/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

По Кабакам И Мирам

Евгений Лесин

Герои этой книги переходят из кабака в кабак, перебегают из реальности в реальность: то их из гламурного общества полиция нравов пилками для ногтей гонит, то суровый комиссар Луиза Первомаевна к расстрелу приговаривает, то здоровяки-атлеты чуть в спортбат не ссылают за общую хилость организма, то охранники Единого Офисного Здания ловят на внеплановом перекуре – нигде, словом, не дают вволю посидеть над рюмочкой-другой. Но мир не без добрых людей – любой, даже разделившийся на враждебные друг другу дома-государства и квартиры-государства. А с добрыми людьми, как известно, можно поговорить о ситуации в мире, а с иными – ещё и выпить. Что и делают без устали наши герои. «По кабакам и мирам» – современный вариант поэмы «Москва-Петушки», только заканчивается она хорошо – герои находят себе мир по душе и остаются там жить. Книга дарит надежду на то, что несмотря на обилие враждебных миров, окружающих нас каждый день, всегда можно найти тот, который с радостью распахнёт объятия нам навстречу, главное – не сдаваться и искать его.

Ольга Лукас, Евгений Лесин

«По кабакам и мирам»

Об авторах:

Евгений Лесин – поэт, редактор литературного приложения к «Независимой газете», личность хорошо известная в московской кабацко-поэтической тусовке. Автор стихотворных сборников «Записки из похмелья», «Русские вопли».

Ольга Лукас – сказочница, скромный работник пиара, личность не менее яркая, совсем не пьёт. Автор книги сказок «Золушки на грани» и соавтор хулиганской мифологии несуществующих племён «Индейские калеБасни».

Глава первая. Кабак «Послание президента»

Подлость, предательство, беспринципность, клевета… Всем этим мы широко и открыто пользуемся, а денег и славы как не было, так и нет. Зато есть солидные бизнесмены. На них, касатиков, одна надежда. Солидные бизнесмены ведь любят, когда их конкурентов весело и с песнями толкают в пропасть. Они за это платят солидные деньги. Вы скажете – нехорошо клеветать за деньги, даже и солидные, недостойно это мыслящего человека. А бесплатно клеветать лучше, по-вашему? То-то и оно.

Так вот, именно ради хорошо оплаченной клеветы мы и пришли в кабак «Послание президента». То есть, он, конечно, называется по-другому, но мы там однажды, выпивая, обсуждали очередное послание президента, нас потом даже силой попросили уйти, так далеко мы зашли в полемическом азарте: пару рюмок разбили, тройку графинов, дюжину носов расквасили и изнасиловали глухонемого бармена-беженца, но, несмотря на всё это, в нашем личном фольклоре негостеприимный сей кабак навсегда получил гордое и патриотическое название.

Хозяин «Послания» нашёл нас по газете, в которой мы работали. Открыл очередной номер, полистал, причмокнул от удовольствия, наслаждаясь нашей бесчестной клеветой и наглыми, заведомо лживыми измышлениями, поискал телефон редакции на последней странице (и даже не перепутал его с подписным индексом и рекомендованной ценой) и позвонил. Трубку мы сначала не брали, конечно. Смотрим на телефон, гудки слушаем и орём: пошёл, дескать, сволочь, в задницу. Долго орали, охрипли. Потом, конечно, сдались, покорились тупой и злобной силе звонившего. Посчитались любимой детской считалочкой про «квинтер-финтер-жабу», чтобы выяснить, кому подходить к телефону (а он все терпеливо звонил и звонил) и совершили первый в своей жизни мужественный гражданский поступок.

«Позовите мне, пожалуйста, Лесина или хотя бы Лукаса» – сказала трубка официальным тоном. А кроме нас никого больше в тот момент и не было! То есть, с утра была ещё Маша Референт (мы её для удобства зовём Ребеккой), но и она ушла за водкой (по нашему наущению), но, как обычно с нею бывает, выпила по дороге все сама и уснула в подвале Лубянки в обнимку со знакомым куратором. Раньше-то она ходила стучать на нас в ФСБ, но потом её стали гнать – всегда ведь одно и то же про нас говорит – то есть, рассказывает правду и ничего кроме правды, так что ей давно уже никто не верит! Только один пожилой сотрудник полюбил нашу Ребекку как родную и всегда разрешает ей у себя в кабинете на диване в пьяном виде поваляться (она ему напоминает одного старого диссидента-алкоголика). Куратор, как честный человек, наверняка купил ей ещё водки, и отправил к нам, но вы же знаете Ребекку, водку у неё уже давно хулиганы отобрали, их в окрестных дворах много. А ещё собак. Злобных, бешеных собак-убийц. Бегают стаями и скоро будут бросаться на людей. И смотрят ещё так нахально, типа «я – москвич в пятом поколении, мои родители на этой помойке ещё в прошлом веке жили, а ты кто?»

Но хуже всего то, что тут неподалёку стоит католическая церковь, а в ней – католики с топорами да с косами (мы их по-доброму католикосами зовём)! На людей кидаются, воют, как селькупы какие, прости их аллах. Знающие люди рассказывали, что они ловят постовых милиционеров и живьём едят. Едят и хохочут: Париж, дескать, стоит мессы. При чём тут Париж и месса неясно – милиционеров-то они наших едят, ну да бог с ними. Что у нас в городе, милиционеров мало?

Когда мы все это рассказываем в телефонную трубку, люди, обычно не выдерживают и нажимают отбой, но хозяин «Послания президента» оказался крепким парнем. Выждал, пока мы, перебивая друг друга, сообщим ему последние новости, и пригласил к себе.

Всё дело в том, что он, вместе со своими пиар-монстрами решил провести рекламную акцию, да такую, о каких мир ещё не слышал. Наверняка, конечно, слышал, ещё сто веков назад, но мы не стали огорчать хорошего человека. Тем более, что он предложил нам выпить за счёт заведения, а это было очень кстати.

– Заказывайте, заказывайте, не стесняйтесь, – ласково говорил он, призывно подмигивая. Мы и не стеснялись. Ни секунды вообще, ни разу в жизни. Такие вот рыцари без стыда и срама.

– Вам выпала высокая честь, – важно сообщил хозяин (и снова подмигнул), когда официантка умчалась на кухню, чтобы не видеть больше наших прекрасных одухотворённых лиц, – Мы решили выпустить путеводитель по Москве в целом и району Хамовники в частности, и вам предстоит описать некоторые самые значительные достопримечательности. Вот какие достопримечательности района Хамовники вы знаете?

– Новодевичий монастырь! – выпалили мы хором.

– Опять этот монастырь! – затопал ногами хозяин, – Вы сидите в самой значительной достопримечательности! Понятно вам?

– Но ведь монастырь… В него же все туристы едут, – начала оправдываться Лукас. Но тут пришла официантка и принесла наш заказ – водку «Водка» с водкой и солянку. И ещё немного водочки – запивать.

– Да, понятно! – ответил Лесин, разливая по рюмкам принесённое, – У вас тут – самая значительная достопримечательность района. Просто в монастыре я, помню, как-то уснул в блевотинке, так меня там даже не избили и не ограбили. Вам, кстати, налить? Нет? Продолжайте, мы слушаем.

– Значит, вы понимаете, какая честь вам оказана, – невозмутимо продолжал хозяин «Послания», – На вас возлагается великая миссия – создать путеводитель по нашему прекрасному району. Благодаря которому все узнают, с кем связались, всех, гадов, растопчу! В смысле – все узнают, какое высококультурное у меня заведение. Даже крыс и тараканов почти нет!

Пробегавшая мимо стайка крыс (голов тридцать) и табунчик тараканов (миллиона три особей) хором согласно кивнули – дескать, нет нас почти, мы уже уходим на кухню, чтобы никому не мешать.

Нам предстояло обойти несколько интереснейших мест района и написать о них всяких мерзостей. Чтобы туристы испугались и туда не пошли. А пошли прямо в «Послание президента» (сразу после Новодевичьего монастыря, против которого хозяин потом ещё одну, специальную пиар-кампанию проведёт, с привлечением иностранных специалистов).

– Про ваше заведение тоже писать? – деловито спросил Лесин, конспектируя задание.

– Нет, нет, что вы! – даже подпрыгнул хозяин, – Мы уж сами. Это мы сами уже. Да я же забыл – о себе мы все написали, останется только вставить в общий текст, в ваш, то есть, гениальный текст. Вы пишите про других. И не жалейте этого… вашего таланта, значит! Обличайте и язвите! Вот договор, давайте сразу подпишем.

Мы посмотрели на договор, перечитали по буквам весьма изрядную сумму гонорара, переглянулись и немедленно согласились.

– Только вы не пейте, пожалуйста, больше ничего, пока не закончите работу, – попросил хозяин на прощание.

– Что вы, нет, конечно же, нет! – искренне возмутился Лесин, – Конечно же мы не выпьем ни рюмки, пока не сдадим вам готовую клевету!

– Честное слово, не выпьем, – здраво и солидно подтвердила Лукас, – Вот чтоб нам от кабака до кабака прямой дороги не было!

Глава вторая.

В поисках утраченной забегаловки, или в СССР детской проституции нет

Выйдя из «Послания президента», мы с удивлением обнаружили, что на улице значительно потеплело.

– Значит так, – Лукас достала из сумки список мест боевой славы, о которых надлежало писать, – Бывший выход из непостроенной станции метро «Усачевская», он же – бывший общественный туалет, ныне – какая-то гламурная кофейня. Нам туда.

У хозяина «Послания президента» была совершенно достоверная информация о том, что по первоначальному замыслу выход из метро «Спортивная» должен был располагаться около спорткомплекса Лужники, выход из метро «Университет» – около Университета, а между ними планировалось построить такую промежуточную станцию – «Усачевская»[1]. Но это было как-то неразумно: с какой это стати болельщики, а также студенты, чуть только выскочив из метро, должны попасть туда, куда стремились? Пусть лучше пешочком, или даже на попутном транспорте, добираются до нужного места, а то вдруг им на самом деле туда не надо? Вдруг они хотели на комсомольские стройки, а не в университет? Или вот идёт, к примеру, студент на зачёт, а ему сдавать этот зачёт не хочется, и знаний мало. Если он сразу из метро да к месту учёбы попадёт, то получит неуд (незачет, как говорят политтехнологи) и зарежет преподавателя. А если по дороге он сможет пивка пригубить, хлопнуть по рюмочке, а в качестве тостов обсудить сдаваемый предмет с окрестными алкоголиками (у каждого – два высших образования: одно гуманитарное, второе – техническое), так, глядишь, и преподаватель жив останется, и пересдавать не придётся. Так что «Усачевскую» совсем отменили, а остальные станции построили там, где они сейчас и есть. То есть, где попало. Не Ленинград, поди, или там Нью-Йорк какой-нибудь.

– Значит, мы должны делать упор на том, что это бывший общественный туалет, тогда туристам будет противно туда заходить, – сказала Лукас.

– Ни в коем случае. Туристы как раз пописать захотят, а тут про туалет сказано. Надо написать, что это безалкогольная забегаловка. Тогда им точно станет противно, – определил генеральную линию более опытный клеветник Лесин, – Но сначала давай здесь бухнем!

Когда мы подошли к нужному месту, стало ещё теплее, но не настолько тепло, чтобы нас хватил солнечный удар. Однако же, над дверями бывшего общественного туалета висела вполне себе нехилая буква «М», а чуть пониже значилось, что перед нами – метро «Усачевская».

– Вон чего эти картезианцы проклятые для привлечения клиентов делают! – восхитилась Лукас, – Надеюсь, внутри у них турникеты, и все, как положено! И официантка в красной шапочке станции объявляет. Трудно будет ругать такой роскошный кабак.

– Напишем, что вход слишком уж платный, а выпить нечего! – сурово сказал Лесин, и мы шагнули внутрь.

Кабак, на наш вкус, чересчур напоминал метро. Человек пять или шесть стояли в очередь за проездными. Другие проходили через турникеты и спускались по эскалатору куда-то вниз (да-да, в этом кабаке и эскалатор был совсем как настоящий!)

Мы поглядели по сторонам: самая обычная станция метро, все, как положено, бомжи сидят, спит бездомная собака, слева ларёк с какой-то чепухой, справа – обменник.

– Доллар падает! – заметила жадная Лукас и схватилась за сердце, – Пока мы с работы ехали, на три рубля подешевел! А я говорила – давай обменяем неправедно нажитые миллиарды и миллионы. А ты – «В рабочем порядке, в рабочем порядке!» Вот и дождался! Скоро придёт твой рабочий порядок, недолго осталось ждать, и мы без штанов останемся!

Нам как раз сегодня один мальчик приходил взятку давать. Вернее, он её нёс в совсем другой отдел, но заблудился, попал к нам. Выпил, разговорились мы, и он душой оттаял, решил не заказывать клеветническую статью про конкурента своего папы, а просто отдать принесённые деньги нам, за то, что мы такие приятные люди. Мы, понятно, не отказывались.

– Лёгкие деньги, – махнул рукой Лесин, – Легко пришли, легко ушли. Сейчас поменяем сотню и выпьем в этом буржуйском кабаке.

Встали мы в очередь. За нами пристроились два деловых студента, явно не посещавших свой ВУЗ с первого сентября, и хорошо, если этого года. Но выглядели они как типичные студенты, поэтому мы про себя назвали их студентами.

– Доллар-то растёт! – уважительно сказал первый студент.

– Да, и неслабо так. Фунту кранты.

– Однозначно кранты. Моя бабушка на похороны в фунтах откладывала, я её на той неделе еле уговорил поменять их на доллары.

– И много потеряли? – сочувственно спросил второй студент.

– Да ну, вспоминать не хочется. Бабка-то из ума выжила ещё до Третей Культурной, ей все равно.

Мы переглянулись и вышли из очереди.

– С каких это пор в кабаке «Послание президента» в водку добавляют галлюциногены? – испугалась Лукас, – Это же, по-моему, самое настоящее метро, а никакой не кабак. Значит, мы на «Спортивной». Давай-ка выйдем и пойдём туда, куда хотели.

Мы вышли на улицу. Стало ещё теплее, за спиной у нас высился вход в несуществующую станцию метро «Усачевская».

– Где мы, капитан? – испуганно спросила Лукас, хотя обычно это спрашивает Лесин. Лесин всегда спрашивает: где мы, дескать, капитан? В том смысле, что понедельник (вторник, среда, четверг etc.) проходит, а мы ещё ни в одном глазу.

– Главное – не паниковать, – запаниковал Лесин, – Спокойно, как ни в чём не бывало, идём обратно. И не оглядываемся. А то превратимся в жителей Содома и Гоморры.

Дойдя до «Послания президента», мы обнаружили огромный торговый комплекс. Он раскинулся на том месте, где раньше был кабак, метро «Спортивная», какие-то палатки, загаженный скверик, аптека и видеопрокат с порнографической японской анимацией. Мимо сновали люди, и все говорили про небывалый рост доллара и падение фунта, как будто от этого их жизни зависели.

– Можно уже начинать паниковать, – перестал паниковать Лесин, – Тут наверняка есть какой-нибудь буфет, или кафе. Выпьем спокойно, и решим, как жить дальше.

– Да уж, выпить надо. А я пока буду думать, что мы случайно попали в другой город, – занялась самообманом Лукас, – Скажем, в Петербург. Там ведь тоже есть станция метро «Спортивная», вот мы все перепутали, и теперь нам просто надо вернуться на вокзал, купить обратные билеты, чтобы завтра утром уже быть в Москве, на работе.

– А кто нас сюда, по-твоему, отправил? – подозрительно спросил Лесин, открывая двери торгового комплекса.

– Может быть, тот смешной мальчик, с которым мы пили, который ещё потом отдал нам все свои деньги? Может быть, среди этих денег были и билеты? А мы не удержались и поехали, куда глаза глядят.

– Вот гад! Не мог просто денег дать, без вот этих вот билетов своих, – разозлился Лесин. Но тут же обрадовался, как бы что-то припоминая, – Кстати, можешь паниковать дальше, ни в каком мы не Ленинграде. Я очень хорошо знаю это место. У меня здесь однажды милиционеры значок милицейский украли. Сначала один милиционер подарил значок в любовном угаре, а потом другой милиционер отнял – в антисемитском бреду и в приступе гомофобии. Это – «Детский мир»! Там на четвёртом этаже уютная столовая, где все алкоголики четвертинки пьют.

Лукас немного поворчала: откуда, мол, тут четвёртый этаж, мы же с улицы всего два этажа видели, но кафе в «Детском мире» любила и она. Мы частенько там распивали четвертиночку-другую.

Так что поднялись мы на четвёртый этаж, подошли к стойке, а там советский ассортимент: пюре, сосиски с горошком, пиво, бульон с яйцом, и никаких проституток, даже пожилых. Буфетчица в белом фартуке протирает несвежим полотенцем гранёные стаканы.

– А вот, скажите, у вас, например, ну, вот, как бы это… – прищёлкнул пальцами Лесин, с вожделением изучая видимые невооружённым глазом изгибы и выпуклости буфетчицы.

– Водки, – пояснила лесинскую речь Лукас.

– Водки нет. Это – «Детский мир», – отчеканила буфетчица, неприязненно поводя выпуклостями и извиваясь извивами.

– А пиво зачем вам тогда, дети же не пьют пиво? – попробовал защищаться Лесин.

– Ещё как пьют, сволочи… в смысле, не пьют, конечно, а пиво у нас для взрослых.

– Но взрослые ведь и водку любят.

– Водки нет. Это – «Детский мир», – по-военному чётко ответила девушка.

То есть лет ей было уже не меньше пятидесяти, но именно поэтому и девушка. В смысле – фея неописуемой красоты. Короче, Лесин начал флиртовать.

– А если бы мы с собой четвертинку взяли, милая барышня, вы бы нам позволили ею здесь злоупотребить?

– Отчего нет? Пожалуйста. Не афишируя, конечно. Я вам и стаканчики дам, что ж мы не люди?

– А мы вот не взяли, дураки мы дураки, а у вас кофточка славная.

– Это не кофточка, это фартучек, а я вам дам сейчас четвертиночку. Только уж вы не афишируйте… нет, денежку мне… вот сюда.

В лифчик, как вы догадались. Самые опытные читатели наверняка уже смекнули, что лифчик был необъятных размеров, и Лесин туда чуть было с головой не залез. Да в общем-то и залез, просто Лукас его оттуда с гиканьем за ноги вытащила.

– А мы, – сказала она с угрозой, – только после третьей четвертиночки афишировать начнём. Но тогда уже берегитесь – никакой «Детский мир» не устоит.

– Тогда садитесь и не афишируйте, а мне работать надо – строго улыбнулась буфетчица, – Вон туда, с краю.

Сели, не афишируем, пьём помаленьку. Буфетчица (Луизой её звали) после второй бутылки уже к нам присоединилась, раскраснелась, сводничает.

– Может, вам девочку? Или… (поглядев ласково на Лукаса) мальчика?

– В «Детском мире»? – восхищается Лесин. – С другой стороны – логично. Детский мир – детская водка, детская проституция, детский алкоголизм.

