/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Индия Кузнецова

На сеновал с Зевсом

Елена Логунова

Сотрудница рекламного агентства Индия ненавидела сочинять поздравления в стихах для их многочисленных клиентов. Эти чувства вполне разделяла ее напарница Маруся, причем до такой степени, что, задержавшись в офисе допоздна, разослала по всем адресам совершенно идиотские послания! Одно из таких безумных поздравлений отправилось к бизнесменше Лушкиной, вип-клиенту агентства. Пришлось Индии стремглав бежать в офис Лушкиной. Перехватить письмо она успела, но вскоре узнала ужасную новость: Лушкина упала с крыши, оборудованной под солярий! И на этом несчастья не закончились — пропала Маруся! Что же такого содержалось в этих злосчастных письмах?

Елена Логунова

На сеновал с Зевсом

Автор выражает признательность кандидату юридических наук, доценту Е.В.Смахтину за профессиональную консультацию и дружеские советы.

— Всё! Сейчас я убью этого зашоренного верблюда! — бешено заорал в своем закутке бильдредактор Петя Громов.

В этот момент Игорь Горшенин со всей определенностью понял, что пришла пора собирать вещички на выход. В «Полях Кубани» ему больше не работать.

В том, что горбатой скотиной с искусственно ограниченным кругозором обозвали именно его, Игорь не усомнился. С детских лет Горшенина называли не Игорьком или Гошей, а только Игогошей. Приличные на первый взгляд имя и фамилия «Игорь Горшенин» в сочетании с длинным унылым лицом и крупными зубами жвачного животного не оставляли малолетним сочинителям кличек никакого простора для фантазии.

— Я убью тебя, слепошарое парнокопытное! — распахнув дверь в коридор, где топтался Игогоша, проорал взбешенный бильдредактор.

За его спиной в затемненном кабинете красиво светился большой дизайнерский монитор. В данный момент на нем застыла картинка, ради которой фотограф не поленился залезть в мусорный бак. В щель между его краем и крышкой открывался очень необычный вид на девчонок из модельного агентства — его владелец опрометчиво заказал редакции фотосессию на городских улицах. Игогоша находил эту свою работу весьма интересной. К сожалению, у «главного по картинкам» было несколько иное представление о творческих процессах и их желательных результатах.

— С чего ты взял, что можешь работать фотографом?! Какой из тебя фотограф, животное?! — гневно топая ногами, бесился чистоплюй и зануда Громов.

— Опять Игогоша съемку запорол? — понимающе хмыкнул проходивший мимо журналист Вася Лавочкин. — Да гони ты его в шею, Петька!

— В хвост и в гриву! — ехидно поддакнул вечный Игогошин злопыхатель и удачливый конкурент — маэстро унылого парадного фотопортрета Антон Иванович Дорожкин.

— Горшенин, ты уволен! — прокричавшись, бешеным шепотом сказал бильдредактор и вернулся в кабинет, откуда тут же послышался печальный звон разбитого стекла.

Игогоша скорбно вздохнул и поправил на плече сумку с камерой.

Фотографу по-прежнему казалось, что его взгляд на модельный бизнес сквозь прищур мусорного бака был парадоксально свежим, но найти понимание в посконных и сермяжных «Полях Кубани» он уже не надеялся. Приходилось признать, что его работа с этим скучным ортодоксальным изданием была такой же ошибкой, как попытки сотрудничества с доброй дюжиной других иллюстрированных журналов и полноцветных газет столицы аграрного края.

— Ига, эти косные и замшелые люди бесконечно ниже высокого искусства во всех его проявлениях! — разливая по стопкам дешевую водку, сказал в утешение расстроенному фотографу его приятель Борюсик.

При росте метр пятьдесят сам он был бесконечно ниже долговязого Игогоши, но при этом тоже дерзал замахиваться на высокое искусство. Официально Борюсик замахивался на него в театре юного зрителя, где служил актером, а неофициально — в немногочисленных ночных клубах губернского города. Амбициозный Борюсик мечтал сменить обрыдшее ему амплуа пионера-героя на гораздо более героическую роль го-го-дансера. Увы, косные и замшелые владельцы клубов лилипутский стриптиз заслуженного актера травести пока не оценили. Однако Борюсик сам не унывал и не советовал отчаиваться другу.

— Ига, наплюй на «Поля Кубани» и дуй в другой журнал! — опрокинув стопку, посоветовал он.

Игогоша на лошадиный манер помотал головой, бессловесно выражая малодушное сомнение в том, что его свежее дыхание оживит другой журнал успешнее, чем оплеванные «Поля Кубани». По правде говоря, ему уже некуда было идти. В краевом центре не осталось печатных органов, бильдредакторы коих еще не были знакомы с неординарными работами фотохудожника Игоря Горшенина.

— Тогда меняй творческую манеру, — посоветовал неунывающий Борюсик. — Не можешь? Тогда не манеру, а жанр. Почему бы тебе не попробовать себя в роли папарацци? Я думаю, у тебя получится. Во всяком случае, это амплуа вполне сочетается с засадой в мусорном баке!

— Папарацци охотятся на знаменитостей, — возразил Игогоша. — Журналы раскошеливаются на снимки голливудских звезд!

— Так то голливудские журналы! — поправил его Борюсик, поболтав бутылку и посмотрев сквозь нее на лампочку — тусклую, как предзакатная кинозвезда. — А нашим родным таблоидам гораздо интереснее наши же родные звездоиды!

— Это кто же? — уже почти деловито поинтересовался неленивый фотограф.

— Да мало ли у нас карликовых звезд! — Борюсик — сам вполне карликовый, но совсем не звездный — пожал плечами и кивнул на работающий телевизор. — Хотя бы вот он! Шикарный мужчина, мечта девиц и старых дев, завидный жених, спортсмен и просто красавец!

В звонком голосе почетного пионера прорезалась классовая ненависть. Игогоша обернулся и внимательно посмотрел на мужчину, который перехватил у бедняги Борюсика славу секс-символа.

— А это кто?

В этот момент на экране под поясным портретом телевизионного красавца как раз появились титры.

Прочитав их, Игогоша завистливо пробурчал:

— Смотри-ка, с именем ему тоже подфартило!

Он мгновенно солидаризировался с Борюсиком в антипатии к везучей телезвезде, и роль папарацци, отравляющего жизнь красивым, богатым и знаменитым, перестала казаться ему неблагородной.

— Ну, выпьем за новые горизонты! — чутко уловив смену настроения приятеля, предложил Борюсик и вновь наполнил рюмки. — Кстати, у меня новый номер телефона. Запиши!

Новоиспеченный папарацци послушно достал из кармана потрепанную записную книжку. Он зафиксировал номер и снова спрятал блокнот в карман, где тот и оставался до тех самых пор, пока его не извлекли оперативники.

Сам Игогоша по не зависящим от него причинам прокомментировать последнюю сделанную им запись уже не мог, но дознаватель проницательно угадал в одиннадцатизначной комбинации телефонный номер, дозвонился Борюсику и без долгих предисловий предложил ему прибыть в окружной морг для опознания тела.

31 марта

Мне следовало понять, что дело неладно, еще когда Маруся заменила картинку на мониторе своего компьютера. Обычно у нее там сексапильные парни и целующиеся парочки, а тут вдруг появилась бесполая придурковатая белка из мультфильма «Ледниковый период». Чокнутый грызун утопал в море орехов, заполонивших весь экран, и при этом имел такое же выражение передней части головы, как и сама Маруся.

Сходство вполне оправдывалось: мы обе тонули в псевдолитературном болоте. Было тридцать первое число — крайний срок, установленный Броничем для написания впрок «поздравлялок» на весь последующий месяц.

Важных и нужных знакомых у нашего шефа великое множество, и каждого он считает достойным неповторимого персонального поздравления с любой мало-мальски знаменательной датой. В результате мы с Марусей вынуждены регулярно и в больших количествах сочинять пафосные тексты по сотне разных поводов. Самая тяжкая наша поэтическая страда приурочена к всенародным праздникам: Новому году, Дню защитника Отечества и Восьмому марта. Соответственно за три зимних месяца мы с коллегой сочинили столько поздравлялок, что в марте совершенно обессилели и непоправимо затянули с сезонными работами. А тридцать первого числа Бронич, покидая контору, ласковенько так сказал:

— Приятненького вечерочка вам, девочки, завтра утречком первым делом жду от вас открыточки на подпись.

И вечерочек сразу же перестал быть приятненьким.

Я взглянула на часы: стрелки образовали на циферблате четкую вертикаль. Восемнадцать ноль-ноль, мой законный рабочий день закончился, но как быть с проклятыми поздравлялками?

— Много их? — со вздохом спросила я Маруську, которая как раз изучала список наших апрельских героев.

— Всего шестнадцать. Давай так: ты пишешь бизнесу, а я власти, — хитрая Маруся попыталась распределить работу в свою пользу.

Власти писать гораздо легче, чем бизнесу. Административных работников мы обычно не балуем поэтическими изысками. Чиновники привыкли к сухому стилю деловой переписки, так что им вполне хватает одной яркой метафоры, в свободном стиле размазанной по всему тексту. А вот с продвинутым деловым сообществом так не пофилонишь, приходится искать новые яркие образы и подавать их с поправкой на специфику работы конкретного бизнесмена.

— Нет уж, фигушки! — сказала я. — Или мы делим бизнес и власть фифти-фифти, или я прямо сейчас засяду за подготовку презентации в Германии!

Смекнув, что при таком раскладе все поздравлялки достанутся ей одной, Маруся живо согласилась на праведный дележ. Она собрала все открытки в одну колоду и сдала их, как игральные карты, приговаривая:

— Тебе, мне. Тебе, мне…

Первые два текста я написала быстро. Вторая пара стоила мне и труда, и времени: четкая вертикаль на циферблате часов сделалась вдвое короче.

«Уже восемнадцать тридцать! — застонал мой внутренний голос. — Кошмар! Ты опоздаешь в парикмахерскую!»

Опаздывать в парикмахерскую было никак нельзя: на завтра у меня имелись большие планы. Мы с бойфрендом Денисом собирались гулять на помолвке его лучшего друга Руслана Барабанова, и я всерьез намеревалась затмить красотой всех дам, включая будущую мадам Барабанову.

До назначенного срока явки к парикмахерше оставалось полчаса. Я мобилизовалась и за десять минут накатала еще два текста.

«Всё, бросай это гиблое дело и бегом в салон! — прикрикнул на меня внутренний голос. — Оставшиеся поздравлялки сочинишь, пока будешь мелироваться: двадцать минут тихого сидения в колпаке тебе гарантированы, вот и используешь их с толком».

Это был хороший совет, и я ему последовала. Маруся, у которой поздравлялки вытанцовывались с большим трудом, проводила меня тоскливым завистливым взглядом и со вздохом уткнулась в компьютер. Он в промежутках между написанием прочувствованных слов простаивал так долго, что на мониторе успевала показаться чокнутая белка с ее орехами. К этому моменту между ней и Марусей уже обозначилось отчетливое фамильное сходство, чему я не придала должного значения.

А зря!

1 апреля

Поутру выяснилось, что Маруся сказалась больной и не вышла на работу.

— Наверное, она попала под дождь и простудилась, — огорчилась я, виновато вспомнив, что у Маруси тоже были какие-то планы на послерабочее время, а поздний вечер ознаменовался первой весенней грозой.

Если бы не Денис, который приехал за мной в парикмахерскую на машине и с зонтом, я бы не смогла уберечь от осадков свою красивую прическу. А у Маруси, которая как раз переживала период полного безрыбья в личной жизни, вчера не было ни галантного кавалера с машиной, ни даже зонтика. Душу и тело бедняжки мог согреть только тонкий шелковый шарфик, который она, кстати говоря, забыла в офисе. Он так и остался висеть на спинке ее стула, трепеща на сквозняке, как розовый флажок.

— Нет! — в сердцах возразила наша третья коллега — бухгалтер Зоя Липовецкая. — Маруська не простудилась, она просто чокнулась! Вот, смотри!

Она потрясла в воздухе какой-то бумажкой, перебросила ее мне, а потом с треском разломила плитку шоколада: знать, расстроилась. Шоколад у нас в кабинете обычно служит заменителем валериановых капель.

— «Уважаемый всем по списку! — прочла я с подобающим выражением. — В этот замечательный апрельский (майский, июньский и т. д.) день примите наши сердечные (горячие, искренние) поздравления с Вашим Днем Рождения (именинами, крестинами, сороковинами)! Мы знаем Вас как настоящего мужчину (женщину, домашнее животное, гуманоида), внесшего огромный вклад в развитие страны (распитие напитков, собирание спичек, лепку снеговиков, осеменение свиней)…» Ну, Маруська!

Я не выдержала и захохотала.

— Напрасно смеешься, — желчно сказала Зоя, остервенело грызя шоколадку. — Представь: она все свои поздравлялки написала по этому идиотскому шаблону!

— Ты серьезно?!

Я перестала смеяться, ринулась к пустующему Марусиному столу и торопливо разворошила аккуратную стопку подписанных открыток.

— Здесь все чиновники и только половина дельцов. Где же остальной бизнес?

— А бизнес тю-тю! — Зойка внимательно посмотрела на оставшуюся часть сладкой плитки, потом на меня, снова перевела взгляд на шоколадку и решительно переломила ее пополам: — На-ка, съешь!

Я послушно затолкала в рот «лекарство» и встревоженно прочавкала:

— В каком смысле — тю-тю?

— А во всех смыслах! — зловеще сказала она. — Про добрые отношения с бизнесом можно забыть. Маруся, идиотка такая, сама за шефа расписалась и конверты с открытками для первой партии именинников в почтовый ящик бросила!

— Так чего же ты тут сидишь! — подскочила я. — Бегом к ящику, пока почту не вынули! Будем умолять почтальона вернуть нам эти письма!

— Ты думаешь, я тоже дура, как Маруся? — обиделась Зойка. — Да я сорок минут плясала на углу, дожидаясь почтальона!

— Так ты вернула письма? — Я с облегчением выдохнула. — Фу-у-у, напугала…

— А ты готовься, Бронич узнает — еще не так нас напугает, — пообещала коллега. — К сожалению, я только два Маруськиных шедевра завернула, третьего-то письмеца в ящике не было. Полагаю, оно ушло еще вчера вечером, потому как день рождения у адресата сегодня — и поминай как звали!

— А как звали? В смысле, кому ушло? — хватась за сердце, спросила я.

— А Галине Михайловне Лушкиной! — ответила Зойка, исподлобья наблюдая за моей реакцией. — Ну, что — еще по шоколадочке?

— Давай, — прошептала я, закрывая глаза и представляя, какой будет реакция Бронича на жуткую новость о Маруськином тихом, но вредоносном помешательстве.

Сразу захотелось лечь и скрестить на груди руки!

Мадам Лушкина с ее компанией — наш ВИП-клиент. У шефа с этой бизнес-леди какие-то особые отношения. Корни их уходят в те доисторические времена, когда нашего агентства еще не существовало, так что мы с девочками не в курсе интимных подробностей.

— Я думаю, Бронич кого-нибудь уволит или штрафанет на всю зарплату, — сказала Зойка, когда я осторожно поинтересовалась ее прогнозом. — Причем необязательно Марусю. Маруська-то практикантка, что с нее возьмешь.

И она с жалостью посмотрела на меня.

— Да нет, — чавкая булочкой, возразил наш видеоинженер Андрюха Сушкин.

Он, как обычно, появился в конторе на час позже, чем я, и первым делом наладился завтракать, а вторым — обесточил весь этаж, устроив короткое замыкание с помощью хронически неисправного электрического чайника.

— Я думаю, Бронич никого не уволит, — сказал любитель чайно-энергетических церемоний. — Он кого-нибудь убьет.

И Андрюха тоже жалостливо взглянул на меня.

— Понятно, — нарочито бодрясь, сказала я и принялась собирать свои вещи. — Тогда я вас покину прямо сейчас. Мне срочно нужно присмотреть себе модный саван и белые тапки.

— Ты куда?! — в один голос вскричали Зойка и Эндрю, сообразив, что в мое отсутствие гневливый шеф вполне может уволить (или убить) кого-то из них.

— Как куда? — Я cтановилась на пороге и поправила сумку на плече, как солдатик вещмешок. — На особо опасное задание, добровольцем: поеду к Лушкиной, попробую как-то спасти ситуацию.

Мне казалось, это прозвучало торжественно, но вполне оптимистично, однако хмурые лица моих коллег нисколько не просветлели. Они переглянулись, и Зойка, пряча глаза, сказала:

— Кстати, в обувном магазине на Наждачной финишная распродажа старой летней коллекции, и там очень много белого…

— Спасибо, вам тоже всего хорошего и долгих лет жизни! — желчно сказала я и поспешила убежать из конторы, пока не явился наш грозный шеф и не сократил мою собственную жизнь или же денежное довольствие.

Даже не знаю, что было бы хуже.

— Иди и возвращайся с победой! — спохватившись, благословила меня Зойка.

— Ага, со щитом, а не на щите, — пробормотала я, удаляясь.

Монтер, потрошащий в коридоре электрораспределительный щит, посмотрел на меня с подозрением, но я строго сказала ему:

— Да будет свет! — и поторопилась сбежать вниз по лестнице.

О госпоже Лушкиной я слышала немало — она в нашем городе фигура во всех смыслах крупная: хозяйка концерна «Юг России», объединившего в едином порыве завод железобетонных изделий, домостроительный комбинат и сеть риелторских контор. О Лушкиной говорят, что она стоит сто миллионов и весит сто кило. Не знаю, как насчет денег Галины Михайловны, а насчет ее живого веса молва не врет. Я поняла это, когда увидела, как мадам вылезает из салона своего «Бентли»: высадив пассажирку, машина в кормовой части приподнялась сантиметров на двадцать!

Высокий статный парень, выпрыгнувший из машины чуть раньше Галины Михайловны и предупредительно поспособствовавший ее выгрузке из авто, первым взбежал по ступенькам и распахнул перед хозяйкой дверь роскошного офиса.

Цепляясь за краснодеревянные перила пухлой ручкой и безжалостно слепя меня маникюром и бриллиантами, важная дама тяжело поднялась на крыльцо и скрылась за стеклянной дверью.

— Вот досада, опоздала! — Я хлопнула себя по бедру и подняла глаза, провожая взглядом скользящую вверх по фасаду стеклянную кабину лифта с застывшей в ней монументальной фигурой Галины Михайловны.

Если бы не розовый брючный костюм, она походила бы на уменьшенную копию памятника Екатерине Второй, украшающего одну из площадей нашего города. Стать, формы, выражение лица и прическа у Лушкиной были точно такие же, как у бронзовой императрицы. Величие картины «Государыня Всея Российского Юга, возносящаяся над толпой» портило только присутствие в лифте долговязого помощника Лушкиной. Вместе они смотрелись смехотворно, напоминая героев русской народной сказки «Пузырь, Соломинка и Лапоть». Розовая толстуха в искрящихся украшениях здорово смахивала на радужный мыльный пузырь, а стройный верзила — на соломинку, так что для полноты сходства с фольклорной троицей им не хватало только лаптя.

«Может, это будет твоя роль? — подколол меня внутренний голос. — Вот сейчас ты, простая, как тот самый лапоть, вломишься в «ЮгРос» и попросишь Лушкину, не распечатывая, отдать тебе письмо с поздравлением от «МБС».

«А она отдаст?» — заробела я, осматривая стеклянную башню лушкинской империи.

«Догонит и еще отдаст!» — тупо сострил внутренний голос.

Предчувствуя, что так оно и будет, я вздохнула, одернула короткий пиджачок и зацокала каблучками по ступенькам.

— Вы к кому? — заинтересованно окликнул меня мужественного вида юноша на входе.

— Я к Галине Михайловне от Михаила Брониславича из рекламного агентства, — кокетливо ответила я, нагло прикрываясь именем шефа, который мог и не одобрить мою инициативу.

— Ольга Петровна, тут девушка по рекламе к Самой, — почтительно приглушая голос, сказал охранник в переговорное устройство.

Оно в ответ издало невнятное хрюканье, которое молодой человек уверенно перевел как «Подождите здесь», хотя на мой слух интонационно посыл был гораздо ближе к «Шли бы вы отсюда!».

Я послушно подождала, от нечего делать глазея по сторонам — благо, было на что посмотреть. Просторный вестибюль представлял собой подобие внутреннего дворика, со всех сторон окруженного стеклянными стенами в восемь этажей и накрытого стеклянным же куполом. В центре просторной площадки уютно журчал фонтан, мелодичный плеск струй которого никто не слушал: атриум был пуст, как аквариум во время смены воды. Зато в бесчисленных офисных клетушках, открытых взору благодаря прозрачным стенам, было полным-полно народу. Многочисленные сотрудники компании копошились в своих ячейках, точно трудолюбивые пчелки в сотах.

«Ты здесь ничего странного не замечаешь?» — спросил внутренний голос.

Мне казалась очень странной и откровенно нездоровой здешняя манера организации рабочих мест, при которой каждый человек сидит как приклеенный на виду у всех остальных, словно муха на липучке. Но оказалось, внутренний голос имеет в виду другую странность.

«Ты посмотри на женщин и на мужчин», — посоветовал он.

— Вот это да! — тихо присвистнула я, присмотревшись к офисным насекомым. — Вот это, я понимаю, у кого-то комплексы!

В местном шоу «За стеклом» я не увидела ни одной дамы, которая была бы моложе и стройнее госпожи Лушкиной! В то же время мужчины показались мне отборными красавцами — я даже посетовала, что не знала об этой особенности кадровой политики «ЮгРоса» месяц назад, когда мы в «МБС» искали актеров для рекламного ролика местной фабрики трикотажных изделий и нижнего белья.

— Этот офисный комплекс построен нашей компанией! — со сдержанной гордостью прохрюкала особа, появления которой я не заметила.

Я не стала объяснять, что имела в виду совсем другие комплексы — не офисные и даже не зенитно-ракетные.

— Ольга Петровна, это та девушка по рекламе, — без затей представил меня охранник.

— Здравствуйте! — оборачиваясь, я поспешно послала на хрюк свою самую цветущую улыбку, а затем очень постаралась, чтобы она не увяла досрочно.

Ольга Петровна обладала поразительным сходством с сермяжным мешком, полным неизвестных живых сущностей. При каждом ее движении под серой тканью балахонистого брючного костюма в самых неожиданных местах вспучивались складки и выпуклости. В сочетании с нечеловеческим голосом внешность этой дамы заставляла вспомнить о рядах сельской ярмарки, где производится мелкооптовая продажа объектов свиноводства. Про себя я мгновенно окрестила Ольгу Петровну красивым индейским именем Поросячья Радость.

— Вы по какому вопросу? — спросила меня эта свиновидная скво.

— Я по вопросу вручения Галине Михайловне поздравления с ее днем рождения, — объяснила я на такой зубастой улыбке, какую редко видит даже мой стоматолог. — А вы, наверное, секретарь госпожи Лушкиной?

— Я личный помощник-референт нашего президента, — прохрюкала Поросячья Радость с такой важностью, словно речь шла о нашем общем российском Президенте. — Давайте ваш подарок, я передам.

— Ах нет, это невозможно! Понимаете, в чем дело…

Я сделала театральную паузу и мобилизовалась, мысленно заклиная вдохновение немедленно явиться и подсказать мне продолжение начатой фразы. Открывать своей собеседнице истиное положение дел я, разумеется, не собиралась. Вряд ли эта дама оценит своеобразную шутку нашей Маруси!

«Но и конверт она тебе не отдаст! — уверенно сказал мой внутренний голос. — Это же не женщина, ты видишь? Это хорошо выдрессированный цепной пё… помощник-референт».

Но мне пришло в голову, что успехи чужой дрессуры можно попытаться обратить себе на пользу. А тут как раз и вдохновение подоспело, и вместе мы сочинили почти правдивую историю:

— Я поспешила запечатать и отправить поздравительную открытку, а мой шеф, оказывается, собирался еще вложить в тот же конверт небольшой подарок для вашего президента, — объяснила я. — И вот теперь я очень прошу вас помочь мне решить эту задачку: подарок нельзя вручать без конверта. Открытку нельзя вручать без подарка. Конверт запечатан и находится у вас, а подарок — у меня. Может быть, вы сами откроете конверт и положите в него подарок?

— Ни в коем случае! — Поросячья Радость так испугалась, что ее розовые щеки посерели. — Открывать конверт, адресованный лично Самой? Нет-нет, это невозможно. А подарок — это и вовсе глубоко интимно, я не хочу в это вмешиваться, мало ли что…

«Сто процентов, она подумала, что милым словом «подарок» ты называешь деньги! Решила, что в конверте будет «барашек в бумажке», и боится иметь к этому отношение!» — проказливо захихикал мой внутренний голос.

— Я так и думала, — сказала я одновременно и ему, и приятно боязливой помощнице президентши. — В таком случае, может быть, вы позволите мне самой дополнить конверт необходимым вложением?

Отказав мне в этой просьбе, помощница лишила бы свою начальницу подарка. Мы обе это понимали, поэтому я ничуть не удивилась, получив приглашение пройти в офис для практического решения деликатного вопроса.

Стеклянный лифт вознес нас на восьмой этаж. Стеклянные двери сами собой разъехались, пропуская нас в стеклянную комнату со стеклянными стенами. Пол и потолок оказались непрозрачными, и это меня порадовало. Я в отличие от Ольги Петровны была не в бесформенных брюках, а в короткой расклешенной юбке и при наличии стеклянных перекрытий неизбежно продемонстрировала бы свое нижнее белье обитателям семи нижних этажей.

Запустив меня в свой персональный аквариум, бдительная помощница первым делом попросила документы. Внимательно изучив предъявленное удостоверение и убедившись в моей принадлежности к рекламному агентству полного цикла «МБС», она раскопала в большой стопке свежей почты Маруськино поздравительное письмецо, протянула его мне и отвернулась в сторону, притворяясь, будто любуется кактусом в горшке. Чахлое растение красотой не блистало, и засматриваться на него невзрачной офисной даме имело смысл, только если она желала бы прослезиться над судьбой более безрадостной, чем ее собственная. Я поняла, что Ольга Петровна проявляет деликатность, и была ей за это признательна. Меня вполне устраивало отсутствие наблюдения за моими дальнейшими действиями.

Я вовсе не собиралась оставлять в конверте открытку с Маруськиным безобразным «поздравлением» и даже не думала дополнять его своими деньгами. Дурацкую открытку я изъяла, а взамен положила подходящий по размеру рекламный буклетик нашей фирмы и свой билет на спектакль в Театре оперетты, о котором культурная общественность нашего города жарко спорила уже второй месяц. Вообще-то я не большая любительница театра, мне гораздо больше нравится кино, но наша Зоя так увлекательно рассказывала об этом спектакле, что мы с Маруськой не рискнули сильно отрываться от культурных масс и тоже решили взять билеты. Ну, если уж быть совсем честной, Маруся ощутила тягу к искусству Мельпомены чуть раньше меня, а я тянула с культпоходом до последнего и купила билет только на сегодняшний заключительный спектакль. А если уж совсем-совсем честно, то сейчас я искренне радовалась, что необходимость присутствовать на помолвке Руслана Барабанова все равно лишала меня возможности беспокойно подремать в потертом плюшевом кресле над оркестровой ямой.

Но зачем же пропадать билету, за который деньги заплачены? Вот он и пригодился. Билет, по моему мнению, вполне мог сойти за небольшой, вполне культурный и в высшей степени невинный подарок, а буклет всея конторы «МБС» с натяжкой заменял поздравление за подписью нашего шефа. На ощупь подарочный конверт для мадам Лушкиной получился приятно плотным, и чопорная Ольга Петровна отнеслась к нему с должным уважением.

Я покинула стеклянный замок «ЮгРоса» с приятным чувством гордости за проявленные мною ум и сообразительность. Понижать возросшую самооценку встречей с Броничем, у которого могло быть другое мнение по этому поводу, мне не хотелось. Чего мне хотелось, так это покушать, поэтому я решила начать обеденный перерыв досрочно и поехать домой. Папуля ночью творил тесто и мариновал мясо. На обед нам были обещаны пироги по-кахетински и шашлык «Дато Туташхиа».

По мере подъема лифта запах жареной с чесноком баранины становился все сильнее и к седьмому этажу достиг такой концентрации, что я ворвалась в квартиру, распустив слюни, как мастиф.

— Дюшенька, ты как раз вовремя, мой ручки и садись за стол! — позвал из кухни папуля.

Он не усомнился, что пришла именно я, и это могло означать только одно: все остальные члены семейства уже сидят за столом с мытыми ручками и полными тарелками еды. Я поняла, что имеет смысл поторопиться.

Жадина Зяма при моем появлении засуетился и спешно вонзил вилку в самый большой кусок мяса.

— Приятно тебе подавиться! — съязвила я, плюхаясь на диванчик рядом с братцем.

— Не толкайся! — недовольно буркнул он, цепляя с блюда второй кусок — про запас.

— Дети, не ссорьтесь! — примирительно сказал папуля. — Еды хватит всем.

— Ах, как мне надоели эти братско-сестринские распри! — капризно вздохнула мамуля, прикусывая веточку петрушки.

У нашей великой писательницы второй день не вытанцовывался сюжет нового романа, отчего она была сердита и раздражительна.

— Басенька, скушай ребрышко! — ласково предложил супруге папуля.

— Ах, как мне все это надоело! — скривилась капризуля.

Бабуля покосилась на мамулю, выразительно пошевелила бровями и молча прибавила громкость телевизора. Культурная программа обеда, отягощенного братско-сестринскими распрями и VIP-капризами, состояла из застольного просмотра новостей с Максом Смеловским — моим давним поклонником и другом всей нашей семьи.

— Сегодня первое апреля — международный день птиц! — радостно возвестил с экрана Максим.

— Сегодня первое апреля — День дурака! — чавкая, заспорил с ним Зяма.

— С праздничком тебя! — ехидно сказала я.

— Дюша, надо быть добрее к брату! — укорил меня папуля.

— Надо быть добрее к братьям нашим меньшим! — поддакнул ему Смеловский в телевизоре.

Я смешливо хрюкнула в надкушенный пирог. Зяма обиженно надул щеки, и без того сильно округленные не прожеванным мясом, и сделался похож на гигантского хомяка, максимально приблизившись к образу меньшего нашего брата по разуму. А телеведущий проникновенно сказал:

— Сегодня весь край должен выйти на строительство скворешников и птишников!

Он так и сказал: «скворешников» и «птишников» — через «ша», чему я сильно удивилась. Смеловский парень образованный, мы с ним вместе грызли гранит филологии в университете, причем Макс занятия не прогуливал и как грызун научного гранита преуспел больше меня. С чего же вдруг такой моветон?

— В самом деле, скворечник! — неожиданно оживилась мамуля. — О, какая идея! Извините, я вас покину.

Она отодвинула тарелку, встала и удалилась к себе.

— Я ошибаюсь, или к Басеньке пришла муза? — проводив супругу взглядом, задумался папуля.

— Ага! Она прилетела из ближайшего скворечника! — сострил Зяма.

Я подняла брови и похлопала ресницами. Наша мама пишет ужастики, и до сих пор самым компактным дощатым сооружением, фигурировавшим в ее произведениях, был портативный гробик злобного лилипута — карликового плода близкородственного скрещивания представителей вырождающейся вампирской линии. Как мамуля впишет в одну систему образов с мрачными склепами и усыпальницами милый птичий домик, было непонятно, но заранее интересно.

Предвкушая небанальный поворот сюжета, я поела шашлыка с пирогами и только-только приложилась к компоту из стилистически чуждой кавказской кухне гваябы, как позвонила секретарша нашего Бронича Катерина.

— Куда вы все пропали?! — истерила она. — Где ваша совесть?!

— Вопрос поставлен некорректно, — заметила я, двигаясь в прихожую, чтобы обуться и бежать в контору.

Наша Катька — воплощение гражданской сознательности, высокой ответственности и бескорыстной любви к работе. Отсутствие аналогичных качеств в других людях она воспринимает очень болезненно, а я не люблю огорчать своих добрых знакомых без крайней на то необходимости.

— Чье именно местонахождение тебя все-таки интересует — мое или моей совести? — заглушая предательское гудение лифта, забалтывала я коллегу. — И кого, собственно, ты называешь сложным местоимением «вы все»? Это только мы с моей совестью или кто-то еще?

Катерина не выдержала моего насмешливого тона и взорвалась гневной тирадой, из которой стало ясно, что не я одна бессовестно плюю на работу, дезертируя с линии трудового фронта в трудный для родной конторы момент. Маруська так и не объявилась, Зойка с Андрюхой сбежали «позавтракать» и не вернулись к обеду, а вот шеф наш, наоборот, пришел и требует поздравлялки на подпись.

— О господи, поздравлялки! — охнула я.

Только сейчас я осознала, как сильно подвела меня безответственная дурочка Маруся. Ее открыткам прямая дорога не в почтовый ящик, а в мусорный, и, стало быть, нормальные тексты придется сочинять мне одной. И сделать это нужно быстро, пока Бронич не рассвирепел.

Чтобы выиграть время, я раскошелилась на такси, но сочинение поздравлялок все равно заняло у меня весь остаток рабочего дня. Правда, я часто и надолго останавливала работу, чтобы подкрепить свои душевные и физические силы чаем, кофе, плюшками и телефонными разговорами с приятными мне людьми, жизнь которых в данный момент была свободна от личных, семейных и профессиональных праздников. Собеседников я выбирала осмотрительно. Если бы кто-нибудь из них закричал: «Инка, поздравь меня, мне сегодня стукнуло тридцать!» — я и сама бы кого-нибудь стукнула.

Сверившись с календарем, я убедилась, что у Макса Смеловского в начале апреля нет никаких памятных дат, и только после этого набрала его номер.

— Слушаю тебя, свет моих очей! — в витиеватом восточном стиле приветствовал меня давний поклонник.

— Нет, это я тебя слушаю, радость моих ушей! — засмеялась я. — Что за чушь ты нес сегодня с экрана про скворечники и птичники?

— Чушь? — обиделся Макс. — Нормально! А не ты ли сама прислала мне этот факс с поздравлением по поводу Всемирного дня птиц?!

— Ты что? Я похожа на сумасшедшую?

Я покосилась на себя в зеркало, занимающее простенок между моим и Маруськиным столами, и решила замять эту тему.

Выжимая из себя поздравлялки, я слюнявила карандаш и ковыряла им в затылке, чем превратила относительно свежую парикмахерскую прическу в подобие вороньего гнезда, выкрасила синим язык и еще нарисовала себе большую кривую галочку на переносице. Больше, чем я, на сумасшедшую была похожа только Офелия в полуфинале «Гамлета».

— Почему ты решил, что это я поздравила тебя с Днем птиц? — скорчив рожу своему непрезентабельному отражению, спросила я.

— Я прекрасно знаю все номера телефонов в твоей конторе!

Это заявление меня заинтересовало. Не в том смысле, что я внезапно осознала, как много значу для Макса, это мне было известно и раньше. Я вдруг догадалась, кто мог поздравить дружественную телекомпанию с таким оригинальным праздником.

— Маруська, зараза! — Я стукнула кулаком по столу. — Сто процентов, это она расстаралась, сочинительница дурацких текстов!

— Да, текст и впрямь был какой-то странный. Хочешь сказать, это был первоапрельский розыгрыш? — расстроился Смеловский.

— Конечно, розыгрыш! — подтвердила я.

Не говорить же ему, что Маруська спятила на почве написания поздравлялок! Непосвященные считают рекламное агентство «МБС» вполне респектабельной компанией. Зачем же я буду портить репутацию фирме, которая платит мне жалованье?

Было еще одно тонкое обстоятельство, из-за которого мне не хотелось особо муссировать тему глупых Марусиных факсов. На прошлой неделе я имела неосторожность похвастать коллегам, что изобрела эффективный метод борьбы со стрессом по принципу «клин вышибают клином»: до смерти устав писать утомительно-серьезный пресс-релиз о занудном совещании наших клиентов-банкиров, я для разнообразия сочинила альтернативный — откровенно издевательский — текст. Читая его, я смеялась до слез, и это отсрочило мою гибель от тоски, усталости и злости. Теперь я вполне обоснованно подозревала, что наша практикантка последовала моему совету — сначала сочинила кучу идиотских поздравлялок, а когда и это не помогло — попыталась увеличить дозу позитива с помощью розыгрыша по факсу.

Расспросив друга, я узнала, что факсовый аппарат в редакции принял Маруськино послание с поздравлением в автоматическом режиме вчера вечером. Девочка, ответственная за содержание утреннего блока новостей, замотавшись и потеряв всякое представление о времени, о возможности первоапрельского розыгрыша, забыла напрочь и ничтоже сумняшеся включила интересную информацию в дикторскую начитку. За это Смеловский обозвал свою беспамятную телевизионную девочку идиоткой, а я мысленно адресовала то же самое слово нашей Маруське.

Потом Макс поинтересовался, когда он сможет угостить меня ужином, а еще лучше — завтраком в постель, но я напомнила, что у меня уже есть жених. Кроме того, мы вместе трапезничали совсем недавно. Кажется, позавчера. Правда, по времени суток и меню тот перекус в бистро тянул разве что на полдник, и даже букет, преподнесенный мне галантным кавалером, не сделал незатейливую трапезу более интимной.

Дежурная порция комплиментов, выданная Максом, поправила мое пошатнувшееся настроение. Я активизировалась и закончила заключительную сверхнормативную поздравлялку аккурат с последним ударом курантов, оповещающих трудовое население нашего офиса об окончании рабочего дня. В восемнадцать ноль одну я выключила свой компьютер и принялась последовательно обесточивать электронные мозги своих нерадивых коллег.

В памятке, приклеенной рядом с дверью пожарным инспектором, в графе «ответственный за соблюдение правил пожарной безопасности» стоит моя фамилия. Обычно пожарная ответственность тяготит меня гораздо меньше, чем Катерину, ФИО которой написано на бумажке, украшающей наш стальной сейф. Он весит полтонны, и мне порой ужасно хочется повторить подвиг Герострата и устроить во вверенном мне помещении возгорание с задымлением, только чтобы посмотреть, как хрупкая Катерина будет спасать неподъемный бронированный шкаф из горящей офисной избы. Однако сегодня Катька ушла первой, поэтому я аккуратно вырубила все электроприборы. Перспектива, в случае чего, тягать сейф на собственном горбу не казалась мне заманчивой.

Обход показал, что с противопожарной безопасностью дела в нашей конторе обстоят весьма неважно. Бронич перед уходом не выключил настольную лампу, Андрюха забыл выдернуть зарядное устройство для мобильника, Катька и вовсе оставила в розетке портативный фен! Он так и лежал у нее под столом, каковое местоположение не могло не вызвать у меня вопрос: что именно в спешном порядке сушила и укладывала наша скромница-труженица на уровне голеностопа?

«Может, подарить ей на день рождения эпилятор?» — задумался внутренний голос.

Я поморщилась: про дни рождения с подарками и неизбежными поздравлениями по понятным причинам не хотелось даже думать. Сунув нештатный электроприбор в ящик Катькиного стола, я перешла к рабочему месту Маруси.

Системный блок ее компьютера тихо гудел и светил огоньками. Значит, в отсутствие Маруськи кто-то сидел на ее месте. Скорее всего, это Андреас тайком наведывался на какой-нибудь веселый сайт в Интернете. Снова растратил куда не надо свой собственный трафик и начал подворовывать его у девочек!

— Мужчины! — фыркнула я, выражая свое презрение к этим рабам гнусных желаний.

А мужчины тут же попытались реабилитироваться как класс: позвонил мой жених Денис Кулебякин.

— Привет, зайка! — бодро и весело сказал он. — Ты как? Я буду у тебя через десять минут. У Русика уже полный сбор, ждут только нас с тобой.

— В смысле? — Я насупила брови, и без того живописные, благодаря соединившей их чернильной галочке.

— Ты что, забыла? — удивился мой милый. — Мы же сегодня идем на заклание Барабанова!

— На помолвку, — машинально поправила я и беззвучно охнула.

Помолвка! Вечеринка! Мой шанс в очередной раз поразить своей неземной красотой всех дам и джентльменов в зоне прямой видимости!

Я оттолкнула стул-самокат и бросилась к зеркалу.

— Я надеюсь, ты не передумала? — заволновался Денис. — Или у тебя появились другие планы?

В голосе его зазвучало невысказанное подозрение.

— Появились, — мрачно подтвердила я. — Сказать, какие? Я хочу убить Маруську. Из-за нее я испортила себе прическу, макияж, настроение и всю вечернюю программу. Дениска, я не могу ехать к Русику, я кошмарно выгляжу!

Мне страшно хотелось шумно разреветься, но я удержалась и ограничилась символическим плаксивым хрюканьем: в дополнение к растрепанным волосам размазать по лицу весь макияж — это было бы уже чересчур даже для чокнутой Офелии!

— Не может быть! Ты всегда выглядишь просто замечательно! — возразил Денис с пылкостью, за которую я была ему искренне признательна. — Что случилось? Ты сломала ноготь?

— Ах, если бы!

Я вкратце описала любимому ущерб, который нанесла моей внешности работа над Маруськиными ошибками, и Денис поспешил меня утешить:

— И всех-то делов? Да ладно тебе! Сейчас заедем в парикмахерскую и быстро приведем твою голову в порядок! То есть твои волосы.

Мысленно я отметила эту его оговорочку (значит, Кулебякин думает, что мою прическу нормализовать можно, а с головой в целом беда непоправимая!), но цепляться за слова не стала (пока). Милый, спасибо ему, предложил не самое плохое решение.

— Ладно, я тебя жду!

Я спрятала в сумочку мобильник, достала влажные салфетки, косметичку с мазилками и сноровисто нарисовала себе новое лицо. Оно получилось вполне симпатичным. Было бы даже красивым, если бы его не портило злобное выражение, уместное не на помолвке, а на публичной казни. Как сказал Кулебякин — на заклании.

И я закономерно подумала о Маруське, которая в данный момент стояла первым номером в моем персональном списке смертников. До приезда Дениса было еще несколько минут, и я решила потратить их на кровожадное удовольствие.

— Алло, Маруся? — набрав домашний номер приговоренной, притворно ласково проворковала я в трубочку. — А ты, значит, дома сидишь, пока другие тут за тебя навоз разгребают? Убить бы тебя!

— Извините, Мареточки нет дома, — тихо и вежливо ответили мне. — Кто ее спрашивает, что передать? Я ее мама, Аминет Юсуфовна.

Я прикусила язычок. Голос у Марусиной мамы был молодой, очень похожий на звонкое сопрано дочери, но тон разительно отличался. Маруська — девица бойкая, она тарахтит, как трактор «Беларусь», и хохочет, как гиена, а у Аминет Юсуфовны, чувствуется, совсем другая манера общения.

«Что ты хочешь — закрепощенная женщина Востока!» — брякнул мой внутренний голос.

Я покачала головой. Маруська несколько раз упоминала о своих родственниках — папе, маме и сестре, и у меня сложилось впечатление, что это нормальное интеллигентное семейство. Папа вроде в университете преподает, мама в каком-то проектном институте работает, младшая дочка еще школьница. То есть если у них там и Восток, то не дремучий. Маруська, во всяком случае, весьма современная девица.

— Приятно познакомиться, Аминет Юсуфовна, я Индия, коллега вашей дочери, — сказала я, понизив голос на два тона и щедро добавив в него сладкого меда. — Мы в нашем рекламном агентстве очень обеспокоены тем, что Мару… Мареточка не вышла на работу. Она не заболела?

— Мареточка не на работе? Как же так? — По голосу чувствовалось, что милая мама гадкой Маруськи сильно обеспокоена. — Дахамиль!

«Кто кому хамил?» — озадачился мой внутренний голос, не уловив смысла последнего восклицания.

— Дахамиль! Дахамиль! — продолжала восклицать Маруськина мама таким голосом, каким кричат «караул, караул!»

«На каком это языке, на адыгейском?» — не унимался мой внутренний голос.

Гранит адыгейского мы с ним в университете не грызли.

— Дахамиль, живо иди сюда, поговорим! — послышалось в трубке.

Стало понятно, что Дахамиль — это имя. И, судя по тому, что предполагается беседа, человеческое.

— Даша, вот Индия говорит, что Мареты не было на работе! — не унималась трубка.

— Индия?!

— Это имя, — со вздохом объяснила я.

«Тоже человеческое!» — ехидно добавил внутренний голос.

— Та Индия, которая Инка? — уточнила бойкая девица, чей голос походил на Маруськин гораздо больше, чем мамочкин. — У которой мама писательница и брат дизайнер?

— Кузнецовы мы, — суровым басом бухнула я.

— Так ты говоришь, наша Мара загуляла? — засмеялась разбитная девица. — То-то я ей ночью звонила, а она трубку не сняла, занята была, видно…

— Дахамиль, что ты говоришь! — послышался в отдалении негодующий возглас.

— А что я говорю? Что я говорю, то Марка делает! — огрызнулась младшая сестрица. — Ладно тебе, мам, можно подумать, никто не знает, чем по ночам занимаются взрослые девочки! Только я, правда, думала, что Марка на работе, она же из офиса факс прислала — ту чушь про птичий праздник.

— Даша, я не понимаю, о чем ты? — Голоса в трубке слились в фоновый шум.

Я выключила телефон и задумчиво посмотрела на него. В наружно и внутренне беспорядочной голове заворочалась какая-то мысль, но шум шагов в коридоре ее спугнул.

— А вот и мы! — распахнув дверь, торжественно возвестил капитан Кулебякин.

На его согнутом локотке покоился здоровенный, с доброе полено, цветочный букет. Совершенно ужасающий пук не то ромашек, не то маргариток очень странного сине-сиреневого цвета с бледно-зелеными серединками. Цветы-мутанты были завернуты в папирус с резным краем и отдаленно походили на младенца (явно не человеческого) в кружевах. Это с натяжкой оправдывало употребленное Денисом местоимение «мы».

— Привет, — сказала я, с трудом удержавшись, чтобы не сделать козу рогатую дюжему фиолетовому «младенцу». — Какая га… Гм… прелесть! Это как называется?

— Это цветы, — важно ответил Денис. — Ну, что, погнали?

И мы погнали. Поправили мою голову (ну, ладно, только прическу!) в первой попавшейся парикмахерской, приехали к Барабанову, осчастливили его суженую нечеловеческим букетом и внесли свой неоценимый вклад в общее веселье.

2 апреля

Домой я попала далеко за полночь, но все равно на несколько минут опередила Зяму. Мой беспутный братец ввалился в квартиру, когда я меткими пинками загнала под обувницу в прихожей смертельно измучившие меня туфли и с наслаждением утвердила горящие ступни на холодной плитке пола.

Братец косо посмотрел на меня и желчно молвил:

— Стоишь?

— Стою, — согласилась я, с интересом ожидая продолжения.

— Хорошо тебе! — сказал Зяма и привалился к стеночке.

— Ты что, напился? — удивилась я.

К числу любимых грехов моего беспутного братца пристрастие к спиртному не относится. Не буду врать: пару раз мне случалось видеть его изрядно поддатым, но на то обязательно имелся самый серьезный повод.

— Нет, просто на ногах не держусь, — ответил Зяма и сполз по стеночке на пол.

При этом штанины его задрались и стали видны щиколотки, густо испачканные черным и красным. В первый момент я подумала, что братишка напялил какие-то необыкновенные дизайнерские носки — Зяма любит одеваться как гламурное чучело. Но тут прямо на моих глазах светлый фрагмент на узорчатом носке окрасился красным, и я с ужасом поняла, что у братишки изранены ноги.

— Зямка! — Я взвизгнула и бухнулась на четвереньки, точно Мария Магдалина перед снятым с креста Иисусом. — Что с ногами?!

— Тихо, не ори! — Мученик поморщился и прикрыл глаза. — Разбудишь мамулю.

Я послушно заткнулась. Мамулечка наша, даром что сочинительница кошмаров, в реальной жизни жуткая неженка. При виде крови она может рухнуть в обморок, а перед этим еще огласит окрестности воплем — куда там иерихонским трубам!

— Дети? Что случилось? — Сонно моргая, в прихожую выглянул папуля.

Взлохмаченные вихры образовали вокруг его плеши забавные рожки, однако голос у нашего родителя был командирский, и я отрапортовала как дисциплинированный боец:

— У Зямы ноги!

— У Зямы всегда ноги, — буркнул братец, пытаясь натянуть подскочившие штанины до пяток.

— Так, — папуля выдвинулся в прихожую, плотно закрыл за собой дверь, вынул из кармана халата очки, надел их, посмотрел сверху вниз и снова повторил:

— Так. Собака?

— Французский бульдог! — с ненавистью сказал Зяма. — С-скотина…

Папуля присел, заглянул за край узорчатого носка, кивнул и, поднимаясь, скомандовал:

— Дюша, промой места укусов водой с хозяйственным мылом, потом намажь кожу вокруг ран йодом и наложи стерильную повязку. Я за машиной. Поедем к хирургу.

Наш папуля — отставной полковник. В лоне семьи он обычно мил и кроток, но уж если отдает распоряжения — хочется встать по стойке «Смирно!» и щелкнуть каблуками. Каблуки я уже успела сбросить, но во фрунт все-таки вытянулась, гаркнула:

— Есть! — и побежала в ванную за мылом.

