/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Елена и Ирка

Последний путь под венец

Елена Логунова

Тележурналистка Елена легла в  клинику красоты, но спокойно заняться своей внешностью ей не дали – какой-то странный толстяк в спортивном костюме внезапно заинтересовался содержимым Лениного кошелька, причем нужны ему были исключительно… мелкие монеты! Ночью толстяк попытался проникнуть в ее палату, но в темноте позорно напоролся на вилку и сам загремел на больничную койку. А когда Лена уже вернулась домой, к ней явился некто в черном и выстрелил в ее подругу Ирку из травматического пистолета. Только Ирку резиновыми пулями не возьмешь, и уж теперь-то боевые дамочки на уши встанут, но выяснят, что все это значит!

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Последний путь под венец Эксмо М. 2011 978-5-699-54926-9

Елена Логунова

Последний путь под венец

– Ну-ну, не волнуйтесь! – сказал мне доктор и улыбнулся так тепло, проникновенно и искренне, что я немедленно заволновалась.

Несмотря на вполне заслуженную репутацию светила пластической хирургии, доктор Синельников был вызывающе молод и возмутительно хорош собой.

«А при его работе иначе и нельзя! Знаешь такое выражение – «торговать лицом»? Это как раз про нашего дорогого Виктора Васильевича!» – внутренний голос умерил мое болезненное волнение здоровым цинизмом.

– Все будет хорошо! Вот тут станет ровно, тут гладко, а тут я все соберу, отрежу и подошью!

Доктор длинными чуткими пальцами изобразил пару сложных завитушек у моего лица, а затем тактично притушил сияние ослепительной улыбки.

– Но должен вас предупредить, что природную асимметрию вашего лица я, разумеется, не исправлю.

– Природную асимметрию? – встревоженно повторила я, покосившись на тонированную дверцу аптечного шкафчика.

В золотисто-коричневом стекле отразилась немного испуганная, но вполне симпатичная физиономия без ярко выраженных дефектов, если не считать таковыми глубокие и темные круги под глазами. Но как раз их Виктор Васильевич обещал бесследно разогнать магическими пассами со скальпелем.

– Конечно!

Доктор снова ласково улыбнулся.

– Она есть у всех. Вот у вас, например, один глаз чуть крупнее другого, он более выпуклый, его внешний уголок расположен немного выше, да и правая бровь заметно приподнята, тогда как левая скула…

– Достаточно!

Я поспешила остановить инвентаризацию непоправимых дефектов моего лица прежде, чем неосторожные слова излишне зоркого и честного доктора приведут меня к пораженческой мысли, что в данном случае имеет смысл использовать уже не скальпель, а гильотину.

– Бог с ней, с моей природной асимметрией…

«Ах, так, значит, у тебя есть природная асимметрия?! – заинтересованным эхом повторил мой внутренний голос. – Ну, теперь хотя бы понятно, почему тебе всегда так трудно подобрать новые туфли: если левая впору, то правая обязательно жмет! Все, впредь никаких претензий к производителям обуви, это не у них локтевые суставы совмещены с тазобедренными, это все твоя собственная природная асимметрия!»

Я намертво задавила желание учинить запоздалые разборки и выяснить, к кому же я все-таки могу быть в претензии по поводу своей асимметрии. В воображении, однако, промелькнул пугающий образ дородной акушерки, с размаху прикладывающей новорожденное дитятко к тугой материнской груди.

Повзрослевшее дитятко в моем лице сурово насупилось и твердо сказало:

– Все. Хватит. Я уже готова!

– Насколько готовы? – Виктор Васильевич испытующе прищурился.

– На все сто! – заверила я и придвинула к нему полностью оплаченный счет из кассы клиники.

Я уже настроилась на превращение из гадкого утенка в прекрасного лебедя.

– Тогда порисуем?

Доктор с готовностью выдернул из нагрудного кармана халата синий маркер. Я закрыла глаза и подставила физиономию.

Перед пластической операцией пациентов всегда разрисовывают, как индейцев, вступающих на тропу войны. Хирурги утверждают, что подобие татуировки необходимо им в качестве трафарета, однако я подозреваю, что это не вся правда. По-моему, операционной бригаде так намного веселее работать!

Я и сама не удержалась от нервного смешка, увидев свое лицо после того, как Виктор Васильевич вдохновенно расписал его маркером.

Художество знаменитого доктора по стилю соответствовало бессмертному детскому шедевру «Точка, точка, запятая – вышла рожица кривая», но по сложности превосходило его в разы. Это в самом скором будущем однозначно обещало моей рожице кривизну головокружительных «Американских горок».

Я уже имела некоторое представление о том, какой эффектной будет моя внешность непосредственно после операции.

В двухместном номере стационара, куда меня поселили сегодня утром, моей соседкой оказалась еще одна пациентка Виктора Васильевича. Это была пятидесятилетняя дама по имени не то Аделина, не то Аделаида – я не запомнила полную версию.

Аде блефаропластику сделали накануне нашей встречи – вчера. Не знаю, как она выглядела до того, наверное, вполне по-человечески и даже по-европейски: белокожая, с золотыми локонами. Теперь же Ада поразительно походила на противоестественный гибрид типичного представителя монголоидной расы с бамбуковым медведем-пандой. Лицо у нее было желтое, площадь его заметно расширилась, а в тех местах, где у людей бывают глаза, у моей соседки имелись заплывшие щелочки, окруженные большими багрово-черными синяками.

Естественно, жизнеспособность у гибридной монголоидной панды была так себе: об остроте ума и зрения после блефаропластики не приходилось ни говорить, ни думать.

Едва войдя в нашу общую палату и увидев лицо соседки, я не сдержалась и воскликнула:

– Ой, мамочка!

На что почти слепая и еще одурманенная остаточным наркозом Ада с материнской нежностью отозвалась:

– Котенок, детка, доброе утро!

Пришлось объяснять бедной женщине, что я не котенок, не ее детка, и что нынешнее утро добрым называется сугубо для проформы, так как мне тоже вот-вот предстоит принять пассивное участие в курсах пластической кройки и шитья маэстро Синельникова.

После этого Ада всякую материнскую нежность утратила и в пугающих подробностях пересказала свои ощущения до операции и после нее. Саму двухчасовую процедуру она крепко проспала, за что сердечно благодарила анестезиолога Антона Ивановича.

Лично у меня к этому уважаемому специалисту на данный момент имелась только претензия: вчера он строго-настрого запретил мне есть и пить перед операцией, которая была назначена на утро. Однако день уже перевалил на вторую половину, к операционному столу меня все не звали, а к обеденному я так и не сходила. Теперь мой желудок укоризненно бурчал, а стремительно расшатывающаяся нервная система болезненно ныла, вымогая стабилизирующую шоколадку.

Немного подумав, я изобрела компромисс: спуститься в буфет для посетителей клиники и взять там одну-единственную чашечку чая. Не в нарушение строгого запрета анестезиолога, а сугубо для того, чтобы запить две таблетки, выданные мне час назад процедурной медсестрой!

Что это за неведомое снадобье, сестрица не объяснила, заявила только:

– Надо выпить.

– Ну, надо, так надо! – сказала я теперь сама себе, опуская крошечный бумажный фунтик с таблетками в левый карман пиджака.

В правом кармане весело бренчала мелочь. Я подумала, что на пустой чай мне ее вполне хватит, и не стала брать с собой кошелек. Переодеваться тоже не стала, только надела большие темные очки, чтобы не пробуждать в посторонних людях избыточное чувство прекрасного своим изумительным расписным лицом. Бледная курносая физиономия, разрисованная синими узорами, отчетливо напоминала прелестный гжельский чайничек.

Я предупредила соседку, что отлучусь на пять-десять минут, на случай экстренной связи взяла с собой мобильник и пошла в буфет.

По широкому и светлому коридору стационара народ гулял, как по бульвару: присутствовали и девушки, и дедушки, и добрые молодцы, и малые дети. Почти все либо в очках, либо с повязками на глазах: клинику я выбрала солидную, офтальмологическую, лучшую в регионе. Ее смело можно было назвать опорным пунктом многотысячной армии очкариков всего юга России.

Причем я обратила внимание, что офицеры этой условной армии – медики-специалисты – тоже практически все носят очки! Мне даже подумалось, что это компрометирует заведение, всячески пропагандирующее и развивающее направление оперативной коррекции зрения. То ли врачи знают и скрывают от пациентов какие-то страшные тайны о последствиях операций, то ли им тут банально так мало платят, на лазерную коррекцию не хватает? Цены на услуги в элитной офтальмологии круглятся нулями в таком количестве – куда там очкам!

В лифте со мной ехали бойкий седой старикан – клон Кутузова, хмурая девочка-циклоп и медлительная бабушка в окулярах с такими линзами, словно их специально для нее свинтили со знаменитого телескопа Хаббл. Беззвучно шевеля губами, бабуля всю дорогу с шестого этажа на первый внимательно изучала бумажное объявление на стене кабины: «Никому не прыгать!»

– И ножками не дрыгать! – радостно срифмовал двойник Кутузова и дернул икроножной мышцей, как Наполеон.

Я посмотрела на одноглазую девочку и поняла, что у нее тоже возникло сильное желание дрыгнуть и прыгнуть, до ознакомления с запретительным объявлением отсутствовавшее напрочь.

Лифт остановился на первом этаже. Двери зашипели, собираясь с силами, чтобы открыться.

– А куда не прыгать? – дочитав объявление, спросила пытливая старушка.

Я представила, как она с места без разбега сигает в беломраморный холл.

– А никуда! – развеяв мою нездоровую фантазию, легко постановил дед.

– И никогда, – тихо буркнула хмурая девочка.

Кажется, именно в этот момент меня впервые посетило ощущение, будто я стала героиней фантасмагорического фильма.

Двери открылись, я вышла из лифта, на ходу оглянулась и увидела, что мои спутники неподвижно стоят в кабине и молча смотрят мне вслед – во все глаза, общим числом четыре штуки на троих.

«Полный сюрреализм!» – пробормотал мой внутренний голос.

– Яду мне, яду! – вздохнула я и с некоторым сомнением посмотрела на вывеску буфета.

Нарисованная на ней чайная чашка – пузатая, красная в белый горох, очень похожая на детский ночной горшок, была до краев наполнена жидкостью, цвет которой не представлялось возможным разобрать за могучими клубами испарений.

– Надеюсь, это не серная кислота, – опасливо подумала я вслух.

– Нет, нет, что вы! На воздухе дымится соляная кислота, а вовсе не серная! – без тени юмора поправил меня скучный голос.

Я обернулась и увидела мужчину в яркой форме российского олимпийца. По всему было видно, что это не спортсмен, а пижон с плохим вкусом, хорошим достатком и телосложением, которое я бы назвала не атлетическим, а котлетическим – с избыточным жиром по всему организму. Лица его я не разглядела, потому что его нижнюю часть закрывал высокий воротник застегнутой спортивной куртки, а верхнюю – большие очки.

И вообще, я была не в том настроении, чтобы заглядываться на мужиков! Даже если бы за моей спиной возбужденно сопела целая сборная широкоплечих и мускулистых ватерполистов, одетых в одни только плавки с олимпийской символикой – я бы и тогда не загляделась!

– Вы будете заходить? Или пропустите меня!

Толстяк нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

Я осознала, что застопорилась в дверном проеме и поспешила пройти к буфетной стойке. Еще чего – пропускать его вперед! Подождет немного, обжора! Небось не похудеет в ожидании! Тем более что заказ у меня скромный, долго ждать не придется.

– Зеленый чай без сахара, – сама кривясь от понимания того, сколь скучно это звучит, сказала я буфетчице и без счета высыпала на тарелочку для денег кучку мелочи.

– Это еще что такое?! – Женщина выудила и покрутила в пальцах ребристую монету.

– Ой, простите!

Я торопливо сгребла свою звонкую медь и не менее звонкое серебро обратно.

– Это просто не наши деньги… Сейчас, одну минуточку…

В горсти смешались разноцветные и разновеликие британские монеты. Вчера я гуляла по Лондону, наслаждаясь видами, покупая сувениры и ссыпая мелкую сдачу в карман этого самого пиджака!

Недельные каникулы в столице Великобритании я устроила себе специально с целью отвлечься от неприятных и тревожных размышлений о предстоящей операции. И отвлечься, и развлечься удалось вполне. Вот, аж память отшибло: совсем забыла, что на родине в ходу не фунты, а рубли!

– А это что? – повторила буфетчица, продолжая рассматривать металлический многоугольник.

– А это у вас британская монета образца две тысячи восьмого года – пятьдесят пенсов, на реверсе изображен фрагмент королевского щита! – неожиданно вмешался толстяк в «олимпийке».

Я удивленно покосилась на него и снова озабоченно зазвенела чужими деньгами, надеясь отыскать среди них подходящее платежное средство. Чаю мне хотелось гораздо больше, чем условно полезных знаний, так что болтовню добровольного лектора я слушала краем уха.

А он так разговорился, что едва ли не загипнотизировал пылкой речью буфетчицу:

– Общеизвестно, что денежной единицей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии является фунт стерлингов, который состоит из ста пенсов. В наличном обращении находятся монеты номиналом один, два, пять, десять, пятьдесят пенсов и один, два фунта…

– По-моему, их слишком много, – пробормотала я, присматриваясь к разнообразным металлическим кружочкам.

– Что интересно, в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году в Великобритании были выпущены первые монеты десятичной системы – пять и десять пенсов, которые были эквивалентны и распространены наряду с ходившими тогда монетами один и два шиллинга.

Толстяк вдохновенно вещал, позволяя мне выиграть время.

– В семьдесят первом году переход на десятичную монетную систему был завершен, затем еще трижды вводились новые монеты, а в две тысячи восьмом был радикально изменен их дизайн. Вот вы, девушка, держите в руках как раз такую новую монетку. Впрочем, они имеют хождение наряду со старыми…

– Есть! – радостно воскликнула я.

Мой возглас поставил победную точку в спонтанной лекции.

– Есть десять рублей! Наши, родные, имеющие хождение! Хватит их на чашку чая без сахара?

– Я даже дам вам сдачу.

Буфетчица вернула мне неликвидный пятидесятипенсовик, потом пошарила в ящичке кассы и бросила в пластмассовую тарелочку серебристый пятак.

Монета колесиком прокатилась по кругу и горделиво легла в самом центре тарелочки.

– Вот это совсем другое дело! – похвалила я, полюбовавшись соплеменной денежкой. – Сразу видно – пятак! А то с этим великобританским разнообразием запросто можно нажить неоперабельную близорукость, разглядывая, что за монета.

Я одной рукой взяла чашку, другой – выданную сдачу и осторожно, чтобы не расплескать горячий напиток, засеменила к ближайшему столику.

– Мне то же самое, – быстро сказал толстяк.

Я удивленно приподняла брови: вот уж не подумала бы, что господин с наружностью чемпиона мира по гастрономическому многоборью ограничится чашечкой несладкого зеленого чая! Впрочем, мало ли – может, ему тоже предстоит операция и ничего кушать нельзя?

Я проглотила таблетки, запила их пустым чаем и с сожалением посмотрела на витрину со сладкими булочками.

– Можно, я к вам? – толстяк со своей чашкой плавно подплыл к моему столику.

Я огляделась: в буфете было пусто. Почему бы этому милому человеку не присесть за свободный столик?

«Наверное, он действительно твой собрат по несчастью, – отчего-то растрогался мой внутренний голос. – Должно быть, ему тоже предстоит вскоре серьезное испытание, поэтому он нервничает и нуждается в общении!»

– Да, конечно, – без энтузиазма произнесла я вслух.

И тут зазвонил мой мобильник: еще кто-то ощутил неотложную потребность в общении со мной.

– Елена, где вы?! – по голосу я узнала ассистента доктора Синельникова – Максима. – Пора!

– Пора?! Что? Куда? Уже? – я заволновалась, дернулась и толкнула столик.

Протестующе задребезжала посуда. Чай, к которому толстяк еще не успел прикоснуться, выплеснулся на блюдце – я даже не извинилась, мне уже было не до вежливости, я спешила.

Десять метров по прямой из буфета до лифта, подъем на шестой этаж, галопом в палату, там переодеться в спортивный костюм (в операционной будет холодно, предупреждал меня доктор) и – бегом в оперблок!

На каком-то из этапов забега мне снова повстречался запоминающийся толстяк в олимпийской форме, но я ему даже не улыбнулась, потому что уже воспринимала всю окружающую действительность сугубо как декорацию.

Потом меня облачили в одноразовый костюм для торжественного выхода в операционную, уложили на разделочный… тьфу, операционный стол, подключили к капельнице и…

Дальше я ничего не помню.

Петя Щукин по прозвищу Петруччо беспокойно ерзал на подоконнике лестничной площадки между четвертым и пятым этажами. Поближе подобраться к квартире дяди Игоря, которого не оказалось дома, никак не получалось. Вредная бабка из двадцатой квартиры, похоже, приклеивалась к дверному глазку сразу же после утреннего пробуждения и не покидала свой наблюдательный пункт до самой ночи.

Старуха страдала бессонницей и сенсорной депривацией, каковой красивый диагноз в переводе с научного на простой русский означал, что неугомонная бабка мучительно мается скукой. При этом доброжелательности и общительности в старой ведьме не было ни грамма, иначе что ей мешало развлечь себя, например, чаепитием и неторопливой чинной беседой все с тем же Петруччо? Он всегда проявлял уважение и внимание к бабушкам и их вкусным пирогам.

Петруччо сглотнул слюнки. Из двадцатой квартиры тянуло запахом свежей выпечки, а он торчал на лестнице уже третий час и сильно проголодался. Дядя Игорь, должно быть, забыл о назначенной встрече, и это было странно. Встречаться в обеденное время в последний день уходящего месяца – это была традиция длиной почти в год!

Петруччо задумчиво побренчал мелочью в кармане – дурная привычка, за которую дядя его не раз упрекал, и совершенно справедливо: даже редкие монеты, если они в плохом состоянии, стоят недорого. Впрочем, все мало-мальски ценное Петруччо заботливо перекладывал в специальный монетоприемник, старомодную такую вещицу с отверстиями разного диаметра. Отсеки были подписаны: «1 коп», «5 коп», «10 коп»… Увесистый, как кастет, монетоприемник был модной штучкой еще в советские времена, что, впрочем, вполне соответствовало целям и задачам Петруччо.

«Промывать породу», то есть перебирать самую обычную, имеющую хождение денежную мелочь, его приучил дядя Игорь – известный в городе коллекционер-нумизмат. Петруччо с детства засматривался на дядины раритеты, но сам по причине хронического безденежья нормально собирать монеты не мог. А вот перебирать мелочь – это запросто!

– В современной «ходячке» полно монет, которые стоят намного дороже номинала. Взять, к примеру, хотя бы так называемые «разновидности», – просветил его как-то дядя Игорь. – Заурядные, на первый взгляд, монеты, а на самом деле – необычные и этим ценные: где-то листик окантован, где-то плащик у Георгия Победоносца с поперечными складочками, где-то буковки под копытом у коня повернуты по-другому. Таких монет целая куча! Вот только для того, чтобы распознать золотник, нужно иметь немалый опыт. А еще – время, терпение и зрение.

У самого дяди Игоря орлиной зоркости уже не было и в помине, былая цепкость из взгляда ушла – вероятно, переместилась в руки, обеспечив непревзойденную деловую хватку. Зато Петруччо как начинающий коллекционер оказался вполне профпригоден.

Кроме терпения и острых глаз, у него имелись упорство, живой интерес и немало свободного времени. При этом свободным капиталом для старта бедный студент не располагал, так что начинать ему пришлось с пяти сотен рублей, которые он по совету мудрого дяди постоянно разменивал на мелочь и обратно.

Вдобавок ко всему, Петруччо оказался удачлив. Уже на третий день добросовестной, до рези в глазах, «промывки породы» ему повезло обнаружить свою первую редкую монету – 1 рубль 1997 года с широким кантом. За нее приятно удивленный дядя Игорь дал ему пять тысяч рублей (позднее Петруччо узнал, что мог запросить и больше), и в этот самый момент смышленый парень понял, что обрел не занятное хобби, а недурно оплачиваемую работу. Веер из тысячных купюр моментально развеял наивные детские мечты о собственной коллекции! Теперь Петруччо хотел просто денег.

Он начал сердиться на дядю за то, что тот опаздывает к назначенному времени. Сегодня Петруччо было, что предложить нумизмату: 1 рубль 1998 года, выпущенный Московским монетным двором (ориентировочная цена – восемь тысяч обыкновенных рублей), и 2 рубля 2001 года без клейма монетного двора (в среднем шесть тысяч рэ). Весьма неплохой улов!

В этом месяце Петруччо, как обычно, не поленился пройтись с визитами по друзьям-знакомым, в семьях которых были дети-именинники. Результаты тщательного изучения содержимого детских копилок, как правило, с лихвой окупали стоимость небольших подарков их маленьким владельцам.

Столь же эффективно бывало общение предприимчивого Петруччо с трамвайными и троллейбусными кондукторами. К концу смены усталые тетки, сгибающиеся под тяжестью сумок с разнокалиберными монетами, с великой радостью принимали предложение обменять пару кило мелочи на невесомые купюры, за что сердечно благодарили доброго юношу.

Сегодня добычливый Петруччо твердо рассчитывал на дядину похвалу и на его же деньги – минимум, четырнадцать тысяч «деревянных». На ожидаемый гонорар у него уже были определенные виды, так что уходить восвояси не солоно хлебавши племянник непунктуального нумизмата не собирался.

Не обращая внимания на шорохи и стуки за дверью двадцатой квартиры, где все стояла свою бессрочную вахту вредная бабка (а пироги у нее уже подгорали!), Петруччо полировал мягкой бархатной тряпочкой мелкие медные монеты. Это были ничем не примечательные «десюнчики» и «пятидесюнчики», которым достаточно давний год выпуска – до одна тысяча девятьсот девяносто пятого – сообщал определенную нумизматическую ценность: в хорошем состоянии такие монетки стоили от двух до пяти рублей, то есть в несколько раз дороже номинала. Обычно Петруччо сдавал их дяде оптом, недорого, но все же с выгодой для себя. Буквально: мелочь, а приятно!

Дядя появился, когда трудолюбивый Петруччо до блеска натер шестую по счету монетку.

Солидный человек, серьезный коллекционер и – главное – человек весьма тучного телосложения, Игорь Николаевич Костин поднимался по ступенькам с такой скоростью, как будто серьезно готовился к международным соревнованиям по скоростному забегу на Эйфелеву башню. Впечатление усиливал «олимпийский» спортивный костюм, своим великолепием, вероятно, призванный скрасить неважную общую физическую форму спортсмена.

– А «Динамо» бежит? – машинально пошутил Петруччо, вспомнив другого толстяка-бегуна – актера Леонова в фильме «Джентльмены удачи».

– Удачный день, Петюша! Уффф, какой удачный день! – в тон ему возбужденно отозвался Игорь Владимирович, с паровозным пыхтением преодолевая последний лестничный марш.

За дверью двадцатой квартиры устрашающе забренчало железо замков, засовов и ухватов. Дядя Игорь громко сказал:

– Марьванна, это я, все нормально, отбой воздушной тревоги! – и с удивительной ловкостью последовательно открыл все четыре замка на своей двери.

Мудрый Игорь Владимирович максимально обезопасил свое жилище от несанкционированного доступа, снабдив стальную дверь самыми современными запорными механизмами, а все окна – металлическими жалюзи.

Петруччо вслед за дядей вошел в прихожую и посторонился, ожидая, что Игорь Владимирович, как обычно, тщательно закроет дверь на все имеющиеся замки. Однако на этот раз дядя проявил совершенно не типичную для него небрежность. Задвинув в паз один-единственный засов, он заторопился в свой рабочий кабинет – и даже кроссовки не снял!

Удивленный и заинтригованный Петруччо сбросил туфли и пошел вслед за дядей.

Таким возбужденным и мало вменяемым он видел солидного нумизмата только дважды.

В первый раз – лет пять назад, когда Игоря Владимировича без предупреждения оставила жена, не столько в качестве своей доли супружеского имущества, сколько из чистой вредности забравшая с собой самую любимую дядину золотую монету древнегреческого Пантикапея с грифоном и колосом.

А второй раз дядя Игорь потерял обычно присущее ему хладнокровие в прошлом году, когда ему лично пришлось принимать роды у любимого абрикосового перса Филимона. До того момента нумизмат и не подозревал, что он хозяин кошки, а не кота. Роскошное золотое руно на редкость мохнатой зверюги прекрасно маскировало и половые признаки, и даже беременность.

Но на сей раз животное, давно уже переименованное из Филимона в Филомену, было вовсе не при чем.

– Брысь! – Игорь Владимирович бестрепетно прогнал любимицу со своего рабочего стола, на котором кошка спала в сомнительной компании компьютерной мыши.

Петруччо с искренним интересом смотрел, как дядя открывает свой компьютерный каталог и торопливо прокручивает аккуратно заполненную, снабженную качественными картинками бесконечную таблицу.

– Неужели все-таки он?! – дядя Игорь нашел нужную строку и укрупнил изображение не примечательной с виду монеты. – Он! Да, точно, он!

– Да ладно?

Петруччо не поверил, хотя и знал, что зрительная память у дяди абсолютная.

Он еще не мог считать себя большим специалистом по редким монетам, но эту обманчиво скромную денежку тоже знал буквально в лицо – по картинкам, конечно. Встретить эту монету в обращении было не легче, чем динозавра в булочной, – во всяком случае, именно так говорил сам дядя Игорь.

– Пять рублей одна тысяча девятьсот девяносто девятого года Санкт-Петербургского монетного двора! – благоговейно произнес Игорь Владимирович. – В моем прайсе ее цена пять тысяч долларов, но это ничего не значит, цена условная, я мог написать все десять тысяч, и это ничего бы не изменило.

– Потому что этой монеты просто нет, – понятливо кивнул Петруччо. – Нет ее – и все тут!

– А вот и не все! – Дядя с заметным трудом оторвал взгляд от изображения на мониторе и обернулся к племяннику.

Глаза его сияли, как пара отменно надраенных «десюнчиков».

– Ты удивишься, но есть такая монета, Петюша! – дрогнувшим голосом сказал взволнованный нумизмат. – Она все-таки существует!

– Пять тысяч долларов, – задумчиво повторил Петруччо, с прищуром посмотрев на картинку. – Или даже десять?

– Я должен, должен, должен ее получить! – безаппеляционно заявил нумизмат.

Горячо любящий дядю и деньги племянник не стал ему возражать.

Не было в ее жизни женского счастья, не было вовсе, вот хоть ты тресни! Наверное, поэтому она и потрескалась – не обожженная любовью и страстью кривобокая фигурка из глины, может, точно такой же, из которой когда-то был слеплен Адам, да что толку? Пошла морщинами, рассохлась, заскрипела – даже голос стал таким, что впору спутать: она это говорит, или не смазанные дверные петли визжат?

– Про петли-то не забудь!

Морщинистый палец настойчиво потыкался в пустую графу журнала.

Аленушка очнулась от своих мыслей.

– Запиши на завтра плотника вызвать, пусть сделает хоть что-нибудь, дармоед, а то только и знает, как у девок в процедурном спирт выклянчивать, а в седьмой двухместной двери шкафа скрипят, как трубы Страшного Суда! Нынче дамочка курточку с вешалки снимала – такой был скрежет, что в оперблоке пациенты под наркозом просыпались! Эй, о чем замечталась-то? Не спи на работе!

Медсестрица Аленушка поспешно выдернула из-под подбородка кулачок с зажатым в нем карандашиком и зачеркала в журнале, записывая замечания и пожелания закончившей дневную смену дежурной. Все равно ведь не отцепится, грымза старая, пока все ее ЦУ не зафиксируешь! Понятно, почему у нее женского счастья нет и не было никогда: какой мужик захочет жить с зубастой пилой?! Не зря ее пациенты за глаза называют не по имени-отчеству, а только кличкой: Крыса Лариса!

– Так, плотника вызвать записала? Еще пиши: Евлагин из восьмой бегал курить. Сказал, что идет к банкомату на первый этаж, а сам смолил на лестнице – меня не обманешь, я табачище за километр чую.

Аленушка вздохнула, приподняла карандаш:

– Лариса Петровна, зачем это записывать? У нас же не концлагерь, у нас стационар повышенной комфортности! Подумаешь, покурил человек! Большая беда!

– Ты, Трофимова, кто – адвокат или медик? – Крыса Лариса шумно фыркнула. – Или ты не знаешь, что у курильщиков послеоперационная реабилитация проходит с осложнениями, и именно поэтому, а не потому, что у нас тут концлагерь, пациентов настоятельно просят отказаться от курения как минимум за неделю до операции! А Евлагину этому сто лет в обед, и завтра на стол!

Уличенная в непрофессионализме, медсестра Трофимова пристыженно покраснела.

– Так что фиксируй, Евлагина! – не смягчилась Крыса Лариса. – Он, сдается мне, курильщик завзятый, не ровен час – еще и ночью дымом дышать побежит, так ты смотри, не пропусти его!

– Хорошо.

Аленушка снова вздохнула и записала обоснованный донос на Евлагина.

– Так, еще что?

Крыса Лариса шумно поскребла крепким ногтем костлявый подбородок.

– Молодежь из второй и пятой целый день резалась в карты. Так и ходили друг к другу в гости: с утра мальчики к девочкам в пятую, после обеда девочки к мальчикам во вторую. Спиртное вроде не пили, я бы заметила, но пакеты из «Мак-Доналдса» им посыльный привез, и музыку ребятки крутили, как на дискотеке.

– Ну, Лариса Петровна! Это-то тут при чем?! – Аленушка не выдержала и встала на защиту «ребяток».

Они и по возрасту, и по духу были ей ближе, чем старый курильщик Евлагин.

– А при том, моя милая, что есть верная народная примета: если мальчики и девочки начали крутить музыку, значит, скоро они станут крутить любовь! – убежденно заявила Лариса Петровна. – А вот этого мы в нашем, как ты говоришь, концлагере допустить никак не должны. Так что следи за ночными перемещениями несовершеннолетних пациентов в оба глаза.

– Ладно! Только я не говорила, что у нас тут концлагерь! Наоборот!

Аленушка почувствовала, что начинает злиться. С Крысы Ларисы станется пойти к главврачу и сказать тому что-нибудь вроде: «Запишите, Олег Иванович: Трофимова считает, что наша элитная клиника – это концлагерь, а мы с вами фашисты и гестаповцы…» И все тогда, аллес капут карьерному росту медсестры Трофимовой.

– Теперь все? – уже откровенно нервничая, Аленушка с нажимом подчеркнула последнюю запись и нарисовала после нее большой вопросительный знак.

Почему-то он вышел похожим на выгнувшуюся кобру.

– Нет, не все!

Крыса Лариса со скрежетом придвинула себе стул и опустилась на него с таким торжествующе-заговорщицким видом, что сразу стало ясно: до сих пор были цветочки, а вот теперь начнутся ягодки. Ядовитые, как та самая кобра!

– Сдается мне, у нас завелся сексуальный маньяк!

– Ну, приехали!

Это было уже слишком. Аленушка демонстративно положила карандаш и отодвинула от себя журнал. Правду говорят, что у старых дев рано или поздно возникают сдвиги на половой почве. Сексуальный маньяк в офтальмологии, надо же такое придумать!

– Он тайно наблюдал за нашими пациентами в пикантный момент надевания ими одноразовых бахил? – съехидничала Аленушка. – Или, не дай бог, смотрел, как закатывает рукава своего рабочего халата старушка уборщица? Или даже… Страшно подумать… Неужели он подглядывал за беззащитными близорукими, которые доверчиво снимали очки?!

– А ты не юродствуй, Трофимова, – нисколько не смутилась Крыса Лариса. – Ты приметы фиксируй… Ладно, можешь пока не записывать. Просто так запоминай: мужчина средних лет, ростом под метр семьдесят, телосло-жения плотного…

– Упитанный, но невоспитанный, – продолжая язвить, тихо пробормотала Аленушка.

– Лицо славянского типа…

– Это как?

– Очень просто: подбородок мясистый и складчатый, как болгарский перец, нос как белорусская картошка, и вся морда гладкая, аж блестит, будто ее украинским салом намазали! – не затруднилась с объяснением Крыса Лариса. – А одет он был в спортивный костюм олимпийской команды.

– Российской? – догадалась Аленушка, логично дорисовав портрет лица и тела славянской национальности.

– Ты тоже его видела? Где? Когда?!

Крыса Лариса завертела головой, чиркая острым взглядом по стенам коридора.

Сама дневная дежурная, как выяснилось из дальнейшего разговора, впервые заметила славяноликого олимпийца, когда он колобком выкатился из лифта и с неподобающей резвостью попер по коридору мимо поста. Олимпиец дышал, как марафонец, и, вероятно, за собственным тяжким сопением не расслышал адресованный ему призыв остановиться, хотя Лариса Ивановна профессионально озвучила его таким голосом, что любому стало бы понятно: сразу после «Стой!» запросто может последовать «Стрелять буду!».

– Гр-р-ражданин в спортивном костюмчике! – распрямившись в своем окопчике, как гранатометчик перед броском, взвыла Крыса Лариса голосом сирены – не той, которая соблазняла древнегреческих мореплавателей, а служащей сигналом оповещения гражданской обороны. – Да вы еще и в кроссовочках?! А ну-ка, вернитесь! Посетителям сюда можно только в одноразовых бахилах!

Запоздало оценив воинственный тон и настрой дежурной, нарушитель благоразумно сдался и был успешно выдворен из отделения. Однако очень скоро он вернулся – уже упаковав свои щегольские кроссовки в казенный синий полиэтилен.

Этот важный момент Крыса Лариса, увы, пропустила. Очевидно, на сей раз нарушитель проник в отделение через остекленные двери, ведущие на лестницу – не иначе, дождался там, пока строгая дежурная отлучится «на минуточку».

Так что во второй раз Лариса Петровна увидела его уже не на передовом рубеже, а в глубоком тылу стационара. Гражданин в спортивном костюмчике метался по отделению, поочередно распахивая двери палат и подолгу засматриваясь в них с непонятным и подозрительным интересом.

Опытная дежурная быстро уловила в якобы хаотическом движении гражданина стройную систему: он заглядывал исключительно в женские палаты!

– То есть он маньяк со здоровой сексуальной ориентацией? – сострила по этому поводу медсестрица Аленушка.

– Маньяк никак не может быть здоровым! – с апломбом возразила ей Лариса Петровна. – Он только прикидывается нормальным человеком, а сам все время ищет возможность поманьячить. Этот вот самый гад увидел, как санитарка везет по коридору каталку с прооперированной больной, и прямо кинулся помогать – можно подумать, настоящий брат милосердия! Санитарка-то от помощи не отказалась, она же не тяжеловес, а такому здоровому мужику переложить с каталки на кровать хрупкую женщину – как раз плюнуть…

– И переложил?

Сюжет обретал остроту. Аленушка против воли заинтересовалась.

– Переложить-то переложил, да только еще и облапал бедняжку совершенно неприлично!

– Да ладно?!

Аленушка округлила глаза.

– Не веришь мне – спроси санитарку, это Нина Тополева была, она тоже видела все это безобразие! – Целомудренная Лариса Петровна сокрушенно покачала головой. – А потом, ты только представь: мы с Нинкой этого маньяка в четыре руки из палаты взашей выталкивали, а он упирался, никак не хотел уходить!

– Это из какой же палаты? – Аленушка по собственной инициативе потянулась к карандашу и журналу.

– Из третьей, где у нас красавицы лежат.

«Красавицами» персонал стационарного отделения офтальмологической клиники по сложившейся традиции называл всех без разбору «непрофильных» пациенток пластического хирурга.

Красавицы и сексуальный маньяк – это как-то сочеталось. Ночная дежурная медсестра Трофимова отбросила скепсис и вкратце законспектировала в своей рабочей тетради поступившее предупреждение о маньяке.

Предстоящая ночь обещала быть нескучной… И обещание это сдержала вполне. Хотя Аленушка добросовестно попыталась обезопасить свое дежурство от сюрпризов и перед отбоем заглянула и к девочкам в пятую палату, и к мальчикам во вторую, и к Евлагину в восьмую.

Все были на месте.

Евлагин с азартом претендента на место в команде телевизионных знатоков разгадывал кроссворд, мальчики увлеченно читали книжки, а девочки сосредоточенно намазывали на свежие розовые мордашки черно-зеленую косметическую грязь. Аленушка расценила последнее как верный признак того, что никаких гостей девицы сегодня уже не ждут, и с чистой совестью и спокойным сердцем вернулась на свой сторожевой пост на развилке трех дорог – к лифту, на лестницу и в коридор стационара.

Ровно в десять ноль-ноль внутреннее радио клиники прекратило терзать слух пациентов нескончаемым концертом Рахманинова, проиграло премилую бессловесную колыбельную и твердокаменным голосом заслуженной воспитательницы детского сада пожелало всем спокойной ночи. Затем трансляция прекратилась, чтобы возобновиться в семь утра, и во всех палатах погас верхний свет.

Дежурная медсестра Трофимова проследовала к электрораспределительному щиту, расположенному в глухом закутке за раскидистым фикусом, и щелкнула тумблером, погасив лампы на потолке коридора. Теперь его освещали только редкие точечные светильники вдоль плинтусов и настольная лампа на столе дежурной.

– А, ч-ч-черт! – плачущим голосом воскликнула моя соседка по палате, и сразу же что-то звякнуло.

– Что? Что случилось?! – спросила я с искренним интересом.

Обычно я даже новости по телевизору не смотрю, а тут вдруг поймала себя на том, что меня удивительно живо волнуют даже самые незначительные события, происходящие в окружающем мире.

Состоявшаяся операция уже принесла определенные плоды в виде знаний, которыми я прежде не располагала. Например, оказалось, что временная слепота – это крайне мучительный недуг, наиболее серьезным осложнением которого для меня лично стало неутолимое любопытство. Совершенно, знаете ли, невозможно сунуть нос хоть в свои дела, хоть в чужие, если по зоркости существенно уступаешь пожилому кроту!

– Я вилку уронила! – пожаловалась соседка.

Это означало, что она все-таки нашла на столе поднос с ужином, о существовании которого мы уже догадались по витающим в палате типичным столовским запахам. Минутой раньше моя находчивая соседка отыскала собственно стол – удачно стукнувшись о его острый угол.

– А что на ужин?

– Кажется, котлета с картофельным пюре.

Я спустила с кровати ноги, вытянула вперед руки и осторожно пошла на голос соседки, поводя в воздухе ладошками, чтобы не вступить в излишне плотный контакт с каким-нибудь твердым предметом. Все, что мельче платяного шкафа, практически не имело шансов пробиться сквозь туманную пелену в моих очах.

Несколько часов назад я волновалась о суетном, беспокоилась, какой я явлюсь свету после операции блефпропластики, а надо было думать о том, каким я сама увижу этот мир! Ни-ка-ким!

Ну, предположим, светской жизнью и зрелищами вроде телевизионных новостей я на некоторое время могу пожертвовать, но вот увидеть (и победить) эту самую котлету с картофельным пюре хотелось страстно. Последний раз я ела сутки назад!

– Точно, на ужин котлета! С пюре и кабачковой икрой! И еще чай, хлеб и масло, – радостно сообщила соседка. – А еще тут наш полдник – два йогурта и кексики. Раз, два, три… Шесть штучек!

Я завистливо отметила, что ее настроение заметно улучшилось, а дикция так же заметно ухудшилась. Несомненно, моя более зоркая соседка уже поглощала свою порцию.

Я мобилизовалась, сосредоточилась, последовательно нащупала в непроглядном тумане стул, стол и поднос на нем, приготовилась к самой серьезной части поисков – обнаружению на подносе съестного, когда соседка снова страдальчески ахнула и горько всхлипнула.

– Что, котлету уронила? – предположила я.

– Хуже, – мрачно чавкнув, с секундной задержкой ответила соседка. – Они погасили свет! Теперь я совсем ничего не вижу!

«Значит, ваши шансы на кексики уровнялись!» – обрадовался за меня внутренний голос.

Я почувствовала, что мое настроение тоже улучшается:

– Да брось! В конце концов, для того, чтобы съесть котлету, свет не нужен! Нужна котлета!

– Резонно, – невнятно согласилась моя сотрапезница и снова что-то уронила.

Я тихо улыбнулась.

Жизнь, в том числе светская, налаживалась. Предстоял долгий, неспешный ужин с многочисленными переменами блюд и мест их расположения в пространстве.

Грязевые маски на лицах – это была превосходная военная хитрость! Как только успокоенная увиденным дежурная медсестра закрыла за собой дверь палаты номер пять, хитрые девчонки прекратили намазываться грязью.

– Маш, держи!

Брюнетка Лиза перекинула блондинке Маше влажные салфетки и сама потянулась потереть черно-зеленый лоб белой тряпочкой.

– Погоди, не стирай! – остановила ее Машка, у которой возникла еще одна гениальная идея.

– У тебя есть что-нибудь черное?

– Вот! – Лизка откинула одеяло, продемонстрировав красивый комплект черного кружевого белья.

– Мало.

Машка покачала головой, спрыгнула с кровати и открыла шкаф.

– Вот, возьмешь мой спортивный костюм, он темно-синий, годится.

– Для чего годится? – Лизка соображала медленно.

– Для маскировки на местности! В черном, с темными волосами и маской на лице ты будешь как ниндзя! И просквозишь по коридору, как невидимая глазу тень!

Машка сложила губы трубочкой и подула, показав, как именно просквозит по коридору ниндзя Лизка.

– Думаешь, дежурная меня не заметит? – Лизка сначала поежилась, а потом махнула рукой. – А, ладно! Была не была!

Авантюризм подружек подстегивал алкоголь: в расписные стаканы из «Мак-Доналдса» мальчики щедро плеснули водки, и с виду кола не сильно изменилась, а по сути превратилась в забористый коктейль. Правда, на сообразительности девчонок он сказался по-разному: у Маши мозги просветлели, у Лизы – затуманились.

Хитроумная Машка разыграла все карты так ловко, что оказалась в выигрыше по всем пунктам. Наиболее симпатичный из двух парней – Антошка – достался ей практически с доставкой на дом. В тот момент, когда бдительная дежурная, проинспектировав мальчишескую палату, зашла с проверкой к Маше и Лизе, Антон последовал за ней и сейчас прятался в туалете, примыкающем к палате девчонок. Теперь, чтобы завершить рокировку, ниндзя-Лиза должна была прошмыгнуть во вторую палату к Вадику.

– А я ее отвлеку, – пообещала изобретательная Машка. – Позвоню с мобильника на пост, дежурная повиснет на телефоне, и в это время, пока она по сторонам не смотрит, ты быстренько метнешься к Вадику. Только на середину коридора не выскакивай, старайся держаться поближе к стене. И с Черным Вампиром не столкнись!

Машка хихикнула. Совсем недавно Антон и Вадик, развлекая своих подружек, рассказывали им слегка модернизированные в соответствии с новой литературной модой страшные байки из больничного фольклора: про черную-черную палату, в которой стоит черный-черный гроб, в котором лежит черный-пречерный вампир… который по ночам с большим удобством и совершенно безнаказанно пьет красную-прекрасную кровь только что прооперированных пациентов.

– Ну, в эти байки я не верю! – Лиза тоже встала с кровати и подошла к шкафу. – Давай свой костюм! А черные гольфы и балетки у меня есть свои.

Известная народная мудрость «В царстве слепых и кривой король» не подтвердилась. Я, почти совсем незрячая, в полной темноте чувствовала себя гораздо комфортнее, чем Ада с ее частично восстановившимся зрением. Во всяком случае, у меня вилки и котлеты на пол не летели!

– А ну-ка, я мобильником себе подсвечу! – догадалась наконец соседка, уронив кусок хлеба с маслом.

Фонарик ей понадобился не для поисков блудного бутерброда, а чтобы найти на стене заветную кнопочку, включающую тусклую персональную лампочку над кроватью.

– По статистике, подсветка – самая востребованная функция мобильных телефонов! – в знак одобрения намерений соседки доброжелательно сообщила я.

С ужином я медленно, но верно справлялась, и это меня очень радовало.

Однако радость моя несколько потускнела, когда раззява-соседка не нашла свой мобильный там, где она, как ей казалось, его оставила – на прикроватной тумбочке.

Мне сразу же вспомнилось объявление на столе дежурной медсестры: «За оставленные в палатах деньги и ценные вещи администрация клиники ответственности не несет!» У меня возникло тревожное подозрение, что упомянутые деньги и ценности вместе с ответственностью за них регулярно несут и уносят из клиники прочь какие-то вороватые личности!

Собственно, это опасение возникло у меня, еще когда я прочитала объявление. Именно поэтому перед уходом в оперблок я не только спрятала свой собственный мобильник в укромное местечко – в уголок пододеяльника, но и выключила аппарат, чтобы неожиданный звонок не выдал его местоположение.

Разумеется, мне очень захотелось проверить, на месте ли мой дорогой телефончик, но я не рисковала затевать такую серьезную поисковую экспедицию. Обшарить вслепую четыре угла просторного пододеяльника – задача, сопоставимая с той, которую (тоже чудом) однажды решил Колумб!

Ада же, охлопав тумбочку и попутно свалив с нее на пол еще какие-то мелкие предметы, переворошила содержимое своей сумки и даже выволокла из угла на середину комнаты большой чемодан, чтобы поискать пропажу в нем.

Я встревоженно прислушивалась к производимым ею звукам и сдерживала нарастающее беспокойство единственно доступными мне простыми способами – старалась ровно дышать и размеренно двигать челюстями.

Мой бутербродик с маслом изрядно зачерствел, но я дико проголодалась и честно собиралась сгрызть его до последней крошки.

В двадцать два десять – дежурная медсестра Трофимова машинально взглянула на часы – зазвонил телефон.

– Стационар, – сняв трубку, коротко отозвалась Аленушка.

– Это стационар? – словно не услышав ее, заволновался странно придушенный голос в трубке. – А можно дежурную?

– Дежурная, – представилась Аленушка.

– Это дежурная? А вы где?

– На посту, – Аленушка была ангельски терпелива.

В прошлом месяце одну из ее коллег уволили по жалобе пациентки, которая не дождалась ответа ночной дежурной.

Удивляться этому не следовало: пациентка – богатая взбалмошная дама – пренебрегла кнопкой вызова над кроватью и широким жестом позвонила дежурной со своего мобильного телефона с израильской сим-картой. Определитель в телефонном аппарате на посту честно выдал затейливую комбинацию цифр, и дежурная медсестра по душевной простоте не опознала в ней телефонный номер. Простушку уволили, а главврач специальным приказом повелел персоналу в обязательном порядке принимать все возможные вызовы, даже если они поступят в виде морзянки, звуков там-тама или сигнального крика совой.

– А пост где?

Аленушка стиснула зубы и энергично поморгала, развеивая ресницами возникший перед ее мысленным взором образ очень старой грымзы, богатой деньгами, скудной разумом и остро нуждающейся в лечении не столько глазных болезней, сколько склероза с маразмом.

– А пост в стационаре!

– А дежурную можно?

Увлекательная беседа зациклилась.

– Можно, – после короткой паузы, в которую идеально вписалось беззвучное ругательство, сладким голосом сказала Аленушка. – Вам все можно! Скажите, кто вы и в какой именно помощи нуждаетесь?

Трубка издевательски загудела.

Лизавету подвело тщеславие.

До второй палаты бежать было всего ничего, секунд пятнадцать, но уже в коридоре барышня сообразила, что на финише предстанет перед кавалером не в лучшем виде. Нет, к обтягивающему стройную девичью фигурку темному трико никаких претензий быть не могло! А вот страшненькую грязевую маску с лица имело смысл удалить до приветственного поцелуя.

Машка обещала, что займет дежурную медсестру телефонным разговором как минимум на минуту, и Лиза решилась.

