/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Елена и Ирка

Любовные игры по Интернету

Елена Логунова

Капитан милиции Сергей Лазарчук шутки ради дал объявление на сайте знакомств, да только ошибся и указал, что ему не 32 года, а 82! Ух, как оживились любвеобильные старушки! А одна из них, преставившаяся Татьяной Лариной, сходу назначила рассеянному жениху свидание. Серега был решительно не готов встречаться с романтически настроенной бабушкой и отправил вместо себя хорошую знакомую – тележурналистку Елену. Пришлось ей развлекать престарелую невесту и прятать от нее капитана. Пока бабулю не похитили неизвестные на черном джипе! Вот не повезло Сереге! Хоть и не нужна ему Татьяна, а придется искать. Вот только кому она понадобилась?..

Елена Логунова

Любовные игры по интернету

Глава 1

С тех пор как у нас появился ребенок, я перестала делать утреннюю зарядку, но не потому, что на это не хватает времени. Просто силовые упражнения по команде «На ручки!» прекрасно заменяют отжимания и подтягивания, а регулярный сбор разбросанных по полу игрушек и кубиков – приседания и наклоны.

Напрягая икроножные мышцы, я в утомительном полуприседе двигалась по комнате, собирала в охапку мелкое плюшевое зверье и приговаривала:

– Одну куколку беру, на другую – смотрю, третью – примечаю, а четвертая мерещится! – когда громко и настойчиво зазвонил телефон.

Прижимая к груди игрушки, я встала, переместилась в прихожую и сняла трубку.

– Ты дома? – даже не поздоровавшись, хмуро спросил Лазарчук.

– До одиннадцати, а потом…

– Никуда не уходи! – Приятель положил трубку.

Я, помедлив, сделала то же самое и озадаченно спросила мишек и кошек с пуговичными глазами:

– И как вам это нравится?

Зверюшки не выразили никаких эмоций, а вот я забеспокоилась. Лазарчук – капитан милиции, опытный опер, обычно он профессионально внимателен к деталям. Если, звоня мне на домашний телефон, Серега спрашивает, дома ли я, впору предположить, что с ним что-то не так. Поэтому, когда капитан минут через пять возник у меня на пороге, я прямо спросила его:

– Что случилось?

– Случилось ужасное! – мрачно ответил Лазарчук.

Я внимательно оглядела его. Приятель выглядел нормально – для забегавшегося опера, конечно. Слегка не брит, чуток лохмат, несколько красноглаз, помят, но цел и невредим.

– Опять овсянка в кастрюле пригорела? – строго спросила я. – Или ты снова прожег утюгом парадный пиджак?

Такого рода мелкие бытовые катастрофы у Сереги случаются частенько, ибо он холостяк, которого я и моя подруга Ирка никак не пристроим в добрые руки. Руки-то находятся, но Лазарчук из них вываливается, как мяч из баскетбольной корзины.

– Гораздо хуже! – Серега сначала помотал головой, а потом прицелился и стукнулся лбом о стенку.

Я поняла, что диапазон вероятных ужасов надо расширить. Пожалуй, от поломки стиральной машины до начала третьей мировой войны, о которой Лазарчук мог узнать по секретным милицейским каналам.

– Она будет уже сегодня, в одиннадцать ноль-ноль! – в отчаянии вскричал капитан.

«Скорее третья мировая война, чем стиральная машина!» – встревоженно подумала я.

И осторожно спросила:

– А остановить ее никак нельзя?

– Как ее остановить? Гранату в нее метнуть? – язвительно спросил приятель.

«Нет, скорее стиральная машина, чем третья мировая!» – с некоторым облегчением подумала я.

Мне тут же привиделось, как Лазарчук распахивает дверь ванной комнаты, бросает «лимонку» в стеклянное око идущей вразнос стиралки и валится за угол на пол, в падении прикрывая голову руками. Я непроизвольно тоже схватилась за голову и пробормотала:

– Страшное дело!

– Страшное, – с готовностью согласился Лазарчук.

Он отвернулся от меня, привалился спиной к стене и проникновенно пожаловался вешалке с одеждой:

– Я погибну!

«Все-таки война!» – огорчилась я.

Серега перевел взгляд, искрящийся скупой мужской слезой, с жизнерадостной морды Микки-Мауса, вышитого на спине Масянькиной курточки, на мою вытянувшуюся физиономию и убежденно сказал:

– Но ты мне поможешь!

«Стиралка!» – обрадовалась я и облегченно вздохнула: если вся проблема в том, что капитану к одиннадцати часам нужно выстирать какое-то бельишко, то моя прекрасная автоматическая стиральная машина с отжимом и сушкой в его полном распоряжении. Я даже покажу, какие кнопочки нажать.

Однако никакого узелка с бельем при Сереге не было.

Я плохо переношу нервные потрясения натощак, а пугающие загадки Лазарчука меня здорово обеспокоили.

– Ты завтракал? – смахнув пот со лба хвостом игрушечной белки, спросила я удрученного приятеля. – Пойдем пить чай с сырниками, заодно и поговорим.

Мы перешли в кухню, Лазарчук понуро уселся на табурет, а я быстро организовала завтрак на четыре персоны – с учетом того, что Серега обычно ест за троих. Однако на этот раз у капитана не было аппетита. Без энтузиазма прожевав один-единственный сырник, он потянулся за чаем, и мне показалось, что в чашку упала слеза – наверное, та самая, скупая, мужская.

– Расскажи мне все с самого начала, – мягким голосом психотерапевта со стажем попросила я.

– Угу, – угрюмо согласился Серега.

И рассказал.

Как выяснилось, во всем был виноват Интернет. Подбиваемый приятелями, которые взахлеб рассказывали ему о своих опытах виртуального межполового общения, Лазарчук сделал себе страничку на сайте знакомств. Чин-чином заполнил анкету, указал как параметры грезящейся ему идеальной подруги, так и собственные характеристики, но не заметил, что сделал одну маленькую, но чреватую серьезными последствиями ошибку. Серега допустил опечатку в графе «Ваш возраст»: вместо 32 написал 82!

– Однако! – сказала я. – Наверное, ты получил не слишком много писем от заинтересованных дам!

– Ошибаешься! – со странной гордостью возразил Лазарчук. – Девицы меня просто завалили сообщениями! Главным образом, правда, спрашивали, реально ли в таком преклонном возрасте сохранить деятельный интерес к противоположному полу. Мне это показалось забавным, и я немного поиграл в старичка-бодрячка – просто так, шутки ради. А она приняла все это баловство за чистую монету!

– Она?

– Татьяна Ларина! – проговорил Серега с таким ужасом, с каким мог бы сказать: «Горгона Медуза!».

– Пушкинская? – не удержалась я.

– Ага! Подружка дней моих суровых! – Лазарчук усмехнулся. Усмешка была кривая, как ноги старого кавалериста. – Бабушка Таня решила, что мы с ней созданы друг для друга, и сегодня приезжает знакомиться со мной вживую!

– Ага, – наконец-то я начала что-то понимать. – Так это она прибывает сегодня в одиннадцать ноль-ноль?

– На железнодорожный вокзал, – кивнул Лазарчук.

– А фальшивый дедушка Сережа не хочет знакомиться с бабушкой Таней?

Капитан замотал головой.

– Друг мой, почему же ты не отговорил эту не по возрасту влюбчивую даму отправляться в романтическое путешествие? – не без укора спросила я.

Поведение приятеля казалось мне как минимум безответственным. Влюбил в себя доверчивую старушку, даже не подумав о последствиях! Возможные последствия виделись мне в виде скупых строчек некролога под обрамленной черным крепом художественной фотографией растрепанной седовласой простушки с трагически заломленными руками.

– Так я же не знал! – Лазарчук поднял на меня глаза, до краев наполненные душевной мукой.

Я пожалела его и сразу же простила обиду, нанесенную в морщинистом лице бабы Тани всем романтическим дурочкам современности.

– Представь, она решила сделать мне сюрприз! – простонал капитан. – Отправила по Сети сообщение: «Встречай на вокзале завтра, в одиннадцать ноль-ноль. Скоро увидимся, целую!» – и после этого ни ответа ни привета! Видать, в спешке метнулась на первый же попутный паровоз!

– Прелестная история! – сказала я, с трудом удерживаясь, чтобы не засмеяться. – И чего же ты хочешь от меня?

– Ты должна встретить Татьяну Ларину на вокзале, развернуть ее и отправить туда, откуда она приехала! – заявил капитан.

– Почему я? Сам и отправь! – предложила я. – Тебе же необязательно признаваться, что Сергей Лазарчук – это ты. Назовись собственным внуком, скажи, что дедушка Сережа тяжело заболел и врачи строго-настрого запретили его беспокоить, так что посещения страждущего отменяются и знакомство придется отложить до лучшего времени.

– Я бы предпочел отложить его до лучшего мира! – пробурчал Лазарчук. Он яростно взлохматил свою вихрастую макушку. – Штука в том, что я никак не могу сегодня в одиннадцать часов быть на вокзале! Мне через полчаса Петьку сменять, мы с ним по очереди сидим в засаде, ждем лифтового маньяка.

– Вот пусть Петька и встретит бабушку! Наверняка управиться с ней будет не труднее, чем с маньяком!

– Ты что? – Лазарчук строго посмотрел на меня и даже постучал по столу пальцем. – Это же очень деликатный вопрос! Во-первых, надо уважать чувства старушки. Думаю, ты сможешь проявить гораздо больше такта, чем лейтенант Белов. А во-вторых, я не хочу, чтобы наши парни узнали об этой истории. Петька – жуткое трепло, он все разболтает, и меня потом все УВД век дразнить будет!

– Мне к двенадцати часам нужно на работу, – уже сдаваясь, напомнила я.

– Так от вокзала до вашей телекомпании пять минут пешим ходом! – поднажал Лазарчук, почуяв слабину. – Быстренько дашь старушке от ворот поворот – и бегом в студию!

– А если она будет упираться? А если подходящего ей поезда в это время не будет?

– Тогда ты что-нибудь придумаешь! – уверенно сказал капитан, вскочил с табурета и сдернул со стула меня. – Елена, я в тебя верю! Ты у нас большая мастерица морочить людям головы и лезть к ним в душу, не зря тебя доверчивые телезрители любят, как родную.

– Спасибо, конечно. – Я вяло поблагодарила Серегу за сомнительный комплимент и оказанное доверие. – Но…

– Никаких «но»! – железным тоном сказал капитан Лазарчук. – Ты мне друг?

– Друг, – вынужденно согласилась я. – Но истина дороже!

– Истина – в вине! – Капитан ответил на афоризм афоризмом. – С меня бутылка самого лучшего французского шампанского! Спасешь меня от любвеобильной бабушки, уладишь эту историю – и можешь считать, что я твой должник!

Поторапливаемая капитаном, нетерпеливо переминающимся в прихожей, я быстро оделась к выходу, собрала сумку и уже через полчаса ступила на раскаленный перрон железнодорожного вокзала. Лазарчук, послав мне воздушный поцелуй, умчался прочь. Чувствовалось, что с лифтовым маньяком ему будет встретиться гораздо приятнее, чем с любвеобильной бабулей Лариной.

– Мужчины! – не без презрения сказала я, разворачиваясь к железнодорожным путям.

Каким рейсом прибывает в наш солнечный южный город Татьяна, милая Татьяна, я не знала. А выбор у меня был большой! Курортный сезон уже начался, к морю и от него поезда бежали частой цепью, как трудолюбивые муравьи. На каком перроне и на какой платформе мне искать самозваную подружку суровых дней капитана Лазарчука? И как она выглядит? «Бабушка Ларина», – сказал о своей виртуальной знакомой Серега. Бабушка – понятие растяжимое! При большом желании ею можно стать и в тридцать пять!

Чтобы охватить взглядом все перроны, я поднялась на мост, протянувшийся высоко над путями. Сверху просторная площадь, разлинованная, как нотный стан, была как на ладони, но рассмотреть в густой толпе встречающих-провожающих и прибывающих-отъезжающих отдельно взятого человека представлялось задачей весьма и весьма непростой.

– Ну и ладно! – сказала я в утешение самой себе. – Не встречу я ее – и ничего страшного не случится! Позагорает немножко на платформе и сама отправится восвояси.

Однако июньское солнце, приближающееся к зениту, пекло нещадно. Я подумала, что бабушка Ларина серьезно рискует получить тепловой удар. Это было не в моих интересах. Обморочную старушку не удастся сбыть с рук, запихнув в вагон!

Я сосредоточилась на неподвижных фигурах, рассудив, что бабуля Ларина вряд ли будет судорожно метаться по перрону, хватая за грудки всех встречных старичков в надежде случайно поймать дедушку Сережу Лазарчука. Хотя… Кто ее знает! Похоже, старушка на зависть темпераментна и порывиста!

Подумала я так – и тут же увидела на платформе номер три, у киоска с пирожками, высокую прямую фигуру в темном платье до пят. Над головой дама держала раскрытый зонт сочного розового цвета, у ног ее кротко, как раскормленный мопс, лежал старомодный пухлый саквояж. По левую руку дамы суетились граждане, встречающие поезд дальнего следования, по правую – толпился народ, жаждущий погрузиться в пригородную электричку, а особа в темном оставалась неподвижной, как фигура на шахматной доске в отсутствие игроков.

– Е-два – Е-четыре! – сказала я, разыгрывая классический шахматный дебют. – Белые начинают и выигрывают!

Белыми, в противовес черной фигуре старушки, я назвала нас с Лазарчуком.

Не будучи провидицей, я еще не знала, что в этой необычной игре фигур будет больше, чем в шахматной партии.

Глава 2

На глаз старухе было лет семьдесят, но держалась она так, словно имела счастье быть выпускницей Императорского института благородных девиц: спина прямая, плечи расправлены, подбородок высоко поднят. Однако взгляд выдавал ее растерянность – старая дама старательно высматривала кого-то в толпе. Я перехватила ее взгляд, дружелюбно улыбнулась, подошла поближе и сказала:

– Бонжур! – почему-то меня потянуло заговорить на французском, которого я вообще-то не знаю.

Интуиция меня не подвела.

– Бонжур, ма шер! – оживилась старуха.

Она мелодично прощебетала еще что-то, но тут уж я вынужденно перешла на родной язык, хотя бабушкиным французским можно было заслушаться – прононс у нее был великолепный.

– Вы Татьяна Ларина? – спросила я.

Бабушка подумала немного, словно переводя мой вопрос с русского на язык Гюго, Бальзака и обоих Дюма, а потом просияла улыбкой и согласно кивнула.

– А я Лена. Сергей Петрович Лазарчук не смог вас встретить и попросил это сделать меня, – сказала я и старательно сморщила лицо в неискренней плаксивой гримасе. – К несчастью, бедненький Сергей Петрович заболел, и очень тяжело, так что вы никак не сможете с ним увидеться.

– А что случилось с бедненьким Сергеем Петровичем? – забеспокоилась Татьяна Ларина.

– У него эта… как ее… – Я не успела заранее придумать Лазарчуку добрую хворь, пришлось импровизировать. – У Сергея Петровича рожа! Очень тяжелое заболевание, притом заразное.

Я улыбнулась. Это было не в тему, но мне показалось, что я очень хорошо придумала и даже почти не соврала. Могу чем угодно поклясться, что рожа у Лазарчука еще та!

– Татьяна… Как вас по отчеству?

Бабуля, помедлив, ответила:

– Просто Татьяна.

– Татьяна, откуда вы к нам приехали?

– Оттуда, – старуха просторным взмахом руки охватила сразу две стороны света из четырех возможных.

Я кое-как сориентировалась по железнодорожным путям:

– С Севера? А из какого населенного пункта?

Этот простой вопрос заставил Татьяну задуматься всерьез и надолго. Я уже решила, что бабуля глуховата и не услышала вопроса, когда она вдруг призналась:

– Я не помню.

– Вы забыли, где живете? – Я неприятно удивилась, что господь послал мне склеротичку, но еще сохраняла спокойствие. – Давайте заглянем в ваш паспорт.

И мысленно добавила: «Заодно и ваше отчество узнаем». Называть запросто по имени женщину, которой я годилась во внучки, было как-то неловко.

– Давайте, – легко согласилась Татьяна.

Она наклонилась, подняла с земли саквояж, и тут я увидела, что в его потертом рыжем боку зияет косой разрез, похожий на ехидную ухмылку. Меня охватило дурное предчувствие.

– Эта дырка тут так и была? – обеспокоенно спросила я, указывая на не предусмотренную конструкцией саквояжа прорезь.

– Что? Ах! Мой бог! – Старушка судорожно вздохнула и поспешно раскрыла саквояж. – Меня ограбили!

– И что украли? – спросила я, предугадывая ответ.

– Документы, деньги, ключи – все! – Руки Татьяны, отчество которой мне так и не посчастливилось узнать, затряслись. – Ах! Что мне делать?!

– Вы только не волнуйтесь, – сказала я, сама уже волнуясь. Не хватало еще, чтобы эту бесхозную бабулю удар хватил! – Давайте мы уйдем отсюда в какое-нибудь тихое место и там спокойно подумаем, что вам делать.

Ничуть не менее остро стоял вопрос, что же теперь делать мне самой? Через двадцать минут начинается рабочий день в моей родной телекомпании, опаздывать я не могу, надо на съемку ехать. А куда девать ограбленную склеротичку бабушку Ларину?

Подумав немного, для начала я отвела ее в прохладный зал ожидания на втором этаже нового здания железнодорожного вокзала, но это была полумера. Заботливо усадив старушку в мягкое кресло, я под предлогом необходимости купить ей минеральной водички убежала в другой конец просторного зала и под прикрытием торгового автомата позвонила на мобильный Лазарчуку. Серега злокозненно не отзывался. Я вспомнила, что он сидит в засаде и наверняка выключил телефон, чтобы не спугнуть своего маньяка. Выбора у меня не было, пришлось звонить Белову.

– Петенька, спаси меня! – взмолилась я, едва услышав голос лейтенанта. – Я на работу опаздываю, а тут эта бабка, не знаю, как от нее избавиться!

– К тебе побирушка пристала? – неправильно понял меня Белов. – Гони ее в шею – и все дела!

– Ее нельзя в шею, она и так натерпелась, ей сумку порезали и украли деньги и документы!

– Ага, слушай ее, она тебе еще не то расскажет! – Лейтенант фыркнул и жалостливо затянул: – Люди добрые, помогите, кто может, Христа ради! Деньги украли, от поезда отстала, дом сгорел, голодаю и скитаюся, подайте кому сколько не жалко на прокорм мужа-инвалида, пятерых малых детушек, десяти внуков и двадцати правнуков!

Получалось у Петьки хорошо, артистично, рука сама тянулась за мелочью, чтобы насыпать ее в протянутую милицейскую фуражку попрошайничающего лейтенанта, но мне в данный момент было не до шуток.

– Кончай придуриваться! – рассердилась я. – Бабка никакая не побирушка, вполне приличная старуха с подобающими возрасту склерозом и маразмом. Она торчит на вокзале и не знает, куда деваться, потому что адреса своего не помнит, а паспорт у нее свистнули.

– То есть денег и документов у странницы нет, а склероз с маразмом имеются? – Белов посерьезнел. – Тяжелый случай. А ты-то тут при чем? Сдай бабулю на руки ребятам из линейного управления внутренних дел на транспорте, вокзал – это их территория.

– Сдай ты, а? – попросила я. – У меня могут не взять.

– Могут и не взять, – согласился Петька. – Беспамятная старушка без документов – что чемодан без ручки. Ладно, я сейчас позвоню кому надо. Вы с бабусей где обретаетесь?

– В зале ожидания на втором этаже.

– Сиди пока там, жди. Я обеспечу тебе смену караула, – пообещал Белов.

Я купила в автомате банку холодной воды и отнесла ее Татьяне, которая приняла скромное угощение монаршим кивком и пила из жестянки так величественно, словно это был золотой кубок с каменьями. Минут через десять в зал вошли два молодых парня в форме.

– Пардон, – впечатлившись бабулиными манерами, я снова перешла на французский, но моего словарного запаса опять хватило ненадолго. – Я оставлю вас на пару минут.

Шаркнув ножкой, я полетела навстречу родной милиции.

– Доброе утро, господа хорошие! – Я улыбнулась так, словно верила в то, что сказала. – Бон, так сказать, жур! Это из-за меня вам звонили.

– Это и есть чокнутая старушка? – подняв брови, спросил один из милицейских парней другого.

Служивые были похожи друг на друга, как сказочные «двое из ларца одинаковы с лица».

– Я похожа на старушку? – обиделась я, переводя взгляд с одной каменной физиономии на другую.

– Она не похожа на старушку, – покачал головой второй милиционер.

Парни общались между собой, а меня игнорировали.

– На старушку она не похожа, а вот на чокнутую… – сказал первый.

– Чем это? – против воли заинтересовалась я.

– Мало ли чокнутых? – философски сказал второй. – А нам старушка нужна.

Поверх моей головы они быстро оглядели зал.

– Вон старушка! – обрадовался первый. – С виду очень даже чокнутая. С зонтом.

– Берем, – согласился второй.

Плавно обойдя меня с разных сторон, они устремились к Татьяне Лариной. Я осталась на месте посмотреть, что будет. Но ничего особенного не произошло: разговора милицейских молодцев с бабушкой я не слышала, но видела, что общаются они не просто мирно, а даже любезно. Татьяна поднялась, один из парней заботливо поддержал ее под локоток, второй подхватил с пола препарированный саквояж, и троица неторопливо удалилась. Я облегченно вздохнула. Спасибо Петеньке Белову, помог мне передоверить заботу о бесхозной старушке ответственным милицейским товарищам!

Я вышла из здания вокзала и обнаружила, что в небе неожиданно быстро сгустились грозовые тучи. Но это не испортило мне настроения. Радостно улыбаясь прохожим и весело помахивая сумочкой, я легкой поступью устремилась в нашу телекомпанию. Бабка-вахтерша приветствовала меня широким взмахом вязального крючка, а из родной редакторской донесся умопомрачительный аромат свежесваренного кофе и еще чего-то вкусного, вроде ванили. Мой напарник, оператор Вадим, некоторое время назад освоил хитрый способ приготовления бодрящего напитка из молотого кофе в микроволновке и с тех пор без устали совершенствовал свой рецепт.

– Ку-ку! – весело сказала я, входя.

За окном уже громыхало, и первая слепящая молния сверкнула по диагонали окна, которое не мешало бы закрыть. На подоконник шлепнулась крупная капля.

– Сама ку-ку! – огрызнулся Вадик.

Мой друг и товарищ был ориентирован к двери тылом, а его лицо и часть головы помещались в открытой микроволновке.

– Вадик, встань ко мне передом, к печке задом! – попросила я, закрывая окно.

– Не могу, – буркнул напарник. – В функции моего зада мытье загрязненных поверхностей не входит!

– Только загрязнение мытых! – заржал второй наш оператор, Женька, помахав мне ручкой с гостевого дивана. – Привет, Ленка! Не обращай внимания на позу Вадика, ничего личного, просто у него из экспериментального кофе с пломбиром этот самый пломбир взял да и сбежал, и приходится теперь Вадюше мыть казенную печку.

– А кроме экстренных помывочных работ, какие-нибудь другие у нас сегодня планируются? – поинтересовалась я, устраиваясь за своим рабочим столом.

– Предполагаются съемки дежурных новостей и рекламного ролика для косметической фирмы «Мамзель Маргарита», – ответил Вадик, вынырнув из печки. – Загляни в ящик, у тебя в столе образцы продукции и буклет.

Я послушно выдвинула ящик и одну за другой достала из него шесть круглых баночек с однотипными наклейками. Если верить надписям, в баночках содержался крем, вернее, кремы различного назначения. Четыре из шести косметических средств назывались непритязательно и строго по существу: «Крем для лица», «Крем для рук», «Крем для ног», «Крем для тела». На пятой баночке было написано: «Крем для мужчин», а на шестой – «Крем от бабушки».

– Что это за дискриминация такая? – обиделся Вадик. – Женщинам, значит, аж четыре крема для разных частей организма, а нам, мужикам, один на все?

– Включая обувь! – поддакнул Женька.

– Ребята, с вами еще нормально обошлись, вы посмотрите, как бабушек обидели! – возразила я. – Как вам это нравится – крем не для бабушки, а от нее?

– Кремом от комаров мне пользоваться приходилось, от бабушек – никогда, – сказал Вадик. – Я что-то пропустил? Что, в летний период вредные старушки становятся особенно назойливы?

– Возможно! – невольно задумалась я, вспомнив прицепившуюся к Лазарчуку бабулю Ларину.

– Минуточку! То есть этот дивный крем защищает пользователя от бабушки? – живо заинтересовался Женька, у которого были неважные отношения с вредной и назойливой тещей. – А при регулярном использовании, возможно, и вовсе избавляет от нее?! Скажите, а на какое место нужно намазывать это чудесное средство?

– На дверной косяк и порог, – посоветовал Вадик. – И бабушка улетит от вашего дома, как моль от нафталина!

– Положи на место! – Я не позволила Женьке опустить в карман баночку и углубилась в изучение буклета.

Из этого красочного рекламного издания я выяснила, что название «От бабушки» имеет тот же смысл, что и словосочетание «От автора». Это косметическое средство изобрела сама мамзель Маргарита, а она хотя и девица, но хорошо выдержанная, лет шестидесяти, стало быть, условно – бабушка.

Разумеется, я продолжила думать о другой бабушке парижского розлива – благородной институтке пенсионного возраста Татьяне Лариной. Мне ужасно захотелось рассказать коллегам жизненный анекдот о виртуальном романе милицейского капитана и влюбчивой старушки, но я не знала, как бы это сделать так, чтобы не выставить на посмешище Лазарчука, с которым и Вадик, и Женька прекрасно знакомы. Пока я думала, достаточно ли будет назвать героев вымышленными именами и перенести действие в другой город, дверь редакторской открылась, и в кабинет плавно вкатилась наша секретарша Верочка – эффектная девица, в фигуре которой преобладают крупные сферические формы.

– Мамай велел послать вас, – сквозь жвачку флегматично молвила красавица, положив на стол передо мной листок с коротким текстом, над которым вместо заголовка старательным ученическим почерком было выведено трудное слово «Тилифонаграма».

Я в очередной раз изумилась, насколько свободно владеет Верочка русским языком в его письменной форме. Редкий дар, особенно для секретаря-референта! Впрочем, в телекомпании давно и упорно ходят слухи, что наш главред держит Верочку в секретаршах за совсем другие таланты. Поэтому Вадик осмотрительно дождался, пока шаровидная красотка выкатится из редакторской, и только тогда выразил желание послать куда-нибудь самого Мамая в качестве ответного жеста доброй воли. И даже сделал этот самый жест, экономно обойдясь всего одним средним пальцем.

– Фу! – укоризненно сказала я и поднесла поближе к глазам листок, который благодаря заголовку, начертанному грамотейкой Верочкой, превратился в шедевр эпистолярного жанра.

К счастью, сам текст был написал разборчивым почерком нашего главного редактора Мамаева, которого мы называем Мамай, или Большая Мамочка. Судя по записям, главред сегодня изъяснялся в телеграфном стиле.

– На Короткой «КамАЗ» сошел с рельсов. Крыша завалила маршрутку. Пассажиры спасаются вплавь, – прочитала я с листа и подняла глаза на коллег. – Кто-нибудь что-нибудь понял?

– Нет, – честно признался Женька. – Но мне очень интересно. Особенно про плывущих пассажиров. Откуда они взялись? Может, там еще пароход был?

– А мне интересно, что значит «КамАЗ» сошел с рельсов»? – задумался Вадик. – Это то же самое, что «сошел с катушек»? У Стивена Кинга одна свихнувшаяся газонокосилка уйму народа замочила, а что мог натворить бешеный «КамАЗ» – просто страшно представить! В таком разе пассажиры вполне могут плыть по морю крови!

– Опять же, если крыша серьезная и она кого-то там завалила, то это точно мокрое дело! – почесав репу, рассудил Женька. – Похоже, вас послали снять репортаж в «Криминальный вестник».

– Поехали посмотрим, – сказала я и встала из-за стола.

Вадик сноровисто собрал свои операторские бебехи, мы оторвали от телевизора в холле водителя Сашу, все вместе погрузились в красный «жигуленок», прозванный за цвет и нрав «Ред Девил», и сквозь бесшабашную июньскую грозу помчались на улицу Короткую. А там нам открылась картина, которую Вадик прокомментировал так:

– Воистину нет ничего более невероятного, чем правда!

Я согласно кивнула. Удивительно, но незабываемая «тилифонаграма» оказалась правдивой, как бесстрастный милицейский протокол! Так что мы просто добавили к имеющемуся у нас краткому описанию событий подробностей.

«КамАЗ» с грузом песчано-гравийной смеси въехал в город со стороны Грушевского моста, догоняя грозу, которая двигалась тем же курсом, но с получасовым опережением. Эта фора позволила безответственному летнему ливню превратить одностороннюю улицу Короткую в роскошный плавательный бассейн с длиной дорожки в сотню метров. «КамАЗ» на заплыв не решился и попытался обойти стихийно возникшее водно-спортивное сооружение сбоку, по незатопленным трамвайным путям, но соскользнул с них и ударил боком в подпорки старого навеса над трамвайной остановкой. К счастью, людей там в этот момент не было, так как дырявая крыша не спасала от дождя. Зато по затопленной улице корабликом отважно плыла маршрутка пригородного сообщения. Подрубленный «КамАЗом» навес накренился и лег точно на нее. Удивительным образом никто не пострадал, если не считать страданиями вынужденное купание пассажиров и водителя маршрутки в пенной луже. К нашему приезду над ней уже светило солнце, и его лучи красиво золотили волнующиеся ливневые воды.

Группа купальщиков сушила подмоченные одежды на лавочках в соседнем парке, и Вадик с удовольствием отснял несколько планов этого необычного пляжа. Я побеседовала с гибэдэдэшниками, которые на берегу гигантской лужи морщили лбы и чесали затылки в глубоком и безрезультатном раздумье, как бы им, не замочив ног, подобраться к «КамАЗу», чтобы взять за грудки его водителя. Позади «КамАЗа» выстроилась длинная вереница трамваев, они возмущенно трезвонили, в окошки летела дружная пассажирская ругань в адрес идиота-водителя, идиотов-гибэдэдэшников и идиотов – отцов города, не заботящихся о состоянии дорог и ливневой канализации. Не дожидаясь, пока рассерженные граждане начнут кричать про идиотов-телевизионщиков, я потихоньку отступила за парковые кустики и под их прикрытием прокралась к нашему «Ред Девилу».

Невозмутимый Саша за рулем пытался читать газету, которую он выловил из лужи. Газета была мокрая, но интересная. На первой полосе ее имелся карминно-красный заголовок «Бураховское слово», а на последней помещалось большое цветное фото улыбающейся черноглазой дивчины. «Мария Рататуй стала мисс «БС» в мае!» – гласила подпись под поясным портретом, на котором счастливая Мария была запечатлена в пышном цветочном венке на голове и при двух совершенно вангоговских подсолнухах на грудях. Подсолнухи тоже были пышные, но Мария еще пышнее, так что солнечные цветы не скрывали ее в высшей степени выдающегося бюста.

– Вот это конкурсы у людей, я понимаю! – укоризненно сказал Саша, шлепнув ладонью по влажной странице. – Мисс «БС»! Любо-дорого посмотреть! А мы опять кандидатов в депутаты выбираем, плюнуть не на кого, глянуть не на что!

– «БС» – это то, что я думаю? – непроизвольно облизнувшись на могучие выпуклости мисс Рататуй, спросил присоединившийся к нам Вадик. – Большие, так сказать, сиськи?

– Выбирай выражения, ладно? – недовольно попросила я.

– А что тебе не нравится? – Вадик сделал невинную морду. – После исторического конфликта Филиппа Киркорова и журналистки в розовой кофточке слово «сиськи» оскорбительным не считается. Это не я, а суд так постановил!

С судом я спорить не стала, но выдвинула предположение, что буквосочетание «БС» обозначает всего-навсего название газеты – «Бураховское слово».

– Бураховская – это станица такая километрах в семидесяти от города, – авторитетно сообщил Саша.

– Надо туда съездить, – сказал Вадик, бережно сворачивая газетку с фотографией грудастой мисс. – Такие люди в глубинке живут, а мы о них и не знаем!

На обратном пути в студию напарник пламенно агитировал меня съездить на съемки очередной телепередачи «Лица Родины» в станицу Бураховскую и так мне надоел, что я посоветовала ему предложить Мамаю открыть новый цикл программ передач под названием «Сиськи Родины».

– А что? – загорелся Вадик. – Суперпопулярная будет программа, все рейтинги перепрыгнем, и от спонсоров отбою не будет!

Эту животрепещущую тему мальчики обсуждали всю дорогу, а мокрую газету прилепили сушиться на стекло в редакторской, после чего к окну образовалось настоящее паломническое шествие, как к чудотворной иконе. Наши мужчины в молитвенном экстазе взирали на мисс «БС», горячо хвалили газету «Бураховское слово» и в едином порыве критиковали мелкие темы, освещаемые нашим собственным средством массовой информации.

– Как настоящие патриотки телевидения, мы должны эту гнусность пресечь! – поджав губы, сказала моя коллега журналистка Зина Курочкина и сорвала со стекла идейно чуждую нам газету.

Патриотизма у Зины имелось в избытке, а бюста не было вовсе, поэтому ее побудительные мотивы были понятны. Я не помешала коллеге избавить окно от затемняющей его (и сознание масс) желтой прессы, но скомкать и бросить газету в урну не позволила. Не Курочкина вылавливала это печатное издание из лужи – не ей и распоряжаться его дальнейшей судьбой.

– Пусть мальчики забирают эту мисс к себе в монтажку и делают с ней что хотят, – сказала я.

Зинка захрипела. Видно, представила, что хотели бы сделать с мисс «БС» наши мальчики, и задохнулась от возмущения. Или от зависти. Зинка у нас – убежденная старая дева. Моральные устои у нее такие же твердые, как организм, напрочь лишенный присущих нормальным женщинам мягких амортизирующих зон. Прокашлявшись, коллега начала честить на все корки безнравственную желтую прессу, но я не стала ее слушать, спрятала «Бураховское слово» к себе в стол и побежала в магазин за булочками к обеду.

Глава 3

За пять минут до начала официального обеденного перерыва Евгений Епанчишкин аккуратно сложил бумаги, над которыми корпел все утро, пожелал приятного аппетита сослуживицам, которые поголовно худели и потому питались на рабочем месте низкокалорийными йогуртами, и удалился – якобы в столовую. Сослуживицы проводили толстощекого румяного коллегу тоскливыми завистливыми взглядами и утешились тем, что после ухода Евгения обсудили и заклеймили позором его не по возрасту рыхлую фигуру.

Епанчишкин никогда не любил низкокалорийных йогуртов, предпочитая им гамбургеры и жареную картошку, и к двадцати семи годам отрастил грушевидный животик и два ряда складочек на боках. Это не прибавило ему красоты и привлекательности. Женщины на Евгения не заглядывались, исключая сослуживиц, среди которых не было ни одной моложе сорока лет и стройнее самого Евгения.

Сослуживицы Епанчишкину не нравились. Он вообще считал, что все женщины – стервы, а молодые и красивые вовсе не заслуживают других слов, кроме непечатных. Коротая за калорийными бутербродами с колбасой одинокие вечера в маленькой комнате большой коммунальной квартиры, Евгений часто мечтал о том, как было бы хорошо, если бы господь в одночасье прибрал к себе всех красавиц. Епанчишкин готов был даже поспособствовать господу в этом благом деле, для чего и ушел сегодня с работы за пять минут до перерыва.

Женоненавистником Евгений сделался в один момент. Полгода назад у него еще была любимая девушка, Ольга, не писаная красавица, но вполне симпатичная барышня. Епанчишкину нравилась ее ладная фигурка и улыбчивое лицо, как нравилась и основательность, с какой Оля планировала свою жизнь. На каждый день у нее был свой сценарий, и она жила строго по расписанию. Во вторник и пятницу сразу после работы Ольга ехала в бассейн, в среду тащила милого в кино, по четвергам занималась вязанием, а в выходные навещала родственников и друзей. В парикмахерскую Ольга ходила каждый первый вторник месяца. Евгения эта точность умиляла, пока однажды ему не открылась страшная правда. В первый вторник декабря он по просьбе заболевшей сослуживицы заехал к ней после работы, чтобы передать зарплату, и встретил в лифте чужого дома свою Ольгу. Она впорхнула в кабину, оправляя на себе перекрутившееся пальтишко и смеясь словам мужчины, который кричал ей вслед:

– Не уходи, детка, у тебя еще полно времени, давай сделаем это еще разок!

Вспомнив эту сцену, Евгений судорожно сжал кулаки и тяжело засопел.

Был первый вторник месяца.

Капитан Лазарчук сидел в засаде, которая имела вид картонной коробки от большого холодильника. Коробку на богоугодное дело пожертвовал кто-то из высокого милицейского начальства. Поскольку внутренний объем данной гофротары существенно превышал габариты самого Лазарчука, капитан был начальственным подаянием весьма доволен. Хотя он был бы еще более рад получить коробку вместе с ее законным содержимым. Саморазмораживающийся холодильник, прописавшийся в кухне Лазарчука лет десять назад, от старости начал мочиться под себя, так что по утрам капитан вынужден был вытирать тряпкой лужу на линолеуме.

В напряженной жизни капитана встречались и менее комфортабельные укрытия, а тут он устроился совсем неплохо. В «крыше» картонного домика для вентиляции был прорезан люк, в боках проверчены маленькие аккуратные дырочки, сквозь которые Лазарчук вел наблюдение за вверенной ему территорией – шестью квадратными метрами пассажирского лифта, куда сегодня, по всем расчетам, мог пожаловать маньяк.

Мерзавец, насилующий и убивающий женщин, промышлял именно в таких старых лифтах – просторных и тихоходных, при этом всякий раз оставаясь в пределах одного микрорайона. Оперативники провели инвентаризацию подходящих лифтов и выяснили, что из восьми имеющихся пять уже охвачены вниманием маньяка. В трех оставшихся в день, когда маньяк должен был выйти на свою охоту, устроили засады. Лазарчуку, который около двух часов сновал челноком между этажами и уже начал ощущать первые симптомы морской болезни, заметно легчало, когда он вспоминал о том, что два его товарища точно так же катаются вверх-вниз в скрипучих и грохочущих подъемниках.

Вообще говоря, охотничьей выдержки капитану было не занимать, к долгому многотерпеливому ожиданию в засаде он привык, однако его несколько нервировала необычная ситуация. Вокруг прячущегося в коробке Лазарчука роились граждане, не подозревающие о его присутствии. Это было чревато осложнениями. Влекомые на прогулку маленькие дети за спиной сопровождающих их взрослых засовывали в дырочки засадной коробки крепкие розовые пальчики, имея реальный шанс угодить в глаз капитану милиции. Собаки, чуя хоронящегося Лазарчука, рычали и грызли углы коробки, а одна маленькая и с виду вполне культурная болонка имела наглость на нее помочиться.

Какой-то дедок, поднимаясь с первого этажа на последний, всю дорогу неотрывно пялился на коробку и по прибытии на шестнадцатый этаж возжелал умыкнуть ее из лифта. Оторвать от пола картонную будку с помещающимся в ней Лазарчуком дед не смог. Капитан облегченно вздохнул, но радоваться, как оказалось, было рано. Настойчивый дедушка объявился двумя рейсами позже, и на этот раз при нем были грузчицкие ремни. Алчный старикан застопорил лифт, обмотал коробку веревкой и стал тянуть ее, как невод с особо крупной золотой рыбкой породы китовьих. В этот самый момент глубоко законспирированный Лазарчук получил сообщение от наблюдателя: во дворе появился подозрительный тип, подходящий под описание маньяка.

– У-у, у-у! – в кварту взвыл капитан, умело имитируя милицейскую сирену.

– Ах ты, мать честная! – всполошился вороватый дедок. – Никак тут сигнализация!

От неожиданности он отпустил лифт, дверцы хищно лязгнули, и кабина пошла вниз.

– А ремни? Ремни-то мои! – взвизгнул дедок.

– Дам я тебе ремня, дам, не сомневайся! – пробормотал Лазарчук, остервенело тыча пальцем в наблюдательные дырочки, закрытые широкой лентой ремня.

Лифт без остановок приехал вниз и надолго замер. Капитан, пыхтя и обливаясь потом, успел проковырять ногтем новое смотровое отверстие, но всего одно и не очень хорошее, маленькое и подслеповатое. Когда Лазарчук приник к нему глазом, торчащие наружу лохмы расслоившегося картона придали его взгляду такую выразительность – куда там объемной туши для ресниц!

– В подъезд зашла девушка, – дистанционно прохрипел в ухо капитану вооруженный рацией наблюдатель. – Будь готов!

– Всегда готов! – по незабываемой пионерской привычке непроизвольно отсалютовал Лазарчук.

Цокая каблуками, в лифт кто-то вошел: девушка, понял Лазарчук. Из дырочки на него густо пахнуло парфюмерией.

– Секундочку подождите! – взмолился мужской голос. – А то я с чемоданом, тяжело по лестнице…

– Жду, – кокетливо чирикнула барышня.

Пол кабины чуть дрогнул – вошел второй пассажир.

– Спасибо, – сказал он.

Двери лязгнули, как челюсти, лифт дернулся и пошел вверх.

– Что вы делаете? – удивленно спросила девушка. И тут же испуганно ахнула.

– Сейчас узнаешь! – совсем другим – злодейским – голосом сказал мужчина.

В одинокое смотровое отверстие Лазарчук видел только его спину в светлой рубашке. Крыловидные лопатки под тонкой тканью энергично шевелились. Девушка невнятно мычала.

«Пора!» – понял капитан.

Он присел, подхватил снизу края коробки и с силой толкнул ее вверх. Картонная будка взлетела, как ракета, гулко ударилась крышей в потолок кабины и обрушилась вниз, но согнувшийся в три погибели Лазарчук успел скатиться с дощатого поддона и колобком ударил под колени напряженно сопящего маньяка.

– Кто? – вынужденно садясь на спину капитана, изумленно обронил маньяк.

– Милиция! – торжествующе ответил Лазарчук, распрямляясь во весь рост и сбрасывая с себя седока, как норовистая лошадь.

Маньяк спиной и затылком шумно врубился в заднюю стенку кабины и по ней скатился на пол. Коробка, косо приземлившаяся мимо поддона и оказавшаяся в неустойчивом равновесии, повалилась набок и накрыла павшего сверху. Лазарчук в продолжение и развитие героической лошадиной темы злорадно заржал. Помятая девица, потрясенная эффектным появлением милицейской кавалерии, нервно хохотнула и дрожащим голосом молвила:

– Прям Сивка-Бурка, в натуре! Встал передо мной, как лист перед травой!

Лазарчук приосанился. Барышня поспешно оправила задранную юбку, сдула локон со лба и уже спокойнее сказала:

– Гражданин начальник, лягните этого упыря копытом, чтобы не трепыхался, а то я за себя не ручаюсь! – и вытянула из дамской сумочки пистолет.

Капитан не был к этому готов, но отреагировал мгновенно: заломил девице руку за спину и отнял оружие, оказавшееся при ближайшем рассмотрении газовым. Затем он все-таки проявил галантность и выполнил пустяковую просьбу барышни, с чувством пнув копошащегося на полу маньяка. После чего освободил задержанного от коробки, а коробку от ремня.

Пуф-ф-ф! – удовлетворенно сказал лифт, останавливаясь на шестнадцатом этаже.

Дрынь! – открылись двери.

– Мой ремень… – стервозным голосом начал было вороватый дедок, но осекся, увидев Лазарчука, который старательно и умело вязал одним длинным ремнем маньяка и его несостоявшуюся жертву. – Нет-нет, ничего не надо! К черту этот ремень, оставьте его себе!

– На долгую память! – не отрываясь от дела, с сарказмом подсказал Лазарчук.

Он обоснованно полагал, что этот сеанс лифтового катания забудет не скоро.

– Капитан, ну что у тебя? – озабоченно прохрипела рация. – Ты взял гада?

– Взял.

На первом этаже их уже ждали. Лазарчук сдал с рук на руки засидевшимся без дела коллегам маньяка и девицу, а сам вышел во двор, проскакал по лужам на свободный от транспорта пятачок и под ясным небом с хрустом потянулся.

– Серега, тебя начальство хочет! – с мобильным телефоном в вытянутой руке прибежал один из коллег, а свободной рукой хлопнул Лазарчука по спине: – Молодчага! Готовься принимать поздравления!

Герой дня приложил к уху трубку и доложился:

– Капитан Лазарчук, слушаю!

– Слушай, капитан! – противным голосом забубнил в трубке начальник пресс-службы ГУВД края полковник Сидоркин. – Ты, конечно, сегодня именинник, с маньяком я тебя поздравляю, а все равно ругать буду. Ты чего это бабками раскидываешься, а?

– Да какими бабками?! – от неожиданности капитан не сдержал возмущения и уже хотел откровенно сказать, что милицейскую зарплату бабками, то есть деньгами, вообще считать нельзя, но полковник его перебил.

– Какие уж там у тебя взаимоотношения с бабками, я вникать не буду, – заявил он. – Я тебе так скажу: бабки – они тоже люди, и относиться к ним надо по-человечески!

Тут полковник добавил в голос лирической грусти и с глубокой задушевностью молвил:

– Вон Пушкин Александр Сергеевич не тебе чета, солнце русской поэзии, а как трепетно писал о своей бабке Арине Родионовне: «Подружка дней моих суровых, голубка дряхлая моя»! Голубка, ты понял? – начальственный голос снова заметно построжал. – А твоя бабуся по вокзалу скитается, как бездомный воробей!

Упоминание имени великого русского поэта в сочетании со словами «бабуся» и «вокзал» породило у взволнованного Лазарчука страшное подозрение.

– Если вы это, товарищ полковник, про Татьяну Ларину говорите, то она никакая не моя! – поспешил он откреститься от чужой любвеобильной старушки.

– Ты мне, капитан, лапшу на уши не вешай! – прикрикнул на него Сидоркин. – Из линейного УВД на транспорте звонили, сказали, что подобрали на вокзале престарелую гражданку Ларину, которая утверждает, что ее должен был встретить Сергей Петрович Лазарчук. Они пробили ФИО по базе – ты у нас в городе один с таким именем и фамилией, так что не отлынивай, забирай свою бабусю до дому до хаты. На вокзале она обретается, в отделении.

– Подруга называется! – прошипел Лазарчук, мысленно кляня Ленку, которая не смогла позаботиться о навязчивой бабуле Татьяне Лариной должным образом.

– Дней суровых! – смешливо поддакнул Сидоркин.

Глава 4

До булочной я не дошла, потому что во дворе меня перехватила Ирка. Она ожидала моего выхода, сидя в машине и злобно обгрызая твердый шоколадный батончик. Глубоко погруженная в мечты о чаепитии со свежей сдобой, я бы пробежала мимо подружкиной «шестерки», но Ирка опустила передо мной импровизированный шлагбаум, высунув руку с батончиком в окошко.

– Это мне? – приятно удивилась я, увидев шоколадку.

Сладкоежка Ирка поспешно втянула руку обратно, однако ей все-таки хватило совести признаться, что батончик у нее не единственный. Я в этом и не сомневалась: у подружки всегда при себе не меньше конфет, чем у запасливого солдата патронов.

Я села в машину, открыла «бардачок» и выбрала себе пузатенький «Киндер-сюрприз».

– Не подавись, – предупредила Ирка.

Я подумала, что она упрекает меня в жадности, но подружка просто проявила заботу.

– В этих шоколадных яйцах коварно прячут всякую мелкую несъедобную фигню, – недовольно объяснила она. – Я чуть не подавилась пластмассовым шариком, в котором сидел маленький уродливый крокодильчик!

– Зачем же ты их покупаешь? – спросила я, осторожно вынимая из яйца несъедобную начинку. – Смотри-ка, а мне бегемотик попался! И не уродливый, симпатичный!

– Зачем я их купила? – Ирка почесала в затылке. – Подсознательно, наверное. Это же детское лакомство, а меня какой-то пацаненок уже второй день преследует.

– Тебя преследует пацаненок? – Я с новым интересом оглядела подружку.

Выглядела она прекрасно, на все сто. Я имею в виду сто килограммов, потому что именно таков Иркин идеальный вес. Она «тянет» на центнер, но это звучит не очень приятно только на слух. На глаз Ирка настоящая красотка роскошных форм. Однако представить себе, что за ней ухлестывает какой-то пацаненок, я затруднялась. Очень молодые люди редко бывают ценителями крупных форм.

