/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Елена и Ирка

Принц в неглиже

Елена Логунова

Тележурналистка Елена и не подозревала, что найденный ею мешок с голым человеком в бессознательном состоянии круто изменит ее жизнь. И не только ее, но и закадычной подруги Ирки, влюбившейся в незнакомца. Мужчину отправили в больницу, но ведь известно, что любовь зла. И девушки решили навестить его. Однако «найденыш» бормотал только по-английски и заявил, что его зовут Монте Уокер. А на следующее утро Монте перевели в… «психушку». Ирка была полна решимости выкрасть оттуда любимого. Подругам почти удалось это сделать. Но вся беда в том, что за Монте охотится его шеф, местный авторитет по кличке Беримор, на которого Уокер «стучал» полковнику милиции Лапокосову. Встречи с Монте жаждет и сам Лапокосов. Так кто же такой этот «кот в мешке»? Тем более что настоящий Монте Уокер давно погиб от рук мафиози…

Елена Логунова

Принц в неглиже

— А ну, сиди спокойно! — прикрикнула я на щенка, хватая его за ошейник.

Схватить было непросто, а удержать еще труднее: все-таки это не карликовый пинчер с тонкими паучьими ножками, а немецкая овчарка, необыкновенно крупная — в свои семь месяцев уже размером с иного взрослого пса.

Черно-рыжий мохнатый зверь осел на задние лапы и замотал головой, сопротивляясь. Я повернулась, быстро перешагнула через него одной ногой, крепко стиснула собачьи бока коленками и схватила щенка за правую лапу, одновременно стаскивая с нее рукав свитера. Левую лапу освободить было уже легче, а стянуть свитер с широким воротом с лохматой собачьей головы и вовсе просто.

Пес вырвался и помчался по клубничным грядкам, с удручающей точностью попадая лапами прямо в зеленые кустики.

— Томка, фу! — заорала я, распугав всю окрестную живность: с забора тяжело вспорхнула крупная ворона, а на веранде в доме раздался мягкий стук — видимо, упал с подоконника слабонервный кот.

Виновник переполоха, не выпуская из пасти надломленной ветки молодой черешни, сел и радостно забил хвостом.

— Отойди от дерева, санитар леса! — уже спокойнее проговорила я, пряча улыбку.

Месяц назад Томка тяжело заболел — пневмония. Помимо основного лечения, ветврач прописал ему местное тепло. Тогда-то я и пожертвовала любимой собачке любимый свитер. Рукава закатала, а низ, туго обтянув вязаным полотном грудную клетку псины, схватила на спине резинкой для волос. В свитере у Томки был необыкновенно комичный вид, он здорово смахивал на хоккейного вратаря в фуфайке, но теперь без одежды он казался мне непристойно голым.

— Пойдем гулять, нудист лохматый! — Я достала поводок.

Томас прыжками понесся к калитке, визжа и поскуливая от нетерпения. После болезни мы впервые выходили за ворота. Я посмотрела, как он скачет, и поняла, что на поводке мне его, пожалуй, не удержать. Ладно, пусть побегает всласть!

— Свободу честным собакам! — Я открыла калитку и выпустила Тома.

Пес вихрем пронесся вдоль ограды, разогнав стайку приблудных дворняг, подзабывших, кто тут главный, и порысил по проселку, абсолютно не реагируя на мои призывы.

— Бе-гом! — скомандовала я сама себе, пускаясь за ним вдогонку.

В скорости я четвероногому другу сильно уступала. В левом кармане куртки тяжело брякали ключи, правый оттягивал галогеновый фонарик. Путаясь в подкладке, я на ходу достала его: быстро темнело. На фоне угасающего заката чернели недостроенные дома. Томка совершенно скрылся из виду. Эх, жаль, нет у него габаритных огней! В следующий раз перед прогулкой привешу ему на хвост небольшой автомобильный отражатель!

— То-ом! Ты где? — позвала я, в нерешительности останавливаясь на перекрестке.

Метрах в двадцати справа у незавершенной постройки смутно белел автомобиль. Выразительно звякнуло стекло, мужской голос что-то сказал, другой засмеялся. Обычное дело: работяги-строители отдыхают после трудового дня.

— Боюсь, что мне туда. — Я спешно повернула направо, постаравшись по возможности бесшумно проскользнуть мимо белой машины, и не ошиблась.

— Сосиска! Где моя сосиска? — громко удивился невидимый в темноте мужчина, и через секунду, вынырнув из мрака, со мной поравнялся Том, как прямой ответ на вопрос о местонахождении искомой сосиски.

— Скотина ты бессовестная! — шепотом выругала я его. — Как тебе не стыдно! Можно подумать, дома тебя не кормят!

Виновато глянув, пес уселся и примирительным жестом протянул мне грязную лапу.

— Лапы в руки, дурень! — прошипела я. — Бежим отсюда, пока нас не взгрели!

В полном согласии мы покинули место преступления, и тут Томка снова исчез.

Где-то рядом был дренажный канал. Судя по шуму и треску, пес направлялся именно туда. Я встревожилась: полезет в холодную воду — снова заболеет!

— Вот глупая тварь! Том! Ко мне! Ко мне, Том! Ко мне!

Камыши затрещали громче.

Я навела фонарик, и слабый свет выхватил из темноты ряды сухих стеблей — среди них в классической позе Джульбарса, с честью выполнившего свой патриотический долг, восседал Томка, по-хозяйски положив правую лапу на большой мешок, под завязку набитый неизвестным добром.

— Добычливая собачка, — нервно хмыкнула я, начиная озираться в поисках законного владельца конфискованного Томкой имущества. — Пойдем-ка отсюда, пока ограбленный не вернулся с подкреплением.

И тут мешок тихонечко застонал.

Царапая ключом металл двери, я кое-как попала в замочную скважину, ворвалась в дом, хлопнула ладонью по выключателю и громко выругалась: опять отключили свет! А раз так — мой радиотелефон не работает. Ближайший таксофон — в жилом массиве, до которого минут двадцать хорошего галопа через поле. Это днем и в неплохую погоду. Я задумалась, нервно барабаня по железной двери.

Недовольный грохотом, из кухни бесшумной поступью привидения вышел белый кот.

— М-ма? — ворчливо спросил он.

— Вот именно, — невпопад брякнула я, скатываясь с крыльца и беря курс на белый дом на углу.

— Кто-о? — басом пропела Ирка в ответ на мой стук.

— Я! Открывай, сова, медведь пришел! — Это был наш пароль.

Ирка приоткрыла дверь, держа роскошный ветвистый канделябр с пятью свечами.

— Это осветительный прибор или оружие? — поинтересовалась я, протискиваясь в холл.

— Когда как, — ответила Ирка.

— Где твой сотовый? Давай его сюда, мне нужно «Скорую» вызвать!

— Тебе? — Ирка сунула канделябр почти мне в лицо. — А выглядишь вполне здоровой!

— Здоровая и есть, — отмахнулась я. — Ты дашь телефон или нет? У меня там голый мужик загибается…

— Это ему «Скорую»? — весело ужаснулась Ирка. — Ну ты даешь! Действительно, здоровая!

— Что ты выдумываешь? Я тут совершенно ни при чем! Алле! Алле, «Скорая»? Человеку плохо!

— Во мужики пошли, — сокрушенно вздохнула Ирка. — Не успел заголиться, уже плохо ему!

— Заткнись, пожалуйста, — попросила я. — Нет, девушка, это я не вам! Что? Да я не знаю, что с ним, и спросила бы, да он без сознания… Нет, температуру не мерила и пульс не считала! Да не знаю я его фамилию!

— Это ты зря, — заметила Ирка. — Я лично сначала все-таки знакомлюсь…

— Ах, моя фамилия… Адрес… Хорошо, жду. Спасибо. Приезжайте побыстрее!

Я отдала Ирке телефон и устало опустилась на мягкий диванчик.

— Я ничего не поняла, — честно сказала Ирка. — Объясни, пожалуйста, что еще за мужик? Где ты его нашла?

— Не я, Томка нашел…

— Отличная у тебя собака! — восхитилась Ирка. — Одолжишь на недельку?

— Тебе нужна собака?

— Мне нужен мужик!

— Сама найдешь.

— Не скажи, — заметила Ирка, дама дважды разведенная и тяготящаяся своей свободой. — Мужики нынче на дороге не валяются!

— Этот именно валялся. В камышах, в мешке. Голый.

— Везет тебе! — Ирка завистливо вздохнула. — Голый мужик сам собой нашелся!

— Ир, — попросила я, — ты не встретишь «Скорую»? Я Томку оставила стеречь этого типа, боюсь, как бы его не украли…

— Запросто! — с жаром подтвердила Ирка. — Я бы первая украла! Ха, ничейный мужик, да к тому же голый!

— Я про Томку!

— Слушай, — задумчиво проговорила Ирка. — »Скорая» сюда будет целый час добираться! Твой голыш за это время окочурится!

— Он не мой.

— Тем более! Предлагаю перебазировать его ко мне и уже здесь дожидаться «Скорую». Как думаешь?

— Лишь бы не ко мне, — кивнула я.

Ирка радостно заулыбалась.

— Тогда вот тебе ключи. — Она сунула мне в ладонь колючую связку. — Выводи машину, а я прихвачу аптечку и пару одеял.

Путь, который я на своих двоих бегом проделала за пять минут, на машине занял полчаса. Виновата была я: нервничая, не вписалась в поворот и слетела в пахоту, откуда пришлось выбираться. Ирка, превосходящая меня габаритами почти вдвое, толкала машину и вымазалась с головы до ног. Кое-как мы выбрались на дорогу, посеяв в борозде добрый кусок переднего бампера. Вдобавок я так гнала, что сгоряча в темноте проскочила нужное место, и только истошный Томкин лай привел нас к цели.

Бросив машину посреди дороги, мы поспешили на зычный собачий глас: я впереди, Ирка следом. На ходу она непонятно возилась.

— Какого дьявола ты там копаешься? — рявкнула я, оборачиваясь, и обомлела: яростно чиркая зажигалкой, Ирка пыталась запалить свой канделябр.

— На черта тебе эта орясина?!

— Это не орясина, — с достоинством возразила Ирка. — В данный момент это осветительный прибор. Я не собираюсть покупать кота в мешке!

— Там не кот, — сердито заметила я. — И ты его вовсе не покупаешь, ты спасаешь ему жизнь!

— Ну, я не сенбернар, — заметила Ирка.

— Кстати, о сенбернарах— где мое чудовище?

Чудовище с треском выбралось из камышей, пугающе сверкая глазами: свечи наконец зажглись.

— Этот, что ли? — Высоко подняв пятисвечник, Ирка разглядывала мешок.

— Разве что подменили, — буркнула я, отбиваясь от соскучившегося пса.

— Ты даже не вытащила его из мешка! — укоризненно произнесла Ирка.

— Не хотела зря время терять, — оправдывалась я.

— Тогда почему ты решила, что он голый? Может, он в неглиже, — мечтательно произнесла Ирка.

Я присела на корточки рядом с ней и тоже заглянула в мешок.

— Все, что я вижу, голое. А эти твои фантазии… — Я не успела закончить фразу, потому что Ирка вдруг переменилась в лице и страшным голосом сказала:

— А вдруг он вообще там не весь?

— То есть? — Я испугалась. — Ты думаешь… расчлененка?! Да нет, что ты, он же дышит!

— Дышать-то он, может быть, и дышит, — непонятно хмыкнула Ирка.

— Хватит болтать, — одернула я ее. — Где твоя аптечка? Пациент ждет!

Ирка осторожно поставила канделябр и открыла аптечку. Подкравшийся Томка немедленно сунул туда морду.

— Фу! Пошел отсюда! — крикнула Ирка. — Ленка, убери своего зверя! Стой! Куда?!

— Не придирайся к собаке, — вступилась я. — Ты велела уйти, он и ушел. Хороший песик, Томочка, умница!

— Хороший песик спер горчичники, — сообщила Ирка.

— Ну и что? Этому парню горчичники нужны, как мертвому припарка!

— Тьфу на тебя! — Ирка зубами вытащила пробку из бутылочки, распространяя вокруг нашатырную вонь.

Я отодвинула край мешка, давая Ирке свободный доступ к телу. Она щедро окропила мешковину нашатырем и аккуратно накрыла мокрой тканью лицо пациента.

— Мертвого поднимет.

— Тьфу на тебя! — повторила я.

Пациент слабо шевельнулся.

— Вот видишь! — обрадовалась Ирка.

— Погоди! — Перехватив ее руку, я остановила реанимационный процесс. — Не спеши! Не надо вытряхивать его из мешка!

— Почему?

— Без упаковки он будет нетранспортабельный. Как мы его затащим в машину? Я не Геркулес! В нем добрых восемьдесят кило, я думаю. У меня в подвале стоит точно такой же мешок с сахаром, центнер весит.

— Отойди, дохля! — с презрением проговорила Ирка.

Она бережно затолкала полураспакованного типа в мешок, стянула края, крякнула и одним рывком взвалила ношу на спину.

— Ого! — не удержалась я.

— А ты думала! Не такие носила! — Ирка погрузила мешок на заднее сиденье. — Поехали!

— Теперь ты за рулем. Мне придется делить место с Томкой.

Я забралась вперед, Томка с удовольствием влез туда же.

— Сиди смирно, — терпеливо сказала я, снимая собачью лапу со своего плеча. — Ирка, я не поняла тебя: ты что, всех своих мужиков таскаешь на руках?

— Только в переносном смысле, — сквозь зубы процедила Ирка, срывая машину с места. — Ты забываешь, чем я себе на бутерброд с икрой зарабатываю! Мы, челноки, и не такие мешки тягаем!

Я кивнула, соглашаясь: Ирка — дама неслабая, утреннюю зарядку делает с пудовой гирей, которую я перемещаю с места на место исключительно волоком. А однажды я видела, как она жонглирует кирпичами, и это, скажу я вам, впечатляющий трюк! Ирка освоила его в стройотряде, в годы своего обучения в политехническом. Неплохое, как выяснилось, образование для коммерсанта новой формации…

Дико взвизгнув тормозами, машина ткнулась в Иркин забор.

— Ты его и выгружай, — решила я.

Ирка занесла мешок в дом, я шла следом, неся аптечку и невостребованные одеяла.

— Живой еще или как? — Ирка похлопала найденыша по бледным щекам.

— С ума сошла, так лупить! Если он еще живой, вполне может помереть от твоего хука справа! — Я оттеснила Ирку.

— А если мертвый, то ему уже все равно! — возразила она.

— Но тебе не все равно! Смотри, у него на морде твои отпечатки пальцев, доказывай потом, что не ты его укокошила!

— Тихо!

Пациент вздохнул, ресницы его задрожали.

— Давай вытряхнем его из мешка! — Ирка энергично завозилась.

— Стриптиз — без меня. — Я скромно отвернулась.

— Это еще что такое? — Удивление в голосе подруги заставило меня обернуться.

— А ты не знаешь? Это кирпич! — язвительно ответила я. И вдруг встревожилась: — Ирка! Ты же не собираешься огреть его кирпичом?

— Уже, — виновато проговорила Ирка, поспешно отбрасывая кирпич в сторону.

— Что — уже?

— Уже огрела! Я не хотела, взялась снизу за мешок, тряхнула — а это и выпало.

— И куда выпало? — прокурорским тоном спросила я. — То бишь куда попало? На голову?

— Да нет, не на голову. На спину. Ну, почти на спину…

— А. — Я немного успокоилась. — Тогда нестрашно. Он вроде бы дышит?

— Сейчас послушаю!

Мы затаили дыхание и услышали: громыхая и подпрыгивая на колдобинах, по проселку сайгаком скакала карета «Скорой помощи».

Кому как, а мне с приездом «Скорой» полегчало: пожилой врач внушал доверие, и я с готовностью переложила на него ответственность за здоровье пациента. Мое внимание всецело заняло упорное стремление Томки непременно забраться внутрь фургона. Пока я пасла свою собаку, доктор принял решение госпитализировать нашего голыша.

— Увезли болезного, — пробормотала Ирка.

— Куда его? — запоздало поинтересовалась я, когда габаритные огни фургона растворились в ночи.

Из темноты доносился затихающий лай Томки, сопровождавшего «Скорую» по собственной инициативе.

— В Первую городскую больницу, — ответила Ирка, поднеся к глазам бумажку с адресом и телефоном.

— Вот и славно, — сказала я. — Спокойной ночи! Увидимся утром.

Все только начиналось.

Упомянутое утро кое-кто начал тревожно.

— Где Серж?

— Не знаю, — честно ответил Бурундук.

Хозяину врать нельзя, это правило соблюдалось железно.

— Так, — озабоченно бросил Беримор. Пальцы его сами собой пробежались по клавиатуре, и на экране компьютера появились буквы: «Так». Дурная привычка: Беримор в любой ситуации сохранял непроницаемое выражение лица, но руки его порой выдавали.

— Когда ты его видел в последний раз?

На этот вопрос Бурундук тоже ответил правдиво:

— Вчера. — Немного подумал, напряженно сведя брови, уточнил: — Вечером, часов в шесть.

— Где?

— В мешке.

— Где-е?! — Беримор приподнял брови. Палец его так и застыл на кнопке с символом Е.

— В мешке, — повторил Бурундук, с интересом косясь на экран.

— В каком мешке? — Беримор поздно сообразил, что спросить надо было иначе. Бурундук отвечал только на конкретно поставленный вопрос.

— В обычном, — охотно пояснил он. Хозяин молчал, Бурундук решил, что сказанного ему мало, и добавил — Значит, так: мешок новый. Серый. С одной заплаткой, а так хороший, крепкий мешок — для сахара там, для муки, для картошки…

— Или для Сержа, — буркнул Беримор. — Почему в мешке?

— Ну как — почему? — Интерес хозяина к деталям его работы Бурундуку польстил. Он охотно делился маленькими секретами — В нем намного удобнее: и тащить легче, и внимания не привлекает. Конечно, можно еще в чемодан засунуть или там в ковер завернуть, но такой большой чемодан денег стоит, а ковер в одиночку не унести…

— Бож-же мой! — пробормотал Беримор.

Он схватил левой рукой сигарету, а правой — зажигалку. Не сводя глаз с безмятежного лица Бурундука, слепо повел одну руку навстречу другой, и пламя золотой зажигалки «Zippo» опалило розу в букете.

— Сядь, — бросил он Бурундуку. — Давай по порядку.

Тот с удовольствием плюхнулся в мягкое кожаное кресло, сложил ладони на коленках и приготовился излагать по порядку.

Бурундуком Васю Зверева окрестили не жулики-разбойники где-нибудь на зоне или в воровской малине, а назвал так отличник и умница Петя Мишин — еще в стенах родной средней школы № 14. Петя был личностью известной и популярной. Его математические способности широкую общественность волновали мало, но у Пети был и другой ценный дар: он придумывал удивительные клички, красивые и звучные, как родовые имена породистых аристократов, да еще и прилипающие намертво. Потапыч, то есть Мишин, — это была «фирма» почище Кардена или Диора. В разгар апокалипсиса большой перемены, когда банальные призывы: «Вова! Вова!» — бесследно тонули в оглушительном шуме, достаточно было веско произнести: «Вервольф!» — и безымянная мелюзга в почтительной тишине расступалась перед гордым носителем звучного имени.

Ссориться с Потапычем опасались: кому охота именоваться Шваброй или Вошкой! Даже педагоги слегка заискивали перед ним, ибо одна особенно крикливая учительница получила в пожизненное пользование кличку Лайка.

Вася Зверев этим обстоятельством недальновидно пренебрег. Втайне сгорая от желания сделаться обладателем красивой и звучной клички, он дерзко заступил Потапычу дорогу в школьном коридоре, оттеснил плечом верного Петиного телохранителя — восьмиклассника Бармалютку — и сказал:

— Здорово, Потапыч!

— Кто таков? — через плечо спросил Петя у угрюмо сопящего Бармалютки.

— Зверь! — ответил сам Вася, надеясь, что Потапыч милостиво кивнет и тем официально одобрит его самозванство.

— Зверь? — повторил Петя, критически оглядывая округлую Васину фигуру и толстощекую физиономию с маленькими блестящими глазками. — Зверь бурундук!

— Бурундук, бурундук! — с готовностью подхватила мелкота вокруг, и Вася понял, что его окрестили.

Еще сомневаясь, он сгреб за лямки белого фартучка очкастую умницу Семенову и грозно вопросил:

— Кто такой бурундук?

— Бурундук — это… — бодро начала Семенова, намереваясь отбарабанить статью из энциклопедии, но вовремя сообразила и дипломатично закончила: — Такой зверь, вроде медведя…

В отличие от Васи Бурундука Сергей Петрович Никонов свою кличку не афишировал. Беримором его прозвали еще в студенчестве за сходство с чопорным дворецким из фильма «Собака Баскервилей»: Серега Никонов замечательно умел придавать своему лицу непроницаемое выражение уныло-гордого равнодушия. Маска англосаксонской невозмутимости прилипла к его лицу прочно, кличка — тоже, но только старые друзья, с которыми Серега жил когда-то в одном общежитии, знали, что Беримор сокращается в Берри.

Впрочем, этих старых друзей осталось совсем немного — трое-четверо, не больше. Вот и Димка Шустов, Дима-Шустрик, получил свой земельный надел на кладбище — правда, на Новодевичьем, в стольном граде Москве, но ему-то от этого не легче! При жизни дружок Дима поднялся высоко, по кремлевским коридорам хаживал, вникал в жизнь великих, был сопричастен большим делам и к скромному, по столичным меркам, бизнесу Сергея Петровича относился насмешливо-снисходительно. После университета они и встретились-то всего раз-другой, дружбу не водили, так, доходили иногда до Беримора слухи да сплетни, но и только.

О дурацкой гибели Шустрика под колесами мусороуборочной машины Сергей Петрович тоже узнал с чьих-то слов, пожалел, конечно, но и усмехнулся: надо же, Шустова дерьмовоз задавил! Ладно бы «Линкольн» или «мерс», было бы не так обидно! Пижон Димка, наверное, до сих пор в гробу переворачивается!

А потом посылочка пришла — от покойничка, словно с того света…

Нет, принесла-то плоскую бандероль в коричневой бумаге с сургучными печатями совершенно обычная баба, пожилая усталая почтальонша в синей форменной куртке. Расписавшись в получении ценного почтового отправления, слегка удивленный Беримор принял из обветренных рук тетки невесомый сверток, изучая, поднес его поближе к глазам и прочитал фамилию отправителя: Шустов Д.П.!

Шустрик к тому времени уже c неделю как обрел последний приют в сырой земле, поэтому сначала Беримор подумал, что стал жертвой чьей-то глупой и злой шутки. Осторожничая, он отложил было подозрительную бандероль в сторону, полдня ходил мимо кабинета, покусывая ногти, но любопытство взяло верх, и к вечеру Беримор не выдержал. Он решительно разорвал коричневую бумагу, извлек плотно завернутую в ячеистый целлофан компьютерную дискетку, повертел ее в руках— странно, ни наклейки, ни сопроводительной записки! — и вставил в дисковод.

Уже через минуту Беримору стало ясно, что дискету ему прислал действительно Димочка. У того смолоду была просто патологическая страсть к чужим секретам и опасным тайнам. Шустрика хлебом не корми, дай только поинтриговать, побегать тайными ходами, пошпионить за занавесками — прямо-таки рыцарь плаща и кинжала! Скрытые маневры сопровождали все движение Димочки по жизни, очевидно, и его блестящая политическая карьера строилась на фундаменте из нарытого им чужого дерьма… Но на сей раз любитель чужих секретов явно переборщил, тайна, которую он раскопал, накрыла его могильной плитой. А теперь и Беримор рисковал с концами нырнуть в кубанский чернозем: подробнейшая информация о том, как, куда и с чьей легкой руки уплыли пресловутые «деньги партии», стоила дорогого. Например, жизни.

— Сволочь ты, Шустрик, — нарушая неписаное правило не говорить о покойниках плохо, бессильно выругался Беримор.

Он глядел на экран монитора, где появлялись адреса и реквизиты зарубежных банков и фамилии людей, которых Беримор в отличие от пронырливого Шустрика видел только по телевизору.

Правда, некоторые из громких имен уже можно было обвести черной рамочкой — иных уж нет, а те далече… Но как минимум два человека из тех, кто, судя по компромату, приделал ноги легендарным капиталам КПСС, были вполне при делах, в полной власти, у штурвала и в силах раздавить любого, кто встанет у них на пути.

Зачем поганец Шустрик прислал ему проклятую дискету, Беримор не понимал. Отправил бы ее в какой-нибудь «Микрополис» или какое другое издание, специализирующееся на скандалах! Хотя нет, ни один нормальный редактор этого не опубликовал бы… Вероятно, с Димочкиной стороны это был жест отчаяния, пройдоха понял, должно быть, что его вот-вот размажут, и в бессильной злобе и смутной надежде на отмщение послал дискету тому, у кого ее вряд ли станут искать. Надо признать, Шустрик неплохо знал старого приятеля: Беримор никогда не решился бы дать ход полученному компромату, но и уничтожить злополучную дискету не рискнул. Положил в дальний ящик и постарался забыть о ней, будто и не было ничего. Авось пронесет…

Выходит, не пронесло.

Сергей Петрович невольно вздрогнул, стряхнул оцепенение и кивнул терпеливо ожидающему Бурундуку:

— Рассказывай.

— А че рассказывать-то? — замялся тот.

Беримор сосредоточился и сформулировал вопрос с поправкой на Васин коэффициент интеллектуального развития:

— Вчера вечером ты видел Сержа. Что было потом?

— Ага, — подхватил Бурундук. — Ну, значит, увидел я его. Вчера. В восемь вечера. Говорю: ты че, Серж? Куда намылился? Постой минутку, хозяин разобраться велел!

— Что-о? — Беримор сцепил пальцы в замок.

— А что? Вы же велели разобраться?

Сергей Петрович чертыхнулся.

Накануне днем, возвращаясь в офис после обеда, он велел шоферу остановить машину у цветочного рынка и вышел купить букет — предстояло спешно нанести полуделовой визит серьезной даме. Придирчиво выбирая цветы, Беримор совершенно случайно заметил знакомую фигуру: его референт и полный тезка Сергей Петрович Максимов, называемый во избежание путаницы просто Сержем, быстро шагал от остановки трамвая.

«А где же его «жигуль»?» — машинально подумал Беримор.

Серж нырнул в проходной двор.

Забыв про букет, Беримор поспешно вернулся в машину, велел шоферу объехать квартал и успел увидеть, как Серж закрывает за собой дверь одноэтажного кирпичного здания с новой блестящей табличкой на красной стене. «Частное сыскное и охранное агентство «Шерлок», — прочитал Сергей Петрович.

— Проезжай, — буркнул он водителю, откидываясь на сиденье.

Настроение у него испортилось. Беримор понимал, что агентство «Шерлок», с деятельностью которого ему, впрочем, пока не приходилось сталкиваться, наверняка не более частное, чем Госбанк: половину вольных пинкертонов прикармливает местная мафия, а другую явно или втемную использует Контора. При таком раскладе в любом случае следовало ожидать неприятностей. Подумав, Беримор отметил как наиболее вероятные два варианта: либо братья-бизнесмены — «белая» мафия — хотят слопать его фирму, либо органы пасут лично его, Сергея Петровича Никонова, и тогда дела его совсем плохи, ибо это значит, что они вышли на Димочкину посылку.