Папуля за минуту оделся и ушел в гараж. Я перевернула вверх дном все шкафчики, но хозяйственного мыла нигде не нашла и на свой страх и риск заменила его собственным туалетным — самым лучшим и дорогим, с маслом апельсина и пачули.

— Ой, щи-иплет! — ныл Зяма, когда я мылила его щиколотки.

— Ой, жжет! — пищал он, когда я разрисовывала их йодом.

— А нет у тебя бактерицидного пластыря с рисунками? — капризничал он, когда я приступила к сооружению стерильной повязки из бинта и лейкопластыря.

Тут я не выдержала и сердито сказала:

— Слушай, если ты не можешь заткнуться и терпеть молча, говори что-нибудь дельное! Расскажи, например, за что тебя собака покусала?

— Я?! — Зяма искренне возмутился. — Да я эту собаку пальцем не тронул!

— А кого-то, значит, тронул, — догадалась я. — И тоже не пальцем?

Бледные щеки братца окрасились нежным румянцем.

— Так, — сказала я с интонацией папы-полковника. — Живо колись, во что ты опять вляпался! Очередная любовная авантюра?

Конечно, так оно и было! Этот сладострастный идиот — я имею в виду своего братца, конечно, — познакомился на улице с симпатичной девушкой и навязался ей в провожатые. Чтобы растянуть прогулку, они пошли пешком. Весенний вечер был прохладен, барышня озябла, и галантный Зяма набросил ей на плечи свой вязаный кардиган.

— Стандартная ситуация! — хмыкнула я, проворно бинтуя братишкины ножки.

— Она перестала быть стандартной, когда мы пришли к ее дому, — злобно пробурчал Зяма.

Он пресердито посопел, а потом выругался:

— Проклятая Бангладеш!

Это было очень неожиданно. Я напряглась, припоминая географию, и не вполне уверенно постановила, что Бангладеш — это где-то очень далеко. Допустить, что Зяма с его новой подругой пешим ходом за пару часов добрались до иноземных территорий, было немыслимо.

— Эта твоя девица — она из Бангладеш? — откровенно недоверчиво поинтересовалась я.

— Да не она из Бангладеш, чтоб им всем там пусто было! — разъярился братец. — Чертовы бракоделы!

— О каком еще браке ты говоришь? — насторожилась я.

Наш Зяма так любит оригинальничать, что с него вполне станется жениться на первой встречной, да еще сделать это в обрядовых традициях экзотической страны. Причем в порыве страсти он даже не удосужится заранее выяснить, чем скрепляется скоропалительный брак по-бангладешски — кольцами на пальцах или собачьими челюстями на лодыжках!

— Ты сказал, бульдог был французский? — уточнила я.

Черт его знает, где эта Бангладеш, но точно не во Франции!

Зяма разразился ругательной тирадой, из которой явствовало, что отдельно взятый французский бульдог вызывает у него еще меньше симпатии, чем вся Бангладешская Республика.

Прояснить эту загадочную историю с географией я не успела — вернулся папуля, и мы поехали в травмпункт к хирургу.

Откровенно заспанный дядька в перекошенном халате поверх спортивного костюма вышел из кабинета только после того, как наш папа-полковник продемонстрировал хорошее знание основных приемов результативного средневекового штурма. Дверь с табличкой «Дежурный врач» уже мучительно трещала под натиском деревянной банкетки, когда дежурный эскулап в кабинете начал подавать признаки жизни в виде коротких матерных посылов, адресующих нас в такие места, где медицинскую помощь нам могли бы оказать только узкопрофильные специалисты — уролог и проктолог. Прибежал какой-то мальчик-охранник, и я уже думала, что курс оздоровительных процедур нам пропишут в милиции, но папуля показал, что в академии его научили не только военному делу, но и дипломатии. Он быстро простимулировал доктора денежными знаками, и тот сразу подобрел. Завел нас в кабинет, осмотрел Зямины раны — и, обрабатывая их, тоже очень живо заинтересовался личностью французско-бангладешского бульдога:

— Вы знаете эту собаку?

— Нас не представили, — морщась, высокомерно процедил Зяма сквозь зубы.

— Это плохо, — сказал эскулап. — Если вас укусила бродячая собака, нужна прививка против бешенства, а это от семи до двадцати пяти подкожных уколов в живот.

— Она не бродячая! — быстро возразил Зяма.

— Если собака домашняя, то ее прививка от бешенства должна быть подтверждена справкой ветеринара. Ведь животное может и не выглядеть больным, заразным оно становится за 8– 10 дней до появления первых признаков бешенства.

— Я уверен: у этой собаки есть все необходимые справки!

Я приподняла бровь: Зяма говорил горячо, но недостаточно искренне.

— Если такой справки нет, собаку надо изолировать от людей на десять дней, — монотонно бубнил доктор, наполняя шприц. — Если в течение этого времени у животного не появятся слюнотечение, нарушение походки и водобоязнь, то собака здорова и прививка вам не требуется. В любом случае сейчас я введу в рану и окружающие ее ткани специальную сыворотку и назначу вам дни для продолжения вакцинации.

— Ай! — вскрикнул уколотый Зяма.

Я отвернулась. Мамулина чувствительность в некоторой степени передалась и мне.

— Маме скажем, что ты подвернул ногу, играя в теннис, — предупредил нас папуля уже по дороге домой.

Я кивнула, а Зяма, напичканный лекарствами, промолчал: он уже клевал носом. Мне тоже очень хотелось спать, и я искренне радовалась, что завтра Бронич не появится в конторе раньше полудня: по пятницам он исправно посещает заседания общественного комитета по культуре при городской мэрии. Я твердо намеревалась проспать работу и наивно полагала, что никто не сможет мне в этом помешать.

Элечка могла воспользоваться стеклянным лифтом, но, как всегда, постеснялась. Торчать, точно пень на пригорке, в прозрачной кабине, зная, что на нее глазеют все прохожие на улице, было бы невыносимо. Они ведь будут смотреть и смеяться, и говорить, подталкивая друг друга локтями: «Боже, какая толстая, нелепая, уродливая клуша! Красуется как на витрине, а на нее просто тошно смотреть!».

Элечка криво усмехнулась. Если бы эти люди могли видеть, что творится у нее в душе, их бы просто вывернуло наизнанку!

Она, как обычно, боязливо остановилась перед раздвижными дверями. Маман страшно ругала ее за эту глупую робость, но Элечка никак не могла заставить себя войти в здание уверенной целеустремленной поступью, которую демонстрируют топ-модели и бизнес-леди. Ей всякий раз казалось, что для такого ничтожества, как она, двери не откроются. А если откроются, то тут же коварно придавят ее, даря бесплатное развлечение зевакам на улице и служащим в холле. Однажды такое уже случилось, и Элечка не забыла пережитое ощущение позорной беспомощности и жгучего стыда. Впрочем, теперь ей было с чем сравнить.

Двери разъехались и выжидательно замерли. Элечка вздохнула и проскочила между ними с поспешностью, которая, конечно же, выглядела комично. Наверняка именно это потешное зрелище вызвало широкую улыбку на красивом лице охранника. Да и юноша-уборщик, ловко уводя швабру из-под ее косолапых ног, тоже улыбался.

Элечка покосилась на парня с ненавистью. Мужчины! Она ненавидела мужчин. Боялась и ненавидела. Всех, особенно молодых и красивых. При этом ей самой красивыми казались почти все, а она — никому. Конечно, такая толстая, рыхлая, с отвратительными веснушками, которые с первыми лучами весеннего солнышка запятнали даже плечи и руки!

Она, как обычно, первой поздоровалась с охранником:

— Добрый день!

Она врала: добрым не был ни этот день, ни утро, ни минувшая ночь. Но охранник этого знать не мог — Элечка очень постаралась выглядеть как всегда — нелепой, толстой, уродливой клушей, которую не могут сделать прекрасной женщиной, достойной уважения и любви, даже мамочкины миллионы.

— Привет, Элечка!

Вот, опять. Простой охранник обращается к ней на «ты» и запросто называет уменьшительным именем! Ее зовут Ариэлла, ей двадцать девять лет, но кто об этом помнит? Даже маман называет ее только Элечкой, как трехлетнюю несмышленую крошку. Впрочем, и «Элечка» она тогда, когда мама ею довольна — то есть очень редко. Гораздо чаще она «Горе мое».

— Галина Михайловна у себя? — заискивающе спросила Элечка, не решившись прилюдно назвать Саму Лушкину мамой.

— Они поднялись в аэрарий, — почтительно понизив голос, ответил охранник.

Это царственное «они» в применении к одной немолодой и некрасивой женщине вызывало уважение и зависть.

— А мне… можно? — Даже точно зная, что ей не откажут, Элечка все равно робела.

— Я попрошу кого-нибудь вас проводить.

Конечно, это не было ни любезностью, ни проявлением уважения. Гораздо проще дать этой нелепой клуше провожатого, который проследит, чтобы она попала куда нужно, чем позволить ей бродить по этажам, отвлекая персонал от работы. Ведь люди неизбежно будут засматриваться на уродину, которая так смешна, что ее можно показывать в цирке!

И конечно, в провожатые ей дали самого жалкого человечка — бабульку, которая мыла фикус, опасливо поглядывая на парня-уборщика, видимо, приходящегося ей начальником. Но даже эта ничтожная личность смотрела на Элечку с жалостью и недоумением. Понятно было, о чем она думает: как у Самой Лушкиной может быть такая дочь? Ответа на этот вопрос в природе не существовало. Элечка не сумела найти его за все свои двадцать девять лет.

Сама Лушкина принимала воздушные ванны на крыше здания. В полосатой тени аэрария был раскинут шезлонг, но Галина Михайловна им пренебрегла. Облаченная в легкие кисейные штаны и такую же рубаху, она стояла на солнышке, подняв лицо к небу и широко раскинув руки, и выглядела почти так же величественно, как знаменитая статуя Христа в Рио-де-Жанейро. Элечка в таком наряде и аналогичной позе смотрелась бы огородным чучелом.

— Я же сказала — меня не беспокоить! — не оборачиваясь, сердито бросила Сама.

На крыше никого и не было. Даже садовник, обычно часами занятый благоустройством висячего сада, ушел, оставив незаделанной брешь в живой изгороди.

— Мама, — безжизненным голосом позвала Элечка.

— А, это ты, горе мое, — Сама обернулась, посмотрела на дочь, и персональная коллекция Элечки пополнилась очередным брезгливо-жалостливым взглядом. — Что-то случилось?

— Ничего, — соврала Элечка.

Откровенничать с маман окончательно расхотелось.

— А жаль, что ничего, — припечатала Сама и снова отвернулась, подставив лицо солнечным лучам. — Я уже не знаю, как тебя растормошить.

Она несколько раз присела, а затем стала делать рывки перед грудью.

— Не надо меня тормошить, — пробормотала Элечка, пристально глядя на шевелящиеся под полупрозрачной тканью рубахи лопатки.

Видно было, что спина у маман голая. Вот она-то нисколько не комплексует, может позволить себе ходить без лифчика!

— Значит, тебя не впечатлило даже вчерашнее сексуальное шоу? — переходя к наклонам, спросила Сама. — Выходит, и это было напрасно! А мне говорили, что те ребята способны воспламенить и монашенку!

Если бы Сама видела в этот момент лицо дочери, то не сумела бы сохранить свое легендарное хладнокровие. Элечка покраснела, словно перезревший помидор, — даже белки глаз налились кровью, как у быка на корриде. Пугающий румянец разом смыл с ее щек ненавистные веснушки, губы и пальцы искривились.

— И-раз! — бодро произнесла Сама, разводя руки в стороны. — И-два!

Она поднялась на носочки, вытянула руки над головой — и на счет «три!», озвученный клокочущим от ненависти голосом Элечки, красиво, ласточкой, полетела с высоты восьмиэтажного здания на далекий асфальт.

Столкнув с крыши мать, Элечка притиснула руки к бокам, глубоко вдохнула и прыгнула вниз, в полете трусливо поджимая ноги и истошно вопя.

Воспоминание о том, что этот дилетантский стиль опытные прыгуны в воду пренебрежительно называют «бомбочкой», насквозь пропитало последние мысли Элечки жгучей завистью к стильной маман и нестерпимым отвращением к самой себе.

Разбудила меня Алка. Она склонилась надо мной, как плакучая ивушка над сонным озером, делала магические пассы и трясла распущенными волосиками, щекоча мне плечо:

— Инка! Инка, проснись!

— Тро-о-ошкина! — Я мучительно зевнула. — Совести у тебя нет! Сегодня пятница, мне можно спать сколько влезет, а тут ты!

— Это у тебя нет совести! — укорила меня подружка. — Как ты можешь спать, зная, что жизнь близкого человека в опасности?!

Я похлопала ресницами, убедилась, что никаких других людей, кроме самой Трошкиной, поблизости нет, и переспросила:

— Кто это у нас в опасности?

— Как это — кто! — всплеснула руками Алка. — Твой единственный брат!

— С ним еще что-то случилось? — Я села в постели.

— Неужели того, что бедняжку травили собаками, недостаточно?!

Я почесала в затылке, внимательно посмотрела на взволнованную подружку и рассудительно заметила:

— Судя по тому, что ты вроде в курсе Зяминой ночной эпопеи, наш бедняжка успел с тобой пообщаться. Стало быть, он на ногах.

— Это я на ногах, — слегка смущенно ответила Трошкина. — А Зямочка вызвонил меня по телефону. У него постельный режим.

— Самый любимый из всех его режимов, за исключением только режима питания, — кивнула я, тоже с сожалением вылезая из кровати.

— Кузнецова! Ты, мне кажется, не осознаешь серьезности ситуации, — хмурясь, сварливо сказала Алка.

— Возможно, — легко согласилась я. — Но это только потому, что ситуация в целом мне неясна. Что там Зямка рассказал?

— Это очень грустная и поучительная история под девизом: «Не делай людям добра — не увидишь зла», — вздохнула Трошкина.

— Вот как? — Я высоко подняла брови и посемафорила ими, поощряя подружку пересказать мне басню, которую успел сочинить для нее мой изобретательный братец.

В отредактированной для Алки версии французско-бангладешская история звучала совершенно душераздирающе. Оказывается, великий художник Казимир Кузнецов в одиночестве гулял по ночным улицам, любуясь видами и продумывая концепцию очередного гениального интерьера, когда ему встретилась юная девушка, заплутавшая на пути к отчему дому. Невооруженным глазом разглядев природную доброту и врожденное благородство, сквозящие в каждом жесте, взгляде и черте Казимира Кузнецова, потерявшаяся малютка обратилась к нему с мольбой о помощи. И Зяма не только подсказал бедняжке дорогу, но даже проводил ее до родного порога, заботливо оберегая милую кроху от уличных хулиганов и ночной прохлады. С последней целью на плечи малютки был наброшен вязаный кардиган бангладешского производства.

— Ага, — веско сказала я, понимая, что более-менее правдивая история только-только начинается.

Бангладешский трикотаж оказал доброму человеку Зяме медвежью услугу. Стопроцентный хлопок, послуживший сырьем для производства кардигана, так и норовил вернуться в исходное первобытное состояние и обильно линял. Это стало особенно заметно, когда милая крошка на пороге своего дома сняла одолженный кардиган. На черном свитерочке барышни налипло столько белого пуха, словно она отработала двойную смену на птицефабрике, ощипывая гусей. Чувствуя свою вину, владелец предательского кардигана помог девушке привести себя в порядок. К несчастью, в это самое время в окно выглянул папа малышки, обеспокоенный ее долгим отсутствием. Увидев, что незнакомый мужчина (наш Зяма) наглаживает его дочь по тыльной стороне организма (это он там, типа, пух собирал!), строгий отец недолго думая спустил на коварного негодяя собаку.

— Ах, вот как все было! — Я покачала головой и надула щеки, из всех сил сдерживая улыбку. — Ну, теперь мне понятно, почему Зяма так сердит на Бангладеш! Хотя я на его месте гораздо больше сердилась бы на хозяина бульдога.

— Башку ему откусить! — кивнула Трошкина, не уточнив, кому именно. — Ну, когда начнем?

— Что начнем? — немного напряглась я.

Откусывание чьей бы то ни было башки не входило в мои ближайшие планы. Людоедство и живодерство не по моей части!

— Как — что? Бульдога искать! Надо же убедиться, что у него есть прививка от бешенства, иначе бедному Зяме вкатят двадцать уколов в живот, а это, говорят, очень больно!

— Трошкина, тебе самой нужна прививка от бешенства! — Я покрутила пальцем у виска. — Ты хочешь, чтобы я убила свободное утро на поиски какого-то там бульдога?!

— Мы вместе его убьем, — предложила Алка, опять не уточнив свои кровожадные планы. — Зяма бы сам поискал, но ему ходить больно.

Подружка жалостливо шмыгнула носом. Я внимательно посмотрела на нее и поняла, что отговаривать дурочку бесполезно. Со мной или без меня, но Трошкина действительно пойдет обшаривать город в поисках собаки, от состояния здоровья которой напрямую зависит судьба ее любимого мужчины. Не понимаю, как Зяме удается сводить с ума даже самых умных женщин!

— А где живет собака? — сдаваясь, спросила я.

— То-то и оно, что это неизвестно! — сокрушенно вздохнула Алка. — Где-то на Дровянке, в получасе ходьбы от ресторана «Луара», точнее Зяма сказать не может. Когда они с девочкой шли туда, он глядел, нет ли поблизости хулиганов, а таблички с названиями улиц даже не замечал.

— Ну, конечно! — фыркнула я.

На хулиганов он глядел, ага! Небось заранее присматривался к тем местам, с которых поприятнее будет пух собирать.

— А на обратном пути Зяма прыгнул в чудом подвернувшееся такси и по дороге домой тоже по сторонам не смотрел, потому что считал свои раны, — закончила Алка.

— Ладно, проявим благородство. — Я прошлепала к шкафу, чтобы выбрать универсальный наряд, подходящий и для поисков собаки в первой половине дня, и для тихого офисного сидения — во второй.

От ресторанчика, с открытой площадки которого Зяма с его несостоявшейся подругой Татьяной начали несуетное поступательное движение к отчему дому барышни, через парк вела одна-единственная аллея. Так что на этом этапе мы с Алкой заблудиться не рисковали. Непонятно было, куда идти дальше: путеводная аллея вывела нас к шумному перекрестку.

— Налево пойдешь — на рынок попадешь, — задумчиво завела Трошкина в лучших фольклорных традициях. — Направо пойдешь — в жилой микрорайон придешь. А прямо пойдешь — до реки дойдешь.

Означенными основными вариантами открывающиеся перед нами перспективы отнюдь не исчерпывались. На подступах к водной артерии велись какие-то масштабные строительные работы, а из ближайшего двора доносились звуки бессмертного блатного хита «Гоп, стоп!», так что Трошкина еще не учла весьма вероятные расклады «в канаву упадешь», «ногу сломаешь», «на хулиганов нарвешься» и «кошелек потеряешь».

— Надо было взять на всякий случай газовый баллончик, — пробормотала я.

— Или здоровенного охранника, — вздохнула Трошкина.

— Хотя бы собаку, — подумала я вслух, с сожалением вспомнив Барклая — верного четвероногого друга Дениса Кулебякина.

— Гав, гав! — послышалось из-за кустов.

Это совпадение мыслей и фактов меня заинтересовало. Я вытянула шею, высматривая источник лая, а Трошкина вдруг радостно завопила:

— Эврика! Эврика! — и бросилась напролом через самшитовую изгородь.

Я было подумала, что она неожиданно увидела знакомую собаку по кличке Эврика, и немного удивилась такому мощному порыву к общению с фауной — после того как ее в Австралии безвинно лягнул кенгуру, Алка держит дистанцию со зверушками крупнее хомяка и темпераментнее черепашки.

— Здра-авствуйте! Ой, кто это такие хорошенькие, с лапками, с хвостиком, с такими ушками расчудесными! — Из-за покореженных кустов вперемежку со звуками веселой возни донеслось сладкое сюсюканье Трошкиной. — И как же нас зовут?

Похоже было, что на лужайке резвятся сразу несколько хорошеньких сущностей с расчудесными лапками и хвостиками, однако Алка пока знакома не со всеми.

— Это Гапа, а я Марина Андреевна, — послышалось в ответ. — Мы сенбернарчики.

То есть никакой Эврики среди них не было. Но я решила, что на говорящих сенбернарчиков тоже имеет смысл посмотреть, и без задержки полезла в самшитовую брешь.

— Гапочка, ах ты, зайка! — безудержно умилялась Алка, сидя на корточках перед толстым пятнистым щенком.

Песик очень мало походил на зайца, а вот лохматая Трошкина в обрывках вечной зелени изрядно смахивала на сумасшедшую. Особенно эта ее внезапная любовь к четвероногим меня насторожила. Впрочем, тетка, придерживающая толстопятого Гапочку за ошейник, смотрела на щенка с еще большей нежностью.

— Гапусик у нас прелесть, — проворковала она. — Малюсенький еще совсем мой сыночек, трехмесячный!

Малюсенький трехмесячный Гапа при желании запросто мог бы перекусить тридцатилетней Трошкиной ручку или ножку, но вел себя паинькой, сидел тихо и даже, кажется, улыбался.

— Часто тут гуляете? — Алка задала риторический вопрос, голосом заранее выразив глубокое одобрение правильного подхода к воспитанию здоровых собачьих младенцев.

— Дважды в день по два часа, — с законной гордостью ответила заботливая собачья «мама» Марина Андреевна.

— Наверное, и других собачников встречаете? — Алка наконец встала и перевела заострившийся взгляд с добродушной морды Гапы на довольное лицо его хозяйки.

Тут только я начала понимать, что неумеренное восхищение лапками и хвостиками моя подружка демонстрировала с конкретным умыслом.

— Французского бульдога поблизости не видали? — подтвердила Трошкина мою догадку прямым вопросом.

— Это Фунтика, что ли?

— Может, и Фунтика, — согласилась Алка. — Я не знаю, как его зовут. А хозяйка у него молодая, симпатичная девушка. Они неподалеку в частном доме живут.

— Точно, это Фунтик и Танечка, они иногда гуляют тут по утрам, — кивнула Гапина хозяйка. — Где-то на Окраинной их дом, они обычно с той стороны выходят. А вам они зачем?

Умница Трошкина с ответом на этот вопрос не затруднилась.

— А мы хотим предложить им сняться для иллюстрированного календаря, — ловко соврала она. — Мы в нашем московском издательстве календарь готовим с собачками, и как раз для французского бульдога у нас есть вакансия.

— А сенбернарчик вам не нужен? — сильно оживилась Марина Андреевна.

— Сенбернарчик? — Трошкина посмотрела на меня.

— Наверное, понадобится, но попозже, — пробормотала я, недоумевая, чего ради все эти хлопоты с песьим кастингом для вымышленного издания. — Месяца через два, когда мы будем готовить календарь с крупными собаками.

— Как раз наш Гапа подрастет! — обрадовалась Марина Андреевна.

Она заставила нас записать ее телефон и ушла довольная. Гапочка подпрыгивал у ног хозяйки — вероятно, тоже радовался будущей карьере фотомодели.

— Значит, улица Окраинная, — совсем другим, свободным от нездоровой восторженности, голосом сказала Трошкина, отворачиваясь от щенка и его хозяйки. — Судя по названию, она должна быть где-то с краю.

Практическая ценность этого глубокомысленного замечания была невелика. В поле нашего зрения имелось сразу два четко выраженных края, образованных границами глубокой канавы. Ее с неизвестной целью выкопали поперек проезжей части на улице, ведущей к реке. Длинная яма была подозрительно похожа на окоп. Наверное, поэтому Трошкина не поленилась заглянуть в нее поглубже — не иначе, высматривала внутри гранатометчиков, притаившихся в ожидании танковой атаки.

— Свеженькая канавка-то, — заметила я, носком туфли спихнув в траншею вязкий глинистый ком. — Думаю, улица Окраинная появилась в нашем городе в более давнее время и была названа безотносительно этого фортификационного сооружения.

— Логично, — с сожалением признала Алка.

Она оглядела окрестности на высоте метра над уровнем окопного бруствера и порывисто бросилась навстречу дедушке в потрепанном френче и трикошках, заправленных в резиновые сапоги. В отличие от нас с Алкой дедуля в костюме заслуженного красноармейца очень гармонировал с глинистым окопом. До полноты образа ему не хватало винтовки с примкнутым штыком и бугристого вещмешка. Вместо винтовки у бравого старца была клюка, а вещмешок с успехом заменял старый школьный ранец.

— Дедуля! — окликнула старого солдата активная Трошкина. — Не подскажете, где тут улица Окраинная?

— Ходь туды! — ответил дед, махнув клюкой в глубь скопища частных домов. — Прямо, прямо и раз направо!

Посовещавшись, мы решили, что «прямо, прямо» — это два квартала вперед, а «раз направо» — один в сторону, и целеустремленно зашагали вдоль пыльного зеленого забора. По дороге разговорившаяся Трошкина многословно хвалила старца за военную простоту и точность формулировки, но диаметрально изменила свое мнение о трезвости ума и твердости памяти дедули, когда выяснилось, что он отправил нас не на ту улицу.

— Это же не Окраинная! — возмутилась Алка, завершив короткое странствие по маршруту «прямо, прямо и раз направо» у таблички «ул. Украинская».

Увы нам, старый боец оказался глуховат.

— Имени Украинского фронта, не иначе! — нездорово развеселилась я.

— И что смешного? — Алка обиделась и принялась меня воспитывать. — Вот какая ты после этого своему брату сестра?

— Бедная и несчастная, — вздохнула я.

— А должна быть любящая и заботливая! — уела меня подружка. — Как Иванушкина Аленушка!

Я не сразу поняла, что Иванушкина — это не фамилия, но Алка помогла мне вспомнить первоисточник:

— Уж она-то своего братца не бросила, даже когда он козленочком стал! Ну, что ты хохочешь? Зямя в беде, ему помочь надо, а ты ржешь тут как лошадь!

Сравнение с Аленушкой меня дико рассмешило по той простой причине, что ее братец козленочком стал, а мой, можно сказать, является таковым с рождения: красивое имя «Казимир» Зямины знакомые по детскому саду и начальной школе упорно расшифровывали как «Козий Мир». Козий Мир Борисович Кузнецов.

— Могу ржать не тут, а в любом другом месте, — отсмеявшись, предложила я. — Например, на том перекрестке! Видишь, там другая табличка виднеется, по-моему, как раз «ул. Окраинная»!

— Где?!

Алка так резко стартовала в указанном направлении, что впору было заволноваться. Если бы оказалось, что Окраинная улица действительно находится на краю какой-нибудь впадины, разогнавшаяся Трошкина сорвалась бы с обрыва, как кирпич с крыши.

«Как Катерина в «Грозе»!» — подобрал более лестное для Алки сравнение мой начитанный внутренний голос в продолжение блицпарада литературных героев.

Только зря он это сказал — буквально накликал: в следующую секунду зазвонил мой телефон, а в нем зазвучал грозовой голос нашей секретарши Катерины. По всей видимости, отчитывать меня она начала еще до того, как нас соединили, потому что всей ругательной фразы я не уловила, меня хлестнуло только ее колючее охвостье:

— …шляешься, а мы за тебя каштаны из огня выхватываем!

— Да в чем дело, черт возьми? — почувствовав себя незаслуженно обиженной, огрызнулась я. — Сегодня же пятница! Бронич полдня будет в своем культурном совете штаны протирать!

— Да здесь он уже, здесь! И рвет и мечет!

По истеричному тону Катьки можно было догадаться, что рвет и мечет шеф отнюдь не собственные протертые штаны. Я поняла, что произвольную программу надо срочно сворачивать и пулей лететь на работу.

— Кузнецова, ты не ошиблась! Это она! Улица Окраинная! — покричала мне Алка с перекрестка.

Она приплясывала под пыльным забором, украшенным ржавой табличкой, радуясь обнаружению жалкой ул. Окраинной едва ли не больше, чем матросы Колумба — открытию целого материка.

— Это здорово, но… Ты прости, я дальше с тобой не пойду, меня срочно на работу вызвали! — виновато сказала я.

— Эх ты! — Трошкина явно хотела снова привести в пример сказочную сестрицу Аленушку, но увидела мое расстроенное лицо и сжалилась. — Ладно, дальше я сама справлюсь. Беги в свои рудники!

— Спасибо, дорогая!

Я послала верной подруге признательный воздушный поцелуй, повернулась к тупиковой улице Окраинной задом, к торным тропам общественного транспорта передом и побежала.

— Ну, наконец-то! — подняв голову над папкой с прошлогодними документами, вскричала Катерина, едва я появилась на пороге. — Явилась — не запылилась!

В сердцах она с треском захлопнула папку, которая запылиться очень даже успела, и оглушительно чихнула. На шум из кабинета выглянул Бронич. Он не успел заметить за распахнутой дверью меня и обратился к Катерине:

— Будь здорова, — это прозвучало, как «чтоб тебе пусто было». — А Кузнецовой всё нет?

— Уже есть, — буркнула я, выдвигаясь на середину предбанника, как на лобное место.

Ощущение, что меня собираются казнить, усилилось: голос у шефа был уж очень мрачный. И по фамилии он меня до сих пор называл только дважды: когда я устраивалась на работу и когда нагло вымогала беспроцентную ссуду.

— Давай быстрее! — неласково скомандовал шеф и вернулся к себе, сердито стукнув дверью.

Что нужно давать и кому именно, я не поняла, но заранее надулась. Нестерпимо захотелось дать: а) кому-нибудь по морде; б) страшную клятву «ноги моей тут больше не будет!»; и в) дёру. Хотя для уточнения дальнейшей программы не мешало бы выяснить, о чем все-таки говорил шеф.

Я прищурилась и остро посмотрела на секретаршу, по роду работы призванную проводить в массы все идеи начальства.

— Срочно нужно написать Лушкиной, — уныло объяснила Катерина.

— Опять?! Мы ведь уже поздравили Галину Михайловну! Кстати, день рождения у нее был позавчера, — напомнила я.

— Позавчера у нее был день рождения, а сегодня совершенно наоборот, — прикрыв рукой телефонную трубку, сказала Зоя.

Она тоже пребывала в образе: губы загнуты крючочками вниз, а голос проникновенно-печальный, как реквием.

— Хризантемы? — выжидательно посмотрев на Катерину, переспросила Зоя в телефон.

Катька помотала головой.

— Нет, хризантемы — это слишком просто, — решила Зоя. — Давайте белые лилии.

— Самое то! — кивнула Катерина.

— И зелень чтобы не хвойная была, а какая-нибудь лиственная. Идеальны будут пальмовые ветви, — уныло распоряжалась Зойка.

Я прислушивалась к этому разговору с подозрением, постепенно понимая, что гвоздем сегодняшней печальной программы будет вовсе не моя казнь. Очень похоже, что бессловесная роль в белых тапках уже кем-то занята. Я понизила голос до общего траурного тона и боязливо спросила:

— Что, кто-то умер?

— Да Лушкина же! — раздраженно ответила Катерина.

Я присела на ближайший стул и с недоумением посмотрела на монитор, где уже третий день красовалась безумная белка с орехами. И глаза у грызуна были такие же круглые, как у меня, когда я спросила:

— Зачем же ей писать, если она уже умерла?

«Уважаемая Галина Михайловна! От всей души поздравляем Вас с избавлением от тяжкого бремени жизненных забот и переходом в лучший мир!» — с готовностью подсказал начало оригинального посмертного поздравления мой внутренний голос.

— Умерла не та Лушкина, — непонятно объяснила Зоя, набирая новый телефонный номер. — Сама жива, вот ей-то и нужно написать… Алло? Скажите, есть у вас розовые шелковые ленты, пригодные для золотого тиснения?

«Уважаемая Галина Михайловна! Примите наши поздравления с тем, что это не Вы избавились от тяжкого бремени жизненных забот и перешли в лучший мир!» — без промедления учел важную поправку мой внутренний голос.

— Ну, что ты смотришь как баран на новые ворота? — рассердилась Катерина. — Галина Лушкина жива, у нее дочка умерла, вот и нужно написать соболезнование.

— У Лушкиной была дочь?

Я так удивилась, словно мне сказали, что потомка породил бронзовый монумент. Однако изумление мое можно было понять. Галина Михайловна Лушкина — фигура во всех смыслах заметная. И деловые газеты, и таблоиды упоминают ее имя нередко и по самым разным поводам: Лушкина на радость любителям сенсаций то новый завод откроет, то свежего кавалера в свет выведет. Однако о дочери Галины Михайловны я лично никогда ничего не слышала.

— Маленькая, наверное, была девочка?

— Ну, как сказать — маленькая… — Зоя забыла, что она в образе, и насмешливо фыркнула. — Под тридцать!

— Это был ее возраст, — Катя тоже не упустила случая позлословить. — А вес раза в три побольше!

Мне хотелось подробностей, и я обратилась за ними сначала к Смеловскому, а потом к Кулебякину. С Максом было проще, ему не пришлось объяснять природу моего интереса к личности покойной Лушкиной-младшей. Настоящий журналист, Смеловский сам жаждал делиться с массами имеющейся у него информацией.

— Элечка Лушкина? Конечно, я знал ее, — не разочаровал меня Максим. — Видел пару раз, когда мы снимали Саму для программы «Мой дом — моя крепость». Эта самая Элечка была жутко закомплексованная особа. Стеснительная, робкая — нипочем не скажешь, что наследница миллионного состояния! Кажется, старая дева.

— Это с чего ты так решил?

— Ревнуешь? — обрадовался Макс. — Только это не я, а мой оператор Петька Красильников диагноз поставил. Он у нас малый корыстный, попытался приударить за бедной богатой Элечкой, думал за красивые глаза и крепкие бицепсы отхватить себе принцессу и полцарства в придачу. Да куда там! Элечка от одного откровенного мужского взгляда в обморок падала, а от комплиментов далеко убегала и надолго пряталась.

— Бедняга, — посочувствовала я.

Если бы я так болезненно реагировала на мужские взгляды, полжизни провела бы в коме!

— Да уж, не сладко ей, наверное, жилось в тени такого баобаба, как Галина свет Михайловна, — согласился Макс.

— Так ушла бы от маменьки на свои хлеба, в тридцать-то лет уже большая была девочка! — заметила я. — У нее профессия-то имелась?

— Ага. Ботаник! — Смеловский заржал, но, очевидно, вспомнив, что Элечки уже нет в живых, быстро оборвал недобрый смех. — Куда она могла уйти, такая затюканная, безвольная, трусливая? Разве что на тот свет, прости господи, что так и вышло…

Информация, полученная от Макса, не сильно прояснила взаимоотношения матери и дочери Лушкиных, а этот момент представлялся мне очень важным — хотелось найти самые правильные слова для соболезнования. А еще Макс почти ничего не знал об обстоятельствах внезапной смерти Элечки. Сказал только:

— Вроде она покончила с собой — говорят, прыгнула с крыши, но подробностей пока никаких. Это же только час назад произошло! Позвони мне попозже. Я уже послал нашу группу в «ЮгРос», может, ребята нароют что-нибудь.

Тогда я подумала о других ребятах, которые уже сто процентов что-нибудь нарыли, и позвонила своему любимому милицейскому капитану.

— А почему тебя это интересует? — спросил Денис.

Я объяснила, что мне поручено найти слова утешения для Самой Лушкиной. Вот поэтому я и должна быть в материале, чтобы ненароком не ляпнуть лишнего.

— А почему я должен тебе об этом рассказывать? — Кулебякин слегка поменял вектор вопроса.

Следующей фразой могло стать классическое: «А что мне за это будет?», и я осуществила контрманевр на упреждение:

— Ты же хочешь, чтобы мы стали одной семьей? Значит, между нами не должно быть секретов. И я ведь не прошу выдавать мне страшные тайны следствия. Мне лишь надо поскорее узнать официальную версию, которую твое ведомство так или иначе сообщит народу. Так что случилось с Элечкой Лушкиной?

— По официальной версии, — Денис интонационно подчеркнул ссылочку. — Ариэлла Вадимовна Лушкина наложила на себя руки по причине гибели самого близкого ей человека — любимой матери.

— Что, Галина Лушкина тоже умерла?! — вскричала я, переполошив коллег.

Катерина уронила в цветочный горшок лейку с водой, а хваткая Зойка с деловитым бормотанием: «Надо просить оптовую скидку!» принялась вновь набирать номер конторы, плетущей похоронные венки.

— Галина Лушкина жива, хотя и не совсем здорова, — Кулебякин успокоил меня, а я — девочек, прошептав в сторону: «Она жива, второй венок не нужен!». — История не вполне понятная, но сама Лушкина-старшая утверждает, что дело было так: они с дочкой загорали на крыше, грубо нарушая технику безопасности…

— Солнцезащитным кремом не намазались, что ли?

— Да каким кремом! Ты здание «ЮгРоса» видела?

— Я там даже недавно была, — похвалилась я.

— Ну, и как тебе оплот империализма?

— Мне не понравилось, — честно сказала я. — Всюду камень, металл и стекло, очень неуютно.

— Почему же? На крыше здания премиленький деревенский садочек разбит. Клумбочки, газончики, всякое такое, а вместо нормального ограждения — заборчик из карликовых деревьев в кадках.

— Живая зелень? Даже зимой? — не поверила я.

— Зимой по периметру ставят кадки с елочками, а летом — с пальмочками, — объяснил Денис. — Замену одного вида на другой производят осенью и весной. Как раз сегодня утром садовник приступил к ротации горшечных растений, елки убрал, а палки поставить не успел. Сама Лушкина на солнышке грелась, грелась и, видно, перегрелась: голова у нее закружилась, все остальное закачалось, нога на мокром оскользнулась, и полетела грандмадам с верхотуры, аки божья пташка.

— Что, Сама Лушкина упала с восьмого этажа?! — Я опять не сдержала эмоций.

Зойка, решив, что при таком раскладе без второго венка все-таки не обойтись, снова схватилась за телефон.

— Упала, но чудесным образом не разбилась, — недоверчиво хмыкнул Денис. — Напротив башни «ЮгРоса» здание «Крайбанка», помнишь? У них на втором этаже большая веранда, а на ней летний ресторан. И как раз вчера над ней натянули парусиновый тент! Лушкина упала прямо на него и отделалась вывихнутым плечом и легким испугом. А вот дочка ее испугалась буквально до умопомрачения! Как мать с крыши упала, Лушкина-младшая видела, а вот ее мягкой посадки на навес заметить не успела, потому что поторопилась прыгнуть следом за маменькой.

— Вот это да… — протянула я, не зная, что еще сказать.

Слыхала я про неразрывную духовную связь, но чтобы она вот буквально проявлялась на физическом уровне? Маманя ухнула с крыши, и доча за ней, как бычок на веревочке! Жуть!

«Минуточку! — влез с неожиданным вопросом мой внутренний голос. — А почему же одна Лушкина на навес бухнулась, а вторая на асфальт? Промахнулась мимо тента, что ли?»

— Понимаешь, старшая-то поскользнулась и ушла вниз по дуге, а младшая полетела отвесно, как кирпич, — объяснил Денис, когда я переадресовала ему каверзный вопрос. — А навес был ближе к противоположной стороне проулка. Вот вторая Лушкина на него и не попала.

После разговоров с Максимом и Денисом я залезла в Интернет. На местном информационном портале уже висело сообщение о трагической гибели единственной дочери генерального директора ООО «ЮгРос» Г.М. Лушкиной — без всяких подробностей. Рядом с коротким текстом имелась фотография в траурной черной рамочке. Я внимательно рассмотрела снимок и прониклась жалостью к бедняжке Ариэлле, а вот к ее мамаше совсем не добрым чувством.

Еще не старая женщина — единственная наследница миллионного состояния! — имела вид бедной родственницы из аграрного захолустья. Ее простоватое лицо с безвкусным и неумело нанесенным макияжем являло богатейшую коллекцию кожных дефектов, неухоженные пшеничные брови вплотную приблизились к стадии колошения, а губы, наоборот, безнадежно увяли. С прической дела обстояли и вовсе плачевно: не слишком густые светлые волосы Ариэллы были прихвачены грошовым пластмассовым ободком, полностью открыв широкий, как у сома, выпуклый лоб. И даже в таком виде он не уравновесил рыхлые щеки! В общем, дочь Лушкиной воплощала типичный образ простой русской бабы, по причине общей замордованности и перманентного безденежья не приобщившейся к успехам современной индустрии красоты.

— Господи, благослови моего косметолога! — вздохнула я, представив, как при неблагоприятных жизненных условиях могла бы выглядеть я сама.

Фактура-то у меня хорошая, но за ней ведь тоже уход нужен!

Заочно познакомившись с уже покойной Элечкой, я решила, что градус материнских чувств Самой Лушкиной был отнюдь не высок. Галина Михайловна явно уделяла своей покойной дочке гораздо меньше внимания, чем более любимому детищу — компании «ЮгРос». В противном случае богатая наследница и выглядела, и вела бы себя совсем по-другому. И уж точно у бедняжки не развилась бы та поистине смертельная зависимость от родительницы, которая толкнула ее на роковой шаг с крыши!

В общем, мне казалось, что в самоубийстве Ариэллы есть большая доля вины Галины Михайловны, поэтому как следует посочувствовать Самой в постигшей ее утрате никак не получалось. Одно за другим я написала четыре соболезнующих письма, Катя с Зоей в складчину сочинили еще два скорбных текста, но Бронича ни один из них не устроил. Как верно выразилась Катька, он рвал и метал бумажки с нашими записями, обвиняя сотрудников агентства в бесталанности и душевной черствости. Это было обидно. Я в конце концов не выдержала и от лица всего обруганного коллектива дерзко предложила шефу:

— Может, сами напишете?

— И напишу! — с вызовом сказал он и надолго заперся у себя в кабинете.

Тогда я постановила считать свой взнос в искусство сочинения маленьких трагедий вкладом без возможности его пополнения, попрощалась с девочками и поехала домой, на ходу придумывая развлекательную программу на вечер. Очень хотелось компенсировать скверный рабочий день качественным отдыхом.

Никакой перегородки между обычными больничными покоями и платным отделением не имелось, однако граница все-таки существовала и даже отчетливо просматривалась: в той части холла, через которую можно было проследовать к ВИП-лифту, потрескавшаяся керамическая плитка пряталась под ворсистым ковровым покрытием.

— Куды в уличном потопали?! — прикрикнула на Юстаса и Алекса сердитая бабулька в синем халате.

Она бродила вдоль «границы» с опущенной шваброй, как сапер с миноискателем.

— А ну, пошли взад за бахилами!

Алекс, плохо знакомый с больничными порядками, сбился с шага. В зад за бахилами — это будило воображение. Грубые и невоспитанные люди, случалось, посылали его в разные нехорошие места, но никогда — с такой конкретной целью.

— Возвращаться не будем! — подстегнув отставшего Алекса колючим взглядом, отчеканил Юстас.

— Та шо ж вы делаете, ироды! — бессильно завопила им вслед злая бабка. — Это ж надо! В ботинках поперлись на половое покрытие!

— Оно не половое, а напольное! — Юстас, старательно выдерживая роль сурового начальника, обернулся на ходу и погрозил бабульке пальцем. — А половое покрытие, бабушка, ежели вы запамятовали, это со-овсем другое!

— И туда мы в ботинках ни-ни! Ни в коем разе! — без улыбки поддакнул ему Алекс.

Старательно удерживая на лицах выражение подобающей заведению серьезности, они вошли в лифт, дождались, пока двери закроются, переглянулись и захохотали.

— Дзинь! — укоризненно тренькнул лифт.

— Всё, хорош веселиться! — Юстас посуровел, задрал подбородок и завертел шеей, спешно поправляя под твердым воротничком узел галстука.

Алекс одернул на себе пиджак. Он надевал парадный костюм нечасто и чувствовал себя в нем неуютно.

— Пошли! — скомандовал Юстас, первым выходя из лифта. — И смотри там, чтобы ни одной улыбочки, ни одного словечка!

— Я ж не дурак! — обиделся Алекс, след в след, как по кочкам на болоте, шагая за товарищем по пушистому ковру.

— Простите, вы к кому? — За конторкой, похожей на стойку бара, приподнялась симпатичная медсестрица.

— К госпоже Лушкиной, — веско ответил Юстас, на ходу ловко распахнув и тут же шумно захлопнув служебное удостоверение.

— Позвольте, я вас одену! — Приятно фигуристая девушка выскочила из-за стойки с халатом в руках.

— Лучше разденьте! — пробормотал Алекс, непроизвольно облизнувшись.

За эту вольность Юстас наградил балагура сердитым взглядом, а медсестричка выдала слишком короткий халат с подозрительными рюшечками на рукавах.

— Слышь, Юрка? Тебе не кажется, что это женский халатик? — с сомнением разглядывая большую перламутровую пуговицу и незряче спотыкаясь, задумался Алекс.

— Неважно!

Юстас остановился под дверью, снова поправил узел галстука и четко, как дятел, постучал:

— Тук-тук-тук-тук-тук! Галина Михайловна, вы позволите?

— Да.

Возле широкой кровати, как часовой, высилась капельница. Женщина, лежащая в постели, показалась Алексу очень старой. Казалось странным, что эта некрасивая пожилая особа обожает молодых мужчин атлетического телосложения и не стесняется добиваться их внимания всеми возможными способами. Алекс на всякий случай постарался ссутулиться. Он успел навести справки и выяснил, что Галина Лушкина, владея контрольным пакетом акций спортивного клуба «Геракл», предпочитает получать свои дивиденды натурой. И в ночных клубах города ее хорошо знают и ценят, как постоянного клиента, если не сказать — оптового покупателя. А уж о том, как утомительно внимательна Сама Лушкина к молодым и симпатичным подчиненным мужского пола, Алексу не раз рассказывал Юстас. Бедный Юрка! В самом начале своей работы в «ЮгРосе» он, чтобы избавиться от приставаний хозяйки, вынужден был наврать про бандитскую пулю, отстрелившую отнюдь не ухо! Ну, за те деньги, которые там платят начальнику охраны, можно и евнухом прикинуться.

Алекс с трудом подавил неуместный смешок и спрятал раскрасневшееся лицо за плечом Юстаса, но тот качнулся в сторону:

— Галина Михайловна, это тот самый человек, о котором я вам говорил.

— Частный сыщик?

Голос у Самой был хриплый, больной, но взгляд неожиданно ясный и цепкий:

— В милиции все улажено?

— Да, — Юстас коротко кивнул. — Официальная версия — самоубийство.

— Хорошо, — острый взгляд Самой переместился на Алекса. — Вы в курсе своей задачи?

— В общих чертах. — Он стойко выдержал пронзительный взгляд и сдержанно кивнул. — Вы хотите, чтобы я провел независимое расследование и выяснил причину, которая толкнула вашу дочь на самоубийство.

— На убийство!

— Что? — Алекс вопросительно посмотрел на Юстаса.

Тот неуютно поежился, кашлянул и пробурчал:

— На самоубийство и попытку убийства — два в одном.

— Ариэлла пыталась меня убить! — некрасиво кривясь, объяснила Сама. — А когда у нее не получилось, она убила себя! И теперь я хочу знать имя мерзавца, который хотел уничтожить меня руками собственной дочери!

— Вы кого-нибудь подозреваете? — спросил Алекс, вытаскивая из кармана записную книжку.

Что-то подсказывало ему, что список «мерзавцев», страстно желающих Самой Лушкиной скорейшей кончины, должен быть длинным.

— Того, кому это выгодно, — многозначительно заметил Юстас.

— Есть такой человек, — сказала Сама. — Пишите имя: Михаил Брониславович Савицкий…

Во дворе нашего дома я встретила папулю. Деловито помахивая большой парусиновой сумкой, он следовал в направлении овощного рынка и приветствовал меня словами:

— Дюшенька, ты сегодня пораньше? Молодец, поможешь мне с профитролями.

Я сразу же пожалела, что не задержалась на работе до глубокой ночи. Папулин овощной суп-пюре с профитролями вкусен, полезен и питателен, но приготовление его подразумевает мытье и чистку огорчительно большого количества бугристых твердых корнеплодов.

— А что, больше никого нет? — огорченно спросила я, втайне надеясь передоверить почетные обязанности кухонного рабочего бабуле.

— Почему? Дома мама с Зямой сидят, — ответил папуля, ничуть меня этим не обрадовав.

На мамулю с братцем, в смысле дежурства по камбузу, рассчитывать не приходится. Они у нас натуры творческие, к суровым реалиям кухонного быта решительно не приспособленные. Так что я могла считать, что дома вообще никто не сидит, да так оно в принципе и было: Зяма лежал, а мамуля вертелась у зеркала.

— Отличное платьице, — похвалила я, метко забросив сумку на рогатую вешалку. — Папуля его видел?

— В общем, да, — уклончиво ответила мамуля, при упоминании ревнивого супруга непроизвольно защипнув сверхдлинный разрез на бедре.

— А в частности? — не отстала я, выразительным взглядом показав, о каких именно частностях спрашиваю.

Мамуля повернула корпус вправо, а голову влево и попыталась в этой йоговской позе произвести замеры обширного выреза на спине. Я помогла ей добрым советом:

— Под это платье нижнее белье лучше не надевать.