В паре метров от обычного – без персональных удобств – «второго номера» она тихой тенью скользнула в небольшую прихожую соседней палаты повышенной комфортности. В люксовой «тройке», это все знали, имелся не только санузел, но и душевая.

– Быстро умоюсь – и к Вадику, – решила Лиза.

В прихожей было три двери, и все – без опознавательных знаков. Это Лиза успела увидеть еще до того, как закрыла за собой дверь из тамбура в коридор, потому что потом стало темным-темно: даже щели под дверьми не светились.

Лиза наугад толкнула правую дверь, заглянула в помещение и остолбенела. Девичье сердце, и без того уже встревоженное предвкушением тайного свидания и марш-броском по коридору, забилось часто и гулко. По вспотевшей спине, ловко перепрыгивая кружевную резинку парадного бюстгальтера, с топотом побежали табуны диких и необузданных мурашек.

В темноте, которую не мог рассеять пробивающийся в щель между полотнищами тяжелых штор жиденький лунный свет, раздавался размеренный хруст. В сочетании с аппетитным чавканьем он производил в высшей степени неприятное впечатление.

Лиза окаменела. Не хотелось в это верить… Но было очень похоже, что в черной-черной палате трапезничает легендарный больничный Вампир!

«Но разве вампиры грызут кости?! – сопротивляясь накатывающему ужасу, Лиза попыталась вспомнить, что ей совсем недавно рассказывали о вампирской манере питания Вадик с Антоном. – Они же вроде только кровь пьют?!»

В темноте коротко прожурчала некая жидкость – на слух не разберешь, может, и кровь!

– Что, к нам кто-то пришел? – пугающе булькнув невидимым питьем, благодушно спросил приятный женский голос – молодой и мелодичный, какой и положено иметь злому бессмертному существу.

«Черная Вампирша?!» – подумала нетрезвая и потому не вполне адекватная Лиза.

– Где? – отозвался другой женский голос. – О! Наконец-то нашла!

В черной-черной палате низко, на уровне колена, возникло призрачное голубое свечение, и Лиза увидела черную-черную фигуру, склонившуюся над черным-черным предметом, до жути напоминающим коротковатый, но просторный гроб.

– Я слышала, как скрипнула дверь, – сообщила Первая Вампирша, прекратив глотать и чавкать. – Кажется, у нас гости?

– Незваные гости?

Вторая Вампирша обернулась.

Увидев жутчайшую багрово-синюю морду, обрамляющие ее патлы и бело-голубые оскаленные зубы, бедная Лиза тихо всхлипнула и упала в обморок.

– Ада! Ты снова что-то уронила? – спросила я, втайне досадуя на поразительную неловкость соседки.

Котлета, кусок хлеба с маслом, вилка – чего только не валялось уже на нашем полу! Плюс к тому распахнутый чемодан и куча шмоток, выброшенных из него Адой в процессе поиска мобильника.

– Это не я! – возразила соседка.

Голос у нее был растерянный и удивленный.

– Он сам упал!

Я секунду подумала. Все кексы и йогурты мы уже съели… Кажется, в нашем меню не осталось ничего такого, к чему подошло бы местоимение «он»?

– Он? – повторила я. – А кто – он?

– А где он? – по-своему построила вопрос соседка. – Черт, я ничего не вижу! Мне показалось, что тут был какой-то черный человек…

– Вампир, что ли? – хмыкнула я, намекая на всем известную больничную страшилку.

– Может, негр? – подумав, неуверенно предположила соседка. – В этой клинике проходят практику студенты мединстута, а среди них немало иностранцев! Может быть, кому-то из практикантов поручили время от времени нас проведывать? Какому-то бедному африканскому студенту?

– Тогда это была на редкость стремительная проверка, – заметила я.

– Ну, а зачем молодому парню на нас с тобой, таких страшно красивых, засматриваться? Он заглянул, увидел, что у нас тут все в порядке, и сразу ушел.

– Он с одного взгляда увидел, что у нас тут все в порядке? – усомнилась я.

В мое собственное представление о порядке плохо вписывались разбросанные по полу продукты питания.

– Наверное, он очень зоркий, – сказала подслеповатая Ада и завистливо вздохнула. – Африканцы – они же охотники.

– Одной стрелой бьют бегемота в глаз, – пробормотала я.

Боевой ветеран Степан Иванович Евлагин спланировал свою тайную вылазку в курилку как военную операцию.

Стратегически невыгодное расположение восьмой палаты в самом тупике протяженного коридора диктовало необходимость в первую очередь обеспечить безопасный проход на лестницу или к лифту. Для этого нужно было выманить из опорного пункта на входе дежурную медсестричку – симпатичную, молоденькую и наверняка огорчительно зоркую, хотя бы благодаря очкам, которые придавали ей очень строгий вид.

– А и мы тоже не лыком шиты, не соплями клеены! – подбодрил себя Степан Иванович и выдвинулся из палаты на тропу персональной войны.

Неторопливо, нисколько не таясь и чуть ли не насвистывая, он шествовал по коридору в направлении поста дежурной, чтобы попросить у нее таблетки от бессонницы и, получив отказ, повернуть обратно. В том, что бдительная медсестрица Аленушка выглянет на звук шагов, Степан Иванович не сомневался, но также был уверен, что милая девушка не станет провожать долгим взглядом удаляющегося старика. А хитрый старик вовсе не собирался удаляться в свою восьмую палату! Он запланировал короткий партизанский налет на третью, удобную для его целей во всех отношениях.

Во-первых, именно в третьей лежали две только что прооперированные дамочки, которым в любой момент могла понадобиться экстренная помощь дежурной медсестры. Во-вторых, эти самые дамочки почти наверняка спали – общий наркоз вещь серьезная, после него еще объятия Морфея бывают продолжительнее и крепче, чем обычно. А в-третьих, при третьей палате было где спрятаться – в санузле, например, или в душевой.

Евлагинский план был гениален и прост. Бесшумно проникнуть в палату номер три, придавить кнопку вызова дежурной над ближайшей кроватью и сразу же отступить в клозет. Затем пропустить мимо себя подоспевшую дежурную и, пока она будет разбираться, кто и зачем ее вызвал, без помех уйти в отрыв на лестницу.

Стратегу повезло: зоркая медсестричка его даже не заметила! Степан Иванович еще на дальнем подступе услышал, что Аленушка разговаривает по телефону, и скорректировал свой суперплан, нырнув в прихожую люксовой «тройки» сходу, без предварительного общения с дежурной.

В «троечку» Евлагин заглядывал еще днем, так что знал, что ближайшая кнопка вызова медсестры находится на стене слева, в двух шагах от порога, на высоте примерно полутора метров от пола.

Дверь открылась с легким скрипом, но в помещении было темно – очевидно, прооперированные дамочки мирно спали, и вторжение Степана Ивановича их не потревожило. Два тихих шага к заветной кнопке Евлагин сделал без помех, и вот тут коварный бог войны от него решительно отвернулся.

Сам того не заметив, Степан Иванович впотьмах наступил на жирную больничную котлету. Котлета, словно протестуя против такого неправильного ее использования, недовольно чвакнула. Евлагин поскользнулся, запнулся о невидимое в потемках тело в черном, упал, неудачно ударился головой о твердое и потерял сознание.

– А это что было?! – уже раздражаясь, спросила я. – Еще одна блиц-проверка? Я ясно слышала скрип двери!

Менее ясно я слышала звук падения, о чем не стала говорить, чтобы не нервировать лишний раз безрукую растеряху-соседку. Черт ее знает, что она опять уронила!

– Ах, я не знаю! – беспомощно и тоже взвинченно откликнулась Ада. – Я тоже что-то такое слышала, но не успела посмотреть! Давай позовем медсестру?

– Лучше санитарку с ведром и шваброй, – подумала я вслух и сказала, как Карлсон: – Давай, жми на кнопку!

Не надо недооценивать средний медицинский персонал!

«Мы тоже не лыком шиты!» – подобно боевому ветерану Евлагину, могла сказать о себе медсестрица Аленушка.

«Пентиум» на посту стоял не зря, данные из карточек пациентов в электронную базу переносились исправно, и извлечь из машинной памяти кое-какую информацию компьютерно образованной медсестричке не составило большого труда. Набор из одиннадцати цифр, зафиксированный, но не опознанный телефонным определителем, оказался номером мобильного аппарата юной пациентки Марии Тарасовой.

– Ой, Машенька-растеряшенька! – злорадно усмехнулась медсестрица Аленушка, живо смекнув, с какой целью ей анонимно звонила предприимчивая умница из пятой палаты.

Вообще-то – в свободное от работы время – медсестра Трофимова живо сочувствовала юным, девственным сердцам, обуреваемым условно благотворными порывами любви. Однако служебный долг однозначно велел ей «держать и не пущать», а тут еще сказало свое веское слово оскорбленное самолюбие.

– Обхитрить меня решили, малолетки? – насмешливо спросила Аленушка виновато помалкивающий телефон. – А вот фигушки вам, не выйдет!

Помахивая рукой, пальцы которой сами собой свернулись в ту самую фигушку, очень строгая дежурная медсестра Трофимова четким шагом кремлевского гвардейца проследовала в палату номер пять и там решительно помешала едва начавшемуся тет-а-тету пациентки Тарасовой и пациента Петрова.

Вторую предприимчивую деву она ожидала найти за аналогичным занятием в палате номер два, однако там обнаружился лишь одинокий скучающий юноша.

– А Лизавета где? – без церемоний спросила его Аленушка.

– Хотел бы я знать! – сердито покраснев, буркнул Вадик.

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать! – со вздохом пробурчала дежурная.

Красная сигнальная лампочка на посту моргала напрасно: медсестрица Аленушка на месте отсутствовала, откликнуться на призыв было некому.

Упитанный мужчина в олимпийском спортивном костюме прятался в темном углу лестничной клетки, пока дежурная медсестра не отлучилась со своего поста в стационаре. Тогда «олимпиец» вошел в отделение и уверенно и бесшумно двинулся вглубь коридора.

Путь его был недолгим и завершился проникновением в палату, которая этой ночью могла претендовать на звание наиболее посещаемого помещения всего стационарного отделения. Дверь палаты номер три послушно открылась, пропустив внутрь еще одного незваного гостя, и снова закрылась.

Спустя несколько секунд из помещения донесся короткий возглас – невнятный по смыслу, но явно горестный по настроению. Так могла бы вскрикнуть нежная тургеневская барышня, увидев на подоле своего кипенно-белого кисейного платья гадкого паука. Затем послышался приглушенный звук удара, каким непременно отреагировал бы на гадкого паука примерный кавалер нежной тургеневской барышни. И, наконец, после короткой паузы раздался женский голос, взмолившийся:

– Господи, на все воля твоя! Дозволь же мне прозреть хоть на минуточку!!!

Именно в этот момент с дверью самой популярной палаты стационара поравнялась медсестричка Аленушка, блуждающая в поисках пропавшей из своей комнаты Лизаветы.

Не раздумывая, она толкнула дверь, с успокаивающим воркованием: «Прозреете, девочки, все прозреете, не сомневайтесь!» – шагнула в палату, где тускло светила одинокая лампочка над кроватью, и застыла на одной ножке, как памятник девочке, прыгающей в классики.

Места, чтобы поставить вторую ногу, у порога не было.

Зато там имелись:

а) распростертое неподвижное тело в байковой пижаме;

б) распростертое неподвижное тело в спортивном костюме;

в) распростертое неподвижное тело в черном трико;

г) коленопреклоненное, но тоже неподвижное тело в ночной сорочке из розовой фланели;

и д) оцепеневшее в нелепой позе с молитвенно склеенными ладошками и запрокинутым к потолку лицом тело в шортах и майке, единственное из присутствующих, расположившееся на стуле за столом.

В промежутках между телами и предметами мебели пол палаты неравномерно покрывали тряпки, объедки и столовые приборы.

– О господи! – позаимствовав чью-то реплику, воскликнула впечатленная увиденным дежурная медсестра.

– Кто здесь?! – переместив слепой взгляд с неотзывчивого потолка на дверной проем, бешено рявкнула особа в шортах.

– Да кого здесь только нет! – нервно хихикнув, машинально откликнулась медсестрица Аленушка.

По зажатой в желтых пальцах пачке «Примы» она уверенно опознала заслуженного курильщика Евлагина, но не узнала пропавшую Лизавету в образе стройной негритянки в трико. Зато броская олимпийская форма третьего тела моментально напомнила ей предупреждение мудрой Крысы Ларисы:

– Никак, тот самый маньяк?!

– Где?! – в один голос спросили нележачие дамочки.

– В чемодане, – не скрывая удивления, ответила дежурная.

– Чемоданный маньяк? Это редкий вид! – съязвила незрячая и оттого особенно сердитая особа в шортах.

– А что он там делает? – оскорбилась подслеповатая особа в ночнушке. – В моем чемодане?!

– Он там…

Сестрица Аленушка подошла поближе, присмотрелась, охнула и распрямилась, как струна:

– Похоже, он умер!

Было ясно, что замять такое ЧП администрации клиники не удастся, так что я нисколько не удивилась утреннему визиту в нашу палату небольшой полуофициальной делегации из трех лиц, разглядеть которые я пока еще толком не могла.

Считать делегацию вполне официальной мешали медицинские халаты, которые визитеры небрежно набросили на плечи. Что там у них, под халатами, я не видела, но по походке и выправке гостей догадалась, что в повседневной жизни носить просторные легкие одеяния пастельных тонов им не свойственно.

«Точно, это не медики и не педики!» – согласился со мной внутренний голос.

– И не ангелы, – уверенно подумала я, хотя белые халатные полы и колыхались, как крылья.

– Здравствуйте, Елена Ивановна! – без спросу придвинув к моей кровати стул и без приглашения опустившись на него, приветствовал меня один из посетителей. – Меня зовут Николай Васильевич.

Второй визитер присел в некотором отдалении – у стола, а третий остался стоять у стены, нервно переминаясь с ноги на ногу. Я присмотрелась: халат на этом третьем был аккуратно застегнут. Значит, медик.

– Елена, доброе утро, я Олег Иванович, главный врач, – отреагировал он на мой пристальный взгляд. – А это товарищи из…

– А это оттуда, откуда надо, товарищи, – невозмутимо перебил его Николай Васильевич. – Вы, Елена Ивановна, не возражаете, если мы с вами немного побеседуем?

– С удовольствием! – искренне сказала я.

До появления гостей я не знала, чем себя занять.

Соседку мою уже выписали, и вариант «поболтать-посплетничать» отвалился. Зрение мое восстановилось пока крайне незначительно, так что ни читать, ни смотреть телевизор я не могла. А слушать по больничному радио музыкальную классику (сегодня это был «Эгмонт» Бетховена) мне уже чертовски надоело. Честно говоря, в последние полчаса я развлекала себя мыслями о том, что неплохо было бы выяснить, где находится больничная радиорубка, чтобы наведаться к местному диджею с новыми дисками. Лучше всего – автоматными.

– Побеседовать – это я всегда готова! – горячо заверила я гостей. – И не ограничивайте себя во времени, до пятницы я совершенно свободна!

Тут визитер, присевший у стола, подозрительно хмыкнул.

Я повернула голову и очень внимательно на него посмотрела, но на этот раз прием не сработал – у мужика оказались крепкие нервы, он мне не представился.

– Как вы, наверное, догадываетесь, предметом нашего разговора будут события, происходившие в этой палате вчера вечером, приблизительно с десяти до половины одиннадцатого, – ровным голосом лектора начал Николай Васильевич. – Я прошу вас изложить нам ваше видение случившегося.

– СЛЫШАНИЕ случившегося! – добросовестно поправила я. – Вчера вечером я еще совсем незрячая была, так что собственного видения случившегося у меня, к сожалению, нет.

Сожаление мое было абсолютно искренним. Я страшно досадовала, что по большей части пропустила увлекательное массовое шоу с трагическим исходом. Каюсь, я ужасно любопытна!

– Хорошо, изложите свое слышание, – несколько озадаченно согласился Николай Васильевич.

– Излагаю!

Я повозилась, поудобнее устраиваясь в постели.

– Итак… Сначала у Ады упала вилка. Потом она уронила котлету. Затем потеряла бутерброд с маслом. Потом стала искать свой телефон, вытянула из-под кровати чемодан и выбросила из него все свои вещи… Это я вам вкратце обрисовала сцену действия.

Было очень досадно, что я не могу разглядеть выражение лица Николая Васильевича, но рот он приоткрыл, это точно!

Ничего удивительного – я профессиональный тележурналист, умеющий захватить и удерживать внимание публики.

«Публика уже готова, можешь переходить к более сложным предложениям», – посоветовал мне внутренний голос.

Я кивнула и приступила собственно к рассказу:

– Была тихая апрельская ночь, близилось полнолуние, но задернутые шторы почти не пропускали в комнату свет. Впрочем, две недавно прооперированные дамы – я и Ада – все равно пребывали в кромешном мраке временной слепоты…

Я сделала драматическую паузу и посмотрела на Николая Васильевича. Он слабо вздрогнул, словно встряхнулся, и попросил:

– Давайте ближе к делу.

– Ну, давайте, – я с легким сожалением отказалась от мысли в красках живописать муки временной слепоты. – Короче, я услышала, как скрипнула дверь: кто-то вошел в палату.

– Кто? – мой собеседник слегка подался вперед.

– Я же не видела, а он не представился! – напомнила я и с укором посмотрела на посетителя, который тоже не соизволил мне представиться. – Потом снова что-то упало. Я было подумала, что Ада опять уронила что-то из еды, но это был он.

– Кто?!

– Тот, кто не представился!

Гость у стола негромко хрюкнул.

– Допустим, – Николай Васильевич легонечко побарабанил пальцами по прикроватной тумбочке. – И что было дальше?

– Дальше снова скрипнула дверь, и кто-то вошел в палату.

– Кто?

– Уж простите! – я развела руками. – Он тоже не представился! Ни словечка не сказал, упал совсем молча. И тут…

– Неужели снова скрипнула дверь?! – с тихой радостью в голосе предположил дотоле молчавший визитер-инкогнито.

– Представьте, вы угадали, – подтвердила я задумчиво: голос веселого и находчивого гостя показался мне знакомым. – Дверь открылась и закрылась, кто-то вошел…

– Кто? – мертвым голосом вопросил Николай Васильевич.

– Он не представился! – дружным дуэтом ответили мы с Инкогнито.

Доктор у стены нервно хихикнул. Смешок у него был нездоровый. Доктору явно имело смысл полечиться.

– Может, мне не рассказывать дальше? – обиделась я.

– Рассказывайте.

– Ладно, уже совсем немного осталось, – я ускорилась.

– …А потом кто-то вскрикнул! – я остановилась и задумалась. – Право, не знаю, кто именно: к этому моменту в палате уже было так много народу… Думаю, это неважно. Важно, что дверь…

– СНОВА СКРИПНУЛА! – восторженно просипел Инкогнито и мелко затрясся.

Колченогий стул под ним забился в шумном эпилептическом припадке.

– Да!

Я с вызовом посмотрела на угрюмо молчащего Николая Васильевича:

– А почему же вы не спрашиваете меня, кто пришел?

– А вы скажете?! – изумился он.

– Конечно! – я победно улыбнулась. – Это была дежурная медсестра! Она, в отличие от всех прочих, не молчала как рыба! От нее-то я и услышала, что один из тех, кто пришел и не представился, кажется, преставился… То есть умер. А он правда умер?

Я вопросительно взглянула на главврача.

– К счастью, нет, только получил серьезную травму и сейчас находится в нейрохирургии!

– Серьезную травму? У нас в палате?

Я перевела вопросительный взгляд на Николая Васильевича.

– Проникающее ранение головы острым металлическим предметом, – неохотно подтвердил он.

– Он очень неудачно упал на вилку, – поторопился объяснить главный врач.

– А-а-а, тогда понятно. За что боролись, на то и напоролись, – пробормотала я.

– В смысле? – быстро спросил Николай Васильевич.

– В смысле, это же палата повышенной комфортности, – объяснила я. – Тут пациентам завтрак, обед и ужин приносят в постель, и столовые приборы подают мельхиоровые, а не алюминиевые. Так что вилка была крепкая, острая…

Доктор у стеночки сокрушенно вздохнул.

– Вот пришел бы этот ночной гость в обычную общую палату – и остался бы цел и невредим, потому как тамошние вилки гнутся, как ивовые прутики, – подытожила я и встрепенулась. – Да, кстати! А зачем он вообще сюда пришел?

– Мы разберемся, – неубедительно пообещал Николай Васильевич и встал со стула.

– А зачем они все сюда пришли?! – я торопилась задать свои вопросы, но гости уже уходили: сначала Николай Васильевич, за ним главврач. – Ну, кроме медсестры, ее-то мы сами вызвали…

– Сами с усами, – хмыкнул Инкогнито, пересаживаясь на стул у моей кровати. – Ох, Ленка, вечно ты вляпываешься в какие-то истории! Ну, привет! Катастрофически выглядишь, скажу я тебе!

И вот тут я узнала и мужественный голос, и насмешливые интонации, и хамские манеры майора Лазарчука.

– Серега! Ты что здесь делаешь?!

Я спешно нашарила на тумбочке черные очки и спрятала за ними свои опухшие, заплывшие, порезанные и заштопанные глазки. Хотелось надеяться – вместе с примыкающими к ним обширными синяками.

– Зрасьте! Ты же просила нас с Иришкой тебя забрать!

– Вас? Я только Ирку просила!

– А она свою машину в ремонт сдала, поэтому привлекла меня, – майор пожал плечами и искательно оглянулся. – Кстати, а где она, твоя дорогая подружка? Мы договаривались на десять.

– Обычно Ирка точна.

Я замолчала, не зная, чем объяснить нехарактерную непунктуальность моей лучшей подруги, и тут же услышала в отдалении знакомый и любимый голос.

– Да какого дьявола! Это медицинское учреждение или тюрьма строжайшего режима?! – гневно вопила Ирка, перекрывая своими криками несколько менее звучных голосов. – А ну-ка, уберите руки! Ша! Расступились все, пропустили большую тетеньку, пока целы!

– Сейчас прольется чья-то кровь, – пробормотала я.

Лазарчук молча снялся со стула.

Снова (о, как же мне наскучил этот звук!) проскрипела дверь палаты, шумы в коридоре стали заметно громче и дополнились командным голосом майора:

– Пропустите эту гражданочку, она со мной!

Ропот стих, по коридору быстро протопали тяжелые шаги, и в мою палату, толкая впереди себя замешкавшегося Лазарчука, спешно пробилась реально большая тетенька – шестипудовая русская красавица Ирина Максимова.

– Представляете – они пытались задержать меня на входе! – возмущенно пожаловалась она, уперев руки в бока.

– У них там были танки? – потирая собственный ушибленный бок, язвительно прошипел Лазарчук.

– Нет, но…

– Тогда у них не было шансов!

Кажется, он немного жалел, что на оснащении элитной клиники не оказалось тяжелой заградительной техники, способной сдержать натиск моей боевой подруги.

– Почему меня не пускали? Я что, так подозрительно выгляжу? – продолжая возмущаться, подружка приблизилась к моему ложу.

– Еще бы! – Я наконец смогла разглядеть ее наряд. – Ты зачем напялила этот костюмчик?

Иркины могучие телеса обтягивала бело-красно-синяя «олимпийская» форма.

– А чем тебе не нравится мой костюмчик? Между прочим, он почти тысячу долларов стоит! Смотри, какой стильный ансамбль: штаны, футболка, куртка, кепка. Все в тон! Сплошь дорогие и модные вещи! – надулась подружка.

– Вещи шикарные, но в них ты уж очень похожа на одного потерпевшего, – объяснил Лазарчук.

– От кого потерпевшего?

Ирка почему-то сразу посмотрела на меня.

– От вилки, – уклончиво ответила я.

– Не понимаю, – сказала Ирка и на этот раз посмотрела на майора.

– Не ты одна, – вздохнул он и нервным жестом поправил на своих плечах халатную бурку. – Ну, что, девушки-красавицы, душеньки-подруженьки? Будем собираться с вещами на выход? Давайте, шевелитесь. Я подожду в коридоре.

Серега вышел из палаты. Я вылезла из-под одеяла и встала, слегка покачиваясь и бессмысленно озираясь.

– Как зрение? – сочувственно скривилась подруга.

– Как обезжиренный кефир, – мрачно сказала я. – Полуторапроцентное! Достань, пожалуйста, из шкафа мои вещи и помоги мне переодеться. Я сама даже носки снять не могу, мне наклоняться нельзя!

– Бедная!

Ирка присела, поправила перекрутившийся на моей ноге шерстяной носок и зачем-то в него заглянула.

– Хотя, нет, богатая! С каких пор ты держишь деньги в чулке?

– Не остри, – я запоздало вспомнила, что еще перед операцией из суеверных соображений сунула в носок пять рублей. – Пятак под пяткой – хорошая примета, на экзаменах это мне всегда помогало.

– Ну, ну… Будем надеяться, что поможет и на этот раз, – с сомнением сказала подружка и подтянула мой носок повыше.

Я подумала, что правильно поступила, отправив мужа с сыном на неделю к родственникам в Киев: очевидно, вид у меня и в самом деле такой, что впору детей пугать.

– Ну, вы готовы? – в палату заглянул нетерпеливый Лазарчук. – Тогда двинулись. Ирка, ты ведешь Ленку, а я несу сумку.

– Главное, никаких личных вещей в палате не забыть, чтобы в больницу не вернуться. А то ведь есть такая дурная примета.

– Сереж, посмотри в боковом кармане сумки ключи от квартиры, – спохватилась я.

Ночью полуслепая Ада, озабоченная поисками своего телефона, прошлась по палате как самум, краем зацепив и мою сумку. А экстренной уборкой захламленной территории занималась сонная и ко всему безразличная санитарка, и у меня не было полной уверенности в том, что она подобрала и правильно разложила по своим местам все валявшееся на полу. Хотя я отдельно попросила собрать все разбросанные ключи и положить их в накладной карман на боку моей сумки.

– Не лучшее место для ключиков, – не удержался от замечания мой милицейский друг.

– Зато оттуда их легко доставать, – объяснила я.

– Вот именно! – веско сказал Лазарчук. – Вытащит у тебя ключи от квартиры, где деньги лежат, какой-нибудь карманник, да и переквалифицируется в домушника…

– Так, Серый, не время для нотаций! – осекла разговорившегося майора Ирка. – Сейчас ключи на месте?

– Да.

– Все восемь? – уточнила я.

Обычно я ношу с собой связку всего из четырех ключей: два – от железной входной двери квартиры, один – от внутренней деревянной, и еще один – от служебного кабинета. Но муж перед отъездом оставил мне еще три важных ключа, сняв их со своей связки: от хозяйственной комнаты в подвале дома, от гаража и от почтового ящика. А сынишка по собственному почину добавил к ним маленький ключик от своей копилки. Он у нас мальчик не жадный, всегда рад позаботиться о любимой мамочке.

– Четыре ключа на связке и столько же россыпью, – отрапортовал Лазарчук.

– Ну, вот и молодец, майор, на поставленный вопрос ответил исчерпывающе, – похвалила его Ирка. – А больше тебя ни о чем пока не спрашивали.

– Так это пока! Пока кое-кто не вляпался в очередную неприятность, – пророчески съязвил наш милицейский друг, выходя из палаты.

Петруччо узнал пугающую новость о несчастном случае с дядей Игорем ближе к вечеру, после возвращения из института.

Домашние уже все были в курсе и на взводе. Папа висел на телефоне, обсуждая состояние шурина с кем-то из знакомых медиков. Голос его был озабоченным, но с легкими нотками людоедской радости. Поскольку другой кровной родни, кроме сестры и племянника, у дяди Игоря не имелось, в случае его безвременной кончины семейство Щукиных неминуемо должно было разбогатеть. Надо сказать, что таковая надежда грела душу Петиного папы уже много лет, хотя вслух об этом он никогда не говорил, потому что соблюдал приличия и боялся сглазить возможную удачу.

Мама возилась на кухне, варила диетический бульон. Сына она, ничего ему толком не объяснив, немедленно погнала в магазин за свежим кефиром. Возражать расстроенной мамуле Петруччо не стал, но до супермаркета с большим выбором молочных продуктов не дошел, безответственно отоварился в ближайшей лавочке. По репликам, выхваченным из папиного телефонного разговора, смышленый юноша обоснованно предположил, что коматозному больному свежесть кефира, который он даже не пригубит, глубоко безразлична.

Впрочем, оказалось, что папа то ли опередил события, то ли выдал желаемое за действительное.

– Состояние пациента улучшилось! Он пришел в сознание и понимает обращенные к нему вопросы, – обрадовали группу встревоженных родственников в нейрохирургическом отделении.

– Отлично, – кисло ответил папа.

– Он может говорить? Отлично! – гораздо радостнее воскликнул Петруччо.

Это было очень важно. Особенно если дядя выкарабкается, и вместо него в затяжную кому погрузятся папины мечты о богатом наследстве. Тогда Петруччо придется по-прежнему самому заботиться о своем финансовом благополучии.

Юноша, разумеется, не забыл, что накануне вечером дядя Игорь отправился не куда-нибудь, а в военный поход за редкой монетой. При этом все подробности своего захватнического плана, включая базовую информацию о том, в чьих руках находится драгоценный пятак, старый параноик злокозненно утаил – не иначе, побоялся конкуренции с родным племянником!

Петруччо не без злорадства взирал на обмотанную бинтами голову во всех смыслах дорогого родственника. Было очевидно, что в сложившейся ситуации травмированному коллекционеру никак не обойтись без помощника. Придется, придется дядюшке поделиться с племянником и информацией, и барышом!

Однако состоявшийся короткий разговор преподнес Петруччо две новости – как водится, одну плохую, а вторую хорошую.

Плохо было то, что из продырявленной столовым прибором памяти дяди Игоря совершенно бесследно испарились воспоминания о событиях последних суток! Безрезультатно попытав больного, Петруччо понял, что искать чудо-денежку ему придется самостоятельно, без дядиной наводки. Зато в случае успеха он может не делиться со старым склеротиком ничем, кроме законной гордости! Последнее радовало.

Правда, было непонятно, с чего начинать поиски драгоценного пятака и как именно их вести, но тут Петруччо неожиданно помогли родители. В машине по дороге домой они продолжили разговор, начатый в кабинете лечащего врача. При этой беседе Петруччо, оставленный с дядей, не присутствовал, а потому даже не сразу понял, о чем идет речь.

– Наверное, нам надо будет поменять квартиру, – озабоченно сказал папа.

– Зачем?!

Папин голос был полон радостного возбуждения.

– Переедем к нему на Кирова, там всем места хватит. И нам, и Петьке, и придурку нашему дорогому с медсестрами и сиделками. Конечно, если его вообще в психушку не запрут.

– В какую психушку, Саша, что ты говоришь?! – заволновалась мама. – У Гоши всего лишь частичная амнезия, и это может быть временно, надеюсь, память к нему вернется!

– В самом деле? – пробормотал Петруччо.

– Сонечка, дорогая, да амнезия – это ерунда, твои милый братец слетел с катушек, это же очевидно!

Папа хмыкнул и весело подмигнул задумчивому сыну в зеркальце заднего вида.

– Петька, ты же не в курсе, твой дядя Игорь – маньяк!

– Саша! – мама взвилась на сиденье, как будто мягкое кресло выпустило шипы. – Мы же договорились – не при ребенке!

– Сонечка, да какой же он ребенок? Взрослый парень, почти восемнадцать годков!

Папа подмигнул Петруччо вторым глазом и сразу же нарочито посуровел, сменив тон.

– К тому же, дорогая, мы просто обязаны предупредить нашего единственного сына об опасности и вообще всячески оградить его от риска подцепить заразу морального разложения! Я даже думаю – не слишком ли много времени он проводил с твоим чокнутым братцем? И не слишком ли велико было влияние дяди-маньяка на молодого человека с неокрепшей психикой?

– Ты думаешь?.. Петенька! – встревоженная мама обернулась и потянулась к единственному сыну.

– Спокойствие, только спокойствие, – пробормотал Петруччо, уклоняясь от объятий. – О чем речь-то? Я ничего не понял.

– Объясняю! Твой дорогой и любимый дядюшка – сексуальный маньяк! – Папа торжествующе улыбнулся.

Чувствовалось, что все происходящее доставляет ему живейшее (почти маниакальное) удовольствие.

– Он не просто так загремел в реанимацию с проникающим ранением головы столовой вилкой! Он получил эту травму, когда среди ночи тайком явился поманьячить в больничную палату, где лежали женщины, которые только что перенесли операцию на глазах. Причем днем он уже пытался лапать одну из них, и делал это с бесстыдной откровенностью, прямо на глазах у медицинского персонала!

Папин голос возвысился и заметался под низким сводом автомобильной крыши, как стая летучих мышей. Мама густо покраснела и прикрыла лицо руками.

– Вы только представьте! Две абсолютно беспомощные слепые женщины, больничная палата, глухая ночь – и сумасшедший старик с ужасными и гнусными намерениями! – папа вдохновенно нарисовал фантастическую картину и добавил ей убедительности аргументом: – А кстати, напомню, что наш милый дядя Игорь ВСЕГДА проявлял поразительное упорство в реализации своих фантазий и капризов!

– Какая больница? Какая палата? – спросил Петруччо, очень ловко замаскировав деловитую конкретность вопросов растерянным тоном.

– Да клиника имени Федина, спецпалата для пациенток пластического хирурга, – скороговоркой ответил папа, торопясь продолжить пафосный монолог. – Вот, между прочим, прошу еще заметить: ведь не каких попало дамочек выбрал себе в жертвы наш родной маньяк! Не к бабулькам с катарактой он подбирался – к красавицам!

– Да какие они красавицы, после операции-то! – фыркнула мама. – Скажешь тоже!

– Во-от! – Папа глубоко кивнул. – Значит, дядюшка-то наш – кто? Извращенец! И, стало быть, самое место ему – где? В психушке!

Мама снова заспорила с супругом, но уже гораздо менее убежденно. Петруччо перестал следить за разговором родителей и погрузился в собственные размышления.

Все правильно, в офтальмологическую клинику дядя Игорь давно уже собирался, хотел проверить ухудшившееся зрение и подобрать себе новые очки. Значит, именно там, в клинике, он увидел у кого-то заветный пятак…

Да не у кого-то, а у одной из тех пациенток хирурга-пластика! И не лапал он ее, он по карманам шарил, монетку искал, да не нашел! И было это днем. А ночью, стало быть, дядя проник в палату, чтобы покопаться в ее вещичках. Но вместо пятака попался ему совсем другой металлический предмет – столовая вилка…

А пятак? Пятак-то, выходит, так и остался у той сомнительной красавицы! У той, или у другой…

– Пап, останови машину, пожалуйста! – мельком глянув в окошко, попросил Петруччо. – Я немного прогуляюсь, хочу подышать свежим воздухом.

– Видишь, Сонечка? – Папа с готовностью притер машину к тротуару. – Нашему мальчику стало тошно! И ты по-прежнему думаешь, что мы должны по-родственному жалеть этого мерзкого извращенца, твоего братца?!

Петруччо хлопнул дверцей и зашагал к недалекому скверику, но с полпути поменял направление, свернув к трамваю.

До клиники имени Федина было всего три остановки.

Лазарчук заботливо усадил нас в такси, скороговоркой пожелал скорейшего выздоровления и сразу же побежал к своей «Ауди». У майора снова выдался непростой денек с весьма напряженной драматургией. Сразу после больницы ему надо было ехать на кладбище, хоронить какого-то коллегу по работе.

Зато Ирка провела у меня полдня и уехала только после того, как накормила меня обедом и заполнила полки холодильника кастрюльками с готовой едой.

Оставлять меня одну подруге не хотелось, но я упрямо отказывалась от приглашения погостить у нее. Обычно я не прочь погреться у их с Моржиком семейного очага, но сейчас мне хотелось одиночества, покоя и тишины. Я не стала включать мобильник, вырубила домашний телефон и попросила Ирку позвонить в Киев и сказать Коляну, что у меня все хорошо.

– Завтра я сама ему звякну, – пообещала я с дивана, в который мне хотелось пустить корни.

– Завтра я к тебе заеду, – ответила на это Ирка, топчась в прихожей. – Прямо с утра, чтобы горячим завтраком накормить. Ты дотянешь сама до утра? Ужин в холодильнике, раствор фурацилина для промывания глаз на полочке в ванной. Так, что еще?

– Да иди уже, сестра милосердия, – проворчала я, скрывая умиление.

– Погоди, не спи! Закрой за мной двери!

Это было дельное напоминание. Я неохотно встала, выползла в прихожую и, дождавшись, пока подруга выйдет из квартиры, закрыла металлическую дверь на задвижку, а деревянную – на ключ, который Ирка предусмотрительно вставила в скважину. Боюсь, мне с моей кротовьей слепотой этот трюк дался бы с трудом.

Связка была тяжелая. Ею запросто можно было заменить традиционный брелок на оковах средневекового каторжника – пушечное ядро! Заботливая Ирка вдобавок к моим обычным ключам прицепила на стальное кольцо все дополнительные.

Я с мимолетным сочувствием подумала о детишках, которым родители вешают ключи от квартиры на шею: в нынешние неспокойные времена, когда на каждой двери по три замка, такая ноша свободно может вызвать искривление позвоночника!

День тянулся в полусне. Время от времени я пыталась вынырнуть из тягучей дремоты, но не находила, за что зацепиться, и снова погружалась в сон. Расстроенное зрение исключало из скудного списка доступных лежачей больной развлечений чтение, письмо и Интернет во всех его проявлениях. Оставался только телепросмотр, но тоже в крайне усеченном виде, поскольку с 600 каналами спутникового ТВ я и в нормальном состоянии управлялась с большим трудом. Давить на кнопочки пультов вслепую я не рискнула, так что пришлось довольствоваться телеканалом родной студии, настроенным по умолчанию.

Впрочем, в этом был определенный плюс. Я очень ответственно отношусь к своим обязанностям главного редактора, и меня, признаться, беспокоило, как коллеги и подчиненные справляются с работой в мое отсутствие.

А справлялись они неважно, это я поняла на первом же сюжете новостной программы. В дальнейшем это печальное понимание только углубилось.

Новая девочка-журналистка, не так давно прибившаяся к нам из гепатитно-желтой газеты «Партизанская правда», по привычке писала тексты не столько содержательные, сколько душевные. В итоге самые серьезные информационные поводы, вроде визита в регион главы государства, подавались ею с тем умильным присюсюкиванием и трогательными подробностями, которые обычно нравятся бабушкам и домохозяйкам, но вызывают лютое бешенство у серьезных пресс-служб.

Незадолго до своего ухода в отпуск я объяснила милой девочке Люсе, что фраза «Мальчик улыбнулся и обстоятельно рассказал губернатору о своей активной любви к длинноухим косоглазым» при всей своей душевности изрядно компрометирует и деятельного мальчика, и его дефективных любимцев, и даже губернатора, поощряющего всего-навсего развитие в частном секторе кролиководства.

На этот раз милая Люся в своем незабываемом стиле осветила встречу министра сельского хозяйства с трактористами. Сделанные министром программные заявления она озвучила безразличной скороговоркой, зато со вкусом и в мельчайших подробностях описала состоявшийся прямо в поле, в рабочий полдень, обед. «Сегодня в меню скромных тружеников полей были кубанский борщ с пампушками, жаркое из овощей с бараниной, пирожки с повидлом и компот, – доверительно поведала милая Люся телезрителям в своем финальном стендапе. – Министру понравилось все: и готовность кубанских аграриев к посевной, и состояние сельскохозяйственной техники, и особенно обед! Он с аппетитом съел весь борщ и попросил добавку компота!»

Люсю мало было уволить.

Люсю надо было убить!

И не ее одну.

Мой заместитель, шеф-редактор новостей Андрюша Курский, очевидно, сошел с ума, раз отправил снимать брифинг в Главном управлении внутренних дел сладкую парочку «Козлевич и Баранов»! Эти двое делают восхитительные репортажи с вернисажей и тусовок, но в брутальных мужских сообществах смотрятся примерно так же, как пара нежных эльфов в компании злых гоблинов.

Напрягая слезящиеся глаза, я пригляделась к картинке на экране и едва не расплакалась по-настоящему.

Стройными рядами в актовом зале ГУВД расположились одинаковые, как клоны Шрека, суровые мужчины в форме. А на их фоне встал, кокетливо улыбаясь и завлекательно поигрывая микрофоном, кудрявый юноша в джинсах со стразами и розовом пиджачке – очаровательный Митяй Козлевич! Рассказывал наш милашка что-то важное, но получалось у него как-то несерьезно, в издевательском стиле «покалякам о делах наших скорбных».

А тема-то была хороша! Отличная тема, такую и центральному каналу можно было бы продать, они бы тоже заинтересовались. Оказывается, пока я гуляла по Лондону, в нашем городе произошло «ограбление года»: с территории рынка «Буренушка» злоумышленники похитили тридцать миллионов рублей, приготовленных для передачи инкассаторам. Закрыв глаза, чтобы не раздражать их дополнительно созерцанием инородного тела Козлевича, я слушала его занимательный и местами остроумный рассказ.

– Лучшие сыщики региона вошли в специально созданную оперативно-следственную группу, но до сих пор не вышли на след преступников! – язвил Митяй. – Прежде всего на предмет причастность к ограблению проверяются бывшие сотрудники рынка. Очевидно, что грабители были хорошо проинформированы о том, где и когда будет находиться огромная сумма. Они отлично знали, где расположена централизованная касса, куда стекаются деньги со всех точек. По словам очевидцев, двое грабителей в масках спокойно проникли внутрь административного корпуса, который обычно охраняется вооруженными сотрудниками. При этом не было слышно ни выстрелов, ни криков – не исключено, что кто-то просто открыл налетчикам дверь! Так же спокойно, без шума, преступники вышли из здания, сели в автомобиль «Лада-Приора» темного цвета и выехали с территории рынка.

Я прикинула: если ехать по Новороссийской, то уже через пятнадцать минут можно пересечь границу города и попасть на развилку, с которой два пути по прекрасно ухоженной федеральной трассе – либо в соседнюю область, либо к морским курортам. М-да, похоже, утекли тридцать «лимонов» «Буренушки», как молочные реки, в неведомые дали…

– По иронии судьбы, оптовый рынок «Буренушка» известен тем, что в числе его руководителей значатся бывшие сотрудники силовых структур, имеющие немалый опыт в обеспечении охраны важных объектов! – добавил ехидный Митяй напоследок. – Дмитрий Козлевич и Антон Баранов специально для «Новостей дня»!

Я подумала, что кое-чьи дни на нашем телевидении уже сочтены. По-хорошему, мне надо было позвонить на студию и устроить небольшой воспитательный нагоняй замещающему меня шеф-редактору, но сил для этого похвального деяния я в себе не нашла.

– Завтра! – подумала я вслух и выключила телевизор.

Разбудила меня Ирка.

Сначала она просто барабанила в дверь – не очень громко, но бойко и неутомимо, как дрессированный заяц. Под эти ритмичные звуки я еще могла бы подремать, но наличие у моей подруги некоторой доли деликатности и отсутствие электрического звонка недолго ограничивали музыкальный талант исполнительницы. Вскоре к ритмичному стуку добавились глухие притопы, перемежающиеся гулкими ударами: моя энергичная подруга начала всё сильнее пинать бронированную дверь. Полифония стала богаче, дополнилась Иркиным сопрано, и, наконец, мощным крещендо с зубодробительной вибрацией прозвучал угрожающий металлический лязг: это моя изобретательная подружка сильно толкнула плохо закрепленную на стене металлическую лестницу, ведущую на чердак.

Некоторое время я слушала этот концерт, тихо радуясь, что на нашей лестничной площадке всего лишь две квартиры, и в соседней живет одинокая старушка с конкретным бзиком. Она прерывает свое затворничество только для того, чтобы поругаться с жильцами, которые надолго оставляют открытыми двери подъезда и собственных квартир, иные проблемы мироздания ее не волнуют. Бабуля дико боится мух и абсолютно уверена, что они могут проникнуть в ее жилище из других квартир, используя как транспортные коридоры вентиляцию и даже канализацию. Как будто в природе бывают мухи-амфибии.

Однако было ясно, что Ирка (гораздо более настойчивая и крупная, чем среднестатистическая муха) не угомонится, пока не проникнет в мою квартиру.

Я неохотно вылезла из постели и побрела в прихожую.

– Фу-у-у! – шумно выдохнула подруга. – Я уж было подумала, что ты померла!

– Нет еще, – с некоторым сожалением ответила я, закрывая за собой дверь ванной комнаты.

Зеркало над умывальником послушно отразило нечеловеческий лик монгольской панды, не сильно изменившийся со вчерашнего дня. Разве что цветовая гамма синяков стала заметно богаче, дополнившись приятными глазу любителей живой природы нежно-зелеными и светло-желтыми тонами.

«Но ведь сегодня ты различаешь оттенки цвета – значит, твое зрение улучшилось!» – подбодрил меня внутренний голос.

– Буду оптимисткой, – кисло согласилась я.

– Будь, – одобрила Ирка, поправив на своем лице непроглядно темные очки вроде моих собственных.

– А ты-то чего в окулярах? – я слегка напряглась. – В насмешку или из солидарности?

– По необходимости! – подружка приспустила очки и продемонстрировала подбитый глаз. – Не поверишь – это я сама себя обручем приложила!

– Не поверю, – охотно согласилась я.

Ирка регулярно крутит тяжелый металлический обруч, формируя талию, которая благодаря этому вполне заметна. Но это как же надо было извернуться, чтобы подставить под крутящийся обруч лицо?!

– Зря ты мне не веришь. – Ирка снова подняла очки, спрятав за ними свой фингал. – Обруч стоял у стены, я нагнулась, потянулась за гантелями, толкнула обруч снизу, а он ударил меня сверху… Вот так-то, а еще говорят, будто спорт полезен для здоровья и красоты! Все, хорош болтать, садись кушать!

Она уже накрыла стол к завтраку на одну персону, в роли которой был бы идеален обжора Робин Бобин Барабек, съевший сорок человек, и корову, и быка, да еще и мясника… Или великан Гаргантюа… Или сама Ирка до недавнего времени, пока она надумала бороться с избыточным весом и начала безжалостно истязать себя физкультурой и диетами.

– Это все мне?! – ужаснулась я.

– Ешь! – грозно хмурясь, потребовала подруга. – Выздоравливающие нуждаются в полноценном питании!

Спорить с ней я не могла – мы с Иришкой находимся в разных весовых категориях. Поэтому я послушно съела кашу, поковыряла омлет, надкусила сосиску и затосковала, вспомнив как в детстве меня вот так же безжалостно закармливала родная мамочка. Тогда я украдкой перекладывала овсянку в кошачью миску, бульон выливала в раковину, а котлеты выбрасывала в форточку, на кого бог пошлет – не зря под нашим окошком днем и ночью тусили собачки и котики… На мое счастье, мамуле никогда не хватало терпения наблюдать за тем, как я уныло ковыряюсь в тарелках.

– Ирусик, ты не поможешь мне? Надо бы уже включить все телефоны, – попросила я.

Это была простая, но действенная уловка. Ирка вышла из кухни, и я с проворством, которое дается только незабываемым опытом, перенаправила остатки своего завтрака в помойное ведро.

– Включила! – крикнула подруга.

И это тут же подтвердил телефонный звонок.

Ирка принесла мне трубку, я посмотрела на входящий номер и не сдержала вздоха. Звонили с работы. Так я и знала, что поболеть не дадут!

– Лена! – В трубке истерично вибрировал звучный голос ведущей программы «Третий глаз» Настасьи Кругловой. – Заклинаю тебя, не делай этого! Не надо, ради всех святых!!!

– Ради них – не буду, – согласилась я.

Настасью переспорить – все равно что вампира завалить: подвиг, в принципе, возможный, но требующий большой и дорогостоящей подготовки. Ну, там, загодя натесать вязанку-другую осиновых колышков, переплавить на пули фамильное серебро… Круглова уже лет двадцать специализируется на теме экстрасенсорики и за это время сама стала почти мифологическим существом.