– Не в том смысле преследует, – поймав мой оценивающий взгляд, подружка отрицательно помотала рыжекудрой головой. – Он звонит мне на мобильник и жалобно хнычет: «Тетенька, я перепутал номер и положил на ваш счет сто рублей, верните их, пожалуйста!»

– Сами мы не местные, от поезда отстали, голодаем и скитаемся, подайте сколько не жалко! – подхватила я, уловив интонацию и кстати вспомнив сольный номер лейтенанта Белова. – А тебе жалко вернуть ребенку стольник, что ли?

– Не жалко, – возразила Ирка. – Только на мой счет никаких ста рублей не поступало, я проверяла. И номер, с которого звонит пацан, на мой совсем не похож, так что перепутать их невозможно. Видимо, у мальчика с памятью не по возрасту плохо, и он свои сто рублей не себе или не мне, а кому-то третьему запулил.

– Пошли его разбираться с оператором, – посоветовала я.

– Посылала, – кивнула Ирка. – А меня в ответ тоже послали, совсем не по-детски! Короче, за два дня маленький грубиян звонил мне уже двенадцать раз, и я на эти разговоры уже гораздо больше того стольника потратила! Вот скажи, что мне делать?

– Да отдай ты ему эти сто рублей, и пусть отвяжется! – я пожала плечами.

– Легко сказать – отдай! Видишь, какая ненадежная система, платежи идут черт знает куда! Я положу ему на счет стольник, денежки опять ухнут мимо, и тогда этот желторотый склеротик меня просто заклюет! Я и так уже вздрагиваю всякий раз, когда мобильник звонит.

Тут упомянутый аппарат, словно подслушав Иркины речи, злорадно затрезвонил, и подружка, как и обещала, крупно вздрогнула.

– Ну вот! Опять он! – посмотрев на входящий номер, в отчаянии воскликнула она.

– Дай мне! – Я решительно забрала у нее трубку и приложила ее к уху: – Алло?

– Тетенька, верните мне мои сто рублей! – заканючил шепелявый и картавый детский голос.

Дефектов речи у пацана было столько, что хватило бы на троих. Я подумала, может, эти сто рублей для него и впрямь очень важны? Может, ему на логопеда не хватает?

– Мальчик, слушай меня внимательно! – твердым голосом педагога со стажем сказала я. – Приезжай сегодня на угол Западной и Зеленой, найдешь офис фирмы «Наше семя» и спросишь Ирину Иннокентьевну. Она даст тебе сто рублей. Наличные возьмешь, надеюсь?

– Запросто! – обрадовался пацан. – Уже можно ехать?

– Давай через час, – попросила я, прикинув, как скоро Ирка доберется до своего офиса.

Я выключила трубку, вернула ее подружке и сказала:

– Вот и вся проблема!

Тут я вспомнила, как ловко решила поутру частную проблему Сереги Лазарчука, и гордо добавила:

– Знаешь, с юными склеротиками разбираться даже легче, чем с возрастными.

– Ты это о ком? – заинтересовалась повеселевшая подруга.

– Поехали пообедаем где-нибудь, и я расскажу тебе один анекдот, – пообещала я. – Только это страшная тайна Сереги Лазарчука, так что ты пообещай молчать.

– Чтоб я сдохла! – жарко выдохнула Ирка и перекрестилась недоеденным батончиком.

Мы поехали в кафе, устроились за столиком на веранде с видом на искусственное озеро с декоративным водопадом, и под шум струй я рассказала Ирке драматическую историю короткой любви Сергея Лазарчука и Татьяны Лариной. Подружка смеялась и фыркала, разбрызгивая окрошку, а потом сказала:

– Зря ты отшила влюбленную бабушку. Может, это была Серегина судьба? Легкомысленные чувствительные девушки у него как-то не задерживаются, а старушка наверняка терпелива и мудра, так что вполне могла прижиться.

– Она старше Лазарчука лет на сорок! – напомнила я.

– Пугачева Киркорову тоже в мамы годилась, а ничего, вспомни, сколько лет прожили!

– Так то Пугачева! За ней в любом возрасте будут юноши ухлестывать! – возразила я, однако призадумалась.

Может, и в самом деле, зря я избавила Серегу от пожилой поклонницы, не дала развиться перспективному роману? Лазарчук, конечно, и сам вырвался бы из подагрических лапок напористой бабушки, но после такого шока вполне мог пересмотреть свое отношение к тихим, скромным девушкам. Глядишь, и женился бы на ком-нибудь с перепугу!

Обед привел нас с Иркой в прекрасное расположение духа, и по дороге в студию мы вдохновенно рассуждали о том, как бы нам устроить судьбу непутевого капитана. Мы совсем забыли о том, что наш грубый и нечуткий опер не заслуживает благодеяний, но Серега сам об этом напомнил.

Ирка высадила меня на повороте к зданию телекомпании и помчалась к себе в офис откупаться стольником от назойливого пацана с дефектами речи и памяти. Я помахала ручкой отъезжающей «шестерке», купила в ларьке на углу пирожков с вишней и зашагала на линию трудового фронта, но вблизи передовой меня атаковал капитан Лазарчук собственной персоной.

Он выпрыгнул из-за ствола старого дуба, выставил одну ножку вперед, упер руки в бока и высоко задрал подбородок. Было похоже, что в следующий момент капитан с поклоном разведет руками, а потом пустится, семеня и приседая, в задорный пляс. Заинтересовавшись, я остановилась, но продолжения танцевального номера не последовало. Лазарчук в нарушение канонов жанра перешел от хореографического упражнения к драматическому монологу.

– Елена! Где твоя совесть? – гневно вскричал он.

– В яйце! – хладнокровно ответила я, почему-то вспомнив Иркин «Киндер-сюрприз». – Яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук на дубу, с которого ты, похоже, упал! Чего орешь как резаный? Лучше бы спасибо сказал!

– Спаси-и-ибо тебе, подруженька! – издевательски протянул Лазарчук и отвесил мне глубокий шутовской поклон, вернувшись таким образом от Мельпомены к Терпсихоре. – Опозорила меня на все управление! Теперь я прославился как бессердечный тип, бросивший на произвол судьбы бедную старушку!

– Какой произвол, ты что? – удивилась я. – Мы с Петенькой Беловым милым образом пристроили твою бедную старушку в железнодорожную милицию, там обещали о ней позаботиться и вернуть в семью. А что, не вернули?

– Вернули, а как же, – кивнул он. – Знаешь, кому вернули? Мне! Бабка, кроме моего имени, никаких других не помнит, зато твердо знает, что приехала к больному Сергею Петровичу Лазарчуку. Кто, интересно, выдал ей мое полное ФИО? В Интернете я только именем подписывался. Кстати, почему это я больной?

– Ой как нескладно получилось!

Я виновато потупилась, потом потихоньку огляделась. Вроде бабули Лариной поблизости нигде не было. Это позволяло надеяться, что Серега нашел-таки способ от нее избавиться. Я снова задрала нос, но тут Лазарчук, словно прочитав мои мысли, тоскливо спросил:

– И что мне с ней теперь делать, не скажешь?

Я молча развела руками.

– Что у тебя в кулечке? – неожиданно спросил он.

– Пирожки с вишней, – робко ответила я, торопливо раскрывая пакет. – Хочешь один?

– Хочу, – буркнул Серега.

Взял сразу два и пожаловался:

– Полдня сидел в коробке, как морская свинка, аж укачало!

Я тупо смотрела на него, тщетно пытаясь сообразить, что общего между коробкой, качкой и морской свинкой, не имеющей никакого отношения к морю?

– Я нынче лифтового маньяка взял! – стрескав пирожок, похвастался Лазарчук.

– Молодец! – похвалила я. – Хочешь, пойдем к нам в редакторскую, я тебя чаем напою?

– Лучше бабке чаю дай, – сказал он. – Она тоже небось голодная сидит.

– Где сидит?

– У тебя в редакторской! – Капитан увидел, что я нахмурилась, и снова скроил зверскую физиономию. – А куда мне ее девать? Ключи от квартиры я утром забыл, нервничал очень, так что теперь домой не смогу попасть, пока у Светки дубликат не заберу.

– Не знала, что у Светки есть ключи от твоей квартиры! – Я машинально отвлеклась на новую интересную тему: – У вас с ней серьезно, что ли? Ты жениться не собрался?

– Не морочь мне голову! – зло сказал Лазарчук. – Светка – не твоя проблема, твоя проблема – Татьяна Ларина. Принимай ее на хранение. Я найду Светку, добуду ключи и вернусь за бабкой, будь она неладна! Задачу поняла?

– Чего же тут не понять, поняла, – скорбно вздохнула я и поплелась в подъезд.

Если честно, в тот момент меня больше всего огорчало то, что мне не достанется вкусных пирожков. Я купила всего четыре штуки, и два из них уже слопал Лазарчук, а оставшиеся придется в режиме благотворительности скормить бабушке Татьяне. Как говорил Сент-Экзюпери, мы в ответе за тех, кого приручили!

Самопроизвольно приручившаяся бабушка Ларина царственно восседала на нашем гостевом диване. Зонт она сложила и опиралась на него, как на трость. Редакционный народ посматривал на колоритную старушку с интересом, но с разговорами не приставал, потому что у всех были свои дела. Мне тоже пора было бежать на монтаж отснятого поутру сюжета, поэтому я не стала задерживаться. Сердечно поприветствовала блудную старушку, налила ей чаю, дала пирожков и большую стопку цветных журналов, чтобы не скучала, извинилась и ушла в монтажку.

Монтаж сюжета о нелепом дорожно-транспортном происшествии на Короткой занял два часа. За это время обстановка в редакторской изменилась и состав присутствующих в ней – тоже. Женька, Вадик, Зинка и пожилая редакторша Любовь Андреевна расслабленно трепались о суетном и пили кофе, судя по запаху – натуральный, да еще с мороженым. Видно, Вадик все-таки довел до кондиции новый рецепт.

Татьяны Лариной в комнате не было.

– Граждане, тут на диване пожилая дама сидела, где она? – поозиравшись, спросила я.

– Я не брал! – сказал Женька и заржал, как жеребец.

– Всех пожилых дам оптом забрал Слава, – объяснила Любовь Андреевна. – Он увел их в студию, там ищи.

– Оптом? – удивленно переспросила я.

Я точно помнила, что оставляла в редакторской только одну старушку. Может, бабуля Ларина в отсутствие возможности слиться в экстазе с Сергеем Петровичем Лазарчуком бесконтактно размножилась делением? Высоко подняв брови, я направилась в студию записи телевизионных программ. В примыкающем к ней «предбаннике» было шумно и многолюдно, причем толпа состояла сплошь из старушек всех возможных типажей.

– Куды без очереди? А ну в хвост ступай! – грозно сверкнув окулярами, прикрикнула на меня какая-то Авдотья Никитишна в низко повязанном платочке.

– Дама, успокойтесь! – томно растягивая гласные, сказала ей типичная Вероника Маврикиевна. – Девушка нам с вами не конкурент, она слишком молода.

– Слишком молода для чего? – поинтересовалась я.

– Для съемок, конечно!

Удивленно округлив глаза, я пробилась сквозь толпу бабулек к аппаратной, протиснулась в дверь со свеженькой рукописной табличкой «Входить только по вызову!» и влипла в широкую спину нашего гениального режиссера Вячеслава.

Широким у него было все, включая творческие замыслы. Очевидно, именно их грандиозный размах Вячеслав показывал, плавно поводя руками по сторонам.

– Слава, ау! – позвала я. – Что это за массовое шоу с бабушками по вызову?

Режиссер обернулся, взглянул на меня затуманенным взором, неопределенно взмахнул крылом и снова уткнулся в монитор.

– Мы отбираем артистку на роль «Мамзель Маргарита», – охотно объяснил мне менее гениальный, чем режиссер, и потому более общительный видеоинженер Дима.

– Для съемок ролика? – смекнула я. – Рекламировать «Крем от бабушки»?

– Обещаем, что при съемках этого ролика ни одна бабушка не пострадает! – засмеялся Дима.

– Одна уже пострадала! – возразила я. – Вы увели на свой кастинг совершенно постороннюю бабку, мою знакомую старушку, которую я оставила в редакторской на диване. И где она теперь, скажите, пожалуйста? Куда подевалась? Вспоминайте, высокая величественная старуха в длинном темном платье и с розовым зонтом. Зовут Татьяна Ларина.

– Была такая, точно, очень понравилась заказчику ролика, – подтвердил Дима.

– И где она?

– Отработанный материал спускается по черной лестнице, – соизволил ответить Слава.

– Вы выгнали мою старуху на улицу?! – ужаснулась я. – Кошмар! Она приезжая, города не знает и глубоко погрязла в склерозе, запросто потеряется!

Я пулей выскочила из аппаратной, растолкала пожилых артисток и побежала к черному ходу. В связи с необходимостью «спускать отработанный материал» эта дверь, выходящая в тихий проулок, сегодня была открыта. На пороге дежурил инженер Альфред, выполняющий нынче функции швейцара.

– Высокую бабку с розовым зонтом не видел? – задыхаясь, спросила я его.

– Ушла, – коротко ответил он, показав пальцем на дверь.

Я полетела в том же направлении, скатилась по лестнице, выскочила в проулок, огляделась и расстроенно хлопнула себя по бокам. Пробежала направо, в просторный двор между многоэтажками, потом налево, на оживленную городскую магистраль – увы, Татьяны Лариной и след простыл!

Повесив голову, я побрела обратно в студию. На лестнице навстречу мне попался Дима.

– Куда ты убежала? Я не успел тебе сказать, что все бабульки оставили нам свои контактные телефоны. – Он протянул мне бумажку, на которой криво и косо, явно в большой спешке, начертал телефонный номер. – Вот, пожалуйста, Татьяна Ларина.

– Димульчик, спасибо тебе! – возрадовалась я, хватая бумажку. – А я и не знала, что у нее есть мобильник, какая удача!

Ликуя, я нажала нужные кнопочки, прилепила трубку к уху и набрала в легкие побольше воздуха, готовясь озабоченно вскричать: «Татьяна, где вы?!»

– Да, – неласковым басом буркнула трубка.

Я отклеила ее от уха, посмотрела с недоумением и далеко не так громко, как собиралась, и не озабоченно, а озадаченно спросила:

– Вы где?

Трубка заперхала басовитым кашлем курильщика, и я подумала, что задала не тот вопрос. Надо было спрашивать не где, а кто!

– Кто – мы? – по-своему перевернул вопрос хрипатый курильщик.

– А где Татьяна Ларина? – осмелилась поинтересоваться я.

Курильщик прокашлялся и сердито спросил:

– Слушай, Ленка, что ты мне голову морочишь? Татьяну Ларину я оставил тебе! Только не говори, что ты ее потеряла!

– Лазарчук, это ты? – Я сначала огорчилась, потом рассердилась: – Ты что, дал бабусе свой телефон?

– Ну дал, а что? Лучше уж пусть она мне напрямую звонит, чем через линейную милицию и полковника Сидоркина!

– Ох, похоже, без милиции опять не обойдется! – покаянно вздохнула я. – Твоя шустрая бабулька от меня сбежала и сгинула в неизвестном направлении!

– Ой, мамочка! – горестно пропел Лазарчук и отключился, торопясь действовать.

– Ой, бабушка! – поправила я приятеля.

Шутка не вызвала улыбки даже у меня самой. Я тревожилась за судьбу бабули Лариной и мучилась чувством вины. Не придумав ничего получше, я снова пошла в аппаратную, выпросила у Димы отснятый для рекламного ролика видеоматериал с Татьяной Лариной и уговорила мающегося бездельем Вадика помочь мне сделать телевизионное объявление – так называемую «висячку». Мы выцарапали из видео хороший крупный план, сделали из него фотографию и сопроводили драматическим текстом: «Пропала гражданка Ларина Татьяна, на вид – около семидесяти лет, рост 172–175 см, худощавого телосложения, лицо узкое, подбородок острый, скулы высокие, глаза голубые, нос прямой, волосы седые с голубизной. Кто видел, кто знает?» И указали три телефона: 02 и наши с Серегой мобильные.

– Может, добавить еще: «Нашедшему гарантировано вознаграждение»? – проявил инициативу Вадик.

– Это же бабушка, а не собака! – возразила я.

Примчался злой и неразговорчивый Лазарчук. Я показала ему наше с Вадиком творчество, и капитан неопределенно пробурчал:

– Ну-ну. Думаешь показать это по телевизору?

– В вечернем выпуске новостей, – пообещала я.

– Ну-ну, – без особого энтузиазма повторил Серега и пошел допрашивать Славу, Диму и тех немногочисленных старушек, которые еще не успели перейти в категорию «отработанный материал» и утечь вон из студии.

Все-таки профессионализм дорогого стоит! Лазарчук быстро выяснил, что бабуля Ларина, стоя в очереди в студию, успела разговориться с другой старушкой, и удалились они одновременно. Вторую бабушку звали просто и без затей – Мария Ивановна Сидорова. Она оставила режиссеру номер своего домашнего телефона. Лазарчук туда дозвонился, поговорил с кем-то из потомков Марии Ивановны, узнал, что бабулю ждут домой к ужину, спросил адрес и полетел наперехват.

Я тем временем пошла на поклон к Мамаю. Чтобы задобрить главного редактора, отчиталась о выполнении утреннего боевого задания, а потом смиренно попросила разрешения разместить в вечерних новостях нашу «висячку».

– Новостной блок уже собран, теперь все изменения только через директора, – отбоярился от меня трусоватый главред.

Директор наш, деловой человек со звучным именем Василий Онуфриевич Гадюкин, эрудицией не блещет, для блеска у него есть лысина. В свете близкой настольной лампы она сияла и напоминала действующую модель луны из школьного кабинета астрономии. Я экономно, стараясь не употреблять трудных для понимания слов и конструкций, сформулировала свою нижайшую просьбу.

– Татьяна Ларина? – Гадюкин подкатил глаза под лоб. Лоб у него был низкий, а глазки маленькие, так что все совпало. – Гм… Удивительно знакомое имя…

– Пушкин, «Евгений Онегин», – кротко подсказала я.

– Что, они тоже пропали? – нахмурился директор.

– Нет-нет, с ними все в порядке, – поспешила заверить я, мысленно выругав себя за то, что упоминанием лишних имен усложнила начальнику понимание сути вопроса. – Так можно нам дать объявление о потерявшейся пожилой женщине? Ее судьбой живо интересуется Андрей Иванович Сидоркин.

– Сидоркин? – Василий Онуфриевич повторил пантомиму. – Знакомое имя…

– Начальник пресс-службы ГУВД края, – объяснила я.

Это словосочетание нашему директору было гораздо памятнее, чем бессмертное творение в стихах и его автор.

– Что за вопрос! – строго сказал Гадюкин. – Если милиция просит, мы обязаны пойти навстречу! Идите!

– Навстречу или вообще?

Директор неопределенно махнул рукой, и я удалилась, осмотрительно решив не настаивать на уточнении, куда конкретно мне велено идти. Рабочий день подошел к концу, так что вполне можно было идти домой. Туда я и направилась, но на полпути, уже в трамвае, получила телефонограмму от Лазарчука.

– Я ее нашел, – коротко сообщил Серега.

– Слава богу! – горячо вскричала я, удивив своей репликой других пассажиров трамвая.

Блеклая особа с постным лицом, представительница какого-то тупикового ответвления христианства, тут же подошла ко мне с предложением ознакомиться с текстом душеспасительной брошюрки «Что такое ад и за что вы в него попадете», но я вежливо отказалась и поспешила выйти из вагона. Не знаю доподлинно, что такое ад, но мне иногда кажется, что я уже там.

Это малоприятное ощущение посетило меня вновь, едва я открыла дверь своей квартиры. Из дальней комнаты несся самозабвенный детский рев, в котором мелодичные тирольские рулады и переливы перемежались пронзительным поросячьим визгом. Фоном размеренно и грозно грохотали африканские барабаны.

– Женя, что случилось? – встревоженно крикнула я няне, которая вышла мне навстречу.

Голова Евгении была туго перевязана белым вафельным полотенчиком, что придавало ей большое сходство с красным командиром, тяжело раненным в боях за лучшее будущее трудового народа. Трудовой народ олицетворял собой мой муж Колян, поникший на диване с таким видом, который яснее всяких слов говорил: светлое будущее ему совершенно необходимо, но надежда на его скорое обретение почти умерла.

– Ничего страшного! Просто Масяня угодил под поезд! – перекрикивая вопли, в незначительной степени приглушенные закрытой дверью детской, ответила няня.

– Что?!

Я уронила на пол пакет с купленными по дороге продуктами и, не разуваясь, побежала в детскую.

Мася с зажмуренными глазами лежал на полу и молотил по нему пятками, отбивая такт своему реву. Рядом лежала большая плоская коробка с игрушечной железной дорогой, свалившаяся с верхней полки стеллажа. Я поняла, под какой поезд попал мой неугомонный ребенок, и почти успокоилась. Успокоиться полностью мешали Масины вопли. Я присела над ребенком, осмотрела его, никаких повреждений не обнаружила и потрясла за плечо:

– Колюша! Мама пришла!

– Ма-а-а-а! – рев обогатился осмысленными фонемами.

– На Колю свалился поезд? – сочувственно спросила я.

– Со шка-а-афчика!

– Как обидно! – сказала я. – Думаю, будет справедливо, если теперь Коля свалится на поезд.

– Со шкафчика? – Ребенок перестал орать и с задумчивым интересом посмотрел сначала на коробку, а потом на стеллаж.

– Со шкафчика лучше не надо, – я пошла на попятную. – Шкафчик высокий, ты можешь промахнуться. Ограничимся табуреточкой.

Детские слезы мгновенно высохли. Масяня сбегал в кухню за табуретом, влез на него и с боевым индейским кличем обрушился на злосчастную коробку примерно так же, как это делают борцы в сумо. Протестующе заскрипел помятый пенопласт. Я надеялась, что он уберег от множественных переломов пластмассовые рельсы.

– Я вам больше уже не нужна? – в комнату заглянула няня. Полотенчико с головы она уже сняла и помахивала им, как белым флагом капитуляции. – До свидания, Коля!

– Иди, няня, отдыхай! – великодушно молвил маленький тиран, помахав ручкой.

Из гостиной донесся протяжный стон Коляна, которого в ближайшее время ждал исключительно активный отдых, на организацию которого наш сынишка не жалеет ни своих, ни родительских сил. В прихожей хлопнула дверь, почему-то не один раз, а дважды.

– Кто там пришел? – спросил чуткий Мася.

– И вот она, нарядная, на праздник к нам пришла! – громко продекламировала в ответ Ирка. – И много-много радостей детишкам принесла!

– Только детишкам? – огорчился Колян. – А как же их родителям? Они тоже остро нуждаются в радостях!

– Где елочка? – завертел головой Масяня, безошибочно узнавший новогодний стишок.

– Ну не только елочка может быть нарядной и приносить радость, – заявила Ирка.

В логике подружке отказать было трудно, но Масю убедить не так-то просто.

– Где радость? – требовательно спросил ребенок.

Ирка похлопала себя по карманам, вытащила дежурный шоколадный батончик и протянула Масе:

– Вот радость.

С этим нельзя было спорить.

– Можно, я тоже спрошу? – подал голос Колян. В нем звучала робкая надежда. – Где праздник?

– А вы разве ничего не знаете? – удивилась Ирка. – Праздник у Сереги Лазарчука. Он сегодня спас от лифтового маньяка подружку кого-то крутого толстопуза, и тот в благодарность презентовал ему новый холодильник. Говорят, совершенно роскошный агрегат, техника двадцать второго века, супернавороченная модель, эксклюзив из Японии. Лазарчук зовет нас его обмывать. Холодильник большущий, обмывать придется долго, так ночевать будем в гостях. Берите пижамы – и вперед, мы с Моржиком за вами приехали.

– Японский холодильничек на праздник к нам придет! – на мотив все той же песенки про елочку обрадованно запел Колян, мигом вскочив с дивана. Он шмыгнул в прихожую и проворно зашнуровал кроссовки. – И много-много вкусного с собою принесет!

– Все вкусное нам придется закупить самим, потому что Сереге некогда готовкой заниматься, он после напряженного трудового дня едва успел домой добраться, – сообщила Ирка. – Кстати, у него там уже есть одна гостья, какая-то престарелая родственница.

Я звонко шлепнула себя ладонью по лбу:

– Ага! Понятно теперь, к чему это массовое гостевание с ночевкой! Новый холодильник – это только повод, на самом деле наш бравый милицейский капитан просто боится оставаться наедине с влюбленной старушкой!

– Это она? Татьяна Ларина? – Ирка понизила голос, округлила глаза и захлопала ресницами. – Как интересно! Давайте-ка поторопимся, я не хочу ничего пропустить!

Мы живенько собрались, вышли во двор и погрузились в «Пежо», за рулем которого сидел Иркин супруг Моржик. Колян, подпавший под обаяние бессмертного хита про елочку, с новым энтузиазмом запел:

– Везет лошадка дровеньки, а в дровнях мужичок!

– Привет! – улыбнулся нам добродушный мужичок Моржик.

Он стронул с места свои импортные дровеньки, и мы весело покатили в гости.

Глава 5

– Он не появился, – с надрывом сказала Ларочка и плаксиво хлюпнула компотом. – Вашего сына не было на вокзале, я бы его увидела. Я ждала его на крыльце, под вывеской «Железнодорожный вокзал», прямо под буквой «жэ»!

– А что, другую букву выбрать никак нельзя было? – Агата Григорьевна с намеком постучала себя кулаком по лбу. – «Жэ»! Как это понимать? То ли гнусный намек, то ли безобразно заниженная самооценка! Ясно, почему Серенечка к тебе не подошел, он мужчина с достоинством. Я своего сына знаю.

Ларочке тоже очень хотелось узнать сына Агаты Григорьевны вместе с его достоинствами, и желательно поближе. За тот месяц, что они были соседками по дачным участкам, Ларочка вдоволь наслушалась увлекательных рассказов о Серенечке и пришла к выводу, что сын Агаты Григорьевны – мужчина ее жизни. Старшая подруга ее в этом убеждении всячески поддерживала. Мама Серенечки страстно мечтала стать бабушкой и нянчить внуков, что было довольно сложно организовать в отсутствие у сына законной супруги.

Нет, женщин он не чурался, но подруг всякий раз выбирал таких, что Агата Григорьевна решительно не могла представить ни одну из них в ответственной роли матери ее внуков. Ларочка ей нравилась, дело было за малым: добиться того, чтобы она понравилась и Серенечке. Для этого сначала надо было молодых людей познакомить, но произойти это должно было без явного участия Агаты Григорьевны, как бы само собой. Серенечка не был ни дураком, ни мямлей и на поводу у маменьки не шел уже лет тридцать – аккурат с тех пор, как научился самостоятельно ходить.

– Отличный же способ придумали – познакомиться через Интернет! – досадовала Агата Григорьевна. – Чего проще было – сделать виртуальный роман реальным?

– Еще не факт, что я ему понравлюсь! – жалобно пробормотала деморализованная Ларочка и снова уткнулась в стакан, у которого оказалась великолепная акустика: хлюпанье и шмыганье зазвучали по-новому, с претензией на полифонию.

– Не реви, – сказала Агата Григорьевна. Она тоже хлебнула компоту, покатала во рту вишенку, проглотила ее и сказала: – Конечно, ты ему понравишься! Я своего сына знаю! Серенечка без ума от грудастых дев с распутными зелеными глазами и рыжими космами!

Бедная Ларочка, уловив в речи Серенечкиной мамы отчетливые нотки неодобрения, поперхнулась компотом.

– Отец его точно такой был, ни одной фигуристой шалавы не пропускал, а уж рыжих обожал до беспамятства! – со вздохом поведала Агата Григорьевна. – К одной такой от нас и ушел.

Тут Ларочке стала ясна причина появления в голосе старшей подруги неодобрительных ноток.

– Ладно, Лара, кончай нюни распускать! – Агата Григорьевна решительно встала из-за стола. – Смелее в бой! Не беда, что вы с Серенечкой не встретились на вокзале, вечером поедешь к нему домой. Скажешь, что узнала адрес в справочной службе, напросишься на ужин и пустишь в ход все свое женское обаяние. Серенечка джентльмен, он не выставит милую девочку из дому на ночь глядя. Я своего сына знаю.

– Но…

– И не сутулься! – строго прикрикнула на будущую невестку Агата Григорьевна. – Когда ты сутулишься, твое женское обаяние зрительно уменьшается вдвое!

Ларочкино «обаяние» с трудом помещалось в бюстгальтер четвертого размера. Зрительно уменьшить его мог разве что горб Квазимодо, а легкой сутулости такая задача была не под силу. Зная это, Ларочка все-таки распрямила спину и расправила плечи. Когда Агата Григорьевна говорила таким командирским тоном, перечить ей было невозможно. Ларочка догадывалась, в кого уродился несговорчивым упрямцем Серенечка, известный миру как капитан милиции Сергей Петрович Лазарчук.

– Ну и где же главная достопримечательность вечера? – потирая руки в предвкушении развлечения, прямо с порога спросила Лазарчука бестактная Ирка.

– В кухне, – отступая с пути гостей, ответил Серега и зыркнул на меня недобрым взглядом.

Не обращая внимания на дурное настроение хозяина дома, я вслед за Иркой просочилась в кухню.

– Вообще-то я спрашивала про влюбленную бабушку, но это тоже нечто! – шепнула мне подружка, впечатленная экстерьером японского агрегата.

Новый холодильник разительно контрастировал с общим убранством скромного холостяцкого пищеблока. Агрегат был большим и величественным, как океанский лайнер. Он возвышался над газовой плитой, рядом с которой его поставил чуждый эстетства хозяин, словно небоскреб над хрущевской пятиэтажкой, и лишь самую малость не дотянулся до потолка. Холодильник состоял из трех частей, в средней из которых имелся плоский экран, окруженный сплошным ожерельем продолговатых жемчужных кнопочек. В довершение всего свежеиспеченное детище японской холодильной промышленности имело золотистую зеркальную поверхность, которая весьма необычно отражала окружающую российскую действительность, придавая нашим индоевропейским физиономиям расово чуждые округлость, узкоглазость и желтизну.

– Японский городовой! – восхищенно протянул Колян, приблизив лицо к округлому боку холодильника, в котором тут же нарисовался его самурайский двойник.

– Стоп, друзья, я не поняла: он трехкамерный, что ли? Сверху холодилка, снизу морозилка, а посередине что? – озадаченно заморгала Ирка.

– Бродилка и стрелялка! – криво усмехнулся Лазарчук. – Я так понял, там компьютер. Только для чего он там, я не понял.

– Коля хочет поиграть в пингвинчика! – заявил малыш, услышав слово «компьютер».

– В пингвинчика не получится, у дяди Сережи не такой компьютер, как у нас, не «Макинтош», – сказала я, присматриваясь к вычурной надписи на борту холодильного лайнера. – У него… «Панасунг»?

– А «Панасунг»-сан имеет сопроводительные документы? – поинтересовался Колян, продолжая вдумчиво осматривать чудо иностранной техники.

– У «Панасунга» есть паспорт, – коротко и как-то безрадостно ответил Лазарчук. – На японском и английском.

Колян взял книжечку и погрузился в ее изучение. Чтобы ему не мешать, примерно минуту мы почтительно помалкивали, но Колян не спешил с экспертным заключением, выдавал на-гора только восторженные и малоосмысленные реплики типа: «Ну ни фига себе!» и «Во дают!» Поэтому мы с Иркой потихоньку, стараясь не шуршать пакетами, достали привезенные с собой покупки и принялись загружать продукты в недра холодильника. Мася двинулся по квартире на поиски развлечений, а Моржик с Серегой установили в гостиной стол и размещали на нем разнокалиберную посуду.

Ирка сунула в морозилку большой пакет замороженного картофеля фри. Неожиданно раздался громкий мышиный писк, и высокий девичий голос преувеличенно дружелюбно сообщил:

– Оптимальная температура для хранения замороженных полуфабрикатов – минус восемнадцать градусов по Цельсию.

– Это кто сказал? – испуганно спросила Ирка, от неожиданности уронив на пол пластиковый контейнер с салатом оливье.

– Он! – шепотом сказал Колян, показывая пальцем на холодильник. – То есть, выходит, она. «Панасунгиха»!

– Не может быть! – недоверчиво пробормотала я, машинально поднимая с пола коробку с салатом и так же машинально помещая ее на полку холодильника.

– Для хранения скоропортящихся продуктов используйте специальные вакуумные контейнеры, – задушевно посоветовал девичий голос с легким иноземным акцентом.

– Мать честная! Да он говорящий! – ахнула Ирка. – Лазарчук! Иди скорее сюда! Ты знал?!

– Мы уже немного пообщались, – вынужденно признался Серега. – Девушка из холодильника обматерила меня, когда я хотел поставить на полку кастрюлю с неостывшим борщом.

– Ты с ума сошел? В холодильник нельзя помещать горячее! – ужаснулась Ирка.

– Она мне так и сказала, только гораздо более энергично, как я понял, с применением матерных японских выражений. – Лазарчук криво усмехнулся. – Мне показалось, что я узнал слова «харакири» и «Хиросима». Кажется, она мне угрожала.

– Эта твоя «Панасунгиха» имеет три режима речевых сообщений и варьирует их по ситуации, – сказал Колян, потрясая в воздухе англоязычной брошюркой. – А еще она анализирует содержимое обеих камер, дает рекомендации по их заполнению и предлагает меню очередной трапезы, исходя из имеющихся в наличии продуктов.

– Блин! – с чувством сказал Моржик.

«Блины пшеничные, овсяные, гречневые, блины с начинкой, блинные пироги и рулеты – смотри в разделе «Русская кухня», на панели – кнопка под номером восемь», – с подкупающей готовностью подсказал добрый холодильник.

– В компьютерной памяти «Панасунгихи» триста пятьдесят рецептов горячих и холодных блюд разных народов мира, и машина регулярно самостоятельно пополняет базу данных через Интернет, – с гордостью объяснил Колян. – Серый, у тебя найдется пять метров телефонного шнура? Стандартный кабель коротковат, до телефонной розетки в прихожей не дотянется.

Мужики занялись подключением разговорчивой и любознательной холодильной техники к Интернету, а мы с Иркой ушли от греха подальше с кухни и стали строгать сыр и колбасу на столе в гостиной.

– Дожились! – недовольно бормотала подружка, жестоко кромсая бекон. – Холодильники разговаривают, дают советы по разумному питанию и выходят в Интернет! Спрашивается, зачем теперь мужикам жениться? Покупаешь в пару к хитромудрому холодильнику такую же мозговитую плиту, посудомойку, стиралку и пылесос, и никакая спутница жизни уже не нужна!

– А как же супружеские обязанности? – напомнила я. – Машину для их выполнения, кажется, еще не придумали?

– Вот только это одно нам и осталось! – Ирка вздохнула так сокрушенно, словно ее ужасно угнетала перспектива передоверить машинам увлекательные процессы стирки, уборки и приготовления пищи. – Придется нам, живым женщинам, основательно закрепляться на этом последнем рубеже!

– Я целиком и полностью за! – успел сказать Моржик, пробегая мимо нас с мотком телефонного провода.

– Я тоже за! – крикнул из прихожей Колян. – Как целиком и полностью, так и отдельными, наиболее заинтересованными частями организма!

За стол мы сели только после того, как мужчины подключили жаждущий знаний холодильник к телефонной линии и отпустили его на вольный выпас в Интернет.

– А где же Татьяна Ларина? – спросила я Лазарчука, оглядывая стол, за которым собрались только свои, родные и давно знакомые.

– Татьяна Ларина прилегла отдохнуть, – с явной неохотой ответил он.

– В семь часов вечера? – не поверила я.

– Она пожилая женщина, у нее был очень напряженный день, к тому же я дал ей снотворное, – признался капитан. – Не думаю, что стоит ее будить, пусть хорошенько отдохнет. Может, к утру придет в норму и вспомнит, где ее дом.

– Если только нормой для нее не является обширный склероз! – вполголоса заметил Колян.

А у меня при словах Лазарчука самопроизвольно затянулся небольшой провал в памяти: я вспомнила, что организовала выход в эфир объявления о пропаже старушки, которая уже благополучно нашлась, и побежала звонить в студию. Безжалостно согнала с телефона «Панасунгиху», разгуливающую по Интернету, и поговорила с выпускающим видеоинженером Вовой.

– Там у тебя в вечернем блоке стоит одно объявление про пропавшую пожилую женщину, так ты сними его с эфира, пожалуйста, – попросила я.

– Ты что, как я его сниму? У меня же блок расписан с точностью до секунды, если я уберу твое объявление, образуется почти минутная дырка! – возразил выпускающий.

– Тогда измени заголовок, – решила я. – Вместо «Пропала пожилая женщина» напиши «Нашлась».

– Да уж, заголовок дурацкий! – не дослушав, сердито перебил меня Вова. – «Пропала»! Как про собаку или кошку, честное слово! Про людей так не пишут!

– А как? – против воли заинтересовалась я.

– «Ушла и не вернулась».

– Что же мне теперь, писать «Пришла и не уходит»? – съязвила я. – Нет уж, напиши «Нашлась».

– Ну, как знаешь, – неуверенно сказал выпускающий, не разобравшись в моих резонах.

Закончив разговор, я вернулась к столу, и мы плотно поужинали, провозглашая тосты за здоровье нового холодильника и его хозяина. В глубине души я всерьез опасалась за психику Лазарчука. Глядишь, втянется в задушевные беседы с бытовой техникой, а это прямой путь к шизофрении!

В одиннадцатом часу я уложила спать Масяню, после чего мы, взрослые, переместились на кухню. Колян с Моржиком полезли копаться в компьютерной памяти мозговитой «Панасунгихи» и так увлеклись, что ничего вокруг себя не замечали. Я сочла момент подходящим, чтобы обсудить с Серегой и посвященной в проблему Иркой ситуацию с приблудившейся к нам старушкой.

– Ты не узнал, откуда она приехала? – спросила я Лазарчука.

– Думаешь, это легко? – мгновенно окрысился Серега. Он злобно сверкнул глазами и дернул себя за волосы. Спасибо, что не меня! – Это очень сложно, если вообще реально. Знаешь, сколько поездов проходит через наш вокзал в это время года?

– Думаю, очень много, – мягко, чтобы не сердить приятеля, который уже демонстрировал признаки глубокого душевного разлада, сказала я.

– Прибавь к поездам другие транспортные средства! – Он начал загибать пальцы. – Ларина могла приехать на электричке – это раз. Могла прикатить на автобусе – автомобильный вокзал на одной площади с железнодорожным – это два. Наконец, три: бабушка могла приехать на условленное место встречи на городском транспорте, ведь мы не знаем наверняка, из какого она населенного пункта!

– В-четвертых, она могла десантироваться с самолета! – азартно блестя глазами, предположила Ирка. – На парашюте, а что? Ведь мы не знаем наверняка, каковы ее возможности!

Лазарчук еще раз дернул себя за волосы и слабо застонал.

– Ты мог бы пробить по вашей милицейской базе данных всех Татьян Лариных, – предложила я.

– Думаешь, я идиот? – мрачно поинтересовался капитан.

Я тактично промолчала.

– Базу я уже проверил. Татьян Лариных только в нашем крае двести семнадцать! – сообщил Лазарчук.

– Издержки популярности, – пробормотала я. – Чтит наш народ память Александра Сергеевича Пушкина, не забывает классику.

– Беда в том, что я не могу действовать официально, – посетовал он. – Дело-то приватное, нельзя же задействовать служебные ресурсы по такому частному поводу.

– Почему это он частный? – не согласилась Ирка. – Лазарчук, ты не прав! Статистики утверждают, что это общемировая тенденция, напрямую связанная с победами феминизма. Все больше самостоятельных взрослых женщин проявляют активность в выборе партнера и при этом предпочитают существенно более молодых мужчин!

– Молчала бы ты! – с досадой попросил капитан.

Морда у него сделалась совершенно страдальческая. Мысль о том, что самостоятельная и в высшей степени взрослая женщина Татьяна Ларина предпочла в качестве партнера именно его, Серегу, почему-то не радовала.

– Тебе это не льстит? – я не удержалась от шпильки.

Расстроенный Лазарчук замахнулся на меня кухонным полотенцем, но тут ему пришлось отвлечься – в кармане у него очень своевременно заблажил мобильник.

– Капитан Лазарчук! – гаркнул Серега в трубку, но звонок, видимо, сорвался, потому что приятель сердито буркнул: – Мазилы! – и снова сунул телефон в карман.

– Не бей меня, Лазарчук! – попросила я, увидев, что капитан снова взялся за суровое полотенце. – Я больше не буду!

Разряжая ситуацию, снова зазвонил мобильник – на этот раз мой собственный.

– Алло, кто это? – спросила я, радуясь неожиданному спасению.

– А вы кто? – подозрительно спросил незнакомый мужской голос.

– А вы не знаете, кому звоните? Мазилы! – досадливо повторила я следом за Лазарчуком и уже хотела отключиться, но тут незнакомец быстро сказал:

– Я по объявлению о пожилой женщине!

– Голубчик! – пуще прежнего обрадовалась я. – Вы по поводу Татьяны Лариной? Знакомый или родственник?

– Ну, предположим, родственник, – осторожно сказал незнакомец.

– Кто она вам?

– Ну, предположим, теща.

– Вы ее зять! Какое счастье! – Я подарила солнечную улыбку напряженно прислушивающемуся капитану Лазарчуку и светским тоном поинтересовалась:

– Полагаю, уважаемый, вы жаждете вернуть бабушку Татьяну в лоно семьи?

– Ну, предположим, жаждем, – несколько неуверенно ответил незнакомец.

– Слушайте, вы, зять! – близко сунувшись к трубке, проревел Лазарчук. – У вас совесть есть?!

– Это мы уже слышали, – пробормотала я.

– Забирайте свою дряхлую старушку и впредь караульте ее получше, чтобы из дома не сбегала и посторонним людям жизнь не портила! – в бешенстве выкрикнул Серега.

– А вы кто? – опасливо спросил зять.

– А я капитан милиции Лазарчук из УВД Центрального округа!

– Опаньки! – произнес незнакомец, и сразу после этого бессодержательного восклицания в трубке пошли гудки.

– Ты зачем напугал человека?! – накинулась я на Серегу. – Он ни имени своего назвать не успел, ни адреса оставить! Ты хочешь, чтобы бабушка Ларина на веки вечные осталась у тебя?

– Мне вообще удивительно, что зять захотел вернуть домой тещу! – поддакнула мне Ирка. – Ну теперь-то у него всякое такое желание наверняка пропало…

– Дзинь! – возразил ей телефон.

– Да! – быстро сказала я в трубку. – Конечно, какие-то проблемы со связью.

– Это снова зять? – шепотом спросила Ирка.

Я кивнула.

– Так, зять, слушаем меня внимательно! – снова не выдержал и заревел Лазарчук. – Завтра в девять ноль-ноль стоим, как штык, на вокзале, принимаем с рук на руки любимую тещу! Задача ясна?

– Ну ясна, – без особого восторга молвил любящий зять Татьяны Лариной.

– Простите, а как вас зовут? – ласково, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое могло остаться у человека после общения с грубым Лазарчуком, спросила я.

– Иван Иваныч я, – буркнул зять.

– Всего доброго, Иван Иваныч! Спасибо вам! До встречи!

Я выключила трубку и гордо посмотрела на Серегу:

– Видал? А ты говорил «Ну-ну»! Сработало мое объявление!

– Встречаться с Иваном Ивановичем будешь ты, – вместо спасибо сказал мне Лазарчук. – Мне к девяти на службу.

– Опоздаешь немного по такому случаю! – заявила я.

Серега открыл рот, собираясь возразить, но тут снова зазвонил его мобильник.

– Надоел уже этот зять! – сварливо сказал Лазарчук. – Алло, слушаю! Что? Да. Да. А вы кто?

Он прикрыл трубку рукой и шепнул мне:

– Это сестра Татьяны Лариной!

– Ольга? – брякнула я.

– Вы Ольга? – повторил за мной Серега. – Не Ольга? Ну и ладно, мне без разницы! Слушайте меня внимательно, сестра. Завтра в девять утра встречаемся на железнодорожном вокзале. Что значит – с кем встречаемся? С вами, с нами, с зятем, да хоть со всей толпой родных и близких до седьмого колена включительно! Кто первым объявится, тот бабусю и получит, как олимпийское «золото», мне все равно, кому ее отдавать, лишь бы поскорее!

– Грубый ты, Лазарчук! – отругала Серегу Ирка, с трудом дождавшись, пока он закончит разговор. – Грубый, злой и нечуткий! Как ты с людьми обращаешься?

– А как они со мной обращаются? – вскинулся он. – Подбросили мне, понимаешь, беспамятную бабку, точно младенца в подъезд, а я нянчись!

– Это не ты, это я с ней нянчусь! – возразила я.

Лазарчук надулся, Ирка насупилась, я нахмурилась, но тут к столу подсели Колян с Моржиком, которым надоело соображать на троих с холодильником, мы вновь наполнили бокалы, и вскоре застольная беседа обрела приятную душевность.

Спать мы легли поздно и в таком состоянии, в котором гостям уже была совершенно безразлична комфортабельность предоставленных им биваков, а хозяину ночлежки стало абсолютно все равно, сколько у него в доме пришлого народу.

– Одной бабкой больше, одной меньше – какая разница? – философски вопросил размякший Лазарчук.

– С бабками всегда так! – поддержал его нетрезвый Колян. – Они то приходят, то уходят…

Я хотела уточнить у него, какие именно бабки имеются в виду, но не успела, потому что уснула.

– Пшел вон, зараза! – обругала Ларочка здоровенного черного кота, который без приглашения запрыгнул на дерево и устроился на одной с ней ветке.

Черный кот не обращал на рыжую девушку никакого внимания. Против ее масти он ничего не имел, но ему нравились рыжие красотки без бюста, с хвостом и на четырех лапах. Им он адресовал вдохновенную громкую песнь, которая разливалась в ночи широко, свободно и неостановимо, вопреки стараниям двуногих жителей двора. Неспособные в полной мере оценить красоту летней ночи и пóшло желающие спать, эти неблагодарные слушатели ругали певца последними словами и бросались в него подручными предметами, имеющими незначительную материальную ценность. Один яблочный огрызок попал прямо в Ларочку, а пара огурцов просвистела мимо, в опасной близости от ее головы и огорчительно далеко от кота, которому его неброский окрас позволял прекрасно маскироваться на местности.

– Чертов кот! – злобно прошипела Ларочка.

– М-мо-у-о-о-о! – басовито пропел четвероногий Карузо.

– Сгинь, тварь паршивая, спать людям не даешь! – визгливо прокричал с ближайшего балкона старческий голос, и в следующий миг Ларочку окатило холодной водой.

– Черт! – чуть не плача, молвила она и потянулась ногой к коту, плотно угнездившемуся мохнатым задом в развилке толстой ветки.

Она теснила котяру ногой, а он упорно сопротивлялся, не желая уходить со сцены прежде, чем исчерпает весь свой репертуар. В разгар неравного боя в кармане у Ларочки завибрировал мобильник. Она извернулась, вытащила из штанов трубку и сердито спросила в нее:

– Что?

– Это я у тебя хочу спросить – что там у вас? – зашептала ей в ухо Агата Григорьевна. – Извини, что тревожу, может, я не вовремя, но меня любопытство разбирает, я спать не могу!

– Вы не одиноки, – пробормотала Ларочка, окидывая опасливым взором светлые окна на фасаде дома.

Любое из них могло в следующее мгновение исторгнуть из себя метательный снаряд или порцию холодной воды. Черный кот, безжалостно спихиваемый Ларочкой с ветки, цеплялся за нее когтистыми передними лапами и орал вдвое громче прежнего. Так смертельно раненный герой в индийском кино, чувствуя скорую и неминуемую гибель, повышает децибелы своей лебединой песни.

– Что там у вас с Серенечкой? – повторила изнывающая от любопытства Агата Григорьевна.

– У кого что, – сквозь зубы процедила воюющая с котом Ларочка. – Мы коротаем ночь порознь, каждый в своей компании.

В этот момент составлявший ей компанию черный кот наконец сорвался с ветки и с истошным воплем рухнул вниз. Негодующий кошачий крик затих в лопухах у основания дерева, и вместо него в ночи загремел исполненный подлинной страсти человеческий голос:

– Все, Манька, амба, тащи дедов обрез, пристрелю эту сволочь к чертовой матери, и будем спать!

