/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Елена и Ирка

Кляча в белых тапочках

Елена Логунова

На столетний юбилей старейшей казачки Капитолины Спиногрызовой слетелись радио, телевидение, бизнесмены, спонсоры. Бабку на старости лет завалили подарками. Гуляли так бурно, что в конце торжества кое-кого из гостей недосчитались. Трагически погиб один из приглашенных, большой любитель выпить, газетчик Гена Конопкин. Его коллега, тележурналистка Елена, привыкшая во всем искать криминал, в случайность смерти приятеля не верит. Одновременно с кончиной Конопкина исчезло и фамильное фото Спиногрызовых, которое помогло бы раскрыть тайну гибели незадачливого Генки, а также пролить свет на невинные забавы членов почтенной семейки. Теперь, чтобы найти редкую фотографию, Лене придется познакомиться поближе со всеми Спиногрызовыми, живыми и «мертвыми». А покойников день ото дня становится все больше, причем они не лежат спокойно на кладбище, а шлют приветы с того света, пропадают из могил, меняются местами и ведут такой активный образ жизни, что просто умереть можно!..

Елена Логунова

Кляча в белых тапочках

Понедельник

Наверное, изобретателю телефона следует поставить памятник из чистого золота в натуральную величину – от имени всего благодарного человечества. А от себя лично я бы еще выбила на постаменте несколько емких энергичных слов, которые невольно произношу всякий раз, когда телефонный звонок раздается глубокой ночью или в иное неподходящее время!

На сей раз бодрая трель застала меня в состоянии полуготовности к выходу, у зеркала. За секунду до того я точным выверенным движением провела помадой по верхней губе, перешла на нижнюю, и тут телефонный аппарат на подзеркальном столике требовательно вякнул, а потом и завопил в полный голос. Рука моя дрогнула, и алая помада прочертила на лице пугающую кроваво-красную полосу от носа до подбородка.

С большим чувством произнеся те самые непечатные слова, я с неудовольствием глянула на свое отражение в зеркале. Ну, просто вылитый граф Дракула Задунайский непосредственно после очередной своей вампирской трапезы!

Неизобретательно повторив ругательства, я отложила помаду в сторону и сняла подпрыгивающую от нетерпения телефонную трубку.

– Ты еще дома? – не здороваясь, спросила трубка бодрым голосом моего коллеги, видеооператора Вадика.

Совершенно идиотский вопрос, если учесть, что он звонит мне на домашний телефон!

– Нет! Никого нет дома! – рявкнула я, как злобный Кролик из мультфильма про Винни Пуха.

И перебросила трубку из правой руки в левую. Освободившейся дланью подцепила из коробки бумажную салфетку и потерла ею красный след на своей физиономии.

Помада, заявленная производителем как особо стойкая, действительно, не стиралась, зато замечательно размазывалась. Через пару секунд нижняя половина моего лица приобрела равномерный свекольный окрас и стала выглядеть так, будто мне недавно сделали лоскутную пересадку кожи, причем донором был если не лично Чингачгук, то кто-то из его соплеменников.

– Хорошо, что ты еще дома, – невозмутимо произнес Вадик. – Сэкономишь и время, и деньги.

– Это каким же образом?

Пока было совершенно очевидно, что мне придется, наоборот, немало времени потратить на приведение своей морды в относительный порядок.

– Не ходи на работу, сиди дома, – посоветовал Вадик. – У нас с тобой, оказывается, через час съемка в Приозерном. Все равно придется проезжать мимо твоего дома, так зачем тебе ехать на студию? Мы подъедем, я звякну с сотового, ты и выйдешь.

– Отлично! – бурно обрадовалась я– не столько любезному предложению Вадика и возможности сэкономить на маршрутном такси, сколько тому, что смоченная в одеколоне ватка явно побеждала красные помадные разводы, быстро возвращая моей коже колер, свойственный бледнолицым. – Договорились!

Я бросила трубку, спеша закончить тщательную зачистку напомаженных территорий. Уф, справилась! Рано, рано списывать на свалку истории такое могучее косметическое средство, как тройной одеколон! Один минус: благоухаю я теперь, как застенчивый алкоголик. Ну, с этим ничего не поделаешь, принимать водные процедуры некогда, тем более что в ванной плещется Колян, а извлекать мужа из воды – что из болота тащить бегемота. Ладно, в машине высуну голову в окошко, до Приозерного минут сорок езды, авось компрометирующее амбре «Тройного» и выветрится…

Я снова взяла тюбик «Ланком», прицелилась и ловко мазнула помадой по губам – раз, вто…

Дзинь-нь-нь! Нижней губе опять не повезло! Проклятый телефон второй раз за утро некстати ожил, и мое лицо снова украсила ярко-красная полоса, теперь уже горизонтальная. Боевая раскраска в лучших традициях североамериканских индейцев.

– И впрямь, чисто Вождь краснокожих! – не зная, плакать мне или смеяться, пробормотала я, посмотрев в зеркало.

Длинно скрипнув, за моей спиной приоткрылась дверь в ванную, и в коридоре бесшумно возник загорелый Колян, всю одежду которого составляло махровое полотенце, намотанное на манер набедренной повязки. Темные от воды гладкие длинные волосы спадали на плечи. До полного сходства с некстати помянутым Чингачгуком не хватало только ожерелья из медвежьих зубов и орлиного пера за ухом.

– Хуг! – вскинув руку в индейском приветствии, тематически воскликнул супруг. – По какому поводу куксимся? Почему не встречаем мужа радостной улыбкой? Кто, черт побери, в вигваме хозяин?

Возмущенно засопев, я уже привычно плеснула на ватку тройного одеколона, потерла чудодейственным средством лицо и только после этого сняла верещащую трубку.

– А спасибо говорить тебя не учили? – с претензией вопросил невидимый Вадик.

– Слышь ты, благодетель! Меня многим словам не учили, я их усвоила в процессе жизни! Не вынуждай меня грязно ругаться в третий раз за утро! – бесновато зарычала я. – Изыди, сатана! Отойди от телефона и дай мне спокойно собраться!

Шмякнув трубку на рычаг, я злобно зыркнула глазом на ухмыляющегося мужа, глубоко вздохнула, досчитала до десяти и сделала несколько магических пассов над телефоном, заклиная его молчать.

– Глупая скво! – над моим плечом протянулась мускулистая рука. Одним движением Колян вырвал телефонный штепсель из розетки, потом снисходительно чмокнул меня в скальп и любезно подал помадный тюбик. – Вот теперь можешь наносить боевую раскраску совершенно спокойно!

– Это интимное занятие! – возразила я, прихватывая помаду и направляясь в ванную.

Там тоже есть зеркало, раскрашусь, в самом деле, без помех и ехидных зрителей!

– Эй! Ты опять пара напустил! – закричала я, едва шагнув в ванную комнату. – Тут же дышать нечем и не видно ничего!

– Хоть томагавк вешай! – весело согласился Колян.

Застонав, я сорвала с вешалки в прихожей свою сумку и убежала с ней в комнату, чтобы навести макияж, глядя в маленькое зеркальце пудреницы.

Надо же, успела! Едва я закончила рисовать губы, как тут же, в сумке, зазвенел мой сотовый: Вадик любезно сообщал, что машина бьет копытом у подъезда, и они с водителем нетерпеливо ждут меня, чтобы мчаться на съемки в прерии Приозерного.

– Иду, – буркнула я.

И вылетела в теплое сентябрьское утро навстречу леденящим душу жутким приключениям.

Капитолина Спиногрызова умудрилась прожить на свете целый век – и это при том, что с ранних лет всю свою жизнь она много и тяжело работала, пережила революцию, гражданскую, страшный для Кубани голодный двадцать четвертый год, потом недоброй памяти тридцать седьмой, Великую Отечественную войну, послевоенную разруху и много чего еще. Между прочим родила пятерых детей, похоронила двух мужей, вынянчила внуков и еще правнуков тетешкала.

Я смотрела на сухонькую старушку, горбящуюся в глубоком кресле, и не могла поверить, что ей уже сто лет! Слов нет, похожая на богомола бабушка выглядела минимум на девяносто девять, но голубой глаз, напоминающий дымчатый сапфир, словно врезанный в темную деревянную доску, смотрел на гостей живо и внимательно.

Тут нужно пояснить, почему я говорю о глазах бабы Капы в единственном числе. Дело в том, что большую часть праздника старушка провела в темных солнечных очках, очевидно, от яркого света у нее болели глаза. Но в какой-то момент она сняла свои окуляры, и я, глядя на нее в профиль, увидела тот самый сапфирово-голубой глаз. Поглядеть на бабушку без очков в фас я не успела, заботливый внучек старушки немедленно подскочил к ней и снова оснастил окулярами.

На столетний юбилей Капитолины Митрофановны собралось немало народу. В саманном домике из двух скромных комнаток с белеными стенами и маленькими подслеповатыми окошками с трудом помещалось и нынешнее семейство бабули: она сама, ее дочь, тоже уже престарелая, и немолодые внучка с мужем. Поэтому двери в хатку притворили и шумное празднество организовали во дворе.

На порожке хаты в глубоком кресле, наверное, столь же древнем, как его хозяйка, царственно восседала героиня торжества. Несмотря на теплый денек, старушка была одета в длинное глухое черное платье, потертый лисий салоп и обрезанные валенки, для пущей нарядности дополненные красными шерстяными помпонами, ранее явно служившими украшением шерстяных детских шапочек. Голову бабушки прикрывал цветастый платок с бахромой, повязанный под подбородком, надвинутый на лоб и затеняющий все лицо. Это, впрочем, не мешало старушке оживленно вертеть головой, с детским интересом разглядывая присутствующих.

В честь столетия старейшей жительницы не только пригородного поселка Приозерного, но и всего Екатеринодара, из краевого центра прибыли представители муниципалитета и даже один из заместителей губернатора, ответственный за культурно-массовые мероприятия. Разумеется, полно было журналистов – и газетчиков, и радийщиков. Нашего брата телевизионщика тоже хватало. Не упустив возможности получить хорошую рекламу, слетелись спонсоры: банкиры, торговый люд, политики.

Перед объективами видеокамер и фотоаппаратов бабусю буквально завалили подарками. Тут вне конкуренции оказались городские власти, щедро одарившие уважаемую именинницу квартирой в Екатеринодаре – в блочном доме стандартной планировки, в спальном микрорайоне, на девятом этаже, но зато трехкомнатной! Отдельной! С удобствами! Причем старушке полагались персональные апартаменты, комната с балконом, и некая строительная фирма в качестве собственного подарка уже успела сделать там ремонт.

Впрочем, эффекта неожиданности сообщение о щедром даре властей не имело, потому что информация распространилась заранее, представителей СМИ пресс-служба администрации даже загодя снабдила схематическим планом презентуемой квартиры и цветными фотоснимками бабулиной новой комнаты с евроремонтом. По осени предстояли очередные выборы в местные органы власти, и столетний юбилей потомственной казачки Спиногрызовой удачно вписался в предвыборную кампанию.

В общем, квартиру вроде подарили. Почему «вроде»? Потому, что пришлось поверить властям на слово, так как свидетельство о госудрственной регистрации права собственности бабе Капе пока не вручили. Уполномоченный даритель очень сокрушался, что не может сей же момент выдать юбилярше эту важную бумажку с печатями, так как краевое учреждение юстиции регистрирует права на недвижимое имущество в течение месяца.

– Закон суров, но это закон! – извиняясь, развел руками административный дядя.

– Закон что дышло! – громко напомнил несносный Конопкин. – Куда повернешь, туда и вышло!

В толпе одобрительно зашумели.

Благодарно кивнув Генке, словно тот подсказал ему нужную реплику, начальственный товарищ «по секрету» поведал сотне присутствующих, что предприняты все меры, чтобы в порядке исключения максимально форсировать процесс внесения соотвествующей записи в Единый государственный реестр прав на недвижимое имущество. Мы так поняли, что чиновники это сделают в ближайшее время, буквально – ручки в чернильницы обмакнут и сразу все, что нужно куда надо, и запишут.

– Через два-три дня гербовая бумага с печатями будет у вас на руках, – во всеуслышание заверил даритель благосклонно кивающую бабу Капу. – А пока позвольте вручить вам ключики!

И под гром аплодисментов на изувеченный подагрой пальчик старушки было надето стальное колечко с ключами. Правда, какой-то подоспевший потомок это оригинальное украшение с бабулиного перста немедленно снял– не дай бог, потеряется! Фирма «Бронедом» уже успела растрезвонить, какие крепкие двери она установила в новом жилище юбилярши!

Вторым номером в хит-параде дорогих подарков шел огромный импортный телевизор от фирмы «Мишень». Вручали его бабуле почему-то уже распакованным– наверное, чтобы недоверчивые станичники не подумали, что в громадной, как комод, картонной коробке ничего нет. Впрочем, мне неизвестно, что гласят правила хорошего тона относительно вручения телевизоров. Мелкие презенты, кажется, этикет предписывает заворачивать в цветную бумагу и перевязывать ленточками. А цветы, наоборот, предварительно извлекают из целлофана и коробок… Так или иначе, большущий телевизор водрузили на пригорок неподалеку от бабкиного резного трона, и угольно-черный плоский экран «домашнего кинотеатра» выгодно оттенил сочную зелень высоких листьев хрена.

Затем еще один спонсор– представитель фирмы «Шерстяной друг» – широким жестом накрыл Капитолину Митрофановну вместе с ее креслом огромным пушистым пледом из чистого кашемира. А потом уже на это дорогущее розово-бежевое одеяло посыпались подарки помельче: цифровой фотоаппарат, тостер, постельное белье из натурального шелка персикового цвета, норковое боа, набор косметических средств, активно препятствующих старению кожи (лучше поздно, чем никогда!), керамическая аромолампа в виде небольшого, с кошку, идола с острова Пасхи и живописное полотно размером тридцать шесть на сорок восемь сантиметров «Утро над Кубанью». Сплошь страшно нужные старушке вещи!

– Представляю, – мечтательно жмурясь, прошептал мне на ухо приятель Генка Конопкин, журналист газеты «Живем!». – Очередное утро над Кубанью. Бабуля Спиногрызова, кряхтя, слезает с печи, покрытой розовой шелковой простынкой. Она омывается ароматизированной солями водицей из ушата, натирает морщины кремом, набрасывает на зябнущиие плечи норковое боа и включает тостер, чтобы насушить себе сухариков – погрызть на завтрак… Слушай, а ведь в комплекте с тостером следовало бы подарить старушке запасную искусственную челюсть!

Сценка, нарисованная приятелем, была забавной, но я отмахнулась от ехидничающего Генки, глядя на извержение подношений с нарастающей тревогой. Если поначалу бабушка, туго спеленутая овчинным пледом, еще пыталась выпростать из-под него руки и дотянуться до подарков, то на этапе возложения на нее декоративного цветущего растения в тяжелом керамическом горшке юбилярша окончательно прекратила шевелиться. Близкие родственники бабули, очевидно, растерявшись, затаились где-то в толпе и ни во что не вмешивались. Соседи-станичники, большой толпой пришедшие поглазеть на торжество, поначалу скромно помалкивали и с треском лузгали семечки, но потом начали выразительно показывать на растущий курган подарков пальцами, и по рядам гостей пошел тревожный шепоток.

– Замуровали бабку, данайцы! – озвучивая общее беспокойство, бесцеремонно выкрикнул все тот же Генка. – А ну, живо стащите с нее этого вашего Васнецова! Он же ее раздавит!

– Васнецов, слезьте с бабушки! – не разобравшись, о чем речь, нервно гаркнула толстая тетка, исполняющая роль церемониймейстера.

Станичники загоготали, и из рядов посыпались соленые шуточки про старуху, на которую тоже бывает проруха.

Толстая тетка покраснела, с запозданием сообразив, что Генка имел в виду не какого-то конкретного гражданина Васнецова, покушающегося на девичью честь бабушки, а увесистое живописное полотно, и самолично сдернула картину с упакованных в плед коленок Капитолины Митрофановны. Резная деревянная рама углом бухнулась аккурат на тонкий кожаный штиблет очередного сановитого дарителя, и тот от неожиданности и боли прямо посреди поздравительной речи взвизгнул и проорал непечатное слово, да так громко, что встрепенулась даже поникшая было бабулька.

Толпа развеселилась еще пуще.

– Слышь, Митрофановна! Вот ужо и мать твою помянули! Кстати пришлось! – дыша вчерашним перегаром, весело завопил разбитной мужик с гармошкой. – Как положено, за родителей! Ну, где тут угощеньице, где молочко от бешеной коровки? Наливай народу, не томи!

Гости загудели, как пчелиный рой, и дружно двинулись к столам, накрытым в садочке под фруктовыми деревьями. Праздничное угощение, очевидно, предоставил очередной спонсор, какой-нибудь супермаркет или оптовый продовольственный рынок, потому как традиционную кубанскую кухню на столе представляла только десятилитровая стеклянная бутыль с дымчато-голубым, как глаза юбилярши, самогоном. Гигантскую емкость плотным кольцом окружали двухлитровые пластиковые бутылки с газировкой. В качестве закуски народу предлагались тоненько нарезанные колбасы, просвечивающие кусочки рыбы на картонных подносиках, сыр, сухарики, соленое печенье и разнообразные чипсы в высоких банках с изображением усатого мужика, весьма отдаленно смахивающего на кубанского станичника.

– Тьфу ты, одна буржуйская закусь, – с неодобрением оглядев столы, изрек все тот же разбитной мужичок с гармоникой. – А ну, Любашка, давай сюды свою корзину!

Необъятная Любашка в ситцевом сарафане проворно отодвинула в сторону бумажные и пластиковые тарелки с тонкими до прозрачности мясными нарезками и торжественно выложила на скатерть увесистый сверток. Развернула отстиранный до белизны миткалевый рушник и под одобрительный гул голосов достала из него толстый шмат аппетитного бело-розового сала с мясными прожилками.

– А у меня кокушки, – похвалилась тетка, похожая на Любашку, как двойняшка, только одетая иначе, в цветастый халат.

Откуда-то из-за спин заинтересованной публики к ней по рукам приплыла покрытая льняной салфеткой плетеная корзинка. Баба выгребла из нее и горстями высыпала на стол вареные яйца – крупные, остроносые, со скорлупой цвета ряженки, а затем вытащила из той же корзины трехлитровый баллон с солеными огурцами.

Мужики одобрительно загомонили, бабы деловито захлопотали вокруг стола, и уже через несколько минут скатерть сплошь покрыли крепкие ярко-красные помидоры, пучки искрящейся росой зелени, сваренные в «мундирах» розовые картофелины, щетинящиеся крупными зубчиками головки чеснока и многочисленные и разнообразные домашние пирожки: с мясом, с сыром, с картошкой, капустой, яйцами. Тарелки с «буржуйской закусью» задвинули на дальний край стола, поближе к городским гостям. Тоскливо поглядывая на остро пахнущее чесночком нежное сало, спонсоры и иже с ними вяло поклевывали хрустящие чипсы и кружевные ломтики сыра и копченой колбаски, от жары быстро темнеющие и сворачивающиеся в трубочки.

– Ну, с именинницей нас! – возвестил гармонист, первым опрокидывая стопку с самогонкой.

– Ты только посмотри, как ее скукожило! – толкнул меня локтем в бок Генка, уплетающий сочащийся красным вишневым соком домашний пирожок размером с лапоть.

– Кого? – не поняла я. – Капитолину?

– Капитолину – это само собой, – кивнул Генка. – Но я тебе про тетку Ваську говорю!

Я посмотрела в направлении, указанном надкушенным пирожком, и увидела толстую тетку, проводившую официальную часть мероприятия. Теперь, когда Генка назвал ее, я узнала редакторшу одного из городских телеканалов, Василису Никитишну, в узких кругах прозываемую просто теткой Васькой.

Эта тетка Васька – на редкость неумная особа с большими запросами и амбициями. Она полагает себя лучшей в мире ведущей телепередач и с поразительным апломбом выдает в эфир дикие глупости. Помню в День Победы с утра пораньше Васька вела в прямом эфире праздничную программу с ветеранами, двумя милыми старичками, одного из которых звали Иван Петрович, а другого Николай Васильевич. Простые вроде русские имена, отчего бы их не запомнить? Иван, Петр, Николай, Василий! В принципе эти четыре исходных имени безмозглая тетка запомнила, но зато умудрилась составить из них все возможные варианты сочетаний имени-отчества гостей: был у нее и Иван Николаевич, и Николай Иванович, и Петр Николаевич, и Василий Петрович, и еще бог знает кто. Тезке Гоголя повезло, тетка Васька хоть один раз за всю получасовую программу, но все же назвала его правильно, а бедняга Иван Петрович делал кислое лицо всякий раз, когда ведущая выдавала очередную версию его ФИО. В начале программы кроткий старичок еще пытался открыть рот и поправить Василису, но она не позволяла ему отклониться в сторону от намеченного ею самой курса, так что дедушка, наверное, решил следовать пословице – «Хоть горшком назови, только в печь не ставь!».

Выдержка изменила заслуженным старикам только один раз, в самом финале, когда идиотка Васька изрекла следующую фразу:

– Дорогие Петр Васильевич и Иван Николаевич! Не все ваши боевые товарищи дожили до этого дня, но у вас сегодня есть возможность лично поздравить их в прямом эфире с Праздником Победы!

– А вы разве и на тот свет вещаете? – потеряв терпение, зло съязвил тезка Гоголя.

Василиса потеряла дар речи, и этим немедленно воспользовался второй гость:

– Может, дождемся, когда погибшие товарищи нам по телефону в студию позвонят! – добил тетку Ваську Иван Петрович. – С ответным, так сказать, поздравлением!

– Вот ведь серость деревенская! – поймав мой взгляд и неправильно его истолковав, презрительно изрекла Василиса. – Налетели со своим салом и горилкой, испортили культурный праздник!

– Зато бабка жива осталась, – отозвался за меня Генка. – Вы ж со своим культурным праздником чуть ее заживо не похоронили!

– Кстати, а где же именинница? – Я отложила в сторону пирог с домашним сыром и огляделась.

Капитолины Митрофановны в кресле у порога хатки уже не было, очевидно, заботливые родственники увели утомленную шумным многолюдным сборищем старушку в дом. И двери за собой плотно прикрыли!

– Ну вот! – расстроилась я. – А как же интервью?

– Интервья не будет! – на скамейку рядом со мной шлепнулся потный Вадик. – На, подержи!

Он вручил мне видеокамеру, бесцеремонно придвинул к себе мою тарелку с аппетитными пирогами и полез вместительной деревянной ложкой в миску со сметаной.

– Почему же не будет интервью? – не заметив разбоя, озадаченно спросила я.

– Потому што штарушка ошень уштала, ей шпать пора, – неприлично жадно набивая рот, ответил Вадик. – Родштвенники ожабочены шоштоянием ее ждоровья, и вшем бешшеремонным журналиштам шкажано оштавить бабушку в покое.

– Еще немного– и эта старушка обретет вечный покой, – неодобрительно проворчала я, понимая, что до сих пор операторы всех телекомпаний снимали примерно одно и то же. Попробуй с таким материалом сделать что-нибудь необычное!

– Эксклюзивчику хочешь? – вкрадчиво спросил меня Генка.

– Спасибо, я уже наелась, – погруженная в свои мысли, машинально отозвалась я. Подумала, что мне предлагают попробовать очередное блюдо. – Стоп! Что ты сказал?!

Генка некультурно вытер замасленные пирожками руки о скатерть и полез в свою сумку.

– Вот! – На стол передо мной легла цветная фотография.

– Это кто такие?

– Дай посмотреть!

Я выхватила из рук Вадика глянцевую фотографию размером десять на пятнадцать. Что тут у нас? Хм, высокохудожественный снимок: группа лиц, числом шесть штук, трое взрослых и три малыша. Граждане сгруппировались в оконном проеме, и фотограф выстроил кадр таким образом, что резные деревянные наличники веселенького зеленого цвета естественно обрамили картинку. Для этого три женщины в комнате встали в ряд, тесно прижавшись друг к другу плечами, а трое пацанов сели на подоконник, свесив исцарапанные загорелые ноги вниз.

– Это кто такие? – спросила я, с интересом изучая фото.

Где-же я совсем недавно видела такую затейливую резьбу по дереву? Ой, да это ж окошко спиногрызовской хатки! Вот они, резные наличники, прямо перед моими глазами, не на снимке, а в натуральном виде – покосившиеся, покривившиеся, с облупившейся краской, но вполне узнаваемые.

– Это семейство юбилярши в усеченном составе, с дочками и внучками, – объяснил Генка. – Вот, гляди! В платочке и розовой кофте с рюшечками – сама Капитолина Митрофановна. Ей тут лет семьдесят с гаком, уже неоднократно вдова, поэтому без мужика рядом. Справа от нее, в красных бусах, ее родная дочка, не знаю только, старшая или младшая, их у Капитолины вообще-то две. Слева вторая дочка, а перед ними внуки сидят.

– Три славных пацана, – кивнула я.

– Ошибочка вышла, – поправил меня Генка. – Два пацана и одна девчонка.

– Да какая разница, – отмахнулась я.

– Огромная! – Генка всплеснул руками и едва не смел с заваленного деревенскими харчами стола глиняную миску со сметаной.

Своевременно поймавший плошку Вадик посмотрел на Конопкина с укоризной.

– Большая разница! – продолжил тот. – Думаешь, откуда у меня снимок? Мне его эта самая внучка дала!

– Вот эта? – Я ткнула пальцем в толстощекого рыжекудрого малыша в ситцевых трусах и с грязными коленками, к одной из которых прилип ярко-желтый березовый лист.

– Ага, – кивнул Генка. – Только она с тех пор немного подросла и уже не гуляет по улицам топлесс. К моему великому сожалению, а то было бы на что посмотреть!

– Что, хороша внучка? – плотоядно облизнувшись, встрял в разговор Вадик.

Я пнула его ногой, чтобы не мешал, и спросила Генку:

– А когда они снимались?

– Ну, не знаю… Давно!

– А поточнее?

Я перевернула фотографию, чтобы поглядеть, не написана ли на обороте дата. Мои бабушка и дедушка, тоже станичники, всегда аккуратно подписывали фотографии, чтобы точно знать, когда был сделан снимок. Это мы теперь так привыкли к чудесам фото и видео, что относимся к фамильным снимкам без должного пиетета. А зря, все-таки история…

– Тысяча девятьсот семьдесят седьмой год, двенадцатое сентября, – хором прочитали мы с Генкой.

– Так это тоже был ее день рождения! – обрадовалась я. – Отличный материал, архивное фото! Колись, Генка, откуда у тебя эта семейная реликвия?

– Ты вон ту желтенькую дыньку будешь кушать? Нет? Тогда подвинь ее ко мне, – хитрюга Конопкин притворился, будто не слышит, о чем я его спрашиваю.

– А я вчера гонорар за очерк в столичном журнале получила, – повысив голос, как бы между прочим сообщила я информацию, не имеющую видимого отношения к обсуждаемой теме.

Однако Генка прекрасно понял, куда я клоню.

– Значит, ты сможешь одолжить мне сотню баксов? – обрадовался он.

– Еще одну сотню баксов, – заметила я, деликатно напоминая приятелю о том, что он до сих пор не вернул мне последний заем.

Генка все время «стреляет» у коллег и друзей-приятелей деньги. Причем обязательно сотнями– неважно, сотнями чего именно, рублей, баксов, да хоть тугриков! Подозреваю, что у Конопкина так много кредиторов, что он просто-напросто запутается в своей бухгалтерии, если начнет брать сложные для подсчетов некруглые суммы.

– Отлично! – сказала я вслух. – Продолжаем разговор!

Мои ожидания оправдались: на обороте снимка синели цифры: 12.09.77.

– Двенадцатое сентября семьдесят седьмого года! – быстренько перевела я. – Ага, это было двадцать семь лет назад! И снимали тут же, в этом самом дворе!

Генка молча кивнул. Я искоса посмотрела на него и поняла, почему приятель не отвечает: затолкал в рот свистнутый с моей тарелки пирожок и жует его, торопясь проглотить, пока я не заметила разбоя.

– Генка, не давись, не последний кусок на столе, – укоризненно сказала я. – Вон, слева от тебя, под боком у тетки Васьки непочатое блюдо с целым пирогом. Давай, тащи его к нам, пока Василиса его втихаря в свою торбу не сбросила. Похоже, пирог с абрикосами, я вижу, что-то оранжевенькое в просветах плетушки… Стоп!

Не дотянувшись до блюда с аппетитным пирогом, Генка поспешно отдернул руку и испуганно уставился на меня:

– Почему – стоп?

– Потому что я только сейчас поняла, что тут какая-то лажа! – ответила я.

– Какая может быть лажа с пирогом? – нахмурился Генка. – Он что, несъедобный?

– Как может быть несъедобной такая красотища?! – воскликнул Вадик, поднимаясь из-за стола.

Он сделал два шага в сторону Василисы и ловко выдернул у нее из-под локтя блюдо с вожделенным пирогом. Тетка Васька обернулась, гневно насупилась и открыла было рот, но Вадик не дал ей и слова сказать.

– Знаю, знаю, Василиса Никитична, вы на диете, и правильно, такую фигуру, как у вас, беречь нужно! – на одном дыхании протарахтел Вадик, возвращаясь на свое место с добычей.

Тетка Васька закрыла рот и покраснела.

– Действительно, зачем ей пирог? – шепнул мне на ухо язвительный Конопкин. – Она теперь до конца вечера Вадькин комплимент переваривать будет!

– К черту Ваську, и пирог туда же! – воскликнула я. – Я совсем о другом сейчас подумала! Объясни мне, почему фотография датирована семьдесят седьмым годом, если на обороте снимка фирменный оттиск современной цифровой фотостудии?! До меня только сейчас дошло, что этот групповой портрет слишком хорошего качества для середины семидесятых прошлого века! Картинка четкая, ясная, все детали разглядеть можно, даже сережки в ушах у одной бабкиной дочки! Да что там, я бусины в Капином ожерелье могу пересчитать!

– Так они размером с горошину каждая! – пожал плечами Конопкин.

– А размер снимка? – не сдавалась я. – Десять на пятнадцать! А в те времена фотобумага была формата девять на пятнадцать, я точно помню, старший брат моей подружки печатал снимки дома, на такой страшноватенькой машинке с лампой, а потом сушил на другой машинке, с двумя нагревающимися стальными листами…

– Древнее ты существо, Елена, – сказал мне измазанный абрикосовым вареньем Вадик. – Ну, что ты вспоминаешь зарю эры фотографии? С тех пор все изменилось! Говорю тебе как специалист!

– Морду вытри, специалист, – сердито огрызнулась я. – У тебя еще повидло на губах не обсохло! И помолчи, мы не про видеосъемку говорим, а про фото. И вообще, я не с тобой разговариваю!

– Ой-ой-ой! – Вадик издевательски помахал ладошками и снова уткнулся в тарелку.

– Разве в те времена уже было цветное фото? – спросила я у Генки.

– В семьдесят седьмом? Конечно, было! – уверенно кивнул Конопкин. – Может, не у старшего брата твоей подружки, но в фотоателье точно имелась аппаратура, позволявшая делать цветные фотографии! Вспомни, разве у тебя нет собственных детских фотоснимков в цвете?

Я подумала и неохотно кивнула.

– Точно, есть. И именно из фотоателье, ты прав. Я там стою на фоне какой-то складчатой бархатной тряпки рядом с игрушечным пингвином. Пингвин черно-белый, а все остальное цветное, только все краски тусклые: занавеска блекло-голубая, платьице на мне бледно-зеленое, и колготки не ярко-красные, а цвета сильно выгоревшего пионерского галстука. А здесь картинка очень даже цветная, вот – лист ярко-желтый, блузка розовая, у внучки волосы рыжие, как морковка. Это же не может быть просто ретушь. Знаю, была одно время такая мода, раскрашивать черно-белые фотографии акварельными красками, получалось недурно, хотя и не вполне натурально, но это явно совсем другой случай…

– У тебя в детстве был игрушечный пингвин? – заинтересовался Вадик. – Круто! А ты знаешь, что пингвин– это эмблема «Линукса»?

– Знаю, – гордо ответила я. – И что такое «Линукс» – тоже знаю, это операционная система! Не такая я замшелая, как ты думаешь!

– Просто у тебя муж программист, вот ты и научилась разным умным словечкам, – надул губы Генка, совершенно не способный наладить отношения со своим рабочим компьютером.

– Не завидуй, – сказала я. – Ты тоже можешь завести себе жену-программистку, а пока все-таки ответь мне, пожалуйста, почему эта старая фотография выглядит совсем как новая? Краски яркие, картинка четкая?

– Настя рассказала мне, что этот снимок сделал какой-то знатный мастер своего дела, заезжий фотограф, корреспондент столичного журнала – не то «Сельская новь», не то «Сельская жизнь», не помню. В общем, что-то сельское. Он тут, в Приозерном, не одну пленку отщелкал, все старался снимать виды Кубани, не слишком удаляясь от краевого центра. Работал дядя с какой-то очень крутой по тем временам техникой, оптика у него в фотокамере, судя по качеству картинки, была ого-го!

– Слушайте, вы будете есть этот пирог или мне самому его лопать, в одиночку?! – с претензией воскликнул вдруг Вадик. – Болтаете, болтаете, а я тут надрываюсь!

– Если тебе нужно оправдание для собственного обжорства, можешь считать, что я от пирога отказалась, – сказала я. – Генка! А где эта внучка, ты меня с ней познакомишь?

– Попробую ее найти, – кивнул Конопкин. – Но если заблужусь в этой толпе, позвони мне вечерком на домашний – и милости прошу ко мне в гости. Тетка эта – ну, внучка рыжая, – моя соседка по лестничной площадке!

– Наш пострел везде поспел! – откомментировал Вадик.

– Молчи, несчастный! – шикнула я на него. – Передумает Генка знакомить нас с внучкой – и останемся мы с тобой без эксклюзива!

– Молчу, молчу! – оператор испуганно перекрестился вилкой.

Потом он что-то поискал глазами и активно засемафорил руками гостям на другом конце стола. Привлек внимание мужика с гармошкой и выразительно потряс над головой непочатой бутылью вишневой наливки. Пока я с интересом следила за тем, как Вадик организует бартер спиртного на съестное, Конопкин вылез из-за стола и пропал с глаз моих.

В следующий раз я увидела его уже в гробу.

– Дмитрий Палыч не сказал тебе, когда понадобится этот материал? – спросила я сонного сытого Вадика уже в машине, кивнув головой в сторону окошка, за которым рябил синий штакетник забора, огораживающего пряничную избушку Капитолины Митрофановны.

– Как не сказать, сказал, – душераздирающе зевнув, оператор уютно сложил руки на животе и поудобнее устроил стриженый затылок на подголовнике кресла. – Он сказал, что сюжет про бабусины именины пойдет в итоговый выпуск новостей за неделю.

– Итоговый выпуск будет в субботу! – обрадовалась я. – А сегодня только понедельник! Стало быть, никакой спешки нет, и я могу не ехать на студию. Завезите меня домой!

– Угу, – кивнул неразговорчивый водитель Саша.

Определившись таким образом с маршрутом, я последовала примеру похрапывающего Вадика и задремала – к сожалению, ненадолго, минут на тридцать. Разбудил меня бодрый голос Вадика, цитирующего Маяковского:

– Которые тут временные! Слазь! Кончилось ваше время! – С этими словами меня за вялую руку, как репку, выдернули в открытую дверцу машины.

Я сонно хлопнула глазами и увидела перед собой свой балкон, как флажками украшенный весело развеваюшимися на ветру разноцветными детскими трусиками. У балконного ограждения, пытаясь просунуть голову между прутьями, стоял на толстых складчатых ножках мой сын, и в глазах у него блестели слезы.

– Масянька! Привет! – крикнула я. – Ты чего ревешь?

– Мама! Кака! – обиженно заявил малыш, показав пальчиком на машину за моей спиной.

Слово «кака» у моего ребенка многофункциональное, в зависимости от конкретной ситуации и поставленного ударения оно означает либо предмет – «кашка», «кака» как нечто дурное, «камень», «каштан», «сказка», либо действие – «какать» или «кататься». В данном конкретном случае Масянька явно уличил меня в том, что я катаюсь на машине, бессовестно позабыв о своих материнских обязанностях.

Пристыженная, я наскоро попрощалась с Сашей и Вадиком – последний тут же нырнул на освободившееся заднее сиденье и угоризонталился там явно с целью продолжить дневной сон, – и побежала домой.

Кстати, Масяня – это, разумеется, не имя моего мальчика, а домашнее прозвище. Зовут нашего малыша так же, как его папу – Колей, а Масяней мы прозвали его с легкой руки одной моей приятельницы, которая ворковала над младенцем: «У-ти, масенький!» «Масеньким» ребенок перестал быть очень скоро, а Масяней пока так и остается. Это я поясняю специально для тех, кто мог подумать, что сумасшедшие родители окрестили родное дитя в честь жутковато-симпатичной мультипликационной девочки с птичьими лапками и эллипсообразной головой!

Досрочно освобожденная няня заторопилась по своим делам. Зная, как весело и содержательно мне предстоит провести время до ее урочного появления, я отключила домашний телефон и вырубила свой сотовый, чтобы не мешали. Мася, получивший маму в свое полное распоряжение, заставил меня трижды от корки до корки прочитать ему «Мойдодыр», за небольшую взятку в виде печенья согласился посидеть на горшке, откушал творожного суфле и после непродолжительного, но ожесточенного сражения за права малышей-нудистов был насильственно облачен в штанишки и выведен на прогулку.

Часика через три, уже на выходе из парка, у пруда, где нарезали круги очень энергичные – в отличие от меня! – уточки, я вспомнила, что договаривалась созвониться с Генкой. Собственно, напомнили мне об этом именно уточки, крякавшие точь-в-точь так же, как их домашние сородичи в загоне у Капитолины Митрофановны.

– Хороший мальчик! Корми, корми птичек, – шаря в сумке в поисках сотового, сказала я Масяньке, старательно выковыривающему неловкими пальчиками мякиш из батона.

– Бах! – объявил хороший мальчик, свешивая ручонку с зажатым в ней кусочком хлеба за борт коляски.

Уточки радостно встрепенулись в ожидании гостинца и разочарованно закрякали, когда ребенок втянул ручонку с хлебом обратно и затолкал весь кусок себе в рот.

– Кормилец! – с иронией заметила я.

Масянька внимательно посмотрел на меня и протянул половинку батона. Я машинально взяла его, а малыш взамен ловко выдернул из моей руки трубку мобильника.

– Колюша, отдай маме телефончик! – строго сказала я.

– Бах! – ликующе возвестил ребенок.

И щедро презентовал мобильник группе пернатых!

Глупые кряквы пренебрегли возможностью наложить лапы на аппарат сотовой связи, и мой любимый «Алкатель» цвета бешеного лимона медленно погрузился в воды озера. Были бы рядом «Битлз», кстати спели бы свою знаменитую песню про желтую субмарину!

– Сиди спокойно! – велела я ребенку, свесившемуся из коляски с риском повторить путь мобильника, потом как по команде «Ложись!» упала животом в траву и сунула руку в зеленоватую водицу. Руки не хватило, пруд оказался глубже, чем я думала. Пришлось бежать в администрацию парка, просить в помощники дядьку с большим сачком.

– Телефон – это еще что! – вещал в утешение мне усатый старикан, процеживая своим «ситом» поднятую со дна жижу. – На той неделе одна матреха тут кольцо с бриллиантом утопила!

– Нашли? – Я одним глазом следила за сачком, другим за Масянькой, попивающим яблочный сок из бутылочки с соской. Как только сок закончится, бутылочка может последовать за сотовым, а мне не хотелось бы вылавливать из воды и ее тоже.

– Куды там! – присвистнул веселый дед. – Был бы еще тот брюлик величиной с кирпич, авось и нашли бы его, а там всего того кольца – на средней величины грузило, карасей мелких ловить. Ясно дело, ничего не обнаружили! Так эта заполошная матрешка сначала требовала всю воду из пруда спустить, а на другой день прибежала пеликанам в глотки заглядывать. Ей, видишь ли, кто-то сказал, что они глотают что ни попадя, дура думала, может, они и кольцо ее таким макаром сожрали!

– Это страусы, – машинально поправила я.

– Где страусы? – удивился дед.

– Нигде! Это страусы глотают все, что видят!

– Кака!

Я оглянулась. Масяня, умудрившийся изогнуться так, чтобы дотянуться ручкой до земли, поднял из травы камешек, и сосредоточенно заталкивал эту каку в рот. А я тут несчастных птиц клеймлю позором за то, что они глотают что попало! Да против шустрого годовалого младенца самый прожорливый страус – убежденный диетик!

– Брось каку! – крикнула я, отнимая у ребенка его добычу.

– Чего орешь? – обиженно откликнулся дед с сачком. – Сначала достань ей пропажу, потом брось ее обратно! Ты, доча, ничего не перепутала? Тебе телефон надо выловить али золотую рыбку? Если телефон, так бери, вот он, я поймал, а обратно в воду зашвыривать его резону нет, он в другой раз к тебе не приплывет!

– Ой, спасибо вам большое! – Я двумя пальцами за обмотанную зелеными водорослями антенну вытащила из сачка скользкий мобильник и сунула в карман стариканова жилета заранее приготовленный полтинник.

– Это чегой-то? – Дед с недоумением разглядывал добытый из кармашка голыш.

А и в самом деле, что за странная валюта? Вроде, я держала в руке не каменную денежку, а бумажную…

– Масяня!!!

Я выдернула из неполнозубого младенческого ротика прокомпостированную купюру и обменяла ее на презентованный старику камень, невнятно пробормотав извинение.

А где телефон? Ага, вот он, торчит из углубления для бутылочек на пластмассовой перемычке Масянькиной коляски. Ой! А где же, в таком случае, бутылочка?!

Я обернулась и беспомощно застонала. На слегка волнующейся воде паркового пруда, прибившись к стае уточек, весело покачивалась пустая бутылочка с соской.

– Бу! – проследив за направлением моего взгляда, сочувственно сказал сынишка. – Бах!

Вроде бутылочка бахнулась туда сама по себе!

– Знаешь, насчет бутылочки – это неплохая мысль, – со вздохом сказала я маленькому поросенку, в резвом темпе выводя коляску за пределы парка. – Вот придет с работы твой папа, пошлю его в магазин за алкоголем, уложу тебя спать и приму для успокоения души рюмку-другую коньяку!

– Кака, – укоризненно сказал малыш.

– От каки слышу! – ответила я, ужасно огорченная тем, что осталась без мобильника.

Просохнуть-то он, может быть, и просохнет, а вот работать, скорее всего, уже не будет! Вот интересно, мне только аппарат менять придется или СИМ-карту тоже надо восстанавливать?

– СИМ-карту восстановить недорого, чуть больше трехсот рублей, – проконсультировал меня вечером Колян.

Ему ли не знать! Месяца не прошло, как у Коляна украли мобильник: наш милый папа имел неосторожность прикорнуть в парке на травке под деревом, едва уснул в своей коляске выгуливаемый Масянька. Сотовый Колян держал буквально под рукой, из-под руки его и увели. Милиционеры, принимая заявление о краже телефона, очень веселились, им казалось, что рассказ потерпевшего звучит на редкость глупо. А я прекрасно понимала Коляна: когда у ребенка режутся зубки и он не спит ночами, родителям тоже приходится спать урывками. И в этом случае травянистый пригорок в парке – просто королевское ложе, я лично умудрилась заснуть на приеме у стоматолога, прямо в кресле, с разинутым ртом!

– Ладно тебе убиваться, завтра зайдешь в «Мобильный мир» и восстановишь свою «симку», – сочувственно сказал Колян. – Но ты не спеши, погоди расстраиваться, может, она еще просохнет и будет работать! Достань ее из аппарата и положи на промокашку, авось отлежится и оклемается.

Поколдовав над несчастным мобильником, я пошла, как договаривались, звонить Генке Конопкину. Благо, домашний телефон пока в порядке, тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!

У Генки никто не брал трубку. Собственно, никого, кроме самого Конопкина, в квартире и быть не могло, он живет один уже года три, с тех пор, как от него ушла жена, не сумевшая примириться с Генкиной манерой добывать деньги путем безвозвратных займов. Я посмотрела на часы: двадцать два тридцать. Время, конечно, детское, свободный молодой мужик вполне может где-нибудь развлекаться.

– Колюшка, дай свой сотовый, – попросила я мужа, воткнувшегося в Интернет, едва я освободила телефон. – Нехорошо звонить человеку на мобильник с домашнего, особенно, если у этого человека и без того все время нет денег!

Муж молча подал мне аппарат. Я напрягла память, не без труда вспомнила одиннадцать цифр федерального телефонного номера и застучала по кнопочкам.

– Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети, – сообщил мне лишенный эмоций девичий голос.

Значит, не судьба! Созвонюсь с Генкой завтра, благо времени на то, чтобы сделать сюжет о юбилее старушки, у меня достаточно.

Я выбросила из головы блудного Конопкина и пошла пить коньяк с бананами, которые заботливый Колян принес Масяньке в подарок «от зайчика». Ребенок все равно лег спать, не дождавшись прихода папы с гостинцем, а завтра милый зайчик передаст ему что-нибудь другое. И потом, разве мифический косой не может хоть изредка баловать маленькими подарками не только малыша, но и его маму?

– Кыся! У нас на работе капусту давать будут, нам не надо? – словно услышав мои мысли про зайчика, спросил Колян. – Ты не собираешься на зиму заготовить капустки – засолить или замочить, не знаю, что там с ней делают?

– Нет уж, в нашей семье мочить принято только сотовые телефоны, – объявила я.

Я еще не знала, что вскоре «мочить» начнут меня саму!

Вторник

Утро нового дня началось нескучно: в семь часов пробудился Масянька, встал в своей кроватке и, как Ленин на броневике, простирая вперед руку, провозгласил:

– Мама! Кака!

Я приоткрыла один глаз: ребенок стянул с прикроватной тумбочки книжку и размахивает ею над головой, стараясь привлечь внимание родительницы. Ага, значит, «кака» – это было не ругательство, малыш просто требует почитать ему сказку.

– Папа! Кака! – переадресовала я призыв.

Колян вздрогнул и, не открывая глаз, обреченно забубнил:

– Одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как лягушка, ускакала от меня…

Инсценируя описываемые сцены, я сдернула с супруга простынку – авось, на утреннем холодке побыстрее пробудится. Сама встала с постели и побрела в ванную.

– Мама! Кайка! – строго сказал мне в спину малыш.

– Будет, будет тебе кашка, подожди пару минут, – попросила я, скрываясь в банно-прачечном помещении.

К моменту моего выхода из него сцена в комнате изменилась: малыш в позе маленького Будды восседал на большой кровати, блестя глазенками и разинув рот. Посреди комнаты возвышался двухметровый Колян, пугающе размахивающий руками и вещающий с отменным грузинским акцентом:

Ухады-ка ты дамой, – гаварыт!
Да лыцо свае умой, – гаварыт!
А нэ то как налэчу, – гаварыт!
Р-растапчу и праглачу, – гаварыт!

Я поняла, что крокодил из сказки Корнея Ивановича Чуковского почему-то причислен к числу лиц кавказской национальности, и в тон сказала:

– Вах! Шашлык-машлык будешь?

– Кайка!! – восторженным хором воскликнули мои Коляны, и большой, и маленький, бросаясь в кухню.

Напитав троглодитов, я быстренько упаковала Масяньку в прогулочный костюм, собрала вещмешок с набором сменных одежек, печеньем и соком и вручила дитя приходящей няне.

– Пока-пока! – помахав маме и папе ручками, малыш с достоинством удалился на прогулку.

– Пока-пока! – повторил Колян, принимая из моих рук свою сумку, пакет с обедом, часы, ключи, бумажник, сотовый телефон и зарядник к нему. – Надеюсь, ты ничего не забыла!

С этими словами супруг испарился.

– Уф! – Я вытерла пот со лба, в диком темпе перемыла оставшуюся от завтрака посуду, простирнула пару свежеописанных Маськиных трусишек, промчалась по дому со шваброй наперевес, вымыла руки, наскоро причесалась, оделась и поскакала на работу.