— Ладно, не буду, — с готовностью согласилась она.

Я подняла брови:

— Можно узнать, куда это ты собираешься?

— Не я — мы с тобой собираемся! — Родительница покачала головой, на которой уже была сооружена элегантная вечерняя прическа. — Конечно, если у тебя нет других планов на вечер.

— Абсолютно никаких, мамочка! — горячо заверила я, с большой радостью послав к чертовой бабушке овощные профитроли. — Когда идем?

Жизненный опыт подсказывал мне, что имеет смысл убраться из дома раньше, чем папуля вернется с буряками и репками.

— А куда мы идем, тебе неинтересно? — уколола мамуля.

С губ само рвалось: «Все равно, лишь бы не на кухню!», но я промолчала. Необязательно было просвещать родительницу относительно того, какая именно альтернатива сподвигла меня принять ее любезное предложение без расспросов и уговоров.

— Мы собираемся в театр! — так и не дождавшись ответа, торжественно сообщила она.

— Опять?! — ляпнула я.

— Ты уже была в театре? — удивилась мамуля.

Она выразительно оглядела меня с непричесанной головы до туфель, на которых оставила зримые следы окопная глина, и недоверчиво хмыкнула.

— Я туда уже собиралась, — ответила я.

— Ты? В театр?! — Мамулино недоверие достигло невиданных высот и сделалось откровенно обидным.

Пришлось объяснять, что я вовсе не такая темная малограмотная личность, как некоторые, наверное, думают. Не красавица-блондинка из анекдотов, я вполне образованная современная девушка, временами испытывающая тягу к культурной жизни не только в ее инговых формах.

— В каких, в каких формах? — услышав незнакомое слово, наша великая писательница засмущалась и потеряла весь свой апломб.

— В инговых! — повторила я. — Ну, знаешь: пирсинг, дансинг, шопинг…

— Спарринг! — громко и радостно подсказал из своей комнаты Зяма. — Но только не тот, где морды бьют, а где бессистемно спариваются.

— Если бессистемно, то это уже свинг! — возразила я, шагнув поближе к дверному проему, чтобы видеть братца.

— Тоже инговая штука, — охотно согласился он, неторопливо перелистывая «Плейбой».

— Эх, Зяма, жаль, что ты не можешь пойти с нами! — без видимой связи со сказанным взгрустнула мамуля. — Тебе бы понравился этот спектакль! Он буквально для тебя и про тебя!

— Неужели в нашем театре наконец поставили «Идиота»? — ехидно спросила я.

«Плейбой», трепеща листочками, прошуршал над моей головой, стукнулся о стену и убитой молью упал на пол. Я подняла сексуальную дохлятину, любезно вернула ее Зяме и пошла снаряжаться в культпоход.

Пока я выбирала наряд, а потом одевалась, причесывалась и раскрашивалась, мамуля морально готовила меня к восприятию спектакля.

— Рассказывают, что это совершенно возмутительное безобразие! — возбужденно блестя глазами, говорила она. — Нечто абсолютно непристойное: хористки топлес, кордебалет исполняет стриптиз, а главные герои прямо на сцене очень зажигательно имитируют процесс интимной близости.

— Из скольких актов? — ревниво поинтересовался Зяма, не уточнив, какие именно акты его интересуют.

Мамуля его не услышала, потому что я перебила брата:

— Так мы идем в ТЮЗ на «Яблоко раздора»?! Вот здорово! Я как раз хотела его посмотреть, да обстоятельства помешали! А разве вчера был не самый последний спектакль?

— В ТЮЗ?! — Зяма не смог удержаться в стороне от интересного разговора.

Он прихромал к нам, увидел меня в белье, пробормотал: «О, миль пардон!», прикрыл глаза ладонью, вслепую нашел диван, бухнулся на него, едва не придавив мамулю, и продолжил тему:

— Неужели теперь такие спектакли показывают в ТЮЗе? Ах, где ты, моя пуританская молодость! Или нынешний ТЮЗ — это уже не Театр Юного Зрителя?

— По мнению некоторых моих коллег из художественного совета, наш ТЮЗ после этой постановки следует называть Театром Юродивого Зрителя, — хихикнула мамуля. — А постановку «Яблока раздора» переименовать в «Яблоко разврата». Ах, дети, слышали бы вы, какая словесная баталия развернулась на сегодняшнем заседании! Этот бездарь Цапельник из городского союза писателей призывал власти санкционировать гражданскую казнь автора пьесы с обязательной конфискацией его гонорара в пользу наиболее высоконравственных литераторов края. Завотделом народного образования предлагала устроить на входе в театр бесплатную раздачу тухлых яиц, оформив эту акцию как спонсорскую помощь птицекомбината. А вот активисты из студенческого комитета, спасибо им, потребовали организовать дополнительный показ спорного спектакля для ценителей высокого театрального искусства, которые не имели возможности испытать глубокое отвращение к данной постановке ТЮЗа по причине огорчительно высокого спроса на билеты. Так что сегодня вечером спектакль повторяют, и нам, членам художественного совета, дали места в ложе!

— Кажется, я неправильно оделась, — пробормотала я, и незамедлительно поменяла строгий брючный костюм на маленькое черное платье с вырезом «лодочка», который мой милицейский бойфренд неодобрительно, но поэтично называет «утлый челн в бурлящем море»: из него так неожиданно и интересно выныривает то одно-другое плечико, то весомый фрагмент бюста…

В общем, нарядились мы с мамулей эффектно и даже вызывающе. Однако наши домашние Отелло — Денис и папуля — могли не беспокоиться: на фоне хористок топлес мы обе смотрелись застенчивыми монашками.

А пресловутый скандальный спектакль оказался совсем не дурен! Постановщику не удалось серьезно испортить мифологический сюжет про Париса, единолично и далеко не беспристрастно судившего первый в истории конкурс красоты. Опять же, некоторый перебор с обнаженной натурой показался нам отчасти оправданным скудной на покровы древнегреческой модой. Потом мы с мамулей решили, что красавец Парис в полотенце через плечо и белой юбочке с золотым геометрическим орнаментом на чреслах выглядит очень симпатично, а субтильная фигура Прекрасной Елены вполне позволяет выставлять ее на обозрение публики, вооруженной театральными биноклями. Хотя даже мы сочли, что мускулистый Амурчик, в тонком розовом трико на голое тело, меткой стрельбой обеспечивший героям пьесы пылкое взаимное чувство, выглядит совсем не по-детски.

Публика реагировала на спектакле бурно. Студенты в партере бешено аплодировали полуголым хористкам, вызывая их «на бис» после каждого куплета. Синхронный стриптиз кордебалета, ритмично раздевшегося под гекзаметр древнегреческого стиха, вызвал такие овации, что огромная хрустальная люстра под потолком зазвенела, как лира Гомера. Каждое появление крылатого культуриста с луком вызывало одобрительные мужские возгласы и стыдливые дамские взвизги.

В нашей ВИП-ложе поначалу царила гробовая тишь. Уважаемые члены культурного совета безмолвно багровели щеками и потихоньку косились один на другого, не решаясь вот так сразу вынести приговор происходящему на сцене. Бронич, опоздавший к началу спектакля и пробиравшийся на свое место у плюшевого барьера ложи под виноватое рокотание: «Пардон, пардон, прошу прощения!», бросил беглый взгляд на подмостки, поперхнулся извинениями и шумно сел мимо стула. И потом до самого конца представления не проронил ни одного осмысленного слова, издавая только звуки живой природы: то посвистывал, как соловушка, то крякал, как старый селезень в брачный период. Дама из департамента культуры — огромная жирная тетка в янтарных бусах, намотанных точно по складкам пяти подбородков, — в разгар сценического стриптиза захрипела, как умирающий тюлень. А лысый дядька из крайфильмофонда еще в начале первого акта бодро провозгласил: «Видеозапись — лучшая улика для суда совести!», после чего вооружился любительской камерой и битых два часа водил ею по сцене. А в антракте от нечего делать попытался несанкционированно снять мою лодочку, что меня очень сильно разозлило. Ханжей и лицемеров из этого их культурного совета все сильнее хотелось побить.

Зато наша мамуля была просто восхитительна. Она еще на стадии раздвигания занавеса мудро узурпировала многозначительную реплику: «О боже!» и затем периодически озвучивала ее в таком широком диапазоне интонаций, что становилось ясно: с системой Станиславского наша разносторонне образованная писательница знакома не понаслышке. Радостно-изумленное «О боже!», сорвавшееся с ее уст по прилету отлично сложенного Амурчика, сильно отличалось от презрительно-жалостливого «О боже!», адресованного тощенькой героине. Я вторила маменьке разнообразными по тональности смешками.

Ни одной дохлой кошки, если не считать худышки Елены, на сцену никто не выбросил! По окончании спектакля в студенческих рядах послышались восторженные крики: «Качать кордебалет!» и «Пацаны, айда за автографами!», а к нам в ложу явился за приговором сам режиссер Тупиковский. Этот щуплый длинноволосый господин с подозрительной серьгой в ухе на фоне аппетитных полураздетых хористок выглядел недостаточно эффектно, чтобы вызвать в половозрелых зрительских массах желание обнимать его и подбрасывать в воздух, но свою порцию внимания Тупиковский все-таки получил.

— Что ж вы сделали с Гомером, батенька? — маниакально блестя очками, пристал к нему университетский профессор, весь спектакль — я видела! — неотрывно таращившийся в бинокль на скромные прелести возлюбленной Париса. — Спору нет, у вас получилось весьма интересное прочтение, но оно же никак не учитывает современных автору канонов красоты! Елена-то Прекрасная у вас какова? Подиумная худышка, долговязая модель! А вы на скульптурных красавиц работы Праксителя посмотрите, на древние фрески, на мозаичные картины: там женщины — ого-го!

— Куда еще больше ого-го! — гневно сопя, перебила его департаментская дама, туго обмотанная янтарями. — В третий раз смотрю это безобразие и все больше возмущаюсь. Послушайте, Тупиковский! Вы в курсе, что на вашем спектакле культурных женщин тошнит?!

— Что-то не вижу в этой ложе никаких следов обратной перистальтики! — звонким голосом сказала мамуля и потянула меня за голый локоток. — Пойдем, Дюшенька, за кулисы! Будем знакомиться с этой талантливой труппой.

— Только не с мужской ее частью, ладно, ма? — забеспокоилась я, вспомнив, сколь ревнивы, вспыльчивы и скоры на расправу мой папа-полковник и жених-капитан. — А то была труппа — будут трупы…

— О боже! — в сотый раз воскликнула мамуля.

Она капризно дернула плечиком и, подобрав юбку, уметнулась за кулисы.

Я поспевала за шустрой маменькой с трудом. Перед ней-то культурная публика расступалась с восторженным шепотом: «Смотрите, смотрите, это же Бася Кузнецова!», а вот мне приходилось пробиваться сквозь толпу ее читателей и почитателей. В результате мамуля плыла по фарватеру, как бригантина, а я тряслась на волнах, как баржа, при этом выполняя соответствующие интендантские функции: раздавала желающим заранее заготовленные мудрой писательницей визитки с автографами. Впрочем, это я делала вполне охотно, торопясь избавиться от лишнего груза: карточки сильно отягощали мою заплечную торбочку. В мамулину микроскопическую сумочку для светских раутов увесистый брикет плотной льняной бумаги не поместился, а карманов на ее вечернем платье не было и в помине.

Добросовестно рассовывая в ладошки жаждущих автографов золоченые картонки, я в конце концов потеряла мамулю из виду и оказалась предоставлена сама себе, так что экскурсию по театральному закулисью я совершала уже в одиночестве.

Изнанка эротического шоу выглядела абсолютно буднично. За пыльной холщовой гардиной прятался с сигареткой великовозрастный Амурчик. Увидев меня, он нервно затрепыхался, едва не оборвал кулису, закашлялся и посмотрел на меня с такой ненавистью, что пришлось сказать:

— Спокойно, я не Минздрав, мне ваше здоровье до лампочки!

В просцениуме сбились в стаю хористки, передавая из рук в руки полуведерную бутыль жидкости для снятия макияжа и растрепанный пук ваты. Размазывая на грудях розовый тон цвета молочного поросяти, они дружно ругали дешевый театральный грим, который и ложится плохо, и смывается скверно. Из потолочного люка, в который эффектно вознеслась в процессе любовной игры сладкая парочка Парис — Елена, торчали подошвы резиновых сапог и доносился приглушенный мужественный мат, подвергающий огульной критике действия какого-то Илюхи. Видите ли, этот Илюха перетянул что-то такое на букву «х», из-за чего в подъемном механизме заклинило нечто на букву «с», а в результате вся конструкция пошла в «ж», и извлечение ее оттуда представлялось маловероятным и трудоемким.

Будучи филологом по образованию, я так внимательно и уважительно слушала сложные матерные подчинения, что пустившиеся в обратный путь с театральных небес на грешную сцену резиновые сапоги едва не двинули меня по уху. Спасибо, Бронич оттащил в сторонку! А я сразу не поняла, кто и с какой целью хватает меня за голое плечико, и возмущенно воскликнула:

— Отстань, придурок!

— Извини, Инночка, — покаялся шеф, настойчиво увлекая меня в неизвестном направлении. — Я, конечно, не имею права беспокоить тебя в свободное от работы время, но тут такое дело…

— Какое еще дело? — насторожилась я, передумав извиняться за «придурка».

Если бы у моей лодочки был якорь, я бы не преминула выбросить его за борт. Внутренний голос настойчиво советовал решительно дистанцироваться от того неотложного дела, ради которого шеф, обычно не склонный путать личное с общественным и распускать руки, выследил меня за кулисами, сцапал, как Кинг-Конг голливудскую блондинку, и поволок прочь из театральных чертогов. От такого необычного начала можно было ждать самого странного и неприятного продолжения — от увольнения по статье до сожжения на костре святой инквизиции.

Поэтому в турникете у служебного выхода я растопырилась, как противотанковый еж, и вскричала:

— Михаил Брониславич, у меня плащ в гардеробе!

— А у меня тут машинка, Инночка, ты не замерзнешь! — Бронич выкорчевал меня, как садовник сорную травку, и буквально зашвырнул в автомобиль, который действительно умудрился припарковать у самого входа.

От возмущения я потеряла дар речи, а на мои негодующие взгляды распоясавшийся шеф никакого внимания не обратил. Лишь через пару минут, заполненных мирным рычанием мотора и моим сердитым сопением, Бронич сказал:

— Не беспокойся, мы быстренько.

Не скажу, что это сообщение сильно успокаивало, поскольку по-прежнему было не понятно, что меня ждет — увольнение, сожжение или…

«Но хотя бы ясно, что мучиться придется недолго, — утешил внутренний голос. — Бронич сказал «быстренько», значит, так оно и будет».

— Подожди одну секундочку, я сейчас, — сказал Бронич, сворачивая на обочину.

Мимо нас неторопливо прошуршал большой серый автомобиль. Шеф поспешно вылез из машины и мгновенно скрылся в темноте. Я посмотрела в окошки, увидела впереди удаляющуюся корму джипа, позади — пустую окраинную улицу в рябых лужах и не поняла, куда и зачем умчался мой шеф. Главное, сказал, что на секундочку, а запропастился минут на десять!

Местность выглядела очень неуютно, и я начала волноваться. Может, с Броничем что-то случилось? У него, я знаю, слабое сердце.

Я опустила стекло и поаукала шефа (в потемках он мог заблудиться) — безрезультатно. Тогда я взяла с заднего сиденья плед, открыла дверцу и под прикрытием растянутого над головой покрывала вылезла из машины. Сначала я обошла ее кругом (в принципе шеф мог упасть с инфарктом), потом из-под ладони пристально оглядела грязный пустырь (шеф мог увязнуть в болоте), потом вылезла на дорогу и последовательно осмотрела с полдюжины самых больших колдобин (шеф мог утонуть в луже) и уже в полной растерянности надолго уставилась в низкое небо, почти всерьез обдумывая вероятность того, что шеф упорхнул, как Карлсон.

Стоять, растопырив руки и задрав голову, посреди пустой и темной улицы было глупо и небезопасно, но я поняла это слишком поздно — когда накативший сзади мотоцикл на полном ходу въехал в трепещущий край моего просторного противодождевого пледа.

Мотоциклист при этом никакого ущерба не понес, наоборот, увез на себе отличное чужое покрывало, а вот я не удержалась на ногах и плашмя бухнулась в лужу!

«Казалось, жизнь наладилась, и вот!» — успел еще вякнуть мой внутренний голос.

Я ничего не ответила (как раз начала погружение), но мысленно согласилась со сказанным. Когда фортуна в мамулином лице любезно избавила меня от вечерних кухработ, заменив их гораздо более приятным культпоходом, я успела возрадоваться. Решила, что моим мелким несчастьям пришел конец.

«А они просто стали более крупными!» — печально пробулькал внутренний голос.

Светлая полоса моей жизни в прямом смысле сменилась темной: водица в луже здорово напоминала чернила. Молочные реки в кисельных берегах остались в какой-то другой сказке, из грязной лужи я вылезла подобием болотной кикиморы. И на этом сеанс купания в неприятностях не закончился. Я еще не успела подняться на ноги, а на горизонте показалась новая большая проблема. Реально большая — джип!

— Мама, — слабо охнула я.

Машина летела по мокрой дороге, как глиссер, пуская то справа, то слева по борту завесы брызг. Водитель явно получал удовольствие от этого водного шоу, мне показалось, он специально закладывает повороты, чтобы охватить своим вниманием максимальное количество пенных луж. В связи с этим стало ясно, что такой шикарный водоем, как мое купальное болотце, в стороне от процесса не останется. И, стало быть, я здорово рискую быть раздавленной этим любителем мокрых дел!

В образе кикиморы особо стесняться было нечего, и я не затруднилась бы сигануть с дороги на обочину в неэстетичном полуприсяде лягушки-квакушки, но оказалось, что неприятности продолжаются. Я не могла уйти с дороги, мой правый каблук крепко-накрепко застрял в какой-то расщелине!

«Прав был Денис, зря ты купила эти дурацкие туфли!» — некстати упрекнул меня внутренний голос.

Спорить было некогда (хотя английские кожаные туфли с застежкой-перепоночкой дурацкими быть никак не могли!): пришла пора прощаться. Большая темная машина приближалась с огромной скоростью. Я закрыла глаза, зажала уши и завизжала так, как и не снилось Соловью-разбойнику.

Холодная волна ударила меня в бок, брызги хлестнули по лицу, а в открытый рот попала вода. Я перестала орать, закашлялась и согнулась, мысленно проклиная две вечные российские беды — дороги и дураков. К числу последних я самокритично отнесла и саму себя. Чего мне, дуре, не сиделось в машине? Зачем я вылезла на середину улицы?

— Сдурела, твою мать?! Выперлась на дорогу, идиотка старая! — в унисон моим мыслям проорал мужской голос.

— Сам старый! — плаксиво огрызнулась я через плечо, безропотно проглотив «идиотку».

— Эй, тетя! — мужчина приблизился и бесцеремонно потряс меня за плечо. — Шла бы ты, пока цела!

— Я бы пошла, но не могу: шпилька застряла! — шмыгнув, пожаловалась я.

— Шпилька? — судя по тону, он сильно удивился, наверное, думал, что я обута в дедовские лапти. — А ну, поворотись-ка, сынку!

Я узнала цитату: эти самые слова говорил своему сыну Андрею Тарас Бульба. Дальше по тексту следовал нелестный отеческий комментарий: «Экий ты чудной!», и он применительно к моему новому образу болотной кикиморы был бы вполне уместен. Однако парень оказался гораздо добрее, чем харизматичный гоголевский казак. Разглядев за обвисшими, как замасленная пакля, мокрыми волосами мою чумазую физиономию, он неожиданно сделался почти галантен:

— Пардон, мадам! Старуху я беру обратно.

— А идиотку? — насупилась я.

— А идиотку, увы, вынужден оставить! — Грубиян присел, склонил голову к плечу и со здоровым интересом осмотрел мои лодыжки. — Нормальные девушки на шпильках по лужам не бродят! Какая нога застряла? Эта?

И он крепко ухватил меня за щиколотку.

— Эй, полегче, я чуть в лужу не упала! — возмутилась я, с трудом выправив равновесие.

— Так тебе же не привыкать! — хмыкнул нахал.

Его пальцы ощупали мою ногу, нырнули в воду и завозились с застежкой туфли. Вскоре я почувствовала, что стопа освободилась из английского кожаного капкана с перепоночкой, и закачалась, стоя на одной ножке. До меня с запозданием дошло, что для организации нормального пешеходного движения мне необходимы две ноги одинаковой длины. От природы они у меня именно такие, но наличие обуви на одной конечности и отсутствие ее на другой неизбежно должно было повлечь за собой перекос всей фигуры.

— А туфлю, туфлю вы вытащите? — заныла я.

— Не горюй, спасем и туфлю! — спасатель стрельнул снизу вверх веселым взглядом и спросил:

— Тебя как зовут?

— Индия! — надменно ответила я, хотя обычно демократично представляюсь Инной.

Просто захотелось как-то скомпенсировать невыигрышную для себя ситуацию.

— Да иди ты? Целая Индия? — удивился весельчак, активно шерудя в непроглядно темной воде двумя руками. — Повезло тебе! Я вот, например, всего лишь Саша. Но ты, если хочешь, зови меня Алехандро.

— Ладно, можно просто Инна. — Я великодушно поступилась толикой величия. — Вы с туфлей-то поосторожнее, она мне дорога!

«Да, дороже, чем тебе, эти туфли обошлись только Денису!» — поддакнул проснувшийся внутренний голос, вспомнив цифры на ценнике.

— Не реви, — продолжая яростную борьбу за освобождение ног и туфель, сквозь зубы сказал Саша-Алехандро.

И затянул в такт своим вращательным движениям:

— Наша Инна громко плачет, уронила в речку…Туфлю! Тише, Инночка, не плачь! Не утонет в речке туфля!

— Да вы поэт! — хмыкнула я.

— Крак! — согласно треснуло внизу.

— Что такое? — Я с подозрением присмотрелась к Сашиной добыче.

— Знаешь, что я тебе скажу, Инна? Медики утверждают: обувь на высоком каблуке вредна для здоровья, — пряча руки за спиной, сообщил он.

— Вы сломали каблук?! — грозно засопела я.

— Это не я, он сам сломался! — Горе-помощник опасливо продемонстрировал мне получившуюся тапку-балетку.

— Отлично! — горько сказала я. — И как же я теперь пойду в разновысоких туфлях?

— Как в песне! «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам!» — захихикал этот косорукий любитель детской классики. — Кстати, можно и босиком.

— Сами бегите по лужам босиком! — огрызнулась я и сложила губы перевернутым полумесяцем, собираясь зареветь.

Что еще делать в этой ситуации, я не знала.

— Тихо, тихо! — заволновался мой бестолковый спасатель. — Плакать-то не надо! И без того вокруг сплошные лужи, зачем еще дополнительно сырость разводить?

— Очень смешно! — навзрыд сказала я.

Тогда Алехандро прекратил разговор, подхватил меня на руки и понес к своей машине.

Честно говоря, чего-то в этом духе я ожидала, так как привыкла к тому, что мужчины совершают ради меня небольшие подвиги. Тем не менее меня охватило волнение. На руках через бескрайнюю лужу меня в последний раз переносили много лет назад, когда я была студенткой филологического факультета и проходила фольклорную практику в глухой кубанской деревне. Сельский Казанова, имя которого я давно и безнадежно забыла, надеялся, что в награду за благородное деяние я подарю ему свою любовь. Акт дарения предполагалось совершить на сеновале, который высился как раз на другом берегу разливанной лужи, и в процессе переправы мне пришлось убеждать кавалера, что столь великое вознаграждение неадекватно его скромному подвигу. Не знаю, что его проняло — увещевания или частые удары пятками, но до сеновала мы не доплыли, с полпути повернули обратно. Однако, трепеща в объятиях дерзкого юного агрария, я успела здорово переволноваться.

«Воистину, всё повторяется!» — молвил внутренний голос, крайне несвоевременно ударившись в философию.

Мой нынешний спасатель был и постарше, и покрепче того деревенского юнца, в связи с чем угроза скоротать остаток ночи в каком-нибудь стогу была вполне реальной.

— Эй! Куда вы меня тащите?! — Я рыбкой забилась в тугом захвате мускулистых рук.

Это был даже не вопрос, а чистая формальность: я прекрасно видела, что мы целенаправленно гребем к его машине. Внутренний голос, вместо того чтобы оказать моральную поддержку, задумался, можно ли считать «Лексус» новым русским вариантом старого русского сеновала. Пугающую уверенность в положительном ответе внушали как решительность мачо Алехандро, так и габариты его авто: в нем запросто могли поместиться и удобный мексиканский стожок, и пара-тройка рубщиков тростника с зазубренными мачете в придачу.

— Нет, я не хочу! — завибрировав, вскричала я.

А в следующий момент увидела в боковом зеркальце машины свое отражение.

«Вот это картина!» — ахнул мой внутренний голос.

И я без объяснений поняла, что он имеет в виду отнюдь не живописное полотно «Похищение Европы», сюжетно близкое к сложившейся ситуации. Кто не помнит — там Зевс в образе быка мчит украденную им красавицу Европу по морским волнам к невидимому за горизонтом сеновалу.

Так вот, я походила не на прекрасную Европу, а на ужасную Африку: с ног до головы черная, страшная… Да это Алехандро должен был в голос орать: «Нет, нет, я не хочу!»

Я сразу перестала тревожиться относительно программы развлечений на эту ночь, позволила новому знакомому усадить меня в машину и настолько успокоилась, что даже вспомнила об оставленной на произвол судьбы тачке Бронича. Точнее говоря, я вспомнила об оставленной в его тачке своей сумке.

— Я прошу прощения, но у меня к вам большая просьба, — подчеркнуто вежливо сказала я, стараясь суперобразцовым поведением компенсировать недавнюю истерику. — Видите во-он ту машину?

Сформулировать свою просьбу я не успела.

— Ты что, за рулем?! — Александр с ужасом воззрился на меня. — Пьяная?!

— С чего вы взяли, что я пьяная?! — возмутилась я.

— Ты валялась в луже трезвая?! — Ужас в его голосе трансформировался в изумление.

— Я не валялась в луже! Я в нее упала!

— Трезвые не падают!

— Все падают, если на них наезжает мотоцикл!

— На тебя наехал мотоцикл?

Я кивнула с мрачной гордостью: все-таки не каждому удается пережить роль жертвы ДТП. Алехандро оглядел меня с головы до пят, недоверчиво покрутил головой и пробормотал:

— Мотоцикл цикал, цикал, не доцикал и уцикал…

Услышав детскую считалку, я закатила глаза и тоже цикнула:

— Тц! Вы, часом, не в садике работаете?

— В смысле, садовником? Ну, вроде того! Тоже сажаю! — Он хитро улыбнулся, но тут же состроил сочувственную мину: — Так что там с твоей машиной? Сломалась? Или бензин кончился? Небось водительский стаж нулевой?

— Это не моя машина! — быстро раздражаясь, объяснила я. — За рулем был совсем другой человек!

— И этот твой человек позволил девушке валяться в грязи?! — Алехандро продолжал нервировать меня демонстративным удивлением. — Тогда это плохой человек. Это вообще не человек! Он тебя не достоин. Брось его.

Мне-то казалось, что кикиморы наиболее достоин леший, то есть именно не человек. Но Алехандро почему-то решил, что я заслуживаю друга получше, чем болотная нечисть, и места поприятнее, чем грязная лужа, и эта его уверенность меня растрогала. Раньше (когда я была чистой, сухой и обутой на обе ноги) я не понимала всей трагической правды вековечного стона дурнушек: «Полюбите нас черненькими, а беленькими нас каждый полюбит!».

— Я как раз собираюсь его бросить, — кивнула я, не уточнив, что «бросить» в данном случае означает просто «оставить».

В конце концов, Бронич взрослый человек, и я не несу за него никакой ответственности. Я чувствовала, что в данной ситуации моя персональная ответственность должна ограничиться бортиками ванны, в которую мне следует погрузиться как можно скорее. Мне надо домой, а как туда попасть? Машина шефа в его отсутствие никуда не поедет, маршруты общественного транспорта проходят в стороне от этой глухомани, а такси, если и приедет по моему вызову, круто развернется и укатит куда подальше при виде грязной и мокрой кикиморы.

— Простите, вы не могли бы отвезти меня домой? — тщательно выверив соотношение вежливости и легкой небрежности в голосе, светским тоном поинтересовалась я у синьора Алехандро.

Внутренний голос подсказывал, что синьор не откажется. С чего бы ему отказываться? Во-первых, я сижу в его машине, значит, чехол на сиденье уже подмочен и запачкан. Во-вторых, он сам (причем на руках!) принес меня в свою машину!

«Может, этот синьор извращенец — любит кикимор?» — с плохо скрытой надеждой предположил внутренний голос.

И тут же вдохновенно развил эту тему.

«Может, он специально катается по улицам, богатым грязными лужами, в поисках чумазых чудищ женского пола?»

— Домой? — как мне показалось, обрадованно переспросил предполагаемый синьор-извращенец. — С удовольствием! К тебе или ко мне?

— Ко мне, — ответила я, с трудом удержавшись от возмущенного восклицания: «Каков нахал!».

«Нахальный извращенец!» — подсказал внутренний голос, продолжая гнуть свою линию.

— Только, если вас это не затруднит, будьте так любезны, сначала заберите, пожалуйста, из той машины мою сумочку. — Я изменила соотношение «вежливость-небрежность» в пользу первой и добавила легкого холодка. — А потом захлопните, пожалуйста, дверцу автомобиля. Я буду вам чрезвычайно признательна.

— Не стоит благодарности, — слегка озадаченно пробормотал Алехандро.

Улыбка на его физиономии заиграла, как гармошка: то растягивалась во всю ширь, то сужалась до затаенной усмешки. Очевидно, кикимора с царственными манерами смотрелась смешно.

— Сумочка лежит на переднем сиденье, — глядя на откровенно потешающегося мачо исподлобья, сообщила я.

— Я найду, — пообещал он и вылез из машины.

«Так, а теперь быстренько осматриваемся и пытаемся понять, с кем мы имеем дело!» — скомандовал внутренний голос.

Алехандро преодолевал уличные лужи длинными грациозными прыжками — неуклюжие пешеходы из детской песенки могли бы обзавидоваться. Под тонким облегающим джемпером выразительно шевелились лопатки и всякие разные симпатичные мускулы, названия которых я не знаю, но наличие их у мужчин ценю высоко.

«Смотри-ка, ловкий! — одобрительно заметил внутренний голос. — И фигура у него ничего!»

— Ничего особенного, — буркнула я сугубо из вредности. — Видали и получше! Дениска поинтереснее будет!

«Тогда хватит пялиться, глаза поломаешь! — рассердившись при упоминании моего жениха, грубо прикрикнул внутренний голос. — Давай осматривайся!»

Я послушно завертелась на сиденье, оглядываясь по сторонам, но ничего интересного не увидела: интерьер салона богатством и оригинальностью не отличался. Ни тебе автомобильного телевизора, ни стереосистемы, ни даже безделушек под лобовым стеклом.

«Жаль, что нет безделушек, — посетовал внутренний голос. — Они, как правило, показательны».

Это точно! Например, у нашего папули, знатного кулинара-изобретателя, перед глазами раскачивается ароматизатор воздуха в виде румяного яблока с нехарактерным для этого плода ароматом корицы. У сексуального агрессора Зямы в его «Рено» красуется африканский амулет — выточенная из эбенового дерева соблазнительная фигурка эфиопки. А у моего дорогого милицейского эксперта Дениса Кулебякина к ключам от машины прилагается брелок с миниатюрной рулеткой и фонариком.

Смешливый мачо Алехандро свои вкусы не афишировал.

Я скривила шею и посмотрала назад: на сиденье лежала небольшая квадратная сумка из черной кожи — красивая, явно дорогая, с медной блямбой хорошей итальянской марки.

«Однако, наш мачо не бедствует», — оценив качество вещи, заметил внутренний голос.

Впрочем, это было заметно и по одежде Алехандро, и по его машине. Автомобиль, конечно, вполне мог принадлежать кому-нибудь другому, а вот сумка — это все-таки личная вещь.

Лезть в нее я не посмела, зато заглянула в бардачок. Никаких документов там не было, лишь сложенная вчетверо чистенькая махровая салфеточка цвета свежевылупившегося цыпленка, на которой лежала пачка влажных салфеток. Поверхность махрового полотна была неровной. Я осторожно покопалась в полотенечных слоях и обнаружила одинокий наушник от плеера, шариковую ручку и калькулятор.

— CITIZEN СT-700, — прочитала я.

Цифры мне ни о чем не говорили, а вот буквы складывались в хорошо знакомое слово. Калькулятором этой марки я пользовалась в благословенные школьные годы. Счетную машинку привез из какой-то заграничной командировки папуля, и я была весьма признательна ему за этот подарок. Мой CITIZEN был тонким и легким, как диетический хлебец, и это позволяло контрабандой проносить его на контрольные по алгебре под резинкой чулка.

«Раз Алехандро держит под рукой калькулятор — значит, ему часто приходится заниматься подсчетами, — рассудил внутренний голос. — Вряд ли он ученый-математик: они крайне редко ездят на джипах. Возможно, парень торгаш».

— А ручка ему тогда зачем? — возразила я.

Мне всегда казалось, что торговый люд хорошо умеет считать, а вот с письмом совсем не дружит. Несогласным со мной предлагаю пройтись по магазинам и почитать афоризмы на ценниках. К примеру, в прейскуранте овощного павильона, куда ходит за покупками наш папуля, гранат обозначен как «граната», памела как «помело», а ананас и вовсе как «она нас»!

Кроме того, практическая ценность ручки в отсутствие бумаги вплотную приближалась к нулю. То же самое можно было сказать относительно наушника, разлученного с плеером. Я осторожно поворошила салфетку и нашла в складках такую ерундовинку, за изобретение которой родители маленьких мальчиков благословляют производителей игрушек: резиновую нашлепку для игрушечной стрелы. При этом самой стрелы поблизости не наблюдалось.

«Три некомлектные вещи! Что бы это значило? — озадачился мой внутренний голос. — Может, этот тип жуткий растеряха — с одной стороны, и жлоб, не способный по доброй воле расстаться даже с ненужной вещью, — с другой?»

Я задумчиво посмотрела в окно, увидела, что жлоб-растеряха успешно форсирует водные преграды в обратном направлении, спешно закрыла бардачок и притворилась, что сплю.

— Прошу! — Алехандро подплыл к машине, открыл дверь, торжественно вручил мне сумку и скользнул за руль. — Куда изволите?

Я сообщила адрес родного дома с точностью до номера квартиры. Это было глупо, но имело вполне понятное объяснение: мне очень хотелось добраться до своего жилища так, чтобы никто меня не увидел. Право, если бы лифт в подъезде был попросторнее, а пандус в подъезде пошире, я бы прямым текстом попросила водителя подвезти меня на седьмой этаж!

Привести себя в относительный порядок в машине не удалось. Как на грех, у меня не было ни носового платка, ни салфеток: перед походом в театр я выложила из сумочки все лишнее, чтобы вместить полкило мамулиных визиток. Просить салфетки у Алехандро я побоялась: он мог догадаться, что в его отсутствие я шарила в бардачке.

В результате из машины я вылезла еще более страшненькой, чем влезла в нее: грязь на моем теле подсохла, образовав затейливые серо-бурые узоры в модной технике боди-арт.

Мачо ко мне не приставал, в связи с чем первоначальное подозрение в извращенной любви к чумазым кикиморам с него пришлось снять. Прощание наше прошло быстро и было лаконичным:

— Рад был познакомиться! — сказал умеренно галантный мачо.

— Взаимно, — сухо обронила я, пристально оглядывая темный двор в щелку приоткрытой дверцы.

На мое счастье, в этот поздний час все соседи сидели по хаткам. У подъезда никого не было, во дворе царили тьма, тишь и порядок, только на округлом боку художественно подстриженной зеленой изгороди темнело упавшее с какого-то балкона полотенце. Я мимоходом подхватила махровое полотнище и закуталась в него, как в шаль.

— По-моему, глупо ожидать, что эта особа нам поможет! — сопя, как закипающий чайник, сказала Антонина Трофимовна.

Она обессиленно привалилась к подоконнику на площадке между этажами и подергала янтарные бусы на шее, рискуя их порвать.

Корпулентная Антонина Трофимовна Зайченко, будучи солидной дамой, занятой на ответственной работе в наробразе, привыкла перемещаться в пространстве при помощи могучих грузоподъемных устройств — автомобилей, лифтов и эскалаторов. Придать быстрое и целенаправленное движение неподъемному телу Антонины Трофимовны бесконтактным немеханическим способом умел только ее непосредственный начальник по административной линии — руководитель городского отдела народного образования Вадим Вадимович Сидоров. Это его прямое распоряжение стремительно разлучило госпожу Зайченко с деликатесами фуршетного стола и отправило в поход по домам уважаемых членов культурного совета в компании с желчным господином Цапельником из городского союза бесталанных писателей. Посланцы недоброй начальственной воли даже не вкусили толком фуршетных яств, хотя все-таки успели приложиться к благородным напиткам.

— Студенты тоже не подпишут, — держась за бока, с сожалением сказал хилый Цапельник.

Лифт в доме писательницы Кузнецовой не работал, и на седьмой этаж деятели культуры топали на своих двоих.

— Им, я видел, всё это безобразие очень даже понравилось, — с досадой сказал Цапельник, имея в виду несознательных студентов. — А у нас тогда и половины подписей не набирается.

Антонина Трофимовна шумно вздохнула, щурясь, заглянула в документ под названием «Коллективная нота протеста» и сокрушенно покачала головой:

— Не набирается!

— Поэтому Кузнецову нужно дожать! — сказал Цапельник и злобно ощерился.

Он горячо и страстно не любил Варвару Петровну Кузнецову. То есть сначала он ее горячо и страстно любил, но светлое чувство сменилось темным после одного весьма откровенного разговора. В ходе него игриво настроенный Цапельник узнал о себе много нового и неприятного, и Варвара Петровна совершенно разонравилась ему как женщина (подумаешь, цаца какая!). А как более успешного работника пера непризнанный читающей публикой Цапельник ее и до того сильно недолюбливал, поэтому дожать Кузнецову любым способом, вплоть до того самого, который успешно практиковал Отелло, было одним из заветных мечтаний злопамятного и ревнивого Цапельника.

— Но я не дойду до седьмого этажа! — со слезой в голосе пожаловалась одышливая Антонина Трофимовна. — Идите дальше один, я подожду вас здесь.

— Один? — Цапельник смутился.

В ходе того самого незабываемого разговора он узнал, что у цацы Кузнецовой есть суровый муж-полковник, придерживающийся самых строгих взглядов по части морали и нравственности. Можно было ожидать, что в двенадцатом часу ночи этот примерный военизированный семьянин находится у себя дома, а дожимать Варвару Петровну в его присутствии Цапельнику представлялось опасным.

Впрочем, писателя с тонкой душевной организацией пугало и одиночное восхождение по плохо освещенной лестнице. Электрификация подъезда в поздний час осуществлялась по экономичной формуле «две «сороковатки» на шесть этажей». В закоулках лестничных маршей залегла непроглядная тьма. Писателю-реалисту не хотелось думать о том, что в самой тени мог залечь еще кто-нибудь — грабитель, маньяк, уличный пес или бомж, способный внезапно потянуться из темноты к светочу знаний в лице интеллигентного Цапельника за порцией развивающего общения или же за банальным подаянием.

— Послушайте, может, мы сами подпишемся за Кузнецову? — оглядевшись по сторонам и заговорщицки понизив голос, предложил Цапельник. — Это, конечно, не очень хорошо, но мы же для пользы дела! Цель, как говорится, оправдывает средства! А она об этом даже не узнает! Эта Кузнецова — такая асоциальная личность, она даже на заседания союза писателей никогда не ходит! Мы найдем образец и скопируем ее подпись…

— Кстати, у меня есть ее книжка с автографом, — задумчиво сказала Антонина Трофимовна.

— Вы читаете Кузнецову?! — Шокированный Цапельник до предела округлил глаза. — Вы?! Такая умная, трезвая, абсолютно земная женщина — читаете страшные сказки?!

— Да, а что? Иногда читаю, — нервно переступив слоновьими ногами, смущенно призналась абсолютно земная Антонина Трофимовна. — Знаете, все эти страшные сказки здорово отвлекают от суровых будней. И потом, почему вы думаете, что все это совершенный вымысел? Очень многое в нашей жизни пока находится за гранью понимания. Телепатия, ясновидение, дети-индиго…

— Зомби, привидения, упыри, вурдалаки! — всплеснув руками, издевательски продолжил Цапельник.

Темнота ответила ему пугающим эхом. Писатель-реалист беспокойно огляделся и непроизвольно еще понизил голос:

— Скажите еще, что эта ваша Кузнецова пишет свои жуткие байки с натуры — видит, как летают призраки, и слышит, как бегают черти!

— Цок, шлеп… Цок, шлеп… — отчетливо послышалось снизу.

— Какой странный звук, — бледнея, сказала Антонина Трофимовна. — Как будто, я думаю…

— Как будто, вы думаете, что? — насторожился Цапельник.

— Как будто хромой бес копытом цокает! — прошептала впечатлительная дама.

В этот момент на первом этаже погасла лампочка.

— А что у него, вы думаете, со вторым копытом? — болезненно моргнув, трусоватый Цапельник тоже перешел на шепот.

— А второго копыта у него вовсе нет! — Антонина Трофимовна тихо поехала пышным задом по подоконнику, забиваясь в угол. — Он же хромой! У него на второй ноге мя-агкое…

— Цок, шлеп… Цок, шлеп… Щелк! — Вторая (и последняя!) лампочка на третьем этаже тоже погасла.

— Он поднимается! — уже откровенно паникуя, шепнул Цапельник, беспощадно тесня Антонину Трофимовну в ее укромном углу.

— Не иначе к Кузнецовой идет! — беззвучно прошуршала она и неосторожно звякнула пряжкой сумки о мусоропровод.

— Дум-м-м-м! — предательски загудела огромная труба.

— Цок? Цок-цок-цок!

— Слышали? Он проскакал на одной ножке! — догадался Цапельник. — И затаился… Наверное, не хочет, чтобы передовая общественность узнала о порочащих связях Кузнецовой с миром теней!

— Общественность не узнает! — Антонина Трофимовна помотала головой и зачем-то возвысила голос, сделавшийся тоненьким, как у девочки из младшей ясельной группы:

— Мы никому ничего не скажем, только не делайте нам ничего плохого!

Темнота издевательски сопела, нервируя представителей передовой общественности пугающей неизвестностью.

— Господи, помоги нам! — закатив глаза, жалобно попросил идейный писатель бетонную плиту перекрытия.

И, как ни удивительно, ответная реакция Всевышнего последовала безотлагательно: у основания башни послышался стальной лязг, и в шахте подъемника обнадеживающе загудело.

— Скорее, поехали! — Цапельник первым прыгнул в прибывший лифт и потянулся к щиту с кнопками.

Антонина Трофимовна с поразительным проворством юркнула в освещенную кабину и без разбору замолотила по кнопкам пухлым кулаком, едва не сломав писателю указательный палец. Двери лифта сомкнулись послушно, но недостаточно быстро — пассажиры успели заметить и прошмыгнувшую мимо кособокую фигуру долговязого черта с лохматой шерстью на горбу, и грязные следы, оставленные им на сером бетоне лестничной площадки.

Эти следы Зайченко и Цапельник видели не больше секунды, но оба могли бы поклясться, что один отпечаток был большим и овальным, а второй раздвоенным и значительно меньшим по размеру.

Лифт, зараза, опять не работал, и я вынуждена была подниматься по лестнице. На четвертом этаже мне встретились какие-то граждане — пришлось кутаться в полотенце, прыгать в сторону и отсиживаться в ненадежном укрытии за мусоропроводом, пока они не удалились. На пятом меня посетило малодушное желание заглянуть к доброй подруге Трошкиной и поплакаться на свою печальную судьбу, но у Алки было закрыто, и на стук в дверь она не отреагировала. В принципе это могло иметь самое простое объяснение: в двенадцатом часу ночи Алка при отсутствии у нее более интересных занятий вполне могла завалиться на боковую, предварительно заткнув уши заглушками плеера.

В последнее время моя лучшая подруга с нездоровым энтузиазмом налегла на изучение английского языка. Она даже спит в наушниках, потому что хочет без посредников объясняться с семейством, управляющим ее маленькой овечьей фермой в Австралии. Семейство это, правда, переселилось на зеленый континент не столь давно и имеет свежие и крепкие украинские корни. Так что Алке было бы гораздо проще приобщиться к родной речи Тараса Шевченко и Павло Тычины, но малороссийская мова ей почему-то сильно не нравится. Максим Смеловский, папа которого вырос во Львове, как-то в приступе патриотизма похвастал, что украинский язык — второй по напевности после итальянского, но Трошкину и это не проняло.

— Вот и пусть поют на нем! — заявила она. — А мне разговаривать надо!

По-английски она разговаривает пока исключительно с дикторшей, чей приятный голос записан на диске «English для начинающих», что со стороны выглядит довольно странно. Звучащие в наушниках пароли виртуальной учительницы доступны только самой Алке, тогда как ее собственные отзывы слышат все. И далеко не всегда, скажу я вам, эти англоязычные включения в нашу российскую действительность бывают уместны! К примеру, в зоопарке Трошкина, желая удалиться подальше от группы гринписовцев, митингующих в поддержку четвероногих узников, громогласно сообщила мне о своем намерении неправильным выражением: «Aй хав э волк!». А один особенно агрессивный и при этом поразительно необразованный защитник животных буквально понял сказанное ею как угрозу сожрать волка и очень рассердился. Пришлось объяснять, что Трошкина не волкоедка, а полиглотка, что тоже не сильно успокоило скудоумного защитника фауны, ибо он решил, что в отсутствии предпочтительных ей волков моя подружка способна проглотить кого угодно. Помниться, нас чуть не побили.

В общем, я немного пошумела под дверью, но Алка ко мне не вышла, и я потопала к себе, решив, что утро вечера мудренее, и, стало быть, плач Ярославны в чужую жилетку можно отложить на завтра. И слишком поторопилась удалиться — разминулась с подружкой, которая как раз вернулась домой! Уже на подходе к своей лестничной площадке я услышала двумя этажами ниже скрежет причалившего лифта, а затем множественный шум шагов, бряцанье ключей и просительный голос Трошкиной:

— Тихо, милый, тихо!

А потом ее суровый шепот:

— Лапы убери, животное!

Алкин спутник ответил не то зевком, не то завыванием. Разумеется, мне сразу же захотелось узнать, какой такой ночной зверь нагло лапает мою тихоню подружку в режиме повышенной секретности. Я перегнулась через перила, но успела увидеть только край серого полотнища в печальных бурых розочках. Расцветка живо напомнила мне тот ситчик, которым Трошкина после недавнего ремонта обтянула свою мягкую мебель. Это заинтриговало меня еще больше. Мало того что Алка, как школьница, тайно обнимается в темном подъезде с каким-то Тарзаном, так она еще и постельное белье при себе носит!

Личная жизнь Трошкиной явно перестала быть скудной и скучной.

«Надо будет с утра пораньше наведаться к Алке в гости!» — предложил охочий до сенсаций и скандалов внутренний голос.

Согласно кивнув, я свесила голову вниз и еще немного послушала, но Трошкина с ее тайным другом уже вошли в квартиру. Тогда и я направилась домой.

Там тоже было тихо — похоже, все спали. Оберегая покой родных, я бесшумно прокралась сначала в ванную, а потом в постель и только начала задремывать, как явилась мамуля. В длинной, в пол, ночной сорочке из батиста с кружевными рюшами и с горящей свечой в руке она имела уютный вид старого доброго английского привидения. Правда, когда сквозняк задул свечку и в наступивших потемках эфемерный батистовый конус чувствительно соприкоснулся с крепкой дубовой тумбочкой, «призрак» истово зашептал ругательства — и отнюдь не английские.

— Не спится? — спросила я, не сумев скрыть укор, который мамуля предпочла не заметить.

— Тебе тоже? — обрадовалась она и тут же включила свет. — Ты что-то задержалась. Как тебе спектакль?

— Интересный, — болезненно моргая, коротко ответила я.

— Представляешь, толстуха из наробраза после представления пыталась симулировать сердечный приступ! — весело сообщила мамуля. — Но креветки на фуршете она лопала как здоровая!

— А был фуршет? — Я вдруг почувствовала, что голодна.

— Был, но не для всех, — виновато посмотрела она. — Прости, я даже не искала тебя, думала, ты нарочно потерялась за кулисами. Там было так увлекательно, столько интересных мужчин и женщин!

Я не стала сообщать, что особенно увлекательны были интересный мужчина Бронич, умыкнувший меня из театра, и еще более интересный мужчина Алехандро, подобравший меня же на дороге. Любознательная мамуля непременно захотела бы подробностей, а я еще сама не успела осмыслить случившееся.

— Может, попьем чаю с плюшками? — вылезла из постели я.