Второй вариант не хотелось даже обдумывать. Впрочем, первый представлялся более реальным: Беримор хорошо знал, как делаются такие дела. Сначала серьезные люди с хорошим аппетитом пристраивают в ваше дело своего маленького человечка на скромную должность охранника или уборщицы, потом начинают упорно двигать его вверх, заполняя попутно освобождающиеся ниши своими протеже, пока полностью не оккупируют вашу кормушку. Кстати говоря, Сержа Сергею Петровичу рекомендовал знакомый банкир.

— Вот гад, — пробормотал Беримор, отрывая верхнюю пуговку на крахмальной рубашке.

— А? — переспросил Вася с переднего сиденья, оборачиваясь к хозяину.

— С Сержем надо разобраться. — Сергей Петрович не заметил, что выразил свои мысли вслух.

Бурундук тогда послушно кивнул и отвернулся.

Сейчас Беримор вспомнил все это и в общих чертах представил дальнейшее развитие событий.

— Так. Я все понял, — угрюмо проговорил Сергей Петрович. — Еще только одно: чем ты его?

Бурундук вздохнул. Он понимал, что ответ хозяину не понравится, но должен был сказать правду.

— Сковородкой. Тефлоновой. Фирмы «Тефаль». Мы как раз в торговом зале были, у витрины с посудой, вот она мне под руку и попалась… А че, сам виноват! Я ему: постой, мол, поговорим! А он: «Ты че, Бурундук, озверел?» Поиздевался, значит…

— Угробил? — безнадежно заключил Сергей Петрович.

Вася неожиданно обрадовался:

— Да ну, че ей станется? Это ж сковородка! Тефлон, он хоть и легкий, но прочный, даже не погнулась! Я ее назад, в витрину, засунул, сегодня ходил посмотреть, так ее уже купили!

Беримор невесело хмыкнул. Оборвал лепестки с розы в вазе. Снова озабоченно посмотрел на Васю.

— Секунду! Я тебя спросил, где сейчас Серж, а ты сказал, что не знаешь! Как так?

Бурундук помрачнел:

— Вот я снова по порядку. Вечером зашел я в магазин, народу уже никого не было, ни чужих, ни своих, один Трофимыч, сторож наш, в кухне копошился, ужин свой в микроволновке грел… То есть он сначала меня впустил, а потом в кухню пошел… Ну и Серж неугомонный в кабинете у компьютера возился…

— Возился, говоришь, — повторил Беримор, мрачнея пуще прежнего.

— Ну да. Вызвал я его в торговый зал, там мы и того… поговорили… Потом дал я, значит, Сержу по башке сковородкой, он свалился. Я послушал — вроде мертвый. Ну, думаю, куда его? Я-то на такой случай место давно приглядел. Знаете, за Пионерским микрорайоном железка, за железкой лесопилка, а за лесопилкой большое поле, его частникам под застройку дали. Посреди поля — канава глубокая, вроде озера. Вокруг камыши, тихо, пусто, летом еще рыбаки сидят, а сейчас никого… Самое подходящее место!

Ну, Сержа дохлого я раздел, чтобы, если что, по одежде не опознали, хотел его в коробку затолкать — была одна подходящая в подсобке, не коробка — прямо двуспальный гроб! Ну, от того домашнего кинотеатра, что в ваш кабинет поставили. Но куда мне коробку? Не на грузовике же ее везти! Так что пошарил я еще в подсобке, нашел мешок, сунул в него Сержа, туда же пару кирпичей со двора — это чтобы, значит, Серж не всплыл. Выволок его черным ходом, положил в багажник и отвез к той самой канаве. Семь вечера, темным-темно. Я мешок с Сержем занес в камыши, скатил с горки, а плеска нет: не упал, значит, в воду. Поискал, поискал — не нашел. Думаю, приеду раненько утром и найду…

— И не нашел, — догадался Беримор.

— Не нашел, — уныло согласился Бурундук.

Сергей Петрович побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, перегнулся через стол к Бурундуку и жестко сказал:

— Так ты найди его, Вася. Живого или мертвого найди!

— Не, живого — вряд ли, — сокрушенно заметил Бурундук. — Тефлоновая сковородка — она знаете какая крепкая!

Часом позже Вася еще раз прочесал местность в районе дренажного канала. В руках у него была бамбуковая удочка, которой он периодически шарил в камышовых зарослях, пугая лягушек. Ни Сержа, ни мешка Бурундук не нашел, расспрашивать соседей остерегся.

Тем временем Беримор, откровенно нервничая, принял необдуманное решение обратиться за помощью к необычному специалисту. Он приехал в центр города, к многоэтажному зданию, в котором размещались офисы множества разнопрофильных фирм, по стертым ступеням поднялся на второй этаж и нашел солидную деревянную дверь с табличкой: «ИЧП «Фортуна».

В приемной Беримора встретила красивая девушка в белом халате, похожая на Снегурочку. Он ответил на несколько вопросов, Снегурочка-медсестра пригласила его пройти в кабинет, и он побрел к двери, не сводя глаз с лежащей на его ладони глянцевой визитной карточки: «Д-р Пиктусов. Прогнозирование и оперативная коррекция судьбы».

Беримор прошел по красной ковровой дорожке к просторному столу светлого дерева и выжидающе замер. Спиной к столу в мягком офисном кресле полулежал лысоватый мужчина в голубом халате, туманный взгляд его был устремлен на стену, украшенную пошлым горным пейзажем в белой рамочке.

— Доктор?

— Секундочку! — не оборачиваясь, сказал д-р Пиктусов. Он нервно вскинул руку. — Идет информация… Все, астрал недоступен. — Опуская руку, доктор потер висок, поморщился и эффектно, вместе с креслом, повернулся к Беримору.

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте! — Пиктусов с готовностью поднялся, перегнулся через стол и крепко стиснул руку пациента. Что-то громко хрустнуло. Смятая визитка подбитым голубем упала на стол.

— Так, — с удовлетворением сказал доктор, пробежав глазами текст. — Ну? Я вас слушаю.

— Прогнозирование, — подсказал Беримор, хрустнув пальцами.

Доктор жадно завладел протянутой ладонью, придавил ее густым белым светом лампы и завис выпуклым карим глазом над мощной лупой. Беримор недоверчиво поглядел на голую макушку доктора и перевел скучный взгляд на такую же голую вершину горы на картине.

— Ну что же, оч-чень вовремя! — сказал Пиктусов, одобрительно похлопав вздрогнувшего пациента по локтевому сгибу. — Считайте, успели!

— То есть? — переспросил тот.

— То есть успеете, если поторопитесь!

Беримор вопросительно приподнял бровь. Пиктусов быстро глянул на часы, радостно кивнул и сообщил:

— Похоронное бюро дальше по коридору. Рекомендую, останетесь довольны!

— Оставьте ваши штучки, доктор. — Как человек деловой, Никонов безошибочно чувствовал, когда его кто-нибудь хотел раскрутить. — Не нужно меня запугивать, просто скажите цену. Мне нужно найти одного человека, и, если вы мне поможете, я хорошо заплачу.

— Поиски пропавших — не мой профиль, слишком мелко, — покачал головой Пиктусов. — Этим занимаются низкочастотники. Советую вам пойти к гадалке, к экстрасенсу, а еще лучше — в милицию.

— Только не в милицию. — Беримор улыбнулся уголками губ и застучал пальцами по столешнице.

Пиктусов внимательно посмотрел ему в лицо.

— Доктор, я не знаю, как вы это делаете, — настойчиво продолжал Беримор, — но в прошлом году с вашей помощью генеральный директор строительной компании «Око века» нашел свою жену. Помните, она сбежала с его бухгалтером и парой-тройкой миллионов? Он нашел все: жену, бухгалтера и деньги.

— С моей помощью? — повторил доктор, пощипывая мочку уха.

— Так он мне сказал, когда давал эту визитку и советовал обращаться к вам в крайнем случае. Я все хотел расспросить его поподробнее, но не успел: в прошлом месяце он умер от инсульта.

— Это все глупости, вы пришли не по адресу, до свиданья. — Оттолкнувшись, доктор развернул свое кресло спинкой к столу.

— Он говорил, что я должен попросить вас произвести оперативную коррекцию.

Доктор медленно повернулся к нему профилем. Беримор вынул из кармана бумажник и положил его на стол. Доктор показался анфас.

— Тысяча долларов, — с нажимом произнес Сергей Петрович. Очень приличная сумма для провинциального эскулапа. — Или полторы?

— Две, — сказал Пиктусов таким тоном, что посетитель понял: торг здесь неуместен. — Рассказывайте.

Очень аккуратно подбирая слова и опуская детали, Беримор изложил суть проблемы.

— Да-да, я уже понял, когда смотрел вашу руку, — кивнул доктор. — Вам не везет, но это я могу поправить.

— И тогда я найду Сержа? — уточнил Беримор, которому таинственное исчезновение тезки казалось началом конца.

— Весьма вероятно. — Пиктусов задумчиво повертел в пальцах кредитки. — А чем пожертвуем?

Беримор непонятливо посмотрел на него, потом на свой бумажник.

— Речь не о деньгах, — улыбнулся доктор. — Позвольте, я попробую объяснить…

Он покосился на руку Беримора, пробормотал что-то нелестное про линию ума, вздохнул, помолчал и начал:

— Представьте себе, что жизнь — это торт: с кремом, с вареньем, с изюмом, марципанами и прочей петрушкой. Каждый получает свой кусок. Ваш, к примеру, с повышенным содержанием шоколада, но очень маленький, и вы хотите не его, а другой, побольше. Пожалуйста! Но там или шоколада нет, или тесто сырое, непропеченное. Не нравится? Вот еще кусок — побольше, с розочкой, только корочка пригорела. Вот и выбирайте. — Доктор склонил голову набок и с интересом воззрился на Беримора.

— Хорошо бы большой, шоколадный и с розочкой, — сказал тот, открывая бумажник. Подумал и веско добавил — И с орехами. И с вареньем.

— Увы, так не получится! — Пиктусов развел руками. — Баланс! Кто хочет длинную линию жизни, должен расплачиваться удачей, везеньем в любви — и наоборот. Есть, конечно, другие варианты: к примеру, можно линию ума урезать. — Доктор снова покосился на ладонь пациента и оскорбительно осекся. — Что бы еще? Жаль, у вас чувство юмора выражено неярко — мизинец, я вижу, не заострен, это явный признак… М-да, выбирать-то не из чего, трудный случай! — Он досадливо почесал лысину.

— Сделайте, что сможете, — попросил Беримор.

— Ну, это ваше решение.

Доктор поднялся из-за стола, прошел к раковине, вымыл и высушил руки, надел перчатки.

Просунув онемевшую от наркоза кисть за белую ширмочку, Беримор прислушивался к звяканью инструментов.

— Готово! — глухо возвестил наконец Пиктусов из-за ширмы.

Беримор посмотрел на свою перевязанную ладонь.

— Я сделал то, что вы просили, — предупредил вопрос доктор. — Вам начнет везти — может быть, не сразу, не все пациенты одинаково восприимчивы, но очень скоро.

— Спасибо. — Беримор пошел к двери.

— Да, еще кое-что: я попросил бы вас не распространяться о случившемся.

Беримор кивнул и вышел в приемную.

— Следующий, прошу вас, — пригласила Снегурочка.

Рослый парень в желтой кожаной куртке, скользнув по вышедшему внимательным взглядом, решительно вошел в кабинет доктора и плотно прикрыл за собой дверь. Беримор неловко полез в плащ, путаясь в рукаве прооперированной рукой.

— Дора, приготовьте нашему гостю выпить! — прозвучало из динамика.

Беримор отметил, что ему-то выпить никто не предложил, но не обиделся. Какие мелочи! С некоторым опозданием он подумал, что надо было все-таки узнать у Пиктусова, чем именно он пожертвовал ради обещанного везения. У Беримора возникло нехорошее предчувствие — впрочем, он просто проходил мимо бюро ритуальных услуг. Таблички «Похоронные принадлежности оптом и в розницу» и «Постоянным клиентам скидка» его позабавили, он слабо улыбнулся. Пусть подавленное, чувство юмора все же осталось при нем.

Спускаясь по ступенькам крыльца, Беримор озабоченно посмотрел на небо: собирался дождь, а машина с шофером ждала его на стоянке за два квартала. Позвонить водителю на сотовый или самому пройтись пешком? Пока он думал, разглядывая тучи, мимо промчалась девчонка на роликах, обронив на тротуар банановую кожуру.

Пожалуй, можно пройтись. Беримор качнулся вперед. Ангел-хранитель в ужасе взвизгнул и малодушно закрылся крылом. Линия жизни на ладони Беримора задергалась, сокращаясь. Он вытянул ногу, почти коснулся опасной кожуры и… отлетел в сторону, отброшенный сильным толчком в плечо.

Мужчина в желтой кожаной куртке наступил на банановую шкурку, поскользнулся и с размаху грохнулся на тротуар. Беримор удивленно посмотрел на забинтованную руку несчастного, слегка пожал плечами и зашагал к машине. Не повезло парню!

Ближе к обеду мы с Иркой мирно пили кофе у меня на веранде, поглядывая в окно на лужайку и обсуждая, не использовать ли как травокосилку козу, проживающую на недалекой ферме. Все прочие инструменты, от маникюрных ножниц до электрической газонокосилки, я уже испытала, но нашла, что процесс в любом случае остается угнетающе трудоемким.

— Ну, нет! — воскликнула вдруг Ирка с удивившей меня горячностью.

— Почему — нет?

— Нет, нет и нет! — снова закричала Ирка.

— Итого, четыре, — машинально подсчитала я.

— Чего — четыре? — хлопнула она ресницами.

— Четыре раза «нет». Но почему? Тебе не нравятся козы? Ты о чем думаешь, а? — Я наконец поняла, что она меня просто не слушала.

— Не могу, — сокрушенно вздохнула Ирка. — Понимаешь, не могу так! — Она шумно отодвинула деревянный табурет, встала и повернулась ко мне, уперев кулаки в бока. — Уж если мы не дали человеку помереть, надо хотя бы поинтересоваться, как он после этого живет!

— Ах, вот оно что. — Я пожала плечами. — Ира, мы поступили гуманно и благородно, но теперь ты собираешься сделать глупость: по-моему, не следует нам впутываться в сию подозрительную и опасную историю еще глубже. Разве не ясно, что мы предотвратили попытку убийства? Право, я удивляюсь, почему нас не беспокоит милиция… Погоди-ка… Ведь это ты объяснялась с бригадой «Скорой помощи»! Точно, я как раз вышла во двор — согнать с носилок Томку! Признавайся, что ты им наплела?

— Ничего особенного. — Ирка независимо шмыгнула носом. — Я же не полная идиотка! Думаешь, не сообразила что к чему? Сообразила, да только поняла еще кое-что: те, кто пытался парня убить, узнав, что дело сорвалось, захотят довести его до конца! Вот я и наврала, что муж у меня лунатик…

— Какой муж? У тебя же нет мужа!

— Ну и что? По-твоему, у меня не может быть мужа в принципе? — Ирка надулась.

— В принципе — сколько угодно, но ведь на самом-то деле…

— Доктор этого не знал, — перебила меня Ирка. — Он очень милый человек, тощенький такой, в очках, усталый до одури… Он мне поверил, что муж мой — лунатик, ночью — как был, голый — встал с постели, пошел бродить по дому, упал с балкона в клумбу и сильно ударился головой!

— Бред какой-то, — поморщившись, заметила я.

— Вовсе не бред! Сама подумай: мужик-то наш был землей перепачкан, в волосах — трава и репьи, не могла же я сказать, что он к дверному косяку приложился!

— Ну, положим, — согласилась я. — Так или иначе твоя версия прошла. Чего тебе теперь? Пострадалец наверняка уже пришел в себя, рядом с ним любящая жена и семеро детишек…

— На нем не было обручального кольца, — неуверенно заметила Ирка.

— На нем, если ты помнишь, вообще ничего не было, — отрезала я.

— Но он мне понравился, — убитым голосом призналась она и посмотрела на меня грустными глазами.

Такой страдальческий взгляд бывает иногда у моего Тома. Правда, хитрая псина обычно притворяется, чтобы меня разжалобить, а Ирка не обманывала. Она вообще не из категории притворщиц и кокеток, обычно режет правду в глаза. Может быть, именно из-за этого с мужиками подруге фатально не везло, хотя всегда находились любители и ценители ее типа женской красоты. Ирка сама была довольно переборчива, и впервые на моей памяти мужчина понравился ей сразу и крепко запал в душу. Существует ли любовь с первого взгляда? Видя, что творится с Иркой, я склонна поверить, что так оно и есть.

— Зар-раза, — шепотом выругалась я, не в силах выдержать ее мученического взгляда. — Хорошо! Мы его навестим!

Ирка просияла.

— Ты настоящая подруга! — торжественно возвестила она. — Собирайся, я бегу за машиной. По дороге заскочим на рынок, купим витаминов.

Выслушав Васин отчет о повторном посещении им приозерной местности, Беримор взял поиски Сержа в свои руки. Определив со слов Бурундука характер полученной Сержем травмы, он методично обзвонил все указанные в телефонном справочнике медицинские учреждения, сделав исключение для женских поликлиник, родильных домов и двух диспансеров — туберкулезного и кожно-венерического. Телефонные разговоры заняли немало времени, потому что качество связи оставляло желать лучшего, Беримор то и дело попадал не туда, а иные неправильные соединения могли совершенно деморализовать человека со слабыми нервами. Хотя Беримор себя таковым не считал, неожиданно произнесенное глубоким басом: «Городское кладбище, здравствуйте!» — надолго выбило его из колеи. Психологической разрядки ради Сергей Петрович обругал подвернувшегося под руку Бурундука и послал приходящую экономку в аптеку за валерьянкой. Хлебнув для бодрости, он заставил себя вернуться к телефону и продолжил поиски.

Его настойчивость была худо-бедно вознаграждена. Спустя несколько часов выяснилось, что Сергея Петровича Максимова нет нигде, но зато сразу в трех городских больницах имеются безымянные пациенты, подходящие под описание Сержа. По всем адресам для личной проверки был срочно направлен Вася Бурундук, вооруженный цветной фотографией пропавшего, аккуратно вырезанной из ламинированного беджа. Беримор остался сидеть у телефона, ожидая Васиного звонка и нервно кроша в конфетти принесенные ему на подпись бумаги.

Полковник Лапокосов ждал агента Шило ровно в полдень в торговых рядах, отведенных администрацией рынка для реализации фруктов. Место встречи подсказала внешность полковника, точь-в-точь соответствующая описанию среднестатистического «лица кавказской национальности»: полковник был смуглым, усатым и носатым брюнетом. Надвинутая на глаза кепка-аэродром довершала маскировку.

Далеко не славянская внешность полковника всегда удивляла его знакомых и родных в Рязани, особенно неприятно папу. Согласно семейному преданию, по материнской линии в роду Лапокосова были цыгане.

Зато в интерьер южного рынка полковник вписывался идеально. Медленно фланируя вдоль прилавков, изобилующих сухофруктами, орехами и цитрусовыми, Лапокосов важными кивками отвечал на непонятные ему эмоциональные речи грузинских, армянских и адыгейских торговцев, периодически брал на пробу дольку апельсина или кусочек кураги и незаметно окидывал покупателей острым взглядом из-под козырька кепки.

Время шло, агент Шило не появлялся. Продавцы фруктов посматривали на полковника с возрастающим подозрением и уже не спешили предлагать ему свой товар. Лапокосов, которого от восточных сладостей начинало мутить, купил у наиболее крикливого торговца апельсин и остановился у края ряда, чтобы не мозолить глаза продавцам.

— Почем апельсины? — деловито спросила его румяная баба с зажатым в кулаке кошельком.

— Тридцать, — честно ответил полковник, вдумчиво очищая оранжевый плод.

— Беру четыре кило.

До Лапокосова дошло, что его приняли за торговца. Торопясь отделаться от бабы, он, не подумав, сказал:

— Тогда сорок.

— Четыре кило, — повторила покупательница, нетерпеливо перебирая ногами.

— Да пройди ты чуть дальше, — толкнула я Ирку в широкую спину: очень не нравилась мне ее манера покупать, не торгуясь. — Посмотри, там апельсинов этих — завались, выбирай — не хочу.

— Вот я и не хочу выбирать, — уперлась Ирка. — Зачем нам идти дальше? Мы спешим, эти апельсины меня вполне устраивают, и цена тоже…

— Пятьдесят, — вовремя вставил реплику внимательно слушающий носатый мужик.

— У, спекулянт! — Я буксиром тянула Ирку дальше.

Полковник демонстративно вонзил зубы в апельсиновую мякоть. Это возымело действие.

— Чтоб ты подавился! — с чувством произнесла румяная баба, отходя прочь.

На ее месте рядом с Лапокосовым тут же возник человек в форме:

— Попрошу документики!

Полковник быстро оценил ситуацию: на него было устремлено слишком много взглядов, доставать служебное удостоверение значило засветиться. Он посмотрел на свой «Ориент» — агент Шило опаздывал уже на час — и, перехватывая инициативу у стража порядка, негромко сказал:

— Пройдемте…

Ирка не торгуясь купила четыре килограмма апельсинов, что яснее ясного доказывало: она не в себе. В нормальном состоянии подруга, сама подвизающаяся в сфере торговли, не постеснялась бы объявить четверть пуда оптовой закупкой и потребовать скидок. И вообще, зачем четыре-то кило? По моим подсчетам, этого хватило бы на полдник всему отделению, но влюбленная Ирка — натура широкая, для милого ей ничего не жалко, а наш найденыш, похоже, уже занял в ее чувствительном сердце уголок. И имел все шансы оккупировать площадь полностью.

Прорвав хлипкий кулек, оранжевые шары весело перекатывались у нас под ногами, пока мы ехали в горбольницу.

— Боулинг какой-то, — недовольно сказала Ирка, быстро глянув себе под ноги: один апельсин закатился между педалями. На светофоре, перебрасывая правую ступню с газа на тормоз, Ирка резким движением походя забила нахальный фрукт под кресло.

— Скорее уж хоккей с мячом, — поправила я ее.

Всю дорогу мы спорили, надо ли напоминать больному обстоятельства нашего знакомства, рискуя усугубить вероятную моральную травму, или лучше соврать что-нибудь правдоподобно-нейтральное. Ирка ратовала за честность, я предлагала дипломатично обойти скользкий момент и назваться представителями какой-нибудь благотворительной организации. За названием не нужно далеко ходить: только вчера наша съемочная группа освещала предвыборное мероприятие некоего доктора Пиктусова «Рука на пульсе» — дискотеку, на входе в которую студентам вручали бесплатные презервативы.

— В интересном месте щупает пульс уважаемый доктор, — фыркнула Ирка.

— Кто про что, а вшивый про баню, — едко заметила я в ответ, цитируя свою прабабушку — неиссякаемый кладезь произведений устного народного творчества.

Так и не придя к единому мнению, мы вошли в травматологическое отделение больницы, у раздраженной санитарки выяснили, что у них действительно имеется «ничейный мужик с головой», то есть с черепно-мозговой травмой, узнали номер палаты и решительно протопали по коридору в указанном направлении.

— Можно? — сладким голосом пропела Ирка, не без изящества просовывая голову в шестиместную палату, набитую увечным народом преимущественно мужеского пола.

— Можно! — радостно заорал какой-то румяный больной с загипсованной ногой. Руки у него были в порядке, и он призывно замахал ими.

Мы вошли. Возлежащие на кроватях джентльмены разной степени физической ущербности воззрились на нас заинтересованно-выжидательно. Эх, зря я послушалась Ирку, и мы поленились, не подготовили себе легенду! Ну что теперь говорить?

— Комитет солдатских матерей, — брякнула я, не успев придумать ничего получше.

Ирка толкнула меня локтем: в самом деле, нашим воображаемым сыновьям никак не могло быть больше двенадцати лет!

— И жен, — поспешно добавила я.

Ирка уже высмотрела нашего найденыша.

— Как мы себя чувствуем? — Могучая, как атомный ледокол, она легко проложила себе дорогу среди скопления кроватей и тумбочек, подплыла к нашему незнакомому другу и засыпала его апельсинами. Я тащилась в кильватере, спотыкаясь о коварно разбросанные костыли — не иначе, как с целью увеличить количество пациентов травматологии.

— Ен неговорящий, — авторитетно объяснила бабулька, заботливо кормящая с ложечки старичка на соседней койке. Старичок морщился, но безропотно глотал. — Молчить, молчить, токо глаза таращить!

— Не, Павловна, он говорил! — мягко возразил божий одуванчик, шумно схлебнув с ложки варево. — Давеча вот бормотал чего-то…

— Шизик, — весело заявил жизнерадостный дядечка с ногой, приветствовавший наше появление.

— Как — шизик? — Ирка явно растерялась.

Я заглянула ей через плечо: наш приятель и впрямь ненормально таращил глаза, поминутно меняя направление взгляда. Теперь он уставился на меня. Взгляд у парня был если не безумный, то какой-то диковатый: встревоженный и одновременно умоляющий. В остальном он выглядел вполне приятно: хорошее открытое лицо, красивые серые глаза, из-под белой повязки выбивались темно-русые прядки волос, под тонюсеньким больничным одеялом, натянутым до шеи, угадывалось крепкое тело. «Атлетический тип, — подумала я, — не в моем вкусе, но Ирке должен понравиться. Если, конечно, он и в самом деле не шизик…»

— Шизик-физик, — пробормотал себе под нос молодой парень на койке у окна, вдохновенно щелкая переключателем маленького телевизора.

— Ну что, Саня, будет кино или нет? — обратился к нему весельчак с ногой.

— Не гони, — сквозь зубы проворчал озабоченный телемастер.

— А что доктор сказал? — спросила Ирка.

— Мне ничего, — хихикнул живчик в гипсе.

— А ничаво ен не сказал, милая, — подтвердила бабуля. — Так, буркнул шось себе под нос…

— Шось именно? — требовательно продолжала Ирка.

Бабулька развела руками, в последний момент убрав ложку из-под носа старичка, — тот так и остался ждать с раскрытым ртом.

— Ретроградная амнезия, — высокомерно сообщил интеллигентного вида мужчина из угла палаты, снимая очки и откладывая в сторону газету.

— О! — Мы с Иркой переглянулись.

Вот, значит, почему он лежит тут один, без жены и семерых любящих крошек! И, похоже, все такой же голый… Я посмотрела на Ирку — глаза у нее опасно сверкали.

— Шо? — Бабуля озадаченно смотрела на очкарика.

— Это значит, что он потерял память, — перевела я.

— Или слух! — вставил веселый хромой.

— Ага! — победно воскликнул парень с телевизором.

Аппарат пугающе затрещал, взревел диким мявом, и владелец техники поспешно приглушил звук. На экране крупным планом появилось дивное декольте, в него проворно скользнула ручка с наманикюренными коготками. На свет явился угрожающего вида пистолет.

— Твою мать! — непечатно восхитился весельчак.

— Фак ю! — сказал примерно то же самое с экрана голос по-английски, что гундосый синхронный переводчик за кадром стыдливо перевел как: «Черт возьми!»

Мужики заржали. А наш пострадалец вытянул шею, вперил взгляд в экран, открыл рот и тоже воскликнул:

— Фак ю! — Прононс у него был великолепный.

— Фу, срамники, — поморщилась бабуся.

— Ну вот! — радостно захохотал хромоногий. — А то — «немой», «глухой», «шизик»! Что надо, он понимает!

— Погоди-ка. — Озаренная сумасшедшей догадкой, я толкнула Ирку в толстый бок. — А ну, отодвинься!

