так. Я вынул патроны. И теперь благодаря своей уловке знаю, что творится в вашей душе. Небольшая дипломатическая хитрость. Чем я могу быть еще полезен?

Хонно пристально посмотрела ему в глаза и, глубоко вздохнув, попросила:

- Вы не угостите меня чашечкой чая?

Большой Эзу в изумлении поднял брови, но вежливо ответил:

- Да, конечно. - И, усмехнувшись, продолжил: - Если вы будете так хмуриться, то постареете раньше времени. Необходимо владеть своим лицом. Моя мать, знаете ли, постоянно учила мою бывшую жену искусству улыбаться. Не отвести ли мне и вас на урок к моей старушке? Подали чай, и Большой Эзу лично обслужил гостью. Она выпила первую чашку и перед тем, как приняться за следующую, сказала:

- Мне нужна ваша помощь.

В ответ Большой Эзу печально вздохнул.

- У меня грязные руки. Я - гангстер. Вы же думаете, что именно я виновен в смерти вашего отца, не правда ли? Так почему же вы обращаетесь за помощью ко мне? Мне очень жаль, но вы пришли не по адресу. Вам следовало бы обратиться в полицию или в Токузо, или я не прав?

"Так, значит, ему известно, где работает мой муж, - подумала Хонно. А впрочем, ничего удивительного. Большой Эзу знает все, это его профессия".

- Я не могу обратиться ни в полицию, ни в Токузо. - вновь заговорила Хонно. - Единственная надежда - на вас. Не потому, что у меня недостойные цели, но дело необычное. Я связана чувством долга и не могу поступить иначе. Но что сделаю я там, где правят мужчины? Прошу вас, помогите мне.

Большой Эзу долго не отвечал. Хонно за это время успела хорошенько рассмотреть его: это был крупный мужчина, крепкий и мускулистый - шелковый костюм чуть не трещал на нем по швам. Круглое, открытое лицо внушало доверие. Плотно сжатые губы, волевой подбородок. В коротко остриженных волосах и аккуратных усах виднелась седина. Он больше походил на отставного военного, чем на главаря преступного клана.

- Простите, но почему я должен помогать вам?

Хонно была готова к подобному вопросу. Она быстро вытащила пухлый конверт с йенами и протянула ему.

- Здесь деньги. Все, что у меня есть.

Большой Эзу насмешливо улыбнулся.

- Этого мало? - спросила Хонно. Ее собеседник улыбнулся еще шире.

- Уберите деньги. Я не беру платы с молодых хорошеньких женщин.

- Вы что, шутите? - Хонно в отчаянии сжимала в руках конверт. Если Большой Эзу не согласится помочь ей, все пропало. Что же ей тогда делать? Ваша помощь...

- Моя помощь, дорогая госпожа Кансей, не продается. Ее надо заслужить. Вы же сами только что сказали: миром правят мужчины, а женщины - бесправны. Моя мать, знаете ли, постоянно учила мою бывшую жену: "Вы должны доказать, что заслуживаете чести находиться в нашем доме". Так и в данном случае докажите, что мне следует помочь вам. Если я возьмусь за ваше дело, я разделю с вами ответственность. Партнерство - вещь серьезная, так что подумайте, прежде чем отвечать.

- Я уже все обдумала. Если вы согласитесь, я - ваш должник. И мне не просто, как вы, наверное, понимаете, находиться в таком качестве.

- Ну-ну, не старайтесь унизить меня, разве так просят о помощи?

- Я связана обещанием исполнить предсмертное желание самурая, - резко ответила Хонно на последние слова Большого Эзу. - Он был моим настоящим другом, достойным человеком, и умер достойно, я помогла ему умереть с честью, так, как и должен умереть самурай. Он обратился ко мне с просьбой, и мой долг теперь - сделать все от меня зависящее, чтобы ее выполнить. Но мне не справиться в одиночку, поэтому я и обратилась к вам.

- Самурай? - заинтересовался Большой Эзу. - Вы хотите сказать, что находились в Сенгакудзи, когда Какуэй Саката сделал себе харакири? Вы были рядом с ним в тот трагический момент и помогли ему разрезать живот, когда у Сакаты-сана не хватило на это сил?

- Да.

- Интересно. - Он глубоко задумался. - Надо сказать, ситуация просто замечательная - гангстера просят поднять с земли знамя, оброненное самураем...

- Так вы поможете мне? - с надеждой спросила Хонно.

- Должен признаться вам, дорогая госпожа Кансей, что после вашего прошлогоднего визита меня не покидало чувство уверенности, что вы сюда вернетесь, Я никак не думал, что женщина способна решиться на то, на что решились вы: заявиться ко мне домой, чтобы убить меня! Конечно, вы находились в состоянии крайнего возбуждения, были огорчены смертью вашего отца, но... В конце концов, у вас таки хватило ума не выстрелить. Вы не знаете, какой опасности подвергались, если бы вы действительно попытались нажать на курок, мои люди пристрелили бы вас на месте, будьте уверены.

- Если вы мне поможете, я сделаю все, что вы скажете.

- Неужели? Очень сомнительное заявление. Вы ни в малейшей степени не представляете себе, как далеко могут завести вас ваши опрометчивые обещания. Вы готовы вступить на опасный путь, где, вполне возможно, вас будут ждать неприятные сюрпризы и открытия. Подумайте! Самурай не делает себе харакири из-за ерунды. Вот вы собрались сделать первый шаг в неизвестность - что она принесет вам? Знаете ли вы это? Злые могущественные силы пробудятся ото сна, и вам придется защищаться.

Большой Эзу, как бы в задумчивости, взял пистолет Хонно, повертел его в руках.

- Оружие вам пригодится, госпожа Кансей. Повторяю: подумайте хорошенько. Еще не поздно переменить решение.

Ничего не отвечая, Хонно достала из кармана ключ, присланный ей по почте в странном конверте, и показала его Большому Эзу.

- Давайте начнем с этого. С ключа.

Виргиния - Город оружия

Рассел Слейд заехал за Тори в шикарном бронированном лимузине рано утром, когда птицы еще не проснулись. Будучи почти уверен, что Тори вернется, он ожидал ее звонка в аэропорту Лос-Анджелеса, никуда не уезжая. Лимузин Рассела был оснащен по последнему слову техники. Практически это был офис на колесах, способный передвигаться со скоростью 150 миль в час. В своей машине Рассел мог не только работать, но и поесть и отдохнуть. Машина была ему просто необходима, потому что он патологически не любил подолгу находиться на одном месте, так же, кстати, как и Бернард Годвин, чудом оставшийся в живых после покушения на него агентов КГБ в одном из отелей Бонна и переставший после этого жить в гостиницах. Рассел тоже предпочитал не пользоваться гостиницами, главным образом потому, что в гостинице организовать надежную охрану было невозможно: многочисленный обслуживающий персонал, огромное количество задних ходов, коридоров, людей, снующих туда и обратно в течение всего дня, - в таких условиях и за одной комнатой трудно было следить.

К чести Рассела, нужно сказать, что он, увидев приближавшуюся к машине Тори, решил не показывать своего злорадства, а сделал вид, что ее возвращение - нечто само собой разумеющееся. В Вашингтон они полетели на частном "Боинге-727", который пришел на смену более скромному самолету из-за участившихся случаев терроризма в воздухе и имел в своем распоряжении многочисленные приспособления против угонщиков самолетов. Тори, уютно расположившись в салоне, думала о том, что ее ждет в будущем. Вскоре ее начало клонить ко сну. Она чуть было не заснула, но каждый раз, стоило ей смежить веки, ей слышался грохот взрыва, она видела, как умирает Ариель и в ужасе вздрагивала. Поняв, что не заснет, Тори стала наблюдать за сидевшим напротив нее Расселом. Он работал в поте лица: принимал факсы из секретариата Центра, просматривал их, отправлял ответные факсы, и так без конца, В то время, когда Тори и Рассел работали вместе, он курил, теперь он отказался от вредной привычки, и вместо сигареты озабоченно покусывал кончик шариковой ручки.

Самолет уже довольно давно находился в воздухе, так что Тори и Рассел успели проголодаться и попросили стюардессу принести им бутерброды и кофе.

- А как поживают твои японские мафиози? - с явным сарказмом спросил Рассел, когда они принялись за еду.

Тори вообще-то было наплевать на его тон, но она на минуту вдруг представила, как он сидел в своем лимузине, самоуверенный, невероятно довольный собой, и ждал ее звонка, ни капли не сомневаясь в том, что она позвонит; и ей страшно захотелось врезать ему по шее за его противное самодовольство. Однако она этого не сделала, решив действовать по-другому, похитрее. (Уже к рассвету у нее родилась идея, как вернуться в Центр на своих собственных условиях и одновременно отомстить Расселу за то, что он ее уволил.) Это лучше, чем дать ему сейчас по морде.

- Если ты имеешь в виду якудза, то у меня сохранились с ней связи, спокойно ответила Тори.

Рассел строго кивнул, словно экзаменатор примерной ученице.

- Так, так. Значит, якудза. А ведь они по макушку погрязли в преступлениях...

- Ты имеешь в виду убийство Ариеля Солареса?

Рассел отложил ручку в сторону, прикрыл глаза ладонью так, что все лицо оказалось в тени. За иллюминаторами проплывали облака, расступаясь под стремительным натиском самолета.

- Помнишь тех японских преступников, которых вы с Ариелем встречали в подземных тоннелях? Это гангстеры из якудзы, и они всего лишь сотая часть тех полчищ, что работают против нас, У меня есть подозрение, что они готовят нам весьма неприятный сюрприз.

- Если это так, то тогда я понимаю, почему ты лично приехал ко мне. Вам нужен мой опыт. И как широко развернулись японцы?

- Твои любимые японские друзья - сущий ужас: они не соблюдают правил игры.

- Ничего подобного, они-то как раз играют по правилам, а вот ты, так же, как и наше замечательное правительство, не имеешь об этих правилах ни малейшего понятия.

Рассел оторопело уставился на нее, потом заговорил снова. Но Тори не стала его слушать и прошла в туалет умыться и переодеться. Через двадцать минут она вернулась в пушистом ангоровом кардигане, надетом поверх кружевной блузки и короткой светло-коричневой замшевой юбке. Наряд довершали коричневые туфли из кожи ящерицы и крупные тяжелые золотые серьги.

- Маленькая демонстрация мод? - поинтересовался Рассел.

- А почему бы и нет? В Лос-Анджелесе всегда вспоминаешь о том, что жизнь - не более чем шоу. Бернард, в отличие от тебя, оценил бы мой наряд.

Приземлившись в Вашингтоне, Рассел и Тори пересели с самолета в один из служебных лимузинов, ожидавших их у посадочной полосы с включенным мотором. Черные стекла закрытых окон, защищавших пассажиров не только от дождя и солнца, но и от пуль, мрачно поблескивали. Автомобиль поехал в пригород Виргинии. Когда она осталась позади, Тори опустила окно, невзирая на отчаянные протесты Рассела.

- Я хочу слышать пение птиц, - объяснила девушка, и в этот момент машина свернула на большое шоссе, минут через пять миновала огромный супермаркет, каких в Америке множество, и свернула на подземную автостоянку. Доехав до самого нижнего уровня, лимузин остановился перед бледной бетонной стеной. Тори и Рассел сидели в машине, пока работало просвечивающее устройство, затем справа от Рассела на панели загорелась зеленая лампочка, и он набрал десятизначный шифр, Часть стены поднялась вверх, и лимузин въехал внутрь.

Внутри оказался полутемный тоннель, очертания которого терялись в свете мерцавших желто-оранжевых огней. После десятиминутной езды тоннель кончился, и вновь пошли милые сельские пейзажи. На этот раз лимузин ехал по территории конного завода - именно здесь располагались службы Центра.

Бернард Годвин ждал их у входа в главное здание. Тори заметила, как засветилось радостью его лицо, когда он увидел ее. Годвин совсем не постарел с момента их последней встречи и по-прежнему был похож на хитроумного и вероломного государственного деятеля. Тори знала, что Бернард родился, чтобы повелевать. Он жаждал власти точно так же, как Лора Нан постоянно жаждала играть. Отними у Бернарда Годвина его власть - и он не прожил бы и дня.

- Клянусь всеми святыми, Тори, ты выглядишь гораздо лучше, чем в тот день, когда мы расстались, - полтора года назад, не так ли? - Бернард нежно прижал ее к себе. - Молодец, что приехала. - Он сказал эти слова так тихо, чтобы их услышала только Тори. Отпустив ее, он обратился к Расселу: - Ты хорошо сделал, что привез ее домой. Все трое прошли внутрь здания, где было много просторных комнат с мягкой плюшевой мебелью. Здание стояло в окружении электрических генераторов, получавших питание с собственной электростанции Центра. Весь комплекс полностью находился на самообеспечении, на чем в самом начале строительства настоял Годвин, хотя организации это и обошлось в огромную сумму. Генераторы, помимо того что давали энергию, исключали малейшую возможность установки подслушивающих устройств внутри здания. Интерьер был оформлен в стиле мужского клуба и сохранял присущую ему атмосферу - неспроста Тори нарядилась очень женственно, отправляясь туда, где царствовали мужчины, и желая дать почувствовать свое присутствие двум явно незаурядным представителям сильного пола.

В одной из комнат, куда они прошли, на массивном столе стояли блюда с сандвичами и вазы с фруктами, а также соки и кофе. Сев за стол, все трое принялись за еду, потекла неторопливо беседа. Наконец Тори вопросительно взглянула на Бернарда, и тот, поняв ее, обратился к Расселу:

- Тебе слово.

Рассел достал из дипломата папку темно-коричневого цвета, на которой стояло название: "МОРОЖЕНОЕ". В правом верхнем углу была наклеена малиновая полоска, означавшая, что данная папка содержала документы чрезвычайной важности и особой секретности: их нельзя было ни копировать, ни выносить из помещения, а получить к ним доступ можно было только с разрешения директора "М".

Рассел откашлялся и начал свою речь:

- Тори, когда мы летели в самолете, я сказал тебе, что наши противники готовят нам очень неприятный сюрприз. Это серьезно, я не преувеличиваю. Речь идет о крупных партиях наркотиков.

- Кокаин? - спросила Тори.

- И да, и нет. Ты знаешь, разумеется, что короли наркобизнеса из Южной Америки подкупают собственные правительства, чтобы никто не мешал им заниматься выращиванием, производством и распространением наркотиков, это дело обычное. Но сейчас мы столкнулись с совершенно новым видом наркотика, представляющим угрозу для Соединенных Штатов.

Рассел замолчал на секунду и сделал глоток сока из стакана. Он был умелым и опытным оратором и знал, когда нужно сделать паузу.

- Первый зловещий знак появился около года назад. Умерла дочка одного из членов правительства. Вроде бы ничего особенного, но при расследовании обнаружились странные вещи. Во-первых, следует сказать, что девочка - из хорошей семьи, будь она представительницей низших слоев общества, правда никогда бы не выплыла наружу. Отец девочки не удовлетворился диагнозом, написанным в заключении о смерти, и нанял опытнейшего специалиста - бывшего главного медицинского эксперта Нью-Йорка. Этот специалист - дока в своем деле, провел основательное расследование, затем изложил полученные результаты в обстоятельном докладе и представил его на рассмотрение своему нанимателю. Отец девочки был настолько потрясен результатами исследования, что срочно позвонил своим высокопоставленным друзьям и поставил их в известность обо всех обстоятельствах дела. Мы также не остались в неведении и послали своего агента, Ариеля Солареса, выяснить подробности. Рассел открыл папку и вынул оттуда лист бумаги.

- Это доклад эксперта, - сказал он, протянув документ Тори, - но я могу сразу выделить для тебя главное. А главное заключается в том, что девочка - заметь, пятнадцатилетняя девочка, - умерла не от того, что приняла слишком большую дозу кокаина, а от постоянного употребления наркотика. Понимаешь, о чем я говорю, Тори? Подросток успел стать закоренелым наркоманом. Причем в экспертизе говорится, что для того, чтобы довести организм до подобного состояния, в котором находился организм девочки, нужно было по крайней мере лет десять постоянно колоться. Абсурд, чушь! Но я собственными глазами видел все доказательства, приведенные в докладе крупнейшего специалиста в данном вопросе.

Пальцы Рассела бессознательно потянулись к карману пиджака - Тори знала, что он ищет сигареты. Сигарет не было - Рассел бросил курить, так что ему пришлось удовлетвориться стаканом сока.

- Эксперт шесть недель докапывался до истины и установил, что девочка начала колоться кокаином всего лишь за три месяца до смерти. За этот короткий срок ее организм разрушился до предела. А? Молекулярный анализ показал, что тот кокаин, которым пользовалась она, отличается от обычного. Мы попробовали создать подобный наркотик в наших лабораториях и потом скормили его мышам - результат превзошел все ожидания. Это настоящий яд, и яд страшный. Сразу человек от него не умирает, но через три месяца гибнет.

После минутного размышления Тори спросила:

- Значит, Ариель занимался этим делом? Для этого он и приехал в Буэнос-Айрес?

- Да.

- А двое из якудзы?

Рассел сначала посмотрел на Бернарда, потом на Тори.

- Ариель считал, что они - одно из составных звеньев цепочки якудзы суперкокаин. В последнем донесении он написал мне о том, что обнаружил связь между японцами и этим ужасным наркотиком.

- Подожди минутку. Ты хочешь сказать, что японцы занимаются производством суперкокаина?

- Похоже на то.

- А откуда Ариель получил свою информацию? Вам известны источники?

- Нет. Соларес убедил меня избавить его от обычных формальностей, чтобы дать ему возможность поближе подобраться к нужным людям. За его действиями не было каждодневного контроля, он не делал никаких докладов в определенные часы, практически не было и обратной связи, никакой поддержки, которой мы обычно обеспечиваем своих агентов. У него было подозрение, что за ним следили, так он мне говорил, - Рассел опустил глаза и стал рассматривать надпись "МОРОЖЕНОЕ", но Тори видела, что он ушел в себя, возможно снова переживал смерть Ариеля.

- Поэтому нам понадобилась ты, Тори, - продолжал Рассел. - Ты знаешь японцев, их культуру. Они ведь не способны ничего изобрести, но дай им хоть малюсенькую идейку - они доведут ее до ума лучше всех наций на свете.

- Это неправда, что они не способны изобретать.

- Перестань, Тори, - вмешался Бернард. - Ты же знаешь, что он имеет в виду. Суперкокаин - не синтетическое средство, для его производства требуется натуральный продукт. Этот яд нельзя получить на искусственной основе. Между прочим, суперкокаин - мощнейшее оружие, подумай об этом!

- Послушайте, но это же сущее безумие. Чего ради японцам создавать этот чертов наркотик? Ну если ради денег, то куда ни шло, но чтобы они создали его в качестве оружия - такое просто немыслимо.

- Не могу с тобой не согласиться, - сказал Бернард, - но мои друзья из Вашингтона утверждают, что в течение ряда лет Япония старается вести против Америки экономическую войну, и не остановится ни перед чем, чтобы одержать над нами верх. Любой ценой. Я лично в это не верю, однако если я назову тебе имена тех лиц в Белом доме и на Капитолийском холме, кто придерживается подобного мнения, ты будешь сильно удивлена. Так или иначе, мы располагаем конкретными фактами: Ариель Соларес в результате предпринятого им расследования установил, что суперкокаин - детище японцев. Перед тобой стоит задача: выяснить, кто и зачем занимается производством наркотика, его продажей и распространением. А затем сделать так, чтобы проклятый суперкокаин исчез с лица земли раз и навсегда.

- Прошу тебя, относись к Расселу более терпимо, - обратился Бернард к Тори, когда они остались одни. - Он не такой уж плохой.

- Он уволил меня.

- И правильно сделал. И получил на это мое благословение.

- Ваше благословение?..

- Тори, вспомни, кто был твоим учителем? Я. Предложив тебе работать в Центре, я в определенной степени рисковал. Тем не менее я сделал это, надеясь на то, что твоя выдающаяся физическая подготовка, незаурядный ум перевесят присущие тебе отрицательные качества - строптивость, непредсказуемость поступков и, скажем так, чрезмерную самостоятельность. Я по-настоящему привязан к тебе, люблю тебя, но пойми одну вещь - Центр - это организация, во многом напоминающая военную. И так же, как в любом военном ведомстве, в Центре с самого начала были установлены строгие правила и обязанности, которые нарушать нельзя никому, ни одному человеку, и тебе в том числе. Ты попыталась не подчиниться нашим правилам, и что из этого вышло? Не спорь, ты получила по заслугам, Рассел поступил так, как требовал от него долг директора, поэтому перестань дуться на своего коллегу.

Тори и Бернард шли, прогуливаясь, мимо конюшен, и по какому-то молчаливому согласию держались ближе к деревьям - естественной защите от подслушивающих устройств.

- Ладно, может быть, я была несправедлива к нему, оставим это, сказала Тори, - но у меня есть к вам просьба.

- Какая же?

- Если я вернусь в Центр, то только на своих условиях.

- Скажи мне конкретно, чего ты хочешь?

- Обещаю не нарушать правил, но сделайте для меня маленькое исключение - дайте определенную свободу действий.

- Невозможно.

- Но вам без меня не обойтись.

- Давай не будем друг с другом хитрить, Тори, мы знакомы не первый день. Не отрицаю, мы нужны друг другу. Подчеркиваю - друг другу, не только ты нам, но и мы - тебе. Если ты с этим не согласна, я не разрешу тебе снова у нас работать, потому что, с твоей стороны, это будет самообман. Ты любишь охоту, опасности, кровь, проливающуюся рядом с тобой - и не возражай, мы оба знаем, что это правда, - тебе нравится рисковать жизнью, бросать вызов смерти - вот твоя стихия, и я не знаю никого, кто бы лучше тебя находил выход из безвыходных ситуаций.

Некоторое время они продолжали идти молча, и слышно было лишь монотонное постукивание дятла где-то в густой листве.

- Если бы вы дослушали меня до конца, - первой прервала молчание Тори, - то, может быть, и согласились бы на мою просьбу.

- Сомнительно, но, пожалуйста, говори. Они остановились под сенью раскидистых кленов, куда не доходил солнечный свет, где было прохладно и темно. - Мне необходимо получить доступ ко всем секретным документам и я должна быть избавлена от всех обычных в таких случаях процедур. Это во-первых. Во-вторых, я хочу взять Рассела к себе в напарники.

Наступило гробовое молчание. Вот она, ее месть! - ликовала Тори. Вытащить Рассела из удобного директорского кресла на поле битвы, чтобы он понюхал пороха, встретился с врагом лицом к лицу и, если ей, конечно, повезет, хоть раз взглянул в глаза смерти.

- Директор не выполняет боевые задания лично. Его дело - руководить, наконец заговорил Бернард.

- Все равно.

- Я не могу согласиться на это условие. Тори сделала рукой прощальный жест.

- Хорошо, тогда увидимся еще через восемнадцать месяцев, о'кей?

- Да пойми, глупая, ты не сможешь без нас жить. Тори упрямо отступила в сторону, повернулась к Бернарду спиной и хотела уйти, но он остановил ее и притянул к себе.

- Ладно, я согласен. Но объясни мне, почему тебе нужен именно Рассел?

- Он потерял всякую связь с реальной жизнью. Сидит на этой цветущей ферме, ездит в бронированных лимузинах, летает на защищенных от угонщиков самолетах. Вы же были не таким, Бернард. Ну вспомните! Что такое разные вычислительные центры и прочая чепуха по сравнению с настоящим боевым опытом! Я прекрасно помню, как вы время от времени оставляли свои директорские обязанности, чтобы получить информацию не по телефону, а, как говорится, в чистом поле, приложив ухо к земле, из первых рук, понимаете? Если Рассел будет торчать здесь и осуществлять руководство моими действиями, что он, собственно, и собирается делать, мне от этого не будет никакого проку. Он контролировал Ариеля, и что же? Ариель погиб. А мне нужна помощь, так же как Расселу необходим боевой опыт. Думаю, вместе мы неплохо справимся, так что отпустите его со мной, Бернард.

- Я не уверен, что для Рассела это подходящее занятие.

Тори буквально прожгла Бернарда взглядом.

- Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что мне вы можете позволить рисковать жизнью и погибнуть, а Рассела вам жалко терять?

Бернард вздохнул и ответил:

- Я вообще не хочу потерять никого из вас. Но...

Тори показалось, что он колебался, отвечать ли на ее вопрос, и она сказала:

- Так же как не хотите, чтобы ужасный наркотик распространился по нашей стране... Машина запущена, вы сами говорили, и откуда вам знать, куда все это заведет? Подумайте, если Рассел упустит сейчас возможность принять участие в серьезном задании, другого случая может и не представиться!

- Как ей удалось уговорить вас, Бернард? - Рассел был ошеломлен. - Я знаю, что эта дикая идея не может принадлежать вам.

- Возражения неуместны, я уже дал Тори свое согласие.

Рассел горько усмехнулся.

- Вы всегда питали к ней слабость.

- И на это есть серьезные причины, Рассел; мне кажется, ты никогда не ценил ее по достоинству, не признавал ее таланты.

- До определенной степени вы, конечно, правы. Но, понимаете, я никогда до конца не доверял ей. Не в обычном смысле этого слова, разумеется. Она ненадежна, потому что непредсказуема, причем всегда. Я знаю, вы надеетесь на то, что со временем эта бунтарка изменится. Но, честно говоря, я в это не верю.

- Видишь ли, Тори вполне естественно ненавидит руководство любого типа. Для нее это насилие. Я даже склоняюсь к тому мнению, что упрямая непокорность - это стиль ее работы.

Рассел насмешливо хмыкнул.

- Отвлекись хоть на миг от личной антипатии к ней, - продолжал Бернард, - и ты поймешь, о чем я говорю. Ее нежелание подчиняться кому-либо делает ее неуловимой для врага. Попробуй вычислить ее, предсказать ее поступки и мысли - потерпишь неудачу. И любой Другой тоже. Вот в чем ее сила и преимущество перед остальными. Свободолюбие отнюдь не плохая черта характера. Учти это, Рассел, и считай, что тебе повезло.

- Господи, чушь какая! - с негодованием воскликнул Рассел. - Да провалиться мне сквозь землю, если я соглашусь работать под ее началом!

- Слушай меня внимательно, Рассел. Ты будешь работать с Тори, и под ее началом. Непременно. В противном случае твоя смерть наступит не позже, чем через тридцать шесть часов, это я тебе гарантирую. Хорошенько запомни, с ней и только с ней ты везде выйдешь сухим из воды. Она гений, понимаешь? Одно из ее условий вернуться в Центр - это работать вместе с тобой. Я пошел ей навстречу, поэтому ты сделаешь так, как я говорю.

- А что еще она требовала?

- Ничего особенного, просто кое-какие детали. От тебя многое зависит, так что постарайся. Японцы и их суперкокаин начинают действовать мне на нервы. Довольно с меня забот с "Белой Звездой".

- Забот? Не могу поверить. Вы что, так и не оставили своей затеи?

- "Белая Звезда" - наша первая реальная связь с организованной подпольной националистической организацией в бывшем Советском Союзе. Как же я могу упустить такой шанс?

- А почему нет? Разве вы забыли, как несколько лет назад потерпели крупное фиаско, внедрившись якобы в националистическое движение, которое на поверку оказалось ловушкой КГБ: операция "Бумеранг", если вы помните. Наделал этот бумеранг хлопот!

- Рассел, ты просто неутомим. Сколько раз можно напоминать мне о моем давнем поражении?

- Это я из лучших побуждений, хочу только предостеречь вас от неверных действий. Лубянка уже делала подобное в первые годы советской власти, а как вам известно, чекисты любят повторяться. Тогда они изобрели организацию, целью которой было свергнуть Ленина. Наживку заглотнули эмигранты, вернувшиеся на родину, и что с ними стало? Они попали в лапы ЧК. Теперь "Белая Звезда"...

- Мне кажется, на этот раз мы на верном пути - организация настоящая. Она стремится закрепить независимость суверенных государств. Мы же не хотим, не так ли, чтобы Советский Союз снова сросся, как разрубленная змея? Такое бывает только в сказках. Кроме того, демократия - единственный выход для России: только при таком условии она сможет расправить крылья, превратиться в развитое государство. Я уверен в этом. Если Россия навсегда покончит с социализмом, она выживет, выстоит. Россия задолжала Японии, Корее, Тайваню, потому что социализм связывал ее по рукам и ногам. Рыночная экономика и конец власти Москвы над "младшими братьями" - вот выход! Руководители "Белой Звезды" только в этом и видят спасение для всех народов бывшего Советского Союза. Но достаточно о "Белой Звезде". Нас ждут более важные дела.

Бернард во время прогулки - а беседовали двое мужчин на улице, не в доме, - как-то набрался сил, взбодрился. Он снова обратился к Расселу:

- Ты считаешь, что я слишком снисходителен к Тори Нан, но ты изменишь свое мнение, вот увидишь. Я просмотрел бумаги и пришел к выводу, что ты редко использовал ее в полную силу.

- Это вы так считаете.

- Да. И я здесь главный, - Бернард постарался смягчить тон. - И я более объективен. Ты можешь сколько угодно отрицать это, но я-то знаю - ты ненавидишь ее, вернее, ее таланты. А сказать тебе, почему? Потому что если бы она избавилась от своей строптивости, то стала бы директором Центра вместо тебя. Кроме того, она совершенно права в том, что ты здесь засиделся. Если не встряхнешься, то скоро потеряешь свою ценность и для меня, и для нашей организации. Никто из нас этого не хочет, не так ли, Рассел?

- А что, если она все будет делать по-своему и поставит под удар и себя и меня?

- Тогда все очень просто, - Бернард повернул к дому, - если нечто подобное произойдет, Тори нужно будет убрать. И сделаешь это ты.

Пока Тори и Рассел ехали в аэропорт, Рассел деловито рассуждал:

- Поскольку мы летим в Японию, расскажи мне коротко об обычаях, людях, языке этой страны.

- Мы не летим в Японию, - сухо ответила Тори, - по крайней мере сейчас.

- Но ведь японцы заварили кашу...

- Если мы хотим чего-нибудь добиться, начинать надо с самого начала. Что толку соваться в реку, не зная, откуда и куда она течет?

- Но где же истоки, как не в Японии? Если бы ты логически мыслила...

- Логика хороша в лаборатории. А на практике хороша интуиция - она поможет там, где никакой логике не справиться.

- Так куда же все-таки мы направляемся, черт побери!

- В Город оружия.

- Медельин? - не веря своим ушам воскликнул Рассел. - Мы что, полетим в Колумбию?

- Какой ты догадливый.

Когда они приехали в аэропорт, частный "Боинг-727" уже ждал их на взлетной полосе. Они поднялись на борт самолета, и тот птицей взмыл в небо.

- Слушай, Тори, а тебе известно, что даже наши дипломаты не имеют права появляться в Медельине без особого разрешения? Что в этом городе за восемьдесят долларов можно нанять оркестр на весь вечер, а за десять малолетнего преступника - сикарио, готового на любое дело? Эта чертова дыра имеет самый высокий уровень преступности среди городов, не находящихся в состоянии войны.

- А Медельин находится в состоянии войны, - возразила Тори, повернувшись лицом к Расселу. - Япония Японией, а наша задача состоит в том, чтобы добраться до того места, откуда началась эта грязная история с суперкокаином.

- Да... - протянул Рассел, с грустью глядя на постепенно исчезающий внизу Вашингтон и страстно желая оказаться сейчас не в самолете, а в привычном окружении, за рабочим столом. - Летим к черту на рога и наверняка подставим себя под пули...

Медельин - крупный город в центральной части западной Колумбии. Находится он на высоте около 1500 метров, в глубокой долине Центральных Кордильер, которая сплошь покрыта хвойными лесами. "Боинг-727" долго кружил над верхушками деревьев, постепенно снижаясь, и затем резко пошел на посадку. Когда самолет приземлился, Тори и Рассел остались внутри салона и терпеливо ждали, пока экипаж выключал моторы и занимался обычными в таких случаях делами. Тори подошла к пилоту; о чем они говорили, Рассел не слышал, и через пятнадцать минут начал нервничать, встал и принялся мерять шагами пространство салона.

- Когда мы наконец уйдем отсюда, господи! - наконец не выдержал он. Тори ответила:

- Не советую тебе появляться в здании аэропорта, потому что сикариос быстренько вычислят твою американскую физиономию и пристанут, как пиявки.

- Так что же мы тогда собираемся делать?

- В данный момент ничего, - сказала Тори и показала на иллюминатор.

Рассел наклонился к стеклу иллюминатора и увидел двух колумбийцев в форме, с официальным видом направлявшихся по посадочной полосе к их "Боингу". Вскоре оба уже поднимались по трапу, и через несколько секунд их смуглые лица показались в дверях салона.