– Обещаешь? – Настасья немного прибрала децибелы.

– Клянусь третьим глазом Шивы, шестью руками Будды и всеми прорехами своей собственной ауры!

Ирка сделала большие-пребольшие глаза и уметнулась обратно в гостиную.

– Слава Космосу! – вздохнула Круглова.

Я терпеливо ждала.

– Понимаешь, мне сон приснился! – уже почти спокойно объяснила коллега. – Как будто у меня в прихожей, сильно мешая циркуляции позитивной энергии Ци, стоит большая деревянная скамья в виде фигуры кота, а на нее наброшено покрывало из маленьких кусочков меха.

Голос Настасьи зазвучал со стереоэффектом. Я поняла, что любопытная Ирка включила громкую связь, и переместилась в комнату, поближе к аппарату.

– Я, разумеется, посмотрела сонник…

– Разумеется, – поддакнула я.

Кто бы сомневался! С просмотра сонников и гороскопов Настасья начинает каждый свой рабочий день. Ее инфернальные вести – это у нас в редакции как утренняя политинформация!

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что она редкая дура! – шепотом сказала мне Ирка, которую вообще-то никто ни о чем не спрашивал.

– Полагаю, случай с котовидной лавочкой описан в анналах мистической истории? – предположила я.

– Естественно! – Подтвердила Настасья. – И у кого? У самого Нострадамуса!

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотала я.

– То есть у него почти так, как у меня.

Настя кашлянула и перешла к громкой читке с листа.

– «Видеть кота в мантии из мышиных шкурок – символ того, что события 2008 года повлекут расплату, которая свершится в 2011 году». А «видеть чучела котов – предвестие официальной расправы над теми, кто верит в высшие или потусторонние силы».

– И что это означает, по-твоему? – мне и вправду стало интересно.

– Как – что означает?! Все совершенно ясно! В две тысячи восьмом году я сделала программу с гадалкой Лютецией, и она до сих пор не заплатила за тот эфирный выход. А ты перед уходом в отпуск велела нашей бухгалтерии поднять списки всех должников и принять соответствующие меры. Лютеция чья клиентка? Моя! Расправа грядет над кем? Над теми, кто верит в потусторонние силы!

Настасья вздохнула и закончила:

– Не увольняй меня, пожалуйста!

– Хм…

Я немного подумала, позволив себе хоть несколько секунд порадоваться тайной мечте. Уволить ненормальную Настасью, взять на освободившуюся ставку толкового журналиста… Хотя где же его взять – толкового?

Я вспомнила, что собиралась намылить холки целой группе бестолковых товарищей: своему заму Андрею, милой девочке Люсе и гламурным подонкам Козлевичу и Баранову. И, торопясь отделаться от Насти, сказала:

– Я предлагаю другую, более жизнерадостную трактовку этого предсказания Нострадамуса. Давай думать, что обещанная в текущем году расплата за события трехлетней давности – это всего лишь запоздалая оплата гадалкой Лютецией своей финансовой задолженности, ок?

– А как насчет расправы? – задумалась Настя.

– Сейчас организуем, но пока не тебе, – пообещала я. – Ты передай-ка трубочку Андрюше Курскому, пожалуйста.

Я потратила на вдохновенный начальственный нагоняй две-три минуты, и не напрасно: это заметно взбодрило не только подчиненных, но и меня саму.

– Работа тебе на пользу! – одобрила Ирка, заметив, как я оживилась и разрумянилась.

– В гомеопатических дозах! – поправила я и зевнула.

– Все, все, спи, отдыхай!

Подружка заботливо взбила диванные подушки, на цыпочках отступила в коридор и уже оттуда собщила:

– Кстати, о телефонных беседах: я вчера звонила твоим в Киев, у них все нормально.

– Надеюсь, ты их не сильно напугала?

– Вроде нет. Правда, я сказала, что ты сейчас почти ничего не видишь, но это их не очень шокировало. Масяня, наоборот, даже обрадовался.

– Как это? – я слегка обиделась.

– Он закричал: «Ура, теперь мы наконец-то купим собачку, она будет нашу слепую мамочку водить!» – и побежал разбивать копилку. – Ирка хихикнула и плотно прикрыла дверь.

– Очень мило, – пробормотала я, заворачиваясь в плед.

Тему покупки собачки мой восьмилетний ребенок поднимает с завидным постоянством, однако я старательно ухожу от положительного ответа, потому как понимаю: мужским клятвам верить нельзя. Исправно выгуливать песика по утрам и вечерам сын и муж будут дня два-три, не больше, а затем четвероногий любимец взгромоздится на мою шею вдобавок к уже восседающим там двуногим!

– Нет, собачку мы Коле покупать не станем, – прошептала я.

«Тем более что киевские родственники, похоже, уже купили ему подарок – еще одну копилку», – заметил внутренний голос.

У моего ребенка сложный характер. Функционально он очень напоминает мобильную, компактную и высокоэффективную фабрику по производству мусора – в хорошем расположении духа и противопехотную мину – в плохом. При этом больше всего на свете мой мальчик любит сочинять правила, составлять инструкции, проводить инвентаризации и систематизировать все то, что в принципе поддается исчислению. Он на все емкости с припасами в кухне приклеил ярлычки: «соль», «сахар», «мука» и так далее. Даже на шестнадцатилитровой бутыли кулера красуется рукотворная наклейка: «вода питьевая», как будто это не самоочевидно!

Вот и с копилками, которых у Масяни целых три, та же самая история: на каждую прилеплена бумажечка с указанием номинала подходящих монет.

Основная и главная копилка имеет весьма впечатляющий вид небольшого, с коробку для обуви, банкомата. Это очень занятная и притом совсем не бестолковая электронная игрушка! К ней прилагается специальная пластиковая карточка, с помощью которой проводятся нужные операции: запрос остатка на счете, снятие суммы, пополнение вклада.

Мы с мужем подарили эту мечту начинающего банкира сынишке на пятилетие, и уже три года умная машинка исправно принимает и выдает денежные вклады в виде монет номиналом пять и десять рублей. Можно и мельче, но тогда емкость внутри банкомата заполняется слишком быстро, а меня не приводит в восторг необходимость слишком часто ходить в настоящий банк с мешком мелочи, чтобы поменять ее на купюры. Для них, кстати, в игрушечном банкомате есть свое отделение, запирающееся на ключик – тот самый, который заботливый сынишка оставил бедной больной мамочке «на черный день».

Масина копилка номер два – это жестяная коробка в виде домика, в крыше которого имеется прорезь. В нее проходят только рубли и «двушки», зато крыша держится на элементарной защелке, так что эту копилку сынишка использует фактически как стационарный кошелек – постоянный источник мелких денег на карманные расходы.

А медные монеты наш ребенок без всякого пиитета ссыпает в литровую банку с завинчивающейся крышкой – это его третья копилка. Признаюсь, я с легким ужасом ожидаю, когда она наполнится до краев. Что мы будем делать с неликвидной кучей медной мелочи, просто не представляю!

«Теоретически ее можно использовать в свадебных ритуалах, для традиционного осыпания деньгами жениха и невесты – на счастье», – сонно посоветовал внутренний голос.

– Только не вместе с банкой, – согласилась я.

И уснула.

– В какой палате стационара лежат пациентки пластического хирурга? – спросил Петруччо в регистратуре на первом этаже.

– В третьей, – ответили ему.

Список пациентов стационарного отделения висел на двери. В прямоугольник с цифрой 3 была вписана всего одна простая и легко запоминающаяся фамилия: Иванова.

Сквозь стеклянную дверь было видно, что за стойкой под табличкой «Пост дежурной медсестры» никого нет. Петруччо снял с шеи мамин подарок – цепочку с крестиком, вошел в отделение, терпеливо дождался возвращения дежурной, вежливо поздоровался и сказал:

– Я племянник Ивановой, которую положили в третью палату. Вы не подскажете, кто там лежал вчера-позавчера? Тетя нашла в кровати чью-то золотую цепочку и попросила меня вернуть ее владелице.

– Странно, белье же перестилали…

– А она под матрас завалилась, – Петруччо хитро улыбнулся. – Тетя потому и нашла, что сама туда же сережки прятала!

Он выразительно покосился на украшающую стойку дежурной табличку: «За ценные вещи и деньги, не сданные в камеру хранения, администрация клиники ответственности не несет!»

Дежурная проследила направление его взгляда, смущенно кашлянула и даже не предложила оставить «найденную» цепочку ей на безответственное хранение.

Бумажку с адресами и телефонами предшественниц пациентки Ивановой Петруччо бережно спрятал в бумажник вместе с маминой цепочкой.

В больничном парке в вечерний час было пусто и тихо. Петруччо сел на лавочку, вынул из кармана мобильник, набрал сначала один номер, потом другой. «Абонент заблокирован или временно недоступен» – дважды сообщил ему равнодушный голос компьютера.

Петруччо еще раз посмотрел на бумажку, мысленно привязывая записанные на ней адреса к карте города. Затем взглянул на часы: не поздно ли для визита? Подумав, решил, что поздно: в такой час мало кто станет доверительно беседовать с незнакомцем.

Умный юноша не намеревался умножать и отягощать маленький невинный обман, с помощью которого он узнал у дежурной медсестры адреса и телефоны пациенток. Первоначальный план его был простым и ничуть не противоречил Уголовному кодексу. Шарить по карманам и тайно проникать в чужие жилища Петруччо не собирался. Всегда ведь можно попытаться договориться по-хорошему! Утро, которое заведомо мудренее вечера, представлялось лучшим временем для проведения переговоров.

Петруччо вновь повесил на шею полезный мамулин подарок, поймал такси и поехал домой.

Бульон для борща и кое-что из необходимых продуктов запасливая Ирка привезла с собой. Хозяйственность любимой подруги она ценила невысоко – по пятибалльной шкале на три с большим минусом.

Вообще-то, не было сомнений, что какая-нибудь замшелая баночка с остатками томата в Ленкином холодильнике непременно найдется, но готовить из такой дряни добрая хозяйка Ирина Максимова считала ниже своего достоинства. Поэтому она принесла роскошные помидоры, любовно выращенные в собственной теплице.

Бульон закипел. Повариха бросила в него картошку, капусту, свеклу, убавила огонь под кастрюлькой и переключила внимание на сковородку, где уже шкворчал в масле мелко нарезанный лук. На разделочной доске дожидались своей очереди горка шинкованной морковки и два сочных лоснящихся помидора.

Ирка взяла один из них, взвесила в руке, понюхала и самодовольно улыбнулась. Великолепный синьор помидор радовал все органы чувств одновременно. В этот момент послышался негромкий стук: кто-то деликатно побарабанил в дверь.

Опасаясь, что эти звуки разбудят спящую подругу, Ирка стыдливо прикрыла подбитый глаз темными очками, прошла в прихожую и открыла дверь, даже не спросив, кто там.

– Здравствуйте, Елена Ивановна! – вежливо сказал молодой человек, похожий на Петрушку из кукольного театра – носатый и рыжий, но симпатичный и веселый.

Ирина Иннокентьевна, которую за сорок лет жизни еще никто ни разу не называл Еленой Ивановной, удивленно открыла глаза и приподняла брови, хотя выразительный миманс, к несчастью, полностью скрыли огромные темные очки.

– Извините за беспокойство, но у меня к вам важное дело, которое не терпит отлагательства, – сказал молодой человек.

Комплекция у него была субтильная, а голос совсем наоборот – густой, сильный альт.

– Гательства, гательства, – затейливо выругалось разбуженное сочным голосом подъездное эхо.

– Закройте дверь! – с отчетливым неудовольствием потребовало скрипучее сопрано из соседней квартиры.

Ирка покосилась на дерматиновую дверь, глазок которой поблескивал непримиримо и грозно, как оптический прицел, и спросила, дополнительно понизив голос:

– Какое дело?

– Дверь! – взвизгнула невидимая старушка соседка.

Ирка крепко взяла юношу за хрупкое (в сравнении с ее собственным) плечико, переставила гостя с лестничной площадки в прихожую и закрыла дверь.

Молодой человек быстро огляделся и чутко пошевелил длинным носом.

В квартире густо пахло вареным мясом, капустой и пригорающим луком.

– За мной! – вполголоса скомандовала Ирка и порысила в кухню, торопясь спасать зажарку для борща.

Пенсионерка Тамара Макаровна Хлопова юркой ящеркой выскользнула на лестничную площадку, и дверь квартиры прикрылась за ней моментально, словно дерматиновые волны обивки были приклеены к крыловидным лопаткам бабушки. Мелко подрагивая склоненной к плечу головой, старушка скосила глаза и чутко прислушалась.

Снизу донесся переливчатый девичий смех. Во дворе бодро зарычала машина.

– Опять шалава Юлька подъездную дверь нараспашку бросила! – плаксиво пожаловалась Тамара Макаровна копощащемуся в углу паучку и набрала в грудь побольше воздуха.

Паучок замер.

– Юлька, убью заразу, закрой дверь! – визгливо проорала старушка.

– Верь, верь, верь! – подтвердило страшную угрозу впечатлительное подъездное эхо.

– Вот дура старая, психопатка! – прозвучало снизу.

Фигуристая девчонка, уже спустившаяся с крыльца во двор к кавалеру, досадливо передернула плечами, повернулась, снова взбежала по ступенькам и с недевичьей силой толкнула подъездную дверь.

Нестандартно большая – по размеру парадного подъезда «сталинского» дома – бронированная плита с размаху ударилась в укрепленный металлический косяк, и стены здания содрогнулись, как от близкого бомбового удара.

В квартире на третьем этаже певуче зазвенела посуда.

– Это что? Землетрясение? – завертел головой рыжий гость.

– Вряд ли, – безразлично пробормотала Ирка, энергично перемешивая содержимое сковородки.

– При землетрясении надо встать в дверном проеме, – авторитетно сообщил молодой человек, безотлагательно занимая соответствующую выгодную позицию на входе в кухню. – Это наиболее безопасное ме…

И тут большое фарфоровое блюдо, сорвавшись с трехметровой высоты, накрыло рыжую голову знатока подобием плоской шляпы.

– …сто-о-о-о, – простонал, договаривая, несчастный юноша и сложным винтообразным па, идеальным для фигурного катания, перешел из вертикального состояния в горизонтальное.

– Серьезно?

Ирка обернулась, ахнула и рискованно притиснула к груди спелый помидор.

Она соединила взглядом тело на полу и пустое место в ряду декоративных тарелок, украшающих стену над дверным проемом, и все поняла:

– Красота – это страшная сила!

– Вот зараза! – с нездоровым удовольствием обругала дерзкую девчонку пенсионерка Хлопова, не спеша возвращаться в свою квартиру.

Опыт подсказывал ей, что какая-нибудь другая зараза из числа безответственных жильцов непременно распахнет злосчастную дверь буквально через секунды.

Тамара Макаровна за восемьдесят лет неплохо изучила человеческую природу. Людям надо несколько раз подряд наступить на грабли, иначе до них не доходит.

Снизу действительно донесся металлический скрежет, наводящий на тоскливые мысли о темницах и склепах, но почти сразу за этим предательским звуком последовал умиротворяющий лязг, означающий благополучную смычку двери с косяком.

Бабушка Хлопова удовлетворенно кивнула и прошмыгнула в свои покои со скоростью, не оставившей никакого шанса насекомым агрессорам.

В соседней квартире Ирина Максимова, окаменевшая наподобие Буриданова осла (только на двух ногах), решала непростую морально-этическую задачу: кого ей спасать первым – свой фирменный борщ или незнакомого молодого человека?

Юноша лежал тихо, а вот содержимое сковородки и кастрюльки, напротив, активно привлекало к себе внимание нездоровым клокотанием и бульканием.

Ирка вышла из оцепенения, дерганым движением робота потянулась выключить конфорки и шагнула к телу на полу, по-прежнему прижимая к взволнованно вздымающейся груди забытый помидор.

Настойчивый стук в дверь вынудил ее продолжить движение дальше, нежели того требовала гуманная миссия сестры милосердия. Осторожно перешагнув через павшего гостя, Ирка прошла в прихожую и распахнула дверь, от полноты чувств забыв умерить свою богатырскую силушку. Распахнувшаяся дверь зацепила металлическую лестницу на стене, и та загудела, как церковный орган. Звук и без того негромкого выстрела это скрыло полностью! Однако бдительная бабушка Хлопова в своей квартире исправно отреагировала на своеобычный раздражитель.

– Дверь! – с радостной готовностью воскликнула она, торопясь вернуться на командно-сторожевой пост на лестничной площадке. – Ну, так я и знала!

Дверь соседней квартиры действительно была открыта всем ветрам, мухам и взглядам!

И ведь было на что посмотреть!

В символической раме дверного проема, являя собой передний план чертовски интригующей картины, замер некто в черном, включая шапку-маску, с пистолетом в руке. Чуть дальше, в прихожей, крупногабаритным ядром композиции лежало чье-то могучее тело («Ногами вперед!» – машинально отметила Тамара Макаровна). За ним, как речушка за горной грядой, извилистой линией протянулось еще одно тело, потоньше.

Шокированная пенсионерка громко ахнула. Некто в черном выпрыгнул из условной рамы эффектной картины и толкнул бедную старушку так, что та упала, заклинив собственным телом дверь своей квартиры.

Темная сторона силы определенно побеждала светлую!

Тамара Макаровна беспомощно лежала на спине, глотая воздух.

Граждане, лежащие по другую сторону лестничной площадки, тоже молчали как убитые.

Некто в черном беспрепятственно удирал, проворно пересчитывая ногами ступени.

И не было бы счастья, да несчастье помогло:

– Ж-ж-ж-ж!

Над запрокинутым лицом бабушки Хлоповой на тщательно охраняемую ею территорию цинично и нагло, на бреющем полете прошла огромная черная муха.

И вот тогда старушка Тамара Макаровна собрала последние силы и затянула:

– По-мо-ги-те!!!

Сон был тяжелый, вязкий – от такого скорее устанешь, чем отдохнешь, но и очнуться от него оказалось нелегко.

Я проснулась от слегка приглушенных криков «Спасите-помогите!» и хмуро подумала, что бабульке соседке в ее возрасте не следовало бы так сильно увлекаться детективами и триллерами. Что это она смотрит – прямой репортаж «Криминального вестника» из темной подворотни?!

Потом до меня дошло, что для телевизионной трансляции звук все же слишком громкий. У бабушки Хлоповой, это известно всем жильцам нашего дома, слабый разум, а не слух! Путаясь в пледе, я встала с дивана, вывалилась в прихожую и не поверила своим многострадальным глазам.

Моя лучшая подруга неподвижно, с закрытыми глазами, лежала на спине, бессильно раскинув руки и сжимая в одной из них испачканную красным поварешку… А на груди у нее широко растеклось кошмарное алое месиво!

– Ирусик!

Горестно вскрикнув, я бросилась к подружке.

– Что стряслось?!

«Снова кто-то неудачно упал на вилку?» – неуверенно предположил мой внутренний голос, смущенный присутствием столового прибора.

Я потрясла головой, прогоняя дурноту и попытку неугомонного воображения хоть как-то объяснить ситуацию.

Так и не решившись прикоснуться к Ирке, я побежала к телефону и вызвала сначала «Скорую», а потом милицию в лице Сереги Лазарчука.

Я бы еще, пожалуй, пожарных вызвала (в доме ощутимо пахло гарью) и заодно МЧС, но услышала за дверью чей-то плач, выглянула на звук и увидела бабулю Хлопову. Она сидела на пороге своей квартиры, держалась за ногу и всхлипывала, как обиженный ребенок. Мы обменялись безумными взглядами и невнятными репликами.

– Вы тут чего? – тупо спросила я.

– Чтобы вот, – плаксиво ответила Тамара Макаровна.

Я помогла ей подняться на здоровую ногу, а она погладила меня неповрежденной рукой по плечу и скупо похвалила:

– Молодец, живая!

И тут же снова встревожилась:

– А эти-то как?

– Эти?

Я оглянулась и почувствовала, как защемило сердце.

Ирка, конечно, дама крупногабаритная, ее массы на троих хватило бы, но говорить о моей подруге во множественном числе могла только чокнутая старушка. Я-то знала, что Иришка – единственная в своем роде! Единственная и неповторимая!

«Да уж, другой такой подруги у тебя никогда не будет», – щедро насыпал соли на свежую душевную рану мой внутренний голос.

Хлюпая носом, я отвела бабушку Хлопову в ее квартиру, усадила в кресло, пообещала, что скоро к ней заглянет доктор, и вернулась к себе – горевать над неподвижным телом подруги и дожидаться прибытия ментов и «Скорой». Дверь своей квартиры я оставила открытой (и на этот раз бабушка Хлопова не сказала ни слова против), а сама устроилась на полу у самого порога, чтобы видеть лестницу.

Службы быстрого реагирования, как обычно, не спешили, зато вызванного в частном порядке товарища майора долго ждать не пришлось. Очевидно, мой звонок помешал ему обедать – перепрыгивая через две ступеньки, Лазарчук на ходу дожевывал пирожок.

– Ну, фто опять? – недовольно прошамкал он.

Я молча подвинулась, открывая вид на прихожую.

– Ой, ма…

Майор с видимым усилием проглотил остаток пирожка и явно невкусное ругательство.

Я горестно всхлипнула.

– И чего же вы не поделили, девочки? – спросил Лазарчук, присаживаясь на корточки.

– Ты что?! Ты думаешь, это я ее?! – задохнулась от возмущения я.

Серега потянулся и осторожно приподнял Иркины темные очки. Увидев под ними свежий фингал, он присвистнул и укоризненно посмотрел на меня.

– Это она сама себя ударила, – быстро сказала я. – Гимнастическим обручем!

– Как ударила, в сложной позе хатха-йоги? Ты бы еще…

Свободной рукой майор коснулся Иркиной шеи и замер, не договорив.

– Что? – я подползла поближе.

– Да она же живая! – не тая удивления, сказал Лазарчук.

– Жеживая, п-правда?! – заикаясь от волнения, повторила я.

И снова взглянула на кровавые ошметки, запятнавшие мой любимый кухонный фартук так, что, наверное, спасует даже разрекламированный «Тайд». Зрелище было жуткое, я не выдержала и отвела глаза. И вовремя – как раз увидела на пороге двух мужчин в салатно-зеленой форме экипажа «неотложки».

– Кто тут живой, кто мертвый? – без особого интереса спросил один из них.

– Кто «Скорую» вызывал? – добавил второй.

– Мы, – ответила я, не вдаваясь в уточнения.

Говорят, Ньютон открыл закон всемирного тяготения, увидев падающее с ветки яблоко. Не знаю, каким был бы результат, если бы увесистые плоды с яблоневого дерева посыпались градом, да не мимо, а непосредственно на гениальную голову ученого?

То есть, я не знаю, каким был бы результат у Ньютона. В моем случае удивительные открытия, последовавшие одно за другим слишком быстро, перегрузили мозг информацией и привели к временной недееспособности органа мышления.

Спустя примерно час после пробуждения я вновь сидела на своем диване, глядя на темный прямоугольник выключенного телеэкрана, как поклонник соцреализма на «Черный квадрат» Малевича – взглядом долгим, как жизнь после смерти, и столь же бессмысленным.

Угадывающееся в темном стекле отражение отвечало мне неотрывным взором, которому придавали ложную загадочность солнцезащитные очки. Их я надела вскоре после прибытий «Скорой», чтобы не сбивать с толку медиков, которые и меня с моими чудо-глазками запросто могли зачислить в пострадавшие.

Удивительное открытие номер один сделали именно медики, обнаружившие, что Ирка не просто жива, а даже цела и практически невредима! Поразительно убедительную имитацию страшной кровавой раны на груди моей подруги образовал всего лишь лопнувший помидор!

Зная непревзойденную крепость подружкиных нервов, я усомнилась в том, что ее могла повергнуть в глубокий обморок скоропостижная кончина томата. Иришка, конечно, трепетно относится к живой природе, но не настолько!

Я оказалась права. Вторую сенсацию преподнесли оперативники: помидор разнесло выстрелом!

Третье открытие – что в бескомпромиссной борьбе за стройность Ирка под одеждами заковала свои телеса в специальный корсет со стальными пластинами – меня лично не очень удивило. Зато Лазарчук и его коллеги были изрядно впечатлены, как они выразились, «фасончиком бронебелья». На эту тему прозвучало немало шуточек, за которые Ирка, будь она в сознании, запросто размазала бы в томатную пасту самих оперов.

Более гуманные медики лишь порадовались тому, что приняли на руки далеко не безнадежную пациентку – не с простреленной грудью, а всего лишь с динамическим ударом.

Я с запозданием сообразила, что тоже выгляжу, как жертва мордобоя, остро нуждающаяся в медицинской помощи. Никаких лечебных процедур (кроме разве что приема полусотни миллилитров коньяка перорально) мне не хотелось, поэтому я надела черные очки и этим спровоцировала открытие номер четыре.

– Ага! – веско произнес Лазарчук, соединив проницательным взглядом мои темные окуляры с Иркиными.

Подружка уже уплывала из моего немирного дома на носилках.

– Похоже, пуля предназначалась вовсе не Максимовой! – возвестил майор.

– Не помидору, – машинально поправила я, с прискорбием оглядывая безобразно замызганный и затоптанный пол.

Он слишком буквально иллюстрировал роман Стендаля «Красное и черное».

– А тебе! – торжествующе закончил Серега.

– Что – мне? – тупо повторила я.

И тут до меня дошло:

– Ты хочешь сказать, что убить хотели меня?!

– А кого же? Невинный томат?

Это прозвучало так, словно майор ничуть не сомневался: меня, в отличие от полезного плода семейства пасленовых, всегда найдется, за что убить.

Я нахмурилась.

Лазарчук пожал плечами, посмотрел на часы и зачастил:

– Слушай, мне сейчас позарез надо бежать, я к тебе попозже заскочу, и мы все обсудим, ладно? Ты дверь запри и никому, кроме меня, не открывай. Я скоро вернусь!

– Ладно.

И я осталась одна, если не считать внутреннего голоса. Он что-то невнятно бубнил, но у меня даже не было сил прислушаться.

Вздохнув, я закрыла дверь на засов, с безнадежной тоской посмотрела на грязный пол, махнула рукой, сделала себе кофе с коньяком и угнездилась на диване с видом курицы-несушки, сознающей неотвратимость и важность предстоящей ей миссии. Мне надо было успокоиться и подумать.

Первое получилось, а второе – не очень. Снести золотое яичко гениальной идеи не удалось. А так хотелось понять, у кого же это вырос на меня такой зуб? Не простой, не золотой, а смертельно ядовитый!

Логику майора я поняла: вероятно, киллер принял женщину, которая открыла ему дверь, за хозяйку дома. Почему? Да потому, что она была в темных очках! То есть мерзавец знал, что у меня нынче большая косметическая проблема с глазами и я постесняюсь показаться кому-то без окуляров. А еще он думал, что дома я одна как перст и, стало быть, двери открывать потащусь самолично…

Правильно, я тоже думала, что целую неделю просижу в квартире в гордом и упоительном одиночестве. Кто же мог предположить, что Ирка, у которой своих дел и забот полон рот, пожелает стать мне родной матерью? Никто. А кто мог пожелать мне, бедной, не здоровья и долгих лет жизни, а совсем наоборот?!

Битый час я честно вспоминала, кому и чем успела насолить в этой жизни, и в результате пришла к выводу, что убивать меня не за что. Нобелевскую премию за доброту и гуманизм мне вряд ли когда-нибудь выдадут, однако я все-таки не из тех мерзких личностей, которые поутру просыпаются с бодрящей мыслью «Что бы такого сделать плохого?», а вечером отходят ко сну, с удовольствием перебирая в уме смертные грехи, совершенные за день.

Обычно я очень даже милая особа, как правило, вызывающая у людей интерес и симпатию. Особенно если эти люди мужского пола…

Я не поленилась сходить в прихожую к большому зеркалу и еще раз убедилась: да, очень даже симпатичная! Фигурка – загляденье, а если еще праведные труды доктора Синельникова увенчаются ожидаемым результатом, то я буду и вовсе девочка-ромашечка!

И тут вдруг до меня дошло: ошибся Лазарчук! Ошибся! Не могли нас с Иркой перепутать, никак не могли! Подруга ведь на полголовы ниже и на сорок пять кило тяжелее! А в ее новые спортивные брюки олимпийской модели запросто поместятся две таких, как я, – по одной в каждую штанину!

«Точно!» – охотно согласился со мной внутренний голос.

Ему тоже очень сильно не нравилась гипотеза Лазарчука.

«Не мог же киллер не выяснить заранее, как выглядит его будущая жертва?»

Я немного подумала – мог или не мог? Убийцы – они ведь тоже разные бывают. Одно дело – педантичный и скрупулезный серийный маньяк, который загодя выбирает место преступления, ползая по разложенной на полу топографической карте местности с линейкой и циркулем, а для уточнения характеристики жертвы еженощно вдумчиво копается в ее мусорных пакетах. Другое дело – пьяный дядька с топором, способный снести башку ближнему своему спонтанно, из-за чепуховой обиды, которая бесследно развеется вместе с алкогольным угаром.

– Положим, это крайности, – сказала я внимательно слушающему меня отражению в зеркале. – Но мой-то киллер…

«Типун тебе на язык!» – быстро сказал внутренний голос.

Я живенько перекрестилась и учла поправку:

– Но Иркин-то киллер…

«Тоже типун!» – строго сказал внутренний голос.

– Но помидорный киллер! – нашла я подходящее определение. – Он ведь явно собирался на мокрое дело! Оделся в черное, маску натянул, пистолет, опять же, с глушителем припас!

«Да, на спонтанный поступок не тянет», – согласился внутренний голос, явно одобряя мою логику.

– И что, такой продуманный тип не знал, кого он станет убивать?! Не верю! – заявила я. – Надо сказать Лазарчуку, пусть приставит охрану к нашей общей подруге. Не ровен час, этот вольный стрелок по томатам повторит попытку покушения на Иришку!

Судьба подруги меня беспокоила. Я сделала попытку дозвониться Иркиному супругу в Голландию, где он уже вторую неделю проходил стажировку в партнерской компании, но услышала не самого Моржика, а женский голос, скучно вещающий на неведомом языке.

«Телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны сети», – не затруднился с переводом мой внутренний голос.

Будь Моржик на связи, я бы постаралась непринужденно выведать у него, в каком состоянии находится нынче их с Иркой семейный бизнес. Не получали ли совладельцы агрофирмы «Наше Семя» каких-либо грозных ультиматумов, типа: «Или вы прекращаете распродажу рассады томатов сорта «Серце Данко» по демпинговым ценам, или мы вас всех, включая ваши томаты, безжалостно расстреляем!»? Полностью исключать такую вероятность было нельзя. В нашей стране даже самый мирный бизнес может быть чреват серьезными проблемами для жизни и здоровья.

Не сумев поговорить с Иркиным супругом, я позвонила ей самой и с радостью убедилась в том, что спецы неотложки меня не обманули: подруга уже пришла в себя и даже нашла в себе силы выразить протест против предписанной ей ночевки в больничной палате. Возмущалась она, впрочем, очень тихим и слабым голосом, и я не стала затягивать беседу, чтобы не утомлять больную дополнительно.

Потом я залезла в Интернет, зашла на аппетитный сайт новомодной кондитерской «Фудзиямка» и заказала набор хваленых японских профитролей с доставкой на дом. Мало что так основательно перебивает горький вкус крупных неприятностей, как небольшое сладкое пирожное, а лучше – два, три или шесть!

Попытка убийства, даже не увенчавшаяся успехом, все равно – дело серьезное. Свидетельница, гражданка Хлопова Тамара Макаровна, дала показания и описала внешность Помидорного Киллера в черных красках. Так и сказала, не скрывая ненависти и отвращения:

– Черный он был, как муха! И тоже шустрый, вжжжик – и нет его!

– Найдем, – пообещали опера, и ориентировка на черного и шустрого, как муха, злоумышленника без промедления ушла куда надо.

Жильцы дома, в котором случилось ЧП, в число официально проинформированных лиц не вошли, но сарафанное радио исправно сделало свое дело. Уже через полчаса после того, как от подъезда отчалили «Скорая» и машина опергруппы, базовые приметы преступника стали достоянием всей домовой общественности.

– На нем были черные туфли, черные брюки, черная куртка и черная маска! – захлебываясь эмоциями, трещала тетка, развешивающая на веревках во дворе богатую коллекцию не запятнанных ни грязью, ни подозрениями белоснежных подштанников.

– Черный во-о-орон! Что ж ты вье-о-ошься, – проникновенно напел незнакомый молодой мужик, отдыхающий в углу двора на траве с двухлитровой бутылкой пива.

– Ты, ворон, смотри, не вздумай по малой нужде за гаражи завиться! – поглядев на объемистую бутыль, строго сказала тетка с постирушкой. – А то вьются тут всякие, а потом у нас белье воняет!

– Не волнуйтесь, гражданочка, я же не злодей какой-нибудь, – миролюбиво улыбнулся ей любитель пива.

– Чейная маска, как у Зойо! – продолжали обсуждать настоящего злодея пацанята, фехтующие на палках.

– Зорро был хороший, он со злодеями воевал, а этот сам злодей! – рассудила молодая мамаша с коляской. – Выстрелил в живую женщину!

– К-конечно, ч-че бы ему в м-мертвую стрелять? – пожал плечами нетрезвый дядечка на балконе второго этажа.

– Ты, Василий, помолчал бы! – дружно вскинулись старушки на лавочке. – Сам злодей, каких мало, жену бьешь, тещу матом кроешь!

– А тот, в черном, еще бабушке Хлоповой ногу сломал! – добавила молодая мамаша, продолжая перечисление лжеподвигов фальшивого Зорро.

– Да-а? – дворовая общественность замолчала, переваривая услышанное.

Темный образ преступника немного посветлел. Яростная мухоненавистница бабушка Хлопова и у добрых соседей время от времени вызывала горячее желание сломать ей даже не руку, а шею.

– Ж-жаль, что он ей обе ноги! – с пьяной откровенностью выразил общее мнение нетрезвый тип на балконе. – С-сидела бы д-дома и не в-вякала!

– Вя! – отчетливо сказал любопытный малыш в коляске, поворачивая головку на звук.

Во двор-колодец с веселым тарахтением вкатился ярко-желтый скутер со стопкой картонных коробок на багажнике. Крышку верхней украшали изображение крутого голого холма, цветом и формой подозрительно смахивающего на одинокую женскую грудь, и красивые, но неразборчивые иероглифы. На скутере с невозмутимым видом восседал гражданин в черных кроссовках, черных джинсах, черной рубашке и черной маске с прорезями, как у мультяшных черепашек-ниньзя. Хвостики шелковой маски трепетали на ветру, как ленточки матросской бескозырки.

Остановив мопед, ниндзя сунул руку в карман.

Публика во дворе замерла.

– Здравствуйте, – нисколько не удивившись тому, что он привлек всеобщее внимание, сказал костюмированный посыльный из модной кондитерской «Фудзиямка». – Улица Макарова, дом тридцать два, квартира двадцать три?

Молодая мамаша медленно подняла руку и указала на нужный подъезд вытянутым пальцем.

– Танька, ты че?! – испуганно прошептала тетка с бельем. – Ты зачем показала? Он же небось бабку Хлопову добить вернулся!

– Т-точно-точно, – обрадовался пьяный злодей Василий. – А в коробке у него, не иначе, б-большой черный пистолет!

– Ванька, Санька, живо домой! – прикрикнула на пацанят с ивовыми рапирами одна из бабок.

– Мишенька, и мы пойдем! – подхватилась молодая мамаша.

Через четверть минуты во дворе уже было пусто, только таращился на распахнутую дверь третьего подъезда пьяный и оттого смелый домашний тиран Василий да крутилась у мопеда с ароматными коробками голодная уличная кошка.

– Товарищ майор, это Борис, ну, так и есть, появился этот! Как вы сказали, весь в черном, даже морда в маске, и в тот же самый подъезд пошел! – прячась за гаражом, торопливо наговорил в телефонную трубочку удивительно быстро протрезвевший любитель пива.

– А, ч-черт! – не обрадовался своей прозорливости майор Лазарчук. – Ну, будем брать!

Стук в дверь застал меня у зеркала.

Страдальчески кривясь, я подслеповато вглядывалась в то место, где у других бывают глаза, и запоздало размышляла: что со мной не так? Не внешне (тут нынче не так было абсолютно все, поэтому детализация не имела смысла), а внутренне? То ли у меня любопытства и смелости чересчур много, то ли здравого смысла слишком мало? Ну, кой черт дернул меня перекраивать физиономию?!

Входная дверь затряслась в такт моим мужественно сдерживаемым рыданиям.

Я вышла в прихожую, посмотрела в глазок сначала одним ущербным глазом, потом вторым и кое-как свела воедино два дефектных изображения. Если верить получившейся картинке – дверную ручку тоже дернул какой-то черт!

– Чего надо?! – неласково поинтересовалась я, на всякий случай сдвигаясь в сторону и прижимаясь спиной к стене (чем все тот же черт не шутит, вдруг опять начнется пальба!).

– Я доставил ваш заказ! – ответил мне ломкий голос.

Я наскоро припомнила, кому и что я заказывала.

Новую книжку на Озоне, набор косметики по каталогу, декоративную тарелку приятельнице, отдыхающей в Тунисе… Из более масштабных заказов – у Деда Мороза под Новый год вымогала новую машину, а Господа Бога теперь ежедневно прошу вернуть мне красоту и здоровье.

Но, судя по юношескому голосу, за дверь не Дедушка Мороз. И не божий ангел, судя по черному костюму.

– Получите ваш заказ из кондитерской «Фудзиямка»! – донеслась из-за двери своевременная подсказка.

– Черт, совсем я память потеряла! – адресно пожаловалась я. – Вы оставьте, пожалуйста, коробочку под дверью, да и ступайте себе с богом.

«Или с дьяволом», – с подозрением добавил мой внутренний голос.

Гость в черном все-таки внушал мне сильные сомнения. Что с того, что у него в руках коробка с логотипом кондитерской? Мало ли где он ее взял и что в нее положил? Может, пистолет! Я, конечно, знатная сладкоежка, но жизнь за пирожное не отдам. Да и Лазарчук велел мне никому, кроме него, двери не открывать.

Юный черт переминался под дверью. Должно быть, его смутило предложение поставить коробку с пирожными прямо на пол. Еще бы, на лестничной площадке, должно быть, тоже изрядно натоптали!

Я сокрушенно вздохнула, но решение свое не изменила:

– Да-да, ставьте на пол, и адью! Я на сайте кондитерской кредиткой расплатилась.

Посыльный еще немного помялся и неохотно ушел.

– Наверное, он рассчитывал на чаевые, – подумала я вслух.

Через несколько секунд недовольно лязгнула подъездная дверь. Я еще немного подождала и потянулась к засову – надолго оставлять коробку с пирожными на сильно септической лестничной площадке было бы неразумно.

Посыльный оставил коробку не на голом бетонном полу, а на придверном коврике. Под коробкой обнаружилась маленькая клетчатая бумажка, застрявшая между резиновыми шипами.

Я подняла ее, перевернула и узнала один из тех самодельных ярлычков, которые Масяня без устали лепит на коробки с обувью, банки с кухонными припасами и прочие вместилища. На кривоугольнике, не слишком аккуратно выкроенном из осьмушки тетрадного листа мамиными маникюрными ножницами, Мася написал: «Монеты 5 руб».

Понятно, это наклейка с копилки-банкомата. Непонятно только, как она оказалась на лестнице!

Я захлопнула дверь и побежала в детскую. У меня возникло скверное предчувствие…

Игрушечного банкомата на месте не было!

Я присмотрелась: на запыленной полке (ох, некому в доме уборку сделать!) отчетливо выделялся темный квадрат. Да, именно тут стояла сынишкина сокровищница!

Мысли в голове помчались с ускорением, как вагончики аттракциона «Русские горки». Сколько монет было в копилке? Примерно на две тысячи рублей. Ладно, положим, я расстараюсь и разменяю на пятаки бумажные купюры. Но где я найду второй такой же банкомат?! О Боже (и о Дьявол), какой скандал закатит мне ребенок!

Может, кто-то переставил банкомат на другое место? Ирка, например?

Напрягая слабые глаза, я низко, буквально в бреющем полете, проехалась лицом над полками стеллажа и вскоре обнаружила на запыленной поверхности еще одну геометрическую фигуру – прямоугольный след от пропавшей копилки-домика.

Сомнений не осталось: произошло невиданное преступление! У нас цинично и бессовестно умыкнули сразу две детские копилки!

– Серега, караул! – едва дозвонившись Лазарчуку, отчаянно завопила я в телефонную трубку. – Нас ограбили!

– Да что ты? – Майор как будто обрадовался. – Ну, тогда хоть понятно, зачем к вам приходил томатный стрелец!

– Помидорный киллер, – машинально поправила я.

Мое определение нравилось мне больше.

– И что же он у вас унес?

Судя по голосу, майор действительно заинтересовался.

– Я что-то пропустил, ты разобрала вековые завалы на антресолях и обнаружила среди допотопного хлама увесистый золотой канделябр? Или удачно прикупила на блошином рынке фарфоровую вазу династии Минь?

– Почти угадал! – некстати оживилась я. – Знаешь, я нашла на Блошке в Лондоне чудесное блюдо лиможского фарфора, в хорошем состоянии и – представь! – всего за два фунта!

– Это его украли?

– Нет, его не украли! – Я снова опечалилась. – Оно разбилось… А украли Масины копилки.

– Что, что?

– Ты плохо слышишь? Я говорю – у нас копилки украли! – проорала я. – Металлический домик с рублями и «двушками» и игрушечный банкомат с пятаками!

– Очень оригинально, – помолчав, озадаченно сказал майор. – Гм… Ну, ты не переживай. Взяли ребята твоего помидорного ниндзя, уже допрашивать его начали. Про копилки тоже спросят. Все, отбой воздушной тревоги!

Трубка загудела.

На бога надейся, а сам не плошай!

Настя Круглова воспринимала эту фольклорную мудрость по-своему, как наказ всемерно содействовать могучим и загадочным потусторонним силам любого происхождения – хоть высшим, хоть низшим.

Сонник определенно пообещал ей большие проблемы на работе, и пускать дело спасения себя на самотек Настасья не собиралась. Что бы там ни обещала начальница, за теплое местечко под софитами надо было бороться!

Великолепное заклинание на победу в борьбе нашлось в магии вуду. Ничего сложного, главное – оказаться в нужном месте в нужное время и правильно экипироваться.

Во-первых, одеться в черное.

Затем распустить волосы, разделив их на два крыла пробором от середины лба.

Потом взять немного черной краски и нарисовать ею круг под ямкой у основания шеи, прямые кресты на коленях и над пятками, стрелы на запястьях и широкую, длинную горизонтальную полосу на лбу над бровями.

Инструкция для начинающих вудистов рекомендовала использовать для магического боди-арта печную сажу, но где же ее взять горожанке, проживающей в квартире с электрической плитой и паровым отоплением? Подумав, Настя решила, что черная краска для обуви будет ничуть не хуже допотопной сажи. Она и более стойкая, и наносить ее легко, спасибо немецкому производителю за удобный флакон с поролоновым аппликатором. Конечно, разрисовывать себя надо будет уже на месте, с крестами на коленках в трамвай лучше не садиться!

Флакон с краской, круглое зеркало, квадрат черной ткани, три свечи черного воска и зажигалку Настя сложила в спортивную сумку «Адидас». Она была темно-синего цвета и вполне органично сочеталась с черными велосипедными шортами, черной футболкой и черными же кедами.

К дому своей начальницы Настасья подошла на закате. Очевидно, Елена была у себя – в окнах ее квартиры горел свет. Настя дважды обошла вокруг дома, выбирая подходящее для проведения магического обряда укромное местечко, и остановила свой выбор на хорошо утоптанном пятачке в углу двора.

Узкую площадку на одно посадочное место типа «пенек» с боков ограничивали металлические стены гаражей, а сзади – забор. При этом с пенька открывался прекрасный вид на подъезд, одно из окон интересующей Настю квартиры и просторно развернутое над крышей кумачовое полотнище роскошного заката.

Подождав, пока удобное место освободит одинокий романтик с пивной бутылкой, Настасья легкой тенью скользнула в тупичок и разложила на пеньке магические предметы. Солнце садилось, но было еще достаточно светло. Глядя в зеркало, Настя аккуратно закрасила лоб над бровями длинной, от виска до виска, гуталиновой полосой.

Любитель пивных церемоний оказался человеком культурным. Он не сразу вышел на улицу, а сначала сделал крюк по двору, чтобы дисциплинированно опустить в мусорный контейнер пустую бутыль. Уже в подворотне культурный выпивоха боковым зрением поймал розовый солнечный зайчик, обернулся и при виде замаскированной фигуры в черном недо-верчиво заморгал. А затем рука его сама собой поползла в карман за мобильником.

Я все-таки взяла себя в руки. Точнее говоря, я взяла в руки тряпку и вымыла ею пол в прихожей. Не могу сказать, что сделала это безупречно, но мокрый линолеум заблестел, как лакированный паркет, и это отчасти успокоило мою совесть. По крайней мере, она перестала занудно бубнить: «Развела тут антисанитарию, грязнуля!»

Требования совести продолжить борьбу за чистоту вытиранием пыли я проигнорировала: завтра, завтра, не сегодня! Мне казалось, что на сегодня свой лимит героических деяний я уже исчерпала.

Как бы не так!

Едва я поставила в угол швабру, как в дверь постучали, и я уже почти привычно заняла исходную позицию для развития сюжета вопросом «Кого это черт принес?» – то есть прижалась спиной к стене в прихожей, как киношный омоновец перед штурмом.

– Открывай, Сова, Медведь пришел! – донеслось из-за двери.

– Ирка! – узнав и пароль, и голос, я быстро открыла дверь.

Шагнув через порог, подруга споткнулась о скомканную половую тряпку, неодобрительно пробормотала: «Развела тут антисанитарию, грязнуля!» – и протопала в кухню, к диванчику.

По мокрому линолеуму протянулась двойная цепочка следов. Я сокрушенно посмотрела на них и машинально отметила, что шаги у подруги необычно мелкие, и идет она не прямо, а пошатываясь.

– Ириш! По-моему, ты не там лежишь! – в модном рэповом стиле сказала я.

Ирка, распластавшаяся на диване, открыла один глаз и ответила в том же духе:

– А ты, мать, предлагаешь мне перебраться в кровать?

– Нет, сестрица! Я предлагаю тебе вернуться в больницу!

– Воистину, настоящее гостеприимство – это редкое достоинство, – подруга перешла на более высокий стиль. Она вздохнула, поморщилась и потерла грудь. – Не волнуйся, я в порядке. Меня даже из больницы почти без скандала отпустили.

– Как ты можешь быть в порядке? – не поверила я. – В тебя же недавно стреляли!

– Из травматического пистолета типа «Оса», – кивнула Ирка. – Что, разве опера тебе не сказали? Они же нашли резиновую пулю… Слушай, а у тебя нет чего-нибудь вкусненького, чтобы снять стресс? Представь, меня хотели кормить жидкой манной кашей!

– Ужас какой! – я открыла холодильник и достала разрисованную иероглифами коробку из «Фудзиямки». – А у меня как раз есть свежие японские пирожные.

– Как интересно!

Ирка хищно облизнулась.

– И мне тоже интересно, – вынимая из шкафчика чайные чашки, согласилась я. – Никогда не слышала, что бываю пули из резины. Надувные они, что ли?

– Сама ты надувная! – обиделась Ирка.

Я покосилась на свое отражение в темном оконном стекле и тихо вздохнула: физиономия у меня и впрямь была припухшая.