– Водки нет. Секса нет. В «Детском мире» водки нет, в СССР секса нет, – начала заговариваться Луиза, потом очнулась, – Сто рублей. Девочка – 100 рублей. Мальчик – 100 рублей 20 копеек.

– Это же практически даром! – радуется Лукас, – А почему это у вас мальчик на 20 копеек дороже?

– Ну в мальчиках же обычно… Плоти, что ли, больше, – смущённо пояснила сутенерша.

Тут уж и Лесин захотел мальчика. Кричит:

– И чтоб со стриптизом и с консумацией!

– Консумация это, простите, когда в… ну, в эту, что ли, как её…? – заинтересовалась Луиза и достала из своего необъятного лифчика блокнот для записей и маленький карандашик.

– Консумация – это когда проститутка не спит с клиентом, а бухает. Как вы, например, – охотно пояснил Лесин.

– Ах, – смутилась польщённая Луиза, – Да какая уж из меня теперь проститутка. Разве только минетик…

И деловито полезла под стол.

– Только без истерики, – заистерила Лукас.

– А если она мне откусит что-нибудь во время минета? Они же страсть до чего страстные – сутенерши-то…. – тоже заистерил Лесин

Но буфетчица-сутенерша Луиза полезла под стол не за минетом. Она мирно уснула, забыв про обещанных девочек и мальчиков. Засобирались и мы.

– А пойдём всё же к церкви, – сально зашептал Лесин. – Так она меня детской проституцией раззадорила. А там возле церкви – школа французская. В ней дети послов и прочей сволочи учатся. Денег им капиталисты родители не дают, а наркотиков и жувачки хочется. Вот и торгуют единственным, что у них есть – детским телом и французским языком.

– Пошли, – вильнула задом Лукас. – Проститутки её не привлекали, зато хотелось на церковь католическую поглядеть. Известная ведь церковь-то. На улице Мархлевского. И в войну она стояла, а в школе, что напротив обычные дети учились – не французы. Торговали поэтому они чем придётся – кто фантиками, кто гильзами, кто Родиной, а кто и ворованными унитазами.

Пришли. Церковь стоит. Из церкви – русский мат. Никаких французов. Дворники и забулдыги. На стене плакат «Смерть жидам». Да нет, не «Смерть жидам» (это Лесину везде жиды мерещатся потому что сам еврей), а «Смерть шпионам». Вокруг военные ходят, милиционеры в какой-то странной форме (совсем как в фильме «Место встречи изменить нельзя»), а главное – нигде никакой рекламы нету! Вот нету её и все. Хоть утопись в канале имени Москвы, хоть застрелись на берегу бассейна «Москва», царствие ему Небесное.

Стоим, как громом поражённые, смотрим по сторонам, ничего не понимая, а к нам уже мужчина спешит, серьёзный: вы чего это, граждане, тут? Что вам здесь? Вы это для чего?

– Да мы так… только четвертиночку сначала, а потом… и вторая кончилась….

– И третья тоже…

– И сутенерша обманула.

– Вообще-то здесь пить не положено, особенно в рабочее время, – доверительно сообщил мужчина, – но вы, я вижу, граждане сознательные, не фашисты какие-нибудь (при этих словах Лесин громко закивал – именно громко, с хрустом и подвыванием), вы во-о-он туда пройдите, в арочку, там тихо. А четвертиночку ещё успеете купить в Сороковом гастрономе. А возле Здания… нет, не положено, даже нам не положено. Не отвлекайте чекистов – им шпионов ловить.

– Кино снимают, – догадалась Лукас, – А это режиссёр, он нам вежливо даёт понять, что мы мешаем творческому процессу

Послушавшись вежливого режиссёра, мы пошли к Сороковому гастроному. Сейчас-то он «Седьмым континентом» зовётся, после деноминации, а при большевиках его так и звали – Сороковой. Потому что он им и был – Сороковым. Не Сорок первым, как в рассказе про то, как девка любовника белогвардейца убила, а именно что Сороковым.

– Гляди-ка, очередь в винный отдел, – заметил ещё с улицы Лесин и даже пустил слезу умиления.

– Странно всё это, – удивилась Лукас, – советская власть что ли вернулась?

– А вам, значит, советская власть не нравится? – раздался у нас за спиной чей-то вкрадчивый голос.

– Нравится, – невпопад ляпнул Лесин.

– Не нравится, – согласилась Лукас.

– А пройдёмте-ка, граждане, со мной….

Глава третья.

Кафе «В подвалах Лубянки»

Перед нами возвышался человек в штатском, но с такой ужасающе-военной выправкой, что нам тут же сделалось дурно.

– А вы что, антисемит? – подозрительно спросил Лесин.

– Так вы из сионистов, значит, – кивнул человек в штатском, – Понятно.

– Может, ещё и гомофоб? – осмелел Лесин.

– Так вам, значит, фон Гомофобб дал задание распространять антисоветскую клевету в публичных местах? – по-своему понял человек в штатском, – Тогда мне всё ясно. Да, мне о вас примерно так и рассказывали.

Схватил одной ручищей Лесина за плечо, другой – Лукаса и поволок в сторону Здания.

– Подрасстрельных зарегистрируем постфактум, – бросил он дежурному у входа.

– А кто это здесь подрасстрельные? – уточнила Лукас.

– Шпионам слова не давали! – гаркнул наш суровый провожатый и потащил нас в какой-то неприметный коридор слева от дежурного.

– Ким Максимович, не знаете, когда паек-то нам увеличат? – заискивающе улыбнулась ему грудастая женщина в форме, распахивая перед нами дверь в просторный кабинет.

– Приходите ко мне сегодня на приём, после расстрела, – плотоядно улыбнулся он, – Постараюсь вам помочь.

– Как же она придёт, если её расстреляют? – удивилась Лукас.

Её-то, как раз, не расстреляют, – неласково улыбнулся Ким Максимович и втолкнул нас в кабинет.

Оказавшись внутри, мы в ужасе огляделись по сторонам. Перед нами возвышался стол, больше похожий на плаху. За столом сидела плохо различимая в густых клубах дыма немолодая уже тётка в форме, а над её головой болтался чей-то парадный портрет в донельзя старомодной раме.

– Шпионы пойманы. Их связи с фон Гомофоббом установлены, – отчеканил Ким Максимович, снова толкая нас вперёд, – Разрешите идти?

– Идите, – хрипло отвечала чекистка, – Пусть расстрельная команда не расходится, тут дело решённое.

– Слушаюсь, Луиза Первомаевна! – ответил наш провожатый и вышел из кабинета.

– Луиза, ты ли это? – обрадовался Лесин и подошёл поближе к столу. И точно – это была наша буфетчица-сутенерша, только переодевшаяся из кокетливого фартука в строгий мундир.

– А когда вы успели похудеть? – завистливо спросила Лукас, – Может быть, это ваша сестра работает в «Детском мире»? Это многое объясняет.

В самом деле – от огромного бюста Луизы ничего не осталось. Перед нами сидела какая-то плоская, прокуренная грымза.

– Вас интересует, куда делась моя грудь? – насмешливо спросила Луиза Первомаевна и выпустила из носа роскошный клуб дыма, – Я скажу вам, куда. Всё равно вы никому уже не сможете передать шифровку.

Оказалось, что эта наша Луиза Первомаевна – самый опытный разведчик, между прочим – нарочно носит искусственную грудь, которая в действительности и не грудь вовсе, а рюкзак с очень полезным и необходимым всякому разведчику инвентарём: клещами для вытягивания показаний, бурдюком для сливания алкоголя, который Луиза якобы распивает с подозреваемыми, чтобы развязать им язык, верёвочная лестница, портативная галерея цветных портретов Членов Политбюро, рация, наган, и так далее.

– А что же ты под стол-то полезла? – спросил Лесин, – Могла бы сразу нас арестовывать.

– Я передавала информацию, идиоты. Потому что у меня нет полномочий на арест шпионов. Я вас только выслеживаю и смертные приговоры подписываю, а арестом и поиском доказательств занимаются низшие чины. Впрочем, вам этого не понять. Так что перейдём к делу.

– А вы нас допрашивать теперь будете, да? С применением негуманных технологий? – уточнила Лукас, – Я вам все скажу и так, спрашивайте!

– А я на неё ещё наговорю и наклевещу с три короба, чтобы спасти свою жизнь! – добавил Лесин. – Я вам на кого угодно сейчас наплету сколько надо. Сколько вам надо и на кого?

– Ни на кого. А шкуры свои продажные и антисоветские спасти вам не удастся, – жестоко усмехнулась Луиза Первомаевна, – Приказ уже подписан. И показания ваши меня не интересуют. Вот разве что могу исполнить последнее желание, уж больно вы забавные. Как будто с другой планеты свалились.

Сказавши это, Луиза вдруг поперхнулась дымом, вскочила с места и, вытянувшись по струнке перед портретом, пробормотала:

– Клянусь нашим советским гербом и гимном, вырвалось! Шпионы попутали. Существование инопланетного разума – лженаучный архибред, провокация мирового фашизма и сионизма, мракобесие и хиромантия, которыми зажравшиеся капиталисты охмуряют рабочий класс. Уф…

– Ну какое у нас может быть желание, как вы думаете? – усмехнулся Лесин.

– Минетик, что ли? – подмигнула Луиза, – Ну давай. Кима позвать, чтоб девка не скучала?

– Да какой минетик? – рассердился Лесин, – Выпить, конечно. У вас тут, в подвалах Лубянки, хорошие, должно быть, кабаки. Для своих.

– А Ким ваш – сексуально непривлекательный! – добавила Лукас.

– Непривлекательный, точно, – согласилась Луиза и сплюнула, – Пусть младший состав его обслуживает.

А потом сняла трубку с массивного телефонного аппарата и велела вызвать какую-то Октябрину.

– Чудные у них имена, – шепнула Лукас, – Как из анекдотов.

Но когда Октябрина пришла, нам стало не до смеха. Огромная, мощная женщина, вся в пулемётных лентах и наганах, с татуировкой во всю щёку «Серёга и Ленин были здесь» загородила собой выход из кабинета. При её появлении Луиза расплылась в такой похотливой улыбке, что суть их отношений совершенно прояснилась даже без слов.

– Вызывали? – хрипло спросила могучая советская лесбиянка.

– Да, милая. Отведи этих вниз, в кабак. Пусть им дадут выпить, сколько влезет, а потом сразу на расстрел.

– Я с ними выпью, ничего? – пробасила Октябрина.

– Только не переборщи. А то опять храпеть будешь, как целый взвод красноармейцев.

Октябрина деловито вышвырнула нас в коридор.

– Значит так, – сказала она, – Попыткой к бегству считаю всё, что взбредёт мне в голову. Будете много болтать – шеи посворачиваю. Мне за это ничего не будет. Так что вперёд, смертнички. Вниз и с песнями.

Мы покорно побрели в указанном направлении. Длинная тёмная винтовая лестница, казалось, никогда не закончится. Но всё-таки в какой-то момент она иссякла, и перед нами открылся райский уголок, с фонтанами, лебедями, шампанским и красной икрой.

– Ой, жратва! Наконец-то! А то я уже вся проголодалась! – обрадовалась Лукас и схватила с блюда самый густо обсыпанный икрой бутерброд.

– Закуски вам не положено, – ударила её по рукам Октябрина, – Садитесь и пейте! И я с вами выпью.

Первые три рюмки она выхлебала залпом. Но потом раскраснелась, распоясалась, и стала похожа на одну нашу добрую знакомую.

– Ладно, чёрт с вами. Берите бутерброды. Скажу, что сама съела, – сказала она и даже ласково погладила Лукаса по голове (чуть шею не сломала).

– Знаете что, Октябринушка, давно хотел у вас спросить, да всё не было случая… – начал подлизываться Лесин. (Октябрина хлопнула ещё стаканчик), – Я насчёт татуировочки на щеке. Ну, Владимир Ильич – понятно. Поцаловал, видимо, вас в щёчку. А кто такой Серёга?

Октябрина посерьёзнела.

– Скажешь тоже – поцаловал. Это всё буржуйские привычки – поцелуи там и прочие ухаживание. Нужно было товарищу Ильичу половую нужду справить – он и справил, за ближайшую щеку. А Серёга – это… вы и правда не знаете, как товарища Сталина зовут?

– Иосиф Виссарионович, – хором гаркнули мы.

– Застрелю прямо здесь, контра фашистская! Иосиф… Ты ещё скажи – Моисей Абрамович. Серёгой зовут товарища Серёгу Сталина.

– А, ну тогда всё понятно. Ты, значит, и с ним по нужде была… То есть и он справлял.

– Товарищу Серёге Сталину – ура! Выпьем, гады, за Серёгу? – гаркнула Октябрина.

– Ещё бы, – хором выпили мы.

– Хорошая ты баба, Октябрина, – закусив, продолжил Лесин, – Только тёмная и невежественная.

– Ага, – вздохнула та, – Вот и Луиза говорит. Луиза Первомаевна. Говорит – я тебя из колхоза спасла, ты мне теперь по гроб жизни должна быть благодарна. Потому что без меня ты никто – тёмная необразованная баба.

– Давай мы тебя немножко образуем? – предложил Лесин.

– А вы можете? – не поверила Октябрина и хлопнула ещё немного.

– Запросто, – кивнула Лукас, – Мы же, пока нас шпионами не объявили, были учителями.

– В вечерней школе! – уточнил Лесин.

– И вы научите меня грамоте? – раскраснелась эта доверчивая бой-баба.

– Научим! – заверила Лукас.

– Тогда пойдёмте, выйдем отсюда на улицу. А то кругом уши, камеры слежения. Если Луиза узнает, мне несдобровать. Может даже поругает обидными словами.

Никем незамеченные, мы удалились из чекистского буфета, трижды, нет, – четырежды, выпив на посошок.

– Шагайте, – подтолкнула нас Октябрина к неприметной дверце в золочёной кабацкой стене.

– Судя по тому, как глубоко мы спустились, эта дверь ведёт в метро, – заметила Лукас.

– Куда надо, туда и ведёт, – строго сказала Октябрина, – Идите уж, смертнички.

Нам ничего не оставалось делать, как шагнуть вперёд, в неизвестность.

Под ногами зашуршал розовый песочек. Тропинка, на которой мы оказались, была красиво обсажена деревцами, фигурно подстриженными и обмотанными золотыми ленточками в стразиках и блёстках.

– Ути-пусеньки, как гламурно! – сплюнула Лукас.

– Октябринка, это куда это ты нас… – начал было Лесин. Но никакой Октябрины рядом не обнаружилось. И неприметной двери, из которой мы вышли – тоже. Да и стены, в которой эта дверь была прорезана, больше не было. За спиной у нас приветливо плескались голубоватые ароматные волны мраморного бассейна.

– Она нас отравила, из жалости! – уверенно сказала Лукас, – И мы теперь в раю.

– В раю должны быть гурии, а тут их нет, – начал привередничать Лесин.

– Гурии – в мусульманском раю, – уточнила Лукас.

– Если я хочу гурий, значит это мусульманский рай! – закапризничал Лесин, – Давай искупаемся, вдруг они пока стесняются?

И мы, скидывая с себя на бегу одежду, кинулись к бассейну.

Глава четвёртая.

Единственная негламурная рюмочная

Ага. Кинулись. «Ретросексуалом вход в воду запрещён» – такая вот злоехидная надпись красовалась возле бассейна. А нам-то что? Мы только там и купаемся, где есть надпись – «Купаться запрещено». Но одно дело река Москва, река Сходня и даже чистейшая (из неё не только пить, в ней жить можно) река Яуза, и совсем другое – бассейн в кафе «Антигламур», в которое мы случайно попали. Нас поймали на лету.

– Куда это вы, голубчики? – спросили невесть откуда взявшиеся охранники в трусиках танго с перламутровыми пуговицами на гульфиках.

– В воду…

– Как же это вы воду лезете, когда на вас брильянтов нету? – резонно спросили охранники.

– А мы их в особняке оставили, – нашлась Лукас, – Сейчас с ними собачка наша играется, Абрам Достоевский.

– Негламурненько, неготичненько и даже небрутальненько давать собакам такие клички. Вы б её ещё назвали Лев Николаевич Достоевский Зеркало Русской Революции.

– Странное дело, но вторую собачку мы именно так и зовём. Только вы не полностью имя сказали. Правильно так: Лев Николаевич Достоевский Зеркало Русской Революции, а Абрам Достоевский Пошёл в Задницу, – уточнил Лесин, удобно устраиваясь на руках охранников и готовясь к тяжёлой и продолжительной дискуссии.

– Ну что ж, Абрам Достоевский и в самом деле пошёл в задницу, – неожиданно согласились охранники, – Но это вас не оправдывает. Пошли вон, быдла русские, в Промзону свою валите, в Орехове-Кукуево!

Ну ладно. Негламурненько так негламурненько. Оделись мы да и пошли себе преспокойненько в задницу. То есть, не в задницу, конечно, а на поиски чего-нибудь менее модного и актуального.

Идём, а город – преобразился. Все мужчины в вечерних платьях и на высоких каблуках, дамы с обнажённой грудью, а на сосках – ну, конечно, брильянты. Видимо, те самые, которые мы в особняке забыли. Светофоров нет, машин тоже – сплошные кареты. Лошади разряжены как проститутки, милиционеры – в трико и бюстгальтерах на меху.

– Зачем, – Лукас интересуется, – милиционерам бюстгальтеры?

– Вот наградил тебя бог неземной красотою, – хамит Лесин, – и он же, видимо, для баланса, отнял разум. В подвалах Лубянки была только что? Зачем Луизе Первомаевне накладная грудь? Правильно – для дел её тяжких, Родину защищать, чекистские приборы надёжно упрятывать. Вот и милиционеры, наверное, в лифчиках хранят все самое ценное и нужное для их опасной и трудной службы. Помаду, зеркальце, пудру, презервативы «для мужчин, практикующих секс с мужчинами».

– А ты, – кокетничает Лукас, – мужчина, который практикует секс с мужчинами?

– Я, милая моя, не практикую, я – теоретизирую. Моё оружие…

– Слово! Знаю. А соловья баснями не кормят. Водки хочу.

И мы пошли искать водку. Зашли сперва в магазин. Нас туда не пускают – фейсконтроль не прошли.

– Какой, – кричим, – сволочи, фейсконтроль в магазине? Мы деньги вам платить будем. За водку!

– А у нас водки нет. Есть коктейль «Дима Билан сделал новую причёску», есть пунш из гвоздик с устрицами и артишоками «Анастасия Волочкова призналась в любви к Ксении Собчак, а та проигнорировала». И есть вино из одуванчиков и настурций «Литературовед Андрей Семёнович Немзер читает интересную книгу».

– Вот что, девушка, – неточно процитировал Лесин, – неплохо бы вина выпить.

– Ну, угости, – продолжила цитату Лукас.

И мы, сметая на пути все преграды, устремились в магазин. Попытались, если быть точными, устремиться и смести.

– Па-а-звольте, па-а-апрашу вас, – стоял скалою метрдотель продуктового бутика (а вовсе не магазина, как нам, быдлам негламурным, показалось).

Пришлось уйти. В следующем магазине нас гнали уже от порога (голубиная почта сработала), а в третьем и вовсе – травили бешеными собаками породы Чихуа-хуа. Одну собаку звали Злаяжучка, другую – Злаябучка, а третью Дырбулщил Убещур Слава России.