Каюсь, мне никогда не удается соблюдать священное для многих женщин правило «Никакой еды после шести часов вечера». Не потому, что воля слабая — просто аппетит сильный. К тому же я давно заметила, что после шести любая еда становится значительно вкуснее. Честное слово, глубоко за полночь капустная кочерыжка кажется слаще «Сникерса»!

— Давай, — охотно согласилась мамуля, которая тоже свободна от диетологических предрассудков. — Ставь чайник, я сейчас приду.

И она принялась шарить взглядом по полкам стеллажа, почти полностью закрывающего одну стену моей комнаты и по большей части занятого произведениями самой Баси Кузнецовой.

Переняв у родительницы деликатный стиль старого доброго привидения, я беззвучно просквозила на кухню и потихоньку, стараясь не звякать приборами, сервировала стол к позднему ужину. Помимо заранее оговоренных чая с плюшками, в меню вошли отварное мясо, завалявшееся в глухом закоулке холодильника, и бутылка кумыса. Я вдохновенно сочинила из них что-то вроде окрошки и выхлебала ее еще до того, как подошла мамуля.

Она потирала виски и была задумчива. Я молча (рот был набит) пошевелила бровями, побуждая ее высказаться.

— Дюша, ты не помнишь, когда это я писала про иго? — хмурясь, спросила мамуля.

Это был неожиданный вопрос, и я поперхнулась.

— Я вообще не помню, чтобы как-то серьезно касалась в своем творчестве темы монголо-татарского нашествия, — продолжила мамуля, ассоциативно покосившись на ополовиненную бутылку кумыса.

— Наверное, ты касалась ее именно несерьезно, как беллетрист? — добродушно предположила я. — У кого это было — раскопки могилы Чингисхана, мел судьбы? Не у тебя?

— Как тебе не стыдно, ты путаешь мои произведения с романами конкурентов! — обиделась великая писательница.

Я виновато хлюпнула чаем. Мамуля еще немного подумала и решила:

— Нет-нет, определенно, география моих сюжетов никогда еще не выходила за границы Уральского хребта!

— Значит, теперь ты хочешь шагнуть дальше и открыть для себя новые просторы? — Мне показалось, я уловила, к чему этот разговор об иноземных захватчиках.

Я только не поняла, почему к разработке своих творческих планов мамуля приступила глубокой ночью, в такой неподходящей спецодежде, как ночнушка, и в таком неожиданном месте, как моя собственная комната.

— Что? — Мамуля перестала сверлить недобрым взглядом бутыль с монголо-татарским кефиром и посмотрела на меня. — Ах нет! Мне пока что и старых тем вполне хватает!

Я согласно кивнула. Наша великая Бася Кузнецова работает в жанре мистического ужастика, а там действительно, где ни копни, всюду темы и образы мощные, как своды романского собора, и цельные, как плиты готического склепа. Там, во всех смыслах, копать еще и копать!

— Дело в том…

Мамуля бочком опустилась на табуретку и рассеянно потянулась к чаю.

— Дело в том, что кое-кто пообещал отомстить мне за иго!

— Чего?! — Я снова подавилась. — Кому отомстить? За что? Кто это обещал?

— Я не знаю, — вздохнула мамуля. — Какой-то неуловимый мститель! Он позвонил мне на мобильный и страшным шепотом продекламировал: «Я знаю, ты всему виной! Я отомщу тебе за иго!».

— Хм…

Я посмотрела на озабоченное лицо родительницы и поняла, что ее срочно нужно успокоить. Если от переживаний у мамули приключится бессонница, то завтра она будет сильно не в духе. А наша гениальная писательница умеет передавать свои чувства и настроения родным и близким так же мастерски, как чужим и дальним!

Испортить наступающие выходные мне ничуть не хотелось.

— Строки-то ритмичные! — находчиво заметила я. — Может, какой-то тайный поклонник просто читал тебе свои стихи?

— По-твоему, это похоже на любовную лирику? — Мамуля недоверчиво перекосила брови.

— Почему нет? — Я напрягла свою наследственную поэтическую жилку, спешно додумывая продолжение двустишия. — Вот, например:

Я знаю, ты всему виной!

И отомщу тебе за иго!

Меня пьянишь ты, как вино,

Поэта делая заикой!

— Гм, — мамуля неуверенно улыбнулась. — Неплохо звучит, рифмы точные! Но при чем тут иго?

— Ну, здрасьте! — возмутилась я. — Где твоя логика? По-моему, все очень четко: ты пленила этого любвеобильного самца, оккупировала его сердце — что же это, если не иго?

— Ну, положим. — Мамуля покосилась на свое отражение в полированном боку стального чайника и непроизвольно поморщилась: искривленная поверхность посудины так причудливо исказила ее безупречные черты, что плениться ими мог разве что любвеобильный самец морской свинки. — Но какой мести мне следует ожидать за это непредумышленное эмоциональное иго?

— Не знаю, — честно сказала я. — Тут все зависит от личности обожателя. Может, он хочет утопить тебя в море своей любви?

— Звучит не слишком заманчиво!

Мамуля снова покривилась, без приязни посмотрела на свое косоглазое толстощекое отражение и неодобрительно пробормотала: «Экое свинство», — не уточнив, имеет ли она в виду ситуацию вообще или только отдаленно похожего на нее морского свинтуса в чайнике.

— Давай попросим Дениса выяснить, что за тип тебя донимает, — предложила я.

— Что ты?! — испугалась мамуля. — Ты забыла про мужскую солидарность! Не дай бог, Денис расскажет об этом Боре, и тогда мне придется долго-долго оправдываться, тщетно уверяя твоего ревнивого папочку, что я не проводила и даже не планировала никаких операций по захвату чужих сердец! Было бы лучше…

Тут она с нескрываемой надеждой уставилась на меня:

— Было бы гораздо лучше, если бы личность этого противника ига выяснил кто-нибудь другой! Кажется, у твоего брата в компьютере есть база данных всех городских телефонов, не так ли?

Я кивнула. В личном первенстве коварных соблазнителей наш Зяма мог бы потягаться с Дон Жуаном, но при этом он не чурается использовать в процессе охмурения милых ему дам самые современные инструменты, техники и технологии. Не знаю, каким образом братишка разжился милицейской базой телефонов (подозреваю, тут тоже не обошлось без капитана Кулебякина и хваленой мужской солидарности), но факт есть факт: зная ФИО дамы, Зяма легко и быстро устанавливает с ней телефонный контакт.

— Но и Зяму об этом просить нельзя, он тоже может проболтаться папе, — предупредила мамуля, явно не склонная недооценивать пресловутую мужскую солидарность. — Вот я и подумала… Ты же знаешь, какой пароль у Зямы на компьютере?

— А ты, видимо, знаешь, с какого номера звонил твой террорист? — догадалась я.

— Естественно, он же на мобильный мне звонил, и номер определился! — кивнула мамуля, вручая мне бумажку с цифрами. — Если мы объединим наши знания, я плюс ты…

— Минус Зяма! — напомнила я. — Тайно пошарить в компе можно будет только в его отсутствие. А он, как на грех, сидит дома безвылазно, как Баба-яга Костяная Нога!

— Да, с ногой его очень неудачно получилось, — раздосадованно вздохнула мамуля.

— Ладно, утро вечера мудренее, — успокоила я ее, встав из-за стола и сладко потянувшись. — Не волнуйся, завтра мы что-нибудь придумаем и выкурим Зямку из квартиры.

— Может, Аллочка позовет его в гости? — воодушевилась мамуля.

То, что у Трошкиной с Зямой затяжной пунктирный роман, в нашем семействе ни для кого не секрет.

— М-да, было бы неплохо нейтрализовать эту гадкую мужскую солидарность нашей, женской, — уклончиво сказала я.

В связи с тем что Алка завела себе какого-то нового бойфренда, твердо рассчитывать на ее помощь я бы не стала. Однако огорчать мамулю мне не хотелось, и мы разошлись по комнатам, условившись продолжить тему утром.

3 апреля

Снилось мне жуткое: я увязала в жадно чавкающей грязи, погружалась все глубже, захлебывалась, тонула в болоте и, уже теряя сознание, видела скользящие ко мне огромные черные туши. То ли это были супергигантские пиявки, то ли невиданные в природе болотные киты, но выглядели они крайне неприятно, и как-то сразу чувствовалось, что встреча с ними добром для меня не кончится. Проснулась я с беззвучным криком на устах и густой испариной на лбу. В первый момент я обрадовалась, что жива-здорова, но радость моя быстро испарилась: вспомнив свои вчерашние ночные приключения, я сразу помрачнела. Причем конкретную причину резкого ухудшения настроения я поняла не вдруг.

«Небось туфли жалко?» — подсказал внутренний голос.

Я обдумала этот вопрос и покачала головой. То есть превращение гармоничной обувной пары в противоестественный союз изящной туфельки и бескаблучного лаптя меня, конечно, огорчало, но не слишком. В конце концов, платила за покупку этой обуви не я.

«Значит, тебе просто противно вспоминать о вчерашнем грязевом купании?» — предположил внутренний голос.

— Противно, конечно, но не просто… — замялась я.

«Все ясно! — укоризненно сказал до отвращения проницательный внутренний голос. — Ты переживаешь из-за этого мачо!»

Я виновато вздохнула. Это была истинная правда, мое существование в данный момент омрачали главным образом думы об Алехандро.

«Ты что, влюбилась?!» — ужаснулся внутренний голос.

Я вновь добросовестно помыслила и дала максимально честный ответ:

— Пока нет.

А затем надолго задумалась, анализируя свои чувства и оценивая их перспективы.

Алехандро не показался мне писаным красавцем. Фигура у этого мачо отечественного розлива хорошая, но каланчой он не вымахал. Стоя рядом с парнем на той ноге, которая была обута в туфлю на шпильке, я была чуть выше него. То есть Алехандро примерно одного роста со мной, приблизительно сто семьдесят пять сэмэ — короче, не гигант. А мне до сих пор нравились исключительно высокие мужчины.

В лице этого Саши тоже ничего экстраординарного не было, я не нашла в нем сходства ни с одним из признанных голливудских секс-символов.

«То есть сходства не нашла, а собственно сексуальность уловила, да?» — не удержался от очередной ехидной реплики противный внутренний голос.

— Да не в этом дело! — не вполне искренне возмутилась я. — Он какой-то необычный, этот парень! Не такой, как другие!

«Почему — не такой, как другие? Потому что не приставал к тебе в машине, не провожал с поклонами до порога, не напрашивался на рюмку чая и не вымогал прощальный поцелуй и обещание новых встреч?» — снова съязвил внутренний голос.

Я открыла рот для гневной отповеди и снова его закрыла. Ужасно не хотелось признаваться в этом даже самой себе, но меня действительно здорово задело безразличие, проявленное Алехандро на финальной стадии нашей вчерашней встречи. Главное, какой коварный тип! Сначала нежно гладил мои лодыжки и недвусмысленно давал понять, что я достойна всего самого лучшего, включая заботливого кавалера, а потом прикинулся самаритянином, доброта которого не имеет никакой эротической подоплеки!

«Ах он, мексиканский негодяй!» — насмешливо поддакнул внутренний голос.

Злость на саму себя дала мне толчок для прыжка из кровати. Гневно пнув свалившееся на пол одеяло, я освободила себе дорогу к двери и метнулась в ванную, на ходу подхватив оставленный в кресле халат.

Лучше бы я его надела!

— Ну, вот, она проснулась! — услышав скрип двери, обрадованно воскликнул папуля. — Дюша, иди сюда!

Я отклонилась от прямого курса в ванную, чтобы заскочить на кухню, и в дверном проеме столкнулась с выглянувшим из пищеблока родителем. Увидев, что я в неглиже, он укоризненно зашептал:

— Ты с ума сошла, живо оденься, у нас люди! — и грудью выдавил меня из коридора за угол.

Из этого я сделала печальный вывод: оказывается, все те, в чьем присутствии я без нареканий со стороны отца могу щеголять в пижаме (например, члены семьи, Денис и Трошкина), людьми у нас не считаются! Эта установочка здорово попахивала дискриминацией, и в другое время я не поленилась бы открыть борьбу за права человека, но вовремя уловила еще один замечательный запах и сразу же передумала спорить.

Из кухни тянуло умопомрачительным ароматом фирменного «Кузнецовского» мокачино с ванилью и кокосовым молоком. Его наш папуля готовит огорчительно редко и исключительно в бронзовой турке объемом пятьсот миллилитров. Это дает всего три чашки напитка, так что имело смысл, во-первых, не злить родителя, во-вторых, поторопиться на кухню — иначе вряд ли мне достанется хоть капелька божественного нектара!

Я живо привела себя в приличный вид и явилась к столу в располагающем образе паиньки-студентки. Застиранные голубенькие джинсы и скромная белая футболочка ненавязчиво подчеркивали мою девичью стройность — я ведь не знала, кто там засел на кухне, конкурируя с папиной дочкой за его же мокачино. Вдруг прекрасный принц?

«Или ужасный мачо!» — съязвил несносный внутренний голос.

Я проигнорировала эту провокационную реплику, надела на лицо застенчивую полуулыбку фасона «славная кроха Дюша глазами незнакомых гостей» и пошла на кухню.

Увы, ни принца, ни мачо там не наблюдалось. На кухонном диванчике восседали незнакомые мне граждане, явно связанные близкородственными узами: все черноглазые, темноволосые, с чертами острыми и твердыми, как кинжалы. Их было трое (пересчитав гостей, я с прискорбием поняла, что мокачино мне не обломится): средних лет мужчина, дама бальзаковского возраста и молодая особа, в облике и манерах которой не просматривалось особого благородства. Она единственная из всех с большим удобством расположилась вблизи корзинки с печеньем, растопырив вокруг нее острые локти так, что я заволновалась — достанется ли мне на завтрак хоть что-нибудь?

— Очень, очень вкусное печенье! — перехватив мой встревоженный взгляд, похвалила папулино творение наглая девица.

Голос у нее был громкий, звонкий и, в общем-то, приятный. Он явно достиг ушей моего братца и произвел на записного ловеласа примерно такое же действие, какое оказывает на старую полковую лошадь звук боевой трубы. С той лишь разницей, что инвалидная лошадь не побежит на призыв, стуча костылем, а Зяма прискакал и сунулся на кухню, трепетно раздувая ноздри.

— Кофе уже нет, — сказала я ему, чтобы не распускал слюни.

При виде Великолепного Казимира, которому тросточка и томная бледность сообщили особо трогательный вид раненого бойца, шустрая девица мгновенно перестала сутулиться над вазочкой и засверкала черными очами, как Шехерезада в припадке вдохновения.

— Я сейчас еще сварю, подожди, — пообещал папуля, мягко разворачивая великовозрастного сына и направляя его обратно в глубь квартиры. — А Дюшенька пока тут с гостями поговорит.

— Вы ко мне? — Я обвела слегка удивленным взором колоритную троицу на диване.

— Да, Инна, мы к вам, — подтвердил мужчина.

Лицо у него было суровое, как у библейского пророка.

— Вы не знаете, куда пропала наша девочка? — выскочила с вопросом старшая из его спутниц.

Я вздернула брови и посмотрела на папулю. Ладно бы, про мальчика какого-нибудь у меня спросили: представители мужского пола по моей вине пропадали не раз, врать не буду, бывало такое. Но девочек из дома я не уводила никогда! Девочки — это вообще не по моей части. Я мальчиков люблю. А насчет девочек — это к Зяме.

Я уже открыла рот, чтобы перенаправить розыск некой пропавшей девочки в старшему брату, но папуля догадался, что мой ответ не будет грешить вежливостью, и поспешил объяснить:

— Дюша, это родители и сестра твоей подруги из агентства!

— Маруськи? — Подругой я эту вредоносную дурочку не считала, но в приятельницах числила и потому раздумала хамить. — Ах, простите, вы же называете ее Марой.

— Она Марета Юнусовна, — с большим достоинством сказал суровый библейский отец блудной дочери Маруси.

— Можно Мара, — разрешила кроткая библейская мама.

— Слушайте, какая разница — Марета она, Мара или Маруся?! — не выдержала темпераментная младшая сестрица. — Главное, что она куда-то смылась, никому ничего не сказав! Или сказав?

Тут пламенная Шехерезада свила брови тугим шнурочком и в упор посмотрела на меня.

— Я что-то не пойму, на что вы, милочка, намекаете? — тоже нахмурилась я.

— А на что я, по-вашему, могу намекать?

Мы одновременно, как в парном танце «Камаринская», уставили руки в бока и крепко сцепились взглядами.

— Девочки, девочки! Не надо ссориться! — заволновался миротворец папуля.

А чужой библейский папа просто гортанно гаркнул что-то на чужом языке, и эта его мелкая шехерезадница сразу же сникла.

— Простите, Инна, у нас у всех нервы на пределе, и Дахамиль тоже переживает, — библейская мама начала извиняться, но ее супруг снова рявкнул, и на кухне установилась гнетущая тишина.

Я победно улыбнулась сердитой милочке-Дахамилочке и заполнила образовавшуюся паузу репликой:

— Я не сержусь и готова вас выслушать, — после чего чинно опустилась на стул и изобразила самое вежливое внимание. — Прошу!

Юнус Казбекович не заставил себя уговаривать и поведал тревожную историю с открытым финалом: оказывается, злокозненная дурочка Маруська исчезла без следа! Как ушла на работу утром тридцать первого марта, так до сего момента и не объявилась. Причем забеспокоились ее родственники только вечером, первого апреля, уже после моего звонка.

— Дело в том, что Марета в последнее время не всегда ночевала дома, — сказал Юнус Казбекович, не скрывая откровенного недовольства этим фактом. — Подруга по институту, уезжая в длительную командировку за рубеж, попросила нашу дочь присматривать за своей квартирой, и Марета периодически ночевала там.

— Одна? — брякнула я первое, что пришло в голову.

И по усмешке Маруськиной сестрички поняла, что попала в точку.

— Конечно, одна! — горячо заверил меня суровый, но простодушный библейский папа.

— Но в этой квартире ее нет! — снова вмешалась в разговор Маруськина мама.

Я напряглась и вспомнила, что маму зовут Аминет Юсуфовна.

— Мы спрашивали у соседей, они не видели Марочку уже три дня, — тем временем сказала она.

— Похоже, ты последняя, кто видел ее тридцать первого! — заявила наглая девчонка, некультурно перейдя на «ты».

— Кажется, тем вечером вы с Маретой поссорились? — недобро прищурился ее отец.

— Поссорились? — Я не ожидала такой атаки и немного растерялась. — Да почему я должна была с ней ссориться?

— Вы ведь звонили на следующий день с какими-то претензиями! — напомнила Аминет Юсуфовна. — И даже грозились Марету убить!

И тут я вспомнила:

— Кстати, насчет следующего дня! Ведь ваша доченька поутру была на работе и рассылала по факсу поздравления с дурацким праздником! Собственно, за это я и хотела ее убить… Да вы и сами, кажется, тоже от нее такое послание получили?

Аминет Юсуфовна неуверенно кивнула, и я пошла вразнос:

— Тогда какие вопросы ко мне? Ссорилась я с Маруськой в последний день марта или не ссорилась, какая разница? Первого апреля она была в норме, если только можно считать нормой ее злокозненный идиотизм!

— Простите, Инна, мы просто не знаем, что делать, — неохотно извинился Юнус Казбекович. — Хватаемся за любую ниточку, чтобы найти нашу девочку.

— Простите, а почему вы это делаете сами? И Дюшеньку нашу беспокоите? — не выдержав, встал на защиту своей собственной девочки мой дорогой папуля. — Заявите в милицию, и пусть поисками займутся профессионалы!

— Эти займутся, как же! Да они даже заявление принимать не хотят, пока не пройдет трое суток! — громко фыркнула Даша. — Поганые менты…

Развить тему ей помешал строгий окрик библейского папы. То ли Юнус Казбекович не был склонен к огульной критике работников правоохранительных органов, то ли предпочитал не озвучивать свое мнение на широкую публику. Так или иначе, но семейное трио быстро откланялось и удалилось.

— Кто была эта яркая девица, как ее зовут и сколько ей лет? — поинтересовался Зяма, приковылявший на запах мокачино.

— Мало ей лет, она еще школьница, — ответила я, рассеянно макая в кофе последнюю печенюшку.

— Как жаль! — Наш сердцеед сокрушенно вздохнул и утешился плотным завтраком.

А вот я ожидаемого удовольствия от утренней трапезы не получила. Только ковырнула ложкой приготовленный заботливым папой фруктовый салатик — и не выдержала, потянулась к телефону.

— М-м-м-м? — Разбуженный Денис Кулебякин отозвался на звонок страдальческим мычанием.

— Здорово, корова! — по-свойски приветствовала его я. — А ты все спишь, да?

— Да, уже целых полтора часа, — сонно пробормотал милый, побряцав браслетом наручных часов. — Ох, Инка! Бедный эксперт-криминалист пришел со службы на рассвете, упал, уснул — и тут ты-ы-ы-ы…

Милый эксперт мучительно зевнул.

— Ответь мне на один вопрос по милицейской части и можешь спать дальше, — разрешила я.

— Нет, какая же ты все-таки необыкновенная женщина! — Денис саркастически восхитился и наконец проснулся. — Звонишь любимому ранним утром в субботу с вопросом по криминалистике! А других вопросов у тебя ко мне нет? Не хочешь спросить, что я делаю нынче вечером и какие у меня планы на ближайшую ночь?

— Да знаю я эти твои планы с моим активным участием! — отмахнулась я. — Ладно, не дуйся, я заранее на все согласна! Но сейчас меня гораздо больше другое интересует: скажи, как милиция ищет пропавших людей?

— У-у-у… Тяжелый вопрос, — голос милого сделался скучным. — Тебе в идеале процесс описать или дать реальную картинку?

— Реальную, конечно!

— Тогда так, — мой милый консультант собрался с мыслями и заговорил жестко: — Если очень кратко и без эмоций, то есть две типичные ситуации. Первая: человек просто пропал. Вот как сквозь землю провалился! Причем до этого он ни с кем не ругался, не ссорился, никуда не собирался и в целом вел размеренный и спокойный образ жизни, не располагающий к внезапным фатальным переменам.

— В монастыре он жил, что ли? — не удержалась от колкости я.

— Неважно, где именно, лишь бы не на блатхате, не в наркопритоне и не под забором с алкашами, — капитан Кулебякин основательно вошел в образ лектора и сбить его с курса «левой» репликой мне не удалось. — Короче говоря, этот человек просто тихо жил и так же тихо пропал. Тогда — по линии МВД есть соответствующий приказ — примерно через тридцать дней…

— Через сколько дней?! — Мне показалось, что я ослышалась. — Через тридцать?!

Кулебякин вздохнул:

— Ты же хотела реальную картинку, правда? Вообще-то пропавшего должны начать искать сразу, но в милиции сразу обычно даже заявление принимать не желают… Итак, через тридцать дней заводится розыскное дело на это лицо.

— Если начать поиски через месяц, велика вероятность найти не лицо, а тело! — угрюмо съязвила я.

— Соображаешь, — скупо похвалил меня милый. — Так вот, розыск ведут аппараты угро. Ведут они его так себе. Если родственники пропавшего не прилагают усилий, это розыскное дело так и болтается на учете, пока не истечет срок — а это, если я не ошибаюсь, три года. По истечении данного времени, если пропавший не нашелся сам, на основании документа из милиции родственники в ЗАГСе получают справку о смерти бесследно сгинувшего, делят его имущество и все такое прочее….

— Да к черту имущество и все такое! — Перспектива, наскоро обрисованная циничным ментом, меня устрашила. — Родственники хотят найти человека, и побыстрее!

— Можно и побыстрее, но только при другом раскладе, — согласился Денис. — Рассмотрим ситуацию номер два: человек пропал, но не так неожиданно и бесследно, как в первом случае. Может, поведение его до исчезновения было необычным, тревожным. Может, там, откуда он пропал, остались следы борьбы. Может, у него долги были или какие-то другие неприятности, от которых имело смысл убежать и спрятаться… Короче, тогда после нормальной проверки может быть возбуждено и уголовное дело.

— Уголовное — это лучше, чем розыскное? — Я слушала очень внимательно.

— Если результаты нужны? Конечно, лучше! — уверенно подтвердил Денис. — А еще лучше — два в одном, и это как раз такой случай, ведь розыскное дело тоже ведется.

— Да-да, но как оно ведется, ты уже говорил, — заметила я.

— Вот именно. А по уголовному делу проводятся какие-никакие процессуальные действия. Предпринимаются активные попытки чего-нибудь там раскрыть… Да ты послушай в новостях наших больших начальников-силовиков. У них в ходу отточенные фразы: «Следствие серьезно продвинулось на пути к раскрытию этого преступления», «Проводится комплекс оперативно-следственных мероприятий», «Очевидцами составлен фоторобот предполагаемых преступников»… И всякая такая фигня.

— То есть особого результата в любом случае ожидать не следует? — догадалась я, уловив в голосе милого капитана отчетливо пессимистические нотки.

— Если пропавший стал жертвой преступника, того нашли и доказали вину — гада посадят, это и будет результат. Иначе дело приостановят до истечения сроков давности… Далее смотри пункт первый.

— В общем, наши доблестные органы в этих ситуациях действуют очень плохо, — раздосадованно подытожила я.

Сообразив, что краткий и безрадостный экскурс в практику розыскной работы закончен, капитан Кулебякин игриво напомнил мне, что в некоторых других ситуациях отдельные представители правоохранительных органов действуют очень хорошо и даже замечательно, после чего предложил подтвердить сказанное личным опытом хоть сейчас, хоть вечером, а уж ночью — просто в обязательном порядке.

— У тебя, Кулебякин, один секс на уме! — сердито сказала я.

— Почему — один? У меня на уме много секса! — горячо заспорил милый, но я не стала его слушать и бросила сначала трубку, а потом и ложку.

— Дюшенька, ты почему салатик недоела? — заволновался папуля. — Куда ты спешишь?

— Мне надо в офис съездить, — ответила я уже на бегу.

У меня возникло подозрение, которое имело смысл проверить немедленно.

Поскольку одинокие прогулки никогда меня не прельщали, я хотела увлечь с собой Алку, но дверь ее квартиры вновь была заперта, и на мой стук-звон никто не отозвался.

— Загуляла, девонька! — не без зависти пробормотала я, с сожалением отказавшись от мысли совершить незапланированный субботний набег на родной офис в дружеской компании.

А Трошкина, оказывается, загуляла не так уж далеко: я увидела ее, когда бежала через пустырь на троллейбусную остановку. Алка стояла по колено в ромашках и васильках, отмахиваясь от назойливой пчелы пучком тех же цветочков.

— Ах, вот ты где! — издали радостно крикнула я.

Трошкина вздрогнула, резко обернулась, при виде меня отчего-то побледнела и тонким голосом затравленного зайчика завизжала:

— Стой где стоишь!

— Я не стою, я бегу, — поправила я, не сбавляя темпа.

— Стой где бежишь! — истерично выкрикнула подружка, замахнувшись цветочным веником.

Тон у нее был такой, словно за приказом остановиться могла последовать стрельба на поражение. Несмотря на то что никакого огнестрельного оружия у Алки не имелось, а прямое попадание ромашкового букета не могло нанести мне серьезных увечий, я все-таки остановилась и воззрилась на подружку с удивлением:

— Ты с ума сошла?

— Не подходи! — упрямо повторила Трошкина.

Она раскраснелась так, что кружащие над лугом пчелки приняли ее за пунцовый пион и массово пошли на посадку. Алка яростно, как в бане, нахлестала себя ромашковым веником — насекомых она отгоняла еще более решительно, чем меня! Обиженно жужжа, пчелки разлетелись, а я склонила голову к плечу, рассматривая спятившую подружку с откровенным недоумением.

— Иди куда шла! — непримиримо сказала мне грубиянка.

— Что случилось, Трошкина? С чего это тебя зациклило на простых побудительных предложениях? То стой, то иди? — тщетно стараясь не обижаться, поинтересовалась я.

— Ничего не случилось, давай иди, потом поговорим! — Необычайно невежливая Алка помахала помятым веником, указывая мне направление движения.

— Ну, ладно, — ничего не понимая, я пожала плечами и продолжила свой одинокий путь к троллейбусу.

«Может, Алка пьяная? — предположил внутренний голос. — Или у нее такая дикая реакция на ромашковую пыльцу? Типа, аллергическое слабоумие?»

— Никогда ее такой странной не видела, — пробормотала я и непроизвольно оглянулась.

Алка, успевшая избавиться от куцых ромашек, сидела на корточках и двумя руками тянулась к совсем уж невзрачным сорнякам.

«Сто пудов, она спятила! — воскликнул мой внутренний голос. — Офелия, о нимфа! Сейчас нарвет бурьяна, совьет из него веночек и потопает к речке-вонючке топиться!»

— Эй, Трошкина! — встревоженно позвала я.

Алка обернулась и подскочила как ужаленная, а потом вдруг гаркнула:

— Лежать!

— Теперь уже лежать?! — изумилась я. — Трошкина, кончай командовать, я сама знаю, что мне делать!

«По-моему, это она скомандовала не тебе, — с какой-то странной интонацией подсказал внутренний голос. — Ты присмотрись-ка к кустикам!»

Я послушно пригляделась — сорняки рядом с Алкой волновались, как сливки в миксере. С учетом того что на всем остальном пространстве большого пустыря царил полный штиль, нельзя было не понять: у ног моей подружки кто-то очень активно лежит!

— Ах, вот оно что! — Я все поняла и развеселилась. — Трошкина не одна, как дурочка, ромашки топчет, она пришла с кавалером на травке поваляться!

В этот момент бурьян задрожал особенно сильно. Трошкина снова отчаянно вскричала:

— Лежать! — и сама повалилась в цветочки, как подрубленное под корень деревце.

— Однако темпераментный у нее парень! — заметила я, по бурьянным конвульсиям оценив накал происходящей в зарослях борьбы.

Мешать подружке в такой момент я, конечно, не стала. Крикнула только:

— Удачи, Алка! Я к тебе позже зайду! — и затопала дальше, с легкой тоской размышляя о том, что вот не боятся же некоторые женщины резких перемен на интимном фронте, а моя личная жизнь почему-то закисла в одной стадии, как тот монголо-татарский кумыс…

Если бы эти мысли подслушал капитан Кулебякин, без стрельбы на поражение не обошлось бы. С Дениса сталось бы приковать меня к себе наручниками, доставить в ЗАГС и осуществить добровольно-принудительный акт бракосочетания, что в моем представлении как раз и было бы равнозначно контрольному выстрелу в голову. Я девушка свободолюбивая и пожизненного заключения в браке, боюсь, не переживу. Разве что муж будет достаточно умен и великодушен, чтобы понять: удержать меня силой невозможно.

«Тем не менее грубой мужской силой тебя можно пленить», — заметил внутренний голос, явно намекая на вчерашнее знакомство с мачо.

— Ну, нет, извини! Мужская сила — это хорошо, но для того, чтобы меня пленить, нужны еще ум и чувство юмора, — заспорила я. — Это как минимум!

«А как максимум?»

Это была интересная тема, достойная отдельного исследования. Полный список достоинств, которыми в идеале должен обладать мой Единственный и Неповторимый, я вчерне набросала еще на третьем курсе института — получился свиток в шесть локтей. Оценив его длину, мой верный, но ехидный рыцарь Максим Смеловский, которого я безжалостно ознакомила с результатами тех своих раздумий, сказал, что мой идеальный мужчина — это собирательный образ, воплощение которого возможно только по принципу «сто в одном». И недели две, не меньше, называл меня не иначе как «Мисс Франкенштейн», прозрачно намекая на чудовищность моих матримониальных фантазий. Это было обидно, однако годы подтвердили, что Макс оказался прав: с Единственным у меня до сих пор никак не складывается. Я всерьез опасаюсь, что у нас с Зямой общая генетическая склонность к полигамии, и это вкупе с существующим в нашей стране семейным кодексом определенно обрекает нас на безбрачие.

— О, Инночка! — обрадовался моему появлению старенький вахтер Семен Петрович.

И тут же задал неизменный вопрос, заменяющий полноценное приветствие:

— Когда на свадьбу позовешь?

— Боюсь, в следующей жизни! — вздохнула я, проворно пересчитывая ногами ступеньки.

В конторе окопался Андрюха Сушкин. Компьютер добросовестно и неспешно пересчитывал смонтированный ночью фильм — рекламу фирмы, производящей гелиосистемы, а Эндрю спал в кресле и явно видел во сне что-то гораздо более горячее, чем солнечные батареи. Я хлопнула дверью, зацокала каблуками, и Эндрю, не открывая глаз, томно пробормотал:

— Да-а, детка, да-а!

Он растревоженно завозился, сделал попытку перевернуться на бочок и в результате шумно загремел на пол вместе с креслом. Проснувшись, он зачем-то заглянул под стол и с сожалением изрек:

— О, как я низко пал!

— Ниже некуда — на пол! — согласилась я, одной рукой запуская Маруськин компьютер, а другой включая кофеварку.

Дома нормально позавтракать не удалось, а утренняя прогулка разбудила мой аппетит.

— Андрюха, кофе будешь?

— Инка, это ты? Надеюсь, кофе в постель? — В голосе сексуально озабоченного коллеги послышалась светлая людоедская радость.

Андреас у нас красавчик — у него скуластое лицо, бесстыжие кошачьи глаза и хищная улыбка, от которой трепетные девы холодеют, а искушенные дамы, наоборот, распаляются. Однако на меня Андрюхино обаяние не действует. Во-первых, у меня стойкий иммунитет на дизайнеров всех мастей. Во-вторых, в моем заветном списке деталей, пригодных для сборки идеала по типу «сто в одном», на данный момент нет свободных позиций. Поэтому на дерзкий запрос о возможности комплектации кофе и постели я ответила:

— Много вас желающих, на всех кофе не хватит!

И благоразумно оставила за рамками беседы подвопрос о том, хватит ли на всех желающих места в моей постели. Экран Маруськиного монитора осветился, и я сосредоточилась на вопросе более серьезном и важном, нежели чья-то там сексуальная жизнь. Не исключено, что на вопросе жизни и смерти!

Я пошарила взглядом по «рабочему столу», покликала мышкой и кивнула своим мыслям: ну, так и есть! Эта зараза, Маруся-Марета, отправляла поздравление с Праздником птиц отнюдь не с факсового аппарата, она разослала его по всем телефонам собственной базы данных — на сто шесть номеров, включая свой же домашний! — с помощью специальной компьютерной программы. Начала Маруська это отнюдь не богоугодное дело тридцать первого марта вечером, но не закончила, остановилась на пятьдесят втором номере. То ли устала, то ли одумалась, выключила компьютер и ушла. И еще пятьдесят четыре дубля дебильного текста ушли в народ только на следующий день.

Я уточнила время отправки второй полусотни факсов: так-так, это было уже после того, как я уехала к Лушкиной… А в офисе остались Зойка и Андрюха.

— Эндрю! — позвала я. — Ты когда в последний раз видел нашу Марусю?

— Минут пять назад, — даже не задумавшись, отозвался коллега.

— Она тут была?! — Я сначала удивилась, затем обрадовалась (слава богу, с девчонкой ничего не случилось!), а потом рассердилась (шляется где-то, безответственная идиотка, а добрые люди из-за нее волнуются!).

— Нет, не была, я видел ее во сне, — сказал Эндрю и мечтательно прикрыл глаза. — И хороший, скажу я тебе, это был сон!

— Тьфу ты! — расстроилась я. — Я спрашиваю, когда ты в последний раз видел Марусю наяву? Точнее, я хочу знать, была ли она тут, в офисе, первого апреля?

— Это я тебе совершенно точно могу сказать: не была! — помотал лохматой головой ненадежный свидетель. — Я специально для нее шикарный первоапрельский розыгрыш придумал, и он так и остался нереализованным. До сих пор досадно!

— Досадно — не то слово, — пробормотала я.

Самой мне сделалось очень и очень тревожно.

— А ты-то чего интересуешься нашей прелестной практиканткой? Решила поменять ориентацию? — спросил между тем ехидный Андрюха.

— Ничего я не поменяла! — обиделась я. — Просто беспокоюсь. Маруська куда-то пропала, родные ее ищут, совсем с ног сбились и уже заявление в милицию понесли.

— О! Значит, свершилось! — непонятно резюмировал Эндрю.

— Что — свершилось?

— То, что я предсказывал: красавицу Маруську украли дикие горцы!

Я задумалась. Какой-то разговор об этом действительно у нас в офисе был… Точно, несколько месяцев назад по Центральному телевидению показывали сюжет о том, что дикторша совершенно справедливо назвала махровым пережитком Средневековья: о похищениях девушек с целью женитьбы. Кажется, конец священного для мусульман месяца Рамадан ознаменовался открытием сезона охоты на невест. В Дагестане, например, всего за одну неделю правоохранительные органы зарегистрировали четыре таких случая. Мало того, «махровый пережиток» распространился и за пределы Северного Кавказа — телезрителям рассказали о похищениях невест в Нижнем Новгороде, в Подмосковье и даже в Приморском крае!

С учетом национальности нашей пропавшей практикантки исключать Андрюхину версию было нельзя.

Кроме того, стало ясно, что неверно датировать исчезновение Маруси временем рассылки текста про птичек. Первоапрельские факсы отправляла не она сама: это кто-то из моих коллег в офисе запустил ее компьютер, и тот исправно завершил выполнение приостановленной накануне программы.

«Точно, ведь утром был перебой с электроэнергией из-за Андрюхиного чайника! — проявил сообразительность мой внутренний голос. — Потом монтер все починил, и дотошная Катерина, как обычно, включила все приборы, проверяя, не сгорело ли что-нибудь. Не в первый раз у нас такая петрушка!»

Итак, по всему выходило, что последней пропавшую Маруську видела все-таки я, и было это в последний вечер марта. Я крепко задумалась, прикидывая, какая в связи с этим роль моей личности в данной истории? Внутренний голос, осознав, к чему идет дело, заволновался и поспешил заметить:

«Строго говоря, ты никак не могла быть последней, кто видел Маруську. Не испарилась же она из кабинета, как только ты закрыла дверь! После тебя ее наверняка видели еще какие-то люди. Хотя бы ночной охранник, ведь она непременно должна была пройти мимо него, когда выходила из здания».

— Это идея! Надо спросить охранника! — Я определилась и с целью, и с направлением дальнейшего движения и оживилась.

«Да я не к тому это говорю, чтобы ты бежала пытать ночного сторожа! Я совсем наоборот! Чтобы ты никуда не бегала и никого не допрашивала! — всерьез занервничал внутренний голос. — В том, что Маруся пропала, нет никакой твоей вины, зачем же опять затевать опасные сыщицкие игры?!»

— Затем! — непонятно, но решительно ответила я, уже перебирая ногами ступеньки лестницы.

Внутренний голос еще роптал, но я уже приняла решение и смело сунула голову в полукруглое отверстие в стеклянной перегородке, отделяющей от нахоженной народной тропы закуток нашего сторожевого дедушки.

— Кто дежурил тридцать первого?

Услышав мой вопрос, Семен Петрович почесал плешь, перекосился за столом и надолго уткнулся взглядом в настенный календарь с изображением какого-то дальнего родича щеночка Гапы.

Непосредственно на его лохматом боку помещались клеточки с цифрами, перечеркнутыми косыми красными звездочками, похожими на кривобоких человечков. Это производило странное и даже неприятное впечатление: словно милый песик по примеру военных летчиков, которые выразительными значками отмечали на бортах стальных птиц сбитые самолеты противника, вел какую-то свою недобрую статистику. Я сразу вспомнила французско-бангладешского бульдога, совершившего вражеский налет на нашего Зяму.

— Ну, кто мог дежурить тридцать первого… В принципе Иваныч мог дежурить, — изрек наконец Семен Петрович. — Да и Никифоровна тоже в принципе могла.

— А вы сами в принципе не могли? — спросила я с надеждой.

Мне не терпелось приступить к работе со свидетелем и не хотелось откладывать столь важное дело из-за такой досадной малости, как отсутствие поблизости этого самого свидетеля.

— В принципе мог и я, — согласился Семен Петрович, прекратив буровить пытливым взглядом клетчатый бок победоносной собачки. — Но только в принципе! Потому что на самом деле я тридцать первого не дежурил. Тридцать первого я в баню ходил. В парную!

Дед мечтательно вздохнул и окончательно потерял нить беседы.

— Вот ты, Инночка, ходишь в парную?

— Зачем? Я и так вечно в пене, в мыле — столько хлопот! — пожаловалась я, быстро, но аккуратно (чтобы ненароком не гильотинироваться) вынимая голову из полудырки в стекле.

Поскольку я весьма непоседлива и нипочем не смогла бы повторить Емелин подвиг с многолетним сидением на печи, то эффективнее соображаю на бегу, чем стоя на месте. При этом мне результативнее думается, когда я молчу, а молчу я редко — в основном, когда ем. В результате наилучшим для меня мыслительным режимом является легкая трусца с карамелькой за щекой. Именно поэтому (а вовсе не потому, что я такая сладкоежка!) у меня в сумке всегда полно конфет.

Выйдя из офисного здания, я развернула шоколадный трюфель и положила его в рот, а обертку скомкала и бросила в урну у крыльца, но промахнулась — бумажка спланировала на асфальт и с легким шорохом заскользила по нему наискосок через двор. Будучи девушкой в целом культурной, я порысила следом, чтобы вернуть мусор в урну, но это оказалось не такой простой задачей. При поддержке переменчивого весеннего ветерка конфетный фантик демонстрировал чудеса проворства. Я метров десять пробежала в поясном поклоне по затейливой кривой, но так и не настигла резвую бумажку: она впорхнула под машину и там наконец угомонилась. Укладываться животом на асфальт для того, чтобы достать беглый фантик, я не стала — это было бы чересчур даже для очень культурной девушки, — ограничилась тем, что присела на корточки, с пытливостью доярки, озабоченной надоями, заглянула под автомобильное брюхо и вдруг услышала:

— Снова ищешь ямку, где прилечь?

От неожиданности я покачнулась, не удержала равновесие и позорно села на асфальт. Из открытого окна машины послышался радостный гогот. Я с ненавистью посмотрела на собственное отражение в серебристом боку «Лексуса» и даже за слоем дорожной пыли разглядела проступившую на щеках краску.

— Пардон, мадам! — Дверца авто открылась, и на асфальт ступила мужская нога в испачканном глиной ботинке. — Кажется, вы снова нуждаетесь в моей помощи!

Я в этот момент больше всего нуждалась в гранатомете, выстрелом из которого можно было бы разнести в клочья и дребезги чертов джип вместе с его хозяином, но ничего подобного у меня при себе не было (ибо редкая дамская сумочка способна вместить в себя гранатомет), поэтому пришлось пальнуть в насмешника исключительно глазами. Увы, к этому виду огнестрельного оружия Алехандро оказался нечувствителен.

— Ничего себе не отбила? — Добрый самаритянин одним могучим рывком поднял меня на ноги и слегка закрутил, заинтересованно заглядываясь на ту часть моего организма, которая могла получить травму при экстренной посадке на твердый асфальт. — Нет? Только испачкалась, дай отряхну!

— А ну, руки прочь! — Я завертелась, уводя свою пятую точку от соприкосновения с лапой доброго, но наглого самаритянина. — Знаем мы вас, отряхивателей! Что это ты здесь делаешь, а?

— Да ничего особенного, по делам приехал.

Мачо втянул свои манипуляторы, сделал невинную морду и изобразил полную незаинтересованность моей персоной, но я ему не поверила.

— Знаем мы ваши дела, — буркнула я по инерции, старательно гася разгорающуюся, как весенняя зорька, улыбку.

Внутренний голос уверенно подсказывал, что наша встреча отнюдь не случайна. Сто процентов, Алехандро хотел продолжить знакомство, узнал у бабушек в нашем дворе, где я работаю, и приехал к офису, чтобы меня подкараулить!

— Да ладно, какие там особые дела, в принципе я совершенно свободен, — заюлил хитрец. — А ты куда бежала? Может, тебя подвезти?

И, пока я держала паузу, лелея девичью гордость и набивая себе цену, коварный тип добил меня издевкой:

— На машине-то быстрее получится, чем на четвереньках!

От возмущения я потеряла дар речи. А когда снова его нашла, оказалось, что Алехандро и не подумал дождаться моей гневной отповеди. Он преспокойно уселся за руль и поторапливал меня сигналом клаксона.

— Мексиканский негодяй! — пробормотала я сквозь зубы, раздираемая противоречивыми желаниями.

С одной стороны, ужасно хотелось послать мексиканского негодяя ко всем латиноамериканским чертям, а с другой… Нечасто встречаются мужчины, способные заставить меня онеметь!

— Пам, пам! — мачо поторопил меня с решением.

— Ну, хорошо, мне действительно кое-куда нужно, — я села в машину. — Я должна найти одного человека.

— Вчерашнего?

Поскольку слово «вчерашний» в моем представлении больше соответствовало не первой свежести продукту питания, я не сразу поняла смысл вопроса. Но Алехандро не стал настаивать на ответе и перешел к следующему вопросу:

— Куда изволите?

— В Фестивальный микрорайон, — подумав не больше пары секунд, попросила я. — Знаете, где универмаг?

— Знаю, — кивнул он, поворачивая ключ в замке зажигания. — Я всё знаю!

Многозначительный тон позволял предположить, что обширные знания моего нового знакомого не ограничиваются местной топографией, но я воздержалась от уточняющих вопросов. Мне нужно было напрячься, чтобы извлечь из дырявой, как рыбачья сеть, девичьей памяти адрес Маруськи.

— Микрорайон Фестивальный, универмаг, поворот налево во двор-колодец, а там многоэтажная башня с мозаичной картиной на боку, — вспомнила я.

— Как интересно! — искренне восхитился Алехандро. — А что изображено на этой картине?

На картине был изображен крепкий юноша в синей рубахе с закатанными до локтя рукавами. В мускулистых руках он держал здоровенный молот, опасно занесенный над чем-то или кем-то, скрытым кронами едва зазеленевших деревьев. Рядом синела вывеска филиала «Крайбанка».

— Это кто тут у нас вкладчик Раскольников, убивающий старушку-процентщицу? — заинтересовался Алехандро, оценив общую композицию.

Я смешливо прыснула, а мой внутренний голос с досадой сказал:

«Вот холера! У мачо есть эрудиция и чувство юмора! Плохо дело. Смотри, Дюха, не влюбись!»

— Хорошо, — пообещала я, заметно озадачив этой нелогичной репликой своего спутника.

И, пока он раздумывал, что хорошего в мозаичной достоевщине, я вылезла из машины и зашагала в подъезд.

В гостях у Маруси я никогда не бывала, но как-то провожала ее до двери, помогая донести тяжелые папки с бумагами. Номер квартиры я тогда не запомнила, но обратила внимание на кучу кирпичей, перегородившую лестничную площадку на манер противопехотного сооружения. Маруся объяснила, что ее соседи делают капитальный ремонт. И он до сих пор не закончился — мешки со шпаклевкой помогли мне сориентироваться. Я придавила пальчиком кнопку звонка, и за дверью послышался бодрый мотив горской песни.

— Ас-са! — непроизвольно воскликнула я, борясь с желанием подняться на цыпочки и пройтись по лестничной площадке в выразительном па зажигательной лезгинки.

— Ай-яй! — откликнулась открывшая мне бабушка.

Она была с ног до головы во всем черном и буквально источала мировую скорбь. Я мгновенно прониклась ею, и с моих губ сам собой сорвался вопрос:

— Что случилось?

— Ай-яй! — повторила скорбная бабушка, всплеснув пухлыми ручками. — Горе, горе!

По ее лицу запросто можно было подумать, что речь идет о катастрофе планетарного масштаба.

— Какое горе? — уточнила я, готовясь к худшему.

Старушка сокрушенно покачала головой и разразилась длинной речью на непонятном языке. Он изобиловал шипящими и свистящими согласными, живо напомнившими мне папулину конверсионную скороварку. Есть у нас дома такой фантастический агрегат производства Нижнетагильского завода самоходной гусеничной техники — скороварка «Белочка», явно собранная из неликвидных деталей для танка. Самую твердую свеклу эта победоносная машина превращает в пюре за десять минут, но свист и скрежет при этом стоит такой, что все домашние прячутся в укрытие, а папуля надевает на кухне наушники, как у сигнальщиков на палубе авианосца.

— Гр-пр-хрщщ! — эмоционально шумела горюющая старушка. — Апкщчщ неотложка!

— Неотложка? — Я выловила из неинформативного скрежета человеческое слово и поняла, что готовилась к худшему не напрасно.

— Неотложка! — подтвердила бабушка и развила тему во второй части своего монолога.

Голос у старушки был поразительно громкий и немузыкальный — она запросто могла бы озвучивать тяжелую технику в батальных сценах фильмов о войне. Чужеродные шипящие и свистящие больно царапали мне уши, но я самоотверженно обратилась в слух и вскоре выловила еще два понятных слова: «телефон» и «инфаркт».

«Всё ясно, «Скорая помощь» увезла кого-то с инфарктом!» — сделал логичный вывод мой внутренний голос.

— Но у кого инфаркт-то? — требовательно спросила я шумливую бабушку, вклинившись в микроскопическую паузу между громыханием и лязгом танковых траков.