– Никакие они не надувные, эти пули. Они цельнолитые, из такой твердой резины, как в автомобильных покрышках, – объяснила подружка, подхватывая пирожное. – Но ты не думай, что это совсем уж несерьезно! Если выстрелить в грудь или в живот почти в упор, то даже резиновая пуля может причинить серьезное ранение, например, разрыв доли легкого!

Я опустила руку с пирожным и обеспокоенно оглядела грудь и живот раненой подруги.

Она помотала головой:

– В меня примерно с метра стреляли. Хирург сказал, с такого расстояния ранения, как правило, не проникающие и без повреждения внутренних органов. А на мне же еще корсет был.

– В таком случае, почему же тогда ты лежала, как мертвая? – припомнила я.

– А потому, что у тебя прихожая слишком тесная! – ответила Ирка обиженным тоном Винни Пуха, обвиняющего Кролика в том, что у кого-то слишком узкие двери. – Знаешь, как эта пуля меня ударила? Как здоровенный мужик кулаком! Меня отбросило на стену, я стукнулась головой и потеряла сознание!

– Ага, – я задумчиво пожевала пропитанное кремом тесто и проглотила липкую массу, не чувствуя вкуса. – Так это что получается? Получается, помидорный киллер не планировал убийство. То есть, он и не киллер вовсе, а так… Как сказал Лазарчук – всего лишь томатный стрелец. Кстати, Серега сказал, что его уже задержали.

– Отличная новость! – Ирка решительно взяла второе пирожное. – Значит, город может спать спокойно!

– Не знаю, как город в целом, а мы с тобой вполне можем, – подтвердила я, зевнув в ладошку. – Лазарчук сказал, режим воздушной тревоги отменяется.

– Можем и будем, – согласилась Ирка. – Вот только плюшки японские дожуем и сразу же пойдем баиньки. Я у тебя переночую, ладно? А то Моржика дома нет, а одной мне после всего пережитого сегодня будет неуютно.

– Серый, не ври мне! Где ты? – Голос законной половинки майора Лазарчука вибрировал, как зубоврачебное сверло.

Майор болезненно поморщился и немного отклонил голову, образуя между ней и трубкой, в которой зудел родной голос, буферную зону воздушной прослойки.

– Ларочка, я на работе, – мягко сказал он.

Половинка была не только законная, но и любимая.

– Конкретнее! – потребовала любимая.

– В Чернореченском УВД, – Лазарчук не стал запираться. – Ты же знаешь, у нас тут штаб, и как раз сейчас идет допрос задержанного по тому самому делу.

Последние слова он произнес с нажимом, словно с большой буквы: То Самое Дело.

– По ограблению рынка, откуда налетчики в масках увели тридцать миллионов рублей? – немного прибрав обороты своей бормашины, уточнила Лариса.

В голосе ее прозвучали легкая грустная мечтательность и отчетливое уважение то ли к грабителям, то ли к похищенной ими сумме. Майор предпочел думать, что все-таки к сумме. Негоже верной жене полицейского офицера с почтением относиться к преступникам!

– И долго ты еще будешь там торчать?

Общественно полезную службу мужа Лариса – офицерская супруга с пятилетним стажем – уважала явно недостаточно.

– Лара!

Майорский голос построжал и одновременно сделался глуше: Лазарчук прикрыл трубку ладонью.

– Ты же знаешь, что для меня это реальный шанс отличиться!

– Да-да, разумеется, я не забыла, что ты уже перехаживаешь в майорах, – сердито согласилась верная жена.

– Ну вот, а это расследование находится под личным контролем губернатора! – с намеком напомнил Лазарчук.

– А он тоже там с тобой сидит в десятом часу вечера? – ехидно поинтересовалась Ларочка. – Губернатор-то?

Майор досадливо крякнул.

Всем, кто читает газеты и смотрит новости по телевизору, известно, что раскрытие наиболее громких дел курируют особо важные персоны: президенты, премьер-министры, генеральные прокуроры и губернаторы. Однако всем точно так же известно, что ВИП-персоны участвуют в расследовании только на словах, которые они оформляют главным образом в угрозы в адрес команд и служб, рискующих не справиться с поставленной перед ними задачей. Картину места преступления президенты и губернаторы не изучают, следы не снимают, версии не строят, улики не собирают и задержанных, упаси бог, не допрашивают. Эти по-своему интересные, но утомительные и затяжные занятия достаются другим. В данном случае – срочно собранной «команде лучших специалистов» и лично майору Лазарчуку.

– Сереженька! – Лариса заговорила мягко, почти жалобно. – Твоему сыну скоро полтора года. А ты хоть знаешь, сколько у него сейчас зубов?

– Лара, не дави! Все, отбой, к полуночи буду дома!

Пристыженный и оттого сердитый Лазарчук резко выключил мобильник и бросил его на стол, прямо на валяющийся там отчет судмедэксперта.

Супруга попала в точку! Майор располагал самой полной информацией о количестве и качестве зубов какого-то неопознанного трупа, а вот улыбку собственного ребенка вспоминал с трудом. Так что семье он, безусловно, задолжал.

– Зато друзьям помогаю! – оправдываясь, сказал майор замкнувшемуся в высокомерном молчании мобильнику.

У того, кто реально ведет расследование громкого дела, найдется возможность попутно решить пару-тройку менее глобальных вопросов. Например, приставить охрану к подвергшейся загадочному нападению подруге и объявить в розыск ее обидчика. Главное, мотивировать эти действия служебной необходимостью.

Майор усмехнулся. Мотивировать было легче легкого, потому что в громком деле об ограблении рынка по счастливому совпадению тоже фигурировали замаскированные люди в черном.

– Сергей Михайлович, не зайдете к нам на минуточку?

В приоткрытую дверь заглянул капитан Морозов, всего пять минут назад уединившийся в соседнем кабинете с задержанным.

– Что, заговорил? – Лазарчук поднялся и потер ладони.

– Никак нет, – Морозов помотал головой.

– Прям совсем никак? – удивился майор, переходя из одного кабинета в другой.

Немолодой мужчина в черных джинсах и такой же черной, плотной, не по погоде, джинсовой рубашке сидел на краешке стула, нервно тиская руки. Шелковую маску киногероя с него уже сняли, открыв мягкое безвольное лицо с расплывчатыми чертами.

На героического черепашку-ниньзя мужчина был похож гораздо меньше, чем на пожилую, жалкую, глубоко обиженную жизнью Тортилу.

– Добрый вечер! – приветливо поздоровался майор. – Ну, что? Значит, не мычим не телимся?

– М-м-м-му-у-у! – вытягивая шею, с напряжением промычал в ответ задержанный.

– Не понял? – Лазарчук насупился и покосился на Морозова. – Он что, издевается?

– Товарищ майор, да он немой! – нервно хихикнув, объяснил капитан.

– Как это – немой? Боря слышал, как он спрашивал адрес во дворе!

– Да он вот так спрашивал!

Морозов взял со стола изъятый у задержанного мобильник, придавил кнопочку, и в кабинете зазвучал ломкий юношеский голос:

– Здравствуйте! Улица Макарова, дом тридцать два, квартира двадцать один?

Майор Лазарчук почесал подбородок.

– Я доставил ваш заказ! – после паузы, заполненной фоновыми шумами аудиозаписи, радостно доложил голосок из телефона. – Получите ваш заказ из кондитерской «Фудзиямка»!

– М-мы-ы-ы! – утвердительно замычал, кивая головой, задержанный.

Майор, словно тоже утратив дар речи, вытянул указательный палец пистолетиком и нарисовал в воздухе крутую дугу, соединив ею немого задержанного и его говорящий мобильник. Затем он аналогично крутыми дугами выгнул брови.

– Так точно! – сказал понятливый капитан Морозов и выудил из кучки мелкого хлама на столе красивую красно-белую визитку модной кондитерской. – Я позвонил менеджеру, все так и есть. Мужик работает в этой японской харчевне посыльным, развозит по домам заказы. Сам он немой, поэтому нужные фразы за него наговаривает на диктофон мальчишка с кассы.

– Очень, очень изобретательно, – желчно сказал майор, крайне неприязненно посмотрев на красный кружочек восходящего солнца, нарисованный на визитке японской кондитерской.

Кружочек подозрительно и неприятно походил на точку лазерного прицела.

– Проверьте на всякий случай, есть ли у него алиби на момент утреннего происшествия на Макарова и на время ограбления рынка, – хмуро распорядился майор. – Если алиби есть – пусть катится к своей японской матери!

– Сораироно! Рэссяга ику! – на незабываемый мотив песенки Крокодила Гены задушевно напел по-японски мобильный телефон капитана Морозова.

– Поменяй звоночек, а? – досадливо попросил Лазарчук.

– Я извиняюсь, – капитан прижал трубку к уху, немного послушал и сообщил:

– Сергей Михайлович, это Борис! У того дома на Макарова только что взяли еще одну темную личность! Везут к нам.

– За-ме-ча-тельно, – мрачно пробурчал майор Лазарчук.

Лариса будет в ярости. К полуночи он домой не вернется, это точно! Одновременно с этим четким и ясным пониманием к майору пришло некое смутное предчувствие.

– Скажи-ка Боре, пусть еще немного покрутится вокруг того дома на Макарова, – вполголоса велел он капитану. – Так, на всякий случай, мало ли что…

Пиво пить уже не хотелось и не моглось, да и жалко было деньги тратить на такое неправильное пиво: без воблы, без бани, без задушевного разговора и приятного общества. Не считать же хорошей компанией подозрительных граждан в черном! Они-то Боре глаз не радовали – только мозолили.

Очередную фигуру в черном он едва не прозевал. Уже наступила ночь, когда довольно крупная плотная тень отпочковалась от старого дуба и с легкостью не имеющего корней перекати-поля полетела прямиком в третий подъезд.

Расслабленно позевывающий Борис заметил ее только потому, что угольно-черная фигура отчетливо прорисовалась на фоне крашеной «серебрянкой» подъездной двери. Боря приподнялся и завис над пеньком, как вертолет. В голове винтом закружилась вековечная русская мысль: что делать? Решение вековечного русского вопроса «Кто виноват?» в компетенцию службы наблюдения никогда не входило, это следствие и суд решать будут…

Некто в черном вынырнул из подъезда и бесследно растаял в густой тени подворотни.

– Ушел? – Борис удивился и одновременно почувствовал себя задетым. – Врешь, не уйдешь!

Он перемахнул через заборчик, обежал закрытый двор с наружной стороны и спрятался в кустах у дороги с видом на подворотню.

Черный человек не появлялся – то ли действительно ушел, то ли вернулся во двор.

На всякий случай Боря сделал сигнальный звоночек коллегам и двинулся на поиски Черного человека, вполне убедительно изображая из себя подгулявшего прохожего. В этом вековечном русском образе можно было, не вызывая подозрений, сколько угодно крутиться на одном месте, заглядывать в темные закутки, обшаривать углы и совершать иные нехитрые действия сыскного характера.

Черный человек как будто провалился сквозь землю, где, без сомнения, ему было бы самое место.

Боря удалился от Того Самого Дома примерно на полквартала, когда в соответствующем отдалении позади завыла на редкость противноголосая автомобильная сигнализация. Это было подозрительно! Стремительно протрезвевший «любознательный пьяница» круто развернулся и твердой поступью поспешил в обратном направлении.

«Еще одна темная личность», доставленная в Чернореченский ОВД, оказалась дамой воистину сказочной красоты. В очень страшной сказке с ведьмами, упырями и вурдалаками ее бы приняли как родную.

– Чокнутая какая-то! – после краткой беседы с задержанной конспиративно нашептал майору Лазарчуку капитан Морозов.

– Да я вам не дурочка какая-нибудь, клянусь Озирисом! – вскричала проницательная и чуткая Настя Круглова.

– Не знаем такого, – отмахнулся от мистического свидетельства Лазарчук.

– Вот только не надо тут крышеваться! – поддержал его капитан Морозов.

– О Боги!

Оценив вопиющую неграмотность аудитории, мудрая Настя постаралась уйти и от конкретики, и от мистики.

– Клянусь вам, я не собиралась делать ничего плохого! И с каких это пор мирным гражданам запрещается гулять под луной?

– Да бросьте!

Майор выразительно оглядел задержанную дамочку. Она выглядела так, что с легкостью прошла бы фейс-контроль на приват-вечеринку в преисподней, и была экипирована в самый раз для гулянки на Лысой горе.

– Ладно, мадам, предположим, вы просто гуляли под луной, – коварно усмехаясь, начал майор. – И вот эти все черные узоры…

– Это такой макияж! – поспешила перебить его Настя. – Немного экстравагантный, конечно, но очень, очень модный.

– В определенных кругах, – кивнул майор, не уточнив, что имеет в виду круги ада, какие же еще. – Но зачем были эти ваши свечи?

– А если бы стало совсем темно? – парировала Настя.

– А зеркало?

– О Боги! Да какая же уважающая себя женщина не носит с собой зеркало?!

– И чем больше самоуважение, тем больше зеркало? – съехидничал Лазарчук.

Настино зеркало было размером с блюдо для торта.

– Ну, хорошо! – Уважающая себя женщина вздохнула и покорилась. – Так и быть, я расскажу вам все с самого-самого начала.

Капитан Морозов, уже успевший прослушать «все с самого начала», не сдержал легкого стона.

Майор покосился на него и засомневался:

– Может быть, не надо все с самого-самого?

– Нет, надо! – Настя уперлась. – Вот, слушайте. Недавно мне приснился очень странный сон. Как будто у меня в прихожей, сильно мешая циркуляции позитивной энергии Ци, стоит большая деревянная скамья в виде фигуры кота, а на нее наброшено покрывало из маленьких кусочков меха. По Нострадамусу, такой сон может означать только одно!

– Всего одна версия? – майор выразительной гримасой выразил сомнения в профессионализме упомянутого Настей авторитета. – Не работал ваш Нострадамус в нашем уголовном розыске!

– По Нострадамусу, такой сон обещает мне крупные – вплоть до увольнения – неприятности на работе, – не сбилась Круглова. – Уходить из эфира я не хочу, так что в сложившейся ситуации вполне естественно было применить для воздействия на непосредственное начальство легкую безвредную магию.

– Естественнее некуда! – фыркнул капитан.

– Погоди-ка, Саша!

Лазарчук оживился:

– Это уже как-то похоже на правду… А кто же ваше непосредственное начальство, мадам?

– Главный редактор нашей телекомпании – Елена Логунова.

– Ага! – Майор щелкнул пальцами, как цыганская плясунья.

– Вы ее знаете? – обрадовалась Круглова.

– Увы, мадам, знаю!

Лазарчук показательно вздохнул и сделал такое печальное и многозначительное лицо – куда там Нострадамусу!

Капитан Морозов воззрился на него с интересом, Настя Круглова – с тревогой.

– Я знаю Елену давно. И должен вам сказать, мадам и месье, – доверительно и скорбно поведал присутствующим майор Нострадамус. – Против названной вами особы любая мирная магия бессильна! В споре с ней помог бы разве что пулемет!

– Тра-та-та-та-та-та-та! – Мобильный телефон капитана Морозова удивительно кстати выдал длинную очередь.

Лазарчук замолчал и тяжко посмотрел на владельца аппарата.

– Вы же сказали поменять звоночек, я и поменял! – оправдался капитан, прикладывая трубку к уху. – Морозов, слушаю!.. Да ладно?!

Он отлепился от трубочки и передал шокирующую новость майору, по-детски изумленно и радостно округляя глаза:

– Сергей Михайлович, а это снова Боря! Он там заметил еще одного! Брать его?

– Брать, брать!

Лазарчук устало вздохнул, окончательно прощаясь с надеждой вернуться в родной дом из неродного сумасшедшего раньше, чем на рассвете, когда закончится время повышенной активности разных адских созданий.

– Всех брать! Для ускорения процесса можно даже оптом…

Ирку я уложила в детской, и утомленная подруга засопела, едва коснувшись щекой подушки. Я тоже улеглась и моментально заснула. Не зря говорят, что сон – это лучшее лекарство! Только принимать его нужно правильно, то есть регулярно и непрерывно – с вечера до утра. А это, к сожалению, не всегда получается.

Сигнализация, которую мой муж поэтично называет «Пожар в зоопарке», сработала в глухой полночный час. Она верещала, как заяц, хохотала, как гиена, кричала выпью и ухала филином. Я узнала эти звуки, метнулась с кровати к окну, выглянула во двор и убедилась, что не ошиблась. Нервно моргала сигнальная лампочка над дверью нашего гаража – красная, как ядерная кнопка. Твердо намереваясь любой ценой воспрепятствовать угону четырехколесного друга нашей семьи, я сунула ноги в тапки, прихватила швабру, забытую в углу прихожей с вечера, и поспешила во двор.

Он был пуст, даже кошки разбежались, но их я, впрочем, и не искала, предполагая увидеть кого-то покрупнее и посильнее: металлическая дверь гаража в районе внутреннего замка была слегка помята. Простенькая, но голосистая сигнализация, поставленная для защиты первого рубежа – гаражных ворот, исправно отреагировала на нахальную попытку отжать замок чем-то вроде ломика.

– Лен, всё в порядке? – встревоженно спросил за спиной знакомый голос.

Ирка не усидела, точнее – не улежала на месте, прибежала за мной следом, даже не потрудившись толком одеться.

Поверх плотного (не иначе – тоже специального, похудательного) белья фасона «дева-воительница» на ней был только мой собственный черный плащ, с весны скучавший на вешалке в прихожей в тоскливой компании пары зонтиков. Как следует выполнить свою роль верхней одежды плащик, по причине разительного несовпадения наших с подружкой размеров, никак не мог. На дородной Ирке он просто-напросто не сходился.

– Пока да, в порядке, но это ненадолго, – ответила я, скользнув тревожным взглядом по темным окнам дома. – Если не выключим сирену, восстанут даже мертвые! Ключи у тебя?

Я протянула руку, ожидая получить колючую связку. Впечатляющие звуковые эффекты «пожара в зоопарке» устранялись элементарным нажатием кнопочки в гараже.

– Ой, – сказала Ирка и часто захлопала ресницами. – А я думала, они у тебя!

– Вот балда!

Я ругнулась и порысила обратно в подъезд.

«Балда» – это в равной степени относилось и к подружке, и ко мне самой. Я ведь в спешке даже не подумала, что мне понадобятся ключики, так и оставила всю связку в двери.

А дверь была закрыта!

Не веря своим глазам, я толкнула ее раз, другой – и в негодовании уставилась на Ирку, которая с мучительным пыхтением и подкупающим упорством допотопного паровоза Черепановых вползала на третий этаж.

– Ее… наверное… сквозняком захлопнуло! – в три приема выдохнула подруга.

От громкой ругани меня удержало только понимание того, что перекрыть своим криком животные вопли сигнализации я все равно не смогу.

– Так! – при взгляде на мое расстроенное лицо, Ирка собралась. – У тебя есть что-нибудь остренькое?

– Маринованные перчики, – машинально ответила я и тут же дико рассвирепела. – Ну, ты нашла время думать о жратве!

– Я не о жратве, я о сигнализации, – не обиделась подруга.

Мы снова понеслись вниз. На ходу Ирка обшарила карманы моего плащика и разочарованно вздохнула:

– Нет, совсем ничего подходящего! Эх, чем бы…

На улице она пытливо огляделась и вырвала у меня из рук швабру:

– А ну-ка, дай!

– Зачем?

Я снова обеспокоенно оглядела окна: на втором этаже одно уже просветлело.

Ой, разбудим мы мировую общественность звериным хором, точно, разбудим!

– А вот зачем!

Подняв мою швабру, как хоругвь, подружка с ускорением двинулась к гаражу. Лампочку она раскокала первым же ударом, а собственно звонок сбила с пятой попытки. Сразу же стало божественно тихо, и я вздохнула с облегчением.

– Хлипкая конструкция! – небрежно пнув упавшую на землю помятую коробочку, горделиво сказала совсем не хлипкая Ирка.

Молниеносная победа над сигнализацией привела ее в хорошее настроение.

– Ну, что? Пойдем ломать дверь? – дева-воительница развернула могучие плечи.

– Уж так сразу и ломать! – воспротивилась я. – Хорошая ведь дверь, почти новая… Кстати, она бронированная, очень прочная, а у тебя ведь травма.

– А еще у меня ключи! – вспомнила Ирка. – Твои запасные – тревожный комплект, он у меня дома лежит. Поедем ко мне?

– Вот так, как есть?

Оглядев сверху вниз себя и снизу вверх – подружку, я решила, что выгляжу почти прилично: на мне, помимо тапочек, была старая мужнина футболка, которую я использую как пижаму.

Супруг у меня двухметровый, так что его майка на мне смотрится как платье. Маленькое черное платье, почти классика. Если не обращать внимания на надпись на спине: «Царь. Просто Царь». Ирка в своем плотном, как кожаная кираса, комбидресе и в развевающемся плаще тоже смотрелась весьма величаво – как крупногабаритная Жанна д’Арк. Что особенно интересно, проявив монаршее пренебрежение к условностям в одежде, мы обе не забыли напялить на дефектные физиономии темные очки! О, это женское тщеславие…

Жанна д’Ирк втянула живот и предприняла безуспешную попытку состыковать в районе пупка борта плащика.

– Порвешь, – предупредила я.

– Да, пожалуй, в таком виде я привлеку к себе слишком много внимания, – сдалась подруга. – А какие есть варианты? Может, ты оставляла ключи еще кому-нибудь из старых добрых друзей?

Я удержалась от бестактной реплики «у меня нет других таких старых друзей, как ты», но не от упрека:

– Ну почему же, выходя из квартиры, ты не взяла ключи?

Ирка сморщилась и потерла лоб, изображая напряженную работу мысли:

– А ты знаешь… Мне вот кажется, их просто не было в двери! Я имею в виду ключи. Я не взяла их, потому что не увидела. И подумала, что их взяла ты!

Я тоже напрягла память:

– Да неужели? Слушай… Я что-то не могу припомнить, когда я вообще в последний раз видела свои ключи!

– До завтрака они были на месте, – уверенно сказала подруга. – Утром, когда я приехала, ты долго возилась, открывая замки.

– А потом уже запирала только наружную дверь, одним движением – на задвижку, – вспомнила я и заволновалась. – Ирка! Неужели у меня украли ключи от квартиры, где деньги лежат?

– Какие деньги? – заинтересовалась подружка.

– Теперь только бумажные и медные, – вспомнила я. – Рубли, двушки и пятаки пропали вместе с копилками. Я подозреваю, что их унес томатный стрелец.

– Или рыжий мальчик, – сказала Ирка.

– Какой еще рыжий мальчик?

– Такой…

Ирка одной рукой изобразила буратинистый нос, а другой взвихрила воображаемые кудри.

– Я никакого такого мальчика не видела! Впервые о нем слышу! – удивилась я.

– А был ли мальчик? – пробормотала Ирка.

Она скосила глаза, подумала и решила:

– Нет, точно был, я же не сумасшедшая. Он пришел незадолго до появления томатного стрельца. Приятный такой юноша, вежливый и симпатичный. Сказал, что по важному делу. Получил по голове, упал, и тут позвонили в дверь…

– Ирка, ты что? Снова бьешь по голове симпатичных юношей?! – шокировалась я, вспомнив незабываемое начало романа подружки с Моржиком{Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Принц в неглиже», издательство «Эксмо».}.

– Это не я, что ты! На него тарелка со стены упала! Огромная такая, с тележное колесо!

– Это было блюдо лиможского фарфора, я его из Лондона привезла…

Я не сдержала вздоха.

Мы почтили память антикварного блюда минутой молчания, а потом Ирка предложила:

– Может, Лазарчуку позвоним? У него наверняка найдется знакомый медвежатник, способный справиться с бронированной дверью!

– Недурная мысль, – уныло согласилась я. – Но давай оставим ее на крайний случай. Тем более, у нас с тобой и телефонов с собой нету… Пойдем-ка!

Я потянула Ирку в подворотню, на ходу объясняя свою мысль:

– Дверь захлопнуло сквозняком, значит, сейчас она закрыта на один английский замок. Изнутри его можно открыть без ключа.

– Для этого надо только попасть в квартиру! А окно на балконе открыто настежь! – подруга уловила мою мысль на лету. – А на первом этаже под вами имеется прекрасная пристройка, с нее можно дотянуться до веревок для белья!

– А для этого у нас имеется прекрасная швабра! – подхватила я.

Преисполненные энтузиазма, мы вынырнули из подворотни с другой стороны дома.

– Поднять тебя на плечи мне нынче не удастся, я после выстрела не в форме, – предупредила Ирка. – Но попробуем вот так…

Она под углом приставила к стене пристройки швабру. Я примерилась, шагнула на нее и тут же почувствовала могучий толчок под пятую точку – Ирка, даром что травмированная, мощно выжала меня вверх. Спустя секунду я уже была на крыше пристройки.

– Вот он, идеальный аксессуар для современной женщины, ведущей активный образ жизни! – подруга подала мне наверх бесценную швабру. – Подними ее, потянись повыше, зацепи балконную веревку и дергай, пока она не оторвется!

– Да она уже! – запрокинув голову, с удивлением заметила я.

Оборванная бельевая веревка игриво и призывно покачивалась перед моими глазами.

Любопытно, когда это она оборвалась? И почему это она оборвалась?

– Залезть-то сможешь? – с откровенным сомнением поинтересовалась снизу Ирка.

Я вспомнила, что рассказывала ей о своих детских проблемах с физкультурой. В шестом классе у меня не получалось забираться по канату, в восьмом я боялась прыгать через коня, а в десятом не могла метнуть металлическую чушку-гранату на необходимые двадцать два метра. С конем (а впоследствии и с жеребцами вообще) я тогда благополучно справилась. А зачет по гранатометанию сдала благодаря редкой самоотверженности учителя, который встал на нужной отметке и сказал: «Хилячка, целься прямо в меня!» Пришло, значит, время, покорить и канат.

«Лучше поздно, чем никогда!» – ободряя меня, сказал внутренний голос.

– Да лучше бы никогда! – возразила я, примеряясь к дистрофическому подобию непокоренного каната.

– И вдруг прыжок! И вдруг летит! – Ирка неожиданно проявила эрудицию и морально поддержала меня бессмертной строчкой Александра Сергеевича Пушкина.

Я послушно подпрыгнула и уцепилась за веревку.

– Стоять! Не двигаться! – пугающим басом сказал раскидистый сиреневый куст.

– Не будем двигаться-а-а, – сдавленным голосом пообещала я и тут же обманула – рухнула вниз.

– Летит, как пух от уст Эола… – явно на автомате закончила пушкинскую цитату послушно стоящая и не двигающаяся Ирка.

«Как Винни Пух от уст Эола!» – истерически хохотнул мой внутренний голос.

– Алле, Саш, это Боря! – деловито пробасил сиреневый куст. – Я взял двоих! Да, снова люди в черном! Да, получился мелкий опт!

– Сам ты мелкий! – обиделась могучая Жанна д’Ирк.

– Все-таки надо было звонить Лазарчуку! – тихо посетовала я, свесив ноги с края довольно высокой пристройки.

Совсем забыла: в десятом классе я не сумела завершить прыжок с парашютной вышки, так как зависла на полпути к земле, не одолев противовес.

Ну, лучше поздно, чем никогда-а-а-а-а….

– М-мо? – неприязненным басом спросил мордастый дворовый кот и медленно моргнул, не отрывая недоброго взгляда от лица Петруччо.

– Хороший котик, хороший! Иди отсюда! – прошептал рыжеволосый юноша и носком ботинка мягко вытолкнул упирающегося кота из подобия шалаша, образованного раскидистым кустом жасмина.

В этом романтическом убежище он сидел примерно четверть часа. Потом наконец лязгнул металлический засов, и бронированная дверь, которую Петя все пятнадцать минут безрезультатно сверлил молящим взглядом, приоткрылась. Четко обрисовав ступеньки крыльца, от порога до буйной зелени на клумбе косо пролегла расширяющаяся дорожка электрического света. Стройные девичьи ножки ловким футбольным движением подкатили под дверь половинку кирпича и сбежали по золотистому коврику прямиком в соседний жасминовый шалаш.

– Ну, Юлька, тебя пока дождешься! – пробурчал цветущий куст и задрожал, словно атакованный целым роем голодных пчел.

Петруччо подождал еще минутку. Соседний шалаш припадочно тряс ветвями, роняя в ночь белые цветочные лепестки и серебристые звуки девичьего смеха.

Петруччо в нижнем приседе вылез из-под куста и двинулся к двери, уже на ступеньках постепенно распрямляя затекшую спину, как символическая фигура с познавательной картинки «Эволюция человека». Только на той картинке у Нomo Sapiens в руках были кремневый нож и каменный топор, а Петруччо нес две копилки.

Нельзя сказать, что Фортуна повернулась к рыжему молодцу спиной. Скорее она продемонстрировала ему свой чеканный римский профиль. То есть желанный суперприз не подарила, но и вовсе без подарка не оставила.

С максимальной тщательностью изучив содержимое двух детских копилок, драгоценного пятака Петруччо не добыл, но зато нашел три интересных рубля и одну нерядовую «двушку». Их он без промедления переложил в свой винтажный монетоприемник, а прочий презренный металл ссыпал в крепкий полиэтиленой пакет – для повторного, еще более внимательного изучения при свете нового дня.

Кулек с монетами на общую сумму две тысячи восемьсот восемьдесят пять рублей Петруччо оставил у себя, не без щедрости компенсировав их утрату владельцу бумажными купюрами. Он округлил 2885 рэ до трех тысяч и угрызений совести не испытывал.

Неприятные чувства у предприимчивого юноши вызывал другой момент. Помимо копилок, который он с самого начала намеревался вернуть и вот теперь действительно возвращал, да еще и с прибылью для хозяев, Петруччо унес из чужой квартиры связку ключей.

Тяжелая и растопырчатая, как средневековое оружие ближнего боя, она вызывающе торчала в двери и показалась Петруччо наиболее вероятным ответом на вопрос: «А где же ключ от копилки, где деньги лежат?» Увесистую колючую связку он тоже утащил, а теперь переживал, опасаясь, что это во всех смыслах отягчающее обстоятельство. Ладно, насчет копилок еще можно соврать, будто он прихватил их в состоянии аффекта… Ну, типа, настолько дезориентировался происходящим, что уцепился за что попало, только бы не утратить связь с реальностью!

Однако две копилки с монетами плюс полная коллекция хозяйских ключей – это был уже какой-то слишком выразительный набор связующих звеньев. С такими якорями при неблагоприятном повороте дел можно надолго задержаться в тихой гавани какого-нибудь исправительного учреждения!

– Фортуна, Фортуна, повернись ко мне передом! – попросил он госпожу Удачу, как сказочный герой – избушку Бабы-Яги.

Странно, но капризная богиня на ассоциацию с курьими ножками не обиделась. Рыжему юноше повезло: никто не видел, как он сначала вошел в третий подъезд, а спустя пару минут из него же вышел.

Правда, кое-кто слышал, как он неловко гремел железом, подбирая ключи к чужим замкам. Но об этом Петруччо не узнал.

– А вы знаете, что сегодня ночью будет лунное затмение? – неожиданно спросила Ирка, засмотревшись в окошко.

В отделении она беззастенчиво выдула три чашки кофе и теперь была живее всех живых. Зато я от милицейского угощения отказалась и клевала носом.

– Оно уже было и прошло, – буркнул Лазарчук. – Из-за вас, затейницы, я много чего сегодня пропустил. Например, плотный поздний ужин в семейном кругу.

– Можем компенсировать его тебе легким ранним завтраком в дружеской компании, – зевнув, предложила я. – У меня в холодильнике еще остались японские профитроли.

– Чур меня! – майор с обидной поспешностью отказался то ли от незнакомого ему лакомства, то ли от хорошо знакомого общества.

– Конечно, я знала про затмение! – слабо вздрогнув в ответ на майорское «чур меня», сонно пролепетала любительница мистики и фантастики Настя Круглова. – Думаете, почему я выбрала именно магию вуду?

– Вуду на улицу, гляну на село! Девчата гуляют, и мне весело! – весело напела Ирка.

Майор выразительно фыркнул. Ему не было весело. Вместо того чтобы рулить прямиком к семейному очагу, Лазарчук сначала прокатился к Ирке за моими запасными ключами, а потом повез нас всех ко мне домой.

– Спасибо тебе, Лазарчук! – с чувством сказала я, когда мы выгрузились из майорского авто в моем дворе – три дамы в черном, очень странного, если не сказать – пугающего вида.

Ну, чисто три ведьмы, прибывшие на шабаш почему-то не в ступах, а на автомобиле! И какой-то косматый дворовый васька подходящего темного окраса тут же прибился к нашей живописной демонической группе завершающим штрихом.

– Из «спасибо» шубы не сошьешь! – нелюбезно отговорился Лазарчук.

– М-мо! – скандальным тоном произнес лохматый кот, как будто уловил в майорском хамстве что-то личное.

– И из тебя не сошьешь, так что – иди ты! – сердито сказал ему Лазарчук. – И вы тоже уже идите, пожалуйста!

Это он уже нам троим сказал, широким гагаринским жестом указав направление на подъезд.

– И сидите тихо, чтобы я больше о вас не слышал, у меня серьезной работы полно! – уже в подъезде донеслось до нашего слуха неласковое прощальное напутствие.

– И пойдем, и сядем, и даже ляжем! – хихикнув, проворковала за моей спиной подруга.

Торопясь воссоединиться с любимым диваном, я довольно резво взбежала на свой третий этаж, машинально толкнула дверь…

И она открылась!

Недоумевая, удивляясь, пугаясь – все разом! – я шагнула в прихожую, автоматически хлопнула ладонью по выключателю и остановилась, впечатленная открывшейся мне картиной.

Дверь в Масину комнату была широко распахнута, и сразу за порогом начинался первозданный хаос. То есть это было совсем не то состояние легкого творческого беспорядка, в котором помещение пребывало до нашего с Иркой поспешного бегства из квартиры пару часов назад. И даже не тот бардак, который искренне почитает идеальной для себя средой обитания мой неугомонный ребенок.

Это было нечто особенное! Комната выглядела, как цирковой шатер, под куполом которого прямо во время парада-алле с участием факиров, жонглеров, клоунов и смешанной группы дрессированных слонов, бобров и попугаев рвануло с полкило тротила.

– О Боги! – охнула за моим плечом поэтическая Настасья Круглова.

– Ох, ни фига себе! – выдохнула прозаическая Ирка.

Я обернулась, увидела две пары изумленно округленных глаз и, вспомнив, что у меня гости, радостно-скрипучим, как новые ботинки, голосом возвестила:

– Добро пожаловать в ад!

Они охотно пожаловали, и некоторое время мы крутились на руинах разбомбленного цирка-шапито, как три святых столпника, изучая круговую панораму.

Потом Настя спросила:

– А что тут было?

– Детская тут была, – хмуро ответила я.

– А в детской что? – не отставала коллега.

– А в детской – дети.

– А сколько дюжин?

Ирка утробно хохотнула, но тут же извинилась за неуместное веселье и сделала лицо, как на похоронах.

– Здесь что-то искали, – решила я.

– Что? – с острым интересом спросила Настя.

– Может, золотой канделябр с антресолей, – задумчиво отозвалась я, вспомнив идиотские версии Лазарчука. – А может, вазу династии Минь с блошиного рынка в Лондоне…

– Не нашли? – спросила Настя.

– Мы – нет, – рассеянно ответила я. – М-да… Хорошо бы понять, что еще пропало?

– Хм… Ты же говорила, что уже пропали копилки? А это разве не они? – Зоркая Ирка некультурно ткнула пальцем в угол.

Я посмотрела: прижавшись к плинтусу, на краю паласа бок о бок стояли игрушечный банкомат и жестяной домик с прорезью в крыше. Они как будто пытались максимально отодвинуться от отвратительного им разгрома и выглядели потеряно и сиротливо.

Я схватила банкомат и сразу же поняла, что особо радоваться нечему: обычно увесистый игрушечный сейф был очень легким и в ответ на встряску даже не звякнул.

– Пустой! – поняла я.

– Эх, пустым-пуста моя коробочка! – вздохнула Ирка, переврав еще одну народную песню. – А вторая?

Я энергично потрясла копилку-домик, и она загромыхала, как груженный металлоломом «ЗИЛок» на ухабистом пути к сталеплавильному заводу.

– Ура! – шумно выразила пролетарскую радость моя подружка.

– Ура-то ура, да только монеты гремят по-другому, – заметила я, открывая копилку.

Монет в ней и в самом деле не было. Мажорно гремели восемь разновеликих ключей, прицепленных на одно кольцо.

Я молча посмотрела на Ирку.

Ирка молча смотрела на меня.

– А деньги где? – спросила утомительно любознательная Круглова, заглянув в жестяное нутро денежного домика.

– Под крышей дома моего-о-о! – напела неугомонная народная песенница Ирина Максимова.

– Заканчивай концерт по заявкам! – я рассердилась, потому что совсем запуталась. – Ничего не понимаю! В голове полная каша!

– А в бумажке что?

Ирка снова потыкала пальцем в пол. Оказывается, копилка-домик стояла на низком фундаменте из белого почтового конверта. Я взяла его, открыла и достала деньги. Три тысячи рублей «пятисотками».

– Сколько денег было в этих копилках? – быстро спросила бизнесвумен Максимова.

– Около трех тысяч.

– Ага.

Мы снова обменялись взглядами и помолчали, не обращая внимания на изнывающую от любопытства Круглову, которая аж приседала, точно монашенка, стесняющаяся отпроситься с праздничной службы по малой нужде.

– Сейчас, когда мы пришли, дверь была закрыта на один английский замок, – напомнила я. – Значит, он вернул нам копилки, оставил ключи и ушел, захлопнув дверь.

– Кто – он?! – не выдержала Настя.

– Тот, кто заложил три тысячи своих рублей в основание финансового благосостояния моего ребенка, – туманно выразилась я и обмахнула разгоревшееся лицо тощим веером из денежных купюр. – Все равно, ничего не понимаю! Что же он тут так искал?!

– Смысл жизни? – робко предположила Круглова.

Мы с подружкой посмотрели на нее, как на идиотку. То есть совершенно правильно посмотрели.

– Не знаю, что тут искали, но точно не канделябр.

Ирка двинулась по комнате, переступая через развалы книжек и тушки мягких игрушек.

– И не китайскую вазу, это ясно. Искали что-то маленькое!

Она отработанным жестом указала на половинку матрешки. Широко разбросанные по всей комнате составные части деревянных фигурок наводили на мысль о яростной кукольной битве с применением разрывных снарядов. Или о праздничном хороводе на минном поле.

– Я помню этих матрешек, они все закрываются туго, как глубоководный батискаф! – сказала моя эрудированная подруга. – А он не поленился расчленить все кукольное семейство из восьми фигурок, даже самую маленькую матрешечку – и ту разобрал!

– Так, так! – Я включилась в детективную работу. – И шкатулка в виде пасхального яйца открыта, и паззлы из коробочек высыпаны, и даже пластмассовые контейнеры из-под «киндерсюрпризов» переполовинены! Точно, Ирка, ты права, тут искали какую-то мелочь!

– Какую? – спросила Круглова, испортив нам с Иркой все удовольствие от результативной работы мысли.

– Наперстки династии Минь, – проворчала я, покосившись на пасхальную цветную скорлупу «киндерсюрпризных» яиц.

– А фиг ее знает, какую! – Ирка почесала в затылке и зевнула. – Давайте спать? Утро вечера мудренее.

– И светлее, – согласилась я. – Может, при свете дня мы еще что-нибудь важное разглядим. Ладно, уходим отсюда, я вам в другой комнате постелю. Кто будет спать на раскладушке, а кто на надувном матрасе?

Мы еще немного повозились, обустраивая бивуаки, и наконец легли, но только Настя Круглова, хранимая целым сонмом разноплеменных божеств и могучих духов, уснула сразу же.

Ирка ворочалась, выжимая тяжкие глухие вздохи из надувного матраса, и наконец поделилась со мной своими соображениями:

– Лен, а, Лен? Как ты думаешь, если он оставил ключи, значит, не планирует сюда возвращаться?

Я сказала, что эта мысль меня радует.

– А если он не планирует сюда приходить, значит, он уже нашел здесь то, что искал? – в голосе подружки отчетливо прозвучало сожаление.

Я промолчала.

– И мы никогда, никогда не узнаем, что это было, – пробормотала она и горестно всхрапнула.

Сладко посапывающий мужчина – зрелище не менее трогательное, чем спящий ребенок.

Ларочка с нежностью посмотрела на мужа. Гроза бандитов и жуликов майор Лазарчук крепко спал, утопив в пуховой подушке посеребренный ранней сединой висок. Тень от ресниц незаметно перетекала в густую штриховку вчерашней щетины, лоб разгладился, брови перестали тяготеть к слиянию, губы шевелились.

Ларочка придвинулась поближе и прислушалась.

– Люди в черном… – прошептал спящий.

– Да этому фильму лет сто уже, наверное! – усмехнулась Ларочка. – Эх, майор, майор! В кино тебя вытащить, что ли?

Майор перевернулся на бок. Ларочка потянула одеяло, заботливо накрывая им обнажившуюся мужнину пятку – натруженную и выразительную, как аналогичный фрагмент ноги Блудного сына со знаменитой картины Рембранта.

– Ну, де-е-евочки… – капризно протянул Лазарчук, брыкнув ногой.

– Девочки?! – повторила Лариса, моментально сделав глаза стрелковыми амбразурами. – Какие еще девочки?!

Она загнула пальцы и почесала акриловыми ногтями вмиг переставшую ее умилять пятку блудного мужа.

– Ай! – жалобно пискнул майор и втянул конечность под одеяло.

– Это еще не «ай», – недобрым шепотом пообещала ему супруга. – Давай, давай, Лазарчук, колись! Что еще за девчонки?

– Девчонки гуляют, и мне весело, – послушно раскололся майор, сладострастно повозив щекой по подушке.

– Да что ты? – зловеще удивилась Ларочка и закатала рукава пижамы. – Я слушаю тебя, милый! Давай еще про девочек: имена, фамилии, пароли, явки! Не жмись, Лазарчук, выкладывай! Чистосердечное признание смягчает вину!

Она сунула руку под одеяло и бестрепетно пощекотала волосатый майорский живот. Смертельно усталый Лазарчук, не приходя в сознание, смущенно хихикнул и сделал попытку свернуться в клубочек, как ежик, атакованный голодной лисой.

– Имя, сестра, имя! – не отставала Лиса Лариса.

Лазарчук бесстыдно чмокнул губами.

– Ах, ты, сволочь такая! – с грозной нежностью сказала ему жена. – Ну, хорошо, попробуем под суфлера…

Она склонилась над помятым ухом супруга и, преодолевая порыв больно цапнуть его за мочку, вкрадчиво зашептала:

– Маша? Даша? Наташа? Аня? Таня? Лена?

– Лена, – согласился Лазарчук.

– Лена, значит? Прекрасно, – неискренне одобрила майорский выбор верная жена. – Остальных тоже сдавай, кто там у тебя еще?

– Лена, – повторил Лазарчук.

– Вторая Лена? Ты не оригинален, майор! – попеняла супругу Ларочка. – Может, и третья есть?

И она гипнотически зашептала:

– Бог, как и ты, тоже троицу любит… Три – счастливое число…Три, три – будет дырка…

– Ирка! – эхом отозвался растревоженный майор.

– Лена и Ирка?!

Ларочка распрямила спину и похлопала ресницами.

– Погоди-ка, Лазарчук…

Но Лазарчук не погодил, а выдал на бис совсем уж удивительное:

– Харе Кришна, Харе, Харе! – гаркнул он вдруг вполне отчетливо и бодро – с таким лихим подобострастием, с каким солдаты на плацу кричат: «Здравия желаем, товарищ генерал!».

– Ба, знакомые все хари! – начиная улыбаться, сказала Ларочка.

Лютая ревность ее отпустила, зато одолело не менее лютое любопытство.

– Секундочку, милый, сейчас мы продолжим! – эротично пообещала она супругу и побежала в кухню – за восхитительно щекотной метелочкой для обметания пыли и собственным мобильником с полезной, как оказалось, функцией диктофона.

Утро началось удивительно хорошо – с завтрака, который не входит в мою обязательную программу.

По утрам я обычно успеваю накормить мужа, что довольно легко, так как он нисколько не сопротивляется, и ребенка, которого всякий раз приходится убеждать словом и побеждать делом. Сама я завтракаю уже на работе, да и то при условии, что какая-нибудь особо творческая зараза из числа моих коллег и подчиненных не прикончит редакционные запасы кофе и сахара еще в ночном эфире. Но сегодня с нами была Ирина Максимова, а ее фамильные традиции по части утреннего приема пищи коренным образом отличаются от моих.

Нормальный завтрак, в понимании Ирки, это безалкогольный вариант старорусского купеческого загула. К столу были поданы блинчики со сгущенкой, овсянка с вареньем, яичница с колбасой, хлеб с маслом и кофе с молоком. Размах утреннего пиршества сильно ограничила скудость моей провиантской базы. Если бы мы ночевали не у меня, а в доме подруги, в меню наверняка были бы еще и творожок со сметанкой, и сосисочки с картошечкой, и гусь с яблоками, и поросенок с хреном, и хрен знает что, и хрен знает с чем.

Настя Круглова, выйдя к столу, слегка опешила и принялась озираться – не иначе, в поисках орды голодных.

– Садитесь за стол! – строго сказала Ирка, взмахнув поварешкой. – Сейчас я буду вас кормить.

– Может, не надо? – пискнула Настасья.

Она обычно тоже ограничивается чашкой кофе, за который мы ежеутренне конкурируем.

– Надо, Федя, надо! – сказала Ирка и принялась наполнять тарелки.

Все было вкусное, но всего было слишком много, и от смерти через закармливание нас с Кругловой спасло только появление новых гостей.

– Всем привет! – радостно возвестила с порога Ларочка Лазарчук и притопнула ногой.

Полуторагодовалый Тимоня весело подпрыгивал у нее на руках.

Укрепленная памперсом детская попа выбивала мелодичный звон из украшающих мамины руки металлических браслетов. Ларочка сияла и трясла кудрями, Тимоня хохотал и выдувал пузыри, каблучки стучали, браслеты бренчали – не хватало только козочки Козетты, которая сплясала бы на задних ножках с алой розой в зубах.

– Здравствуйте, здравствуйте, наши дорогие! – Ирка разлилась в улыбке и поплыла в прихожую. – А кто это у нас такой большой, такой красивый? А кто будет кушать чудесную овсяную кашку?

Большой и красивый Тимоня заскакал вдвое чаще, нещадно трамбуя задом мамочкин локоть и протягивая ручки к любимой тете Ире.

– Да, кто ее будет кушать? – шепотом повторила вопрос Настасья, посмотрев на меня, как истомившийся в заключении граф Монте-Кристо на аббата Фариа, знающего секретный путь к свободе, – с мольбой и надеждой.

Я ухватила в каждую руку по тарелке, метнулась к мойке и вывернула замечательную кашку в помойное ведро.

Простите меня, голодающие дети Африки!

– Спасибо, мы уже покушали, – Ларочка спустила засидевшегося потомка на пол. – Может, попозже… Лен, я запущу Тимона в детскую, он там ничего не испортит?

– Я не знаю, что еще там можно испортить, – честно сказала я. – А ты сама как думаешь?

Я гостеприимно распахнула дверь в детскую, Ларочка заглянула туда, длинным взглядом по запутанной траектории обежала внутреннее пространство, зафиксировалась на электрической лампочке и сказала:

– Ну-у-у-у… Тут, конечно, уже много чего сделано… Но потолок вот еще совершенно не охвачен! Можно, например, пострелять в него шариками с краской.

Я молча шагнула в комнату и переложила с пола на шкаф игрушечное пейнтбольное ружье.

– Еще на шторах покачаться можно, – добавила Ларочка, посторонившись, чтобы пропустить в помещение Тимоню.