– Нас здесь не любят, – резюмировала Лукас.

– И не ценят. А воскресенье проходит. А…

– А мы ещё ни в одном глазу… Смотри, калика перехожая, милостыньку простит, давай ограбим гадину?

Дело богоугодное. Обчистив нищую на миллионы и миллиарды евро, долларов и ещё какой-то незнакомой валюты, пошли мы искать кабак.

Нищая плакала от умиления: первый раз с ней поступили по-человечески. Избили, ограбили, ругали матом и остро критиковали, плюнули в карман и за сиську дёрнули. Не дарили духов, не приглашали на корпоративную вечеринку в Библиотеку иностранной литературы. Не предлагали съездить за казённый счёт в Париж по делу срочно. Чудо, короче, а не люди.

А кто спорит, что Лукас и Лесин чудо, а не люди? Никто не спорит. Лукас и Лесин уж точно не спорят – делать нам больше нечего, как спорить, мы давно уже идём по улице Горького, в честь какого-то воина гламура переименованной в Тверскую. А вокруг клубится модная молодёжь, проститутки с сутенёрами и диджеи в наркотическом дурмане.

– Предупреждаю, – говорит Лукас, – Если нас и в следующий кабак не пустят, я буду драться до последнего.

– А вдруг с теми, кто без брильянтов ходит, тут не дерутся? – опасается Лесин, – Тогда мы никогда не сможем опьянеть!

Но вот толпа проституток и диджеев поредела, и перед нами открылся вожделенный вход в кафе «Непафосное». Из кафе доносятся вопли какого-то певца по имени «Живая музыка». У входа генерал с аксельбантами и декольте, медведя в кокошнике на поводке держит, то есть, опять-таки поголовный фейсконтроль. Мужчины в вечерних платьях, дамы в колье и с лорнетами из платины. Иначе не пускают.

– Да нам бы выпить. Чтоб не так тошнило от вашего гламура и вашей готики. Деньжищ-то – как грязи, – заюлил Лесин, когда медведь строго на него взглянул.

– У всех деньжищ как грязи. Но никто так не ходит. Вам в рабочие кварталы надо, к быдлу поближе. Там прямо из лужи и лакайте ваш сомагон, – ответил генерал и отодвинул от нас медведя – чтобы пролетарскую хворобу какую не подцепил, сдохнет ещё, или сопьётся.

– Правильно говорить – самогон, – Лукас поправляет.

– Ах, так вы ещё и интеллигенты? Сейчас ОМОН позову, они живо вас пилками для ногтей уделают, домостроевцы.

– Кто интеллигенты? – возмутились мы, – Мы интеллигенты? Да, мы интеллигенты. Что ж нам теперь делать, божий человечек?

– Идите-ка, холопы, в Кремль, там вам и место, – постановил генерал и даже помахал в воздухе тремя большими круглыми печатями (в позолоте и драгоценных каменьях). А затем дверь кафе «Непафосного» захлопнулась для нас навсегда.

Гнали нас потом и из ресторана «Достоевский купил новые чулки», и из кафе-бара «Гагарин причислен к лику святых за модный педикюр», и из рюмочной «Противный, верни бюстгальтер». Били пилками для ногтей, ножницами для маникюра, кололи брошками, душили бусами, а одна цыганка (из столовой «Купи себе самолёт и получи в подарок презерватив») даже хотела пнуть костылём.

Столовая, кстати, хорошая. Во-первых, нас туда пустили, а во-вторых, все официанты и официантки там были кто без ноги, кто без руки, кто с двумя головами, а у бородатого шеф-повара на спине красовался шикарный бюст. И ходил он, как наверняка догадались читатели, на трёх милых кривых ногах. Рук, естественно, не было у него вовсе.

– Как же он готовит, без рук-то? – спросили мы у цыганки Изольды Прокловны.

– А он не готовит. Он писает в компот и ноги там моет. Широкой души человек.

– Да уж, – не стали мы спорить. – А как у вас насчёт выпить?

Тут-то она и попыталась костыль свой употребить.

Спаслись бегством и уже на выходе прочитали: «Безалкогольная столовая для сексуальных извращенцев – вход только для людей с физическими недостатками».

– Так вот почему нас сюда пустили, – догадалась Лукас. – Мы же для них даже не люди с физическими недостатками, а просто два ходячих физических недостатка. Но где бы нам за это выпить?

– В Кремле! – проворковал извозчик, неслышно и незаметно подъехавший сзади. Хотел нас сначала пнуть копытом своей лошади, но та побрезговала.

– Что ж, в Кремле так в Кремле, – не стал спорить Лесин. – Сколько берёшь?

– Полтора минета или 250 000 евро и 14 копеек.

Наскребли мы ему евриков с копейками, да и покатили с шиком и гиком. Город вокруг был прекрасен и удивителен – мы аж залюбовались. Пётр Великий работы Церетели стоял в ажурных чулках, на Храме Христа Спасителя вместо крестов болтались гигантские фаллоимитаторы, по небу дирижабли тащили необъятные экраны с порнографией и светомузыкой, лазерное шоу на Воробьевых горах больше напоминало все пожары Москвы вместе взятые, сколько их было. Об остальном и говорить не хочется – страшно.

– Кремль, голодранцы, – пробасил извозчик и вильнул задом.

Вильнул и исчез, а Кремль был совсем странен. Возле вечного огня валялся в блевотине пьяный человек – явно с двумя высшими (одно гуманитарное, другое техническое) образованиями. На мавзолее было коряво, явно в спешке и без вдохновения намалёвано «Зенит – чемпион» и «Женя и Оля были тут», а на Спасской башне висел тетрадный листок с надписью «Бухать здесь».

Вошли мы в кафе «Бухать здесь» и – обомлели. Размер – полтора квадратных метра. На полу семь филологов, пять геодезистов и три физика–теоретика. Играют в шашки на раздевание. Все в драбадан уже, а одежды на всех – один сапог и половина телогрейки.

У стойки, качаясь, стоит Луиза и режет бутерброды с яйцом. Нас не узнает, но зато наливает даром – на средства фонда по борьбе с неорганизованной интеллигенцией.

– Двести грамм! Нет, сразу триста! Не в стакан, дура, прям в глотки лей.

Луиза выползла из-за стойки и, ласково матерясь, налила прямо из бутылочки. Прямо в рот. По 150 каждому.

– И полбутерброда! Туда же, – прохрипел Лесин.

Милая, милая Луиза. Взяла половинку бутерброда, сделала из неё две четвертинки и нежно, как палач, вешающий невесту, вложила в наши открытые клювики. Потом мы играли в «Что? Где? Когда?» на раздевание, но раздевалась одна только Луиза, все скидывала и скидывала с себя предметы гардероба, но перестаралась и в какой-то момент просто растворилась в воздухе, будто её и не было.

– Ну хоть душой отдохнули, – благодарно икнул Лесин.

– К тому же среди своих, – поддакнула интеллигенция, валявшаяся на полу.

Глава пятая.

Петербургские трущобы

– Странный какой-то теперь Кремль, – сказал Лукас на выходе. – Похоже на петербургские трущобы между Рубинштейна и Марата.

– Ага, – поддержал Лесин. – Петербургские трущобы. Водки выпьем здесь?

– Ещё бы!

Это у нас такой условный сигнал. Означает, что пора выпить. Впрочем, у нас все фразы это означают. Шагнули мы назад, чтобы ещё немного усугубить, но вход в прекрасный кабак «Бухать здесь» как корова языком слизнула – вместо него стоит, натурально, будка, а в ней – городовой с ружьём.

– Дяденька городовой, а где же Кремль? – детским голосом спрашивает Лукас. Детям в петербургских трущобах все можно, взрослые их жалеют, милостыньку подают, бьют несильно, оскорбляют вполсилы – насмерть обидеть боятся. Детки-то в трущобах хлипкие вырастают. Правда, о Лукасе этого не скажешь – но детки всякие нужны, даже большие и пьяные. Педофилы тоже ведь разные бывают. Есть даже педофилы-геронтофилы – пожилых детей любят.

– Я вот вас сейчас расстреляю, во славу Достоевского! – нестрого шутит городовой.

– Ой, у вас такое сексуальное ружье! – подмигивает ему Лукас. – А всё-таки – где Кремль?

– Где-где? – ласково сердится городовой, – В Достоевске, вестимо. Который бывший Нижний Новгород.

– Нижний Новогрод – бывший Горький, а Достоевский твой – козел! – умничает Лесин.

– Зенит – чемпион! – на всякий случай, невпопад, поддакивает Лукас.

– А кому же и быть чемпионом, как не ему, родимому? – расплывается в улыбке городовой, – А за Достоевского – ответите. Я на вас сейчас рапорт напишу!

Ну, пока он расчехлял свою боевую тетрадь для записей особо злостных нарушений, мы успели убежать и потеряться. В петербургских трущобах легко заблудиться: вошёл в дворик в одну арку, вышел в другую, попытался вернуться – в третью угодил, и так, пока не сдашься. Тогда перед тобой сразу же откроется путь к отступлению, или даже гостеприимные двери какого-нибудь питейного заведения.

Стоим, значит, во дворе-колодце. Дома нас окружают, в каждом доме – арка, просто картина «витязь и распутница на распутье». Да ещё и на помойном бачке кто-то, в шутку, наверное, написал: «Налево пойдёшь – пьян будешь, направо пойдёшь – выпьешь там, прямо пойдёшь – в запой угодишь, а назад повернёшь – вообще сопьёшься, сука ты и гад!»

– По-моему, милое местечко, – одобрил Лесин, дочитав надпись, – Пойдём, что ли, туда, где «выпьешь».

Повернули мы направо, на улицу вышли. Вроде бы Невский проспект, хотя написано почему-то «Тверская-Достоевская»

– Они тут что, на этом Достоевском помешались всё, что ли? – возмущается Лесин. – Ещё бы Солженищенской-Нищебродской назвали.

По Тверской да по Достоевской велосипедисты разъезжают, редкие автомобили, допотопные сплошь. В луже на углу Тверской-Достоевской и Газетного тупика свинья лежит.

– Глухомань какая-то! – вздыхает Лесин.

– Понаехали тут! – толкнула его какая-то тётка в расписной шали, – Из Лодейного поля да Смоленска. Убирайся в свой Петербург, буржуй, олигарх, зажрались там совсем! Все соки из Москвы-матушки высосали, а теперь говорите – глухомань!

– Так, подождите, мы в Москве, что ли? – переспросил Лесин.

– Нет, блин, в Новом Хельсинке! – сплюнула тётка. Прямо в свинью попала – вот это меткость!

– Вы не ругайтесь, а объясните толком, – сказала Лукас, – Давайте, может быть, выпьем где-нибудь…

– А у вас есть на что? – обрадовалась тётка, – Пойдёмте тогда, тут рядом хороший гастроном, я там всегда беру, когда зарплату деньгами дают.

– А чем обычно дают? – заинтересовался Лесин, – Когда не деньгами?

– Собраниями сочинений Достоевского, – вздохнула наша новая знакомая (её, кстати, Настасьей Филипповной звали). Или набором открыток. Достоевский на коне. Достоевский обнажённый и на коне. Достоевский любит свою первую жену. Достоевский любит свою вторую жену. Достоевский любит свою первую жену, вторую жену, любовницу, детишек крестьянских и весь русский народ.

– Где же ты, Настенька, работаешь-то, что тебя так мучают? – пожалел её Лесин, а у самого уже глазки масляные, бегают туда-сюда, ручонки белые так и норовят за жопу ухватить.

– В книгопечатне, – вздохнула она.

– Имени Достоевского? – уточнил Лесин.

– Ну а другой-то у нас нет. Я раньше няней работала, так один раз родители ребятёнка – они питерские, естественно, богатеи, могут себе позволить няню иметь – пришли чуть пораньше, а мы обедаем – сосиски с горчицей наворачиваем. Ребёночек горчицы лишку хватил – у него слезы-то на глаза и навернулись. «Никакая горчица не стоит слезинки нашего ребёнка!» – закричал отец и выгнал меня на улицу, без выходного пособия.

Тут мы как раз подошли к гастроному. Около гастронома, на поребрике (там даже специальный знак стоял: «Это, гады москальские, ПОРЕБРИК, а не бордюр, чурки подлые») нищие сидят. Гастроном хороший такой, родной, как из советского детства. Зашли мы в него, смотрим по сторонам – продукты все знакомые, а цены какие-то странные.

– У вас в какой валюте расплачиваться принято? – интересуется у Настасьи Филипповны Лесин.

– В петровках, ясное дело, не в кронах же шведских! – сварливо отвечает та и подозрительно так на нас смотрит: мол, вы что, и этого не знаете, зажрались там в своём Петербурге, даже водку за валюту покупаете!

– Петровку 38 – знаю, – говорит Лесин, – Там, что ли, платить, а потом чек сюда нести?

– Платить, небось, необязательно, достаточно донести на какой-нибудь подозрительный антипитерский элемент – и тут же тебе нальют, – начинает прозревать местные порядки Лукас. – Давай-ка, Лесин, сначала я на тебя донесу, потом ты – на меня, так и напьёмся оба.

– Тьфу, юмористы, – сплюнула Настасья Филипповна и пошла прочь. На этот раз ни в кого не попала – и хорошо. Потому что плевок её ядовитый прожёг дыру в полу. А на полу копеечка валялась. Мы её подобрали, для образца, а это и не копеечка никакая, а та самая петровка. Так и написано – 1 петровка. И на обороте – Медный всадник.

– У них тут, оказывается, не только Достоевский в почёте, – усмехается Лукас.

– Вы, граждане, покупать пришли или глазеть? – заприметила нас продавщица. – Если глазеть, то идите в музей. Имени Достоевского. На Красной площади который.

– Мавзолей, что ли? – уточнил Лесин.

– Мавзолей в Петербурге, на Финляндском вокзале! – строго отвечала продавщица. – Совсем уже пропили последние мозги! Убирайтесь вон, пока я околоточного не позвала! Ужо он вас дубинкой-то околотит, во славу Петра Великого!

Делать нечего – пошли мы прочь из негостеприимного магазина. А ещё Гастроном!

– Давай, может, рядом с нищими сядем, денег насобираем на выпивку? – вздохнула Лукас. – Петровок этих самых. А то как-то неуютно.

– Да, тяжела доля трезвого человека, – согласился Лесин и плюхнулся на поребрик.

Сидим, прохожих обсуждаем (беззлобно, зато громко).

– А давай вон ту некрасивую женщину изнасилуем? – кричит Лесин и показывает на проходящую мимо тётку. Красавицу, кстати.

– Я тебя самого сейчас так изнасилую! – отвечает она и грациозно ускоряет шаг.

– А давай, давай вон тому хлипкому мужику по шее накостыляем!

Денег нам, понятно, не подают. Обходят стороной, шарахаются. Или наоборот подходят и норовят деньги отнять. Остальные нищие недовольны.

– Вас, – говорит наш сосед. – Где так побираться учили?

– В высшей нищенской школе! – нагло врёт Лукас.

– Имени Достоевского, – включается в беседу Лесин.

– Надо же, чего только в этом Петербурге нет! Уже и школы для нашего брата открывают! – вздохнул нищий.

– А почему вы решили, что мы из Петербурга? – удивляется Лесин.

– Выглядите больно шикарно. У нас так никто не одевается – провинция, нищета, еле-еле денег на хлеб хватает. На той неделе последний завод за долги китайцам продали.

– Странно. А мне всегда казалось, что Москва – историческая столица России, – ввернула Лукас

– Историки тоже? – вздохнул нищий. – Вот и я историк. Пойдёмте, что ли, я вас угощу – насобирал тут кое-что. Вам-то не подадут, с такой манерой попрошайничать. Это в столице, может быть, а у нас нет, и не надейтесь даже, до нас всякая мода с опозданием доходит.

Пошли мы следом за нищим историком. Зашли в один проходной двор, в другой, думали – опять заблудились, но когда добрались до знакомой уже помойки с надписью «налево пойдёшь и так далее», наш историк уверенно свернул налево (а не направо, как мы, идиоты)

– Тут нарочно все надписи перепутаны. Чтобы кто не надо не шастал! – таинственно пояснил он.

Свернули ещё в несколько дворов, прошли насквозь один полузаброшенный дом, потом вошли в какой-то кошками провонявший подъезд, поднялись на лифте на последний этаж и оказались прямо перед табличкой «Долой питерских». Это тайный кабак ордена нищенствующих историков и сочувствующих им коренных москвичей так называется. Вошли – и обомлели. Кругом литографии и репродукции старой Москвы, мебель вся в русско-народном стиле, обстановочка тоже, официантки в кокошниках бегают. Бармен за стойкой, одетый как патриарх, кадилом в разные стороны машет. На стене транспаранты висят: «Москва – столица России», «Москва город затейный, что ни дом, то питейный», «Свободу великомученику Лужкову» и так далее, мы не больно-то разглядывали, другие у нас в этом заведении цели были.

– Налей нам, добрый молодец, пьяного медку, а не виски этого заморского! – обратился наш историк к патриарху.

– А эти – не из столицы ли? Не соглядатаи ли? Что-то я их раньше не видел! – подозрительно спросил тот.

– Это наши, московские. Из партии «За независимость Москвы и Тушина от Петербургского ига» – успокоил его наш знакомец.

Сели мы, выпили с люмпен-историком. Он нам, под пьяный медок (тоже ничего себе напиток, но для того, чтобы опьянеть как следует, выпить его много надо) рассказал о том, что же с ними тут приключилось. Оказалось, что после революции большевики не только не отпустили Финляндию, но даже не перенесли столицу обратно в Москву. Так что Петербург и поныне мать и отец городов русских, и всё, что с ним связано, причислено к государственным святыням. Там стоит на стрелке Васильевского острова Белый дом, в Петропавловской крепости, в Достоевском равелине, президент живёт, парламент заседает в Смольном, ясное дело, все рынки финнами захвачены, на окраинах целыми хуторами шведы селятся, а правительству хоть бы что! Совсем русским людям житья нет от этих чурок белоглазых, скоро уже нашего Достоевского Стриндбергом своим заменят, этим всё и кончится!

– Ну и не жалко, а то у вас Достоевский на каждом углу, – сказал Лесин, – А я его, сволочугу, ненавижу!

– Достоевский – графоман! – громко крикнули все посетители кафе, а нам принесли блинов с икрой, за счёт заведения (его содержал один из сторонников свержения петербургского ига). Вот так вот и не знаешь, когда молчать, а когда ругать писателей, чтобы тебя щедро наградили. Однажды, к примеру, Лесин забыл написать статью к юбилею Достоевского. Все написали, а он – не написал. И ему за это дали правительственную награду, грамоту и конверт с деньгами. «Спасибо вам, – проникновенно сказал президент, вручая награду, – что удержались от клеветы и грубости в адрес нашего великого писателя! Век благодарен буду!» Вот так. А тут наоборот – стоило поругать Достоевского, и нас отблагодарили. Мы попробовали ещё раз, но, видимо, повторно не положено. Доказали свою ненависть к писателю словом – получите награду, а дальше уже доказывать ничего не надо, всем и так всё понятно.