– Не надо стрелять! – испуганно пискнула Ларочка.

– Странная у тебя компания! – неодобрительно заметила Агата Григорьевна, до слуха которой доносились отголоски человечьих и звериных криков.

– Пристрелю! – орал бессонный дядька.

Ларочка поспешно сунула мобильник в карман и спрыгнула с ветки в лопухи.

– Уяу! – дико взвыл придавленный черный кот.

– Стреляй, Вася! – отчаянно скомандовал высокий женский голос.

Ларочка схватила в охапку кота и в два прыжка унеслась из клумбы, попавшей под обстрел.

Ба-бах! – грохнуло наверху: Вася с Маней открыли огонь.

Однако они совершенно напрасно полагали, что после этого смогут спокойно уснуть. Выстрел разбудил и тех жильцов, которые умудрялись почивать под кошачьи песнопения. В доме одно за другим загорались окна, со стуком распахивались рамы, слышались возмущенные и встревоженные голоса.

– Все из-за тебя! – со злостью сказала Ларочка вырывающемуся черному коту.

Она выпустила его, с болезненным шипением потерла расцарапанную руку, отошла на безопасное расстояние от дома, населенного гневливыми и хорошо вооруженными гражданами, достала мобильник и позвонила Агате Григорьевне, чтобы закончить оборванный на полуслове разговор.

– Опоздали мы со знакомством! У вашего сына уже есть женщина! – обиженно сообщила она маме Серенечки.

– Да откуда она взялась? – Агата Григорьевна изумилась так глубоко и искренне, словно ее сын был космонавтом, отбывающим одиночное заключение на околоземной орбите. – Что еще за женщина? Тоже рыжая?

– Представьте себе, нет! Седая! – нервно хихикнула Ларочка.

– Платиновая блондинка, что ли? Неужели ее женское обаяние больше, чем твое? – недоверчиво спросила Агата Григорьевна.

– О нет, обаяние у нее так себе, но зато у нее есть другое преимущество, – желчно сказала Ларочка. – Богатейший опыт прожитых лет! Подруга вашего Серенечки – пенсионерка со стажем, на глазок ей лет семьдесят!

– Этого не может быть! Я своего сына знаю! – завела старую песню Агата Григорьевна. – Ты наверняка ошиблась. Вероятно, это соседская старушка зашла к Серенечке за солью.

– А также за хлебом и зрелищами! – ехидно поддакнула разочарованная Ларочка. – У вашего сына ночует большая компания, они веселились до полуночи, только-только улеглись.

– Ах, батюшки, опять топтали мой ковер «Кубанские узоры», он на полу в гостиной лежит! – Агата Григорьевна всплеснула руками, но тут же забыла о ковре, воспользовавшись возможностью обелить репутацию сына. – Значит, старушка с другими гостями пришла! Кто-то из Серенечкиных друзей привел с собой старенькую бабушку, которая боится оставаться дома одна. Поверь мне, пожилые люди часто испытывают страх одиночества.

– Старенькая бабушка пришла гораздо раньше других! – парировала Ларочка. – Сидя на лавочке во дворе, я прекрасно разглядела ее, когда она дышала свежим воздухом на балконе. Очень представительная старуха, прямо королева, мать ее так! Маргарет Тэтчер рядом с ней показалась бы замарашкой!

– Я знаю своего сына, – снова начала Агата Григорьевна.

– Еще не было семи часов вечера, как сын, которого вы знаете, вместе с бабкой, которую вы не знаете, уединились в спальне! – оборвала ее Ларочка. – Расположение комнат я знаю, вы сами мне планчик нарисовали! Шторы были не задернуты, свет в комнате горел, и я прекрасно видела, как ваш Серенечка на руках отнес бабку в постель!

– И что? – ахнула старшая подруга.

– И то! Свет погас! – Ларочка многозначительно помолчала. – Не спать же они легли, правда? В семь часов вечера!

– Да-а-а… – протянула Агата Григорьевна.

Впрочем, растерянность ее длилась недолго. Через пару секунд она вновь обрела командный тон и велела младшей подруге:

– Хватай такси и птичкой лети ко мне! Будем думать, как отбить Серенечку у этой бабки! Еще чего удумал, со старухой шуры-муры крутить, извращенец!

– Геронтофил! – злорадно поддакнула Ларочка, вспомнив соответствующее слово.

И поспешила выключить мобильник, прежде чем обиженная мама Серенечки начала уверять, что знает своего сына, он не такой…

Глава 6

Во сне я стояла в дверях редакторской и наблюдала, как по коридору телекомпании длинной вереницей идут старушки с зонтиками и узелками на палочках. Они поднимались по парадной лестнице и без остановок следовали прямиком к черному ходу.

– С бабками всегда так! Как приходят, так и уходят! – смутно знакомым голосом говорил кто-то за моей спиной. – Раз, два, три, четыре!

Старушек в коридоре было бесконечно много, но голос за спиной считал только до четырех, а потом сбивался и начинал сначала. Потом он вдруг сделался жалобным и спросил:

– Кыся, у тебя не найдется таблеточки от головной боли? Или даже двух таблеточек?

– А лучше трех! – слабо протянул еще один хорошо знакомый голос.

Я открыла глаза, мужественно преодолела порыв вновь зажмуриться, да покрепче, села и огляделась. Рядом со мной на диване лежал Колян. Поскольку он с головой укрылся простыней, я узнала его по носкам. Второй знакомый голос доносился из-под дивана. Преодолевая головокружение, я свесилась вниз и увидела Ирку и Моржика, распластавшихся на большом надувном матрасе. Подружка с кроткой мольбой смотрела на меня глазами, до краев наполненными страданием и обведенными синими тенями. Одну руку она уже сложила ковшиком, видимо, клянча у меня таблетку от головы. Моржик лежал неподвижно, навытяжку, как упавший навзничь оловянный солдатик. Он помалкивал и вообще производил впечатление человека, который свое уже отговорил.

– Все живы? – спросила я, спуская ноги с дивана.

Ирка и Колян ответили мне слабыми стонами с нотками отрицания, а Моржик неожиданно ясно и очень искренне произнес:

– «Панасунгиху» убить мало! Споила нас, зараза японская!

– А самой небось хоть бы хны! – плаксиво поддакнул Колян. – Дура железная!

Тут только я вспомнила, что коварный холодильник вчера подсунул нам добытый в Интернете рецепт экзотического коктейля из саке с сиропом манго, корицей и лакрицей, и мы имели дерзость его приготовить. Правда, в несколько измененном виде. Вместо саке взяли самую обыкновенную водку, вместо сиропа манго – жидкое тыквенное повидло, корицу заменили красным перцем, а за лакрицу, так как никто из нас наверняка не знал, что это такое, с грехом пополам сошла вареная сгущенка. Получившийся коктейль мы выпили до капли, но вкуса его я не помнила. Я вообще мало что помнила.

К примеру, я не помнила, кому принадлежит доносящийся с балкона женский голос, приговаривающий:

– И раз! Два! Три! Четыре!

А вот радостный детский смех, сопровождающий размеренный счет, я забыть никак не могла! Хохотал и взвизгивал Масянька.

Я на цыпочках подкралась к лоджии, поглядела сквозь тюлевую занавеску и увидела своего сынишку. В компании Татьяны Лариной он весело и с явным удовольствием делал утреннюю зарядку.

Лишняя одежда физкультурников не стесняла: на Масяне были только трусики, а на бабушке Лариной – шортики и маечка. Фигура у нее была отличная, со спины бабушку легко можно было принять за девушку. Осанка, посадка головы, разворот плеч, красивые и точные движения – все выдавало в Татьяне гимнастку со стажем.

Я уважительно пробормотала: «Да-а-а!» – и тихонько отступила, пока спортсмены меня не заметили. Судя по всему, Масе было весело и хорошо, поэтому я сначала сбегала в ванную, пока туда не образовалась очередь из желающих перейти к водным процедурам сразу после сна, минуя утреннюю гимнастику.

Когда я вышла из ванной, физкультурники уже перебрались в кухню. Они открыли новый холодильник и внимательно изучали его нутро, каждый на своем уровне. Невысокому Масяне досталась морозилка, в которой вообще ничего не было, а Татьяне повезло больше, она высмотрела в верхнем отсеке одинокое сырое яйцо и небольшую гроздь бананов.

– Есть совсем нечего, да? – сокрушенно спросила я. – Доброе утро, ничего не скажешь!

– Доброе утро, Леночка! – ласково откликнулась Татьяна, не заметив моего сарказма.

Вчера мы досадно не рассчитали и явно купили меньше еды, чем следовало. Все, что мы привезли с собой вечером, ночью было съедено. Вероятно, хитрый японский коктейль усилил аппетит, на который и так никто не жаловался. Бананы уцелели только потому, что лежали в непрозрачном овощном ящике, так что мы про них просто забыли.

– О «Панасунгиха», душа моя! – вкрадчиво воззвал к холодильнику Лазарчук, появившийся в кухне следом за мной. – Рекомендуй нам завтрак, пожалуйста!

Левой рукой он ласково погладил сияющий холодильный агрегат по огруглому золотистому боку, а правой нажал нужную кнопку. «Панасунгиха» задумчиво поморгала цветными лампочками и с большим апломбом сообщила:

– Свежие бананы вкусны и питательны!

– Бананы! – Лазарчук скривился, демонстрируя отвращение к вкусному и питательному фрукту.

– В бананах содержится много калия! – настаивала эрудированная «Панасунгиха».

Я протянула руку над плечом Лазарчука и сняла с верхней полки банановую гроздь. Холодильник недовольно цыкнул, провел ревизию оставшегося содержимого и после небольшой паузы сказал:

– Яйца – незаменимый источник белков.

– Яйцо! – внес поправку недовольный капитан. – Одно! А нас тут семеро с ложками!

Тем не менее он все-таки вынул из гнездышка на боковой полочке упомянутое яйцо. Холодильник печально щелкнул, траурно помолчал и не без грусти сказал:

– Сегодня у вас разгрузочный день.

– Ах, да ничего подобного! – красиво отмахнулась от пессимистично настроенного агрегата Татьяна Ларина.

Пока я плескалась в ванне, она успела переодеться в длиннополое коричневое платье с белым воротничком и снова смотрелась благородной институткой позднего бальзаковского возраста.

– Сейчас мы быстренько приготовим восхитительные блинчики, банановые, по роскошному рецепту моего собственного изобретения, – захлопотала деятельная старушка.

– У меня муки нет, – сурово шмыгнул носом Лазарчук.

– И не надо муки, в бананах очень много крахмала, – успокоила его Татьяна.

– И калия, – зачем-то напомнила я, с интересом наблюдая за кулинарными манипуляциями старушки.

С деятельной помощью Масяни она очистила бананы, размяла их вилкой, вбила в пюре яичко, добавила соду, несколько ложек несоленых панировочных сухарей, хорошенько все перемешала и переместилась к плите. Я зажгла огонь и поставила на него сковородку. Татьяна поблагодарила меня кивком, налила на сковороду масло и принялась жарить блинчики.

– У-м-м-м, как вкусно пахнет! – на два голоса подхалимски запели Колян и Моржик, просунув в дверной проем всклокоченные головы.

Всего через десять минут наша компания теснилась за кухонным столом, посередине которого стояло большое блюдо с горой аппетитных румяных блинчиков.

– Очень вкусно! – сказал Лазарчук, самозабвенно облизывая пальцы. – Должен признаться, я прежде недооценивал бананы!

– И домовитых старушек! – шепнула я ему на ушко. – Ты все-таки приглядись к Татьяне, иметь в хозяйстве такую бабушку, которая может сварить кашу из топора, большая удача!

Серега тут же сильно построжал и стал всех поторапливать, а в первую очередь – меня. Спешить, действительно было нужно, часы показывали восемь с минутами, а встречу любящим родственникам Татьяны мы назначили на девять утра.

Ирка с Моржиком и Колян с Масяней уехали на «Пежо», а нас с Татьяной Лазарчук повез на вокзал на своем драндулете, нахально претендующем на принадлежность к благородному семейству «Опелей».

Без пяти девять мы уже стояли на мраморном крыльце здания, увенчанного большими буквами, складывающимися в слова «железнодорожный вокзал», и с понятным волнением оглядывались по сторонам. То есть это мы с Лазарчуком нервно оглядывались и искусственно улыбались, а бабушка Ларина была, по своему обыкновению, невозмутима и величава.

– Тебе следовало уточнить место встречи, – попеняла я Лазарчуку. – Вокзал большой! Что, если любящие родственники нетерпеливо ожидают встречи где-то в другом месте?

– Позвони им, – признав справедливость моего замечания, попросил Серега.

Я послушно достала мобильник, нашла в памяти номер Татьяниного зятя, позвонила ему, но телефон вызываемого абонента был выключен. А ее сестра, номер которой тоже сохранился в памяти моего аппарата, просто не брала трубку.

– Делать нечего, стоим и ждем, – решил Лазарчук.

Улыбаться он перестал, а оглядывался теперь даже чаще прежнего, но это ничего не изменило. И в девять ноль-ноль, и в девять десять, и в девять пятнадцать мы по-прежнему стояли на крыльце втроем.

– Черт! – в сердцах выругался Серега. – Похоже, продинамили нас любящие родственнички! Вот негодяи!

– Мне на работу надо, – напомнила я. – Можно, я уже пойду?

– Да иди ты! – сердито отмахнулся грубый Лазарчук.

– А вы куда? – полюбопытствовала я.

– Я на службу, а бабушку придется домой отвезти, – с нескрываемым сожалением сказал Серега. – Придется вам, Татьяна Батьковна, коротать денек в компании «Панасунгихи»!

– Они найдут общий язык, – пробормотала я. – Будут обмениваться рецептами! Кстати…

Я посмотрела на Ларину, задумчиво потерла переносицу, перевела взгляд на Лазарчука и попросила:

– Позвони мне, когда будешь в управлении. Есть один интересный вопрос…

– По поводу? – сообразительный Серега незаметно показал глазами на Татьяну.

– Да-да, точно, – я кивнула, попрощалась с ними и заторопилась на работу.

Могла бы и не уходить! Мамай срочно погнал нас с Вадиком снять для «Криминального вестника» репортаж о трагическом ЧП, случившемся на железнодорожном вокзале меньше часа назад. Все та же линейная милиция скрепя сердце дала нам официальное разрешение вести съемку на стратегическом объекте, каким является вокзал, но перемещались мы по нему только в сопровождении хмурого квадратного дядьки-милиционера, похожего на большой несгораемый шкаф. Как и положено сейфу, секреты он хранил надежно, на мои вопросы отвечал лаконично, сквозь зубы и с таким выражением лица, что менее любопытный человек на моем месте потерял бы всякий интерес к происходящему, а менее терпеливый полез бы в драку.

Впрочем, ситуация была более или менее ясна и особых комментариев не требовала. На территории вокзала произошел несчастный случай. Какая-то женщина упала с моста над путями и насмерть разбилась о бетон платформы номер два.

– Вот тут она стояла! – быстро сориентировался на злополучном мосту мой оператор.

На крючке вычурной чугунной балясины ограждения флажком трепетал клочок ситцевой ткани в веселый цветочек.

– Она слишком далеко перегнулась через перила, не удержала равновесия и перекинулась вниз, – рассудил Вадик. – Уже в падении юбкой зацепилась за это декоративное безобразие, но все равно не удержалась и упала на перрон. Спрашивается, какого черта ей нужно было высовываться за борт?

Я живо вспомнила, как сама только вчера высматривала с моста Татьяну Ларину, и объяснила:

– Наверное, она кого-то искала. Понимаешь, с этого самого места можно охватить взглядом все платформы, но высота-то большая, хорошенько разглядеть кого-то внизу трудно, особенно в вокзальной суматохе. Погибшая машинально наклонялась и вытягивала шею, пока не грохнулась.

– Кстати, ей еще солнце глаза слепило, – сообщил Вадик, который и сам столкнулся с этой трудностью. Ситцевый флажок на чугунной загогулине он вынужден был снимать против света. – Сдается мне, это натуральный несчастный случай.

– Или самоубийство, – сказала я.

Не потому что так думала, а лишь для того, чтобы понервировать неразговорчивого дядьку-мента. Он сердито засопел и соизволил язвительно заметить:

– На самоубийство обычно не идут с полной кошелкой скоропортящихся продуктов!

– А что у нее было? – быстро спросил ненасытный обжора Вадик, непроизвольно сглотнув слюну.

– Домашняя сметана в банке, молоко, творог, корзинка малины, – добросовестно перечислил дядя-сейф.

– И еще, похоже, сырые яйца, не меньше десятка, – заметил Вадик, рассмотрев сверху подозрительные разноцветные пятна на перроне под мостом.

– Ты бы не перегибался через перила! – предупредила я.

Он поспешно отпрыгнул подальше от ограждения и, заметив мою усмешку, сказал:

– Здесь я уже все снял, можем идти вниз.

Мы спустились с моста, поснимали еще немного перрон, с которого уже убрали тело погибшей, и записали несколько интервью с гражданами. Все они единодушно требовали от вокзального начальства создать для пассажиров более безопасные и комфортные условия. Наш сопровождающий хмурился и кусал усы.

В линейном отделении милиции, как водится, желающих сделать программное заявление в объектив не нашлось, высокие чины отделались ритуальным закадровым обещанием разобраться и навести порядок. Верить им не стоило, потому что всего пару дней назад на том же самом вокзале произошла другая трагедия – мужчина угодил под поезд, упав с платформы.

– Этак, если каждую неделю по паре пассажиров грохать, за год до сотни покойников наберется! – ворчал Вадик уже по дороге в телекомпанию. – Придется вокзальному начальству свое кладбище на территории открывать!

Мне эти мрачные прогнозы очень не понравились, и я постаралась отвлечь напарника от безрадостных мыслей. Ничего лучшего мне в голову не пришло, и, чтобы круто сменить тему, я сказала:

– Вадька, ты не забыл, что у меня осталась та газета с бураховской мисс в знойных подсолнухах?

– У тебя?! – Оператор, как и следовало ожидать, моментально забыл о трагедии, оживился и заблестел глазами. – А Зинка сказала, что она ее в мусорку выбросила!

– Зинка соврала, бураховская газета у меня в столе лежит. Не хочешь ее забрать?

– Спрашиваешь!

Обогнав меня, пылкий поклонник станичной красотки первым ворвался в редакторскую и бесцеремонно полез в мой стол. Нахально обшарил ящики, нашел свою газету и попутно прихватизировал подвернувшуюся под руку пачку печенья. К печенью сама собой просилась чашечка чаю, поэтому Вадик не ушел из редакторской, а устроился с газеткой на диване. Ожидая, пока закипит электрочайник, он любовался портретом мисс «БС» на последней полосе и сокрушался, что у нас не бывает выездных съемок. Моего напарника вдруг со страшной силой потянуло из городских джунглей на природу, причем не куда попало, а строго на северо-запад – в станицу Бураховскую.

Насмешливо поглядывая на Вадика, закрывшегося газеткой, я невольно посматривала на первую полосу «Бураховского слова», где имелся ударный материал под названием: «Надои растут: буренки МТФ-14 идут на рекорд!».

Статью иллюстрировала фотография унылой коровьей морды с печальными глазами и губами-шлепанцами. Фотограф по каким-то своим соображениям оставил за кадром то место коровьего организма, которое имело прямое отношение к надоям. По портрету трудно было понять, шла ли конкретная буренка на рекорд непосредственно в момент фотосъемки. Однако по выражению морды чувствовалось, что большого спортивного азарта корова чужда и на трудовые подвиги ее тянет не личный героизм, а аппарат машинного доения.

Вдоволь налюбовавшись фотографией буренки с МТФ-14, я переключилась на другие материалы первой полосы. В подвале помещались сразу две заметки. Одна имела убойный заголовок: «После клинической смерти морская свинка стала ясновидящей!», другая называлась просто и без затей: «Школе искусств – быть!» К первой статье прилагалось фото упитанного хомяка, стоящего на перевернутом стакане на задних лапках, с воздетыми вверх передними конечностями и вдохновенной мордой, выражение которой позволяло предположить, что животное находится в глубоком трансе. Под снимком имелась подпись: «Теперь Хомку зовут Нострадамусом». Поскольку продолжение статьи было на второй странице, мне не удалось узнать, какого рода предсказания делает ясновидящая морская свинка. Зато маленькую заметочку про открытие станичной школы искусств я прочитала целиком, а заодно и рассмотрела фотографию с места события.

Это было хорошее репортажное фото, не постановочное, живое и очень эмоциональное. Толстяк в душной пиджачной паре с напряженным выражением лица кромсал явно тупыми ножницами красную ленточку, натянутую между столбами деревянного крыльца. Хорошо видна была вывеска «Бураховская школа искусств им. Л.Ф. Шишкаревой» и лицо дамы в кружевной шляпе и с букетом, терпеливо ожидающей возможности шагнуть на ступеньки. Толстяка с ножницами я не знала, а дамой с букетом была самозваная подружка суровых дней Сереги Лазарчука – Татьяна Ларина.

– Дай сюда! – я перегнулась через стол и вырвала из рук удивленного Вадика «Бураховское слово».

К сожалению, под заинтересовавшей меня фотографией подписи не было, но я была уверена, что не ошиблась. На снимке точно была Татьяна Ларина! Шикарная кружевная шляпа придавала ей особенно царственный вид.

– Отличная газета это «Бураховское слово»! – совершенно искренне похвалила я станичное печатное издание, ускоренно накручивая телефонный диск.

– А я что говорю! – поддакнул Вадик, продолжая любоваться красавицей в цветочном бюстгальтере.

– Капитан Лазарчук! – пробасила телефонная трубка.

– Серега, пляши! – радостно сказала я. – У меня для тебя хорошая новость!

– Какая, интересно? – безнадежно поинтересовался он.

По голосу чувствовалось, что он не ждет ничего хорошего ни от жизни вообще, ни от меня в частности.

– Я знаю, откуда приехала Татьяна Ларина! – торжествующе сообщила я. – Из Бураховской! Это станица такая в семидесяти километрах от города, районный центр, там есть своя газета, называется «Бураховское слово», и во вчерашнем номере я случайно нашла фотографию твоей старой доброй подруги!

– Лазарчук с ней знаком?! – подслушивающий Вадик вытаращил глаза и потыкал пальцем в фото мисс «БС», рискуя продырявить страницу. – Попроси, пусть и меня представит!

– Ты у меня сейчас сам преставишься! – прикрыв трубку ладошкой, пригрозила я напарнику. – Не мешай!

– В станичной газете помещена фотография Татьяны Лариной? – заинтересовался Серега. – А с какой стати?

– Она присутствовала на открытии станичной школы искусств, – объяснила я. – Стояла в роскошной шляпе и с букетом, похожим на банный веник, в первом ряду. Надо полагать, она не последний человек в своей станице.

– Ладно, я перезвоню, – с этими словами Лазарчук отключился.

Даже спасибо не сказал, неблагодарный!

– Т-с-с! – сказала я Вадику, увидев, что он открыл рот для нового вопроса. – Потом поговорим, ладно? Я жду звонка.

Долго ждать не пришлось, мой мобильник тренькнул на второй минуте молчания, но звонил вовсе не Лазарчук.

– Тетенька! – хнычущим голосом сказал какой-то представитель поколения пепси. – Я по ошибке на ваш телефонный счет деньги положил, сто пятьдесят рублей. Верните мне их, пожалуйста!

– Какие деньги, мальчик? – удивилась я.

И тут же вспомнила того юного вымогателя с дефектами речи, который вчера выжал стольник из малодушной Ирки. Впрочем, похоже было, что то был другой мальчик. Мой нынешний собеседник не картавил, не пришепетывал и не подсвистывал. Кроме того, этот второй малец заявил, что пополнил мой счет не на сто, а на сто пятьдесят рублей.

– Слышь, пацан, у вас там в школе эпидемия инфекционного склероза, что ли? – сердито спросила я.

– В школе у нас каникулы, – ответил беспамятный младенец. – Так вы вернете мне мои деньги?

– Не раньше, чем увижу, что они действительно поступили на мой счет! – отрезала я и выключила трубку.

Но телефон словно прорвало, звонки пошли один за другим.

Дзинь!

– Привет, у тебя есть свободное время? – скороговоркой спросила Ирка. – Хочу попросить тебя сходить со мной в интим-магазин.

– Куда?!

– В интим-магазин, – как ни в чем не бывало повторила подружка.

– Что, опять будем покупать одноразовую надувную женщину? – спросила я.

Был такой случай в нашей с Иркой общей истории, нам катастрофически не хватало для одной военной кампании третьей подруги, так мы купили в секс-шопе резиновую деваху, и она отвлекала внимание прохожих, пока мы с подружкой лезли в сумасшедший дом, а потом выводили оттуда пациента[1].

– Нет-нет, женщиной буду я сама! – категорически возразила Ирка. – Просто хочу прикупить каких-нибудь необыкновенных вещичек, чтобы оживить нашу с Моржиком интимную жизнь. В свете того, что землю стремительно заполоняют говорящие бытовые агрегаты, я намерена сосредоточиться на добросовестном и творческом выполнении супружеских обязанностей. Так ты пойдешь со мной в секс-шоп или мне одной позориться?

– Ладно, заезжай за мной к концу рабочего дня, займемся секс-шопингом, – согласилась я и отключилась.

Дзинь!

– Кыся, ты только не сердись, я спросить хочу. Ты случайно не знаешь, где мой мобильник? – робко спросил Колян.

– Ты опять где-то забыл телефон? – огорчилась я. – Попробуй позвони на него.

– Звонил, – признался муж. – Трубку взяла какая-то женщина. Я спросил у нее, куда я попал, а она говорит, что и сама хотела бы это знать. Похоже, какая-то сумасшедшая. Ты не помнишь, мы вчера, по пьяному делу, случайно к Топорковичу в гости не заходили?

Логику рассуждения супруга я поняла без объяснений. Наш добрый знакомый профессор Топоркович – главврач городской психиатрической больницы. Если бы Колян забыл свой сотовый в его заведении, у него был бы реальный шанс поговорить по телефону с Наполеоном, Клеопатрой и Александром Македонским.

– Вчера мы были только у Лазарчука, – напомнила я. – Думаю, ты сейчас общался с Татьяной Лариной, она как раз сидит у Сереги в квартире. Не волнуйся, я попрошу капитана привезти твой мобильник.

Дзинь!

– Тетенька! Верните мне сто пять…

– Брысь! – рявкнула я.

Дзинь!

– Ленка, ты не нашла ту бабульку, Татьяну Ларину? – озабоченно спросил наш режиссер Слава. – Представляешь, старушенция нам неправильный телефон оставила, я позвонил, а там какой-то сердитый мужик матом ругается!

– Это он умеет, – согласилась я, без дополнительных объяснений узнав в «сердитом мужике» капитана Лазарчука. – А зачем тебе понадобилась бабулька Ларина?

– Так ведь клиент выбрал на роль мамзель Маргариты именно ее! Ролик горит, снимать надо с разбегу, в студии все готово, а главной героини нет как нет! – Слава был близок к отчаянию.

– Отобьешь меня у Мамая от новостных съемок на вторую половину дня – привезу тебе бабульку Ларину! – быстро предложила я.

– Считай, уже отбил! – Слава легко согласился на простую бартерную сделку. – Машина с водителем в твоем распоряжении, только поторопись, у нас времени в обрез, ролик завтра уже в эфир идти должен!

– Мы теперь предлагаем клиентам суперскоростное изготовление рекламной продукции? – поинтересовалась я, свободной от телефонной трубки рукой сгребая в сумку разбросанное по столу мелкое барахло. – А что за ролик? Игровой?

– Геморрой! – простонал не в меру эмоциональный Слава. – Мне уже заранее плохо от этой работы!

Тут голос его неожиданно помягчел и сделался мечтательным:

– Вот, помню, делали мы рекламный ролик шубному магазину, вот это была работа! Длинноногие манекенщицы, роскошные меха! А тут старые бабки и жирный крем в поллитровых банках!

– Ролики – это не только ценный мех! – наставительно сказала я, искаженно цитируя известную юмореску. – Но и три-четыре килограмма высококачественного сала! В нашем случае – крема. Все, я поехала за бабкой! Жди меня, и я вернусь!

Глава 7

Не придумав ничего лучшего, капитан Лазарчук отвез навязавшуюся ему старушку к себе домой. Пакет с провизией, прикупленной мимоходом в соседнем продовольственном магазине, он занес в кухню, попросив Татьяну рассортировать продукты и набить ими золотистое брюхо холодильника.

«Панасунгиха», как природа, не терпела пустоты. Оставшись после приготовления банановых блинчиков без всякого съедобного содержимого, холодильник начал озвучивать тревожные и откровенно пугающие тексты. Стоило Лазарчуку с пакетом на секундочку заскочить в кухню, как «Панасунгиха» встрепенулась и зловеще сообщила:

– Человек может прожить без пищи сорок дней, но затягивать пост не рекомендуется!

– Спокойно, милая, разгрузочный день закончился, начинается загрузочный! – пообещал капитан, водружая на кухонный стол пакет с провизией. – Татьяна Батьковна, угомоните, пожалуйста, нашу японскую подругу!

Старуха завозилась в кухне, а Лазарчук вернулся в прихожую и там незаметно выдернул из розетки телефонный штепсель, чтобы странноватая бабулька не вздумала звонить куда-нибудь по межгороду или разорять хозяина затяжными экспедициями в Интернет на пару с компьютерно-грамотным холодильником.

– Я ушел, дверь захлопну! – крикнул он, уже удаляясь.

На лестнице, по которой безобразно опаздывающий на службу капитан скакал через три ступеньки, он разминулся с очень интересной барышней. Заглядевшись на рыжие волосы и аппетитные формы незнакомки, Лазарчук едва не сверзился со ступеньки и наступил на лапу толстому черному коту, который шел по пятам за девицей. Кот обиженно мявкнул, девушка оглянулась.

– Привет! – Лазарчук махнул ей рукой, заодно выправив равновесие. – Симпатичный у вас котик!

– Да, очень, – вежливо ответила рыжая девица. И, едва капитан повернулся к ней спиной, наклонилась и яростно прошипела в усатую кошачью морду:

– Отстань от меня, паршивец! Мало я вчера по твоей милости натерпелась?

– Ма-уло! – ответил бессовестный черный кот и нахально потерся о Ларочкину ногу.

– Наглец! – невольно усмехнувшись, сказала Ларочка и быстро зашагала на второй этаж.

На бронированную дверь квартиры Лазарчука она посмотрела лишь мельком, остановившись на резиновом коврике возле соседней квартиры. Кот неторопливо подошел, сел рядом, вытянул вперед черную лапу и стал вылизывать ее с таким старанием и удовольствием, словно это было эскимо в шоколаде.

– Брысь! – уже не надеясь, что нахальное животное ее послушается, сказала Ларочка и придавила кнопочку электрического звонка.

За дверью родился унылый тусклый звон и еще один размеренный звук, природу которого Ларочка поняла не сразу. Ей мешал кот, энергично скребущий задней лапой за ухом.

– Иду, иду! – надтреснутым колокольчиком продребезжал из глубины квартиры тонкий старческий голос.

Унылый размеренный звук постепенно усилился, и стало понятно, что это шаркают тапки. Загремели замки, засовы и запоры. Ими простая деревянная дверь была снабжена в таком количестве, что хватило бы и для оборудования элементарной системы безопасности небольшого средневекового замка.

– Кто там? – приоткрыв дверь на длину цепочки, спросила хозяйка квартиры.

– Я от Агаты Григорьевны, – конспиративно понизив голос, сказала Ларочка, чувствуя себя шпионкой на задании.

– Ах, вы та самая девушка, которая…

– Да! – нервно оборвала болтливую старушку «та самая девушка». – Это я.

– Заходите! – звякнула цепочка: последний рубеж обороны пал.

Маленькая кругленькая старушка в ярко-желтом махровом халате и с цыплячьим пухом на голове была похожа на новенький теннисный мячик. Она с шуршанием откатилась в сторону, пропуская гостью в прихожую. Наглый черный кот тоже переступил порог и взволнованно зашевелил усами, чутко принюхиваясь. В квартире витал характерный запах валериановых капель.

– Агаточка звонила мне и все-все рассказала. Конечно, я с удовольствием окажу вам помощь и всяческое содействие! Я обожаю любовные истории и детективные романы, а тут сразу и то, и другое! Два в одном! – запирая дверь на тридцать три замка, сказала разговорчивая старушка. – Скажите же, у вас уже есть план?

Ларочка пожала плечами. Четкого плана у нее не было, она собиралась действовать по ситуации.

– Какой симпатичный у вас котик! – справившись с замками, сказала восторженная старушка. – Это какая же порода?

– Гималайская! – брякнула Ларочка, глянув на белую «галочку», украшающую черную кошачью грудь.

Гималайский кот сделал умильную морду и сладенько мяукнул.

– Он… Он часть моего плана, – сказала Ларочка, неожиданно пожалев четвероногого пройдоху.

Кот стрельнул в нее зеленым глазом и, кажется, подмигнул.

– А как его зовут? – спросила старушка. – Кис-кис-кис!

Гордый зверь высокомерно отвернулся.

– Его зовут… – Ларочка внимательно посмотрела на угольно-черную морду с изумрудными глазами и острыми белыми клыками, кончики которых выглядывали из-под верхней губы. – Его зовут Вампир! Для друзей – просто Вамп.

– Гималайский Вампир! – восхитилась простодушная старушка. – А я Таисия Пална.

– А я Лариса, – запоздало представилась гостья.

– Ах, ну что же я вас в коридоре-то держу! – спохватилась радушная хозяйка. – Агаточка просила отвести вам дальнюю комнату. Идемте, я вас провожу.

В сопровождении старухи-хозяйки и кота, скоропалительно окрещенного Вампом, Ларочка прошла через загроможденную темной полированной мебелью гостиную в маленькую комнату, почти полностью занятую старомодным диваном-книжкой. На его деревянном подлокотнике болтались красные детские колготки, на мрачном коричневом покрывале ярким пятном выделялась кучка мелких игрушек.

– Правнучонок свое добро забыл, – объяснила бабулька, заметив, что Ларочка уставилась на колготки, «ноги» которых на сквозняке шевелились, как живые.

Ларочка мысленно позавидовала правнучонку, который мог себе позволить уйти из дома без штанов, и с неудовольствием поглядела на собственные ноги, потеющие в жару под плотной джинсовой тканью. Ноги были стройные, как две березки, и здорово походили на упомянутое дерево расцветкой, потому что не в меру общительный и при этом обильно линяющий черный кот уже оставил на белых штанах несколько клочьев черной шерсти.

– Ну не буду вам мешать. Устраивайтесь и зовите, если что понадобится, – сказала Таисия Пална, расценив Ларочкино молчание как проявление сосредоточенности.

Шаркая тапками, бабулька удалилась. Ларочка поплевала на ладонь, мокрой рукой собрала со штанин кошачью шерсть и выбросила меховой клок в открытое окошко.

– Мя-а! – с сожалением попрощался с частью своего волосяного покрова Вамп.

Он уже устроился на подоконнике, вытянувшись в лучах солнца, как растянутая на просушку кроличья шкура.

– Подвинься! – неласково сказала Ларочка, потеснила вольготно раскинувшегося кота и высунулась в окно.

Благодаря схеме, которую начертала для нее Агата Григорьевна, Ларочка знала, что за стеной отведенной ей комнаты находится кухня капитана Лазарчука. В летнюю жару все окна в доме были открыты, так что при желании можно было услышать, о чем говорят соседи. Соответствующее желание у Ларочки было, поэтому она села на подоконник, развернулась ухом к соседнему окну и обратилась в слух.

– Ящики для овощей пусты! – с трагизмом сообщил звонкий девичий голос.

– Сейчас, сейчас, я только вытряхну огурцы из пакета! – пообещала другая женщина, судя по голосу, пожилая.

– Отсутствие в рационе овощей и фруктов может привести к развитию авитаминоза и даже к возникновению цинги! – продолжала нервничать юная любительница растительных кормов. – А содержащаяся в овощах клетчатка способствует улучшению работы кишечника, а также регуляции и нормализации всех естественных отправлений организма.

– Интересно, о чьем кишечнике она так трогательно заботится? – язвительно поинтересовалась Ларочка у безразличного Вампа. – И кого жаждет спасти от авитаминоза, цинги и запоров?

В глубине души она начала сомневаться, что Серенечка Лазарчук – мужчина ее мечты. Ларочка не имела особого желания заниматься оздоровлением организма будущего мужа на самой ранней стадии зарождения отношений. Ей казалось, что правильно было бы сначала это здоровье слегка расшатать несколькими годами напряженной супружеской жизни. В данный момент она была решительно не готова решать проблемы выделительной системы неродного ей пока что человечка, и в этом смысле явно проигрывала заботливой звонкоголосой девице, засевшей в Серенечкиной кухне. Ларочка опасалась, что в сложившихся условиях не выдержит конкуренции. Разве что ее женское обаяние окажется более весомым?

– Вот огурцы! – слегка сердито сказала пожилая собеседница звонкоголосой девицы.

– Рекомендую приготовить огуречный салат с адыгейским сыром, яйцом и зеленью, – заметно подобрев, сказала барышня.

– Я подумаю, – пообещала ее собеседница.

А Ларочка фыркнула. Как ошибалась простодушная Агата Григорьевна, думая, что у ее сына в данный момент нет женщины! Да их у него как минимум две, и обе уже сидят в квартире, обживаются и готовят Серенечке харчи!

– Прямо султан какой-то! – заглазно обругала Ларочка капитана Лазарчука. – Младшая жена дает советы по здоровому питанию, старшая готовит еду, а потом обе наперебой кормят мужа и повелителя с ложечки и вытирают ему небритые щечки салфеточкой!

Представив себе эту сцену, она снова фыркнула, а потом задумалась, стоит ли ей вообще бороться за место в гареме многоженца Лазарчука, даже если там найдется вакансия. В принципе как жена Ларочка вполне могла пожертвовать рутинными дневными работами ради творческих ночных, каковые ей были бы как раз по плечу и всем прочим частям организма…

Она замечталась, да так основательно, что не заметила, как задремала на теплом подоконнике бок о бок с мурчащим Вампом. Хорошо, хоть в окно не вывалилась! Разбудил разнеженную теплом и фантазиями рыжую красавицу приглушенный звонок. «Динь-дилинь» – слышалось из соседнего окна.

Смекнув, что в отсутствие хозяина в дом пожаловали гости, Ларочка сверзилась с подоконника, метнулась через гостиную в прихожую, прильнула к дверному «глазку» и успела увидеть, что в квартиру Лазарчука вошла еще какая-то женщина.

– Три девицы под окном пряли поздно вечерком! – пробормотала разведчица, рысцой возвращаясь в дальнюю комнату.

Бабулька, засевшая в кресле с вязанием, проводила ее заинтересованным взглядом.

– Мау? – спросил потревоженный Вамп, открыв один глаз.

– Цыц! – сказала ему новая хозяйка и снова высунула в окно ухо, но ничего нового не услышала.

Видно, дамы ушли из кухни. Через пару минут у соседей хлопнула дверь. Ларочка снова полетела в прихожую, на бегу ловко перепрыгнув через шерстяную нить, тянущуюся от убежавшего в угол клубка. Потрясенная такой активностью, Таисия Пална только озадаченно моргнула.

В «глазок» Ларочка увидела спины двух особ явно женского пола: обе были в платьях, только одна подметала подолом лестницу, а у второй юбка даже не прикрывала коленей.

– А упала, Б пропала, кто остался на трубе? – пробормотала она, перепрыгивая через нитяной барьер в обратном направлении и возвращаясь на свой наблюдательный пункт.

Ей было интересно узнать, какая из женщин полигамного семейства Лазарчука осталась на хозяйстве. Из кучки детских игрушек Ларочка вытащила блестящий шарик на длинной тонкой резинке, заканчивающейся петелькой. Петлю она надела на запястье, шарик сжала в кулаке, высунула руку подальше в окно, прицелилась и метким броском запулила увесистый мячик в ограждение балкона, примыкающего к соседской кухне.

Шарик врезался в пластиковую обшивку и отлетел обратно, а балкон загрохотал, как боевой африканский тамтам. Разбуженный шумом Вамп взметнулся с подоконника и по параболе улетел за диван. Ларочка, ожидавшая скорого появления на балконе испуганной и встревоженной женщины, была разочарована. Либо третья подруга Серенечки была глухой, как пробка, либо обладала поразительной невозмутимостью и устойчивостью к внешним раздражителям.

– Буддистка какая-то!

Ларочка передернула плечами, вообразила себе даму номер три сидящей посреди ковра «Кубанские узоры» в позе лотоса и почесала в затылке. Воображаемый гарем Серенечки Лазарчука виделся ей довольно интересным заведением. Пожалуй, за этого султана-капитана стоило побороться!

– Однако здесь мне развернуться не дадут! – убежденно сказала Ларочка и автоматически расправила плечи, отчего ее женское обаяние стало особенно очевидным. – Я смотрю, тут конкуренция почище, чем в мире модельного бизнеса! Придется перенести контакт на нейтральную территорию.

Очевидно, это хваленая женская интуиция подсказала Ларочке следующий ход. Дальнейшее развитие событий подтвердило правильность ее действий.

Она вежливо попрощалась с любопытной Таисией Палной туманной фразой:

– Я пока ухожу, до свидания! – и в компании неотвязного черного кота двинулась вниз по лестнице длинным шагом от бедра.

Хорошо выспавшийся Вамп чувствовал здоровый кошачий голод и первым ощутил приближение капитана Лазарчука, взбегавшего вверх по ступенькам с надкушенным хот-догом в руке. Расовая ненависть кота на «горячих собак» не распространялась. Уловив сосисочный аромат, Вамп вытянул шею и уставился на человека с бутербродом круглыми желтыми очами, каждое из которых гипнотизировало пешехода не хуже, чем средний глаз светофора.

Однако занятый своими мыслями и бутербродом капитан двойного сигнала «Внимание!» не заметил и продолжал подниматься до тех пор, пока не увидел стоящую на его пути Ларочку. Узнав Лазарчука, она прекратила спуск, скрестила руки под грудью и стала похожа на фольклорную красавицу, несущую впереди себя пышный каравай. До полноты картины в декольте не хватало расписной деревянной солонки. У стройных джинсовых ног красотки стоял, нервно подергивая пушистым хвостом, большой черный кот, на меховой груди которого белела галочка, похожая на эмблему фирмы «Найк». Это добавляло сказочному животному боевого спортивного задора. Сразу чувствовалось, что кот в равной степени готов пойти хоть направо с песней, хоть налево со сказкой, хоть прямо с саблезубыми клыками наголо.

– Здрасьте! – заметно оробев при виде сказочной красавицы с ученым котом, промямлил капитан Лазарчук сквозь непрожеванный кусок горячей сосиски.

– И вам того же, – отозвалась Ларочка, тоже слегка растерявшись.

Разумеется, капитан не забыл, что уже встречал эту странную парочку – девушку и кота – пару часов назад, только тогда они шли вверх по лестнице, а сам он спускался. Профессиональный сыщик не удержался от вопроса:

– Вы в нашем доме к кому-то в гости приходили?

– Мы в вашем доме квартиру снять хотели, – выдала домашнюю заготовку Ларочка.

Вамп, поддерживая легенду, наскоро разыграл пантомиму «Голодаем и скитаемся»: опустил хвост, тесно прижался мохнатым боком к ногам хозяйки, жалобно мяукнул и с робкой надеждой взглянул на Лазарчука. Тот не выдержал, отдал коту недоеденную сосиску и, вновь превратившись из сыщика в галантного кавалера, игриво сказал Ларочке:

– Если вам жить негде, то у меня трехкомнатная квартира, считай, пустая…

– Это у вас-то квартира пустая? – фыркнула она, не сдержавшись. – Да у вас там теток – как в женской консультации!

Лазарчук, никогда не бывавший в женской консультации, не знал наверняка, много ли там теток, но совершенно точно помнил, что в его квартире сидит одна-единственная бабка неизвестного происхождения. Кавалер вновь уступил место сыщику, и капитан с легким подозрением спросил:

– Откуда вам знать, кто у меня живет?

– Я слышала, как ваши женщины препирались по поводу меню! – высокомерно ответила Ларочка. – Одну из них очень беспокоил дефицит в вашем рационе свежих овощей.

– А! Так это моя «Панасунгиха» опять разболталась! – развеселился Лазарчук.

– «Панасунгиха»? Необычное имя, – колко заметила девушка.

– Азиатское, – самодовольно усмехнулся капитан.

– Она желтая? – сморщила нос Ларочка, из ревности скатываясь в расизм.

– Скорее золотистая.

– А вторая какая? – тут же спросила она, не на шутку разохотившись побольше узнать об интернациональном султанско-капитанском гареме.

– Какая вторая? – не понял Лазарчук.

– Та, которая ушла с третьей.

– Татьяна с кем-то ушла? – Обеспокоенный капитан вовсе забыл кокетничать и невежливо повернулся к собеседнице спиной, уже в пируэте сдергивая с поясного ремня мобильник. – Алло, Ленка! Это ты бабульку из дому увела?

– Итак, она звалась Татьяной! – пушкинским стихом, щедро приправленным собственной желчью, сказала раздосадованная Ларочка черному коту. – А третья, стало быть, Ленка.

Она проводила сожалеющим взглядом стремительно убегающего капитана, пожала плечами и сказала еще:

– Остается утешаться тем, что две бабы из трех – мои соплеменницы. С колоритной азиаткой, возможно, придется повозиться, но у наших русских баб я, если надо, завсегда мужика отобью, нет вопросов! – И с этими словами Ларочка воинственно вздернула грудь, которая в ее личном арсенале числилась эффективнейшим оружием ближнего боя.

Глава 8

– Повтори еще раз, что она должна сказать? – спросила я Славу, ободряюще потрепав по бязевому плечу Татьяну Ларину.

Наша дряхлая старушка дебютировала в роли мамзель Маргариты, образ которой виделся нашему гениальному режиссеру весьма занятным. Для съемок Татьяну облачили в хрустящий белый халат и крахмальный чепец, похожий на большой бумажный самолетик. На носу новоявленной актрисы игрушечным велосипедиком повисли круглые очки в простой железной оправе. Под жестким воротником строгого халата пестрел шелковый шарф, завязанный под горлом пышным кошачьим бантом. Шарфик был голубенький, в меленький белый горошек, он отражался в стеклах оптического прибора частой рябью, и казалось, что Татьяна спрятала глаза за двумя чайными ситечками. Очки пришлось приспустить на самый кончик носа, откуда они норовили упасть, что актрису здорово нервировало.

– Она должна сказать следующее! – Слава заглянул в шпаргалку с текстом. – Читаю, слушайте: «Я сама выращиваю зеленый щавель и хрен, сок которых богат витаминами и незаменим в изготовлении крема-скраба «От бабушки». Ничего сложного! Элементарный текст! Неужели его так трудно повторить?

Слава требовательно уставился на Татьяну. Она смутилась, потупилась, и очки-велосипед воспользовались возможностью скатиться на пол.

– Ничего сложного! – подтвердил Вадик. – «Я сама выращиваю зеленый хрен, который незаменим для бабушек!» Кто бы спорил, простая житейская правда, высказанная с необычной, но достойной всяческого уважения прямотой!

– Ничего подобного, ты все переврал! – возразил второй оператор, Женька, выполняющий обязанности осветителя. – Надо так: «Я сама выращиваю хреновый щавель, который богат витаминами, необходимыми бабушкам!»

– Да нет же, братцы, вы путаете! «Я сама готовлю зеленый салат с кремом и крабами», что-то в этом духе! – выдал свою версию видеоинженер Дима.

Слава злобно оглядел зубоскалов, которые выглядели вполне искренними, и перевел испепеляющий взор на меня.

– А я вообще запомнила только главное: мы рекламируем какой-то хреновый крем! – призналась я.

– Читаю еще раз! – вскричал Слава, вновь устремляя пламенный взор на бумажку, которая не возгорелась от этого только потому, что была влажной: в творческом угаре режиссер неоднократно вытирал ею пот со лба. – «Я сама выращиваю…»

Дзинь! Я спешно цапнула свой мобильник.

– Алло, Ленка, это ты бабульку из дому увела? – сердито спросил меня Серега Лазарчук.

Я открыла рот, но не успела ничего ответить.

– У кого мобильник?! – раненым буйволом взревел режиссер, обегая присутствующих мутным взглядом сквозь перекосившиеся очки. – Я же просил всех выключить телефоны!

– О пардон, – виновато сказала я и поспешно выключила трубку, не потрудившись ничего объяснить Лазарчуку.