К месту свершения своих трудовых подвигов я, по обыкновению, опоздала минут на тридцать. Вредная старушка-вахтерша по прозвищу Бабулина при моем появлении возгласила:

– Явилась – не запылилась! Вот ты, Елена, опять опаздываешь, а я из-за тебя сиди тут, карауль! Нету у меня столько времени, чтобы каждого по отдельности записывать!

Она демонстративно поставила в журнале жирную галочку против моей фамилии, гулко захлопнула свою амбарную книгу, сунула ее в ящик стола, вытянула оттуда взамен рулон туалетной бумаги и торжественно проследовала в места общего пользования.

Обращать внимание на злобствующую Бабулину не стоило, но за ее спиной в дверях кабинета стоял с самым страдальческим выражением лица наш главный редактор Дмитрий Палыч. Поймав мой взгляд, он укоризненно постучал пальцем по циферблату наручных часов. Понимая, что надо как-то оправдать свое опоздание, я порылась в сумке, вытащила кстати подвернувшуюся компьютерную дискету и сказала первое, что пришло в голову:

– Написала дома текст к сюжету, хотела распечатать – и не смогла, принтер испортился, такая досада!

– Принтер сломался? А что с ним случилось? – против ожидания, главный не принял мою версию, как обычно, одним благосклонным кивком, захотел проявить сочувствие.

Черт, а что в самом деле могло случиться с принтером?!

– Да ничего страшного! Батарейки сели! – ляпнула я и тут же втянула голову в плечи: боже, какие могут быть батарейки в принтере?!

– Надо новые купить, – посоветовал не сведущий в компьютерной технике Дмитрий Палыч, исчезая в своем кабинете.

Уф! Отбилась!

Победно улыбаясь, я проследовала в нашу редакторскую. Очевидно, мои более дисциплинированные коллеги уже заняли свои посты на линии трудового фронта, потому что в помещении никого не было. Ну-ка, поспешу и я включиться в работу!

Я прошла к своему столу, поставила на стул сумку и, не присаживаясь, набрала номер редакции газеты «Живем!». Это желтоватое популярное издание занимает этаж под нами, и именно там работает Генка Конопкин, который обещал свести меня с кем-то из потомков столетней бабы Капы.

– Алле, Наташа? Привет, это Лена, – поздоровалась я с секретаршей. – Натуся, Конопкин там?

– Еще нет, привезут к двум часам, – как-то грустно ответила обычно смешливая Наташа.

Что за новости, Генка начал ходить на работу во вторую смену? И даже не ходить, а ездить – вон, говорят, его привезут? Я удивилась, но не стала уточнять, что к чему.

– Я непременно должна его увидеть, – сказала я Наташе.

– Все должны, – согласилась она. – Гражданская панихида состоится на кладбище, а прощаться будем у нас в актовом зале, с четырнадцати до пятнадцати.

– С кем прощаться?! – обалдела я.

– С Геннадием Петровичем!

– С кем?!

– Да с Конопкиным же!

– Он что, умер?!

– А ты не знала? – удивилась Наташа. – Гена погиб!

– Когда?!

– Вчера.

– Как – вчера? – Я не верила своим ушам. – Да вчера мы с ним вместе были в Приозерном на старушкиных именинах, и Генка был живее всех живых, трескал пироги и пил самогонку!

– Вот и допился, – вздохнула Наташа. – Прости, господи, о покойниках, конечно, нельзя говорить плохо, но Гена уж слишком любил заглянуть в рюмку. Небось не пил бы самогонку, так и не полез бы в этот овин!

– Подожди, Натуся, я ничего не понимаю! – взмолилась я, чувствуя головокружение, словно и сама хлебнула треклятой самогонки. Какой еще, к чертовой бабушке, овин?! – Я сейчас к тебе спущусь, и ты мне все обстоятельно расскажешь, ладно?

По лестнице я скатилась кубарем и уже через минуту была в приемной редакции «Живем!». Думаю, разговорчивой Наташе давно не попадался такой благодарный слушатель, как я. Пока секретарша пересказывала мне официальную версию гибели Генки, я сидела напротив нее на месте посетителя, тараща глаза, как сова, и развесив уши, как спаниель. И, право, было от чего озвереть!

Оказывается, после нашего с Вадиком отъезда с места исторического события– празднования юбилея Капитолины Митрофановны, Конопкин успел много чего начудить. Во-первых, он вдумчиво накушался пресловутого «молочка от бешеной коровки» и после отбытия прессы и официальных лиц в теплой компании родных и близких друг другу станичников пел с ними вместе кубанские песни, плясал, поднимая пыль, нечто залихватское в паре с дородной теткой Любашкой и даже кокетничал с юбиляршей, распевая в ее честь: «Черноглазая, понял сразу я, ты судьба моя, черноглазая!» Баба Капа смущалась, старушкин зять – или кем там ей приходится муж внучки? – хмурился и пытался не в меру галантного Генку окоротить, но Конопкин был неудержим. Он пил, пел, куролесил и уже под занавес мероприятия зачем-то забрел в овин – предположительно, хотел прилечь и отдохнуть в укромном уголке. В овине же, каковым словом именовался просто-напросто поместительный двухъярусный сарай, на втором этаже лежало сено для хозяйской коровки. Только сено было не простое, а прессованное. Сухой паек для спиногрызовской буренки предоставил местный колхоз, его сеноуборочный комбайн формовал из травы этакие бочонки весом около тонны, и пара таких тяжеленных «чушек» скатилась на несчастного Генку, когда он неосторожно выдернул опору из-под дощатого «пола» импровизированного второго этажа!

– Похоже, в этом овине все держалось на честном слове, буквально пара каких-то лопат подпирала всю опасную конструкцию, – закончила свой рассказ Наташа.

– Вот идиотизм! – Я не нашлась, что сказать.

Генку страшно жалко, но можно ли быть таким дураком? Ну, занесла тебя по пьянке нелегкая в этот дурацкий сарай, так какого черта ты там карате-до показываешь, рукомашество и дрыгоножество устраиваешь!

– Погиб Гена, прямо как Самсон, – грустно пошутила начитанная Наташа, точно угадав мои мысли. – Всей-то разницы, что мифологический персонаж колонны посшибал, и на него купол храма обрушился, а наш Конопкин лопату на себя потянул и сеновал развалил!

– Послушай, Наташ, а почему его так скоро хоронят? – спросила я. – Обычно, насколько мне известно, требуется день-другой на соблюдение всех формальностей. Ну, свидетельство о смерти оформить, все для похорон приготовить, поминальный обед заказать…

– Какие формальности, о чем ты говоришь? С нашим-то влиянием, с нашими связями, с нашим бюджетом, в конце концов!

Я поняла, что собеседница имеет в виду родное издание – популярную газету «Живем!» – и кивнула:

– Ясно, ваше начальство пустило в ход скрытые рычаги и организовало процесс в режиме «нон-стоп». И все же, я не понимаю, зачем это? Почему Гену нужно похоронить сегодня, а не завтра?

– Завтра никак нельзя, завтра у нашего главного юбилей! – замахала руками Наташа. – Подарки готовы, гости званы, ресторан заказан – отменить шоу нет никакой возможности!

– А послезавтра?

– А послезавтра к нам на «прямую линию» с читателями приедет представитель президента по Южному округу! Часа четыре будем париться, тут не до похорон.

– А послепослезавтра, – спрашивала я, уже предвидя ответ.

– Послепослезавтра нам сдавать сдвоенный номер, работы – выше крыши, – вздохнула Наташа. – Если не справимся, начальство всех нас похоронит, причем в братской могиле!

Работа в этот день у меня не задалась: потом было прощание с погибшим, панихида, похороны, поминки…

Домой я пришла позже обычного, няню уже успел сменить Колян. Открыв дверь, я тихонько заглянула в комнату – папа с сыном сидели рядышком на полу, завороженно глядя в телевизор. На экране рахитичный поросенок Фунтик, худое большеголовое существо с пятачком, похожим на электрическую розетку, тоскливо клянчил деньги на домик для бездомных поросят.

Я бесшумно прошла в кухню, села на табурет, положила голову на кулаки и задумалась: к вопросу о домиках для бездомных поросят, откуда, интересно, взялась квартира, презентованная мэрией бабуле Спиногрызовой? Покойный Генка, царство ему небесное, на юбилее ляпнул мне что-то такое о строительно-инвестиционной компании, в учредителях которой ходит один из замов нашего мэра. Вроде это настоящая финансовая пирамида, люди уже не один год отдают деньги за жилье в рассрочку, а квартиры пока никто не получил, из полудюжины проданных «на корню» домов построен только один. Дотошный Генка, от которого редакция постоянно требовала сенсационных материалов, на именинах сказал мне, что попытается добыть побольше фактов. К чему это я? А вот к чему: вдруг Генка не сам погиб? Может, его убили? Привязался на этих проклятых именинах к какому-нибудь криминальному спонсору с ненужными вопросами – и похоронили его от греха подальше?

Задавшись этим вопросом, я тут же отрицательно покачала головой. Дорогая Леночка, сказала я сама себе, мне понятно твое нежелание верить в то, что добрый приятель погиб в результате глупого несчастного случая, но не надо искать криминал там, где его нет!

– Мама! – В кухню резвым галопом на четвереньках влетел мой любимый малыш, периодически забывающий о том, что он уже умеет неплохо ходить на двух ногах.

– Кыся! – обрадованно произнес Колян, неотступно двигаясь следом за кавалерией.

– Ты голодный? – Я подхватила сынишку на руки.

– Да! – воскликнул Масянька.

– Да! – повторил Колян.

– Ты мокрый! – воскликнула я, пощупав туго обтягивающие толстую детскую попку штанишки.

– Да! – подтвердил малыш.

– Нет! – возразил Колян.

Я вопросительно посмотрела на него.

– В смысле, я не мокрый! – пояснил он.

– И то хорошо, – заметила я.

– И, кстати, твоя сим-карта тоже уже не мокрая! – Колян быстренько сбегал в комнату и вернулся с моим сотовым в руках. – Как я и предполагал, она отлежалась, просохла и вполне исправно функционирует! Я вставил ее в твой старый телефон и даже успел получить для тебя SMS-сообщение! На, читай, это тебе, я ничего не понял!

Я поморщилась при виде облезлой «трубы» со следами острых детских зубов на корпусе. Мой самый первый сотовый телефон, заря нашей семейной телефонизации! Я давно купила себе аппарат посимпатичнее, а эту «лопату» отдала Масяньке. Эх, придется мне снова пользоваться древним агрегатом, ведь это только «симка» просохла и ожила, а сам аппарат, совершивший погружение в воды паркового озера, почил в бозе!

Вздохнув, я посадила на диван голенького малыша и взяла из рук мужа трубку старого сотового, всучив ему взамен мокрые детские штанишки.

– Это зачем? – недоуменно вопросил супруг.

– Это что? – с очень похожей интонацией произнесла я, с трудом читая сложенные из латинских букв русские слова: «Бабки грохнули. Буду копать». – Какие бабки?

– Говорю же тебе, я тоже ничего не понял! – Колян протянул поверх моего плеча длинную руку и запищал кнопочками трубки. – Посмотри, кто прислал тебе эту шифрограмму, может, тогда что-то прояснится! Вот, глянь: тебе знаком этот номер?

Я посмотрела, и мне стало дурно:

– Ох! – Я опустилась на диван рядом с Масянькой.

– Пу-у-у! – с нежностью в голосе протянул малыш, схватившись за пуговицу моей блузки.

– Мася, отпусти маму, ей плохо, – встревожился Колян. – Кыся! Что с тобой? У тебя головокружение?

– У меня галлюцинации, – слабым голосом отозвалась я. – Дай сюда мобильник, я еще раз посмотрю, может, мне показалось… Нет, все точно!

– Что точно?!

– Это номер сотового Гены Конопкина, – я подняла глаза на мужа. – Это он прислал мне SMS-ку. Сегодня. Два часа назад.

– Ну и что? Почему бы Генке не прислать тебе сообщение? – Колян никак не мог понять, что меня так взволновало.

– Потому, что вчера Генка погиб! А сегодня мы его хоронили, и два часа назад он уже лежал в гробу, в сырой земле! – Я наконец выговорилась и заплакала.

– Генка погиб! – повторил Колян. – Как же так?

Он внимательно посмотрел на меня и потянул за ручку насупившегося ребенка:

– Ладно, Масянька, давай оставим маму в покое. Пойдем, наденем сухие штаны и почитаем сказку!

– Каку! – согласился малыш, с готовностью сползая с дивана.

Я тупо посмотрела им вслед и вновь взяла в руки трубку мобильника. Ладно, сообщение Генка отправил вчера, это доставили его мне только сегодня, потому что раньше у меня телефон не работал, тут все понятно. Но что означает фраза: «Бабки грохнули»? Бабки – это деньги? Какие деньги? Кто их грохнул и как именно? Растратил или проиграл? И как, черт побери, понять заявление «буду копать»?

Механически занимаясь домашними делами, я думала об этом весь вечер. Готовила ужин, кормила свое семейство, мыла посуду, пасла на просторах квартиры шустрого малыша – и при этом не могла избавиться от ощущения, будто являюсь героиней голливудского «ужастика». Из тех, в которых по воле рока и сценаристов в перенаселенных склепах оживают иссохшие мощи, из подземелий толпами бегут бряцающие ржавыми цепями скелеты, из тесных стальных ящиков морга рвутся на волю синюшные покойники, и блудные мумии в обрывках промасленных тряпок мечутся по коридорам музеев в поисках выхода в мир живых.

– Жди меня, и я вернусь!

Только очень жди!

Эти слова напряженным голосом произнес с телеэкрана пожилой мужчина в концертном костюме с галстуком-«бабочкой».

Я вздрогнула и внимательно посмотрела на экран. Декламатор, гримируясь перед концертом, явно переборщил с белилами. Должно быть, стремился придать своему породистому лицу «интересную бледность», но в результате стал похож на вампира, какими их изображают все в тех же голливудских фильмах.

Или это у меня нынче такое настроение, что всюду мерещится разная активная нежить? Я заерзала на диване, точно он начал нагреваться, как адская сковорода.

– Смотри, Кыся! Мумия возвращается! – неожиданно громко сказал сидящий рядом Колян.

Я схватилась за сердце и зажмурилась.

– Что с тобой? – удивился муж. – Говорю тебе, взгляни!

Почти не чувствуя под похолодевшей ладонью сердцебиения, я послушно открыла глаза и посмотрела прямо перед собой. На паркет, усыпанный лохмами растерзанных папирусных свитков! И мысленно тут же нарисовала на фоне наших шелковых штор веселенькой желто-синей расцветки мультипликационную мумию, аккуратно, с головы до ног, обмотанную белыми бинтами. Теперь эти бинты валялись на полу. Похоже, я пропустила мумийский стриптиз!

– Что это? – немеющими губами прошептала я.

– Бу-у! – ответил мне Масянька, важно выступая из коридора.

Левой рукой малыш прижимал к груди рулон туалетной бумаги, а правой отрывал от него разной длины ленты и широким жестом бросал их на пол по ходу движения. Выглядело это очень торжественно.

– Правда, смешной? – умиленно улыбаясь, прошептал мне на ухо Колян.

– Правда, – согласилась я.

На самом деле мне было не до смеха.

Нечто подобное я наблюдала недавно – на похоронах Гены Конопкина: вот так же торжественно какие-то тетки в авангарде печальной процессии бросали надломленные живые цветы под колеса катафалка.

В постель я легла в самом мрачном настроении, с трудом удержавшись, чтобы не пожелать самой себе:

– Спи спокойно, дорогой товарищ!

Среда

И не стоило удивляться тому, что под утро мне приснился Конопкин с лопатой!

– Копайте и докопаетесь! – загробным (что воспринималось как само собой разумеющееся) голосом возвестил он.

– Стучите и откроется вам, – сквозь дрему пробормотала я.

– Кыся, стучат! – в развитие темы сонным голосом сообщил мне Колян.

И тут же виртуозно всхрапнул, демонстрируя полную невозможность подняться самому, чтобы впустить раннего гостя.

Я с трудом оторвала всклокоченную голову от мягкой подушки и прислушалась. Действительно, в дверь стучали. Или, точнее сказать, деликатно скреблись.

С большой неохотой я слезла с кровати, сунула ноги в шлепки и побрела к входной двери, по дороге подхватив со стула и напялив на себя просторную мужнюю майку.

– Кто там? – зевнув, поинтересовалась я.

– Свои! – прошептали мне в ответ.

Голоса я спросонья не узнала, но свои так свои. Я повернула ключ в замке и открыла дверь.

– Привет, дорогая! – в проем шагнула моя мама с большой дорожной сумкой в руке.

Поцеловав меня, она крадучись проследовала в кухню.

– Привет, дорогая! – следом за мамулей на пороге возникла моя сестрица, тоже с сумкой и уже заранее на цыпочках.

– Пливет, дологая! – За сестрой хвостиком следовал ее четырехлетний сынишка, мой племянник Шурик.

За спиной у пацана болтался плюшевый мишка, путем элементарного харакири превращающийся в рюкзачок.

Я пропустила Шурика в дом и выглянула на лестничную площадку – больше там никого нет? А то в одной квартире с мамой, сестрицей и Шуриком живет еще кот Пуся, может, он тоже приехал? С узелком на палочке…

Кот на лестнице и в самом деле был, но не Пуся, а какой-то совершенно посторонний матроскин – безо всякой ручной клади. Он, впрочем, быстро переместился на коврик у двери и тоже изъявил желание войти и присоединиться к компании гостей, но я недрогнувшей рукой закрыла дверь перед усатой-полосатой мордой.

– Мы останемся до пятницы, – деловито сообщила сестрица.

– Отлично, – ответила я, мысленно прикидывая, сколько спальных мест смогу организовать в однокомнатной квартире.

– Не беспокойся, – словно угадав, о чем я думаю, сказала мама. – Мы уже звонили Иришке, договорились, что остановимся у нее. К вам мы сейчас зашли просто по пути.

– Отлично, – повторила я, вздыхая с облегчением.

Иришка – это моя единственная настоящая подруга. Сама я обычно называю ее Иркой. Уменьшительное «Иришка» плохо подходит к образу дамы с параметрами сто семьдесят на сто семьдесят, а именно таковы ее рост и объем бедер. Правда, при этом фигура Ирки далека от кубической, потому что у нее есть и стройная шея, и отчетливо выраженная талия. Она вовсе не толстуха, просто очень крупная, воплощенная мечта Рубенса. Свойское залихватское «Ирка» отлично сочетается с присущими моей подруге детским оптимизмом и любовью к приключениям. Даже после того, как Ирка моими стараниями обрела любимого и любящего мужа, она не перестала активно участвовать в моих бесконечных авантюрах!

– Кстати, Иришка просила передать, что ждет и вас всех сегодня вечером на ужин, – продолжила мама. – Сама она почему-то не может тебе дозвониться.

– Ага, у меня сотовый не работал, а домашний телефон я на ночь выключила, чтобы не разбудил Масяньку, – кивнула я. И с некоторым опозданием вспомнила о долге хозяйки: – Кому кофе, кому чай?

– Чай, кофе, коньяк, кисель? – хихикнула сестрица, цитируя бабушку моей приятельницы Оли.

Гостеприимная старушка этим любезным предложением регулярно ставила в тупик гостей, пораженных столь оригинальным ассортиментом напитков.

– Нет, спасибо, мы плотно позавтракали дома и еще перекусывали в автобусе, так что пойдем, у нас много дел, нужно успеть в три разных места, – сказала мама.

– Мось, Мось! – удрав из кухни, громко зашептал под дверью в комнату Шурик, очевидно, убежденный, что прозвище двоюродного братика– «Масяня» – пишется через «о» – как «Моська».

– Будем ждать вас у Иришки в восемь вечера, – напомнила мама, с ловкостью опытного торреро загоняя Шурика в коридор. – Мы ушли, пока! Коле и Масяне, когда проснутся, привет!

Родственники организованной толпой без лишней суеты и шума покинули квартиру. Я закрыла за ними дверь, поставила на огонь чайник и пошла будить своих спящих красавцев. Впрочем, малыш, оказывается, уже нетерпеливо подпрыгивал в кроватке, готовясь громким криком сообщить миру о своем пробуждении.

– Кыся, кто это приходил? Что надо? – зевая, спросил Колян.

– Кака! – радостно отозвался Масяня на вопрос, крепко запомнившийся ему благодаря стихотворению Чуковского.

– Что надо? Шоколада, – понятливо завела я требуемую «сказку». – Для кого? Для сына моего. А много ли прислать? Да пудов этак пять…

– Или шесть! – воскликнул Колян, воодушевляясь при упоминании о еде. – Больше ему не съесть, он у меня еще маленький! Кыся! А что у нас сегодня на завтрак?

И утро покатило по накатанным рельсам. Я покормила своих троглодитов, снарядила одного на работу, другого на прогулку и собралась сама. Уже подтягивая полностью экипированного Масяньку к двери, я услышала стук и посмотрела на будильник: ровно девять часов утра, наша няня на редкость пунктуальна!

– Кто там? Что надо? – совершенно автоматически отозвался Колян, задержавшийся у зеркала.

– Мама, кака! – уловив знакомое словосочетание, требовательно закричал ребенок.

– Папа, сказку! – переадресовала я заказ.

– Что надо? Шоколада, – покорно завел Колян, привычно ловко производя «хвощение». То есть собирая под резинку в гладкий толстый «хвост» свои длинные волосы – предмет моей зависти.

Я распахнула дверь, вручила младенца няне, крикнула:

– Пока-пока! Мама побежала! – и ускакала на работу.

Честное слово, даже будь я младшей медсестрой в перенаселенном сумасшедшем доме, нипочем не оставила бы работу, ведь самая беспокойная трудовая деятельность в сравнении с каторжной жизнью домохозяйки – это сплошной праздник!

Дежурный праздник жизни в нашей телекомпании предполагал мое активное участие в съемках и монтаже пары новостных сюжетов. С этой частью шоу-программы я справилась быстро, уже к обеденному перерыву, так что остаток трудового дня могла посвятить работе над сюжетом о бабушкиных именинах.

Честно говоря, в связи с гибелью Генки мне ужасно не хотелось возвращаться к этой теме, но материал был заявлен в программе на субботу. Значит, эмоции придется отодвинуть в сторону, хочешь не хочешь, а работу нужно сделать.

А уж если что-то делать, то делать хорошо! Поэтому я не отказалась от мысли использовать в своем материале интересное семейное фото, которое показывал мне Конопкин на празднике в Приозерном. А как же мне этот снимок получить? Телефон Капиной правнучки Генка мне не оставил, но проговорился, что она его соседка по лестничной площадке. Адрес дома, в котором жил Генка, я не знаю, но сам дом, а также подъезд и квартиру помню, потому что мне случалось бывать у него в гостях. Поеду-ка я туда, пожалуй, и на месте отыщу потомков уважаемой Капитолины Митрофановны…

Добрый Дмитрий Палыч дал мне по такому случаю служебную машину с водителем, и я с комфортом добралась в спальный микрорайон Водников. Без труда нашла нужную мне блочную девятиэтажку, оставила водителя Сашу дремать в машине и вошла в подъезд. Поднялась на второй этаж, с грустью покосилась на обитую красным дерматином дверь квартиры, в которой жил Генка, обвела взглядом две другие двери и задумалась: с какой начинать? Генкина квартира крайняя слева, значит, логично будет двигаться слева направо. Так и сделаю.

Я решительно нажала на кнопку электрического звонка.

– Хто-о? – вопросил слабый старческий голос.

Трель звонка не успела еще отзвенеть. Похоже, старикан занял пост под дверью загодя!

– Телевидение, – откликнулась я, прикидывая, может ли мой собеседник оказаться потомком столетней бабы Капы.

Если судить по голосу, старикан, скорее, «тянул» на ее предка! Не видя деда, я дала бы ему лет двести…

– Хто-о? – Дедок меня явно не услышал.

– Телевидение! – гаркнула я.

– Како-ое? – пропищал дотошный старец.

– Такое! – рявкнула я.

– Покажь документ! – деловито потребовал ровесник Мафусаила.

– Как? – удивилась я.

– Документ, говорю, покажь! – Дедок, насколько смог, повысил голос.

Интересное дело, он что же, считает глухой меня?!

– Как показать?! – заорала я. – В замочную скважину?!

Пятисекундная пауза. Потом, издав лязгающий металлический звук, дверь приоткрылась на длину стальной цепочки. Я сунула в амбразуру раскрытое удостоверение.

– Погодь, не суй мне свою корочку, я за очками сбегаю, – торопливо проговорил старец.

Судя по всему, «бегом» дед называл ленивую черепашью трусцу. Минуты полторы его шаркающие шаги удалялись прочь от двери, пока совсем не затихли. Я прикинула и решила: если даже очки попадутся старичку под руку сразу, без продолжительных поисков, раньше, чем через пять минут он не вернется.

Так и вышло: пока дедок «бегал» за своими окулярами, я успела побеседовать с обитательницей соседней квартиры.

Длинноногая девчонка, старательно накачивающая челюстные мышцы жеванием резинки, очевидно, услышала мои отнюдь не кулуарные переговоры со старцем. Ничего удивительного, думаю, наши голоса разносились, как минимум, на этаж вверх и вниз.

– Че вы с ним разговариваете, папа говорит, что у Еремеича слабее, чем слух, только мозги, – не смущаясь тем, что старичок может услышать нелестные речи, сказала мне барышня с гнусным смешком. – У него давно уже склероз пополам с маразмом! Прикиньте, смотрит по телику «Вести» и переживает: «Что-то опять нашего генсека не показывают! Небось совсем разболелся!» Старикан сам не знает, в каком времени живет!

– А ты не скажешь, у него, у Еремеича этого, есть жена или дочь?

– Наши жены – ружья заряжены! – снова хохотнула жвачная барышня. – Это Еремеич сам так говорит! У него на стене на жутком коврике с лебедями двустволка висит, обороняться, если что! Хотя кому он нужен, нищета собесовская… А ведь наверняка и сейчас свою пукалку древнюю с собой притащит – вдруг вы вовсе и не с телевидения, а грабить его пришли? Отнимать самое ценное – кошелек с мелочью и плюшевый вымпел передовика соцсоревнования!

Речи девочки меня неприятно удивили. Такая юная и такая злая! Старика Еремеича, которого я пока что и в глаза не видела, уже стало жалко. Одинокому пенсионеру наверняка не в радость такие соседи, как моя собеседница и ее папенька.

– Я ищу женщину, у которой в поселке Приозерном есть старая родственница по имени Капитолина Митрофановна, – обрывая язвительную тираду неприятной барышни, сухо сказала я. – По моим предположениям, она должна быть вашей соседкой…

– Если бы! – скривила румяное личико гадкая девица. – Соседка, как же! Она моя мамашка, Настька! Корова деревенская, королева Приозерного, буренка из Масленкина!

Я не стала дожидаться, пока злобная девица закончит перечисление всех гадких эпитетов, присвоенных ею собственной матери, и перебила негодницу вопросом:

– А где сейчас твоя мама? Могу я с ней поговорить?

С запозданием я подумала, что в этот час – почти половина третьего по московскому времени – женщина вполне может быть на работе, но на сей раз мне повезло.

– Машенька, кто меня спрашивает? – донесся из глубины квартиры приятный женский голос.

– Телевидение! – повысила я голос.

– Покажь документ! – закричал старичок, некстати вернувшийся из забега за очками.

– Извините, дедушка, я не к вам! – крикнула я, торопясь отделаться от аксакала.

– Почему не ко мне? – Обиженный старичок отстегнул цепочку и выполз за дверь.

Больше всего он был похож на черепаху – древнюю, возможно, даже ископаемую: голый череп, серая морщинистая шея, огромные выпуклые линзы на месте глаз и красно-коричневый шотландский плед на плечах. Вообще говоря, надо бы выяснить, сколько ему годков, на глазок – так не меньше ста пятидесяти, может, мне и его пристегнуть к сюжету про старушку-юбиляршу? Можно сделать пространный спецрепортаж и назвать его так: «Живые реликвии нашего города»!

– Это деньги собирают! – заорала по-прежнему торчащая в дверях барышня со жвачкой. – На памятник борцам с коммунизмом!

– Нету у меня никаких денег! На пенсию живу, – старичок на удивление быстро ретировался и с лязгом захлопнул за собой стальную дверь.

– Спасибо, – нехотя поблагодарила я находчивую врушку.

– Не за что! – Девица хихикнула и канула в глубину квартиры.

На ее месте на пороге появилась миловидная молодая женщина с усталым лицом. Вытирая мокрые руки ситцевым передником, она близоруко присмотрелась ко мне:

– Вы ко мне? Мы знакомы?

– Вы внучка Капитолины Митрофановны? Или, может, правнучка?

– Внучка, – кивнула женщина, глядя на меня вопросительно и настороженно. – А вы кто будете?

– Телевидение, – в очередной раз повторила я, протягивая ей удостоверение, в которое так и не удалось заглянуть близорукому Еремеичу. – Мне посоветовал обратиться к вам ваш сосед, Гена Конопкин.

– Геночка! – Миловидное лицо моей собеседницы омрачилось. – Он ведь умер, вы знаете? Такое горе!

– Подумаешь, горе великое! Одним пьяницей меньше стало! – донесся до нас из глубины квартиры голос противной девчонки. – Жаль только, что деньги он теперь так и не отдаст, этот алканавт у папы только на прошлой неделе очередную сотню занял!

Я стиснула зубы. Надавать бы как следует маленькой негодяйке солдатским ремнем по мягкому месту, да нельзя, небось мать не позволит обидеть милую доченьку…

– Наподдать бы ей ремнем по заднице, – точно прочитав мои мысли, с досадой произнесла женщина. – Да ведь нельзя, тут же нажалуется отцу, еще и приврет, пожалуй!

Хозяйка еще раз вытерла руки о передник и наконец взяла у меня удостоверение, которое я так и держала в протянутой руке.

– Елена Ивановна?

– Можно Лена, – сказала я.

– Очень приятно. А меня Настей зовут.

– Настеха-распустеха! – издевательски прокричала дрянная девчонка, явно подслушивающая нас.

– Да что же мы на пороге стоим, пойдемте ко мне, – спохватилась Настя. – Там хоть поговорим спокойно.

Следуя за хозяйкой, я прошла по коридору мимо открытой двери комнаты юной негодницы. Дурно воспитанная девчонка, валяющаяся на диване в компании игрушечной гориллы совершенно уголовного вида, показала мне язык.

– Выпороть бы тебя, – повторила я.

– Проходите, – Настя открыла передо мной дверь в комнату, которая явно служила детской.

Я вошла и с интересом оглядела помещение. Стены просторной комнаты были оклеены обоями небесного цвета. На голубом фоне белели пухлые облака и едва заметно серебрились звездочки, нарисованные специальной краской: если в комнате будет темно, звезды будут красиво мерцать. Паркетный пол прикрывал просторный палас, похожий на страницу из гигантского атласа автомобильных дорог: на нем в два цвета были изображены автотрассы и железнодорожные пути, проложенные на местности, изобилующей горными хребтами, оврагами и разного рода водными преградами. Отличный коврик, мальчишка часами сможет гонять по нему свои машинки! Я завистливо вздохнула.

– Сколько вашему мальчику? – спросила я, поглядев на завешенную кисеей кроватку, в которой мирно посапывал малыш.

– Это девочка, – с нежностью сказала Настя. – Ей уже восемь месяцев! Да вы говорите нормально, в полный голос, Катюшку, когда она уснет, пушками не разбудишь!

– Повезло вам, – заметила я. – Мой просыпается от малейшего шороха! Ему уже год, а по ночам все еще спит плохо, то животик беспокоит, то зубки болят, то водички попить хочет… Опять же, у вас девочка, ее можно в памперсах держать хоть день и ночь, а мальчикам, говорят, это вредно. Сколько я маялась с марлевыми подгузниками!

– Смотря какие памперсы, – заметила Настя.

Некоторое время, забыв о цели моего визита, мы увлеченно обсуждали достоинства подгузников разных марок. Потом я вдруг вспомнила, что привело меня к Насте и, невежливо перебив женщину, клеймящую позором коварно протекающие одноразовые штанишки, спросила:

– Настя, скажите, пожалуйста, а вам не вернули ту фотографию, которая позавчера была у Гены? Ну, то семейное фото со дня рождения Капитолины Митрофановны в семьдесят каком-то году?

– В семьдесят седьмом, – кивнула Настя. – Мне тогда только годик исполнился… Нет, к сожалению, не вернули! Я специально спрашивала, хоть и неудобно было – человек умер, трагически погиб, а меня заботит такая ерунда, как пропавшая фотография…

Она вздохнула, поправила выбившийся из высокой прически русый локон и проникновенно посмотрела на меня большими голубыми глазами. Я невольно залюбовалась ею: без преувеличения, Настя была настоящей красавицей. Большие прозрачные глаза цвета дымчатого голубого топаза, четко очерченные брови вразлет, аккуратный прямой нос, скуластое лицо, густые волнистые волосы.

– Погодите-ка, на снимке ведь был рыжий малыш! – вспомнила я вдруг. – Генка указал мне на него, то есть на нее, сказал, это, мол, моя соседка… А вы-то не рыжая, вы русая!

– Рыжая, рыжая, – отчего-то шепотом уверила меня Настя, оглянувшись на плотно запертую дверь. – Я нарочно крашусь, чтобы Маришка не видела, что у меня волосы цвета морковки!

– Зачем? – удивилась я. – Такие кудри, как ваши, да еще огненного цвета! Это же так эффектно!

– Да, а вы представляете, как она меня дразнить начнет? – скривилась Настя. – Она будет кричать мне: «Рыжая-бесстыжая!»

Подивившись тому, какие странные отношения у мамы со старшей дочерью, я заглянула в колыбельку:

– А у Катеньки волосики какого цвета?

– Рыженькие, – ласково сказала Настя. – Головушка – как апельсинчик! Солнышко мое…

– А Катю Марина не дразнит?

– Попробовала бы она! – возмутилась Настя, разом утратив всю свою кротость. – Да я бы сразу пожаловалась мужу, он бы этой паршивке быстро показал, кто в доме хозяин!

– Так почему же он вас не защитит?

Настя насупилась, шмыгнула носом.

– Он ведь и ее любит, свинку такую, говорит, она сиротка несчастная, ее в строгости держать нельзя, жалеть надо!

Наконец-то я поняла, в чем дело:

– Так Маришка вам не родная дочь? Она ваша падчерица, дочь мужа от другого брака?

– Угу, – Настя угрюмо кивнула, снова заглянула в кроватку и просветлела. – Разве не видно? Маришка-то на меня совсем не похожа! А у нас, у Спиногрызовых, в роду дочери всегда похожи на матерей, лицо в лицо, только цвет глаз может разниться.

– Кажется, вы очень похожи на свою бабушку, – согласилась я. – Те же черты лица – с поправкой на возраст, разумеется. Какие у Капитолины Митрофановны волосы, я не видела, она в платке была, наверное, сейчас уже совсем седые, а были рыжие?

– Рыжие, – улыбнулась Настя.

– И глаза у вас точь-в-точь, как у бабушки!

– Нет, глаза у меня, как у тетки Анны, – не согласилась Настя. – Это у мамы моей были бабушкины огненные очи, да еще Нине, кузине моей, такие же «смородиновые» глаза достались. А у меня голубые с дымкой, «стылая водица» – так бабуля определяла цвет глаз своего мужа, моего дедушки.

Слушая эту тираду, я достала из сумки ручку и блокнот.

– Настя, вы не могли бы рассказать мне историю вашего семейства? То, что вам известно, конечно. Понимаю, сейчас не заведено знать свою родословную, но…

Неожиданно красивое лицо Насти залил яркий румянец.

– В чем дело? Я что-то не так сказала? – спросила я, обеспокоенная явным смущением собеседницы.

Молодая женщина молча поднялась, подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и вытащила из-под аккуратной стопки розовых махровых ползунков толстую ученическую тетрадь.

– Вот.

– Что это? – заинтересовалась я.

– Это мое хобби, – понизив голос, призналась Настя. – Я пытаюсь составить родословное древо нашей фамилии! Только, пожалуйста, никому об этом не говорите! Особенно Маришке, а то она меня засмеет!

– Никому не скажу, – уверила я ее. – Разве что поделюсь информацией с телезрителями, в сюжете, но источник называть не стану. Пожалуйста, Настя, расскажите мне, что вы знаете!

Оглянувшись на кроватку – рыжеволосая малышка Катюша по-прежнему сладко спала, – Настя мило покраснела, откашлялась и развернула свою толстую тетрадь.

И вот что я узнала.

Золотоволосая ясноглазая красавица Капитолина родилась в казачьей станице Приозерной в 1904 году, в уважаемом семействе Черемисовых, и была младшим, шестым ребенком – последыш, баловень, любимица. Батюшка Капы, Митрофан Игнатьевич, реестровый казак, на своем веку немало послужил государю императору, а выйдя на покой, завел небольшую мельницу, сколотил тугую копеечку и жил – горя не знал.

Умер Митрофан ровнехонько в семьдесят лет, в девятьсот тринадцатом, и с этого момента счастье от семьи отвернулось. Заболела и слегла мать, постепенно захирело налаженное отцовское хозяйство, старшие братья маленькой Капы разошлись кто куда. Ураганный семнадцатый год и вовсе разнес некогда дружное семейство в рваные клочья, и после смерти матери у Капитолины не осталось никого и ничего. И вековать бы бедной сироте в девках, кабы не ее редкая красота: благодаря ей нашлись женихи и для бесприданницы.

Капитолина недолго перебирала и в двадцатом году вышла за сельского учителя Антона Спиногрызова. Год спустя у Капы родился первый сын, Васенька, еще через год – Никита, в страшном для Кубани, голодном двадцать четвертом году родилась хрупкая девочка, дочка Анечка. В двадцать шестом – третий сынок, Сенечка, и уже в тридцать пятом – дочка Маня, такой же последышек, каким когда-то была в своей семье сама Капа.

Книгочей и мечтатель, Антон Спиногрызов был не слишком домовит, рачительным хозяином его назвать нельзя, но мужем он оказался хорошим, жену любил и жалел. Особого достатка в большой семье никогда не было, однако жили дружно, даже весело – до самого тридцать седьмого года, когда Антона среди ночи вынули из теплой постели и в одном белье увезли незнамо куда. С тех пор Капитолина ничего не слышала о супруге. В тридцать восьмом году ей сообщили, что он умер – а где, как?

Отгоревав, в сороковом Капитолина снова вышла замуж, но свить новое гнездо помешала война.

В Великую Отечественную погиб и второй Капин муж, и сыновья – все трое. Последний, восемнадцатилетний Сеня, подорвался на мине уже после Победы, десятого мая. С матерью остались только дочери, Анна и Мария.

Как повелось в роду, девочки были очень похожи и друг на друга, и на мать, отличались только цветом глаз: у Капы глаза были янтарные, у Маши чайного цвета, у Ани дымчато-голубые. А волосы у всех были одинаковые: волнистое красно-золотое руно.

Анечка вышла замуж по станичным меркам поздно, в двадцать четыре года – за ветерана-инвалида, безногого Серегу. Тот сильно пил и рано умер, только и успел наградить супругу дочкой. Рыжеволосая голубоглазая Ниночка родилась в пятидесятом году и осталась единственным ребенком Анны. Та сурово вдовела, дожидалась внуков, но не дождалась: в семьдесят первом Нина вышла за Савелия Голохатко, парня из той же станицы Приозерной, уже ставшей пригородным поселком. Но детей у них не было.

В отличие от сестры, всю жизнь прожившей рядом с матерью, младшая дочь Капитолины Митрофановны, Маша, уехала в чужие края. С мужем-военным она побывала и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и в Монголии. Кто где, родились дети: в пятьдесят шестом – Миша, в шестьдесят втором – Саша, в семьдесят шестом – Настя. Однако мужчинам в этой семье явно не везло, ни Миша, ни Саша даже жениться не успели: один утонул в четырнадцать лет, другой в семнадцать разбился на мотоцикле. Род Спиногрызовых продолжала одна Настя, да вот теперь будет маленькая Катенька…

Я старательно стенографировала за рассказчицей, чувствуя, что тону в море цифр и фактов.

– Хватит, Настя, достаточно! – наконец не выдержала я. – Слишком много информации! Пожалуй, для короткого сюжета мне не понадобится полный перечень потомков Капитолины Митрофановны и подробный рассказ об их судьбах… Скажите, а фотографии кого-то из тех, о ком вы рассказываете, у вас есть?

– Есть, конечно, – немного обиженно ответила Настя. – Мамины, разумеется, есть, мои собственные… Есть пара детских снимков с братьями, родными и двоюродными…

– Отлично, – я обрадованно отложила в сторону блокнот. – Можно мне на них взглянуть?

Перебирая разной величины картонные прямоугольники фотоснимков, я искала на них представителей старшего поколения. В первую очередь меня интересовала, разумеется, бабушка Капа.

– Нет, бабушкин снимок был только один – тот, что я дала Геночке, – вздохнула Настя. – Очень жалко, похоже, ни у кого из родственников не осталось фотографий бабули в молодости. Дядя Савва, муж тети Нины, тоже недавно интересовался, нет ли у меня бабулиного портрета былых времен. Нету! А если у меня нет, то у других и спрашивать не стоит, родичи мои к семейной истории все, как один, равнодушны.

Я быстренько подсчитала в уме: снимок, о котором шла речь, был сделан в семьдесят седьмом году, это же сколько лет было тогда Капитолине Митрофановне?

– По-вашему, семьдесят три года– это молодость? – закончив подсчеты, удивилась я.

– Так ведь я считаю относительно столетия, – пожала плечами Настя.

Помявшись, потому что мне не хотелось чернить память усопшего Конопкина, я все-таки спросила хозяйку, зачем она отдала Генке раритетную фотографию. Разве не знала, какой Конопкин ненадежный тип? Что Генке в руки попало, то, почитай, пропало! Во всяком случае, в отношении денег всегда было именно так и никак иначе!

– Так я и не собиралась давать, – призналась Настя. – Не только Геночке, вообще никому не хотела этот снимок раньше времени показывать. Я надумала его бабушке подарить, но не успела в рамочку вставить. Купить купила, хорошенькую такую рамочку, из красного дерева с маленькими золотыми ангелочками, но, когда я ее покупала, не посмотрела, что мне подсунули брак: стекло с трещиной!

Оказалось, что приобрела Настя «хорошенькую рамочку с ангелочками» уже по пути в Приозерный, направляясь на бабулин юбилей. Покупала наспех, держа на руках другого ангелочка – свою дочурку. Девочка капризничала, у нее зубик резался, и Настя улучила момент, чтобы развернуть покупку, уже только в станице, в разгар праздника. Тут-то и выяснилось, что рамочка с разбитым стеклом для подарка не годится, а вручать фотографию просто так Настя не захотела. Решила, что сначала купит другую рамку.

Проныра Генка углядел, как его соседка достала из сумочки конверт фотоателье и немедленно сунул туда свой нос. Бесцеремонно сцапал фотографию «только на одну минуточку», да и смылся с ней! Гоняться за бессовестным Конопкиным Насте было некогда, капризничающая малышка дочка такой праздник устроила, что мать толком и юбилея не запомнила. Честно говоря, по сторонам Настя почти не смотрела, речи слушала вполуха и ничего не замечала, кроме своей рыдающей малышки. Даже на бабушку-юбиляршу толком не взглянула и, хоть убей ее, сейчас не вспомнит, как баба Капа в свой большой праздник себя вела и во что была одета, а это, согласитесь, нетипично для женщины – забыть, как выглядела героиня торжества!

Тут из колыбельки донесся писклявый плач, молодая мать мгновенно слетела с дивана и поспешно вытащила из кроватки хнычущего младенца.

– Привет! – улыбнувшись, я приветливо помахала рукой толстощекому существу в мокрых панталонах.

Младенец разинул рот, продемонстировав четыре белоснежных зубика с кружевными кромками, и распахнул глаза – болотно-зеленые, почти коричневые. На вспотевшей головенке смешно топорщились редкие волосики, похожие на тонкие медные проволочки.

– Ну, не буду вас отвлекать! – понимая, что теперь хозяйке не до меня, я поспешила откланяться. – Спасибо, что уделили мне время и рассказали так много интересного!

Настя кивнула и с малышкой на руках проводила меня до двери. Я еще раз поблагодарила ее, попрощалась, послала воздушный поцелуй рыжей крошке и спустилась к оставленной у подъезда машине.

– Доброе утро, страна! – зевнув, миролюбиво сказал мне разбуженный водитель Саша.

– Кому утро, а кому уже и вечер, – не согласилась я, мысленно прикидывая, стоит ли вообще в половине пятого возвращаться в офис? По всему выходило, что не стоит. – Отвезешь меня домой, ладно? Или нет, сначала заскочим в кондитерскую на Наждачной, я там куплю фирменный торт-мороженое, а уже потом домой.

И я снова посмотрела на часы: к восьми меня, Коляна и Масяньку ждала на званый ужин Ирка. Я заранее созвонилась с мужем и условилась, что он привезет сынишку сам.

Купив вкусный торт, а к нему бутылку сладкого вина, я поспешила втиснуться в плотно набитый трамвай и потрусила в нем на конец города, в Иркины края.

На окраине Пионерского микрорайона трамвайные рельсы делают вытянутую петлю, так что, садясь в вагон на условно конечной остановке, пассажиры, следующие в центр, сначала движутся в обратном направлении. Трамвай идет по параболической кривой, разворачивается и делает следующую остановку точно напротив предыдущей. Я, когда еду к Ирке, обычно выхожу именно там, потому что тогда мне не нужно пересекать рельсы и пролегающую между ними оживленную трассу. Правда, перегон получается довольно длинный, он занимает минут десять, не меньше. За это время трамвайный кондуктор успевает, высадившись из вагона на конечной, перебежать пути и посетить туалетную кабинку на рынке. Естественно, что плату за проезд «на петле» никто с пассажиров не взимает. За те пятнадцать минут, которые я провела в вагоне, кондуктор ко мне не подошел ни разу – или же это я, задумавшись, не обращала на него внимания. Я уже начала было радоваться тому, что сэкономила деньги на билете: мелочь, а как приятно! Поэтому была немного удивлена, когда услышала над ухом вежливый мужской голос:

– Что у нас сегодня?

Я дисциплинированный пассажир, всегда честно плачу за проезд, поэтому четыре рубля давно уже держала наготове в кулаке.

– Ах! Опять деньги! Сколько можно! – скорбно вздохнул приятный баритон.

Я с интересом поглядела на юношу в кургузой желто-зеленой накидке кондуктора. Мне еще не встречались сборщики податей с аллергией на денежные знаки! Молодой человек подмигнул мне и с полупоклоном вручил надорванный билет.

– Это вам!

Сказал таким тоном, словно презентовал мне не рваный фантик, а бесценную орхидею!

– А что у вас для меня? – вкрадчиво-нежно вопросил юноша следующую пассажирку.

Я засмеялась. Надо же, какой оригинальный тип! Нашел подход к дамам! Какая женщина сможет отказать такому галантному кавалеру, пусть даже он всего лишь кондуктор? Вон, все до единой представительницы прекрасного пола платят за проезд как миленькие! Никто не делает морду кирпичом, не отворачивается, притворяясь, будто не видит кондуктора! И все довольны: ему – положенная мзда, нам, дамам, хорошее настроение.

Все еще одобрительно улыбаясь, я вышла на своей остановке, пересекла рыночек и зашагала по тропинке через поле к виднеющимся в отдалении частным домам.

– Помочь вам с сумкой? – спросил кто-то сзади.

Голос показался мне знакомым, я обернулась и увидела юношу кондуктора, правда, уже без форменной накидки.

– Это не сумка, а коробка с тортом. Она большая, но легкая, – ответила я. – А ваша смена уже закончилась?

– Пока да, – на ходу пожал плечами молодой человек. – Следующий выход через пятнадцать минут. Хотя я решил его пропустить. Сбегаю домой, перекушу чего-нибудь.

– Выход куда? – не поняла я.

– На сцену! – воодушевленно вскричал юноша.

Видя мое недоумение, он засмеялся и полез рукой в карман куртки. Я напряглась: не дай бог, маньяк! Похож ведь на сдвинутого! Сейчас как выудит острый нож или удавку, и что я тогда буду делать? В чистом поле мы одни, до ближайшего жилья метров двести, даже моих криков никто не услышит! А в единоборствах я не сильна, если не считать шахматы…

Но странный парень достал из кармана не оружие, а свернутую сине-зеленую тряпицу.