– А правда, чего у вас сплошной Достоевский и Пётр Первый везде? – поинтересовалась Лукас. – Мало ли в Петербурге было всяких знаменитостей?

– Так у власти же одна бескультурщина, вот и народ в невежество ввергают! – воздел руки наш историк. – Они только Достоевского да Петра Первого знают. Но это у нас. А в самой глубинке кроме Петра и знать никого не хотят. Всех мальчиков называют Петрами, а девочек…

– Екатеринами? – догадалась Лукас.

– Тоже Петрами, – покачал головой историк. – У нас-то, в Москве, с этим низкопоклонством как-то поспокойнее. Детей, например, позволено называть именами героев Достоевского. Но это нововведение последних лет тридцати, меня-то родители по старинке Петром назвали. Пётр Петрович я.

– Ну, выпьем, Петрович, – поднял рюмку Лесин. – Хороший ты мужик, да ещё и москвич!

Выпили мы ещё, и тут видим – в окно лезет конный жандарм! А мы на последнем этаже!

– А чего это дяденька о стекло бьётся? – показывает Лукас. – Тоже выпить хочет, а его не пускают?

– Пустите мужика, – по-хозяйски распоряжается Лесин. – Раз выпить хочет, значит, хороший человек.

Тут все вокруг как встрепенутся, как забегают!

– Облава! – кричит патриарх у стойки, скидывает с себя рясу, а под ней – фрачный костюм, официантки кокошники срывают, и бегут, толкая друг друга, в туалет, переодеваться в европейские одежды. Какой-то мужик накладную бороду отстёгивает.

– Нас опять на Лубянку поволокут? – деловито интересуется Лукас.

– Может, не будем дожидаться плачевного финала? – предлагает Лесин, быстро допивает оставшийся хмельной мёд, Лукас заворачивает в скатерть блины – и бежать!

По лестнице, правда, уже поднимался жандармский отряд, но нас не тронули: вид уж больно придурковатый и безобидный, какие из нас заговорщики!

Глава шестая.

Истинно православная Русь в Кабаке всех святых

Выбежали мы поскорее из этого проклятого дома, и – хлоп – уже не в трущобах никаких, а на опрятной такой улочке, вокруг домики двухэтажные, на них кое-где надписи: «Смерть кавказцам», «Бей жидов», «За православие!» и так далее. Женщина в платке и длинном тёмном платье ведёт на прогулку своих двенадцать детей, в каждой руке у неё по младенцу, на шее – крест пудовый болтается. Где-то вдалеке колокола бьют, на службу народ созывают.

– Лепота, – Лукас говорит. – Вроде снова русским духом повеяло.

– И главное: никакого Достоевского. А то у них, наверное, даже в секс-шопе вместо резиновой бабы с сиськами и вагиной – резиновый Достоевский. А скажите, товарищ…, – обратился было Лесин к прохожему.

– Антихрист тебе товарищ. Почему не в храме?

– А вот вы – почему не храме? – парировала Лукас. – Мы-то, может, не в храме по долгу службы, а вот вы, гражданин…

– Да я, православные, тоже по долгу… филёр я. Агент, знаете ли, Комитета христианской безопасности.

– Так бы сразу и сказал – коллега, – хлопнул его по плечу Лесин, – А что ж ты грустный такой?

– Э… – чуть не заплакал новоявленный коллега, – агностицизмом страдаю.

– Как же тебя, горемыку, угораздило? И что – сильно скрутил, агностицизм-то? Все тело, небось, болит?

– Ну, тело ещё ничего – метастазы не пошли, опухоль скептицизма, говорят лекари, доброкачественная. Но если запустить – могут приступы атеизма начаться. Обмороки, припадки, выпадут зубы, провалится нос…

– Скажешь тоже – нос! – успокаивает добрая Лукас. – Это ещё что. В заднице заведутся прыщи, глаза выкатятся из орбит, раздвоится и отвалится язык, а по ночам начнёт Бертран Рассел являться. У-у-у!

Сексот испугался и хотел было убежать, да мы тоже ловкие.

– Стой, магометанин! Где тут кабак? Мы, может быть, тебя спасём от хвори твоей. Только сперва причаститься надо.

– Что ж, идёмте, коли не шутите. Только я натурой платить не буду. Пущай баба… тела свои подставляет.

Лукас, услыхав про натуру, заинтересовалась:

– А что, дедушка, у вас и натурой берут? Не деньгами, не облигациями, не пушниной?

– Только, царица, натурой и берут. Мужиков – ну сама знаешь куда и что. А девок – это у нас теперь редкость: девки-то – девок могут всем табором залюбить. До смерти.

Лукас аж заколдобилась от предвкушения. Она любит, когда за ней красиво ухаживают. Идёт, бюстом шевелит, припрыгивает, ногами ворон расшвыривает. Опрокинула две детские коляски, попу под рясу обеими руками залезла, хохоча сатанински, разбила четыре витрины в церковных лавках и покусала котёнка.

– А что за напасть у вас, – Лесин интересуется, – почему на женщин такой спрос?

– Да ты, мил человек, совсем, видно, умом тронулся, небось, бифуркацией грешишь втихаря? У нас же все по-христиански. Бабы замуж выходят ещё до рождения. В смысле, мужей им находят ещё до рождения – на кого батюшка укажет, тот и муж. И тому тоже деваться некуда – младенец ведь ещё. Ну, поженятся, когда вырастут и – давай детей рожать. Каждый год, до 54-х лет. Если баба год пропустит – штрафбат. На два месяца в штрафной батальон для лучших священников губернии. Они её там уестествляют, пока не забеременеет. Мужика, понятное, дело на каторгу на эти же два месяца. Если ж баба ещё раз провинится и не родит в положенный срок… – тут он закашлялся.

– Лихую голову с плеч? – обрадовался жестокий Лесин.

– Хуже. Могут и поругать. А то и дурой назвать. Мужиков, понятное дело, или казнят или на государственную службу берут.

– Ну, тебя-то вот не казнили, – пожалела мужика Лукас, – Скоро ль кабак, кобелина?

– А вот он.

Перед нами высилась церковь Всех святых, что возле метро «Сокол». Церковь, как любили шутить смоленские рабочие, имени Хэллоуина. Там ещё всегда хорошей порнухою торговали. Да. Как-то идём с одной научной конференции на другую, остановились у Церкви, прямо возле киоска с порнокассетами. А там на все вкусы. «Иван Исаакович и шустрые обнажённые черепашки», «Мальчишник в стиле поп», «Трое трахают шестерых», «Семеро одного не ждут», «Четыре танкиста и собака Путина», «Тысяча и одна в тихую украинскую ночь»…

– А какая-нибудь особо адская порнуха, – интересуется Лукас, – у вас есть?

– Да вы что – храм же рядом!

Храм-то рядом, а вот киоска с кассетами и метро, станции «Сокол», нет на положенном месте.

– Где же у вас метро? Вот здесь же была станция, – ткнул пальцем Лесин

– Была. Верно говоришь. Только не здесь. В начале тридцатых секта жидовствующих во главе с террористом Лазарем Кагановичем Моисеевым опоила государя нашего – Ивана Сталина и верного его друга Льва Бронштенко, опоила и подсунула проект. Метрополитен, мол, как в Англии. Или как в Омерике – Метрополитен-Опера. Ну, построили. И метрополитен и оперу. Шофёров на поезда брали только из музыкальных училищ – всё-таки опера. Они названия станций пели. Но вы же знаете, что у нас шоферня – суки, а оперные певцы – гады. Все поют одинаково мерзко, а поездами рулить и вовсе не способны. Короче, поют они козлиными голосами, за дорогой не следят – аварии, крушения, а потом и бунты начались с забастовками. Тут ещё и балерины с балерунами масла в огонь подлили. Хотим, мол, тоже поезда водить. А как они водить будут? Чем? Певец он ведь только глотку дерёт, а руки свободны. А танцовщик? Крутится, руками машет – как ему поезд водить?

Хорошо хоть один учёный, Владимир Ильич Бланк (среди жидков, если они от веры своей поганой отрекутся, лично казнят сотню-другую соплеменников, тоже есть знающие люди) излечил Ивана Сталина и друга его закадычного Льва Бронштенко. Те очнулись и издали указ: метро закопать, залить цементом, а всех, кто захочет вылезти – из пулемёта под звон колоколов.

Правда, поговаривают, есть ещё по схронам да тайникам сторонники Лазаря Кагановича Моисеева. Один певец и одна танцовщица. Раскопали они вместе с бандой таких же отморозков несколько станций, починили поезда и по ночам устраивают там шабаши и оргии – орут песни, пляшут танцы, один раз даже якобы на поезде прокатились. Но я думаю – врут люди. Орать и плясать они, конечно, могут, а поезда уже не починить да и рулить они не умеют. Всех, кто умел, под песни и с благословения тогдашнего патриарха отца святого Георгия Гапона, цементом залили. Но банда точно есть. Вожаками там Анастасий Волочков, певец, и Николь Баскова, танцовщица. Звери, бандиты, атеисты, пьют кровь не только христианских, но даже и магометанских младенцев. Мы их уже сорок раз анафеме предавали – не помогает. Танцовщице ноги переломали, певцу горло перерезали – всё одно поют, пляшут, от ереси своей не отрекаются. Нехристи, короче… Мы, кстати, долго перед входом стоять будем? Храм, знаете ли, этого не любит. Или вы, может быть…

– Не может! – хором закричали мы, – Обожаем патриарха и всякого попа, и приход его, и попадью его, и поповну, и попёнка, и Алёшу Поповича, и Добрыню Никитича, а уж с Ильёй Муромцем мы бы и вовсе на брудершафт выпили…

– Ну так а я вас куда привёл? – ласково улыбается наш истинно православный приятель.

Что ж, вошли. Деревянные столы, лавки, на полу вповалку лежат пьяные мужики в тулупах, попы с задранными рясами, хасиды (из организации «Истинные православные хасиды против католического Израиля и магометан») пени поют, все заблевано, – красота и лепота, одним словом. А вот баб в Кабаке всех святых не водилось, даже стриптиз танцевали борцы сумо.

– Кто такие? – раздался строгий глас стрельца-вышибалы. – Если не пройдёте Экзамен – убьём. Тебя – убьём, а бабу – хе-хе… (он пробормотал что-то нечленораздельно), а потом тоже убьём.

– А если мы Экзамен выдержим? – нахально осведомился Лесин

– Никто ещё не выдерживал, – успокоил его стрелец, – Водку пьёшь?

– Пью.

– Перекрестись, – на всякий случай не поверил стрелец. А наш провожатый тайком попятился, дверь приоткрыл – и тикать. Видимо, работа у него была такая – всех подозрительных элементов в храмовый кабак, на экзамен заманивать.

Лесин истово перекрестился (правда, левой рукой и все где-то возле гениталий), а Лукас вежливо сказала:

– Да я тебя щас порву, чурка нерусская. Христос воскрес, понял, сволочь?

– Так бы сразу и сказали, чего христами яриться-то? Свои люди – сразу видно, – заулыбался вышибала, – Самогоночки?

Хлопнули, не закусывая, самогоночки. Пощекотали пьяных попов. Расслабились было.

– А теперь…Главный Экзамен! – похабно подмигнул стрелец-вышибала, – Вы ведь выпили? Надо теперь Жиду морду набить!

И захохотал воцерковлённо, а хасиды переглянулись: некоторые, совсем глупые подозреваемые, пытались их выдать за Жида и таким образом сдать Главный Экзамен. На то и рассчитывали, надо полагать, проснувшиеся попы и мужики. Думали, полезем мы православных хасидов бить, тут им (нам, то есть) и конец. Одного убьют, а другую… хе-хе – а потом тоже убьют.

Лесин, кстати, сделал неуверенный шаг по направлению к хасидам-то. Но только один. Потому что Лукас с воплями «Бей жидов!» и «Зенит – чемпион!» начала избивать истово крестящегося Лесина.

– Не крестись, падаль! Всё равно не умеешь! Не той рукой, гад, и вообще ты не крест в воздухе рисуешь, а могиндовид! Бей гада!

Добрые люди опешили. Во-первых, Главный Экзамен сдан, чего уже не случалось с заезжими и чужими давно, а во-вторых, Лукас разошлась не на шутку. Еле уняли мужики, попы и хасиды разбушевавшуюся девку. «А ты, – кричит она одному попу, – Когда последний раз крест свой наперстный чистил? Совсем тут обленились без меня? Получай в морду, гад! А ты, собака, почему рясу в сапоги заправляешь? Почему между ремнём и пузом кулак просунуть можно? На вот тебе этим кулаком, на ещё!» Только самогоном и успокоили.

Сидим, пьём с православными, Лесин говорит томно:

– А здесь… э… миленько.

Лукас тоже угомонилась, только вяло стучит время от времени табуреткой по лысине близлежащего пьяного русского мужика. Хасидам улыбается, попов за кресты дёргает, стаканы об иконы бьёт, пустые бутылки грозит каждому в зад запихать. Каждому не получилось, конечно. Первым трём (а очередь сразу большая выстроилась – эротики мужикам не хватает, на все готовы) ещё запихала, а четвёртую не стала.

– Потому что она недопитая ещё. Мы её с собой заберём.

– Прощайте, православные! – Лесин поднял над головой руки в приветственном жесте олимпийца-победителя, – Вступайте в банду Волочкова и Басковой, там хоть поебётесь по-человечески в туннелях метро.

– Жида не выпускайте! – закричал откуда-то из недр кабака стрелец-вышибала, но непонятливые наши собутыльники на него же и накинулись. Хорошими они оказались ребятами.

Глава седьмая.

Спорт-бар «Убежим от инфаркта – к инсульту»

Вышли мы из «Кабака всех святых». Идём, бутылку четырьмя руками держим – бережём. Слегка качаемся.

А вокруг – все качаются!

Но только как-то неправильно. Один штангу качает, другой гири, третий приседает, четвёртый подтягивается. А вокруг – турники, брусья, кольца… И все прямо на улице. Прямо на тротуарах. То есть идёт человек и по дороге на спортивные снаряды натыкается. То в длину прыгнул, то в высоту, то возле дорожного знака «10 отжиманий на кулаках» остановился – отжимается. На перекрёстке очкарик сидит за шахматной доской. Фигуру прохожий передвинул – дальше пошёл. По дороге снуют не машины, а велосипедисты, бегуны, спортивные ходоки…

– Чего стоите? Не положено! Знака такого нет, чтобы тут стоять! – бьёт нас по спине клюкой старушка.

– А по морде кому? – ласково интересуется Лукас, но старушка уже клюку свою раскрыла, как подзорную трубу, и оказалось, что это не клюка никакая, а шест для прыжков в высоту. Прыг – и зловредная бабка уже на третьем этаже, в окне улыбается, цветочки поливает.

– С дороги! Зашибу! – пропыхтел нам в спины здоровенный мужик, впряжённый в вагон с какой-то диетической гадостью. – Это полоса для грузовых бегунов!

Мы, конечно, отпрыгнули, посмотрели себе под ноги: и точно. Асфальт под нами на полосы расчерчен, и на каждой полосе нарисован то бегун, то бегун с прицепом, то велосипедист, а то вообще голая баба. Но это её кто-то из озорства нарисовал, не считается.

– Чего стоим, кого ждём! – чуть не сбила нас с ног рослая воспитательница с олимпийским флагом, воткнутым в пышную причёску. За ней, накрепко привязанные к нетолстому канату, болтались детсадовцы средней группы. Бежали, как могли, а которые не могли – волочились по асфальту.

– Истинно спартанские условия! – восхитилась Лукас. – Если бы нас так воспитывали, я бы уже была чемпионом мира по бодибилдингу!

– А я бы ещё в детстве умер, – вздохнул Лесин и сунул бутылку за пазуху.

Огляделись мы ещё раз, и поняли, что лучше бежать, чем идти: а не то опять поймают, скрутят, заставят какой-нибудь экзамен сдавать. Там уж избиением жида не ограничишься: придётся подтягиваться, отжиматься, пистолетик делать. А мы пьяные и слабые. Даже на минетик и то не способны, не говоря уже о спортивном или половом ориентировании.

Так что бежим, задыхаемся, спасаем свою жизнь и здоровье. Там и сям стоят автоматы с бесплатной газированной водой. Чтобы получить воды, надо всего-то ничего: поднять пятидесятикилограммовую чугунную плиту, перекувырнуться через неё, сделать шпагат – и пей себе, сколько влезет. Около аккуратных пешеходных переходов с пятицветными (в форме олимпийских колец) светофорами люди падают на землю и отжимаются, пока нужный сигнал не загорится.

– Слушай, – пыхтит Лукас, – тут ведь и на велосипедах какие-то гады едут, может и нам как-нибудь?

– Больные, наверное, их тут велосипедами морят… ну то есть лечат.

– Давай скажем, что мы больные, а то силы мои на исходе!

Через пару шагов, за поворотом, как раз пункт проката велосипедов замаячил перед нами, так мы к нему, как к круглосуточному кабаку, случайно на необитаемом острове обнаруженному, кинулись.

– Вам куда? – вежливо спросил нас атлет в смешных пятицветных трусиках, ведающий выдачей велосипедов.

– До Кремля! – брякнула Лукас (для солидности).

– До Кремля отсюда – пять километров, – строго ответил атлет. – Так добежите.

– А мы уже от Кремля поедем туда, куда надо! Во Владивосток, в смысле. – нашёлся Лесин. – Начинается земля, как известно, от Кремля!

– Ну вы чудные! – подивился атлет. – Там же, рядом с Кремлём, самый лучший пункт проката велосипедов, а у нас так, средненький.

– А у меня в том пункте проката бывший муж работает! Я не могу его видеть, сердце разрывается! – заявила Лукас и вцепилась в ближайший велик. А за соседний Лесин ухватился.

– Ладно, доходяги, езжайте, – улыбнулся атлет. Пощёлкал по кнопкам своего портативного компьютера, нацепил на нас какие-то датчики.

– Будете снижать скорость, получите удар током, – пояснил этот тренер от инквизиции. – Остановитесь раньше времени – сигнализация сработает, и вас тут же, без выяснения причин, в спортбат упекут.

Нам, конечно, послышалось: спортбар. Но умом, увы, понимали: спортбат. Спортивный батальон, лагерь спортивной смерти. Физкульт личности и олимпийский холокост.

– А если в туалет понадобится срочно? Тоже нельзя останавливаться? – пугается Лукас.

– Можно. Нажмите на кнопку «три» и сохраняйте мочу до конца поездки. Счастливого пути!

На велосипеде ехать – это, конечно, совсем не то, что бежать пешком. Но и тут у спортивных садистов свои подводные камни зарыты: если не крутить педали изо всех сил (а они ещё какими-то специальными хитрыми механизмами заклиниваются, чтобы труднее вертеть было) – подлый датчик током лупит, как подорванный. Несёмся, сломя голову, в толпе таких же оголтелых. Вот уже и Кремль проехали, и пять стадионов, и сто двадцать спортзалов, два спорткомплекса и восемь бассейнов «Москва» и десять бассейнов имени бассейна «Москва». Около последнего не выдержали – свалились в мягкую зелёную траву. Тут же жмём спасительную кнопку «три», чтобы сигнализация не сработала.