– Совершенно невозможно работать! – ярился Слава. – О боже! Ну какое творчество может быть в таких условиях!

Вопрос был риторический, но Вадик с готовностью ответил на него:

– Хреновое творчество!

Слава бешено зарычал, и оператор успокаивающе добавил:

– Которое необходимо бабушкам, как витамины!

– Я сама выращиваю зеленый щавель и хрен, сок которых богат витаминами и незаменим в изготовлении крема и скраба «От бабушки», – подала голос единственная среди нас бабушка. – Правильно?

– Дорогуша! – обрадовался режиссер. – Как я рад, что хоть кто-то одержал победу в борьбе со склерозом! Вадик, закрой рот, включи запись, работаем!!!

Трудную фразу про хрен со щавелем записали с шестого раза.

– Скажи мне, ради бога, что такое скраб? – тихо спросил меня Вадик в паузе между дублями. – А то я пытаюсь представить себе, как бабушки где-то как-то скребут себя хреном, и получается такое жесткое порно, что аж самому страшно!

Он в ужасе зажмурился. Я не выдержала и засмеялась, и нервный Слава тут же начал орать, что ему мешают творить.

– У моей жены есть скраб, – авторитетно сказал Женька. – Это, скажу я тебе, очень странная штука, вроде жидкой наждачки: такая липкая мазюка не то с толчеными абрикосовыми косточками, не то с дроблеными крабьими клешнями… В данном конкретном случае, я так понимаю, применяется тертый хрен.

– Зеленый и сочный хрен! – напомнил Вадик и снова зажмурился в карикатурном ужасе, не справившись с наплывом смелых эротических фантазий.

– Финальная фраза: «Крем «От бабушки» – второе дыхание вашей красоты!» – перекрывая наши голоса, проревел Слава. – И если кто-нибудь сейчас скажет: «Последнее издыхание вашей красоты!», я буду драться! Довольно неконструктивной критики! Заказчик ждет от нас не хиханек-хаханек, а добротной рекламы своему высококачественному продукту! – С этими словами он почему-то снова посмотрел на меня, и я не удержалась от реплики:

– Насчет качества я вообще-то молчу. Мне хреновый крем незнаком, я ромашковым пользуюсь.

– Это потому, что ты еще не бабушка! – мгновенно разговорился Вадик. – Не доросла еще!

– Ага, не оценила живительной силы сочного хрена! – поддакнул ему Женька.

– Молчать!!! – заорал взбешенный режиссер. – Ленка, выйди вон из студии и не мешай нам работать!

– Нашел крайнего! – обиженно буркнула я, но перечить не стала и послушно вышла в коридор.

Мне уже надоел этот спектакль, кроме того, хотелось поговорить с Лазарчуком. Еще утром на вокзале меня посетила одна интересная мысль, которой имело смысл поделиться с капитаном.

– Слышь, Серега? По-моему, бабулька Ларина придуривается! – без предисловия начала я. – Нет у нее никакого склероза!

– Обоснуй! – потребовал Лазарчук.

– Склеротические старушки очень быстро забывают, что с ними было вчера, но отлично помнят дела давно минувших дней, преданья старины глубокой!

– Без поэзии, пожалуйста! – попросил капитан. – С некоторых пор у меня аллергия на Пушкина.

– Я говорю, у нашей пожилой подруги беспамятство какое-то нетипичное. Она не может вспомнить, где ее дом и кто ее родственники, зато трудный текст рекламного ролика отскакивает у нее от зубов! Вчера у тебя дома она познакомилась с кучей гостей и сегодня не перепутала ни одного имени! Это странно! Либо склероз у бабули Лариной какой-то особый, либо она просто притворяется беспамятной! – заключила я.

– Зачем ей притворяться? – не понял Серега.

– Да мало ли! Может, она надеется под этим предлогом задержаться у тебя в квартире подольше! Не выгонишь же ты на улицу беспамятную старушку?

– На улицу не выгоню, – согласился Лазарчук. – Но под крылышко к родственничкам отправлю незамедлительно!

– Ты нашел ее крылышко? – обрадовалась я. – То есть родственников?

– С твоей помощью, дорогая.

В кои-то веки капитан Лазарчук изволил признать мои заслуги! Я зарделась и расплылась в улыбке, с трудом преодолев порыв вскричать: «Рада стараться!»

– Спасибо за наводку, я проверил, в станице Бураховской действительно есть большое семейство Лариных, и Татьян там аж три: бабка, мать и дочка.

– По одной пушкинской героине на каждое поколение! – развеселившись, хохотнула я.

– К сожалению, телефончика у них там нет, но адресок я добыл и сегодня же отвезу бабульку на родину предков! – похвалился капитан. – Прикол: они живут на улице Пушкина! Кстати, ты мне не ответила, Татьяна Батьковна сейчас с тобой?

– Она у нас в студии, снимается для рекламного ролика.

– Долго еще? – нетерпеливо спросил Лазарчук, которому явно хотелось побыстрее воссоединить бабушку Ларину со всей ее большой семьей, проживающей на улице имени солнца русской поэзии.

– За час, я думаю, закончат.

– Я приеду, – пообещал капитан.

На том и порешили. Поскольку режиссер Слава выполнил свое обещание и организовал мне свободное время на всю вторую половину дня, я могла с чистой совестью посвятить его лучшей подруге. Тем более что разговоры на хреновую тему уже морально подготовили меня к походу в секс-шоп.

– Я свободна и могу ехать с тобой куда захочешь! – сказала я Ирке, позвонив ей на мобильник.

– Отлично, – довольно мрачно ответила она. – Я буду у тебя минут через пятнадцать, спускайся во двор.

За четверть часа я успела еще раз побеседовать по телефону с мальчиком, упорно требующим с меня сто пятьдесят рублей. Он сам позвонил мне и затянул свое жалобное: «Тетенька, отдайте мне деньги!», но тетенька в моем лице была строга и бескомпромиссна. Я снова пообещала дать пацану денег только в том случае, если названная сумма действительно придет на мой счет. Тут малец начал не по-детски ругать оператора сотовой связи, и мне пришло в голову, что мальчик-то вовсе не паинька! Что, если он просто мошенничает? Я потребовала, чтобы пацан позвал к телефону мать или отца, и мой юный собеседник тут же отключился.

– Ты отдала стольник телефонному мальчику? – первым делом спросила я подругу, встретив ее во дворе.

– Отдала, но не лично, – ответила Ирка. – Когда он приходил, меня в офисе не было, я в кондитерской сидела. В «Сан-Пигаль» появились потрясающие рогалики с кремом «Шампань». Невероятно вкусные, просто сенсация!

Иркина сенсация мгновенно заставила меня позабыть обо всех менее важных событиях дня, включая склеротического мальчика, прорезавшегося в моем телефоне, и беспамятную бабушку, вылупившуюся из Интернета у Лазарчука.

– Так, может, закатимся в кондитерскую после секс-шопа? – с надеждой спросила я подругу. – Или ты уже от пуза налопалась шампанских рогаликов?

Ирка энергично помотала головой, но было непонятно, с чем именно она категорически не согласна – с предложением закатиться в кондитерскую или же с утверждением, будто вкусными рогаликами можно наесться до отвала. Зная Ирку, у которой «отвал» наступает не раньше, чем она прикончит дюжину пирожных, я склонялась ко второму варианту и не ошиблась.

– Мы с тобой вообще не поедем в секс-шоп! – объявила подруга.

– И правильно! – обрадовалась я, смекнув, что маршрут нашего культпохода меняется к лучшему, в пользу кондитерской. – Чего мы в этом секс-шопе не видели? Центральная витрина точь-в-точь похожа на прилавок колбасного магазина!

– Колбасный магазин – это хорошо! – машинально заметила Ирка.

Из сказанного логически вытекало, что секс-шоп – это плохо, и мне стало интересно, почему подружка так резко поменяла свои планы. Я спросила ее об этом, когда мы устроились за столиком кондитерской, и она важно ответила:

– Я проанализировала ситуацию и поняла, что наша с Моржиком интимная жизнь налажена идеально. Проблема в другом. Мой муж обзавидовался на «Панасунгиху», потому что она способна грамотно организовать Лазарчуку образцово-показательное питание.

– А ты разве не способна? – совершенно искренне удивилась я. – Да ты же регулярно готовишь горячие обеды из четырех блюд с десертом! И Моржик их лопает так, что только за ушами трещит!

– Но он толстеет! – трагически заявила Ирка. – И потому все меньше склонен считать мое меню образцово-показательным!

С этими словами подружка затолкала в рот целый рогалик и замолчала. Я влезла в паузу с новым вопросом:

– Неужели Моржик хочет кушать диетический супчик из протертого шпината?

– Не хочет и не будет, в том-то и беда! – вздохнула Ирка, едва не сдув кремовую пенку с кофе. – Жрать он хочет по-прежнему, но при этом желает пребывать в уверенности, что каждая съеденная им котлета способствует оздоровлению организма! Что же мне делать?

– Дорогая, да ведь ты сама уже ответила на свой вопрос! – Я всплеснула руками, в каждой из которых было зажато по рогалику. Ирка уничтожала вкусные кондитерские изделия с такой скоростью, что я решила отделить свою долю заранее. – Моржик не мечтает о здоровом питании, он просто хочет думать, что питается именно так! Позволь ему счастливо заблуждаться!

– Прости, не поняла? – Ирка шумно хлебнула кофе и задумалась, опасно держа чашку на весу.

– Чашку поставь, – попросила я. – Объясняю. Зачем ты просишь мужа совершить какой-нибудь маленький домашний подвиг вроде починки утюга или замены перегоревшей лампочки, если прекрасно знаешь, что сама сделаешь это в два раза быстрее и лучше?

– Потому что мужчине полезно думать, что он совершенно незаменим в хозяйстве и это беспомощное создание – жена – живет за ним, как за каменной стеной! – не задумываясь, ответила Ирка. – Это заблуждение держит мужчину в тонусе и добавляет ему самоуважения.

– Вот! – подхватила я. – Так держи же его в тонусе рассказами о том, как полезна та пища, которую он любит, и не надо менять меню!

– Моржик любит шашлык, жареную картошку и селедку под шубой! – напомнила Ирка. – А я могу аргументировать только пользу шубы, да и то не селедочной, а меховой. Я как раз присмотрела себе в салоне «Снегурушка» чудесный полушубок из голубой норки, воротник такой, знаешь, кругленький, рукава буфами и пуговки перламутровые…

– Не отвлекайся, пожалуйста! Вернемся к шашлыку, картошке и селедке, – потребовала я. – Тут главное – запомнить пару-тройку ключевых фраз, в которых меняются только отдельные слова, – собственно, названия блюд. Обозначим еду каким-нибудь условным звукосочетанием, скажем… м-м-м…

– Ням-ням! – подсказала Ирка, после чего мощным укусом ополовинила пятый по счету рогалик и уплела его с соответствующим плямканьем.

– Пусть будет «ням-ням», – согласилась я. – А пользу для здоровья обозначим, например, словечком «ля-ля». Тогда универсальная формула звучит так: «Ням-ням очень полезно для ля-ля».

– Шашлык очень полезен для потенции! – быстро сориентировалась Ирка.

Я одобрительно кивнула:

– И еще одну заготовка запомни: «Ням-ням – незаменимый источник жу-жу».

– Мясо – незаменимый источник строительного материала для мышечной массы! – вдохновенно изрекла Ирка.

– «Ням-ням чрезвычайно богато му-му»! – я выдала на-гора еще одну болванку.

– Картофель чрезвычайно богат крахмалом! – лихо обточила чушку Ирка. – Чистая правда, между прочим. Хотя я не знаю, какая от крахмала польза. Кажется, он помогает от диареи.

– Какая-нибудь польза наверняка найдется, – уверенно сказала я. – Надо бы тебе почитать специальную литературу. Справочник диетолога, например.

– Прямо сейчас заеду в книжный магазин и куплю! – Подружка залпом допила кофе и привстала, но я жестом остановила ее.

– Погоди секундочку! – У меня зазвонил телефон. – Алло?

Серебристая трубка молчала, как рыба, а заливистый звон продолжался. Тут только я поняла, что трезвонит мобильник Коляна, который он забыл у Лазарчука, а я забрала, когда приезжала за Татьяной Лариной.

– Алло? – повторила я, поменяв трубку.

– Дяденька! – заныл ломкий юношеский голос. – Я по ошибке на ваш счет сто рублей положил!

– Молодой человек! – крепко рассердившись, железным голосом пробряцала я. – Это уже переходит всякие рамки! Что за шутки? Хватит нас донимать!

Я резко выключила трубку и швырнула ее в сумку. Любопытная Ирка раздумала уходить и плотно присела на стул.

– Очередной телефонный мальчик! – сердито выдохнула я и злобно укусила последний рогалик. – Хочет получить сто рублей с Коляна, это его мобильник.

– Тот же самый мальчик или уже другой? – заинтересовалась подружка.

– Третий! Первый звонил тебе, второй – мне, третий – Коляну! Хотя третий мог быть и первым, я же его голоса не слышала… Два голоса совершенно точно разные, но текст озвучивают один и тот же, похоже, это какая-то детская мафия! – рассердилась я. – Интересно, они всем подряд звонят или только нашу компанию преследуют?

– Надо поспрашивать у народа, – предложила Ирка и наконец встала со стула. – Все, мне пора. Я должна еще в книжный магазин заехать и в парикмахерскую, а потом полезных для здоровья мяса с картошкой на ужин нажарить. А ты на работу или уже домой?

На работе меня сегодня уже не ждали, так что я попросила подружку забросить меня домой. Сменила на посту няню, собрала ребенка на прогулку и выдвинулась с ним в парк. Гуляла, внимательно приглядывая за малышом, и между делом думала о звонках телефонных хулиганов-вымогателей. Можно ли на таком простом трюке построить прибыльный бизнес? С одной стороны, сто рублей – небольшие деньги, разбогатеть трудно. С другой стороны, именно потому, что деньги небольшие, нормальному человеку проще отдать плачущему попрошайке наличные, чем заморачиваться с переводом средств на счет. А если поставить сбор «стольников» на поток, можно собрать вполне приличную сумму. Нужно только иметь обширную базу данных телефонных номеров, причем не стационарных, а мобильных. Вопрос: где предприимчивые детишки разжились этой закрытой информацией? Я решила, что мы с Иркой должны опросить друзей-знакомых, чтобы выяснить, кто из них еще попал на крючок юных вымогателей, и попытаться найти закономерность. Может, все жертвы обслуживаются у одной операторской компании, а малолетние любители стольников имеют там своего человека и через него добрались до базы данных? Я, правда, слышала, что разнообразные базы данных, в том числе и телефонные номера абонентов компаний мобильной связи, можно за пару тысяч рублей купить на рынке, где продают пиратскую аудио– и видеопродукцию, нелицензионные компьютерные программы и игры. Но две-три тысячи рублей для детишек немалые деньги – это раз. Второе: если бы они заплатили пару «штук» за базу данных, то сшибали бы с доверчивых граждан не по стольнику. Побольше брали бы, чтобы окупить накладные расходы.

Когда Колян вернулся с работы, я рассказала ему о телефонном «разводе на бабки» и предупредила, что откупаться от приставучих мальчиков сторублевкой не рекомендуется.

– Нельзя потакать дурным наклонностям, мы должны попытаться перевоспитать этих испорченных деток! – торжественно заявила я, широко взмахнув дырявой ложкой, которой выуживала из кастрюли фабричные пельмени.

– В нашей маме проснулся педагог! – объяснил Колян Масяне.

– Доброе утро! – сказал проснувшемуся в маме педагогу вежливый ребенок.

– Я бы предпочел, чтобы в нашей маме проснулся повар! – добавил его папа, недвусмысленно намекая на то, что он не в восторге от полуфабрикатов.

– Продукты глубокой заморозки очень полезны для здоровья! – отбрила я. – Начинка полуфабрикатных пельменей чрезвычайно богата соевым белком!

Колян впечатлился моей эрудицией и замолк.

– Коля будет есть пельмени! – сообщил Масяня, подкрепив этим заявлением мои доводы в пользу полуфабрикатов.

– Папа тоже будет, – со вздохом согласился Колян. – Больше-то все равно ничего нет!

Придя, таким образом, к согласию, мы мирно поужинали, после чего папа с сыном отправились играть в компьютерную игру, а я нехотя переместилась к мойке и принялась за мытье посуды. От этого увлекательного занятия меня оторвал Лазарчук.

Он вломился в нашу квартиру без стука, впопыхах наступил на машинку, которую Мася оставил в прихожей, и вкатился на ней в гостиную, как на роликовом коньке. Эффектное вторжение капитана в наше мирное жилище я отследила краем глаза и не сразу присоединилась к аплодисментам, которыми наградили второго в истории – после дяди Степы – милицейского конькобежца Колян с Масяней. Я поспешно вытерла мокрые руки полотенцем, прошла в комнату и вопросительно уставилась на Лазарчука, который беспрепятственно домчал на игрушечной машине до дивана и очень удачно на него упал.

– Извиняюсь, если я не вовремя, – буркнул Серега, сообразив, что вломился и без предупреждения, и без разрешения.

– Мы тебе всегда рады! – успокоил его Колян.

Лазарчук, на лице которого особой радости не замечалось, признательно кивнул ему и перевел взгляд на меня. Взгляд был откровенно затравленный.

– Что еще? – спросила я, сообразив, что у Сереги случилась какая-то новая неприятность.

– Она отказывается возвращаться домой! – в отчаянии воскликнул Лазарчук и в сердцах бухнул кулаком по дивану, что, впрочем, не произвело на диван никакого впечатления. На меня, признаться, тоже. – Бабушка Татьяна Батьковна категорически не желает ехать в Бураховскую, не повидав хворого Сергея Петровича!

– Это еще кто такой? – спросил Колян.

– Это я! – выкрикнул Лазарчук, после чего зажмурился и рухнул в подушки.

Вид у него при этом сделался действительно весьма и весьма нездоровым.

– А чем ты болен? – забеспокоился мой муж.

Лазарчук открыл один глаз и посмотрел на меня.

– Рожей, – вынужденно призналась я.

На Серегину рожу в этот момент стоило посмотреть!

– Давай специально для бабули Лариной устроим спектакль, – быстро сказала я, чтобы превратить стремительно назревающие разборки в конструктивную беседу. – Найдем среди пациентов инфекционной больницы подходящего старичка, ангажируем его и представим Татьяне как Сергея Петровича Лазарчука. Пообщаться плотно они все равно не смогут, в инфекционке посещения запрещены, «дедушка Сережа» бабушке Тане в лучшем случае ручкой в окошко помашет и головушкой приветливо покивает. А Татьяна Батьковна успокоится и тихо-мирно уедет в свою родную Бураховскую!

– План хороший, но ничего не получится, – мрачно сказал Лазарчук, вынырнув из диванных подушек. – Поздно! К сожалению, я уже сказал Татьяне Батьковне, что Сергей Петрович Лазарчук после долгой и продолжительной болезни скончался!

Тихо ахнул Колян.

– Так это же замечательно! Отлично придумано! – похвалила я изобретательного капитана. – Теперь-то бабушка Таня не будет настаивать на визите в больницу!

– Да, в больницу она больше не просится, – желчно подтвердил Лазарчук. – Зато теперь она желает проводить покойного деда Сережу в последний путь и в высшей степени настойчиво просится на его похороны! Не хочет уезжать, не порыдав на его могилке!

Тут мы с Коляном ахнули дуэтом.

– М-да… – Я немного подумала и решила: – Значит, делать нечего. Чтобы спровадить восвояси бабушку Ларину, придется нам тебя похоронить!

– Заживо?! – ужаснулся Колян.

– Зачем заживо? Замертво! – сказала я.

– Так мы убивать Серегу будем, что ли?! – Муж смотрел на меня с ужасом.

– Честно говоря, мне нравится ход твоих мыслей, – призналась я, пристально взглянув на неприятно удивленного Лазарчука. – Убить дурака действительно очень хочется! Сам вляпался в романтическую любовную историю, сам превратил ее в трагедию… Однако по старой дружбе мы Сергея Петровича пожалеем, в могилу загонять не станем. Похороним кого-нибудь другого.

– Есть кандидатура! – нехорошо оживился Колян. – У нас в газете имеется такой Миша Брюшкин, фотограф, он вечно приносит кошмарно плохие снимки – мутные, пересвеченные, с заваленным горизонтом, а мне их обрабатывать приходится! Надоело до смерти! Давайте Мишку убьем, если у вас никого другого на примете нету?

– Убивать мы никого не будем, задействуем готового покойника, – сказала я. – Серега, ты можешь по своим милицейским каналам выяснить, не планируются ли в ближайшее время похороны какого-нибудь старичка по имени Сергей?

– Я это без всяких ментовских каналов узнаю, в муниципальном предприятии «Память» – это при городском кладбище контора такая, – взбодрился Лазарчук. – Только почему тебе обязательно Сергей нужен? Приведем бабулю Ларину на похороны первого попавшегося старца – и все дела!

Я покачала головой:

– Представь, что хоронить будут какого-нибудь Василия или Григория. Будет несколько странно, если мы притащимся с венком, на котором будет написано: «Дорогому Сергею от Татьяны!»

– Ладно, я попробую подыскать Сергея, – признав мою правоту, неохотно согласился Лазарчук.

– И постарайся, чтобы он был более или менее известной личностью! – Я поставила еще одно условие: – Крайне желательно, чтобы похороны были пышными и многолюдными, чтобы мы могли затеряться в толпе. Иначе кто-нибудь из безутешных родственников непременно поинтересуется, кем мы приходились усопшему. Представляешь, как будет скомпрометирован ни в чем не повинный покойник, если Татьяна ничтоже сумняшеся назовется его возлюбленной?

– Репутация постороннего дедушки будет погублена безвозвратно! – кивнул Колян. – Трудновато будет после этого оправдаться человеку, который уснул вечным сном!

– Спокойной ночи! – услышав про сон, громко сказал вежливый Масяня.

Лазарчук истерически захохотал и удалился из нашего гостеприимного дома, вытирая слезы и нервно икая.

– Ты думаешь, с Серегой все будет нормально? – тихо спросил меня Колян, провожая друга обеспокоенным взглядом.

– Жив будет! – пожав плечами, ответила я.

Глава 9

Лазарчук позвонил утром, в половине девятого. Я как раз тряслась в троллейбусе, направляясь на работу, когда запел мой телефон.

– Чего надо? – не узнав входящий номер, с подозрением спросила я.

Вопреки моим опасениям, звонил не очередной юный вымогатель, а Серега.

– Чего-чего! Радостью поделиться! – весело ответил он на мой вопрос. – Слышь, Ленка, похоже, кончилась моя черная полоса, началась белая-белая! Как тапки!

– Какие тапки? – не поняла я.

– Говорю же, белые! Которые в самый последний путь обувают! – непонятно ликовал Лазарчук. – Повезло мне просто сказочно, нашелся-таки дублер!

– Какой дублер?! – в переполненном транспорте было душно, моим мозгам не хватало кислорода, и я отчаянно тупила.

– Ты забыла, что ли? И. о. дедушки Сергея Петровича! – напомнил Серега. – В точности, как заказывали: вполне приличный покойник преклонных лет, да еще популярный человек, композитор, так что хоронить его будут пышно.

– Он твой тезка, тоже Сергей?

– Не совсем, он Семен, но тоже Петрович! – Лазарчук чуток умерил радость в голосе и с легким беспокойством спросил: – Сойдет ведь Семен за Сергея, да? Или нет?

– Запросто сойдет! – успокоила я приятеля. – Мы замнем ленточку на венке, чтобы «Се» осталось на виду, а «мен» в складочку спряталось, и все дела! Кстати, а как полное ФИО твоего дублера?

– Семен Петрович Скоробогатиков, – отрапортовал Лазарчук. – И представляешь, какая еще удача? Он не от старости скончался, а попал под поезд, и хоронить его будут в закрытом гробу!

– Какую же удачу ты в этом видишь? И для кого? – удивилась я.

– Ну как же! Наш-то Сергей Петрович, по твоей версии, скончался от инфекционного заболевания, которое должно было обезобразить его благородные черты! – напомнил Серега. – Так что очень удачно, что лица покойного Татьяна Батьковна не увидит!

Он довольно хмыкнул и перешел на деловитую скороговорку:

– Похороны в одиннадцать, ты будешь?

– Композитор, говоришь? – повторила я. – Постараюсь прибыть.

Закончив разговор с Лазарчуком, я позвонила Ирке, оторвала ее от утреннего кофепития с плюшками и потребовала, чтобы подружка взяла ручку, блокнот и записала телефон нашего главного редактора.

– Как только дожуешь булку, сразу же позвонишь Мамаю, – велела я азартно чавкающей обжоре. – Скажешь, что ты из Департамента культуры, и поинтересуешься, будет ли наша телекомпания освещать торжественное мероприятие – прощание граждан с выдающимся сыном Кубани, видным деятелем культуры, композитором Семеном Петровичем Скоробогатиковым.

– Ты в самом деле думаешь, что мне это интересно? – простодушно удивилась Ирка.

– Еще как интересно! – уверенно сказала я и вкратце объяснила подружке интригу.

– Класс! – выслушав меня, восхитилась она. – Выходит, мы вроде как репетируем похороны нашего дорогого Лазарчука? Да, это шоу я пропустить не хочу. Когда и где встречаемся?

– В одиннадцать часов на городском кладбище, – ответила я. – Если, конечно, ты не забудешь позвонить Мамаю.

Ирка ничего не забыла, исполнила мой наказ в точности. Наш главред чрезвычайно уважительно относится к властям предержащим, ему даже прямых приказов не надо, довольно одного деликатного пожелания. Как и следовало ожидать, после звонка «из департамента» он моментально отрядил съемочную группу на освещение общественно значимого печального мероприятия. Правда, это задание первоначально досталось не нам с Вадиком, а Женьке с Наташей, но мы с ними поменялись. Коллеги с радостной готовностью уступили нам путевку на кладбище и поехали на кондитерскую фабрику снимать открытие новой вафельной линии. Мой оператор был состоявшимся бартером ужасно недоволен.

– В кои-то веки нам с тобой досталось что-то приличное! – сердито ворчал он по дороге на погост. – Не кровавое ЧП на вокзале! Не массовый падеж бройлеров на птицефабрике! Не торжественная установка новых помойных баков, закупленных мэрией на средства добрых спонсоров! Не приобретение тубдиспансером современного флюорографического аппарата! Презентация вафельной линии, надо же, прелесть-то какая! Небось и дегустация будет, и еще с собой вафель дадут! Жуй – не хочу! И от такой приятной и полезной съемки ты отказываешься в пользу похорон?!

– Ну извини, – примирительно сказала я. – Понимаешь, мне очень надо попасть на эти похороны. А вафель я тебе сама куплю, обещаю. Хоть целый килограмм!

– Лучше целых два, и обязательно со сливочной начинкой! – вредничая, сказал мой напарник.

Он выглянул в окошко, оглядывая длинный караван автомобилей, медленно втягивающихся в ворота кладбища, присвистнул и вполне миролюбиво сказал:

– А тут серьезное мероприятие планируется, персон на двести как минимум!

Я тоже высунулась в окошко, высматривая в веренице машин «Опель» Лазарчука.

– Скажи, а мы только процесс захоронения снимаем или еще и на поминки пойдем? – невинным тоном поинтересовался Вадик. – Ты не знаешь, кстати, где ритуальный обед будет? Наверное, в каком-то хорошем ресторане…

– Уймись, желудок! – строго сказала я. – Прекрати разговоры о еде и сделай приличествующее случаю печальное лицо!

– Не получается! – пожаловался напарник.

– Ничего, сейчас получится! – пообещала я и с силой наступила ему на ногу.

В результате Вадик вылез из машины со слезами на глазах и болезненно перекошенной физиономией. Я тоже не улыбалась, потому что напарник не сильно, но обидно стукнул меня по голове микрофоном. В общем мы отлично вписались в толпу скорбящих.

– Ты снимай все подряд, а я тут кое с кем встретиться должна! – сказала я Вадику, высмотрев на фланге Ирку и Татьяну Ларину.

Обе были в черном и издали походили на пару разнопородных насекомых: высокая сухощавая Татьяна напоминала сверчка, а круглая Ирка рядом с ней смахивала на навозного жука. Я не преминула ей об этом сказать, но из деликатности употребила синонимичное название насекомого:

– Ирка, в этом платье ты похожа на скарабея!

– Мы обе скорбим, – по-своему услышала меня подружка.

Она показала пальцем на венок, который придерживала Татьяна. Плетенка из искусственных еловых веток, густо усеянных разлапистыми бумажными цветами, была перевита черным крепом с золотым тиснением. На ленте, искусно смятой по моему совету, читалось: «Дорогому Се… Петровичу от друзей. Будем помнить!»

– Точно, я этого никогда не забуду! – пробормотала я, усилием воли сдерживая усмешку.

Ирка, услышав мои слова, закивала. Физиономия у нее была кислая и надутая, как будто подружка сунула в рот лимон и еще не прожевала, а глаза искрились весельем.

– А где наш капитан? – спросила я.

– Сам не смог прийти, попросил меня, – тихо ответила Ирка. – Сказал, слишком сильное это для него испытание. Ты же понимаешь, покойник ему не чужой!

– Это большое испытание для всех нас, – скорбно сказала я, покосившись на Татьяну. – Сегодня мы провожаем в последний путь нашего доброго друга, Сергея Петровича Лазарчука!

В этот момент над холмистой равниной погоста понесся усиленный мегафоном бархатный баритон:

– Сегодня мы провожаем в последний путь замечательного человека, гражданина, патриота Кубани, видного деятеля культуры, замечательного композитора Се…

– О-о-о! – громко взвыла Ирка, заглушая тоскливым коровьим ревом настоящее ФИО усопшего.

– Крепитесь, Ирочка! – сочувственно сказала ей Татьяна.

– Человек удивительной судьбы, редкой силы духа и большого таланта, Се…

– У-у-у! – возрыдала я.

– Крепитесь, Леночка! – призвала и меня бабуля Ларина.

На нас оглядывались. Ирка незаметно дернула меня за рукав, я умерила рев и превратила его в тихий жалобный скулеж, который не мешал нам обеим чутко прислушиваться к словам оратора, которого, как на грех, точно прорвало.

– Богатое творческое наследие, множество благородных поступков и добрых деяний, вся жизнь Се…

– А-а-а! – дуэтом заголосили мы с Иркой.

– Девочки, милые, я вижу, вам никак не выдержать всю церемонию до конца! – пожалела нас добрая бабушка Татьяна. – Может быть, вы уже потихоньку пойдете, а я останусь и прощусь с Сергеем Петровичем за всех нас?

– Нет, лучше я останусь и прощусь за всех! – деловито возразила я, перестав шумно рыдать. – А вы, пожалуйста, уведите отсюда Ирочку! Я смотрю, ей совсем плохо, она уже и на ногах не держится!

Тут, чтобы дело не расходилось со словами, я незаметно пнула Ирку в каблук, подружка пошатнулась, потеряла равновесие и тяжело повисла на плече Татьяны.

– Да, конечно, я помогу! – растерянно откликнулась доверчивая старуха. – Но как же венок? И земельку бы в могилу бросить, троекратно, как положено…

– Я брошу за троих, и веночек оттарабаню, – пообещала я, подталкивая и разворачивая неповоротливую Ирку. – Идите, идите! У аптеки остановитесь, валерианочки купите и выпейте!

– На брудершафт! – откликнулась Ирка каким-то подозрительным квохчущим голосом.

Я всерьез опасалась, что несдержанная подружка разразится гулким демоническим хохотом, и надеялась только на то, что это неуместное веселье удастся выдать за истерику.

Дамы неторопливо удалились – хрупкая Татьяна трогательно поддерживала дородную Ирку, а та трясла головой и жутко гримасничала, усиленно сдерживая смех. Узкий проезд между кварталами кладбища был тесно уставлен дорогими автомобилями, и за китовьей тушей джипа я потеряла наших с Лазарчуком подруг из виду. Свою простенькую «шестерку» Ирка припарковала где-то в отдалении.

– Лен, прости меня! – виновато сказал Вадик, которого я вытащила из толпы за рукав. – Я же не знал, что у тебя тут что-то личное. Ты была хорошо знакома с усопшим, да?

Сообразив, что мой жалостливый напарник видел и слышал, как мы с Иркой рыдали, точно две белуги, над гробом чужого старичка, я уклончиво сказала:

– Кто же не знает песен на музыку Семена Скоробогатикова?

– Я не знаю, – честно признался Вадик. – Напой что-нибудь, а?

– В другой раз! – отговорилась я, не имея решительно никакого представления о творчестве уважаемого Семена Петровича.

– Сейчас! – уперся капризный оператор. Он остановился и даже топнул ногой. – Сейчас же! Я стыжусь своей неосведомленности!

Я испытующе поглядела на напарника и вздохнула, покоряясь. По Вадику было видно, что он от меня не отстанет, будет неутомимо требовать заполнить досадный пробел в его эрудиции. Я огляделась, решила, что мы достаточно удалились от толпы скорбящих, откашлялась и фальшиво напела первое, что пришло в голову:

– Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки велика-ая Ру-у-усь!

– Да здравствует созданный волей народной великий, могучий Сове-етский Союз! – с готовностью подхватил Вадик.

– Никак партайгеноссе хоронят? – мотнув в сторону толпы у открытой могилы нечесаной кудлатой головой, спросил товарища-собутыльника бомж Борик, уютно устроившийся в поросшей травушкой-муравушкой расщелине между двумя могильными плитами. И, не дожидаясь ответа, присоединил дурной голос к слаженному дуэту:

– Сла-а-авься, отечество! На-а-аше свободное!

Приятель Борика, давно и основательно не мытый бродяга Леша, поднял лохматую голову над скамейкой, окинул увлажнившимся взором просторы отечества, густо уставленные покосившимися крестами и тотально свободные от жизни, и растроганно заблажил:

– Дружбы народов надежный оплот!

С дружбой народов на кладбище и впрямь был полный порядок, на обелисках, между которыми устроился Борик, мирно соседствовали фамилии Горгипидзе и Рабинович.

От полноты чувств Леша подпрыгнул сидя, и подгнившая лавочка, являющаяся недостаточно надежным оплотом, с треском переломилась, уронив певца в могучую кладбищенскую крапиву, так что вместо прочувствованных строк про партию Ленина и торжество коммунизма из кусачей зелени понеслась жутко матерная антисоветчина.

– Странное здесь эхо! – поежился Вадик, опасливо оглядевшись.

Удалясь от последнего пристанища С.П. Скоробогатикова, мы забрели в глухой уголок старого кладбища. Здоровенная, как курица, ворона, важно восседающая на плакучей ивушке, внимательно посмотрела на нас и зловеще каркнула.

– Ой, быть беде! – нервно сглотнув, сипло сказал впечатлительный Вадик.

– Дзинь! – в тон ему придушенно пискнул мой мобильник.

– Да! – сказала я в трубку, а в ответ услышала мучительный стон и слабый голос Ирки:

– Хелп… – и гудки.

– Ну вот, накаркали! – в отчаянии я погрозила кулаком с зажатым в нем мобильником сначала вороне, а потом Вадику. – Что-то стряслось, Ирка на помощь зовет! Господи, а куда же бежать, где она?

Я завертела головой, пытаясь сориентироваться.

– Спокойно, щас я ее найду! – сказал Вадик. Он аккуратно поставил камеру на травку и полез на дерево, успокаивающе приговаривая: – Не волнуйся, не потеряется твоя Ирка, чай, не маленькая, поздоровее меня будет!

Поскольку Вадик и сам был немелким, ивушка под ним гнулась и трещала. Ворона, согнанная с ветки, летала вокруг дерева кругами, как авиамоделька на веревочке, и возмущенно каркала.

Активное шевеление ивовых ветвей и крайне взволнованную ворону углядела своими подслеповатыми очами дряхлая старушка Марфа Петровна. Она перестала тереть проволочной мочалкой замшелую могильную плиту, с трудом распрямила спину, подняла голову и крикнула своему супругу:

– Иван Лукич, ты поторопись, погода-то портится!

Глуховатый Иван Лукич слов супруги не услышал и продолжал старательно возить большой малярной кистью по высокому деревянному столбу, поддерживающему дощатый навес над парой старых могилок. В ведерке, подвешенном на гвоздик, плескался раствор извести.

– Ванечка, кажись, буря начинается! – сложив руки рупором, крикнула мужу Марфа Петровна.

Хмельной бомж Борик, которого хоровое пение советского гимна настроило на поэтический лад, с выражением продекламировал из кустов незабываемое:

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя!

Основательно запутавшийся в крапиве Леша продолжал почем зря крыть ум, честь и совесть советской эпохи, поэтому Борик повысил голос, заглушая ругань:

– То как зверь она завоет, то заплачет как дитя!

– Во-о-он она! – диким зверем взвыла пугающе сотрясающаяся плакучая ивушка.

Под хруст и шелест обломанных веток Вадик, увитый свежей зеленью, рухнул на землю, выругался и сказал мне:

– Ирка лежит на дороге! Там!

Он вскочил на ноги и, прихрамывая, поскакал между могилами напрямик.

– Одна лежит? – глупо спросила я, поспешая за ним. Ушли-то они вдвоем с Татьяной!

– Знаешь, по-моему, ей сейчас не до секса! – по-своему понял мой вопрос Вадик.

След в след за напарником я вычертила синусоиду в обход надгробий, выскочила на дорогу, увидела распростертую в пыли подружку и поняла, что Вадик, безусловно, прав. Сексом тут и не пахло! Ирка, вся в черном, лежала навзничь, как дохлый таракан. Вадик, подоспевший первым, тут же начал ее ворочать и нахлопывать по щекам, в результате чего Ирка открыла один глаз. Второй она открыть не могла, он заплыл и быстро наливался синевой.

– Иришка, что случилось? Кто тебя ударил? – запричитала я, рухнув на колени рядом с травмированной подружкой.

– А хрен его знает! – ответила она с такой бешеной злостью, что я малость успокоилась. Если у подружки есть силы беситься, значит, жить будет! – Мы с Татьяной тихо-мирно шли к моей машине, никого не трогали, на джип этот вообще ноль внимания, и вдруг – бац! Задняя дверца распахивается, оттуда высовывается здоровенная волосатая рука, хватает Татьяну – она ближе была – и затаскивает в машину! Дверца – бац! – закрывается! Я сначала просто оторопела, а потом за ручку дверцы схватилась и стала ее дергать, и тут снова – бац! Передняя дверца распахивается, из нее вылетает сначала матерное слово, а потом вторая волосатая ручища и кулаком меня прямо в глаз – бац! Я, естественно, падаю, а гадский джип заводится, нагло так объезжает меня по крутой дуге – и тю-тю!

– Кого украли-то, я не понял? – нахмурился Вадик.

– Бабку, – коротко ответила я.

– Бабки? – недослышав, переспросил он. – И много?

– Сколько было, столько и украли! – огрызнулась Ирка.

– Одну бабку! – объяснила я. – Старуху по имени Татьяна.

– Старуху?! Оригиналы, однако! – заметил Вадик, озадаченно посмотрев в голубую даль, куда умчались похитители на джипе.

– Ты в порядке, идти сможешь? – спросила я Ирку, помогая ей подняться.

– Идти-то я смогу, а посмотреть в глаза Лазарчуку – нет! – с надрывом произнесла моя подруга. – Что я ему скажу, когда он спросит меня, где Татьяна?

– Скажи ему… – Я рассеянно повела задумчивым взором по щетинистому от крестов и надгробий горизонту и вдруг увидела сутулую фигуру, улепетывающую по параллельной дорожке с нашей видеокамерой на плече. – Ах ты, гад!

– Думаешь, этого будет достаточно – обозвать Серегу гадом? – недоверчиво переспросила Ирка.

– Вадька, ты посмотри, там какая-то зараза наше казенное оборудование тырит! – Не ответив подруге, я толкнула локтем некстати замечтавшегося напарника.

– Ах ты, гад! – втрое громче моего взревел Вадик, гигантскими прыжками бросаясь наперерез грабителю. – А ну, брось камеру!

– Бросать не надо! – крикнула я ему в спину. – Разобьется же! Догони мерзавца и отними добро потихоньку!

– И дай ему в глаз! – злобно посоветовала Ирка, машинально потрогав свой фингал.

Бабушка Марфа Петровна, любовно полирующая мягкой тряпочкой мраморное надгробье пращуров, услышала вопли и приближающийся топот, но разогнуться не успела, и Вадик могучим прыжком перемахнул через ее согбенную спину. Бабка тихо ахнула и села на мокрый камень. Лихой скакун в воздухе сделал пируэт, уклоняясь от столкновения со столбом беседки, однако все-таки зацепил его плечом. Навес задрожал, ведерко с известью сорвалось с гвоздика и полетело вниз, окатив Вадика густой белой жижей. Сквозь известковые пузыри он выплюнул ругательство, шокировавшее кроткую Марфу Петровну, но скорости не сбавил и полетел дальше, пятная траву-мураву белыми кляксами.

– Марфинька, что это было? – кротко моргая, спросил супругу Иван Лукич, крепко вцепившийся подагрическими пальцами в край вибрирующего навеса.

– А хрен его знает! – неприлично выдохнула тихая бабушка, шокировав дедушку.

– По-моему, все прошло просто прекрасно! – довольным голосом сказала коллеге сотрудница Департамента культуры Анна Николаевна Булченко, оглядев холмик свежей земли, полностью скрывшийся под цветами и венками. – Я бы сказала, образцово-показательное мероприятие получилось! Уверена, средства массовой информации представят его в лучшем виде!

Она со значением посмотрела на проходившую мимо девушку с микрофоном, и та улыбнулась и кивнула, безоговорочно соглашаясь со сказанным. Зато какая-то тетка самого простецкого вида, поправив под подбородком узел ситцевого платка, сердито сказала:

– Ни к чему тут это ваше телевидение! Наставляют на всех свою пушку, усопшему прямо в лицо лезут, даже после смерти бедному покоя не дают! Гнать их с кладбища надо, антихристов!

Анна Николаевна округлила глаза, фыркнула и открыла рот, чтобы отчихвостить некультурную женщину как подобает, но тут в отступающей от могилы толпе раздались охи и вздохи, и все взгляды устремились в одну сторону.

По кладбищенской аллее неподобающе быстро бежал бомж Борик, приседая под тяжестью профессиональной видеокамеры. За ним большими прыжками неслась непонятная белая фигура – то ли мумия в белых пеленах, то ли зомби в саване.

Не обращая внимания на происходящее, поэт-песенник Егор Фомич Зарывайло, более известный как Георгий Кладезев, в глубокой задумчивости шествовал от места упокоения Семена Петровича Скоробогатикова и перебирал в уме все возможные синонимы к слову «могила». Похороны композитора вдохновили поэта, Егор Фомич ощущал непреодолимую потребность разродиться поэтическим реквиемом и озвучить его уже на поминках. Как образец, в голове у него крутились бессмертные лермонтовские строки, посвященные Пушкину: «Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой…»

– Погиб композитор… Нет, лучше певец! – бормотал он. – Погиб певец и лег в могилу! Он лег в могилу и лежит!

Поэт Зарывайло остановился, задумчиво оттопырил нижнюю губу, подумал немного и вынужденно признал, что размер спонтанно родившегося у него двустишия безупречен, но зато образный ряд блистает своим отсутствием.

– Смолкли струны… – забормотал Егор Фомич. – Стихли звуки… Погас светоч… Да, светоч – это хорошо!

Он откашлялся и негромко, чтобы не привлекать к себе внимания, но с чувством провозгласил:

– Потухший светоч в… Собственно, где? – снова нервно зашептал поэт. – В могиле. В земле сырой. В последнем приюте.

Зарывайло похлопал себя по брылам, словно он был запасливым хомяком, хранящим пищу за щеками, а добрая рифма – этой самой пищей.

В этот самый момент над погостом пронесся гневный рев:

– Камеру верни! Верни камеру!

Ветер относил звук в сторону, и до слуха ошеломленных свидетелей вопли доносились в искаженном виде.

– Что это значит – «Вернись в камеру»? – с глубоким недоумением вопросила степенная департаментская дама Анна Николаевна, остановившись бок о бок с притормозившим поэтом-песенником.

– В могилу, наверное! – боязливым шепотом ответила ее коллега. – В одиночное, так сказать, заключение!

Тетка в платочке встрепенулась и с нескрываемым злорадством сказала:

– А я говорила, негоже беспокоить покойников! Вот, пожалуйста, любуйтесь, что получается!

Бомж Борик, которому в высшей степени обеспокоенный «покойник» Вадик уже наступал на пятки, резко свернул, и колоритная парочка унеслась в сторону, скрывшись с глаз публики за мраморным порталом какого-то склепа.

– Могила – камера? – чуткий Егор Фомич воспользовался подсказкой. – Камера, узилище, темница… Угас певец, как яркий светоч! Навек в темницу заточен!

– Что значит «угас»? – мимоходом раскритиковала поэта департаментская дама. – Скоробогатикова скорый поезд задавил, чтоб вы знали! Я считаю, что гибель под колесами паровоза трудно назвать угасанием!

Зарывайло посмотрел на нее незрячими глазами и без задержки выдал поправленные строки:

– Огонь задул свирепый ветер! В темницу брошен яркий светоч!

– Уже лучше, – одобрительно сказала Анна Николаевна.

Она взяла коллегу под ручку и прошествовала к служебному автомобилю, брезгливо обойдя другую женскую пару, состоящую из шустрой дамочки в джинсиках и легкомысленной зеленой кофточки и могучей тетки в черном, которая выглядела бы вполне прилично и даже внушительно, если бы ее физиономию не украшал большой фиолетовый фингал.

– Ты сможешь вести машину? – спросила я Ирку, препроводив ее в «шестерку». – Я бы поехала с тобой, но мне нужно Вадика найти и убедиться, что с камерой все в порядке.

– У меня только глаз подбит, а руки-ноги целы, – напомнила подружка. Она вызывающе шмыгнула носом, побарабанила пальцами по рулю и уже не столь задиристо спросила: – Кто будет Лазарчуку звонить, ты или я?

– С тебя сегодня хватит, пожалуй! – рассудила я, опасливо и уважительно поглядев на Иркин шикарный синяк. – Так и быть, я вызову огонь на себя, только не сию минуту, ладно? Сначала разыщу напарника и вернусь в студию, а по дороге подумаю, как сообщить Сереге плохую новость.

Ирка уехала, а я отправилась на поиски Вадика. Долго искать не пришлось, напарник сам окликнул меня из-за беломраморной колонны роскошного склепа:

– Ленка! Стой, ближе не подходи!

– Почему не подходить? Что случилось? – заволновалась я. – Ты цел? А как камера?

– С камерой все в порядке, со мной – тоже, только я не одет, – застенчиво признался он.

Я наморщила лоб:

– Ты что, решил устроить себе сиесту? Разделся, чтобы прикорнуть в чужом склепе?!

– Да нет же! Меня просто краской облили с головы до ног!

Из-за колонны к моим ногам вылетел ком грязной одежды, густо замазанной белым.

– Оп-ля! – растерянно сказала я. – А как же ты теперь пойдешь?

– У тебя какой размер джинсов? – с надеждой спросил Вадик.

– Маленький! – быстро сказала я. – Двадцать восьмой, ты не влезешь!

– Тогда сбегай к «Ред Девилу», спроси у Сашки, нет ли у него в машине каких-нибудь резервных штанов! – попросил напарник.

Я смоталась к нашей машине и вернулась с полосатым льняным полотенцем:

– Извини, друг, ничего другого нет!

Оператор, однако, рад был и полотенчику.

– Буду, как таитянин, в парео ходить! – заявил он и через минуту выступил из-за колонны в заявленном наряде.

– Не хватает только цветочной гирлянды на шее, – заметила я.

– Могу вместо гирлянды повесить венок, – предложил Вадик.

Он и в самом деле стал озираться, присматривая подходящее украшение из проволоки и пластмассовых розочек, но я не позволила ему цинично разорять захоронения. Чувствительно подталкивая напарника кулачком в голую мускулистую спину, я загнала его в служебную машину и сказала водителю Саше, который взирал на раздетого оператора с веселым изумлением:

– Не обращай внимания, Вадик загорает.

– Принимаю солнечные ванны, – важно подтвердил наш неунывающий оператор.

– Солнечный свет – неиссякаемый источник витамина D! – объявила я. – Витамин D очень полезен для борьбы с рахитом.

– С рахитом Вадюхе бороться поздновато! – заметил Саша, заводя «Красного дьявола».

– Хочешь сказать, что у меня кривые ноги? – как и машина, самолюбивый Вадик завелся с пол-оборота.

