/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Индия Кузнецова

Молилась ли ты на ночь?

Елена Логунова

Сотрудница рекламного агентства Индия была в шоке: ее пригласили организовать вечеринку, а встретили как девушку по вызову! Оказывается, кто-то приделал к чужому голому телу ее фото, поместил все это безобразие на визитку и пустил в народ, не забыв указать телефончик. И вот любители интимных радостей не замедлили объявиться! Спасла Индию верная подруга Алка. А на следующий день позвонил несостоявшийся клиент и потребовал вернуть ценнейшего нефритового слона, якобы украденного ночной бабочкой. Теперь бы разобраться, что это: дурацкий розыгрыш или хитроумная подстава?…

Елена Логунова

Молилась ли ты на ночь?

Глава 1

Поклонник был не мой, а Томочкин, но это не делало его менее привлекательным. Наоборот!

Для разнообразия было даже приятно, что молодой здоровый мужчина не тянется потеющими руками к моим коленками, не облизывается на мою новую губную помаду и взгляд его не влипает в глубину моего декольте, как муха, испытавшая приступ головокружения над банкой с вареньем. Юрий Павлович Куконин вел себя как джентльмен, и причин, объясняющих его благородное поведение, я видела две.

Во-первых, Юрий Павлович сидел рядом со мной не где-нибудь, а в его собственном автомобиле, который стремительно летел в потоке машин по главной городской магистрали. Таким образом, его внимание было занято главным образом процессом вождения, а руки – рулем. При этом у Юрия Павловича не было неотложной необходимости то и дело шерудить правой рукой в опасной близости от моих коленок, рискуя перепутать их с ручкой переключения скоростей – а соблазн этот для водителей автомобилей с механической коробкой настолько велик, что в машинах отечественного производства я стараюсь занять место на заднем диванчике. Как говорят гаишники – во избежание создания аварийной ситуации. Однако в данном случае я ехала в потрясающей новой иномарке, где не только коробка передач, но и вообще все, что можно, имело автоматическое управление. По-моему, даже крышечку пепельницы конструкторы оснастили электроподъемником!

Второй причиной, делающей мое пребывание в непосредственной близости от молодого энергичного мужчины вполне безопасным, была экстремальная влюбленность Юрия Павловича в Томочку Крылову. У нас в агентстве все знали, что Куконин втрескался в секретаршу Томочку по самые брови, а это, помимо прочего, говорило о том, что я не в его вкусе. У нас с Томочкой общее только одно – место работы, а так мы с ней похожи не больше, чем фламинго и колибри. То есть обе мы очень хороши, но каждая по-своему.

Если говорить подробнее, то я высокая стройная девушка с развитыми формами и не менее развитым интеллектом, а Томочка – типичный клон крошки-Дюймовочки, умственным развитием которой занимались лягушки, мыши и кроты. Да простят меня поклонники творчества Ганса Христиана Андерсена, но я искренне считаю миниатюрную красавицу, вылупившуюся из тюльпана, недалекой особой, которая малодушно плывет по воле волн и лишь в самом крайнем случае проявляет сообразительность и отвагу.

Такая позиция хороша во времена благородных рыцарей, но современная женщина должна быть мужественной. Томочка же – воплощенная женственность в ее кукольном варианте, такой прелестный пупсик с золотыми локонами, огромными синими очами и розовым ротиком, похожим на нерасцветший бутон, застигнутый осенними заморозками. Росту в нашей очаровательной секретарше всего сто сорок четыре сантиметра. Это на десять сэмэ меньше, чем в мраморной Венере из Милоса, которая рядом с Томочкой показалась бы громоздкой бабищей.

Надо признать, мужчинам Томочка очень нравится, если не всем подряд, то очень многим. Подозреваю, что директор нашего рекламного агентства Михаил Брониславич Савицкий взял Томочку на зарплату именно поэтому. У нас в конторе не так много работы, чтобы добавлять к трем имеющимся штатным единицам четвертую. В офисе и без Томочки было тесновато, даже столов на всех не хватало. К тому же наша крошка-секретарша отнюдь не блещет интеллектом, но она и глупости изрекает с таким очаровательным видом, хлопая длинными ресницами и мило надувая губки, что это многих подкупает. Даже меня! Признаюсь, от созерцания столь чистого, незамутненного типа прелестной дурочки я впадаю в такой восторг, что начинаю подыгрывать и подражать: тоже таращу глазки, надуваю губки, сюсюкаю и называю всех вокруг котиками, солнышками и зайками. Томочка, простая душа, считает меня подружкой и с удовольствием делится дареными шоколадками и своими маленькими девичьими секретами.

Томочкины секреты, как правило, касаются реакции на нее новых клиентов агентства. Наш шеф велеречиво называет эту реакцию «экзистенциальный катарсис», хотя, на мой взгляд, это никакое не особое духовное просветление, наоборот, типичное помрачение рассудка. Сколько раз в состоянии упомянутого катарсиса впечатлительные клиенты агентства «МБС» подмахивали, не глядя, счета, которые выбросили бы в мусорку, если бы их не подала им своими нежными ручками златокудрая фея Томочка!

Впрочем, с Юрием Павловичем я своими соображениями не делилась. Дискредитировать Томочку в глазах господина Куконина было бы с моей стороны не просто свинством, а самой черной неблагодарностью. Час назад Бронич досрочно выдал мне очередную зарплату как раз из тех немереных денег, которые заплатил за рекламу влюбленный Юрий Павлович. Я такого счастья раньше следующей недели не ждала и страшно обрадовалась. Мне как раз очень нужны были деньги, потому что моя подружка Алка Трошкина наконец-то после долгих уговоров согласилась продать мне свою совершенно потрясающую сумку из натуральной кенгуриной шкуры с застежкой из настоящих опалов. Сумку, на которую я засматривалась уже с полгода, Трошкина привезла из Австралии, найти вторую такую же в наших широтах было невозможно, и надо было поторопиться с покупкой, пока Алка не передумала.

Шеф, кстати, тоже вполне мог передумать и перенести выдачу зарплаты на более поздний срок. Очевидно, такая коварная мысль Бронича посетила, потому что он крепко сжал в руке денежные купюры, которые я уже считала своими, и нахмурился. Я угадала, что в следующий момент шеф попытается подвести философскую базу под возмутительное нежелание расставаться с деньгами, и не ошиблась. Бронич свел брови в одну лохматую линию и вкрадчиво спросил:

– А вот скажи мне, Инночка, кто должен следить за обновлением нашего сайтика?

Я осторожно высвободила из стиснутого кулака шефа денежные купюры. Чтобы Бронич не так болезненно ощутил их потерю, я с чувством потрясла его опустевшую руку и проникновенно сказала:

– Спасибо, Михаил Брониславич! Спасибо вам за то, что вы помните не только об обязанностях своих сотрудников, но и об их нуждах! А сайтик я дома обновлю, не сомневайтесь!

– Ты уже уходить собралась? – Шеф нахмурился пуще прежнего.

Я хлопнула ресничками а-ля Томочка:

– Да, а что?

Мы люди творческие, и рабочий день в нашей конторе всегда был ненормированным. Шеф нас особенно не цукает, и мы с девчонками строго придерживаемся неписаного правила: есть работа – мы делаем ее, нет работы – мы делаем ноги.

– Сейчас к нам приедет господин Куконин, тебе нужно будет показать ему печатные образцы буклетиков, чтобы он принял окончательный вариантик, – сообщил шеф.

– А я-то тут при чем? – удивилась я. – Куконина пусть Томочка охмуряет, он у нее за милую душу примет все, что угодно, хоть образцы буклетиков, хоть яд кураре!

– К несчатью, Томочка не может! – Шеф нервно забегал по кабинету.

Тут только я поняла, что он чем-то расстроен.

– Томочка попала в больницу! – сообщил Бронич, остановившись для того, чтобы гневно топнуть ногой. – Какое безобразие! Вот скажи мне, Инночка, кто должен очищать крыши от снега?

– Что, тоже я?!

Такого необычного задания я никак не ожидала.

– А при чем тут ты? – Шеф удивился, потом задумался и вдруг просветлел челом:

– А и верно! Хорошо придумано! Пошлю-ка я тебя!

Я мигом представила себя на заваленной снегом крыше офисной пятиэтажки в дворницком фартуке, с совковой лопатой в руках и обиженно сказала:

– Полегче, шеф! Я ведь тоже могу послать!

– Что? – Бронич, похоже, моей последней хамской фразы не услышал. – Инночка, присядь, я поставлю перед тобой задачку.

– На крышу не полезу! – предупредила я.

– На какую крышу? Я тебя в больницу отправлю, – сказал шеф.

– С чего это? Я вполне здорова!

– Именно поэтому!

Повеселевший Бронич с трудом протиснул свой упитанный зад между ручками офисного кресла, опустился на мягкое сиденье и по неистребимой детской привычке начал крутиться из стороны в сторону, бумкая ботинками о тумбу стола.

– Шеф! – позвала я. – Вы опять?

– Ах, прости, забыл! – Он сразу перестал вращаться.

Мы с девчонками поклялись отучить директора от вредной привычки использовать свое посадочное место как карусельку, после того как он умудрился намотать на ножку кресла телефонный шнур, оборвал его и потом полдня бегал по конторе, безвинно честя на все корки телефонную компанию и нас заодно.

– Слушай, какая история, – сказал шеф.

Я сложила ручки на коленках и приготовилась слушать.

Оказывается, сегодня утром Бронич послал Томочку в банк: у шефа кончилась наличность. А Томочка не только не справилась с делами, но еще умудрилась на подступах к банку получить травму, которую вполне можно было считать производственной – раз секретарша в этот момент находилась при исполнении служебных обязанностей. Наша крошка-Дюймовочка попала под небольшую снежную лавину, которая сошла с нечищеной крыши банковского здания. Ее не засыпало, но легкое сотрясение мозга она все-таки получила. Это выяснилось в больнице, куда травмированную красавицу с ветерком домчал какой-то свидетель данного происшествия. Очевидно, наша секретарша пережила шок, а свидетель – пресловутый экзистенциальный катарсис, потому что сама Томочка сообщить Броничу о ЧП не сообразила, а вот добрый человек не поленился разузнать наш служебный телефон и позвонить.

– Кто-нибудь должен съездить к Томочке и забрать у нее банковские документики, – сказал шеф. – А заодно навестить больную и все такое прочее… Апельсинчиков ей отвезти, что ли…

– Лучше денежек, – вкрадчиво посоветовала я. – Раз уж у нас сегодня день зарплатки.

По омрачившемуся лицу шефа было видно, что он не планировал распространять день зарплаты на весь трудовой коллектив, но деваться было некуда.

– Ладно, отвезешь Томочке денежек, – Бронич выиграл трудный поединок с не красящей его жадностью. – Заберешь у нее документики, а потом с ними сгоняешь в банк.

– Только на общественном транспорте я гонять не буду. Сами видите, что творится: трамвайчики к рельсам примерзают, троллейбусики в сугробах застревают, – напомнила я, потыкав пальцем в окно.

Оно представляло собой вставленную в модерновую алюминиевую раму картину «Зимняя сказка», но сказка эта была страшной, как те истории, которые сочиняет моя дорогая мамуля – знаменитая писательница, автор мистических ужастиков.

До середины декабря стояла нормальная для нашего южного края теплая погода, столбик термометра не опускался ниже плюс двенадцати градусов, но на прошлой неделе он упал, как подкошенный, в жуткие минуса. Город завалило снегом и заморозило, причем первыми, как водится, в глубокий анабиоз погрузились коммунальные службы. Начались проблемы с отоплением и транспортом. Неожиданно суровая для нашего региона зима радовала только нерадивых школьников, которые получили уважительную причину для пропуска занятий.

– Организуйте мне доставку, – попросила я.

Шеф призадумался. Служебного транспорта у нас нет, а финансировать мою поездку на такси Броничу откровенно не хотелось. Он уже начал говорить что-то о том, как полезны пешеходные прогулки на свежем морозном воздухе, и тут на мое счастье приехал Юрий Павлович Куконин.

Узнав о чрезвычайном происшествии с нашей секретаршей, он ужасно разволновался и в непечатных выражениях отказался терять время на просмотр печатных образцов, когда Томочка лежит в больнице, бедняжка, одна-одинешенька.

Моя коллега Зоя Липовецкая попыталась довести до затуманенного беспокойством сознания Куконина тот факт, что в травматологическом отделении городской больницы нынче полный аншлаг и Томочке там не скучно: компания большая. Зойка даже прочитала вслух опубликованную в городской газете заметку под названием «Холодная зима – горячая пора для травматологов», но Юрий Павлович, как заведенный, повторял одно: Томочка лежит там одна, лежит одна…

Наконец мы смекнули, что господин Куконин подсознательно жаждет разделить с Томочкой больничное ложе, и тогда все устроилось наилучшим образом. Шеф попросил Юрия Павловича отвезти меня в больницу к Томочке, чтобы передать пострадавшей апельсины, зарплату и наш общий привет, и господин Куконин с восторгом согласился.

И вот теперь мы с риском для жизни мчались по ледовому катку, в который превратилась транспортная артерия, держа курс на больницу. Мне очень хотелось верить, что мы попадем туда в качестве посетителей, а не пациентов. Кто как, а я вовсе не рвалась составить компанию травмированной Томочке!

Разговоров в дороге мы не вели, и я от нечего делать украдкой рассматривала Томочкиного поклонника. Юрий Павлович был очень даже ничего, только ростом маловат – по моим меркам, конечно. Рядом с ней он сошел бы за Гулливера.

Господин Куконин производил впечатление состоятельного человека, который свободно может позволить себе прикуривать от сторублевых купюр, просто не опускается до таких пошлых жестов. Юрий Павлович был дорого и со вкусом одет, отлично подстрижен, гладко выбрит и слегка надушен. Я-то сама не люблю лощеных мужчинок, на мой взгляд, между ними и симпатичными мне мачо разница примерно такая же, как между пиджаком из леопардовой шкуры и живым леопардом. Но Куконин изначально, до того, как его испортили деньги, явно был неплохой фактурой, так что даже пиджак из него получился симпатичный.

Обручального кольца на пальце у Юрия Павловича не было, и это должно было порадовать Томочку. Она уже не раз доверительно жаловалась мне, что ей надоело быть эмансипированной девушкой, самостоятельно зарабатывающей себе на «Орбит» без сахара и колготки со стрелками. То есть Томочка говорила об этом иначе, проще и яснее, примерно так: «Хочу богатого котика!» Хотя господин Куконин не канал за леопарда, он вполне мог сойти за породистого представителя семейства домашних кошачьих – за британца, например. Щечки у Юрия Павловича были подходящие, хотя темперамент его отличал отнюдь не англосаксонский. Как он распереживался, узнав, что Томочка попала под снежный обвал!

Очевидно, волнение влюбленного Куконина за время пути не улеглось, потому что в подъезд больницы он влетел, как мячик для гольфа в свободную лунку. Даже машину запер уже на бегу, с расстояния в несколько метров, благо дрессированная иномарка реагировала на команды с брелочка-пульта. Сам Юрий Павлович ни на какие внешние раздражители не реагировал, даже мой вежливый окрик пропустил мимо ушей.

– Юрий Павлович, вы мне не поможете? – с нажимом спросила я в спину бегущего, как стайер, Куконина.

И безо всякого ответа поняла, что не поможет. Юрий Павлович рванул на третий этаж по лестнице, даже не заметив гостеприимно открытые двери лифта.

Сгибаясь под тяжестью авоськи с апельсинами, я вошла в кабину и прибыла в травматологию немного раньше Куконина, совершающего забег по ступенькам.

– Привет, Томчик! – сказала я, войдя в палату, тесно заставленную допотопными кроватями с панцирными сетками.

На одном из таких сооружений полулежа-полусидя помещалась наша Томочка. Глубоко продавленная сетка кровати провисала, как гамак, и разглядеть прячущуюся в подушках миниатюрную девушку представлялось возможным лишь потому, что больничные подушки были плоскими, как блинчики из пресного теста.

– Ой, Инночка, зайка, привет! Ты ко мне? – Она обрадовалась и отложила в сторону иллюстрированный журнал с крупным натуралистическим изображением уха, отягощенного монументальной серьгой с неприлично большим бриллиантом.

Украшение такого размера оттянуло бы маленькое ушко Томочки до плеча, уподобив его эллиптическому слуховому органу статуи с острова Пасхи или собаки породы бассет-хаунд. Вообще-то мне бассеты нравятся, у моего сердечного друга Дениса четвероногий друг как раз такой породы, пес Барклай, совершенно умилительная душка. Но Томочку, в отличие от Барклаши, мочки, болтающиеся в районе грудной клетки, вряд ли украсят… Впрочем, я не стала огорчать этим нашу Дюймовочку.

– Присматриваешь новые сережки? – улыбнувшись, спросила я.

– Ах, солнышко, уж больно дорогие! – вздохнула Томочка, с сожалением посмотрев на картинку.

– А я тебе, зайка, зарплату принесла, – в тон и в тему сказала я. – Шеф наш сегодня раскошелился.

– С чего бы это?

– Куконин заплатил за рекламу, – объяснила я. – Кстати, он сейчас сюда примчится.

– Как он примчится? – не поняла Томочка.

– На крыльях любви, как Купидон, только не с небес, по нисходящей линии, а с земли, по восходящей: он как раз сейчас воспаряет по ступенькам, – несколько тяжеловесно объяснила я.

Поймала недоумевающий взгляд Дюймовочки, спохватилась, что затолкала в одно предложение слишком много слов, трудных для понимания простодушной воспитанницы мышей, кротов и лягушек, и постаралась объяснить попроще:

– Зайка, Юрий Павлович поднимается по лестнице. Он непременно хотел тебя навестить.

– Куконин? – повторила Томочка и почему-то снова посмотрела на фотографию гигантской бриллиантовой серьги.

Наверное, прикидывала, что влюбленный Юрий Павлович принесет ей в качестве больничной передачки. Мне неохота было присутствовать при том, как Томочка будет разводить поклонника на покупку витаминов и бриллиантов, поэтому я быстро сказала:

– Зайка, где тут у тебя банковские документы? Давай их мне, побегу дальше, я сегодня у шефа на посылках, как золотая рыбка.

– Золотая – это хорошо, – отстраненно пробормотала Томочка, явно думая о своем.

Впрочем, пластиковую папочку с документами она выдала мне без промедления. Я положила ее в сумку, водрузила на тумбочку сетку с апельсинами и сказала:

– Поправляйся, зайка, мы все тебе желаем скорейшего выздоровления и возвращения на работу!

Томочка выразительной гримаской дала понять, что куда-куда, а на работу ей не очень хочется, и потянулась к апельсину. Решив, что моя миссия выполнена, я удалилась и уже в коридоре встретилась с запыхавшимся Юрием Павловичем. Он где-то успел разжиться букетом цветов, что меня здорово удивило: неужели на лестничной площадке поставили цветочный киоск? Однако находчивый парень этот Куконин!

Выйдя из больничного корпуса на улицу, я сообразила, что все-таки вынуждена буду воспользоваться услугами общественного транспорта, потому что Юрий Павлович вызвался подвезти меня только к Томочке, а мне ведь еще в банк надо.

К сожалению, общественный транспорт отнюдь не спешил меня катать. С полчаса я топталась на заваленной сугробами остановке. Из-за непогоды удивительно рано стемнело, что было очень неуютно. К тому же сугробы продолжали расти, потому что снова пошел снег. Он густыми хлопьями валил с низкого неба и вихрился в желтом конусе света одинокого фонаря, как хлопья в колбе с каким-то химическим раствором. Это было очень красивое зрелище, и пару минут я с удовольствием любовалась им, но на третьей минуте поймала себя на мысли, что предпочла бы наблюдать снежную феерию через окно, из хорошо отапливаемого помещения.

Некоторое время я стояла смирно, пряча голову в плечи, а руки в рукава пальто и сосредоточенно дыша себе за пазуху. Потом я начала задорно перебирать ногами и притопывать, шумно хлопая себя по бокам и выдыхая морозный воздух с ухарским возгласом: «Йи-эх!» До полноты сходства с бойкой солисткой фольклорного ансамбля «Сударушка» мне не хватало расписной шали на плечах, ложкаря на заднем плане и бурого медведя на подтанцовке. Особенно огорчало отсутствие медведя с его теплой шубой!

Троллейбусы все до единого сгинули в снежной кутерьме – не иначе вымерли, как мамонты во время ледникового периода. Да и сама я была уже недалека от полного вымирания, когда к моим деревенеющим ногам мягко подкатила роскошная иномарка, и бесценный Юрий Павлович Куконин голосом доброго ангела пригласил меня сесть в машину.

Я не просто села, я ворвалась в нее с гиканьем и посвистом, точно банда махновцев в мирную станицу! Благодарственно стуча зубами, бухнулась на сиденье, и оно затряслось подо мной, как вибромассажное кресло. В последнем усилии я обхватила себя за плечи, экономя силы, перестала издавать всякие звуки, закрыла глаза и сосредоточилась на процессе собственной разморозки. Господин Куконин, дай бог ему здоровья, понял мое состояние и не стал просить закрыть дверцу, сам вылез из машины, обошел ее и аккуратно загерметизировал салон с моей стороны.

Вопреки моему пожеланию, это доброе дело не прибавило милейшему Юрию Павловичу здоровья: пустившись в обратный путь, он поскользнулся, упал и в машину вернулся уже прихрамывая. Блаженная улыбка, которая образовалась на его ухоженной круглощекой физиономии после общения с милой Томочкой, трансформировалась в свое зеркальное отражение – унылую гримасу. Стеная и охая, господин Куконин принялся массировать левый голеностоп.

– Что с ногой? – встревожилась я.

Мне совсем не улыбалось вылезать из теплого салона. Да еще, не дай бог, тащить на себе охромевшего Куконина обратно в травматологию, как раз к Томочке под бочок!

– Сбылась мечта идиота! – тихо, чтобы он не услышал, прошептала я.

– Ничего страшного, похоже, просто сильный ушиб, на ногу ступать больно, – кривясь, отозвался мужественный Куконин.

– Как же вы теперь поведете машину? – забеспокоилась я.

Не прекращая стенать и охать, мученик сообщил, что это не проблема, так как автоматическая коробка передач свободно позволяет управлять такой машиной и одноногому водителю. Проблему Юрий Павлович видел в другом.

– Мне Томочка поручение дала – зайти домой к одному человеку, отдать ему кое-что, – обеспокоенно поведал он. – Как теперь быть, даже не знаю? Ехать-то я могу, а вот ходить…

– А я знаю, что делать! – заявила я, обрадовавшись возможности решить одновременно с чужой проблемой и свою собственную – транспортную. – Смотрите, у каждого из нас есть поручение, которым мы не можем пренебречь. Ведь не можем?

Куконин отчаянно замотал головой, подтверждая, что чем-чем, а поручением своей любимой, дорогой и ненаглядной Томочки он пренебречь никак не может, ни-ни!

– Тогда давайте сложим наши обязанности и поделим их оптимальным образом, соответственно возможностям каждого, – предложила я. – Вы поработаете у меня водителем, свозите меня в банк, потом домой. А я за это побуду у вас на побегушках! Говорите, куда надо будет идти, кому и что отдавать.

– Нужно отдать вот этот паспорт его владельцу!

Обрадованный Юрий Павлович уцелевшей ногой придавил педаль газа, и мы отчалили от остановки, которую продолжающийся снегопад сделал похожей на приют дрейфующих полярников. По пути Куконин переадресовал мне задачу, поставленную перед ним Томочкой.

Оказывается, наша милая Дюймовочка не ограничилась тем, что сорвала ответственное задание Бронича и на ровном месте схлопотала себе сотрясение мозга. Она умудрилась нажить еще одну проблему – из самых лучших побуждений! Томочка рассказала Куконину, что в банке она все-таки была, даже дошла до кассы, но деньги получить не успела, потому что обнаружила в выдвижном лотке паспорт, забытый предыдущим клиентом. Как хорошая девочка, Томочка взяла этот документ и, бросив кассирше: «Я быстро, сейчас вернусь!», побежала вдогонку за рассеянным гражданином. Хотела вернуть ему паспорт, но не сделала этого, потому как на крыльце попала под лавину, упала, была поднята заботливым свидетелем и сразу же отвезена им в больницу. А чужой документ так и остался у Томочки. Вот она и попросила услужливого Юрия Павловича вернуть его владельцу по адресу, указанному в штампе о регистрации по месту жительства.

Влюбленный Куконин, конечно, не мог отказать своей милой фее в такой малости и с готовностью взялся за поручение, в выполнении которого собирался отчитаться завтра же. Как я поняла, Юрию Павловичу просто позарез нужен был подходящий предлог для нового визита к Томочке.

Я выслушала сбивчивый рассказ Куконина и сказала:

– Ну, давайте посмотрим, с кем мы имеем дело!

Изучение основного гражданского документа показало, что мы имеем дело с тридцатидвухлетним Полуянцем Ашотом Гамлетовичем, армянином, холостым, бездетным, военнообязанным, имеющим заграничный паспорт и прописанным в нашем городе по адресу: улица Белоберезовая, дом десять, квартира шестьдесят пять. Номер квартиры говорил о том, что дом, в котором проживает гражданин Полуянц, многоэтажный. Значит, я с моими целыми и исправными ногами действительно здорово пригожусь охромевшему Юрию Павловичу.

Мой водитель проложил маршрут так, что сначала мы заехали в банк и только потом покатили на улицу с лирическим названием Белоберезовая.

Что сподвигло градоустроителей дать такое название кривому переулку, затейливо петляющему между хаотично разбросанными зданиями, я не поняла, потому что ни одной березы там не было, ни белой, ни какого-либо другого цвета. Из древесной растительности на местности присутствовали только высокие раскидистые каштаны, ветви которых действительно были белыми и опасно скрипели, отягощенные снегом.

Пригибаясь и ежеминутно ожидая, что меня вот-вот накроет лавиной, как бедняжку Томочку, я пробежала в ближайший подъезд протяженной, как Великая Китайская стена, пятиэтажки и потом проделала этот номер еще четыре раза. Шестьдесят пятая квартира нашлась в пятом подъезде, на втором этаже.

На лестнице я никого не встретила, на площадке тоже было пусто, и ничто не мешало мне спокойно оглядеться. Ближние подступы к шестьдесят пятой квартире выглядели вполне благопристойно: на пороге – египетский коврик с портретом фараона и этническими рисунками, бронированная дверь облицована благородным деревом, вместо ручки – массивное бронзовое кольцо-стучалка. Вряд ли Ашот Гамлетович был наследником принца Датского, но он тоже не бедствовал.

Электрического звонка на стене вблизи жилища гражданина Полуянца я не нашла, поэтому стукнула в дверь бронзовой баранкой. Против ожидания, варварского грохота не последовало, только приглушенный, вполне деликатный стук. Похоже, дверь была оснащена специальной системой звукоизоляции, акустику рассчитали так, чтобы стук был больше слышен внутри, чем снаружи. Определенно, соседям Ашота Гамлетовича было бы не на что пожаловаться, даже если бы гости шестьдесят пятой квартиры ломились в нее с применением стенобитного орудия типа «сокол».

Осмелев, я брякнула посильнее, и дверь неожиданно подалась. Ах, Ашот Гамлетович, беспечный человек!

– Мой дом – моя крепость! – хмыкнула я и заглянула в квартиру.

Там было тепло и светло, в отдалении играла музыка, слышались оживленные женские голоса и смех. Ага, по паспорту Ашот Гамлетович не женат, но это не значит, что у него нет подруги или даже нескольких подруг! Ашоты Гамлетовичи – они такие!

Я вошла в прихожую и громко сказала:

– Добрый вечер, извините, пожалуйста, кто тут хозяева?

Хозяева не отозвались, а смех стал громче. Меня явно не услышали, так что я вынуждена была переместиться с плиточного пола прихожей на сияющий паркет гостиной.

– Ау, кто-нибудь?

Женский голос, перебиваемый многоголосым смехом, лился из динамиков домашнего кинотеатра, на экране ломала комедию популярная дама-юмористка – шла развлекательная передача «Аншлаг». В шестьдесят пятой квартире зрителей у этого шоу не было, буквально – ни одной живой души. Зато на полу лежало мертвое тело.

– Ой! – испуганно пискнула я, врастая ногами в паркет.

На шикарном шерстяном ковре лежал, широко раскинув руки и ноги, горбоносый брюнет в черных брюках и белоснежной батистовой рубашке с оборванной верхней пуговкой. В образовавшемся вырезе курчавилась густая, как полярный мох, темная поросль. Экстерьер знойного брюнета был решен в основном в черно-белых тонах, исключение составляли только алый шелковый кушак и такого же цвета пятно на рубашке. О происхождении этого пятна не приходилось долго гадать, вопрос совершенно однозначно решал кинжал, торчащий из груди брюнета восклицательным знаком.

С трудом сглотнув комок, самопроизвольно образовавшийся в горле, я посмотрела на паспорт, который держала в левой руке. Внутренний голос подсказывал, что имеет смысл немедленно сравнить фотографию, вклеенную в этот документ, с бледной физиономией разлегшегося на полу брюнета.

Внутренний голос оказался прав. Если верить основному документу, незавидную и бессловесную роль кинжальных ножен исполнял Ашот Гамлетович Полуянц собственной персоной. Тот факт, что у моих ног лежит такой импозантный мужчина, в данной ситуации нисколько меня не радовал.

– Вот влипла, так влипла! – непослушными губами хрипло пробормотала я, посочувствовав сама себе.

Собственный голос показался незнакомым, и это напугало меня еще больше. Вдруг ужасно захотелось все бросить, дико завизжать и опрометью ринуться прочь из шестьдесят пятой квартиры, будь она неладна! Я уже напружинила колени, силясь оторвать ноги от пола, в который они вросли, как черенки садовой розы в благодатную почву клумбы, но тут мой внутренний голос четко и ясно сказал:

«Стой! Уйти надо так, чтобы не оставить следов!»

«Так мне что, сапоги снять?» – огрызнулась я и оглянулась.

Мокрые отпечатки моих рифленых подошв отчетливо виднелись на блестящем паркете.

«Оставь в покое сапоги! – сердито сказал внутренний. – У тебя в сумке должны быть влажные салфетки, достань их. Отступая к двери, будешь вытирать свои следы. Да! И паспорт убитого тоже протри».

Следуя наставлениям рассудительного внутреннего, я вытянула из кармана пальто кожаные перчатки, натянула их, а потом дрожащими руками достала из сумки пакетик с влажными салфетками. Пропитанной душистым лосьоном тряпочкой я тщательно протерла кожаную обложку чужого паспорта и ламинированную страничку с фотографией, истребляя на них свои отпечатки пальцев, а потом затолкала старательно продезинфицированный документ гражданина Полуянца в сумку.

«С ума сошла? – тут же шикнул на меня внутренний голос. – Не вздумай унести документ убитого с собой!»

«А куда его деть?» Я огляделась по сторонам.

Бегать по комнате, умножая число своих следов, не хотелось, но просто так бросать паспорт на пол тоже казалось неправильным. Это выглядело бы как-то неестественно, ведь документы нормальные люди обычно хранят в более укромных местах.

«Дура! Ты на Полуянца посмотри: по-твоему, он выглядит нормально и естественно?!» – рявкнул на меня внутренний голос.

Пришлось согласиться, что нормальности и естественности в позе Ашота Гамлетовича мало, а в причине его смерти и того меньше.

«Забрось паспорт на полку», – посоветовал внутренний.

В школьные годы я неплохо играла в баскетбол, и теперь этот опыт мне пригодился. Не сходя с места, я выудила твердую кожистую книжицу из сумки, прицелилась и точным броском по параболе отправила ее на верхнюю полку мебельной стенки. Там паспорт обо что-то стукнулся и с тихим шорохом провалился в щель между стеной комнаты и задней поверхностью платяного шкафа.

«Да, это вполне укромное местечко! Фиг кто найдет! – язвительно похвалил меня внутренний голос. – А теперь шевелись, уноси ноги!»

Я полезла в пакетик за новой салфеткой, и в этот момент случилось нечто неожиданное и пугающее. Моя левая щиколотка вдруг оказалась в плену тугого захвата!

– Что…

Я опустила глаза, и в этот момент меня рывком дернули за ногу. Подошва левого сапога со свистом шаркнула по паркету, правая нога подкосилась, и я с высоты своего роста опрокинулась на спину, крепко приложившись затылком о паркет. Ударилась я больно, так что искры из глаз посыпались, и сквозь этот праздничный фейерверк я близко-близко увидела желтые пальцы скрюченной руки трупа и не предусмотренное узором ковра обширное пятно крови.

«Только не отрубайся!» – испуганно взвизгнул мой внутренний голос.

«Не буду», – мысленно протянула я.

И, конечно, отрубилась!

Глава 2

Димон в панике выскочил из-под дивана, как цепной пес из конуры, да так и понесся к выходу на четвереньках, но уже в прихожей сообразил, что густо залапал начищенный паркет своими потными ладонями, и вернулся в комнату – уже на двух ногах.

Прямохождение не было для него таким затруднительным делом с благословенных времен младенчества. Стоило Димону взглянуть на два неподвижных тела, валетом раскинувшихся на мокром от крови ковре, как ноги его начали мелко вибрировать, коленки стали пластилиновыми, и он не повис на дверном косяке, как оборванная занавеска, только потому, что твердо помнил: нельзя оставлять на месте преступления отпечатки.

– Я не виноват! – дрожащим голосом сказал Димон, бочком подбираясь к упаковке влажных салфеток, валяющейся на полу рядом с телом женщины, которую он, похоже, убил. – Я не хотел!

Его еще тянуло добавить: «Я больше не буду!» – но он не знал, чего, собственно, больше не будет. Дергать людей за ноги? Или резать их, как дикий горец? Так он этого мужика не резал! Тот так и лежал с кинжалом в груди, как пришпиленная коллекционная бабочка, когда Димон вошел в квартиру, намереваясь всего-навсего предложить хозяевам посмотреть новый каталог немецкой одежды «Гюнтер».

Он уже приготовился привычно расхваливать современный дизайн и традиционно высокое качество одежды из Германии, когда внезапно обнаружил, что находящемуся в комнате человеку из всех видов модной одежды и обуви имеет смысл предлагать только саван и белые тапки. Хотя на этот наряд имелся достаточно стабильный спрос во все времена, именно его в каталоге «Гюнтер» почему-то не было. «Однако это упущение!» – машинально подумал Димон, подсознательно постоянно занятый выявлением свободных рыночных ниш.

Вид мужика с кинжалом в подреберье поверг Димона в полный ступор. Он никогда прежде не переживал ничего подобного и ничуть не обрадовался новому впечатлению, но вынужден был прочувствовать его в полной мере. Просто потому, что испугался и растерялся настолько, что застыл, как ледяная фигура – мужской вариант неодушевленной Снегурочки.

Димон не смотрел на часы и не знал, как долго он торчал посреди комнаты неподвижным столбом. Время вокруг него стало тягучим и плотным, точно капля смолы, и он застрял в ней, как муравей, однако в какой-то момент сквозь вязкую янтарную толщу проник приглушенный настойчивый звук: стук в дверь.

Смола вскипела и испарилась, и муравей забегал, как ошпаренный. Димон прекрасно помнил, что входная дверь была открыта, и он тоже ее не запер, только прикрыл за собой. Сообразив, что тот, кто стучится, может в любой момент беспрепятственно войти, Димон затравленно огляделся и в панике спрятался под диван.

Едва он скрылся за шерстяными лохмами дорогого пледа, косматого, точно отродясь не стриженный баран, как в квартиру вошла женщина. Димон слышал, как она из прихожей зовет хозяев и при этом неуклонно продвигается в комнату. Потом возле дивана прямо перед глазами Димона возникли ноги в заснеженных сапогах. Ноги замерли на одном месте и стояли в полной неподвижности так долго, что снег на сапогах успел растаять, а Димон в ожидании дальнейшего развития событий бесшумно и яростно сгрыз четыре ногтя и едва не сошел с ума. Возможно, он все-таки малость тронулся, потому что внезапно поддался совершенно неконтролируемому порыву и вынудил проклятые ноги изменить диспозицию, со всей силой дернув за ту из них, которая располагалась к нему поближе.

– Я это сделал в состояние аффекта! – оправдываясь, сообщил он девице, которая лежала на полу, красивая и неподвижная, как Мертвая Царевна, и явно не слышала никаких объяснений.

Димон не знал, хватит ли одного состояния аффекта на два убийства, одно из которых вообще чужое, но вникать в юридические тонкости вопроса было некогда.

Димон снова опустился на корточки. Пятясь, чужими салфетками старательно протер паркет, задом толкнул входную дверь, вывалился на лестничную площадку, поднялся, захлопнул дверь, отполировал влажной тряпочкой бронзовое кольцо-стучалку и побежал вниз по лестнице, приговаривая:

– Ничего не видел! Ничего не слышал! Ничего не знаю! Не был, не имел, не привлекался!

И только в трех кварталах от дома, уже сидя на диване в собственной квартире и трясясь, как отбойный молоток, Димон вспомнил, что забыл на месте двойного убийства, совершенного вскладчину с неизвестным преступником, новый каталог одежды «Гюнтер».

Шум шагов убегающего Димона стих, и в подъезде снова стало тихо и пусто, но не надолго. Прошло несколько минут, и сквозь раскачиваемую ветром снежную пелену в подъезд прорвался невысокий плотный мужчина в дорогом котиковом пальто.

Окрас меха поразительно точно совпадал с цветом волос мужчины, благодаря чему казалось, будто на голове у него маленькая плотная шапочка с дыркой на макушке. Это светлое пятно, которое издали можно было принять за вентиляционное отверстие в головном уборе, на самом деле было банальной плешью. Леониду Максимовичу Хризопразову совсем недавно исполнилось пятьдесят, что оправдывало и некоторое поредение волосяного покрова, и животик, очертаниями совпадающий с набрюшной сумкой для переноски младенца вместе с ее полугодовалым содержимым.

«Полтинник» оправдывал и позднюю пылкую страсть Леонида Максимовича: как известно, седина в голову, бес в ребро! Коварный бес ударил в область миокарда неделю тому назад, и целых шесть дней Хризопразов вел себя, как типичный влюбленный юноша. Он потел, краснел, бледнел, путал слова, прятал глаза и подбрасывал своему предмету обожания записки без подписи, цветочные букеты, коробки шоколадных конфет и уродливых плюшевых зверей. Это могло продолжаться бесконечно долго, но на седьмой день робкой осады предмет обожания Леонида Максимовича окончательно потерял терпение, а с ним заодно и девичью гордость, и решительно потребовал объяснений.

Хризопразов дал их примерно с той же охотой, с какой дают обвинительные показания в суде свидетели, выступающие против мафии. Леонид Максимович ничуть не удивился бы, если бы сразу по завершении своей признательной речи пал замертво, но действительность оказалась прекраснее его самой смелой мечты. Юная красавица весьма благосклонно выслушала своего пожилого поклонника и без долгих проволочек назначила тайное свидание.

– Вот ключи от моей квартиры, – деловито сказала красавица, вручая обожателю колючую связку. – Я буду на работе до шести, встречать меня не надо, пусть наши отношения пока остаются тайной для окружающих. Запишите адрес и приезжайте ко мне к шести часам, располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

– Нет-нет, я дождусь вашего возвращения с работы и тогда приду, – попытался возразить старомодный Хризопразов.

Однако мудрая не по летам красавица возражений не приняла, сказав со знанием дела:

– Будет лучше, если вы придете пораньше и до моего появления как следует отдохнете в комфортных условиях.

Она тонко улыбнулась и добавила еще:

– Вам понадобятся силы.

Леонид Максимович все понял и сначала покраснел, как маков цвет, а потом побледнел, как поганка. Ключи от квартиры игривой прелестницы болтались на серебряном кольце с брелочком в виде ушастого белого кролика. Вид у грызуна, являющегося эмблемой мужского журнала «Плейбой», был лихой и задиристый. Хризопразов осознал, что ему предстоит непростой экзамен на мужественность, и остаток дня потратил на то, чтобы привести себя в максимальную кроличью боеготовность.

Два часа, проведенные Леонидом Максимовичем в спа-салоне, сделали его моложе лет на десять. Правда, Хризопразов и десять лет назад не отличался особыми мужскими талантами, но этой беде обещал помочь знакомый врач-андролог. За немалую сумму долларов он с заговорщицким видом вытащил из ящика стола маленький пластмассовый пузырек и сказал:

– Принимать по одной таблетке.

– До того или после того? – краснея, уточнил Леонид Максимович.

– Вместо того! – знакомый и потому бесцеремонный доктор заржал жеребцом, но при виде вытянувшейся физиономии пациента подавил обидный смех и объяснил нормально:

– По одной таблетке за четверть часа до начала процесса.

С этого момента беспокойство Хризопразова по всем предыдущим вопросам сошло на нет. Теперь его по-настоящему волновало только одно: необходимость предугадать развитие событий с точностью, которая позволила бы безукоризненно выполнить врачебную рекомендацию.

– А если процесса вообще не будет? – испуганно спросил Леонид Максимович самого себя с большим запозданием – уже под дверью квартиры.

На этот глупый вопрос ему никто не ответил. Отступать было поздно, и Хризопразов, коротко выдохнув, решительно и даже эротично втолкнул ключ в замочную скважину.

Дверь открылась легко, Леонида Максимовича это приободрило, но затем он увидел свет и услышал голоса, отчего едва не повернул обратно. Еще через мгновение он узнал хрипловатый голос и басовитый хохоток известной телеведущей и понял, что в квартире работает телевизор.

– Дорогая, вы уже дома? – робко позвал влюбленный.

Он прислушался, стараясь не обращать внимания на вульгарное гыгыканье жизнерадостной телевизионной дамы, и услышал, что в ванной ровно шумит вода.

– Дорогая! – с нежностью сказал Леонид Максимович и успокоился сразу по всем позициям.

Его дама поспешила вернуться домой пораньше и в ожидании гостя принимала водные процедуры, что, по мнению Хризопразова, выдавало женский голод красавицы и позволяло обоснованно надеяться: будет процесс, будет!

В предвкушении плотских радостей Леонид Максимович снял теплые ботинки и прошел в комнату, чтобы осмотреться на местности, где предстояло разворачиваться пресловутому процессу.

В первый момент он заметил только яркий экран огромного телевизора, полностью заполненный массивными прелестями телевизионной дамы, упакованной несообразно возрасту – в розовый шелк и кружева. Выглядело это примерно так же, как колбасная витрина в праздничном новогоднем убранстве. Наделенный от природы не бог весть каким художественным вкусом, Хризопразов не сразу оторвал взгляд от экрана, а когда оторвал, сразу же пожалел об этом.

Новая картина, открывшаяся его глазам, была просто ужасна!

– Боже, что же это? Кто же это? Как же это? – нервно зажужжал Леонид Максимович, в один миг утратив с таким трудом обретенное душевное спокойствие.

Мужчину и женщину, лежащих на ковре, как Ромео и Джульетта в финальном акте трагедии, он не знал и никогда раньше не видел. Девушка была хорошенькая, а наружность мужчины Хризопразов не оценивал. Его взгляд приковала к себе одна-единственная колоритная деталь: кинжал, вонзенный в левый карман рубашки Ромео по самую рукоять.

Рукоятка была фигурная, чеканного серебра, с чернью и янтарными вставками, образующими сияющие треугольные глаза дикой кошки. Лезвия кинжала Леонид Максимович по понятным причинам видеть не мог, но он и без того знал, что на нем затейливым шрифтом, стилизованным под арабскую вязь, выгравированы безграмотные, но теплые слова: «Дарагому Лианиду от кунаков».

«Дарагим Лианидом» был не кто иной, как сам Хризопразов, о чем прекрасно знали его родные, друзья, коллеги по работе и те деловые партнеры, которых Леонид Максимович принимал у себя дома. Экскурсия в спальню, где на старинном восточном ковре ручной работы висел, грозно сверкая янтарными кошачьими очами, великолепный кинжал, подаренный хозяину дома воинственными, но щедрыми кунаками с Кавказа, входила в обязательную программу посещения дома. Таким образом, не менее сотни свидетелей могло подтвердить, что горбоносый брюнет – типичный кавказский кунак! – зарезан неповторимым кинжалом Леонида Максимовича Хризопразова. А от этого факта было уже рукой подать и до обвинения в убийстве.

– Да какая же это с-сволочь… – начал было Леонид Максимович, но не договорил.

Коротко и шумно выдохнув, он крепко стиснул кулаки и бросился в ванную, рассчитывая застать там ту самую сволочь, умывающую руки после кровавого преступления – убийства, ответственность за которое с помощью раритетного кинжала коварно перекладывалась на плечи ни в чем не повинного «дарагого Лианида».

В санузле никого не было, только вода хлестала из крана в раковину, приводя этим в бешеный восторг водомерный счетчик. Хризопразов машинально закрыл кран, потом спохватился, сдернул с крючка полотенце и тщательно истребил на сантехническом устройстве свои отпечатки. Затем с полотенцем в руке вышел из ванной и безрадостно уставился на труп, нагло присвоивший себе его уникальный кинжал.

Оставлять на месте особо тяжкого преступления такую улику против себя, любимого, Леониду Максимовичу совсем не хотелось. Однако он чувствовал, что не найдет в себе сил выдернуть из мертвого тела окровавленный клинок, да и не стоило этого делать. Куда его потом девать, этот кинжал? Вернуть на законное место в ножнах, на ковре в спальне? Бр-р-р!

Хризопразов содрогнулся, представив, что в изголовье его кровати будет помещаться орудие убийства. Про крепкий сон тогда можно будет забыть навсегда! Кроме того, Леонид Максимович очень смутно представлял себе, как он понесет фигурный нож с двадцатипятисантиметровым обоюдоострым лезвием по городу. Не дай боже, его с такой зловещей игрушкой задержат! Тогда уж точно не оправдаться.

– Думай, Леня, думай! – прошептал он.

Незнакомый мертвый кунак с кинжалом в груди очень сильно отвлекал Хризопразова, мешая сосредоточиться на мысли о том, как бы ему половчее вывернуться из этой гадкой ситуации. Леонид Максимович с трудом отвел взгляд от гипнотизирующих его янтарно-желтых очей серебряного кинжального барса, и тут в поле его зрения попало бледное лицо женщины. Она тихо и спокойно лежала на ковре параллельно кунаку, только головой в противоположную сторону.

Лицо женщины было красивым, и все остальное, наверное, тоже было очень даже ничего, хотя Хризопразов затруднялся оценивать стати лежащей дамы. Ему, конечно, приходилось видеть прекрасных дам в горизонтальном положении, но ни одна из них при этом не была в зимнем пальто и сапогах. Впрочем, игривые мысли в этот момент Леониду Максимовичу были чужды, интерес к «процессу» он утратил глубоко и надолго. Незнакомка заинтересовала его совсем в другом качестве: изобретательный Хризопразов уже видел ее в роли «козы отпущения», классической «стрелочницы», на которую можно свалить чужую вину.

Дама не имела видимых повреждений, поэтому относительно нее, в отличие от брюнета с кинжалом в подреберье, не было уверенности в том, что она мертва. Поколебавшись, Хризопразов присел и осторожно потрогал тонкое запястье женщины в промежутке между манжетой рукава и перчаткой. Рука красавицы была неотзывчивой, но теплой, и вполне ровный пульс нашелся без труда.

– Живая! – тихо обрадовался он.

Радость по своей природе была отнюдь не гуманной, ее породил чистый эгоизм. Если бы женщина была мертвой, за ее смерть кто-то должен был бы ответить. А раз она жива, значит, сама милым делом ответит за смерть ближнего своего – то есть брюнета с кинжалом!

Леонид Максимович вытащил из внутреннего кармана пальто ультратонкий мобильный телефон со множеством полезных функций и сделал первый шаг к своему спасению.

Глава 3

Я открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, вытянув руки по швам и равнодушно глядя в низкий косой потолок. Мысли мои текли медленно и не имели яркой эмоциональной окраски.

