/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Елена и Ирка

Конкурс киллеров

Елена Логунова

Несчастья начались сразу, как только Елена отправила на юг закадычную подругу Ирку. Назавтра же они с оператором, снимая репортаж для вечернего выпуска теленовостей, обнаружили убитого заточкой человека. Труп был еще свеженьким и ехал в одном с ними трамвае. Не успела Елена сделать сюжет о покойном, как начались покушения на ее жизнь. Вскоре по электронной почте она получила загадочную шифровку, которую, хорошенько пораскинув мозгами, все же разгадала. Но легче от этого не стало. Да и страшно очень! И это несмотря на то, что ее охраняют верный кот, собака и приблудный удав. Нет, надо немедленно отозвать боевую подругу Ирку из отпуска! С ее ста пудами веса она любого злодея с лица земли сотрет. А Елена будет при ней мозговым центром…

Елена Логунова

Конкурс киллеров

Клянусь, на сей раз не я вляпалась в историю — это история вляпалась в меня: в виде разворота иллюстрированной газеты, выпорхнувшего из открытого окна движущегося вагона и впечатавшегося мне в физиономию!

Раздраженно смахнув с лица трепещущий газетный лист, я вытянула шею: хотела напоследок еще раз увидеть Ирку, но поезд уже набрал ход. Проводив завистливым взглядом состав, убегающий к теплому морю, я вздохнула, поправила сумку на плече и зашагала по перрону к выходу в город. Противная газета с занудным шуршанием поскакала следом, норовя прилипнуть к моим пяткам.

— Отвяжись, а? — остановившись, раздраженно попросила я назойливую бумаженцию вполголоса, чтобы окружающие не подумали обо мне чего-нибудь плохого.

Газета пугающе скалилась помятой цветной фотографией какого-то рыжего лопоухого гражданина.

— Ну, ладушки, — угрожающе сказала я. — Прошу заметить, ты сама напросилась!

Двумя пальцами подхватила лист с земли, яростно скомкала ее и запихнула поглубже в ближайшую мусорную урну.

Настроение у меня было, мягко говоря, неважное, все меня безмерно раздражало и злило, и потому я сама себе была противна. Негоже, конечно, идти по жизни со столь мрачной физиономией в такое прекрасное августовское утро — а, с другой стороны, чему мне радоваться? Любимый муж в отъезде, повез нашего маленького сынишку на родину предков, в Киев к бабушке и дедушке. Моя лучшая подруга с супругом только что укатили отдыхать к теплому морю в курортный город Сочи. А я осталась одна-одинешенька, как сирота казанская! Позабытая-позаброшенная всеми в запыленном и прокаленном солнцем южном городе! Да еще при исполнении служебных обязанностей, заключающихся в своевременном телевизионном освещении горячих новостей, которых в период массовых отпусков так мало, что половину сюжетов приходится высасывать из пальца!

— Ну, нам-то палец в рот не клади, — вполголоса подбодрила я сама себя, пересекая привокзальную площадь, чтобы свернуть в тихий проулок, ведущий к месту моей работы.

Идти туда от вокзала мне было не дольше пяти минут. Я посмотрела на часы: получалось, что появлюсь на рабочем месте минут на сорок раньше положенного. Охранник небось еще спит, придется либо безжалостно его будить, либо топтаться под дверью…

Так и не решив, что лучше, я вывернула из проулка к двухэтажному зданию телекомпании и очень удивилась, увидев, что металлическая входная дверь открыта настежь.

А прямо за ней, застыв в поясном поклоне, согнулся какой-то человек!

Заинтригованная, я вмиг позабыла о своих душевных страданиях, подкралась поближе к месту действия и опознала в согбенной фигуре нашего инженера Cемена. Мастер на все руки и добрейшей души человек, он еще подрабатывает на полставки ночным охранником.

— Радикулит замучил? — сочувственно поинтересовалась я, подобравшись к нему.

— Ох! — Семен поспешно разогнулся, обернулся и уставился на меня с очень странным и даже подозрительным выражением лица.

Вид у коллеги был такой, словно его застукали за каким-то весьма нехорошим занятием!

— Лена! Ты почему так рано?

— Какая разница! Ты мне зубы не заговаривай, — сказала я, стараясь вникнуть в ситуацию. — Лучше скажи, ты что это тут делаешь, а?

Понять, что происходит, без комментариев я не могла.

В правой руке Семен держал большую плоскую малярную кисть, выпачканную красным. У поворота лестницы, один пролет которой вел наверх, в телекомпанию, а другой вниз, в туалетную комнату, стояло пластмассовое ведерко с вонючей багровой краской. По лестничной площадке, вдоль порога, тянулась незаконченная еще густо-красная полоса шириной сантиметров пятнадцать.

— Это отметка для дежурной съемочной группы? — предположила я. — По отмашке начальства брать низкий старт?

Семен сконфуженно поморщился и промолчал.

Я покачала головой и тут заметила еще одну свежую красную полосу, протянувшуюся метра на два прямо по асфальту к углу соседней пятиэтажки. Ну, этому даже я не могла придумать никакого вразумительного объяснения!

— Семен, не томи, — изнывая от любопытства, попросила я. — Объясни, что ты рисуешь тут и зачем? Решил податься в импрессионисты? Несешь искусство в массы? Может быть, это шедевральная «Красная полоса» Семена Петрова, созданная по мотивам и в развитие темы знаменитого «Черного квадрата» Малевича?

— Да пропади оно все пропадом! — с чувством сказал задетый моими насмешками Семен, раздраженно швыряя кисть в ведерко с краской. — Проклятый фэн-шуй!

Я проворно отпрыгнула в сторону, чтобы на меня не попали кроваво-красные капли импортной эмали.

— Зачем же так материться?

— Это я-то матерюсь?

— Слово, которое ты сказал, звучит непристойно!

— Ха! Да ты еще не слышала настоящих непристойностей! — Семен, похоже, нашел, на кого выплеснуть долго копившееся раздражение. — Вот это почитать не хочешь?

Выдернув из кармана какую-то скомканную бумажонку, он сунул ее мне под нос.

— Это что? — отстраняясь, спросила я.

— Инструкция к краске, — Семен яростно развернул бумажный комок. — В основном на языке изготовителя, то есть на китайском. Но есть и русский перевод, если это можно так назвать…

— Сема! — неподдельно изумилась я. — Ты что, не знаешь, как пользоваться краской?! Тебе для этого дела инструкция нужна? Ну, возьми «Тома Сойера» почитай, там детально описан процесс покраски забора и, кстати, рисования полос на земле!

— Слушай, я цивилизованный человек, — устало сказал Семен. — Более того, я инженер! Поэтому всегда предварительно знакомлюсь с инструкциями, рекомендациями и технической документацией. Написанному, как правило, верю и стараюсь поступать соответственно. Но как, по-твоему, я должен был реагировать на это?

Пальцем он нашел нужную строку и с выражением прочитал:

— «Возьмите одну эту банку на десятерых квадратов и покройте ее по два раза. Чтобы получить наилучшее удовлетворение результатом, помещайте свое орудие в отверстие неоднократно на умеренную глубину. Чтобы не капало, излишки с конца оботрите»!

— Не может быть! — Я выхватила у него помятую инструкцию, пробежала глазами указанный абзац и захохотала:

— Надеюсь, ты не стал воплощать этот сомнительный порнографический сценарий?

— Этот — не стал, — покачал головой Семен, через силу улыбнувшись. — Хотя то, что я сейчас делаю, в принципе, иначе как порнографией не назовешь! Чертов фэн-шуй!

— Вот опять! Что за слово ты произносишь?

— Фэн-шуй! Та восточная лабуда, на которой помешана Настасья Ивановна! Ну вот, а теперь и наш директор ею проникся!

— Настасьей?!

— Лабудой!

— Ага, — глубокомысленно изрекла я, смахнув выступивший на лбу пот. — С этого места давай-ка поподробнее!

Слегка успокоившийся Семен вытер руки ветошью, опустился на ступеньку и рассказал мне массу интересного.

Ну, то, что моя коллега-журналистка Настасья Ивановна помешана на экстрасенсорике и тому подобных малопонятных инфернальностях, я знала и без него. Как не знать, когда человек этим живет и дышит, то и дело привнося смятение в организованные умы трезво мыслящих коллег рассказами о ясновидящих, гадалках, колдунах и прочей мистике! Собственно говоря, Настя сделала это своей узкой специализацией: она готовит и ведет прямые эфиры с такого рода сомнительными деятелями. Никто другой этого делать не хочет, а Насте нравится!

Теперь, значит, у нее появилось новое увлечение: фэн-шуй, какое-то восточное учение о гармонии всего сущего. Вроде с помощью всяческих фэн-шуйских штучек можно наладить свою жизнь и быт идеальным образом: с личными проблемами разобраться, здоровье укрепить, финансовое положение поправить…

Последним аргументом и проникся наш доверчивый директор, озабоченный недостаточно стремительным ростом доходной части бюджета компании. Кулуарно выслушав предложения Настасьи Ивановны, Алексей Петрович рассудил, что хуже не будет, и санкционировал малозатратное офэншуивание вверенной ему территории.

Дойдя в рассказе до этого места, Семен вскочил со ступенек и устроил мне небольшую экскурсию. В ходе ее выяснилось, что красная полоса возле пятиэтажки призвана блокировать отрицательную энергию, стекающую с острого угла соседнего здания аккурат в нашу дверь, а вторая алая полоса, на лестнице, должна пресечь утекание финансовых потоков в сортир: по мысли авторов проекта, в отсутствие развилки денежки будут идти только наверх, прямиком в бухгалтерию. А на фасаде здания между окнами директорского кабинета все тот же Семен привесил для улучшения общей энергетики какую-то побрякушку вроде шестигранника с зеркальным глазом. Для этого бедняге Семену пришлось с риском для жизни высовываться из окна третьего этажа, и, если бы он грохнулся вниз, лично ему пришел бы полный и окончательный фэн-шуй! Познал бы он гармонию уже в лучшем из миров…

А еще внутри телекомпании по периметру помещений с неблагоприятной для бизнеса стороны света — не то восточной, не то западной, Семен не запомнил какой, им руководила Настя, — был протянут и прибит гвоздиками к плинтусу красный заградительный шнур, застенчиво маскирующийся под телефонный провод. Кроме того, сразу за порогом в холле были положены два шипастых пластмассовых коврика: сначала красный — для нейтрализации отрицательной энергии посетителей, потом зеленый — для придания им весомого положительного заряда.

— И это еще далеко не все, — устало закончил Семен, понуро присаживаясь перед ведерком с краской и выуживая из него кисть. — Но остальное ты сама увидишь…

Машинально вытерев ноги о новый зеленый коврик, я опасливо поднялась по ступенькам. Оглядываясь, прошла по пустому в этот час полутемному коридору к нашей редакторской, толкнула дверь и вскрикнула в изумлении, быстро перешедшем в негодование.

Ох, фэн-шуй — перефэн-шуй! Вся мебель в комнате была переставлена самым нелепым образом!

Уполз куда-то в угол удобный мягкий диванчик, уютное глубокое кресло для дорогих гостей и вовсе исчезло, шкаф с кассетами перегородил проход, столы сгрудились, как слоны на водопое, а на том месте, где с большим удобством располагался мой собственный рабочий стол, самодовольно урча, высился холодильник!

Я гневно взревела и решительно шагнула в помещение, походя возмущенно оборвав пару красных нитяных кисточек, невесть зачем привешенных к спинкам стульев.

Позади послышался шорох. Я развернулась на звук, как танковая башня. Тихо ойкнув, дежурные выпускающие Стас и Макс синхронно отпрыгнули в глубь коридора.

— Кто это сделал? — грозно спросила я.

— Тебе не нравится? — робко спросил Максим. — Но это не мы! То есть мы, но не сами! Это Настасья Ивановна вчера вечером после эфира велела сделать перестановку!

— Мы не виноваты, — добавил Стас.

— Если ты скажешь, переставим как было, — предложил Макс. — Для тебя не жалко постараться.

— Тогда постарайтесь, а? — сдержанно кипя, попросила я. — Я вернусь через час, надеюсь, к тому времени все будет на своих местах!

— А ты куда? — поинтересовался Стас, безотлагательно принимаясь ворочать тяжелое кресло.

Я ничего не ответила: некогда было. Зажав в побелевшем кулаке красную фэн-шуйскую кисточку, я смерчем промчалась по коридору, перепрыгнула через свежее Семеново художество и самого своевременно пригнувшегося Семена и вымелась из здания, хлопнув металлической дверью так, что она загудела, как гонг.

С Настей разговаривать, конечно, совершенно бесполезно, но я подозревала, что знаю, откуда тянется рука фэн-шуя, и намеревалась незамедлительно по этой руке надавать!

— Припаркуешься на обычном месте и жди меня, — велел Аркадий Валентинович водителю, выходя из машины.

Пожилой невозмутимый водитель Петрович молча кивнул и незамедлительно тронул машину с места. Стоянка на оживленной Ноябрьской была запрещена, поэтому «обычным местом» для парковки являлся удобный пятачок у расположенного неподалеку за углом районного загса.

Аркадий Валентинович неторопливо поднялся по мраморным ступенькам внушительного крыльца и шагнул в парадный подъезд старинного особняка. Под высокими, почти пятиметровыми сводами шаги звучали гулко и весомо: так, как и должны звучать шаги солидного бизнесмена, вершителя судеб местного масштаба.

— Проходите, проходите, она вас ждет! — юная секретарша при виде Аркадия Валентиновича вскочила с крутящегося табурета у компьютера.

Девица была на редкость долговязой и длинноногой: когда она встала, показались аппетитные голые коленки. Одобрительно покосившись на них, Аркадий Валентинович проследовал в кабинет.

— Аркадий Валентинович, здравствуйте! Очень, очень рада вас видеть! — От просторного стола навстречу гостю поплыла хозяйка кабинета.

— Здравствуйте. Вы не одна? — Аркадий Валентинович с беспокойством посмотрел на коротко стриженный затылок мужчины, сутулящегося перед компьютером.

— Вы не знакомы? Это мой супруг! — Мадам легко коснулась плеча сутулого типа.

Он обернулся, внимательно посмотрел на гостя и радостно улыбнулся:

— Мы знакомы!

— Царь, — прошептал неприятно удивленный Аркадий Валентинович.

— Каша, — еще шире расплылся сутулый.

Хозяйка кабинета склонила чернокудрую голову к плечу, сделавшись похожей на недоумевающего ризеншнауцера.

— У вас свои секреты? — удивленно спросила она.

— У меня секретов нету! По секрету всему свету! — весело срифмовал тот, кого гость назвал Царем.

Аркадий Валентинович нахмурился.

— Дорогой, оставь нас, пожалуйста! Со своим архивом поработаешь позже, — дама кивнула в сторону работающего компьютера.

Аркадий Валентинович нахмурился пуще. Слово «архив» неприятно резануло ему слух. Машинально он посмотрел на монитор и вздрогнул. Мысли заметались в его голове, как подпаленные кошки, но Аркадий Валентинович сумел не выдать своего волнения.

— Одну секундочку! — Извинившись перед гостем, хозяйка выплыла за порог, мягко толкая впереди себя супруга. Тому явно не хотелось уходить, он подмигнул Аркадию Валентиновичу и громко сказал:

— Каша, я тебя подожду, побеседуем! Нам ведь есть что вспомнить, не правда ли?

— Конечно, конечно!

Оставшись в одиночестве, Аркадий Валентинович торопливо вынул из кармана легкого льняного пиджака сотовый телефон, набрал номер и, не представившись, бросил в трубку тоном, не допускающим возражений:

— Быстро в машину и ко мне! Оба!

— Еще раз простите! — В кабинет, обаятельно улыбаясь, вернулась мадам. — Займемся нашими делами.

— Займемся, — согласился посетитель, против воли вновь покосившись на монитор.

Коротким столбиком на экране компьютера светился список из нескольких фамилий. В середине его значилось ФИО Аркадия Валентиновича.

— Извините, не подскажете, где здесь студия магии «Изида»? — спросила я старушку, торгующую семечками.

— Изыди? — на свой манер повторила бабуля. Не дожидаясь продолжения, она пересыпала в газетный кулечек семечки из стакана. — А рядом, через два дома по улице, дите, не боись, мимо не пройдешь, вывеска там торчит такая бельмастая…

— Какая вывеска? — Я машинально взяла протянутый кулечек и опустила в коричневый ковшик мозолистой ладони двухрублевую монетку. Вообще-то я ненавижу семечки, но надо же поддерживать отечественного предпринимателя!

— Бельмастая вывеска, говорю тебе, — повторила разговорчивая старушка. — С глазом таким подслеповатым, как у моего деда, прям, можно подумать, с него и рисовали!

Бабушка оказалась права, «бельмастую» вывеску салона «Изида» я и в самом деле не могла бы пропустить. Изображенное на ней стилизованное око с угадывающимся в зрачке силуэтом египетской пирамиды бесцеремонно пялилось на прохожих со стенда, вынесенного на самую середину тротуара. Дабы никто не умыкнул это бесценное произведение искусства, стенд за подставку приковали цепью к древней кованой решетке для чистки обуви: студия магии «Изида» помещалась в старинном купеческом особнячке, каких в центре Екатеринодара сохранилось немало.

Пока мы с бельмастым оком играли в гляделки, с обнесенного изящной кованой оградкой мраморного крыльца сошла дама в сногсшибательной кружевной шляпе. Я посторонилась, пропуская ее, заглянула под шляпу и увидела широко открытые глаза и беззвучно шевелящиеся губы. К волнующейся груди дама, явно находящаяся в потрясении, прижимала нежно-зеленый конверт.

Я проводила ее задумчивым взглядом и посмотрела на резную деревянную дверь салона. На ней, дубовой, потемневшей от времени, легкомысленно трепетал белый бумажный листок. Я присмотрелась: это оказалось отпечатанное на принтере объявление: «Курсы экстрасенсорики и ясновидения. Подключение к космическому каналу. Способности открываются автоматически».

Обещанное подключение к каналу у меня ассоциировалось исключительно с Интернетом.

— А какова, интересно, скорость космического канала? — безадресно, но весьма язвительно поинтересовалась я. — И кто в данном случае выступает в роли провайдера? Господь бог?!

Тихо фыркнув, я решительно поднялась на крыльцо, толкнула дверь и под музыкальный перезвон бубенцов-колокольчиков шагнула в плохо освещенную комнату, пропахшую восточными благовониями. С вертящегося табурета за совершенно неуместным здесь компьютером (ага, похоже, Интернет тут и в самом деле есть!) на меня внимательно посмотрела молодая особа с затейливой прической из мелких косичек.

— Телевидение, — хлопнув на стол перед ней развернутое удостоверение, деловито сообщила я. — Мне нужен ваш директор, быстро!

Благообразный дядечка, важно выступивший в предбанник из незамеченной мною двери, пристально посмотрел на меня и молча проследовал мимо. Значит, это не он нужный мне директор. Я проводила дядечку невнимательным взглядом и отметила, что и он держит в руке зелененький, как песенный кузнечик, бумажный конверт.

— Осения, — понимающе кивнула особа.

Ага, значит, директор женского пола. Директриса, стало быть.

— Осенняя она там или зимняя, мне вообще-то без разницы, — бесцеремонно заявила я. — Куда прикажете пройти?

— Осения — это ее имя, — терпеливо пояснила юная особа, нажимая незаметную кнопочку на краю стола.

Уже через пару секунд одна из двух имеющихся в помещении дверей распахнулась, и в комнату в клубах ароматного дыма вплыла импозантная дама милой моему сердцу конфигурации: гренадерского роста и очень объемистая, точь-в-точь как моя любимая подруга Ирка. Дама была облачена в длиннополое темно-зеленое одеяние, густо затканное золотыми и серебряными нитями. Прическу ее я бы определила как нечто среднее между свободным гавайским стилем и церемониальным древнеегипетским: перевитые гирляндами искусственных цветов и золотистыми змейками смоляные кудри дамы были живописно разбросаны по плечам. Грудь щедро обнажена, шея в три ряда обмотана золотыми цепями, а в декольте уютно улегся агатовый скарабей, подозрительно похожий на настоящего навозного жука. Я присмотрелась: лапки жука не шевелились. Дохлый, наверное.

— Кто меня спрашивает? — глубоким контральто вопросила дама, и я сразу узнала этот голос!

— Галка! — воскликнула я. — Неужели это ты?!

— Ленка? — дама расплылась в улыбке и разом потеряла всю свою важность. — Ленка! А ты совсем не изменилась!

— Зато ты-то как изменилась! — подхватила я, увлекаемая хозяйкой в глубь ее кабинета. — Была рыжая и конопатая кустодиевская барышня, а теперь, глядите-ка: Клеопатра какая-то, вся из себя загадочная, бледная и брюнетистая! То бишь, как там тебя теперь — Осения?

— Ты же понимаешь, это псевдоним. — Галка со вздохом опустилась в глубокое бархатное кресло. — Смоляные волосы — это парик, черные глаза — линзы, белая кожа — тональный крем.

— Ну хоть таракан-то настоящий? — я показала пальцем на черного жука в декольте.

— Еще чего! — Галка обиженно надула губы.

— Ладно, не обижайся! — весело сказала я. — Нет, в самом деле, кто бы мог подумать, что хозяйкой этого заведения окажешься ты! Ты, моя однокурсница, соседка по общаге, товарищ по команде КВН, Галка Воловяк!

Я растроганно улыбнулась, вспоминая прошлое. С этой толстой теткой в бытность ее пухлой барышней мы вместе ездили в колхоз на сбор урожая яблок и в кубанскую глухомань на фольклорную практику. Рядом с толстощекой мясистой Галкой я смотрелась изможденным узником Дахау, и сердобольные станичные тетки наперебой совали мне вкусные пироги с абрикосами, банки с густой деревенской сметаной, угощали медом и варениками с вишнями. Ничего вкуснее я с тех времен не едала!

— Слушай, как же ты докатилась до этого балагана? — Я неохотно вернулась в настоящее время. — Умная же девка была! Диплом защищала по психологизму Стендаля!

— И психологизм мне очень даже сгодился, — хмыкнула Галка. — В дело пошел! Или ты думаешь, мы тут людям голову морочим?

— Морочите, ясное дело! — Я вспомнила, зачем пришла, и посуровела. — Знаешь, Галка, вечер воспоминаний мы с тобой устроим позже, а сейчас я с тобой скандалить буду! Ты, подруга дней моих суровых, Давыдову Настасью Ивановну знаешь?

— Ну? Конечно, знаю я Настю, она программы с моими бабами на телевидении ведет. Старается — жуть! Я сама порой впечатляюсь! Так и побежала бы снимать с себя венец безбрачия или порчу отводить! А уж клиент к нам после каждого эфира просто косяком валит!

— Ага! — победно воскликнула я. — А теперь представь, что с этим клиентом будет, если вместо Настасьи Ивановны в эфир с твоими липовыми ведьмачихами сяду я? Как ты думаешь?

— Ты?! Нет, только не это! — В испуге Галка замахала пухлыми ручками, разбрызгивая блики от камней в перстнях, как дискотечный зеркальный шар. — Знаю я тебя, язву этакую! Ты мое бабье высмеешь, вышутишь, по стене размажешь и ногой разотрешь! А я, между нами говоря, этот свой хлебный бизнес больше года строила!

— Ломать — не строить, — согласно кивнула я, очень довольная тем, что мои слова произвели должный эффект. — Если ты не хочешь проблем — давай с тобой по-хорошему договоримся: я — да простят меня несчастные облапошенные вами граждане! — не буду лезть в твои дела, а за это ты поумеришь реформаторский пыл моей коллеги Настасьи Ивановны. А то науськали, понимаешь, Настьку так, что девка совсем ополоумела с вашими фэн-шуями! Теперь рядом с ней и нормальным людям жизни нет!

— По рукам! — Галка поспешно хлопнула меня по ладони.

— Отлично! — Я выкарабкалась из бесформенно-мягкого кресла, нашла в набитой хламом сумке слегка помятую визитку и положила ее на стол перед старой приятельницей. — Если захочешь пообщаться — звони, здесь указаны все мои телефоны, и служебные, и домашний, и сотовый, и даже электронная почта! А я побежала, у меня работа.

— Стой! — Галкин окрик остановил меня у двери.

Я обернулась. Мадам Осения мощно вздохнула. Благоуханный сизый туман расслоился и поплыл клочьями.

— Похоже, это паникадило у тебя работает, не выключаясь? — невольно поинтересовалась я, кивнув в сторону источника дыма.

— А что? Заодно комаров отпугивает!

— Людей, наверное, тоже! — Я снова взялась за дверную ручку.

— Вот всегда ты так! Одна нога здесь, другая там! Бегом и прыжками! — посетовала хозяйка апартаментов.

— А что? — повторила я.

— Что-что! Конверт возьми, — Галка выхватила из стопки на краю стола зеленый бумажный конверт, протянула мне. — Когда будешь от меня выходить — держи его в руках.

— Это еще зачем?

Она вздохнула:

— Для конспирации! Мы же договорились, что ты не будешь ломать мне бизнес? У меня все клиенты получают такие фирменные конверты с рекомендациями. Так что сделай лицо попроще, возьми конверт и не распугивай мне народ!

— Ладно! Чего не сделаешь для старых друзей!

Я по возможности скопировала ошалелое выражение лица, замеченное у достопамятной дамы в шляпе, и вывалилась из Галкиного кабинета в предбанник, держа зеленый конверт в вытянутых руках перед грудью, как пропуск. Кого-то смело с моего пути, кто-то ахнул вслед.

Торжественно спустившись с мраморного крыльца, я шмыгнула за угол, плюнула, затолкала конверт поглубже в сумку, вернула лицу обычное выражение и заторопилась к трамваю: на работу я уже опаздывала.

— Леночка! Родненькая! Спасай! — Главный редактор Дмитрий Палыч кинулся мне навстречу из угла, где, судя по состоянию его шевелюры, вдумчиво рвал на себе волосы.

Я с удовольствием отметила, что большой холодильник, занимавший этот угол всего час назад, благополучно мигрировал в место своей постоянной дислокации, и проворно отступила с пути несущегося на всех парах главного редактора. Теперь между нами был стол, и коллега рухнул на него, простирая ко мне дрожащие руки.

— Что, опять Апокалипсис? — хладнокровно поинтересовалась я, внимательно оглядываясь по сторонам.

Макс и Стас, спасибо им, постарались на совесть, теперь в кабинете снова можно было жить и работать. Никаких признаков ночных фэншуйских козней не осталось.

— Не то слово! — воскликнул Дмитрий Палыч, поправляя перекособочившиеся очки. — Наши охламоны вернулись со съемки — и что ты думаешь? Выступление губернатора записали без звука!

— А картинка есть? — спокойно спросила я, снимая телефонную трубку. — Да? Тогда все поправимо. Алло? Это редакция «Живем!»? Конопкина дайте, пожалуйста.

Дмитрий Палыч — сплошная экспрессия! — рухнул в кресло, молитвенно сложив руки. Я успокаивающе кивнула ему.

Наш главный редактор — симпатичнейший человек с одним-единственным недостатком: он ни черта не смыслит в том, как делается телевидение. Раньше он был директором консервного заводика и до сих пор иногда заговаривается, заявляя что-нибудь вроде: «Этот вопрос будет решать руководство заводоуправления!» Зато Дмитрий Палыч является держателем весомого пакета акций телекомпании, а потому — и членом совета директоров, на котором беззаветно отстаивает интересы трудового коллектива. Если, конечно, кто-нибудь вовремя доведет до его сведения, в чем эти самые интересы заключаются.

— Генка, солнце мое, привет, — промурлыкала я в трубку. — Скажи, кто-нибудь из ваших акул пера был сегодня утром на пресс-конференции губернатора? Ты сам и был? Ласточка моя! Выступление на диктофон записал? Умничка! Как расшифруешь, тащи кассету к нам, меняю ее на… — я вопросительно посемафорила бровями Дмитрию Палычу.

— На полцарства! — пустил слезу растроганный начальник.

— На бутылку коньяку из запасов руководства, — перевела я услышанное.

И положила трубку, не дожидаясь, пока Генка, по своему обыкновению, попросит у меня денег взаймы. Впрочем, он это всегда успеет сделать.

— Есть еще какие-нибудь неразрешенные проблемы? — спросила я Дмитрия Палыча. — Если нет, я схожу за мороженым и буду пить кофе, дома позавтракать не успела.

Откровенно говоря, дома я даже и не ночевала. Не подумайте чего плохого, просто ночлег мне предоставила Ирка: с вечера им с Моржиком нужно было помочь собрать вещи перед отъездом на курорт. Дом у моей подруги большой, комнат в нем много, одних кладовок три штуки, так что даже просто разыскать все нужное барахло и стащить его в одну кучу — процесс затяжной. А пока мы уложили чемоданы, пока утрамбовали самый большой из них, закрывшийся только после того, как Ирка с размаху обрушила на него весь центнер своего живого веса — полночи и прошло. Возвращаться мне домой на другой конец города не было ни времени, ни желания, ни смысла. И вообще, я пообещала подруге, что покараулю особняк в ее отсутствие, тем более кому-то нужно приглядывать за собакой — кстати говоря, моей собственной, но проживающей у Ирки. Пожалуй, заеду после работы домой, соберу вещи, прихвачу кота и переберусь на пару недель в Иркины хоромы. Кстати, не забыть бы забрать со стоянки у вокзала Иркину машину…

Я задумалась и пропустила мимо ушей часть эмоционального монолога начальника.

— Полная катастрофа! — виртуозно взлохматив обрамляющие плешь лохмочки, закончил Дмитрий Палыч.

— Ага, — я мобилизовалась. — К чему паниковать? Нормальный аврал! Подумаешь, двух сюжетов не хватает! До вечернего выпуска новостей еще шесть часов, что-нибудь сообразим. Одну группу можно послать на вокзал, пусть подготовят материал о том, как хорошо наши доблестные железнодорожники справляются с наплывом пассажиров…

— А они справляются? — робко удивился Дмитрий Палыч.

— Если не справляются, будет материал о том, как они позорно пасуют перед трудностями, — я философски пожала плечами. — Так, ну а вторую съемочную группу…

— Нету, — шепотом сказал начальник.

— Чего нету?

— Второй группы нет!

— Это как? — Я посмотрела на шефа с подозрением.

Телекомпания у нас небольшая, собственных программ мы производим совсем немного, в основном транслируем на край популярный столичный канал. Журналистов в штате компании четверо, операторов трое. А съемочная группа — это журналист плюс оператор, так что темнит что-то начальство, цифры не сходятся…

— Любовь Андреевна сегодня дома осталась, у нее внук заболел, Настя с утра унеслась готовить программу с очередным экстрасенсом. Считай, из журналистов у нас только Наташа и ты, — последовательно загибал пальцы шеф. — А с операторами и вовсе беда: Андрей на больничном, Петя в отпуске, а Женьку вчера на курсы отправили.

— Женьку? — возмутилась я, бессовестно лишенная своего оператора. — На какие такие курсы?!

— На бесплатные, — потупился Дмитрий Палыч.

— Понятно, — проворчала я.

Наш директор Алексей Петрович хозяйствует в высшей степени экономно, выбить из него финансирование какого-либо нового проекта — дело почти невозможное. Зато уж если мимо проплывает какая-никакая халява, Алексей Петрович зубами зря не щелкает. В этом отношении он у нас — настоящая акула капитализма.

— Зато у нас есть практикант, — робко предложил главный редактор. — Оператор-стажер, только сегодня пришел.

Я мрачно молчала.

— Все равно ведь нужно будет проверить, как он снимает, — просительно сказал шеф.

— Ладно, — смилостивилась я. — Давайте своего стажера. Пусть собирает манатки и спускается к машине. Я быстренько глотну кофе, и мы поедем на поиски новостей.

Повеселевший Дмитрий Палыч вспорхнул с места и полетел к выходу из редакторской, но в дверях неожиданно замялся.

— Что еще? — еле сдерживаясь, поинтересовалась я.

Шеф вздохнул.

— Машина…

— Что машина? — вскинулась я. — Тоже в отпуске? Или на курсах?!

— В ремонте, — прошептал Дмитрий Палыч, тихо исчезая в коридоре.

— Катастрофа! — потеряв с таким трудом сохраняемое спокойствие, завопила я и с огромным трудом подавила порыв прыгнуть в освободившийся угол и рвать там на себе волосы!

Ехать на съемку незнамо чего и неизвестно куда, да еще с оператором-стажером и на общественном транспорте — о нет, такой кары господней я не заслужила!

Развернувшись в вертящемся кресле, я уставилась на утешительный плакатик, именно на такой случай собственноручно повешенный мною на белой стене:

«Съешьте с утра живую жабу, и ничего худшего с вами уже не случится!»

А ведь я сегодня даже не позавтракала!

Чтобы сообразить себе чашечку кофе, пришлось старательно поскрести по сусекам. В процессе я обнаружила, что у нас закончился и сахар, и полезла в нижний ящик своего стола за цилиндрической баночкой с надписью «Чай детский с ромашкой». В нее я конспиративно насыпаю сахар, чтобы всегда иметь под рукой НЗ сладкого песка.

Однако кто-то из моих смышленых коллег раскусил эту хитрость и в мое отсутствие бессовестно опустошил емкость. На дне банки сиротливо перекатывались два неровных кубика рафинада, очевидно положенных туда застенчивым воришкой в качестве компенсации — весьма слабой! А может, экспроприатор надеялся, что два кубика размножатся?

— Разве что делением, — грустно вздохнула я, соображая, где бы разжиться сахарком.

Двух малюсеньких кубиков на большую кружку мне совершенно недостаточно!

— Пойду в народ, — решила я.

Выпускающие видеомонтажеры прямого эфира сутками сидят в своей каморке с мониторами и вынужденно бодрствуют до глубокой ночи. Кофе у них — расходный материал, значит, и сахар найдется. Правда, выпросить его, возможно, будет непросто…

Прихватив дымящуюся кружку с несладким пойлом в надежде, что она придаст убедительность моей смиренной просьбе, я покинула кабинет и пошла по коридору. На ходу церемонно раскланивалась с коллегами, и очередной мой реверанс пришелся как раз против двери в студию. Опасаясь облить кого-нибудь кипятком, я предусмотрительно держала руку на отлете, и внезапно распахнувшаяся дверь одним махом выбила у меня чашку.

Посудина грохнулась на пол, и на светлом паркете разлилась коричневая лужа.

— Теперь нужно просить в комплекте и сахар, и кофе! — с укором сказала я режиссеру Славе, чье неожиданное появление стало причиной катаклизма. — А тебе придется сбегать за тряпкой и вытереть пол!

— Минут через пять, хорошо? — кротко, но на редкость зловещим тоном отозвался Славик, маниакально блестя очками. — Тут еще сейчас потекут реки крови! Так что я эту твою лужу осушу потом заодно с ними.

Мне стало интересно, что вызвало такой приступ кровожадности у обычно добродушного Славы. Я даже забыла поднять с пола свою кружку. Сунулась в студию и увидела у синей стены, на экране телевизора превращающейся в живую картинку, смущенную Наташу со школьной указкой в руках.

Я глянула на часы: все правильно, только что закончился выпуск метеопрогноза, единственной нашей программы в утреннем прямом эфире.

— Что случилось? — поинтересовалась я.

— Случилось то, что она хохотала! — обвиняюще вскричал Славик, выныривая из-за моего плеча. — Причем дважды! И оба раза — в самой середине основного рекламного текста!

— Этого не может быть, — примирительно заметила я. — Середина у чего бы то ни было всего одна, так что точно посреди рекламного текста она могла хохотать только один раз.

— А ты ее не защищай! — Славик протиснулся мимо меня в студию и забегал кругами вокруг камеры на штативе.

Оператор Алеша, методично сматывающий шнуры, посмотрел на возбужденного режиссера с неодобрением. Дождавшись, пока Слава в очередной раз пробежит мимо него, Алеша ловко подставил ему ножку.

Шестипудовый Слава ласточкой полетел в дальний угол, занятый студийной выгородкой программы «Будем здоровы!». С магнитной доски вперемежку с ненадежным крепежом посыпались бумажные полоски с названиями рубрик. Взбешенный Слава отмахивался от них, как от назойливых мух.

— Пациент скорее жив, чем мертв, — прокомментировал Алеша.

Режиссер снял с плеча листочек с надписью «Берегите нервы!» и возмущенно засопел, готовясь вновь взорваться.

Короткой паузой воспользовалась Наташа.

— Саша, верни суфлера, — поднеся к губам снятую было с лацкана радиопетличку, попросила она.

Видеоинженер в аппаратной за стеклом кивнул и потянулся к пульту.

— Посмотри, — Наташа привлекла мое внимание к монитору.

Я всмотрелась в череду бегущих буковок и засмеялась. Потом захохотала в голос.

— Два раза, — с нескрываемым удовлетворением констатировал Алеша и посмотрел на Славу.

— Славик! Ты сам-то этот текст читал? — я обернулась к режиссеру, выбирающемуся из угла, как разъяренный гризли из берлоги.

— Нет! Но я его писал! — Слава остановился посреди студии, выхватил из нагрудного кармана бумажный листок и с выражением прочитал: — Дорогие друзья, турфирма «В добрый путь!» приглашает вас своими глазами увидеть увитые плющом руины древнегреческих храмов. Размещение на выбор: в комфортабельных отелях на побережье или на уединенных виллах в горах!

И он остро сверкнул окулярами в Наташину сторону:

— Что здесь смешного? Нормальный рекламный текст!

— Нормально дебильный, — кивнула я. — А телетекст суфлеру кто набивал? Макс? Тогда и претензии не к Наташе, а к нему! Ты посмотри, он же умудрился сделать в твоем тексте две орфографические ошибки, да какие! Слово «виллы» с одной буквой «эл» и руины, увитые не плющом, а плюшем! Ты представляешь себе эту картину? Уединенные вилы в горах, увитые плюшем?

Слава задумчиво скосил глаза в угол с разоренной выгородкой медицинской программы и через мгновение неуверенно хохотнул — раз, другой…

— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно кивнув, я покинула студию.

И двинулась по коридору на поиски стажера-оператора, которому выпало счастье начать свою работу на телевидении с таким мудрым и добрым человеком, каким я чувствовала в данный момент себя.

Обычное заблуждение клинических идиотов!

Трамвай плавно прошел поворот и подкатил к остановке. Передняя дверь открылась прямо перед нами.

— Заходишь в вагон и сразу начинаешь снимать, — в десятый раз проинструктировала я стажера. — Сделай быстренько несколько общих планов, пока граждане не очухаются и не начнут отворачиваться от камеры или, еще хуже, приветственно махать в объектив ручками.

— Да понял я, все понял, — сквозь зубы проворчал утомленный моими наставлениями парень, с камерой на плече ныряя в открытую дверь.

Я быстро пробежалась вдоль вагона и успела заскочить на заднюю площадку.

Так, что тут у нас? С трамваем повезло, народу в вагоне немного, в проходе никто не стоит, оператору не мешает. Одуревшая от жары кондукторша лениво поглядела на Вадика и безразлично отвернулась, понимая, что платы за проезд с нас не взять. Мой стажер, покачиваясь и не отрывая глаза от видоискателя, беспрепятственно брел по проходу. Без штатива, да… Представляю, какая чудесная будет картинка…

Я отогнала несвоевременные мысли и внимательно оглядела сидящих: ну, кому тут хуже других?

Отправляясь на съемку, я провентилировала вопрос в городском центре медпрофилактики и получила статистическую сводку, свидетельствующую о том, что именно пассажиры общественного транспорта в это августовское пекло являются группой риска по части тепловых ударов. Оставалось найти кого-нибудь хоть отчасти ударенного.

Ага, вот я вижу прекрасный экземпляр пассажира полуобморочного обыкновенного!

— Вадик, сними этого типа, — возбужденно шепнула я стажеру. — Общий план, несколько крупняков, особо — капли пота на затылке. А потом я попробую привести его в чувство, за шкирку потрясу, что ли, или по мордасам похлопаю для экспрессии в кадре…

Мужчина в светлых брюках и белой рубашке, поникнув головой, сидел в последнем кресле по левому борту. Лица его я не видела — человек не то спал, не то действительно находился в обморочном состоянии. Рыжие волосы парня ерошил гуляющий по вагону сквозняк, одна рука лежала на коленях, другая безвольно свешивалась вниз, оттягиваемая массивными часами. Похоже, настоящий «Лонжин», с удивлением отметила я, странно, что обладатель столь дорогой вещицы ездит в трамвае! По идее, этот фирменный хронометр должен идти в комплекте с «Мерседесом».

— Подвинься, — стажер бесцеремонно оттолкнул меня в сторону, и я едва удержалась на ногах: трамвай как раз вошел в поворот.

Объект съемки тоже покачнулся, но с кресла не свалился, только голова его запрокинулась, но и этого оказалось достаточно, чтобы мне стало понятно: парень безнадежно мертв!

В груди несчастного, посередине левого кармана, торчала рукоятка не то ножа, не то отвертки. Кажется, это называется «заточка». Странно, а рубашка по-прежнему белая, крови не видно совсем…

Вадик прерывисто вздохнул, опустил камеру и уставился на меня округлившимися глазами. Я стряхнула с себя оцепенение.

— Прекрати таращиться, — тихо зашипела я, боясь раньше времени привлечь чье-нибудь внимание. — Хватит тут и одного пучеглазого! Отомри! Ты что, покойников никогда не видел?

— Вот это вилы! — пробормотал мой практикант, бледнея на глазах.

— Уединенные вилы в горах, увитые плюшем, — машинально отозвалась я.

Злосчастные вилы виделись мне, как наяву: на их острых рожках торжественно и печально трепетали траурные черные ленточки…

— Он же м-мертвый! — вернул меня к действительности Вадик.

— Покойники все мертвые! — оборвала я разболтавшегося стажера. — Живо снимай, или ты сейчас тоже таким будешь! Убью немедленно собственными руками!

Вадик сглотнул и водрузил камеру на плечо. Чтобы загородить оператора, я обошла его с фланга и застопорилась в проходе, схватившись обеими руками за спинки кресел с двух сторон. Поймала безразличный взгляд кондукторши и с намеком заморгала ей. Сонная баба посмотрела на меня сначала с недоумением, потом с медленно растущим интересом.

Слезет она со своего постамента или нет?!

Слезла! Тяжело ступая, кондукторша подошла ко мне.

— Добрый день, в вашем вагоне труп, — с ходу сообщила я. — По-моему, еще свеженький. Есть у вас какие-нибудь инструкции на этот счет? Что надо делать?

Баба молча протолкалась к покойнику, внимательно посмотрела сначала на него, потом на меня, кивнула и заорала:

— Граждане пассажиры! Трамвай неисправен, дальше не пойдет! Просьба покинуть вагон!

Ворча и ругаясь, пассажиры сошли на остановке.

— А вы останьтесь, — строго сказала мне кондукторша. — Я пока сообщу, куда надо.

Она удалилась по проходу в сторону кабины водителя.

— Она же не думает, что это мы его укокошили? — забеспокоился Вадик.

— Думать будут другие, — ответила я, ныряя рукой в карман джинсов.

Какая я все-таки умница! Не зря прихватила с собой запасную кассету!

— Вадик, быстро замени кассету и сделай дубль! — Я торопливо сунула маленькую коробочку в руку стажеру. — А отснятую дай мне и попробуй только проболтаться, что она существует!

— Понял, — сказал Вадик, ловко производя замену и приступая к работе.

Пожалуй, из парня все-таки получится оператор!

Я покосилась в сторону кондукторши — она стояла к нам спиной и ничего не видела. Вздохнув, я опустилась в пластмассовое кресло по другую сторону прохода и посмотрела в окошко. Позади нас медленно, но верно скапливались трамваи. На остановке толпились возмущенные пассажиры. Милиции пока не было видно, но я не сомневалась в том, что она скоро появится.

Вот интересно, где я могла видеть этого мужика? Личность убитого отчего-то казалась мне знакомой. Такие приметные уши, просто крылья летучей мыши… И эти рыжие волосы, и белозубый оскал…

И тут я подпрыгнула в твердом кресле, чувствительно ударившись задницей о гладкий пластик! Вспомнила! Та морда на утреннем газетном развороте! Клянусь, на нем был наш покойник!

А что это была за газета? Черт ее знает! Какое-то иллюстрированное бульварное издание, развлекательное «желтое» чтиво, которое покупают в дорогу. Названия я не видела, мне достался центральный разворот, даты выхода газеты я тоже не знаю — и не узнаю, разве что ворвусь в киоск «Роспечати» и переворошу все подобные издания. Но где гарантия, что нужная газета не продана, скажем, неделю назад? Да и поезд, из вагона которого спланировала на меня бумажка, вышел вчера утром из Питера, может, это было какое-то местное издание?

Я обреченно вздохнула. Похоже, выход у меня один: сразу, как только разделаюсь с милицией, бежать на вокзал и потрошить давешнюю мусорную урну.

Простая мысль о том, что можно оставить все как есть и не лезть не в свое дело, почему-то вовсе не пришла мне в голову!

Кассету с видеозаписью милиционеры у нас, разумеется, конфисковали, распространяться о случившемся в эфире категорически не велели, но я к этому была готова. Едва вагон с опергруппой и трупом укатил и движение транспорта наладилось, мы с Вадиком отважно взяли на абордаж другой трамвай. Там никаких криминальных жмуриков не было, и Дмитрий Палыч получил-таки ожидаемый сюжет в вечерний выпуск.

Сдав шефу готовую работу, я ускользнула в гардеробную и залезла в самый дальний шкаф, забитый неликвидным барахлом, которое экономному Алексею Петровичу жаль было выбросить на помойку. Среди прочего хлама в куче тряпья нашлись совершенно новые, но дивно безобразные комбинезоны из веселенькой ткани ярко-красного цвета, фактурой напоминающей дерюжку. Не знаю, за какой надобностью эти одеяния вообще у нас завелись, не иначе все тот же Алексей Петрович на всякий пожарный подгреб какую-нибудь гуманитарную помощь. Я ни разу не видела никого в подобном наряде на просторах родной телекомпании! К комбинезонам — безразмерным, но снабженным массой застежек-липучек для подгонки их по фигуре, — прилагались еще оригинальные головные уборы из той же кумачовой рогожки: нечто вроде широкого матерчатого обруча с двумя козырьками. По моим прикидкам, носить их можно было, как минимум, двумя способами: ориентировав козырьками соответственно на лоб и на затылок или же прикрыв этими крылышками уши. Я примерила чепец на второй манер и нашла, что здорово смахиваю на спаниеля!

Затолкав один комплект обмундирования в специально принесенный пакет, я покинула гардеробную, прихватила из редакторской свою сумку и пошла на вокзал — грабить помойку на перроне.

Сначала я думала дождаться темноты, но побоялась, что могу опоздать. Вдруг мусорный бачок опорожнят раньше? Кроме того, вокзал — это стратегический объект, ребята из линейного отделения транспортной милиции постоянно несут там караул, и в потемках они будут особенно бдительны. Не хватало еще, чтобы меня задержали за таким странным занятием!

Первым делом я прошла на стоянку, заплатила по счету за парковку Иркиной машины, предупредила, что отъеду через пару минут, и оставила в салоне свою сумку. Потом через здание вокзала проследовала на перрон, оттуда прошла прямиком в дамский туалет и, уединившись в кабинке, натянула на себя прямо поверх джинсов и майки помятый красный комбинезон. На голову водрузила форменный чепчик, максимально затенив лицо козырьком. Сунула в карман освободившийся пакет, глянула на себя в зеркало и содрогнулась! Ну и видок! Эх, почему меня не видит Крис де Бург, спел бы мне в утешение свое знаменитое «Леди ин ред»!

Я мужественно поборола горячее желание вернуть себе нормальный облик и покинула место общественного пользования, проигнорировав сдавленный окрик служительницы, решительно не помнящей, чтобы этакое чучело в красном входило в заведение, и, вероятно, желающей еще раз содрать с меня плату за пользование сортиром.

В процессе одевания манипуляции с липучками я опустила, поэтому комбинезон сидел на мне куда менее изящно, чем самое корявое седло на самой неграциозной корове. Да и измят он был дальше некуда, так что рядом с мусоркой я смотрелась вполне органично. Но нужный бачок я нашла только с третьей попытки, причем мне едва не помешали — не стражи порядка, как я боялась, а собратья-бомжи: две такие же бесформенные фигуры, одетые, правда, гораздо менее броско.

— Че ты тут делаешь, падла? — визгливо заорала невесть откуда взявшаяся потрепанная мадам в прозрачном пластиковом дождевике поверх ветхой ночной сорочки и с фингалом на пол-лица. — Серега, держи гадину!

— А ну, шука, вали отшедова! — поддержал свою леди щербатый босоногий джентльмен в брезентовых штанах на помочах из бельевого шнура, замахиваясь на меня сломанным зонтом. — Ща как дам по хребтине!

Я торопливо выхватила из благоухающей гнилыми фруктами емкости вожделенный газетный ком и поспешила ретироваться, спасая упомянутую хребтину от жестокой расправы. Очевидно, нарушителей конвенции здесь не жалуют!

— Ходют тут всякие, куска хлеба лишают, — продолжала верещать неотступно следующая за мной тетка.

Я прибавила шагу, потом почти побежала. Благо Иркина машина стояла метрах в пятидесяти, а в беге на короткие дистанции я могу посостязаться и с зайцем.

Быстро открыв дверцу, я швырнула газетный ком на заднее сиденье, плюхнулась на водительское место и отъехала со стоянки. Поотставшие бомжи остановились, отдуваясь.

— Ну ни фига шебе! — хлопнув себя по грязным брезентовым коленкам так, что в воздух взметнулись два клуба серой пыли, возмущенно воскликнул шепелявый Серега. — Да шо же она там такое выкапывает, ешли на швоей машине по помойкам еждит?

— Небось не пьющая, — с завистью сказала бомжиха и, посуровев, отвесила мелкорослому спутнику крепкий подзатыльник.

Я открыла дверь и сразу поняла, что в квартире без меня кто-то побывал: в помещении витал стойкий запах рыбы. Я обычно не использую в качестве ароматизатора воздуха сельдь иваси!

Оставив на тумбочке в прихожей сумку и пакет с газетой, я прошла в кухню и вздохнула: все ясно, приходил Колянов дядя, знатный рыболов-любитель, принес мне гостинец, чтобы я не оголодала в отсутствие мужа. И, смотрю, добрая душа, пытался подкормить не только меня!