Я проследила направление, в котором Лазарчук-младший припустил на четвереньках, и своевременно подхватила длинные хвосты занавесок.

– Лучше всего будет намотать их на карниз, – невозмутимо посоветовала Ларочка. – И тюлевую занавеску тоже… А шкафчики, я помню, привинчены к стенам?

Я кивнула и добавила:

– Розетки закрыты заглушками, ящики на стопорах, телевизор закреплен намертво, игрушки все качественные, сертифицированные, без использования анилиновых красителей. А на тот случай, если малыш надумает пожевать ковер, он выстиран гипоаллергенным шампунем с добавлением безвредной горечи.

– Вот это, я понимаю, ясновидение! – уважительно пробормотала в коридоре Настя Круглова, не имеющая своих детей.

– Отлично. – Лариса потянула меня за рукав, попятилась, и мы вышли из комнаты. – Тимочка, деточка, поиграй тут, мой хороший, пока мамочка с тетеньками поговорит!

– Если мамочка сердится на тетенек за то, что они вчера задержали на работе папочку, то тетеньки дико извиняются, но у нас был форсмажор! – сообщила я заранее, не дожидаясь, пока майорша Лазарчук начнет ругаться, как сапожница.

– Ага, я знаю.

Ларочка удобно устроилась на кухонном диване, сладострастно повозила затылком по мягкому подголовнику, успокоенно закрыла и снова открыла глаза.

– Я, собственно, потому и пришла. Вот, послушайте!

Она вытянула из кармана мобильник, придавила кнопочку и снова сложила руки и смежила веки, как меломан в ожидании начала великолепного концерта.

Телефон немного потрещал, как разогревающийся электрический камин, а потом заговорил человеческим голосом майора Лазарчука:

– Лена… Лена!

– Это Серега во сне разговаривает, – безмятежно пояснила Ларочка, не открывая глаз.

– У меня с твоим мужем ничего не было, нет и не будет! – на всякий случай ответственно заявила я.

– Я знаю, знаю. У тебя все, что надо, было, есть и будет со своим собственным мужем. Так что ты вне подозрений, – кивнула Ларочка и приоткрыла один глаз, ориентировав взгляд куда-то мне за спину.

– Ирка! – громко сказал в телефоне майор Лазарчук.

– У меня тоже все было, есть и будет только с моим Моржиком! – ответственно заявила Ирка.

– И ты тоже вне подозрений, – благодушно согласилась Ларочка. – Я вот этого не поняла, послушайте-ка…

Она замолчала, как учительница музыки, мысленно считающая такты, и резко кивнула:

– Вот!

– Харе Кришна! Харе, Харе! – грянул майорский голос в записи.

– Вот это откуда взялось? – строго спросила Ларочка и открыла глаза. – Что за бред? Мой Серега здравомыслящий мужик! Во что вы его втянули, девочки?

– Ты не волнуйся, Лариса, Кришна и его хари тут совсем ни при чем! – заверила Ларочку Ирка, не позволив высказаться Настасье, которая попыталась было объяснить, что Кришна и иже с ним фактически при всем, а как же иначе, а кто же сотворил мироздание?

– Божественное – это вообще не наша тема, это совершенно случайно приплелось, из-за Настасьи – вот она, познакомься, она шибко верит во всякие чудеса и удивительности, – сказала Ирка. – А у нас с Ленкой вообще-то самая обыкновенная детективная история случилась: в меня стреляли, ее ограбили, ключи и деньги сначала украли, а потом подбросили и еще детскую зачем-то разгромили, мы думаем, там что-то искали.

– Вы снова во что-то впутались, девочки? – весело удивилась любознательная майорша.

– Опять двадцать пять! – пробормотал в телефоне майор.

– А это он к чему? – насторожилась я.

– К тому, что мы снова впутались? – предположила Ирка.

– Нет, это Серега уже о своем, о сыщицком! – свободно махнула рукой Лариса. – Там дальше про вас с Ленкой ничего нет, один только редкий пунктир дедуктивного мышления. А двадцать пять – это сумма, которую вооруженные преступники в масках похитили из управления рынка «Буренушка». Двадцать пять тысяч рублей.

– Каких двадцать пять тысяч? Они оттуда тридцать лимонов унесли! – возразила я.

– Точно, точно, тридцать миллионов рублей! Мне Козлевич с Барановым рассказали, а они на брифинге были, так что информация из надежного источника! – подтвердила Круглова.

– Не знаете вы, девочки, что такое надежный источник! – усмехнулась майорша. – Вот я вам сейчас все расскажу.

Она благодарно кивнула, принимая из рук хлебосольной Ирки тарелку с блинчиками, затолкала в рот самый верхний – пухлый, дырчатый, еще дымящийся, и восторженно сказала:

– Ум-м-м-м-м!

– Ум, честь и совесть нашей эпохи, – пробормотала я, догадываясь, что Ларочкин надежный источник информации – это не иначе как бедолага Лазарчук, еженощно пытаемый любопытной супругой в состоянии беспробудного сна.

– Так вот!

Ларочка повозила вторым блинчиком в лужице сметаны, снова упомянула «умммм» безотносительно эпохальных чести и совести и наконец продолжила:

– Чтоб вы знали, продовольственный рынок «Буренушка» ограбили дважды!

– Доить вам, не передоить! – восхитилась Ирка.

– Причем о первом ограблении широкую общественность не информировали, так как там и кража пустяковая была, каких-то двадцать пять штук, и администрация рынка сор из избы выносить не хотела.

– А в администрации рынка, как известно, присутствуют выходцы из силовых структур, – вспомнила я. – Попросили, наверное, кого надо, из бывших коллег, и информация об ограблении дальше полицейских сводок не пошла.

– Наверное, – легко согласилась Ларочка. – Но после второго налета о первом, естественно, вспомнили. А там ведь какая история была? Двое вооруженных преступников в масках зажали в темном углу на пути к конторе администрации рынка владельца винно-водочного магазина. Он, кстати, так и не смог объяснить, зачем потащился со своими деньгами в управление. Мой источник полагает – эти двадцать пять штук винно-водочник кому-то в администрации на лапу положить собирался. У него, видите ли, большие проблемы были с продлением аренды и разрешением на строительство нового магазина.

– Тогда понятно, почему информацию о первом ограблении не хотели пускать в СМИ, – хмыкнула я. – Ну, хоть дело-то завели или вообще все замяли?

– Завели, конечно! Ты про нашу полицию слишком плохо-то не думай! – вступилась за честь мужнего мундира верная полицейская жена. – Хотя лучше бы и в самом деле не заводили, пожалуй. Глядишь, тогда и Санька был бы жив.

– Какой такой Санька? – осторожно спросила Ирка, стирая с лица улыбку, чтобы быстренько скривить физиономию в сочувственной гримасе, если окажется, что этот самый Санька нам знаком.

– Да Миронов Санька, уполномоченный из Чернореченского ОВД, – объяснила Ларочка. – Вы его, наверное, не помните, он на нашей с Серегой свадьбе со свекровью моей отплясывал, чуть не уморил пожилую даму сложными па и приятным волнением.

– Помню! – обрадовалась Ирка. – Свекровь твоя в желтом платье была, а Санька этот в голубой рубашке, и Лазарчук все шутил, что эта пара олицетворяет собой украинский флаг и служит зримым напоминанием о его корнях. Он же из Киева родом, так ведь?

– Серега – да, из Киева, а Санька местный был оболтус, – Ларочка вздохнула. – Хорошо хоть, ни женой, ни детьми не обзавелся, а то остались бы сиротами. Его, Миронова-то, как раз и бросили разбираться с ограблением винноводочного торгаша с «Буренушки». Санька за государеву службу душу не рвал, небось начальство думало, он это дело тихо похоронит.

– А он что – погиб? – спросила Круглова.

Мы с Иркой как раз молчали, сделав подобающие скорбные лица.

– Убили его, – снова вздохнула Ларочка. – Застрелили во время второго ограбления! Санька в тот день как раз на «Буренушке» был, все с тягомотным винно-водочным делом разбирался. Пришел в сто первый раз в контору, то есть в администрацию рынка, а там-то его лицо уже запомнили, и дверь бронированную открыли без вопросов.

– И грабители в масках ворвались в контору на его плечах?! – догадалась я.

– Ворвались, – подтвердила Ларочка. – А там беднягу Саньку сразу же застрелили, три лимона у перепуганных конторских забрали и бесследно смылись в неизвестном направлении!

– Так вот на чьи похороны Серега торопился в тот день, когда мы с ним забирали тебя из больницы! – кивнула мне Ирка.

– А журналистам на брифинге о том, что в ходе ограбления был убит полицейский, почему-то не сказали! – обиделась за все наше «смишное» племя Настасья Круглова.

– И я вам тоже, считайте, ничего об этом не говорила! – спохватилась майорша. – Все строго по секрету, между нами, девочками!

– Мы будем молчать, как партизаны на допросе! – пообещала Ирка.

– А нас еще будут допрашивать? – испугалась Настя.

– Уже нет, – успокоила ее я. – Лазарчук ведь сказал, что не хочет заниматься нашей ерундой, потому как у него своих серьезных дел выше крыши. Нашу детективную историю мы как-нибудь сами распутаем, без профессиональных сыщиков, в частном порядке.

– Может, я чем помогу? Вы звоните, если что, – вставая с дивана, предложила Ларочка.

Ей было совестно, что профессиональный сыщик Лазарчук проявил душевную черствость и бросил нас с нашими проблемами на произвол судьбы. Я хотела сказать Ларисе «спасибо», но тут из комнаты донесся пронзительный поросячий визг.

– Иду, Тимоня, иду! – подхватилась Ларочка.

– Это не Тимоня, – догнав ее на пороге детской, объяснила я уже очевидное.

Ярко-розовый меховой поросенок на батарейках бодро шаркал по полу, утробно хрюкая и заливисто визжа. Тимоня, запустивший Пана Солонинку в многотрудный поход по заваленному разным хламом ковру, восторженно хохотал и раскачивался на попе, как Ванька-встанька.

– Иди к мамулечке, мой зайчик! – присев на корточки, позвала его Ларочка, и зайчик порысил к мамулечке на четвереньках, с легкостью обойдя на дистанции буксующего поросенка.

– Ой, Лен, какие интересные у вас игрушки! – простодушно восхитилась Настасья.

– Это Пан Солонинка, я его Масяне из Чехии привезла, – мне вдруг захотелось похвастаться, какая я хорошая мать. – А вон того белого кролика – он тоже самоходный, и у него глаза сверкают красными огнями – я привезла из Германии. А эту собаку купила в самолете, возвращаясь из Ниццы. Она сама по себе ничего не делает, но у нее внутри диктофон, можно записывать короткие фразы. Мы с Масяней оставляем друг другу сообщения, вроде записок, типа: «Привет, мамочка, я тебя очень люблю!» Вот послушай!

Я подняла с пола игрушечного щенка с очаровательно придурковатым выражением тупой рыжей морды, нажала на лапку с надписью «play», и встроенный механизм послушно воспроизвел последнюю запись.

Только это было вовсе не «Привет, мамуля, я тебя люблю!». Некая мать упоминалась в коротком тексте отнюдь не с нежным чувством, да и голос был совсем не Масин.

– Это кто же так ругается?! – шокировалась Ларочка, отпрянув от игрушки вместе с майорским отпрыском, которому было еще очень рано знать такие слова.

– Не знаю. Голос женский…

– Ну, мы пошли. – Ларочка заторопилась, и я не стала ее задерживать.

Мне хотелось поскорее еще раз без помех прослушать ругательную запись.

«Твою мать!.. Да где же?.. Господи, помоги мне! Неужели все напрасно, вот ведь сука…»

– Судя по интонации, она сказала еще не все, что хотела, – заметила Круглова, кое-что понимающая в дикторских начитках. – Просто запись оборвалась.

– Там памяти всего на 15 секунд звучания, – объяснила я, думая о другом.

Чтобы включить запись, надо нажать на правую заднюю лапку собачки. Новый текст автоматически стирает предыдущий и воспроизводится при нажатии на левую песью лапку. Скорее всего, игрушка лежала на полу, и эта женщина, бормоча ругательства, сама не заметила, как наступила на нее. Ей не до этого было, она что-то искала и уже почти отчаялась найти…

– Так, значит, это был не он! – сказала Ирка, опередив мои мысли на шаг. – Не рыжий мальчик. Квартиру громила какая-то баба!

– Дело ясное, что дело темное! – выразила общее мнение Настя Круглова.

И тут же встрепенулась:

– А хотите, девочки, я вам на кофейной гуще погадаю? Вдруг это поможет?

– А вдруг нет?

Я вздохнула, присела и пошла на корточках, собирая с пола разбросанные игрушки.

– Правильно, сделаем уборку в этом свинарнике! – Ирка подхватила и вырубила натужно гудящего Пана Солонинку. – Может, между делом найдем под завалами и то, что искала та баба!

– Найди то, не знаю, что! – фыркнула я, не разделяя подружкиного оптимизма.

Зато я в полной мере разделяла ее жгучее любопытство.

Катька посмотрела на небо – голубенькое и мелкое, как фаянсовое блюдечко.

По блюдечку жиденьким творожком расползлись облака, и Катька с сожалением вспомнила: а молоко-то скисло! Вадик с вечера забыл поставить бутылку в холодильник, и к утру оно, конечно же, скисло. А почему бы ему было не скиснуть? Погоды, как сказали бы в девятнадцатом веке, чудные стоят! Инда взопрело все!

Ночью было плюс двадцать пять, инда взопреешь, в самом деле… Косой солнечный луч поскользнулся на полированной завитушке мраморного постамента и взбрыкнул, угодив Катьке прямо в глаз.

– Премного благодарствуем, Ваше Императорское Величие! – пробормотала Катька, без должного почтения кивнув своей тезке.

Императрица Екатерина Какая-то – Катька забыла ее порядковый номер – равнодушно смотрела поверх голов одинаковых, словно игрушечные солдатики, молодых голубых елей на высокое крыльцо Законодательного Собрания.

Катька в сотый раз порадовалась тому, что всю дорогу от работы до дома с удовольствием идет по красивейшим местам краевого центра. По некрасивейшим она ходила бы безо всякого удовольствия. Качественным дорожным покрытием могла похвастать только главная улица города, а у Катьки на ногах были двенадцатисантиметровые каблуки, – Катька считала, что у нее короткие ноги.

– Зато их у тебя две! – успокаивал ее любящий сын. – А этим не каждый может похвастаться!

В подтверждение своих слов Вадик потрясал пухлым томиком Стивенсона: на книжной обложке был нарисован одноногий пират, заметно уступавший Катьке как по количеству нижних конечностей, так и по их длине.

Нормальные у Катьки были ноги, никакие не короткие. Это ей мать когда-то внушила, что она не суперпупермодель.

Мать всегда была пессимисткой. Моменты, когда она скрепя сердце соглашалась с оптимисткой Катериной, что «жизнь хороша, и жить хорошо», были редкими и приходились на пик романтической увлеченности очередным «идеальным мужчиной». Катькин личный опыт утверждал, что таковых в природе просто не существует, с чем она в свои тридцать лет мирилась с легкостью – как с перманентным безденежьем, например. А мать ни с чем таким мириться не хотела. Без устали проклиная несовершенство мира и свою собственную в нем злую долю, она и в пятьдесят не прекратила деятельных поисков своего Единственного и Неповторимого. Что и говорить, пессимизм у матери был своеобразный. Деятельный такой пессимизм, редкое явление природы.

Катька усмехнулась, и какая-то бабулька-огородница, притулившаяся на парапете подземного перехода с нехитрым товаром, посмотрела на нее с надеждой. Катька притормозила и с прищуром взглянула на бледно-зеленые восковые перцы, которые можно было бы потушить с капустой и луком, и получилось бы вкусное блюдо, ничем не хуже пшенной каши, которую она думала сварить на ужин, пока не вспомнила, что молоко-то, черт его побери совсем, скисло.

– Помидорчики, перцы, морква – все свеженькое, только с грядки, покупай, красавица! – заискивающе сказала бабка.

Она так и сказала: «морква», и за одно это смешное слово, а вовсе не за то, что ее назвали красавицей, Катька скупила бы весь бабкин фураж мелким оптом. Но в кошельке застенчиво мялась последняя десятка, а в доме не было не только молока, но и хлеба.

Не сказать, что Катька с Вадиком к этому не привыкли. Привыкли! Катькиной зарплаты детсадовского психолога мало на что хватало, а финансовой помощи им ждать было неоткуда. Родни, кроме матери, у них не имелось, а мать и сама в миллионерши и олигархини до сих пор не вышла, хоть и старалась изо всех своих женских сил. Собственно, эти ее старания почти все материны заработки и съедали. Катька отвела жадный взгляд от морквы и перцев и заторопилась в переход.

Там царили приятная прохлада и не слишком приятные запахи, и, сморщив нос, Катька снова вспомнила: а ведь молоко-то скисло! Значит, сегодня в доме есть простокваша, и на ней можно замесить отличное тесто для пирожков, а в начинку как раз милым образом пойдет капуста безо всяких там перцев!

Решив головоломный вопрос с ужином, она совсем повеселела и вынырнула из подземного перехода с расправленными плечами и высоко поднятой головой. А коварный сквозняк тут же бросил ей в лицо пригоршню щекотного тополиного пуха, от которого Катька моментально расчихалась. У нее, как и у матери, на этот противный пух была жуткая аллергия.

Глаза заслезились, нос зачесался, пришлось остановиться и лезть в сумку за влажными салфетками, которые она, разумеется, уронила (закон подлости!). А нагнувшись, чтобы поднять, вдруг увидела в канавке у тротуара сложенный квадратиком носовой платочек – белый, как лилия.

Загнутый ветром уголок встопорщился, демонстрируя аккуратно вышитый вензель: «МУ», что вряд ли было уменьшительно-ласкательным от полного имени любимой собачки немого Герасима. Это «МУ» на сто процентов означало «Милада Ульянцева»!

Миладой Ульянцевой после третьего и на данный момент последнего брака звалась Катькина мать, и это самое комичное «МУ» на лилейном лепестке батистового платочка Катька вышила собственноручно.

– Вот мамаша-растеряша! – беззлобно выругалась любящая дочь, подобрав мамин платочек.

Сквознячок очень любил эту шутку – швырять тополиный пух в аллергиков на подъеме из перехода. Очевидно, мать приступ неуемного кашля настиг на том же месте, что и дочь. Вот она и полезла в карман за платочком…

– А говорила – раньше осени меня не ждите! – пробормотала Катька, уже понимая, что родительнице снова не повезло с прекрасным принцем.

Королевы-матери из нее опять не получилось.

Эх…

Катька сокрушенно вздохнула. Ей было жалко непутевую мать, потому что на этот раз та особенно серьезно настроилась заарканить идеального мужчину. И без промедления въехать в рай на его широких плечах. И всю семью на них туда же вывезти…

– Ты меня сейчас ни о чем не спрашивай, Катюша, – голосом рассыпчатым, колючим и твердым, как черствые хлебные крошки, сказала она дочери в последнем телефонном разговоре с неделю назад.

Колкие крошки забивались в дыхательные пути и не давали Катьке влезть в монолог королевы-матери с возражениями.

– Какое-то время я буду отсутствовать, но ты за меня не волнуйся, со мной все будет хорошо. А потом я вернусь, и тогда мы все заживем совсем по-другому, – пообещала мать.

– Когда ты вернешься? – спросила Катька, благоразумно пропустив мимо ушей заманчивые и нереальные посулы.

– Не скоро, – уклончиво ответила мать. – Пожалуй, не раньше осени.

И вот прошла всего неделя, на дворе конец мая, а мать уже тут как тут – опять, значит, ее постигло жестокое разочарование. Ну, ничего. Домашние пирожки с капустой ее утешат. Пирожки с капустой кого хочешь утешат!

Катька заспешила, зацокала каблуками с опасным ускорением и домой примчалась разрумянившаяся, с блестящими глазами.

– Явилась? – открыв ей дверь, снасмешничал Вадик – большой, умный мальчик неполных двенадцати лет.

– Не запылилась! – легко ответила Катька и сунула голову в комнату. – А мать где?

– Так это же тайна, покрытая мраком неизвестности! – напомнил умный мальчик. – Ты же сказала, что этот страшный секрет откроется только осенью!

– Так ее и не было, что ли? – Катька перестала улыбаться и привалилась плечом к косяку.

Лилейный платочек, подобранный на улице, был чист и свеж. В канавке он пролежал совсем недолго!

Катька ощутила беспокойство.

Где же все-таки мать?

В добрую хозяюшку я играла недолго, сразу же после завтрака вошла в роль злой начальницы и прогнала Настасью на работу.

Однако Круглова уже прониклась духом товарищества и братства, то бишь сестринства, и в обед позвонила, чтобы поделиться с нами бесценной информацией.

Оказывается, авторитетный кришнаитский гороскоп твердо обещал мне на ближайшие дни черную полосу, обесцветить которую можно было только путем срочной раздачи бедным девочкам отварного риса со специями и коричневых шерстяных одеял!

– Нет, ну, крупа в доме есть, так что каши наварить не проблема, – сказала на это Ирка, озабоченно похлопав дверцами кухонных шкафчиков. – Но где ты в наших широтах по-быстрому найдешь бедных девочек, охочих до перченого риса?!

– Спроси еще, где я возьму коричневые одеяла? – подхватила я. – И какой дурак в здравом уме и в твердой памяти станет укутываться в колючую шерсть в такую жару?!

И я непререкаемым командирским тоном велела энтузиастке Кругловой придумать что-нибудь поумнее.

Она и придумала – прислала мне по электронной почте картинку с эпическим названием «Куда не надо прятать ценные вещи». Этот шедевр инфографики наш студийный дизайнер сваял для передачи «Ваш дом», в очередном выпуске которой предполагалось осчастливить телезрителей полезными советами по защите ценного имущества. На картинке была изображена в высшей степени абстрактная квартира-студия, где унитаз стоял бок о бок с платяным шкафом, рояль соседствовал с ванной-джакузи, а холодильник помещался на персидском ковре, длинный язык которого вылез на открытый всем ветрам и ливням балкон, украшенный башенными часами в резном краснодеревянном корпусе.

Такую оригинальную планировку породила необходимость разместить в привязке к конкретным предметам интерьера кусочки пояснительного текста. Содержащие их аккуратные овалы с прилепленными к ним треугольничками походили на куриные яйца, пробитые острыми клювиками выбирающихся наружу птенцов.

Ирка, взглянув на картинку, вполне резонно поинтересовалась:

– Это еще что за помесь инкубатора с дурдомом?

– Это такое наглядное пособие для начинающих буржуев, – объяснила я, как сама поняла. – Смотри, тут показано, где именно в квартире не надо прятать ценные вещи.

И я прочитала с экрана:

– «Бачок унитаза только кажется надежным местом, так как требует времени и сноровки на вскрытие». И вот еще: «Зеркала, картины и настенные ковры – ненадежные тайники, они легкодоступны и проверяются в первую очередь». А это мудро: «Видео– и аудиоаппаратуру могут унести вместе с ценностями»!

– По-моему, это больше похоже на ликбез для начинающего квартирного вора! – с нескрываемым подозрением сказала Ирка и потеснила меня у монитора. – Читаем: «6 % россиян считают надежными тайниками холодильник, духовку и банки с крупами», «7 % россиян хранят деньги в матрасе или под ним», «10 % прячут ценности в вещах на антресолях», «20 % держат деньги в книгах или между нами», «26 % используют для хранения своих сокровищ стенки, комоды, письменные столы, секретеры, тумбочки и пианино» и «только 4 % россиян устраивают мини-тайники в полу и стенах, на которые воры обращают внимание в последнюю очередь»! Натуральная инструкция для вора!

– Вот именно! – согласилась я. – То есть грамотный домушник, следуя данной инструкции, первым делом должен обшарить полки и ящики, переворошить белье и одежду, перевернуть и выпотрошить матрас, скатать ковры, сорвать со стен зеркала и картины, опустошить банки с припасами и взломать унитазный бачок… Ты понимаешь, что получается? Получается, что баба, разгромившая Масину комнату, выполнила только малую часть обязательной программы домушника!

– И слава Кришне, – пробормотала Ирка.

– По-моему, одно из двух: либо она не знала, как правильно вести поиски скрытых ценностей в типовой российской квартире, либо ей кто-то помешал развернуться как следует.

– Либо и то, и другое вместе! – заключила Ирка.

– Может, это я ей помешала? – задумалась я вслух. – Спугнула ее, когда лезла в дом по оборванной балконной веревке?

– Ой, да ты так лезла! – Ирка пренебрежительно фыркнула. – Со скоростью три сантиметра в минуту вверх, три метра в секунду вниз! Улитки, и те ловчее ползают! Кого ты там могла спугнуть?!

Я сначала надула губы, но посмотрела на себя в зеркало и передумала обижаться. Иркино категорическое утверждение, будто я никого не могла напугать, с некоторой натяжкой можно было засчитать как комплимент. Лицо мое сегодня выглядело не так страшно, как сразу после операции, и я уже предвидела наступление того во всех смыслах светлого дня, когда я смогу показаться на люди без темных очков. Недели через две, пожалуй.

И тут я вспомнила: мне же завтра швы снимать! Надо же – чуть не забыла! Одна мысль о том, что завтра я избавлюсь от чертовски неудобных, колючих, как проволочки, ниток на веках и сразу же стану лучше видеть, подняла мне настроение.

Я с аппетитом съела приготовленный подругой обед, чем порадовала и ее тоже. Улыбаясь, мы сели пить кофе с конфетками и мирно болтали о разных женских пустяках, пока Ирку вдруг не потянуло на подвиги.

– Ну, какие у нас еще есть важные дела? – спросила она, покончив с таким безусловно важным делом, как истребление крайне вредных шоколадных конфет.

– Надо бы до возвращения Масяни три тысячи рублей бумажками на пятаки поменять, – вспомнила я. – Но это не срочно.

– Вот интересно, – Ирка в задумчивости постучала ложечкой по зубам. – Зачем кому-то понадобились ваши шестьсот пятаков? Для чего они вообще нужны?

– Ну… – задумалась я.

Вопрос был вовсе не праздный.

– На прошлой неделе по всему городу расставили новые автоматы с квасом, они как раз только пятаки принимают, – напомнила я. – За два пятака можно купить стаканчик квасу или лимонада.

– А за шестьсот пятаков – аж триста стаканчиков, на все лето хватит, хоть залейся, – нетерпеливо кивнула Ирка. – Еще версии есть?

– Еще? Вот я читала, из пятаков, сложенных столбиком в капроновый носок, получается прекрасное оружие ближнего боя, – сообщила я. – Увесистая металлическая колбаска, не хуже кастета.

– Шестьсот пятаков – это примерно двадцать сборно-разборных кастетов, можно вооружить целую банду хулиганов, – Ирка снова кивнула. – Что еще? Ты думай, думай, на люмпенах – любителях кваса и уличных потасовок – не зацикливайся.

Я еще немного подумала и вспомнила:

– Тележки для багажа в зарубежных аэропортах и супермаркетах доверчиво принимают наш пятак за монетку в два евро! Наши люди этим часто пользуются, я знаю.

Ирка заерзала на диване, захихикала:

– Ой, я представляю себе это экстренное сообщение в новостях! «Пассажиры трех бортов из России вступили в преступный сговор и совершили одновременный угон шестисот багажных тележек! Деятельность крупнейшего авиапорта Германии парализована!» Пожалуй, это сойдет за теракт!

Мы дружно похихикали, воображая себе эту картину – сеанс одновременного угона эшелона багажных тележек, а потом Ирка решительно помотала головой и сказала, что версия с тележками принимается только «до кучи».

Просто потому, что три – это счастливое число, а вообще-то надо придумать что-нибудь поумнее.

Тем более что у нас утащили не только пятаки, но и рублики с «двушками» – считай, всю Масянину коллекцию монет, за исключением только медной мелочи. И, если придумать, зачем кому-то понадобилась оптовая партия пятаков, еще кое-как можно, то толково пристроить куда-то тяжкий груз монет помельче сложновато даже в фантазиях.

– Ирка, ты гений! – вскричала на это я. – Ну, конечно, как же я сразу не подумала! Коллекция! Ирка, всякие разные монеты ведь страшно интересуют нумизматов, а они ребята азартные до фанатизма, и за какую-нибудь потертую металлическую денежку продадут родную маму!

– Или ограбят чужую квартиру! – Подруга победно хлопнула в ладоши. – Ленка, ты тоже гений!

Она прищурилась, почесала висок и спросила меня прямо, как гений – гения:

– Ну, и что из этого?

Я отодвинула чашку, встала и пошла к телефону.

– А много ли в наших краях отчаянных нумизматов? – Ирка, оставшаяся в кухне, повысила голос.

Я на этот риторический вопрос не ответила – я уже набирала нужный номер.

Хобби – это как течение Гольфстрим: оно подхватывает несет, согревает и по мере того, как набирает силу, становится все более глобальным.

Иной клуб по интересам обгонит по численности какую-нибудь партию. И, право, странно, что наши ушлые политики до сих пор не используют такие мощные ресурсы, как Ассоциация Вышивальщиц Тамбурным Крестом или Объединение Выпиливателей Лобзиком, а военное ведомство не проводит массовую мобилизацию любителей ролевых игр! В случае чего, спецподразделение боевых гномов в эльфийской броне и со специально обученными огнедышащими драконами на коротких поводках наделало бы немало шороху.

Телефончик городского клуба нумизматов мне подсказали в справочной службе. Я позвонила по указанному номеру, чин чином представилась и попросила порекомендовать мне самого что ни на есть крупного и авторитетного в наших краях специалиста по нумизматике.

Мне нужен был мастодонт и корифей. По опыту общения с представителями разных более или менее творческих объединений я точно знаю, что именно они – возвышающиеся над толпой мастодонты и корифеи – бывают информированы о кипучей жизни своих соратников гораздо лучше, чем непосредственное руководство союза, занятое докучливыми вопросами сбора членских взносов, аренды площадей и организации выставок.

Мастодонтом и корифеем в наших широтах числился некий Костин Игорь Николаевич. Я получила в секретариате Союза продолжателей дела Кощея Бессмертного его телефончик и адресок и, поскольку телефончик упорно молчал, решила наведаться к мастодонту в гости. Ирка, естественно, увязалась со мной.

Мы спрятали свои синяки за темными стеклами солнцезащитных очков и вызвали такси.

Эльза Альбертовна была немного старомодна. Не в смысле внешности, конечно, «на глазок» ей даже самые злые завистницы не дали бы больше тридцати пяти. Просто у Эльзы были несовременные взгляды на взаимоотношения между полами.

Модного феминизма она не признавала, женскую хитрость ставила выше мужского ума, и всех представителей так называемого «сильного» пола делила на две категории: «годен» и «негоден». Компромиссов, как у военкомов с их иезуитской формулировкой «годен условно», у Эльзы не было. Мужчину либо можно было использовать с выгодой для милой дамы, либо никак нельзя.

«Негодных» Эльза или просто не замечала, или без церемоний выталкивала на обочину своей жизни, а на «годных» ехала с большей или меньшей скоростью, на то или иное расстояние. Ибо давно уже и не нами, изрядно испорченными феминизмом, чтоб он вовсе провалился, придумано и сказано, что мужчина – это не роскошь, а средство передвижения по жизни!

Временно оставшись без персонального транспортного средства типа «мужчина», Эльза чувствовала себя примерно так же неуютно, как гимназисточка, вынужденная зимним вечером возвращаться в отчий дом короткими перебежками от одного подслеповато помаргивающего уличного фонаря до другого.

Последний по счету мужчина вез Эльзу по жизни в разудалой манере пьяного извозчика и уронил-таки, фигурально выражаясь, в искристый сугроб холодного одиночества и житейских проблем. Эльза по этому поводу не стала выражаться ни фигурально, ни как-то иначе.

Блестящая, утонченная и крепкая, как стальной рожок для обуви, она быстро огляделась, верных признаков скорого появления попутного транспорта не заметила и, чтобы не ковылять на своих двоих, решила покамест вернуться к мужу. В свое время брошенный ею, как заглохший автомобиль, муж этот тоже оказался стойким оловянным солдатиком и теперь вполне уверенно маршировал по жизни.

Мудрая Эльза Альбертовна совсем не зря приручила противную бабку Мариванну, проживающую в соседней с экс-мужем квартире. За маленькие подарочки и большое счастье время от времени обстоятельно посплетничать с кем-то, кто не называет ее в глаза старой дурой, бабка исправно снабжала Эльзу информацией о жизни ее «бывшего». Даже выписывая головокружительные виражи в кибитке очередного лихого извозчика, Эльза не забывала приглядывать за оставленным супругом.

Мариванна позвонила ближе к вечеру. Эльза как раз раздумывала – поужинать или воздержаться от приема пищи?

Было четверть седьмого. По устоявшемуся мнению, навязанному женской аудитории глянцевыми журналами, всем прекрасным дамам, проживающим в одном с Эльзой Альбертовной часовом поясе, еще пятнадцать минут назад следовало крепко-накрепко залепить себе рты лейкопластырем и удалиться от холодильника на расстояние, исключающее всякую возможность контакта.

Звонок Мариванны решил вопрос.

– Элечка, а твой-то чудит чегой-то! – почти стихами доложила бабка-соседка.

– Чего именно? – уточнила Элечка, подобравшись.

– Дома не ночует! – радостно сообщила Мариванна. – Ужо который день! Как умчался куда-то расфуфыренный, как фон-барон, так и нету его по сей момент. Кот евонный мявчит, в квартире запертый, а твой-то и про кота свово дорогого позабыл совсем, видать, завел себе другую кису с бантом!

– Вы имеете в виду – любовницу? – безразлично, чтобы не порадовать своим огорчением старую вурдалачиху, уточнила Эльза.

– Ну, а кого же, Элечка? Кого ж еще? Мужики – они известные козлы, все ищут, где зелень посвежее!

Марьванна густо захохотала, радуясь то ли за охочих до аппетитной свежести мужиков, то ли за себя, давным-давно ни к каким таким козлиным делам не причастную.

Элечка почувствовала себя оскорбленной, но снова сдержалась. Чувствовалось, что Мариванна еще не все выложила. Отхохочет, зелень болотная, замшелая, и продолжит.

– Зато заместо твоего какой-то парнишка приходит, как к себе домой, – и в самом деле продолжила бабка. – Ключи у его, понимаешь! Не знаешь, может, твой усыновил кого? В наследники принял малого, раз доверие такое – даже ключи ему дал? А может, и квартиру ужо отписал пацану? Ты не знаешь?

– Я не знаю, – сквозь зубы сказала Эльза.

«Но я узнаю!» – договорила она мысленно.

– А ты бы узнала, – как будто подслушала ее вредная бабка. – Не помешало бы узнать-то! Что за парнишка, что на квартиру к твоему-то ходит, как к себе домой, и баба какая-то к нему уже явилася, не запылилася, такая змея!

– Какая змея? – машинально уточнила Эльза.

Она уже прикидывала, как ей одеться, чтобы было удобно бежать-лететь с инспекторской проверкой на квартиру бывшенького.

– Змея-то какая? А очковая, – охотно ответила Мариванна. – В очках, то есть. В черных. Небось не хочет, чтобы добрые люди ее рожу бессовестную видели – парнишка-то ей, корове, в сынки годится, а она чего удумала, гостевать у него, знаем мы такие гостевания, срам один, охо-хо…

– Спасибо вам, Мариванна, большое, я разберусь, – уже не слушая вурдалачье уханье, все так же ровно и вежливо сказала Эльза и положила трубку.

Ах, если бы Мариванна не так сильно торопилась поделиться своими новыми знаниями с бывшей супругой соседа, если бы не отклеилась от дверного глазка, поспешая к телефону, установленному в комнате, так что совершенно, совершенно невозможно было одновременно телефонировать и продолжать наблюдение за лестничной площадкой! Впоследствии старушка (и не одна она) очень сильно сокрушалась, что пропустила самое главное.

А Эльза Альбертовна, конечно, опоздала, хотя и очень спешила. Всего через полчаса лихой таксист высадил ее у дома, на четвертом этаже которого помещалось их некогда общее с бывшим супругом семейное гнездышко. Поднимаясь по лестнице, Эльза кусала криво – в спешке – накрашенные губы и думала, что же она будет делать, если парнишка и его подруга-очковая змеюка уже уползли прочь. Ей-то бывшенький ключей от квартиры не оставил!

Что же она, поцелует закрытую дверь и уйдет ни с чем?!

Однако эти опасения оказались напрасными.

Дверь была не заперта, только плотно прикрыта. Это выяснилось, когда заранее раздосадованная Эльза крепко постучала в дверь кулаком – на звонок в квартире бывшенького никто не отреагировал, только по соседству зашебуршало. Не иначе, любопытная упыриха Мариванна влипла всем телом в дермантиновую обивку.

Дверь открылась. Эльза переступила порог, брезгливо отпихнула жмущуюся к ногам пушистую кошку, решительно пошла на свет и на плиточном полу в кухне обнаружила бездыханное тело.

Машины во дворе чужого дома были припаркованы хаотично, вкривь и вкось, и подруга моя, сама дисциплинированный водитель, не замедлила высказаться по этому поводу. Таксист оказался терпеливее, он промолчал и долго лавировал между машинами, честно стараясь подвезти нас поближе к нужному подъезду.

Лифта в старой пятиэтажке, конечно, не было, и это не добавило Иришке хорошего настроения. Ворча, она поднималась медленно и отстала от меня в забеге на четвертый этаж на два лестничных пролета. Я первой вышла на финишную прямую к нужной квартире и еще со ступенек увидела распахнутую дверь.

Из-за косяка половинкой полной луны выглянула и тут же спряталась насупленная кошачья морда. Мелькнул и скрылся, выписав в воздухе иероглиф, пушистый хвост.

– Кис-кис-кис! – позвала я, остановившись на резиновом коврике под дверью. – Тук-тук-тук!

Скоростной подъем мне дался нелегко, дыханье сбилось, так что с полноценными фразами имело смысл погодить.

– А-а-а, явилась – не запылилась! – с людоедской радостью вскричала маленькая старушка с прической а-ля мадам Помпадур.

Она вылетела из приоткрытой двери соседней квартиры, как пластмассовая горошина из детского пистолета, и, чтобы не расплющиться о стену, шумно затормозила ботами. Боты были шикарные – из кремово-белой шерсти, с нарядным шелковым кантом шоколадного цвета. Они изумительно сочетались с ярко-розовым кримпленовым платьем и большой круглой брошью из разноцветных стеклышек. Брошь живо напомнила мне витражное окно собора Парижской Богоматери.

Принаряженная старушка помянула отнюдь не божественную мать, сцапала мое запястье коричневой лапкой и возликовала:

– Товарищи милиция, вот она, вот, змея очковая!

Я поморщилась – пижонистая бабулька придавила мне руку забытым в кулачке металлическим помадным тюбиком – и с досадой и раздражением посмотрела сверху вниз на возбужденно трясущийся каштановый шиньон. Помпадурша наспех закрепила его стальными шпильками, и их сверкающие рожки и ножки выпирали из головы, наводя на мысли о состоявшейся трепанации черепа. Бабка выглядела стопроцентно чокнутой и, очевидно, такой и была.

– Где змея?

В прихожей жилища мастодонта и корифея нумизматики взвихрились шарфы на вешалке. По сложной траектории в низком приседе, почти на пузе, метнулся вглубь квартиры давешний кот.

Ловко перепрыгнув через него, на площадку выскочил молодой мужик в потрепанных джинсах и дешевом свитере – весь такой квадратный и очень коротко стриженный. Несколько более молодой клон Сереги Лазарчука. Я опознала в нем опера с такой уверенностью, как если бы у него была соответствующая татуировка на лбу или большой круглый значок с надписью «Хочешь в тюрьму? Спроси меня как!».

Я не хотела в тюрьму и поэтому быстро сказала:

– Я не знаю, что тут происходит, но не имею к этому никакого отношения!

– Разберемся, гражданочка, – пообещал юный клон Лазарчука.

– Она не гражданочка, она змея очковая! – сказала вредная бабка.

– В ч-х-х-хем дело, т-т-х-х-ховарищи? – отдуваясь, сурово поинтересовалась Ирка.

Она сипела, хрипела и блистала вспотевшим круглым ликом, как поспевший самовар.

– Еще одна очковая! – оглянувшись, приятно удивилась бабка. – И как раз рыжая!

Рыжая Ирка подняла на мокрый лоб свои окуляры и напрасно: под очками открылся живописный лилово-желтый синяк, похожий на пышный цветок, который поэтично называется Иван-да-Марья.

– Ну, как есть бандитка! – взвизгнула старушенция.

– Это вы еще мое лицо не видели, – пробормотала я.

После чего из чистой вредности (и отчасти из солидарности с подругой) приподняла очки и устрашающе вытаращилась на противную бабуську Помпадур.

Она снова взвизгнула – явно восторженно – и заверещала, призывая «товарищей милицию» немедленно арестовать «этих змеюк».

Змеюки переглянулись и почти одновременно произнесли:

– Что, опять?!

– Вот, вот, «опять» говорят! Небось не одного уже доброго человека ухлопали, гадины! – по-своему развила нашу неосторожную реплику бабуся Помпадур. – А паренек-то рыженький из приличной семьи, племянник соседа моего, Игоря Николаевича!

– Разберемся, гражданочки! – повторил милицейский товарищ и позвал через плечо: – Сема, дуй сюда!

Сема дунул – шарфики снова взвихрились – и нарисовался за спиной призвавшего его коллеги, как картинка из учебника геометрии, пятый класс, раздел «Конгруэнтные фигуры».

Сема был немного повыше, чем не-Сема, а так все то же самое – джинсы, свитер, лобастая башка в коротком ежике темных волос и отсутствие значка с риторическим вопросом про тюрьму, в которую мне по-прежнему не хотелось.

– Сема, побеседуй с гражданочкой, – сказал не-Сема, силикатным подбородком указав на Ирку.

Меня он аккуратно высвободил из захвата бабки Помпадур и сказал:

– Пройдемте.

Голос у него был мягкий и веский, как завернутый в махровое полотенце кирпич.

Я безропотно прошла, куда велели, и оказалась на пороге светлой, просторной, хорошо оборудованной кухни. В ней было много всего – терракотовых изразцов и декоративной керамики, дубовых шкафчиков и тумбочек, хромированных труб, увенчанных гроздьями сверкающих бокалов и потому похожих на обледеневшие деревья. На рабочем столе вереницей, как слоники на бабушкином комоде, выстроились по росту белые агрегаты: хлебопечка, фритюрница, соковыжималка, миксер, тостер, кофемолка. Рядом топорщилась сверкающими лезвиями похожая на дикобраза подставка для ножей.

Все это сияющее великолепие выглядело первозданно-нетронутым, – не похоже, чтобы этим добром кто-то часто пользовался. Как-то не вписывались в стерильную дизайнерскую красоту добрая хозяюшка – хлопотушка в запятнанном фартуке, кулек с картофельными очистками и пыхтящая на плите кастрюля с борщом!

И уж точно совершенно лишними предметами в интерьере были сверкающая сковородка на диване и неподвижное человеческое тело на полу.

– Этого рыжего парня я вижу в первый раз в жизни! – заявила я, упреждая возможный вопрос.

Сказано это было веско и громко – чтобы Ирка услышала и не ляпнула, чего не надо.

Она и не ляпнула.

Она, умница, сказала то же самое, что и я: рыжего юношу мы не знаем, с владельцем квартиры господином Костиным Игорем Николаевичем не знакомы, а приехали к нему для того, чтобы договориться об интервью на телевидении (тут я достала из сумки служебное удостоверение). Адрес Игоря Николаевича нам дали в краевом Союзе нумизматов (вот их телефончик, можете позвонить и проверить), координаты Союза нумизматов подсказали в гор-справке (их телефончик вы и сами знаете, тоже можете проверить). Полчаса назад мы обе были у меня (вот адрес постоянной регистрации в паспорте, все, как положено), оттуда приехали на такси («Калина» серебристая, номер такой-то, да вы в окно посмотрите, машина еще со двора не выехала, наверное), а до того тихо-мирно сидели дома. Откуда звонили в справочную, нумизматам и в службу такси!

– А синяки под глазами у вас откуда? – спросили еще любознательные и бестактные Сема и не-Сема.

– А из операционной краевой офтальмологической клиники! – блестяще отбрила я и показала соответствующую справку.

И все. Нас отпустили!

– Уходим, уходим! – еще не до конца поверив, что нас не задерживают, поторопила меня Ирка.

Я не удержалась и в дверях присела, чтобы погладить кота (или кошку?). Он оказался общительным парнем (или девушкой?) и скрасил своим участием наш напряженный разговор с милицейскими товарищами.

Сначала игривый зверь забавлялся с бахромой на подоле Иркиной юбки, а потом и вовсе осмелел, забрался на спинку дивана и самозабвенно ловил когтями концы атласной ленты, которой я перед выходом из дома перевязала волосы. Наскоро сооруженная прическа «конский хвост» была уж очень незатейливой, а ленточка добавила моему образу хоть немножко романтичной загадочности.

То есть мне хотелось думать, что она ее добавила. А впрочем, какая разница? Сема и не-Сема своими махрово-кирпичными голосами раскололи бы и само воплощение загадочности – египетского Сфинкса!

– Но нас с тобой они не раскололи! – тихо радовалась Ирка, мягко, но настойчиво подпихивая меня к выходу.

На лестничной площадке в подобие бального танца взволнованно переминались парадно-выходные шерстяные боты: шаг вперед, два назад… Расфранченная бабулька разрывалась между распахнутой дверью в квартиру мастодонта и корифея (кстати, где же он сам?) и приоткрытой калиткой собственной хатки. Оттуда доносились густой кисельный запах сердечных капель и женские всхлипы. Не очень горестные, но вполне проникновенные.

Поверх раскачивающегося плечика пританцовывающей бабульки я заглянула в щель приоткрытой двери. Мой цепкий взгляд выхватил узкий фрагмент изображения, вместивший тыльную часть аппетитно изогнутого силуэта, стильный узел волос на затылке и нежную розовую пятку в серебряных оковах модельной босоножки.

– Жена хозяина, – пояснила бабка в ботах, хотя я ее ни о чем не спрашивала. – Вишь, убивается! А как же? Сам-то в больнице, этого вот сковородкой убили, а она, бедная, покойника нашла!

Оценив поразительную осведомленность старушенции, я остановилась и даже открыла рот, чтобы задать ей первый из десяти одновременно родившихся у меня вопросов, но тут из норы мастодонта выглянул Сема, и я сочла за лучшее улизнуть.

В такси по дороге домой моя дорогая подружка дергалась и разевала рот, как вытащенный из воды карась. Ей явно хотелось поговорить, но я молчала. Мне хотелось спокойно подумать, однако сделать это удалось только поздно вечером, уже после ужина и перед сном.

Удовольствие от тихой вечерней трапезы подпортил телефонный звонок начальства. В ответ на мое тоскливое «алло» трубка вздохнула и хлюпнула, словно в болоте лопнул газовый пузырь. Знакомый был звук, и не сказать, что приятный.

– Добрый вечер, Антон Иванович, – догадавшись, кто мне звонит, обреченно сказала я.

– Йылена! – сказали в трубке.

Так своеобразно мое вполне заурядное имя произносит только один человек. Мой шеф. Он и сам весьма своеобразен. Директор нашей телекомпании Антон Иваныч Хлопов – человек пожилой, не обремененный высшим профильным образованием и светскими манерами.

В свои лучшие годы он возглавлял партийную ячейку станкостроительного завода, а в лихие времена приватизации умудрился отхватить себе кусочек капитала. По странной прихоти, которой, похоже, он сам до сих пор удивляется, новоявленный капиталист вложил свои деньги не в ферму по разведению нутрий, а в акции телевизионного канала, которым и руководит теперь по мере сил и способностей. Это пока не превратило нашу фабрику новостей в филиал станкостроительного завода, но что-то общее с образцовым социалистическим производством у нас, бесспорно, есть.