– Это у вас что, флаг футбольной команды «Кубань»? – невольно заинтересовалась я.

– Это у меня сценический костюм, – юноша развернул накидку трамвайного кондуктора.

– Так вы не настоящий кондуктор? – смекнула я. – Вы жулик, маскирующийся под кондуктора?

– Я не жулик, я артист! – обиделся парень. Следом за свернутой накидкой он извлек из кармана бумажник.

– Должно быть, вам стало стыдно и вы хотите вернуть мне мои четыре рубля? – догадалась я.

– Почему мне должно быть стыдно? Вы заплатили свои четыре рубля за проезд в общественном транспорте и билет получили как положено, – возразил лжекондуктор. – Я вам хочу дать не деньги, а свою визитку.

Я машинально взяла белый бумажный прямоугольник и в наступающих сумерках с трудом прочитала написанное витиеватыми буквами: «Виктор Иванович Суриков, драматический актер».

– Не смотрите на меня с таким подозрением, я и вправду актер, а не жулик! – опять засмеялся юноша. – С трамвайными кондукторами «восьмого» маршрута у меня договоренность: пока они бегают в сортир на остановке, я играю роль кондуктора и собираю плату за проезд. Деньги сдаю на следующей остановке настоящему кондуктору, когда тот возвращается.

– А какая вам в этом выгода? – заинтересовалась я. – Кроме актерской практики, конечно?

– Так ведь не все пассажиры берут билеты, – объяснил мой собеседник. – Многие из тех, кто выходит на следующей остановке, отказываются от талончика. По моим наблюдениям, обычно это женщины. Они более сердобольны, чем мужики, и подают чаще. В смысле, жертвуют свои четыре рубля в пользу бедного кондуктора – конечно, если он им симпатичен. А я стараюсь понравиться! В результате настоящему кондуктору я сдаю только ту сумму, которая соответствует количеству проданных билетов. Все, что набегает сверху – мой личный «навар», своего рода гонорар артисту.

– И много зарабатываете?

– При хорошем раскладе – на каждой «петле» могу обаять с полдюжины пассажиров, а это двадцать четыре рубля! А трамваи восьмого маршрута в час пик идут с интервалом в десять-пятнадцать минут, пять трамваев в час, вот и посчитайте: если двадцать четыре рубля умножить на девять-десять выходов – за вечер работы иной раз до двухсот рублей набегает! Для бедного студента это деньги! И что особенно приятно: никакого мошенничества, и всем хорошо! «Горэлектротранспорт» получает свои кровные за трамвайные талончики, кондуктора с чистой совестью могут отлучиться, чтобы справить нужду, пассажиры получают удовольствие от общения со мной, а я очень прилично подрабатываю к стипендии!

За интересным разговором я не заметила, как дошла до Иркиной улицы. Попрощавшись с предприимчивым студентом-актером, я зашагала прямиком к нужному дому, а Витя Суриков, помахав мне ручкой, побежал куда-то в глубь квартала.

Поздним вечером, уложив спать измотанных беготней по просторному двору и возней с котом и собакой Шурика и Масяньку, мы сидели на ступенях высокого крыльца дома Ирки и ее супруга Моржика: сами хозяева плюс гости, то есть Колян, я и моя сестрица. Мама задержалась в доме, подтыкая одеяльца любимым внукам, и опоздала к раздаче пива с орешками. Впрочем, пиво разобрали мужики, Колян и Моржик, а орехов было еще навалом, полная корзинка. Ирка, исполняя хозяйский долг, размеренно тюкала молотком по ступеньке, впотьмах рискуя промахнуться и попасть не по очередному ореху, а себе по пальцам. Я все ждала, когда это произойдет, чтобы не испугаться, если она внезапно завопит. Однако громкий возглас донесся с другой стороны.

– Послушайте, что это?

Мы обернулись. Мама стояла на пороге за нашими спинами, близоруко вглядываясь в исписанный листок.

– А в чем дело?

Мама откашлялась и медленно, с чувством прочитала:

Под ним Земля неспешно вертится,
Над ним созвездий тенета,
И из ковша Большой Медведицы
На крышу льется темнота…

– Это стихи, – авторитетно сказал мой муж.

– Где ты взяла листок? – недовольно спросила я.

– В своем кармане. То есть в кармане халата, который мне дала Иришка, – поправилась мама.

– Это не мой халат, а Ленкин. В моем вы бы утонули, – отбив фразу ударом молотка, веско заметила Ирка.

– Аленка! Это что, твое?! – недобро оживилась моя младшая сестра, вполне наделенная фамильным ехидством.

– Ясное дело, мое, – буркнула я, предвидя неприятные расспросы. – В моих карманах чужого не бывает!

– Да я не о том! Это ты такое написала?

– Какое – «такое»?

– Да жутко глупое, вот какое! – бестактно заявила сестра. – Интересно было бы узнать, под кем там Земля вертится? Причем не как-нибудь, а неспешно… Про кого стихи-то? Про парашютиста?!

– Почему обязательно про парашютиста? Вовсе и не про парашютиста, – с достоинством возразила я. – Насколько помню, стихи написаны были про космонавта!

Это произвело впечатление: все замолчали. Ирка перестала стучать, как оголодавший дятел.

– Про кого?! – первым очнулся мой муж.

– Тебе что, конкретную фамилию назвать? Хочешь – про Гагарина! А хочешь – про Васю Пупкина! – разозлилась я.

– Я не знаю такого космонавта – Пупкина, – призналась мама.

– А я вообще не знаю ни одного Пупкина, – заметил Моржик. – Кажется, это довольно редкая фамилия…

– К черту Пупкина! Я говорю условно! Стихи про анонимного космонавта, – раздраженно пояснила я.

– Безымянный космонавт! Звездоплаватель инкогнито! – издевательски подхватила сестрица.

– Про космонавта! – упрямо повторила я. – Про любого космонавта, который на орбите! Высоко в небе! Наверху! А Земля внизу! Под ним! И она, как вы понимаете, вертится! Под ним же!

– Это вполне логично, – присаживаясь, осторожно сказала мама – математик по образованию.

– Ха! – фыркнула сестрица, от полноты чувств звонко шлепнув себя по коленкам.

– Что, комары донимают? – понимающе спросил Моржик. – Хочешь, дам тебе специальный дезодорант? Я его с собой на рыбалку беру – так комары на лету мрут!

– Дай ей лучше воды, – посоветовала я. – Или валериановых капель! Пусть выпьет и успокоится!

– Дети, дети! – миролюбиво сказала мама.

– Ну, ладно, положим, речь идет о космонавте, – сестра заговорила тише. – Пусть Земля вертится под ним, не буду придираться. Но на какую крышу льется темнота? На голову ему, что ли?

– Почему бы нет? – Мама тоже не удержалась от шпильки. – Говорят же, имея в виду голову: «Крыша поехала». Слова-синонимы! Алена у нас филолог, словарный запас у нее немалый…

– Черт! – Я не выдержала. – Да я вовсе не имела в виду космонавтову голову! По-вашему, он там, в космосе, сам по себе летает? Как ангел господень? Ясное дело, у него там есть свой космический дом – планетолет, станция какая-нибудь или что-то в этом роде! Крыша над головой! И вот на нее-то – заметьте! – и льется темнота!

– Непосредственно из ковша Большой Медведицы, откуда же еще! – невинно заметил муж.

Предатель! От возмущения я потеряла дар речи.

– Ты о чем? – заинтересовалась сестричка.

– Молчи, – сказала я мужу. – Уж лучше я сама объясню…

– А в чем дело? – спросила мама. – Прекратите, пожалуйста, спорить: созвездие Большой Медведицы действительно имеет форму ковша!

– Ну да, а все прочие созвездия имеют форму Большой Медведицы, – вздохнула я.

– Что-о?! – Сестра аж подпрыгнула.

– Сиди спокойно, – одернула ее я. – Чего скачешь? Толкаешься, как эта…

– Большая Медведица, – тихо подсказала Ирка, звонко тюкнув молотком.

– Как Большая Медведица!.. Тьфу!.. Прекратите издеваться! Или я не скажу больше ни слова!

– Как миленькая скажешь! – Это, конечно, опять сестренка.

– Не перебивайте, а то передумаю признаваться! Ну, вот… Дело в том, что по астрономии у меня, конечно, была пятерка…

– Ко-онечно! – Это муж.

– Но астрономию мы в школе изучали по книжке! По картам звездного неба, по картинкам. И все созвездия там были отмечены и подписаны, потому-то я их знала и одно с другим не путала… А вот в настоящем небе ни одной подписи нет! И я всегда вижу там только одну Большую Медведицу!

– У тебя так испортилось зрение?! – испугалась мама. – Аленушка, надо обратиться к врачу, с этим не шутят!

– Да нет же! Зрение у меня нормальное…

– А что у тебя ненормальное? – встряла сестра.

– Ты у меня ненормальная! Отцепись! Зрение мое здесь ни при чем, просто я куда ни посмотрю, всюду вижу этот самый ковш! Большую Медведицу! За какую звезду ни зацеплюсь взглядом, непременно найду поблизости все прочие медвежьи составляющие! Знаю, так не бывает, но у меня других созвездий нет! Одни медведи, чтоб им лопнуть!

– Шишкин, – мечтательно сказал Колян. – «Утро в сосновом лесу», картина маслом!

– «Три медведя», фантик от шоколадной конфеты фабрики «Красный Октябрь»! – подхватила сестрица.

– Погодите, не мешайте, – попросила заинтересовавшаяся феноменом мама. – А ты пробовала с этим бороться?

– Как?!

– Ну, не знаю… Попробуй для начала найти не только Большую Медведицу, но и Малую… Потом поработай над чем-нибудь близкородственным – скажем, над Гончими Псами, – не спеша пройдись через всю фауну к флоре, а мифологию оставь под конец…

– Не расстраивайся, – пожалел меня добродушный Моржик. – Ты ведь не одну Медведицу, ты еще и Луну в небе видишь!

– Спятить можно, – убежденно сказала сестра. – И такие люди работают на телевидении!

– При чем тут телевидение? – оскорбилась я.

– При том! Ты же в новостях работаешь, сообщаешь народу, помимо прочего, о последних достижениях в области науки и техники, а сама в них – ни в зуб ногой! Ничего не понимаешь!

– Ясное дело, не понимаю! – Я перешла в наступление. – Понимала бы, писала бы не тексты для новостей, а диссертации! И кому было бы интересно их читать? Да и потом, какие это новости, если они о хорошо известном? О неизвестном надо сообщать! Новости общеизвестными не бывают!

– Но…

– Никаких «но»! Да, у меня нет специальных знаний по целому ряду вопросов! И слава богу! Мои зрители тоже не все сплошь астрономы, программисты и геронтологи!

– Что ты имеешь против программистов? – обиделся за все свое профессиональное племя Колян.

– Геронтологов-то ты к чему приплела? – добродушно поинтересовалась Ирка, поигрывая молотком.

– Да сюжет мне нужно сделать про юбилей столетней старушки, – пояснила я, забирая у мужа ополовиненную бутылку пива. Хлебнула и скривилась: – Вот гадость, как ты это пьешь, оно же горькое!

– Не отвлекайся, расскажи про старушку, – попросила Ирка.

– Да что рассказывать? Бабке стукнуло сто лет…

Ирка в унисон стукнула молотком по очередному ореху. Слишком сильно: орех лопнул и брызнул во все стороны битой скорлупой.

– По поводу юбилея наши власти организовали шоу с застольем и подарками, – успешно увернувшись от ореховой шрапнели, поведала я. – Если следовать логике моей сестрицы, то освещать подобное мероприятие должен специалист по старцам, то есть именно врач-геронтолог. Или какой-нибудь шоумен. Но ни шоуменов, ни геронтологов в штате нашей телекомпании нет, так что за них за всех придется отдуваться мне одной, уж извините. А кому не нравится, пускай отравится!

– Это справедливо, – кивнула мама.

– А я что говорю!

– Ну, хватит дискуссий, – Моржик откровенно зевнул. – Спать пора! Завтра некоторым из нас с утра на работу…

– Идемте в дом, – поддержала его Ирка. – Чего мы, собственно, сидим тут в потемках? Глазеем в чистое поле… Ждем прибытия рейсовой летающей тарелки?

По хрустящей под ногами ореховой скорлупе один за другим мы потянулись в дом. В окнах загорелся свет.

– Значит, летающей тарелки сегодня не будет? – тихонько спросила у меня мама.

В голосе ее слышалось сожаление.

– Сегодня – нет, – уверенно сказал Колян, быстро глянув сначала на Луну, прочно застрявшую в одной из Больших Медведиц, а потом на светящийся циферблат своих наручных часов. – Сегодня среда, а она прилетает по понедельникам, и не раньше полуночи.

– Он тебя разыгрывает, – я гулко стукнула мужа по широкой спине. – Летающих тарелок в природе не бывает! Как и телепатов, ясновидящих, говорящих животных, честных политиков и зомби…

Не будучи ясновидящей, я тогда не могла знать, что в ближайщее время мне предстоит пересмотреть свое мнение по последнему пункту.

Я не очень хорошо сплю на новом месте, потому что ни одно ложе не бывает удобнее и уютнее собственной постели. Поэтому вполне комфортная широкая кровать, предоставленная в наше с Коляном распоряжение гостеприимной Иркой, не была оценена мной по достоинству. Давно уже крепко спал на своей половине ложа Колян, уютно сопел в круглом надувном бассейне, временно возведенном в ранг детской кроватки, Масянька, а я все лежала, тупо таращась в темноту. Мне никак не удавалось уснуть, хотя я перепробовала уже все народные средства: добросовестно пересчитывала воображаемых баранов, напевала заунывные колыбельные и даже пыталась сама себя укачивать, обхватив руками бока. Где-то в третьем часу ночи мне стало ясно, что без снотворного обойтись не удастся, и я потихоньку, чтобы не разбудить спящих Колянов, выползла из-под шуршащего шелкового покрывала, вышла из темной комнаты и побрела в кухню – искать аптечку.

Топографию Иркиного домовладения я знаю досконально, поскольку мне случалось подолгу жить в этом доме. Как-то я даже выдержала настоящую осаду, прячась здесь от охотящихся за мной киллеров. Поэтому мне не составило труда отыскать дорогу в кухню, а в ней найти шкафчик, на полке которого лежал вместительный чемодан, который Ирка ласково именует «аптечкой». Порывшись в этом саквояже, я отыскала пузырек с таблетками валерьянки, вытряхнула из него сразу три приплюснутых желтых горошины и проглотила их, запив водой из-под крана. «Докторский чемоданчик» забросила обратно на полку, закрыла дверцу шкафчика, отошла на пару шагов, и тут за моей спиной ка-ак грохнет!

В ужасе я обернулась и увидела, что кухонный шкафчик сорвался с петель и упал на пол.

– Пустяки, дело житейское, – успокоила я сама себя. – Ничего хрупкого, легкобьющегося там не было, один чемодан с лекарствами!

С трудом открыв дверцу перекосившегося шкафчика, обморочно валявшегося на спине и похожего на разбитый гроб, я взглянула на чемодан, похожий на лежащего в гробу гиппопотамчика. Он выглядел неповрежденным, но почему-то был мокрым. Я вытянула обмочившегося гиппопотамчика наружу, машинально пробормотав незабвенное:

– Ох, нелегкая это работа – из болота тащить бегемота!

С бегемота, то есть с чемодана капало. Я озабоченно заглянула в опустевшую домовину: ох! Похоже, на полочке рядом с «аптечкой» стояла какая-то посудинка с разведенной марганцовкой, а я метким броском саквояжа ее раздавила!

– Я так и знала, что это ты хулиганишь, кто же еще! – возмущенно произнесла появившаяся на пороге Ирка – в белой шелковой ночнушке, похожей на парашют и смешных тапках с помпонами. – Угомону на тебя нет! Три часа ночи! Ты смерти моей хочешь!

– Кто убился? – по-своему услышал последние слова жены подоспевший Моржик в дивной пижаме с Симпсонами.

Он окинул встревоженным взглядом кухню, заметно побледнел, увидев на светлом линолеуме красно-черную марганцовочную лужу, и подкорректировал вопрос:

– Кого убили?

Я не успела ничего ответить, потому что в проеме двери, столкнувшись лбами, проявились мои мама и сестра.

– С ума сошла, сунула труп в чемодан! – с ходу оценив обстановку, накинулась на меня сестричка. – Что, в доме не нашлось большого полиэтиленового мешка? А ну, живо, бери тряпку и вытирай с баула свои отпечатки!

– Аленушка, детка, как ты могла?! – воскликнула мама.

– Как – это не вопрос, инструмента в доме навалом, – отмахнулась сестра, кивнув в сторону украшающего рабочий стол декоративного поленца с торчащими из него ручками разнокалиберных ножей.

– В чемодане никакого трупа нет! – с трудом перекрыв гудящие голоса, сообщила я.

– А где он? – тут же спросила сестра.

– А кто он? – вторил ей Моржик.

– А где Колян? – быстро пересчитав присутствующих по головам, испугалась мама.

– Вы что, поссорились? – схватилась за голову Ирка.

– Коляна в чемодане тоже нет! – продолжала отбиваться я.

– А где он? – видно, на этом вопросе сестрицу заклинило.

– Он в постели! – выкрикнула я.

На мгновение стало тихо. Потом Моржик многозначительно присвистнул и с отчетливой завистью в голосе сказал:

– Красиво погиб! Как мужчина!

– А зарезала ты кого? – ожила бесцеремонная сестрица.

– И зачем? – поинтересовалась Ирка.

– Третий лишний! – многозначительно изрек понятливый Моржик.

– Деточка, не пытайся скрыться с места преступления, это бесполезно! Поставь чемодан и сядь, я сейчас дам тебе валерьянки! – захлопотала вокруг меня заботливая мама.

– Я уже выпила валерьянку! – взвизгнула я.

– Непохоже, – заметила Ирка.

– Где у тебя лекарства, Ириша? – продолжала метуситься взволнованная мамуля.

– В шкафчике, в большом саквояже, – машинально ответила Ирка.

И она автоматически посмотрела сначала на кухонную стенку, в которой оторвавшийся шкафчик образовал брешь, потом на сам шкафчик, а затем и на чемодан у моих ног.

Еще пару секунд до присутствующих доходил смысл Иркиных слов, потом Моржик наклонился над красной лужей, принюхался и сообщил:

– Это марганцовка!

– Не поняла, – с претензией сказала сестрица. – Это что, не кровь? Выходит, ты никого не убила? А зачем тогда глотала валерьянку?

– Затем! – рявкнула я, отпихивая протянутый мне мамулей стакан с водой. – Успокоиться хотела, уснуть! А то все дрыхнут, как мертвые, и Колян там лежит-валяется, а я мучаюсь!

– А Колян, значит, все-таки того? Лежит? – снова напрягся Моржик.

– Чего это вы разорались среди ночи? – зевая, хрипло вопросил из-за спин опоздавший на шоу Колян. – Галдите, как вороны! Шумите так, что мертвого поднимете!

– Свят, свят, свят, – тихо сказала мама, глядя на Коляна округленными от испуга глазами.

– Ты кто – зомби? – прямо спросила сестрица, на всякий случай протягивая руку к свисающей с крюка в потолке вязанке чесночных головок.

– Не понял? – Колян изумленно крутил головой.

– Где у нас серебряные вилки? – не сводя с него глаз, громким шепотом спросил у Ирки Моржик.

– С ума вы все, что ли, посходили! – очнулась от ступора я. – Ну, сказочники! Подумать только, Коля, эти ненормальные записали меня в кровавые убийцы, а тебя – в зомби!

– Но почему? – удивился Колян.

– Сейчас я тебе все объясню, – возвращая на место чеснок, поспешила вмешаться сестрица.

Торопясь и перебивая друг друга, сестра, мама, Ирка и Моржик изложили свое видение ситуации. Я несколько раз порывалась открыть рот, но мне и слова вставить не дали. Колян внимательно слушал и уже на середине рассказа начал обидно хохотать.

– Пойдем прочь от этих психов! – Схватив веселого «зомби» за руку, я отволокла его обратно в постель.

Заглянула в надувной загончик к малышу и убедилась, что Масянька крепко спит.

– Брали бы пример с ребенка, оболтусы, – обиженно ворчала я, забираясь под скользкое покрывало. – Вот, младенец – образец для подражания: среди ночи по дому не бегает, драматических сцен не устраивает, мирно спит и видит приятные сны!

О том, что первой вылезла из кровати и пошла бродить по дому я сама, я почему-то напрочь забыла.

Четверг

Поутру за завтраком все делали вид, что ночного шоу не было. Кажется, даже до сестрицы дошло, что подозревать меня в совершении кровавого преступления было, по меньшей мере, бестактно. Мама предупредительно намазывала для меня бутерброды, Ирка подливала в чашку кипяток, а сестра наступила себе на горло и не слопала последний эклер, уступив его мне. Все еще обиженная, я надменно игнорировала эти мелкие знаки внимания и нарочито оживленно общалась с Масянькой. Малыш с аппетитом уплетал холодные котлеты, собственноручно добытые им из папиной тарелки. Колян с несчастным видом ковырял ложкой детскую манную кашу.

– А где Моржик? – сообразив наконец, что за столом кого-то не хватает, спросил Колян. Тут же покосился на меня и дипломатично добавил – Не подумайте чего плохого, я никого ни в чем не подозреваю, просто мне интересно, где сейчас Моржик?

Я тихо фыркнула.

– Этот маньяк пошел на охоту, – ответила Ирка. Запнулась и тоже опасливо покосилась в мою сторону: – То есть он просто взял ружье и пошел охотиться на уток.

– А разве сезон охоты на уток уже открыт? – удивилась мама.

– Так он с фоторужьем пошел!

– Не кровавая, стало быть, будет охота, – кивнула сестрица. – Ой! Кто это наступил мне на ногу?

Колян засемафорил бровями, делая сестрице страшные гримасы.

– Папа! Г-г-г-г! – обрадовался Масянька.

– Да, папа страшный, как волк: р-р-р-р! Колобок, колобок, я тебя съем! – подхватила я.

– Кстати, о еде, – Колян наконец-то решился отодвинуть в сторону Масянькину мисочку с кашкой. – А что, в доме больше ничего не осталось? Я имею в виду, из нормальной человеческой еды?

– «Вискас», «Педигри», овсянка, сырые овощи в подвале, там же соленья и маринады… Да, еще сгущенка и тушенка! – вспомнила Ирка.

– Тушенка! – сладострастно воскликнул Колян.

– Сгущенка! – с энтузиазмом возопила сестрица.

– Так, с этими обжорами все понятно, – я встала из-за стола. – Ну, некоторым из нас набивать брюхо недосуг, некоторые имеют обыкновение ходить на работу…

– У некоторых на службе в каждом ящике рабочего стола по шоколадному батончику, – обиженно припомнил Колян. – Якобы для снятия стрессов!

– Слушай, Алена, и ты еще надеешься избавиться от стрессов? – искренне удивилась сестра. – Ты же сама – ходячий стресс!

– От стресса слышу! – оскорбилась я.

– Тише, дети, тише! – поспешила вмешаться мама. – Не ссорьтесь! Алена, тебе пора на работу? Беги, с Масянькой сегодня я посижу.

– Баба, – покровительственно сказал малыш, награждая бабулю надкушенной котлеткой.

Грозно посмотрев на сестрицу, я обиженно надутыми губами чмокнула в щеку истребляющего тушенку мужа, поцеловала сынишку, сделала ручкой Ирке и побежала по тропинке через поле на трамвайчик.

– Вот она! – голосом загонщика, завидевшего зверя, заорал кто-то из окна телекомпании, стоило мне подойти к порогу.

Я завертела головой, высматривая неизвестную зверушку, ставшую предметом охоты моих коллег, но увидела только вываливающегося из дверей оператора Вадика. Он и впрямь смахивал на охотника в полной амуниции: с одного плеча через грудь на ремне свисал подсумник с запасными аккумуляторами, с другого, тоже на ремне – сложенный штатив в чехле, в правой руке была сумка с камерой, в левой – бумажный листок «путевки». Размахивая им, как белым флажком, Вадик с самым сосредоточенным видом несся прямо на меня.

– Куда? – поинтересовалась я, когда он пролетал мимо.

– За мной! – невпопад скомандовал Вадик.

Я не тронулась с места.

– Оглохла, что ли? – остановившись, прикрикнул на меня грубиян. – Живо, поворачивайся, и побежали!

Пожав плечами, я развернулась и поскакала рядом с упакованным в операторскую упряжь Вадиком, как вольный жеребенок. Азартно топая и едва ли не сшибая прохожих, мы примчались к машине, ожидавшей нас с работающим двигателем.

– По коням! – продолжая лошадиную тему, крикнул раскомандовавшийся Вадик водителю.

Невозмутимый Саша дождался, пока мы ввалимся в салон, и с возгласом: «Н-но, мертвая!» стронул красного «жигуля» с места.

– Что за спешка? Можно подумать, на пожар торопимся! – отдышавшись, с неудовольствием заметила я.

– Именно что на пожар, – кивнул громко сопящий Вадик.

– Да ну? А что горит?

С водительского места донесся злорадный смешок:

– Менты горят! – хихикнул Саша.

– То есть? – Я еще не вникла в происходящее.

– То есть окружное управление внутренних дел! – пояснил Вадик.

– Горит?!

– Синим пламенем!

Я тоже хмыкнула. УВД округа от нас недалеко, и буквально через три минуты мы прибыли на место происшествия – раньше всех других СМИ, пропустив вперед только пожарную машину.

Как только Саша припарковал «жигуленка», мы с Вадиком выпрыгнули из автомобиля и занялись каждый своим делом: оператор расчехлил камеру и помчался снимать собственно пожар, а я порысила на поиски свидетелей и потерпевших.

– О! Слетелось воронье! – скорбно возвестил при виде меня мой добрый знакомый капитан Лазарчук.

– Привет погорельцам! – весело приветствовала я приятеля, восседающего на пыльной обочине.

– Присаживайтесь, – незнакомый улыбчивый парень, соседствующий с унылым Лазарчуком, подвинулся, галантно уступая мне часть свежепобеленного бордюра.

– Спасибо, я постою, – отмахнулась я. – Серега, что там у вас горит?

– Столовая, – угрюмо буркнул Серый.

– У вас разве есть столовая? – удивилась я, нетерпеливо переминаясь, потому что мне очень хотелось сбегать взглянуть на пионерский, пардон, милицейский костер.

– Теперь нету, – согласился Серый.

Речь его была несколько затруднена, потому что говорил Серый, почти не разжимая челюстей: подбородком он опирался на крючковатую ручку старомодного зонта. Я присмотрелась: на шее у капитана в этот теплый денек красовался шерстяной шарф, весьма своеобразно сочетающийся с легкой трикотажной футболкой.

– Я смотрю, ты успел спасти свое личное имущество – то, что болталось на вешалке в кабинете? – подытожила я увиденное.

– Не только личное, но и казенное, – обиделся Серый. – Между прочим, первым делом мы с Сашком вынесли сейф, потом стол, стулья и скамейки! Ну, и вешалку…

– Сашок, – кстати представился сосед Серого по бордюру.

– Очень приятно, Елена, – кивнула я.

И огляделась в поисках упомянутой Серым достопримечательности – массивной парковой скамьи на витых чугунных ножках. По легенде, некогда она была оприходована отделением как вещдок, да так и прижилась в одном из кабинетов.

Скамья помещалась рядом, в крайне неестественной для нее вертикальной стойке, вплотную к стволу раскидистого клена.

– Не боитесь, что она упадет? – с этими словами, не сводя глаз со вздыбленной лавочки, я отступила назад и неосторожно толкнула ногой зонт, на ручку которого пристроил свою нижнюю челюсть капитан Лазарчук.

Зонт упал, шаткое равновесие нарушилось, и капитан резко клюнул носом, едва не зацепив им асфальт.

– Почти такая история случилась с моим приятелем Геной, – даже не подумав извиниться, заметила я. – Только с гораздо более трагическими последствиями, потому что там упал не зонт, а какая-то лопата, а она подпирала второй этаж сеновала, а на нем лежали клубки сена…

– Клубки чего? – с живым интересом переспросил Сашок.

– Сена! Его специальная сеноуборочная машина формовала в громадные такие катушки… Ну вот, Генку этими катушками и задавило…

– Насмерть? – профессионально-безразлично поинтересовался Серый.

– Абсолютно! – вздохнула я.

– Кто же такую опасную конструкцию соорудил? – спросил Сашок, укоризненно посмотрев на меня.

Можно подумать, это я в ответе за соблюдение техники безопасности на сеновалах!

– Хозяин сенохранилища, кто же еще, не я же и не Генка, – я пожала плечами. – Генку-то туда вообще непонятно зачем черти занесли…

– Странная какая-то история, – заметил Серый. – Следственная группа на месте происшествия была?

– Не знаю, как-то не интересовалась… – я замолчала и задумалась.

А в самом-то деле, обстоятельства гибели журналиста наверняка должны были выяснять специалисты-криминалисты! Может, он не сам убился? Может, эти снопы на него кто-нибудь нарочно скатил? Зачем – не знаю, но ведь прислал же мне Генка SMS-ку, в которой сообщал о своем намерении «копать» по поводу загадочных «грохнутых бабок»! И прислал он мне ее после того, как мы расстались на именинах, но до того, как сам встретился со смертоносными копнами! Ведь потом-то он сделать этого уже не мог!

Тряхнув головой, я отогнала очередное жуткое видение: припорошенный сеном Конопкин в новом для себя качестве ожившего мертвеца хладной синюшной рукой нажимает на кнопочки сотового телефона, спеша проинформировать мир живых в моем лице о своих планах на будущее. Зомби, расследующий какие-то финансовые махинации – это было бы уж слишком даже для неугомонного Конопкина!

– Серый, у меня к тебе деловое предложение, – скороговоркой сказала я вмиг насторожившемуся Лазарчуку.

– Мне заранее страшно, – признался он.

– Ничего страшного, не пугайся! Предлагаю тебе заключить джентльменское соглашение!

– Он не джентльмен, – предупредил меня Сашок.

– Я тем более, – отмахнулась я. – Суть соглашения такова: я велю оператору ни в коем случае не снимать тебя, хотя ты жутко интригующе выглядишь в этом своем кашне на голое тело, просто типичный погорелец, и ты не попадешь в наш репортаж о пожаре. А ты за это узнаешь для меня, что думают люди из опергруппы, выезжавшей на место гибели Конопкина!

– А кто такой Конопкин?

– Да тот парень, которого завалило сеном!

Серый громко поскреб ногтем синюю щетину на подбородке:

– Гарантируешь, что моей ментовской морды на экране не будет?

– Ни морды, ни какой другой части твоего милицейского организма! Честное пионерское!

– Лады, – Серый снял намотанный на шею отрез шотландки, посмотрел на него с некоторым недоумением и передал Сашку.

Тот тоже с удивлением взглянул на шерстяное кашне, поискал глазами, куда бы его пристроить, и не придумал ничего лучшего, как напялить его себе на шею.

Я коварно усмехнулась и незаметно поманила пальчиком хищно кружащего неподалеку Вадика. Коршун с камерой тут же подлетел ко мне, и я шепотом сформулировала ему задачу. Ладно, Серого я обещала не снимать, но Сашок очень кстати намотал шарф на себя, так что колоритный милиционер-погорелец у меня в сюжете все-таки будет!

Двумя часами позже, уже сделав в меру ехидный сюжетик о пожаре в ментовке, я вышла из аппаратной видеомонтажа и проследовала к себе в редакторскую, попутно решая нехитрую задачку: удовольствоваться на обед дежурной чашкой кофе с печеньем или не полениться, сбегать в магазинчик через дорогу и купить колбаски? Или сыра…

– Сыр или колбаса? – как пистолетом, ткнув пальцем в живот пробегавшего мимо Вадика, спросила я точь-в-точь с такой интонацией, с какой галантные грабители прошлого вопрошали путников на большой дороге: «Кошелек или жизнь?»

– Где? – без промедления откликнулся Вадик.

– В магазине, – досадливо сказала я. – Я думаю, чего купить. Просто скажи, сыр или колбаса?

– И то, и другое, и можно без хлеба!

– А ты сбегаешь? – Я смекнула, что из приязни оператора к мясо-молочным продуктам можно извлечь некоторую пользу. Например, не бежать в магазин самой!

Я вручила Вадику свой кошелек и, таким образом снарядив его в набег на торговую точку, дошла-таки до редакторской. В помещении было тесно от набившегося в него праздного народа. Оккупанты истребляли наши чайно-кофейные запасы и развлекались кто во что горазд. Я влилась в оживленную группу, в центре которой возвышался рослый оператор Женя. Он оживленно жестикулировал и витиевато пересказывал присутствующим комические эпизоды утреннего прямого эфира. Тот факт, что большинство слушателей присутствовало при проведении передачи лично, Женю не смущал. Граждане, впрочем, слушали его разглагольствования с очевидным удовольствием. Сама-то я утром ездила на пожар, лично описываемых событий не наблюдала, поэтому тоже остановилась послушать, и, чтобы сразу вникнуть в суть, шепотом спросила у стоящей рядом Наташи:

– А кто был на передаче?

– Генеральный директор авиакомпании «Аэролайн», а вел программу наш Костя.

Я кивнула.

– И тут гость спрашивает: «Знаете ли вы, какие птицы царят в небе Кубани?» – оживленно вещал Женя.

Вспомнив утреннюю застольную беседу с родными, я с трудом удержалась, чтобы не ляпнуть: «Утки!»

– Ну, Костик наш не орнитолог, – продолжал Женя. – Он напрягся, но гость этого не заметил и сам ответил: «Вот уже семьдесят лет в небе Кубани царят стальные птицы»! Фу-у! Отлегло! Передача идет своим чередом, и вдруг гость снова огорошивает Костика вопросом: «Знаете ли вы, чем хорош «Як-42»?» Костик не авиаконструктор, он снова напрягается, но гость опять отвечает сам. «Як-42», – вещает он, – это сертифицированное воздушное судно, что говорит о его надежности». И тут обрадованный Костик сообщает зрителям, что сейчас они увидят этот замечательный летательный аппарат на своих экранах!

Костик еще не знает, что кассету с подсъемками «Яка» буквально за минуту до эфира уронили в стаканчик с «Дошираком», и именно в этот момент режиссер, намеревавшийся откушать после передачи горячей лапшички, страшно матерится, потому что не хочет есть закосившую «под спагетти» запаренную видеопленку. Соответственно, на экранах не появляется изображение самолета «Як-42», о котором взахлеб рассказывает гость. Зато там самопроизвольно, но явно в тему к полетам появляется высококачественное изображение мухи студийной обыкновенной! И что особенно примечательно, летает эта сволочь в полном соответствии с техническим описанием «Яка», демонстрируя ровное поступательное движение, быстрый набор высоты, плавное кружение, пикирование и даже мягкую посадку на лысину гостя!

Слушатели захохотали.

– Не везет «Аэролайну» с телевизионной рекламой, – отсмеявшись, резюмировала Наташа. – Помните, на прошлой неделе их бегущую строчку: «Вперед! С нами в полет!» выпустили на художественном фильме именно в тот момент, когда герой выпал из окна небоскреба!

– А помните их гениальный слоган – «С нами на небеса!»? – напомнил Женька. – Меня так и тянуло спросить, держат ли они на борту своих самолетов вместо спасжилетов белые тапки по числу пассажиров!

– Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что сыра нету! – продекламировал мне на ухо незаметно подкравшийся Вадик. – Таким образом, спор сам собой решился в пользу колбасы!

– Колбаса так колбаса, – довольно безразлично ответила я, оглядывая полки посудного шкафчика в поисках пары чистых чашек.

Сделала нам с Вадиком кофе, соорудила по большому бутерброду, села за свой стол и задумалась. Женькин рассказ меня взволновал: что-то такое, связанное с мухами, было совсем недавно… Вот беда, не могу вспомнить, а мне кажется, это что-то важное!

Дожевав бутерброд, я взяла себя в руки, а в них – шариковую ручку, чтобы написать текст для субботнего репортажа об именинах Капитолины Митрофановны Спиногрызовой. Увы, дело не спорилось, кроме стихотворной мечты Маяковского «Лет до ста расти нам без старости!» в голову ничего не приходило.

– У кого-нибудь есть идеи, как подать юбилей столетней старушки? – попросила я помощи у коллег.

– Аж сто лет?! Нет, такие дамы меня не вдохновляют, – высокомерно заявил режиссер Слава.

– Век живи – век учись, – добрая Наташа предложила в качестве отправной точки использовать затертую народную мудрость.

– Какое – «учись»? – отмахнулся прихлебывающий кофе Вадик. – У бабули уже склероз, маразм и недержание!

– Тогда так: Век живи – век мочись! – тут же подправил поговорку зубоскал Женька.

– Или так: Сто пять – баба ягодка опять! – заржал Вадик. – Но это тезис на будущее, если бабуля доживет до следующего юбилея!

Главный редактор Дмитрий Палыч деликатно кашлянул и просительно сказал:

– Хорошо бы начать как-нибудь лирично… Сказать что-нибудь про бабушкины натруженные руки, про мудрый взгляд ее глаз…

– Точно, глаза! – вскричала я с жаром.

– Я рад, что сумел помочь, – зарделся главный.

Я благодарно ему улыбнулась. Душка Дмитрий Палыч и впрямь мне помог, хотя и не так, как думал: когда он сказал о бабушкиных глазах, я поняла, почему меня так интриговала описанная Женькой муха. Я вспомнила про муху-дрозофилу!

Только не подумайте, что я вспомнила какую-то конкретную муху, вовсе нет. Тесной дружбы с насекомыми я никогда не водила, среди моих домашних питомцев мух, комаров и разных-прочих сколопендр отродясь не числилось. И это не расизм и не фобия. Я не боюсь насекомых и не валюсь в обморок с белым, как брюхо дохлой рыбы, лицом при виде безобидного паучка или оленя кухонных ландшафтов – таракана. Не могу даже сказать, что все до единого насекомые мне не нравятся, бабочками, например, или божьими коровками я всегда любуюсь, но эти мелкие твари крайне плохо поддаются дрессировке, и относительно прирученными можно считать разве что медоносных пчел. Короче говоря, насекомые до сих пор не оставили сколько-нибудь заметного следа в моей жизни (и слава богу!). Но пресловутая муха-дрозофила мне крепко запомнилась благодаря школьным урокам биологии.

Дело в том, что эта самая муха в свое время – кажется, в прошлом веке – оказала неоценимую помощь генетикам. Не по собственной воле оказала, просто ученые ставили на бедняжке дрозофиле эксперименты, результаты которых проясняли генетические законы, применимые к человеку. Подробностей я не помню, наверное, никогда их и не знала, но врезалась мне в память одна из таких генетических аксиом, утверждающая, что у родителей с голубыми глазами никак не может родиться темноглазый ребенок!

Каким образом из опытов на мухе делались выводы о природе людей, я не понимала тогда, не понимаю и сейчас. Наверное, поэтому, пытаясь представить себе легендарную дрозофилу, я всегда видела в своем воображении довольно странное существо, крылатое насекомое размером с комнатную болонку, с большими голубыми глазами. Взор у гигантской мухи был томный, с поволокой, а то и подернутый слезой, что очень шло к ее огромным нежно-сапфировым очам.

А теперь – внимание, алле-гоп: такие же дымчато-голубые глаза, как у моей воображаемой дрозофилы, были у бабушки Спиногрызовой! Когда она на праздновании собственного юбилея на секунду сняла темные очки, я особо отметила необыкновенный цвет ее очей. Я видела эту туманную голубизну собственными глазами – пусть не такими вытаращенными, как у мухи-дрозофилы, но все же вполне зрячими!

Однако милая женщина Настя, рассказывая мне о том, каким удивительным сходством обладают все женщины ее семьи, сказала, что отличаются они, как правило, только цветом глаз, и привела в пример себя и своих ближайших родственниц…

Тут я полезла в сумку и достала блокнот, в котором кратко застенографировала Настин рассказ. Вот, черным по белому накорябано: «У На и А гл гол; у М, Ни и К кар». Причем «кар» – это вовсе не вороний крик, которому забавно подражает мой Масянька. «Кар» – это сокращенное слово «карие», а большими буквами На, А, М, Ни и К я обозначила женщин семейства Спиногрызовых: Настю, ее тетку Анну, ее мать Марию, кузину Нину и бабулю Капитолину.

И что же получается? Получается, что симпатичная Настя либо ошиблась, либо нарочно сказала мне неправду о цвете бабушкиных глаз. Человек, столь увлеченный семейной историей, наверняка весьма внимателен к мелочам, значит, вероятность ошибки невелика. С другой стороны, какой смысл в таком вранье?

Тут воображаемая дрозофила лукаво подмигнула мне голубым глазом, и я смекнула: эге, а ведь если у голубоглазых родителей не может быть черноглазых детей, значит, кареглазая Мария, дочка голубоглазых Капитолины и Антона Спиногрызовых, им не родная! Вернее, не родная Антону, на Капитолину-то она похожа как две капли воды. Выходит, бабушка Капа, когда была помоложе, наставляла мужу рога и нагуляла дочку где-то на стороне!

Ну и что, спросите вы? Кому какое дело? В принципе, по нынешним понятиям, никому и никакого, но только не в том случае, если речь идет о правах наследования. Ведь, если Антон Спиногрызов оставил что-то ценное своим потомкам, права на наследство Марии и всех ее детей-внуков, в том числе Насти, могут быть оспорены на том основании, что Антону они не кровные родственники, не прямые наследники!

Но ведь Антон давным-давно покойник! Или нет? По словам все той же Насти, Капитолине Митрофановне сообщили, что ее муж умер, но она не видела его мертвым и даже могильной плиты с соответствующей надписью не видала. Так, может быть, Антон жив и процветает, а Настя каким-то образом узнала об этом? И хочет получить Антоново наследство, поэтому старательно скрывает факты, свидетельствующие о том, что никакого права на это наследство она не имеет? Я имею в виду, если наследство существует и если оно было нажито Антоном персонально, без бабы Капы, потому как Капе Настя прямой потомок на все сто… Тут я поняла, что окончательно запуталась в своих предположениях. Шаткая версия о сокрытии Настей истинного цвета глаз бабули держалась исключительно на тонких ножках мухи-дрозофилы и могла рухнуть замертво в любой момент. Ничего, я придумаю что-нибудь другое, мне это – раз плюнуть!

Впрочем, с Антоном Спиногрызовым и впрямь какая-то темная история получается. В самом ли деле он умер где-нибудь в лагере?

Мне стало интересно. Наша российская жизнь куда увлекательнее и сложнее любого мексиканского сериала! История семейства Спиногрызовых меня живо заинтересовала, и при мысли о том, что не смогу разобраться во всех ее перипетиях, я почувствовала разочарование. Словно кто-то отнял у меня интересную книжку, которую я не дочитала и до середины. Пожалуй, надо попытаться прояснить для себя сюжетную линию!

Я встрепенулась и повысила голос:

– Люди! Кто знает, как найти пропавшего человека?

– А кто пропал? – заинтересовалась Наташа, оторвавшись от кроссворда.

– А когда пропал? – спросил Славик.

– Куда пропал? – встрял Вадик, перестав размеренно жевать.

– Если бы я знала, куда он пропал, я бы не спрашивала, как его найти, – рассердилась я. – Пропал молодой мужчина…

– О! Тогда в милицию можешь и не звонить, там скажут – нагуляется, сам вернется. А заявления о пропаже примут только через три дня! – авторитетно сообщила Наташа, возвращаясь к прерванному занятию. – Кто знает международное полицейское учреждение из восьми букв?

– Если бы ты знала, куда он пропал, ты бы не спрашивала, где его найти, – поправил меня рассудительный Слава. – А ты спрашиваешь, не где, а как его найти, это уже совсем другой вопрос…

– Какие три дня, он пропал почти семьдесят лет назад! – не успевая дискутировать со всеми разом, я с запозданием ответила на реплику Наташи.

– Семьдесят лет! А ты все его ищешь? – съязвил Вадик.

– Я же его не все эти годы ищу, я только сейчас начала! Вот не знаю, кто сумеет помочь, может, программа «Жди меня»?

– Интерпол! – по слогам произнес Славик, уж не знаю, кому именно – мне или коллеге с кроссвордом.

– Вот спасибо! – в унисон воскликнули мы с Наташей.

Она торопливо вписала слово в клеточки кроссворда, а я подперла рукой челюсть, чтобы она не отвисала в изумлении от нового поворота сюжета, и, старательно игнорируя Вадиково заразительное чавканье, продумала, как буду решать вставшую передо мной проблему.

На бесплодные раздумья у меня ушло около часа. Потом я вернулась к действительности и наконец заметила перед собой чашку с остывшим кофе и три заветрившихся бутерброда. Ну, Вадька, ну, обжора! Помню же, при дележе бутербродов у меня было их не три, а четыре!

Поругивая ненасытного оператора, я съела свои сандвичи, залила их сверху противным холодным пойлом, посмотрела на часы и пришла к выводу, что рабочий день пора заканчивать. Вот уже и в редакторской никого, кроме меня, нет. Все нормальные люди умчались на волю, прочь из телевизионных застенков и казематов.

Сложив в сумку разбросанные по столу блокнот, ручку и сотовый телефон, я с трудом оторвала пятую точку от сросшегося с ней сиденья офисного стула, вышла в коридор и зашагала к выходу.

– Очнулася, мертвая царевна? – язвительно приветствовала мое появление бабка-вахтерша.

– Почему мертвая? – вздрогнула я.

Тьфу ты, чертовщина какая, что-то в последнее время тема оживших мертвецов проходит через мою жизнь красной нитью!

– Спросила бы лучше, почему – царевна! – весело закудахтала вахтерша. – А то размечталася, фу-ты, ну-ты! Можно подумать, Елена Прекрасная!

Я фыркнула и с гордо поднятой головой ступила из прихожей на лестничную площадку.

– Не задирай нос, прынцесса! – прокричала мне вслед противная старушка.

– Чтоб тебе провалиться! – шепотом огрызнулась я.

И чуть не провалилась сама: с задранным носом шагнула на лестницу, оступилась и едва не свалилась со ступенек!

Бабка Пилипенчиха, кряхтя, слезла с перевернутого ушата, на котором битый час стояла, вытянув шею в сторону соседского дома, как голодный гриф. Права народная мудрость, и на старуху бывает проруха! Недреманное око старухи Пилипенчихи не углядело непорядок в собственном хозяйстве: соседская кошка Мурзила в обход таращившейся на улицу Пилипенчихи пролезла во двор, забралась на веранду и стянула с веревки увесистого полупровяленного судачка.

Дремлющий на пригреве пес Бобка разбойное нападение проигнорировал, и бабка спохватилась слишком поздно. Услышав звонкий шлепок, который произвел сверзившийся на дощатый пол веранды сырой судачок, Пилипенчиха поспешно обернулась, увидела вибрирующую, как струна, бечевку с раскачивающимися в танце рыбинами, кинулась на звук и углядела в траве быстро удаляющуюся кошачью спину.

– Ах, ты, бисова душа! – воскликнула Пилипенчиха, с готовностью бросаясь вдогонку за четвероногой воровкой.

Иных криков она не издавала, потому что восприняла погоню за кошкой как удобный случай лишний раз заглянуть к соседям. Бабку Пилипенчиху за ее необузданное любопытство и длинный язык в Приозерном не жаловали и в гости звали редко.

Отягощенная рыбой Мурзила бежала напрямик, из чужих ворот к пролому в своем заборе. Мимоходом отметив, что Спиногрызовы нерадиво хозяйствуют в своей усадьбе, Пилипенчиха отвернула в сторону сломанную досочку и протиснулась в образовавшуюся брешь. Преследуя Мурзилу, она обогнула хату и оказалась под окном, затененным виноградом, плети которого тянулись к балке под крышей. Мурзила, с рыбиной в зубах похожая на самолет-кукурузник, тяжело взлетела на подоконник, не удержалась на узкой доске и шумно свалилась в комнату.

– Пшла отседова, дурища! – визгливо заорал внутри женский голос, и спустя мгновение мимо вытянувшегося от внимания уха Пилипенчихи просвистел вышвырнутый вон судачок.