- Дай мне твой паспорт, - обратилась Тори к Расселу и, взяв протянутый им документ, она подошла к таможенникам. Рассел слышал, как разговаривала с ними на отличном испанском языке без малейшего акцента; сам он тоже знал испанский, и неплохо, как и ряд других языков, но акцент выдавал его американское происхождение. А вот Тори - у нее были потрясающие способности к. иностранным языкам, - на всех языках, которые знала, говорила, как на родном английском. Рассел заметил, как пачки американских долларов перекочевали из рук Тори в руки гостей, а затем туда же отправились и паспорта: его, ее и членов экипажа. На всех паспортах быстро поставили необходимую печать, и мгновение спустя чиновники покинули салон - ушли, даже не взглянув на Рассела.

Когда Тори и Рассел вышли из самолета, к ним подъехал четырехдверный синий "Рено". Тори заказала именно эту марку, потому что "Мазда" и "Тойота" не годились:

у них был менее сильный двигатель, и они были легче.

- Расс, оружие при тебе?

Рассел покачал головой.

- Тогда вернись в самолет и подбери что-нибудь из арсенала пилота. - С этими словами Тори открыла дверцу машины и села на заднее сиденье. Расс сделал так, как она сказала, но не мог сдержать раздражения. Сомнительная, с его точки зрения, затея нравилась ему все меньше и меньше, и он уже не раз горько пожалел, что ввязался в эту авантюру. Хотя что ему оставалось делать? Разве у него был выбор? Приказ надо выполнять.

Вернувшись, он сел на заднее сиденье рядом с Тори, и "Рено" рванул с места, лишь только он успел закрыть дверцу. Тори все то время, пока он отсутствовал, болтала с водителем, и Рассел внимательно присмотрелся к мужчине. На вид ему было лет за пятьдесят, волосы и усы уже посеребрила седина, лицо закрывали большие темные очки.

- Добро пожаловать в Медельин, сеньор Слейд, - на ломаном английском сказал Эстило, которого Тори заранее попросила их встретить.

Рассел спросил у Тори:

- Может быть, лучше было лететь на вертолете?

- Можно, конечно, только я слышала, что недавно каких-то американцев сбили местные жители - пайсас. Если в поле зрения вдруг попадает гринго, они следуют за ним по пятам всюду, куда бы он ни направился. И нас это ждет, так что привыкай.

Узенькая дорога, по которой несся, как птица, синий "Рено", змеей петляла между живописных гор. Рассел посмотрел на спидометр - судя по тому, как быстро мелькали за окнами деревья, скорость была миль на двадцать больше, чем можно было себе позволить на такой трудной дороге. Только он собрался об этом сказать, как водитель бросил через плечо:

- Нас преследуют.

Рассел резко повернулся к заднему стеклу и увидел, что за ними гонятся два черных мотоцикла, причем расстояние между машиной и мотоциклами постепенно сокращается.

- Господи, - зло выдохнул он, - и к чему только были все твои предосторожности, Тори!

Недовольно бормоча что-то, он достал из кобуры пистолет большого калибра, которым его снабдил пилот. На близком расстоянии это оружие разило наповал.

- Попробуй оторваться от них, - попросила Тори водителя; тот нажал на акселератор, "Рено" еще стремительнее понесся по извилистой дороге, так что нельзя уже было различить окрестности, мимо которых они проезжали, - все превратилось в сплошную зеленую массу. Рассел снова оглянулся и увидел, что мотоциклисты не отстают.

- Похоже, нам от них не оторваться, - мрачно заметил он.

- А мы и не будем, - ответила Тори и попросила Эстило снизить скорость.

- Ты знаешь, что делать, - сказала она, обращаясь к водителю.

Рассел возмущенно уставился на Тори, которая расстегивала молнию рюкзака.

- Да ты рехнулась, милая, стоит этим сикариос нагнать нас, - и мы погибли.

Когда мотоциклы приблизились, они увидели, что на каждом из них сидело по два вооруженных до зубов парня. Всем четверым было явно не больше семнадцати. Этих подростков - наркоманов и жестоких убийц, получавших от убийства не меньше удовольствия, чем от кокаина, плодили школы, расположенные в горах, которые стеной окружали Медельин. Рассел увидел, как юнцы опустили дула автоматов, явно целясь в "Рено" и его пассажиров. Раздалась очередь, и в этот самый момент Эстило дал по тормозам, и машина, недовольно скрипнув задними колесами, остановилась как вкопанная. Одновременно Тори открыла дверь и, выйдя из машины, встала, прикрывшись дверью как щитом.

Из-за того что "Рено" внезапно остановился, мотоциклистам, ехавшим на предельной скорости, не удалось затормозить, и они стрелой пронеслись мимо, опередив машину на довольно большое расстояние. В результате маневров Эстило сикариос лишились возможности не только как следует целиться, но и стрелять. Они смогли открыть огонь только тогда, когда развернулись и понеслись обратно как бешеные.

Тем временем Тори, вооружившись необычным пистолетом с очень длинным стволом, каких Рассел раньше никогда и не видел, ждала за дверцей. Стоило одному из мотоциклов приблизиться, как оба выстрелила два раза, и оба сикариос свалились с мотоцикла, как мешки. Мотоцикл, оставшийся без управления, с ревом вывернул с дороги в сторону и свалился в придорожную канаву. Запахло горелым бензином, с того места, где лежал искореженный мотоцикл, взвился в небо сизый дым.

Быстро приближался второй мотоцикл. Рассел с удивлением заметил, что Эстило почему-то не спешил доставать оружие. Сам Рассел, наоборот, находился в полной боевой готовности и чувствовал себя вполне уверенно. Пусть Тори подшучивает над ним, сколько хочет, но он-то знает, что физически хорошо подготовлен: всегда был в числе лучших стрелков, кроме того, три раза в неделю тренировался в спортзале, осваивая приемы борьбы доджо.

Видя, что мотоцикл приближается, он взял пистолет наизготовку и хотел высунуться в окно, чтобы прицелиться, но Эстило неожиданно схватил его за руку.

- Подождите! Увидите, что сейчас будет...

И Рассел действительно увидел, как Тори, выскочив из-за прикрытия, выбежала на дорогу и понеслась по ней в сторону, противоположную той, куда они ехали.

- Что за черт, Тори? Ты куда? - только и успел крикнуть Рассел, но она уже была далеко. Он попытался вырваться из железных клешней водителя, но ему это не удалось.

А сикариос были уже настолько близко, что Рассел смог различить мерзкие ухмыляющиеся рожи и развевающиеся на ветру грязные патлы. Мотоциклисты, не обращая внимания на "Рено" и его пассажиров, устремились за бегущей женщиной, которая только что прикончила двух их товарищей. Когда мотоцикл поравнялся с машиной, Эстило выстрелил через боковое окно из откуда-то появившегося пистолета и в тот же момент распахнул дверцу автомобиля. Мотоцикл не смог вовремя свернуть в сторону и с грохотом врезался в дверь, сорвав ее с петель. Мгновение, и он, потеряв управление, взлетел в воздух, сбросив на землю сикариос, а через секунду грохнулся где-то недалеко от "Рено". Эстило, выскочив из машины, уже бежал по направлению к разбившимся сикариос, по дороге к ним летела Тори. Рассел тоже вышел из машины, подошел к убитому подростку, у которого Эстило минутой раньше забрал оружие, и наклонился. Пуля попала парню точно в висок, и Рассел поразился меткости водителя. Повернув голову, он увидел рядом с собой Тори, свежую и почти не запыхавшуюся. Вместе они отправились к тому месту, где лежал другой сикарио, еле живой: кровь текла у него из носа и из разодранного уха. Тори встала на колени рядом с раненым и спросила:

- Кто тебя послал?

В ответ он плюнул ей в лицо. Тогда Тори, не долго думая, прижала дуло своего странного пистолета к правому колену подростка и выстрелила. Парень взвыл от боли, лицо его стало белым как мел, и глаза закатились. По измазанной грязью физиономии потекли слезы. Тори наклонилась к нему:

- Следующий выстрел будет не в колено, понял? - Сикарио произнес только одно слово: "Крус". И затрясся как в лихорадке.

На следующий день Тори, Рассел и Эстило отправились на корриду. Когда поднялись на трибуны, корриде была уже в полном разгаре. Пробираясь к свободным местам, они проходили мимо королей наркобизнеса, сидевших в окружении вооруженных телохранителей. Телохранители бойко распевали национальные колумбийские песни. Первая кровь еще не пролилась, и это считалось хорошим знаком - коррида обещала быть интересной.

Солнце жгло невыносимо, а свободные места оказались на самом солнцепеке. Внизу на арене тоненький матадор, стоявший к ним лицом, делал традиционные пассы, дразня огромного быка с налитыми кровью глазами.

- Ты можешь мне объяснить, чего ради мы пришли сюда? - недовольно спросил Рассел у Тори, когда они уселись на деревянные, без спинок, скамейки.

- В тот день, когда мы с Ариелем лазили в подземных тоннелях в Буэнос-Айресе и неожиданно наткнулись на японских гангстеров из клана якудза, мне удалось услышать обрывок их разговора. Это еще до того, как они нас обнаружили. Незадолго до встречи с нами они расправились с каким-то Регой. Как я понимаю, это их местный связной. После того, что ты мне рассказал о суперкокаине, я подумала и решила, что Медельин - самое подходящее место для старта. Кто такой был этот Рега? Чтобы узнать хоть что-нибудь об этом человеке, я позвонила Эстило.

- Да кто он такой, в конце концов?

- Он мой друг, больше тебе знать не положено.

- Совсем наоборот. Почему я должен верить тебе на слово? Этот человек не прошел проверки, он не подчиняется нашей организаций. С какой стати я должен ему доверять? Я ничего о нем не знаю.

- Зато я знаю, - отрезала Тори.

- Слушай, - возмутился Рассел, - я тебя предупреждаю, если ты собираешься так себя вести и дальше, ты испортишь все дело...

- Знаешь что, Расс, - с отвращением в голосе произнесла Тори, - я, видимо, ошиблась. Лучше ты возвращайся домой в Вирджинию к своему письменному столу, бумагам, телефонным звонкам, здесь тебе делать нечего. Я отлично справлюсь и без тебя.

Бык на арене наконец-то бросился на матадора, а тот, искусно и красиво отклонился в сторону, не сходя с места и проведя роскошный пасс мулетой буквально в двух дюймах от левого рога животного.

- Я приехал сюда не просто так, а с определенным заданием, и останусь здесь до тех пор, пока меня не отзовет начальство, поняла? Эстило - темная лошадка...

- Эта темная лошадка спасла нам жизнь. Если ты немного пошевелишь мозгами, то поймешь, что такая проверка гораздо надежнее всяких твоих проверяющих приспособлений.

Трибуны взорвались ревом довольных зрителей, так как бык сделал еще один яростный выпад в сторону матадора, на этот раз вонзившего острую шпагу в загривок животного.

- Натуральное варварство, - сказал Рассел, - просто дикость какая-то.

- В корриде нет ничего жестокого, - принялся объяснять ему Эстило, только достойная смерть. Поэтому люди и приходят сюда и получают от корриды истинное удовольствие.

- Нет, я не понимаю этой вашей красоты.

- Эстило сказал мне, кто такой Рега, - вмешалась в их разговор Тори. Оказалось, он был на побегушках у одного из местных воротил наркобизнеса. Как правило, здесь наркотики - дело семейное. В Медельине есть несколько могущественных кланов, занимающихся производством кокаина. Ни Эстило, ни я не можем понять, почему японцы убили Регу, ведь если им для получения суперкокаина требуется обычный наркотик, зачем тогда избавляться от своего поставщика? Бессмыслица какая-то, и пока мы не докопаемся до истинной причины гибели Реги, не сдвинемся с мертвой точки.

- А коррида при чем?

- Нам необходимо выяснить, на кого из двух самых могущественных кланов Медельина работал Рега: на клан Круса или на клан Орола. Кстати, оба клана соперничают между собой. Начнем мы, скорее всего, с Круса, потому что именно он послал за нами сикариос. Итак, с Крусом следует поговорить, а где его найти? Только на корриде.

Тори показала на сидящего напротив толстого мужчину. Вокруг него толпились сикариос, державшие в руках автоматы. Рядом с толстым сидела яркая, красивая женщина с сильно подведенными глазами и смотрелась в зеркальце пудреницы, поправляя макияж.

Эстило сказал, обращаясь к Тори:

- Если Медельин - родина самых ужасных мужчин, то в Кали рождаются самые красивые женщины, а Соня, нынешняя подружка Круса, именно оттуда.

- Насколько я могу судить, Крус вряд ли вообще захочет с нами разговаривать, - заметил Рассел.

- Конечно, не захочет, - согласилась Тори, внимательно разглядывая Круса и его окружение. - Он даже и не подозревает, что за беседа его ждет.

Коррида уже близилась к концу. Утомленный бык, растратив последние силы, в очередной раз ринулся на своего противника, низко опустив голову, и матадор с ловкостью, достойной хирурга, вонзил острие шпаги ему в сердце. Передние ноги животного подкосились, и он рухнул на арену.

Зрители повскакали с мест, неистово аплодируя и приветствуя победителя. На арену посыпались цветы, а матадор изящно раскланивался перед публикой, воздев руки к небу. Пока длился весь этот шум, Тори не сводила глаз с Сони - красавицы, сопровождавшей Круса. Было нечто странное в том, как она смотрелась в зеркало. Вдруг за спиной Сони, когда та слегка отодвинулась в сторону, Тори заметила смуглолицего человека. Наклонившись к Эстило, она тихонько прошептала ему что-то на ухо, и Рассел увидел, что Эстило стал смотреть туда, куда показала Тори. Затем Эстило, кивнув, в свою очередь, сказал Тори какие-то слова, но Рассел их не разобрал, В следующий момент оба встали, а Расселу Тори приказала оставаться на месте.

- Но... - начал было он, ничего не понимая.

- Пока ты будешь здесь, ничего плохого не случится, - успокоила его Тори. - Ты меня понял?

Рассел кивнул с несчастным видом. Все ясно. Чужак-американец, он попал во враждебное окружение и должен теперь вести себя как можно тише.

Тори с Эстило пробирались сквозь толпу беснующихся зрителей по направлению к тому месту, где сидели Крус и Соня. Человек, на которого смотрела Соня с помощью зеркала пудреницы, исчез. Тори знала, что нужно спешить, но привлекать к себе внимание не хотела.

- Заходи к нему в тыл, а я попытаюсь отрезать его от Круса, приказала Тори Эстило. Они разделились:

Эстило стал пробираться сквозь ликующую толпу наверх, а Тори направилась в сторону смуглолицего, который снова появился за спиной Сони, и вскоре была уже недалеко от него и видела, как тот с ненавистью наблюдал за Крусом. Тори хорошо знала этот взгляд - взгляд убийцы, сосредоточившего все свое внимание на жертве и готового к нападению.

Как объяснил Тори ее аргентинский друг, смуглолицый был из соперничающего с Крусом клана Орола, Эстило хорошо его знал, так же как и других членов этой семьи, потому что все они были родом из Кали.

В отличие от телохранителей Круса, смуглолицый был вооружен не автоматом, а пистолетом мелкого калибра. То, что он собирался на глазах у всех совершить убийство, было равносильно самоубийству, но такие уж были Орола. Вообще, это был местный стиль, когда сикариос, для того, чтобы убрать одного человека, разносили целый квартал. Кроме того, имело особое значение то, что местом действия избрали корриду: убить Круса в момент, когда люди рукоплещут матадору. Тори просто не могла не восхититься изобретательностью Орола, хотя и собиралась помешать им выполнить хитроумный план.

Она совсем близко подошла к смуглолицему и остановилась рядом с ним. Смуглолицый не замечал ничего вокруг, глаза его были прикованы к Крусу. Его не волновали телохранители, высматривавшие подозрительных лиц в толпе, потому что спасения для него все равно не было. На арене матадор продолжал раскланиваться перед восторженно ревущими трибунами, а затем изящным движением вытащил шпагу из мертвого животного и показал публике. Единственная струйка крови окрасила блестящую сталь острого клинка.

С напряженным вниманием Тори продолжала наблюдать за смуглолицым. Вот он достал оружие и прицелился прямо в сердце своей жертве. И в тот же миг Тори с громким криком бросилась на смуглолицего и сильно ударила его по предплечью руки, державшей пистолет. Тот так и не успел выстрелить. Торопиться уже было некуда, оружие валялось на земле, а Тори крепко держала несостоявшегося убийцу, еле державшегося на ногах. Телохранители Круса плотным кольцом окружили хозяина и готовы были начать стрельбу. Среди зрителей началась паника, особенно громко кричали те, кто оказался в непосредственной близости от убийцы, который, находясь в состоянии шока, не представлял ни для кого никакой опасности. Крус приказал что-то своим людям, и они принялись расчищать ему путь к Тори, расталкивая взволнованных людей. Когда Крус был уже достаточно близко, Тори взяла за волосы голову смуглолицего и повернула ее к Крусу.

- Ты знаешь этого человека? - спросил у нее Крус хриплым от напряжения голосом. Он был явно поражен случившимся.

- Он из Кали, - ответила Тори, - Подарочек от ваших друзей Орола.

- Думаю, это последний подарочек, - заявил Крус, забирая у нее оружие смуглолицего. Внимательно осмотрев пистолет и пристально вглядевшись в лицо Тори, Крус сказал: - Ты вовремя подоспела, Мгновение, и негодяй бы выстрелил.

- Он сделает это в следующий раз.

- Ну уж нет! - Крус приставил дуло автомата к затылку смуглолицего и нажал на курок.

Огромные апартаменты Круса занимали весь верхний этаж так называемого здания Монако в самом дешевом районе Медельина Эль Побладо. Вооруженный патруль охранял дом, двое молодчиков с автоматами стояли у входа в апартаменты, а внутри, в гостиной, украшенной медвежьими и леопардовыми шкурами и гобеленами, дежурили сикариос.

Тори была раздосадована, что Крус застрелил убийцу, подосланного врагами, не подвергнув его допросу. Она несколько разочаровалась в главаре самого могущественного в Медельине клана, хотя и понимала, если бы он не убил смуглолицего сразу же, местное население - пайсас - осудило бы его за это, что плохо бы отразилось на его делах.

Внешность у Круса была обычная: широкое лицо, длинные черные волосы, собранные в хвост; он постоянно хмурился, расстреливал людей по малейшему поводу и вызывал страх как в самом городе, так и в его окрестностях.

Соперничающий с Крусом клан Орола имел веские причины его ненавидеть. Три месяца назад Крус спокойно застрелил в таможенной будке младшего сына семьи Орола за то, что тот надоедал ему расспросами о его связях с боливийскими кокалерос - фермерами, выращивавшими коку - сырье для получения кокаина. Крус настолько разозлился на него за неприличное любопытство, что немедленно приказал своим людям открыть огонь, в результате чего погиб не только младший Орола, но и трое его телохранителей, дюжина нагруженных кокаином мулов и четверо оказавшихся поблизости зевак. Долгое время спустя после происшествия на таможне Крус похвалялся своими подвигами.

- Это далеко не первое покушение, - обратился Крус к Тори, удобно усаживаясь в своей гостиной, - но этим дуракам не хватает профессионализма, они не научились искусству убивать.

"Что за неуемное самодовольство", - с легким раздражением подумала Тори и задала хозяину несколько вопросов. Тот вежливо отвечал, но, как заметила Тори, не очень охотно.

Беседа тем не менее шла своим чередом.

- Знаешь ли ты, что стало бы с моей родиной, лишись она меня и таких людей, как я? Пропала бы к черту. Спроси у экономистов, если мне не веришь. Экономика Колумбии настолько хрупка, что без сильной кокаиновой подпитки как пить дать, захиреет, и скоро не очухается, это я тебе говорю. Можешь и не спрашивать у экономистов - все они кретины, а поинтересуйся у простого народа, чего он хочет. Он тебе скажет правду, истинную правду. Он не одобряет политику президента, в правительстве сидят одни идиоты, кому они нужны с их глупостями?

Тори настолько устала от бравады Круса, что ей захотелось отвлечься. Соня шустро ходила между гостями разнося напитки, красивая, изысканная, но очень бледная Рядом с Тори на длинном диване сидел Рассел. Перед ними располагался небольшой столик для коктейлей, в центре которого стояла чудесная китайская ваза, каких в гостиной было еще несколько штук. Портьеры на окнах имели металлическое покрытие со стороны улицы, и Тори заинтересовало, с какой целью это сделано: чтобы обеспечить пуленепробиваемость или звуконепроницаемость или то и другое вместе?

- Зачем мы сюда пришли? - тихонько спросил ее Рассел.

- Слушай, Расс, а ты способен на импровизацию? Хочется верить, что способен. Раздался голос Круса:

- Ну что ж, вот вы у меня и побывали. - Хозяин явно намекал на то, что пора гостям и честь знать. Он лично свой долг выполнил - позволил прийти к нему в дом в знак благодарности за то, что Тори спасла ему жизнь. Лицо его приняло явно скучающее выражение. Может быть, Крус считает себя неуязвимым и думает, что ей вовсе не нужно было его спасать? Абсолютная власть испортила его, превратив из человека в настоящую самовлюбленную свинью. Что ж, надо бы устроить ему маленькую встряску, она знает этот сорт толстых уверенных негодяев. У них в жизни существуют два идола: деньги и власть, и еще секс, попробуем на этом сыграть. Сексуальность Сони была необыкновенной, почти волшебной. Подобно азартному игроку, Крус верил в удачу и считал своей удачей Соню. Он гордился ею, и всегда брал ее с собой, неважно, была ли это деловая встреча, или расправа с очередным врагом. Он был королем в Медельине, и пайсас, видя Соню рядом с ним, не могли оторвать от нее восхищенных взглядов и завидовали Крусу, обладавшему красивейшей женщиной в городе.

Крус посмотрел на часы, потом на гостей. В ответ на этот прозрачный намек Эстило поднялся с плюшевого дивана и спросил хозяина:

- А вы уверены, что здесь вы в безопасности?

- В безопасности? Что вы имеете в виду?

- Я имею в виду ваших врагов, Орола. Неужели они ограничатся одним убийцей? Медельин - город большой.

Крус удивленно воззрился на Эстило.

- Да вы с ума сошли, не иначе.

Он ткнул себя пальцем в волосатую грудь, словно горилла, но только с меньшей грацией.

- В этой груди бьется сердце. И в этом сердце берет начало моя империя. Да Орола ничто, кусок дерьма. И всегда были ничтожеством. Они не осмелятся появиться здесь, в моем доме, скорее в штаны наложат от страха.

Соня извинилась перед гостями и вышла. За ней последовала Тори, и, когда Соня хотела запереться в одной из ванных комнат, шустро вставила носок туфли между дверью и косяком, затем распахнула дверь и вошла внутрь огромного, словно футбольное поле, помещения. Там был довольно большой бассейн, стены в мраморе и зеркалах, росли пальмы. Тори заперла за собой дверь и, посмотрев на красавицу, сказала ей:

- Твои дни здесь сочтены, Соня. Любая гадалка предскажет тебе то же самое.

- Я уже была у гадалки, - ответила Соня с обезоруживающей прямотой. Та, конечно, страшно трусила, но все равно сказала мне правду.

Красавица выждала минутку, стараясь понять, зачем пришла сюда эта странная нахальная американка, так неожиданно вторгнувшаяся в ее жизнь.

- Вас послал ко мне Крус?

- Нет, конечно, - рассмеялась Тори.

- Но вы же его друг.

- Мне от него кое-что нужно, и к дружбе это не имеет никакого отношения.

- Вы хотите заключить с ним сделку?

- Возможно, Но если я и заключу сделку, то не с Крусом. - Тори оперлась спиной о закрытую дверь ванной комнаты и неожиданно резко спросила так, что Соня вздрогнула, - чья же ты все-таки любовница? С кем из братьев Орола спишь?

- Ни с кем я не сплю! Вы что, сумасшедшая?

- Сумасшедшая женщина здесь есть, но только не я. Я видела, как ты зеркалом подавала знаки убийце во время корриды. Соображаешь, во что ввязалась? Это же не игрушки.

Лицо Сони исказилось от ненависти.

- Да, я знаю, что начала опасную игру. Тот Орола, Py6eн Орола, которого Крус расстрелял на таможне, был моим любовником. Не просто любовником, а очень дорогим мне человеком. Что еще осталось мне в этой жизни? Только отомстить! Я ненавижу Круса. Это настоящий безумец!

- Многие в этом городе безумны, Соня.

- Вы не понимаете. Он действительно решил, что ему все можно, опьянен своей властью, деньгами, всем. На стоящий маньяк, вот он кто. Он опасен и для меня, и для вас, для любого человека. С ним лучше не связываться. Но я с ним покончу, а потом тоже застрелюсь.

- Ну вот еще! Стоит ли убивать себя из-за этого жирного негодяя?

- Видите ли, Крус уже мертвец, он конченый человек, хотя и не подозревает об этом. Для братьев Рубена важно не то, что его убьют, а где и каким образом.

- Понятно. Важна казнь на людях. Как сегодня, на корриде.

- Зачем только вы помешали! Вы же не друг Круса!

- Крус обладает информацией, которая мне нужна. Как только я получу ее, можете начинать свои боевые действия. Я больше не вмешиваюсь.

Соня холодно улыбнулась.

- Вы уже вмешались в наши дела, так что, хотите вы этого или нет, но вы и ваши друзья не останетесь безучастными свидетелями. Война есть война, и уж если колесо закрутилось, его трудно будет остановить. Тори ничего не ответила, и Соня продолжала:

- Скажи мне, что вам нужно от Круса, и даю вам слово, вы это получите. Но взамен обещайте, что убьете его.

- Послушайте, Соня, ну какое мне дело до вашей войны? Я не собираюсь принимать участие в вендетте Орола. В конце концов, я могу добыть необходимые сведения сама: например, расскажу Крусу, что вы устраиваете заговор против него, и он будет мне благодарен до глубины своей скотской души и расскажет все, что мне нужно.

- О, вы не знаете Круса. - Соня вынула из пачки "Мальборо" сигарету, но не зажгла ее, а вертела в пальцах, изучая лицо Тори так пристально, словно через минуту они должны были надеть маски и начать поединок на шпагах. - Он только берет, понимаете? Вы ничего от него не получите, разве что предложите ему приличную цену. Кроме того, не только я участвую в заговоре Орола. Один лейтенант из охраны, его зовут Хорхе, тоже их человек. У Орола есть деньги, и они распоряжаются ими свободнее, чем Крус.

Да, Эстило был прав, призналась себе Тори, в этой стране верят только в деньги.

- Все равно, Соня, это ваши дела, разбирайтесь сами.

- Но вы помешали мне убить Круса, и поэтому теперь вы у меня в долгу.

На лице Сони ясно читалось, как важна была для нее месть. Скорее всего, дорога мести приведет ее к гибельному концу, но она не заботилась о своей жизни. Ей было наплевать на то, что в будущем случится с ней, главное - отомстить. Она отложила сигарету, достала листок папиросной бумаги, насыпала в него кокаиновую смесь и свернула косячок. Зажгла и с наслаждением затянулась. На какое-то мгновение глаза ее стали непроницаемо-черными - так сильно расширился зрачок.

Тори очень хотелось помочь ей, убедить, что она, Соня, имеет право на свою собственную жизнь, независимую от Круса, Орола, даже от погибшего любовника Рубена. Но к чему обманывать себя? Соня не наивная домохозяйка, случайно, волею обстоятельств, втянутая в грязную историю. К сожалению, это не так. Она совершенно сознательно дала согласие помогать Орола, продала свою душу дьяволу, и нет для нее пути назад. Но Тори все же могла помочь ей сделать так, чтобы месть не стоила этой женщине собственной жизни. Но можно ли было доверять этим людям, вот вопрос. Тори призадумалась. Для того чтобы довериться кому-то, нужно, чтобы у этого человека была душа, а ее окружали малосимпатичные личности, без души и сердца, охваченные жадностью, похотью, мечтающие об убийствах, о кровавой мести, погрязшие во всех смертных грехах.

Дым наполнил комнату, вызвав у Тори легкое головокружение.

- Хорошо, Соня, я помогу тебе, - наконец сказала она.

Пообещать-то Тори пообещала, но правильно ли поступила? - вот в чем вопрос. Ситуация оказалась сложной и опасной. С одной стороны, она решилась помочь женщине, находящейся в отчаянном положении, а с другой - связаться с ней было все равно что заключить сделку с дьяволом.

- Хорошо проводите время, девочки? - Крус просунул голову в уже открытую ванную. - Уж не занимаетесь ли вы тут любовью?

- Есть вещи поважнее секса, - ответила Тори.

- Неужели? О чем же вы говорили?

Тори вышла из ванной и стояла теперь лицом к лицу с Крусом. За его спиной нагло скалились телохранители.

- Соня видела, как один из ваших охранников подавал сигнал подосланному Орола убийце на корриде.

- Что? Наглая ложь! - Крус прорычал эти слова так яростно, что его любовница сжалась от страха. - Почему ты не сказала мне об этом сразу, на стадионе, Соня?

- Она и не поняла толком, что происходит, - вмешалась Тори, а во время нашего разговора выяснилось что к чему.

- Не может этого быть!

- Как раз наоборот, шпионы Орола подобрались к вам настолько близко, что осталось выбрать удобный момент и застрелить вас как собаку. Крус молчал.

- Подумайте, разве сегодняшняя попытка убить вас не доказывает мои слова? Орола не решились бы на подобное, не имей они своего человека среди вашей охраны, - продолжала Тори.

Крус зло посмотрел на нее.

- Ну и что? - угрожающе прошипел он, - а почему, собственно, я должен вам верить?

- Пожалуй, вы правы, зачем доверять человеку, который спас вашу жизнь?

- А вдруг у тебя была тайная цель?

- Даже если бы у меня и была тайная цель, в данном случае это не имеет значения. Важно то, что рядом с вами находится предатель.

- Это ты так считаешь.

- Что ж, я думаю, что мы сможем доказать вам, что правда на нашей стороне, - Тори махнула рукой в сторону Рассела. - Сеньор Слейд - эксперт по отлову кротов.

- Отлову кротов?

- Кротами мы называем вражеских агентов, внедрившихся в наши ряды.

- А, понимаю. Кроты, роющие под землей тайные ходы. - Крус обратился к Расселу: - Так каким образом вы находите шпионов?

Расселу вспомнилась фраза Тори: "Слушай, Расс, а ты способен на импровизацию? Хочется верить, что способен". Он встал с дивана и подошел к телохранителям Круса, медленно прошел мимо каждого из них, пристально глядя им в глаза. В одних он заметил любопытство, в других - злобную враждебность, никто не отвел взгляда.

Крус подошел к Расселу.

- Так, так, очень интересно, - сказал он, потирая руки.

Тори обратилась к хозяину дома:

- Я шепну вам на ухо имя предателя, чьи сигналы заметила Соня. Таким образом вы проверите, правильно ли определит вашего врага сеньор Слейд.

- Орола и его братья хотят убить меня. Было уже три покушения, считая сегодняшнее. Так что вы оказались очень кстати, и я прошу вас, охотника на кротов, найти зверюгу, который пробрался в мой дом. Сделайте это немедленно.

Тори подошла к Крусу и шепнула ему на ухо имя шпиона.

Рассел во второй раз начал обход телохранителей. У него не было ни малейшего представления, за что можно уцепиться, но сама ситуация ему нравилась. Беседуя поочередно с каждым парнем, он почувствовал себя уверенней, с удовольствием наблюдал за выражением их глаз и лиц. Рассел прошел ряд до конца, поговорив со всеми. Скоро, очень скоро ему придется назвать имя, и оно должно будет совпасть с тем именем, которое шепнула Крусу Тори. Как же ему выкрутиться?

Рассел все еще стоял в раздумье перед последним в ряду телохранителем, стараясь рассмотреть его получше, а заодно потянуть время. И вдруг он неожиданно обнаружил, что с этого места краем глаза он мог видеть Тори! Она сделала легкое движение левой рукой, распрямила указательный и средний пальцы, а остальные три зажала в кулак. Так. Ясно. Второй от начала. Рассел еще постоял около последнего телохранителя, вернулся к началу ряда и только затем подошел к человеку, который стоял в ряду вторым. Без малейшего колебания он сказал:

- Вот крот.

- И его имя - Хорхе! - победно воскликнула Тори и сказала, обращаясь к Крусу: - Ну, кто из нас прав?

- Собака! - Крус с ревом бросился на Хорхе, схватил его и с силой грохнул об стену. Хорхе что-то бормотал, оправдываясь, но Крус его не слушал. Он впал в бешенство, а принятый ранее кокаин только добавил ему злобы.

- Нож! - крикнул он, протянув руку. Один из телохранителей вложил в его руку острый нож, каким пользуются американские моряки. Крепко сжав рукоятку клинка, Крус полоснул им по горлу несчастного.

Кровь Хорхе брызнула на одежду Круса, а тот своими ручищами раскрыл ему рот и молниеносным движением отрезал язык. Тело Хорхе обмякло и сползло по стенке на пол.