На вверенном Антону Иванычу участке информационного фронта царят чистота, порядок и образцовая трудовая дисциплина. Пожарная безопасность неукоснительно соблюдается, штатные единицы строго контролируются, имущество регулярно подвергается инвентаризации, видеокамеры исправно снабжаются кассетами, принтеры – бумагой, буфет – компотом из сухофруктов, а туалеты – хлоркой, пипифаксом и мылом «Весенняя сирень».

Однако решение задач, относительно которых Антон Иваныч не может или не хочет сказать свою любимую фразу: «Этот вопрос будет рассматривать руководство заводоуправления», делегируется подчиненным, так называемым «управленцам среднего звена». В частности – главному редактору, то есть мне.

– Йылена! – повздыхав, с глубоким прискорбием и откровенным укором сказал Антон Иваныч. – Как тебе не совестно обманывать руководство? Я-то думал, ты на больничном сидишь, а ты по городу бегаешь.

– Кто сдал?! – вскинулся мой внутренний голос. – Не иначе Круглова, неблагодарная зараза!

– Я не бегаю, Антон Иваныч, я так… Хожу потихоньку, – проныла я. – Можно даже сказать, я ползаю…

– Могла бы и на работу заползти, – не сжалилось над убогой «руководство заводоуправления». – Тут вопрос по твоей части, очень срочный. Знаешь такое телевидение – «Ливень» называется? Предлагают нам сотрудничество, хотят выкупить рекламное время, бухгалтер говорит, вроде дело выгодное, но что-то я сомневаюсь… Что это за телевидение такое, а? Почему они так странно называются – «Ливень»? Они, что – льют? А что они льют?

– Воду на мельницу рекламодателей, – пробормотала я, закатив глаза к потолку.

Наш уважаемый директор – жуткий консерватор и зануда.

– А вдруг они обольют кого-нибудь не того? И чем-нибудь не тем? – продолжал волноваться Антон Иваныч. – А мы, как их партнеры, тоже окажемся виноваты и морально пострадаем, а то еще и материально, не дай бог, конечно…

– Антон Иваныч! – не выдержала я.

Он может зудеть битый час, уши отвалятся все это слушать!

– Если вы боитесь, что «Ливень» подмочит нашу репутацию, откажите им – и все. Но только учтите, они ребята настырные и денежные. Они купят время на другом канале. Так сказать, поддержат своим длинным рублем наших ближайших конкурентов!

– Это плохо, Йылена, – заволновалось заводоуправление. – Тут надо как-то думать… Как-то надо тут решать…

– Я заползу на днях – и решим, – пообещала я.

На том и закончили.

Пока я разговаривала с шефом, в детскую, где я устроилась, несколько раз заглядывала Ирка. Она поднимала брови, набирала в грудь воздуха и, не дождавшись моего внимания, разочарованно выдыхала и уходила. Ей по-прежнему очень хотелось поговорить, а мне – помолчать и подумать.

Но я еще не освободилась: надо было по горячим следам поймать на мелком предательстве Круглову. Что это еще за новости – сдавать товарища по оружию суровому начальству!

– Лена, это не я! Клянусь всеми святыми! – с жаром вскричала Настя, ответив на мой звонок. – Не иначе, тебя кто-то из наших в городе увидел. Может, сам Антон Иваныч и увидел.

И, явно желая поскорее уйти от неприятного разговора, она резко сменила тему:

– Кстати, Антон Иваныч велел срочно заполнить все пустоты в рекламном времени, и мне в программу накидали совершенно непрофильных объявлений! Лена, сделай что-нибудь, я не хочу, чтобы у меня в «Третьем глазе» стояла реклама колготок!

– А чем тебе колготки не годятся? – мстительно хмыкнула я. – Тоже ведь очень тонкая материя. Я бы даже сказала, вполне мистическая вещь: вспомни, ведь чулки и колготки самым загадочным образом обязательно рвутся в последнюю секунду перед выходом или во время важной встречи!

– Ну ладно, колготки…

Я всего лишь пошутила, но доверчивая Настя, похоже, признала мою правоту.

– А вот объявление о том, что пропала какая-то бабка, и родственники ее ищут, ищут, никак не найдут – это-то к моей программе каким боком?

– Как это – каким боком? – я продолжала безжалостно развлекаться. – Да у гадалок и ясновидящих это самое любимое дело – искать разнообразные пропажи по наводкам всезнающих привидений и полустертым астральным следам!

– Хм… Ты так это видишь?

Круглова задумалась, и я поторопилась с ней распрощаться, но все-таки сделала себе зарубочку на память – надо будет посмотреть очередную Настину программу. А то наши беспардонные рекламные тетки, дай им руководство телевизионного заводоуправления свободу и волю, весь эфир превратят не то что в магазин на диване – в блошиный рынок на складном табурете!

Я положила трубку и прислушалась. Ирка в соседней комнате тоже висела на телефоне – устала дожидаться, пока я освобожусь, и сама себе нашла занятие. Я подтянула колени к подбородку и прижалась спиной к стене. Наклеенная над Масиной кроватью карта мира – нарядная, глянцевая, с просторно развернутыми полушариями – приятно холодила лопатки. Так, ну и что же мы на данный момент имеем тут, в этом лучшем из миров?

Итак, по порядку.

Сначала ко мне в дом пришел по какому-то важному делу рыжий юноша, и гостеприимная Ирка его впустила, но суть этого самого важного дела выяснить не успела, поскольку сразу вслед за юношей явился Помидорный Киллер. Невезучая – или, наоборот, везучая – Ирка получила резиновую пулю в бронированный корсет, Помидорного Киллера спугнула соседка, а рыжий юноша под шумок удрал, предположительно, прихватив с собой Масины копилки и мои ключи.

Это был, так сказать, первый акт Марлезонского балета.

Прелюдией ко второму акту стал зверский вой автомобильно-гаражной сигнализации, выманивший нас с Иркой из квартиры. И, пока мы победоносной шваброй наводили порядок в мире воображаемых животных, кто-то забрался в мою квартиру через балкон – ведь не сама же по себе оборвалась бельевая веревка!

Через балкон, скорее всего, забралась та самая баба, чью ругань случайно записала игрушечная собака. Эта самая баба старательно, но неумело искала в детской что-то маленькое.

Почему именно в детской? Или, правильнее сказать, почему только в детской?

Может быть, потому, что детская ближе всего к балконной двери, через которую неопытная домушница проникла в мою квартиру? Возможно, она только начала обыск с детской, намереваясь постепенно продвигаться дальше?

А почему же не продвинулась? А потому, что ей помешал кто-то, попавший в квартиру тоже незаконно, но более традиционным путем – через дверь, открыв ее ключами! И был это, похоже, наш рыжий юноша. Тот самый рыжий юноша, которого насмерть убило сковородкой в жилище нумизматического мастодонта Костина. Кто его убил, будут разбираться Сема и не-Сема, но наблюдательная бабка в ботах упоминала какую-то очковую змею, то есть женщину в темных очках.

«Шерше ля фам!» – в высшей степени многозначительно сказал мой внутренний голос.

И тут пришла Ирка. Она сунулась в комнату и обиженно спросила:

– Ну? Ты меня будешь слушать или нет?!

– Если ты скажешь, что я непременно должна выпить перед сном стакан кефира, то не буду, – ответила я.

– Слушать, а не слушаться! Это разные вещи! – Ирка зашла в комнату и села рядом со мной.

– Это вообще не вещи, это глаголы, – машинально поправила я.

– Не умничай, – сказала моя подруга. – Лучше послушай. Пока ты тут ерундой занималась, я обзвонила больницы, выясняя, где и с чем лежит господин Костин Игорь Николаевич. Тебе это интересно?

– Очень! – честно призналась я.

– Так вот, он лежит в краевой больнице, куда его перевезли из клиники имени Федина. Знаешь, с чем он лежит?

– С чем? – послушно повторила я.

– С вилкой в башке!

– Ух ты!

Сердце подпрыгнуло, как на батуте, и рухнуло вниз, придавив мочевой пузырь.

– Описаться можно! – точно в тему сказала Ирка, удивленно покрутив головой. – Один вилкой ранен, другой сковородкой убит! Кстати, рыжего перед этим еще лиможским блюдом оглушило. Не детектив, а посудо-хозяйственная сказка в стихах «Федорино горе», модернизированная версия для взрослых!

– Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно.

Я отлепила спину от индонезийского полуострова и поежилась.

– Ирка, ты молодец, но ты совсем не ту параллель отметила! Вилкой в клинике Федина кто был ранен?

– Игорь Николаевич Костин, а что?

– А то, что это произошло в моей палате!

– Ух ты! – помолчав немного, повторила подруга.

Мы немного поухали и потаращились друг на друга, как две совы, а потом я с сожалением сказала:

– Значит, неправильно я его разбила.

– То лиможское блюдо?

– Блюдо не я, а вы с рыжим парнем разбили, вандалы и варвары! А я разбивала Марлезонский балет. На акты.

Я яростно потерла щеки.

– Я-то думала, что все началось с прихода к нам в дом рыжего парня, а оказывается – нет, не с него. Первым мне нанес визит в больничную палату мастодонт и корифей!

– Значит, мы на верном пути, – подумав тоже, сказала Ирка. – Тут точно что-то связано с деньгами.

– Все криминальные истории связаны с деньгами, – заметила я.

– Я имею в виду редкие деньги.

– Тридцать миллионов! – почему-то вспомнила я. – Весьма редкие деньги в наших широтах…

– Да я про монеты говорю! – рассердилась Ирка. – Ты тупишь.

– Сама ты тупишь. Малыш-Тупиш. Который хочет знать Главную Военную Тайну. И ящик печенья, и бочку…

– Кефира!

Ирка резко встала, и кровать облегченно крякнула, оборвав мой малоосмысленный поток сознания.

– Значит, так: сейчас мы попьем этого самого кефиру, потом ляжем спать, а завтра поедем в краевую больницу и спросим мастодонта Костина, чего от тебя хочет шайка нумизматов, без дурацкой дипломатии. Прямо в лоб.

– А во лбу звезда горит, – согласилась я.

И снился мне ночью тучный господин в олимпийском спортивном костюме, с торчащей из головы, точно странный гребень, сверкающей серебряной вилкой.

Такая, знаете ли, гадость.

За вчерашними приключениями я забыла, а поутру вспомнила, что мне непременно нужно к доктору Синельникову.

– Очень удачно, – прокомментировала Ирка. – Получится такое тематическое утро: сначала поедем в клинику Федина к пластику и снимем с тебя швы, а потом отправимся в краевую больницу к нумизмату и снимем с него показания.

Торопясь приступить к выполнению четко намеченной программы, Ирка скрепя сердце ужала меню завтрака до трех блюд, и ровно в десять ноль-ноль, оставив подругу дожидаться меня на банкетке в коридоре, я вошла в кабинет косметолога. Точнее, не в кабинет, а в микроскопическую прихожую перед кабинетами, один с письменным столом и стульями и другой – с кушеткой, неприятно напоминающей операционный стол. И там, и там было занято. Я устроилась на диванчике за столиком, заваленным гламурными журналами, и приготовилась терпеливо ждать. Но скучать в одиночестве мне не пришлось.

– Можно? – спросил знакомый голос, и из коридора в приоткрывшуюся дверь с ощутимым трудом просунулась голова, увенчанная роскошной соломенной шляпой с подсолнухом.

Из-под широких, как хуторской плетень, дырчатых полей свисали коричневые патлы, очень похожие на лохмы кукурузного кочана. С плетнем они сочетались органично, а с голосом не очень. Он ассоциировался у меня не с огородным чучелом, а с куклой Барби, точнее, с ее золотыми локонами.

– Лена, привет! – внедрившись в прихожую целиком, радостно приветствовало меня огородное чучело. – Ты как? Тоже швы снимать?

– Привет, Ада! – я наконец узнала собеседницу. – Ты перекрасила волосы?

– Меняться так меняться! – бывшая соседка засмеялась и потеснила меня на диванчике.

– Следующий? – позвал еще один знакомый голос из кабинета, откуда, приседая в благодарственных книксенах, задним ходом выдвинулась другая особа в широкополой панаме.

На фоне сияющего белого кафеля нарисовалась эффектная мужская фигура – с ног до головы, включая шапочку, маску и бахилы, в благородных малахитовых тонах. В воздетых руках поблескивал металл.

Я слегка оробела.

– Иди, иди! – Ада забрала у меня сумку и подтолкнула к двери.

– Только торбу свою оставь, туда нельзя с вещами.

Дрожала я напрасно, снимать швы оказалось не страшно и не больно. То ли отвлекая мое внимание от происходящего, то ли искренне любуясь собственным рукоделием, доктор Синельников многословно меня хвалил, и я преисполнилась уверенности, что очень скоро стану дивно хороша.

Точно так же кланяясь и приседая, как предыдущая пациентка, я покинула сияющий кафельный чертог с кушеткой. Повернулась, лучась улыбкой, и увидела, что в прихожей никого нет, только сумка моя одиноко лежит на диванчике.

Доктор из кабинета позвал:

– Следующий. – Помедлил немного и, не дождавшись ответа, закрыл за собой дверь.

– Вот чучело огородное! – тихо, но с чувством обругала я отсутствующую Аду.

Взялась постеречь чужие вещи – так и стереги, а не убегай, оставив ценное имущество без присмотра! В этой густо населенной клинике народ гуляет, как по бульвару, и не у всех тут такое плохое зрение, чтобы не увидеть сиротеющую на бежевом диванчике ярко-красную сумочку от «Гуччи»!

– Не ругай ее, может, у бедняжки живот прихватило, – вступился за Аду мой внутренний голос. – Не могла же она бежать в клозет с твоей сумкой? А в коридоре, кстати, Ирка сидит. Она-то уж точно узнала бы и не пропустила мимо твой кумачовый аксессуар от знатной буржуйской фирмы.

– И то правда.

Малость успокоившись, я подхватила свою сумочку и сразу же поняла, что успокаиваться не стоило. Небольшая сумка «для светских выходов», в которую я поутру положила только самое необходимое, стала заметно легче – граммов на четыреста примерно. То есть, как раз на столько, сколько «тянула» колючая, разлапистая связка из восьми разновеликих металлических ключей.

– Кто выходил из этой двери?! – выскочив в коридор, спросила я у подруги сиплым шепотом.

– Кто сидел на этом стуле? Кто ел из этой миски? – дурашливо ухмыльнулась она.

Мое преувеличенное волнение ее рассмешило.

– Ирка! – Я потрясла перед ней красной сумкой, как возбужденный малыш – первомайским флажком. – У меня ключи украли! Вытащили из клатча, пока я была в процедурном кабинете! Живо вспоминай, кто выходил из этой двери?

– Господи!

Я посемафорила бровями.

– Нет, то есть как раз Господа нашего тут не было, разве что он незримо присутствовал, вместе с Кришной и всеми другими, – зашептала подруга, озираясь, как будто ища невидимые сущности. – Выходили разные тетки…

– Какие тетки?

Ирка поджала губы и подняла вверх глаза – сосредоточилась, вспоминая.

– Одна была такая… Типа, барышня-крестьянка – вся в белом, с кружевами и в панаме с бантом.

– Я видела ее. Когда она выходила, сумка еще была у меня в руках.

– Другая была в соломенной шляпе, как у Страшилы из мультика, и в черных очках, как у нас с тобой, – вспомнила Ирка.

– Ада, – кивнула я. – А после нее еще кто-нибудь выходил?

– Кто-то в белом халате, я не обратила внимания кто, – с сожалением сказала подруга. – По-моему, даже не один человек. Они, эти люди в белых халатах, бегают туда-сюда, туда-сюда…

– Идем!

Я круто повернулась и зашагала по коридору к лифту.

– У того, кто свистнул мои ключи, было максимум десять минут форы. Если поторопимся – может быть, застукаем гада или гадину на месте преступления!

– А где это место? – с трудом догнав меня, спросила подруга. – И какое там преступление?

– Соображать надо! – я постучала согнутым пальцем по лбу. – Зачем нужны ключи? Чтобы попасть в квартиру!

– А-а-а-а! Ты думаешь, к тебе снова явились незваные гости?

– Или уже явились, или явятся вскоре. – Я влетела в лифт и вонзила палец в кнопку с цифрой «1», едва не придавив замешкавшуюся подружку сдвигающимися дверцами. – Визит в больницу к нумизмату откладывается. Едем домой.

– Устроим засаду?

– Если там уже не засела та гадина.

– Тогда мы возьмем квартиру штурмом! – Моя могучая подруженька поиграла мускулами.

– Зачем – штурмом? У тебя же есть запасные ключи, – напомнила я, воздержавшись от демонстрации весьма скромных бицепсов.

Ключи пригодились, а мускульная сила – нет. Мы прибыли на место целого ряда преступлений первыми, опередив похитителя или похитительницу ключей, на что я вообще-то перестала надеяться еще в такси: мы потеряли почти двадцать минут, объезжая некстати возникшую гигантскую пробку в центре города.

«Авторадио», которое слушал наш водитель, объяснило неплановый коллапс реакцией правоохранительных структур на анонимное сообщение о том, что площадь Революции заминирована. Площадь немедленно оцепили, из расположенных на ней зданий мэрии, банка и Краевого Драматического театра выгнали людей, движение по центральной улице перекрыли – все, как обычно в таких ситуациях. Масса народу провела время нескучно, и мы с подругой тоже понервничали, но не из-за того, что страшились террористического акта, а потому что боялись не поспеть за похитителем ключей.

Ничего, успели! Ирка немедленно промчалась по квартире, стаскивая в прихожую предметы, наиболее пригодные, с ее точки зрения, для вооружения засадного полка. В ранг оружия ближнего боя были возведены деревянная скалка, все та же многофункциональная швабра и детская резиновая скакалка, которую подружка ловко свернула в подобие ямщицкого кнута. Чугунную сковородку она, подумав, отвергла, поскольку на нее произвело слишком большое впечатление то поистине смертоносное мастерство владения этим предметом, которое Рыжая Очковая Гадина проявила в квартире нумизмата Костина.

– Не будем фехтовать на сковородках, – согласилась я.

Меня почему-то больше заботила защита, чем нападение. Я не забыла, что нас уже однажды штурмовали с пистолетом, пусть всего лишь травматическим, и считала правильным противопоставить хоть что-нибудь стрелковому оружию.

– Нужны доспехи, – согласилась Ирка.

Доспехи себе мы подобрали на Масином складе игрушек. Там можно было найти буквально что угодно, хоть черта лысого. Я надела надувной жилет для плаванья, поверх него – подбитую плотным поролоном хоккейную фуфайку в цветах «Спартака», а Ирка приспособила как нагрудный панцирь круглый щит, сделанный из крышки от старого цинкового бака для кипячения белья.

Перед Новым годом я до глубины души поразила знакомого автомеханика, попросив его отрихтовать эту самую крышку под боевой щит. Над оригинальным заказом хохотала вся автомастерская, зато мой ребенок в роли доблестного рыцаря Айвенго имел на школьном карнавале феерический успех.

– Осталось придумать сигнальную систему, – сказала подруга, закрепив щит Айвенго на своем организме с помощью широкой бельевой резинки и прихватив вместо меча Айвенго деревянную скалку с расписной «семеновской» ручкой. – Что-то такое, что оповестит нас о приближении врага, но не заставит его насторожиться…

– То есть противопехотные мины и растяжки из рыболовной лески с бубенцами не годятся? – уточнила я. – А как насчет арахисовой скорлупы под ковриком? Она затрещит под пятой оккупанта – будь здоров!

– Отличная идея! – вскричала подруга и с первоклассным боевым задором лично слопала пригоршню орехов.

Потом мы щедро насыпали сигнальных скорлупок под коврик для вытирания ног, притащили в прихожую табуретки и сели на них по обе стороны входной двери – две очень странные фигуры, натуральные персонажи бредового сна.

Сначала мы сидели в тишине, нарушаемой только сдвоенным сопением. Потом нам сделалось скучно, я сбегала в кухню и включила там телевизор, развернув его на холодильнике экраном к двери.

Стало веселее. Телевизор негромко бубнил, создавая вполне умиротворяющий фоновый шум, вряд ли способный спугнуть решительного врага. Ирка с детским интересом созерцала дотоле неведомую ей программу «Третий глаз», я совмещала приятное с полезным – развлекалась и одновременно контролировала наш эфир.

На экране Настасья Круглова беседовала с дамой, подписанной в титрах простенько и со вкусом: «Черно-белая ведьма Роксолана». У черно-белой ведьмы были изумительные зеленые линзы с вертикальным кошачьим зрачком, длинные волосы гречишным веником и обернутое в домотканое полотно сухое жилистое тело, похожее на выбеленную солнцем речную корягу.

Черно-белая ведьма призывала телезрителей не стесняться использовать для коммуникаций с ней лично и далее по дистанции со всемогущими духами самые современные средства связи. На магические услуги по телефону, «аське» и скайпу продвинутая ведьма давала клиентам десятипроцентную скидку, а оплату принимала по безналичному расчету через платежную систему Яндекс. деньги в рублях и валюте по курсу.

– Ха! – сказала, не поддавшись на уговоры черно-белой ведьмы, пуленепробиваемая телезрительница Ирина Максимова. – Да за десять тысяч рублей можно снять венец безбрачия вообще без всяких обрядов. Достаточно сложить деньги веером, выйти вечерком к общежитию бедных студентов и покричать: «Хочу замуж, за штампик в паспорте плачу триста долларов наличными!»

– Хочешь замуж – спроси меня как! – захихикала я.

Настя Круглова с экрана подарила нам манящую русалочью улыбку и томно пообещала вернуться к увлекательному разговору сразу после рекламы. И вместо обернутой в неотбеленную холстину коряги в телевизоре показались дивной красоты и длины женские ножки, расположившиеся по диагонали – чтобы больше поместилось.

Ножки немножко побрыкались – диктор за кадром мягким вельветовым голосом похвалил колготки – и исчезли, уступив место любительской фотографии постбальзаковской девушки с лучистыми морщинками у глаз и длинными льняными волосами. Не эротичный вельветовый, а скучный посконно-домотканый голос все той же Настасьи Кругловой озвучил за кадром объявление о том, что крайне обеспокоенные родственники разыскивают пропавшую гражданку Ульянцеву Миладу Юрьевну.

Я встала с табуретки, подошла к телевизору, рассмотрела на экране моложавую ладушку-Миладушку, загулявшую красавицу пятидесяти двух лет, и сказала:

– Интересное кино! Это же Ада, моя соседка по палате! Я ее видела сегодня в клинике, никуда она не пропала!

И тут за дверью на площадке громко хрустнуло. Сработала тревожная арахисовая сигнализация!

Доблестная рыцарша Ирка сделала огромные глаза и завертела свободной от скалки Айвенго рукой, призывая меня срочно вернуться в засаду на табуретку.

Я на цыпочках проскакала на свое место, подхватила поставленную в угол швабру и замерла, напряженно косясь на дверь. По спине, укрытой двойной попоной надувного жилета и стеганой хоккейной фуфайки, побежали мурашки.

Старый – что малый.

Пострадавшая при встрече с Помидорным Киллером бабушка Хлопова Тамара Макаровна, вместо того, чтобы поостеречься и дополнительно повысить бдительность, с детской радостью привечала нежданых-незваных гостей.

Гости пришли в одиннадцатом часу утра. В это смутное время заслуженной пенсионерке с безупречным пролетарским происхождением обедать было рано, а повторно завтракать – совестно. Заранее жалея себя, Тамара Макаровна уже потянулась за газетой с наполовину разгаданным особо трудным кроссвордом, и тут в дверь позвонили.

Нога в высоком гипсовом валенке не позволяла обрадовавшейся развлечению старушке развить хорошую скорость, но она громко кричала по пути в прихожую:

– Иду, иду! Сейчас, сейчас!

Чтобы, значит, случайные гости не ушли, не дождавшись, пока им откроют.

На лестничной площадке примерно в метре от двери, стесняясь попирать ногами стопроцентный хенд-мейд пестрого коврика из ситцевых жгутиков, топтались двое: представительный мужчина средних лет и симпатичный юноша. Мужчина был толстый и розовый, как сарделька, а юноша – ясноглазый, скуластый и вихрастый, как образцово-показательный комсомолец с плаката эпохи расцвета социализма.

Нижнюю часть тела юноши укрывали брезентовые штаны на помочах, а верхнюю – бело-голубая клетчатая рубашечка, застегнутая почти под горло. На задорных вихрах лежала старомодная кепка, из-под мышки торчал потрепанный тубус.

При виде вихрасто-скуластого юноши бабушке Хлоповой вспомнились кинофильм «Весна на Заречной улице» и собственная молодость.

– Здрасьте, мамаша, мы к вам из ЖЭКа по поводу снижения квартплаты, – скороговоркой доложил представительный человек-сарделька.

И Тамаре Макаровне вдруг показалось, будто она вернулась в старые добрые времена, когда еще были правильные ЖЭКи, а не мутные ТСЖ и ТОСы, и квартплата за стандартную «двушку» в «хрущобе» не приближалась к сумме внешнего долга Республики Бурунди, и по срочному вызову – если, скажем, кран потек или батарею прорвало, – после долгого волнительного ожидания, беззлобно ругаясь и мощно дыша перегаром, являлся одинокий мужик в спецовке, а не целое бандформирование молодых парней в нарядных комбинезонах частной фирмы «Бригада Ух», и нехитрая услуга «замена лампочки» в прайсе электрика не стоила аж пятьдесят рублей, и вполне можно было договориться с плотником заменить просевшую половую доску за бутылку водки, и воду можно было лить, сколько хочешь, потому что платили за нее не по счетчику…

И много, много чего еще хорошего было в той жизни, где весна сверкала и бурлила не только на Заречной улице, но и в душе, и в крови, и в прекрасных добрых песнях, и в ясных глазах вихрастых комсомольцев обоего пола.

– Да проходите, сыночки! – растроганно сказала беспечная бабушка Хлопова и впустила гостей в квартиру.

Такие приятные с виду, гости к тому же оказались людьми с активной гражданской позицией. Они ходили по квартирам, агитируя жильцов отказаться от услуг управляющей компании, сплошь состоящей из махинаторов и рвачей, в пользу старой доброй жилищно-эксплуатационной конторы.

Человек-сарделька Сергей Иванович от имени ЖЭКа вкратце, но убедительно рассказал Тамаре Макаровне о реальной возможности добиться снижения квартирной платы путем повышения эффективности водоснабжения. А комсомолец-доброволец Юра показал слабые места этой самой системы водоснабжения и канализации на подробной схеме, извлеченной из тубуса.

Цветная схема, в деталях прорисованная на большом листе ватмана, произвела на бабушку Хлопову большое впечатление. Сразу стало понятно, что ЖЭКу с его огромным опытом ведомы все вековые тайны коммунальных дел, тогда как ТСЖ и ТОСы знают только одно: как отнимать у беззащитных жильцов немыслимые деньги.

Тамара Макаровна с радостью вступила в ряды борцов за возвращение власти ЖЭКу и поставила свою подпись на соответствующей бумажке.

– К соседям пойдем? – переступив через порог бабулиной квартиры и одновременно убрав с лица обаятельную «гагаринскую» улыбку, спросил старшего товарища типичный комсомолец Юра.

Посиделки с общительной Тамарой Макаровной затянулись сверх меры и утомили всех участников.

– Да, еще успеваем, – коротко взглянув на часы, ответил Сергей Иванович.

Это означало, что наиболее продуктивное для агитации утреннее время еще не закончилось. До полудня, когда пенсионерки, домохозяйки и молодые мамаши вплотную приступят к приготовлению обеда и кормлению детей с последующим их укладыванием в кроватки, оставалось еще полчаса.

В старых «сталинских» домах, населенных преимущественно заслуженными пенсионерами, Сергей Иванович и Юра работали примерно с десяти до двенадцати часов, когда в квартирах оставались только неработающие граждане и гражданки – наиболее податливая и благодарная публика.

– Сыночки, а я вот еще хотела спросить… – донеслось из глубины квартиры.

– Иди сам, я догоню, – досадливо прислушиваясь к приближающемуся грохоту гипсового ботфорта, Сергей Иванович подтолкнул Юру к двери соседней квартиры.

Одиночный выстрел раздавленной скорлупки превратился в сплошную пулеметную очередь. Враг топтался на рубеже, но почему-то не спешил его переступить.

Я не выдержала и бросилась в контратаку – сама открыла дверь!

– Ой! – пискнул враг.

Я захлопнула дверь и отшатнулась к стене.

– Что, что там? – сделав глаза огурцами, спросила Ирка. – Опять пистолет?!

– Похоже, гранатомет! Здоровенная такая труба!

Я развела руки, показав размер трубы. Ирка, спасаясь от случайного удара шваброй, отшатнулась, недоверчиво прищурилась и с ехидцей спросила:

– К нам пришел Шварценеггер?

– Чего стоим, кого ждем?

Закрыв за собой дверь квартиры бабушки Хлоповой, Сергей Иванович подошел к Юре, который застыл на придверном коврике в странной позе – слегка присев и обнимая тубус.

– Бабушка не открывает?

– Там не бабушка, – удивленно ответил Юра. – Там хоккеист!

– Какой еще хоккеист?

Сергей Иванович непроизвольно оглянулся на окно в пролете между этажами. К запыленному стеклу прижимались зеленые ладошки цветущей липы. На насквозь просвеченных майским солнцем листочках темнели четкие линии. Для зимних видов спорта сезон был явно не тот.

– «Спартаковский», – честно ответил Юра на риторический вопрос про хоккеиста.

– Довольно редкая галлюцинация – рыцарь шайбы и клюшки! – съязвил Сергей Иванович, поднося руку к звонку.

Звонок не работал, но дверь тем не менее распахнулась, явив взорам незваных гостей самого натурального рыцаря в тускло блестящей нагрудной броне. Украшенное чеканным узором подобие цинкового тазика, какие в коммунальных банях называли «шайками», выдвинулось из полумрака прихожей, как броневик из ангара. Сергей Иванович клюнул носом, поглядев вниз, а потом дернул шеей, посмотрев вверх.

Ниже цинковой кирасы виднелись слоновьи ноги в белоснежных штанах, выше – сизый пластмассовый велосипедный шлем, закрывающий не голову, а лицо. За вертикальными прорезями велосипедного забрала злобно поблескивали ясные голубые глаза.

– Чего надо?! – проревел рыцарь шайки.

– Мы из ЖЭКа… – сообщил Сергей Иванович, чувствуя себя беззащитным сарацином перед лицом вооруженного крестоносца.

Дверь с грохотом захлопнулась и завибрировала.

– В первый раз такое вижу, – пробормотал Юра.

– Дай бог, чтобы и в последний! – смахнув пот со лба, сказал Сергей Иванович и потянул младшего товарища за помочи. – Идем отсюда, хватит с нас на сегодня!

– Какого черта ты сама открыла дверь?! – вызверилась на меня подруга, прогнав откровенно перепуганных бедолаг из ЖЭКа. – Ведь у того, кого мы поджидаем, есть ключи!

– Я разволновалась, – призналась я. – Больше не буду!

– И никакой это был не гранатомет! – опускаясь на табуретку, проворчала Ирка. – Обыкновенный футляр для чертежей, я забыла, как он называется.

– Тубус, – вспомнила я и тоже села. – Ну, извини! У меня зрение нынче не очень, а они так похожи – тубус и гранатомет.

– Много ты видела гранатометов! – фыркнула еще Ирка и наконец затихла.

Я не стала ей говорить, что и тубусов-то никаких не видела, я же не инженер, я на филфаке училась! И университетский курс весьма неважно подготовил меня к жизни, похожей на детективную историю.

Я сидела, сокрушенно думая о том, что была ведь когда-то смирной домашней девочкой, не имеющей никакого представления о преступлениях более страшных, чем кража из бабушкиного буфета шоколадной конфеты с ликером, а теперь, только посмотрите, до чего докатилась?

И тут кто-то подкатился под нашу дверь. Бесценная арахисовая скорлупа не подкачала, сделав предупредительный выстрел.

– Готовсь! – почти беззвучно выдохнула Ирка.

За дверью еще пару раз страшно хрустнуло, затем вкрадчиво звякнуло и нагло брякнуло. В замке провернулся ключ. Зловеще скрипнула открывающаяся металлическая дверь. Обитая мягким внутренняя дверь пошла на меня – я остановила и придержала ее, освобождая пространство для маневра засадным полкам.

Ирка, успевшая встать на табуретку, подняла свою боевую скалку, как шлагбаум, но не успела опустить ее на вражескую голову. Из-под прикрытия внутренней двери я сделала ловкий выпад шваброй и резко, как клюшкой, подсекла вражеские ноги! Короткий испуганный вскрик, скрип линолеума под каблуками, глухой гул металлического порожка – и все закончилось.

– «Спартак» – чемпион! – коротко взглянув на меня, уважительно буркнула Ирка, и мы дружно склонились над поверженным врагом.

Вернее сказать, над врагиней, потому что это была женщина.

– Попалась, которая кусалась! – переврав детскую присказку, мстительно сказала моя подруга. – У-у-у, змея очковая!

– Ирка, она не очковая, – медленно проговорила я, зацепившись взглядом за каблук серебряных босоножек.

– Да ладно! Она просто сняла очки!

– Ирка, это бывшая жена Костина. Я видела ее в квартире бабки-соседки, она там хныкала и сердечные капли пила.

Я отвернулась от бревном лежащей поперек прихожей экс-мадам Костиной и пошарила взглядом по полу в поисках какой-нибудь сумки. Не с пустыми же руками пришла к нам эта вражья сила? Кокетливая сумочка из затканного узорами велюра – прямо крокодиловая замша какая-то! – нашлась под книжным шкафом. Я бесцеремонно залезла в нее и по именной карточке фитнесс-клуба удостоверилась, что данная конкретная ручная кладь действительно принадлежит Эльзе Альбертовне Костиной.

Кроме карточки, в сумочке нашлись пудреница, плоский мобильник, кошелек, незнакомые ключики и свернутые вчетверо бумажки. Их я отложила в сторону, но не успела изучить, потому что Ирка, караулящая индифферентную мадам врагиню, громко ахнула и позвала меня трагическим шепотом фарингитного короля Лира:

– О Боже, Лен, ссссмотри, ссссмотри, тут кровь!

Я посмотрела и тоже осипла от волнения:

– Все яссссно, она разбила голову о порожек!

– Насссмерть?!

Я снова цапнула чужую сумочку, выхватила из нее чужую пудреницу и поднесла зеркальце к чужим губам.

– Дышшшшит! – прошептала Ирка и зашарила ладошками по животу, прикрытому кастрюльными доспехами. – Надо ей «Сссскорую»…

Я поняла, что она пытается добраться до кармана с мобильником, живенько метнулась в комнату за телефоном, сама вызвала неотложку и вернулась в прихожую.

– А что мы скажем? – спросила подруга не то чтобы спокойно, но хотя бы без шипенья и свиста.

Я положила сумочку из крокодиловой замши под бок мадам, стянула через голову спартаковскую фуфайку, вытерла ею вспотевший лоб и расстегнула надувной жилет:

– Ф-у-у-ух… Предлагаю невинную ложь: Эльза Альбертовна пришла к нам в гости, споткнулась, упала и разбила голову.

– Если бы она споткнулась, то упала бы головой вперед и разбила лицо, а не затылок! – возразила Ирка.

– Молодец! – похвалила ее я. – Тогда по-другому: она вошла, поскользнулась, упала на спину и разбила голову.

– А почему она поскользнулась?

Я поднялась, взяла все ту же швабру, сходила в ванную за ведром и тряпкой, плеснула на пол воды и развезла образовавшуюся лужу по всей прихожей.

– Вот почему.

Подмоченная мадам Костина слабо шевельнулась.

– Эльза Альбертовна, лежите спокойно! – громко и строго, как тугоухой слабоумной, велела ей Ирка. – Сейчас за вами приедет «Скорая»!

– Что ссссо мной? – слабым голосом просвистела Эльза Альбертовна.

– Вы пришли к нам в гости, поскользнулись на мокром полу, упали и разбили голову! – объяснила Ирка, усилив эмоциональный нажим. – Вы запомнили?

– Так и быть, мы никому не скажем, что вы проникли в квартиру незаконно, украв ключи! – тихо, но тоже очень веско добавила я.

– Я не…

– Конечно, вы не! – с сарказмом сказала Ирка. – И мы тоже не! И мы все не: не будем привлекать к этому инциденту внимание правоохранительных органов! Пришла, поскользнулась, упала, разбилась. Цепь случайностей. Вам все понятно?

– Да…

«Скорая» приехала на удивление быстро и увезла от нас травмированную цепью случайностей Эльзу Альбертовну без возражений и вопросов. Закрыв дверь за санитарами с носилками, Ирка сама взяла в руки брошенную мною швабру и тщательно вымыла пол, уделив особое внимание порогу.

Пока она наводила чистоту, я сидела в кухне и рассматривала ключи, которые выпали из обмякшей ладошки Эльзы Костиной.

В связке было не восемь ключей, а только три: два от наружной двери, один от внутренней – все блестящие, как мечта Буратино, новенькие, со свежими спилами на подточенных бородках.

Это были не мои родные ключики.

Это были их дубликаты.

– И что это значит? – нахмурилась Ирка, когда я поделилась с ней этой любопытной информацией.

– Это значит, что моя связка из восьми ключей у кого-то другого, – неохотно признала я. – И, следовательно, нам надо ждать визита этого самого «кого-то».

– То есть мы поторопились снять доспехи?

Я вместо ответа застегнула надувной жилет и потянулась за скомканной фуфайкой. Подруга все поняла и тоже нацепила свои кастрюльные латы. Мы вернули на аванпост в прихожую табуретки, швабру и скалку и сели дожидаться очередного вторжения.

Время шло, ничего не происходило.

Через полчаса Ирка ворчливо сообщила, что она не завидует пограничникам. Еще через двадцать минут она объявила, что голодна, как пограничная собака, и покинула свой сторожевой пост.

Я некоторое время слушала, как многообещающе хлопает дверца холодильника, гремят кастрюльки и звенят тарелки, а потом тоже дезертировала с передовой.

– Война войной, а обед по расписанию! – сказала Ирка в наше с ней оправдание.

Мы пообедали и заодно посмотрели свежий выпуск телевизионных новостей. Сегодня в меню была сенсация! Недалеко от города в реке нашелся черный автомобиль «Лада Приора» – предположительно, тот самый, на котором скрылись преступники, ограбившие продовольственный рынок «Буренушка».

– Вот! Яркий пример того, что Настасья Круглова права, высшие силы не дремлют, и все тайное становится явным вне зависимости от человеческих действий или бездействия! – заявила Ирка, указав на экран надкушенной булкой. – Целая группа лучших сыщиков сбилась с ног, разыскивая эту самую «Ладу Приору» по какому-нибудь стратегическому плану с красивым названием «Перехват», «Сирена», «Полный абзац», «Ахтунг, ахтунг» или «Китлер Капут». А могли бы вообще никуда не бегать, сесть рядком на бережку, свесить ножки и курить бамбук. Уровень воды в реке понизился, и машинка нашлась сама собой!

На экране ветви плакучей ивы подметали высокий берег и торчащее из мутно-зеленой воды подобие выпуклой бегемотовой спины – крышу темной легковушки.

– Я знаю это местечко, – мечтательно сказала я. – Там под обрывом чудесный песчаный пляжик, мы с Колянами туда иногда ездим искупаться и пожарить шашлык. Очень удобное место, на машине можно забраться под самую иву. Только обязательно надо включать ручной тормоз, чтобы в реку не укатиться.

– То есть это очень удобное место, чтобы с легкостью утопить машину, от которой необходимо избавиться! – заключила Ирка.

А диктор за кадром развил ее мысль, сообщив, что в машине на водительском месте был найден труп одного из грабителей.

– Значит, надо полагать, второй грабитель избавился не только от машины, но и от сообщника! – резюмировала Ирка. – А деньги? Деньги не нашли?

А деньги, сказал диктор, нашли, но не все. Далеко, далеко не все! Спортивная сумка, в которой, по словам очевидцев, преступники вынесли с территории рынка тридцать миллионов рублей, оказалась открытой и практически пустой, если не считать грязи, ила и мелкого мусора. Незначительное количество денежных купюр было обнаружено в салоне, остальные, вероятно, унесло водой – окошко со стороны водителя было открыто.

В общем, были тридцать миллионов рублей – и сплыли! На радость деду Мазаю и зайцам, известным любителям капусты.

– Ты в это веришь? – спросила Ирка и скептически вздернула бровь.

– Не-а, – я помотала головой. – Понятно, что по телику излагают официальную версию, но я думаю, дело было примерно так. Грабители на «Ладе» закатились в укромный уголок под ивушкой, чтобы поделить добычу. Только один из них делиться не хотел и потому убил напарника, забрал из запомнившейся свидетелям спортивной сумки большую часть денег и столкнул машину с трупом в воду.

– Ну да, ну да. Вряд ли случилось такое удивительное совпадение, что один из грабителей внезапно умер за рулем от сердечного приступа или жутких угрызений совести.

Ирка немного помолчала и громко щелкнула пальцами:

– Надо Ларочку спросить, отчего он умер! Она небось уже вытянула информацию из своего любимого Лазарчука.

Я согласилась, что дружественную нам майоршу расспросить не помешает, но поленилась вылезать из-за стола.

А сразу после новостей – нам на десерт – в рекламном блоке снова показали незатейливый ролик – объявление о поисках пропавшей Милады Ульянцевой. В приступе гуманизма я пошла звонить ее родственникам и забыла про Ларочку.

Ушиб головы, поверхностная ссадина кожи, гематома, сотрясение мозга. Перелома черепа, к счастью, нет.

Голос врача доносился словно издалека, и она не все расслышала, но поняла сказанное так: ничего особо страшного, надо отлежаться, и все пройдет. Лежать Эльза Альбертовна была согласна, а вот сидеть – нет. Придя в сознание, она ужаснулась вполне реальной, как ей казалось, перспективе перекочевать с больничной койки на тюремные нары. Как она совершила такую глупость! Вломилась в чужую квартиру с отмычками! Как это называется? «Незаконное проникновение в чужое жилище»? И сколько за это дают?

Эльзе уже чудилось прикосновение к нежной коже грубой, вонючей, заскорузлой от грязи и пота тюремной робы. Она зримо видела ее – полосатую, вылинявшую, усеянную подозрительными пятнами, как видавший виды матрас. Она не просто влезла в чужую квартиру, она еще сделала это при свидетелях, попалась, как полная дура! И свидетели эти – две пугающе агрессивные тетки – надо думать, не спустят дело на тормозах.

Они сказали, что не будут заявлять в милицию, но Эльза Альбертовна им не поверила. Они заявят! Они заглянут в Петькины бумажки и так же, как сама Эльза, поймут, что это не тот случай, когда имеет смысл проявлять благородство и чтить Уголовный кодекс. И тогда незаконное проникновение переквалифицируется в попытку кражи. А за это сколько дают? Эльзу Альбертовну затошнило.

Врач что-то говорил ей о появлении рвоты, потере сознания, вялости и сонливости, но Эльза думала о другом: надо бежать! Уйти из больницы, скрыться, чтобы ее не нашли агрессивные тетки из той самой квартиры, милиция, судьи, прокуроры, тюремные надзиратели и расстрельная команда – в травмированной голове варилась дикая каша.

– Помните: после такой травмы, как у вас, пострадавший может на некоторое время прийти в сознание, а затем снова упасть в обморок! – ответив категорическим отказом на слезную просьбу отпустить ее домой, предупредил Эльзу врач.

В ее случае, к счастью, период между обмороками оказался достаточно продолжительным. Эльза успела убежать и спрятаться.

После обеда я в одностороннем порядке объявила тихий час, оставила Ирку в гостиной и улеглась в детской. Но отдохнуть мне не удалось.

Сначала в соседней комнате завопил телефон. Ирка сняла трубку. Я безрадостно прислушалась, ожидая более чем вероятного: «Ленка, подойди, это тебя!», но мое участие в процессе не потребовалось. Я просто лежала и слушала Ирку.

Голос у подруги был громкий, а беседа интересная.

– Да. Да. Да что вы?! Нет. Нет! Не знаю, – с повышением тона говорила она. – Да вот так просто, не знаю – и все! Ну, и что, что по этому адресу? По-вашему, если человек разбил голову в нашем доме, так он непременно тут и живет? По-вашему, человек не может разбить себе голову в чужом доме? Или мы не свободные люди в свободной стране?!

«Тварь ли я дрожащая или право имею?» – вспомнился мне вопрос студента, как раз разбивавшего головы.

Я встала и вышла в прихожую.

Подруга с телефоном возле уха притопывала у зеркала, корча злобные рожи своему отражению. И сама она, и ее отражение пребывали в бурном волнении и негодовании. Я отлично видела эти волны негодования, они зарождались мелкой рябью на лице, волнами пробегали по спине и затухали в колебании складок на боках.

Кряк! Ирка жестом альпиниста, безжалостно вонзающего флаг победы в седую голову покоренной вершины, воткнула телефонную трубку в гнездо зарядного устройства, повернулась ко мне – руки в бока – и спросила:

– Как тебе это нравится, а? Эта мымра Костина сбежала из больницы, а мы за нее отвечай!

– Ты вроде уже на все вопросы ответила, – я мягко похлопала подружку по вздрагивающему плечу. – Спокойствие, только спокойствие! Наша с тобой ответственность за жизнь и здоровье мымры Костиной уже исчерпана вызовом «Скорой». Не хочет она лечиться – пусть бежит куда угодно, нам-то что?

– А то, что я придумала интересный трюк, который теперь накрылся медным тазом!

– Ира, – мягко попросила я. – Давай уже закончим интересные трюки с тазами, сковородками, швабрами, вилками и блюдами?

– Про таз – это была фигура речи.

Ирка отодвинула меня от двери, прошла в детскую и вернулась с говорящей собакой.

– На самом деле я придумала трюк не с тазом, а с диктофоном. И не трюк даже, а следственный эксперимент!

– Ну-ка? – я склонила голову к плечу.

– Я придумала поехать к Костиной, сунуть ей под нос диктофон и заставить сказать те самые слова, которые произнесла баба, разгромившая детскую!

Она пожала собачью лапку, и игрушечный пес послушно озвучил ругательный монолог бабы-погромщицы.

– И что это даст?

– Как это – что? Мы сравним две записи и установим, не была ли той самой бабой эта самая Костина!

– Шерше ля фам, да?

Я прошла в гостиную, бухнулась на диван и закрыла глаза, концентрируясь на перспективной мысли.

Подруга права, надо искать женщину. Ведь поиски того, до сих пор не знаю чего, в Масиной комнате вела какая-то баба. И в убийстве рыжего юноши подозревается какая-то баба.

Я открыла глаза и вопросительно взглянула на Ирку:

– Ты можешь вспомнить, как выглядел Помидорный Киллер?

– Думаешь, не баба ли это? – смекнула подруга. – А что, запросто! Травматический пистолет – как раз подходящее оружие для женщины, мужик вряд ли пошел бы на дело с ненастоящей пушкой. А как он выглядел… Ну, как… Невысокий, нетолстый, весь в черном… Я, собственно, не успела разглядеть.

Ирка потупилась виновато и тут же встрепенулась:

– Но я запомнила синие глаза!

– В смысле, светлые, да?

– Да не светлые, а именно синие! Очень яркие на фоне черной маски, они аж блеснули, как ксеноновые лампочки! Огромные сверкающие глаза, какие-то совершенно инопланетянские!

– Допустим, – я снова закрыла и опять открыла свои совершенно человеческие глаза. – А у мымры Костиной очи какого цвета, ты не запомнила?

– Кажется, голубые, – неуверенно ответила Ирка. – Или серые. Но точно светлые.

– То есть такие, которые теоретически могли бы показаться синими, да? Тогда как черные или карие точно не могли…

– А у кого черные или карие? – заинтересовалась подруга.