Следом за летучей рыбой выпорхнула летучая кошка. Продемонстрировав поразительную точность приземления, Мурзила ткнулась мордой точно в упавшую рыбину, подхватила ее и унеслась в неизвестном направлении. Пилипенчиха даже не оглянулась. Маскируя свои блестящие любопытные глазки под лаковые виноградные ягоды, она сунула физиономию в резные зеленые листья и вперила взгляд в сумрак комнаты.

– Ну шо там? – нетерпеливо спросил от порога невидимый мужчина.

– Ну шо? Померла, поди! – отозвалась баба. – Второй час смотрю – не дыхнет, не ворохнется!

Чуткое ухо Пилипенчихи отметило полное отсутствие в голосе говорящей ноток скорби.

– А может, спит? – усомнился мужик.

– Тридцать таблеток элениума, спит она, как же! – хмыкнула баба. – Я бы посмотрела, как бы ты после такой дозы поспал!

– Но-но, не вздумай! – испугался мужик. – Дура баба, соображай, что говоришь!

По деревянному полу громко протопали каблуки, гулко хлопнула дверь, стало тихо.

Пилипенчиха придвинулась к самому окну, встала на цыпочки и, положив подбородок на подоконник, заглянула в комнату. Прямо перед собой она увидела изголовье старомодной металлической кровати с никелированными шишечками. Сквозь серебристые прутья видна была высокая подушка, на которой покоилась седая голова. Присмотревшаяся Пилипенчиха углядела кривую дорожку пробора, розовую кожу в просвете между волосами и заброшенный высоко на подушку кончик длинной седой косицы, перевязанной желтой веревочкой с пластмассовой пчелкой. Бечевку Пилипенчиха узнала: набор таких мягких резиночек с несерьезными игрушечными козявками на потеху толпе подарила в день рождения столетней Капитолине малышка-правнучка. Вручала подарочек, конечно, мамаша девчонки, Капина внучка Настька, но от лица малышки.

– Померла-таки бабка, – сама себе сказала Пилипенчиха, тоже без намека на скорбь, даже почти с удовлетворением. – Не вечная, стало быть!

Она убрала физиономию из комнаты, в которой лежало бездыханное тело, и потихоньку побрела в сторону сломанного штакетника, собираясь покинуть чужую усадьбу тем же путем, каким в нее проникла. По дороге Пилипенчиха повторяла про себя трудное слово, которое произнесла отнюдь не безутешная родственница усопшей: «Элениум, элениум, элениум». Любознательная старушка намеревалась при оказии непременно выяснить, что же это такое.

Выбираясь на улицу, Пилипенчиха впопыхах споткнулась о сломанную доску и растянулась поперек дороги на радость созерцавшей эту сцену Мурзиле. Сыто улыбающаяся кошка фыркнула и продолжила вдумчивое послеобеденное умывание.

Пилипенчиха с трудом поднялась, отряхнула пыльную юбку и побрела в свои ворота, на ходу тщетно пытаясь вспомнить, что такое важное занимало ее минуту назад? Что это было за слово – миллениум? Линолеум?

– Тьфу, память дырявая! – в сердцах выругалась бабка.

Возрастная болезнь – склероз – сильно отравляла жизнь Пилипенчихе, вынуждая поскорее передавать собранную ею информацию другим людям. Скорее, еще скорее – пока не забыла!

К сожалению, бесследно канувшее в трещину склеротической памяти название лекарства и само упоминание его родственниками усопшей в прямой связи с ее смертью лишило рассказ Пилипенчихи криминальной интриги.

На ходу заправляя под платок растрепавшиеся космы, бабка проковыляла в дом и позвала:

– Васька! Галка! Да куды ж вы вечно деваетесь! Когда надо, нипочем не докричишься!

Ни сына, ни невестки дома не было. Очевидно, они давным-давно незаметно вышли со двора через заднюю калитку, находившуюся вне поля зрения бабки. Ушли на работу во вторую смену! Увлеченно наблюдая за соседями, Пилипенчиха не успевала следить за происходящим на собственной территории.

– Эх, ешкин кот! – досадливо выругалась бабка. – И рассказать-то некому!

Было очень обидно первой узнать новость и при этом не иметь возможности с кем-нибудь ею поделиться.

– Слышь, Бобка? – обратилась Пилипенчиха к дремлющему в будке кудлатому псу. – А соседка-то наша, Митрофановна столетняя, померла! Еще никто, кроме ее родичей да меня, об этом не знает! Тебе первому рассказываю!

Но апатичный Бобик не проявил к сенсационному сообщению никакого интереса.

– Тьфу, тварь блохастая! – плюнула на четвероногого друга раздосадованная бабка.

Она проследовала к калитке, распахнула ее, вышла на улицу и с надеждой всмотрелась в ряд домов. Может, где-нибудь есть люди? Оно, конечно, понятно, день будний, народ еще не вернулся с работы, но пенсионеры-то должны сидеть по хаткам?

– Так ведь Акимыч небось дома торчит! – вспомнила бабка. – Куды ему, доходяге, бегать!

И Пилипенчиха, сама отнюдь не будучи доходягой, побежала через дорогу к соседу Спиногрызовых, Якову Акимовичу Плотникову, чтобы рассказать ему о кончине бабы Капы. Взволнованная Пилипенчиха чувствовала: если немедленно не поделится с кем-нибудь этой новостью – скончается сама!

Слегка прихрамывая, потому что при попытке падения с лестницы потянула ногу, я подкатила к подъезду коляску с восседающим в ней Масянькой и сообщила выжидательно замершему малышу:

– Колюша идет домой.

– Мама кака, – ругательным словом выразил несогласие ребенок, не желающий прекращать гулянье.

– Мама не кака, она хорошая, – обиделась я. – Мама гуляла с Масей, она устала. Мася идет домой, делает ням-ням, пи-пи, буль-буль и бай-бай.

– Ням-ням, буль-буль! – сократил программу малыш.

– Хорошо, для начала только кушать и купаться, – согласилась я. – Дальнейшие действия обсудим дома!

Расстегнув ремень, не позволяющий энергичному ребенку выпрыгнуть из коляски, я подхватила его на руки и потащила вверх по лестнице. Сунула ключ в замочную скважину, попыталась его повернуть – и не смогла.

– Что такое? Что случилось? – удивилась я.

– Кака! – с ударением на первом слоге закричал маленький любитель сказок, от избытка чувств подпрыгивая у меня на плече.

– Отчего же все кругом завертелось, закружилось и помчалось кувырком? – продолжил цитату Колян, открывая перед нами дверь.

Понятно, значит, с внутренней стороны в замке торчал ключ.

– Утюги за сапогами, сапоги за пирогами, – и я включилась в конкурс чтецов-декламаторов. – Пироги за утюгами, кочерга за кушаком…

– Кстати, о пирогах: а что у нас на ужин? – поинтересовался Колян, тщетно пытаясь снять с меня Масяньку, приклеившегося к маме, как панда к стволу бамбука.

– Занеси лучше коляску, – попросила я.

Дома стряхнула ребенка на диван, зафиксировала вырывающиеся ножки и сняла с них ботиночки.

– Сиди тут! – Я прошла в кухню и заглянула в холодильник.

Отлично! В морозилке есть пакет готовых пельменей и пакет вареников с картошкой, сварю то и другое вместе, будет нам с Коляном вполне сносный ужин. А Масянька съест манную кашу. Или мы съедим кашу, а он пельмени с варениками…

– Папа! – восторженно вскричал малыш, на четвереньках выбегая в прихожую навстречу Коляну.

Слушая заливистый детский смех и звуки веселой возни, я поставила на огонь большую кастрюлю для пельменей и маленькую кастрюльку для каши и сконцентрировала свое внимание на приготовлении еды.

– Отличный ужин, Кыся, – похвалил Колян, быстро расправившись с горкой пельмене-вареников. – Зачем только ты посыпала это блюдо сахаром? Я не большой любитель китайской кухни!

– Почему китайской? – хлопнув ресницами, я развернула ложку, нацеленную в открытый ротик Масяни, и попробовала манку.

Так и есть, она соленая! Выходит, я перепутала емкости и посолила Масину кашу, а в кастрюлю с пельменями щедро насыпала сахару!

– Кайка! – не дождавшись транспорта с кашей, ребенок перехватил мою руку и потянул ее к себе.

– Она соленая! Ты не будешь ее есть! – воспротивилась я.

– Кайка! – Малыш проглотил соленую манку и снова разинул рот, как кукушонок клюв.

– Вот так, да? Ну, ешь! – сдалась я.

– Кыся, ты чем-то озабочена, – проницательно заметил наблюдавший за мной муж. – Рассказывай, в чем дело!

Я не заставила себя упрашивать.

– Понимаешь, мне нужно найти одного человека. Он пропал в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, предположительно умер, но никаких доказательств этого нет.

– Предположительно? – озадаченно повторил Колян. – Кыся, подумай своей головой, да ведь если он пропал почти семьдесят лет назад, то умер не предположительно, а совершенно точно! Или он тогда был в возрасте нашего Масяньки?

Вспомнив о малыше, я торопливо сунула в его раскрытый ротик очередную ложку с кашей.

– Нет, ему было лет тридцать или даже сорок. Ох, а ведь и правда, он наверняка давно помер! – Я пригорюнилась. – Какая досада, а я уже собралась отправить запрос в нашу ФСБ и в не наш Интерпол!

Расстроенная, я докормила ребенка, передала его папе, убрала со стола и вымыла посуду. Умиротворяющий плеск воды успокоил меня, и я решила оставить затею с поисками условно-мертвого Антона Спиногрызова. Что, мне больше делать нечего?

Яков Акимович Плотников, бухгалтер на пенсии, выпроводил со двора назойливую соседку Пилипенчиху, закрыл за ней калитку на засов и вернулся в дом, на ходу обдумывая возникшую у него идею: как обернуть себе на пользу смерть дряхлой старухи Спиногрызовой.

Яков Акимович считал себя хорошим человеком. Уж точно получше, чем та же Пилипенчиха (хотя тоже не прочь был заглянуть в щелочку в соседском заборе) или до ужаса жадный Савва Спиногрызов, с которым у Якова Акимыча давно уже были весьма натянутые отношения. Подумаешь, занял Плотников под малиновый рядок лишние полметра на меже! Это же не потому, что он такой жлоб и скупердяй, как Савва, просто рачительно хозяйствует! Да и когда это было, десять лет назад! Давно уже можно бы забыть былые раздоры и жить в мире и дружбе, как положено добрым соседям!

– Ну, теперь-то я тебе покажу, как со мной судиться! – погрозил добрый сосед Яков Акимовыч воображаемому Савве. – Теперь-то ты у меня попляшешь, как карась на сковородке!

Трясущимися от возбуждения пальцами Яков Акимович повернул металлический ключик в дверном замке старого шифоньера, сунул руку под стопочку чистых наволочек и достал сотовый телефон, хранящийся у него на случай экстренной необходимости: вызвать, если что, «Скорую помощь». От долгого лежания в шкафу аппарат разрядился, и Акимыч, умерив нетерпение, еще с полчаса дожидался, пока ослабевший мобильник наберется сил, чтобы дозвониться в город.

– Никитушка, это я, – сказал он взявшему трубку сыну. – Ты еще в конторе или уже закончил работу?

– Еду домой, – коротко ответил сын, давно уже взрослый и самостоятельный, отцовская гордость – умница, юрист. – Говори, что случилось?

– Помнишь, ты рассказывал мне про завещания?

– Ты хочешь его оформить? – профессионально заинтересовался сын.

– В общем, да, – уклончиво ответил Яков Акимович. – Это нетелефонный разговор. Ты можешь ко мне приехать, прямо сейчас? Это очень срочно и очень, очень важно!

– Еду, – отозвался любящий сын. – Не нервничай, прими валидол и ложись в постель.

Растроганно улыбнувшись, Яков Акимович выключил сотовый, бережно завернул его в наволочку, ласково погладил сверток и положил его на прежнее место. Он улыбнулся, вспомнив, как к нему попал этот телефонный аппарат.

Неподъемное для кармана пенсионера чудо техники привез старику отцу заботливый сын. Славный мальчик прикупил телефон по случаю, у какого-то бродяжки, за копейки. Должно быть, алкаш где-то его стянул, ну, это его личный грех! А Никитушка дешевый мобильничек у алкаша купил, да знакомому студенту-компьютерщику и отдал. Парень чего-то там в телефонных мозгах поменял, и ворованный аппарат стал как новенький.

Никитушка – он такой, свою выгоду знает, экономить умеет, к мелочам с детства внимателен. Он с самых малых лет под ноги смотрит, по сторонам глядит, то и дело какую-нибудь находку в дом тащит, да не просто хату захламляет, а все найденное в систему приводит. Какую бумажку или документик ни поднимет – все в папочки складывает. Для найденных ключей одна коробка, для пуговиц другая, для значков-медалек третья, а еще есть ящичек с наклейкой «Разное»: тут тебе и гильза от неведомо какого оружия, и служебное удостоверение инспектора пожарного надзора, и случайно найденная печать нотариуса. Ну, как «случайно»? Поддатый гость в огороде у сортира обронил и где потерял – даже не вспомнил, а студент Никита нашел и в ящичек положил. Одно слово: юрист! Яков Акимович эту сынишкину скурпулезность и запасливость всегда очень одобрял, и не зря: рано или поздно, а все может в дело сгодиться! Вот, знакомый нотариус уж и помер давно, а печать его в ящичке лежит и в любой момент в дело сгодиться может!

Яков Акимович закрыл шкаф и побрел на кухню, чтобы накапать себе валокордина. Озарившую его гениальную задумку Яков Акимович ощущал чисто физически: словно он проглотил горящую электрическую лампочку. В связи с этим глоток валокордина больному-сердечнику был жизненно необходим. Яков Акимович решил последовать совету сына и ненадолго прилечь, чтобы набраться сил. Ему еще нужно было приготовиться к приезду Никитушки – подняться на чердак и отыскать там среди разного бережно хранимого хлама пыльный ящичек с наклейкой «Разное».

Вечером, едва уснул малыш, зазвонил мой сотовый – нормальный телефон я уже успела отключить. Звонила Ирка, чтобы спросить, не знаю ли я хорошего средства против выпадения волос. Порывшись в памяти, я посоветовала ей залить крутым кипятком кусочки черного хлеба, размять их в кашицу и, остудив до приемлемой температуры, нанести эту массу на волосы. Примерно на час, потом можно смывать.

Мне хотелось спросить, а кому именно грозит столь экстренное облысение, которое оправдало бы поздний звонок, самой Ирке или ее любимому мужу? Помню, читала где-то, что мужчины и женщины лысеют по разным причинам. Поэтому и лекарства им нужны разные. Впрочем, хлебная кашица не является патентованным средством и подходит всем без ограничения.

– Черный хлеб у нас есть, – задумчиво сказала Ирка.

Мысленно я отметила это «у нас»: наверное, Ирка с Моржиком будут делать хлебные масочки вдвоем. Мы закончили разговор, я выключила трубку и посмотрела на часы. Было начало одиннадцатого.

Часом позже – как раз уснул Колян – неугомонный сотовый с уже приглушенным звонком снова требовательно вякнул. Тихо чертыхнувшись, я взяла трубку. Звонил Моржик, чтобы спросить, знаю ли я какое-нибудь действенное средство от бородавок. Отогнав возникший перед моим мысленным взором двойной портрет лысой и бородавчатой четы, я вежливо спросила Моржика, какие, к черту, могут быть бородавки в половине двенадцатого ночи?!

– Большие и черные, – поняв вопрос буквально, ответил Моржик. – Похожие на шарики пемзы.

– Тогда это, скорее, родинки, – сказала я.

– Ну, тебе виднее, – Моржик не стал со мной спорить.

– Почему это мне виднее?! – Я насторожилась.

– Ну, я подумал, может, они у него и раньше были? – робко предположил Моржик.

– Минутку, – я отложила трубку и достала из ящика кухонного стола парафиновую свечу.

Зажгла ее и пошла в комнату – свеча в одной руке, мобильник в другой. Намек Моржика на то, что кто-то из моих мужиков покрылся черными, похожими на шарики пемзы бородавками, нуждался в немедленной проверке. Масяньку я купала перед сном, в ванне он был, разумеется, голышом, так что я заметила бы, появись на нем какие-нибудь родинки. Никаких таких гадостей на чистой детской коже не было.

А вот Коляна я не видела голым… дай бог памяти… ага, с воскресенья! Именно тогда мы в последний раз сливались в экстазе при свете дня, пока у Маси был тихий час. По будням предаваться плотским утехам приходилось поздно ночью, в полной темноте. Если с воскресенья на теле мужа выросло что-то новенькое, я могла это обнаружить только на ощупь…

Отогнав недостойную меня мысль о том, каким же образом Моржик-то узнал о новоявленных бородавках Коляна, я подошла к кровати, осторожно стянула со спящего мужа покрывало и со свечой в руке склонилась над хорошо знакомой обнаженной натурой. Подозрительный розовый бугорок образовался на гладком мускулистом животе буквально на моих глазах! Я испуганно охнула раньше, чем сообразила, что капнула на голое тело мужа расплавленным парафином.

– Ой! – проснулся Колян. – Кыся, ты что делаешь?

Я не успела ничего объяснить. Лицо мужа расплылось в довольной улыбке.

– А, знаю! – сказал он. – Ты решила порадовать изголодавшегося супруга веселыми сексуальными играми? Я совсем не против, но, может быть, ты возьмешь вместо свечи что-нибудь такое, что не причинит мне боли? Я не мазохист!

– И я не садистка, – согласилась я, поспешно задувая свечу.

Заодно поднесла к уху трубку мобильника и услышала длинные гудки. Очевидно, деликатный Моржик отключился.

Пробудившийся Колян, исполненный самых игривых желаний, побежал на кухню, чтобы найти там что-нибудь подходящее для небольшого эротического шоу. Достал из холодильника баночку меда, победно потряс ею в воздухе, и тут опять зазвонил мой сотовый.

– Послушай, ты не знаешь, как называется секусальное извращение, при котором человек любит слушать, как другие занимаются любовью? – грустным голосом спросила Ирка.

Я не знала и переадресовала вопрос Коляну.

– Может, аудиоризм? – предложил он новый термин. – Вуайеристы – это те, кто смотрит. Пусть аудиористами будут те, кто подслушивает!

Я передала сказанное Ирке. Она тоскливо вздохнула и призналась, что ей, в принципе, глубоко плевать, как это называется. Гораздо больше ее интересует, можно ли от этого вылечиться и как именно. Оказывается, четверть часа назад она встала с постели, чтобы попить водички, и застукала на кухне полуголого Моржика с приклеенной к уху телефонной трубкой. В трубке, которую ревнивая Ирка у супруга тут же отняла, раздавались какие-то подозрительные звуки.

Смекнув, в чем дело, я поспешила успокоить расстроенную подругу. Наверняка именно в этот момент Моржик по телефону отслеживал мои эротические упражнения с горящей свечой! Недоразумение разъяснилось, и Ирка повеселела. Воспользовавшись моментом, я попросила ее прояснить заодно и темную историю с загадочными бородавками. Кто, в конце-то концов, покрылся черными горошинами?!

Ирка, которой об этом ничего не было известно, страшно встревожилась. Она решила, что ее любимый Моржик порос бородавками и ничего ей о них не сказал. И подруга поступила так же, как часом ранее я сама: пошла осматривать спящего мужа, вооружившись осветительным прибором. С той разницей, что в моем случае это была свеча, а в Иркином – массивный торшер на длинной ножке.

Ирка осторожно оголила почивающего Моржика – мы с Коляном были в курсе происходящего, потому что подруга комментировала свои действия по сотовому.

– Баба, баба! – с мукой в голосе неожиданно пробормотал спящий.

Ирке это не понравилось, и она занесла над мужем торшер. Чтобы лучше видеть его артикуляцию, не более того! Но внезапно пробудившийся Моржик, очевидно, превратно истолковал намерения супруги.

– Ой! Не надо! Я больше не буду! – испуганно воскликнул он.

Мы с Коляном тоже это слышали и замерли в ожидании дальнейшего развития событий. Даст ему Ирка торшером прямо сейчас или сначала все-таки выяснит, о каких именно бабах идет речь?! Наше любопытство осталось неудовлетворенным:

– Я перезвоню, – металлическим голосом пробряцала Ирка в трубку. И отключилась.

Гадая, что такого натворил Моржик, чего впредь обещал не делать, мы с Коляном закипятили воду в чайнике и сели пить чай с медом. Напрочь забыли, что предполагали использовать его совсем для другого!

– Ничего, у нас еще есть вишневое варенье! – заглянув в холодильник, сообщил Колян.

– Оно с косточками! – возразила я.

– А я люблю косточки! – С этими словами муж игриво пощекотал меня под ребрами.

Я пискнула, и тут же очень похоже пискнул телефон. Звонила Ирка. Чтобы сказать, что с Моржиком она разобралась.

– Боюсь спросить, как именно! – прошептал Колян, прислушиваясь.

Сотовый я держала в руке так, чтобы мы оба могли слышать Ирку. Оказывается, когда она неожиданно разбудила мужа, ему снились снежные бабы. Очень холодные, что означало (по Фрейду и по Моржику) – абсолютно фригидные. Стало быть, и ревновать не к чему. Моржик ничего плохого не делал, мирно спал и во сне видел себя маленьким шалуном, укравшим у снеговика морковку. Ирку с торшером он спросонья принял за разгневанную ледяную бабу со снегоочистительной лопатой наперевес, потому-то и обещал, что больше не будет. В смысле, не будет красть морковки. Во всяком случае, у снеговиков.

– Послушайте, а что же с бородавками-то? – Я еще не забыла, с чего все началось.

Оказалось, что с бородавками все нормально. Нет никаких бородавок! За эти самые бородавки Моржик принял нашлепки из запаренного в кипятке «Бородинского», которые Ирка налепила на задницу моему персидскому коту.

– Это еще зачем? – громко удивился Колян.

По его лицу было видно, что его снова посетили мысли о применении в эротических целях разнообразных подручных средств.

Оказалось, ничего сексуального, боже упаси! Просто Ирка вечером попыталась избавить от колтунов слегка запаршивевшего перса. Где смогла – расчесала свалявшуюся шерсть, где не смогла – выдрала несколько клоков. А на образовавшиеся розовые проплешины по моему совету прилепила хлебные компрессы. Чтобы поскорее выросла новая шерсть, чистая и шелковистая. А Моржик решил, что это уродливые черные бородавки и, в свою очередь, захотел кота подлечить. Но теперь уже не хочет, потому что понял, что ошибался.

– И где у Тохи эти самые бородавчатые проплешины? – огорчившись при мысли о том, что экстерьер породистого зверя надолго испорчен, спросила я.

– На задних лапах. Но они уже отвалились, – легко ответила Ирка.

Я вообразила бородавчатого перса с напрочь отвалившимися задними лапами, схватилась за сердце и села мимо табуретки.

– Кыся, выпей водички и успокойся! – Колян поднял меня и сунул мне в руку дымящуюся кружку.

Я хлебнула кипятку и закашлялась. Обнаружившийся в трубке мобильника Моржик предупредительно сообщил, что он знает превосходное народное средство от кашля. Надо натереть редьку с медом…

– Мед кончился, – сквозь мучительные хрипы сообщила я.

– А редька осталась! – веско сказал Колян, успевший заглянуть в ящик для овощей.

Он извлек оттуда крепкую беленькую редьку и смотрел на нее с опасным прищуром, выдающим особый интерес. Наверное, размышлял, нельзя ли использовать этот овощ в наших сексуальных играх.

Мы наконец распрощались с друзьями и закончили телефонные переговоры. Но никаких сексуальных игрищ не получилось, потому что тут проснулся Масянька. Попросил пить, залпом выпил мой остывший чай, закусил печеньем, залез к папе на ручки, спел сам себе колыбельную и снова уснул. Я посмотрела на часы: второй час ночи. До подъема оставалось всего пять часов, и мы с Коляном единогласно решили провести их с максимальной пользой – поспать. Если дадут.

Я выключила мобильник, и мы отправились почивать. И снились мне разные странные вещи, из которых я запомнила одну только шапку-ушанку из лакированной соломки. К чему бы это?

Пятница

– К чему может сниться соломенная шляпка? Наверное, к потеплению, – пожал плечами Колян поутру, когда я рассказала ему свой ночной сон.

– Да ведь не шляпка, а шапка! С ушами, завязанными под подбородком! – возразила я.

– Тогда к похолоданию, – философски сказал муж.

– Ха! Ха! – громко завопил Масянец, который мирно сидел на полу в кухне, ритмично колотя крышечками по кастрюлькам.

– Он что, смеется над моими словами? – удивился Колян.

– Ха! – громче прежнего крикнул ребенок, пробегая мимо нас к столу, на котором я минуту назад аккуратной стопочкой сложила разбросанные по квартире детские книжки.

Малыш ловко выдернул большую тонкую книжку из основания стопки, и вся пирамида посыпалась вниз.

– Ха! – повторил Масянец, протягивая мне сборник детских стихов и от нетерпения подпрыгивая на месте.

– Ха – это шапка, – терпеливо объяснила я Коляну. – Мася букву «ша» не выговаривает.

И я с выражением продекламировала:

Матросская шапка, веревка в руке,
Тяну я кораблик по быстрой реке.
И скачут лягушки за мной по пятам,
И просят меня: «Прокати, капитан!»

– Ка! – с непомерно возросшим энтузиазмом завопил малыш.

– Ка – это…

– Это я и сам знаю! – отмахнулся Колян. – Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка – это флаг корабля!

– Бля! – в полном восторге выкрикнул ребенок.

– Гм… Что-то я не знаю таких стихов! – напрягся Колян. – Кыся, кто научил нашего ребенка ругательному слову?

– Понятия не имею! Наверное, в каком-то стишке есть слово «блямба» или «бляха»…

– Бля-а! – хохоча, малыш повалился на ковер, ползком переместился в угол и вытащил из-за длинной, до полу, занавески, красивую шестигранную коробку из картона, обтянутого сверкающей малиновой бумагой.

Уж и не помню, что было в этой коробке, какой-то новогодний подарок, наверное. Подарка давно уже и след простыл, а коробка сохранилась в кладовке, где я ее случайно обнаружила и отдала Масяньке. Ему она очень понравилась, такая яркая и блестящая…

– Блестящая! – Я размашисто хлопнула себя по лбу. – Ну, конечно! Вчера я говорила малышу, что коробка блестящая, а он, как обычно, смог повторить только первый слог!

– Бля! – подтвердил Масянец, пытаясь запихнуть в коробку плюшевого мутанта-бурундука (синеглазого, розовощекого, с красным хвостом и с огромным орехом в лапах. Орех был синего цвета. Наверное, радиоактивный).

В знак протеста против учиненного над ним насилия бурундук затянул унылую песню, в которой с трудом можно было узнать мультяшный хит про облака – белогривые лошадки. Спрятанные в бурундучьем нутре батарейки разрядились, и короткий куплет бодрой песенки превратился в получасовое тоскливое хрипение.

Я поморщилась.

– Впредь надо быть поосторожнее с многосложными словами, – проворчал Колян. – Выбирай те, которые не содержат сомнительных звукосочетаний. Не произноси при ребенке слова типа «блямба» или «художник». Во всяком случае, пока он не научится произносить больше, чем один первый слог!

– Блямля! – Малыш тут же расстарался на двусложное слово.

Я посмотрела на мужа с укором.

– Ну, я пошел! – Колян поспешил ретироваться.

– Кака-кака! – закричал Мася с ударением на втором слоге.

– Пока-пока! – перевела я.

Колян плотно прикрыл за собой дверь и умчался прочь.

– Колюша, давай соберем игрушечки, помоем посуду, постираем твои трусики и колготки и пойдем гулять, – сказала я ребенку, уже не в первый раз за утро собирая в кучу книжки.

В разгар наших праведных трудов пришла няня, я быстро, как солдат по сигналу тревоги, оделась и убежала на работу. О, как же я люблю трудиться!

– Делать нечего, придется отправить материал в корзину! – огорченно сказал мне Дмитрий Палыч вместо своеобычного «здравствуйте».

– Какой материал? – насторожилась я.

– Твой, про старушку-юбиляршу. Надеюсь, ты еще не успела его смонтировать?

– Собиралась сделать это сегодня, – я нахмурилась. – А почему вы решили выбросить сей материал? Хорошая съемка, любопытная тема, я бы сделала интересный сюжет!

– Не сомневаюсь, – Дмитрий Палыч развел руками. – Но обстоятельства таковы…

– Бабулька наша вековая померла, – влез в наш разговор ошивающийся поблизости Вадик. – Двинула кони, так некстати! Нет, чтобы в понедельник окочуриться или даже в воскресенье, уже после выхода программы! Ей, видите ли, приспичило откинуться вчера! Надо же, целых сто лет прожила, не могла еще пару дней потерпеть!

– Капитолина Митрофановна умерла? – ахнула я.

И замолчала, не зная, что еще сказать. Нехорошо это, не по-христиански, но, кроме Вадиковой бестактной реплики «Как некстати!», ничего не приходило в голову.

– Со святыми упокой, – кивнул Вадик.

– Надо говорить: «Царствие небесное!» – наставительно поправил его Дмитрий Палыч.

– Оно самое, – легко согласился оператор.

С размаху плюхнувшись на плюшевый круп диванчика, он похлопал по сиденью рядом, приглашая меня присоединиться, потом сложил руки на коленках, как примерный мальчик-детсадовец, и фальшиво-кротко спросил главного редактора:

– Ну, и чем же прикажете нам заниматься?

Дмитрий Палыч смущенно кашлянул.

– Ну… Работа найдется. Вот через час будет брифинг в краевом ГУВД, что-то по поводу незаконного хранения оружия. Сбегаете на съемочку, сделаете сюжетик в новости.

– Сюжетик в новости! – с надрывом повторил Вадик. – Банальная информашка о суровых милицейских буднях вместо увлекательного и общественно полезного репортажа о старейшей жительнице нашего города!

– Хватит дурачиться, – одернула я клоуна. – Брифинг так брифинг. А отснятый на юбилее Капитолины Митрофановны материал я попрошу монтажера согнать на обычную видеокассету и отвезу родственникам покойной. Все-таки это память, думаю, им будет приятно получить запись.

– Во второй половине дня Саша освободится, возьмешь его и съездишь в этот Приозерный, – согласился Дмитрий Палыч, явно обрадованный тем, что я не шумлю и не скандалю.

Можно подумать, у нас больше шуметь некому! Это я думала, уже вернувшись со съемки в ГУВД. Дежурный брифинг, как и следовало ожидать, оказался скучным. Журналисты откровенно зевали, толстый милицейский полковник, озабоченно насупив белесые бровки, скороговоркой зачитывал доклад. Щеки докладчика лежали на погонах, и это обстоятельство оказалось единственным интригующим моментом: циники-журналисты от нечего делать заключали пари, отпечатаются ли полковничьи звезды с погон на щеках или нет? Правая отпечаталась, а левая – нет, так что ни выиграть, ни проиграть никому из спорщиков не довелось. Совершенно бестолковые, в общем, посиделки получились.

Зато в телекомпании было, как обычно, весело. В данный момент до моего рабочего места доносились отголоски скандала, происходящего в кабинете главного редактора.

Вчера вечером кто-то из наших раззяв-выпускающих – директор как раз сейчас энергично искал крайнего, – очень неудачно пристроил на художественном фильме бегущую строчку медицинского центра «Вале». Незатейливый текст «Все виды массажа в центре «Вале» пришелся аккурат на жаркую постельную сцену, отчего объявление сделалось весьма двусмысленным и многообещающим. В результате с полуночи и по сей момент указанные в объявлении телефоны медицинского центра обрывали сексуально озабоченные граждане, на что ошарашенный рекламодатель совершенно не рассчитывал. Нормальная работа центра была парализована, все телефоны заняты жаждущими любовных утех, и возмущенный этим предводитель медиков-массажистов сейчас гневно топал ногами в кабинете нашего Дмитрия Палыча. Пострадавшая сторона жаждала крови, соглашатель-директор обещал показательную казнь, но наш славный главный защищал подчиненных, как лев. Стрелы свистели, щиты звенели – битва шла жаркая.

Притихшие выпускающие Макс и Стас в ожидании скорой и неминуемой расправы сидели на нашем диванчике, втянув головы в плечи, как озябшие воробушки.

– Оштрафуют вас как пить дать! – подливал масла в огонь бессердечный Вадик, с удовольствием попивая горячий кофеек. – Заставят компенсировать заказчику материальный ущерб!

– Разве что натурой! – буркнул Макс, выразительно выворачивая пустые карманы штанов.

– Именно ею! – еще больше оживился Вадик. – Обещали народу эротический массаж? Сами и будете его делать!

– Ты думаешь? – вытянул шею доверчивый Стас.

– Он никогда не думает, что говорит, – чтобы успокоить встревоженого коллегу, сказала я. – Разве ты не знаешь? Вадик и мыслительные процессы – две вещи несовместные.

– Вещи! – оскорбленно воскликнул Вадик. – Это я-то вещь? Я человек!

– Это звучит гордо, – кивнула я. И снова обратилась к Стасу: – Дорогой, а ты сделал то, что я просила? Согнал на обычную видеокассету съемки старушкиного юбилея?

– Кассета у тебя в правом верхнем ящике стола, – грустно ответил Стас, нервно прислушиваясь: отголоски доносящейся до нас битвы стали громче, бряцание доспехов приближалось.

– Ого! Кажется, сейчас здесь будет море крови! – подхватив со стола чашку с недопитым кофе, сообразительный Вадик поспешно вымелся из редакторской прочь.

– За кассету спасибо, желаю удачи! – скороговоркой произнесла я, тоже торопясь покинуть кабинет.

В узком коридоре мне пришлось прижаться к стенке. Мимо меня, топая, как носорог, пронесся разъяренный рекламодатель, мало похожий на представителя самой гуманной профессии. За ним, умоляюще сложив руки и что-то воркуя, поспешал Дмитрий Палыч. Пробегая мимо, он мне подмигнул, из чего я заключила, что ничего страшного не случится, кровожадного носорога немного погоняют по нашим коридорам, дадут выпустить пар, и растяпы-выпускающие отделаются легким испугом, останутся живы-здоровы.

– Хорошо, когда все живы, – поделилась я выстраданным с вахтершей, следуя мимо ее дзота к выходу. – Плохо, когда умирают симпатичные старушки!

– Ты на что это намекаешь? Кого имеешь в виду?! – испуганно встрепенулась бабка.

Но я уже вышла за дверь. Спустилась по лестнице во двор и высмотрела под раскидистой ивой красную морду служебного «жигуленка».

– Шофер спит, служба идет, – оправдываясь, улыбнулся мне зевающий водитель Саша.

– Свозишь меня в Приозерный? – спросила я, сунув голову в окошко. – Дмитрий Палыч санкционировал.

– Свозить не свожу, а вот отвезти могу, – Саша открыл мне дверцу.

– Что значит сия загадочная фраза? – Я заняла свое место, захлопнула дверцу, и мы поехали.

– Это значит, что я отвезу тебя туда, но не буду дожидаться, чтобы отвезти обратно, – объяснил Саша. – Разве что ты не будешь задерживаться ни на минуту. Я ждать не могу, мне через час Наташу с Лешей на съемку везти.

– Ладно, если придется задержаться, то обратно сама доберусь, – скрепя сердце согласилась я, начиная жалеть о своей затее.

Можно ведь было вручить кассету безутешным родственникам усопшей потом, скажем, через неделю или через две! Однако меня словно черт толкал в этот Приозерный…

Подъехать к дому, где совсем недавно жила бабушка Капа, нашему «жигулю» не удалось: узкий проулок полностью перегораживал грузовик с откинутым дощатым бортом. Из кузова дразнящим красным языком свисал край потертой ковровой дорожки.

Смекнув, что перед нами сельский вариант катафалка высокой проходимости, и узрев у дома небольшую толпу людей с печальными лицами, я поняла, что приехала на редкость не вовремя, угодила прямо на похороны. Но уж раз приехала, прощусь с симпатичной бабулей Капитолиной, царствие ей небесное…

Сашу с машиной я отпустила. Присутствовать на похоронах незнакомой старушки водителю вовсе не хотелось, и красный «жигуленок» унесся прочь неприлично поспешно. Вздохнув, я сделала подобающее случаю умеренно-печальное лицо и бочком прибилась к группе станичников, собравшихся проводить Капитолину Митрофановну в последний путь.

К моему удивлению, выяснилось, что большинство присутствующих даже не считает нужным изображать скорбь.

– А чегой-то грустить? – пожала укутанными черной шалью плечами дородная тетка лет пятидесяти, угадав мое недоумение. – Отмучилась баба Капа! Поди, проживи в трудах и заботах цельных сто лет, сама на тот свет запросишься!

– Верно говоришь, Петровна! – сдержанно загомонили станичники. – Кому такая жизнь нужна!

– Она-то, тетка Капа, всю жизнь горбатилась, а счастья, почитай, и не знала! – вступила в разговор седая старушка в потертом плюшевом пиджаке линяло-свекольного цвета.

– А вы племянница Капитолины Митрофановны? – встрепенулась я, услышав прозвучавшее из уст бабули «тетя Капа».

– Да ты что?! – почему-то обиделась плюшевая старушка. – Племянниц у ей нема, только внучка, Настена рыжая, так она сейчас в хате, у гроба сидит. У теть Капы всех-то родственников и осталось, что Настюха, дочка Анька да вторая внучка Нинка с ейным мужем-оглоедом! Вон он, Савка-халявка, у грузовика стоит, с копачами договаривается. Торгуется, злыдень жаднючий! Нашел время копеечку зажимать!

– Это у него что, прозвище такое – Халявка? – поинтересовалась я, посмотрев на не по-деревенски желтолицего лысого дядьку, страстным шепотом внушающего что-то рослому щекастому парню.

Парень явно избегал смотреть на собеседника и пялился на толпу с самым тоскливым выражением лица.

– Прозвища у него всякие есть, а по фамилии народ его чаще Спиногрызовым зовет, по женке евойной, Нинке. По отцу-то он Голохатко, но, ты же знаешь, у нас на Кубани не уважают мужиков, которые в примаки идут.

– Куда идут? – переспросила я.

– В примаки! Ну, на хозяйство к женкиным родителям! Своего кола-двора не имеют, а женятся, живут с тестем-тещей. Такой мужик – не хозяин в доме, навроде батрака наемного! Вот его и зовут все больше по фамилии жены, чем по собственному родовому имени. А Савва к тому же самый что ни на есть истинный спиногрыз! Паразит он и дармоед – Халявка! – злорадно захихикала плюшевая бабка. – Скупердяй, каких мало, жадюга, жлоб гороховый!

– Почему гороховый? – снова удивилась я.

Бабы, явно довольные возможностью отвлечься от траурной темы и позлословить о ближнем, оживились и окружили меня плотным кольцом. «Горохового жлоба» Савку мне больше не было видно, зато я много чего о нем услышала.

Савелий Голохатко родился под несчастливой звездой. С самого раннего детства он видел вокруг только одно: беспросветную нищету. А чего еще ждать с такой-то фамилией? Как пел мультипликационный капитан Врунгель: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет!»

Родители Савушки были простые колхозники, мать всю жизнь горбилась на солнцепеке, пропалывая буряки, собирая огурцы, поливая помидоры – и так далее. Папаше в свое время ума не хватило получить мало-мальски дельную специальность, и он до сорока годов, пока не помер, махал лопатой в коровнике, то убирая навоз, то разбрасывая сено. Вдобавок папаня то и дело заглядывал в бутылку, так что беднее Голохаток на селе были только вороны. Савва кушал постный борщ без мяса, донашивал одежки за подросшими детьми сердобольных соседей, прятал в самодельную копилку монетки, просыпавшиеся из штанов пьяного папеньки, и мечтал разбогатеть.

На копилку в этом смысле надежд было мало, ее то и дело приходилось опорожнять, когда в доме не оставалось ни крошки съестного и усталая мать, пряча заплаканные глаза, говорила голодному Савушке:

– Сбегай, детка, на огород, наломай смородиновых веточек, будем чай пить с лепешкой. Отличная у меня сегодня лепешка получилась…

«Лепешки» из размоченных в кипятке сухарей Савва ненавидел до отвращения. Угрюмо зыркнув на мать, он уходил в сарай, доставал спрятанную под половицей жестянку-копилку, высыпал в коричневую руку матери пригоршню мелочи и говорил:

– Поди, крупы какой купи, сахару, чаю…

Повзрослев, Савелий начал гоняться за деньгами, но они упорно от него убегали. И скопидом был Савушка, и не лентяй, а не везло ему – хоть ты тресни! Причем, что удивительно, чем экономнее и изворотливее становился Савелий, тем в большем проигрыше оставляла его жизнь!

К примеру, году в семидесятом ехал как-то Савелий на велосипеде из Приозерного на хутор Дальний к родственникам – троюродному брату с женой. Брат просил Савву помочь ему насушить самана для строительства летней кухни, а взамен обещал дать кукурузного самогона. Самогон Савелий собирался втихаря распродать станичным парням – поздно вечером, после воскресных танцулек, по ночному тарифу…

Путь Савелия пролегал мимо горохового поля, уже требующего уборки урожая. Надеясь задобрить братца, Савва слез с велосипеда, снял с себя рубаху и набил ее гороховыми стручками. Показалось мало. Савва снял с себя и брюки, завязал узлами штанины и натолкал в получившийся двурогий мешок горошка и для себя лично – гостинец жене и теще. В итоге, когда груженный горохом Савелий вернулся на проселок, выяснилось, что у него украли велосипед!

История получила огласку, а Савва – прозвище «гороховый жлоб». Думаете, после этого Савелий нахлестал себя по щекам, проклиная собственную жадность? Ничего подобного!

– Что за невезуха, мать-перемать! – орал Савва и продолжал попадаться в собственные капканы…

– Посторонись, бабы, раскудахтались некстати! – неожиданно гаркнул мне в ухо сурового вида небритый мужик в надвинутой на глаза кепке с пуговкой. – Галдите тут в полный голос, а покойницу выносят уже!

По толпе прошло движение, люди расступились, образовав коридор от ворот до грузовика. Прижавшись спиной к неуютному сучковатому забору, я проводила взглядом проплывшую мимо домовину, обтянутую ярко-синим вельветом в модный крупный рубчик. Желтоватое лицо усопшей сливалось с подушкой из неотбеленной бязи, лоб был покрыт бумажной полоской, глаза закрыты. Ну вот, не узнать мне теперь, какого все-таки цвета были глаза у бабушки Капы, голубые или карие…

– Чего встала как вкопанная? Пошли, пошли! – Плюшевая бабулька, очевидно, взявшая надо мной шефство, дернула меня за руку и потащила вслед за грузовиком.

Тут же кто-то сунул мне в руки колючий еловый венок с черными лентами. Тихо удалиться восвояси, отбившись от траурной процессии, как я планировала это сделать, уже не получалось. Не сбегу же я, в самом деле, с надгробным венком наперевес?!

Пришлось терпеливо глотать пыль и выхлопные газы за катафалком, а потом присутствовать на погребении, бросать в могилу комья сухой глинистой земли и сидеть на поминках. Впрочем, я так устала и проголодалась, что поминальный обед пришелся весьма кстати.

Усевшись за длинные столы, уставленные тарелками с борщом и глубокими мисками с закусками, народ оживился. Опять, как на недавнем юбилее бабы Капы, на свет появились вместительные бутыли с дымчато-сиреневой самогонкой, и вскоре общий тон застольных разговоров стал заметно громче и веселей.

Дождавшись момента, когда, как мне казалось, можно было встать из-за стола и потихоньку уйти, я улизнула от приклеившейся ко мне как банный лист разговорчивой плюшевой бабки и подошла к «гороховому жлобу» Савве. Благо, он постоянно курсировал между летней кухней и столами, и подстеречь его на полпути труда не составило.

– Извините меня, Савва… не знаю вашего отчества, – выступив из-за ствола плодоносящей груши, негромко обратилась я к желтолицему зятю покойной бабы Капы.

– Петрович! – как мне показалось, нервозно откликнулся он.

Наверное, я его напугала, неожиданно выскочив из-за дерева.

– Простите, – еще раз извинилась я. – Мы с вами незнакомы, меня зовут Елена, я с телевидения. Мы недавно снимали юбилей вашей бабушки…

Савва Петрович снова вздрогнул. Надо же, какой нервный мужичок, вроде я не дергаюсь, разговариваю негромко, мягко, с чего бы ему все время пугаться? Не понимаю, но постараюсь закруглиться побыстрее…

– Я подошла к вам, чтобы выразить соболезнования в связи с постигшей вашу семью утратой и отдать вам эту кассету со съемками юбилея. По понятным причинам мое руководство отказалось от намерения сделать сюжет о столетии Капитолины Митрофановны, но вам, наверное, захочется посмотреть, что мы сняли.

– Что?! – Неврастеник Савва дернулся как ужаленный.

– Все, – недоумевая, почему мои слова вызывают такую странную реакцию, коротко ответила я.

– Все?!

– Возьмите кассету, – я почувствовала, что начинаю сердиться на психованного дядьку.

Савва Петрович заложил руки за спину.

– Ладно, я отдам ее вашей теще, Анне, – я решила отпустить неврастеника на свободу. – Вы мне только покажите, где она? Где Анна? Опять же, не знаю ее отчества…

Я оглянулась на сидящих за столами, глазами отыскивая в группе женщин в черном подходящую по возрасту родственницу усопшей. Странно, не вижу никого, отличающегося фамильным сходством с бабой Капой. Кроме крашенной в шатенку рыжей Насти, разумеется…

– Анна Антоновна приболела, у нее с сердцем плохо, в больницу ее свезли, в город!

– Понятно, – я искренне пожалела несчастную женщину. Потерять мать – это должно быть тяжело в любом возрасте. – Тогда я передам видеозапись вашей родственнице Насте.

– Нет! – Тут неуравновешенный дядька буквально выхватил кассету из моих рук.

С трудом удержавшись, чтобы не покрутить пальцем у виска, я отступила с его пути. Пусть бежит, куда ему надо, с богом. Наверное, у него тоже от печальных переживаний в голове что-то повредилось!

Обойдя по крутой дуге оставшихся за столами гостей и немногочисленных родственников, я через калитку вышла со двора в проулок. Поперек пыльной ухабистой дороги уже легли длинные тени. Вечерело. Глянув на часы, я сообразила, что могла и опоздать на последнюю маршрутку в сторону города. Кстати, а где здесь остановка маршруток?

Чтобы получить ответ на этот вопрос, я вынуждена была повернуться кругом. Опять зарулила в калитку и буквально через пару шагов снова столкнулась с Саввой Петровичем.

– Ах, простите, не хотела вас испугать! – боясь, что нервный дядька с перепугу грохнется в обморок, я торопливо отпрыгнула в колючий куст. – Черт! Это что еще за свинство?!

– Крыжовник, – тихо подсказал желтолицый Савва.

– Это не крыжовник, а какой-то саксаул! – плачущим голосом воскликнула я, пальцем стирая с колена кровавую каплю. Острый шип пробороздил на гладкой загорелой коже некрасивую и довольно болезненную царапину. – Это просто верблюжья колючка какая-то! У вас йод есть?

– Йод? – прошелестел побледневший Савва.

О господи! Да он, наверное, крови боится!

Я прикрыла кровоточащую царапину ладошкой.

– Йод, зеленка, медицинский спирт – все равно! – рассердилась я. – Бинтов и жгутов не прошу, авось, не скончаюсь от кровопотери, пока дойду до маршрутки! Кстати, где она?

– Зеленка?

– Маршрутка! Где у вас может быть зеленка, я и так знаю, в доме, разумеется, в аптечке!

Я сменила тон, и это возымело действие: с истериками и невротиками только так и надо разговаривать, твердым командным голосом! В дом меня Савва Петрович не пригласил, но уже через минуту приволок бутылочку с йодом и обкусанный шестигранный карандаш. На примитивное стило был наверчен целый пук ваты, что делало его похожим на запальное орудие пушкаря – участника Бородинской битвы.

– Забил заряд я в пушку туго, – пробормотала я, в соответствии с озвучиваемым текстом ввинчивая ватный помазок в узкое горлышко бутылочки. – Ай!!

Пропитанный йодом ватный клок сорвался с карандаша и ляпнулся мне на подол. На белом трикотажном полотне расплылось безобразное коричневое пятно.