В кошачьей миске на полу высилась заиндевевшая голова гигантского толстолобика с остекленевшими красноватыми очами. Перед миской с таким же отмороженным видом сидел зеленоглазый кот, на морде которого явственно читалось глубочайшее замешательство. Рыбья голова своими размерами превышала кошачью почти вдвое и выглядела совершенно неприступной.

— Давно так сидишь? — поинтересовалась я, распахивая окно.

Кот неуверенно оперся передними лапами о монументальный череп толстолобика и опасливо посмотрел сверху вниз.

— Переход Суворова через Альпы, — прокомментировала я.

Тоха издал протяжный негодующий крик и пошел в обход миски, неприязненно косясь на неприступную рыбью голову и нервно подергивая пушистым хвостом. Я присела рядом и успокаивающе погладила возмущенное животное.

Достав из-под мойки специальную кастрюлю, я перевалила в нее серебрящуюся, словно цельнометаллическую, голову, залила ее водой из-под крана и поставила на огонь. Тоха, все еще обиженно вякая, забрался на табурет, обвил лапы хвостом, насупился и замер в ожидании ужина.

— Стереги, чтобы не убежала, — предупредила я, уходя в комнату.

Мне не терпелось развернуть газету и узнать, кем же был трамвайный покойник. Оказалось — только представьте себе! — он был мирным чудаком — ботаником!

Статья без начала и конца, оставшихся, увы, на других страницах (идиотский принцип верстки!), повествовала об успехах некоего ученого ботаника Владимира Усова в деле борьбы за экологическую чистоту кубанских водоемов. Оказывается, этот самый Владимир однажды зачем-то выплеснул в чан с мыльной жижей воду из аквариума, рыбки в котором еще до того благополучно сдохли. Очевидно, господин Усов был не большой аккуратист. Оставив помои в тазу, он отбыл в месячный отпуск, а когда вернулся, нашел в ржавой емкости не гнилое вонючее болото, как следовало ожидать, а чистейшую воду, покрытую толстым слоем мясистых зеленых листьев. Экзотическое растение эйхорния, не доеденное безвременно усопшими рыбками в аквариуме, не только радостно прижилось в мыльном болоте, но и расплодилось, и даже отфильтровало воду до ключевой чистоты!

Воодушевленный ботаник принялся вдохновенно экспериментировать, и его дальнейшие опыты подтвердили уникальные способности эйхорнии по части очищения грязных водоемов. Так, выгребная яма во дворе усовской дачи превратилась в прозрачное озерцо за неделю. Вонючий пруд, за много лет безнадежно загаженный стоками птицефабрики, очистился за два летних месяца настолько, что в нем теперь не только купаться можно, но даже и принимать воду из него внутрь без всякой предварительной обработки!

Владимир Усов уверил корреспондента газеты в том, что посадочного материала у него уже достаточно, чтобы за оставшиеся теплые месяцы — август и сентябрь — очистить еще пару городских водоемов. Причем с наступлением холодов чудодейственная эйхорния попросту вымрет, и всю зеленую массу можно будет выгрести на берег баграми и пустить на корм скоту. Кубанский скот еще, правда, не знал о грядущем изменении в своем рационе, но священные индийские коровы, по словам ботаника, трескали эйхорнию за милую душу.

Дочитав до этого места, я спохватилась, что еще не покормила своего собственного скота, тьфу, кота, и побежала на кухню. Как раз вовремя! Вода в кастрюле с рыбой закипела, вспенилась шапкой и едва не потекла на плиту. Встревоженный кот начал орать, я шикнула на него, доварила толстолобика, вытряхнула его в раковину и, дождавшись, пока мертвая голова остынет, разобрала ее, отделив съедобное от несъедобного.

Кот азартно чавкал на полу, а я сидела над расправленной газетой, смотрела на портрет счастливого Владимира Усова, победно потрясающего перед камерой пучком мясистой зелени, и думала: кому мог помешать мирный ботаник? Может, в наших краях появилось какое-нибудь агрессивное антиэкологическое движение? Такой Гринпис наоборот?

Так ничего и не придумав, я аккуратно вырезала статью из газеты, поискала, куда бы ее деть, и вспомнила про зеленый конверт, который всучила мне Галка-Осения. Я положила в него газетную вырезку и сунула конверт на полку между книгами.

Про кассету с видеозаписью я не забыла, просто не могла ее сейчас посмотреть. Съемка велась профессиональной цифровой видеокамерой, и обыкновенный бытовой видик для просмотра готового материала никак не годился.

— Ладно, приду завтра на работу пораньше и там посмотрю, — сказала я сама себе.

Потом наскоро прибрала на кухне и быстренько сбегала на помойку, чтобы без почестей захоронить в мусорном баке бренные останки толстолобика. Вернулась домой, сложила в небольшую дорожную сумку кое-какие личные вещи, сунула под мышку сонного наевшегося зверя, плотно закрыла окна, заперла дверь и поехала в Пионерский микрорайон — сторожить Иркины хоромы в компании кота Тохи и собаки Томки.

Бурная радость, выказанная овчаркой при моем появлении, была просто умилительна! Том скакал вокруг меня на задних лапах, как дошколенок вокруг новогодней елки — до полноты сходства ему не хватало разве что маски зайчика. Растроганная, я от души накормила пса говяжьей тушенкой из Иркиных стратегических запасов, побегала с ним по просторному двору за мячиком, устала как собака и так же, как сам Томка, вывалив язык, вползла на высокое крыльцо: отсиживаться и отдыхать.

Постепенно стемнело, в черном небе, не засвеченном городскими огнями, дрожа, засияли крупные августовские звезды. Я вынесла на крыльцо блюдо с обнаруженной в холодильнике жареной курицей, водрузила его себе на колени и, мечтательно поглядывая на бархатное небо с просверками падающих звезд, неспешно обкусывала куриную ногу. По правую руку от меня устроился пес, по левую кот. Я то и дело поочередно выдавала им порции мяса, которое звери уплетали быстро, но благовоспитанно. В общем, мы проводили время с толком и с большой приятностью.

Идиллию нарушил телефонный звонок.

— Да? — произнесла я, рассеянно поднеся к уху полуобглоданную куриную конечность.

Том укоризненно гавкнул.

— Ах, да, — я отложила курицу, вытерла жирные руки о мохнатую собачью спину и отстегнула с пояса мобильник. — Алло?

— Кыся, привет! — сказала трубка голосом любимого мужа. — Ты почему дома не ночуешь? Я звоню, звоню — а там никого!

— Правильно, мы с Тохой поселились у Ирки, — объяснила я. — Они с Моржиком укатили в Сочи, а я тут буду за сторожа. Скучно, зато еды навалом! Можно ничего не готовить!

— Лентяйка, — добродушно попенял супруг. — Небось сидишь там, плюшками балуешься?

— Курицей, — поправила я. — Тут у меня чудесная жареная курица…

На секунду замолчав, я прислушалась: за моей спиной раздавалось торопливое чавканье на два голоса. Я оглянулась: кот и пес, презрев расовую вражду, дружно склонились над блюдом и наперегонки лопали жареную птицу. От их хороших манер не осталось и следа!

— То есть у меня была курица, — поправилась я.

— Слушай, курица, — ласково сказал Колян. — Ты почту когда-нибудь проверяешь?

— Вчера только заглядывала в ящик, ничего там нет, кроме рекламных проспектов!

— Электронную почту!

— А-а, — виновато протянула я. — Совсем забыла. Ты же знаешь, не люблю я этот способ коммуникации. А что там у нас, в почте?

— Это ты мне завтра скажешь. Я позвоню вечерком. У тебя все в порядке?

Рассказать ему про жмурика или не надо? Пожалуй, не буду.

— Все спокойненько, как на кладбище!

Тьфу, чуть не проболталась!

— Тогда пока! — Муж не заметил сомнительной фразы. — Мы с Масянькой в порядке, целуем, скучаем, привет животным!

Я выключила телефон, отложила трубку в сторону и с укором обернулась к зверям:

— Сожрали птичку, троглодиты? Совести у вас нет!

Том протяжно вздохнул и сунул голову мне под мышку. Кот помял лапами мое колено и свернулся на нем уютным калачиком.

— В пионерском лагере «Солнышко» объявляется отбой, — вполголоса сказала я.

Действительно, имело смысл лечь спать пораньше: день был довольно напряженный, а назавтра я хотела явиться на работу до прихода коллег, чтобы без помех просмотреть припрятанную кассету.

Ночью мне не спалось, мучили кошмары. Главным образом мне снился трамвайный жмурик, очень пугающего вида — весь в зеленой тине и с четками из гагатовых скарабеев в посиневшем кулаке. Страшно шамкая бескровным ртом, он грозился дать мне по хребтине, а потом открыл глаза — и оказалось, что зрачки у него треугольные.

— Апокалипсис! — загробным голосом взревел усопший.

Вопль сделался невнятным и пронзительным, разделился на два голоса и превратился в визг.

Я села в постели, попыталась спустить ноги на пол, не смогла, слепо поползла в темноту в поисках края безразмерного ложа и благополучно свалилась с него головой вниз. Сверху на меня накатило что-то продолговатое, одновременно и мягкое, и увесистое, и ударило-таки по хребтине! Я вскрикнула, отбросила предмет в сторону, вскочила и снова растянулась на полу, беспомощно суча ногами, спеленутыми сбившейся простыней на манер мумии. Совершенно случайно зацепила рукой вычурный светильник на высокой ножке, сенсор сработал, и в спальне мгновенно разлился мягкий розоватый свет.

Тяжело дыша, огляделась, соображая, где я и кто я. Рядом со мной гигантским постаментом высилась кровать, поодаль на ковре вытянулась подушка-валик, вполне сопоставимая по размерам с моим трепещущим от пережитого ужаса телом. Надо полагать, это она со мной дралась…

Под потолком еще носились отголоски пугающего вопля. Но, прошу заметить, я не орала! Тогда кто?

— Спокойствие, только спокойствие! — дрожащим голосом сказала я себе.

И тут снова раздался пронзительный крик, от которого волосы встали дыбом по всему телу!

Выпутавшись из простыни, я обежала суперкровать в поисках тапок, не нашла их, плюнула с досады и босиком помчалась на звук, часто шлепая по стенам ладонями в поисках выключателя.

Источник звука обнаружился в саду за окном. Там в зарослях мяты изваяниями застыли два кота, один незнакомый черный, другой белый — мой Тоха. Вылез, зараза, в какую-то из бесчисленных форточек! Отвернув головы в стороны и не глядя друг на друга, звери периодически начинали орать слаженным дуэтом, в развитие музыкальной темы переходя от басов к сопрано и дальше в ультразвук.

Оценив ситуацию, я прошлепала на веранду, там сунула ноги в первые попавшиеся онучи и вышла в росистый сад. В вольере сбоку от дома заворочался разбуженный пес.

— Тоха, иди сюда! — строго позвала я, тем самым невольно форсировав события: с громкими боевыми кличами на устах коты бросились в руко… нет, в лапопашную.

Черно-белый клубок, идеально повторяющий эмблему янь-инь, катался в мятных джунглях, безжалостно сминая растения и фонтанируя клочьями разноцветного пуха.

— Пр-рекратите безобр-разие! — гневно рявкнула я, коршуном падая сверху.

Клубок распался. Черный кот канул во тьму, а Тоху я ухватила за задние лапы, получив пару раз по физиономии дергающимся хвостом. В вольере с претензией взлаял Том, явно недовольный тем, что веселье разворачивается без его участия. Плененный Тоха рычал, как тигр.

— Всем молчать! — велела я, волоча упирающегося кота за антиблошиный ошейник.

Затащила его в дом, на веранде сунула в плетеную корзину с какими-то луковицами, чтобы не вылез, придавила крышку перевернутой табуреткой и пошла искать форточку, через которую зверюга выбрался наружу. Нашла, закрыла, выпустила пленника на свободу, погасила всюду свет, забралась в кровать, уронила голову на подушку и заснула как убитая.

И приснился мне убиенный Владимир Усов, совсем как живой: демонически хохоча, он швырял в меня из окна движущегося трамвая бумажные комья. Один комок попал мне в лицо, сам собой развернулся и оказался большим зеленым конвертом.

— Проверь почту! — повелел гулкий голос с небес, а потом снова раздался пугающий вопль.

Я подпрыгнула в постели, сбросив на пол устроившегося под боком кота. Тоха возмущенно мявкнул и заткнулся. Нечеловеческий вопль продолжался: звенел многофункциональный телефон «Русь», в режиме будильника заведенный мной на половину седьмого утра. Успокоившись, я перевела дух, стерла испарину со лба, похвалила себя за выдержку и хладнокровие, и тут проклятый телефон тематически заиграл бородинское «Славься!».

Пришлось вылезать из постели и выдергивать патриотично настроенный аппарат из розетки. Наконец-то стало тихо, я уснула, проспала урочный час и закономерно опоздала на работу.

По дороге в телестудию я рассуждала следующим образом: очевидно, ботаника Усова убили незадолго до нашего появления. Не раньше, чем за одну остановку: как раз перед этим трамвайные пути делали такой крутой поворот, что даже вполне живые граждане цеплялись за кресла, чтобы не упасть. Если бы Усова перевели в разряд жмуриков раньше, на тряском повороте он не удержался бы в пластмассовой мыльнице трамвайного кресла. Далее. Я, конечно, не специалист, но полагаю, что покойники не имеют обыкновения потеть, а ведь затылок Усова был покрыт мелкими капельками. Причем в вагоне гулял сквозняк, стало быть, пот должен был быстро высохнуть.

Получалось, что Усова убили на перегоне между остановками «Вещевой рынок» и «Стадион «Кубань». На рынке из трамвая наверняка вывалила целая толпа потенциальных покупателей, в общей суете убийца мог действовать с большим удобством. А вот у стадиона в дни, когда нет футбольных матчей, мало кто выходит и садится, значит, покинуть вагон можно без помех. Совсем рядом абсолютно пустой подземный переход, скрывайся — не хочу…

Короче говоря, я надеялась, что камера успела запечатлеть убийцу. Действительно, в кадр попали два мужика и одна хрупкая девушка, сошедшие на остановке через заднюю дверь, а потом в ту же дверь лихо запрыгнула я сама. Причем из всех заснятых на пленку граждан самое решительное и даже угрожающее выражение лица было именно у меня! Потом вагон тронулся, и Вадик пошел по проходу, снимая сидящих пассажиров.

Я перемотала кассету к началу и буквально покадрово рассмотрела запись, запечатлевшую людей, которые вышли из вагона на остановке «Стадион «Кубань». Это ничего не дало, потому что из тех троих никто не крался к выходу со зловещим выражением на морде, никто не озирался по сторонам и не вытирал о подол окровавленные руки, так что опознать убийцу, если он там и был, мне не удалось.

Я вздохнула и тут же услышала громкий вздох позади себя. Это еще кто?! Время — без четверти девять утра, в телекомпании, кроме меня и охранника, никого не должно быть!

Я обернулась: никого! По спине пробежал холодок. Может, это призрак убиенного Усова пришел помочь мне разобраться в криминальной ситуации? Так и помог бы, чего вздыхать попусту!

— Чур меня, — пробормотала я, поворачиваясь к экрану.

Позади раздался долгий протяжный скрип. Я не выдержала, выбралась из кресла, обозрела помещение редакторской с высоты своего роста и успокоилась: на диване в плохо освещенном углу комнаты, завернувшись в некомплектную штору, мирно спал Семен. До сих пор он не шевелился и в полумраке был принят мной за кучу тряпок.

Я приглушила звук телевизора, чтобы не мешать человеку спать. Ему всего-то осталось подремать с четверть часа, скоро здесь будет полно народу и начнется обычный бедлам. Вот бедняга! Он явно опять дежурил в ночь, вторые сутки на работе, надо же такое выдержать!

Впрочем, дома Семену приходится гораздо тяжелее. У него жуткая теща, просто кошмар ночной, а не женщина! Мужественный Сема не жалуется, но совершенно случайно я в курсе его семейной драмы. Дело в том, что Семена угораздило жениться на младшей сестре мужа моей старой приятельницы Тани Болотниковой. Таким образом, его тещей стала Танькина свекровь, а уж рассказов о ней-то я в свое время наслушалась!

Виолетта Михайловна — настоящий монстр в образе человеческом. Она беспрестанно изводит окружающих, требуя к себе повышенной заботы и внимания, хотя у нее лошадиное здоровье, позволяющее шестидесятилетней бабе затевать многочасовые словесные баталии и неизменно выходить из них победительницей. Виолетта Михайловна с кровожадной радостью доводит до скандала любую житейскую ситуацию. Скажем, на любезное предложение детей поужинать вместе с ними вздорная баба язвительно отвечает, что на ночь глядя нажираются только свиньи, а картошка с мясом страшно вредна, в особенности людям, которые, как ее бестолковый сын, со дня на день обзаведутся язвой желудка, чего бессовестная невестка не учитывает либо по природной своей глупости, либо в надежде поскорее овдоветь. Дрянь, паскуда голозадая, не иначе на наследство зарится!

При этом противная тетка непрестанно упрекает окружающих в душевной черствости и ставит им в пример плаксивых и слюнявых персонажей мексиканских сериалов. А поскольку смотреть полезные и назидательные латиноамериканские «мыльники» молодое поколение категорически не желает, предпочитая им динамичные голливудские фильмы, коварная Виолетта Михайловна имеет обыкновение врываться в комнату детей в неурочное время и без проволочки врубать телевизор, как раз выдающий в эфир ночную порцию «мыла». А молодые супруги в этот поздний час либо мирно спят, либо наслаждаются тесным общением друг с другом! Право, есть от чего стать импотентом и мизантропом!

В общем, неизменная готовность Семена торчать на работе днями, ночами и сутками меня лично нисколько не удивляет. У нас тут, конечно, довольно беспокойно, но дома у бедняги просто бесконечный, как «Санта-Барбара», кошмарный ужастик!

Сочувственно вздохнув, я отвернулась от спящего и сосредоточилась на просмотре.

Вот что, значит, мой стажер называет «крупным планом»! На весь экран расплылся топорщащийся рыжей щетиной потный затылок, потом фокус вовсе пропал и нашелся уже на уровне кармана с торчащей из него рукояткой орудия убийства. Камера нервно вздрогнула, помешкала и рывками поехала вниз, являя взору невнятные картины, а именно: кусок костлявого запястья с массивным браслетом и дорогим хронометром; колено, обтянутое брючной тканью крупного плетения; полоску бледной волосатой кожи в просвете между вздернувшейся штаниной и коротким бежевым носком; наконец, стопы в летних штиблетах с прорезями.

Ну-ка, ну-ка, а это что такое? Я остановила картинку и пригляделась. Носки на ногах покойника производили впечатление двухцветных: светлый верх, более темный низ. Никогда не видела мужские носки подобной расцветки! От резинки до щиколотки — песочного цвета, а ниже — тоже цвета песка, но не сухого, а мокрого!

Ой! А ведь он, похоже, просто промочил ноги!

Я задумалась. День вчера был жаркий, дождей в городе не случалось уже больше недели, обычная августовская погода. От луж на дорогах не осталось и следа, водосточные канавы сухи, как горло похмельного алкаша, — так где же усопший бродил перед смертью?

— Леночка! Спасай! — На стул рядом со мной неожиданно рухнул взъерошенный Дмитрий Палыч.

Я поспешно нажала кнопку «стоп», убирая с экрана изображение.

— В вечерний выпуск нужен спецрепортаж! — сообщил шеф.

— Очень нужен? — все еще думая о мокроногом покойнике, поинтересовалась я.

— Позарез!

Я вздрогнула. С подозрением покосилась на шефа, вынула из видика кассету и спрятала ее в карман.

— Я тебе Андрюшу в операторы дам, — заискивающе сказал начальник. — И машина свободна…

— Машина — это хорошо, — согласилась я. — А Андрюшу не надо, пусть с Наташей работает. Я возьму Вадика.

Оператор он, конечно, аховый, закончила я про себя, но зачем посвящать в криминальную историю лишних людей! Куда ехать за спецрепортажем, я сообразила сразу: конечно, на очищенный усовской эйхорнией пруд птицефабрики!

Впрочем, этот пруд мне пришлось еще поискать. Я-то наивно полагала, что птицефабрика в окрестностях города одна-единственная, а оказалось, что их аж четыре. Что и говорить, кубанцы уважают нежное куриное мясо и питательные яйца!

Последовательно объезжать все места обитания несушек и бройлеров мне не хотелось. Вспомнив, что эйхорния — растение экзотическое, в природных условиях произрастающее в Индии, я сообразила, кто бы мог помочь мне в поисках места ее дислокации.

Оставив Вадика нетерпеливо дожидаться моего возвращения, я спустилась по лестнице на первый этаж, в редакцию газеты «Живем!» и прошла прямиком к верстальщикам.

За «Макинтошем» в углу просторной комнаты виднелась коротко стриженная, почти бритая белобрысая макушка.

— Петька там? — указав на этот блондинистый скальп, спросила я ближайшего работника мыши и клавиатуры.

— Пирепон-то? Там, куда ему деться!

Я удовлетворенно кивнула и проследовала в нужный угол.

— Петя, привет! — сказала я белобрысому юноше за «Макинтошем», без приглашения плюхаясь на свободный стул. — Ответишь мне на один вопрос?

Не снимая рук с клавиатуры, Петя посмотрел на меня большими голубыми глазами ласковой сиротки и кивнул.

Вот, всегда-то он такой молчаливый и благостный! И, что удивительно, при этом именно Петя Пирепон регулярно становится причиной самых жарких редакционных скандалов!

Дело в том, что душка и обаяшка Петя Суслачев придерживается нетрадиционных для нашего региона религиозных воззрений. Петя убежденный кришнаит. Внешне это выражается в том, что Петюша носит на шее деревянные бусики, волосы стрижет «под машинку», оставляя тоненькую, как крысиный хвостик, косичку на затылке, и никогда, повторяю — никогда! — не теряет благодушного настроения. Кажется, кришнаиты все такие миляги и душки, неизменно улыбчивые и всем довольные. Во всяком случае, именно такое впечатление сложилось у меня после посещения какого-то развеселого кришнаитского праздника в краевой филармонии. Мужчины там щеголяли в свободных одеяниях прелестных абрикосовых тонов, женщины — в потрясающих ярких сари, все приветливо улыбались и друг другу, и посторонним, пели мелодичные песни, усердно били в бубны и угощали гостей праздника восточными сладостями. Даже всем с собой на выходе давали крошечные пакетики с пирожными, похожими на знакомую нам «картошку». В общем, лично мне они очень по душе.

Однако главный редактор газеты «Живем!» относится к кришнаитскому благодушию совершенно иначе. По его мнению, в наших широтах оно катастрофическим образом ложится на почву отечественного «пофигизма». А скомпроментировал всех кришнаитов оптом в глазах уважаемого редактора все тот же Петя. Пребывая в уверенности, что все к лучшему в этом лучшем из миров, он то и дело допускает редкостные по глупости опечатки в статьях и заголовках, которые ему поручается набрать и сверстать.

Помню Петиных рук дело — дивной прелести подзаголовок к одной из новостных статеек: «Старушки получат пенисии!» Не пенсии, а именно пенисии! Петя допустил очаровательную опечатку, корректор Витя Трофимов ее проворонил, и газета так и вышла в свет. Право, я ожидала, что наутро под дверью редакции соберутся игриво настроенные бабушки, пришедшие истребовать обещанное! А главный редактор, отплевавшись кипятком, демонстративно прикнопил на редакционную доску объявлений вырезку со злосчастным заголовком «Старушки получат пенисии!», снабдив ее собственноручной припиской: «Которые будут отрезаны непосредственно у Суслачева и Трофимова в случае повторения подобного безобразия!»

Был еще случай, косвенно затронувший и нашу телекомпанию: Петя сверстал программу телепередач на февраль и напрочь позабыл, что в нем только двадцать восемь дней. Дотянул программу аж до тридцатого февраля! А когда сразу два главных редактора — газетный Сан Саныч и наш Дмитрий Палыч — примчались снимать с олуха стружку, Петя поднял на них лазоревые глазки и с подкупающим простодушием вопросил: «А что, должно было быть и тридцать первое?» После чего онемевшие главные рука об руку удалились глотать антистрессовый коньяк.

Что до прозвища Пирепон, то его славный парнишка Петя Суслачев получил после того, как набрал и даже сверстал маленькую заметочку, в которой рассказывалось об эксперименте в одном из европейских зоопарков. В ней была, в частности, такая фраза: «В одной клетке живут утка, шимпанзе и трехлетний пирепон». Вся редакция гадала, кто такой этот пирепон, даже к нам в телекомпанию бегали за советом. Предполагали разное: пирепон — это питон, пирепон — это кто-то перепончатый, а в итоге выяснилось, что Петюша банально не разобрал почерк журналистки, от руки набросавшей заметочку, и ничтоже сумняшеся окрестил пирепоном неразгаданного им тигренка.

— Петенька, — улыбаясь своим воспоминаниям, сказала я. — Скажи мне как кришнаит кришнаиту, где в окрестностях нашего города может произрастать экзотическое индийское растение?

— Ты не знаешь? — тихо удивился Пирепон. — Рядом с трассой Екатеринодар — Темрюк есть пруд, где растут индийские лотосы. Уникальное место, другого такого в России нет!

— Лотосы — это хорошо, — кивнула я, довольная тем, что не ошиблась адресом, нашла сведущего человека. — Лотосы — это просто замечательно. Но! Не лотосом единым жив кришнаит! Меня сейчас интересует эйхорния!

— Старушки получат пенисии! — неправильно истолковав мои слова, глумливо захохотал верстальщик за соседним компом.

— Слушайте, граждане, обуздывайте свое воображение! — возмутилась я. — Я понимаю, слово «эйхорния» для слуха русского человека звучит неприлично, но не до такой же степени!

— Эйхорния, эйхорния, — как ни в чем не бывало забормотал Пирепон. — Та, которая очищает воды священного Ганга?

— В том числе и их, — кивнула я. — А по осени ее скармливают священным индийским коровам.

— Так это возле НИИ птицеводства, — кивнул Петя. — На выезде из города, километрах в десяти по ростовской трассе. Я слышал об этой эйхорнии от наших, но сам еще не видел, хотя надо бы, конечно, съездить на экскурсию…

— Спасибо тебе, Пирепончик! — поблагодарила я, вставая. — Я рада, что в тебе не ошиблась.

Продолжая мило улыбаться, Петя смущенно потупил голубые глазки.

Итак, искомая птицефабрика на самом деле оказалась никакой не фабрикой, бери выше — настоящим Институтом птицеводства. Правда, у них там был опытный цех, и пруд тоже имелся — симпатичное такое озерцо, густо заросшее мясистыми зелеными листьями.

— Эйхорния! — победно воскликнула я, разглядев экзотического вида растительность в окошко автомобиля.

— Чего ругаешься? — характерно отреагировал на незнакомое слово Вадик, обернувшись ко мне с переднего сиденья.

— Саша, останови, пожалуйста, машину! — не ответив стажеру, попросила я водителя.

Вокруг простиралась абсолютно безлюдная местность: ни тебе гуляющих, ни рыбаков с удочками… Впрочем, откуда они тут возьмутся, одернула я себя, степь да степь кругом, до города километров десять, общественный транспорт сюда не ходит, сотрудники НИИ, наверное, приезжают на работу на личных авто. Да еще у них небось тут есть вахтенный автобус…

— Хорошая водичка, — сообщил Вадик, пробившийся к пруду черед камышовые заросли. — Просто удивительно! Такая чистая! Лучше, чем в бассейне! Может, искупаемся?

— Не сейчас, — ответила я, оглядываясь. — Не время. Первым делом, первым делом — самолеты, в смысле, птички.

Стажер безропотно повернул назад.

— Вадик, возьми камеру и пройди во-он туда, — я показала на недалекий бетонный забор. — Начни снимать этот курятник, а я подойду через минуту. Саша, подвези его!

Машина с оператором скрылась за поворотом, я посмотрела на часы — минут через пять слух о нашем прибытии достигнет ушей местного начальства, придется демонстрировать служебные удостоверения и убеждать руководство НИИ в социальной необходимости съемок. Так, пока суд да дело, быстренько сориентируемся…

Я рысцой пробежалась вокруг пруда, внимательно осматривая подступы к воде — и впрямь чистой, даже прозрачной. По поверхности вблизи берега прошла легкая рябь, я вгляделась в хрустальные глубины и увидела стайку каких-то маленьких серебристых рыбешек. Интересно, что это за живность? Венечка как-то рассказывал мне, что в водах так называемой Теплой Кубани — то есть в старом русле реки, куда сливает горячую воду городская ТЭЦ, живут и размножаются аквариумные рыбки. Вроде кто-то как-то их туда запустил, а рыбкам и понравилось. Венька на полном серьезе уверял меня, что, вооружившись удочкой, за пару дней рыбной ловли на Теплой Кубани начинающий аквариумист может совершенно бесплатно собрать себе неплохую коллекцию. Так, может быть, и вблизи экзотической эйхорнии поселились какие-нибудь редкие виды жаберных — или как там по-научному называют рыб? Не знаю, я не ихтиолог. В нашем доме в рыбе кое-что понимает только кот, да и тот специалист исключительно по всяческой мелочи, вот обычный толстолобик чуть крупнее бультерьера уже не в его компетенции…

В укромном месте под навесом ивовых ветвей обнаружился удобный спуск к воде — лишенный растительности глинистый участок примерно двухметровой ширины. В верхней его части сохранился отпечаток автомобильного протектора, здесь явно недавно стояла какая-то машина. Судя по размеру колес, машина была легковая, а больше ничего сказать не могу, следопыт из меня такой же, как ихтиолог, — неважный. К воде прибывшие на авто граждане, судя по отпечаткам обутых ног, топали пешком, но, опять же, сколько их было, этих самых ног и владеющих ими граждан, — один бог знает. А по траве, кажется, что-то тащили, вон как она примята, кое-где даже выворочена с корнем!

Я наклонилась, присматриваясь, и тут увидела в слегка подсохшей глинистой ямке совершенно удивительный след, больше всего напоминающий смазанный отпечаток небольшого ласта!

Может быть, это какой-то подросток плавал в пруду с соответствующим снаряжением?

— Наверное, так, — вслух решила я. — Потому что иначе остается предположить существование в наших широтах собственного лох-несского чудища! Для комплекта к эйхорнии, экзотика к экзотике!

Тряхнув головой, я бодро зашагала к бетонному забору, огораживающему территорию НИИ, но не успела подойти к гостеприимно открытым воротам, как увидела выезжающую из-за поворота машину. Вадик приветственно помахал мне ручкой в окошко.

— У них тут сегодня выходной, — сообщил он, подкатив поближе. — Начальства никого нет, и вообще из людей всего одна птичница на весь коровник…

— А сами-то коровы, то есть куры, здесь? Или у них тоже выходной? — спросила я, придерживая дверцу, чтобы оператору с камерой было удобнее вылезать. — Надеюсь, хотя бы птичек ты мне снял?

— Вот так ты их называешь? Птичек? — как-то неуверенно повторил Вадик. — Птичек-то я снял… Но…

— Ну и хорошо, — оборвала я. — Мне-то нужен в основном пруд, так что ты походи тут с камерой, поснимай, да еще, если сможешь, сорви для меня пучок вот той зеленой бяки. Только свежий пучок, красивый, как рыночный укропчик. Он мне нужен в качестве букета.

Вадик вытянул шею и с сомнением посмотрел на обширную плантацию эйхорнии:

— Придется ноги замочить!

— Ну и замочи, — сказала я и осеклась.

Мокрым носкам трамвайного жмурика, похоже, нашлось объяснение!

Пока Вадик с треском ворочался в камышах, как то самое лох-несское чудище, а водитель Саша привычно дремал в откинутом кресле, я сидела на берегу, неотрывно глядя на озерную гладь и усердно размышляя. Итак, как это могло быть? Владимир Усов мог приехать к озеру, чтобы полюбоваться на свою драгоценную эйхорнию. Или, может, ее удобрить пора было, нитрофосом каким-нибудь полить, прополоть или там окучить… Неважно, в общем, приехал он к озеру…

Стоп, а на чем он к нему приехал? Не на трамвае же?

Я закусила губу. Ладно, решение транспортной проблемы пока отложим. Итак, приехал он на чем-то к озеру, пошел проведать ненаглядную эйхорнию, промочил ноги… И что дальше? Возможно, увидел что-то такое, чего видеть был не должен.

Ага, лох-несское чудище он увидел! Вылезло оно из воды на солнышке погреться, глядь — а тут Усов! Огорчилась Несси, что ее расконспирировали, и давай преследовать ботаника! Догнала его уже в городе, в трамвае, заточкой саданула — вот чушь так чушь!

Нет, увидел он, наверное, ту самую машину под ивами, след от которой нашла я. И что? И ничего, встреча прошла в теплой дружественной обстановке. Возможно, его даже в город подбросили на той же машине, ведь мокрые носки ботаника даже просохнуть не успели. А потом, уже в черте города, Усов сел в трамвай, и тут же за ним пошел убийца…

— Это тебе сгодится? — мне на колени шмякнулся мокрый зеленый куст. — Не то что на букет, даже на венок хватит!

Я подпрыгнула:

— Вадик, ты с ума сошел?!

— Мало? — на полном серьезе спросил стажер.

Я внимательно посмотрела на него:

— Средних размеров корове хватило бы на комплексный обед!

— Есть хочется, — неожиданно подал голос водитель Саша. — Долго вы еще? У меня по режиму обед через полчаса!

— Обед у него! — хором возмутились мы с Вадиком.

— Да, обед! — с претензией заявил обычно кроткий Саша. — А что? Коровам, значит, можно обедать, а водителю нельзя? Водитель, значит, хуже последней скотины?

— Вот завелся! Сейчас поедем, — примирительно сказала я. — Скажу пару слов в кадре, и можно будет стартовать. Сюжет, считай, у нас есть. А этот эйхорниевый кочан я Пирепону презентую, ему приятно будет…

Сказано — сделано: вернувшись со съемки, я первым делом забежала в редакцию «Живем!» и торжественно вручила мило зардевшемуся Пете свежесорванный эйхорниевый букет.

— А куда бы мне его поставить? — задумался Пирепон. — У меня тут нет никакой посуды, кроме кофейной чашки!

Я поискала глазами и сдернула с подоконника литровую банку с мутно-коричневой жижей:

— А это что такое?

Пирепон потупился.

— А это Петька ленится чашку свою мыть, — обернувшись ко мне, с готовностью наябедничал второй верстальщик. — Он чай или кофе попьет, грязную чашку кипяточком из чайника сполоснет, а помои в эту банку и выльет. И так шесть раз за день!

— То, что надо! — не обращая внимания на смущение Пирепона, я затолкала в банку с грязной водой эйхорниевый кочан и водрузила «икебану» обратно на подоконник.

— А куда же теперь Пирепон помои сливать будет? — не унимался Петин коллега.

— А он еще одну банку заведет, — не задержалась я с ответом. — И станет потом переставлять букет из емкости в емкость, так что у него всегда будут в наличии и помои, и чистая водичка!

Жутко довольная собой, я вернулась в редакторскую, быстренько попила контрафактного — выклянченного у Славика — кофейку и побежала в аппаратную смотреть, что мы с Вадиком привезли со съемки. Дисциплинированный оператор успел уже загнать изображение с цифровой кассеты в компьютер, так что мне оставалось только пару раз щелкнуть мышкой. Проделав все необходимые для запуска записи манипуляции, я плюхнулась в мягкое кресло и приготовилась смотреть.

Сначала на экране появилось изображение добродушного толстого доктора в белом халате. Отвисшие щеки придавали эскулапу сходство с сенбернаром. Очевидно, поэтому хотелось услышать от него что-нибудь по ветеринарной части, но симпатяга доктор желал лечить отнюдь не собачек. С большой гордостью он сообщил, что медицинским центром «Проктолайф» освоена новая, суперсовременная методика лечения геморроя. Приобретенный клиникой аппарат с непроизносимым названием позволяет пациенту воочию увидеть на экране то, что раньше было доступно только оку проктолога! Доктор явно не сомневался в том, что его пациенты просто изнывают от желания полюбоваться донимающей их болячкой.

Я ухмыльнулась: очевидно, загоняя отснятый материал в компьютер, стажер немного промахнулся и зацепил предыдущую съемку. Слава богу, это не я записывала интервью в клинике «Проктолайф»! Мне трудно было бы удержаться и не предложить сенбернаристому доктору в развитие темы одаривать пациентов цветными фотографиями родного геморроя. В нарядных рамочках и с трогательной надписью: «Всегда с тобой!»

Душка-проктолог с экрана пропал, появилось красочное изображение неаппетитного плаката «Геморрой — враг твой!», потом вдруг возникло чье-то пугающе крупное око. Круглый глаз моргнул, камера дернулась и поехала вниз по крутой дуге, сопровождая изогнутый грязно-розовый шланг. Кишки мне показывают, что ли?! Двенадцать секунд — по таймеру — я пялилась на экран, пока до меня не дошло, что геморроидальная тема уже закрыта, и этот шланг — на самом деле никакая не кишка, а длинная тонкая шея…

— Вадик! — заорала я, не отрывая глаз от экрана.

И породила своим воплем цепную реакцию микрокатастроф: водитель Саша, со вкусом обедающий за большим столом в углу просторной комнаты, испуганно вздрогнул, выронил бутерброд и недовольно заворчал. Сандвич закономерно шмякнулся маслом вниз — прямо на колени сидящему рядом с Сашей Максу. Возмущенно вскрикнув, Макс быстрым движением смахнул бутерброд со своей штанины, и он метательным диском пронесся через все помещение в направлении двери, в проеме которой как раз возник испуганный моим криком стажер. Продемонстрировав великолепную реакцию, Вадик ловко отбил подачу кулаком, и несчастный бутерброд взмыл к потолку, уже в воздухе разваливаясь на куски. Обломки посыпались на головы присутствующим. Увесистый шмат маслянистой каши с сочным звуком ляпнулся на ладонь застывшему Саше.

— Возвращение блудного бутерброда, — очнувшись, ехидно прокомментировал Макс.

— Е-твое! — с чувством произнес Саша.

Тихо — из уважения ко мне — ругаясь, мужики спешно обирали с себя жирные крошки.

— Вадик, это кто?! — не обращая внимания на общую суету, я неверяще смотрела на экран.

— Это? — смахнув на пол комочек хлебного мякиша, стажер присел на диванчик рядом со мной. — Птички.

— Вижу, что не комарики, — нетерпеливо отбрила я. — Где ты это снял?!

— Да в том самом коровнике. То есть в курятнике…

— В страусятнике! — взвизгнула я, завороженно созерцая сцены на экране. — Вадька, это же страусы!

— А я так и подумал, — удовлетворенно сказал стажер, хлопнув себя по коленке. — Сомневался, правда, ты же сказала, что там куры… Да еще эта тетка, коровница, то есть курятница…

— Страусятница, — автоматически поправила я.

— Страусятница, — согласился Вадик. — Она сказала, что их к нам из Швеции завезли. В Швеции страусы разве водятся? По-моему, нет… Зато девки у них, судя по порнухе, как на подбор — здоровенные, голенастые, как те самые страусы. Я и подумал — может, это действительно куры, только такие особые, чистопородные шведские бройлеры. Большие и ногастые.

— Вадик, — озаренная новой мыслью, я порывисто обернулась к стажеру и схватила его за руку, замаслив себе ладонь. — А какие у них ноги?

— У девок? — переспросил Вадик.

Парни за столом у окна прекратили ругаться и навострили уши.

— Нет, у страусов! — уточнила я.

— Слушай, я не знаю, — занервничал Вадик, смущенный общим повышенным вниманием. — Что ты имеешь в виду? Ноги как ноги… Ну, длинные… Ну, голые… Какие еще? Серые…

— Да хоть фиолетовые в клеточку! Ты скажи, на ногах, на ногах у них что? Ласты?!

— Нет, черевички! — рявкнул Вадик, окончательно выведенный из терпения. — Ты спятила, что ли, какие ласты! Им вообще никакая обувь не положена! Коровница сказала, они даже зимой по снегу босиком бегали!

Я с искренним интересом разглядывала картинку на экране. В интерьере стандартного отечественного птичника с кормушками и поилками экзотические страусы смотрелись несколько неестественно. Вдобавок, усугубляя сходство с гигантскими игрушками, на шее у каждой птицы, как ценник, болтался квадратный картонный ярлычок с именем. «Буш» — прочитала я на табличке ближайшей к объективу камеры птички и хмыкнула: таких «ножек Буша» одной на десять порций хватило бы!

— Вот только мало их, — с сожалением заметила я.

— Всего было тридцать штук, но половина уже сдохла, — со знанием дела сообщил Вадик. — Страусоводы не знают, то ли корма им наши не подошли, то ли климат…

— Еще бы, босиком по снегу! — поддержала я.

Отпечаток незнамо чьего ласта на глинистом берегу пруда не давал мне покоя, так что в конце концов я не выдержала и прямо с работы позвонила Венечке Петрову.

Венечка — мой давний приятель и большой любитель всяческой живности. Начинал он как аквариумист, но декоративными рыбками не ограничился, постепенно обзаведясь довольно приличной коллекцией совершенно неаквариумных жаберных, включая пару двухметровых осетров, каких-то редких лягушек, ящериц и даже удавчика. Потом невесть откуда к этому бестолковому зверинцу приблудились хромой енот, мартышка и плешивый ослик, и, когда Венечкина двухкомнатная квартира стала походить на Ноев ковчег, он ее продал, купил земельный участок и начал строительство «Первого в России частного океанариума». Строительство обещало стать пожизненным, ибо, едва возведя первый этаж, Венечка под завязку набил его питомцами, для улучшения их жилищных условий надстроил второй этаж, заселил и его, затеял мансарду, присобачил к зданию разновеликие пристройки, соорудил крытые сарайчики, открытые загончики — и так без конца.

— Венька, привет! Как житье, бытье, зверье? — затарахтела я в трубку.

— Лена! Тебя мне сам бог послал! — неожиданно радостно отозвался Венечка. — Уж ты-то не откажешься мне помочь?

Я насторожилась. В прошлый раз, когда Венечка попросил помочь, мне пришлось объехать все зоомагазины города в поисках тридцати белых мышек, каждая из которых должна была весить от ста до ста двадцати граммов, не больше и не меньше. Не буду рассказывать, какими глазами смотрели на меня продавцы, когда я одну за другой возлагала мышей на весы, наотрез отказываясь покупать дистрофичных и ожиревших. В конце концов, помнится, мы взвесили три десятка микки-маусов гамузом, добившись нужного веса нетто. Венька перевешивать грызунов поштучно не стал, поверил мне на слово. А потом я узнала, что кондиционные мыши ему нужны были для того, чтобы составить идеальный рацион питания для молодой растущей анаконды! Плачущие белые мышки долго снились мне ночами…

— За мышами не пойду, даже не проси, — сразу предупредила я.

— Мыши не понадобятся, — заверил Венечка. — Вообще никаких кормов. Просто мне нужно на пару дней пристроить в хорошие руки Мурика.

— Ты же знаешь, у меня Тоха, — напомнила я. — Два кота в одной квартире вряд ли уживутся, разве что твой Мурик совсем маленький еще.

— Пятимесячный! — с жаром воскликнул Веня. — Совсем кроха, не линял еще!

— Не линяет — это хорошо, — заметила я. — Мне и одного линяющего Тохи хватает, ходит по дому, как целая отара мериносов… На пару дней, говоришь? Ладно, привози своего Мурика вечером, так и быть, на пару дней я стану ему родной матерью.

Венька растроганно всхлипнул.

— Не благодари, — отмахнулась я. — Лучше ответь мне на один вопрос: у нас в городе есть моржи?

— Мои теща с тестем, например, — ответил Веня.

Я озадаченно крякнула. Ну ничего себе! Никак Венька с ластоногими породнился?! Нет, я понимаю, любовь к животным и все такое, но не до такой же степени!

— Ты женился? Поздравляю, — осторожно сказала я. — А на ком?

— Ты ее не знаешь, она в Геленджике живет, в дельфинариуме работает, — как ни в чем не бывало ответил Венька.

— Выступает?

— Сейчас, в сезон, дважды в день, — вздохнул Венька. — Так что мы с ней и не видимся почти. Вот осень наступит, я ее сюда привезу на всю зиму, тогда и познакомитесь.

Ага, прошлой зимой у Веньки в специально оборудованном бассейне жил дельфин. А теперь, значит, моржиха поселится. Ну, ясное дело, не выгонять же на мороз родного человека, то есть родного моржа…

— У Наташки на зиму большие планы, — продолжал Венька. — Хочет в кино ходить, в театр и в гости, говорит, надоело гидрокостюм носить, хочется платье надеть…

Усилием воли отогнав видение дородной моржихи в вечернем платье с декольте, я облегченно вздохнула. Значит, Венькина жена — нормальная баба. А как же родственники-моржи?

— Слышь, Венька, ты про каких моржей говорил? Про людей, что ли? Которые зимой в прорубях плавают? — перебила я приятеля.

— Ну да. А ты про каких спрашивала?

— Тюлень ты! Я интересуюсь, есть ли у нас в Екатеринодаре какие-нибудь ластоногие на вольном выпасе? В смысле, в дикой природе?

— Спятила? Чай, не в Гренландии живем!

— Нету, значит? Жалко, — расстроилась я.

Венька задумчиво посопел и вдруг великодушно предложил:

— Ну, если хочешь, я тебе лично устрою котика.

— У меня уже есть котик, — напомнила я. — А считая твоего подкидыша Мурика, даже два!

— Морского котика!

— Нет, спасибо, мне и своего сухопутного хватает, — я уже думала о другом. — Спасибо, Венька, как-нибудь увидимся.

— Так я Мурика привезу? — выкрикнул Венька.

— Привози, привози, — я положила трубку и задумалась.

Так кто же это шлялся в ластах у пруда птицефабрики?

Ближе к вечеру по кабинету опять метался Дмитрий Палыч: на его взгляд, подготовленный к эфиру выпуск новостей был недостаточно интересен. Ну что это за новости: ни одной, даже самой завалящей сенсации?

Я была совершенно согласна с начальником, но помалкивала, злясь сама на себя: ну что мне стоило зайти в коровник, тьфу, в птичник, вместе с оператором? Такой материал для сюжета!

— Придется обойтись без страусов, — с сожалением сказала я Вадику. — Одними общими планами птичника и Института птицеводства. Для отдельного страусиного сюжета информации не хватает, а в сюжет про эйхорнию страусы, пожалуй, не ложатся. Оттянут одеяло на себя…

— Жалко, — погрустнел стажер. — У меня есть такой дивный крупняк одной птички — она прямо в объектив сунулась, думал, клюнет!

— Жалко, — согласилась я.

— Жалко, что не клюнула, — съязвил прислушивающийся к нашему разговору любопытный Слава. — Лобового столкновения с разогнавшимся страусом никакая оптика не выдержит, вот заплатили бы вы в складчину за разбитый объектив, и было бы вам тогда жалко! Только уже не пропавшего сюжета, а своих денег!

— А как они выглядят, эти деньги? — Вадик посмотрел на меня мечтательно затуманившимися глазами. — Нам в институте стипендию давали так редко и такую маленькую, что я уже и не помню, какие они, деньги! Нет, десятки помню, полтинники тоже, а вот сторублевую купюру воображаю уже с трудом, про пятисотки и говорить нечего. Вроде они красные, да? Или синие? Зеленые — это доллары, помню, хотя тоже давненько не видал…

— Я тоже, — эта моя реплика поставила точку в неделовом разговоре. — Давай-ка решать, что будем делать с сюжетом!

Мы посовещались и нашли выход из положения: обошлись и без страусов, одними эйхорниями и туманно-интригующей информацией о гибели Усова. Жаль только, показать усопшего не могли — вовсе не из этических соображений, а потому, что такого видеоматериала у нас, по мнению ментов, просто не было. Признаваться же в том, что мы с Вадиком слегка попартизанили и запасли копию, мне показалось крайне неразумным.

Я много раз убеждалась в том, что уважаемые силовики норовят путать понятия «свободная пресса» и «служебная собака»: по их мнению, обе в идеале должны быть оснащены коротким поводком, строгим ошейником и намордником! Вместо благодарности за труды тем же вечером я получила нагоняй — с доставкой на дом. Собственно, я не получила бы его, если бы не заехала к себе на квартиру, чтобы по велению Коляна проверить электронную почту.

Нервозные вопли телефона я услышала еще на лестнице. Как назло, ключ заело в замке, пришлось провозиться несколько минут, но телефон не отрубался, верещал, как подстреленный. Мельком удивившись тому, что кто-то проявляет такую настойчивость, с упорством идиота звоня по домашнему номеру, когда гораздо проще и вернее звякнуть мне на сотовый, я вломилась в прихожую и схватила трубку. Сумка съехала с моего плеча, ударила ремешком по локтю, я выронила телефонную трубку, и она со стуком упала на пол.

— Твою дивизию! — вполголоса выругалась я, в потемках шаря рукой по линолеуму.

Ворвавшись в дом, зажечь в прихожей свет я не успела, а входную дверь уже захлопнула.

Под руку попадались только крупногабаритные кроссовки Коляна. Не переставая тихо ругаться, я выпрямилась, нащупала на стене выключатель, зажгла свет, подняла трубку и не из хулиганства, а только по инерции произнесла в нее:

— Вашу мать!

— Мать вашу! — немедленно откликнулась трубка разъяренным мужским голосом.

Это было так похоже на пароль и отзыв, что я подумала, будто звонит наш приятель Миша, большой любитель телефонных шуточек.

— База торпедных катеров! — упреждая любимую Мишину реплику, с радостной готовностью объявила я. — Предоставляем прокат торпед, берем заказы на поражение целей, оптовым заказчикам скидки, каждый десятый выстрел — бесплатно! Призовая игра гарантирована.

В трубке замолчали.

— Мишель, это ты? — удивленная отсутствием ожидаемого басовитого хохота, спросила я.

— О каких выстрелах речь? — подозрительно спросил голос, не очень похожий на Мишин.

— О! Это не Миша? Тогда пардон, я пошутила. А кто вы?

— Это я, почтальон Печкин, принес заметку про вашего мальчика, — злобно сказали в трубке. — Это пресс-служба ГУВД края, майор Михряков, вот кто! А кто вам, уважаемая Елена Ивановна, позволил распространять нездоровые сенсации и предавать огласке непроверенные факты?!

Тут мне все стало ясно: исправно функционирующие внутренние органы, в смысле, органы внутренних дел, оперативно реагировали на мой репортаж в вечернем выпуске новостей!