Тема оказалась поразительно животрепещущей, я и не подозревала, что мужчин так волнует красота и стройность их нижних конечностей! Всю дорогу до телекомпании парни спорили, у кого из них ноги более кривые, и с целью выяснить это проводили сравнительный анализ, сопоставляя Сашину правую ногу с Вадюхиной левой. Выглядело это весьма игриво, так что я даже вынуждена была попросить:

– Прекратите, пожалуйста, прижиматься друг к другу коленками, а то я чувствую себя третьей лишней на вашем празднике жизни!

Из скромности и деликатности Саша припарковал «Ред Девила» поближе к крыльцу, и наш борец с рахитом прямо из машины прыгнул в подъезд. Бабулька-охранница при виде Вадика в облегченном таитянском облачении сделалась свекольно-красной и засопела, как закипающий чайник. Наш главный редактор Мамаев, удивительно не вовремя выступивший в коридор из своего кабинета, сначала потерял дар речи, а потом хрипло гавкнул:

– Рябушкин! Вы почему в таком виде?!

В коридоре с искусственным освещением легенда о приеме солнечных ванн теряла смысл. Пока я лихорадочно соображала, как бы поубедительнее соврать, Вадик преспокойно ответил:

– Так я же с кладбища!

Это кое-как могло бы сойти за объяснение, будь мой напарник мертвым, холодным и закутанным в белую простыню. Румяный загорелый Вадик в игривой полотенечной юбочке на беглого покойника никак не походил, так что я вполне поняла сердитое недоумение Мамая:

– И что, что с кладбища?

– Ну как же?! – Вадик чуть ли не оскорбился. – Вы разве не знаете, что после похорон обязательно положено вымыть руки?!

– И ноги? – резонно съязвил главред.

Из открытой двери редакторской высунулась пара голов. Женька и Наташа, успевшие вернуться с вафельного шоу, с живым интересом наблюдали за разворачивающимся спектаклем.

– А про новые правила вы разве не знаете? – с нарочитым удивлением спросил изобретательный Вадик, коварно ударив Мамая по самому больному месту. Больше всего наш главред боится показаться неосведомленным, это ему кажется недостойным настоящего «смишника». – В борьбе за санитарию и против рахита введены новые требования к участникам похоронных процессий! Теперь все скорбящие в непременном порядке должны по окончании траурной церемонии совершить полное и безоговорочное омовение!

Главред перевел озадаченный взор на меня.

– А у меня была с собой сменная одежда! – быстро сказала я, объясняя, почему, в отличие от напарника, не щеголяю в таитянском рушнике на бедрах.

– Полное омовение? – повторил Мамай. – Надо же… И кто же ввел такое правило?

– Ну как кто? – Вадик пожал плечами и из-за спины вылупившегося на меня главреда растерянно заморгал двумя глазами сразу. Видно, не придумал, кого записать в клинические идиоты.

– Департамент культуры, кто же еще! – вдохновенно соврала я.

– Ах да, Департамент культуры! – Хмурое чело Мамая прояснилось. Еще раз взглянув на Вадика, он милостиво сказал: – Можете переодеться в форменный комбинезон, я разрешаю! – и удалился к себе в кабинет.

Вадик потопал в кладовку – подбирать экипировку, а я прошла в редакторскую, села за стол, двумя руками притянула к себе телефонный аппарат и так замерла, не решаясь набрать номер капитана Лазарчука. Я заранее знала, что вместо благодарности за сигнал о похищении бабы Тани Лариной услышу от Сереги много-много нехороших слов.

Глава 10

– Значит, так! Баб этих надо гнать в шею! – хищно скривив губы, над которыми толстой белой линией протянулись молочные «усы», решительно сказала Агата Григорьевна.

Усы придавали маме Серенечки Лазарчука большое сходство с красным командиром Буденным, отчего слова ее звучали неоспоримо, как военный приказ.

– Я бы прогнала, да не умею этого делать на расстоянии! А как мне в квартиру попасть, не могу придумать! – посетовала Ларочка, отставляя в сторону пузатую глиняную кружку с домашним молоком.

Агата Григорьевна искренне считала коровье молоко самым полезным продуктом на свете и ежедневно литрами покупала его у знакомой деревенской бабы. Ларочку от жирного парного молока мутило. В принципе она готова была признать пользу этого напитка, но ей ужасно не нравился присущий ему запах побочного продукта коровьей жизнедеятельности.

– Допей! – строго сказала ей Агата Григорьевна. – Если не пить молоко, откуда силы возьмутся?

– Да, силы мне понадобятся, – со вздохом согласилась Ларочка, представив, как она будет вышвыривать на улицу обитательниц капитанского гарема с их узлами и пожитками.

– Ладно, не горюй, баб этих я сама прогоню! – точно подслушав ее мысли, решительно сказала Агата Григорьевна. – Но как тебе в дом попасть, сама придумывай, у меня фантазии не хватает.

– У меня хватит, – пообещала девушка.

Агата Григорьевна потянулась к телефону, набрала номер, нахмурилась, вгоняя себя в необходимое по случаю гадкое настроение, и приблизила губы, сжатые в морщинистую куриную попку, к мембране трубки. Телефон исторг длинные гудки, похожие на жалобные стоны.

– Затаились! – хмыкнула дама и набрала другой номер, быстро перекроив злобную мину в умильно-благодушную. – Алло, Серенечка? Здравствуй, сынуля!

– Мам, привет, я очень занят, что у тебя? – скороговоркой ответил сынуля Лазарчук.

– У меня для тебя хорошая новость, детка! – сладенько сказала Агата Григорьевна. – Твоя мамочка возвращается домой!

– Ты уедешь с дачи в июне? – удивился Лазарчук. – А как же клубника? На кого ты ее оставишь?

– Неужели ты думаешь, что клубника мне дороже родного сына? – притворно обиделась любящая мать. – Да пропади она пропадом! Как вспомню, что ты тоскуешь один-одинешенек в большой квартире, без горячего питания и материнской заботы, так у меня сердце переворачивается!

– Ну не все так плохо! У меня тут есть кое-кто, способный позаботиться о моем питании, и вообще…

– Ни слова больше! – перебила его Агата Григорьевна. – Я возвращаюсь, и точка! Надеюсь, за время моего отсутствия ты не слишком захламил квартиру всяким сором и никчемными вещами? Позаботься, пожалуйста, выбросить из нее все лишнее!

Ларочка, с восхищением прислушивающаяся к этой нежной родственной беседе, показала старшей подруге большой палец. «Никчемные вещи», «сор» и «все лишнее»! Какой изящный намек на посторонних баб!

– Да, мама, конечно, я сделаю уборку, – устало сказал капитан и отключился.

– Ну вот и все, можешь считать, что путь свободен! – победно вскинула кулачок Агата Григорьевна. – Зная, что я вот-вот приеду, Серенечка отправит своих подруг по домам, потому что иначе быть большому скандалу. А я знаю своего сына, он настоящий мужчина и не любит ругаться с женщинами.

– Вы с подружкой совсем идиотки, что ли? Две дуры ненормальные! – брызгая слюной, орал в телефонную трубку настоящий мужчина капитан Лазарчук пять минут спустя. – Как можно было потерять старуху?! Это же не перчатка!

– Закрой варежку! – рассвирепев, гаркнула я в ответ. – Хватит орать, сначала выслушай! Мы с Иркой твою дорогую старушку не теряли, у нас ее нагло украли! Какие-то мордовороты на черном джипе дали бедной Ирке в глаз, заграбастали Татьяну и умчали с кладбища в неизвестном направлении!

– Чушь какая-то! – искренне возмутился Лазарчук. – Кому нужна старая бабка?

– Тебе трудно это понять, но многие люди относятся к старикам с почтением и любовью! – язвительно сказала я. Подумала секундочку и перестала язвить: – Хотя это, конечно, не тот случай.

– Конечно, не тот! Это уже не почтительная любовь, это какая-то нездоровая страсть – похитить старушку с кладбища! – теперь начал ехидничать Лазарчук.

– Слушай, Серега, а может, это психи были? Сексуально озабоченные придурки? – ахнула я. – Не все же маньяки в лифтах катаются, некоторые и на джипах разъезжают!

– Какой марки машина? Номер запомнили? – не удостоив меня ответом, требовательно спросил капитан.

– Номер не запомнили, марку не узнали, – вздохнула я. – Большой черный джип, больше ничего сказать не могу. У мужиков, которые были в машине, толстые волосатые руки и здоровенные кулаки. Разговаривают некультурно, Ирку не только побили, но и обозвали ругательным словом на букву «с»!

– За особую примету это не сойдет, – сердито молвил Лазарчук. – Чтоб ты знала, в больших черных джипах крайне редко катаются хлипкие интеллигенты!

– Они все больше в трамвайчиках и на раздолбанных «копейках» ездят, – поддакнула я. – Думаешь, нашу Татьяну какие-то бандюги украли? Но зачем?

– А я почем знаю? – досадливо отозвался Лазарчук. – В отсутствии твердых фактов версий может быть миллион!

– Максимум миллион без одной! – возразила я, думая этим Серегу утешить. – Похищение с целью получения донорских органов можно исключить, бабуля для этого старовата. Также маловероятно, что ее украли, чтобы продать в турецкий бордель, – по той же самой причине… Слушай, может, какому-нибудь состоятельному бандюгану срочно потребовалась компаньонка для престарелой матушки? Или подруга для старенького папеньки?

– По-твоему, кладбище – это подходящее место, чтобы искать подругу или спутницу жизни?!

– Для старичка или старушки – самое то! – уверенно сказала я. – Молодежь на погост не больно-то захаживает, а вот пожилые граждане частенько наведываются. Чем не клуб знакомств «Кому за восемьдесят»?

– Фигня это все! – грубо раскритиковал мои фантазии Лазарчук.

– А что не фигня? – немного обиженно спросила я.

Капитан промолчал.

– И что же мы теперь делать будем? – добавила я.

– Мы? – язвительно повторил он. – Нет уж, давай разделимся! Вы с подружкой будете, как обычно, дурочку валять, а я думать стану.

– Ну думай! – буркнула я и положила трубку.

В конце концов, почему это я должна бесконечно принимать участие в решении Серегиных проблем? Не нужна ему наша с Иркой помощь, ну и хорошо, нам же спокойнее!

Однако беспокойство все-таки снедало меня, буквально грызло, как голодный бобр осину или Ирка сникерс. Татьяна Ларина мне нравилась, она замечательная старуха, хоть и беспамятная. Если она попала в беду, надо ей помочь. На Лазарчука в этом смысле я не слишком надеялась, он, конечно, настоящий сыщик, профи, но мировая практика показывает, что дилетанты профессионалов обставляют только так, на раз-два-три. Дилетанты – они креативнее.

И я стала думать о том, что мы с Иркой можем предпринять для поисков похищенной неизвестными мордоворотами Татьяны. Очевидно, мысль эта витала в воздухе, флюиды дошли до подруги, и ее ответная реакция оформилась в телефонный звонок.

– Ты едешь со мной в станицу? – деловито спросила Ирка, обойдясь без предисловий.

– В Бураховскую? – догадалась я. – Хочешь проверить, не увезли ли Татьяну на родину предков?

– Я подумала, вдруг эти громилы – ее родственники? – ответила она.

– Да, встреча родственников прошла в теплой, дружественной обстановке! – хмыкнула я.

– Татьяну они не били, – напомнила Ирка.

– А тебе вмазали, приняв за врагиню, насильственно удерживающую их дорогую бабушку в плену?

– Мало ли, какие дурацкие идеи у людей бывают!

С этим я спорить не стала. Было у меня, правда, опасение, что идея поискать Татьяну Ларину в Бураховской, возникшая у Ирки, тоже относится к числу дурацких, однако ничего более умного (или более глупого) сама пока что не придумала и потому охотно приняла приглашение подружки прокатиться в станицу. Мне казалось, что это все-таки лучше, чем бездействовать.

Чтобы иметь возможность досрочно смыться со службы, я должна была закончить работу, на которую с Иркиной помощью сама напросилась поутру. Так что я временно задвинула мысли, не имеющие отношения к трудовому процессу, в глухой закоулок сознания и пошла монтировать сюжет о похоронах выдающегося сына Кубани, видного деятеля культуры, композитора Скоробогатикова, который написал много замечательных песенных произведений. Среди них, правда, не было Гимна Советского Союза, однако это нисколько не уменьшало заслуг уважаемого Семена Петровича перед свободным Отечеством.

Ирка прикатила на чисто вымытой машине, белые бока которой под летним солнцем сияли просто ослепительно.

– Не автомобиль, а настоящий айсберг! – восхитилась я, забираясь в салон. И сразу же почувствовала, что арктической прохлады там нет и в помине.

– Открой окошко, – посоветовала Ирка. – Будем ехать по трассе, освежимся ветерком.

– Кстати, о завихрениях: что это у тебя на физиономии? – спросила я, взглянув на подругу, которая избавилась от траурных одеяний, но зато обзавелась темными очками.

– Если ты забыла, напоминаю: на физиономии у меня свежий синяк! – желчно ответила она. – Довольно большой! Чтобы его скрыть, я надела солнечные очки.

– Тоже большие. Мотоциклетные, что ли? Или водолазные? – с интересом спросила я, разглядывая круглые окуляры размером с кофейные блюдца, плотно прилегающие к верхней части круглого Иркиного лица, которое благодаря наличию этого оптического прибора приобрело большое сходство с батискафом.

– Горнолыжные, – буркнула подружка. – Какая тебе разница?

– Мне – никакой, а вот ты, кажется, сквозь эти свои черные тарелки дороги не видишь! – заволновалась я, заметив, что подружка опасно подрезала длинномерный грузовик.

Обычно Ирка ведет машину безупречно, она прекрасный водитель, не мне чета.

– Давай поменяемся, ты сядешь за руль, – кротко предложила подружка, подтвердив тем самым мою догадку.

– Партия! Дай порулить! – обрадовалась я редкому удовольствию. Неожиданная поездка мне уже нравилась.

Мы поменялись местами, я лихим плясовым притопом утопила в пол педаль газа, и под Иркины ахи-охи в стиле поп-этно пришпоренная «шестерка» понеслась по пригородному шоссе в славную казачью станицу Бураховскую.

Положа руку на сердце капитан Лазарчук не стал бы утверждать, что его подруги Ленка и Ирка безответственные дурочки, однако в историю о похищении бабушки Лариной с кладбища некультурными мордоворотами на черном джипе он не вполне поверил. Зная, какой богатой фантазией природа-мать одарила его приятельницу-журналистку, капитан склонен был считать, что его разыгрывают. Водят за нос и выставляют круглым идиотом. Это же любимое действие женщин по отношению к мужчинам, разве не так? Зачем подружкам его морочить и дурачить, Лазарчук не понимал, но говорил себе, что женщин вообще понять трудно. Ужасно загадочные существа, куда там сфинксу!

Уговаривая себя не волноваться раньше времени, капитан попытался позвонить себе домой, послушал длинные гудки и с досадой вспомнил, что самолично выдернул штепсель из телефонной розетки. Продолжая еще слабо надеяться на то, что Татьяна Батьковна Ларина тихо-мирно сидит в его квартире, Лазарчук без спросу отлучился со службы, прыгнул в машину и поехал якобы на обед, а на самом деле – домой с инспекторской проверкой.

– Если эта акула пера и пуха мне наврала, ей будет плохо! – сквозь зубы шипел капитан, старательно отгоняя мысль о том, кому и что будет, если акула сказала правду.

На тот случай, если Татьяна дома, он позвонил и постучал. Никаких ответных действий изнутри не последовало. Тихо ругнувшись, Лазарчук достал ключ, провернул его в замке и толкнул дверь. Она послушно качнулась внутрь прихожей, но полностью не открылась, наоборот, с ускорением полетела обратно и чувствительно стукнула капитана в лоб.

– Не понял? – неприятно удивился Лазарчук.

Впечатление было такое, будто в прихожей кто-то встретил открывающуюся дверь на полпути и с силой толкнул ее в обратном направлении. Это была самая естественная версия, но капитану она не понравилась. В свете рассказа о похищении Татьяны мысль о том, что в квартире кто-то прячется и препятствует приходу хозяина, внушала серьезные опасения. Лазарчук передумал вламываться в дом, прижался спиной к стене справа от двери и взял на изготовку табельное оружие.

В его квартире было тихо, а вот у соседей слышалась какая-то мышиная возня. Лазарчук с полминуты прислушивался к непонятному шуршанию и царапанью, потом решился, выпрыгнул из укрытия и с полуразворота ударил в свою дверь плечом. Она с подкупающей готовностью подалась, уронила капитана внутрь, ударилась о стену пустой прихожей и тут же со свистом понеслась обратно, да так шустро, что упавший на пол Лазарчук едва успел поджать ноги.

Бах! Дверь гулко захлопнулась. С потолка с тихим шорохом осыпались на линолеум крупные снежинки побелки.

– Не понял? – неслышным шепотом повторил припорошенный известью капитан.

Он поднялся на ноги, потер ушибленное плечо и быстро обошел свою квартиру, подолгу задерживаясь под прикрытием крупных предметов мебели и неожиданно выпрыгивая из-за них с пистолетом на изготовку. В доме было пусто и тихо, только в кухне самодовольно урчала «Панасунгиха», полная свежих продуктов, богатых разнообразными питательными веществами.

Спрятав пистолет, Лазарчук вернулся в прихожую и потянул на себя входную дверь, ненормальное поведение которой настоятельно требовало объяснения. Он выглянул на лестничную площадку, огляделся и чутко прислушался. В соседней квартире, прямо за порогом, что-то шуршало и скрежетало, словно буксующая на месте подметальная машина. Маленькая такая, игрушечная машинка со щеточками и скребками.

Придерживая свою дверь левой рукой, правой капитан позвонил в квартиру бабушки-соседки. Чужая дверь дернулась, и шуршание-скрежетание сменилось ревом, словно подметальная машинка включила сирену, однако тревожный гудок быстро смолк, адекватно отреагировав на необычную для автоматической техники команду: «Цыц, балда!» В образовавшуюся щель на разных уровнях выглянули две одинаково настороженные физиономии – кошачья и девичья.

– М-моу! – обругал капитана черный кот.

– Еще раз здрасьте! – выдавил из себя глубоко озадаченный Лазарчук. О чем дальше говорить, он не знал, поэтому молвил: – И до свиданья! – а затем толкнул собственную дверь, намереваясь спрятаться за ней от пронизывающего взгляда двух пар зеленых глаз и чувствуя себя так, словно на него уставилась штурмовая винтовка с подствольным гранатометом.

– Нет! – коротко и непонятно вскричала рыжеволосая девица, и дверь перед ее лицом мягко захлопнулась.

Удивленный Лазарчук вернулся на лестничную площадку. Соседская дверь открылась. Мгновением позже собственная дверь капитана ощутимо двинула его по спине.

– Вы не могли бы войти в квартиру? – неубедительно маскируя вежливостью раздражение, попросила рыжая.

– Ко мне или к вам? – брякнул основательно замороченный капитан.

– К вам, к вам! – проквакала девица и первой прикрыла свою дверь.

– Черт знает что такое! – досадливо молвил Лазарчук и тоже ушел к себе, однако не далее прихожей.

Через секунду тихо скрипнула открывшаяся дверь, и на площадке послышались шорохи, словно подметальная машинка вышла на оперативный простор лестничной клетки и принялась чистить порожек капитанской квартиры. Лазарчук, приникший оком к дверному «глазку», ничего не увидел и резко дернул дверь на себя. К его ногам пала рыжеволосая девица.

– Что здесь творится? Чем это вы занимаетесь? – рявкнул капитан, сверху вниз заглядывая в зеленые, как омут, глаза и ощущая опасное головокружение.

Его растревоженные мозги без устали генерировали версии происходящего, одну хуже другой. Рыжая девица – воровка-домушница. Она с утра бродила по дому, высматривая подходящую квартиру, и в конце концов влезла к соседской старушке. Через форточку. Или в форточку залез дрессированный кот, который открыл подельщице дверь изнутри. Но одной квартиры им показалось мало, и преступники начали подбивать клинья под жилище Лазарчука!

Тут капитан огляделся, точно рассчитывая найти поблизости клиноподбивательную машинку, шумящую подобно подметальной. Вместо этого он высмотрел одинокий розовый проводок, выглядывающий из кулака девицы.

– Это что, бомба?! – с невероятным удивлением спросил Лазарчук.

– Где? – испугалась девица, бочком отползая от порога капитанского жилища вместе с тряпичным ковриком для вытирания ног.

Лазарчук присел на корточки, осмотрел нижнюю часть своей двери и увидел там маленький гвоздик, загнутый рыболовным крючком. Брови его поползли вверх.

– Девушка! Зачем вы забили в мою дверь гвоздь и привязали к нему резинку? – удивленно спросил он, не находя в этом действии никакого смысла.

– Да ладно вам! Гвоздь! Совсем малюсенький гвоздик, от него и дырочки не останется! – враждебно ответила девица, подползая поближе, цепляя упомянутый гвоздик крепкими накладными ногтями и начиная его расшатывать.

– А что вы прячете в кулаке? – живо спросил Лазарчук и тут же с профессиональной ловкостью заломил девице руку за спину.

Зеленоглазая зашипела от боли и разжала кулачок. На серый бетон лестничной площадки мягко вывалилась растрепанная кисточка из красной шерсти, похожая на облезлый помпон детской шапочки.

– Это еще что за хрень? – изумился капитан.

– Это не хрень, это тренажер! – с большим достоинством возразила рыжая девица, вырываясь из ослабевшего захвата Лазарчука. Она сердилась и в гневе была необыкновенно красива. Особенно хороши были зеленые глаза, искрящиеся крупными бриллиантовыми слезами. – Это специальный кошачий тренажер, эффективный способ борьбы с гиподинамией у животного! В вашей двери крючок, от него к нам тянется резиночка, на ней кисточка, а на нее смотрит котик! Вы открываете дверь, кисточка дергается, котик прыгает! А что такое? Вам жалко, что ли? У меня кот редчайшей породы, между прочим, не какой-нибудь дворовый мурзик, настоящий Гималайский Вампир! Ему ужасно не хватает физической активности! Как ему жить без тренажера?!

– Ма! – поразительно стервозным голосом сказал редчайший гималайский кот.

Словно подтверждая, что без тренажера ему будет полный каюк, он как подкошенный рухнул набок, прямо на хорошо начищенные ботинки Лазарчука.

– Вампир, значит, – ошеломленно повторил капитан. – Да не простой, а гималайский. Понятно. А вы, собственно, кто? Тоже вампирша? Из каких краев?

– Нет, я Ларочка, – шмыгнув носом, сказала девица.

– Ларочка, – кое-как распрямляя брови, искореженные изумлением и негодованием, повторил Лазарчук.

Он еще раз оглядел фигуристую рыжую девицу, одну за другой осторожно вытянул ноги из-под увесистой тушки гималайского кота и почти весело сказал:

– Ларочка, сейчас я очень спешу, но вечером мы с вами обязательно продолжим этот увлекательный разговор. Вы не поверите, но меня чрезвычайно интересует проблема кошачьей гиподинамии.

Усмехаясь, он запер свою дверь на ключ и широко зашагал вниз по лестнице.

– М-р-р! – заговорщицки сказал кот, поерзав круглой башкой по Ларочкиной ноге.

– Есть контакт! – довольно прошептала она, прислушиваясь к затихающим внизу шагам капитана Серенечки.

«Тренажер» из резинки с шерстяной кисточкой изобретательная девушка приспособила на соседскую дверь только для того, чтобы не пропустить момент возвращения капитана в родные пенаты. Вкупе с любопытным Вампом «тренажер» образовал прекрасное сигнальное устройство, Ларочка успешно перехватила соседа на пороге и даже довольно плотно с ним пообщалась. Начало было перспективным, а продолжение обещало стать еще лучше. Обсуждение животрепещущей темы животной гиподинамии, начатое вечером, запросто могло затянуться до утра.

Глава 11

Станица Бураховская нам с Иркой понравилась. Подружка горячо одобрила сельскую традицию высаживать вдоль дорог фруктовые деревья, доступные для общего пользования. Меня же пленила простая и незатейливая манера станичников селиться вдоль реки, вытягивая улицы параллельными линиями с легким изгибом и пересекая их переулками под прямым углом. В образовавшейся «решетке» легко было ориентироваться, улицу Пушкина мы нашли быстро и без проблем.

– Кто бы мне объяснил, почему в деревне такой образцовый порядок, а у нас в городе на одной прямой могут соседствовать участки разных улиц с непредсказуемой нумерацией? – риторически спросила Ирка, пока я смело маневрировала, пытаясь притиснуть «шестерку» поближе к забору домовладения по адресу: «Ул. А.С. Пушкина, д.1».

Под забором, на обрубке бревна, в чинном спокойствии восседали три старухи, очень похожие на трио аксакалов из «Белого солнца пустыни», только в женском варианте. Бабульки ничего не делали, даже не разговаривали, но Ирка, в роли штурмана вынужденно разрабатывающая пушкинскую тему, все-таки продекламировала:

– Три девицы под окном пряли поздно вечерком! – на что бабуси никак не отреагировали, и тогда моя подруга запредельно повысила голос в приветственном вопле: – Здравствуйте, бабушки!

Она гаркнула так, что я не удивилась бы, если бы в ответ старушки вытянулись во фрунт и дружно рявкнули: «Здравия желаем, товарищ генерал!» Но бабули не проявили рвения и прыти, только одна из них напевно отозвалась:

– И вам добренький денечек!

– Не подскажете, где тут Ларины живут? – нормальным голосом спросила Ирка.

– Эт Васька с Нинкой, что ли? – пожевав губами, спросила одна бабуля другую.

– Не, Васькино фамилие Лапин, – авторитетно ответила та. – А Ларины – это Тимофея Игнатьича семейство.

– Тимони-гармониста? – оживившись, вмешалась в разговор третья бабушка. – Так я его помню!

– Еще б ты его не помнила! – дребезжаще засмеялась первая бабуся. – Я тоже помню, как вы с Тимошкой кувыркались в колхозном овине, а председатель вас застукал и чуть под суд не отдал. Думал, вы зерно воровать залезли. Тогда с этим строго было, у-у-у…

Бабушка повертела головой.

– С чем было строго, с сексом? – с интересом спросила Ирка, напрочь забыв, зачем мы побеспокоили бабушек.

– С хищением народного добра! – важно ответствовала авторитетная бабуля. – Это ж в каком году было, а, Василиса?

– В сорок шестом, кажись, – мечтательно жмурясь, ответила подружка Тимони-гармониста. – Я тогда еще в девках ходила, золотое было времечко, да-а-а!

– В сорок шестом ко мне сразу двое сватались, Петька хромой и Васенька, а я кочевряжилась и от обоих нос воротила! – с удовольствием припомнила авторитетная бабка.

– Я смотрю, наша Татьяна Ларина не единственная не по годам игривая бабулька в Бураховской! – вполголоса заметила подружка, обернувшись ко мне. – Смотри, какие тут бойкие старушенции! Прямо бабушки легкого поведения!

– Ты не забыла, зачем мы тут? Летописью станичной секс-революции поинтересуешься позже, – сердито сказала я. – Спроси-ка у этих дряхлых кокеток еще раз, где Ларины живут.

– Так что насчет Лариных? – послушно сунулась в окошко Ирка. – Где они обретаются?

– Да Тимофей Игнатьич уж лет пятнадцать как на том свете! – с сожалением ответила бабка Василиса. – Убился насмерть, когда…

– Царство ему небесное! – хладнокровно перебила Ирка памятливую старушку. – А где Тимониных потомков искать?

Старушки-вострушки захихикали, как девчонки, толкаясь костлявыми локтями и поглядывая на покрасневшую Василису. Я поняла, что Ирка спросила что-то не то и своим вопросом невольно оконфузила подругу суровых дней Тимониных.

– Вам законных потомков или всех, какие ни есть? – смешливо косясь на Василису, уточнила авторитетная бабка.

– Лариных! – крикнула я, устав надеяться на Ирку.

– Езжайте в дальний край улицы, увидите скобяную лавку, за ней они и живут! – быстро отозвалась Василиса, окончательно себя скомпрометировав.

– Смотри-ка, знает! – заперхали смешками старушки. – Видать, после сорок шестого-то года они с Тимоней уже не в колхозном овине колобродили!

– Спасибо! – крикнула я и стронула «шестерку» с места.

Бабульки ничего не ответили, им было не до нас. Старушки необыкновенно оживились, они трещали и жестикулировали и уже нисколько не походили на полумертвых аксакалов из популярного кинофильма.

– Я думаю, всему причиной свежий воздух и экологически чистые продукты! – сладко потянувшись, мечтательно сказала Ирка.

– Чему – всему?

– Ну тому, что про местных долгожительниц можно сказать: «В семьдесят пять бабка ягодка опять!» – объяснила Ирка.

– Переезжай в станицу, – предложила я.

Ирка немного помолчала, словно всерьез обдумывая такую вероятность, а потом с сожалением покачала головой:

– Не-а, не вижу смысла! Соответствующих бравых старичков у них тут явный недобор, не зря же наша бабушка Татьяна к дедушке Лазарчуку в город потянулась! – Она хрустнула суставами и сменила тему: – Кстати, что такое скобяная лавка, ты мне не объяснишь?

– Тебе мерещится что-то непристойное? – хихикнула я, вспомнив Вадика, который просил объяснить ему, что такое скраб. – Скобяная лавка – это прототип хозяйственного магазина.

– Этого, что ли? – кивнула подружка.

Впереди по левому борту показалось приземистое кирпичное сооружение, которое в плане архитектуры настолько напоминало коровник, что я сразу же вспомнила прославленных бураховских буренок-рекордсменок. В длинном одноэтажном строении легко разместилась бы сборная коровья команда. Это, кстати говоря, объяснило бы и присутствие вблизи открытой двери двух высоких колонн, составленных из оцинкованных и эмалированных ведер: без тары-то какие рекордные надои? Правда, над входом вместо подходящего по идее кумачового транспаранта «Дадим Родине миллион тонн кубанского молока!» скромно белела вывеска: «ИЧП «Фемина».

– При чем тут богиня правосудия? – вслух задумалась Ирка, первой выскочив из машины.

Она озадаченно поморгала на вывеску и перевела взгляд с нее на выстроившиеся вдоль стены тяпки, вилы и лопаты. Видно, прикидывала, не с их ли помощью приводятся в исполнение приговоры бураховских присяжных.

– Ты перепутала, богиня правосудия – это Фемида, а фемина – просто женщина, – ухмыльнувшись, сказала я.

– Тогда все понятно, – неожиданно кротко согласилась подружка. – Женщина и тяпка – близнецы-братья. То есть сестры.

Я прислушалась. Из-за дощатого забора домовладения, соседствующего с хозяйственным магазином, доносились характерные звуки, подтверждающие справедливость Иркиного афоризма: в огороде кто-то усердно мотыжил землю.

– Ау, есть хто дома? – певуче позвала Ирка, поднимаясь на носочки, чтобы заглянуть поверх ограды.

– Зачем ты спрашиваешь? Ясно же, что «хто-то» есть! – одернула я. – Не сама же по себе тяпка на грядках пляшет?

– А может, она дистанционно управляемая? Японская, типа Серегиной «Панасунгихи»? – легко нашлась с ответом подружка. – И вообще, не мешай, в станице свой этикет, я знаю, как тут нужно разговаривать!

И она снова запела:

– Хозя-а-аева! Хто дома есть, нет? Выходьте!

– Моя твоя не понимай, однако! – пробормотала я, слушая, как Ирка калечит великий и могучий русский язык.

Делать такое на улице Пушкина было настоящим кощунством!

Однако подружка моя явно ведала, что творит.

– Хто это тама? – донеслось из-за забора.

– Мы это тута! – обрадованная Ирка запела громче.

Я застонала, борясь с желанием заткнуть уши. «Мы это тута»! Ирюта и Ленюта!

Скрипнула, сдвигаясь в сторону, заборная доска. В проем высунулась белобрысая голова с короткими толстыми хвостиками, похожими на кисточки. Хвостики-кисточки были перехвачены у основания толстыми цветными резинками и торчали параллельно горизонту. Благодаря этому создавалось стойкое впечатление, будто по бокам головы приклеена пара бритвенных помазков из белой свиной щетины.

– И шо вам надо? – строго насупив белесые брови, спросила девчонка лет девяти-десяти.

– Деточка, ты Ларина? – преувеличенно ласково спросила Ирка. – Мы Татьяну ищем.

– Я Татьяна! И шо?

– Нам бы другую Татьяну! – сказала я.

– Мамка на работе, будет после пяти! – решив, что разговор окончен, деточка завертела головой, втягивая ее за забор.

– Нам третью Татьяну! – заявила Ирка. – Самую старшую!

– Бабу Тату, что ли? – Девчонка тоненько присвистнула.

Я посмотрела на нее с завистью. Я никогда не умела свистеть, сколько в детстве ни старалась, ничего у меня не получалось, одно змеиное шипение. А иногда так хочется кого-нибудь шумно освистать, хоть нашу футбольную сборную, хоть депутатов Государственной думы с их новыми законами!

– Баба Тата дома уже не живет, она в городе, в больничке, – объяснила Танюшка.

– Что за больничка? – насторожилась я.

– Специальная такая больничка для стареньких бабушек, которые все забывают и могут, если за ними не смотреть в оба день и ночь, хату поджечь или уйти и потеряться, – не задумываясь, ответила девчонка, явно отбарабанив заученный текст.

– Ага! – значительно сказала Ирка и посмотрела на меня.

– Не иначе, профессора Топорковича больничка! – кивнула я. – Танюша, а давно баба Тата в пси… в специальной больничке лежит?

– Да с полгода уже, кажись, если не больше. – Девчонка нахмурила гладкий лоб, и помазки на висках вздрогнули, как живые. – Точно, больше! Как раз на Седьмое ноября она курятник подпалила, так сразу после этого ее в город и свезли.

– Мне все ясно, – сказала я.

– А мне нет! – возразила Ирка. – Слышь, Танюшка, а зачем она курятник подожгла?

– А чтобы фашистам не отдавать, – легко ответила девчонка. – Они в войну у бабы Таты все подворье разорили, требовали: «Мамка, дай курка, дай яйка!» На Седьмое ноября в парке салют был, а баба Тата грохот услыхала и решила, что в станицу немцы пришли, вот и побегла партизанить!

– Побегли и мы! – вымолвила Ирка и пошла прочь от забора.

Мы сели в машину и уставились друг на друга неотрывно и значительно, как участники опыта по чтению мыслей. Догадаться, о чем думает Ирка, мне было совсем не трудно.

– Полагаешь, наша Татьяна Батьковна сбежала из заведения Топорковича? – спросила я.

– Она ведь явно с приветом, правда? – Ирка вращением пальца у виска изобразила этот самый привет. – Склероз, маразм, внезапное влечение к Лазарчуку, банановые блинчики… Слушай, может, громилы на джипе – это были санитары из дурдома?! Тогда понятно, почему они такие здоровенные и такие грубые.

– Джип «Скорой медицинской помощи»? – с сомнением повторила я. – Вряд ли в автопарке дурдома имеется полноприводной внедорожник высокой проходимости.

– Почему это? За беглыми психами только на вездеходе и гоняться, – возразила Ирка. – Они же ненормальные, мало ли, куда их занесет!

– Может, оно и так, но что-то мне не верится…

Ирка моментально нашлась с решением:

– А давай Топорковичу позвоним!

– А давай! – согласилась я и полезла в сумку за мобильником.

– Почему у тебя телефон выключен? – спросила подружка, заметив, что я оживляю аппарат. – Наверное, малолетнего вымогателя стольников боишься?

– Нет, про него-то я забыла. Я вырубила сотовый, чтобы нас Лазарчук не беспокоил, – объяснила я. – Если он узнает, что мы начали искать Татьяну Ларину на свой страх и риск, то опять начнет ругать нас за самодеятельность!

– Это точно. – Ирка убежденно кивнула и, следя за тем, как я набираю номер телефона главврача городской психушки, скороговоркой добавила: – Но про пацана ты напрасно забыла, он о себе еще напомнит! Я вчера поспрашивала знакомых и выяснила, что он на днях еще Нытиковым звонил и Тамаре, парикмахерше моей.

– Да ну? – Я удивилась, но вынуждена была прервать разговор о несовершеннолетних телефонных вымогателях, потому что в трубке мажорно загремел голос профессора Топорковича.

– Еленочка Ивановна, голубушка, неужели это вы? – растроганно басил профессор, мгновенно опознавший входящий номер. Удивляться этому не стоило, у Топорковича феноменальная память. – Давненько, давненько вас не видать, не слыхать, совсем позабыли старика!

– Валерий Антонович, дорогой, простите, ради бога! – взмолилась я. – Я и рада бы увидеться, да времени совсем нет, у меня свой дурдом – покруче вашего!

– Весь мир сошел с ума! – согласился профессор психиатрии и довольно хохотнул, словно радуясь необозримому фронту работы.

– Валерий Антонович, у меня к вам один вопросик! – сказала я, переходя к делу. – Скажите, пожалуйста, среди ваших пациентов нет Татьяны Лариной?

– Как это – нет? – Топоркович даже малость обиделся. – У нас все есть! И сам Александр Сергеевич Пушкин, и Татьяна Ларина, и Евгений Онегин! Владимира Ленского, правда, выписали на прошлой неделе, а до того полный комплект был, хоть инсценируй роман в стихах, все действующие лица и исполнители на своих местах в своих палатах.

– А ваша Татьяна Ларина, она какая?

– Тихая! Никого не трогает, ходит кругами и шепчет: «Я к вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать?» – да пальцем на стекле вензеля рисует, – тут голос профессора построжал: – Все окно в палате залапала, санитарки жалуются, что мыть не успевают! Чипсов наестся и давай жирными руками стекла мазать! И чего это поколение пепси так чипсы любит, скажите на милость? Страшная ведь гадость эти чипсы, и для здоровья вредно! – посетовал профессор.

– Чипсы богаты крахмалом, – машинально ляпнула я, а потом до меня дошло, что Топоркович причислил Татьяну Ларину к молодежи, и я воскликнула: – Какое поколение пепси? Татьяне Лариной лет семьдесят, она из поколения сидра и сбитня!

– Путаете, голубушка, – с достоинством возразил мне Валерий Антонович. – Нашей Татьяне всего осьмнадцать лет, совсем еще юная барышня, повредилась умом, готовясь к вступительным экзаменам в литературный вуз.

– А-а-а… – протянула я, сраженная этой информацией.

– Про джип спроси! – подсказала Ирка.

– А импортного черного джипа для перевозки пациентов у вас в больничном гараже нету? – послушно спросила я.

– Еленочка Ивановна, миленькая, сдается мне, пора нам с вами повидаться! – обеспокоенно сказал профессор. – Какой импортный джип для перевозки пациентов, что вы? У нас одна-единственная «Скорая» Самотлорского автомобильного завода, да и то не черная, а белая, с красным таким крестиком, очень симпатичная…

Судя по тону, Топоркович готов был предложить мне прокатиться на этой его прелестной «Скорой» в городскую психушку и пожить там бок о бок с тихой девушкой Татьяной Лариной вплоть до восстановления моего пошатнувшегося душевного здоровья. Я не дала доброму профессору возможности проявить гостеприимство, быстренько распрощалась с ним и с нервным смешком сказала Ирке:

– Топоркович решил, что я спятила! Никаких джипов у них в дурдоме нету, а Татьяна Ларина есть, но не наша, совсем другая, аж на полвека моложе.

– В нашем городе есть еще краевая психиатрическая больница, – подумав немного, напомнила Ирка. – По логике, именно в нее должны свозить шизиков из городов и весей матушки-Кубани.

– Значит, пушкинских героев там будет гораздо больше, так что наша Татьяна вполне может затеряться в толпе тезок, – сделала я неутешительный вывод.

– Погоди-ка! – Ирка завозилась на сиденье, как принцесса, почувствовавшая под матрасами горошину. – Давай попросим девочку Ларину рассказать нам, как выглядит ее бабушка Тата, а потом сопоставим описание с наружностью нашей Татьяны Батьковны!

– Отличная идея! – возрадовалась я. – И реализовать ее можно еще проще: у меня с собой страница станичной газеты с фотографией нашей Татьяны, покажем ее девочке!

Поскольку мы еще не успели отъехать от дома Лариных, то привели этот новый план в исполнение незамедлительно. Танюшка, которую Ирка виртуозно покликала гортанным голосом с мягким кубанским «гэ», высунулась в заборную дырку, поглядела на газетную фотографию и сказала:

– Вроде похожа на бабу Тату, тоже морщинистая, опять же волосья седые и нос острый, как у воробья, а только шляпы такой у бабы Таты не было. И где же ее палочка? Бабуня без палочки уже год не ходит. Она прошлым летом собирала вишню, упала с лестницы и ногу сломала, – сообщила Танюшка.

– Значит, это другая бабка, – заключила я.

– Может, все же не другая? – огорчилась Ирка. – Девчонка сказала, она похожа!

– Наверное, для десятилетней девчонки все старые бабки похожи, как негры для белых, – предположила я. – У них ведь так много общего – морщины, седина, вставные зубы… Нет, наша Татьяна – совершенно точно не баба Тата. Ты вспомни, как она двигается. Легко, грациозно! Никакой хромоногости нет и в помине.

– Выходит, зря мы приехали в Бураховскую, – расстроилась Ирка.

– Может, и не зря, – возразила я. – На фотке в газете наша красавица, верно?

– Во всяком случае, очень похожа, – согласилась со мной подружка. – Хотя я у нее тоже этой кружевной шляпы не видела.

– Давай-ка наведаемся в редакцию газеты «Бураховское слово», – предложила я.

Ирка не возражала, адрес редакции был пропечатан в газете, и продавщица из хозяйственно-феминистского магазина обстоятельно рассказала нам, как найти нужную улицу. Вскоре мы уже скребли ногтями плотно закрытую дверь, на которой была гордая табличка: «Еженедельник «Бураховское слово», но не было никакой ручки. На ее месте зияло маленькое круглое отверстие, похожее на дырку от пули.

– Вот картинка к вопросу об открытости и доступности СМИ! – язвительно заметила Ирка. – Захочет народ пообщаться с прессой – а фигушки ему!

– Может быть, люди просто ушли обедать? – вступилась я за честь мундира.

– А дверную ручку зачем с собой унесли?

– Может быть, она у них многофункциональная? – с ходу талантливо придумала я. – Дверная ручка, она же – консервный нож, она же – соковыжималка? Японская!

– Говорящая! – Ирка смешливо хрюкнула, но наезжать на прессу перестала. Она уже думала о другом.

– Не вижу, почему бы нам с тобой тоже не покушать! – сказала подруга, озираясь и принюхиваясь. – Интересно, куда они тут ходят обедать?

– В центре станицы обязательно должно быть какое-нибудь заведение общепита, по местным меркам – наиболее фешенебельное, – уверенно сказала я. – Можем покушать там.

Как проехать к центру, нам подсказал какой-то добрый дедуля на велосипеде.

– Все прямо и прямо, до памятника колхознице, а там уже площадь будет, это и есть центр, – объяснил он.

Мы поехали прямо и вскоре увидели обещанный памятник. На неподготовленного зрителя он производил совершенно неизгладимое впечатление.

– Вот это да-а-а! – потрясенно молвила Ирка. – Разные я памятники видала, но такого мне встречать не приходилось!

Монументальная колхозница была сделана из серого зернистого бетона и издали смахивала на округлую пирамиду. Скульптор изваял труженицу нивы, крепко занятую полевыми работами. В одной руке у колхозницы был серп, другой она прихватила в пук колосья, для чего нагнулась, да так и замерла в неуютной, но весьма эротичной позе, имеющей в разговорной русской речи особое определение. Лицом согбенная колхозница была ориентирована на трехэтажное здание станичной администрации, так что местные власти могли расценивать смелую позу скульптурной труженицы как исполненный почтения земной поклон. Зато к улице, ведущей в центр, могучая гранитная жница стояла задом.

– Интересно, какая тут заложена философская идея? – задумалась Ирка.

Я не смогла придумать ничего умного, в голову упорно лезли одни непристойности.

– Не помню, чтобы мне приходилось видеть что-нибудь более занятное! – призналась я, снизу вверх поглядев на крепкие бетонные ягодицы жницы и хихикнув.

– А как же памятник Георгию Победоносцу в Москве на Поклонной горе? – тут же заспорила со мной Ирка. – Я помню, там ты вообще хохотала до слез!

Я вспомнила упомянутый памятник и снова захихикала. Кто видел это произведение искусства, поймет мое веселье. Георгий там вполне победоносный, как положено, на коне и с копьем, которое он с самым сосредоточенным видом заталкивает в глотку Змею. Все вроде хорошо, одна беда: Змей пред Георгием уже лежит нашинкованный, как мясной рулет! При этом у витязя никакого другого оружия, кроме копья, не наблюдается. Впечатление такое, будто сметливый и предприимчивый Победоносец обнаружил Горыныча уже дохлым и даже разделанным на порции и тут же принялся нанизывать на длинное копье змеиный шашлычок.

– Есть хочу! – точно в тему моим воспоминаниям напомнила Ирка. – Где тут обещанный общепит?

Мы вылезли из машины, которую припарковали вплотную к левой стопе колхозницы, и, медленно вращаясь вокруг собственной оси, оглядели здания, окружающие площадь. Ирка, приспустив на нос непроглядно черные очки, скороговоркой читала надписи на вывесках:

– Администрация ст. Бураховской и Бураховского района, УВД Бураховского района, Налоговая инспекция, Сбербанк, Райотдел народного образования, Собес…

– Вот оно! То, что нам надо! – вскричала я, хватая подружку за руку и бросаясь прочь от колхозницы по одной из пешеходных дорожек, радиально расходящихся к однотипным зданиям.

Ирка с готовностью устремилась за мной, но на ступеньках отдела народного образования начала тормозить ногами и верещать:

– Это же не столовая! Нам не туда!

– Туда, туда! – уверенно сказала я.

Взлетела по ступенькам, толкнула скрипучую дверь и оказалась в скучном коридоре, до половины выкрашенном масляной краской цвета гнилой зелени. Я лично называю этот оттенок «тоска зеленая».

– Куда тебя несет? – уныло причитала Ирка, неохотно следуя за мной. – Что нам тут нужно?

– Информация! Кто владеет информацией, владеет миром! – значительно сказала я и решительно постучалась в филенку двери с табличкой «Заведующая».

– Я уже даже собой не владею! – злобно буркнула Ирка. – Есть хочу, сил нет!

– Цыц!

Я толкнула дверь и увидела пыльный кабинет, скудно и без воображения обставленный мебелью, созданной работниками какой-то артели инвалидов по собственному образу и подобию. Кривобокие шкафчики с перекошенными дверцами были заполнены пухлыми бумажными папками и амбарными книгами в клеенчатых переплетах. На провисающих полках стеллажа рядком стояли маленькие бронзовые и мраморные бюсты неопознанных мною личностей и тусклые металлические кубки, смахивающие на увеличенные рюмки и подставки для яиц. Над похожим на сундук столом висел черно-белый портрет Крупской. За столом сидела массивная дама с головой, которая благодаря наличию на макушке большого круглого шиньона имела форму «восьмерки». Сладко чавкая, дама ела шоколадку.

– Здравствуйте! – радостно возвестила я, заходя в кабинет.

Голодная Ирка при виде шоколадки шумно сглотнула слюну. Дама же при виде нас глотательный рефлекс утратила напрочь и замерла с набитым ртом.

– А мы к вам из города! – сообщила я таким тоном, словно заведующая была хворым полярником, доедающим на дрейфующей льдине свой НЗ, а я – капитаном ледокола, пробившегося сквозь ледяные торосы с грузом продовольствия и медикаментов.

– Н-неужели? – промямлила она, тщетно пытаясь изобразить подобающий случаю восторг.

– С телевидения, – добавила я.

– О! – Заведующая неожиданно нырнула под стол, откуда сразу же послышалось мелодичное журчание.

– Что это? Неужели она так телевидения испугалась?! – шепотом изумилась Ирка.

Я не успела ничего сказать, заведующая вынырнула из-под стола с чайной чашкой в руке, сделала большой глоток, утерлась салфеткой, а затем деловито сказала:

– Слушаю вас!

Оценив официальный тон, я протянула даме свое телевизионное удостоверение и сказала:

– Нас интересует местная школа искусств, та самая, которая торжественно открылась пару дней назад.

– Ох! – вздохнула заведующая.

– Разве не открылась?