— Ой, горе! — громче прежнего взвыла старушка, со следующего слова окончательно перейдя на язык танков и бронетранспортеров.

— Надо у соседей спросить! — посоветовал Алехандро.

Он поднялся по лестнице следом за мной и теперь стоял на площадке между этажами, рассматривая бронетанковую старушку с уважительным интересом.

— «Скорая» приезжала, правда? — неприятно удивился интеллигентного вида мужчина, с большим трудом извлеченный нами из недр соседней квартиры. — А к кому? Знаете, я ничего необычного не слышал!

— И это неудивительно, — пробормотал Алехандро, глазами показав мне на бронебабушку, по-прежнему производящую шумы, которые, по всей видимости, были здесь как раз обычными.

Затем он взял меня за локоток и повел вниз по лестнице, а я была так расстроена, что безропотно подчинилась. Уважая мою печаль, мачо помалкивал, зато деловито заговорил мой внутренний голос:

«Можно позвонить на станцию «Скорой помощи», назвать Маруськин адрес и спросить, куда именно увезли пациента с инфарктом!»

Совет показался мне дельным. Поэтому во дворе я первым делом набрала «03» и, косясь на табличку с адресом на углу дома, озвучила вопрос диспетчеру «Скорой».

— Девушка, вы с ума сошли? Мы тут справок не даем! — незамедлительно нахамила мне сиплоголосая особа.

— А диагнозы, значит, ставите! — обиженно буркнула я, выключая мобильник.

— И какой же у тебя диагноз? — заинтересовался Алехандро.

Я посмотрела на его исподлобья.

— Понятно, — вздохнул он и осторожно вынул из моего стиснутого кулака телефон. — Дай-ка сюда… В «Скорую» звонила? Смотри, как надо.

Мачо прилепил трубку к уху, забронзовел лицом и непререкаемым командирским тоном пророкотал:

— День добрый, майор Романов, Западное УВД. С Краснозвездной, двенадцать, гражданина с инфарктом куда госпитализировали?

— Одну секундочку, сейчас… В зиповскую больницу, — услужливо ответил сиплый голос.

— Вот так, — Алехандро вернул мне мобильник и зашагал к машине.

Я остолбенело смотрела ему вслед. Он, видимо, почувствовал мой взгляд и обернулся:

— Так мы едем в больницу или нет?

— Едем! — Я ожила и заторопилась следом.

Уже в машине по дороге в больницу я спросила:

— А ты правда майор Романов из Западного УВД?

— Конечно, нет! — ответил Алехандро, посмотрев на меня с откровенной иронией. — Где ты видела милицейских майоров, раскатывающих на джипах?

— Уфф! — Я не сдержала вздох облегчения.

В принципе я совсем неплохо отношусь к офицерам милиции, но у меня уже имеется один бойфренд в капитанском звании. Куда еще майора?

«А почему нет? Завела бы себе собственную армию! — поддел меня внутренний голос. — Вон у папы римского есть же своя гвардия? Есть! И у Президента нашего есть свой полк».

— А у тебя есть кто-нибудь? — Алехандро ворвался в мои мысли с неожиданным вопросом.

— И роты не наберется, — машинально ответила я с откровенным сожалением.

И осознала, что опорочила свою репутацию, только когда мачо закашлялся, поперхнувшись то ли смехом, то ли возгласом. Это помешало ему продолжить разговор, впрочем, я и не стала бы беседовать на интимные темы с малознакомым мужчиной, да еще таким нахальным! Поглядывая на меня искрящимися глазами, мачо весело похрюкивал, а я обиженно надулась, отвернулась к окошку и за переживаниями даже не заметила, как мы доехали до больницы. Я едва не забыла, зачем мы вообще туда отправились!

— Как зовут твоего инфарктника? — уже вылезая из машины, спросил Алехандро.

Я почесала в затылке. Поскольку я до сих пор не выяснила, кого именно из родственников бронетанковой бабушки умчала неотложка, имени и пола пациента я не знала. Но фамилия Маруськиного семейства была мне известна:

— Жане!

— Как? — удивился «Майор Романов».

— Жане! — повторила я, сделав отчетливое ударение на втором слоге. — Красивая фамилия, правда? Она адыгейская, но очень похожа на французскую.

Тут мне припомнилось, что Маруська наша именно так и представляется интересным ей мужчинам: Жане, Мари Жане. Имя, что и говорить, интригует. К тому же внешне Маруся типичная француженка — худенькая сероглазая брюнетка, ее горский темперамент легко сходит за галльский, и одевается наша красавица с парижским шиком.

«Даже не знаю, приятно ли будет увидеть ее в застиранной больничной пижаме пятидесятого размера», — с сомнением молвил мой внутренний голос.

По пути в приемный покой я подумала и решила, что это зрелище могло бы меня порадовать. Не только потому, что каждой нормальной симпатичной женщине заведомо приятно увидеть другую симпатичную женщину в смехотворном образе огородного пугала Страшилы — просто мне очень хотелось, чтобы пропавшая дурочка Маруська наконец нашлась.

Насколько плохо мы знаем самих себя и как мало понимаем планы мироздания! Когда через несколько минут выяснилось, что Маруся действительно нашлась, это нисколько, ничуточки, ну ни капельки меня не обрадовало.

Маруськина сестра Дахамиль, одной рукой придерживая сползающий с узких плечиков белый халат, нервно курила на лестничной площадке у входа в отделение интенсивной терапии. Дым, который девчонка выдыхала в форточку, сквозняком задувало обратно, и сизое облако над головой курильщицы добавляло объема ее взлохмаченным кудрям.

— Даша! — позвала я.

Она повернула голову на голос, но посмотрела сквозь меня, словно я тоже была прозрачной, как дымное облако.

— Дашенька, у кого инфаркт? — спросила я, подойдя поближе.

— Инфаркт у мамы, — безжизненным голосом ответила девчонка, затушив сигарету прямо о подоконник. — А у папы инсульт.

— Ничего себе! — брякнул Алехандро. — Чего так сразу-то?

А я уже догадалась, что маминым инфарктом и папиным инсультом беды семейства Жане отнюдь не исчерпываются:

— Это из-за Маруси?

— Маретой ее звали! — неожиданно окрысилась на меня Даша. — Маретой, ясно вам?!

Она сцапала болтающиеся бязевые рукава, закрыла ими лицо и глухо завыла. Под пальцами, прижавшими халатные манжеты, задрожали, как выпученные слепые глаза, две желтые костяные пуговицы с обломанными краями. Я не вынесла этого зрелища и тоже всхлипнула.

— Ты-то хоть не реви! — шепотом прикрикнул на меня Алехандро. — А ну, отодвинься!

Он крепко взял меня за талию (причем в этом не было ни грамма чувственности) и переставил в угол, как тумбочку или табурет. В углу просторной площадки до меня с большим комфортом помещался один раскидистый фикус в деревянной кадке. Я обессиленно присела на край дощатой емкости с почвогрунтом и сквозь завесу жестких фикусовых листьев, всхлипывая и кривя губы, уставилась на парочку у окна.

О чем они шепчутся, я не слышала, но видела, что Алехандро одной рукой обнимает Дашу за плечики, а другой размазывает по ее голове дымное облако. И Дашенька не вырывается, не дичится, а прижимается виском к выпуклому бицепсу мачо и что-то ему рассказывает.

«Очень душевненько!» — не выдержав, желчно буркнул внутренний голос.

— Цыц! — сказала я ему, великодушно подавив собственническую ревность (в конце концов, это не мой мачо. То есть пока еще не мой!). — Не будем мешать майору Романову!

Чтобы не мешать «майору», я даже осиротила фикус и тихонечко спустилась на этаж ниже. Там тоже был фикус — поменьше, а кроме него имелся автомат с напитками. Я взяла себе воду с малиновым сиропом и плаксиво хлюпала ею до прихода Алехандро.

— Ну, что, Индия? У меня для тебя две новости, одна плохая, другая тоже не очень, — сообщил он, бесцеремонно отнимая у меня стаканчик. — Фу, что ты пьешь?

Остатки малиновой водички розовым дождиком пролились на редкую крону малолетнего фикуса. Взамен в опустевший стаканчик была налита коричневая жидкость из плоской фляжки:

— Вот это выпей.

— Я не хо… — заупрямилась я и едва не захлебнулась коньяком.

— Хо или не хо, а бу! — наставительно сказал мачо, бестрепетно вытирая мою мокрую физиономию бумажной салфеткой. — Успокоилась?

Успокоилась я главным образом потому, что не привыкла пить крепкое спиртное стаканами и после принудительного приема лечебного коньяка должна была как следует отдышаться.

— Молодец, — похвалил Алехандро, мягко (уже не как предмет мебели) обнимая меня за талию. — Пойдем из этого чертога скорби.

— Какие новости-то? — напомнила я, когда смогла говорить — уже в машине.

— Страшные и ужасные, — буднично ответил мачо. — Эта Марета, она тебе кем была?

Я отметила это выразительное «была» и поняла, что одну очень плохую новость мне уже сообщили.

— Мы вместе работали, — ответила я, мужественно преодолевая порыв разреветься раньше, чем совершенно точно узнаю повод. — А… Что с Марусей?

— Уже ничего, — ответил жестокосердный мачо, заводя мотор. — В морге твоя Маруся. Подробности нужны?

— Пока нет, — я зажмурилась и помотала головой. — Вторая плохая новость какая?

— Вторая-то? — Алехандро заложил крутой поворот направо и заодно подарил мне долгий испытующий взгляд. — Сестричка погибшей винит в ее смерти тебя!

Лифт опять не работал, но на этот раз я не нуждалась в подъемнике: распирающие меня эмоции с успехом могли заменить ракетный двигатель. По лестнице я неслась через две ступеньки и едва не сбила с ног нашу управдомшу Гусеву. Окруженная ароматом наваристого борща, она чинно шествовала сверху вниз с дымящейся кастрюлей в руках и едва не расплескала свое варево, уступая мне дорогу.

— С ума сошла, оглашенная? — недовольно крикнула мне вслед борщеносица. — Ты вообще в курсе, что мы боремся за звание дома образцового содержания? Кто так по лестнице ходит?

— Прощу прощения, — бросила я на бегу, не позволив втянуть себя в дискуссию о том, как именно следует ходить по лестнице жильцам дома образцового содержания.

И так ясно, что в идеале все мы должны делать это степенно, не нарушая безопасности двустороннего движения и не провоцируя ДТП с участием кухонного снаряжения.

— И подружке своей скажи, чтоб не мяла клумбу! А то думает, раз завела себе модного кобеля, так можно топтать наши нарциссы! А мы боремся! — проорала мне вслед уже невидимая управдомша.

— Модного кобеля? — Я слегка сбавила скорость подъема, но не изменила направление движения: я и так бежала к Трошкиной.

Мне хотелось поделиться с доброй подруженькой своими скверными новостями и получить от нее совет и утешение, но после слов управдомши у меня возникло еще одно желание: посмотреть наконец на Алкиного нового бойфренда. До сих пор самым модным из всех ее кобелей был, безусловно, мой единокровный братец, и я с трудом могла вообразить себе мужчину, способного перещеголять Казимира Великолепного по части гламура с кутюром.

Звонком я пренебрегла, стучаться тоже не стала, просто с разбегу ударила в подружкину дверь плечом, ворвалась внутрь и тут же запуталась в каком-то плотном полотнище. Под потолком троекратно крякнуло, и полотнище рухнуло на пол, увлекая за собой и меня.

— Кузнецова! — всплеснула руками прибежавшая из кухни Трошкина.

В одной руке у нее был острый ножик, в другой — большая белая кость, вся в серо-бурой щетине отварного мяса. Пряча аксессуары Бабы-яги за спину, подружка неласково спросила:

— Ты зачем пришла?

— Да так, поваляться! — язвительно ответила я, выпутываясь из одеяла. — Ты же открыла тут секцию любителей художественного валяния или я что-то путаю? Ведь это ты валяешься с новым другом в кашках, ромашках и нарциссах, препятствуя сознательным жильцам в борьбе за звание дома образцового содержания?

— Я с новым другом? — Трошкина покраснела, побледнела, закатила глаза и пожаловалась потолочному светильнику:

— Так я и знала, что ничего не получится!

— А ты расскажи более опытной подруге, что конкретно у тебя не получается, — предложила я, меняя при виде Алкиного глубокого расстройства гнев на милость. — Глядишь, помогу добрым советом!

— Могла бы и помочь, конечно, — Трошкина повернулась и потопала в кухню. — А то я одна всё расхлебываю!

— Что же ты расхлебываешь?

Я тоже вошла на кухню и с интересом осмотрелась. На плите стояла большая кастрюля, над которой мачтой возвышалась полуголая кость, увенчанная лохмами вареного лука, а на столе — глубокая миска с серым бульоном, в которую Трошкина на моих глазах щедро насыпала овсяных хлопьев моментального приготовления, а затем бухнула пачку творога. Я подумала, что расхлебывать такую гадость действительно удовольствие маленькое, и кто-кто, а я помогать Алке в этом не стану!

— Слушай, Трошкина, пойдем ужинать к нам? — предложила я, недовольно потянув носом.

— Я не могу, — ответила Алка, энергично шевеля лопатками: она как раз вбивала в свое гнусное месиво сырые яйца. — Я сейчас не одна.

— О! Так он здесь, твой модный кобель?! — обрадовалась я. — А ну, познакомь нас!

Трошкина притворилась, будто ничего не услышала, но я и не ждала, что она опрометью кинется представлять меня своему новому другу. К сожалению, мы обе хорошо знаем, что из десяти мужчин в среднем семеро в момент знакомства кладут глаз на меня и только трое — на Алку. Правда, со временем эта пропорция кардинально меняется, потому что из семи «моих» мужчин в среднем шесть с половиной оказываются ценителями женской скромности, которой я лично не блещу. Не тот у меня темперамент, чтобы убедительно изображать из себя выпускницу пансиона благородных девиц! А вот Трошкина на моем адски пламенном фоне смотрится кротким ангелом.

Так что я не особенно опасалась, что модный кобель, увидев меня, передумает оставаться в одной валятельной секции с милой Аллочкой. То есть сначала я этого не опасалась, но потом увидела, что дверь комнаты завешена плотным шерстяным одеялом, и призадумалась. Так-так-так, аналогичная мануфактурно-заградительная система имелась и на входной двери, пока я ее собственноручно (вернее, собственнотельно) не обрушила… И что это значит? Для борьбы со сквозняками не сезон — на дворе теплый месяц апрель, и на оригинальные украшения интерьера синие приютские одеяла не тянут: Трошкина сама в свое время стянула их из наркодиспансера, где работала инструктором по лечебной физкультуре. Напрашивалось единственное объяснение, почему страшненькие, все в чернильных штампах, больничные одеяла закрывают дверные проемы: с их помощью Алка хотела усилить звукоизоляцию своей квартиры! А какие звуки она не желала выпускать на простор лестничных маршей? Ха, да понятно, какие!

«То есть этот ее бойфренд реально такой зверь?!» — откровенно обзавидовался внутренний голос.

Я глубоко вздохнула и решительно наступила на горло собственной жадности:

— Трошкина, я тебе обещаю и торжественно клянусь, что не стану уводить у тебя этого кобеля!

— Почему же? Я буду рада, если ты его у меня уведешь! — неожиданно ответила Алка, отдергивая в сторону одеяло и толкая дверь. — Фунтик, Фунтик! Иди знакомиться!

Из комнаты сначала донесся задорный лай, а потом появился и его источник — толстый кривоногий пес, статью и окрасом живо напоминающий маленькую черно-белую корову. Только морда у него была не коровья, и вымени не наблюдалось.

— Это он? Твой модный кобель? Тот самый, с которым ты валялась в ромашках и топтала нарциссы? — Я захохотала и села на одеяло, которое так и осталось валяться на полу в прихожей. — Ой, Алка, а я-то думала, ты нового кавалера завела!

— Мне и со старым проблем хватает! — Трошкина загнала Фунтика в комнату, затолкала туда же меня и плотно закрыла дверь. — Я имею в виду твоего брата. Это из-за него у меня псина!

Сказано это было таким тоном, словно псина была болезнью, которую Алка подцепила непосредственно от Зямы, и звучало это откровенно неприлично. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что все происходящее исполнено высокого благородства и похвальной самоотверженности.

Похожий на мини-корову Фунтик оказался тем самым французско-бангладешским бульдогом, который погрыз Зямины лодыжки! Алка сумела-таки найти его родную конуру на улице Окраинной, однако ей не удалось выяснить, располагает ли Фунтик прививкой от бешенства. Голословным утверждением хозяина собаки, будто животное абсолютно здорово, Трошкина не удовлетворилась. По ее мнению, здоровое животное никак не могло наброситься на мирного прохожего (вот тут она была неправа, потому что мирным прохожим был не кто-нибудь, а Зяма, а его мне и самой иной раз страсть как хочется покусать!). Чтобы удостовериться в том, что у Фунтика в ближайшее время не разовьется водобоязнь и иные признаки бешенства, Алка попросту умыкнула бульдога и посадила его на карантин в собственной квартире. И прятала собаку от всех, потому как ворованное всегда прячут.

— По-моему, пока что особой водобоязни у него нет, — сказала она, закончив свой рассказ и с целью штатной проверки в пятый раз брызнув в придремавшего Фунтика из пульверизатора для опрыскивания горшечных растений.

Пес фыркнул и спрятался от утомившего его тестирования под диван.

— Значит, наш Зяма не сделается более бешеным, чем обычно, и не умрет, — заключила я.

И сразу же вспомнила, зачем сама прибежала к подружке.

— Алка, такая беда приключилась! Ужас! — пожаловалась я. — Ты Марусю помнишь? Черненькую такую девочку из нашего рекламного агентства?

— Это с ней беда? — спросила Трошкина.

— Да! Она умерла!

— Как?!

— Не знаю, как. — Я с сожалением вспомнила, что отказалась узнать у Алехандро подробности. — Но факт остается фактом: Маруся в морге, ее папа в больнице с инсультом, мама там же с инфарктом, а сестра собирается в милицию, чтобы обвинить в смерти Маруси меня!

Изумленная Алка фыркнула, как Фунтик:

— Почему тебя-то?

— Понимаешь, я оказалась последней, кто ее видел, и у меня был повод на нее сердиться, — объяснила я.

Дотошная Трошкина потребовала детального рассказа и, услышав его, решила, что серьезной причины желать Марусе скорой погибели у меня не было. Надавать дурочке моральных и физических оплеух, конечно, не помешало бы, но от таких мер воспитательного воздействия еще никто не умирал.

— Кстати, как именно она умерла? — Алка вернулась к первому вопросу.

— Гм…

Я подошла к окну, отдернула занавеску и посмотрела во двор. Там в тихом углу между поломанной горкой и столом для нещадного забивания «козла» по-прежнему стоял исторически чуждый нашему пролетарскому двору буржуйский «Лексус». Рядом с машиной, утвердив одну ногу на лавочке и пристально оглядывая окна жилой башни поверх приспущенных темных очков, стоял Алехандро. Небрежно-горделивая поза и близость хорошей машины заметно добавляли его фигуре шика.

— Вот он знает! — сказала я, указав Алке на джип и его хозяина.

— Ух ты! — округлила глазки подружка. — А это кто?

— Майор Романов, — ответила я.

«Врушка!» — немедленно укорил внутренний голос.

— Из УВД Западного округа! — упрямо договорила я.

Внутренний голос вякнул что-то вроде: «Как не стыдно!» — и заткнулся. Он не хуже моего понимал, что этой маленькой ложью я наглухо закрываю два больших вопроса: почему какой-то незнакомый тип знает о смерти моей собственной знакомой больше, чем я, и есть ли у этого типа другие (еще живые) близкие знакомые женского пола. Я точно знала, что на майора Романова Алка западать не будет. К милицейским товарищам моя подружка питает недоверие вплоть до отвращения, потому что у нее уже есть печальный опыт несложившегося романа с одним капитаном.

Тем не менее знакомиться с импозантным «майором» Трошкина не отказалась и ради такого случая даже накрасила глаза и губы. Пока она, чертыхаясь, удлиняла и подкручивала ресницы, я помахала Алехандро ручкой, а он в ответ покивал и со значением постучал пальцем по циферблату наручных часов.

— Я ошибаюсь, или это у него швейцарский хронометр? — заинтересовалась Трошкина, высунувшись у меня из подмышки с театральным биноклем. — Похоже, золотой. Похоже, «Тиссо». Слушай, а какое жалованье у милицейского майора?

— Откуда мне знать? — рассердилась я, вспомнив, какое жалованье у милицейского капитана. — Считать чужие деньги неприлично. И вообще, спрячь бинокль! Что человек подумает — ты его первый раз видишь и сразу же рассматриваешь, как букашку под микроскопом!

— Кто еще из нас букашка, — пробормотала Алка, явно впечатленная увиденным, но бинокль все-таки спрятала.

Мы спустились во двор, захватив с собой Фунтика, упакованного в ситцевую наволочку. Трошкина почему-то думала, что в таком виде краденый пес привлекает меньше внимания. Характерный окрас бульдожьего тела накидка в цветочек действительно скрадывала, но приплюснутая черно-белая морда в обрамлении получепца из пасторального ситчика выглядела совершенно незабываемо. Я поняла, почему наша управдомша назвала принаряженного Фунтика модным кобелем. Моднее него в мире животных на данный момент был разве что Чебурашка в костюме официального символа зимней Олимпиады-2014.

— Пусть погуляет немного под милицейским прикрытием, — сказала Трошкина, выпуская своего гламурного бульдога в тени «Лексуса». — Здравствуйте, товарищ майор!

— Здравствуйте… товарищи, — с запинкой ответил Алехандро, проводив удивленным взглядом самоходную наволочку, исчезающую за капотом.

— Это моя подруга Алла, — представила Трошкину я. — А это майор Романов, Александр… Как вас по батюшке?

— Знаете, меня чаще по матушке, — отшутился фальшивый майор. — Александр, можно просто Саша.

Мы присели на лавочку, и умница Трошкина за пару минут мило и непринужденно вытрясла из Просто Саши нужную нам информацию. Я не принимала участия в допросе, только внимательно слушала и наблюдала за мачо, который пересказывал то, что узнал от Даши. Мне показалось, что для человека, который совершенно случайно оказался в курсе чужой трагедии, он излагает материал слишком четко и логично, но внутренний голос запретил делать скоропалительные выводы.

— Тело девушки нашли в овраге за окружной дорогой сегодня утром, — сообщил Алехандро. — Судя по многочисленным травмам, она стала жертвой ДТП. Случилось это не меньше сорока восьми часов назад, и не там, где был найден труп. То есть ее сбили машиной в другом месте, а потом привезли тело за город и выбросили. Тот, кто это сделал, снял, вернее срезал, с трупа всю одежду — очевидно, чтобы затруднить опознание.

— Жуткая история! — поежилась Алка. — Однако я не вижу, какую такую криминальную роль могла сыграть в ней наша Инка. У нее даже машины нет!

Я хотела сказать, что не стала бы никого давить машиной, даже если бы она у меня была, но Трошкина решила, что беседа уже закончена, решительно поднялась с лавочки и пошла аукать своего хиппового бульдога.

— Если я могу чем-нибудь помочь… Ну, не знаю… Мало ли чем! Короче, обращайся без стеснения! — Алехандро вынул из кармана бумажник, а из него — визитную карточку.

— Инка, ты идешь? — позвала меня Алка.

— До свиданья, спасибо за участие, — сказала я душевному мачо и последовала за подружкой, образуя дополнительное прикрытие для костюмированного Фунтика.

В подъезде я резко ускорилась, обогнала Алку и бегом устремилась домой. Чуть не сбив с ног ковыляющего по коридору Зяму, я влетела в свою комнату и бросилась к окну: серебристый джип величественно уплывал за ворота. Повернувшись спиной, я подняла выданную мне визитку и внимательно ее рассмотрела.

«Фастфуд Продакшн ЛТД» — было написано вверху. А ниже: «Александр Вешкин, торговый представитель» и еще номер мобильного телефона. Никаких логотипов, символов и прочих декоративных элементов на карточке не имелось, ее главным и единственным украшением была необыкновенная бумага.

— Зямка, ползи сюда! — позвала я, возвысив голос. — Посмотри и скажи, ты такое видел?

Замка приполз, посмотрел и сказал, что видел и не такое:

— Это немецкая дизайнерская бумага серии «Саванна», данный конкретный образец называется «белый дуб». В наших широтах вещь пока редкая, но я знаю, у кого она уже есть. Ваши конкуренты, рекламное агентство «Икс-пресс», закупили партию «Саванны» для печати каких-то суперважных приглашений, а клиент взял и отказался. И теперь «икспрессники» не знают, куда девать двадцать квадратов эксклюзивной бумаги.

— Похоже, уже знают! — возразила я, потрясая в воздухе визиткой. — Карточки печатают! Зямочка, будь другом, товарищем и братом, узнай в «Икс-прессе», когда напечатали вот эту визитку! Я сама не могу, мне конкуренты слова не скажут!

Брат любезно согласился стать мне также другом и товарищем. Он позвонил оккупантам смежной с нашей рекламной ниши, посюсюкал там с кем-то и доложил мне результат:

— Аккурат вчера сто таких визиточек напечатали! Дорогое удовольствие получилось, на обычной бумаге «под лен» вышло бы втрое дешевле, но клиент новенький, пришел с заказом впервые. Нормальных цен он, видно, не знал, так что заплатил и не вздрогнул.

Я тоже не вздрогнула, хотя полученная информация меня насторожила. Как так, крупный деятель торговли Александр Вешкин не знал цен на визитки? Неужели он никогда прежде их не заказывал? Только вчера стал торговым агентом?

«Или до сих пор визитки для него заказывала какая-нибудь секретарша», — предположил внутренний голос, тем самым сбив прицел моих мыслей далеко в сторону.

Секретарша преуспевающего коммерсанта Вешкина виделась мне ушлой девицей с физическим и моральным обликом надувной красотки из секс-шопа. Я с пристрастием задумалась о том, каковы могут быть ее функции при Алехандро, и очнулась от мрачных мыслей, только когда Зяма, успевший уковылять к себе, постучал в стену, разделяющую наши комнаты, с криком:

— Дюха, уйми свой мобильник или я его утоплю!

Телефон, оставленный мною на подзеркальном столике в прихожей, звучно распевал: «Вставайте, товарищи, все по местам!» Эта строка из бессмертной песни про героический крейсер «Варяг» соответствовала вызову из кабинета шефа и заодно объясняла ситуативно точный порыв Зямы погрузить мой аппарат в бездну вод.

— Да, Михаил Брониславич! — бодрым голосом новобранца гаркнула я в трубку.

— Это не Бронич, это я, Катя! — прорыдала в ответ наша собственная высоконравственная секретарша. — Инка, ты не представляешь, что случилось!

— С Броничем? — Я моментально вспомнила, что бросила шефа одного в дикой местности и забыла потом поинтересоваться его судьбой.

— Нет, с Броничем все нормально, он вчера ночью в Питер улетел по какому-то срочному делу…

«Прямо с того пустыря улетел, что ли? — тихо удивился мой внутренний голос. — А ты еще не принимала всерьез рабочую версию с Карлсоном!»

— Нет, это с Марусей несчастье стряслось! — продолжала рыдать Катерина. — Погибла наша Маруська, под машину попала! Господи, что же делать-то теперь?

— Молиться, — брякнула я первое, что пришло в голову в связи с упоминанием имени Всевышнего. — Хотя, постой, Маруся-то, наверное, не православная была? Адыги — они же мусульмане?

— Вот именно! — особенно шумно всхлипнула Катя. — Надо похоронами заниматься, а некому — родители Марусины оба в больнице, сестра еще мелкая, от нее толку мало, а бабка старая, по-русски не говорит, ни одного слова человеческого от нее не добьешься! Получается, хоронить коллегу придется нам, но Бронича нет, мобильный у него выключен, деньги заперты в сейфе… Инка-а-а, я не знаю, что делать!

— Во-первых, успокоиться, — сгребая в кучку разбегающиеся мысли, посоветовала я и Катьке, и себе. — Положим, деньги на похороны мы найдем — скинемся, а шеф потом вернет нам из кассы. Теперь насчет документов… Это ж надо в милицию идти, справку какую-то получать, а чужому человеку, наверное, ее не дадут… Ты не знаешь, может, у Маруси еще какая-то родня была, кроме мамы, папы, сестры и бронетанковой бабушки?

— Какой-какой бабушки? — невольно заинтересовалась Катерина.

— Неважно. Так есть еще кто-нибудь или нет?

— Слушай, ну, я не знаю… Жених у нее был! — заметно оживилась она. — Правда, Маруська его недавно отшила, но сам-то парень этого не хотел. Как думаешь, жених — это родственник или нет? Может он Марусю похоронить?

Я представила на секундочку (внутренний голос шепотком заблажил: «Чур меня! Чур меня!»), что умерла не Маруся, а я. Стал бы мой жених Денис Кулебякин меня хоронить? Внутренний голос прекратил нашептывать и громко, со всей ответственностью заявил, что в таком печальном случае Денис самым добросовестным образом похоронил бы не только меня, но и всех тех, кто мог иметь какое-то отношение к моей гибели. То есть запросто укомплектовал бы братскую могилу мест на пятьдесят!

— Жених в этой ситуации самое то, что надо! — отогнав видение бледного заплаканного Кулебякина с саперной лопаткой и пулеметом в траурном убранстве, уверенно сказала я. — Давай контакты жениха, будем привлекать его к процессу!

Контакты жениха и само его имя мы устанавливали часа полтора. Катерина позвонила Зойке, Зойка Андрюхе, Андрюха своему приятелю Пете — охраннику с платной автостоянки, и соединенными усилиями мы выяснили, что Марусин жених — высокий плотный брюнет «около тридцати». Зовут его то ли Марат, то ли Мурат. Он курит «Винстон» и ездит на подержанном черном «бумере». Короче, не самый модный кобель. Стало понятно, почему Маруська не торопилась с замужеством — тянула время, дожидаясь принца посолиднее.

Славный охранник Петя нашел номер машины Марата-Мурата на корешке одной из своих квитанций. После этого разыскать Маруськиного жениха было делом отработанной милицейской техники: Денис Кулебякин по моей нижайшей просьбе пробил номер по базе и выдал мне паспортные данные автовладельца.

— Муратов Мурат Русланович, семьдесят шестого года рождения, по паспорту русский, зарегистрирован по адресу: Заречная, десять, квартира пять! — продиктовала я Катерине информацию, полученную от Дениса.

— Ой, Заречная же черт знает где! — заволновалась Катя. — Это за мясокомбинатом, плохой район, я туда одна не поеду! Еще пристанут какие-нибудь маньяки… Давай вместе, а?

— Тогда к нам вдвое больше маньяков пристанет! — рассудила я. — Давай вместе, но не со мной, а с Андрюхой.

— Ты что?! К Андрюхе еще бабы липнуть будут! И педики!

И тут я вспомнила, что у нас — вернее у Трошкиной — есть действенное оружие против сексуально озабоченных приставал всех мастей: французско-бангладешский бульдог Фунтик, ревностный полнозубый борец за мораль и нравственность!

— Не боись, Катерина, маньяков мы разгоним как мух! — пообещала я. — Зови Андрюху, пусть берет машину и заезжайте за мной. Поедем к Мурату Руслановичу.

Это прозвучало как-то зловеще, и внутренний голос не удержался, продолжил фразу незабываемой цитатой:

«Покалякаем о делах наших скорбных!»

— Ой, кто это у нас тут такой хорошенький, с лапками, с хвостиком! — заворковала Катерина при виде Фунтика.

«Дежавю!» — недовольно молвил мой внутренний голос, вспомнив, как Алка сюсюкала над сенбернарчиком Гапой.

Хотя Катька выразилась абсолютно точно: упакованный в очередную холстинку, Фунтик был зримо представлен главным образом именно лапками и хвостиком, но даже по ним нельзя было с уверенностью определить, кто спрятан внутри матерчатого свертка. Черно-белые конечности могли принадлежать кому угодно — хоть собачке, хоть кошечке, хоть табуреточке.

— Это Фунтик, — коротко ответила Трошкина.

— В высшей степени подходящая кличка, — заметил Эндрю, с недоверием посмотрев на шевелящийся тряпичный куль. — А оно… Это, которое внутри, на чехлы мне гадить не будет?

— Это, между прочим, французский бульдог! — отчеканила Трошкина, оскорбившись за своего питомца. — Культурная собака из самого сердца Европы!

— Я, конечно, извиняюсь, если что-то не так сказал, но ведь с первого взгляда не поймешь, из какого оно места Европы! — заметил вредный Андрюха. — А чехлы у меня хорошие, новые, я их только на прошлой неделе купил.

— Я посажу собачку себе на колени, — обиженно сказала Алка, тоже начиная вредничать. — Они у меня не очень новые, я ими уже тридцать лет пользуюсь.

Она повертела Фунтика, выясняя, где у него верх, где низ, и с материнской заботливостью усадила его на коленки.

— Может, мы уже поедем? — не выдержала я. — Такое дело серьезное, а вы тут балаган устраиваете!

— Театр зверей имени Натальи Дуровой! — неодобрительно поддакнул Эндрю, поглядев на живую пирамиду Трошкина — Фунтик в зеркальце заднего вида. — С чехлами все-таки поосторожнее, пожалуйста! У меня сейчас на химчистку денег нет, а еще на похороны сбрасываться придется…

— Да шевелись ты уже! — Катерина тоже потеряла терпение и шлепнула Андрюху по руке.

Это помогло нашему нерасторопному водителю включить заднюю скорость. Машина попятилась, выползла со стоянки, развернулась, и мы поехали в нехороший райончик за мясокомбинатом.

Что в нем особенно нехорошего, я не поняла — район как район, обычные хрущевские пятиэтажки, тенистые дворики со скрипучими качельками и покосившимися турниками. Сочетание ущербных спортивно-развлекательных снарядов обеспечило нам эффектное аудиошоу: слева пищали и скрежетали качельками дети, справа гулко бухала палкой о пыльную перину какая-то энергичная старушка.

— Пойду-ка я побеседую с этой истребительницей перьевых клещей-сапрофитов, — решила я, присмотревшись к ретивой бабушке.

Выколачивая пыль из матраса с энтузиазмом старомонгольского сборщика дани, старушка так цепко поглядывала на нашу колоритную группу, что можно было не сомневаться: в случае чего она не затруднится составить словесный портрет всей честной компании, включая Фунтика. Я рассчитывала на то, что любознательная и внимательная пенсионерка окажется хорошим источником информации: Мурата Руслановича дома не оказалось, дверь нам никто не открыл, а уезжать восвояси, не встретившись с единственным кандидатом на роль главного организатора и распорядителя Марусиных похорон, нам не хотелось. То есть надо было узнать, можно ли поискать и, главное, успешно найти Мурата Руслановича в каком-нибудь другом месте.

— Муратик? Хороший мальчик, вежливый, не пьет, не курит, девок в дом не водит. — По моему запросу бабуля охотно выдала исчерпывающую характеристику субъекта.

Она даже приостановила процесс избиения перины, за что измученный громкими шумами похмельный Андрюха подарил мне признательный полупоклон.

— А где его можно найти, не подскажете? — спросила я.

И тут бабуля неожиданно проявила неприятную бдительность:

— А зачем вам его искать? Муратик наш хороший мальчик!

Она недобро прищурилась на меня, на трио Трошкина — Катя — Эндрю, даже не поленилась отыскать взглядом шуршащего в траве Фунтика. Очевидно, прикидывала, достаточно ли мы хорошие девочки, мальчики и собаки, чтобы сдать нам благонравного Муратика.

— Дело в том, что Мурат Русланович хотел приобрести четвероногого друга, — не моргнув глазом, соврала я. — Вот мы и привезли ему собачку посмотреть.

— Эту? — Бабуля без восторга оглядела Фунтика в милом мануфактурном убранстве.

Судя по выражению ее лица, смотреть было особо не на что.

— Это редкая порода из самого сердца Европы! — сказала я в защиту нашего песика.

— Между прочим, не шавка какая-нибудь, а Гобеленовый Бульдог а-ля франсе! — по собственной инициативе подсказала выдумщица Трошкина, прикрепленная к модному кобелю посредством поводка из широкой атласной ленты.

Наша невинная, в общем-то, ложь неожиданно заставила разговорчивую бабулю резко изменить оценку личностных качеств Мурата Руслановича.

— Ну, идиот! — вскричала старушка, порывисто взмахнув выбивалкой в опасной близости от моего уха. — Собака ему понадобилась! Жену бы лучше завел, бестолочь, а то как лестницу в очередь с соседями мыть, так у него вечно некому, а как двор загаживать, так вот вам, пожалуйста!

Бабка шумно вздохнула, окончательно рассвирепела и пугающе затрясла своей палкой:

— А ну, езжайте отседова с вашим холщовым бульдогом, нам тут своих четвероногих хватает! Вон, дружок Мураткин, Петька Филимонов, опять на карачках ползет! Набрался, скотина, средь бела дня, что за дом проклятущий, одни уроды тут живут!

— Летс гоу, пока целы! — посоветовала недоученная англоманка Трошкина, спешно утаскивая свою хвостатую тряпичную куколку в машину.

— Джаст момент, есть идея! — столь же конспиративно ответила я.

Меня живо заинтересовал четвероногий индивидуум, представленный как приятель Мурата Руслановича Петр Филимонов. Вытирая спину свисающими с веревок простынями, он неторопливо перемещался по бельевой площадке, неловко, но старательно выполняя на асфальте чередование простых физкультурных упражнений «упор-присев» и «упал-отжался».

Я напрямик через травку, слегка помятую Фунтиком, подошла к спортивно-бельевой площадке и остановилась на краю асфальта, терпеливо дожидаясь, пока четвероногий друг Мурата Руслановича подползет ко мне поближе.

— Привет участникам соревнований! — подсказала мне реплику вредина Трошкина, решив, будто я не знаю, как начать разговор.

— Спроси его: «А «Динамо» бежит?» — Эндрю тоже влез с непрошеной помощью.

— И он ответит: «Все бегут!» — добила подачу Катерина.

Я посмотрела на зубоскалов с укоризной и покачала головой:

— Знаете, кто вы? Три медведя! Никакой толковой помощи от вас, одни только медвежьи услуги!

— А чего сразу три медведя? — заспорила Катерина.

Судя по тону, у нее были какие-то свои претензии к косолапым.

— Тогда уж — три танкиста! — сказал Эндрю, похлопав ладонью по броне своего легкового танка.

— Три танкиста и собака! — засмеялась Трошкина, радуясь, что ее четвероногому другу наконец нашлось достойное место в истории.

— Три тнки! Ста! Три веселх дру! Га! Ик! Ипаж! Мшины бъево-ой! — тягучим голосом с неожиданными синкопами запел ползущий по-пластунски Петр Филимонов.

Взбешенная общим весельем, бабуся застучала палкой, как станковый пулемет, а я опять горько пожалела, что у меня с собой нет ничего огнестрельного. Очень хотелось кого-нибудь убить. Можно даже всех. Хотя бы для того, чтобы все замолчали, как убитые!

— Кстати, о друзьях! — стальным голосом пробряцала я, перекрывая пьяное пение. — Петя, где Мурат?

Внушаемый Петя не усомнился в том, что я имею право интересоваться местонахождением его друга, но ответил невежливо:

— Пшел к жо…

— Не выражайтесь, пожалуйста! — звонким голосом возмутилась бывшая пай-девочка Трошкина.

— Он сказал не «в», а «к»! — Чутким ухом филолога я заметила несоответствие предлога ожидаемому существительному. — Значит, это не то, что ты подумала. Петя, еще раз: где Мурат?

— У жо… Ик! — Икота помешала допрашиваемому закончить предложение.

— Ужо ушел? — предположил Андрюха, продемонстрировав шапочное знакомство со старославянским.

— Уж полночь близится, Муратика всё нет! — залихватски переиначила Пушкина Катерина.

«Проклятые медведи!» — злобно проворчал мой внутренний голос.

А внешний сам рявкнул вполне по-медвежьи:

— А ну, молчать всем! То есть всем, кроме Пети. Петя! В последний раз спрашиваю по-хорошему: где Мурат?!

— Да у Жорки он, чего непонятно! — не выдержала бабка. — У Жорки Сальникова, такого же охламона! Его хата на углу Украинской и Белорусской — настоящий притон!

— Этот Жорка тоже алкаш? — брезгливо морщась, спросила Трошкина.

— Хуже! — Рассерженная бабка выбивалкой нарисовала в воздухе крутой крендель. — Он травкой балуется!

Я машинально покосилась на лопухи, помятые резвым Фунтиком. Жизненный опыт подсказывал, что Жорка Сальников балуется с травкой как-то иначе, и это не могло не компрометировать дружественного ему жениха покойной Маруси. Известно же: с кем поведешься, от того и наберешься! Знакомиться с Муратом Руслановичем хотелось все меньше.

— Жориклас! Ныпацан! — помотав башкой, провозгласил Петя на смутно знакомом мне диалекте.

— Вот тут товарищ говорит, что Жорик — классный пацан, — специально для пай-девочек перевел с забулдыжьего на русский многоопытный Андрюха.

— Он ху…

— Не продолжайте! — взвизгнула нежная Трошкина, выразительным жестом отвергая интимные подробности.

— Продолжайте! — сведя брови, велела я.

— Онху! Дожник! — Защитив честь приятеля, алкаш Петя лег на асфальт грудью и, кажется, умер.

— Конечно, художник! — саркастически засмеялась бабуля с выбивалкой. — Бабу голую на воротах своего гаража намалевал — и сразу художник!

— Где голая баба? — встрепенувшись, спросил Андрюха.

— Где ворота? — поинтересовалась Алка.

— Где гараж? — вторила им я.

— Там! — бабуля приблизительно указала направление всего искомого широким взмахом своей многофункциональной палки. — Тьфу, срамота…

Она гневно плюнула в несчастные лопухи и застучала по перине так яростно и часто, словно это был гонг, сзывающий на борьбу со срамотой в различных ее проявлениях всех добрых людей микрорайона.

— Сейчас мы их всех найдем! — уводя машину подальше от поднимающегося, как ядерный гриб, пылевого облака, пообещал взбодрившийся Андрюха. — И художника Жорку, и жениха Мурата…

— И, главное, голую бабу! — сладеньким голоском подсказала ему Катерина.

— Ее — в первую очередь! — не смутился Эндрю и оказался прав.

Похоже, эту нарисованную бабу в лицо (и не только) знало все мужское население микрорайона. На разных этапах пути наш водитель обращался с вопросом: «Эй, земляк, где тут гараж с голой бабой?» к дедушке с молочным бидоном, подростку с пивной жестянкой, мужику с бухтой шланга на плече и к приличного вида дядечке с портфелем — и ни один не затруднился с ответом!

Высматривая обнаженную натуру, мы все, не исключая Гобеленового Бульдога Фунтика, высунулись в окошки, однако двери гаража, на который уверенно указал нам последний «земляк», были совершенно свободны от живописных изображений и плотно закрыты. Рослый чернявый парень как раз запирал тяжелый висячий замок.

— Эй, земеля! — остановив машину, окликнул его разочарованный Андрюха. — Ты Жора? Нам обещали, что мы тут красавицу найдем. И где же ты ее прячешь, Жора?

Массивный ключ со звоном упал на асфальт.

— Какую еще красавицу? — Парень обернулся и встревоженным взглядом пробежался по приветливо оскалившимся лицам и одной собачьей морде.

— По-моему, это не Жора! — сказала физиономистка Трошкина. — По-моему, это Мурат. Вы Мурат?

— Я Мурат, — неохотно признался чернявый.

— Ну, вот, Мурата мы нашли! — умеренно порадовался Андрюха. — Осталось еще найти Жору и бабу…

— Заткнись, идиот! — злобно прошипела Катерина, лягнув любителя живописи в стиле «ню» левым каблуком. — Забыл, зачем мы Мурата искали?!

Вопрос этот легко читался и на лице самого Мурата.

— Кгхм, — кашлянула я, настраиваясь на печальный лад. — Мурат Русланович, мы коллеги Мареты Жане…

— Знали такую? — встрял с вопросом бестактный Эндрю.

Катя снова весьма искусно изобразила шипение рассерженной рогатой гадюки и повторно саданула дурака каблуком.

— Мурат Русланович, вы только не волнуйтесь! — Добрячка Трошкина спешно полезла из машины, чтобы поддержать Марусиного жениха в трудную минуту.

Фунтик, которого она поддерживала, глухо завыл, ибо для него трудная минута уже наступила: впопыхах Алка перевернула бульдога вниз головой и в таком виде воткнула сверток между сиденьями.

— О, не врет народная примета: собака воет к покойнику! — веско сказал Эндрю, тем самым напросившись на третий пинок.

— Дорогой Мурат Русланович! — тщетно пытаясь заглушить жалобные Андрюхины стоны и заунывный собачий вой, торжественно изрекла Катерина. — Поверьте, мы все скорбим! Но в эту трудную минуту…

— У-у-у! — бэк-вокалом поддержал ее Фунтик.

— Мы должны найти в себе силы…

— И, главное, средства! — обеспокоенно вставил Эндрю, вовремя вспомнив, что похороны планируется организовать в складчину.

— Чтобы выдержать это страшное испытание! — рявкнула Катерина, страшно скривившись и судорожно дернув ногой, чтобы в четвертый раз испытать на прочность Андрюхин голеностоп.

Эндрю резко отпрянул, качнул свое кресло, и придавленный Фунтик взвыл на октаву выше. На этой пронзительной ноте Трошкина с глубочайшей душевностью сказала:

— Мы все вам глубоко соболезнуем! Нам тоже мучительно больно!

— Это точно, — подкупающе искренне пробормотал неоднократно битый Андрюха, потирая ногу.

А Фунтик, который соболезновал особенно глубоко, захрипел так пугающе, что игнорировать его неподдельные муки стало просто невозможно.

В четыре руки вытягивая застрявшего под креслом пса, мы с Катькой оборвали ленту поводка, растрепали собачье сари и испачкали новые автомобильные чехлы. Трошкина руководила спасательной операцией снаружи. На пару весьма насыщенных минут мы оставили Марусиного жениха без внимания, а потом я здорово испугалась, услышав Алкин возглас:

— Боже, Мурат! Мы его потеряли!

— Он тоже умер?! — Эндрю двумя руками схватился за сердце.

Полагаю, его ужаснула перспектива скидываться сразу на две похоронные церемонии.

— Типун тебе на язык! — отмахнулась Трошкина. — Он не умер, он убежал!

— Конечно, вели себя как группа умалишенных, вот и напугали человека! — сказала я.

— Ну, уж нет! Этот парень тоже в доле! — Эндрю шустро перебросил ладони на руль и придавил увечной ногой педаль газа. — Врет, не уйдет!

— Вы туда, а я туда! — Алка махнула одной рученькой направо, другой налево и шустро побежала в сторону, противоположную движению нашей машины.

Найти Мурата повезло именно ей. Мурату, впрочем, тоже повезло: думаю, беседа с милой безобидной Трошкиной нанесла ему не столь глубокую моральную травму, какую неизбежно причинило бы общение с нашим передвижным театром людей и зверей имени Натальи Дуровой. Во всяком случае, когда мы по Алкиному звонку подъехали в ближайший скверик, Мурат Русланович уже был в курсе постигшей его утраты, но не выглядел насмерть убитым горем. Он с готовностью согласился взять на себя все ритуальные хлопоты и даже отказался от предложенной нами материальной помощи. Это чрезвычайно расположило в его пользу Андрюху.

— Отличный парень! — заглазно хвалил он нашего нового знакомого на обратном пути. — Зря наша Маруська за него замуж не пошла.

Напоминать идиоту, что наша Маруська пошла гораздо дальше — аж на тот свет, смысла не было. Катерина уже привычно тюкнула Эндрю каблуком, а я стукнула его по загривку, и остаток поездки мы слушали шовинистические мужские разглагольствования на тему тотального женского жестокосердия.

— Всё, довольно! Так дальше не пойдет! — сказала Алла Трошкина, выбросив в мусорное ведро еще не старую сатиновую наволочку.

За два дня это была уже третья постельная принадлежность, которую Трошкина скрепя сердце досрочно списала в утиль. Будучи большой аккуратисткой, она никак не могла допустить, чтобы наволочки продолжали свое существование в штатном режиме после того, как ими нетрадиционно попользовалась собака. Алка всегда весьма взыскательно подходила к выбору тех, с кем готова была делить постель — а ведь до сих пор речь шла исключительно о двуногих кобелях! Иметь общие спальные принадлежности с собакой, да еще находящейся в карантине по подозрению в заболевании бешенством, она категорически не желала! Однако безвременно утраченных наволочек Трошкиной было искренне жаль. Отправив на свалку истории последнее собачье одеяние, она решила, что впредь маскировку Фунтика желательно производить без больших материальных затрат.

Дешево и сердито вопрос можно было раз и навсегда решить с помощью самых обыкновенных чернил. У запасливой Трошкиной еще с благословенных школьных времен сохранилось несколько флаконов. Памятуя о жизнестойкости клякс, посаженных ею в младые годы на белые манжеты и фартучки, Алка была убеждена, что однократное купание в чернилах запросто превратит пятнистого французского бульдога в беспросветно черного. Но как потом вернуть Фунтику его природную расцветку? В случае, если с собаки будет снято всякое подозрение в опасном нездоровье, Трошкина планировала обязательно воссоединить животное с законными хозяевами.