– Ну вот! Как же я теперь домой поеду! – Я в отчаянии подняла на Савву Петровича глаза, быстро наполняющиеся слезами.

При виде моих нешуточных страданий дядька подтянулся. На его желтом лице явственно отразилась усиленная работа мысли.

– Я сейчас! – не по возрасту резво повернувшись, он оставил меня с ненавистью смотреть на злокозненный крыжовник.

Была бы рядом какая-нибудь тяпка, не сдобровать бы гадкой колючке!

Но расправиться с подлым растением я не успела – Савва вернулся. Задыхаясь от быстрого бега, он протянул мне большой шелковый платок яркой красно-оранжевой расцветки. Или это скатерть? Похоже на то, уж больно большое квадратное полотнище, да еще с бомбошками по краям…

– О! Парео! – радостно завладев скатеркой, я ловко обернула ее вокруг бедер, завязав узлом на талии.

Огненные сполохи совершенно замаскировали бурое пятно на моей юбке. Я вновь выглядела безупречно, более того – даже стильно.

Чтобы точнее соответствовать образу знойной уроженки Гавайских островов, я сняла стягивающую «хвост» резинку, распустила волосы по плечам и сунула за ухо желтую астру.

– К маршрутке быстрее всего пройти огородами, – наконец-то улыбнулся Савва. Впрочем, улыбка его мне не понравилась. – Идите по дорожке между грядками, а как дойдете до межи – сверните направо. На углу участка под грушей лаз в заборе, через него выйдете на пастбище, а там наискосок по тропинке, как раз к остановке и придете.

– В огород, по меже вправо, под грушу и через пастбище, – повторила я, запоминая маршрут, вовсе не показавшийся мне простым. Если это короткий путь, то каков тогда должен быть длинный? – Спасибо! Платок я вам передам через Настю!

Торопясь расстаться с неприятным мне человеком, я зашагала по гравийной дорожке в глубь просторного огорода.

Бодрым шагом следуя по маршруту, я походя окидывала критическим взглядом сельскохозяйственные угодья семейства Спиногрызовых. Так, помидоры у них в этом году не уродились – в отличие от амброзии, вступившей в пору цветения. Ап-чхи! Правду сказала. Корявые зеленовато-бурые томаты неопознанного мною сорта лишь кое-где проглядывали сквозь траву у подножия раскидистых кустов страшно вредного для здоровья растения.

Я снова чихнула и задумалась, не напустить ли на Савву Петровича окружную санитарную комиссию? Если он жлоб, то не захочет платить штраф, небось выкорчует сорняк в ударном темпе! А то, похоже, без мобилизующего пинка гражданин Спиногрызов за лопату лишний раз не возьмется. Он явно не принадлежит к числу усердных огородников.

Хотя нет, не права я: вот, справа от меня, ближе к забору, свежевскопанный участок. Небольшой, пара-тройка квадратных метров, но полностью подготовленный для посадки какой-то огородной культуры. Интересно, что сейчас можно посеять? Наверное, озимый лук, но я не уверена, нужно спросить у Ирки. Это они с Моржиком специалисты по садово-огородной части, у них своя фирма по продаже семян, саженцев и прочих растительных полуфабрикатов. «Наше семя» называется.

Тут я ухмыльнулась, вспомнив, как Моржик, плененный звучанием названий голландских компаний «Бейо заден» и «Нюнемс заден», предлагал окрестить их с Иркой предприятие «Рашен заден». По-голландски слово «заден» означает всего-навсего «семя», но для слуха русского человека, согласитесь, звучит почти неприлично. Наводит на мысль о пресловутой «пятой точке»! Поэтому, услышав Моржикову идею, я долго хохотала, а потом предложила использовать для создания эмблемы фирмы фотоснимок тыльной части Ирки. Потому что ее пышный «заден» самый что ни на есть «рашен», фигурой моя подруга – один-в-один гигантская матрешка! Национальный символ во плоти!

Улыбаясь своим воспоминаниям, я сама не заметила, как дошла до упоминавшейся моим штурманом Саввой межи, и машинально свернула направо. Нырнула в дырку в заборе под древним, но обильно плодоносящим грушевым деревом, походя подхватила с земли шершавую коричневую грушу, вытерла ее уголком одолженного мне платка (не свое, не жалко!) и захрустела сочной сладкой фруктовой плотью.

Груша истекала соком, я перемазалась, как Масянька, начала облизывать пальцы и так увлеклась процессом, что не сразу заметила: не одна я бегу по пустоши на своих двоих! В мою сторону на своих четырех двигалось крупное жвачное типа «корова». Мы сближались быстро и неуклонно, как два встречных транспорта из задачки по арифметике: я – из пункта А в пункт Б, а крупный рогатый скот – из Б в А. Чтобы избежать катастрофического лобового столкновения, я остановилась, а корова – нет! Наставив на меня рога, она неслась вперед, как скорый поезд!

До сих пор корриду я видела только по телевизору и никогда не мечтала о славе тореадора. Коровы вовсе не казались мне кровожадными, и сам факт наличия у них большого вымени, полного вкусного и полезного молока, воспринимался мной как залог добросердечных отношений с людьми. О, как я ошибалась!

Нет, полное вымя имело место быть, но оно совершенно терялось на фоне взрывающих землю копыт и угрожающе выставленных рогов!

– Приходите к нам лечиться и корова, и волчица! – заплетающимся от страха языком процитировала я абсолютно некстати вспомнившуюся строку из обширного творческого наследия Корнея Ивановича Чуковского.

Боюсь, как бы в самое ближайшее время не встал вопрос о моем собственном наследии…

Развернувшись на месте так, что мои квадратные каблуки проделали в дерне глубокие ямки, я со всей возможной прытью помчалась прочь от монстра в образе коровьем. Резво пробежала мимо одинокого раскидистого дуба, с сожалением отказавшись от мысли проворно вскарабкаться на него (не успею, пожалуй, корова попалась особо высокоскоростная!), и птицей полетела дальше, в сторону дороги.

Не знаю, с какой скоростью бегает по пересеченной местности среднестатистическая буренка, но эта рогатая зараза бежала ненамного медленнее меня, а ведь я в студенческие годы участвовала в легкоатлетических соревнованиях и пробегала стометровку за восемь секунд! Конечно, в данном случае засекать результат по хронометру у меня не было ни времени, ни желания, но, стартовав с опережением, я все же выиграла этот парный забег! Хотя, не будь пастбище окружено широким и глубоким рвом, не знаю, чем бы дело кончилось…

Я завершила гандикап великолепным прыжком, которому позавидовал бы молодой цветущий кенгуру, и финишировала на пыльном проселке, едва не сбив оказавшуюся в зоне моего приземления бабу с бидоном и допотопным велосипедом в поводу.

– Ох, хай тоби грец! – непонятно выругалась тетка. – Шо це за чертяка такая из кучерей сиганула?

– Про… стите, на…пугала вас, – тяжело дыша и прижимая руку к выпрыгивающему сердцу, извинилась я. – Я не чертяка, а журналистка с телевидения! Настоящий черт с рогами там, в поле остался!

– Тю! – посмотрев туда, куда указывала моя дрожащая рука, удивленно воскликнула тетка. – Це ж Хоменчихина корова! Бодливая – страсть, одну только Хоменчиху и слушается! Петро, пастух наш, ее даже в стадо не берет, так и пасется одна на пустыре, благо, кругом канавы… А ты чегой-то через поле поперлась? У нас все знают, пока Хоменчиха свою Зорьку до двора не сведет, туда соваться нельзя! Эта корова только за прошлый год двоих покалечила, давно ее надо на мясо пустить, да Хоменчиху жалко. Старая она, одинокая, корова эта ей заместо подруги…

Слушая говорливую бабу, я согласно кивала. Действительно, этой Зорьке самое место на бойне, колбаса из нее получится отменная. А ее хозяйку Хоменчиху мне лично вовсе и не жалко, ишь ты, сиротливо ей будет без коровки! А моему Масяньке без любимой мамочки не сиротливо было бы? Из-за того, что эта самая Хоменчиха не присматривает за своей социально опасной скотиной, я чуть не погибла смертью храбрых торреро!

– А ты еще в красном выперлась! – укоризненно заметила моя собеседница, показав на охватывающий мои бедра платок. – Не знаешь разве, что коровы от красного ярятся?

Моя рогатая преследовательница осталась в поле за канавой, но я все-таки сдернула с себя провокационное огненное полотнище.

– Ой-ей! Вижу, напужалась ты здорово! – сочувственно сказала тетка, поглядев на мою некогда белую юбку. Пока я бежала, она перекрутилась, и оставленное йодом пятно оказалось у меня на боку, даже ближе к заду. – Мой внучонок, Васька, также обделался с перепугу, когда на него гусь зашипел! Городские, что с вас взять…

– Это пятно вовсе не от того, о чем вы подумали, – обиделась я. – Это просто йод!

– Так она тебя поранила, что ли? Зорька эта проклятая? – всполошилась тетка. – Догнала, да?

– Да нет же! Это меня крыжовник догнал! – отмахнулась я.

И, сообразив, что говорю непонятно, попыталась объяснить толком:

– Вот я все вам по порядку расскажу. Я приехала на похороны Капитолины Митрофановны Спиногрызовой…

– Точно, Хоменчиха ж на похороны потопала! – хлопнув себя по лбу, перебила меня тетка. – Потому она и корову свою вовремя не увела! Я ее днем-то видела – ну, Хоменчиху, не корову же. Нарядилась она в парадный плюшевый жакет и пошла. Я ей еще сказала – мол, в красном-то жакете на поминки негоже идти, а она – у меня столько жакетов нету, чтобы на каждый случай отдельный цвет подбирать! Хотя, я гляжу, и ты тоже в красном, почитай, в пару Хоменчихе вырядилась: у нее красный верх, у тебя красный низ! Прямо смычка города и деревни!

– Ох! – последняя фраза навела меня на мысль о транспортном сообщении между городом и станицей. – Я же на маршрутку опаздываю! Скажите, пожалуйста, где у вас остановка?!

– Остановка-то? – Баба переложила бидон из правой руки в левую, приставила ладонь козырьком к глазам и пристально всмотрелась в сумрачную даль. – Во-он там, где тополя в рядок стоят, у самого начала шеренги и будет тебе остановка. Только ты не опаздываешь…

– Слава богу! – вырвалось у меня.

– Ты уже опоздала, – хладнокровно закончила фразу тетка. – Последняя маршрутка ушла в восемнадцать тридцать, а сейчас уже начало девятого… Ой, заболталась я с тобой, а мне еще своих ужином кормить!

Брякнув бидоном, женщина оседлала велосипед и укатила прочь, оставив меня одну посреди дороги.

Ничего себе ситуация, да? Девятый час вечера, сумерки, до города тридцать верст и никаких надежд на попутную телегу! А дома маленький сын и муж, который вот-вот начнет обрывать телефоны, разыскивая запропастившуюся супругу!

О, телефон – вот мое спасение!

Спешно достав из сумки сотовый, я без размышлений настучала знакомый номер Иркиного мобильника.

– В чем дело? – не здороваясь, неласково спросила подруга.

В голове у меня что-то щелкнуло, и я привычно отбарабанила накрепко зазубренное:

– В чем дело? Спасите! Кого? Бегемота! Наш бегемот провалился в болото!

– Ты сдурела?! – зарычала Ирка. – Какой, к чертовой бабушке, бегемот?!

– Именно к бабушке! – подхватила я, мысленно проклиная детские стихи, то и дело сыплющиеся из меня, как крупа из дырявого мешка. – Иришка, я приехала в Приозерный на похороны старушки, той самой, столетней, и застряла!

– Где застряла? – испуганно переспросила Ирка.

– Одной ногой в могиле, можно сказать! Чудом избежала мучительной смерти! А сейчас стою одна я на дороге! Ночь темна, кремнистый путь блестит!

Так, теперь из меня полезли стихи для взрослых, вот, уже Лермонтова цитирую…

– Еще раз и помедленнее, – устало попросила Ирка. – Главным образом, ответь мне на два вопроса: где ты и чего хочешь от меня?

– Я на проселке по дороге к Приозерному, в полукилометре от конечной остановки маршруток! Приезжай за мной, пожалуйста, а то я домой не доберусь! Ну, пожалуйста, Ирусик! Кого же мне просить, как не тебя?

– Иди на остановку и сиди там, – сдалась подруга. – Я буду через полчаса.

При этих словах невидимая Ирка тяжело вздохнула, заставив меня вспомнить о скрывающейся под покровом ночи бодливой корове. Я зябко поежилась, опасливо поглядела в темное поле и резвым полушагом-полубегом, как американские солдаты на марше, потрусила в сторону остановки, бодро и ритмично напевая:

Жили у бабу-си!
Три веселых гу-ся!
Один серый, другой белый,
Третий полоса-тый!

Если не считать затаившуюся во мраке Зорьку, вокруг не было ни души, и покрутить в мой адрес пальцем у виска было некому.

Ирка прибыла даже раньше, чем обещала, всего через двадцать восемь минут. В отличие от меня она живет не в центре города, а на окраине, а это не так уж далеко от Приозерного.

Завидев Иркину «шестерку», я выскочила на дорогу, отклеившись от ствола тополя, с которым сливалась с целью маскировки на местности. Мало ли, какие машины проезжают ночью по большой дороге!

Ирка, не ожидавшая от меня такой прыти, резко затормозила, и я у самого капота в свете автомобильных фар исполнила победный танец – смесь джиги и канкана. Потом села в машину и признательно сказала подруге:

– Спасибо тебе, дорогая! Ты меня спасла!

– Ты опять во что-то вляпалась, – сурово констатировала Ирка, стартуя в сторону сияющего огнями города.

– Разве? – Я обеспокоенно оглядела свои туфли и принюхалась. – Вполне могла вляпаться в навоз…

– Что, села на коровью лепешку? – ухмыльнулась подруга.

– А, ты про это коричневое пятно на юбке? – сообразила я. – Нет, это не навоз. Это на меня карандаш упал.

– Скорее уж, малярная кисть! – не поверила мне Ирка.

– Да нет же, именно карандаш. Просто на него был намотан клок ваты, пропитанной йодом, и этот помазок случайно шлепнулся мне на подол.

– А кому вообще мог понадобиться йод на похоронах? – неожиданно заинтересовалась Ирка. – Что, кто-то из безутешных родственников пытался сделать себе харакири?

– Не напоминай мне об этом мерзавце, – посуровела я. И рассказала подруге, как с благословения Саввы Петровича меня едва не прокомпостировали коровьи рога.

Ирка внимательно выслушала рассказ, против обыкновения, не перебивая меня вопросами, а потом сказала:

– Послушай, а ведь получается, что этот дядька сознательно послал тебя корове в пасть!

– Так можно говорить про льва или волка, – поправила я. – Правильнее было бы сказать, что он послал меня корове на рога.

– Это одно и то же, – нетерпеливо отмахнулась Ирка. – Ты же не думаешь, что та шустрая буренка собиралась расцеловать тебя в обе щеки и прижать к своей груди?

– К вымени, – снова поправила я.

– Отстань! Я говорю тебе, что этот твой Хребтоедов…

– Спиногрызов!

– Заткнись!! Этот хмырь видел, что хозяйка коровы за обе щеки горюет на поминках и, стало быть, знал, что там, куда он тебя послал, скучает бодливая корова!

Я не нашлась, что сказать, и метров триста мы проехали в полном молчании. Потом Ирка покосилась на меня и, очевидно, решила пожалеть, потому что сменила тему.

– Тебя домой отвезти?

– Нет, лучше сначала к тебе, – я с трудом очнулась от неприятных мыслей. – Я хочу переодеться во что-нибудь чистое. У тебя же вроде лежат какие-то мои одежки?

Ирка молча кивнула и повела машину в сторону от многоэтажек Пионерского микрорайона, на проселок, ведущий к частным домам на окраине.

Спустя пять минут мы уже входили в дом.

– Твои уехали сразу после обеда, – сообщила Ирка, заметив, что я прислушиваюсь. – Дома никого, Моржик улетел в Москву за товаром. Пусто и тихо…

Не успела она договорить, как истерически завизжал телефон.

– Алло? Привет! Да, она у меня, – проговорила Ирка в трубку.

Я поняла, что звонит Колян, и подошла к телефону, не дожидаясь приглашения.

– Привет, Колян, не волнуйся, со мной все в порядке, минут через двадцать буду дома! – бодрой скороговоркой протарахтела я.

– Поторопись, пожа…

Колян не успел договорить. Из трубки донесся приглушенный расстоянием возмущенный визг, потом встревоженный голос мужа воскликнул: «Колюша, отдай папе трубочку!», затем трубкой пару раз сильно ударили, предположительно об пол, и наступила тишина.

– Алло? – позвала я, прислушиваясь.

– Мам-ма! – завопил соскучившийся ребенок. – Мама-уа-уо-о!

– Он рыдает, – пояснил Колян.

– Это понятно и без сурдоперевода, – расстроенно заметила я.

Прислушивающаяся к нашей беседе Ирка поспешно распахнула платяной шкаф и выудила из него мои летние джинсы. Выражая благодарность, я молча приложила одну руку к сердцу, другой стянула с себя испоганенную юбку и сказала в трубку:

– Успокой ребенка, я скоро буду!

Повесила трубку, натянула штаны и побежала прочь из дома, во двор, к машине, которую Ирка даже не загоняла в гараж.

– Быстро бегаешь, – заметила тяжело отдувающаяся Ирка, присоединившись ко мне минутой позже. – Видать, натренировалась!

– Бодливая корова на тренерской работе творит чудеса, – буркнула я, нетерпеливо притопывая ногой, как будто придавливала педаль газа.

Сердилась я сама на себя: зачем вообще было ехать в этот Приозерный? Почему я никогда не упускаю возможности осложнить себе жизнь?

Вопрос этот я задавала себе уже не раз, однако он всегда был риторическим и не предполагал ответа.

Остаток вечера в узком семейном кругу прошел спокойно, ничего примечательного не произошло, если не считать нашей с Коляном непродолжительной дискуссии по поводу одного известного детского стихотворения.

– Кыся, А.Барто – это женщина или мужчина? – спросил Колян, едва я переступила порог.

– Кака! – требовательно произнес Масянец, подпрыгивая у папы на коленях.

Ребенок настойчиво тянул из рук Коляна иллюстрированную книжку. Что-то новенькое, видно, Колян купил! А малыш, как обычно, желает прослушать новое литературное произведение раз десять-пятнадцать подряд.

– Дубль восемь, – Колян со вздохом раскрыл сборник. – Начинаем сначала… Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…

– Барто зовут Агния, – переобуваясь в домашние тапки, ответила я мужу. – Насколько я понимаю, это женское имя.

– А стишки тут есть совсем не женские! – сообщил Колян, прерывая печальную повесть о покалеченном топтыгине. – Такое мог бы написать сексуально озабоченный мужик! Вот, послушай!

– Слушаю, – я присела на диван и забрала к себе Масю.

Купили в магазине
Резиновую Зину.
Резиновую Зину
В корзине принесли.
Она была разиней,
Резиновая Зина:
Упала из корзины,
Измазалась в грязи! —

продекламировал Колян.

– И что тут особенного? – спросила я.

– Здрасьте! – всплеснул руками муж. – Ты разве не поняла? Резиновая Зина! Да еще разиня! То есть с разинутым ртом! Это же довольно точное описание надувной женщины из секс-шопа!

– Ага, а «измазалась в грязи» – это, по-твоему, символическое описание ее нравственного падения, да? – захихикала я.

– Возможно, – Колян замолчал и задумался.

– Интересно, что сказал бы по этому поводу Фрейд! – съязвила я.

– Ладно, ладно, кто бы что понимал в психоанализе! – надулся муж.

Мы еще немного поговорили на тему сексуальной озабоченности и единодушно решили, что с этим нужно что-то делать. В смысле, с озабоченностью.

– У меня есть пара идей на этот счет, – оживился Колян. – Я расскажу тебе о них, когда Маська уснет.

– Лучше завтра, – зевнув, попросила я.

Я страшно устала и жутко хотела спать. Уснула, кажется, даже раньше, чем укачиваемый мной Масяня.

Суббота

– И! – радостно запрыгал в коляске Масянька, увидев спешащую навстречу Ирку. – И-и-и-и-й!

Приветственный вопль перешел в визг, от которого закладывало уши. Шокированный этим шумовым эффектом гражданин на ближайшей к нам лавочке уронил на землю свою газету.

Растроганная Ирка, расплывшись в ответной улыбке, бросилась к коляске с громким криком:

– Привет, Масянец-толстусянец!

Любитель свежей прессы, едва успев поднять свою газету, выронил ее вновь.

– Масюслик мой миленький! – ворковала Ирка, обнимая сидящего в коляске ребенка.

Я заметила, что задние колеса экипажа приподнялись над землей, и предупредила подругу:

– Малыш пристегнут ремнем. Ты хочешь взять его на ручки вместе с коляской?

– Да? То-то мне тяжеловато! А я подумала, это Масянька так поправился за то время, что мы с ним не виделись! – Ирка отпустила ребенка.

– Ага, за те три дня, что вы были в разлуке! – хмыкнула я.

Вручила малышу бутылочку с соком и покатила коляску по парковой аллее в сторону летнего кафе, за столиком которого нас ждали Колян и Моржик.

Иркин супруг, наш добрый друг и в некотором роде мой крестник, ворвался к нам в дом в районе полудня – как я поняла, прямиком из аэропорта.

– Люди! Мы своего счастья не понимаем! – возвестил он с порога. – В Москве плюс восемь, дождь, слякоть, а у нас такая красотища! Двадцать три градуса, солнышко, листопад! Пойдемте в парк!

– А домой ты заезжать не будешь? – спросила я, лоббируя интересы подруги. – Небось Ирка там еды наготовила как на свадьбу, чтобы сразу начать кормить тебя, отощавшего в странствиях.

– Накормлюсь в парке шашлыком, – отмахнулся Моржик.

– Шашлыком! – воскликнул Колян, всем своим видом изображая полное одобрение его плана.

– Ладно, в парк так в парк, – согласилась я. – Все равно ведь пойдем гулять с Масянькой, можем и мимо шашлыков прокатиться…

– Как это – мимо?! – в унисон возроптали мужики.

– Шашлык– не лучшее питание для годовалых малышей, – объяснила я. – Кто хочет жаренной на угольях свининки, тот может идти в парк прямо сейчас. А я позвоню Ирке, встречу ее, и мы вас догоним.

К моменту всеобщего воссоединения в кафе о шашлыках говорилось уже в прошедшем времени. Сытые и довольные мужчины, потягивая баночное пиво, рассказывали друг другу анекдоты. Разговаривали они громко, и не только потому, что немного выпили, но и для того, чтобы перекричать музыку. На летней эстраде вблизи кафе шел концерт, посвященный пятилетию супермаркета торговой компании «Нате!», спонсировавшей мероприятие.

На сцене сменяли друг друга певцы, танцоры и артисты разговорного жанра, причем программа шоу была составлена в отфонарном стиле «С бору по сосенке»: следом за солистом краевой филармонии на эстраде появлялся неумытый юноша-рэппер, за ним выскакивала балерина в помятой пачке, а ее сменяла доморощенная поэтесса. Подбор номеров интриговал неожиданностью: заранее никак нельзя было предсказать, какое искусство понесет в массы очередной выступающий. Наверное, еще до нашего с Иркой и Масяней появления на сцене выступали артисты цирка, потому что Колян начал рассказывать Моржику тематический анекдот.

– Папа, пойдем в цирк! – говорит мальчик отцу.

– Да ну, что я там не видел? – упирается папа.

– Жалко! – вздыхает малец. – Говорят, там голая тетя на тигре скачет!

– На тигре, говоришь? Хм… Давно я тигров не видел…

Колян закончил рассказ и сам первым захохотал. Моржик широко ухмыльнулся и вдруг изменился в лице.

– В чем дело? – встревожился Колян. – Я что-нибудь не так сказал?

Моржик потряс головой и изумленно произнес:

– Тигры! – рукой он указывал в сторону сцены.

Колян, сидевший к эстраде спиной, живо обернулся и тоже ахнул. На подмостки под разудалую музычку выпрыгнули три девицы, наряженные не то тиграми, не то кошками: помимо черного белья, на них были тигровой окраски чулки на подвязках, такие же перчатки до локтей и картонные полумаски усатых-полосатых. Сзади у танцовщиц болтались длинные плюшевые хвосты, похожие на сильно вытянутые и пластичные милицейские жезлы. Назвать то, что исполняли барышни, танцем, можно было с большой натяжкой. Они просто ходили по сцене под музыку – крадучись, скрючивая руки наподобие когтистых лап и вращая на манер скакалок пристяжные хвосты, но и в таком виде номер впечатлял. Особенно мужчин!

– Пошлятина! – буркнула Ирка. – Пошли отсюда!

– Да, дорогая, – послушно отозвался Моржик, не отводя глаз от сцены.

Мы с подругой еще не успели присесть, поэтому готовы были продолжать движение, но наши мужчины и не думали подниматься.

– Вы что, корни тут пустили? – язвительно вопросила я.

– Одну минуточку, – даже не обернувшись на мой голос, сказал Колян.

Это мне напомнило, как мы однажды в компании друзей смотрели кассету с записью мужского стриптиза. Собственно, никакого стриптиза там и не было, просто красивые парни ритмично раздевались под бодрую музыку – не полностью, всего лишь до трусов. Однако один из наших друзей все-таки решил увести свою супругу от телевизора. Бедняжка безропотно встала с дивана, пошла к двери и уже на пороге остановилась и умоляюще посмотрела на сурового мужа, попросив: «Можно, я песенку дослушаю? Такая хорошая песенка!»

– Они не корни, они слюни пустили! – возмутилась Ирка.

– Да что ты, тут же смотреть не на что! – фальшивым голосом возразил ей супруг.

– Смотреть не на что, но песенка такая хорошая, да, Колюша? – с намеком сказала я.

Колян вздрогнул, обернулся, внимательно посмотрел мне в лицо, демонстративно отвернулся от сцены и предупредительно придвинул мне стул. Я удовлетворенно кивнула, села и дала печенье Масяньке, подпрыгивающему в коляске в такт музыке.

– Смотреть не на что? – с какой-то странной интонацией произнесла Ирка, продолжающая столбом стоять над душой у мужа. Не замечая откровенной угрозы в ее голосе, тот пялился на сцену с простодушным интересом. – Ну, будет тебе на что посмотреть!

В этот момент малыш поперхнулся печеньем, я озабоченно склонилась над ним и даже не заметила, что Ирка нас покинула. Это дошло до меня только через несколько минут, когда трио длинноногих кошачьих закончило свои хореографические упражнения и после долгих уговоров разгорячившейся публики вышло на бис.

– Боже! – с непередаваемой интонацией воскликнул мой муж, украдкой все же поглядывающий на сцену.

Я машинально подняла голову и замерла в этой позе, как будто мои шейные позвонки намертво прихватило радикулитом.

«Боже!» – это еще мягко было сказано! В составе танцевальной группы произошла замена: вместо одной из кошечек на сцену грузно вышла огромная тигра, смахивающая на раскормленного полосатого кота из мультфильма про попугая Кешу. Помните, он еще говорил: «Зачем нам Таити? Нас и здесь неплохо кормят!»

Секунд тридцать я пялилась на супергигантскую мурку, пока до меня не дошло, что это наша Ирка собственной персоной!

Я посмотрела на Моржика: он сидел с отвисшей челюстью и пугающе вытаращенными глазами. Что ж, Ирка своего добилась, Моржику явно нашлось, на что посмотреть, да и не только ему! Мужская часть публики, поначалу замершая в оцепенении, быстро сменила это самое оцепенение на полную его противоположность. Мужики свистели, аплодировали, топали ногами, а один особенно эмоциональный тип знойной кавказской наружности даже вскочил на стул и явно одобрительно заорал:

– Вах!

Моржик сломал пластиковую вилку.

Я забрала у него опасные обломки, выбросила их в урну и снова посмотрела на сцену. Так, белье Ирка оставила свое, очень удачно, что ее собственный комплект оказался черным, потому что форменные мини-бикини девочек-танцовщиц на нее нипочем не налезли бы. Эластичные «тигровые» чулки, перчатки и безразмерную маску она на себя натянула, хвост прицепила, но похожий на бронежилет плотный бюстгальтер и целомудренные широкие трусы явно были не из реквизита труппы. Но вот что любопытно: Иркины панталоны до талии и железобетонный лифчик незатейливого фасона смотрелись много эротичнее, чем куцые тряпочки, прикрывающие сомнительные прелести худосочных танцовщиц!

Гибкие стройные барышни на фоне своей новой товарки совершенно потерялись – пара костлявых дворовых кошек, не более того. А Ирка, выступающая медленно и важно, напоминала вальяжную персидскую кису. Или вот еще в мультике «Следствие ведут колобки» был такой персонаж – слон редкого полосатого окраса, так Ирка смотрелась как его родная сестрица!

Тигрослон на сцене вздернул правую заднюю лапу, замахнувшись таким образом на канкан.

– Браво! – визгливо вскричал какой-то плешивый недокормыш в очках за соседним столиком.

Я обеспокоенно посмотрела на Моржика: он сжал кулаки и начал приподниматься со стула.

– Коля, присмотри за ребенком! – шепнула я мужу.

Сунула в ручку малышу еще одно печенье – про запас – и бегом побежала в обход столиков за подмостки.

Возле обычной туристической палатки, в походно-полевых условиях концерта на открытой площадке, заменяющей артистам гримерную и раздевалку, стояла, завороженно глядя на сцену, толстая тетка в черном коротком платье. Роскошные вьющиеся волосы, распущенные по плечам, закрывали тетку почти до колен, что делало ее похожей одновременно и на копну сена, и на Медузу Горгону.

Сходство с известным персонажем древнегреческого мифа было неслучайным, Ася Петридис по национальности была гречанкой, по духу – авантюристкой, а по роду занятий – антрепренером. Мне случалось сталкиваться с ней в коридорах нашей телекомпании, куда Ася регулярно приносила рекламные ролики концертов заезжих знаменитостей.

– Нет, ты это видела? – обернула она ко мне густо нарумяненное лицо. – Привет! Не знаю, кто такая эта баба, но я готова немедленно предложить ей ангажемент!

– Это твои девчонки? – Я кивнула в сторону сцены.

– Ага. Данс-шоу «Малинка».

– Клубничка, а не малинка!

– Тонко подмечено, – кивнула довольная Ася. – Именно клубничка! Девчонки все лето работали в Турции, выступали по отелям на побережье, публике понравились. По весне я их опять в Анталию налажу. Надо бы и эту веселую корову в состав включить…

– Я тебе включу! – вскинулась я. – Ты какого черта вообще выпустила ее на сцену? Проблем захотелось?

– Какие проблемы? – Ася с удовольствием прислушивалась к грому аплодисментов. – Слышишь, как ей хлопают!

– Ага, хлопают и топают! Через минуту сюда притопает ее муж, и настоящий концерт для тебя только начнется!

– Му-уж? – Ася заметно струхнула. – И что же теперь делать?

– Ленка! Ты видела, как я выступала? – со сцены вниз по лестнице в четыре ступеньки приставным шагом спускалась тяжело отдувающаяся Ирка.

Тигровую маску она подняла на лоб, как это делают сварщики со своими стальными забралами, и на ходу стягивала с себя полосатые перчатки.

– А ну, живо, давай мне эту тигровую амуницию! – нервно крикнула я подруге, подбегая к ступеньке, чтобы без промедления стащить с Иркиных ног полосатые чулки.

– Ты тоже пойдешь? – обрадовалась Ирка. – И правильно! Мужья должны ценить то, чем владеют, а лучший способ добиться этого – публичная демонстрация сокровища!

– Идиотка! – зарычала я. – Твое сокровище, я имею в виду Моржика, вот-вот прибежит сюда устраивать кровавую охоту на тигров! Быстро стягивай второй чулок! Повернись, я оторву тебе хвост! Ася, снимай платье!

– На ней же нет платья! – растерялась мадам Петридис.

– С себя снимай!

– Зачем?!

– Затем!!

Я орала как бешеная, и это возымело действие, обе бабы поспешно разоблачились до белья. Я оглядела их и осталась почти довольна. Ася ниже Ирки примерно на голову, но сложены они похоже, обе грудастые и пышнозадые. И белье на Аське тоже черное, правда, лифчик кружевной, но, надеюсь, этого отличия Моржик не заметит. А разницу в росте мы скроем…

– Аська, быстро напяливай все кошачьи прибамбасы и садись на ступеньку! Волосы собери! Ирка, нахлобучь ей маску и прячься в палатку! Ася, сопи и отдувайся, как будто ты устала и запыхалась!

– Мне и притворяться не надо, – раскрасневшаяся от волнения Ася прижала руку к высоко вздымающейся груди.

– Так и сиди! – велела я.

И шмыгнула за угол палатки в направлении, противоположном тому, откуда появилась.

Как раз вовремя! По проложенному мной маршруту от нашего столика к шатру решительным шагом проследовал Моржик!

– Где она?! Где?! – обычно добродушный, Иркин супруг на сей раз прямо-таки ревел.

– Кто? Что? – испуганно запищали застрявшие на ступеньках кошечки-танцовщицы.

– Что вам здесь нужно?! – гаркнула на Моржика царственно, как на троне, восседающая на нижней ступени лестницы мадам Петридис.

Я и не заметила, как кто-то из кошечек сунул ей в руку дымящуюся сигарету. Эта маленькая деталь идеально дополнила образ: закинув одну толстую ножку на другую, Ася картинно затянулась и выпустила дым прямо в лицо разгневанному Моржику:

– Я автографов не даю! Идите, идите, молодой человек, не мешайте артистам! Девочки, пошли на поклон!

С этими словами Ася, поразительно быстро вжившаяся в роль, поднялась на ноги и, опираясь на протянутые ей лапки тигровых девушек, проследовала на сцену. Публика разразилась аплодисментами, а я почесала в затылке: смотрю, заразительное это дело – художественная самодеятельность! Глядишь, будущим летом Аська и сама подрядится плясать по курортным местам!

Краем глаза я отследила, как из-под палатки, не имеющей дна, выползла воровато озирающаяся Ирка. Она была уже вполне одета, но свои босоножки держала в руках, как добычу, что придавало ей дополнительное сходство с домушником.

– Направо! – громко шепнула я ей, рукой указывая в обход сцены. – Беги, я его задержу!

Сверкнув босыми пятками, подруга резво умчалась прочь, а я вышла из-за угла и мило улыбнулась задумчиво хмурящемуся Моржику. Кажется, он готов поверить, что видел на сцене не Ирку, а Асю!

– Забавная она, да? – кивнула я вслед Петридисихе.

– А ты что здесь делаешь? – при виде меня Моржик насупился пуще.

Кажется, что-то подозревает! Что бы ему сказать?

– Леночка, так мы договорились, да? – раздался сверху голос Аси. Тяжело дыша, она спускалась по ступенькам. – В понедельник я принесу тебе кассету с нашими съемками, и ты посмотришь, что из этого можно сделать, да?

– Разумееется, на то мы и телевидение! – радостно отозвалась я, благодарно прикладывая руку к сердцу.

Ася мне подмигнула.

Иркин Отелло отмяк.

Облегченно вздохнув, я подхватила ревнивца под руку и повлекла обратно к столику, за которым рядом с улыбающимся Коляном уже сидела Ирка. На коленях у нее подпрыгивал Масяня, играющий пустой пивной банкой.

– Что, милый, у тебя тоже живот прихватило? – появление супруга Ирка приветствовала вопросом. – Вот и я минут пятнадцать в туалете провела! Наверное, съели что-то несвежее…

– Наверное, – буркнул Моржик.

– Иришка, давай сюда Масяньца, – оживленно проговорил Колян. – Ты его уже минут пять держишь, пора произвести смену караула.

– Умница, – шепнула я мужу.

Колян хитро улыбнулся.

– А пойдемте гулять по набережной? – предложила Ирка.

Она встала со стула и потянулась, разминая якобы затекшие члены. Я смотрела на это представление с искренним восхищением.

– И правда, пойдемте, сколько можно сидеть в кафе! – подхватил Колян, перегружая малыша в коляску.

– Все равно тут смотреть не на что, – припечатала я.

Моржик вздрогнул, глянул на меня с подозрением, но я солнечно улыбнулась и сделала совершенно невинное лицо.

По аллеям парка мы выкатились на набережную, по пути сделав всего одну остановку у карусельки с лошадками, ослятками, слонятками, жирафчиками и прочим гужевым транспортом. Мася оседлал одного деревянного верблюда, я другого, и под музыку и приветственные крики зрителей в лице Коляна, Ирки и медленно оттаивающего Моржика мы сделали с десяток кругов. Одной рукой я крепко держала за повод дубового дромадера, другой придерживала подпрыгивающего в седле малыша и ощущала прилив классовой солидарности с погонщиками караванов. Утомительная у них работа, однообразная до головокружения!

У меня после завершения сеанса катания на карусели еще с полчаса была нетвердая походка яхтсмена, переплывшего через Атлантику, поэтому коляску с клюющим носом Маськой вез Колян, а меня вела Ирка. Моржик влекся автономно, он еще не вполне отошел от пережитого шока.

– Понравилось тебе мое выступление? – самодовольно улыбаясь, тихонько поинтересовалась у меня подруга.

– Обалдеть! – вполне искренне ответила я. – Особенно удались тебе упражнения с хвостом.

– А гран-батман? – спросила Ирка, очевидно, имея в виду запомнившийся мне энергичный взмах правой ногой.

– Гран-батман вообще заслуживает Гран-при!

– А все выступление в целом – приза зрительских симпатий! – добавил прислушивающийся Колян.

От похвалы Ирка зарделась и кокетливо прищурилась:

– Правда?

– Под ноги смотри, раз уж вызвалась в поводыри! – одернула ее я. – Не видишь, я споткнулась и чуть очки свои не посеяла!

– О чем речь? – Моржик наконец решил включиться в общую беседу.

– О севе! – бодро отозвалась Ирка, виртуозно выруливая на тему, интересную Моржику. – Вот тут у Ленки к тебе вопрос по этому поводу…

Я незаметно показала негодяйке кулак и обворожительно улыбнулась заинтересовавшемуся Моржику, пытаясь потянуть время, чтобы придумать какой-нибудь вопрос на аграрную тему.

– Да, я вот хотела узнать…

Чего бы такого спросить? Из сцен крестьянской жизни с разбегу могу вспомнить только галопирующую бодливую корову Зорьку, очень уж она меня впечатлила. Но животноводству Моржик так же чужд, как и я сама, его конек – семена и саженцы. Ага, придумала!

– Скажи мне, пожалуйста, как специалист в области семеноводства, какая именно овощная культура наиболее актуальна для посева в данный период времени в наших широтах? – Я кстати вспомнила свежевскопанные грядки в огороде Спиногрызовых.

– Скажите, сколько тонн клевера от каждой курицы-несушки вы планируете засыпать в закрома после обмолота зяби? – вполголоса процитировал мультяшного попугая Кешу ехидный Колян.

Ирка отвернулась, скрывая улыбку, а Моржик ничего не заметил, ему явно приятен был мой интерес.

– Например, озимый лук или морковь, особенно я порекомендовал бы голландские сорта «Нант» или «Шантане», – начал обстоятельный Моржик. – Хотя именно сейчас не лучшее время для посева, жарко еще, недельки через две, пожалуй, будет самое время…

– Но землю-то вскопать можно заранее? – Мне показалось неприличным не развить тему.

– Запросто! – бесцеремонно влез в нашу беседу Колян. – Вскопали же ее на нашей улице!

– Там заменяли трубы теплотрассы! – возразила я.

– В июле! И с тех пор полоса дороги у тротуара представляет собой одну длинную взрыхленную грядку!

– Тогда рекомендую вам использовать семена морковки и лука в рулонах! – Это включилась Ирка.

– В чем?! – удивилась я.

– В лентах!

– Пулеметных? – отчего-то обрадовался Колян.

– Бумажных! Готовый посадочный материал: нечто вроде серпантина, на который через равные промежутки помещены семена, – пустился в объяснения Моржик.

Оседлав любимого конька, он раскраснелся и повеселел. Ирка толкнула меня локтем в бок, давая понять, что прерывать сейчас курс реабилитации ее морально травмированного супруга будет неправильно. Я постаралась изобразить живейший интерес.

– Раскатываешь ленту на грядке, присыпаешь ее землей, поливаешь – и ждешь урожая, – азартно вещал Моржик. – Пропалывать не нужно, удобрения не понадобятся, семена заранее обработаны фунгицидом…

– Эй! Не надо ругаться при ребенке! – попросил Колян.

– Большое спасибо за консультацию! – горячо поблагодарила я лектора.

Ирка из-за спины польщенно улыбающегося мужа показала мне большой палец.

– Видишь, не зря ты вчера каталась за мной в Приозерный, – улучив момент, потихоньку сказала ей я. – Вчера ты меня выручила, а сегодня я тебя спасла! Один– один!

Ирка хмыкнула.

– Уверена, ты не преминешь увеличить счет!

Я кивнула. У меня тоже не было сомнений в том, что помощь верной подруги мне понадобится еще не раз.

Ужинали у нас. Решительно отказавшись от всякой помощи, я возилась на кухне, а Ирка, Моржик и Колян развлекали малыша. С наслаждением чистя картошку (боже, какое приятное, спокойное занятие!), я прислушивалась к происходящему в комнате. Ирка, очевидно, вспомнив о моей встрече с Зорькой, фальшиво напела Масяньке бессмертное «Далеко, далеко, на лугу пасутся ко…». Даже в Иркином любительском исполнении песня ребенку страшно понравилась, он катался по дивану на спине и хохотал, когда Моржик и Колян наперебой азартно пытались угадать, кто же это, в самом-то деле, пасется на лугу? Кони? Козы? Ха-ха, вот и не угадали!

– Кошки! – выкрикнул Колян.

Мася залился смехом. Ирка, которой явно наскучило раз за разом исполнять сольную партию, недовольно возразила:

– Нет, не кошки!

И она снова завела, явно надеясь закончить песню:

– Далеко, далеко на лугу пасутся ко…

– Кобры! – дождавшись паузы, предположил Моржик.

Засмеялись Мася и Колян. Ирке, кажется, было несмешно. Мне стало интересно, кого еще отправят на лужок изобретательные мальчики.

– Далеко, далеко на лугу пасутся ко… – угрожающе завела Ирка в пятый раз.

– Коммунисты! – задыхаясь от смеха, выкрикнул Колян.

– Да почему – коммунисты?! – не выдержала Ирка. – Что им-то нужно на пастбище?!

– Они производят раздел заливных лугов, – моментально нашелся Колян. – Земля – крестьянам, и все такое прочее!

– Ладно! – Ирка стиснула зубы. – Надеюсь, следующими будут коровы. Далеко, далеко на лугу пасутся ко…

Моржик посмотрел на жену и благоразумно промолчал. Ирка победно улыбнулась и набрала в грудь воздуха, чтобы самолично дать правильный ответ на осточертевший ей вопрос, но ее перебил коварный Колян.

– Кондолиза Райс! – торжествующе объявил он.

– Кто-о?!

– Такая американская политикесса! Кондолиза Райс. Или Райт? Не помню.

– А не помнишь, так нечего и говорить! – рявкнула Ирка. – Все, хватит отсебятины! Запеваю в последний раз, и чтобы теперь назвали коров, а то вам не поздоровится!

Трио благополучно завершило песню, и Ирка вздохнула с облегчением.

– Жалко, что так быстро закончили, – посетовал Колян. – У меня были еще варианты: косули, койоты и команчи!

– И верблюды, – подсказал Моржик.

– Какие верблюды?

– Корявые! Как на карусели в парке!

– Почему, ну, почему я не монахиня-отшельница? – заведя глаза к потолку, скорбно вопросила Ирка. – Право, иногда мне так хочется быть одинокой сироткой!

Эти слова вернули меня к воспоминаниям о потерявших старушку мать Спиногрызовых. Сироткам повезло, баба Капа под конец жизни успела их кое-чем обеспечить – вот, новую квартиру получили в свое распоряжение!

Однако чуть позже выяснилось, что я поторопила события.

Воскресенье

У Масяньца вот-вот должен был прорезаться очередной – девятый по счету – зуб. Ночью малыш плохо спал, под утро раскричался, и я переложила его в нашу кровать, к себе под бочок. Это позволило мне поспать лишних десять минут, а предприимчивому ребенку – беспрепятственно совершить разбойный набег на кухню. Он стянул со стола полную сахарницу и вытряхнул на пол ее содержимое.

Когда я, с трудом продирая глаза и зевая с риском вывихнуть челюсть, в поисках малыша заглянула в кухню, счастливый ребенок сидел на полу, безостановочно загребая горстями сладкий песок и подбрасывая его над головой. Пол в радиусе метра от песочного фонтана был густо посыпан сахаром, и сам Масянец в коричневом трикотажном комбинезоне походил на гигантский румяный пончик.

– Сладкий мой! – с большим, чем когда-либо, основанием сказала я. – Вставай, пошли купаться!

Вымачивать в теплой воде засахаренного ребенка пришлось долго, а полы на кухне я вымыла трижды, но тапки все равно то и дело прилипали к линолеуму, отклеиваясь от него неохотно, с противным чавканьем. Стараясь не обращать внимания на этот нервирующий звук, я жарила котлеты и прислушивалась к играм своих Колянов.

– Гуси, гуси! – с чувством декламировал Колян большой.

– Га-га-га, – после паузы отвечал ему маленький.

– Есть хотите?

– Кайка!

– Да-да-да, – переводил Колян. – Хлеба с маслом?

Ребенок презрительно молчал.

– Нет, нет, нет! – отвечал за него папа. – А чего же вам?

– Кокле! – кричал малыш.

Я нажарила требуемых «кокле», то есть котлет, покормила семейство сытным завтраком, после чего прогнала папу с сыном с кухни и принялась мыть посуду. В комнате бодро бормотал телевизор, диктор новостей рассказывала об успехах американской космической программы. Колян с Масяней играли в соответствующую игру.

– На орбиту запускается марсианская мышь! – вещал Колян. – Вы спросите, почему она марсианская? А потому, что на Земле отродясь не водились мыши с красным пузом и желтой попой!

Я усмехнулась. Колян совершенно прав! Судя по тому, каких плюшевых монстров продают под видом мишек и заек китайские производители игрушек, население этой страны имеет весьма слабое представление о зоологии. Может, они там уже съели все натуральное зверье и теперь при создании игрушечных животных руководствуются смутными воспоминаниями немногочисленных долгожителей? А у тех склероз пополам с маразмом, и они уже не помнят, какого цвета должна быть обычная полевая мышка – желтого или красного? Или в Китае до такой степени плохо с экологией, что зверье сплошь дико мутировало? Так или иначе, в Масиной коллекции мягких зверей есть красный носорог, зеленый слон, желтозадая краснопузая мышь, оранжевый голубоглазый поросенок и небесного цвета загадочный зверь, по поводу которого мы с Коляном никак не придем к общему мнению: он считает, что это горилла, а я склонна подозревать в лазоревой твари бегемота.

Тут мои размышления были прерваны звонком в дверь.

– Стой, кто идет! Идти запрещено! – закричал Колян, торопясь в прихожую.

Следом за ним на заплетающихся ножках поспешал малыш. Щелкнул замок, дверь открылась.

– Гостей принимаете? – раздался от порога голос Сереги Лазарчука.

– Всегда пожалуйста! – объявил Колян, который в студенческие годы жил с Серегой в одном общежитии.

На ходу вытирая руки кухонным полотенцем, я вышла в прихожую.

– Привет! – сказал мне Серый. – Я не слишком ранний гость для воскресного дня?

– На котлеты ты уже опоздал, – поспешил сообщить ему Колян.

– Котлеты еще остались, – утешила я Лазарчука.

– Отлично! – обрадовался Серый. – Масянька! Смотри, кто пришел?

– Дядя, – подсказала я малышу.

– Дядя бади! – обрадовался ребенок.

– Что он говорит? – не понял гость.

Колян смущенно кашлянул.

– Он говорит: «Дядя бандит»! – засмеялась я.

– Не понял?