– Не мешало бы выпить, – хрипит Лесин.

Из бассейна имени бассейна «Москва» доносятся радостные крики купальщиков и довольные стоны купальщиц, брызги летят во все стороны. А чуть правее, какой-то переулочек кривой виднеется, и по нему никто не бежит, никто не отжимается рядом, и атлетически сложенных милиционеров не видно. Только десяток плакатов и указателей: «Если упал – отжимайся, сволочь», «Бегом от инфаркта к инсульту», «Велосипед – спортивный снаряд, а не средство передвижения», «Не болтай у спортснаряда, болтун – находка для неспортивного гада» и так далее. А чуть в глубине – подозрительно знакомая дверь, вроде как у пирожковой. Подползли мы поближе (идти уже не могли – ноги по самые груди отнялись, руки еле слушаются, голова, впрочем, ясная – и это особенно страшно) – а над пирожковой вывеска болтается, криво гвоздями прямо к кирпичной стене прибитая. Последние буквы спортсмены на снаряды растащили, только следы от них остались, что ж, читаем, что осталось: «Пирожки горя». Даже на ноги поднялись, так нас эта надпись очаровала.

– Ну, если у них тут спорт – счастье, то я за пирожки! – говорит Лукас и уверенно открывает дверь. – Ну-ка, несите нам сюда ваши пирожки!

Внутри – душно, накурено, пахнет перегаром. По стенам висят свастики. За стойкой бара стоит Гитлер и радостно нам улыбается.

– Шнеллер, шнеллер, рашн швайн! Идите сюда, гости дорогие! Я вам сейчас пирожков горяченьких с канцерогенами дам, и булочек с калориями, да маслеца с холестеринами, потом ещё водки с алкоголями и сигарет с никотинами!

– Да кто ж ты такой, благодетель наш? – промолвили мы.

– Я – фашистская сволочь, – охотно представился бармен, – Занимаюсь геноцидом русского народа в сети антиглобалистских забегаловок! Спаиваю, на наркотики подсаживаю, СПИДом заражаю – как придётся. Добро пожаловать! Сейчас я вас буду кормить некачественной пищей! Генетически модифицированной кукурузки не желаете ли?

– Для начала – водки! – рявкнули мы, осмелев.

– О, пожалуйста. Вам, конечно, спирт «Экстра» по душе?

– «Люкс» давай, сука! – стучим мы кулаками по стойке бара.

– А, ну понятно, технический, значит, – коварно хихикает фашист и ставит перед нами поднос с нижней половиной графина (видно, что сам только что ему верхнюю половину отбил и осколков в водку насыпал). Рядом и рюмки покоятся – вымазанные толстым слоем микробов и бактерий.

– Сейчас ещё пирожки с куриным гриппом будут! – посулил этот сволочуга и, похабно виляя задницей, удалился на кухню.

– Вот идиот! Микробов только зря переводит! – жалостливо вздохнула Лукас, бережно вытирая рюмки белым носовым платком. – Они же, бедненькие, от водки все повымрут!

Лукас вообще очень любит братьев наших меньших – чем меньше, тем лучше. Потому что большие братья (медведи, волки, зайцы и другие) могут наброситься и укусить прямо зубами. А это больно.

Пока фашист стряпал нам пирожки с холестерином и птичьим гриппом, мы успели допить бутылку, умыкнутую в истинно православном кабаке, закусить блинами с красной икрой из тайного заведения борцов с питерским игом, да и пошли восвояси. По дороге ещё прихватили из холодильника пару бутылок с водярой – в качестве компенсации за моральный ущерб.

– Что ж вы так быстро, рашен швайнен? – неслось нам в след, – Может быть, вам с собой холерных палочек завернуть?

– Некогда! – строго ответили мы и вышли на улицу. Поганых датчиков, вяло бьющих током, на нас почему-то уже не было.

Глава восьмая.

Станция метро «Гестаповская»

Но лучше бы на нас датчики остались, честное слово. Еле от танка увернулись, перебежали на другую сторону улицы, и угодили в лапы к военному патрулю!

– Где нашиффка? – с немецким акцентом спросил старший по патрулю.

– Вы о нашивке? – тянет время Лесин, а Лукас по сторонам зыркает, подсказку ищет. Мимо как раз конвоиры со свастиками группу молдавских рабочих на какую-то стройку века гонят. На одежде у рабочих – синие квадратики нашиты. А у некоторых – зелёные. Так вот тех, которые с синими квадратиками, конвоиры бьют в два раза реже – то есть, через каждые четыре шага, а не через два, как тех, которые с зелёными.

– А мы одежду в химчистку сдали, там нашивки нам забыли обратно пришить! – говорит Лукас.

– Где прашашный? Фамилие? Штрассе? – строго спрашивает патрульный. – Расстрельную команду вышлем!

Тут, на наше счастье, один из строителей, не выдержав побоев, набросился на конвоиров, троих загрыз зубами, четверо убежали, наложив в штаны, последний, восьмой, умер на месте от страха. А прочие рабы так и продолжали брести вперёд.

– Свобода, братья! – закричал бунтовщик.

– Я теппе тамм сфопотта! – меланхолично заметил патрульный, оттолкнул нас в сторону и достал револьвер. А мы, пользуясь случаем, побежали вслед за конвоирами, успевшими удрать от озверевшего рабочего. По запаху бежали.

Изнурённые спортом, отстали, конечно. Идём по Белокаменной. Переулок Геббельса, площадь генералиссимуса Власова, Роммелевский тупик, Гитлеровский проспект, 1-я улица Эсэсовцев, 2-я улица Эсэсовцев, 3-я… Когда дошли до 28-й – считать перестали. Тем более, что метро увидели. Станция «Герман-город».

– Переход, надо думать, – ярится Лукас, – на станцию «Гестаповская».

И вдруг – грохот, вопли повсюду: шахиды, шахиды! Шахиды еврейские! Спасайся, кто может.

Народ мимо нас валит в панике, а мы у схемы метро стоим, обалделые. Схема вроде знакомая, только названия другие. «Герман-город», «Гауляйтерский мост», «Шиллеровская», «Путчевская», «Улица 1933 года», «Беговая» (почему-то не переименовали – видимо, и ипподром на месте остался), «Ремовская» (ага, видать не было Ночи длинных ножей, потому и победили, гады), «Июньское поле» (небось, 22 июня отмечают), «Бейжидовская», «Тушинская стена». И всё. Конец. Ни «Сходненской», ни «Планёрной». Пусть бы даже с другим названием, но станции-то должны вроде быть.

– А скажите, геноссе, после «Тушинской стены» станций нету, что ли? – спрашиваем у пожилого полицая.

– Есть, конечно, – отвечает, выдыхая перегар, служитель орднунга. (Мы, понятное дело, потому и подошли к нему, что перегар учуяли: хороший, решили, человек, хоть и фашистам служит). – Есть, как не быть: «Тушинская стена» опять же, «Великотушинская», «Сходненская», «Планёрная», «Красногорская», «Дедовская», «Волоколамская» – много станций, всех не упомнить.

– А почему их на схемах нет?

– Другая страна, ясное дело. Великотушинская Монархическая Республика имени Царя Дмитрия. Вы что, не знаете?

– Мы из Лодейного Поля понаехали, – оправдывается Лукас, – До нас только вялые отголоски ваших событий докатываются. У нас народ другими вопросами интересуется: деревенские мы!

– То-то я смотрю, в очках оба и выпимши уже, – ласково улыбнулся фашист.

– Ну так чего там с моим любимым Тушином? – капризничает Лесин.

– А, Великотушинская республика-то? Ну как же, ещё в 41-м, когда немцы Москву брали, первый десант в Тушино высадился. Тушинские мужики тевтонов в Сходне утопили. Москву немцы взяли, а Тушино не смогли. Когда мирный договор с американцами о переделе Европы подписывали, янки специальным пунктом провели требование, чтобы объявить Тушино вольным городом. Ну а тушинцы, видимо, вспомнив 1612-й год, провозгласили себя Великотушинской Монархической Республикой имени Царя Дмитрия. Она аж до самого Волоколамска тянется, даже чуть дальше, до станции метро «Шаховская». Там, правда, поговаривают, стремно – банда Мартина и Куулыненна орудует – «Рабочий порядок». Никого не боятся, насмехаются над нами. Ограбят какого-нибудь бедолагу и говорят ему: утром ещё наведаемся – и отомстим. Некоторые верят и стреляются от страха. Совсем эти гады озверели, даже и в эРэФ – Россия Фашистская, так мы теперь называемся, если вы не забыли – наведываются порой. На каждом углу портреты висят и плакаты. «Смерть Мартину, жидовскому убийце и бей Куулыннена, позор финского народа!». Недавно вот Мавзолей фюрера пытались взорвать, сегодня вагон на «Герман-городе» подожгли. Бандиты, что и говорить. Хотя… – и он покосился на бутылку, торчавшую у Лесина из-за пазухи.

– А что, дедушка, неплохо бы вина выпить, – предложил предупредительный Лесин.

– Ну, угости.

В самом деле – неплохой он оказался мужик, по дороге от трёх конвоев нас спас, дескать, это мои рабы, я их на прогулку вывел, а теперь веду обратно, на цепь сажать. Конвоиры, конечно, за доброту его пожурили, но – ничего не поделаешь. Каждый со своими рабами поступает так, как ему подсказывает совесть.

Сидим, значит, у Адольфыча в бытовке, распиваем, о жизни под немцем калякаем.

– Меня вообще-то Петровичем звать, – откровенничает он, – но тевтоны установили тут Новый Орднунг, всех переименовали. Кого в Адольфа, кого в Ганса. Я теперь не Пётр Петрович, а Ганс Адольфович.

– А почему не Ганс Гансович или Адольф Адольфыч? – интересуется Лукас и закуски себе побольше подкладывает.

– Да потому что фашисты – козлы. Ни в чём порядка нет. Верно писал ихний поэт Шиллер: Германия, мол, ты и могучая, и обильная, вот только порядка в тебе нет.

– Ну и хрен с ней, с Германией, – говорит Лесин, – Рассказывай нам про тушинскую освободительную банду, как там её?

– А, про «Рабочий порядок»-то? – смекнул Адольфыч. – А чего рассказывать. Официальные власти Великотушина их не поддерживают, официально-то они против бандитизма антигерманского и оправдываются тем, что Мартин с Куулыненном и в Великотушино шалят. США тоже публично их осуждают: мол, мы против террористических методов, хотя и поддерживаем борьбу за освобождение России от фашистского ига. Израиль, впрочем, поддерживает открыто, но они, говорят, даже лагеря подготовки шахидов еврейских где-то в Африке организовали. Шекели шлют и вагоны с кошерной свининой. Хотите, у меня есть по блату?

Хлопнули мы ещё по рюмочке, закусили свининой арабской (Адольфыч по стариковски перепутал, конечно, свининка халяльной была, а не кошерной, но нам без разницы – лишь бы не баварской), грустим. Адольфыч продолжает.

– А году, что ли, в 47 или 49, не помню, обнесли Великотушино Великой Тушинской стеной – якобы, чтобы от банды уберечься, а на деле, чтоб не бежали граждане от немецкого счастья. «Рабочий порядок» все равно и теракты устраивает, и завозит запрещённые товары, и разлагает общество. За Тушино, что ли, ребятки?

Выпили за Тушино, Адольфыч уснул, а мы решили на станцию «Тушинская стена» ехать, к своим пробираться.

– Это что же, – говорит Лукас, – от всей России одно только Тушино осталось, а остальное под фашистами?

– Все кругом разрушено – осталось только Тушино, – грустно кивнул Лесин, – Ну хорошо, что хоть оно осталось. Я на Тушинском аэродроме все ходы-выходы знаю, обманем тевтонов.

Взяли у Адольфыча горсть жетонов со свастиками, загримировались под истинных арийцев и пошли. В поезде уснули, конечно, растолкал нас фашистский машинист:

– Станция «Тушинская стена», поезд дальше не идёт!

– А меня, блин, не е… не интересует. Это, блин, моя страна, – злимся-материмся в ответ мы, но, конечно, просыпаемся и поспешаем прочь, пока не расстреляли – тут с этим, видимо, быстро, все стены в метро кровью заляпаны.

Повёл Лесин трущобами какими-то, закоулками, но на аэродром вывел. Странный какой-то аэродром: вместо широкого поля – бетонные стены, склады, сараи обветшалые. Зашли мы по привычке в заброшенный кабак с игривой надписью «Баварская сосисочная». Никакой там сосисочной, конечно, не было, тлен и запустение, в углу нагажено, но под барной стойкой кто-то, для нас, наверное, оставил пару рюмашек. Делать нечего – допили припасённую бутылку, пошли дальше, тайный ход в Вольное Тушино искать.

– Обязательно есть какая-нибудь лазейка! – горячится Лукас. – Ищи внимательнее! А то как же эти ребята, «Рабочий порядок», проникают сюда?

– Как-как? – сердится Лесин. – В рабочем порядке, конечно.

Огляделись по сторонам, принюхались даже, смотрим: нет никаких немцев.

– Жалко, что не спросили у Адольфыча, – Лукас размышляет, – как это у них так вышло: монархическая республика.

– Да какая разница? Что-то я аэродрома совсем не узнаю, – привычно запаниковал Лесин.

Глава девятая.

Мотаем с этой Земли

Да и нечего узнавать, потому что мы и не на аэродроме вовсе, а на лётном поле, широченном таком, конца-края не видать, а вдалеке какие-то ракеты виднеются.

– Лишнего билетика не найдётся? – окликнул нас задрипанный бородатый мужичок с чемоданом.

– А вам куда? – интересуемся. – На фашистскую оперу или на истинно германский балет?

– Чего? Какая ещё опера? – вылупился мужик.

– Метрополитен-опера, – говорит Лесин, – Где Танцует Николь Баскова.

– Ты его не путай, это вообще из другой оперы, давай лучше я объясню, – предлагает Лукас. – Дяденька, вы фашистов уже прогнали, да?

– Каких фашистов? – заистерил наш собеседник. – Все фашисты на Юпитере уже, а пока мне эти чёртовы бюрократы визу делали, льготные билеты на последний рейс раскупили! Хорошо ещё, если на Луну пустят, и то вряд ли.

– А чего тебе на Земле не сидится, Гагарин? – усмехнулся Лесин.

Мужичок покрылся красными пятнами, огляделся по сторонам.

– Чего озираешься, спёр небось что-то? – поддела Лукас, – Открывай чемодан, тут все свои, так что конфискуем только самое лучшее

– Вы поосторожнее всё же в выражениях. Святыню-то нашу всуе поминать не следует. Тем более, сравнивать меня, несовершенного, с величайшим учителем, ведущим нас к звёздному свету! Со святым Юрием…

– Так ты сектант! Из секты юристов, – определил Лесин. – А в чемодане у тебя – запрещённая к распространению на территории нашей страны сектантская литература!

– В чемодане у меня – курица, две перемены белья и пневматическая бритва, – оторопело признался мужичок. – А в святое Братство Всевеликих Юристов мне путь заказан: нужно быть Юрием в пятом поколении, а у меня прабабку не Юрией звали, а Луизой.

– Курица, небось, от гриппа подохла, белье несвежее, бритва ломаная. Луизу твою я помню. Первомаевну то есть. Зверь, а не баба. Да и сам ты нам тоже не нравишься, – строго сказала Лукас, – Мотай давай отсюда, космонавт.

– Да ведь я пытаюсь! – чуть не заплакал мужичок.

– Что-то не заметно, – наседали мы. – Тебя как зовут, доходяга?

– Марсианий! – представился тот.

– Марсианин? – отпрыгнули мы. – Живой марсианин?

– Пока живой, – вздохнул тот. – Да не марсианин я, нет. Мне на Марс не положено – разве что на Лунишку какую, и то вряд ли. С моей-то анкетой.

– Я что-то ничего не понимаю, – развёл руками Лесин, – У вас так смешно кабаки называются – Марс, Луна, или это действительно космодром?

– Нет, блин, Речной Вокзал! – взвыл Марсианий. – А сам-то как думаешь?

– Откуда ж мне знать, как Речной вокзал вблизи выглядит. Я том только пьяный был, да и то в ментовке – за то, что подводную лодку хотел украсть… А что, кабаков тут нет? – возмутился Лесин. – Где же мы тогда напьёмся? А вдруг мы тут у вас вообще не опьянеем?

– А вы что, отказники? – с жалостью спросил Марсианий. – А я тут к вам с билетами пристаю. Ну ладно, счастливо оставаться. Хотя счастьем, конечно, это не назовёшь.

– Ты погоди, не увиливай от разговора, гад марсианский, инопланетная твоя рожа! – схватила его за бородёнку Лукас. – В глаза смотри, сука, когда с прекрасной дамой разговариваешь! Поналетели тут с Марса да Венеры.

– Вас не поймёшь – то гоните, то останавливаете, – совсем запутался Марсианий.

– Мы сами себя понять не можем, – прихвастнул Лесин. – Веди нас, Сусанин, в кабак. И рассказывай, что у вас тут приключилось. Мы, видимо, самое интересное пропустили, пока от фашистов бегали.

– А, так вы из той самой деревни в Лодейном Поле, жители которой шестьдесят лет в коме пролежали и недавно проснулись? – с уважением промолвил наш новый приятель. – Читал о вас в газете «Нижнее обозрение». Тогда и выпить с вами не грех. Хотя я думал, что вас, как уникум научный, в первую очередь вывезли.

– Никуда нас не вывезли, – рассвирепела Лукас. – Сам ты уникум, марсиашка вонючий! Рассказывай давай, не томи!

И Марсианий, покорно подхватив свой чемодан с гриппозной курицей, несвежим бельём и поломанной бритвой, повёл нас в сторону от ракет, туда, где вдали высилось здание космопорта.

– Ну, если вы совсем ничего не знаете, то начать надо с того, что люди теперь умеют летать в космос. Всё началось с полёта великого Гагарина, да простит меня небо за то, что я упоминаю его имя всуе. Улетел он, стало быть, в другую галактику…

– Чего врёшь, чурка неземная? – закричал Лесин. – Никуда он не улетал, наши бы его и в другой галактике нашли и уничтожили, как врага народа!

– Прости их, открывший нам истинный свет, они при сталинизме жили, натерпелись всякого! – воздел глаза к небу придурковатый Марсианий, а потом продолжал уже нормальным, невоцерковленным, голосом: – Улетел, конечно. А как долетел до места – сразу же телеграмму прислал, мол, добрался хорошо, Вселенная наша велика и обильна, да порядка в ней нет, словом, разделяйте и властвуйте. Каждый месяц телеграфировал, к звёздам нас звал. Потом, когда у нас изобрели мобильную связь и Интернет – это вроде как индивидуальный телеграф – перешёл на эсэмэски и электронные письма.

– То есть, он до сих пор где-то там живой? – обрадовалась Лукас. – А то я в детстве, когда узнала, что Гагарин умер, так плакала, что даже поужинать забыла.

– Это какой-такой Гагарин умер там, у вас, в Лодейном Поле? – удивился Марсианий.

– Другой Гагарин, князь, – поспешил выкрутиться Лесин. – Её первый любовник. Нурлумбек Амониязович Тохтамышев-Гагарин. По кличке Вася. Он в кому не впадал, как все наши, деревенские, и умер от алкоголизма, всеми покинутый.