Почему-то меня не сильно огорчил тот факт, что я лежу на ледяном цементном полу в тесном неосвещенном помещении и нависающий надо мной косой потолок явно образован наклонной бетонной плитой. Мысль о том, что меня похоронили заживо, не причинила особого беспокойства, вызвала лишь легкое удивление: я не помнила, чтобы у нашего семейства был свой собственный фамильный склеп. Конечно, любящие родители могли построить его специально для меня, но любящий брат ни за что не допустил бы такой скудости внутреннего убранства моего последнего приюта. Как талантливый дизайнер по интерьеру, Зяма должен был расстараться, так что у меня тут наверняка был бы и хрустальный гроб на цепях среди столбов, и пара ветвистых канделябров, и какой-нибудь симпатичный гобеленчик с изображением заламывающей руки растрепанной плакальщицы, и стильный молитвенник в тисненой коже с медными углами. «Готично!» – сказал бы тогда довольный своей творческой работой Зяма.

– Ой, боженьки! Девка, ты чего это на дороге разлеглась? Пьяная, что ли? Или больная?

Я почувствовала, что меня подпихнули в бок грубым сапогом, и неохотно отвлеклась от умиротворяющих мыслей о своей кончине. Похоже, это все-таки не склеп, в нормальном склепе на людей не орут и еще там не шастают горластые тетки в кирзовой обуви и с толстой сумкой на ремне. Где-где, а в склепе почтальоншам уж точно делать нечего!

Я кое-как села и привалилась к стене.

– Ты поскользнулась и башкой треснулась, да? – продолжала горланить тетка-почтальонша. – Вот ведь люди-гады, какая-то сволочь на ступеньках масло разлила, немудрено грохнуться! Девка, тебе «Скорую» вызвать? Ты живая или как?

– Так себе, – невнятно ответила я.

– Значит, живая! – Тетка обрадовалась, что не надо вызывать «Скорую», и оставила меня в покое.

Она быстро и деловито побросала в почтовые ящики корреспонденцию и вышла из подъезда, на прощанье бросив мне через плечо:

– Не сиди на холодном, застудишься!

– Не буду, – с минутной задержкой отозвалась я, оперлась о стену и попыталась встать на ноги.

Это мне удалось, хотя и с большим трудом. Держась рукой за ближайший почтовый ящик и старательно преодолевая головокружение, я медленно огляделась.

Что это за подъезд? На наш не похож, наш и почище, и посветлее, и попросторнее будет. Определенно, подъезд чужой. Тогда как же меня сюда занесло? И зачем?

Терзаясь вопросами, я вышла на крыльцо, заметенное снегом, и сквозь частую тюлевую завесу падающих снежинок увидела у подъезда роскошную новую иномарку, нездешнюю красоту которой не портил даже налипший снег. В снежной шубе ярко-красная машина смотрелась, как королевна в пурпуре и горностаевой мантии.

– Пам, пам! – сверкнув очами-фарами, призывно прогудела основательно заснеженная пурпурная красавица.

– Это мне, что ли? – не поняла я.

Стекло с водительской стороны поехало вниз, и в окошко высунулась круглощекая физиономия, которую я узнала и сразу вспомнила все остальное.

– Ну, что, дело сделано? – крикнул Юрий Павлович Куконин. – Что-то вы долго. Можем ехать?

– Минутку, – сказала я и отступила в подъезд.

Там я посмотрела на почтовые ящики, обозначенные номерами от единицы до двадцати, и поняла, что нахожусь в первом подъезде дома. А шестьдесят пятая квартира, в которую меня отрядил с чужим паспортом Куконин, должна быть в пятом. А почему же я тогда в первом? Я же вроде некоторое время назад была в пятом?

Я крепко стиснула виски руками и сделала пару глубоких вздохов. Пелена в моей голове не растаяла, но несколько поредела. Настолько, что сквозь нее я увидела сначала красивую деревянную дверь на металлической основе, потом телевизор с экраном в полстены, а затем все быстрее, как при перемотке видеоленты: красивый ковер на полу, лужу крови на ковре, труп в луже крови и кинжал в груди трупа.

– Может, это все мне приснилось? – без особой надежды в голосе пробормотала я.

Рассчитывать на чудо, конечно, не стоило, но я все-таки расстегнула сумку и проверила, при мне ли тот проклятый паспорт, из-за которого заварилась такая каша. Я точно помнила, что отправила этот документ в ссылку за мебельную стенку. Я совершенно точно это помнила, однако паспорт был в сумке!!!

Чувствуя себя полной идиоткой, я открыла книжицу в красной обложке с гербом и увидела на фотографии незабываемую физиономию Ашота Гамлетовича Полуянца.

– Получается, что тебе все примерещилось? – недоверчиво спросил внутренний голос. – Никакого Полуянца с клинком в груди ты не видела, паспорт его за шкаф не зашвыривала и вообще в шестьдесят пятой квартире не была? Вышла из машины Куконина, забежала в первый подъезд да так в нем и осталась, поскользнувшись на масляной луже! Все остальное – сон и бред?

– Это очень странно, я ведь так ясно все помню! – не зная, что и думать, пробормотала я, озадаченно почесала в затылке и обнаружила там болезненную шишку особо крупных размеров. Не будучи специалистом-травматологом, по форме этого уплотнения я никак не могла определить, получена ли данная шишка в результате удара головой о паркет в квартире Полуянца или же о бетонный пол первого подъезда. В любом случае хорошо, что я была в капюшоне, иначе вполне могла бы и череп раскроить.

– Пам, пам! – вновь нетерпеливо позвала меня заснеженная четырехколесная красавица господина Куконина.

– Иду, иду! – раздраженно отозвалась я.

И действительно вышла из первого подъезда, но не сразу села в машину, а сначала вялой трусцой пробежалась вдоль фасада пятиэтажки до подъезда номер пять. Медленно, нога за ногу, поднялась на второй этаж, поглазела в тягостном раздумье на бронированный портал шестьдесят пятой квартиры и придверный коврик с Тутанхамоном – точь-в-точь такие же, как в моем пугающем видении! – и решительно заявила выжидательно помалкивающему внутреннему голосу:

– Ты как хочешь, а я туда не пойду!

– Тогда просто положи паспорт в почтовый ящик! – как мне показалось, с облегчением посоветовал внутренний.

Так я и сделала. Поплевала на свой носовой платок, на всякий случай старательно протерла обложку документа и страницу с фотографией Полуянца и сунула книжицу с гербом в прорезь почтового ящика. Там было тесно от ярких рекламных проспектов и многостраничных бесплатных газет, и краснокожий паспорт легко затерялся среди них. Ничего, если Ашот Гамлетович жив-здоров, рано или поздно он вынет из ящика накопившуюся корреспонденцию и найдет среди прочего свой документ. А если Полуянц мертв, паспорт ему уже не понадобится.

Рассудив таким образом, я сочла свою миссию выполненной и с чувством определенного, но отнюдь не полного облегчения вернулась в ожидающую меня машину.

– Все в порядке? – деликатно зевнув в кулак, спросил Куконин, поворачивая ключ в замке зажигания.

– Все в полном порядке, – ответила я с уверенностью, которой не испытывала.

Милейший Юрий Павлович спросил, куда меня везти, и я назвала свой домашний адрес, уже не будучи уверена в том, что ничего не путаю. В моей травмированной голове все перемешалось. Наверное, именно поэтому я направилась не к себе, а к Алке Трошкиной.

Алка живет в том же подъезде, только двумя этажами ниже, на пятом. В школе мы с ней сидели за одной партой, а подружились еще в песочнице, так что Трошкина – мой старый боевой товарищ.

У Алки море достоинств и куча дурных привычек. Например, она то и дело бросает входную дверь открытой. Обычно я ее ругаю, но сегодня не стала. Не до этого.

Я толкнула дверь, вошла в прихожую, машинально сняла сапоги, так же машинально сунула ноги в безразмерные тапки «для гостей», прошаркала в комнату и тяжело упала в кресло.

– Кузнецова! Что с тобой? На тебе лица нет! – Алка встревожилась, но не сильно. – Что случилось? Опять в трамвае колготки порвала?

Колготки и трамваи – это, как сказал бы Александр Сергеевич Пушкин, «две вещи несовместные». Пушкин бы, я думаю, и покрепче выразился, если бы хоть раз прокатился в переполненном вагоне в тонких колготках, которые так и притягивают взгляды мужчин и угловатые сумки женщин.

– Нет, Трошкина, – горько ответила я. – На этот раз не колготки, но тоже ничего хорошего.

– Ты поссорилась с Денисом?

Алка занятно сортировала мои неприятности по степени значимости. Похоже, ей представлялось, что сердечные дела меня волнуют куда меньше, чем чулочно-носочные.

– С Денисом я не ссорилась, – сообщила я и уставилась в одну точку – на гвоздик в стене.

Раньше на этом гвоздике висел комнатный термометр в виде кораблика, но однажды он упал и разбился, а Трошкина, как ни старалась, не смогла найти достойной замены этому шедевральному аксессуару. Ни выцветшая бабушкина фотография в деревянной рамочке, ни детская сумка для пижамы, ни декоративное панно из меха северного оленя, изображающее почему-то среднерусского лесного ежика, на этом месте не прижились. Гибридный оленеежик мне, если честно, тоже не понравился, потому что наводил на нездоровые мысли о межвидовом скрещивании, что, с учетом места расположения гвоздика – над самым изголовьем Алкиной девичьей постели, – приобретало какой-то особый извращенный смысл. Хотя связка больших и крепко засушенных красных острых перцев, на мой взгляд, смотрелась там совсем неплохо, с откровенным задорным намеком, вполне в духе модного феминизма.

– Что? Что ты так смотришь? – заволновалась Алка. – Опять тебе не нравится мой пустой гвоздик? Так я его скоро выдерну, видишь, как раз к ремонту готовлюсь!

Подружка опустилась на четвереньки, сняла с шеи узкую тесемку портновского метра и поползла вдоль стены, растягивая ленту и приговаривая:

– Метр… Еще метр… Еще… Всего три двадцать пять!

– Опять двадцать пять! – безжизненно отозвалась я.

Трошкина, успевшая переместиться в угол, перестала с непонятной радостью потрясать в воздухе метром, озадаченно села на задницу и снова устремила на меня испытующий взор:

– Инка! Инка, ау!

– А? – я с трудом оторвала взгляд от гвоздика и переместила его на лицо подружки.

– Быстро говори, о чем ты думаешь! – потребовала она.

– Об алиби, – не задумываясь, быстро ответила я. – Думаю, что я скажу, если меня спросят, где я была сегодня в период с семнадцати тридцати до половины седьмого.

– Можешь сказать, что ты была у меня, – предложила Трошкина. – Помогала мне измерять комнату. Я подтвержу.

Это меня проняло. Я перестала кукситься и с глубокой признательностью сказала:

– Трошкина, ты настоящий друг!

Я немного помолчала, заполнив паузу растроганным сопением, а потом спросила:

– У тебя морозилка пустая?

– А что? – опасливо спросила Алка.

Я пощупала свой затылок и сказала:

– Лед нужен.

– Слушай, Кузнецова, у меня ведь тут все-таки не морг, – заволновалась Трошкина. – Алиби я тебе, конечно, обеспечу, но лед тебе придется поискать где-нибудь в другом месте. И вообще, у меня морозилка продуктами занята, и не такая она большая… Хотя… Тебе кого заморозить-то надо?

– Удивляюсь я твоей проницательности, Алка! – Я поежилась. – Ты все переврала, но самое главное уловила. Без хладного трупа действительно не обошлось.

Трошкина сокрушенно вздохнула, покачала головой и спросила:

– И кого же ты грохнула? Я его знаю?

– Вряд ли ты его знаешь, я и сама не была с ним знакома. Тебе говорит что-нибудь такое имя: Ашот Гамлетович Полуянц?

– Оно говорит мне, что покойник был лицом кавказской национальности, – подумав, сказала Алка. – И больше ни о чем!

– Ашот Гамлетович был армянином, от роду ему было тридцать два года, жил он в нашем городе, жены и детей не имел.

– Эх, поторопилась ты убить человека! – посетовала Трошкина. – Глядишь, и женился бы!

– Да это не я его грохнула! – возмутилась я. – Он уже лежал мертвый, когда я пришла!

– А зачем ты к нему пришла? – спросила Алка. – Не хочу тебя воспитывать, но порядочная девушка накануне замужества не должна ходить ко всяким там… Ашотам!

– Слушай, не учи меня жить! – Я рассердилась. – При чем тут мое грядущее замужество, которое я лично вовсе не тороплю? Я пришла к этому Ашоту только для того, чтобы отдать ему его собственный паспорт! Полуянц документ потерял, а наша секретарша нашла, но сама вернуть не смогла, потому что попала в больницу, и пришлось мне вместо нее идти в эту проклятую шестьдесят пятую квартиру!

– Пойдем, я заварю чай, и ты расскажешь мне эту увлекательную историю с начала, – предложила мудрая Трошкина.

Мы переместились в кухню, Алка быстро спроворила чай и достала из шкафчика разноцветный картонный сундучок, полный замечательных шоколадных конфет.

– В супермаркете уже продают сладкие новогодние подарки, очень недорого, – объяснила подружка, заметив мое удивление. – Я решила купить заранее, пока конфеты свежие, и сразу все съесть, потому что до Нового года еще две недели и шоколад может поседеть.

– Разумно, – согласилась я и в знак одобрения Алкиной предусмотрительности съела подряд три «Белочки» и одного «Мишку».

– Хватит, озвереешь! – Трошкина решительно отодвинула от меня коробку с шоколадной живностью. – Теперь хлебни горяченького и давай начинай рассказывать.

Я послушно выпила душистого чаю, подперла голову ладошкой и поведала подружке о драматических событиях нынешнего вечера. Алка внимательно слушала, не перебивая, открыла рот, только когда я замолчала.

– Значит, вопрос «А был ли мальчик?» остается открытым, – резюмировала она.

– Какой мальчик?

– Уже никакой! Вот буквально – никакущий! Мертвый мальчик Ашот Гамлетович Полуянц с музейным кинжалом в груди! – разнервничалась Трошкина и, чтобы успокоиться, бросила в рот конфету.

Я последовала ее примеру, и так мы сидели, шурша фантиками и чавкая, пока сундучок не опустел.

– Значит, так! – дожевав последнюю «Белочку», постановила Трошкина. – История загадочная и непонятная, но прояснять ее как-то не хочется. Давай прикинем, что мы имеем.

– Конфет мы уже не имеем, это точно, – с сожалением пробормотала я.

– Обжора! – укорила меня подружка. – Возьми в шкафчике второй подарок.

– Ты скупила оптом? – обрадовалась я и послушно полезла в шкафчик.

– Мелким оптом! – с прозрачным намеком уточнила Алка. – Так что ты не очень разгоняйся.

– Не буду! – пообещала я, ловко раздевая очередного «Мишку».

Трошкина подумала немного и тоже приобщилась к организации медвежьего стриптиза.

– Мы имеем две гипотезы, – набив рот шоколадом, прошамкала она. – Первая: ты не была в шестьдесят пятой квартире, ты вообще не пошла дальше первого подъезда, где звезданулась головой, и мертвый Полуянц привиделся тебе в бреду.

– Но настоящая дверь шестьдесят пятой квартиры выглядит точно так же, как в моем бреду! – напомнила я. – Я ее очень хорошо запомнила, особенно коврик с Тутанхамоном. Как ты это объяснишь?

– Не знаю, – задумалась Алка. – Но вторая гипотеза тебе понравится еще меньше. Вторая гипотеза такова: ты на самом деле была в квартире Полуянца, видела труп, упала, ударилась головой, и в бессознательном состоянии была кем-то перенесена в первый подъезд.

– К сожалению, это больше похоже на правду, – признала я. – Однако и тут есть несоответствия. Как ты объяснишь то, что паспорт Полуянца вновь оказался у меня в сумке после того, как я забросила его за шкаф?

– Может, кто-то вытащил его из-за шкафа, пока ты валялась без сознания, и сунул тебе в сумку? – неуверенно предположила Алка.

– А зачем?

Мы обе растерянно замолчали и в наступившей тишине немного простимулировали умственную деятельность «Мишками». Потом Трошкина осторожно сказала:

– А ты совершенно уверена, что паспорт Полуянца у тебя был? Я имею в виду, во второй раз?

– Ты держишь меня за идиотку?

Я не поленилась сбегать в комнату, где оставила свою сумку, повесила ее себе на плечо, прибежала в кухню и устроила для подружки небольшую демонстрацию:

– Вот, смотри. Сумка висела у меня на плече, я открыла ее – вот так, сунула туда руку, и твердая книжечка документа сама собой прыгнула мне в руку! Паспорт в обложке трудно с чем-нибудь перепутать, разве что с блокнотом, но блокнот гораздо толще, а паспорт… Боже мой, паспорт! – Я шлепнула сумку на стол, сунула в нее обе руки и заработала ими, как миксер промышленной бетономешалки.

– Ты же сказала, что положила паспорт Полуянца в его почтовый ящик? – напомнила Алка, слегка отодвигаясь и глядя на меня с беспокойством. – Инка, по-моему, тебе надо срочно выпить успокоительное и лечь в постель!

– Мне надо выпить яду и лечь в могилу! – в отчаянии вскричала я, бухнулась на табуретку, обхватила голову руками и пару раз шумно ударилась лбом об стол.

В неоднократно битой голове загудело, на столе протестующее задребезжали приборы, а я басовито заревела:

– Алка-а-а! Я такая ду-ра-а-а!

– Ну, какая – такая? – ласково заворковала добрая Трошкина. – Самая обыкновенная, дура как дура, ничего особенного, нас таких миллионы!

– Не-ет, я такая одна! – возразила я, ничуть не испытывая радости от сознания собственной исключительности. – Алка, я все поняла!

– А говоришь – дура! – душевно вставила она. – Дура бы небось не поняла!

– А не дура небось не перепутала бы грешное с праведным! Алка, я действительно сунула в почтовый ящик документ Полуянца, а перед этим зашвырнула за полуянцевский шкаф свой собственный паспорт! – Я снова стукнулась головой об стол и, словно каратист, раскрошила лбом некстати подвернувшегося «Мишку».

– Ты хочешь сказать… У тебя в сумке было ДВА паспорта, свой и Полуянца? И ты их перепутала! Да-а-а…

Подружка выразительно замолчала, явно не зная, чем меня утешить. Мне, однако, очень хотелось услышать что-нибудь хоть мало-мальски утешительное, и я покрасневшими зареванными глазами с надеждой уставилась на Алку.

– Ох, вляпалась ты, подруга, в… в шоколад! – Трошкина бумажной салфеткой вытерла мне лоб, уронила испачканную бумажку на пол и забарабанила пальцами по столу. – Значит, придется принять гипотезу номер два.

– Это где никакущий мальчик все-таки был, да? – жалобно прохныкала я. – Ой, какое скверное совпадение получается! В шестьдесят пятой квартире на ковре лежит заколотый Полуянц, и в той же шестьдесят пятой квартире за шкафом лежит мой паспорт – чем не визитная карточка убийцы?!

Я высморкалась в бумажную салфетку и убитым голосом спросила:

– Трошкина, ты еще не передумала давать мне алиби?

– Алиби – это само собой, – раздумчиво протянула Алка. – Но это уже в крайнем случае… Слушай, а тебя в том доме кто-нибудь видел?

– Только тот злодей, который дернул меня за ногу и предположительно вынес из квартиры, – хмуро отозвалась я. – И еще тетка-почтальонша, уже в первом подъезде. Она нашла меня там, на полу.

– Вряд ли это была почтальонша, почту носят по утрам, – сказала Трошкина. – Скорее всего, это была распространительница какой-нибудь бесплатной газетки, и это хорошо.

– Почему?

– Потому что почтальонша приходит в дом каждый божий день, кроме воскресенья, а газетчица – раз в неделю, – объяснила Трошкина. – Меньше шансов, что она расскажет о вашей незабываемой встрече в подъезде кому-то из жильцов или милиции.

– Ой-ой-ой! – При мысли о милиции я снова пригорюнилась.

Алка сочувственно взглянула на меня и протянула:

– Ну, что я могу тебе сказать? – Она исторгла из своей тщедушной груди на диво могучий вздох, потом снова глубоко вздохнула и вдруг громогласно гаркнула:

– Вставай, нюня несчастная! Что тут думать, надо ехать!

– Куда?

– К Полуянцу, куда же еще! Надо забрать из его квартиры твой паспорт, пока не поздно!

– Если не поздно, – поправила я, но с табуретки вскочила, подхватила сумку и рысью поспешила в прихожую.

Пока Алка одевалась к выходу – без затей и со скоростью солдата, поднятого по тревоге, я вызвала такси, чтобы не терять время на общественном транспорте. Уже через десять минут мы тряслись в видавшей виды «Волге», которую тертый дядя-таксист с бешеной скоростью гнал по тихим переулкам, не нанесенным на городскую карту, чтобы отработать немалое вознаграждение, запрошенное с нас за срочность. Еще через четверть часа мы с Алкой выбрались из теплого прокуренного салона у шестнадцатиэтажной башни, расположенной на Белоберезовой улице в одном ряду с нужной нам пятиэтажкой, и, дождавшись, пока такси отъедет, заковыляли по пышным сугробам к дому покойного Полуянца.

Было около восьми часов, работающие граждане в большинстве своем уже вернулись домой, а гулять в метель желающих почему-то не было, так что во дворе было пусто. В парадном злополучного первого подъезда ютилась какая-то подростковая компания, но детишки сидели за закрытой дверью, из-за которой доносились трели мобильников, ломкие юношеские голоса и дружное ржание, наводящее на мысли о конюшне гусарского полка. В пятом подъезде было пусто; его окна ровно светились желтым, никакие движущиеся тени свет не загораживали.

– Плохо, что тут все лампочки целые, – пробормотала Трошкина, прижимаясь плечом к моему локтю. – Когда мы пойдем по лестнице, со двора нас будет отлично видно. Особенно тебя! И чего это ты вымахала такая здоровущая, чисто каланча!

– Мы не пойдем по лестнице, – сказала я.

Я нервничала и стучала зубами, но соображала уже гораздо лучше, чем час назад. Наверное, мои сотрясенные мозги успели улечься должным образом и заработали в нормальном режиме.

– Шестьдесят пятая квартира на втором этаже, – объяснила я. – Во-он те темные окна!

– Решеток нет, а чуть правее балкона козырек подъезда! – смекнула Алка. – Беру назад свои нелестные слова о твоем росте, в данной ситуации он скорее достоинство, чем недостаток.

Она хлопнула меня варежкой по спине и для проформы спросила:

– Что, каланча, одна полезешь или хочешь, чтобы я составила тебе компанию?

– Лучше вместе, – попросила я.

– Ах, чего только не сделаешь для лучшей подруги! – легко согласилась Трошкина. – Ну, полезли?

– Полезли, – согласилась я.

И мы пошли на преступление, которое называется «незаконное проникновение в чужое жилище». Что я могу сказать в свое оправдание? Только одно: это длинное и неизящное словосочетание пугало меня гораздо меньше, чем короткое словечко «убийство».

– А тебе не страшно? – спросила я Алку, когда мы бок о бок карабкались по дырчатой бетонной стенке, поддерживающей просторный козырек над входом в подъезд.

Стена была похожа на примитивный книжный стеллаж, и лезть по ней было не сложнее, чем по шведской стенке.

– А я, если что, в Австралию сбегу, – ответила Трошкина. – У меня виза действующая, и гражданство там получить не проблема.

– Хорошо тебе! – позавидовала я.

Алка недавно неожиданно для самой себя получила наследство в Австралии, даже слетала на Зеленый континент, но жить там не захотела.[1] Я долго приставала к ней с расспросами, чем же ей не угодила Австралия, и Трошкина всякий раз придумывала новую глупую причину, пока однажды не сказала, что по кенгуру она скучать не будет, а по лучшей подруге – будет, и даже очень. Эта причина, на мой взгляд, была совсем не глупой, я растрогалась и перестала донимать ее. А Алка, оказывается, не так проста, держит Австралию как запасной аэродром!

Вот так, думая о далекой стране, где как раз сейчас жаркое лето, мы с Трошкиной, как два ловких медвежонка-коала, вскарабкались на заснеженный козырек пятого подъезда и подобрались к углу балкона шестьдесят пятой квартиры.

– Беспечный тип был наш покойник! – укоризненно произнесла Алка. – Жил на втором этаже, а решетки на окна не поставил!

– Кто бы говорил! – уколола я подружку. – Сама дверь никогда не запираешь! Кстати, Полуянц тоже ее не запер.

– Когда? – заинтересовалась она.

– Когда лежал с кинжалом в груди.

– Ну, Кузнецова! Ты что, совсем того? – Трошкина покрутила у виска не одним пальцем, а целой варежкой. – Как же он мог запереть дверь, если лежал убитый?

– Надо было запереть ее заранее, еще при жизни! Может, тогда и не полег бы с кинжалом!

Мы глупо спорили, скукожившись на открытом всем ветрам козырьке, как две горгульи, и быстро покрывались снегом. Наверное, мы медлили потому, что вовсе не рвались в преступницы-домушницы и подсознательно пытались оттянуть переход грани закона. Однако медлить слишком долго нам было нельзя. Метель набирала силу, и был велик риск превратиться в снежных баб.

– Короче, Трошкина, отодвинься! – сурово сказала я, прикидывая, как бы половчее переметнуться с козырька на балкон. – Держи сумку!

Алка послушно взяла мою торбу и повесила на шею. Теперь у подружки было сразу две сумки, что придавало ей вид снаряженного для прыжка парашютиста. Мне даже захотелось пожелать Алке мягкой посадки, но я вовремя одумалась. Про посадки и отсидки в такой сомнительный момент говорить не стоило, еще накаркаю, не ровен час!

В общем, без всяких героических текстов, девизов и боевых кличей я прыгнула вперед и вверх и удачно ухватилась за верхний край балконного ограждения. Секунду висела на руках, потом кое-как подтянулась, поерзала ногами, нашла опору и тяжело, кособоко перевалилась через бортик. Толстая ткань пальто и снежок, наметенный ветром в угол открытого балкона, неплохо самортизировали, я не ушиблась, но в голове зашумело. Определенно, для одного вечера травматичных физкультурных упражнений многовато!

Я поднялась на ноги и выглянула за балкон, первым делом с опасливым интересом посмотрев вниз: ну-ка, куда бы я грохнулась, если бы не допрыгнула до балкона или не удержалась на его краю? Оказалось, ничего страшного мне не грозило, внизу росла пушистая голубая елочка, с виду – достаточно мягкая.

– Алка! Дуй сюда! – позвала я подружку, которая медленно, но верно превращалась в заснеженный пенек.

– Держи сумки! – сказала она.

Мы немножко согрелись, поиграв в баскетбол нашими торбами, причем я так увлеклась, что, поймав вторую передачу, безрассудно бросила ее обратно.

– Кузнецова, кончай ваньку валять! – сердито потребовала подружка, вернув мне пас. – Экономь силы, тебе еще меня на балкон затащить надо!

– Трошкина, ты чего? Кто из нас работает инструктором по лечебной физкультуре, я или ты? Не срамись! Ты должна запрыгнуть на этот балкон, как горный козлик! – съехидничала я.

– От козлика слышу! – огрызнулась Алка. – Нет, Инка, мы так не договаривались! Если ты мне не поможешь, я на этот балкон не полезу, неохота упасть и сломать себе что-нибудь нужное!

– Например, каблук, – поддакнула я. – Ничего более страшного с тобой не случится, если что – упадешь на елку.

– Пойду на елку? – не расслышав, переспросила Алка. – Сейчас?! Самое время поводить хоровод и позвать Дедушку Мороза с подарками! Пусть презентует нам крепкую веревочную лестницу и комплект начинающего домушника «Взломай сам»!

– Хватит болтать! – оборвала я эту глупую и неуместную речь. – Елка растет прямо под балконом, так что мы с тобой ведем высотные работы со страховкой. Подойди поближе, я свешусь за борт и протяну тебе руки, а ты подпрыгни и хватайся за меня!

– Только ты там зацепись за что-нибудь ногами, а не то мы вместе пойдем на елку! – попросила Алка.

Вот это уже была дельная мысль. Я просунула носки сапог в узкую щель между балконным ограждением и плитой основания и свесилась за борт, как кукольный Петрушка в райке. Трошкина немного попрыгала, разминаясь, что со стороны смотрелось совершенно дико. Подскакивая, заснеженная Алка с высоко поднятыми руками походила на замерзшего солдата разбитой гитлеровской армии, прыгающего от радости по поводу своего пленения. Я терпеливо ждала. Наконец подружка завершила свой сеанс лечебной физкультуры высоким прыжком с надежной ручной фиксацией в верхней точке полета.

Правда, я никак не ожидала, что тощенькая Трошкина окажется такой тяжелой, и несколько секунд мы висели, сцепившись руками и тяжело пыхтя, пока я собиралась с силами для рывка, который сделал бы честь штангисту-тяжеловесу.

– И-эх! – крякнула я, вздергивая болтающуюся на моих запястьях Трошкину вверх.

Алка не сплоховала, моментально нашла опору для ног, и мне сразу стало легче. Я подвела ее судорожно сжатые лапки к перилам, подождала, пока она за них ухватится, а потом взяла подружку под мышки и перетащила на балкон. Физкультурница Трошкина пружинисто приземлилась на ноги.

– Уф-ф! – сказала я, разминая плечи. – Сколько в тебе весу, Трошкина? Пора тебе прекращать лопать шоколадные конфеты килограммами!

– Это чтобы тебе их больше досталось, да? – съязвила Алка. – Ну-ка, пропусти меня к балконной двери, я замерзла и очень хочу в тепло.

– Не думаю, что дверь в ожидании нашего прихода гостеприимно открыта, – пробормотала я.

– Пустяки, – обмолвилась Алка, вдумчиво повозив носом по дверному косяку. – Тут очень простая защелка, я знаю, что делать.

– Правда? – уважительно протянула я.

Трошкина – большая умница, в школе она была отличницей, да и институт культуры окончила с красным дипломом, хотя применения своим культурным знаниям в реальной жизни как-то не нашла, у нас все больше некультурные навыки в цене. Однако я и не подозревала, что подружка кумекает не только в философских исканиях Сартра и Кьеркегора, но и в непростом деле организации проникновения со взломом!

– Дай кредитную карточку! – потребовала Алка.

– Ты где-то видишь банкомат?

– Дай мне карточку и помолчи!

Я заткнулась и достала из бумажника кредитку. Трошкина просунула кусочек упругого пластика в щель двери, провела карточкой вверх, ловко отжала язычок защелки и гордо обронила:

– Прошу!

Я не заставила себя уговаривать и торопливо нырнула в комнату, Алка юркнула следом за мной и аккуратно прикрыла дверь. Сразу стало не только теплее, но и темнее. Я снова пошарила в сумке и нашла ручку-фонарик – сувенирное изделие, которое наше рекламное агентство изготовило по заказу инвестиционной компании «Поиск». На пластмассовом черенке авторучки был начертан тематический девиз: «Днем с огнем!». Полагаю, это означало, что компания «Поиск» без устали ищет выгодные проекты для размещения инвестиций.

Лампочка в сувенирном фонарике была дохленькая, но кое-какой свет все-таки давала. Во всяком случае, слабого лучика подсветки хватило, чтобы убедиться – в комнате никого нет. Вообще ни одной души, ни живой, ни мертвой!

– А где же труп? – с претензией спросила Трошкина. – Ты же говорила, он лежал на ковре?

Похоже, подружке очень хотелось своими глазами увидеть импозантного Полуянца с кинжалом в черно-бурой груди.

– Знаешь, а я даже рада, что его тут уже нет, – призналась я, вылезая из-под тюлевой занавески на простор комнаты.

При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что на ковре нет не только трупа, но и кровавого пятна, однако ощупывание показало, что покрытие подозрительно мокрое. Трошкина опустилась на корточки, как такса, и шумно обнюхала ковер.

– Чем пахнет? – спросила я.

– Стиральным порошком, – ответила Алка. – Похоже, по ковру прошлись хорошим моющим пылесосом.

– Заметали следы!

– Зачищали, – поправила она. – Ковер почистили, полы помыли, труп убрали… Ну и ладно, нам же лучше, мы-то с тобой сюда не за трупом пришли. Куда ты, говоришь, бросила свой паспорт?

– Сюда, за стенку! – я стукнула ладонью по дверце платяного шкафа.

Оставить на мебели следы своих рук я не боялась, потому что я пришла в перчатках, а Алка – вообще в варежках.

– Постучи еще! – попросила Трошкина, высвободив из-под шапки примятое розовое ухо и приложив его к дверце шкафа.

Я постучала в разных местах.

– Звук всюду одинаковый, – важно сообщила Алка.

– И что это значит?

– А черт его знает! – призналась самозваная специалистка по акустике. – Думаю, твой документ за шкафом не застрял, он провалился до самого низа и лежит на полу.

– У-у, плохо дело! – пригорюнилась я. – Шкаф большой и тяжелый, да еще соединен с другими модулями стенки, всю конструкцию разом нам не сдвинуть, даже пытаться не стоит!

– Ах, Кузнецова, Кузнецова! – вздохнула бывшая отличница-медалистка. – Вспомни, что я говорила тебе на каждой контрольной по алгебре?

– Ты говорила, чтобы я не кривила шею, заглядывая в твою тетрадь, потому что у нас с тобой разные варианты, – вспомнила я.

– Я говорила: чтобы правильно решить задачу, надо сначала четко ее сформулировать! Зачем это нам двигать всю трехметровую мебельную стенку разом? Разве ты разбрасывала многочисленные документы хаотично, в стиле сеятеля, куда бог пошлет?

– Нет, – кротко ответила я. – Я бросила всего один паспорт и точно за этот шкаф.

– Значит, ограничим зону наших интересов нижней частью этого шкафа, – постановила Алка. – А в нижней части шкафа есть что?

– Ящик, – и кротко, и коротко ответила я.

– Выдвижной ящик! – уточнила Трошкина, после чего присела и резко дернула упомянутый ящик на себя.

Ящик с готовностью выкатился по направляющим. Шкаф стал похож на высоколобого интеллигента с выдвинутой челюстью питекантропа.

– Тут фиксаторы, – посетовала Алка. – Инка, помоги дернуть!

Я тоже присела, взялась за «челюсть» шкафа, и мы дружно дернули. В шкафовом нутре что-то мучительно крякнуло, и низкий выдвижной ящик со всем своим содержимым вылетел на пол.

– Вытянули репку! – воскликнула я, своевременно убрав ноги, чтобы их не придавило.

Трошкина бесцеремонно отодвинула вырванный с корнем ящик в сторону и полезла в образовавшуюся дыру, повелительно бросив:

– Посвети мне своим дегенеративным фонариком!

– Дегенеративным, прям уж! – обиделась я. – Отличный фонарик, между прочим!

– Дай сюда! – Трошкина не стала продолжать хаять осветительный прибор, вырвала его из моей руки и с головой скрылась в проеме.

Мне видна была только задняя половина подружки – подол шубы и азартно ерзающие ножки в уморительных детских сапожках с полосатыми гетрами. У Алки цыплячья лапка тридцать шестого размера, и она запросто подбирает себе обувь в «Детском мире» – там дешевле, чем в магазине для взрослых. Правда, с получением Трошкиной австралийского наследства необходимость нещадно экономить деньги у нее отпала, но соответствующая привычка осталась.

– Слышь, Кузнецова? – глухо воззвала ко мне Алка из недр шкафа.

– Что?

– Фотография в паспорте у тебя просто безобразная! Я не помню, когда это ты ходила завитая и брюнетистая, как каракулевая овца?

– В двадцать пять, когда фотку меняла, – ответила я и всерьез подумала, не обидеться ли мне на «овцу», но тут до меня дошло, что Алкин ехидный комментарий может означать только одно: подружка нашла за шкафом мой паспорт!

Дуться мне тут же расхотелось, возникло другое желание – схватить свой документ, покрыть его красную кожицу горячими поцелуями и прижать к сердцу. Трошкина забилась в шкаф, как моль на зимовку, и огорчительно медлила вылезать, поэтому я крепко взяла ее за щиколотки в детских гетрах и одним рывком выдернула наружу.

В одной руке у Алки был мой фонарик, в другой – мой же паспорт. Я отняла у нее эти важные и нужные предметы и хотела уже спрятать их в сумку, но она сказала:

– Стоп! А ящик на место запихивать мы в темноте будем, что ли? Методом ненаучного тыка?

С возвращением ящика на его законное место пришлось повозиться, он, подлый, никак не хотел заталкиваться обратно в шкаф, и мы с Трошкиной аж взмокли от усилий.

– Жарко! – объявила Алка, машинально стерев пот со лба какой-то тряпочкой, подхваченной из ящика.

– Ты утираешься носком, – сообщила я подружке.

– Могу предложить тебе второй, тоже утрешься, – парировала она.

– Я лучше платочек найду, – сказала я и с новым интересом взглянула на содержимое ящика, дотоле не привлекавшее моего внимания. – Вот это да! Неужели?

– В чем дело? – спросила Алка.

Я двумя руками торопливо вытянула невесомый сверток белого батиста, оказавшийся мужской рубашкой из превосходного тонкого полотна. На ощупь ткань была чуточку влажной, как будто ее совсем недавно достали из барабана стиральной машины с хорошим отжимом и не дали окончательно просохнуть.

– Алка, это же та самая рубашка, которая была на убитом Полуянце! – возбужденно сообщила я. – Я ее отлично запомнила, такая тонкая белая ткань в крошечных бурбонских лилиях, и оборванная верхняя пуговка на воротнике! Значит, рубашку с трупа сняли и постирали!

– Постирать ее, конечно, могли, – согласилась Алка. – Но где же, в таком случае, дырка от кинжала? Ее что, зашили?

– Гм… Действительно, где же дырка? – я внимательнейшим образом рассмотрела грудь рубашки, особенно – район кармана на левой полочке, но никаких сквозных отверстий не нашла.

И никаких швов тоже!

– Может, у Полуянца было две одинаковых рубашки? – подумав, предположила я.

– И обе с оборванными верхними пуговками? – напомнила Алка. – Думаешь, у Полуянца такой бзик – пуговки обрывать?

На всякий случай мы еще покопались в белье Ашота Гамлетовича и выяснили, что такого бзика у него не было, на других сорочках все до единой пуговицы оказались на месте.

– Вопрос «А был ли мальчик?» вновь приобретает остроту! – заметила по этому поводу Трошкина. – Был ли Полуянц убит кинжальным ударом в область грудной клетки или же это тебе примерещилось? Вообще-то, конечно, ковер мокрый…

– Трошкина, я сейчас тебя убью! Или себя! – рассердилась я. – Не морочь мне голову! К черту этого загадочного Полуянца с его кинжалом, рубашкой, ковром и прочим барахлом в ассортименте! Давай засунем проклятый бельевой ящик на место и унесем ноги из этого приюта блудного покойника, пока нас тут не застукали!

Против обыкновения, Трошкина не стала спорить. Мы удвоили усилия, затолкали ящик в брешь, частыми нервными пинками загнали его на место и покинули странную шестьдесят пятую квартиру тем же путем, каким пришли, – через балкон.

На козырек подъезда мы прыгать не стали, оборвали с одной стороны имевшуюся на балконе одинокую веревку для сушки белья и по ней спустились прямо на елочку.

– Аки херувимы! – прокомментировала Алка.

– Кто?!

– Ангелочки с крылышками, типичное украшение рождественского дерева, – объяснила она.

Елочка протестующее затрещала, недвусмысленно намекая на несоответствие габаритов ангелочков и украшенного ими дерева, и мы поспешили с нее слезть.

– Ну, что? Миссия выполнена! – гордо и радостно объявила Алка, выбравшись из заснеженной клумбы на несколько менее заснеженную улицу и отряхнув подол. – Это надо отметить!

– С меня тортик! – согласилась я.

Оживленно обсуждая вопрос выбора тортика и трогательно поддерживая друг друга на скользких участках дороги, мы с подружкой прошествовали по Белоберезовой улице до ее пересечения с какой-то другой магистралью, тоже абсолютно белой, и там поймали такси, доставившее нас сначала в кондитерскую, а потом к Алке домой.

Глава 4

Димон прилип к дивану, как мыльница на присосках к бортику ванны. Мозг его лихорадочно работал, а тело оставалось неподвижным: ноги и руки стали чугунными. На дальнем краешке сознания, не занятом широкомасштабным мыслительным процессом, Димону мерещился он сам, сидящий в такой же позе, но не на мягком домашнем диване, а на жестких тюремных нарах. Это виденье его сильно нервировало и отвлекало от дум, он очень старался от него избавиться, для чего выпил полфлакона валерьянки, но добился только того, что одна безрадостная картинка превратилась в целый комикс: Димон сидит на нарах, Димон хлебает баланду, Димон печально глядит в зарешеченное окошко, Димон гуляет по кругу в полосатой робе, крайне мало похожей на модели одежды из каталога «Гюнтер».

– Чтоб его черти взяли! – в сердцах выругался Димон в адрес этого самого каталога.

Увы, было гораздо более вероятно, что толстенный журнал с цветными картинками возьмут не черти, а оперативники, которых рано или поздно кто-нибудь вызовет в шестьдесят пятую квартиру шестого дома по Белоберезовой улице телефонным звонком с сообщением о двойном убийстве.

Димон понимал, что при таком раскладе ничего хорошего ему не светит. Между страницами каталога, опрометчиво оставленного им на месте преступления, лежал листок, на котором он собственноручно записал новый заказ. Его сделала усиленно молодящаяся дама позднего бальзаковского возраста, любезно пообщавшаяся с Димоном в квартире номер сорок того же дома. В «Гюнтере» мадам присмотрела себе прелестный девичий гарнитур: летние шортики в голубенький цветочек, маечку с крупным изображением придурковато улыбающейся пчелы и соломенную шляпку с букетиком незабудок, на каждой из которых сидела дебильная пчелка поменьше. Димон с жаром заверил мадам, что в этом оригинальном наряде она будет совершенно неотразима, и записал ФИО, адрес и телефон пожилой кокетки. Не было никаких сомнений, что она вспомнит приятного молодого человека, щедро осыпавшего ее комплиментами, и наведет сыщиков на Димона.

Да, так и будет: менты найдут на месте преступления каталог, а в нем – листок с записью данных тетки из сороковой квартиры, зададут ей пару вопросов и выйдут на Димона. Откреститься от «Гюнтера» не удастся, в приступе трудового энтузиазма он совался во все квартиры подряд, так что запомнили его в том доме многие. Димон это понимал, но не знал, что ему теперь делать.

Может, метнуться обратно и попытаться забрать свой каталог? Увы, Димон прекрасно помнил: убегая, он захлопнул наружную дверь и замок громко щелкнул. Ключа у него, разумеется, нет, а ломать чужую дверь слишком рискованно: если его за этим делом поймают, приплюсуют к убийству грабеж со взломом.

Димон никогда не умел принимать правильные решения под давлением времени и сейчас прямо-таки физически чувствовал, что с каждой секундой, проведенной в бездействии, его шансы прожить долгую жизнь на свободе неуклонно понижаются. Нехотя, с большим трудом, Димон разлучил свой зад с мягкой поверхностью дивана, обулся, оделся и вышел из квартиры.

Снегопад закончился, но машин на улице было мало. Димон долго семафорил руками на краю тротуара, пока не остановил частного извозчика. Машина, под брюхом которой налипло так много грязного снега, что она походила на кита, медленно поползла на Белоберезовую улицу.

В окнах шестьдесят пятой квартиры горел свет. Димон вздохнул и поплелся в подъезд, на ходу прикидывая, каковы шансы на то, что он ослышался и замок не защелкнулся. Димон поднялся на второй этаж и толкнул нужную дверь. Зря он надеялся на чудо: дверь была заперта. Значит, прошмыгнуть в квартиру повторно и потихоньку утащить свой каталог не удастся.

Безрезультатно потолкав невозмутимую дверь, он совершенно машинально потянулся к стучалке и начал колотить по дереву тяжелым бронзовым кольцом. Наверное, это было очень глупо – не ожидал же он, в самом деле, что кто-нибудь из покойников любезно поднимется с ковра и соизволит впустить в квартиру Димона!

Размеется, никто ему не открыл, даже не отозвался. За дверью царила самая настоящая мертвая тишина. Димон в отчаянии пару раз ударился в стену головой, это ничего не изменило, и он обессиленно опустился на извращенческий коврик с изображением смуглого педика с козлиной бородкой и густо накрашенными глазами.

Обхватив плечи руками, он раскачивался из стороны в сторону и думал, думал, думал… Единственное решение, которое он видел, Димону ужасно не нравилось, но другого выхода, похоже, не было. Он скажет, что зашел в шестьдесят пятую квартиру, чтобы предложить жильцам посмотреть каталог. Дверь была открыта, вот он и вошел. Двинулся на голоса – в комнату. Увидел работающий телевизор и два трупа на ковре. Испугался, выронил каталог, убежал из квартиры и захлопнул за собой дверь. Пришел в себя уже на улице, и то не сразу: шок, знаете ли! Такие сцены не для слабонервных, а он даже фильмы ужасов не смотрит и детективы не читает, только добрые детские сказки. В общем, как только очухался, сразу позвонил в милицию. Все. Больше он ничего не знает.

Димон вытянул из кармана сотовый телефон, набрал простенький номер из двух цифр и дрожащим голосом произнес в трубку:

– Алло, милиция? Совершено убийство! Запишите: улица Белоберезовая, дом шесть, квартира шестьдесят пять. Там два трупа.

– Кто звонит?

– Я! Я случайно зашел и увидел покойников. Приезжайте! – И он совершенно искренне добавил:

– Мне очень страшно!

Разбираться с анонимным заявителем приехал дежурный милицейский наряд. Машина с выключенной мигалкой тихо, без шума подкатила к пятому подъезду. Димон топтался на ступеньках.

– Ты, что ли, в милицию звонил? – проявив проницательность, спросил толстый дядька в милицейском тулупе, меховой воротник которого поддерживал его бульдожьи щеки не хуже бюстгальтера.

Димон с перепугу сначала замотал головой, но потом все-таки признался:

– Я, я!

– Шпрехен зи дойч? – фыркнул второй милиционер – помоложе, не толстый и не в тулупе.

– Я, я! – вспомнив школу, повторил затурканный Димон.

– Белкин, не морочь голову свидетелю! – буркнул щекастый.

– А я не свидетель, я их просто нашел! – поспешил возразить он.

– Свидетель, не морочьте нам голову! – потребовал щекастый. – Вперед!

Он подтолкнул Димона в спину, и они втроем быстро поднялись на второй этаж.

– Квартира шестьдесят пять! – констатировал «бульдог», изучив номер на двери.

Он постучал и прислушался. Постучал еще, толкнул дверь и недовольно посмотрел на Димона:

– Закрыто, что ли?

– Это я случайно захлопнул! – повинился тот.

– Что, Семеныч, ломать будем? – догадался Белкин. – Тогда я сейчас понятых организую.

– Я сам организую, – сказал щекастый. – А ты за пацаном смотри, чтобы не сдернул в разгар событий. Знаю я нынешнюю молодежь, сплошь шутники, а юмор у них дурацкий.

Ворча что-то нелестное в адрес младого поколения, он двинулся по лестничной площадке и поочередно стучал в каждую дверь, но ни одна из них не открылась, хотя в шестьдесят восьмой квартире – Димон ясно видел – кто-то надолго приложился к глазку. Сердитый Семеныч сменил адресную аудиторию и начал ругать безразличных ко всему обывателей, которым по барабану, есть по соседству трупы или трупов нету. Ругался он громко, и был услышан, на что, очевидно, и рассчитывал.

– Никак, убили кого? – вопросил из-за двери шестьдесят восьмой квартиры басовитый голос с сочными вампирскими нотками.

Один за другим щелкнули три замка, зазвенела цепочка, дверь открылась.

– Уж не Ашотку ли убили? – поинтересовалась толстая бабка в затрапезном махровом халате с чужого плеча.

Кроме халата, обметающего подолом пол, на ней были очки с огромными круглыми стеклами и одинокая бигудина на месте предполагаемой челки. Бигудина была здоровенная, как банка из-под пепси, и затеняла бабкину физиономию на манер козырька. Виден был главным образом длинный вялый рот, углы которого круто загибались вниз – очевидно, под тяжестью двух больших волосатых бородавок, расположенных поразительно симметрично. Судя по бигудине, бабка еще не изжила в себе кокетство, хотя хороша была примерно так же, как престарелая родственница Царевны-лягушки по земноводной линии.

– Стойте здесь, гражданка, вы нам понадобитесь, – сказал старухе-лягухе строгий Семеныч, удаляясь на первый этаж.