– Ну как вам сказать? И да, и нет, – тщетно скрывая растерянность, дама взяла со стола очки и принялась полировать чистые стекла манжетой кофточки. – Формально мы ее открыли, а на самом деле эта школа еще не работает. Штат не утвержден, программы занятий нет… Если честно, то мне вообще пока не ясно, с какого конца браться за организацию работы этого учебного заведения.

– Станичным детям не нужна школа искусств? – не поверила я.

– Станичным детям много чего нужно! – загорячилась заведующая. – У нас учебников в школах не хватает, парты разваливаются, в спортивных залах инвентарь на ладан дышит! Если бы кто-нибудь заранее поинтересовался моим мнением, я бы назвала десяток дыр, которые можно было залатать с помощью этих спонсорских денег!

– Школу искусств построили спонсоры? – поняла я.

– Всего один спонсор, – дама поправила шиньон и посмотрелась в тусклое стекло книжного шкафа. – Руслан Игоревич Колупанченко. Знаете его?

– Колупанченко? – повторила я. Эта фамилия и в самом деле была мне знакома. – Это случайно не генеральный директор Горюновской шоколадной фабрики?

Шоколадную фабрику в городе Горюновске – старейшее в крае кондитерское предприятие – мне как-то доводилось снимать. Производство впечатлило масштабами и опьянило вкусными запахами, а вот генеральный директор предприятия нам не понравился. «Жук!» – сказал про него Вадик. Шоколадный жук у меня четко ассоциировался с навозным. От расфуфыренного и надушенного толстяка Колупанченко действительно смутно попахивало дерьмецом. Работники предприятия шептались, что фабрику Руслан Игоревич получил в полное свое распоряжение в смутные времена «прихватизации» и превратил крупнейшее в регионе кондитерское производство в кормушку на несколько грязных рыл.

– Думаю, он вовсе не случайно директор. – Заведующая тонко усмехнулась, но сразу же стерла с лица ехидную улыбочку и начала петь дифирамбы шоколадному директору. – Господин Колупанченко – меценат, он очень много времени, сил и денег тратит на благотворительность, и детская школа искусств в нашей станице появилась исключительно благодаря ему. Честно говоря, отдел народного образования практически не принимал участия в реализации этого проекта, все сделала команда Руслана Игоревича.

– А вы теперь не знаете, что с этим щедрым подарком делать, да? – проницательно спросила я. – Адресочек новой школы нам подскажите, пожалуйста.

– Пожалуйста! Улица Гербицидная, восемь, – заведующая не страдала расстройством памяти. – Это частное домовладение, но к зданию школы выгорожен проход прямо с улицы.

– А на открытии этой самой школы искусств вы были? Гостей и участников торжества видели? – очень по делу подала голос дотоле молчавшая Ирка.

Я сразу поняла, к чему она клонит, и уже приготовилась сунуть под нос заведующей «Бураховское слово» с фотографией, но дама разочаровала нас:

– Нет, я там не была. Меня как раз в край вызывали, в департамент. И вообще никого из наших сотрудников на торжественном открытии школы искусств не было, потому что все были заняты на экзаменах в средних школах. – Тут заведующая негромко стукнула ладонями по столешнице и привстала, очевидно, вежливо нас выпроваживая. – Извините, если не смогла вам помочь. Прошу прощения, мне нужно работать, у нас выпускные вечера на носу.

Ирка автоматически устремила взгляд на круглый картофельный нос заведующей и действительно углядела на физиономии дамы кое-что лишнее:

– А вы шоколадом измазались!

Иркины обличительные интонации больше соответствовали бы фразе типа «А вы Родиной торгуете!». Я ухмыльнулась и подумала, что смысл в этом есть, шоколадный король Колупанченко наверняка не просто так потратился на благотворительность в Бураховской, явно что-то с этого поимел, а местные власти ему поспособствовали.

Коротко и довольно сухо попрощавшись с заведующей районо, мы с подружкой вернулись на площадь и спрятались от яростно палящего послеполуденного солнца в складках юбки монументальной колхозницы. В этом тенистом ущелье мы распили купленную в ларьке бутылку минералки, а затем освежившаяся Ирка вновь начала требовать полноценного питания. Мы высмотрели на площади кафе «Зорька» и отправились туда, от нечего делать споря о смысле названия заведения. Ирка считала, что название «Зорька» – это наследие советских времен, когда кафе могло именоваться более пышно, например «Красная зорька» или «Зорька социализма». А я опять вспомнила о бураховских коровах-рекордсменках и предположила, что кафе назвали в их честь.

В пользу моей версии говорило и меню, в котором было удивительно много блюд из молокопродуктов. Я выбрала молочный суп и вареники с сыром, а Ирка заказала себе блинчики с творогом, сметанник и молочный кисель. Трапезничая, мы светски беседовали.

– Это же надо было так неблагозвучно и неприятно назвать улицу – Гербицидная! – изумлялась моя подружка.

– Ага! Назвали бы по-русски: улица Удобреньевая! – уплетая вареники, поддакнула я. – Опять же конкретизировать можно было, о каком именно удобрении идет речь: Навозная улица или, скажем, Птичье-Пометная!

– А теперь ты путаешь! – с нескрываемым удовольствием заметила она. – Гербициды – это вовсе не то же самое, что удобрения!

– Да ну? – я слегка удивилась, но спорить не стала.

Ирка с мужем держат специализированный магазин «Наше семя», и в садово-огородных делах подруга разбирается.

– По-русски улица Гербицидная называлась бы Ядохимикатной! – заявила она. – А если говорить конкретнее, то Нитрофосной или, например, Медно-Купоросной!

Разговор о садово-огородных отравах не испортил нам аппетита, но головы мы друг другу задурили основательно, потому что, выйдя из кафе, начали спрашивать местных жителей, как проехать на улицу Ядохимикатную. Из четырех опрошенных нами аборигенов ни один не признался, что не знает такой улицы, при этом каждый имел собственное мнение о том, где эта проклятая Ядохимикатная может находиться. В результате мы минут сорок колесили по станице, последовательно побывали на улицах Ягодной, Яхонтовой, Едохина, а также приблудившейся к ним Самокатной и только случайно наткнулись в странствиях на нужную нам Гербицидную.

– О! Вот же она! Гербицидная! – закричала Ирка, зорким глазом прирожденного штурмана разглядев табличку на заборе. – А почему мы Ядохимикатную ищем?

– Потому что дуры, – грубо, но самокритично ответила я. – Теперь ищи дом номер восемь и вывеску школы искусств.

– Это на той стороне, – подружка махнула рукой.

Я развернула машину прямо посреди улицы, потревожив степенно шествовавших по ней гусей. Они зашипели, хлопая крыльями и вытягивая шеи. Ирка, первой выбравшаяся из машины, попятилась от рассерженных птичек и пробормотала:

– Какие страшные звери!

– А Паниковский брал их голыми руками! – напомнила я.

– Отважный мужик! Твой знакомый?

– Твой тоже, – насмешливо хмыкнула я. – Или ты не читала роман «Золотой теленок»?

– Какой еще теленок? – рассердилась пристыженная подружка. – Прямо переклинило тебя сегодня на крупном рогатом скоте! Только одно и твердишь: коровы, коровы!

– Корова! – сказала я.

– Издеваешься? – надулась она.

– Какое издевательство, ты чего? Я говорю, за забором корова! Как раз возле этой самой школы искусств!

Подруга оглянулась и посмотрела сквозь редкий штакетник. На зеленой травке у крыльца Бураховской школы искусств имени Л.Ф. Шишкаревой лежала крупная рогатая скотина классического бурого цвета. Типичная бураховская буренка!

– Я туда не пойду, я лучше с гусями останусь, – заартачилась Ирка. – На мне красная юбка, не хочу, чтобы меня корова забодала!

– Я тоже не хочу, чтобы тебя забодали, – согласилась я. – Но в одиночку я к этой зверюге не полезу. На мне зеленая кофточка! Вдруг эта корова дальтоничка? Примет зеленое за красное – и привет!

– Может, это не корова, а бык? – задумалась подружка. – Быки на красное реагируют.

Она подошла вплотную к забору, присела на корточки, сунула физиономию между кольями и стала рассматривать животное, которое не обращало на нас никакого внимания.

– Неудачно лежит, скотина! – присматриваясь и так, и этак, недовольно приговаривала Ирка. – На животе лежит! Не могу разглядеть, есть там у нее вымя или нет! Как-то глупо эти коровы устроены, все половые признаки у них в одной зоне расположены! Ни тебе молочных желез на груди, ни бороды на морде! Дай мне камень какой-нибудь, пожалуйста.

– Ты что? Будешь побивать бедное животное камнями только за то, что у него нет бюста и бороды?!

– Ты спятила? – удивилась Ирка. – Я просто хочу спугнуть эту тварь, чтобы она поднялась на ноги и позволила нам заглянуть ей под брюхо! Мы увидим, что у нее там, и поймем, корова это или бык!

На другой стороне улицы на веранде своего дома пили чай молодожены Анюта и Николай Хороводовы. По случаю женитьбы молодым дали недельный отпуск на птицефабрике, где Николай работал механиком, а Анюта лаборанткой. В медовый месяц новоиспеченные супруги трудились совершенно определенным образом – на благо продолжения славного рода Хороводовых, выходя из спальни только для того, чтобы подкрепить свои физические и моральные силы. Физическое подкрепление они черпали в холодильнике, а моральную поддержку искали в интересной и полезной книге «Камасутра для чайников». Это великолепно иллюстрированное издание в доступной форме комиксов информировало читателей о многообразии форм и позиций здорового секса. Также книга сообщала о существовании сексуальных отклонений и откровенных извращений, но без подробностей и наглядных картинок, так что любознательные молодожены были вынуждены мучительно напрягать воображение.

– Ань, вуайеристы – это те, которые подсматривают или, наоборот, сами заголяются напоказ? – отставив в сторону холодный чай с медом и лимоном и устремив пытливый взгляд через забор, спросил вдруг молодую супругу Николай Хороводов.

– Которые заголяются – это эсги… экзи… Экс-ги-би-ци-о-нисты! – сверившись с книгой, по слогам произнесла Анюта и с нежностью посмотрела на Николая. Ей нравилось, что молодой муж думает о сексе даже тогда, когда им не занимается. – А вуайеристы – это те, которые любят смотреть.

– А которые с животными? – приподнявшись над табуретом, спросил Николай.

– Фу! – сморщила носик Анюта. – Это зоофилы!

– А с плетками, ремнями и камнями кто, садисты? – проявил эрудицию он.

– Они, – подтвердила молодая супруга. И забеспокоилась: – А ты почему спрашиваешь?

– Потому что на той стороне улицы в картофельной ботве прячутся две бабы! – ответил Николай, махнув рукой.

– Если две бабы, то это лесбиянки! – авторитетно сказала Анюта.

– Не, они не друг с другом, они на теть-Валиного бычка глазеют и камни в него кидают! Ань, а они кто, получается?

– Зоофильные вуайеристки с садистскими наклонностями! – округлила глаза впечатлительная Анюта.

Теперь уже молодой муж посмотрел на супругу с гордостью и одобрением.

– Умная ты у меня! Молодец! – похвалил он.

– Книжки читаю! – скромно ответила она.

И оба с большим уважением посмотрели на «Камасутру для чайников».

На гравий, градом посыпавшийся на лужайку, рогатая скотина не реагировала, пока Ирка случайно не попала камешком ей в бок. Тогда животина укоризненно мукнула, тяжело поднялась и затопала прочь, бряцая колокольчиком.

– Ну надо же, она и встала так, чтобы ничего сокровенного нам не показать! – сердито плюнула Ирка. – Есть у нее вымя или нет, я не разглядела! Кто же это был, бык или корова?

– Лицо коровьей национальности! – примирительно сказала я. – Чего ты разволновалась? Раз эта скотина ушла, нам ее половая принадлежность до лампочки! Главное, мы теперь можем подойти к дому сразу, без опасной игры в корриду! Пошли?

– Пошли, – согласилась Ирка и толкнула калитку.

Узкая дорожка, ведущая к крыльцу школы искусств, была на городской манер вымощена разноцветной тротуарной плиткой. Само здание было не большим и не новым, но его старательно подремонтировали, опять же не по-деревенски, обшив снаружи светлыми полосками ламината. С резным деревянным крылечком занятно контрастировала остекленная дверь из белого металлопластика.

– Однако не дворец! – оглядев домишко с завышенной претензией на евроремонт, критично заметила Ирка. – Шоколадный король не сильно расщедрился!

– Потратил копейку, а налоговый вычет за благотворительность получит на рубль! – согласилась я, найдя вполне правдоподобное объяснение душевному порыву мецената Колупанченко.

Ирка приблизила лицо к стеклу двери, долго вглядывалась внутрь, а потом разочарованно объявила:

– Там пусто. Ничего нет: ни парт, ни мольбертов, ни пианино со скрипками!

– Эй, вам тут чего надо? – послышался из глубины двора неласковый окрик.

Я свесилась через перила и увидела маленькую женщину неопределенного возраста, поспешающую к нам с дальнего края просторного участка. Тетка, на деревенский манер одетая в ситцевый халат и галоши, сжимала в кулаке хворостину. За ней, пригнув голову, топала бурая скотина коровьей национальности. Теперь я видела, что это бычок, хотя повел он себя не по-мужски. Сбегал к хозяйке, нажаловался на нас и вернулся с подкреплением!

– Я поговорю! – быстро сказала Ирка, спускаясь с крыльца навстречу хмурой тетке.

Похоже, подружка искренне считала себя великим знатоком деревенского этикета и с удовольствием взялась за новую дипломатическую миссию.

– Добренький вам денечек! – завела она. – Мы тута мимо шли и вывеску увидели. Дай, думаем, запишемся в кружок хорового пения или в ансамбль балалаечников!

– Школа покамест не работает, – несильно подобрев, отрезала тетка. Она недоверчиво оглядывала наши явно городские наряды. – А вы кто будете?

– Я буду солисткой народного хора! – нахально заявила Ирка, продолжая свою игру. – У меня четвертое сопрано!

Она набрала в грудь побольше воздуха и взревела:

– Шумел камыш! Дере-е-евья гнулись!

Трусоватый бычок шумно вздохнул, развернулся и потрусил в яблоневый сад.

– Вы мне баки не заливайте! – сказала тетка и сунула мизинец в ухо, выковыривая застрявшие в нем Иркины горловые ноты. – Я не слепая, вижу, что вы не местные! А четвертого сопрано вообще не бывает!

– Вы правы, мы из города приехали! – Я сошла с крыльца, мимоходом саданув локтем в бок самозваную солистку.

В руке у меня была красная книжечка служебного удостоверения. Развернуть корочки я не успела, тетка только взглянула на них и сама сделала поспешные выводы.

– Ну так бы сразу и сказали, что вы из милиции! – Она пожала ситцевыми плечами, смуглое лицо осветилось детским любопытством. – Что, в органах нынче так много баб, что они парами работают? А кто из вас старшая?

– Вот она! – смущенная позорным провалом своего вокального выступления, подруга с готовностью уступила мне главную роль. – Капитан Ло…

– Лазарчук! – быстро сказала я, помешав разговорчивой подружке произнести мою фамилию. – Капитан Лазарчук!

Мне смутно помнилось, что выдавать себя за представителя милиции незаконно, вроде за это даже какое-то наказание полагается. Поэтому, если уж прикидываться ментом, так хотя бы знакомым: Серега Лазарчук, если что, по-дружески простит нас за этот маленький обман и не сдаст куда следует.

Я спрятала удостоверение в сумку, достала оттуда газетку с фотографией и показала ее тетке:

– Вы знаете эту женщину?

– Знала, а как же! – с готовностью ответила та. – Это ж баба Лена Шишкарева!

– Лена? – я восприняла эту новость спокойно.

После того как мы выяснили, что к станичному семейству Лариных наша Татьяна Батьковна отношения не имеет, я подсознательно ожидала чего-то в этом роде. Выходит, она не только не Ларина, но и не Татьяна. Почему-то меня больше удивило другое несоответствие, я кивнула на вывеску и спросила:

– Тут написано: «Имени Л.Ф. Шишкаревой». То есть Лены? А почему не Елены?

– Так она ж не Елена, она Леника была! Леника Шишкарева! – сказала тетка. – Мы с ней, почитай, два года соседствовали! У нас дворы задами смыкаются, во-он там!

– Эротично! – ляпнула Ирка по поводу смычки дворов.

А я послушно посмотрела в сторону яблоневого сада, где бродил неприкаянный бычок. За деревьями виднелся беленый бок приземистой хатки.

– Это ж был ее, бабы Лены, собственный дом! – свидетельница тем временем похлопала коричневой ладонью по балясине крыльца. – Она его под школу отдала, а сама во времянку перебралась. Видите ее, времянку эту? Она саманная, летняя, даже без печки. Я бабу Лену сколько раз спрашивала: «Как ты в этой сараюшке глиняной зимовать-то будешь?» А она однажды возьми и скажи: «Да не буду я в ней зимовать, не волнуйтесь за меня, я скоро в другое место переберусь, далеко-далеко». И точно, как чувствовала, перебралась – дальше некуда! – тетка мелко перекрестилась и вздохнула.

– То есть как это – перебралась? Куда она перебралась? – не поняла Ирка.

А я уже угадала страшную правду и потому не была потрясена, когда тетка объяснила:

– Да на тот свет, куда же еще! Или вы там у себя в милиции в загробную жизнь не верите? – тут она взглянула на Ирку с укором и неодобрением.

– Верим! – быстро сказала я, одновременно наступив подружке на ногу, чтобы она не ляпнула сгоряча чего-нибудь лишнего.

Слова, которые готовы были сорваться у нее с языка, превратились в невнятное мычание. Заинтересованный бычок выступил из сада с ответным приветом.

– Скажите, что вам известно о смерти гражданки Шишкаревой? – спросила я.

– Что и всем, наверное, – тетка почесала висок, поправила платок на голове. – В четверг баба Лена на электричке в город подалась. Наверное, на рынок наладилась, продать чего хотела, у нее ж куры были, у кур яйца, а молочное она у меня брала… В общем уехала она тем утром в город и не вернулась, в аварию там попала и разбилась насмерть. Родни у ей в станице никогошеньки нету, так Наташка Кривцова, соседка слева, ездила в морг на опознание. Опознала, а нам потом сказала, что сильно покалечилась баба Лена, но умерла сразу, не мучилась, потому как шею сломала. Это врач Наташке так объяснил, специальный доктор такой, по покойникам.

– Патологоанатом, – машинально сказала я, тщетно пытаясь причесать растрепанные мысли.

– На завтра похороны назначены, – помолчав, снова заговорила тетка. – Хорошо, что в субботу, люди не на работе будут, смогут проститься с бабой Леной. Она хоть и не простая женщина была, ни с кем особенно не сближалась, но всегда вежливая, приветливая. Мы всем кварталом деньги на похороны собирали, сегодня поминальный обед готовим в складчину, я вот тесто на пирожки поставила… Ой, а тесто-то, наверное, подошло уже! – Она заволновалась и заторопилась уходить.

Меня и Ирку обрушенная на нас информация так оглушила, что мы просто стояли и молча смотрели, как тетка уходит прочь. Бычок прощально мукнул и тоже потрусил в глубь сада. Оставшись вдвоем, мы с подружкой посмотрели друг на друга, и Ирка почему-то спросила:

– Что это за имя такое странное – Леника?

– Сложносоставное, из двух имен – «Ленин и Крупская», вместе получается Леника, – не задумываясь, ответила я, потому что случайно была в курсе. Когда-то, еще в студенческие годы, я писала реферат о редких именах эпохи ленинизма. – Это еще не странное, вполне приличное имя, в советские времена находились жестокие родители, которые называли своих детишек жутко неблагозвучными производными, вроде «Мысленик» – «Мы с Лениным и Крупской» или «Даздраперма» – «Да здравствует Первое мая».

– Врешь? – не поверила Ирка.

– Хочешь, побожусь?

– Даздраперма! – восхищенно повторила подруга. – Даздраперма Мыслениковна! А? Супер!

Мы болтали о сущей ерунде, а думали при этом о другом. Мне лично было совсем не весело. То, что наша Татьяна Ларина на самом деле оказалась Леникой Шишкаревой, я перенесла легко. А вот то, что она, оказывается, вчера умерла… да уж не убита ли?!

– Получается, что мы с тобой чуть ли не последние, кто видел нашу Татьяну Ларину живой? – озвучила я эту свою мысль, когда мы с подружкой сели в машину. – А самыми последними, похоже, были мордовороты из джипа?

– Думаешь, они ее убили? – мрачно спросила Ирка. – Да, такое очень может быть. Как-то не похоже было, что эти типы желали Татьяне добра – схватили ее, как котенка, за шкирку, силой затащили в машину, куда-то увезли без объяснений…

Я заметила, что Ирка тоже по-прежнему называет Ленику Шишкареву Татьяной Лариной, но не стала ее поправлять. Какая теперь разница?

В унылом молчании мы катили из Бураховской в краевой центр, и уже на въезде в город Ирка со вздохом спросила:

– Лазарчуку звонить будем? Он, наверное, волнуется.

Общаться с Лазарчуком, когда он пребывает в волнении, небезопасно. Я выразительно поежилась.

– Наверное, нужно ему сообщить о смерти Татьяны, – подружка продолжала размышлять вслух. – Он же ее ищет, думает, что живая…

– Если ищет – значит, найдет! – я ухватилась за сказанное и придумала причину, чтобы не звонить Сереге. – Он же опер, у него возможностей гораздо больше, чем у нас с тобой. Сам все выяснит.

– Правильно! – гораздо бодрее сказала Ирка. Я поняла, что ей тоже не слишком хочется общаться с взволнованным Лазарчуком. – Не будем терять время на болтовню и ругань. У нас с тобой есть более важное и нужное дело.

– Это какое же? – я почувствовала беспокойство.

С виду моя подруга – типичный флегматик, вся такая спокойная, уравновешенная, уютная, как персидская кошка. На самом деле она авантюристка, каких поискать! Сколько раз мы с подружкой вляпывались во всякие безумные приключения с ее легкой руки! Почти столько же, сколько с моей!

– Ты еще спрашиваешь? – Ирка притворно удивилась моему вопросу. – Если наша Татьяна убита, мы должны найти преступника и добиться торжества справедливости!

– Почему мы? – Для порядка я слабо сопротивлялась, заранее точно зная, что Ирка меня дожмет. Торжества справедливости тоже хотелось чрезвычайно.

– Потому что мы в ответе за тех, кого приручили! – пафосно заявила подружка словами Экзюпери, которые я сама цитировала совсем недавно. – Мы приняли Татьяну Ларину в число своих друзей! Мы заботились о ней! Вместе ели ее блинчики! Вместе провожали в последний путь дедушку Лазарчука!

– Не ори в ухо! – поморщилась я. – От твоих криков у меня в голове колокольный звон стоит!

– А я при чем? Это твой мобильник разрывается! – ехидно сказала подружка.

Я приложила к уху трубку и услышала незабываемый детский голосок, картавый и шепелявый, укоризненно выговаривающий:

– Тетенька, да как же вам не стыдно-то, а? Сто рублей мальчику вернуть не хотите! Из-за какой-то паршивой сотни ребенку нервы мотаете!

– Это мне должно быть стыдно? Мне?! – рявкнула я.

Маленький вымогатель подвернулся очень кстати – я нашла, на ком сорвать злость.

– Мальчик! Я тебе в последний раз повторяю: твои деньги на мой счет не поступили! Я тебе ничего не должна! Изыди!!!

– Кто это был? – с живым интересом спросила Ирка, когда я закончила разговор.

– Твой первый мальчик.

– Моего первого мальчика звали Федей! – мечтательно прикрыв глаза, почему-то вспомнила подружка. – Он подарил мне на Восьмое марта открытку с котенком и поцеловал в щечку, а я обиделась и заплакала. Это было в третьем классе.

– Я сейчас тоже заплачу! – пожаловалась я встречному «КамАЗу». – Ирка, при чем здесь тот мальчик из третьего класса? Мне звонил не он, а твой картавый и шепелявый любитель халявных стольников!

– К черту его! – грубо сказала подружка. – Я не могу решать две проблемы сразу! Давай думать, как будем убийцу Татьяны искать.

– Вовсе не факт, что ее убили! – возразила я, но про телефонного вымогателя больше не сказала ни слова и принялась усердно думать над поставленной задачей.

Глава 12

Спалось мне плохо. Я ворочалась, вздыхала и мешала спать Коляну, так что под утро он не выдержал и пригрозил спихнуть меня с кровати, если я не угомонюсь. Угомониться было не в моих силах, поэтому я добровольно вылезла из постели и устроилась на кухне с чашкой кофе и женским детективом.

Детектив был не чистопородный, а гибридный, в сюжете красной нитью путалась любовная линия, и это меня здорово раздражало. С сердечными делами все было ясно заранее – в начале произведения герои испытывали друг к другу страстную ненависть, которая к концу превращалась в столь же страстное обожание. Приторная сладость карамельного хеппи-энда ощущалась задолго до последней страницы и сильно портила сбалансированный вкус детектива. Когда на середине книги героиня счастливо избежала насильственной смерти от рук маньяка-убийцы, я почти огорчилась: после этого уже не было никаких шансов обойтись в финале без марша Мендельсона.

Когда за окном забрезжил рассвет, я плюнула на книжку и пошла выносить мусор. Это кое-как сошло за прогулку на свежем воздухе, а заодно я пообщалась с народом в лице Катерины Георгиевны Храмовой с третьего этажа.

– Леночка, здравствуйте! Где бы мы еще встретились! – восторженно вскричала она, завидев меня, выворачивающую из-за угла дома с большим пакетом мусора.

Мне лично вовсе не казалось, что помойка является самым подходящим местом для дружеских встреч и светского общения, но Катерина Георгиевна была так явно и искренне счастлива, что я кое-как улыбнулась и выжала из себя ответную идиотскую фразу:

– Сколько зим, сколько лет!

Соседка великодушно не стала напоминать, что мы виделись не далее как позавчера, когда гуляли в парке: я – с ребенком, а она – с собачкой Булькой. Буля и сейчас была при хозяйке, она свинцовым грузилом болталась на конце короткого поводка, утонувшего в пышной зелени клумбы, и производила звуки, более подобающие поросенку, чем лучшему другу человека. Булька вообще больше похожа на свинку, чем на собачку: бело-розовая с черными пятнами, с белесой шерсткой, лопушистыми ушами и носом-пятачком. По материнской линии она карликовый пинчер, а по отцовской – бультерьер, почему и названа Булей. В каком-то смысле это родовое имя.

Катерина Георгиевна свою свиновидную псинку нежно любит. Женщина она одинокая, небедствующая, и для милой собачки ей ничего не жалко. Изысканные и дорогие корма Буля лопает в таком количестве, которого хватило бы для пропитания целой волчьей стаи вместе с усыновленным Маугли, а нарядов у псинки было больше, чем сценических костюмов у примы-балерины. Сравнение не случайное: Катерина Георгиевна обожает пышные театральные постановки и не пропускает ни одной телепередачи о звездах оперы и балета. Она как-то призналась мне, что сожалеет о закате эпохи социализма, потому что в новые времена безвременная кончина важных персон трансляции «Лебединого озера» не удостаивается, максимум – упоминания в «Новостях» и «Криминальном вестнике», а это далеко не так красиво.

– Леночка, дорогая, как вовремя мы встретились! – воскликнула Катерина Георгиевна, подтянув поближе Бульку, астматически хрюкающую в лопухах.

Я машинально глянула на часы: шесть тридцать утра! Действительно вовремя!

– Я только что посмотрела утренний выпуск рекламы на вашем телеканале! – объяснила соседка. – Увидела новый ролик про кремы и теперь ужасно мучаюсь: никак не могу вспомнить фамилию актрисы, которая снималась в этой рекламе! Удивительно знакомое лицо! Не скажете, кто это?

– Это была новая реклама «Крема от бабушки»? – уточнила я.

– Да-да! Напомните мне, как фамилия этой известной российской актрисы?

– Ее фамилия Шишкарева, – ответила я несколько неуверенно, потому как не думала, что бабу Лену Шишкареву из кубанской станицы Бураховской можно назвать известной российской актрисой.

Однако Катерину Георгиевну моя неуверенность нисколько не смутила.

– Надо же! Сама Шишкарева! – вскричала она.

Соседка восторженно закатила глаза и молитвенно сложила руки, резко вздернув поводок. Толстая Булька в украшенной бантиками кожаной шлейке, похожей на упряжь свадебной лошади, взмыла над кустами, как дирижабль, и протестующе завизжала.

– Что, моя девочка? – Заботливая хозяйка обратила все внимание на свою питомицу, и я потихоньку улизнула прочь.

Выбросила мусор и зашагала домой, размышляя: вот интересно, заядлая театралка и балетоманка действительно узнала «известную российскую актрису» Шишкареву? Я подозревала, что милейшая Катерина Георгиевна точно так же отреагировала бы на любую другую фамилию. Скажи я, что в рекламе крема снималась известная российская актриса Пупкина, Тяпкина, Хряпкина или Булькина, соседка вскричала бы: «Надо же! Сама Пупкина! (Тяпкина! Хряпкина! Булькина!)» – и завела бы глаза в немом экстазе.

Усмехаясь своим мыслям, я вошла в квартиру, и мне сразу же расхотелось улыбаться. В доме стоял визг, как на совхозной лесопилке в разгар борьбы за переходящее Красное знамя победителя соцсоревнования. Дурным поросячьим голосом вопил Масяня, чем-то крайне недовольный. Он лежал на ковре и молотил по полу ногами, а пробудившийся по тревоге Колян бегал кругами и тщетно пытался угомонить ребенка.

– Что случилось? – крикнула я с порога.

– Кыся, я не понимаю, чего он хочет! – пожаловался муж. – Масяня требует передвинуть какое-то окошко. Что это значит? Ребенку категорически не нравится планировка нашего жилья? Он так орет! В принципе я уже готов повторить подвиг Петра Первого и прорубить окно в Европу, но хотелось бы сначала в точности выяснить, где именно дырявить стену!

– А! Все понятно, – успокоилась я. – Не нужно ничего дырявить! Колюша, ты хочешь передвинуть окошко?

– Хочу передвинуть окошко! – совершенно нормальным голосом подтвердил ребенок, мгновенно оборвав истошный свинячий визг.

– Пойдем передвинем, – согласилась я.

Мася поднялся и резвой рысью потрусил в кухню. Я пошла следом и помогла ребенку дотянуться до настенного календаря. Масяня подвинул вправо красное окошко на опоясывающей календарь целлулоидной ленте, с глубоким удовлетворением оглядел дело рук своих и, как обычно, спросил меня:

– Сегодня что?

– Сегодня пятница, – ответила я.

– Пятница! – довольным голосом повторил малыш и убежал в комнату.

– Только и всего? – удивился Колян. – А я уже собирался стену пробивать!

– Надо знать семейные традиции! – нравоучительным тоном сказала я. – Если бы ты не дрых как сурок, то знал бы, что мы с Масяней каждое утро передвигаем окошко на этом календаре!

– Буду знать, – согласился муж и быстренько удалился, уклоняясь от воспитательной беседы.

Спрятавшийся за углом Масяня тут же выстрелил в него простым детским вопросом: почему пятница?

– Пятница – потому что пятый день недели, – принялся объяснять Колян, но Мася отказывался ему верить. Судя по тому, что ребенок требовал показать, где пятна, у него уже была своя, оригинальная версия.

Улыбаясь, я слушала эту дискуссию, и вдруг до меня дошло: сегодня пятница! А почему же станичная тетка, которую мы расспрашивали о бабе Лене Шишкаревой, сказала: «Завтра, в субботу, похороны»? Перепутала дни недели?

– Коля, сегодня точно пятница? – крикнула я мужу.

– Пятница! Пятый день недели! Не пятнистый! Просто пятый по счету! – проорал в ответ раздерганный Колян.

– Так это же замечательно! – обрадовалась я. – Это же просто здорово!

– Серьезно? – удивился муж.

Я вприпрыжку побежала в прихожую, сдернула трубку с телефонного аппарата, настучала Иркин номер и принялась ожидать ответа, от радости и нетерпения приплясывая на месте.

– Кто посмел?! – простонала подружка сквозь зевок, способный свернуть челюсть гиппопотаму.

– Ирен! – нисколько не смутившись, с энтузиазмом завопила я. – Ты знаешь, какой сегодня день?

– Кошмарный! – припечатала она. – Не знаю, что будет дальше, но утро просто ужасное! Проснуться в половине седьмого от телефонного звонка! Врагу не пожелаешь!

– Уже без четверти семь, – поправила я, безжалостно ликуя. – Ирка, сегодня пятница! Пятница, а не суббота!

– Тем хуже, – буркнула подруга.

– Тем лучше! – возразила я.

– Слушай, я не пойму, тебя радует, что сегодня не выходной, а рабочий день? – разозлилась она. – Тогда тебе и впрямь пора показаться Топорковичу!

– Ирка, ты не сердись, послушай меня, и все поймешь!

– Не буду слушать! – заупрямилась подружка. – Вдруг твой идиотизм заразен!

Я поторопилась объяснить:

– Вчера в Бураховской соседка Шишкаревой сказала, что баба Лена погибла в четверг, а хоронят ее в субботу. Но субботой она назвала сегодняшний день, пятницу! И что из этого следует?

– Что у нее тоже проблемы с головой! Все к Топорковичу, вперед, стройными рядами!

– Ирка, ты вдумайся: если тетка перепутала дни, то получается, что хоронят бабулю Шишкареву в пятницу, а погибла она не в четверг, а в среду! Дошло или нет?

– Среда – не день Бэкхема, – провозгласила Ирка. – Не повезло старушке в эту среду. Какая разница, в какой день она погибла?

– Разница огромная! Потому что если баба Лена Шишкарева погибла в среду, то она не наша Татьяна Батьковна, а совсем другая старушка, просто похожая! – потеряв терпение, закричала я. – Ведь мы точно знаем, что в среду наша Татьяна была жива-живехонька, мордовороты на джипе ее у нас только в четверг украли!

– Хм… Получается, рано мы начали оплакивать нашу бабулю Ларину? – до подружки наконец дошло, что к чему. – Ленка, так это же замечательно! Но теперь мы тем более должны спешить с поисками похитителей нашей старушки, пока они не убили ее по-настоящему!

– Поспешим, – согласилась я. – Предлагаю смотаться на кладбище и опросить местных обитателей.

– Покойников, что ли?! – Иркино минутное просветление сошло на нет, она снова начала тупить.

– Зачем покойников? Там полно живых завсегдатаев! Бомжи, попрошайки, рабочие-копачи, сторож у ворот! Они могли видеть черный джип, вдруг кто-то запомнил номер или какие-нибудь особые приметы автомобиля? Надо поспрашивать.

– Ладно, поспрашиваем. За тобой куда заехать? – деловито спросила подружка.

– На работу, куда же еще? – ответила я уже менее радостно. – Сегодня же пятница! Часиков в десять приезжай, пожалуй.

Распорядок буднего дня подразумевал мое активное участие во множестве процессов, начиная с мытья стаканов и тарелок, которые сложил в мойку любитель ночных трапез Колян, до вывода ребенка в полной походной амуниции навстречу няне. Примерно через час я справилась с дежурными домашними делами и перед самым уходом на работу позвонила Лазарчуку. Нужно узнать, как продвигаются его поиски Татьяны Лариной.

Оказалось, что Лазарчук свою пожилую подругу не ищет и даже не собирается искать!

– Как пришла ко мне эта проблематичная бабуля, так и ушла! Бог дал, бог взял! – заявил жестокосердый Серега.

– Она, может, жива еще! – возмутилась я.

– Тем лучше для нее, – сказал Лазарчук. – Я-то тут при чем? Я тоже жить хочу, причем отдельно от всех и всяческих старушек. Я даже приезду родной мамы не обрадовался, слава богу, она передумала возвращаться с дачи!

– Твою знакомую старушку умыкнули какие-то проходимцы, а тебе плевать? Лазарчук, ты же сыщик! – напомнила я. – Это тебя ко многому обязывает!

– Я в первую очередь человек! – возразил Серега. – И ничто человеческое мне не чуждо!

Он понизил голос и зашептал:

– У меня, если хочешь знать, перспективное знакомство приключилось, и не с пенсионеркой, а с молодой красивой женщиной! Она здесь, у меня в квартире! Буду я в такой момент по доброй воле искать свою назойливую поклонницу преклонных лет? Нужно мне, чтобы она болталась на моей территории, осложняя личную жизнь? Как ты думаешь?

– Я думаю, что ты поступаешь непорядочно! – припечатала я. – Ладно, черт с тобой!

– Черт со мной! – с удовольствием подтвердил Лазарчук. – Настоящий черт в юбке!

Отметив в голосе капитана восторженные интонации, я так заинтересовалась личностью его новой подруги, что забыла, зачем позвонила: так и не сказала Сереге, что мы с Иркой добровольно и бескорыстно взяли сыщицкие обязанности на себя и твердо намерены отыскать нашу Татьяну Батьковну Ларину, живую или мертвую. Лучше живую, конечно!

На работу я прибыла вовремя, а ровно в девять ноль-ноль затрезвонил мой мобильник.

– Тетенька! Верните сто рублей по-хорошему! – уже не жалобно, а откровенно угрожающе сказал мне телефонный вымогатель. – А не то вам же хуже будет!

– Брысь! – отмахнулась я, не приняв угрозу всерьез.

Это была моя стратегическая ошибка. Малолетний любитель стольников рассердился не на шутку и объявил войну. За четверть часа мерзавец позвонил трижды, и всякий раз с городского таксофона, так что я вынуждена была платить за входящие. Я прикинула свои расходы и поняла, что при сложившейся периодичности и продолжительности звонков телефонное общение с настойчивым мальчиком будет стоить мне от тридцати до пятидесяти рублей в час. То есть к концу рабочего дня мой телефонный счет окажется в тисках экономической блокады! По всему выходило, что изобретательный шельмец припер меня в угол, но сдаваться на милость победителя и платить ему сторублевые аннексии и контрибуции ужасно не хотелось. Я подумала, что надо выкроить время и основательно разобраться с несовершеннолетним поганцем, а пока, в качестве временной меры, выключила мобильник. Решила, что буду изматывать противника пассивным сопротивлением!

В разгар моей позиционной войны с мелким телефонным гадом в редакторскую явился Мамай. Он дождался, пока я отложу в сторонку мобильник, и сочувственным до противности голосом спросил нас с Вадиком, хорошо ли мы себя чувствуем. Вадик сдуру ляпнул:

– Лучше всех!

А я насторожилась, ожидая подвоха, и не зря: порассуждав немного о том, как важна для людей нашей профессии хорошая физическая форма, главред предложил нам с Вадиком серьезно подумать о смене рода деятельности.

– Может, переквалифицируетесь в управдомы? – ласково предложил он. – Все равно на телевидении от вас толку – ноль с палочкой!

– С какой еще палочкой?! – искренне возмутился Вадик.

– С палочкой Коха, например! – ответил на это ехидный Мамай. – С такими работничками у нас тут не телекомпания, а настоящий холерный барак получается!

– В смысле, все болеют? – уточнила я в тайной надежде, что главный переключится с разноса нашей боевой «двойки» на критику каких-нибудь других хворых и никчемных работников, но не угадала.

– В смысле, все дерьмо делают! – вспылил Мамай. – Взять, к примеру, ваш вчерашний репортаж с кладбища!

– А! – понимающе вякнула я.

– Что – «А»?! – тут же вызверился на меня главред. – Сказавший «А» должен говорить и «Б», а вы в своем тексте что сказали?

– «Б», во всяком случае, я точно не говорила, – призналась я.

– Мы не бараны какие-нибудь! – высокомерно молвил обиженный Вадик и уставился на главреда враждебно, исподлобья, в точности как упомянутый мелкий рогатый скот на новые ворота.

– Вы сказали, что состоялись похороны такого-сякого-заслуженного композитора, но не объяснили телезрителям, от чего он умер в расцвете лет! Какая песня оборвалась на полуслове? Какие творческие планы остались нереализованными? К кому перейдут авторские права? Кому достанутся недополученные гонорары? Сколько тайных жен и внебрачных детей претендуют на наследство?

– А! – снова сказала я. – Понимаю, чего вы хотите.

– Я хочу, чтобы сюжеты нашей телекомпании были не менее интересны, чем работы конкурентов! – малость успокоившись, заявил Мамай. Он вытер взмокшую лысину бумажным носовым платком и сказал на три тона ниже: – Завтра в программе стоит итоговый выпуск «Новости недели», потрудитесь переделать для него вчерашний сюжет в соответствии с моими пожеланиями.

– Не пойму я, кто из нас дурак? – задумчиво спросил Вадик, когда главред убрался восвояси.

– Ты или я?

– Мы или он? – Вадик кивнул на дверь.

– Он начальник! – со вздохом напомнила я. – Продолжение известной поговорки ты знаешь. Хотя, если честно, мне это начальственное распоряжение только на руку – появился прекрасный повод прямо сейчас уйти с работы. Если кто будет спрашивать, говори, что я ушла добывать информацию про тайных жен с авторскими правами и внебрачных детей с гонорарами!

Ирка заехала в десять, как мы и договаривались.

– Куда едем? – безразличным тоном таксиста спросила подруга, когда я головой вперед полезла в салон «шестерки».

– На могилу композитора Скоробогатикова! – ответила я в меру печально и не в меру громко, чтобы мои слова донеслись до слуха Мамая, который как раз в этот момент высунулся в открытое окно своего кабинета.

На тенистом старом кладбище жарким летним днем было даже приятно: тихо, прохладно.

– Травка зеленеет, солнышко блестит! – оглядевшись, продекламировала Ирка. – Цветочки, веночки… Лен, а с кем ты беседовать хотела? Тут никого нет! Разговорчивых, я имею в виду.

– Кого найдем, того и разговорим! – пообещала я, обшаривая глазами кладбищенские просторы. – Вон там, у покосившегося памятника, два мужика с лопатами, видишь? Это так называемые копачи.

Оставив машину, мы зашагали по узкой тропинке между оградками к мужикам, которые при нашем приближении отложили лопаты, продемонстрировав тем самым готовность к общению.

– Гля, Михалыч, какие бабочки к нам летят! – сказал старшему товарищу молодой и энергичный копач Жора, стрельнув в сторону «бабочек» хитрым взглядом жизнерадостного жулика. – На безутешных плакальщиц не похожи, они не в трауре! Кажись, опять нам левый заработок обломится!

– Ежели снова кого на подхоронение под старую плиту, то я пас, – хмуро откликнулся Михалыч, нашаривая в кармане форменной жилетки с надписью «Муниципальное предприятие «Память» помятую пачку «Примы». – Спина болит, спасу нет, третий час лопатами машем!

– Мы же перерыв делали! – напомнил Жора, поглядев на сутулого Михалыча с насмешливой жалостью. – Водку пили, пироги ели, газету читали!

– Тьфу на нее! – плюнул Михалыч.

– На водку?!

– Ты че – на водку? На газету! – Михалыч всей своей помятой и плохо выбритой физиономией изобразил глубокое неодобрение и сердито пыхнул дымом. – Одно расстройство такую мерзость читать! Картина полного морального разложения общества!

– Ты про будущий гей-парад? – понял Жора. – Да не парься! Я думаю, в газетах не просто так о нем пишут. Это не реклама. «Педиков» нарочно в одном месте собирают, чтобы по всей стране их не искать! А там встретят праздничную колонну плотным пулеметным огнем – и привет!

– Привет! – с готовностью откликнулся приятный женский голос. – Вы позволите отнять у вас пару минут?

– Лишь бы не пару сотен! – хохотнул Жора.

– Намек понят! – заверила его мясистая деваха с рыжей головой, похожей на растрепанный стожок. Она выудила из сумки сторублевку и обмахнулась ею, как веером. – За информацию заплатим наличными!

– А чего надо? – спросил Жора, выхватив купюру из воздуха с ловкостью карточного фокусника.

– Вы вчера тут были? – спросила вторая девица, блондинка, не такая фигуристая и лохматая, как ее рыжая подруга.

– Я на этом кладбище уже два года! – с гордостью поведал Жора. – И отец у меня тут, и дядя, и брат старший!

– Что, всех похоронили?! – ужаснулась рыжая.

– Типун вам на язык! – испугался Жора. – Работаем мы тут всей семьей! Династия у нас такая!

Хмурый Михалыч, которому не досталось денег, взирал на любопытных девок без симпатии. Блондинке он показался более надежным свидетелем, чем балагур Жора, и она обратилась к нему:

– Уважаемый, вы тут вчера машину большую черную не видели, импортный джип?

– Мы тут каких только машин не видели! – непрошеным влез в разговор не уважаемый, но разговорчивый Жора. – В прошлом месяце одного банкира на длинномерном лимузине привезли, так он развернуться среди могилок не смог! Гроб выгрузил и задним ходом уполз!

Он показал рукой, как именно – извиваясь червяком, – уполз длинномерный лимузин, и спросил по делу:

– А кто был в том вашем черном джипе?

– Да пара мужиков!

– Во, блин, геи проклятые! – выругался несдержанный Михалыч. – Они уже не только в постель, они и в могилу парами лезут!

– Нет-нет, эти двое живые были! – замотала головой блондинка.

– Во, блин, педики! – снова заругался Михалыч. – Другого места не нашли! Ишь, что выдумали? На могильной травке кувыркаться!

– Романтики! – саркастически хмыкнул Жора. – У них любовь сильнее смерти!

– Нет, они из машины не выходили! – теряя терпение, сказала рыжая. – Только дверцу открыли и женщину с кладбища похитили!

– Чего-о?! – протянул Михалыч и уставился на Жору. – Ты такое знал, нет? Чтобы с погоста покойниц тырили для любовных утех? Да что же это в мире творится!

– Говорю, пора за пулеметы браться! – заявил тот. – Как только всех извращенцев истребим, так и конец моральному разложению!

– Не поможет! – возразил Михалыч. – Надо еще развратные телепередачи и газеты запретить!

Они повернулись к заметно обалдевшим девкам спиной и горячо заспорили о перспективах нравственного возрождения современного общества.

– Пойдем отсюда, – я под шумок потянула Ирку за локоть. – Мужики придурковатые какие-то, не иначе, мозги у них проспиртованные! Зря ты им стольник дала, они еще выпьют и совсем чокнутся!

Мы вернулись к машине, сели в нее и медленно поехали по аллее, высматривая на кладбище живых.

У могилы композитора Скоробогатикова стоял, свесив голову на грудь, пожилой джентльмен, похожий разом на артиста Виталия Соломина в роли сильно постаревшего доктора Ватсона и на бульдога благородных кровей. Сходство с Ватсоном подчеркивали старомодный клетчатый костюм и шляпа-канотье, которую Ватсон держал в руке, а с бульдогом – обвислые щеки. Джентльмен смотрелся бы более величаво, если бы не был мал ростом и подвижен, как театральная кукла на шарнирах. Стоя у могилы, заваленной цветами и венками, он дергался, как аглицкая блоха, и мучительно кривил физиономию.

– Гляди, как переживает! – подтолкнула меня сердобольная Ирка. – Похоже, безутешный родственник!

– Простите, вы, наверное, родственник Семена Петровича? – деликатно понизив голос, спросила я чувствительного господина.

– Мы были родственными душами! – гордо вскинув голову, высоким голосом с легким баскервильским завыванием сказал Ватсон. – Дуэтом пели в унисон!

– Вы певец? – уточнила я.

– Я поэт! – Джентльмен затейливо взмахнул шляпой, изобразив поклон, которому позавидовали бы все три мушкетера, вместе взятые. – Георгий Кладезев, мое почтение!

– И наше вам тоже, – сказала Ирка. И тут же, видно, решила, что это прозвучало слишком буднично, поэтому для пущей торжественности прочувствованно добавила: – Примите уверения в совершеннейшем к вам почтении!

Откуда только слова такие взяла?! Я поперхнулась смешком. Георгий Кладезев вскинул голову и сверкнул глазами – не иначе, растрогался до слез.

– А что вы тут делаете? – банальной прозой спросила я.

– Вчера я положил начало поэме, посвященной моему доброму другу, композитору Семену Скоробогатикову! – нараспев ответил поэт. – Сегодня я продолжаю этот труд, тем самым отдавая дань памяти безвременно усопшему товарищу.

– Принесли на могилку венок сонетов? – не удержавшись, съязвила я.

– Никогда раньше не видела живого поэта! – восторженно шепнула мне Ирка.

Можно подумать, она вдоволь навидалась поэтов мертвых!

Я ухмыльнулась, а она застенчиво попросила:

– А давайте вы нам что-нибудь почитаете! Я имею в виду из стихов.