Она послушно посторонилась, пропуская меня к больному. Я наклонилась, пристально посмотрела ему в глаза и спросила:

— Кто вы?

Взгляд пациента подернулся дымкой. Я ожидала этого и спросила по-английски:

— Ху ар ю?

— Та хоть ты, дите, не матюкайся! — не выдержала бабуля.

Я не обратила на нее внимания: мой больной весь просиял, схватил меня за руку и торопливо заговорил.

— Что он говорит? — Ирка нетерпеливо дергала меня за другую руку.

— Не пойму, очень уж быстро. — Я нахмурилась. Покачала головой и жестом остановила говорящего: — Вот из е нэйм? — Что значило: «Как вас зовут?»

Кажется, все присутствующие дружно уставились на загадочного типа. Он открыл рот, хотел было ответить, но что-то его остановило.

— Нэйм! — повторила я.

— Монте Уокер, — не вполне уверенно произнес больной.

— Монте Уокер?

— Монте Уокер, — подтвердил он и вдруг затарахтел, все ускоряя темп: — Монте Уокер, Кемаль ибн Юсуф, Филиппе де Ларедо, Гжегош Томба, Анна Рейзнер, Анри де Сов, Лолита Лопес, Николас Пирис…

— Хватит, хватит. — Я оборвала его. — Буду называть вас просто Монте, хорошо? Монте, велл?

— Велл! — кивнул Монте и поморщился.

— Тише, тише! — Ирка невежливо отпихнула меня и заботливо поправила повязку на его голове. — Не делай резких движений, Монтик!

Я спохватилась:

— Монте — это Ира.

Ирка зарделась и в смущении плюхнулась в изножие кровати Монте.

— Спроси его, как он себя чувствует!

— Хау ар ю? — послушно перевела я.

— О'кей. — Монте мученически улыбнулся, поджимая ноги.

— Он сказал: «Если эта толстая тетка встанет с моих ног, я буду чувствовать себя вполне прилично», — перевела я специально для Ирки.

— Не придумывай, — обиженно сказала она. — Я знаю, что такое «о'кей»! — Но с кровати больного все-таки встала.

— Иностранец, что ли? — заинтересованно спросил жизнерадостный хромой.

Я пожала плечами.

— Шпиен! — азартно воскликнула бабуля.

Мужики снова весело заржали.

— А и правда, — вступился за свою половину тихий старичок. — Надо бы сообщить!

— Куда? — встрепенулась Ирка.

— А куда следует!

— Тише, тише. — Я поспешила вмешаться. — Вот я где-то читала такую историю: девочка шла по улице, и вдруг ей на голову упал цветочный горшок! Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, заговорила по-английски! До сих пор она английского языка не знала, потому как вообще-то была француженкой…

— Я тоже знаю эту историю, — сказал интеллигент. — Вы правы, под воздействием… гм… цветочного горшка ребенок заговорил по-английски, но ведь он и родной французский не забыл!

— Это так, — согласилась я. — Правда, есть, наверное, разница: дать человеку по мозгам цветочным горшком или кирпичом!

— Не выдумывай, — неуверенно возразила Ирка. — Кирпич упал ему вовсе не на голову!

— Я сказала — «по мозгам», а не «по голове», — отбрила я. — В спине, чтоб ты знала, тоже есть мозг!

— Чтоб ты знала, там, куда упал тот кирпич, никакого мозга нет — ни головного, ни спинного! — разозлилась Ирка. — Ни извилистого, ни прямого! Там только прямая кишка!

— Фу, как грубо. — Больше мне нечего было сказать.

— К нему приходил кто-нибудь? — Ирка оглядела присутствующих.

— Еще придуть, — зловеще пообещала бабуля.

Ирка сняла с плеча фотоаппарат «Полароид», деловито сделала снимок Монте в россыпях оранжевых плодов и скомандовала мне, поворачиваясь кругом:

— Пошли.

— Куда?

— Найдем доктора. Узнаем, как Монтик. Заберем его домой. — Она грозно посмотрела на старушку и послала воздушный поцелуй мистеру Уокеру.

— Гуд бай, Монте! — разведя руками, попрощалась я.

— Не задерживайся! — Ревнивая Ирка выдернула меня из палаты. — Мне еще нужно успеть на книжный рынок за англо-русским разговорником!

Я поняла, что она настроена решительно, и покорилась.

Поерзав в постели, старичок потянулся к костылям, заговорщицки подмигнул бабке и громогласно объявил:

— До ветру сходить, что ли…

Понятливая старушка кивнула, подставила увечному супругу плечо и вывела его в коридор, прихватив с собой газетный лист с кроссвордом. На полях русскими буквами были старательно записаны иностранные слова, произнесенные в тревожном сне Монте Уокером. Дедушка позвонил по телефону и с приятным чувством честно исполненного долга вернулся в постель.

Во время тихого часа в палате произошли изменения: Саню, владельца переносного телевизора, к общему огорчению, перевели в другую палату. Его место занял бойкий молодой человек с загипсованной ногой, быстро перезнакомившийся со всеми и проявивший особое внимание к англоязычному соседу.

В полусне тот шептал свое имя, шевеля губами, точно пробуя его на вкус: Монте Уокер. Очень мужественное имя — лучшего у него не было за всю жизнь. Впрочем, иных имен он не помнил — так, мерещилось что-то смутное… А если бы помнил, признал бы самым женственным из всех своих имен Камиллу Клэр. Носила его вульгарная бабища, командовавшая полудюжиной продажных девок в передвижном борделе, тащившемся за какой-то армией — как бы не наполеоновской… Впрочем, этого он тоже не помнил.

Если вдуматься, он должен находиться в родстве и свойстве с большей частью современного человечества… С одной стороны, совсем неплохо быть членом большой и хорошо организованной семьи — мафиозная практика Монте Уокера это подтверждала. С другой стороны, с некоторыми людьми не хотелось бы иметь ничего общего.

Монте задумался, составляя для себя список персон нон грата. Возглавлял его, вне всякого сомнения, Марио Ла Гадо. Монте усмехнулся: вот и стал гад ползучий «номером первым»! Потом нахмурился: а не стал ли он таковым на самом деле? Папа Тони перед смертью назвал своим преемником Монте, но Марио не желал уважать волю покойника. Можно не сомневаться в том, что он попытается устранить конкурента.

Монте открыл глаза и огляделся: что это и где это? Похоже на лазарет в каком-нибудь глухом закоулке Азии. Правда, пациенты в основном европейского типа. И что же это значит? Мы воюем в Корее? А кто это — мы?

Вскинув руку, он нащупал на голове бинты. Огляделся: у прочих находящихся в помещении тоже перевязки, лубки, костыли… Монте все понял и похолодел: их пытали!

— Ла Гадо, сволочь! — с ненавистью прошептал он.

Почему подручные конкурента его попросту не убили, Монте Уокер не знал. Одно ему было ясно: нужно выждать удобный момент и попытаться сбежать. Когда подвернется подходящий случай, Монте его не успустит!

День медленно, но верно перетекал в ночь в полном соответствии с больничным распорядком. Незаметно прошли ужин и ежевечерняя раздача таблеток и кефира. Обитатели палаты, осиротевшие после ухода Сани с его телевизором, лишились ежевечернего кино и вынужденно объявили досрочный отбой. Монте Уокер уснул.

— Филимонов, на укол! — вполголоса позвала медсестричка Света.

Освещение в коридоре притушили, гипсоносные граждане разбрелись по палатам. Покачивая бедрами, Света провела неловко подпрыгивающего на неосвоенных костылях нового пациента в кабинет сестры-хозяйки и ушла.

— Любопытно, — выслушав подчиненного, заметил капитан Сидоров.

— Ну! — подтвердил молодой и полный рвения лейтенант Филимонов, от полноты чувств слегка подпрыгивая на костылях.

Костыли лейтенанту нужны были не больше, чем собаке пятая нога: бутафория чистой воды или, правильнее сказать, элемент маскировки. Ведь не может же совершенно здоровый двадцатипятилетний мужик лежать в травматологии, не будучи частично в гипсе и при костылях!

— Остынь, — велел капитан, заметив акробатические упражнения подчиненного с ортопедическим снарядом.

Сидоров почесал затылок, махнул рукой, приглашая лейтенанта садиться, пристроил листок с оперативной информацией на столе и вкусно отхлебнул из стакана. Филимонов завистливо покосился на начальника: сидит себе в ординаторской, хорошенькие медсестрички ему чаек готовят, пока лейтенант валяется на продавленной койке в шестиместной палате в компании полудесятка калечных мужиков и одной древней старухи.

— Товарищ капитан, — спросил он, — долго мне еще в этом морге лежать?

Капитан, шевеля губами, дочитал текст и гулко хлопнул ладонью по столу.

— Все, Филимонов! Снимай свой гипс! Бери ноги в руки и чеши в Контору!

— Слава богу! — не по уставу отозвался мнимый больной, поспешно стягивая с ноги гипсовый валенок.

— Значит, так, — продолжал капитан. — Первым делом пусть проверят этот списочек по картотеке.

— Монте Уокер, он же Фелиппе де Ларедо, он же Кемаль ибн Юсуф, он же Гжегош Томба, он же Анна Рейзнер, он же Анри де Сов, он же Лолита Лопес, он же Николас Пирис, он же Мари Канталь, — озабоченно забормотал Филимонов, поднеся к глазам список. — Товарищ капитан! Тут и женские имена!

— Урки, — пожав плечами, философски заметил капитан. — От них всего можно ожидать!

— Ага, — кивнул лейтенант.

— Исполняйте. — Сидоров небрежным жестом велел ему выметаться.

— Ага, — задумчиво повторил Филимонов. Он повернулся, пошел к двери, оглянулся на начальника: — А зачем руки в ноги? У них тут в регистратуре есть факс! Можно этот списочек к нам в Контору по-быстрому послать!

— Послать — это ты хорошо придумал. Действуй!

Филимонов наконец вывалился в коридор. Капитан хлебнул остывшего чаю и с легкой тоской покосился на ширмочку в углу: куда, интересно, пропала веселая медсестричка Света? Он немного посидел, предаваясь приятным воспоминаниям и машинально перетирая зубами нерастворившийся сахарный песок, извлеченный при помощи ложечки со дна чайного стакана. Хлопнула дверь, капитан очнулся, радостно сверкнул очами и тут же нахмурился: на пороге стоял лейтенант Филимонов.

— В чем дело? — недовольно спросил капитан. — Я что, непонятно скомандовал? Выполняйте!

— Уже, — радостно заявил тот, подлетая к столу. — Товарищ капитан! В самую точку! Есть такая Анна Рейзнер — мошенница со стажем, как раз в розыске. И Лолита есть, правда, без фамилии.

— Тоже мошенница? — поинтересовался капитан.

— Нет, проститутка.

— Гм? — Капитан выпятил челюсть. — Ну, урки! Умеют маскироваться!

— Лолита, наверное, все-таки другая, — помявшись, сказал лейтенант. — Проститутка — значит, баба, а наш — мужик. Я точно знаю, вместе в сортир ходили…

— Зелен ты еще, Филимонов, — укоризненно покачав головой, заметил капитан. — Жизни не знаешь. Ну и что, что не баба? Не баба, а проститутка! Только извращенная.

Глаза Сидорова мечтательно заблестели. Куда же пропала медсестричка Светочка?

— Товарищ капитан, — начал Филимонов.

— Лейтенант, — не слушая, перебил его Сидоров. — Смотайся-ка ты все-таки в Контору. Пусть они эти имена-фамилии в списках Интерпола посмотрят.

— Зачем в Контору? Тут в регистратуре есть компьютер.

— Компьютер, — с тоской сказал Сидоров, провожая глазами убегающего подчиненного. Новые методы работы ему не очень нравились. До чего техника дошла — никак этого летеху не спровадишь куда подальше! В регистратуре факс, в регистратуре компьютер. — Интересно, — пробормотал капитан, озвучивая родившееся у него подозрение. — А не в регистратуре ли Светочка?

В тоскливом одиночестве Сидоров выпил еще два стаканчика крепкого сладкого чаю.

— Товарищ капитан! — Лейтенант вломился в ординаторскую и подбежал к столу, сбив табуретку. — Точно!

— Что точно? — устало нахмурился Сидоров.

— Интерпол… картотека… М-м… — Запыхавшийся Филимонов выдавал слова через два на третье.

— Ну? Есть Монте Уокер? Во дела! — шестым чувством угадал недосказанное капитан.

Он ударил себя по коленке и на мгновение зажмурился, предвкушая какое-нибудь поощрение, а то и повышение. Шутка ли, иностранного рецидивиста выцепили, да как — случайно, дедуся какой-то по старой памяти настучал!

— За жабры гада, — хлопнув ладонью по столу, решительно приказал капитан Филимонову. — Вызывай наших. Мерзавца скрутить и перебазировать сам знаешь куда. Я ему покажу, как в российской больнице койко-место пролеживать, дармовую овсянку жрать!

Однако по причине позднего часа дальнейшие действия застопорились до утра.

От Екатеринодара до Кипра — путь неблизкий, и на остров в Средиземном море новый день по понятным причинам пришел несколько позже, чем в кубанскую степь. Впрочем, линия судьбы американского туриста Дона Салливана, одиннадцать месяцев в году работающего на правительство Соединенных Штатов в Национальном агентстве расследований, обещала в самом скором времени соединить эти отдаленные географические точки.

Сначала противным голосом запел телефон.

Восьмой час утра — не лучшее время для пробуждения человека, отчаянно кутившего всю ночь напролет. Дон нырнул головой под подушку и без усилий прикинулся спящим. Уютно сопящая рядом с ним девушка, похоже, тоже притворялась: когда телефон умолк, Дон явственно услышал ее облегченный вздох.

Спустя некоторое, судя по ощущениям Дона, весьма непродолжительное время, проведенное в блаженном полусне, звонок повторился. На сей раз он шел от входной двери: кто-то настойчиво требовал впустить его.

Дон не шевельнулся. Скорее всего, кто-то ошибся дверью: коттеджи были похожи, как близнецы. Владелец не догадался или не потрудился позаботиться о том, чтобы они отличались один от другого, а арендующим домики отдыхающим было не до того, успеть бы за время отпуска сполна насладиться солнцем, морем и другими отдыхающими подходящего пола. Впрочем, Дон самолично устранил недосмотр, в первый же день отпуска установив на плоской крыше коттеджа, рядом с баком для воды, разноцветный флюгер-вертушку: это создавало иллюзию теплого семейного дома.

Дома и семьи у Дона не было с тех пор, как умерла его мама, а это случилось давно. Кэти Салливан не отличалась крепким здоровьем, хотя была на редкость дородной женщиной. Правду говорят, что внешность обманчива: кто бы мог подумать, что толстуха и распустеха Кэти, теряющая волю при виде большого яблочного пирога, держит в неприкосновенности весьма кругленькую сумму! Эти деньги потом помогли Дону получить прекрасное образование.

Отца своего он никогда не видел, о чем очень жалел: мама иногда говорила, что Дон удивительно похож на папу. Впрочем, проверить это было невозможно, ни одной фотографии отца ее ребенка в доме Кэти не было, да и рассказывать малышу о папе она не любила. Умер — и все. Даже фамилию Дон носил мамину.

Одиночные звонки слились в серию с регулярным чередованием коротких и длинных сигналов.

— Похоже, морзянка? — Удивившись, сонный Дон выставил из-под одеяла помятое красное ухо и прислушался.

К звонкам прибавился энергичный стук в дверь. Судя по звуку, стучали ногой.

— Черт возьми! Это Тил! — беспомощно выругался Дон.

Он поспешно расклеил ресницы и торопливо зашарил в ящике тумбочки в поисках пистолета. Под руку упорно подворачивался только скользкий флакон солнцезащитного крема.

— Кто там, милый? — Сонно моргая, девица села в постели.

— Тил, кто же еще! — Дон скатился с кровати, подхватил с низкого столика тяжелую мраморную пепельницу и побрел открывать, прикидывая на ходу, не успеет ли Тил выбить дверь.

Тил успела.

— Здорово, напарник! — радостно крикнула она Дону, одновременно сбивая его с ног, как кеглю, метко брошенным пухлым саквояжем. — Бросай оружие! — Тил дружески улыбнулась и продемонстрировала Дону свой пистолет. — Парень, ты снова понадобился!

— Кто это, милый? — с претензией спросила девушка, возникая в дверях спальни дивным видением: длинные кудри падали на загорелые плечи, небрежно обернутые простыней, белая ткань прикрывала соблазнительное тело до середины бедер.

Дон с сожалением оглянулся на красотку, но соблазну не поддался, уже понимая, что отдых закончился.

— Где тут у тебя кухня? — как ни в чем не бывало спросила Тил, подобрав оставленный за дверью бумажный пакет. — Пока вы будете прощаться, я сварю кофе. Булочки еще теплые, так что поторопись, милый!

Дон зарычал, но послушно выпроводил подружку, проведя сцену прощания с неприличной поспешностью. Девушка удалилась в слезах. Дон вернулся в коттедж, вдохнул запах свежесваренного кофе и против воли немного подобрел. Тил, змея такая, умела найти подход к напарнику!

Она разлила кофе и подвинула к Дону его чашку, расплескав часть ароматной жидкости. Да уж, хозяйка из нее плохая, из всей кухонной утвари Тил освоила разве что ножи! Ухмыльнувшись, Дон четырежды нырнул ложечкой в сахарницу. Слушая напарницу, молча размешал сахар в чашке, отхлебнул сладкий кофе.

— Не верю, — сказал он. Покрутил головой и задумчиво пошевелил пальцами над блюдом со свежими плюшками. Тил внимательно посмотрела на него и подала булочку. — Чепуха какая-то, — продолжал Дон, набивая рот свежей сдобой. — О чем ты говоришь? Дерево падает на автомобиль и убивает водителя — несчастный случай! Богатая старушка застревает в лифте и с перепугу помирает от сердечного приступа — бывает! Подвыпивший делец курит в постели на сон грядущий, простыни тлеют, и он засыпает вечным сном — такое случается сплошь и рядом! И, разумеется, у каждой жертвы имеется наследник.

— У всех есть наследники, — согласилась она.

— Слушай, Тил, а кто твой наследник? — проглотив плюшку, спросил Дон с нехорошим интересом.

— Отстань. Есть одна интересная деталь, все эти «несчастные случаи» произошли с американскими туристами после посещения ими российского города Екатеринодара, где жертвы побывали — заметь! — в сопровождении любящих наследников.

— Ну и что? — не сдавался Дон.

Тил безмятежно доела сдобную булочку, допила кофе, промокнула рот салфеткой и полезла в нагрудный карман.

— А то, что в небогатом достопримечательностями Екатеринодаре все туристы, включая наследников, посетили этого господина! — Тил аккуратно положила на стол помятую визитку.

— Интересно, — признал Дон.

— Понимаешь теперь, почему агентство срочно послало меня за тобой?

Дон устало вздохнул:

— Тил, я пересек океан, чтобы хоть ненадолго избавиться от тебя и от работы! Я, конечно, польщен доверием и все такое, но бюро могло бы послать туда кого-нибудь другого!

— И послало. Люка Хокинса.

— И что же? Может, агента Хокинса убило кирпичом в подозрительной близости от дома вышеупомянутого господина? — язвительно предположил Дон.

— Нет, — без тени улыбки сказала Тил. — Он поскользнулся на банановой кожуре.

— Люк-везунчик?! — ахнул он.

— Был, — сухо ответила она.

Она помолчала и устало добавила:

— Решай. Лайнер «Вера» будет на Кипре завтра, на нем для нас оставлены места.

— Надо же, Люк Хокинс! — задумчиво повторил Дон.

Тил поняла, что пора переходить к следующей фазе. Она сдвинула в сторону кофейные чашки и положила на стол пакет:

— Документы и деньги на расходы.

Дон уважительно взвесил на руке толстую пачку крупных купюр и раскрыл паспорт.

— «Мисс Дебра Грей», — прочитал он. Полюбовался красоткой на снимке, бегло пробежал глазами вложенную в паспорт бумагу: — «С собакой породы бирсдог, трех лет». Что это еще за бирсдог? — потом спохватился — Стоп, а где же мой паспорт?

— Ты невнимателен, Дон. — Голос Тил был сама мягкость. — Там же сказано: с собакой!

Дон тупо посмотрел на нее, помолчал, соображая, и постепенно до него дошло:

— Ты хочешь сказать, что я?.. — Он медленно поднялся, обуреваемый желанием задушить улыбающуюся Тил.

— Осторожно: злая собака! — с нескрываемым удовольствием проговорила она.

Я проснулась рано: вспомнила, что за событиями вчерашнего дня забыла совершить набег на продовольственный рынок и купить еды для своих четвероногих. Тома еще можно натолкать кашей, а вот Тоху не проведешь, ему подавай мясо, рыбу и молоко. Ужас! Демонстрации протеста не избежать!

На цыпочках, боясь разбудить спящего в ногах кота, я крадучись вышла из спальни, оделась и побежала к Ирке. Это из-за нее я забыла о корме для своего зверья, а раз так, пусть распахнет для нас свой холодильник!

— Входи, не заперто! — громко прокричала подруга откуда-то из глубины дома.

Я протиснулась в приоткрытую дверь, отпихивая ногой рвущегося следом пса. Шел дождь, и Томка был слишком грязен для светских визитов.

— Ау! Ирка! Ты где? — Я расправила мокрый зонтик, пристроила его сушиться в углу просторного пустого холла, выжидательно оглядела три дверных проема.

— В кухне, — громко сказала Ирка. — Иди сюда, не могу оторваться.

— Очень интригует, — заметила я, с порога упершись взглядом в Иркин оттопыренный зад. Его счастливая обладательница низко склонилась над газовой плитой.

— Еще одну минутку, — извинилась она. — Сейчас начнет пузыриться, и все…

Я обошла ее с фланга, заглянула в кастрюльку. Там было что-то зеленое, интенсивно пахнущее яблоком, но с виду совершенно несъедобное.

— Это что?!

— Что ты орешь? Это мыло.

— Сдурела? Какое мыло? — Я переводила взгляд с пузырящейся дряни на Ирку и обратно.

— Туалетное, яблочное. — Подруга спокойно перенесла кастрюльку с зеленой слизью на стол.

— Зачем?

— Ты не знаешь, зачем нужно мыло?

— Я не знаю, зачем нужно его варить! Предупреждаю: я это есть не буду!

— Ах, ты об этом. — Ирка вытащила из ящика кусок старой простыни, меланхолично оторвала от него длинную полосу. — Не бойся, это не для тебя.

Как же, не бойся! Мне все это ужасно не понравилось: ишь, и мыло приготовила, и веревку! Я Ирку знаю, она только с виду такая самоуверенная и толстокожая, на самом же деле моя подруга — дама весьма чувствительная, хотя и закаленная жизнью.

Представьте себе прототип кустодиевской «русской Венеры», такую золотоволосую пышную барышню, только постаревшую лет на десять-пятнадцать, научившуюся находить общий язык с торгашами, таможенниками, грузчиками, ментами и бандитами, зарабатывать деньги, заколачивать гвозди, менять пробитые автомобильные колеса, а в промежутках между этими занятиями самозабвенно рыдающую над горькими судьбами золушек из мексиканских сериалов. Это и будет моя Ирка.

Я встревожилась и рассердилась.

— Признавайся, какого черта ты сделала мыльное пюре? И зачем рвешь простынку?!

Ирка подняла на меня удивленные глаза.

— Окна буду заклеивать. Хороший способ — заклеивать окна мыльными тряпочками. Отстань, а? — Тон ее речей делался все печальнее. — Холодно мне. Одна я в доме. Одна-одинешенька. Бедная, одинокая женщина… Думаю, что все мужчины — скоты.

— Не такая уж бедная, — справедливости ради возразила я. — Дом, машина, оборотный капитал… Но я понимаю, к чему пассаж про мужчин-скотин.

— Видишь, они даже рифмуются, — заметила Ирка.

— Ира! — Я строго постучала пальцем по столу, и в мисочке заволновалась мыльная каша. — Если тебе последние десять лет фатально не везет с мужиками, если один твой муж был алкоголиком и тунеядцем, а другой бесхребетным слюнтяем, если первый встречный мужчина делает тебе гнусное предложение, хотя каждый второй оказывается импотентом, если в гостях ты вынуждена сама наполнять свою рюмку, а в трамвае тебе не уступают место, в театре не пропускают вперед, на улице прячутся от ветра за твоей спиной и руку протягивают только за подаянием — это не значит, что мужчины — скоты!

— Разве? — Ирка яростно топила тряпичную змею в жидком мыле.

— Во всяком случае, не все они такие. — Я сбавила тон. — Встречаются и другие: добрые, нежные, щедрые, порядочные… В смысле, кому-то, наверное, встречаются. Весьма вероятно, что и ты такого себе найдешь! Рано или поздно. Шансы есть, особенно если ты из породы долгожителей…

— Уже нашла, — сказала Ирка. — Монтик. Я знаю, он именно такой: сильный, добрый, нежный, верный…

— «Он чуть вошел — она узнала…» — недоверчиво процитировала я. — Не хочется мне тебя огорчать, но твой Монтик — кот в мешке.

— Скот в мешке, — поправила Ирка. Свернула тряпицу кольцом, выдула радужный пузырь и неожиданно повеселела. — А, к черту эту мыльную бодягу! Не буду заклеивать окна! Меня согреет любовь!

Что мне нравится в Ирке, так это ее оптимизм и неиссякаемая энергия. Это нас сближает.

— Не выбрасывай кашу, — предупредила я. — Этим можно мыться, а тряпочку использовать как мочалку. Не хочешь сама — отдай мне, постираю Томку, будет благоухать яблоком.

— Забирай, — согласилась она и задумалась: — Слушай, а давай прямо сейчас заберем Монтика из больницы?

— Нам же его не отдадут, — напомнила я. — Мы не можем сказать, кто он, у нас нет его документов. А без паспорта его не выпишут, больничный не дадут…

— И не надо! Зачем мне его больничный, я не отдел кадров! Мы выведем его погулять, посадим в машину и увезем. Им там все равно, подумаешь, нарушение больничного режима! Одним пациентом больше, одним меньше… А мне мужик достанется — молодой и красивый.

— А ухаживать за ним будешь? Кормить, поить, выгуливать? Убирать за ним? Думаешь, это так просто — мужика завести?

— Я умею, — сердито сказала Ирка. — У меня два мужа было. И еще хомячок. Мужья, правда, сбежали… Но хомяк жил долго и счастливо и сдох только от старости!

Спорить с Иркой — себе дороже будет. Сошлись на том, что быстренько умыкнем из больницы Монтика, а потом она меня подбросит на рынок за продуктами.

Капитан Сидоров мирно похрапывал на узкой кушетке в душной каморке сестры-хозяйки. Ему было уютно и тепло под грудой больничных одеял, взятых без счета со стеллажа. Разбуженный стуком в дверь, Сидоров вытряхнулся из одеял, прошлепал к двери и весьма неприязненно спросил:

— Кто?

— Свои, — так же недружелюбно ответил незнакомый капитану мужской голос. Привычно уловив в нем начальственные нотки, Сидоров открыл дверь.

Из коридора в комнату шагнул коренастый черноусый мужчина с пронзительным взглядом. Загорелое лицо показалось капитану знакомым. В кино он его видел, что ли? Или просто похож на какого-то итальянского актера?

Гость красной книжицей сделал перед лицом Сидорова полуверонику и плотно закрыл за собой дверь.

— Полковник Лапокосов. С запросом в Интерпол вы обращались?