Держа отрезанный язык, словно боевой трофей, Крус ощущал себя, как показалось Тори, настоящим матадором, вынимающим шпагу из сердца мертвого быка.

- Отошлите этот подарочек Орола. И не забудьте обложить его сухим льдом, чтобы он случайно не протух. Пусть будет свежим, как в лучших ресторанах. - Он зашелся в громовом хохоте. - Жаль, что я не увижу, как негодяи будут распечатывать посылку!

Он повернулся к Эстило, пребывая уже в прежнем бодром настроении.

- Теперь вы в безопасности.

Крус так и лучился самодовольством, весь сиял от радости, совершив очередное убийство.

- Сеньор Слейд, я благодарен вам за оказанную помощь. Просите награды. Деньги? Кокаин? Хотите корабль? Вертолет? Может быть, самолет? Вы в Медельине, дорогой гринго. Здесь есть все. - Он расплылся в ехидной улыбке. - Учтите, сеньор Слейд, Город оружия - уникальный город, наши магазины работают круглые сутки, а товар продается по доступной цене.

- Ничего этого нам не нужно, - ответил Рассел, - хотя все равно большое спасибо. Мы хотели бы кое-что узнать. Немного информации, так сказать.

- Какого рода информация вас интересует? - Крус был явно недоволен, Я не справочное бюро. Информация - не мой бизнес.

Боясь, что он скоро вновь впадет в дурное расположение духа, Соня быстренько протиснулась к нему, сняла со своей шеи кулон на золотой цепочке и вложила его в ладонь Круса.

- Послушай меня, сердце мое. Я чувствую, эти люди принесут нам удачу. Верь мне. Ты дал Орола хороший Урок, они надолго его запомнят. Ты помнишь ту историю с Регой, убитым в Буэнос-Айресе? Она подходит к концу. Появление этих людей - хороший знак. Ты тоже чувствуешь близость перемен, правда, сердце мое? Большие деньги плывут к нам в руки.

Тори, которая единственная из всех стояла настолько близко к Крусу и Соне, что слышала странный интимно-задушевный монолог, была потрясена интонациями Сониного голоса, необыкновенным выражением ее глаз, как будто речь шла не о делах, а о любви. Кроме того, Тори неожиданно получила ценную информацию: Рега работал на Круса. Непонятно, конечно, почему японцы убрали своего сообщника. Как же выразился тот маньяк - большой любитель крови? Ах, да. "От него уже не было никакой пользы", - вот что он сказал, но что же он имел в виду?

- Настоящая война началась, когда Орола расправились с Регой, услышала Тори голос Круса, - а кто в конце концов наживается на войне? Поставщики оружия, а не мы.

- Слушайте, Крус, - прервала его Тори, - Регу убили не Орола.

- А вы-то откуда знаете?

- Совершенно случайно я встретилась с убийцами Реги в Буэнос-Айресе. Они и меня едва не прикончили, спаслась чудом. Это были люди из банды якудзы, японцы.

- Японцы? - Крус удивленно и зло осклабился. - Вы что, смеетесь надо мной?

- Я уверена, что она говорит серьезно, - вмешалась в разговор Соня, все еще удерживая руку Круса, в которой он зажал ее кулон. - Пораскинь умом. У Реги были богатые покупатели. Благодаря ему деньги рекой текли к нам в карман. Поэтому ты и послал в Буэнос-Айрес именно Регу, а не кого-нибудь еще. Ясное дело, она не врет. Все сходится, неужели ты не видишь, сердце мое?

- Но почему японцы? На черта им такое огромное количество коки?

- А вот это мы и хотели бы выяснить, за тем, знаете, и приехали, сообщила Тори.

- Я же сказала, что эти люди принесут нам удачу, - снова повторила Соня.

- Сейчас важно выяснить, почему все-таки японские гангстеры убрали Регу, - сказал Рассел.

Крус немного подумал, потом заявил:

- На ваш вопрос могут быть только два ответа. Пер вый: японцы убили своего поставщика, потому что больше не нуждались в кокаине. Второй: они нашли другого продавца или другой способ добывать наркотик.

- Мы уверены, что кокаин им по-прежнему нужен, - возразил на это Рассел.

- Может быть, Орола предложили японцам более выгодные условия сделки, чем вы?

- Нет, нет, - отрицательно покачал головой Крус, - если бы подобное произошло, я бы обязательно знал. Кем бы ни был новый поставщик, он не из Кали.

- Так кто же тогда?

- Возможно, никто, слухи есть слухи, им доверять нельзя. Хотя несколько месяцев назад я услышал о том, что в равнинах Мета-Провинс, что за рекой Манакасиас, есть большая кокаиновая ферма. Местность там дикая, труднодоступная, удивительно, что оттуда вообще просочились какие-то сведения.

- А на чьей территории находится ферма?

- Там все время сшиваются колумбийские военные, значит, территория принадлежит Колумбийскому административному отделу безопасности, контролирующему поставки наркотика боливийским кокалерос. Грязная работа и довольно опасная.

- Разумеется, опасная, в таких дебрях, - подал голос Эстило.

- Непроходимые джунгли. Черные джунгли, как мы их называем. Страна теней и призраков. Ходит слух, что военные и патрули Отдела охраняют ферму не от непрошеных гостей, а от джунглей. Может, это все басни - и насчет фермы, и насчет джунглей. Одни домыслы и Догадки - наверняка не знает никто.

Тори, Рассел и Эстило переглянулись, как по команде. Есть способ узнать наверняка! Они отправятся в Черные Джунгли!

Через двадцать четыре часа из Города оружия в небо поднялся вертолет и направился в сторону таинственной кокаиновой фермы в джунглях. На борту вертолета, принадлежавшего Крусу, находились трое: Тори, Рассел и Эстило.

Перед самым вылетом Соня отвела Тори в сторону и сказала ей:

- Помните о вашем обещании помочь мне покончить с Крусом.

- Я помню, Соня. Жди моего возвращения.

Соня ничего не ответила, но на лице ее - или это только показалось Тори - появилось выражение недоверия.

Все трое облачились в полувоенную форму, какую носят в тропиках, и вооружились до зубов: у каждого имелись при себе мачете, нож, каким пользуются морские пехотинцы, винтовка 45-го калибра и автомат Узи с тремя запасными обоймами. Внутри вертолета было темно, кроме того, во время полета машину сильно трясло. Рассел стоял у кресла пилота, проверяя маршрут. С пилотом договорились, что он прилетит за ними на место высадки через сутки. В том случае, если они не появятся, он должен будет вернуться на то же самое место и в то же время через день.

Когда Тори вышла из вертолета, севшего на небольшую, очищенную от растительности площадку среди джунглей, у нее появилось какое-то странное предчувствие - их ждет здесь нечто необычное. В Черных джунглях полно вооруженных людей, с ними непременно придется встретиться. Интересно, на чьей территории находится эта загадочная ферма?

Москва - Токио

Марс позвонил Ирине на работу и попросил ее во время обеденного перерыва зайти в Елисеевский гастроном на улице Горького и купить кое-какие продукты для его родителей, к которым он собирался в субботу. Сам он был страшно занят и никак не мог выбраться за покупками, - сплошные совещания, заседания с утра до вечера. К тому же в Елисеевский завезли свежих копченых осетров, и он боялся, что до завтра они кончатся.

Ирина с готовностью согласилась. Она любила шумную, пестревшую иностранными туристами улицу Горького, и всегда с удовольствием бывала там, заходила в бесчисленные магазины, рассматривала публику у гостиниц. А гастроном № 1 она просто обожала, невзирая на всегдашние длиннющие очереди и в кассу, и к прилавкам. Ей нравилось обилие товаров, вкусные запахи, какая-то особая праздничная суета. Итак, зайдя в Елисеевский, Ирина купила одного осетра, несколько банок икры и, на свой страх и риск, еще и копченого лосося. Марс наверняка будет доволен.

Покончив с покупками, Ирина вышла из магазина и пошла вниз по улице, наслаждаясь ярким солнцем и радуясь, что она не сидит в душной, пыльной комнате в министерстве, а гуляет на свежем воздухе. Конечно, улица Горького находится в самом сердце Москвы, в центре, где полно машин и мало зелени, и воздух здесь загазованный, однако Ирина как городская жительница не очень-то обращала на это внимание.

Когда она проходила мимо книжного магазина "Дружба", оттуда вышел Валерий, и она приветственно махнула ему рукой. Он, не видя ее, повернул направо и заспешил куда-то по своим делам. Она ускорила шаг, пытаясь нагнать его и надеясь провести минут пять в приятной беседе, но так и не догнала его. Он прошел памятник основателю Москвы Юрию Долгорукому, повернул налево и быстро исчез внутри небольшого здания с зеленым фасадом старого Московского Художественного театра, Ирина какое-то время постояла перед входом, прочла репертуар театра на текущий месяц, - в тот день показывали "Трех сестер" Чехова, - просмотрела фотографии сцен из спектаклей и только потом вошла в здание. В фойе было прохладно и пусто, пахло пылью и затхлостью, откуда-то доносились хриплые голоса. Она открыла дверь в зрительный зал, затем тихонько прикрыла ее за собой и увидела Валерия, сидевшего недалеко от сцены, освещенной прожекторами - репетиция шла полным ходом. Не успела Ирина сделать несколько шагов в направлении Валерия, как вдруг заметила, что он был не один, а в обществе эффектной светловолосой женщины. Ирина умудрилась разглядеть голубые глаза, точеной формы нос и узнала ее. Это была красавица Наташа Маякова, одна из ведущих актрис театра. Ирине в эту минуту почему-то пришли на ум слова Валерия, которые он как-то сказал ей: "Неужели ты думаешь, что моя связь с тобой последняя на всю оставшуюся жизнь?" Но может быть, это деловая встреча или дружеское свидание? Нет, интуиция подсказывала Ирине, что этих двух людей связывает не дружба. Они сидели, склонив друг к другу головы, и Ирина услышала, как Валерий прошептал своей соседке: "Жизнь сейчас трудная, но только не для тебя, мой котик". В ответ прозвучал серебряный смех Наташи. "Так вот оно что! Он называет ее "мой котик"! Хорошенькое дело! Скорее уйти отсюда, бежать сломя голову", - думала Ирина, не двигаясь с места. Ноги ее словно приросли к полу, и она все стояла и смотрела, и слушала, и не могла отвести глаз, как человек, неожиданно ставший свидетелем аварии на дороге и, несмотря на неприятное зрелище, продолжающий наблюдать всю сцену от начала до конца. У Ирины было такое чувство, словно ей влепили пощечину. Подлец! Хотя почему подлец! Он не клялся ей в верности. Так же, как и она ему.

Вернувшись в министерство, Ирина занялась привычной, неинтересной работой, но почему-то злость на Валерия поднималась в ней все больше и больше. Напрасно она убеждала себя, что ничего другого и нельзя было ожидать от Бондаренко, привыкшего повелевать людьми, обманывать, поступать так, как ему хочется, и все равно продолжала злиться. Так она и провела остаток дня, недовольная собой, Валерием, несчастная и оскорбленная до глубины души.

- Вот это да! Какой шикарный лосось! - удивленно и радостно воскликнул Марс, разложив Иринины покупки на столе. - Просто здорово, умница! - Он поцеловал ее. - Давай попробуем, а оставшуюся часть отнесу родителям. Доставай черный хлеб, поедим на славу.

Они сидели у Марса на кухне, освещенной ярким электрическим светом, хотя на дворе еще не наступили сумерки и было довольно светло.

- Ты начинай, а я потом, - ответила Марсу Ирина. - Я не голодна.

- Как это не голодна! - возразил Марс, доставая из шкафа тарелки, обед ты пропустила, бегая по магазинам и стоя в очередях, а сейчас уже восемь вечера.

- Да нет, я не так уж много времени потратила в магазине. Даже успела купить кое-что еще. Посмотри. Ирина подала Марсу маленький конверт.

- О, билеты на "Трех сестер"! Это сюрприз! "Если бы ты знал про сюрпризы, дуралей несчастный", - подумала Ирина, вспомнив свое открытие. Марс положил билеты на стол и спросил:

- Что-то ты грустная сегодня. Неприятности на службе? Ну, не смотри на меня так. Не хочешь - не говори, я не собираюсь вмешиваться в твою жизнь. Значит, так, по-моему, ужин дома не получится, лучше пойдем куда-нибудь в ресторацию, согласна?

(Вот и решение всех проблем по системе Марса: вкусно поесть, пообщаться с людьми, как следует выпить. Отвлечься от забот в шумной компании или каком другом приятном месте, где люди развлекаются, где жизнь радостно бьет ключом, и тогда забудутся неудачи, горести, отчаяние и все станет на свои места, и жизнь вновь покажется чудесной и удивительной.)

Они пошли в маленький грузинский ресторанчик, о котором мало кто знал и где после девяти вечера подавали горячую еду. Это было бойкое местечко, наполненное ароматами грузинской кухни и веселым теплом. Марс заказал цыплят табака, "Перцовку" и весь вечер не отставал от Ирины с расспросами.

- Расскажи мне о своей семье, Ира, кто твои родители, как вы жили вместе, - попросил Марс.

- А-а, паршиво мы жили. Отец здорово поддавал втихаря, правда, только по выходным, в будни он не позволял себе напиваться. Он давно умер. Работал инженером-атомщиком, никогда ничего не рассказывал о своей работе и, я думаю, пил потому, что не мог забыть, как его родители умерли в холодной Сибири, все время мучился от сознания своей вины.

- Вины за что?

- За то, что он жив, а мать с отцом лежат в земле. Он на всю жизнь запомнил, как снимал с материнского трупа пальто, стягивал с отца сапоги. Ему понадобилось полчаса, чтобы разуть мертвого отца и надеть его сапоги на себя. - Ирина помолчала. - Моему отцу было тогда одиннадцать лет, и он раздел замерзших родителей, чтобы самому не околеть от холода.

- Бедняга. Но ведь перед ним была вся жизнь.

- Да. Только часть его души осталась там, в страшной морозной ночи, когда он потерял родителей и собственными глазами видел, как они умирали.

- Что ж поделаешь, не повезло человеку.

- Может быть, наша семейная жизнь сложилась бы по-другому, продолжала врать Ирина, мысленно осуждая себя за наглое лицемерие, - если бы не умер мой брат Евгений. Он погиб недалеко отсюда, у Москвы-реки, холодной ясной ночью, в полнолуние. Он чем-то там приторговывал и, видимо, не поделил что-то со своими друзьями-товарищами, за что те недолго думая и пырнули его ножом. Но были ли это профессиональные преступники, я не могу сказать. Брат занимался грязными делишками, и милиция не очень-то утруждала себя поисками убийцы. Ментам, как мне кажется, было глубоко наплевать на моего брата, и они даже радовались, что одним фарцовщиком стало меньше.

- А твоя семья?

- А что семья? Ее и не было, семьи. Отец умер, когда я была маленькая, брат редко бывал дома, вот мы и куковали вдвоем с матерью на тесной хрущевской кухне. А когда в один прекрасный день пришли из милиции и сообщили, что Евгения зарезали, мать выбежала на улицу в халате и помчалась неизвестно куда, кричала, била себя кулаком в грудь, рвала на себе волосы. Потом мы поехали на место убийства, и с нею там что-то страшное сделалось; рыдая, она распласталась рядом с трупом, в боку которого так и торчал нож. Мне еле удалось оттащить ее от брата. Она материлась по-черному, я и не подозревала, что она знает такие слова, пыталась укусить меня. Была совершенно не в себе.

Они помолчали, слушая веселый ресторанный говор. Ирине захотелось крикнуть во весь голос: "Да замолчите вы! Замолчите! И почему вы все такие счастливые?"

- А твоя мать жива? - нарушил тягостное молчание Марс.

- Нет.

- Мне очень жаль, Ира. Извини, - он взял ее руку, нежно погладил. Словами всего не скажешь, правда?

Ирина посмотрела в глаза сидящего рядом с ней человека и вдруг увидела в их глубине что-то новое, чего никогда не замечала раньше. Словно, гуляя по знакомому с детства саду, вдруг обнаруживаешь, что какой-то камень сдвинут с привычного места, и из-за такой мелочи удивительным, волшебным образом меняется облик всего сада, и тебе это приятно и странно. Что-то изменилось в ее отношении к Марсу. Но что?

- Иногда и не надо ничего говорить, просто быть друг с Другом рядом, и все. Больше ничего не надо.

В субботу утром Марс позвонил Ирине домой и предложил вместе с ним поехать к его родителям. Она согласилась, хотя и подозревала, что придется поскучать.

Как потом выяснилось, насчет "поскучать" она ошиблась. Вечер удался на славу. Родители Марса жили на Большой Ордынке в красивом кремового цвета доме, недалеко от церкви, выстроенной 350 лет назад в стиле европейского барокко и напоминавшей Ирине нарядный свадебный торт.

Старики оказались на редкость добродушными людьми, сквозь годы пронесли свою любовь друг к другу. Ирина исподтишка наблюдала за ними и удивлялась: как такое возможно? Неужели настоящая любовь существует? Чудеса.

Продукты, которые они привезли родителям Марса, были приняты с радостью, причем Марс заявил, что лосось - подарок от Ирины. Затем женщины прошли на кухню и начали готовить стол, неожиданно обнаружив обоюдную большую склонность к стряпне. Разговор шел легко, непринужденно, обсуждались рецепты, раскрывались секреты фирменных блюд, звучал веселый смех. Время бежало незаметно. К обеду приехала сестра Марса с мужем и детьми, полная, но такая же красивая, как и брат. Позже, когда Ирина болтала с ней о всякой всячине, та призналась, что стесняется своей полноты.

- Я типичная русская баба и вполне отвечаю представлениям американцев о русской женщине.

Ее дети - двое сыновей и дочка - примерно вели себя за столом, а после обеда резвились с дедом, изобретавшим для них все новые и новые игры, и то и дело дружно смеялись.

Ирина познакомилась также с шурином Марса - архитектором. Он разрабатывал проекты строительства железобетонных зданий, которые Ирина никогда не любила и считала верхом безвкусицы, такими же однообразными, как изо дня в день повторяющийся один и тот же автобусный маршрут. Внешность у архитектора была ничем не примечательная, лицо - обычное, менявшее свое выражение только тогда, когда он смотрел на детей.

Было уже поздно, но Ирине совершенно не хотелось домой. Не хотелось покидать дружный, гостеприимный, уютный дом, согретый семейным теплом. Пожалуй, впервые за долгое время она по-настоящему отдохнула, расслабилась, забыла о неприятностях. Все было хорошо, и она была довольна, что пришла к этим людям в гости.

Ирина поискала глазами Марса, увидела его рядом с родителями, тоже довольного, счастливого. Задумалась: пусть он весьма посредственный любовник, но ведь это ерунда по сравнению с тем, что он может дать ей. А дать он может истинное богатство. То, чего давно жаждет ее душа и никак не обретет, - войти в хорошую дружную семью, стать полноправным ее членом и делить на всех горе и радость.

Касумигазеки - район в деловой части Токио, где работала Хонно, был хорошо знаком Большому Эзу, но несколько с другой стороны, чем знала его Хонно. Он показал ей такие места, о которых она и не подозревала, что они вообще существуют, а тем более в этом районе. В ночную пору освещение Касумигазеки не было ярким, все виделось как бы сквозь слой воды или через зеленое бутылочное стекло.

- Раз Какуэй Саката - самурай, значит, мы должны поставить себя на его место и постараться думать, как он. Если нам это не удастся, вряд ли мы тогда отгадаем загадку, которую он вам задал, - вслух рассуждал Большой Эзу, не переставая вертеть в руке таинственный ключ. - У каждого бизнесмена, как правило, есть в банке сейф с ценными бумагами и деньгами. Представитель семейства якудзы хранит все самое дорогое в запертой шкатулке, спрятанной под татами в его спальне. Где может хранить ценности самурай?

- Я не знаю, - взглянула на Большого Эзу Хонно.

- Но я знаю, - подмигнул ей Большой Эзу, - так, по крайней мере, мне кажется.

И повел ее в центр Касумигазеки. Они шли по современному Токио, вдыхая выхлопы миллионов машин, хрустя песком под ногами, щуря глаза от едкого городского смога. Кругом приветливо сияли яркие неоновые вывески, предлагая на выбор все, что только душе угодно. Немного погодя Хонно и Большой Эзу свернули на боковую улочку, потерявшуюся среди больших, современных, из стекла и бетона, зданий, - свидетельств экономических достижений страны, но сохранившую тем не менее дух старой Японии, ее традиций, управлявших ею в течение долгих лет, пока не пришли им на смену экономические законы.

- Вот сюда приходил Саката, когда хотел отдохнуть и сосредоточиться, показал Большой Эзу на деревянный, покрытый лаком синтоистский храм. Подойдя ближе, он потянул за шнур, раздался звон бронзового колокольчика в сделанном вручную кэнионе. - Проснитесь, божества, обитающие в лесах и реках!

Большой Эзу заразительно рассмеялся.

- Шутки шутками, - сказал он, - но мне интересно, живут ли боги на металлических балках домов и неоновых вывесках? Или в скоростных лифтах, которые вмиг примчат тебя на какой-нибудь сотый этаж? Боятся ли наши боги ками высоты?

- Как вы можете так неуважительно говорить о ками? - возмутилась суеверная Хонно.

- Могу, и причем запросто, - ответил ей Большой Эзу. Но Хонно не поняла, всерьез он говорит или по своему обыкновению шутит. Юмор был чужд ей, в ее жизни шутка являлась вещью невероятной, такой же немыслимой, как если бы она, например, опоздала на свидание к мужу, или если бы он вдруг вспомнил, куда положил вчера свои носки, или знал, где в доме лежит сахар.

- Я не люблю шуток, - резко проговорила Хонно. - Ребенок рождается, плачет, ест, пьет, спит - это естественно. Всему остальному он учится. В том числе и шуткам. Значит, они неестественны.

- Возможно, - согласился Большой Эзу с некоторым удивлением, - но юмору научила меня моя бабушка, которая очень любила высмеивать наш грешный мир. "Чувство юмора, - говорила она, - помогло мне выжить, иначе я бы давно сделала себе харакири". Вот я и стал постоянно подшучивать и над собой, и над жизнью вообще.

- Ни за что не поверю, - сердито возразила Хонно, - что почтенная пожилая женщина могла научить вас подобным глупостям.

- Учила, учила, мне-то лучше знать. И почему вы думаете, что чувство юмора - глупость?

- Глупость, потому что к жизни следует относиться серьезно, а вы все шутите. Поэтому из вас и получился гангстер.

- Это совершенно неверная точка зрения. Я попал в мир якудзы с момента своего рождения. Кем, интересно, я мог стать - школьным учителем?

- Не согласна. Вы говорите, будто у вас не было выбора, но это не так. Выбор, несомненно, был. Вы стали гангстером по другой причине - я знаю, почему. Вы слишком любите материальный мир, все земное.

- Очень может быть, - задумчиво произнес Большой Эзу. - Но больше я вам ничего не скажу. А кое-что на этой земле я действительно люблю, верно.

- А я люблю своего мужа, - быстро вставила Хонно.

- Кого? - рассмеялся Большой Эзу. - За что можно любить бездельника с куриными мозгами?

- Как вы можете о нем так говорить? Что вы вообще знаете о моем муже?

- Гораздо больше, чем вы полагаете, - Большой Эзу посмотрел вверх, через крышу синтоистского храма на высокие здания Касумигазеки. - Я вижу, что вам эта тема неприятна, но мне все-таки любопытно, что привлекательного находите вы в вашем муже?

Хонно не очень хотелось отвечать, но она посчитала себя обязанной защитить честь Эйкиси, пусть даже и перед лицом гангстера:

- Он достойный человек. И нуждается во мне. Кроме того, он положительный и солидный, очень надежный муж. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

- Да, безопасность... Вот мы и добрались до существа вопроса. Что вы подразумеваете под словом "безопасность"? Подчинение чужой воле? Наверное, женщины находят определенное удовольствие в том, чтобы подобострастно служить своему мужу, теряя при этом собственное лицо, право голоса, свободу, наконец. Точно так же матери с радостью жертвуют собой ради своих детей. - Казалось, что Большой Эзу рассуждает вслух. - Вы чувствуете себя защищенной рядом с Эйкиси, потому что он верен порядку, строго блюдет обычаи и правила. Уверен, дома он почти не разговаривает с вами, никогда не называет по имени. Да, он нуждается в вас. А для чего? Чтобы вы готовили ему еду, убирали, раскладывали его одежду по утрам, ну и так далее. А ведь вы не домохозяйка, работаете в большой фирме. Во сколько вы встаете утром, чтобы успеть обслужить своего мужа?

- Нет, нет, все не так, как вы говорите, - запротестовала Хонно.

- А как? Объясните же мне.

- Вы ловко манипулируете словами, мне трудно с вами тягаться, разъярилась Хонно, - переворачиваете все с ног на голову.

- Вы читали "Хагакуре"? Да? Тогда вы должны помнить одну важную фразу из этого произведения, которую произносит умный самурай. Набравшись достаточно жизненного опыта он, к своему удивлению, обнаруживает, что все те сложные правила и ограничения, требуемые обществом, которые он скрупулезно соблюдал, оказались ничем иным, как бессмысленной иллюзией, обманом. И автор книги советует опытному самураю, познавшему истину, держать язык за зубами и не распространяться о своем открытии, чтобы молодые и неоперившиеся самураи ни в коем случае не узнали правды.

Хонно вся горела от негодования. Как она презирала сейчас Большого Эзу! Какой ужасный человек! Настоящее чудовище! Наконец она собралась с мыслями и спросила:

- Откуда вы знаете, в какой храм ходил Саката-сан?

Большой Эзу в раздумье смотрел на нее какое-то время, потом ответил:

- Хочу дать вам один совет, госпожа Кансей. Вам следует облегчить срою душу - она несет тяжкий груз, и может статься, со временем груз этот станет для вас непосильной ношей.

Большой Эзу зашел в крохотный храм, Хонно, как тень, последовала за ним.

- А ответ на ваш вопрос очень и очень простой. У меня много друзей, еще больше связей. Естественно, среди моих знакомых есть и самураи. Они не раз видели Сакату здесь.

- Все-то вы знаете.

- Не все. - Большой Эзу вынул из кармана ключ. - Я не знаю, что спрятал Саката, но знаю где.

Он направился к месту, где хранился священный предмет; наклонившись, поднял ткань, которой был задрапирован постамент, и вставил ключ в замок на маленькой двери, помещавшейся в деревянном постаменте. Открыв дверь, он обнаружил за ней две толстые тетради, похожие на гроссбухи, достал их и передал Хонно. Та открыла одну из них, полистала, пытаясь разобрать каракули, написанные убористым почерком, но безуспешно. Вторая тетрадь, так же как и первая, был испещрена непонятными письменами.

- Что это такое? - спросила Хонно. Большой Эзу заглянул в книгу через плечо Хонно и ответил:

- Я, конечно, не могу сказать наверняка, но, по-моему, это какой-то шифр.

- Прекрасно. И что мне теперь делать с этими записями? Я даже не представляю, о чем они.

И в эту минуту она вспомнила о Гиине.

С Гиином Хонно познакомилась лет десять назад, задолго до своего замужества. Гиин тогда занимал какую-то высокую должность в каком-то министерстве. Собственно говоря, он был нареченным женихом Хонно, и она конечно вышла бы за него замуж, если бы он, так же как и ее отец, не был заядлым, неисправимым игроком.

К отцу Хонно всегда испытывала противоречивые чувства, но его смерть год назад все изменила. Память о Нобору Ямато была светлой и чистой. Недостатки отца как-то сами собой забылись, забылось плохое, грязное, обидное, и осталось только хорошее. В конце концов отец есть отец и как же его не пожалеть?

Другое дело Гиин. Хонно ни за что не хотела связывать свою судьбу с человеком, самозабвенно любящим азартные игры и более, чем кто-либо другой, напоминавшим ей отца. Хотя, конечно, Гиин отличался незаурядным умом, но был упрям и деспотичен. Лидер по натуре, он считал себя правым во всем. Даже постоянные проигрыши не убавляли в нем самоуверенности, совсем наоборот. Он не относился к ним серьезно, не верил в них, не желал видеть опасности, грозящей любому неудачливому, но упрямому игроку. Надо всеми его чувствами довлела одна страсть - желание выиграть, победить. И уверенность, что рано или поздно, но он все равно отыграет проигранные деньги. Ее отцу, Нобору Ямато отыграться не удалось, и он заплатил за проигрыш своей жизнью, так и не пересилив гибельную любовь к игре. Гиину вроде бы, как слышала Хонно, удалось завязать с азартными играми. Однако он вынужден был - или его вынудили - уйти из министерства и какое-то время искал работу в частном секторе, пока не нашел подходящее место. Сейчас он занимал должность профессора философии в Токийском университете, и такой выбор показался Хонно более чем странным, - она с трудом могла представить, что такой человек, как Гиин, может преподавать философию - предмет в высшей степени сложный, не поддающийся строгому анализу, требующий полета мысли и фантазии, умения импровизировать. Поэтому она сильно сомневалась, что ее бывший жених надолго задержится в университете.

Хонно решила пойти к Гиину одна, хотя Большой Эзу изъявил настойчивое желание сопровождать ее. По правде говоря, ей вовсе не хотелось, чтобы при свидании с человеком, которого она не видела уже десять лет и с которым ее связывали особые отношения, присутствовали посторонние, а уж тем более глава преступного клана.

Хонно пришла к нему в офис во второй половине дня, когда все лекции в университете закончились. Пока она стояла в приемной, а секретарша Гиина в соседнем кабинете сообщала шефу о посетительнице, Хонно внезапно почувствовала сильную слабость в ногах и волнение, словно через секунду она должна была предстать перед строгим судьей, который может спросить ее: "Что ж, дорогая, расскажи, чего ты добилась в своей жизни за эти десять лет, с тех пор, как бросила меня?" В действительности все произошло иначе.

Хонно вошла в малюсенький квадратный кабинетик, доверху заполненный книгами, стопками бумаг, связками гранок, толстыми рефератами, где не было окон и нечем было дышать. Гиин сидел за огромным письменным столом, сортируя контрольные работы студентов, одетый в какой-то безликий темный костюм. На поседевшей голове выделялся аккуратный пробор, а глаза были скрыты за поблескивающими в тусклом электрическом свете стеклами круглых очков. Он даже не поднял головы, когда появилась Хонно, и ей это не понравилось. Она была задета подобным обращением. Однако, поразмыслив немного, она пришла к выводу, что эта встреча, возможно, причиняет ему боль. Она вспомнила, как бросила его, резко, без единого слова объяснения, без последнего "прости", хотя обещала выйти за него замуж. Он познакомил ее со своими родителями, со своими друзьями, а она... Хуже всего было то, что Хонно не пожелала даже ничего ему объяснить. Как она могла сказать ему, что не собирается становиться женой игрока? Она бы и его обидела, и себя.

Хонно внимательно рассматривала Гиина, раскладывающего по порядку работы студентов, вряд ли способных оценить его гениальность, и щеки ее горели. Тихонечко она села на стул и ждала, пока профессор философии закончит возиться с бумагами. Наконец, выждав довольно долгое время, Гиин обратился к гостье:

- Я слышал, ты вышла замуж. Ты счастлива?

- Да, очень, - с воодушевлением ответила Хонно, но вовремя себя одернула, - то есть, я хочу сказать, что Эйкиси Кансей неплохой муж.

Гиин поднял голову и посмотрел на нее таким пронизывающим насквозь взглядом, что Хонно поежилась. На какое-то мгновение она пожалела, что не взяла с собой

Большого Эзу. Но потом она отбросила в сторону и гнев и стыд, и сделала бесстрастное, ничего не выражающее лицо, - подобно всем японцам, она чуть ли не с момента рождения научилась прятать свои переживания за маской спокойствия и равнодушия.

- Я рада видеть тебя, Гиин.

- Давно мы не виделись, много воды утекло с тех пор.

- А как у тебя дела, как жизнь?

Гиин обвел рукой вокруг себя, показывая на стены кабинетика.

- Как видишь. Здесь проходит моя жизнь.

- Ты женился?

- После твоего внезапного бегства у меня пропало желание это делать.

- Я... - Хонно не представляла, о чем ей говорить. Она знала теперь наверняка, что причиненная ею обида у него еще не прошла. Гиин имел полное право сердиться.

- Я рад за тебя, рад, что ты определилась, - произнес Гиин более веселым тоном. - Я помню тебя такой потерянной, такой застенчивой, несчастной. Мне так хотелось помочь тебе, но, к сожалению, мне не удалось подобрать ключик к твоей душе.

Он улыбнулся, и перед Хонно вновь предстал тот самый человек, которого она знала много лет назад.

- Смешно, правда? Забавно, что я не смог разгадать тебя, а ведь у меня такой огромный опыт по разгадыванию криптограмм, шифров, решению математических задач. Я справлялся со сложнейшими заданиями, но людские души не подвластны мне, в них я не разбираюсь так хорошо, как в формулах и загадочных закорючках. Может быть, поэтому у нас и не вышло ничего хорошего, а?