– Я вам очень сочувствую, – вздохнул Марсианий. – А моя жена на Венеру улетела, к буржуям. А у меня анкета плохая.

– Еврей, что ли? – похлопал его по плечу Лесин. – То-то я смотрю, неплохой ты парень.

– Еврей – это ведь Ося Бродский, первый человек, вышедший в открытый космос, если я ничего не путаю, – начал вспоминать Марсианий. – Ну точно. У него-то с анкетой всё было в порядке. Кумир моей мамы. У нас на кухне его портрет висел. Про него даже песню сочинили: «Ни Смоленск и ни Питер, не хочу выбирать. На планету Юпитер я лечу умирать». Да, хороший портрет. Он там голый и на коне.

– Как Достоевский? – хором ахнули мы.

– Тьфу-тьфу-тьфу, ничего не слышал. Никакого Досто… не было, короче, это врага космонавтики в природе, его Иван Сталин выдумал. А портрет Бродского – был. Висел. Пока мама на стройку века на Марс не умотала, и портрет с собой не прихватила.

Наш попутчик всхлипнул, утёр глаза краешком бороды. Тут, ко всеобщему счастью, мы медленно, но верно подошли к огромному зданию космопорта. Перспектива опьянеть в этом межгалактическом дурдоме замаячила перед нами с новой силой.

– Только без паники! – запаниковал Лесин. – Иначе потом мы начнём пропадать, а после – погибать.

По зданию космопорта сновали отдельные люди и целые группы товарищей с чемоданами, билетами и паспортами. Тут же выстроились в две шеренги украинские сутенёры и узбекские торговцы наркотиками.

– А кому вот земной любви? Неземная – за отдельную плату!

– На Венеру со своими венерическими не ездят! К нам иди, хлопец!

– Комсомольцы-добровольцы, героинчику в дорогу завернуть?

– Спиды проверенные, патриархом и раввином всея Тибета одобренные! Преодолеваем земное притяжение, не отходя от кассы!

– Мы летали, мы летали, гениталии устали – кому скафандр-унитаз?

Марсианий совсем расклеился, но всё-таки довёл нас до уютного кафе, которое содержали почему-то австралийские дикари. Пока официант в набедренной повязке сцеживал нам экологически чистый алкогольный коктейль (водка с водкой, взболтать, но не смешивать) в кокосовую скорлупу, пока мы, кряхтя, подсчитывали доллары, которые затребовал с нас этот антиподский жулик, Марсианий продолжал свой рассказ.

Оказывается, сразу после знаменитой телеграммы от Гагарина, на красную планету, Марс, стало быть, отправились экспедиции комсомольцев пополам с зэками, обогатили тамошнюю атмосферу кислородом, протянули по экватору железную дорогу, построили хрущёвки и всех проверенных советских людей постепенно начали переправлять именно туда, а потом уже и дружественные китайцы подтянулись. В то же время американцы, а с ними ещё какие-то примкнувшие буржуи, принялись осваивать Венеру и построили там, говорят, капитализм с таким зверским лицом, что сами иногда пугаются. На Меркурий отправились латиноамериканцы, все скопом – там у них непрекращающийся карнавал: танцы, песни, рай для туристов, словом. Спутниками Юпитера завладели религиозные фанатики – как раз всем по одному досталось. Они иногда распоясываются и звёздные войны затевают, но шериф Солнечной системы, Скайвокер, строго за это наказывает. На Луну отправили бродяг и бомжей со всего мира, а Земля превратилась в полигон пополам с космодромом. Тут теперь анархия, бандитизм и торжество беззакония. Последние войска Свободной Капиталистической Венеры и Марсианского Социалистического Лагеря отбывают покорять новые планеты через две недели, и тогда уже на Земле начнётся форменный Апокалипсис, как и предсказывал Гагарин в своём последнем электронном послании к народу.

– Кому же он пишет-то, если вы все по разным планетам разбежались? – поинтересовалась Лукас.

– А он копии всем людям рассылает. Гагарин же! Трудно ему, что ли? – Марсианий глупо и торжественно улыбнулся.

– А на каком языке? – не отставала вредная баба. – Полиглот он у вас, что ли?

– Да идите вы на хрен! – ласково отвечал захмелевший от одной только пол-литровой рюмашки этот смешной бородач. – Билеты льготные закончились, а я так и не знаю, куда меня такого пустят? Может, пока не поздно, на Луну податься, там всем пособие выплачивают, поят-кормят бесплатно. Ночлежки в каждом кратере!

Когда мы ушли прочь, щедро расплатившись по счёту (Лесин по ошибке пытался засунуть деньги официанту под набедренную повязку, приняв его за стриптизершу), Марсианий уже сладко спал, положив непутёвую голову на стол.

– Надо было у него чемодан отобрать! – запоздало сообразила Лукас, но уже через несколько минут мы и думать забыли о чемодане!

Глава десятая.

Озверевшие банды вооружённых пацифистов.

Во-первых, с официантом поссорились. Во-вторых, Лукас в какой-то люк упала да её ещё сверху крышкой по голове стукнуло, в-третьих… Но обо всём по порядку. Идём, значит. Лесин берет с барной стойки графин с водкой и уверенно несёт к выходу.

– Чтобы по пути на Альфа Центавру не скучно было, – поясняет дикарю-официанту. А тот держится индифферентно, скандалит: перелейте, дескать, в бутылку. И даже бутылку даёт. Ну ладно, берём бутылку, переливаем. Официант на пол ложится – капли открытым ртом ловит. Ага! Капли он ловит. Хорошо хоть бутылкой его не стукнули – хлипкая какая-то бутылка попалась, ненадёжная.

Идём, качаемся, космические песни поем на ходу, тут Лукас и падает. Прямо в люк канализационный.

– Падаю, – кричит. – Прямо вниз падаю, прямо в люк.

– Не надо истерик, – бьётся в панике Лесин, – хочешь я тебя крышкой от люка по голове ударю?

– Сдурел, что ли, старый, – аргументированно возражает Лукас, и тут же получает крышкой от люка по голове: это заботливый Лесин попытался оттащить крышку в сторону, да и уронил, понятное дело. Лукас совсем пропала, зато Лесин нашёлся.

– А у меня, – говорит, – в бутылке кое-что плещется. Не вылезешь – не налью.

Взлетела, как на крыльях любви, Лукас, приникла к горлышку, а потом по сторонам смотрит. А по сторонам картина, в целом, неприглядная открывается. Нет аэродрома. Нет космопорта. Только люки кругом. Камни да разбитые унитазы. Поваленные столбы, остатки самолётов-ракет-пароходов и утюгов.

– Как будто на свалке цивилизации оказались, – сплюнула Лукас.

Ну на свалке так на свалке. Нашли пару стульев колченогих, сели возле кучи какой-то рухляди, прихлёбываем из горлышка. Подкрепились немного и дальше пошли.

Навстречу – конница. С шашечками. Не с шашками, как у казаков, а с шашечками, как у такси когда-то были.

– Э-ге-гей! – кричат. – Эх, прокачу! Садитесь к нам, – и шёпотом, – за полцены…

– А я и за треть отвезу, – ярится другой.

– Да твой Боливар не вынесет троих. Сдохнет по дороге.

– Это мой-то не вынесет? Да я тебе, морда автомобильная, сейчас все чакры пересчитаю! Смерть бензинофашистам!

– Точно, бей гада техногенного! Пацифизди его и в хвост, и в гриву, – охотно поддержали драку конные таксисты и ввязались в дискуссию.

– Садитесь ко мне, – тихо сказал пожилой всадник в кепке. – Они теперь до утра будут гарцевать, хвостами трясти да транспорт портить. Расквасят друг другу рожи и прямо здесь и уснут, бомбилы, туды их на автозаправку.

Залезли мы на коня – ничего так, удобно. Сиденье на двоих, а сбоку коляска. Как у мотоцикла. Едем, шоферюгу спрашиваем:

– Давно ли таксисты на коней пересели?

– Да как указ вышел, что лошадь – нечистое животное, которое и есть можно, и в жертву приносить, и даже как лошадиную силу использовать. До того, конечно, на горбу своём пассажиров таскали.

– Ага, понятно, – ничего не понимает Лукас. – Автомобильчиков у вас, стало быть, нету. Не ездите. Может, и телевизоры под запретом, и щи лаптем хлебаете?

– Почему лаптем? Кто чем – кто галошами, кто сапогами, а если кто с претензией – дамскими туфельками из бересты. А вся пакость неэкологичная, которой вы тут ругались, под запретом, понятное дело. Да её уже и не осталось. Только, поговаривают, в далёком-далёком царстве-государстве Лодейное Поле, где живёт племя отверженных всем цивилизованным экологическим миром технодикарей, – там ещё что-то осталось. Но они – это же отбросы цивилизации, атавизм культуры. У них даже – не поверите – дома из камня.

– А у вас деревянные, что ли? – не поверил Лесин.

– Почему деревянные? Деревья убивать – смертный грех. Даже плоды и ветки срывать можно лишь по специальному разрешению Верховного Совета Мудрейших Старейшин. Из земли дома строим, касатики, из земли. Земля – она…

– Она от бога нам дана, – кивнул Лесин, – и будет век всем нам верна. А что, дедушка, неплохо бы…

– Ну угости, – не стал притворяться старый таксист. – Угости, если хороший человек. Я вам за это руль покажу. Настоящий. Ещё довоенный.

Дали мы Будде Петровичу отхлебнуть (их почти всех тут, как он нам объяснил, звали Петрами – в честь Петра Чайковского, или Буддами – в честь Исуса Петровича Христова по кличке Будда), он и разоткровенничался:

– Раньше-то я таксистом был, настоящим. Руль, колеса, коробка передач. А потом вооружённые бунты пацифистов переросли в революцию. И гражданскую войну. Партия Окончательной и Беспощадной Войны за Мир проиграла Боевому Отряду Мирных Пацифистов. Проигравших казнили публично, города их поддержавшие, сожгли напалмом и ядерными бомбами. Своих тоже постреляли – в горячке. Ну, и начали строить мир без убийств и насилия.

Мясо не ест теперь никто, собаки и кошки – священные животные. Убийство комара приравнивается к государственной измене. Тараканы – национальное достояние.

– Что ж вы жрёте, люди добрые?

– Ну, в основном, или контрабандные овощи или…. хе-хе… государственных преступников, – тут он облизнулся. – Шучу, шучу. Лошадей мы едим, кого же ещё? С тех пор как заговор террористического бандформирования «ЦСКА – чемпион» был раскрыт, коней… ну я вам уже говорил.

– Ладно, Петрович, – говорим, – все у вас тут хорошо, все экологично и миролюбиво, пацифизм всюду свирепствует, а водка наша космическая кончается.

– Намёк понял. Не технарь. Милости прошу – кафе «Мир вам, мирные и добрые люди, берегите природу».

– Длинное, конечно, название, – оживился Лесин.

– Зато мрачное, – согласилась Лукас.

– Главное, что обстановка – весёленькая, – голословно возразил Будда Петрович, – осторожно – гильотина.

Место и впрямь оказалось приятным. Столы в виде дыбы, стулья с испанскими сапогами, на виселицах свечи в виде конских голов, вместо графинов – черепа, вместо рюмок – детские черепа. На задрапированной чёрным бархатом сцене цыгане-флейтисты дуют в косточки ворованных лошадей.

– А пьёте, наверное, вы тут кровь, да? – просекла Лукас.

– Ну, в каком-то смысле, конечно, кровь, да… Но не из пшеницы же спирт гнать?

Выпили мы «Кровянки-лошадинки» – ничего, портвейном отдаёт с коньяком смешанным. Зато вкусно. Разнежились, успокоились: ну овощи контрабандные, ну сосиски из конины, без хлеба и горчицы, но в остальном-то – жить можно.

Тут вопли и раздались.

– Всем лежать, это экологическая полиция. Кто ромашку раздавил на Октябрьском поле? Десять светил заграничных ей сейчас лепестки реанимируют. Кто, гады? Лежать! Стреляю!

И в самом деле начали стрелять. Только не из автоматов, конечно, а из луков. Тетива из конских жил звенит, стрелы костяные в стены впиваются, публика кричит, конечно: «Смерть коням-убийцам!», «Зенит – чемпион!», «Миру мир!», «Да здравствует Главный Экзекутор Верховного Совета Мудрейших Старейшин – Свами Подбухадьба!» – да всё без толку.

Тут наш таксист не выдержал, вскочил на ноги и закричал, как полоумный, тыча в нас корявым перстом:

– Смерть шпионам! Вот они – из Лодейного Поля! Точно! У них водка не кровянка! Проверьте, сволочей.

Хватают нас под белы рученьки, обыскивают, а у нас – ничего нет! На Петровича всю водку и израсходовали, старого дурака и предателя. Он смотрит на нас со слезами, винится:

– Я шофёр, да не таксист, не таксист я был до войны, главу ФСБ возил. Лаврентия Палыча Гагарина. Ну и сам – стукач, подлец и гегельянец.

– А Гегель, между прочим, ромашки рвал, рвал! И деревья рубил – он же дровосек, правда, Лесин? – пошла ва-банк Лукас.

– Точно! Пидар. Гей. Гейгель ваш – пидар. Гомосек, – разумно и в самую точку подтвердил Лесин. – Меня от него рвёт на ваши ромашки. Рюмашки спрятались, убрали водочку… – запел он вдруг.

Лукас даже испугалась было, но экологическая полиция уже метелила Будду Петровича.

Под шумок прихватили мы водочки-кровяночки, конского плова, лаваш из гривы, холодца из копыт да и пошли себе потихоньку. На выходе какой-то просветлённый нам конских лепёшек предложил, чисто по-экологически, но мы отказались: и так тяжело.

Глава одиннадцатая.

Канавы Вертибутылкина.

Идём, Лесин то ржёт по-лошадиному, то норовит на галоп перейти. Лукас тоже: как увидит где цветок, так сразу рвать и метать. Встретили гусеницу – чуть не подрались. Каждый первым раздавить хотел.

Кровянка-лошадинка успокоила и помирила. Идём дальше, смотрим: а дома не из земли уже, а настоящие. Только какие-то кривые и разноцветные. Как будто их строил сумасшедший архитектор Вертибутылкин.

– Слушай, – говорит Лукас, – дома тут какие-то кривые и разноцветные. Как будто их строил сумасшедший архитектор Вертибутылкин….

– Да уж, – согласился Лесин и повертел в руках стремительно пустеющую бутылку.

Прошли мы мимо дома в виде Ивана Грозного, убивающего своего сына, потом – мимо дома в виде мишек в сосновом лесу (дом-воздушный шар; очень удобно: забираешься по верёвочной лестнице, выходишь – с парашютом, кто парашют забыл – сам виноват, а квартиры ныне дороги!), добрались до дома-Джоконды (тут Лесин запаниковал: решил, что это большой брат за ним наблюдает, а вовсе не огромная, в 124 этажа, голова Джоконды)

– Только без паники! – сообщил он (а это верный и нехороший признак)

– Тогда бежим! – предложила Лукас.

Отбежав от Джоконды метров на десять, мы, конечно, стали задыхаться, падать на землю и просить пощады. Но нас щадить никто не собирался. Впрочем, казнить пока – тоже. Неподалёку от места нашего падения трое рабочих в несимметричных робах от Пикассо одухотворённо копали канаву. Рядом с ними стоял художник, в не менее живописных лохмотьях, и расписывал огромную чугунную трубу изображениями легендарных птиц Сирин, Алконост и Говорун. Художник вёл себя тихо, скромно даже, а вот рабочие ругались вовсю. Мы, было, сунулись к ним, чтобы в драку ввязаться, но, прислушавшись к ругани, так и застыли.

– Ты как канаву копаешь, уродский урод? – оттопырив мизинчик, размахивал лопатой рабочий в зелёном овальном пальто. – Неэстетично и невыверенно!

– Уродский урод – тавтология, лох! – отвечал ему второй, в лиловом сюртуке с золочёными пуговицами в виде крышек люка в натуральную величину (Лукас при виде этих пуговиц непроизвольно поёжилась и потёрла ушибленный затылок).

– От лоха слышу! – не сдавался зелёный.

– А это вообще – плагиат! Плагиат, оксюморон и картезианство в летальной стадии. Проваливай с нашего перформанса, бездарь, реалист, передвижник! – встрял третий, самый молчаливый, рабочий.

– Эй, ребята, как пройти к Третьяковской галерее? – нашёлся Лесин.

– Ой, девочки, а кто это вас так чудовищно одевает? – всплеснул руками художник. Присмотревшись, мы сообразили, что это женщина, только с накладными бакенбардами и в клетчатых кальсонах цветов клана Маклаудов.

– Одевают нас в медвытрезвителе, – прихвастнул Лесин. – А вот обувают обычно в отделении милиции.

– Ну, обувка-то у вас такая, что я из вежливости даже её не заметила, – призналась художница. – А вы постнатуралисты, что ли? Что-то я не припоминаю, чтобы вам было позволено творить на этой территории.

– Да мы не художники, что вы! – замахала руками Лукас. – Мы даже подписи друг друга подделывать не умеем.

– Художники, художники! – захихикал зелёный рабочий. – Шли бы вы отсюда, ребята, а то мы вас от всей души мумифицируем.

– Самым прогрессивным методом! – похвалилась художница (если бы не бакенбарды – вылитая Луиза Первомаевна была бы. Ну, таких баб во всех мирах навалом, это нас, хороших людей, вечно не хватает).

От мумификации – даже и прогрессивной – мы кое-как отбоярились и пошли себе, все прямо и прямо, по проспекту Достоевского.

– Опять Достоевский, – испугалась Лукас, и одним махом допила оставшуюся от добрых пацифистов водку. – Мы что же, кругами ходим?

Но это дом №3 был – по проспекту Достоевского (дом как дом, только вместо окон – аквариумы с медузами и пираньям). А следующий, дом №54 (тоже ничего особенного – круглый и цельнометаллический) – уже по улице Сирены Петровой.

– У них тут с нумерацией домов какие-то проблемы, – заметил Лесин, – А если, скажем, приезжему выпить приспичит, как же он найдёт нужное место?

Но нужное место нашло нас само. Повернув за угол, мы увидели чудный трамвай: по рельсам разъезжал деревянный дачный домик с верандой и надписью «Господа, вы звери, родина проклянёт вас». На веранде, увешанной керосиновыми лампами и тюлями, сидели люди и пили из самоваров что-то изысканное.

– Остановка – тост за культуру. Следующая – на посошок, – объявил кондуктор и, по пояс высунувшись из кабинки, выполненной в виде дачного же отхожего места, подмигнул нам всеми тремя глазами сразу. Элегантно сблевнул и всеми четырьмя руками приветливо помахал.

– Хорошему человеку везде хорошо! – заявил Лесин и уверенно полез на веранду. Следом и Лукас, уже на ходу, запрыгнула.

Веранда, на которой мы оказались, была значительно вместительнее, чем казалось со стороны. В глубине высилась сцена, а на сцене – женщина в кружевах и жемчугах.

– Стриптиз – это плохо, – строго сказала Лесину Лукас. – Ты сейчас последние деньги ей в трусы запихаешь, а нам ещё пить и пить.