— Сергей Леонидович, дорогой! — сладким голосом воскликнула я. — Какие такие непроверенные факты? Вы про эйхорнию и ботаника Усова? Так результаты научного эксперимента я видела, обоняла и осязала самолично, ведь упомянутый пруд доступен всем и каждому! Да и трамвайного жмурика, опять же, имела сомнительное удовольствие созерцать воочию! Это зрелище тоже было бесплатным, билеты с нас никто не спрашивал, даже кондукторша…

— Елена, не юли! — рявкнул майор. — Мы что, первый год знакомы? Признавайся, откуда тебе стала известна личность убитого? Тут целая опергруппа парится, разбирается, что к чему, а ты уже впереди всех на белом коне! У покойника, между прочим, никаких документов при себе не было, и пальчики его в картотеке не засвечены, говори, откуда узнала, кто он!

Я тихо засмеялась, прикрываясь ладошкой:

— Эх, Сергей Леонидович, Сергей Леонидович! Вот вы пресс-служба, а газет не читаете!

— При чем тут газеты?

— А при том, что в последнем номере «Микрополиса» про ученую деятельность гражданина Усова все-все обстоятельно прописано было! И портретик нашего ботаника там был! А наружность у него, сами видели, запоминающаяся, одни уши растопырчатые чего стоят, да и волосики такие рыжие не всякий день увидишь! Я статейку прочитала, гражданина ботаника запомнила и, как следствие, опознала его в трамвайном покойнике! Вот и весь секрет!

В трубке повисла тишина. Я злорадно прислушивалась к тяжелому сопению майора.

— Блин, — наконец довольно спокойно сказал он. — Вот ведь блин!

— Комом, — напевно добавила я.

— Молчи, зараза, — уже беззлобно, даже чуть виновато буркнул майор. — Ох, знаю я вашего брата. Небось недоговариваешь, темнишь чего-нибудь по профессиональному обыкновению!

— Никак нет, не темню! — бодро воскликнула я. — Товарищ майор, разрешите идти?

Отбитый по всем позициям Михряков промолчал, я положила трубку, послала телефонному аппарату воздушный поцелуй и, пританцовывая, вплыла в комнату: один ноль в мою пользу!

Нет, я ничего не имею против нашей доблестной милиции и прочих силовых структур! Как мирный и обычно вполне законопослушный гражданин, я ценю труд тех, чья служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. Жаль, конечно, что она порой не видна и на второй взгляд, и на третий, но не о том речь. Просто очень неприятно, когда кто-то бесцеремонно и бестолково вмешивается в твою работу, пытается ее контролировать, направлять и ограничивать поток информации, без которой население обречено на мучительный сенсорный голод. Увы, по этому пункту мнения прессы и органов то и дело расходятся.

Но вернемся к вопросу об информационном голоде: я ведь заехала домой только для того, чтобы проверить электронную почту!

Все еще приплясывая и невнятно напевая, я запустила компьютер и посмотрела, что насыпалось мне в почтовый ящик. Ага, сразу три письмеца от Коляна, понятно теперь, почему он на меня сердился… А что еще? Куча сообщений из агентства «Интерньюс», я у них в списке рассылки… Какие-то рекламные агитки… А это что такое?

С откровенным недоумением я рассматривала цветную картинку, больше всего похожую на квадрат, вырезанный из школьной тетрадки в клетку, причем клеточки были аккуратно и на первый взгляд бессистемно раскрашены в разные цвета. Я сосчитала их: десять на десять, всего, стало быть, сто клеточек. Гм… Есть, кажется, такая игра, стоклеточные шашки… или шахматы? Но там-то доска в любом случае черно-белая!

— Фэн-шуй какой-то, — растерянно пробормотала я.

Интересно, кто прислал мне это произведение абстрактной живописи? Кто отправил сообщение? Я посмотрела: загадочный радужный квадрат оказался анонимкой!

— Ничего не понимаю, — честно призналась я.

Эх, был бы рядом Колян, он бы, наверное, быстро нашел способ узнать, откуда к нам пришло это сообщение, а я в компьютерных делах не разбираюсь, знаю только самые элементарные операции — как создать файл, открыть-закрыть, сохранить…

Машинально я потянулась к полочке над монитором, на ощупь достала из коробки дискету и переписала на нее разноцветное диво. Потом почистила свой виртуальный почтовый ящик, вышвырнув в корзину пустопорожние сообщения, написала три ответа на три мужних записочки, отправила их, дождалась подтверждения доставки и со спокойной совестью вырубила компьютер. Забегу дня через два, а сейчас мне пора покидать родные стены, потому как час уже поздний, а в Иркиных хоромах Томка и Тоха ждут — не дождутся вечерней кормежки.

Уже поднявшись с вращающегося табурета, я зацепила глазом дискету. Куда бы ее определить? Мозги сработали сами по себе, проассоциировав одну загадку с другой: положу-ка я эту дискетку в зеленый фэн-шуйский конверт с газетной вырезкой!

Я потянулась к книжной полке, привычно пробежалась пальцем по корешкам: помню, оставила конверт торчать между томиками Стругацких…

Пальцы, как по клавишам, скользнули по корешкам и уперлись в боковину полки. Конверта не было!

Удивленная, я внимательно осмотрела книжный шкаф ряд за рядом, но приметного зеленого конверта не нашла. А вот же он, лежит на полочке рядом с принтером… Странно, не помню, чтобы я его туда клала… Склероз? Или уже маразм?

Опасливо прислушиваясь к себе — не обнаружатся ли еще какие признаки фатального расстройства мозговой деятельности, — я сунула дискету в задний карман джинсов, конверт в сумку, вздернула торбу на плечо и вышла из квартиры. Закрыла дверь на ключ, спустилась во двор, села в машину, и тут меня одолело сомнение — а заперла ли я входную дверь? Пришлось идти проверять. Дверь оказалась закрытой, я успокоилась, побежала вниз, но тут же усомнилась, а выключила ли я свет в прихожей? Вернулась и открыла дверь, заглянула в прихожую: свет горел, быстро ударила по выключателю.

— Газ не включала, воду не открывала, к окнам не подходила, — вслух припомнила я, могучим волевым усилием заставляя себя покинуть лестничную площадку.

Спустилась во двор и обнаружила, что забыла закрыть машину!

Похоже, ранний склероз действительно нашел свою жертву!

Жора Клюшкин был совершенно уверен, что стал бандитом с благословения церкви.

Дело было так. Принимая крещение, двухлетний Жорик орал благим матом, умолкая только в момент полного погружения в купель. Радуясь короткой передышке, священник непроизвольно задерживал ребенка в прохладной водице чуть дольше, чем следовало, что не добавляло маленькому Жорику хорошего настроения.

— Крещается раб божий… как имя? — перейдя с напевного баса на конфиденциальный шепот, спросил батюшка у Жориной мамы.

— Жорик, — с готовностью подсказала мамочка.

— Георгий! — мажорно пророкотал священник.

— Ва-а-а! — в той же тональности отозвался Жорик, напрочь заглушив основную партию.

Соревноваться в крике с молодым растущим организмом мудрый батюшка не желал.

— Дайте ребенку игрушку! — деловитый речитатив священника привнес в каноническое многоголосие элемент модного рэпа.

— Гу! — в тему подхватил чуткий Жорик, лягнув пяткой крестного папу.

По рядам присутствующих прошло движение: из рук в руки Жорику передали игрушечный пистолет на батарейках.

— Крещается… — снова завел батюшка.

— А-а-а! — мощным крещендо перекрыл его Жорик.

Багровея, священник набрал в грудь воздуха. В образовавшуюся паузу очень удачно легло джазовое соло Жорика на пистолете:

— Трах-тах-тах!

— Отдай-дай-дай! — пискляво завел за спинами гостей пацаненок, лишенный в пользу Жоры личного оружия.

Так слаженный дуэт спевшихся батюшки и Жорика украсился звонким подголоском.

— Раб божий… — возвысил голос священник, твердо намеренный довести свою партию до конца.

— Ай! Ай! Ай! — цыганисто всхлипывая, громко затопал ногами обезоруженный малец.

Эта удалая чечетка отозвалась эхом под сводами и легкой танцевальной дрожью в коленях присутствующих.

— Георгий! — рявкнул батюшка.

Неугомонный Жорик так и принял крещение с пистолетом в руках.

— Боюсь, как бы он теперь бандитом не стал, — посетовала на выходе из храма Жорина мамочка.

— Почему, как с пистолетом, так сразу бандитом? — попытался успокоить ее рассудительный супруг. — Может, он милиционером будет? Или военным! Оружейником, на худой конец!

Но мама лучше знала своего сына и в конце концов оказалась права.

Правда, Жора не стал профессионалом высокого класса. Он даже не приобрел какой-нибудь узкопрофильной криминальной специальности — так, преступник-разнорабочий, бандит-за-все. Однако в провинции, где редкий авторитет мог позволить себе штатного киллера, средней руки мастер-универсал вроде Жорика мог рассчитывать на постоянный ангажемент.

Действительно, у Жорика был хозяин — коммерсант-предприниматель, владелец сети ювелирных магазинов с тематическими названиями: «Золотой гусь», «Золотой петушок», «Золотая рыбка» и «Серебряное копытце». Звали его Аркадий Валентинович Раевский. В штатном расписании сотрудников Жора числился ночным сторожем, получал небольшую зарплату и полный социальный пакет, но трудился лишь время от времени и отнюдь не по профилю.

Работа Жорику, в принципе, нравилась, но он очень не любил иметь дело с неординарными личностями. «Психи», как он их называл независимо от характера неординарности, обычно отличались нетипичными реакциями и непредсказуемостью. Это страшно усложняло работу Жорика, потому что, в свою очередь, требовало нестандартных решений и от него.

Что эта телевизионная баба из разряда психов, Жорик понял со второго взгляда. Почему со второго, а не с первого? Потому что первый взгляд он бросил на телеэкран, а там баба выглядела вполне прилично, хотя и стояла на берегу пруда дура дурой — с микрофоном в одной руке и пучком какой-то морской капусты в другой.

Ничего, нормальный клиент, решил было Жорик, прикидывая, как он будет действовать: квартирку обшарит, пока хозяйка на работе, а саму бабу подкараулит на маршруте. Долго ли умеючи?

Однако уже второй взгляд, мельком брошенный Жориком на клиентку из темноты парадного подъезда, заставил его усомниться в успешности выбранной тактики.

Притаившись в темном углу под лестницей, Жорик пропустил мимо бабу, галопом проскакавшую наверх, в свою квартиру на втором этаже, и задумался. Резвость дамочки ему не понравилась. Ишь, какая прыткая! Прогалопировала без остановки, в почтовый ящик не заглянула, перед ступеньками не притормозила — а ведь в подъезде темно, хоть глаз коли, неужто не боится оступиться?

Беззвучно поворчав, Жорик приготовился ждать, но тут в подъезд по-хозяйски вошел неопределенной масти кот, принявшийся неторопливо и методично метить территорию: рассохшиеся двери подъезда, нуждающиеся в покраске стены, выщербленные ступеньки, металлические основания лестничных перил и даже самого Жорика, в последний момент избежавшего принудительной ароматизации, спасшись бегством. Оступаясь во тьме, Жорик поднялся на лестничную площадку между первым и вторым этажами, поправил ломик в рукаве спортивной куртки и выжидательно уставился на дверь, местоположение которой выдавала светящаяся, как прицел, точка дверного «глазка».

Окруженный радужным ореолом желтый светлячок гипнотизировал, разморенный духотой Жорик начал клевать носом и потому пропустил момент, когда сумасшедшая баба, хлопнув дверью, кубарем скатилась по лестнице во двор.

— Е-твое! — конспиративным шепотом выругался Жорик, слезая с удобного широкого подоконника.

Обернутый материей ломик с мягким стуком упал на пол. Продолжая беззвучно материться, Жорик нагнулся и подслеповато прищурился, всматриваясь в темноту в поисках орудия труда. Ухо его обдало ветром: мимо, вверх по лестнице, кто-то пронесся. Опять она, с запозданием понял Жорик, увидев, что дверь квартиры снова распахнулась. На ступеньки пролился желтый свет из прихожей квартиры, и на бетоне площадки у самых ступенек следующего марша Жорик увидел искомый продолговатый тряпичный сверток. Обрадовавшись, он опустился на четвереньки, и тут свет погас, дверь хлопнула, и сверху — Жорик едва успел отпрянуть к стене — проскакала неугомонная баба. И чего разбегалась, спрашивается?!

Опаздывающий Жорик тихо застонал, поспешно зашлепал ладонью по полу в поисках ломика, нашел, и в этот момент все та же заводная баба, вихрем взлетев по лестнице, наступила ему на руку каблуком!

Жорик беззвучно взвыл, машинально отдернул пораженную руку, потряс ею в воздухе и с откровенной ненавистью посмотрел в сторону квартирной двери. Ломик остался лежать на площадке, неразличимый во мраке.

— Черт с ним, — прошептал себе под нос Жорик, потихоньку ретируясь к выходу из подъезда. — Что я, руками работать не умею?

Прямо у подъезда, уткнувшись в увитые алыми розами шпалеры, стояла машина, на которой приехала баба. Увидев ее, Жорик моментально составил новый план действий — вернее, подобрал вариант из успешно опробованных ранее.

Он подошел к «жигуленку» и осторожно подергал ручку дверцы — сигнализация не завопила. Жорик удовлетворенно потер руки, поморщившись при прикосновении к отдавленной ладони, и пошел вокруг автомобиля.

Он внимательно присматривался к окошкам, и не зря: со стороны водителя стекло оказалось приспущенным. Жорик попытался просунуть в щель руку — не получилось, мешал рукав спортивной куртки. Закатать рукава повыше не позволяли тугие манжеты, поэтому Жорик, недолго думая, снял куртку и аккуратно повесил ее на шпалеру. Потом, вспомнив кое-что важное, достал из кармана куртки пачку долларов и переложил ее в карман джинсов. Деньги предательски торчали из кармана тесных штанов, но не оставлять же их без присмотра!

Жора вернулся к машине, просунул руку в салон и открыл сначала одну дверцу, потом другую. Сел сзади, закрыл дверцы, подумав, опустился на пол между сиденьями и приготовился ждать, с тихим хрустом разминая пальцы. Правая рука болела, и Жорик не чувствовал ни малейших угрызений совести по поводу того, что собирался совершить. Надо же, оттоптала руку человеку, поганка! Да за это убить мало!

Едва я села в «жигуль», как зазвонил сотовый. Я не люблю разговаривать по телефону, когда веду машину: если увлекусь беседой — забуду, как рулить; если отдамся полностью процессу вождения — не поговорю как следует. Поэтому я погодила заводить авто, отцепила с пояса мобильник и поднесла его к уху.

— Да?

В трубке зазвучал голос — непонятно, чей именно: слышимость была неважная. В надежде на улучшение качества приема я выбралась из машины, и голос в трубке усилился.

— Лен, это ты? Привет! Это Люба.

— Привет! — искренне обрадовалась я. — Ты откуда звонишь?

Любка — отличная девчонка, то есть, собственно, давно уже не девчонка, а молодая деловая дама, одинокая мать подрастающей дочери. Впрочем, дамой ее тоже не назовешь: сколько помню, Люба всегда ходит, точнее, бегает, в джинсах, кроссовках, стриженные «под мальчика» выгоревшие волосы всклокочены, на физиономии — выражение озабоченности, забавно сочетающееся с иронической улыбкой. Умненькая девочка в свое время окончила иняз, по-английски шпрехает как Маргарет Тэтчер и применяет эти знания в порту города Темрюка — насколько я понимаю, Люба грузит пароходы. Ну, не лично грузит, а как-то руководит процессом, который я представляю себе довольно смутно. Так или иначе, жить Любаша вынуждена в упомянутом портовом Темрюке, так что видимся мы с ней редко, а жаль!

— Я в Краснодаре, — сказала Люба.

— А точнее?

— Точнее, на улице Западной, рядом с твоим домом. Синий «вольвешник» припаркован у клумбы с какими-то здоровенными голыми бодылками — это у вас бамбук, что ли? Я в нем сижу.

— В бамбуке? — не поняла я.

— Еще чего! В «вольвешнике»! Если уж тебе нужна точность, на переднем сиденье, рядом с водителем!

— Ух ты, у тебя водитель? — не без зависти восхитилась я. — Надо же! А я вот сама рулю…

— И зря, — перебила меня Люба. — Что это мы, сразу на двух автомобилях поедем, как свадебный кортеж? Двигай сюда, заднее пассажирское сиденье в твоем полном распоряжении!

— Уже иду, — с готовностью отозвалась я, поспешно поднимая стекло в окошке Иркиного «жигуленка».

Машина припаркована на славу, постоит спокойно в моем дворе до завтра. Я выдернула ключи из замка зажигания, захлопнула дверцу и на сей раз убедилась, что автомобиль герметично закупорен.

Клумбу с бодылками, как их назвала Люба, я прекрасно знала: это опытная плантация моего соседа-мичуринца. В конце мая неугомонный дедусь самозахватом занял клумбу и посадил на ней какое-то неведомое науке однолетнее растение, поначалу отдаленно напоминавшее огуречный куст, но без характерных цветов и плодов. Уже к августу из травы вымахало что-то вроде гигантского раскидистого борщевика, только с красно-зелеными листьями, здорово смахивающими на пальмовые. Окрестная детвора, жарким летом играя в африканских папуасов, эти разлапистые листья оборвала начисто — на тростниковые юбчонки. На оголившейся клумбе остались только длинные узловатые стволики, действительно очень похожие на бамбук.

Сократив путь, я пробралась через клумбу и вылезла из зарослей ложного бамбука прямо к капоту иномарки сочного ультрамаринового цвета.

— Колер автоэмали подсказан цветом морской волны? — поинтересовалась я, забираясь на заднее сиденье.

— Почему? — Люба перегнулась, чтобы чмокнуть меня в щеку.

— Ну как же, Темрюк расположен на берегу Азовского моря, а вы находитесь в порту…

— Мы находимся в заднице, — грустно вздохнула подруга.

— Любопытная география, — заметила я.

Трудноразличимый в полумраке салона водитель молча тронул машину с места.

— Куда едем? — спросила я.

— В гостиницу, — ответила Люба. — У меня там номер-люкс, коньяк, икра, шоколад и пирожные в ассортименте. А еще у меня там один человек…

— А я вам не помешаю? — обеспокоилась я. — Третий лишний! Если, конечно, за то время, что мы с тобой не виделись, ты не пристрастилась к нетрадиционным сексуальным игрищам. Тогда сразу предупреждаю, я в этом не участвую, коньячку, так и быть, с вами выпью, пирожные стрескаю — и домой, баиньки. У меня муж.

— Объелся груш, — грустно срифмовала Люба. — Не бойся, Содом и Гоморру я не планирую. Ты нам нужна как источник информации.

— Это пожалуйста, — согласилась я, откидываясь на мягкий диванчик сиденья. — Источником побыть я могу. Пофонтанирую на любую заданную тему. Кстати, что тебя интересует?

— Дерьмо! — с чувством произнесла Люба.

— Прости, я что-то не то сказала? Это ты меня обругала или просто так, от полноты чувств выражаешься?

— Меня интересует дерьмо! — несколько спокойнее повторила подруга.

— Это свежо, — озадаченно протянула я. — В смысле, конечно, не свежо, какая может быть свежесть в дерьме… Но оригинально… Слушай, а в каком качестве оно тебя интересует?

— В качестве фекалий.

— Хорошо, что не в качестве фетиша! — хмыкнула я. — А вообще-то, хотелось бы поподробнее, что-то я ничего не понимаю.

— Сейчас поймешь. — Порывшись в объемистой сумке, Люба передала мне тонкую пластиковую папочку с бумагами. — На вот, почитай пока, в общих чертах будешь в курсе. А подробности тебе мой знакомый выдаст, это он нас в гостинице ждет.

Молчаливый водитель, не дожидаясь просьбы, нажал какую-то кнопочку, и нутро салона озарилось мягким светом. Я вынула из папочки пару скрепленных между собой листков и погрузилась в чтение.

Через минуту я уже хихикала, с большим трудом удерживаясь, чтобы не расхохотаться в полный голос: мрачное Любино лицо ясно говорило о том, что она к веселью не расположена. Почему — я пока не понимала, но не спрашивала, резонно полагая, что вскоре все само собой выяснится, и наслаждаясь чтением представленных мне текстов.

В переложении с канцелярского языка на человеческий история, позднее дополненная комментариями Любы и ее знакомого, выглядела так.

Любкина компания, загружающая разным добром суда в порту, должна была поставить на некое судно банальные канцтовары: клей, всяческую бумагу, скотч, почтовые конверты и прочее. Ну, закончились у моряков эти простые, но важные предметы быта: сухогруз болтался в нейтральных водах уже больше двух недель и должен был болтаться еще, как минимум, столько же. Ладно, скотч или маркеры, но туалетная бумага нужна была ребятам позарез!

Не предвидя никаких сложностей, капитан отправил список дефицита в Любкину контору, а уж Люба лично повезла его в таможню, без разрешения которой на борт иностранного судна нельзя передать абсолютно ничего. Забыла сказать, судно ходило под мальтийским флагом, но с командой, наполовину состоящей из русских моряков, и под командованием капитана-украинца.

Итак, Люба привезла чин чином оформленные бумаги в таможню, и тут ее ждал в высшей степени неприятный сюрприз: начальник, чья подпись была необходима, потребовал доказать ему, что упомянутые в перечне предметы не являются запчастями для судна.

— Как же, скотч крайне важен, чтобы латать пробоины, — по-приятельски пошутила было Люба с тупым начальником: в школе они с этим капитаном Василием Петровичем Гавриковым, в ранней юности — Васяткой, сидели за одной партой.

Однако годы работы в таможне превратили Васятку в жуткого чинушу и взяточника, поэтому он даже не улыбнулся Любиной шутке. Мол, или докажите, что туалетная бумага и конверты не есть судовые запчасти, или извольте выйти вон.

Как это ни глупо, но Любе было бы легче доказать, что она не верблюд. Понадеявшись, что скудоумный Васятка через день-другой будет в лучшем расположении духа и подпишет-таки бумагу, она ушла восвояси и вернулась на следующий день — на всякий случай вооружившись многостраничным списком судового оборудования и запчастей. Как человеку разумному, ей казалось, что отсутствие в этом перечне канцтоваров говорит само за себя.

Не тут-то было! Алчный капитан Гавриков уперся рогом, требуя документ, в котором черным по белому было бы написано, что скотч и прочее не являются запчастями. При этом вредоносный Васятка ссылался на инструкции, на деле откровенно вымогая взятку.

Будь на то Любина воля, она сунула бы мерзавцу конвертик, и дело с концом, но тут в игру вступил разъяренный проволочкой капитан сухогруза — Петро Осипчук. Будучи классическим упрямым хохлом, он решил повоевать с таможенником его же оружием. В равной степени страдающая от отсутствия туалетной бумаги и от скуки, команда капитана Осипчука поддержала, и Гаврикову приготовили западню.

Знаете, что такое фекалии? Правильно, дерьмо. Несколько десятков регулярно питающихся моряков ежедневно производили немалое количество упомянутой субстанции. А куда ее девать? Не в море же? Поэтому специально оборудованный транспорт регулярно забирал с судна так называемые фекальные и лияльные отходы — разумеется, по накладной: не будем забывать, что сухогруз стоял в нейтральных водах и, стало быть, его фекалии ввозились в Россию из-за границы.

Так вот, вся прелесть ситуации заключалась в том, что неправильное оформление документов на фекалии превращало их в контрабанду, каковую таможня по инструкции должна была арестовать, в течение определенного времени хранить на складе и лишь потом реализовать по собственному усмотрению!

Битва двух капитанов была краткой: Осипчук одолел Гаврикова его же собственным оружием. В результате грамотно составленного заговора Васятка Гавриков — не лично, а как представитель таможни, — в полном соответствии с правилами стал счастливым обладателем целой цистерны контрабандных какашек.

— Ну и какие проблемы? — стараясь не слишком оскорбительно хохотать, сочувственно сказала я господину Гаврикову, едва мы успели выпить за знакомство. — Действуйте и дальше по своей инструкции! Чего уж проще, фасуйте свои фекалии по бочкам, как молоко или квас, и торгуйте контрабандными какашками в розлив! Садоводы-огородники будут покупать как отличное натуральное удобрение. А что? Вот, говорят, в Китае каждый гость просто-таки обязан хоть раз испражниться на огороде хозяина. Очень ценятся там эти самые фекалии.

— Что же мне теперь, в Китай это дерьмо волочь? — угрюмый Васятка Гавриков глянул на меня со злостью.

Слегка приподняв брови, я выразительно посмотрела на подружку Любу: ну чего ради я буду помогать такому неприятному типу, как Васятка Гавриков? Страшная месть Осипчука со товарищи казалась мне не только остроумной, но и вполне справедливой.

— Ленка, будь человеком! Я тебя прошу, помоги, — попросила Люба. — Дело в том, что они никак не могут торговать в розлив. Они уже слили это дерьмо в старый рисовый чек.

— В рисовый? Точно, прямиком по китайскому пути идете, — я продолжала подкалывать противного Васятку.

— Лен, я серьезно, помоги, а? — обычно ироничная, Люба даже не улыбалась. — Мое начальство катит бочку на меня — мол, не уследила, проворонила, как морячки заварили кашу…

— Какашу, — не унималась я.

— И с экологами у нас теперь жуткий конфликт, — продолжала расстроенная Люба. — На штрафах мы вот-вот разоримся, и что с дерьмом этим делать — непонятно.

— Может, оно само растворится? — подал голос угрюмый Васятка.

— Лет за пять, если регулярно перекапывать, — кивнула я. И, не удержавшись, съязвила: — А вы в фермеры переквалифицироваться не хотите? Я имею в виду, когда вас из таможни попрут? А то есть смысл застолбить этот самый рисовый чек под сад-огород. Думаю, через пару лет это будет самое плодородное поле в округе.

— Ты лучше скажи, где нам найти то растение, про которое ты накануне в новостях рассказывала, — попросила Люба.

— А! Вот в чем дело! — С большим опозданием до меня дошло, почему со своей дерьмовой проблемой Люба и капитан Гавриков пришли именно ко мне. — Вам эйхорния нужна? Так это можно устроить! Хотите, отвезу вас к пруду? Только грести из воды эту зелень и волочь ее в Темрюк вы сами будете, я силосозаготовками не занимаюсь.

— Поехали, — капитан Васятка вскочил с места, резко отодвинув в сторону блюдо с пирожными.

Едва успев выхватить из-под его локтя последний вкусненький эклер, я возразила:

— Как это — поехали? Ночь на дворе!

— Половина четвертого, — поправила Люба.

— Как, уже половина четвертого?! — искренне ужаснулась я. — Так какое же это утро!

— Хреновое, — совсем как в анекдоте, мрачно рыкнул Васятка, совершенно бесцеремонно выдергивая меня из кресла. — Все, хватит болтать! Поехали! У меня там фекалии киснут, и экологи за каждый лишний день к сумме штрафа нолик пририсовывают!

Когда чертова психопатка выскочила из машины, едва успев в нее сесть, Жорик сначала подумал, что ей опять приспичило сбегать наверх, в квартиру. Мало ли, может, у бабы понос?

Но ненормальная, закрыв машину, пробежала мимо своего подъезда и нырнула в какую-то клумбу. Обеспокоенный Жорик влип физиономией в стекло и долго вглядывался в диковинные заросли, все еще надеясь, что несносная баба вернется. Он даже придумал объяснение происходящему: опять же, понос! Прихватило у идиотки живот, побоялась она, что до дома не добежит, вот и пошла в кустики…

Однако время шло, баба не появлялась, и Жорик понял, что ушла она, видимо, довольно далеко и, возможно, надолго. Огорчительнее всего было то, что последовать ее примеру Жорик в данный момент никак не мог: машина закрыта, и покинуть ее не представляется возможным. Поковыряться чем-нибудь в замке, спроворить из подручных средств отмычку? Любимая куртка с карманами, полными подходящих инструментов, осталась вне пределов досягаемости. На жердочке в розовых кустах. А в карманах своих джинсовых штанов Жорик обнаружил только несколько монет, пробитый трамвайный талон и завалявшуюся конфетку «Рондо». Ну и пачку долларов, которая в данный момент ни на что не годилась.

Машинально бросив в рот покрытую табачными крошками мятную таблетку с обломанными краями, Жорик освежил полость рта, но не мозги. Никакого приемлемого решения в голову ему не приходило. На всякий случай он все же обшарил автомобиль в поисках чего-нибудь отмычкообразного, но даже в «бардачке», где у всех нормальных людей по определению царит бардак, было совершенно пусто.

Попробовать выбраться через окно, выбив стекло? С этой нехитрой задачей Жорик справился бы легко, но вряд ли бесшумно, а привлекать к себе внимание ему не было резона.

По здравом размышлении оставалось одно: тихо убраться восвояси вместе с идиоткиной машиной, если уж нельзя убраться из нее. Угонять автомобили, соединив провода зажигания, Жорик научился еще в проблемном пубертатном возрасте.

Уже пересев на водительское место, Жорик заметил сумку, свалившуюся с сиденья на пол. Однако в полной разнообразного мелкого барахла торбе сумасшедшей бабы тоже не нашлось ничего, пригодного для взлома дверного замка!

Делать было нечего. Зубами и ногтями Жора деловито зачистил проводки и оживил «Жигули».

Во избежание конфликтов с ГИБДД тщательно соблюдая правила дорожного движения, он проехал по полупустым улицам неспешно пробуждающегося города. Жора держал курс на новый красивый особняк на тихой улочке, соседствующей с набережной реки Кубани, и добрался туда быстро и без осложнений. Припарковал машину в непосредственной близости от трехметровой кирпичной ограды с чугунными пиками наверху, выключил двигатель и после секундного раздумья переложил торчащую пачку баксов из своего кармана в бабью сумку. А потом, ожидая, пока его присутствие заметят, несколько раз нажал на клаксон и устало откинулся на сиденье.

С экскурсии к эйхорниевому пруду мы вернулись, когда уже рассвело. Любе и капитану Васятке при одном взгляде на чудодейственную эйхорнию явно полегчало, они уже строили планы, как массово перебазируют ценную растительность в свои пенаты. Я поняла, что предполагалось одолжить у темрюкского рыболовного кооператива машину с цистерной для перевозки живой рыбы.

Я откровенно зевала и грустила оттого, что поспать не удастся, пора идти на работу.

Все тот же «Вольво» подбросил меня к дому, чтобы я могла хотя бы переодеться и что-нибудь перекусить перед началом трудового дня. А времени осталось — совсем чуть! Пришлось взбодриться.

На ходу раскланиваясь с бабульками на лавочках, я галопом пробежала через двор, прыгнула в подъезд, взлетела по лестнице до площадки между первым и вторым этажами и тут застыла, как журавль, на одной ноге: с некоторым запозданием меня настигла тревожная мысль, что во дворе что-то было не так. Не опуская ногу, я некоторое время соображала, что к чему, но ни до чего не додумалась, поэтому просто выглянула в окно. Пошарив по двору, взгляд мой уперся в розовый куст с висящей на нем спортивной курткой. Это что же, кто-то белье вздумал сушить у нас на цветочных шпалерах? Странно, конечно, но все же не настолько, чтобы я затормозила на полном ходу. Кажется, было что-то еще…

Я внимательно осмотрела двор: лавочки с бабульками в ассортименте, кривобокие качели и песочницу с гомонящими карапузами, примятую траву под розовым кустом и глинистый откос клумбы со следами шин…

Мама дорогая!!! А где же моя машина?! То есть не моя, а Иркина, но все равно — где?!

Преодолев первый порыв сигануть для скорости в окно, я кубарем скатилась с лестницы, вылетела во двор и курицей заметалась по нему в поисках утраченной «шестерки». Обежала дом, сгоняла на площадку для сушки белья и, совсем уже обалдев, последовательно заглянула в водосточную канаву и под лавочку — не закатилась ли?

— Чегой-то потеряла, Алена Ивановна? — вылезая из-под древнего «Москвича», поинтересовался сосед.

Я с подозрением посмотрела на его помятую колымагу, опомнилась и спросила:

— Василий Петрович, вы тут машину не видели? Белую «шестерку»? Вот здесь, под кустом, стояла?

— Никак угнали? — сочувственно присвистнул сосед. — Ну, дела! Так ты не стой, дуй в милицию, пусть скорее объявят в розыск! У них там есть программа «Перехват», иногда и впрямь успевают перехватывать!

Благодарно кивнув, я стартовала, даже не подумав, что проще и быстрее было бы позвонить по телефону. Добежала до трамвая, проехала в нем, перебирая в нетерпении ногами, до окружного УВД, ворвалась в пропахший табаком длинный коридор с рядами облезлых дверей и, вцепившись в первого попавшегося человека в форме, заверещала:

— Товарищи, караул, у меня машину угнали!

— А у меня новый сотовый сперли, — со злостью сказал мужик, с трудом отцепляя мои пальцы от своего мундира. — И что же теперь, мне тоже на людей бросаться?

— Пардон, — запоздало смекнув, что на расстроенном товарище форма летчика гражданской авиации, я благородно вернула ему оторванную пуговицу и огляделась.

— Что, с машиной проблемы? — сочувственно произнес у меня над ухом приятный мужской голос.

Я поглядела на говорящего: симпатичный парень лет тридцати, прилично одетый и невыразимо скорбный. Запросто мог бы работать наемным плакальщиком на похоронах!

— Угнали, — коротко пояснила я.

— Так это пустяк, — заявил мой собеседник. — Тут все просто, либо найдут, либо нет. Бывает и хуже…

— Что же может быть хуже? — невольно заинтересовалась я.

Тяжело вздохнув, парень вытащил из кармана плоский металлический портсигар и предложил мне сигаретку.

— Не курю, — отказалась я, машинально отметив, что с дымящими цигарками в коридоре стоит каждый второй. Очевидно, МВД пренебрегало предупреждением Минздрава о вреде курения.

— Меня Мишей зовут, — сказал мой грустный собеседник. — У меня «Тойота».

— Хорошая машина, — похвалила я.

— Была хорошая, — согласился Миша. — Весной мне привезли ее прямо из Страны восходящего солнца, на ней всего-то два года ездила какая-то страшно аккуратная японка. Машинка была — как игрушечка…

Хорошенькой, как новая игрушечка, Мишина машинка была примерно неделю. Потом на открытой автостоянке рядом с Мишиным офисом в «Тойоту» въехала раздолбанная «Ока», помяв любимому детищу японской автопромышленности правый бок.

Разъяренный Миша успел выглянуть в окно и запомнить номер «Оки», так что найти горе-водителя не составило труда. Как выяснилось, за рулем «Оки» сидела шестидесятилетняя дама, экс-преподаватель вуза, ныне пенсионер и инвалид умственного труда. Компенсировать нанесенный Мише ущерб интеллигентная старушка, в принципе, не возражала, однако сделать это была решительно не в состоянии. Миша, сам бывший студент, привыкший почитать уважаемых стариков, проявил гуманизм и отремонтировал машину за свой счет: это стоило ему пятьсот баксов.

«Тойота» снова стала игрушечкой, но опять не надолго: не прошло и пяти дней после возвращения злосчастной японки из автосервиса, как на той же самой стоянке кто-то помял ей левый бок. Кто это сотворил, установить не удалось, и Миша, сделав ремонт, поменял место парковки.

На выбранной им платной автостоянке к машинам клиентов относились максимально бережно. Парковали автомобили исключительно опытные служащие, сверху над всей площадкой для защиты от солнца и осадков был натянут огромный тент, сама площадка чернела свежим асфальтом, и даже прилегающую к территории паркинга сторону улицы начали выравнивать. Но призванный это сделать дорожный каток в один прекрасный момент сам по себе покатился куда не надо и… «поцеловал» в передний бампер одиноко стоявшую Мишину «Тойоту». А задняя часть отлетевшей от удара машины крепко влипла в кирпичную ограду.

— А чего же ты сюда пришел? — поинтересовалась я у убитого горем тойотовладельца. — Тебе в суд надо, вытрясать из владельцев стоянки компенсацию.

Миша кивнул и снова издал долгий вздох.

— С них взятки гладки, живо перевели стрелки на водителя катка, а он простой пролетарий, работяга-доходяга, собственности — ноль, живет в общежитии! Ты только не подумай, что я идиот, — сказал он. — Я сюда пришел потому, что мне цыганка нагадала: будет, мол, у тебя покупка дорогая, со всех сторон плохая! Со всех сторон, понимаешь? А машину мне так и помяли: и спереди, и сзади, и справа, и слева!

— И что? — не поняла я.

— И то! Пусть менты найдут эту тетку и поспрошают, откуда она про мою машину наперед знала? А может, это вовсе не случайность, а вражеские козни? Может, донять меня кто-то хочет? Конкуренты, к примеру, разорить на ремонтах пытаются?

— Бред, — не согласилась я.

— Может, и бред, — пожал плечами Миша. — Но проверить не помешает!

Отвернувшись от странного собеседника, я огляделась. По коридору поштучно и группами сновали люди в штатском — преобладали молодые парни в джинсах и футболках с китайского рынка. Признаков мировой скорби на их оживленных лицах не наблюдалось. Сообразив, что это, наверное, и есть нужные мне менты, я увязалась за парой оживленно переговаривающихся мужиков, но на ходу обернулась и крикнула Мише:

— Ты еще погоди, проверь, не случайность ли это!

— Как? — поинтересовался Миша.

— Очень просто! — проорала я. — Тебе же обещали, что покупка будет плохой со всех сторон? Так вот, у машины еще есть дно и крыша! Если на твою «Тойоту» кирпич упадет и из канализации кто-то выпрыгнет, в днище врубится, значит, ты прав! Это не случайно!

Явно не предвидевший такой возможности Миша так и остался хлопать глазами, а я на плечах пары дюжих парней ворвалась в какой-то кабинет и с ходу заголосила:

— Спасите-помогите, у меня машину украли!

— Поможем, — хладнокровно сказал парень в серой майке.

— Спасем, — подтвердил мужик в черной футболке.

— Садитесь, — сказал Серый, подталкивая меня к подозрительно кособокому стулу.

— Пишите, — велел Черный, подпихивая мне под локоть лист бумаги и пластмассовую шариковую ручку.

— А можно, я сначала устно? — попросила я. — Знаете, никак с мыслями не соберусь…

Парни синхронно вскинули на меня глаза. На их лицах я прочла серьезное сомнение в наличии у меня мыслительных способностей как таковых. Я мельком глянула в облупившееся зеркало на единственной перекошенной дверце когда-то двухдверного шифоньера, увидела взъерошенную дамочку с безумными глазами и художественно размазанным макияжем и поняла их сомнение.

— Пейте, — Серый ловко сунул мне в руку граненый стакан с мутноватой жидкостью.

— Ешьте, — Черный вручил мне таблетку.

— Ага, — я запила противной водопроводной водичкой неизвестное снадобье, промокнула губы врученным мне ранее белым листом, скомкала его, не глядя, бросила в урну, промахнулась, нервно переломила пополам пластмассовую ручку, швырнула обломки в ту же мусорку, увидела вытаращенные на меня круглые глаза ментов, извиняясь развела руками и смахнула со стола стакан с водой. Мужики опустили очи долу и проворно подобрали ноги прочь от растекающейся лужи.

— Ой, простите, — виновато сказала я. — У вас есть какя-нибудь тряпка? Я сейчас все уберу!

Пошарив глазами, я сдернула с рогатой вешалки какую-то облезлую тряпочку и проворно вытерла ею лужу на полу.

— А то, не ровен час, кто-нибудь войдет, а тут мусор! — с этими словами я аккуратно опустила тряпку и не попавший ранее по назначению бумажный комок в урну.

— Мусор, — странным голосом повторил Серый, почему-то посмотрев при этом на своего коллегу.

— Ох, извините, — я смекнула, что допустила бестактность. — Для милиционеров слово «мусор», наверное, неприличное?

— Хороший был шарфик, — не слушая меня, с тоской произнес Черный, неотрывно глядя на урну. — Почти новый, я его и трех лет не поносил. И чего я его, дурак, по весне домой не отнес?

— Шарфик? Ваш шарфик?! — обескураженно ахнула я, сама себе напомнив Сову из мультика про Винни-Пуха: та с такой же интонацией восклицала: «Хвост? Твой хвост?!»

Смущенно хихикнув, я с размаху опустилась на кособокий стул и стала последней соломинкой, переломившей спину верблюда: стул, на котором сиживали, наверное, сотни граждан, тихо пискнул и развалился. Я оказалась на полу.

— Слава богу, успела лужу вытереть! — после паузы сказала я первое, что пришло в голову.

Переглянувшись в очередной раз, мужики молча подхватили меня под микитки и выволокли прочь из кабинете.

— Куда? За что? Что я такого сделала? — вися на плечах двух дюжих парней, я делала слабые попытки вырваться.

Почему-то мне взбрело в голову, что меня перебазируют в какое-нибудь специальное помещение с зарешеченными окнами. Глядишь, еще впаяют суток пятнадцать за дебош и хулиганство. Ой, а сколько же мне дадут за порчу личного шарфика гражданина начальника?!

Народ в коридоре проворно сторонился, уступая нам дорогу.

— Повели болезную! — тонким голосом жалобно воскликнула какая-то сердобольная старушка.

— Цыц! — мимоходом беззлобно гаркнул на нее Серый.

Черный свободной рукой распахнул дверь кабинета, меня внесли внутрь и довольно бережно опустили на какое-то твердое сиденье. Глянув вниз, я с изумлением обнаружила, что сижу на деревянной парковой скамье с витыми чугунными ногами.

— Вещдок, — упреждая вопрос, скупо пояснил Серый. — Очень прочная. Даже вас выдержит.

«Даже вас»! Да во мне немногим больше полусотни кило! Бараний вес! Хотя, наверное, парень имел в виду мои выдающиеся способности по части разрушения…

— А теперь начнем все сначала, — не позволив мне открыть рот, с нажимом сказал Черный. — Кто вы и зачем сюда пришли?

Я представилась и вкратце сформулировала суть проблемы.

— Какой у вас автомобиль? — деловито спросил Серый, что-то черкая на бумажке.

— Белый, — с готовностью откликнулась я.

Мужик снова окинул меня критическим взглядом.

— «Шестой», — поправилась я.

Та же реакция.

— Ну, белая «шестерка»! «Жигули»! Номер наизусть не помню, но он записан у меня в блокноте.

— Где блокнот? — поднял голову Серый.

— В сумке.

— А где сумка? — Серый был очень терпелив.

— В машине, — ответила я. — Ой!

— В белой «шестерке»? — уточнил Черный.

Я молча кивнула. Парни снова переглянулись.

— Машина чья, ваша? В смысле, зарегистрирована на ваше имя? — спросил Черный.

— На имя моей подруги, Ирины. Собственно, это ее машина.

— А где же она сама? — Черный огляделся, словно надеялся увидеть где-то поблизости Ирку. — Пусть сама и заявляет!

— Она сама не может, — я покачала головой. — Она и не знает, что машину угнали.

Черт, сейчас они подумают, что это я у Ирки украла «жигуль», а потом ее уже у меня угнали — как говориться, вор у вора!

Тряхнув головой, я зачастила:

— Машина Иркина, сама Ирка сейчас в Сочи, а я езжу на ее «шестерке» по доверенности…

— Стоп! Дайте, я угадаю, где эта доверенность! — почти с восторгом вдохновенно воскликнул Черный. — Не иначе, в сумке?

— Которая лежит в машине! — весело подхватил Серый.

— В доме, который построил Джек, — угрюмо буркнула я.

Парни радостно захохотали. Раздумав рыдать, я тоже ухмыльнулась, и атмосфера в кабинете неожиданно потеплела.

— А я вас вспомнил, — сказал вдруг Черный. — Вы на телевидении программу ведете, как там она называется — «СИТИчко»?

— От слова «сити», — привычно пояснила я.

— Очень веселая программа, — продолжил Черный. — Мне нравится. Только я не думал, что вы и в жизни такая смешная!

— Обхохочешься, — подтвердила я, подпирая голову кулаком.

— Не огорчайтесь, — Серый достал из сейфа монументальные чашки и пакетики с мерзопакостным растворимым кофе. — Найдем мы вашу машину.

— То есть не вашу, но все равно найдем, — подтвердил Черный. — Вам кофе со сливками или без?

— Со стрихнином, — грустно пошутила я. И тут же спохватилась: — Нет-нет, это шутка!

Кто знает, может, парковая скамейка тут не единственный вещдок с места преступления?

Не знаю, каким снадобьем накормили меня любезные сыщики, но, выйдя из здания окружного УВД, я потеряла ориентацию в пространстве. Минут пять стояла на крыльце, тупо соображая, в какую сторону мне двигаться.

— Вам чего? — не выдержав, поинтересовался усатый дядя, сидящий в будочке у входа.

— Мне трамвая, — призналась я.

— Трамвай там, — сообщил он, махнув рукой за угол.

Я спустилась с крыльца, обогнула упомянутый угол, увидела в отдалении квадратную морду трамвайного вагона и пошла прямиком на нее: просто свернула с тротуара и зашагала через улицу наискосок.

Водители встретили мой маневр с откровенным неодобрением. Им и без того туго приходилось на двухрядной улице, с одной стороны еще суженной строительными лесами. В нормальном состоянии я все же дисциплинированный пешеход, не оглуши меня менты какой-то отравой, пробиралась бы я, как миленькая, по узкому коридору между лесами и хлипким заборчиком, ограждающим от проезжей части остаток тротуара. Теперь же я полезла на дорогу, и, как выяснилось, правильно сделала: откуда-то сверху в расщелину между лесами с жутким грохотом рухнула какая-то тяжеленная орясина! Вот была бы я дисциплинированным пешеходом — и стала бы сейчас дисциплинированным покойником!

Чудесное спасение заставило меня активизироваться. В два прыжка я пересекла улицу, заскочила в трамвай и уже из вагона внимательно осмотрела здание, у стен которого могло лежать мое бездыханное тело в виде отбивной.

Из окна второго этажа на тротуар пялился какой-то мужик. Смекнув, что это он уронил то смертоносное бревно, я погрозила ему кулаком. Мужик вздрогнул и скрылся внутри.

Я нашла свободное место и чинно села, приходя в себя от всего пережитого.

До своей остановки добралась без приключений. Вышла из трамвая, прошла полквартала до дома, пересекла двор, начала подниматься по лестнице — и снова замерла на площадке.

— Свят, свят, свят! — Ошалело бормоча, я выглянула в окно и увидела под розовым кустом Иркину «шестерку», целую и невредимую! Я мигом слетела вниз.

— Набегалась и вернулась? — Я обошла машину кругом, машинально попинала полные баллоны, заглянула в пустой салон, открыла дверцу: так, и сумка моя на месте! Это же надо! Как будто и не угоняли у меня машину!

Плюхнувшись на водительское место, я немного посидела, приходя в себя, потом закрыла дверцу, достала из кармана ключи, завелась и поехала обратно к УВД: давать отбой тревоге.

Ну, не идиотка ли?! Разумеется, на первом же посту ГИБДД — на съезде с Толстовского моста — патрульные, успевшие получить ориентировку на угнанное авто, меня тормознули!

Вернее, честно попытались тормознуть, но, как ни давила я на соответствующую педаль, машина останавливаться не хотела. Тормоза решительно отказали, дорога же, как на грех, шла с моста под уклон, и я быстро катилась вниз в общем потоке автомобилей, неотвратимо настигая идущий впереди сверкающий «Мерседес». Вот сейчас как врежусь в «мерседесову» задницу! И буду виновата, потом не расплачусь, да еще и Иркину лошадку покалечу…

Я малодушно зажмурилась и не увидела, как приговоренный «мерс» в последний момент скользнул вправо, в поворот, и тут же светофор погасил зеленый глаз. Ревущим болидом я пролетела перекресток наперерез едва тронувшимся машинам слева и справа. Трель оставшегося позади гаишника напрочь заглушила свист ветра в моих ушах.

— Тише едешь — дальше будешь, — назидательно сказала я сама себе, глуша мотор и аккуратно выводя машину из крутого пике на кстати подвернувшийся пригорок.

«Шестерка» клюнула носом ветхий забор частного домовладения, едва не завалив его. Проигнорировав намалеванную на воротах рифмованную угрозу: «Не ставь машину — проколем шину!», я поймала момент равновесия, как заправский киношный каскадер, выпрыгнула из «жигулей» и один за другим метнула под колеса пару булыжников. Потом, уже в меньшей спешке, выдернула из поленницы пару пеньков покрепче, заблокировала колеса намертво, кряхтя, опустилась на корточки и заглянула под капот.

Ну, так и есть! Я, конечно, полный профан в автомеханике, но способна понять, что, если из машинных внутренностей на землю капает что-то сине-зеленое, то это никак не «Комет-гель»! Тормозная жидкость, наверное. Выходит, рано я радовалась, думая, что наша с Иркой машинка вернулась из угона в целости и сохранности: тормоза-то тю-тю!

А вот интересно, они сами тю-тю или их кто-то тютюкнул? Так сказать, бритвой по горлу?

Вся в неприятных раздумьях, я оставила машину и потопала в УВД — благо осталось идти не больше одной трамвайной остановки.

Когда ненормальная баба обошла приготовленную ловушку, Жорик расстроился. Обидно, в самом деле, такой красивый план придумал, чистое, аккуратное убийство, с виду — обыкновенный несчастный случай…

Однако психопатка не только не попалась в приготовленный капкан, но и увидела Жорика, неосмотрительно высунувшегося из окна, чтобы полюбоваться на результат своих трудов. Хорошо, если не запомнила. Хотя, утешил себя Жорик, даже если запомнила, ничего страшного. Все равно ей жить осталось совсем недолго. Однако на случай неудачи с тормозами, если идиотка все же спасется, ему было велено подкараулить ее и убрать.

Уже немного зная суматошную бабу и ее совершенно ненормальную манеру уходить, Жорик почти не сомневался, что она вернется к зданию УВД еще пару-тройку раз — причем сегодня же, опять же если уцелеет после порчи тормозов. Поэтому новую ловушку на идиотку он организовал неподалеку, буквально за углом ментовки. Там прямо посреди тротуара был очень удачно расположен коммуникационный люк, достаточно просторный, чтобы малогабаритная клиентка ухнула в него без звука, и достаточно глубокий, чтобы надеяться на смертельный исход. Круглый люк, темный провал которого в богатый контрастами августовский полдень прекрасно маскировали движущиеся тени развешанного за балконом белья, давно был лишен чугунной крышки. Черный зев колодца прикрывала фанерка. Жорику только и оставалось, что в нужный момент — когда появится жертва — оттащить досточку в сторону.