– Нипочем не уйду! – пообещала бабка, настырно разглядывая сквозь окуляры потерянного Димона. – А ты, милок, кто будешь?

Он предпочел притвориться, будто не услышал вопроса.

– Вот от таких молодых да нахальных все беды! – заявила на это старуха-лягуха. – Ашотка, дурак, с приличными людями знаться не хотел, ну, так ему и надо!

– Вы это, гражданочка, о чем? – заинтересовался Белкин. – Вы в курсе, что с соседом вашим приключилось?

– Знать не знаю, вот те крест! – Бабка размашисто перекрестилась и снова вылупилась на Димона. – А только что бы там с Ашоткой ни приключилось, он это заслужил! Невежливый мужик, невнимательный: с праздником не поздравит, за солью не зайдет, сумку с картошкой даме поднести – не дождешься…

С нижнего этажа с топотом примчались щекастый Семеныч и дородная молодая женщина с деревянной лопаточкой в руке.

– Что тут у вас, давайте побыстрее, у меня котлеты жарятся, – попросила молодайка.

Очевидно, судьба котлет была милиционерам не безразлична, потому что просьбу черноокой гражданочки они уважили и перешли к решительным действиям. С третьего этажа на подмогу представителям правоохранительных органов был вызван мужик с топором, и с его помощью удалось справиться с несговорчивой дверью шестьдесят пятой квартиры.

– Хорошо, всего один английский замок защелкнулся! – сказал сноровистый дядька с топором. – Тут ведь еще два замка, засов и стальные штыри растопыркой в косяк!

– Хорошо, – согласился Семеныч и отчего-то посмотрел на Димона.

Ему сразу стало совсем нехорошо, и он не пошел на экскурсию в открытую квартиру вместе со всей делегацией, остался на лестничной площадке в компании бдительного Белкина.

Из квартиры послышались охи-вздохи. Громче всех пыхтела старуха-лягуха, ее притворно горестное кваканье разносилось на весь подъезд.

– Что, Семеныч, есть такое дело? – крикнул с порога понятливый Белкин.

– Есть.

– Пойдем, приятель, – Белкин крепко ухватил деморализованного Димона повыше локтя и увлек в квартиру.

Димон не сопротивлялся, но глаза малодушно закрыл. К счастью, Белкин привел его не в комнату, а в кухню. Тут Димон еще не был, поэтому не без интереса осмотрелся. Интересовало его главным образом одно: нет ли в пищеблоке еще каких-нибудь убиенных граждан и гражданок. Их там не было, и Димон в относительном спокойствии сел на табурет – дожидаться приезда опергруппы.

Серьезные деловитые мужчины наводнили квартиру минут через двадцать. За это время Димон успел три раза рассказать свою историю скучающему Белкину и отшлифовал рассказ, как театральный монолог. Лысоватый мужик из числа вновь прибывших уединился с ним на кухне, отпустив с миром Белкина, и с готовностью принял на себя роль публики. В первый раз он выслушал Димона, не перебивая, и попросил повторить сказанное на бис. Тот повторил, попутно отвечая на вопросы. Лысоватый слушал и кивал, так что Димон приободрился и начал всерьез надеяться, что все обойдется.

Как бы не так!

– Давайте, гражданин Касаточкин Дмитрий Иванович, подытожим сказанное вами, – задушевно предложил лысоватый. – Итак, вы вошли в эту квартиру с целью предложить ее обитателям полистать каталог одежды. Однако заняться этим милым делом было некому. Вы увидели два мертвых тела, мужское и женское. Смуглый мужчина в белой рубашке и черных брюках лежал на залитом кровью ковре, и в груди его торчал кинжал. Красивая молодая женщина в пальто с капюшоном лежала тоже, там же, так же, но без кинжала. Так?

– Так! – кивнул Димон, радуясь достигнутому взаимопониманию.

– Не так! – тихо, душевно, с сожалением возразил лысоватый. – У нас тут не два трупа, а всего один. Он, правда, смуглый и мужского пола, но не в брюках и рубашке, а в спортивном костюме, и убит не кинжалом, а ударом тяжелого тупого предмета по голове.

– Кажется, я адресом ошибся! – глупо пробормотал Димон и привстал с табурета, словно собираясь бежать, искать в окрестностях квартиру с двумя трупами, подходящими под его описание.

– Сидеть! – крикнул лысоватый. – Удар по голове жертвы нанесен толстым журналом в самодельной фанерной обложке.

Димон рухнул на табурет. Крепкую фанерку к каталогу «Гюнтер» он приспособил самолично, чтобы журнал не мялся и не терял форму. Лысоватый печально посмотрел на Димона и снова заговорил тихо, ласково:

– А теперь, Дмитрий Иванович, расскажите честно, как и почему вы убили гражданина Ашота Гамлетовича Полуянца?

Глава 5

Тортик был чудесный: бисквитные коржи в меру пропитаны ликером, сливки взбиты в крепкую пышную пену, фрукты в прослойке восхитительно свежи.

– У-м-м-м! – промычала я, облизывая пальцы после второго куска и уже косясь на третий.

– Тебе ш рожовым шветощком или ш беленьким? – с набитым ртом прошамкала Трошкина, в очередной раз занося нож над ополовиненным тортом.

Я задумалась, обстоятельно сравнивая достоинства розового и беленького цветочков, и немного замешкалась с ответом, поэтому Алка рассудила по-своему:

– И ш тем, и ш другим!

С этими словами подружка старательно выпилила из торта кусочек в форме большой буквы «г» – эта загогулина позволила захватить сразу два розана.

– Спасибо, дорогая! – с признательностью сказала я, принимая сладкий кус. – И за тортик, и вообще!

– Пользуйся моей добротой! – важно ответствовала Трошкина и отхватила себе немалый ломоть сразу с тремя цветочками.

– Чин-чин!

Мы звонко чокнулись серебряными ложечками и уже приготовились погрузить их в нежную бисквитную плоть тортика, когда в прихожей запел звонок.

– Кто это так некстати? – заволновалась Алка, покосившись на торт, которого осталось уже не так много, чтобы с кем-то делиться.

Она положила ложечку и убежала в прихожую. Я услышала щелчок замка, а потом умиленный голос подружки:

– Ой, кто это к нам пришел, такой миленький, хорошенький, ушастенький!

– Чебурашка, что ли? – вслух задумалась я.

– Сама ты Чебурашка! – ответил, входя в кухню, Денис Кулебякин – мой любимый эксперт-криминалист.

– Миленький, ты вроде не такой уж ушастенький? – удивилась я.

Тут из-под ног Дениса в кухню прошмыгнул, спасаясь от Алкиных слюнявых нежностей, бассет-хаунд Барклай. При виде высящихся на столе руин торта и пес, и его хозяин сделали стойку.

– Что празднуем?

Денис потер руки и всем своим видом дал понять, что готов разделить наше веселье независимо от его повода.

– Празднуем Инкину амнистию! – брякнула Трошкина.

Я посмотрела на нее большими и пугающе горящими глазами собачки из сказки «Огниво», и Алка осеклась – с опозданием смекнула, что сказала что-то не то.

– Меня сегодня пораньше отпустили с работы, чем не амнистия? – выкручиваясь, соврала я.

– И это все? – не поверил Денис, проявляя профессиональное недоверие к свидетельским показаниям.

– Нет, это не все! Еще я сегодня очень удачно упала, ты пощупай, какая шишка! – напрашиваясь на сочувствие, я подставила милому свой припухший затылок.

Он послушно пощупал шишку и удивился:

– И это ты называешь – удачно упала?

– Конечно! Кто упал неудачно, те в травматологии лежат, – беспечно ответила я.

– А ты не только не лежишь, но даже не сидишь! – с намеком подмигнула мне Алка.

Ее так и тянуло проболтаться Денису о наших полукриминальных приключениях, но этого нельзя было делать. Если Кулебякину рассказать, как мы незваными-непрошеными ходили в гости к предполагаемому покойнику Ашоту Гамлетовичу Полуянцу, он переполошится, начнет выяснять, что к чему, разовьет бурную деятельность, а нас с Трошкиной на все время выяснения и развития посадит под замок. И хорошо еще, если дело ограничится только домашним арестом!

– Что значит – ты не сидишь? – Денис уцепился за Алкины глупые слова и уставился на меня с удвоенным подозрением.

Я тут же приподнялась с мягкого табурета и демонстративно зависла задом над его поверхностью, как вертолет над палубой авианосца:

– Не сижу, потому что мне сидеть больно! Я сегодня, когда упала, не только затылком, но еще и копчиком ударилась!

– Дай пощупать! – чрезвычайно оживился милый.

– Позже, – пообещала я.

Это заставило Дениса забыть о всяческих подозрениях.

– А кто хочет тортика? – светски спросила Алка, круто меняя тему.

Я тихо вздохнула. Тема поедания торта, конечно, была лучше темы наших вечерних похождений, но я бы предпочла поговорить о погоде, о природе, даже о футболе! Ужасно не хотелось делиться тортиком с такими знатными обжорами, как капитан Кулебякин и его верный пес.

– Я!

– Гау! – в один голос гаркнули обжоры.

– По одному маленькому кусочку, – предупредила Трошкина, выкраивая для незваных гостей пару весьма умеренных порций.

И она жалостливо добавила:

– Соседские детишки очень просили нас оставить им хоть немного лакомства.

– Детишек обижать нельзя! – поддакнула я и вытянула из-под локтя Дениса коробку с остатками тортика.

Алка быстро спрятала короб в холодильник, мы с ней заговорщицки перемигнулись и повеселели. Если вдуматься, Трошкина не соврала: мы с ней живем поблизости, и обе еще очень-очень юны душой, так что вполне сойдем за соседских крошек, страстно жаждущих лакомства.

Денис и Барклай мигом слопали угощение и в четыре глаза уставились на закрытую дверцу холодильника.

– Ну, с чем пожаловали? – отвлекая внимание Дениса от морозильного агрегата, спросила Трошкина.

Это прозвучало так, словно Алка интересовалась, принес ли он что-нибудь к чаю. Денис, вероятно, так ее и понял, потому что вопросительно глянул на Барклая. Тот сокрушенно тряхнул ушастой головой.

– Извиняюсь, что с пустыми руками, но мы вообще-то не в гости шли, – слегка сердито сказал Денис. – Мы вот эту деятельницу искали!

И он положил тяжелую руку на мое плечо.

– У тебя есть право хранить молчание и требовать адвоката! – быстро подсказала Алка.

– Я сама разберусь, без адвоката, – ответила я, стряхнув руку капитана Кулебякина.

После чего уперла собственные руки в бока и с вызовом спросила:

– В чем дело? Какие у тебя ко мне претензии?

– Гау! – укоризненно сказал Барклай, откровенно не одобряя взятый мной тон.

– А ты полегче! – предупредила я пса. – Я ведь тоже могу облаять!

– Спокойно, Барклаха, я сам разберусь! – сказал Денис, буравя меня острым взглядом.

– Вот и хорошо, разбирайтесь сами! – обрадовалась Трошкина. – Тет на тет! А мы с Баркласиком пока в комнату пойдем, посмотрим кино про собачку Бетховена.

– Гау! – с нескрываемым отвращением сказал бассет.

– Он не любит про Бетховена, – объяснил Денис. – Ему нравятся фильмы про специально обученных собак: «К-9», «Три танкиста» и еще этот немецкий телесериал про полицейскую овчарку.

– Это где псина гораздо умнее, чем ее хозяин? – не удержалась от шпильки Трошкина.

– А и правда, шли бы вы… кино смотреть! – в сердцах посоветовал ей Кулебякин.

– Нет, Алка, останься! – завелась я. – Пусть этот невоспитанный тип сформулирует свои претензии ко мне при свидетеле!

– Но, я так понимаю, дело личное? – пролепетала Трошкина.

– За личное не наказывают по служебной линии, – возразил Денис.

– Кулебякин, тебя что, разжаловали в постовые милиционеры? – зло съязвила я.

– Пока просто выговор объявили, – поиграв желваками, сообщил он. – Строгий.

– Бедненький! – посочувствовала ему добрая душа Трошкина. – А за что выговор?

– За тревожный чемоданчик, – ответил Денис и снова принялся сверлить меня недобрым взглядом.

– О! – вымолвила я и замолчала.

– Так что там с чемоданчиком? – не дождавшись продолжения, спросила Алка. – Почему он тревожный? У него какой-то такой особый вид, вызывающий тревогу? Или беспокойство порождает его содержимое?

– Тревожным называется особый, заранее укомплектованный чемоданчик, с которым обязан прибыть к месту сбора по тревоге каждый уважающий себя сотрудник огранов внутренних дел, – скучно объяснил Денис.

– Уважающие себя сотрудники органов внутренних дел держат свои тревожные чемоданчики при себе, а не в квартирах соседей, – ехидно заметила я.

– Гау! – виновато сказал Барклай.

– А ты-то тут при чем? – Алка потрепала удрученного бассета по гладкошерстной башке.

Барклай отвел глаза. Я-то знала, в чем суть непримиримого конфликта между псом капитана Кулебякина и его же тревожным чемоданчиком, но решила не конфузить Барклая.

Пес терпеть не может, когда его хозяин срывается по тревоге, нарушая распорядок жизни четвероногого друга. Свое недовольство беспокойной работой Дениса Барклай перенес на злополучный чемоданчик и всячески его третирует: то углы обгрызет, по раздерет когтями, то вообще справит на обязательный милицейский аксессуар малую собачью нужду. Когда Денису надоело регулярно тратиться на покупки новых чемоданчиков, он завел обыкновение по-свойски держать свою тревожную ручную кладь у нас. Ему так вполне удобно, по тревоге все равно приходится бежать вниз по лестнице, так что заскочить в квартиру этажом ниже – не большая проблема. Тем более что в нашем семействе люди сплошь сердобольные, даже если встревоженный Денис будит нас среди ночи, его никто не ругает, наоборот! Папуля успевает сунуть в карман служивому сверток с бутербродами, мамуля пафосно благословляет его на подвиги, а я не ленюсь подбодрить милого крепким поцелуем. В общем, до последнего времени такой расклад капитана Кулебякина вполне устраивал. За полгода мы разыгрывали этот сценарий уже трижды, в последний раз – как раз минувшей ночью, и Денис, как мне показалось, был всем доволен.

Я повторила последнее соображение вслух, и милый кивнул:

– Я-то был доволен, а вот генерал – нет.

– Какой генерал? – нахмурилась я.

Поднятый по тревоге Денис заскочил к нам в пятом часу утра. Я до (и после) того момента крепко спала, ритуальный поцелуй герою влепила с закрытыми глазами и потому не видела, был ли Кулебякин один. Может, с ним вместе приходил какой-нибудь генерал, который обиделся, что его никто не вдохновил на подвиг пламенным лобзаньем?

– Очень строгий генерал из высокой комиссии, – сказал Денис. – Он собственноручно проверял тревожные чемоданчики личного состава краевого ГУВД.

– Что, перетряхивал весь ваш багаж, как украинский таможенник? – Алка неуместно восхитилась неленивым генералом.

– Нет, он перетряхнул только пять чемоданчиков, – ответил Денис. – Один из них был мой.

– Так он вошел в топ-пятерку хит-парада! – хихикнула я. – Ты должен гордиться!

– Я бы и гордился, если бы кто-то не похозяйничал в моем чемоданчике! – Кулебякин рассердился. – Колись, Инка, куда делись мои сухари? Два кило хлебных сухарей, обязательных по описи!

– Сухари в большом количестве зачем-то понадобились папуле, что-то такое он готовил – то ли сухарный пирог «Владимирский централ», то ли хлебную бабу по-тагански, я уже не помню, – ответила я. – Но мы же возместили тебе ущерб, так?

– По правилам в тревожном чемоданчике должен находиться личный запас продовольствия, – объяснил Денис специально для Трошкиной. – Два килограмма хлебных сухарей, банка мясосодержащих консервов, банка растительносодержащих…

– Растительносодержащих! – эхом откликнулась восхищенная милицейской терминологией Трошкина.

– Слушай, вообще-то Зяма предлагал насушить для тебя черных корок, но из одной буханки хлеба получается всего четыреста граммов сухарей! Чтобы получить два кило сухого милицейского корма, надо засушить аж пять хлебных кирпичей! Я поступила гораздо проще и купила для тебя в супермаркете «Мегаполис» два кило прекрасных готовых сухариков! – рассвирепела я. – Чем ты недоволен?!

– Тем, что это ванильные сухарики с изюмом и цукатами «Наслаждение»! – гаркнул Денис.

– Неуставная пища! – смекнула хихикающая Алка.

– Что ты имеешь против моего «Наслаждения»? – ледяным тоном поинтересовалась я.

Капитан Кулебякин пошел пятнами, уподобившись окрасом своему четвероногому другу.

– А чашка? – оставив в покое злосчастные сухари, сиплым шепотом спросил он. – Ты какую чашку мне положила?

– Твою любимую, с зайчиком!

Денис страдальчески вздохнул:

– Чашкой на языке протокола называется миска! Тарелка, а не кружка! При виде твоей чашки с зайчиком генерал сам посерел и перекосился! И уж совсем добил его мой новый комплект белья.

– Ты что, свое ему положила? – в голос захохотала Трошкина. – Кружевной гарнитур «Анжелика»?

– Зачем свое? Зямино, – с достоинством ответила я. – Выбрала самый простенький комплект, наименее выпендрежный, а Денискино суровое армейское исподнее постирала, потому что это негигиенично – по два месяца держать трусы в одном чемодане с сухарями!

– Сиреневая майка и боксеры с парчовым фиговым листом на ширинке – это самый простенький комплект?! – не поверил Денис.

– Где уж менту понять дизайнера! – огрызнулась я.

Денис широко открыл рот – то ли изумился моему хамству, то ли сам приготовился нахамить, но назревающий скандал прервал звонок моего мобильника. А мне уже так хотелось полаяться, что я позаимствовала реплику у Барклая и гаркнула в трубку:

– Гау!

– Гау ду ю ду? – после секундной заминки отозвался незнакомый мужской голос.

– Велл, – буркнула я. – Хау а ю?

– Чего она хавает? – вполголоса переспросил у Трошкиной злой Денис.

Алка вместо ответа на всякий случай загородила собой холодильник.

– Велл, – сказал англоязычный незнакомец.

– Ху ар ю? – спросила я.

– И еще матерится! – шепотом возмутился Денис.

– Я этот… как сказать, не знаю… этот самый, клиент! – незнакомец перешел с плохого английского на скверный русский.

– Слушайте, уважаемый, я в такое время делами не занимаюсь! – более или менее вежливо сказала я, мысленно послав пару ругательств в адрес Бронича, который вечно пытается навязать мне сверхурочную работу.

– Но мне вас порекомендовали, мне сказали…

– Я знаю, что вам сказали! – перебила я, устало вздохнув. – Вам сказали, что я лучший работник нашей фирмы, суперспециалист, профи высочайшего класса и потрясающей работоспособности. В принципе все это правда, но сейчас мне решительно не до вас!

– Извините, гражданин, девушка занята! – вырвав у меня трубку, грозным басом сказал Денис.

– Гау! – подтвердил бассет.

Я молча выдернула мобильник из руки милого и снова поднесла трубку к уху.

– Ах, даже так? – ошарашенно молвил незнакомец. – Ну, тогда, конечно…

– Перезвоните мне, пожалуйста, как-нибудь в другой раз! – быстро и по возможности любезно сказала я, чтобы отфутболенный клиент не вздумал нажаловаться Броничу. – Желательно, в рабочее время! Спасибо, до свиданья.

Я выключила трубку, сунула ее в карман и грозно уставилась на Кулебякина:

– Ну, продолжим?

– Продолжим! – резко кивнул Денис. – Что ты там сказала про тупого мента, который в подметки не годится дизайнерам?

– Ребята, ребята, не надо ссориться! – воззвала Трошкина. – Давайте лучше еще по кусочку тортика скушаем!

– Гау! – поддержал инициативу Барклай.

– Нет, спасибо! – горько сказала я. – В обществе некоторых из нас мне кусок поперек горла станет!

– А мне – нет! – нахально ответил Денис, протягивая Трошкиной свою пустую тарелку.

Алка виновато посмотрела на меня и вынужденно открыла холодильник. Я поняла, что сладкого мне больше не достанется, и огорчилась до слез.

– Ах, так! – жалко шмыгнув носом, сказала я. – Тогда я еще вот что скажу тебе напоследок, беспардонный пожиратель чужих тортов: я думаю, что ты еще не готов влиться в нашу дружную семью талантливых творческих интеллигентов! Бон аппетит!

Швырнув в Кулебякина скомканной салфеткой, я развернулась и вихрем вылетела из квартиры подруги.

– Ну и пусть он сожрет весь торт! – обиженно приговаривала я, взбегая вверх по лестнице. – И еще тарелку вылижет! Может даже коробку сожрать, мне не жалко!

Зяма, открывший дверь как раз на моих последних словах, безмятежно поинтересовался:

– Кому назначена такая оригинальная диета?

– Бякину-Кулебякину! – сердито ответила я и влетела в свою комнату, громко хлопнув дверью.

В коридоре за ней сразу же послышалось шуршание, стук подошв и обеспокоенные тихие голоса. Очевидно, любящие родственники встревожились моим состоянием и срочно сбежались на семейный совет. Я бухнулась на диванчик, накрыла голову декоративной подушкой в виде болонки, которую переехал дорожный каток, и принялась шумно оплакивать свою жизнь. Она в данный момент казалась мне такой собачьей, что Барклаю и не снилась.

– Тук-тук-тук! – послышалось через пару минут.

– Оставьте меня в покое! – плаксиво выкрикнула я, высунувшись из-под кудрявого собачьего хвоста.

– Обязательно! – ласково пообещал папуля. – Только сначала ты должна попробовать мой новый десерт, я очень беспокоюсь, не многовато ли в нем кокосового ликера, потому что он может перебить тонкий аромат пломбира с питахойей, а кто мне укажет на эту ошибку, если не ты?

Я подняла подушку-собаку на макушку, как треуголку, и нарочито безразлично посмотрела на сервировочный столик, который папуля уже подкатил к моему дивану.

– Откровенно говоря, Зяма в сладких блюдах совершенно не разбирается! – с сокрушенным вздохом доверительно поведал папуля. – А на мамулю в качестве добросовестного дегустатора сегодня рассчитывать нельзя, потому что она днем подписала контракт с радийщиками на трансляцию аудиоверсии ее нового романа и по этому поводу выпила немного лишку. Представляешь, безжалостно опалила вкусовые пупырышки водкой!

– Ладно, так и быть, я помогу тебе, – мужественно поборов свое горе, сказала я и придвинула поближе тарелку с десертом.

– Отлично! – обрадовался папуля и заговорщицки подмигнул в сторону двери, за которой слышалось сдвоенное сопение Зямы и мамули.

Порцию заботливый папочка выдал мне отнюдь не дегустационную, принес десерт в глубокой суповой тарелке, по версии капитана Бякина-Кулебякина – чашке. Гора пломбира в разливанном море ликерной подливы напоминала собой атолл. Когда я подобрала со дна тарелки остатки подтаявшего мороженого и облизала ложечку, настроение мое существенно улучшилось.

Папуля к этому времени беззвучно испарился. Я облизнулась, положила чистую ложку в пустую тарелку, откинулась на спинку дивана и уютно сложила руки на животе.

Тихо скрипнула дверь. Я неохотно разлепила самосклеивающиеся ресницы и встретила насмешливый взгляд старшего братца.

– Полегчало? – весело спросил Зяма.

По моему лицу, очевидно, было видно, что полегчало, и даже очень, потому что он сказал:

– Папулина кулинарная терапия – это что-то! Тебе всегда помогает.

– Ага, мертвого поднимет! Тебе, я знаю, особенно по нутру папулин фирменный коктейль «Доброе утро» из пепси с огуречным рассолом, – согласилась я, жестом приглашая брата войти.

– Нет, уж лучше вы к нам! – Зяма помотал лохматой головой и поманил меня пальцем. – Пойдем ко мне, предметно поговорим о работе.

– Может, не надо? – заныла я, чувствуя, что благотворного влияния папулиного лечебного десерта на предметный разговор о работе может и не хватить.

Однако Зяма был непреклонен, и пришлось подчиниться.

Общая работа у нас с братцем появилась совсем недавно, и не в последнюю очередь – моими собственными стараниями. Богатый корпоративный клиент – теплокоммуникационная компания «Ярило» – заказал нашему рекламному агентству организовать новогоднюю вечеринку в нетрадиционном для этого праздника знойном южноамериканском стиле. Наверное, высокопоставленные яриловские дамы насмотрелись бразильских сериалов, вот и потянуло их на экзотику. А может, ярильцам захотелось оправдать свое солнечное название и жаркий профиль работы. Так или иначе, но хотели они странного. Бронич, не зная, как угодить важному клиенту, схватился сначала за голову, а потом за бумажник и пообещал приличную премию тому, кто сумеет предложить заказчику подходящий сценарий.

Каюсь, я сжульничала, призвала на помощь мамулю, и наша маститая писательница за одну ночь сбацала совершенно потрясающий сценарий – полуфабрикатную смесь из бразильских и мексиканских сериалов, романов Майн Рида, бессмертного произведения Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», «Хижины дяди Тома», голливудских фильмов про Зорро с Бандерасом в главной роли, научно-популярного кино «Тайны ацтеков и майя» и зажигательных гитарных переборов в исполнении Дедюли. Бронич, ознакомившись с этим шедевром, назвал его – цитирую – «бредом сивого мустанга», но корпоративный заказчик пришел в неописуемый восторг и всеми руками своего большого и дружного коллектива проголосовал за скорейшую реализацию гениального сценария.

Бронич приободрился и раскошелился на премию, которую мы с мамулей сначала честно поделили, а потом снова сложили вместе, чтобы купить папуле на день рождения роскошный набор для специй из двадцати четырех предметов, сверкающих какой-то особой сталью. Он был очень доволен и сразу же приготовил плов по рецепту собственного сочинения – как раз с двадцатью четырьмя специями. Блюдо оказалось неожиданно вкусным, и все было хорошо, пока мы в «МБС» не приступили к воплощению общего бреда мамули и ее сивого мустанга-пегаса в жизнь.

Тут на каждом шагу начались сложности, и, поскольку всю работу по праву автора курировала я, решать организационные проблемы приходилось тоже мне. Я и решала, как умела – активно используя полезные родственные связи. Например, декорировать актовый зал «Ярилы» для оригинальной вечеринки я пригласила молодого талантливого дизайнера по интерьеру Казимира Кузнецова, то есть своего собственного любимого братца. Зяма согласился оказать помощь отнюдь не бескорыстно, в смете я вывела дизайнерскую работу отдельной строкой и выбила из Бронича соответствующее финансирование. Таким образом, наши с Зямой братско-сестринские отношения приобрели новую окраску. Теперь я выступала как работодатель, а Зяма – как наемный работник. Наконец-то незначительная разница в возрасте, составлявшая вечное преимущество Зямы надо мной, стала абсолютно нечувствительной!

Мысль об этом подтолкнула меня к тому, чтобы в «предметном разговоре о работе» взять начальственный тон, но едва я важно вопросила:

– Ну, уважаемый Казимир Борисович, как продвигается ваша работа? – как простенький деревянный стул, на который я без приглашения уселась, войдя в Зямину светлицу, сам собой сложился и уронил меня на пол.

Уважаемый Казимир Борисович злорадно захохотал и нравоучительно сказал, что некоторым темным личностям следует с большим уважением относиться к искусству. Мол, нечего было присаживаться на мольберт художника!

– Я не знала, что это мольберт! – оправдываясь, сердито сказала я.

– То есть? – удивился Зяма. – По-моему, количество предметов, с которыми можно перепутать самый обыкновенный мольберт, крайне ограничено!

– Тьфу ты! – Я поднялась с экстравагантного и очень неуютного веревочного коврика с вплетенными в суровую ткань деревянными шипами и бусинами и объяснила:

– Именно потому, что этот мольберт выглядел как мольберт, я подумала, что это стул!

Зяма, забавляясь моей логикой, молча выгнул дугами красивые брови.

– У тебя же все не как у людей! Пуфик похож на напольную лампу, лампа – на аквариум, кресло – на термитник! В комнате не мебель, а сплошь артефакты! – Я перевела дух и несколько более спокойно спросила: – Можно, я сяду на твое ложе?

– А его ты наверняка опознаешь?

– Думаю, за исключением пола, это должна быть самая большая горизонтальная поверхность в комнате, ты же у нас не карлик! – Я слегка польстила братцу, чтобы он перестал меня третировать.

– Присаживайся! – Зяма поправил покрывало из разноцветных меховых лоскутов.

Судя по всему, ради создания этого пледа пожертвовали своими жизнями не менее шести сотен хомячков, посмертно омытых стойкими анилиновыми красителями.

Я присела на краешек этой братской могилы мелких декоративных грызунов и куда более кротко, чем минуту назад, поинтересовалась:

– Так что с твоей работой, Зяма?

– Хочу посоветоваться по поводу афиши, – сказал братец, взлохматив прическу пятерней. – Клиент желает, чтобы на ней была изображена красивая девушка в бальном наряде с этническими элементами, рождественская ель в праздничном убранстве и еще имелись легкий намек на стиль милитари и скрытая игривость.

– Это как? – озадачилась я.

– Я бы предложил вот такую раскладочку! – Зяма поднял с пола обрушенный мной мольберт и развернул его лицом, чтобы я могла видеть цветной эскиз. – Как тебе?

– Обалдеть! – совершенно искренне сказала я.

– Тебе так сильно нравится – или совсем наоборот? – слегка заволновался автор.

– Я еще не поняла, – честно призналась я. – Но уже обалдела! Слушай, Зямка, эта мулатка в парчовом платье с кринолином и с полосатым пончо на напудренных плечах смотрится просто отпадно! Кто тебе позировал?

– Из головы нарисовал.

– Да-а-а… С головой тебе надо что-то делать! – заявила я. – Фантазия бурная, как кипящий суп! Я не поняла, зачем ты нарисовал на заднем плане, под елочкой, шесть ног в одинаковых ботфортах со шпорами? Это у тебя кто там, три бойцовых кота в сапогах?

– Это у меня легкий намек на стиль милитари! – немного обиженно пояснил Зяма.

– То есть по идее за елочкой прячется гусарский полк, да?

– Возможно. – Зяма с легким сомнением посмотрел на свой эскиз.

– Ладно, пусть. Но зачем в таком случае ты накрыл еловыми лапами и кудрявой головой мексиканской принцессы добрую половину заголовка? – спросила я, с трудом разгадывая получившийся в результате ребус. – Что тут написано?

От заголовка в пару строк остались только огрызки слов: «Весел…олком укра… елку!

– Разве не понятно? Тут написано: «Весело и с толком украшаем елку!» – объяснил Зяма. – Попрошу без критики, фраза согласована с клиентом, это анонс, на празднике предполагается еще конкурс на лучшую елочную игрушку. А что?

– А то, что все эти многочисленные ноги в армейских сапогах, подбирающиеся все ближе и ближе к празднично раздетой красотке, наводят меня на определенные мысли! Я лично с такой картинкой прочитала бы заголовок совсем по-другому!

– Как, например? – по-детски заинтересовался Зяма.

– А например, вот так: «Весело всем полком украдем мы телку!»

– Так это же просто замечательно! Отлично! – неожиданно обрадовался братец. – Значит, и желательная клиенту скрытая игривость у нас тут тоже имеется! Спасибо, Дюха, больше у меня к тебе вопросов нет!

С этими словами Зяма снова развернул мольберт лицом к стене и с самым довольным видом рухнул на свое хомячье покрывало. Руки он забросил за голову, глаза прикрыл, а длинный рот растянул в коварной улыбке. Мне подумалось, что так улыбаться могли бы владельцы кавалерийских сапог, замышляющие похищение ничего не подозревающей рабыни Изауры в пончо и парче.

– Что, это все? – слегка разочарованно протянула я. – Ну, ладно, пойду к себе…

Я уже настроилась на конструктивную беседу по существу вопроса и теперь не могла переключиться с деловой тематики на что-нибудь более камерное. Прямо-таки хотелось еще немного поработать! Таким образом, второй телефонный звонок настойчивого англоговорящего господина неожиданно пришелся кстати.

– Гуд монинг! – ласково проворковал он мне в ушко. – Это я, новый клиент, я вам звонил некоторое время назад, но вы были заняты. Извините, что снова беспокою так скоро, не даю вам отдохнуть…

– Ладно, я уже освободилась, – великодушно сообщила я. – Говорите, что там у вас?

– У меня? Э-э-э… Такая маленькая частная вечеринка! Очень камерная…

– Когда? – Я не давала мямле договорить, торопясь уяснить себе суть нового заказа.

– Сегодня, если вы позволите!

– Сегодня?! – я бросила быстрый взгляд на часы.

Десятый час вечера, понятно, почему Бронич дал этому рохле номер моего сотового – заказ явно горящий. Впрочем, с моим опытом и знанием нужных людей организовать маленькую частную вечеринку можно и за полчаса, главное в этом вопросе – четко уяснить себе, чего хочет клиент. Как говорит Трошкина, чтобы быстро и правильно решить задачу, надо сначала ее точно сформулировать. А вот для уточнения формулировки одного телефонного разговора с заказчиком недостаточно, придется срочно мчаться на место предстоящего празднования и командовать парадом уже оттуда. Ну, что же, это будет стоить клиенту особых денег!

– За срочность оплата по двойному тарифу, вы в курсе? – деловито спросила я.

– Ничего, я заплачу сколько нужно, – пообещал клиент.

– И, как вы понимаете, наличными!

– Само собой!

Я сразу же прониклась к новому заказчику искренней симпатией и преисполнилась трудового энтузиазма. Глядишь, быстренько подзаработаю деньжат и смогу купить не только кенгуриную сумку Трошкиной, но и подходящие к ней сапожки!

– Как вас зовут? – спросила я этого приятно платежеспособного и нежадного клиента.

– Андрей Аркадьевич.

– А я Инна. Когда я вам нужна?

– Можно прямо сейчас?

– А куда ехать?

Я выяснила адрес, снова взглянула на часы, прикидывая, сколько времени займет поездка на такси с учетом нелетной погоды, и сказала:

– Буду у вас минут через сорок, ждите!

Следующим звонком я вызвала такси и стала собираться к выходу.

Глава 6

Для экстренной сверхурочной работы я оделась так, чтобы выглядеть достаточно прилично и при этом чувствовать себя комфортно, ведь непогоду и транспортную проблему сбрасывать со счетов не стоило. Темно-коричневые вельветовые бриджи, заправленные в мягкие замшевые сапоги с темной кроличьей опушкой, шоколадного цвета шерстяной свитер с высоким воротом, короткая дубленая курточка на меху, мягкая фетровая шляпа и знаменитая Алкина кенгуриная сумка на длинном ремне составили ансамбль, стройность которого оценил даже наш домашний дизайнер. Зяма, встретившийся в коридоре, окинул меня заинтересованным взором и насмешливо спросил:

– Никак, индейцы вышли на тропу войны?

– Скальпирую! – пригрозила я, но он уже отпрыгнул с моего пути.

Братишке не составило труда предугадать мою реакцию на его ехидную реплику. Всю свою сознательную жизнь я страдаю от того, что меня в лицо и за глаза называют Индуской, Индейкой, Индюшкой и так далее. Неудачная брюнетистая фотография, которая не приглянулась Трошкиной, не самый большой недостаток моего основного гражданского документа. Скверный снимок – сущая ерунда по сравнению с записью в графе ФИО: по паспорту я зовусь Индией Борисовной!

Зяма никогда не ленился меня дразнить, и в детстве я обижалась на него до слез, пока мамуля потихоньку не подсказала, что братишка просто завидует. У него ведь нет и никогда не будет одноименного океана и большой страны-тезки! С тех пор я придумала, куда отправлять Зяму с его дурацкими шуточками по поводу Индии, и уже лет двадцать посылаю его по одному и тому же адресу: в Казимирляндию! Мне представляется, что такое название могло бы носить заштатное карликовое княжество в глухом закоулке Европы. Самое подходящее место для незначительного человечка вроде нашего доморощенного остряка.

– Мою бледнолицую сестру призывает Великий Дух Маниту? – не на шутку разошелся тем временем доморощенный остряк. – А не поздновато ли?

Зяма с намеком посмотрел на свои наручные часы.

– Не позновато, ты еще вполне успеешь на вечерний дилижанс в Казимирляндию! – огрызнулась я.

Братец сразу же стушевался и ушел в кухню. Натягивая в прихожей перчатки, я слышала, как он хлопает дверцей холодильника и гремит тарелками – не иначе спешит подкрепиться перед отправкой в свой зачуханный Зяминфельд.

Злорадно улыбаясь, я вышла из квартиры и, решив не дожидаться прибытия невыносимо медлительного лифта, весело побежала вниз по ступенькам.

– Ой! – испуганно воскликнула Трошкина, неспешно поднимавшаяся навстречу мне с пустым мусорным ведром. – Кузнецова, это ты, что ли? Напугала меня! Куда это ты на ночь глядя?

– Меня срочно вызвали на работу, – важно ответила я.

– Везет тебе! – позавидовала Алка.

Я удивленно приподняла брови. Понятно, что Трошкину, которая трудится инструктором по лечебной физкультуре в стационаре наркологического диспансера, не вызывают среди ночи подкачать бицепсы-трицепсы ходячим пациентам, но как странно, что это ее огорчает!

– Мне скучно, – честно призналась Алка. – У меня DVD-плейер сломался, а новых книжек я не купила.

Подружка помялась, переложила из одной руки в другую помойное ведро и застенчиво спросила:

– Можно я с тобой пойду?

– Отвлекать меня не будешь? – строго спросила я.

Трошкина замотала головой, как собачка, поймавшая мохнатым ухом колючку репейника. Я критично осмотрела подружку.

Выносить мусор Алка отправилась в кургузой кроличьей шубейке, из-под которой торчал подол пестрого байкового халата, в детской шапочке с помпоном, сиротских хлопчатобумажных колготах в крупную резинку и умилительных девчачьих сапожках с шерстяными гетрами. На носу у подружки зависли круглые школярские очочки в оправе из искусственной черепахи, из-под шапочки выбивались две тощие косички, в руке болталось пластмассовое ведро. Возможно, меня Алка и не будет отвлекать, но на заказчика наверняка произведет неизгладимое впечатление!

– А, ладно! – Я широко взмахнула рукой в щегольской перчатке и улыбнулась. – Скажу, что ты из нашей театральной труппы, актриса-травести! Пойдем, чудо мое, только ведерко оставь, оно тебе ни к чему, разве что к нему еще лопатка найдется и формочки для куличиков!

– Кстати, о куличиках! – оживленно защебетала Трошкина, поспешая следом за мной во двор, где уже ожидала машина такси. – Дениска-то тортик не доел, еще кусочек остался!

– А вот о нем я не желаю больше слышать ни слова! – запнувшись на полушаге, решительно объявила я.

Алка замолчала и снова заговорила уже только в такси.

– Не верю! – совсем как Станиславский, заявила она, что-то сосредоточенно обдумав. – Ты больше не желаешь слышать о тортике?! Не верю!

– Я не желаю ни слова слышать о Кулебякине, – объяснила я.

Алка сочувственно посмотрела на меня и кивнула каким-то своим мыслям. У нее в относительно недавнем прошлом тоже был один кавалер милицейского происхождения, и тоже капитан, между прочим. Они страстно любили друг друга почти две недели, уже жили вместе, но вскоре Трошкина начала жаловаться, что ее милый суров, груб, нечуток, твердолоб и деспотичен. Перечисляла, в общем, профессиональные качества типичного мента! Любовная лодка разбилась о каменную крепость милицейского характера, и с тех пор Алка не торопит меня под венец с Денисом. Помнит о своем горьком опыте.

– К черту Кулебякина, давай закроем эту тему! – попросила я.

Тему Трошкина послушно закрыла, а рот – нет, и все двадцать минут, пока мы катили по адресу нового клиента «МБС», я вынуждена была слушать Алкины неумеренные восторги по поводу сказочного зимнего пейзажа за окнами машины – девственно белого свежего снега, золотых фонарей и искрящихся сугробов. Замолчала моя словоохотливая подружка только после того, как при выходе из такси, остановившегося в досадном отдалении от золотистого фонаря, по колени провалилась в искрящийся сугроб и набрала в свои гетры по полфунта девственно-белого свежего снега. Подмоченные ноги здорово испортили Трошкиной настроение, она сразу же сделалась сердитой и озабоченной и огорошила мужчину, открывшего нам дверь по нужному адресу, неожиданным вопросом:

– У вас батареи нормально работают или как?

– Батарейки? – озадаченно повторил невысокий парень с приятным лицом, пятясь в глубь просторной прихожей под натиском мелкой Трошкиной. – А вы что, будете использовать в работе электроприборы?

– Не исключено, – веско сказала я, вдвигаясь следом за Алкой. – Добрый вечер. Кто тут Андрей Аркадьевич? Мы по его вызову, из агентства, по поводу вечеринки.

– Я понял, – сказал парень.

Он смерил меня откровенно одобрительным взглядом и рассеянно пропустил с фланга Трошкину, неудержимо рвущуюся к батареям центрального отопления.

– Андрей Аркадьевич ждет вас. Прошу!

Молодой человек помог мне снять тулупчик, подождал, пока я освобожусь от шляпы и сапог и распахнул перед нами остекленную дверь из светлого африканского дерева с вкраплениями цветной смальты. Мы прошли в большую комнату – то есть это я степенно прошла, а подмоченная Трошкина суетливо юркнула.

Помещение было квадратным, а все в нем – каким-то кубическим. Диваны и кресла, обтянутые примитивной сермяжной тканью, цветом и фактурой напоминающей древнюю льняную простыню, имели такую форму, словно их скоренько и без затей собрали из простейших деталей детского конструктора. С потолка на шнуре, подозрительно похожем на бельевую веревку, свисали осветительные приборы в виде гирлянд бумажных кубиков. Корпусная мебель была представлена низкой горкой отчетливой квадратно-гнездовой формы, и самый большой проем в ней занимал прямоугольный экран домашнего кинотеатра. На квадратном ковре, цветом и видом напоминающем линялую, в колтунах сивой шерсти болонку, стоял низкий стол – тоже квадратный, с крепкими ногами, которые заставили меня вспомнить ненавистный со школьных лет физкультурный инвентарь – «коня». На столе стояла керамическая тарелка, такая косая и кривая, словно лепивший ее гончар страдал церебральным параличом в тяжелой форме. Вид у тарелки был столь жалобный, что у меня прямо руки зачесались достать кошелек и бросить в нее пару монеток, однако внутренний голос подсказывал, что делать этого не стоит. Опыт общения с Зямой заставлял предположить, что организованное пространство данной комнаты за большие деньги создано каким-нибудь модным дизайнером.

– Не иначе эксклюзивная авторская работа! – глядя на кривобокую и помятую миску, пробормотала я.

– Что? – не расслышал наш провожатый.

– Артефакт! – громко сказала я.

– Фак, фак! – в режиме ответного приветствия весело отозвался на мои слова квадратный парень, которого я в первый момент не заметила, посчитав предметом мебели.

Я холодно посмотрела на него, и под моим взглядом невоспитанный малый быстро перестал светиться радостью непонятной и сомнительной природы, как большой китайский фонарик, не имеющий документов сертификации.

– Не обращайте внимания на нашего Тему, он простой человек и ничего не понимает в искусстве организации праздников! – иронично сказал наш провожатый.

– Гы-гы! – осклабился квадратный тип.

Эта неинтеллектуальная реплика убедила меня в том, что квадратный Тема вообще мало в чем понимает, хотя и научился элементарно материться по-английски.

– Проходите, пожалуйста, во-он в ту комнату, там вас ждет Андрей Аркадьевич!

Вежливый молодой человек указал на межкомнатную дверь, полуприкрытую затейливо смятой тканью. Рулон сурового полотна крепился над дверью на простом металлическом карнизе, очень похожем на троллейбусный поручень.

– Алка, ты со мной? – я поискала взглядом подружку и нашла ее под окном.

Трошкина озабоченно охлопывала ладошками декоративную решетку радиатора.

– Я тут останусь, – сообщила она, решительно стянула с ног сапоги и начала пристраивать их к батарее.

– О! Стриптиз! – простодушно обрадовался квадратный дурень Тема.

Я закатила глаза, толкнула дверь, декорированную домотканым миткалевым рушником, и вошла в другую комнату.

– Здравствуйте! Я из агентства, – сказала я, быстрым взглядом сканируя помещение.

Эстетика минимализма присутствовала и здесь. Складывалось впечатление, что поработавший над комнатой дизайнер вдохновлялся известным мультяшным лозунгом «Маловато будет!»: из мебели в просторном помещении имелись только передвижной столик, тумбочка и кровать, на полу лежал блеклый узловатый ковер, наверняка дорогущий, а на ковре стоял дядечка лет пятидесяти, сухощавый, желтый и улыбчивый, как китайский дипломат.

– Здравствуйте, здравствуйте! – застрекотал он, озарив меня сиянием превосходных вставных зубов. – Это я, я Андрей Аркадьевич! Прошу вас, присаживайтесь!

– Куда же это? На кровать? – Я с сомнением покосилась на единственный предмет мебели, более или менее подходящий для того, чтобы на него присесть.

– Прошу вас! – повторил Андрей Аркадьевич. – Выпьем по бокальчику за знакомство и приступим!

Он потер сухие ручки, как гимнаст, натирающий ладони канифолью. Я перевела взгляд с желтолицего заморыша на столик, украшенный симпатичным натюрмортом из горы свежих фруктов, открытой коробочки дорогих шоколадных конфет, бутылки французского вина и пары бокалов, и не очень-то вежливо сказала:

– Поберегли бы вы себя для вечеринки!

– О, не волнуйтесь, у меня хватит сил на все! – захихикал Андрей Аркадьевич. – Берите фужерчик, берите!

Бутылка была открыта заранее, и гостеприимный хозяин быстро наполнил бокалы рубиново-красным вином.

– Наше общее здоровье! – продолжая идиотски хихикать, провозгласил он. – Ну, и за знакомство, конечно!

– Меня зовут Инна, – с запозданием представилась я и пригубила рубиновое вино.

Оно оказалось очень вкусным, и я не ограничилась дегустацией, выпила все, что мне налили.

Я еще не опустила руку с бокалом, а любезный Андрей Аркадьевич с неожиданным для его возраста проворством уже проскочил под моим локтем к столику, выкопал из фруктового развала незнакомый экзотический плод, сунул его мне в свободную руку и настойчиво заворковал:

– А теперь обязательно скушайте эту ягодку, это азиатский деликатес, Глазное – Яблоко – Золотого – Дракона – Сидящего – На – Вершине – Хрустальной – Пирамиды! Чрезвычайно редкий и полезный плод, особенно рекомендуется людям вашей творческой профессии!

Я разжала кулак и не без опаски посмотрела на хваленое драконье око. По размеру и на ощупь оно было похоже на куриное яйцо, сваренное в мешочек, а на вид оказалось мутно-желтым, в багровых прожилках. Можно было подумать, что дракон при жизни злоупотреблял спиртными напитками, а хрустальная пирамида, на которой он восседал, была сложена из пустой стеклотары.

– Настоящая витаминная бомба! – продолжал уговаривать меня Андрей Аркадьевич. – Глазное Яблоко Дракона совершенно незаменимо для тех, кто активно расходует жизненную энергию! Ну же? Инна, дорогая, у вас же сверхурочная работа!

От настойчивого писка не в меру гостеприимного хозяина у меня зазвенело в ушах. Я еще раз посмотрела на чрезвычайно возбужденного Андрея Аркадьевича – он подпрыгивал на ковре, как песик, умоляющий о подачке. Я поняла, что кормление меня экзотическими фруктами входит в обязательную программу вечера, Андрей Аркадьевич явно успел спланировать нашу с ним деловую беседу и не допустит отклонения от сценария. Зато, возможно, и с организацией вечеринки особых проблем не будет, клиент, похоже, знает, чего хочет.

– Оно мытое, это ваше глазное яблоко? – сдаваясь, спросила я.

Андрей Аркадьевич часто закивал, давая понять, что у него все глазные яблоки абсолютно гигиеничны.

Я зажмурилась и решительно затолкала в рот драконий глаз.

– Жуйте, жуйте! – засуетился хозяин. – Надо тщательно разжевать, а потом запить.