— Значит, надо покрасить тебя не навсегда, а только на время! — сказала она Фунтику, в сто первый раз обрызгав четвероногого страдальца из поливального распылителя.

Залитая в него вода для улучшения общей атмосферы в квартире-псарне была ароматизирована духами. Пес чихнул и спрятался под диван, а Трошкина пошла инспектировать запасы красящих средств разнообразного назначения.

Вслед за школьными чернилами ею был забракован гуталин, значительные запасы коего были сформированы еще при жизни бабушки, черный лак для кладбищенской оградки, приобретенный уже после ее смерти, и водостойкая краска для ресниц, не имевшая к бабушке никакого отношения и купленная Алкой для собственных нужд. С тушью она просто пожадничала, прикинув, сколько дорогущих тюбиков понадобиться для того, чтобы придать стойкий цвет и выразительный объем волосяному покрову целой собаки.

В конце концов, выбор пал на недорогую болгарскую краску для волос «Черный тюльпан».

— Достаточно всего адной таблэтки! — довольным голосом с акцентом героя Папанова из «Бриллиантовой руки» сказала бережливая Алка, переливая содержимое флакона в удобную мисочку.

Намазав болгарскую краску на французского бульдога немецкой щеточкой для обуви, самозваная парикмахерша силой удерживала клиента в своей итальянской ванне до тех пор, пока отечественный будильник «Слава» не отсчитал положенные десять минут. После этого истомленный парикмахерскими ароматами Фунтик принял душ, причем проявил такую радостную готовность к купанию, что вопрос о наличии у него водобоязни можно было закрыть. Меньше, чем свежеокрашенный Фунтик, воды боялись только рыбы.

Увы, результат Алку не слишком порадовал. Бульдог перестал быть черно-белым, но однородного окраса тоже не приобрел: после сушки феном черные пятна на его шкуре сделались фиолетово-бурыми, а белые — сиреневыми.

— М-да-а-а… — почесав вспотевшую макушку, задумчиво изрекла Трошкина. — Был бульдог породы Гобеленовый а-ля Франсе — стал Чернобурый по-болгарски!

Надеяться на то, что в новом имидже супермодный кобель будет менее заметен на местности, не приходилось.

— Просто нужна другая краска! — критично рассмотрев дефилирующего по квартире Чернобурого Бульдога с разных сторон, постановила его изобретательная мучительница.

Другую краску охотно предоставил Зяма, к которому Алка сбегала на экспертную консультацию по вопросу: «Чем бы покрасить мех, чтобы одним цветом, но не навсегда?».

— Одним цветом, но не зимой и летом? — дизайнер-консультант удачно переиначил детскую загадку. — И какой цвет тебе нужен в итоге?

— Лучше всего черный.

— А что за мех?

— Собачий, — коротко ответила Трошкина, не удосужившись объяснить, что этот самый мех и в данный момент произрастает на собаке.

— Понятно, мексиканский тушкан, — хмыкнул Зяма. — Чистить, мыть его планируешь?

— Обязательно, — кивнула Алка, которая еще несколько дней собиралась добросовестно тестировать Фунтика на водобоязнь.

— Тогда придется периодически подкрашивать, — сказал Зяма, открывая тумбочку со своими дизайнерскими запасами. — Но это несложно, краска в аэрозольном баллончике. Берешь его, встряхиваешь, брызгаешь на мех, прочесываешь его гребешком и снова брызгаешь до получения нужного цвета.

На практике все оказалось сложнее. Зямина краткая инструкция с поправкой на яростное нежелание носителя меха принимать участие в процессе очень сильно удлинилась. Алка взяла Фунтика, краску, встряхнула баллончик и брызнула на мех. Догнала убегающего Фунтика, крепко прижала его к полу, встряхнула баллончик, как следует брызнула и покрасила свою руку и еще квадрат линолеума, на котором образовался четкий силуэт распластанной псины. На ней же самой ничего нового не образовалось.

— Вот скотство! — злобно шипела Трошкина, отмывая от стойкой (как просила!) дизайнерской краски сначала руку, а потом пол в прихожей. — Опять убытки!

— Идем на прогулку! — сурово велела она Фунтику, закончив с мытьем и уборкой.

На прогулку Алка взяла не только собаку, но и специальное снаряжение: Зямин аэрозольный баллончик, большой моток лохматого шпагата, резиновые перчатки, черный бязевый халат, старый бабушкин платок, тоже черный, но с красненьким рисуночком по периметру, расческу и респиратор, который в ходе прежних лакокрасочных работ успел покрыться цветными кляксами. Все это добро она сложила в пакет, затолкала Фунтика в холщовую сумку и пошла на пустырь — делать из многострадального французского бульдога мексиканского тушкана.

— Ну, пойдемте же! Пойдемте! — нетерпеливо призывала Антонина Трофимовна Зайченко непопулярного писателя Цапельника, тряхнув бумагой, на которой по-прежнему недоставало автографа великой Баси Кузнецовой. — Нужно покончить с этим делом! Сегодня или никогда!

Антонина Трофимовна предпочла бы покончить с этим делом прямо сейчас, ибо размеренное гудение лифта свидетельствовало, что в данный момент подъемник работает исправно. Однако ее трусоватый спутник переминался на крыльце, не решаясь войти в сумрачный подъезд. Несмотря на то что великим писательским талантом Цапельник не обладал, воображение у него было живое, и оно вполне допускало вероятность новой встречи с каким-нибудь сверхъестественным приятелем неразборчивой в творческих контактах Баси Кузнецовой.

— Ну, ладно, пойдемте, — неохотно сдался Цапельник, с сожалением покидая залитое алым закатным светом крыльцо.

Был тот мирный вечерний час, когда пенсионеры и домохозяйки прилипают к экранам телевизоров, нагулявшиеся дети неохотно готовятся к отбою, а отцы семейств несуетно вкушают вечернее пиво. Благостную тишину время от времени нарушало лишь дикое шипение паяльной лампы, с помощью которой трудолюбивый пенсионер Герасимов из второй квартиры избавлял от многолетних наслоений краски снятую с петель балконную дверь.

Когда впечатлительный Цапельник сделал первый нетвердый шаг в сумрачный колодец подъезда, в дальнем углу двора за гигантским кипарисом послышался испуганный крик Алки Трошкиной. Мир не услышал этого крика — его приглушил респиратор. Но, если бы в это время во дворе находился кто-нибудь, кроме дедушки Герасимова с его дверью, мир увидел бы драматическую сцену собачьего бегства из парикмахерского плена.

Поломав ненадежную систему из бечевок и вбитых в землю колышков, свежеокрашенный Фунтик вырвался на волю и стремглав понесся в дом. Трошкина охнула, выронила полегчавший баллончик и побежала вдогонку за бульдогом, которого теперь нельзя было назвать ни Французским Гобеленовым, ни Болгарским Серобуромалиновым. К черным лоснящимся бокам отлично подошло бы, например, определение «Африканский Антрацитовый».

Как раз на прямой, соединяющей целеустремленного негроидного Фунтика с подъездом, как на грех, устроился пенсионер Герасимов, полностью поглощенный реставрационно-восстановительными работами. Не заметив стремительного приближения Африканского Антрацитового бульдога, он в очередной раз включил огнедышащую паяльную лампу, и пыхнувший из нее язык пламени добросовестно лизнул оказавшуюся на линии огня собачью попу.

Дизайнерская краска, о повышенной горючести которой Зяма Алку даже не предупредил, мгновенно вспыхнула, и бульдожья задница украсилась оранжево-голубой короной, более характерной для воспламененной газовой конфорки. Узревшая это огненное шоу Трошкина испуганно хрюкнула в респиратор и ускорила свой бег до скорости, какой никогда не мог добиться от нее школьный преподаватель физкультуры. Аккуратный тюрбан из бабушкиного платка, накрученный Алкой для защиты волос от краски и ее всепроникающей вони, наполовину размотался, и его острые треугольные концы вздыбились, как рожки.

— Тихо-то как! — делая второй шаг к лифту, задумчиво пробормотал Цапельник, подсознательно ожидающий от умиротворяющей тишины какой-то несказанной подлости.

Интуиция у него была очень даже писательская! В следующий миг в освещенный нежным розовым светом дверной проем ворвалась угольно-черная тень, распространяющая вокруг себя невообразимо гнусное амбре. Его обеспечило сочетание туалетной воды «Душистый ландыш», болгарского тонирующего крема «Черный тюльпан», дизайнерской краски для меха и паленой собачьей шерсти.

— Ай! Кто это?! — мягко роняя себя в ближайший угол, взвизгнула пугливая Антонина Трофимовна.

Черное, как сама ночь, четвероногое существо, освещая общий мрак пылающим филеем и оставляя за собой дымный ракетный след, с воем вознеслось вверх по лестнице. Обалдевший Цапельник успел заметить волочащиеся за адским созданием лохматые хвосты, заканчивающиеся заостренными деревянными колышками. Они были густо испачканы землей и пересчитывали ступеньки с веселым костяным перестуком.

— Это… Это…

Задыхающаяся Антонина Трофимовна не смогла толком сформулировать свой вопрос, но это не имело значения: ее спутник все равно не сумел бы на него ответить. Остановившийся взгляд Цапельника был по-прежнему прикован к двери, в светлом прямоугольнике которой как раз нарисовалась вторая черная фигура. Она была заметно крупнее первой, передвигалась на двух ногах, роняла с черных пальцев темные кляксы и пугающе хрипела. А на макушке у нее торчали рога!

— Мама! — жалко вякнула госпожа Зайченко, бессовестно греша против истины.

Если бы у ее родной мамы было такое гадкое грязное рыло, то к теще на блины супруг Антонины Трофимовны ходил бы в свинарник.

Большое рогатое чудище гигантскими скачками унеслось вслед за маленьким хвостатым.

— Господи! — пробормотал Цапельник.

Он непроизвольно воздел руку для крестного знамения, но в последний момент подкорректировал жест и ограничился тем, что обмахнул лицо, разгоняя дурной запах паленого. Госпожа Зайченко тихо поскуливала в темном углу. Прошло не меньше минуты, наполненной удаляющимися хрипами, стуками, топотом и лязгом, прежде чем в проклятом подъезде зазвучали человеческие голоса.

— Антонина Трофимовна! — хрипло воззвал Цапельник. — Знаете, что я думаю об этой чертовщине?

— Не знаю и знать не хочу! — с трудом отдышавшись, ответила госпожа Зайченко. — Послушайте лучше, что думаю Я!

Она нетвердой поступью жертвы кораблекрушения прошлась по площадке, выбралась на крыльцо и остановилась, прислоняясь к косяку и с умилением глядя на чуждого всяческой чертовщины пенсионера Герасимова, занятого простым и понятным делом.

— Я думаю, что этот спектакль в ТЮЗе вовсе не так уж плох! — сказала Антонина Трофимовна, подрагивающими руками разрывая в клочья бумагу с некомплектным набором подписей.

— Да-да, — охотно согласился Цапельник, носком ботинка спихивая с крыльца неаккуратные бумажные лохмы.

Определенно, скандальный спектакль был не настолько плох, чтобы ради его отмены иметь дело с компанией чертовой Баси Кузнецовой!

Каюсь, скорбь по поводу утраты, постигшей дружный коллектив нашего рекламного агентства, не лишила меня ни аппетита, ни сна. Пополдничав папулиными вчерашними профитролями, я завалилась поспать и давила подушку до позднего вечера.

В девять с минутами позвонил Денис. Он виноватым голосом уведомил меня, что криминогенная обстановка в нашем городе по-прежнему далека от идеальной, в связи с чем милицейское начальство в очередной раз посылает эксперта-криминалиста Кулебякина в ночное.

— Ну, и иди ты! — двусмысленно ответила я.

Ситуация, когда любимый меняет бурную ночь со мной на беспокойную тусовку с опергруппой, давно утратила значение героического подвига и уже не вызывала ничего, кроме раздражения.

«Я же говорю, имеет смысл завести себе еще майора — на смену капитану!» — напомнил о себе беспринципный внутренний голос.

Я вздохнула и посмотрела в окошко, смутно надеясь увидеть во дворе серебристый джип, хозяин которого при обоюдном желании вполне мог заменить моего штатного капитана. Но увидела нечто другое: в сгущающихся сумерках за окном беспокойно маячила бледная круглая рожа, не принадлежащая ни одному из моих знакомых. И тот факт, что маячила она на высоте седьмого этажа, побудил мой внутренний голос вновь вспомнить Карлсона:

«Он улетел, но обещал вернуться! Милый, милый!».

Мне лично эта одутловатая восковая харя сколько-нибудь милой не показалась, но я не побоялась открыть окно, чтобы рассмотреть чудище получше.

Бледная морда оказалась наполненным гелием воздушным шаром. Он смотрелся бы вполне невинно, если бы на нем не были намалеваны неприятно зубастый череп и скрещенные под ним косточки. Сверху, на куполе шарика, было начертано короткое слово: «Умри!». Система образов, на мой взгляд, ясно говорила о том, что податель сего оригинального письма ошибся окном.

— Ма! — крикнула я, затягивая шарик в комнату за длинный хвостик, уходящий к самому основанию дома.

Нижний конец лески что-то держало, но мне не хватило терпения выбрать эту рыбачью снасть полностью, и я просто перерезала нитку.

— Ма, тут для тебя сувенир!

— Где? Какой? — Мамуля (она у нас знатная любительница даров и жертвоприношений) прибежала в мою келью, теряя тапки. — О, как мило! Какая прелесть!

Она старательно накрутила лесочку на пальчик и понесла жутковатый черепно-мозговой шарик в свою комнату, семеня ногами и засматриваясь на парящее под потолком чудо, как маленькая девочка на первомайской демонстрации.

— Да уж, что такое прелесть, каждый понимает по-своему, — резюмировала я.

Сувенир, преподнесенный мамуле каким-то поклонником ее прекрасного и ужасного литературного таланта, вернул меня к мыслям о Марусе и ее похоронах.

— Вроде все наладилось, не беспокойся, — заверила меня Катерина, когда я позвонила узнать, не требуется ли мое участие в организации печального торжества. — От «МБС» будет веночек с ленточками, но это несложно и недорого. С учетом недавнего ВИП-заказа для младшей Лушкиной нам в похоронной конторе дали корпоративный дисконт.

«Можем теперь массово вымирать без ущерба для бюджета конторы!» — съязвил внутренний голос.

— Основные хлопоты Мурат Русланович взял на себя, — продолжала Катька, не услышав моих мыслей. — Он уже съездил в морг, опознал тело и завтра с утра займется оформлением свидетельства о смерти и разными кладбищенскими делами. А потом…

— Минуточку! — Я затормозила разговорившуюся коллегу. — Разве опознания до сих пор не было?

— А кто бы туда пошел? — ответила Катя вопросом на вопрос. — Марусины родители слегли сразу, как только им сообщили, что в овраге найден труп молодой девушки с длинными черными волосами.

— Да мало ли на свете молодых девушек с длинными черными волосами! — вскричала я. — Может, это вовсе и не наша Маруся?!

— Да она это, она, жених ее опознал. — Катя вздохнула и упредила мой вопрос, добавив:

— Не по лицу опознал — оно разбито, а по телу. Но ты же понимаешь, что кто-кто, а бойфренд со стажем знает тело любимой женщины в мельчайших подробностях. Так что никаких сомнений нет, Марусю мы потеряли.

После разговора с Катериной мысли мои, прыгучие, как блошки, перескочили на другую тему — с ключевыми словами «бойфренд» и «тело». Причем тело имелось в виду очень даже живое — мое собственное, а относительно личности бойфренда у нас с внутренним голосом наметилось расхождение во мнениях. Я еще старалась видеть в этой роли одного лишь Дениса Кулебякина, а внутренний голос уже допускал варианты.

Я посмотрела в окно, убедилась, что интересного варианта в виде владельца большого серебристого джипа по-прежнему не видно, и от нечего делать пошла ужинать.

На кухне сидел Зяма. Он поставил перед собой большую миску с ленивыми равиолями и размеренно работал ложкой, глядя не в тарелку, а в книжку. Я взглянула на обложку и хмыкнула. Братец в десятый раз читал «Властелина колец».

— Что новенького в Средиземье? — ехидно спросила я, под шумок залезая в миску с равиолями своей ложкой. — Не открыт ли эльфийский секрет сексуального долгожительства? Не замечено случаев близкородственного скрещивания хоббитов с хомяками?

— Что такое? Некуда податься, некому отдаться? — Зяма показал, что и он не чужд как фамильного ехидства, так и проницательности.

Формулировка была хамской, но точной, поэтому я не треснула братца по макушке его любимым «Пластилином колец», а задумалась над вопросом: не податься ли куда-нибудь, в самом деле? Раз уж с действием по второму глаголу как-то не складывается… Я выспалась и жаждала активных действий.

— Дюша! — позвала мамуля из прихожей. — Куда ты дела мою любимую расческу? Металлическую, с длинным хвостиком?

Я напрягла память. Расческу с мелкими частыми зубьями и длинной, острой, как стилет, рукояткой мамуля всегда носит с собой, но в ее маленькую сумочку для светских выходов этот парикмахерский инструмент не помещается. Когда мы с родительницей ходили в ТЮЗ на шокирующее «Яблоко раздора», маман доверила свою любимую расческу мне, а я сунула ее карман.

— В моем черном плаще! — крикнула я.

— А где плащ? — не унималась мамуля.

— Ой! Плащ! — Я уронила ложку в миску, заляпав брызгами сметаны священную книгу хоббитов и собственного брата (причем вытирать он бросился в первую очередь не себя, а возлюбленного «Властелина»). — Я забыла его в театре!

«Ну, вот, теперь есть куда податься!» — удовлетворенно молвил мой внутренний голос.

Я залпом выпила чай, приготовленный Зямой для себя, успокоила встревоженную мамулю клятвенным обещанием вернуть ее любимую расческу в самом скором времени и побежала собираться.

Трошкина, которой я позвонила между экипировкой и нанесением боевой раскраски, согласилась составить мне компанию. Но, когда я в условленное время поскреблась в ее дверь, подружка крикнула:

— Сейчас, сейчас, одну минуточку, я только памперс надену!

«Что она наденет? — недоверчиво переспросил внутренний голос. — Памперс?! Ты вообще куда ее звала?»

— В театр, — недоуменно пробормотала я.

Я, конечно, упомянула, что мы идем в ТЮЗ, но не ожидала, что Трошкина настолько серьезно подготовится к роли юного зрителя.

«Может, без Алки обойдешься? — заколебался внутренний голос. — Толку-то с такой инфантильной спутницы! Глядишь, еще на ручки проситься станет!»

— Алка, ты где? — Я решительно внедрилась в прихожую.

— Здесь! — крикнула Трошкина из комнаты, дверь в которую по-прежнему утепляло синее приютское одеяло.

— Всем привет, — растерянно сказала я, заглянув в помещение, где отчетливо пахло аптекой. — Алка, что это? У тебя опять новый кобель? Или это подружка для Фунтика?

— Это он и есть, — непонятно ответила Трошкина, пришлепнув липучку памперса, аккуратно напяленного на попу незнакомой мне черной собаки. — Это сам Фунтик, просто я его покрасила. Для конспирации.

— А в памперс ты его для чего одела?

— Чтобы он мазь не стер, — Алка отпустила непривычно брюнетистого бульдога и пошла в ванную. — Погоди, сейчас руки вымою, и мы пойдем. Вот холера эта ихтиоловая мазь, такая липкая, фиг отмоешь!

— Разве ихтиоловая мазь помогает для профилактики бешенства? — Мне очень хотелось понять, что происходит, но никак не удавалось.

— Этого я не знаю, но ихтиоловая мазь совершенно точно помогает при ожогах первой степени! — проорала Алка, перекрикивая шум воды.

Историю получения Фунтиком ожога первой степени на пятой точке я выясняла уже по дороге в ТЮЗ, и к театральной проходной мы с подружкой подошли, продолжая обсуждать варианты лечения волдырей на попе. Эта тема неожиданно органично вплелась в оживленную беседу группы девиц, куривших на крыльце. Зябко переступая на холодном бетоне ногами в тонких чешках, они проводили сравнительный анализ эффективности патентованных и домашних средств для борьбы с целлюлитом и тоже через слово упоминали проблемное мягкое место.

— А я вам говорю, лучше всего перед сном хорошо размятые капустные листья на ягодицы налепить! — авторитетно заявила долговязая дева в короткой маечке и лосинах.

Широкие плечи любительницы капусты укрывал потрепанный гусарский ментик. Она затушила окурок о подоконник и сказала, закрывая дискуссию:

— Разглаживает, как утюгом!

— Ты спятила, Галка, утюгом?! — не дослышав, испугалась голенастая барышня в спортивных штанах и пушкинской крылатке. — Потом вся задница в пузырях будет!

— Да не будет никаких пузырей, если ихтиолкой мазать! — громко сказала Алка, по ошибке приняв чужой голос за мой.

— Что такое ихтиолка? — Заинтересованные девы взяли нас с подружкой в плотное кольцо и увлекли за собой.

Мы не сопротивлялись, так как собиралась попасть в театр, а с парадного подъезда этим вечером никого не пускали: спектаклей нынче не было.

— Ихтиолка — это ихтиоловая мазь, она продается в любой аптеке, стоит сущие копейки, но весьма эффективна, — как всегда, добросовестно ответила на поставленный вопрос бывшая отличница Трошкина.

За ликвидацией фармацевтической безграмотности театрального населения мы незаметно миновали вахтера. За поворотом коридора частично костюмированные девы нырнули в приоткрытую дверь, из-за которой доносились звуки музыки, дружный топот, скрип прогибающихся досок и раздраженный мужской голос:

— И-раз, два! Вера, отстаешь на полтакта! И-раз, два, три, четыре! Животы подобрали, буренки! Носочек тянем! Тянем, я сказал! Стоп!!! Вашу мать!!! — Далее пошло нецензурное.

— Давненько я не бывала в храме культуры, — пробормотала Трошкина, встревоженно озираясь.

— Посторонись! — толкнув ее плечом, угрюмо буркнул мускулистый гражданин в маске рогатого Быка с выпученными и красными, как спелые вишни, глазами.

Место стыка накладной бычьей головы с человеческой шеей закрывало широкое золотое ожерелье, фасон которого театральному костюмеру явно навеяла этническая коллекция украшений «Булгари». Я сама совсем недавно облизывалась на такой массивный ошейник с каменьями в модном каталоге.

— Простите! — вякнула Алка, влипая в стенку.

И, когда гламурный Бык протопал на сцену, шепотом спросила:

— Это кто?

— По-моему, Минотавр, — ответила я. — Похоже, режиссер Тупиковский продолжает разрабатывать героическую тему мифов Древней Греции. А костюмы у них тут эффектные!

— Да-да, надеюсь, нам не встретятся горгона Медуза и Лернейская Гидра, — пробормотала Трошкина, которая очень хорошо знала мифы и очень плохо относилась к пресмыкающимся.

А я на фразе о богато костюмированных персонажах вспомнила о своем дорогом плаще и завертела головой в поисках каких-нибудь указательных табличек. Плащик мой остался в гардеробе, а дорогу туда я смогла бы найти только из парадного фойе.

— Где гардероб, не подскажете? — спросила я пробегающую мимо деву в развевающихся зеленых лохмах.

— Чей? — рассеянно спросила она и, не дождавшись ответа, умчалась на сцену.

— Кто это был? — кивнув на закрывшуюся дверь, спросила любознательная Трошкина.

— Кикимора болотная! — сердито ответила я. — С поправкой на древнегреческий колорит — либо дриада в листьях, либо наяда в водорослях.

Из-за поворота выскочил шустрый юноша с позолоченной лирой. Болезненно звякнув этническим струнным инструментом о дверной косяк, он тоже унесся на сцену. Я даже не успела выговорить вопрос:

— Скажите, где…

— А это, наверное, был Орфей! — сказала Трошкина, по-детски радуясь собственной догадливости. — Ой, а это кто же? Такой костюмчик необычный…

Я повернула голову, увидела грузную пожилую женщину в синем халате с веником под мышкой и тоже обрадовалась:

— А это, Алка, самый нужный нам человек — техничка!

— Девки, не вздумайте тут курить! — сурово сказал Синий Халат, неправильно истолковав наше с Алкой присутствие в коридоре. — С сигаретами идите на крыльцо, а не то я Тупиковскому пожалуюсь, он вас живо даже из статисток разжалует!

— Добрый вечер, не волнуйтесь, мы некурящие! — сказала я строгой техничке. — Нам бы в гардероб пройти. Я там позавчера свой плащ оставила, очень хотелось бы получить его обратно.

— В костюмерную ступайте, — посоветовал Синий Халат, потыкав большим пальцем через плечо. — У нас порядок такой: что забытое через сутки не забирается, то все в костюмерную уходит. Это же театр, тут потребность в одеже постоянная, а бюджет маленький. Потому — всякая вещь на что-нибудь может сгодиться!

— Так что не удивляйся, если увидишь Колдунью Гекубу в моем черном шелковом плаще от Дольче Габбана! — уже на бегу предостерегла я пугливую Трошкину.

Я резвой рысью понеслась по бесконечно длинному коридору мимо вереницы открытых и закрытых дверей. Алка, по-женски сочувствующая мне в утрате дольчегаббановского плащика, старалась не отстать, но не могла побороть природное любопытство и засматривалась в каждую открытую дверь. А потом большими прыжками догоняла меня и взахлеб докладывала:

— Там такие парики, ты не представляешь: косы, как канаты, метра по два, хоть вешайся на них!

— И повешусь, если мне плащ не вернут! — пообещала я, не останавливаясь.

— Там девчонкам косметику принесли, весь стол образцами завален, может, тоже посмотрим? — не унималась Трошкина. — Мне как раз тушь нужна!

— А мне плащ!

Я ускорила шаг, и Алка снова потерялась за кормой, но очень быстро догнала меня со словами:

— Слушай, Инка, я могу ошибаться, но, по-моему, там твой…

— Плащ?! — я затормозила.

— Нет…

— Тогда вперед!

— Но это твой…

И в этот момент я увидела свой плащ. Его держала на распяленных руках седовласая дама с прической и взглядом директрисы женской гимназии. Созерцая мой бедный плащик с недобрым прищуром, она приговаривала:

— Для Бэтмена нашего длинноват будет, гм… Маш, а кто заявлен на роль Предводителя Гоблинов в «Сагах Средиземья»?

— Во, блин, гоблин! — ахнула я.

Мысль о том, что мой чудесный плащик уйдет в секонд-хенд для черных сил Средиземья, вызвала у меня бурный приступ негодования.

— Не-е-ет! — вскричала я, врываясь в кабинет с топотом и протестующим ржанием эльфийской конницы. — Это мой плащ! Отдайте немедленно!

— А чем вы докажете, что он ваш? — благодетельница гоблинов крепко вцепилась в шелковый рукав.

Доказательством послужила мамулина длиннохвостая расческа, благополучно залежавшаяся в кармане плаща. С ее помощью я защитила свое добро от посягательств темных сил и от греха подальше поскорее покинула костюмерную.

— С этой театральной публикой держи ухо востро! — сетовала Трошкина, прикрывая нас с плащом с тыла на случай вражеской вылазки. — Я прямо удивляюсь, какие тут бессовестные люди!

— Какие люди! — эхом повторила я, сбившись с шага при виде очень знакомой фигуры.

Впереди, словно торопясь убежать от нас, быстро и без оглядки шагал самозваный мачо Алехандро!

— Алка, смотри, это не Саша? — спросила я Трошкину, не вполне доверяя собственным глазам.

Мало ли, вдруг интересный парень начал мне мерещиться?

— Майор Романов из Западного УВД? — уточнила подружка. — Он самый! Да я же говорила, что видела его в одном из кабинетов, а ты меня и слушать не стала, все твердила: «Вперед, вперед!»

— Вперед! — повторила я и побежала.

Я не верю в простые совпадения. По моему твердому убеждению, все, что происходит с нами, не случайно. Возможно, это влияние мамули-писательницы, но у меня есть ощущение, что наша жизнь — это огромный, сложный, но стройный сценарий. Все, что ни делается, имеет смысл и цель. И если мужчина появляется в моей жизни в третий раз, значит, это для чего-нибудь нужно.

«Короче, хватит подводить философскую базу под свой амурный интерес! — подстегнул меня внутренний голос. — Нравится тебе парень — хватай его, а там разберешься!»

Увы, настичь отступающего Алехандро мне не удалось. Нас разделяло не более пяти метров, когда в распахнувшуюся дверь со сцены повалила толпа раскрасневшихся девиц в трико и чешках. Мы с Алкой на несколько минут застряли в плотном встречном потоке, а когда выбрались — мачо уже исчез.

— На выход! — скомандовала я, подныривая под ограждение рядом с турникетом.

Со стоянки у служебного хода как раз отчалил автомобиль. В темноте я не смогла разглядеть его как следует, но это совершенно точно был джип.

— Как жаль, что Саша уехал, не подождав нас! Теперь придется вызывать такси! — вздохнула у меня под ухом простодушная Трошкина.

— Ты думаешь, мы догоняли его, чтобы напроситься в попутчицы? — фыркнула я.

— Разве нет? — удивилась Алка. — А зачем тогда?

Ответа для нее у меня не было, зато имелись свои вопросы. Рядом с опускающимся шлагбаумом автостоянки я увидела дедушку в тулупе — типичного сторожа — и направилась прямиком к нему. Верная Трошкина увязалась за мной.

— Добрый вечер, моя фамилия Кузнецова, я из комитета по культуре, — соврала я, показав сторожу одну из мамулиных визиток. — Не подскажете, кто это сейчас на джипе уехал? Случайно не режиссер Тупиковский?

— Да что вы, милочка, какой джип? У Тупиковского «девятка», — басовито хохотнул дед. — Это бизнесмен к нам по рекламным делам приезжал. У наших-то театральных дорогих машин не водится, заработки не те. У директора, правда, «Мазда», да у бухгалтера «Хонда», а прочие на чем попроще катаются. Вот как Борюсик — на скутере!

Тут дедок сделал паузу, чтобы приподнять шлагбаум и выпустить со стоянки упомянутый транспорт. Я терпеливо ждала продолжения, надеясь узнать что-нибудь полезное.

— У нас в основном «Жигули», «Москвичи», мотоциклы и велосипеды, — заключил дед. — Ну, и такси. А приму Любичевскую хахаль на машине с водителем отправляет.

Чужие хахали меня не интересовали. Мы с Алкой вернулись на крылечко, и я достала мобильник, чтобы вызвать такси, а Трошкина подумала вслух:

— Это же был Саша из милиции, правда? А майор милиции не может быть бизнесменом.

Я промолчала. Мое мнение о том, кем может или не может быть Алехандро, менялось в третий раз за сутки.

«Он мексиканский негодяй, торговец и милиционер — три в одном! Синьор интендант-майор!» — хихикнул, как умалишенный, внутренний голос.

— Я думаю, майор Романов дедушку сторожа обманул, — сказала Алка. — Он, типа, работал под прикрытием! Сказал, что приехал по рекламным делам, а сам тут парня допрашивал.

— Какого парня? — машинально спросила я (про парней мне всегда интересно).

— Да этого, который на мопеде уехал! Борюсика! — Трошкина махнула лапкой вслед тарахтящему скутеру. — Я видела: Саша его за воротник взял, приподнял и к стеночке притиснул. А это нетипичный подход к проведению деловой встречи, не так ли?

— Для отечественного бизнеса — почти норма, — автоматически возразила я.

И тут до меня дошел смысл сказанного.

«Выходит, Алехандро вовсе не за тобой в театр увязался! — сделал неутешительный вывод внутренний голос. — У него тут какие-то свои дела были, ради них он и приезжал, а с тобой встречаться как раз не рвался, потому и убежал без оглядки».

Настроение мое сделалось черным, как дольчегаббановский плащ, и домой я вернулась мрачнее тучи.

— Вот твоя расческа! — сердито сказала я мамуле, которая с неведомой целью выгуливала по коридору свой воздушный шар с пиратской эмблемой.

— О, как раз кстати! — вскричала она, принимая парикмахерский стилет. — Спасибо, Дюшенька!

— Не за что, — мрачно ответила я, без промедления удаляясь к себе.

Ближайшие тридцать минут я собиралась посвятить рыданиям в подушку и размышлениям на тему: «Почему я нынче такая несчастная и кого за это нужно казнить». Непосредственно к казни я планировала приступить уже на тридцать первой минуте.

Я рухнула на диван, страстно обняла подушку и приготовилась издать первое тоскливое «О-о-о!», но тут на кухне за стеной что-то с грохотом упало, и послышался мучительный нечеловеческий стон.

Я непредумышленно упала с дивана в эффектном спецназовском кувырке, вскочила, споткнулась о подушку, вылетела из комнаты в крутом пике, зацепила плечом вешалку в прихожей, но все-таки опередила на пути в пищеблок хромоногого Зяму. Он прискакал следом за мной, распинав по углам свалившиеся с вешалки одежки. За закрытой дверью ванной загремели падающие флаконы, и в коридор выскочил папуля. Одна щека у него была розовая, а другая белая, вся в мыле.

— Что-о случилось? — трубным голосом проорала бабуля, внеся посильный вклад в общий переполох.

На кухне уже не стонала, а хрипела мамуля. Глаза у нее были огромные, в пол-лица, а вторую половину физиономии закрывала густая светло-голубая пена. С мамули запросто можно было писать портрет младого Синего Бороды! Я онемела, Зяма обалдело выматерился, а папуля сразу же скомандовал:

— Дети, «Скорую»!

— Тьфу! — звучно плюнула мамуля, уронив на пол клок пены размером с мочалку. — Воды!

Она повернулась к нам спиной и согнулась над раковиной. Зяма тоже наклонился, присмотрелся к пене на полу и повторно выматерился, ухитрившись из одних ругательств построить стройное вопросительное предложение. Я тут же озвучила его приблизительный перевод на русский литературный язык:

— Откуда берется эта гадкая пена?

Изначально пена шла из уст мамули, но гадость продолжала жить своей жизнью и после того, как они расстались: голубое месиво на полу шипело, шкворчало и увеличивалось в объеме!

— Басенька, ты как? — папуля устремился к супруге.

— Нормально, — пробулькала она, плещась, как уточка, и фыркая, как морж. — Всё в порядке. Если, конечно, не считать того, что меня пытались отравить!

— Зяма, «Скорую»! — повторил папуля, однозначно прореагировав на слово «отравить».

Он не забыл прошлогоднюю историю с отравлением меня и мамули бледными поганками — тогда только своевременное вмешательство врачей уберегло наше дружное семейство от существенного сокращения.

— Не надо «Скорую»! — быстро попросила мамуля.

Она тоже не забыла, сколько мук ей пришлось принять в больничной клизменной.

— Я понял, пену вырабатывает вот эта хренька! — почти без ругани сообщил Зяма, успевший расковырять синюшную гадость на полу кухонным ножом.

На кончике ножа он держал круглую черную таблетку, от которой во множестве отпочковывались радужные пузыри.

— Да-да, — подтвердила мамуля, поглядев на Зямину добычу с ненавистью. — Это она. А такая была симпатичная конфетка!

Оказывается, с виду вполне невинная и даже очень аппетитная шоколадная бомбошка в серебристой фольге помещалась в надувном шаре, который преподнес нашей великой писательнице анонимный фанат. Теперь, впрочем, мамуля расценивала появление в нашем доме троянского шара как злобные происки своих врагов.

— Какое низкое коварство! — горячилась она, попивая успокоительный коньяк, пока мы с папулей наводили порядок на кухне, убирая лазоревую пену и клочья растерзанного маменькой воздушного шара. — Зная, что я люблю сладкое и ценю красивые жесты, преподнести такой гнусный «подарочек» — отраву в шоколаде!

— Новейшая история Моцарта и Сальери! — ехидно поддакнул Зяма. — Завистливый бездарь травит гения всеми средствами, включая ядовитые конфеты.

— Не сгущайте краски, эта конфета не ядовитая, такую пенистую дрянь можно даже в сувенирном магазине купить — там, где продается горький сахар, шоколад в форме собачьих какашек, мармеладные уши и прочая гадость для праздничного меню в канун Хэллоуина, — сообщила я.

— Тебя разве мама в детстве не учила не тащить в рот всякую гадость? — выбрасывая в мусорку измазанную пеной тряпку, сердито поинтересовался у супруги папуля.

— Как же она могла не потащить? — благородно заступилась за родительницу я. — Расчет у нового Сальери был совершенно точный: любопытство — наша фамильная черта. Разглядев внутри дареного шарика красивую конфетку, я на месте мамули тоже не удержалась бы от дегустации.

«Вот именно!» — многозначительно сказал внутренний голос, дотоле необыкновенно долго помалкивавший.

Эта реплика заслуживала уточнения и развития, но меня отвлекла от перспективного самокопания назревающая ссора родителей. Осознав, что жизни его любимой жены ничто не угрожает, ревнивый папуля чрезвычайно озаботился вопросами супружеской чести и принялся допытываться, как часто и от кого именно мамуля принимает сомнительные знаки внимания.

— Уходим! — шепнул мне Зяма, и мы потихоньку уползли из эпицентра семейного скандала в комнату брата.

Там было не слышно отголосков битвы гигантов, однако я продолжала держать сторону мамули.

— Между прочим, совсем недавно нашей маме кто-то угрожал по телефону! — сообщила я, с запоздалым раскаянием вспомнив, что так и не выполнила просьбу мамули пробить номерок по базе. — Неопознанный мужской голос обещал отомстить ей за иго.

— Какое иго? — закономерно заинтересовался Зяма.

— Мало ли какое! — пожала плечами я. — Но монголо-татарское мы решили исключить. Я вот думаю: может, дрянная конфета в шаре — это и есть обещанная месть? Смотри, как сходится: и повод был дурацкий — иго какое-то, и сама месть идиотская! Не удивлюсь, если выяснится, что неизвестный звонил мамуле из психиатрической больницы!

— А номерок тебе известен? — оживился братишка.

Мамулина бумажка с неведомым номером у меня сохранилась. Зяма включил компьютер, пошарил в базе и в считаные минуты выяснил, что данный телефонный номер принадлежит не учреждению здравоохранения, а заведению культуры:

— Это Краевой Театр Юного Зрителя!

— Серьезно?!

Я сунулась к монитору, убедилась, что братец ничего не путает, и кивнула:

— Похоже, мамуля была права: ее недоброжелатель принадлежит к числу деятелей искусства.

— Я же говорю, Моцарт и Сальери! — сказал Зяма.

Он мыслил конкретно, по-мужски:

— Надо найти этого деятеля и подбить его завидующие глаза!

— Хорошая мысль, — одобрила я.

И отправилась спать, предварительно оформив наши с братишкой добрые помыслы в душевную молитву: «Господи, помоги нам найти маминого обидчика и воздать ему по заслугам!».

4 апреля

Проснулась я рано и сразу же вспомнила, что никаких интересных мероприятий на сегодняшний выходной не запланировано. Капитан Кулебякин после ночных дежурств спит до вечера, значит, большую часть наступившего воскресенья я буду предоставлена сама себе.

«Ничего, спасение утопающих — дело рук самих утопающих!» — напомнил мне внутренний голос.

Он был бодр, свеж и, судя по интонации, преисполнен приятных ожиданий. Я не стала торопить его расспросами и для начала спокойно позавтракала. Потом придирчиво изучила показания термометра за оконным стеклом и сравнила их с прогнозом погоды в Интернете. А заодно — раз уж все равно залезла в сеть — посмотрела анонсы событий культурной жизни. Решила не ходить на фестиваль авторской песни в парке (не люблю завываний, не облагороженных качественной аранжировкой), оставила под вопросом посещение открывающейся выставки фарфоровых кукол, заглянула в сводку разнообразных сценических действий, и тут мой внутренний голос веско сказал: «Ага!»

Междометие совпало с изучением афиши Краевого Театра Юного Зрителя, где сегодня в десять ноль-ноль ожидалось представление бессмертной сказки «Белоснежка и семь гномов» с Людмилой Любичевской в главной роли. Я выяснила цену входного билета, решила, что сто пятьдесят рублей — не слишком высокая цена за близкое знакомство со сказочной блондинкой и аж семью бородатыми мужиками, и в девять сорок пять явилась под окошко кассы.

— Извините, все билеты проданы, свободных мест нет! — без тени сочувствия сказала кассирша, задвигая окошко деревянной заслонкой, которая запросто могла быть запчастью бутафорской Емелиной печки.

В фойе запел звоночек, и мимо меня стройными колоннами двинулись принаряженные юные зрители с цветами и шоколадками. Букеты в детских ручках подсказали мне, как можно проникнуть в театр без билета.

«Но не бесплатно», — с сожалением вздохнул мой внутренний голос, когда я отдала все те же сто пятьдесят рэ за тюльпановый веник.

— Цветы для примы Любичевской! — сообщила я вахтеру за турникетом служебного входа. — Велено передать лично в руки — тут еще записочка, вы понимаете…

Вахтер все понимал и потому не препятствовал моему проникновению на охраняемую территорию.

Под дверью, ведущей на сцену, сегодня группировались Зайчики, Белочки и Мишки. Прикрываясь букетом, я зашагала по коридору, уже знакомому по вчерашним странствиям, в поисках человеческого существа.

За дверью со скромной табличкой «Техкомната» вкусно чаевничала пожилая гражданка в синем халате.

— Простите, вы не подскажете мне, чей это телефон? Не бухгалтерии? — спросила я ее, показав бумажку с номером мамулиного Сальери.

— В памятке посмотри, — посоветовала приятно не любопытная женщина, ленясь прерывать чаепитие.

Проследив направление ее взгляда, замасленного употребляемым внутрь бутербродом, я увидела на боку обшарпанного шкафа лист с распечаткой всех театральных телефонов. Их оказалось гораздо больше, чем в Зяминой базе, но нужный мне номерок в общем списке тоже имелся. Он стоял в одной строке с величественной фамилией Громыхало.

— А Громыхало где искать, не подскажете? — осмелев, спросила я любительницу чайных церемоний.

— Спроси в администраторской.

Табличку «Администраторская» я уже видела и примерно представляла, куда идти. Я не очень представляла, зачем мне туда идти, потому что не планировала в одиночку проводить в жизнь наш с Зямой план воспитательного мордобития мамулиного недруга. Неведомый Громыхало виделся мне здоровенным дядькой с косматой бородой незначительно окультуренного Карабаса-Барабаса, глубоким шаляпинским басом и демоническим характером. Трезво оценивая свои шансы в рукопашной с таким типом, я склонялась к мысли уступить организацию триумфальной победы Добра над Злом гораздо более крепкому братцу. Но, пока я медлила под дверью «Администраторской», колесо судьбы слегка провернулось, дверь открылась сама, и к цепи закономерных случайностей добавилось новое звено.

— О! Вы к нам? — взмахнув немытой чашкой, обрадованно поинтересовался длинноволосый юноша в мешковатых джинсах и майке, украшенной англоязычной надписью «Зеленый континент» и стилизованным изображением утконоса в продольном разрезе. — Прошу вас, мадемуазель, прошу!

— Вы Громыхало?

— К нашему общему счастью, нет! — юноша комично перекрестился.

— И я тоже не Громыхало! — выглянув из-за компьютера, радостно заверил меня второй юноша — бритый наголо.

На его фуфайке красовался суровый Че Гевара.

— И никто у нас не Громыхало, так как носитель этой фамилии на прошлой неделе был уволен за систематические нарушения трудовой дисциплины! — как мне показалось, с намеком сказал коренастый парень абсолютно заурядной внешности: не лохматый, не лысый и в простой белой рубашке без этнических и политических заскоков.

— Пардон, мадам! Наша встреча была ошибкой! — с сожалением сказал мне длинноволосый, спешно ретируясь за свободный компьютер.

Лысый тоже спрятал свой сияющий череп за монитором, и комнату огласили характерные звуки жестокой эксплуатации компьютерной клавиатуры.

И под дробный перестук, способный свести с ума голодного дятла, скучный начальник колоритных весельчаков совершенно будничным тоном сказал:

— Проходите сюда, девушка, ваши снимочки у меня.

Я даже не сразу поняла, о чем он говорит. Миленькое слово «снимочки» проассоциировалось у меня с черными, в призрачных тенях, рентгеновскими картами, я на несколько секунд выпала из реальности и с нервным смешком брякнула первое, что пришло в голову:

— Доктор, я буду жить?

В своей белой рубашечке коренастый даже немного смахивал на врача.

«Будешь, но с кем?» — моментально откликнулся мой внутренний голос.

— Я не доктор, а пока всего лишь кандидат наук, — невозмутимо отозвался коренастый.

— Надежда и опора отечественной информатики! — со слезой в голосе добавил длинноволосый юноша.

Он почтительно склонил голову, молитвенно сложил ладони, и переполовиненный утконос на его груди скукожился в окорочок.

— Витя, я все слышал, — бесстрастно сказал кандидат. — За это ты будешь наказан. Возьми ручку и сто раз напиши: «кэширующий прокси-сервер».

— Ручкой?! — ужаснулся длинноволосый. — О, помилуй мя, великий и ужасный сисадмин, старший над техниками!

— Клоуны, — хладнокровно заметил коренастый, разворачивая свой монитор так, чтобы я тоже могла его видеть. — У вас, девушка, флэшечка с собой?

— Флэшечка, — тупо повторила я, изумленно хлопая ресницами.

Монитор системного администратора ТЮЗа украшало… мое собственное изображение! Превосходный портрет, достойный автора «Девочки с персиками» — «Дюша с клубникой»! Алые ягоды помещались в креманке, которую фотографическая Я крепко держала в руке, сладострастно облизывая ложку. Выглядело это весьма эротично.

— Ну, если флэшечки нет, я вам болваночку запишу, — бесстрастно сказал коренастый, щелкая мышкой. — Тут всего двести пятьдесят шесть мегов.

— Болваночку, — тихо повторила я, сознавая, что это милое слово в данный момент практически равнозначно моему собственному имени: чувствовала я себя дура дурой!

«Это не Театр Юного Зрителя, это театр абсурда! — в сердцах высказал наше общее мнение мой внутренний голос. — Мужик, которого ты видишь впервые в жизни, хранит в памяти своего компьютера двести пятьдесят шесть мегабайт твоего светлого образа?!»

— Откуда это у вас? — спросила я, указывая на экран, где стройными рядами выстроились маленькие картинки — все как одна с эффектом моего присутствия: «Индия, пожирающая клубнику», «Индия, поедающая блинчики», «Индия, прихлебывающая кофе»… По меню я и признала, когда была сделана эта серия фотографий: во время нашего невинного обеденного тет-а-тета с Максом Смеловским. Причем собственно трапезой тематика съемки не ограничивалась, во множестве вариантов присутствовала также «Индия, шествующая по улицам». Последний снимок серии запечатлел меня на фоне безусловно узнаваемого здания ТЮЗа. Тем не менее это не давало никакого ответа на вопрос, который я настойчиво повторила:

— Откуда у вас эти фотки?

— Боря скинул на прошлой неделе.

— Боря?

Я могла бы поклясться, что в моей жизни никогда не было ни одного мало-мальски значимого Бори. Если не считать Бориса Ельцина, конечно. Хотя даже ему я не стала бы дарить полсотни своих фотографий.

— Какой Боря?!

— Трофимов, какой еще? Наш Борюсик. Ему нужно было срочно снимать, а карта памяти камеры заполнилась, вот он и попросил согнать снимки в мой комп.

Я захлопнула рот. Стало окончательно ясно, что мы говорим не о бывшем президенте России, а о человеке, которого, по словам Алки, кулуарно допрашивал вчера вечером синьор интендант-майор Алехандро Вешкин. Я вспомнила, как Трошкина описывала этот процесс в исполнении моего сурового мачо — «за воротник взял, поднял и к стеночке прижал», и мне остро захотелось повторить эту гимнастику. Получилось, что в отсутствие уволенного Громыхало с его телефона вполне мог звонить этот самый Борюсик, находящийся в приятельских отношениях с сисадмином.

«Смотри-ка, похоже, еще один мужчина появился в твоей жизни отнюдь не случайно!» — молвил словечко мой внутренний голос.

Тут я брезгливо поморщилась. На мой взгляд, высокому званию «мужчина» малорослый индивидуум, разъезжающий на мопеде, решительно не соответствовал. Тем не менее горячее желание познакомиться с ним не угасло. Но не для того, конечно, для чего я обычно знакомлюсь с мужчинами, а чтобы выяснить, откуда у этого мелкого пакостника целая куча моих эксклюзивных фотографий.

Рассмотреть их внимательно и подробно я собиралась дома, а вот навести справочки о личности Борюсика имело смысл не отходя от кассы. Сделать это оказалось совсем несложно: я вышла на крыльцо, где курили голенастые Белочки и Зайки, и дружески поулыбалась тем, чьи мордочки были мне знакомы по вчерашней антицеллюлитной конференции.

— Привет! От кого цветочки? — фамильярно и не без ревности спросила девица, рекламировавшая вчера капустные компрессы.