Пошарив по карманам, Жорик нашел порядочный кусок бечевки, поднатужился и разорвал его надвое — по числу стоящих перед ним задач. Жора должен был, во-первых, ликвидировать бабу, а во-вторых — вернуть себе спрятанные в ее сумке баксы.

Сразу он их забрать не успел, шеф приказал другим испортить тормоза и вернуть тачку во двор к ее дому. К одному куску веревки предполагалось приспособить устрашающего вида большой крючок, снятый Жорой со стареньких весов-кантора. Этой импровизированной удочкой киллер планировал вытянуть из люка сумку с деньгами. Другую веревку Жора крепко привязал к излому на одном из углов расслоившейся фанерки. Несколько раз прорепетировав, как он будет сдергивать маскировку с ямы, Жорик с большим удобством устроился в запущенной клумбе у тротуара и уже там навязал на веревку номер один железный крюк. Одновременно ему в голову пришла свежая мысль: а не попробовать ли бросить бечевку с крючком на манер лассо? Так, чтобы сцапать сумку раньше, чем она вместе со своей хозяйкой канет в зев колодца?

Жора немного порепетировал и решил, что идею можно реализовать, после чего в боевой готовности залег в клумбу. Одичавшие ромашки и лопухи полностью скрыли его от прохожих. Последних, впрочем, было мало: близился полдень, и пекло в городе стояло совершенно невыносимое.

Напуганная последним происшествием с машиной, остаток пути до милиции я проделала на своих двоих, и напрасно: жара была такая, что термометр зашкаливало. Я упарилась, хоть язык высовывай, вся взмокла, пот со лба заливал глаза — прямо не женщина, а взмыленная лошадь! В довершение сходства с загнанной клячей, всем своим видом умоляющей пристрелить ее, чтобы не мучилась, я опустилась на четвереньки, потому что уронила сумку: лакированные деревянные ручки вдруг выскользнули из вспотевшей ладони. И вот, стою я в нелепой позе, дышу, как ездовая собака после гонки, и тут земля уходит у меня из-под ног!

Надо сказать, что скользкие подошвы недорогих турецких сандалет подводили меня уже не раз. Всего пару недель назад я едва не села на шпагат на зеркально-гладком мраморном полу малого зала Управления налоговой инспекции — на радость присутствующим, утомленным важной, но дико скучной речью налогового советника первого ранга. А чуть раньше, в июле — еще Ирка была в городе — мне пришлось присутствовать на похоронах какой-то ее дальней родственницы — так страшно сказать, я поскользнулась на росистой траве и едва не очутилась в могильной яме раньше той, кому она предназначалась! Причем внимание родных и близких усопшей в этот момент было приковано к очередному безутешному оратору, и я не уверена, что они заметили бы, что место занято, прежде чем опустили бы в яму домовину. От прижизненного погребения в братской могиле меня спасла только Ирка: успела своевременно уцепить за локоток.

На сей раз я неосмотрительно наступила на какой-то обломок кораблекрушения. Иссушенная солнцем расслоившаяся деревяшка, бывшая в прошлой жизни полированной дверцей какой-нибудь тумбочки, задорно крякнув, вырвалась у меня из-под ног, как лягушка-поскакушка! Да что за чертовщина! Сначала сумка, потом дощечка! Прямо как у Чуковского, в любимой сказке моего сынишки: одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как лягушка, ускакала от меня! Но я-то, прошу заметить, в отличие от героя «Мойдодыра», регулярно принимаю водные процедуры! Так что не знаю, что это деревяшке вздумалось, но она рванулась вперед так, что мои гладкие кожаные подошвы аж свистнули. Инерцией меня отбросило назад, и, не удержавшись на ногах, я пребольно шлепнулась на задницу. Хорошо еще, не на голый асфальт, а на собственную пухлую сумку, упавшую чуть раньше! Какая-никакая, а все же амортизация!

— Е-к-л-м-н! — энергично и безадресно выплеснув вполне понятную досаду, я вытащила из-под задницы свою торбу и поняла, почему я ее выронила: оказывается, ручка сумки каким-то образом зацепилась за невесть откуда взявшийся крючок. С балкона он свешивался, что ли? Наверное, именно так.

Моя пожилая соседка подобным образом спускает со своего балкона в матерчатой сумке разные вещички для своего супруга-пенсионера: кошелек с деньгами, очки, панаму от солнца. Эта маленькая хитрость избавляет стариков от необходимости подниматься на второй этаж за каждой забытой дома мелочью. Должно быть, такая практика достаточно распространена, и в этом доме кто-то тоже пользуется аналогичным подъемным механизмом. Скорее всего тоже старики — забыли втянуть свою веревку с крюком наверх, не иначе, склеротики! И понесли убытки, веревку-то я с балкона сорвала, во-он она, валяется на тротуаре…

Укоризненно покачав головой, я расстегнула сумку и бегло проверила содержимое.

Так, сотовый цел, это приятно, хотя и не удивительно: у меня устаревшая модель, любимая мною за простоту и фантастическую прочность. Я лично неоднократно без малейшего вреда для телефона бросала его на паркет, на кафель и даже на мраморный пол, а мой любимый супруг однажды умудрился уронить трубку под маршрутное такси. «Газель» прошла по ней двумя колесами, и корпус даже не поцарапался, только дисплей раздавило. Потом полугодовалый Масянька чесал режущиеся зубки антенной трубки и даже топил аппарат в задействованном по прямому назначению горшке, а славный «Алкатель» и не заметил, что принял курс уринотерапии!

Ну, что еще? Вроде, все в порядке, ручки-карандаши не переломала, тюбик с помадой цел, зеркальце не разбилось. Ага, вот и убытки обнаружились: шлепнувшись на сумку, я раздавила тубус с патентованным кремом для рук. Получился патентованный крем для сумки… Будет теперь у нее нежная бархатистая кожа… Хорошо еще, крем разлился не в основном отделении, тубус, спасибо ему, завалился в дырку в подкладке! То-то я его неделю искала — не могла найти…

Не исключено, конечно, что за подкладкой было еще что-то, дискетка какая-нибудь или шоколадка, но копошиться в кремообразном свинстве я не стала, после, дома разберусь.

Со вздохом поднявшись на ноги, я потерла отбитый филей и осторожно обошла открытый люк в поисках убежавшей фанерки. А как же? Надо же закрыть колодец, вон он как опасно расположен, прямо посреди тротуара, в тени и за углом!

Предательская дощечка обнаружилась в высокой траве, неопрятными клочьями покрывающей горбатую неухоженную клумбу. Прямо на фанерке лицом вниз лежал некий гражданин.

— Эй, товарищ! — позвала я отдыхающего пьяницу. — С добрым утром! Простите, вы не могли бы соорудить себе другое ложе? А эту чудесную фанерку надо вернуть на место — исключительно в целях восстановления безопасности пешеходов…

— М-м-м? — гражданин на секунду приподнял голову и снова уронил ее на фанерку.

— Пациент скорее мертв, чем жив, — с сожалением констатировала я.

Ладно, не сгонять же бедного бомжа с импровизированного ложа, пожалуй, оставим в покое утомленного солнцем. Сломав несколько украшенных большими розовыми цветками веток с растущего неподалеку куста, я ловко соорудила в люке прелестную заградительную икебану, полюбовалась ею и с приятным чувством честно исполненного гражданского долга продолжила свой путь.

— Как, это опять вы? — Серый встретил меня улыбкой, чуть кривоватой, но зато приклеенной намертво.

Право же, приятно, когда тебе сдержанно радуются даже суровые милиционеры!

— Что, у вас еще одну машину украли? — ехидно поинтересовался Черный, накручивающий телефонный диск.

— Нет, вернули назад ту же самую, — ответила я.

— Да ну?! — парни дружно ахнули.

Черный шмякнул трубку на рычаг и уставился на меня.

— Ну да! Я пришла домой, а она уже тут как тут, стоит во дворе, где стояла!

— А может, она там все время была? — осторожно предположил Серый.

— Вы на что намекаете? Хотите сказать: «А был ли мальчик?» — возмутилась я. — Я же не слепая! И не идиотка вроде!

— Вроде, — тихо пробормотал Черный.

Я обиделась:

— Какие все-таки вы, менты, черствые! Я, не жалея своего времени, приехала к вам, чтобы сказать, что машину искать не надо, а вы! Нет чтобы спасибо мне сказать — надо мной же издеваетесь!

— Ни в коем случае! — Подмигнув коллеге, Серый осторожно усадил меня на стул. — Не волнуйтесь! Нашли машину — и прекрасно!

— Что значит — «нашли»? — встрепенулась я. — Кто нашел?

— Ну, мы же и нашли! — с нажимом сказал Серый, плавным жестом объединяя себя и Черного.

— Да? — Я на мгновение опешила. — А, поняла! Хотите за мой счет свою печальную статистику подправить? Ладно, я согласна. Будем считать, это вы нашли машину. Могу вам даже благодарственную запись сделать в книге жалоб и предложений. Но тогда позвольте вопрос: а какая сволочь мне тормоза испортила?

— А мы почем знаем? — искренне удивился Серый.

— Так вы же нашли машину!

— М-да… — Черный почесал в затылке. — Вы, значит, хотите, чтобы мы и угонщика нашли?

— Ну, если вам это не трудно, конечно, — просительно сказала я. — А то у меня возникло нехорошее чувство, будто этот неизвестный товарищ, который вовсе и не товарищ, испортил тормоза с умыслом. Понимал же, что я за руль сяду? Значит, сознавал, что могу убиться.

— Покушение? — с сомнением протянул Серый.

— Не уверена, но буду спать гораздо спокойнее, если вы проверите эту версию!

— Обязательно проверим. — Подмигивая Серому двумя глазами сразу, Черный мягко, но настойчиво выталкивал меня из кабинета. — Непременно проверим! Вот прямо сейчас все бросим и побежим проверять!

Я и не заметила, как оказалась в коридоре.

— Простите, но еще хотела… — я робко толкнулась в закрывшуюся за мной дверь.

Крак! Изнутри в замке со скрежетом провернулся ключ.

— Обеденный перерыв! — донесся до меня приглушенный голос Черного.

— Хорошая мысль, — пробормотала я себе под нос. — Кажется, я сегодня еще и не завтракала…

Глянув на часы, я сообразила, что должна поторопиться, если собираюсь показаться на работе хотя бы после полудня. Ладно, я не гурман, куплю по дороге пару пирожков и съем их на трудовом посту.

Выйдя из здания, я деловито зашагала к трамваю — на сей раз, как положено, по тротуару. Доски и кирпичи на голову мне не сыпались, и ничто не отвлекало от размышлений.

А размышляла я о том, что минуту назад сказала ментам: не исключено, что кто-то пытается меня убить! И чем больше я думала, тем вероятнее казалась мне эта крайне неприятная мысль. Или это не конкретная злодейская личность, а сама природа отчаянно борется со мной как с неиссякаемым источником хаоса? Ведь за одно только сегодняшнее утро я уже трижды чудом избежала смертоубийственного несчастного случая: сначала меня едва не пришибло бревном, потом тормоза у машины отказали, и в открытый люк я не сверзилась просто чудом…

Мама дорогая!!! Я остановилась как вкопанная: с большим опозданием до меня дошло, что мужика, которого я приняла за отдыхающего алкаша — ну, того, в клумбе! — чуть раньше я уже сегодня видела! В окне, сразу после того, как на тротуар возле меня грохнулась тяжелая хреновина!

Трах-бабах! Дзинь-нь-нь! Сверкающая витрина магазина, с которым я едва успела поравняться, в мгновение ока разлетелась вдребезги, осыпав меня стеклянным крошевом. Испуганно ойкнув, я зайцем метнулась подальше от витрины, но ускакала совсем недалеко, только обежала вокруг фонарного столба на углу и вернулась обратно: взяло верх непобедимое журналистское любопытство.

Из обширной бреши в стеклянной стене, громко матерясь, вылезал парень в униформе.

— Что случилось? — вытянув шею, с острым интересом спросила я у него.

— Что-что! — сердито зыркнув на меня, парень продолжил перечисление непечатных слов, демонстрируя немалый лексический запас.

Слегка покраснев, я перевела взгляд с матерящегося малого на манекен в витрине — тощее существо омерзительно розового цвета, похощее на худосочную бульонную курицу, голенастое, лысое и бесполое. Очевидно, катаклизм застал куклу в момент смены парика и костюма, из одежды на этом дистрофике были только непроглядно-черные солнечные очки и короткая кожаная куртка-косуха. Честно говоря, в таком наряде манекен смотрелся на редкость непристойно.

Я стыдливо опустила глаза и невольно ахнула: в тощем бедре куклы зияло сквозное отверстие, круглое, не иначе — пулевое! Ничего себе! Неужто кому-то до такой степени не понравился этот собирательный образ скинхеда-гомосексуалиста?

— Послушайте, да ведь в нее… или в него? Ну, в общем, в это ваше чудовище кто-то выстрелил! — сообщила я парню.

— Ты че, спятила? — весьма недружелюбно отозвался молодой человек. — Кому это нужно — манекен заказывать? Стреляли в кого-то другого, а вот попали, блин, сюда!

Продолжая виртуозно материться, парень озабоченно ощупывал манекеновы тощие окорока, очевидно, прикидывая, можно ли залатать образовавшуюся пробоину.

— В кого-то другого, — повторила я, холодея. — Ой, мама!

Мне стало совсем нехорошо. Это что же выходит, а? Получается, что стреляли-то в меня!

Запоздало пригнувшись, я подбежала к ближайшему дереву и спряталась за его стволом. Или не спряталась? Откуда мне знать, где сейчас тот, кто в меня стрелял? Я торчала у магазина достаточно долго, чтобы он мог подобраться ко мне поближе!

Опасливо выглянув из-за ствола, я прикинула расстояние до трамвая: нет, далеко, в один бросок не добежать, а местность, как на грех, открытая, совершенно лишенная окопов, брустверов и прочих укрытий! Может, мне поймать тачку?

Я уже замахала было рукой, но вовремя опомнилась: что, если первым ко мне подкатит не порядочный таксист, а тот самый убийца? Говорят, киллеры в нашей стране неплохо зарабатывают, значит, вполне могут позволить себе личный автотранспорт…

Так ничего и не решив, я отступила в ближайшую дверь и очутилась в парикмахерской.

— Будем стричься, краситься, укладываться? — заученно улыбнулась мне администраторша за стойкой.

— Типун вам на язык! — брякнула я. — Скажете тоже: «укладываться»! Я еще пожить хочу!

С этими словами на глазах у изумленной женщины я быстрым шагом пересекла дамский зал, нагло вломилась в подсобку, из нее вышла в маленький коридорчик и — о, счастье! — через дверь черного хода выскочила на параллельную улицу. Вот так-то! Придется киллеру за мной погоняться, я без борьбы не сдамся, пусть даже не надеется!

Тут я с тоской посмотрела на забитую разнопородными машинами улицу.

Следовало помнить о том, что теперь у меня нет личного транспорта: покалеченную Иркину машину я одним звонком пристроила в автосервис, договорившись, что ее от забора с грозной надписью «Не ставь машину — проколем шину!» без моего участия заберет эвакуатор. Показываться возле «шестерки», явно хорошо знакомой моему изобретательному киллеру, я не собиралась. Нечего облегчать негодяю работу!

Буду ездить в троллейбусе и на трамвайчике, почему бы и нет, так делают тысячи людей.

И я тут же живо представила себе эти тысячи: множество граждан, штурмующих переполненные вагоны. Бойкие студенты с острыми локтями, дородные кубанские тетушки с необъятными кошелками, бабушки с тележками, дедушки с палочками. Да, и дети с игрушечными пистолетами! Пистолеты стреляют, костыли коварно подворачиваются под ноги, кошелки с картошкой бьют по коленкам, локти впиваются в бока! Пенсионеры громогласно ругают правительство и невоспитанную молодежь, юноши в ответ щедро делятся с окружающими сокровищами своих музыкальных шкатулок, дети орут, озверевший кондуктор дерет с «зайцев» штраф… И все, все до единого, обильно потеют!!!

Тут перед моим мысленным взором возник потный затылок покойного ботаника Усова и я помрачнела пуще прежнего: ведь зарезали-то его не где-нибудь, а в трамвае! Доверяй после этого общественному транспорту!

Что же мне теперь, на танке по городу ездить?!

Подумав о танке, я вспомнила об Ирке. Сто кило живого веса, натиск носорога и ударная сила торнадо — чем не бронетехника?!

— Буду вызывать подкрепление, — решила я.

В конце-то концов, почему я должна сражаться с преступным миром в одиночку?

Неожиданно рядом со мной резко затормозил «Москвич» апельсинового цвета. Только тут я сообразила, что стою на краю тротуара, в задумчивости эмоционально размахивая руками. Очевидно, водитель «Москвича» принял мою хаотическую жестикуляцию за призыв остановиться.

— Вас подвезти? — Черноволосый мужчина ласково смотрел на меня большими смородиновыми глазами.

Вроде не похож на киллера, морда приветливая, улыбчивая, хотя откуда мне знать, как выглядят профессиональные киллеры? Говорят, мошенники все, как один, дивно обаятельные и симпатичные люди, может, все убийцы на редкость ласковы и нежны?

— Вы кто? — подозрительно спросила я у незнакомца.

— Я Ангел, — просто ответил он.

— Ангел?!

Вот те раз! Я чуть не села на тротуар.

— Меня так папа назвал, — подтвердил черноволосый.

Интересно, кого он называет папой? Господа бога? Или речь идет о папе римском?

У меня слегка закружилась голова. Ну и денек выдался, только ангела мне не хватало!

— Не ангел смерти, надеюсь? — сам собой ляпнул мой язык.

— Нет, моя фамилия другая, — совершенно серьезно ответил водитель. — Я болгарин.

Болгарин! Тут я вздохнула с облегчением. Маловероятно, чтобы мои недоброжелатели наняли импортного киллера, не буду себе льстить, не такая я важная птица, чтобы выписывать для меня убийцу из-за рубежа, пусть даже всего лишь из братской славянской Болгарии. Пожалуй, я все-таки рискну сесть в оранжевый «Москвич».

— Мне нужно в Пионерский микрорайон, — сказала я Ангелу, устраиваясь на сиденье.

— Пожалуйста, — ответил добрый Ангел, отчаливая от тротуара.

Я глядела в окошко оранжевого экипажа и думала, как все-таки хорошо, когда у тебя есть друзья! И как хорошо, когда у этих друзей есть свободная жилплощадь! Слава богу, мне было куда пойти, где преклонить голову и все остальные члены: Иркин особняк в любой момент предоставлял мне кров и даже стол.

В свою квартиру я решила не возвращаться. Понятно же, что неизвестный злоумышленник знает, где я живу, и именно там меня будут ждать новые неприятности. На работе я тоже решила не показываться, позвоню начальнику и скажу, что у меня солнечный удар, поеду сразу в Пионерский микрорайон, к Ирке. Слава богу, кот мой уже там.

За мыслью о Тохе пришла другая — о незнакомом мне коте Мурике, которого слезно просил приютить приятель Венечка. Ох, как это сейчас некстати! Но что делать, я привыкла держать свои обещания.

Досадливо чертыхнувшись, я вытащила из сумки мобильник, позвонила зверолюбу и отменила доставку зверька мне на дом.

— Значит, так, Венька, слушай внимательно, — протарахтела я в трубку. — У меня масса заморочек, мне решительно не до твоего кота, но раз я обещала — значит, сделаю. Буду ждать тебя со зверем нынче в половине пятого на конечной остановке трамвая номер пять.

— Это очень далеко, — заныл Венечка. — Мне неудобно, придется через весь город пилить!

— А мне потом через все поле топать, — отбрила я. — Не хочешь — не надо, я уговаривать не буду.

— На конечной так на конечной, — тут же сдался Веня.

— В половине пятого, — напомнила я.

И выключила трубку.

Из соображений конспирации я остановила апельсиновый кабриолет на окраине Пионерского микрорайона. Конечно, было бы чудесно домчаться с ветерком до самых Иркиных хором, но я поостереглась открывать кому-либо свое новое место пребывания, даже доброму Ангелу. С печальным вздохом вылезла из салона оранжевого «Москвича» на конечной остановке трамвая и стала в чахлой тени дистрофического тополя — дожидаться появления Венечки с Муриком.

— Ты что, стрелять не умеешь? — Шеф тихо кипел.

— Умею, — угрюмо буркнул Жорик.

Поскольку шеф не имел обыкновения вникать в подробности его трудовой деятельности, обычно он просто давал задание и ждал отчета об успешно проделанной работе, Жорик не стал рассказывать о первых трех неудачных попытках убрать журналистку. Позорный провал операций «Ломик», «Бревно» и «Люк» можно не афишировать, но скандальную историю с пулей, поразившей безвинный манекен в витрине модного бутика, замять было невозможно.

— Умеет, ага, — встрял вредный Димуля Морозов — шефов адъютант, денщик и просто прихвостень. — По жестяным уточкам в тире!

— Молчи, Павлик, — буркнул Жора.

Морозова перекосило, словно он укусил лимон. Шеф тоже скуксился: он, так же, как сам Димуля, терпеть не мог это его прозвище — Павлик Морозов. Аркадий Валентинович был изрядно суеверен, крайне подозрителен и очень боялся предательства.

Впрочем, так Морозова называли нечасто. Павлик, в свою очередь, быстро трансформировался в Палку: Димуля был тощ, как Дон Кихот, пристрастившийся к «Гербалайфу».

— Я не только по уточкам умею, — продолжал Жорик. — Я и по движущейся мишени тоже! По бегущему кабану! Скорость рассчитал, прицелился, ба-бах — и готово! Но то кабан, с ним все понятно, а эта свинья сначала шла-шла, а потом вдруг как затормозила!

— Бах-бах — и мимо, — съязвил неуемный Димуля.

— Кстати, о тормозах, — вспомнил шеф. — Зря, что ли, Петрович «шестерку» курочил?

Пришла Димулина очередь оправдываться: материальную часть, как и кадровый вопрос, курировал он.

— Ну как сказать, зря или не зря… Петрович-то не облажался, с тормозами поработал нормально, — со вздохом сказал Морозов. — В смысле, грохнул тормоза на фиг.

— И что? — обманчиво-спокойно спросил шеф.

— И ничего, — развел руками Павлик-Димуля. — Села она в машину, завелась, поехала, но на Толстовском мосту мы ее потеряли, потому как у нас-то тормоза исправные, а куда эта зараза потом делась и как осталась жива-невредима — черт ее знает!

— Она, наверное, заговоренная, — встрепенулся Жорик, углядев возможность оправдать все свои неудачи. — Может, у нее талисман какой? Кроличья лапка, там, или воронье крылышко?

— Змеиное жалышко, — опять съязвил Павлик.

— Гм. — Шеф всерьез задумался. — Это нужно проверить.

— Позвонить Симоне? — сообразив, что шеф впечатлился, Морозов тут же сменил тон.

Симона — шестидесятилетняя крепкая баба, выдающая себя за потомственную ведьму-цыганку, практиковала магию всех видов, гадала на картах, на бобах, на кофейной гуще и на денежных купюрах и являлась одним из двух штатных консультантов Аркадия Валентиновича по всяческим чудесам.

— Позвони. И дай этому остолопу, — шеф кивнул на Жору, — кого-нибудь посообразительнее в помощь. Хочу иметь возможность завтра же отправить этой девице веночек с лентами. Все.

Аркадий Валентинович беззвучно шлепнул ладонями по столу, давая понять, что вопрос закрыт и аудиенция закончена.

В помощь невезучему Жорику Морозов откомандировал бесподобную парочку — братьев Милосских, Гавриила и Антона.

Строго говоря, в родстве парни не состояли, Милосские — это было прозвище, которое пристало к ним, как банный лист, с легкой руки шефа. Тот как-то мимоходом в случайном разговоре обронил, что рост знаменитой мраморной Венеры из Милоса — сто пятьдесят четыре сантиметра. Поскольку и Гавриил, и Антон с мраморной красоткой были вровень, а потому смотрелись рядом, как пара цирковых лилипутов, прозвище братья Милосские прилипло к ним намертво.

Впрочем, у каждого из парней была и персональная кличка. Гавриил обзавелся ею еще в старших классах средней школы, когда одноклассникам стало ясно, что парнишка не дотягивает не только до величественного Гавриил, но и просто до Гаврика, а вот Мелюзгаврик — это совсем другое дело, точно ему по росту!

Нечто подобное произошло и с Антоном, который в детском саду и в начальной школе был хулиганом и задирой и гордо носил устрашающее прозвище Бармалей, но с годами оказался самым низкорослым в классе и «усох» до Бармалютки.

Кроме роста и «фамильного» прозвища, у Мелюзгаврика и Бармалютки было мало общего. Тихий бесцветный Мелюзгаврик окончил школу с золотой медалью и выучился в университете на социолога. Где в Екатеринодаре можно трудиться по такой специальности, не знал никто, включая администрацию вуза, регулярно «выпекающего» новых социологов. Поэтому Мелюзгаврик сначала немного поработал оператором в статистическом центре краевого департамента образования, потом был корреспондентом в газете, пару лет довольно успешно подвизался в качестве пиарщика, организуя избирательные кампании кандидатов в депутаты того-сего, пока в кулуарах одного из присутственных мест не познакомился с Аркадием Валентиновичем. Тот пригласил неглупого и не обремененного моральными принципами парня к себе, и уже без малого год Мелюзгаврик занимал загадочную должность аналитика и применял свое хитроумие там, где это было угодно шефу.

Задиристый Бармалютка с великим трудом окончил девять классов и университеты жизни проходил на вещевом рынке, где сначала работал реализатором, а потом примкнул к группе вымогателей, специализировавшихся на «потрошении» тетушек-лохушек. Задачей юркого Бармалютки было высмотреть в толпе подходящую особу, ловко приблизиться к ней и умелым толчком в спину свалить точно на картонную коробку с осколками фарфора. После чего подельники Бармалютки подымали страшный хай, вопя, что несчастная баба раздавила дорогущий сервиз севрского фарфора, стоимость которого с бедолаги взимали немедленно, безжалостно подавляя сопротивление в зародыше. Если не было денег — снимали с жертвы сережки и колечки, и тот же Бармалютка нес их потом в скупку, где стал постоянным клиентом. А поскольку владельцем ломбарда был все тот же господин Раевский, то он в конце концов юного проныру заметил и трудоустроил у себя, рассуждая — авось для чего-нибудь да пригодится.

В паре Мелюзгаврик — Бармалютка первый был мозгом, а второй руками-ногами. Действовали братья Милосские слаженно, хотя друг друга недолюбливали. Даже комплексы у них были разные: агрессивный Бармалютка норовил заводить шашни с высоченными длинноногими барышнями модельного типа и нисколько не конфузился оттого, что не мог дотянуться до талии очередной подруги и ласково обнимал ее за коленки. Что до Мелюзгаврика, то он тихо ненавидел всех женщин, чей рост превышал полтора метра, и предпочитал тихих, кротких Дюймовочек, выбирая их по шовинистическому мужскому принципу «Чем глупее, тем лучше».

— А она ничего, — плотоядно хмыкнул Бармалютка, просматривая кассету с видеозаписью телепрограммы, где клиентка-журналистка интервьюировала какую-то эстрадную звезду.

Мелюзгаврик поморщился. Дама была ростом за метр семьдесят и к тому же откровенно неглупа. Само по себе достаточный повод, чтобы желать ей сгинуть с лица земли.

— Мне нужен список ее друзей-знакомых, — объявил он Жорику. — С указанием адресов и телефонов.

— И где я тебе его возьму? — возмутился Жора, привыкший работать просто, без затей.

— Я сделаю, — сказал Бармалютка. — Подумаешь, сложность! Забегу в телекомпанию с сумкой какой-нибудь грошовой косметики, вроде я представитель канадской фирмы, местное бабье мигом языки развяжет.

— Лучше скажись тайным поклонником, потерявшим из виду предмет своего обожания, — посоветовал Мелюзгаврик. — Мол, дома твой кумир не живет, на работе не появляется, ты чахнешь не по дням, а по часам… Бабы страшно любят такую сентиментальную чушь, кто-нибудь непременно расколется и подскажет тебе пару-тройку адресов.

— Ну-ну, — скептически обронил Жорик.

— Теперь ты, — Мелюзгаврик обернулся к нему. — Дома у нее был? Был. Какой там телефонный аппарат, вспомни!

— Черный, — ответил Жорик.

— Сам ты черный — рыкнул на него Бармалютка. — Че, совсем идиот?

— Спокойно, — поморщился Мелюзгаврик. — Объясняю. Если это древний агрегат с вращающимся диском и трубкой на рычагах, толку нам от него никакого, но если что-то современное, с автоответчиком, с памятью на входящие-исходящие звонки, то там будет чем поживиться.

— Насчет автоответчика и памяти я не знаю, но диска с цифирьками там нет, — припомнил Жора. — Есть только кнопки и еще такое маленькое окошечко из красного стекла…

— О! — Мелюзгаврик довольно кивнул. — Слышишь, Антон? Поезжай вместе с ним, посмотри, что к чему.

— А может, прямиком к ней на работу? — По голосу чувствовалось, что Бармалютка предпочел бы потусоваться на телевидении, где полно молодых длинноногих красоток.

— А потом и на работу, — решил Мелюзгаврик. — Только не тяните, шеф велел найти ее как можно скорее.

— Найду — задушу голыми руками, — буркнул Жорик.

Из-за этой вредной бабы его впервые лишили самостоятельности, и простить этого поганке Жорик никак не мог.

Зверолюб Венечка опоздал всего на шесть минут, но за это время я успела мысленно отправить в его адрес с десяток ругательных телепосланий.

— Держи, — выскочив из машины, как чертик из коробочки, приятель сунул мне в руки картонную коробку, перетянутую капроновой бечевкой, и тут же нырнул обратно.

Ни «здраствуйте», ни «до свидания» не сказал! А я стою тут, как дура, битый час, истекая потом и ядом — просто смертоносное дерево анчар в жгучей аравийской пустыне!

Я неприязненно взглянула на оставленную мне торопыгой Венечкой запечатанную коробку — круглую, с цветным изображением плодов и листьев каштана. Какой знакомый дизайн! Это же коробка от настоящего киевского торта! Правда, торт легче, чем нынешнее содержимое коробки. Интересно, что за котенок такой увесистый?

— Какой породы твой Мурик? — выкрикнула я вслед отъезжающему автомобилю.

— Считай, амазонской! — проорал в ответ Венечка и нажал на газ.

— Не знаю такой. — Пожав плечами, я поудобнее прихватила коробку, решив не распаковывать ее раньше времени. Мне еще топать и топать по сильно пересеченной местности.

Бодро шагая по полю к виднеющемуся в отдалении поселку, я скуки ради пыталась представить себе кошку амазонской породы. Конечно, она довольно крупная, раз даже пятимесячный котенок тянет, как минимум, на три килограмма. Это же целый леопард получится, когда подрастет! А вот какого Венькина амазонка цвета, интересно?

Я подняла коробку повыше и попыталась заглянуть в одну из маленьких дырочек, проделанных, очевидно, для вентиляции. Кажется, зверек в полосочку — вроде я увидела что-то черно-бело-серое. Как банально! Право, от кошки экзотической амазонской породы я ожидала большего! А впрочем, чего именно? Я же не думала, что окрас амазонской киски явит мне три-четыре тона изумрудной зелени, а-ля мексиканский тушкан? Вероятно, зелеными, как дебри Амазонки, будут только кошачьи очи, а шкурка полосатой или пятнистой — для лучшей маскировки на амазонской местности. В общем, похоже, Венькина кошка белолица, черноброва, нраву кроткого такого — сидит в тесной коробке молча, ворочается слегка, но протестов не озвучивает.

Кстати, любопытно было бы знать, почему Венька назвал кота Муриком, а не Мурзиком?

Я ехидно ухмыльнулась, думая, что знаю ответ на этот вопрос.

Правильно определить пол маленького котенка трудно, даже заводчики иногда ошибаются. Вероятно, Венька думал, что стал хозяином кошечки, и назвал ее Муркой. А когда выяснилось, что животное мужеского полу, незатейливо переделал Мурку в Мурика. На моей памяти не раз бывали подобные истории. Как-то к нашей телекомпании прибился толстый трехцветный кот, симпатяга и душка. Мы назвали его Васькой и всем коллективом кормили и ласкали до тех пор, пока «Васька» не разродился парой очаровательных котят! Пришлось переименовывать Ваську в Васиту. Получилось даже изящно, «Васита» — это звучало несколько экзотически, на мексиканский манер. Под стать новому имени мы придумали трехцветной кошке и редкую породу: южно-русская лоскутная пеструшка! И под этим соусом удачно пристроили в хорошие руки обоих котят…

— Тоха, встречай нового друга! — с этими словами я вошла в дом.

Поставила увесистую коробку на пол и пошла в кухню, за ножом, которым можно разрезать веревку. Нашла подходящее орудие, вернулась в коридор и с удивлением отметила, что добродушный кот мой как-то странно себя ведет: вздыбив шерсть, Тоха прижался к полу и тихо рычал, неотрывно глядя на коробку.

— Что-то негостеприимен ты, братец! — попеняла я четвероногому другу, ловко распаковывая нового питомца.

Ой! Мамочка!!

В картонке тихо сидел удав! Относительно небольшой и, возможно, очень симпатичный, но ведь не кот, а змей! Питон или удав, черт его знает, может, это одно и то же!

— На садовой на скамейке плачут маленькие змейки, — машинально процитировала я один из стишков, регулярно озвучиваемых сынишке. — Разбежались малыши! Чем же мы не хороши?

Что-то переклинило меня сегодня на детских стихах! Не иначе впадаю в детство!

— М-мурик? — заикаясь, уже адресно вопросила я.

Пресмыкающеся не шевелилось, то есть не пресмыкалось. Вообще. Может, сдохло?

Я осторожно присела на корточки и внимательно оглядела своего нового питомца. То есть питонца. Кстати вспомнилась мне цветная картинка из школьного учебника зоологии за пятый класс: рисунок, изображавший типичную малосимпатичную змею с подписью «Ящерица веретеница». Из сопровождавшего картинку текста становилось ясно, что упомянутую ящерицу угораздило родиться на свет страшно похожей на ядовитую гадюку, из-за чего бедняжка то и дело страдает. Однако, в отличие от змеи, у бедняги веретеницы есть веки, коими она имеет обыкновение периодически моргать. И сердобольные составители учебника призывали скорых на расправу змеененавистников предварительно присматриваться к очам потенциальной жертвы. Есть веки — веретеница, казнить нельзя, помиловать! Смотрит немигающим взглядом — змея!

Мне, правда, и в те далекие времена, когда я училась по этой книжке, казалось довольно опасным занятием играть в гляделки с предполагаемой гадюкой. А ну, как она рассмотрит таращащегося на нее человека раньше и примет свои меры к устранению любопытствующего?

Впрочем, где у моего питонца глаза, я не увидела. Потому что вообще не нашла у него головы. Не в том смысле, что змея мне попалась безголовая, просто она как-то так хитро свернулась, что не видно было ни начала, ни конца. Только несколько толстеньких упругих колец, похожих на ливерную колбасу, затейливо раскрашенную тушью. Действительно, я не ошиблась, в окрасе змеиной кожи доминировали черно-серые тона, только образовывали они не полосы, а скорее ромбы.

Сейчас мне стало ясно, почему коробка была такая подозрительно длинная!

Нет, как хотите, а удавов пестовать я не подряжалась!

Путаясь в драной подкладке сумки и пачкая руки разлитым кремом, я пыталась нашарить сотовый, чтобы сразу же, немедленно, сию минуту позвонить этому мерзавцу Венечке и сказать ему, что я думаю о человеке, подложившем мне такую свинью! В смысле, такого удава! Некоторое время моя рука вхолостую месила крем вперемежку с бумажками и вдруг нащупала какое-то более крупное инородное тело.

— Это еще что такое? — забыв о питонце, я замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.

Обнаруженный мною предмет представлял собой параллелепипед какой-то очень знакомой формы и фактуры. Нет, не может быть! Помешкав, я вытащила из сумки… пачку долларов в банковской упаковке!

— Десять тысяч баксов, — взглянув на бандероль, тупо возвестила я.

И села на пол, на счастье не на коробку с питонцем.

Право же, для одного дня слишком много потрясений!

— М-мя? — опасливо поинтересовался кот, неприятно удивленный моим поведением.

— А? — Я оглянулась на него, вытерла пачкой денег пот со лба и вымазала физиономию кремом.

Не буду врать, я не большая аккуратистка. На моем рабочем столе всегда царит сумасшедший бардак, из платяного шкафа, стоит только зазеваться, комом вываливается разное барахло, и в сумке идеальный порядок бывает лишь дважды за всю ее сумчатую жизнь — в момент покупки и когда я отправляю ее на помойку. Зато чего только не найдешь в моей торбе! Телефон, документы, деньги, пластиковые карточки, ключи, всяческие бумажки, косметика, дискеты и диски, ручки, карандаши и к ним ластик и точилка, солнечные очки и к ним зонтик, маленькая линейка, чайная ложка, расческа — это только то, в наличии чего я совершенно уверена! Уж конечно, в недрах моей сумы то и дело теряются деньги, и мелочь, и купюры — их потом особенно приятно находить. Помнится, однажды я таким образом потеряла и нашла лишь спустя полгода сто рублей… Но потерять десять тысяч баксов?! Никогда бы я не могла этого сделать! Хотя бы по той простой причине, что у меня никогда не было десяти тысяч баксов!

Держа истекающую разжижившимся на солнцепеке кремом пачку долларов в вытянутой руке, как дохлую мышь, я рысцой проследовала в ванную, осторожно обтерла денежный брикет бумажным полотенцем и задумалась.

Откуда эта гадость взялась в моей сумке и что мне с ней делать?

Ну, откуда взялась, думаю, ясно: подбросили. А кто и зачем? Не в силах придумать ответы на эти вопросы — редкий случай, когда мое воображение спасовало! — я аккуратно замотала баксы туалетной бумагой и положила сверток на полочку в шкафчик, где хозяйственная Ирка держит запасы мыла, порошка, шампуней и все той же туалетной бумаги. Потом разберемся с этим барашком в бумажке, а пока вернемся к нашим баранам, то есть я хотела сказать, к нашим питонам!

Чувствуя легкое головокружение, я вернулась в коридор. Тоха уже ушел, а Мурик спокойно лежал в своей коробке. Какой милый, благовоспитанный змееныш!

— Ну, давай знакомиться! — нарочито бодро сказала я питонцу, заглядывая в коробку.

Как его из нее вытащить, интересно? Брать увесистого Мурика голыми руками мне откровенно не хотелось, подвиг Геракла со змеями мне не повторить. Помешкав, я просто-напросто перевернула коробку, вытряхнув пресмыкающееся на пол. Мурик шмякнулся на линолеум, да так и остался лежать. Точно помню, когда-то в программе «В мире животных» показывали таких вот муриков, и ведущий говорил, что сытый удав спит, пока не переварит пищу. Похоже, Мурик недавно плотно откушал, не зря Венька говорил, что никакие корма ему не понадобятся, наверное, последней трапезы ему должно хватить на все время пребывания в гостях. Хотя кто его знает, может, на свежем воздухе у питонца проснется зверский аппетит?

Носком сандалии я осторожно пошевелила подкидыша и присела рядом, готовая в любой момент сорваться с места, если Мурик вздумает проявлять активность. Не вздумал. Присмотревшись, я наконец разглядела, где у змеи голова. Глаза у Мурика были закрыты, похоже, и впрямь наелся и спит.

— Значит, так, любезный, — сказала я с уверенностью, которой вовсе не чувствовала. — Ты будешь жить тут, в прихожей. Коробка твоя остается при тебе, можешь в ней спать, если захочешь. А дверь из прихожей в комнату я, уж извини, запру, нечего тебе по дому шляться.

Я уже решила, что на время пребывания в доме Мурика буду пользоваться черным ходом, благо есть в Иркином особняке и такой.

Чем кормить питонца, если он вдруг проголодается, я не знала. На всякий случай, насыпала ему в миску Тохиного «Вискаса» и Томкиного «Педигри» вперемешку, налила минеральной водички без газа. Посильно организовав быт удавчика, закрыла дверь из прихожей в комнаты на ключ и на время выбросила Мурика из головы. Нужно накормить Тоху и овчарку и подумать и о своей собственной жизни.

Помогая Ирке собираться на курорт, я заметила у нее в шкафу чудесное одеяние, что-то вроде наряда бедуина из белой воздушной ткани. Свободные легкие брючки и невесомая просторная рубаха с длинными рукавами и капюшоном.

— Это я носила лет пятнадцать назад, — со вздохом пояснила Ирка. — Когда была стройна, как кипарис…

— Ты и теперь стройна, — утешила я подругу.

— Да, — спокойно согласилась она. — Но теперь я стройна, как баобаб…

— Пятнадцать лет назад? — Я дипломатично сменила тему: — А выглядит, как новенький, даже не пожелтел!

— Это же парашютный шелк, — объяснила Ирка. — Такого в магазине не купишь, я бешеные деньги заплатила инструктору по прыжкам, чтобы он списал для меня приличный парашютик. Шила в ателье, эксклюзивная модель, ни у кого больше такого костюма нет. Фасон я сама придумала, специально для походов на пляж: и легко, и красиво, и никакого риска обгореть на солнце.

Теперь парашютный костюм пришелся мне как нельзя более кстати: и по сезону, и маскировка отличная. Я выволокла ком белого шелка из шкафа, старательно отутюжила его и облачилась в легкую ткань, приятно холодящую кожу. Надвинула капюшон поглубже на голову, затянула завязки под подбородком и стала похожа не то на арабского кочевника, не то на хорошо экипированного участника зимней финской кампании, разве что без лыж. Ну, в трех шагах меня и родная мама не признает!

В этом экзотическом наряде я пересекла поле, вышла к спальному микрорайону и отыскала в нем почтовое отделение, маленькое и пустое, если не считать осоловевшую от жары тетку в окошке: кондиционера в захолустном пункте связи не водилось.

Текст телеграммы Ирке я составляла, как шифровку — на тот случай, если ее перехватят враги: «Сова, срочно приезжай. Встретимся завтра в полдень у писающего мальчика. Медведь».

Я посмотрела на часы: времени, чтобы успеть к назначенному сроку вернуться из Сочи в Екатеринодар, Ирке хватит с лихвой, а место встречи я обозначила так, что только она и поймет.

Тут нужно пояснить, что малоизвестной достопримечательностью нашего города является памятник Владимиру Ильичу Ленину, воздвигнутый невесть в каком году эпохи социализма у Дома культуры жиромаслокомбината. Особой художественной ценности изваяние не имеет, но обладает весьма пикантной конструктивной особенностью: правая рука вождя, против обыкновения, не указывает народу путь в светлое будущее, она выдвинута недалеко и под таким углом, что при определенном ракурсе кажется функционально задействованной в районе ширинки. В сильный дождь прихотливые линии скульптуры создают водосток, завершающийся как раз на пальцах упомянутой руки, а дальше вода низвергается по крутой дуге, и все это превращает гранитного Ленина в аналог знаменитого брюссельского Писающего мальчика.

Очевидно, городским властям был известен этот скандальный момент, потому что в былые времена в дождливую погоду рядом с монументом стоял милиционер, препятствующий круговому осмотру памятника. От внимания широкой общественности сей факт ускользнул. Мне лично выдал эту страшную тайну знакомый комсомольский вожак, умудрившийся привезти из турпоездки в социалистическую Польшу целую гору дефицитнейшего по тем временам ширпотреба. Оказалось, молодежный лидер в качестве сувенира из России предлагал полякам собственноручно сделанные компроментирующие снимки писающего вождя — недорого, всего по десять баксов за фото!

— Что это? — удивленно спросила телеграфистка, ознакомившись с текстом моего послания.

Она почти высунулась в окошко, взглянула на меня, и удивленное выражение на ее лице сменилось откровенно встревоженным. С опозданием я заметила на стене рядом с окошком листовку ГУВД края, призывающую граждан проявлять бдительность и сообщать куда надо об обнаруженных ими подозрительных предметах и лицах. Да уж, подозрительнее меня найти трудно!

Я поспешно ослабила завязки капюшона, открывая лицо, и по возможности обворожительно улыбнулась операторше:

— Это телеграмма. Обыкновенная, несрочная, непоздравительная…

— Но кто такая эта Сова? И кто Медведь? — не сдавала позиции бдительная дама. — Что это за клички! Телеграмма — это документ, будьте любезны, укажите фамилии!

— Так это фамилии и есть! — находчиво соврала я. — Сова — это моя сестра. Зовут ее так: Ирина Сова. Фамилия такая. Представляете, была как человек, Ирина Чернозадова, а вышла замуж — и стала Совой! И вот, надо же такому случиться, она за Сову вышла, а я за Медведя! Вот ведь не повезло!

— Ну, это как сказать, — отмякая, хмыкнула тетка. — Чернозадовой, пожалуй, не лучше зваться!

— Не скажите, — возразила я, спешно соображая, что бы такого соврать по поводу писающего мальчика, а то ведь придерется сейчас, зараза! — Чернозадовы — это старинная дворянская фамилия, у нас пол-Европы в родне: двоюродный дядя в Париже, троюродная тетя в Брюсселе… Кстати, вы не были в Брюсселе? Не видели фонтан с писающим мальчиком?

— Я бы ему, поганцу, показала, как в фонтан писать! — решительно заявила баба.

«Да кто же его посадит, он же памятник!» — вспомнилось мне.

— Да мальчик не настоящий, скульптурное сооружение!

— Не была, не видела, — обиженно буркнула баба, снова склоняясь над моей шифровкой.

С беспокойством я заметила, что она опять замерла, поджимая губы:

— Как это, вы телеграфируете из Екатеринодара в Сочи, чтобы назначить встречу в Брюсселе?

— Да, а что? — невозмутимо отозвалась я. — Сестра оттуда полетит, я отсюда, мальчик на месте останется — вот мы все и встретимся!

Пожевав губами, баба не нашлась, что мне возразить.

— Адрес укажите, — велела она.

— Чей? Мальчика? — Я уже одурела.

— Медвежий! — рявкнула тетка.

Я торопливо накорябала внизу бланка адрес своей телекомпании.

— Тридцать два рубля, — сказала операторша.

— Да хоть гульдена, — с облегчением отозвалась я, доставая из складок маскхалата кошелек.

И уже выйдя из отделения связи, сообразила, что гульдены — это голландские деньги, не имеющие никакого отношения к столице Бельгии Брюсселю!

— Спрашивается, чем же я лучше пастора Шлагга? Такая же склеротичка! Чуть не прокололась на сущей ерунде! — выругала я себя, затянула потуже кулиску капюшона и потопала на свою конспиративную квартиру.

Я позвонила главному редактору и сказала, что заболела. Вынужденное безделье мучило меня страшно. От нечего делать я приготовила обильный обедо-ужин на три персоны — свою, Тохину и Томкину. Сообразив с котом и собакой «на троих» — питонец Мурик к столу зван не был, — я вымыла посуду, улеглась на диван перед телевизором, но ни одна программа не смогла меня увлечь.

От мексиканского «мыла» меня тошнит, а бесконечные ток-шоу раздражают вымученностью тем и патологической глупостью ведущих, по сравнению с которыми гигантами мысли кажутся даже персонажи рекламных роликов, чья жизнь идет под откос без любимого майонеза или стирального порошка. И не смотреть же, в самом деле, «Криминальный вестник» с его кровожадной манерой показывать крупным планом места преступлений и тела жертв? Этого мне сейчас и без телевизора хватает…

Я взяла с книжной полочки первый попавшийся под руку томик в пестрой обложке, но дальше первой фразы не продвинулась: «Тамарочке очень нравился розовый цвет. В розовом ее и хоронили». Тьфу, пропасть! Нельзя ли сменить тему?!

Желая отвлечься от грустных мыслей, я прошла в кабинет и включила компьютер. Иркины накладные-закладные и прочая бухгалтерская беллетристика меня не увлекли, компьютерные стрелялки-убивалки я, чтобы не расшатывать нервную систему, осмотрительно проигнорировала, но вовремя вспомнила о дискете, на которую записала замысловатое послание, полученное мною по электронной почте. Самое время заняться ребусом!

Итак, что тут у нас? Квадрат, разбитый на клетки, десять на десять. Клеточки разноцветные, раскрашены, кажется, совершенно бессистемно: в одном ряду три белых подряд, в другом все клетки разных цветов… Ну и что бы это значило?

Усилие мысли вызвало желание чем-нибудь подкрепиться. Говорят, сладкое способствует улучшению умственной деятельности…

Не переставая размышлять, я размеренным шагом лунатика проследовала в спальню и выдвинула ящик прикроватной тумбочки, чтобы взять шоколадный батончик. Ирка, совершенно не заботящаяся о фигуре, потому как ее Моржик считает идеальным женским силуэтом большой стог сена, держит в тумбочке под рукой неиссякаемый запас шоколадных лакомств. Поглядев на россыпь конфет в разноцветных фантиках, я восторженно ахнула: тут тебе и оранжевые «Каракум», и синие «Мишки», и зеленая «Белочка», и… Ой! А ведь это мысль!

Зажав в кулаке пригоршню конфет, я порысила обратно в кабинет, на ходу соображая: а что, если каждая цветная клеточка обозначает что-нибудь определенное? Ну, скажем, букву или цифру?

Нет, поправила я себя, падая в кресло перед монитором, только не цифры, их, как известно, всего девять, нет, десять, считая ноль, а тут у меня куда более полная палитра. Сейчас сосчитаю, сколько цветов…

Я тут же придумала способ, как это сделать — возможно, не лучший, но зато простой и надежный. Распечатав ребус на цветном принтере, я вооружилась ножницами, разрезала квадрат на клеточки и, немного попотев, собрала шкалу цветов. Ушло у меня на это около часа, я давно не играла в кубики и не собирала паззлы…

Получилась «радуга» из тридцати четырех оттенков, это ненадолго поставило меня в тупик: букв-то в русском алфавите всего тридцать три! Потом взгляд мой упал на ту строку, где три клетки подряд были белыми, и я сообразила: белое может элементарно означать пробел!