Я почувствовала, что мне в ладонь толкнулся бокал, и послушно запила фрукт вином.

– Ну как? – Андрей Аркадьевич нетерпеливо ждал, когда я сообщу ему о своих впечатлениях.

– Похоже на дыню в шиповниковом сиропе, – подумав, сказала я. – Плюс легкий привкус барбариса и самая малось корицы.

Спасибо папуле, который без устали изобретает новые кулинарные рецепты, мне было с чем сравнить новые ощущения.

– Гениально! – обрадовался Андрей Аркадьевич. – Как точно вы все определили! Не зря говорят: талантливые люди талантливы во всем!

– Вы же еще не видели моих талантов! – засмеялась я, пожав плечами.

– Сейчас увижу! – уверенно заявил он и почему-то облизнулся – точь-в-точь собачонка-попрошайка, завидевшая лакомый кусочек.

Я улыбнулась шире. Глазное Яблоко Дракона, Сидящего где-то там, не упало мне в желудок, а проникло в голову и безошибочно нашло путь к чакре. Я услышала нежный хрустальный звон – это у меня над бровями открылся третий глаз, зато первые два сами собой закрылись. С одинокой, широко распахнутой чакрой во лбу я, наверное, походила на циклопа, но придурковатому Андрею Аркадьевичу странные существа, очевидно, особенно нравились, потому что он вдруг неожиданно басовито взревел:

– Кр-расавица моя! – и снизу вверх прыгнул на меня с широко разведенными руками.

За спиной у меня была низкая квадратная кровать, на нее мы и повалились. Свет люстры отскочил от желтой плеши Андрея Аркадьевича шустрым солнечным зайчиком, ударил мне прямо в открытую чакру, и я окончательно ослепла, а в следующий миг и оглохла, словно кто-то намотал мне на голову ватное одеяло.

– Что, опять?! – возмущенно вякнул мой внутренний голос – и, вместо того чтобы развить тему, потерянно булькнул, как камешек, канувший в глубокий черный омут.

Глава 7

Когда Инка ушла, в гостиной надолго воцарилось молчание. Квадратный дурень Тема, очевидно, вообще был не из разговорчивых, а более приятный молодой человек, впустивший Кузнецову и Трошкину в квартиру, немного побегав туда-сюда, куда-то запропастился.

Плотно прижимая ступни в мокрых колготках к решетке батареи, Алка сидела на полу, как кукла на капоте свадебной машины – тоже спиной к сцене и действующим лицам. Дверь, за которой скрылась Кузнецова, была плотно прикрыта, и беседы подружки с заказчиком Трошкина не слышала, но это ее не огорчало. Гораздо больше, чем секреты и тонкости Инкиной рекламно-организационной деятельности, Алку в этот момент интересовала простая и важная работа городских коммунальных служб. Трошкина находила ее неудовлетворительной, так как температура батареи центрального отопления была недостаточно высокой и ее мокрые сапоги и колготки высыхали слишком медленно. Эмоциональная Алка не скрыла своего неудовольствия этим обстоятельством, наоборот, озвучила его словами:

– Я что, всю ночь так сидеть буду?!

Эта реплика неожиданно вызвала оживление в темных массах. Квадратный дурень на диване встрепенулся и, скрипнув то ли суставами, то ли мозгами, с готовностью поддержал разговор встречным вопросом смутной формулировки:

– А ты фигли тут?

Трошкина, памятуя, что ее никто на сверхурочные работы не звал, уклончиво, но с большим достоинством ответила:

– Фигли надо!

– Ты че, тоже эта? – Тема кивнул на дверь, за которой скрылась Инка, и обидно заржал.

Трошкина поморщилась и ответила, по-прежнему стараясь придерживаться доступной собеседнику терминологии:

– Эта, эта!

На это заявление Тема отреагировал досадным недоверием:

– Гонишь?

– Почему это? – обиделась Алка.

– Не козырно! – квадратный дурень сверху вниз осмотрел босоногую Трошкину и снова убежденно повторил:

– Не, не козырно!

– Ах ты, шестерка бубновая! – обругала его Алка, зацепившись за картежную тему. – Что это тебе не козырно?

Она отклеила пятки от батареи, поднялась на ноги, встала в первую балетную позицию и царственно приспустила с плеч лохматый и зализанный кроличий тулупчик, открыв недоверчивому взгляду Темы почти совсем новый фланелевый халат, по-своему очень даже козырный. Тема не выглядел убежденным. Алка с запозданием вспомнила свою легенду и снисходительно объяснила, с двух сторон защепив пальчиками и растопырив, как кринолин, широкие полы халата:

– Это у меня театральный костюм. Я актриса в амплуа барышни-школьницы.

– Типа под девочку косишь? – квадратный дурень обрадованно и уважительно присвистнул. – Круто!

– А то! – лаконично подтвердила Трошкина, подсмыкнув сползающие колготки.

– Тоже пойдешь? – Тема кивнул на дверь, за которой с четверть часа назад скрылась Инка.

– Не, я тут, – отказалась Алка.

Она снова села на пол, заползла под занавеску, прижала ступни к обогревателю и пояснила:

– Типа на разогреве.

– А я уже! – непонятно заявил Тема, оглядев Трошкину, которая обернулась тюлевой вуалью, как робкая невестушка, неожиданно теплым взором. – Разогрелся – страсть! Слышь, как тебя? Двигай сюда!

Большой, как подборная лопата, ладонью он призывно похлопал по дивану.

– Мне и тут неплохо! – отговорилась Трошкина.

– Ну, ты приколистка! – одобрительно сказал Тема и без приглашения нырнул к ней под занавеску.

– Эй, ты чего? Убери руки, идиот! – заверещала Алка.

– Ну, чисто девочка! – восхитился Тема и бесцеремонно стиснул Трошкину в медвежьих объятиях.

– Мама! – пискнула придушенная Алка. – Нет, не мама… Инка! Кузнецова, на помощь! Караул! Милиция!

– Натурально, кричи, кричи! – благосклонно встретил ее вопли квадратный дурень.

С треском посыпались на пол пуговицы, оборванные страстным кавалером с Алкиного халата. Трошкина дико взвизгнула и рванулась в сторону. Громоздкий Тема, не выпуская ее из стального захвата, тоже перекатился на бок, и сразу же под ним что-то очень громко и болезненно затрещало.

«Мои косточки!» – в панике подумала ошалевшая от страха Трошкина.

– Не боись, не раздавлю! – угадав ее страхи, добродушно пообещал любвеобильный Тема.

Мучительный треск под ним завершился музыкальным стоном высоко под потолком, и в следующую секунду металлический карниз с оборванной занавеской рухнул вниз, прямо на голову дурню.

– Не понял? – обиженно прошептал Тема и закатил оловянные глазки под низкий лоб.

Пару секунд Алка трепыхалась, как вытащенный на берег карась, потом сумела выбраться из-под неподвижной туши дурня и отбежала сразу на пару метров. С этого расстояния она поглядела на дыры, оставшиеся в стене над окном от вырванного с корнем карниза, и с нервным смешком сказала:

– Вот это, я понимаю, кара свыше!

У нее возникло нездоровое желание мстительно попинать ногами распростертое тело Темы, но она удержалась – отчасти из благородства, но больше из опасения, что мобилизующие пинки приведут отключившегося дурня в чувство. Трошкина опасливо, вдоль стеночки, подобралась к батарее, фронтальный подход к которой основательно перегораживал павший Тема, цапнула с радиатора свои детсадовские сапожки и снова метнулась в дальний угол.

Обуваясь, она зорко посматривала на квадратную тушу под оборванной занавеской и с беспокойством думала: куда это она попала? Вернее, куда это попали они с Кузнецовой? С виду вполне приличная квартира, но порядочным девушкам сюда лучше не заглядывать!

– Ох, а где же Инка? – встревоженно прошептала Трошкина.

По идее верная подруга, заслышав ее крики, должна была влететь в гостиную с подручными дубильно-молотильными средствами и тут же вступить в борьбу за освобождение Трошкиной из плена жадных лап секусального маньяка Темы. Кстати, и еще кто-нибудь из присутствующих в квартире вполне мог бы поспешить на истошные женские крики о помощи!

– А где все? – Алка зачем-то заглянула под ближайший диван, потом подкралась к двери за миткалевой шторкой и толкнула ее.

Дверь была тугой и открылась неохотно, но без громкого протестующего скрипа. Алка успела слабо порадоваться этому обстоятельству, но тут же выяснила, что скрип двери вряд ли потревожил бы находящихся в помещении людей.

Их было двое: Инка и мелкий плешивый дядька в белой рубашке, украшенной под горлом красным бантиком, какие носят на головах щеголеватые йоркширские терьеры, в черных брюках и в блестящих туфлях. Прямо в одежде и обуви он свернулся мелким кренделем на большой кровати, уютно уткнувшись лицом в бок Кузнецовой. Она тоже валялась на кровати, однако поза ее была лишена особой грации.

Инка лежала по диагонали ложа, вытянувшись во весь рост и раскинув руки, что придавало ей большое сходство с телеграфным столбом, поваленным бурей. Однако, что именно выступило в роли необоримого природного катаклизма, Трошкина не поняла.

– Кузнецова, ты живая? – замирающим шепотом позвала она и подошла поближе.

На пути ей пришлось обогнуть низкий столик на колесиках. С него Алка прихватила пустую винную бутылку. Разумеется, не для того, чтобы при случае сдать ее в пункт приема стеклотары, хотя в былые голодные и холодные времена ей действительно случалось собирать в парке пивные бутылки. Винный сосуд с длинным горлышком, удобно поместившимся в Алкину руку, мог пригодиться как оружие ближнего боя. Трошкина, когда на нее не оказывала дурное влияние импульсивная подружка, была довольно рассудительной особой. Не уяснив себе причины, повергшей Кузнецову, Алка склонна была предполагать худшее. Например, то, что Инка и доходяга с собачьим бантом подверглись нападению злодея, который прячется где-то поблизости. На случай, если этот гад захочет приобщить к своей скромной коллекции лежачих трофеев и саму Трошкину, Алка приготовилась к обороне.

Впрочем, на нее никто не покушался. Совершенно беспрепятственно она подошла к кровати и внимательно осмотрела Кузнецову. Плешивый дядя с бантом ее ничуть не заинтересовал.

С виду Инка была цела и невредима. С легкой горечью Алка отметила, что у подружки даже все пуговицы на месте, не то что у нее, побывавшей в медвежьих лапах сексуально озабоченного дурня Темы! Дышала Кузнецова тихо, но ровно и выражение лица имела самое безмятежное. По всему было видно, что она просто спит и при этом отсматривает какой-то вполне симпатичный сон.

– Вот это наглость! – шепотом, чтобы не потревожить лежащего в соседней комнате квадратного дурня, возмутилась Трошкина. – Кузнецова, тебе больше переночевать негде, что ли? Растянулась на чужой кровати, как мачтовая сосна на лесоповале! Вставай, соня несчастная! Нашла время дрыхнуть! Надо драпать из этой подозрительной ночлежки!

Причитая, Алка бесцеремонно и грубо сотрясала плечи подруги, заставляя волноваться дорогой матрас из латекса и кокосовой койры. Эта размеренная тряска пуще прежнего укачала плешивого дядьку, который поелозил щекой по своим сложенным корабликом ладошкам, с удовлетворением пробормотал:

– Поднять паруса! – после чего подтянул поближе к нагрудному бантику тощие коленки, для увеличения парусности которых имело смысл надевать не узкие брючки, а аршинные украинские шаровары.

– М-м-м? – вопросительно промычала Инка.

– Ну, наконец-то! – обрадовалась Алка. – Хоть «м-м-м» сказала! А то лежит, как загнанная лошадь, и ни мычит ни телится!

– Мычат коровы, – слабым голосом, в котором, однако, сквозила твердая уверенность в своей правоте, промямлила Кузнецова.

– Вставай, корова! – в грубой форме потребовала Трошкина.

– Ага, – вяло согласилась Кузнецова и открыла глаза.

Секунд десять она хлопала ресницами, разглядывая подружку, а потом с интересом спросила:

– А ты кто?

– Твоя Крошечка-Хаврошечка! – гаркнула Алка. – Известная также, как Алла Трошкина!

– Трошкина-Хаврошкина! – Инка обрадовалась, села в кровати и попыталась обнять подружку, едва не смахнув при этом с ложа прикорнувшего обочь нее плешивого дядечку. – Ой, а это кто?

– Тебе лучше знать! – язвительно ответила Трошкина, вручную перемещая не в меру длинные ноги подружки ближе к краю кровати. – Спишь тут с кем попало!

– Я попрошу! – Инка обиделась и сама слезла с кровати, но зашаталась, как тонкая рябина, и Алке пришлось поднырнуть ей под руку, чтобы послужить подпоркой. – Что это со мной? Я снова в обморок упала?

– Ага! Полегла, как яровые посевы!

Трошкина, надрываясь, волокла вялую, как отварная спаржа, подружку к выходу из комнаты.

– И Андрей Аркадьевич тоже полег? – вспомнив имя-отчество плешивого сони, Инка доказала, что полностью пришла в сознание.

– Полег, как колосок под серпом! – хрипя от натуги, отозвалась Трошкина, которую разговор о коровах и лошадях крепко загнал в сельскохозяйственную тематику.

Толкаясь плечами о дверной косяк, они выбрались в гостиную, а там мутный взор Кузнецовой наткнулся на тело Темы, небрежно задрапированное оборванной занавеской.

– И этот тоже полег?! – ужаснулась непонятному Инка.

– Да! Случился массовый падеж! – отчеканила Трошкина, маневренно буксируя Кузнецову в прихожую.

Инка издала слабый булькающий вздох. Алка распознала в нем сигнал о готовности впечатлительной подружки полечь вторично и с разворота впечатала Кузнецову спиной в одежный шкаф, при этом упреждающе просвистев ей в ухо:

– Не спать! Косить!

– Кошу! – согласилась Кузнецова и очень убедительно изобразила тяжелый случай расходящегося косоглазия.

– Блин! – Трошкина прицельно уронила обмирающую подружку задом на обувную тумбу, сбив с нее телефон и лежавщий рядом блокнот.

Подбирать чужое барахло она не стала. Подпирая кренящуюся Инку собственной макушкой, Алка кое-как обула подружку в ее сапоги и выдернула из шкафа тулупчик и шляпу. Головной убор она плотно нахлобучила на бледное чело Кузнецовой, а тулупчик сгребла в охапку и таким манером вывалилась из квартиры, чувствуя себя добычливой расхитительницей гробницы Спящей красавицы.

Глава 8

Ночь была темной и прекрасной. В бархатном небе, очистившемся от снежных туч, искрились сотни звездочек, и еще тысячи сверкали на снегу. В слепящем сиянии я летела, почти не касаясь ногами земной тверди. Глазам было больно, но я так прониклась дивной красотой ночи, что зажмурилась, откашлялась и запела:

– Выхожу один я на доро-огу! Ночь темна, кремнистый путь блестит!

– Ты жива еще, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет! – вполне подходящим по размеру стихом ответил мне хорошо знакомый ехидный голос.

Он доносился у меня из-под мышки. Навыками чревовещания я не владею, поэтому с интересом скривила шею вопросительным знаком и посмотрела, кто это так кстати разделил мое увлечение классической поэзией. Оказалось – Трошкина.

– Алка! – обрадовалась я. – И ты здесь? А что ты тут делаешь?

– Тащу тебя на своем горбу! – свирепо огрызнулась подружка.

Свирепость ее была совсем не страшной и комичной. Так рычать и скалиться мог бы умильный щеночек пекинеса. Я засмеялась и добродушно спросила еще:

– А куда ты меня тащишь?

– Спросила бы лучше, почему я тебя тащу!

– Почему ты меня тащишь? – послушно спросила я.

Мне и в самом деле было интересно. В голове, насквозь простреленной лучами звездного света наподобие дуршлага, ледяными стекляшками звенел космический вакуум. Я не помнила ничего! Кроме обрывков классической поэзии, конечно. То, что я с первого взгляда узнала и вспомнила Трошкину, можно было считать чудом.

– Ты что, ничего не помнишь?

Трошкина остановилась, мои пятки ударились о твердое, и что-то крепко стукнуло меня по спине.

– Это кто тут дерется? – обиженно спросила я, пытаясь оглянуться.

Глубоко надвинутая и косо нахлобученная шляпа мешала мне увидеть, что там, за спиной.

– Это дерево, – сердито ответила Алка. – Стой спокойно!

Она вылезла из-под руки, встала передо мной, как лист перед травой, и, придерживая меня в вертикальном положении пятерней, крепко упертой в диафрагму, повторила:

– Ты совсем не помнишь, где была и что делала?

– Нет! – честно и без особого сожаления сказала я. – А где? И что?

– Ой, боженьки! – вздохнула Алка.

Она зачем-то пощупала мне лоб и сказала:

– Похоже, у тебя амнезия.

– Да лишь бы не энурез! – беззаботно засмеялась я.

Трошкина фыркнула, приставила свободную ладонь козырьком ко лбу и ищущим взором окинула искрящиеся ночные дали. Я сочла это подходящим моментом, чтобы закончить прерванный вокальный номер, и с чувством пропела:

– Ночь темна-а, пустыня внемлет богу, и звезда-а с звездою говорит!

– Точно, у нас же при себе есть телефоны! – обрадовалась Алка.

Логику ее рассуждения я не уловила, но при слове «телефон» машинально цапнула себя за бедро, где болталась сумка.

– Условные рефлексы в порядке, – одобрительно пробормотала Трошкина и тоже полезла в сумку.

Я с доброжелательным интересом следила, как она достает мобильник, подслеповато жмурясь, набирает номер и прикладывает трубку к уху. Орган слуха Алка с этой целью специально выпростала из-под вязаной шапочки. Ухо у Трошкиной было невыразимо трогательное, розовое, помятое, как подтаявшая мармеладка. Я нежно и светло улыбнулась дорогой подружке, а она в ответ скорчила зверскую морду и прошипела:

– Убила бы заразу!

– Какую? – благодушно поинтересовалась я.

И пуще прежнего растрогалась при мысли о том, какая у меня Трошкина добрячка и гуманистка. Вот, хочет бороться с заразой! Непонятно только, с какой именно. Я немного подумала и предложила:

– Давай будем бороться с заразой куриного гриппа!

– Ты, курица! – плачущим голосом воскликнула Трошкина.

И тут же сменила тон на более спокойный, сказав в трубку:

– Нет, Зяма, это я не тебе! Тебе я совсем другое хотела сказать. Вернее, спросить: ты не мог бы приехать сюда и забрать нас с твоей сестричкой?

Ответных слов Алкиного собеседника я не слышала, но имя «Зяма» мгновенно проассоциировалось у меня с образом красивого молодого мужчины, лицом очень похожего на меня. Я взволновалась: неужели у меня есть сын, да еще такой взрослый?

– Трошкина, сколько мне лет? – с беспокойством спросила я подружку, дернув ее за рукав.

Алка, занятая разговором, отбрыкнулась от меня ногой и ничего не ответила. Тогда я полезла в сумку за зеркальцем, достала пудреницу, открыла ее, придирчиво изучила свое отражение и успокоилась. С виду мне было никак не больше тридцати.

– А кто же такой этот Зяма? – задумалась я вслух.

– Сейчас познакомишься, – пообещала Трошкина.

Обещанного знакомства пришлось ждать минут пятнадцать. За это время мы с подружкой успели замерзнуть и для сугреву затеяли веселую детскую игру в ладушки.

– Ладушки, ладушки! – злобновато приговаривала Алка, ожесточенно колотя меня по ладоням. – Где были? У бабушки!

По тону ее как-то сразу чувствовалось, что бабушка, у который мы предположительно гостили, была не иначе как чертовой.

– Что ели? Кашку! Что пили? Бражку!

– Французское вино мы пили! – неожиданно вспомнила я. – Красное, очень вкусное!

– Продолжай! – заинтересовалась Трошкина.

– А ели не кашку, а какаш… То есть натуральную дрянь, – смущенно продолжила я.

– Какую именно дрянь? ЛСД? Героин? Ангельскую пыль? – Алка вцепилась в меня, как клещ.

– Откуда ты столько знаешь про наркотики? – шокировалась я.

– Ты забыла, я же в наркодиспансере работаю! Короче, дорогуша, признавайся, что за дурь тебе скормили в этой гнусной ночлежке?

– В ночлежке? – озадаченно повторила я.

– Я тебя про дурь спрашиваю! – Алка то ли случайно, то ли нарочно промахнулась и врезала ладонью мне по щеке.

В ответ на оплеуху ледяные кристаллы в моей голове протестующе зазвенели и заметались по черепу, как шайбы в хоккейной коробке. У меня возникло ощущение, что это разрозненные куски мозаики слепо тычутся друг в друга, желая собраться воедино, но не знала, чем могу такому хорошему делу помочь.

– Про дурь? – повторила я, прислушиваясь к происходящему в моей голове. – Это было яблоко…

– Отравленное? Как в пушкинской сказке про мертвую царевну? – испуганно вскинулась начитанная Трошкина.

– Это было глазное яблоко дракона, засевшего… или подсевшего?.. – я очень старалась вспомнить.

– На наркотики? – Алка упрямо гнула свою линию.

– На стеклянную горку!

– Горка – это мебель? – задумалась Трошкина.

– Мебель?

Я честно попыталась представить себе громоздкого дракона, усевшегося на небольшую мебельную стенку, и решила, что это неподходящее гнездовье для Змея Горыныча.

– Слушай, какая разница, на чем он сидит, дракон этот? – начиная сердиться, спросила я. – Да хоть на ночном горшке! Главное, у него был глаз, и я его съела.

– Ты же ненавидишь китайскую кухню! – удивилась Трошкина.

– Моя ненависть не распространяется на фрукты, – напомнила я.

– Так это был фрукт? Та бяка, которую ты стрескала?

– Определенно! – кивнула я. – Хочешь, расскажу, каков он был на вкус?

– Позже, – решила Алка, развернув оголенное ухо в сторону приближающегося автомобильного рычания. – Похоже, за нами приехали.

– Кто? – спросила я, благосклонно оглядев не новый, но вполне ухоженный «Форд», осторожно подкативший к нам по снежной целине, в которую превратилась дорога.

– Зяма, выйди, покажись! – крикнула Трошкина.

– С нами честно подружись! – тут же продолжила я бессмертными пушкинскими строками из недавно помянутой сказки про мертвую царевну.

– Коли парень ты румяный, братец будешь нам названый! – высунувшись в окошко, подхватил цитату красавец, лицом очень похожий на меня.

Это помогло мне вспомнить!

– Зяма! Брат мой! – вскричала я и, спотыкаясь, побрела к машине.

Головой вперед я забралась в салон и кулем обессиленно рухнула на заднее сиденье, предоставив в распоряжение Трошкиной кресло рядом с водителем.

– Давай скорее домой, – попросила Алка, едва забравшись в машину. – Или лучше в больницу? Даже не знаю… Инке что-то плохо.

– Та-ак! – насмешливо протянул Зяма, внимательно поглядев на меня через плечо. – Похоже, большой белый человек дал моей краснокожей сестре огненной воды?

– Сам дурак! – ответила я.

– Не так уж ей и плохо, – постановил братец. – Хамит – значит, приходит в норму! Индюха у нас знатная нахалка.

У меня было чем ответить на этот наглый поклеп, я уже и рот открыла, но тут Зяма придавил педаль газа, машина прянула вперед, и я со стуком захлопнула рот, едва не прикусив язык.

По дороге меня укачало, и в подъезд родного дома меня вновь заносили на плечах, только теперь это были крепкие плечи Зямы.

– К тебе или ко мне? – игриво спросил братец озабоченную Трошкину в лифте.

Алка успела покраснеть, пока поняла смысл этого вопроса, и я подумала: подружка-то неравнодушна к моему братцу! Впрочем, это и неудивительно. Зяма обладает поразительной способностью очаровывать всех дам в зоне видимости и слышимости, и даже глухонемые женщины не составляют исключения.

– Наверное, лучше ко мне, – обстоятельно обдумав Зямин вопрос на протяжении трех этажей, решила Алка. – К вам Инку в таком виде лучше не тащить, иначе дядя Боря и тетя Варя ужасно разволнуются.

– Ладно, – легко согласился Зяма. – Сгрузим Индюху у тебя, а родителям утром скажем, что у вас был девичник, Дюха притомилась и заночевала у подружки.

– А мое мнение никого тут не интересует? – недовольно трепыхнулась я.

– Золотые слова! – сказал Зяма.

Братец и подружка транспортировали меня в двадцать первую квартиру и уложили спать на большущем надувном матрасе, который Трошкина специально держит в своей однокомнатной квартирке на случай, если какие-нибудь гости придут с вечера и задержатся до утра.

– Полежу одну минуточку, а потом устрою вам геноцид! – сонным голосом пригрозила я своим обидчикам, поудобнее пристраивая щеку на надувной подушке.

– Видишь, ей уже гораздо лучше! – сказал на это Зяма, но не мне, а Трошкиной.

И он приятным бархатистым голосом напел мне в ушко:

– Спи, моя радость, усни! В доме погасли огни!

– Мышка уснула в углу! – тонким подголоском запищала Алка.

– Дюшка храпит на полу! – радостно солировал Зяма.

И они дуэтом закончили:

– Глазки скорее сомкни! Усни-и-и-и!

– Спелись! – ехидно прошептала я с намеком, который должен был смутить конфузливую Трошкину, но ее предполагаемой реакции не увидела, потому как и в самом деле уснула.

– Спасибо! – смущенно поблагодарила Алка Зяму, провожая его в прихожей.

– Не за что! – великодушно отказался от благодарности он и, объясняя свою необычную скромность, понурился и стукнул себя кулаком в широкую грудь со словами:

– Моя сестра! – что прозвучало словно «Мой грех!», причем грех этот был не иначе как смертным.

– И моя подруга! – в тон ему, с тяжким вздохом, сказала Трошкина.

– Ну, я пошел. Спокойной ночи, детки! – нормальным голосом мурлыкнул Зяма.

– Сапоги не заберешь? – Алка показала на Инкины сапожки, с котрых на линолеум прихожей натекла небольшая лужица. – Их бы просушить надо, а у меня нормальная батарея всего одна, и ту я займу своими собственными мокрыми онучами и портянками.

– Отчего не забрать? Заберу, – согласился он и нагнулся, поднимая с пола обувку сестрички.

К подошве правого сапога что-то прилипло. Зяма перевернул башмак и отклеил маленькую влажную картонку, налипшую на приставший к подошве комочек жвачки.

– Это не твое? – он протянул подмокшую визитку Трошкиной.

– Это? – она без особой охоты взяла бумажку, присмотрелась к ней и неожиданно переменилась в лице. – Ой, боженьки! Зяма! Как же так? Ты знал об этом?

– О чем? – он забрал у Алки бумажку, которая ее так взволновала, рассмотрел ее и тоже сделал лицо огурцом. – Ну, Дюха, совсем очумела! И как же она до такого докатилась?

Они склонили головы над картонкой и надолго замолчали, глубоко потрясенные увиденным.

Бумажка представляла собой визитную карточку стандартного размера, но нестандартного оформления. На белом фоне картонки, как на простыне, вальяжно разлеглась совершенно обнаженная красотка. Взлохмаченные кудри, бледное чело и томно прикрытые глаза придавали ей вид усталый, но довольный. Причинное место бесстыдницы было прикрыто, но почему-то не фиговым листком, а румяным яблочком – не иначе с Древа познания. Запретный плод выглядел весьма аппетитно, и в нем по кругу располагались цифры. Очевидно, желающих попасть в яблочко приглашали позвонить по указанному телефонному номеру.

Картинка была пошлой, но забавной, и в другой ситуации у Зямы и Алки нашлось бы достаточно чувства юмора, чтобы посмеяться над увиденным. Однако сейчас им было не до смеха. Все меняла одна небольшая, но важная деталь: в роли развратной прелестницы выступала Индия Борисовна Кузнецова собственной персоной! Не узнать ее было невозможно, потому что запретный плод был нарисованным, а вот изображение разлегшейся соблазнительницы – фотографическим.

Тем не менее Зяма все-таки сказал:

– Глазам своим не верю! С ума сойти! Что же вынудило Дюху пойти на это? Неужели она до такой степени нуждалась в деньгах?

Трошкина тут же с глубоким раскаянием вспомнила, что только вчера продала подружке пленившую ее сумку из кенгуриной кожи, и ужаснулась при мысли о том, каким образом несчастная Кузнецова заработала деньги на эту покупку.

– Кошмар! – прошептала Алка. – А я-то, дура, ничего не поняла! А ведь могла догадаться по поведению вежливого хлюпика и квадратного дурня!

Зяма посмотрел на подругу сестры с беспокойством.

– И знаешь, что еще? – не заметив этого взгляда, сказала Трошкина. – Я подозреваю, что Инка принимает наркотики! В нормальном состоянии она не стала бы жрать драконьи глаза!

– Аллочка, а с тобой все в порядке? – спросил Зяма, недоверчиво выслушав эту бредовую речь.

– Я в норме! – плаксиво заверила его Трошкина и трубно высморкалась в первую попавшуюся тряпочку – ею оказался Зямин шарф.

– Отлично! – с непередаваемой интонацией сказал Зяма. – Нет-нет, шарфик можешь оставить, дарю его тебе на добрую память… Значит, так!

Он безобразно взлохматил волосы и признался:

– Сейчас я взволнован и не способен нормально соображать, но утром мы во всем разберемся. Дюху из квартиры не выпускай, я приду к вам сразу после завтрака.

– Можешь прийти к завтраку, – всхлипнув, предложила Трошкина. – У меня полный холодильник продуктов, есть даже тортик.

– Договорились, – кивнул Зяма.

И уже выйдя на лестничную площадку, добавил:

– Не забудь зепереть дверь и спрячь ключ, чтобы наша ночная бабочка не упорхнула на заработки!

Глава 9

Если ночь была дивно прекрасной, то утро стало ее полной противоположностью.

Во-первых, мне не дали как следует выспаться. Ровно в семь утра душераздирающе завизжал Алкин допотопный будильник – бабушкино наследство. Живучесть механизма, крики которого вынужденно слушали три поколения Трошкиных, объяснялась его фантастической прочностью. Сколько его ни били руками, ногами и подручными предметами, ему все было нипочем. Подозреваю, что этот будильник представлял собой генетически модифицированную боксерскую грушу.

С будильником мне удалось разобраться: Трошкина имеет привычку ставить его на пол, под изголовьем своей кровати, а я как раз лежала поблизости на матрасе и очень удачно лягнула трезвонящий агрегат ногой. По скользкому паркету будильник шайбой выкатился в прихожую и там благополучно затих. Как выяснилось позже, он застрял в меховом тапке. Таким образом, можно было считать, что я забила гол, но это меня не радовало. Было слишком много поводов для огорчения!

Расправившись с будильником, я собралась еще подремать, но тут запел мой мобильник. Сумка валялась на полу рядом с матрасом, я дотянулась до нее, не открывая глаз, нашла трубку и поднесла ее к уху.

– Инночка! – обеспокоенно воззвал ко мне Бронич. – Денежки у тебя?

– Денежки? – тупо повторила я.

Не то чтобы я не могла вспомнить, что это такое – денежки, просто не сразу поняла, о каких именно деньгах идет речь.

– Денежки в банке! – нетерпеливо напомнил шеф.

– Я не делаю запасов на зиму жизни, – пробормотала я, при слове «банка» закономерно вспомнив папулины баллоны с соленьями.

– Кузнецова! – грянул шеф. – Тебя куда вчера послали?!

– Ой, куда меня только не посылали! – пожаловалась я, чувствуя себя так, словно я исправно сходила по всем адресам. – Михаил Брониславич, я заболела, можно я сегодня на работу не приду?

– А кто мне денежки принесет?!

– Ах, денежки! – до меня наконец дошло, что шеф живо интересуется наличкой, которую я вчера по его поручению получила в банке. – А деньги я вам передам с каким-нибудь надежным посыльным!

– Жду с нетерпеньицем, – буркнул Бронич и отключился.

Пока я разговаривала с шефом, проснулась Трошкина. Она вылезла из-под одеяла и тут же начала переодеваться из фланелевой пижамы в модный брючный костюм.

– Ты куда-то собираешься? – потирая виски и болезненно морщась, спросила я.

– Пока нет, – уклончиво ответила подружка.

– Кого-то ждешь?

– Да, должен зайти один человек. – Алка упорно отводила взгляд.

Бегая по комнате, она суетливо наводила порядок и при этом старалась держаться от меня подальше, что выглядело очень смешно, учитывая скромные размеры помещения.

– В чем дело? – не выдержав, спросила я.

– А что такое? – неискренне удивилась Алка.

– Что ты шарахаешься от меня, как будто я прокаженная?

Трошкина остановилась, печально посмотрела на меня и распустила губы шлепанцами. Я угадала, что подружка сейчас горестно заревет, и поспешила предотвратить обильное слезотечение, прикрикнув на плаксу:

– Не распускай нюни!

– Тогда я руки распущу! – неожиданно окрысилась она.

В руках у Трошкиной был брючный ремень, который она пыталась заправить в штаны, но от волнения не попадала в петли. Она замахнулась на меня этой несерьезной полоской тисненой кожи и гневно притопнула ножкой в тапке с помпоном:

– Пороть тебя некому, Кузнецова!

– Да за что?!

– Не отпирайся, я все знаю! – выкрикнула Алка.

– Серьезно? Тогда расскажи мне Второй закон Ньютона! – попросила я. – В свое время мне так и не удалось его выучить.

Трошкина вспыхнула и зло сказала:

– Для проститутки у тебя очень необычные интересы!

– Для кого?! – заморгала я.

– Для проститутки! – тихо, но твердо повторила она.

– Да как ты смеешь?! За кого ты меня принимаешь?! – Я вырвала у подружки ремешок и огрела ее по заднице.

– А сама ты как смеешь?! – с этим встречным вопросом Алка схватила подушку и с размаху стукнула меня ею по голове.

– Ах, ты так! – я отбросила в сторону бесполезный декоративный ремешок и схватила вторую подушку.

Некоторое время мы самозабвенно молотили друг друга спальными принадлежностями, кряхтя, охая и равномерно покрываясь пухом и перьями из прорвавшихся подушек. Остановил ожесточенное пуховое побоище дверной звонок.

– Ну, вот! – опустив подушку, расстроилась Трошкина. – Он уже пришел, а я в таком виде!

– Ты похожа на жертву куриного гриппа! – злорадно заметила я.

Обирая с себя перья, Алка побежала в прихожую, откуда через секунду послышался хорошо знакомый мне голос. Я высунулась в коридор и увидела своего родного братца.

– О, Зямка! – обрадовалась я. – Как вовремя! Ты-то мне и нужен! Будь другом, отвези Броничу в офис казенные деньги, я вчера получила их в банке и забыла отдать.

Братец не ответил на мою солнечную улыбку. Тихо и скорбно кивнув Трошкиной, он прошел в комнату, встал под люстрой, скрестил руки на груди и уставился на меня взором, полным мрачной задумчивости. Горделивая байроновская поза выгодно подчеркивала достоинства Зяминой фигуры, но была совершенно неуместна в Алкиной девичьей горнице, полной мягких игрушек, милых безделушек, кружевных салфеток и плюшевых накидок, покрытых в данный момент слоем подушечного пуха.

– Что скажешь? – спросила я братишку, заинтересовавшись этой демонстрацией.

– Как ты могла?! – с пафосом вскричал Зяма. – Ты, моя сестра, девушка из приличной семьи!

– Еще один желающий меня воспитывать! – закатив глаза, пожаловалась я люстре, озаряющей русые кудри брата. – Слушайте, ребята, мне это уже надоело! Чего вы ко мне привязались? Что я такого сделала?

– Подумаешь, подалась в путаны! – язвительно сказал Зяма, обращаясь к Трошкиной. – Обычное дело! Но-но! Убери руки! Не трогай подушку, из нее перья летят! Индюха, ты совсем с ума сошла?

– Наверное, да! – отбросив в сторону распотрошенную подушку, с горечью и сожалением сказала я. – Во всяком случае, я абсолютно не понимаю, о чем вы говорите и почему на меня набросились! Я никаких особых грехов за собой не помню!

– Может быть, это освежит твою память? – Зяма протянул мне маленькую карточку.

– А что это? – я послушно посмотрела. – Это… Что?! Это кто – я? Это не я! Я не эта!

– Не знаю, стало ли у нее лучше с памятью, но речь определенно затруднилась! – заметила Трошкина.

Она осторожно приблизилась ко мне, обняла за плечи и опустила на диван.

– Что за фигня? Это что, шутка? – продолжала волноваться я. – Кто это сделал? Почему я?

Алка и Зяма переглянулись.

– У нее амнезия, – вспомнила Трошкина.

– А у тебя идиотизм! – хамски заявила я. – Увидела пошлую картинку – и подумала, что я торгую собой?

– Извини меня, дорогая, но по твоей живописной визитке никак не подумаешь, что ты занимаешься какой-то иной деятельностью! – вежливо, но твердо сказал Зяма.

– Это не моя визитка! – крикнула я. – Я ее в первый раз вижу!

– Но тут твоя обнаженная натура и твой номер телефона! – с сожалением подсказала Алка.

– Натура моя, номер мой, а визитка не моя! – продолжала упорствовать я.

Мои мучители снова переглянулись. На лице Трошкиной читалась растерянность, скуластая физиономия Зямы осветилась надеждой.

– Так, – почесав в затылке, сказал братец. – Давайте сначала все успокоимся, а потом будем разбираться с этим недоразумением. Помнится, мне тут обещали завтрак?

Он выразительно посмотрел на Алку, и она тут же убежала в кухню. Мы с Зямой, помедлив, потянулись за ней, и вскоре уже дружно лепили бутерброды.

Кушали без разговоров, довольствуясь репликами по существу: «Передай сахар», «Еще чаю?» и «Куда тащишь четвертый бутерброд, обжора?!» После завтрака убрали со стола, но остались в кухне.

– Итак, у нас есть вопрос, – голосом ведущего телепрограммы «Что? Где? Когда?» сказал Зяма, положив на середину пустого стола злополучную визитку. – Что это за предмет?

Передавая картонку из рук в руки, мы внимательнейшим образом изучили ее, и общими усилиями выяснили следующее: позорящая меня визитка была отпечатана не типографским способом, а на цветном принтере.

– На лазерном, – уверенно сказала я. – Если бы это был струйник, чернила от воды размазались бы.

Второй важный момент отметил Зяма. Повозив носом по картинке, он заявил, что узнает изображенную на нем обнаженную натуру.

– Еще бы! Это же натура твоей родной сестрицы! – пожала плечами Трошкина.

– Да ничего подобного! – запротестовала я. – У меня нет целлюлита на бедрах, зато есть родинка на груди! Это вовсе не моя натура!

– Это натура из готовой коллекции картинок к компьютерной программе «Корел Драв», – авторитетно сказал Зяма. – У меня есть этот диск, только я им не пользуюсь, там такие затертые шаблоны… Кстати, мне помнится, что на самом деле эта голая девка не блондинка, а брюнетка с пышной гривой.

– Блондинка у нас Инка, – срифмовала Алка. – Морда-то на снимке ее собственная, верно?

– Морда ее, только присобачена она к телу по методу примитивной пересадки органов в программе «Фотошоп», – сказал Зяма. – Короче, дорогие мои, перед нами топорно сработанная фальшивка.

– Топорно сработанная – кем? – мрачно спросила я. – И для чего?

– Вопросы интересные, – согласился Зяма. – И ответы на них найти не просто хочется, а прямо-таки необходимо. Надо остановить и примерно наказать негодяя, который так компрометирует Дюху!

– Давайте попросим о помощи Дениса! – предложила Алка. – Он же эксперт-криминалист, сотрудник милиции, значит, лучше и быстрее нас разберется с этим делом!

– Давайте не будем просить о помощи Дениса! – возразила я.

– Действительно, лучше не надо, – сказал Зяма, покосившись на картонку с неприличной картинкой. – Это дело семейное.

Он встал из-за стола и торжественно сказал:

– Не горюй, Дюха! Как твой брат, я готов защищать честь своей сестры!

– Спасибочки, – буркнула я.

– Что там нужно отвезти в твою контору? Давай посылочку, – напомнил Зяма. – Мне все равно нужно смотаться по делам. А ты пока крепко подумай, кто и когда мог сфотографировать тебя с таким выражением лица и в таком ракурсе.

– В каком таком ракурсе? – заинтересовалась Трошкина.

– В позиции «лежа на спине», – объяснил Зяма.

Он снова взял в руки карточку, посмотрел на нее и уверенно кивнул:

– Сто процентов, это не студийный снимок! Фотограф снимал лежащую Индюху сверху и чуть слева, очень скверной камерой и при желтом электрическом свете. Думай, Дюха, кто этот твой папарацци!

Зяма ушел, Алка пошла в комнату делать уборку, а я уперла локти в столешницу, зажала ладонями уши, чтобы не отвлекаться на шум пылесоса, уставилась на гибридное фото и стала напряженно думать.

На чужое голое тело, прилепленное к моей голове, я старалась не смотреть, изучала выражение собственного лица. Глаза закрыты, рот, наоборот, слегка приоткрыт… Сплю я, что ли?

Не будучи лунатичкой, я никогда прежде не смотрелась в зеркало во сне, но теперь этот пробел следовало заполнить. Я достала из сумки пудреницу, открыла ее, запрокинула голову, подняла зеркальце повыше и посмотрелась в него снизу вверх. Ракурс примерно такой же, как на гадком снимке, теперь надо попытаться скопировать выражение лица…

Я закрыла глаза и постаралась вообразить, будто лежу-отдыхаю после любовных утех. Когда почувствовала, что достаточно вошла в образ, слегка разлепила ресницы и сквозь них посмотрелась в зеркало. Нет, совсем не то! На карточке у меня другое выражение лица, ничуть не блаженное, наоборот, несколько мученическое!

Тогда я представила, что сплю и вижу неприятный сон – не совсем кошмар, но что-то подобное. Опять глянула сквозь ресницы на свое отражение и нашла, что оно стало гораздо больше похоже на картинку с карточки. До полноты сходства мне в реальности не хватало разметавшейся платиновой гривы, которую пририсовал автор фальшивки. Вообще-то у меня сейчас довольно короткие волосы, примерно до середины шеи, и платиновый оттенок имеет только декоративно подкрашенная челка, а в целом шевелюра пепельно-русая с редким мелированием. Интересно, чем гнусному затейнику не понравились мои настоящие волосы, зачем он пришпандорил эти пошло обесцвеченные локоны?

При мысли о том, что моя естественная прическа показалась автору фотофальшивки недостаточно эротичной, я почувствовала легкую обиду, но она прошла сразу, как только до меня дошло: затейник просто не знал, какие у меня волосы! Он видел только платиновую челку и пряди, выбивающиеся на висках, а все остальное вообразил и додумал! Такое было вполне возможно, если в момент фотосъемки на мне был головной убор.

Я сосредоточилась и подумала еще. Судя по всему, неизвестный фотограф снял меня спящей. Однако я не имею привычки надевать перед сном ночной колпак, кружевной чепец или сеточку для волос. Я вообще не люблю головные уборы, даже зимой хожу без шапки, только в мороз надеваю шляпу или капюшон пальто. Значит, мой сон был незапланированным, он одолел меня неожиданно, и при этом я была в зимней форме одежды…

– Алка! Я поняла! – заорала я, перекрикивая ревущий в комнате пылесос. – Я знаю, когда меня могли сфотографировать в таком виде!

Трошкина вырубила пылесос и прибежала в кухню, заинтересованно и обрадованно сверкая глазами.

– Вчера! – торжествующе сказала я, потрясая визиткой. – Вечером, когда я лежала в глубоком обмороке!

– В квартире Полуперца? – уточнила Алка.

– Полуянца, – поправила я. – Или под лестницей в первом подъезде. Хотя, нет, под лестницей было темно, а Зяма сказал, что фотография сделана при желтом электрическом свете.

– Значит, в квартире Полуянца, – подытожила Трошкина.

Она села на табуретку, потерла переносицу и спросила:

– Кто еще там был, кроме тебя?

– Мертвый Ашот Гамлетович, да еще какая-то хваткая гадюка пряталась под диваном, – вспомнила я.

– Идею о том, что фотоаппаратом щелкал покойник, оставим для романов твоей мамули, – сказала подруга.

– Значит, меня сфотографировал поддиванный гад! Выходит, придется нам его найти.

– Это будет непросто, – заметила рассудительная Алка. – Вряд ли он до сих пор сидит под диваном!

– Это так, – неохотно согласилась я и задумчиво побарабанила пальцами по столешнице.

– Давай зайдем с другой стороны, – поразмыслив, предложила она. – Попробуй найти ответ на такой вопрос: откуда у того, кто сделал эту гнусную визитку, твой номер телефона?

– Может, это кто-то знакомый? – предположила я. – Он просто знает меня и мой телефон.

– И у него к тебе что-то личное, так что гадкая шутка с визиткой – это изощренная месть, – кивнула Алка. – Принимается как версия. А если это кто-то незнакомый? Как он в таком случае раздобыл номер твоего мобильника?

– Вариантов – море! – огорченно признала я. – Он мог проследить за мной, выяснить, кто я такая, и расспросить знакомых. Или узнать, где я работаю, и навести справки в «МБС». Или…

– А ну, дай мне свою трубку! – не слушая меня, потребовала Трошкина.

Я вручила ей мобильник, и подружка полезла в список недавних вызовов.

– Вот вчерашний день, – сказала она, найдя нужную дату. – В котором часу ты заявилась к Полуянцу?

– Около пяти вечера, точнее не помню, – ответила я.

И, угадав следующий вопрос, ответила на него с опережением:

– А из отключки в первом подъезде я вышла приблизительно получасом позже. А что?

– А то, что мне еще не случалось слышать, чтобы в бессознательном состоянии кто-либо разговаривал по телефону! – объявила Алка. – А у тебя тут в семнадцать тринадцать исходящий вызов! Посмотри-ка, знаком ли тебе этот номер?

– Вроде нет, – без особой уверенности сказала я. – Ты же знаешь, я плохо запоминаю цифры.

– Мне ли этого не знать! – вздохнула бывшая отличница, у которой я списывала ответы на задачки на протяжении всех школьных лет. – Ладно, попробуем по-другому…

Она нажала кнопку и вызвала тот самый подозрительный номер.

– Метод тыка в действии! – прокомментировала я и затаила дыханье.

Мы прислушивалась к гудкам, я уже решила, что сейчас телефонная барышня объявит, что абонент недоступен, когда в трубке тихо щелкнуло и мужской голос произнес:

– Ай, простите, меня сейчас нет дома, или я не могу подойти к телефону. Прошу, позвоните мне позже или оставьте свое сообщение после длинного сигнала.

В трубке заунывно загудело, и Алка поспешно отключилась.

– Кто это был? – почему-то шепотом спросила я.

– Ты не узнала голос? – Трошкина огорчилась. – Жалко, я надеялась…

Видно было, она надеялась, что я обрадованно вскричу что-нибудь вроде: «Ба! Да это же Вася Сидоров, я узнаю его!»

– Точно могу сказать одно: это не Вася Сидоров, – сказала я.

– Кто такой Вася Сидоров? – напряглась Алка.

– Не знаю, но это не он.

– Почему не он? – Трошкина не на шутку заинтересовалась личностью мифического Васи.

– Потому что редкий Вася Сидоров говорит по-русски с акцентом! – объяснила я. – Ты разве не заметила? Мне показалось, что автоответчик как-то очень по-кавказски сказал: «Прашу!» А этот нетипичный для русской речи зачин – «Ай, простите!»?

– Ты филолог, тебе видней, – согласилась Алка. – Что ж, кавказский акцент – это зацепка. Полуянц у нас кто? Армянин!

– Думаешь, это его телефон?

– Домашний! – Трошкина подняла вверх палец. – А если это так, то все складывается, как конструктор «Лего»!

– То есть, пока я лежала без сознания на ковре рядом с Полуянцем, кто-то вынул из кармана моего пальто мобильник и позвонил с него на квартирный телефон Ашота Гамлетовича! – догадалась я. – Аппарат современный, в нем есть автоответчик, вероятно, и определитель номера имеется, так что мой мобильный телефончик благополучно высветился! Как просто!

– Как все гениальное, – согласилась Трошкина.