Но тут на нас цыкнули из-за одного столика, позвали за другой, сфотографировали из-за третьего, и трамвай-усадьба тронулся.

– Я вам прочту одно стихотворение из чёрно-бордового цикла, – тем временем гнусаво поведала женщина в кружевах и жемчугах, и в самом деле, начала читать. Лучше бы она этого не делала! Но вскоре выяснилось, что мы попали на поэтический вечер с раздеванием. Первая кружевная панталонина уже полетела в зал, когда нам, наконец, налили.

– Только вы не очень афишируйте, – предупредил весёлый усатый дядька, пригласивший нас за свой столик, и по очереди поднёс к кранику самовара две глиняных пиалы весьма древнего и благородного оттенка.

– Чего не афишировать? – не поняли мы.

– Что это простая водка!

– А что, у вас бывает непростая? – заинтересовалась Лукас. – Может быть, особо дорогих гостей царской водкой потчуете?

– Особо дорогих у нас не бывает, – заявил мужичок, наливая и себе тоже. – Все особые и все дорогие. Вздрогнули за культуру!

Нас, конечно, дважды просить не надо. Вздрогнули мы за культуру, закусили припасённым пловом.

– Целый век простой грубой пищи не ел! – высокопарно заявил наш нечаянный собутыльник. А стриптизерша, меж тем, без устали читала свои стихи и швыряла в публику многочисленное нижнее бельё.

Приглядевшись и принюхавшись, мы определили, что за соседними столиками пьют все больше настойку на пятистах травах и двух кореньях – женьшене и сельдерее.

– А вы, любезный, что же водочкой простой балуетесь? – спросили мы у нашего нового друга. (после пятой рюмки нам все собутыльники друзьями кажутся. Зато ещё после пятой – все врагами становятся)

– По блату достал, – пояснил он. – Надоели мне все эти выверты, хочется чего-нибудь незатейливого и незамысловатого, как печёное яблоко.

Тем временем поэтесса сорвала с себя последний лифчик, поклонилась, и на полном ходу спрыгнула с трамвая на проезжую часть.

– Ну, что скажете, Петрович? – спросил невидимый конферансье, и – о ужас – все повернулись к нашему столику.

– Как это неоригинально! – не растерялся наш собутыльник. – Она бы ещё канкан станцевала!

– Да, пусть баба станцует! – как всегда невпопад ляпнул захмелевший Лесин, но, на его счастье, на сцену взбиралась уже новая поэтесса – в рыбьих мехах и небелёной холстине.

– Слушайте, вы, никак, тоже потребители прекрасного? – обрадовался Петрович (его Петровичем просто так назвали, без всякого повода).

– А то! – кивнула Лукас. – Наливай!

Петрович в очередной раз охотно поделился с нами добытой по блату водкой, и, пока наш трамвай петлял по причудливым улицам и переулкам, пока поэтическая общественность, кто во что горазд, изгалялась и оголялась на сцене, рассказал нам о скорбной судьбе, постигшей здешние места.

Оказалось, что все жители Культурной столицы (так тут величали нашу Москву) обладали теми или иными талантами. Вернее, они были уверены в том, что ими обладают, и вовсю старались поделиться прекрасным друг с другом. Нередко дело до драки доходило, когда один, допустим, художник бежал к другому, допустим, художнику, похвастаться своим полотном, а тот в это время бежал ему навстречу со своим, и вот они никак не могли решить, кому первому хвастаться – тому, кто старше, или тому, кто гениальнее. Понятно, что споры о гениальности того или иного автора регулярно заканчивались поножовщиной и массовыми убийствами, но никого это не останавливало.

– А ты-то, Петрович, чем знаменит? – спросили мы у нашего собутыльника.

– А тем, что я ничего не умею. Только знай себе критикую всех! – похвалился он. – Мне за это всякие взятки дают, поблажки выходят, да и не убили меня до сих пор только потому, что я – единственный непредвзятый судья во всём городе. Моё слово решающее!

– Ты, наверное, закончил кучу искусствоведческих институтов? – позавидовала Лукас.

– Какое там! Меня даже из техникума Физической Культуры выгнали. За то, что не выдержал экзамен по математике – считал пульс и сбился.

Понравилось нам выпивать с этим простым непредвзятым критиком – хороший он оказался мужик. Мы бы так и уснули, наверное, пьяные, на его широкой груди, но тут невидимый конферансье направил на нас все прожектора, какие только были в этом театральном трамвае, и произнёс:

– А теперь наши новички прочитают свои стихи, ибо таковы правила заведения.

– Ну, ребята, не завидую я вам, – тут же протрезвел и посерьёзнел Петрович. – Если откажетесь читать – казнят вас смертью. Не успел я вас предупредить, думал, нескоро ещё эти кошёлки угомонятся.

Но тут нас снова спас кондуктор, который, видимо, тоже был не особенно творческим человеком.

– Остановка – на посошок, следующая – захребетная! – объявил он и трамвай послушно остановился. Нас, конечно, долго упрашивать не пришлось: и закуску оставили, и водку не допили, хорошо, хоть сами живыми ушли из этого поэтического вертепа.

Глава двенадцатая.

Разливай и пьянствуй.

– Если привыкнуть, то не так уж тут все и вычурно, – заметила Лукас, оглядываясь по сторонам. – Дома, конечно, слишком резные и деревянные, но зато привычные, совсем как в Лодейном Поле.

– А шлагбаумы у вас в Лодейном Поле тоже посреди улицы ставят? – прокряхтел Лесин. Он как раз ударился о здоровенный такой, наподобие пограничного, шлагбаум, и прикидывал – упасть ему на землю и забиться в истерике, или подождать, пока вокруг будет больше благодарной публики.

Публика, сволочь, начала уже собираться. И, судя по форме, благодарности от неё ждать не приходилось.

– Нарушители? Опять небось голытьба коньковская… Предупреждаю – стреляю без предупреждения!

– Зачем же вы нас предупреждаете о том, что стреляете без предупреждения, – бьётся в панике Лукас, – вы же таким образом сами себе противоречите.

– Разговорчики в строю! Стоять, молчать, бояться.

– Стоим, молчим, боимся, – радостно рапортует Лесин. – Вы нам водку прямо здесь выдадите – сухим пайком?

– Ишь какие шустрые, да ещё и спорят, сразу видно – не коньковские. Наверное, из княжества Университет?

– Ну… – тянет время Лукас. – А что?

– А то! С вас пошлина за въезд на территорию Республики Сретенка. Местную валюту – ломоносовки – не берём. Только полновесные гривны.

Лесин плотоядно улыбнулся. Потому что у нас этих гривен и грошей – хоть попкой ешь. Мы как-то в Харьков съездили по пьяному делу. Ночевали у одной Шикарной Чмары. В пылу интеллектуальной полемики (Чмара в это время спала, а мы бутылку делили) порвали её подушку. А там – клад! Ещё с времён Кучмы остался. 120 гривен и 120 грошей. Или наоборот. Не важно уже, важно, что пригодились.

Достал Лесин гривну, а пограничники аж заколдобились.

– Бранзулетки! Бран… зулетки! Бей миллиардеров!

А мы всего только гривну и вынули. Нырнули куда-то, бежим в сторону проспекта Мира.

– Стоп! Чебуречная.

Это мы хором сказали. Потому что и правда – «Чебуречная». Родная «Чебуречная» на Сухаревской. Вокруг – пограничные кордоны опять, но вход вроде свободный. Гривну не показываем уже. Достаём 5 копинок. Но на нас все равно смотрят как на олигархов.

– Вам, – говорят, – отдельный кабинет? С оркестром?

– Ага. И с мужским стриптизом, – капризничает Лесин. – Только без стихов!

– Обижаете… Номера суперэкстралюкс у нас оснащены не только мужским стриптизом, но даже шведским столом без ограничения числа подходов.

– Все это немного странно, хотя причин для паники ещё нет, – привычно запаниковала рассудительная Лукас.

– Да плевать на шведский стол! Главное, что мужской стриптиз будет, – страстно заистерил Лесин. – И… – тут он сально подмигнул, – вроде бы без стихов.

Ну что? Сидим в отдельном кабинете. На столе – трёхлитровая бутыль самогона (вполне питьевой), 10-литровая бутыль браги (для запивки, тоже ничего) и одна половина луковицы. Плюс обсосанная карамелька. И всё. Весь шведский стол. Зато луковицу можно трогать и нюхать, а карамельку – сосать. Неограниченное число раз!

Ну нам-то не впервой. Пьём самогоночку, закусываем карамелькой – шикуем на свои миллионы, обслуживающий персонал задираем.

– А вот скажи нам, Петрович, – обратился Лесин к нашей старой знакомой, Луизе (это была она, сомневаться не приходилось, но любезничала перед олигархами – нами то есть – так, что удержаться от хамства и издевательств не было физических и душевных сил), – а если б мы, скажем, полгривны тута оставили, нам бы тогда и с собой карамельку забрать можно было б?

– Полгривны… – задумалась Первомаевана. – Наверно, можно. Годовой бюджет республики – две с половиной гривны. Эх, откуда ж такие богатеи берутся?

– С Лодейного Поля, Луизачка, с него, – изгалялась Лукас. – Танцуй. Только стихов не читай.

Луиза покорно танцевала (эротико-патриотический танец «Догоним и перегоним Бутово»), жадно поглядывая на наши разносолы.

– А скажи, Петрович, – это уже Лесин, – что это у вас тут с едой перебои? Да и валюта одна на всех – гривны. Хохлы что ли мир захватили?

– Да нет, – Луиза шумно пила наш самогон, – просто украинцы после распада СССР не стали заниматься самоопределением. Теперь они – одна из немногих держав, что производит продовольствие. Самогонку-то каждый может гнать. Если идиот, конечно, если политикой не занимается.

– У них тут, я гляжу, как в Греции, – пояснила речь Первомаевны Лукас. – Идиот по-гречески значит «тот, кто не занимается политикой». А вы, значит, занимаетесь. И политикой, и самоопределением. И много ли теперь государств в бывшей Первопрестольной?

– Полторы тыщи государств.

Мы так и сели. Хлопнули по маленькой, сосём по очереди карамельку.

– И где же мы, скажем, сейчас?

– Королевство Сухаревское.

– Ну а вот, скажем, например, Бирюлёво…

– А Бирюлёво теперь столица Чечни.

– Так Чечня же в этой… как её там… в Чечне.

– Ну и Бирюлёво теперь не там, где раньше было, Бирюлёво теперь – в Выхино.

– Обалдеть. Небось с Люберцами дружат…

– Воюют. Никак столицу поделить не могут. Столица Люберец ведь теперь – Грозный.

– А ну тогда, всё понятно. Странно, что у вас ещё улицы на города-государства не раскололись.

– А как же – раскололись. Милютинский переулок, бывшая улица Мархлевского – теперь это две суверенные, враждующие меж собой сверхдержавы. Союз Советских Социалистических Домов по улице Мархлевского и Католико-Православная Российская Федерация (КПРФ) Милютинский переулок. Пограничные столбы посреди дороги, шлагбаумы на каждой крыше, снайперы, видеонаблюдение.

– КПРФ, наверное, по той стороне, где мечеть католическая и школа французских проституток? – обрадовался Лесин

– Нет, конечно, там как раз СССД. В синагоге лютеранской у них теперь музей антирелигиозной пропаганды, а школе, бывшей французской, – обычная школа. Высшая партийная школа. Туда из соседнего государства – Конфедерации Госбез – даже учиться приезжают. Они между собой дружат, организовали Лубянский пакт, даже объединиться хотят.

– Небось против КПРФ Милютинский переулок злоумышляют?

– Ясное дело. Местный патриарх заключил с Папой римским вселенский договор: если, мол, церковь отвоюем у нехристей, то поделим пополам. Между католиками и православными. Шпионы Милютинские даже, поговаривают, пробирались уже в музей несколько раз и колокол мелом на части делили – кому какая. Да только бдительные пограничники шпионов этих ловят и вражескую агитацию и пропаганду с колокола стирают.

– А королевство Сухаревское, получается, дружит с СССД?

– Война! Война до победного конца. Просто я сама… оттуда, знаете ли, и на Лубянке работала. Но когда раздел был, когда отделялись, в запое как раз была, в этой самой Чебуречной под столом лежала – теперь вот гражданин королевства. А так хочется на родину. И на работу любимую – контру антисоветскую попытать, помучить.

– Дело, конечно, святое. Так ты – беги.

– Я уж думала, – от вида карамельки Луиза быстро охмелела, – думаю через банду Басковой-Волочкова податься. Вот вас сейчас ограблю (она мило улыбнулась), а они за пол-луковицы кого угодно куда угодно доставят.

Луиза мечтательно и пьяно смежила очи, зато к нам подошёл бородатый солист стриптиза, поводя кривыми волосатыми ногами в рваных носках.

– Эх, – разухабисто крикнул он.

– Эх, – разухабисто поддакнули мы Марсианию (а это был, как, наверно, смекнули уже самые опытные читатели, именно он). – Хватит уже тут сумбуром вместо музыки заниматься. Неси Луизу в подсобку, или куда там вы государственных преступников сдаёте, садись к нам, доходяга. Не улетел на Луну-то?

– Луна… Это где ж, ещё один исламский анклав в Кунцево?

– Луна на Луне, дистрофик, – дружелюбию Лукаса не было предела. – Пей, животное.

Марсианий не стал спорить.

– Бу-би-ба… – замычал он.

– Да ты проглоти, балерина, запей, потом и калякай.

– К Луизе у нас уже все привыкли. Жалеют. И берегут. Вдруг Лубянский пакт в силу войдёт, наше королевство захватят – она тогда большим человеком станет. А про Баскову и Волочкова – это легенды. Нету их и никогда не было. Вы так ещё договоритесь до того, что под землёй … ха-ха-ха… метро ходит… ха-ха…

Он усиленно косился по сторонам, когда хохотал, значит, решили мы, под землёй жизнь какая-то идёт всё же, только она запрещена.

– Пей, золотая рота, что у вас вместо метро нынче? – осторожно поинтересовалась Лукас, чтобы не спугнуть болтуна.

– Ох… хо-хонюшки-хо-хо, – теперь Марсианий плакал. – Там, поговаривают, Рай Земной! То есть подземный. Нижняя Киевская Русь. Поезда ходят, станции объявляют, никаких суверенных государств, животноводческие фермы по разведению крыс, плантации, где чуть ли не клубнику растят. А каждый месяц – концерт на станции «Киевская». И они, ходят слухи, прорыли туннель уже до Верхнего Киева, хотят объединиться. Чтобы Нижняя и Верхняя Киевская Русь стала единым государством.

– Так бороться надо, создавать блоки и коалиции, – заволновался Лесин.

– Как же, создашь тут, все со своими сепаратистами борются. Вот, скажем, в Щёлково…

– Может, и дома-государства, – перебила Лукас, – имеются?

– Ещё бы. Несколько. А одно здание – так это даже две страны. Бывший Дом Ростовых, знаете? По улице Герцена там ЦДЕЛ – Центральный Дом Еврейских Литераторов, а по Воровского – Русский Союз Русских Писателей России. Они, правда, часто путаются: погром устраивают среди своих, а Тайные Жидоманские Ложи и Собрания организуют в логове врага. Поэтому все ходят всё время пьяные и избитые. Ты, говорят, откуда? Оттуда! Ну и получай в морду. Обычный разговор. А ещё новая мода у них – стриптиз под сти…

– Заткнись, гадина! – хором взревели мы. Взметнулись в едином порыве богатырские наши кулаки…

…Когда уборщица замыла кровь, Марсианий рискнул вернуться в наши апартаменты.

– Ну, выбили зубы, ну вырвали бородёнку да харю всю расцарапали, – пояснил он, – зато у вас ещё и самогонки полно, и карамелька почти нетронутая. Может, как от ваших благородий справедливо умученному, разрешите лизнуть?

– Лижи, пантагрюэль, – смилостивились мы.

– А вот скажи нам, Петрович, как у вас с Тушино дела обстоят? Не раздирают ли междоусобицы? – завёл старую песню Лесин.

– Тушино теперь большое – примерно до Владивостока. К нему добровольно присоединились Дания, Норвегия, Лодейное Поле, улица Нахимсона в Ярославле, Северный Израиль и Австралия.

А резня была. Район Комсомолка объявил о своём выходе из состава Великотушинской Монархической Республикой имени Царя Дмитрия и присоединению к ЦДЕЛ.

– Центральному, – уточнила Лукас, – дому еврейских литераторов? Ну-ну. Так их и присоединили.

– Волна погромов, – продолжил Марсианий, запивая наш самогон нашею брагой, – остановила сепаратизм. Знаменитый Великотушинский лозунг «Казак Еврея не обидит» был даже временно отредактирован – «Казак Еврея не обидит, если он, сволочь, не сепаратист, не чеченский повстанец и не арабская шаурма».

– При чём тут, горемыка, шаурма-то?

– Откуда ж мне знать? А вот почему Тушино – монархическая республика – знаете?

Мы молчали.

– Тайна сия велика есть, – заключил Марсианий и свалился под стол.

Глава тринадцатая.

Общество анонимных трудоголиков

– Я, конечно, ничего против здешнего колорита не имею, – заметила Лукас, брезгливо пиная кованым носком своего жестокого ботинка бесчувственное тельце бывшего собутыльника. – Но что-то мне подсказывает, что скоро здесь прольётся чья-то кровь. Возможно даже наша, если вовремя не смоемся.

На самом-то деле просто закуска кончилась совсем – карамельку слизали, луковицу снюхали, но Лесин вряд ли признал бы этот повод достаточным и необходимым для немедленной капитуляции, поэтому пришлось солгать бесплатно. Произнести клевету, в смысле. Иными словами, сказать неправду. Ну или, если уж совсем начистоту, – соврать. У нас, честных и независимых журналистов, бесплатная ложь, ежели она во спасение, даже за грех не считается – так, маленькая невинная шалость.

Вышли мы из роскошного кабака (из-за неплотно закрытой двери у нас за спиной немедленно раздались истошные вопли Луизы: то ли она кого-то резала, то ли кто-то – её, а всего вернее – пробудился бедолага Марсианий, и вместе с ним пробудилось его либидо).

– Тебе не кажется, что небо стало немного ближе? – осторожно спросил Лесин, хватаясь за воздух.

– И земля под ногами какая-то слишком прозрачная, – шёпотом сказала Лукас, – Уж не в раю ли мы?

– В раю должны быть обнажённые гурии, вечно ты все путаешь, – заявил Лесин, – Мне кажется, что мы в аду. А вон и черти к нам идут!

И точно. Слева и справа от нас выросли – словно бы из прозрачной земли – два мордоворота с дубинками.

– Кто вам позволил устраивать перекур в неположенное время? – строго спросил левый мордоворот.

– Мы не курим! – испугалась Лукас, – Я бросила, а он вообще не умеет!

– Умею, – обиделся Лесин. – Я в школе выиграл районную олимпиаду по курению.

– По борьбе, – тихо, но твёрдо возразила Лукас.

– Ага. По вольной борьбе дзюдо. У меня силища – во! – показал Лесин слабые трясущиеся кулачки. – Лучше попасть под поезд, чем под мой удар.