А теперь вспомним алфавит…

Азартно сопя, я выписала на бумажке рядком тридцать три буквицы и сопоставила их с цветовой шкалой. Надеюсь, автор загадки был не настолько коварен, чтобы привязать буквы к цветам бессистемно… Нарисовав на цветных квадратиках соответствующие буквы, я начала расшифровывать ребус и справилась с задачей чрезвычайно быстро! Уже через пять минут передо мной лежал бумажный лист со столбиком из десяти фамилий.

Однако мне здорово повезло, что все буквы алфавита от А до Я оказались задействованы в шифровке, в противном случае я так просто не догадалась бы, что к чему!

Ну и что же все это значит? В полном недоумении я смотрела на список. Я-то полагала, что сейчас мне откроется увлекательная тайна, а тут какая-то ведомость! Зачем она мне?

По всей видимости, это десять фамилий с инициалами, причем первые буквы имен и отчеств вписаны исключительно в восьмую и десятую клеточки по горизонтали, так что номером четвертым, к примеру, идет не прибалт Кольцоваус, а наша соплеменница, некто Кольцова У.С. — скажем, Ульяна Семеновна, очень русское имя. Прекрасно, я рассуждаю логично, но что это мне дает? Кто все эти люди?

Я еще раз прочитала список и… нашла в нем одну знакомую фамилию! «Петров В З» — было написано в шестом ряду. Так и написано, без точек после инициалов и с двумя пробелами — очевидно, иначе ФИО не вписывалось в строку из десяти клеточек. Петровых, конечно, на свете очень много, в том числе таких, чье имя начинается с буквы В: Владимиры, Василии, Викторы… Но буковка З указывала на какое-то небанальное отчество. В самом деле, много ли мужских имен на букву З? Я могу придумать два: Зигмунд и Зиновий, и по случайному совпадению, есть у меня знакомый, папу которого звали Зиновием: это славный зверолюб Венечка Петров!

Оттолкнув выдвижную доску с клавиатурой, я ринулась к телефону. Сейчас позвоню Веньке и спрошу, знает ли он других людей, чьи фамилии представлены в разноцветном списке. Заодно выясню, когда он заберет своего Мурика.

Я набрала номер и некоторое время, грызя от нетерпения ногти, слушала гудки, потом раздался характерный звук и включился автоответчик.

— В данный момент я нахожусь в отъезде и не могу подойти к телефону, — бодро отбарабанил голос Венечки. — Перезвоните, пожалуйста, шестого числа или оставьте свое сообщение после длинного гудка.

— Венька, зараза! — рявкнула я, едва в трубке отгудело. — Подсунул мне змея, а сам смылся из города? Совести у тебя ни на грош! Как появишься, сразу перезвони мне на мобильник, иначе я с твоим удавом не знаю, что сделаю! На сумки его пущу!

Кстати, о сумках: я вспомнила о необходимости постирать испачканную торбу. Бросив в сердцах телефонную трубку, я выключила компьютер и побрела в ванную. Интересно, хваленый «Тайд» отстирает с подкладки жирный крем?

Распахнув шкафчик с запасами моющих средств, я придирчиво осмотрела ряд пестрых пачек и наткнулась взглядом на комок туалетной бумаги в углу полки. Ох, мамочка! Про баксы-то я забыла!

Некоторое время в задумчивости побарабанив ногтями по краю умывальника, я закрыла шкафчик, твердым шагом вышла из ванной и прикрыла за собой дверь. Да пропади она пропадом, эта сумка! Не буду я ее стирать, лучше новую куплю. И про баксы думать не буду, во всяком случае, пока. Ну нет на это никаких моих сил!

Я свалилась на диван перед телевизором, щелкнула пультом, и на экран крупным планом выплыла совершенно зверская физиономия насупленного Шварценеггера. Героически шмыгнув носом, киногерой поднял повыше устрашающего вида орудие и метким залпом из него разнес какую-то хлипкую постройку. Барак запылал, Шварц небрежно забросил базуку на плечо и неторопливо зашагал к пожарищу.

Мне тут же вспомнилась любимая шуточка моего бывшего супруга: «Тебя можно убить только прямым попаданием ядерной бомбы», — говаривал любящий муж.

Да нет, вряд ли я переживу даже выстрел из гранатомета…

С коротким стоном я выключила телевизор, завернулась с головой в льняное покрывало и попыталась уснуть. Будущее виделось мне в самом мрачном свете. Единственным лучиком света в темном царстве представлялся скорый приезд Ирки.

Ладно, до завтра я как-нибудь доживу…

Завтра наступило точно по расписанию. Правду говорят, утро вечера мудренее и явно бодрее. При свете дня я повеселела, побегала по двору с мячом и собакой — точнее, за собакой, норовящей утащить мяч в свой вольер. Позавтракала, потом пообедала и, едва дождавшись урочного часа, двинулась из дома на конспиративную встречу с Иркой. На мне был все тот же белый наряд: в нем, помимо прочего, я прекрасно маскировалась на фоне белых стен домов и побеленных известью стволов деревьев.

До остановки «Дом культуры масложиркомбината» хочешь — не хочешь пришлось ехать на трамвайчике. Не буду скрывать, с некоторых пор я очень нервничала, прибегая к этому виду транспорта. Однако все прошло благополучно, никто на меня не нападал, заточкой не размахивал, так что в условленный час я оказалась в нужном месте.

Короткими перебежками подобравшись к окруженной старыми каштанами площади перед Домом культуры, я осторожно выглянула из-за дерева и удивленно замерла: памятников на площади было два. Зеленовато-бронзовый Ильич и еще один монумент, пониже и без постамента, своими формами навевающий воспоминание о язвительной сатире на памятник какому-то из августейших Александров: «На столе стоит комод, на комоде бегемот». За вычетом стола и комода здесь было то же самое.

В ветвях надо мной пугающе зашебуршало, и мне на голову упал каштан. Я отмерла и поняла, что вижу перед собой бронзово-загорелую и каменно-неподвижную Ирку.

— Ты живая или как? — незаметно подкравшись к ней сзади, поинтересовалась я.

— То же самое я хотела знать о тебе, — живо обернулась подруга. — Ой! Да ты ли это?

— Я, я, кто же еще?

— Какой-нибудь латышский стрелок, — пожала плечами Ирка.

— Почему? А, тебя мой костюм смущает, понимаю… Слушай, Ир, давай отойдем в сторонку, — я потащила подругу в аллею, обсаженную густыми голубыми елями.

— Что, так плохо? — Ирка с сочувствием смотрела, как я затравленно оглядываюсь по сторонам.

— Не поверишь, меня пытаются убить, — не переставая озираться, ответила я. Немного подумав, забралась под раскидистую ель, уселась на хвойную подстилку и поманила Ирку.

Кряхтя, подруга втиснулась под елочку:

— Подробнее можно?

— Можно и подробнее, — кивнула я. — Значит, так. Заходим мы с Вадиком — ты его не знаешь, это наш оператор-стажер, в трамвай, а там Владимир Усов, его ты тоже не знаешь и уже не познакомишься, убили его…

— Как, и его тоже?

— Ну, пока только его, — нахмурилась я. — Я-то еще цела, хотя кто-то очень старается сжить меня со свету: тормоза в машине испортил, бревно на голову сбросил…

— Попал?

— С ума сошла?! Я похожа на человека, выдержавшего удар бревном по голове?! — возмутилась я.

— Гм, — хмыкнула Ирка.

— Мимо оно пролетело, к счастью. А я, тоже к счастью, пролетела мимо открытого люка. А потом в меня стреляли, но попали в манекен…

— Перепутали? — уточнила Ирка.

— Меня можно перепутать с манекеном?! — опять возмутилась я.

Ирка снова хмыкнула и выразительно оглядела меня с головы до ног.

— Нет, не перепутали, просто промахнулись. Понимаешь, я шла, а манекен стоял…

— Это существенное отличие, — заметила Ирка.

— Ты будешь меня слушать или нет?!

— Буду, но не сейчас, — толстокожая Ирка мое благородное негодование проигнорировала. — В данный момент меня интересует другое. Машину мою где чинят?

— В «Кентаврии».

— Понятно.

Кивнув, подруга тут же набрала номер автосервиса, выяснила, что «шестерка» уже в полном порядке, и попросила немедленно пригнать ее к ДК ЖМК — владелец мастерской Сережа Крячковский был нашим общим приятелем, и его фирма оказывала нам услуги в более широком, нежели иным клиентам, диапазоне.

За полчаса, проведенные в ожидании транспорта под раскидистой елью, я успела рассказать Ирке почти все подробности. Умолчала только о Мурике, не желая раньше времени нарваться на скандал: то, что у нее на постое не только я, мой кот и моя собака, но и совершенно посторонний удавчик, Ирка наверняка переживет трудно.

На стоянку у Дома культуры, сигналя и мигая фарами, вкатил наш «жигуленок», из него выпрыгнул радостно ухмыляющийся шестнадцатилетний сын владельца мастерской.

— Привет, теть Лен, теть Ир! — скороговоркой выпалил пацан, отдавая Ирке ключи от машины.

— Привет, Александр Сергеевич, — кивнула я. — Спасибо тебе!

— Не, эт вам спасибо, — лучезарно улыбнулся подросток. — Если бы не вы, когда бы я еще сам по городу порулил! Тачки нормальных клиентов батя мне не доверяет!

— Устами младенца, — вздохнула Ирка.

Парнишка вприпрыжку умчался к троллейбусной остановке. Подруга с укором посмотрела на меня, снова тяжело вздохнула и сказала:

— Ты, горе мое горькое, триста тридцать три несчастья! Давай, садись в машину!

Хоронясь под елочками, я прокралась к «шестерке».

— Куда ты лезешь, ненормальная?! — рявкнула Ирка. — За руль я сама сяду! А ты дуй на заднее сиденье, ложись там и носу наружу не высовывай, пока я не разрешу!

Я безропотно свернулась калачиком на коротком диванчике. Ирка села за руль, тронулась с места, и мы покатили по городу, а куда именно — я видеть не могла.

— Мы куда? — не выдержав неизвестности, через некоторое время поинтересовалась я.

— Мы домой, — буркнула Ирка. — Куда же еще? Там спокойно, ограда высокая, ворота и двери крепкие, во дворе злая собака, у меня в кабинете газовый пистолет, так что ты будешь в безопасности. Не могу видеть, как нормальный человек крадется на цыпочках, вздрагивая от каждого шороха!

— Насчет злой собаки ты преувеличиваешь, — подала я голос, усмотрев возможность кстати сообщить подруге о присутствии в доме Мурика. — Томка — добродушная зверюга, но у нас все-таки есть хороший сторож, по-настоящему опасный!

— Кто такой? — спросила Ирка, сворачивая на проселок: я поняла это по тому, как меня затрясло.

— Мурик, — ответила я, не спеша вдаваться в подробности. — Ирка, загоняй машину во двор, я не выйду, пока ты ворота не закроешь! Мало ли, вдруг за домом уже следят!

Поставив «жигуль» в подземный гараж, Ирка вдруг вспомнила:

— Да, а что ты говорила о стороже? Кто такой этот Мурик? Надеюсь, ты не завела еще одну собаку?

— Ни в коем случае, — заверила я. — Насколько мне известно, такие, как Мурик, собак просто глотают!

— Кореец, что ли? — недоумевала Ирка.

— Скорее амазонец!

За разговором мы поднялись на парадное крыльцо, Ирка открыла дверь своим ключом и распахнула ее передо мной:

— Заходи, быстро!

— Быстро нельзя, — пробормотала я, опасливо заглядывая в темную прихожку. — Говорю тебе, тут Мурик! Свет включи!

Ирка щелкнула выключателем, прихожая озарилась ярким электрическим светом. Внимательно глядя, куда ставлю ноги, я юркнула в дом, остановилась на пустом участке пола посреди коридора и огляделась:

— Мурик! Мур-мур!

Интересно, а как подзывают удавов?

— Кис-кис! Цып-цып! Гули-гули! Муси-пуси! — надрывалась я.

— Вижу, сторож на редкость надежный, — ехидно заметила Ирка, проходя мимо меня в комнаты.

— Просто он затаился на случай вражеского вторжения, — оправдываясь, я последовала за ней, не забыв поплотнее прикрыть дверь.

Авось со временем Мурик и сам найдется, но разгуливать по дому ему незачем.

Несмотря на присутствие в доме Ирки и наличие сразу двух сторожей — Томки и Мурика, спалось мне плохо. Я ворочалась в постели, то и дело придавливая заваливающегося мне под бок кота, Тоха обиженно вякал, я испуганно вскидывалась — и так всю ночь напролет. А под утро меня вдруг словно озарило: я вспомнила, что мерзкого типа, который так старается меня укокошить, ну, лже-алкаша с клумбы, я уже видела раньше на кассете с партизанской съемкой в трамвае: был там этот тип, был, точно помню! Выходил из вагона на той остановке, где мы с Вадиком садились!

Сон меня окончательно покинул.

Я вылезла из постели, босиком прошлепала в кухню, сварила себе крепкий кофе и с кружкой в руках побрела в кабинет, к компьютеру. Не включая машину, долго смотрела на темный экран монитора, пока наконец не придумала, чем заняться.

Что это я упала духом? У меня в руках еще есть кончик ниточки, за которую можно попытаться потянуть! Правда, в одиночку тянуть не получится, мне явно понадобится помощь…

— Посадил дед репку, — нараспев завела я любимую сказку своего сынишки, снимая телефонную трубку и накручивая диск. — Выросла репка большая-пребольшая. Дед тянет-потянет. Вытянуть не может. Позвал тогда дед бабку… Алло? Колюша, привет! Как я рада, что ты не спишь!

— Абсолютно не разделяю твоей радости, — сонным голосом возразил супруг. — Ты на часы смотрела? Шесть утра!

— Это у вас в Киеве шесть, а у нас уже семь, — возразила я. — Петушок пропел давно!

— Какой еще петушок?! Ты откуда звонишь?

— От Ирки. Слушай, Колюша, мне срочно нужна твоя помощь!

— Излагай быстро, я еще хочу поспать до пробуждения Масяньца, — поторопил меня муж.

— Излагаю. Я получила анонимное сообщение по электронной почте. Можно ли что-нибудь сделать, чтобы оно перестало быть анонимным?

— Разбудила меня из-за такого пустяка! — посетовал муж. — Бери ручку и бумагу, записывай, что делать…

Продиктовав мне последовательность действий, супруг душераздирающе зевнул и положил трубку, а я осталась сидеть у телефона, уважительно покачивая головой. Нет, что бы там ни говорили, а у тех, кто придумал компьютеры, головы варят как надо!

Оказывается, неизвестного отправителя действительно можно вычислить, и это не слишком сложно сделать. Всего лишь взглянув на заголовки электронного послания, можно узнать дату и время его отправления, а также расположение сервера, которым воспользовался отправитель. Дальнейшее — дело уже не техники, но социальной инженерии, то есть способности получать информацию от людей. Ну, это я умею!

Сервер отправки электронной почты обычно сопровождает определенный человек — системный администратор. Иногда таких людей целая бригада, ведущая круглосуточное дежурство. Имея полноценный доступ к обслуживаемой системе, они могут посмотреть специальные файлы-журналы, в которых фиксируется каждый случай отправки почты.

Итак, моя задача — найти этих людей, сообщить им точную дату и время, когда система приняла анонимку, и уговорить помочь мне найти ее отправителя!

Я еще раз заглянула в бумажку, на которой под диктовку Коляна записала подробный алгоритм своих действий, потом включила компьютер и просмотрела исходный текст письма на предмет выяснения даты и времени его отправления. Заодно списала название сервера.

Следующим этапом должен был стать мой запрос в ближайший сервис о владельце сервера, название которого я уже определила, а затем элементарный телефонный звонок системному администратору, телефон которого мне сообщат, но… Но тут я столкнулась с препятствием, временно непреодолимым: Иркин компьютер не подключен к Интернету! Чтобы влезть во всемирную сеть отсюда, мне нужно, как минимум, купить модем и Интернет-карточку! Или поехать к себе домой, к нашему компьютеру, но там я рискую нарваться на своего преследователя…

Пока я сидела и думала, что делать, дверь в кабинет с тихим скрипом приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась всклокоченная Иркина голова.

— Что ты тут делаешь ни свет ни заря? — недовольным голосом поинтересовалась подруга.

— Думаю, — коротко ответила я. — Ирка, ты не хочешь купить модем?

— А что это такое? — Она вошла в кабинет и со вздохом опустилась на кожаный диван.

— Это такая штука, которая позволяет выходить в Интернет.

— А что это такое? — зевнув, повторила Ирка.

— Так, с тобой все понятно, — подытожила я результаты блиц-опроса. — Больше вопросов не имею. Хотя нет, еще один: зачем тебе компьютер?

— А что это такое? — хихикнула Ирка.

Я понимающе улыбнулась.

— Ты чему смеешься? — насторожилась подруга.

— Женщины — душевно здоровый народ, они гораздо реже мужчин пленяются чудесами техники, в том числе и компьютерной, — поделилась я с подругой своими мудрыми мыслями. — Женщины склонны, как мне кажется, относиться ко всяческим «умным машинкам» абсолютно рационально и без малейшего пиетета. Вот ты видела хоть одну даму, обожествляющую свою стиральную машину, посудомойку или пылесос? А спроси женщину, что такое автомобиль, что она скажет?

— Средство передвижения, — без запинки ответила внимательно слушающая Ирка.

— Точно! Зато для мужчины его авто — нездоровый гибрид четырехколесного друга и дамы сердца!

Вот и с компьютером та же история. Лично для меня он — почти идеально организованное рабочее место, которому не хватает разве что встроенной кофеварки. Масса дополнительных функций, вроде возможности резаться в дурацкие стрелялки-убивалки, играть в тетрис, смотреть фильмы и слушать музыку, мне лично кажется несущественной. Кино и по телику поглядеть можно, музыку послушать с помощью магнитофона или по радио. Никто ведь не делает утюгов со встроенным плейером с наушниками! К чему складывать все яйца в одну корзину?

— Кстати, о яйцах и кофеварке, — перебила меня подруга, потягиваясь. — Мы завтракать будем или как? Звери твои уже выражают желание подкрепить свои слабые силы: Том гарцует в вольере, а Тоха сидит на табуретке в кухне с видом забытого родственника!

— Завтрак — это хорошо, — возвестила я, вставая из-за стола с компьютером.

— Завтрак — это полезно, — подхватила Ирка. — А в идеале, завтрак — это еще и вкусно!

Придя таким образом к единому мнению, мы в полном согласии протопали в кухню, где распахнули двухметроворостый холодильник и в компании с присоединившимся к нам котом исследовали его содержимое. Поскольку в отсутствие хозяйки пополнять продовольственные запасы было некому, мы с Тохой и Томкой только добросовестно подъедали имевшийся провиант, и теперь в огромном холодильнике было пустовато. Посовещавшись, мы с Иркой единодушно отвергли овсянку, как блюдо, не соответствующее нашим эстетическим пристрастиям, и одобрили консервированные ананасы и затерявшийся в морозилке брикет пломбира.

— И вкусно, и питательно, — заметила Ирка, раскладывая мороженое по тарелкам.

Коту в миску тоже плюхнули пломбира, предварительно растопленного до консистенции густой сметаны.

А пес, не принимавший участия в совещании, вынужден был удовольствоваться той самой овсянкой.

— Ничего, я попозже смотаюсь на рынок и куплю тебе свежей требухи, — сказала Ирка, заглянув в печальные собачьи глаза. — Ленка! У тебя на сегодня какие планы?

— Наполеоновские, — ответила я, торопливо облизывая пальцы, испачканные ананасовым сиропом. — Сейчас я кое-кому позвоню, а потом буду прорываться в Интернет.

Едва дождавшись восьми часов утра я позвонила в окружное УВД и потребовала к телефону Черного или Серого — благо, у меня хватило ума в последний свой визит в ментовку выяснить их имена. Черного звали Андрей Прокопов, а Серого — Сергей Лазарчук.

— Лазарчук у аппарата, — прозвучал усталый голос.

— Сергей, здравствуйте, это Елена, та самая, у которой машину сначала угнали, а потом обратно пригнали, — заторопилась я, опасаясь, что, услышав мой голос, парень бросит трубку. Кажется, я ему не очень понравилась…

— Слушаю вас, — усталость в голосе приблизилась к смертельной.

— Сергей, кто-то хочет меня убить!

— Очень хорошо его понимаю, — ляпнул Серый.

Я пропустила этот бестактный выпад мимо ушей.

— И я знаю, кто это! Это тот самый человек, который убил Владимира Усова — ну, знаете, заточкой в трамвае…

— И кто же это? — по голосу чувствовалось, что сыщик подобрался.

— Как его зовут, я не знаю, но физиономию видела, запомнила, могу описать, могу даже помочь составить фоторобот, — я не стала раньше времени признаваться, что у меня есть кассета, запечатлевшая убийцу: приберегать ценную информацию — это старая журналистская привычка.

— Так приезжайте к нам!

— Ну, нет, к вам я не поеду, — намертво уперлась я. — Хватит, на подступах к вашему заведению меня уже трижды пытались ухлопать! Боюсь я теперь этой местности!

— Тогда мы к вам. Говорите адрес.

Я прикусила язык. Вот скажу я ему сейчас адрес, и пойдет побоку вся моя конспирация…

— Тебе в город не нужно? — в комнату вошла Ирка с большой хозяйственной сумкой в руках. — Я на рынок собираюсь.

— Я вам перезвоню, — торопливо сказала я в трубку и положила ее на рычаг.

Зачем я звоню в милицию? К чему мне сыщики? У меня есть верная Ирка, мы вдвоем способны справиться с самой сложной ситуацией! Распутаем дело, тогда и осчастливим нерасторопных и, что скрывать, нелюбезных сыщиков полной и исчерпывающей информацией.

А какую потрясающую программу можно будет сделать! Дмитрий Палыч не сможет сетовать на отсутствие сенсаций!

— В город мне надо, — кивнула я подруге. — Подожди минутку, я только переоденусь, ты пока выгоняй машину из гаража. Ирка, мы начинаем расследование!

— Господи, спаси и сохрани! — буркнула Ирка, поворачиваясь и выходя из комнаты.

Показательно, что моей доброй подруге тоже не пришло в голову отказаться от этой затеи!

К расследованию мы все-таки приступили не сразу, сначала смотались на рынок и запаслись провизией в количестве, позволяющем выдержать не слишком продолжительную осаду. Заодно заехали ко мне домой. Я не стала выходить из машины, а Ирка быстренько поднялась в квартиру за модемом. Поскольку она плохо представляла себе, как именно он выглядит, то принесла сразу несколько предметов, более или менее соответствующих данному мною описанию.

— Модем — это такая небольшая плоская коробочка с хвостом, — напутствовала ее я. — Ну, то есть со шнуром. Лежит возле компьютера, размером примерно с ладонь.

— Ты не сказала, с чью именно ладонь — твою, мою или Коляна, — запоздало заметила Ирка, притащив в машину сразу несколько предметов: искомый модем, компьютерную мышь, ручной сканер и даже звуковую колонку. — Это все лежало возле компьютера.

— Странно, что ты клавиатуру не прихватила, — заметила я. — Она тоже плоская и с хвостом! Впрочем, это неважно, модем ты принесла, спасибо. Теперь я узнаю, кто прислал мне анонимку.

На выяснение этого момента по возвращении домой у меня ушел ровно час. Результат расследования по алгоритму, составленному Коляном, меня удивил: оказалось, что странное послание пришло ко мне с рабочего компьютера салона «Изида»!

После полудня, плотно пообедав на дорожку, на машине отправились в город, чтобы посетить салон магии и вытрясти из его хозяйки ответ на вопрос: кто и зачем прислал мне мозаичную шифровку?

Было невыносимо душно, небо затянули черные тучи, город замер в ожидании грозы.

Мы подъехали к «Изиде». Памятного растопырчатого стенда с бельмастым «глазом» на подступах к заведению не было, высокие окна салона скрывали тяжелые деревянные ставни, а на затейливо декорированной дубовой двери белело не давешнее объявление о подключении к космическому каналу, а узкая бумажная полоска с круглым фиолетовым оттиском и лаконичной надписью «Опечатано».

— Интересные дела, — протянула Ирка, озираясь в поисках личности, способной прокомментировать ситуацию.

Подходящая особа немедленно нашлась на противоположной стороне улицы.

— Бабулечка, не скажете, что тут произошло? — повысив голос, крикнула я старушке с мешком семечек.

— Два рубля стакан, — невпопад ответила бабушка.

— Иди, купи у старой грымзы пару стаканчиков, а то она ничего не скажет, — подтолкнула я Ирку.

— Почему я? — уперлась подруга. — Я не хочу семечек!

— А я их вообще не ем! При чем тут семечки? Я тебя за информацией посылаю! Или ты хочешь, чтобы я сама бежала через улицу с оживленным движением, вдали от светофора и пешеходной «зебры»? А если затаившиеся за углом злоумышленники собьют меня в этот момент грузовиком, тебя совесть не замучит?

— Ты сама кого угодно замучишь! — буркнула Ирка, но все-таки потопала через дорогу.

Кусая в нетерпении ногти, я смотрела, как она неторопливо отсчитывает мелочь и принимает газетный фунтик с семенами подсолнечника. Беседу со старушкой Ирка вела на пониженных тонах, поэтому до меня не доносилось ни слова.

Наконец подруга переплыла улицу в обратном направлении и, протягивая мне кулек с семечками, сообщила:

— Салон закрыт уже второй день, милиция двери опечатала…

— Это я и без тебя вижу! — перебила я ее, отпихивая кулек. — Сама ешь эту гадость… Скажи лучше, почему опечатала?

— Потому, что салон ограбили, — спокойно закончила фразу подруга.

— Как ограбили?!

— Тебя интересует, как именно? — уточнила Ирка. — Докладываю: сняли ставни, залезли внутрь и ограбили.

Я попыталась вспомнить, что такого ценного было в салоне? Вроде сейфа с деньгами я там не видела, и золотые слитки вперемежку с бриллиантами нигде не валялись. Разве что у Галки на столе стояла довольно большая, с пакет молока, хрустальная пирамидка. Может, это был алмаз? Тьфу, какая чушь лезет мне в голову! Это все от жары и духоты.

— А кто это сделал? — тряхнув головой, спросила я Ирку. — Кто ограбил дурацкий салон?

— Откуда мне знать? — пожала плечами она. — Я тебе что, ясновидящая?

Не сговариваясь, мы оглянулись на закрытые окна магического салона.

— Так я и знала, что вся эта затея с гадалками и экстрасенсами — обыкновенное жульничество, — со вздохом сказала я. — Если они такие ясновидящие, как могли не знать о грядущем ограблении? А что тут взяли-то?

— Вроде только компьютер.

— Совсем странно, — я призадумалась. — Что-что, а компьютер у них был плохонький, с подслеповатым выпуклым мониторчиком, за все про все на радиорынке больше сотни баксов не выручить… И ради этого идти на преступление? Глупость какая-то!

— Ты давай топай, — пресекла мои рассуждения подруга, за штанину стаскивая меня с высокого крыльца. — Кто тут орудовал и зачем, неизвестно, может, те же самые, кто на тебя охотится. А ты тут торчишь у всех на виду!

— Слушай, а ведь ты права! — Я схватила Ирку за руку. — Смотри, как логично все выстраивается: Галка по электронной почте прислала мне шифровку. Стало быть, эта информация была у нее в компьютере! В том самом, который украли!

— Угу, — бдительно оглядывающаяся Ирка потянула меня за угол. — Заткнись, а? Замолчи и послушай меня! Ты, конечно, не заметила, но в окне дома напротив поблескивает какая-то оптика! В нашу сторону, между прочим, поблескивает! Вдруг это прицел?

— А может, просто фотоаппарат?

— Ну да, папарацци за тобой охотятся! Звезда экрана, можно подумать! Размечталась! — фыркнула Ирка.

Я обиделась:

— Отпусти меня, я пешком пойду!

— Ага, прямиком на тот свет! — Разъяренная Ирка силой заталкивала меня в салон «шестерки». — Смотри, идиотка, за нами следят!

Я обернулась: на высокое крыльцо особняка напротив магического салона выскочил карликового роста юноша с приклеенным к уху сотовым телефоном. Прикрываясь ладошкой, он что-то говорил в трубку, неотрывно глядя на нас с Иркой.

— Уносим ноги! — прошептала я, чувствуя тяжесть в груди. Дышать стало невозможно.

В ту же секунду в глаза мне ослепительно полыхнуло и раздался страшный грохот.

— Боже, неужели ракета?! — неверяще выдохнула я, мгновенно вспомнив дурацкую шутку моего бывшенького про прямое бомбовое попадание.

Больше ни сказать, ни подумать я ничего не успела: свет в глазах померк, и крепкие руки Ирки подхватили мое обмякшее тело.

В кромешной тьме меня трясло и подбрасывало. Вот уж не думала, что переход в мир иной будет таким неуютным!

Тут меня снова сильно тряхнуло, я прикусила язык и сообразила, что еще жива.

Я открыла глаза, но светлее не стало. Присмотрелась и увидела, что по боковому стеклу машины струится вода. Лобовое стекло тоже было накрыто Ниагарой, скрипящие «дворники» мотались вправо-влево, как бешеные, но видимость приближалась к нулевой. С трудом повернув голову градусов на тридцать влево, я увидела Ирку. С самым сосредоточенным видом подруга крутила руль.

— Что это было? — слабым голосом поинтересовалась я.

— Что — это?

— Ну, это! Сначала блымц! Потом шарах!

— Ах, это, — невозмутимая Ирка красиво ввела машину в поворот, обрушив на обочину волну мутной вспененной воды. — «Блымц» — это была молния, а «шарах» — гром.

— А ракеты разве не было? — удивившись, я обрела голос.

— Какой ракеты? — в свою очередь удивилась Ирка.

— Какой-какой! — я рассердилась. — Рейсовой, на Луну! Не держи меня за идиотку!

— Да если бы я тебя не держала, ты лежала бы сейчас в грязной луже у тротуара, — резонно заметила верная подруга. — Вот, кстати, объясни мне, отчего ты вообще вздумала падать? Я даже испугалась! А тот карлик на ступеньках, он просто обалдел, глаза вытаращил и как заорет в трубку: «Кажись, сама окочурилась!»

— Окочуришься тут, — смущенно пробормотала я. — Честно говоря, я подумала, что в меня ракетой пальнули!

— «Стингером», что ли? — развеселилась Ирка. — В тебя персонально? Ну, дорогая, это уже мания величия!

— Или преследования, — кивнула я, вглядываясь в боковое зеркало. — Посмотри, мне снова мерещится или за нами погоня?

Ирка внимательно посмотрела в зеркало заднего вида.

— Ты про эту япошку?

Золотистая «Тойота» плыла у нас в кильватере.

— Сейчас мы ее сделаем, — Ирка решительно повернула руль, и «шестерка» нырнула в затопленный переулок.

— Ты что делаешь?! Мы утонем!

— Не боись, я знаю броды, — подруга медленно вела машину по затейливой кривой. — Мы пройдем, а япошка нет, у нее посадка низкая, так что она потонет всенепременнейше… Ну, видишь, что я говорила!

Золотистая машина медленно погружалась в Марианскую впадину местного значения.

— Трам-пам-пам-пам, еллоу сабмарин! — подмигнув мне, радостно запела Ирка бессмертный битловский хит.

— Еллоу сабмарин, еллоу сабмарин! — подхватила я.

Злорадно хохоча, мы перегнулись через сиденья, чтобы полюбоваться тонушей иномаркой, и за это господь нас тут же наказал: потеряв бдительность, Ирка свалила «шестерку» в глубокую колдобину. Машина обиженно икнула и заглохла.

— Все, приехали, — чертыхнувшись, постановила подруга.

Из открывшегося окошка «Тойоты» наружу выбрался низкорослый малый, виденный нами у «Изиды». Я занервничала.

— Не дрейфь, — сказала Ирка. — Он один, да еще такой мелкий, а нас двое! Справимся!

В окошко с другой стороны «Тойоты» вылез еще один мелкий тип. Этот что-то держал в руке — не гранатомет, конечно, но нечто вроде дубинки.

— Ирка, похоже, у них там полная машина злобных карликов! — запаниковала я. — На улице ни души, дома за заборами, свидетелей никаких — сейчас замочат нас как миленьких!

— Тогда давай замочимся сами! — Ирка распахнула дверцу и вылезла из машины.

Я незамедлительно последовала ее примеру. Мы выбрались на тротуар и зашагали прочь от притопленных авто, стараясь держаться поближе к заборам, на мелководье. Я обернулась: карлики уже выплывали из глубин, явно следуя за нами.

— Давай живее, — Ирка взяла меня на буксир. — За поворотом Белогвардейская, там всегда полно народу, затеряемся в толпе и смоемся.

Увы, Белогвардейская тоже оказалась затопленной, народ двигался вдоль заборов гуськом, пришлось и нам пристроиться в очередь! Я нервно оглядывалась, опасаясь, что преследователи нас вот-вот настигнут.

— Может, переждем в тепле и сухости? — Ирка кивнула на застывший посреди улицы трамвай: рельсы перед ним были полностью скрыты водой и вагон стоял на месте, дожидаясь окончания великого потопа.

— С ума сошла? — ужаснулась я. — За нами идут убийцы, а мы полезем в трамвай?! Забыла про Усова?!

— Тогда вперед! — Ирка решительно зашлепала по воде.

— Куда они денутся? — закуривая, сказал Бармалютка.

Некурящий Мелюзгаврик отмахнулся от вонючего дыма и плотнее прижался к стене.

Спасаясь от потопа, парни забрались в пустующую нишу на фасаде старинного купеческого особняка. Емкость ниши как раз равнялась одной крупной кариатиде или двум малогабаритным юношам.

— Я эту местность прекрасно знаю, — продолжал Бармалютка, выпуская дым. — У меня здесь тетка жила. Эту Белогвардейскую, как дождь, так затапливает по колено. А там, впереди, еще хуже: на перекрестке воды по самое не хочу, если не надумают двигаться вплавь, то вернутся, как миленькие! — Он посмотрел на часы. — Минут через пять и вернутся, засекай!

Спустя десять минут Мелюзгаврик выразительно посмотрел на часы, потом на Бармалютку, потом на небо. Дождь прекратился, река, в которую улица превратилась несколько минут назад, мелела на глазах. Вода с ревом втягивалась в открытые канализационные люки, кое-где уже показалась блестящая булыжная мостовая. Весело звеня, по обнажившимся рельсам прошел первый трамвай.

— Упустили! — Бармалютка сиганул из ниши на плечи шарахнувшимся врассыпную пешеходам. — Бегом, за ними!

Кабинетный мыслитель Мелюзгаврик от активного товарища поотстал. Когда он, тяжело дыша, прибежал к перекрестку, матерящийся Бармалютка уже шагал в обратную сторону.

— Ну, что там?

— Ты не поверишь, там паромщик, — угрюмо буркнул Бармалютка, не останавливаясь.

— Там кто?!

— Паромщик! Такой дед в сапогах по пояс и с тележкой, на которой на рынке грузы возят! Сажал, паскуда, по паре человек в свою тачку и перевозил на другую сторону! И наших баб перевез, по пятерке с носа!

— И недорого совсем, — пробормотал Мелюзгаврик.

Зарычав, Бармалютка ускорил шаг, торопясь вернуться к машинам, но на повороте в проулок вынужден был остановиться, пропуская встречный транспорт. Издевательски посигналив клаксоном, мимо прокатила знакомая белая «шестерка».

— Как так? Откуда они взялись?!

Растерянно поглядев вслед удаляющемуся «жигуленку», парни свернули в проулок.

— Ваша машина? Можем вытолкать! — предложил босоногий малец лет двенадцати, деловито потирая руки.

На покосившемся заборе, болтая ногами, рядком сидели радостно смеющиеся пацаны.

— Сколько? — отрывисто бросил Бармалютка.

— Ну, с «жигуля» мы полтинник взяли, — почесал в затылке пацан. — Но ваша-то машина подороже будет, так что гоните сотню!

— Недорого, — вновь заметил Мелюзгаврик, доставая бумажник.

Бармалютка одарил его гневным взглядом и побрел по воде к «Тойоте». Гомонящие пацаны посыпались с забора и облепили машину, как муравьи сахарницу.

— Предприниматели, — злобно проворчал Бармалютка, имея в виду и сноровистых мальцов, и дедушку-паромщика. — Коммерсанты, вашу мать! Ну как работать в таких условиях!

Вечер бурного дня прошел, на удивление, мирно. Поужинав, мы с Иркой поочередно припали к телефону: она позвонила в Сочи Моржику, а я — в Киев Коляну. Любимый супруг повеселил меня рассказом о новых проделках нашего сынишки.

— Ужасно по ним скучаю, — призналась я Ирке. — Бросила бы все и поехала бы туда!

— Ну и поезжай себе, — пожала плечами подруга. — Все равно на работу не ходишь. Так какая тебе разница, где от киллеров прятаться? Может, пока ты будешь сидеть в Киеве, им надоест тебя дожидаться, и они пришьют кого-нибудь другого!

— То-то и оно! — вздохнула я. — Разве я могу сбежать, оставив таких опасных типов на свободе? Нет, сначала надо их нейтрализовать, а уж потом можно будет спать спокойно.

Впрочем, спалось мне этой ночью вполне крепко и сладко, кошмары не мучили, снился Масянька, со смехом шлепающий ладонью по тарелке с манной кашей.

Суровая действительность напомнила о себе поутру, когда я стала снаряжаться для похода в город. По совету Ирки я дополнила свой костюм бедуина темными очками и широкополой шляпой — это поверх капюшона, только представьте!

Результат впечатлял. Когда я возникла на пороге просторной прокуренной комнаты, в которой трудились журналисты и редакторы популярной желтой газеты «Живем!», сразу три девицы и два молодых человека дружным хором воскликнули: «Вы к кому?!»

Я не произнесла ни слова. Одним из молодых людей был мой приятель Генка Конопкин, я повернулась к нему и приспустила очки, давая возможность меня опознать.

— Это ко мне! — радостно оповестил Генка коллег, сцапал меня за руку, уволок в свой закуток, уронил на табурет, поставил передо мной стакан с минералкой и только после этого с претензией, не гармонирующей с проявленным гостеприимством, объявил:

— Ты должна мне бутылку коньяку!

— А ты мне деньги должен, — отмахнулась я, приникая к воде.

— Слушай, ты зачем пришла? Я очень занят! — моментально отреагировал приятель на упоминание о долге.

Генка постоянно одалживает у знакомых деньги, а отдает их крайне редко и далеко не всем, но друзья к этому давно привыкли и принимают ситуацию как нормальную.

— Хочешь, забуду про долг, — не обращая внимания на то, что меня в завуалированной форме гонят прочь, предложила я. — Надолго забуду, может быть, даже навсегда. Тогда предлагаю бартерную сделку: ты мне — информацию, а я тебе — пролонгацию кредита.

— Спрашивай, — Генка уселся на край своего рабочего стола, потеснив компьютерную клавиатуру.

— Мышку раздавишь, — заметила я. И протянула приятелю бумажный листок: — Тебе знаком кто-нибудь из перечисленных здесь граждан?

Генка слез с мыши, шевеля губами, прочитал список, поднял глаза к потолку и надолго задумался.

— Ну? — поторопила я. — Знаешь кого-нибудь или нет?

— Займешь еще полтинник? — не опуская глаз, спросил Генка.

— На! — я шлепнула на стол голубую бумажку.

— Вот этого знаю, — отмер вымогатель. — Аркаша, то есть Аркадий Валентинович Раевский.

— Звучит гордо, — оценила я.

— Очень богатый дядечка, бизнесмен, предприниматель, торговый человек. Владелец широко разрекламированной сети ювелирных магазинов, а также ломбарда — это уже не афишируется, — ночного клуба и закусочной.

Ну и при чем здесь торгаш-ювелир? Не знаю, что я надеялась услышать от Генки, но эта информация пока ничего не проясняла. Подумав, я вытащила из сумки — новой, купленной по дороге сюда и подобранной в тон костюму, — помятый газетный снимок убиенного Усова и протянула его Генке:

— А этого мужика ты случайно не знаешь?

— Этого? Да кто же его не знает, — обрадовался Генка. — Это же Вовочка!

— Кто?!

— Вовочка! Самый что ни на есть преданный наш читатель! Хотя нет, не знаю, читает ли он нашу газету, но в конкурсе любителей кроссвордов участвует постоянно. Сначала письма нам писал, потом позванивать начал, а в последнее время вообще норовил в редакцию забежать, по поводу и без повода. В конце концов осточертел тут всем хуже горькой редьки, зануда! Хотя мы сами виноваты, как-то раз имели неосторожность вручить ему главный приз.

— Приз?

— Часы, — пояснил Генка. — Недешевые, между прочим.

— «Лонжин»? — догадалась я.

— Точно.

— Ну, спасибо, — я поднялась. — Немного помог, одной загадкой у меня стало меньше.

Я пошла было к выходу, но тут Генка неожиданно придержал меня за полу парашютного лапсердака.

— Слушай, может, теперь ты мне поможешь?

— А что нужно? Если еще денег, то у меня с собой только сотня, и она мне самой пригодится!

— Нет, не денег, — Генка отчего-то понизил голос и даже прикрылся ладошкой. — Понимаешь, у меня компьютер спятил!

Я подавила смешок. Геночка с превеликим трудом освоил компьютерный набор текстов. Еще весной он норовил всучить верстальщику материал в виде рукописи, изобилующей многочисленными загадочными поправками. Оскорбленный в лучших чувствах верстальщик, работающий под давлением времени, закономерно начинал орать: «Сдавайте тексты в готовом виде, я вам не девочка-наборщица!» Генка в ответ кричал, что он не желает иметь ничего общего с бездушной машиной, потому как он тоже не девочка, а творец и его орудие труда — стило, на что верстальщик, уже свирепея, рекомендовал Генке засунуть это самое стило отнюдь не в чернильницу. Тогда Генка с криком: «Не хотите — не надо!» — демонстративно рвал рукопись в клочья, после чего они с верстальщиком вместе дружно топтали обрывки ногами. В последнем акте этого марлезонского балета появлялся редактор, цыкал на верстальщика, рявкал на Генку, и отрезвленный Конопкин, ворча, собирал с пола бумажные клочки. Ленясь переписывать текст заново, он склеивал обрывки скотчем и волок трепещущее бумажное кружево к секретарше на ксерокс. Барышня от дурацкой работы отмахивалась, Генка начинал вопить, что его, творческую личность, притесняет узколобый технический персонал, техперсонал дружно ополчался против нахала, отбитый по всем позициям Конопкин садился переписывать текст заново и в результате всех этих заморочек не успевал сдать статью в номер. В конце концов терпение главного редактора лопнуло, и он поставил Генке условие: либо тот осваивает компьютер, либо увольняется из «Живем!» к чертовой матери!

Раскладку клавиатуры Генка заучивал неделю, программу «Ворд» в самых общих чертах освоил за месяц, но отношения с белой техникой у него никак не складывались. Компьютер, точно чувствуя Генкину острую к нему неприязнь, то и дело огорошивал неопытного пользователя различными «глюками». Обращаться за помощью к злорадствующим коллегам Геночке не позволяла гордость, и он вынужден был укрощать строптивую машину путем заочных консультаций со сведущими людьми.

— Что случилось-то? — Мне было интересно, чем изобретательный компьютер «порадовал» хозяина на этот раз.

— Вот, смотри! — приятель открыл на мониторе статью, явно еще не законченную.

Подолгу зависая пальцами над клавиатурой, Генка набрал фразу: «Она работала стриптизершей». Компьютер встрепенулся, застрекотал, сообщил, что считает слово «стриптизершей» ошибочным, и предложил поправку: «стриптиз ершей»!

— Во, видала? — всплеснул руками Генка. — Стриптиз ершей! Каких, к черту, ершей? Что это значит?

— А, это пустяки! Еще не такое бывает! Смотри! — засмеявшись, я оттолкнула Генку и застучала пальцами по кнопкам.

Компьютер решительно забраковал введенное мною прилагательное «мультиканальный» и услужливо предложил разбить его на два слова: «мультик анальный». Совершенно неприлично стали выглядеть и отредактированные машиной методом простого деления глагол «отмелькала», и родительный падеж существительного «культурология».

— Ну, ты даешь! — в полном восторге Генка стукнул кулаком по столу. — Это что же получается? Получается, эта хваленая умная машинка просто-напросто слов таких не знает, да?

— Точно, — кивнула я, щелкая мышкой. — Но если ты сделаешь вот так и так… смотри… все, стриптизершу твою он запомнил и больше не будет резать по живому. А вообще-то, скажу тебе честно, лично я проверку орфографии на «Виндах» давно отключила. Чтоб не путалась под ногами.

— Да, бесконечно далеко компьютеру до человека! — громогласно объявил Генка, выпрямляясь в полный рост и награждая коллег, высунувшихся в проход между персональными закутками, победным взором. — Страшно далек он от народа по части фантазии!

В соседней клетушке кто-то злорадно захихикал.

— А все почему? — Генка еще повысил голос. — Потому что голова у него квадратная!

И он нарочито жалостливо погладил корпус монитора.

Посмеиваясь, я вышла из редакции и в раздумье остановилась: как уже говорилось, моя телекомпания расположена в этом же здании, только этажом выше… Поколебавшись мгновение, я зашагала по лестнице вверх, решив наведаться в родные пенаты. Зачем — не знаю, наверное, шестое чувство подсказало.

На посту охраны у входа никого не было, проходи — не хочу! Пожав плечами, я вошла в длинный коридор и через минуту стояла у дверей редакторской. Что удивительно — у плотно закрытых дверей!

Вообще-то наша редакторская всегда открыта нараспашку. В горячие часы подготовки программ туда-сюда снуют журналисты с текстами и кассетами и валом валят званые и незваные гости. Позже, когда это вавилонское столпотворение приходит к своему логическому завершению — благополучному обрушению информационной башни на головы телезрителей, — редакторская превращается в нечто вроде клуба. В уютных креслах и на мягком диване удобно устраиваются журналисты, операторы, монтажеры и ведущие программ, чтобы обсудить законченную работу, спланировать завтрашний день, перемыть косточки отсутствующим коллегам, разгадать кроссворд и перекусить. В нашем электрочайнике никогда не переводится кипяток, а в жестяных банках на полочке обычно имеются кофе и сахар. Короче, в сравнении с нашей редакторской открытый английскому народу Гайд-парк — просто тюрьма Алькатрац, и вдруг, на тебе! Дверь закрыта!!! Умерли все, что ли?

Я приложила ухо к двери и услышала негромкий гул голосов, звяканье ложечки в стакане и телефонную трель. Живы, стало быть… Может, закрыты на карантин?

На двери белело отпечатанное на принтере объявление: «Торговым агентам просьба не беспокоить!» Выше, ниже и правее слов «торговым агентам» от руки разными почерками было еще приписано «дистрибьюторам», «коммивояжерам» и «мерчандайзерам»[1]. Надо же, какое причудливое словечко! Интересно, была ли тут эта бумажка раньше? Не знаю, сдается мне, я никогда не видела дверь с этой стороны…

Не зная, что и подумать, я робко поскреблась в филенку. Шум за дверью стих. Я постучала.

— Мерчандайзер, — нараспев произнес приятный мужской голос.

Я его узнала: Женька, мой оператор.

— Что ж ты рвешься, — продолжал выводить баритон на мотив народной песни «Черный ворон». — В нашу офисную две-ерь…

— Ты добы-ычи не дождешься! — злорадно грянул ликующий хор. — Двери заперты теперь!

Совсем ополоумели?! Я постучала решительнее.

— Мерчандайзер, — снова завел Женька. — Эх! Мерчандайзер! Эх, залетный, он сам пойдет!

— Погоним! Погоним! — пообещал хор.

Это уже явно была «Дубинушка»! Мне стало интересно, как много народных песен коллеги переделали в честь неведомого мне торгового агента. И чем это он их так вдохновил? Я снова постучалась. В кабинете повисла тишина, выдающая, как мне показалось, некоторую растерянность артистов. Потом раздалось победное «Ага!» — и бодрый Женькин голос завел:

— Жил-был на свете один мерчандайзер!

— Раз-два! Раз-два! Жил мерчандайзер! — сообразив, что к чему, с секундной заминкой подхватил радостный хор.

Так, вот уже и серенький козлик пал жертвой любви коллег к безымянному мерчандайзеру! Или, наоборот, нелюбви?

Я пнула дверь ногой. Пение оборвалось.

— Чего надо? — грубо спросили из-за двери.

— Нельзя ли записаться в кружок хорового пения? — ехидно поинтересовалась я.

В редакторской что-то шумно упало, через секунду дверь распахнулась, и сильные мужские руки втащили меня в помещение.

— Объявилась! — бесцеремонно тряся меня за капюшон, как Карабас-Барабас марионетку Пьеро, воскликнул Женька.

— В чем дело? — Я высвободилась и оглядела помещение.

Так, все в сборе: Настя полирует ногти, Наташа висит на телефоне, группа товарищей лежит животами на просторном столе, на манер ромашки окружая газету с кроссвордом, а Женька, похоже, до моего появления лопал плюшку, вон она, валяется на паласе, под перевернутым стулом, свински растоптанная, и чашка рядом…

— В чем дело?! — гневно возопил Женька, тоже поглядев на погубленную сдобу. — Ты где-то пропадаешь, а к тебе тут ходят всякие! Ломятся! Житья от них нет!

— От кого — от них? Кто ломится?

— Торговый агент — раз, — Женька начал загибать пальцы. — Дистрибьютор — два, коммивояжер — три, мерчандайзер — четыре!

— И все ко мне?! — опешила я. — А как их всех охрана пропустила?

— Вообще-то это был всего один человек, только назывался он всякий раз по-разному. А насчет того, как его пропустили… Ты же уже видела, наверное, сегодня Бабулина дежурит, — не поднимая головы, сообщил кто-то из кроссвордистов.

Я понимающе кивнула. Бабулина — это прозвище нашей вахтерши, вредной старушонки, страдающей крайне странной формой склероза: она умудряется забывать имена и лица штатных сотрудников, но отлично запоминает случайных посетителей. Другая досадная странность Бабулины заключается в том, что по утрам, во время обеденного перерыва и в конце рабочего дня бравая вахтерша неотлучно сидит на посту, а в промежутках норовит исчезнуть: бабка живет в соседнем доме и бегает в родные пенаты сварить борщ, соснуть после обеда и посмотреть дневной сериал. В результате наши журналисты и технари прорываются на рабочие места с боем, зато посторонний народ то и дело вламывается на охраняемую территорию совершенно беспрепятственно. Коллектив Бабулину тихо ненавидит, но она приходится родственницей нашему директору, и это помогает ей сохранить работу, которую любой другой на ее месте давно потерял бы, особенно если учесть Бабулинино безграничное агрессивное хамство. Только на прошлой неделе она злобно наорала на итальянского бизнесмена, посетившего нашу телекомпанию с деловым визитом.