— Так точно, — вытянулся Сидоров. — И в Интерпол. И в Интернет…

— Читайте! — резко перебил его полковник и протянул скрученный в трубочку лист жесткой белой бумаги.

Сидоров развернул рулон, отыскал верхнюю кромку. Снизу тонкая белая бумага снова скрутилась, читать было неудобно. Капитан взялся руками за концы бумажной ленты, растянул ее по вертикали — теперь верхний край оказался слишком высоко. Сидоров вытянул шею, от мысли подпрыгнуть отказался: все равно текста не видать.

— Виноват, — негромко проговорил он, коротко взглянув на полковника. Расставил руки параллельно полу, как рыбак, показывающий размеры пойманной им рыбы, и начал читать.

Полковник смотрел на подчиненного, старательно скрывая раздражение.

— Ох! — Капитан от неожиданности выпустил края бумажной ленты, и моментально скрутившийся рулон упал к его ногам. — Виноват… Тут написано, что Монте Уокер умер! Как умер?

— Мучительно, — язвительно ответил Лапокосов. — Четырнадцать пулевых отверстий — это, должно быть, болезненно…

Капитан молча хлопнул глазами, полковник пояснил:

— Уокера скосили автоматной очередью в Центральном парке — его самого, двух его охранников, одного спортсмена-бегуна, трех белок и старушку с собакой. Болонку, впрочем, только ранило — пуля срезала кусочек хвоста…

Капитан оглянулся на дверь, облизал пересохшие губы:

— Я не слышал стрельбы! Как это могло случиться? Когда?

— В одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, в городе Нью-Йорке, — с расстановкой сказал полковник Лапокосов, внимательно наблюдая за реакцией капитана.

Он с удовольствием отметил крайнее замешательство младшего по званию. Сидоров открыл рот и закрыл глаза. Вот невезуха! Не видать ему наград и повышений!

— Сейчас заберу эту сволочь к нам и допрошу как следует! — со злостью сказал он. — Живо расколется, кто он такой и почему по-русски не говорит!

— Отставить, — отрывисто бросил Лапокосов. — Действовать аккуратно. Подозрений не вызывать. Перевести в психушку. Позже я сам его навещу. Распорядитесь, пусть приготовят белый халат.

— Разрешите идти?

— Идите. — Лапокосов отвернулся от капитана, потом, вспомнив что-то, обернулся и добавил: — И учтите, погоны на халат нашивать не надо!

Суета, устроенная Сидоровым вокруг так называемого Монте Уокера, грозила осложнить, а то и вовсе сорвать тайную миссию Лапокосова.

Эвакуация «Монте Уокера» была произведена без лишнего шума и очень быстро. Единственная заминка произошла на выезде с территории больницы, где «Скорая» с трудом протиснулась мимо хаотично припаркованных легковых автомобилей. Обширная стоянка поблизости была платной и потому пустовала.

Пробраться сквозь толпу четырехколесных друзей у горбольницы и впрямь было нелегко. Ирка со скрежетом затолкала машину в узкую брешь между чьим-то «мерсом» и живой изгородью, которая оказалась фальшивой: вьющаяся зелень скрывала под собой металлическую сетку, о которую мы слегка поцарапали Иркин «жигуль». Я огорчилась, но автовладелица, как ни в чем не бывало, выбралась из машины и зашагала к больнице, даже не включив сигнализацию.

— С ума сошла? Угонят же!

— А собака на что? — бросила Ирка на ходу, не оборачиваясь.

На что мне такая собака, я и сама думала не раз.

— Сидеть, Том! — как можно строже скомандовала я, на всякий случай привязывая поводок к металлическому изножию кресла. Потом еще пристегнула пса ремнем: если и украдут, то в комплекте, и машину и собаку! Пусть им будет хуже!

Ирку я догнала уже на входе в отделение. Мы прошагали по коридору к знакомой палате, постучали, вошли и обомлели: Монтикова кровать была пуста. На провисшей панцирной сетке сиротливо лежал свернутый матрас, на тумбочке пламенел одинокий апельсин — последний привет от Монте Уокера.

Ирка схватилась за горло, явно не в силах что-нибудь сказать, и посмотрела на меня. Глаза ее опасно заблестели. Я поняла, что еще чуть-чуть, и подруга обретет голос, и тогда больничные просторы огласятся ревом раненого зверя.

— На волю, в пампасы! — невпопад брякнула я, быстро выводя Ирку из палаты, подальше от больных: мало им переломанных ног, сейчас и барабанных перепонок лишатся! — Ирочка, только не волнуйся, сейчас мы все узнаем!

Добывать информацию — моя профессия. Люблю я это делать и умею! Медсестричке Свете даже журналистское удостоверение показывать не понадобилось.

Узнав о переводе Монтика в психиатричку, Ирка разбушевалась.

— Это мой-то Монтик ненормальный? — взвилась она. — Это вы все ненормальные! — В запале она ткнула пальцем в только что вошедшего в отделение благообразного гражданина. — И вы! И вы!

Это она зря сказала, незнакомый гражданин выглядел вполне вменяемым, но вот следом за ним шагал отчетливо слабоумного вида амбал типа «шестерка». Он как-то нехорошо посмотрел на Ирку, и мне это не понравилось. Только бандитских разборок нам не хватает! Я поспешила увести подругу от греха подальше.

Мы вернулись в машину, сели, и Ирка замерла, сурово глядя перед собой, но явно ничего не видя. Я помалкивала, понимая, что сейчас ее лучше не беспокоить.

Напрасно перед капотом «шестерки» приплясывал охранник в камуфляже. Судя по тому, что в левой руке у него были какие-то бланки, а правую он сложил ковшиком, товарищ желал получить с Ирки плату за стоянку. Как же, размечтался! Сердито насупленная Ирка его даже не заметила.

— Ладно, — наконец угрожающе процедила она сквозь зубы, выжимая сцепление.

Выронив бланки, охранник боком отпрыгнул в сторону. Отличная реакция у служивого!

— Сдурела? — рявкнула я, оглядываясь. Слава богу, человек не пострадал. — Ты чуть не задавила мужика!

— Да, кстати, о мужиках, — металлическим голосом сказала Ирка, выруливая на дорогу. — Предупреждаю: похищение Монтика не отменяется. Сейчас заедем в пару мест, а потом к психушке.

Монте довольно быстро понял, в каком заведении он оказался: достаточно было посмотреть на соседа по комнате, голубоглазого и розовощекого малого по имени Селёжа. Одетый к лицу, в розовую пижаму в голубой горох, он непрестанно приплясывал, невнятно бормоча какие-то вирши и потрясая дребезжащим детским бубном. Растоптанные тапки ритмично шлепали.

На самом Монте тоже были тапочки без задников и уютный фланелевый костюм живописной расцветки: нежно-зеленый, в крупную желтую клетку.

Вообще-то ему нравились смелые цветовые сочетания. Помнится, у его подруги в Нью-Йорке было красное белье с синим кружевом, и Монте комплект одобрял, особенно когда его малышка исполняла ритуальный вечерний танец с раздеванием. «Малышка», впрочем, весила почти центнер: Монте всегда нравились крупные дамы, такие, чтобы от шлепка по заду расходились волны по всему телу.

— Оставь покурить! Христос любит тебя! — вкрадчиво шепнул на ухо Монте незаметно подкравшийся Селёжа.

Монте вздрогнул, не расслышав и не поняв.

— Ват?

— Виноват, конечно, виноват, — согласно кивнул сосед, бесцеремонно забирая у Монте окурок и жадно затягиваясь. — Покаяться нужно! — Он назидательно воздел вверх грязный указательный палец.

Монте еще раз вздрогнул, на сей раз от отвращения, и грустно проводил взглядом исчезающий в кулаке Селёжи окурок: курева больше не было, сигаретой Монте угостил юный джентльмен по имени Фил Лимонофф, любезно препроводивший его в психушку. Монте и не знал, что в мафии встречаются русские!

— Аллилуйя! — докурив, ликующе возопил Селёжа, пускаясь в пляс на потертом прикроватном коврике.

В столбе солнечного света заклубилась пыль, картинка в глазах Монте смазалась. Он прищурился, пытаясь вообразить на месте притопывающего психа свою Катарину. Давай, крошка, давай….

К сожалению, пляшущий сухопарый Селёжа на подругу Монте походил мало. Уокер покачал головой и зажмурился, чтобы не видеть розово-голубого мельтешения перед глазами. Ритмично шаркая подошвами шлепанцев, Селёжа все радостнее и громче распевал псалмы собственного сочинения. Смысла текстов Монте не улавливал, но общий настрой и тяготеющие к ультразвуку взвизги ему решительно не нравились.

Он вышел из палаты и неторопливо пошел по коридору, внимательно осматриваясь по сторонам. Неожиданно из соседнего дверного проема высунулась костлявая рука, делающая жадное хватательное движение. Монте остановился, и рука тут же игриво дернула его за полу пижамной куртки.

— Хай? — неуверенно произнес Монте, взмахом руки приветствуя незнакомого старичка в желтой пижаме.

— Какой тебе «хайль»? — Дедушка мгновенно переменился в лице и стиснул кулаки. — Ах ты, гад! Бей фашиста!

Монте попытался урезонить драчуна, но языковой барьер оказался непреодолим. В ходе бессмысленной дискуссии откуда-то с тылу с криком «За Родину!» набежали еще несколько мужиков, все в пижамах и тапочках. Монте дернулся, на линолеум горохом посыпались пуговицы, кому-то наступили на мозоль, кто-то потерял тапку, чья-то твердая пятка больно стукнула Монте по коленке. Он выругался по-английски, одним могучим движением пловца-олимпийца разгреб нападающих на две кучки, вырвался из окружения и быстро пошел прочь, часто оглядываясь.

Пижамная группа в конце коридора дружно скандировала: «Гитлер капут!», «Свободу Луису Корвалану», «Верните пенсионерам льготы!», «Горенко и Шпанидзе — марионетки Тверезовского!» и «Долой АО «МММ»!» В центре компании приплясывал голый по пояс человек с поднятой над головой шваброй, на которой красиво развевалась пижамная куртка из красной фланели.

Смысла происходящего Монте не понимал, но чувствовал, что тоже сходит с ума. Должно быть, из солидарности.

Ненормальные всех стран, соединяйтесь!

— Спроси! — Ирка толкнула меня локтем.

— Сама спрашивай! — сиплым шепотом огрызнулась я, не зная, куда смотреть.

В магазине интимных товаров я была впервые, чувствовала себя крайне неловко, но спрятать глаза не могла: они упорно разбегались. На полках бесстыже красовались разнообразные предметы, призванные обогатить интимную жизнь граждан. О назначении некоторых штучек я могла только догадываться, хотя иные были вполне узнаваемы. Витрина с дюжиной искусственных органов внутренних дел, старательно выстроенных по ранжиру и снабженных ценниками, очень походила на прилавок гастрономического отдела. Мне вспомнилась подслеповатая старушка из трамвая, с живым интересом спросившая компанию недорослей, шокировавших пассажиров такой же розовой резиновой штукой: «Сынки! Почем колбаску брали?»

Нетерпеливая Ирка снова толкнула меня:

— Да говори же!

Грамотно сформулировать вопрос оказалось затруднительно. Преодолев порыв назвать юношу-продавца «сынком», я откашлялась. Ирка опять двинула меня в бок.

— Э-э, любезный, скажите, у вас только запчасти? — скрывая смущение, спросила я, нервно поведя рукой в сторону пресловутой витрины. — Или есть и полностью укомплектованные экземпляры?

— Простите? — не понял продавец.

Я заметила, что он краснеет: должно быть, мое смущение оказалось заразительно.

— Резиновые бабы есть? — прямым текстом спросила грубая Ирка.

— Не обязательно бабы, — вмешалась я. — Он, она, оно… Лишь бы с руками, с ногами и с человеческим лицом. В принципе сгодится любой гуманоид.

— Примерно такого роста, как она. — Ирка кивнула на меня.

— Плюс-минус пара размеров, — добавила я.

Мы замолчали и в четыре глаза выжидательно уставились на продавца. Все ярче пламенея щеками, он с некоторым обалдением посмотрел на меня, на Ирку, достал из-под прилавка иллюстрированный каталог и открыл его:

— Вот, восемьсот девяносто девять долларов, латекс…

— Да хоть гудрон, — встряла нетерпеливая Ирка.

— Нет, гудрон нельзя, он темный, а нам нужна баба европейской наружности, — не согласилась я. — Мы, конечно, не расисты, но мавров венецианских попрошу не предлагать!

— Короче, на ваш вкус, — сказала Ирка.

Продавец поперхнулся словом.

— Да, а у вас тут только продажа или можно напрокат взять? — как ни в чем не бывало, продолжала Ирка. Видно, решила сэкономить. — Нам бы лучше напрокат, если можно, мы быстренько попользуемся и сразу вернем.

— Не потеряем, не испортим, сдадим в лучшем виде. Мы порядок знаем, в библиотеки записаны, — поддержала ее я.

Продавец перевел взгляд с Ирки на меня, глаза у него сделались оловянные, как пуговицы. Сомневается? Так я могу читательский билет предъявить.

— П-проката у нас н-нет!

— Ж-жаль, — передразнила парня жестокая Ирка.

— Ну, тогда нам какую-нибудь попроще, подешевле, можно вовсе одноразовую, — сказала я. Быстро пролистала католог, не обращая особого внимания на цветные картинки, лишь изучая цены. — Вот эта, к примеру, сколько продержится?

— При правильной эксплуатации…

— Нет-нет, при неправильной? Полчаса выдержит?

— Гарантии не даем. — Глаза-пуговицы смотрели на меня с явным подозрением.

— Ладно, обойдемся без гарантии, — подытожила Ирка. — Нам с ней детей не крестить! Заверните вот эту белобрысую.

— Только, пожалуйста, надуйте ее сразу, — добавила я. — Мы очень торопимся!

Кое-как затолкав растопыривающуюся резиновую бабу в цветной кулек, мы вышли из магазина. Провожая нас взглядом, продавец застыл за витринным стеклом, как манекен. Был бы голый — чудненько вписался бы в интерьер.

— Чертова кукла, — выругалась Ирка, запихивая в глубь кулька упорно вылезающую наружу бледную резиновую ногу. — Надо было попросить ее связать! — Она оглянулась на секс-шоп.

Парень за стеклом вздрогнул, ожил, захлопнул рот и быстро вывесил на дверь табличку «Закрыто».

— Ну и где же он? — тихо спросил Беримор, остановившись в проеме двери.

— Где этот, по голове ударенный? — дополнил вопрос шефа Вася Бурундук.

Беримор сунул руки в карманы халата.

— Увели болезного, — злорадно сказал дедок, дожидаясь, пока бабка откроет стеклянную банку с супом.

— Куда увели? — спокойно спросил Беримор, сминая в кармане пачку сигарет.

— Кто увел? Какая, понимаешь, зараза? — в свою очередь встрял Бурундук.

Старичок скосил глаза на пустую койку и противно хихикнул:

— Сказали на процедуры!

— Знаем мы их процедуры, — враждебно пробормотал приличного вида мужчина с газетой. — С тридцать седьмого года знаем!

— Так. — Беримор повернулся и вышел из палаты.

— Отец! У тебя тараканы в супе, — доброжелательно предупредил Бурундук, следуя за шефом.

Уже в коридоре до них донеслось: «Синенькие это, синенькие! Баклажаны!» — «Сама синенькая, дура старая, какие баклажаны, если они с ножками!»

— С ножками, с ручками, — задумчиво пробормотал Беримор.

Он молча вышел из травматологии, спустился в регистратуру и узнал, как пройти в процедурное отделение.

— Слушай меня внимательно, Вася, — сказал он Бурундуку, тщательно подбирая слова. — Сейчас мы разделимся. Я останусь стоять здесь, на входе, он же выход. Ты пойдешь по кабинетам, будешь заглядывать в каждый, ни одного не пропуская. Ищи Сержа. Найдешь — запомни кабинет и позови меня. Не найдешь — возвращайся. Кабинетов в этом коридоре всего десять, из них один сортир. Там тоже посмотришь. Понял?

— Понял, — кивнул Бурундук. — Чего не понять? Девять кабинетов и один сортир. Надо найти, где засел Серж, гад такой. А бить его не надо? Хоть немножко?

— Пока нет. Иди.

Первый из кабинетов был закрыт. На двери косо висела бумажка с надписью: «Прием в каб. № 9». Бурундук не поленился сразу сходить в девятый кабинет, но там шел не прием, а ремонт. Две хорошенькие девушки — одна черненькая, другая рыженькая — белили потолок.

— Эй, братишка, перенеси стремянку! — смеясь, попросила Васю рыженькая.

Бурундук расцвел неполнозубой улыбкой, поиграл мускулами, легко переставил лесенку на указанное место, угостил девушек сигаретами и неохотно вернулся в коридор. С этим чертовым Сержем никакой личной жизни…

В кабинет с табличкой «Электролиз» Бурундук вошел опасливо, не прикасаясь к латунной дверной ручке во избежание предполагаемого удара током. Просто нажал плечом, тихо, так, что не проснулись ни две укрытые простынками дамочки на кушетках, ни бабка в белом халате, дремлющая на стуле за столом над амбарной книгой с записями. Не дыша, Вася заглянул в лица всем трем спящим красавицам, Сержа ни в одной не опознал и удалился.

В третьем кабинете его ждал сюрприз: там тесно общались парень в докторской шапочке и девица в тапочках. Из одежды на ней был только стетоскоп и вышеупомянутые тапки. Вася сконфуженно извинился, но его извинений, как и его вторжения, никто не заметил. Извиняться пришлось еще несколько раз, в различных кабинетах и перед разными людьми, среди которых Сержа не было.

Не было его и в туалете. Еще там отсутствовал свет, поэтому воспользоваться местом общего пользования по прямому назначению было трудно. Закрыв за собой дверь, Вася оказался в полной темноте, осваиваясь, чиркнул спичкой и увидел над унитазом красиво выполненную надпись: «Меткость — залог чистоты».

О чистоте пришлось вспомнить и в последнем, десятом кабинете, где пациенты принимали грязевые ванны. Трое перепачканных, как трубочисты, мужиков отчаянно сопротивлялись желанию Васи рассмотреть их поближе и повернее, для чего Бурундук поочередно тянул обозреваемых под душ. В результате мужики отчасти отмылись, а Вася приблизительно в той же мере испачкался.

На тщательный осмотр всех помещений у него ушел примерно час.

Увидев наконец пятнистого, как конь в яблоках, Бурундука, Беримор коротко спросил:

— Где он?

— Искал. Не нашел. Нету! — лаконично отрапортовал Вася, пятнающий больничный линолеум грязными разводами.

Казалось, что в отличие от Бурундука Серж следов не оставил, но Беримор сдаваться не собирался.

Он круто повернулся, вновь поднялся в травматологию, постоял, осматриваясь, и нашел подходящего человека. Хорошенькая барышня-медсестричка благосклонно приняла хрустящую купюру и рассказала Беримору, где он может найти Сержа.

— Я всегда знал, что он шизик! — сказал Вася. — А че? Самое место ему в дурдоме!

«Шизик» Монте Уокер вышел в унылый садик, сел на свободную скамейку и погрузился в размышления. Думал он, разумеется, о побеге, причем мыслил конкретно и логично, что, впрочем, только подтверждало распространенное мнение о невероятной хитрости и изобретательности сумасшедших.

Что нужно для успешного побега? Конечно, дерзость и удача, но главное — это тщательная подготовка. Во-первых, нормальная одежда и деньги. Их можно раздобыть, потому что где-то в здании есть комнаты персонала, личные вещи медиков, их сумки и кошельки. Во-вторых, нужно найти сам способ покинуть богоугодное заведение, желательно без особого шума. Ну-ка, какая тут охрана?

Монте медленно озирался по сторонам, запоминая расположение объектов.

— Присматривай за ним, — кивнув в сторону выходящего в сквер окна, велел капитан Сидоров лейтенанту Филимонову. — Я смотаюсь на обед и обратно.

Капитан страдал какой-то загадочной желудочной болезнью: от сухомятки у него так громко урчало в животе, что ревностный Филимонов порой переспрашивал: «Виноват, не понял. Что вы сказали?» Поэтому Сидоров при каждой возможности обедал дома, и вкусная стряпня жены сказывалась на его здоровье благотворно.

Проводив завистливым взглядом капитана, лейтенант принюхался — из больничной столовой тянуло скучным запахом тушеной капусты — и одернул синий халат с отштампованной слева на груди надписью чернилами: «Городская образцово-показательная психиатрическая больница». Из кармана халата торчала заранее припасенная лейтенантом помятая алюминиевая ложка: в образцово-показательном заведении наблюдался некоторый дефицит столовых приборов.

Ожидая обеда, Филимонов немного поскучал, то и дело поглядывая в окно на гуляющих пациентов. Люди в пижамах пастельных тонов бродили по дорожкам, сидели, болтая ногами, на лавочках и почти не разговаривали друг с другом. Общительный Филимонов подумал, что в этой атмосфере мог бы свихнуться от скуки. Чтобы не накаркать, он сплюнул три раза через плечо и постучал по дереву.

Время шло, сигнала к обеду все не было, объект наблюдения спокойно сидел на скамье, поэтому лейтенант с разрешения дежурной сестры включил в холле телевизор и погрузился в просмотр увлекательного исторического фильма о борьбе американских коллег-полицейских с обнаглевшими соплеменными бандитами. Древний «Рубин» с подсевшим кинескопом показывал не бог весть как, но лейтенант прямо-таки приклеился к экрану. На взгляд Филимонова, главный мафиози, некто Ла Гадо, черноусый широкоплечий итальянец в шикарном костюме с огромными бриллиантовыми запонками, здорово смахивал на полковника Лапокосова. Лейтенант с особенным удовольствием предвкушал скорый и неминуемый конец мафиози.

В полном молчании Беримор и Бурундук покинули больницу, сели в машину и поехали по указанному адресу: Зеленая, один.

Исторически так сложилось, что Зеленая, главная улица Екатеринодара, начиналась с дурдома. Было ли это оплошностью градостроителей или недосмотром градоначальников, нельзя сказать в точности, но что-то символическое в казусе угадывалось.

На подъезде к психиатричке тишину нарушил сам Беримор. Он тихо, но злобно прошипел:

— Придурок!

— А то! — Вася обернулся к хозяину с переднего пассажирского сиденья и убежденно кивнул.

Беримор посмотрел на подчиненного с ненавистью: «придурок» относилось именно к нему.

— Это он от сковородки повредился, — продолжал между тем Бурундук. — Раньше-то вроде нормальный был, а после сковородки — того. Правильно говорят: все импортное вредно для русского организма. Небось тефлон ихний для мозгов сильно отрицательный, вот Серж и свихнулся…

— Заткнись, — велел Беримор, устало закрывая глаза и гадая, почему Серж оказался в психушке.

— Ты его видел? — еще раз уточнил он у Васи.

— Ну! — ответил тот. — Ясно дело, видел. Точно, он — Серж.

— Он тебя узнал? — Беримор лихорадочно соображал.

— Да нет же, куда ему! Говорю, форменный псих: глаза бегают, лопочет, как обезьяна! Или тефлон его поломал, или врачи мозги выпарили — одно из двух.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Беримор.

Машина бесшумно въехала в переулок, из которого открывался замечательный вид на глухую стену, окружавшую психушку. У стены топталась толстая баба в красной клеенчатой куртке с леопардовым воротником. Баба устанавливала новенькую блестящую стремянку. На земле прочно стояла клетчатая сумка с толстым рулоном афиш. Пяток таких больших афиш, зазывающих горожан на третье южнороссийское байк-шоу, уже красовалось на стене.

— А ну-ка, давай попробуем объехать это заведение со всех сторон, — сказал Беримор водителю.

Машина тихо скользнула за угол.

— Все, никого нет, — громко прошипела я из-за другого угла.

— Тащи куклу, — сипло пробасила Ирка, балансируя на стремянке и одновременно стягивая с себя жуткое красное одеяние.

— Смотри не грохнись, — пробормотала я, приближаясь.

Под просторным плащом у меня на животе топорщилась сложной формы выпуклость. Резиновые куклы из секс-шопа, как выяснилось, норовят выскользнуть из рук — может, это и эротично, но крайне неудобно при транспортировке.

Ирка уже топталась на земле.

— Давай-давай. — Она нетерпеливо вырвала у меня сексапильную голышку и проворно обрядила ее в свою красную куртень. — Во, белокурая бестия!

— Где вы, извращенцы? — криво ухмыльнулась я.

— Ладно, сойдет, — придирчиво оглядев резиновое чучело, постановила Ирка. — С полчаса продержится.

Мы усадили гуттаперчевую девочку на нижнюю ступеньку стремянки, закрепили скотчем. Наверное, издали она и впрямь смахивала на даму, изумленную жизнью (отсюда — широко открытый рот) и, безусловно, сумасшедшую. Красотка удивительно хорошо гармонировала со свеженаклеенным плакатом байк-шоу: казалось, она только что крайне неудачно упала с изображенного на нем звероподобного мотоцикла.

— Ее по ту сторону стены сажать надо, — сказала я, содрогнувшись. — Впрочем, тебя тоже.

— Хватит болтать! — рявкнула Ирка. — Где пес?

Том ожидал своего часа за углом, коротая время за предоставленным Иркой легким обедом: берцовая кость не то слона, не то бегемота. Не без труда оторвав Томку от трапезы, я приволокла его к Ирке, потыкала псу в морду пустым мешком из-под Монтика и толкнула животное вверх по стремянке. Том на удивление легко сиганул на стену и бесшумно канул вниз по другую ее сторону.

— Теперь ты, — сказала Ирка.

— Ненормальная, — в сердцах выругалась я. — Рыцарша стукнутая. Других мужиков на свете нет, кроме твоего психованного нудиста!

— Пошла! — Ирка, как гирю, выжала меня вверх одной правой.

Я перелетела через стену, едва коснувшись ее, и приземлилась аккурат на Томку. Он оказался достаточно мягок и упруг. Я быстренько отбежала на пару шагов, ожидая Иркиного приземления, — не хотелось попасть под нее. Она спрыгнула со стены — земля дрогнула.

— Ну, чего встали? Ищите Монтю. У нас полчаса максимум. Потом к этой дуре кто-нибудь начнет клеиться — вот будет облом!

— Том! Ищи! — скомандовала я.

Полной уверенности в том, что своенравная собака пойдет по следу, даже если возьмет его, у меня не было, но получилось! Пес рванул с места в галоп, дернув поводок, на другом конце которого болталась я.

Первую пару метров я проехала, как на водных лыжах, потом мои руки оказались вытянутыми далеко вперед, а ноги — далеко назад, и я покатила по сырой траве, как сани-волокуши. Следить за маршрутом я уже не могла: Томка стремительно лавировал между деревьями, а меня заносило, как второй прицепной вагон трамвая, в результате чего наше продвижение вперед — на мой взгляд, слишком быстрое — сопровождалось однообразным и болезненным звуком «бум!». Позади владимирским тяжеловозом топала Ирка, наступая мне на пятки в буквальном смысле. Потом скользкая трава сменилась крайне неуютным гравием, пару раз меня стукнуло о лавочки, Томка рыкнул и прянул вверх, меня подбросило в воздух и тут же прижало к земле неимоверной тяжестью.

— Перегрузки, — пробормотала я, видя перед носом приплясывающие задние лапы овчарки.

Ирка, упавшая на мою спину, проползла по мне на полметра вперед, перехватила поводок выше моих сведенных судорогой рук и скатилась вбок. Одновременно, как в синхронном плавании, мы с ней встали на четвереньки и огляделись.