– Да мало ли у кого! – отмахнулась я и еще немного полежала с закрытыми глазами, размышляя. Ирка мне не мешала: ушла на кухню, поставила чайник и загремела посудой.

Я задала себе тему для размышлений: шерше ля фам. Ищите женщину! И почти сразу же сбилась на мысли о пропавшей Аде-Миладе.

Ее дочь Катерина, с которой я говорила по телефону, была очень удивлена сообщением о том, что мы с Адой лежали в одной палате после пластической операции. По словам Катерины, у ее матушки всегда имелось стремление любой ценой сохранить и приумножить свою женскую красоту, вот только этой самой любой цены у нее никогда не бывало. Я не стала скрывать, сколько стоила операция блефаропластики, и Катя уверенно заявила: такими деньгами Ада не располагала.

– Может быть, она нашла спонсора? – осторожно предположила я.

– В смысле, мужчину, который заплатил за ее операцию? – Катерина задумалась. – Я не знаю… Какой-то перспективный кавалер у матери действительно завелся, но я не знаю, кто он такой. Мать его скрывала, только хвалилась, что этот-то не рохля, а «настоящий мужик». Вообще-то я думала, что она сейчас именно с ним…

– Ну уж нет! – уверенно возразила я. – Об этом забудьте! Сразу после блефаропластики мужикам показываться никак нельзя, разбегутся даже самые настоящие!

– А где же она тогда, если не у кавалера? Другого жилья, кроме нашей общей квартиры, у мамы нет.

– Может быть, она временно живет у какой-нибудь родни или у подруги?

– Вся мамина родня – это мы с Вадиком, а от подружек она на всякий случай избавилась еще в период первого замужества. Что, впрочем, не помогло, потому что папочка мой всё равно ушел к другой…

– Тогда она могла переселиться в отель.

– Что вы! Не могла! – Катерина искренне ужаснулась. – Это же страшно дорого!

«Но не дороже, чем пластическая операция», – подумала я, хотя вслух ничего такого не сказала.

Мне не хотелось дополнительно расстраивать собеседницу предположением, что ее дорогая матушка скрывала от единственных родственников не только свои планы, но и средства.

– И фотографии все, как одна, пропали, даже ее любимая, которая у нее в комнате на стене висела, – там мамуля красавица редкая, на Клеопатру похожа. Вот, спрашивается, зачем она фотографии свои спрятала?

– Чтобы не напоминали о прожитой жизни и, соответственно, о возрасте? – предположила я.

– Может, и так. Но главное, я не понимаю, зачем она сама прячется не только от чужих людей, но и от нас с Вадиком? – высказала свое недоумение Катерина. – Нам-то совершенно неважно, красивая она или не очень, мы ее всякую любим! А после операции, наверное, особенно нужна забота близких людей.

– Это точно, – согласилась я, чутко принюхиваясь: из кухни потянуло на редкость вкусными запахами.

Близкий мне человек Ирка, заботясь о послеоперационной больной, готовила фирменную запеканку.

Закончив разговор с Катериной, я побегала по комнате кругами – на ходу мне всегда лучше думается – и нагуляла-таки дельную мысль. Для ее воплощения пришлось нарушить врачебные предписания и сесть за компьютер. Благо моя личная сестра милосердия Ирина Максимова, занятая благородными поварскими трудами, не сразу это заметила и не успела мне помешать. И то сказать – я действовала быстро, четко и грамотно.

В нашей стране даже дети знают простую истину: «Кто что охраняет, тот то и имеет». Помните, кот Матроскин в мультфильме говорил: «У нас этого гуталина – завались, потому что у нас дядя на гуталиновой фабрике работает!» У меня вовсе нет гуталина, потому что я работаю на телевидении. Зато именно поэтому у меня есть доступ к рычагам и ресурсам, определяющим картинку на нашем голубом экране.

Первым делом я выяснила, кто из моих сотрудников монтировал нехитрую «висячку» с объявлением о розыске Милады Ульянцевой. Затем потребовала прислать мне по электронной почте исходную фотографию пропавшей дамы и получила ее. Потом загрузила фото зрелой Барби в программу компьютерного подбора причесок и за две минуты превратила гламурную блондинку с золотыми локонами в деревенскую ведьму с нечесаными патлами, видом и цветом напоминающими космы кукурузного початка.

В картинках Яндекса по лаконичному запросу «Мичурин» я нашла колхозного вида соломенный головной убор, и наконец в детской рисовальной программе, которую освоила по ходу жизни вместе с Масяней, прилепила на шляпу небольшой лохматый подсолнух.

– Как живая! – посмотрев на женский вариант Страшилы на экране, сказала моя подруга.

Она пришла, когда я уже заканчивала свою особо творческую работу, и не стала отгонять меня от компьютера – заинтересовалась. Впечатляющий результат своих трудов я отправила монтажеру и велела немедленно переделать ролик, заменив старое фото на новое и домашний телефон Катерины на мой мобильный. И сразу же выдать модифицированное объявление в эфир!

– Что хочу, то и ворочу, – со смесью одобрения и укора в голосе прокомментировала мои самоуправные действия Ирка.

– На нашей гуталиновой фабрике я главная, – похвалилась я, устало отодвигаясь от компьютера.

– Ладно, я понимаю, есть смысл обновить в объявлении фотографию, но зачем менять телефонный номер?

– Затем, что у Катерины нет мобильника, и дома она бывает только по вечерам, а я нацелена на скорейший результат!

– Ну-ну, – сказала подруга. – Тогда как насчет того, чтобы, пока есть время, результативно нацелиться на запеканку с клубникой?

Я посмотрела на часы.

– Новый ролик выйдет в эфир минут через сорок. Давай, тащи свою запеканку!

Тем же вечером по измененному объявлению мне позвонили четверо.

Первый звонок был откровенно дурацкий, из серии телефонных хулиганств.

– Видал я такое чучело… в гробу, в белых тапочках! – хрюкая от смеха, сообщил мне юношеский голос и превратился в короткие гудки.

Вторым позвонил сильно нетрезвый гражданин, который был уверен, что по телевизору показали его тещу. Он только не понял, почему ее при этом назвали чужим именем? Она никакая не Ульянова-Ленина, она эта… Как ее? Шевченко. Зинаида Шевченко. И кто это, интересно, ее разыскивает? Чего ее искать, когда она прямо сейчас на кухне зеленый борщ варит. Забирать-то тещу будете? Нет? А почему? Не-е-ет уж, давайте, забирайте, раз искали! От зятя, желающего сбагрить кому попало нелюбимую тещу, я отделалась с большим трудом.

Третьим позвонил вежливый старичок, который честно признался, что не уверен в остроте своего зрения, но ему кажется, что женщина на фото очень похожа на его новую соседку по дачному кооперативу. Он смотрит на эту соседку прямо сейчас и, поскольку в данный момент она прореживает клубнику и стоит согнувшись, соломенная шляпа на ее голове представлена в наилучшем ракурсе и видна во всех деталях. Она точь-в-точь такая, как на фото!

Я представляла себе, что это такое – прореживать клубнику. В молодости, отягощенной наличием мучительницы-свекрови, я получила незабываемый опыт многочасового согбенного ползанья по грядкам с секатором в руке и нарастающей болью в спине. Поэтому я совершенно точно знала, что моя соседка по палате никак не может быть огородницей, за которой наблюдает старик сосед. После операции нам с Адой на целый месяц строго-настрого запретили любые физические упражнения, так что о долгой серии наклонов и приседаний на грядках и речи быть не могло.

Зато четвертый звонок попал «в яблочко»!

Девушка, которая мне позвонила, представилась горничной мини-отеля «Приват». Женщину, очень похожую на ту, которую показали по телевизору, она видела в коридоре гостиницы сегодня утром. Дама в шляпе очень спешила.

Я спросила, в котором часу это было, узнала адрес отеля и поняла, что торопыгой вполне могла быть Ада, которая спешила туда же, куда и я – в клинику имени Федина, снимать швы.

Я нашла на сайте в Интернете телефон гостиницы и позвонила туда. Мне приветливо ответила особа с теплым шоколадным голосом, который застыл и покрылся изморозью, едва я поинтересовалась постоялицей в темных очках и соломенной шляпе.

– На такие вопросы мы не отвечаем, – холодно сказала она. – Это конфиденциальная информация.

И отключилась.

– «Приват», «Приват»… Где-то я уже слышала это название? – вслух задумалась Ирка. – А, вспомнила! На ресепшене клиники, где тебя оперировали, лежала целая стопочка рекламных бумажек этого отеля.

– Все понятно с этим их «Приватом», – пробурчала я в пустоту. – Полагаю, его правильнее было бы назвать «Интимом»! Не удивлюсь, если номера там сдаются за почасовую оплату, а у постояльцев даже документы не спрашивают!

– На месте разберемся, с применением спецсредств, – сказала Ирка, с намеком помахав в воздухе бумажником.

Приступить к разбирательству – или разборкам? – на месте мы решили с утра. А перед сном еще раз полюбовались в эфире поправленным объявлением и заодно посмотрели новости.

Милейшие ребята Козлевич и Баранов живо и с юмором рассказали нам с подругой и другим телезрителям о сегодняшнем антитеррористическом шоу на площади Революции. Ирке, которая обожает хеппи-энды, особенно понравилось сообщение о том, что телефонного хулигана-террориста уже нашли и привлекают, а меня здорово порадовала картинка. В драматическом театре в момент повальной эвакуации мирных граждан шла генеральная репетиция спектакля «Король Лев», и актеры в костюмах представителей африканской фауны очень занятно смотрелись в одной тусовке с банкирами и мэром.

– Все мировое зло от баб! – убежденно сказал капитан Морозов.

– Это ценная мысль, господин офицер, – язвительно сказал полковник из управления. – А по сути дела есть какая-нибудь информация? Или под следствие у нас все бабы мира пойдут? Стройными рядами, сверкая подштанниками?

В нестройных рядах господ офицеров послышались смешки, приправленные зубовным скрежетом. Полковник из управления был слишком молод и залетел в верха краевого ГУВД по горизонтали – из смежной структуры, которую в милиции, которая теперь называлась полицией, никогда особенно не любили.

Смежники держались высокомерно, полагая себя белой костью и голубой кровью, и постоянно норовили выскочить в последний момент и приписать себе результаты тяжкого труда оперов. То есть одни поливали своим потом и кровью дерево, плоды с которого срывали другие – так это выглядело в представлении Лазарчука и его товарищей.

Вот и сейчас лощеный полковник прискакал на белом коне средь темной ночи, когда замотанные до крайности опера мечтали лишь о том, чтобы разойтись по домам, где у кого старушка-мама, у кого жена, а у кого только хилый кактус на подоконнике, но в холодильнике все-таки найдется какая-никакая еда, можно разуться и вытянуть гудящие ноги, а потом рухнуть в подушки и спать, спать…

Журналисты – еще одна группа товарищей, не вызывающая у оперативных работников какой-либо симпатии, раструбили о найденной в реке машине грабителей и дали гражданам лишний повод думать, будто наша милиция-полиция – это толпа бестолковых лодырей и дармоедов. Вот, мол, хорошо, что им счастливый случай помог, а то ведь сами-то ни на что не годятся!

Низы на привычный уже раздражитель отреагировали слабо, но верхи, конечно, показали характер. Губернатор, «лично котролирующий дело», позвонил начальнику краевого ГУВД, и тот, аки Зевс-громовержец, метнул по вертикали ветвистую молнию, которая наэлектризовала все милицейское начальство. Лощеный полковник прибыл, чтобы самолично передать бодрящий заряд группе Лазарчука.

– Электрошок, – пробормотал майор.

– Вы что-то хотите сказать, Сергей Иванович?

Лазарчук поморщился – надо себя лучше контролировать, а то вот подставился, как юнец, – и откашлялся. Морозов посмотрел на него сочувственно, Лазарчук ответил ему взглядом: «Спокойно, сейчас отобьемся».

– Насчет баб – это капитан Морозов не случайно сказал. Не только на основании богатого личного опыта.

На сей раз смешки в рядах послышались одобрительные и добродушные. Майор был свой, а шутка не обидная, даже лестная.

– Эксперты установили причину смерти мужчины, находившегося на водительском сиденье автомобиля «Лада – Приора», обнаруженного при патрулировании парковой зоны и поднятого из воды в присутствии наших людей, а именно старшего лейтенанта Петрова и…

– Давайте без лишних подробностей, – поморщился полковник.

В рядах понятливо хмыкнули. Всем было ясно, что бдительный патруль и старлея Петрова майор Лазарчук приплел именно потому, что это были отнюдь не лишние подробности, показывающие: никакие мы не бестолочи и не лодыри, что бы там ни думали по этому поводу господа журналисты и умеренно уважаемое начальство.

– Если без подробностей, то погибший не просто утонул, а захлебнулся во сне.

– Уснул за рулем? – по неистребимой привычке съязвил полковник.

– Так точно.

Лазарчук кивнул и, чувствуя поддержку публики, перешел на более вольный стиль изложения.

– Речной воды он наглотался уже после того, как выпил несколько чашек кофе со снотворным. Нам снова повезло, мы нашли на отмели термос с остатками ядрёной смеси крепкого кофе по-восточному и димедрола.

Майорское «нам снова повезло» было откровенной дерзостью, но полковник пропустил ее мимо ушей.

– Теоретически почти пустой термос могло вынести водой из открытого окна затонувшего автомобиля, однако специалист-гидролог, к которому мы обратились за консультацией, уверяет, что в таком случае емкость уплыла бы вниз по течению. Больше похоже на то, что термос бросили в реку с обрыва, и он застрял в подмытых ивовых корнях.

– Понятно, понятно! Мы ведь уже установили, что на месте происшествия был и второй фигурант, – снова перебил майора полковник.

Его «мы установили» тоже было определенной дерзостью, точнее, очередной наглой попыткой сытого трутня примазаться к трудам рабочих пчелок.

В рядах сердито засопели.

– Так вот, возвращаясь к бабам, – сказал дипломатичный Лазарчук.

Ряды хмыкнули и задышали свободно.

– Термос несколько суток пролежал в речной воде, и никаких следов рук на нем не сохранилось. Однако на внутренней части крышки, использовавшейся в качестве чашки для питья, наши эксперты обнаружили слабый след губной помады.

Майор развернул в бумажку, которую держал в руке, и с выражением озвучил с листа:

– Стойкая губная помада производства фирмы «Дориаль», цвет «Дикий шиповник».

В рядах зашумели, соотнося очевидную дикость напомаженного шиповника и совершенного преступления.

– Ну? И что мы тут сидим? – досадливо спросил полковник. – Ищите же ее! Ищите эту бабу!

И он снова не удержался от банальной шуточки:

– Шершите ля фам!

Ларочка Лазарчук позвонила утром.

Я стояла у зеркала, старательно втирая в веки и щеки гель с интригующим названием «Василек с бодягой». Производители этого косметического средства твердо обещали, что его регулярное использование быстро уменьшит припухлости и синяки под глазами. Жаль, не написали – насколько быстро? Поэтому я намазывалась и внимательно смотрела – уменьшаются мои синяки и припухлости или нет? Казалось, что уменьшаются.

У меня даже появилась надежда, что с помощью тонального крема сегодня я добьюсь почти нормального цвета кожных покровов. Во всяком случае, производители тоналки обещали, что небольшое количество этого косметического средства бесследно уничтожит любые синяки. Жаль только, не написали, небольшое количество – это сколько? Похоже было, что в моем случае – примерно полкило.

– Ты хочешь вылепить себе новое лицо? – поглядев на приготовленный к нанесению скифский курган тоналки в моей ладони, жестоко пошутила Ирка.

Оценив степень моей занятости, она протиснулась мимо меня к телефону и включила громкую связь.

– Алло, Лен, доброе утро! – бодро приветствовала меня майорша.

– Привет, Лариса! – дружно ответили мы с Иркой.

– Привет, девчонки, нужна ваша помощь, Тимоня, не трогай, брось немедленно, это кака!

– Привет, Тимоня! – сказала Ирка от себя лично.

Я сосредоточенно штукатурилась тоналкой.

– Девчонки, меня ночью муж пытал по поводу помады, Тимоня, это тоже кака, брось ее, а я, вы же знаете, не в мейнстриме, а в декрете, так что обращаюсь за помощью к вам!

– Гламур и дети – вещи несовместные, – охотно поддакнула Ирка, у которой вообще-то нет детей, да и с гламуром отношения сложные. – Давай, спрашивай! Что тебя интересует?

– Помада «Дориаль», цвет «Дикий шиповник», я сказала – это кака, брось ее, а то как дам атата по попе!

– Про попу – это она Тимоне, – зачем-то пояснила мне Ирка.

– Я поняла, – я похлопала пальцами по щекам, разглаживая штукатурку, и подошла поближе к телефону. – Лар, а почему Серегу эта кака интересует? Помада, то есть?

– Он ищет бабу, которая ею пользуется!

– Как – ищет бабу, при живой жене?! – ужаснулась Ирка. – И ты сама ему в этом помогаешь?!

– Я сказала, брось!!!

– И ведь точно бросит! Уйдет от Лариски к другой, напомаженной! – сказала Ирка, сокрушенным взглядом призывая меня в свидетели Ларочкиного неразумия.

Я осторожно потрогала пальцем кожу под глазом – отвалится моя замазка или не отвалится? – и нарочито неэмоционально, чтобы не гримасничать и тем самым не провоцировать отвал и отпад штукатурки, сказала:

– Лариса, ты толком объясни, зачем Сереге понадобилась баба в дориалевой помаде?

– Секундочку…

В трубке брякнуло, стукнуло и обиженно заревело. Очевидно, атата по попе все-таки состоялось.

– Сплошные драмы у людей! – напряженно прислушиваясь, заметила Ирка.

Примерно через минуту драма с какой, из-за которой случилось атата, завершилась, и рев в трубке стих, уступив место бодрому голосу победоносной майорши.

– Вообще-то это секретная информация, но вам я, конечно, все расскажу, – сказала Ларочка. – Тем более, раз вы мне помогаете, а я помогаю Сереге, а он интересуется не просто так, а по служебной надобности, и, значит, все мы одна команда…

– Одна большая дружная семья, – пробормотала я, прислушиваясь к остаточным всхлипам Тимони.

– Значит, так, слушайте.

Ларочка по-военному кратко и быстро, почти не отвлекаясь на сынишку с его каками, объяснила нам природу Серегиного интереса к дориалевой помаде.

– Так, понятно, – я собралась.

Было ясно, что в роли эксперта по помаде надлежит выступить именно мне. За десять лет в прямом эфире я извела на себя такое количество декоративной косметики, что парочке охочих до боевой раскраски индейских племен хватило бы его на год-другой междоусобной войны.

– Ну, что я могу сказать? «Дориаль» – марка неплохая, широко разрекламированная и относительно недорогая, – сообщила я. – И помада у них действительно стойкая, продержится несколько часов, если только жирного не есть. Теперь насчет тона. «Дикий шиповник» – это такой холодный светло-розовый цвет, я подобным пользовалась редко, только когда была серебристой блондинкой. И притом глубокой зимой.

– Почему – зимой? – заинтересовалась Ларочка.

Ирка слушала меня, открыв рот.

– Да потому что только зимой и в самом начале весны я бываю белокожей! А холодный розовый совершенно не сочетается с моим обычным загаром.

– Вот-вот, что-то такое Серега и хотел у меня узнать! – обрадовалась Ларочка.

– Полагаю, он хотел знать, какая женщина могла выбрать такую помаду, – уточнила я. – Суммируя свои знания по данному вопросу, отвечу так: белокожая и светловолосая. Причем не золотистая блондинка – таким больше подходят абрикосовые, персиковые и коралловые тона, а платиновая. Кроме того, светлая атласная помада придает губам сочность и объем, поэтому ее предпочитают женщины с узкими, тонкими губами, это тоже надо учитывать.

– То есть Сереге надо искать бледнолицую тонкогубую бабу с платиновыми волосами, – подытожила Ларочка.

– Или вообще седую, – добавила я. – К благородной седине «Дикий шиповник» тоже подойдет. К тому же это ведь не матовая помада, так? Она атласная, то есть с блеском, что особенно рекомендуется красавицам в возрасте.

– Класс! – искренне восхитилась Ирка.

Я почувствовала себя польщенной и выдала «на бис»:

– И последнее. Помаду светлых тонов советуют использовать тем, кому нужно скрыть несовершенство улыбки. Холодные тона не подчеркивают неровность зубов и делают их цвет немного белее.

Я перевела дыхание и суммировала сказанное:

– Итак, вот тебе мое экспертное заключение: вероятно, это не очень молодая женщина среднего достатка, которая в курсе модных тенденций и следит за своей внешностью. У нее белая кожа, платиновые или седые волосы и тонкие губы… А, ч-черт!

– Что такое?! – испугалась Ларочка.

Ирка вздрогнула и захлопала ресницами, спрашивая меня о том же самом встревоженным взглядом. Я приложила палец к губам и покачала головой. Мы, конечно, одна большая дружная семья и все такое, но делиться своей сумасшедшей догадкой с верной женой майора Лазарчука я пока не стану.

– Ничего страшного, я палец прищемила, – соврала я в трубку. – Пока, дорогая, побегу, сделаю себе холодный компресс!

– Ну? – сурово сказала Ирка, когда я положила трубку. – Мне-то хоть не ври! В чем дело, ты чего всполошилась?

– А ты вспомни, кто у нас платиновая блондинка?

– Мэрилин Монро?

Вот уж эксперт по гламуру…

– Я сказала – у нас!

– В России? – уточнила подруга.

– В числе наших знакомых!

Ирка задумалась.

– Да Костина же! – нетерпеливо подсказала я. – Она блондинка, и именно платиновая!

– Точно! – Подружка всплеснула руками, но на полувзмахе остановила их и переместила к затылку, чтобы озадаченно почесать в нем. – Погоди-ка… А почему ты решила, что Костина может быть связана с ограблением «Буренушки»?

– Потому что у нее явные криминальные наклонности, она же влезла к нам с отмычками – это раз! Второе: она сбежала из больницы с разбитой головой, а это очень подозрительно! Ну и, наконец, она идеально подходит под описание, которое я сама дала Ларочке!

– По-моему, этого маловато, – усомнилась Ирка. – Но, может быть, имеет смысл рассказать все это Лазарчуку…

– Все-все? – фыркнула я. – Вдруг она ни в чем таком не виновата? А мы ей голову разбили! Сейчас растреплем все родной милиции, и неизвестно еще, кого и за что потом привлекут к ответственности!

– Логично. Тогда давай и с Костиной тоже сами разберемся, – предложила моя энергичная подруга.

– Только в порядке очереди. Сначала разберемся с Адой, а то у нее дочка, внук, и они волнуются.

– Благородно, – оценила Ирка.

И, благословив меня на подвиг, она осталась дома, потому что сама же с утра пораньше вызвала слесаря: решила, что надо обязательно поменять замки. Ни против визита слесаря, ни против одинокой прогулки я не возражала.

Было чудесное майское утро. Дворничиха тетя Даша в оранжевом жилете поверх цветастого халата скребла метлой сизый асфальт, обходя припаркованные во дворе автомобили, с капотов которых наблюдали за происходящим невозмутимые уличные коты. За забором, во дворе детского сада, разноголосо вопила и визжала малышня. За прутьями ограды, заплетенной вьюнками, на огромной скорости мелькали яркие пятна детских одежек – как разноцветные кубики овощей в электрическом миксере.

С улыбкой человека, который в общем и целом согласен с постулатом «Жизнь хороша, и жить хорошо» я прошествовала по липовой аллее до перекрестка, прямо на светофоре поймала такси и поехала в отель «Приват».

Водитель, услышав адрес, посмотрел на меня с интересом, но ничего не сказал, только всю дорогу косился на мои ноги. Наверное, прикидывал, гожусь ли я в дневные бабочки, принимающие вахту у ночных. У меня заранее сложилось вполне определенное мнение об отеле с выразительным названием «Приват», и, кажется, таксист его разделял.

Искомая гостиница расположилась в глухом закоулке еще недавно шумного и многолюдного района вещевого рынка. Пару месяцев назад городская администрация наконец приступила к реализации собственного мужественного решения снести это некультурное торжище, и теперь территорию бывшего рынка окружал бетонный забор, за которым царила поистине кладбищенская тишь. Торговые точки вынужденно переместились в новый шопинг-центр, покупатели мигрировали следом за ними, десятки наемных реализаторов азиатского происхождения растворились, как вьетконговцы в джунглях, а отель «Приват» неожиданно стал действительно тихим местечком. Понятно, почему его рекламные афишки раскладывают в богоугодных заведениях типа глазной клиники – для приезжих пациентов заведение стало в самый раз.

Судя по архитектурному ансамблю, объединившему под общей вывеской гостиницу, ресторан, баню-сауну, бильярдную и автомойку, разнопрофильное, как сама жизнь, заведение знавало лучшие времена. Добрые и не очень люди приезжали, купали своих стальных коней, мылись сами и с подругами, рубились в бильярд, ели, пили, спали – и все это в одном месте, буквально не отходя от кассы, зримо представленной выставленным на тротуар щитом с прейскурантом на услуги.

Я подошла и посмотрела: на пожелтевшем выцветшем листе крупной оспиной пламенела овальная наклейка: «Скидки на все!» С учетом пятидесятипроцентного снижения цен приватные услуги сделались заманчиво дешевы.

Я внимательно оглядела ту часть сложносоставного фасада, в которой множество близко посаженных окон выдавало собственно «нумера».

На двери, украшенной псевдобронзовой табличкой «Отель «Приват», облупилась краска, а сама табличка заметно покосилась. У гипсового херувима, обнимающего неработающий фонтанчик, отвалились одно ухо, кончик носа и крутые завитки локонов, так что прелестный ангелочек сделался здорово похож на чумазого беспризорника, умыкнувшего тазик из соседней бани. Петунии в пластмассовых горшках наполовину засохли, к высящейся на длинной журавлиной ноге табличке «Добро пожаловать!» кто-то, явно недовольный уровнем комфорта, мстительно приписал от руки постфикс «ся».

Я спрятала в бамажник заранее приготовленную пятисотку, заменив ее парой сторублевок, произведя переоценку информационных услуг с учетом общего бедственного положения заведения. Резонно было предположить, что местный персонал уже подзабыл вкус сладкого слова «чаевые» и будет рад даже малому.

Холла как такового в отеле «Приват» не имелось. В кособоком закутке под лестницей приютилась конторка, за которой в данный момент никого не было. Простенок украшали остатки былой роскоши – три циферблата, подписанные названиями мировых столиц, откуда, надо полагать, ожидалось нашествие иностранных гостей, охочих до нашего провинциального привата: Нью-Йорк, Париж, Токио. Печальной действительности максимально соответствовали японские часы, стрелки которых пе– чально и безнадежно застыли в анекдотической позиции «на полшестого». Рядом красовалась мечта йога – утыканная гвоздиками доска с ключами от номеров. Голых гвоздиков я насчитала всего пять. Нашествия гостей из всех волостей, очевидно, не наблюдалось.

Я поискала глазами электрический звонок, колокольчик, стучалку – хоть какое-то средство оповещения и, не увидев ничего подобного, покричала по-деревенски:

– Ау! Есть тут кто живой?

Кто-то живой в отеле определенно был: сверху доносилось монотонное гудение пылесоса. Я еще покричала, пылесос недоверчиво затих, лестница заскрипела, и в воображаемый холл сошла девица в странном наряде, состоящем из черной мини-юбочки, белой блузки, фартука из зеленой больничной клеенки и резиновых перчаток.

Стягивая их на ходу, девица юркнула за конторку, подергалась, сбросила с себя лягушачью шкурку фартука и в один миг стала выше ростом. Сменила тапки на каблуки, догадалась я.

– Я тут одна за всех! – улыбнувшись, объяснила мне мастерица перевоплощений. – А вы номерочек хотите? Двухместненький? На сколько часиков?

И она выглянула за дверь, которую я оставила открытой, высматривая сопровождающее меня лицо.

– Девушка, как вас зовут? – проникновенно спросила я.

– Вика, а что? – девица насторожилась. – Не, я не лесбиянка!

– Я тоже! – успокоила ее я. – И номерочек мне не нужен, я к вам совсем по другому делу пришла. Помогите мне, пожалуйста.

Я одну за другой положила на конторку сторублевки.

Девица смела их одним махом.

– Я сестру ищу, – просительно улыбнулась я. – Моя старшая сестра несколько дней назад поскандалила с мужем и ушла из дома. Телефон не взяла и сама не звонит, куда подевалась – никто не знает, я беспокоюсь, ищу ее! Мне ваша сменщица-горничная сказала, будто видела тут похожую женщину: в соломенной шляпе с подсолнухом, в черных очках, с длинными волосами…

– Такую? – девица снова засмотрелась в дверной проем.

Я оглянулась и успела увидеть уплывающий за угол желтый диск. Непонимающе взглянула на собеседницу:

– А как же?

Она легко поняла мою растерянность:

– У нас есть черный ход. Со второго этажа, где комнаты, можно спуститься по винтовой лестнице во внутренний дворик, а оттуда выйти на улицу через сквозной проезд автомойки или…

Не дослушав подробности местной топографии, я выскочила за дверь и побежала вдогонку за шляпой.

Оставшись одна в квартире подруги, временно исполняющая обязанности хозяйки Ирина Максимова стойко держала оборону. Поскольку угроза вторжения вооруженного украденными ключами врага еще не миновала, Ирка на всякий такой случай снова бронировала фасад щитовидной крышкой, которую сверху прикрыла фартуком, и вооружилась скалкой, которую пока что задействовала по прямому назначению – стала раскатывать тесто для хачапури. В результате, когда за дверью уже привычно захрустели пограничные скорлупки, руки у Ирки были вымазаны мукой и маслом, их надо было мыть, и с марш-броском в прихожую она замешкалась.

Слесарь Геннадий, не имеющий представления о том, по какой причине ему не открывают, досадливо цыкнул, перекинул из одного угла рта в другой перо зеленого лука и согнулся пополам, приблизив испещренное багровыми прожилками лицо к дверному замку, предположительно, нуждающемуся в починке.

Слесарь Геннадий спешил осмотреть фронт предстоящих работ, чтобы прикинуть, успеет ли он справиться за полчаса-час. Больше одного часа своей многотрудной жизни Геннадий на данное мероприятие выделить не мог. Не опохмелившись до обеда, он всерьез рисковал скончаться.

– Щас помру, – пожаловался похмельный слесарь замочной скважине, после чего застонал и зажмурился. Острый белый свет в конце замочноскважинного туннеля больно сверлил мозг.

– Кто там? – грозно спросили из туннеля.

– Я тут, – язвительно, но недостаточно громко ответил страдающий Геннадий.

Согнувшись пополам, он выпал из ограниченного поля зрения дверного глазка.

– Кто – я? Человек-невидимка? – тоже съязвила Ирка.

– Где человек-невидимка?

Похмельный слесарь, не разгибаясь, покосился вправо-влево, но человека-невидимку, естественно, не увидел.

Ирка, которая тоже никого не видела, спросила:

– Или вы карлик?

– Я слесарь, – доверительно шепнул Геннадий, осторожно прислонив лоб к приятно холодному металлу двери.

На протяжении примерно тридцати секунд осторожная Ирка размышляла, не потребовать ли ей предъявления документов, и решила, что делать этого не стоит, потому что какие у слесаря могут быть специальные документы – отвертка, молоток и плоскогубцы, вот его документы. Затем дверь широко распахнулась.

Согнутый первой буквой собственного имени Геннадий, потеряв точку опоры, нырнул в прихожую и боднул клетчатый фартук, под которым оказалось что-то такое твердое, словно долгожданного слесаря вышел встретить робот с планеты Железяка.

Череп Геннадия, обещавший взорваться, обещание сдержал, и сраженный слесарь пал, свалив тяжелый чемоданчик с инструментом на босую ногу и.о. хозяйки.

Сразу за углом оказались бетонные ступеньки. С одной стороны их ограничивала глухая стена здания, а с другой – плотные кусты. Лесенка стекала вниз крутой волной и вливалась в кривую дорожку, убегающую за длинный ряд железнодорожных контейнеров. Дама в шляпе следовала тем же маршрутом и, отставая метров на двадцать, я вынужденно смотрела на нее свысока и потому могла видеть только желтую тарелку просторного головного убора.

Соломенная шляпа плыла неторопливо. Я с легкостью могла бы ее догнать, но не рисковала этого делать из опасения быть замеченной. Вздумай дама оглянуться, она бы непременно увидела меня. А зазоры между контейнерами были слишком узкие, чтобы в случае необходимости спрятаться в ближайшей щели.

К тому же я оказалась не готова к ведению наружного наблюдения – в частности, не выключила мобильник! Телефон затрезвонил, едва я зашагала по лестнице.

Я быстро присела, чтобы меня не видно было за кустами, и сердитым шепотом спросила:

– Чего надо?!

Звонила Ирка.

– Ты только не волнуйся, – сказала она так небрежно, что я сразу же встревожилась. – Так получилось, что трюк с тазиком все-таки состоялся, хотя я не хотела, честное слово, он сам разбился!

– Тазик? – я приподняла брови.

Чего-чего, а бьющихся тазиков у меня в доме совершенно точно не было!

Тем не менее воображение услужливо нарисовало гигантскую супницу лиможского фарфора.

– Нет, слесарь, – ответила Ирка.

– Слесарь разбился? – переспросила я, уже изрядно замороченная. – А с тазиком что?

– А тазик не разбился, он ведь железный! – вроде обрадовалась подружка.

– Тазик железный, а слесарь нет, – повторила я, пытаясь найти мистическую связь между первым и вторым. – Ирка, ты что – стукнула слесаря тазиком?!

– Да он сам стукнулся, так уж вышло, чего теперь об этом говорить, ты мне лучше скажи, что мне делать? – зачастила подружка. – Снова «Скорую» вызывать? Он с виду-то целый совсем, но лежит, глаза не открывает и молчит, только стонет.

– Значит, живой и в сознании, уже хорошо, – я мелко перекрестилась. – Ир, ну, погоди тогда со «Скорой», не создавай моей квартире дурную репутацию филиала Бермудского треугольника, где гибнет все живое! Попробуй сама его как-то поднять, оживить, нашатырным спиртом, что ли…

– Насчет спирта – это мысль!

– А меня пока не дергай, пожалуйста, я тут как раз по следу иду, а ты звонишь и выдаешь объекту мое присутствие! – попросила я, успокаиваясь. – Ты лучше эсэмэски мне отправляй, если что-то срочное.

На всякий случай, я переключила телефон в режим вибрации, и он затрясся, самопроизвольно выползая из узкого джинсового кармана, буквально через минуту. Я как раз успела спуститься к контейнерам и спряталась за первым из них.

Это была не Ирка. Пришла эсэмэска от спортивного магазина «Первый дивизион». На экране телефона отобразилось только начало сообщения: «Седьмой еж». Время для срочных новостей из мира животных было неподходящее, но я заинтриговалась. Тем более что никаких сообщений о предыдущих шести ежах я никогда не получала. Бросив быстрый виноватый взгляд на удаляющуюся шляпу, я спешно открыла сообщение и узнала, что «Седьмой ежегодный забег RUN ASICS приглашает желающих на регистрацию».

– Что вы мне голову морочите! – рассердилась я, спрятала мобильник в карман, прошла несколько метров и снова почувствовала вибрацию.

Вот теперь это была Ирка. На дисплее мобильника высветился входящий номер и под ним – начало текстового сообщения. Как обычно, в рамочке поместились только первые десять символов, и анонс опять получился увлекательный: «Слесаря спа»!

Со СПА-процедурами слесарь монтировался еще хуже, чем с тазиком, и меня снова накрыл приступ жгучего любопытства. Хоть и не собиралась я пока читать всю эсэмэску, а не выдержала и все-таки открыла сообщение.

«Слесаря спас Кутузов!» – любезно проинформировала меня подруженька.

– Бред какой-то! – простонала я, а потом поняла, что Ирка имела в виду не самого русского полководца, который вряд ли стал бы размениваться на спасение фигуры менее значительной, чем Родина-мать, а одноименный коньяк. – Значит, без спирта все-таки не обошлось…

С облегчением выбросив из головы беспокойство о здоровье раненного в голову тазом слесаря, я заторопилась вдогонку за дамой в шляпе. Она уже свернула за угол.

Я с ускорением побежала вдоль шеренги контейнеров и в самом ее конце споткнулась, увидев нечто неожиданное и неприятное.

Крайний в ряду лабаз был, во-первых, открыт, а во-вторых, сплошь увешан дешевыми товарами для летнего отдыха: надувными кругами и матрасами, полотенцами с нарисованными на них красотками и дельфинами, купальниками невообразимых фасонов и расцветок и ПЛЕТЕНЫМИ ШЛЯПАМИ! Среди прочих образчиков полезного рукоделия из соломки присутствовал и головной убор мультипликационного чучела Страшилы – широкополая шляпа с искусственным цветком подсолнуха.

Я резко затормозила, остановилась и с тоской посмотрела на этот дивный аксессуар. Стало быть, я ошиблась, думая, что это уникальная вещь!

– Хорошая шапка, двести рублей, но отдам за сто пятьдесят, – перехватив мой печальный взгляд, сказала луноликая дева с раскосыми глазами.

Я прошла чуть дальше, заглянула за угол и увидела вереницу шатров и палаток, охраняемых желтолицыми потомками вьетконговцев, и – в отдалении – машину такси с открытой задней дверцей. В проем синхронно втягивались соломенная шляпа с подсолнухом и стройная нога в серебряной босоножке. Дверца захлопнулась, такси укатило.

Мой любительский опыт наружного наблюдения не удался.

– Тогда перейдем к наблюдениям внутренним, – сказала я, решив, что пришла пора дать отдых ногам и поработать головой.

Я повернулась спиной к вьетнамскому рынку и зашагала в обратном направлении – к столикам и стульчикам в ресторанной зоне многофункционального объекта «Приват».

Кофе мне подали черный, как преступление, и горький, как наказание. Сравнения подобрались сами собой, строго по теме моих дедуктивных размышлений. Появление второй соломенной шляпы сбило меня с толку. Чтобы не запутаться окончательно и бесповоротно, я строго цыкнула на сладкую парочку провокаторов – фантазию с воображением, до основания разрушила все свои туманные предположения и со всем доступным мне хладнокровием занялась голыми фактами. Их я разложила по полочкам и пронумеровала, как… пожалуй, как тела в морге. И это неаппетитное сравнение тоже было вполне в русле заданной темы: по моим приблизительным подсчетам, в нашей истории набралось уже немало покойников и лиц, едва не ставших таковыми.

За отправную точку я взяла нечто круглое: шляпу с подсолнухом.

Первое. Этот незабываемый головной убор я своими глазами видела на Аде Ульянцевой, и в «Привате» предполагала найти именно ее.

Второе. Из отеля действительно вышла дама в шляпе с подсолнухом, но была ли это Ада, я не разглядела.

Зато – третье! – я рассмотрела серебряные босоножки, которые видела на Эльзе Костиной.

Возможно ли, что у Ады были точно такие же? Вряд ли, ведь дорогущую дизайнерскую обувь в наши широты завозят супермалыми партиями. Гораздо более вероятно, что у Эльзы нашлась такая же шляпа – подобное чудо, оказывается, запросто можно купить за ближайшим углом!

Значит, в такси уехала Эльза. В такси и в шляпе, которая понадобилась ей, чтобы скрыть бинты или изумрудную от бриллиантовой зелени шишку на голове… В такси, в шляпе и в босоножках…

А где же тогда Ада?

Должно быть, мое подсознание уже знало вероятный ответ на этот вопрос. Не зря же я вернулась к отелю, а не поехала домой, где предаваться размышлениям за чашечкой кофе было бы и удобнее, и дешевле!

Я давно выпила кофе, черно-бурый осадок в чашке подсох и стал похож на слой торфа, когда к разбитым коленкам гипсового мальчика аккуратно притерся автомобиль, доставивший к «Привату» одинокую даму в широкополой соломенной шляпе.

Опасно качнувшись вместе со стулом в тень виноградной шпалеры, я неустойчиво застыла в душевном и физическом волнении.

В просветы между листьями видна была дверь отеля. Машина закрыла ее почти до половины, и я не разглядела, какая у этой дамы обувь.

Зато я увидела руки, которыми мадам обнимала большой пакет, вроде почтовой бандероли. Коричневую обертку перекрещивали блестящие полосы скотча, из его петель также были сделаны ручки – очень предусмотрительно, пакет не производил впечатления невесомого. Размером и толщиной он был не намного меньше секции раскладного кресла-кровати – так выглядела бы упакованная картина в раме. А деревянная рама, как известно, штука увесистая, шарахни ею кого-нибудь – и мало не покажется!

В голову лезла какая-то чушь. Драматические события последних дней выработали у меня новый, пытливый и негуманный, взгляд на предметы быта: я теперь автоматически прикидывала, что и как можно использовать для нанесения телесных повреждений ближним и дальним. Вилки, блюда, швабры, скалки, сковородки и тазики были уже непоправимо скомпрометированы.

Я еще немного посидела, собираясь с мыслями и не забывая приглядывать за подъездом. Кажется, мне не оставалось ничего другого, как последовать за дамой в шляпе в отель и уже там наконец разобраться, кто это – Ада или Эльза. Но, наверное, я слишком долго сидела с чашкой кофе, и одинокая сонная официантка перестала на меня реагировать. Пока я высматривала ее, чтобы расплатиться, пока ждала счет и сдачу, непоседливая дама в шляпе вновь покинула «Приват».

Проклятая шляпа опять не позволила мне увидеть ее лицо, зато теперь я хорошо рассмотрела ноги. Они были синие. Не такие синие, как у магазинных куриц застойного времени, а просто джинсовые. К демократичным парусиновым штанишкам дизайнерские серебряные босоножки не подходили по стилю, и, возможно, поэтому дама обула простые балетки. В них ей, конечно, было гораздо удобнее – мадам опять была нагружена. На сей раз она тащила большую клетчатую сумку – визитную карточку мелкооптового деятеля челночной торговли.

«А куда же она дела свою картину? – машинально подумала я. – Выломала из рамы и затолкала в сумку?»

Задаваться данным вопросом не имело смысла, поскольку эти картины вполне могли существовать исключительно в моем воображении.

Заметно кренясь на один бок, дама с сумкой двинулась в направлении, которое условно можно было определить, как «в сторону центра». Я последовала за ней, и вскоре стало ясно, что центр сумчатую даму интересует не абстрактно географический, а конкретно торговый. Она шла в тот самый ТРК «Изумруд», куда в массе своей мигрировали продавцы и покупатели с недавно закрытого вещевого рынка.

Вокруг кубического сооружения из бетона, металла и бутылочно-зеленого стекла, оправдывающего название, еще царила военная разруха: обломки конструкций, кучи песка и битой плитки, окопы, траншеи… Но чисто вымытые стекла радовали глаз свежей зеленью, в кондиционированном помещении веял прохладный ветерок, а плакаты на витринах обещали такие скидки, что я мигом забыла о трудностях преодоления полосы препятствий и не сразу вспомнила, что пришла сюда отнюдь не за покупками.

Без заранее проведенной психологической подготовки противостоять магическому заклинанию «SALE» нормальной женщине очень трудно! Меня мощно потянуло к дверям ближайшего волшебного чертога.

На мое счастье, дама в шляпе зашла туда же и сразу же полезла в корзину с грошовым трикотажем. Раскопки она производила энергично, но всего одной рукой, потому как второй бдительно придерживала у ноги свою клетчатую сумку. Это была совсем не лишняя мера предосторожности: курганы дешевого тряпья методично раскапывали и другие тетки с аналогичными торбами. Станичные бизнес-вумен, привыкшие запасаться товаром на развалах вещевого рынка, успешно осваивали новый для них формат торгового центра.

Густо обросшая разнообразным тряпьем раскидистая вешалка на входе в примерочные живо напомнила мне мечту Корнея Чуковского – Чудо-дерево. Я спряталась за ним, когда моя мадам с ворохом одежек прошла в кабинку. Клетчатую сумку ей пришлось оставить в специальном шкафчике. На всякий случай я запомнила его номер: 36, как число карт в колоде.

Спохватилась я минут через двадцать. За это время вполне можно было успеть примерить с десяток нарядов! Очевидно, я пропустила момент, когда мадам покинула кабинку. Отвлекая мое внимание, в зале гремела музыка, мелькали люди и тряпки, прямо перед моими глазами висела очень симпатичная блузочка, и по всему по этому за примерочными я следила одним глазом. Джинсовые ноги в балетках оттуда не выходили, но ведь мадам могла переодеться в новые вещи! Об этом я почему-то сразу не подумала.

Я кинулась к камере хранения и подергала дверцу с номером 36. Она была закрыта, но кем: сумчатой дамой или другой покупательницей, которая подошла уже позже и заняла освободившийся шкафчик? Этого я не знала.

– Вам помочь? – спросил мужской голос за моей спиной. Участия в нем было гораздо меньше, чем подозрения.

Я обернулась и увидела низкорослого невзрачного мужчинку в черных брючках со стрелочками и синей рубашечке с погончиками. Одежда смахивала на форму, и я решила, что это охранник.

– Это ваш шкафчик? – спросил он меня.

– Нет, это не мой шкафчик, – честно призналась я. – Это шкафчик моей подруги, она тут оставила сумку, когда мы с ней пошли за покупками: подруга направо, я – налево, и вот мы потерялись!

Я говорила слишком быстро, и охранник тоже потерялся. Лицо у него сделалось задумчивое, как у Иванушки, читающего на придорожном камне: «Налево пойдешь – коня потеряешь», и так далее.

Я спросила конкретно:

– Вы не видели, открывал кто-нибудь этот шкафчик за последние двадцать минут?

– Дама открывала.

– Оглянитесь! – я рассердилась на тупицу. – Тут кругом одни дамы! Как выглядела та, которая открывала шкафчик, вы помните?

– А как выглядела подруга, которую вы потеряли?

Это был хороший вопрос, не в бровь, а в глаз!

Кто еще тут тупица…

Я открыла и закрыла рот. Подумала и сказала осторожно:

– Когда я видела ее в последний раз, на ней были синие джинсы и белая футболка. Да, и еще соломенная шляпа на голове!

– Шляпу не помню, – разочаровал меня охранник. – Помню чемодан.

Я удивилась:

– Какой чемодан?

– Красный. Ярко-красный. Я потому его и заметил, что цвет такой броский! Джинсы тут пачками ходят, шляпы и сумки тоже бывают, а чемодан случился впервые, вот я и запомнил, – охранник откровенно собою гордился. – Большой красный чемодан, с длинной ручкой и на колесиках. И пустой!

– Пустой? – тупо повторила я.

– Ну, был пустой. А потом она в него сумку из шкафчика положила. Понятное дело, чемодан-то катить удобнее, чем торбу таскать.

– Да это удобство закончится аккурат на пороге торгового центра! – фыркнула я, вспомнив окопы и траншеи на подступах к «Изумруду».

С относительным удобством там прокатился бы только танк. Чемодану на колесиках предстоял подвиг, сопоставимый с суворовским переходом через Альпы. Уж лучше бы она так и топала со своей сумкой!

А если не топать? Если на машине?!

– Стоянка такси у северного входа, – охранник как будто мысли мои прочитал.

Топография нового торгового центра была мне совершенно незнакома, и где конкретно искать этот северный выход, я не знала. Помню, в школе на уроках природоведения рассказывали, что на деревьях с северной стороны растет мох, но из растительности в «Изумруде» имелись только лохматые со всех сторон пальмы в кадках!

Следуя в направлении, которое свободным взмахом руки указал мне охранник, я обежала этаж по полукольцу и выскочила за раздвижные двери в тот самый момент, когда водитель белой «Лады Калины» мягким движением пианиста, закончившего экзерсисы и закрывающего инструмент, нажал на крышку багажника. Но я еще успела увидеть крутой бок большого ярко-красного чемодана.