Лукас только поглядела со значением и Лесин смолк.

– По борьбе с курением, – уточнила она. – С курением. Мы хорошо боремся с курением. Кашляем, падаем, хрипим, синеем и задыхаемся.

– Это – смягчающее обстоятельство, – кивнул правый мордоворот (видимо, он в этой паре исполнял роль доброго полицейского).

– В таком случае – что вы делаете на крыше в рабочее время? – не дал нам расслабиться левый.

Мы ещё раз посмотрели себе под ноги – и разом вспомнили Замятина и Оруэлла (или Ильфа с Петровым, короче, тех парняг, что «Утопию» написали), царство им небесное. Никакая это была не прозрачная земля, а самая обыкновенная стеклянная крыша. А под этой крышей, в одинаковых крошечных закутках, сидели за компьютерами люди в серой-пресерой униформе от Версаче.

– Мы вдыхаем свежий воздух. Небо близко, воздух бодрит, – впал в поэтическую патетику Лесин.

– Странно, – пожали плечами оба громилы, – В Едином Офисном Здании кондиционирование и пять систем очистки воздуха, а снаружи – гарь, дым и радиация. Чего ж в этом свежего?

– Зато – натуральная грязь и радиация. А очищенный воздух – искусственный, он нам надоел! – заявила Лукас.

– А где ваши костюмы, хотел бы я знать? – снова кинулся в атаку злой полицейский.

Мы в ужасе посмотрели друг на друга: кто их знает, Марсиания с Луизой, вдруг они под шумок нашу одежду стянули, и стоим мы теперь на крыше стоэтажэного небоскрёба, Единым Офисным Зданием именуемого, голые и беззащитные. Но нет. Вся одежды была на месте. Даже Лесин чей-то незнакомый лифчик на себя нацепил, для красоты.

– Вы почему так варварски нарушаете общепринятый дресс-код? – мягко спросил добрый полицейский, – Может быть, вы заболели?

– Очень, очень заболели! – зацепился за эту идею Лесин, – Шли в кабак, да заплутали.

– Куда вы шли? – переспросили громилы.

– Ну, это, в помещение, где деловые работники принимают рабочие бизнес-ланчи, – перевела на деловой язык Лукас. – Мы ведь работники. Работаем на работе работниками. Зарабатываем заработную плату…

– А, так вы из ударников капиталистического труда? – уважительно промолвил добрый полицейский. – Долго ли ваши товарищи будут пребывать в добровольном затворничестве, перевыполняя заветы великого Маркса?

– Кого? – переспросили мы хором.

– Петра Петровича Маркса, нашего вождя и учителя, – подобострастно сверкнул белоснежными зубами добрый полицейский. – Совсем вы оглохли, бедняжки. Нельзя же так себя изнурять! И то – я бы не смог пять лет работать по 24 часа в сутки без выходных и отпусков.

– Хотя, конечно, мы берём на себя повышенные обязательства, на вас глядючи, – наступил ему на ногу злой полицейский.

«Хе-хе, – подумали мы. – Врёте, бездельники, сидите тут, на крыше, балду пинаете, бедных курильщиков гоняете!» Но вслух, конечно, не сказали. Вслух мы сказали – ну, вы уже догадываетесь, что.

– А, так это на пятом уровне третьего корпуса блока бэ, – улыбнулся добрый полицейский. – Мы бы и сами с вами выпили, но нельзя – нам бы ещё три дня продержаться, пока нас сменят.

– Ничего себе! Три дня без отдыха! – с уважением сказала Лукас.

– Ну, это, конечно, не пять лет, как у вас, но и не два дня, как у этих офисных крыс! – гордо сказал злой полицейский.

Попрощавшись с добрыми стражами трудовой дисциплины, мы прошмыгнули в непрозрачный люк, скрывавший вход на чёрную лестницу. Лестница и в самом деле была абсолютно чёрная – из полированного мрамора. Перила – из сандалового дерева. Потолок – мазутом вымазан, чтоб не забывали, что это лестница не для белых воротничков. Везде лозунги: «Труд – это работа», «Работа – это праздник, который всегда с тобой», «Сделал дело – снова вкалывай смело», «Без работы кони дохнут».

Можно было бы и на лифте спуститься – но мы решили, что так спокойнее. Чёрная лестница привела нас в чёрный коридор, по которому – руководствуясь исключительно инстинктом, выводящим пьющего человека к источнику алкоголя, мы проблуждали всего-ничего. Часа два или три. Зато без помех прибыли на пятый уровень третьего корпуса блока бэ.

– Предъявите магнитный пропуск, – механическим голосом сказала дверь в вожделенное заведение – и не поддалась.

– Ты дура, что ли, открывай живо! – аргументировано вступил в научную дискуссию Лесин.

– Поругайся мне тут! – охотно откликнулась дверь – и в самом деле открылась. А за дверью стояла наша старая знакомая – Луиза Первомаевна. Только она нас опять не узнала – богатыми будем.

– Не узнала нас, Луизушка? Богатыми будем! – кинулся лобызаться Лесин, но Лукас его живо оттащила.

– Ох, не узнала, – утёрлась передником Луиза. – А у меня дверь уже три недели как сломалась, а починить все руки не доходят. Редко ко мне забредают посетители, так что я приноровилась сама отпирать. Магнитные карты ведь у вас наверняка есть?

– Как не быть! – охотно соврали мы. – Наливай, голубушка!

В заведении Луизы и в самом деле давно уже никого не было: столы запылились, стулья, бутылки, рюмки. Даже Луиза запылилась от долгой невостребованности.

– Грех это – ничего не делать, – вздохнула она, вытирая передником рюмашки, – Если бы вы не зашли, наверное, в тюрьму бы меня посадили за безделье.

– А что так, красавица? – плотоядно улыбнулся Лесин.

– Ты закуски поставь сперва, а потом рассказывай, – предупредила Луизу Лукас. – А то знаем мы вас. Одной карамелькой сыт не будешь!

Луиза кивнула, засуетилась – даже спрашивать не стала, есть у нас наличные деньги или нет, поставила на стол целого поросёнка с гречневой кашей, осетров, белых лебедей.

– Богато живёте! – одобрил Лесин.

– Давно у нас фуршетов не было, а совершенные технологии замораживания и разогрева позволяют хранить пищу бесконечно долго, – важно заявила Луиза, – Ешьте, пейте гости окаянные. В смысле – кушайте, кушайте, смертнички.

– Ты не заговаривайся, старая карга! – автоматически перешли и мы на сказочно-повествовательный лад. – Ты сперва доброго молодца и красную девицу напои, накорми, потом снова напои, снова накорми, потом налей, потом поднеси рюмашку, потом за опохмелочкой сбегай, а потом…

– Да не будет у вас никаких потомов, касатики, – заулыбалась щербатым ртом Луиза, – Нешто я не знаю, кого ко мне на последний фуршет присылают?

– Это кого же? – насторожилась Лукас.

– Ну, как? – радостно осклабилась Луиза, доставая из лифчика длинный свиток. – Государственных преступников, которые на рабочем месте пасьянсы раскладывают или почту личную проверяют под видом деловой. Потом ещё бездельников, которые на летучку опаздывают. Кроме того, негодяев, вольно или невольно нарушающих дресс-код без уважительной причины. Затем, лиходеев, смеющих говорить с начальником, не облобызав предварительно его ботинки. Ну и так, по мелочи…Продолжать, или узнали себя?

– Мы пасьянсы на работе не раскладываем! – попробовала оправдаться Лукас.

– Не раскладываем, нет, – подтвердил Лесин. – Они у нас никогда не сходятся.

– Да чего уж там, пейте! – махнула рукой Луиза. – Вы на свой внешний вид поглядите, неформалы.

– А как вы нас убивать будете? – осторожно спросил Лесин. – И когда?

– Да выгоню вас через часик на улицу, там вас бомжи-вампиры и прирежут, проспиртованных-то. Кровушки вашей вдоволь напьются. Так что наливай, наливай касатик, и мне налей, я-то здесь останусь, в тепле.

– Не меняешься ты, Луиза, – вздохнул Лесин, пригубив очередную рюмку. – Вечно против нас выступаешь, а на нашей ведь стороне – правда!

– А у вас все бомжи – вампиры? – интересуется тем временем Лукас. – Или так, через одного?

– Кто ж их, окаянных, знает, – беспечно призналась Луиза. – Мы всех, кого из Единого Офисного здания выгоняем, так величаем.

– Что, ни разу не проверяли? – не поверила Лукас.

– Свят-свят-свят! Кто же по доброй воле из офиса в неизвестность прыгнет?

– А мы вот прыгнем! – храбро сообщил Лесин. – Айда с нами, Луиза.

– Нет, нет, и не просите! Оттуда ведь, – она перешла на заговорщицкий шёпот. – Никто не возвращался!

– А чего им возвращаться! – заметила Лукас. – Если у вас тут – офисное рабство, а у них там – свобода, равенство и братство!

– Концерты в метро, – элегически поддакнул Лесин.

– Тихо вы, под статью меня подвести хотите, что ли? – побледнела Луиза. – Нету в метро никакой жизни, это всё клевета и навет наших конкурентов из Лодейного Поля. Нет там ни земляничных полян, ни конопляных лугов, ни свечного заводика, ни домика с видом на Кремль, ни пикничков на берегу Сходни, ни оргий в ночь на Ивана Купалу, ни Деда Мороза со Снегурочкой в новый год…

Постепенно она запьянела, начала заговариваться, называть нас Серёгой и Октябриной, а потом и вовсе отключилась. Чтобы не беспокоить пожилую женщину, мы сами убрали все со стола – в удачно обнаружившийся возле барной стойки чемодан – и, не оборачиваясь, шагнули в очередную неизвестность. Где нас уже давно ждали.

Глава четырнадцатая и последняя.

Незнайки в Солнечном городе.

Кто ждал? Да ясно же было сказано: бомжи и вампиры. Вампиры без определённого места жительства и бомжи, питающиеся человеческой кровью. Идём, сами от себя шарахаемся – вдруг набросимся? Страшно.

Хотя вроде тихо. Воплей и скрежета зубовного не слышно.

– Заманивают, – подозревает Лукас.

– Притаились, – осторожничает Лесин. – Сейчас подпустят поближе и…

– И сожрут, меня первую, потому что я толстая, – Лукас взгрустнула.

– Это почему же тебя первую? Я толще, это во-первых, а во-вторых, я нежный, а ты грубая.

– А ты грязный и хромаешь. А я мягкая и красавица. И я толще тебя. И выше.

– Ну, морально, может, и выше, зато этически я чище и – главное – я толще!

– Нет, я толще! Давай животами меряться!

– Давай! Чур, не жухать только. Втяни, втяни живот-то.

– Зачем же я буду живот втягивать? Тогда ты выиграешь, а это нечестно.

– Нечестно, если ты выиграешь, ну хватит уже – живот не выпячивай, не выпячивай, втяни живот-то.

Стоим на трамвайной остановке, как дураки, оба красные, злые, животами меряемся. Толкаемся, конечно, чуть содержимое чемодана не выронили.

Уф. Устали. Присели. Хлопнули – за примирение. Всплакнули.

– Ты, – говорит Лесин, – толстый и красивый парниша.

– А ты, – Лукас отвечает, – толстая и прекрасная дама. Я тебя на руках почему, думаешь, не ношу? Потому что ты тяжёленький.

– А я тебя тоже не ношу. Потому что я слабенький, а ты могучая.

– И чемоданчик у нас, – это уж хором, – тоже тяжёленький. И на душе поёт свирель.

Мы вообще часто хором разговариваем. Русские про нас говорят: у дураков мысли сходятся. А французики – про нас же – иначе излагают: великие умы встречаются. Теперь вы понимаете, почему водка «Кутузов» вкусней коньяка «Наполеон» и почему мы супостатов, как котят, при Бородине, Ватерлоо и на Чудском озере разбили?

Да. Так вот. Сидим, по сторонам смотрим. Прямо перед нами – рельсы трамвайные. В принципе все нормально, так даже и должно быть. Трамвайная остановка, а рядом трамвайные же рельсы. Ничего удивительного. Вот если б над трамвайной остановкой троллейбусные провода висели – вот тогда было бы удивительно.

Но сами рельсы! Кривые. Или даже – узорные. Выложены относительно ровной синусоидой. Стоим, шокированные. И даже больше того – фраппированные.

– Кто так рельсы кладёт? И зачем? Нет, ты скажи мне, кто так рельсы кладёт? – паникует Лесин.

– Кто-кто? Луиза с Марсианием, бомжи с вампирами! Откуда мне знать. Смотри – трамвай.

И правда. Трамвай. Едет. По странной какой-то траектории. Хотя почему странной? Аккуратно по рельсам. Зигзагами и едет.

– Если б автобус был, – выдал экспертную оценку Лесин, – я сказал бы, что за рулём – пьяный шофёр.

– Вагоновожатый. Только… он и в самом деле – в драбадан!

И точно. Вагоноуважаемый шофёр рулил, пьяно улыбаясь. В одной руке у него была бутылка пива, в другой – фляжка с коньяком.

– «Коньяк Шофёрский», – прочитала Лукас.

Тут из подворотни выкатился мужичок в рваных шортах на босу ногу и – прямо на рельсы. Лежит, песню поёт.

– Дави! Дави его, гада! – переживает сердобольная Лукас.

– Ну, может, всё же не надо? Может, пусть лучше объедет? – кровожадничает Лесин.

Не тут-то было. Трамвай на полном входу врезается в бездыханное тело мужичка (чем-то он явно смахивал на нашего старого знакомца Адольфыча) и… останавливается. А Адольфыч (для простоты будем называть его Адольфычем, хотя, он, кажется, был Петрович) начинает остро критиковать вожатого.

– Что ж ты, – надрывается, – делаешь? Тут люди лежат, а ты… Уснул, гад?

А шофёр трамвая и правда уже спал. Адольфыч отполз, пассажиры с гиком и песнями вывались из вагона.

– Следующая остановка «Станция метро «Алкодемическая», – раздался пьяный механический голос, потом бульканье, смех и снова бульканье

– А… здесь… довольно… миленько. Бомжи не агрессивны. А вампиры – явно уже напились, – определил Лесин.

Мы переглянулись, подошли к трамваю. Он был сделан – мы не поняли из чего именно, но явно из чего-то мягкого. Поднялись. Растолкали шофёра, который тоже напоминал Петровича. Или Марсиания. Или Адольфыча. Короче, – милое и приятное лицо.

– А почему, Петрович, у вас рельсы кривые?

Втайне мы уже подозревали, что скажет Адольфыч. Но хотелось узнать из пьяных уст аборигена.

– А, Луиза, – принял нас за Луизу Петрович. – Ясное дело, зачем. Чтобы пьяному человеку рулить было сподручно. Ещё в 1991 году, когда Горбачев подавил путч Ельцина и Зюганова, и публично покаялся, вот тогда и появились первые «пьяные» трамвайные маршруты. Было ведь как. Сначала перестройка на людей рухнула, потом антиалкогольный указ. Все перешли на одеколон, коньяк и самогон. Алкогеноцид и спиртохолокост. А тут – в августе 91-го – Горбачев куда-то бухать уехал. Он ведь алкаш был запойный, миляга. Он и указы-то пьяный подписывал. Про перестройку – это, конечно, его затея. А вот про виноградники и про борьбу с пьянством – это банда Ельцина все придумала. Секта. ГКЧТ. Государственный комитет чрезвычайной трезвости. Они Серёге Горбачеву и указы злодейские подсовывали, и в водку яд сыпали, и новости от него скрывали. А потом и вовсе захотели умучить и власть себе взять. Серёга уехал бухать, спит пьяный под мостом, а ГКЧТ в Москву танки ввёл. На первом танке Ельцин с топором, на втором Зюганов – с пивом безалкогольным.

Но народ защитил президента. Народный герой генерал Дудаев отказался стрелять в граждан. Встал на танк, говорит: не могу стрелять в русских людей. Да ещё в центре Москвы. Где, сказал, блин, законный президент? Хочу с ним выпить! Сбросил хунту, спас СССР – он, теперь, конечно, иначе называется. Союз Смешных Сказочных Республик. Или ещё как-то – я уж не помню. Короче, одолели ГКЧТ. Дудаев теперь руководит Чечено-Прибалтийской республикой, а злодеев – в почётную ссылку отправили. Ельцина – председателем райкома Австралии, Янаева – королём Соединённых Арабоеврейских Штатов Израиля.

– Каких ещё таких Штатов Израиля? Штаты – они же Америки?

– Ха! Какая Омерика? Вы про Новотушино, что ли? Про Оклахомщину и Пенсильванщину? Это теперь у нас главный курорт. Ты не перебивай, а то я про Серёгу Горбачева вам не дорасскажу. Он ведь, когда узнал, что ГКЧТ вытворял, вышел на площадь и публично покаялся. Я, сказал, виноват. Не знал, что творили тут эти опричники рода людского. Хотите, мы их всех сейчас публично казним и сбросим с Останкинской башни?

– Хотим, – кричит народ.

– А вот хрен вам. Это будет невежливо.

И не стал их казнить. Потому что это невежливо. Зато все указы антиалкогольные отменил. Наоборот. Чтобы возместить моральный ущерб, ввёл послабления для натур особо одухотворённых. Тогда и стали строить рельсы кривые, ввели мягкие трамваи. Троллейбусы и автобусы отменили – потому что ими управлять сложно. В метро теперь только концерты. То Баскова танцует, то…

– То Волочков – поёт… – говорим. – Верно?

– Верно. Но раз вы сами знаете, что ж спрашиваете?

– Приятно ещё раз услышать, Адольфыч. Или ты Петрович?

– Или Луиза, – согласился Марсианий. – По рюмочке?

– По рюмочке.

– Наливай!

Трамвай уже никуда давно не едет – стоит в тупике, а нас все качает, по инерции. Заходила Октябрина, звала нас на Краснохолмскую набережную, голышом купаться. Там, уже на набережной, мы немного выпили с Настасьей Филипповной, за Достоевского, так уж и быть. Люмпен-историку поставили стаканчик, он уж больно добр к нам был. Повинились перед хозяином «Послания президента» за ненаклеветанную клевету – но он на нас не серчал, велел только побольше пить за его здоровье, а то сам-то он более не в силах. Будду Петровича, предателя подлого, встретили в лугах строгинских, выпили с ним и простили гада. Стрельцу-вышибале в дружеском спарринге глаз подбили. Велосипедиста в олимпийских трусиках победили в Алкогольных Олимпийских Играх Доброй Воли. Фашиста из антиглобалистской рюмочной отучили от технического спирта и от фашизма заодно, стал он совсем своим парнем. Выступали на каких-то стадионах, раздавали людям автографы. Правили страной, пока не надоело. Развенчивали культ своих личностей, чтобы папарацци не сильно надоедали. В газету писали честную правду, зато от души. Купались в водоёмах, жили, гуляли в своё удовольствие. И только в кабаки не заходили больше никогда – не потому, что не хотели. А потому, что весь этот прекрасный, удивительный, дивный новый мир сам был одним сплошным кабаком. Садись где хочешь и пей, что нравится. Мы, собственно, именно так и поступаем.

И вам советуем.