– Бабушка подарила Масе кубики с изображением мультяшных героев, – объяснил Колян. – Среди прочих там есть и тот криминальный тип из мультфильма про Карлсона, который ворует белье по чердакам. Няня научила малыша называть его «дядя бандит», и теперь Масяня в обязательном порядке титулует бандитом абсолютно каждого встречного дядю. Не обижайся, ничего личного!

– Не буду обижаться, – согласился Серый. – Масянька, смотри! Але-гоп!

Гость расстегнул спортивную сумку и, как фокусник из шляпы, за уши выдернул из нее мягкую игрушку размером с крупную кошку окраски «мексиканский тушкан».

– Это кто у нас тут такой зеленый? – прищурился Колян.

– Ка! – авторитетно сообщил малыш.

– Нет, Колюша, это не «ква», это кролик! – поправила я, соотнеся длинные уши и пару выступающих квадратных зубов с детскими воспоминаниями о сереньком зайчике. – Зеленый кролик, бред желтой расы…

Ничего не говоря, Масяня протопал в свой угол и за лапу приволок оттуда большую мягкую жабу из зеленого искусственного меха.

– Ка! – настойчиво повторил ребенок, протягивая квакшу растерявшемуся Серому.

Мы с Коляном переглянулись. Жаба и заяц были абсолютно одинакового изумрудного цвета и выглядели, как близнецы. Только у жабы уши были покороче, а у зайца морда поуже.

– Не умеете вы объяснять! – выйдя из ступора, сказал Серый, опускаясь на корточки перед малышом. – Смотри, Коленька, вот это лягушка. Она делает «ква». А это кролик. Он делает…

Серый запнулся и вопросительно посмотрел на Коляна:

– Слушай, а что делает кролик?

– О том, что делает кролик, Масяне еще рано знать, – укоризненно сказал Колян.

Серый покраснел.

– Да какая разница! – дипломатично воскликнула я, видя смущение приятеля. – Жаба, кролик – не все ли равно? Пусть это будет игрушка-загадка! Требующая такого же напряжения мысли, как оперативная милицейская работа подарившего нам это чудовище Серого!

– Кстати, о милицейской работе, – оживился Серый, с хрустом разгибая колени и поднимаясь. – Я ведь затем и пришел!

– Зачем? – насторожился Колян, лучше чем кто-либо другой знающий о моей способности влипать в опасные криминальные истории.

Я наступила открывшему рот для ответа Серому на ногу и находчиво соврала:

– Затем, чтобы поздравить нас с тобой с днем кубанской милиции! Двадцатого сентября будет такой странный праздник!

– Точно, – кивнул Серый.

– А какое отношение мы имеем к милиции? – недоумевал Колян.

На этот раз находчивость проявил капитан Лазарчук.

– Абсолютно никакого! – легко согласился он. – А с этим в нашей стране можно поздравить далеко не каждого!

– Пойду готовить обед! – видя, что ситуация временно стабилизировалась, сообщила я.

Пока я разогревала остывшие котлеты и кромсала овощи для салата, мальчики в комнате играли в увлекательные ролевые игры. В роли затейника выступал сыщик.

– Опергруппа, на выезд! – кричал он в трубку игрушечного надувного телефона.

По этой команде Колян с пугающим рычанием резко выводил из угла за кроваткой игрушечный грузовик с сидящим в кузове Масянькой. Попа малыша плотно помещалась в пластмассовом лотке, а ножки волочились по полу. Скрипя колесами и рыча воображаемым двигателем, самосвал выкатывался на середину комнаты, где капитан Лазарчук, бросив телефон и взяв в каждую руку по плюшевому китайскому зверю, изображал безобразную драку разбушевавшихся монстриков. Красный носорог яростно лупил сиреневую гориллу игрушечным молотком с пищалкой, примат падал замертво, после чего капитан старательно обводил контуры бездыханного обезьяньего тела цветным мелком, а подоспевший Колян накрывал жертву носовым платком. Потом азартно сопящие мужики, приговаривая «Врешь, не уйдешь!» и споря о преимуществах морского узла перед гладким двойным, в четыре руки вязали преступного носорога шнурками от кроссовок и торжественно погружали арестанта в кузов оперативного самосвала. А в это время Масяня, проворно подобравший красный мелок, рисовал на белых обоях абстрактные картины, вероятно, передающие его впечатления от увиденного.

– Весельчаки! Кто поможет слабой женщине открыть банку шпрот? – спросила я, заглядывая в комнату с консервным ножом в руке.

Ответ я знала заранее, потому и спрашивала.

– Серега поможет! – незамедлительно отозвался Колян, страшно ненавидящий всяческие кухонные работы, исключая лишь процесс истребления готовой еды. – Кто у нас лучше всех обращается с оружием?

– Так это если бы шпроты нужно было перестрелять! – заметил капитан, неохотно отрываясь от просмотра увлекательной книжки под названием «Домашние животные». Должно быть, решил вспомнить, как выглядят нормальные кролики. – Консервный нож в стандартную экипировку милиционера пока не входит!

– А зря! – назидательно сказал Колян.

– Пожалуй, зря! – согласился Серый.

Он проследовал за мной на кухню, взял открывалку и спросил, озираясь:

– Ну, и где объект для вскрытия?

– К черту шпроты, – прошептала я. – Сама открою! Давай, рассказывай, что ты узнал о смерти Генки! Ты ведь из-за этого пришел, я правильно поняла?

– Правильно, – признался Серый. – Только ты пообещай мне, что будешь держаться от этого дела в стороне, иначе я ни слова не скажу!

– Ага, значит, не все так просто! – в волнении я пробежалась по кухне, даже не заметив, что наступила капитану на ногу. – Генка не сам по себе погиб! Его убили!

– Не все так просто, – повторил мои же слова Серый. – Судя по всему, твой приятель схватился за черенок лопаты, которая поддерживала в равновесии всю шаткую конструкцию. Правда, на черенке не только его отпечатки, хозяин дома тоже к нему ручку приложил…

– Ага! – победно вскричала я, готовясь уличить несимпатичного мне Савелия Голохатко-Спиногрызова в преступлении.

– Что – ага? – Серый сохранил хладнокровие. – Отпечатки погибшего сверху, он хватался за лопату последним! Но…

– Но? – встряла я.

– Но нельзя утверждать, что чертов сеновал завалился только потому, что Конопкин выдернул эту чертову лопату.

– Другими словами, ты хочешь сказать, что обрушить это шаткое сооружение на Генку мог не он сам, а кто-то другой?

– Другими словами, я сказал все, что мог и хотел сказать! – пожал плечами приятель.

– Понятно! Будешь соблюдать тайну следствия? – скривилась я. – Больше мне ничего не откроешь?

– Почему же? Шпроты тебе открою, давай банку!

– Мама? – привлеченный запахами съестного в кухню притопал Масяня.

– Что, малыш?

– Кокле? – Ребенок схватился за стол, пытаясь подняться на цыпочках повыше и взглянуть поверх столешницы.

– Будут, будут тебе котлеты! Скажи папе, пусть несет трон, сядем кушать!

Выписывая ножками затейливые вензеля, ребенок умчался в комнату, откуда сразу же послышался скрежет перетаскиваемой по паркету мебели. Через пару секунд в кухню вошел Колян, несущий высокое детское креслице, которое мы окрестили троном.

– Тьен, тьен! – возбужденно приговаривал малыш, подталкивая папу под колени.

Я усадила ребенка, окинула взглядом накрытый стол, проверяя, всем ли поставлены приборы, прихватила пару запасных ложечек для Масяни и опустилась на мягкий табурет:

– Всем приятного аппетита! Коля, ухаживай за Сергеем.

Лучше бы я этого не говорила! У Коляна есть одна умопомрачительная черта: особенно важные и ответственные, с его точки зрения, процессы он способен затягивать до бесконечности, потому что добивается немыслимого совершенства. Помню, как однажды на заре нашей семейной жизни я опрометчиво попросила его порезать сосиски, так он минут десять выбирал нож, полчаса его точил, мыл руки, как хирург перед операцией, а колбасные изделия для пущей точности и симметрии разрезов тщательно разметил по линейке! Разве что спиртом эти чертовы сосиски не продезинфицировал!

– Не беспокойся! – Колян щедро навалил на тарелку гостя гору салата, плюхнул пару котлет и придвинул к Серому бутылочку с кетчупом.

Полюбовался делом своих рук и, уже явно эстетствуя, водрузил на салатную скирду половинку помидора.

– Очень, очень красиво! – вежливо сказал капитан, нетерпеливо помахивая вилкой. – А можно мне еще хлеба?

– Можно! – Колян аккуратно примостил у края «сеновала» на тарелке ломтик «Бородинского». Подумал немного и накрыл его кусочком сыра.

– Спасибо, – Серый взял вилку поудобнее и приготовился вонзить ее в котлету.

– Погоди! – Неугомонный Колян отпихнул его руку и пристроил на котлету свернутый фунтиком ломтик лимона.

Поправил его, критически прищурился, пошарил взглядом по столу, выхватил из банки маринованную оливку и сунул ее в середину лимонного цветочка.

– Замечательно! – все еще вежливо, но уже несколько нервно произнес Серый. – Теперь я могу есть?

– Конечно, кушай! – Колян придвинул к нему шедеврально оформленную тарелку, сунул ему под локоть пару бумажных салфеток, легкими движениями поправил на столе миску с салатом и задумчиво посмотрел на блюдечко со шпротами.

– Не надо равнять их по росту! – проследив направление его взгляда, попросила я.

– Что? Ага, – Колян отвел глаза от рыбешек и приглашающе улыбнулся напряженно замершему Серому. – Ну? Почему же ты не ешь?

– А можно?!

– Одну минуту! – Колян ласково, но решительно высвободил из скрюченных пальцев гостя мельхиоровую вилку, повертел ее на уровне глаз, подышал на нее, потер о салфетку, снова поднял повыше, покрутил, рассматривая, и торжественно вручил Серому.

– Нет, я так не могу! – Со скрежетом отодвинув стул, слабонервный сыщик вскочил на ноги.

– Колян, уймись! – прикрикнула я на мужа. – Серый, сядь и возьми вилку! Если тебе не нравятся чистые приборы, подними себе с пола Масянькину ложку! Коляновы художества можешь стряхнуть на мою тарелку, бери со стола, что тебе нравится и ешь как угодно, хоть руками!

– Лучше ртом! – успокаиваясь, заметил Серый.

– Все, начинаем кушать! – Я положила конец затянувшейся прелюдии.

В напряженном молчании мы приступили к обеду, но в процессе мужчины повеселели, разговорились, и закончили мы трапезу уже в наилучшем расположении духа. Созданию непринужденной атмосферы весьма поспособствовал Масянька, которому быстро надоело сидеть на троне, так что он начал кочевать с рук на руки, активно и бесцеремонно пасясь в чужих тарелках. Конец обеду положил все тот же Масянька: после того, как он непринужденно уронил чашку с молоком на колени Сереге, пришлось всеми способами бороться с мокрым пятном на джинсах гостя. Я хотела было предложить капитану закутаться в красный платок с бомбошками, который в аналогичной ситуации выдал мне противный Савва Спиногрызов, но Колян с чистыми шортами подоспел раньше. Явно утомленный семейной идиллией, гость в выданной ему напрокат летней экипировке поспешил откланяться, оставив свои мокрые джинсы сохнуть за нашим балконом.

Я в очередной раз убрала со стола, перемыла посуду и устало присела на табурет в кухне, вытащив из-под задницы не пригодившееся капитану алое спиногрызовское парео с бомбошками. Мысленно я вернулась в Приозерный.

Все-таки мне непонятно, чем же я так не понравилась Савве Петровичу, что он отправил меня на встречу с кровожадной Зорькой? Что такого я сделала? И когда – на похоронах бабушки Капы или еще раньше, на праздновании ее юбилея? Честное слово, не знаю за собой никакой вины! Разве что не вызвалась добровольцем следовать за похоронными дрогами в пешем строю и с колючим венком наперевес…

А что я еще делала? Хм… Начну по порядку. На юбилее я просто присутствовала, даже не интервьюировала никого. Вадик снимал, а я не слишком внимательно следила за происходящим, мирно лопала пирожки и болтала с Генкой.

Генка! Возможно, все дело именно в нем? Ведь нельзя исключать вероятность того, что его убили! А через некоторое время едва не погибла и я… Хотя, как говорили древние латиняне: «После того» – не значит «вследствие того».

А о чем мы с Генкой беседовали? О Спиногрызовых и беседовали, семейную фотографию рассматривали… О! Фотография! Может, это она связующее звено? Действительно, на юбилее Генка мне показывал снимок, но, когда он погиб, фотографию при нем не обнаружили. А я спрашивала о снимке у Насти и позже, уже на похоронах, подходила с тем же вопросом к Савве… Ну, и что из этого следует?

– Скорее всего, ничего, – вполголоса сказала я сама себе. – Хотя не мешало бы все-таки отыскать эту фотографию и рассмотреть ее повнимательнее…

Остаток дня, гуляя с семьей по парку, готовя ужин, стирая белье, укладывая ребенка спать, я между делом думала о том, как бы мне найти фотографию, пропавшую из Генкиной барсетки. У меня возникли кое-какие идеи, но я ни с кем не стала ими делиться. Еще не время…

Опять понедельник

– Ты, Колюша, асоциальный тип или, попросту говоря, кака! – вещал Колян, прыгая по полу на одной ноге.

На другую ногу он натягивал носок, но надеть его не сумел, потому что носок был мой, на четыре размера меньше, чем нужно Коляну. Однако я не могла сообщить об этом мужу, потому что как раз в это время торопливо чистила зубы, эпизодически отсматривая происходящее в комнате через запотевшее зеркало в ванной.

Сонно помаргивая, помятый и всклокоченный малыш сидел на кровати, с интересом наблюдая за папиными акробатическими этюдами.

– В воскресный день, когда все приличные люди спят до полудня, ты просыпаешься в половине седьмого утра и тут же безжалостно будишь папу, тыча ему в лицо шершавое печенье! – продолжал укорять ребенка Колян, оставивший попытки оснастить свои конечности моими носками. Теперь он натягивал свитер, отчего его голос звучал глухо и невнятно. – Зато в понедельник, когда другой асоциальный тип, папин начальник Василий свет Иоганнович, ждет бедного несчастного папу с утренним докладом о проделанной на прошлой неделе работе, ты изволишь дрыхнуть до девяти часов! Из-за тебя отец с мамой проспали и теперь опаздывают на работу! Ну, где у тебя совесть?

Не знающий, что такое совесть, ребенок привычно отреагировал на вопрос «Где?»: перевернулся на животик, сполз на пол и заглянул под кровать.

– Это еще хорошо, что у меня зазвонил телефон! – закончил тираду Колян.

– Кака! – обрадовался малыш, выныривая из-под кровати.

– Кто говорит? Слон! Откуда? От верблюда! – без паузы и смены тона завел Колян.

Я вышла из ванной, на ходу затягивая волосы резинкой.

– Привет! – сказала мне няня.

В отличие от нас с Коляном она пришла на работу вовремя и уже несколько минут стояла в прихожей, из деликатности не заходя в комнату с разобранными постелями.

– Привет! Масяня еще не какал, не писал и не завтракал! – сообщила я.

– Беги, я разберусь, – махнула рукой няня.

– Колян, твои носки в ассортименте сушатся на батарее! – крикнула я уже с порога. – Застели кровать! Пока-пока, мама умчалась!

Раз в месяц, именно по понедельникам, на местном телерадиопередающем центре устраивается профилактический день. Не знаю, чем они там занимаются, может, моют с «Фэйри» спутниковые тарелки и сметают веничком паутину с телебашни, никогда не интересовалась, но вещание всех местных телекомпаний в этот день прекращается до пяти часов вечера. Пользуясь случаем, профилактический день локального масштаба устраивают и наши техники, а мы, журналисты, околачиваем груши и занимаемся всякой ерундой, приемом посетителей, например. Стало быть, в приходе на работу ровно в девять ноль-ноль нет особой нужды, но противная бабка-вахтерша при моем появлении опять изобразила страдание и вздохнула с таким звуком, какой издает быстро спущенный воздушный шарик:

– Йэх-х-х! Опять ты, Елена, опоздала!

– Застряла в пробке, – соврала я.

– В былые времена вылетела бы ты, как та пробка, с работы! – сообщила мне доброжелательная бабуся.

Сделав в журнале отметку о моем прибытии, она вытащила из ящика рулон мягкой бумаги и удалилась в туалет.

Третий год работаю в этой компании, и почти каждое утро эта сцена повторяется! Не могу понять, я случайно всякий раз застаю тот момент, когда старушке требуется удалиться по большой нужде, или при виде меня у нее начинается приступ диареи?

– А тебя там в кабинете дожидаются уже! – вспомнив профессиональный долг, через плечо крикнула мне бабка, продолжая следовать по этапу.

– Кто?

– Возьми черную карточку на столе! – крикнула она уже из-за закрытой двери уборной.

Хорошо еще, не черную метку! Я оглядела рабочее место вахтерши и быстро нашла искомую карточку: прямоугольный кусочек угольно-черной, блестящей, как антрацит, плотной бумаги с вытесненными серебром латинскими буквами: Ivan G. Ovnoff, oil farm owner. Иван, стало быть, Г. Овнов, владелец нефтяной скважины или фермы? Однако странно. Не знаю этого господина, не имела счастья быть представленной, но на его месте я бы расшифровывала отчество, милая фамилия «Овнов» в сочетании с большой буквой Г в начале звучит, мягко говоря, неблагозвучно!

Вертя в пальцах визитку, я вошла в нашу редакторскую и сразу увидела ожидающего меня посетителя. В том, что это именно Иван Г. Овнов, я не усомнилась: во-первых, иных посторонних лиц в кабинете не было, во-вторых, по его простоватому румяному лицу со вздернутым носом в конопушках как-то сразу стало понятно, что фамилии типа Овнович, Овнидзе или Овнов-заде ему не родные.

А вот в том, что этот гражданин является нефтяным магнатом, я усомнилась. Мне мало знакомы жизнь и быт отечественных олигархов, но они, наверное, крайне редко облачаются для деловых встреч в вытянутые на коленях индийские джинсы и футболки с надписью «Мамба! И Сережа тоже!». Хотя, может быть, упомянутый Сережа – это компаньон нашего магната, не зря ведь он «тоже»? Видимо, тоже магнат. А Мамба – какой-нибудь партнер из Южной Африки, кажется, там тоже добывают нефть…

– Здравствуйте, – не зная, как держаться с маскирующимся под бомжа магнатом, неуверенно произнесла я. – Это вы меня ждете?

– Вы Лена? – Магнат поспешно поднялся с кресла и протянул мне мозолистую короткопалую руку без намека на маникюр.

Я пожала заскорузлую коричневую клешню, жестом пригласила посетителя пересесть поближе к моему рабочему столу, опустилась на стул и выжидательно посмотрела на гостя.

– Овнов, Иван Григорьевич, – комкая в руках джинсовую кепку, представился гость. – Владелец нефтяной скважины.

С легким стуком упал на пол карандаш, который выронила моя коллега Наташа. Громко закашлялся завалившийся в угол дивана Вадик.

– Очень приятно, – игнорируя посторонние шумы, приветливо сказала я. – Чем могу поддержать отечественного производителя? Сразу скажу, нефтедобывающая индустрия – не моя специальность…

– Ваша специальность – шоу-бизнес, – кивнул Иван Григорьевич. – Потому-то я к вам и пришел. Понимаете, мне нужно организовать эту… как ее… президенцию… нет, презумпцию…

– Презентацию? – подсказала я.

– Точно! – Обрадовавшись, господин Овнов размашисто хлопнул кепкой по моему столу.

Пыль, которую наша уборщица вытирает по принципу «лучше меньше да реже», попала мне в нос. Я чихнула.

– Будьте здоровы! – сказал нефтепромышленник. – Я сейчас все вам расскажу.

– Чистосердечное признание смягчает вину, – брякнула я, помня о судьбе некоторых других отечественных магнатов.

Пропустив мимо ушей мою реплику, господин Овнов удобнее устроился на стуле и вкратце изложил суть своей проблемы. Что и говорить, она оказалась оригинальной!

Иван Григорьевич Овнов до перестройки работал трактористом в пригородном колхозе имени Розы Люксембург. Было время, хозяйство процветало, но к началу девяностых половина люксембуржцев эмигрировала в город, кто в челноки подался, кто в рэкетиры. Оставшиеся – в основном представители старшего поколения, не снесли тяжелой ноши, колхоз постепенно захирел и через некоторое время тихо скончался. Отдельные энергичные граждане добились от властей разрешения фермерствовать на бывших колхозных угодьях и правдами-неправдами закрепляли за собой долгосрочные права на арендованную землю. Экс-люксембуржцам, чтобы не жаловались, прирезали дополнительные наделы к личным огородам. Трактористу Овнову по жребию достался гектар совершенно неудельной земли: кусок каменистой пустоши с торчащей посредине нефтяной «качалкой».

Тут Иван Григорьевич сделал краткое отступление, рассказав слушателям – мне, Наташе и Вадику – о том, что нефть на Кубани начали добывать еще в девятнадцатом веке. Поначалу это делали открытым способом, благо, «черное золото» само по себе густо сочилось из земли в русле речки Иль. Местные крестьяне подставляли под черную капель ведра и добытую нефть использовали для собственных хозяйственных нужд.

В середине двадцатого века на кубанских полях рядами встали нефтяные вышки, и «качалки» без устали клевали носами, добывая из недр земли ценное природное сырье. Однако нефтяные пласты оказались небогатыми и быстро исчерпались. Вышки, демонтировать которые стоило себе дороже, так и остались стоять памятниками истории отечественной нефтяной промышленности.

Тракторист Овнов, первоначально имевший намерение распахать свой клочок земли и засадить его арбузами на продажу, быстро понял, что сделать это ему не удастся. Разобрать и свезти куда подальше монументальную металлическую конструкцию не представлялось возможным. Различные организации, имеющие то или иное отношение к нефти, все, как одна, отказывались признать ржавеющую вышку с качалкой своей собственностью, а сдать ее в металлолом «на корню» не удалось. Иван Григорьевич похоронил мечту о масштабном бахчеводстве, засадил арбузами и дынями огород своей матушки и тем ограничился.

– Но в Приозерном бахчевые культуры растут плохо, – пожаловался он нам. – Там низина, слишком влажно, мало открытого солнца…

– Вы сказали – в Приозерном?! – Я подпрыгнула на стуле.

– Там моя матушка проживает, – кивнул гость. – Сам-то я на зиму в город переезжаю, в общежитии строителей койку держу, работаю водителем в Гордорстрое. А на лето отпуск беру, трудовой плюс за свой счет, ставлю шалаш у мамани на огороде и за арбузами гляжу. Потому что, ежели не глядеть – сопрут, у нас это быстро…

– Не отвлекайтесь, пожалуйста! – попросила гостя заинтересованная Наташа. – Давайте про нефть!

– Да я и не отвлекаюсь, я все по порядку… Сплю я, значит, как-то в своем шалаше и сквозь сон слышу: возится кто-то на огороде. На моем или на соседском, сразу не разберешь, но что-то такое в ночи происходит. Высунулся я потихоньку из шалаша, присмотрелся – нет, на моей бахче все тихо, возня у соседа. Ну, до чужого огорода мне дела нет, копает мужик яму – и пусть себе копает. Может, он новый сортир задумал поставить, надо яму рыть, а днем некогда… Только как подумал я про рытье ям, так скважину свою проклятую вспомнил, и вдруг меня осенило! Раз качалка эта чертова ничья, значит, моя она, собственная! И получаюсь я не просто Ваня Овнов, человек и тракторист, а владелец частной нефтяной скважины! Подумал я так, поутру нашел в газете объявление, пошел по указанному адресу и заказал себе вот эти самые визитки. На английском языке, для пущей солидности и чтобы шейхам понятнее было…

У меня закружилась голова.

– Каким шейхам? – сжав виски, спросила я.

– Как – каким? Арабским, нефтяным! – Иван Григорьевич мечтательно улыбнулся. – Вот я надумал продать им свою качалку. Это же антикварное нефтедобывающее оборудование! Если с аукциона пустить, кучу денег можно выручить! Я бы тогда взял в аренду с десяток га в Тамани, там для бахчевых самый что ни на есть идеальный климат! Там арбузы растут размером с кабанчика!

– С кабанчика, – повторила я, тряхнув головой, чтобы отогнать видение лежащего на блюде гибрида арбуза и поросенка – зеленого, как псевдокролик капитана Лазарчука, полосатого и с хвостиком штопором. – Все это очень интересно! Но я-то тут при чем?!

– А кто же мне аукцион организует? – чуточку обиделся Иван Григорьевич. – Тот рыжий газетчик посоветовал мне к вам идти. Так и сказал: Ленка в этих делах толк знает, иди к ней и все точь-в-точь так расскажи, как мне сейчас поведал!

Секунду я непонимающе смотрела на раскрасневшегося нефтепромышленника, пока до меня дошло, что рыжим газетчиком, запросто называвшим меня Ленкой, мог быть только покойный Гена Конопкин! Точно, он был большой любитель шуток и розыгрышей! Такой весельчак, что и после смерти шутит! Веселый зомби…

– Обещаю вам, Иван Григорьевич, со всей внимательностью отнестись к вашей просьбе, – сказала я, поднимаясь и тем давая понять гостю, что аудиенция подошла к концу. – Я подумаю, что можно сделать, наведу справки, проконсультируюсь со специалистами. Оставьте мне свои координаты, я с вами непременно свяжусь.

– Так адрес мой на визитке есть, – повелся простодушный гражданин Овнов. – Телефона только у меня нету, уж не обессудьте, придется вам мне письмо посылать или телеграмму.

– Пошлем, непременно пошлем, – широко улыбаясь, я вежливо, но настойчиво вытесняла гостя за дверь. – Всего доброго, очень приятно было познакомиться… Уф!

Облегченно вздохнув, я вернулась за стол, но не успела даже обменяться с коллегами впечатлениями от визита нефтепромышленника, как в дверь снова постучали.

– Можно! – крикнула Наташа.

Дверь открылась, и в редакторскую вплыла ослепительно улыбающаяся Ася Петридис с большим пакетом в руках.

– Косметикой, книгами и бытовой техникой не интересуемся! – поспешил объявить Вадик, принявший тяжело груженную Асю за представительницу назойливого племени торговых агентов.

– Я тоже! – высокомерно сообщила мадам Петридис, подплывая к моему столу. – Привет! Вот, принесла тебе наши кассеты и фотографии, как мы и договаривались!

Я едва удержалась, чтобы не застонать. Вот, делай после этого добро людям! Я отвела от Ирки угрозу семейного скандала, и за это благодеяние Ася, которая своего никогда не упустит, требует от меня расплаты профессиональными услугами. Нет уж, делать ей ролик я бесплатно не буду! Видеозапись, так и быть, просмотрю, на снимки погляжу, сделаю пару замечаний – и хватит с нее гуманитарной помощи!

– Ну-ка, сдвинь в сторону свою макулатуру!

Петридисиха бесцеремонно сгребла в кучу мои рабочие бумаги и вывалила на стол четыре видеокассеты, три фотоальбома и один пухлый фирменный конверт фотоателье «Коника плюс».

– Это все мне?! – ужаснулась я.

– Кому же еще? – пожала дородными плечами Ася. – Впрочем, я не буду возражать, если к просмотру присоединятся и твои коллеги.

Она потрясла конвертом и игриво подмигнула Вадику:

– Эти фото сделаны в турецких ночных клубах, тут мои девочки представлены в лучшем виде, рекомендую!

– Вы позволите? – Вадика как ветром сдуло с дивана и принесло к нам.

Запустив руку в конверт, он извлек из него пачку свежих цветных фотографий. Мельком глянув на снимки, я отметила, что сценические костюмы Асиных девочек сделаны в стиле минимализма, барышни скорее раздеты, чем одеты, но ничего не сказала. Зато Вадик, блестя глазами, вовсю комментировал снимки, старательно выдавая свой интерес к цветным картинкам за чисто профессиональный.

– Отличный ракурс! – бормотал оператор. – Шикарная композиция, классные сись… съемки! Ох, вы только посмотрите на эту зад… на этот задний план!

– Вадим Петрович – наш видеооператор, – представила я Вадика Асе. – Как видите, он очень увлеченный своей работой человек!

Под столом я незаметно наступила увлеченному человеку на ногу и с нажимом сказала:

– Может быть, Вадим Петрович покажет эти великолепные фотографии другим своим коллегам? Пусть профессионалы скажут свое слово! Если, конечно, не потеряют дар речи…

– Чего-нибудь да промычат, – отозвался Вадик, проворно сгребая разбросанные по столу снимки.

– Тут еще что-то есть! – Я заглянула в конверт и извлекла из него фотографию совершенно иного рода: стилизованный под студийное фото начала прошлого века снимок Аси в соответствующем эпохе наряде.

– Тебе идет высокая прическа, – заметила я, рассматривая исторический портрет с куда большим интересом, чем фотографии полуголых танцовщиц.

Буйные кудри Аси на фотографии были аккуратно собраны в строгую прическу без легкомысленных локонов и завитков. Темно-голубое шелковое платье с глухим, под горло, кружевным воротничком туго обтягивало выпирающую, как у голубя, грудь и невесть откуда взявшуюся талию. Наверное, специально для съемок Петридисиха затянулась в корсет. Длинная юбка закрывала ноги до самых кончиков туфель.

– Ты думаешь, это я? – засмеялась Ася. – Смотри внимательно, у меня же глаза черные, а тут зеленые! Я брюнетка, а она шатенка! Это вовсе не я, а моя прабабушка, купеческая дочка Анастасия Павловна, в девичестве Лубинец.

– Ты же вроде гречанка? – сначала я отреагировала лишь на одно несоответствие.

– По отцовской линии!

Я еще раз внимательно посмотрела на портрет, кинула взгляд на ухмыляющуюся Асю… Действительно, и глаза разные, и овал лица у прабабушки немного иной, чем у правнучки, нос короче, губы тоньше – если разобраться, не так уж они и похожи. Просто я заранее решила, что на снимке запечатлена Ася, потому и видела именно ее.

– Стоп! – У меня в голове потревоженной зверюшкой зашевелилась какая-то раздражающая мысль, но я не обратила на нее внимания, торопясь уличить Асю в обмане. – Ты меня разыгрываешь! Если это твоя прабабушка, то снимок сделан в начале двадцатого века, так?

– В тыща девятьсот пятнадцатом, – кивнула Ася.

– А тогда не было цветной фотографии!

– Тогда не было, а теперь есть!

– Не морочь мне голову! Что, твоя прабабушка только на прошлой неделе фотографировалась?

– Ага, на прошлой неделе! – хохотала Ася, ужасно довольная моей реакцией. – Только это не прабабушка, а я сама заходила в ателье. Принесла старый черно-белый снимок, его отсканировали, обработали на компьютере, убрали все царапины, трещинки и сделали цветным.

– Как это?

– Как – не знаю, я не специалист, – Ася развела пухлыми ручками. – Но результат налицо: был снимок мутный, поцарапанный, желто-бурый, с оборванными уголками, а стал как новенький и к тому же цветной!

– Наверное, они его раскрасили, – предположила прислушивающаяся к нашему разговору Наташа.

– Ни фига! – На диван громко шлепнулся вернувшийся Вадик. – Я слышал, уже есть такие суперсовременные технологии, которые позволяют не просто реставрировать старую кинопленку, но и сделать фильм цветным! С фотопленками та же петрушка.

– Так то пленки, а это снимок! – не поверила я. – Неужели и фотографию можно из черно-белой сделать цветной?

– Выходит, можно, – Ася забрала у меня портрет прабабушки, положила его в конверт, а конверт – в свою сумку. – Это тебе не пригодится, бабулю в ролик данс-шоу включать не нужно.

Я не стала с ней спорить. Проводила взглядом исчезающий снимок и не сказала, что он мне уже пригодился. Теперь я знала, с чего начать поиски пропавшей фотографии другой бабушки – Капитолины Спиногрызовой.

На обороте портрета Асиной бабули стоял точно такой же штамп, как на «спине» незабвенного фото Капитолины Спиногрызовой с дочками-внучками. Как же я сразу не поняла, что семейный портрет Спиногрызовых был заново отпечатан в современном фотоателье? Должно быть, Настя отдала туда старый снимок, чтобы его отреставрировали, освежили, убрали дефекты. А это все сейчас делается с помощью компьютера! Значит, вполне возможно, какая-то электронная машины сохранила воспоминания о проделанной работе!

С трудом дождавшись, когда Петридисиха откланяется, я вручила ее кассеты подпрыгивающему от нетерпения Вадику и попросила их внимательно отсмотреть на предмет пригодности для использования в ролике. Таким образом замертво падали сразу два зайца: и работа для Аси будет сделана, и не в меру любопытный Вадик нейтрализован минимум на четыре часа!

Схватив кассеты, Вадик умчался прочь, и уже через несколько минут у свободной видеодвойки собрался весь наличный мужской состав телекомпании, за исключением только отбывших по делам директора и Дмитрия Палыча. Можно не сомневаться, что профилактический день наши техники проведут с большой приятностью.

– Как ты думаешь, могу я на часок отлучиться в парикмахерскую? – спросила меня Наташа, явно надеясь на положительный ответ.

– Конечно! – горячо заверила ее я. – Иди, я останусь на месте, если кто-нибудь будет тебя искать, скажу, что ты ушла на перерыв.

Счастливая Наташа убежала, и я осталась в редакторской одна. Это вполне соответствовало моим целям: мне не хотелось, чтобы коллеги слышали мои телефонные разговоры. Я собиралась посвятить профилактический день оперативно-розыскной работе, и чем меньше народу будет об этом знать, тем лучше!

Первым делом я набрала телефонный номер, который списала с Асиного конверта.

– «Коника плюс», – проворковал нежный девичий голос.

– Здравствуйте, – деловито произнесла я. – Телевидение вас беспокоит. Не подскажете коллегам, возможно ли восстановить цветность старого фотоснимка?

– «Коника плюс», – басом произнесла трубка.

Очевидно, девушка передала трубку кому-то из специалистов.

Я повторила свой вопрос.

– Возможно, – коротко пророкотал бас.

Я мысленно потерла руки.

– И вы это делаете? Да? Скажите, а вы архивируете свои работы такого рода? Тоже да? Все?

– Не все, конечно, – признался бас. – Для личного архива – только самые интересные случаи. А вообще храним некоторое время те работы, относительно которых нас предупреждают, что клиент захочет еще что-нибудь поправить, улучшить или просто напечатать несколько дополнительных экземпляров. Не делать же ради пары новых оттисков всю работу с самого начала.

– Отлично! – Я искренне обрадовалась. – А можно ли получить доступ к этим архивам?

– Только заказчику.

– Замечательно! Спасибо вам большое! – Я горячо поблагодарила невидимого обладателя баса и положила трубку.

Потом снова сняла ее, прижала плечом к уху и, слушая гудки, порылась в своей сумке в поисках блокнота. Где тут у меня стенограмма разговора с Настей? Вот, нашла, а внизу записан ее телефон!

Я набрала шесть цифр и долго слушала длинные гудки. Какая досада, никого нет дома! Я посмотрела на часы: половина двенадцатого. Должно быть, вредная Настина падчерица еще в школе, а сама Настя гуляет с ребенком, погода-то замечательная…

Я посмотрела в окно, и меня со страшной силой потянуло на природу. Туда, где нет давящих бетонных стен, а есть просторные поля, покрытые колючей рыжей щетиной скошенных колосьев, пламенеющие томатами и перцами огороды и зеленые луга с пасущимися на них мирными коровками.

– А не прокатиться ли мне в Приозерный? – подумала я вслух. – Подышу свежим воздухом и заодно своими глазами взгляну на место гибели Генки. В прошлый-то раз я этого сарая и не видела.

– Ирусик, лапчик, ты чем занимаешься? – спросила я подругу, позвонив ей на сотовый.

– Помираю, – вздохнула Ирка. – Вчера закатывала помидоры, одиннадцать баллонов закрутила! Сегодня еле ноги таскаю…

– А и не надо их таскать, – посоветовала я. – У тебя же машина под боком, садись в нее и приезжай ко мне на работу! Поедем, красотка, кататься! На природу, в поля и огороды, где зеленеют огурцы, краснеют помидоры и фиолетовеют баклажаны!

– Вот только про помидоры не надо, – попросила Ирка. – У тебя что, какие-то дела за городом? Хочешь использовать меня как дармовое такси?

– У меня там нет абсолютно никаких дел! – заявила я.

И, если вдуматься, вовсе не соврала: разве это мое дело – расследовать подозрительные обстоятельства гибели гражданина Конопкина? Это дело сыщиков, я-то тут при чем?!

Минут через сорок – как раз вернулась из парикмахерской расфуфыренная Наташа, – во дворе под моим окном посигналили. Я просунула голову между прутьями решетки, увидела Иркин кабриолет, выразительно кивнула, приложила палец к губам, втянулась обратно в помещение и сказала заинтересованной Наташе:

– Ты пришла, теперь моя очередь гулять! Если кто спросит, говори, что я в библиотеке!

Наташа осторожно, чтобы не потревожить сложное сооружение на голове, кивнула, и я, схватив сумку, резво умчалась прочь.

– Куда? – каркнула бдительная вахтерша.

– Туда! – На ходу я неопределенно махнула рукой в сторону выхода и убежала.

– Куда? – повторила вопрос Ирка, едва я уселась в машину.

– Туда! – Я показала на выезд со стоянки.

– А потом?

Вот привязалась!

– Поехали к лотосам? – немного подумав, предложила я.

Белые и розовые индийские лотосы на Кубани растут только в одном месте, на небольшом озерце у трассы Екатеринодар – Темрюк. В пору цветения, с июля по октябрь, вода в озере густо покрыта широкими плоскими листьями и удивительной красоты цветами. Проезжающие по трассе останавливаются, чтобы полюбоваться этой картиной, а по субботам из города и соседнего Приозерного приезжают гудящие клаксонами свадебные кортежи.

Лично я цветущие лотосы созерцала не раз, спору нет, зрелище незабываемое, но в данный момент меня гораздо больше интересовал расположенный неподалеку поселок. Да-да, тот самый Приозерный! Я рассуждала так: сначала мы с Иркой подкатим к озеру, полюбуемся лотосами, а потом я как-нибудь между прочим уговорю ее завернуть в станицу…

Однако уговаривать подругу не пришлось, все получилось само собой. Едва мы подъехали к лотосовому озеру, как увидели на объездной проселочной дороге, у самых камышей, группу людей с хмурыми и озабоченными лицами. Там были пожилой усатый милиционер в форме, несколько мужиков в высоких сапогах-забродах и с баграми в руках, толстый мужик в цивильном костюме и рядом с ним женщина, которую я сначала увидела со спины и потому не узнала. Только когда она отвернулась, поправляя растрепанные ветром волосы, я поняла: это же Настя, внучка покойной бабы Капы! Мужик в костюме крепко держал ее за локоть, из чего я заключила, что это, вероятно, Настин муж. Лицом дядька сильно смахивал на голодного бульдога, сразу было ясно, что он чем-то крайне недоволен. Тут же, возбужденно жестикулируя, спорили еще два типа, в одном из которых я узнала противного Савву Спиногрызова.

– Я сейчас! – ничего не объясняя Ирке, я выскочила из машины и незаметно подошла к группе, центром которой были ругающиеся мужики.

Они действительно бранились, я не ошиблась.

– Ни хрена! – вопил Савва Петрович. – Охренел ты, что ли? Какого хрена я буду платить за эту хрень?

– А какой еще хрен заплатит? – кипятился Саввин собеседник. – Слить-то воду я солью, не вопрос, а только потом ее снова закачивать придется, а это уже денег стоит! Я ж с тебя за саму воду не беру, только за расход электроэнергии заплати, насосы-то работать будут не на честном слове, а на электричестве!

– Хрен тебе! – орал Савва, которого явно крепко перемкнуло на известной огородной культуре. – Мне твоей воды не нужно, можешь не наливать! Да по мне, пусть твои хреновые лотосы загнутся на хрен! У меня и так с деньгами хреново, только-только за одни похороны заплатил, теперь, глядишь, на вторые раскошеливаться придется!

– Что за хрень? – недоумевающе спросила у меня над ухом впечатлительная Ирка.

Оказывается, она не пошла любоваться цветочками, увязалась за мной следом.

– Ни хре… ничего не понимаю, – честно призналась я.

И тихо спросила у ближайшего парня с багром:

– Никак у Спиногрызовых опять что-то стряслось?

– Ну! – Хмурый малый сплюнул на сапог и зачем-то посмотрел на часы. – Бабка у них пропала, Савкина теща.

– Анна?

– Ага.

– Как пропала?

– Так.

Я начала сердиться на немногословного собеседника.

– Ты толком говори! – рявкнула Ирка. – Когда пропала, как пропала, что вообще значит – «пропала»? Померла?

– Должно, утопла, – окинув заинтересованным взглядом дородную Ирку, оживился парниша. – На другой день после похорон мамаши своей, бабки столетней, она ушла из дому и не вернулась. Люди ее тут видели, вроде лезла она в пруд, за камышами скрылась, а вылезла обратно или нет – неизвестно. Никто же за ней, ясное дело, не следил! У людей свадьба была, горько-морько, все дела, кто тут будет смотреть за чужой бабкой!

– Что, никого не удивило, что она полезла в воду? – вмешалась я. – Или она при этом в купальнике была?

– Не-а, – мужик посмотрел на меня безо всякого интереса.

Я вытолкнула вперед фигуристую Ирку.

– А раз не в купальнике, значит, не плавать полезла! – подсказала подруга туповатому парню. – Топиться небось собралась?

– Че сразу топиться-то? – Парниша при виде Ирки опять разговорился. – В этот пруд, почитай, десять раз на дню кто-нибудь лезет, то пацаны, то бомжи! Проезжий народ в воду деньги швыряет, вроде примета такая есть, если бросишь монетку – вернешься сюда еще раз. Была бы охота!

Парень снова сплюнул.

– Так Савкину бабку за нищенку и приняли, думали, насобирает себе с листьев мелочи к пенсии и вылезет, мешать не стали.

– Не везет Спиногрызовым! – излишне громко воскликнула я.

На мой голос разом обернулись Настя, ее бульдожистая половина и всклокоченный Савва Петрович. Он посмотрел на меня неприязненно, а Настя печально улыбнулась и поздоровалась.

– Это журналистка с телевидения, – тихо пояснила она мужу.

– Так, уже и телевидение появилось! Ну и семейка, все не как у людей! – брюзгливо воскликнул бульдог. – Мне посмешищем быть ни к чему, Анастасия, пойдем, мы немедленно уезжаем!

– Вот родственнички! – взвыл вдогонку уходящим Савва. – Как до денег дошло, сразу бежать! Я что, рыжий, один отдуваться? Настюха, стой! Мне бабка теща, а тебе тетка, родная кровь! Раскошеливай своего благоверного, у него денег куры не клюют, пусть заплатит за воду!

Пригнув голову, Настя поспешно шла в сторону припаркованной неподалеку красивой иномарки.

– Чего у меня куры не клюют, это не твое дело! – огрызнулся отступающий бульдог.

– Что еще за история с водой? – спросила я у нашего с Иркой информатора.

Парень хмыкнул.

– А слить ее надо, воду-то, иначе утопленницу не найдем, особенно если она в камышах застряла! Ежели не застряла, тогда, конечно, через какое-то время сама всплывет. Баграми мы где-нигде потыкали, не нашли. Другое дело, если воду слить! Только ее потом опять заливать придется, иначе лотосы загнутся к чертовой бабушке! А пруд колхозный, а колхозу резону нет деньги транжирить!

– И много денег? – поинтересовалась Ирка.

– Семь тыщ рублей!

Не сговариваясь, мы с подругой укоризненно оглянулись на отъезжающую иномарку.

– У него одна фара семьсот баксов стоит, – сердито сказала Ирка. – Это в три раза больше, чем семь тысяч!

– Ага! Трех утопленниц поднять можно! – весело хохотнул добрый молодец с багром.

– Короче, определяйся давай, платишь ты или нет, – самым решительным тоном подвел итог дискуссии Саввин собеседник. – Деньги на бочку– и топаем к вентилю. Или пусть все остается как есть.

– Нету у меня таких денег, – уперся угрюмый Савва.

– Так, здесь мне ситуация ясна, – быстро сказала я Ирке. – Жлоб гороховый ни копейки не даст, а родственный ему жлоб бульдожий уже смылся, так что пруд никто не тронет, утопленница может быть совершенно спокойна…

– Покойна, – поправила меня Ирка.

– Ага, – согласилась я, думая уже о другом покойнике – о Генке. – Давай сваливать отсюда, а? Пока Савва не пошел по кругу с шапкой в руке и просьбой скинуться на осушение водоема!

Ирка молча развернулась и потопала к «шестерке», я за ней. Мы отъехали от лотосового озера, даже не взглянув на цветы. Зато обратили внимание на высящуюся в поле железную конструкцию.

– Знаешь, что это такое? – проэкзаменовала я Ирку, кивнув на решетчатую башню с заключенным внутри ее подобием огромного молота.

– Ну? – нельзя сказать, что подруга особенно впечатлилась.

– Это вышка на нефтяной скважине.

– Ну?! – В голосе Ирки прорезался отчетливый интерес.

– Скважина не действующая, – поспешила объяснить я. – Но, возможно, представляет ценность как раритетное нефтедобывающее оборудование. Надо шейхов спросить, они должны знать.

Тут я рассказала подруге про владельца нефтяной скважины господина Овнова. Отчего-то ей особенно понравилась его фамилия.

– Овнов! – умилялась Ирка. – Ну, надо же – Овнов!

– А что такого?

– А, это старая история, – басовито хохотнула Ирка. – В детстве, когда я еще в школе училась, были у меня две подружки, Катя Серокобыльская и Настя Барашкина. Обе страшно огорчались тем, что фамилию у них такие… как бы это сказать?

– Зоологические, – подсказала я.

– Ага, животные. И Катька с Настей, бедные глупые девчонки, мечтали поскорее выйти замуж, чтобы сменить свои фамилии на что-нибудь поприличнее. Вот Катюха и впряглась в узы брака сразу после школы. А только бедняжке не повезло, вышла замуж по любви.

– Почему же не повезло? – удивилась я. – И замуж по любви, и фамилию сменила!

– Сменила! – захохотала Ирка. – Знаешь, на что сменила? Была Серокобыльская– стала Кобыляцкая!

Я тоже засмеялась и резюмировала:

– Любовь зла, полюбишь и козла!

– В самую точку, – согласилась подруга. – Теперь понимаешь, почему мне приглянулась фамилия твоего нефтедобытчика – Овнов? Жалею, что он не встретился на жизненном пути Насте Барашкиной! Тоже была бы парочка!

– Баран да ярочка! – захохотала я.

Мы еще немного похихикали, на тему о «животных» фамилиях у меня тоже было что рассказать: в нашей телекомпании долгое время работали в паре журналист Сева Собакевич и оператор Миша Котовский. Очень хорошо это звучало в «визитке» после сюжета: «Собакевич и Котовский, специально для новостей».

Веселясь и болтая, я, однако, не забывала потихоньку направлять наше движение в нужную сторону. Увлеченная разговором Ирка ничего не замечала, пока я вдруг не перебила ее командой:

– Вот здесь остановись!

Машинально повиновавшись, подруга остановила машину у покосившегося забора, недоуменно похлопала ресницами и с нарастающим подозрением посмотрела на меня.

– Куда это ты меня привезла? – начиная хмуриться, спросила она.

– Я? Это ты меня привезла! – Я деловито выбралась из машины. – Ну, раз уж мы тут оказались, пойду-ка я осмотрюсь…

– Где – тут? – Ирка опять увязалась за мной следом. – Это что за поселение?

– Что за станция такая – Бологое иль Ямская? – передразнила я ее детским стишком. – Это пригородный поселок, он же старинная казачья станица.

– Тот самый Приозерный, что ли? – догадалась Ирка. – Ну, ты, хитрюга! Значит, ты с самого начала сюда нацеливалась, а к озеру только для отвода глаз зарулила!

– Не кричи, хозяина дома нет, но все же желательно соблюдать тишину и спокойствие, – попросила я.

И тут же сама закричала:

– Стой! Куда?! Не ломись в ворота, мы пойдем другим путем! Давай в объезд квартала, я покажу тебе, как пройти огородами!