- Может быть, - опустив голову, ответила Хонно.

- Знаешь, я потому и пошел в университет, что здесь мне приходится общаться с людьми. Я осознал свои ошибки, промахи, и теперь вот пытаюсь исправить их. Хочу изменить себя.

Хонно ничего не ответила, и он продолжал:

- Давай поужинаем вместе? Ты не против? Спасибо. Извини, я сначала вел себя довольно грубо, но это потому, что я не мог справиться со своими чувствами, печальные воспоминания разом нахлынули на меня.

Хонно заставила себя посмотреть в глаза Гиину.

- Ты знаешь, - словно отвечая на ее вопрос, сказал он, - я ведь бросил играть. Понял, что глубоко увяз и рискую сломать себе жизнь. Из-за своей гибельной страсти я потерял работу, многих друзей. Я посмотрел на себя со стороны и ужаснулся, увидев, что неумолимо качусь вниз. И знаешь, о ком я подумал в первую очередь? О тебе. Я был благодарен тебе за то, что ты меня бросила. Иначе тебе пришлось бы стать свидетельницей моего падения, ты бы страдала со мной, и я бы никогда себе не простил, если бы подобное случилось.

- Я и не знаю, что тебе ответить, - в замешательстве сказала Хонно, и это была истинная правда. Неожиданная исповедь Гиина застала ее врасплох. Мысли ее разбежались, а в чувствах разобраться было вообще невозможно. Одно она знала наверняка - Гиин ей до сих пор нравился! Вот ужас-то! Она бы хотела подавить это в себе, но не смогла. Попробовала подумать о муже, о своем счастливом браке. Не помогло. С удивлением и радостью Хонно обнаружила, что Гиин по-прежнему любит ее, и от этой мысли сердце ее предательски забилось.

- Не говори ничего, - нежно попросил Гиин, с любовью глядя на Хонно, довольно и того, что ты сидишь здесь, и я могу тобой любоваться.

- Что вы сделали! - в гневе кричал Большой Эзу.

- Да, я отдала ему тетради с шифрованными записями, - просто ответила Хонно.

- Бред какой, поверить не могу!

Разговор происходил на следующий вечер в доме Большого Эзу.

- Но именно это я и собиралась сделать. Мы же с вами договорились.

- Мы договорились, что вы скажете ему о существовании этих тетрадей и спросите, возьмется ли он расшифровать записи.

- Он согласился расшифровать их. И перестаньте на меня кричать.

- Я перестану кричать, - вопил Большой Эзу, - когда мы получим тетради обратно!

- Вы не видели Гиина. Он изменился. Он перестал играть. Поэтому я и дала ему тетради.

- Что-то ваши глаза, Хонно, подозрительно блестят. Это отвратительно, знаете ли.

Хонно рассмеялась.

- А вы что, завидуете? Вам не все равно? И кто вам дал право так со мной разговаривать!

- Я? Завидую? Кому, этому проигравшемуся неудачнику?

- Он больше не играет в азартные игры, - твердо ответила Хонно.

Большой Эзу сощурил глаза.

- Откуда у вас такая уверенность?

- Гиин сам мне сказал. Он признался...

- И вы, наивное создание, поверили ему? - простонал Большой Эзу, схватившись в отчаянии за голову.

- Разумеется, поверила. А почему...

- Дура!

- Да как вы сме...

- Дура вы, госпожа Кансей, вот вы кто.

Смущенная и сердитая, Хонно попросила:

- Вас не затруднит объяснить мне, что вы имеете в виду?

- Все очень просто. Он вас одурачил.

- Вы ошибаетесь, - возразила Хонно. - Я давно знаю Гиина.

- А я знаю игроков, - отпарировал Большой Эзу. - Они не меняются, понимаете? Никогда. Они только уверяют вас, что они изменились и бросили играть. Да... Боюсь, госпожа Кансей, вы не очень большой знаток человеческой натуры, и вам придется многому научиться.

- Если вы не будете переходить на личности, то хорошо поступите. Зачем вы делаете ненужные обобщения?

- Я хочу убедить вас в своей правоте. Вы знаете, где живет Гиин?

Хонно кивнула. - Тогда пошли к нему домой.

- Как, сейчас?

- Да, сейчас! - рявкнул Большой Эзу и, схватив Хонно за руку, вышел вместе с ней из кабинета.

- Дома никого нет, - сказала Хонно, в третий раз звоня в дверь квартиры Гиина. - Он, наверное, вышел поужинать.

Большой Эзу усмехнулся.

- Конечно, поужинать, куда же еще? - Он вытащил из кармана длинный кусок металла - отмычку - и стал открывать замок.

- Что вы делаете? - ужаснулась Хонно.

- Ничего особенного, - ответил ей Большой Эзу, поворачивая круглую ручку и открывая дверь.

Они вошли внутрь, и Хонно сухо поинтересовалась:

- Разве подобные вещи не запрещены законом?

- Если и запрещены, то я об этом ничего не знаю.

Большой Эзу закрыл дверь и включил в прихожей свет. Хонно чуть не задохнулась от изумления.

- Черт! - воскликнул Большой Эзу.

Квартира была перевернута вверх дном. Двери шкафов открыты, ящики выдвинуты, их содержимое в беспорядке разбросано по полу. Подушки вспороты, часть ковров изрезана. Все три комнаты находились в состоянии полного хаоса.

- Боже мой, что же здесь произошло?

- Ни Гиина, ни тетрадей, - с горечью констатировал Большой Эзу. Исчезли. Отлично, госпожа Кансей.

Хонно была близка к обмороку.

- Теперь вы видите, что глубоко заблуждались на счет Гиина? Как вы могли его подозревать? Его кто-то похитил вместе со злосчастными тетрадями. Господи, господи, зачем я втравила его в эту историю? Его же могут убить!

Сердце ее сжалось от страха и горя, и она, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась. Она плакала о своем бывшем женихе, о себе, о безвозвратно ушедшем прошлом.

- Ну как, понравилось тебе у моих родителей? - спросил Марс Ирину. Не скучала?

- Ни одной минуты. Было просто чудесно, правда.

Они разговаривали в курительной комнате пыльного фойе старого МХАТа, во время антракта. Ирина сразу узнала Наташу Маякову, как только та вышла на сцену, В гриме Наташа выглядела старше и чем-то напоминала Ирине французскую актрису в одном из фильмов, который она контрабандой привезла из поездки в Америку. Ирину переполняла такая ненависть к Маяковой, что она готова была испепелить ее взглядом, если бы могла. И почему эта актриса вызывает у нее такую ярость? Разве Валерий так много для нее значит, что она бешено ревнует его к этой красивой блондинке? Как бы там ни было на самом деле, весь первый акт Ирина просидела в напряжении и с облегчением услышала звонок, означавший, что наступил антракт.

- Мои старики иногда бывают занудными, но замечаю это только я, продолжал говорить Марс.

- А ты похож на мать. Она у тебя женщина сильная и к тому же прекрасная хозяйка. А я слабая, а уж хозяйство - совсем не моя стихия.

- Наверное, ты не создана для семейной жизни, - ответил Марс, - душа у тебя беспокойная, характер непоседливый. Домохозяйка из тебя не получится, факт.

Они поговорили еще о пьесе, постановке, актерской игре. Ирина вскользь упомянула Наташу Маякову, игравшую в "Трех сестрах" Ирину, желая выяснить, произвела ли актриса какое-нибудь впечатление на Марса, но он сделал в адрес Маяковой какое-то ничего не значащее замечание. Затем отпустил веселую шутку, и Ирина от души рассмеялась. Вдруг она почувствовала себя очень неуютно, осознав, что была готова выболтать Марсу о своем знакомстве с Валерием, встрече с ним у магазина "Дружба", его свидании с актрисой и предательстве по отношению к ней, Ирине. Какой кошмар! А ведь Марс и не подозревает, что его тоже предают, обманывают, шпионят за ним. Хотя почему она предает Марса? Разве она обещала ему что-нибудь? Клялась в верности? В конце концов, она старается для себя. Да, она предает Марса, и делает это по поручению другого своего любовника, Валерия. Три дня назад этот факт почему-то ни в малейшей степени не волновал ее, но после визита к родителям Марса что-то в ней изменилось. Она поняла, как наплевательски относится к ней Бондаренко. Использует ее в своих целях, вот и все. Ирина посмотрела на Марса как будто впервые. "Отличный мужик, красивый, душевный, обаятельный. Чего ей еще надо? Не испорчен властью, и в отличие от Валерия не навязывает своего мнения. Когда-нибудь, - думала Ирина, - у Марса будет своя собственная семья, и для него это будет счастьем". При мысли об этом у Ирины стало на душе спокойно и светло.

"А что Бондаренко плел ей насчет свободы, которую она обязательно обретет, шпионя за Марсом? Чушь. А, ладно".

- Чехов всегда заставляет меня задуматься, - сказала Ирина, чтобы как-то объяснить свое долгое молчание. - Наверное, потому, что его пьесы, как современная живопись, есть в них некая незаконченность, незавершенность, многое приходится додумывать самой.

- По-моему, сегодня тебя интересует не Чехов, а актриса, Наташа... не помню фамилии.

- Не знаю, как ее зовут, - солгала Ирина, - просто мне было любопытно. Такой тип женщин обычно нравится мужчинам, и я хотела узнать твое мнение.

- Слишком много грима, - сказал Марс, и в это время прозвучал звонок к началу второго действия. - Неизвестно, на что она будет похожа, если смыть с нее всю эту краску.

Из окон спальни в квартире Марса виднелась Площадь Восстания, мерцавшая в темноте желтыми уютными огоньками. Гастроном в высотке уже закрылся, кинотеатр не работал. Небо, полное тяжелых свинцовых туч, нависло над домами низко-низко. Несмотря на весеннюю пору, в воздухе чувствовался свежий, влажный запах снега. Ирина стояла у окна и задумчиво смотрела вдаль, на спящий город, настроение у нее было скверное. То ли холодная, негостеприимная ночь оказала свое действие и вызвала непонятную грусть, то ли такое впечатление оставили мхатовские "Три сестры". Но почему ей так плохо? Неужели все дело в актрисе, Наташе Маяковой? Ирина не могла не признаться самой себе, что, отправляясь в театр, она надеялась встретить там Валерия. Чехов Чеховым, а билеты она взяла именно поэтому. Целый день она представляла, как улыбнется при встрече Валерию, какие скажет слова. Встречи не произошло, и она была разочарована, появилось противное ощущение горечи, пустоты. Сейчас она, проведя весь вечер с Марсом, собиралась остаться у него на ночь, а мысли ее были далеко; единственное, чего ей хотелось в данную минуту - это прижаться к большому крепкому телу Валерия, отдаться его ласкам, забыться с ним в пылу страсти.

Ирина так ярко представила себе жаркие объятия Валерия, что на миг испугалась. Что это с ней происходит? Она перестала понимать себя. Кого она любит в конце концов, Марса или Валерия? Ей казалось, что она полюбила Марса, но в таком случае как она может мечтать о близости с Валерием, ревновать его к актрисе? Все вдруг непонятным образом усложнилось. Раньше было проще. Она спала с Валерием, и ей это нравилось. Она выделилась из серой, безликой толпы женщин, потому что ее выбрал могущественный, всеми уважаемый Валерий Бондаренко. А когда он дал ей понять, что она может получить гораздо больше, разделить с ним власть над людьми, она была готова сделать все, чего бы он ни попросил. Любовник попросил ее шпионить за Марсом Волковым - замечательно, очень интересно, почему нет?

Так она рассуждала, пока не познакомилась с Марсом, и они не начали встречаться. Он оказался совсем не тем человеком, каким описал его Валерий. Сейчас ей не только не хотелось шпионить за Марсом, она чувствовала себя предательницей по отношению к нему, и ей стало противно докладывать Бондаренко о поступках, мыслях, чувствах Марса, об их отношениях. Она постоянно нервничала и не могла расслабиться ни на минуту. "Так и до нервного срыва можно дойти, - в смятении думала Ирина. - Пора это прекратить, взять себя в руки. Если я заболею, ни один из двух этих мужчин не захочет иметь со мной ничего общего, и что будет тогда? Опять скучные будни, ничтожная жизнь. Кого же мне все-таки выбрать, Марса или Валерия?" Она мучилась и не находила ответа. В спальню вошел Марс, удивленно спросил:

- Что это ты уставилась в темное окно? Что ты там увидела? Или ты, словно кошка, смотришь в никуда? Я, например, не вижу ничего интересного на улице в эту пору.

Ирина повернулась к нему.

- Я задумалась, больше ничего.

Марс долго смотрел на нее, изучая выражение лица молодой женщины.

- Сейчас поздно. Неподходящее время для размышлений. Кто же на ночь глядя предается печальным мыслям, котик мой?

"Котик мой"... Так же и Валерий называл Наташу Маякову...

- По-моему, как раз наоборот. Именно ночью начинаешь думать о всякой всячине, когда не мешает дневная суета. Темнота всегда печальна, тиха, а иногда и страшна.

- Ну, не знаю. - Он не понимал, к чему она клонит. - По ночам мне, например, хорошо работается.

- Почему?

- Ничто не отвлекает, спокойно вокруг, все спят. Скажи мне, что с тобой? Похоже, тебе передалась чеховская меланхолия, безысходность. Какие-нибудь неприятности? Скажи, я постараюсь помочь.

Он прижался губами к ее уху, ласково сказал:

- Между прочим, ты понравилась моим. Первая женщина, которую они признали, - это ты. Ты всем понравилась.

При этих словах у Ирины стало так светло на душе! Сердце забилось часто и сильно, казалось, вот-вот оно выскочит из груди. Она украдкой взглянула на Марса: заметил ли он ее волнение?

- Я люблю тебя, Ира.

Как долго ждала она этих слов, как долго мечтала о них! Может быть, она наконец обретет семью, которой у нее никогда не было? Она все бы отдала за то, чтобы у нее были свои любящие, заботливые, родные и милые люди.

Марс поцеловал Ирину в щеку, весело сказал:

- Ну, как ты? Лучше стало? Вот и чудесно. Знаешь, Ира, мне сейчас хочется пооткровенничать, хотя в моем положении следует держать язык за зубами, а уж имея такого могущественного врага, как Бондаренко, тем более. Но мне кажется, тебе можно довериться. Никому я не говорил такого, только тебе.

Он нежно поцеловал ее губы.

- Наверное, я с ума сошел, да?

- Нет, почему? - нежно ответила Ирина, - так себя ведут все влюбленные мужчины.

- Вот именно. Мне нельзя влюбляться, нет ничего хуже, чем влюбиться такому человеку, как я.

- Почему?

- Любовь ослабит меня.

Ирине вспомнился Валерий, сказавший ей почти то же самое, когда рассказывал ей о своем бездетном браке и радовался, что у него нет детей, иначе он мог бы стать еще более уязвимым. В чем-то Валерий и Марс такие разные, а в чем-то очень похожи! Оба носят маски, скрывая свои мысли и чувства от окружающих.

- Ира, пообещай мне, - снова целуя ее, сказал Марс, - что никто не узнает о том, что я тебе сейчас скажу.

- Обещаю.

- Представляю, как удивился бы Бондаренко, если бы обнаружил мою скрытую симпатию к националистической организации "Белая Звезда". Он бы сожрал меня с потрохами!

Менее всего на свете она ожидала услышать то, что услышала, и от неожиданности растерялась. А Марс тем временем говорил:

- Бондаренко добился компромисса с Прибалтикой. Проводит жесткую линию в отношении родной Украины. Ты только представь, в Кремле слово "национализм" по-прежнему считается чуть ли не ругательным, и это в то время, когда кругом произошли такие перемены! Некоторые крупные политики думают, что наш президент поддерживает демократические правительства в Восточной Европе только затем, чтобы ослабить давление Запада на прибалтийские республики.

Марс погладил Ирину по голове, взял ее руки в свои.

- Пойми, "Белую Звезду", пусть даже ею руководят так называемые фанатики и террористы, нужно поддерживать. К сожалению, наше правительство никак не хочет понять, что до тех пор, пока оно оказывает давление на другие бывшие республики, у России не получится с ними настоящего сотрудничества. Гораздо выгоднее протянуть им руку дружбы, стать на равных с ними, и "Белая Звезда" даст нашей, стране такую возможность. Я думаю, этой возможностью стоит воспользоваться. Как говорится, игра стоит свеч.

- Согласна с тобой, - ответила Ирина. Марс улыбнулся.

- Я знал, что ты согласишься. - Он вытер капельки воды на ее щеке. - И уверен, что ты поможешь мне. Поможешь мне выйти на руководителей "Белой Звезды".

- Я?! Как я могу это сделать, помилуй Бог!

- Видишь ли, ты довольно долго была в Америке. Вполне возможно, что тебе пришлось нечаянно столкнуться с одним или двумя лицами, оказывающими поддержку этой организации. Несомненно, в Штатах есть некто, кто сильно заинтересован в существовании подобной организации и всячески будет стараться оказывать ей помощь: деньгами, оружием, чем угодно.

- Может, ты и прав, но я никого из этих людей в Москве не встречала.

- Ну, это можно устроить, - Марс придвинулся к ней ближе, - только надо очень постараться.

- Давай будем стараться вместе, - ответила Ирина и обняла Марса.

Ночью она внезапно проснулась. В комнате было темно, рядом слышалось мирное дыхание ее спящего друга. Она полежала с минуту, наблюдая за постепенно растущим пятном света на потолке, потом бесшумно поднялась с постели и подошла к окну. Долго раздумывала, на что ей решиться, и наконец решила помогать Марсу в поисках "Белой Звезды". Похоже, эта организация постепенно приобретала все больший вес и значение. И Марс, и Валерий были заинтересованы в том, чтобы выйти на эту организацию, однако мотивы у них были разные: один хотел оказать "Белой Звезде" поддержку, другой рассчитывал с ее помощью обнаружить пропавший бесследно гафний.

Загадочная "Белая Звезда" волновала воображение Ирины. Кроме того, у нее появилась возможность выйти из затруднительного положения, в котором она очутилась. Да, она будет шпионить за Марсом, но теперь для нее задание Валерия станет своего рода прикрытием. Она, конечно, по-прежнему будет информировать Бондаренко, но только о том, что сама сочтет нужным ему сказать, и не более. Если перестать это делать, Бондаренко заподозрит неладное и, скорее всего, догадается обо всем. Следует соблюдать осторожность и потихонечку выудить у него все сведения о "Белой Звезде". Да, нужно соблюдать крайнюю осторожность. Если Валерий поймет, что она предает его, он сделает так, что она вылетит с работы. Пусть скучной, но хорошо оплачиваемой. Кроме того, она надеялась, что с помощью Валерия сумеет продвинуться по служебной лестнице, займет в своем министерстве еще более высокое положение.

Ирина понимала, что, решившись на двойную игру, сильно рискует, но уже приняла решение. Валерий изменил ей, и она отплатит ему той же монетой. Он ответит за ту муку, которую она испытала. Где-то глубоко в душе Ирина недоумевала, почему, встретив Валерия с другой женщиной, она была так оскорблена. Если бы она любила его тогда понятно, но ведь она его не любит. Или все-таки любит?

Необходимо было хорошенько подумать, чтобы найти хоть какой-нибудь способ защиты против Валерия на тот случай, если правда откроется. Значит, Ирине придется последить за ним. Валерий говорил, что у него лично никаких секретов нет. Наверняка он лжет. У каждого человека всегда найдется, что скрывать, и Бондаренко в этом смысле не исключение.

Должна быть какая-то зацепка, какое-то слабое место, трещина в его броне, не может быть, чтобы ничего не было. Только вот как найти это слабое место? Ирина смотрела в черную ночную темноту, кое-где расступившуюся под натиском утра, и мучительно искала ответ. Воздух был тяжелый, густой, почти душный. Она думала и думала, и ответ вдруг пришел как-то сам собой. Она знала, с кого начнет свои поиски. С белокурой Наташи Маяковой, актрисы из Художественного театра!

Хонно в испуге спросила Большого Эзу:

- Что, если Гиина убили? Вдруг он лежит где-нибудь мертвый?

- В таком случае мы организуем похороны, - мрачно ответил Большой Эзу и, посмотрев на нее, неожиданно рассмеялся. - Знаете, госпожа Кансей, вам к лицу, когда вы влюблены.

- Я вовсе не влюблена в Гиина, не выдумывайте! У меня есть муж.

- Согласен, вы замужем, но это не означает, что вы его любите.

- Прекратите болтать чепуху, в конце концов. И почему мы говорим обо мне, когда нам следует искать Гиина и тетради Сакаты-сана?

- Это не наше дело. Мои люди ищут их повсюду, так что у нас есть временная передышка. - Большой Эзу усмехнулся. - Посидите спокойно, госпожа Кансей, а то вы заработаете инфаркт, расхаживая так быстро взад-вперед по комнате.

Хонно остановилась, хотела сказать ему что-нибудь ядовитое, обидное, но, поразмыслив секунду, решила, что ее сарказм не дойдет до слушателя, и промолчала, спокойно села на вежливо предложенный стул. Они разговаривали в кабинете Большого Эзу. Хонно видела, что в огромном доме жизнь буквально кипела: то и дело приходили и уходили какие-то люди, слышались непрерывные телефонные звонки. Она надеялась, что хотя бы часть всей этой суеты относится к поискам Гиина и тетрадей. Кое-где она видела охранников, но была уверена, что их здесь гораздо больше, чем смогла заметить.

Хонно уже два дня не появлялась дома, проводя все время вместе с Большим Эзу. На работе она договорилась, что ее обязанности временно будут исполняться двумя другими сотрудницами, на что администрация охотно согласилась. Дома же она сказала мужу, что ей необходимо уехать в Осаку к больной тетушке, и Эйкиси не противился ее отъезду, зная, что жену с теткой связывали теплые дружеские отношения. По-другому Хонно поступить не могла, - ей пришлось пойти на обман, потому что муж ни за что не позволил бы ей без уважительной причины покинуть дом. Он, хотя и задерживался часто на работе, мог пообедать где-нибудь в городе с коллегами и потом прогуляться пару часов, но ужинать, как правило, приходил домой и требовал, чтобы к его приходу все было готово.

- Я вижу, вы и сидя на стуле, никак не успокоитесь, - недовольно пробурчал Большой Эзу, - вставайте и пойдем отсюда. - Он похлопал по боковому карману брюк. - Здесь у меня передатчик, так что если будут какие-нибудь новости, нас сразу же известят.

Серо-стальной "Мерседес" отвез их не в шумный, многолюдный центр Токио, сияющий нарядными неоновыми вывесками, а в Гиндзу, на тихую зеленую улочку, за деревянными заборами которой виднелись красивые особняки клубы, где собиралась самая изысканная публика. Машина въехала в ворота и, оставив позади крохотный нарядный садик, остановилась у особняка. Слуги засуетились, навстречу гостям вышел и хозяин клуба, проводил их на второй этаж в отделанный мрамором зал, посередине которого стоял белый концертный рояль. На крышке рояля - огромная фарфоровая ваза с красными пионами. Позади рояля виднелось окно, а за ним - внутренний дворик, в котором был искусно имитирован уголок дикой природы: среди больших, покрытых мхом валунов струились прозрачные ручьи, росли пушистые курчавые папоротники, цвела карликовая азалия. Через зал Хонно, а за ней Большой Эзу прошли к лифту и спустились на нижний этаж.

- Увидимся в додзо, - сказал Большой Эзу и оставил ее на попечение служанки. Служанка проводила Хонно в богатую, отделанную кедром комнату, дала ей белое дзи - традиционное одеяние для занятий боевыми искусствами, легкое, свободное и удобное, и показала, где можно принять ванну. После омовения Хонно облачилась в дзи и отправилась в додзо, где ее уже ждал Большой Эзу. Потолок и стены додзо были выложены деревянными панелями, под потолком висели старинные знамена военных рыцарей феодальной Японии даймио. На полу лежали татами - жесткие коврики из прессованной соломы, освещение было неярким и ровным.

- Откуда вам известно, что я владею боевыми искусствами? - удивилась Хонно.

- Я все знаю, - ответил Большой Эзу. - Можете мне смело довериться.

Хонно невольно рассмеялась, и он сказал:

- Вот так-то лучше. Больше не будем нервничать, договорились?

Он начал кружить вокруг нее, наблюдая за реакцией, Делая пробные выпады.

- Дзю-дзю-цу, - перечислял Большой Эзу, - немного тай-чи. И, судя по тому, как вы держите руки, айкидо.

Он перешел в нападение, стараясь добраться до коленей Хонно, но она применила традиционную защитную тактику ирими и сама атаковала, с удовольствием чувствуя, как ее внутренняя сила, внутренняя энергия - ва разливается по телу. Это было удивительное ощущение легкости, свободы, словно ты - уносящийся в небо воздушный шар или сорвавшаяся с крючка рыба, быстро уходящая на безопасную глубину.

- Так - так, неплохо, - Большой Эзу атаковал снова. Несмотря на свой изрядный вес и немалые габариты он двигался с легкостью и быстротой юноши. Хонно быстро разгадала его тактику: без конца нападать, не давая противнику передышки, утомить его, чтобы, устав, он совершил ошибку. Затем она обнаружила слабое место в этой тактике. Между постоянными атакующими выпадами существовали все-таки минутные интервалы, во время которых можно было ухитриться перейти в контратаку.

Спокойно защищаясь от непрерывных выпадов противника, Хонно выжидала удобного момента для нападения. Удар, еще один, и еще, вот, наконец, сейчас можно, - и Хонно ринулась в атаку на Большого Эзу, раскрывшегося на секунду перед очередным броском. Мгновение - и она поняла, что попала в ловушку противник был готов к этому удару и, более того, ждал его. Терпеливо, долго он заманивал ее, чтобы она из обороны перешла в наступление, а когда она наконец сделала это, он умелым приемом блокировал ее. Хонно осталось только дивиться его мастерству и легкости, с какой он уложил ее на обе лопатки и прижал к полу ребром ладони, держа руку у ее горла.

Большой Эзу помог Хонно подняться с ковра, похвалил:

- Неплохо, госпожа Кансей. Но можно еще лучше. Они встретились через полтора часа в ресторане клуба на третьем этаже. За это время Хонно вымыли, натерли ароматными маслами, сделали массаж, снова вымыли. В комнате, где она принимала ванну первый раз, Хонно нашла свою одежду, выстиранную и тщательно отутюженную.

В отличие от яркой беломраморной залы на втором этаже, помещение ресторана было выдержано в строгом, сдержанном стиле: стены из необработанного серого гранита, почти бесцветные, создающие странное впечатление переливчатости благодаря неотполированной поверхности камня; необычно узкие и длинные зарешеченные стрельчатые окна; в оконных проемах был виден город, но из-за необыкновенной формы окон он приобретал нереальный, расчерченный на вертикальные полосы облик, казалось, здесь поработала рука не архитектора, а художника-абстракциониста.

- Есть какие-нибудь новости? - спросила Хонно, усаживаясь за столик напротив Большого Эзу.

- Терпение, госпожа Кансей, - ответил тот. Официант в это время разливал в бокалы охлажденное белое вино. - Надо уметь терпеть. Именно из-за недостатка терпения вы поддались на мою хитрость во время нашего боя и проиграли.

- Но я хочу знать, что же случилось с Гиином, а также получить назад тетради Сакаты, - волнуясь, проговорила Хонно, откладывая в сторону красиво оформленное меню.

Большой Эзу молча разглядывал ее, потягивая вино, потом сказал:

- Давайте сначала выясним, что для вас важнее: тетради, оставленные вашим другом вам в завещание, или жизнь профессора Гиина?

- Но мне одинаково важно и то, и другое!

- Но если бы вы все-таки были вынуждены выбирать между Гиином и тетрадями, - спрашивал Большой Эзу Хонно так, словно она была маленькой девочкой, - что бы вы выбрали?

- Вы серьезно говорите или это очередная из ваших шуточек?

- Я абсолютно серьезен.

- Послушайте, но ваш вопрос звучит просто дико.

- Неужто? Я так не считаю.

- Да что же вы за человек такой! - сердито воскликнула Хонно. По-моему, ответ может быть только один: жизнь человека гораздо важнее каких бы то ни было тетрадей, пусть даже и зашифрованных.

- Разве? А как же ваше обещание Сакате-сану, госпожа Кансей? Ваш священный долг - гири?

Хонно захлестнула волна жгучего стыда. Беспокойство за жизнь Гиина отодвинуло на второй план ее долг перед Сакатой, она как-то забыла об этом.

- Но вы, по-моему, неправильно ставите вопрос. И потом, почему вам так важно знать мой ответ?

- Ваш ответ имеет принципиальное значение. Я задал вам загадку-Дзэн, и если вы думаете, что решение подобных загадок - бессмысленное занятие, то вы глубоко заблуждаетесь. Это не моя прихоть, поймите. Загадки-Дзэн, дорогая госпожа, помогают найти выход "душе, блуждающей в потемках. Я предупредил вас, что вы должны быть готовы к чему угодно. Вы дали слово, уверили меня, что сделаете все, что от вас потребуется. И что же? Нам встретилось первое препятствие на пути, и вы не можете сделать ничего лучше, как только капризничать и обижаться. Где ваш боевой дух, воля? Что бы сказал о вашем поведении Саката-сан?

Хонно закрыла лицо руками и заплакала. Большой Эзу подождал, пока она успокоится, и спросил:

- Почему вы плакали?

- Я вела себя глупо, пытаясь подражать в своем поведении настоящему воину. Это не для женщины, женщина слаба, только мужчине такое под силу.

- Неправильно. Быть настоящим воином - значит обладать боевым духом, возраст и пол здесь ни при чем. А у вас есть задатки борца, воина, я знаю, я почувствовал это во время нашего боя в додзо. Я ощутил силу вашей внутренней энергии - ва. Вы сражались с яростью, достойной любого мужчины, и получили от боя удовольствие. Совершенно так же, как и я, кстати.

- Но... Бедный Гиин... - прошептала Хонно. - Я не могу не думать о нем, не могу не беспокоиться. Что, если...

- Сердце воина должно быть свободно. Сердце воина закаляется в борьбе, в выполнении обязательств, предписываемых чувством долга - гири, и в соблюдении правил чести. Только это важно. А Гиин всего лишь человек.

- Но ведь я когда-то любила Гиина и, возможно, люблю до сих пор. И Эйкиси я люблю, он - мой муж.

- И Эйкиси, и Гиин, - не более, чем люди. Несовершенный, непостоянный материал. А идеалы воина неизменны, совершенны, чисты. Поверьте хотя бы в один из этих идеалов - и вы перестанете зависеть от кого или чего-либо.

- Я замужняя женщина, - с несчастным видом защищалась Хонно. - У меня есть обязанности перед мужем.

- Повторяю вам, госпожа Кансей, мужчины и женщины - материал ненадежный. Они лгут, изворачиваются, крадут, предают. Такова человеческая природа. Такова жизнь. Поставить себя в зависимость от мужчины или женщины - значит стать слабым, накликать беду. Воин не верит людям, и поэтому обретает великую силу.

- Все слова, слова. Пустые слова.

Большой Эзу долго молчал, затем согласно кивнул.

- Вы правы, госпожа Кансей. И сегодня ночью мы от слов перейдем к делу.

Стемнело, когда они оказались на окраине Токио, в саду, полном зеленого мха и покоя. Словно изумруд, сверкал в свете луны темный и таинственный пруд. В саду находился публичный дом. Хозяйкой заведения была Мама-сан.

- Вы приходите сюда удовлетворить зов плоти? - спросила Хонно, оглядываясь вокруг. Место было красивое; сюда приходили самые разные люди за сексуальными развлечениями, здесь позволены были любые удовольствия, запрещенные общественной моралью.

Большой Эзу улыбнулся словам Хонно и повел ее дальше, мимо пруда через двор к деревянному зданию. Мама-сан стояла в дверях, поджидая посетителей, словно заранее знала об их визите. Она поклонилась Большому Эзу и, когда он представил ей Хонно, тепло, по-дружески приветствовала ее. Гости сняли обувь, которая тут же была поставлена в красивый шкафчик, стоящий в холле, и прошли внутрь дома. На стенах висели деревянные гравюры, изображавшие эротические сцены; многие из них были едва видны за цветами, вазы с которыми стояли повсюду. Хозяйка проводила гостей в комнату с шестью ковриками-татами на полу и массивным, выкрашенным в красный цвет сундуком, чьи железные части были украшены причудливой, затейливой резьбой. В простой фарфоровой вазе красовалась желтая хризантема. Принесли чай, и Большой Эзу почти сразу извинился и ушел, оставив женщин одних.

- Он часто приходит сюда? - поинтересовалась Хонно у хозяйки.

- Нет, что вы! - ответила Мама-сан, и, казалось, сама мысль об этом опечалила ее. - Он приходит сюда крайне редко.