— Куды пресься! — взвизгнула стервозная старушонка, едва импозантный иностранец переступил порог. — Ноги вытирай, чучело!

Темная старушка явно не оценила стильный прикид заморского гостя. На беду, итальянец неплохо знал русский. Он понял все сказанное, ноги послушно вытер, но на чучело обиделся и едва не ушел. Перепуганный Дмитрий Палыч послал меня спасать ситуацию, и мне пришлось вдохновенно врать, будто бабка сказала не «чучело», а «чурчхела». Кто не знает, так называется вкусное блюдо грузинской кухни, орехи в густом виноградном сиропе. Таким образом, слова милой старушки следовало понимать как «Вытирай ноги, сладкий!». Не думаю, что иностранец мне поверил, но он оценил мое желание уладить конфликт, остался, выпил с нами кофе и даже спонсировал пару программ.

— Торговый представитель? — с вопросительной интонацией и явной надеждой на помощь воззвал из угла любитель кроссвордов Макс.

— Дистрибьютор! — рявкнул у меня под ухом Женька.

Я очнулась.

— Не подходит, — с сожалением сказал Макс. — Нужно короче.

— Дилер, — автоматически отозвалась я.

Макс поспешно вонзил карандаш в кроссворд. Женька внимательно посмотрел на меня, взял из стакана на столе ручку и вышел за дверь.

— А персонажа Толкиена не знаешь? — вцепился в свежего человека Макс, судя по его взлохмаченной шевелюре, давно пребывающий в интеллектуальном ступоре.

— Гном, — предложила я.

— Гном слишком короткий.

— Короткий, — повторила я, думая о своем. — Вот, кстати, скажите, а какой он был, этот торговый агент?

— Да никакой, — высокомерно сообщила Настя, любуясь игрой света в своих свежеокрашенных ногтях. — Плюнуть не на что!

— Мелкий такой хоббит, ниже штатива! — поддержал Настю вернувшийся Женька, наделенный от природы ростом под метр девяносто.

— О! Точно, хоббит! — Макс радостно заполнил клеточки нужными буквами.

Так я и думала, пара зловредных хоббитов преследовала нас с Иркой не далее как вчера! Я уныло кивнула собственной догадке.

— А чего ему надо было?

— О тебе спрашивал, — ответил Женька. — Где живешь, с кем общаешься-встречаешься, есть ли у тебя в Екатеринодаре родные и близкие и где, в свою очередь, живут они.

— И что вы ему рассказали? — Я обвела коллег укоризненным взглядом.

Наташа, только что положившая телефонную трубку, зарделась и потупилась.

— Прости, — виновато произнесла она. — Я не знала, что нельзя ничего говорить. Он сказал, вы друзья детства, хочет повидаться… Потом-то, конечно, когда он переметнулся из дистрибьюторов в мерчандайзеры, я поняла, что дело нечисто. А сначала я ему поверила. Понимаешь, помада была хорошая и такая дешевая…

— Короче! — сурово оборвала я.

— Короче, я сказала ему про Ирку, — вздохнула Наташа. — Она же тебе вроде родственница?

— Жена отца мужа моей кузины, — машинально подтвердила я. — И адрес Иркин дала?!

— Телефон, — Наташа готова была расплакаться.

— Не реви, — буркнула я. — Это не смертельно.

Хотела бы я в самом деле быть в этом уверенной!

— Все, коллеги, я испаряюсь! — торопясь предупредить Ирку об опасности, я выскочила из редакторской и захлопнула за собой дверь.

Бумажный листок с объявлением перекосился, повиснув на одной полоске скотча. Я поправила его, обратив внимание на то, что бумажка украсилась новой припиской: в перечень торговых агентов попал «дилер». Это явно Женька постарался…

Оглядевшись, я вытащила из сумки ручку и прямо под запретом появляться дилерам приписала «и киллерам!». Поставила восклицательный знак, спрятала ручку и заторопилась к выходу.

— Значит, так: к сожалению, тебя тоже засветили, — с ходу сообщила я подруге, садясь в машину. — Теперь негодяи знают и о твоем существовании, причем им известно также, где именно ты живешь. Я уверена, что за твоим домом вот-вот начнут следить, если, конечно, еще не начали. Впрочем, будем надеяться на лучшее…

— А пока что будем делать? — мрачно поинтересовалась Ирка.

По ней видно было, что она сердится на меня за прерванный отпуск и скучает по оставленному в Сочи Моржику.

— Ляжем на дно, — предложила я. И тут же прикусила язык, потому что слово «дно» могло разбередить больную морскую тему. — Полежим немножко, подумаем…

— Думай сама, — не согласилась Ирка. — А я буду варенье варить.

Я беззвучно застонала. В чем в чем, а в отношении к заготовкам провианта на зиму мы с Иркой общего языка не находим. Мне всегда жаль тратить время на колготню с вареньями и соленьями, предпочитаю лопать фрукты и овощи в свежем виде, а Ирка обожает набивать кладовую банками с собственноручно приготовленными вкусностями. Она запасливая, как хомяк! Правда, съесть потом все заготовленное они с Моржиком физически не могут, поэтому мы с Коляном им самоотверженно помогаем.

Сделав крюк, мы заехали на Соломенный рынок, и Ирка обрушила в багажник три ведра спелых абрикосов. Я попыталась было цапнуть пригоршню ароматных плодов, но подруга зарычала и надавала мне по рукам. Едва загнав машину в гараж, она перебазировала вкусное сырье в кухню, нацепила фартук, перекрыла мне вход в помещение мешком с сахаром и самозабвенно принялась священнодействовать.

Смекнув, что следует использовать ситуацию, я прокралась в прихожую, плотно прикрыла за собой дверь в комнаты, включила верхний свет, взяла с подоконника фонарик и начала методичные поиски Мурика.

Питонец не обнаруживался. Вместо него на глаза то и дело попадалась бутыль с растворителем, забытая кем-то в углу прихожей, очевидно, после ремонта. Раздражала она меня почему-то ужасно, поэтому я переставила емкость с пола на верхнюю полочку обувницы: там она тоже будет мозолить глаза, но уже не мне — во всяком случае, пока я бегаю тут на четвереньках.

Ура! Пропавшее пресмыкающееся нашлось как раз под многоэтажной обувницей, с содержимым которой оно сочеталось чрезвычайно органично! Фактура собственной кожи позволяла Мурику чудесно маскироваться на местности. Уткнувшись носом в пол, я проползла туда-обратно мимо обувницы раза четыре, и всякий раз принимала кончик удавьего хвоста за носок дорогущих Иркиных туфель из кожи безымянного Мурикова родственника. Но потом Мурик игриво вильнул хвостом, и я его нашла.

Первым делом я скормила вновь обретенному питонцу полуразмороженный брикет фарша, который купила на Соломенном рынке, пока Ирка азартно сметала с прилавков абрикосы. Кушать при мне Мурик не соизволил, наверное, как индусы, считает процесс приема пищи интимным. Я оставила ему брусок фарша и ушла, решив про себя, что буду приходить кормить животинку раз в день, а лучше даже — раз в ночь, когда Ирка крепко спит. В остальное время пусть Мурик потоскует в одиночестве, ничего ему не сделается, зато я буду спокойна за жизнь и здоровье домочадцев.

Жора, оттесненный резвыми Бармалюткой и Мелюзгавриком от дела, жаждал взять реванш. Ведь кому первоначально было поручено грохнуть дамочку? Ему, Жоре. При чем же тут шустрые братья Милосские?

Впрочем, Жора не погнушался воспользоваться добытой братцами информацией. Узнав, где гнездится потенциальная жертва, он под вечер смотался в супермаркет за морожеными куриными окорочками, сел на трамвайчик и поехал в Пионерский микрорайон.

Подружка заказанной дамочки жила в частном секторе, в большом белом доме, со всех сторон огороженном высоким забором, металлические секции которого немного не доходили до земли. В двадцатисантиметровую щель высовывалась любопытная собачья морда.

Похвалив себя за проявленную предусмотрительность, Жора пресек попытку собаки лаем сигнализировать о появлении чужого, ловко сунув в открывшуюся зубастую пасть ледяной окорочок. Далее он все более уверенно проделывал этот трюк с интервалом примерно в четверть часа — вплоть до наступления полной темноты. В конце концов наевшаяся до отвала собака распахнула пасть уже в зевке.

Жора почесал овчарку за ухом и перелез через забор во двор. Пес проигнорировал и шлепнувшийся перед ним последний окорочок, и приземлившегося в куст цветущей гортензии Жору. Киллер мягким шагом обошел дом, внимательно осмотрел парадную дверь — как и следовало ожидать, металлическую, бронированную. Зато с черного хода стояла основательная, но деревянная дверь.

Беззвучно напевая, Жора достал из кармана любимой «рабочей» куртки пластмассовую бутылочку с машинным маслом, отвинтил колпачок с узкого носика и щедро окропил дверные петли. Спрятал бутылочку, вынул из другого кармана маленький фонарик, посветил в замочную скважину и удовлетворенно кивнул: ключ был вставлен в замок изнутри. Жора полез в карман номер три и извлек специальный инструмент, позволяющий свободно манипулировать ключом снаружи.

Ключ повернулся, хорошо смазанная дверь бесшумно отворилась, Жора тихо ступил в прихожую. Луна из-за его головы освещала маленькое помещение и длинный коридор перед ним. Помедлив, Жора закрыл дверь и пошел по коридору.

Он искал кухню и нашел ее без труда, однако тут его подстерегла первая неудача в виде электрической плиты. Жора-то намеревался организовать смертоубийственную утечку газа, а тут такой облом!

Пришлось менять планы на ходу.

— Устрою пожар, — решил киллер.

Первым делом он прошел к парадной двери и вынул из замочной скважины ключ, рассуждая так: бабье, вспугнутое дымом и треском огня, побежит отсюда, потому как на окнах решетки, а черный ход он закрыл. А уж в прихожей тетки попадут в прямом смысле из огня да в полымя, потому что источник возгорания будет именно здесь!

— Как по заказу тут поставили, — похвалил Жора неизвестно кого, откупоривая забытую на обувнице бутыль с растворителем.

Он щедро плеснул горючей жидкостью на дверь, полил шерстяной коврик у порога, деревянную обувницу и паркет. Потом достал из очередного кармашка зажигалку и попытался поджечь лужицу на полу, но не сумел направить язычок пламени вниз, обжег пальцы и выронил зажигалку, не заметив, что ненароком подпалил тянущийся с вешалки матерчатый поясок. Льняная тряпочка начала тихо тлеть.

Рассерженно сопя, Жора наклонился и зашарил по полу в поисках зажигалки, зацепил пальцами какой-то ботинок, дернул шнурок — и вдруг его руку буквально сковало!

В панике решив, что он попал в капкан, Жора свободной рукой провел по куртке, спешно стараясь отыскать что-нибудь, чем можно было бы разжать предполагаемые стальные челюсти. Не нашел ничего лучшего, чем сочащаяся машинным маслом бутылочка, слепо ткнул ею куда-то в капкан, и тот неожиданно разжался. Отпрыгнув назад, Жора трясущейся рукой достал ключ, быстро открыл дверь и вывалился в дверной проем. Скатился со ступенек и упал на что-то мягкое, оказавшееся спящей собакой, которая тут же перестала быть и спящей, и мягкой, показав, что и у нее есть зубы.

— Мало тебе курятины было? — плачущим голосом укорил Жора неблагодарного пса, клацаюшего челюстями в опасной близости от его пальцев. — Мама!

Собака-таки цапнула несчастного за запястье!

Громко вскрикнув, Жора взмахнул руками, как чайка крыльями, и полетел по двору в поисках лазейки, через которую можно покинуть негостеприимное место. Задача осложнялась тем, что сделать это нужно было практически без помощи травмированных рук.

Разбуженная воплем, я слетела с дивана, цапнула со стула выданный мне Иркой игривый халатец, нырнула в него и понеслась в прихожую, размахивая длинными, как у Пьеро, шелковыми рукавами с обшлагами, обшитыми перьями. Сердце мое сжимал дикий ужас, в ушах звенел нечеловеческий крик, воображение рисовало картину кровавой удавьей трапезы. Не иначе это вечно голодная Ирка среди ночи заглянула в кухню чего-нибудь перекусить, а потом спросонья перепутала направление, оказалась в прихожей, и тут сладкий ночной перекус обломился Мурику — в Иркином лице и теле!

Обезумевшим призраком я вынеслась в длинный коридор, метя подолом, и сразу увидела, что в прихожей никого нет. Зато по двору с самолетным ревом носились какие-то тени, то и дело заслоняя собой полную луну, апельсином висящую в дверном проеме. Не сбавляя скорости, я полетела к выходу и наступила на какой-то небольшой предмет. Под ногами противно чвакнуло, мои босые ступни вляпались во что-то мерзко-маслянистое, я поскользнулась, с размаху грохнулась на пятую точку и уже на ней стремительно понеслась прямо в луну, чувствуя, как мимо ушей свистит свежий ветер.

Сквозняк сдул с вешалки у входа мирно тлеющий поясок, фитиль упал на коврик, от которого несло запахом растворителя, и над порогом моментально заплясали языки пламени. О ужас! Я лечу прямо в огонь! Предчувствуя скорое и неминуемое аутодафе, я зажмурилась.

Пролетая мимо крыльца, вопящий Жорик краем глаза заметил занявшееся в прихожей пламя, вспомнил свой киллерский долг, на бегу сделал крюк, вильнул бедром и точным ударом зада захлопнул дверь.

Шарах! Ногами вперед я врубилась в закрывшуюся дверь, и меня тут же понесло в обратном направлении — в дыму и в вихре пламени, охватившего оперение легкомысленного халата. Стремительно катясь по полу, я размахивала руками, тщетно пытаясь потушить занявшиеся обшлага, но добилась лишь того, что перевернулась на живот. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в коридор с лестницы величественно сходит Ирка, одетая в стеганый шелковый халат!

— Что тут происходит? — с претензией вопросила подруга.

И осеклась, увидев, несущееся навстречу ей завывающее привидение.

Я-то завывала исключительно с целью упредить дальнейшее продвижение Ирки в столь опасный коридор, но не преуспела: подруга маршевым шагом ступила на скользкий путь, двинулась мне навстречу, ойкнула и рухнула на пол с грохотом, которым могло бы сопровождаться падение на лед Чудского озера закованного в броню тевтонского рыцаря, причем вместе с лошадью, тоже бронированной, как сейф. Как выяснилось позже, поднятая по тревоге Ирка, пробегая через столовую, на всякий случай вооружилась массивным мельхиоровым подносом. И вот сейчас он несся впереди павшей Ирки, как никогда раньше похожей на готовый к действиям бульдозер!

От испуга у меня пропал голос: мы с Иркой стремительно сближались в узком коридоре, и шансов уцелеть в лобовом столкновении с бульдозером у меня не было!

Дернувшись, я вывернулась на бок, вильнула в сторону, врубилась в нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и зажала уши. Ирка с подносом с ревом пронеслась мимо, и спустя секунду до меня донесся приглушенный моими же руками шум, знаменующий встречу Ирки с дубовой дверью.

Кое-как поднявшись на ноги, я высунулась в коридор и увидела подругу, восседающую на пороге, как свадебный пупс на капоте машины. Лица пупса я не видела, только спину, но, очевидно, столкновение с дверью не отразилось на здоровье Ирки, потому что уже через мгновение подруга занялась тушением пожара, глуша пламя просторным, как одеяло, халатом. Поодаль в окружении веселеньких огненных язычков жизнерадостно поблескивал металлический поднос, наводящий на мысль о барбекю.

— Что-то я проголодалась, — хрипло пробормотала я, по стеночке мимо масляного свинства спеша на помощь подруге.

— Еще бы! — заметила Ирка, поднимаясь на ноги, чтобы похлопать халатом по верхней части двери. — Что это ты тут устроила среди ночи?

— Я?! — От возмущения я едва не задохнулась.

— А кто же? Я себе мирно сплю, а тут крик, гам, шум! Выхожу — и что вижу? Ты катаешься по полу, вопя и размахивая руками, в каком-то белом саване, вся в огнях святого Эльма…

— Саван, чтобы ты знала, — это твой собственный халат, — язвительно заметила я, подбирая полы своего обгоревшего одеяния.

Халат волочился на редкость тяжело. Дернув его несколько раз, я обернулась и увидела свернувшегося на подоле Мурика.

— А это еще кто?! — с неподдельным возмущением возопила Ирка, увидев удавчика.

— Не видишь — питонец, — отмахнулась я, присев, чтобы получше рассмотреть пресмыкающееся.

— Он что, вспотел? — сбавив тон, спросила Ирка, с подозрением рассматривая янтарные капли на теле змея.

Я осторожно сняла одну каплю пальцем и понюхала:

— Это машинное масло!

Ирка шумно опустилась рядом.

— Ну, ты идиотка! — не разобравшись, обругала она меня. — Мало того, что спрятала в доме удава! Ты его еще смазывала машинным маслом?! Сумасшедшая, что ли? Для змеиной кожи есть специальное средство! Трудно было в тумбочке посмотреть?!

Ирка с грохотом поставила на пол рядом со мной пластмассовую коробочку с изображением улыбающейся кобры, поднялась на ноги и пошла прочь, ворча что-то об идиотках, издевающихся над людьми и животными. В полном обалдении я смотрела ей вслед, пока антикварные куранты в кухне не пробили полночь. Надо же! Я еще и виновата!

Вытащив из обувницы какую-то ветошь, я наскоро протерла удава и замасленный пол в коридоре, походя выбросила в мусорное ведро и эту тряпку, и свой изгаженный халат и побрела в спальню, обещая себе, как Скарлетт, подумать обо всем этом завтра. Разбуженный кот, сунувшийся было мне навстречу, открыл рот, но предусмотрительно промолчал и от греха подальше спрятался под кровать.

— И правильно, — сердито буркнула я, рушась в постель. — Не трогайте меня сейчас, могу и укусить!

Покусанный овчаркой неудачливый киллер Жора, тихо поскуливая, трусил через поля в сторону спящего города. На ходу он прихрамывал, потому что повредил ногу, спрыгивая на улицу с крыши недостроенной сауны.

— Просыпайся! У них там что-то происходит! — Бармалютка бесцеремонно растолкал Мелюзгаврика, уютно свернувшегося калачиком на туристической подстилке, растеленной на травке под деревом.

В радиусе примерно километра вокруг них других по-настоящему высоких деревьев не было. На поле, официально именуемом Второй линией Пионерского микрорайона, а неофициально известном как Поле Чудес, застройщики, расчищая площадь для своих хором, за пару лет смели с лица земли всю древовидную растительность. Да и этот единственный дуб сохранился лишь потому, что ему повезло расти на участке, согласно генеральному плану застройки отведенном под муниципальные объекты: школу, поликлинику, детский сад. Если учесть темпы бюджетного строительства, у дуба были все шансы подрасти еще на метр-другой.

Этой ночью на его раскидистых ветвях странными птицами попеременно гнездились братья Милосские, то Бармалютка, то Мелюзгаврик. Они использовали дуб как наблюдательный пункт, благо интересный им белый дом на углу квартала отделял от стратегически выгодного дерева всего один земельный участок.

Безжалостно разбуженный вахтенным Бармалюткой, Мелюзгаврик полез следом за компаньоном на дерево, кряхтя, вздыхая и мысленно кляня себя за то, что, превратившись в кабинетного мыслителя, давно перестал уделять должное внимание собственной физподготовке. Но кто же знал, что вместо того, чтобы заниматься интеллектуальным трудом, ему придется совмещать функции Джеймса Бонда и Тарзана!

— Ну, что тут? — Мелюзгаврик поудобнее устроился на прочной горизонтальной ветке и принял из рук Бармалютки армейский бинокль.

Белый особняк и площадь вокруг него стали видны, словно на ладони: полная луна освещала Поле Чудес, как мощный прожектор.

— Видишь или нет? — не выдержал паузы нетерпеливый Бармалютка.

Мелюзгаврик тихо присвистнул.

— Ну, что там?!

— Похоже, пожар! — удивленно прокомментировал происходящее Мелюзгаврик. — И дверь нараспашку… Нет, уже не нараспашку, только что захлопнулась… Черт возьми!

— Ну?!

Мелюзгаврик опустил бинокль.

— Баранки гну! Там наш придурок Жора носится с хозяйской собакой наперегонки!

— Зачем? — удивился Бармалютка.

— Ты меня спрашиваешь? — Смекнув, что Жора занялся самодеятельностью, Мелюзгаврик рассердился.

Он, Мелюзгаврик, придумывает криминальные сценарии ювелирной тонкости и красоты, а не в меру амбициозный и энергичный недоумок Жора крушит все вокруг, как слон в посудной лавке!

— Давай вниз, будем звонить шефу, — скомандовал Мелюзгаврик. — Сдается мне, на этот раз наш косолапый слон так натоптал, что заметать его следы придется быстро и решительно.

— Чего там, заметем! Даже зачистим! Бритвой по горлу — и в колодец! — хохотнул Бармалютка.

Мелюзгаврик ничего не ответил. Невидящим взглядом уставившись на белый дом, в окнах которого уже не металось веселое рыжее пламя, он вдохновенно сочинял безупречный план физического устранения доморощенного киллера Жоры.

Часом позже, получив на то благословение разбуженного по тревоге шефа, братья Милосские постучались в ободранную дверь Жориной квартиры. Коллегам было известно, что Жорик живет один, и это обстоятельство здорово упрощало операцию.

— Кто? — сумрачно вопросили изнутри в ответ на стук.

Привстав на цыпочки, Мелюзгаврик отметил, что дверной «глазок» остался темным, что означало: Жора не зажег свет в прихожей.

— Осторожный, гад, — пробормотал Бармалютка.

— Открывай, свои, — тихо, чтобы не услышали соседи, произнес он, приблизив губы к замочной скважине.

— Что надо? — по голосу чувствовалось, что Жорик не особенно рад позднему визиту.

— Шеф прислал с поручением, — уклончиво ответил Мелюзгаврик.

В принципе, он не соврал: они с Бармалюткой действительно прибыли исполнить поручение шефа, а именно убить тупого увальня Жору, способного своими идиотскими действиями подвести под монастырь всю компанию во главе с осторожным Аркадием Валентиновичем.

В прихожей зажегся свет, щелкнул замок, и Жора открыл дверь, явив притихшим Милосским свою мрачную помятую физиономию.

— Что с руками-то? — Мелюзгаврик притворился, будто не знает об огненном шоу, устроенном Жориком в пресловутом белом доме.

Сверкнув выдернутыми из карманов поллитровками, Бармалютка протиснулся мимо хозяина в квартиру.

— Так, собака покусала. — При виде водки Жора слегка расслабился.

— Это надо продезинфицировать! — ушлый Бармалютка уже хозяйничал на кухне, открывая бутылки.

Дезинфекцию проводили перорально, внутренне. Уже двадцать минут спустя Жора, натерпевшийся страху на пожаре и при тесном общении с собакой и питоном, опьянел, потерял бдительность, признался коварным Милосским в любви и даже поведал о том, как по своей глупости лишился кучи баксов.

— Мужики, — с трудом ворочая языком, великодушно предложил окосевший Жора. — Помогите мне бабки выручить! А я с вами поделюсь…

Оценив оперативность и основательный подход, свойственные криминальному тандему Милосских, Жора счел за лучшее взять братцев в долю, нежели и дальше испытывать судьбу в одиночку. Видно же, что с бабой-журналисткой ему катастрофически не везет, что Жора ни предпримет — хуже делается не бабе, а ему самому, просто проклятье какое-то, не поймешь, кто вообще из них двоих жертва!

— О чем речь, братан, конечно, поможем! — перемигнувшись с ласково улыбающимся Мелюзгавриком, воскликнул Бармалютка.

Сославшись на духоту, он встал с покрытого пятнами колченогого табурета и пошире распахнул дверь из кухни на балкон. А потом вернулся и в очередной раз до краев наполнил Жорин стакан.

Нет в этом мире справедливости! Спать я легла позже всех, а встала самая первая. И не бессонница меня мучила. Просто, предвидя, какой скандал закатит мне поутру Ирка, недовольная внедрением в ее дом посторонних, включая Мурика, я поспешила позвонить Венечке.

О, счастье! Наконец-то мне повезло! До омерзения бодрый голос автоответчика на полуслове оборвался, и вместо него в трубке зазвучал сонный баритон Венечки:

— Алло-у-о-у?

— В Африке удавы! В Африке гориллы! В Африке большие, злые крокодилы! — злорадно завопила я.

Кажется, стишок Чуковского про африканские ужасы я переврала, но и в таком виде цитата моего собеседника впечатлила.

— К-какие удавы? — заикаясь от изумления, переспросил враз пробудившийся Венечка.

— Какие-какие! Обыкновенные, из змеиной кожи! — гаркнула я. — Венька, бессовестный ты человек! Подбросил мне питонца и в ус не дуешь? А ну, живо забирай своего гада, пока не поздно! Мурик твой сегодня ночью на человека напал!

— На какого человека?! — испугался Венечка.

А и в самом деле, на какого? Если бы я знала! Я сбавила тон:

— Ладно, неважно, тебе это знать не надо. Твое дело побыстрее питонца забрать!

— Через час не поздно будет? — робко спросил совершенно обалдевший Венечка.

— Через час? Не поздно, как раз к завтраку поспеешь, — ответила я.

— В каком смысле — к завтраку? — опасливо переспросил Венечка, но я уже положила трубку, продолжая думать о своем.

Итак, кто же нанес нам нынче ночью несанкционированный визит? Кто устроил пожар в прихожей, разлил на полу скользкую дрянь и был вполне заслуженно напуган питонцем и, надеюсь, искусан собакой? Мне казалось вполне естественным предположить, что это мой назойливый киллер, имени которого я до сих пор не знаю, а зря. Коль скоро приставучий преступник начал вторгаться в мои пределы, пора познакомиться с ним поближе.

А как это сделать?

В глубокой задумчивости я мерила шагами длинный коридор и вдруг заметила в дальнем углу маленький цветной параллелепипед. Нагнулась, приглядываясь, и опознала в нем дешевую пластмассовую зажигалку.

Я не курю, Ирка и Моржик тоже. Зажигалку в доме они могли бы специально держать для никотинозависимых гостей, но тогда это наверняка было бы какое-нибудь дорогущее огниво, а не такая копеечная вещица. Стало быть, ее потерял ночной гость. Хорошо еще, она не попала в пламя пожара, рванула бы небось не хуже гранаты!

Я сбегала в кухню, вернулась, осторожно подхватила находку салфеткой и положила ее в прозрачный пакет. У меня появилась идея, как можно без риска для жизни узнать личность ночного гостя.

Друг детства моего супруга, наш общий приятель Санечка Соколов работает экспертом-криминалистом в Главном управлении внутренних дел края. Вообще-то он милый интеллигентный юноша и ментом стал исключительно по причине тонкой душевной организации: именно она не позволила Санечке по окончании университета пойти в армию. «Откосить» от службы было возможно только одним способом — устроившись работать в милицию. Санечкины родные подсуетились, и выпускник социологического отделения исторического факультета получил погоны лейтенанта милиции. Санечку посадили за компьютер и научили работе с дактокартами. Прочие ментовские навыки смышленый юноша приобрел попутно.

Я посмотрела на часы: семь утра. Санька, наверное, уже встал и бродит, матерясь и держась за виски, по квартире. Собирается на службу к восьми. «После вчерашнего» у него болит голова, глаза припухли, руки трясутся… Но телефонную трубку он ими снять сможет, надеюсь. Я решительно набрала его номер.

— Какого черта, вашу мать?! — прорыдал вместо приветствия Санька.

Судя по голосу, у него жутко болят зубы. Все сразу.

— Выпей пенталгин, я подожду, — миролюбиво сказала я.

— А, Алена, это ты, — Санька сделал попытку придать голосу бодрость и даже радость. — Что случилось? Чего звонишь в такую рань?

— Саня, мне нужна твоя помощь как эксперта-криминалиста, — льстиво произнесла я.

— Неужто замочили кого-то из наших общих знакомых? — враз насторожился Санька.

— Типун тебе на язык! Наоборот, из незнакомых! И не замочили, а опять же, наоборот, он сам хотел… Впрочем, это неважно. Санек! Ты умеешь снимать отпечатки пальцев с предметов? Например, с пласмассовой зажигалки?

— С зажигалки не пробовал, но, думаю, сумею, — чувствовалось, что Саня заинтригован. — А зачем тебе это надо?

— Потом расскажу, — отмахнулась я. — Это по служебной линии, для телевидения…

— Упомянешь меня в титрах?

— Обязательно! Выражу личную благодарность!

— Тогда волоки свою зажигалку, попробую помочь. — Санька замолчал на секунду, потом продолжил: — Только если это срочно, придется тебе прямо сейчас чесать к зданию ГУВД, чтобы встретить меня там в восемь. Внутрь-то тебя не пропустят!

— Санечка, — рассмеялась я. — Меня — и не пропустят?! У меня же аккредитация! Так что не в восемь часов, конечно, но в первой половине дня я у тебя появлюсь, жди!

— Давай, — Санька положил трубку.

Я сделала то же самое и потрусила в кухню, чтобы из чистого подхалимажа приготовить вкусный завтрак для Ирки. Подружка обожает хачапури с сыром, ну-ка, я расстараюсь…

Слава богу, в доме моей подруги обычно не бывает дефицита продовольствия, можно смело выбирать любой рецепт и готовить самое экзотическое блюдо. Это у меня, какой рецепт ни начни реализовывать, дальше третьей строки не продвинешься, обязательно обнаружится, что половины необходимых ингредиентов нет в наличии…

Радуясь изобилию, я проворно замесила тесто, настрогала сыр для начинки. Когда Ирка с хмурым выражением лица возникла на пороге кухни, на столе уже стояло блюдо с ароматными дымящимися пирогами.

— Ты будешь чай или кофе? — упреждая ее неприятные вопросы, спросила я.

Подруга открыла было рот, чутко повела носом, сглотнула слюну и сказала явно не то, что намеревалась:

— Кофе. Но…

— С молоком или без? — я поторопилась осечь ее.

— Без. Скажи, что…

— Сахар положить? — не успокаивалась я.

— Положить. Что за чертовщина?..

— Сколько ложечек?

— Пять! — рявкнула Ирка. — Больше у тебя нет глупых вопросов? Тогда спрошу я…

— Сахар размешать или ты сама? — я изо всех сил оттягивала неприятный разговор.

— Дай сюда! — Ирка выхватила у меня из рук курящуюся паром чашку, одним глотком выпила горячий кофе, со стуком шваркнула хрупкую фарфоровую тару на стол, уперла руки в боки и громко произнесла: — Все, с кофе покончено! Не юли, давай, отвечай на прямо поставленный вопрос: кто был в моем доме этой ночью? Я имею в виду, кроме удава? О нем мы поговорим отдельно…

— Кто был в доме ночью, я смогу тебе сказать сегодня во второй половине дня, — ответила я, придвигая к Ирке блюдо с пирогами. — Ты не слишком торопишься? Подождешь? Съешь пока лепешечку!

Шумно вздохнув, Ирка скатала в трубочку хачапурину и съела в три укуса. Я поставила перед ней мисочку со сметанкой.

— Хитрюга, — покосившись на меня, одобрительно заметила подруга.

— Кушай, кушай, — ласково сказала я, понимая, что гроза прошла стороной.

Сытая Ирка добродушна, как плюшевый мишка. Полное блюдо вкусных пирогов поправило ей настроение, а потом подоспел Венечка, и мы переключились на удавью тему.

— Как питон вообще мог кого-то напугать, он же сидел в коробке, а коробка была крепко завязана? — поинтересовался Венечка, доедая последнюю хачапурину.

— Не все же такие изверги, как ты, — искренне возмутилась я. — Разумеется, я его выпустила!

— Зачем?!

— Как это — зачем?! А есть ему как-то надо или нет?!

— Или нет! — кивнул Венечка. — Мурик легко продержался бы без пищи, я накормил его про запас.

— А так можно? — заинтересовалась я, поглядев на Тоху, уплетающего рыбное филе.

Сколько я ни пыталась кормить своих зверей про запас, они никогда не пропускают очередной трапезы! Может, я не тем их кормлю?

— Конечно! Ты думаешь, в пути он что-то ел? Или вылезал из коробки, чтобы совершить моцион? — Венечка ответил вопросом на вопрос.

— В пути? — удивилась Ирка, с сытой улыбкой попивающая кофеек. — Он у тебя что, в походы ходит?

Венечка поерзал на табуретке. Нюхом журналиста я почуяла что-то интересное.

— Колись, Венька! А то в другой раз я твои звериные проблемы решать не стану!

— Ладно, скажу, только это между нами, — вздохнул Венечка. — Понимаешь, Мурик — не простой удавчик. Он контрабандный.

— Как это?

— Вот так. Прибыл в Екатеринодар нелегально, воздушным путем…

— Перелетный удав?! — ахнула Ирка.

— Воздушный змей! — подхватила я.

— Спятили?! Он в самолете летел, в багажном отделении, в ящике с какими-то документами. Контрабандой, понимаешь? А на таможенном посту в аэропорту его арестовали. Ждали, не появится ли получатель — тот не появился. Ну, куда людям удава девать? По инструкции положено контрабанду какое-то время выдержать, но, когда эту инструкцию писали, нелегальных удавов к нам еще не возили. В общем, Мурика мне отдали вроде как временно, на постой, а на самом деле — по умолчанию на постоянное место жительства. Ничего! Я его узаконю задним числом, документики выправлю, будет наш удав, отечественный, урожденный кубанский!

— Слушай, Веня, а отчего ты ему такую странную кличку дал? — поинтересовалась Ирка.

— Да, какого черта ты назвал удава кошачьим именем? — присоединилась я, возмущенно вскипая. — Мурик! Разумеется, я подумала, что речь идет о коте! Знай я, что это змея, нипочем бы не взяла твоего Мурика на постой!

— По-вашему, Мурик — это кошачье имя? — воспротивился Венька.

— Конечно!

— Да? А Дик — собачье? А вот я читал книжку, там Диком звали кита!

— Моби Дик, — кивнула я. — Есть такой роман у Мелвилла. Ну и что?

— А то! Ты своего кота назвала Тошкой, а у моей соседки так болонку зовут! — упорствовал Венька.

— Мой кот! Как хочу, так и называю! — закричала я, закипая.

— Мой удав! — торжествующе гаркнул Венька. — Как хочу, так и кличу!

— Один — один, — бесстрастно констатировала Ирка. — Веня, ты имел полное право назвать своего удава как угодно. Хоть горшком! Но почему ты назвал его Муриком?

— Потому что у меня уже есть Шурочка, — объяснил Венечка.

Я фыркнула:

— Шурочка — это та самая анаконда, для которой я скупала по всему городу стограммовых мышей!

— Удавка? — по-своему поняла Ирка.

— Удавка — это то, чем душат, а Шурочка — невеста Мурика, — обиженно поправил Венька. — Я надеюсь, у них семья будет, любовь и все такое прочее, шуры-муры, понимаете? Шура и Мура, шуры-муры!

— Так это был каламбур! — мрачно хмыкнула я. — Ха-ха! Как смешно! Юморист ты, Венька. Однако! Шуры-муры, надо же такое придумать!

— Мура, значит, — удовлетворенно кивнула Ирка. — Ничего, нормальная кличка. А то я уже боялась спросить, каким будет полное имя, если сокращенное — Мурик. Мне почему-то в голову приходило только одно: Мурло!

Венечка побагровел, а я злорадно захохотала.

— Кто планировал операцию? — сдерживая гнев, пугающе тихо поинтересовался Аркадий Валентинович неизвестно у кого.

В кабинете хозяина толпился народ, но тишина стояла такая, что слышно было, как сладко сопит спящий в клетке любимец Аркадия Валентиновича — пушистый хомячок Диоген. Димуля Морозов незаметно поморщился. «Кто планировал операцию»! Да никто ее не планировал, идиот Жора проявил инициативу и создал дополнительную проблему. Впрочем, эту проблему братья Милосские уже решили.

— Я спрашиваю, чей был план? — продолжал допытываться шеф.

— Это покойник расстарался по собственному почину, — подал голос нагловатый Бармалютка.

— Не беспокойтесь, шеф, с его стороны сложностей больше не возникнет, — поспешил вмешаться Морозов.

Аркадий Валентинович внимательно посмотрел на него, и Димуля многозначительно кивнул в ответ.

— Хорошо, — шеф побарабанил пальцами по столешнице. — Но кто теперь сделает работу?

— В смысле, мокрое дело? — снова встрял грубоватый Бармалютка. — А мы с Мелюзгавриком и сделаем, у нас уже есть план!

Теперь поморщился Мелюзгаврик, до того тихо сидевший в углу кожаного дивана. «У нас есть план!» Ну да, план есть, но Бармалютка к его составлению не причастен. Он, правда, исправно бегал по поручениям, не задавая лишних вопросов, собирал нужную информацию, но роль мозгового центра, как обычно, выполнил сам Мелюзгаврик.

— Могу ли я с этим планом ознакомиться? — Аркадий Валентинович продолжал смотреть на Димулю.

— Зачем вам это надо, шеф? — опять влез Бармалютка. — Меньше знаешь — крепче спишь!

Димуля тонко улыбнулся: он лучше других понимал сложную натуру хозяина. Шеф очень осторожен, даже труслив, под влиянием эмоций способен на непродуманные поступки, но в то же время фантазия у него невероятная, просто великий комбинатор! Нетривиальные ходы в бизнесе всегда были его сильной стороной, достаточно вспомнить, с какого оригинального пассажа началась его коммерческая деятельность…

— И все же я хочу послушать, — наградив Бармалютку ледяным взглядом, шеф скрестил руки на груди.

Димуля едва не фыркнул: подумаешь, Наполеон Бонапарт! Однако удержался и лишь кивнул выжидательно молчащему Мелюзгаврику, приглашая его вступить в беседу.

Венька живо домчал меня до ГУВД, но по дороге я еще успела сунуть ему под нос список и спросить, не знает ли он кого-нибудь из перечисленных в нем граждан. Оказалось, очень даже знает!

— Вот это Эдуард Харитоныч, — Венька на ходу ткнул пальцем в строчку и накрыл их сразу три. — Отличный дядька, бывший мой преподаватель, куратор нашей студенческой группы, давно уже пенсионер. Он нынче фермерствует где-то в пригороде, а в Екатеринодар наезжает раз в неделю, возит плоды своих крестьянских трудов в собственный ресторанчик. «Маугли» называется. Не была? Зайди как-нибудь, не пожалеешь…

— Непременно, — отмахнулась я. — Ты внимательно посмотри, может, еще кто из твоих знакомых сюда затесался? — Я трясла списком перед Венькиным лицом, загораживая ему вид через лобовое стекло.

— Убери ты свою шпаргалку, — Венька отклонился влево. — Ну, еще одного вроде знаю. Там, внизу, некто Объемов, инициалы, извини, не запомнил. Есть у меня один знакомый с такой необычной фамилией, Яшка его зовут, а отчества я не знаю. Этот Яшка — хозяин передвижного зооцирка, который приезжает к нам дважды в год, весной и осенью.

— Спасибо тебе, Венечка! За эту информацию я прощаю тебе подметного змея! — Послав воздушный поцелуй возлежащему на заднем сиденье Мурику, я выпрыгнула из машины, на ходу выудила из сумки карточку аккредитации и, зажав ее в одной руке, а пластиковый пакетик с зажигалкой — в другой, ворвалась в Управление.

Турникет на входе закрутился, как вентилятор, так что сонного дежурного едва не сдуло с табурета. При этом, что удивительно, он успел меня опознать и крикнул вслед:

— Пресс-конференция уже началась!

Какая пресс-конференция, я не спросила, у меня нынче в ГУВД был свой интерес.

— Принесла? — невнятно спросил Санька, усиленно жующий «Орбит Винта фреш». Впрочем, характерный запах «вчерашнего» пробивался и сквозь одуряющий аромат ментола. — Давай свою зажигалку сюда, я погляжу… Она синяя, это хорошо.

— Почему синяя — хорошо? — спросила я, почтительно наблюдая, как преисполненный важности Санька достает из какого-то чемодана коробочку с темно-серым порошком, похожим на раскрошенный карандашный грифель, и небольшую пластмассовую штуковинку, отдаленно смахивающую на канцелярский нож.

— Это магнитная кисть, — любезно пояснил приятель, поймав мой любопытный взгляд. — А что насчет синего — так на темном следы рук видны лучше, чем на светлом.

— Мне не надо всех рук, — возразила я. — Мне бы только пальцев…

— Так следы рук и делятся на следы пальцев и следы ладоней!

Санька окунул конец штуковинки в порошок, повозил им по зажигалке, удовлетворенно хмыкнул и потянулся за скотчем.

— Ну что?

— Есть отпечатки, которые поддаются идентификации, — кивнул Санька. — Сразу два пальца и даже часть ладони.

Он осторожно прилепил полоску обыкновенного скотча поверх образованных магнитным порошком узоров и тщательно разгладил ее, выдавив воздушные пузырьки.

— Передай мне лист бумаги!

Я послушно выдернула из принтера белый лист. Санька отлепил скотч от зажигалки и переклеил его на бумагу:

— Готово!

— Уже? — удивилась я. — Так быстро? А когда ты сможешь сказать мне, чьи это пальчики?

— Подвинься, — Санька бесцеремонно прогнал меня от компьютера. — Во-первых, не столько «когда», сколько «если»: я смогу сказать это только в том случае, если аналогичные следы имеются в нашей базе данных.

— То есть если это следы преступника, известного нашим доблестным органам? — уточнила я.

— Почему обязательно преступника? — Санька возился со сканером. — Это может быть нормальный парень, имевший неосторожность ночной порой пописать под деревом в парке. Его задержали, доставили в отделение милиции, там откатали пальчики… Отлично! Вот, я их отсканировал, закодировал, теперь дело за «Папиллоном».

— За кем?

— «АДИС Папиллон-7», автоматическая идентифицирующая система, — пояснил Санька. — Если не заглючит и не перегружена, то минут за двадцать пять найдет, что нужно. Посиди немного, я скоро, — с этими словами Санька поднялся и скрылся в соседнем помещении.

Скучая, я обвела взором кабинет. На глаза попалась ополовиненная упаковка жвачки, лежащая рядом с компьютерной мышкой. От нечего делать я вспомнила, как однажды при мне такое же лакомство покупала в ларьке старушка.

— Дай мне, детка, жвачку, — попросила бабушка безразличную барышню в окошке. — Внучке обещала купить.

— Какую жвачку? — лениво поинтересовалась девица.

— Ну, эту… про свинью! — сказала бабуля.

— Какую?! — изумленная продавщица высунула обесцвеченную голову в окошко и стала похожа на приговоренную к гильотинированию.

— Свинью-то какую? Да не то крученую, не то верченую, — старушка старательно вспоминала трудное название. — Как же ее там? А, вспомнила! «Винтохрюш»!

— Вот свинство-то! — на удивление в тему воскликнул неожиданно вернувшийся Санька.

— Что, не получилось? — огорчилась я.

— Почему не получилось? Получилось. — Санька принялся остервенело щелкать мышью.

— А свинство в чем? — робко поинтересовалась я.

— Свинство в том, что у меня сегодня не будет обеденного перерыва. Работы — навалом.

— Прости, пожалуйста, что отнимаю у тебя драгоценное время и лишаю законной трапезы, — извинилась я. — Обязуюсь в ближайшее время компенсировать это званым ужином.

— При свечах? — поднял голову Санька.

— Еще чего! При муже!

— Вот он, гад! — воскликнул Санька.

— Ты чего? — обиделась я. — Вы же с Коляном друзья детства, за что ты его ругаешь?

— Да не он гад, а этот твой, с зажигалки! — отмахнулся Санька. — Клюшкин Георгий Павлович, вот он, сидит у меня в картотеке! Так-то вообще он не сидел, не привлекался, но задерживался за хулиганство, потому-то пальчики ему на всякий случай откатали…

— Сань, а где он сейчас? Адрес его у тебя есть?

— Есть регистрация по месту жительства, — поправил Санька. — Та, что указана в паспорте. А живет ли он там или только прописан — этого я тебе сказать не смогу… Вот, микрорайон Водники, улица Братьев Захаровых, дом десять, квартира тоже десять.

— Санька! Ты умница! — В полном восторге я чмокнула приятеля в колючую недобритую щечку и умчалась прочь.

Куда? Ясное дело, на улицу Братьев Захаровых!

Впрочем, по мере приближения к Водникам мой азарт следопыта угасал, пока совсем не сошел на нет. Ну приду я по указанному адресу, и что дальше? В лучшем случае я узнаю, что Георгий Клюшкин тут не проживает, а в худшем — столкнусь с ним нос к носу. Сначала мой киллер, конечно, удивится, а потом вполне может прийти в себя и вспомнить свой профессиональный долг. Уйду ли я после этого живой из квартиры номер десять?

Рассуждая подобным образом, я невольно замедляла шаг, пока не обнаружила, что с черепашьей скоростью плетусь по дорожке, протоптанной жильцами группы многоэтажек напрямик через кочковатую пустошь. Однако девятиэтажки все же приближались, медленно, но неотвратимо. «Игнатова, 1», — прочитала я на сером боку ближайшего здания. Стоп, а мне-то нужна — или все-таки не нужна? — улица каких-то братьев!

— Не подскажешь, где тут улица Братьев Игнатовых? — спросила я пробегающую мимо резвую девочку с мороженым.

— Такой нет, — пискнуло в ответ жизнерадостное дитя.

— Как — нет? — возмутилась я.

— Есть улица Игнатова и улица Братьев Захаровых, — любезно пояснила девочка. — Вам какую надо?

— Братьев, — ответила я.

— Тогда идите прямо! — Девочка умчалась прочь.

Проводив ее взглядом, я задумалась. Как это — прямо? На первом доме написано: «Улица Игнатова, 1». Логично предположить, что две другие девятиэтажки являют собой второй и третий номера той же улицы.

— Не подскажешь, где Игнатова, два? — я поймала за подол трепещущей юбчонки другую юную мамзель, на роликах.

— Там, — махнула она рукой в направлении все тех же трех зданий.

Ну, что я говорила? Похоже, братьями тут и не пахнет!

— А где же улица Братьев Захаровых? — на всякий случай поинтересовалась я у энергично вырывающейся девочки.

— Там! — и взмах загорелой ручонкой с цыпками в ту же сторону.

Что за чертовщина?! Желая побыстрее разрешить недоразумение, я резво доскакала до следующего здания и снова застопорилась, пытаясь переварить увиденное: «Братьев Захаровых, 10»! А дальше? А дальше «Игнатова, 2»!

Я огляделась в поисках предыдущих девяти братьев, но вокруг было чистое поле с вкрапленными в него отдельными элементами строительной площадки. Жилых домов в строящемся микрорайоне Водники было пока только три. Смекнув наконец, что наши градостроители в очередной раз небанально подошли к планировке жилых кварталов, я зашагала к нужному объекту, свернула за угол, вышла к подъезду и обнаружила вблизи него небольшую толпу. Чуть поодаль в пене полевых ромашек мирно застыли машина «Скорой» и спецтранспорт милиции.

— А что случилось? — поинтересовалась я у бабули, размеренно лузгающей семечки на лавочке с видом на нужный мне подъезд.

— А Жорка с балкона упал, — охотно пояснила старушка. — Нажрался допьяна и свалился вниз, прямо на пику.

— Куда?!

— А на железяку арматурную. Вишь, посередь клумбы торчит?

Я послушно посмотрела, но никакой клумбы не увидела, очевидно, она существовала пока только в воображении моей собеседницы. На отведенном под будущую клумбу месте валялись обломки досок, лохматые лоскуты рубероида и высилась груда кирпичного крошева, наполовину скрывающая кособокое подобие бетонного обелиска. Из верхней грани корявого куба торчал железный штырь, красный от ржавчины.

Или не от ржавчины? Внезапно я увидела покрытые брезентом носилки и поняла, что пика испачкана кровью!

— Кто, вы говорите, упал с балкона? — обернулась я к словоохотливой старушке, чувствуя, что по спине побежали мурашки.

— А Жорка Клюшкин из десятой квартиры, — ответила бабуся, продолжая с аппетитом щелкать семечки. — С третьего этажа упал, алканавт проклятый, царство ему небесное, да и напоролся, как кур на вертел! Вообще-то пьяные хорошо падают, может, и остался б жив, кабы эти олухи, строители, мусор за собой убрали!

Не слушая больше говорливую бабушку, я приблизилась к месту трагедии. Почему-то у меня не было сомнений в том, что Георгий Клюшкин вывалился в окно с чьей-то помощью. Это ворон ворону глаз не выклюет, а киллер киллеру — очень даже! У них, наверное, тоже есть конкуренция? И вот результат: вероятно, убийцы не поделили жертву — я имею в виду, меня! Перед моими глазами возникла картинка: два злобных карлика из золотистой «Тойоты», напоив Георгия допьяна, за руки, за ноги волокут его на балкон и со словами «раз, два, взяли!» дружно перебрасывают несчастного через перила…

— Уберите журналистов! — рявкнул вдруг кто-то у меня над ухом так, что я аж подпрыгнула. — Без комментариев!

Я вскинула голову и увидела приближающегося ко мне Черного.

— Мне ваши комментарии без надобности, я и сама могу кое-что рассказать! Я его знаю! — поспешила заявить я, указывая пальцем на закрытые носилки. — Это мой киллер!

— Ваш кто?! — Черный споткнулся.

— Вы под ноги смотрите, здесь кругом мусор, — заботливо посоветовала я и тут же прикусила язык. Опять я ментам про мусор, какая бестактность! — Это мой киллер. Не в том смысле мой, что я его наняла, наоборот, это он пытался меня убить.

— Бедняга! — громко сказал невесть откуда взявшийся Серый, посмотрев почему-то не на меня, а на носилки.

— Да уж, натерпелась, — подтвердила я, предпочитая отнести сочувственную реплику сыщика на свой счет. — Он несколько попыток сделал, последний раз — нынче ночью. Проник под покровом тьмы в дом и…

Мужики переглянулись с обидным намеком. Опять! Ну что это такое! Как только увидят меня — сразу переглядываться начинают! Похоже, раз и навсегда записали меня в клинические идиотки!