— Эти-то? — Я посмотрела на букет, с которым по-прежнему таскалась, как переезжая сваха, и мгновенно придумала гениальный ход. — Это не мои. Какая-то девчонка просила передать Борюсику.

— У Борюсика есть тайная поклонница?! — громко ахнула девица.

Белочки и Зайки возбужденно запищали и тут же перемыли все Борюсиковы косточки до зеркального блеска. Не задав ни единого вопроса, я узнала, что Боря Трофимов — жалкая личность: бездарный актер на третьих ролях, язвительный холостяк с неровной личной жизнью, любитель заложить за воротничок и вообще закомплексованное чудовище вроде Квазимодо, только помельче.

Информация была небезынтересная, но она ничего для меня не проясняла.

— Где я, а где тот чудовищный Борюсик? — задумалась я уже в такси по дороге домой. — Что у нас с ним общего?

«Не что, а кто!» — ворчливо поправил меня внутренний голос.

Я добросовестно вникла в смысл сказанного и кивнула.

На данный момент мы с внутренним голосом видели только одно связующее звено между мной и пресловутым Борюсиком:

— Синьор интендант-майор!

Алехандро меня живо и разнообразно беспокоил, в связи с чем я решила принять ударную дозу профилактического средства против нездоровой увлеченности и вторую половину воскресного дня, а также всю последующую ночь скоротала в обществе своего любимого милицейского капитана Дениса Кулебякина.

5 апреля

— М-да, — невесело хмыкнула Катерина, оглядев в зеркальной стене кабины лифта наше пасмурное трио. — Люди в черном!

И она, и я, и Зойка пришли на работу в трауре. На двенадцать часов были назначены похороны Маруси, и мы договорились ехать на кладбище прямо из офиса.

С самого начала все пошло наперекосяк. Андрюха, который должен был везти нас на своей машине, как обычно, припозднился, и на кладбище мы мчались как на пожар. В спешке Эндрю не заметил на дороге «лежачего полицейского», и машину так подбросило и тряхнуло, что из ее кормовой части с колокольным звоном вывалилась какая-то важная деталь. Из-за этого мы лишились средства передвижения и потеряли Андрюху, который поехал провожать в автосервис свою тачку. Нам с девочками пришлось ловить такси, а это оказалось непростой задачей, потому что наш траурный вид не привлекал водителей. Мало того что мы были в черном, так еще держали на руках неудобный длинный венок из белых роз и кипарисовых ветвей, который позже, уже в такси, торчащей колючкой разодрал Зойке чулок. Идти на похороны в одном чулке она отказалась наотрез, и в результате до кладбища добрались только я и Катерина. Ну, и еще проклятый венок, который мы дико замучились тащить и на финишной прямой несли без всяких церемоний, как бревно. Причем Катька, которая влекла хвостовую часть цветочно-хвойной композиции, на ходу раскорячивалась, чтобы уберечь от колючек свои собственные колготки, а я шла задом наперед, так что выглядели мы не столько торжественно, сколько трагикомично.

Зато наше появление не осталось незамеченным! По-моему, на нас с Катькой (и бревновидным венком) не загляделась только покойница, да и то потому, что лежала в закрытом гробу. Мы молчком сгрузили к его подножию нашу погребальную икебану и встали по сторонам домовины, как почетный караул.

Без тяжелого лохматого венка держать равновесие стало гораздо легче, но не все присутствующие были такими же устойчивыми, как я. Даша-Дахамиль рыдала на груди жениха покойной Маруси, накренившись, как тонкая рябинка, да и сам Мурат Русланович заметно покачивался. Мне показалось, что он сильно нетрезв.

Провожающих у открытой могилы собралось немного. Ни родителей Маруси, ни ее незабываемой бронетанковой бабушки не было, но я узнала их соседа-очкарика и подошла к нему.

— Они все в больнице! — вздохнул он, отвечая на мой вопрос.

— Как, и старушка там?! — охнула я. — Неужели тоже инсульт?

— Хуже! — Сосед понизил голос до шепота. — Бабуля Жане в психиатрической! У нее с головой совсем плохо сделалось. Представляете — она стала слышать голос погибшей внучки!

— Каким же это образом? — против воли заинтересовалась я.

Благодаря мамулиным романам я более или менее в курсе основных способов загробной коммуникации, но мне почему-то трудно было представить экспрессивную бабушку Маруси пристально всматривающейся в магический кристалл или перешептывающейся с духами посредством танцующего блюдечка. На мой взгляд, ее бронетанковой натуре гораздо больше подошло бы исполнение оглушительного соло для ударных на шаманском бубне!

— Представьте, она разговаривала с мертвой девочкой по телефону! — округлив глаза до границ черепаховой оправы, объяснил сосед.

— И что же ей сказала Маруся? — Я тоже предельно расширила глаза, серьезно рискуя приклеить ресницы, накрашенные удлиняющей тушью, к бровям.

— Кто же знает? Мы только и поняли, что ей Марета звонила — бабуля беспрестанно повторяла ее имя, размахивая телефоном. Она его, кстати, с корнем вырвала, так и прибежала к нам с аппаратом в руках, — сосед слабо улыбнулся. — Шумела, бедняжка, вдвое громче обычного! Мы с женой для нее неотложку вызвали, а соседи из другого подъезда — милицию. Они подумали, что у нас скандал, кого-то убивают c утра пораньше!

— Когда это было? — зачем-то уточнила я.

— Да мы только проснулись — где-то в половине восьмого!

— Ужас какой-то, была дружная семья, крепкий, так сказать, очаг, и вдруг все рассыпалось как карточный домик! — сокрушенно сказала я Катерине в фойе кафе, где проходил поминальный обед.

Заведение было затрапезное, но его специализированные услуги явно пользовались большим спросом: в каждом из трех зальчиков стучали ложками компании скорбящих. Обслуживали все три зала одни и те же официанты, они сновали из помещения в помещение, разнося комплексные поминальные обеды. Все двери были распахнуты, и в холле, куда мы с Катькой вышли, когда ей приспичило курить, однотипные печальные речи слышны были со стереоэффектом. Это здорово нагнетало и усиливало тоску.

— Люди в черном, — пробормотала Катерина, тщетно пытаясь совместить огонек зажигалки и кончик сигареты. — Они заполонили землю!

За поминальным обедом мы пили водку, отчего Катька утратила четкость мыслей и движений, а меня неудержимо потянуло философствовать:

— Вот так плывешь по морю жизни, плывешь, думаешь, что все хорошо, и вдруг — раз! Айсберг в океане.

— Я в-видела «Титаник», можешь не пересказывать мне с-сюжет, — отмахнулась пьяная Катерина.

Ее неудержимо вело в сторону от реальности — на зыбкую кинематографическую почву.

— Я не про кино, я про жизнь! — обиделась пьяная я. — Про то, как катастрофически разрушился мир этой прекрасной семьи! Практически в одночасье все рухнуло: Маруся в могиле, ее родители прикованы к больничным койкам, а бабушка в психушку загремела!

— И безутешный жених Мурат с разбитым сердцем уезжает из нашего города навсегда! — с тяжким вздохом добавила чувствительная Катерина. — Он уже уволился с работы, купил билет на поезд дальнего следования и выставил на продажу свою квартиру.

— Откуда ты знаешь?

— Даша сказала.

Я досадливо передернула плечами. Мне Даша Жане не сказала ни единого словечка, она даже не смотрела в мою сторону.

«Наверное, продолжает винить тебя в смерти сестрички, — подсказал внутренний голос. — Хотя это, конечно, полный идиотизм».

— У этой Даши наследственная склонность к душевным заболеваниям, — проворчала я.

Катерина меня не слушала. Она глубоко затянулась, секунду помедлила и выдохнула дымное облако, размерам которого позавидовал бы Змей Горыныч. Я закашлялась и отодвинулась, нервно отмахиваясь от драконьего выхлопа.

Переместившись чуть в сторону, я смогла увидеть в ближайшем к нам дверном проеме новых людей в черном. Что интересно, лица некоторых из них были мне знакомы!

— Ты чё стоишь там как неродная? Иди сюда! — поманила меня девица в глухом черном платье монастырской послушницы.

На ногах у нее были балетки, и только они помогли мне узнать в смиренной чернице плясунью из ТЮЗа, которую мы с Алкой уговорили изменить капустным компрессам ради более эффективных ихтиоловых обертываний.

— Я?

Я оглянулась на Катьку — она сидела на подоконнике с закрытыми глазами, откровенно наслаждаясь процессом, о вреде которого без устали предупреждает Минздрав.

Танцовщица-послушница (я вспомнила ее имя — Галка) продолжала манить меня пальчиком. Отказываться от приглашения, сделанного с таким подкупающим дружелюбием, было как-то неловко, и я неуверенно шагнула в обеденный зал. Басовитый дядька, провозглашающий очередную надгробную речь, взглянул на меня с суровым укором, я непроизвольно пригнулась, и тут же Галка дернула меня за юбку, вынуждая присесть. Я опустилась на лавку — моя соседка потеснилась — и безропотно приняла стопку с водкой.

— Ты чё на кладбище-то не была? — шепотом спросила Галка, когда отзвучало ритуальное перешептывание про землю пухом и опустели рюмки. — Тупиковский такую важную речугу задвинул — наши обрыдались!

— Чё задвинул-то? — спросила я, непроизвольно перенимая не свойственную мне манеру речи.

Это что-то вроде мимикрии: я автоматически приспосабливаюсь к стилю речи собеседника.

— Ну, чё! Выдал, что в лице Игогоши мир потерял великого художника, и так ему, мол, и надо.

— Чё, так и выдал?! — шокировалась я.

Выражение удовлетворения фактом смерти великого художника непосредственно на его могиле показалось мне весьма бестактным. Я в доступных выражениях разъяснила эту мысль Галке, и она дала мне правильное толкование важной речуги Тупиковского. Оказывается, «так ему и надо» — это было сказано в адрес мира, который потерял великого художника Игогошу досрочно, не успев оценить и признать его при жизни. Поскольку я, как и мир в целом, знать не знала никакого великого художника с таким именем, мне стало за нас с миром стыдно. Захотелось восполнить пробел хотя бы задним числом, но спрашивать прямым текстом: «Кто такой был этот ваш Игогоша?» я постеснялась.

«А ты послушай скорбные речи, — посоветовал внутренний голос. — На поминках всяк норовит подчеркнуть, сколь близок и дорог ему был усопший, и с этой целью выдает разные интимные подробности прошлого общения».

— Послушаю, — согласилась я.

— Вот Борюсика как раз можно и не слущать, — возразила Галка. — Он не оратор.

— Где, где Борюсик?!

Я встрепенулась, поискала взглядом нового оратора и в первый момент никого такого не обнаружила, потому что поднявшийся Борюсик был немногим выше сидящих. Потом он заговорил, и я сориентировалась по звуку.

Галка оказалась права: Борюсик ничего интересного не сказал, разве что имя покойного озвучил — Игорь Горшенин, а вовсе не Игогоша. Запинаясь и заикаясь, Борюсик назвал усопшего своим лучшим другом, попросил у него прощения за то, что не уберег, и пообещал хранить вечную память. Мне стало жалко косноязычного оратора, и я вежливо похлопала в ладоши, забыв, что на поминках принято выражать солидарность со сказанным совсем иначе — путем принятия вовнутрь крепких спиртных напитков. Тем самым я, вероятно, нарушила правила приличия, однако Борюсик поступил еще хуже. Услышав хлопки, он посмотрел в мою сторону, дернулся, отшвырнул ложку и двинулся ко мне с таким суровым видом, что внутренний голос оробел и прошептал:

«Сейчас будет бить!»

Я на всякий случай прижалась к бойкой Галке, но Борюсик прошел мимо, прямиком в дверь, а потом — я со своего места видела это — быстрым шагом пересек холл и вышел из кафе, громко хлопнув дверью.

— Гля, как расстроился! — посочувствовала Галка. — И правда, они с Игой были как сиамские близнецы, вечно вместе.

— С кем? — Мне показалось, что я ослышалась.

— Да с покойным Игогошей, — объяснила она. — Борюсик его Игой называл.

— Ига! — повторила я, поднимаясь с лавочки.

— Тихо, все! — прикрикнула на народ моя соседка, постучав ложкой по бутылке. — Вот человек слово сказать хочет.

Она подала мне полную рюмку, подняла собственную стопку и склонила голову, демонстрируя готовность выслушать очередную скорбную речь по поводу проводов в последний путь человека, о котором я знала слишком мало. Граждане провожающие выжидательно затихли.

— Гм! — Я кашлянула, маскируя растерянность. — Ига… Которого многие из нас по-дружески называли Игогошей… Был не случайным человеком в моей жизни. И само его имя значит для меня очень много!

Между прочим, это была чистая правда! До меня вдруг дошло, какое «иго» упоминал мамулин телефонный террорист.

— Простите, я не могу продолжать, мешают чувства! — скороговоркой закончила я, опять же, нисколько не погрешив против истины.

Основным чувством, не позволившим мне задержаться за поминальным столом, было страшное беспокойство, причину которого я должна была проверить безотлагательно. Громко стукнув о столешницу опустошенной рюмкой, я устремилась вдогонку за Борюсиком. А в зале уже звучал прочувствованный голос нового оратора. Он витиевато сокрушался о том, что орудие труда великого художника Игогоши погибло вместе с ним, и культурная публика никогда уже не увидит его последнего произведения.

«Непонятно, этот художник таскался по улицам с мольбертом?» — озадачился внутренний голос.

Я, не слушая его, бежала через холл.

— Инка, ты куда? Мы уже уходим? — давя окурок в цветочном горшке, окликнула меня Катерина.

— Да, — коротко ответила я, толкая наружную дверь.

Борюсик катил прочь от кафешки на своем мотоконьке. Мотор скутера тарахтел, просторная черная рубашка, которую водитель не заправил в штаны, парусила на ветру, и всё это живо напомнило мне картинку из недавнего прошлого. Наблюдала я ее недолго, только пока падала мордой в грязь, но зримый образ мотоциклиста, увозящего на себе в ночь трепещущий темный плед, врезался в мою память, как айсберг в незабвенный «Титаник»!

«Теперь мне всё ясно! — возбужденно гомонил мой внутренний голос, пока я ехала в такси, придавленная с левого боку задремывающей Катериной. — Ну, конечно, нет сомнений! Ига, который Игогоша, это и есть иго, за которое пострадала мамуля. А должна была пострадать ты! Это тебе, а не ей, предназначалась пеновыделительная конфета в черепно-мозговом шаре! Это тебе, а не ей, звонил с угрозой театральный отравитель Сальери!»

— Он перепутал нас с мамулей, потому что это я раздавала в ТЮЗе визитки с ее телефоном, — кивнула я.

«И этим террористом-отравителем был никто иной, как бесталанный актеришка Борюсик!» — победно выкрикнул внутренний голос.

— Который совершил свое первое вражеское нападение на меня еще позавчера, на усеянной лужами улице! Точно-точно, ведь тот мотоциклетный наезд был таким же несерьезным, как и последующее конфетное отравление. Собирайся он сбить меня на самом деле, прицелился бы поточнее! А так — все его действия были чистой показухой. Не действия, а театрализованные представления! Жалкая актерская работа! — закончила я.

Однако дотошный внутренний голос не счел тему закрытой.

«Я только одного не понимаю, — сказал он. — С какой стати этот Борюсик за гибель своего друга Иги решил мстить именно тебе?!»

— Прям, какое-то модное поветрие — необоснованно винить меня в чьей-то смерти! — пожаловалась я небесам в виде потолка автомобиля.

— В моей смерти прошу винить Клаву К.! — услышав меня, сонно пробормотала Катерина, кстати вспомнив еще один кинохит.

— Инну К.! — поправила я и прискорбно вздохнула.

Определенно, в последнее время мир был ко мне почти столь же несправедлив, как к непризнанному художнику Игогоше.

На работу я в этот день возвращаться не стала, воспользовалась тем, что яростная ревнительница трудовой дисциплины Катерина впала в пьяную кому, и дала сама себе дополнительный выходной. Никто меня не искал и за прогул не отчитывал — Катька тоже прогуляла, а Бронич так и не объявился. Зойка в обновленных чулках без дырок и стрелок отсидела в офисе одна за всех. Рекламное агентство «МБС» пришло в упадок.

6 апреля

Ночевала я у Дениса, что в итоге оказалось не столь приятным, как хотелось бы. То есть собственно ночь прошла очень хорошо, а вот утро началось на редкость скверно.

Обычно капитан Кулебякин встает раньше, чем я, потому что ему на работу к восьми, а до ухода он еще должен погулять с собакой. Мой милый — весьма самостоятельный мужчина, годы холостяцкой жизни научили его решать бытовые проблемы без сторонней помощи, так что он не нуждается ни в прачке, ни в горничной, ни в кухарке. Меня это полностью устраивает. Пока Дениска спозаранку хлопочет по хозяйству, я нежусь в постели и, поднявшись, нахожу на кухне горячий завтрак, а иной раз — и отутюженную блузку.

На сей раз хозяйственный Кулебякин по собственной инициативе взялся разгладить складки на моей юбочке. В этом не было ничего плохого, наоборот! Плохое заключалось в том, что я оставила в кармане юбки свой мобильник. Денис его, разумеется, достал — и не смог удержаться от искушения устроить моему телефончику классический милицейский шмон. А я об этом знать не знала и заподозрила неладное, только когда вслед за долгим скрипом приоткрытой двери в спальню и приветственным лаем Барклая не услышала обычного: «Инночка, кофе в постель!».

— Индия! — произнес любимый злобным голосом школяра, схлопотавшего двойку по географии. — Что это такое?

— Индия — это мое имя, — сонно пробормотала я, вынимая из подушки помятую физиономию. — Ну, и еще страна такая в Азии. Есть еще досадные пробелы в знаниях?

— Есть! — Милый отчетливо скрипнул зубами. — Кто это вчера звонил тебе в семь сорок утра?

Это был интересный вопрос — хотя бы потому, что я не помнила никакого телефонного разговора в семь сорок утра. Я в это время еще сплю как убитая и встаю с третьей попытки только в восемь пятнадцать! Узнать, кто способен на такой омерзительный поступок — разбудить меня телефонным звонком за полчаса до урочного подъема, хотелось только для того, чтобы раз и насегда исключить эту гнусную личность из круга своих знакомых.

— Кто мне звонил? — нахмурилась я.

А потом до меня дошло, что с одной совершенно гнусной личностью я как раз сейчас разговариваю.

— Кулебякин! Ты опять шарил в моем телефоне, проверяя звонки и эсэмэски?! — Я спрыгнула с кровати и уткнула кулаки в бока. — Как тебе не стыдно?!

— Гау! — встревоженно бухнул Барклай, протискиваясь между нами и загораживая мои коленки своим телом.

Он не любит, когда мы с его хозяином ссоримся.

— Это мне должно быть стыдно? Мне?! — Денис ногой отодвинул в сторону четвероногого миротворца и принял позу, аналогичную моей. — Это тебе должно быть стыдно! Живо признавайся, кто такой Георгий Сальников?!

— И правда — кто? — заморгала я. — Не помню такого имени среди своих входящих…

— В каком смысле — твоих входящих?! — Голубые глаза ревнивого идиота засверкали, как милицейские мигалки.

— Фу! О чем ты подумал, пошляк? — оскорбилась я. — Я имела в виду, что в моей записной книжке нет никакого Георгия Сальникова. Я уверена в этом.

— В этом я тоже уверен, потому что просмотрел всю твою адресную книгу, — горько усмехнулся Денис. — Сальникова там действительно нет, я выяснил его имя, пробив номер по нашей базе. Но не притворяйся, что ты не знаешь этого типа! Кто он тебе? Явно не посторонний! Посторонние мужчины не звонят порядочным женщинам в семь сорок утра!

— А порядочные мужчины не пристают к порядочным женщинам с расспросами о посторонних мужчинах в семь тридцать! — рявкнула я в ответ, мельком посмотрев на часы.

Фраза была довольно путаная, и на ее осмысление капитан Кулебякин потратил несколько секунд. За это время я успела собраться с мыслями и найти самое простое и правдоподобное объяснение появлению в моем телефоне непонятного входящего:

— Ты не допускаешь мысли, что этот Сальников просто ошибся номером?

Денис пошевелил бровями.

— Гау! — примирительно сказал Барклай.

— Ну… Не знаю…

Милый пожал плечами, немного помолчал и уже почти нормальным голосом (но все-таки глядя в сторону) поинтересовался, что я буду на завтрак — яичницу или бутерброды.

Я поняла, что взяла верх, но не смогла удержаться от соблазна закрепить победу и наотрез отказалась от всякого завтрака под предлогом, что у меня нет аппетита. Он пропал, потому что кое-кто его испортил!

Мой любимый капитан парень ревнивый и вспыльчивый, но добрый. Почувствовав себя виноватым, он сделался вдвое заботливее, чем обычно, и так трогательно захлопотал вокруг меня, что мне даже стало немного стыдно. Правда, это прошло, когда за завтраком Денис как бы невзначай поинтересовался:

— Тебе адрес «Украинская, 32» ничего не говорит? А «Белорусская, 16»?

— Слушай, завязывай с уроками географии! — хмурясь, попросила я, неосторожно хлебнула из чашки и обожглась горячим кофе, услышав свой внутренний голос:

«Угол Украинской и Белорусской?! Да это же тот самый Жора Сальников!»

— Ш-ш-што это жнащит?! — зашипела я.

«Георгий Сальников, который балуется травкой, рисует голых баб и дружит с Муратом Муратовым! — шумел внутренний голос. — Это он тебе звонил! Вчера! В семь сорок!»

— Но жашем?! — воскликнула я.

— Как — зачем? Ты же ошпарилась! Положи на язык холодненькое! — Заботливый милый настойчиво совал мне ледяные кубики.

— Ш-шпащибо, я лущще мажью намажу! — прошуршала я, рыбкой выскальзывая из-за стола. — Ихтиоловой! У тебя такая ешть? Нет? Тогда ижвини, я к шебе!

Причину интереса, внезапно проявленного ко мне такой подозрительной личностью, как «классный пацан» Жора Сальников, надо было обдумать в тишине и покое.

— Привет, завтрак будет готов через десять минут! — сообщил папуля, выглянув из кухни с поварешкой в руке.

Поварешка была здоровенная, формой и размером напоминающая немецкую каску образца Первой мировой войны на длинной ручке. Очевидно, папуля ждал к завтраку не меня одну — наверняка думал, что я приведу с собой знатных едоков Дениса и Барклая. Я не стала говорить, что их не будет, гостеприимного папулю это могло расстроить.

— Угу, — невежливо буркнула я, пробегая в свою комнату.

Дверь я закрыла поплотнее, дабы никакие звуки извне не мешали мне прислушиваться к собственному внутреннему голосу. Он уже бормотал что-то горячо и нервно, но пока не очень разборчиво. Отчетливо чувствовалось: в интеллектуальных корчах вполне может родиться какая-то гениальная мысль.

Для облегчения потуг я поспешно включила компьютер, открыла чистый лист и начала стенографировать горячечный бред своего подсознания. Лихорадочно набив четверть странички сплошного текста без заглавных букв и знаков препинания, я волевым усилием увела скрюченные от напряжения пальцы с клавиатуры, спрятала руки за спину, чтобы они не тянулись к буковкам, сосредоточилась и стала читать написанное.

Как ни странно, мое миниатюрное произведение в авангардистском стиле «поток сознания» оказалось очень информативным!

Я трижды перечитала получившийся текст: «жора друг мурата жениха маруси которая уже после смерти в полвосьмого звонила домой но там была только бабушка и ей никто не поверил хотя маруся ведь могла позвонить еще кому-нибудь например мне а мне и вправду кто-то звонил вчера около половины восьмого утра с телефона жоры который друг мурата».

Закольцевав фразу, внутренний голос обессилел и затих. На несколько секунд во вселенной установилась звенящая тишина, а потом произошел натуральный информационный коллапс, и из черной дыры моего подсознания в полном соответствии с законами астрономии с взрывным грохотом родилась Сверхновая — та самая ожидаемая гениальная догадка!

В первый момент я ослепла и оглохла. Открывающиеся перед моим частным расследованием перспективы потрясали!

Во второй момент меня еще более сильно потряс папуля: пока я была в отключке, он вошел в комнату и позвал кушать, никакой реакции не дождался и крайне встревожился моим коматозным состоянием. Поэтому очнулась я от боли в вывихнутой ключице и громкого крика в ухо:

— Дурочка, что за дрянь ты съела?!

Похоже, пищевые отравления женской половины нашего семейства стали папулиной фобией. Это огорчало. С другой стороны, можно было порадоваться за отца, который так глубоко уверен в крепости природного здоровья любимой дочурки, что единственной причиной ее обморочного состояния ему видится съеденная дрянь.

— Ничего я не ела, — успокоила я родителя.

А чтобы правдоподобно объяснить, почему впала в прострацию, добавила еще:

— Это я так медитировала.

— Она медитировала! — Папуля всплеснул руками, заодно освободив от захвата мои плечи. — Господи, я с вами с ума сойду!

Он сокрушенно покачал головой и побрел на кухню, на ходу бормоча что-то неодобрительное про йогу, дзен, эзотерику и оккультизм, которые он без всякой почтительности называл одним общим словом «чертовщина».

— Дюха, чем это ты расстроила нашего старика отца? — В мою комнату сунулся любопытный братец. — Почему он читает ругательные мантры? Ты рассказала ему про тантрический секс, недоступный переступившим рубеж пятидесятилетия?

— Вы, мужики, только о сексе и думаете! — вызверилась я, распахивая платяной шкаф с риском вывернуть дверцу из петель.

— А о чем же нам еще думать? — искренне удивился Зяма.

Он с интересом отсмотрел импровизированный фейерверк из разноцветных тряпок, которые я в сердцах выбрасывала из шкафа по параболе, одобрил как выбранный мною наряд, так и намерение убежать из дома без завтрака, и отправился трапезничать, обронив напоследок: «Отлично, мне больше достанется!». Я с запозданием пожалела, что даже не поинтересовалась нашим утренним меню, но задерживаться не стала — стремглав полетела на работу.

В офисе сидела одна Зоя. Катерина тоже присутствовала, но она не сидела, а лежала на гостевом диване как неживая и слабо постанывала, придерживая на лбу влажную салфетку. Андрюха, как обычно, опаздывал. К отсутствию на месте Бронича я тоже начала привыкать.

— Где тебя носит, Инка?! — накинулась на меня Зойка.

Я посмотрела на часы и кротко сообщила, что задержалась на каких-то семь минут.

— А пять минут назад звонил клиент! — парировала она. — Нужно срочно написать рекламный текст для буклета химчистки. А кто у нас за копирайтера?

— Кто? — простодушно вопросила я, делая вид, что впервые слышу это мудреное слово.

Вообще-то за копирайтера у нас я, но сочинение бездарной заказухи мне давно приелось, потому-то я и старалась передать свой опыт заодно с фронтом работ практикантке Марусе.

— Точно, некому! Как зарплату, так все хотят, а как работать, так сразу никого не сыщешь! — парировала Зойка, которая в нашем заведении исполняет функции бухгалтера и очень болезненно переживает угрозу финансового кризиса. — Шеф отсутствует, ты задерживаешься, Андрей опаздывает, Маруся вообще умерла!!!

— А вот в этом…

Я склонилась над телефоном, нажала кнопку и проверила, не было ли нынче утром входящего звонка с одного конкретного номера. Он был, и поэтому я веско и громко договорила:

— Вот в этом я не уверена!

Это проняло даже абстинентную Катерину.

— В чем ты не уверена? — стянув с физиономии тряпочку и переглянувшись с Зоей, спросила она.

Я загадочно промолчала, двумя пальчиками сняла со спинки пустого стула розовый шелковый шарфик и аккуратно погрузила его в специально приготовленный полиэтиленовый пакетик. Девочки следили за моими действиями в озадаченном молчании.

— Всем привет, вот и я! — вваливаясь в кабинет, провозгласил Андрюха.

— Ты-то мне и нужен! — Я наставила на него палец, как пистолет. — Ты на машине?

— Да, а что? — Под «дулом» моего перста Эндрю слегка оробел.

— Очень хорошо, тогда поехали! — Я подхватила товарища под локоток и повлекла к двери.

— А как же рекламный текст?! — очнулась Зойка.

— Считай, что я этим уже занимаюсь, — ответила я.

— Ты его напишешь?

— Рекламный текст для химчистки? — содрогнулась я. — Нет! Но я постараюсь найти вам копирайтера. Всё, мы уехали!

Машина у Эндрю сегодня была другая — папина, получше, чем его собственная, оставленная в автосервисе. Смекнув, что мы собираемся прогулять работу, Андрюха повеселел и, усевшись за руль отчей «Тойоты», спросил почти игриво:

— Куда прикажешь?

— Сначала ко мне, — распорядилась я.

— А потом ко мне? — несказанно оживился Эндрю.

— Еще один брутальный тип, помешанный на сексе! — пожаловалась я резиновому чертику, приплясывающему под зеркальцем заднего вида.

— Это стихи? — ухмыльнулся Андрюха. — Могу подарить рифму к слову «секс»: например, «кекс»!

— А также крекс, пекс и фекс, — пробурчала я, отворачиваясь к окошку.

За окном был чудесный весенний день. Не такая гадость, как пару дней назад, а правильный кубанский апрель: плюс пятнадцать, солнышко, легкий ветерок. В такую погоду только и делать, что гулять на свежем воздухе. Чем, собственно, я и собиралась заняться в теплой дружеской компании. Предполагалось, что ее состав будет смешанным: по моему плану, третьим к нашей с Андрюхой условно сладкой парочке должен был примкнуть любимый бассет капитана Кулебякина.

Я открыла квартиру Дениса своим ключом, надела поводок на приятно удивленного Барклая и повезла его вниз на лифте. На пятом этаже кабина остановилась и вошла еще одна дама с собачкой — Алка Трошкина со своим ворованным бульдогом. Смотрелись они на диво гармонично, оба были наряжены в черно-белой гамме: Алка щеголяла в пионерском наряде «белый верх, темный низ», а чернокожий Фунтик красовался в белоснежном памперсе.

— О, Кузнецова! — обрадовалась мне подруга. — Ты разве не на работе?

— Очень кстати мы с тобой встретились, Трошкина! — сказала я, великодушно проигнорировав идиотский вопрос. — Прогуляемся все вместе?

— А вы тоже идете на пустырь?

— Мы не идем, мы едем!

Выйдя во двор, я указала подружке на ожидающий нас автомобиль с водителем.

— Что? Еще одна собака?! — возмутился Эндрю, увидев черномазого Фунтика.

— Еще две собаки! — поправила я, подтаскивая к машине Барклая.

— Конец папиным чехлам! — расстроился Андрюха.

— Забудь про чехлы, — посоветовала я. — Что такое автомобильные чехлы в сравнении с мировой революцией?

Трошкина споткнулась о порожек, ухнула в машину головой вперед, тихо выругалась и опасливо спросила из глубины салона:

— Какая еще революция? Мы вообще куда едем?

— Вообще не скажу, пока только в частности, — ответила я, захлопывая дверцу. — Сначала едем в гаражный кооператив, где нарисована голая баба.

— Ты это серьезно? Тогда пристегни ремень, — Андрюха снова взбодрился.

Он перестал нудеть про чехлы и даже начал насвистывать, но снова помрачнел, увидев закрытые гаражные ворота. Однако давешнего амбарного замка на них не имелось, а изнутри доносилось размеренное постукивание. В гараже явно кто-то был.

— По всей видимости, женский портрет в стиле «ню» нарисован на внутренней поверхности одной из створок, — в академической манере сформулировала Трошкина мысль, которая и так была всем понятна.

— Надо же, как не везет! — посетовал наш любитель натурной живописи, от огорчения стукнув кулаком по клаксону.

— Не пугай людей! — одернула я невротика.

Мне показалось, резкий сигнал напугал нетрезвого гражданина, который матросской походкой враскачку шагал по проезду между гаражами и как раз поравнялся с нашим авто. Он так резко отшатнулся, что впечатался боком в железную дверь гаража, при этом в пакете, который нес пугливый пьяница, предупреждающе звякнуло стекло.

— Да всё в порядке с этим типом, — посмотрев на хмельного «матроса» с нескрываемым отвращением, сказала Трошкина. — Похоже, он пришел куда ему надо.

Заплетающимися ногами вычерчивая в пыли сложные геометрические фигуры, поддатый тип приплясывал перед гаражом — силился восстановить равновесие, нарушенное в процессе сложной процедуры перемещения пакета с бутылками из правой руки в левую.

— Во дает, балерун! — оценил выступление Андрюха.

С блеском исполнив для восхищенной публики хореографическую миниатюру «Поиски центра тяжести», пьяный тип воздел правую руку в бессмертном коммунистическом приветствии «Рот фронт!» и несколько раз качнулся вперед, бухая кулаком по железу:

— Бум, бум, бум! Бум! Бум! Бум! Бум, бум, бум!

В чередовании быстрых и медленных ударов угадывался определенный ритм.

— Условный стук! — заметил Андрюха. — Интересно, ему откроют?

Ему не столько открыли, сколько приоткрыли, подвинув изнутри одну створку. Пьяница просочился в гараж, и двери за ним снова сомкнулись.

— Нет, не утерплю! — сказал Андрюха и решительно полез из машины.

— Ты куда это? — распахнула свою дверцу я.

— Инночка, пойми меня правильно! — занося руку над гаражной дверью, проникновенно сказал Андрюха. — Я дизайнер и в глубине души эстет. Могу ли я упустить возможность хотя бы одним глазком взглянуть на произведение искусства, представляющее собой главную местную достопримечательность?!

И он с ловкостью радистки Кэт отстучал согнутым пальцем по створке гаражных ворот:

— Бум, бум, бум! Бум! Бум! Бум! Бум, бум, бум!

— Инка, останови его! К пьяным лезть очень опасно! — заволновалась Алка.

— А ну, живо отцепи собак с поводков, — распорядилась я, пристально глядя на гаражные ворота.

Они дрогнули.

— Ты что, Инка, я не стану травить людей собаками! — возмутилась Трошкина. — Тем более Фунтик у нас еще на карантине по подозрению в бешенстве!

Я не стала спорить (это могло привести в бешенство меня саму), живо перегнулась через кресло и отвязала кобелей — на это ушли считаные секунды. Потом выдернула из кармана пакет с Марусиным шарфиком, потыкала розовой тряпочкой в собачьи морды и непререкаемым хозяйским голосом скомандовала:

— Искать, Барклай! Искать, Фунтик! Искать!!!

Гаражная дверь и автомобильная дверца со стороны Алки открылись одновременно, но наши питомцы оказались куда проворнее тех, кто сидел в гараже. Правда, собачкам поспособствовала я: изо всех сил подпихнула Фунтика под памперс, придавая ему направленное движение, а бульдог, в свою очередь, вытолкнул бассета. Звери один за другим влетели в гараж, и там сразу же загрохотало, зазвенело, послышались крики и площадная ругань.

— Что, черт побери, ты делаешь?! — накинулась на меня шокированная Трошкина.

— А ну, пошли! — скомандовала я.

Эндрю так и стоял у приоткрытой двери с поднятой рукой и разинутым ртом.

— Отомри! — пробормотала я, отпихивая его в сторонку.

В гараже было светло — под потолком горела лампа. Ее неприятный голубоватый свет отражался в белой спине «жигуленка» и в стекляшке, которую держал в руке хмурый парень в замасленном комбинезоне. В первый момент мне показалось, что это хрустальная салатница, и я мельком удивилась, что для банальной пьянки в гараже используется такая изысканная сервировка. Потом я опознала в вычурном предмете фару и засмотрелась на сам автомобиль. Он трясся как живой!

— Ё-п-р-с-т! Чьи, мать вашу, собаки, мля?! Уберите их, мать-перемать! — истошно орал алкаш с бутылками, до умопомрачения затемняя смысл своих слов неинформативным матом.

В чужом автомобиле вовсю резвились наши песики.

— Ой, извините, ради бога! — запищала совестливая Трошкина, порывисто дергая дверцу. — Простите, не волнуйтесь, мы сейчас их заберем!

— Да какого хрена, блин?! Чё им там, ё-мое, надо?! — возмущенно вопил матерщинник.

— Вы, наверное, недавно сучку в машине перевозили? — подсказал от входа многоопытный Андрюха.

— Да какую с-с…

— Барклай, ко мне! — перекрывая общий гвалт, рявкнула я командным голосом, унаследованным от папы-полковника.

Умница бассет сразу отреагировал, и не он один: на меня устремились взоры всех присутствующих, включая блуждающий взгляд алкаша. Сфокусировав зрение на моем лице, он заткнулся на полуслове. В гараже вдруг сделалось так тихо, что стало слышно, как трещит лампа под потолком и сопит Фунтик в машине.

— Извините, пожалуйста, мы уже уходим! — светским тоном сказала я, хватая за ошейник Барклая.

Трошкина ожила, сунулась в чужую машину и с ловкостью камчатского медведя, рыбачащего на перекате, выцепила из салона брыкающегося Фунтика. Эндрю тоже зашевелился, протиснулся мимо меня в гараж, просканировал взглядом внутренние поверхности дверей и удовлетворенно цокнул языком. Очевидно, картинка с обнаженкой его не разочаровала.

— Всё, ушли! — рявкнула я, выволакивая из гаража Барклая.

Трошкина, крепко обнимая вырывающегося Фунтика, выскочила следом с поспешностью матери, спасающей из горящей избы любимого дитятю. Памперс, укрывающий собачью задницу, придавал этому героическому образу большую убедительность.

Эстет Андрюха замешкался. Наверное, поэтому я не села в его машину, а ринулась прочь от гаража на своих двоих — торопилась убраться подальше. Слыша за спиной неотступный топот поспешающей вдогонку Трошкиной, я с Барклаем на поводке пробежала метров двадцать до конца проезда. Только на повороте я сбросила скорость, оглянулась и увидела страшноватую картину: из просвета приоткрытых створок гаражных ворот одна над другой торчали две головы. Формой они напоминали грибовидные наросты, да и цветом лиц здорово походили на бледные поганки.

— Что это было, я не поняла? — едва мы финишировали за углом, Трошкина засыпала меня вопросами. — Зачем ты спустила собак? Почему совала им в морды тряпочку и велела искать? Что тебе нужно было в этом гараже? Только не говори, что ты тоже страстно желала узреть живописную деву!

— Ошибаешься, — возразила я.

Но объясниться толком не успела: нас как раз догнал Андрюха на папиной «Тойоте». Вот он ни о чем меня не спрашивал — явно считал желание увидеть живописную голышку вполне уважительной причиной для того, чтобы врываться в чужой гараж хоть со служебными собаками, хоть с боевыми слонами.

— Девочки! Вы дальше со мной на машине или сами, на собачьей упряжке? — игриво спросил он.

Я открыла дверцу и запустила в салон Барклая. Трошкина также молча загрузила Фунтика. Мы сели сами, дружно хлопнули дверцами, и я распорядилась:

— На пересечение Украинской и Белорусской!

— Границы?! — ужаснулся Эндрю. — Да у меня бензина не хватит!

— На угол улицы Украинской и улицы Белорусской! — пояснила я, даже не улыбнувшись.

Меня слегка знобило, как в начальной стадии простудного заболевания. Посмотрев на свое отражение в боковом зеркальце, я щелкнула пальцами: вот оно! У женщины в зеркальце были острый взгляд снайпера и коварная улыбка русалки.

«Вот такой я тебя очень люблю! — одобрительно молвил внутренний голос. — Настроение, как перед трудным экзаменом, да?»

Я согласно кивнула. В студенческие годы я очень любила сдавать трудные экзамены. Не потому, что мне нравились учебные предметы, я жаждала одолеть вовсе не их. Мне чертовски нравилось то необыкновенное настроение, в которое я вгоняла себя за пару бессонных ночей за учебниками и конспектами — осознание своей силы и предвкушение неизбежной победы над экзаменатором. Я расценивала экзамен как поединок «один на один» и ставила вопрос именно так: «Кто кого сделает?».

Так вот, сейчас у меня было такое же волнующее ощущение, как на экзамене, когда я уже ответила на все каверзные вопросы «злого препода», но еще не знаю, что он нарисует в моей зачетке.

— Я его сделаю! — зашептала я, настраиваясь на победу. — Я. Его. Сделаю.

Трошкина пару раз попыталась влезть в мой аутотренинг вопросами, но я не отзывалась, и она отстала.

— Приехали, — сказал Андрюха.

— Ой! Где мы? — посмотрев в окошко, струхнула Алка.

Справа и слева тянулись глухие заборы строений, напоминающих историческую реконструкцию «Древнерусское укрепление в ожидании монголо-татарского нашествия».

«Я отомщу тебе за иго», — пробормотал мой внутренний голос.

Прямо перед нами высился пологий холм. Росший на нем могучий бурьян был исполосован глинистыми колеями, и холм походил на земляной вал или древний скифский курган, неоднократно проутюженный танками. На вершине его очень органично смотрелся бы вещий Олег, попирающий ногой желтый череп с гнездящимся в нем аспидом. Мне сделалось неуютно. Несмотря на то что было ясное утро, местечко выглядело мрачновато. Даже дневной свет, оказалось, потускнел, словно солнце славян закрыли тучи вражеских стрел. Неприятное впечатление производила и глубокая, ватная тишина. Мой озноб усилился.

— Как просили — пересечение улиц Белорусской и Украинской, — невозмутимо молвил нечувствительный к флюидам несексуального характера Андрюха и широко зевнул. — Эта самая Украинская — тупиковая, она ведет к реке.

— Где тут река? — удивилась Алка.

— За холмом еси! — сообразила я.

— Ну, и что дальше? — спросил Эндрю.

— Пойдем в разведку, боевая подруга! — сказала я Трошкиной. — Эндрю, ты с бобиками остаешься здесь.

— А что я с ними буду делать? — заволновался боевой друг.

— А что хочешь, — широким жестом разрешила я, выбираясь из машины. — Хоть сказки им рассказывай, хоть песни пой, хоть на гуслях играй!

Мое воображение крепко завязло в старославянской системе образов.

— На какие гуслях?! — удивился Андрюха.

— Да на каких хочешь! — великодушно разрешила Алка, не менее добрая, чем я.

Эндрю замолчал — видимо, прикидывал, какой у него выбор древнерусских струнных инструментов. Мы с Трошкиной выбрались из «Тойоты», встали у кургана, как некомплектные былинные богатыри, и из-под ладошек оглядели окрестности.

— Нам нужен дом на углу Украинской и Белорусской, — сообщила я, вслушиваясь в глубокую кладбищенскую тишь.

— Но таких домов два, по одному на каждой стороне тупиковой улицы, — справедливо заметила Алка. — А номер строения ты не знаешь?

Я напряглась, припоминая подробности утреннего скандала с Денисом. Вроде он называл точный адрес подозрительного Жоры Сальникова…

— Дом два! Или двадцать два? Черт, я не помню… Ладно, зайдем издалека!

Я взяла подружку под локоток и направилась в глубь старославянского квартала.

— Насколько издалека? — заволновалась Алка, когда мы миновали вторую по счету водозаборную колонку и повстречали первую бабу с жестяным ведром.

Чувствовалось, что неожиданный экскурс в историю жизни и быта Киевской Руси подружку не радует.

— Добрый день! — обратилась я к гражданке у колонки. — Вы не подскажете, где тут Сальников Георгий живет?

Женщина — с виду вполне милая — нервно дернулась, сбив с крана плохо прилаженный шланг и окатив свои ступни водой. Ойкнув, она отскочила в сторону, неприязненно оглядела нас с Трошкиной и плюнула, нечувствительно увеличив лужу у ног.

— Тьфу, шалавы! А ну, пшли вон! Тут и без вас наркоманов хватает!

Эта не спровоцированная вспышка агрессии меня так шокировала, что я потеряла дар речи, а вот Алка неожиданно быстро нашлась.

— Я не знаю, кто тут шалавы, — холодно молвила она, окинув недружелюбную гражданку взглядом, в сравнении с которым холодный душ из шланга должен был показаться ей теплым дождиком. — А что до наркоманов, то мы не они, а совсем наоборот.

Порывшись в сумке, Алка торжественно предъявила сердитой гражданке свое старое удостоверение штатного сотрудника наркодиспансера. Это мгновенно расположило женщину в нашу пользу.

— Забирать будете паразитов?! — обрадовалась она. — И правильно, давно пора изолировать их от нормальных людей! Хоть в наркодиспансер, хоть в тюрьму, хоть на тот свет — куда ни убери этих Сальниковых, всё хорошо будет!

— Они мешают вам жить? — сочувственно спросила я, кстати вспомнив хлесткий плакатный заголовок советских времен.

Из ответа гражданки выяснилось, что братья Сальниковы, обитающие на Белорусской, дом 2, изрядно мешают жить всему кварталу. Младший Вовик — наркоман и тунеядец. Старший Жорик — алкоголик и тоже тунеядец. На какие средства братишки весело живут — непонятно, но в их хибаре на углу, почитай, каждый день дым коромыслом. На гулянки собираются маргинальные личности со всей округи, и на углу Белорусской и Украинской имеет место круглосуточный сабантуй.

Я вспомнила зловещую тишину вблизи скифского кургана и усомнилась в достоверности полученной информации.

— Не подумайте, что мы вам не верим, — мягко сказала я свидетельнице. — Но как раз сейчас на углу Белорусской и Украинской очень тихо.

— Редко можно встретить более тихое место, не обнесенное кладбищенской оградкой! — поежившись, пробормотала Трошкина.

— Ну, сейчас, может, и тихо, — неохотно согласилась тетка. — Правда, уже с неделю мы к Сальниковым милицию не вызывали. А только что с того? Не сегодня, так завтра опять там шабаш начнется!

— А в последние дни тихо было, да? С какого именно числа, не припомните? — У меня были свои причины настаивать на точности показаний.

— Да двадцать девятого к ним участковый наш, Василий Кузьмич, последний раз захаживал! — послышалось из-за сиреневого куста.

Я заглянула за него и увидела хлипкую лавочку из положенной на кирпичики доски, а на ней — сухонькую желтолицую старушку в плюшевом жакете и пацаненка лет пяти. Бабка вязала чулок (судя по его длине, он предназначался для Клаудии Шиффер), а малец болтал в воздухе своими еще короткими ножками.

— Обожаю старушек! — пробормотала Трошкина. — Любопытство — как хороший коньяк: с возрастом только крепнет!

— Вот баба Тася все знает, ее спрашивайте! — Женщина с ведром охотно переключила нас на новую свидетельницу.

Мы с Алкой поднырнули под сиреневые грозди, чтобы встать перед бабушкой как лист перед травой. То есть наоборот: как два больших сочных лопуха перед скукоженным березовым листочком.

— Здравствуйте, баба Тася! — проорала Трошкина, глубоко убежденная, что слух в отличие от хорошего коньяка и любознательности с годами крепче не становится.

— Здравствуйте, деточки! — гаркнула в ответ бабуля.

— Что вы говорили про Сальниковых? Давно ли у них тихо? — спросила я.

— Да с начала месяца — как бабка пошептала! — охотно ответила старушка, мелким шевелением губ и пальцев показав, как именно пошептала бабка.

Выглядела она при этом весьма зловеще — как настоящая колдунья — и в таком образе отлично смотрелась бы на скифском кургане рядом с вещим Олегом, тяпнувшей его гадюкой и черепом древнерусского коня. Мы с Алкой почтительно притихли.

— Чудо случилось! — хихикнула бабка, явно довольная произведенным впечатлением. — А весь-то секрет в чем?

— В чем? — Трошкина, всегда готовая узнать какой-нибудь секрет (ибо она в свои тридцать лет гораздо более любознательна, чем иные в триста), вытянула гусиную шею над моим плечом.

— Да просто Жорка с Вовкой с начала месяца жильца в свою хату пустили! Приличного, видно, человека, — объяснила бабуля. — Не босяка какого-нибудь! У него даже машина есть.

— Цёлный бумел! — подсказал пацаненок.

«Черный бумер», — без запинки перевел с младенческого мой внутренний голос.

— А куда сами Сальниковы перебрались, я не знаю, — сказала бабка.

— Да и не хотим мы этого знать! — крикнула от колодца непримиримая тетка с ведром.

— Понятно. Спасибо вам, бабушка! — поблагодарила я добрую колдунью, пятясь под сиреневый куст в почтительном полупоклоне.

— Что дальше? — спросила Трошкина, семеня следом.

Этот вопрос мне уже изрядно надоел. Я ответила уклончиво, но многообещающе:

— Дальше — больше.

— Больше чего? — не отлипала приставучая Алка.

— Всего. Тихо!

Я остановилась у ворот дома номер два и приложила палец к губам, призывая подружку к молчанию. За забором царила тишь.

— Как узнать, есть кто-нибудь в доме или нет? — шепотом запросила я помощь друга, точнее подруги.

Трошкина вместо ответа сделала глубокий-преглубокий вздох — точь-в-точь маленький поросенок Пятачок, собирающийся надуть большой воздушный шарик. Но, поскольку никаких резиновых изделий у Алки вроде не было, я догадалась, что она запасает воздух для оглушительного вопля: «Хозяева-а-а! Есть кто живой?!», и поспешно закрыла ей рот ладошкой. Трошкина сдулась:

— Пф-ф-фу-у-у! Что, нельзя шуметь?