Мне показалось, что она намекает на собственную великую гениальность, идущую в комплекте с такой же простотой, но я удержалась от рукоплесканий. Они казались мне преждевременными.

– Надо сначала убедиться, что мы не ошиблись, и это, – я постучала по чужому номеру на дисплее своего мобильника, – действительно телефон Полуянца.

– А у тебя в компьютере разве нет телефонного справочника?

– Как же, есть! Пошли ко мне, – я тут же поднялась и потянула за собой подружку.

– Заодно получим от Бориса Акимыча второй завтрак! – согласилась Трошкина, которой из-за Зяминого обжорства за первым завтраком досталось слишком мало бутербродов.

Папуля не обманул ее ожиданий. Открыв дверь, он первым делом пригласил нас к столу – пробовать пирожки с мягким сыром и черемшой. Трошкина, раздувая ноздри, уже двинулась в кухню на упоительный запах, но я развернула ее и направила в свою комнату, попросив папулю принести нам образцы для дегустации туда же.

Дегустационные образцы были поданы в глубокой миске, похожей на тазик для стирки, и в количестве, превышающем разумное. Алка сцапала большой мягкий пирожок, как голодная белка сосновую шишку, и тут же жадно вгрызлась в него. Дикция у нее сразу же нарушилась, но я временно не нуждалась в собеседнице, потому что сосредоточенно копалась в памяти компьютера. Телефонным справочником я пользуюсь так редко, что его еще пришлось поискать, зато нужный номерок в нем обнаружился без труда. Правда, ФИО абонента меня изрядно удивило.

– Телефон зарегистрирован на имя Пандоркиной Аграфены Дмитриевны, – сообщила я Трошкиной.

– Ы не уаэ? – прошамкала та.

– Я ничего не путаю, сама посмотри!

Алка, энергично чавкая, сунулась к экрану монитора, посмотрела и почесала в затылке замасленной рукой:

– Правда, Пандоркина Аграфена Дмитриевна! А где же Ашот Гамлетович Полуянц?

– Там же, – решила я, посмотрев домашний адрес абонента Аграфены Пандоркиной. – Смотри, улица Белоберезовая, тот же самый дом, квартира шестьдесят пять!

– А, я знаю эту фишку! – обрадовалась Трошкина. – Должно быть, потомок принца Датского купил квартиру у Пандоркиной, но не стал перерегистрировать установленный в жилище телефон. За перерегистрацию абонента денег просят, вот Полуянц под Пандоркину и косит. Это, конечно, неэтично, зато дешево, надежно и практично.

– Трошкина, да ты у нас поэтесса! – хмыкнула я. – И рифмы у тебя свежие: просят – косит, неэтично – практично!

– К вопросу перехода от теории к практике: что мы будем делать с этим дальше? – Алка постучала пальцем по экрану.

– Надо подумать, – ответила я.

Но призадуматься не успела, потому что зазвонил мой телефон.

– Алло? – откликнулась я.

– Слушайте, девушка! – смутно знакомый мужской голос произнес слово «девушка» как грязное ругательство.

Я напряглась, заподозрив, что мне снова звонят как «девушке по вызову». Если проклятая визитка существует не в единственном экземпляре, если такие карточки уже пошли по рукам, мне придется отбиваться от звонков сексуально озабоченных граждан днем и ночью! Что ни говори, а гибридная девица на снимке получилась очень даже ничего, вполне соблазнительная!

– Слушаю! – приготовившись к худшему, сказала я.

– Если не хотите неприятностей, немедленно верните слона!

Я отлепила трубку от уха, посмотрела на нее с глубоким недоумением и выключила.

– Кто это был, чего хотел? – спросила встревоженная Трошкина.

– Это был какой-то псих, – неуверенно ответила я. – Он хотел, чтобы я вернула слона.

– Развернула слона? – Алка очень старалась понять. – Он что, куда-то не туда пошел?

– Ага! Налево! – Я выдавила из себя нервный смешок.

– У тебя есть знакомый слон, который встал на скользкий путь? – продолжала фантазировать Трошкина.

– Нет! – сердито ответила я, не имея ни сил, ни желания веселиться.

Снова запел мой мобильник.

– Дай мне! – Алка первой схватила трубку. – Алло?

– Ты, девка! – громогласно обругал ее все тот же псих. – Верни слона! Ты знаешь, сколько он стоит?!

– Сколько? – великодушно пропустив мимо ушей оскорбление, поинтересовалась она.

– Больше трех тысяч баксов, дура!

– За кило? – уточнила дотошная Алка, проигнорировав и «дуру». – Или весь целиком?

– Конечно, целиком! Не вздумай разрезать его на куски! – Псих в трубке шипел и плевался кипятком, как пробитая батарея парового отопления. – Живо вези слона обратно, три часа тебе сроку с учетом нелетной погоды!

– А что потом? – не дрогнула моя отважная подружка.

– А потом худо тебе будет, сучка!

– Фу, как грубо! – Трошкина поморщилась, выключила трубку и посмотрела на меня. – Ты все слышала?

Я кивнула, но Алка все равно повторила:

– Не позднее, чем через три часа ты должна вернуть этому придурку его слона, причем он должен быть целым и невредимым, резать его на части никак нельзя.

– Больше мне делать нечего, как резать слонов! – язвительно сказала я.

– Дзинь! – вякнул телефон.

Трошкина с поразительным проворством сцапала трубку и простонала в нее:

– Что, опять?!

– Ты все поняла, потаскуха? – грязно обругал ее слонолюбивый псих.

Мне захотелось выдать ему в ответ сложноподчиненную матерную тираду, но Алка проявила поразительное хладнокровие и более или менее вежливо заявила:

– Будь спокоен, придурок! Мясозаготовители рыдают и в отчаянии заламывают руки, страна задыхается без колбасы, но твой слон отныне объявлен священным и под нож не пойдет! Спи спокойно! – это позвучало как пожелание скорейшего перехода в мир иной.

Закончив эмоциональный и содержательный разговор с идиотом, подружка сунула мне трубку, зачем-то вытерла руки, словно мобильник мог ее испачкать, сердито посипела секунд десять и спросила:

– У тебя вроде есть еще другая сим-карта?

– Есть, – кивнула я. – Только там тариф невыгодный.

– Не время считать копейки, – укорила меня Алка. – Послушайся моего совета, срочно поменяй «симку», иначе ты будешь отвечать на звонки разных придурков, пока сама с катушек не съедешь! Пока мы не изымем из обращения все порнографические визитки, указанный на них телефонный номер лучше не использовать.

Я согласилась с подружкой и заменила «симку» в своем мобильнике, подумав, что надо не забыть предупредить об этом родственников и коллег из «МБС». Пока я возилась с телефоном, Трошкина слопала еще пару пирожков, отчего в ее глазах появился сонный маслянистый блеск. Он был гораздо приятнее того яростного сверкания, которое Алкины очи приобрели во время идиотского разговора о слоне, категорически запрещенном к препарированию и потрошению.

– Ну вот, от скомпрометированного номера я избавилась, – сообщила я, переключив мобильник на другую карточку. – Но это полумера и не решение вопроса. Надо найти и уничтожить все дурацкие визитки, вычислить их творца и надавать ему по первое число, чтобы впредь неповадно было марать грязью порядочных девушек.

– Программа-максимум! – присвистнула Алка. – Для начала предлагаю проследить жизненный путь вот этой конкретной карточки.

– Кстати, а откуда она взялась? – спохватилась я.

– Мы с Зямой сняли ее ночью с подошвы твоего сапога, она прилипла на жвачку, – туманно объяснила она.

Я задумчиво скосила глаза и оттопырила нижнюю губу:

– А как она попала на мой сапог?

– Думаю, ты наступила на нее в той ночлежке, – сказала Алка.

Эта ее фраза ничего для меня не прояснила.

– Ночлежкой я называю ту малину, куда ты потащила меня вчера вечером под предлогом неотложной сверхурочной работы! – с досадой сказала Трошкина, уловив мой сумрачный взгляд. – Ну же, новый клиент, Андрей Аркадьевич, приватная вечеринка, вспоминаешь?

– Смутно.

Алка вздохнула, как больная корова, и в красках и лицах рассказала, как необычно мы вчера сходили в гости к Андрею Аркадьевичу и его друзьям. Повествовала подружка живо и остроумно, однако я ни разу не улыбнулась. Эта история мне совсем не понравилась!

– Уходя, мы с тобой свалили с тумбочки в прихожей телефон и сопутствующее барахло – записную книжку, ручку, календарик, – вспомнила Трошкина. – Наверное, визитка с голышкой тоже лежала у телефона, клиент сверялся с ней, когда звонил тебе, приглашая на камерную вечеринку. Карточка упала на пол, и ты на нее наступила, вот и все.

– Все? Да все только начинается! – возразила я. – Теперь мне ясно, что нужно сделать в первую очередь: взять за гланды плешивого живчика Андрея Аркадьевича и вытрясти из него правду о том, где он взял эту мерзопакостную визитку!

– Хочешь поехать туда снова? – Трошкина замялась. – Честно говоря, мне бы не хотелось…

– Мы возьмем с собой подкрепление, – успокоила я подружку, безошибочно угадав, что ее беспокоит перспектива встретиться с безжалостно отвергнутым поклонником Темой. – Попросим Зяму и еще какого-нибудь крепкого парнишу сопроводить нас.

– Позовем Дениса! – обрадовалась Алка, которая свято верит в то, что милиционеры должны защищать порядочных граждан и гражданок, не щадя живота своего.

– Нет, Кулебякина в это дело лучше не посвящать, – возразила я. – Он слишком ревнивый и нервный!

– Ладно, давай найдем кого-нибудь свободомыслящего и пофигистичного, – согласилась Трошкина. – Но при этом обязательно мускулистого!

На это я с кривой ухмылкой сказала, что свободомыслящих и мускулистых парней полным-полно в стриптиз-клубах, но тут Алка стала строга, как пуританка, и потребовала от меня обещания держаться от таких заведений подальше. Видно, дрянная визитка все-таки внушила ей определенные сомнения в крепости моего морального облика.

С полчаса мы перебирали кандидатуры знакомых мускулистых парней, пока не остановились на Руперте.

– Точно, Руперт – это самое то, что надо! – решила Алка. – Он здоровый, как бизон, и кроткий, как ягненок!

– А также глупый, как баран, и упрямый, как осел! – напомнила я, но только ради красного словца.

Роберт Руперт по прозвищу Крошка Ру – вовсе не дурак, хотя он и в самом деле имеет большое сходство с кроткими травоядными. Представьте себе парня тридцати лет, ростом под два метра, с широченными плечами, узкими бедрами и крепкой шеей, на которой сидит круглая коротко стриженная голова. Физиономия у Руперта довольно заурядная, но симпатичная, особенно хороши ясные лазоревые глазки. В общем, внешние данные таковы, что редкая женщина нормальной ориентации при виде него не начинает нервно облизывать губы и подергиваться, подсознательно тяготея к исполнению брачных танцев.

Алка, едва познакомившись с Рупертом, тоже пленилась его мужественной внешностью и демонстративно-показательно сохла по красавцу до тех пор, пока не поняла, что простодушный Крошка Ру ее страданий просто не замечает. Встречались они на каких-то курсах повышения квалификации – Руперт работает тренером по плаванию в детской спортивной школе, и во время занятий красавец мужчина добросовестно отдавал всего себя учебному процессу. А после занятий он не отдавал себя никому, торопился сначала в бассейн на дежурный вечерний заплыв для поддержания формы, а потом домой, где его ждали мама с ужином и компьютер с игрушками. Добродушный и кроткий Руперт обожает кровожадные «стрелялки» и многоэтажные «бродилки».

Умная Алка подарила ему новую компьютерную игру и рассказала некоторые тонкости и секреты, позволяющие игроку истреблять виртуального противника особенно массово – чтобы узнать эти тайны, подружка три дня сидела за моим компьютером, общаясь на форуме с фанатичными геймерами. Дело того стоило: Руперт был пленен и пал к ногам Трошкиной, как спелый кокос. Однако очень скоро выяснилось, что для интимных отношений он годен лишь ограниченно, так как истово соблюдает режим дня, настолько строгий и напряженный, что втиснуть в расписание лишний межполовой контакт крайне затруднительно. Алке быстро надоело занимать в рейтинге предпочтений Руперта почетное девятое место между просмотром вечерней газеты и ковырянием в носу, и она перевела красавца возлюбленного в категорию добрых друзей. Причем сделала это аккуратно и тактично, Руперт даже не понял, что его уволили в запас, и остался вполне доволен.

А Алку после двух суровых бойцов невидимого фронта – милицейского капитана и виртуального воина – со страшной силой потянуло к умным, тонким, интеллигентным мужчинам творческих профессий. То-то она Зяме глазки строит!

Однако нехитрая женская алхимия позволяет извлекать пользу из любого, даже самого негодящего кавалера. В общем, мы с Трошкиной решили, что Крошка Ру нам вполне годится. Он милым делом устрашит собой более мелкого квадратного дурня и при этом не будет задавать ненужных вопросов.

Алка тут же позвонила своему бывшему бойфренду, и нам повезло. Руперт был в отгулах, выданных ему начальством в качестве награды за труды праведные: тренеруемая им детская команда весьма лихо плавала на окружных соревнованиях и привезла новый кубок вдобавок к уже имеющейся в ДЮСШ большой коллекции цветного металлического лома. Наш герой сидел дома, ожесточенно рубился в военизированные игры, за два дня загонял свой комп до глубокого обморока и уже начал скучать, так что Алкино предложение встретиться принял с большой охотой.

Поблагодарив папулю за второй завтрак, мы с Трошкиной снова переместились в ее гнездышко, не забыв прихватить с собой тазик с пирогами. Они должны были чрезвычайно расположить к нам Руперта.

Пока мы ждали подкрепления, я позвонила на работу и предупредила девочек, что у меня теперь другой номер мобильника. В конторе была одна только Зойка Липовецкая, она откровенно скучала и очень обрадовалась моему звонку.

– Инка, как хорошо, что ты позвонила! – заявила коллега.

Я тут же насторожилась, предположив, что на меня сейчас попытаются взвалить какую-нибудь трудовую повинность, но хитрая Зойка зашла издалека. Сначала она рассыпалась в комплиментах Зяме, который уже успел завезти шефу деньги и не упустил случая перецеловать всех девчонок. Зойкины неумеренные восторги по поводу того, как хорош, пригож и галантен мой братец, я выслушала без особого интереса, но из вежливости размеренно поддакивала.

Решив, что она усыпила мою бдительность, Зойка перешла к делу. Оно, против ожидания, оказалось скорее личного свойства, чем общественного. Оказывается, Липовецкая умирала от желания узнать подробности драмы, приключившейся с нашей секретаршей, и очень надеялась, что я съезжу к Томочке домой и все там разузнаю. Сама она сорваться с места не могла, потому что дежурила на телефоне, а третья наша коллега, Катя, слегла с гриппом.

– О какой драме ты говоришь? – не поняла я. – Ну, присыпало Томочку снежком, получила она легкое сотрясение мозга, так ей это не страшно, она и так не Склодовская-Кюри.

– Томка, конечно, дура, – согласилась Зойка, – но мне ее все-таки жалко, и сотрясение мозга тут ни при чем. Ты, я вижу, совсем не в курсе дел? Слушай, я расскажу, что знаю.

Липовецкая у нас большая любительница потрепаться и посплетничать, так что с рассказом она не задержалась, только это был рассказ без конца, вынужденно оборванный на самом интересном месте.

– Нынче утром Томочку неожиданно для нее самой выписали из больницы. В травматологию поступили новые жертвы снегопада и гололеда, и доктор решил, что Томулечка с легким сотрясением органа, который не является для нее жизненно важным, вполне может долечиваться амбулаторно, – сообщила ехидная Зойка. – На троллейбус наша куколка не пошла и такси вызывать не стала, потому что вокруг ее больничной койки как раз крутился Куконин, он и повез страдалицу домой.

– К ней домой? – уточнила я.

– К ней, к ней, на Наждачную. Доставил прямо в квартиру, чтобы быть уверенным, что красавица в полной безопасности.

Хотя Липовецкая меня не видела, я кивнула. Наша секретарша живет в высотке на улице Наждачной, в самом центре города, однако расположение дома не делает его элитным жильем. Восемнадцатиэтажная громадина на восемь подъездов с виду очень похожа на ту стену, которую в кино про Кинг-Конга соорудили трудолюбивые туземцы, и обстановочка там не менее напряженная, чем на родине гигантской гориллы. В цокольном этаже здания помещается игорный клуб, в подъездах курят и гогочут подростки, на чердаке норовят устроиться бомжи, а в одном подъезде с Томочкой живет большая и недружная семья наркоманов, которые варят себе дурь прямо на кухне, – секретарша жаловалась, что эти соседи то и дело бегают к ней просить в больших количествах уксус и соду, которые они используют каким-то очень нездоровым образом. В общем, желание заботливого Куконина довести любимую девушку до самого порога ее квартиры было вполне понятно.

Однако Юрий Павлович пошел еще дальше и препроводил Томочку непосредственно в квартиру. Лучше бы он этого не делал!

– Похоже, Куконину так хотелось подоткнуть нашей бедняжке одеяльце, что он повел ее прямиком в постель, – язвительно сказала Зойка.

– И что дальше?

– Дальше начинаются непонятки, – с сожалением сказала она. – Что там у них случилось, знают только Томочка и Куконин, но достоверно известно следующее: час назад наша детка в дикой истерике позвонила в контору и, обливаясь слезами, сказала, что стала жертвой насилия.

– Что? – ахнула я. – Я не верю! Куконин такой джентльмен…

– Видишь ли, из сбивчивой речи Томочки я не уяснила, был ли это Куконин или кто-то другой, – призналась Зойка. – А расспрашивать пострадавшую в тот момент было бессмысленно, она жутко ревела и даже, кажется, билась обо что-то головой – я слышала в трубке гулкий стук.

– Это не пойдет ей на пользу, после сотрясения-то! – пробормотала я.

– Ну, знаешь, сотрясение мозга в тот момент волновало ее меньше всего! – строго сказала Липовецкая, явно укоряя меня за черствость.

Можно подумать, сама она такая отзывчивая! Небось не от сочувствия изнывает, а от бессердечного любопытства!

– Я ей посоветовала вызвать врача, милицию и каких-нибудь родственников, – не услышав моих мыслей, продолжала Зойка. – Это было примерно час назад, а теперь я звоню Томочке, чтобы узнать, как она там, а телефоны не отвечают. Может, ты смотаешься к ней?

Зойка задала главный вопрос и замолчала, ожидая ответа.

– Может, и смотаюсь, – со вздохом сказала я. – У меня, правда, есть и свои неотложные дела…

– Какие дела могут быть важнее здоровья подруги? – пафосно спросила Зойка.

Я хотела напомнить, что Томочка мне не подруга, но устыдилась и промолчала. В самом деле, что это я? С девчонкой такая беда приключилась, а я не хочу проявить сочувствие!

– Ладно, я съезжу, – проявив сознательность, пообещала я и на том закончила разговор.

Когда я поеду к бедолаге Томочке и, главное, на чем, я еще не знала. Погода, как правильно сказал придурочный любитель слонов, была нелетная. Вчерашний свежий снежок за ночь смерзся в крепкую корку, так что весь город превратился в ледовый стадион. Трудно приходилось и автомобилистам, и пешеходам. Руперт, который добирался к нам общественным транспортом, пришел прихрамывая и держась за локоть. Крошка Ру умудрился упасть на троллейбусной остановке, прямо в момент посадки пассажиров, и, судя по количеству и форме отпечатков, украсивших спину его куртки, стал трамплином для доброго десятка граждан.

Пока Трошкина, добродушно ругаясь, оттирала в ванной испачканую куртку Руперта, сам он присел за стол и методично уничтожил шесть пирогов – я считала. Не потому, что мне было жалко хлебобулочных изделий, а просто из интереса. Я девушка свободная, но в последнее время все чаще подумываю о замужестве и завела привычку прикидывать, насколько сложно будет прокормить того или иного мужчину. Денис Кулебякин, например, абсолютно непритязателен в еде, но зато прожорлив, как страус, а вот Руперт при здоровом аппетите огорчительно переборчив: я заметила, что он выковыривал из пирогов жареный лук. Да, с этими мужиками бедной женщине придется приковать себя к плите! Хотя, если мы с супругом будем жить вместе с моими родителями, беспокоиться по этому поводу нечего. С папой – фанатичным кулинаром – я могу бракосочетаться хоть с армейским полком, родитель легко и даже с радостью прокормит весь мой гарем.

Стрелки на часах подошли к двенадцати, а пироги в миске к концу, когда наконец явился долгожданный Зяма. Заглянув в кухню и увидев в углу на диванчике гостя, похожего на шкаф-пенал, он вежливо поздоровался, а потом скорчил рожу, но постарался сделать это так, чтобы Руперт ничего не заметил. Крошка Ру безобиден, как дитя, однако другие мальчики, играющие в той же песочнице, на всякий случай стараются не обижать его, резонно опасаясь смертельного удара ведерком или лопаткой. В могучих руках Руперта даже чайная ложка могла превратиться в опасное оружие.

Быстро выяснив, что Алке его угостить уже нечем, Зяма, как Винни Пух, сказал:

– Ну, раз у тебя больше ничего не осталось, я пойду! – и отправился обедать к нам домой.

Вновь оставшись втроем, мы скоротали полчаса за разговором о новой компьютерной игре. Крошку Ру эта тема увлекала бесконечно, Алка была более или менее в материале и могла поддержать беседу, а я тщетно притворялась, будто мне до смерти интересно их слушать. Нельзя сказать, что за эти полчаса я не узнала ничего нового, но практическая ценность полученной информации приближалась к абсолютному нулю. Зачем, спрашивается, мне знать, что из пневмопушки второго класса бегущего враскачку бармаглота надо бить с упреждением в двадцать градусов, тогда как при наличии стандартного лазерного бомбомета можно не париться и элементарно лупить гада промеж рогов?

– Я должна это записать! – радуя своим интересом Руперта, заявила лицемерка Трошкина.

И она действительно взяла школьную тетрадочку и все дословно записала – не иначе на случай появления на ее жизненном пути бегущего враскачку бармаглота.

Наконец явился сыто отдувающийся Зяма, да не один, а с кастрюлькой, полной горячего варева, которое было подозрительно похоже на растопленную смолу, но оказалось превосходным шоколадным супом-пюре с мармеладными клецками. Новое кулинарное изобретение папули задержало нас еще на полчаса. Особенно долго мы возились с клецками, их было ужасно трудно выловить, потому что они соскальзывали с ложки, как живые, и надежно прятались в шоколадной гуще. Азартный Руперт пришел от этой необычной игры в полный восторг. Я смотрела на него и умилялась особо крупному экземпляру божьего агнца.

Поводом для нашей дружеской встречи душечка Руперт поинтересовался только в машине, уже по дороге к дому Андрея Аркадьевича, не к ночи будь помянут!

– Мы с Инной поговорим с людьми, а вы с Зямой постоите рядом, – в самых общих чертах объяснила расклад Трошкина.

– Мордобой будет или на сей раз обойдемся? – довольно мрачно поинтересовался Зяма.

– Ты чего, братишка? Когда это ты из-за меня ввязывался в мордобой? – вскинулась я.

– Здрасьте! – воскликнул братец, наскоро построив из своих бровей финский домик.

Старательно удерживая машину на скользкой дороге, Зяма крутил баранку двумя руками и потому жестикулировал в основном бровями. Они ему в трудном шоферском деле как-то не пригодились.

– А кому расквасил нос мелкий гад Санька Пыжиков, который ухаживал за тобой в восьмом классе? Скажешь, не мне? – вспомнил Зяма старую обиду.

– Он просто подпрыгнул и ударил тебя макушкой в подбородок, это была чистая случайность, я-то тут при чем?

– Так ведь он запрыгал оттого, что ты согласилась пойти с ним в кино! – напомнил Зяма. – Вот и получается, что мордобой случился из-за тебя!

– Какая у тебя, Зямочка, хорошая память! – позавидовала Трошкина.

На это братец высказался в том духе, что память у него хорошая, а вот судьбина – так себе, скорее даже печальная.

Причина дурного настроения Зямы оказалась проста: у него снова закончились деньги. С этой эфемерной субстанцией – я имею в виду деньги – наш гениальный художник не дружит. Гонорары у него совсем не плохие, но спускает он их быстрее, чем получает. По этой причине Зяма перманентно находится в поисках супервыгодного заказа, мечты о котором не оставляют его, даже когда он уже занят каким-нибудь проектом – как, например, в данное время.

– Зяма, сейчас ты должен думать о том, как украсить праздник яриловцев! – напомнила я.

– Да какие проблемы? Цезарь делал по три дела сразу, и этой его способностью все восхищались! – сказал мой безответственный братец. – А я, по-твоему, не могу выполнить одновременно два заказа?

– Ты взял еще один заказ? – Как лицо, ответственное за организацию новогодних торжеств с мексиканским уклоном, я заволновалась.

– Увы, нет, – огорченно ответил Зяма. – Заказ сорвался, да так нелепо! Обидно до слез.

– Расскажи, – сочувственно предложила добрая душа Трошкина.

У Зямы, видно, накипело, и он не стал запираться, рассказал, что у него совсем недавно проклюнулся один очень выгодный заказ. Работа, в общем, пустяковая, но за очень, очень хорошие деньги. Нашему дизайнеру предложили организовать пространство обычной жилой квартиры из трех комнат в азиатском стиле. То есть о том, чтобы заменять корпусную мебель матрасами-татами, а деревянные двери сдвижными перегородками из рисовой бумаги, речи не было. Квартира должна была остаться вполне удобной для проживания немолодого солидного россиянина с устоявшимися привычками, но одновременно жилище должно было превратиться в шкатулку для сокровища из Азии.

– Это сокровище – красавица-гейша? – предположила я.

– Не угадала, – ответил Зяма. – Сокровище – это миниатюрная скульптура из редкой разновидности нефрита, культовая штуковина, дорогая сердцу каждого буддиста.

– Какой-то божок?

– Не то божок, не то особо ценный храмовый инвентарь, я не успел разобраться, – признался он. – А теперь уже и не разберусь, потому что эту драгоценную нефритовую фигурку у моего несостоявшегося клиента попросту стырили, и я горюю об этом ничуть не меньше его, ведь если нет сокровища – нет необходимости менять интерьер квартиры! Ушел мой заказ, остался я на бобах!

Мы едва успели выразить Зяме сочувствие по поводу утраты им надежды на хороший гонорар, как впереди по курсу появился старый дом с аркой, над которой висела табличка «Проезд на ул. Швейников», и еще крупными белыми буквами было размашисто написано: «Назад, гады! Туалета во дворе нет!!!»

Ни в коем случае не считая себя гадами, мы не стали поворачивать назад, наоборот, проехали под арку и вскоре уже катили по улице Швейников, где в доме номер девять проживал плешивый живчик Андрей Аркадьевич, фамилию которого я так и не удосужилась выяснить.

Я показала Зяме, к какому именно дому подъехать, и он задумчиво сказал:

– Как интересно… А я ведь тут уже был!

Он очень внимательно, если не сказать – подозрительно, посмотрел сначала на меня, потом на Трошкину. Я не дрогнула, а вот она занервничала и боязливо спросила:

– Почему ты так смотришь, Зяма?

– Я думаю, – ответил братец, поочередно сверля меня и Алку таким острым взглядом, с помощью которого из нас вполне можно было сделать двойной кулон на ожерелье.

Кроткий и незлобивый Руперт добродушно помалкивал.

– Знаете, девочки, а ведь мой несбывшийся клиент живет именно в этом доме! – сообщил Зяма так значительно, что вздрогнула даже я. – И нефритовую скульптурку из его квартиры украли не далее как вчера ночью!

– И что? – заволновалась слабонервная Трошкина.

– А то, что эту драгоценную фигурку стащили две проститутки!

– Но… – Она разинула рот и замолчала.

Я же, наоборот, ожила и быстро спросила:

– Чья была фигурка?

– Говорю же, моего клиента!

– Да я не о том! Кто именно был вырезан из чертового нефрита – шестирукий Будда или, скажем, далай-лама в позе лотоса?

– Или, может, дракон, сидящий на вершине хрустальной пирамиды? – хриплым шепотом подсказала Трошкина.

– Никакой не дракон, не Будда и не лотос с пирамидой. Это был слоник, – ответил Зяма.

– Слон! – Я схватилась за голову.

– Слон! – бледнея на глазах, повторила Алка.

Мы посмотрели друг на друга и надолго сцепились взглядами.

Затянувшуюся паузу нарушил Зяма:

– Я что-то пропустил?

– Э-э-э… Видишь ли, у нас действительно есть кое-какая дополнительная информация, которую мы до сих пор не считали важной, – призналась я. – Это касательно слона.

– Значит, вы его все-таки стырили?! – рассердился братец.

– Боже упаси! – воскликнула я.

– Упаси Будда! – поддакнула Трошкина, глупо хихикнув. – Мы этого слона даже не видели, но зато кое-что о нем слышали.

– В каком контексте? – нахмурился Зяма.

– В ругательном, – сказала я. – Какой-то придурок звонил мне на сотовый, называл меня разными нехорошими словами и требовал, чтобы я вернула ему слона. Он очень боялся, что я его разрежу.

– Ага! Окорок на котлеты, ножки, ушки и хобот – на холодец! – Алка подавилась нервным смехом, закашлялась, и молчаливый Руперт аккуратно стукнул ее ладонью по спине.

Трошкина слетела с сиденья на пол и уже оттуда вполне нормальным голосом спросила:

– И какой у нас теперь будет план?

– Новый, – ответила я. – Нам с тобой попадаться на глаза ограбленному Андрею Аркадьевичу никак нельзя, так что в главных ролях придется выступить Зяме и Руперту. Слушайте, что я придумала.

Я выдала свою идею, и братец сказал:

– Можно попробовать, конечно, только с одним условием! – Он повернулся к Руперту и продолжил: – Веду тему я. Ты на подпевке и открываешь рот строго по сигналу.

– У меня есть стартовый пистолет, – предложил Крошка Ру.

– Нет уж, давайте без пальбы! – забеспокоилась Трошкина.

– Сигнал будет тайным, – пообещал Зяма.

Он внимательно посмотрел на Руперта, большого и послушного, как дрессированный сенбернар, и сказал:

– Начинаешь говорить строго по команде «Голос!». Понял? Если услышишь, что я произнес это слово, – заливайся соловьем, а до тех пор молчи.

Крошка Ру затряс головой.

– Голос! – сказал Зяма.

– Я все понял, буду ждать сигнала, – как велено было, строго по команде, заговорил Руперт.

– Молодец. – Трошкина ласково погладила бывшего возлюбленного по голове. – У вас все получится.

– Будем надеяться, – с сомнением пробормотала я.

Глава 10

Андрей Аркадьевич Лапочкин лежал в постели с ледяным пузырем на голове. Резиновый пузырь его заботливый помощник Виктор Пальцев пристроил точно на начальственную плешь, полагая, что так целительный холод скорее достигнет цели и охладит разгоряченный мозг.

Лапочкин обладал ярко выраженным холерическим темпераментом, Виктор за глаза так его и называл: «Наша холера». И в горе, и в радости Андрей Аркадьевич не знал удержу, а состояния некоторого душевного и эмоционального равновесия достигал исключительно во сне, и то при условии отсутствия ярких сновидений. Сейчас был не тот случай: Лапочкин спал, но беспокойно.

Пальцы его рук, выпростанных поверх большого теплого пледа, загнулись крючками и нервно шевелились, отчего кисти сделались похожими на пару некрупных камчатских крабов необычного желтого цвета. Веки Андрея Аркадьевича дрожали, кадык подергивался. Определенно, Лапочкину снился кошмар.

Виктор бесшумно прикрыл дверь в спальню, вернулся в гостиную, сел на диван перед включенным телевизором и в ответ на вопросительный взгляд охранника-водителя Темы нарочито грустно сказал:

– Я положил Андрею Аркадьевичу лед на голову, это поможет, но пока ему очень плохо.

– А то! – согласился квадратный дурень, непроизвольным жестом приложив ладонь к собственной голове, где не было никакого льда, хотя имелась приличная шишка.

– Лед в холодильнике еще есть, – подсказал Виктор, заметив это движение.

– Не, я так, – отказался от медицинской помощи Тема.

Они замолчали. Тема снова уставился в телевизор, на экране которого почем зря костерили друг друга участники скандального ток-шоу, и прибавил звук.

– Ты, паскуда! – взвизгнула жирная тетя, похожая на гусеницу. – Ты мне не дочь, шалава подзаборная, ничего хорошего от тебя не вижу, знай подарочки в подоле таскаешь, а теперь еще мужика моего увести надумала?!

– Да он сам от тебя сбежал, дура жирная! – не осталась в долгу тощая дивчина с разноцветными волосами, подстриженными газонокосилкой. – Ты же жрешь, как слон!

Из спальни послышался слабый стон.

– Сделай потише! – Виктор оглянулся на дверь.

– Точняк, про слона она зря сказала, – согласился Тема и резко убавил звук.

В наступившей тишине оглушительно затрезвонил дверной звонок.

– А, черт! – выругался Виктор, слетая с дивана.

Он метнулся в прихожую – звонок не унимался, погремел замками, распахнул дверь и уперся взглядом в англоязычную надпись «Columbya». Слово было вышито на нагрудном кармане теплой куртки. Чтобы увидеть лицо ее владельца, Виктор потянулся взглядом вверх и, пока тянулся, передумал ругаться. Ссориться с парнем двухметрового роста было бы неразумно, а Виктор всегда был очень рассудительным молодым человеком.

– Что вам угодно? – спросил он, позволив себе выразить голосом лишь легкий намек на неудовольствие.

Рослый малый с румянцем во всю щеку молча улыбнулся, при этом из-за спины его послышался приятный мужской голос:

– Добрый день, мы к Андрею Аркадьевичу!

– А по какому вопросу? – Виктор сделал попытку заглянуть за спину румяного гиганта, но не преуспел.

– По поводу его утраты! – Таинственный голос сделался умеренно печальным.

Это интриговало, однако верный помощник не хотел беспокоить шефа, когда он спит, проходя при этом экстренный курс моральной реабилитации.

– Мы знаем, у господина Лапочкина пропал его любимый слон! – сочувственно сказал голос.

Волшебное слово «слон» вновь достигло слуха почивающего Андрея Аркадьевича, и из его хилой груди вновь вырвался болезненный стон. Виктор заколебался.

– Позвольте, мы войдем! – попросил голос.

И тут же двухметровый молчальник двинулся вперед, как стенобитная башня. Виктор вынужденно отступил назад. Здоровяк выдавил его в комнату, вошел сам, развернулся, и из-за его широкой спины, как засадный полк из укрытия, выступил не такой крупный, но ничуть не менее колоритный молодой человек.

Рядом с немым гигантом, одетым просто, удобно и в высшей степени по погоде – в теплую спортивную куртку, толстые флисовые штаны и черную войлочную шапочку, прототипом которой мог быть чугунный горшок, второй молодой человек смотрелся инопланетянином.

Торс его укрывала гуцульская безрукавка из овечьей шкуры навыворот, из-под которой был виден зеленый шерстяной свитер крупной ручной вязки. Ворот свитера был таким высоким и широким, словно его предполагалось носить с воронкообразным корсетом для поддержки шейных позвонков. На самом деле пространство между шеей великолепного Казимира Борисовича и воротником свитера занимал коричневый шарф, намотанный в несколько витков. Шарф был совершенно роскошный, цвета какао с молоком, с любовно вывязанными на концах кудрявыми овечками. Веревочные ножки этих декоративных копытных свисали, как бахрома, почти до колен кожаных бриджей, отороченных цигейкой. В качестве обуви выступала некая разновидность войлочных ботинок со шнурками из рукодельной тесьмы в цветочек и толстыми шерстяными гетрами жизнеутверждающего красного цвета. Головной убор к костюму не прилагался, что позволяло всем желающим беспрепятственно любоваться крупными легкими кудрями Казимира Борисовича, а также очаровательной в своей дикарской прелести костяной серьгой в его правом ухе. Это украшение представляло собой полуторадюймовую палочку с острыми концами, близость которых к слуховому аппарату модника представлялась опасной. Впрочем, его это явно не беспокоило.

– А у вас тут ничего, миленько, – пренебрежительным тоном сказал он, бегло оглядев гостиную. – Малобюджетный хай-тек, да? Ну, мы это поправим.

Тут Виктор, заглядевшийся на овечьи ножки, дрыгающиеся в такт движениям Казимира Борисовича, вспомнил, кто он такой. Модный дизайнер, которого пригласили изменить оформление квартиры!

– Вы дизайнер! – с заметным облегчением выдохнул он.

– Дизайнер! – эхом повторил Тема, простодушно впечатлившийся яркой личностью Казимира Борисовича вплоть до отпада челюсти.

Он даже забыл, что ему вменено в обязанности охранять шефа, и оставил сторожевой пост у двери в спальню ради того, чтобы обойти дизайнера кругом и осмотреть его со всех сторон.

– Тема, куда? – спохватился Виктор.

– Смотрю, как у них насчет оружия, – находчиво соврал Тема, удачно замаскировав свой ротозейский интерес под повышенную бдительность. – Дизайнер вроде чист. А у тебя, приятель, что в карманах, не гранаты?

Великий Немой ответил на обращенный к нему вопрос ласковой улыбкой.

– Голос, – не разжимая губ, непонятно сказал дизайнер.

– Руки! – пробасил улыбчивый молчун.

Виктор дернулся, как трусливый фриц по команде «Хенде хох!», но молчун в пояснение сказанного вынул из карманов кулаки: кроме рук, в карманах у него ничего не было.

– Голос… ловное обвинение насчет гранат, – обворожительно улыбнулся Зяма. – Мы с Робертом Артуровичем пришли к вам с самыми добрыми намерениями.

Виктор покосился на пудовые кулаки Роберта Артуровича, нервно сглотнул и светски поинтересовался:

– А вы, Роберт Артурович, извините, кто будете?

– Голос, – обронил Казимир Борисович.

И сразу же приставил ладонь ковшиком к уху, притворяясь, будто к чему-то прислушивается.

– Я мастер, – неторопливо начал Роберт Артурович.

– Он мастер в своем деле! – закончил за своего медлительного спутника разбитной Казимир Борисович. – Более того, он АС!

– Ас? – повторил Виктор.

– АС – это сокращение от «Астральный следопыт», – объяснил просвещенный дизайнер. – Специализацией Роберта Артуровича является поиск людей и предметов по незримым следам и неуловимым сигналам, оставленным пропавшими сущностями в этой конкретной реальности и смежных с ней пространствах.

– Вау! – сказал Тема.

– Вот, значит, как… – протянул Виктор, уяснив наконец цель визита Казимира Борисовича и Роберта Артуровича. – Вы узнали, что у Андрея Аркадьевича пропал слоник, и предлагаете свои услуги по его поиску?

– Совершенно верно, – безмятежно кивнул дизайнер. – Ведь в отсутствие этого священного слона отпадает надобность в радикальной смене интерьера, а мне очень не хочется упускать выгодный заказ!

Корыстные мотивы Виктор понимал лучше многих других.

– Я доложу Андрею Аркадьевичу о вашем любезном предложении, когда он пожелает меня выслушать, – пообещал он, тактично давая понять, что теперь добрые люди могут удалиться.

– Мы подождем! – сказал на это непробиваемый для намеков Казимир Борисович и плюхнулся на диван.

Улыбчивый молчун присел рядом. Виктор и Тема переглянулись. Виктор вопросительно поднял брови, Тема свел свои аркой и перекосил ее в сторону Роберта Артуровича. Виктор вынужден был признать, что перевес не на их стороне, и оставил мысль вытурить незваных гостей взашей.

Минут пять присутствующие скоротали, глядя в телевизор. Молчание прервал Зяма, оживившийся с началом рекламного блока. Он очень остроумно раскритиковал ролик с одинокой девицей, которая в тоске сварила пакетный супчик и вынесла его на веранду. Правда, нелестные замечания дизайнера относились не столько к идее приманивать ароматом супчика голодных кавалеров, очевидно, роящихся где-то в саду, сколько к обстановке в доме и на веранде. Казимир Борисович обратил внимание прочих телезрителей на то, что в кадре присутствуют исключительно хлипкие плетеные стульчики, складные столики и шаткие качельки. Основываясь на своем немалом жизненном опыте, Казимир Борисович утверждал, что для решения проблемы личной жизни рекламная девушка должна купить не пакетный супец, а хорошую двуспальную кровать.

При упоминании кровати в соседней комнате очень кстати раздался скрип, потом стон, а потом голос, призывавший Виктора. Тот унесся на зов и вскоре вернулся, бережно поддерживая невысокого желтолицего джентльмена в бархатном халате поверх тонкого свитера и бархатных же штанов.

– Андрей Аркадьевич, это Казамир Борисович, – представил гостя Виктор.

Дизайнер изящно поклонился сидя, Андрей Аркадьевич пробурчал:

– Мы знакомы, – и перевел взгляд на Роберта Артуровича.

Невозмутимый АС улыбался загадочно, как Джоконда.

– А это Роберт Артурович, специалист по нетрадиционному поиску, – представил его Виктор.

– Вы действительно можете найти любую пропажу? – сварливым голосом спросил Андрей Аркадьевич. – Как вы это делаете?

– Голос, – не разжимая рта, шепнул Зяма.

Последующий монолог АСа был вчерне набросан заранее. Основой для художественного текста стала компьютерная игра «Великий Мерлин», знакомая Руперту до мельчайших подробностей.

– Смотря что нужно найти, – пожал широченными плечами Крошка Ру. – Если заговоренный кинжал, булаву-самотыку, дротикомет или какое-нибудь другое оружие, то проще всего сцапать демона и допросить его с пристрастием. Если, положем, красавица пропала или там ребенок, это их наверняка дракон умыкнул, тогда надо лезть в огонь и ловить саламандру, а уж она пламенными письменами начертает карту. Мелочь разную надо магическим чутьем брать, с ерундой всякой к волшебному кристаллу лучше не лезть, хотя, конечно, если что драгоценное пропало, то можно и в хрустальный шар заглянуть. Или вот еще полезно третьим глазом всмотреться в глубины космоса, иногда помогает, особенно если пропала вещь неодушевленная, но обладающая мощной аурой…

– В общем, Роберт Артурович знает способы, – широко улыбнулся Казимир Борисович.

– М-да… – протянул Андрей Аркадьевич.

Чувствовалось, что Роберт Артурович его впечатлил, но клиент колеблется.

– Оплата услуг АСа производится по факту и только в случае положительного результата! – добавил Зяма, чтобы подтолкнуть нерешительного клиента.

Естественно, Андрей Аркадьевич поинтересовался размером гонорара АСа, был приятно удивлен его скромностью, и обсуждение финансовых вопросов как-то незаметно превратило светский треп в предметный разговор с вытекающими из него конкретными договоренностями. Роберт Артурович был официально нанят на работу, суть которой сводилась к успешному поиску пропавшего нефритового слона.

Затем заметно воодушевленный Лапочкин ввел АСа с сотоварищем в курс дела. Зяма и Руперт узнали, что десятисантиметровая фигурка священного хоботного, выточенная из редкой разновидности нефрита неизвестным тайским мастером свыше ста лет назад, была подарена Андрею Аркадьевичу главой партнерской торговой компании в Южной Азии. Дорогой подарок был оправдан: усилиями Лапочкина на региональный российский рынок была проложена такая широкая тропа для товаров азиатского производства, что по ней могли двигаться самые настоящие, живые слоны.

В денежном выражении нефритовый слоник тянул всего на пару-тройку тысяч долларов, но Андрей Аркадьевич придерживался мнения, что дареному слону в бивни не смотрят. Кроме того, у него был особый повод радоваться подарку, имеющему культурную ценность.

Дело в том, что у Лапочкина был приятель, с которым он вечно конкурировал. Началось это еще в юности, когда оба влюбились в одну и ту же девушку. Тогда победил Андрей Аркадьевич, ему удалось уговорить прелестную Машеньку выйти за него замуж и таким образом обойти соперника. Тот отыгрался чуть позже, заняв руководящую должность, на которую метил Лапочкин. Андрей Аркадьевич наверстал упущенное, переквалифицировавшись в вольные бизнесмены и обставив приятеля по уровню жизни. Конкурент тоже рванул в предпринимательство и устроился в смежной экологической нише, откуда периодически толкал Лапочкина в бок острым локтем. В деловой сфере врагам-приятелям кое-как удалось достигнуть равновесия, по доходам они также сравнялись. К тому же приятель тоже женился, и не на ком-нибудь, а на секретарше и любовнице Андрея Аркадьевича. Она, правда, вскоре от него ушла, но Лапочкин тоже жил с супругой врозь, она – в большом благоустроенном доме за городом, он – в холостяцкой квартире в центре.

В общем, приятели шли по жизни голова в голову, но застарелое соперничество то и дело давало о себе знать. Если один из них покупал новую машину, другой тоже спешил в автосалон, аналогичным образом приобретались дачи, земельные участки, компьютеры, часы и сотовые телефоны, по тому же принципу заводились подруги и домашние животные. На стадии обзаведения четвероногим питомцем приятелю Лапочкина удалось резко вырваться вперед, потому что его маленький комодский дракончик был несравненно круче говорящего попугая Лапочкиных, но экзотическая рептилия быстро протянула лапы, была заменена на обыкновенного французского бульдога, и паритет восстановился.

Соперники вновь сравнялись по очкам, но ненадолго. Коварный приятель Лапочкина опять обошел его с помощью друзей с Кавказа. Горцы презентовали ему великолепный кинжал ручной работы с гравировкой, и это холодное оружие вывело конкурента Андрея Аркадьевича в лидеры гонки. У самого Лапочкина на тот момент не было никаких высокохудожественных ценностей экзотического происхождения.

Чтобы отыграться, он тоже заручился помощью далеких друзей и стал счастливым обладателем нефритового тайского слоника. Таким образом, вновь была достигнута ничья, однако буквально вчера положение коренным образом изменилось. У приятеля Лапочкина украли его драгоценный кинжал!

– Промухал Ленечка свой уникум! – злорадно сказал Андрей Аркадьевич.

– Каким образом? – спросил внимательно слушающий Казимир Борисович.

Желтое лицо Лапочкина потемнело, как подгнивший банан. Оказалось, что приятель был ограблен точно так же, как сам Андрей Аркадьевич! И в том и в другом случае раритетные предметы покинули своих хозяев стараниями ловкой и предприимчивой девицы по вызову.

– Она назвалась Инной, – с отвращением вспомнил Лапочкин. – И пришла с напарницей.

– С Аллочкой, – подсказал Тема и потрогал макушку.

Лицо Казимира Борисовича тоже вытянулось и потемнело, приобретя определенное сходство с испорченным тропическим фруктом. Роберт Артурович нервно заворочался на диване, грозя его разрушить.

– Вы совершенно уверены, что вещицу взяли именно эти девушки? – хмурясь, спросил Зяма.

– Кто же еще? – Лапочкин передернул бархатными плечиками. – Когда эти девицы пришли, слон стоял на тумбочке у моей кровати. Когда они ушли – слона не стало!

– А что было в промежутке, можно узнать? – спросил Зяма, играя желваками на щеках.

– О! – Андрей Аркадьевич покраснел и потупился.

– Роберту Артуровичу, как доктору, нужно рассказывать все! – нажал Зяма. – Он должен знать все детали, чтобы отыскать во мраке неизвестности астральный след вашего слона.

Красный, как вареный рак, Лапочкин беспомощно посмотрел на своего помощника.

– Ничего особенного не было, – выручая шефа, вступил в разговор Виктор. – Андрей Аркадьевич любезно угостил гостью фруктами и выпил с ней вместе красного вина, после чего неожиданно почувствовал себя дурно и потерял сознание. Когда он пришел в себя, оказалось, что обе девицы исчезли, а с ними вместе и слон.

– Вы были с этой Инной наедине? – строго спросил Зяма незадачливого кавалера.

– В комнате – да, а здесь, в гостиной, оставались Виктор, Тема и вторая девица, – ответил Лапочкин.

– Я был вынужден ненадолго отлучиться по делам, а на Тему было совершено нападение, – добавил Виктор. – Эти девки ударили его по голове и беспрепятственно сбежали.

– Сбежали – это понятно, – сказал Зяма. – А откуда они взялись?