— Сегодня ночью этот человек напился до свинячьего визга, — ласковым голосом психиатра, беседующего с буйнопомешанным, сказал Серый. — Потом ему закономерно стало дурно, он вышел на балкон, отключился, упал вниз и разбился насмерть.

— Насчет свинячьего визга ничего не знаю, — покачала я головой. — Но если у него на теле есть раны, то некоторые из них вовсе не от падения. Вы проверьте, у вас же есть специалисты, разбирающиеся в следах зубов? Понимаете, на него сегодня ночью в нашем доме напали сначала Мурик, а потом Томка.

— Это кто, ваши родственники? — приторно-сладким голосом поинтересовался Серый.

— Да! — рявкнула я. — Родственники! Братья наши меньшие! Мурик — удав, а Томка…

— Мартышка! — подсказал Серый и радостно загоготал.

— А слоненка с попугаем нету? — спросил Черный.

Я закрыла рот и обвела юродствующих сыщиков гневным взглядом. Не хотят, значит, чтобы я помогла им раскрыть убийство? Не хотят — и не надо! Я сама его раскрою! В смысле, и это тоже! А что? Одним убийством больше, одним меньше! Раскрою их оптом!

Круто повернувшись, я зашагала по тропинке прочь от Водников и уже через пять минут была на троллейбусной остановке. Плюхнулась на скамью и тут же вскочила под понимающие смешки других граждан, ожидающих транспорта стоя.

Интересно, какая зараза додумалась сварить лавочку из металлических труб?! Под палящим кубанским солнцем железо раскалилось, и на скамейке свободно можно поджаривать бифштексы. Мой филей едва не пошел на барбекю!

Наконец подкатил троллейбус. Погрузившись в его душное нутро, я села на горячее, но, к счастью, не раскаленное псевдокожаное сиденье, уставилась в пыльное окошко и попыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Ничего не получалось. В троллейбус густо набился народ, на мои ноги кто-то поставил корзину с помидорами, в ухо мне натужно тявкал чей-то одуревший от жары пекинес, а водитель зверским голосом орал, требуя от граждан проявлять расторопность при посадке-высадке, незамедлительно проходить в салон, оплачивать проезд, уступать места пожилым и инвалидам и не отвлекать разговорами его, несчастного водителя.

Совершенно обалдев от происходящего, я вдруг увидела за окном медленно приближающуюся вывеску с красочным изображением мускулистого длинноволосого юноши в набедренной повязке. Одной рукой он обнимал за шею большую черную кошку, другой — здоровенного бурого хомяка… Отчего хомяк так вымахал, отчасти объяснял зажатый в лапе зверя ведерный «уполовник». Гигантская кошка, облизываясь, выразительно косила зеленым глазам на курящийся паром глиняный горшок. «Ресторан «Маугли», — прочитала я начертанные затейливой вязью письмена и только тут сообразила, что хомяк — это, по всей видимости, вовсе не хомяк, а медведь Балу, кошка — пантера Багира, а ресторан «Маугли» — то самое заведение, владелец которого фигурирует в моем загадочном списке! Как бишь там его? Анисимов Эдуард Харитонович, в таинственном перечне — персонаж номер один.

— Самое время подкрепиться, — пробормотала я, цитируя другого сказочного медведя, Винни-Пуха.

И, дождавшись остановки троллейбуса, по ногам сограждан проскакала к выходу.

Массивная деревянная дверь под вывеской вела в подвальное помещение. Осторожно спустившись по ступеням, сложенным из необработанного дикого камня, я раздвинула гремящие занавески из коротких бамбуковых трубочек и очутилась в неожиданно уютном и, что особенно приятно, прохладном помещении. Белые стены зала густо покрывала буйно вьющаяся зелень — не искусственная, а вполне настоящая. Керамические горшки с комнатными растениями стройными рядами стояли вдоль плинтусов и на деревянных полках под потолком. Сверху на цепях свисали золоченые клетки с разноцветными птичками, а в отделенном решеткой дальнем углу зала на ветвях раскидистого сухого дерева сидели две маленькие обезьянки — чистенькие, ухоженные, с веселыми блестящими глазами.

— Мы с вами одной крови, вы и я, — подойдя к клетке, замаскированной «джунглями», сказала я зверькам.

— Здравствуйте, присаживайтесь, пожалуйста!

Я обернулась. Рядом со мной стояла симпатичная загорелая блондинка в индийском сари. Смуглой ручкой в браслетах барышня сжимала коричневую папку с прозаической надписью «Меню».

— Обязательно присяду, — заверила я. — Только вы мне сразу скажите, у вас нормальная кухня или какая-нибудь экзотическая? Есть в меню фаршированный бананами питон, слоновьи котлеты в панировке из кокосовых опилок или, скажем, скорпионы в собственном соку?

— Нету, — искренне огорчилась девушка.

— И не надо! — обрадовалась я. — Мне бы холодную окрошку и салатик из помидорчиков, если можно.

— А жареной медвежатинки не хотите? — предложила радушная официантка, провожая меня к свободному столику.

— Откуда медведи? — Мне почему-то вспомнился хомякообразный мишка с вывески.

— Из лесу, вестимо! — неожиданно подхватила девушка. Она засмеялась, обнажив ровные белые зубы. — А я вас узнала! Вы с телевидения, да? Не помню, какая программа, смешное какое-то название…

— «СИТИчко», — кивнула я. — Нескучные городские новости.

— У нас тут городского мало, — покачала головой девушка. — Фаст фуд — не наша специализация.

— А какая ваша?

— Блюда из дичи! Есть медведь, дикий кабан, горный козел, заяц. Еще куропатки, перепела, дикая утка — правда, сейчас не сезон. Зато всегда в меню страусятина!

— Что?! — едва успев раскрыть меню, я захлопнула кожаную папку со звуком, похожим на выстрел.

В клетке недовольно залопотали обезьянки, мирно трапезничающие граждане подняли головы от тарелок с медвежатиной, кабанятиной и перепелятиной.

— Страусятина, — гордо повторила официантка, довольная произведенным впечатлением. — Ни у кого в городе больше нет, только у нас!

— Ваши поставщики охотятся на страусов? — удивилась я. — Вроде в наших широтах они не водятся?

— Еще как водятся! Вернее, разводятся! — Видя мое изумление, барышня с удовольствием давала разъяснения: — Наш хозяин, вернее, совладелец нашего ресторана, разводит страусов у себя на ферме! Знатные зверюги получаются, совершенно безотходные, у них все в дело идет: и перья, и кожа, и мясо! Даже яичная скорлупа! А мясо у страусов очень вкусное, между прочим! Не хотите попробовать?

— Спасибо, нет. Мне бы окрошечку…

— И помидорный салатик, помню, помню, — милая девушка удалилась.

А я уставилась невидящим взглядом в затянутую зеленью стену и принялась нервно обкусывать ногти. Страусы, говорите?! Так ведь и рядом с эйхорнией покойного Усова были какие-то страусы. Может, это связующее звено? Хотя одного страуса для того, чтобы связать находящиеся в моих руках разрозненные ниточки, будет маловато…

Благодарственным кивком встретив принесенный заказ, я выудила из кармана сотовый и с неудовольствием обнаружила, что в подвальном помещении прием из рук вон плох. Ладно, позвоню, когда выйду из подземелья.

Я торопливо и невдумчиво похлебала холодную и, наверное, вкусную окрошку, заела ее салатиком, расплатилась по счету и, раскланявшись с приветливой официанткой, покинула ресторан.

Бегом в глубь квартала, подальше от оживленной шумной улицы! А теперь сесть на одинокую лавочку, вот на эту, в тихом дворике, достать телефончик и… Вот досада! Аппарат почти разрядился, хватит разве что на пару коротких разговоров!

Подумав, я набрала номер своей доброй приятельницы Оли. Помнится, прошлой весной, когда в город приезжал передвижной зооцирк, она ходила туда с сыном. А Венька говорил, что именно весной и осенью в Екатеринодар наезжает зооцирк его знакомца Объектова, нет, Объедкова, тьфу, Объемова — какая трудная, однако, фамилия!

Для справки я заглянула в успевшую слегка истрепаться бумажку с перечнем подозрительных субъектов: вот он, Объемов Я.Ю. Яков, надо полагать, Юрьевич, девятый номер.

— Алло? — прозвучал в трубке знакомый голос.

— Привет! — торопясь успеть поговорить прежде, чем трубка отрубится, затарахтела я. — Помнишь, в мае в город приезжал зооцирк и ты водила туда своего Саньку? Быстро говори, страусы там были?

— Были, — как велено, быстро ответила Ольга. — Две облезлые заморенные птицы совершенно жуткого вида, унылые, голодные, с какими-то концлагерными бирками на шее. Я на них без слез смотреть не могла, а Саньке своему глаза рукой закрыла, чтобы он этого ужаса не видел…

— Чудесно! — невпопад брякнула я и выключила телефон, не поблагодарив и не попрощавшись.

Итак, у владельца зооцирка, «засветившегося» в моем списке, тоже есть страусы! Не логично ли предположить, что они имеются и у всех перечисленных товарищей? Может, мне в руки попал список членов подпольного общества любителей страусов? И это такая страшная тайна, что проникновение в нее карается смертью?!

Я набрала номер Венечки и, едва дождавшись ответного «Алло?», самым решительным тоном произнесла:

— Венька, если ты сейчас же честно признаешься, что спер из институтского курятника страуса, тебе ничего не будет!

— Я не спер! — обиженно возразил Венечка, даже не удивившись поводу, по которому я звоню. — Я купил!

Ага, я блефовала, а он так сразу и раскололся! Мысленно возликовав, я надавила:

— У кого купил, быстро говори!

— У этого, как его… — Венечка замолчал, не то вспоминая имя, не то не желая его назвать, и тут мой телефон изволил отрубиться!

Ай-ай, как не вовремя! Мне не терпелось немедленно дожать кающегося свидетеля, а сделать это было никак нельзя! Конечно, можно метнуться в киоск «Роспечати», купить таксофонную карточку и позвонить Венечке из автомата, но разумно ли обсуждать такие вопросы, стоя на оживленной улице и вынужденно крича в трубку так, что слышать меня будет не только Венька, но и все пешеходы, и даже некоторые водители транспортных средств? Как-никак, в этой истории уже есть пара трупов, а могло быть и больше, если бы я не проявила чудеса изобретательности! Хотя, если честно, я все время проявляю чудеса идиотизма…

Стоп, отставить неуместное самоедство! Вопрос: где найти телефон для конфиденциальной беседы? Ехать домой — потеряю два часа времени… Ой! Как это сразу не пришло мне в голову! Я же в двух кварталах от родной телекомпании! Могу быть там уже через десять минут! Разгоню обычную тусовку в редакторской, сяду на телефон, позвоню Веньке и выжму из него все, что он знает о происхождении страусов!

Сказано — сделано! Метнув бесполезный мобильник в сумку, я соскочила с лавочки и быстро зашагала в нужном направлении.

Против ожидания, в помещении нашей редакторской не гнездился народ. Под мерно жужжащим кондиционером, сгорбившись, сидела одна Настасья — вся в черном и с заплаканными глазами. Увидев меня, она рыдающим голосом воскликнула:

— Леночка! — и пугающе захрустела пальцами.

У меня сердце остановилось и, точно оборвавшийся лифт, ухнуло в пятки. Первое, что пришло в голову: давешний киллер-дистрибьютор, так и не найдя в телекомпании меня, в отместку порешил всех моих ни в чем не повинных коллег! Я ужаснулась, но потом опомнилась: ну не мог же он в одиночку извести дюжину молодых и здоровых граждан? Или все-таки мог?

— Настя, ты почему в трауре? — не отнимая руки от области сердца, замирающим голосом спросила я.

— Так с похорон же, — Настасья смахнула крупную слезу.

— Молчи, ничего не говори! — Нетвердым шагом я проследовала к дивану, плюхнулась на него, крепко взялась за подлокотник и мужественно сказала: — Вот, теперь я готова! Рассказывай!

Настин рассказ меня и обрадовал, и огорчил. Сразу выяснилось, что с моими дорогими коллегами все в порядке, все живы-здоровы и не толпятся в нашем кабинете, наливаясь дармовым кофейком, только потому, что в редакции газеты «Живем!» этажом ниже сейчас идет фуршет по поводу получения журналистами этого популярного издания какой-то премии. Настя же не пошла на бесплатное объедалово, так как только что вернулась с похорон и была решительно не в настроении веселиться.

— Совсем же еще молодая женщина, едва за тридцать, — вслух грустила Настя. — Красивая, умная, талантливая! Уникальный специалист, дивинатор высокого класса!

— Кто? — переспросила я, услышав непонятное слово, но Настя поняла вопрос по-своему, и следующие ее слова меня ударили, как кирпич:

— Да Осения!

— Осения?! — Я не поверила своим ушам. — Какая Осения, хозяйка салона «Изида»?

— Ну да.

— Галка! — Я вскочила с дивана и бестолково забегала по редакторской, хрустя пальцами, как минуту назад Настасья. — Галка умерла! Как? Почему? Что случилось?!

— Трагическая случайность, — Настя пожала обтянутыми черным шелком плечами. — Мылась в ванне и уронила в воду включенный фен. Сама понимаешь, что произошло.

— Да нет, не понимаю! Если она в этот момент мылась, то зачем включила фен? Перепутала его с душем? Нет, это не случайность, а… — и тут я прикусила язык.

Конечно же, я сразу решила, что Галку-Осению тоже убили — ведь это с ее рабочего компьютера, из салона «Изида» ко мне пришла шифровка со «страусиным» списком! Но зачем рассказывать об этом Настасье? Меньше будет знать — дольше проживет!

— Правду говорят в народе, сапожник без сапог, — продолжала между тем Настя. — Такая замечательная гадалка, будущее буквально по глазам предсказывала, уникальные вещи творила, даже на бизнес прогнозы делала, а себя не уберегла! Да и не только себя! Хотя, может быть, ты и права, не исключено, что история с феном — вовсе не случайность! Я думаю, как бы это не самоубийство было!

— Ты что? — Я содрогнулась. — Представляешь, какая это мучительная смерть? И вообще, с чего бы вдруг Галке руки на себя накладывать? Такая жизнерадостная, цветущая женщина, я же ее видела совсем недавно!

— Ага, верно, тогда она еще была цветущей и жизнерадостной, — согласно кивнула Настя. — А пару дней назад случилось страшное несчастье: у нее мужа убили.

— Разве у Галки был муж?

— Ну, муж он или не муж, я не знаю, фамилии у них разные, она — Воловяк, он — Усов, но жили-то вместе, и хорошо жили, дружно, я бывала у них в гостях…

Настя еще продолжала говорить, но я ее уже не слышала. У меня в голове ревела сирена пожарной тревоги, и словно набатный колокол ухал: Усов! Усов! Усов!

— Володя Усов? — на всякий случай переспросила я.

— Ага, — увлекшись рассказом, Настасья перестала картинно горевать, выдвинула ящик стола, выудила оттуда сникерс и захрустела им. — Володя Усов, точно. Веселый был мужик, балагур и анекдотчик, все время рассказывал какие-то занятные истории из своей жизни, лишь бы кто слушать согласился. И покладистый такой! Осения, бывало, рявкнет: «Вова, кончай лясы точить, нам по делу поговорить надо!», а он не обижается, скажет: «Молчу, лапочка, молчу!», сядет в уголочке с кроссвордом и черкает себе…

— Точно, — с трудом проговорила я, припомнив, что мне рассказывал об Усове Генка Конопкин. — Он за разгадывание кроссвордов даже призы от газеты получал…

— И за составление тоже, — кивнула Настя, доставая чашки и блюдца. — У них дома-то компьютера не было, так он у Осении в салоне часами сидел, сочинял свои крестословицы. Ты кофе будешь?

— Не буду, — непослушными губами вымолвила я, с трудом удерживаясь, чтобы не стукнуть себя по лбу.

Что же это получается? Я спешно ловила за куцые хвостики разрозненные мысли, чтобы выстроить их по порядку, как героев сказки «Репка»: бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку — и так далее. Итак, зашифрованный список пришел ко мне из «Изиды». К компьютеру салона имел доступ любитель кроссвордов Усов, и он же болтался у пруда птицефабрики, с которой испарились страусы. И, как минимум, три поименованных в списке гражданина являются счастливыми обладателями все тех же страусов… На этом мои рассуждения зашли в тупик.

Ладно, попробуем с другой стороны. Усова убили, и его жена, хозяйка все той же «Изиды», погибла при весьма подозрительных, на мой взгляд, обстоятельствах… Ну и как же это все связать?

— Может, минералки выпьешь? — заботливый голос Насти вывел меня из тщетных и мучительных раздумий. — Что-то лицо у тебя странное, ты не перегрелась?

— Спасибо, нет, — ответила я. — Я, пожалуй, пойду домой.

Я слепо нашарила рядом свою сумку, поднялась с дивана и на негнущихся ногах вышла из редакторской, напрочь позабыв о том, что хотела позвонить Венечке.

Правы, правы были древние китайцы, утверждавшие, что нельзя запретить себе думать о белой обезьяне! Во всяком случае, я лично, сколько ни пыталась, не могла выбросить из головы этого белокурого примата. Только велю себе не думать о ней, как она прочно поселяется в моем воображении, прямо-таки прописывается на постоянное место жительства! Ест, спит, болтается, держась хвостом за ветку на пальме, а еще пляшет, крутит хулахуп — и при этом все время издевательски гримасничает!

Ну и что? — спросите вы. Отвечу: не в обезьяне дело, это всего лишь аллегория. Просто мне очень трудно заставить себя не думать о том, что меня заботит, хотя я точно знаю, что мое подсознание решает задачки гораздо лучше, чем сознание. Бывало, не могу вспомнить какой-нибудь факт, найти решение трудного вопроса или просто подобрать свежую рифму, загоню проблему в подсознание, там она потихоньку вызревает и через день-другой всплывает на поверхность полностью оформленная. Очень удобно!

Но нынешняя белая обезьяна никак не желала тонуть в моем подсознании. Она бешено сопротивлялась, хватала меня за руки, отчаянно верещала и металась по моим мозговым извилинам, сшибая более-менее стройно организованные мысли — так, что в конце концов я вообще перестала соображать и тащилась в Иркины пенаты на автопилоте, благо исправно функционирующий мозжечок позволял еще сохранять равновесие и переставлять ноги.

А сильно пересеченная местность на дальних подходах к Иркиному дому может поспорить с настоящей полосой препятствий! За кольцевой дорогой, формально отделяющей высотки Пионерского микрорайона от частной застройки, плотно стоят противотанковые надолбы бетонных гаражей, за ними тянется чахлый лесок с крайне неровной почвой, потом — полоса отчуждения железной дороги, затем сами рельсы в два ряда, снова реденький замусоренный лесок — и только после этого собственно поле, отведенное под застройку. Конечно, будь у меня машина, я в пять минут докатила бы до дома в объезд, а так волей-неволей приходилось совершать марш-бросок. Это в послеполуденное-то пекло, когда в тень забились не только люди, но даже степные суслики!

Обливаясь потом, я свернула с дороги и углубилась в узкий проход между двумя бетонными гаражами, на минуту оказавшись в густой прохладной тени. Впрочем, легче мне не стало, наоборот: выйдя на свет, я ослепла, как сова, и на какое-то время совершенно потеряла ориентацию. В результате человека, возникшего передо мной так внезапно, словно он вынырнул из-под земли или с неба упал, я даже не разглядела, успела только увидеть, как темный силуэт протянул ко мне руку, машинально сказала: «Здрасьте!» — и вдруг ни с того ни с сего потеряла сознание.

План физического устранения неуязвимой журналистки, разработанный хитроумным Мелюзгавриком, был прост, как все гениальное, и помешать его воплощению могло только одно обстоятельство: возвращение бабы восвояси не пешим ходом, а на каком-нибудь попутном транспорте. Предотвратить такой расклад не было никакой возможности, оставалось только надеяться, что этого не случится.

После полудня братья Милосские выдвинулись на заранее подготовленную позицию. На плоской крыше крайнего в ряду бетонного гаража была раскатана туристическая «пенка» и поставлен термос с холодной минералкой. Шлепнувшись животами на подстилку, Мелюзгаврик и Бармалютка как простыней накрылись сверху сверкающей, точно зеркало, солнцезащитной шторой и распределили вахты. Первый час с биноклем в руках бдил Мелюзгаврик, а Бармалютка спал, потом наоборот. Было очень жарко, тихо, сонно, в траве у подножия гаражей стрекотали цикады, крайне редко внизу пробегали истекающие потом пешеходы, дважды мимо бодро прогромыхала электричка — как с удовлетворением заметил Мелюзгаврик, точно по расписанию.

Жертва показалась на шоссе в половине второго.

— Гля, какая одуревшая, — издевательски хмыкнул наливающийся ледяным нарзаном Бармалютка. — Морда вся красная, глаза оловянные, плетется как зомби!

— Типун тебе на язык, трепло, — отреагировал суеверный Мелюзгаврик на упоминание о живых мертвецах: учитывая темперамент будущей жертвы, из нее мог получиться весьма энергичный ходячий труп. — Приготовься, через минуту будет пора!

Кивнув, Бармалютка сунул в карман просторных летних штанов аэрозольный баллончик и подполз к краю крыши.

— Пошел! — шепотом скомандовал внимательно следящий за дорогой Мелюзгаврик.

Бармалютка легко и бесшумно канул вниз.

Напряженно прислушивающийся Мелюзгаврик услышал произнесенное женским голосом приветствие, потом легкий шорох и приглушенный голос Бармалютки:

— Порядок! Давай вниз!

Торопливо свернув бивак на крыше, Мелюзгаврик сбросил с крыши рюкзак с вещами и спрыгнул сам.

— Сюда, — Бармалютка высунулся из-за угла.

Мелюзгаврик поспешил на зов и увидел подельника, волокущего по траве недвижимое тело.

— Ты с ума сошел?! — возмутился генератор идей. — Куда волоком?! Бери на руки!

Недовольно ворча, Бармалютка с трудом вскинул тело на плечо и, пригнувшись, заспешил к лесополосе. Часто оглядывающийся Мелюзгаврик прикрывал его с тыла, хотя необходимости в этом не было, вокруг оказалось тихо-пусто.

— Порядочек, — удовлетворенно повторил Бармалютка уже в тени деревьев, осторожно устраивая бессознательную дамочку у корней старой кривой березы. — Время?

Мелюзгаврик посмотрел на часы:

— Еще восемнадцать минут!

— Успеем, — Бармалютка потянулся за белой сумкой жертвы.

— Надень это, мало ли, вдруг потом будут снимать отпечатки пальцев, — Мелюзгаврик протянул компаньону резиновые медицинские перчатки.

— Да кому оно надо! — возразил Бармалютка.

Однако перчатки все-таки натянул.

— Ну что? — Мелюзгаврик, вытягивая шею, смотрел, как Бармалютка копается в дамской сумке.

— Ничего нет!

— Уж так и ничего? — не поверил Мелюзгаврик.

Бармалютка передал ему открытую сумку.

— Только три кило всякого мусора! А денег нет!

Забыв про перчатки, Мелюзгаврик, в свою очередь, покопался в торбе, полной разного мелкого женского барахла.

— Похоже, это другая сумка, — резюмировал он. — У той, Жора говорил, подкладка была надорвана, он в дырку деньги и сунул, а здесь шов ровный, чистый, и сама шелковая подкладка совершенно гладкая, без зацепок и катышков. Точно, другая сумка.

— Вот зараза, — огорчился Бармалютка.

— Не переживай, та кошелка наверняка у этой бабы дома, и я придумаю, как до нее добраться, — пообещал Мелюзгаврик.

— Ага. А который час? — спохватился Бармалютка.

— Хочешь спросить, сколько времени осталось? — уточнил Мелюзгаврик. — Тринадцать минут.

— Успеем, — Бармалютка достал из рюкзака плоскую фляжку.

— Смотри, не пролей, — предупредил с беспокойством следящий за ним Мелюзгаврик.

— Открой, — Бармалютка передал ему фляжку, вынул из чехла нож и осторожно разжал зубы бабе, продолжающей пребывать в беспамятстве.

Патентованное аэрозольное средство гарантировало жертве, как минимум, получасовой обморок.

Свинтив крышечку, Мелюзгаврик наклонил фляжку и по лезвию ножа аккуратно влил в рот дамочке примерно полстакана ароматной коричневой жидкости.

— Отличный коньяк, — чутко принюхавшись, заметил Бармалютка. — Армянский, да?

— Молдавский, потом допьешь. Осталось одиннадцать минут.

Следующие пять минут братья-разбойники провели в молчании. Жертва тоже помалкивала, так и сидели в тишине, пока Мелюзгаврик, в очередной раз поглядев на часы, не решил:

— Пора!

Милосские поспешно подхватили бездыханную бабу под руки и быстро поволокли к железнодорожной насыпи. На раскаленные рельсы бессознательная жертва улеглась без возражений. Заботливо поправив тело так, чтобы стальная полоса рельса пришлась аккуратно под талию дамы, Бармалютка цинично сказал:

— Прощай, дорогуша! — отряхнул руки и, бодро насвистывая похоронный марш, заспешил прочь от места будущей драмы.

Мелюзгаврик догнал его уже у гаражей. С приятным чувством хорошо сделанной работы братья Милосские погрузились в припаркованный поодаль автомобиль и укатили в город, не дожидаясь трагической развязки.

До урочного появления электрички оставалось менее двух минут.

Ах, как льстила я себе, надеясь после смерти попасть в рай! Не тут-то было! Судя по всему, меня определили в самое что ни на есть пекло!

Задыхаясь от жары и духоты, я лежала на раскаленной поверхности, и по моему распаренному лицу кто-то энергично возил шершавой мокрой тряпкой. Однако странные у них тут в аду порядки, я лично мою мясо прежде, чем кладу его на сковородку, а не наоборот…

Внезапно, прервав мои невеселые мысли, на меня обрушился ледяной водопад! Едва не захлебнулась!

Нечленораздельно пробулькав нехорошее слово, я открыла глаза и сквозь пелену заливающей их воды увидела возвышающуюся надо мной величественную фигуру в белом. Ой! Неужели добрый боженька внял моим молитвам и перевел меня под свою юрисдикцию?! Но тогда почему же мое состояние по-прежнему далеко от райского блаженства?

— Ну что, очнулась, дура ненормальная?! Или повторить? — пророкотал с небес знакомый голос.

Это же Ирка! Выходит, я еще жива!

— Нормальная, — слабо воспротивилась я, пытаясь приподняться.

Оказывается, подо мной была вовсе не адская сковородка, а раскаленный солнцем бетон двора, и физиономию мою вылизывала не тряпка, а мокрый собачий язык!

— Ненормальная, — упрямо повторила Ирка. — Только ненормальные лакают в такую жару коньяк!

— Согласна, — кивнула я, враз об этом пожалев: казалось, в моей черепной коробке взорвалась граната. — Я, например, в такую жару пью только минералку!

— Да? — фыркнув, Ирка склонилась надо мной и оскорбительно принюхалась. — Тогда почему от тебя разит коньяком?

— Каким коньяком? — искренне удивилась я.

— По-моему, хорошим! Три звездочки, не меньше!

— Слушай, звездочка моя, — теряя терпение, воззвала я к подруге. — Хватит молоть ерунду! Я вообще не понимаю, что происходит? Ты зачем облила меня ледяной водой? Мне холодно!

— В морге тебе было бы еще холоднее! — заявила Ирка.

— В каком морге?!

Надувшись, Ирка молчала.

— Знаешь, я и впрямь ничего не понимаю, — призналась я, с великим трудом поднимаясь на ноги.

Одежда на мне была мокрая и эффектно дымилась, быстро просыхая под палящим солнцем.

— Пожалуйста, помоги мне войти в дом, я хочу прилечь, а потом мы продолжим этот увлекательный разговор, — попросила я.

Все еще обиженно хмурясь, подруга провела меня на крытую веранду, усадила на плетеный диванчик и поведала страшную историю, настоящий ужастик!

Оказывается, когда я покинула родную телекомпанию, Настя позвонила Ирке. Думаю, Настасье просто было скучно и совершенно нечего делать. Она поведала Ирке, что я была какая-то странная, вся такая бледная, загадочная и молчаливая, и предположила, что я заболела. Тепловой удар или что-то в этом роде.

— Ленка — молчаливая? Да уж действительно, это на нее не похоже, — согласилась Ирка, абсолютно не собираясь обращать внимание на Настины фантазии.

Однако время шло, а я не появлялась, Ирка начала беспокоиться, в конце концов взяла на поводок Томку и пошла меня встречать. На подходе к железнодорожным путям норовистая собака вырвалась и помчалась вперед. Ирка, ругаясь, поскакала следом и успела как раз вовремя, чтобы помочь Тому стащить мое бездыханное тело с рельсов.

— А через полминуты по ним прошла электричка, — будничным тоном закончила свой рассказ подруга.

Мне стало нехорошо. На этот участок пути электричка вылетает из-за поворота, увидеть меня машинист, конечно, успел бы, а вот остановить разогнавшийся поезд — наверняка нет. Хороша бы я была, прокатись по мне электричка!

— Колян бы меня убил, — пробормотала я, но тут же сообразила, что несу чушь. — Ирка! Поверь мне, пожалуйста: коньяк я не пила, на рельсы не ложилась. Правда, сразу за гаражами со мной действительно случилось что-то вроде обморока, но, во-первых, у нас хронология не сходится, когда я там шла, до прихода электрички оставалось еще минут двадцать. Не могла же я лежать на рельсах больше четверти часа? Хоть и редко, но люди по этой дорожке ходят, меня бы нашли раньше… А во-вторых, перед тем как я отключилась, ко мне подскочил какой-то мужик, он еще руку в мою сторону протянул… Ирка! По-моему, меня опять пытались убить! Сначала усыпили…

— Да, потом напоили коньячком, — скептически протянула Ирка.

— Так и было! Подержали меня где-нибудь, а перед самым подходом поезда уложили на рельсы! Слушай, какой хороший план, можно сказать, идеальное убийство! — невольно восхитилась я. — Даже я не могла бы придумать лучше! Со стороны — чистейший несчастный случай! Сама посуди, как все логично: напилась глупая баба в жару коньячища, на солнцепеке сомлела да и упала на рельсы, такое вот невезенье…

— Коллеге своей скажи спасибо, — хмуро произнесла Ирка. — Настасья, конечно, курица безголовая, но, если бы она не позвонила…

— То безголовой была бы я, — я нервно хихикнула. — Ну, спасибо всем! И Насте, и Томке, и тебе!

— Кончай раскланиваться, — отвергла мои реверансы сердитая Ирка. — Ты лучше думай, что мы теперь делать будем! Я считаю, что ты кому-то насолила не по-детски! Рано или поздно, но тебя обязательно пристукнут, а мне бы этого не хотелось…

— Мне тоже, — согласилась я, послушно пытаясь думать.

Ничего особенно дельного в голову не приходило. Наверное, надо активизировать расследование, авось между прочим в процессе выяснится, кто открыл сезон охоты на меня!

Правда, ниточек, за которые можно было бы потянуть, у меня, кажется, не осталось. Даже не знаю, за что схватиться. Хотя… Есть ведь у меня выход еще на одного человека, чья фамилия значится в списке. Как его там? Черт, не помню, Генка тыкал пальцем куда-то в середину списка…

— Дай телефон, — велела я Ирке.

Подруга послушно приволокла мобильник, но в редакции «Живем!» мне доверительно поведали, что милостивый государь Геннадий Конопкин изволили преизрядно нафуршетиться и с полчаса назад побрели домой, красиво вычерчивая на тротуаре синусоиду.

— В такую жару пьют только ненормальные, — в сердцах повторила я.

Положила трубку, подумала немного, почесала в мокром затылке и вопросительно посмотрела на Ирку.

— Послушай, у тебя ведь скоро день рождения?

— В октябре. Это разве скоро? — удивилась подруга.

— Скоро, скоро, — отмахнулась я. — Слушай, я знаю, что так не принято, но, может быть, ты позволишь мне сделать тебе подарок заранее? В порядке исключения?

— С чего бы это? — Ирка подозрительно прищурилась и вдруг испуганно закрыла рот ладонью. — Ленка! Господи боже! Ты что, боишься, что не доживешь до октября?!

— Свят, свят, свят! — перекрестилась я. — Я вовсе не к тому! Просто так нужно, я потом объясню, зачем, ты только разреши, и мы пойдем в ювелирный магазин. Ты же хотела что-нибудь с кораллами?

— Ладно, уговорила, — все еще глядя на меня с недоверием, кивнула Ирка. — Кораллы так кораллы.

Я напрочь забыла фамилию того типа, а Генка в данный момент не может мне помочь, но зато я помню, что фигурант владеет сетью ювелирных магазинов, и знаю один из них — «Золотой петушок». Итак, направление поисков обозначено! Едем в «Золотой петушок»!

— Есть хочу, — заявила я, вставая с диванчика. — Потом в душ, потом переодеваться — и вперед!

— Удивительно, как взбодрила тебя перспектива посещения ювелирной лавки, — с подозрением проворчала Ирка. — С чего бы это?

Не отвечая, я проследовала в дом. Мне не терпелось вновь приступить к активным действиям.

— Я хочу знать, кто несет ответственность за срыв операции? — разгневанный Аркадий Валентинович булькал, как кастрюлька с кипятком, и брызгал ядовитой слюной.

— Просто неудачное стечение обстоятельств, — пожал плечами Димуля Морозов.

Он приехал проконтролировать действия братьев Милосских и видел, как собака с какой-то особой спасли жертву. Не будучи ни разработчиком, ни непосредственным исполнителем очередного провалившегося плана, он не боялся хозяйского гнева. Напротив, ему было смешно. Шеф говорил так, словно они находились не в предбаннике сауны, а в штаб-квартире ЦРУ, и, похоже, Аркадий Валентинович воображал себя при этом великим полководцем.

Впрочем, обмотанный белой простыней шеф и впрямь слегка смахивал на древнего римлянина в тоге. К тому же продолжением редкого венчика пегих волос на лоб ему прилип банный лист — если прищуриться, все вместе могло сойти за лавровый венок.

Морозов сузил глаза и фыркнул — тихо, еле слышно, но чуткое ухо шефа уловило этот легкий вздох.

— Дмитрий? — Аркадий Валентинович требовательно посмотрел на своего секретаря.

— Есть новый план, — поспешил сообщить тот.

И, в свою очередь, требовательно посмотрел на Мелюзгаврика.

— Мой новый план, как мне кажется, оригинален и достаточно прост, — тихо кашлянув, в интеллигентной манере ученого лектора заговорил Мелюзгаврик. — Я составил его, проанализировав все детали, и именно совокупность некоторых из них навела меня на любопытную идею… Да, сразу сообщу вам, что для реализации моего плана не понадобится ни большого количества исполнителей, ни сложной техники, но совершенно необходимо благоприятное стечение обстоятельств!

— Конкретнее, — велел Аркадий Валентинович.

— Мне нужен ветер, — коротко сказал Мелюзгаврик.

Шеф едва заметно приподнял брови, но голос его удивления не выдал:

— Любой ветер или какой-то конкретный?

— Северо-западный, — кивнул Мелюзгаврик.

— Поясни.

Мелюзгаврик снова откашлялся.

— Как известно, норд-ост у нас обычно дует либо три дня, либо шесть, или девять, в общем, кратно трем. В нашем случае это важно потому, что подготовительная часть операции будет проведена в ночь перед решительными действиями, а на следующий день непременно должен дуть ветер. Чем сильнее, тем лучше. В этом смысле, норд-ост также идеален. Кроме того, крайне важным обстоятельством является то, что окна квартиры объекта выходят на восток, что почти совпадает с направлением ветра. Понимаете?

— Пока не очень, — признался шеф, явно заинтересованный рассказом.

— Все очень просто, — воодушевленный вниманием, повысил голос Мелюзгаврик. — Окна квартиры, в которой живет наша жертва, выходят на улицу. На противоположной ее стороне стоит пятиэтажный дом, перед которым плотной шеренгой растут тополя. Дома постройки пятидесятых годов, тополя примерно такого же возраста. Корневая система у пирамидального тополя развита плохо, старые деревья под напором ветра часто падают. Тополь, растущий напротив окон нужной нам квартиры, упадет на второй день норд-оста!

— А ширина улицы и высота дерева, надо полагать, таковы, что упомянутый тополь вполне может ввалиться прямо в эту квартиру? — сообразил Аркадий Валентинович.

— Совершенно верно, — кивнул довольный Мелюзгаврик. — Для этого достаточно будет слегка подтолкнуть его в желательном направлении.

— А откуда у тебя уверенность в том, что дерево вообще упадет? Да еще в нужный день и час? — поинтересовался Димуля.

— Это же элементарно, — опередив Мелюзгаврика, ответил ему шеф. — Корень тополя нужно заранее подкопать, тогда, чтобы свалить его, будет достаточно пары крепких мужиков.

— Хорошо, но если ее в этот момент не будет дома?

— Она будет дома, это мы организуем, — заверил Мелюзгаврик.

— А если упавшее дерево не причинит ей никакого вреда?

— А от дерева этого и не требуется, — густо хохотнул Бармалютка. — Вред ей причиню я!

— Заранее проникнув в помещение с соответствующим инструментом, — Мелюзгаврик тоже позволил себе улыбнуться.

В кабинете вновь повисла тишина. Подчиненные выжидательно смотрели на шефа.

— Интересный план, — наконец признал Аркадий Валентинович. — В случае его успешной реализации все сойдет за несчастный случай. У меня только одно замечание: не знаю, какой инструмент вы планируете задействовать для нанесения жертве телесных повреждений, но я бы посоветовал использовать подходящую ветку того самого тополя. Только сломайте ее заранее, незадолго до решающего момента.

— И тогда никто не усомнится, что смертельный удар по голове жертвы нанесен именно упавшим деревом, — закончил Мелюзгаврик.

Все снова замолчали. Чувствительный Димуля представил себе, как все это будет, и едва не подпрыгнул на месте, когда в кабинете внезапно раздался громкий хрустящий звук. Аркадий Валентинович, также воображавший в этот момент прицельное падение тополя на голову злосчастной журналистки, инстинктивно пригнулся, но ожидаемого удара не последовало, и секунду спустя он медленно повернул голову к источнику звука.

Проснувшийся хомяк Диоген в своей клетке с аппетитом грыз сухой кукурузный початок.

Дожидаться завтрашнего дня я никак не хотела, опасаясь потерять время и дать форы своим врагам. Ну их, таких энергичных и изобретательных! Еще успеют совершить на меня очередное покушение!

В результате в ювелирный магазин «Золотой петушок» мы с Иркой ворвались за полчаса до закрытия. По мраморному полу просторного зала вдоль стеклянных витрин бродило, склонив головы к прилавкам, пяток потенциальных покупателей. За прилавками, старательно сдерживая зевоту, скучали продавщицы. Очевидно, наша с Иркой целеустремленность их вдохновила: едва мы вломились в салон, девушки встрепенулись, и сразу две барышни в униформе — белый верх, черный низ — ринулись к нам. Наверняка продавщицы получают процент с продажи.

— Где тут у вас кораллы? — спросила я у той девицы, что финишировала первой.

— Прошу, — слегка задыхающаяся барышня незамедлительно подвела нас к стеклянной горке.

— Ужасно, — расстроилась Ирка, одну за другой перемерив несколько ниток бус разного размера, цвета и формы. — Просто кошмар! С кораллами на шее я похожа на малороссийскую тетушку! Солоха, да и только!

— Если вам не нравятся бусы, примерьте серьги, — предложила любезная продавщица. — Вот очень оригинальные, в виде маленьких розочек с изумрудными листочками!

— Ну, как тебе? — вдев в уши маленькие коралловые цветочки, повернулась ко мне Ирка.

— Честно сказать? Эти прелестные розанчики будут отлично сочетаться с ситцевым платьицем в пастушеском стиле, — ответила я. — У тебя есть что-нибудь подобное?

— Пара пододеяльников, — буркнула подруга, безжалостно выдирая коралловые розочки из ушей.

— А вот такие пуссеты? — не желающая сдаваться девушка-продавец протянула Ирке коробочку с нежно-розовыми шариками.

— Точно такого цвета, как твои уши, — встряла я. — Будут смотреться, как бородавки!

— Ужасно, — повторила Ирка, поворачиваясь к витрине спиной. — Кораллы мне совсем не идут!

— Ну так пусть они идут куда подальше, эти кораллы, — сказала я, спеша утешить расстроенную подруга. — Давай купим тебе какую-нибудь золотую фиговинку. Подвеску, например.

— Вот новые модели, — изо всех сил борясь за покупателей, продавщица решительно развернула меня лицом к прилавку.

— Не-а, я хочу золотую, — глянув на лоточки, заполненные побрякушками, через мое плечо, капризно протянула Ирка.

— Это и есть золото! — воскликнула девушка.

— Ну да, рассказывайте! — не поверила Ирка. — Я что, не знаю, какого цвета золото?

— И какого же? — поинтересовалась я, догадываясь, что именно смутило подругу.

— Золотого!

— Позвольте, я объясню, — вмешалась продавщица, крепко беря Ирку за локоток. — Чистое золото ярко-желтое — и очень мягкое, его даже можно плавить на чугунной сковороде и резать ножом. Именно поэтому ювелиры используют сплавы золота с другими металлами.

— А я не хочу сплавы, я хочу золото, нормальное, с пробой, — тупо уперлась Ирка.

— Молчи, деревня! — не выдержав, рявкнула на нее я. — Чтоб ты знала, проба — это и есть соотношение золота и лигатурных металлов!

— На этой витрине все изделия пятьсот восемьдесят пятой пробы, — поторопилась сообщить девушка.

— Но они же разного цвета! — возопила Ирка, некультурно тыча пальцем в стекло. — Этот слоник желтый, а эта бабочка розовая, а это сердечко вообще белое, просто железо какое-то!

— Цвет сплава определяет не проба, а лигатура: медь, серебро, палладий, никель и так далее, — терпеливо объясняла продавщица. — В зависимости от добавки золотой сплав получается белым, желтоватым, ярко-желтым, розовым, красным, зеленоватым, серым, даже черным!

— Все, Ирка! — я решительно оттеснила подругу от прилавка. — Это я тебе делаю подарок, сама и буду его выбирать! Ну-ка, ну-ка… вот! Думаю, тебе понравится эта золотая буква И — с нее начинается и твое имя, и твой клинический диагноз: «идиотка»!

— Очень славная буковка, — согласилась Ирка, пропуская мимо ушей оскорбление и принимая кулончик. — Действительно, мне нравится, она вся такая золотая!

С этими словами она укоризненно покосилась на продавщицу, по лицу которой было видно, что она с удовольствием послала бы нас еще на пару-тройку буковок.

— Может, пробежимся и по другим магазинам? — громко сказала я, преследуя вполне определенную цель. — Вдруг в «Золотой рыбке» или в «Серебряном копытце» цены ниже?

— Нет-нет, уверяю вас, — попалась в мою ловушку продавщица. — И наш магазин, и «Рыбка», и «Копытце» принадлежат одному хозяину, так что цены у нас одинаковые и ассортимент тоже.

— У вас и названия в общем стиле, — я продолжала гнуть свою линию. — Сплошная сказочная фауна! Наверное, ваш хозяин — большой любитель животных?

— Аркадий Валентинович? Да уж наверняка, — заулыбалась девушка. — Знаете, у него возле дома есть пруд, и в нем рыбки и лебеди, а по двору ходят павлины! У него даже на крыше особняка флюгер в виде попугая!

— Это где же у нас такая экзотика? — сама того не подозревая, подыграла мне Ирка.

— Да, где? — повторила я, затаив дыхание в ожидании ответа.

— Да на набережной, прямо напротив острова, — пожав плечами, ответила продавщица. — Если будете гулять вдоль реки, не сможете его не заметить!

— Спасибо вам большое! — с чувством произнесла я. — Ирка, отдай кулон, девушка выпишет на него чек! Давай живее, я в кассу, ты в машину! Торопись, магазин вот-вот закроется!

Спешно завершив процесс покупки, мы выскочили из «Золотого петушка», я всучила подруге бархатную коробочку с подарком, отмахнулась от благодарственных слов и скомандовала:

— Гони на набережную! Будем искать дом с попугаем!

— А я думала, тебя из пернатых в основном страусы интересуют, — заметила Ирка, послушно выруливая на дорогу.

— Вот именно! — невпопад ответила я, радостно потирая руки.

Дом с попугаем на крыше мы нашли без всякого труда. Не заметить его было просто невозможно, пятнадцатиметровый куб из красного итальянского кирпича выпирал из ряда кривобоких домишек послевоенной постройки, как Гулливер из шеренги лилипутов.

Затон — очень старый городской район, он тянется вдоль реки, и большинство построек здесь находится ниже уровня дамбы, поверх которой проложена широкая набережная. Дом с попугаем своей задней частью прочно сидел на Затоне, но уже второй этаж фасада выпирал прямо на набережную. С этой стороны домовладение защищала от вторжения чужаков трехметровой высоты кружевная чугунная ограда, а с трех других его окружала незначительно уменьшенная копия Великой Китайской стены.

— И что мы здесь делаем? — поинтересовалась Ирка.

Не выходя из машины, я задумчиво таращилась на увенчанную острыми пиками стену. Я давно не занималась физкультурой, пожалуй, перелезть через такое серьезное ограждение не смогу, да и не дадут мне этого сделать: вон, под козырьком балкона поблескивает камера слежения.

— Сдай немного назад, — не ответив на вопрос, попросила я подругу.

«Шестерка» задом отползла на Затон и остановилась под развесистым сливовым деревом. Отягощенная спелыми плодами ветка пробарабанила по крыше.

— Ну? — нетерпеливо повторила Ирка.

— Одну минутку.

Я внимательно смотрела на окно соседнего дома — лишенного всякой архитектурной ценности сооружения из самана, обложенного выщербленным кирпичом. В подслеповатом окошке с покосившимися облупившимися ставнями подозрительно шевелилась белая тюлевая занавеска. Похоже, за нами оттуда наблюдают!

— Есть идея, — встрепенулась я. — Ирусик, давай-ка сгоняем к ближайшему киоску «Роспечати»!

— Может, объяснишь мне, зачем? — возмутилась Ирка.

— За свежей прессой, разумеется! — Видя, что Ирка обиженно хмурится, я поторопилась ее успокоить: — Поверь, я знаю, что делаю! Потерпи немного, хорошо? Вернемся домой — я тебе все объясню, обещаю!

Спустя четверть часа я постучалась в калитку саманного строения, держа под мышкой стопку иллюстрированных журналов. Раздосадованная Ирка ждала меня в автомобиле, припаркованном в самом начале улицы: я притворялась, будто пришла пешком.

— Хозяева! Эй, хозяева! — распевалась я, сотрясая хилый заборчик так, что с досок густо осыпались лохмы старой краски. — Хо-о-зя-а-ева!

— Что надо? — неприветливо спросили меня через пару минут.

На покосившемся крыльце под немелодичный скрип двери появилась востроносая тетка в ситцевом халате и плюшевых тапочках.

— Почту свою заберите, читатели! — сердито крикнула я. — Цельных три кило макулатуры! Вот люди! Понавыписывают дорогущих журналов, а зайти за ними в отделение ума не хватает! А почтальонша — она будто и не человек, ей по солнцепеку с сумкой топать, ноги бить не трудно, да?

— Мы никаких журналов не выписывали, — возразила тетка.

Однако к калитке она спустилась и с интересом посмотрела на мою ношу.

— У нас таких денег нет, чтобы на ветер их выбрасывать!

— Как это — не выписывали? — возмутилась я. — Написано же: переулок Затонный, дом один!

— А-а, так это и не нам журналы вовсе, — тетка с завистью смотрела на глянцевую обложку венчающего стопку свежего «Космополитена». — Это все несите вон в тот буржуйский дворец на пригорке! Затонная, один-дробь-один! Туда идите!

— И не подумаю, — уперлась я. — У вас на заборе черным по белому, пардон, белым по зеленому написано: «Затонная, один». Хватит, я по такой жаре полчаса перлась, теперь с места не сойду! Какие такие дроби? Забирайте свою периодику и не морочьте мне голову!

С этими словами я сунула тетке в руки пачку журналов.

— Ну, не знаю, — цепко ухватив всю стопку, с сомнением протянула она. Чувствовалось, что расстаться с полученными на дармовщинку журналами ей будет крайне трудно.

— Забирайте, забирайте, — повторила я, смахивая со лба отнюдь не бутафорский пот: солнце клонилось к закату, но жара все еще стояла африканская. — Ваш адрес указан, вам и получать. А что это еще за один-дробь-один? Я на почте недавно работаю, могу и не знать чего, но вроде в нашем районе нумерация с дробями не предусмотрена?

— Это у нас с вами что-то может быть не предусмотрено, — отложив журналы повыше на ступеньки крыльца, охотно поведала мне явно обрадованная тетка. — А у них, у богатеев, на все свои правила! Наш дом еще мой папа построил, в пятьдесят первом году, с него переулок начинался, потому и написано на заборе: Затонная, один! А в девяносто восьмом этот Аркашка, купчина проклятый, правдами-неправдами хапнул огромадный участок впереди нас, к самой Кубани залез, отгрохал там себе дворец и намалевал ему на боку номер один-дробь-один!

— Состоятельный человек, наверное? — Я намеренно подлила масла в огонь. — Набережная Кубани — это же заповедная зона, получить там участок под строительство просто невозможно!

— Это нам с вами невозможно, — плюясь ядом, повторила моя собеседница. Ее зависть к соседям ощущалась почти физически, мне даже дышать стало трудно. — Аркашка золотом торгует, три магазина у него, тоже дворцы вроде этого…

— Роскошно живет, должно быть? — Я пыталась направить ядовитый поток в нужное мне русло.

— И не говорите! Прислуги у него целая толпа, как у царя какого. Они ему и жрать готовят, и убирают, и стирают, и в саду возятся! Там такие клумбы — картинка! В бассейне вода бурлит! В пруду рыбы золотые плавают — не для жратвы, а просто так, ради баловства! И птицы кругом ходят — павлины и эти, с длинными шеями, а за ними садовник с кулечком ходит, лопаточкой дерьмо с газонов собирает, смехота!

— С длинными шеями — это кто? Лебеди, что ли?