Круглое лицо Мамы-сан было приятным, седые волосы тщательно уложены в замысловатую прическу и заколоты большими деревянными шпильками. Одета она была по старинной моде в нежно-зеленое кимоно, из-под которого выглядывал подол желтой нижней юбки. Грим являл собой традиционное сочетание трех цветов: красного, белого и черного - сильно набеленное лицо, черные брови и глаза, ярко-красные губы и щеки.

- А как вы познакомились с Большим Эзу?

Мама-сан чудно наклонила голову, словно пересмешник на ветке, и ответила:

- Заведение принадлежит ему.

И улыбнулась Хонно застенчиво и даже подобострастно.

- Скажите, вы обедали сегодня в Джинзе, в его клубе?

- Как, и клуб тоже принадлежит Большому Эзу?

- Конечно, - и Мама-сан снова по-птичьи кивнула головой. На лице ее появилось точно такое же выражение, как у мамаши, гордящейся достижениями своего сына. - Большой Эзу владеет многим, но ему все это не нужно. Понимаете, что я имею в виду?

- Не совсем.

- Попробую объяснить. - Мама-сан сложила руки на коленях. Неяркий свет струился из соседней комнаты, отделенной от той, где находились женщины, не стеной, а украшенными эротическими рисунками седзи3. Этот свет мягко освещал лицо женщины, делая его очертания нечеткими, размытыми; Хонно вспомнился вид Токио, открывавшийся из стрельчатых узких окон в ресторане, где они с Большим Эзу обедали, - такой же нереальный, лишенный четких контуров, как и лицо Мамы-сан. - Я имею в виду следующее. Человек достигает определенного благополучия, но на что уходит его богатство, если ему недостает разума? Конечно, он может ездить на дорогих машинах, покупать изысканную одежду, иметь дом в Кодзимаси, но если этого человека не уважают, он ничто, несмотря на все его богатство; жизнь его - как вода, бесследно уходящая в песок.

- Это вы говорите о Большом Эзу?

- Нет, ну что вы, никоим образом. Я стараюсь объяснить вам истинную природу вещей. Некоторые события, потрясающие нас до глубины души, нуждаются в толковом, логическом объяснении. Это объяснение помогает нам умом понять то, что отказывается понимать наше сердце.

В этот момент появился Большой Эзу.

- Нам пора, Мама-сан. Мы поднимемся наверх. Пожилая женщина поклонилась.

- Понимаю.

- Вы закончили ваш разговор?

Мама-сан загадочно взглянула на него и ответила:

- Мы философствовали, а делать это можно бесконечно.

Большой Эзу, в свою очередь, поклонился Маме-сан и сделал Хонно знак следовать за ним. Они вышли из комнаты и прошли к лестнице. В холле Хонно заметила какого-то человека, очень похожего на одного из людей Большого Эзу; он стоял у лестницы и отвел взгляд в сторону, когда Большой Эзу, а за ним Хонно проследовали мимо.

- Куда мы идем? Зачем мы здесь? - начала спрашивать Хонно, но ответа не получила.

Они поднялись на второй этаж, где большое помещение делилось на отдельные комнаты при помощи седзи - таких же, какие Хонно видела в первой комнате - из рисовой бумаги и с эротическими рисунками. Строго говоря, это были и не комнаты в обычном понимании, и в них невозможно было уединиться полностью, хотя подобное, с точки зрения европейца, неудобство не мешало японцам, чуждым индивидуализма.

- Здесь, конечно, не спят, - тихо сказал Большой Эзу, - но тем не менее видят сны.

Пройдя ряд комнат, он остановился перед последней передвижной стеной и, положив руку на окрашенную в серый цвет деревянную раму, повернулся к Хонно:

- Доверие, уважаемая госпожа Кансей, очень часто обманывают те, кому мы доверяем. Не хотите ли убедиться в моих словах?

Он толкнул раму, она отъехала в сторону, и Хонно в изумлении уставилась на двух людей, слившихся в экстазе страсти. Оба тела ритмично, сладострастно двигались. Мужчина, почувствовав, что на него смотрят, оттолкнул женщину, и та, высвободившись из простыней, уселась и посмотрела в сторону Хонно. Боже, да это была не женщина вовсе, а мужчина! Хонно внимательно всмотрелась в его лицо, и кровь застыла у нее в жилах: Эйкиси! Перед ней сидел ее муж, минуту назад занимавшийся любовью с другим мужчиной! У Хонно закружилась голова. Нет! Такого не может быть! Невероятно, это, наверное, просто дурной сон! В памяти всплыли слова Мамы-сан; "Если человека не уважают, он ничто, его жизнь - как вода, бесследно уходящая в песок". Мама-сан упоминала Кодзимаси... Ну, конечно, это один из районов Токио, пользующийся нехорошей славой, и именно там Эйкиси вырос, ходил в школу. Там жили и его родители. Теперь понятно, старая мудрая женщина пыталась подготовить ее к неприятному сюрпризу, как-то помочь, ослабить удар.

- Хонно-сан! - завизжал Эйкиси. - Как вы осмелились прийти сюда? Как вы осмелились лгать, что вы уехали, и шпионить за мной? - Его лицо выражало безграничное отвращение. - Хотя, что я удивляюсь? Вы же родились в год лошади! Да, я знаю это! Проклятая женщина!

В глазах Хонно застыл стыд и ужас, и это еще больше разозлило Эйкиси, он продолжал вопить все яростнее:

- За месяц до нашей свадьбы твой папаша пришел к нам в дом и сообщил, в какой год родилась его распрекрасная дочь. Он, конечно, хотел денег за свою ценную информацию, и, поскольку он разговаривал со мной, я ему заплатил. Да, его сведения действительно имели для меня определенную ценность, но не ту, о которой думал бедный старый идиот. Я получил прекрасное средство держать тебя в узде, чтобы твое упрямство и своеволие не мешали мне жить так, как я хочу.

Эйкиси потянулся к юноше, сидевшему рядом с ним, любовно обнял его.

- А теперь, проклятая женщина, убирайся вон отсюда! Не мешай мне заниматься любовью!

Хонно хотелось кричать, но голос пропал. Последние слова мужа вывели ее из оцепенения, она повернулась, ничего не ответив, и пошла прочь, горя от стыда и гнева. Прошла мимо Большого Эзу, почти пробежала все комнаты и начала спускаться вниз по лестнице. Выскочила во двор, забыв надеть свои туфли, и бросилась к тихому пруду. Там, под сенью кудрявых кленов, под мирный плеск рыбы в воде она хотела хоть немного прийти в себя, собраться с мыслями и забыться. Хонно не успела добежать до спасительного пруда, как ее внезапно вырвало от отвращения. Слабея, она еле добралась до него и легла животом на землю, опустив лицо в прохладную, освежающую воду. Вода принесла облегчение, и Хонно, не поднимая головы, открыла глаза, села и стала смотреть в глубину, туда, где сновали рыбы.

Когда она наконец оторвалась от воды и встала, то увидела напротив себя Большого Эзу. Он протянул ей ее туфли. Хонно чувствовала себя такой униженной, что даже не могла взглянуть на него и только сказала:

- Как вам не стыдно! Вы же все время знали об Эйкиси, - она задыхалась от негодования, - знали, что он сюда ходит. И ничего мне не сказали!

- Да, знал. Он ходит сюда три года, - спокойно ответил Большой Эзу. Так что ни встреча с вами, ни ухаживания, ни женитьба не помешали ему заниматься тем, чем он давно уже занимается.

- Это все потому, что я проклятая, я женщина-хиноеума, убивающая мужа.

Большой Эзу смотрел куда-то в темноту, наблюдая за мелькающими то тут, то там светлячками. В этом чудесном садике у пруда, среди кленов можно было забыть о шумном большом Токио, его современных зданиях, бесконечном потоке машин; забыть о коррупции и взяточничестве чиновников, о безумной гонке в двадцать первый век, о глобальных задачах, которые поставило себе правительство Японии. Он чувствовал ностальгию по доброй старине, по простому, но милому времени, когда жили храбрые, мужественные люди, прирожденные воины; ему хотелось вернуть то время, о котором он так много знал. Об этом времени сильно тосковали и Юкио Мишима и Кунио Саката, настоящие самураи.

- Год, в котором вы родились, здесь ни при чем, дорогая госпожа Кансей. Виноват ваш муж, типичный представитель нашего времени. Мама-сан, разговаривая с вами, пыталась подготовить вас к неожиданному удару. Она знает вашего мужа очень хорошо-Безжалостные слова Большого Эзу эхом отдались в ушах Хонно. Ей снова стало дурно. Она вспомнила, как ее третировали родители, особенно отец, потом на смену отцу пришел муж. Как жестоко она ошибалась! Как могла она принимать бесчеловечность за сильный характер? Желание быть покорной, достойной женой сделало ее слепой, глупой. Какая же она идиотка!

А ее работа? Теперь она ясно понимала свою роль - украшать офис, словно обои стену, быть неизменно элегантной, обаятельной, всегда послушной. А ведь у нее не меньше опыта, чем у мужчин, работающих в "Мисита Индастриз", а то и побольше. И чем же она занимается? Обслуживает их! Несмотря на ее опыт и знания, никто не желает прислушиваться к ее мнению. По большому счету она никто, ноль без палочки. Кунио Мисита недавно явно поставил ее на место, проигнорировав ее предложение о сотрудничестве с "Тандем Поликарбон". Что же в результате получается? Ее стремление быть покорной лишь навредило ей.

А ее дом? Был ли у нее когда-нибудь родной дом? Детство помнилось постоянными насмешками, издевательствами, да что детство! Оказывается, и замужество не удалось.

Хонно казалось, будто она очнулась от долгого кошмарного сна, вырвалась из мира, где ее заставляли молчать, а ведь она достойна лучшей участи! Вместо того чтобы жить красиво и достойно, она сначала подвергалась побоям отца, потом работала, словно заведенная, на Миситу, а когда вышла замуж, стала прислуживать еще и мужу.

Хонно собралась с силами и посмотрела на Большого Эзу.

- Я теперь поняла, что внутри нашего привычного мира живут и другие миры. Как, например, в мире большого города существует мир публичных домов. А рядом с этими мирами есть еще другие миры, правда? Ведь существует же недалеко от противного борделя чудесный сад и пруд с рыбками? Какой из этих миров настоящий?

Большой Эзу ответил:

- Сегодня вы получили урок, дорогая госпожа. Самый главный, самый реальный мир живет внутри нас самих, в нашей душе.

Льяно-Негро

На одном из деревьев у входа в джунгли Тори обнаружила вырезанные на коре рисунки - примитивные, но тем не менее сделанные очень талантливо; изображали они шестерых людей: ребенка, старого согбенного человека, слепого, человека, распятого на кресте, безногого человека и мертвеца.

- Дьявольские штучки! Что могут означать эти ужасные рисунки? спросил Рассел.

- Одну из легенд, - ответил Эстило.

- Не верю я в легенды. - Рассел отошел от дерева и стал внимательно разглядывать близлежащую местность.

- Великий поэт Хорхе Луис Борхес писал, что в легендах простым, доступным языком излагается смысл человеческого существования.

- И вы в это верите?

Тори подошла к Расселу и сказала ему.

- В это обязательно нужно верить, особенно здесь, сейчас, в джунглях. Легенда и жизнь - единое целое, а не два разных понятия, как считаешь ты, и твоя точка зрения в данной ситуации просто опасна.

- Почему тебе доставляет такое удовольствие постоянно унижать меня, показывать свое превосходство? Зачем тебе это, Тори?

- Ты - мужчина, Рассел, а я принадлежу к слабому полу.

- Ну и что с того?

- А то, что ты относишься к тем мужчинам, которые не доверяют женщине просто потому, что она женщина.

- Не болтай ерунды.

- Я серьезно тебе говорю.

Рассел долго сверлил ее взглядом, потом сказал:

- Пошли, поздно уже.

Все трое, оставив позади дерево с удивительными рисунками, вошли в густые заросли, шли до полудня, а потом сделали привал. Было жарко и влажно, одежда насквозь промокла от пота.

Рассел спросил у Эстило:

- Скажите, что же все-таки означают эти рисунки?

- Мы рождаемся, стареем, слабеем, получаем наказание за свои грехи и умираем. Я думаю, эти рисунки что-то вроде предупреждения. Местные крестьяне очень суеверны, и для них джунгли являются как бы границей, отделяющей известное от неизвестного; за ними - край света.

- А кто вырезал эти рисунки? Эстило кивнул головой в том направлении, куда они держали путь:

- Те, кому принадлежит эта земля.

- И у вас нет никаких догадок насчет того, кто эти люди?

- К чему гадать? Скоро узнаем.

Время отдыха закончилось, и, собрав вещи, путешественники снова отправились в путь. Через двадцать минут они вышли на берег реки; вода была грязной, коричневого цвета и мутной. Растущие вдоль берега деревья склонились так низко, что их длинные ветви почти полностью погрузились в воду. Используя ветви в качестве опоры, путешественники без труда перешли реку вброд и остановились на противоположном берегу.

- Судя по всему, мы уже недалеко от кокаиновой фермы, - предположил Рассел. Внезапно раздался голос Тори:

- Эстило, слушай меня внимательно и не шевелись. Слышишь? Стой на месте!

Она подошла к нему и стала напротив. Глаза Эстило расширились от удивления.

- Смотри на меня, спокойно. Не шевели головой! Каменный жук.

- Где? - еле слышно выдохнул Эстило.

- У тебя на шее, сзади.

- Тори... - только и смог сказать Эстило, содрогнувшись от ужаса.

Она видела, что побледневшие от страха губы ее несчастного друга шептали молитву. Уголком глаза она также заметила, что Рассел, слышавший весь разговор, направился в их сторону и уже подходил к Эстило сзади, собираясь снять жука. В мгновение ока Тори очутилась рядом с Расселом, успев схватить его за запястье, прежде чем тот дотронулся до насекомого. Жук был огромный, длиной с указательный палец, отвратительного вида; блестящий черный панцирь сверкал на солнце как полированный.

- Но я же как раз собирался убрать жука, - Рассел с недоумением уставился на Тори.

- Если бы ты это сделал, Эстило бы умер. Она указала на насекомое.

- Видишь его передние лапки, похожие на клещи? Они уже вцепились в тело. Эти жуки, если их потревожить, когда они уже вцепились в свою жертву, выпускают через передние лапки яд. Знаешь, почему их называют каменными жуками? Потому что их яд парализует центральную нервную систему жертвы, и она теряет способность двигаться, превращается в камень.

- В общем, новая медуза Горгона, - сострил Рассел. Тори промолчала, и он добавил:

- Вот тебе и связь между легендой и жизнью. - Он вопросительно посмотрел на нее: - Так что же делать? У меня нет опыта общения с каменными жуками.

- Есть только один способ: не двигаться и не произносить ни звука. Стой спокойно, - обратилась она к Эстило. Жук неподвижно сидел на основании шеи и, видимо, собирался остаться там навсегда. Она осторожно подняла правую руку над насекомым, оттопырив мизинец и наставив его длинный, слегка загнутый ноготь отвесно в направлении спинки насекомого, стала постепенно приближать его к жуку. Когда от ногтя до блестящего панциря оставалось не более двух миллиметров, Тори остановила движение руки и стояла неподвижно, чтобы собраться с мыслями, сконцентрироваться. Существовала единственная возможность парализовать насекомое - вонзить ноготь в крохотную щель посредине его спинки между сложенными твердыми крыльями, но эта операция требовала необыкновенной точности, чтобы насекомое умерло прежде, чем успеет выпустить смертельный яд в кровь человека. Чересчур сильный или слишком слабый нажим ногтя - и Эстило парализует. По спине Тори текли струйки пота. Она прочитала про себя молитву, сконцентрировала свою внутреннюю энергию и через мгновение почувствовала, как разливается сила по телу, исчезают страх и напряжение. Затем, тихо вскрикнув, она вонзила ноготь в жука. На секунду ей показалось, что она проткнула насекомое не так, как надо, и оно успело-таки выпустить перед смертью яд. Глубоко вздохнув, она спросила Эстило:

- Ну как ты, в порядке?

- Черт возьми, сними с меня скорее этого проклятого жука!

В ответ Тори радостно рассмеялась, - опасность миновала. Не вынимая ногтя из спины жука, Тори аккуратно, медленно вытащила его лапки из шеи Эстило и резким движением отбросила насекомое далеко в сторону, в заросли.

- Теперь все.

- Молодец, - смертельно бледный Эстило дружески похлопал Тори по спине. Кровь постепенно приливала к его лицу. - Ну и натерпелся же я страху, скажу честно. Если бы не ты... - Он с чувством расцеловал ее в обе щеки.

- Очень впечатляюще, - сказал Рассел Тори, когда они собрались двигаться дальше.

- Никто не собирался производить на тебя впечатление.

- Да расслабься ты, о'кей? Я хотел сказать только то, что сказал: здорово ты расправилась с мерзким жуком!

Рассел отошел от Тори и стал внимательно разглядывать место, где они находились. Вместе с пилотом вертолета он тщательно изучил карту той местности, куда они направлялись, и запомнил ее наизусть, чтобы в любой момент, где бы они ни оказались, суметь быстро сориентироваться.

- Сюда, - показал он товарищам, и они углубились в черно-зеленую чащу; их окружала изумрудная растительность джунглей и темные загадочные тени. Двигались они медленно, стараясь не производить ни малейшего шума. Прорубать себе дорогу с помощью мачете путешественники не могли, так как охрана фермы находилась недалеко, и они с легкостью обнаружили бы свое присутствие.

Вскоре им попалось на пути толстое дерево, на стволе которого был изображен странный рисунок: человек, подвешенный за ноги к какому-то кругу.

- Черное колесо смерти, - пояснил Эстило, - символизирует бесконечное страдание, вечную муку.

- Понятно, еще одно предупреждение, - сказал Рассел и, вытащив нож, со злостью срезал кусок коры с рисунком. - Надоели со своими предупреждениями, сколько можно!

Вскоре среди густой листвы они заметили вооруженных людей, и это был знак того, что кокаиновая ферма находится совсем близко. Солдат было человек двадцать, они расположились лагерем на небольшой, очищенной от деревьев и растительности площадке; там же стояла простая крестьянская хижина. Когда трое путешественников подползли ближе, они увидели, что солдаты маленькими группами, по двое или по трое, периодически ненадолго заходили в хижину. Как выяснилось позже, они заглядывали туда, чтобы посмотреть эпизод-другой фильма "Апокалипсис сегодня", затем возвращались на свои посты и лениво озирали близлежащие заросли, щурясь, подобно слепым совам, на яркий солнечный свет.

Рассел, делая знаки руками, провел товарищей мимо сторожевого поста. Чтобы обойти солдат, им пришлось сделать довольно большой круг. Итак, слова Круса о военной охране соответствовали действительности. Странно, конечно, ведь ферма находилась всего в каких-нибудь пяти тысячах ярдов от поста, а солдаты и не думали строго патрулировать местность, развлекались, как в отпуске. Кто же им платит? Тори надеялась в скором времени узнать это.

Пробираясь к кокаиновой ферме, они миновали большие стада домашних животных; встретились на их пути огромные курятники. Скотины и птицы было столько, "то можно было прокормить несколько сотен людей. Наконец в поле зрения показалась и сама ферма.

- Боже, да это не ферма, а целый город! - удивленно воскликнул Рассел.

Он насчитал двенадцать длинных строений из гофрированной жести, явно предназначенных для жилья. За домами, с южной стороны, была расчищена территория под летное поле; на взлетной полосе красовался "Твин-Оттер", около которого суетились какие-то люди.

Рассел повел своих спутников дальше, в обход фермы, постепенно подбираясь к ней все ближе и ближе. Они прошли мимо огромных навесов, скрывающих от жаркого тропического солнца цистерны с ацетоном, авиационным горючим и прочими химическими веществами, необходимыми как для изготовления наркотика, так и для переправки готового кокаина покупателям; увидели ряд массивных электрогенераторов, укрытых в тени деревьев; прачечные и душевые, а также громадные столы, за которыми могла бы пообедать целая дивизия. В небольшом, вытянутом в длину здании под оцинкованной крышей располагалась лаборатория. Путешественники до тех пор продолжали кружить вокруг территории фермы, пока не изучили в подробностях расположение всех зданий и коммуникаций.

Главное помещение, в котором "варилось" адское зелье - кокаин, отравляло воздух тяжелым специфическим запахом.

- Проклятье, кто бы мог подумать, что эта ферма окажется такой громадной, - прошептал Эстило. - Это чересчур опасно, Тори. Тут и двум батальонам солдат не справиться, а уж нам тем более.

- Не паникуй, может, и справимся, - шепнула Тори. Все трое повернули назад к тому месту, откуда пришли. Несколько раз им приходилось останавливаться, пропуская впереди себя грохочущие джипы, полные вооруженных людей. На солдат эти люди не походили, но с оружием, похоже, обращаться умели. Когда Тори проходила мимо цистерн с химикалиями, она остановилась и решила подобраться к ним поближе, чтобы как следует запомнить, что где находится, и оставила своих спутников ждать ее под прикрытием густых зарослей. Вернувшись, она не стала ничего объяснять, а сказала только:

- Пока нам здесь делать нечего. Дождемся темноты - она наш лучший союзник.

Обратный путь прошел без приключений. Они выбрали место для стоянки довольно далеко от фермы, в самом сердце джунглей. Рассел заступил на дежурство первым, а Тори с Эстило уселись на землю у ствола большого дерева, спиной к спине, и, наскоро перекусив, отдыхали, пока Рассел наблюдал за местностью.

- Давно-давно, - рассказывал Тори Эстило, - когда я был еще мальчишкой, я встретил в джунглях кота, страшно тощего - не знаю, может быть, он чем-то болел, и слепого на один глаз. Тихонько затаившись в кустах, я стал за ним наблюдать. Боже мой, вот это был охотник! На моих глазах он легко расправился с семифутовой гадюкой, к которой я не осмелился бы и приблизиться! Он налопался гадючьего мяса до отвала, облизал лапы и морду и - что ты думаешь! - направился ко мне. Я замер и, когда он подошел, смело уставился ему в глаза. Скорее всего, сделай я хоть малейшее движение, кот напал бы на меня, но, как видишь, этого не произошло. И, знаешь, мы подружились! В течение многих лет мы оставались друзьями, более того, скажу тебе честно, кот был моим единственным другом, с ним я мог общаться, он мне нравился. А мое окружение мне не нравилось. Я ненавидел немецких эмигрантов, с которыми водили дружбу мои родители; эти немцы были такие противные, высокомерные, самодовольные, считали себя лучше всех, лучше тех же аргентинцев, среди которых жили. Дураки! Думали, что в их жилах течет голубая кровь, за что им следует оказывать особый почет и уважение. В душе их все ненавидели, а пресмыкались перед ними только из-за денег, проклятых нацистских денег, вывезенных из Германии. Тьфу, мерзость! - Эстило повернул голову и смачно сплюнул. - Но слушай дальше. Однажды кот пропал. Я искал его повсюду и наконец нашел, - ночью, недалеко от своего дома. Ему сломали шею, а на лбу у моего славного кота эти сволочи нарисовали свастику. У меня не было ни малейших сомнений в том, кто убил животное - я знал наверняка, что это сделали мои соседи - двое близнецов, одного со мной возраста. Они всегда держались вместе, и поэтому с ними никто не хотел связываться: они пользовались славой главных драчунов в школе и в округе, так что их побаивались. Кота убили именно они, и я решил отомстить гадам. Я стал за ними следить и вскоре выяснил, что между близнецами, несмотря на их привязанность друг к другу, существует сильное соперничество. Я обнаружил это слабое место братьев, но не представлял себе, как смогу воспользоваться своим открытием. Однако случай не замедлил представиться. Близнецы влюбились в одну девчонку, довольно кокетливую и легкомысленную, которой весьма льстило внимание обоих братьев сразу. В течение нескольких месяцев мне удалось добиться дружбы этой девушки, и вот каким образом: она отставала по математике, и я взялся подтянуть ее по этому предмету. Наши занятия я использовал для того, чтобы выведать как можно больше сведений о близнецах, и, надо сказать, преуспел. Девчонка охотно рассказывала мне все в мельчайших подробностях, а я сочинял истории о том, как братья исподтишка старались навредить друг другу в школе, дома - в общем, везде, и распространял свои басни, где только мог. И, знаешь, люди верили моим россказням. В конце концов я добился того, что близнецы возненавидели друг друга, начали открыто враждовать между собой и напрочь забыли о своей прежней солидарности, любви и дружбе. С течением времени они стали соперниками и в бизнесе, представь себе!

Эстило умолк, и на мгновение вдруг затихли джунгли, замолчали птицы, мелькавшие в ветвях дерева, под которым сидели Тори и Эстило, и слышно было только монотонное гудение бесчисленных насекомых, да где-то далеко заревел дикий зверь. Тори размышляла над странной историей, рассказанной Эстило, и пришла к выводу, что кот олицетворял для него лучшие человеческие качества - способность любить, преданность, надежность. Она вспомнила телефонный разговор, когда она позвонила своему другу из главного здания Центра, и скупые слова Эстило, в которых он тем не менее сумел выразить глубокое огорчение смертью Ариеля Солареса, не говоря прямо о своей скорби, дал ей ясно понять, какой сильный удар нанесла ему гибель друга.

Незаметно наступила черная, безлунная ночь. До места стоянки доходил слабый, неяркий свет с кокаиновой фермы, и от его бликов сплошная стена зарослей казалась живой, загадочной. Тори решила отправиться к складу химических средств вместе с Расселом и Эстило, хотя Рассел явно не одобрял подобной идеи. Тори, правда, его и слушать не стала. Соблюдая все предосторожности, они подобрались к самому складу и уже начали огибать большую цистерну с ацетоном, как Рассел недовольно прошептал:

- Я не уверен, что ты правильно поступаешь, Тори.

- В данный момент меня твое мнение не интересует, - отрезала она.

- Здесь главный я. Вы оба обязаны мне подчиняться.

- Ты здесь никто, понял? Хочешь командовать? Милости прошу, только, боюсь, тебе долго придется искать подчиненных.

Некоторое время они ползли молча, потом Рассел сказал:

- Все-таки находиться у склада очень опасно. Мы все можем погибнуть.

- Мы могли погибнуть и тогда, когда летели в джунгли на вертолете. Спокойно, Расс. Самое главное - не сделать ошибку.

Тори вытащила из кармана куртки моток провода и, отмотав довольно большой кусок, попросила:

- Отрежь, пожалуйста.

Рассел разрезал провод ножом, и она, окунув один конец провода в цистерну с ацетоном, другой его конец обвязала вокруг этой цистерны. Затем Тори отошла к другой цистерне, с эфиром, таща за собой провод, открыла ее и, опустив в жидкость конец провода, смоченный в ацетоне, спросила:

- Готовы?

- Готовы, - ответил Рассел за себя и за Эстило, напряженно наблюдая за тем, как Тори поджигает провод. В следующий миг все трое неслись очертя голову подальше от склада. Через двадцать секунд раздался грохот взрыва, а трое людей все продолжали бежать с бешеной скоростью. Вдали слышались крики, шум, резкий скрип тормозящих машин. Никто не заметил лазутчиков, не думал преследовать их.

Добежав до здания лаборатории, они остановились, взяв на изготовку автоматы. После короткого размышления Тори дала команду захватить лабораторию. Строго говоря, у них в распоряжении было не более пяти минут, в течение которых они могли надеяться, что их не обнаружат из-за переполоха на ферме. По знаку Тори все трое одновременно ворвались в лабораторию, уложив на месте шестерых охранников, не успевших сделать ни единого выстрела. На пол посыпались осколки стекла, куски дерева, металла. Под дулом автоматов персонал лаборатории выстроился у стены, подняв руки; вонь от содержимого разбившихся колб, реторт и прочей химической посуды заполнила комнату; несмотря на открытые настежь окна, притока свежего воздуха практически не было.

Эстило стал на страже у входной двери. Тори приказала ему держать под прицелом рабочих и следить за тем, что делается снаружи, пока она и Рассел исследовали лабораторию. На больших оцинкованных столах стояли огромные металлические емкости с готовым кокаином, процесс получения которого происходил не в самой лаборатории, а в специальных помещениях, отгороженных на территории фермы. Тори подошла к одному из столов, на котором лежали пластиковые мешки с очищенной кокой, и удивленно заметила:

- Тут что-то не то, Рассел.

В этот момент к ним подошел Эстило, не выпускавший из поля зрения рабочих лаборатории, и спросил Тори:

- Ты обратила внимание на охранников?

- Нет, времени не было. Все охранники - японцы.

- Японцы? - в изумлении вскричал Рассел и подошел к двум из них, лежавшим ближе к нему, перевернул одного с живота на спину, лицом вверх.

- Действительно, японец.

Закатав рукав формы убитого, он увидел на его руке татуировку:

- Что это значит?

Тори посмотрела на иридзуми - татуировку и нахмурила брови. Сложный рисунок татуировки говорил о том, что убитый охранник был не простым гангстером из якудзы, а по крайней мере помощником босса, и обладал большой властью и влиянием. Тори не понимала, зачем человеку, занимавшему такое высокое положение в иерархии клана, понадобилось уезжать из Японии - для того лишь, чтобы работать охранником на затерянной в джунглях кокаиновой ферме? Для такого поступка должны были существовать чрезвычайно серьезные причины. Кокаин - не причина. Проконтролировать качество получаемого в Латинской Америке наркотика можно было бы и в Японии; в крайнем случае, послать доверенное лицо, но никак не забираться в такую глушь самому. В чем же все-таки дело?

Внезапно раздался крик Эстило и звук автоматной очереди - один из рабочих, выхвативший пистолет и пытавшийся выстрелить в Эстило, рухнул замертво, задев пластиковые мешки на столе. Два десятикилограммовых мешка шумно плюхнулись на пол, один из них порвался, и его содержимое высыпалось наружу. Тори и Рассел подошли ближе и склонились над порванным мешком, разглядывая что-то темное в белом порошке. Ножом Тори выкатила из порошка небольшой прозрачный цилиндр, чем-то наполненный.

- Что за черт? - воскликнул Рассел.

- Контрабанда, - ответила Тори.

- Что?!

Тори пояснила:

- Это один из способов контрабанды, причем очень эффективный. Незаурядный ум придумал эту дьявольскую хитрость: прятать контрабандный продукт внутри другого контрабандного продукта.

Она открыла цилиндр и высыпала на ладонь несколько черных матовых шариков из металла.

- Чудеса, да и только, - сказал Рассел, взвешивая в руке мягкую упаковку с оставшимися в ней шариками, которую он забрал у Тори. - Довольно тяжелая.

Тори его не слушала, вспарывая ножом второй мешок. Внутри этого мешка, так же, как и в первом, обнаружился прозрачный цилиндр с черными шариками.

- Вот вам и объяснение, почему здесь сшивались японцы, - сказала Тори.

- Не из-за кокаина, конечно, - отозвался Рассел, разглядывая загадочные шарики.

- Нет.

- А из-за чего? Внезапно Эстило крикнул:

- Проклятье! Нас окружают. - И с этими словами вывел рабочих на улицу и стал напряженно вглядываться в даль. - Чертова армия уже на подступах к лаборатории.

Рассел вопросительно посмотрел на Тори, ожидая указаний.

- Надо выбираться отсюда, - сказала она, - не забудь взять с собой эти шарики.

Снаружи уже слышались непрерывные автоматные очереди. Эстило, укрывшись за дверным косяком, отстреливался, прикрывая товарищей.

- Куда, Расс? - воскликнула Тори. - Про дверь забудь. Уходим через окна. Когда выберешься наружу, беги к самолету.

Взобравшись на столы с кокаином, они перелезли через подоконники, вскарабкались на крышу из гофрированной жести, а затем спрыгнули в кусты. Огонь с вражеской стороны усилился; солдаты разделились на две группы, стараясь окружить незваных гостей. Эстило ранили в предплечье, и он, выругавшись по-немецки, укрылся на секунду за деревом, потянув за собой Рассела. Крики и стрельба приближались, и после короткой передышки трое беглецов устремились в направлении взлетной полосы, где, сияя в свете прожекторов, стоял самолет. За неимением времени они отстреливались короткими очередями. Неожиданно откуда-то вынырнул джип, несшийся на огромной скорости им навстречу с целью отрезать их от самолета. В кузове сидели двое солдат с пулеметом, готовым в любую минуту разразиться непрерывным огнем, лишь только машина подойдет на достаточно близкое расстояние.

- О, Господи, - прошептал Рассел.