– А, у нас секреты? – оживилась подруга.

Я тяжело вздохнула. Попробуй, скрой от нее хоть что-нибудь!

– Ладно, я тебе все расскажу, только не теперь, – сдалась я. – Сейчас надо воспользоваться случаем осмотреться на местности.

– На предмет чего осматриваемся? – бодро поинтересовалась Ирка, послушно выполняя мои указания.

– На предмет обнаружения чего-нибудь подозрительного…

Мои слова подруге запомнились. Уже когда мы топали по задам спиногрызовского огорода, пригнувшись для пущей секретности, она продолжила нашу беседу именно с этого места.

– Вот, – Ирка ткнула пальцем. – Мне крайне подозрительны эти подсолнухи! По-моему, они заражены фомопсисом!

– Да хоть триппером, – отмахнулась я. – Подсолнухи у меня вне подозрений. Ищи что-нибудь другое!

– М-м-м…

Высунувшись из сомнительных подсолнухов, мы внимательно озирали спиногрызовские владения. Низко склонившееся солнце било нам в глаза, могучая Ирка приставила ладонь козырьком ко лбу и стала похожа на Илью Муромца со знаменитого живописного полотна «Три богатыря». Я могла сойти за субтильного Алешу Поповича, для полноты картины нам не хватало только Добрыни Никитича. Ну, и еще богатырских коней, разумеется. Впрочем, там, за поворотом, как мне помнится, пасется вполне богатырская корова, хотя мы ее и не видели…

– Вот! – Иркин победный возглас прервал мои неуместные размышления.

– Что – вот?

– Вот это в высшей степени подозрительно!

Я посмотрела, куда целится Иркин указательный палец.

– Ты имеешь в виду те аккуратные грядки? Я тоже удивилась, когда их увидела, – вспомнила я. – Очень уж выделяется сия образцово-показательная плантация среди общего запустения, прямо парчовая заплатка на холщовых штанах!

– Сюда смотри! – возбужденная Ирка подтащила меня поближе к предмету обсуждения. – Ничего странного не замечаешь?

Я внимательно осмотрела аккуратно вскопанный участок огорода.

– Вроде грядки как грядки?

– «Грядки»! – передразнила меня Ирка. – Под ноги смотри, курица безголовая! Опять не видишь? Эх, ты! Хорошая грядка какой должна быть?

– Правильной! – моментально отозвалась я, вспомнив рекламу про пиво.

– Ровной! Или, если она свеженькая, несколько выпуклой! А эта какая?

– А эта впуклая!

Я с особенным интересом обозрела свежевскопанный участок. Примерно два метра на полтора, очень подозрительно!

– Очевидно, что земля на этой, с позволения сказать, грядке проседает! – заключила Ирка.

– Как на свежей могилке! – потрясенно прошептала я.

Мы переглянулись и надолго замолчали.

– Думаешь, пресловутая Анна действительно лежит на дне пруда? – первой ожила Ирка. – Судя по размерам этой… гм… грядки, она вполне может лежать здесь!

– Стоп, не гони лошадей, – я отрицательно покачала головой. – Концы с концами не сходятся! Эту пахоту я впервые увидела в день похорон бабы Капы. А ее дочь Анна тогда была еще жива, ты же слышала, что говорил парниша у пруда? Она пропала на другой день после похорон, причем в тот день ее еще видели живой и здоровой!

– Так, – Ирка выпятила челюсть и попыталась отстоять свою версию. – Ее могли закопать в грядку, а потом снова взрыхлить землю, как будто так и было!

– Что ты мелешь, – рассердилась я. – Ты же у нас специалист по огородным культурам! Не знаю, что за ботва посажена на этой клумбе, но она всюду одного размера, ее явно никто не тревожил, как посадили, так и растет себе!

– Ты права, – подруга наконец сдалась. – Укропчик этот посеяли больше недели назад.

И она снова задумчиво посмотрела на меня:

– Но, если там никто не зарыт, отчего же земля проседает? А ведь проседает же!

Ирка подняла ногу в явном намерении топнуть ею, как это делает мой Масянька в финале стишка про косолапого мишку.

– Нет! Не смей! – воскликнула я. – Сейчас же сойди прочь с этой впуклости! Я знаю, что это может быть!

Не зря мы всю дорогу поминали господина Овнова! Мое мгновенное гениальное озарение связало его рассказ о сторожевании на бахче с подозрительной грядкой на участке Спиногрызовых.

– Что? – Напуганная истеричными интонациями в моем голосе, Ирка поспешно сошла с укропной клумбы.

– Выгребная яма! От старого уличного сортира, который перенесли в другое место, потому что яма наполнилась до краев! Я помню, у моей бабушки в деревне тоже была на огороде такая аномальная зона, в которую нам, детям, строго-настрого запрещали соваться: старую выгребную яму засыпали, образовался пригорок, но риск провалиться сохранялся еще пару лет. Тем более что мы – дети – быстро росли и прибавляли в весе.

– Попрошу без намеков! – проворчала Ирка, оглядываясь по сторонам.

– Что-то ищешь?

– Куда идти-то?

Я развернула подругу и подтолкнула ее в спину, возвращая к тропинке.

– Тут как в сказке, – сказала я. – Налево пойдешь – к своей машине выйдешь. Направо пойдешь – к бодливой корове на рога попадешь. Прямо пойдешь – в выгребную яму угодишь.

– По диагонали пойдешь – на сеновал попадешь, – подхватила Ирка.

– Не столько на сеновал, сколько под него, – поправила я, намекая на участь несчастного Конопкина. – Вот, кстати, не пойти ли нам взглянуть на этот печально известный овин?

– Чтобы он стал еще более известным благодаря нашей с тобой безвременной кончине? И чтобы на его двери можно было нарисовать еще пару звездочек? Нет уж! – Ирка решительно шмыгнула носом и зашагала туда, откуда мы пришли – к калитке.

Когда она в таком настроении, спорить с ней бесполезно. С сожалением поглядев в сторону необследованного мною хранилища коровьих кормов, я поплелась за подругой. На ходу посмотрела на часы и отказалась от мысли потихоньку шмыгнуть на сеновал, пока Ирка этого не видит: часовая стрелка перевалила за цифру шесть. Мне придется либо вновь платить нашей няне сверхурочные, либо выслушивать упреки подоспевшего раньше меня Коляна – уж и не знаю, что хуже.

– Привет семье! – буркнула Ирка, высадив меня в десяти метрах от моего дома.

Ближе подъехать было нельзя: днем коммунальщики спилили старый орех, ветви которого опасно нависали над электропроводами. Теперь проводам ничего не угрожало, зато ветви ореха вкупе с могучим стволом перегораживали подъездную дорогу.

Обежав ореховую баррикаду, я выскочила на узенькую дорожку под балконами здания, свернула за угол и буквально столкнулась с Коляном.

– А вот и наша мама прибежала, – с непередаваемой интонацией, сочетающей упрек и облегчение, возвестил супруг.

– Мама! – обрадованный Масяня крепко, как пластырь, облепил мою ногу.

Я подхватила соскучившегося малыша на руки, неприцельно чмокнула мужа и самым светским тоном поинтересовалась:

– А что это вы тут делаете?

– Прищепки собираем, – с достоинством сообщил Колян, продемонстрировав мне пригоршню упомянутых предметов. – А также майки и трусы.

– А также грибы и ягоды, – кивнула я, направляясь к подъезду. – Ты выпустил Масяню на балкон, и он опять там хулиганил?

– Снимал прищепки и бросал их вниз, – кивнул Колян. – Потом снимал с веревок то, что удерживали прищепки, и тоже кидал вниз.

– И много накидал?

– Прищепки мы не считали, а трусов было пять и две майки.

Упоминание о трусах в прошедшем времени мне не понравилось.

– Почему было?

– Потому, что мы нашли не все.

– Еще бы! Вышли на поиски в потемках! – Я вошла в подъезд и хлопнула ладонью по выключателю, зажигая свет.

– А вот и не в потемках, – возразил Колян. – Мы себе подсвечивали!

– И что же было источником освещения?

– Источником был Мася! – торжествующе сообщил супруг. – Ну, что ты на меня так смотришь? Ты на ребенка взгляни!

– Нимба у него над головой вроде нет, – заметила я. – И огней святого Эльма на вихрах не наблюдается…

– Поставь его на пол! Смотри на его ножки! Мася, покажи маме, как ты топаешь!

Ребенок послушно топнул ножкой, и прозрачное окошечко в подошве кроссовки озарилось красным светом.

– Ничего себе! Там лампочка? – изумилась я.

– А ты не знала? – обрадовался Колян. – Мы это совершенно случайно обнаружили, когда надели новые кроссовки. Мы бы, конечно, и старые надели, но в них Колюша манку вылил. Понимаешь, няня имела неосторожность сказать ему, что башмаки каши просят, а малыш не понял, что это фигура речи, и заботливо скормил обувке свой ужин.

– Минуточку, – забрав у Коляна собранный под балконом урожай трусов и маек, я придирчиво осмотрела белье. – Ну, так я и думала! Вы подсвечивали себе масяниными кроссовками, да? И с этой целью малыш старательно топтался в зоне поисков? Непосредственно по искомому белью… Теперь придется все перестирывать…

– И новый ужин готовить, – напомнил Колян.

В результате остаток вечера я была так сильно занята домашними делами, что пара дельных мыслей, зародившихся у меня в процессе неофициального визита в Приозерный, так и не смогла должным образом оформиться.

Опять вторник

– Нане! – проснувшийся раньше меня Масяня энергично повозил по маминому лицу какой-то тряпочкой.

Открыв глаза, я с трудом опознала в мануфактурном изделии собственный носок, с вечера брошенный у кровати. Понятно, малыш желает, чтобы мамочка поскорее встала с постели, и даже помогает мне одеваться.

– Спасибо, мое солнышко, – поблагодарила я малыша.

Вытащила у него изо рта носок, со вздохом натянула его на ногу.

– Та! – Мася вынырнул из-под кровати с моими тапками в руках.

– Помощник ты мамин! – Я увела физиономию от соприкосновения с тапкой и обняла сынишку, пытаясь сдержать его порывы и переключить их на что-нибудь другое. – А где у нас папочка? Он проснулся? Может быть, кто-нибудь разбудит папочку?

– Может быть, папочке дадут еще поспать? – хриплым спросонья голосом безнадежно поинтересовался Колян.

– Папа! – Обрадованный малыш вскарабкался на лежащего Коляна и распластался сверху.

– Доброе утро, страна! – торжественно и печально возвестил придавленный отец.

Доброе оно или не очень, я обычно выясняю уже на работе. На сей раз день обещал быть нормально-безумным, потому как все шло заведенным порядком. Едва я ступила на порог, вахтерша сцапала свой пипифакс и побрела в клозет. В редакторской как раз заканчивалась «летучка», на которой Дмитрий Палыч обычно оглашает список дежурных съемок. Поскольку я к раздаче слонов опоздала, за меня путевку принял Вадик.

– Куда? – коротко спросила я, увидев, как он выразительно потрясает в воздухе бумажкой.

– В катакомбы! – зловеще провыл оператор.

Я насторожилась, но Вадик тут же расплылся в лучезарной улыбке:

– Нам с тобой сегодня подфартило! Мы едем в винные погреба! На дегустацию по поводу закладки вин в кубанскую коллекцию!

– О-о-о… – протянула я. – Это очень серьезное мероприятие, к нему нужно было заранее подготовиться…

– Так я все подготовил! Момент! – Вадик отошел от моего рабочего стола, и я увидела за его спиной две дымящиеся кофейные кружки и пару огромных бутербродов с маслом.

Судя по размеру сандвичей, Вадюша, не мудрствуя лукаво, перепилил вдоль на две части хлебный кирпич, а потом проделал то же самое с брикетом масла.

– Жирное – самая лучшая закуска под спиртное, – с видом знатока сообщил мне заботливый коллега. – Давай, лопай, нам тоже дадут пробовать образцы, а мы с тобой, в отличие от штатных дегустаторов, не можем себе позволить досрочного выноса тела.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, принимаясь за кофе.

– Процесс идет уже второй день. Вчера на повестке дня были сухие марочные вина, девяносто шесть образцов, так дегустаторов к вечеру выносили из склепа вперед ногами.

– А что сегодня?

– А сегодня в первой половине дня тоже вина, крепкие и десертные, – Вадик заглянул в бумажку. – Тридцать четыре образца. А после обеда тяжелая артиллерия – коньяки!

– К коньякам я решительно не готова, – я впилась зубами в краешек супербутерброда.

Вадик кивнул и лязгнул челюстями, как землеройная машина. Сандвич-кингсайз был истреблен в четыре укуса – я считала!

– Побежали, – еще не дожевав последний кусок, скомандовал Вадик, нетерпеливо перебирая ногами. – Надо торопиться, пока масло в желудке не рассосалось! А то вся подготовка пойдет насмарку!

– Угу-м, – давясь хлебом, буркнула я.

Мы подхватили свои бебехи и понеслись на свое особо опасное – для здоровья печени – задание.

Обратно в редакцию я приплелась существенно медленнее, Вадик и вовсе остался далеко позади. Тяжело пыхтя, он тащил на третий этаж свое снаряжение, пространно и витиевато сообщая каждому встречному свои впечатления от кубанской коллекции вин.

Что и говорить, представленные на дегустацию вина оказались достойными самых высоких оценок. Правда, журналистской братии дали на пробу только восемь образцов, зато мои коллеги в отличие от настоящих дегустаторов заклеймили позором манеру профессионалов выплевывать вино, не глотая, и опустошали свои бокалы досуха. Так что некоторая замутненность сознания после мероприятия имела место быть, и только ею я могу объяснить свою забывчивость: хотела ведь позвонить Насте, расспросить ее, где она «оцветняла» старое фото, часом, не в «Конике плюс»?

Подкошенные дегустацией силы я сосредоточила на монтаже соответствующего сюжета, и этот привычный процесс меня буквально измотал. Закончив работу, я не унеслась, как обычно, прочь из монтажной, а осталась сидеть в удобном кресле, тупо глядя на экран монитора. Покосившись на меня, видеоинженер Саша понимающе усмехнулся, но ничего не сказал.

Я безучастно отследила, как он вставляет в видик какую-то кассету, бездумно уставилась на экран, просмотрела Наташин рекламный сюжет о новом салоне «Оптика-люкс». И ожила только в финале, когда на экране появился адресный план магазина: одноэтажное здание со свежим ремонтом, красочной вывеской и бродячей собачкой у порога. Не замеченный оператором песик что-то грыз, невежливо повернувшись к камере хвостом.

– Гав-гав! – машинально отреагировала я.

Привыкла уже сообщать Масяньке о появлении в поле зрения живности понятными малышу словами: гав-гав, мяу-мяу, кар-кар!

– А? – Саша посмотрел на меня с недоумением.

– Гав-гав, – повторила я, показав для понятности пальцем. – Гав-гав ням-ням!

– Гав-гав ням-ням? – повторил Саша.

Он еще раз внимательно взглянул на меня и покрутил пальцем у виска, сопроводив жест переводом:

– Дум-дум ту-ту! У тебя крыша поехала!

– Ой! Верни назад! – Боковым зрением я заметила на экране человека, показавшегося мне знакомым. Персонаж моментально исчез, но мне хотелось рассмотреть его получше.

– Крышу? – удивился Саша.

– Гав-гав!

– Лаетесь? – миролюбиво вопросил Вадик, сунувшись в монтажку из коридора. – Ну-ну, не ссорьтесь!

– Мотай назад! К собаке! – велела я непонятливому Саше.

– Умеешь ты послать человека! – обиженно проворчал Вадик, явно принявший мои слова на свой счет. Он убрал голову из проема и громко хлопнул дверью.

– Чего это он? – удивился Саша.

– А, не обращай внимания, – отмахнулась я. – Дум-дум ту-ту! Ты мне лучше покажи еще раз Наташкин сюжет, я там увидела кое-что интересное.

С большим вниманием я повторно просмотрела рекламный фильм и действительно увидела знакомое лицо: под занавес сюжета в кадр попал Савва Спиногрызов! Неприятный мне тип выходил из салона с фирменным пакетиком в руке. Значит, сделал какую-то покупку. Никогда бы не подумала, что гороховый жлоб отоваривается в дорогих салонах!

– Сюжетик свежий? – спросила я у Саши.

Он пожал плечами:

– Как посмотреть… Отснятый материал какое-то время валялся, пока Наташка грипповала.

– Интересненько…

В задумчивости, уже не имеющей своей причиной развеившееся алкогольное опьянение, я проследовала к своему рабочему месту, села за стол и принялась гипнотизировать взглядом телефон. Кому-то я вроде хотела позвонить? Ах, да, Насте!

Я набрала нужный номер, и на этот раз застала хозяйку дома.

– Алле? – Голос у моей собеседницы был какой-то робкий.

Я вспомнила ее бульдожистого муженька и про себя посетовала на то, что домашний деспот, похоже, затерроризировал кроткую супругу. А там еще невыносимая падчерица…

– Здравствуйте, Настя! – со всей возможной приветливостью произнесла я. – Это Лена с телевидения. Извините, что беспокою вас, но возник один важный вопрос. Скажите, пожалуйста, вы ту самую фотографию с бабушкой не в «Конике плюс» реставрировали?

– Я не помню, – растерялась Настя. – В каком-то ателье возле парка…

– Точно, это она самая и есть, «Коника плюс»! – обрадовалась я. – В таком случае, могу вас обрадовать: есть шанс получить ваше фото обратно. То есть сделать его заново. Понимаете, все работы подобного рода они архивируют, обработанные снимки хранятся в компьютере, и при желании их можно снова напечатать. Только для этого заказчик должен явиться в ателье лично и, наверное, с паспортом…

– Отлично! – обрадовалась Настя. – Спасибо вам за подсказку, я сама никогда бы не додумалась! Завтра же съезжу в ателье и обо всем договорюсь!

– Лучше бы сегодня, – проворчала я, уже положив трубку.

Мне хотелось как можно скорее взглянуть на загадочный снимок, однако я понимала, что у молодой матери наверняка полно других хлопот.

Я побарабанила пальцами по столу и быстро придумала, чем себя занять. Ситуация с «Коникой плюс» навела меня на перспективную мысль, которую я могла проверить прямо сейчас.

– Но не по телефону, – сказала я сама себе, собирая сумку.

– Рабочий день еще не закончился! – выстрелила мне в спину бабуся-сторожиха.

– У меня он ненормированный! – напомнила я.

Спустилась во двор, добежала до трамвайной остановки, села в подоспевший вагон и уже через четверть часа переступила порог «Оптики-люкс». Переступила, заметим, не без труда: новая кафельная плитка на крылечке была такой скользкой, что ноги разъезжались. А сразу за дверью неожиданно обнаружилась коварная маленькая ступенечка, на ней я споткнулась и едва не упала.

– Вот люди! – закатила густо накрашенные глаза девица за прилавком. – Написано же на двери: «Осторожно, ступенька!»

Я не поленилась выглянуть за дверь и проверить сказанное. Действительно, высоко на стекле белела узкая бумажная полоска с соответствующим текстом, набранным мелким шрифтом.

– Для объявления с наружной стороны двери шрифт мелковат, – сообщила я девице, возвращаясь в салон. – К вам же вроде люди за оптическими приборами приходят? А вы гражданам со слабым зрением подсовываете плакатик с микроскопическими буковками! Открывали бы тогда сразу отдел по продаже ортопедических снарядов, в частности костылей и палочек, компрессов, примочек, а также гипса для тех, кто на вашей ступенечке себе что-нибудь сломает!

Не ожидавшая такой атаки девица растерянно моргнула.

– Телевидение, – без паузы сообщила я, выкладывая на стол свое удостоверение. – Мы вашему заведению рекламный сюжет делаем, вы, наверное, в курсе?

– Ах, да! – Барышня засветилась улыбкой и сделалась приятной, как майский день.

– У нас возник один вопрос…

– Сейчас я вызову заведующую! – Девица потянулась к телефону.

– Да не надо заведующую, – отмахнулась я. – Вопрос пустяковый, думаю, вы и сами справитесь. Суть вот в чем: при съемках того сюжета в кадр попал человек, который выходит из салона с фирменным пакетом в руке. Похоже, будто он только что сделал покупку, но мы в этом не уверены. А вопрос, сами понимаете, деликатный: может, человек вовсе ничего и не покупал, а мы его покажем как покупателя, не исключено возникновение претензий…

Я молола явную чушь, но убедительным тоном, очень веско и со знанием дела.

– Совершенно случайно нам стала известна фамилия этого человека, но связаться с ним у нас нет возможности, поэтому я попросила бы вас поднять свою документацию и проверить, приобретал ли что-либо в вашем салоне некто Савва Спиногрызов. Ой, нет, Голохатко! Спиногрызов он по жене…

– А какого числа это было? – задумалась озадаченная продавщица.

Я, конечно, не знала, но она, оказывается, спрашивала саму себя.

– Ага, вспомнила! Тогда не моя смена была, я в тот день Маринку подменяла, она отпросилась, потому что была подружкой на свадьбе… Точно, это где-то здесь!

Барышня развернула извлеченный из-под прилавка журнал, открыла одну из первых страниц. Я похвалила себя за догадливость: кассовые аппараты кассовыми аппаратами, а большинство наших торговцев все-таки ведет собственный учет продажам!

– Спиноедов, говорите? – Девушка вела наманикюренным ногтем по списку.

– Спиногрызов, – поправила я. – Или Голохатко.

– Голохатко Савелий, есть такой, – довольным тоном повторила продавщица. – Да, все верно! Мы ему дисконтную карту выписали, потому и в журнал занесли. Он действительно сделал у нас в салоне покупку, можете не беспокоиться!

– А что купил-то? – честно говоря, меня интересовал именно этот вопрос.

– Линзы.

Такой общий ответ меня не устраивал.

– Какие именно линзы? Для очков, для телескопа?

– Для глаз! То есть, я хочу сказать, он купил контактные линзы! Цветные, кроющие.

Мне становилось все интереснее!

– А какого цвета, не скажете?

– Это что, тоже имеет значение для рекламы? – усомнилась барышня.

– Да, имеет огромное значение! Какого цвета, быстро! – нажала я.

– Двух разных цветов! – как было велено, моментально отрапортовала девушка.

– Как это – двух разных цветов? – Тут пришла моя очередь удивляться. – Один глаз черный, другой синий – так, что ли?

– Да нет, – видя мою растерянность, барышня обрела былой апломб. – Судя по журналу, этот покупатель приходил к нам дважды, чуть ли не через день. Он купил два комплекта. Голубые линзы и карие. Голубые подороже, плановой замены, а карие подешевле, однодневки. Их день-другой поносишь – и все, надо выбрасывать.

– Мать вашу так, этак, через плечо и с коромыслом! – раздался за моей спиной гневный крик, сопровождающийся грохотом.

Я поспешно обернулась.

В салон, не заметив знаменитой ступеньки, буквально ввалился пожилой гражданин академической внешности: благообразный, с аккуратной бородкой, в добротном костюме и с чемоданчиком-«дипломатом» в руках. Теперь раскрывшийся от удара чемоданчик валялся на полу, а его владелец сидел рядом, держась за поясницу и хорошо поставленным голосом лектора с многолетней практикой выговаривая затейливые ругательства.

– Еще один плаката не заметил! Вы не ушиблись? – Оставив меня стоять у прилавка, барышня-продавщица кинулась к пострадавшему.

С негодованием отвергнув это предположение, профессор сообщил ей, что он не просто ушибся, а ушибся больно, возможно, даже что-то себе сломал. Например, позвоночник.

– В виде компенсации требуйте скидок, – посоветовала я разгневанному дедушке, тем самым переведя его перепалку с продавщицей в режим конструктивной беседы.

Внимательно глядя под ноги, я миновала опасный порог и вышла из магазина.

Ох, не зря я прицепилась к Савве Спиногрызову, как репей к собачьему хвосту! Дело не в одной только личной неприязни, он и в самом деле очень подозрительный тип! Вернее, поступки его подозрительны!

Каким-то особым чувством – шестым, десятым или двенадцатым, – я угадала невидимую связь между целым рядом событий и фактов, из которых сам по себе каждый производил впечатление случайного, а на самом деле был звеном в целой цепи. К сожалению, на то, чтобы связать все ниточки в одну путеводную, мне постоянно не хватало времени. Или мозгов? Нет, все-таки времени! Вот и сейчас я должна спешить, чтобы успеть в студию к вечернему выпуску новостей, а потом меня ждет второй фронт работ дома.

Няня, открывшая мне дверь, прижимала к носу платок.

– Что случилось? – встревожилась я.

– Ничего особенного, – запрокидывая голову повыше, отозвалась няня. – Просто Масяня выпал из машины.

– Это ты называешь «ничего особенного»?! – ужаснулась я. – Из какой еще машины?

– Мама! – Из комнаты примчался целый и невредимый малыш.

У меня отлегло от сердца.

– Он хотел кататься в своем игрушечном грузовике, – пояснила няня. – Уж не знаю, чего это ему вздумалось! Полез ногами в кузов, не удержал равновесие, упал и макушкой ударил меня в нос.

– Мне очень жаль, – извинилась я. – Хочешь, выплачу тебе пособие по случаю получения профессиональной травмы?

– Пустяки!

Няня быстро собралась и удалилась, мы с малышом остались вдвоем.

– Гулять пойдем? – спросила я отпрыска.

– Те-о! – смешно заревел ребенок. – Га-га-га!

– К слону и к уточкам? – перевела я. – Хорошо, договорились!

Уточки живут на пруду в соседнем парке, мы с малышом постоянно подкармливаем их хлебом. А слона подкармливать не надо, он ненастоящий – скульптурный.

Прогуливаясь вокруг фонтана с монументальным хоботным, я следила за ребенком, набивающим карманы комбинезона каштанами и желудями, и незаметно оглядывалась по сторонам.

Дело в том, что в нашем городе «Сквер со слоном» считается местом встреч граждан с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Почему – не знаю, может, потому, что в некоторых странах – например, в Америке, – слон является символом сексменьшинств. Правда, не простой слон, а розовый, но ведь это мелочи…

Однако, сколько я ни озиралась, не увидела вокруг никаких «голубых». Здоровенные дяди в трусах, гарцующие в баскетбольном загоне, походили на «голубых» не больше, чем на евнухов. Оккупировавшие качели мамаши с детьми заведомо не подходили под определение. Пара мужичков за шахматами была оправдана появлением третьего с пластиковыми стаканчиками и бутылкой крепленого вина. Подозрительно аккуратненький старичок на лавочке отпал в полуфинале – когда поднялся с таким скрипом, что стало ясно: вопрос о его сексуальной ориентации на повестке дня вообще не стоит. Даже с «Виагрой». В результате единственным стопроцентным голубым я признала лишь голубого пуделя Томми.

– Мама! Ла! – С торжествующим воплем Мася побежал к освободившейся лавочке.

Я поторопилась его догнать. У ребенка есть манера, вскарабкавшись на скамейку, бегать по ней из конца в конец, рискуя упасть или провалиться ножкой в просвет между сиденьем и спинкой.

Не сбавляя темпа, малыш плюхнулся животом на скамейку, забавно суча ножками, влез на сиденье и замер на четвереньках.

– Колюша, брось каку! – на всякий случай крикнула я.

– Кака! – обернувшись, сообщил мне Масянька.

Я подошла к лавочке и увидела эту «каку» – против ожидания, не пустую жестянку или пластиковую бутылку, а книжку. Карамзин, «История государства Российского».

– Не рви книжечку, Коля, – я забрала у ребенка толстый томик и огляделась.

Будь это какое-нибудь любовное слюнтяйство, детектив или иное легкое чтиво, я подошла бы с вопросом к мамашам на детской площадке. Но мне казалось маловероятным, чтобы обремененная младенцем женщина читала исторический труд, поэтому я уставилась вслед старичку, минуту назад отчалившему с какой-то лавочки. Может быть, именно с этой.

– Мася, давай догоним дедушку! Дедушка от нас убегает! – чтобы оттащить ребенка от скамейки, надлежало превратить дальнейшие действия в увлекательную игру.

Мася сполз на землю и припустил за «убегающим» старичком. По правде говоря, тот двигался с такой скоростью, что его догнал бы не только мой младенец, но и колченогая черепаха!

– Извините, пожалуйста, это не ваша книга? – В последний момент подхватив на руки малыша, имеющего целью с разбегу врезаться дедушке под коленки, спросила я.

Старик поспешно зашарил по карманам в поисках очков, извлек свой оптический прибор, нацепил и сквозь толстые фиолетовые стекла поглядел на томик, который я держала в вытянутой руке.

– В самом деле, моя! – не без удивления признал он.

– Возьмите, пожалуйста, вы забыли ее на скамейке, – я протянула старичку книгу, нетерпеливо дожидаясь, пока он ее возьмет.

Плененный Масяня подпрыгивал на моем плече, отчаянно стремясь вырваться на свободу, и удерживать увесистого малыша одной рукой мне было трудно.

– Благодарю вас, – старик наконец принял Карамзина в объятия, после чего я смогла выпустить из своих объятий извивающегося Масю.

Не обратив никакого внимания на то, что его курточка расстегнулась, а штанишки перекосились, ребенок тут же унесся прочь – в самую середину пламенеющей осенними цветами клумбы.

– Позвольте представиться, моя фамилия Горобец, Василий Иванович, – церемонно поклонился дедушка.

Мне не терпелось оставить старичка и выдернуть из цветочных кущ расхристанного Масяню, торчащего посреди клумбы, как пугало – на редкость оживленное. Но убежать, оставив вежливого дедушку стоять посреди дороги в полупоклоне, было бы неприлично. Я улыбнулась и тоже представилась, надеясь, что на этом наша беседа закончится. Как бы не так!

– У вас не казачья фамилия, – с необоснованным укором сказал мне тезка Чапаева.

– Не казачья, – легко согласилась я. – Хотя казаки у нас в роду были. Мой дедушка по материнской линии. Его папа и мама были, соответственно, Максименко и Борблик.

– Максименки, – авторитетно поправил меня Василий Иванович, сделав ударение на последнем слоге. – Максименки и Борблики! Да, это славные фамилии! Настоящие казачьи! Они упоминаются в самом первом войсковом реестре времен дарения Екатериной казакам кубанских земель…

– Вы интересуетесь историей? – скорее утвердительно, нежели вопросительно заметила я.

Лично меня в это время интересовало не прошлое, а настоящее: мой Маугли вылез из цветочных джунглей на газон и в данный момент сидел на корточках перед торчащей из земли трубкой поливальной установки, старательно запихивая в нее желудь.

– А вы не интересуетесь? – спросил старичок. – Почему? Что вы знаете о своих славных предках?

– Честно говоря, меня сейчас больше волнует мой потомок, – призналась я.

– Вот! – Василий Иванович заметно погрустнел. – И я, когда был помоложе, тоже так думал и совершенно не интересовался историей своего рода. А теперь уже поздно…

– Ну почему же? – Мне стало жаль огорченного дедушку.

– Старый я, – вздохнул он. – Самому скоро на тот свет! Там, наверное, все и узнаю…

Я промолчала.

– У вас есть минутка? – с надеждой спросил меня Василий Иванович. – Не откажетесь поболтать со стариком? Вы ведь прогуливаетесь?

Я хотела сказать, что прогуливается мой сын, а не я. Я несу боевое дежурство, наблюдая, чтобы шустрый мальчик не совал в рот разнообразную каку, не лез в ямы и люки, не купался в фонтане, не стучал камнями по стеклам кафе – короче, не делал практически ничего из того, что ему очень хочется делать. Но обидеть старика решительным отказом не смогла.

– Только минутка, – извиняющимся тоном ответила я.

– Я коротко!

И Василий Иванович быстренько познакомил меня с той частью семейной истории, которая была ему известна.

Мой собеседник родился в одна тысяча девятьсот семнадцатом году – угораздило же! Папеньке его на тот момент было всего двадцать лет, дедушке сорок два. Вечный конфликт отцов и детей в семействе Горобцов до предела осложнился политической обстановкой: юный и порывистый папа Василия Ивановича после революции оказался в стане «красных», а дедушка, чьи политические взгляды давно устоялись, примкнул к «белякам». В гражданскую отец и сын сражались на разных сторонах, и после разгрома Корнилова старый Горобец вместе с другими белоказаками бежал из большевистской России. Рыбачий баркас, подхвативший полковника Горобца где-то предположительно под Анапой ушел в Стамбул. Далее следы дедушки Василия Ивановича терялись, и мой собеседник об этом страшно сожалел.

– Знаете, возможно, я смогу вам помочь, – быстро сказала я, торопясь отделаться от своего собеседника. – У меня есть добрая приятельница, Таня Федорова, она переводчица, несколько лет жила во Франции, знакома с потомками белоэмигрантов. В прошлом году именно Танька привезла в Россию архив последнего казачьего атамана – ну, то есть привезли архив атаманские потомки, но они по-русски говорят, как я по-монгольски, так что без Таньки были бы как без рук. Скажите мне, как звали вашего дедушку, неплохо бы и год рождения знать… что еще? Держите блокнот, запишите что знаете, а я попрошу Татьяну навести справки в белоэмигрантских кругах. Может, что-нибудь и выяснится.

Василий Иванович рассыпался в благодарностях, но я пропустила их мимо ушей.

– Держите! – поспешно сунув старику свой блокнот, я освободившимися руками своевременно перехватила мчащегося на нас Масяню.

Судя по траектории движения ребенка, он должен был врубиться в дедушку, как Тунгусский метеорит в сибирскую тайгу, и последствия, я уверена, были бы столь же катастрофическими. Редкий старичок выдержит прямое попадание хорошо разогнавшегося тринадцатикилограммового малыша!

– Колюша, стой! – Я поправила на ребенке одежки и заодно пощупала штанишки: еще сухие, я не опоздала! – Пойдем-ка, сделаем пи-пи.

Малыш негодующе завопил, но я решительно подхватила его на руки и утащила в кустики. Сделав свое мокрое дело, мы вернулись на аллею. Я сунула разобиженному Масяне бутылочку с соком, самого его затолкала в коляску, облегченно вздохнула и только потом вопросительно посмотрела на Василия Ивановича.

– Вот, я все написал, – правильно поняв мой взгляд, он вернул мне блокнот с короткой записью. – Только ведь ни к чему все это. Вы же забудете о своем обещании!

Дед печально вздохнул.

– Не забуду! – начиная злиться, сказала я. – Если сомневаетесь, пожалуйста, могу позвонить Таньке прямо сейчас, при вас.

Отогнав шкурную мысль о том, что трачу денежки на звонок с сотового ради чужого дедушки, я достала из сумки мобильник и набрала номер.

– Танюшка, привет! Ты сейчас где?

– Дома, – коротко ответила подруга.

– Дома в Париже или дома в Екатеринодаре?

– На прошлой неделе вернулась, – Танька по-прежнему была лаконична.

– Что так немногословна? Я тебя отвлекаю?

– Я в ванне кисну, – призналась Танька. – Почти сплю.

– Не спи, а то утонешь! – Я мельком вспомнила несчастную Анну Спиногрызову. – Скажи, ты еще якшаешься со своими эмигрантами?

– Крест мой, – вздохнула Танька.

– Крест! – искренне возмутилась я. – Действительно, тяжкая участь – по Парижам шастать!

– Да? – Танькин голос неожиданно окреп. В трубке раздался плеск и бульканье – очевидно, приятельница заворочалась в ванне. – А лягушек жрать и сыр заплесневелый – это каково?

– Замшелая ты тетка! – весело удивилась я. – Вроде должна иметь европейский менталитет, все-таки контактируешь с культурной нацией, а сама рассуждаешь, как бабка хуторская!

– А ты виноградных улиток ешь? – обиженно спросила Танька. – Нет? А почему? Ах, и в голову не приходило, что они съедобные? Вот и мне не приходит! Французы, конечно, народ культурный, но только не по части жратвы. Тут они прямо как племя мумбо-юмбо, лопают все, что шевелится. А что действительно вкусно, то на дух не переваривают! Я там как-то борщ с пампушками сварганила, так сама его и трескала, ни один гаврош не пожелал отведать!

Я хихикнула и сказала:

– Ладно, ближе к делу. Ты когда опять к лягушатникам поедешь?

– Завтра, – вздохнула Танька.

– Отлично! Прошу тебя, наведи там у своих беляков справочки по поводу одного товарища. То есть, что я говорю, товарищем-то он быть как раз и не захотел… У тебя бумага под рукой есть?

– Только туалетная!

– Тогда вынырни из ванны и возьми какой-нибудь нормальный папирус и стило!

В трубке опять заплескалось невидимое море, и секунд через двадцать Танькин голос деловито произнес:

– Конспектирую!

– Пиши: полковник Горобец Георгий Денисович, год рождения – одна тысяча восемьсот семьдесят пятый. Может также зваться Егорием или Игорем, вроде по православной традиции это взаимозаменяемые имена.

– Георгий, он же Егор, он же Игорь, – сухо, как диктор, озвучивающий милицейскую сводку, повторила Танька. – Все?

– Слушай, не все! – Мне пришло в голову воспользоваться оказией. – Запиши еще: Спиногрызов… как там его? Ага, Антон Семенович. Года рождения не знаю, где-то на рубеже веков – в смысле, девятнадцатого и двадцатого… Вот, теперь все! Порасспрашивай насчет этих двоих кого можно, ладно?

Мы закончили разговор, я выключила мобильник и решительно попрощалась с Василием Ивановичем, не дав ему возможности затянуть наше общение.

– Пока-пока! – Мы с Масяней помахали дедушке ручками и удалились восвояси.

Вечером, рассказывая ребенку на сон грядущий сказку, я путала слова. Переврала с детства знакомые пушкинские строки: «У Лукоморья дуб зеленый…» – и так далее. Дуб у меня почему-то был «соленый», а кот – «зеленый». Сонный Мася на мамину ошибку внимания не обратил, а Колян заметил и сказал:

– Кыся, у тебя сбои в программе! Не иначе, оперативная память перегружена! Чем, не поделишься?

Рассказать ему, что я погрязла в самодеятельном расследовании, или не пугать? Пока думала об этом, уснула.

Опять среда

Безжалостный малыш проснулся в половине шестого утра! Заранее припасенная мной бутылочка с компотом и пара вафель заняли его не более чем на четверть часа. Чтобы провести в теплой постели еще хоть с десяток минут, пришлось, зевая, рассказывать ребенку сказки, но внутренний протест моего организма против раннего подъема все-таки прорвался наружу.

– А потом позвонили зайчатки, – монотонно пробормотала я. – Нельзя ли прислать взрывчатки?

– Пи! – возмущенно поправил меня малыш.

– Не взрывчатки, Кыся! Перчатки! – хохотнул пробудившийся Колян.

– А я что сказала? – Зевнув с риском вывихнуть челюсть, я сползла с постели и побрела в ванную.

Когда, слегка освежив и разгладив помятую спросонья физиономию, я вернулась в комнату, Колян увлеченно читал малышу любимую книжку, вдохновенно перевирая текст. Получалось что-то невообразимо кровожадное:

– А вчера поутру – кенгуру:

Не это ли квартира Мойдодыра?

Я рассердился и цап кобуру!

Нет! Это чужая квартира!

Вопросительно приподняв брови, я немного послушала стихотворный ужастик, в котором «крокодил» рифмовался со словом «тротил», и сочла нужным вмешаться:

– Коля, не пугай ребенка!

– О, в маме проснулся педагог! – подмигнул Колян Масяньке. – Доброе утро, мама!

– Доброе утро, педагог! – поправила я, вновь зевнув. – Мама еще спит…

Но поспать мне, конечно же, не дали. Мася поскакал в кухню – с намерением греметь кастрюльными крышками, а Колян полез в ванну и встал под душ, не обратив внимания на то, что холодной воды нет, а горячая клубится паром, так что утро понеслось по нарастающей под грохот фанфар и истошные вопли ошпаренного Коляна. Потом мы завтракали, и малыш в позе сеятеля разбросал по кухне макароны и предметы сервировки, Колян поперхнулся пятой по счету сосиской, а я уронила себе на ногу чугунную сковороду, которую ребенок вытащил из-под мойки, пытаясь добраться до закатившейся туда бутылочки с компотом. Бутылочка раскололась, и содержимое ее вылилось на пол, образовав на линолеуме розовую лужицу, куда Колян влез ногой, обутой в чистый носок, который сразу перестал быть чистым и запятнал полы липкими следами. Я затирала их мокрой тряпкой до самого прихода няни, которая ничуть не удивилась, увидев меня на четвереньках, Коляна – в попытке обработать спину противоожоговым спреем – в сложной позе хатха-йоги, а Масяньку – попросту на ушах. Все как обычно, нормальный дурдом!

На работу я мчалась, как гонимый бурей корабль в тихую гавань.

– Давай полтинник, – деловито сказал Вадик, встретив меня в дверях.

– На что собираем? – поинтересовалась я, доставая из кошелька требуемую купюру.

– Сама не видишь? – Мрачный Вадик спрятал денежку в карман, повернулся ко мне спиной и канул во мрак плохо освещенного коридора.

Недоумевая, что бы все это значило, я осмотрелась и отметила, что не вижу привычной сцены: бабки, ковыляющей в сортир. Неужто померла?! Не иначе, на венок собираем?!

– Вадька, подожди! – Я догнала коллегу и, не успев вовремя затормозить, врезалась в его спину.

– Обалдела?! – возмутился оператор. – У человека спина разламывается, а ты по ней кулаком стучишь!

– Вовсе и не кулаком! Это у меня в сумке яблоко!

– Ну, ты и фрукт! – обиделся Вадик. – Нет, чтобы человека яблоком угостить, ты его им лупишь!

– На! – Я вытащила яблоко раздора из сумки и вручила его скандалисту. – Лопай, человек! И заодно объясни мне, что происходит? На что мы собираем деньги?

– Когда я ем, то глух и нем, – уже более добродушно изрек Вадик и впился зубами в спелый плод.

Я обвела вопросительным взглядом малое собрание коллектива в редакторской: тут были Наташа, Слава, Макс и старуха вахтерша. Жива, стало быть… При всей своей нелюбви к вредной старушонке, я почувствовала облегчение. Хватит с меня покойников!

– В коридоре у нас темно, ты заметила? – подала голос Наташа. – А еще в кабинете директора и в туалете. Фаза вылетела.

– А мы скинемся на взятку этой самой фазе, и тогда она обратно влетит, – съязвила я.

– Влетит кому-то другому! – отложив спицы с вязаньем, заворчала противная бабка. – Вадьке, поганцу, влетит по первое число! Ну, погоди, паршивец! Вот ужо директор узнает, хто обесточил служебные помещения!

– Ну, Анна Васильна, мы же договорились! – Макс успокаивающе погладил старую ведьму по плечу и скорчил в сторону страшную рожу.

– Где Вадька, а где фаза? – Я по-прежнему ничего не понимала.

– А что Вадька? – Оператор догрыз яблоко и включился в разговор. – Подумаешь, чайник включил не в ту розетку! А на фига держать его на тумбочке в редакторской, если втыкать надо не в ближайшую розетку, а в удлинитель, который тянется аж в студию? Вот глупость! Чтобы спроворить кипяточку, полчаса бежишь вдоль провода, как фронтовой телефонист!

– А теперь мы полдня будем без света сидеть! – расстроилась я.

– Не будем, – успокоил меня Макс, одновременно приобняв бабульку, уже раскрывшую рот для гневной тирады. – У меня приятель работает в горэлектросети, я ему уже позвонил, сейчас ребятки прибегут пошабашить, починят нам все, пока начальство не появилось.

– Так мы этому приятелю на гонорар скидывались? – поняла я. – Ладно, полтинник – не большие деньги. Да будет свет, да будет фаза!

– Она улетела, но обещала вернуться! – вполголоса пробормотал Слава.

– Ну, вы тут посидите – покалякайте, приятеля подождите, а нам с Ленкой на съемку пора бежать, – засобирался Вадик, явно тяжело переживающий общее недовольство.

– Боже мой, сегодня же открытие конференции гомеопатов! Дмитрий Палыч меня еще вчера предупреждал! – вспомнила я.

И ужасно расстроилась, сообразив, что могла бы выйти из квартиры на полчаса позже: Детский диагностический центр, где будут сегодня гнездиться гомеопаты, в двух шагах от моего дома! Еще меня огорчила мысль о том, что, не появись я утречком на работе, не пришлось бы делать взнос в фонд помощи добровольным электрификаторам…

Мысленно я оплакала полтинник, на который можно было бы купить пару инерционных машинок для Масяньки, пригоршнями рассыпающего мелкий игрушечный транспорт на парковых аллеях. Ну, да ладно. Взяв себя в руки, я сосредоточилась на редакционном задании.

Подозреваю, что мой оператор необычайно вдумчиво снимал гомеопатические посиделки только потому, что опасался вернуться в родные пенаты раньше, чем в наших коридорах вновь воссияют лампочки Ильича! Так или иначе, но мы с Вадиком честно оттрубили всю конференцию и вернулись в телекомпанию уже после обеда.

– Есть хочу! – уже выйдя из машины, сообщил мне Вадик, одним глазом косясь на продовольственный магазин, а другим – на окна родной редакции.

Свет в них не горел – возможно, просто потому, что в два часа пополудни в помещениях было достаточно светло и без искусственного освещения.

– Съешь березовой коры и взбодришься до поры! – ответила я, запутавшись в тенетах гомеопатии.

– Чай, не химия какая, чай, природные дары! – согласно хихикнул Вадик, тоже уважающий филатовскую «Песнь про Федота-стрельца».

– Чай – это то, что надо! – оживилась я. – Чай у нас в редакторской, кажется, еще есть!

– И пить! – снова хихикнул Вадик.

Он снова украдкой поглядел на окна и предложил:

– Давай, я за булочками сгоняю? За мой счет! Тебе с повидлом или с орехами?

– На орехи нам, пожалуй, и так достанется, если эта твоя фаза на место не вернулась, – заметила я, показав, что прекрасно поняла Вадькин резон – послать впереди себя меня как живой щит.

Смущенно шмыгнув носом, мой компаньон убежал в магазин.

– Пригляди, пожалуйста, за аппаратурой, пока Вадька не вернется, – попросила я водителя Сашу.

Взяла с сиденья свою сумку и пакет с дареными гомеопатическими снадобьями и неторопливо взошла по лестнице. О радость, о счастье! Наш коридор вновь был светел! Фаза вернулась!

– Явилась – не запылилась! – как всегда, неприветливо буркнула вахтерша. – Тебя уже битый час человек дожидается!

– Какой-нибудь арабский шейх? – предположила я, вспомнив про визит нефтяного магната Овнова.

– Не, баба! – сообщила старушенция. – Погодь, щас скажу, как она записалась… Вот, Анастасия Летучкина.

– Не знаю я никаких Летучкиных, – пожав плечами, я проследовала мимо демаркационного стола в сторону редакторской, но с полпути вернулась и вручила бабке пакет с гомеопатической ерундой. – Возьмите, Анна Васильевна, это вам!

– Чегой-то? – удивилась бабка.

– Лекарства, – коротко пояснила я. И вкрадчиво добавила: – Мне сказали, тут есть чудесное средство от диареи…

«Подмазав» таким образом сторожевого пса телекомпании, я в наилучшем расположении духа прошла в редакторскую, где сразу же увидела забившуюся в угол дивана Настю Спиногрызову!

– Привет, – удивленно сказала я. – Это ты, что ли, Летчикова?

– Летучкина, – поправила Настя. – По мужу…

– Ясно, что не по матери! – весело рявкнул ворвавшийся в помещение Вадик.

От того ли, что благополучно разрешилась проблема со светом, или в предвкушении долгожданного чаепития с булками, мой оператор был необычайно весел.

– Как раз к чаю, – жестом я пригласила Настю пересесть поближе к столу, достала из шкафчика чашки, плюхнула в них пакетики и щелкнула кнопкой на чайнике. – Вадька, будь человеком, сбегай в студию, воткни вилку в розетку!

– Чур меня! Я теперь к этому агрегату на километр не подойду! – испугался Вадик.

– Ладно, я сама… Покричи мне, когда закипит!

Я прошла в студию, пустую в этот час, воткнула в розетку вилку удлинителя, дождалась Вадькиного приглушенного крика: «Вырубай, кипит!», выдернула вилку из розетки и вернулась в редакторскую.