Посмотреть было на что. На расставленных по кругу парковых скамейках, поштучно и группами, сидели тихие люди с округленными глазами.

— Чего они вытаращились, как ненормальные? — не поворачивая головы, шепотом спросила Ирка.

— Ненормальные и есть, — так же шепотом ответила я. — Это же психи, идиотка!

— На себя посмотри! — огрызнулась Ирка.

Мысленно я представила нас со стороны — две дамы и собака, все на четвереньках — и мгновенно нашла нужную тактику.

— Гав! — вызывающе сказала я ближайшему психу.

Ирка изумленно поперхнулась. Томка плюхнулся на задницу, с интересом повернул ко мне голову и пошевелил ушами.

— Гав-гав! — с нажимом повторила я, приглашающе лягнув Ирку задней ногой.

Слава богу, дошло: она энергично кивнула и затявкала — тонко и пронзительно, как карликовый пинчер. Интерес, отчетливо обозначившийся было в глазах окружающих нас психов, потух.

— Дальше-то что? — прошептала Ирка в паузу между тявканьем.

Я гордо, как призер собачьей выставки, прошествовала к ближайшей скамейке. Сидящий на ней одинокий Монте поспешно поджал ноги.

— Гав! — громко сказала я, по всем правилам собачьего этикета протягивая ему лапу. И тихо добавила: — Ю ар дог, андестенд? [1] Дог!

— Ват? — спросил он.

— Киловатт! — шепотом рявкнула я. — Ай вонт ту сейв ю,[2] андестенд? Ю ар дог, крейзи, квикли! Дог!

На физиономии Монте отразилось понимание. Андестенд ведь, понимает, когда хочет, гад! В смысле, гав…

— Гау? — с отчетливым англо-американским прононсом негромко взлаял он.

— Гав, — поправила я: сказались пять лет педагогического стажа.

— Гау!

— Гау ду ю ду, — пробормотала я в сторону, как ругательство. — Давай же, пошел, комон! Пока не пришел ОМОН…

Умница Монтик медленно и неуверенно сполз с лавочки и встал на четвереньки. Томка забил хвостом, поднялся на ноги и лизнул нового собрата в ухо.

— Тяв-тяв! — невыразимо игриво вымолвила Ирка, поворачиваясь к Монте полубоком.

— Фу, Ирка, это пошло! — прошептала я.

— Заткнись, — сказала Ирка. — Значит, так, кобели и… гм… дамы! Слушай мою команду: сначала бегом, потом барьер, потом снова бегом, а там разберемся!

И мы всей стаей ринулись в обратном направлении. Том стену перемахнул, Монтик перебрался, ловко подтянувшись, меня снова подбросила Ирка. Чтобы вытащить ее саму, я, не слезая с гребня, опустила за стену стремянку, которую затем пришлось вытягивать. Возня с лестницей поглотила все мое внимание, и от общей суеты остались фрагментарные воспоминания: как Ирка скручивала в тугой комок резиновую бабу, заталкивая ее в сумку с неиспользованными афишами; как я волокла за угол к машине все ту же растопыривающуюся на ходу стремянку, между створками которой все время вклинивался Томка; как Ирка на пути к автомобилю с сумарем в руках пару раз немотивированно шлепалась на четвереньки — видно, успела привыкнуть.

Монте в этой кутерьме мы выпустили из виду — на три-четыре минуты, не больше, но этого оказалось достаточно. Когда, ревя мотором, наш четырехколесный друг вырвался из-за угла на оперативный простор, Монтика, оставленного под стеной, на месте не было.

— Сперли мужика, — со злостью проговорила Ирка. — Вот блин! Так я и знала!

— Может, сам ушел?

— От меня еще никто не уходил! — зловеще сказала Ирка.

— Тогда будем искать, — примирительно заметила я.

Затолкав собаку на заднее сиденье и привычно прикрутив поводок к раме переднего кресла, я выпрямилась, оглядела окрестности и решила:

— Я направо, ты налево. Посмотрим в переулках, думаю, далеко он уйти не мог. Бегом!

На беглый осмотр местности вблизи психиатрички ушло какое-то время. Когда я вернулась к машине, Ирка уже была там. Заглядывая на заднее сиденье, она что-то бормотала. Подойдя поближе, я услышала:

— Тю-тю-тю, хорошая собачка!

Беседовала она не с Томкой: рядом с моим псом устроилась еще одна, совершенно незнакомая овчарка.

— Откуда собачка? — едва отдышавшись, спросила я.

— Из лесу, вестимо! В смысле из психушки!

— Да ну?!

— Ну да! Упала со стены и прямиком к нам в машину!

Это мне не понравилось: я боялась погони.

— Выгони ее из машины. Это наверняка служебная собака, милицейская. Что-то морда ее мне знакома, не иначе попадалась в какой-нибудь оперативной съемке.

— Она не уходит!

— Тогда закрой дверцу, а сама садись вперед! Быстро!

Оскальзываясь на листве, облетевшей с кленов за стеной, мы с Иркой разбежались по разные стороны автомобиля, заняли свободные от четвероногих сиденья и поспешно покинули место своего неудавшегося преступления.

Полковник Лапокосов смотрел на унылый скверик с сырой опавшей листвой в окно приемного покоя. На влажных лавочках, покрытых несколькими слоями слезающей краски, сидели пасмурные личности идиотской наружности. Наружность не обманывала: личности действительно были идиотами, олигофренами, имбецилами и прочими дебилами в законе — то есть согласно диагнозу. Неофициально статус почетного идиота полковник Лапокосов именно в эти минуты самокритично присваивал себе. Секретного агента Шило, внедренного в окружение подозреваемого в антиправительственном заговоре мелкого провинциального дельца по кличке Беримор, сначала потерял из виду, а потом своевременно не нашел именно он. За что и казнил сейчас себя и других. Полковник опоздал всего на четверть часа, но за это время Сидоров опять умудрился развернуть бурную деятельность.

— Показания очевидцев расходятся, — деликатно кашлянув, сказал лейтенант Филимонов. — Один из пяти свидетелей заявил, что пропавший был похищен инопланетянами киноидной расы, двое клянутся, что он оказался волком-оборотнем, четвертый очевидец конкретно ничего не сказал, потому что с тех самых пор повторяет одну только фразу: «Аки пес смердячий».

— А пятый? — Лапокосов неприязненным взглядом сверлил румяного лейтенанта в лазоревом халате.

— Пятый взялся показать, где прячется пропавший.

— И? — Полковник подался вперед.

— Привел меня в библиотеку. — Лейтенант вынул из кармана иллюстрированное издание «Маугли».

— Идиоты, — злобно бросил Лапокосов.

— Что с них возьмешь, — поддакнул капитан Сидоров.

Полковник с трудом сдержался.

— Следы?

— По траве явно волокли тело. Собака тоже была — крупная, возможно, овчарка. А вообще эти чертовы психи метались, как ненормальные, и так там натоптали…

— Мы нашу собаку по следу пустили, Карменситу, — оживленно сообщил капитан Сидоров. — Это же не сука, а Шерлок Холмс в юбке! То есть в ошейнике…

— И?

Сидоров пожал плечами:

— Взяла след, рванула через парк и как сиганула на стену— у кинолога руки разжались, поводок выпал… Карменситу до сих пор ищем…

Лапокосов зажмурился. Он, только он один, был посвящен очень важными людьми в подробности темной истории с пропавшим компроматом. Организация и проведение тайной операции по обнаружению и максимально деликатному изъятию «информационной бомбы» были возложены первыми лицами лично на него. Если агент Шило не выйдет на связь сам…

— Вы мне эту суку найдите, — жестко приказал полковник, имея в виду пропавшего. — Живым найдите, слышите?

— Так точно, — сказал капитан Сидоров. — Да вы, товарищ полковник, не сомневайтесь — наши ребята за Карменситу и сами переживают. Любят ее, тварь такую…

Полковник Лапокосов поперхнулся, вытаращился на капитана, потом крепко зажмурился, глубоко вздохнул и мысленно досчитал до десяти. Сидоров и Филимонов напряглись. Полковник открыл глаза и матерно заорал — так громко, что с клена под окном враз облетели последние листья.

— Жрет, сволочь, — умиленно пробормотал Вася Бурундук, глядя на Сержа, поглощающего сложный салат.

Салат состоял из крабовых палочек, консервированной кукурузы, свежих огурцов, риса и майонеза, на вид он являл собой густую разноцветную массу и ассоциативно назывался «Морская болезнь». Псевдоаристократ Беримор уважал салат за дороговизну компонентов и пикантный вкус, ничуть не напоминающий макароны по-флотски, набившие оскомину во времена его малообеспеченного детства. Экономка, хозяйничающая в трехэтажном Бериморовом особняке, не стремилась разнообразить гастрономические пристрастия хозяина, в результате чего дежурный ужин Сергея Петровича на данный момент состоял из «Морской болезни» и пива. И то и другое в объемистой таре помещалось в холодильнике, пока Бурундук, исполняющий обязанности «прислуги-за-все», сервировал стол. Сервировка в стиле примитивизма-авангардизма объединяла в едином порыве крахмальную скатерть с кружевной оторочкой, севрский фарфор, серебряные вилки, трехлитровую эмалированную кастрюлю с салатом и пластиковые бутыли с пивом «Очаковское специальное». Кастрюлю Бурундук водрузил посередине стола — на равном расстоянии от Беримора и Сержа. Ни тот, ни другой до емкости дотянуться не могли, поэтому Вася с черпаком занимал пост у демаркационной линии.

— Добавки? — занося над кастрюлей половник, спросил Бурундук у Сержа, поедающего салат.

Серж подумал и кивнул.

— Понимает ведь, сволочь, — не разжимая губ, прошептал Беримор, ковыряясь в тарелке.

Перед ним также стояла посуда с салатом, но он не ел, лепил из массы шарики, которые затем аккуратно выкладывал в линию, тянувшуюся к Сержу. Бурундук, не принимавший в трапезе непосредственного участия, посматривал на рукоделие хозяина с интересом: за пятнадцать минут шеф скатал пятнадцать шариков. При такой скорости до того края четырехметрового стола, где находился Серж, гирлянда дотянулась бы за сорок пять минут. Но считал Вася плохо.

— А может, он онемел? — предположил Бурундук, живо сопереживающий хозяину. — Может, язык откусил?

Серж слизнул с нижней губы майонезную каплю. Язык функционировал исправно.

— Не, не откусил, — с сожалением заметил Бурундук.

Беримор еле слышно вздохнул. Причины молчания Сержа он решительно не понимал, хотя все больше убеждался в том, что таковые должны существовать. Расспросы, уговоры, обещания не дали результата — Серж решительно отказывался вступать в контакт. С того самого момента, как Вася Бурундук подхватил его у стены психушки и запихнул на заднее сиденье «бээмвухи», Серж не проронил ни слова. Беримор, поначалу возблагодаривший господа и лично доктора Пиктусова за редкостную удачу — имелось в виду возвращение блудного Сержа, — успел проникнуться мыслью, что все это не к добру. В том, что это не подстава, недоверчивого Беримора убеждало только одно — усердие, с которым местная милиция разыскивала Сержа: последние три часа по всем местным телеканалам объявляли о поиске беглеца с его приметами.

— Поест — отведешь его в бильярдную, — сказал Беримор Васе.

— А он че, умеет? — оживился Бурундук.

Глаза шефа яростно сверкнули.

— Запрешь его там! А сам сядешь за дверью и будешь стеречь! — Беримор встал, отпихнув стул. Массивные ножки со скрежетом проехали по дорогому паркету.

Вася с огорчением посмотрел на царапины.

— Не бережете вы имущество, — с мягким укором сказал он Беримору. — Хороший паркет, сорок баксов за квадрат…

— Заткнись, — отозвался тот, вытирая руки красным бархатом портьеры.

Он в очередной раз посмотрел на свежий шрам на ладони, потом уставился в окно: по улице нервными прыжками двигался автомобиль с бабой за рулем. Где-то недалеко взвыла ментовская сирена — ничего удивительного: сумасшедшая баба скакала по улице с односторонним движением навстречу транспортному потоку.

— Счас ее гаишники сцапают! — радостно произнес Бурундук, с одного взгляда оценив ситуацию.

— ГИБДД, — машинально поправил Беримор.

Сирена меня нервировала, и это отрицательно сказывалось на моем водительском мастерстве.

— Допрыгались! — сказала я, оглядываясь назад, — в зеркальце заднего вида апокалипсис виден был неполностью.

Счастливо избежавшие столкновения с нами автомобили переживали дежавю с патрульной машиной ГИБДД.

— Вперед смотри, дура! — заорала справа Ирка, вжимаясь в спинку сиденья.

Я посмотрела вперед — как раз вовремя, чтобы свернуть с пути «КамАЗа».

— Кто ему разрешил по городу ездить? — возмутилась я. — Он же правила нарушает!

— О господи! — простонала Ирка, снова влипая лопатками в спинку кресла. Что-то угрожающе скрипнуло.

— Тише ты, собак придавишь, — сказала я, стремительно уходя от лобового столкновения с «мерсом».

— Собаки ее беспокоят! — всплеснула руками Ирка, сбив своей левой мою правую с рычага переключения скоростей.

В поворот мы влетели на двух правых колесах. На заднем сиденье повалились одна на другую собаки.

— А которая наша? — обернувшись на шум, спросила Ирка.

Хорошо, что обернулась, а то пилила бы меня за проезд на красный свет!

— Которая в штатском, — ответила я, добавляя газу: патрулька нервно подпрыгивала на месте, пропуская вереницу школьников. Расстояние между нами увеличивалось с каждой секундой.

— Ты что, думаешь, у другой на ошейнике погоны? — живо заинтересовалась Ирка.

— Ты только щупать не вздумай, — предупредила я. — Нам еще собачьих укусов не хватает!

— Лен, я серьезно спрашиваю, которая псина наша?

— Голос! — крикнула я.

— Гав! — рявкнула собака.

— Та, что промолчала, — наша! — уверенно сказала я. — Томка и дрессура — две вещи несовместные…

— Притормози! — велела Ирка.

Я послушно ударила по педали тормоза, опустив промежуточные действия вроде переключения на нейтралку и телодвижений со сцеплением. Громко завизжали тормоза, значительно тише — чужая овчарка, выброшенная могучей Иркиной дланью на газон. Не ушиблась? Нет, бежит за нами.

— Гони!

Я снова взяла разбег.

— Ты думаешь, она найдет свою казарму? — спросила сердобольная Ирка, оглядываясь на отставшую собаку.

— Шутишь?

— А нас она не найдет? — подумав, снова спросила Ирка.

— Наверное, может. Хотя, если мы еще часок погоняем по городу, никакая собака нас не найдет. Она сдохнет раньше, от старости. Мы уже километров сорок по улицам накрутили…

— А гаишники где? — Ирка высунулась в окно, негромко выругалась и поспешно втянула голову в салон. — Дождь пошел!

— И это хорошо, — кивнула я. — Видимость снижается. Патрулька отстала, номера у нас в грязи по самый багажник, я сама замазывала, теперь только от улик избавиться — и можно считать, отделались легким испугом! Знаешь, сколько в городе белых «Жигулей»?

Мы повернули в сторону от густонаселенного «спального» района и через пять минут спокойно съехали на проселок.

— У канала притормози, — напомнила Ирка.

Поравнявшись с камышами, я остановила машину. Быстро темнело, гравийная дорога была пуста, в обе стороны— ни души, если не считать припустившего к дому Томку. Ирка, кряхтя, выбралась из машины, открыла багажник и достала из него стремянку, клетчатую сумку с рулоном афиш и резиновую барышню.

— Сумку жалко. И потом, какая она улика? Таких сумок у нас в стране — по дюжине на душу населения!

— Возьми мешок.

— Это же единственная память о Монтике! — Ирка вздохнула и решилась: — Ладно!

Она взвесила в руках рулон афиш и сунула его в мешок.

— Зачем афиши-то? — вяло поинтересовалась я.

Цветными афишами байк-шоу меня щедро одарил организатор этого мероприятия в знак признательности за бесплатный телевизионный анонс. Особой надобности в плакатах с изображением сверкающих мотоциклов и их густо татуированных владельцев у меня не было, но не выбрасывать же добро?

— Это тоже улика, — объяснила Ирка, заталкивая в мешок с афишами скомканную резиновую бабу.

— Воздух спустила бы, — посоветовала я. — Она же всплывет!

— Не всплывет, бумаженции тяжелые, как гири! И я еще камешек туда положу.

Я снова апатично пожала плечами. Ирка взвалила мешок на спину и скрылась в камышах. Набежавший из темноты Том толкнул меня под колени.

— История, чтоб ты знал, — назидательно сказала я собаке, — развивается по спирали!

Что-то подсказывало мне, что этот виток — не последний.

Зашуршала сухая трава.

— На сегодня все, — постановила Ирка, выходя на дорогу. — Объявляется тайм-аут. Всем — по домам, будем отдыхать!

В особняке Беримора не спали.

— Вот. — Бурундук водрузил на стол перед хозяином обувную коробку. На картонной крышке было написано «Adidas», но надпись коварно обманывала: в коробку Вася свалил разное барахло, вытряхнутое в свое время из карманов оглоушенного Сержа. — Хорошо, что я сразу не выбросил! Подумал — надо сначала от хозяина избавиться, а уж потом от его шмоток.

— Ты умеешь думать? — вяло удивился Беримор.

— А то! — ответил Вася, не обижаясь. Ясное дело, шеф озабочен, собирается в заграничную поездку. Как бы чего не забыть!

— Шубу возьмете? — спросил он. — Или дубленку? Если возьмете, я упакую, не на себе же тащить. У нас сегодня плюс двадцать, а в Гренландии этой, наверное, холодно…

— В Ларнаке, — поправил Беримор. — Не надо шубы, Вася. Упакуй плавки. Или нет, не надо плавок, вообще ничего не надо, все там куплю. Не хочу брать багаж.

Шеф побарабанил по подлокотнику кресла, потер висок. А Серж — это не багаж? Странный Серж, упорно не желающий говорить по-русски, называющий себя Монте и часами гоняющий в видике старые кассеты со штатовскими фильмами. Озвучка там плохая, переводчик гундосый, как это Серж понимает, что к чему?

— На квартире у него был?

Вася кивнул:

— Был. Ключи его как раз у меня в коробке этой… Паспорт нашел. Загранпаспорт тоже. Деньги нашел — баксы. В конфетной коробке лежали, в баре. Я их не тронул. Так там и лежат.

— Сколько? — Беримор поднял глаза на Бурундука.

— Две тыщи девятьсот. — Вася потупился, толстые щеки медленно побагровели.

Понятно, сотню взял, не удержался.

Беримор снова забарабанил пальцами по подлокотнику. Странный Серж, странный…

— А лететь туда долго? В Лаврику? — поинтересовался любознательный Бурундук.

— Что? Три часа.

— Как в Москву? — Вася решительно насупился. — Тогда шубу все-таки надо взять. Вы, шеф, как хотите, а я упакую.

— О господи! — Беримор вздохнул и откинулся в кресле.

— Ух ты, собачка! — умильно сказал офицер таможенной службы, протягивая руку к лохматой голове Дона.

Дон звонко лязгнул зубами, и ладонь таможенника проворно вспорхнула вверх.

— Он очень нервничает, — извиняющимся тоном сказала Тил и незаметно пнула Дона лаковой туфлей.

Невнятное ругательство Дона было принято за рычание.

Согласиться на оскорбительное предложение отправиться за моря в образе нелепого пса Дона заставил лишь один неопровержимый аргумент: иностранец человеческого роду-племени вряд ли сможет бесследно потеряться в российском порту. А с собаки какой спрос? Убежала — и все тут!

— Сами понимаете, в море он впервые! — Тил пыталась объяснить очевидную нервозность «пса».

«В таком виде уж точно», — раздраженно подумал Дон. На самом деле он был путешественник со стажем, и фраза Тил его задела. Ему вдруг ужасно захотелось встать на задние лапы, небрежно облокотиться на стойку, лениво зевнуть и мечтательно обронить бледнеющему на глазах офицеру что-нибудь вроде: «Когда мы в последний раз шли с Мадагаскара…»

— Может быть, стоило оставить его дома? — предположил офицер, недружелюбно глядя на Дона.

— Что вы, ведь из-за него-то мы и плывем: отправляемся на международную выставку собак редких пород! Приходится плыть, потому что самолетов он боится…

— Да? — Таможенник с оскорбительным сомнением оглядел Дона. — И что, рассчитываете на успех?

Дон ответил глухим ворчанием: ишь, знаток и ценитель бирсдогов! Он был не в восторге от своей новой внешности, но знал, что работа сделана на совесть: распорки, прокладки, зубной протез, роскошная синтетическая шкура, зарощенная по шву так, словно он в ней родился. Между прочим, он вполне мог бы победить на этой выставке: не то что жюри, не всякий натуральный бирсдог распознал бы подделку! Если, конечно, на свете есть другие бирсдоги— не будучи специалистом в данном вопросе, Дон в этом сомневался.

Он яростно почесался: блохи первыми признали его настоящей собакой.

Между тем Тил напропалую кокетничала с офицером, заметно косящимся на ее стройные ножки в тонких чулках. Испытывая сильное желание пощупать эти ноги — а заодно уж и офицерские! — своими новыми бирсдожьими зубами, Дон молча распахнул пасть и многозначительно помахал в воздухе алым языком: красный свет, приятель! Не надо заигрывать с этой дамой!

— Он у вас мальчик или? — игриво осведомился таможенник, вручая Тил документы.

— Никаких или! — решительно ответила Тил. — Самый что ни на есть!

«И на том спасибо», — подумал Дон. Он признательно лизнул руку Тил и потрусил за ней по трапу.

Рано утром я позвонила в ГУВД и договорилась с ребятами из пресс-службы, что они сообщат мне, если найдется тот парень, о поисках которого накануне оповещали все местные телеканалы, включая наш. Потом забежала к Ирке, чтобы сказать ей об этом.

При моем появлении подруга отложила карандаш и двумя руками подняла альбомный лист с рисунком: чистое поле, в левом нижнем углу — корявая фигурка в стиле «сеятеля».

— Кто это? Что это? Эта… Этот… — Я показала пальцем.

— Значит, не похож. — Ирка смяла бумагу и швырнула ее в урну. — Что-то не дается мне портретная живопись!

— Так это портрет? — Я шагнула к урне, выудила бумажный ком, развернула. — Надеюсь, не мой?

— Ты что, слепая? Мужика от бабы не отличишь?

— Обычно справляюсь. Но в данном, конкретном случае, извини, затрудняюсь. Говоришь, мужик? А кто, если не секрет?

— Угадай с трех раз.

— Попробую. — Я внимательно вгляделась в «лицо». Точка, точка, запятая, вышла рожица кривая… А уши-то, уши! Ой, а зубы-то, зубы! — Граф Дракула Задунайский, угадала? Нет? М-м-м… Тогда Майк Тайсон, зарисовка с натуры сразу после боя: морда расквашена, глаз заплыл, нос на сторону. Снова нет? Тогда даже не представляю. Подскажи, пожалуйста.

— Ты его знаешь, — пробурчала Ирка, придвигая к себе чистый альбомный лист.

— Свят, свят, свят! Нету у меня таких знакомых! Нет, нет, не была, не имела, не привлекалась!

— Монтик это. — Ирка обильно слюнявила карандаш.

— Мо-онтик?!

— Знаешь, закрываю глаза и вижу его как живого! А нарисовать не могу!

— А зачем тебе его рисовать? — Я с интересом наблюдала, как она старательно выводит на новом листе два разновеликих ока с отчетливым косоглазием.

— Чтобы сделать и расклеить листовки с портретом. Как иначе мы его найдем?

Я задумалась.

— А разве ты не сфотографировала Монтика в больнице?

Ирка взвилась с табурета, едва не перевернув кухонный стол. На пол полетел раскрытый альбом, а уже на него — полный заварочный чайник, сахарница, солонка и перечница. Сам собой получился шедевр абстрактной живописи.

— Оригинальная техника, — оценила я.

Потом опомнилась и схватила тряпку, спеша ликвидировать последствия стихийного бедствия. Ирка высилась надо мной, как монумент: рот потрясенно открыт, на нижней губе черная пена. Какого черта было слюнявить косметический карандаш?

— Ленка, ты гений! — прогремело с высоты.

— Я гений, а ты лошадь, — проворчала я. — Отодвинься, мешаешь убирать!

Ирка сорвалась с места, метнулась в комнату. Я прибрала в кухне, придвинула к себе альбом и взяла карандаш: пока подруга бегает за снимком, напишу текст листовки.

Ирка обернулась за пять минут, я управилась за десять.

Спустя полчаса мы вломились в контору, предлагающую по сходной цене воспользоваться услугами ксерокса, а еще через час вышли оттуда с пачкой листовок с фотографией Монте. Качество снимка оставляло желать лучшего, хотя композиционное решение казалось мне удачным: больничная койка крупным планом, Монте снят по пояс — сверху в бинтах, снизу в апельсинах, выражение лица идиотское. В целом фотография не оставляла сомнений в том, что изображенного на ней гражданина кто-то непременно должен искать — если не оперативники, то санитары.

Поэтому для начала мы прилепили свою листовку на стенд «Их разыскивает милиция» у здания УВД города. Пока я старательно разглаживала печатный лист, Ирка с интересом разглядывала черно-белые снимки преступников и пропавших граждан: и те, и другие выглядели одинаково пугающе. Благообразный Монтик в этой криминальной тусовке выделялся, как розан среди крапивы.

— Смотри, — вдруг всплеснула руками Ирка. — Это она!

— Тебя и женщины интересуют? — удивилась я, все еще помня наше с Иркой посещение магазина интимных товаров.

— Какие женщины? Это собака!

— И собаки?!

— Сюда смотри, язва! — рассердилась Ирка. — Тебе эта морда никого не напоминает?

Я посмотрела на стенд и сказала:

— Эта морда напоминает мне Томку.

— Вот именно! А еще она напоминает мне ту псину, которая каталась с нами в машине! Овчарку из психушки!

— Выходит, она так и не нашлась!

Мы внимательно изучили бумажку с черно-белой фотографией собаки. Знающих местонахождение овчарки по кличке Карменсита просили позвонить по телефону 02, но вознаграждение не обещали.

— Есть такой анекдот, — сказала Ирка. — «Пропала злая собака. Нашедшему — царствие небесное».

Я даже не улыбнулась.

— Может, это не наша? — Мне хотелось надеяться на лучшее.

— Как же, не наша! — тоже помрачнев, сказала Ирка. — Думаешь, часто теряются служебные собаки?

— Не знаю, мой Томка, даром что неуч, еще ни разу не терялся дольше, чем от обеда до ужина. А ведь эта Карменсита не простая собака. Чему только ее учили?

— Уж точно не спортивному ориентированию, — согласилась Ирка.

Совесть нас все-таки мучила. В молчании мы проехали к Центральному рынку и прилепили несколько наших бумажек на специальную доску объявлений: оттуда уже скалились злобно и нагло физиономии торговцев, допустивших обсчет и обвес покупателей. Благодаря наличию в кадре апельсинов Монтик органично влился в компанию.

На закрытые стенды с объявлениями о купле-продаже недвижимости поместить нашу листовку оказалось непросто. Застекленная верхняя рама, удерживаемая амбарным замком, не откидывалась, поэтому могучая Ирка приподняла ее, сколько позволял замок, а я тонкой рейкой просунула в образовавшуюся щель намазанное клеем объявление. Бумага скомкалась, и сморщенный Монтик на снимке приобрел пугающий вид.