- Беги, не останавливайся! - крикнула ему Тори. Остановившись и уперев приклад автомата в левый бок, она открыла стрельбу по джипу, но джип не поехал в ее сторону, как она ожидала, солдаты лишь развернули пулемет и открыли по ней огонь. Свободной рукой Тори отцепила с перекинутого через плечо ремня гранату, вытащила чеку и бросила гранату в джип. Водитель машины заметил маневр Тори и резко вывернул руль, стараясь развернуть машину в противоположном направлении. Но было поздно. Надсадно скрипнули шины, машина накренилась набок, раздался взрыв, осветив бело-зеленым светом все вокруг. Джип взлетел в воздух, перевернулся и грохнулся на землю, разлетевшись на куски и похоронив под обломками двух солдат и водителя. Теперь ничто не мешало Тори, и она понеслась что есть духу к взлетной полосе, куда должны уже были добежать Рассел и Эстило, и с разбегу налетела на двух солдат, словно по волшебству вынырнувших из кустов ей навстречу. Один солдат врезал ей прикладом в челюсть, а другой больно дал по ногам, так что Тори упала на колени, а затем еще носком сапога изо всей силы ударил ей в живот. Она скорчилась от боли, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и, не в силах встать, распласталась на земле. Первый солдат наклонился и приставил дуло автомата к виску Тори; с лица его градом катился пот, и она чуть не задохнулась от резкого запаха грязного мужского тела.

- Умри, сука, - зло осклабился солдат и щелкнул предохранителем.

Тори зажмурилась, сжалась в ожидании выстрела, но вместо выстрела раздался странный звук, и она в удивлении открыла глаза. Солдат какое-то время стоял, бессмысленным взглядом уставившись на нее, из его простреленного лба ручьем текла кровь; мгновение - и он упал навзничь, исчезнув из поля зрения лежащей Тори. Она быстро вскочила и бросилась к другому солдату, который уже поднимал оружие, собираясь стрелять. Вытащив нож, Тори метнула его в живот солдата. Нож попал в цель, и солдат, вскрикнув от боли и выронив автомат, упал наземь как подкошенный. Но он был жив и успел ударить Тори в бок. Еле удержавшись на ногах, она издала боевой крик каратистов, схватила рукоятку ножа, торчавшего из живота солдата, и воткнула нож еще глубже, повернув клинок вокруг оси. Солдат снова ударил Тори в поясницу. Она почти потеряла сознание от боли, но нож не выпустила и, собрав последние силы, рванула клинок сначала вверх, а потом в сторону, разрезав живот солдата надвое, так что кишки вылезли наружу. Неожиданно оказавшийся рядом Рассел выстрелом в голову прикончил солдата, помог Тори подняться, спросил:

- Ну, как ты?

- Нормально. Здорово ты уложил первого солдата, попал ему ровнехонько между глаз.

Рассел какое-то время поддерживал Тори, потому что она не могла быстро двигаться из-за сильной боли в боку и пояснице. Челюсть у нее повреждена не была, но страшно ныла. Наконец они добежали до взлетной полосы, где их поджидал Эстило, и втроем устремились к самолету, спокойно стоявшему на посадочной площадке.

"Господи, неужели вышло", - подумала было Тори, но тут увидела справа от себя мчащийся в их сторону джип.

- Скорее, бери влево, самолет должен быть между нами и машиной, крикнул Эстило, меняя направление бега и увлекая за собой товарищей. Обогнув самолет с левой стороны и укрывшись от джипа, они с ужасом заметили, что с этой стороны к самолету бежит большая группа солдат.

- Нас окружают, - сказал Эстило, - самолет единственная надежда, нужно забраться внутрь.

- Но трап-то с противоположной стороны, - возразил Рассел. - Если мы высунемся, солдаты в джипе перестреляют нас в два счета.

- Все равно, - вмешалась Тори, - Эстило прав. Если нам не удастся забраться в самолет, мы погибли. Проверив оружие, она сказала:

- Делайте, как я. Проверьте, заряжены ли ваши автоматы. - Потом взглянув на их бледные, мрачные лица скомандовала: - Пошли!

Из джипа открыли стрельбу прежде, чем они показались из-за крыла самолета. Со стороны джунглей солдаты тоже подошли к ним на довольно близкое расстояние.

- Мы не доберемся до трапа, - крикнул Рассел. Тори понимала, что он прав.

- Быстрее, сюда! - прокричала она в ответ и показала на открытый грузовой отсек.

Рассел схватил Эстило за руку и втолкнул его внутрь самолета. Тори, давая короткие очереди по джипу, прикрывала Рассела, пока тот забирался в люк, затем влезла внутрь сама и захлопнула дверь. Автоматные очереди били по обшивке самолета.

- Что б вы сдохли, проклятые, - бормотала Тори, карабкаясь наверх, к панели на потолке, наконец добралась до нее, открыла, и яркий свет осветил грузовой отсек. Она вылезла наружу, за ней - Рассел, и они побежали в рулевую рубку. В самолете никого не было, и Тори мысленно поблагодарила Бога за удачу. Змеей скользнув в кресло пилота, она принялась крутить ручки управления.

- Я не знаю точно, куда надо нажать, чтобы взлететь, - обратилась она к Расселу, - только бы подняться в воздух, тогда без проблем...

Рассел сел в кресло помощника пилота, быстро просмотрел на панели порядок операций по управлению самолетом, нажал нужные кнопки и - моторы завелись, загудели, самолет плавно покатился по взлетной полосе. Пока набирал скорость, по нему били из автоматов, но, к счастью, никого не ранили. Но вот самолет оторвался от земли. Далеко внизу осталась затерянная в глубине джунглей кокаиновая ферма, неизвестный, могущественный враг и загадочные металлические шарики...

Книга вторая

ЖЕНЩИНА-УБИЙЦА

Совершенные средства и неясные цели отличают, на мои взгляд, нашу эпоху.

Альберт Эйнштейн

Москва - Звездный городок - Архангельское - Токио

Удача улыбнулась Ирине. Оказалось, что Наташа Маякова вела класс актерского мастерства на платных курсах. Кроме нее, на курсах работало еще четверо преподавателей, но Ирине удалось попасть в класс к Маяковой. Для поступления на курсы необходимо было сдать экзамен, но Ирина не сомневалась в своих актерских способностях, так как еще в школе занималась в художественной самодеятельности. Она хорошо прочитала отрывок из "Трех сестер" Чехова (эту пьесу, она, конечно, выбрала не случайно, усматривая в подобном выборе злую иронию). Судя по всему, экзаменаторам понравилось ее чтение, так как на следующий день Ирина нашла свою фамилию в списках зачисленных на курсы.

В группе занимались семеро учениц, включая Ирину. Занятия проходили в пыльной комнате в здании нового МХАТа, который Ирина не любила так же сильно, как любила старый МХАТ, где Наташа Маякова была занята пять вечеров в неделю.

Ирина назвалась вымышленным именем из конспирации, так что на курсах ее знали как Катю Боровскую; она хотела выяснить, какие отношения связывают Бондаренко и Маякову, и постараться использовать полученную информацию против Валерия с целью добыть какие-нибудь сведения о "Белой Звезде". Марс, как заинтересованное лицо, с одобрением отнесся к ее затее и выправил ей фальшивые документы, не задавая лишних вопросов.

- Делай, что хочешь, - сказал он Ирине, - Я вполне тебе доверяю.

Первое свое занятие Наташа Маякова начала с того что бодро заявила:

- Мы смогли организовать наши курсы только благодаря тому, что в стране многое изменилось. Если бы не реформы, не было бы ни курсов, ни занятий.

Ирину позабавило, с какой гордостью были произнесены эти слова, словно маленькая девочка похвалилась перед подружками, что родители разрешили ей посидеть вечером у телевизора дольше обычного. Какая наивность!

- Для занятий я выбрала пьесы американского драматурга Эдварда Олби, продолжала вступительную речь Наташа, - "Малютку Элис" и "Шаткое равновесие". Мой выбор пал именно на этого драматурга потому, что он считается одним из последователей чеховской традиции в драматургии. Душевные метания, страдания, безысходное отчаяние его персонажей очень напоминают переживания чеховских героев в "Трех сестрах" и "Вишневом саде".

Она попросила двух учениц разыграть мизансцену из пьесы Олби "Кто боится Вирджинии Вульф?" без всякой подготовки:

- Хочу посмотреть, как вы будете барахтаться, если вас неожиданно столкнуть в ледяную реку, - объяснила она.

Одной из выбранных учениц была Ирина; ей дали читать роль Марты, которую в известном фильме сыграла Элизабет Тейлор. Американскую экранизацию этой популярной пьесы Олби Ирина посмотрела в крохотном кинотеатрике повторного фильма в Кембридже. Она помнила, как сидела в тесном зале среди американских студентов, и в воздухе пахло воздушной кукурузой; ей было там так хорошо, так уютно... Она чувствовала полную раскрепощенность, словно окунулась в горное озеро и плыла, обнаженная, в прохладной воде. Ей живо представилось лицо Элизабет Тейлор в этом фильме, великолепная игра замечательной актрисы...

После занятий Наташа Маякова попросила Ирина остаться.

- Хотите, пойдем выпьем где-нибудь кофейку? - предложила актриса.

Было довольно поздно, и они зашли в ночной бар гостиницы "Метрополь", открытый и после двенадцати ночи. В баре было тихо, тепло и как-то по-домашнему. Они уселись за свободный столик, сделали заказ, и Наташа начала разговор:

- Знаете, мне хотелось поговорить с вами, Катя. Я понимаю, что вы несколько удивлены, но меня заинтересовала ваша игра сегодня на занятиях. Пока она задумчиво размешивала сахар в чашке, наблюдая, как кусочки растворяются в горячей жидкости, Ирина ее разглядывала. Наташа, без сомнения, была красива: натуральные светлые волосы, голубые глаза, выразительное, подвижное лицо с мягким, чувственным ртом. Боже, как Ирина ненавидела это лицо!

- "Кто боится Вирджинии Вульф?" - непростая пьеса, - продолжала говорить Наташа. Отхлебнув кофе, она сморщила нос, - фу, совсем некрепкий. Мы же не туристы, чтобы поить нас такой бурдой! - Она посмотрела на Ирину и улыбнулась ей немного застенчиво, искренне, так что та была покорена этой необыкновенной улыбкой.

- И характеры в этой пьесе сложные, не всегда понятные русскому человеку. Надо хорошо знать американский образ жизни, чтобы разобраться в них. А вы, Катя, на удивление точно почувствовали характер Марты, это поразительно!

- Спасибо, - улыбнулась Ирина.

- Вы, наверное, согласитесь со мной, - продолжала Наташа, - что в Марте есть какая-то внутренняя неуспокоенность, я бы даже сказала ярость, которая долго-долго копилась и вот теперь готова выплеснуться наружу. И, понимаете, в вас я почувствовала ту же ярость, тот же гнев, что и Марты. Видимо, поэтому у вас так хорошо получилось на уроке. Марта вам внутренне близка. Собственно, об этом мне и хотелось поговорить с вами, об этой вашей внутренней злости или ярости, называйте, как хотите. Может быть, вы даже не отдаете себе отчета в том, как сильно в вас это чувство.

Ирина не знала, что и ответить. Считать себя польщенной или оскорбленной?

- Допрос учеников входит в ваши обязанности, так же как и пропаганда реформ? - наконец спросила она.

Наташа заразительно рассмеялась, на лице появилось выражение искренней симпатии, совершенно обезоружившее Ирину, пытавшуюся быть нарочито резкой, грубой.

- А, ерунда, не стоит обращать внимания на такие вещи. Сейчас принято хвалить реформы на каждом углу. Многие благодаря им очень выиграли, разве нет?

- Кто выиграл, а кто и нет, - возразила Ирина. - Пусть по телевизору с утра до вечера врут, но вам-то, интеллигентному человеку, зачем это делать?

- Почему врут? Много и правды. Я теперь себя чувствую гораздо свободнее.

- Можете бегать без поводка, да?

- Не понимаю.

- Ну, играете в пьесах, которые раньше не шли, зарабатываете деньги на платных курсах, а что от этого изменилось? По большому счету - ничего. Все равно чувствуете, как что-то гнетет вас. Сволочное отношение к людям как было у нас, так и осталось.

Наташа заказала водку и кое-какие закуски. Когда заказ принесли и они немного выпили, она заговорила опять:

- Думаю, в чем-то вы правы: многое осталось по-прежнему. Вот например - Ольга, Маша и Ирина, чеховские три сестры, часами обсуждают незначительную, казалось бы, тему: как однажды они поедут в Москву. Но знают, что никогда не выберутся туда, а к концу пьесы выясняется, что они живут всего лишь в нескольких километрах от Москвы. Полная инертность и бездействие, одни разговоры. Так и у нас сейчас. Поэтому и реформы не идут.

Ирина не слушала ее, думая только об одном: "Когда они видятся? Каждый день перед репетициями и вечерними спектаклями, или она приходит к Валерию ночью, когда меня нет рядом?" Ирина сделала над собой усилие, заставила себя не думать о Валерии. Довольно резко сказала Наташе:

- Притворство хорошо на сцене, а не в жизни. Что вам дали эти реформы? Раньше небось снимались в кино, на телевидении. Сейчас студии на голодном пайке, делают одну-две картины в год. Театральных постановок на телевидении нет. В театре платят копейки. Концы с концами наверняка не сводите, вот и схватились за курсы. А туда же еще - да здравствуют реформы! И не стыдно врать?

- Если я вас правильно поняла, вы, наверное, не захотите больше посещать мои уроки?

- Отчего же? Я хочу научиться играть, для этого я и поступила на курсы.

- Мне кажется, вам не придется долго учиться, - заметила Наташа, допивая кофе. - У вас есть талант. Но зачем вам нужны эти курсы? В столичный театр все равно не возьмут. Разве что в самодеятельность... Но для нее вы и так сойдете...

Ирина промолчала. Тогда Наташа заговорила снова:

- В школе МХАТ у меня был замечательный учитель. Он хотел, чтобы я стала настоящей актрисой. Он делал все, чтобы я смогла заглянуть внутрь себя, поверила в себя, в то, что я могу многое. Это единственное, что он от меня требовал. Он показал мне, каким бесценным даром я обладаю. - Наташа сделала паузу, отпила из рюмки. - Понимаете, Катя, я сирота. Выросла в интернате, была злой, как волчонок. Знала, что мать меня бросила, и я ненавидела ее, а заодно и всех остальных. Как я завидовала тем, у кого есть семья, кто собирается вместе за праздничным столом. Я все помню, все, до мельчайших деталей. Такое уж свойство у актеров, - мы помним все. Без хорошей памяти актеру нельзя.

Наташа с яростью оттолкнула от себя рюмку, и водка пролилась на стол. Глаза актрисы сверкали ненавистью и болью, и Ирина в изумлении смотрела на нее. Как отличаются люди от того образа, который мы создаем! Наташа казалась такой счастливой тогда в театре, рядом с Валерием, такой безмятежной! И на сцене она чувствовала себя очень уверенно. А на самом деле, как выяснилось, она несчастна, одинока, выросла без родителей, и сейчас готова расплакаться в присутствии совсем постороннего человека.

- Давайте еще выпьем, - предложила Ирина.

- Хорошо, - кивнула Наташа. - Только закажем на этот раз "Старку", ладно?

- Ради бога. "Старку" выпью с удовольствием, Официантка принесла заказ, женщины налили себе водки, закусили, снова наполнили рюмки.

- Знаете, Катя, сегодня на занятиях в вас я увидела себя, - продолжала Наташа. - Словно посмотрелась в зеркало или вернулась на несколько лет назад. Я никак не могла пройти мимо такого удивительного явления, и поэтому решила познакомиться с вами поближе. Я живу одна, родных у меня нет, и подумала: а вдруг я нашла подругу, родственную душу?

- Так вы не замужем? - спросила Ирина. Это ее не очень интересовало, но надо же было что-то сказать. Откровения Наташи смутили Ирину, и она просто не знала, как реагировать на ее слова.

Наташа улыбнулась.

- Нет, пока не пришлось. Правильно говорят: "Не родись красивой, а родись счастливой". Мужики липнут ко мне, как мухи, а человека во мне не замечают. И это, честно говоря, бесит.

- Но мне кажется, что замужество могло бы стать для вас отдушиной. Если у вас не было родителей, не было семьи, то почему бы не попытаться самой создать семью - иметь мужа, детей?

- Я боюсь. Вероятно, в этом страхе виновато мое неудачное детство. Мне хочется надежной, совершенной семьи. Я все время думаю: а вдруг мой муж меня бросит? Или я разлюблю его и уйду к другому? А дети? Я боюсь, что их может ожидать моя судьба, а это ужасно, поверьте. В общем, я не верю, что замужество принесет мне счастье. Не верю, что мужчина может быть по-настоящему предан женщине.

- Признаюсь, и я не верю. Мужики сволочной народ, только о себе и думают...

- Да, с ними плохо, и без них нельзя, - вздохнула Наташа. - Иногда мне кажется, что они нужны нам именно потому, что они такие плохие.

Обе женщины дружно и весело рассмеялись. Внезапно Ирина вспомнила о Валерии, и ее веселье как рукой сняло. Словно наяву она увидела Бондаренко рядом с Наташей, когда они шли по улице Горького, оба сияющие, довольные. Ирина после того случая в театре тайно следила за ними и узнала, что встречаются они один-два раза в неделю. Что их связывает? Если не любовь или секс, то что же? Это необходимо было выяснить.

Дважды в неделю Марс Волков, отложив в сторону свои дела, отправлялся на черной "Волге" в Звездный городок. В этом не было ничего удивительного, так как Звездный городок входил в избирательный округ, от которого баллотировался Волков.

Во время каждого своего визита в город космонавтов Марс обязательно встречался с главными чиновниками городка, с обслуживающим и техническим персоналом, научными работниками и, конечно, с космонавтами. Все эти люди были рады приезду депутата из Москвы, кроме, пожалуй, единственного человека, который ненавидел визиты Марса. А именно ради встреч с этим человеком Марс и ездил в Звездный городок. Дружеские улыбки, общие вопросы, рукопожатия, похлопывания по плечу - все это было привычным ритуалом. Главное наступало потом, когда он отправлялся к Виктору Шевченко участнику неудавшегося советско-американского полета на Марс. Второй участник, американский астронавт, погиб во время полета. Виктору удалось вернуться живым, и он получил звание Героя.

Несмотря на то, что Марс знал Виктора уже больше года, человек этот оставался для него загадкой. Почему? Трудно было ответить на этот вопрос. Космонавт не отказывался от встреч, беседовал с Марсом о самых разных вещах, причем зачастую шел на разговор охотно, но у Марса никак не получалось заглянуть в душу Виктора, понять его взгляды на мир, на людей, разобраться в его чувствах. Получилось так, что в космос улетел один человек, а вернулся совершенно другой. После полета он сильно изменился и мало чем напоминал прежнего Виктора. В этом и заключалась загадка. Что с ним произошло за дни полета? Почему он так переменился? Ведь ни с одним из космонавтов такого не случилось. Виктор получил душевную травму, это понятно. Потерять товарища, вместе с которым готовился к полету, тренировался, за жизнь которого отвечал - тяжелый удар. Помимо смерти друга, Виктору пришлось пережить также и поломку космического корабля, и одиночество в космосе, и страх смерти, когда он не знал, придется ли ему вновь увидеть родную землю. Кроме психического шока, космонавт подвергся воздействию космического излучения. Как это отразилось на организме Виктора, - до конца никто не выяснил.

Марс спросил у Татьяны, женщины, делившей с Виктором досуг и постель, где Виктор.

- В бассейне, - ответила она.

- Один?

- Нет, с Ларой.

Лара, так же как и Татьяна, была приставлена к Виктору для бесед и развлечений. Марс лично дал разрешение на присутствие женщин рядом с космонавтом. Почему, собственно, он должен запрещать Виктору те немногие удовольствия, что остались в его распоряжении? Одним из этих удовольствий были женщины, другим - бассейн.

Виктор очень любил плавать в бассейне. Длительное пребывание в состоянии невесомости оказало атрофирующее воздействие не только на мышцы космонавта, но и на его скелет, и болезнь эта не поддавалась лечению. Получив большую дозу космической радиации, Виктор предпочитал проводить большую часть времени в бассейне. Облучение сделало кожу космонавта совершенно безволосой и скользкой, и он плавал в воде легко и свободно, словно вода была его родной стихией, словно он родился и вырос в море. После полета Виктор стал калекой, и Марс считал, что физическое уродство оказало определенное влияние на психику космонавта, однако не на умственные способности, - соображал Виктор не хуже, а то и лучше других. У Марса также не было никаких иллюзий насчет того, зачем космонавту понадобился бассейн: не только для плавания, разумеется, но и для того, чтобы скрыться хотя бы на некоторое время от людей. И на этот раз Марс нашел Виктора в бассейне. Он уже выбрался из воды и сидел теперь в инвалидной коляске.

- Как вы себя сегодня чувствуете, Виктор? - спросил Марс космонавта. Тот в ответ буркнул:

- Паршиво. И не называйте меня Виктором, я же вас просил! Не хочу никаких имен!

- Но мне же надо как-то вас называть, - он уселся на бортик бассейна, - это ваше имя.

Марс посмотрел на своего странного собеседника. Когда-то он был очень привлекателен. Марс мог судить об этом по фотографиям Виктора, сделанным до полета. Что же произошло там, высоко, в неизведанном далеком космосе, что могло так изменить человека? Разумеется, черты лица остались прежними, но общий их вид или сочетание черт производили совсем другое впечатление. Правда, Виктор довольно сильно похудел и не мог нормально двигаться, обычно он передвигался при помощи инвалидного кресла. А если пытался ходить сам, то напоминал девяностолетнего старика. Марс задумался: а вдруг в космосе произошло быстрое, внезапное старение организма? Тела, но не мозга. Не в этом ли отгадка? Или он ошибается?

- Как же мне к вам обращаться? - повторил он. - Вы же Виктор Шевченко, настоящий герой, с большой буквы. - Марс посмотрел на Виктора, и ему неожиданно пришла в голову мысль, что космонавт специально злит его, чтобы сбить с толку, чтобы избавиться от ненавистных, бесконечных вопросов, чтобы вывести своего знакомого из равновесия.

- Ну что ж, я должен признаться, - продолжал он, - мне надоело, что мы играем с вами в кошки-мышки. Не пора ли с этим кончать? Или вы желаете, чтобы мы играли вечно? Я предпочитаю не ходить вокруг да около, а называть вещи своими именами. Конкретно, ясно. Вы чувствуете себя сегодня паршиво, я это вижу, и мне вас жаль, поверьте. Мне больно видеть ваши мучения.

- Вы что, думаете, я поверю во все это дерьмо, что вы сейчас наговорили? - огрызнулся Шевченко.

- Да нет, я этого и не жду, не такой уж я наивный. - Скажите, как мне вас называть, каким именем? - снова спросил Марс.

- Не знаю, но только не Виктор. Потому что я - не

Виктор.

- Понимаю, понимаю. Но все-таки? Предложите что-нибудь.

- Как насчет имени Одиссей? Годится? Обещаю не называть вас Полифемом.

- Ну хорошо. Как вам сегодня спалось, Одиссей?

- Я не сплю, - быстро отозвался Виктор. Он любил говорить на эту тему. - Я вижу сны, а это разные вещи. Когда постоянно видишь сны, то получается, что ты не спишь, а бодрствуешь; сознание находится в совершенно особом состоянии.

- А что вы видите во сне?

- Я вижу огромный, необозримый космос и звезды. Я вижу необыкновенный свет между звездами.

- Какой свет? Он имеет какую-нибудь окраску? Может быть, он красный, зеленый или голубой?

- Я не могу объяснить. Невозможно найти слова, чтобы описать этот удивительный свет, или не свет, потому что он не бесплотный, он состоит из какой-то субстанции.

- Какой субстанции? На что она похожа? Чем-то напоминает обшивку космического корабля?

- Нет-нет, ничего общего, не то, совсем не то. Я думал про этот свет с того момента, как наш корабль приземлился, и продолжаю думать о нем постоянно. И прихожу к выводу, что тот неземной свет, который я видел среди звезд, есть сам Господь Бог.

- Почему вы так решили? - спросил Марс.

- Мои сны подтверждают это, снова и снова, каждую ночь.

- А может быть, в ваших снах вы видите Богом себя? - предположил Марс.

Виктор не смог сдержать ироничной улыбки.

- Подобные дурацкие предположения не делают вам чести, Волков. Я же не идиот.

- Согласен, согласен, не спорю, предположение действительно дурацкое, извините, - ретировался Марс. - Но что-то заставило меня задать вам такой вопрос.

- Я знаю, что. Не такой уж это великий секрет. Вы так же, как и я, верите в Бога, Волков, и не отрицайте. Все в него верят, только многие не признаются в этом. Но вы правы. В каком-то смысле я действительно стал Богом - существом, о котором вы не знаете абсолютно ничего.

- Чушь, вы человек, как и я, вы наделены разумом, Почему это мы о вас абсолютно ничего не знаем? Это неверно.

Виктор промолчал. И Марс, наклонившись к нему, спросил:

- Скажите, что произошло в космосе, в космическом корабле? С вами тогда была потеряна связь... Я понимаю, с тех пор прошло уже много времени...

- Нет. Это случилось вчера.

- Ну, разумеется, вам это кажется не таким уж далеким прошлым...

- Это случилось вчера, говорю вам. Хотя я и знаю, что прошло пятнадцать месяцев, как я вышел из состояния комы. И вот все эти пятнадцать месяцев вы спрашиваете меня: "Что произошло в космосе?" И миллион раз я отвечаю то же самое, что сказал вам, как только пришел в себя.

Виктор был прав. Бессчетное число раз Марс задавал ему один и тот же вопрос и выслушивал один и тот же ответ, и не мог поверить в то, что говорил ему космонавт. Ну как можно было поверить в такое?

- Все равно, я буду вам благодарен, если вы ответите на мой вопрос еще раз, - сказал Марс.

- Еще один раз, и не последний, да?

Двое мужчин молча уставились друг на друга, и Марс подумал: "А ведь это поединок умов. Я не должен допустить, чтобы победа осталась за ним. Мне нужно выиграть бой".

- Мы уже выходили с орбиты Земли к орбите Марса, - начал рассказывать Виктор, - и все шло прекрасно. Работа ладилась. Кстати, наши руководители были совершенно правы, когда сократили команду корабля с десяти человек до двух. Итак, мы сошли с орбиты Земли и взяли направление на Марс, уходя от гравитационного поля Луны. Вблизи этот земной спутник выглядит потрясающе, сказочно. Ей-богу, когда мы пролетали мимо, я, словно ребенок, не мог оторвать глаз от иллюминатора. В детстве я смотрел в далекое зимнее небо и спрашивал себя: что находится там, далеко от Земли? Теперь я знаю и содрогаюсь от ужаса. Человеку трудно воспринять такую красоту, это выше его сил. Итак, наш корабль прокладывал путь сквозь глубины космоса, уходя все дальше и дальше от родной планеты. Мы спали как убитые, утомленные однообразием нашей жизни. В центре управления полетом известно, сколько времени мы спали, когда просыпались. Я, между прочим, не видел ни единого сна во время полета, хотя приборы и показывают обратное. Медицинские данные против меня, они зафиксировали, что я видел сны. Врачи говорят, что, проснувшись, я забывал их. Но я повторяю вам - я не видел ни единого сна. Я всегда помнил свои сны, еще с детства. Мне кажется, что в полете сновидения оставили меня потому, что жизнь моя стала похожа на сон. Психиатры говорят, что я чересчур много внимания уделяю снам, для меня сны стали идеей фикс, а я говорю вам, во время полета я не видел снов, и это имеет большое значение. Врачи, наверное, считают, что я лгу им или заблуждаюсь насчет этого, и котят докопаться до истины. Иначе я не был бы здесь и не разговаривал бы с вами. Жалкие людишки ненавидят все непонятное и готовы взорвать и небо, и Землю, лишь бы получить ответ на свои вопросы, избавиться от загадок и тайн, которыми полно мироздание.

Неожиданно космонавт начал смеяться, и смех его становился все громче и громче, пока не превратился в оглушительный хохот, который так же внезапно прервался, как и начался. Утирая слезы и задыхаясь, Виктор сказал.

- Теперь мне многое кажется смешным. Я приобрел чувство юмора, которым раньше не обладал. Я стал таким после того, как посмотрел в глаза смерти.

- Расскажите, как погиб Грег.

- Я же просил: никаких имен! - взорвался вдруг Виктор. - Черт вас возьми, сколько можно говорить! Сукин сын, как ты мне надоел, будь ты проклят!

- Извините, я забыл. Скажите, какое имя дать вашему погибшему другу? Предложите что-нибудь. Вы слышите меня, Одиссей?

- Менелай, - ответил Виктор, не повернув головы.

- Прекрасно. Так как погиб Менелай?

- Бедный мой товарищ, - горько сказал космонавт. - Мы оба надели скафандры и собрались выйти в открытый космос. Он вышел первым, а я еще оставался на корабле. Скафандры у нас были отличные, самая последняя модель. - Он помолчал. - Думаю, мы столкнулись с метеоритной бурей, только, вообще-то говоря, это были не метеориты, а что-то похожее на них, и крохотного размера. Может быть, какие-нибудь мини-метеориты? Я внезапно услышал глухой звук, словно в корабль снаружи что-то бросили. Затем я услышал голос Менелая и сразу почувствовал неладное. Моментально надел шлем и выбрался наружу. То, что я увидел... Шлем моего товарища был весь искорежен, вокруг была кромешная тьма, и только вдали, среди звезд, сиял тот необыкновенный свет. То не было сияние звезд, нет, звезды светят по-другому. Не обыкновенный свет приблизился, и я мог рассмотреть как следует, что случилось со скафандром моего товарища. Передняя часть шлема была вся изрешечена мелким осколками или не знаю чем, может, эта буря пришла из другой галактики? Воздух из скафандра весь вышел, видимо, как раз тогда, когда я выбирался из корабля. Выход воздуха из скафандра создал центробежную силу, и тело моего друга крутилось и крутилось вокруг троса, которым скафандр прикреплялся к обшивке корабля. Глаза мертвеца - я знал, что мой друг умер, и я уже не мог его спасти, - смотрели прямо перед собой, а рот улыбался... Жуткой, страшной улыбкой, словно насмехаясь над смертью, над ранами, изменившими его до неузнаваемости. Я остановил вращение тела, принес труп в корабль. Там я еще раз внимательно вгляделся в мертвое лицо и заметил, что глаза мертвеца какие-то странные. Сначала я подумал, что в них попала космическая пыль, но потом отказался от этой мысли.

Виктор замолчал, и в воздухе повисла довольно долгая тишина, так что Марс вынужден был спросить:

- Так что же дальше? Почему глаза Менелая были странными? Отчего?

Космонавт опустил голову, глухо ответил:

- Что толку вам говорить? Все равно вы мне не поверите, вы все больше доверяете приборам, а не тому, что вам говорит человек, свидетель...

- Нет, доверяю. Вскрытие трупа не дало специалистам практически никаких данных, ничего не удалось узнать. Почему ваш друг умер, что вызвало поломку скафандра, что происходило, пока вы спешили ему на помощь, - все покрыто мраком неизвестности. Все уверены только в одном: имела место какая-то межпланетная буря. Но в то, что вы говорите, согласитесь, трудно поверить... Разумеется, многие считают ваши слова вымыслом, плодом больного воображения.

- А вы? Вы на их стороне?

Момент наступил критический. От того, как ответит Марс, зависели его дальнейшие отношения с Виктором. Лгать было нельзя, потому что космонавт сразу почувствует ложь. Кроме того, Марс понимал, что Виктору нужна была родственная душа, взаимопонимание. Ответ следовало выбрать тщательно, не обижая Виктора, хотя его психическая уязвимость не была проявлением слабости, а лишь делала разговор с ним гораздо более трудным, чем с обычным заурядным человеком.

- Честно говоря, я не знаю, кому верить. В конце концов, нельзя же все время опираться только на данные, полученные с помощью аппаратуры, медицинской и любой другой. И с какой стати вам лгать? Какой смысл? Не думаю, что и память вас подводит. С теми, кто говорит так, я не согласен.

- Да, да, я помню все до мельчайших подробностей. Зрачки глаз мертвеца исчезли, и белков не было видно, радужная оболочка заняла буквально всю поверхность глаза. И что самое невероятное: из глаз струился тот самый странный свет, который я видел и в космосе...

- И Менелай, то есть его труп, заговорил с вами?

- Нет-нет, ничего подобного. Никаких сцен из фильмов ужаса. Труп не оживал. Это было что-то другое, чего я не могу понять, уразуметь и сейчас, хотя анализировал это явление с точки зрения физики, метафизики, философии, религии. В течение пятнадцати месяцев. В этом не было ничего сверхъестественного, никакого волшебства, я же все-таки не круглый идиот. И это не было игрой воображения.

Виктор глубоко вздохнул.

- Труп не открывал рта, не сказал ни слова. Я получил сообщение через его глаза, понимаете? Этот способ передачи информации не имеет ничего общего с телепатией, это что-то новое, неслыханное.

- Так, и что же дальше? Что он вам сообщил?

Виктор дернулся и закрыл лицо руками:

- Не знаю, пока не знаю, я получил сообщение, это точно, но не знаю как его расшифровать!