– Честно говоря, я сам пригласил эту Инну, – вновь краснея, сказал Андрей Аркадьевич. – Мой ограбленный приятель, тот, у которого она украла кинжал, дал мне карточку с телефоном, вот я и позвонил.

– Зачем?

– Причин было несколько, – помявшись, признался Лапочкин. – Во-первых, мне было интересно посмотреть на девицу, которая обвела Ленечку вокруг пальца. Во-вторых, он рассказывал, что она фантастически умелая шлюха, просто гений постельного дела, вот я и заинтересовался. А в-третьих, я собирался сделать ей предложение.

– Чего?! – Казимир Борисович подпрыгнул на диване.

– Я думал предложить ей продать мне Ленечкин кинжал, – договорил Андрей Аркадьевич. – Только представьте, как бы я его этим умыл! У него – ни одного раритета, а у меня – сразу два!

Слушатели молчали, осмысливая сказанное, и Лапочкин, повздыхав, спросил:

– Роберт Артурович, вы сможете мне помочь?

Руперт посмотрел на Зяму, но команды «Голос!» не дождался и потому рта не раскрыл. Вместо него ответил Зяма:

– Роберт Артурович очень постарается. Давайте координаты вашего приятеля Ленечки, фотографию пропавшего слона, если есть, а также ту бутылку, из которой вы пили на брудершафт с девицей, и те самые экзотические фрукты, если от них что осталось.

– Глазные Яблоки Дракона съели все, – с сожалением сказал Андрей Аркадьевич. – Остались только папайя и тайское манго.

– Давайте манго, – велел Зяма, непроизвольно облизнувшись.

– А телефон той девицы вам разве не нужен? – подозрительно прищурился Виктор Пальцев.

– А ту девицу мы и так найдем, – пообещал Зяма. – Она оставила за собой такой яркий астральный след – куда там реактивному самолету! Правда, Роберт Артурович? Голос!

– Да, – на сей раз АС был немногословен.

– Голос космоса подсказал! – объяснил свою осведомленность великолепный Казимир Борисович.

Глава 11

Выходя из машины, двигатель Зяма заглушил, и напрасно: мы с Трошкиной успели замерзнуть. Когда Зяма и Руперт, сияя улыбками, вывалились из подъезда, я не смогла улыбнуться им в ответ. Сидела, скукожившись, как осенний лист, обхватив себя за плечи руками и трясясь, как отбойный молоток. А бедная Трошкина даже не дрожала, она коченела молча, как героическая партизанка Зоя Космодемьянская, и уже начала синеть.

– Привет красным девицам! – весело гаркнул Зяма, плюхнувшись на водительское сиденье.

– Синим, – поправила я. – Умоляю, включи печку!

– Держи, – Зяма положил мне на колени цветной пакет и завел машину.

– Вы с добычей? – любопытствуя, я полезла внутрь. – Это что такое?

– Это тайские манго. Фрукты, которые ты вчера не доела, – с удовольствием пояснил Зяма, отчаливая от подъезда.

– И вино, которое я допила! – заметила я, обнаружив в пакете пустую бутылку с запомнившейся мне этикеткой. – Зямка, тебя попросили вынести мусор?

– Без мусора тут не обойтись, это точно! – весело ответствовал братец. – Ты нынче в каких отношениях с Денисом?

– У них с капитаном Кулебякиным вооруженный нейтралитет, – подала голос слегка оттаявшая Трошкина.

– Нет, у нас затяжная позиционная война, – возразила я.

– Понятно, значит, твое имя двери милицейской лаборатории нам не откроет. – Зяма огорчился, но не очень. – Ладно, я думаю, мне Денис тоже не откажет в помощи. В конце концов, он еще не отказался от самоубийственного намерения стать моим шурином, или как там называется муж сестры?

Как называется муж сестры, никто из нас не знал, а я и знать не хотела. Меня в данный момент интересовало совсем другое: зачем это Зяме понадобился эксперт-криминалист?

– Какой помощи ты хочешь от Кулебякина? – спросила я.

– Хочу, чтобы специалисты сделали анализ этой ботвы и содержимого бутылки, – объяснил Зяма, кивнув на пакет. – Похоже, вас с желтолицым жуиром Андреем Аркадьевичем вчера накормили или напоили каким-то снадобьем, чтобы вы быстренько отключились и не мешали работать похитителю слона.

– Значит, слон все-таки был? – встрепенулась я.

– Значит, слона все-таки нет? – одновременно спросила Трошкина.

– Да, – ответил Зяма нам обеим разом. – Нефритовый тайский слон господина Лапочкина украден этой ночью, и в похищении его обвиняют… угадайте, кого?

Мы с Трошкиной убито молчали, и Зяма сказал сам:

– Нашу дорогую Индию Борисовну, конечно!

– Почему – конечно? – мрачно спросила я.

– Потому что считается, что это твоя специализация: торговля телом в разнос с последующим выносом ценностей, – насмешливо объяснил братец. – Есть информация, что позапрошлой ночью ты точно так же украла уникальный предмет у другого клиента, приятеля господина Лапочкина…

Он снял с руля одну руку, залез в карман жилетки, вытянул оттуда записку и прочитал с листа:

– Хризопразова Леонида Максимовича.

– Первый раз слышу! – подумав немного, заявила я. – А кто меня обвиняет в двойной краже?

– Лапочкин, кто же еще. Хризопразов сам указал ему на тебя как на ограбившую его проститутку. – Братец косо посмотрел на меня, оценил выражение моего лица и поторопился добавить:

– Но я, конечно, не верю, что ты свистнула слона и кинжал! И вообще, позапрошлой ночью ты была дома, я точно помню.

– Минуточку! – с заднего сиденья к нам сунулась Алка.

Она вынырнула между креслами, как кукушечка из дупла, и запела:

– Зямочка, не пугай меня! О каком кинжале ты говоришь?

– Боже мой! – вскричала я, смекнув, к чему этот вопрос. – Только не говори, что это был серебряный с чернью кинжал с фигурной ручкой в виде желтоглазой дикой кошки!

Зяма резко нажал на торомоз и всем корпусом повернулся ко мне. По счастью, в этот момент мы катили по пустому заснеженному проулку, так что аварийной ситуации не случилось.

– Он был именно такой: серебряный кинжал с инкрустацией янтарем и дарственной надписью на клинке, – медленно сказал братец. – Выходит, тебе этот ножичек знаком? Признавайся, Дюха, во что ты вляпалась?

– Сама не пойму!

– Кузнецова, давай им все расскажем, видно же, что одно с другим как-то связано! – предложила Алка.

Глаза у нее с перепугу сделались круглые, как у рыси.

– Кому – им? – машинально переспросила я, напрочь забыв, что нас в машине четверо.

Крошка Ру сидел тихо, как мышка – на редкость крупная, надо признать.

– Ах да! – я бледно улыбнулась Руперту, вздохнула и более или менее подробно пересказала события вчерашнего вечера начиная с того момента, как мне выдали зарплату.

Рассказ не затянулся, я уложилась в пару минут, после чего усилием воли подавила вскипающие на глазах слезы и спросила:

– Валерьянки случайно ни у кого с собой нет? Я бы выпила.

– Выпить у нас нечего, – отозвалась Трошкина, взглянув на пустую винную бутылку.

– Жалко, – продолжала хныкать я. – Худо мне, прям хоть стреляйся!

– За чем же дело стало? У Руперта есть стартовый пистолет, – напомнил жестокосердый Зяма. – Кончай кукситься, Дюха, не время слезу точить! Надо распутывать этот клубочек, пока тебя, дурочку, под монастырь не подвели!

– Какой монастырь? – не поняла я.

– Мужской! – Зяма дернулся и снова завел машину. – Алка, сядь на место, а то у меня в зеркальце заднего вида один твой шерстяной помпон прыгает! Дюха, кончай оплакивать свою судьбу, пока она не стала еще хуже!

В голосе рассвирепевшего братца отчетливо звучали командирские нотки – не иначе Зяма унаследовал их с генами папули-полковника. Алка мячиком отпрыгнула на сиденье, я перестала кривить губы. Зяма со зверским выражением лица крутил баранку и приговаривал сквозь зубы:

– Ладно, с-сволочи такие, я вам покажу, как наших бить!

Я почувствовала признательность братцу за то, что он близко к сердцу принимает мою проблему – такое случается нечасто! Я имею в виду не проблемы – их у меня всегда предостаточно, карма такая! – а Зямин благородный порыв прийти на помощь обиженной сестричке. Не рискуя соваться с вопросами к раскипятившемуся братишке, я повернулась и шепотом спросила Трошкину:

– По-твоему, на что это похоже?

– Похоже на то, что кто-то хочет подвести тебя сразу под пару уголовных статей! – Алка сказала именно то, что думала я сама.

– И что, по-твоему, надо делать в этой ситуации?

Трошкина пожала плечами. Это тоже полностью соответствовало моему собственному ограниченному пониманию происходящего. Неожиданно поднял руку молчаливый Руперт.

– Голос! – скомандовал Зяма, увидев воздетую лапу Крошки Ру в зеркальце заднего вида.

– В «Замке оборотней-4» – это такая игра, если кто не знает, – есть один гадкий типок, – застенчиво сказал Руперт, ласково глядя на меня ясными голубыми глазками. – Он прячется в нишах, бегает за драпировками и наружу высовывается только частями – то ножку подставит, то за волосы дернет, то песка в глаза насыплет. В общем, пакостит помаленьку.

– Руп, давай об играх как-нибудь в другой раз, а? – с трудом сдерживаясь, попросила я.

– Погоди, Дюха, дай ему договорить! – Зяма слушал с интересом.

– Я уже заканчиваю. – Крошка Ру извиняюще улыбнулся. – В конце концов именно этот тихий вредитель оказывается самым главным гадом, хуже даже, чем злобные ведьмы, клыкастые оборотни и кровожадные вампиры. Я тут подумал, что в Инкиной истории тоже есть такой типок. Тот, что под кроватью сидел!

– Под диваном, – машинально поправила Трошкина.

– Неважно! – отмахнулась я. – Роберт Руперт, ты гений! Я как раз думала, что связывает убийство Полуянца с ограблением Хризопразова и Лапочкина!

– Кинжал, – подсказала отличница Трошкина.

– Э-э-э… Похоже, я неправильно выразилась. Надо так: что связывает то самое убийство и мерзкую визитку, объявившую меня проституткой, из-за чего я на ночь глядя закатилась к Лапочкину, в результате чего на меня теперь вешают кражу слона?

– Ты не могла бы сформулировать свой вопрос как-нибудь попроще? – спросил Зяма.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – протянула умная Трошкина. – Фотка, да?

– Фотка! – кивнула я.

– Еще проще, пожалуйста! – попросил Зяма.

– Картинку на визитке сделали в «Фотошопе», ты сам это сказал, – напомнила я. – Тело взяли чужое, а голову присобачили мою. Ты велел мне подумать, какой папарацци мог сделать такой снимок, я подумала и поняла: только тот, кто видел, как я валяюсь без памяти на полу в квартире Полуянца!

– То есть поддиванный гад! – резюмировала Трошкина. – Похоже, он причастен и к краже кинжала, и к убийству! Значит, его мы и должны искать!

– Ну, и как будем искать? – бодро спросила я.

Никто мне не ответил, и моя бодрость быстро сошла на нет. В гнетущей тишине я сидела, повесив голову, пока Зяма не сказал:

– Так, господа и дамы, я сейчас поеду в ГУВД в капитану Кулебякину, а вам с учетом забортной температуры предлагаю переместиться из машины в теплые помещения. Кого куда подбросить?

– Меня домой, если я вам пока что больше не нужен, – оживился Крошка Ру. – Я за компьютер сяду. – И застенчиво добавил: – Что-то мне захотелось в «Мерлина» порубиться.

– Правильно, Руп, повышай квалификацию, еще пригодится, – одобрил это намерение Зяма. – Девочки, а вы куда?

– Тоже домой, – сказала Трошкина. – У меня сегодня по плану стирка.

Я подумала, надо ли домой мне, и решила, что не смогу сидеть в четырех стенах, мучась неизвестностью и не зная, что бы такого предпринять для спасения своей очерненной репутации. Лучше я пообщаюсь с кем-то, кому еще хуже, чем мне, это всегда здорово бодрит.

– Забрось меня на Наждачную, – попросила я. – Навещу Томочку, у нее драматическая ситуация.

– Не иначе наращенный ноготь сломала? – хмыкнул Зяма, имеющий счастье быть знакомым с нашей Дюймовочкой.

Я решила, что не вправе разглашать чужие секреты, и не стала развивать тему. Объяснила только, что Томочка перенесла сотрясение мозга и по этому поводу лежала в больнице, а сегодня выписалась. Зяма выгрузил меня на повороте к ее дому и заставил переложить из пакета в свою сумку фрукты, похожие на желтые кабачки без хвостиков.

– Тайские манго ты вчера не ела, значит, дрянь была не в них, – рассудил он. – Угости Томочку, больным полезны фрукты.

– Дамский угодник! – фыркнула я и приставным шагом заскользила по голому льду тротуара к нужному дому.

Двигаясь в направлении Томочкиного жилища, я боязливо оглядывалась по сторонам, потому что помнила о дурной славе этого дома. Мне повезло, я не встретила на своем пути ни агрессивных подростков, ни бомжей с наркоманами, ни маньяков, жаждущих ласки и тепла. Правда, с Томочкой я тоже не встретилась. То ли ее не было дома, то ли она просто не хотела никого видеть и потому не открывала.

Я топталась под дверью, производя шумы в виде стука и звона, когда неожиданно приоткрылась дверь соседней квартиры. Я повернулась, намереваясь спросить, не видел ли кто Томочку, но не успела и слова сказать. Из-за двери на меня посыпались цветы – кто-то подбросил в воздух целую охапку роз!

Раньше я думала, что это очень приятно, когда тебя осыпают цветами – я имею в виду, еще при жизни. Оказалось, что необходимо учитывать сорт декоративно цветущих растений. Какие-нибудь ромашки были бы, наверное, вполне недурны, но голландские шток-розы полуметровой длины – это был явный перебор! Крупные бутоны застучали по моей голове, как войлочные молоточки, листья разлохматили прическу, а на длинных стеблях были еще шипы! В общем, я не пришла в восторг от цветочного дождя, о чем и сообщила вслух в подходящих случаю выражениях.

– Томулек, любимая! – не обратив особого внимания на мою ругань, вскричал индивидуум в очках с толстыми стеклами.

Оптический прибор на прыщавой физиономии восторженного юноши сильно перекосился, чем, видимо, и объяснялось недоразумение. Человек с нормальным зрением никогда не перепутал бы меня с Томочкой.

– Вы ошиблись, юноша! – зло сказала я, обирая с пальто длинномерные розы, запутавшиеся в ворсе колючками. – Я не Томочка!

– Вы не Томочка! – огорчился очкарик. – А я так старался!

– В следующий раз, когда будете стараться, заранее оберите с розовых стеблей колючки! – язвительно посоветовала я. – Если вы поцарапаете Томочке щечки, она вам этого никогда не простит!

– Понял, – немного испуганно сказал очкарик и принялся собирать в кучу свои дурацкие розы. – А Томочка где?

– Понятия не имею! – сердито ответила я и пошла прочь, негромко, но с чувством ругая влюбленных идиотов, не соблюдающих при организации романтических мероприятий элементарную технику безопасности.

Если честно, я Томочке немножко позавидовала. Прыщавый очкарик был неказист, у меня поклонники гораздо интереснее, но цветочный душ мне еще никто не устраивал, да и в ванне с шампанским меня не купали…

– А что это я о водных процедурах думаю? – остановившись посреди двора, спросила я себя.

И поняла, что мне очень хочется помыть голову. Во-первых, я давно заметила: если у женщины плохое настроение, ей достаточно вымыть голову, и она придет в лучшее расположение духа – просто потому, что заметно похорошеет. Во-вторых, растопырчатые листья и колючки очкариковых роз безобразно растрепали мою прическу. Думаете, приятно ходить лахудрой?

И тут мне на глаза попалась вывеска парикмахерской, удобно расположившейся в нижнем этаже Томочкиного дома.

– То, что нужно, и как раз вовремя! – обрадовалась я и безотлагательно взяла курс на цирюльню.

В парикмахерской было пустовато и тихо, две мастерицы в отсутствие клиентов были заняты друг другом: толстушка-блондинка заканчивала зачистку волосяного покрова на голове худышки, которая некогда была брюнеткой.

– На стрижку? – с надеждой спросила меня толстушка.

Я с опаской посмотрела на гладкошерстную головенку худышки и отрицательно покачала головой:

– Нет, мне…

Мой взгляд упал на рукописное объявление: «Наращивание волос длиной до 55 см, колорирование без окрашивания, цена договорная».

– Мне бы волосы покрасить и нарастить! – на ходу переменив первоначальное решение всего лишь помыть голову, сказала я.

Мне подумалось, что это очень удачная мысль – изменить внешность. В самом деле, на гадкой визитке я платиновая блондинка с буйными кудрями, завитыми круче, чем спираль ДНК. Если я изменю прическу, то узнать меня будет трудно, а телефонный номер я уже сменила, вот и получится, что никакой связи между мной и дрянной карточкой не останется!

Я заказала себе длинные прямые волосы цвета молочного шоколада с золотыми просверками и битых три часа ждала, пока две парикмахерши в четыре руки сотворят мою новую шевелюру. Сидеть в кресле и ничего не делать было бы очень скучно, но девочки любезно поставили для меня кино про Кинг-Конга. Просмотрев его, я порадовалась тому, что впервые в фильмах про супергориллу дана убедительная мотивация поведения главного героя. Прежде мне было непонятно, почему это темноволосых смуглых туземок Кинг-Конг обгладывал, как чупа-чупсы, а белокожую блондинку вдруг полюбил, как родную? Мне это казалось чистейшей воды расизмом. А вот в новой версии гигантская горилла была вполне политкорректна, она не стала жрать белокурую красотку просто потому, что впечатлилась ее плясками и кувырками. В такой трактовке фильм звучал как гимн великой силе искусства.

В общем, кино оставило у меня вполне приятное впечатление, да еще мастерицы порадовали, спроворили мне такую шевелюру, что закачаешься! Я посмотрелась в зеркало и не сразу себя узнала, но очень себе понравилась. Пожалела только о том, что не могу заодно и макияж сей же миг сменить, моя помада, тени и карандаш для бровей совсем не подходили к новому цвету волос.

Макияж я попросту смыла и, вся такая естественная (не считая волос, как минимум наполовину чужих), вышла из парикмахерской в наилучшем расположении духа.

Как любит повторять наша мамуля – если есть черная дыра, то где-то должна быть и белая. Похоже, я наконец-то угодила в нее, потому что мое везение продолжалось. Первой, кого я увидела во дворе, оказалась Томочка!

Она торопливо ковыляла по просторной обледенелой площадке в короткой норковой шубке и сапожках на пятнадцатисантиметровых каблуках-шпильках. Совершенно неподходящая обувь для гололеда, но что делать, если девочка ростом не вышла! Впрочем, даже на высоченных каблуках наша секретарша легко затерялась бы в стайке шестиклассниц.

На голову Томочка набросила шаль и укуталась в нее, как матрешка. Я бы, наверное, ее не узнала, если бы не всмотрелась внимательно, заинтригованная громким шмыганьем. На ходу она хрюкала и трубно сморкалась. То ли у нее был жуткий насморк, то ли девушка боролась с рыданиями и проигрывала в неравной борьбе.

Я уже открыла рот, чтобы окликнуть ее, но замешкалась, потому что подумала – а нужно ли сейчас Томочке мое общество? Я лично в подобной ситуации послала бы всех куда подальше, чтобы как следует прореветься без свидетелей. Потом я вспомнила прыщавого очкарика, сидящего в засаде с розовым букетом, и подумала, что должна проявить милосердие и избавить Томочку от этого испытания. Вряд ли ее в данный момент обрадует неожиданное цветочное жертвоприношение, скорее она окончательно выйдет из себя и вызверится на несчастного юнца так, что ему мало не покажется. Влюбленного очкарика тоже хотелось избавить от лишнего стресса, хватит с него моей собственной ругани. Между прочим, хрупкая Томочка умеет орать не хуже распаленной самки гиббона, я однажды слышала, как она накинулась на уборщицу, которая мазнула грязной мокрой тряпкой по ее новым замшевым сапогам – это было нечто, Кинг-Конг отдыхает!

– Томочка! – позвала я.

Орать, как родственница Кинг-Конга, я не стала – воспитание не то, и мой зов пропал втуне. Его заглушил точно такой же призыв, только озвученный мужским голосом:

– Томочка!

Крик донесся со стороны автомобиля, припаркованного у подъезда. Томочка оглянулась, увидела выбирающегося из машины мужчину и побежала к дому. Оскальзываясь и рискуя переломать себе ноги, она во все лопатки неслась к подъезду. Маленький толстый мужик в длинном пальто из верблюжьей шерсти мчался за ней.

– Однако! – обронила я и разинула рот, не в силах с ходу понять смысл этой сцены.

Томочка бежала, как трепетная лань, часто цокая по льду копытцами. Ног коротышки под длинным пальто я не видела, но было ясно, что обут он вполне подходяще для спринтерского забега по зимней местности. Намерения преследователя внушали опасение: цветов и подарков он в руках не держал, и выражение лица было совсем не такое, с каким бросаются к любимой девушке. Да и Томочка явно не пришла в восторг при виде этого типа!

Я поняла, что Томочку срочно надо спасать, и с высокого крыльца парикмахерской устремилась вниз, а потом с ускорением полетела по двору наперерез бегущим.

Томочка вспорхнула на крыльцо, и тут у нее подвернулся каблук. Девушка зашаталась, толстый коротышка накатил на нее, как шар на кеглю, и оба повалились на цементный пол подъезда.

– А ну, оставь девушку в покое, урод! – заорала я, влетая туда же.

Никакого оружия, подходящего для нейтрализации противника, у меня не было, но я еще на бегу раскрутила над головой кенгуриную сумку имени Трошкиной и с разворота засветила ею дядьке по затылку. Он обиженно хрюкнул и отвалился в сторону. Томочка с серым от ужаса лицом и огромными безумными глазами дико взвизгнула и задом наперед поползла к лифту, жестоко калеча о бетонный пол свои многострадальные каблуки.

– Томочка, это я, Инна! – гаркнула я, ногой отпихнув с дороги коротышку, ползущего по полу в своем длинном пальто, как подбитая ворона.

Томочка продолжала визжать, и мне пришлось надавать ей лечебных оплеух. Девушка смотрела на меня в упор, но не узнавала, а я совсем забыла о том, что новая прическа заметно изменила мою внешность. Толстый коротышка, держась одной рукой за голову, настойчиво полз к Томочке и при этом что-то мычал, как мне показалось – угрожающе. Я подхватила девушку под мышки, мимоходом порадовавшись, что она такая маленькая и легкая, и затащила в лифт. Невнятно мычащий коротышка тоже сунулся было в кабину, но я его грубо вытолкала, нажала кнопку, и мы поехали на шестой этаж.

Визжать моя голосистая Дюймовочка перестала, но дышала тяжело и всхлипывала, грозя бурно разрыдаться. Я подтащила ее к двери квартиры и сказала голосом, каким воспитательницы детского сада разговаривают с плаксивыми малышами ясельного возраста:

– Томочка, детка, достань ключик и открой дверь.

В этот момент соседняя дверь приоткрылась без всяких просьб с моей стороны, но я сунула в щелочку свое перекошенное тихим бешенством лицо и яростно прошипела:

– Попробуй только, цветовод-декоратор!

Розовые бутоны, двинувшиеся было мне навстречу, поспешно втянулись обратно, дверь захлопнулась. Томочка, бледная и послушная, как зомби, зазвенела ключами.

– Хорошая девочка, молодец! – я похвалила ее, забрала из трясущейся ручки ключи и сама открыла дверь.

В квартиру Томочка вошла без понуканий, но сразу за порогом села на пол, закрыла лицо ладошками и самозабвенно заревела. Я тоже вошла в прихожую, закрыла за собой дверь на замок, посмотрела на заливающуюся слезами Дюймовочку и вздохнула. Томочка рыдала бессловесно, но с большим чувством, подвывая, поскуливая и норовя стукнуться головой о стену. Оценив ситуацию, я сдернула с вешалки первый попавшийся тулуп, свернула его на манер большой подушки и пристроила между ее головой и стеной – для амортизации.

– У тебя валерьянка есть? – спросила я хозяйку.

Могла бы и не спрашивать, Томочка меня не слышала, ее истерика перешла в новую фазу: в рыданьях пунктирно обозначился текст.

– Боже, о-о-о, как страшно, у-у-у, что же мне делать, ох, как же я теперь, о-о-о, боже! – причитала страдалица, укладываясь лицом вниз поперек тесной прихожей.

Я осторожно переступила через нее и пошла на поиски спиртового настоя валерианы, пустырника или просто какого-нибудь спиртного, пусть даже без лекарственной составляющей, потому как крепкие горячительные напитки тоже неплохо снимают стресс. В кухонных шкафчиках я ничего подобного не увидела, в холодильнике не было никаких пузырьков и бутылочек, кроме пластмассовых, с низкокалорийными питьевыми йогуртами. Я перешла в гостиную и пошарила взглядом по полкам стенки.

Ничего утешительно-усмирительного для истерящей Томочки я не нашла и там, зато увидела нечто такое, что на пару минут лишило голоса и подвижности меня саму.

На одной из полок стояла цветная фотография в стеклянной рамочке. Занятно изогнутая рамочка была модерновой, а сам снимок – вполне традиционным. Камера запечатлела симпатичную женщину средних лет в окружении девушки и молодого мужчины. Дамы были так похожи друг на друга, что сразу становилось ясно: это кровные родственницы, скорее всего, мать и дочь. Обе светловолосые, белокожие, с яркими голубыми глазами и правильными чертами красивых кукольных лиц.

Мужчина, ласково приобнявший старшую из женщин, выглядел совершенно иначе. Это был смуглый черноглазый брюнет с орлиным носом, выдающим кавказское происхождение, которое неопровержимо подтверждал и национальный костюм: черная черкеска с газырями и мохнатая папаха на голове. Одной рукой красавец мужчина обнимал за плечи старшую из женщин, другую положил на рукоять кинжала и был чрезвычайно похож на молодого Махмуда Эсамбаева, готового плясать лезгинку.

Я смотрела на эту необычную семейную фотографию в полном обалдении. Два человека из трех, запечатленных на снимке, были мне знакомы! Юная куколка-блондинка в натуральном виде рыдала сейчас за моей спиной в прихожей. Знойный кавказец, наоборот, уже умолк навеки и должен был в ближайшее время упокоиться в могиле под табличкой с надписью «Ашот Гамлетович Полуянц» и датами рождения и смерти, расположенными огорчительно близко.

Минуты три, не меньше, я изумленно, недоверчиво и даже испуганно таращилась на снимок, пока не поняла, что без комментариев и объяснений не обойдусь. Тогда я снова вернулась в кухню, набрала стакан холодной воды из-под крана, принесла его в прихожую и бестрепетной рукой вылила на голову распластавшейся на полу Томочки.

Чем она захлебнулась – рыданиями или водой, я не поняла, да и не очень старалась. Не задерживаясь рядом с пациенткой, я сбегала в ванную, которая была ближе, чем кухня, принесла оттуда еще воды и выдала Томочке вторую порцию простейшего тонизирующего средства.

– Не надо, хватит, у меня тушь потечет! – слабым голосом запротестовала Дюймовочка.

– Вспомнила! – хмыкнула я. – Ты свою тушь и прочую боевую раскраску давно размазала по всей физиономии и половине прихожей! Не лицо, а шедевр абстрактной живописи!

Я, конечно, сильно преувеличила, зато Томочка резво поднялась на ножки и улетела в ванную.

Оттуда она вышла минут через десять, чисто умытая и аккуратно причесанная. Я ждала ее в кухне, на столе уютно дымились чашки с крепким чаем.

– Привет, лапа. – Томочка бледно улыбнулась и опустилась на стул. – Спасибо тебе.

– За чай? – Я притворилась, что не поняла. – Не стоит благодарности, я просто совместила разовые пакетики в чашках с кипятком, а это не великое дело. Вот мой папуля готовит чай – это да, настоящее искусство. Он специально сушит разные травки, ягоды и прочие клевости, чтобы добавлять их в заварку. Представляешь, у него одних только корочек цитрусовых не менее десяти наименований: лимон, апельсин, мандарин, грейпфрут, лайм и что-то еще. Ох, а про манго-то я и забыла!

Томочка, слегка оглушенная моей легкомысленной болтовней, озадаченно хлопнула ресницами, а я полезла в сумку и вытащила фруктовые дары, экспроприированные Зямой у слонолюба Лапочкина. Увы, один из двух экзотических плодов смялся в кашу, зато другой почти не пострадал. Я ловко вымыла его под краном и вручила Томочке со словами:

– Это тайское манго, попробуй, говорят, у него превосходный нежный вкус.

Пакетик с ошметками второго фрукта пришлось выбросить в мусорку. Очевидно, превосходное нежное манго не пережило удара о голову толстого коротышки. Мне его было жаль – я имею в виду манго, конечно. Коротышке я бы при случае еще накостыляла!

Томочка машинально взяла манго и положила его на стол. Похоже, у девушки не было аппетита, и я ее прекрасно понимала – теоретически. На практике я лично снимаю стресс именно вкусной едой, очень помогает, рекомендую!

– Томчик, может, тебя в постель уложить? – предложила я, видя, что Дюймовочка вся дрожит, чему наверняка способствовали не только переживания, но и холодный душ, который я ей недавно организовала. – Переоденься в сухое и ложись.

Томочка яростно замотала головой. Я вспомнила, что господин Куконин уже укладывал ее в постель, и кончилось это очень плохо. Когда Томочка перестала трясти головой, я заметила, что ее лицо стало несколько асимметричным, одна щека немного припухла, а на скуле темнел обширный кровоподтек. Я расстроилась. Бедная Томочка, что она пережила!

– Ты уже знаешь? – заметив выражение моего лица, спросила она. – Зойка наверняка всем растрепала.

– Нет-нет, не всем, только мне, – сказала я, совершенно не веря в то, что говорю.

Помешать Зойке разносить слухи и сенсации может только что-то экстраординарное – коматозное состояние, полный паралич или как минимум обширный типун на языке.

– Знаешь, что хуже всего? – Томочка потрогала голову. – Черт, и тут шишка… Хуже всего то, что я не знаю точно, кто это был!

– Ты имеешь в виду того коротышку в пальто, который гнался за тобой во дворе?

Томочка снова вздрогнула.

– Нет, я не о нем, хотя его я тоже не знаю… Или просто не помню! – Глаза у нее вновь подозрительно заблестели. – Инка, я чувствую себя полнейшей идиоткой! Какой-то толстяк зовет меня по имени, а я его не узнаю, хотя это еще мелочь! Ужасно, что меня изнасиловали, но еще ужаснее, что я не знаю, кто это сделал!

– Ты ничего не помнишь? – осторожно спросила я.

– Если бы! – Томочка скривилась. – На физиологическом уровне процесс мне запомнился, хотя его-то мне как раз очень хотелось бы забыть! А вот лица мерзавца я не помню, хоть убей!

– Тебе надо к врачу, – сказала я.

– Да была я уже у врача, получила первую помощь и справку, в которой добросовестно перечислены все мои травмы. – Томочка махнула рукой, широкий рукав свитера задрался, и я увидела темные пятна на запястье. – И в милиции была, там у меня приняли и справку, и заявление, и вообще очень сочувственно ко мне отнеслись. Все-таки зря говорят, что милиционеры у нас черствые и невнимательные…

– Тебе надо к психиатру, – сказала я, пропустив мимо ушей дифирамбы внимательным и чутким милиционерам.

Знаю я одного такого благородного рыцаря в погонах, тоже поначалу прикидывался белым и пушистым, а когда вскружил мне голову, начал показывать зубы!

– Я слышала, что такое случается довольно часто: жертвы насилия не могут вспомнить наиболее тяжелые моменты пережитого кошмара, потому что подсознание блокирует такие воспоминания, – сообщила я, строго-настрого запретив себе думать о капитане Кулебякине.

– К психиатру? – Похоже, Томочке моя идея не понравилась. – Нет уж, еще запрут в дурдом, не хочу!

– Но ты же хочешь, чтобы мерзавца нашли и наказали, правда?

– Вот пусть милиция и ищет, – уперлась она. – Я им все рассказала, что помню.

– А что ты помнишь?

Томочка потерла лоб:

– Помню, что мы с Кукониным вошли в квартиру, он спросил, где спальня, и сразу потащил меня туда. Мне было как-то неловко укладываться в постель в присутствии малознакомого мужчины, но Куконин очень настаивал, подхватил меня на руки и понес к дивану. Я продолжала протестовать, даже вырывалась, но он только приговаривал: «Тише, тише, девочка, не волнуйся, все будет хорошо!» А потом он уронил меня на диван, и очень неудачно, – я стукнулась головой о деревянный подлокотник. Неслабо стукнулась, аж в глазах потемнело! Помню, Куконин склонился надо мной низко-низко и что-то говорил, только я его уже не слышала, видела лишь, как губы шевелятся… А потом все! – Томочка криво усмехнулась. – Пришла в себя – Куконина нет как нет, на голове шишка, на щеке ссадина, руки-ноги в синяках, девичья честь поругана… История, как у того мужика из «Бриллиантовой руки»: упал, потерял сознание, очнулся – гипс! Одно слово, комедия!

– Скорее кошмар, – пробормотала я, подумав, что Куконину тоже будет не смешно.

Милиция наверняка назначит его первым подозреваемым. А может, не только первым, но и единственным. А чего долго искать? Вот он, готовенький преступник, хватай – и за решетку! Впрочем, я не стала говорить об этом Томочке, ей и без того волнений хватило. А Куконин взрослый дядя, вполне может позаботиться о себе сам.

– Тебе сейчас не стоит оставаться одной, – сказала я. – Может, позвонишь маме?

– Мамы нет, она умерла в прошлом году, – печально отозвалась Томочка.

Я вспомнила заинтересовавшую меня фотографию и нашла способ, как мне показалось, тактично удовлетворить свое жгучее любопытство:

– А другие родственники или просто близкие люди у тебя есть? Я видела в комнате твою фотографию с мамой и каким-то молодым мужчиной. Это твой жених?

– Фотографию? – Томочка замолчала.

Я подумала, что ее амнезия может оказаться довольно обширной. Все-таки имеет смысл обратиться к специалисту!

– Ах, фотография! – девушка встала и прошла в комнату.

Я, разумеется, последовала за ней.

– Вот эта? – Томочка сняла с полки стеклянную рамку и перевернула ее тыльной стороной.

Сквозь прозрачный пластик я увидела «изнанку» снимка. Там черным по белому аккуратным школярским почерком было написано: «В день юбилея с сыном Зауром и дочерью Тамарой».

– Это Заур, мой брат, – объяснила Томочка.

Я только хлопнула глазами:

– Вы совсем не похожи!

– Он мой сводный брат и очень похож на своего отца, адыгейца. Кавказская кровь горячая и крепкая, ее ничем не перебьешь, так что маминого Заурчику ничего не досталось, – бледно улыбнулась Дюймовочка. – А мой папа был маминым вторым мужем.

– Тогда все понятно, – сказала я – и соврала.

Ничего, ну ничего я не понимала! Какой Заур? Это же Ашот! Ашот Гамлетович Полуянц, и не адыгеец он, а армянин! Хотя, конечно, и Адыгея, и Армения – это все Кавказ.

– Брат в нашем городе живет? – спросила я.

– Да, но видимся мы с ним крайне редко, – ответила Томочка, возвращая на место фотографию. – После смерти мамы нас мало что связывает, а сегодня уж точно неподходящий повод для встречи.

– Почему? Ты попала в беду, тебя обидели, а братья должны защищать своих сестер! – заявила я, вспомнив, как близко к сердцу принял мои проблемы Зяма.

– Ты говоришь так, словно сама с Кавказа! – не без ехидства заметила Томочка. – Заурчик с готовностью меня защитит, нет сомнений, только мне этого совсем не хочется.

– Почему?!

– Потому что он первым делом убьет Куконина, а уже потом будет разбираться, кто виноват! Ты разве не знаешь горцев? Заурчик захочет смыть обиду кровью!

– Страсти-то какие! – пробормотала я, опасливо поглядев на Заурчика, согревающего ладонью рукоятку кинжала.

Кинжал, впрочем, был вполне обыкновенный, не то, что серебряный уникум с рысьими глазами у Ашота. Или правильнее сказать – в Ашоте? Я совсем запуталась.

– Но ты права, я, пожалуй, лягу, – сказала Томочка, обессиленно опускаясь на диван. – Захлопнешь дверь, когда будешь уходить, ладно?

Я поняла, что меня выпроваживают, но нисколько не обиделась. Ей и впрямь лучше отдохнуть, поспать, а я уже выполнила свою миссию – посочувствовала, помогла, чем смогла.

Томочка улеглась и завернулась в плед, а я выключила свет в прихожей, проверила, закрыт ли на кухне газ, пожелала бедняжке скорейшего выздоровления и ушла. Наружную дверь, как Томочка и просила, я захлопнула и на всякий случай еще немного подергала, проверяя, закрылся ли замок.

На шум из соседней квартиры снова высунулся недремлющий очкарик со своим букетом. Увидев меня, он попытался спрятаться обратно, но я крепко ухватила его за предплечье, подтянула к себе поближе и проникновенно сказала:

– Слушай, Ромео! Томочка неважно себя чувствует, и ей сейчас гораздо больше, чем любые знаки внимания, нужны тишина и покой. Хочешь сделать принцессе приятное – охраняй ее башню, как верный дракон.

– То есть? – озадаченно выдохнул очкарик.

Очевидно, в героической роли огнедышащего стража он себя как-то не представлял.

– То есть сиди себе на ближних подступах и приглядывай, чтобы спящую красавицу не тревожили никакие бармаглоты!

– А если вдруг? – встревоженно спросил очкарик, проникаясь важностью своей миссии.

– Тогда не парься и лупи их промеж рогов! – разрешила я и зашагала вниз по лестнице.

Того жирного бармаглота, которого я самолично свалила с копыт, врезав ему по месту произрастания рогов, внизу уже не было. Зато во дворе стояла знакомая красная тачка господина Куконина, и сам Юрий Павлович сидел за рулем, нервно барабаня пальцами по кожаной оплетке. Я увидела это, потому что не поленилась подойти поближе к иномарке и заглянуть в окошко со стороны водителя.

– Сидите? – язвительно спросила я безрадостно призадумавшегося Куконина. – И правильно, привыкайте: лет пять сидеть придется, я думаю!

Куконин подпрыгнул, стукнулся макушкой о потолок машины и ойкнул.

– Ничего, шишки не будет, – успокоила я. – То ли дело у бедняжки Томочки – и шишки, и ссадины, и синяки!

– Инна, это вы? – Куконин узнал меня и с новой прической. – Вы у Томочки были, да? Как она?

Я немного помолчала, раздувая ноздри в сердитом сопении, но потом все-таки ответила – если это можно было считать ответом:

– А как вы думаете?

– Пожалуйста, Инна! – задергался он. – Садитесь в машину, давайте поговорим!

– Не о чем мне с вами разговаривать! – заявила я, но в машину все-таки села.

Мне вовремя пришли на ум два веских аргумента в пользу предложения господина Куконина. Первый – что его вина еще не доказана. Второй – что в машине несравненно теплее и уютнее, чем на продуваемой ледяным ветром троллейбусной остановке, а беседу о Томочкином самочувствии мы вполне можем провести по дороге к моему дому.

Я залезла в машину, сложила руки на коленях и строго посмотрела на Юрия Павловича.

– Как там Томочка? – робко повторил он.

– Плохо, – отрезала я.

Куконин жалобно моргал, вымогая подробностей, и я нехотя объяснила:

– Врач ее осмотрел и зафиксировал различные травмы, справка уже в милиции.

– Травмы серьезные?

– А вы не знаете?

Куконин побагровел:

– Инна, клянусь вам, я тут совершенно ни при чем! Я уложил Томочку в постель, она сразу уснула, и я ушел!

– Положим, вы ее не уложили в постель, а бросили туда, стукнув головой о деревяшку! – напомнила я.

– Это была случайность, я не хотел, просто силу не рассчитал, Томочка ведь такая легонькая! – вскричал несчастный Юрий Павлович.

– Расскажите это следователю, – посоветовала я и, жестом остановив открывшего рот Куконина, потянулась за ожившим мобильником. – Алло?

– Это гражданка Кузнецова Индия Борисовна? Следователь Палкин беспокоит.

Поразившись такому совпадению, я отлепила трубку от уха и изумленно посмотрела сначала на нее, а потом на Куконина.

– Вот, как раз следователь звонит! – сказала я Юрию Павловичу и снова воссоединила ухо с трубкой: – Слушаю вас!

– Это не вы меня, а я вас хочу послушать, – сказал следователь Палкин, которого я тут же представила тощим длинноносым дядькой с ехидной улыбкой. – Будьте любезны, Индия Борисовна, посетите меня в моем кабинете, я жду вас с большим нетерпением!

– Хорошо. А куда ехать? – спросила я, стараясь при Куконине не показать, что я встревожена и растеряна.

Следователь Палкин достаточно подробно ответил на мой вопрос, прибавил еще, что ждет меня как можно скорее, и отключился. Я сделала то же самое и расфокусированным от задумчивости взглядом посмотрела на Куконина, который за время моей короткой беседы со следователем приобрел не просто бледный, а прямо-таки зеленый вид.

– Что? – шепотом спросил он.

– То! – ответила я и со вздохом сожаления полезла из теплой машины.

От намерения прокатиться на шикарной машине Юрия Павловича я была вынуждена отказаться. Поскольку к делу об изнасиловании Томочки я не имела никакого отношения, логично было предположить, что к следователю меня вызывают совсем по другому делу, скорее всего – о похищении уникальных ценностей, то есть слонов и кинжалов. Мне по понятными причинам совсем не хотелось оповещать широкую общественность о том, что меня, порядочную девушку из приличной семьи, обвиняют в воровстве и попутно клеймят как проститутку. Поэтому ни объяснять что-либо любопытствующему Куконину, ни даже вести в его присутствии телефонные разговоры на эту неприятную тему я решительно не желала. Уж лучше я на троллейбусе к следователю прокачусь!

Я коротко и решительно распрощалась с Юрием Павловичем, который ужасно разволновался, вообразив, что я иду к следователю по его вопросу, и, не слушая никаких уговоров, заскользила к остановке. Там уже скопилось немало таких же, как я, безлошадных конькобежцев. Я пробурилась сквозь толпу, чтобы спрятаться за чужими спинами от пронизывающего ветра, достала мобильник и позвонила Трошкиной.

– Ну, чего тебе? – неласково отозвалась подружка. – Только я надумала лечь поспать – тут ты звонишь! Портишь мне тихий час!

– Возможно, у нас с тобой скоро будет очень много тихих часов и даже лет, – зловеще пообещала я. – Знаешь, сколько нам дадут за слона?

– Денег? – уточнила Алка.

– Лет! Меня только что вызвал следователь!

– Да ну? И что? – забеспокоилась Трошкина.

– Пока не знаю. Позвоню, когда выйду, – пообещала я. И добавила специально, чтобы понервировать Алку: – Если выйду, конечно.

– Кузнецова! Ты там язык не распускай! – разволновалась подружка. – Смотри не сболтни чего-нибудь лишнего!

– А что у нас лишнее?

– Ну-у-у… – она хорошенько подумала. – Слоновью тему обсуждай, куда деваться, а вот в разговоры про кинжал, украденный у Хризопразова, лучше не вступай. Очень уж темная история с этим кинжалом. И вообще, прежде чем что-нибудь сказать, как следует подумай! Чтобы не сболтнуть лишнего, старайся говорить поменьше. Лучше всего вообще прикинься, что у тебя проблемы с речью – заикание, например. Спросят тебя о чем-нибудь, а ты начинай бекать и мекать, да тяни эту распевку подольше, авось следователю и надоест с тобой мучаться.

– Я притворюсь, будто у меня зуб болит! – осенило меня. – Буду жалобно скулить, корчить рожи, слушать вопросы вполуха и скупо цедить слова сквозь стоны!

– С рожами – это ты хорошо придумала, заодно и мимику замаскируешь, на тот случай, если следователь окажется хорошим физиономистом, – одобрила идею Алка.

Моему ангелу-хранителю эта выдумка, похоже, тоже приглянулась, так что он мне малость пособил: трясясь в троллейбусе, я больно прикусила язык, так что вошла в кабинет следователя Палкина с натуральной болезненной гримасой.

– Здрасьте, я Кузнецова. Вызывали? – простонала я, показательно баюкая ладонью щеку.

– Здрасьте, я Палкин. Вызывал! – в тон ответил следователь, которому гораздо больше подошла бы фамилия Булкин.

На того тощего носастого дядьку со змеиной улыбкой, которого я успела себе вообразить, он был похож не больше, чем Санчо Панса на Дон Кихота. Господин Палкин оказался сдобным толстяком с тремя подбородками и носиком-пуговкой.

– Присаживайтесь! – Палкин-Булкин коротко кивнул на обшарпанный деревянный стул, прикрыл глаза и замычал, размеренно покачиваясь из стороны в сторону.

– Медитируете? – не удержалась от вопроса я.

Я не ехидничала, просто стало интересно, не использует ли следователь в своей работе методы великого АСа Роберта Артуровича? Может, человек только-только собрался поискать третьим глазом какие-нибудь астральные следы, а тут я пришла и мешаю сеансу космической связи?

– Может, мне уйти? – спросила я еще с робкой надеждой.

– Нет, – обронил толстый Палкин, не открывая глаз. – Одну секунду, я сейчас…

Он еще пару раз взмукнул, прослезился и открыл глаза:

– Извините, зуб разболелся – сил нет!

– И у вас тоже? – обрадовалась я, подумав, что с двумя-то больными зубами разговор у нас уж точно не затянется!

– Вы тоже с зубом? – оживился следователь. – А что у вас?

– Восьмерка справа, зуб мудрости режется! – я не затруднилась с ответом, потому что предвидела вопрос.

– Это больно! – Палкин бледно улыбнулся.

Мысль о том, что кому-то не менее плохо, чем ему самому, следователя заметно бодрила.

– А у вас? – Я с готовностью поддержала разговор на зубную тему – лишь бы оттянуть начало допроса.

– А у меня пломба выпала, представьте, только что! – пожаловался Палкин. – Сел в перерыве между беседами чайку попить, закусил сникерс, а эта чертова карамель пломбу вытянула и в зуб залезла – у-у-у!

Следователь снова зажмурился и закачался. Я поглядела на стол, заваленный бумагами, и увидела на чистом кусочке столешницы огрызок батончика и дымящуюся чашку. Похоже, Палкин не врал, зубная проблема для него обострилась только что.

– Первым делом надо прополоскать, а еще лучше – почистить зубы, чтобы удалить остатки карамели и шоколада, – посоветовала я. – Это у вас нерв на сладкое и горячее реагирует.

– Прополоскать и почистить? – постанывающий следователь мутными от боли глазами обвел свой кабинетик и, разумеется, не увидел в нем ничего подходящего для проведения санитарно-гигиенического мероприятия.

– Туалет у вас в здании есть? Бегите туда, – подсказала я.

– А вы…

– А я подожду, – великодушно пообещала я.

Место для ожидания Палкин определил мне в коридоре. Он меня туда буквально вытолкнул, захлопнул дверь и понесся прочь, сверкая подметками. Туалет, похоже, был где-то за углом: я услышала, как громко хлопнула, а перед этим – мучительно проскрипела дверь, и сразу загудел водопроводный кран. Я проводила мученика сочувственным взглядом и криком:

– Не торопитесь, сделайте все как надо, я подожду!

Граждане, не знающие о стоматологической проблеме следователя Палкина, могли истолковать мое напутствие неправильно, но, к счастью, в коридоре никого, кроме меня, не было. Таким образом, никто не видел, как я подскочила к двери, по методу матерой медвежатницы Трошкиной отжала язычок замка кредитной карточкой и скрылась в кабинете.

Меня чрезвычайно интересовали бумаги на столе следователя. Я предположила, что это свидетельские показания по тому самому делу, по какому вызвали и меня. Разумеется, мне хотелось быть в курсе происходящего! Я прыгнула к столу и бегло просмотрела пару исписанных листов, чутко прислушиваясь, чтобы не пропустить характерный скрип туалетной двери.