– Моих? – расцвел улыбкой польщенный Кладезев. – О, конечно!

Он снова начал нервно подергиваться, что выглядело как легкая разминка перед исполнением зажигательной пляски Святого Витта, а потом устремил невидящий взор в горние выси, словно высматривая на облаках композитора Скоробогатикова с крылышками на спине и арфой в руках. Я лично божественных звуков из райских кущ не услышала, но поэт благодарно кивнул кому-то там, наверху, и затянул унылым речитативом:

– Огонь задул свирепый ветер!
Погас огонь!
В темницу брошен яркий светоч!
Его не тронь!

– Это загадка, да? – задумалась Ирка. – О, я знаю, знаю! Отгадка – поезд метро!

Вдохновенно завывающий стихотворец Кладезев осекся на полуслове. Я посмотрела на подружку с интересом.

– Почему – метро?

– Там ведь все сказано! Поезду в тоннеле темно и тесно, как в темнице, он мчит, как ветер, а его окна и фары горят – вот вам и яркий светоч, который трогать нельзя, ведь он и задавить может! – Любительница шарад протарахтела все это на одном дыхании и замолчала, сияя не хуже того светоча.

Она откровенно ожидала похвалы, но поэт молчал.

– Я не угадала? – Иркина сияющая физиономия потускнела.

– Как вам сказать… Вообще-то под светочем и темницей я подразумевал талант композитора, который сошел в могилу, – неуверенно объяснил Кладезев и вдруг тоже заулыбался: – Но поезд тоже был! Композитора задавил железнодорожный состав! Семен Петрович как раз на отдых собирался, к морю ехать хотел… Таким образом, вы проникли в самую суть иносказаний!

– Тогда давайте будем проникать дальше, – деловито предложила я. – Скажите, вы не заметили вчера в составе траурного кортежа большой черный джип?

Я была готова к тому, что стихотворец выдаст в ответ новое рифмованное иносказание, но на этот раз обошлось без загадок.

– Конечно, видел! – поэт закивал, занятно сминая и растягивая защечные мешки. – У меня как раз родилась почти блоковская строка: «Темный ветер! Острый шип!», я искал рифму, и тут…

– Едет, едет черный джип! – угадала я.

– Совершенно верно. «Шип – джип» – идеальная рифма, но несколько специфическая, – вздохнул поэт. – Я надолго задумался, пытаясь привязать ее к теме, а из машины тем временем выбрался мужчина в глубоком трауре. По виду – настоящий страшила! У него были черные ботинки и черные штаны на ногах, черная футболка на торсе и венок.

– На голове? – ляпнула завороженная страшилой Ирка. – И тоже черный?!

– Темный, еловый, но, конечно, не на голове, а в руках, – объяснил поэт. – Следом за первым мужчиной из джипа вылез и второй, тоже в черном с ног до головы.

– Что, в спецназовской шапочке с прорезями? – съязвила я, устав от загадок.

– Просто в черных очках, больших, как эти, – незлобиво уточнил поэт, показав на Ирку.

– Вы такой наблюдательный! – желчно сказала она, поправив свои окуляры. – Номер джипа не запомнили?

– Я плохо запоминаю цифры и бессмысленные буквы, – пожаловался стихотворец.

– А как насчет надписи на ленте венка? – спросила я. – Вы помните ее? В ней смысл был?

– В ней была бездна смысла и чувства! – подтвердил Кладезев. – На траурной ленте было начертано тусклым золотом: «Дорогому учителю от благодарного ученика!»

– Чувства навалом, а конкретики ноль! – огорчилась я. – Кто он, этот благодарный ученик?

– Семен Петрович больше десяти лет преподавал в консерватории, – услужливо подсказал поэт.

Я мрачно посмотрела на него и сказала:

– Спасибо!

– Пожалуйста! – нечувствительный к сарказму, Георгий Кладезев улыбнулся, но увидел, что мы поворачиваемся к нему спинами, и неподдельно огорчился:

– Уже уходите? А как же моя новая поэма? Я прочел вам только самое начало!

– Остальное мы послушаем позже, в готовом виде, – обернувшись на ходу, ответила вежливая Ирка. – Вы прочитаете ее нам на девять дней!

– Лучше на сорок! – буркнула я, отнюдь не горя желанием слушать вирши поэта Кладезева, скорбные и загадочные, как катрены Нострадамуса.

Беседа со стихотворцем погрузила нас с Иркой в задумчивость. В глубокомысленном молчании мы сели в машину, выехали с кладбища и покатили по городским улицам, но у первого же летнего кафе подружка ударила по тормозам и сказала:

– Все, приехали! Выходи, думать будем!

Мы с Иркой давно уже пришли к общему мнению, что мыслительные процессы лучше всего стимулировать сладостями. На сей раз в качестве катализатора подруга выбрала молочный коктейль «Запах детства», а я – фруктовый десерт «Таити-маити». Вероятно, в комплекте с ним следовало употреблять шашлык-машлык и вино-мино, но я решила пойти по сокращенной программе. У меня было стойкое ощущение, что мы в своем расследовании топчемся на месте и только теряем время. Ирка тоже была не в духе, но причину плохого настроения искала не там, где надо.

– Что это за название такое – «Запах детства»? – ворчала она, прихлебывая ледяной коктейль маленькими глоточками. – Запах детства – это грязный памперс!

– В том числе, – согласилась я, чтобы не сердить подружку дополнительно. – Странно, что в меню, кроме «Запаха детства», нет «Аромата юности», «Благоухания зрелости» и «Миазмов старости».

– Старость далеко не всегда неприглядна, вспомни нашу Татьяну Ларину! – возразила Ирка.

Как будто я могла о ней забыть!

– Давай подумаем, как найти того Благодарного Ученика, который прислал Скоробогатикову последний еловый привет, – сказала я, возвращаясь к животрепещущей теме.

– Составим список всех учеников композитора за десять лет работы в консерватории, вычтем из них откровенно неблагодарных, а среди оставшихся поищем владельца черного джипа! – предложила Ирка.

– Не лишено смысла, но ужасно трудоемко! – посетовала я.

– Тогда сама что-нибудь предложи!

Я развела руками:

– Пока ничего не придумала!

– Давай я тебе тоже коктейль закажу! – предложила она, с неодобрением посмотрев на мешанину разноцветных кусочков в моей чашке. – Фруктоза недостаточно сладкая, тут нужен стимулятор помощнее! Может, шоколадку съедим?

Что-то такое шевельнулось у меня в мозгу при этих словах подружки. Я притихла, боясь спугнуть идею, но она больше никак себя не проявила.

– Ну? – поторопила меня Ирка.

– Отстань! – с досадой сказала я. – Не знаю я, что делать! Чувствую только, что все это не случайно: похороны композитора, похищение Татьяны… Есть между этими двумя событиями какое-то связующее звено.

– Связующее звено – это кладбище! – уверенно сказала Ирка. – Все они тут были.

– Надо говорить: все мы там будем! – машинально поправила я.

– Да я не о наших с тобой перспективах! Я о том, что Скоробогатикова сюда привезли, а Татьяну, наоборот, отсюда увезли.

– Умница! – совершенно искренне похвалила я. – Смотри, что получается: мордовороты на джипе приехали на кладбище с простой и понятной целью – привезли учителю-композитору венок от анонимного ученика. Похоже, что первоначально похищение Татьяны в их планы не входило, не за тем они приехали! Не собирались они ее увозить! Вообще не планировали киднепинг!

– По-твоему, эти молодые люди в черном, увидев нашу Татьяну, так ею пленились, что у них возникло внезапное и непреодолимое желание ее умыкнуть? – усомнилась подруга. – Загибаешь! Она, конечно, незаурядная старуха, но это уже чересчур! Даже дикие горцы не крадут невест просто так, с улицы. Сначала присматриваются!

– Мотивов, которые двигали похитителями, я не понимаю и даже придумывать ничего не хочу, у нас слишком мало информации, – сказала я. – Давай пока не будем гадать, зачем мордовороты похитили Татьяну. Лучше подумаем, хотели ли они похитить именно ее, или же она им просто первой под руку подвернулась?

– На похоронах композитора было человек двести! – напомнила Ирка. – Согласись, выбор немалый! Я уверена, мордоворотам нужна была именно Татьяна, она одна. Меня ведь не похитили!

– Ты что, огорчена этим?

– Как тебе сказать? – Она пощупала заплывший глаз. – Есть ощущение, будто я не прошла кастинг. Немного обидно.

– Мне кажется, мы не за ту ниточку тянем, – заявила я. – По следу черного джипа идти не стоит. Чтобы узнать, где наша старуха, нужно выяснить, кто она.

– Не Татьяна Ларина, – сказала Ирка. – И не Леника Шишкарева, хотя они с этой станичной бабусей были похожи, как сестры.

– Ах! – Я разинула рот, вытаращила глаза и замолчала, потрясенная простой, как все гениальное, мыслью.

Ирка решила, что я подавилась сладким фруктовым кусочком, и с размаху заехала мне ладонью по спине.

– Не бей меня! – взмолилась я. – Я, конечно, идиотка, но от побоев умнее не стану!

– Ты идиотка? – Подружка приятно удивилась и сразу перестала меня лупить.

– Конечно, идиотка! Я только сейчас сообразила, что к чему!

– А я не поняла этого до сих пор, из чего следует, что я хуже идиотки, – самокритично признала Ирка. – Хватит заниматься самоедством, объясни мне, в чем дело!

– Сейчас! – пообещала я и вытащила из сумки телефон.

Оживила его, мимоходом помянув недобрым словом юного вымогателя, набрала номер пресс-службы ГУВД и сладким, как фруктовый сироп, голоском сказала:

– Валентин Сергеич, здравствуйте, телевизионная служба новостей беспокоит! Товарищ полковник, разрешите один вопросик?

– Елена, это ты? – Начальник пресс-службы краевого ГУВД полковник Сидоркин меня узнал. Еще бы! Который год вылезаю на милицейских брифингах с каверзными вопросами! – Опять обижать нас будешь, бедных ментов?

Я беззвучно фыркнула. Бедный мент Сидоркин катается на новенькой «Тойоте», живет в элитном доме, а отпуск проводит на заграничных курортах. Сирота, одним словом!

– Вас обидишь! – не сдержав эмоций, сказала я.

Сидоркин довольно хохотнул. Я добавила в голос меду и постаралась убрать жало:

– Валентин Сергеич, мне ваша помощь нужна! Подайте на бедность информацией! Я на днях сюжетик в «Криминальный вестник» делала про очередное ЧП на вокзале…

– А мы тут при чем? – напрягся полковник. – С вокзальными делами к линейщикам обращайся!

– А они меня к вам послали, – соврала я. – Видать, просто не владеют информацией. Но вы-то, вы же все знаете!

– Не все! – показательно закручинился Сидоркин. – Я не знаю, что бы такого чудесного и удивительного генеральской супруге на юбилей подарить?

– А вы подарите ей японский говорящий холодильник! – посоветовала я. – Роскошная вещь, полезна в быту и незаменима как собеседница. Проявляет материнскую заботу о хозяевах и к тому же знает рецепты редких блюд и экзотических коктейлей. Просто душа компании!

– Спасибо за совет! Есть все-таки польза от вас, журналистов! – похвалил меня полковник. – Так что за вопросик у тебя?

– Мне нужно узнать ФИО гражданки, которая разбилась при падении с железнодорожного перехода в среду утром.

– Подожди пяток минут, я перезвоню, – и Сидоркин отключился.

Обещанный звонок раздался всего через три минуты. Изнывающая от любопытства Ирка еще не успела вытрясти из меня душу. Выслушав короткое сообщение великолепно информированного полковника, я схватила высокий стакан с коктейлем, который подружка опрометчиво выпустила из рук, и вылакала весь ее «Запах детства» одним махом.

– Ну?! – рявкнула истомленная подружка.

– Помнишь, когда мы пьянствовали у Лазарчука, обмывая дареную «Панасунгиху», Сереге звонила женщина, которая назвалась сестрой нашей Татьяны? Мы условились, что встретимся на следующий день в девять утра на вокзале, но она не явилась.

– О сестра! – обрадовалась Ирка. – Можно попробовать найти ее по номеру телефона, у Сереги в памяти мобильника наверняка остался входящий номер!

– Поздно! – я махнула рукой. – Туда, где она сейчас, телефонная связь не дотягивается!

– Ты что? У МТС роуминг по всему свету!

– Да она на том свете, а не на этом! Ты не догадалась? Я тоже не сразу смекнула. Слушай, что мне сказал полковник Сидоркин: ФИО гражданки, которая в среду в восемь сорок утра погибла на железнодорожном вокзале, Леника Федоровна Шишкарева! Это она звонила Лазарчуку во вторник вечером, и это она была сестрой нашей Татьяны!

– И чему же ты радуешься? – немного подумав, спросила Ирка. – Оборвалась последняя ниточка! Сестра была и сплыла! Минуточку… Вроде звонил еще зять? Он-то хоть жив?

– Понятия не имею, – пожала я плечами. – На вокзале, во всяком случае, больше никто не погиб, во всяком случае, в среду… Ой!

– У меня будет инфаркт! – пожаловалась Ирка пустому стакану в белых молочных разводах. – Что еще за «ой!»?

– Скоробогатиков! – страшным голосом сказала я, до предела округлив глаза.

– Где?! – Подружка шустро обернулась, точно рассчитывая увидеть позади себя привидение покойного композитора.

– Тоже на вокзале! – объяснила я. – Что ты так смотришь, словно хочешь послать меня к Топорковичу? Семен Петрович Скоробогатиков погиб под колесами поезда на нашем вокзале во вторник. Беспамятную старуху, которую мы называем Татьяной Лариной, я встретила на вокзале в среду утром. А в четверг все на том же вокзале погибла вторая старуха, которая оказалась сестрой первой! Ирка! Похоже, связующее звено не кладбище, а вокзал!

– И что? – Подруга не стала спорить, ожидая продолжения.

– Пока ничего! Надо думать дальше.

– Давай думать! – Она сделала пресерьезную морду и обхватила голову руками, как Винни Пух.

– Так дело не пойдет, – возразила я. – Расслабься, мозговой штурм отменяется! Я точно знаю, если мысль сопротивляется и не дается в руки, значит, она еще не созрела. Надо загнать ее в подсознание, и там она сама потихоньку дойдет до кондиции.

– Точно, я так зеленые помидоры до спелости довожу! – повеселев, сказала Ирка. – Выкладываю их рядком на подоконнике, и через пару дней они благополучно краснеют!

Она промокнула губы салфеткой и спросила:

– Ты, помидорка моя, где дозревать будешь, дома или на работе? Куда тебя сейчас везти?

– В студию, – с сожалением сказала я. – У меня там еще дело есть.

До конца рабочего дня мне еще предстояло обогатить информационный сюжет о смерти композитора Скоробогатикова пикантными подробностями, которые я собиралась узнать самым простым способом: посмотрев в эфире соответствующие материалы конкурирующих телекомпаний.

После ужина дома развернулась дискуссия о том, что подать к чаю. Я думала ограничиться конфетами, но Коляну пришла блажь полакомиться «чем-нибудь этаким». Проинспектировав наш скромный и неразговорчивый отечественный холодильник, я пришла к выводу, что из имеющихся в наличии продуктов никаких необычных лакомств сочинить не смогу, и погнала гурмана в магазин. Колян смотался в соседний супермаркет и притащил оттуда новинку – блинчики с творогом и вареньем, которым Масяня тут же присвоил новое, значительно более звучное имя «Блинчики с твореньем».

– Творенье – творог и варенье! Гениально! – восхищался Колян, с аппетитом уничтожая вкусные блинчики. – Почти так же здорово, как «ветеранозавр»!

Выразительным словечком «ветеранозавр» Масяня называет игрушечного тираннозавра со сломанной лапой, про которого его папа сказал, что это ветеран Первобытной мировой войны. Еще в лексиконе ребенка есть неологизм «шноры» – это шторы из шнурков, такая веревочная занавеска висит у Ирки на веранде. А «штуколадки» – это дольки шоколадной плитки «Вдохновение», завернутые в фольгу каждая в отдельности и поедаемые поштучно. Блинчики с «твореньем» пошли в продолжение и развитие темы.

А меня эти блинчики навели на одну интересную мысль. Я все думала, как бы выяснить личность нашей Татьяны Батьковны, но ни за что не могла ухватиться. И вдруг вспомнила про банановые блинчики! Татьяна сказала, что они приготовлены по ее собственному «фирменному» рецепту, и у меня появилась слабенькая, но все-таки зацепочка.

Всем известно: если блюдо, приготовленное по фирменному рецепту заведения или шеф-повара, имеет у посетителей успех, они после дегустации аплодируют и кричат: «Автора! Автора!» Банановый десерт был очень хорош, а сама Татьяна Батьковна прожила на свете так много лет, что наверняка успела угостить своим фирменным блюдом немало народу. Кто-то из тех, кто пробовал замечательное блюдо, вполне мог увязать его название с именем автора, как это случилось с салатом Оливье. Что, если попробовать поискать рецепт банановых блинчиков в надежде, что этот кулинарный эксклюзив выведет нас на его изобретательницу?

А кто у нас непревзойденный мастер выкапывать оригинальные рецепты? Правильно, японская холодильная техника «Панасунгиха» Лазарчука! Стало быть, надо нам с ней пообщаться, желательно наедине. То есть в отсутствие Сереги, чтобы он не мешал нашему необычному любительскому расследованию советами, насмешками и скептическими комментариями.

Когда Масяня улегся спать, а Колян завалился на диван с детективом любимого Макдональда, я позвонила Ирке и рассказала о своем перспективном проекте.

– Найти бабусю через блинчики? Сомнительно, конечно, но попробовать можно, – без особого энтузиазма сказала подружка. – Как будем действовать?

В моей голове уже созрел коварный план.

– Завтра суббота! – напомнила я.

– Ой, только не начинай опять! Завтра суббота, сегодня пятница, не морочь мне голову! Говори по существу! – взмолилась Ирка. – Что нужно от меня?

– Помоги придумать, куда завтра отправить Лазарчука, чтобы он в своей квартире не сидел? И хорошо бы Коляну с Масяней какое-нибудь увлекательное мероприятие организовать, чтобы они не цеплялись за мою юбку.

– Элементарно, Ватсон! – с апломбом сказала Ирка. – У меня в морозилке лежит целая свиная нога. Я ее сейчас вытащу, к утру она разморозится, Моржик замаринует мясо на шашлык и затопит баньку. Уверена, при таком раскладе ни Серега, ни Колян не откажутся прибыть к нам в гости! А Масяне я как раз новую машинку купила, она радиоуправляемая и замечательно ездит по двору.

– Умница! – похвалила я затейницу. – Отлично придумала! Размораживай свою ногу и инструктируй супруга, а завтра с утра произведем рокировку. Лазарчук и Колян с Масяней поедут к вам, а ты прикатишь ко мне, и мы с тобой нанесем визит новой Серегиной подруге.

– «Панасунгихе», что ли?

– Точно, ей. Хотя у капитана еще одна подруга завелась, не холодильник и не японка, живая женщина, наша, русская.

На живую подругу Лазарчука у меня были особые надежды. Я рассчитывала, что она в отсутствие капитана пустит нас в квартиру и позволит допросить «Панасунгиху». Впрочем, не мешает предупредить девушку о наших планах.

Я звякнула на мобильник Лазарчуку и поинтересовалась:

– Серега, ты где сейчас?

– На службе, а что случилось? – забеспокоился капитан.

– Пока ничего, но на завтра Максимовы затевают шашлык, Ирка просила узнать, на тебя рассчитывать?

– Спрашиваешь! Еще как рассчитывать! – обрадовался капитан. – Я буду прямо с утра!

– Один будешь или с новой подругой?

– Ага, вот в чем дело! Вам с Иркой не терпится познакомиться с Ларочкой? – Серега самонадеянно решил, что он проник в самую суть наших коварных замыслов, и расслабился. – Она вам понравится! Тоже авантюристка, каких поискать!

– Отлично! – совершенно искренне сказала я и быстренько распрощалась с Лазарчуком, чтобы тут же начать авантюру с участием Ларочки.

В тот раз, когда Серега в телефонном разговоре назвал свою новую девушку чертом в юбке, он сказал, что она уже живет у него. Я позвонила на домашний телефон Лазарчука, и, действительно, трубку сняла молодая женщина.

– Добрый вечер, вы Ларочка? – сразу атаковала я.

– Да… А откуда?..

– Откуда я знаю ваше имя? Серега сказал, мы с ним старые добрые приятели, меня Леной зовут, – несколько сумбурно объяснила я.

– Вы та Ленка, которая на телевидении работает? – заинтересовалась она.

– Вижу, Лазарчук вам обо мне рассказывал! Могу себе представить, чего он наговорил! Наверняка просил вас держаться от меня подальше! – весело ужаснулась я. – Не верьте ему, я хорошая!

– Я – тоже, – засмеялась Ларочка.

– Лариса! – оборвав смех, твердо сказала я. – Мне нужна ваша помощь! У нас экстренная ситуация, похищена одна славная старушка, так называемая Татьяна Ларина.

– Кто-о?!

– Кто она на самом деле, мы не знаем, но надеемся выяснить это с вашей помощью. Поверьте, это очень важно, возможно, вопрос жизни и смерти!

– Чьей смерти? – опасливо поинтересовалась Ларочка.

– Татьяны Лариной!

Долгая пауза. Наконец, в трубке зазвучал тихий, но решительный голос:

– Чем я могу помочь?

Я радостно ухмыльнулась. Похоже, на этот раз Лазарчуку досталась правильная подруга, по-настоящему боевая!

Я прикрыла трубку ладонью и зашептала в нее инструкции.

Глава 13

– Здра-а-асьте! – пропела Ирка, многократно приседая на пороге в карикатурном книксене.

– Доброе утро. – Красотка, открывшая нам дверь квартиры Сереги Лазарчука, неуверенно улыбалась.

Волосы у нее были огненно-оранжевые, прямо морковные. В сравнении с ними Иркина светло-рыжая шевелюра смотрелась тускловато, а мои золотисто-каштановые волосики и вовсе поблекли. Тем не менее я отметила, что все мы более или менее рыжие. Вот совпадение!

– Вы Лариса? – спросила я, с усилием пропихнув внутрь замешкавшуюся Ирку. – Я Лена, а это Ира.

– Очень приятно, – вежливо ответила красотка, пятясь под нашим двойным напором в гостиную. – Вообще-то я Клара, но все называют меня Ларочка, потому что Кларочка звучит ужасно глупо.

– Стоп! Не туда! – остановила я разговорчивую девушку. – Давайте-ка сразу в кухню пройдем, поближе к «Панасунгихе».

Двухметровая золотистая японка при нашем появлении заморгала зеленым глазом, тревожно звякнула и с места в карьер заговорила о наболевшем:

– Отсутствие в рационе питания молочных продуктов вредит состоянию опорно-двигательной системы!

– Да-да, в молочных продуктах содержится очень много кальция! – не задумываясь, приняла подачу Ирка, успевшая основательно подковаться в диетологии.

«Панасунгиха», у которой моя подруга так бесцеремонно перехватила умную реплику, замолчала, но бешено заморгала лампочками, явно готовясь к продолжению общения. Я воспользовалась минутной паузой, чтобы попросить Ларочку найти и принести мне техническую документацию на болтливый холодильник. Красавица ушла в комнату, откуда тут же раздался беззлобный крик: «Слезь со стола, негодяй!», и через несколько секунд в кухню, задрав хвост трубой, степенно вошел здоровенный черный кот.

– А ты кто такой? – Ирка присела и почесала пальцем белоснежную галочку на чернильно-черной груди кота.

– Рыбы нет! – поспешил сообщить холодильник.

– Мо-о! – недовольно сказал кот.

– И мяса нет! – злорадно блеснула изумрудным глазом «Панасунгиха».

Чувствовалось, что любовь к домашним животным японскими создателями в нее не заложена. Конечно, у них там в перенаселенных мегаполисах с настоящей живностью трудно, народ заводит собачек-роботов. Пожалуй, «Панасунгиха» душевно отнеслась бы к тостеру с мяукающим таймером или к пылесосу на колесиках. Я подумала, что надо передарить Лазарчуку Масину радиоуправляемую машинку. Для полной семейной идиллии.

– Это Вамп, кот редкой гималайской породы! – объяснила Ларочка. Она вошла в кухню, помахивая толстенькой белой книжечкой. – Наверное, он хочет есть.

– Суп из зеленых овощей – прекрасное блюдо диетического питания! – лицемерно возвестила вредная «Панасунгиха».

Кот коротким матерным мявом нелицеприятно высказался по поводу предложенного ему меню и ушел, сердито нахлестывая себя по бокам пушистым хвостом. Я взяла руководство пользования «Панасунгихой», положила раскрытую книжку перед собой, зажала уши, чтобы не слышать болтовни Ирки, Ларочки и холодильника, и погрузилась в изучение инструкции.

Пробираясь сквозь дебри англоязычных фраз, я сердито ругала японцев. Отсутствие в полезной книжке текста на русском я сочла если не проявлением расизма, то классическим азиатским коварством. К счастью, книжка была с картинками, так что моих весьма умеренных познаний в английском с грехом пополам хватило, чтобы в общих чертах разобраться с инструкцией.

– Значит, так, девушки! – хлопнув ладонью по книжке, сказала я почтительно притихшим Ирке и Ларочке. – Будете мне ассистировать! Первым делом проверьте телефонную линию, сейчас я объясню нашей компьютерно-управляемой подруге ее роль в истории, и мы запустим японскую шпионку в Интернет.

– Стоп! – сказала Ирка. – Ты представляешь, сколько блюд можно приготовить из бананов? Это ведь та же картошка! Добросовестная холодильница принесет нам в своем железном клювике сотню рецептов. Да у нас не хватит времени и сил, чтобы их рассортировать!

– Резонно, – согласилась я. – Попробуем облегчить задачу. Выдадим «Панасунгихе» фирменный рецепт бабули Лариной и отправим ее искать именно его.

– Зачем же искать рецепт, который вам уже известен? – удивилась Ларочка.

Пока я штудировала инструкцию, Ирка в общих чертах рассказала самой новой подруге Лазарчука историю появления и исчезновения его самой старой подруги, но подробностей Ларочка не знала.

– Мы будем искать не столько рецепт, сколько сопутствующую информацию, – ответила я, не сильно прояснив ситуацию нашей новой товарке.

Мы с Иркой постарались поточнее вспомнить рецепт замечательных банановых блинчиков, ввели его в компьютерную память холодильника и отправили «Панасунгиху» искать совпадения во всемирной Сети.

– По амбарам помела, по сусекам поскребла! – приговаривала Ирка, комментируя действия холодильника.

Японка резво сбегала в Интернет, помела там и поскребла, но вернулась ни с чем.

– План «А» провалился, – резюмировала Ирка. – Хорошо бы перейти к плану «Б», если он у нас есть, конечно.

– Есть, – твердо сказала я, не желая так легко сдаваться. – Ты рано складываешь лапки! «Панасунгиха» всего лишь не нашла нужной информации на русском, но сейчас мы переведем рецепт на основные языки народов мира и повторим опыт.

– Ты знаешь основные языки народов мира? – восхитилась Ирка.

– Нет, конечно, но я знаю, как пользоваться компьютерным переводчиком!

Мы переместились в гостиную и оккупировали лазарчуковский «Пентиум». С его помощью перевод текста оказался плевым делом, и за каких-то пятнадцать минут мы дублировали наш рецепт на английский, немецкий, французский и испанский. Ирка еще хотела получить японский вариант просто потому, что ей нравится внешний вид иероглифов, но я решила, что это ни к чему. Небось соплеменную кухню «Панасунгиха» знает назубок! Были бы там искомые банановые блинчики, за ней не заржавело бы сообщить нам радостную весть!

Мозговитая холодильная машина совершенно спокойно приняла расширенную задачу и безропотно отправилась шарить в заграничных закромах.

– В третий раз закинул он невод! – вспомнив другую подходящую к случаю сказочку, вещала Ирка, дожидаясь результатов поиска.

– Пришел невод с золотой рыбкой! – радостно воскликнула я.

Прославленная японская техника не подвела! Всего через пять минут мы получили обратно испанский вариант рецепта в слегка исправленном виде. Дополнений было два. Во-первых, к основным ингредиентам добавились ваниль и тертый миндаль, которые мы, не зная испанского, опознали с большим трудом. Во-вторых, у рецепта появилось оригинальное название: «deserto panaldo».

– С первым словом все понятно, десерт – он и в Африке десерт, – заявила Ирка. – А вот что такое «панальдо»?

Мы опять пошли на поклон к мудрому «Пентиуму» и стали кликать на яндексе непонятное «panaldo». Компьютер без задержки выдал нам около двух десятков ссылок, но толку от них было мало.

Турецкий сайт, зазывно обещавший поведать посетителям «all aboute panaldo» – «все о панальдо», оказался недоступен.

– По крайней мере теперь ясно, что этим самым панальдо интересуемся не мы одни, – успокаивая начинающую нервничать Ирку, рассудительно сказала я. – Если турки собирают в одну кучу «все о панальдо», значит, это кому-нибудь нужно!

– Мало ли какие кучи бывают! – язвительно заметила она.

Я промолчала, спеша ознакомиться с остальными ссылками. На каком-то испанском сайте нашелся текст, в котором неоднократно упоминалось слово «panaldo», но компьютерный переводчик с ним не справился. Зато он лихо перевел с английского на русский предложение, которое на языке Пушкина и Толстого приобрело следующий вид: «Я всегда хочу быть панальдо, когда у меня болит голова». У меня у самой голова заболела от тщетных усилий понять, что бы это значило!

Еще где-то в глухом закоулке компьютерной Сети, на неведомом форуме нашлась незаполненная страничка на имя Christiano Panaldo – на португальском. А некий финский сайт осчастливил нас длиннющим столбцом слов и цифр, в середине которого напротив дробного числа 12,73 фигурировало все то же panaldo. Мы предположили, что дотошные финны составили какой-то любопытный рейтинг, но суть его не постигли даже приблизительно.

– Не знаю я, что такое это чертово панальдо, но, похоже, сущая фигня! – сказала раздосадованная Ирка. – «Тянет» всего на двенадцать-семьдесят три, и при этом непонятно даже, вещь это или человек! Приходится признать, что наш план «Б» тоже провалился. «А» упало, «Б» пропало и так далее.

– Заканчивай с цитатами из детской литературы! – гаркнула я, не сдержавшись.

– Девочки, не ругайтесь! А нет ли у нас какого-нибудь плана «В»? – робко спросила Ларочка.

Я побарабанила пальцами по столу, почесала в затылке и от нечего делать изменила слово panaldo в строке поиска. Набрала его не латиницей, а кириллицей: панальдо.

– Это не поможет. Проклятое panaldo нам явно не родное! Если его даже за бугром днем с огнем не сыщешь, то в России уж точно такого зверя не окажется! – заявила Ирка.

И оказалась не права!

– Бож-же мой! – прошептала я, минуту спустя ознакомившись с единственной ссылкой, которую откопал дотошный компьютер. – Это же надо! Я как чувствовала!

– Что? Что ты чувствовала? – принялась теребить меня Ирка, мгновенно заразившаяся радостным волнением. – Что это значит? Что тут написано? Даздраперма, Лапанальда… Хм, а ведь про Даздраперму я уже слышала…

– Конечно, ты слышала про Даздраперму! – подтвердила я. – А я знала и про Лапанальду, просто забыла! А теперь вспомнила, что среди оригинальных имен, которые были популярны у советских людей в первой трети прошлого века, было и такое: Лапанальда! Расшифровывается так: «лагерь папанинцев на льдине»!

– Не слабо! – уважительно протянула Ларочка. – А я думала, это меня папочка с мамочкой неблагозвучно назвали – Кларисса Татулян! Да по сравнению с бедняжкой Лапанальдой я просто счастливица!

– Лапанальда и Леника! – пропуская Ларочкину болтовню мимо ушей, шизоидно бормотала я. – Из одной оперы имена! Ты понимаешь, Ирка? Они действительно были сестрами!

– Леника Шишкарева и наша Татьяна Ларина? – на диво быстро сообразила Ирка. – То есть не Татьяна Ларина, а Лапанальда Шишкарева. Ленка, ты молодец!

Расчувствовавшись, подруга потрясла меня за плечи, но ее эйфория быстро прошла.

– Ну вот, теперь нам известно имя пропавшей бабули. И что с того? В Интернете про Лапанальду Шишкареву ничего нет, иначе машина дала бы и другие ссылки.

– Раз вы знаете настоящее имя пропавшей бабули, теперь можно в милицию заявить, – предложила Ларочка. – Пусть объявят розыск Лапла… Как там ее?

– Лапанальды Шишкаревой, – четко повторила я. – Хотя она свободно может оказаться не Шишкаревой, а Ляпкиной или Тяпкиной, по мужу. Нет, по-моему, от милиции тут толку не будет.

– А от кого, по-твоему, он будет? – блеснув глазами, быстро спросила Ирка.

С интересом косясь на меня, она заговорщицки подтолкнула Ларочку локтем и громко шепнула ей:

– Похоже, план «В» у нас все-таки есть!

– Есть, – незряче глядя в монитор и спешно соображая, подтвердила я. – Есть у меня желание побеседовать с одним знающим человеком… Девочки, который час?

– Почти одиннадцать, – посмотрев на часы, озабоченно сказала Ирка. – Кстати, Моржик просил нас не задерживаться, сказал, что шашлык он начнет жарить в час.

– Мы не задержимся, – пообещала я. – Поехали!

Мы выключили компьютер, вырвали из ледяного нутра «Панасунгихи» упаковку крабовых палочек, которую вредный холодильник предпочел бы похоронить в снежном сугробе, но не отдать коту, оставили Вампа куковать над миской с медленно оттаивающей едой, сели в машину и поехали к моему дому.

– Ждите здесь! – сказала я, когда Иркина «шестерка» остановилась у подъезда.

Выскочила из машины, вошла в подъезд и легко взбежала на третий этаж, даже не притормозив у собственной двери. Колян с Масяней уже гостили у Максимовых, и я направлялась не к себе домой, а к соседке-балетоманке.

Катерина Георгиевна Храмова мне обрадовалась и, по своему обыкновению, воскликнула:

– Леночка! Как кстати!

С учетом времени дня я было подумала, что радушная хозяйка кстати предложит мне второй завтрак, но оказалось, что Катерине Георгиевне нужна помощь не в уничтожении оладушков со сметаной, а в швейном деле.

– Нам бы мерки снять, – объяснила соседка.

На шее у нее висел портновский сантиметр.

– С кого же? – спросила я, оглядываясь.

Комната, в которую меня провела Катерина Георгиевна, была пуста. Подумала я так, и тут же разноцветные подушки на кресле зашевелились, и на пол мягко вывалился небольшой матерчатый сверток нежно-розового цвета. Приглядевшись, я с глубоким изумлением обнаружила, что у него имеются четыре мохнатые лапки, которыми розовый узелок шустро перебирал, торопясь забраться под диван.

– Булечка, детка, покажись нам, какая ты красавица! – ласково позвала Катерина Георгиевна.

Сверток ответил на этот призыв сердитым шуршанием.

– Булечка трудно привыкает к новому плащику, – объяснила мне хозяйка собаки. – Мы сшили чудесный болоньевый плащик для дождливого лета, а теперь еще хотим смастерить легкий шелковый пыльничек для ветреной погоды. Леночка, вы не подержите Булечку под передние лапки? Мне нужно снять мерочку, чтобы точно рассчитать окат рукава.

– Отчего же не подержать? Подержу! – согласилась я и вытянула упирающуюся Булечку из-под дивана.

Собачка была с головой упакована в плащик с капюшоном, поэтому я не сразу разобралась, где у нее передние лапки, а где задние, и подняла несчастную Бульку попой кверху. Катерина Георгиевна мягко указала на мою ошибку, я перевернула псинку, и мы старательно ее обмерили. Буля во время этой экзекуции не проронила ни звука, молчала мрачно и вызывающе, как партизан на допросе. Я прониклась к стойкой псинке глубоким уважением.

Когда Катерина Георгиевна закончила манипуляции с метровой лентой, я отпустила с миром четвероногую жертву портновского искусства и сказала соседке:

– А ведь я к вам на консультацию пришла!

– Неужели вы тоже собрались завести себе четвероногого друга? – обрадовалась собачница.

Я не стала говорить, что мне и с имеющимися двуногими друзьями проблем хватает. Просто покачала головой и объяснила:

– Вы у нас знаток и любитель театра и кино, балетоман со стажем. Не расскажете мне, что вы знаете о той актрисе, которая снималась в нашем рекламном ролике? Кажется, ее фамилия Шишкарева, а зовут, если не ошибаюсь, Лапанальда.

– Лапанальда, совершенно верно! Абсолютно незабываемое имя! – обрадовалась Катерина Георгиевна. – О, это удивительная женщина! Неужели вы о ней никогда не слышали?

– Увы, нет! – коротко ответила я, действительно, искренне о том сожалея.

Зная Лапанальду Шишкареву в лицо, я небось не притащила бы ее к Лазарчуку под видом Татьяны Лариной!

– А я своими глазами видела ее в Ленинграде, в Малом театре оперы и балета, в «Евгении Онегине», – удивительно в тон моим мыслям похвасталась соседка. – Говорили, что она была самой лучшей Татьяной Лариной за всю историю театра! Было это… дай бог памяти… в шестидесятом году? Или в шестьдесят первом? В общем, давно это было. Родители назвали ее Лапанальдой, но на публике она тогда звалась Ладой и не Шишкаревой, а Сосновской. Лада Сосновская, такое у нее было сценическое имя.

– Лада Сосновская, – повторила я.

Признаться, это сценическое имя мне ни о чем не говорило. Правильно, когда Лада-Лапанальда исполняла фуэте и гран-батманы на сцене театра оперы и балета, меня еще и на свете-то не было! Зато теперь стало понятно, почему в первую нашу встречу на перроне железнодорожного вокзала Лапанальда Шишкарева, почему-то напрочь позабывшая собственное имя, с готовностью согласилась зваться Татьяной Лариной. Имя пушкинской героини было ей не чужим! Видать, в свое время актриса основательно вжилась в роль.

– А Лапанальдой Лада Сосновская стала позже, уже во Франции! – продолжала рассказывать мне бесценная Катерина Георгиевна. – Или в Испании? Не помню, где именно она осталась.

– Как это – осталась?

– А вот так! Поехала с труппой на гастроли в Европу, да и не вернулась! То ли большая любовь у нее там внезапно приключилась, такое неземное чувство, которое стоило того, чтобы переменить всю жизнь, то ли, наоборот, страшно поссорилась с кем-то из тогдашнего высокого советского руководства и страстно захотела свободы… Честно говоря, эти подробности я запамятовала, – призналась соседка. – В общем, в Европе сценическая карьера талантливой русской балерины закончилась. Прима Лада Сосновская превратилась в третьеразрядного хореографа Лапанальду. Кажется, она ставила танцы для варьете.

– Наверное, имя Лапанальда звучало приятнее для слуха иностранцев, чем фамилии Сосновская или Шишкарева, – подумала я вслух. – Вот интересно, а давно ли Лада-Лапанальда Шишкарева-Сосновская вернулась в Россию?

– Честно говоря, я и не знала, что она вернулась, – сказала Катерина Георгиевна. – Так много лет об этой артистке ничего не было слышно! Я очень удивилась, когда увидела ее вчера на телеэкране. И еще порадовалась за нашу кубанскую культуру: ведь если в нашей местной рекламе такая звезда снимается, значит, мы не провинциалы! Интересной жизнью живем!

– Интересной – это не то слово! – криво улыбнувшись, согласилась я. – Спасибо вам, дорогая Катерина Георгиевна, вы мне очень помогли! Желаю вам дальнейших успехов в кройке и шитье.

Мы с соседкой тепло попрощались, и я побежала во двор, к своим девчонкам. Ирка с Ларочкой меня уже заждались. Я забралась в машину, и мы поехали к Максимовым в Пионерский микрорайон. По дороге я пересказала девчонкам свой разговор с балетоманкой и театралкой Катериной Георгиевной.

– Лапанальда Шишкарева, она же Лада Сосновская, она же просто Лапанальда без фамилии, – повторила ключевую информацию Ирка. – О, кстати о двойных фамилиях! Не хочешь ли ты забрать свои визитки? То есть твои и Коляновы.

Ирка сказала «кстати о двойных фамилиях», потому что в паспорте у меня с некоторых пор фамилия мужа – Колдыркаева, а на телевидении меня все давно знают как Логунову. Иногда это приводит к недоразумениям. К примеру, одно время я работала в паре с оператором, который неблагозвучную отцовскую фамилию Козявко уже в зрелом возрасте поменял на материнскую и стал Сергеевым. Получилось, что у нас с ним на двоих аж четыре фамилии! Коллеги по привычке сочетали их произвольно, и недалекая, но дотошная бабушка-вахтерша постоянно путалась и сердилась. Запишет в своем журнале, что на съемку уехали Логунова и Сергеев, а вернулись Колдыркаева и Козявко, и давай кричать: «А где те двое? Где они шастают? Почему не на рабочем месте?! Вот ужо я директору пожалуюсь». И давай строчить докладную записку!

– Уже готовы наши визитки? Давай! – обрадовалась я.

Ирка, придерживая руль левой рукой, правой открыла «бардачок» и стала шарить в нем, приговаривая:

– Это мои, это Моржиковы, вот твои, где же Колины? А, вот! И еще Тамаре надо карточки отдать.

– Это какой Тамаре? – ревниво спросила я.

Ирка сделала нам с Коляном визитки по-дружески, бесплатно, как маленький презент. Они с Моржиком решили «тиснуть» новый буклет своей фирмы, а менеджеры типографии посоветовали им заодно сделать себе визитки. Объяснили, что маленькие карточки очень удобно размещаются на свободных от буклета местах печатного листа, получается выгодно – типа «два в одном». У меня лично визитки улетают, как листья с осенних кленов, поэтому я была искренне признательна Максимовым за их дружеский жест. Однако меня немного задело, что они, оказывается, порадовали маленьким подарочком не только нас с Коляном. Кого же еще?

– Это та Тамара, которая моя парикмахерша, – ответила Ирка, со стуком закрыв «бардачок» и утвердив обе руки на руле.

– Твоя парикмахерша? А это не ей ли названивал наш жадный телефонный мальчик? – внезапно вспомнила я.

Ирка задумчиво посмотрела на меня в зеркальце заднего вида:

– Именно ей, а что?

– А то, что я, кажется, поняла, где охочие до чужих стольников детки разживаются телефонными номерами своих жертв! – Я взволнованно попрыгала на сиденье, оглянулась, быстро посмотрела на часы и сказала: – Разворачивай машину! У нас есть еще полчасика, поедем проводить воспитательную работу с маленькими телефонными вымогателями!

– Куда ехать? – Ирка без промедления и возражений свернула в ближайший проулок, чтобы направить «шестерку» в сторону, противоположную ее дому.

В свете того, что дома подружку ждал любимый муж, приятные гости и почти готовый шашлык, ее необычная сговорчивость о многом говорила. Ясно было, что Ирке давно и очень сильно хочется провести с алчными малявками сеанс педагогического рукоприкладства.

– Гони в ту самую типографию, где вы с Моржиком печатали буклет и визитки!

– Ты думаешь, оттуда ноги растут? Из типографии «Радуга»? – оживилась она.

– Мне нравится ход твоих мыслей и образный ряд, – одобрительно хмыкнула я. – Я думаю, что ноги, как ты выражаешься, растут именно из этой типографии! И рассчитываю там же найти задницу, которой следует дать ремня!

– В самом деле, это логично, – немного подумав, завела Ирка. – Жадные детки звонили мне, тебе, Коляну и Тамаре. Все наши телефоны указаны на визитках, которые печатались в одной и той же типографии. Правда, ушлые детки почему-то не звонили Моржику, хотя его карточки сделаны на том же самом предприятии.

– Я догадываюсь, почему они обошли вниманием твоего мужа, – сказала я. – Просто потому, что вы с ним оба Максимовы, и оба имеете отношение к фирме «Наше семя». Умные детки посмотрели на ваши однотипные визитки и легко догадались, что Сергей Петрович и Ирина Иннокентьевна Максимовы – муж и жена. Если бы у каждого из вас под одним и тем же предлогом попросили сто рублей, вы рассказали бы об этом друг другу, и тогда сразу стало бы ясно, что это не случайность, а система!

Ларочка крутила головой, глядя то на меня, то на Ирку, всем своим красивым личиком выражая мертвое непонимание и живую заинтересованность. Нам некогда было посвящать новую приятельницу в подробности второстепенной детективной истории, но складывалось впечатление, что Ларочке наша с Иркой веселая компания весьма по душе. Во всяком случае, она не рвалась к своему скучному Лазарчуку с шашлыком и сауной.

– А ведь эти телефонные вымогатели еще и Машку Нытикову на деньги развели! – вспомнила Ирка. – Дай-ка я позвоню ей, спрошу, не делала ли она себе визитки в частной типографии «Радуга»?

Подруга остановила машину, мы поменялись местами. Я села за руль, а Ирка удобно развалилась на заднем сиденье и погрузилась в разговор с троюродной сестрой. Сначала подруга подробно обсудила с родственницей более чем скромные школьные успехи ее двенадцатилетнего сына, затем поведение Машкиного мужа, вследствие затяжного кризиса среднего возраста тяготеющего к левизне в личной жизни, а потом новую шелковую комбинацию модного цвета «пепел розы». Про типографию Ирка спросила как-то между прочим. Оказалось, что Машка никаких визиток не делала, но зато по долгу службы относила в эту самую «Радугу» рекламную листовку и оставляла печатникам на всякий пожарный случай свой контактный телефон.

– Что и требовалось доказать! – удовлетворенно сказала Ирка и принялась разминать пальцы, готовясь к проведению карательной акции.

Глава 14

Частная типография «Радуга» помещалась в одном из цехов давно разорившегося завода. Над въездом на территорию имелась сломанная и перекошенная вывеска с загадочной и непонятной надписью: «Продав томатов». Пока Ирка, выскочив из машины у ворот, объяснялась с туповатым и сонным охранником, любопытная Ларочка высунулась в окошко, посмотрела на вывеску и спросила:

– Что значит – продав томатов? Куда их продавливают и зачем это делается?

– Наверное, их продавливают в банку или в бутылку с узким горлышком, – ответила я, тоже проявив живой интерес к судьбе томатов. – А они в результате мнутся и превращаются в томатное пюре. Возможно, это какая-то ручная технология, старинный рецепт. «Томатная паста от бабушки».

– Да ничего подобного! – смешливо фыркнула Ирка, благополучно завершив переговоры с привратником и вернувшись в машину.

Облезлый полосатый шлагбаум со скрежетом вознесся ввысь, я закатила «шестерку» в просторный п-образный двор и пришвартовала ее к подъезду, на который указала мне подружка, знакомая с местной географией. А также, как выяснилось, с историей.

– Никаких помидоров тут нет и никогда не было, это бывший завод продовольственных автоматов, – объяснила подружка. – Завод продавтоматов, дошло?

– А-а, просто вывеска переломилась как раз посередине слова! – догадалась я.

– Ларочка, ты не подождешь нас в машине? – выбираясь из «шестерки», просительно обратилась Ирка к подруге Лазарчука. – Неохота в такую жару двери и окна закрывать, но и открытой бросать тачку тоже нельзя. Местный сторож не внушает мне доверия. Ему не материальные ценности охранять, а груши околачивать!

– Томаты продавливать! – хихикнула я.

– Конечно, посижу! – легко согласилась Ларочка.

А построжавшая Ирка уже выдернула меня из-за руля и потащила за собой, приговаривая:

– Завязывай шутки шутить и пошевеливайся, у нас очень мало времени, я не хочу остаться без обеда!

Я этого тоже не желала, поэтому без возражений ускорила шаг, и в офис ЧП «Радуга» мы с подругой вошли плечом к плечу. И в результате глупо и смешно застряли в дверях! Протискиваясь в недостаточно широкий проем, Ирка заворочалась, как тюлень, а я забилась, как придавленная рыбина. Заливистый детский смех на два голоса был нам наградой за эту маленькую комическую импровизацию.

– Васька, Митька, цыц, охламоны! – строго пробасил лохматый и бородатый мужик дикой медвежьей наружности.