Погода стояла чудесная: небо без единого облачка, воздух свежий, прохладный, мягкий ветерок навевал приятные мысли. Именно в такой великолепный день Валерий Бондаренко отправился в Архангельское. Он ехал из центра Москвы по Кутузовскому проспекту, затем свернул на Минскую улицу, с нее взял направление в Кунцево, на Рублевское шоссе, потом выехал к Успенскому и далее к Архангельскому. В Архангельское Валерий ездил один Раз в неделю, но всегда по разным дням и в разное время. В усадьбе и окружающем ее парке обычно толпился народ, особенно в выходные дни и в хорошую погоду. Люди выбирались отдохнуть, погулять в парке и близлежащем лесу, приезжало много туристов посмотреть на замечательный уголок русской природы.

Валерий приезжал сюда не за этим, целью его путешествия было строгое каменное здание, расположенное на опушке леса, в котором находился интернат для психически больных людей. Выйдя из машины, он увидел врача, работавшего в этом интернате.

- Хорошо, что вы приехали, - сказал доктор, - она уже проснулась и, уверен, обрадуется вам.

- Не думаю. Моя дочь все время находится в подавленном состоянии, она никогда ничем не восхищается, ничему не удивляется. Может быть, она вообще не способна испытывать никаких чувств? Или я как-то действую на нее?

- Вам следует приезжать сюда почаще.

- Я приезжаю так часто, как могу, - ответил Валерий доктору.

- Да-да, я знаю. И все же, как врач, советую делать это чаще. Для пользы больной.

Валерию захотелось крикнуть: "Ты же прекрасно знаешь, что моей девочке ничем уже не поможешь!" Но промолчал, вспомнив, что здесь он не большой начальник, а просто отец пациентки, механик Колчев. Устраивая дочь в интернат, Валерий назвался вымышленным именем, потому что боялся, как бы его политические враги не вызнали про больную дочь и не использовали это как оружие против него. Дочь была его уязвимым местом, и никто не должен был знать о ее существовании. Однако он испытывал сильные угрызения совести за то, что поместил дочь в такое Богом забытое место, не постаравшись найти что-нибудь поприличнее.

- Моя дочь не понимает, что я ее отец. Ей все равно, приезжаю я к ней или нет. Она вообще безразлична к людям. Разве не так?

- Пока - да. Но кто может поручиться, что так будет всегда? Разве вы или я знаем, о чем она думает, что творится в ее душе.

- Вы, разумеется, правы, доктор. Нельзя терять надежды.

- Вот так-то лучше, дорогой мой, - бодро ответил доктор. - Вы подождете здесь, пока я приведу ее?

- Будьте так любезны, пожалуйста. - Валерий знал, что сегодняшняя встреча, как и все предыдущие, не принесет ему ни радости, ни облегчения, только боль. Что еще, кроме боли, может испытывать отец, глядя в бессмысленные глаза своего ребенка? Видя его пустое, слабоумное лицо? И все же дочь была ему дорога. - Очень благодарен вам за заботу.

Минут через пять доктор Калинин появился снова. Рядом с ним шла девочка или девушка неопределенного возраста; по лицу и фигуре трудно было сказать, сколько ей лет, но Валерий знал, что дочери недавно исполнилось восемнадцать. Будь она здорова, девушка была бы очень хорошенькой: стройная, густые золотистые волосы, голубые глаза, но выражение этих глаз! Она жила словно во сне, не воспринимая реальную жизнь, не замечая ничего вокруг. Валерию так хотелось поговорить с дочерью, установить с ней хоть какой-то контакт, но ничего не получалось, и он страшно от этого страдал.

Доктор подвел девушку к скамейке, на которой сидел Валерий. Несчастный отец только и смог вымолвить:

- Котеночек мой, - и слеза покатилась по его щеке.

- Моя бабушка учила меня, - говорил Хонно Большой Эзу, - одиночество начинается с семьи. Запомните это хорошенько, госпожа Кансей.

- Я осталась одна среди чужих людей. Никогда еще мне не было так одиноко. Спасибо вам, что помогли уехать из дома мужа. Мне от него ничего не нужно, только бы не видеть его никогда.

Большой Эзу и Хонно сидели на уютном диване в шикарно меблированной гостиной, которую освещали многочисленные лампы самых разнообразных размеров и форм, и мирно беседовали. Большой Эзу был одет в темный деловой костюм, а Хонно - в бермуды и длинную блузу из натурального шелка. Они только что вернулись из шумного, прокуренного ресторана, где чудесно пообедали. Ресторан этот обычно посещали любители борьбы сумо, Было довольно поздно, на облачном, мрачном небе уже показалась луна.

- Уверен, что вам нравится ваше новое жилье, - сказал Большой Эзу.

- Квартира великолепная, - отозвалась Хонно, вставая. Она подошла к окну. - Всю жизнь мечтала жить в квартире, выходящей окнами на Сумиду. Смотрите! Лунная дорожка на реке! Как красиво!

Повернувшись лицом к своему собеседнику, Хонно призналась:

- Я все еще нахожусь в состоянии шока. Может быть здесь, в этой квартире, такой удобной, большой, я забуду все, что произошло. Между прочим, мое новое жилье выглядит очень по-американски, правда?

Большой Эзу рассмеялся.

- Правда. Мои друзья из Америки, когда бывали здесь, чувствовали себя как дома. Обычно в Токио им неудобно, не хватает места. Это мы, японцы, прекрасно себя чувствуем в крохотных квартирках, среди множества людей и машин, американцам трудно к этому привыкнуть. Так что в этих просторных апартаментах им всегда нравилось.

- Вы только не беспокойтесь, я постараюсь не задерживаться долго в этой квартире.

- Можете жить здесь сколько хотите, у меня много таких квартир по всему Токио.

- Думаю, они вам обходятся довольно дорого.

- Вас это не должно волновать, госпожа Кансей.

Хонно озабоченно взглянула на Большого Эзу, и тот понимающе кивнул.

- Знаю, знаю, о чем вы сейчас думаете. Не понимаете, почему я проявляю о вас такую заботу и ждете, когда я заговорю о своих намерениях в отношении вас и назначу цену, не так ли?

- Нет, я...

- Вы совершенно правильно думаете. Как еще вы можете думать? Я ведь якудза, гангстер, и ничего не делаю даром. Разве такой человек заслуживает доверия?

Хонно в растерянности не нашлась, что ответить, потому что в словах Большого Эзу была большая доля правды. Он, как никто другой, читал ее мысли, словно открытую книгу, а лгать ему ей не хотелось.

- Скажу вам правду: меня интересуют тетради вашего друга Какуэя Сакаты, которые он завещал вам. Судите сами: я имею многочисленные связи в мире бизнеса, и поэтому хочу знать, что в этих тетрадях написано, какие преступления совершили высокопоставленные лица государства, причем хочу получить информацию из первых рук, пока никто другой не завладел такими важными сведениями, ну, ваш муж, например, для него записи Сакаты, я уверен, представляют огромный интерес.

- Но...

- Пора приниматься за дело. Вы готовы, госпожа Кансей?

Большой Эзу достал блокнот для записей, вырвал из него первую страницу и протянул ее Хонно.

- Здесь расписание ваших дел на сегодняшний вечер. Пожалуйста, строго придерживайтесь маршрута. Обещаю, что скучать вам не придется, скорее наоборот. Внизу вас ждет машина, водитель с маршрутом ознакомлен, - у него есть точно такая же памятка, как та, что вы держите в руках.

- А как же Гиин и тетради?

- Завтра в шесть часов утра я буду ждать вас в клубе Гиндза, и там мы все обсудим. - Большой Эзу поднялся с дивана. - А теперь я должен вас покинуть, госпожа Кансей. Желаю хорошо провести время сегодня.

Хонно вышла из дома и увидела сверкающий новехонький "Мерседес" жемчужно-серого цвета с дымчатыми окнами, ожидающий ее у входа. Увидев ее, водитель вышел из машины и распахнул перед ней заднюю дверцу.

Хонно уселась на заднее сиденье, и тут заметила, что она не одна в машине.

- Добрый вечер, госпожа Кансей, - произнес худенький молодой человек, сидевший рядом с ней. Хонно успела краем глаза рассмотреть его: маленькие аккуратные уши, зачесанные назад густые волосы, глаза скрыты за темными очками. Одет он был в темно-серый костюм, накрахмаленную белую рубашку, вокруг шеи был повязан со вкусом подобранный галстук. Хонно также обратила внимание на золотые запонки и массивное золотое кольцо на пальце.

- Меня зовут Фукуда, Большой Эзу попросил меня быть вашим гидом на сегодняшний вечер. Прошу любить и жаловать.

Огромный "Мерседес" с трудом пробирался сквозь заполненные машинами улицы японской столицы. Хонно удивлялась, как он вообще способен здесь двигаться. Наконец машина остановилась у высокого здания - резиденции делового магната Каги в районе Синдзюку. Хонно и сопровождающий ее юноша вышли из "Мерседеса" и вошли внутрь офиса, поднялись в скоростном лифте на сороковой этаж и, пройдя сквозь ряд прохладных коридоров, подошли к двери какого-то помещения. Фукуда достал ключ, открыл дверь, и они очутились в просторном холле. Из холла они пошли дальше, минуя молчаливые комнаты, отделенные одна от другой раздвижными дверями, на которых был изображен известный всему миру трилистник из ромбов - эмблема фирм "Мицубиси" и "Панасоник" и написано по-японски слово "Kara". В комнатах никого не было видно, только слышался звук факсов, поддерживающих связь с любой точкой земного шара, будь то Австралия, Западная Германия или Соединенные Штаты Америки. Напичканные умной электроникой машины без устали работали на благо человека.

Фукуда подошел к очередной двери с круглой ручкой, повернул ее и, сделав знак Хонно, чтобы она вела себя тихо, открыл дверь. Теперь они очутились в небольшой приемной, но только, разумеется, без секретарши - час был поздний. Штора на окне, выходящем в кабинет босса, была приподнята, и Фукуда осторожно, стараясь не шуметь, подошел к этому окну, ведя за собой Хонно. Из кабинета струился мягкий свет, и в этом свете Хонно увидела плотного мужчину средних лет и женщину, лежавших на диване. Они занимались любовью. Оба партнера выглядели далеко не романтично. Фукуда прошептал Хонно на ухо:

- Мужчина - заместитель Каги по финансовым вопросам. А женщину вы не узнаете?

Хонно вгляделась внимательнее и с удивлением узнала в женщине в бесстыдно задранной юбке Маму-сан - хозяйку публичного дома, где Хонно наткнулась на собственного мужа и его любовника.

Фукуда тронул Хонно за руку, давая понять, что им пора уходить, и они отправились обратно через бесконечный ряд комнат.

Следующим местом, куда они отправились, было игорное заведение якудзы, находившееся за грязным, душным рестораном, который Хонно и Фукуда прошли, не останавливаясь. В просторном игорном зале стояли низкие, длинные столы, вокруг которых толпились люди - на редкость разношерстная публика. С потолка на толстых шнурах свешивались круглые лампы, освещавшие многочисленных посетителей. Хонно и ее удивительный гид стали пробираться к одному из столов, держась ближе к стенам, чтобы не привлекать к себе внимания. Это был необычный игорный дом - здесь играли по-крупному. Хонно с интересом разглядывала представителей якудзы, чьи тела были покрыты характерными татуировками, выполненными настолько искусно, что в сумеречном свете казались живыми. На столы они время от времени бросали толстые пачки денег. Хонно начала рассматривать других игроков: тщательно одетые, серьезные мужчины, каких она видела каждый день в своем офисе, сосредоточенно следили за ходом игры.

Фукуда наклонился к ней и тихо сказал:

- Третий человек слева от вас. С тоненькими усиками, видите? Его ставки самые высокие во всем игорном заведении. Это главный администратор Каги. Смотрите, какими суммами он ворочает!

Хонно, не отрываясь, следила за игрой и увидела, как тот в течение часа проиграл ни много ни мало шесть с половиной миллионов йен - пятьдесят тысяч долларов. К моменту проигрыша волосы высокопоставленного чиновника растрепались, галстук съехал на сторону, лицо покрылось потом. Он, видимо, уже проиграв раньше все наличные деньги, с лихорадочно блестящими глазами, выписывал расписку на проигранные только что пятьдесят тысяч долларов. Закончив писать, он передал клочок бумаги соседу, тот передал его из рук в руки другим игрокам, так расписка дошла до другого конца стола, где стоял лысый человек. Его голый череп был покрыт татуировкой, изображавшей дракона. Лысый взял бумажку, прочел ее. Затем посмотрел - и Хонно со страхом заметила это, - на Фукуду. Фукуда почти незаметно кивнул головой и лысый, спрятав расписку в нагрудный карман, бросил на стол три толстые пачки денег, которые тем же путем вернулись к чиновнику. О, всесильный Большой Эзу, везде он!

Покинув игорный дом, Хонно и Фукуда направились в третье место по списку, и там Хонно еще раз убедилась в том, как далеко простирается власть Большого Эзу. Они приехали на окраину района Синдзюку. Хонно никогда не бывала здесь, но знала, что это место пользуется дурной славой и находиться тут ночью было небезопасно - кого только не встретишь на улицах в такое время суток! Все представители токийского дна, скрываясь днем, ночью выползали из своих грязных нор.

- Не бойтесь, госпожа, - сказал Фукуда, словно прочел мысли Хонно. Вы же со мной.

В третий раз они вышли из комфортабельного "Мерседеса" на омытые дождиком улицы Токио. Хонно почувствовала особый запах, такой запах бывает в любом городе, в том месте, где обитают обездоленные, больные телом и душой люди, безработные, калеки и прочие - так называемые отбросы общества.

"Мерседес" остановился недалеко от моста, на котором сгрудились грузовики, имевшие право ездить по улицам города только ночью. Фукуда не повел Хонно на мост, а увлек ее за собой вниз, под мост. Она слышала плеск волн, ударяющихся о деревянные опоры моста; сильный запах гниения бил в ноздри. Под мостом находился бар - место свиданий всякого людского сброда, где за деньги можно было купить абсолютно все.

Внутри бар освещался неприятным для глаз малиновым светом, и в этом свете Хонно видела красиво одетых и причесанных женщин, сидящих на коленях у моряков, бизнесменов низкого пошиба, не имевших денег на более приличное заведение, например, в Нихонбаси или Гиндзе, там в барах стакан спиртного стоил таких денег, что даже у Хонно, принадлежавшей к среднему, зажиточному классу, дух захватывало.

- Человек, сидящий прямо напротив вас, - неожиданно сказал Фукуда, вон тот, с густой седой шевелюрой, тоже работает на Кагу. Его привели в подобное место сексуальные пристрастия, он не хочет попадаться на глаза никому из знакомых и уверен, что в этот бар никто из его окружения никогда не заглянет.

- Вот он и ошибся, - усмехнулась Хонно. - Вы же его узнали.

- Это совсем другое дело. Большой Эзу - владелец этого заведения. Вы даже не представляете, сколько полезной информации можно получить в подобных барах. А теперь внимательно посмотрите, с кем проводит время любитель сексуальных извращений.

Хонно пригляделась к яркой, эффектной женщине, сидевшей в объятиях чиновника, когда проходила мимо парочки, поняла, что женщина - переодетый мужчина, транссексуал.

Выйдя на свежий воздух, Хонно вздохнула полной грудью. Даже моросящий дождик ее обрадовал. Благодаря ему вонь не казалась уже такой сильной. Однако она с удовольствием нырнула в "Мерседес".

Они доехали до отеля "Кэпитал Токио" в районе Акасака, миновали его и остановились у кофейни "Оригами", славящейся тем, что там подавали знаменитые немецкие оладьи с яблоками. У Хонно не было аппетита, и она молча наблюдала за тем, как Фукуда сначала расправился со своей порцией, а потом принялся и за ее. Через пять минут, когда с едой было покончено, Фукуда, словно по приказу, резко повернулся в сторону входной двери. Хонно тоже посмотрела туда и, к своему изумлению, увидела босса - Кунио Миситу. Он прошел к одному из столиков, за которым сидел какой-то человек, и Хонно только тогда поняла, что это был министр финансов Японии. Миситу сделал заказ официантке. Двое мужчин наклонили головы друг другу и о чем-то оживленно беседовали. На столике у них стоял только кофе. Поговорив буквально несколько минут, они поднялись из-за стола. Фукуда с Хонно тоже поднялись и последовали за мужчинами к выходу и далее, на улицу. "Зачем мы идем за ними следом?" - недоумевала Хонно. Она не видела в свидании двух крупных деятелей бизнеса ничего предосудительного. И только спустя некоторое время она неожиданно заметила, как Ми-сита на ходу всунул в руку министра финансов объемистый конверт коричневого цвета. Министр моментально спрятал конверт во внутренний карман пиджака. Мужчины продолжали свою прогулку как ни в чем не бывало, а спустя минут десять, попрощавшись, направились каждый в свою сторону.

Фукуда и Хонно продолжали идти по району Акасака. Хонно размышляла о необыкновенной удачливости своего шефа и его фирмы: выгодные сделки, на редкость своевременные государственные проекты и, соответственно, денежная поддержка, участие в новых промышленных разработках и отказ от невыгодных проектов, которые происходили гораздо раньше, чем очередной министр объявлял то или иное производство закрытым ввиду его нерентабельности. Теперь она собственными глазами убедилась в том, что удача здесь вовсе ни при чем, и поняла, почему лично ее эта удача никак не коснулась. Теперь ей все стало ясно; истина, как по мановению волшебной палочки, открылась ей: Кунио давал министру взятки.

Ночное небо висело низко, облака скрыли луну, завеса дождя размывала очертания современных столичных построек. Хонно всегда любила родной город, но в эту ночь она увидела его с другой стороны и таким, каким никогда не знала, далеким от красоты и романтики, неприглядным, гадким, тошнотворно противным. Она вспомнила, как еще несколько часов назад стояла в своей новой квартире, любезно предоставленной в ее распоряжение Большим Эзу, и смотрела в окно на ночной Токио, на лунный свет, отражавшийся причудливым рисунком в черных, глянцевых водах Сумиды. В этот момент ей показалось, что все ее мечты вдруг исполнились, что она получила все, что хотела. И в тот же самый вечер ей показали обратную сторону этого города, погрязшего в разврате, обмане и других пороках. Но эти два разных Токио, тот, который она любила, и тот, который недавно узнала, были единым целым. Как сможет она когда-нибудь полюбить этот город снова?

Фукуда вел ее через небольшой парк. По пути им попалась каменная скамейка, где они и присели отдохнуть. Слышался плеск воды, но самой реки не было видно. Прямо перед ними росла одинокая криптомерия, сильно изогнутая вправо, словно однажды сильный ветер наклонил ее и она так и не сумела больше выпрямиться.

- Мне тут очень нравится, - нарушил молчание Фукуда. - Когда я устаю от города, я прихожу сюда и любуюсь этим деревом. Оно спасает меня от разъедающей душу обыденности, монотонности, скуки.

- Бедное дерево, - ответила Хонно. - Можно подумать, что Бог разгневался и наказал его, искалечив.

- Не согласен с вами. В искалеченности, как вы выразились, этого дерева есть своя особенная красота, красота страдания. Посмотрите внимательнее. Какой контраст между живой корой и хвоей кривого дерева и мертвыми железобетонными зданиями! Изогнутый, надломленный ствол и стройные, геометрически правильные линии домов. Кто искалечил дерево человек или природа, попробуйте скажите! Никто не знает наверняка.

Хонно поняла, что имел в виду ее спутник: неважно, кто искалечил дерево. Главное было в том, что дерево чудесным образом объединило своей уродливостью природу и человека. Криптомерия существовала для того, чтобы придать смысл бессмысленной суете города.

- Мне кажется, что я тоже будут приходить сюда время от времени.

Было около трех часов ночи. Хонно и Фукуда приехали в Симбаси; машина остановилась у большого здания, напоминающего бункер. Оно было построено из железобетона и отличалась редкостной безликостью - обычное современное сооружение, не более того. Зайдя внутрь, Фукуда и Хонно долго шли по полутемному холлу, словно по ночному лесу, пока Фукуда не указал спутнице на какую-то дверь:

- Вы можете переодеться здесь.

Открыв дверь, Хонно попала в просторную комнату, разделась, приняла душ, одела свежее белое дзи - специальную одежду (свободные брюки-юбку и блузу) для занятий боевыми искусствами, затем прошла в зал для борьбы додзо, подождала несколько минут в одиночестве. Это место мало походило на зал, где она впервые сразилась с Большим Эзу, - здесь было темнее и очень загадочно, у Хонно даже появилось ощущение, что она находится в заколдованном замке Цогуна.

Скоро появился Фукуда в защитной маске на лице; в руке он нес две традиционные деревянные сабли-боккен, которые используют в борьбе кэндзуцу вместо железных сабель-катана, и вторую сетчатую маску.

- Посмотрим, владеете ли вы саблей, - сказал он Хонно, бросив ей саблю и маску и сразу же переходя в наступление, так что Хонно едва успела закрыться маской и отразить первый удар. Фукуда нападал и парировал удары, используя все известные приемы: "тушение пожара", "падающие листья", "высадка на морской берег" и "переход реки вброд". Хонно, после бессонной ночи, невыспавшаяся, уставшая и удрученная, была, естественно, в плохой форме и не могла как следует сосредоточиться, так что урок по кэндзуцу почти пропал для нее даром.

Почти. Человек практически никогда не выбирает время боя или битвы, поэтому для хорошего воина жизненно важно умение собраться в любой момент, всегда быть готовым к бою, невзирая ни на какие обстоятельства и самочувствие. Хонно вспомнила об этом и, собрав последние силы, постаралась сконцентрировать внимание на борьбе, а сделав это, обнаружила, что Фукуда играет с ней, как кошка с мышью. Она стала более внимательно следить за ходом поединка и заметила и ленивую небрежность, с которой Фукуда отвечал на ее выпады, и бестолковость в переходах от одной тактики к другой. Согласно тому, чему учили Хонно, в кэндзуцу, как, собственно, и в любом другом виде борьбы, каждый партнер должен определить тактику противника, ее сильные и слабые стороны, а затем в зависимости от этого быстро выработать свою тактику: какие приемы избрать для нападения, какие - для защиты, как ослабить противника, не давая ему воспользоваться привычной техникой, и, наконец, выбрать подходящий момент и нанести последний, неожиданный и решительный удар.

Какая же тактика была у Фукуды? Постоянные переходы от одной техники к другой не давали Хонно возможности ее определить. Специально он это делал или у него вообще не было никакой тактики, Хонно не могла понять, Ее учитель по кэндзуцу всегда говорил ей, что лучше переоценить противника, чем недооценить его. Решив быть еще осторожнее и еще внимательнее с Фукудой, Хонно сконцентрировала всю свою волю. Она ни в коем случае не собиралась брать на себя лидирующую роль в поединке, боясь, что именно в этом и состоит ловушка, которую приготовил ей Фукуда, - она не забыла урок, полученный во время поединка с Большим Эзу, и не хотела повторять свою ошибку. Для неопытного, неискушенного наблюдателя в поединке ничего не изменилось: те же беспорядочные выпады Фукуды, который чаще атаковал, чем защищался, и умелые парирующие Удары Хонно. Однако на самом деле кое-что изменилось. Хонно дала волю своей внутренней энергии, и теперь нападала с большим напором, отражала удары с большей ловкостью, переходила в контратаки с. большей яростью. Постепенно она оттеснила Фукуду к самому краю боевой площадки; выход за ее пределы по правилам приравнивался к поражению.

Неожиданно Хонно как-то обмякла, выпустив свою саблю из рук, и в тот самый миг, когда Фукуда занес свое оружие над ее головой, резким и быстрым движением увернулась и схватилась за деревянное лезвие сабли противника обеими руками, остановив движение клинка. Фукуда наклонился к Хонно, немедленно прекратив поединок:

- Большой Эзу был совершенно прав насчет ваших бойцовских талантов. Вы - прирожденный воин.

- Но ведь я - женщина. История оставила нам многочисленные примеры того, как женщина сражалась наравне с мужчиной, и все-таки женщина-воин большая редкость.

При этих словах Хонно Фукуда снял защитную маску.

- Неужели это вы? - в изумлении прошептала Хонно, подходя ближе к своему недавнему противнику и вглядываясь в его лицо. - Неужели Вы?

Фукуда, без темных очков, грима, с другой прической превратился из милого юноши в очаровательную женщину. В этот удивительный миг Хонно поняла, что пол человека, его внешность не имеют значения, важно лишь твое личное видение мира, а то, как создавался этот мир - не имеет значения: все теории по этому поводу - паутина, опутывающая ум людей с момента их рождения.

- Видите, я тоже женщина, как и вы, госпожа Кансей. Я знаю и могу преподавать шестнадцать видов боевых искусств. - Лицо Фукуды сияло, но не от гордости за себя, а от радости за Хонно. - В поединке с вами я не смогла вас одолеть, а между тем, используя аналогичную тактику борьбы, что и сегодня, я победила столько мужчин, что и сосчитать трудно. Верьте мне, госпожа Хонно, у вас, как и у меня, душа настоящего воина.

Обе женщины оставили додзо и вместе удалились в одну из комнат, где приняли душ, переоделись и вышли на улицу к ожидавшему их "Мерседесу". Было уже около пяти утра, и Хонно очень интересовало, чем они займутся в оставшийся час до встречи с Большим Эзу в клубе. Вскоре она получила ответ - автомобиль, промчавшись по современным улицам района Синдзюку, теперь свободным от машин, оставил далеко позади мост с грузовиками, Сумиду, и подъехал к игорному дому, где Хонно и Фукуда были раньше.

Несмотря на поздний - или ранний? - час игра была в полном разгаре. Хонно даже не верилось, что они оставили игорное заведение часов пять назад, казалось, с тех пор прошло не более пяти минут. В зале стоял сильный запах сигаретного дыма и людского пота. Те же безумные лица у столов, то же возбуждение, тот же азарт. Хонно вспомнила об отце, который часами просиживал у игорных столов, забыв обо всем на свете. Сколько ночей провел он, швыряя проигранные деньги удачливому игроку, и, не в силах остановиться, начинал игру снова и снова, пока не проигрывал все до последней монеты. Почти каждую ночь. Охваченный той же страстью, что и люди, на которых сейчас смотрела Хонно, он катился по наклонной плоскости, и ни в чем не было спасения.

Тот же самый по пояс голый якудза демонстрировал присутствующим шикарную татуировку, те же самые игроки, те же деньги. Несмотря на то, что они находились в казино несколько часов, люди не выглядели уставшими. Они были возбуждены, в глазах - нездоровый блеск, нервы напряжены до предела. Многие проигрывали, как и раньше, но их надежда на успех не угасала, а час от часу крепла. В подобном опасном заблуждении - уверенности в том, что рано или поздно они выиграют, таилась погибель для всех этих людей, она разъедала их душу, не давала им жить спокойно, заставляя снова и снова приходить в игорные дома, выкидывать деньги на ветер... Что ждало их впереди? Та же судьба, что и отца Хонно: неспособность расплатиться с долгами и трагический конец.

Чиновник из администрации Каги по-прежнему проигрывал и на глазах у Хонно стал выписывать очередную Расписку. Расписка проделала привычный путь через стол в руки лысого с татуировкой на черепе, и тот снова взглянул на Фукуду. Она, в свою очередь, посмотрела на Хонно и спросила:

- Ну что? Что мы сделаем? Примем расписку или откажем?

- Как я могу решать? - удивилась Хонно.

- Очень просто. Скажите "да" или "нет".

- Я не знаю.

- Прекрасно знаете. Так же хорошо, как и я. Вы должны на этот раз принять ответственность на себя. Решение за вами: да или нет? Чувство ответственности укрепит ваш боевой дух.

Хонно задумчиво наблюдала за лысым с драконом на черепе и за чиновником. Чиновник был ей малосимпатичен, она представила, как мучает он свою семью, как страдают его близкие. Она уже знала, наученная горьким опытом, что этот человек зашел в пагубной привычке слишком далеко, и ничем нельзя было ему помочь. Да у нее и не было ни малейшего желания помогать ему, потому что он вызывал у нее не сочувствие, а раздражение и злость. В течение долгих лет она видела, как погибал ее отец, и сейчас словно вернулась в прошлое и поняла, что жизнь намного сложнее и многообразнее, чем она привыкла думать, что ее не втиснуть в узкие рамки нескольких правил, как нельзя поймать лунную дорожку на реке Сумиде. Все, о чем говорила ей сегодня Фукуда, она осознала с предельной ясностью, непонятное стало понятным; за один вечер Хонно внутренне изменилась, она уже не была прежней добросовестной секретаршей, угождавшей с одинаковым рвением и боссу, и мужу.

- Примите расписку, - сказала она.

Фукуда кивнула, и лысый положил расписку в карман, бросив на стол пачки денег. Чиновник уже пожирал йены глазами, в нетерпении ожидая, когда деньги передадут ему, а Хонно и Фукуда направились через зал к выходу.

"Мерседес" быстро доставил их к клубу в Гиндзе, где Хонно договорилась встретиться с Большим Эзу. На улице дул прохладный ветерок, рассеявший последний дождь; начинало светать: небо на востоке посерело и приобрело точно такой же цвет, как костюм Фукуды. Хонно обратилась к Фукуде:

- Мне, наверное, придется идти одной.

- Да. Меня ждут другие дела.

- Мы еще увидимся?

- Как захотите, госпожа Кансей, - ответила Фукуда. - Все в вашей власти. Ваша судьба в ваших руках.

Со смешанным чувством гордости и удовлетворения Хонно вышла из "Мерседеса" и направилась к клубу.

- Мы нашли вашего профессора, - заявил Большой Эзу, как только Хонно подошла к нему. Они находились в зале с серыми гранитными стенами.

- Вы хотите сказать, что Гиин жив? - Хонно уселась за стол напротив Большого Эзу. - Ему причинили какой-нибудь вред?

Большой Эзу добродушно рассмеялся.

- Жив-здоров и не получил ни одной царапины. Было бы странно, если бы случилось обратное: вашего профессора никто и не собирался убивать.

- Я не понимаю.

- Ваш друг Гиин не дурак, - объяснил Большой Эзу, - он инсценировал собственное похищение, как вам это нравится?

Подали завтрак на американский манер: апельсиновый сок, яичница с беконом, булочки из кукурузной муки, черный кофе. Обычно Хонно плотно не завтракала, но на этот раз аппетит у нее был волчий, и она с удовольствием набросилась на еду.

Она почему-то не сильно удивилась словам Большого Эзу, хотя прежняя Хонно была бы просто шокирована.

- Гиин устроил видимость нападения на свою квартиру, чтобы избавиться от вас и замести следы. - Проговорив это, Большой Эзу с любопытством взглянул на Хонно. - Вы сегодня на редкость выдержанны, я и не ожидал от вас подобного самообладания. Помните, Гиин клялся вам, что навсегда перестал играть, покончил с прошлым?

- Да. Но мой отец не раз повторял матери то же самое.

- Недавно вы так верили своему другу, что готовы были броситься в драку, чтобы защитить его.

Хонно поразмыслила над словами Большого Эзу. Он, разумеется, прав, но для нее прошедшие несколько дней составили отрезок времени длиною в человеческую жизнь. Она спокойно ответила:

- Гиин хочет продать нам тетради Сакаты, так?

- Да. И нет. Я уверен в том, что Гиину позарез нужны деньги, и большая сумма. В последнее время он изрядно задолжал в моих игорных домах. Однако он может передумать продавать тетради мне, несмотря на свою пиковую ситуацию. Думаю, что он уже расшифровал записи и теперь попытается их продать или использовать еще каким-либо образом в своих интересах. Для шантажа, например. Для расшифровки записей у него было достаточно времени. Хотя, с другой стороны, он, видимо, пока не знает, как выгоднее для себя распорядиться наследием Сакаты.

- И, как вы думаете, что он будет делать дальше?

- Догадаться не так уж трудно... Хонно помолчала, затем сказала:

- Наверное, постарается получить с нас побольше денег, а взамен дать поменьше сведений.

- Гиин, как и все дилетанты, будет стремиться обвести профессионала вокруг пальца. Святая наивность! Но факт остается фактом. Иначе зачем ему приходить каждую ночь в мой игорный дом? Сегодня утром он назначил мне встречу на мосту Нихонбаси в восемь вечера. Мы договорились, что я принесу ему деньги, а он даст мне одну расшифрованную страницу из тетрадей. Далее, если меня заинтересует содержание расшифрованного текста, Гиин даст мне адрес, по которому я смогу получить остальное. Но я уверен, что по этому адресу ничего не получу. Глупенький профессор собирается надуть меня, а зря. Он сдуру затевает опасную игру, не понимая до конца, с кем имеет дело.

- Он здорово рискует.

- Конечно, но Гиин об этом не задумывается. Пока. Он решил заключить со мной сделку, полагая, что раз он меня знает, то со мной ему будет проще. Опасное заблуждение. Практически ваш друг находится на краю пропасти, и стоит ему сделать один неверный шаг... Кроме того, Гиин не принимает в расчет вас, и совершенно напрасно

Хонно и Большой Эзу незадолго до назначенного часа отправились в лимузине к мосту Нихонбаси.