Вадик уже разливал по чашкам кипяток, рассказывая Насте какие-то побасенки. Гостья бледно улыбалась, явно думая о чем-то своем.

– Ну, что случилось? – спросила я, дождавшись, пока Настя пригубит чай.

– Что у нас плохого? – встрял Вадик.

Настя беспомощно посмотрела на балагура, перевела взгляд изумительных дымчато-сапфировых глаз на меня и сказала:

– Вчера мы познакомились с завещанием…

– С чьим завещанием? – уточнила я, мысленно вздохнув: нет мне покоя от этих Спиногрызовых, живых и мертвых!

– С бабушкиным…

– И что же?

В отличие от меня Настя вздохнула отнюдь не мысленно.

Я поняла ее чувства, когда услышала сбивчивый рассказ, суть которого сводилась к следующему: бабушка Капитолина Митрофановна обманула ожидания своих потомков. Не в том смысле, что ей нечего было им завещать, тут все оказалось в полном порядке: в наследство вошло и домовладение в Приозерном, и новенькая трехкомнатная квартира в Екатеринодаре, подаренная старушке городскими властями на столетие. Кроткая бабуля выкинула совершенно неожиданный фортель, завещав все свое добро не родным человечкам, а соседу!

Причем с соседом у нее не было никаких таких особенных отношений, Настя клялась в этом всеми святыми. По ее словам, наследник Яков Акимыч Плотников, сколько она помнит, не то, что другом семьи, даже просто добрым соседом Спиногрызовым не был. А несколько лет назад гороховый жлоб Савва жутко сварился с ним из-за какой-то межи, которую один из них у другого неправедно оттяпал. Тогда дело едва до суда не дошло, помог сын Плотникова, юрист из города: нашел какой-то компромиссный вариант, худо-бедно примиривший враждующие стороны.

– А у него, у этого Якова Акимыча, какого цвета глаза? – поинтересовалась я.

Мне пришло в голову, что Настя в силу своего достаточно молодого возраста просто не знает древнейшей спиногрызовской истории. Мало ли, может, именно с этим Плотниковым Капитолина Митрофановна когда-то согрешила? Я ведь уже задумывалась раньше, откуда у ее дочери Анны не того цвета глаза, что у бабы Капы и ее супруга Антона? Сбрасывать со счетов муху дрозофилу не стоило!

– Глаза? – растерялась Настя, удивленная неожиданным вопросом. – Черт его знает, какие у него глаза… Вроде черные… Должно быть, черные, он вообще на горца здорово смахивает!

– Разве у Адриана Пола черные глаза? Мне кажется, голубые, – бесцеремонно влез в наш разговор Вадик.

– При чем тут Адриан Пол? – не поняла я.

– Так это же он Горец!

– А, ты про кино говоришь! – дошло наконец до меня. – Так то совсем другой горец, шотландский!

Настя ошалело крутила головой, переводя взгляд с меня на Вадика и обратно.

– Вернемся к нашему наследству, – сказала я. – То есть не к нашему и даже не к вашему, хотя, насколько я знаю, по закону нельзя совсем обойти прямых наследников…

– Это если нет завещания, – кивнула Настя. – А в нашем случае оно есть, оформлено надлежащим образом, нотариально заверено!

– Значит, нечего вам ловить! – сочувственно произнес Вадик.

И стукнул по столу пустой кружкой, как припечатал.

– Если бы не одно очень подозрительное обстоятельство, – сказала Настя. – Понимаете, завещание подписано не бабушкой! То есть бабушкой, но не лично! Не ее рукой!

– Как это?

– Очень просто! Якобы именно в этот момент у Капитолины Митрофановны была сломана правая рука, поэтому она не могла поставить подпись под завещанием собственноручно и доверила это сделать другому человеку!

– С чего бы ей так приспичило спешить с завещанием? – прищурился Вадик. – Вроде перелом руки – не смертельная болезнь?

– Чужая душа – потемки, – вздохнула Настя. – Завещание датировано девяносто пятым годом, что там происходило с бабушкой восемь лет назад, я не помню. Может, и были причины поторопиться с завещанием, кто теперь скажет!

– А кто выступил в роли И.О. бабушки? – поинтересовалась я.

– Другая соседка, тетка Маруся Хоменко! Но она сама давно померла, как раз в девяносто пятом! Это ей следовало завещание писать, у нее рак был, все знали…

– А к нотариусу, который заверил завещание, вы не обращались? – Я терпеливо разматывала клубочек.

– Так у него теперь тот же адрес: небесная канцелярия! – разгорячившись, Настя оставила обычную свою манеру держаться тихо-скромно, повысила голос, начала жестикулировать, разрумянилась и дивно похорошела.

Я заметила, что Вадька даже булочки жрать перестал, засмотрелся на нашу гостью!

– Действительно, это в высшей степени подозрительные обстоятельства, – согласилась я. – Я полагаю, вы попытаетесь опротестовать бабушкино завещание?

– И наверняка отсудим часть имущества, – кивнула Настя. – Но для полной победы необходимы неопровержимые доказательства того, что завещание сфальсифицировано. И поэтому я пришла за помощью к вам!

– Я-то тут при чем? – неподдельно удивилась я. – Вашу бабушку я видела всего дважды, причем второй раз – уже в гробу, а с покойными нотариусом и свидетельницей вообще не была знакома!

– Зато вы наверняка знакомы с живыми и действующими органами! – перебила меня Настя.

Вадька весело хрюкнул и подавился.

Укоризненно посмотрев на него, я често призналась:

– В принципе у меня и у самой все органы пока что живые и вполне действующие, и на мужа своего не могу пожаловаться… Но мы же не об этом говорим?

– Конечно, не об этом! – густо покраснела Настя. – Я хотела сказать, что у вас, раз вы на телевидении работаете, наверняка есть связи в милиции, в следственном управлении, в прокуратуре!

– А вам они зачем?

– Чтобы получить разрешение на эксгумацию! – выпалила Настя.

– Чью?!

– Бабушки Капы!!

Я просто обалдела!

– Вы же ее только на прошлой неделе похоронили!

– Видать, соскучились! – сострил Вадик.

Настя затравленно оглянулась на него, и глаза ее наполнились слезами.

– Я понимаю, это выглядит очень некрасиво, – тихо сказала она. – Но бабушка – наше единственное доказательство…

– Показания покойников судом не принимаются, – быстро вставил Вадик.

Перед моими глазами тут же возникла живописная картинка: зомбированная баба Капа в белом саване, возлагающая синюю длань на Библию в клятвенном обещании говорить правду и только правду! Хотя у нас в суде на Библии вроде пока не присягают…

– Ну, помогите же мне! – едва не плача, воззвала ко мне Настя. – Если я не получу разрешение на эксгумацию, то не сумею доказать, что проклятое завещание – липа чистой воды, и тогда нам с дочкой негде будет жить!

Я вопросительно приподняла бровь.

– Я развожусь с мужем, – скороговоркой пояснила Настя. – Своего жилья у меня нет, а супруг скорее удавится, чем разделит со мной свою жилплощадь! Мамы моей уже нет в живых, братьев тоже, и, как наследница своей бабушки, я наравне с тетей Анной получила бы половину бабулиного имущества: либо часть новой квартиры, либо домик в Приозерном, мне все равно, лишь бы было нам с малышкой где жить…

И бедняжка расплакалась.

Мне стало ее искренне жаль. Что такое развод, я знаю по личному опыту, тоже в свое время осталась без жилья и денег, но у меня на руках не было ребенка, только кот, а это большая разница…

– Настенька, пожалуйста, успокойтесь и объясните мне толком, каким образом, выкопав бабушку, вы докажете, что завещание – липа?

Гостья хлебнула поднесенной услужливым Вадиком водички и перестала плакать. Я думаю, этому поспособствовало то, что вода была из чайника, очень горячая: сделав глоток, Настя замерла с раскрытым ртом.

– Говорите, говорите, – я поощрила ее рот не закрывать.

Настя отдышалась и уже без слез рассказала, что ее бабушка Капитолина Митрофановна никогда не ломала правую руку. Ногу ломала, было дело, как раз лет восемь-девять назад, тогда даже возникла угроза, что бабуля не сможет больше ходить: перелом шейки бедра в таком возрасте очень опасен. Но с ногой обошлось, а руки у бабули отродясь не ломаные были!

– Стоп! – перебила я, не дослушав. – А где ее медицинская карта?! Если она что-то ломала, должны быть рентгеновские снимки!

– И они есть, – кивнула Настя. – И снимок сломанной ноги, и снимок сломанной руки! Правда, записи о переломе лучезапястного сустава правой руки нет и в помине, но о каком порядке можно говорить в сельской больничке! Ну, забыла фельдшерица сделать соответствующую запись, что возьмешь с замордованной работой тетки!

– А снимок, значит, есть? – вернула я Настю на прямую линию.

– Есть! – кивнула она. – Но это не бабушкин снимок! Это подлог!

И Настя продолжила рассказ, прерванный моей несвоевременной репликой.

Оказывается, бабушка Капа, как многие пожилые люди, не слишком доверяла врачам и старалась не обращаться в поликлинику со своими болячками. Тем более что у нее был личный доктор – внучка Настенька, окончившаяся Кубанскую медакадемию. Правда, по специальности Настя была педиатром, но бабушка в такие тонкости не вникала. Врач и врач, какая разница, кого лечит, старых или малых?

– Восемь лет назад я еще училась на втором курсе медакадемии, – сказала Настя. – Бабуля была моим первым пациентом, я на ней тренировалась делать уколы, перевязки, йодную сетку, клизмы и так далее. Даже карточку специальную завела, где фиксировала все ее жалобы и мои собственные назначения! Вот она, эта карточка!

Настя плюхнула на стол передо мной пухлую тетрадь и закончила:

– В девяносто пятом у бабули был приступ желчекаменной болезни, несколько расстройств пищеварения, мигрени и здоровенный волдырь, извините, на ягодице – Капа в саду села на шершня. А перелома руки не было! И рентген это докажет!

– Офонареть можно! – восхитился Вадик. – Так вы покойницу не только из могилы достанете, но и на рентген потащите?!

И мне вновь привиделась усопшая Капитолина Митрофановна с накрытыми медными пятаками глазницами, влекомая под несгибающиеся локотки заботливой Настей и гороховым жлобом Саввой вдоль длинной очереди в рентгенологический кабинет.

– Граждане, расступитесь! – покрикивает Савва. – Пропустите покойницу, ей надо спешить, кладбище в восемь закрывается!

И толпа расступается, открывая доступ к двери с табличками: «Без вызова не входить!» и «Ветераны, инвалиды и зомби вне очереди»…

– Действительно, картинка! – пробормотала я, с трудом фокусируя взгляд на ожидающей моего решения гостье.

Что же мне с ней делать? Куда послать? То есть я знаю, куда надо посылать людей с такими странными, мягко говоря, просьбами, но ведь разводится Настя, дочка у нее, жить негде, одна надежда – на бабушкино наследство…

– Сейчас я позвоню одному своему знакомому, – сдалась я. – Он как раз в нужных вам органах работает и ориентируется в подобных ситуациях много лучше меня. Я попрошу его вам помочь, но больше ничего не обещаю…

Произнося эти слова, я уже набирала номер служебного телефона капитана Лазарчука, и поэтому разговор с Серегой начала без паузы.

– Серый, привет! Это Лена.

– И? – похоже, приятель мне не обрадовался.

– Твои джинсы высохли, и пятен на них не осталось, – сообщила я ему приятную весть. – Приходи, заберешь, заодно угостим тебя вкуснейшим вином, мне его подарили на дегустации…

– Говори, чего надо, – голос в трубке несколько согрелся, но полностью не оттаял.

– У меня тут сидит один хороший человек…

– А сколько их сидит у меня!

– Не перебивай! У меня сидит очаровательная дама, которой совершенно необходима помощь настоящих мужчин в погонах. Причем лично от тебя ничего не нужно, походатайствуй только за эту самую даму перед прокурором. Или кто там у вас дает разрешение на эксгумацию трупов?

– Странная у тебя подружка, – после паузы заметил Лазарчук.

– Нет, тут не она, тут история странная, – поправила я его. – Ну, Настя сама тебе все расскажет!

– Если успеет подъехать до шестнадцати ноль-ноль, – поставил условие вечно занятой капитан. – Потом мы поедем… неважно куда.

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним! – хихикнула я. – Все, не буду тебя больше задерживать! Жду вечером за штанами! Пока!

Я положила трубку, написала Насте на бумажке адрес заведения, в котором до шестнадцати ноль-ноль ее ожидает капитан Сергей Лазарчук, и вежливо выпроводила гостью из кабинета.

– Пора на ваших дверях новую табличку вешать, – допивая совершенно остывший чай, сказал мне невыносимый Вадик.

– Какую?

– «Филиал сумасшедшего дома»! Смотри, что ни день, к тебе новый псих наведывается!

Я безмолвно развела руками – как дирижер, и словно по команде, на моем столе требовательно зазвонил телефон. Я потянулась к трубке, но бойкий оператор меня опередил.

– Вторая образцово-показательная психиатрическая клиника! – гаркнул он в трубку.

Я ткнула пальцем в аппарат, включая громкую связь, и успела как раз вовремя.

– Главврач Семенов, – неимоверно усталым голосом произнес наш главный редактор Дмитрий Палыч. – На проводе, я так понимаю, санитар Вадим Березин? Что вы там делаете?

– На проводе-то? Вишу, качаюсь! – не растерялся Вадик.

В трубке помолчали, очевидно, осмысливая Вадикову дебильную шуточку. И в самом деле – дурдом!

– Пригласите, пожалуйста, в мой кабинет доктора Логунову! – попросил Дмитрий Палыч.

– Тебя на процедуры! – заржал Вадик.

Я молча встала и вышла, задержавшись в дверях лишь для того, чтобы покрутить пальцем у виска, но резвящегося оператора это только пуще развеселило.

Я получила от главного ответственое задание – связаться с представителем ГИБДД, ответственным за организацию дорожного движения в городе и всеми правдами-неправдами загнать его к нам в прямой эфир – бесплатно, в надежде получить для наших служебных автомобилей и новой тачки директора разрешение на свободный проезд по закрытой для массового движения центральной улице.

– А также по встречной полосе, под «кирпич» и на знак «Обрыв. Проезда нет»! – ворчала я, возвращаясь в редакторскую, где дорожно-транспортная тема неожиданно получила продолжение.

«Санитар» Вадик из кабинета испарился, оставив на столе свою немытую кружку, а под столом крошки от булочек. А еще под столом лежала какая-то бумажка. Машинально подняв ее, я увидела, что бумажка эта не простая, а ламинированная, с цветной фотографией и четкой фиолетовой печатью: водительские права на имя Анастасии Летучкиной.

– Должно быть, выпали, когда она выдернула из сумки бабушкину медицинскую карту, – смекнула я.

И подумала, что документ нужно обязательно вернуть, даже протянула руку к телефону, но сообразила, что Настя еще не успела добраться до дома. Решила позвонить попозже, ближе к вечеру, но в азарте телефонной охоты на важного гибэдэдэшника об этом забыла. Уходя с работы, сунула чужие права в свою сумку и по принципу «С глаз долой – из сердца (и памяти) вон!» забыла о них окончательно. Аж до пятницы.

Стрелки часов приближались к шести, нянина девятичасовая вахта при Масяне подходила к концу. Завидев меня, рысью влетевшую во дворик у дома, она сдернула радостно завопившего малыша с качелей, сунула его в коляску и козырнула мне:

– Пост сдан!

– Пост принят! – ответила я.

Расцеловала довольного Масю и покатила коляску в парк. По дороге ребенок трижды вылезал из своего экипажа: чтобы покрутиться на скрипучей карусельке в соседнем дворе, сделать пи-пи под кустиком и погоняться за незнакомой, но очень симпатичной пушистой кисой. Как раз в тот момент, когда ребенок проверял на крепость вестибулярный аппарат кошки, раскручивая ее за хвост, мне на сотовый позвонил Колян, довольным голосом сообщил, что ему удалось совершить побег из своих рудников, и он встретит нас с Масей в парке. Разговор с супругом меня отвлек, и я не сразу заметила физкультурные упражнения малыша с кисой, так что бедное животное успело познакомиться с центробежной силой. Отругав маленького живодера и извинившись перед возмущенной кошкой, я снова затолкала Масю в коляску и выпустила его только в парке. Ребенок немедленно рванул с выложенной плиточкой аллеи под деревья, по дороге набивая карманы желудями.

– Желудь – он чем хорош? – провозгласил незаметно подошедший Колян. – Добрый желудь любая свинья съест!

– Мася, не ешь желуди! – не дослушав, прокричала я.

Малыш затолкал в рот шапочку от желудя и, видя, что я поспешно направляюсь к нему, косолапо припустил в противоположную сторону.

– Коленька, это нельзя кушать, это кака! – назидательно сказал ребенку Колян, подоспевший чуть раньше, чем я.

– Ну, не совсем кака, – поправила я. – Это шапочка. Смотри, она надевается вот сюда, желудю на попку.

– Что совершенно нехарактерно для шапочки, – заметил Колян.

Масянька послушно надел на желудь крышечку и улыбнулся. Крышечка с желудя тут же соскользнула, и ребенок насупился.

– Сейчас заплачет, – испугалась я.

– Мася, не реви! Папа принесет тебе отличный желудь с крышечкой! Сорвет прямо с ветки! – Спасая ситуацию, Колян отважно бросился к дубу и быстро вскарабкался на него.

Дуб был старый, кряжистый, не столько высокий, сколько раскидистый, с мощными ветвями и стволом в три обхвата. Листья на ветвях были размером с мою ладонь, а желуди – с мой же мизинец.

– Пойдем, Колюша, посидим на пенечке! – Дожидаясь возвращения отца семейства с охоты за желудями, я увела малыша в сторонку к поваленному дереву с обрубленными сучьями.

– Присаживайтесь, пожалуйста! – любезно сказала мне незнакомая старушка, похлопав по стволу рядом с собой.

– Спасибо, – я села.

Масянька тут же сполз с моих коленок на землю и полез в кучу желтых листьев, наметенную ветром под бревном.

– Отличные плоды, не правда ли? – Разговорчивая старушка крутила в пальцах крупный глянцевый желто-коричневый желудь.

– Отличные, – вежливо согласилась я.

Мне не приходилось еще рассматривать желуди как плоды, хотя почему бы и нет?

– Возьмите, попробуйте, – бабушка протянула мне супержелудь уже очищенным.

– Разве это едят? – усомнилась я. – Я имею в виду, разве люди их едят?

– Я все думаю, почему люди не едят желуди? – вздохнула бабка. – Я имею в виду, почему они не едят желуди, как свиньи? Вот так бы насобирала и поела…

Я не сразу сообразила, что старушка иронизирует, и, признаться, слегка обалдела, но через пару секунд до меня дошло, что моя собеседница спародировала знаменитый монолог Наташи Ростовой: «Почему люди не летают? Почему они не летают, как птицы? Вот так бы разбежалась, полетела…» Я хихикнула:

– Вы, наверное, учитель словесности?

– Бывший, – кивнула довольная старушка.

Она сунула руку в карман аккуратного драпового пальто и протянула мне визитную карточку: «Южно-российский центр элитного желудеделия, – прочитала я. – Петрова Анна Петровна, генеральный директор».

– Желудеделия?! – повторила я, обалдевая вновь.

– С точки зрения грамматики, правильно было бы сказать «желудеводства», – призналась старушка. – Но ведь я желуди не развожу, а только собираю! А это близко по смыслу к земледелию. Поэтому я позволила себе изобрести неологизм…

– Скажите, а зачем вы собираете желуди? – невольно заинтересовалась я.

Наш Екатеринодар – щедрый южный город. На улицах и во дворах много фруктовых деревьев, плоды с которых обирают все кому не лень. В парках и скверах растут липы, и в июне—июле народ массово запасает на зиму вкусный и полезный липовый цвет. Каштаны и грецкие орехи осенью можно собирать походя, следуя привычным маршрутом на работу или на прогулку. Но я никогда не видела, чтобы кто-то запасал желуди! Кроме белок, конечно.

– Во-первых, они используются как сырье для производства некоторых гомеопатических лекарственных средств, – с готовностью поведала мне Анна Петровна. – Во-вторых, в промышленных масштабах желуди закупают производители кофейного напитка. «Кофейного», разумеется, в кавычках. На самом-то деле он желудевый.

– И вы поставляете этим производителям сырье в промышленных масштабах?! – в очередной раз удивилась я.

– Пока нет, – призналась Анна Петровна. – Только налаживаю контакты. Но сбор образцов высококачественных желудей для производителей гомеопатических лекарств уже осуществляю.

Я только хотела спросить, не тяжело ли бабушке в ее годы наклоняться, подбирая с земли эти самые высококачественные дубовые плоды, как услышала возглас Масяньки, выползшего из кучи листьев к моим ногам:

– Папа!

Действительно, в нашу сторону мчался Колян – просто Робин Гуд из Шервудского леса! В волосах у него запутался золотой дубовый лист, в кулаке была зажата роскошная ветка со свисающими с нее во множестве отборными желудями в зеленых шляпках.

– Ты что, с дуба упал? – поинтересовалась я.

– Ага! И ты бы упала! – Колян вручил дубовый букет Масе и рухнул на бревно рядом со мной. – Представь, я залез почти на самый верх, потянулся к этой ветке, и вдруг – хвать! – с другой стороны высовывается лапа!

– Беличья?

– Да куда там! Следом за лапой показалась морда! Кыся, ты мне не поверишь, но это была обезьяна!

– Не поверю, – кивнула я.

– Мало того, это была обезьяна в плащ-палатке! – объявил Колян.

– В чем?!

– В таком военизированном прикиде цвета хаки, вроде плаща с капюшоном, только без погон!

Я покрутила пальцем у виска, Колян развел руками и закончил:

– Эта макака прямо у меня из-под руки вырвала самый крупный желудь и сунула его себе в сумку!

– Ах, так у нее еще и сумка была?

– На животе!

– Анна Петровна, вот вы образованный человек, скажите, пожалуйста, водятся ли в наших широтах сумчатые мартышки-милитари? – обратилась я к старушке, с интересом прислушивающейся к нашему разговору.

– Вот такие? – Бабушка ткнула пальцем в сторону дуба, я посмотрела и обомлела.

По усыпанной желтой листвой траве к нам прыжками приближалась обезьянка в темно-зеленой вязаной кофте с капюшоном. На бегу зверек придерживал одной рукой на груди торбочку вроде рюкзачка. Мася восторженно взвизгнул и бросился ему наперерез.

– Манюня, ты напугала дядю! – подхватив мартышку в объятия, весело сказала Анна Петровна. – Детка, поздоровайся с дядей, тетей и мальчиком!

Обезьянка церемонно поклонилась и пискнула. Мася тоже пискнул и потянулся к зверьку.

– А потом позвонили мартышки! Пришлите, пожалуйста, книжки! – Я вновь выдала цитату по случаю.

– Желудишки, – поправил меня Колян, указывая на обезьянью торбочку.

Она и впрямь была наполнена отборными желудями.

– Манюня собирает для меня плоды дуба, – с гордостью сказала Анна Петровна. – Она с лихвой отрабатывает свой хлеб! Я ничуть не жалею, что выкупила ее у одного очень неприятного человека за три своих пенсии. Представляете, тот нехороший тип заставлял бедную Манюню просить подаяние на улице! Зимой, в мороз! А я научила детку приносить желуди, это было совсем нетрудно, знаете, хороший педагог может и зайца научить играть на барабане!

Колян затравленно огляделся, явно рассчитывая увидеть поблизости музыкально образованного косого.

– Манюня – мой компаньон! – с нежностью сказала старушка, доставая из кармана пару печеньиц. Одно она вручила обезьянке, а второе Масе.

– А у нее тоже есть визитка? – брякнула я, не зная, что сказать.

И передала визитную карточку Анны Петровны Коляну.

– Желудеделие! – тихо простонал супруг. – Сырье ручной обезьянней сборки! Ох, Кыся, что-то у меня голова разболелась, не иначе свежим воздухом надышался, может, пойдем домой?

– Пойдем! – Я взяла на руки Масяню и вежливо поклонилась Анне Петровне и ее работящей мартышке. – Очень приятно было познакомиться! До свиданья! Всего вам доброго!

– Урожайных вам дубов и благоприятных для элитного желудеделия агроклиматических условий, – пробормотал Колян, трогая с места коляску.

– Знаете, от головной боли отлично помогают желуди, растертые с… – крикнула нам вдогонку добрая старушка.

C чем именно надо растирать желуди, я не расслышала. Колян налег на ручку коляски, как китайский рикша-трудоголик, и мы вылетели из-под сени дубов на широкую парковую аллею со скоростью гоночного автомобиля – только ветер в ушах засвистел!

Однако добраться до дома без приключений не удалось. Ребенок на свежем воздухе проголодался, нагулял аппетит и, едва погрузившись в коляску, начал требовательно вопить:

– Пи! Пи-и-и!

– Ты хочешь пи-пи? – спросил заботливый папа, останавливая коляску.

– Наоборот, – коротко сказала я.

– Пить?

– Есть! Он просит печенье!

– Пи-и-и-и! – подтвердил Масянька, принимаясь колотить ногами по подножке своего экипажа.

– А у нас с собой что, нет никакого сухого пайка? – спросил Колян.

– Все закончилось, – с этими словами я сама впряглась в коляску и повернула ее в сторону ближайшего продовольственного магазина.

– Я бы туда не ходил, – предостерег меня супруг, внимательно взглянув на вывеску торговой точки.

Я подняла голову и прочитала вслух:

– «Магазин «Отра…а».

Предпоследней буквы в названии не хватало.

– Как думаешь, «Отрада» или «Отрава»? – спросила я Коляна.

– То-то и оно, что непонятно! Но ты сходи, посмотри, что внутри! А мы тебя тут подождем.

Внутри оказался обычный продмаг со стандартным набором отделов: «Гастрономия», «Бакалея», «Хлеб», «Молоко». Меня в данный момент интересовали хлебо-булочные изделия. Купив малышу булку (и две Коляну), я вышла из магазина, остановилась и еще раз посмотрела на вывеску. Надо же такому случиться, чтобы выпала именно та буква, замена которой на другую наносит репутации продовольственного магазина непоправимый урон! Представьте: магазин «Отрава»! Вы пойдете покупать там продукты? Я бы не пошла.

С другой стороны, я не раз замечала, что названия торговых и разных-прочих заведений зачастую заведомо провокационны. Ну, как вам нравится, например, кафе «Дубок»? Вроде ничего особенного, но это заведение общепита расположено рядом с городским кладбищем и специализируется на проведении поминальных обедов. Дал дуба – и в «Дубок»! А парикмахерская «Медуза Горгона»?! Без комментариев.

Мимоходом мне вспомнился рекламный слоган компании, производящей стиральный порошок: «Вы еще не в белом?! Тогда мы идем к вам!» Звучит настолько угрожающе, что я лично при этих словах так и вижу в своем воображении злобного киллера, после встречи с которым граждан массово облачают во все белое, включая тапки!

Тут я спохватилась, что не вижу и не слышу своего вопящего от голода маленького террориста и его любящего папочку. Поискала глазами и зацепилась взглядом за фигуру в белом, и именно с головы до ног, то есть от фаты до туфель. На противоположной стороне улицы к парку, от которого мы не успели отдалиться, причалил свадебный кортеж, и как раз сейчас невеста с женихом позировали перед камерой, демонстративно целуясь на фоне огромного лимузина с восседающим на капоте большущим пупсом.

Кукла выглядела подозрительно знакомо, я пригляделась – и опешила. На капоте сидел мой Масянька, от шеи до растопыренных ножек накрытый какой-то кружевной пелеринкой с рюшами! И тут же я углядела рядом с лимузином Коляна с бокалом шампанского. Улыбаясь и жестикулируя свободной рукой, муж разговаривал с оператором.

Я перебежала через дорогу, едва не сбив зазевавшуюся «Оку», подлетела к лимузину и сдернула с капота своего малыша. Ребенок негодующе завопил и начал вырываться из моих рук, заваливаясь назад и суча ножками.

– Кыся, что ты делаешь! Надо по-другому! – Колян забрал у меня рыдающего Масяньку, снова посадил его под лобовое стекло и сказал: – Колюша! Кататься! Горка!

– Горько! – по-своему поняли команду гости.

Брачующиеся вновь слились в поцелуе, а влекомый папой за ручку Мася лихо проехался на попе от лобового стекла до решетки радиатора. Оператор заорал:

– Стоп! Еще один дубль! Верните пупса!

Я машинально приняла из чьих-то рук бокал с шипучкой, залпом выпила теплое шампанское и заела кстати прикупленной булкой.

– Што тут проишходит? – жуя сдобное тесто, спросила я у мужа.

– Мы с Масей выполняем гуманитарную миссию, – весело отрапортовал Колян, забирая у меня остаток булки и передавая его Масяньке. – Эти симпатичные ребята, ну, новобрачные, пока катили из загса, уронили куклу с машины. Подобрали, конечно, но она со всего маху ляпнулась в лужу, непоправимо себя запятнала и в таком виде уже никак не могла служить символом невинности. Резиновая Зина измазалась в грязи! А приглашенный оператор работает по заранее согласованному сценарию, ему непременно нужно запечатлеть жениха и невесту на фоне лимузина со свадебным пупсом. Вот я и предложил задействовать вместо куклы нашего Масяню!

– И что, никого не смущает, что «кукла», сидя на капоте, лопает булку и вертит головой? – поинтересовалась я, уже улыбаясь.

– Это будет лучшая роль второго плана! – доверительно сказал мне оператор, отрываясь от видоискателя.

– А мы станем всем говорить, что кукла была не простая, а ходячая, говорящая и даже жующая! – засмеялся жених, отрываясь от невесты. – Представьте, как это круто! Нам будут завидовать!

– А Масянька начнет получать ангажементы на престижные свадьбы! – подхватил Колян.

– Хорошо-хорошо, – сказала я, возвращая кому-то пустой бокал из-под шампанского. – Но нельзя ли уже отпустить «пупса» на заслуженный отдых? Ему пора домой, кушать, купаться и спать.

– Мася! Горка! – Колян скатил хохочущего малыша с капота и быстро повел прочь от веселящихся участников свадебной церемонии.

Кивнув оператору, физиономия которого была мне смутно знакома, я покатила по тротуару пустую коляску, торопясь догнать своих веселых пупсов.

И никто не спохватился, что Масяня так и удалился восвояси в чьей-то кружевной юбчонке на плечах! Мне и сейчас интересно, в чем же осталась хозяйка одеяния?!

Опять четверг

Ночью шел дождь, и под его гипнотический шепот Масянька спал, как сурок. И продолжал мирно посапывать, хотя часы уже показывали половину восьмого утра. Аналогичным образом на своем ложе гигантским сурком дрых, похрапывая, Колян. Опасаясь их разбудить, я тихо выползла из-под одеяла и пошлепала в ванную. Вымыла и высушила голову, без обычной спешки оделась, и только собралась двинуть на кухню – готовить завтрак своим летаргическим грызунам, как в дверь настойчиво постучали:

– Откройте, милиция!

Я еще не успела откинуть крючок на двери ванной, а законопослушный Колян уже открывал дверь! Слетел с кровати, как был – в чем мать родила – и давай греметь ключами!

– Вижу, тебе нечего скрывать от наших доблестных органов, – прокомментировал Колянов более чем откровенный вид возникший на пороге капитан Лазарчук. – Держи подштанники!

– Ваши органы – наши органы! – заявил Колян, принимая от Сереги собственные шорты, несколько дней назад выданные нами сыщику в бесплатный прокат.

Я вышла из ванной и приветливо поздоровалась с ранним гостем.

– Давай мои штаны, – скомандовал Серега.

– Ты ворвался к нам в восемь утра только для того, чтобы востребовать обратно свои сильно поношенные джинсы? – удивилась я. – Неужели они тебе так дороги?

– Как память, – кивнул Серега. – В молодые годы я в этих штанах и в горы ходил, и в леса…

– И в поля, и в огороды, – кивнула я, на цыпочках прокрадываясь в комнату, чтобы извлечь из шкафа выстиранные и высушенные сыщиковы штаны. Выгладить не успела, но джинсы совсем не обязательно утюжить.

– Можно, я тут и переоденусь? – спросил Серега.

Колян молча распахнул перед ним дверь в ванную комнату и церемонно поклонился.

– Гран мерси! – Вежливый сыщик юркнул в банно-прачечное помещение, откуда из-за неплотно прикрытой двери тут же послышались звуки неловкой возни, приглушенные проклятья, а затем и грохот падения.

– М-ма-мма? – позвал меня проснувшийся малыш.

– Доброе утро, солнышко! – Я взяла ребенка на руки и вышла с ним в коридор, чтобы не пропустить появления Сереги.

Очень уж мне было интересно, что так замечательно грохнуло в ванной!

– Папа! – Масянец с удовлетворением отметил присутствие еще одной знакомой личности.

Дверь ванной со стуком распахнулась, и на пороге появился злой, как черт, капитан Лазарчук, нервно размахивающий красными детскими колготками, словно флажком.

– Мир, труд, май! – приветствовал сыщика Колян. И радостно завел:

– Стройными колоннами проходят мимо трибуны демонстранты! В первых рядах– работники МВД!

– Ты влип в сохнущее белье? – догадалась я, забирая у Сереги Масянины колготы. – Это с непривычки, мы-то с Коляном уже автоматически пригибаемся, потому что в ванной вечно сушатся какие-нибудь тряпки…

– Не только сушатся, но и мокнут! – обиженно сказал Серега, бросая через плечо взгляд в ванную.

– Ты перевернул таз? – ужаснулась я.

– Хуже! Я в него сел! – И Лазарчук повернулся, демонстрируя мне подмоченную филейную часть.

Колян захохотал:

– Так ты детские колготы себе на сменку прихватил?

– Черт с ней, со сменкой! – буркнул капитан. – На дворе дождь, так и так промокну, какая разница, что раньше отсыреет – голова или задница?

– А зачем мокнуть? Мы тебе зонт дадим! – великодушно предложил Колян.

Слишком великодушно, если учесть, что зонт у нас один-единственный…

– Зонт мне поможет, как мертвому припарки! – проворчал Серега. И недобро покосился на меня. – Вот, кстати, о покойниках! Большое тебе, Леночка, спасибо за дополнительные заморочки! Мало мне своих проблем было, так ты мне еще подкинула!

– Коля, возьми Масю, надень на него колготы! – Я передала ребенка мужу, заслонила капитана своей спиной и шепотом потребовала: – Объясни, что ты имеешь в виду?

– Эксгумацию твоей знакомой бабушки! То есть бабушки твоей знакомой, – Серый тоже перешел на шепот и чертыхнулся. – Вот дьявольщина! Такого в моей практике еще не было!

– Привет! – В дверь, которую никто не позаботился запереть, шагнула наша няня.

Очень кстати!

– Привет! Коля, Мася, мама ушла на работу! – Схватив за руку неразворотливого капитана, я выволокла его на лестницу и захлопнула дверь в квартиру. – Вот, теперь можно разговаривать свободно! Давай-ка по порядку, чем это я тебе так насолила?

Серега еще раз выругался, уже в полный голос, и рассказал мне, что он выполнил мою вчерашнюю просьбу, о чем сегодня очень сожалеет. Разрешение на извлечение из могилы тела покойной бабушки Спиногрызовой получить удалось, а вот раскопать старушку не получилось. Просто потому, что в могиле ее не было! Увядшие цветы остались, венки тоже, а Капитолины Митрофановны и след простыл!

– Зомби! – ахнула я.

– Сама ты зомби! – обругал меня злой и бестактный Лазарчук.

– А гроб остался, или она смоталась вместе с домовиной? – поинтересовалась я. – Как Панночка у Гоголя. Помнишь, в «Вие»? Там ведьмочка летала в своем гробу…

– Тут не летала, а укатила, – немного успокоившись, поправил меня капитан. – На сырой земле остались следы… Впрочем, не буду я тебе ничего рассказывать!

– Ах, так! Тогда и я не буду тебе ничего рассказывать! – Я приняла брошенный мне вызов.

Сыщик посмотрел на меня с подозрением:

– А тебе есть что рассказать? Уже любопытно! Скажи-ка мне для начала, ты-то каким боком в это дело вмазалась?

– Ну и вопрос! – возмутилась я. – Подумай своей головой, как это может меня не касаться?! Забыл, с чего все началось? Так я напомню: на юбилее этой самой беглой покойницы погиб мой друг и коллега Гена Конопкин! А потом на похоронах злосчастной бабки едва не погибла я сама!

– С этого места подробнее! – Капитан железной хваткой стиснул мою руку.

– Ты куда меня тащишь? Арестовать хочешь, что ли? – рискуя оступиться, я скакала за ним вниз по ступенькам.

– Допрашивать! – рявкнул Серега.

– Дудки! – еще громче рявкнула я. И выдернула свою руку из кулака капитана. – Сказала же, ничего тебе не расскажу! Во всяком случае, пока сама не разберусь, что к чему!

Спасаясь из милицейского плена, я вылетела из подъезда под дождь и пулей промчалась мимо машины, ожидающей капитана.

– Зачем тебе это? – выкрикнул мне вслед раздосадованный Серега.

– А на фига козе баян? – пробормотала я, не сбавляя темпа. – Сама не знаю! Интересно очень, и все тут!

Пока Лазарчук загружался в свой служебный автомобиль, пока ментовская машина разворачивалась во дворе и выруливала на улицу, я успела тормознуть первое попавшееся маршрутное такси и благополучно ушла от погони.

Уже заплатив за проезд и выяснив, что маршрутка везет меня в нужном направлении – в сторону моей работы, я уставилась в залитое дождем окошко, отдышалась, успокоилась и… честно призналась себе, что больше всего мне сейчас хочется попасть… на кладбище! Нет, не в качестве его постояльца, упаси бог, а лишь для того, чтобы своими глазами увидеть поруганную могилку бабушки Капы.

Кто же и зачем произвел там раскопки?!

Неторопливая маршрутка еще не дотрусила до нужной мне остановки, а дождь уже закончился. Солнце весело сияло, по чисто вымытому бирюзовому небу скользили пушистые белые облачка, похожие на аккуратных барашков.

– Приходите к нам, барашки, мы расчешем вам кудряшки, – вполголоса продекламировала я стишок из Масиного репертуара. – Нет, спасибо, бе-бе-бе! Расчешите их себе!

Этими словами я выразила свое отношение к капитану Лазарчуку со товарищи: пусть себе расследуют, как им положено, дело о беглой покойнице, а я возьмусь за него с другой стороны! Ведь ежу понятно, что это еще одно звено той самой цепи, которая началась с гибели Генки! А если ежу понятно, а сыщикам, у которых в руках достаточно фактов, – нет, то лично я разъяснять и разжевывать им происходящее не намерена! Пусть им еж разжевывает!

– Нет, спасибо, бе-бе-бе! Сделаю капитану козу! – постановила я вслух.

– Если козу, то не бе-бе-бе, а ме-ме-ме! – весело сказал Вадик, которого я не заметила, потому что он прятался за елочкой. – Не ходи дальше, я тебя тут нарочно караулю, чтобы предупредить!

– Предупредить – о чем? – Я послушно притормозила в паре метров от угла здания, за которым начиналась финишная прямая до дверей нашей родной телекомпании.

– У нас там субботник!

– Какой еще субботник?! Сегодня же четверг!

– Значит, четвержник! – не растерялся Вадик. – Алексей Иванович велел вручить всем сотрудникам лопаты и грабли, а сотрудницам ведра, кисти и известь! Для приведения в надлежащий порядок прилегающей к телекомпании территории.

– С какой стати?! – продолжала возмущаться я.

С детства искренне ненавижу всяческие садово-огородные работы! На практических уроках ботаники в школьные годы я сажала цветочки, пробивая ямки в земле каблуком и роняя в них семена с высоты своего роста. В молодости всеми силами сопротивлялась желанию родственников привлечь меня в выходные дни к трудам на даче. В зрелом возрасте бессовестно саботирую всяческие субботники и воскресники. А тут еще какой-то совершенно неожиданный «четвержник»!

– Надо же чем-то занять народ, чтобы не разбежались, – пожал плечами Вадик.

– А с чего это вдруг нашему народу разбегаться? Вроде сегодня рабочий день?

– Как бы не так! Кто-то позвонил и сообщил, что в телекомпании заложена бомба! Теперь менты с собакой шерстят в наших помещениях, а нас выгнали на мороз, клумбы окучивать! – Вадик вошел в образ и зябко поежился, хотя солнышко уже пригревало вовсю, и температура воздуха явно превышала двадцать градусов.

Я задумчиво ковырнула носком туфли быстро просыхающий асфальт и подумала вслух:

– Интересно, а в Приозерном дождь был или нет?

Я уже придумала, как с толком провести неожиданный выходной.

До автовокзала от нашей телестудии пять минут хода черепашьим шагом. Туда я и направилась. Правда, сначала попросила Вадика передать Дмитрию Палычу, что я загрипповала и пошла к врачу. Не нести же мне злобные вирусы в родной коллектив? Лучше уж я проявлю сознательность и понесу их в поликлинику!

На вокзале я без промедления погрузилась в первый попавшийся автобус, следующий в направлении на Темрюк, и уже через сорок минут вылезла из него на знакомой остановке под сенью тополей. Еще пятнадцать минут маршевым шагом по проселку вдоль обширного поля – у дальнего его края виднелась коричневая туша моей недоброй знакомой коровы Зорьки, – и через гостеприимную дырку в заборе я проникла на участок Спиногрызовых. Пригибаясь, чтобы меня не заметили хозяева, проскочила огород, обогнула колючий крыжовниковый куст и через калиточку вышла на улицу. Поскольку в свое время вынуждена была сопровождать похоронную процессию, дорогу на местное кладбище я знала.

Погода опять испортилась, пошел дождь, не очень сильный, но нудный. Зонтика у меня с собой не было, но зато утром я удачно надела теплую шерстяную кофту с капюшоном. Конечно, вязаное полотно быстро промокнет, поэтому я быстренько сообразила из подручных материалов дополнительную защиту от дождя. Для этого пришлось пошарить в сумке – как говорит Колян, там можно «черта лысого найти»! Вместительная торба не обманула моих ожиданий. Только вчера я получила на почте видеокассету с рекламным материалом московского клиента – в большом конверте из плотной желтой бумаги, проклеенной изнутри ячеистым полиэтиленом. Я вытряхнула кассету в сумку, а пакет аккуратно разорвала по двум сторонам, соорудив из него подобие капюшона. Поверх вязаного клобука полиэтиленово-картонный капюшон не удержался, его постоянно сносило ветром, поэтому я поддела импровизированный головной убор под капюшон кофты, и это оказалось удачным решением. Голове стало сухо и очень тепло, правда, слышать я стала гораздо хуже. Но я же не планировала слушать оперные арии, кладбище – место тихое!

Минут через десять я вышла на окраину станицы, оставив позади последний жилой дом. Справа по курсу на пригорке виднелась сосновая роща. В тени высоких деревьев ровными рядами расположились аккуратные могилки. В густой зеленой траве кое-где просвечивали яркие осенние цветы – астры, циннии и тому подобная флора, я в этом не очень-то разбираюсь. Тут и там под соснами стояли простенькие лавочки и столики, а вот оградок вокруг могилок не было. В общем, весьма миленькое кладбище, как говорится, лежи да радуйся!

Ага, а вот бабушка Капа не захотела лежать! Может, если бы возвели тут оградки, покойники и были бы усидчивее. Или про них надо говорить «улежчивее»?

Быстрым шагом я дошла до поворота, точнее, до ответвления от шоссе дороги на кладбище, и увидела то, чего тут не было, когда мы хоронили Капитолину Митрофановну. Напротив погоста, по другую сторону шоссе, в чистом поле был вырыт большой котлован, уже залитый бетоном – явно фундамент под многоквартирный жилой дом. Рядом скромно ютилась деревянная будочка с любовно прорезанным в двери окошечком-сердечком и надписью мелом: «М/Ж». На крыше «домика неизвестного архитектора» громоздился большой плакат, сообщающий о том, что жилкомбинат «Крепость» ведет здесь строительство нового микрорайона и приглашает для долевого участия всех желающих поселиться в экологически чистом пригороде с родными, близкими и друзьями. Плакат украшало изображение идиотски ухмыляющейся дамочки и девиз: «Соседей я выбираю сама!» С учетом близости погоста это заявление приобретало несколько зловещий смысл.

Невольно вздрогнув – мне показалось, что кровожадно скалящаяся с плаката тетка сверлит мою спину пристальным взглядом, – я свернула с дороги и пошла к воротам кладбища. И увидела еще одно послание, адресованное прохожему люду – табличку «Кладбище закрыто». Ниже от руки какой-то шутник приписал: «На учет».

В принципе в свете истории с исчезновением покойной бабы Капы я готова была согласиться с тем, что администрации кладбища не помешало бы вести учет и контроль на вверенном объекте. Но закрывать для этого кладбище? А если кому-нибудь приспичит срочно помереть? Хотя Приозерный – маленький поселок, наверное, здесь похороны случаются не каждый день…

С другой стороны, о каком закрытии можно говорить, если погост не обнесен оградой? Должно быть, из экономии: кладбищу, увы, свойственно расти, и нет особого смысла его ограничивать… Должно быть, высокую арку над въездом возвели исключительно для пущей торжественности.

Так или иначе, ворота тут были, а забор к ним не прилагался, поэтому я просто обошла несерьезную преграду с запретительной табличкой и зашагала в глубь кладбища, к последнему пристанищу бабушки Спиногрызовой, не по скользкой глинистой дороге, а по пружинящему под ногами толстому рыжему ковру опавшей хвои. Двигалась я почти бесшумно, и поэтому мое приближение осталось незамеченным.

Вокруг разрытой могилы с разбросанными венками с озабоченным видом бродили хмурые парни, все, как один, похожие на капитана Лазарчука. Я даже увидела одного полного клона нашего Сереги, в такой же болоньевой куртке и потертых джинсах! Потом клон обернулся, и я поняла, что это никакой не дубль Сереги, а сам Лазарчук, собственной персоной. Надо же, как он оказался прав, действительно, пришлось ему мокнуть под дождем, просто провидец какой-то!

Спасаясь от зоркого ока «провидца», я проворно шмыгнула за ближайшую мачтовую сосну, прижалась щекой к шершавой смолистой коре и задумалась, что же мне теперь делать? Уходить, так и не увидев поруганную могилу Капитолины Митрофановны собственными глазами, мне не хотелось – зря, что ли, приехала? А осмотреть место действия, когда там работают оперативники, не представлялось возможным. Если я сейчас выпрыгну из-за своей сосны, как лесной зайчишка, меня мигом прогонят взашей!

Тут с высокой ветки мне на голову свалилась шишка – как в стишке: «Прямо мишке в лоб!» Мишка, то есть я, не рассердился и не топнул ногой, а, подобно Ньютону с его яблоком, додумался до простой и дельной мысли: дождаться, пока сыщики сделают свое дело и уберутся восвояси, и уже тогда беспрепятственно осмотреться на местности.

Я тихонько отступила и, прячась за стволы сосен, вернулась к кладбищенским воротам. Там по-прежнему никого не было, и я уже спокойно, а не пригибаясь, как новобранец под обстрелом, дотопала до шоссе и пересекла его. Я прекрасно знала, куда иду: спасибо строителям нового микрорайона, они возвели великолепное укрытие для каждого, кто, подобно мне, пожелает следить за подходами к погосту. Я сразу смекнула, что это можно с комфортом делать, засев в деревянном сортире с видом на кладбище! И дождь за шиворот не каплет, и удобства тут же, и смотровая щель в виде сердечка ориентирована точнехонько на арку!

Радостно улыбаясь и хваля себя за находчивость, я подошла к будке, дернула на себя дощатую дверь и успела увидеть внутри что-то белое и какое-то стремительно движение, вроде взмаха крылом, но отскочить в сторону или увернуться не сподобилась. В глазах у меня сначало потемнело, потом заискрилось, а затем снова потемнело, и на этот раз окончательно. А слышать я и без того почти ничего не слышала, поэтому и не заметила, как провалилась в безмолвную тьму…

Катя-Самокат, сорокавосьмилетняя дама без иллюзий, комплексов, зубов и определенного места жительства, вылезла из переполненного пригородно