На расклейку десятка листовок ушел целый час, причем нас с Иркой едва не избили представители городской службы, монополизировавшей расклейку концертных афиш. Пришлось объяснять, что наш Монтик не является звездой эстрады, концертов не дает, и мы не столько призываем горожан собраться для встречи с ним, сколько просим сообщить, где бы мы сами могли его повстречать. Наши оппоненты подобрели и посоветовали обратиться за помощью к сотрудникам фирмы «Хер-балалайф».

— Разве они еще не загнулись? — удивилась Ирка. — Мне казалось, что все эти «спроси-меня-как» и представители канадских компаний уже вымерли как вид.

— Да что ты! — не согласилась я. — Только на прошлой неделе один такой прыщавый «канадец» вломился в наш дамский туалет.

— Нездоровый подход.

— Наоборот, в смысле бизнеса — очень здоровый, рекомендую. Если бы наши девицы ходили в туалет с кошельками, он мог бы не выпускать их из кабинок без покупок.

— И не впускать, — сообразила Ирка. Она задумчиво почесала переносицу. Глядишь, откроет для себя новые горизонты!

Мы зашли в ближайший хер-балалайфовский офис. Средних лет дама с постным и одновременно восторженным выражением лица комсомолки-доброволки встретила нас в меру сердечно, мне предложила приобрести чудодейственное средство для потолстения, а Ирке — то же самое средство, но для похудения. Мы вежливо отказались и за умеренную плату договорились с энергичной дамой о том, что расклейщики объявлений «Хер-балалайфа» размажут по столбам и заборам полсотни листовок с Монтиком.

Оставшиеся прокламации я пристроила, позвонив в штаб одного знакомого кандидата в депутаты: ребята обещали раскидать наши листовки вместе со своими по почтовым ящикам горожан.

— Хорошая фактура, — завистливо сказало доверенное лицо кандидата, сравнивая нашу листовку со своей.

Кандидат, физиономия которого на листовке была обрезана на квадрат по середине лба, третьему подбородку и бульдожьим щекам, в сравнении с Монте явно проигрывал.

— На выборах горожане будут искать в списках Монтика, — сказала я Ирке.

— Пусть ищут, — угрюмо отозвалась подруга. — Может, кто-нибудь и найдет…

На работу я заглянула ближе к обеду, и как раз вовремя: коллеги из пресс-службы ГУВД кое-что нарыли.

Приняв телефонограмму, я перезвонила на сотовый Ирке и глубоко задумалась.

Полковник Лапокосов получил интересующее его сообщение несколько раньше. Поскольку ни раздражения, ни нетерпения он не скрывал, капитан Сидоров, докладывая, подбирал выражения очень осторожно:

— Нашли.

— И? — На более пространные реплики нервничающий полковник не был способен.

— Поздно.

— Что?

— Они улетели. Оба.

— Когда?

— Утром.

— Куда?

— В Ларнаку.

— Куда-куда?

— На Кипр.

— Как?

— Так, — соблюдая рифму и темпоритм, ответил Сидоров. — Ой! Виноват! Самолетом.

Полковник немного помолчал, опасно багровея. Лейтенант Филимонов осторожно попятился к двери, уходя с линии огня.

— Первое: заказать два билета на ближайший рейс в Ларнаку. Второе: дом и контору Никонова-Беримора обыскать сверху донизу. Искать бумаги, фотоснимки и пленки, дискеты, кассеты… эти, как их… — Он раздраженно пошевелил пальцами.

— Лазерные диски, мини-диски, пленки для стриммера, — зачастил Филимонов.

— И все это принести мне! — оборвал подчиненного полковник.

С самолетом возникли проблемы: выяснилось, что из екатеринодарского аэропорта можно улететь на Кипр только в воскресенье. Из Новороссийского морского порта можно отбыть в Лимассол на пассажирском судне «Вера», но только в пятницу, что полковника никак не устраивало, кроме того, на круиз по Черному и Средиземному морям у сыщиков не было времени. Зато из соседнего Ростова можно было отбыть в Ларнаку во вторник утром. Скрепя сердце полковник Лапокосов принял последний вариант.

Быть собакой — удовольствие маленькое. Что такое собачья жизнь, Дон прочувствовал на себе. Он лежал на ковре в каюте Тил, всячески отдаляя момент неизбежного перевода на ночевку в зверинец.

— Кошка рыжая в полоску, толстая до безобразия: когда сходит по ступенькам, плюхается на живот. — Дон рассказывал о своих соседях по зверинцу.

— На чей живот? — зевнув, спросила Тил.

— На свой собственный! — рявкнул Дон.

Ему было страшно обидно наблюдать, как Тил до упаду веселится и проматывает «деньги на расходы», пока он мучается в обществе жирных рыжих кошек.

— Слушай, можно я тут останусь? — с робкой надеждой спросил Дон.

— Ни за что! — решительно возразила Тил. — Продолжай, мне очень интересно. — Она снова зевнула.

— Про попугая я тебе уже говорил — это тот, который ругается так, что канарейки краснеют…

— Дальше?

— Дальше — собака, такса. Длинная, как скамейка, лапами на уши наступает… — Дон подумал и пояснил: — На свои уши.

— Поняла, — сказала Тил.

— Есть еще поросенок ручной. Такая холеная розовая скотина в бриллиантовом ошейнике.

— Из настоящих бриллиантов? — ахнула Тил. — И почему я не поросенок!

— Кто это сказал? — невинно вопросил Дон. И немедленно получил подушкой по голове. — Укушу! — предостерег он, демонстрируя сверкающие клыки.

— Тогда будешь грызть ими кости! — пригрозила Тил. Сочувствуя Дону, она ежедневно посылала ему в зверинец огромный среднепрожаренный бифштекс. Любопытствующим было сказано, что именно такая диета позволяет породистому бирсдогу бороться со стрессами морского путешествия.

— Он мог бы потерять его, — задумчиво сказала Тил.

— А? Кто? — очнулся Дон.

— Поросенок мог бы потерять ожерелье, — нарочито четко выговаривая слова и гипнотизируя Дона взглядом, пояснила она. — Ведь мог бы?

— Нехорошо красть бриллианты у маленьких поросят, — проникновенно сказал Дон. — Может быть, этот ошейник — его единственная радость!

— Он стал бы моей единственной радостью, — пробормотала Тил, разочарованно откидываясь на подушки.

— Знаешь, там у нас есть крокодил, — сказал Дон. — С настоящей крокодиловой кожей…

— Ну и что? — безучастно спросила Тил.

— Он мог бы потеряться, — предложил Дон.

Она невесело хмыкнула:

— Крокодил тебе не нравится?

— Мне все не нравятся, — честно признался Дон. — Попугай, потому что он много болтает; канарейки, потому что они не боятся кошки; кошка, потому что она не боится меня; крокодил, потому что я сам его боюсь; поросенок, потому что он слишком любопытный; черепаха, потому что она прячется… Даже белые мыши — потому что у них глаза красные!

— А люди здесь вполне симпатичные, — легкомысленно сказала Тил.

Дон сердито заерзал на своем коврике. Он уже собирался пройтись по адресу неотвязных кавалеров Тил, когда в дверь постучали, и в ответ на мелодичное «Войдите!» в каюту вплыли оранжерейный букет и прикрепленный к нему неотвязный кавалер, он же — симпатичный человек.

— Я сама справлюсь, — поспешно шепнула Тил.

Дон холодно кивнул и выполнил команду «сидеть», пристально глядя на непрошеного гостя и демонстративно барабаня хвостом по паркету. Неотвязный приблизился — и началось!

Возможно, не следовало кусать мистера Нахала только потому, что он попытался обнять Тил — в самом-то деле, не жена ведь она Дону, жениться он мечтал на добродушной женщине, обученной какому-нибудь мирному, сугубо женскому ремеслу. Но кто мог знать, какой ненормальной будет реакция укушенного! Собаки в отличие от нахалов не ходят с пистолетами, а самая лучшая бирсдожья шкура не заменит бронежилета, так что последовавшая затем бешеная гонка по коридорам лайнера, сопровождавшаяся выстрелами и однообразно-оскорбительным «Убью скотину!», запомнилась Дону как кошмар.

Будь он обычным псом, его собачьей жизни очень скоро пришел бы конец. Но в данном случае потерять шкуру вовсе не значило расстаться с жизнью, наоборот: достаточно было проскользнуть в зал-ресторан, нырнуть под накрытый скатертью стол и несколько раз взмахнуть стянутым со стола ножом, как вместо опального бирсдога на свет являлся невинный, как младенец, человек… К несчастью, столь же голый. Поскольку без одежды и документов Дон не мог рассчитывать на успех предприятия, от соблазнительной мысли досрочно сбросить собачью шкуру он отказался.

Дожидаясь конца переполоха, Дон лежал под столом и думал, какой он несчастный и одинокий. «Сирота казанская», как говорят русские. Мамы нет, папы нет… Впрочем, папу или хотя бы какие-нибудь его следы наверняка можно было бы отыскать, работа в Национальном агентстве расследований открывала для этого широкие возможности, но у Дона были связаны руки: еще в детстве он клятвенно пообещал маме, что не станет искать отца. И еще одно обещание взяла с него заботливая родительница: что сын не будет иметь ничего общего с миром преступности. Правда, те же русские говорят: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся…»

Под утро, когда последние посетители ресторана разошлись по каютам, Дон вылез из-под стола и пробрался в каюту Тил.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Как ты себя чувствуешь?

— Как собака, — устало огрызнулся Дон.

Но в чем-то ему повезло: остаток ночи он провел хоть и в собачьей шкуре, но зато в человеческой постели. Тил без особых уговоров уступила ему свою кровать: назавтра Дону предстояли марш-бросок на четвереньках и стремительная трансформация в хомо сапиенс, поэтому он должен был выспаться и набраться сил.

Пока Дон спал, Тил приготовила ему новый ошейник: широкий кожаный ремень с зашитыми в него документами, деньгами и картой-схемой Екатеринодарского края. Действовать на территории чужого государства Дону предстояло в одиночку.

Узнав, что Монтик улетел на Кипр, Ирка прискакала ко мне на работу, сломила сопротивление охраны, пустила корни в гостевой диван и заставила меня направить усилия в нужном ей направлении. Очевидно, помимо меня, подруге помогал бог: как ни странно, поездку удалось устроить без особых хлопот и затрат.

Зная по опыту, что справочной службе «Екатеринодарских авиалиний» безоговорочно доверять нельзя, я позвонила в пару-тройку знакомых турфирм и узнала, что во вторник агентство «В добрый путь!» запускает пробный рейс — чартер на Кипр. Организаторы проекта нуждались в рекламе, и договориться с ними труда не составило. Остаток дня прошел в сборах и приготовлениях.

Кому-то наш с Иркой авантюризм может показаться нездоровым, но лично я ради лучшей подруги готова на многое. Если интересно, попытаюсь объяснить почему.

Мы познакомились при памятных для меня обстоятельствах: в день моего развода с мужем. Человек он был по-своему хороший, я тоже во многих смыслах недурна, но что-то у нас не сложилось. Как говорится, не судьба! На разводе настоял супруг, и впоследствии выяснилось, что это было лучшим, что он когда-либо для меня сделал, но в первый момент я ужасно расстроилась.

Прямо на пороге загса после процедуры развода бывшенький со мной распрощался и укатил в некогда нашем общем автомобиле к своей новой мадам. Мне предстояло добираться домой общественным транспортом: долго и с пересадками. Была середина мая, столбик термометра подскочил до двадцати восьми градусов, от жары, духоты и переживаний я изрядно одурела.

Уже на подступах к дому мне нужно было пересечь два ряда трамвайных путей. Аккурат перед этим местом рельсы круто поворачивали и сходились так близко, что, если бы кто-нибудь вздумал остановиться между путями в позе огородного пугала, вытянутые руки коснулись бы вагонов. Щупать пыльные трамвайные бока я не собиралась, не настолько сумасшедшая, и, будучи застигнута двумя составами, благоразумно остановилась, слегка втянув голову в плечи в ожидании грохота сразу с обеих сторон. Однако стереоэффекта не получилось: трамвай, следующий из пункта А в пункт Б, благополучно пронесся мимо, а тот, что шел ему навстречу, из Б в А, до точки рандеву не доехал. Скрежеща и трезвоня, он остановился в нескольких метрах от меня.

На миг забыв о личной драме, я с интересом посмотрела на норовистый транспорт: что это с ним? Ехал, ехал, не доехал… За лобовым стеклом хорошо видна была вагоновожатая, нервная особа в рыжих кудряшках. Глядя прямо на меня, она энергично шевелила губами и вертела пальцем у виска.

— В чем дело? — обиделась я. — Проезжайте, я вам не мешаю!

Особа замолчала, тараща на меня глаза и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыбина.

— Анна? — произнес рядом со мной женский голос.

Я оглянулась: возле меня стояла крупная женщина лет тридцати. Типаж, описанный еще Некрасовым.

— Какая Анна? — не поняла я.

— Каренина? — В голосе женщины не было издевки, только любопытство.

Что такое? Я быстро глянула себе под ноги, пересчитала рельсы: три с одной стороны, один с другой. Выходит, я стою на пути трамвая?!

— Глубокоуважаемый вагоноуважатый! Нельзя ли у вокзая трамвал остановить? — нервно хихикнула я.

Смешки были не ко времени: рыжекудрая погонщица трамвая уже бежала ко мне с кулаками, на ходу понося меня последними словами.

— Ради бога, извините! — воскликнула я, пятясь.

— Спокойствие, только спокойствие! — веско произнесла некрасовская женщина, закрывая меня собой, и я сразу почувствовала себя вполне защищенной. Теперь трамвай мог идти на таран — у меня были бы шансы уцелеть.

Схватив мою руку, заступница оттащила меня от караванного пути электротранспорта и продолжала тянуть дальше. Я не упиралась: нам было по пути. На ходу мы разговорились.

— Ирка, — представилась она.

— Очень приятно, Лена.

— Я живу неподалеку, во-он в том белом доме, — сказала Ирка. — А ты?

— А я во-он в том красном.

— Так это у тебя собака? Здоровый такой щенок? Уважаю! — одобрила Ирка.

Вот уж не думала, что Томка когда-нибудь послужит мне верительной грамотой!

— Точно, моя собака, немецкая овчарка, — кивнула я. — А еще у меня есть персидский кот. А больше никого нет. — Голос мой упал. — С мужем только что развелась.

— Надо же, я тоже развелась!

Мы посмотрели друг на друга с симпатией.

— Говоришь, только что разбежались? Это надо отметить! — сказала Ирка.

Кажется, именно в этот момент я поняла, что конец моей старой жизни означал начало новой, лучшей: в ней утрату посредственного мужа с лихвой компенсировало приобретение замечательной подруги. С тех пор Ирка неизменно была мне поддержкой и опорой, и, возникни у меня такое желание, я всегда могла бы выплакаться на ее груди.

Вот только я не люблю плакать.

Утро следующего дня застало над Средиземноморьем в разных самолетах меня с Иркой и Лапокосова с Сидоровым — попарно, а также одинокого Монте Уокера: единственный из нас, он не прибывал на гостеприимный остров Кипр, а покидал его; но об этом тогда не знал никто, кроме Беримора.

Он проводил Сержа, с неудовольствием отметив, что тот чертовски неорганичен в общей толпе пассажиров: французким рейсом летели все больше хорошо ухоженные жизнерадостные старушки в пестрых маечках и шортиках веселеньких расцветочек. Неулыбчивый Серж в строгом светло-сером костюме и без багажа смотрелся штатным сотрудником дома престарелых на выезде.

Беримор с каменным лицом отследил взлет авиалайнера «Эйр Франс» и уже в такси по пути в отель расслабился, позволив себе обдумать ситуацию неторопливо и спокойно. До сих пор это ему решительно не удавалось, и совокупность последних действий Беримора была не более упорядочена, чем бег вспугнутого зайца по картофельному полю.

Но ведь действительно достаточно бегло ознакомиться с содержимым присланной покойным Димочкой дискеты, чтобы потерять покой и сон! Сейчас, когда проклятая дискета удалялась все дальше, Беримор мог рассуждать трезво. Итак, ситуация выглядела следующим образом: посылочку свою Шустрик отправил незадолго до смерти — стало быть, помер не случайно. А почему Беримору послал? Потому что тот — мелкая сошка, провинциальный бизнесмен, кто его заподозрит в интригах против сильных мира сего? Впрочем, могли и заподозрить — тогда Серж в самом деле был подсадным…

Беримор слабо улыбнулся: ему явно повезло, большое спасибо доктору Пиктусову. Кем бы ни был Серж, похоже, сам он, Беримор, из опасного положения выкрутился. Теперь одно из двух: либо дискета с компроматом через предполагаемого агента вернется к тем, кто ее ищет, либо погоня пойдет дальше уже по следу Сержа.

И, кстати вспомнив детскую песенку, Беримор негромко запел:

— Через дальние страны, за моря-океаны…

Таксист, заслышав пение пассажира, поморщился и сделал погромче радио: голос у Беримора был неплохой, но неприятно дрожащий.

Мы увидели море около полудня. Средиземное ли оно, я не знала, на нем не написано, но синела вода как-то особенно по-южному.

— Ясно, — сказала Ирка, обозрев просторное небо.

— Ясно! — согласилась я, думая о другом. — Ясно мне, что дуры мы с тобой, обе.

— Ничего себе дуры! — Ирка возмутилась. — Листовки с портретом Монтика сделать додумались? Додумались. И даже расклеили. Зря, по-твоему?

— Не зря, — согласилась я. — Жеке спасибо.

Поздно ночью позвонила Иркина институтская подруга, ныне тоже челночиха — говорю же, политехническое образование располагает к коммерции! Подруга, уже будучи при торговле, вышла замуж по расчету, для пользы дела, за парня, работающего на таможенном контроле в аэропорту. Фамилию их я не знаю, имени подруги не помню, а мужа подругиного звали Женей, полное прозвище — Жека-потрошитель: парень трудился на досмотре ручного багажа. Так вот, выяснилось, что Жека видел и нашу листовку, и — чуть раньше — Монте. Запомнил же его потому, что багажа у него не было, а еще Монте был «похож на зомби», в переводе с Жекиного — пассивен, бездеятелен и влеком исключительно своим сопровождающим. Личность сопровождающего осталась невыясненной.

— Хорошо хоть, он не с бабой на курорт улетел, — вяло порадовалась Ирка.

— А вдруг тот, второй, «голубой»? Или оба они такие, светло-синие? — осадила ее я. — Помнишь, Монтик в больнице назывался нам разными именами, мужскими и женскими вперемежку? Я бы на твоем месте задумалась.

— Глупости это, и нужно забыть их сейчас же, — сурово оборвала меня Ирка. — Разве не видела ты, как мой Монтик прекрасен?

Я закашлялась и посмотрела на подругу с уважением. Мы летели над Средиземноморьем, и воздух Древней Эллады, вероятно, подействовал на впечатлительную Ирку даже на десятикилометровой высоте: она отчетливо тяготела к гекзаметру. Я шумно сглотнула, открыла рот, и меня тоже понесло гомеровским стихом:

— Монтик прекрасен, но он не звезда Голливуда. Как же сумеем его отыскать мы на Кипре?

— Думать об этом я буду, когда приземлимся. Дай мне уснуть, я должна подкрепить свои силы, — отмахнулась Ирка.

Я лично уснуть не могла, даже не пыталась, хотя все условия для спокойного отдыха имелись. В салоне было пустовато. Турбюро «В добрый путь!» запустило свой самолет назло врагам-конкурентам, но пассажиров не набралось и дюжины. Это вместе с нами: я, Ирка и Женя летели на Кипр и обратно бесплатно, как съемочная группа. В наши задачи входило по возвращении сделать рекламный фильм все тому же турбюро. Работа не пыльная, даже приятная: лететь в октябре в Ларнаку совсем не то же самое, что в феврале в Воркуту. Опять же, компания подобралась хорошая: я — тележурналист, Женя— оператор, Ирка, правда, нужна была нам как рыбе зонтик, но она добилась своего включения в группу лестью, подкупом и угрозами.

— Красота-то какая! — Я засмотрелась в иллюминатор на кремово-белую пену облаков.

— Похоже на сбежавшее молоко, — угрюмо пробормотала разбуженная Ирка.

— Где, где молоко? — Жизнерадостный Женя отклеил объектив камеры от иллюминатора, а глаз от видоискателя.

По-моему, неизменно превосходный аппетит — профессиональное качество телеоператора!

— Слышь, Лен, а кушать нам дадут? — спросил он, снимая камеру с плеча.

— Кто не работает, тот не ест! Снимай-снимай, — распорядилась я.

— Слушай, сколько можно снимать из иллюминатора? — удивился Женя. — Зачем тебе столько аэросъемок? Будешь составлять шпионские карты заграничной местности?

— Какой шпионаж, Женечка? — испуганно вздрогнув, невыносимо фальшиво улыбнулась Ирка.

— Ладно, ты прав, хватит мне средиземноморских видов. — Я поспешила вмешаться. — Давай, Жень, сними побольше деталей в салоне, крупнячков хороших: вон фуражечка лежит с кокардочкой, вон дядечка летчик спит — ручку за головку закинул, часики со стрелочками видны, вон тетечка стюардесса в спасжилетик пакуется…

На стюардессу Женя отреагировал моментально, двинулся по проходу поближе к объекту съемок.

— Ну? Какой у нас план? — дождавшись, пока он отойдет подальше, вполголоса требовательно спросила Ирка.

— Ты меня спрашиваешь? — Я искренне удивилась. — Ты же говорила — все схвачено?

— Монтик не схвачен, — вздохнула Ирка. — А в остальном все готово: фотография его у нас есть, будем показывать, расспрашивать, как-нибудь найдем.

— Ира, — в сотый раз напомнила я, — у нас на все про все будет три часа. И потом — о какой фотографии ты говоришь?

— Ну как же, ты что, забыла? О той самой, больничной.

— Посмотрев на этот снимок, люди будут думать, что он из психушки сбежал!

— А что, разве не сбежал? — резонно заметила Ирка. — Главное — не завираться. У нас все честно: Монтик из клиники сбежал? Сбежал! Близкие его ищут? Ищут! А вот и справочка из психушки о беглом идиоте — для тех, кому документ нужен.

— А ты молодец, — признала я. — Вот только какие такие близкие его ищут?

— Мы с тобой, дура! Я — его невеста, а ты свидетель со стороны невесты.

— Кто свидетель? Что случилось? — Оживленный Женя рухнул в кресло через проход от меня.

— Девушка, — обратилась я к проходящей мимо бортпроводнице, — а нельзя ли прямо сейчас выдать этому молодому человеку обед? Желательно двойную порцию.

— Да хоть тройную, — легко согласилась девушка. — Все равно есть некому!

Ирка вдруг тяжело перекосилась к проходу, одновременно вытягивая шею. Мучительно скрипнул подлокотник.

— Ирка! Что с тобой? Тебе плохо? — Я испугалась: вдруг она рухнет с сердечным приступом от волнений и переживаний!

— Мне хорошо, — радостно сказала Ирка. — Смотри!

Она ткнула меня локтем под ребро, я вытянулась рядом, и мы посмотрели на бортпроводницу.

— У нее фигура совсем как у меня, — восхитилась Ирка. — А знаешь, я ведь в детстве мечтала стать стюардессой… Подумать только: если бы Сашка Компанийцев в третьем классе не сказал, что на борт самолета меня могут взять только в качестве бомбового груза, я могла бы сейчас быть на месте этой красотки! И как это я раньше не заметила сходства наших фигур!

— Раньше ты и не могла его заметить, — сказала я. — Раньше особого сходства и не было. Надувной жилет она надела только что.

Ирка подслеповато прищурилась:

— Ты про это оранжевое? Разве это не водолазка?

— В каком-то смысле водолазка, — пожала плечами я. — Если самолет рухнет в море, в воду мы полезем именно в таких.

— Мы что, падаем? — в проходе возник Женя. — Натощак?!

Я устало закрыла глаза, стискивая зубы, чтобы не зарычать. Боже, избавь меня от этих идиотов!

Рядом завозилась Ирка, пытаясь пристроить на животе маленький откидной столик, — он сопротивлялся, не желая устанавливаться под углом.

— Ленка, помоги! Какая-то дурацкая конструкция, никак не откидывается, — позвала подруга.

— Это потому, что кто-то слишком много ест, — бестактно заявил Женя, принимая у стюардессы сразу два судочка с обедом.

Я тяжко вздохнула. Надежды на избавление не было. Если вдуматься, дальше должно быть только хуже: в компании двух психов я летела на поиски третьего. Испытывая при этом сильнейшие сомнения в собственной нормальности.

Борт из Ростова благополучно сел в прокаленной солнцем Ларнаке двумя часами раньше.

— Дас из фантастиш! — радостно произнес капитан Сидоров, высовывая голову подальше в окошко. Идущий впереди автобус загораживал ему обзор.

Водитель-киприот ответил что-то по-английски. Сидоров, не оборачиваясь, отмахнулся.

На лавочках вдоль набережной сидели скудно одетые мужчины и щедро раздетые женщины, все загорелые и белозубые. Торчащему из окошка, как морковка с грядки, Сидорову они приветственно махали руками. Он отвечал им радостными возгласами.

Полковник Лапокосов хмуро молчал, как никогда раньше жалея о незнании им иностранных языков. Уже в аэропорту к нему то и дело по-братски обращались граждане латинских кровей, введенные в заблуждение знойной лапокосовской наружностью. Полковник вынужден был прибегать к сурдопереводу: качал и кивал головой, разводил руками, показывал пальцем, с трудом удерживаясь, чтобы в сердцах не оттопырить средний на правой руке. Сидоров же умудрялся прекрасно объясняться с иностранцами при помощи дичайшей смеси английских, французских и немецких слов и выражений, главным образом заимствованных из кинофильмов. Наиболее употребительным и совершенно универсальным оказалось ругательное «фак ю», которое полиглот поминал по любому поводу с различной интонацией.

— Фак ю! — в очередной раз восторженно возопил капитан, снова высовываясь, чтобы рассмотреть стоящий на тротуаре сияющий металлом «Харлей».

— Сядь, — коротко велел Лапокосов.

Сидоров попрыгал на сиденье, устраиваясь поудобнее, посмотрел на высокие стройные пальмы, развесистые кроны которых подметали ослепительно белое небо, и с чувством произнес:

— О соле мио!

С этими словами капитан бесцеремонно потянулся за лежащими на приборном щитке темными очками и надел их. Обозрев открывшуюся справа морскую даль, он сделал перед грудью несколько энергичных гребков и оживленно сказал:

— Моменто море!

Водитель сбросил скорость.

— Не тормозите, — попросил Лапокосов. — Мы спешим.

— Ват? — непонимающе обернулся киприот.

Надо же им было прислать машину с водителем-туземцем! Лапокосов рассердился: они прибыли как туристы от фирмы «Транс-Глобус». И, хотя сама фирма была прикрытием для Конторы, на помощь законспирированных сотрудников Лапокосов рассчитывать не мог.

— Ват? — переспросил шофер.

— Кроват! — весело срифмовал довольный неожиданной загранпоездкой капитан.

— Быстрее! — рявкнул Лапокосов.

Сидоров подтянулся.

— Цигель, цигель, ай-лю-лю, — перевел он водителю. — Бистро-бистро!

— О, бистро! — кивнул киприот, сворачивая к тротуару.

— Куда это мы? — Полковник выглянул в окошко.