- Вы любили Гиина, я понимаю, - отеческим тоном говорил Большой Эзу, но недавно в вашем сердце проснулся дух воина и открыл вам истину. Вы любили не человека по имени Гиин, а тот образ, который сами себе создали в соответствии с вашими вкусами, взглядами и так далее. То же самое было и с вашим мужем. Созданный вашим воображением идеал на самом деле оказался невероятно далеким от оригинала, от настоящего Эйкиси. Вот так, моя дорогая госпожа Кансей.

- И что вы намерены предпринять в данный момент? - спросила Хонно.

- Я? Ровным счетом ничего.

За разговором они и не заметили, как лимузин подъехал к началу моста. Шофер вышел и открыл дверцу с той стороны, где сидела Хонно, протянул ей кожаный дипломат. Хонно, ничему не удивляясь, взяла дипломат и вышла из машины.

- Что внутри дипломата? - спросила Хонно, заранее зная ответ. Она снова услышала голос Фукуды, говорящей ей: "Ваша судьба в ваших руках, госпожа Кансей". Да, воистину так. Хонно гордо выпрямилась и направилась к месту встречи, уверенная в себе, не испытывая ни малейшего страха. За ее спиной раздался голос Большого Эзу:

- Буду ждать вас здесь, пока вы не разберетесь с профессором.

Не оглянувшись, Хонно продолжала идти к середине моста, где должен был стоять Гиин. Столетия назад мост Нихонбаси был чудом архитектурной мысли, достопримечательностью дороги Токайдо - основной магистрали, соединяющей древнюю столицу Японии Эдо с Киото. В детстве Хонно случайно увидела деревянную гравюру работы известного художника со стилизованным изображением моста Нихонбаси, которая произвела на нее огромное впечатление. Может быть, именно с того самого момента, пораженная искусной работой художника и необыкновенной красотой города, сказочной и земной одновременно, Хонно и влюбилась в Токио.

Гиин ждал, как и условились, посередине знаменитого моста. Вдали открывался великолепный вид на вечерний Токио, напоминавший Хонно древние руны. Наконец-то она начала понемногу понимать, что значат эти руны...

Гиин заметил приближающуюся Хонно и смертельно побледнел. Он было повернулся к ней спиной, собираясь удрать, но затем передумал. Хонно уже подошла к нему вплотную.

- Почему ты хотел сбежать, Гиин? Зачем украл тетради?

- Ты не знаешь, - торопливо ответил бывший жених. - Мне нужны деньги. Срочно.

- Ты мог попросить денег у меня. Гиин нервно расхохотался.

- Не говори глупостей. Мне нужна такая сумма, что тебе и не снилась. Где бы ты достала такие деньги?

- Откуда ты знаешь, сколько денег я могла бы тебе дать? Надо было все-таки обратиться за помощью ко мне.

Профессор философии с интересом посмотрел на Хонно.

- Ты права, пожалуй. Но, понимаешь, когда я тебя увидел, я был просто потрясен... Мои чувства к тебе не остыли, нет. И не важно, что ты замужем. Поэтому мне и нужны деньги, я хочу, чтобы на этот раз в наших отношениях было все прекрасно, совершенно. Это все исключительно ради тебя, поверь, Мне хотелось побыстрее расплатиться с долгами, чтобы не огорчать тебя.

Хонно, казалось, не слышала пылкую речь Гиина:

- Ты по-прежнему играешь.

- Нет! Я же сказал тебе тогда...

- Ложь! Ты нагло лжешь, Гиин.

- Клянусь тебе, я...

- Ты всегда лгал мне, я знаю.

- Хонно, что с тобой произошло? Ты так сильно изменилась.

- Ничего.

Хонно протянула Гиину пустой дипломат.

- Здесь деньги. Они помогут тебе начать новую жизнь.

Гиин рассеянно кивнул и дал Хонно листок бумаги.

- Сведения, записанные в тетрадях, потрясающие. Я с трудом верю, что все, описанное твоим знакомым, правда. Но это, без сомнения, правда, по-другому быть не может. Это подтверждают факты, цифры, даты. Все сходится. Взгляни: места встреч, количество проданного товара, точное время. Полная картина взяточничества, вымогательства, коррупции на всех уровнях власти, все описано в мельчайших подробностях.

- Имена?

Гиин широко улыбнулся и развел руками в стороны, довольный, что одержал верх над этой новой, незнакомой и странной Хонно.

- Пока это тайна, до тех пор, разумеется, пока я не получу деньги, а ты - ключ к шифру.

- Мне нужно все, и сейчас, немедленно.

- Но?!

- Мне нужно все, - повторила Хонно и неожиданно притянула к себе бывшего жениха с такой силой, что у того клацнули зубы. - Давай сюда тетради, и я сочту это незначительной компенсацией за твою бесконечную ложь и за то, что ты украл у меня мою собственность!

- Да ты с ума сошла! Рехнулась! Я заключил сделку!

- Ты скажешь мне все, и сейчас же, иначе я выпущу из тебя дух, слышишь? Убью прямо здесь, на мосту, и твоя смерть станет наглядным уроком для всех любителей лгать и красть!

- Я не...

- Хватит, - Хонно с силой нажала ему указательным пальцем на солнечное сплетение. Гиин согнулся пополам и навалился на Хонно, из его открывшегося рта потекла слюна.

Хонно еще раз нажала указательным пальцем на ту же точку, и у Гиина от боли глаза чуть не выкатились из орбит.

- Ты всем приносишь вред. И маленькой дурочке Хонно тоже. Но я положу этому конец.

Она в третий раз нажала указательным пальцем в том же месте, что и раньше.

- Я положу конец и твоим страданиям, сам себе ты уже помочь не сможешь. Ты катишься по наклонной плоскости, барахтаясь в грязи обмана и в собственных заблуждениях.

Хонно сильно прижала Гиина к себе, так что ей стало слышно биение его трусливого сердца. Ее внутренняя энергия - ва - сделала ее сильной, у нее за спиной словно выросли крылья, в груди полыхало пламя. Она вспомнила слова Фукуды: "Твоя судьба в твоих руках, госпожа Кансей", ощутила прилив радостного чувства от того, что она уже не такая, как прежде. Доросла ли она до настоящего воина? Пока нет, но скоро, скоро ее час придет...

- Сначала я сломаю тебе позвоночник, дорогой профессор. Ты снова хотел обмануть меня, болтая о каких-то чувствах. Я знаю тебе цену, Гиин, и получу то, что хочу.

- Но я ничего не могу, - еле-еле пролепетал Гиин. - Я не могу уже ничего расшифровать. Возраст... Мозги не те, не специалист, а ноль, понимаешь? Я нашел другого человека, он и расшифровал тетради. У него... у него... все, что тебе... нужно.

- Имя, - сказала Хонно, усиливая хватку, - адрес.

Гиин назвал ей имя и адрес, еле шевеля губами от слабости. Жалкий, не в состоянии вырваться из цепких рук Хонно, он не мог даже шевельнуть головой, бессильно свесившейся ей на грудь. Хонно внезапно охватило глубокое отвращение к этой слабости, как раньше она испытывала гадливое чувство к пьяному, беспомощному отцу. "Достаточно я уже была примерной девочкой, - подумала Хонно, - и прощала всем. Довольно с меня".

Резко вскрикнув, она обхватила руками шею Гиина и с хрустом свернула ее, а затем выкинула безжизненное тело в темные воды Сумиды, по которым бежала блестящая лунная дорожка, совершенно такая же, как и ночью.

Хонно спокойно подняла дипломат и пошла по направлению к ожидавшему ее лимузину. Она шагала по мосту, а вокруг город - ее Токио! - сверкая мириадами разноцветных огней, жил своей собственной жизнью, манил к себе. Но что город! Хонно наконец обрела то, чего желала больше всего на свете свободу; выбор был сделан, и нужно было идти вперед и вперед, навстречу своей новой судьбе.

Город оружия - Токио

Эстило был так зол, что готов был задушить Круса собственными руками. Рассел категорически возражал против этого. А Тори вдобавок ко всему рассказала своим товарищам об обещании, которое она дала Соне: помочь расправиться с Крусом. Они долго спорили, пока самолет летел в сторону Медельина, не зная, на что решиться.

- Слушайте, мы же не преступники, - говорил Рассел, рассуждая, как всегда, логично и справедливо, - хватит уже. Мы и так глубоко увязли в грязных делах этих грязных людишек. Зачем нам помогать Орола в их кровавой вендетте? Своих дел у нас нет, что ли?

- Прошу меня простить, сеньор Слейд, - вмешался Эстило, - но боюсь, вы ошибаетесь. Ваша точка зрения Принципиально неверна, поймите, сейчас для нас разобраться с Крусом - дело чести. У нас с ним личные счеты, ничего общего не имеющие с вашим заданием. В другой ситуации - пожалуйста, я с радостью прислушался бы к вашим словам и не лез бы на рожон. Но теперь не могу.

Тори украдкой взглянула на Эстило. Она не помнила, чтобы тот проявлял такую кровожадность, как сейчас. Странно. Он толковый и ловкий бизнесмен, но не убийца. Убийства - удел таких, как Крус, тот любит пострелять, оставляя за собой одни трупы, но к чему ведет подобная бессердечность? Крус без зазрения совести, не моргнув и глазом, пристрелил Рубена Оролу, и целый клан ополчился на другой клан, на Круса было совершено два покушения, его любовница спит и видит, как бы ей поскорее свести с ним счеты, кругом находятся одни предатели. Крус, разумеется, и не заслуживал лучшего отношения, но не в этом дело. Главное, что одно убийство тянет за собой другое, и так без конца. В ответ на зло получаешь зло.

- Я, знаете ли, не связан ни обещаниями, ни обязательствами чести, мне хочется поскорее убраться из этого чертова города, - продолжал Рассел. - В Медельине все куплено, начиная от простого полицейского и кончая правительством этой страны; вполне возможно, что и наши чиновники замешаны в кокаиновом бизнесе, потому что два года назад американские военные подразделения были полностью выведены с территории Колумбии.

- А как же благодарность? Справедливость? - поинтересовалась Тори. Без помощи Сони нам никогда бы не удалось обмануть Круса и получить ценную информацию. Разве смогли бы мы узнать тогда про кокаиновую ферму? Мы сами никогда бы ее не нашли, тем более в джунглях.

Тори достала прозрачный цилиндр с темными шариками внутри, который они случайно нашли в пакетах с кокаином, и показала Расселу.

- Да черт с ней, с благодарностью, и со справедливостью в том числе. Мы же в Колумбии, а не где-нибудь, здесь о таких вещах и понятия не имеют.

Давно, много лет назад, когда Рассел заканчивал учебу в университете Уортон, он забрел на лекцию об истоках правосудия, которую читал Бернард Годвин. Основная мысль лектора заключалась в том, что законы правосудия, основы справедливости суть изобретения человеческого ума. В природе такое понятие, как справедливость, не встречается; в природе действует один закон - закон джунглей; сильный выживает, а слабый погибает. Жизнь или смерть другого выбора, другой альтернативы нет. Лекция произвела тогда на Рассела глубокое впечатление, так же, впрочем, как и сам лектор. Позднее, когда Рассел уже работал в Центре, он узнал, что Годвин приезжал в университет с целью вербовки новых сотрудников и, понятно, специально построил свое выступление таким образом, чтобы произвести впечатление на юные умы, однако и после этого восхищение Рассела своим учителем не уменьшалось.

Бернард Годвин был прекрасно осведомлен о жизни Рассела, например, о его отношениях с родителями. Будучи необыкновенно одаренным юношей и имея замечательные способности к логике и математике, Рассел свысока относился и к своему родному брату, считая того глупым человеком, и к родителям, а те, в свою очередь, побаивались своего способного сына и не понимали его.

- Такие люди, как мы, всегда изгои, - объяснял Бернард Расселу, обывателям не дано понять величие мысли, красоту идеала, глубину философии. Достижения человеческого разума на протяжении веков им совершенно безразличны.

- Да, им и дела нет до такого понятия, как справедливость, ведь так? подхватил Рассел.

Бернард, дружелюбно рассмеявшись, ласково потрепал своего ученика по шее:

- Именно так.

Воспоминания о том времени нахлынули на Рассела, пока он летел на угнанном самолете, возвращаясь из джунглей в город преступников и убийц. Голос Бернарда как будто наяву звучал в ушах, мягкий и вкрадчивый, очень убедительный голос. Тогда Рассел преклонялся перед своим учителем, его незаурядным умом, обезоруживающим обаянием; Бернард был для него чуть ли не высшим существом... С тех пор много воды утекло, многое изменилось...

Из-за туч выглянуло солнце, горячие лучи проникли в кабину через иллюминаторы, нагрели ее, и люди разомлели в тепле. Тори достала откуда-то большой леденец, разломала его на куски и предложила товарищам. Эстило возился с радио, время от времени что-то тихо говоря в микрофон.

- Ты забыл, Рассел, что именно Крус послал нам вдогонку подростков-сикариос, когда мы ехали из аэропорта? Мерзкие мальчишки собирались убить нас!

- Ну и что? Зато тот же самый Крус снабдил нас вертолетом, чтобы мы могли отправиться в джунгли, и сообщил, где приблизительно находится кокаиновая ферма, - возразил Рассел.

- О, Господи! - произнес Эстило.

- Тогда давай облобызаем его в благодарность за его удивительную щедрость! - взорвалась Тори. - Ты, я вижу, не понимаешь всю ситуацию до конца. Я пообещала Соне свою помощь, и я помогу ей, чего бы мне это ни стоило!

- Ну вот еще! - разозлился Рассел. - Ты уже натворила дел, и, будь я проклят, если позволю тебе совершить очередную ошибку! Зачем ты вообще обещала помочь этой женщине? Она тебя разжалобила? Но мы сейчас не имеем права ни на какие чувства!

- Да пошел ты... Мы и без тебя справимся. Эстило И я...

- Не смей и думать об этом! - Рассел еле сдерживал гнев, - тебя послала на задание организация, и ты обязана подчиняться дисциплине. Советую тебе забыть о Крусе и прекратить упрямиться. Мы возвращаемся в цивилизованный мир, и точка.

- Вы ошибаетесь, сеньор Слейд, Медельин далек от цивилизации, вмешался в разговор Эстило, и слова его были сущей правдой.

В Медельинском аэропорту их поджидал Крус в сопровождении вооруженных сикариос. Самолет еще не успел сесть, как Крус уже подходил к подвесному трапу и вскоре начал карабкаться вверх. Тори встала со своего места, пошла к входной двери и открыла ее. Все трое ждали, когда появится Крус, и наконец его толстая физиономия показалась в дверном проеме. Вслед за Крусом в кабину самолета поднялись сикариос и принялись тщательно обыскивать самолет. Крус, ничего не говоря, внимательно наблюдал за их действиями.

- Нашли кокаин? - наконец спросил он у одного из своих телохранителей, но тот, отрицательно покачав головой, подошел к хозяину и протянул ему прозрачную упаковку с темными шариками.

- Мы не за кокаином туда летали, - объяснил Рассел, стараясь не смотреть на загадочный цилиндр, который Крус вертел в руках.

- Ага. Тогда, может быть, вы узнали, кто владелец кокаиновой фермы? зло осклабился Крус.

- Мы этого не узнали, потому что там нас плохо приняли.

- Ага. Значит, пришлись не ко двору. Так. - Крус криво усмехнулся и потряс в воздухе прозрачным цилиндриком. Но, я вижу, вы вернулись не с пустыми руками.

- Вы имеете в виду угнанный нами самолет? - как ни в чем не бывало спросил Рассел.

Крус разразился отвратительным хохотом, затем уставился на упаковку с шариками.

- Я имею в виду это. Чувствую, они вам очень дороги. - Он сделал многозначительную паузу. - То, что стоило вчера копейки, сегодня стоит миллион. Цены растут, да. На информацию в особенности. За время вашего отсутствия я узнал много интересного. Например, о том, что Соня была любовницей Рубена Оролы - того кретина, которому я вышиб мозги год назад. Соня сама бы вам об этом рассказала, но, к сожалению, бедняжка не может присутствовать здесь. Несчастный случай: отправилась на прогулку в опасный район города, и кто-то ее пристрелил. Сколько раз предупреждали глупую женщину, чтобы она не ходила гулять одна.

Наступило гробовое молчание. Крус с грозным видом подошел к Расселу и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

- Не знаю, какую игру вы ведете, но ей пришел конец. Даю вам час на то, чтобы убраться из Медельина. Если нет, - он пожал плечами, - я за ваши жизни не ручаюсь.

- Мы с радостью уедем отсюда, - ответил ему Рассел, - но я попрошу вернуть мне этот цилиндрик.

- Ну нет, Я должен получить плату за мой вертолет, не говоря уже о том, что ваше присутствие в городе причинило мне массу хлопот.

- Эта вещь вам совершенно не нужна.

- Может, и так. А самолет нужен, это уж точно. К тому же мне приятно сознавать, что я владею тем, что вам дорого. Скорее всего, я через пару дней выброшу куда-нибудь эту дрянь, но сейчас я ее забираю, и не возражайте, я этого не терплю.

Крус повернулся, чтобы уйти.

- Постойте, - раздался голос Рассела, - я бросаю вам вызов.

Крус остановился и, не оглядываясь, спросил:

- Чего ради я должен принимать ваш вызов? Вы - жалкий гринго...

- А кто помог вам отыскать шпиона Орола среди ваших телохранителей и, возможно, спас вашу жизнь?

Внутренний голос говорил Расселу: "Остановись, куда тебя понесло?" но Рассел уже не мог и не хотел остановиться. Он решил доказать всем, и себе в том числе, что и он чего-нибудь стоит и не хуже Тори способен выполнять боевые задания. Когда он находился в джунглях, и мимо него со свистом проносились пули, Расселу вдруг пришло в голову, что Бернард послал его на боевое задание, чтобы унизить, поиздеваться над ним. Сам Бернард был опытным бойцом и побывал не в одной опасной переделке, прежде чем стал директором Центра. А Рассел нет. Он никогда не занимался оперативной работой, и сейчас, в сложившихся не в его пользу обстоятельствах, ни за что не хотел доставить Бернарду - и Тори - удовольствие, проявив некомпетентность и неумение вести себя в боевых условиях.

- Кроме того, - продолжал Рассел, - ваши телохранители очень удивятся, если вы не примете мой вызов. Неужели причина в том, что я - американец? Или вы струсили? Или у вас нет ни характера, ни воли?

Крус резко повернулся к собеседнику, лицо его исказилось от ярости:

- Когда я обнаружил, что Соня - шпионка Орола, я застрелил ее. Засунул дуло пистолета ей в рот и нажал на курок. Я смотрел в ее глаза и видел в них смерть. Я видел, как Соня умирала, как жизнь оставляла ее тело. По-вашему, я трус, да? - Стиснув кулаки, Крус подошел к Расселу. - Мне, кстати, очень любопытно знать, почему это вы нашли только одного шпиона Хорхе. А как же Соня, а?

- С Соней я не говорил, - ответил Рассел. Во рту у него появился противный металлический привкус. - Так вы принимаете мой вызов?

Крус повернулся к сикариос, которые выжидательно смотрели на него, коротко кивнул и, брезгливо передернув плечами, бросил:

- Готовься к смерти, гринго.

Это была странная коррида. Будний день. Безмолвный стадион, пустые трибуны и жаркий, палящий зной.

- Итак, сеньор Слейд, вы бросили мне вызов, и я принял его. Окруженный сикариос, Крус обращался к Расселу, который стоял на арене. Сам Крус, его телохранители и Тори с Эстило расположились у нижних скамей стадиона. - Я приказал вывести на арену моего лучшего быка. Если вы справитесь с ним, я отдам вам вашу трубочку с шариками. Если же победу одержит бык, то для вас лично ничто уже не будет иметь значения. Мертвым ничего не надо.

Тори беспокойно вглядывалась в лицо Рассела, стараясь понять, о чем тот думает, но так ничего и не смогла прочесть на его лице - Рассел абсолютно бесстрастно смотрел на своего врага.

"Если Расс погибнет, - думала Тори, - виновата буду я. Никогда не прощу себе этого. Надо прекратить весь этот ужас".

- Рассел, - крикнула она, - слышишь? Не лезь в это дело! Не соглашайся на такие условия!

- Ах так! - взревел Крус, сделав знак одному из телохранителей. Тот поднял оружие и направил его на Рассела. - Мужчина не должен брать назад свой вызов. Но я забыл, что вы, сеньор Слейд, не мужчина, вы гринго. Чего можно ждать от гринго?

Рассел молчал, напряженно следя за массивными, оправленными в железо деревянными воротами, через которые на арену выпускали животных.

Крус взмахнул рукой, и ворота со скрипом распахнулись. Показался огромный бык. Животное устремилось к Расселу.

- Дайте ему оружие, - крикнула Тори.

- Нет. Шпага предназначена для матадора, а не для всяких там гринго. Пусть сражается голыми руками.

- Да вы что! Безоружный человек не справится с быком!

- Конечно, - Крус рассмеялся и что-то выкрикнул, увидя, как Рассел увернулся от рогов быка, - оле, гринго! Оле!

Рассел весь взмок от напряжения, взволнованно следя за быком. Бык вблизи казался громадным, от него исходил резкий запах, маленькие красные глазки с яростью глядели на человека. Рассел понял: или он одолеет животное, или бык убьет его. Бык низко наклонил голову, целя острыми минными рогами прямо в живот Расселу. Убегать от быка не имело смысла, он бросится следом, и, разумеется, догонит. Лучше, - думал Рассел, - подражать матадору, который не двигался с места до тех пор, пока это было возможно, а в удобный момент наносил быку меткий удар. Только ему помогали пикадоры, изматывая сильное животное уколами пик, а тореро наносили удары шпагами и доводили быка до изнеможения. Такой помощи у Рассела не было. Матадор боролся с уставшим и израненным животным, а не с таким свежим и полным сил, какое выпустили на американца. Он обреченно стоял и ждал, когда бык к нему приблизится, и не мог остановить противную дрожь в мышцах. Бык неожиданно атаковал, и Расселу лишь чудом удалось увернуться от острых рогов, но копыто животного ударило его в лодыжку и, не удержавшись на ногах, американец упал. Бык с размаху ударился рогами в стену, окружавшую арену, и обезумел от ярости. Рассел слышал, как он пыхтит, чувствовал влажный жар, исходивший от тела животного. С морды быка на песок капала пена.

Крус и сикариос не могли оторвать глаз от поединка, а вернее, заранее подготовленного убийства, потому что безоружный человек был бессилен перед мощью громадного животного. Они больше не кричали "оле!", а только смотрели, ожидая неминуемой гибели гринго. Даже охранники, стоявшие в верхних рядах стадиона, временно забыли о своих обязанностях и, не отрываясь, следили за быком.

Тори наклонилась к Эстило, что-то шепнула ему на ухо. Он кивнул. Девушка знала, что Эстило бесстрашный, настоящий друг, все для нее сделает. Она сосчитала про себя до шести и краем глаза увидела, что и Эстило тоже мысленно считает до шести, как она ему сказала, а затем прыгнула на арену и, как сумасшедшая, понеслась к Расселу. Одновременно с ее прыжком Эстило выбил оружие из рук Круса, и, приставив дуло пистолета к его виску, прокричал сикариос:

- Не двигаться! Стойте спокойно, если хотите, чтобы ваш хозяин был жив!

Тем временем бык ударил Рассела копытом, метя тому в голову, но Рассел успел откатиться в сторону, и удар пришелся ему в плечо. Человек со стоном пополз в сторону, и это было его ошибкой. Бык немедленно последовал за ним, низко наклонив голову. Рассел понял, что сейчас умрет, но тут увидел бегущую к быку Тори. Она прыгнула быку на спину и с силой ударила его ножом между лопатками. Животное взревело от боли, и все его массивное мускулистое тело содрогнулось, из раны фонтаном брызнула кровь. Тори не удержалась на спине быка и слетела вниз, больно ударившись о стену ограды и о землю. К ней уже бежал Рассел, успевший за это время прийти в себя и вскочить на ноги, помог ей подняться, и они бегом устремились к двери, через которую быка вывели на арену.

Тори, опасаясь за жизнь Эстило, оглянулась назад, на то место, где стоял Крус, и мельком заметила каких-то людей, стрелявших по охране Круса. Под аккомпанемент автоматных очередей они быстро пробрались к нижнему ряду скамей для зрителей, начали подниматься вверх. Стрельба неожиданно прекратилась, в верхних рядах не осталось ни одного охранника. Там стояли Эстило и Крус в окружении каких-то людей. Тори и Рассел подбежали к Эстило.

- Это свои, - сказал он вооруженным людям, взявшим под прицел Тори и Рассела. Девушка обеспокоенно спросила:

- Ты как? Нормально?

Эстило схватил Круса за шкирку:

- Как видишь. Здорово ты расправилась с быком, Тори.

- Что здесь происходит, я не понимаю? - обратился Рассел к Эстило.

Тот приказал одному из вооруженных людей:

- Не спускайте с них глаз, особенно с женщины. Она способна на все.

Затем повернулся к Расселу:

- Считаю своим долгом сказать, что наше милое приключение подошло к концу. Я заранее, еще с борта самолета, сообщил своим людям о том, что мы прилетаем в Медельин.

- Вашим людям? Кто вы такой?

- Я друг Тори. Больше вам знать не нужно. Тори мрачно посмотрела на Эстило и сказала:

- Мне следовало бы это знать. Раньше. А теперь кончилась наша дружба.

- Ты уверена, шецхен? Ничего не изменилось, для нас двоих, во всяком случае.

Тори видела в глазах Эстило искреннюю любовь, но что-то подсказывало ей: не верь. Она заметила в глазах Эстило страх, и это было непонятно: раньше ее друг никогда ничего и никого не боялся. Она буквально чувствовала, как ее старый товарищ, с которым она пережила много приключений, отдаляется от нее, и что никогда больше их отношения не будут прежними.

- Такие вот дела, - вздохнул Эстило. - Знаешь, я не удивился, когда мы нашли кокаиновую ферму, да и с какой стати я должен был удивляться, ведь ферма-то принадлежит мне.

- Тебе? - с удивлением переспросила Тори. Слова Эстило прозвучали для нее как гром среди ясного неба.

- А ты подумай хорошенько. Тебе не кажется, что заправленный и готовый к полету самолет оказался на взлетном поле очень вовремя? Как в фильмах про Джеймса Бонда.

- Не могу поверить...

- А я верю, что его слова - чистая правда, - вмешался Рассел. - Как же я раньше не догадался? Мы удивительно легко спаслись тогда от погони.

- Я думаю, шецхен, - скова обратился Эстило к Тори, не обращая внимания на Рассела, - в глубине души ты всегда подозревала, что не все мои дела - законны.

- Но кокаин - другое дело.

- Бизнес есть бизнес, шецхен. Если бы эта грязная свинья Крус не сунул свое рыло куда не следует, ты никогда бы не узнала о том, кто владелец кокаиновой фермы. Но не мог же я позволить, чтобы ты погибла из-за какого-то гафния.

- Значит, вы продаете гафний...

- Вы на редкость догадливы, сеньор Слейд. Кокаин - это так, игрушки, а вот гафний именно тот товар, которым я торгую. Привожу гафний контрабандой сюда, упаковываю его в прозрачные цилиндрики и прячу их в мешках с кокаином. А японцы покупают этот кокаин у одного моего концерна в Западной Германии. Японские надсмотрщики работают у меня на ферме и тщательно следят за тем, чтобы в каждый мешок с наркотиком были вложены прозрачные цилиндрики.

- Эстило, разве ты не знаешь, что японцы изобрели какой-то суперкокаин, разрушающий человеческий организм за несколько месяцев? И делают они его из того кокаина, который покупают у тебя.

- Ну, дорогая, меня это не касается. Я всего лишь бизнесмен. Просто покупаю и продаю, остальное меня не волнует. Неужели ты так наивна, что никогда не подозревала чего-нибудь в этом роде?

"Да, подозревала. Больше того, знала, что Эстило замешан в незаконной деятельности, но это не помешало мне подружиться с ним. Значит, и я не без греха, как говорится", - думала про себя Тори.

Рассел спросил у Эстило:

- Я слышал, гафний как-то используется в ядерных реакторах?

- Дорогой сеньор Слейд! Я торгую, а не занимаюсь научными исследованиями.

- А кому ты продаешь гафний? Кому? Назови имена! - вмешалась Тори. Скажи мне, черт побери, сукин ты сын!

- А мне бы хотелось узнать у вас кое-что другое, - заявил Рассел. - Не вы ли приказали убрать Ариеля Солареса?

- Ариель был моим другом, - жестко ответил Эстило, - и я до сих пор скорблю о его смерти.

Эстило выглядел потрясенным до глубины души.

- Но если не вы убили Солареса, то тогда кто? - продолжал стоять на своем Рассел.

- Вот что я вам скажу, дорогой сеньор. Мне следовало бы уничтожить вас обоих, и это, без сомнения, был бы самый умный мой поступок. Бизнесмен во мне требует, чтобы я сейчас же избавился от вас, пока вы еще не успели навредить мне. Мне и моему делу. - Эстило взглянул на Тори. - Но вот стоит рядом со мной моя шецхен, моя дорогая подруга, и ради нее я готов забыть о своих интересах. Будьте покойны, я не трону и волоса на вашей голове.

- Все равно, я не понимаю тебя, Эстило, - произнесла Тори, - как ты можешь заниматься торговлей, совершенно не думая о последствиях? Ты же не спичками торгуешь. Неужели для тебя самое главное прибыль?

- Уж прости негодяя.

- Ни за что.

- А я все готов простить тебе, шецхен. - Эстило с грустью посмотрел на Тори. - Вот в чем разница между нами: я принимаю тебя такой, какая ты есть, плохую и хорошую, любую. А ты - нет. Я настоящий друг. У тебя никогда не было и не будет такого преданного друга, как я, но ты, милая, не понимаешь этого. Может быть, когда-нибудь... со временем поймешь.

- В аэропорту этих людей ждет мой личный самолет, - обратился Эстило к одному из своих людей. - Проследите, чтобы они благополучно добрались до аэропорта и без осложнений прошли через иммиграционную службу и таможню. Проводите их. А ты, Тори, когда прилетишь в Японию, повидайся со своим старым приятелем Хитазурой.

- Что ты знаешь про Хитазуру? - вскинулась Тори.

- Вопрос поставлен неправильно. Тебе следовало бы спросить, что знает Хитазура?

Тори долго смотрела на Эстило, ошарашенная, растерянная, не в силах собраться с мыслями, разобраться в своих чувствах. Все так перемешалось! Кто прав, кто виноват? Так ли уж виноват Эстило? В конце концов, он спас ее и Рассела от охранников Круса и, в определенном смысле, помог выполнить часть поставленной перед ними задачи. Почему же не простить его за участие в контрабандной торговле наркотиками? Или ей неприятно, что он лгал ей о своих делах, да и вообще много от нее скрывал, как сейчас выяснилось? Отчего такая боль в сердце?

- Прощайте, сеньор Слейд, - сказал Расселу Эстило. - Ауфвидерзейн, шецхен. Пора. У меня еще много работы сегодня. Мне нужно проследить, чтобы Крус, грязная свинья, получил по заслугам, а также организовать для Сони достойные похороны. Прощай, Тори. Может быть, ты прочтешь молитву за упокой Сониной души.

- За Соню помолюсь, а за тебя - нет, - сказала ему на прощание Тори, и, круто развернувшись, отправилась догонять Рассела, который уже уходил в сопровождении людей Эстило.

- Хочешь побыть одна?

Тори устало посмотрела на склонившегося к ней Рассела.

- Да.

Они летели на высоте 35 тысяч футов в "Боинге-727", взявшем курс на Токио.

Только Рассел собрался уйти, как Тори его остановила:

- Останься, сядь рядом со мной.

Она откинулась назад, на удобную спинку кресла. Все-таки хорошо, что Рассел здесь. Хватит одиночества, решила Тори, молчавшая почти всю дорогу после того, как они расстались с Эстило.

- Итак, следующая наша остановка - в Токио. Надеюсь, нам не придется, как бедным аргонавтам, плыть между Сциллой и Харибдой.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Если все твои друзья такие же, как Эстило, то этот твой Хитазура, из. гангстеров якудзы, может оказаться еще и похлеще, и спокойненько пристрелит нас, как только мы приземлимся.

- Если бы Эстило захотел, он сразу бы расправился с нами.

- А зачем ему это? Он прекрасно все понял с самого начала, еще когда ты звонила ему по телефону из главного здания. Вот только почему он позволил нам зайти так далеко, так много узнать, и почему сам принял участие в нашем походе в джунгли?

- У меня нет ответов на эти вопросы, Расс. Скажу тебе только, что Эстило не