На первой же странице мне попалась на глаза до боли знакомая фамилия – Полуянц. В сочетании с выразительным словом «тело» она не оставляла никакой надежды на то, что предметом разговора со следователем будут тихие кражи слонов и подарков. В тексте, который я пробежала по диагонали, упоминались «кинжал из светлого металла с желтыми камнями» и «высокая молодая женщина в черном пальто с капюшоном».

– Вот черт! – коротко выругалась я, поспешно сбрасывая с плеч то самое пальто.

Потом я перевернула листок, прочитала на обороте внизу: «С моих слов записано верно – Касаточкин Д.И.» и закопала эту бумагу поглубже в завалы макулатуры на столе Палкина. Вернувшись в коридор, я почти бесшумно захлопнула дверь следовательского кабинета, свернула на манер шинели-скатки свое черное пальто и сунула его под стул, надеясь, что мучимый зубной болью Палкин еще не успел обратить внимания на мою верхнюю одежду. Таким образом, от подозрительного черного пальто я избавилась, но все-таки осталась высокой молодой женщиной. С этим тоже надо было что-то делать. Я ссутулилась и извлеченным из сумки косметическим карандашом наскоро нарисовала себе пару горизонтальных морщин на лбу и «гусиные лапки» у глаз, разом постарев лет на двадцать пять.

Тоскливо проскрежетала туалетная дверь, возвещающая скорое появление в коридоре следователя Палкина. Помня, что у меня якобы болит зуб, я прикрыла ладонью почти половину своей искусственно состаренной физиономии. Эх, не ту болячку я себе придумала! Надо было сказать, что у меня грипп, и под предлогом защиты окружающих от инфекции закрыть лицо до самых глаз марлевой маской! Для пущей неузнаваемости я натянула на голову капюшон своей вязаной кофты.

Палкину заметно полегчало, он был бледен, но улыбался. Одновременно с самочувствием улучшились и манеры следователя. Он поблагодарил меня за совет, извинился за то, что заставил ждать в коридоре, и вновь пригласил в кабинет.

– После вас, – пробормотала я, пропуская Палкина вперед.

Толстое зимнее пальто, свернутое в узел и безвинно заточенное под стул, просилось на волю и горбом выпячивалось между ножками. Я стояла, закрывая его своим телом, пока Палкин не удалился в кабинет, а потом злобно лягнула сверток пяткой и тоже пошла, куда позвали. Чтобы сделаться пониже ростом, я согнула колени, под длинной плотной юбкой из плащовки на подкладке это было незаметно, зато подол юбки теперь волочился по земле. И еще мне приходилось шаркать ногами!

Следователь, успевший устроиться за столом, посмотрел на меня с недоумением. Еще бы! Пару минут назад к нему заглянула высокая молодая женщина в черном пальто с капюшоном, поразительно быстро превратившаяся в согбенную трясущуюся старушку, правда, тоже в капюшоне, но без пальто.

– Индия Борисовна, вы как себя чувствуете? – счел нужным поинтересоваться следователь.

– Плохо, – скорбно ответила я.

– Я постараюсь вас не задерживать, – любезно пообещал Палкин.

– Может, мы как-нибудь в другой раз? – жалобно спросила я.

В другой раз я бы пришла не в длинном черном пальто, а в короткой белой шубе и седом парике, да еще затолкала бы в рот бутафорскую вставную челюсть, чтобы потом пару раз уронить ее прямо на стол следователя!

– Нет-нет, мы и так слишком затянули со встречей, – возразил следователь. – Что у вас с телефоном, Индия Борисовна? Вам звонят, звонят, а абонент все время вне зоны действия сети!

К сожалению, я не поняла, что это был не праздный вопрос, а начало серьезного разговора, и легкомысленно ответила:

– А, видно, вы сначала не на тот номер звонили! Ту «симку» я вытащила и на другую заменила, чтобы не доставали разные идиоты… Ой, извините! Это я, конечно, не вас имела в виду!

– А кого же? – вполне добродушно поинтересовался следователь. – С кем вы не хотели разговаривать?

Тут бы мне и насторожиться, отчего это его подробности моей личной жизни интересуют, но я думала только о том, как бы понадежнее отмежеваться от молодой женщины в черном пальто. Сказать, что меня достал звонками какой-нибудь навязчивый ухажер, я не могла – не тот у меня нынче видок, чтобы разбрасываться поклонниками, пусть даже самыми завалящими! Поэтому я правдоподобно соврала:

– На работе аврал, шеф ни днем ни ночью покоя не дает, вот и пришлось отрубить мобильник, чтобы хоть немного отдохнуть от трудов праведных!

– Тем не менее ваш новый номер нам сообщила именно ваша коллега! – заметил Палкин.

– Зойка, что ли? – Я подумала, что Липовецкой пора укоротить язык. – Ну, да, Зойке я номерок оставила, а что? Она же не шеф, она мне не по работе звонит, а так, потрепаться!

– Потрепаться, – повторил следователь.

Я заметила, что он что-то записывает, и забеспокоилась, поэтому следующий вопрос встретила уже настороженно, и не зря!

– Скажите, Индия Борисовна, а с кем и о чем вы, как вы выражаетесь, трепались вчера вечером, в семнадцать часов тринадцать минут?

– Вчера, в семнадцать тринадцать? Не помню, – протянула я, морща лоб и старательно изображая старческий склероз, что должно было очень идти к образу согбенной старушки. – Я вообще цифры плохо запоминаю. А вы уверены, что я с кем-то разговаривала?

– Я уверен, что в названное время с вашего мобильного телефона поступил звонок на домашний аппарат гражданина Ашота Гамлетовича Полуянца. Знаете такого?

– Полуянца?! Впервые слышу! – слишком нервно воскликнула я, но тут же постаралась взять себя в руки и спросила: – А кто это? – И добавила, мотивируя свой интерес: – Может, мы с этим гражданином знакомы, только я имени его не знаю? Я же в рекламе работаю, каждый день с новыми людьми общаюсь, всех по именам не упомнишь!

Следователю мои слова чем-то понравились, он улыбнулся и задумчиво пробормотал:

– А и в самом деле… Скажите, а вы с актерами дело имеете?

– Постоянно, – с готовностью подтвердила я. – Нам же все время приходится искать людей для съемок телевизионной рекламы!

– Вспомните-ка… – Палкин нервно заерзал на стуле. – Знаком ли вам такой тип: молодой мужчина кавказского типа – смуглый брюнет с орлиным носом, с большими темными глазами?

– Я с такими типами стараюсь не знакомиться, они сплошь назойливые приставалы! – брякнула я, на миг выйдя из роли старушки, не избалованной мужским вниманием.

– Но Ашот Гамлетович Полуянц был актером Театра юного зрителя! – сказал следователь таким тоном, словно актеры ТЮЗа не бывают назойливыми приставалами.

Я подумала, что маленького Палкина заботливые родители наверняка регулярно водили в театр и он был очень благодарным зрителем. Иначе с чего бы вдруг такое благоговение?

– Нет, – сказала я. – Не помню я никакого Полуянца, уж извините. А насчет того звонка в семнадцать тринадцать, кажется, припоминаю: это я номером ошиблась.

– Ладно, – следователь скрепя сердце принял это объяснение. – Вы ошиблись номером и попали в квартиру незнакомого вам Полуянца. Кто снял трубку, с кем вы говорили?

Он подался вперед, и я поняла, что мой ответ очень важен. Чтобы не ляпнуть чего не надо, я последовала совету Трошкиной и сымитировала приступ острой боли: схватилась за щеку второй рукой (первую я так и не отпускала!) и страдальчески загудела. А чтобы не отвлекаться на гримасы Палкина, закрыла глаза и под собственное размеренное мычание стала думать, что ответить следователю.

Вчера в семнадцать тринадцать на домашний аппарат Полуянца с моего мобильника звонила не я, а тот гад, который сделал мерзкую визитку с голой девкой и моим телефонным номером. Я прекрасно помнила, что пришла к такому выводу сегодня утром в ходе мучительных раздумий в Алкиной кухне. Однако делиться данными соображениями со следователем совсем не хотелось. Начну говорить правду – придется рассказать и про позорную визитку, и про кражи, в которых обвиняют меня Хризопразов и Лапочкин, а главное – про то, что я была в квартире Полуянца. Если я правильно понимаю, следствие пока никак не связывает мою персону с убийством Ашота Гамлетовича. Пока я не кручусь на глазах у Палкина в черном пальто с капюшоном (сегодня же его выброшу!), о моем присутствии на месте преступления никто не догадывается. А звонок с моего мобильника интересует следствие по той простой причине, что эксперты наверняка установили время смерти Полуянца, так что достоверно известно: в семнадцать тринадцать хозяин квартиры был мертв. Стало быть, если я с кем-то разговаривала, то только с убийцей!

Я открыла глаза и с насмешливым интересом посмотрела на Палкина, который терпеливо и с надеждой ожидал моего ответа. Признаться, мне очень захотелось задать следователю встречный вопрос: «Представьте, что вы убийца, который только что зарезал хозяина квартиры. Подойдете вы к трезвонящему телефону или нет?» Ответ казался мне очевидным.

– Да ни с кем я не разговаривала, – сказала я. – Там трубку не сняли, а я, пока слушала гудки, сообразила, что номером ошиблась, и отключилась.

– Очень жаль, – вздохнул следователь.

– Жаль, что номером ошиблась? – осмелилась съязвить я.

– Жаль, что не поговорили, – ответил Палкин.

Он опустил глаза к столу и начал быстро заполнять чистый лист аккуратными ровными строчками.

– Что, этот Полуянц такой интересный собеседник? – спросила я.

Следователь на провокацию не поддался, промолчал, и тогда я спросила прямым текстом:

– А в чем, собственно, дело? Что с этим Полуянцем?

– Да ничего особенного, убили его, – скучно ответил Палкин.

– Как убили?!

– Да ничего особенного, – снова повторил следователь, по-прежнему глядя не на меня, а в бумагу. – Ударили по голове доской, насмерть.

– Как – доской?! – Я удивилась, потому что в этой версии не было места кинжалу. – Одной только доской?

– И одной хватило! – Палкин пожал плечами и протянул мне бумагу и ручку. – Прочитайте и распишитесь.

Я послушно пробежала глазами короткий текст, поставила внизу закорючку подписи и поднялась со стула, не забыв о том, что распрямлять колени полностью нельзя.

– Всего доброго, спасибо за помощь, – бледно улыбнулся следователь. – Лечите зуб мудрости.

Тут на его лицо набежала легкая тень, и я поспешила удалиться, потому что и сама уже сообразила: неувязочка вышла. У старушек вроде той, какой я прикинулась, зубы не режутся, а выпадают!

Глава 12

– Ну, прокололась малость, с кем не бывает! – выслушав рассказ о визите к следователю, успокоила меня Трошкина. – А насчет зубов ты не переживай, я читала, что в наше экологически нездоровое время даже у младенцев зубки режутся не по порядку и не вовремя, а уж зубы мудрости вообще могут появиться, когда угодно! Или никогда.

Мы устроились в моей комнате, дожидаясь возвращения Зямы и поедая домашний зефир папулиного изготовления. На вкус зефир был замечательный, на вид не очень. Папуля добавил в воздушную массу вареную сгущенку, и готовое кондитерское изделие имело большое сходство с сухой коровьей лепешкой, разве что размером поменьше. Чувствительная Трошкина лакомилась с закрытыми глазами. Одновременно она болтала:

– Ты молодец, очень удачно сходила к следователю. По-моему, ты от него узнало гораздо больше, чем он от тебя!

– То, что я узнала, меня не радует, – мрачно сообщила я. – Смотри, что получается: Полуянца-то действительно убили.

– Это факт, – кивнула Алка.

– Однако убили его не серебряным кинжалом с каменьями, а какой-то доской! – продолжила я с возмущением.

– Хотя серебряный кинжал в милицейских святцах все-таки упоминается! – напомнила Трошкина. – В одном контексте с молодой женщиной в черном пальто.

– И что это значит? – нахмурилась я.

– Это значит, что тебе срочно надо купить новое пальто! – постановила подружка.

– Ерунда!

– Не ерунда! Гляди, какая нынче зима суровая, без теплого пальто никак не обойтись! – возразила Алка.

– Ерунду ты говоришь, Трошкина! Пальто тут сбоку припека, нам о другом подумать надо. – Я целиком затолкала в рот последнюю зефирину и зажмурилась, пережевывая ее.

– Но ты о других никогда не думаешь! – упрекнула меня подружка, проводив сожалеющим взглядом последнюю вкусняшку. – Жадина-говядина!

– Это не я жадина, это Полуянц, – невозмутимо ответила я. – Мало ему было кинжала в груди, что ли? Понадобилось еще доской по голове получить! Трошкина, тебе не кажется, что это уже перебор? По всему получается, что одного человека убили дважды!

Трошкина вопросительно округлила глаза, но я не успела развить свою мысль, помешала мамуля. Она заглянула в комнату, приветливо кивнула Алке и сказала:

– Индюша, детка, подойди к телефону, Зяма звонит.

Я заторопилась в прихожую, а мамуля вошла в комнату, чтобы поболтать с Трошкиной.

– Дюха, что у тебя с мобильником? – сердито спросил Зяма.

– Ой, я другую «симку» поставила, извини, забыла тебя предупредить! – покаялась я.

– «Симку» она поставила! – пробурчал братец. – Тебе не «симку», тебе совсем другое надо ставить!

– Памятник? – с горделивой скромностью спросила я.

– Клизму! – выпалил он. – Знаешь, что было в той бутылке, которую вы распили на пару с Лапочкиным?

– Французское вино.

– И еще снотворное! Очень приличная порция! Из расчета на пару персон – отключка гарантирована!

– Вот же гад этот Лапочкин! – разозлилась я. – Нечего сказать, припас угощеньице для девушки, старый сластолюбец!

– Дюха, тебе точно промывание желудка надо сделать и мозгов заодно! – заявил Зяма. – Соображай! Если бы это сам Лапочкин решил тебя коварно нейтрализовать, он бы не стал пить вино со снотворным! Какая ему в том корысть?

– Теперь он может с чистой совестью хвастать, что разделил со мной ложе! – буркнула я. – Точно, разделил! Трошкина говорит, мы с ним дрыхли бок о бок, как котята в корзинке!

– Слепые котята! – съязвил братец. – Я думаю, это вас хитроумный похититель слона отключил. Ладно, обдумаем все позже, у меня еще дела. Привет семье!

Я положила трубку, вернулась в комнату, села на диван – и все это проделала на автопилоте, в черепашьем темпе. Моя заторможенность объяснялась тем, что все резервы мозга были задействованы при решении задачки, так что телом управлял исключительно мозжечок.

Трошкина что-то оживленно, с жестами и гримасами, рассказывала мамуле, но я ее не слышала и не видела. Незряче таращась на бледно-розовое пятно Алкиного лица, я думала о странном несоответствии, открывшемся мне в ходе разговора со следователем. Он сказал, что Полуянца убили, ударив его по голове доской, а про кинжал – ни гугу! А ведь я своими глазами видела, что голова покойника была цела, тогда как в груди его торчал кинжал! Причем это колюще-режущее орудие мне не привиделось, раз его достаточно подробное описание имеется в протоколе допроса гражданина Касаточкина Д.И., знать бы еще, кто это такой… Так что же, в самом деле, случилось с Полуянцем?

– У меня есть версия! – деликатно кашлянув, сказал мой внутренний голос. – Послушаешь?

– Валяй, – разрешила я.

– Два в одном! – победно выкрикнул внутренний.

– При чем тут шампунь с кондиционером?

– Шампунь с кондиционером тут действительно ни при чем, – согласился голос. – Два в одном – это я про убийство Полуянца говорю: по-моему, в этом деле один покойник и два убийцы! Оба хотели грохнуть Ашота Гамлетовича и случайно пришли по его душу в один день, с небольшим интервалом. Первый зарезал Полуянца кинжалом и ушел. Второй пришел и стукнул жертву доской по голове.

– Зачем он его стукнул доской, если Полуянц уже был убит?!

– Ну, не знаю, зачем он его стукнул. – Внутренний немного подумал: – Может, по инерции? Чтобы доска зазря не пропадала? Или от огорчения, что опоздал? Да мало ли может быть дурацких причин! Мы-то с тобой нормальные, нам чокнутого убийцу не понять!

– Ладно, вывернулся, – признала я. – Тогда скажи еще, какой доской он его ударил? Хоккейной клюшкой, что ли?

– Почему именно клюшкой?

– Потому что зарезанный насмерть Полуянц не стоял на ногах, а лежал на полу! В этой позиции раскроить ему голову доской было бы весьма затруднительно!

– Но клюшкой, ты сама говоришь, это вполне можно было сделать! Или вот еще бейсбольная бита вполне сгодилась бы, она, кстати, тоже деревянная, хотя и не совсем доска…

– Дюша!

– Кузнецова!

Мамуля и Алка настойчиво звали меня на два голоса и дергали за рукава в четыре руки.

– В чем дело? – с неудовольствием спросила я, отмахнувшись от Трошкиной, которая затеяла хлопать в ладоши у меня под ухом.

– Это мы у тебя хотели бы спросить! – ответила Алка. – Что с тобой происходит? Сидишь, как мертвая, глаза оловянные, губы шевелятся!

– У мертвых губы не шевелятся, – отбрила я.

– Не скажи, детка, всяко бывает, – авторитетно сказала мамуля. – Вот, помню, писала я роман из вампирско-вурдалачьей жизни «Сизый клык», обращалась за консультациями к различным специалистам, так один заслуженный работник городского кладбища рассказал, что на его глазах мертвый старичок в гробу взял да и разинул рот, как Щелкунчик! Причем сделал он это точно после того, как распорядитель похорон спросил, не хочет ли кто-нибудь из присутствующих добавить что-нибудь к прощальному слову.

– И что дед добавил? – заинтересовалась Трошкина.

– Неизвестно, – с сожалением ответила мамуля. – Покойник, может, и сказал что-нибудь, да послушать его некому было, с перепугу все разбежались! Пожалуй, я дам тебе, Аллочка, почитать свой роман «Сизый клык»… Дюша, ты почему так смотришь?

Я уставилась на мамулю, разинув рот, как тот разговорчивый покойник.

– Правда, Инка, в чем дело? – рассердилась Алка. – Ты нас пугаешь!

– Тебя, может, и пугаю, а мамуля у нас не из пугливых! – ответила я. – Мамульчик, у меня к тебе есть одна маленькая, но важная просьба. Поможешь?

– А что тебе нужно? – спросила польщенная родительница.

– Мне нужно…

Я замолчала, чтобы поизящнее сформулировать свою довольно необычную просьбу.

– Мне нужно узнать характер повреждений, полученных одним знакомым покойником.

– Еще при жизни или уже после смерти? – не дрогнув, деловито уточнила она.

Протестующе пискнула испуганная Трошкина.

– А что, всяко бывает! – авторитетно сказала ей мамуля. – Вот, помню, писала я роман о сатанистах «Рога, копыта и пятак», беседовала со знающими людьми, так один опытный работник морга рассказывал мне о совершенно диком случае осквернения трупа…

– Не надо! – вскрикнула слабонервная Алка.

– Не надо про чужой труп, нам только про нашего знакомого интересно, – вмешалась я.

– Ну, ладно, – вздохнула мамуля, с легким сожалением отказываясь от возможности добавить ярких красок нашим с Алкой ночным кошмарам. – Кто этот ваш знакомый и где он?

Она покосилась на заметно вздрогнувшую Трошкину, понизила голос и пояснила мне смысл второго вопроса:

– Понимаешь, если он уже в могиле, узнать о его повреждениях будет несколько сложнее. Хотя, конечно, если нанять бульдозер и выбрать ночку потемнее…

– Может, я пойду? – слабым голосом спросила Алка.

– Нет, он еще не в могиле, – не обратив внимания на дезертирский порыв подружки, ответила я. – Его только вчера вечером убили. Зовут, вернее, звали покойника Ашот Гамлетович Полуянц. Думаю, он сейчас где-то в морге лежит.

– Это упрощает дело, – кивнула мамуля. – Говоришь, Ашота Гамлетовича убили? Хм, неудивительно, с таким-то трагическим отчеством… А как именно его убили?

– Это-то я и хочу выяснить, – призналась я. – Понимаешь, по данному ключевому вопросу мнения расходятся: Полуянца ударили то ли кинжалом в сердце, то ли доской по голове.

– А ведь есть некоторая разница! – хмыкнула мамуля. – Повреждения характерные, и перепутать их трудновато!

– Так ты мне поможешь? – жалобно заморгала я. – Мамульчик, мне очень нужно знать, какие раны имеются у мертвого Полуянца! У меня из-за него неприятности.

– В таком случае, я рада, что он уже покойник, – кровожадно обронила она, вставая с кресла. – Ладно, попробую что-нибудь узнать. Есть у меня один знакомый судмедэксперт и пара заслуживающих доверия патологоанатомов.

– Классные у тебя родители! – с завистью сказала Трошкина, проводив взглядом удаляющуюся мамулю.

Сама Алка сирота, и наша семейная идиллия ее неизменно восхищает.

– Да, – отозвалась я, думая уже о другом. – Алка, может, мы, пока суд да дело, попробуем узнать, кто такой Д.И. Касаточкин?

– Включай компьютер, – обгоняя мои мысли, велела Трошкина. – Посмотрим в телефонном справочнике.

Справочник не подвел, выдал нам аж восемь разных Касаточкиных.

– Лучше меньше, да лучше! – сказала по этому поводу Алка. – Какая досада, восемь однофамильцев – и ни одного с инициалами Д.И.!

– Зато в справочнике есть Касаточкин И.О. и Касаточкин И.А.! – успокаивая ее, заметила я. – А любой из них свободно может оказаться папой нужного нам Касаточкина Д.И.!

– А может и не оказаться, – тихо пробормотала Трошкина, но я не обратила внимания на ее слова.

По-моему, Алка просто позавидовала, что это я, а не она додумалась до перспективной мысли полазить по родовому древу Касаточкиных. Торопясь перехватить инициативу, Трошкина цапнула телефон и позвонила Касаточкину И.О.

– Да-а-а? – проскрипела трубка таким сухим деревянным голосом, словно к телефону подошел Буратино.

– Господин Касаточкин? Мы по поводу вашего сына, – вежливо, но твердо сказала Алка.

– Васеньки? – заволновался Буратино.

– А у вас есть другие сыновья?

– Нет, только Васенька!

– Извините, ошиблись номером.

– Не тот папа, – резюмировала я. – Звони И.А.!

Трошкина послушно набрала нужный номер и повторила беспроигрышную фразу:

– Господин Касаточкин? Мы по поводу вашего сына.

– Что? Что еще?! – с полоборота завелся мужчина на другом конце телефонного провода. – Я же объяснил уже, что не имею к этому юному мерзавцу никакого отношения!

– У юного мерзавца есть имя, – заметила хитрая Трошкина в надежде, что собеседник не замедлит это имя озвучить.

Не тут-то было!

– Я его знать не хочу! – взъярился И.А. Касаточкин.

Алка же, наоборот, очень хотела его знать, поэтому проявила изобретательность и настойчивость.

– Напрасно, напрасно вы так! – с угрозой сказала она. – Вам ведь только хуже будет. Мы же так с ваших слов и напишем: отказался от родного сына, забыл даже его имя…

– Вы из газеты, что ли? – И.А. Касаточкин несколько сбавил тон, но не обрадовался. – Так я и знал, что без позорища не обойдется! Эх вы, пресса, четвертая власть! Нет чтобы выяснить правдивую историю, вам бы только очернить кого!

– А вы расскажите свою правдивую историю, тогда и чернить не будем, – согласилась Алка.

– Какая газета? – уже спокойнее спросил Касаточкин.

Алка поморгала мне, призывая помощь зала.

– Газета «Живем!», – подсказала я. – Желтый таблоид.

– Популярное издание «Живем на таблетках», – не расслышав, переврала Трошкина.

– Точно, это про меня, – согласился Касаточкин. – Двадцать лет валидол сосу, как конфеты!

– Из-за сына? – угадала Алка.

– Из-за Димочки, – подтвердил ее собеседник.

Трошкина победно улыбнулась и показала мне большой палец. Я в ответ вскинула над головой руки, свела их в замок и безмолвно потрясла. Итак, мы выяснили, что сына И.А. Касаточкина зовут Дмитрием, значит, он вполне может оказаться нужным нам Касаточкиным Д.И.

Алка, однако, не спешила прекращать разговор, наоборот, озаботилась продолжением и развитием беседы:

– Так что там с правдивой историей?

– Ой, да ничего хорошего! – с досадой ответил Касаточкин-папа. – И ничего необыкновенного. Я был молод, познакомился с симпатичной девушкой, мы встречались, были близки, но о женитьбе не заговаривали. Какая женитьба, если Ванька был нищим студентом, а Танька вообще десятиклассницей на мамочкином иждивении? Потом мы поссорились, пару месяцев не виделись, и вдруг Танька является и сообщает, что беременна. Я и спрашиваю: от кого? Резонный вопрос, по-моему, как вы считаете?

– Не лишенный интереса, – уклончиво ответила Трошкина.

– А Танька психанула, меня в три этажа обматерила, дверью хлопнула и ушла. – Касаточкин немного помолчал. – И почему я должен считать пацаненка своим сыном? Танька, между прочим, сама год спустя замуж выскочила и от Димки отказалась, оставила его бабке. Старая грымза меня к нему на пушечный выстрел не подпускала, хотя я пару раз приходил, даже игрушки приносил. Хотел все-таки посмотреть, похож на меня малец или соврала Танька, чужого отпрыска подсунуть мне хотела. Теперь-то уж ясно видно, что не мой это сын, в нашей семье никаких преступников, тем более – убийц от веку не бывало!

– Минутку! – попросила Трошкина, чем-то обеспокоившись.

Чем – стало ясно после ее вопроса:

– А фамилия у Димы разве не ваша? Он ведь тоже Касаточкин, или нет?

– Увы! – вздохнул папа Касаточкин.

– Ура! – шепотом вскричала я.

– После рождения ребенка старая грымза явилась к моим родителям, наплела им невесть что, так что папа с мамой даже уговаривали меня на Таньке жениться, но мне уже этого совершенно не хотелось, – объяснил Касаточкин. – Единственное, чего старуха добилась, – я согласился дать пацану свою фамилию. О чем теперь очень сожалею, так и напишите!

– Так и напишем, – пообещала Трошкина.

Удовлетворенный этим, И.А. Касаточкин положил трубку. Алка сделала то же самое и обернулась ко мне:

– Ты поняла? Иван Грозный-Касаточкин не желает знаться с сыном Дмитрием, потому как тот опозорил род свой, сделавшись преступником, а точнее – убийцей! Смекаешь, кого, по всей видимости, грохнул Касаточкин-младший?

– Не иначе Ашота Гамлетовича Полуянца! – закивала я. – Не то кинжалом его саданул, не то доской долбанул… А хорошо бы, в самом деле, прояснить это смутное обстоятельство!

Тут же, как по заказу, открылась дверь, и на пороге появилась мамуля. Она была аккуратно причесана, подкрашена и одета к выходу, даже шубу на плечи набросила.

– Девочки, вы готовы к походу? – весело спросила она.

– К какому еще походу? – мы с Трошкиной обменялись недоуменными взглядами.

Из-за мамулиного мехового плеча выглянул папуля.

– Басенька, по-моему, девочки не в восторге от твоей затеи, – заметил он. – Я говорил тебе, на ночь глядя отправляться по магазинам – не очень хорошая идея.

– Так надо, Боря! – капризно заявила мамуля и даже топнула ножкой.

Я заметила, что она уже в сапогах.

– Аллочка, дорогая, это ведь твоя инициатива! – огорошив Трошкину этим заявлением, мамуля с намеком заморгала правым глазом. – Ты же хотела, чтобы мы с Дюшей помогли тебе с покупкой подарка твоему знакомому. Как его зовут? Такое необычное имя… Армен Отеллович, да?

– Ашот Гамлетович! – воскликнула я.

До меня дошло, в какой поход зовет нас мамуля. Я вскочила с дивана и затормошила Трошкину:

– Вставай, Алка, поедем определяться с подарком!

– Кузнецова, ты спятила? – вяло сопротивлялась Трошкина, проявляя необычную для нее тупость. – Вечер уже, темно, мороз на улице! Куда тебя несет?

– В ювелирный магазин! – рявкнула я, тоже начиная моргать – отчасти конспиративно, отчасти нервно. – Возможно, мы найдем для Ашота Гамлетовича какую-нибудь настоящую мужскую игрушку из серебра с янтарем!

– Ты имеешь в виду? – Трошкина вопросительно поморгала, получила от меня в ответ глубокий утвердительный кивок и зашевелилась.

– Басенька, может, девочки останутся дома? – предложил заботливый папуля. – А в ювелирный магазин я с тобой съезжу.

– Ах нет, Боря! Отставной полковник в ювелирном салоне – это то же самое, что слон в посудной лавке! – мамуля покачала головой и смягчила свои суровые слова нежной улыбкой. – Ты непременно будешь меня торопить, не дашь толком осмотреться и в результате заставишь купить первую попавшуюся безвкусную безделушку.

Обиженный папуля отступил и пропустил нас в прихожую. Мамуля уже была полностью готова, я собралась очень быстро, а Трошкиной пришлось бежать к себе домой за сапогами и пальто. Мы зашли за ней через несколько минут, по пути с седьмого этажа на пятый успев переброситься парой фраз.

– Куда мы едем на самом деле? – спросила я, предвидя ответ.

– В морг, – легко ответила мамуля. – Куда же еще?

– Действительно! – пробормотала я себе под нос, покосившись на мамулю – причесанную, подкрашенную, в модельных сапогах и бобровой шубе. – Куда еще, в таком-то виде…

Должно быть, у создателей ужастиков более высокий, чем у простых смертных, порог чувствительности. Мамуля явно рассматривала вечерний поход в морг как развлекательное мероприятие. Она оживленно улыбалась и первым делом спросила присоединившуюся к нам Трошкину светским тоном:

– А ты бывала в морге, Аллочка?

Трошкина поставила ногу мимо ступеньки и едва не загремела вниз по лестнице, но вовремя вцепилась в перила.

– Чур меня! – криво перекрестилась она свободной левой рукой. – Не бывала и надеюсь, что не придется!

– Напрасно! – заявила мамуля. – Это очень познавательно! И вообще, все там будем!

– Чувствую, чудный будет вечер! – тихо пробормотала я.

– Жаль, Зяма не с нами! – вздохнула мамуля, которой, похоже, хотелось организовать чудный вечер для возможно большего числа родных и близких.

– Мы ему все расскажем, – пообещала я. – Правда, Трошкина?

Алка невнятно высказалась в том смысле, что она очень надеется на отсутствие у нее особенно ярких впечатлений. Мамуля возразила, процитировав в доказательство пару подходящих к случаю отрывков из своих романов. Трошкина убедилась, что наша писательница неплохо знает жизнь и быт предпоследнего приюта усопших, и загрустила. А наша писательница вошла во вкус и в такси по пути к нужному нам учреждению так вдохновенно развивала тему, что гладкая прическа водителя вздыбилась шваброй, а глаза его увеличились настолько, что перестали помещаться в зеркальце заднего вида. Высадив нас у морга, таксист умчался прочь с такой скоростью, что его не догнала бы и ведьма на помеле – а ведь ведьму, в отличие от автомобиля, не стесняла бы сложная дорожно-транспортная ситуация!

– Вперед! – сориентировавшись, мамуля кивнула на приземистое здание. – Нас с вами там уже ждут.

– Чур меня! – повторила впечатлительная Трошкина и снова перекрестилась.

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона? – съязвила я.

– Сама Дездемона! – огрызнулась подружка.

– Типун тебе на язык! Избави меня боже от такой роли! – теперь уже я осенила себя крестным знамением. – Я в Дездемоны не гожусь, у нас с ней нет ничего общего.

– У тебя тоже редкое имя, – Алка тут же нашла общее.

– Много от него проку! – фыркнула я. – Мне бы лучше редкий ум!

Теперь фыркнула Трошкина.

– Ладно, можешь подождать нас тут, – великодушно предложила я, сжалившись над трусихой.

Она окинула затравленным взглядом пустой и темный переулок и побрела на занесенное снегом крыльцо морга, как на эшафот.

– Выше голову, Трошкина! – шепнула я.

– Точно, запрокину голову и глаза закрою! – Алка слабо обрадовалась и действительно вздернула голову и зажмурилась, так что мне пришлось вести ее под руку.

Мамуля постучала и вошла первой. Коридорчик, в котором мы оказались, был тесным, и за мамулиными красиво волнующимися бобрами мне ничего не было видно.

– Добрый вечер! – приятным контральто возвестила она.

Трошкина слабо застонала.

– Здравствуйте, здравствуйте! – запел в ответ густой дьяконский бас. – Смотрите, кто к нам пожаловал! Сама Басенька Кузнецова! Сколько зим, сколько лет!

– Это Валерий Борисович, – обернувшись к нам, с улыбкой сказала мамуля. – Он прекрасный патологоанатом, рекомендую!

Трошкина не издала ни звука, но колени у нее ослабли, и она тяжело повисла на моем плече.

– Здравствуйте! – вежливо сказала я костлявому дядьке с усами и прической Максима Горького.

– Это Индия, – представила меня мамуля.

– Маленькая дочурка? – Валерий Борисович расплылся в умиленной улыбке и окинул одобрительным взглядом все сто семьдесят пять сантиметров «маленькой дочурки». – Индия! Где бы мы еще встретились!

– В самом деле, – промямлила я, решительно не зная, что на это сказать.

– А вторая девочка никак из наших? – доброжелательно пошутил патологоанатом, прищурившись на снулую Трошкину.

Алка тут же спрыгнула с моей спины и широко раскрыла глаза.

– Это моя подруга, Алла, – сказала я.

– Очень приятно. А это мои практиканты, Сева и Петя! – прогудел Валерий Борисович, отодвигаясь к стеночке, чтобы открыть вид на пару парней в несвежих медицинских халатах.

Мальчики улыбнулись и растянули над головами рукописный плакатик «Добро пожаловать!». Трошкина глянула на него и снова закатила глаза.

– Да что же мы дорогих гостей на пороге держим, проходите, милые дамы, проходите! – радушно забасил Валерий Борисович.

Мамуля, я и едва волочащая ноги Трошкина переместились в маленькую тесную комнатку со скрипучим деревянным полом, щелястым окном и обыкновенным кухонным столом, вокруг которого сгрудились разномастные стулья в количестве, позволяющем рассадить всю нашу компанию. Стол был покрыт веселенькой клееночкой в цветах шотландского клана Макгрегоров, на клееночке стояла бутылка кагора, коробочка пастилы и тарелка с кружочками домашней колбаски. Рюмок не было, их должны были заменить разнокалиберные чайные чашки.

– Прошу к столу! – прогудел Валерий Борисович.

– Ах, зачем же, мы ведь к вам по делу! – с этими словами мамуля присела на обшарпанный табурет.

Даже на таком жалком подобии трона она выглядела как королева. Валерий Борисович молитвенно сложил руки и показательно залюбовался, практиканты Сева и Петя зашептались.

– Мальчики хотели попросить вас, Басенька, оказать им честь и подписать книжечки, – оглянувшись на практикантов, сказал патологоанатом. – Давайте, парни, не тушуйтесь! Басенька хоть и великая женщина, но вовсе не зазнайка.

– Ах, Валерий Борисович, вы меня смущаете! – пропела мамуля и сноровисто изобразила хитрые закорючки на заглавных страницах томиков, которые ей подали милые юноши Сева и Петя.

– А теперь за встречу! – постановил Валерий Борисович и ловко наполнил вином разномастную тару.

Принимающая сторона выпила за встречу стоя, после чего гостеприимный патологоанатом сказал:

– Закусывайте конфетками, дамы, и колбаской не побрезгуйте.

– Мы ее сами делаем! – подал голос осмелевший практикант Сева.

Алка, успевшая сунуть в рот кусочек аппетитной колбаски, поперхнулась и побледнела. Наверное, представила, как и из чего работники морга варганят самодельную колбаску.

– У родителей Севы в станице фермерское хозяйство, – объяснил Валерий Борисович.

Трошкина облегченно вздохнула. Мамуля взглянула на нее с беспокойством и, видимо, поняла, что долго Алка не выдержит.

– Валерий Борисович, дорогой, так приятно с вами общаться, но нас зовут дела, – поставив на стол чашку-рюмку, с притворным сожалением сказала мамуля. – Вы позволите нам взглянуть на того господина, о котором мы с вами говорили по телефону?

Валерий Борисович развел руками, встал, безропотно покоряясь воле дорогой гостьи, и снова сказал:

– Прошу к столу!

Трошкина мгновенно просекла, что на этот раз речь идет не о кухонном столе с угощением, и отчаянно воззвала:

– Сева, Петя, проводите меня на улицу и угостите сигареткой!

– Алка, ты же не куришь! – шепотом напомнила я.

– Лучше уж я никотином травиться буду, чем жмуриков разглядывать! – прошипела в ответ подружка.

Путаясь в ножках стульев и наступая на ноги людям, она прорвалась к выходу и умчалась прочь, в ночь. Сева и Петя, переглянувшись, с готовностью составили ей эскорт.

– Ну а мы на троих сообразим! – хохотнул Валерий Борисович.

Я было подумала, что он предлагает нам еще выпить, но оказалось, что на троих мы разделим сомнительное удовольствие любоваться обнаженной натурой мертвого Полуянца. Строго говоря, мамуле не было никакой необходимости принимать участие в этом малоприятном осмотре, но она не сбежала, как трусливая Трошкина, а встала со мной плечом к плечу и крепко взяла меня за руку. С запозданием я догадалась: она вообразила, будто усопший был мне близок и дорог, и хочет поддержать в трудную минуту. Это меня так растрогало, что на глаза навернулись слезы, и сквозь них я не сразу разглядела предмет нашего нездорового интереса.

– Это он? – тихо спросила мамуля. – Армен Отеллович?

– Да, это Ашот Гамлетович, – сморгнув слезы, уверенно сказала я.

Хотя на фотографии я и перепутала с Полуянцем сводного брата Томочки Заура, не опознать Ашота Гамлетовича в натуре я не могла. Очень уж знакомая была картина, почти дежа вю. Я ведь и в прошлый раз смотрела на Полуянца сверху вниз, а он лежал навытяжку, с закрытыми глазами. Всей-то разницы, что тогда покойник был одет, а сейчас – наг, как в первый день творения.

– Его не зарезали, – тихо сказала мамуля.

– Я вижу, – так же тихо ответила я.

Никаких проникающих ранений в грудной клетке покойного не было, даже царапин! Зато голова трупа имела весьма неприятный вид, запомнившиеся мне брюнетистые кудри слиплись в твердую корку, а что там под ней – и думать не хотелось.

– Что, Басенька, ищете свежий типаж? – Валерий Борисович по-своему понял мамулин интерес к мертвому Ашоту Гамлетовичу. – Слепите из того, что есть, нового героя? Повезло парню!

– Ему разбили голову! – напомнила я.

– Искусство требует жертв! – провозгласил патологоанатом.

Я покосилась на мамулю.

– Это не я его! – немного испуганно сказала она и поторопилась откланяться. – Спасибо вам, Валерий Борисович, за помощь и теплую встречу, очень рада была увидеться!

Это мамуля говорила уже в коридорчике.

– Приходите чаще! – сердечно ответствовал патологоанатом. – Будете поблизости – заглядывайте!

– Всего доброго! – прошептала я, устремляясь в обход прощально приседающей мамули в морозную тьму, призывно помаргивающую звездочками в проеме открытой настежь двери.

На улице Трошкина и практиканты тоже соображали на троих, но не в оригинальном стиле, а в классическом: допивали вино. Мальчики травили анекдоты, Алка звонко смеялась. Я была не в том настроении, чтобы веселиться, и не стала присоединяться к компании, чтобы не портить настроение другим.

– Ты расстроилась? – сочувственно спросила мамуля, распрощавшаяся наконец с Валерием Борисовичем.

– Сама не пойму, – честно ответила я.

Расстроилась ли я, узнав, что Полуянца не зарезали кинжалом, а зашибли доской? С моей точки зрения неспециалиста, одно другого не лучше, тем более результат тот же самый – человек мертв. Так что я не столько расстроилась, сколько занервничала, эгоистично переживая за себя. Неужели я сумасшедшая? Видела же серебряный кинжал в белой батистовой груди Ашота Гамлетовича, видела!

– Хочешь об этом поговорить? – спросила мамуля, глядя на мою пасмурную физиономию.

– Может, позже, – отговорилась я.

Мамуля покликала Трошкину, разлучив ее с юными кавалерами, мы сошли с крыльца морга и дружно зашагали прочь от этого нужного, но безрадостного учреждения.

Глава 13

– Куда идем? – сообразила спросить Алка метров через двадцать.

– Тут поблизости есть одно славное местечко, – ответила мамуля, поддернув шубный рукав, чтобы взглянуть на золотые часики. – Через полчасика за нами туда заедет Зяма, я заранее с ним договорилась.

Я похвалила мамулю за предусмотрительность, а вскоре выяснилось, что она заслужила дополнительный комплимент за знание местности и умение на ней ориентироваться. Славное местечко, в которое мамуля привела нас прямым ходом всего за пару минут, оказалось чудесной маленькой кофейней. Заведение было украшено вывеской с изображением физиономии мексиканского индейца и называлось «Инка». Трошкина толкнула меня локтем в бок, призывая порадоваться такому забавному совпадению, и я скупо усмехнулась, но улыбка моя стала гораздо шире и теплее, когда нам подали замечательный горячий кофе с восхитительными маленькими пирожными. Они вызвали у нас несравненно более обильное слюноотделение, нежели угощение Валерия Борисовича и его практикантов. Нельзя сказать, что мы совсем не оценили трогательное гостеприимство работников морга, но на их сердечный призыв «Добро пожаловать!» очень хотелось ответить: «Нет, уж лучше вы к нам!»

Попивая кофеек и кушая пирожные, мы разговаривали на отвлеченные темы. Сначала Трошкина рассказывала об Австралии, потом мамуля поделилась с нами своими творческими планами. Оказывается, она собралась писать роман из жизни зомби.

– Про Полуянца напишите, – бухнула Алка, позабыв, что мамуля не в курсе странных приключений убиенного Ашота Гамлетовича – и моих с ним заодно. – Удивительно насыщенную жизнь ведет этот покойник! Подумать только, он умудрился быть убитым дважды!

– Только один раз! – возразила я. – Если бы ты не предпочла прогулку с юношами познавательной экскурсии в морг, то уже знала бы, что никаких кинжальных ран у Полуянца нет.

– Нет? – повторила Трошкина. – То есть его не зарезали?

Я не ответила, потому что вопрос был дурацкий. Алка, однако, явно считала дурочкой вовсе не себя.

– А с чего ты вообще взяла, что он был мертв? – спросила она.

– Здрасьте! – обиделась я. – По-моему, если парень бревно-бревном лежит в луже крови с кинжалом в груди, вполне естественно предположить, что он мертв! Правда, мамуля?

– Многое зависит от ситуации, – осторожно ответила та. – К примеру, Майя Плисецкая в партии «Умирающего лебедя» была очень убедительна, но при этом неизменно оставалась жива и выходила на поклон. А кем был этот ваш знакомый?

Я не успела ей ответить. Трошкина пугающе вытаращила на мою родительницу глаза и вскричала:

– Тетя Варя, вы гений!

– Так говорят, – скромно согласилась она.

– А ты, Инка, не в маму уродилась! – Меня подружка заклеймила позором. – Это же очевидно!

– Мне очевидно лишь одно: меня не ценят! – надулась я. – И не трудись объяснять очевидное, я уже поняла, что сцена с кинжалом – это спектакль. Ведь Полуянц был актером, так?

– Беру свои слова обратно, она все-таки ваша дочь, – извинилась Алка, но не передо мной, а перед мамулей. – Похоже, так и было: Полуянца вовсе не убили, он просто изображал покойника.

– Только не двадцать минут назад, – справедливости ради напомнила мамуля. – Нужно чертовски талантливо играть покойника, чтобы обмануть патологоанатома со стажем!

– Да, после рокового удара доской у Ашота Гамлетовича не было шансов выйти на поклон, – согласилась я. – А вот с кинжалом… Слушайте, это как же надо вжиться в роль, чтобы никоим образом не отреагировать на мое неожиданное появление на сцене? Я-то ведь полегла рядом с Полуянцем вовсе не по сценарию!

– Вот говорит женщина, чрезмерно избалованная мужским вниманием! – посетовала Трошкина. – Да парень просто волю тренировал! Знаешь, сколько баек рассказывают театралы про недобросовестных бутафорских покойников, которые, лежа в гробу, чихают или храпят, тем самым превращая великую трагедию в низменный фарс? И вообще, Кузнецова, чего ты хотела? Чтобы Полуянц обнял тебя хладными руками и прижал к своей груди рядом с кинжалом?

– Это уже было бы чересчур, но хоть как-то обратить внимание на мое присутствие он был обязан, – заупрямилась я.

– Возможно, Армен Отеллович решил проверить, насколько убедителен созданный им образ? – предположила мамуля. – Ты – непредвзятый зритель, и артисту было интереснее увидеть твою реакцию, нежели реагировать самому!

– Если я была публикой, то кем гад под диваном? Суфлером в будке? – съязвила я.

– Он мог быть другим актером, – сказала Трошкина. – Который как раз репетировал роль коварного средневекового злодея, бегающего за коврами и драпировками и наносящего удары исподтишка!

– Кстати, кинжал отлично вписывается в эту систему образов, – поддержала ее мамуля.

– Кинжал был бутафорский! – уверенно сказала я. – Только этим можно объяснить отсутствие дыр.

– Дыр?

– В самом Полуянце и в его рубашке.

– Точно, в театре в ходу такие стилеты – с лезвием, которое при ударе утапливается в рукоятку, – вспомнила мамуля – завзятая театралка.

– Постойте-ка! – Трошкина взволнованно заерзала на стуле. – А разве драгоценный серебряный кинжал господина Хризопразова был бутафорским?

– Кто такой господин Хризопразов? – спросила мамуля. – Я его знаю?

– Никто из нас его не знает, – ответила я, напряженно думая над тем, что сказала Алка. – А зря! Похоже, пришла пора с этим господином познакомиться.

– Когда пойдем? – с готовностью спросила Трошкина. – Может, двинемся прямо сейчас?

Я критически посмотрела на подружку:

– Похоже, тебе нравится ходить в ночное!

Алка покраснела и обиженно спросила:

– Ты на что намекаешь?

– Вчера вечером тебе дома не сиделось, сегодня та же история! И кто из нас после этого прирожденная ночная бабочка? – повредничала я.

– Ночная бабочка? Кажется, напрасно я пустила воспитание дочери на самотек! – пробормотала мамуля.

Разговор становился все менее приятным, и тут очень кстати прибыл Зяма. Его появление произвело в кафе небольшой фурор, девушки-официантки так впечатлились незаурядной внешностью моего братца, что засновали по залу, точно трудолюбивые пчелки, хотя до того ползали, как сонные мухи. Барышня, обслуживающая наш столик, прилетела с меню и уставилась на Зяму так, словно он был самым сладким десертом.

Почему дамы так реагируют на моего братца, я не вполне понимаю. Конечно, Зямка красавец, к тому же одевается так импозантно и ярко, что не затерялся бы даже в праздничной толпе папуасов, но это не объясняет, почему разновозрастные особи женского пола при виде его цепенеют и в напряженном молчании нервно сглатывают слюнки. Сам Зяма объясняет это явление наличием у него неких флюидов. Что это такое, кто бы мне объяснил? Видимо, какая-то загадочная нематериальная субстанция по части великого АСа Роберта Артуровича.

Зяма, конечно, заметил впечатление, произведенное им на девиц, и с благожелательной улыбкой сытого питона, лениво подумывающего о десерте, бархатным голосом сказал симпатичной официантке:

– Добрый вечер! Что вы мне предложите?

По лицу барышни было видно, что от себя лично она готова немедленно предложить великолепному Казимиру Борисовичу обширную спортивно-развлекательную программу на ближайшие пару часов, однако соответствующее меню озвучено не было. Что ни говори, персонал заведения превосходно вышколен! Сделав над собой усилие, официантка предложила:

– Может быть, кофе?