На тротуаре под яркими зонтами толпились белые столики уличного кафе. Справа призывно сияла надпись: «Bistro».

Водитель приветливо улыбнулся, жестами указывая Лапокосову в направлении кафе.

— Уно кретино! — взорвался полковник, неожиданно обнаружив, что может достаточно свободно изъясняться по-сидоровски. — Нон бистро! Форвард! «Палм-Бич», айн-цвай-драй! Темпо!

Сверкнув зубами в улыбке, водитель разразился длиннейшей тирадой на родном языке.

— Мама миа, — устало сказал Лапокосов. Филологические упражнения вызывали у него неприятное щекочущее ощущение под черепной коробкой: как будто там зашевелилось потревоженное насекомое. Еще немного — и оно выберется наружу… — Престо, престо! — машинально произнес полковник по-итальянски, едва водитель чуть сбросил скорость.

— Где это вы, товарищ полковник, так по-французски шпрехать научились? — с уважением спросил капитан.

— Ин Москоу, — ответил Лапокосов. — В академии как раз французский изучал.

— Да, все-таки наше образование самое лучшее в мире! — глубокомысленно кивнув, подытожил Сидоров.

Беримор, облаченный в белые шорты и пеструю рубаху, сидел под пальмой и уныло размышлял о тщете всего сущего. К его голым ногам катило волны Средиземное море, над головой, давая кружевную тень, нависало перо раскидистой пальмы, пальцы правой руки холодил запотевший бокал.

«Кто это придумал, что Кипр — рай на земле? — думал Беримор. — Очевидно, те, кто мечтает о нем, не имея шансов увидеть!»

Сбывшаяся мечта явилась Беримору дохлой синей птицей — как замороженный цыпленок второй категории: хваленое море было взбаламученным, узкая полоска пляжа — каменистой, пальмовый ствол предательски торчал из глубоко закопанной в гальку кадки, а водку в бокале бармен бессовестно разбавил. Беримор уже немного скучал по провинциальному Екатеринодару, по собственному дому, по салату «Морская болезнь» и даже по Васе Бурундуку — такому простому, незатейливому, душевному. При этом он со всей отчетливостью понимал, что после того, как сегодня утром Серж улетел через Париж в Штаты со смутным наказом, «если что», передать дискету «кому надо», дорога домой ему, Беримору, закрыта.

Он машинально отхлебнул из бокала, едва заметно поморщился и с неудовольствием оглянулся на близкий отель: бармену за такую смесь руки бы оторвать!

На террасе между яркими полосатыми шезлонгами появились трое — группа привлекла внимание Беримора. Невысокую крепкую блондинку он уже знал — Оля, студентка из России, в отеле — менеджер по увеселениям или что-то в этом роде. Девушка что-то говорила, рядом с ней, внимательно слушая, стояли два мужика — тоже, несомненно, русские. Всем своим помятым совковым видом мужики навевали сладостные воспоминания о полузабытых за давностью лет вдумчивых посиделках с картишками или домино где-то в гараже, под боком не «бээмвухи», а какого-нибудь «Москвича-412». Беримор сглотнул, почувствовав во рту вкус мятого соленого огурца, и растроганно улыбнулся незнакомцам. Блондинка Оля помахала ему рукой.

Улыбку мужики оценили правильно: оставили девушку и зашагали к Беримору.

— Здорово, земляки! — простецки сказал соскучившийся Беримор, отставляя изящный стеклянный бокал.

Не ответив, мужики стремительно надвинулись, и первый из них до боли родным, таким русским движением пьяного грузчика сгреб Беримора за воротник.

— Колись, сволочь! Куда дискету девал? — рявкнул первый земляк.

— Бамбарбия кергуду! — зачем-то добавил второй.

Разнежившийся под солнышком, уверовавший в свою безнаказанность, Беримор не был готов к тому, что его потребуют к ответу, а потому и не думал запираться. Несчастный Серж был продан с потрохами. С точки зрения Беримора — ничтожная цена за его собственное спокойствие, безопасность и благополучие. Зато пугающая парочка, получив нужную информацию, исчезла так же быстро, как и появилась, заодно излечив его от ностальгии: на родину ему больше совсем не хотелось! Даже водка вызывала аллергию!

Официант принес ему из бара буржуйский напиток — мартини с маринованной луковкой, и, полулежа в шезлонге, вспотевший от переживаний Беримор выпил за благополучное завершение опасной игры и за начало новой жизни.

Стуча зубами о край бокала, он подвел итог: в далекой России его никто не ждал, хилым провинциальным бизнесом можно было пожертвовать, а особняк, дачу, машину и домашний хлам продать через посредника, не покидая теплого острова. В швейцарском банке у Беримора был счет, не бешеные деньги, конечно, откуда, но сумма вполне приличная, позволяющая осесть на постоянное жительство где-нибудь в Германии, в симпатичном маленьком городке. Или лучше во Франции, на Лазурном Берегу, скромно и со вкусом?

— Я подумаю об этом завтра, — уже улыбаясь, процитировал начитанный Беримор.

Увы, завтрашнего дня у него не было — это поняла бы любая малограмотная гадалка, едва посмотрев на куцую линию жизни на ладони, согревающей бокал.

Мурлыча что-то бравурное, он отсалютовал бокалом своей судьбе, сделал большой глоток, и маленькая маринованная луковка застряла у него в горле и уже через несколько весьма мучительных для Беримора минут поставила жирную точку в той части нашей истории, которая была связана с Сергеем Петровичем Никоновым. Трагическая случайность, огорчившая только администрацию отеля — и то лишь с наступлением вечера, когда бренное тело безвременно усопшего обнаружил служитель, собиравший шезлонги.

В накопителе аэропорта Ларнаки было шумно и многолюдно. Иностранцы проходили досмотр быстро, без задержек, россиян почему-то сначала сбивали в кучу и долго мариновали, выясняя все возможные обстоятельства. Туристы принимали задержку как должное, никто не возмущался, не рвался за турникет. Наше трио — я, Ирка и Женя— совсем другое дело: мы спешили!

Поскольку Ирка и средних размеров носорог обладают примерно одинаковой пробивной силой, сквозь толпу прибывших перед нами французских туристов подруга пролетела, оставив за собой широкий коридор.

— Пардон, мадам… Пардон, месье… — бормотали мы с Женей, топоча вслед за ней.

Тормозить у заградительных сооружений с турникетом и сидящим за конторкой человеком в униформе нам надобности не было — это удел «руссо туристо». У нас была камера, был микрофон, были цветные беджи с печатями и волшебное слово «промоушен» вместо пропуска. Разумеется, паспорта у нас тоже были — а как же! Этого было достаточно для пребывания в аэропорту Ларнаки. Но мы не собирались оставаться в аэропорту.

— Пошли, — сурово скомандовала Ирка-Наполеон, устремляясь в глубь здания аэровокзала.

— Куда?

— Обойдем отели. Будем спрашивать. Искать.

Я остановилась.

— Ты представляешь, сколько на Кипре отелей, пансионатов, вилл? В Ларнаке, в Лимассоле, где-то еще?

— Все равно. Должны же они где-то поселиться.

Она была права: на Кипре невозможно отдыхать «дикарем». Российские туристы прилетают, либо заранее забронировав себе места в отелях через турагентства, либо решают вопрос расселения прямо в аэропорту, еще до прохода через контроль. Иначе подозрительные киприоты, оберегающие свой рынок труда от вторжения извне, их просто не пропустят!

— Ира, ты гений! — Я остановилась, круто повернулась. — Женя, расчехляй камеру, снимай аэропорт, людей, прилавки — все, что разрешат. Ирка, за мной!

Мы знали, когда и каким рейсом Монтик с неким господином Никоновым прибыли на Кипр. Путевок у них не было. Значит, мы сможем узнать, где они остановились, если такого рода информация архивируется и если усатый дядя в окошке с соответствующей надписью пожелает нам помочь.

— Хелло. — Я улыбнулась упомянутому дяде обворожительно, а Ирка — грозно.

Насколько смогла, я сформулировала интересующий нас вопрос, вырвала из Иркиной руки пугающее фото перебинтованного Монтика с апельсинами и протянула его усатому дяде. Снимок он не принял, ничего не ответил, смотрел вопросительно.

— Слушай, что ему еще сказать? — зашептала я. — Что Монтик беглый псих?

— Бестолочь. — Ирка грубо отпихнула меня от окошка. Снимок снова перекочевал к ней. Настойчиво демонстрируя его служащему, она сказала с жутким акцентом — Хазбенд![3]

— Смотрю, ты начала учить английский с главного, — одобрила я и подхватила тему, развивая ее на ходу и потому путаясь в грамматике — Хе хазбенд. Хи из ран… виз хиз френд. [4]Бойфренд!

— Блю,[5] — с чувством добавила внимательно прислушивающаяся Ирка.

Усач неожиданно оживился.

— Бле, сук, мат! — понимающе кивая, заговорил он.

— Ира, он думает, ты ругаешься, — зашептала я.

— Конечно, ругаюсь, как не ругаться, если мой муж сбежал с «голубым» дружком! — Ирка вошла в образ.

Усач перевел взгляд с меня на Ирку, с Ирки на фотографию. Я отметила, что на Монтика он явно засмотрелся. Надеюсь, сам-то он нормальной ориентации, а то в этих широтах легко промахнуться. А может, просто пытается определить, какого сорта апельсины? Кажется, здесь это вполне традиционная сельскохозяйственная культура. Или я что-то путаю?

— Кто блю, кто нет — неважно, наплюем на колористику. Давай грины! — отодвинув в сторону несвоевременные мысли об апельсиноводстве, шепнула я Ирке. — За сотню баксов он все Средиземноморье для нас прочешет!

Ирка, когда хочет, бывает и сообразительной, и проворной, деньги возникли ниоткуда и ушли в никуда: усач мгновенно спрятал кредитку.

— «Палм-Бич».

Меня качнуло: Ирка стартовала, даже не сказав «спасибо».

— Сенк ю! — крикнула я, устремляясь в погоню.

— Ты куда? — удивился Женя.

— За хот-догами! — навскидку выстрелила я. — Тебе без горчицы, я помню. Работай, я скоро!

Женя удовлетворенно кивнул и вновь водрузил на плечо видеокамеру. Стало быть, что-что, а свои обязательства перед турбюро мы выполним!

Я пролетела через раздвижные стеклянные двери, увидела погружающуюся в такси Ирку и заорала:

— Такси, такси!

Под открытым небом глаза слепли от солнца, совсем не осеннего. Жарко-то как, тихо, сонно! Едва успела я так подумать — у моих ног резко затормозило что-то красивое, серебристо-синее. Где-то я такое уже видела? Господи, джип! В памяти возникло видение: солнечный день, серебристо-синяя дверца мягко открывается, из нее в городскую пыль опускается толстая волосатая нога в шлепанце и штанине до колена — это отечественный бизнесмен прибыл с деловым визитом на телестудию… Ах, Родина!

Перегнувшись через пассажирское сиденье, ко мне склонил розовое «новорусское» лицо хорошо откормленный малый.

— Ты че орешь, сестренка? — дружелюбно спросил мордастик. — Подвезти, что ли? Тебе куда, блин?

— Туда, блин, — ляпнула я, забираясь на сиденье. — Отель «Палм-Бич». Подбросишь?

— Легко, — ответил братишка, прижимая обутой в шлепанец ногой педаль газа.

Зазевавшаяся старушка иностранной наружности едва успела выпорхнуть из-под колеса.

— А прикольно тут у них, — радостно проговорил мой водитель, стремительно разгоняясь по правой полосе. Я не сразу поняла, что мы летим навстречу движению. — Ездят, как обкуренные! Во, гляди, прямо в лоб прут! Права, наверное, у всех купленные! А гаишников не видно! И пешеход непуганый!

— И многих задавил? — поинтересовалась я.

— Не-а, не успел еще, — хохотнул братишка. — Я только вчера прилетел, сегодня вот тачку взял. А подруги у меня нет, ты че вечером делать будешь?

— Тюльку низать, — буркнула я.

— Круто.

Я отвернулась к окну, с интересом разглядывая заграницу: справа — синее море, слева — желтая пустошь, поодаль от дороги тянется ряд одинаковых коттеджей, на крыше каждого — большой бак для воды. Экономные, буржуи… Ха, кто-то рядом с баком присобачил игрушку-вертушку, эстет!

Дорога, обсаженная длинношеими пальмами, как у нас в Екатеринодаре тополями, влилась в город. Коттеджи сменились магазинчиками, кафе, красивыми зданиями. Все без исключения окна сияли, как зеркала! Кто их, интересно, моет? Кто стрижет газоны и ухаживает за цветами? Ни одного трудового человека не видать, кругом одни загорелые лодыри!

— Вон твой «Палм-Бич», — чуть обиженно сказал мой водитель. — Так себе хаза, между прочим. У меня круче…

— Останови!

Я выронилась из джипа. Пытаясь сдерживать шаг, заторопилась к большому красивому отелю.

Прямой путь преграждала клумба, обширная, как футбольное поле. Интересно, можно ли здесь ходить по траве? Ни малейшего намека на тропинку на ухоженном газоне не было, поэтому из опасения показаться некультурной я обошла просторное пастбище стороной. Это меня несколько задержало. На ближних подступах к отелю поперек моего пути неторопливо двигался автомобиль, я остановилась, он тоже. Некоторое время мы с водителем принужденно улыбались, жестами уступая один другому дорогу и не трогаясь с места. Очень мне хотелось внести свою лепту в повышение национального престижа и выиграть это соревнование в вежливости, но приходилось спешить. Отвесив водителю традиционный русский земной поклон, я стремительно двинулась вперед, с разбегу прошила холл отеля насквозь и оказалась как раз там, где нужно, — на заднем дворе. Или как тут у них называется эта площадка с тыльной стороны здания?

У бассейна с неестественно голубой водой Ирки не было, в самом бассейне тоже, матерчатые шезлонги я даже не осматривала — ни один ее не выдержал бы. Впереди расстилалось море. Не утопилась, надеюсь? На узкой полоске пляжа несколько мелких пальм, группа декоративных камней…

Один из валунов тяжело шевельнулся и шумно вздохнул, спугнув чайку.

— Ирка! Не прикидывайся колодой, я тебя узнала! — крикнула я, спускаясь с мраморных ступенек на гальку.

— Я тоже узнала… — тоскливо сказала она, шмыгнув носом.

Я сняла туфли, подошла к ней поближе.

— Ну?

— В Америке Монтик, — сказала она. — Утром улетел. Соколик мой…

— Не своим же ходом улетел твой соколик, надеюсь? Название и номер рейса знаешь?

— Ага. Там, в отеле, за конторкой, такая милая барышня сидит, я ей фото Монтиково показала, а она мне русским языком говорит: улетел этот человек в Америку, рейс такой-то авиакомпании сякой-то… Так что все я знаю. А сделать ничего не могу…

— Можешь, — возразила я. Мне бы промолчать, но я не выношу вселенской тоски. — Можешь найти телефон и жетоны, или что тут у них в таксофон запихивают. Будем звонить в Америку. Стоп, он в какую Америку улетел — в Северную или Южную?

— В ту, где Нью-Йорк.

— Годится. Будем звонить.

— Кому? — удивилась Ирка.

— Моей кузине Зине.

— Ну ладно, ты не нервничай так. — Подумав, что я волнуюсь, Ирка начала успокаиваться. — Ты нервничаешь и заикаться начинаешь.

— Я не заикаюсь. Это мою кузину так зовут: Зина. Смешно, конечно, звучит. Потому-то я и называю ее кузиной, а не двоюродной сестрой. Ей это, кстати, никогда не нравилось.

— А что ей нравилось? — Ирка отследила, как я подбираю камешек, и тоже взяла голыш.

Я покрутила гальку в пальцах, прицелилась и запустила блюдцем по воде. Раз, два, три прыжка. Неплохо…

— А нравились ей мужики. Желательно богатые, необязательно красивые… Долго перебирала, потом, огорошив родных, вышла замуж за разведенного еврея с двумя детьми, родила ему третьего и укатила с семейством в Америку. Сначала жила в какой-то еврейской общине, потом освоилась, выучила язык, работу себе нашла, с мужем рассталась, живет одна, растит малыша, еврейский супруг помогает деньгами… Вроде вполне довольна жизнью. — Я подхватила и бросила в воду следующий камень.

— И зачем она нам? — спросила Ирка, тоже размахиваясь. Голыш утонул с сочным чавкающим звуком. Мы переглянулись, довольные.

— Твои камни справа, мои слева, — распределила я, загребая гальку горстью. Ирка погрузила руку в грунт, как бульдозер ковш. — Не соображаешь? Мы ей позвоним, объясним ситуацию, попросим найти твоего Монтика. По-моему, это вполне реально — не сумеет сама, наймет частного детектива. Не такая уж она большая, эта Америка. Расходы, разумеется, за твой счет — сама понимаешь, еврейская община… Еще бы Монтикову фотографию в Штаты переправить… Да у них же тут наверняка есть Интернет!

Камни дождем летели в воду. Глядишь, увеличим количество средиземноморских островов…

— Я твоей Зине даже премию выдам, если она мне Монтика вернет, — согласилась Ирка, на удивление легко поднимаясь на ноги. — Ну, чего расселась? Надо же, полпляжа перелопатили! Идем отсюда, пока нам не влепили какой-нибудь штраф!

Я с удивлением оглядела дело рук наших — у Ирки почти окоп получился! — и опасливо произнесла, поворачиваясь к Средиземному морю спиной:

— Надеюсь, аквалангистов в воде не было!

Шумно втягивая соленый морской воздух сквозь два комплекта зубов — своих собственных и накладных собачьих, — Дон Салливан стоял на верхней палубе пассажирского катера «Лазурный». «Морской трамвай», как называют такие прогулочные суденышки местные жители, пересекал Цемесскую бухту. С борта судна открывался впечатляющий вид на белый город Новороссийск, вытянувшийся вдоль моря в полукольце гор. Синие вершины были подернуты серым туманом. Зеленые морские волны, напоминающие глыбы жидкого бутылочного стекла, курчавились жемчужной пеной. Над тяжело ворочающейся водой с пронзительными криками летали чайки. Курортники — на жаргоне местных жителей «матрасники» — на нижней палубе ахали от восторга и непрестанно щелкали фотоаппаратами. Однако Дону в этот момент чувство прекрасного было чуждо: его передние лапы лежали на скользком мокром поручне, ушастая голова свешивалась вниз. Дона мутило.

Минуту назад он избежал совершенно непредвиденной опасности. Девица, которой разудалые и не вполне трезвые парни из команды позволили «порулить» катером, своими неумелыми действиями едва не отправила всех на дно, когда рядом с судном показались дельфины. Занятый своими мыслями, Дон сначала не понял, что это за большие черные колеса крутятся в воде, блестя, как новые резиновые калоши, но рядом нашлись граждане посообразительнее: детище Ильичевского судоремонтного завода в полном соответствии с техническими характеристиками приняло на борт две сотни пассажиров, и при виде афалин все двести с радостными криками дружно ринулись на правый борт. Хорошо, что капитан оказался поблизости: пока горе-кавалеры беспомощно дрыгали ногами в низких креслах с прекрасным видом на девицыны голые коленки, он ворвался в рубку, матерясь, смахнул мамзель с высокого табурета и исправил крен. Дон сомневался в том, что сумел бы вынырнуть из пучины морской и добраться до берега в тяжелой бирсдожьей шкуре!

На борт «Лазурного» он запрыгнул в последний момент, предварительно тяжелым галопом промчавшись по причалу прочь от пришвартовавшейся «Веры».

— Что это за псарня? — увидев Дона, сурово вопросил капитан. Он нахмурился и перебросил сигарету из одного угла рта в другой. — Я спрашиваю, какой кретин взял на борт кобеля?

— Уважаемые пассажиры! Капитан убедительно просит подняться на служебную палубу хозяина большого черного пса в кожаном ошейнике, — в облагороженной форме озвучила эту мысль по корабельному радио дама-экскурсовод.

Капитан в это время убедительно крыл матом «всяких там животноводов, думающих, что они купили билет на плавучую собачью площадку», и сулил бесхозному псу участь небезызвестной Муму. Но Дон вел себя чинно-благородно, команде не мешал, под ногами не путался, а при появлении капитана и вовсе садился и протягивал лапу, так что ему позволили остаться на служебной палубе и даже не привязали.

Свободные от вахты парни из команды, напившись чаю с печеньем, азартно резались в карты, про Дона вскоре все забыли. Тогда он незаметно стянул с поручня на палубу чьи-то непросохшие плавки и, не зная, куда их спрятать, попросту сел на них мохнатым задом, после чего с неподдельным интересом прослушал эмоциональный рассказ экскурсовода о городе-герое Новороссийске, Цемесской бухте и вообще Черноморском побережье Екатеринодарского края.

Между прочим, Дон узнал, что в давние времена путешествие с Кипра в Екатеринодар можно было осуществить без пересадки и смены транспортного средства с водного на сухопутное. Две с половиной тысячи лет назад греческие торговые суда из Средиземного моря прямиком шли туда, куда и нужно было сейчас Дону, к современному Екатеринодару, — через Черное море по реке, ныне известной как Кубань. Дон опоздал почти на два века: стараниями казаков, прорывших пару каналов, с 1819 года Кубань впадала не в Черное море, а в Азовское, так что из Новороссийска в Екатеринодар Дону предстояло добираться сухопутным транспортом. Он мысленно посетовал на несвоевременную инициативу казаков.

— Уважаемые пассажиры, наша экскурсия подходит к концу. Через несколько минут вы ступите на легендарную Малую землю, — торжественно возвестила дама-экскурсовод.

Дона размер земли не интересовал, ему просто не терпелось ступить на сушу.

Теплоход уже подходил к берегу — благо глубина позволяла, на носу матросы готовились опускать трап. Вокруг судна сновали аквабайки, маленькие катера с привязанными к ним резиновыми «бананами» и водные велосипеды, в зеленоватой воде у берега барахтались купальщики, пляж был густо усеян пестрыми зонтами, лежаками, шезлонгами, надувными матрасами и телами разной степени поджаренности.

На верхней палубе не осталось никого, кроме Дона. Он покосился в сторону рубки — девицу с позором изгнали, в открытую дверь была видна явно мужская напряженная спина в борцовской майке.

Дон дернул ошейник. Магнитная застежка отошла. Острым краем металлической пряжки он сделал отслужившему свое бирсдогу харакири, конспиративно распластал сброшенную шкуру на манер ковра, надел краденые плавки, туго намотал на руку ремень ошейника и прыгнул в воду. В общей суете этого никто не заметил.

«Лазурный» благополучно причалил, по носовому трапу на берег повалили пассажиры. Дон немного поплавал, наслаждаясь вновь обретенной свободой движений, не стесненных собачьим камуфляжем, потом вышел из воды и посидел на камнях, обсыхая и присматриваясь. Шорты, майку, легкие сандалии и солнечные очки он походя прихватил в разных местах, пересекая пляж.

Неотличимый от множества других гостей причерноморского города-героя Новороссийска, Дон на ближайшей улице взмахом руки остановил таксующего частника, и водитель красной «семерки» согласился отвезти его в Екатеринодар за тысячу рублей. Услышав непомерную цену, Дон кивнул и сел в машину.

— Вай, дарагой! Дашь тыщу двести — за палтара часа дамчу! — с роскошным кавказским акцентом сказал водитель.

Правильным ответом было бы идиоматическое: «А морда у тебя не треснет?», но Дон не настолько хорошо знал русский.

— Согласен, — без всякого акцента ответил он, и красная «семерка» рванула с места, как гоночный болид.

Правильно говорят: доверяй, но проверяй! Иркину русскоязычную барышню из отеля я допросила лично и выяснила не только номер рейса, которым улетел Монтик, но и еще одну весьма интересную вещь: авиабилет до Нью-Йорка был приобретен вовсе не на имя Монте Уокера! У Иркиного возлюбленного был, оказывается, российский паспорт на вполне российское же имя!

— Ну да, Сергей Петрович Максимов, — повторила удивившую меня информацию барышня.

— Минутку. — Я обернулась и подозвала подругу. — Ира, парень нас надул. Он не иностранец. Соотечественника брать будешь? Максимова Сергея Петровича?

— Сержик, — укладываясь на барьер монументальной грудью, мечтательно проговорила Ирка.

— Понятно. — Я поблагодарила служащую и порысила к телефону.

Прямо из отеля мы позвонили в Штаты Зинке и обо всем с ней договорились. Мой звонок кузину обрадовал, потому что по родным в России она изрядно соскучилась: мы, к примеру, не виделись уже несколько лет.

Мое предложение отыскать иголку в стогу сена Зину не удивило: мы обе знали, что у нее шансов больше, чем у кого-либо другого.

Количество находок и совпадений, случающихся в жизни каждого человека, в Зинкиной жизни было непомерно большим. Она постоянно находила чьи-то документы, кошельки и сумки, а потерявшиеся домашние животные встречались на ее пути столь часто, что это наводило на мысль о сезонных миграциях. Экзотические попугаи залетали в Зинкину форточку постоянно, и мой двоюродный, а ее родной брат Антоша все школьные годы извлекал из этого обстоятельства стабильный доход. Мне лично то и дело перепадали книги, которые кузина подбирала на садовых скамейках и трамвайных сиденьях. Кроме того, Зина владела великолепной коллекцией часов и зонтиков, которыми щедро снабжала окружающих, а уж мелочь на карманные расходы она и вовсе собирала походя, как грибы после дождя. Найденные документы кузина обычно относила в бюро находок оптом, примерно раз в месяц, там даже знали ее телефон и нередко отправляли к ней особо озабоченных поисками утерянного добра. А однажды она без всякой помощи ГИБДД нашла угнанную машину своего собственного папы! Чудесная была история: угонщик врезался в дерево, и оно упало на трамвай, в котором ехала Зинка!

Объяснить странное везение двоюродной сестры я не пыталась, но использовать его умела еще в детстве, когда мы летом гостили у бабушки и у нас был общий с кузиной платяной шкаф: если я в поисках нужной вещи выбрасывала на пол все содержимое полок, то Зинке достаточно было вслепую запустить руку в гущу тряпок! Сдается мне, если бы она попробовала себя в спортивном ориентировании, она стала бы чемпионкой мира, а уж заняться частным сыском ей, как говорится, сам бог велел.

Впрочем, излишне обнадеживать Ирку я не стала — на то не было ни желания, ни времени. В аэропорту нас уже обыскались. Едва мы ступили под своды аэровокзала, взволнованные черноусые дядьки с беджами сгребли нас в охапку и потащили к самолету. Нервничающий Женя шагал рядом, не переставая стыдить меня за нарушение инструкций. Я не расскаивалась, потому что уловила отголосок какого-то другого скандала с участием «руссо туристо».

— Это я-то дебил? Ты сам дебил! — доносилось из ресторана.

Вот, не одни мы такие нарушители спокойствия!

Ирка, вся в мыслях о Монтике, не реагировала на внешние раздражители.

Поздним вечером мы вернулись в Екатеринодар. В моем загранпаспорте появились два красных штампика с одной датой: о вылете из России и о прибытии в нее же. Где я была в промежутке — не поймешь!

— Где ты была, где я была — какая разница! — тоскливо заметила Ирка. — Где Монтик?!

Монте Уокер летел над Атлантикой, мысленно собирая головоломку. Он начал складываеть ее, едва отключился свет на табличках «Пристегните ремни», и задолго до посадки все стало на свои места, хотя, не будь у него в руках красной книжицы российского загранпаспорта с его собственной фотографией, Монте решил бы, что он спятил. Вот и в психушке сидел — не зря!