— Лебеди тоже, — кивнула тетка. — А еще такие длинношеие и ногастые, ну, которые головы в землю прячут!

— В песок, — машинально поправила я.

Итак, у Аркадия, как там его фамилия, тоже живут страусы! Я была права! Хотя что это мне дает и каким образом приближает к разгадке серии преступлений, пока не знаю…

— Ну, всего вам доброго, — раскланялась я со словоохотливой теткой. — Читайте журналы!

— Ты в другой раз сразу мне их неси! — донеслось мне вслед. — Чего далеко ходить? Постучишь в калиточку, позовешь тетю Машу, я и выйду. Я завсегда дома, выскочу разом, коли не занята.

У меня сложилось впечатление, что занята тетка Маша в основном подглядыванием за соседями. Такой человек — находка для сыщика, но вообще-то мне подобные персонажи ужасно неприятны. Надеюсь, перелистывание иллюстрированных журналов хоть ненадолго отвлечет не в меру любопытную бабу от шпионажа за окружающими!

— Куда теперь? — сухо поинтересовалась Ирка, когда я с довольным выражением лица плюхнулась на сиденье.

— Куда угодно! — великодушно разрешила я. — Хочешь, закатимся сейчас в какую-нибудь уличную кафешку мороженое лопать? Ты, наверное, изжарилась в машине…

— С чего бы это вдруг такая забота? — проворчала Ирка, выруливая из переулка.

— А я узнала, что хотела, — призналась я. — Правда, к чему мне эта информация, пока и сама не знаю…

Получасом позже мы сидели в теплых пластмассовых креслицах уличного кафе, с наслаждением поедая высококалорийный пломбир. Аппетитные белые шарики в моей креманке были посыпаны тертым орехом, а Иркино мороженое было полностью погребено под наслоениями орехов, варенья, печенья, шоколада и взбитых в густую пену сливок.

— Как ты это ешь? — поинтересовалась я. — Там же мороженого — процентов двадцать, не больше, остальное все добавки!

— Отстань, — добродушно отмахнулась подруга. — Мне нравится!

Пожав плечами, я отстала. В самом деле, о вкусах не спорят, а Ирке к тому же надо держать себя в форме: сто кило живого веса — это вам не хухры-мухры! Нужна особая диета, чтобы не потерять ни грамма даже в изнурительное летнее пекло!

Пекло, впрочем, постепенно сошло на нет, пышущее жаром солнце благополучно утонуло в водах реки Кубани, вечерние сумерки принесли с собой прохладу.

— Хорошо-то как! — отправив в рот очередную порцию орехового пломбира, воскликнула я.

И тут зазвонил телефон. Ну что за подлое изобретение! Вечно он трезвонит в самый неподходящий момент!

— Да! — недовольно сказала я в трубку.

— Ленка, говори, ты чем моего Мурика кормила? — без приветствия налетел на меня Венечка. — Я ему курицу даю — он не жрет! Рыбу свежую даю — опять не жрет! А сам смотрит на меня так выжидательно, словно просит чего-то! Мне даже страшно стало, ты вроде говорила, он на какого-то человека напал? Может, у меня удав-каннибал?

— Может, и каннибал, не знаю, но вообще-то он ел куриный фарш, — припомнила я. — Две двухсотграммовые пачки съел одну за другой, по-моему, ему понравилось.

— Фарш он тоже не ест!

— Не может быть, — я задумчиво посмотрела в свою креманку, на остатки пломбира, и меня осенило: — Венька, я забыла тебе сказать! Фарш был замороженный! В смысле, он съел его еще замерзшим! Как мороженое! Ему, наверное, жарко! Что там у тебя есть из еды, окорочка, рыба — неважно, сунь это в морозилку! Вот увидишь, в мороженом виде Мурик съест что угодно, хоть лоточек со льдом!

— Ты думаешь? Ладно, я попробую, — неуверенно сказал Венечка. — Спасибо за совет.

— Приятного Мурику аппетита, — я собралась отключиться, но тут Венечкин голос снова обрел силу:

— Ленчик, слышишь, я тут вспомнил еще одного типа из твоего списка! Это Рыло!

— Какое еще рыло? — удивилась я. — Нет у меня там никаких рыл!

— Есть! Каша Косорылко! То есть Каша — это тоже прозвище, его Аркадием зовут! Аркадий Косорылко!

— Венька, ты врешь, — я торопливо тянула из кармана пресловутый список, уже изрядно помятый и потертый на сгибах листок. — Нет здесь никаких каш, и рыл нет, и ни едного Косорылко!

— А Раевский есть?

Я спешно перечитывала список:

— Ну, есть!

— Это он.

— Почему?

— Потому что взял фамилию жены, — терпеливо объяснял Венечка. — Был Косорылко — стал Раевский, как ты не понимаешь?

— Очень даже понимаю, — согласилась я. — Фамилия Косорылко звучит на редкость неблагозвучно, Раевский-то не в пример лучше… А ты откуда знаешь, что это он?

— Так мы же учились вместе на биофаке! — засмеялся Венечка. — Пять лет в общаге одну комнату на четверых делили! Это потом Каша подался из биологов в торгаши и из Рыла превратился в Раевского! А в те времена был парень как парень, с закидонами, правда… Он специализировался по пернатым, и между прочим все мечтал наладить контрабандный поток золота с помощью перелетных птичек…

— Это как? — заинтересовалась я.

— Так! Тут окольцевать их золотом, там это золото снять! Видишь, с юности человек тягу к ювелирке имел, потому, наверное, и поднялся!

Похохатывая, Венька отключился.

— Байки, — проворчала я, торопясь доесть быстро тающее мороженое. — Контрабанда золота при помощи перелетных птиц, придумают тоже!

Не донеся ложечку до рта, я остановилась.

— Ты капаешь мороженым себе на брюки, — заметила наблюдающая за мной Ирка.

— Ага, — я тупо перелила содержимое ложечки обратно в креманку, помешала растаявшее мороженое, облизала пустую ложку и замерла.

Где-то когда-то я уже слышала подобный анекдот?

— Очень интересно выглядишь, — откровенно потешаясь, заметила Ирка. — На редкость интеллектуально! С торчащим изо рта черенком ложечки, с глазами, как плошки!

Вспомнила! Нечто в этом роде мне рассказывал Гжегош!

Дело было давно, я училась в университете и жила в общежитии. Отдельного корпуса для иностранных студентов тогда еще не построили, поэтому афганцы, вьетнамцы, алжирцы, поляки, болгары и прочие зарубежные гости жили вместе с русскими студентами. Из каких-то особых политических соображений их расселяли в пропорции один к трем: на одного иностранца — трое наших. Поляк Гжегош изучал русский язык, поэтому мы частенько сталкивались с ним не только в общаге, но и на факультете. Красивый черноглазый парень обращал на себя внимание девиц, но все они быстро отваливали в сторону, познакомившись с ним поближе. Очаровательный Гжегош был неприлично экономен, можно даже сказать, скуп. В принципе, фантастической бережливостью отличались все наши польские друзья, повально занимавшиеся тем, что тогда называлось «фарцовкой»: они везли из Народной Польши дефицитные в СССР тряпки и косметику, успешно продавали их русским однокашникам, а на выручку покупали золотые кольца. В те времена золото в Польше стоило в два с половиной раза дороже, чем в Союзе, так что это был неплохой бизнес. Поскольку поляки фанатично экономили каждую копейку, посиделок с обедами в складчину у них не бывало, каждый готовил себе сам и кушал в одиночку. Мы к этому привыкли, но вид здоровенного парня, разводящего в крохотном ковшике половину пакетика сухого супа, был так впечатляющ! Увидев однажды, как рослый широкоплечий Гжегош лезвием опасной бритвы крошит в кипяток тщательно очищенную сморщенную морковку, похожую на хвостик дистрофической мышки, я прослезилась и из сострадания позвала парня на чай. Ну, может, не из чистого сострадания — говорю же, он был высокий, широкоплечий, красивый. В общем, в моем вкусе.

И не только в моем!

Известно, что в отечественной традиции чаепитие подразумевает наличие на столе не только стаканов, заварочного чайника и емкости с кипятком, но и сахара, варенья, меда, плюшек-ватрушек, бутербродов-с-чем-бог-послал и так далее. За давностью лет не помню, что именно было в нашем меню в тот вечер… Хотя нет, помню! Было сало! Роскошное розово-белое сало с мясными прожилками, и домашние яйца в скорлупе цвета ряженки, и густое малиновое варенье: накануне к моей соседке Таньке приезжала из станицы мама. И вот в результате обстоятельного чаепития с застольной беседой другая моя соседка, Галина, влюбилась в Гжегоша, а Гжегош — в кубанское сало. Поэтому впоследствии за накрытым столом мы встречались неоднократно, хотя дальше дружеских отношения Галки и Гжегоша не пошли. Помнится, в те времена она очень об этом сокрушалась…

Так вот, этот самый Гжегош рассказывал мне подобный анекдот из собственной, как он утверждал, жизни. Если ему верить, он в паре с одним русским парнем провернул дерзкую коммерческую операцию, попадающую под определение контрабанды. Русский партнер Гжегоша приобрел почтового голубя и поселился в какой-то деревеньке на Западянье, то есть в Западной Украине. До границы с Польшей было рукой подать, а на той стороне тоже находилась деревня, и в ней поселился Гжегош. Улавливаете суть операции? Русский парень привез с собой приличный запас золотых обручальных колец и перстней-печаток, умный почтовый голубок исправно перетаскал их в ПНР, там Гжегош золото реализовал, а навар приятели поделили. Не знаю, откуда взялся необходимый для проведения операции первоначальный капитал и каковы на самом деле были масштабы акции, но последний семестр в университете Гжегош нормально питался в студенческом кафе, на чай к нам не напрашивался, и Галка страшно грустила…

— Ты сейчас похожа на статую, — донесся до меня издалека язвительный голос Ирки.

— На Венеру Милосскую? — Я расправила плечи, выпячивая грудь.

— Не-а, на химеру с фронтона собора Парижской богоматери! Такие же выпученные глаза и разинутый рот!

— Сама ты химера, — обиделась я. — Доела свое мороженое, обжора? Так чего расселась? Заводи машину, только что открылись новые обстоятельства, похоже, особняк на Затоне заслуживает особого внимания!

— Так ведь ночь на дворе! — возмутилась подруга. — Темно уже, что ты там увидишь!

— Сегодня уже ничего не увижу, — согласилась я. — А вот завтра, если заранее похлопочу, увижу многое! Вставай, поехали!

За полчаса до полуночи мы въехали в мирно спящий Затонный переулок и припарковались все под той же сливой.

— А теперь у меня к тебе деликатный вопрос, — смущенно кашлянув, обратилась я к подруге. — Ты только не подумай чего плохого… Скажи, какие на тебе трусы?

— Действительно, вопрос деликатный, — внимательно посмотрев на меня, Ирка, как будто не слишком шокированная, покрутила пальцем у виска. — Ты спятила, что ли?

— Вовсе нет. Пожалуйста, покажи мне свои трусы! Или хотя бы скажи, они из той же партии, что вчера сушилась на веревках во дворе? Такие огромные хлопковые парашюты пастельных тонов, стягивающиеся на талии продетой в кулиску бельевой резинкой? Ну, не томи! Ирка! Мне немедленно нужны твои трусы!

— Да зачем?! У тебя что, своих нет? — пожав плечами, заинтригованная Ирка задрала длиннополую юбку и продемонстрировала мне белье.

— Мои не годятся, они маленькие, в них резинка слабенькая, кружевная, нашита прямо на ткань! — сбивчиво объясняла я. — Вот твои суперпанталоны — это то, что надо! Нет, я не буду их надевать, ты с ума сошла, куда они мне! Выдерни резинку!

— Для тебя — все, что угодно!

— Спасибо! — Я растопырила пальцы левой руки на манер рогатки. — Помоги мне, привяжи сюда резинку… Отлично!

Я вывалилась из машины, подошла поближе к уличному фонарю, подобрала с земли небольшой камень и с помощью своей импровизированной рогатки запулила его в лампочку. То есть хотела попасть в лампочку, но промахнулась. Звонко брякнув о металл плафона, камень отскочил в сторону, не причинив никакого вреда источнику уличного освещения. Эх, неподходящий снаряд я взяла, слишком тяжелый и угловатый!

— Ты с ума сошла! — при виде моего хулиганства запоздало ужаснулась торчащая у машины Ирка.

В сердцах она стукнула кулаком по стволу дерева, и на меня градом посыпались сливы.

— Еще раз спасибо! — нагнувшись, я подобрала с земли несколько достаточно твердых плодов.

Тщательно прицелилась и повторила попытку.

Крак! На третьем дубле лампочка разбилась, и на улице сразу стало гораздо темнее.

— Это кто тут хулиганит? — донесся из саманного дома скрипучий голос тетки Маши.

— Сматываемся! — пригибаясь, я подбежала к машине, открыла дверцу и прыгнула на свое место.

Не заставляя себя уговаривать, Ирка поспешно забралась за руль и нажала на газ.

— А теперь что? — спросила она лишь пару кварталов спустя.

— А теперь снова притормози, — велела я. — Заглуши мотор, я должна позвонить по телефону… Алло? Это жилищно-коммунальная служба? В одном из фонарей в Затонном переулке не горит лампочка… Что значит мелочь? Это не мелочь, подход к нашему дому не освещен, а наш хозяин — очень состоятельный человек, его весьма заботит собственная безопасность… Да, за вызов вам заплатят… Ах, суббота? Тогда заплатят вдвойне! Что? Завтра утром? А во сколько у вас начинается утро? Спасибо.

Я положила трубку, удовлетворенно откинулась на сиденье и, сделав Ирке знак трогаться с места, сказала:

— А сейчас домой, нужно пораньше лечь спать, завтра наш рабочий день начнется в восемь утра.

— Завтра суббота! — возмутилась Ирка.

— Мне уже сказали, — кивнула я. — Суббота, ну и что? Нас это совершенно не касается! Ты когда-нибудь слышала, чтобы Шерлок Холмс или Эркюль Пуаро брали выходные?

— Насчет Холмса не знаю, но вот мисс Марпл вела очень размеренный образ жизни, — проворчала Ирка. — Что нисколько не мешало ей быть великолепной сыщицей!

— Мисс Марпл была старушкой! Чтобы иметь шанс дожить до ее лет, я должна сейчас хорошенько побегать!

— Да, я забыла, — вздохнула Ирка, мечтательно прищурив глаза. — Тебя же пытаются убить…

— Смени тон, пожалуйста, — начиная сердиться, попросила я. — Иначе у меня возникает ощущение, будто ты готова присоединиться к толпе моих преследователей!

— Где уж мне, — тихонько пробормотала подруга.

Но я все-таки ее услышала, демонстративно надулась, и, чтобы добиться прощения, Ирке пришлось клятвенно пообещать мне не задерживаться с утренним подъемом.

За те три часа, которые понадобились бригаде неопытных копачей в составе Мелюзгаврика, Бармалютки и Морозова, чтобы подрыть корни старого тополя, Мелюзгаврик, убежденный работник умственного труда, успел не единожды проклясть собственную неуемную фантазию. Ну что ему стоило придумать план, реализация которого не привела бы к появлению кровавых волдырей на ладонях?!

Дерево, наиболее соответствующее условиям плана, оказалось внушительных размеров. Хлипкий Мелюзгаврик в одиночку даже не смог обхватить ствол руками, пришлось призывать на помощь Бармалютку. Взявшись за руки, вдвоем они оцепили ствол и приблизительно определили его диаметр как полутораметровый. Со стороны в этот момент низкорослые злоумышленники здорово смахивали на парочку детсадовцев, кружащихся в хороводе.

Однако оценить прелесть этой трогательной сценки мог лишь присутствовавший при сем Морозов. Дело происходило глухой ночной порой, когда мирные граждане в большинстве своем крепко спали, плотно закрыв окна и даже форточки, чтобы не лишиться стекол: норд-ост набирал силу, деревья гнулись и трещали, и даже недавняя дневная жара бесследно развеялась.

В третьем часу ночи ударник землеройного труда Бармалютка, в долгополой серой ветровке с капюшоном похожий на театрального призрака отца Гамлета, вылез из отрытой общими усилиями поясной могилки у подножия старого тополя, уронил на асфальтированную дорожку глухо звякнувший заступ и категорически заявил:

— Харэ балдеть, или гони бульдозер! Я не ишак, чтоб тут всю ночь ломаться!

Машинально соотнеся размер этого стихотворного экспромта все с тем же шекспировским «Гамлетом», интеллектуал Морозов посочувствовал утомленному Бармалютке бессмертными словами:

— Бедный Йорик!

— Какой, к черту, Жорик! Не поминал бы покойника! — окрысился Бармалютка, потирая спину.

— Не сердись. Я думаю, этого вполне достаточно, — заглянув в яму, а потом внимательно посмотрев на тополь и сделав в сторону нужного балкона несколько загадочных пассов, похожих на движения фотографа, щелкающего камерой, объявил Мелюзгаврик. — Если хорошенько приналяжем, упадет как миленький.

— Точно? — требовательно спросил Морозов, назначенный шефом ответственным за проведение операции.

— Точно в цель, — убежденно кивнул автор плана.

— Тогда я звоню, — Морозов достал мобильник и набрал шесть цифр телефонного номера.

Надеясь расслабиться и хоть на время забыть о преследующих меня неприятностях, я забралась в ванну — благо она у Ирки просторная, как небольшой бассейн, так что я могла вытянуться в полный рост и даже раскинуть руки. Как это я не подумала поселить здесь Мурика? Заперла бедняжку питончика в душной прихожей, хотя могла создать ему весьма комфортные условия, сходные с природной средой обитания. В дебрях Амазонки влажно и жарко? Пожалуйста, у нас полно горячей воды! Впрочем, тогда условия проживания не были бы комфортными для остальных, а ведь я тоже люблю понежиться в ванне — не обязательно в одиночку, но уж не в компании с удавом!

Лежа на спине в теплой воде, слушая слабое потрескивание пузырьков пены, я блаженно закрыла глаза…

Звонок мобильника застал меня врасплох. Вынырнув, как Афродита из пены морской, я свесила голову за борт гигантской ванны и поискала глазами трубку. Нету!

Звук шел от вешалки с одеждой. Проклиная бессовестных негодяев, не дающих хорошим людям ни сна, ни отдыха, я вылезла из гигантской лохани и пошлепала по холодному кафелю.

Мобильник нашелся в кармане моего маскхалата.

— Елена! — в трубке зарокотал суровый голос майора Михрякова. — Ты знаешь, я журналисту друг, товарищ и брат…

— И волк, — пробормотала я, не в силах простить полковнику испорченного удовольствия.

— Что-что?

— Ничего-ничего, — поторопилась исправиться я. — Это я так, чихнула…

— Вот и я говорю: вашему брату-писаке начхать на закон! — повысил голос начальник пресс-службы УВД края. — Вечно встреваете в истории, спасай вас потом!

— А я что? Я ничего, — я тщетно пыталась сообразить, что именно известно суровому майору о моих последних приключениях, но его следующая фраза меня удивила:

— Ты, Елена, знаешь, что чистосердечное признание смягчает вину? Знаешь, умница. Значит, давай договоримся по-хорошему: сейчас ты прибежишь ко мне в ГУВД, все, как на духу, расскажешь, и я постараюсь тебе помочь не попасть за решетку!

— Куда?! — искренне изумилась я. — За какую еще решетку? За что?!

— Леночка, — майор конспиративно понизил голос. — Лучше не запирайся. Тут у нас есть информация о том, что ты занимаешься в высшей степени незаконной деятельностью.

— Какой именно? — невольно заинтересовалась я.

Может, кто-то видел, как я «голосую» на обочине большой дороги, и решил, будто я кормлюсь сразу от двух древнейших занятий? От журналистики и от торговли собственным телом?

— Ну, ты нахалка! — рявкнул Михряков. — «Какой именно»! Слово «зелень» тебе что-нибудь говорит?

Точно, я угадала, похоже, меня записали в валютные проститутки!

— Товарищ майор, на меня наговаривают! — возмутилась я. — Я самая что ни на есть честная и порядочная женщина! Да я в глаза не вижу никакой валюты, кроме разве что украинской гривны — эту гадость муж вечно забывает из карманов вытряхнуть, когда из Киева едет!

— Не морочь мне голову, — усталым голосом сказал майор. — У меня на столе лежит телеграмма, пришедшая на твое имя на адрес телекомпании из города Темрюка. Хочешь, зачитаю текст?

— Еще бы не хотеть! — язвительно ответила я. — Это ведь мне телеграмма, а не вам! Интересно, почему ее передали не по адресу? И кто, собственно, это сделал?

Бабулина, про себя подумала я. Это она, точно, больше некому! Старая стукачка, зловредная старушонка!

— Значит, я озвучиваю.

В трубке послышался кашель, а потом майор с выражением прочитал:

— «На «траву» большой спрос. Сообщи, возможна ли поставка оптовой партии? Таможня от «зелени» в восторге. Люба». — Майор повысил голос: — Ты во что вляпалась, Елена?! «Траву», значит, гонишь в портовый город? Да еще оптовыми партиями! И таможню «зеленью» зарядила, чтобы не мешала?!

— Мама родная! — ахнула я, начиная неудержимо хохотать. — Это же Любка телеграфирует мне про эйхорнию!

— Не выражаться! — рявкнул майор.

Судя по звуку в трубке, он даже треснул кулаком по столу.

— Товарищ майор, вы не сердитесь, — с трудом поборов смех, попросила я. — Сейчас вам все по порядку расскажу, вы сами хохотать будете, такое недоразумение получилось…

И я со всеми подробностями описала бдительному майору, как с легкой руки хамовитого Васятки темрюкские таможенники стали обладателями разливанного моря фекалий и как чудесная трава эйхорния спасла родную кубанскую землю от экологической катастрофы.

Под конец моей эмоциональной речи майор уже весело похохатывал, так что закончили мы телефонный разговор на самой дружественной ноте. Про валюту майор больше ничего не говорил, но я мысленно поставила против этой темы галочку. С подложными баксами надо будет разобраться…

Обмотавшись большим махровым полотенцем — что, собственно, было абсолютно лишним, потому как за время беседы с полковником успела просохнуть, я подхватила с пола небрежно брошенный маскхалат, перебросила его через плечо и порысила в спальню. Сейчас залезу под теплое одеялко, и будет мне счастье…

Хотела перед сном позвонить в Киев мужу — он рассказал бы мне о проделках Масяньки, на душе полегчало бы… Но не смогла найти сотовый. Хотела для душевного успокоения потискать уютного кота, но и он куда-то запропастился! Пришлось укладываться спать, так и не завершив прерванный звонком Михрякова курс релаксации.

И Тоха, и телефон нашлись глубокой ночью: оказалось, что шиншиллистый кот, не отличимый в потемках от сброшенного мной прямо на пол серебристого шелкового комбинезона, уютно устроился на ночлег в складках этого одеяния. Мобильник же мирно лежал в кармашке под котом, так что телефонный звонок, раздавшийся в третьем часу ночи, разбудил Тоху даже раньше, чем меня. Очевидно, я сунула сотовый в «маскхалат», а потом притащила его из ванной. Поддержав заливистую трель звонка недовольным мявом, кот прыгнул мне на грудь.

— Брысь, — смахнув нахала на пол, я с трудом разлепила ресницы, по моргающему зеленому огоньку определила местоположение сотового. Свесилась с кровати и вытащила мобильник из кармашка «маскхалата». — Слушаю!

— Ты бы лучше смотрела, идиотка несчастная! — тут же обругал меня хриплый мужской голос.

— Куда смотрела? — Я ничего не понимала.

— В ванную, кретинка! Небось кран закрыть забыла, у нас вода по потолку течет!

Ага, значит, это звонят соседи снизу, сообразила я. Не знаю, кто там у них с таким голосом, вроде одинокая пенсионерка живет, очень милая женщина, впрочем, я с соседями по подъезду знакомство не вожу, знаю кое-кого в лицо, да и только.

— Сейчас посмотрю, — пообещала я, спуская ноги с дивана.

И только поставив ступни на холодный паркет, пришла в себя и сообразила, что нахожусь не у себя дома, а у Ирки.

Ой-ой-ой! Если у меня потек кран или, не приведи господь, прорвало трубу, то за те полчаса, которые понадобятся мне, чтобы долететь до дома хоть на Иркиных «Жигулях», хоть на ковре-самолете, квартира этажом ниже превратится в аквариум!

— Я мигом! — выкрикнула я в трубку.

Буквально на бегу натянула комбинезон и поскакала в гараж. Не буду терять время на то, чтобы ввести в курс дела мирно спящую Ирку или испросить у нее разрешения воспользоваться ее автомобилем. Запасные ключи от «шестерки» висят в гараже, на гвоздике за дверью, водить машину я худо-бедно умею, справлюсь и без помощи подруги.

Но как бы не так!

— Стой! Куда?! — страшным голосом заорала Ирка, едва я завела мотор и выкатилась на подъездную дорожку.

На террасу над гаражом она вылетела в неглиже, так что обитателям соседнего дома, в свою очередь, адекватно отреагировавшим на ее крик, было на что посмотреть.

— Запахнись, эксгибиционистка, — нервно отозвалась я, вынужденная притормозить. — Мне нужно срочно съездить к себе домой, там какая-то авария, я соседей заливаю!

— Ты мне-то не заливай! Авария у нее! Будет тебе авария, даже катострофа будет, с жертвами, если не прекратишь самодеятельность! Ни с места! Жди меня, я сейчас! — Ирка скрылась в комнате и спустя всего несколько секунд выбежала во двор.

Терять время на переодевание она не стала, так и плюхнулась в машину в пеньюаре и комнатных тапках с загнутыми носками.

— Спала бы ты себе, Шехерезада, — проворчала я, переползая на пассажирское сиденье.

Ничего не ответив, Ирка придавила резко педаль газа шлепанцем, который по всем статьям был бы впору Маленькому Муку, кабы не его размер — редкий, промежуточный между сорок первым и сорок вторым. Меня вдавило в сиденье, я зажмурилась, и мы полетели по ночным улицам, как две ночные ведьмы на одном моторизованном помеле.

— Ты все запомнил? Сигналом будет выключенный свет, — инструктировал Мелюзгаврик уходящего на мокрое дело Бармалютку.

— Как замочу ее — так сразу щелкну светом, — продолжая вещать шекспировским стихом, повторил тот.

С точки зрения Морозова, предстоящая сцена убийства высокий пафос классической трагедии вполне оправдывала.

— Бить иль не бить? Вот в чем вопрос! — с легким завыванием продекламировал он, картинно простирая руку к специально приготовленной дубинке с живописно обломанным концом.

— Бить, бить! — торопливо произнес Мелюзгаврик, вручая орудие смертоубийства сосредоточенному Бармалютке.

Угрюмо шмыгнув носом, киллер вышел из тени накренившегося тополя, пересек улицу и скрылся за углом дома.

Прижавшись щеками к шершавой коре по разные стороны древесного ствола, неразличимые во мраке бурной ночи Мелюзгаврик и Морозов всматривались в дальний конец улицы, ожидая скорого появления ни о чем не подозревающей жертвы.

Влетев передними колесами на клумбу перед домом, «шестерка» встала на дыбы, как сказочный Сивка-Бурка, заглохла и глубоко нырнула мордой в отцветший жасминовый куст.

— Хорошо хоть, у нас тут кактусы не растут! — проворчала я, вываливаясь из открытой дверцы прямо на зеленые ветки.

— Чай, не Америка, — резонно заметила Ирка, зябко запахивая на себе шелковую разлетайку.

С минимальными потерями выбравшись из жасминовых джунглей, слегка помятая и поцарапанная, я побежала к подъезду. В воображении я уже живо видела незнакомого мне соседа снизу, плавающего по своей квартире на надувной резиновой лодке и на манер деда Мазая снимающего со столов и шкафов чад и домочадцев.

Ключ от входной двери я приготовила еще в машине, так и держала его бородкой вперед, поэтому ввалилась в квартиру без заминки, буквально с разбегу. И сразу же хлопнула ладонью по выключателю — чудаки-электрики расположили выключатели ванной комнаты, кухни и прихожей рядком у входной двери.

Вот чертовщина, не везет так не везет! Едва вспыхнув, лампочки везде тут же погасли! Перегорели, заразы! Что я разгляжу в потемках?! Ну, ничего, у запасливой Ирки в чемодане, скромно именуемом ею аптечкой, черта лысого можно найти, а не то что лампочку!

Безотлагательно развернувшись на сто восемьдесят градусов, я помчалась по лестнице вниз.

Ключ мягко провернулся в замке, дверь распахнулась, свет вспыхнул и тут же погас. Бармалютка, притаившийся за дверным косяком в комнате с тополиной дубинкой на изготовку, опустил палку, осторожно выглянул в коридор и в слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся в окна из кухни и гостиной, увидел, что в прихожей никого нет.

— Убежала, дура! — гневно выругался Бармалютка, соображая, что же теперь делать.

Уже через секунду до него дошло, что нужно как можно скорее бежать на балкон, чтобы остановить ретивых подельников, которые наверняка приняли вспышку света за условный сигнал и теперь пыхтят, как индийские слоны, упершись лбами в подрытое дерево.

По-прежнему сжимая в руке дубинку, Бармалютка выскочил на балкон и скрестил руки над головой, давая таким образом отбой операции.

— Что этот идиот там делает? — заметив Бармалюткины телодвижения, удивился Морозов.

— Поберегись! — нарушая конспирацию, рефлекторно выкрикнул более сообразительный Мелюзгаврик, но его вопль напрочь заглушил оглушительный треск падающего дерева.

В полном соответствии с планом, старый тополь с грохотом рухнул поперек улицы, ветвями разбив стекла в десятке окон и снеся в падении балкон вместе с застывшим в ужасе Бармалюткой.

У самого выхода из подъезда я налетела на Ирку, буркнула: «Пардон, мадам!» — и побежала было дальше, но подруга обхватила меня поперек талии и удержала.

И в этот момент дом содрогнулся.

— Землетрясение! — придушенно крикнула я.

Одним прыжком Ирка, прижимающая меня к себе, как любящая мамаша кенгуру единственного детеныша, выскочила из парадного во двор, и тут земля под нашими ногами снова дрогнула.

— Стоим здесь! — тяжело дыша, скомандовала Ирка.

Я смекнула, что она права, более безопасного места мы сейчас не найдем: ближайшее дерево в десяти метрах слева от нас, дом метрах в пяти справа, над нами только бездонное черное небо, усыпанное крупными летними звездами, выглядывающими в просветы между темными тучами. Другими словами, сверху нет ничего, способного фатально обрушиться на голову. Разве что шальным болидом с небес шарахнет, но это маловероятно.

Пугающие толчки прекратились. Тут и там в проснувшемся доме загорелись окна, из соседнего подъезда гуртом вывалилась группа граждан в пижамах, с наскоро собранными узлами и вопящими детьми. Ветер трепал полы ночных рубашек и всклокоченные волосы женщин, заливисто лаяли собаки, и кто-то, на удивление энергичный и расторопный, совершенно бодрым голосом требовал немедленно вызвать спасателей, потому как кого-то там завалило.

— Чем завалило-то? — недоуменно переспросила Ирка, оглядев совершенно целое здание.

— Деревом! — с готовностью откликнулся расторопный.

— Да нет, не деревом, а балконом! — бойко возразил ему другой энергичный тип.

Я присмотрелась к спорящим: оба они показывали руками куда-то за угол дома.

— Похоже, разрушения имеют место быть с другой стороны! Пойдем посмотрим сами! — потянула я подругу за рукав распашонки.

— Куда я в таком виде? — неожиданно проявив стыдливость, воспротивилась Ирка.

— Да тут все в таком виде! — резонно возразила я. — Оглянись, это же просто массовый стриптиз!

В толпе других полуодетых граждан по караванной тропе вокруг дома мы побежали к месту происшествия.

— Ты только не волнуйся! — внезапно обернулась ко мне Ирка, из-за спины которой я пыталась разглядеть место действия.

Разумеется, я сразу же заволновалась.

— Что там? Что?! — Я прыгала на загородившую проход Ирку, как моська на слона.

— Говорю же тебе, ничего страшного! — С этими словами подруга крепко взяла меня за руку и потащила в обратном направлении, успокоительно приговаривая на ходу: — Есть на что смотреть, дерево упало! Оно тебе дорого, дерево это? Или ты лично знакома была с этим тополем? Ведь нет же! А балкон? Подумаешь, снесло его к чертовой бабушке! Ну и хорошо, что снесло, мы тебе теперь новый балкон поставим, лучше прежнего, даже с расширением его сделаем. Как все-таки хорошо, что ты такая лентяйка и растяпа, так и не собралась этот чертов балкон застеклить…

— Стой! — страшным голосом закричала я, с усилием тормозя. — Так это что, мой балкон обрушился?! Именно на него дерево упало?!

— А я тебе о чем говорю? — Ирка погладила меня по голове, как ребенка. — Не расстраивайся! Разбитые стекла мы вставим завтра же, я прямо сейчас Никитычу денег дам, он с утра расстарается. Заодно попрошу постеречь квартиру, чтобы ночью в развороченное окно никто не влез.

— Никитычу? — тупо повторила я.

— Будет сделано! — тут же козырнул невесть откуда возникший мужичок.

Я посмотрела на него с невольным уважением: Никитыч — мой сосед сверху — на редкость головастый и рукастый мужичок. Весь дом бежит к нему, если надо что-то починить, прибить, застеклить и так далее. Никитыч все делает быстро и качественно. Да что говорить, даже сейчас, в глухую ночную пору, когда вспугнутые «землетрясением» прочие обитатели дома щеголяют в неглиже, Никитыч уже кружит вокруг упавшего тополя с хищным прищуром, с ручной пилой и в рабочем фартуке. И, что характерно, фартук надет отнюдь не на голое тело, под ним тщательно застегнутая рубаха, штаны, и даже обут Никитыч не в комнатные тапки, как большинство присутствующих, а в аккуратно зашнурованные ботинки!

— Да не боись, Алена Ивановна, я у тебя в хате мирно переночую, щас окна замерю, а с утреца на Соломенный рынок за стеклами сгоняю. К обеду окошки твои как новые будут, можешь не сомневаться. Давай сюда ключи и иди себе с богом.

— Лучше со мной, — поправила Ирка, успевшая смотаться к машине за бумажником.

Она вручила улыбающемуся Никитычу три сотенные бумажки, вынула из моего стиснутого кулака ключи, передала связку мастеру и бережно, как больную, под локотки поволокла меня к машине.

И только когда мы уже отъехали от дома на пару кварталов, я вдруг вспомнила:

— Ирка! А ведь люди кричали, что кого-то завалило! Кого?!

Подруга покосилась на меня, слабо вздохнула и остановила машину.

— Ладно уж, скажу, а то ты ведь не отвяжешься… Хоббита твоего злого завалило то ли деревом, то ли балконом, то ли всем вместе.

— Насмерть?!

— Откуда мне знать! Лежит там, весь в обломках, толком ничего не разглядеть, я его только по обуви узнала. Ты заметила или нет, в прошлый раз, ну, когда они за нами в наводнение гонялись, на нем такие сапоги были ковбойские, с узкими носами, со шпорами и на каблуке?

— Мало ли в городе ковбойских сапог!

— Таких, я думаю, мало, — ухмыльнувшись, Ирка стронула машину с места. — У него размер ноги — тридцать пятый, не больше!

На перекрестке с нами разминулась истошно завывающая машина «Скорой помощи».

— Жив, наверное, раз врачей вызвали, — оглянувшись на «Скорую», прокомментировала Ирка.

— Не нравится мне это, — заметила я, думая о своем: появление в моих пенатах злобного хоббита наводило на мысли об очередной попытке покушения.

Кстати говоря, ни о каком прорыве водопровода или канализации никто в толпе не говорил…

— А мне, думаешь, нравится? — Ирка по-своему истолковала мои слова. — Да лучше бы его зашибло на фиг! Одним киллером меньше стало бы!

Я внимательно посмотрела на нее и кивнула.

Похоже, мы с Иркой мыслили в унисон.

Наутро невыспавшаяся подруга наотрез отказывалась подниматься. Чтобы самостоятельно стронуть с места ее стокилограммовое тело, мне нужна была, как минимум, лебедка, поэтому пришлось приводить Ирку в сознание. Я сунула к ней под одеяло когтистого и громко орущего кота, но это не помогло, тогда я запустила в спальню Томку. Услышав под ухом оглушительное «Гав!», Ирка зашевелилась, на втором гаве разлепила глаза, увидела сидящего на дорогом ковре пса и разинула рот, не то изумляясь, не то собираясь разразиться проклятиями. Я не сплоховала и проворно влила подруге в глотку чашку крепкого горячего кофе. Вероятно, слишком горячего: Ирка из постели выпрыгнула, но сказать ничего не смогла, так и гналась за мной по лестнице, безмолвно потрясая тапкой. Вторую тапку волок в зубах пес, страшно довольный тем, что утро началось с веселых подвижных игр.

Я сбежала к машине, заранее выгнанной из гаража, и, прячась за металлическими боками «шестерки» от неприцельно швыряемых Иркой тапок, напомнила подруге ее клятвенное обещание встать с утра пораньше. Растратив метательные снаряды, Ирка немного успокоилась, усовестилась и ускакала приводить себя в порядок. Времени это у нее заняло немного, уже через пять минут, энергично жуя заменяющий чистку зубов «Орбит» без сахара и застегивая на ходу пуговицы блузки, подруга спустилась во двор.

В переулок Разбитого Фонаря мы въехали ровно в восемь ноль-ноль, в «жигуле» как раз запищало радио. Однако специальная машина с поднимающейся «рукой» уже стояла на тротуаре. Рядом топталась дородная фигура в оранжевом жилете.

— Проезжай мимо, мне не нужно, чтобы они видели, как я подъехала! — велела я Ирке.

Мы проехали дальше, на набережной Ирка остановила машину, я выскочила из нее и побежала в обратную сторону. Фигура повернулась к заборам задом, ко мне передом, и стало ясно, что это баба лет сорока. Я приблизилась. Окинув меня хмурым взглядом, баба потерла о борт жилета поднятую с земли спелую сливу, сунула ее в рот и отвернулась.

— Здравствуйте! Сколько я должна вам за вызов? — Я потрясла в воздухе кошельком.

— Ты, что ли, вызывала? — слегка просветлев лицом, баба окинула меня испытующим взором.

— Я!

— Ну, тогда с тебя полтинник за лампочку и сотня за работу. — Она сплюнула под ноги сливовую косточку, обернулась к машине и заорала: — Костик, твою мать! Кончай храпака давить! Работать будем!

— Скажите, а это долго? — забежав сбоку, опередила я труженицу.

— Да нет, — баба пожала могучими плечами и неожиданно хохотнула. — Щас вознесусь по-быстрому и все починю!

— А можно я с вами вместе вознесусь? — Ухватив собеседницу за полу оранжевой робы, я засеменила рядом. — Пожалуйста, разрешите, мне очень нужно!

— Это еще зачем? — баба остановилась.

— Вас как зовут?

— Ну, Марина.

— А я Лена. Мариночка, вы, как женщина женщину, должны меня понять, — я принялась вдохновенно врать. Эх, слезу бы еще выжать для убедительности, но, боюсь, не получится! — Вот у вас, Мариночка, муж есть? Впрочем, что я спрашиваю, чтобы такая красавица да без мужика…

Красавица с обветренным рябым лицом и талией, на которую не налез бы ни один хулахуп, кокетливо заправила за ухо выбившуюся прядь крашенных хною волос:

— Ну есть, зараза! Васька, кровосос этакий…

— Надо же, и у меня Васька! — Я всплеснула руками. — Такое удивительное совпадение! Только вот не знаю: ваш Василий, может, приличный человек и хороший семьянин, а мой, паскуда, кобель проклятый, при живой жене полюбовницу себе завел!

— Все они такие сволочи, — убежденно кивнула Марина. — Мой тоже: «Маришка-Маришка, цыпочка-лапочка», а чуть не доглядишь — он уже у чужого подола вертится!

— Вот видите! За ними глаз да глаз нужен! — Я доверительно положила ладошку на крепкий локоть Марины. — Понимаете, мы с моим поганцем Васькой живем вот в этом доме, а рядом, во-он в том красном дворце, обитает такая штучка, от каких нам, нормальным бабам, одни только слезы! Наташка, белобрысая вертихвостка двадцати пяти лет, Барби лупоглазая! Она с утра пораньше мужа своего, идиота слепошарого, на работу выпроводит, тот, осел рогатый, весь день вкалывает, шубы и бриллианты этой стерве покупает, а она, не будь дура, привечает у себя чужих мужиков!

— Стерва! — выплюнула Мариночка, злобно сверкнув глазами в сторону дома с попугаем.

— Не то слово! — поддакнула я. — А дом-то у подлой Наташки, сами видите, какой, просто крепость, не подступишься, не заглянешь! Вот я и придумала вас вызвать, чтобы подняться на этой вашей «руке» и посмотреть сверху. Если и впрямь, как я думаю, мой Васька с гадиной Наташкой кувыркаются в травке у бассейна, я все это своими глазами увижу и уж тогда ему, мерзавцу, спуску не дам!

— Пошли! — Марина решительно потащила меня к машине. — По технике безопасности, конечно, вдвоем подниматься не положено, но хрен с ней, с безопасностью! Ты молодец, правильно рассуждаешь, кобелей наших наказывать надо, а как же! На вот, надень жилетик для маскировки и полезай в корзину!

— Назвался груздем — полезай в кузов, — тихо произнесла я, не без страха наблюдая, как под мерный шум двигателя отдаляется от нас земля.

Ветер играл распахнутыми полами моего рыжего буддистского одеяния, свистел в ушах, а рядом грозно сопела Марина, крепко сжимая в руке новую лампу.

— Приехали, — сказала она, когда кабина остановилась. — Ну, у тебя своя работа, у меня своя! Даю тебе пять минут на наблюдение, дольше сидеть не будем, подозрительно это, да и озябнем мы тут на ветру…

Я во все глаза уставилась на объект. Флюгер-попугай оказался на одном уровне с нами, просторный двор был виден как на ладони. Вот какая я умница! Наверняка камеры слежения не в состоянии уловить наблюдающего сверху!

Слегка перегнувшись через ограждение люльки, я внимательно осмотрела участок. Так, бассейн вижу, еще какие-то постройки, лужайки, клумбы. Точно, не соврала девчонка из магазина, слоняются по газону какие-то пернатые, сверху не разберешь… Ага, вот и страус пожаловал!

В чистом вольере в углу просторного двора бродила большая птица, сверху похожая на грязную серо-коричневую подушечку с воткнутой в нее булавкой.

Понаблюдав за ней с минуту, я наконец отвела взгляд в сторону и в этот момент мельком уловила какое-то движение в бассейне. А там кто у них, морской котик?

«Котик» выбрался из бассейна, потянулся, рухнул на спину в подстриженную травку — и я чуть не выпрыгнула из корзины: на газончике вольготно раскинулся один из моих злобных хоббитов!

— Это он! — не удержавшись, воскликнула я.

— Что, там все-таки Васька твой? — обернулась ко мне Марина, закончившая возиться с фонарем.

— Там, — кивнула я, торопясь от нее отделаться. — Ну, теперь я ему покажу где раки зимуют!

— Вира! — громогласно завопила Марина, опасно перегнувшись через перила. Потом сказала мне: — Все, ехаем вниз!

— Ехаем, — согласно кивнула я, нетерпеливо притопывая на месте.

Мне хотелось как можно скорее очутиться в более комфортной обстановке и по возможности обстоятельно обдумать свои дальнейшие действия, а для этого сначала надо попытаться связать оказавшиеся у меня в руках разрозненные ниточки.

— Трогай, — велела я Ирке, устраиваясь на сиденье.

Сердобольная Марина, получившая полтинник сверх оговоренной суммы, трогательно махала нам вслед клетчатым носовым платком размером со скатерть.

Оценив мое состояние, Ирка не стала донимать меня вопросами и молча тронула машину с места. Безразлично глядя на мелькающие за окном дома, деревья, машины, я усиленно размышляла. Вернее, пыталась размышлять. Мозги ворочались со скрежетом, который должны были слышать даже пешеходы, — и с нулевым результатом.

Повторю-ка я все сначала… Усов составил список страусолюбов, и его убили. Галка со своего компьютера прислала мне его, ее убили тоже. Неоднократно, но, к счастью, пока безуспешно (тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!) пытались убить меня, причем сначала в роли киллера выступал Жора Клюшкин, ныне тоже покойный, а потом хоббит — торговый агент, ныне покалеченный, а с ним еще один карлик, имени которого я не знаю, зато мне известно, что он жив-здоров и находится в доме господина Раевского-Косорылко. А он есть в «страусином» списке… Ну, вот, круг замкнулся, а ничего не прояснилось!

— Я тупая, — с отчаянием в голосе произнесла я. — Полная дура!

— Ну-ка, ну-ка! — подзадорила меня Ирка.

— Я кретинка! — самокритично призналась я. — Идиотка, дебилка, олигофренка!

— Истеричка, — подсказала подруга.

— Нет, это уже из другой оперы, — помотала головой я. — Я не истеричка, а просто глупа, как пробка! Никак не могу понять, что к чему! Поэтому меня обязательно убьют!

— Совсем не обязательно, — видя, как я убиваюсь, подруга все-таки сочла нужным меня подбодрить. — По-моему, твои преследователи еще более глупы, чем ты! Отваливаются один за другим в полуфинале! Поэтому ты вполне можешь остаться в живых!

— Не-ет, — я малодушно шмыгнула носом и позорно расплакалась. — Вот увидишь, в конце концов они меня убью-у-ут! И правильно сделают! Так мне и надо, раз я такая дура!

— Ну уж какая есть, — проворковала Ирка.

Стрельнув в нее гневным взглядом, я проглотила слезы, глубоко вздохнула и упрямо выпятила подбородок.

Нет, я не позволю каким-то негодяям лишить моего любимого мужа жены, а моего любимого сына — матери! Если я не в состоянии понять логику происходящего и нанести хирургически точный удар в нервный центр противника, то буду лупить куда ни попадя! Авось нервный центр найдется сам собой, в числе прочего!

— Все, хватит разводить нюни! Мы железные леди и железной рукой схватим противника за горло! И подавим его своей железной пятой!

— Эк тебя на железе-то заклинило! — озабоченно заметила Ирка.

— Мы пойдем на абордаж! — Я сменила ассоциативный ряд. — Мы прихлопнем ос в их гнезде!

— Говоришь, мы? — задумчиво повторила подруга. — В смысле, вместе хлопать будем, да? Эх, я так и знала…

— Ну ты же не бросишь меня на полпути?

— Конечно, я не брошу тебя, — подтвердила Ирка.

Я удовлетворенно кивнула и отвернулась к окошку.

— Я только не хочу, чтобы это был наш последний путь, — вполголоса добавила подруга.

Остаток пути до дома мы проделали в хмуром безрадостном молчании.

— Съешь бутербродик, — тихонько попросила Ирка, подсовывая мне под локоть тарелку с ломтями хлеба и ветчины.

— Не-а, — я отодвинула блюдо и продолжила грызть ногти.

Видя мое состояние, Ирка тихо исчезла. Минут через десять я осознала, что в доме стало необыкновенно тихо, прошлась по комнатам, выглянула во двор, потом в окно на проселок — и увидела подругу, удаляющуюся по дороге прочь от дома в компании моих зверей. Это же надо! Ирка добровольно, без всяких уговоров с моей стороны вывела на прогулку Томку! Более того, она даже кота запрягла в шлейку и взяла с собой!

Любуясь, как они гуляют, я невольно улыбнулась. Слева впереди налегал на постромки неукротимый пес, за ним семенила Ирка, крепко вцепившаяся в натянутый, как струна, поводок и в стремлении удержать собаку сделавшаяся похожей на накренившуюся Пизанскую башню. Сзади, натягивая помочи шлейки в противоположную сторону, с уныло-гордым видом брел Тоха. Кот притворялся, будто гуляет сам по себе, но периодически его рывками уносило вперед. Лебедь, рак и щука!

Я взглянула на часы — утро еще, десяти нет! Взяла телефон, села в кресло и позвонила в Киев мужу. Рассказала, какая у нас погода, узнала последние семейные новости.

— Кыся, у нас такой талантливый сын! — восторженно поведал мне Колян. — У него научный склад ума и такая любознательность! Представляешь, стою я вчера на балконе, смотрю во двор, там недавно вырыли котлован под новый дом… Смотрю, значит, и вижу: наш Масянец, хорошо заметный на расстоянии благодаря своему красному комбинезону, съезжает на попе с глинистого откоса. Потом выбирается из ямы и снова съезжает в нее лежа на спине. Потом на боку. Потом головой вперед! Не поверишь, он раз десять скатился в этот котлован! Оказывается, ребенок выяснял, какой способ спуска позволяет достичь максимальной скорости! Здорово, правда?

— Здорово, — подтвердила я, не зная, смеяться мне или плакать.

Как вам это нравится? Ребенок битый час изобретательно пачкает в грязи новый финский комбинезон, а папенька юного свинтуса все это время умиленно наблюдает за ним с балкона восьмого этажа, пытаясь понять логику действий своего отпрыска!

— Интересно, а что сказала по этому поводу бабушка?

— Сначала она вообще ничего не могла сказать, — радостно сообщил Колян. — Ну просто ни единого слова! Открыла малышу дверь, ахнула, замычала — и давай тыкать пальцем куда-то в сторону лестничной площадки! Оказывается, она хотела, чтобы ребенок разделся за порогом! К сожалению, мы ее не поняли, втащили малыша в прихожую, и, пока дедушка искал линейку, Масянец наследил в доме, как снежный человек!

— Погоди, а зачем дедушка искал линейку? — не поняла я.

— Как — зачем? Нам было интересно узнать, какой толщины слой глины на Масянькином комбинезоне! Оказалось — ты не поверишь! — почти повсеместно шесть миллиметров, как на хорошем бутерброде, удивительно ровный слой, нарочно так не намажешь!

— Ах, и дедушка с вами был, любознательные вы мои? — Я захохотала. — А бабушка…

— А бабушка, когда отмерла, очень нас ругала, — пожаловался муж. — Досталось всем! Малышу за то, что он испачкался, дедушке — за то, что он исследовал грязевые отложения, уложив малыша на ковер в гостиной, и даже мне — за то, что я нашел самый эффективный способ постирать испачканную одежду!

— Это как?

— Очень просто, поставив Масяньку в комбинезоне под душ!