Зяма одобрительно кивнул.

– Черный или со сливками? С сахаром? По-ирландски? С корицей? С коньяком?

– Мне бы лучше с мясом, – ласково попросил он. – Я кофе с мясом люблю. Вприкуску!

В результате красавчик получил большой бутерброд с ветчиной, который и умял с аппетитом, вызвавшим мечтательные улыбки посторонних дам. Мы-то с мамулей на это маленькое представление особого внимания не обратили, у нас на Зяму врожденный иммунитет.

Слопав свой сандвич, братишка оглядел нас заметно повеселевшим взором и поинтересовался:

– А что это мы такие хмурые? Кого хороним?

Алкины щеки вмиг поблекли, как цветочки на застиранной наволочке.

– Ты почти угадал, братишка, мы только что из морга, – понизив голос, объяснила я.

– Сбежали? – кивнув на бледную Трошкину, сострил Зяма и коротко хохотнул.

– Это не смешно, – оборвала я. – Мы ходили посмотреть на Полуянца и узнали, что ни колотых, ни резаных, ни каких-либо других ран в груди трупа нет. Кинжал явно был бутафорским.

– По словам Лапочкина, у Хризопразова был самый настоящий клинок! – заспорил Зяма.

– Неувязочка получается! – согласилась я. – Откуда взялся фальшивый кинжал? И куда подевался настоящий? И почему они так похожи?

– Я предлагаю прямо сейчас отправиться к этому Хризопразову и задать ему вопросы списком! – приободрившаяся Трошкина стукнула по столу кулачком и расплескала недопитый Зямин кофе. – Ой, извини, пожалуйста!

– Пустяки, – великодушно отмахнулся он. – Кофе я больше не хочу. Что мне совершенно необходимо, так это бензин.

– Ты будешь пить бензин?! – изумилась мамуля. И снова сокрушенно повторила: – Я пустила воспитание детей на самотек!

Зяма посмотрел на нее с легким беспокойством и мягко сказал:

– Мамуля, дорогая, твои страхи необоснованны! Бензин нужен не столько мне, сколько нашей машине. Бак почти пуст. Если дамы желают ехать навстречу новым приключениям, надо сначала зарулить на заправку.

Дамы дружно желали, а посему мы покинули кофейню и переместились в машину. Там было холодно, и, экономя жизненную энергию, мы не разговаривали, пока включенная Зямой печка не сделала температуру в салоне приемлемой.

В тишине каждый думал о своем. Меня одолевали дурные предчувствия. Когда Зяма заикнулся о приключениях, я подумала, что это он зря ляпнул, так и накликать недолго, – и оказалась совершенно права!

В точности по Зяминому неосторожному предсказанию, приключение выскочило нам навстречу из подворотни, мимо которой мы проезжали, разыскивая бензозаправочную станцию. Наше транспортное средство всеми доступными ему способами сигнализировало водителю, что бензина в баке осталось меньше, чем незастроенной земли в центре Токио. Предвидя, что мы вот-вот застрянем в сугробах, Зяма был хмур, мамуля нервничала, а Алка на заднем сиденье истово шептала молитву собственного сочинения: «Господи, благослови нас и направь к заправочной станции!»

Я прижималась лицом к холодному стеклу в надежде высмотреть хоть одну машину, водителя которой могла бы тронуть красота девушки, попавшей в бедственное положение. Этой девушке – разумеется, я имела в виду себя! – ужасно не хотелось толкать заглохший автомобиль. Как назло, тихая темная улочка была пуста, желающих кататься по заснеженным и обледенелым городским артериям и сосудам почему-то не наблюдалось. Я уже начала шептать Алкину дорожно-транспортную молитву в собственной вариации: «Господи, пошли нам полноприводную попутную машину с буксировочным тросом!» – когда вдруг совершенно неожиданно получила желаемое. Из подворотни, с которой мы почти поравнялись, прямо перед носом «Форда» выбросилась черная туша, похожая на кита.

– Ой, мама! – пискнула мамуля.

– Мать его! – рявкнул Зяма.

Он обозвал джип нехорошим словом и едва не поднял наш старенький «Форд» на дыбы, пропуская взбесившийся «Лендкрузер». Трошкина заверещала, закрывая голову руками, а я негромко выругалась и проводила удаляющиеся габаритные огни джипа разочарованным взглядом. Бог дал, бог взял! Полноприводный автомобиль, наверняка оснащенный средствами для буксировки, на полной скорости уносился прочь от красивой девушки, попавшей в беду.

– А, е-п-р-с-т, е-к-л-м-н! – энергичнее прежнего выругался братец.

Он заложил такой крутой вираж, что машина вылетела на тротуар и въехала в раскидистые кусты, с которых на крышу «Форда» с шорохом и шипением сошла снежная лавина. Белый автомобиль мгновенно превратился в большой сугроб и благополучно заглох – видимо, чтобы не портить рычаньем мотора классическую картину «Белое безмолвие».

Зато Зямин самоотверженный маневр уберег от столкновения с нашим «Фордом» какого-то чокнутого спорсмена в белом свитере и штанах с приметными адидасовскими лампасами. Псих-физкультурник выскочил из подворотни сразу за джипом и большими прыжками понесся по реактивному следу из его выхлопной трубы. Я плохо слышала, что творится снаружи, поняла только, что на ходу бегун орет, а что именно, не уловила. То ли «Держите!», то ли «Дрожите!». И то и другое имело смысл, поскольку спортсмен, преследующий пешим ходом удаляющийся джип, был одет совсем не по погоде и мог не просто дрожать от холода, но даже замерзнуть в сосульку.

Словно пожалев его, «Лендкрузер» замедлил ход, развернулся и устремился навстречу бегуну. Смекнув, что джип пройдет мимо «Форда», неразличимого в снежном завале, я уже собралась распахнуть дверцу и выброситься навстречу потенциальным спасителям, когда черная туша, вильнув, накатила на пешехода!

Звука удара я не услышала, хотя он, наверное, был очень сильным, потому что тело жертвы наезда взлетело в воздух и пронеслось над кустами, в которых мы засели. Что-то стукнулось о крышу нашего автомобиля и скатилось на капот.

– Он сбил его, мерзавец! – задохнулась от возмущения мамуля и затрясла ручку дверцы, но Зяма схватил ее за плечо, притянул к себе и пугающе прошипел:

– Тссс!

– Человеку нужна наша помощь! – Благородная дурочка Трошкина тоже трепыхнулась, но я последовала примеру брата и сгребла ее в охапку, не позволив выскочить из машины.

– Для начала поможем самим себе! – твердым голосом, очень похожим на папулин командный рык, сказал Зяма.

Алка и мамуля притихли.

– Надеюсь, они не заметили, что убили парня при свидетелях, – уже несколько мягче добавил он.

– Ты сказал «сбили» или «убили»? – боязливо уточнила Трошкина.

– В данном случае это одно и то же, – ответила я за брата, опасливо следя за джипом.

Черный автомобиль медленно, словно что-то вынюхивая, проехал мимо нас, потом резко ускорился и унесся прочь. Я приоткрыла дверцу. Белое безмолвие поглотило отголоски моторного рычания – джип-убийца укатил.

– Дамы, оставайтесь в машине, чтобы не увеличивать количество посторонних следов на снегу, – распорядился Зяма. – Я пойду посмотрю, что с этим бедолагой.

– Я с тобой! – вызвалась я.

– Это еще зачем? – нахмурился брат.

– Может, я окажу ему помощь? Ты забыл, я же медсестра гражданской обороны!

– Оборонять его уже поздно, – пробормотал он.

На самом деле я тоже не думала, что смогу чем-то помочь человеку, которого поднял на рога бешеный джип, от меня и в менее серьезных случаях мало толку. Сестринскому делу я обучалась в университете на кафедре военного дела и гражданской обороны и как военная медсестра могу быть полезна Родине только в одном случае: если меня забросят работать во вражеский лазарет. Думаю, в этом случае противник понесет значительные потери.

– Та-ак, – протянул Зяма, выбравшись из машины и взглянув на капот. – А парень-то вовсе не был спортсменом!

Я проследила направление его взгляда и увидела на капоте «Форда» инородный предмет – теплую домашнюю тапку, приблизительно сорок третьего – сорок четвертого размера. Вот, значит, что обронил, пролетая над нашей машиной, лжебегун! Обувь не спортивная, это точно.

– Он не просто так бежал, а именно за этим джипом. – Зяма пришел к такому же выводу, что и я. – Не нравится мне это.

Согласно вздохнув, я бок о бок с братцем зашагала по снежной целине к темному пятну, очертания которого мало напоминали человеческую фигуру. На дистанции Зяма меня опередил. Когда я, с трудом вытягивая ноги из сугробов, приблизилась к телу, Зяма уже разогнул спину и сказал:

– Все, амба.

– Он мертв?

– По-моему, шею сломал, – вздохнул он и полез в карман за телефоном. – Мобильник есть? Вызывай «Скорую», а я позвоню в милицию.

– Зачем в «Скорую», если парень мертв? – не поняла я.

– Затем, что мы пока еще живы, – довольно зло ответил Зяма. – А чем больше машин приедет, тем больше будет шансов разжиться бензином!

Это был аргумент, и я позвонила «ноль-три». Некоторые затруднения у меня вызвал естественный вопрос диспетчера о местонахождении жертвы дорожно-транспортного происшествия.

– На клумбе он лежит, в снегу, – растерявшись, ляпнула я.

– Девушка, этой зимой снег нельзя считать особой приметой, – ехидно заметила диспетчерша.

– Скажи, что мы в квартале от бензозаправки «Формула», возле сквозного проезда на Наждачную, – подсказал Зяма.

Я повторила его слова, диспетчерша этим удовлетворилась, сказала:

– Ждите, – и отключилась.

Зяма тем временем уже закончил разговор с милицией.

– Наждачная вроде в центре города? – спросила я.

– Точно, – рассеянно подтвердил он.

– А тут какая-то дикая местность – кривой проулок, пустырь, подворотня? – не отставала я.

– Дюха, ты в этом городе всю жизнь живешь, пора бы запомнить: у нас самая дикая местность именно в центре! – раздраженно сказал братец. – В двух шагах от главной улицы начинаются трущобы.

Я огляделась. Судя по тому, что трущобы в данный момент находились вокруг нас, одна из главных улиц действительно должна была быть где-то рядом.

– На Наждачной Томочка живет, – вспомнила я.

– Как раз в том дворе, – сказал Зяма, махнув рукой в сторону роковой подворотни. – Просто днем я подвез тебя с другой стороны.

– Гнусный райончик, – поежилась я. – Плотность криминальных ЧП на квадратный метр выше, чем в Гарлеме. Утром Томочку изнасиловали, вечером мужика задавили!

– И не исключено, что в промежутке между этими двумя событиями случилось еще что-нибудь, не менее скверное, – согласился Зяма. – Я вот думаю, с чего этот парняга рванул вдогонку за джипом, теряя тапки? Не натворили ли те, кто в машине, еще чего-нибудь?

– Поделись своими соображениями с ними! – я кивнула на приближающуюся милицейскую машину.

Почти одновременно с ней, только с другой стороны, подъехала «Скорая». Зяма пошел объясняться с ментами. С расстояния в несколько метров я видела, как он выразительно жестикулирует, показывая, как ехали мы, как – джип и как сначала бежал, а потом летел человек, чье изувеченное тело перекладывали на носилки ребята из «Скорой».

Эти мудрые люди не захотели тонуть в девственных сугробах и пошли по тропинке, которую успели протоптать мы с Зямой. Таким образом, носилки с телом жертвы ДТП пронесли мимо меня, благодаря чему я испытала разнородные чувства. Первым была досада: наша бедствующая медицина испытывает дефицит не только лекарств для живых пациентов, но даже пластиковых мешков для мертвых. Покойника весьма небрежно прикрыли какой-то маломерной дерюжкой – вот и весь посмертный комфорт.

А вторым моим чувством был страх. Он накатил на меня темной волной, когда я увидела лицо покойника.

На носилках, абсолютно равнодушный к тряске, покачивался прыщавый юноша, который несколькими часами ранее по ошибке завалил меня розами, – сосед и поклонник Томочки!

Глава 14

Оцепенев, я молча смотрела, как медики, по-медвежьи косолапя, идут с носилками по протоптанной в снегу тропинке. И только когда их уже загрузили в «Скорую», я очнулась и напрямик, по снежной целине, ринулась к милицейскому автомобилю.

Служивые уже задали свои вопросы, получили на них более или менее удовлетворительные ответы и тоже собрались уезжать. Думаю, высокой скорости проведения опроса свидетелей и осмотра места происшествия немало поспособствовал мороз.

Патрульная машину уже пыхтела и фыркала, готовясь тронуться в путь, когда я подскочила к ней и задергала дверцу.

– Дюха, отпусти их, бензина нам уже дали! – издали крикнул Зяма, неправильно истолковав мое поведение.

– Плевать мне на бензин! – сквозь зубы выдохнула я.

Дверца наконец открылась. Я просунула голову в салон и торопливо сказала:

– Погодите, не уезжайте!

– Гражданочка! – ежась, недовольно сказал немолодой усатый милиционер. – Закрыли бы вы дверь, а? Холодно!

– Сейчас будет жарко! Я вам такое расскажу! – пообещала я и полезла на заднее сиденье.

– Вообще-то я просил вас закрыть дверь с другой стороны, – пробурчал неласковый усач.

Я посмотрела на погоны, украшающие его тулуп, и тихо чертыхнулась. Не умею я разбираться в воинских званиях! Никогда не понимала, почему бы служивым не придумать какую-нибудь более простую и ясную систему демонстрации собственной важности, чем погоны, шевроны и разные там аксельбанты? Папуля неоднократно пытался объяснить мне принцип обозначения воинских званий, но я усвоила только, что у лейтенанта на погонах две звездочки и у подполковника тоже две, но побольше. И еще у кого-то бывает две звезды не поперек, а вдоль погона, не помню, у прапорщика, что ли? Спрашивается, как тут не запутаться? Я бы предложила главнокомандующему спороть с погон подчиненных все эти звезды и полоски и просто вышить там буквы, соответствующие званиям: «л» – лейтенант, «к» – капитан, «м» – майор и так далее. Но папуля, выслушав мое рацпредложение, долго смеялся, а потом сказал, что идея неплохая и даже остроумная, но высшие военные чины ее не одобрят. Генералам не понравится носить погоны с вышитой на них буквой «г», их солдаты и без того разными нехорошими словами называют – за глаза, конечно.

Я же, глядя в колючие глаза усатого милицейского дяди, не знала, как правильно к нему обратиться, и поэтому сказала так:

– Здравия желаю, господа хорошие! Я знакома с покойным и знаю, где он живет, – тут я сообразила, что сморозила глупость, и поправилась:

– То есть где он жил.

– Фамилия?

– Фамилию его я не знаю.

– А свою?

– Свою, то есть мою? Кузнецова, Инна Борисовна Кузнецова!

Посторонним людям я никогда не представляюсь настоящим именем. Индия – это для узкого круга родных и близких.

– Рассказывайте, Инна Борисовна, – вздохнул усач.

– А вас как зовут? – спросила я, желая знать, как обращаться к собеседнику.

Не могу же я бесконечно титуловать его «господин хороший»!

– Прапорщик Грицай.

Я благоразумно удержалась от вопроса, что такое Грицай – имя или фамилия. В данный момент это было несущественно.

– Товарищ прапорщик Грицай, я этого парня сегодня уже видела, – сказала я строго по теме. – Это сосед моей сослуживицы Томочки, она живет как раз в том дворе.

– Адрес?

– Ой, я сейчас точно не вспомню, но могу показать. Давайте туда проедем, а?

Прапорщик Грицай и его напарник не горели желанием совершить автомобильную экскурсию. Я поднажала:

– Видите ли, с той самой моей сослуживицей сегодня утром случилась беда, ее кто-то избил и изнасиловал, прямо в доме, она уже и в милицию заявила, – зачастила я, торопясь объяснить равнодушным мужикам всю важность происходящего. – Этот парень, который теперь покойник, обещал после случившегося приглядывать за Томочкой и никого к ней в квартиру не пускать. Повторяю, это нынче днем было. А вечером что происходит? Парень вылетает из дома в одних тапочках и бежит по улице с криком «Держите!» вдогонку за джипом. А джип разворачивается и сбивает парня насмерть! Я думаю, уж не случилось ли еще чего-нибудь с Томочкой?

Прапорщик Грицай сдвинул на одно ухо теплую шапку и почесал голову.

– Я, наверное, непонятно объясняю, – огорчилась я.

– Да нет, все понятно, – ответил молчавший дотоле водитель. – Васильич, может, подскочим, посмотрим?

Он с симпатией поглядывал на меня в зеркальце заднего вида. Я приободрилась: все-таки встретился добрый человек, готовый помочь красивой девушке, попавшей в трудную ситуацию.

– Ну, давай подскочим, – без особой охоты согласился прапорщик. – Но вам, Инна Борисовна, придется с нами прокатиться.

– Конечно, конечно!

Водитель увидел мой энергичный кивок все в том же зеркальце и тронул машину с места.

– Вот туда, под эту арку! – направляла я. – Дом, где парикмахерская и игорный клуб, второй подъезд.

Дверь упомянутого подъезда, невзирая на мороз, была распахнута настежь. Мне это очень не понравилось, и я прыгнула в лифт, не дождавшись неторопливо шествующих милиционеров. Только кабина пошла вверх – затрезвонил мобильник.

– Алло?

– Дюха, мы не поняли, тебя арестовали, что ли? – удивленно и недоверчиво спросил Зяма.

– Нет-нет, не волнуйтесь, я сама сдалась!

– С повинной пошла? – заинтересовался братец. – А в чем конкретно будешь каяться?

– Ни в чем! Я неправильно выразилась, это не менты меня увезли, а я их попросила съездить со мной к Томочке, – объяснила я. – Понимаешь, этот парень, которого сбил джип, ее сосед по дому.

– И что?

– Потом поговорим!

Лифт остановился, я шагнула на площадку и сразу увидела, что обе двери – и Томочкина, и соседская – приоткрыты. Только за Томочкиной никого не было, а за соседской стояла пожилая женщина в домашнем халате и тапках в виде игрушечных собачек. Их можно было принять за щенков бассета Барклая – настолько очевидное сходство.

– Санечка, это ты? – позвала женщина в потешных тапках, подслеповато щурясь.

Я вышла на свет лампочки, и она разочарованно сказала:

– Не ты…

Лифт с укоризненным гудением ушел вниз, за милиционерами. Пусть уж лучше они сами, без меня, расскажут несчастной женщине, где сейчас ее Санечка и что с ним. Ему я помочь уже ничем не могла, а вот судьба Томочки меня живо волновала. Мимо встревоженной женщины я шагнула к другой двери, открыла ее шире и вошла в квартиру, на ходу громко позвав:

– Тома! Ты дома?

Получился смешной стишок, но я даже не улыбнулась. Томочка не откликнулась, я заглянула в комнату – ее там не было.

На лестничной площадке стукнуло и заскрипело: прибыл лифт с прапорщиком и его напарником.

– Инна Борисовна, где вы? – позвали меня.

– Я здесь! – громко крикнула я.

Прапорщик Грицай, тяжело бухая форменными башмаками, протопал в квартиру.

– Ее нет! – растерянно сказала я, выглянув из комнаты.

Прапорщик быстро сориентировался и пошел в кухню.

– Она здесь! – пробурчал он оттуда, добавив к сказанному пару неинформативных, но эмоциональных ругательных слов.

Я поспешно прибежала на голос и уткнулась в широкую милицейскую спину.

– Не подходите, – угрюмо сказал Грицай.

– Но Томочка…

Я встала на цыпочки, поверх плеча прапорщика заглянула в кухню, ахнула и привалилась к стене.

Томочка, похожая на сломанную куклу Барби, лежала на полу, и даже неквалифицированной медсестре гражданской обороны было ясно, что она мертва.

Глаза ее были широко распахнуты, рот приоткрыт, между зубами высунулся кончик языка. Похоже, Томочку задушили.

– А вот и Дездемона, – в шоке прошептала я.

Прапорщик Грицай обернулся и подтвердил мою догадку:

– Девушку задушили и шею ей сломали.

– Это наверняка они, те мерзавцы из джипа! – вскричала я и заплакала, размазывая тушь по щекам.

Прапорщик обернулся, коротко взглянул на меня и не стал спрашивать, почему я решила, что убийца укатил на джипе и был он не один.

– Пройдите, Инна Борисовна, в комнату и подождите там, – сказал он мне и пошел к телефону.

Я послушно прошла в гостиную, села на диван, сложила руки на коленях и тихо заревела. Я оплакивала несчастную Томочку и ее прыщавого кавалера из соседней квартиры, до слез жалела его маму, которая уже билась в истерике, причитая: «Санечка, Саня, как же так?! Я не верю, не верю! Саня!» Звон своего мобильника я за собственным ревом услышала не сразу, а Трошкина, видно, звонила долго и успела разволноваться. На мое «Алло?», произнесенное слабым голосом, она с жаром вскричала:

– Слава богу! Наконец-то! Ну, что там у вас?

– У меня все нормально, а у Томочки шея сломана, – ответила я точно на поставленный вопрос.

– Шея сломана?!

В трубке послышались фоновые шумы, и нервный писк Трошкиной сменил Зямин бас:

– Дюха, еще одно убийство?

– Наверняка скажут специалисты, их уже вызвали, но на бытовую травму не похоже!

– Индюша? – в разговор вступила мамуля. – Мы сейчас на заправке, а потом приедем за тобой. Держись, мы скоро будем!

Опергруппа, однако, приехала еще скорее. Я сидела на диване, поджав ноги, чтобы не мешать перемещениям деловитых мужчин и дожидаясь, когда кто-нибудь из них соизволит обратить на меня внимание. Реветь в присутствии назнакомых людей, занятых работой, мне показалось неприличным, и я только шмыгала носом да задирала повыше голову, чтобы не дать пролиться набегающим на глаза слезам. Снова позвонила моя группа поддержки, чтобы голосом Зямы оповестить: наш «Форд» уже стоит во дворе Томочкиного дома. Я ответила, что придется немного подождать: я как раз получила от одного из деловитых мужчин интригующее предложение уединиться с ним в спальне.

Я, естественно, согласилась и с полчаса рассказывала молодому человеку о Томочке и ее поклонниках, в первую очередь – о господине Куконине и соседском юноше, уже покойном. Рассказала, что знала, об изнасиловании, о столкновении с толстым коротышкой в черном пальто тоже не забыла. По возможности подробно пересказала свой сегодняшний разговор с Томочкой. Собственно, больше мне нечего было сказать. Уяснив, что я не близкая подруга убитой, а всего лишь сослуживица, мой собеседник не стал мучать меня вопросами.

В десятом часу вечера, безобразно зареванная и морально убитая, я уже ехала домой. Зяма, мамуля и Алка сочувственно поглядывали на меня, но расспросами не донимали и с утешеньем не лезли.

Папулю, видимо, предупредили телефонным звонком, потому что он первым делом погладил меня по голове, как маленькую девочку, а вторым принес мне в постель фирменный чай с душистыми травками. Я его выпила, свернулась сиротливым калачиком, сунула сложенные корабликом ладошки под мокрую припухшую щеку и закрыла глаза. Папуля подоткнул мне одеяло, выключил свет и тихо ушел, плотно прикрыв дверь.

Приглушенно, как сквозь вату, до меня доносились голоса родственников, собравшихся в кухне. Слов я не различала, но в голосах звучала тревога. Мне же ужасно хотелось хоть на время забыть обо всех бедах и беспокойных загадках последних дней: «Упасть, забыться, умереть, уснуть…»

Эти слова из монолога Гамлета заставили меня вспомнить кое-что небезынтересное. Когда оперативники спросили, пропало ли что-нибудь из квартиры убитой Томочки, я ответила, что не знаю. Теперь же до меня вдруг дошло, что кое-что действительно пропало!

Вечером на полочке мебельной стенки уже не было приметной семейной фотографии, которая так заинтересовала меня днем. Той самой, где симпатичная юбилярша обнимала дочь Томочку и сына Заура, поразительно похожего на Ашота Гамлетовича Полуянца.

Глава 15

Когда я проснулась, было уже светло. Желая узнать, который час, я похлопала ладонью по тумбочке, на которой обычно оставляю мобильник, но вместо трубки нашла там шоколадный батончик. Это был приятный сюрприз. Я мысленно поблагодарила за него добрую ночную фею, которая наверняка имела облик немолодого лысоватого мужчины в кухонном фартуке. Папуля всегда знал, как порадовать свою маленькую детку.

Слопав шоколадку, детка вылезла из-под одеяла, потянулась и посмотрела в окно. С седьмого этажа открывался прекрасный вид на заснеженный город. Он уже жил трудовой жизнью, хотя красная жидкость в термометре, прикрепленном к оконной раме снаружи, замерзла, не сумев доползти до ноля доброй пары сантиметров. Соответствующего деления на шкале не было, прибор явно не рассчитан на эксплуатацию в условиях Крайнего Севера. Я прикинула на глазок и решила, что температура воздуха за бортом – то ли минус двадцать, то ли минус тридцать.

Это меня вполне устраивало, так как позволяло с чистой совестью не ходить на работу. Отопление у нас в офисе неважное, единственный обогреватель сгорел, а новый купить экономного Бронича не допросишься, так что мы с девчонками заранее договорились: в случае серьезного мороза на работу не выходим, сидим дома на печи. Впрочем, оставаться дома я не собиралась.

Вчера мы так и не посетили господина Хризопразова, владельца пропавшего кинжала и клеветника, опорочившего мое доброе имя. Я намерена была навестить его сегодня, а еще хотела заглянуть в ТЮЗ, где работал Полуянц.

С учетом погоды я оделась потеплее. Натянула шерстяные колготки, на них – лыжные штаны, напялила сразу два свитера, замотала лицо до самых глаз шарфом, ноги утеплила бабушкиными вязаными носками, голову – спортивной шапочкой, руки – перчатками. Повесила через грудь кенгуриную сумку на длином ремне, в таком виде вышла в прихожую и там довершила маскарад теплыми ботинками на нескользкой подошве и курткой на меху. Глянула на себя в зеркало и решила, что вполне готова к выходу. Завтрак мне заменила шоколадка, а от намерения умыться, если бы оно у меня и было, пришлось бы отказаться, так как в ванной уже засел папуля. Под шипение душа он с большим чувством распевал: «Однажды в студеную зимнюю пору я из лесу вышел. Был сильный мороз!» Некрасовский стих папуля положил на музыку Государственного гимна СССР вместо «Союз нерушимый республик свободных» – и так далее. Получилось здорово, я даже заслушалась, но тут из Зяминой комнаты послышались скрип дивана и сонное страдальческое бормотание: «Опять утро, сколько можно!» И я поспешила удалиться, пока весь дом не проснулся.

На лестнице было холодно, поэтому я не стала ждать лифта, а бодренько побежала вниз по ступенькам и к первому этажу согрелась. Выскочила на крыльцо, дохнула паром, как Змей Горыныч, топнула ножками, хлопнула ручками и бодрым шагом двинулась по тропинке, протоптанной в направлении троллейбусной остановки более ранними пташками.

– Гау! – послышалось слева по курсу.

Опираясь передними лапами на старую покрышку, окружающую заснеженный кипарис, меня приветствовал Барклай. Не поздороваться было бы невежливо, и я, разумеется, ответила:

– Привет, Барклашка!

Пес радостно застряс ушастой башкой и замолотил лапами по покрышке, как заяц-барабанщик.

– Ты моя хорошая собачка! – растрогалась я.

– Инка, это ты? – из-за ствола дерева выглянул Денис Кулебякин, в лохматой волчьей шубе и меховом треухе сам похожий на здоровенного пса.

– Привет! – гораздо менее ласково, чем Барклаю, сказала я его хозяину.

И тут же отвернулась, чтобы Денис не подумал, что я хочу с ним мириться.

– Инна, это вы? – позвали меня с другой стороны.

Я обернулась и увидела на укатанном машинами пятачке вблизи бельевой площадки смутно знакомый автомобиль. Пока я соображала, где его видела, дверца со стороны водителя распахнулась и вылез низкорослый толстяк в длинной песцовой шубе, которая ничуть не добавляла ему стройности.

– Новый друг? – съязвил Кулебякин.

– Скорее старый враг! – ответила я, узнав незнакомца, который вчера щеголял в черном пальто.

– Инна, прошу вас, не убегайте! – взмолился коротышка, увидев, что я попятилась. – Нам нужно поговорить!

– Не о чем мне с вами разговаривать! – крикнула я, ужасно жалея, что надела сумку под куртку и теперь не смогу применить к подозрительному приставале вчерашний приемчик. Дала бы ему еще разок по кумполу увесистой торбой, небось впредь держался бы от меня подальше! – И мы еще посмотрим, кто из нас будет убегать! Я на вас сейчас собаку спущу! Барклай, голос!

– Гав! – басовито рявкнул тот.

– Ты чего к девушке пристаешь, козел?! – по собственной инициативе облаял коротышку Денис.

Тот попятился, задом наперед залез в свою машину и уже оттуда снова простер ко мне руки:

– Инна, пожалуйста, выслушайте меня! Это очень важно! По поводу Томочки!

– Следователю об этом расскажите! – крикнула я в ответ, однако заколебалась.

Может, поговорить с этим придурком, пока Денис с Барклаем поблизости? Они не дадут меня в обиду.

Я уже почти решила согласиться, но тут капитан Кулебякин, как обычно, все испортил.

– Захотелось контрастов, дорогая? Ты отшила мента и завела поклонника из криминального мира? – ехидно спросил он. – Думаешь, раз у мафии длинные руки, так она крепче обнимает?

Мне сразу же захотелось оказаться подальше от этого грубого и циничного типа, так что я только плюнула под ноги и быстро зашагала прочь, бросив через плечо:

– Да пошел ты! – Это вполне могли принять на свой счет оба мужика, я не возражала.

Уже на остановке, дожидаясь троллейбуса, я сообразила, что не знаю адреса господина Хризопразова. Можно было позвонить с этим вопросом Зяме, но братец сразу после раннего пробуждения обычно довольно нелюдим и угрюм, так что может без затей послать меня совсем по другому адресу.

– Тогда сначала в ТЮЗ, – сказала я себе.

Наверное, зря я не позавтракала как следует, отсутствие полноценного питания всегда огорчительно сказывается на моих умственных способностях. Следовало заранее подумать, что театр – это не молочно-товарная ферма, работники которой начинают трудовой день в пять утра. Актеры – это богема, а богемный образ жизни не предполагает ранние побудки, достаточно посмотреть на нашего Зяму.

В общем, в девять часов утра на боевом посту у служебного входа была только усатая тетка-охранница. Длинноносая баба с низким лбом, который зрительно уменьшала низко надвинутая черная вязаная шапочка с завязками, сидела в стеклянной будке и пила чай из огромной кружки с поясным портретом пограничной овчарки, поразительно схожей с охранницей мордой лица, только без усов.

– Доброе утро! – вежливо сказала я, застряв в капкане турникета.

– Может, и доброе, но раннее! – хмыкнула баба. – Кого надо?

– А кто есть?

– Я есть, – резонно ответила баба.

– А еще кто? – спросила я, подавив рвущееся с губ бестактное: «Вас мне не надо!»

– Еще Петрович, – подумав, ответила баба. Похоже, ей скучно, и она не прочь поболтать.

– А он кто?

– Алкаш он беспросветный, – охотно объяснила та. – А по штатному расписанию – рабочий сцены. Точно, на ней и лежит, на ватном снегу за фанерной елочкой. Хорошо хоть, если до утренника проспится, а то детишки сильно удивятся такому косому зайчику!

– Нет, косого Петровича мне точно не надо, – рассудила я. – Мне бы поговорить с кем-нибудь трезвым, лучше всего – из художников.

– Это где ж я тебе трезвого художника найду? – весело удивилась баба. – Чудо в перьях! Хотя поискать, конечно, можно, чудеса тоже бывают, хотя и редко. Пойди в мастерской посмотри, может, кто и найдется.

– А где мастерская?

– Как выйдешь, налево за угол, во дворе, – охранница сочла разговор законченным и снова уткнулась в кружку.

Служебный вход располагался в боковой стене здания театра. Выйдя из него, я пошла налево, повернула за угол и оказалась на заднем дворе, где наиболее благоустроенным местом была скамья рядом с облезлой гипсовой копией статуи Свободы в одну пятидесятую натуральной величины. Или в одну сотую, я могу ошибиться, потому что не знаю точной высоты американского монумента. Местный экземпляр был полуметровой высоты и прекрасно гармонировал по размеру с мусорной урной, стоящей с другой стороны лавочки. Вместо отколотого факела миниатюрная Свобода держала в поднятой руке пепельницу. Несмотря на то что весь двор был завален снегом, под которым угадывались многочисленные и разнообразные угловатые предметы, в районе лавочки снег был тщательно расчищен. Чувствовалось, что эта архитектурная достопримечательность пользуется у театрального люда большой популярностью, хотя в данный момент там никого не было.

Зато обитаемым выглядел полуподвал, ко входу в который от места для курения вела цепочка следов гигантского размера – не меньше пятидесятого, как мне показалось. Я бы предположила, что в подвале укрылся огромный снежный человек, если бы следы не были оставлены валенками. Из окошка, расположенного на уровне земли, торчала труба, из нее шел дым. Мутное стекло опалово светилось: в помещении горела электрическая лампочка.

Стараясь ступать след в след, я прошла по отпечаткам снежного человека ко входу в полуподвал и увидела табличку «Художественная мастерская». Удовлетворенно кивнув, я постучалась, а потом толкнула дверь – закрыто.

– Кого несет? – донесся из подземелья веселый голос, не соответствующий словам.

– Это я, – глупо сказала я.

– Мария, богиня моя, ты почтила визитом простого смертного? – приятно удивился весельчак, взлетая по ступеням.

Не хотелось его огорчать, но пришлось честно сказать в приоткрывшуюся дверь:

– Я не Мария.

– Вы даже лучше! – оглядев меня, одобрительно заметил весельчак, одной рукой широко распахнул дверь, а другой сорвал с головы вязаную шапочку и в шутовском поклоне провозгласил:

– Милости прошу!

– Милости или милостыни? – тоже развеселившись, съязвила я. – Шляпу к моим ногам не опускайте, пожалуйста, я сегодня не взяла с собой мелочи!

– Я возьму натурой! – легко согласился тот.

– Натурой не подаю, – отбрила я.

– Идеи гуманитарного секса по-прежнему чужды массам! – вздохнул весельчак. – Ладно, будем общаться платонически. Будем же?

Он отступил к стене, насколько позволяла ширина лестницы, и помахал шапкой – не то разгоняя аромат перегара, не то приглашая меня войти.

– Платонически можно, – согласилась я, с осторожностью пересчитывая ногами сырые каменные ступени.

Внизу обнаружилась еще одна дверь, обитая красным дерматином. Я толкнула ее, вошла и оказалась в каморке с низким потолком, отродясь не знавшим побелки. Помещение было так тесно заставлено мебелью, что за ней почти не видно было стен. Свободные от шкафов и полок участки были закрыты картинами, выцветшими плакатами и декоративными панно, на которых клочья траченного молью меха соседствовали с лысоватыми перьями и пыльными шерстяными помпонами. В проеме между двумя окошками я насчитала три цветных календаря, среди которых не было ни одного, выпущенного в двадцать первом веке. Меблировка была под стать печатной продукции и соответствовала отфонарному стилю «С бору по сосенке». Изящный аристократический комодик, еще вполне подлежащий реставрации, соседствовал с облезлым кухонным пеналом, бархатный пуфик с кистями составлял пару школьному стулу с фанерным сиденьем и металлическими ногами. У стены стояла доисторическая кушетка с продавленной спиной заезженного дромадера, милосердно укрытой лоскутным одеялом. Над кушеткой висел гобеленовый коврик с тотально оплешивевшими шишкинскими медведями. А на этом коврике, на простом ржавом гвоздике, висел серебряный кинжал с рысьими глазами, в которых двумя желтыми солнышками отражался свет голой электрической лампочки!

– О! – хрипло вскричала я, увидев это оригинальное украшение.

– Нравится? – спросил хозяин апартаментов, деловито раскочегаривая роскошный купеческий самовар, гордо высящийся в центре большого деревянного стола, окраины которого были заняты тисками, наковаленками и прочим инструментом.

– Не то слово, – пробормотала я.

Весельчак довольно хмыкнул. Я с трудом оторвала взгляд от кинжала, обернулась и посмотрела на мужчину. Он был высок, широкоплеч и на диво лохмат, так что мне вновь пришел на ум снежный человек.

Он подмигнул и улыбнулся. Улыбка, позволившая угадать, в каком месте густая бурая растительность на лице весельчака разделяется на бороду и усы, была жуликоватой и обаятельной. Возраст бородача определялся с трудом: глаза у него были голубые и ясные, как у первоклассницы, физиономия розовая, как у младенца, зато руки, как у старого трубочиста, – просто ужасные, в пятнах, с пальцами, черными то ли от въевшейся копоти, то ли от краски. Одежда тоже не выдавала возраста – мешковатые свитера и джинсы нынче носит и стар, и млад. Некогда голубые, ныне штаны бородача пестрели всеми цветами радуги. Я вспомнила, что точно такие же извозюканные портки есть у Зямки – он надевает их, когда пишет маслом, и в творческом угаре вытирает о них кисти.

– Вы художник? – догадалась я.

– Как Ван Гог, – подтвердил бородач. – Только без Саскии! Хотите быть ею? – И он приглашающе похлопал себя по коленям.

– В другой раз, – вежливо отказалась я, в последний момент подредактировав рвавшееся с языка: «В другой жизни!»

– А чаю хотите? – спросил необидчивый художник.

– Чаю хочу, – согласилась я.

– Люблю сговорчивых женщин! – обрадовался он.

– Меня зовут Индия, – сказала я, изменив привычке представляться Инной.

Почему-то мне казалось, что бородатый художник не будет надо мной насмехаться.

– Роскошное имя! – совершенно искренне позавидовал бородач.

Присматриваясь, как он ловко и грациозно, точно большая кошка, двигается по комнате, сноровисто организуя чаепитие, я склонна была решить, что это все-таки молодой мужчина. Моих лет, пожалуй.

– А я Ваня, – представился он. – Имя простое, но для космополита – самое то, что нужно, ибо подразумевает множество вариантов. Можете звать меня Иваном, Яном, Джоном или даже Гансом, я все приемлю.

– Может, я буду звать вас Вано? – предложила я, ухватившись за благоприятную возможность перейти, минуя реверансы и разговоры об искусстве, к наиболее интересующей меня теме. – Вано – это кавказский вариант вашего имени, очень гармонирует с этим кинжалом.

– Тот кто принес его, был армянином, – Ваня вроде удивился, но не сказать, что приятно.

Во всяком случае, он сделал попытку спрятать обратно в ящик тумбочки пачку печенья и с подозрением спросил:

– А вы случайно не искусствовед?

– Ни боже мой!

– Это хорошо, – Ваня выложил печенье на стол и пожаловался:

– Не люблю искусствоведов и художественных критиков. Нехорошие они люди. Нечуткие!

– Я чуткая, – заверила я. – Я чувствую, что вы гений.

– Вы же не видели моих работ?

– Зато я вижу ваши штаны, – ответила я. – А на них остался отпечаток каждой из ваших работ.

– Только от картин маслом, – смущенно сказал Ваня, оглядев свои цветастые колени. – А я еще чеканкой занимаюсь, инсталляции сооружаю и ваяю помаленьку.

– Мы еще и вышивать умеем, и на машинке тоже! – поддакнула я словами кота Матроскина. – Ваня, расскажите мне об этом кинжале.

– Прекрасная дама интересуется оружием? Отличная тема для мирной застольной беседы, – усмехнулся художник. – Прошу!

Я послушно подсела к столу, на части которого Ваня привел художественный хаос в некое подобие порядка, расчистив место для чашек, сахарницы и тарелочки с печеньем. Фаянсовые чашки были разномастные, ложечки сиротские, алюминиевые, тарелочка вообще пластмассовая, зато сахарница – пузатая, серебряная, с вензелями – выше всяких похвал. Увидев, что я засмотрелась на эту шикарную посудину, Ваня заволновался и спросил:

– Надеюсь, вы пьете чай с сахаром?

– Разумеется! – почти оскорбилась я. – Мне три ложечки, пожалуйста!

– Ф-у-у! Отлегло! – облегченно вздохнул бородач. – Ненавижу, знаете ли, особ, изнуряющих себя диетами! Люблю сладкоежек!

Он попытался придвинуться поближе, но у шаткой табуретки очень кстати отвалилась ножка, и галантный кавалер шмякнулся на пол.

– Я про кинжал спросила, – невозмутимо напомнила я, протягивая руку за печеньем.

– Все-таки про кинжал? – Ваня снизу, с пола, посмотрел на меня и слегка посуровел. – Тогда чаем не обойтись.

Он сунул руку под кушетку и вытащил небольшой сверток:

– Заначка! – развернул газетку, достал плоскую поллитровку «Пшеничной» и поставил ее на стол:

– Помянем Ашотика.

Живо смекнув, что Ашотик – это наверняка Полуянц, я не стала возражать против чаепития с водкой. В Ванином сложном хозяйстве нашлись чистые рюмки, мы выпили, не чокаясь, за помин души Ашота Гамлетовича и закусили печеньем. Я состроила подобающую случаю печальную мину, Ваня же, напротив, повеселел и, наливая по второй, подбодрил меня словами:

– Не грусти, красавица, я-то еще жив!

– А этот Ашотик, отчего он умер? – Я ловко вернула игривого бородача в русло нужного разговора.

– Несчастный случай, – ответил художник. – Еще пару дней назад был живехонек и веселехонек, а завтра хоронить будем. Автобус для желающих проститься с товарищем по творческому цеху подадут к служебному подъезду театра завтра в полдень. Приходи, после похорон будут поминки в кафе «Армада», славное местечко, там всегда весело.

– Интересное у вас представление о веселье! – пробормотала я. – Ашотик в театре работал?

– Служил! – Ваня поднял вверх заскорузлый палец. – Про работу в театре говорят «служба».

– Кем служил?

– Если честно, то пятым колесом в телеге, – хмыкнул он и поднял очи горе. – Прости, Ашотик, но это правда! Актер ты был никакущий, хотя с виду вполне годился в герои-любовники.

– А кого играл?

– Ну, кого? Кого играть не надо! – Ваня снова хмыкнул и снова виновато глянул на потолок и приложил руку к сердцу. – Лешего в новогоднем спектакле играл: четыре акта стоял на сцене пень пнем, и только в пятом должен был проскрипеть три слова. Еще «Кушать подано!» играл – это из сольных номеров, а вообще все больше в массовке торчал. Правда, в новой постановке «Робин Гуда» ему вроде пообещали роль со словами. Кинжал-то этот Ашотик специально для новой роли раздобыл, чтобы сделать свой сценический образ незабываемым.

– Он хотел играть разбойника с этим кинжалом? – уточнила я.

– Не разбойника, а жертву разбойного нападения, – объяснил Ваня. – По ходу действия героя Ашотика должны были пронзить клинком.

– Вот этим? – Я показала на кинжал, в отстутствие ножен опасно сверкающий сталью.

– Нет, что ты! Этим его можно было бы нашинковать, как колбаску! – возразил художник. – Это же настоящий осетинский кинжал, его чуток подточить – и можно будет платки перерубать на лету! Я по просьбе Ашотика смастерил усовершенствованную копию.

– С лезвием, которое при ударе утапливается в рукоять? – быстро спросила я.

– Бываешь в театре? Молодец, угадала, – похвалил Ваня.

– А где сейчас эта улучшенная копия?

– Не знаю, – бородач пожал плечами и налил нам по третьей. – Ашотик унес. Он и настоящий кинжал мне только на время оставил, просто полюбоваться, должен был на днях забрать… Теперь не заберет. Ну, за Ашотика! Чтобы в следующей жизни он был талантливым и везучим!

– В этой жизни он везучим не был? – спросила я, едва отдышавшись после третьей порции огненной воды.

– По-твоему, можно назвать везучим парня, который погиб в результате несчастного случая? – резонно спросил Ваня. – Да Ашотику везло как утопленнику! Он ключи в замке ломал, документы терял, барсетку у него крали, пакеты с покупками резали, руку он ломал в этом году дважды! На моей памяти, был только один случай, когда Ашотику повезло: прошлой зимой он выиграл пять тысяч рублей в казино.

– Повезло, – согласилась я.

– Но проиграл-то он гораздо больше! Вечно в долгах был, деньги у всех стрелял, перезанимал у одного, чтобы отдать другому.

– Ему денег не хватало? – я удивилась, потому что вспомнила далеко не бедняцкую обстановочку в квартире Полуянца.

– Постоянно не хватало, он за все халтурки брался и еще на другую работу устроился.

– Куда, не знаете?

– Не помню. – Ваня ожесточенно почесал лохматую башку. – В какую-то коммерческую фирму с математическим уклоном. Название какое-то простое, из арифметики – не то «Сложение», не то «Вычитание»… А давай теперь за знакомство выпьем?

– Лучше на посошок, – сказала я. – Мне уже пора уходить.

– Жалко, – пригорюнился Ваня. – А я так хотел показать тебе свои работы! Может, зайдешь в театр? Кованая бронзовая верхушка на новогодней елке в фойе – мой последний шедевр. Золоченая, с патиной!

– Я посмотрю при случае, – пообещала я и встала из-за стола. – Спасибо за чай. До свидания.

– Ты хоть телефончик оставь, а то иначе какое же свидание? – напомнил Ваня.

Пришлось дать ему визитку – разумеется, не ту, кошмарную, с обнаженной натурой, а вполне приличную служебную с телефоном рекламного агентства «МБС».

Удаляясь от художественного подвала длинными шагами по следам Ваниных валенок, я оглянулась и увидела, что бородач прижал физиономию к окошку и провожает меня строгим взглядом без улыбки.

На улице было очень холодно.

– Мало я водки выпила, – пробормотала я и тут же зашаталась, едва не упала и внесла поправку в сказанное выше:

– Выпила мало, но зато на пустой желудок!

Голова у меня вроде соображала нормально, а вот коленки после водки с чаем размякли, ноги подкашивались. Ковылять, качаясь и падая, к остановке общественного транспорта в таком состоянии было бы неразумно. Я повернула в противоположную сторону, решив, что у парадного подъезда театра сумею поймать такси.

Двери ТЮЗа были распахнуты настежь, и в них колонной по три шагали детишки. Они смеялись, визжали, гомонили, разрумянившиеся мордашки сияли радостью и предвкушением праздника: близился десятичасовой утренник. Детское веселье было таким заразительным, что я не удержалась, прибилась к колонне замыкающей и тоже вошла в фойе, а там мое внимание привлекла раскошная елка. Высоченное, под самый потолок, рождественское дерево было украшено не фабричными игрушками, а какими-то необыкновенно большими шарами, расписными лошадками, золочеными орехами размером с кокос и прочими дивными штуками. Я задрала голову, чтобы увидеть хваленую верхушку работы Вани-Вано-Джона-Ганса, и пошла по кругу, рассматривая это произведение искусства со всех сторон.

Портреты на стене я зацепила взглядом случайно, но один из них заставил меня остановиться так резко, что детишки, построившиеся за мной в хоровод, с визгом и хохотом повалились друг на друга. Оставив позади шевелящуюся кучу-малу, я подошла поближе к стене и рассмотрела фотографии.

– Это наши артисты! – с гордостью сказала оказавшаяся поблизости бабуля в униформе. – Альберт Макаров в роли короля Лира. Клара Щепоткина в роли Золушки. Катенька Травушкина, народная наша, лучшая Снегурочка за все годы существования театра!

– А это кто? – спросила я, указывая на портрет знойного брюнета в папахе и черкеске с газырями, с рукой, согревающей рукоять кинжала.

– Это Ашотик Полуянц, царство ему небесное! – перекрестилась бабуля. – В «Герое нашего времени» ему почти дали эту роль…

– В роли, значит, – пробормотала я. – Артист, значит. Герой, значит, нашего времени.

Меня трясло.

– Ты чего трусишься, милая? У тебя жар? – заволновалась добрая бабуля. – Вот беда, с этой погодой все хворают, у ко