За стеклом, явно реагируя на мой кенгуриный прыжок, качнулось черно-белое: лицо, обрамленное темными волосами, с чернильными кругами солнцезащитных очков.

– Брюнетка? – удивился мой внутренний голос. – Как странно!

– Действительно, странно, – согласилась я.

И постаралась запомнить номер отъезжающего автомобиля, хотя особого смысла в этом не было: брюнетка с чемоданам уехала не в такси, а разыскать водителя-частника я вряд ли сумею. Чтобы в корне задавить огорчение и разочарование, я вернулась в торговый центр и купила себе в утешение ту самую хорошенькую блузочку. А когда я стояла в очереди к кассе, из коридора, ведущего в примерочные, выглянула девушка с бейджиком на груди и косматым бурым комом в руках.

– Ань! – позвала она кассиршу. – Тут в кабинке какая-то раззява парик забыла! Объяви по громкой связи, может, она еще не ушла!

– Вот люди! – удивилась кассирша. – Кто же носит парики в такую жару?

– Лысые, наверное? – весело предположил кто-то в очереди, и все, кроме меня, засмеялись.

Злосчастный парик был невнятного коричневого цвета и косматый, как растрепанная метелка кукурузного початка.

Рассеяно помахивая пакетом с покупкой, я вновь проследовала к северному выходу. Села в такси, механически отбарабанила свой домашний адрес и погрузилась в размышления, из которых меня вытолкнул затрясшийся в кармане мобильник.

Определенно, сегодня был День Интригующих СМС! «Пришел мил», – уведомила меня Ирка.

Личной жизни у меня в последнее время не было никакой, так что простое слово «милый» мне и в голову не пришло. У детективной истории имелся свой актуальный словарик, и подсознание без колебаний развернуло «мил» в «миллион». Это было настолько в тему, что я встрепенулась, велела водителю изменить маршрут, и мы поехали на площадь Революции.

Иркину эсэмэску я так и не прочитала, потому что у меня окончательно разрядился телефон.

«Мил», который пришел к Ирке, был милиционером. Немолодым усталым дядечкой в фуражке, которую Ирка очень хорошо разглядела, потому что кокарда пришлась как раз на дверной глазок. Мил милиционер был невысок и ростом, и званием – обыкновенный участковый, капитан Игнатов Алексей Юрьевич.

Алексей Юрьевич пришел по зову одинокой старушки Тамары Макаровны Хлоповой, которая второй день искала и не могла найти дорогие сердцу вещицы – золотые «наградные» часы и обручальное кольцо покойного супруга. Непростые украшения много лет лежали в синем хрустальном фужере за стеклом серванта, и вдруг пропали!

Бабушка Хлопова была почти уверена, что часы и колечко умыкнула новая девчонка с почты, на днях приходившая с пенсией. Пигалица эта Тамаре Макаровне не понравилась сразу: вертлявая такая, торопливая и неуважительная. Однако умудренный опытом участковый не побежал сей же миг арестовывать почтовую пигалицу. Он дотошно расспросил старушку, не было ли у нее в последнее время других гостей, и очень заинтересовался «сынками» из ЖЭКа.

На «сынков» этих в отделении, оказывается, уже лежала ориентировочка: симпатичные жулики под старые песни о главном – дороговизне квартплаты – только на прошлой неделе цинично обокрали пятерых одиноких стариков в соседнем районе.

На участке капитана Игнатова бабушка Хлопова была первой жертвой злодеев, но Алексей Юрьевич предвидел, что не единственной. В любом случае долг велел участковому обойти соседей Тамары Макаровны, расспросить их и предостеречь.

Наиближайшие соседи в лице Ирины Максимовой, временно исполняющей обязанности хозяйки двадцать третьей квартиры, настороженно сопели в прихожей, но дверь не открывали.

Несанкционированного вторжения Ирина не боялась: слесарь Геннадий при поддержке «Кутузова» успешно поменял дверной замок. Уверенная в крепости обновленных рубежей, Ирина Максимовна помалкивала, и напрасно Алексей Юрьевич взывал со странно похрустывающего коврика: «Откройте, милиция!» – к нему были глухи и немы.

Капитан Игнатов даже не подумал, что у приличных людей из двадцать третьей квартиры появились причины опасаться милиции.

Капитан Игнатов ничего не знал о превращении предметов быта в орудия ближнего боя, а квартиры в целом – в филиал Бермудского треугольника!

Он временно отступил от неприступной двери, сходил пообщаться с жильцами на втором этаже и примерно через полчаса – Ирина Максимова как раз успела успокоиться – вернулся к соседям бабушки Хлоповой.

Бегая по ступенькам то вниз, то вверх, Алексей Юрьевич устал, запыхался и снял фуражку. Поэтому вместо сверкающей кокарды слегка одуревшая от волнения Ирина Максимова увидела в глазок блестящий потный лоб и на этом шатком основании решила, что милиционер по души невольных преступниц послан какой-то новый, не тот, что в прошлый раз. Тем более что теперь Алексей Юрьевич покрикивал по-другому: не «Откройте, милиция!», а «Это участковый, откройте!». Общий для слоганов императив Ирина Максимова упорно игнорировала.

Участковый, не знающий, с кем он имеет дело, вполголоса несправедливо и обидно обругал подслушивающую и подсматривающую Ирку старой дурой, после чего отправился охватывать своим вниманием жильцов на первом этаже.

Еще одна получасовая передышка немного успокоила Иркины нервы, но не Иркину совесть, и третье явление Алексея Юрьевича, для некоторого разнообразия осуществленное под девизом «Это капитан Игнатов, откройте!», также ни к чему не привело. Участковый окончательно удалился, унося в горячем сердце вполне сформировавшийся образ глухой и упёртой бабки, которую и захочешь уберечь от неприятностей, а она фиг даст это сделать, старая маразматическая курица!

Ирина же Максимова осталась при убеждении, что последовательное появление милиции вообще, участкового в частности и лично капитана Игнатова суть знамение недоброе, даже хуже, чем зловещий кришнаитский гороскоп Насти Кругловой. А минут через десять, как будто отреагировав на мысленный сигнал, объявилась сама Настасья. Она никак не могла дозвониться подруге-начальнице на мобильный, поэтому звякнула домой. Звякнуть было совершенно необходимо, чтобы сообщить срочную и важную новость.

– К нам приходили из милиции! – доложила Настя. – Спрашивали Елену!

– И что?! – встревожилась Ирка.

– И ничего! А что? Она же на больничном.

– Плохо дело, – пробурчала Ирка, имея в виду не столько состояние здоровья больной, сколько общую ситуацию.

Телефон опять зазвонил.

– Алло? – опасливо спросила Ирка.

– Ириш, привет, как дела, а Лена дома? – весело застрекотала Ларочка Лазарчук. – А ты не знаешь, что у нее с телефоном? Серега ей звонил, звонил, а абонент все недоступен. Она, случайно, номер не поменяла?

– Нет, – ответила Ирка и соврала: – Ты извини, у меня молоко убегает!

Убегать надо было не молоку. Ирке стало ясно, что из дома надо убираться ей самой, да побыстрее. В кладовке она выбрала вместительную и неброскую сумку, в которую побросала все то, что сочла предметами первой необходимости для благородный дамы в бегах, плюс еще пару бутербродов. В собственную сумку собрала свои личные вещи.

Посмотрев в глазок, она никого не увидела. Ирка бесшумно открыла новый замок, выглянула за дверь, прислушалась, но ничего подо-зрительного не услышала. Бойцы ОМОНа еще не стучали по лестнице тяжелыми ботинками, и автомобиль с зарешеченными окнами еще не рычал во дворе.

Ирка закрыла дверь, сбежала по лестнице, с треском проскочила за угол дома напрямик, сквозь жасминовые кусты, и, уравновешенная двумя пухлыми сумками на плечах, аки девушка с коромыслом, поплыла по улице с видом самой невозмутимой скромности.

Крошечная кондитерская на ближайшем перекрестке показалась ей наилучшим местом для засады. За тонированными стеклами витрины саму Ирку с улицы было не видно, а для нее единственная дорога к дому подруги была как на ладони.

Возвращаться домой мне пришлось на трамвайчике, потому что денег в кошельке осталось очень мало. В последнее время я злоупотребляла поездками на такси, а это удовольствие не из дешевых.

Выйдя из вагона, я топала с трамвайной остановки в сторону дома, мысленно упрекая себя за то, что не догадалась натрясти наличности с кредитки. И ведь была не где-нибудь, а в банке, и как раз по вопросу, связанному с банкоматами!

– Стой! – неожиданно скомандовал знакомый голос.

Я остановилась, медленно повернула голову на звук и увидела за приоткрытой дверью кондитерской «А-ля Франсе» половинку физиономии, тоже вполне знакомой. Французского шика и шарма в ней не было и в помине: губы дрожат, щеки трясутся, косметики – ноль граммов, единственный цветовой акцент – зеленый фингал под глазом. С такой рожей разве что в доках Марселя на стреме стоять!

– Быстро заходи сюда!

Я пожала плечами – мол, не вижу, почему бы благородной даме не зайти в кондитерскую? – и поднялась по ступенькам к двери.

Ирка попятилась, пропуская меня в помещение, и сразу же закрыла дверь.

– Идем, – она потащила меня за столик. – Ешь!

– Может, пополдничаем дома? – засомневалась я.

Денег в кошельке осталось совсем чуть-чуть, а Ирка набрала пирожков, как на деревенские поминки!

– Ешь, – повторила подруга, придвигая ко мне тарелку. – Боюсь, домой ты еще не скоро попадешь. Может быть, через несколько лет!

Я положила едва надкушенный пирожок:

– Это еще почему?

– А потому, что к тебе милиция приходила. Три раза домой, один раз на работу, и еще Лазарчук тебя ищет, никак дозвониться не может.

– У меня мобильник разрядился, – объяснила я.

Ирка кивнула и похлопала ладонью по сумке на соседнем стуле:

– Я упаковала твое зарядное устройство!

Я покосилась на пухлую сумку – мою собственную, между прочим, отличную зимнюю сумку из черной кожи. Только на прошлой неделе, когда резко потеплело, я сменила ее на летнюю белую.

– А что еще ты упаковала?

– Смену белья, косметику, документы, твой любимый нетбук, маленький фен и деньги из копилки.

– Купальник положить не догадалась?

– Нет. – Ирка расстроилась, но быстро нашла решение:

– Купальники купим по дороге! Ты ешь, ешь, нам еще к автомеханику надо заехать, машину мою забрать. Ее уже починили.

– А вот это хорошая новость! – кивнула я и плотно взялась за пирожок.

Добрая подруга еще не поинтересовалась, куда именно мы поедем, но я-то знала, что путь нам предстоит неблизкий.

Если дорога долгая, Ирка не разговаривает в машине, потому что это отвлекает ее от процесса автомобилевождения. Меня это вполне устраивает, потому что в тишине я могу поспать.

За три часа пути мы с подругой перекинулись от силы десятком слов и лишь один раз остановились, чтобы купить в придорожном магазинчике полотенца, купальники, панамки и резиновые шлепанцы. Мне, по правде говоря, и не хотелось болтать, я все еще трудилась над впечатляющим мозаичным панно из разрозненных фактов, для чего нуждалась в тишине и покое.

Ими меня вполне обеспечила маленькая рыбацкая деревушка на российском берегу Керченского пролива. Расположенная километрах в тридцати от ближайшего курорта, она не могла предложить заезжим гостям ни развлекательной программы, ни комфортного размещения, а потому и не привлекала толпы отдыхающих. Зато за чистенькую комнатку в глинобитной беленой хате у самого Черного моря мы с Иркой заплатили чуть больше, чем за одну поездку в городском такси! И в нашем полном распоряжении оказались виноградная беседка, черешневый сад и кусок белого песчаного пляжа, полого уходящего в воду.

Блага цивилизации почти единолично представлял скоростной Интернет: вышка сотовой связи находилась в прямой видимости, рядом с пограничным пунктом Порт-Кавказ, где даже имелись веб-камеры. Изображение с них я просматривала на экране нетбука, лежа на древнем скрипучем топчане в виноградной тени.

Под боком у меня круглилась облупившаяся эмалированная миска с черешней, над головой шелестели, временами пропуская солнечный луч, резные листья, на экране рывками продвигалась к парому вереница легковых автомобилей. Вторая камера показывала таможенный пост, где было то пусто, то густо: рейсовые автобусы, из которых вываливали большие группы людей, подъезжали примерно раз в час, строго по расписанию.

Я посмотрела на часы и позвала:

– Ирка, просыпайся! Давай чаю попьем и телефоны включим. Уже можно.

Совсем близко, за окном с распахнутыми ставнями, захрустела панцирная сетка древней кровати и скрипнул дощатый пол – Ирка встала. Через секунду в окно, раздвинув марлевые крылья ветхой занавески, высунулись всклокоченная голова и рука с пластиковой бутылкой холодного чая:

– Держи. Пирожок будешь?

– Буду.

Ирка опять исчезла, повозилась в комнате, стукнула дверцами допотопного резного буфета и возникла на пороге с пергаментным пакетом из «А-ля Франсе» и парой мутных от старости граненых стаканов, вложенных один в другой.

– Сначала поедим, а потом уже мобильники включим, – разобрав стеклянную пирамидку, ворчливо сказала подруга. – А то знаю я, что потом начнётся…

Она потерла помятую красную щеку и пригорюнилась.

– Не грусти, – беззаботно сказала я. – Смотри, какой чудесный день! Жара спадет, мы еще в море искупаемся.

– Ага. На нарах мы с тобой попаримся, а не в море искупаемся! – Ирка наконец заговорила о том, что ее ужасно беспокоило. – Как ты думаешь, что нам могут предъявить? Нанесение тяжких телесных повреждений Эльзе – это раз и слесарю – это два. И еще у рыжего парня, царство ему небесное, на голове наверняка добрая шишка от твоего лиможского блюда осталась, докажи теперь, что это была случайность!

– Насчет той шишки, я думаю, можно не волноваться, – я разлила по стаканам коричневую воду. – Ее наверняка погасил смертельный удар сковородкой.

– Вот именно! – ничуть не успокоенная, вскинулась Ирка. – И я, должно быть, под подозрением в нанесении этого удара!

– Почему? Только потому, что соседка Костина видела рыжую бабу в черных очках?

– Не забывай, что в первый раз парнишка схлопотал по голове в моем присутствии! И, кстати, мы так и не сказали милиции, что он приходил к нам, а это очень подозрительно! – Ирка залпом выпила степлившийся чай и продолжила: – А тебя вполне могут заподозрить в том, что это ты пырнула вилкой мастодонта и нумизмата!

– С какой стати? – удивилась я.

– Ну, что-то же соединяет вас, раз ты потащилась к нему на квартиру!

– Что-то соединяет, но не обязательно вилка! К тому же он первый ко мне притащился!

– Точно, – Ирка кивнула. – И его племянник, и его бывшая жена – все к тебе таскались, и всем им в результате раскроили головы! И какой из этого можно сделать вывод?

– Надо головы беречь! – пробурчала я и надела панаму.

Но подруга с моим выводом не согласилась:

– Надо с тобой разобраться! Похоже, что ты ключевая фигура в этом деле!

– Не в этом, Ирка! Не в этом, – я ободряюще похлопала ее по плечу и полезла в карман за мобильником.

Выключенный, он лежал там тихо-тихо, но истошно заголосил, стоило только его оживить.

– Ты где?! – даже не поздоровавшись, злобным голосом Карабаса, потерявшего Мальвину, рявкнул майор Лазарчук.

– На самом берегу Керченского пролива, – лирично ответила я.

– Собираешься покинуть пределы страны? Не советую! Я ж тебя и с того берега достану! – пригрозил Карабас.

– Достанешь, конечно, достанешь, – расслабленно согласилась я. – А зачем? Чего тебе надобно, Серый?

Ирка поперхнулась.

– Информация мне нужна, – уже не так злобно, но все еще мрачно сказал Лазарчук. – Живо рассказывай, что тебе известно о местонахождении гражданки Ульянцевой Милады Викторовны, с которой ты сначала в одной больничной палате лежала, а потом искать ее кинулась с помощью родного тебе телевидения? И, что особенно интересно, сама же поправила объявление, которое ее родственники дали! Так ты, выходит, лучше всех знаешь, как эта тетя выглядит? А откуда же ты это знаешь, а, Лен?

– Эх, Лазарчук, Лазарчук! – напевно укорила я. – Не веришь ты в лучшие качества слабой половины рода человеческого!

– Слабая половина – это кто? – с подозрением уточнил майор.

– Считается, что мы, дамы, – вздохнула я. – А получается, что вы, господа!

Я села прямо и заговорила жестко:

– Тебе Ада нужна? Приезжай, будет тебе Ада. Примерно через три час будет, если я все правильно понимаю. Ты как раз успеешь доехать. Встретимся у банкомата на КПП Порт-Кавказ!

Я снова выключила мобильник и посмотрела на Ирку. Она вернула мне долгий внимательный взгляд с довеском в виде вопроса:

– А что именно ты правильно понимаешь?

– Нашу роль в истории, дорогая, – сказала я и, отодвинув тарелку, поставила перед собой нетбук.

К пограничному пункту должен был подойти очередной автобус, и, хотя рейс был не тот, которого я ждала, на всякий случай имело смысл взглянуть на пассажиров.

Нужного человека среди них не оказалось, и мы с Иркой пошли купаться.

– Хорошо вы тут устроились! – с недоброй завистью заметил Лазарчук, оглядев меня с мокрых волос до пляжных шлепанцев.

В промежутке имелись темные очки, покрасневшая кожа и газовый платок, возведенный в ранг парео. Натянуть на мокрый купальник джинсы и майку было выше моих слабых сил. Ирка завернулась во что поплотнее – в бязевую простыню, но лишь затем, я думаю, чтобы прикрыть непрозрачной тряпочкой серебристую фляжку с коньяком. Она висела у нее на шее на цепочке, как оригинальный медальон – немного смелое украшение для рандеву с полицейскими товарищами.

– Хорошо! – согласилась я и качнула ногой, отчего подошва шлепанца громко стукнулась о стопу, и на бетонный пол незатейливой беседки, больше похожей на облегченный вариант коровника, манной крупой посыпался белый песочек.

Спутники майора дружно опустили глаза – то ли на песочек засмотрелись, то ли на мою загорелую ногу? Вот они-то как раз были в джинсах и майках, под которыми вряд ли имелись купальные костюмы. Поэтому я не стала напоминать, что море всего в двух шагах и есть еще время искупаться, а молча подвинулась и похлопала ладошкой по лавочке, приглашая майора присесть.

– Рассказывай, – Лазарчук опустился на скамью. – Почему сидим, чего ждем?

– Ждем прибытия рейсового автобуса «Анапа – Феодосия», – сообщила я и посмотрела на часы. – Он подойдет минут через тридцать, и я практически уверена, что в числе пассажиров будет та, кого вы ищете.

– Слышали? – майор снизу вверх покосился на своих орлов и громко хмыкнул. – Она практически уверена! И на чем же, скажи мне, основана твоя практическая уверенность?

– Э, нет! Сначала ты скажи! – я тоже хмыкнула и ободряюще подмигнула собственному единственному бойцу – Ирке. – Как вы узнали, что к ограблению «Буренушки» причастна Ада Ульянцева?

– Да ладно?! – изумилась Ирка, для которой это была большая новость.

– Ну, как? Узнали, с кем из милых дам водил знакомство опоенный снотворным автомобильный утопленник, – Серега без запинки выдал сложный драматический пассаж.

– Красиво излагаешь! – восхитилась я. – А личность этого автоутопленника как определили? По телевизору говорили, что документов у него при себе не было никаких.

– Эксперты поработали, – охотно объяснил майор. – У мужика, чей труп нашли в машине, на плече когда-то была татуировка. Он ее свел, но не очень удачно: тот, кто срезал рисунок, не был специалистом и не знал, что надо захватывать прилегающий участок кожи, иначе рубец полностью повторит форму сведенной татуировки.

– И вы смогли восстановить рисунок? – догадалась я.

– С большой степенью вероятности. Это был дракон!

Лазарчук посмотрел многозначительно, понял, что я не впечатлена, и противно хихикнул:

– Ты не знаешь, да? Ну, откуда, ты же сыщик-любитель!

Профессионалы дружно и обидно заулыбались. Я нахмурилась.

– Не дуйся, это действительно специфические знания, – майор по-свойски похлопал меня по коленке. – Дракона на плече после года службы набивали бойцы Отдельной Бригады Охраны Министра обороны!

– Ага! – я встрепенулась. – Так это был ваш человек! В смысле, бывший вояка, да еще и не из простых!

– Из очень непростых, – согласился Серега. – Вехин Антон Иванович, бывший военный, затем владелец охранного агентства и на протяжении многих лет – добрый приятель одного из нынешних владельцев «Буренушки», тоже бывшего служивого с драконом на плече.

– Он тоже в деле?

– С этим еще разбираемся, – Лазарчук пожал плечами. – Но уже понятно, откуда у грабителей была подробная информация о рынке.

– Грабителей было двое, – припомнила я. – Сам Вехин – и кто еще?

– Разбираемся, – повторил майор.

– Да чего там разбираться, Ульянцева это была! – уверенно сказала я. – Вы же выяснили, что она была подругой Вехина? Конечно. Она и дочке говорила, что ее кавалер – настоящий мужик, не то что прочие. И на ограбление они пошли сладкой парочкой, по-семейному, как Бонни и Клайд!

– Кто такие? – спросил Лазарчук.

– Ты не знаешь? – я ехидно ухмыльнулась. – Ну, откуда, это же специфические знания! Короче, почему я думаю, что рынок вместе с Вехиным грабила именно Ада? Во-первых, она была с ним в машине, что подтверждает термос с остатками снотворного и помады. Усыпить и утопить – это очень по-женски, в духе Марии Медичи! Устроила возлюбленному последний путь под венец!

– Тоже специфические знания, – поспешила прокомментировать Ирка, явно опасаясь, что Лазарчук перебьет меня вопросом.

– А во-вторых, «Буренушку» грабили двое в черном, включая маски, и с пистолетами, – продолжила я. – И Ада, у которой скудость финансовых средств выработала крайне бережное отношение к добротным вещам, сохранила свой черный костюмчик и ствол. Правда, у нее, в отличие от компаньона, он был всего лишь травматический.

– Минуточку! – взревела Ирка. – Так это она в меня стреляла?!

– Она стреляла не в тебя, а в меня, – объяснила я. – Ада была уверена, что я буду дома одна, я сама говорила ей об этом еще в больнице. Но дверь открыла ты, а она в полумраке прихожей не разглядела разницы в фигурах. У нее же после недавней операции было плохо со зрением, да еще эти темные очки, чтобы скрыть синяки и отеки… Помнишь, Ир, тебе показалось, что у Помидорного Киллера глаза были огромные и сверкали, как ксеноновые лампочки? Это очки под маской блестели, они у Ады не просто темные, а совсем непроглядные – иссиня-черные, с зеркальным блеском.

Ирка сильно рассердилась:

– А какого же черта эта полуслепая очкастая тетка не лежала себе дома, восстанавливаясь после операции, как порядочная?! Чего ради ее понесло в тебя стрелять?!

Удивительно дело, майор Лазарчук помалкивал, только глазами стрелял вправо-влево, и слушал нас с подругой с большим и искренним интересом.

– А вот это самое интересное! – с удовольствием ответила я. – Это случайно вышло, я тоже долго не могла понять…

Я посмотрела на майора и будничным тоном спросила:

– Куда деньги делись, вы выяснили? Тридцать миллионов – не одна копеечка?

– Мы разбираемся.

Я радостно засмеялась:

– Лазарчук, с тебя причитается!

– Вознаграждение за помощь в поиске преступников не обещали, – поспешил сообщить один из бойцов.

Я посмотрела на него с укором и процитировала всем известное кино:

– Я мзды не беру! Мне за державу обидно!

– Так ты знаешь, где деньги? – прямо спросил Лазарчук.

– Были в чемодане, – сказала я. – В большом красном чемодане с длинной ручкой и на колесиках.

– Были? – уцепился за слово майор.

– Вот я сейчас вам все по порядку расскажу, ладно? – я снова посмотрела на часы. – Минут за двадцать.

Бойцы майора Лазарчука переглянулись и присели на лавочку. Я оглядела свою публику, остановила взгляд на Ирке, как наиболее отзывчивой, и спросила:

– Вы знаете, что такое тридцать миллионов рублей?

– Куча денег! – с энтузиазмом воскликнула подруга и даже взмахнула руками, обрисовав в воздухе небольшой стог.

– Вот именно! Это шестьдесят пачек, если брать только пятитысячные купюры. Тридцать «лимонов» оптового рынка «Буренушка» дожидались инкассатора в большой спортивной сумке, – я коротко взглянула на майора и сочла нужным пояснить:

– Я видела, ее в телевизионном сюжете показывали. Как и деньги, извлеченные из воды – купюры по тысяче рублей.

– Тысячерублевых было всего несколько пачек, – подал голос Лазарчук.

– Аде повезло, – заметила я. – Полагаю, тысячерублевыми она расплачивалась за операцию, гостиницу, обновки и прочее. Тем не менее на руках у нее оказалась целая гора наличных, которые нельзя было просто так принести в банк и положить на счет – уж больно сумма приметная. Миллионам надо было дать полежать, пока забудется история с ограблением, но Аде просто негде было спрятать кучу денег. Она жила в небольшой квартире с дочерью и внуком и к тому же буквально на следующий день после ограбления ложилась на операцию.

– Блефаропластика! – Лазарчук сказал, как выругался. – Даже в названии слышится что-то криминальное! От слова «блеф», что ли?

– Интересная версия, – похвалила я. – Честно говоря, не знаю. Но Аде эта операция была совершенно необходима. Она собиралась начать новую жизнь, и для этого у нее уже были припасены новые документы. Полагаю, сделать ей их помог милый друг Антон Вехин, у которого имелись подходящие знакомства. Он же не знал, что в свою новую жизнь Ада собирается без него. Я думаю, что в новый паспорт Ады вклеена ее старая фотография. Когда я беседовала с ее дочерью, та пожаловалась, что с трудом нашла фотографию матери для объявления. Альбом с семейными снимками куда-то запропастился, а свою самую любимую карточку, на которой она похожа на Клеопатру, Ада, видимо, забрала с собой.

Я посмотрела на майора:

– Клеопатра, если кто-то не знает, это египетская царица. Чернобровая и смуглая брюнетка с глазами, подведенными толстыми черными линиями. Впрочем, удлинить и более или менее круто изогнуть края век можно и хирургическим путем, заодно с устранением мешков и морщин под глазами.

– Понятно, понятно, мы ждем Клеопатру! – съязвил Серега. – Царицу Египта, красивую и очень, очень богатую. Примерно с тридцатью миллионами рублей в кармане, пардон, в чемодане.

– Да, да, вернемся к миллионам! – попросила Ирка. – Она же не потащила их с собой в больницу, правда?

– Не потащила, – согласилась я. – Ада упаковала деньги в большой плотный пакет, вроде почтовой бандероли, позаботившись, чтобы габариты его соответствовали максимальному объему банковской ячейки.

– Какой банк? – подхватился Лазарчук.

– Головной офис банка на площади Революции в краевом центре. Но сиди спокойно, – махнула я рукой. – Там уже ничего нет. Всё, что было в этой ячейке – деньги и новый паспорт, Ада забрала вчера утром.

– Вчера? – удивилась Ирка.

Я поняла скрытый смысл ее вопроса. Рачительная хозяюшка Ирина Максимова, будь это ее собственные миллионы, не оставалась бы в разлуке с ними несколько долгих дней.

– В том-то и дело, что изъять содержимое ячейки раньше у Ады не было возможности. Позавчера «Бета-банк» не работал из-за звонка идиота, сообщившего о бомбе на площади Революции. А до позавчерашнего утра у Ады не было ключа от банковской ячейки!

– А где же он был? – удивилась Ирина Максимова, всегда внимательная к своим ценностям.

– У меня, – просто ответила я.

Бойцы на соседней лавочке зашевелились.

Я жестом призвала их к спокойствию.

– В ночь после моей операции в нашей с Адой больничной палате царила нездоровая суета. Какие-то люди прибегали, убегали, падали, дверь скрипела, как старый башмак! Один товарищ и вовсе головой на вилку наткнулся.

Майор крякнул, как будто тоже на что-то наткнулся – на неожиданное соображение, например.

– Мы с Адой обе в тот момент были изрядно подслеповаты, а она еще очень волновалась за свой ключик, все боялась его потерять. Ну и, так получилось, что и мои, и ее ключи рассыпались по полу. И тот ключик, который нашла и взяла себе Ада, был не от ее банковской ячейки, а от нашей детской копилки!

– Ты же звонила мне с сообщением, что копилку украли! – вспомнил Лазарчук.

– Копилка сейчас не важна, важен ключик, – сказала я, не спеша вскрывать вторую, еще не прояснившуюся для меня детективную линию. – Я так понимаю, производитель игрушечных банкоматов использовал заготовки для настоящих банковских ключей, и с виду они очень похожи. Только копилку настоящим ключом открыть можно, а банковскую ячейку болванкой – никак нет. Так что Ада несколько дней охотилась за правильным ключом и наконец завладела им позавчера. Она забрала пакет, переложила деньги в сумку попроще, в торговом центре переоделась во все новое, сумку с деньгами поместила в чемодан и уже в таком виде поехала на вокзал.

– Пустилась в бега, – слишком рано подытожила Ирка.

– А далеко бы она убежала с мешком наличности? – Я помотала головой. – Не все так просто, дорогая! Аде надо убегать далеко и надолго, лучше всего, конечно, за границу. Туда она и метит, я думаю. Но с чемоданом денег она бы засветилась в аэропорту, да и неудобная это ноша – полный чемодан денег.

– Положить на счет! – моментально отреагировала Ирка.

– Это мы уже проходили, – напомнила я. – Вклад в размере тридцати миллионов рублей вызвал бы большие подозрения. К тому же у нас немного банков, которые работают за рубежом так же, как и в России.

– Разве что «Первый швейцарский», – согласилась со мной подруга. – Они у нас в крае не так давно, но уже здорово развернулись, я смотрела передачу по телевидению.

– Ада, наверное, тоже ее смотрела, – улыбнулась я. – Точно, «Первый швейцарский банк» – это отличное решение! Там открывают счет в рублях и дают пластиковую карточку, с которой можно снять деньги в валюте страны пребывания. Более того, «Первый швейцарский» – один из немногих в нашем регионе банков, позволяющих пополнять карту через банкоматы с функцией приема наличности. И – внимание! – это пока единственный банк, у которого уже целая сеть таких современных банкоматов на нашем курортном побережье!

Я сделала драматическую паузу, открыла сумку, достала рекламный буклет, полученный в банке, и отдала его Сереге:

– Смотри, больше двадцати банкоматов «Cash-in» установлены в Сочи и еще порядка пятидесяти в других курортных городах: Туапсе, Геленджике, Новороссийске и Анапе. И что особенно интересно, в банкомате есть ограничение суммы, которую клиент может снять, но не установлен предел для суммы, которую он хочет положить!

– Видимо, никому не пришло в голову, что клиенту захочется затолкать в банкомат миллион-другой! Ведь нормальные люди для этого ходят в банк! – захихикала безусловно нормальная Ирка. – Но банкомат не схватит за руку и не позовет милицию, вот в чем прелесть!

– То есть, начиная с Сочи и затем переезжая из города в город, наша мадам последовательно скармливает этим дивным банкоматам украденные миллионы и при этом приближается к тому единственному месту, откуда можно быстро и без проблем перебраться в соседнее государство!

Лазарчук уважительно покривился:

– Однако ловко!

– И довольно быстро, – добавила я. – По моим подсчетам, не экономя на такси, Ада могла управиться за сегодняшний день.

– Зачем же ей экономить, – пробормотал Лазарчук и хлопнул себя по коленкам, вставая с лавочки. – Так! Саша, наблюдаешь за подъездом, Костя – внимание на банкомат! Это последняя точка, где наша Клеопатра может превратить компрометирующую ее наличность в электронные деньги.

– А красного чемодана при ней, возможно, уже не будет, – подсказала я. – Так что высматривайте брюнетку в черных очках.

Майор и его ребята ушли, а мы с Иркой остались на лавочке.

– Ты уверена, что Ада приедет на автобусе? – спросила подруга. – Как правильно заметил Серега, ей нет нужды экономить на такси.

– Такси не перевезет ее в Крым, – возразила я. – К тому же легковые автомобили по нескольку часов стоят в очереди на паром, тогда как рейсовые автобусы переправляются почти без задержки. Она приедет на автобусе, не сомневайся.

И в подтверждение я достала нетбук и включила изображение с камеры номер два.

Поглядывая на монитор, мы доели слегка подсохшие, но все еще вкусные плюшки, а потом допили коньяк. Операция подходила к концу, и в стратегических запасах провианта особой нужды не предвиделось.

– У тебя не найдется ненужной бумажки, чтобы вытереть руки? Я забыла салфетки, – Ирка оглядела измазанные кремом пальцы и с заметным сожалением отказалась от мысли их облизать.

Я покопалась в сумке и вытащила пару бумажных листов, слегка помятых и запечатанных с одной стороны.

– Сойдет! – Ирка потянулась к импровизированным салфеткам.

– Погоди, – я на всякий случай развернула бумажки.

Они могли оказаться чем угодно – набросками концепции новой телепередачи, рекламными листовками или авторским договором с издательством. После того как сынишка по моему недосмотру соорудил эскадрилью бумажных самолетиков из папиной диссертации, я с большой осторожностью даю вторую жизнь любой макулатуре.

– Давай, давай! – коротко глянув в бумажку, поторопила меня подруга.

– Э, нет, дорогая!

Я пробежала убористый текст по диагонали, изумленно хмыкнула и бережно спрятала листочки в карман.

Вот теперь все стало на свои места.

А Ирка превосходно утерлась зелененьким лопушком.

С утра все шло нормально.

Погода радовала, паромы курсировали по расписанию и определенно обещали выполнить максимальные за сутки двенадцать рейсов. Автобусы переправлялись без задержки, а очередь из легковых автомобилей не утыкалась хвостом в горизонт. Дежурство было бы вполне приятным, не появись на посту на ночь глядя опергруппа из краевого центра.

Главный государственный таможенный инспектор поста «Морской порт Кавказ» Валерий Салов неприязненно посмотрел на старомодный телефонный аппарат – сливочно-желтый, округлый и блестящий, как лысый череп начальника таможни. Этот самый череп, надо полагать, удобно покоился на подголовнике мягкого кресла перед телевизором, ибо владелец его передоверил Валерию решение головоломного вопроса – как оказать всемерное содействие оперативникам, не нарушив при этом работу поста.

На прохождение таможенного контроля одним гражданином режим отводил в среднем две минуты, иначе начинался затор, за которым следовали задержка ближайшего рейса и сдвиг всех последующих. А еще – возмущение людей, вынужденных томиться в очереди, гневные звонки начальству разных уровней, жалобы властям и призывы «навести наконец в порту хоть какое-то подобие порядка»…

– Самого бы тебя сюда сейчас, – желчно сказал Валерий пренебрежительно помалкивающему телефону. – Посмотрел бы я, как бы ты порулил!

Он тревожился, не понимая, каким образом должен обеспечить безопасность граждан, если залетные орлы-опера, не дай бог, устроят на площадке небольшую войнушку с пальбой из табельного оружия.

– Пальбы не будет, – успокоил его главный над залетными – майор Лазарчук. – Мы тут не группу вооруженных террористов берем, у нас клиент тихий, спокойный – одинокая пожилая дама.

– А что она такого сделала, что за ней группа захвата за двести километров приехала? – резонно поинтересовался Валерий, не спеша расслабленно выдыхать.

– Она деньги украла, тридцать миллионов рублей, – объяснил майор, умолчав, однако, что это лишь один из разбойных подвигов одинокой пожилой мадам.

– Вы не волнуйтесь, все будет тихо, мирно, – добавил главный над орлами. – Дама выйдет из автобуса, мы ее примем под локоток и уведем потихоньку. Через таможню она не пойдет, вам же проще, одним человеком в очереди меньше!

Майор засмеялся, Валерий слабо улыбнулся.

Шутки шутками, но кое-какие меры они все же приняли. Связались с автотранспортным предприятием, выяснили, кто водитель ожидаемого автобуса, узнали номер его телефончика и позвонили с настоятельной просьбой по прибытии в Порт Кавказ остановить транспортное средство на некотором расстоянии от поста. Импровизированную табличку с госномером автобуса и указанием его маршрута распечатал на принтере в диспетчерской лично Валерий, а установил на треноге, позаимствованной на проходной, лично майор.

Тренога, сваренная из арматуры и выкрашенная в красный цвет, без налепленной на нее бумажки походила на облегченный противотанковый еж, а с ней – на особо крупного ядовитого паука, встречающего пассажиров с неясными, но определенно недобрыми намерениями. Посмотрев на конструкцию, которая хорошо вписалась бы в декорации для съемок фильма «Чужак-6», Валерий подумал, что на месте водителя, пожалуй, развернул бы автобус от греха подальше и дал по газам. Специально на такой случай один из бойцов устроился неподалеку на лавочке, которая при необходимости путем элементарного переворачивания превращалась в заградительное сооружение.

– То есть автобус мы, если что, задержим, – оценив диспозицию, сказал Валерий, не заметив, что словом «мы» уже примкнул к команде загонщиков и ловцов. – А саму даму? Как она хоть выглядит-то? Фотографию не покажете?

Этот простой и естественный вопрос неожиданно привел орлов в замешательство.

– Значит, так, – откашлявшись, сказал майор Лазарчук. – Наша дама среднего роста, средних лет и такого же телосложения. Возможно, загорелая. Весьма вероятно, с длинными черными волосами и в шляпе. Почти наверняка в темных очках!

Таможенный инспектор недоуменно заморгал.

– Не исключено также, что у нее будет большой красный чемодан, – добавил майор и из-под ладони, приставленной ко лбу козырьком, посмотрел в сизую даль дороги. – Никак, едет?

Чтобы не мешать, но и не остаться совсем уж в стороне, облеченный ответственностью Валерий укрылся в незатейливой беседке, где в дневную жару спасались от палящих солнечных лучей водители ожидающих переправы автомобилей. В сумеречный вечерний час в сооружении, способном украсить собой разве что колхозную машинно-тракторную станцию, сидели только две дамочки, по виду – типичные любительницы пляжного отдыха.

Белый «Икарус» с нарисованной на борту голубой волной, похожей на опрокинутый значок параграфа, дисциплинированно остановился у противотанкового ежа с бумажной табличкой.

– Пых-х-х, – открываясь, устало сказала дверь.

Валерий тоже выдохнул, мысленно порадовался, что все идет по плану, и оценил синхронность действий оперов. Они без спешки, но с точно выверенной скоростью двинулись к цели с трех сторон. Однако эта самая цель – ожидаемая длинноволосая брюнетка в очках и в шляпе – обозначила себя не сразу.

Первым из автобуса выпрыгнул чернявый мальчик лет пяти. Басовито завывая и на ходу расстегивая штаны, он ринулся в кустики, из которых как раз выдвинулся один из орлов майора Лазарчука. Пребывая в шатком равновесии, тот оказался не готов к тому, чтобы стойко выдержать прямое попадание хорошо разогнавшегося пятилетнего малыша и, приняв буквально лобовой удар в диафрагму, с громким треском обрушился в самшит. Резвый мальчик ловко перепрыгнул через павшего дядю, скрылся из глаз и бодро зажурчал в кустах.

В то же самое время водитель автобуса, спохватившись, открыл заднюю дверь. Из нее, споткнувшись на крутых ступеньках, с коротким матерным криком выпала долговязая, коричневая и твердая, как керамический подсвечник, девица в ультракоротких шортиках и несерьезной маечке вроде детского слюнявчика.

Как раз поравнявшийся с дверью майор Лазарчук продемонстрировал прекрасную реакцию и поймал терракотовую фигуру, не позволив ей разбиться об асфальт. Нет, девица этой заботы не оценила. Наоборот. Она развернула одиночное ругательство в сложноподчиненное предложение, адресованное лично майору, которого назвала сначала просто тварью, а потом еще и пьяной скотиной.

– Публичное оскорбление представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей! – машинально процитировал Валерий Салов, вспомнив распечатку, с прямым намеком для наиболее вспыльчивых граждан прилепленную на стене в зале таможенного досмотра.

Как на грех, майорские руки запутались в веревочках маечного слюнявчика, в результате чего мужские ладони пришли в соприкосновение с девичьими прелестями. Барышня возмущенно завизжала. С крайне нелогичным, с точки зрения ученого зоолога, криком: «Ты, козел, убери свои клешни от моей телки!» – из автобуса выскочил дюжий злой парень, и благородный майор увяз в несвоевременной и нелепой потасовке на троих.

Единственный оставшийся в строю боец-оперативник пружинистым шагом подошел к передней двери «Икаруса» и остановился рядом с ней, сделав вид одновременно независимый и деловитый. При этом единственным делом, которое можно было придумать в данной диспозиции, оказалось заинтересованное разглядывание бело-синего автобусного бока с чётко выписанными по слою пыли печатными буквами. Интересное слово было как раз из числа тех, которые во множестве озвучивала девица, случайно, но плотно охваченная как вниманием, так и руками майора Лазарчука.

Из автобуса тугой бугрящейся массой полезли пассажиры с вещами.

– А, е-о-о-о… – компанейски выругался и таможенный инспектор Салов, заслышав томное «Ай, нэ-нэ, нэ-нэ!», щедро сдобренное восторженным «Ола-ла!» и приятными звуками этнической музыки.

Рейсом из Анапы в Крым следовали относительно небольшая цыганская семья, группа итальянских туристов и вокально-инструментальный коллектив студентов сыктывкарского музыкального училища, странствующий по курортным территориям Причерноморья под видом латиноамериканского ансамбля «Донна Роза Дальвадорес».

Не-брюнеток в этом автобусе не было вовсе! Зато укрывающие темные кудри, локоны и косы головные уборы радовали глаз удивительным разнообразием. Переговариваясь, смеясь и напевая, звеня браслетами и струнами, рассыпая возгласы, конфетные фантики и подсолнечную шелуху, сгибаясь под тяжестью сумок и волоча за собой чемоданы, по проходу между скучным бетонным забором и мохнатой от бурой травы водосточной канавой к манящей вывеске «Порт Кавказ» поплыла, колыхаясь, пестрая толпа человек в пятьдесят.

Таможенный инспектор Салов с прилипшей к отвисшей губе сигаретой, майор Лазарчук в помятой рубахе с образовавшейся нехваткой пуговиц, последний боец с изумленно приподнятыми бровями и предпоследний – с зелеными листиками в волосах и слегка подмоченными штанами – в противоположность текущей массе замерли в неподвижности.

И тут настало время эффектного выхода засадного полка!

Внезапно мимо инспектора Салова невесомой сильфидой пролетело прелестное создание в полупрозрачной тряпочке, а следом за ним, с репликой: «Лена, куда?!» – пронеслось более плотное тело в чем-то посконно-домотканном.

– Лена, кто?! – сердито и громко спросил майор Лазарчук, хаотично расстреливая взглядами однотипно брюнетистую толпу.

– Лена, зачем?! – охнул таможенный инспектор, увидев, что делают эта самая Лена и ее спутница.

Смело вклинившись в массы, сильфида и кариатида широкими жестами звонарей на колокольне без разбору дергали за волосы гражданок в шляпах, панамах, платках и сомбреро. Толпа, и без того не тихая, мигом сделалась вдвое оживленнее и завихрилась тугим пыльным смерчем. Цыганки загалдели, «мексиканки» завизжали, сопровождающее лицо итальянской группы встревоженно зарокотало в мегафон.

– Серега, сюда! Мы ее взя-а-а… – донеслось из эпицентра.

Тихо треснул выстрел.

– Стой, стрелять буду! – запоздало гаркнул майор Лазарчук, бесцеремонно притянув к себе мегафон сопровождающего лица вместе с его же телом.

– Ну, все, – убитым голосом – как будто это в него стреляли! – сказал инспектор Салов.

Он уже понял, что дело плохо и нахлобучки от начальства ему не избежать.

– Подумать только! Эта дрянь опять в меня стреляла! – шумно и не без гордости возмущалась Ирка, лежа на заднем сиденье собственного автомобиля.

Я устроилась впереди, а за руль сел Лазарчук. Вел он, на мой взгляд, очень так себе – скучно, медленно. Не по-нашему, не по-бразильски! Впрочем, санитарному транспорту и негоже было бы влетать в повороты на двух колесах. К тому же майор не терял визуального контакта со служебным автомобилем, где ехали два его орла и Милада Ульянцева.

Без маскировки в виде шляпы, парика и очков задержанная имела жалкий вид мокрой курицы. Я бы даже пожалела ее, пожалуй, если бы не разделяла возмущение подруги, в которую «эта дрянь опять стреляла» из травматического пистолета.

– Она больше не будет, – пообещал за задержанную майор Лазарчук.

– Надеюсь, – сказала Ирка и потерла грудь. – Я ведь не совсем это имела в виду, когда я говорила, что коньяк – вещь полезная во всех отношениях.

– Особенно в металлической фляжке! – поддакнула я и зевнула. – Ой, простите! Так спать хочется…

– Не спи! – потребовала Ирка. – Если ты уснешь, мне не с кем будет поговорить, потому что Лазарчук за рулем глух и нем, как Герасим! А мне сейчас совершенно необходимо общение! Для снятия стресса и психологической разгрузки вообще.

Лазарчук отмолчался.

– Ладно, – вздохнула я и полезла в сумку. – Я обеспечу тебе развлечение. На вот, почитай, это очень интересно!

Я подала подружке те самые сложенные вчетверо листочки, о которые она хотела вытирать замасленные руки.

– Это что?

– Это распечатка страничек из компьютерного каталога нумизмата Костина, которую обронила у меня в прихожей его супруга Эльза Альбертовна.

Видно было, что Ирка предпочла бы познавательному чтению душеспасительную беседу, но я хотела хоть немного подремать. Потом-то, покончив с изучением распечаток, подружка совершенно точно не даст мне уснуть!

Конечно, так и вышло.

– Лен, Лен! Так это что значит? Они все у тебя эту денежку искали?! – страстно зашептала подруга мне в ухо минут через десять.

Осмыслила, значит, информацию.

– Думаю, да! – зашептала я в ответ, косясь на глухонемого Герасима Лазарчука. – Сначала сам мастодонт-нумизмат, затем, когда тот сошел с дистанции, – его рыжий племянник, а потом и мадам Костина. Такая семейная эстафета получилась, только без ценного приза в итоге. Сдается мне, пятак они так и не нашли.

– А может, нашли? В копилке у мелкого твоего пятаков была целая куча!

– Сама подумай! – я обернулась и глубоко нырнула в щель между передними сиденьями, чтобы оказаться поближе к собеседнице. – Если бы рыжий парень нашел в копилке чудо-денежку, то к нам не явилась бы Эльза Альбертовна!

– Стоп, стоп! Помедленнее, – Ирка потерла лоб таким же жестом, каким массировала ушибленную фляжкой грудь. – Я как раз не поняла, почему она явилась?

– Посмотри на бумажки, – посоветовала я. – На обороте одной из них, в уголочке, мой собственный адресок, записанный округлым детским почерком. Нетрудно ведь понять логическую связь, правда? Думаю, Эльза резонно предположила, что данную монету имеет смысл искать по данному адресу, потому и пришла.

– А ты не думаешь, что рыжий мальчик все-таки нашел монету в Масиной копилке, но ее забрал у него убийца?!

– Браво, Ватсон! – похвалила я. – В принципе, могло быть и так. Только я думаю, что убийство рыжего с редкой денежкой никак не связано. Вернее, не совсем так…

Я протиснулась между спинками кресел и потеснила подружку на заднем диванчике – так было гораздо удо