Он занимал вполне современное рабочее место за столом, плотно уставленным офисной техникой. Компьютерную клавиатуру, принтер, сканер и планшет я опознала сразу, а вот огромный монитор в черном корпусе в первый момент приняла за чемодан и малость удивилась. Главным образом, несоответствию между шикарным видом большого лакированного «чемодана» и мужика, с имиджем которого гораздо лучше сочетался бы потрепанный рюкзак с притороченным к нему дополнительным походным снаряжением. Косматый бородач в трикотажной футболке с криво обрезанными рукавами и гордой надписью «Гражданин СССР» был похож на геолога, только-только вернувшегося из затянувшейся разведки месторождений очень полезных, но труднодоступных ископаемых.

– Здравствуйте, Никита Петрович, а я вот снова к вам! – обворожительно улыбнулась Ирка.

«Геолог» прорезал рыжую бороду широкой улыбкой и густым протоиерейским басом затянул:

– Ирина Иннокентьевна, голубушка, приветствую, очень рад видеть, присаживайтесь, сейчас нам хлопцы кофейку сварганят! Васька, Минька, живо тащите кофе и конфеты!

– Папаня, конфеты-то кончились! – огорченно и опасливо пробурчал пацан лет двенадцати из угла, заваленного штабелями пластиковых стаканов в полиэтиленовой упаковке.

Лохматой шевелюрой и медвежьей фигурой сын был удивительно похож на отца, только бороды у него не было.

– Опять все сожрали, проглоты? – вполне добродушно ругнулся мишка-папа.

– Дядь Никита, я вшего две конфетощки шъел, это Вашька вешь кулек штъешкал! – трусливо захныкал худощавый лопоухий подросток с прозрачными голубыми глазками.

Мы с Иркой переглянулись. Незабываемые и многочисленные дефекты речи выдавали предприимчивого Миньку с головой. Точно, это он был тем первым пацаном, который развел на сотню рубликов доверчивую Ирку!

– А ты, Минька, не кляузничай! – одернул его Никита Петрович.

Медвежонок Васька молча ткнул приятеля кулаком в бок.

– А ты, Васька, не дерись! – погрозил ему толстым пальцем строгий отец.

Мы с Иркой наблюдали за этой сценой с большим интересом.

– Похоже, наподдать мальцам не получится! – шепнула мне на ушко подружка. – Не в присутствии папочки, во всяком случае. Что-то мне подсказывает, что он паршивцев защищать будет.

– Порка отменяется, – так же шепотом согласилась я. – Хотя очень похоже, что деньги у нас вымогали именно эти паршивцы.

– Прошу вас! – сказал тем временем Никита Петрович.

Он встал со стула и оказался почти двухметровым великаном. Перегнувшись через стол, бородач легко дотянулся до Ирки, взял ее за кончики пальцев, так, что их руки образовали высокую арку, и изящным танцевальным па провел гостью к свободному стулу по другую сторону собственного стола.

– И вас тоже прошу! – это было сказано уже мне.

Я послушно подняла руку, ухватилась за теплую лапу Никиты Петровича и провальсировала следом за ней.

– Это Елена Ивановна, моя лучшая подруга, – отрекомендовала меня Ирка.

– Очень, очень рад! – Никита Петрович резко кивнул, и одновременно из-под стола донесся характерный звук: галантный медведь то ли когтями, то ли каблуками щелкнул. – Васька, Минька, кофе!

Пацаны вылезли из своего угла и завозились у шкафа, откуда послышался звон посуды и шум закипающего электрочайника.

– Какие хорошие мальчики, послушные, хозяйственные! – преувеличенно восхитилась Ирка.

– Васька – мой сынок, а Минька – племянник супруги, – объяснил довольный Никита Петрович. – Я их на лето к себе под крыло взял. Пусть делом занимаются, все лучше, чем по дворам дурака валять.

– И чем же они у вас тут занимаются? Деньги печатают? – с тайным намеком спросила я.

Громко звякнула оброненная ложечка. Я глянула через плечо и увидела, что пацаны испуганно закаменели спинами. Ага! На воре-то шапка горит!

– Нет, в фальшивомонетчики им еще рано подаваться! – по-своему поняв сказанное, рассмеялся Никита Петрович. – Опыта маловато! Пока что ребятишки у меня только на подсобных работах задействованы, выполняют задания типа «подай-принеси».

– Да ладно тебе, папаня! А кто вчера аж сто афишек тиснул? – не оборачиваясь, сердито заспорил с отцом лохматый Васька.

– Тиснул он! – Папаня потянулся и отвесил сынуле несерьезный подзатыльник. – Подумаешь, большое дело – рамочки штамповать!

– Рамочки для фотографий? – зачем-то уточнила Ирка.

– Для фамилии! – вздохнул Никита Петрович. – Мы в нашей типографии напечатали сотню полноцветных афиш музыкального конкурса, а председатель жюри, в недобрый час, взял да и помер! А его фамилия набрана на афише крупными буквами! Новые афиши печатать дорого, вот заказчик и придумал малозатратный выход из сложившейся ситуации: мы сделали специальный штамп и с его помощью обвели имя усопшего траурной рамочкой. Пацаны вот трудились.

– А сегодня мы наклейки на стаканы лепим! – напомнил не на шутку разобидевшийся Васька.

– Фирменные пивные стаканы делаем для рыбзавода, к презентации новой линии пакетированных закусок, – объяснил Никита Петрович. – Печать на самих стаканах дорого стоит, так мы просто наклейки сделали и на готовую одноразовую посуду их вручную лепим. Дешево и сердито! Ну а вас к нам нынче что привело?

– Э-э-э… – протянула Ирка, которую этот вполне естественный вопрос застал врасплох. Не зная, что сказать, она поспешно уткнулась в чашку, которую принес Васька.

– Мы визиточки заказать хотим! – ответила я за нее, жестом отказавшись от кофе.

– Всегда пожалуйста! – Никита Петрович просторно взмахнул руками над столом. – Сделаем в лучшем виде! Кому, сколько печатать, на какой бумаге? Макетик готовый имеется или мы сами сварганим?

– Сварганьте сами, пожалуйста, – попросила я. – Я вам только скажу, что написать. Пишите: «Яковенков Павел Сергеевич, мастер спорта». И телефончики запишите, домашний и мобильный.

Хозяин типографии быстро и с удовольствием принял мой заказ, я расплатилась вперед за сотню визиток, Ирка дохлебала свой кофе, и мы откланялись, пообещав и впредь пользоваться услугами замечательной типографии «Радуга». Закрепляя добросердечные отношения, Никита Петрович презентовал нам с подругой настенный календарь, совсем новенький, еще пахнущий типографской краской. Чтобы мы не попортили эту свеженькую красоту при транспортировке, подмастерья Васька с Минькой ловко закатали глянцевый цветной лист формата А-3 в бракованную листовку большего размера и вручили нам с подружкой аккуратный тубус.

– Ты видела, как пацаны обрадовались, услышав про визитки? – взволнованно заговорила Ирка, едва мы вышли из офиса «Радуги». – Уши топориками вытянули, переглянулись, морды скроили довольные-предовольные! Небось думают, что еще стольничек с доброго дяди стрясут! Кстати, а кто такой этот Яковенков, которому ты визитку заказала за свои собственные деньги?

– Небольшие деньги, те же сто пятьдесят рублей, которые вымогали у меня Васька с Минькой, – отмахнулась я.

– Ладно, свои сто пятьдесят рублей тебе не жалко, а чужие? – насела на меня подружка. – Ты разве не понимаешь, что Васька с Минькой теперь начнут трясти этого твоего Яковенкова?

– Я на это и рассчитываю! – ухмыльнулась я. – Скажу тебе по секрету, что Павел Сергеевич Яковенков – управляющий той самой телефонной компанией – оператора сотовой связи, услугами которой пользуемся и я, и ты, и Машка Нытикова. Паша страшно дорожит и своей работой, и репутацией фирмы! Если только он услышит детскую сказочку о деньгах, заплутавших в дебрях их платежной системы, он наизнанку вывернется, чтобы разобраться в этой сомнительной истории. Можешь не сомневаться, он доберется до телефонных вымогателей, и Васька с Минькой получат по первое число!

– Ловко придумано! – восхитилась Ирка. – Теперь я понимаю, почему ты не назвала в типографии должность и место работы господина Яковенкова, велела написать невнятное «мастер спорта». Кстати, а какого именно спорта?

– То-то и оно, что бокса! – улыбнувшись еще шире, ответила я.

Довольно похохатывая, мы с подружкой вернулись в ожидающую нас машину и уже без задержек погнали в микрорайон Пионерский на заслуженный субботне-воскресный отдых после недельных трудов, как праведных, так и не очень.

Отдыхалось нам прекрасно, но не так долго, как хотелось бы. Ближе к ночи детективная история, будоражащая умы самозваных частных сыщиц, пошла на новый круг, как гоночный болид, воспрянувший после короткого пит-стопа.

Момент, с которого события начали развиваться с ускорением, я едва не пропустила. На то была вполне уважительная причина, даже несколько: приятное общество, свежий воздух, вкусная еда и спиртные напитки в ассортименте, который ограничивался только вместимостью винного погреба Максимовых.

– Да-а-а! Вино и мясо – это вещь в себе! – погладив себя по животу, философски сказал Колян.

– В тебе! – поправила я, покосившись на мужние тарелку и бокал, опустевшие в очередной раз.

Если честно, во мне в тот момент тоже плескалось немалое количество «Хванчкары», предметы в моих глазах двоились и троились, так что я даже не смогла подсчитать, сколько же пустых тарелок и бокалов стоит перед моим мужем.

– Кажется, тебе только что намекнули, что ты жрешь, как свинья! – сказал Коляну бестактный Лазарчук и радостно всхрюкнул.

– О! Я совсем забыла про подарок Никиты Петровича! – всплеснула руками Ирка.

Кому-то могло показаться, что ее замечание совершенно не в тему. Я, однако, знала, почему упоминание хрюшки заставило подружку вспомнить о календаре, презентованном ей галантным владельцем типографии. На этом большом цветном плакате был изображен очаровательный молочный поросенок, бегущий по ромашковому полю: морда улыбается, уши вразлет, из-под копытцев искрами летят кузнечики. Абсолютно неумеренный позитив, просто свинская радость жизни!

– Моржик, ты должен его увидеть! – Ирка приволокла на веранду, где вся наша сытая и пьяная компания расслабленно нежилась в жасминовых сумерках, бумажный тубус.

Я помогла ей освободить свернутый рулоном календарь от упаковочной бумаги.

– Никиту Петровича? Зачем это? – удивился Моржик, умудрившийся не потерять нить беседы.

– Не Никиту Петровича, а этого замечательного парня! – ответила Ирка, явно имея в виду плакатного поросенка. Она закатила глазки и засюсюкала:

– Он та-акой красавчик! Хочу такого! Купишь мне?

– Неужели? – Моржик понял жену превратно и заиграл желваками на скулах. – И чем же этот парень так хорош, скажи, пожалуйста?

– У него такой красивый… Как это сказать? – Ирка уронила рулон на колени, поднесла правую руку к глазам, оттопырила два пальца, внимательно посмотрела на получившуюся вилку и опасно потыкала ею себе в лицо.

Я догадалась, что подружка талантливо изображает поросячий пятачок, но тоже не сразу смогла вспомнить нужное слово и продолжила игру в загадки, непонятно объяснив:

– Это вроде электрической розетки, но совсем другое.

– Электрическая розетка? В смысле, место контакта? – осторожно предположила Ларочка, с беспокойством глянув на багровеющего от гнева Моржика.

– Вот женщины! – закатив глаза, презрительно протянул Лазарчук. – Ни слова в простоте не скажут! Уж эти мне их эмфе… эфме…

– Эхма! – услужливо подсказал Колян.

– Эвфемизмы! – благополучно выговорил трудное слово капитан.

– Е-ик! Если я правильно понял, ты хочешь, чтобы я тебе ик! – купил какого-то красавца с постера? – пугающе заикаясь, зловеще вежливо спросил Ирку ревнивый муж.

– Это ж небось дорого! – некстати озаботился Колян.

– Пятачок! – звонко хлопнув себя по лбу, вскричала Ирка. – У него такой симпатичный пятачок! Так бы и расцеловала!

И, поскольку ей наконец удалось растянуть за края цветной плакат, она тут же реализовала высказанное желание.

– Да это же свинья! – с невыразимым изумлением сказал Колян. – Иришка! Ты хочешь купить свинью?

– Отличная мысль, друзья мои! – одобрил Лазарчук, крепко потерев ладони и с прозрачным намеком заглянув в миску с остатками шашлыка.

– Свинья – источник сала и мяса! – брякнул Моржик (видно, Ирка уже начала свою оригинальную пропаганду здорового питания!).

Следы тектонических сдвигов на его физиономии исчезли, лицо Иркиного супруга вновь было гладким, без морщин и желваков. Напряжение схлынуло, народ вновь весело загомонил, обсуждая перспективы домашней свинофермы и поднимая тосты за успехи частнособственнического свиноводства. Меня эта тема волновала мало, да и пить больше не хотелось, так что я от нечего делать стала рассматривать бракованную афишу, в которую был завернут поросячий календарь.

Основой для этого произведения полиграфического искусства послужил сюрреалистический рисунок, изображающий пугающий гибрид виолончели и женского торса. Кажется, такой принцип называется «удвоение образов», его использовал Дали.

Тихо радуясь собственной эрудиции, я рассматривала афишу. Сюрреалистическое удвоение образов милым делом легло на винно-водочное, виолончельная спина передо мной волнующе изгибалась, а буквы прыгали, как живые. Только одно слово оставалось на месте, потому что его зачем-то заперли в тесную чугунную клетку. Проморгавшись, я поняла, что это слово – фамилия, обведенная траурной рамочкой. Еще через пару секунд до меня дошло, что окантованная черным фамилия мне знакома.

– Скоробогатиков! – воскликнула я.

– Не годится! – решительно возразил мне Колян. – Какой еще Скоробогатиков? Борька – вот самое поросячье имя!

– Тоже не годится! Нехорошо называть скотину, как человека! – помотал головой Лазарчук, сам уже скотски пьяный. – А то, как в старом анекдоте, получается: «Мама, заведи кабанчика, назови его сержант Петренко, вернусь из армии – зарежу подлого хряка!»

– А я бы назвала его как-нибудь романтично! – прижав руки к высоко вздымающейся груди и глядя в звездное небо, сказала Ирка. – Например, Одиссей!

– Сбежит! – на полном серьезе возразил Моржик. – Как вы яхту назовете, так она и поплывет! А Одиссей двадцать лет странствовал. Спрашивается, на фига нам с тобой бродячий свинтус?

Я поняла, что Максимовы уже решились завести поросеночка и теперь придумывают ему имя. В другое время я с удовольствием поучаствовала бы в этом процессе, но сейчас мои мысли были заняты другим.

– Оказывается, композитор Скоробогатиков должен был возглавить жюри Всекубанского музыкального конкурса молодых исполнителей! – сказала я Ирке.

– Что будут исполнять? – заинтересовалась Ларочка.

– Не знаю, тут не написано. – Я продолжала созерцать афишу. – Зато написано, что генеральный спонсор конкурса – Горюновская шоколадная фабрика.

– Слушайте, а это какой композитор Скоробогатиков? – сморщив лоб, спросил вдруг Моржик.

– Ты знаешь много композиторов Скоробогатиковых? – съехидничала Ирка.

– Я знаю только одного, Семен Петрович его зовут, – ответил ей муж. – Он сочинил музыку к песне «Край кубанский золотой», ее поет Народный казачий хор.

– Кра-ай кубанский золото-о-о-ой! – заблажил Лазарчук, способный при желании перекричать целый хор.

– Тихо ты, Шаляпин! – цыкнула на него я. – Ребенка разбудишь!

– Моржик, а я и не знала, что ты поклонник народного хорового пения! – удивилась Ирка. – Надо же, ты знаком с творчеством композитора Скоробогатикова!

В ее голосе сквозило такое недоверчивое восхищение, словно ее супруг претендовал на короткое знакомство с таинствами дзэн-буддизма.

– Да не народного пения я поклонник, а рыбной ловли, – сказал Моржик. – И именно поэтому мне известно имя Скоробогатикова. Не знаю, какой Семен Петрович композитор, но рыбак он фантастический! Мастер экстра-класса! Я своими глазами видел, как он на зимней рыбалке из проруби на примитивнейшую удочку метрового сомяру вытянул! У него башка в лунке чуть не застряла!

– Это зачем же он ее в лунку-то засунул? – уже с трудом ворочая языком, укоризненно спросил Лазарчук. – Культурный человек, композитор, а полез головой в прорубь! Прямо удивительно мне это!

– Композитор Скоробогатиков трагически погиб, – сочла нужным сообщить Ирка.

– В проруби захлебнулся?! – испуганно ахнул Лазарчук.

– Нет, он попал под поезд, – сухо сказала я.

– Удил с железнодорожного моста и так увлекся, что не заметил приближающийся состав? – предположил Колян.

– Просто упал с перрона на рельсы.

– Жаль его, хороший был мужик! Секретами своими рыбацкими делился с каждым желающим! – вспомнил Моржик. – Как прикорм приготовить, наживку насадить, удочку забросить, подсечь, вытянуть – что хочешь у него спроси, все расскажет без утайки! К нему и начинающие рыболовы с вопросами подходили, и опытные дядьки консультировались, Семен Петрович с каждым готов был возиться, как хорошая воспитательница с ребятишками в детском саду. У него даже прозвище подходящее было – Учитель.

– Учитель? – повторила Ирка.

Она сначала широко раскрыла глаза, а потом бешено заморгала ими, привлекая мое внимание.

– Иришка, тебе никак соринка в глаз попала? – забеспокоился Моржик, заметивший гримасы жены.

– Пойдем промоем глаз, я тебе помогу! – Я ухватилась за возможность уединиться с подружкой в стороне от шумной компании.

Мы убежали в дом, заперлись в ванной, пустили в раковину холодную воду и первым делом старательно умылись. Не для того, чтобы вымыть воображаемую соринку, а чтобы поскорее и получше протрезветь.

– Нет, ты поняла? – высморкавшись в полотенце, оживленно спросила Ирка. Глаза у нее блестели, но это возбуждение было уже не чисто алкогольной природы, а смешанной. Не меньше, чем выпитым вином, подружка была взбудоражена перспективой, внезапно открывшейся перед нашим самодеятельным расследованием. – Оказывается, Скоробогатикова называли Учителем не только студенты консерватории, но и рыболовы! Следовательно, того Благодарного Ученика, который прислал Семену Петровичу прощальный привет с мордоворотами на черном джипе, имеет смысл поискать среди любителей тягать карасей!

– Тук-тук! – послышался из-за двери знакомый женский голос. – Девочки, отворитеся, отопритеся!

– Это, наверное, Ларочка! – сказала Ирка, словно были какие-то другие варианты.

Она отодвинула щеколду, и подруга Лазарчука присоединилась к нам в банно-прачечном помещении.

– Девочки, а я на афише музыкального конкурса еще одну знакомую фамилию нашла! – похвасталась Ларочка. – Глядите!

Она потыкала в середину столбика, озаглавленного коротким словом «жюри», алым акриловым ногтем и едва не продырявила бумагу.

– Очень уж мелкие буквы, я плоховато вижу, – пожаловалась Ирка, болезненно жмурясь и массируя себе виски: протрезвление имело свои минусы. – Что там написано?

– Там написано: «Лада Сосновская»! – ответила я. И яростно взлохматила свою аккуратную стрижку. – Чем дальше, тем интереснее! Получается, что есть и третье связующее звено!

– Между нашей бабушкой Лапанальдой и композитором Скоробогатиковым, да? – легко догадалась Ирка. – Я помню, мы ведь уже решили, что их связывают «А» – вокзал и «Б» – кладбище. Хочешь сказать, что есть еще и «В»? Тот музыкальный конкурс, который оба они должны были жюрить, тьфу, судить?

– Копай глубже! Сдается мне, что «В» – это Горюновская шоколадная фабрика и – или – лично ее генеральный директор Руслан Игоревич Колупанченко! – заявила я. – Вспомни, именно этот господин спонсировал станичную школу искусств имени Л.Ф. Шишкаревой. Причем сейчас я склонна полагать, что данное культурно-образовательное учреждение названо в честь Лапанальды Шишкаревой, а вовсе не Леники, как наивно думает бабуся-соседка.

Далее прошу заметить, что и музыкальный конкурс, в жюри которого должны были войти Семен Скоробогатиков и Лада Сосновская-Шишкарева, спонсирует именно предприятие Колупанченко! Что-то уж больно часто возникает на горизонте эта шоколадная фигурка!

Я помолчала немного, приводя в порядок мысли, и вновь обратилась к почтительно внимающей мне подруге:

– Знаешь, какой вопрос возникает у меня в связи с вышеизложенным?

– Какой? – Ирка не стала даже пытаться угадать, так ей хотелось узнать ответ поскорее.

– Вопрос очень простой: а не увлекается ли господин Колупанченко рыбалкой?

– О! – изрекла подруга и надолго замолчала.

– Наверное, узнать это будет непросто, – робко предположила Ларочка.

– А вот и нет! – азартно возразила я, начиная озираться. – Кто знает, где моя сумочка?

– Тут ее точно нет, – откликнулась Ирка. – По-моему, ты ее на диване в гостиной оставила.

В поисках моей ручной клади мы перебрались в гостиную, где Ирка с Ларочкой сразу же повалились на диван и замерли полусидя-полулежа и выжидательно глядя на меня. А я торопливо извлекла из сумки «наладонник», нашла в памяти карманного компьютера папку «Контакты» и выудила из нее нужный телефончик.

– Ир, можно позвонить с вашего домашнего аппарата по межгороду, в Горюновск? – для приличия спросила я подругу, уже снимая трубку с телефона.

– Хоть на Марс! – коротко ответила она.

На Марсе у меня знакомых пока нет, если не считать застрявшие в песках красной планеты американские космические аппараты, а вот в районном центре Горюновске я кое-кого знаю. Например, начальницу рекламного отдела шоколадной фабрики Марину Смирнову.

С этой ответственной и деловитой барышней мы весьма плотно общались в прошлом году, когда снимали на предприятии сюжет о реконструкции линии мягких шоколадных продуктов. Марина Васильевна произвела на меня большое впечатление своей самоотверженностью. Ради получения качественного рекламного материала она готова была жертвовать выходными и праздничными днями, причем не только своими собственными, но и нашими с Вадиком. С пожеланиями, уточнениями и комментариями к готовящемуся сюжету она звонила мне домой поздней ночью! В тот момент мне это было сильно не по нраву, зато сейчас я могла спокойно и с чистой совестью реализовать принцип «око за око».

Было почти десять часов вечера, когда я с безжалостно-радостной улыбкой произнесла в телефонную трубку, разродившуюся усталым «Алло?»:

– Марина Васильна, добрый вечер, это вас Елена Логунова беспокоит, с телевидения, помните?

Точно зная, что забыть меня достаточно трудно, я нисколько не сомневалась в положительном ответе на заданный вопрос и потому продолжила, не сбавляя темпа:

– У меня к вам вопрос по поводу Руслана Петровича. Найдете минуточку для беседы?

У трудоголички с гипертрофированно развитой шишкой чинопочитания на это мог быть только один ответ:

– Всегда пожалуйста!

Я сбавила обороты и заговорила мягко, просительно:

– Мариночка, у нас тут вот какое дело. Нашей телекомпании предложили принять участие в престижном профессиональном конкурсе, не местном, а международного уровня. Директор, конечно, согласился. Ему-то что, он распоряжение дал – и спокоен, а вот мы с Вадиком должны теперь сделать фильм-очерк о лидере новой формации, достойном представлять деловую Кубань на мировой арене. Конечно же, я первым делом подумала о вашем шефе, уважаемом Руслане Петровиче. Как вы думаете, он нам годится?

– Конечно! – радостно отсалютовала верная и преданная рекламщица. – Наш Руслан Петрович необыкновенный человек! Бизнесмен, меценат, ученый! Вы знаете, он ведь недавно докторскую диссертацию защитил, на нашей фабрике специально велись научные исследования для НИИ питания Российской академии медицинских наук!

– Да-да! – Я перебила собеседницу, абсолютно не любопытствуя знать, как и чем питали на фабрике академиков. – Все это очень интересно и просто замечательно, только меня один момент смущает: а сможем ли мы показать какие-то необычные грани личности нашего героя? Лидер он яркий, но есть ли у него при этом какие-нибудь человеческие слабости, простые, понятные и симпатичные?

– Что вы имеете в виду? – кажется, Марина Васильевна смутилась.

– Я имею в виду увлечения, не связанные с бизнесом и наукой! Имеется у Руслана Петровича какое-нибудь тихое хобби? Может, он в свободное время по канве вышивает или орхидеи окучивает?

– Свободное время Руслан Петрович проводит в лесу с ружьем и на речке с удочкой! – ответила воспрянувшая Марина Васильевна. – Не знаю, можно ли это назвать тихим хобби, особенно стрельбу по уткам, но наш шеф настоящий фанат охоты и рыбалки. А еще он зимние виды спорта обожает, регулярно катается на горных лыжах и этих… как их… снегоходах! Я вам и фотографии, если нужно, подберу, у меня есть.

– Спасибо огромное! – совершенно искренне сказала я. – Теперь я почти уверена, что мое руководство одобрит идею сделать конкурсный фильм о господине Колупанченко. Вы только не говорите ему об этом раньше времени, ладно? Подождем, пока мой директор даст добро на съемки. Кстати, подскажите, для личного общения с Русланом Петровичем обязательно в Горюновск ехать?

– Если вам нужно будет встретиться с ним в домашней обстановке, то совсем необязательно, – ответила сообразительная рекламщица. – Руслан Петрович на два дома живет: в Горюновске у него семья, а в краевом центре – старенький папа. Сын его нежно любит, построил старику чудесный дом с видом на озеро и регулярно навещает, обычно по выходным.

– А отчего бы любящему сыну не взять старенького папу в лоно семьи в Горюновск? – не удержавшись, малость резковато спросила я.

Не верилось мне в благородство шоколадного директора, хоть тресни!

– Да дедушка наотрез отказывается переезжать, у него на старом кладбище родители и две жены похоронены, и он не хочет с ними расставаться! Каждый день родные могилки навещает! – звенящим голосом поведала Марина Васильевна. – Руслан Петрович специально над фамильным захоронением высокий мраморный памятник поставил, чтобы старик в плохую погоду мог его видеть из окна.

– То есть домик у дедушки с видом не только на озеро, но и на кладбище? – снова не сдержалась я. Однако сразу же замяла этот вопрос, засыпав любезную и хорошо информированную Марину Васильевну многочисленными «спасибо, спасибо, спасибо, ах, что бы я без вас делала!».

– Мы все слышали! – поспешила заявить Ирка, едва я положила трубку. Подружка показала пальцем на телефонный аппарат, и я увидела светящуюся кнопку громкой связи. – Итак, все верно, Колупанченко – заядлый рыболов!

– Он вообще любитель активного отдыха! – напомнила я. – А какие поездки в леса, плавни и к заснеженным горным вершинам без надежного внедорожника высокой проходимости, а?

– Уверена, у него есть прекрасный импортный джип! – Ирка подпрыгнула на диване.

– Но необязательно тот самый! – рассудительно сказала Ларочка.

Я задумчиво посмотрела на нее:

– Лара, а ты не могла бы уговорить Лазарчука «пробить» Колупанченко по базе ГИБДД? Серега, наверное, может это устроить.

– Боюсь, мне трудновато будет убедительно объяснить свой интерес к этому делу, – покраснела Ларочка. – Не хотелось бы, знаете ли, испортить зарождающиеся отношения…

– К Лазарчуку с этим лучше не лезть! – подтвердила Ирка. – Он даже самой мисс Марпл не постеснялся бы сказать, что детективное расследование – это не женское дело.

– Значит, легкого пути не будет, придется нам обойтись без помощи милиции и своими силами и способами выяснить, на какой машине ездит в пампасы рыбак и охотник Колупанченко, – вздохнула я без особого, впрочем, сожаления.

Клубочек вроде начал распутываться, и отдавать его в чужие руки мне не хотелось.

– Правильно, мы и сами с усами! – верная подруга, как обычно, была со мной солидарна.

– Тогда… – я не успела договорить.

Дверь гостиной широко распахнулась, на пороге картинно застыли Колян, Моржик и Лазарчук. Они тесно обнялись и походили на трехголового Змея Горыныча. Змей был весел, пьян и знать не знал о существовании в мире воинственных и грозных Победоносцев.

– Девчонки! – расцвела светлой улыбкой левая голова.

– Куда, куда вы удалились? – с преувеличенной тоской пробасила средняя.

– Мы скучаем! – обиженно заявила правая.

– Да ладно! – не поверила Ирка. – А мясо вы уже все съели? И вино выпили?

Головы синхронно кивнули – раз и другой.

– Значит, пора баиньки! – постановила хозяйка дома.

Она встала с дивана, широко развела руки и одним разом вытолкнула триединого Горыныча в коридор, где потерявший равновесие змей, судя по звукам, развалился на составные части.

– Девочки, разбираем продукты полураспада! – обернувшись, сказала Ирка нам с Ларочкой и потянула за руку павшего Моржика.

– Встретимся через час в кухне! – шепотом сказала я подруге, протискиваясь мимо нее в коридор.

Ирка заговорщицки подмигнула мне правым глазом, Ларочка – левым. Похоже, из нас тоже обещало получиться слаженное трио!

Глава 15

В двенадцатом часу ночи я змейкой выскользнула из постели, заботливо поправила подушку похрапывающему Коляну, подоткнула одеяльце сопящему на диванчике Масяне и, убедившись, что моим любимым хорошо и удобно, вышла из комнаты в темный коридор. В дальнем его конце из-под плотно прикрытой двери кухни сочился призрачный голубоватый свет.

Выглядело это немного пугающе, поэтому я не поленилась заглянуть в замочную скважину и сразу же успокоилась. За кухонным столом, ссутулившись, сидела Ирка в батистовой ночнушке. Она положила перед собой какую-то просторную бумаженцию и усиленно разглядывала ее в слабом голубом свете горящей газовой конфорки.

– Ты чего в темноте сидишь, глаза ломаешь? – спросила я, войдя в кухню.

– Электричество включать не хотела, слишком ярко, а свечку не нашла, пришлось газ зажечь, – сумбурно объяснила подружка. – Иди сюда! Смотри, что я нашла в кабинете.

На столе лежала карта города, именно ее подружка сосредоточенно изучала. Она даже успела намалевать красным фломастером несколько кривых кружков.

– Я отметила, где в городе есть кладбища, – сказала Ирка. – Вот это действующее, вот старое казачье, вот заброшенное еврейское, а вот мемориальное захоронение в Парке Победы. Последнее, я думаю, можно не принимать в расчет, хотя там и памятник высокий есть, и вода имеется, рядом затон.

– Давай теперь отметим озера! – предложила я.

– Синеньким! – Ирка протянула мне фломастер.

Разновеликими бусинами я обрисовала Черноводные Озерки, ожерельем протянувшиеся через город, персидским огурцом обвела загогулину рукотворного озера в Ноябрьской Роще и задумалась, принимать ли во внимание открытый бассейн спортивного общества «Динамо».

– Плюнь на бассейн! – посоветовала Ирка. – Смотри, вот тут синее и красное соседствуют, кружки почти смыкаются. И где-то в районе смычки кладбища и озера должен находиться дом Колупанченкова папеньки.

– Угу, – кивнула я, изучая карту, безжалостно исчерканную красными и синими каракулями. – По идее, дом должен стоять прямо на дамбе или сразу за ней!

– От нас туда ехать каких-то пятнадцать минут по прямой! – сказала подруга.

Я подняла голову и внимательно посмотрела на нее. В свете газовой горелки Иркина физиономия была сине-голубой, словно у инопланетянки.

– Слышь, Аэлита? – нервно хмыкнула я. – Ты никак собираешься в ночное?

– А ты разве не собираешься? – удивилась подруга. – Я думала, это само собой разумеется! Мужики наши спят, как январские медведи, никто не будет нам мешать, спрашивать, куда мы едем и зачем… Или ты собираешься отложить визит в городскую резиденцию Колупанченко до понедельника? Так ведь рекламная девушка сказала, что он тут только по выходным бывает!

Я вынуждена была признать правоту Иркиных доводов. По всему выходило, если мы хотим узнать, на чем ездит шоколадный король, надо делать это прямо сейчас.

– Очень удачно получилось, что мы вчера приехали последними и Серега занял своим «Опелем» мое законное место в гараже! «Шестерка» стоит во дворе, достаточно ворота открыть – и вперед! Сбежим потихонечку! – Ирка добавила еще один веский аргумент в пользу незамедлительного старта.

– Ладно, – я сдалась. – Только как мы в чужой дом попадем? Надо бы заранее что-нибудь придумать, хотя бы план «А». А по другим буквам алфавита, если что, пройдемся уже на месте.

– Давай придумывать, – согласилась Ирка и выжидательно уставилась на меня.

С тихим скрипом открылась дверь, в кухню заглянула растрепанная рыжая голова:

– К вам можно? Я извиняюсь за опоздание.

– Заходи! – Ирка махнула рукой, и румяная томная Ларочка заняла стул у третьей стороны кухонного стола. – Мы приблизительно нашли дом Колупанченко и теперь придумываем, как туда пробраться.

– Вот ты, к примеру, впустила бы ночью в свой дом группу незнакомых людей? – спросила я подружку.

– Мужчин или женщин?

– А это имеет значение? – удивилась я.

– Конечно! Смотря кто я и кто они! – Ирка хищно облизнулась. – Предположим, я молодая здоровая женщина, не отягощенная узами супружества, а они – труппа заплутавших в ночи красавцев-стриптизеров…

– Бременские музыканты! – съязвила я.

– Вот-вот, – кивнула подружка. – Бедненьких бродячих стриптизеров я, пожалуй, впущу!

– Стоп, давайте перевернем ситуацию! – сказала я. – В том доме гарантированно имеется немолодой и, скорее всего, нездоровый дедушка. Правда, он тоже не отягощен узами супружества, обе его жены уже лежат на кладбище.

– Значит, бродячие стриптизерши сойдут за план «А»! – постановила она.

– А я бы впустила к себе представителей власти! – подала голос Ларочка.

– Ты и впустила! – съехидничала Ирка. – Твой Лазарчук как раз и есть представитель власти!

– Не мешай ей! – одернула я подругу. – Лара, говори дальше!

– Вот, скажем, если бы мне сообщили о каком-нибудь опасном ЧП типа токсичного выброса на химзаводе, я бы наверняка позволила сделать в доме нужные замеры, взять пробы и провести анализы! – вдохновенно зачастила Ларочка, стискивая руки.

Казалось, она своими глазами видит наползающее на город ядовитое облако и обывателей, послушно впускающих в свои дома спецназ с пробирками и пакующих вещи в ожидании экстренной эвакуации.

Мы с Иркой переглянулись.

– Наконец-то Лазарчуку повезло! – шепотом, чтобы не мешать нашей сивилле, сказала мне подруга.

– Он этого еще не знает! – шепнула я в ответ.

– Отлично! – Ирка хлопнула в ладоши, оборвав пугающую тираду Ларочки. – Получается, что у нас сразу два плана, «А» и «Б»! С какого начнем?

– По обстановке, – решила я.

– По коням! – сказала на это Ирка.

И мы стали собираться в ночной набег на мирное жилище дедули Колупанченко. Любителю кладбищенской тишины и покоя предстояло неожиданное развлечение.

Поначалу все шло как по писаному. В закромах Иркиного дома нашлись аксессуары для чрезвычайного плана «Б», а к плану «А» (небольшому стриптизерскому нашествию) мы и так были готовы, все необходимое имели при себе от природы. Сборы закончили быстро и укатились потихонечку.

К озеру вблизи старого погоста мы приехали слегка за полночь, и тут обнаружила себя первая проблема: на укромном пятачке между дамбой озера и кладбищем имелся не один дом, а сразу три, и все, как на грех, вполне приличные, в два-три этажа. Как узнать, какой коттедж принадлежит Колупанченко?

– А нет ли у Горюновской шоколадной фабрики фирменной эмблемы? Какого-нибудь тотемного животного, чей образ можно было бы запечатлеть в камне или металле? – спросила Ирка, рассматривая флюгера коттеджей в бинокль.

– Есть, и ты его видела, он на конфетных коробках нарисован, – сказала я. – Уродливый коричневый ежик с яблоком на спине!

– Ежиков что-то не видно, – с сожалением заметила подружка и опустила бинокль.

– Вон в том доме вообще ничего не видно, и окна темные, и двор не освещен! – подсказала наблюдательная Ларочка. – По-моему, там никто не живет.

– По-моему, там живут сразу две собаки! – возразила я, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за забора.

– Направо пойдешь – двух собак найдешь! – затянула Ирка. – Прямо пойдешь – одну собаку найдешь. А налево пойдешь – ни одного пса не найдешь! Девочки, давайте не будем усложнять себе задачу! Начнем с той хаты, где нет сторожевого песика.

В принципе к сторожевым собакам мы были готовы, план «Б» это предусматривал. Однако Иркино предложение пойти (для начала) по пути наименьшего сопротивления казалось разумным. Мы вручную, чтобы лишний раз не шуметь, закатили «шестерку» под сень плакучей ивушки, которая пригорюнилась у ржавой калиточки, ведущей на погост, и заняли исходную позицию у забора дома номер один.

В просторной кухне своего нового красивого дома вяло переругивались супруги Жутиковы. Они потихоньку грызлись между собой уже пятнадцать лет, с самого дня торжественного бракосочетания, и давно привыкли считать такой стиль общения нормой супружеской жизни.

– Не чавкай! И ложечкой в чашке не звени, как корова колокольчиком! – досадливо цукала мужа Вера Жутикова, скучно поедая диетический зеленый бутерброд из салата с огурцом.

– Сама корова! – беззлобно огрызнулся Максим Сергеевич Жутиков, заталкивая в рот аппетитный кусок жирной свинины.

– Котик, нельзя жрать ночью! – заявила Вера, с ненавистью поглядев на окорок, от которого Максим Сергеевич отпиливал бесстыдно большие куски сообразно своему аппетиту. – Это не физиологично!

К своим сорока годам Вера раздобрела до пятьдесят четвертого размера и теперь пыталась повернуть процесс вспять или хотя бы остановить набор веса. С этой целью она периодически сидела на диете, единственным заметным результатом которой было ее скверное настроение. Максим Сергеевич напоминал собой большой гимнастический мяч с небольшими отростками, однако нисколько по этому поводу не переживал и поститься даже не думал. Веру это бесило.

– Я не могу не жрать! – объяснил Максим Сергеевич, прожевав мясо. – Я нервничаю! Они здорово запаздывают, может, вовсе не придут! Уже третьи потенциальные покупатели срываются с крючка!

Вера тяжело вздохнула, покачнув стол высоко поднявшейся грудью. Протестующе звякнула ложечка в чашке.

– Это просто ужасно! – воскликнула она, плаксиво скривив губы. – Котик, ты должен что-нибудь придумать! Я не желаю переезжать, хочу остаться здесь!

– Умри, и я зарою тебя на соседнем кладбище! – предложил любящий супруг.

Вера фыркнула и отвернулась.

– Ну что ты дуешься? Я же стараюсь! – примирительно сказал Максим Сергеевич. – Еще не все потеряно. Может, они еще придут.

Нынешним вечером Жутиковы нетерпеливо ждали покупателей, которые обещали приехать смотреть дом, выставленный на продажу. Продавать прекрасно обустроенный коттедж супруги не хотели, но были вынуждены. На прошлой неделе мэр города осчастливил жителей сенсационным сообщением о начале реконструкции старого центра. Реконструкцию запланировали лет двадцать назад, но на этот масштабный проект у городской администрации систематически не хватало денег. Теперь деньги нашлись, их предложила амбициозная столичная компания, методично скупающая земельные угодья в провинциальных городах. Инвестор уже определился со сферой своих интересов в столице Кубани, зона первоочередной реконструкции была обозначена, и городские газеты обещали читателям вот-вот опубликовать подробную карту с указанием кварталов, попадающих под снос. Муниципалитет же держал эту карту в такой тайне, словно на ней, помимо прочего, был обозначен клад, хранящий легендарное золото партии.

Жутиковы были кровно заинтересованы в том, чтобы карта не стала достоянием широкой общественности как можно дольше. Максим Сергеевич недешевыми обходными путями навел справочки и выяснил, что старое кладбище тоже планируется сровнять с землей. Прекрасный новый дом Жутиковых попадал в зону сноса!

Мэр заявил, что все обитатели избушек-развалюшек, из которых по большей части состояли реконструируемые городские кварталы, получат благоустроенные квартиры в многоэтажках, строящихся в пределах городской черты. Но Жутиковы, в отличие от заждавшихся переселения обитателей трущоб, находили, что символическая городская черта проходит досадно далеко от их привычного места обитания. Кроме того, им не улыбалось получить по восемнадцать квадратных метров на нос взамен имеющихся ста двадцати на двоих. Противостоять муниципальным бульдозерам супруги при всей своей массивности не могли, оставалось одно: попытаться быстренько продать дом простакам, не знающим о грядущих переменах.

Долгожданные простофили постучались в калитку в первом часу ночи, когда Жутиковы уже собрались идти спать.

– Пришли, касатики! – Максим Сергеевич обрадовался поздним гостям, как голодная Баба-яга упитанному Ивану-дураку.

Он поспешно отложил пижаму, в которую приготовился облачиться, и мячиком покатился вниз по лестнице, торопясь открыть явившимся дурачкам. Точнее, дурочкам, потому как у ворот стояли две женщины. Впрочем, это стало ясно только тогда, когда они заговорили, так как одеты дамы были в стиле милитари и выглядели необыкновенно мужественно и даже грозно.

– Добрый вечер, извините, что беспокоим вас среди ночи! – твердым командным голосом заговорила высокая худощавая особа в пятнистом изумрудно-коричневом камуфляжном костюме и зеленой кепочке-бейсболке в тон.

На плече у нее висела какая-то непонятная штуковина, здорово смахивающая на большой пластмассовый автомат нехарактерного для стрелкового оружия оранжевого цвета.

– Пустяки, не стоит извиняться! – радостно всплеснул верхней парой отростков похожий на раскормленного осьминога-инвалида Максим Сергеевич.

– Нам бы дом осмотреть! – заметно мягче сказала военизированная дама.

Очевидно, ее подкупила услужливая готовность хозяина к поздним деловым контактам.

– Разумеется! – головоногий Жутиков откатился в сторону, пропуская покупательниц во двор.

Вслед за хозяином домовладения дамы прошли по дорожке, выложенной аккуратной цветной плиточкой, и поднялись на крыльцо.

– Прошу, прошу! – светски бормотал он, придерживая открытую дверь.

– Вольно! – через плечо бросила ему громоздкая тетя, в армейском камуфляже напоминающая зачехленный танк.

Никакого оружия при ней не было, но на шее висел полевой бинокль, а на голове лаково поблескивал люминесцентно-желтый головной убор, похожий на пластмассовую собачью плошку с приделанной к ней прозрачной маской. Плексигласовое забрало шлема было поднято и не мешало видеть суровую щекастую физиономию с пронзительными голубыми глазами. Строгая дама живо напомнила Максиму Сергеевичу игрока хоккейной сборной, напряженно следящего за происходящим на площадке со скамейки запасных.

– На этом этаже у нас холл, гостиная и кухня! – катясь по пятам хоккеистки, начал экскурсию хозяин дома.

– А гараж где, в цокольном этаже? – отрывисто спросила худощавая дама, не удостоив вниманием ни одно из названных помещений.

Хоккеистка помалкивала. Максим Сергеевич понял, что худощавая дама в этой боевой двойке главная, и устремился к ней всей своей широкой улыбающейся физиономией, точно цветущий подсолнух к дневному светилу:

– Да-да, гараж в цоколе, правда, в данный момент мы используем его как кладовку, потому что старую машину мы с женой продали, а новую пока не купили!

– У вас нет машины? – недоверчиво нахмурилась командирша. – Что, совсем никакой?

– Даже черного джипа? – спросила хоккеистка так, словно джип был самым распоследним колесным механизмом из всех существующих, хуже даже, чем роликовая доска.

– Временно нет, но скоро мы с супругой купим «Шевроле», – со скромной гордостью сказал Максим Сергеевич, внутренне начиная злиться на военизированных теток, задающих ему глупые вопросы не по существу.

– Кто хозяин дома? Вы? – в упор посмотрела на него худощавая.

Жутиков важно кивнул.

– Фамилия? – коротко спросила командирша.

– Жутиков, Максим Сергеевич. А что?

– Извините за беспокойство! – уже разворачиваясь кругом, небрежно бросила ему командирша.

– То есть как это? – помидорное лицо хозяина дома вытянулось огурцом.

Насторожив уши в ожидании ответа, которого не последовало, он услышал, как одна женщина сказала другой:

– Не туда попали, пошли к соседям.

– Зачем же сразу к соседям? Посмотрите сначала наш дом! – взмолился безмерно огорченный Жутиков.

Гостьи его призыв проигнорировали, маршевым шагом целеустремленно протопали за калитку и скрылись в ночи.

– Ну что, котик? – высунулась из спальни на втором этаже взволнованная супруга Максима Сергеевича.

– Ничего! – плачущим голосом ответил ей муж и сильно дернул себя за воротник сорочки, оборвав пуговку. – Даже смотреть толком не захотели, ушли к соседям!

– Соседи тоже продают дом?! – испуганно вытаращилась Вера.

– Видать, не одни мы такие умные! – сердито заметил Жутиков.

Он был ужасно расстроен и не мог скрыть своих чувств. Неуправляемым колобком Максим Сергеевич прокатился по холлу, награждая злобными пинками безропотные меховые коврики и мягкие пуфы. Он остановился у большого французского окна, отдернул занавеску и выглянул в ночь. Военизированных покупательниц малоликвидной жилой недвижимости нигде не было видно, но в соседнем дворе хрипло лаяла разбуженная собака.

– Верка, живо тащи мой адидасовский спортивный костюм! – отпустив занавеску, велел жене Жутиков.

– Думаешь убежать от инфаркта? – зло съязвила Вера.

– Дура! – огрызнулся Максим Сергеевич. – Я думаю пробраться во двор к соседу и подслушать его разговор с покупательницами. Надо выяснить, сколько он просит за свой особняк! Может, мы предложим меньшую сумму и перебьем им сделку!

Во дворе соседнего дома имелась гавкучая собака. Она почувствовала присутствие посторонних, когда наш небольшой женский отряд сгруппировался у железных ворот, и немедленно подала голос. И нет чтобы гавкнуть пару раз для приличия – неленивая псина зашлась громким заливистым лаем, который мог поднять не только обитателей дома, но и вечных постояльцев соседнего кладбища!

Собака буянила до тех пор, пока из дома на шум не вышел мужик с фонарем.

– Чего ты, Мюллер? – спросил он.

Собака в доступных ей звукосочетаниях дала пространные объяснения своего поведения, но мужик ее, похоже, не понял. Во всяком случае, он не гаркнул в ночь: «А ну кто там прячется в потемках под забором? Выходи на свет!», да и свету во дворе не прибавилось.

– И чего тебе не спится, гестапо четвероногое? – сквозь долгий зевок риторически спросил мужик верного пса и вернулся в дом.

– Начинаем план «Б»! – шепнула мне Ирка.

Я кивнула, сняла с плеча опрыскиватель, передала его Ларочке и без промедления полезла на раскидистую шелковицу с очень удобными для подъема узловатыми ветвями. Старое дерево росло за забором, на меже между двумя участками, и, видимо, поэтому уцелело в ходе строительных работ.

С дерева хорошо просматривалась часть двора вблизи высокого крыльца, а прямо подо мной был окруженный проволочной сеткой просторный загон с большой деревянной будкой общей площадью в пару квадратных метров. Законный владелец этих собачьих апартаментов – пес Мюллер, поджарая немецкая овчарка черной масти, – сидел на заднице, подняв голову, и был похож на волка, собирающегося завыть на луну. В роли этого небесного тела, надо полагать, выступала я.

– Ну что? – громким шепотом спросила снизу Ирка.

– Загон закрыт, пес из него не вырвется, – ответила я. – Действуем по плану!

– Держи! – Она подбросила пульт дистанционного управления игрушечной машинкой, я ловко его поймала.

Мюллер, не сводя с меня злых ореховых глаз, грозно зарычал.

– Подожди немножко, сейчас тебе будет кого облаять! – пообещала я. – Ирка, запускай машинку!

– Пошла! – скомандовала подружка и резко втолкнула в щель под воротами дистанционно управляемый автомобильчик.

Щель была узкой, поэтому мы заранее изуродовали игрушку, напрочь отломав выступающую кабину. В результате этого незатейливого тюнинга с