— Шуметь? — переспросила я, тщательно обдумала ответ и решила: — Шуметь можно! Только не тебе.

— Почему это именно мне нельзя шуметь? — обиженно забубнила Алка. — Чем я хуже других? Думаешь, я шуметь не умею? Еще как умею!

— Да-да, я помню, как ты шумела, когда Петька Старцев в пятом классе подарил тебе на день рождения пару крыс, но сейчас совсем другой случай, — сказала я, направляясь к машине Эндрю и его папы. — Сейчас перед нами не стоит задача бесконтактного уничтожения мелких грызунов акустическим ударом. Нам нужно, во-первых, узнать, есть кто-то живой в доме номер два или нет.

— Предположим, там есть кто живой. Что тогда? — Трошкина вникала в условия задачки добросовестно, как в свое время на уроках математики в средней школе.

— Тогда надо будет сделать так, чтобы никого там не было.

— Но не путем бесконтактного уничтожения, я надеюсь? — обеспокоенно спросила Алка и непроизвольно потерла горло, явно разминая голосовые связки на случай моего отрицательного ответа.

— Эндрю, у тебя музыка в машине есть? — спросила я, потянув дверцу «Тойоты».

Это могло показаться удивительным, но музыка в машине была. Андрюха понял наши с Алкой слова про гусли буквально и в самом деле развлек собачек фольклорными напевами.

— Во поле березонька стояла! Во поле кудрявая стояла! — жалобно ныл он, гипнотизируя слезливым взором Денискиного бассета.

Барклай замер, наморщив лоб, и свесил уши одно ниже другого — заслушался. А Фунтик запрокинул морду вверх и тихонько подвывал, организуя солирующему Эндрю подходящий по тональности минорный бэк-вокал.

— Андрюха! — рявкнула я, грубо оборвав слюнявые «люли-люли».

— Ну, в чем дело? — неохотно откликнулся певец, с трудом отрывая взор от просветленной морды бассета. — Чего ты орешь? Весь ля минор нам испортила.

— Ничего, сейчас будет второе отделение концертной программы, — пообещала я, бесцеремонно открывая бардачок и перебирая диски. — Так, что тут у тебя есть по части акустического оружия массового поражения? О! Группа «Продиджи» и Том Морелло! То что надо! Алка, выведи из эпицентра мирных собак! Эндрю, включай на полную!

— Ты уверена? — засомневался он. — Когда я слушаю это дома, мои соседи с третьего этажа стучат железом по батарее!

— И прекрасно. — Я собственноручно затолкала диск в автомагнитолу.

— Соседи с третьего этажа так не считают, — упорствовал Эндрю. — И, кстати, я живу на шестом!

— Значит, я не ошиблась с выбором, — сказала я и нажала на кнопочку. — А теперь задрай все люки, выведи звук на максимум и держи оборону!

Последнее предложение пришлось уже орать. Андрюха сдался на уговоры, врубил музон, и в машине завибрировали стекла.

— Пошли! — пригибаясь, как под обстрелом, махнула я Трошкиной, которая с трудом удерживала рвущихся с поводков собак.

Определенно, лирическая русская народная нравилась им гораздо больше.

— Тум, дум! Ду, ду, ду! Дум, дум! — громыхала «Тойота».

Земля под нашими ногами дрожала, как в преддверии мощного сейсмического сдвига.

Когда мы вчетвером — я, Алка и наши (точнее, совсем не наши) собачки — залегли в бурьяне на кургане, в буханье могучих молотов вплелся голос какого-то гуманоида.

— О чем поют? — узнав одно-единственное слово «дог», интереса ради поинтересовалась я у подружки-англоманки.

Песня про собачку, несомненно, была к месту.

— Лучше не спрашивай, — покраснела Алка. — Это совершенно неприлично!

— Значит, точно — то что надо! — удовлетворенно повторила я.

Реакция жителей близлежащих домов на непристойное музицирование казалась вполне предсказуемой, и ближайшее будущее показало, что я не ошиблась в своих расчетах. Не прошло и минуты, как со стороны нужного нам дома донесся возмущенный крик, не сумевший заглушить песенные вопли «Продиджи». Можно было ожидать, что возмущенный крикун рискнет приблизиться к эпицентру музыкальной катастрофы, поэтому я очень внимательно следила за сплошной линией забора. Распахнувшаяся калитка образовала в ней разлом, и на улицу, на ходу застегивая штаны, выскочил мужчина.

— Эй! Я знаю этого парня! Это же Мурат! — приподнялась на локотках Трошкина.

— Лежать! — Я придавила ее к земле. — Ползком, ползком, по травке уходим влево. Пошли!

— Ползи, Барклай! Ползи, Фунтик! — Алка передала мою команду всем участникам нашей группы.

Милицейский бассет дисциплинированно пополз, а глубоко штатский французско-мавританский бульдог сплоховал, зашуршал по бурьяну на всех четырех лапах, да еще не в ту сторону. Хорошо, Алка крепко держала поводок и тащила Фунтика за собой на буксире.

Безутешный жених покойной Маруси размахивал руками, отгоняя от дома номер два четырехколесную музыкальную шкатулку Эндрю, точно стаю гусей. «Тойота» медленно пятилась, по-прежнему щедро рассыпая по округе барабанную дробь и далеко не фольклорные притопы и прихлопы.

— Живо во двор! — скомандовала я.

Группа захвата в составе двух девиц с собаками успешно внедрилась на чужую территорию.

— А дальше что?! — в очередной раз пискнула Трошкина, взволнованная нашим откровенно противоправным действием.

Я глянула на калитку, увидела английский замок с защелкой и не стала долго думать — крепко шарахнула железной дверью, усилив грохот «Продиджи» стереоэффектом. Захлопнувшаяся калитка восстановила целостность порубежного забора. Если Мурат Русланович не взял в набег на «Тойоту» ключ от замка (а он и штаны-то едва успел натянуть!), то после моей диверсии у него не было иной возможности вернуться во двор, кроме как перебраться через ограду. А это представлялось мне не самым простым делом: братья Сальниковы, оберегая свой притон от незваных гостей, увенчали забор колючей проволокой.

— Надеюсь, он подумает, что калитку ветром захлопнуло! — объяснила я испуганной Алке. — Ну? Чего встали? Искать!

Я порывисто потыкала розовым шарфом Маруси в собачьи морды, в запале едва не обработав таким же образом и физиономию Трошкиной. Собачки несказанно оживились. Экспрессивный Фунтик заметался по двору, как шайба в хоккейной коробке. Капитанский пес Барклай суетился меньше, но сориентировался быстрее. Он проложил практически прямой курс на крыльцо дома и далее через подобие сеней и темный коридорчик в неопрятную кухню, где закрутился волчком на замызганном лоскутном одеяле. Судя по виду, в качестве постельной принадлежности оно помнило не менее пяти поколений семьи Сальниковых, а к своему столетнему юбилею дослужилось до почетного звания ковра.

— Алка, помоги мне! — попросила я, падая на четвереньки.

Трошкина последовала моему примеру, и мы вместе скрутили засаленный ватный блин в тугой рулет. В дощатом полу обнаружился квадратный люк, обитый мятым железом.

— Ох, ничего себе — замочек! — охнула Трошкина, с почтением воззрившись на замочную скважину такого размера, что путающийся под ногами Барклай рисковал угодить в нее лапой, точно в капкан. — Я таких еще не видела!

— Хотелось бы заодно увидеть ключик! — сказала я, озираясь.

Ключик, способный исправно функционировать в паре с таким могучим запорным механизмом, виделся мне гибридом лома и боевой секиры. Ничего похожего на кухне, где в разных углах помещались грязная газовая плита и колченогий стол с задвинутыми под него табуретками, не наблюдалось.

Я со скрежетом выволокла из-под стола табурет, крепко взяла его за две ножки, подняла повыше и с размаху опустила на люк. Железо загрохотало — куда там группе «Продиджи»!

— Боже, Кузнецова, зачем ты так шумишь?! — струхнула Алка. — Я думала, мы не хотим выдавать здесь свое присутствие!

— Тихо! — шикнула я, снова падая на четыре точки опоры и в качестве добавочной пятой прислоняя к люку ухо.

— Ну, что там?! — не выдержала любопытная Трошкина.

Не менее любопытный Барклай заинтересованно сопел мне в плечо.

— Да погодите вы!

Я отмахнулась от подружки, отпихнула бассета и приблизила к замочной скважине сначала глаз (видимость по ту сторону люка была нулевая), а потом губы и продудела:

— Кто-о-о та-а-ам?

В ответ послышался скулеж:

— Ум-м-м, ум-м-м!

— Это что, собака? — нахмурилась Алка. — Может, хватит нам уже четвероногих друзей?

— Не говори глупостей! — сердито сказала я и живо встала, уменьшив преобладающее количество четвероногих. — А ну, пойдем посмотрим на заднюю часть здания.

— Задняя часть бывает у коровьей туши!

Алка не удержалась от язвительной реплики, но послушно пошла за мной, а также подпихнула ногой в нужном направлении Барклая, у тушки которого тоже имелась вполне подходящая для экспресс-координации задняя часть.

Поскольку пращуры Вовы и Жоры Сальниковых свили свое родовое гнездо на склоне скифского кургана, уровень почвы под домом заметно отклонялся от горизонтали. Соответственно с одной стороны постройка поднималась над землей выше, чем с другой. И помещение, которое с фронта здания являлось подземным, с тыла оказалось полуподвальным.

— Ну, вот — окошечко! — обрадовалась я.

— Сидит кошка на окошке, лапкой умывается, — пробормотала Трошкина, незначительно погрешив против истины.

В данном случае вместо кошки имелась собачка, и она не сидела на окошке, осуществляя гигиеническую процедуру по очистке передней части головы, а торчала из этого окошка своей задней частью. Оригинально решив задачу о квадратуре круга, толстобокий Фунтик в пухлом памперсе практически закупорил своим телом оконный проем. Стало понятно, почему я ничего не увидела, заглянув в замочную скважину: плотная пробка из бульдога создала идеальную светомаскировку.

Алка выдернула своего питомца наружу, не дожидаясь моей команды, и мы с ней столкнулись лбами у окошка. В свободное пространство, явно претендуя на роль нового хвостатого герметика, настойчиво пытался ввинтиться Барклай. В результате в подвальном помещении не стало сколько-нибудь светлее, и даже в четыре глаза мы с подружкой ничего не разглядели.

— Тряпка какая-нибудь есть?

Не дождавшись Алкиного ответа, я стянула с себя футболку, в несколько слоев намотала ее на руку, велела компаньонам отойти и ударила в стекло, точно шомполом. Пыльные осколки осыпались с хрустальным звоном, а доносящийся изнутри скулеж сделался значительно громче. К нему также добавился металлический лязг, отдаленно напоминающий звон кольчуги.

«Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам!» — брякнул мой внутренний голос.

Рискуя порезаться, я сунула голову в окошко и увидела именно то, что надеялась и даже мечтала увидеть. Не Олега с хазарами, конечно.

На узкой кровати с продавленной сеткой лежала женщина в грязной одежде. Руки ее оказались прикручены к железной раме кровати, а нижняя половина лица завязана тряпкой. А вот ноги у несчастной были свободны, и она неистово молотила ими по сетке, звучно сотрясая металлические сочленения.

— О боже! — ахнула над моим плечом согбенная Трошкина. — Кто это?!

Я не отвечала, поспешно, но тщательно обирала с деревянной рамы окошка торчащие, как зубья, осколки.

— Ты все равно туда не пролезешь! — сообразив, к чему эти приготовления, быстро сказала Алка. — Не хочу тебя обижать, Кузнецова, но ты у нас не Дюймовочка. Ну-ка, посторонись! И постели на подоконник эту свою тряпку…

Годы работы физинструктором не прошли для Трошкиной бесследно, да и я, как выяснилось, сохранила профпригодность к простым акробатическим построениям. Тощенькая гибкая Алка аккуратно села на окошко, протянула ножки вниз, а ручки — мне, и я потихоньку, полегоньку спустила ее в подвал.

— Брось сумку, у меня там маникюрный набор! — прогудела возрастная гимнастка из полумрака.

На то чтобы перерезать путы пленницы кривыми ножничками, Трошкина потратила минуты три, не больше. А тряпку, которая стягивала рот несчастной, она сдернула еще до этого, и я ничуть не удивилась, узнав в несчастной узнице… «покойную» Марету Жане!

Освободив ее, Алка метнулась к окошку, запрокинула вверх озабоченную физиономию и прокричала:

— Инка, я ее распутала, что дальше?!

Ключевой вопрос современности никак не терял актуальности.

— Она в окошко не пролезет — тоже не Дюймовочка! — встревоженно прокричала Трошкина.

Я не успела ей ответить, впрочем, и придумать ответ тоже не успела. За углом дома нудно проблеяла скрипучая калитка — значит, у Мурата Руслановича все-таки имелся при себе ключик!

— Алка, прячься в самый темный угол! — зашептала я, сунувшись в разбитое окошко. — Мы отступаем, но не сдаемся! Я с собаками отхожу за сарай и оттуда немедленно вызываю милицию и спасателей! Ты и оглянуться не успеешь, как вас вытащат! Держись!

Пригибаясь, я проворно поймала хвосты поводков, тянущихся за кружащими вокруг меня собаками, намотала ремешки на руку и перебежала задний двор, чтобы укрыться за сараем. Спрятавшись в какой-то могучей поросли, велела кобелям лежать, достала мобильник и позвонила своему любимому милицейскому капитану Денису Кулебякину.

— Да, дорогая! — приветливо отозвался он.

— Дениска, милый, скорее пришли нам подкрепление! Мы тут лежим…

— Где?

— В траве, но это неважно…

— С кем?

Голос милого похолодел, но я не обратила на это внимания:

— С кобелями, но это тоже неважно…

— Это им нужно подкрепление?!

— Нет, подкрепление нужно нам с Алкой!

— Я перезвоню, — сухо сказал Кулебякин и отключился.

— Не поняла?

Я с недоумением посмотрела на мобильник и послала милому второй вызов, но у него уже было занято.

— Вот так всегда с этими мужчинами! Как ночь скоротать — так пожалуйста, а как маленький подвиг совершить — так не допросишься! — пожаловалась я Барклаю и Фунтику.

Попытка призвать на помощь дружественного мента не удалась, и я позвонила просто по 02. А потом — для пущей надежности — еще по 01, 03, в Горводоканал и в Санэпиднадзор.

«А знала бы номерок — и миротворцев ООН вызвонила бы, да?» — ворчливо прокомментировал мою неразборчивость в телефонных связях внутренний голос.

— Да! — ответила я и стала ждать прибытия хоть какого-нибудь подкрепления.

— Как тебе вчерашний матч, Дэн? — хлопнув капитана Кулебякина по плечу, весело спросил его Руслан Барабанов. — Когда Терри поскользнулся на газоне, я, определенно, понял, что сама земля русская ополчилась против «Челси», и окончательно решил болеть за «Манчестер Юнайтед»!

— Эм Ю — супер, — машинально отозвался капитан Кулебякин, не отрываясь от книжки.

— Эм Ю Лермонтов? — хохотнул Руслан, продемонстрировав нетипичное для сотрудника ГУВД знание непрофильной дисциплины. — Ты что это читаешь?

— «Криминалистическое моделирование как аспект уголовного судопроизводства», — с унылой гордостью ответил Денис.

Руслан заглянул в книгу поверх широкого плеча товарища и с выражением продекламировал:

— «Теперь рассмотрим варианты деструктивного поведения, свидетельствующие о пристрастности субъекта к преступлению». Ого! Повышаешь квалификацию? Молодец! Обедать идешь?

— Не хочу.

— Чего это? Так не пойдет, настоящий мужик должен все делать основательно, в том числе — плотно питаться!

— Ты основательно и плотно мешаешь мне работать, — с досадой пробормотал капитан Кулебякин.

— Друг мой! — проникновенно сказал Руслан, седлая пустой стул. — Рассмотрим варианты результатов деструктивного поведения, свидетельствующего о беспристрастности субъекта к обеду! Вариант первый: язва желудка. Вариант второй: дистрофия. Вариант третий, комбинированный: язва, дистрофия и полное угасание интереса к противоположному полу.

— Там, там, та-там-там! — мобильный телефон капитана Кулебякина не в тему заиграл марш Мендельсона.

— Да, дорогая! — Денис откликнулся на звонок с живостью, свидетельствующей о том, что его интерес к противоположному полу так же далек от угасания, как Вечный огонь.

Капитан Барабанов из деликатности отвернулся и притворился глухим, но разговор Дениса с любимой девушкой был недолгим.

— Вот холера! Зараза! Белокурая бестия! — разнообразно ругался капитан Кулебякин, спешно набирая новый телефонный номер.

Руслан заинтересовался и перестал притворяться глухим, но по отрывистым репликам друга не смог понять, с кем и о чем тот говорит. Однако вторая короткая беседа заинтересовала капитана Кулебякина гораздо больше, чем перспектива плотного обеда и ученая книжка, взятые вместе. Еще не выключив трубку, он зашвырнул на дальний край стола познавательное «Криминалистическое моделирование», лягнул стул и побежал прочь из кабинета.

— Ты обедать? — с надеждой крикнул вслед товарищу капитан Барабанов.

— Да какой, на фиг, обед! — сердито отмахнулся Денис, с дробным топотом перебирая ногами ступеньки лестницы.

Оценив тон и выражение лица доброго друга, Руслан побежал следом.

— Кулебякин, куда? — удивился подполковник Грошин, осуществляющий общее руководство над отделом, к которому был приписан эксперт-криминалист Кулебякин.

Подполковник не демонстрировал деструктивного гастрономического поведения, наоборот, он как раз следовал из буфета, нежно обнимая бутылку кваса и большой тульский пряник с оттиснутым на нем изображением вещей птицы Сирин — гибридного мифологического бройлера с женским лицом и бюстом. Призывно распахнув пернатые объятия, Сирин нескромно демонстрировала пышные формы и коварно улыбалась.

— Вот я тебя сейчас! — пробегая мимо, бешеным шепотом шуганул пряничную старославянскую цыпочку невменяемый от волнения капитан Кулебякин.

— Не понял?! — побагровел его начальник.

— Василь Петрович, это Денис не вам сказал, это он так преступность запугивает: вот, мол, я тебя сейчас! — дипломатично объяснил находчивый капитан Барабанов, тоже пробегая мимо.

— Вы куда это?! — взревел не сильно успокоенный подполковник.

— Так на борьбу с преступностью, куда же еще?! — обернувшись на бегу, крикнул Барабанов. — Вот мы ее сейчас!

— Тихо, тихо, не плачьте, пожалуйста! — шепотом успокаивала Алка рыдающую Марусю. — Пожалуйста, давайте потише, не будем привлекать к себе внимание!

— Дум! Дум! Дум! — послышалось сверху.

В щель между неплотно пригнанными плитами низкого фанерного потолка на голову Трошкиной протекла серая струйка пыли.

— Это он?! — Маруся попятилась в темный угол. — Он идет сюда!

— Может, и не идет, — забормотала Алка, успокаивая не только Марусю, но и себя. — Так, ходит себе! Гуляет…

Она опасливо посмотрела на трясущийся потолок, отскочила подальше от люка, пригнулась, как подслеповатая любительница грибной охоты, и закружила по комнате, пытливо рассматривая разный хлам под ногами.

В угол, противоположный тому, который заполнила собой испуганная Маруся, давно и прочно врос облезлый шифоньер эпохи скудного социалистического реализма. Запыленный сверху и заплесневелый снизу, он идеально соответствовал стилю «махровый совок». Трошкина распахнула расслоившиеся дверцы, и их тонкий скрип очень удачно наложился на скрежет ключа в замке.

— Не прячьтесь, пожалуйста, я боюсь оставаться одна! — прошептала Маруся.

— Прятаться? Мне это и в голову не приходило! — тоже шепотом соврала Алка, с сожалением оглядев укромный гробик, набитый пыльным тряпьем, среди которого миниатюрная Трошкина могла бы затеряться, как несерьезная трехрублевка образца одна тысяча девятьсот семидесятого года в подарочном издании «Капитала» Карла Маркса.

Вместо этого она пошарила в складках мануфактурных изделий и нащупала среди мягкой рухляди некий твердый и приятно увесистый предмет, оказавшийся при ближайшем рассмотрении антикварным тазом для варки варенья. К медной чаше прилагалась длинная ручка, крепкая, как древко полкового знамени.

— Ха! — приободрившаяся Трошкина зловеще хмыкнула, воздела повыше своевременно обретенную кухонную медь и отступила под прикрытие шифоньерной дверцы.

Люк в потолке открылся, уронив на грязный пол подвала аккуратный квадрат желтого света. Потом в проем свесились ноги в мужских ботинках, ориентированные к Алке пятками. Она сочла это знаком свыше и тихо двинулась вперед, одновременно заводя ручной тазик вправо характерным бейсбольным движением.

Мужчина спрыгнул вниз, выбив облачко пыли из замусоренного пола. Приземлился он легко, как кузнечик, но Алка этого изящества не оценила.

— И прыгает, и скачет он! — очень неодобрительно, но совершенно беззвучно прошептала она, тщательно прицеливаясь.

— Не трогай меня, урод! — завизжала Маруся, отвлекая внимание мужчины на себя.

— Коленками назад! — мстительно договорила Алка и изо всех сил ударила прыгуна под эти самые коленки медным тазом.

Несмотря на то что семья и школа всегда старались наставить хорошую девочку Аллочку на крестный путь кроткой и бесхребетной интеллигенции, у Трошкиной была здоровая бойцовская натура. Подсечка тазом в ее исполнении оказалась безупречна и произвела на всех присутствующих сильное, но не однородное впечатление. У «кузнечика» подломились коленки, и он упал на бок. Маруся же, напротив, запрыгала и с энтузиазмом тифози заорала:

— Добей его! Добей!

Хорошая девочка Трошкина сноровисто перевернула свое орудие ковшом вниз, подняла его, как молотобоец, и с поэтическим напутственным словом:

— Накройся, сволочь, медным тазом! — опустила победоносную кухонную медь на голову поверженного врага.

— Напрасно ты, Петровна, передачу не досмотрела, — укоризненно сказал бабе Тасе ее супруг Григорий Иванович. — Очень интересная. Про хуньшунь. Такое, знаешь, полезное дело! Знал бы я про него в молодости, всю б свою жизнь иначе прожил!

— Вот же ты старый срамник, Гришка! — ускоренно работая спицами, заругалась чинная старушка. — В твои годы помирать надо готовиться, а ты все про это самое думаешь!

— И отчего ты, деда Гриша, говоришь, что раньше про это ничё не знал? — разогнув спину, выглянула из-за забора не старая еще соседка Веруня.

Она метнула в ведро выдернутый с корнем сорняк, смахнула пот со лба и кокетливо поправила платок на голове:

— У вас же с бабой Тасей пять душ детей!

— Глупые вы курицы! — в сердцах плюнул Григорий Иванович. — Хуньшунь — это совсем не то, что вы подумали, а восточная наука про то, как в мире одно с другим хитро запутано. Вот примерно, как твое вязанье, Петровна.

— Мама, это папа вам про фэн-шуй рассказывает! — со смехом в голосе подсказал со двора младший из пяти сыновей деда Гриши и бабы Таси — тридцатилетный Валерка.

— Точно, фэн-шуй! — обрадовался подсказке эрудированный старик. — Это, Петровна, великое учение! Оно на все жизненные вопросы ответы имеет! К примеру, каким боком к реке дом построить, где в спальне кровать поставить и какое место жабе отвести, чтобы всегда деньги были.

— Это кто же тебе жаба в кровати, козел ты старый?! — затрясла спицей рассерженная баба Тася. — Вот я не посмотрю, что ты ветеран труда, возьму палку и выбью из твоей башки к чертовой матери весь этот хуньвынь!

— Фэн-шуй! — непочтительно заржал младший отпрыск темпераментных стариков.

— Цыц, дура! — рявкнул Григорий Иванович. — Ты ж послушай сначала, глупая баба! В том ученье великая сила сокрыта! Представь, ведь одна-единственная шерстяная кисточка или какая другая поганенькая никчемушная вещь, ежели ее к нужному месту присобачить, всю энергетику в доме наладить может! А ежели убрать ее с правильного места, так всё сразу же испортится к бисовой матери. И так — хоть в доме, хоть в городе, хоть на планете или даже во всей Вселенной!

— Погоди, погоди, Петрович! — любознательная Веруня снова вынырнула из-за забора, разделяющего соседние домовладения. — Тебя послушать, так ни одну гадость с места трогать нельзя! А как же я вот бурьян вырываю, это для нашей планеты неопасно? Или вот Сальниковы, оглоеды, с того конца улицы съехали, это каково теперь для Вселенной будет?

— Бурьян рви, — подумав, разрешил Григорий Иванович. — Не в первый раз грядки пропалываешь, и пока что без последствий обходилось. А насчет Сальниковых я, если честно, не уверен. Может, без них лучше будет. А может — хуже. Ты представь, это ж какая без них на том конце улицы дыра в энергетике образовалась?

— Свято место пусто не бывает! — буркнула все еще сердитая баба Тася. — Заполнится чем-нибудь твоя дыра, не беспокойся!

— Как не беспокоиться? — вздохнул старый философ.

В этот момент на дороге показалась карета «Скорой помощи».

— Ванька, посунься к забору, не видишь — машина едет! — прикрикнула соседка Веруня на своего восьмилетнего пацана.

Ванька послушно посунулся, и неотложка пролетела мимо, обдав сидящих на лавочке стариков ветром и тревогой.

— На тот конец поехала, — задумчиво пробормотал Григорий Петрович.

— Ты это к чему? — покосилась на него родная старушка.

— Да так… — уклончиво ответил дед.

— Ванька, неслух, я кому сказала — не лезь на дорогу! — опять заорала Веруня. — Там машины одна за одной, дождешься, пока собьют!

В сторону, обозначенную Григорием Петровичем как «тот конец», прокатил милицейский «газик». У него на хвосте висела штатская «Ауди», увенчанная мигалкой.

— Слышь-ка, Ванюша? — с усилием опираясь на клюку, привстал над лавочкой Григорий Петрович. — Сбегай, детка, на тот конец. Поспрошай, чего там случилось.

— Не иначе — Сальниковы вернулись, — пробурчала баба Тася. — То-то в той стороне музыка громыхала!

Пока она, слезливо моргая, смотрела вслед «газику» и «Ауди», пугающе загромыхало с другой стороны. Ванюша, не успевший далеко убежать, дисциплинированно подался к забору, уступая дорогу желтому фургону с бортами, украшенными красной полосой и зловещей надписью «Аварийная Горводоканала».

— Кажись, у кого-то потоп? — задумалась Веруня.

Тем временем на «тот конец» с диким ревом пронеслась огненно-красная машина пожарной команды.

— Не потоп, а пожар, — поправил Валерий.

Почти беззвучно, но целеустремленно проследовала мимо «Газель» с приметным логотипом МЧС.

— Или землетрясение? — хорошенько потопав ногами, чтобы отряхнуть с них комья грязи, выдвинула новую версию Веруня.

— Во-от! — с некрываемым торжеством сказал Григорий Петрович. — А вы спрашивали, что будет, если таких заметных людей, как Сальниковы, с улицы убрать! Вот то и будет: потоп, пожар и землетрясение!

— Туда еще «Скорая» проехала! — хмурясь, напомнила ему супруга.

— Потоп, пожар, землетрясение и мор! — старик с удовольствием расширил и дополнил свой список казней египетских.

— Стой, Ванька! — тонким голосом прикрикнула на отпрыска Веруня. — Во двор вернись, живо. Нечего тебе туда соваться.

— Я схожу, узнаю, что там, — выходя за ворота, пообещал Валерий.

— Не смей! — прикрикнула на него старушка мать.

Она сложила спицы и завозилась, поднимаясь с лавочки:

— Пошли, старый, во двор от греха подальше. Потоп там или пожар, после узнаем. Давай-ка пока в дом, и там расскажешь мне толком про этот свой зловредный шуйхунь…

Бывший в недавнем прошлом популярным притоном, не нуждающимся в особой рекламе, дом по адресу «Украинская, два» не имел ни таблички с адресом, ни каких-либо иных опознавательных знаков, за исключением коротких матерных слов на заборе. Это ввело в заблуждение водителя «Скорой помощи». Он ошибочно счел нужным ему адресом заметно более приличный дом на противоположной стороне улицы и причалил непосредственно к нему, обойдя вниманием сомнительную хату братьев Сальниковых.

Милицейский наряд, прискакавший по тревоге на «газоне», сориентировался по «Скорой» и тоже пришвартовался к неправильному дому.

Два капитана — Кулебякин и Барабанов — автоматически повторили ошибку предшественников, прибывшие следом аварийщики Горводоканала с готовностью приняли подсказку, а спасатели, увидев четыре спецмашины, без тени сомнения поставили в общий ряд свою, пятую. У пожарников практически не было шансов проявить смекалку, зато они отличились проворством и первыми загрохотали в ворота дома номер двадцать один кулаками и лопатами.

За пятнадцать минут до этого эстремального шоу не в меру шустрые подростки Петя и Витя Воробьевы, проживающие по адресу: ул. Украинская, дом 21, приступили к очередному смелому эксперименту из разряда тех, за которые уже неоднократно бывали биты суровым папой — между прочим, кандидатом физико-математических наук. Двенадцатилетний Петя и четырнадцатилетний Витя в полной мере унаследовали отцовскую тягу к эмпирическому постижению действительности, что в принципе было совсем не плохо. Однако их молодые пытливые умы, еще не отформатированные академической наукой, в избытке генерировали свежие идеи, опасно балансирующие на шаткой грани гениальности и зловредного идиотизма. Среди неоцененных папой и другими взрослыми занудами ярких научных подвигов Пети и Вити числились познавательные опыты по определению максимального внутреннего объема и предельной прочности презерватива с помощью водозаборной колонки, сравнительный анализ пластичности экскрементов домашних животных различных видов и определение степени горючести кишечных газов, осуществленное с непревзойденной научной смелостью при помощи крайне скудного лабораторного оборудования — одного старого примуса и двух банок консервированной фасоли.

Во вторник, шестого апреля, младшие научные сотрудники Воробьевы приступили к разработке новой перспективной темы. Благоприятные условия для научной деятельности создали отсутствие дома родителей и объявленный в школе карантин по гриппу. А направление работы пытливой мысли задала реплика мамы, которая имела неосторожность за завтраком поделиться с папой радостной вестью о том, что шумные и беспокойные Сальниковы из дома напротив съехали в неизвестном направлении — и слава богу, потому что они жили, как свиньи, напивались, как лошади, и накуривались, как скоты.

Последняя формулировка царапнула младые умы досадной неточностью. Петя и Витя, естественно, пожелали узнать, какие именно скоты могут накуриваться до состояния, в котором допустима постановка знака равенства между ними и братьями Сальниковыми.

Тайный набег на соседское домовладение позволил экспериментаторам разжиться пучком свежей зелени, не поступающей в свободную продажу на городских рынках. Первые побеги анаши, любовно взрощенные Жорой и Вовой Сальниковыми в парничке за сараем, были аккуратно подсушены на сковородке, тщательно измельчены и таким образом подготовлены к употреблению по методу, о вреде которого без устали предупреждает Минздрав. Однако курить дурь самостоятельно умненькие Петя и Витя даже не думали. Они собирались тестировать исключительно скотов, в роли каковых предполагалось использовать козу Зинку, барана Бяшку и теленка Борьку — на радость юным экспериментаторам, домашнее подворье семейства Воробьевых от отсутствия полезных копытных не страдало. Зинку, Бяшку и Борьку вывели в огород, стреножили и рядком привязали к ограде.

— Витек, а, Витек? А они курить-то будут? — заволновался самый младший научный сотрудник, оглядев равнодушные морды подопытных животных.

— Сами — вряд ли, но мы им поможем, — успокоил его старший брат. — Есть у меня одно ноу-хау…

Революцию в пассивном курении должны были совершить лейка пасечника и три полиэтиленовых пакета. Первый из них уже был наполнен наркотическим дымом из окуривателя и как раз совмещался с дыхательными органами барана, когда на улице послышалось завывание сирены. Занятые делом, Петя и Витя не обратили на этот звук особого внимания.

— Вдох! Раз, два, три, четыре, пять, шесть! — считал Витек, удерживая наполненный дымом пакет на морде несчастного Бяшки.

На счете «десять» взгляд барана сделался таким изумленным, что старую как мир аксиому о необходимости присутствия для этого в поле его зрения новых ворот можно было считать блестяще опровергнутой. Однако этот косвенный результат экспериментаторов не удовлетворил.

— Теперь коза! — скомандовал Витек, отпуская накуренного Бяшку. — Петька, лейку!

Ассистент заработал окуривателем.

— Вижу дым! — встревоженно сообщил своим товарищам зоркий парень из пожарной команды, ловко подтянувшись на забор.

— А ну, взяли! — решительно скомандовал старший расчета и первым схватился за бревно, образующее бортик скромной клумбы.

Дощатая калитка слетела с петель после первого же удара.

— Где горит?! — бешено гаркнул на Витю первый штурмовик.

Испуганный Петька, зашвырнув в сторону дымящий окуриватель, спрятался за брата.

— Бе-е-е! — вращая глазами, с вызовом проблеял неадекватный баран.

— Всем стоять!!! — в четыре глотки с легким сдвигом по фазе рявкнули капитаны Кулебякин и Барабанов и их коллеги из патруля.

Возмутитель спокойствия Бяшка издевательски бекнул и вызывающе повалился на передние ноги.

— Ну, кого тут спасать?! — взмахнув разводным ключом, бодро гаркнул детина в форме сотрудника МЧС.

— Спасите нас! — взмолился Петя, сильно испуганный боевым кличем милицейского племени.

— Вижу очаг возгорания! — крикнул востроглазый пожарник, нацеливаясь на копну прошлогоднего сена, наполовину разворошенную и курящуюся дымом, как просыпающийся вулкан. — Тяните рукав!

— У меня майка, — растерянно сообщил Витя.

— Бе-е-е! — издевательски заржал кайфующий баран.

— Ну, и чё тут у кого прорвало? — добродушно поинтересовался водопроводчик Горводоканала, небрежно помахивая чемоданчиком с инструментами.

Прорвало пакет, забытый экспериментаторами на козьей морде. Располосовав тонкий полиэтилен о сучок, благонравная дотоле дойная коза Зинаида посмотрела на ближайшего к ней милиционера налитыми кровью глазами и хамски поддала ему под форменные портки рогами.

— Убью скотину! — немедленно взъярился честный мент и цапнул кобуру.

— Не стреляйте в Зинку, она хорошая! — заблажил Петя Воробьев.

Хорошая Зина демонически хохотнула и сплясала джигу на пожарном рукаве. Из продырявленного брезента хлынула вода.

— А вот и протечка! — удовлетворенно молвил добродушный водопроводчик, по-прежнему несуетно помахивавший чемоданчиком.

— К черту Зинку, где Инка?! — заглушая прочие звуки, истошно проорал капитан Кулебякин.

— Такой козы у нас нет! — честно ответил Витя Воробьев.

Коза Зина заржала как лошадь и аморально прилегла бок о бок с бараном Бяшей.

— А что с животными? — поинтересовался добродушный дядя-водопроводчик.

— Что-что! — кривя губы и тщетно стараясь не разреветься, ответил ему Витя. — Накурились, как скоты, вот что!

Лежа в бурьяне, я с замиранием сердца ждала развития событий, не смея всерьез надеяться, что вызванные спецслужбы прибудут раньше, чем случится что-нибудь ужасное. Внутренний голос настоятельно рекомендовал зарыться поглубже в растительность и не высовываться, пока не завоют сирены, а вот совесть требовала решительных действий. Воображение, склоняя чашу весов на сторону совести, рисовало пугающую картину, где мелкая доходяга Трошкина и не очень мелкая, но тоже доходяга Маруся бились, как два пойманных зайчика, в лапах злодея Мурата.

— Парни! — не выдержав, сказала я лежащим рядом собакам. — Вы как хотите, а я пошла! Надо выручать девчонок, пока не поздно!

— Гау! — мужественно бухнул Барклай и потрусил за мной в дом.

Бестолковый штатский бульдог заволновался и вместо того, чтобы пойти с нами третьим, удрал за угол. Я не стала его возвращать: в боевых действиях толку от Фунтика было мало. Команд глупое животное не слушалось, значит, науськать его на врага вряд ли удастся. А для доброй психической атаки Мавританский Памперсоносный бульдог не годился по причине комичности экстерьера.

«Разве что злодей при виде него умрет от смеха!» — поддакнул внутренний голос.

На крылечке я разулась, чтобы не цокать каблуками, и бесшумно двинулась по коридорчику на кухню. Издали увидела открытый люк, услышала доносящиеся снизу голоса, потом колокольный звук удара и сразу за ним — совершенно неожиданные бурные аплодисменты.

— Спасибо, спасибо! — польщенно сказала Трошкина.

— Алка! Ты что там делаешь? — спросила я, становясь на четвереньки, чтобы заглянуть в люк.

— Спасаю принцессу от дракона! — хихикнула подружка, отсалютовав мне грозным, но непонятным инструментом, отдаленно напоминающим экспонаты из богатой коллекции Оружейной палаты.

— А где дракон? — спросила я и тут же увидела на ровном, как расправленный платочек, квадрате света внизу неподвижные ноги в ботинках с разъехавшимися в разные стороны носами. — Что это с ним?

— Накрылся медным тазом! — ответила Трошкина и заржала как пони.

Невидимая Маруся вторила ей звонким подголоском.

— С вами все в порядке? — с сомнением спросила я. — Вылезайте оттуда!

— Как? — поинтересовалась Алка. — Лестницы тут нет, а подтягиваться на руках я не умею. Найди какую-нибудь веревку!

Ни веревки, ни лестницы я не нашла, но их с успехом заменила крепкая кухонная табуретка. Я уронила ее в подпол, Алка встала на нее, как на постамент, подняла руки, и я вытянула ее наверх. Потом мы помогли выбраться Марусе. Доставать из подвала гадского Мурата никто не собирался. Наоборот, мы плотно закрыли люк в полу и для пущей герметичности (ключа у нас не было) уронили на него посудный шкаф.

Уже во дворе я спохватилась, что разгуливаю босиком, в брючках и бюстгальтере — почти как восточная танцовщица. Майка моя, изрезанная стеклами, превратилась черт знает во что, но я соорудила прелестный топ из розового шарфа Маруси, а Трошкина проявила резвость и нашла мои босоножки так быстро, что Фунтик не успел их толком пожевать — только понадкусывал.

— Не красавицы, конечно, но с учетом пережитых испытаний очень даже ничего! — оглядев нас с Марусей, постановила Алка, которая и сама-то выглядела не лучшим образом — вся в пыли, в паутине и оригинальной присыпке из личинок моли.

Потом подружке, видимо, показалось, что она переборщила с комплиментами, и она уравновесила ситуацию язвительным вопросом:

— Ну, и где же твоя милиция, Кузнецова?

Я виновато развела руками, но потом мы вышли на улицу и там сразу же увидели мою милицию.

Мой дорогой капитан Денис Кулебякин стоял посреди пыльного шляха и нещадно тряс пару пацанов, держа их за шиворот на весу, как котят. Это было так похоже на мое недавнее видение, в котором в качестве пойманных зверьков выступали Алка и Маруся, а в роли добычливого охотника — гадский Мурат Русланович, что у меня на мгновение помутился разум. Поскольку Алка неожиданно сноровисто обезвредила преступника в одиночку, я не растратила запасы праведного гнева, и весь он обрушился на голову Дениса.

— А ну, отпусти их, немедленно! — завопила я.

— Кузнецова, ты спятила! — ахнула Трошкина. — Ты на кого орешь? На милицию?!

— А мне плевать, милиция это или не милиция, на кого хочу, на того и ору! — бесновалась я.

— А ну-ка, документики ваши предъявите, гражданочка! — с обидой сказал мне словесно оплеванный незнакомый милиционер.

— Инка! — Капитан Кулебякин уронил в дорожную пыль малолетних пленных, отстранил любознательного коллегу и порывисто шагнул ко мне. — Ты жива? Ты цела? Почему у тебя руки в порезах?! Почему ты раздета?!

Я враждебно молчала, дожидаясь, пока он спросит что-то по-настоящему важное. И дождалась. Прооравшись, Денис притиснул меня к своей широкой груди, как компресс, и поверх моей головы с рычанием озвучил в пространство главный вопрос:

— Где этот мер-р-рзавец?!

— Он под полом на кухне лежит, шкафом придавленный, — объяснила Трошкина так буднично, словно речь шла о прихлопнутом тапкой таракане. — Я его тазиком прибила. Надеюсь, не насмерть.

Милиционеры переглянулись и гуськом потянулись во двор. С ними пошел капитан Барабанов, и я сразу же перестала беспокоиться о судьбе преступного Марусиного жениха — в смысле, у меня не осталось сомнений, что судьба Мурата Руслановича отныне будет непростой и где-то даже трагической.

— А где горит? — уважительно спросил похвально информированную Трошкину пожарный со шлангом.

— А где течет? — спросил ее же водопроводчик с чемоданчиком.

— А кого спасать? — поинтересовался парень в комбинезоне с эмблемой МЧС.

— Да вы знаете, мы уже сами со всеми делами справились, — махнув лапкой, с великолепной небрежностью ответила моя подружка. — Всем спасибо, все свободны!

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться! — веско сказала я бригаде «Скорой». — Вот, девушку забирайте! Она жертва преступления против личности, неделю взаперти в подвале просидела. Остро нуждается в реабилитации.

— Я думал, это тебя похитили! — признался Денис, когда мы уже ехали домой. — Алка так сумбурно говорила про украденную невесту, что я ничего толком не понял…

— Я? Сумбурно? — фыркнула Трошкина. — Да я была само хладнокровие! Я преступника нейтрализовала одним ударом! Ну, двумя… Это просто в подвале связь пропадала, поэтому ты меня плохо слышал.

Чувствовалось, моя героическая подружка недалека от того, чтобы возгордиться и зазнаться, но я не стала ее одергивать. За меня это сделал сердитый мент Кулебякин, который всю дорогу до дома ругательски ругал нас с Алкой за непоседливость, любознательность, сообразительность и предприимчивость — короче, за те самые качества, которые обычно удостаиваются всяческих наград. Я даже хотела обидеться на неласкового милого, но потом передумала: не время было терять контакт с более-менее лояльным представителем милиции.

— А теперь рассказывай толком, как ты догадалась, что Маруся жива и находится в плену на улице Украинской, дом два? — спросила Трошкина после того, как мы приехали домой, разбежались по хаткам, приняли душ, переоделись и вновь воссоединились за накрытым столом на нашей кухне. — Я, пока все подробности не узнаю, от вас не уйду!

С этими словами проголодавшаяся Алка энергично ввинтилась попой в сиденье мягкого стула и решительно придвинула к себе блюдо с куриными рулетиками. Я заподозрила, что она от нас не уйдет, пока всё не съест.

— Знаешь, это было совсем не трудно, — похвалилась я, торопливо перегрузив на свою тарелку половину мясных вкусняшек с общего блюда. — Если бы наша доблестная милиция искала пропавших людей, а не повод для отказа от заявлений, Денискины коллеги тоже не затруднились бы найти Марусю. Достаточно было бы потрясти как следует ее бывшего женишка!

— Но наша доблестная милиция закрыла это дело чужим трупом и на том успокоилась, — немного коряво, но по существу заметила Трошкина. — А вот ты не оплошала! Тебя на мякине не проведешь!

— Это точно, — согласилась я и своевременно отгребла половину гарнира, не позволив провести себя на салате. — Вообще-то мне этот Мурат Русланович с самого начала не понравился. Помнишь, как он дернулся, когда Эндрю брякнул: «Мы тут красавицу ищем. Где вы ее прячете?».

— Гениальная получилась фразочка! — хмыкнула подружка. — Твой коллега хотел увидеть нарисованную голышку, а преступный женишок о своем подумал — как говорится, на воре шапка горит!

— Вот-вот, — согласилась я. — Правда, в тот момент я никакого второго смысла в Андрюхиных словах не углядела. Зато потом… Тот же Эндрю напомнил, как мы в офисе обсуждали сюжет о случаях похищения невест. Даже шутили, что Маруся наша, как «дочь горного племени», тоже входит в группу риска.

— Я помню этот сюжет, — кивнула Алка. — Его по центральному телеканалу показывали. Не удивлюсь, если и Мурат его смотрел.

— Ага, и придумал хитрый план: похитить любимую девушку, чтобы принудить выйти за него замуж. По-хорошему Маруся никак не соглашалась, вот он и решил попытаться по-плохому.

— Насколько я понимаю, успеху этого преступного плана могла весьма поспособствовать «гибель» Маруси, — заметила Алка. — Ведь как только ушлый Муратик опознал в посторонней жертве ДТП свою невесту, всякие поиски пропавшей Мареты Жане прекратились. Даже родственники девушки впредь не ожидали бы встречи с ней в подлунном мире.

— Поэтично излагаешь, — похвалила я, звучно хрумкая капустой. — Иди к нашей мамуле в подмастерья!

— Не издевайся, — обиделась подружка. — Это же правда, Марусины близкие с ней уже попрощались!

— Все, кроме бронебабушки! — Я со значением воздела палец. — Эта поистине бесценная старушка сумела без знания языка, одними жестами и танковым лязгом, объяснить соседям, что ее внучка, которую все похоронили, звонила домой!

— Маруся успела рассказать мне, как это было! — оживилась Алка. — Ее в первые дни не в подвале держали, а в доме, хоть и в глухом чуланчике. Как-то утром пленнице повезло: тюремщик принес завтрак, а дверь запереть забыл. Убежать она не смогла, но до телефона добраться сумела и прежде, чем ее снова заперли, успела сделать несколько звонков.

— Как минимум три! — уточнила я. — Один домой — но там была только ограниченно коммуникабельная бабушка, второй в «МБС», но в ранний час наша контора еще пустовала, а третий — мне на мобильный, но я его проспала. Зато узнав, что звонили мне с домашнего телефона Жоры Сальникова, лучшего друга отвергнутого жениха Маруси и крайне сомнительного типа, алкаша и тунеядца…

— Ты логически вычислила всю аферу, — закончила за меня Алка. — Молодец!

Это было первое из великого множества хвалебных слов, которыми меня в тот день засыпали коллеги по рекламному агентству и не верящие своему счастью родственники Маруси. Проведав ее в больнице, семья Жане приехала к нам и устроила настоящее индийское кино — на радостях они удивительно быстро пошли на поправку. Марусин папа царапал мне коленки букетом роз, набивался папуле в кровные братья и растроганно взрыдывал: «Твоя семья — моя семья! Твоя дочь — моя дочь!», каковым заявлением заметно смутил душевный покой моего ревнивого родителя. Марусина мама бурно плакала на груди моей собственной мамули, которая так этой душевной сценой впечатлилась, что всерьез задумалась — а не поменять ли ей жанр, изменив ужастику ради сентиментального романа? Неисправимый ловелас Зяма чутко уловил момент и начал активно брататься с красавицей Дахамиль, но она ловко выскользнула из его паучих объятий и полезла с поцелуями ко мне. Это не было проявлением безнравственности — Даша просто не знала, как ей просить у меня прощения за несправедливое обвинение в причастности к трагедии, случившейся с Марусей.

Как, собственно, все случилось, рассказала мне именно Дахамиль, а ей поведала историю своего похищения сама Маруся. Оказывается, мы с Трошкиной зря насмехались, разработанный Муратом план и в самом деле был весьма хитроумным.

Порвав с надоевшим кавалером, Маруся какое-то время с ним не виделась, а вот он, похоже, за ней внимательно приглядывал — лично или глазами своих друзей Сальниковых. Наличие автомобиля и свободного времени при отсутствии денег и совести делало этих братцев идеальными партнерами для темных дел.

В один не столь прекрасный момент кто-то из соглядатаев увидел, как Маруся купила билет на скандальный спектакль в ТЮЗе, и сразу же взял билет на соседнее место.

Я вспомнила, что в последний вечер марта, когда я торопилась в парикмахерскую, чтобы резко похорошеть для похода на торжественное заклание Руслана Барабанова, Маруся тоже куда-то собиралась.

— Да на спектакль же! — обиженно подтвердила Даша. — Главное, дома никому ничего не сказала, чтобы я с ней не просилась. Видите ли, шоу из серии «детям до шестнадцати»! Это в ТЮЗе-то!

Если бы юная зрительница Даша пошла в театр с сестрой, ничего плохого с Марусей не случилось бы. А так ей вдруг прямо посреди спектакля сделалось дурно. Пришлось девушке воспользоваться любезно предложенной помощью соседа и покинуть зал. Усадив Марусю в такси, добрый человек пошел смотреть представление дальше, а она назвала водителю свой адрес и… в полуобморочном состоянии приехала на угол улиц Украинской и Белорусской.

— Ты понимаешь, какие подлецы?! — шумела Даша. — Один мерзавец распылил рядом с Марой какую-то тошнотворную дрянь, увел ее из зала