Если верить паспорту, его звали Сергей Петрович Максимов. Он сумел это прочесть — спасибо, русскую запись в документе дублировала английская. Гражданство — российское, пол — мужской, год рождения — 1969-й. Вот это объяснить было трудно.

Может, он проспал тридцать с хвостиком лет а-ля Рип Ван Винкль? В таком случае ему сейчас под семьдесят.

Монте прислушался к своим ощущениям: где ревматизм, артрит, подагра? Ничего не болело. Он вытянул руки, внимательно рассмотрел пальцы, ногти, ладони — ни морщин, ни пигментных пятен. Маникюра, впрочем, тоже нет.

А лицо? Он ощупал его — и не нашел мешков под глазами. Выдернул волосок с темени, негромко выругался от боли, и рыжеволосая дамочка в соседнем кресле обернулась, вопросительно приподняв бровь. Волос седым не был.

— Прошу прошения, — извинился Монте. Он поднялся и прошел в туалет.

Зеркало подтвердило его выводы: мафусаиловых лет Монте Уокер еще не достиг. У него отсутствовала седина, но были свои зубы, и он выглядел максимум на тридцать пять!

Монте вернулся в салон, плюхнулся в кресло и задумался. Скажем, так: он попал в передрягу с ребятами Ла Гадо. В него стреляли, это он вспомнил. Должно быть, попали, и, должно быть, в голову. Итак, он приобрел мозговую травму и потерял память, лет тридцать провалялся в коме, его медицинские счета никто не оплачивал, и потому его тело переправили в самую распоследнюю захолустную клинику; но от приборов, поддерживавших сердцебиение, дыхание и разное-прочее типа мочеиспускания, не отключили — эксперимента ради. И когда никто того не ожидал, он вдруг очнулся…

«Стоп, — сказал себе Монте Уокер. — Это не объясняет, почему я выгляжу не на семьдесят лет, а на тридцать!»

Возможно, ему сделали пластическую операцию? Это легко проверить.

Извинившись перед соседями, Монте поднялся и снова прошел в туалет. Спустив штаны, изогнулся, чтобы рассмотреть себя сзади. Если там будут рубцы и швы, значит, пластика лица действительно была сделана — кто не знает, откуда берут лоскуты кожи для этого!

В узком пространстве туалета акробатический трюк выполнить было нелегко. Пришлось задействовать и зеркало. Спустя пять минут после начала непростой гимнастики Монте мог бы поклясться, что его филейная часть донором не была.

Он привел костюм в порядок и вернулся в салон.

С неумолимой категоричностью из всех этих фактов складывалась следующая картина: Монте получил очередное воплощение, но почему-то совершенно забыл его, хотя помнил предыдущие.

Монте Уокер, переставший быть таковым, летел в Нью-Йорк спустя тридцать три года после своей смерти. А зачем летел? Тот русский с лошадиным лицом, должно быть, инструктировал его на этот счет, но Монте не понимал русского языка. Дискету, полученную от лошадинолицего в аэропорту Ларнаки, он положил в карман пиджака и тут же о ней забыл. Какая, к черту, дискета?

У Монте Уокера, известного в узких кругах как Уокер Крутое Яйцо, в Штатах могла быть только одна цель: сквитаться со своим убийцей Марио Ла Гадо.

Ближайшей целью полковника Лапокосова была встреча в аэропорту Нью-Йорка Монте Уокера, он же Сергей Максимов, он же агент Шило.

Томясь в ожидании, полковник грыз ногти. Это была дурная привычка, от которой он решительно избавился после первого в своей жизни свидания с девушкой: погладив барышне коленку, юный Лапокосов зацепил заусенцем капрон чулка, и на этом все приятное закончилось.

Теперь он снова нервно обкусывал ногти, даже не пытаясь как-то скрыть этот процесс от чужих глаз. Народу в зале ожидания было множество, но Лапокосову казалось, что он стоит одиноко, как пальма посреди пустыни: иностранной речи он не понимал, регистрационные стойки, ряды кресел, мониторы, фиксирующие время прибытия и отлета, казались ему декорацией. Мужчины в деловых костюмах, женщины в дорожных нарядах, подростки в джинсах и футболках, гомонящие дети, люди в креслах, спокойно читающие журналы, — все они были статистами. Действующими лицами были только сам полковник и агент Шило, которого предстояло найти, чтобы разобраться, на кого он работает. Стоя у газетного киоска вблизи широкого коридора с таблицей-указателем «Галерея 8: международные рейсы», Лапокосов посматривал то на эскалатор, то в широкое, выходящее на летное поле тонированное окно. Табличку с русской надписью «Сергей Максимов» он держал в правой руке, то поднимая ее над головой, то опуская вниз.

Эти манипуляции вызваны были неуверенностью полковника в том, что Шило обрадуется встрече. Конечно, если он получил от подозреваемого искомый материал и вылетел в Нью-Йорк лишь потому, что не имел возможности сразу вернуться в Россию, агента Шило появление Лапокосова только порадует. Он передаст полковнику компромат и выполнит свое задание. Приободрившись, полковник поднял табличку повыше.

А если агент перевербован и работает на другую сторону или же на самого себя? Лапокосов табличку опустил. В таком случае, увидев, что его встречают, Шило попытается скрыться. Удастся ли обойтись без шума? Полковник оглянулся на коридор, ведущий к штаб-квартире службы безопасности аэропорта, и вздохнул. Сложность состояла в том, что задержать агента полковник должен был сам, один, без помощников. Посвящать кого-либо в тайну Лапокосов не имел права.

Конспирация, помноженная на недостаточное финансирование, — плохие условия для серьезной работы. Лапокосов вздохнул и тихо выругался, вспомнив инцидент в ресторане аэропорта Ларнаки. Официант подошел к их столику после обеда и, обращаясь к Сидорову, вопросительно произнес: «Де бил? Де бил?»

— Сам дебил! — закономерно оскорбился капитан и избил официанта прежде, чем выяснилось, что «де бил» по-английски означает «счет».

Оставалось надеяться, что с помощью сотрудников «Транс-Глобуса» капитан Сидоров выяснит отношения с местной полицией быстро и без особых хлопот. Впрочем, полковника это заботило мало. Сейчас он думал только об агенте Шило.

Лапокосов почти догнал его в Париже, где тот пересел на рейс до Нью-Йорка. Благодаря господу богу и «Конкорду» полковник смог опередить агента. Времени хватило на торопливый обед в кафе, посещение изумительно чистого туалета и сотворение из подручных средств таблички с надписью «Сергей Максимов».

Магазины беспошлинной торговли и бар Лапокосов игнорировал, в кресла с установленными на подлокотники телевизорами даже не садился. Переминаясь с ноги на ногу, он час за часом ждал прибытия борта из Парижа. И слишком поздно понял, что совершил непростительную ошибку, предположив, что пассажиры всех парижских рейсов прибывают в аэровокзал с одного выхода. Агент Шило прошел мимо, даже не подозревая о присутствии в толпе встречающих рейс Мехико — Нью-Йорк полковника Лапокосова.

«Везенье, везенье… Помилуй бог, да надо же и уменье!» — говаривал Суворов. Солидаризируясь с великим полководцем, трезвомыслящая Зина не стала полагаться на свою фантастическую везучесть и не бросилась сломя голову наобум прочесывать мегаполис в поисках Сергея Максимова. Она рассчитала время и в нужный момент позвонила Абраше.

Исключительно проворный и предприимчивый юноша по имени Абрам приходился каким-то родственником бывшему Зинкиному супругу. Порвав с мужем, контакта с Абрашей Зина не порвала, потому что молодой человек был очень полезен. Юноша работал официантом в ресторане аэропорта, был знаком и едва ли не дружен с большей частью работников аэровокзала и за небольшое вознаграждение с готовностью принимал и передавал с попутным авиатранспортом посылочки из Америки в Россию и наоборот. Зина регулярно пользовалась его услугами, чтобы отправлять подарки родителям: это было и дешевле, и надежнее, чем почта.

На сей раз от Абраши требовалась сущая малость: смастерить табличку с надписью «Сергей Максимов», встретить нужный рейс и вручить человеку с соответствующими именем и фамилией бумажку с Зинкиным телефонным номером и просьбой позвонить.

— Нет проблем! — бодро сказал Абраша.

Выведя каллиграфическим почерком на полуметровом обрывке чистой кассовой ленты незабываемые русские буквы, он стал со своим транспарантом на виду у пассажиров, прибывших с Кипра, — так, что его нельзя было не заметить.

Тем не менее он все же остался незамеченным! Прибывшие в город на Гудзоне скользили по Абраше и его плакату равнодушными взглядами, ни один не проявил мало-мальского интереса. Деловитые торопыги без багажа, увешанные фотоаппаратами туристы с баулами, волочащие отпрысков мамаши, старушка в кресле-каталке, наконец экипаж — все прошли мимо. К Абраше, добросовестно простоявшему на посту без малого час, никто так и не подошел.

Решив в конце концов, что искомого Сергея Максимова среди прилетевших с Кипра не было, Абраша скомкал транспарант, бросил бумажный комок в урну и зашагал прочь; но, отойдя от места несостоявшейся встречи шагов на двадцать, он вдруг наткнулся взглядом на корявую табличку с надписью… «Сергей Максимов»!

— Интересное кино! — по-русски пробормотал он. — Я таки не понял, откуда этот Максимов прилетел?

Табличка реяла перед лицами граждан, только что прибывших из Мексики. Держал плакатик мрачный черноусый мужчина с тоскливо-озлобленным выражением лица. Абраша почему-то подумал, что на месте неуловимого Максимова постарался бы с ним не встречаться.

Впрочем, Максимов, очевидно, и постарался, и не встретился. Безнадежным взмахом проводив арьергард мексиканской колонны, черноусый сделал то же самое, что и сам Абраша пять минут назад: препроводил наглядную агитацию в мусорку и пошел прочь.

— Я ищу Максимова, он ищет Максимова — нам по пути! — рассудил Абраша.

Догнав усача, он зашагал чуть позади, проследил весь его путь через здание аэровокзала до такси и даже заглянул в машину, чтобы услышать, куда усач поедет. Потом отошел в сторонку, где было потише, достал из кармана сотовый, позвонил Зине и описал ситуацию.

— А этот усатый, так он поехал в российское посольство, — закончил Абраша короткий доклад.

— В посольство? — переспросила Зина. — Наверное, знает, где искать… Спасибо, дорогой! С меня причитается, как всегда!

Зина положила трубку на рычаг, задумчиво сдула со лба выбившуюся прядь волос и посмотрела на часы.

— Поеду к посольству и там его поймаю, — решила она. — Эй, Бобби! Отпусти щенка, вымой руки и садись в машину!

Монте Уокер прибыл в Нью-Йорк никем не встреченный и никем не узнанный. Впрочем, в сопровождающих он не нуждался: Монте знал этот город, и здесь у него было дело.

План города Екатеринодара, припасенный для Дона напарницей, оказался устаревшим: изменились как минимум маршруты движения троллейбусов, поэтому Дон какое-то время проплутал в поисках нужного адреса. Зато между прочим он набрел на гостиницу «Москва» — четырехзвездочный отель с амбициями: на фасаде рядом с четвертой звездой было оставлено столько пустого места, словно в обозримом будущем вывеска должна была посрамить парадный китель бывшего советского генсека. Запомнив на будущее местоположение гостиницы, Дон с помощью прохожих отыскал неподалеку и здание, адрес которого был указан на помятой визитке.

Получасом позже он опустился в кресло посетителя и внимательно посмотрел на лысоватого человека за столом.

— Слушаю вас, — любезно сказал Пиктусов, присматриваясь к незнакомцу.

Практиковал он нелегально: по закону о выборах доктор должен был уйти в отпуск еще неделю назад, но желание повелевать судьбами граждан было непреодолимым. Собственно, именно поэтому Пиктусов шел в политику: жаждал выйти на оперативный простор. Оперативный во всех смыслах: доктор предвидел, что в коридорах власти его с нетерпением ожидают будущие пациенты. Как же иначе, когда даже очередные выборы в Екатеринодаре были назначены на двадцать пятое ноября — Международный день больного человека!

Дон неохотно выпустил рукоятку пистолета, вынул руку из кармана и широким жестом протянул ее Пиктусову:

— Что скажете, док?

Тот взял лупу и некоторое время внимательно изучал ладонь Дона. С лица его не сходила вежливая улыбка. Потом он нажал кнопку селектора, вызывая помощницу:

— Дора, приготовьте нашему гостю выпить!

— Что, так плохо? — насмешливо спросил Дон.

Доктор ответил ему взглядом, полным отеческой жалости. Дон пожал плечами и принял стакан. Отхлебнув, он показал глазами на исследуемую ладонь и предложил:

— Начинайте!

— Вы смелый человек, — сказал доктор.

— Да ну?

— Притом достаточно умный и если не проницательный, то находчивый. Ваша работа связана с риском, а жизнь богата приключениями.

Дон согласно кивнул и вкусно отхлебнул из стакана.

— Ваши руки привыкли к оружию, но вы не бандит.

Дон допил напиток и с вызывающим стуком поставил стакан на стол доктора. Вызывающее поведение не было ему свойственно, но Дон быстро терял контроль над собой: пойло, поданное ему по сигналу Пиктусова, содержало особые добавки.

— Для бандита вы слишком честны, правда?

— Правда! — убежденно ответил он, в этот самый момент испытывая настоящий приступ честности.

— Так что вы не преступник, а совсем наоборот! Так?

— Так! — Дон энергично кивнул.

Доктор вдруг показался ему необычайно милым и приятным человеком, ссориться с ним не хотелось. Дон собрался было предложить Пиктусову свою вечную дружбу, но вместо этого сонно улыбнулся и закрыл глаза.

Кажется, кое-что в речи эскулапа он пропустил, поскольку задремал и проснулся от собственного громкого всхрапа.

— А дальше? — требовательно спросил он, давая понять, что не отвлекался ни на секунду.

Доктор тонко улыбнулся:

— Могу твердо пообещать вам исполнение заветного желания и хороший достаток до конца ваших дней, который, увы, не замедлит наступить.

— Не понял? — Дон удивился уже тому, что ему пообещали исполнение заветного желания: его родителей давно не было в живых, спутницей жизни он еще не обзавелся, стало быть, о семейном счастье по-прежнему оставалось лишь мечтать. Потом до него дошел смысл второй половины сказанной доктором фразы. — Вы пророчите мне скорую смерть?

— К несчастью, у вас очень нечеткая линия жизни. Учитывая тот факт, что с недавних пор вы фантастически невезучи, трудно надеяться на то, что вы долго проживете!

Дон недоверчиво посмотрел на свою ладонь и с удивлением увидел свежую повязку. Доктор вместе с креслом отодвинулся от стола и помахал ему рукой:

— Прощайте, дорогой сыщик!

Дон с ругательством потянул из кармана пистолет — самодельное устройство, втихаря сработанное умельцем Екатеринодарского приборостроительного завода и проданное им Дону на блошином рынке под Пушкинским мостом всего за триста баксов. Некондиционная техника подвела: угловатый самострел застрял в кармане и был вырван вместе с оным. Доктор следил за действиями пациента со спокойным интересом.

— Моя рука утверждает, что я доживу до восьмидесяти лет, — добродушно предупредил он.

Дон нажал на курок.

— Осечка! — прокомментировал доктор.

Дон отбросил пистолет, ринулся вперед, подвернул ногу и рухнул на пол.

— Дора, проводите пациента! — захлебываясь смехом, пробормотал доктор в микрофон.

— Я еще вернусь, — пообещал агент.

Он гордо поднялся и пошел к выходу. Распахнувшаяся дверь сбила его с ног и вновь повергла на ковер. Локтем он больно ударился о валяющийся на ковре пистолет. Хорошенькая сестра, профессионально улыбаясь, помогла ему встать и вывела из кабинета, крепко приложив по дороге о шкаф.

— Соблюдайте осторожность при переходе улицы! — весело прокудахтал доктор.

Закрывая за собой дверь, Дон больно прищемил палец. Проходя мимо похоронного бюро, запутался в венке и едва не раскроил череп о край красивого дубового гроба. В лифт он осмотрительно не пошел. На лестнице по ходу его движения одна за другой гасли лампы, пока он в потемках не столкнулся с неким господином, огладившим его тростью. Очевидно, тот же господин украл у него бумажник — во всяком случае, он пропал. Выходя из здания, Дон задел плечом свежеокрашенную дверь, потом уронил в лужу темные очки и, удачно увернувшись от бешеной собаки, нырнул в подоспевшее такси, окатившее его грязью.

— Вам куда? — спросил шофер и, не оборачиваясь, метнул окурок, как он думал, в окно.

Дон поспешно потушил занявшийся рукав и, часто дыша, ответил:

— Нам к врачу, лучше к хирургу.

Водитель кивнул. Дон опустил стекло и высунулся глотнуть свежего воздуха. Случайный голубь послал ему с высоты свой птичий привет, угодив точно в глаз. Другим глазом Дон увидел клубящиеся грозовые тучи и от греха убрал голову из окошка. В небе тяжело громыхнуло. Дон протер платком ослепленный глаз, прозрел и обмер: рядом с автомобилем, явно намереваясь влететь в окошко, плавно скользил апельсин шаровой молнии.

Дон слишком резво отшатнулся, вышиб дверцу и вывалился из машины на тротуар, чудом не угодив в сточную канаву. Какой-то милый мальчик попытался переехать его трехколесным велосипедом. Дон поднялся, огляделся: частный сектор, безлюдье, тихая улочка, под ногами полуразобранная плитка. Такси, незаметно потерявшее пассажира, свернуло за угол.

Пошел дождь, под ногами противно захлюпало, как-то сразу стемнело. Куда идти? Метрах в десяти впереди Дон разглядел облезлую вывеску «Ветеринарная помощь», спотыкаясь на растрескавшейся плитке, пошел вперед и, следуя в направлении, указанном стрелкой, свернул в подворотню с надписью мелом «Туалета нет!». Мокрый лохматый пес высунулся из пролома в штакетнике, визгливо залаял и попытался тяпнуть Дона за лодыжку.

— И ты, Брут! — укоризненно сказал ему бедолага.

Собака зарычала и ощерила зубы, Дон проворно отскочил в сторону и упал в гостеприимно распахнутый люк.

Я взяла на работе пару дней отпуска: Ирка со своими проблемами решительно не давала мне трудиться. Не могу сказать, что мне это нравилось.

Под утро меня разбудил долгий телефонный звонок: это Зина жаждала получить мой совет, начать ли ей поиски Монте с посещения российского посольства или же сразу позвонить частному детективу. Все, что я могла ей вежливо посоветовать в этот ранний час, — впредь при звонках учитывать разницу во времени. Кузина обиделась, но меня это нисколько не задело, потому что в пятом часу утра у меня обычно притуплены все чувства и желания, кроме одного-единственного: выспаться!

Как бы не так! Чуть позже — едва рассвело — пришла страдающая бессонницей влюбленная Ирка. Надеясь выиграть еще час-другой тишины и покоя, я вручила ей собранное мною досье на Монте Уокера, в миру Сергея Максимова, и снова уползла под одеяло. Полчаса спустя Ирка разбудила меня, чтобы посетовать:

— Возраст у него плохой! Тридцать три года!

— Тебе больше понравится восемьдесят три? — зевая, как бегемот, удивилась я. — Слушай, давай в следующий раз не из психушки кавалера тебе выкрадем, а из дома престарелых! А что? Подберем славненького старичка, седенького, хроменького, тихого… Такого, у которого исправно функционировать будут только очки и слуховой аппарат! Опять же, не сбежит от тебя при первой возможности, как разлюбезный Монтик…

Я выбралась из-под одеяла.

— Ничего ты не понимаешь, — вздохнула Ирка, подавая мне просторную фланелевую рубашку, заменяющую ненавистный вид одежды — халат. — Тридцать три — это же возраст Христа! А его распяли. Дурная примета!

— Вот тебе хорошая примета: по моим данным, он не женат! — Я протопала в ванную, на ходу отметив, что круглое Иркино лицо просветлело и окрасилось румянцем.

— Это хорошо, — согласилась она. — Я с женатыми мужиками не связываюсь из принципа. Хотя Монтик мне так нравится, что все принципы побоку. — Она машинально огладила руками свои круглые бока и снова помрачнела. — Толстая я! Вдруг он толстых не любит?

— Любит, — решительно сказала я, перемещаясь по маршруту на кухню. — А если не любит, то все равно полюбит тебя. Знаешь, если женщина непременно хочет добиться мужчины, она должна быть настойчива, терпелива, и все получится. Хочешь ватрушку?

— Давай. — Ирка съела ватрушку, запила чаем, постучала ложечкой по зубам и спросила: — Ты думаешь, он нормально воспримет мои ухаживания?

— Скажем прямо — твои домогательства, — поправила я. — Смотри, что получается: живет в губернском городе мужчина — молодой, красивый, здоровый. Образование у него высшее, университетское — исторический факультет. Ну, это и не образование вовсе, историков я знаю, в общаге на одном этаже жили: ни черта они не учатся, пьют пиво, волочатся за девочками и донимают шуточками однокурсников-иностранцев. На моей памяти три таких свинтуса выдрессировали соседа-негра в полночь вскакивать с постели по стойке «смирно», чтобы почтительно отслушать гимн Советского Союза. Впрочем, это к делу не относится… Вернемся к Монте…

— А как они его выдрессировали? — заинтересовалась Ирка.

— Самоотверженно: с момента поселения бедолаги-негра в общагу целых две недели сами вскакивали под гимн по ночам. Помнишь, наверное, ровно в полночь радио ревело: «Союз нерушимый…»? Потом объяснили арапу, что им как гражданам Советского Союза необязательно демонстрировать свою лояльность, а вот он, гость из дружественной Анголы, уважать наши обычаи обязан.

— И уважал?

— Больше месяца уважал, пока жильцы соседней комнаты не пришли выяснить, какого черта у этих выдумщиков радио по ночам орет… Да ты не отвлекай меня, я о Монтике начала говорить… Значит, по образованию он историк, а работал на какого-то толстолобика, помощником у него был. Ну, это может означать все что угодно — от организации интима до представительских функций…

— Постой, не части, я не поняла: он рыбу ловил или продавал?

— Какую рыбу?

— Толстолобиков?

— Тьфу, запутала. Толстолобиками я называю «новых русских». Типаж такой, сознаешь? Так вот, помогал наш Монтик-Сержик толстолобику жить и работать, а потом вдруг— бах! — оказался в мешке с кирпичами, хорошо хоть в камышах, а не в канале. Отчего произошел такой стремительный поворот в его карьере? Из помощников — почти в жмурики? Я так ситуацию понимаю: либо твой Монтик своему толстолобику плохо помогал, либо кому-то другому хорошо вредил. Учитывая, что на Кипр он умчался в паре с боссом-толстолобиком, я склоняюсь ко второй версии. Вывод: у твоего Монтика есть враги.

— И кто они? — Ирка зашелестела листами досье.

— Не знаю пока. Разберемся. Но наличие недоброжелателей нужно учитывать. Хочешь еще ватрушку?

— Давай. — Ирка со зверским выражением лица вонзила зубы в сдобу.

Ой, не завидую я ее врагам!

Хороший враг — мертвый враг. Монте поморщился: кольнуло сердце. Он потянулся к груди под пиджаком.

За оттопыренный локоть тут же кто-то зацепился, Монте развернуло поперек потока пешеходов, и он в полной мере вспомнил, что такое нью-йоркская толчея. Опыт оказался болезненным: пара толчков плечом, удар острым углом дамской сумочки в живот, отдавленная нога и раненное чьим-то «Топай, придурок!» самолюбие. Монте пробился к краю тротуара, остановился, преодолевая головокружение и приходя в себя, и тут же у его ботинок обнаружилась бродячая собачонка с поднятой лапой. Отпихнув изготовившегося писануть пса, Монте снова нырнул в толпу, стараясь держаться ближе к стенам зданий, чтобы не пропустить бар Эдди.

Уокер шел на юг по Бродвею. Раньше ему нравилась эта часть Манхэттена — между Семидесятыми и Восьмидесятыми улицами, но когда это было? В шестидесятые!

Нью-Йорк изменился, хотя и не настолько, чтобы его нельзя было узнать. Поглядывая по сторонам, Монте угадывал в прохожих знакомые типажи: вот дамочка-домохозяйка с собачкой, похожей на меховую муфту, — или с муфтой, похожей на маленькую собачку? Вот сутенер с выводком помятых уличных девочек, которых всегда было полно на Бродвее, вот угрюмый коп… О, эти совсем не изменились! Зато стало гораздо меньше заведений под красными неоновыми вывесками: где знакомые пивные, химчистка, винный магазинчик, старые дома, в первых этажах которых ютились маленькие лавочки?

Заметно измельчали автомобили. Дожидаясь разрешительного сигнала на переход улицы, Монте разглядывал четырехколесных недомерков непривычной формы. Порадовал его лишь одинокий «Кадиллак» 57-го года — когда-то у самого Монте была такая же машина, только не голубая, а выкрашенная в два цвета, белый сверху и красный снизу. Нынче «Кадиллак» смотрелся «Титаником» среди катеров. Бензин подорожал, что ли?

Задумавшись, Монте едва не проскочил знакомый проход, машинально толкнул дверь и вошел в бар. Кажется, все как раньше, только почти пусто и не орет музыкальный автомат. Подойдя к стойке, Монте задумчиво погладил большую хромированную ручку радиоприемника, не ведающего об УКВ и способного поймать только средние волны.

Эдди за стойкой не было. Монте почувствовал разочарование. Он медленно прошел по залу, озираясь, узнавая знакомое помещение и незабываемые запахи, привычно проследовал в единственный кабинет и открыл дверь.

Монте не удивился бы, если бы навстречу ему из-за стола с миской спагетти посередине поднялся смуглолицый Марио Ла Гадо. Однако удивиться все же пришлось: Ла Гадо в кабинете действительно присутствовал, но только не во плоти, а в виде огромного портрета. Мерзавец все так же белозубо улыбался, наверняка при этом держа палец на спусковом крючке. Впрочем, фотопортрет был поясной, руки Ла Гадо в кадр не попали. А интересно, какие на нем запонки? Все те же, огромные, сверкающие?

Ошеломленный Монте в первый момент даже не заметил, что кабинет уже занят какой-то парой, и попытку мужчины прикрыть дверь проигнорировал. Портрет Ла Гадо его просто гипнотизировал. Не обращая никакого внимания на возгласы негодования, Монте вломился в тесное помещение, не отрывая взгляда от портрета, слепо обогнул стол, споткнулся о жаровню, машинально посмотрел под ноги и наконец заметил, что в кабинете кто-то есть, но не придал этому значения.

— Какого черта? — показывая в сторону портрета, возмущенно спросил Монте багровеющего от гнева мужчину. И тут заметил, что стена вокруг портрета была увешана газетными и журнальными вырезками в одинаковых рамочках под стеклом, персональными и групповыми фотографиями — на одной из них Монте увидел рядом с Ла Гадо и себя. На специальной полке под портретом стояла ваза с цветами, а чуть выше, под самой рамой, к стене крепилась желтая металлическая табличка с цифрами, неопровержимо доказывающими, что Монте опоздал с местью: «1929–1970».

— Сдох, с-котина, — с чувством детской обиды произнес он, обессиленно опускаясь на плюшевый диван, почти на колени сидящей там женщины.

— Сам скотина! — гневно воскликнул мужчина, выдергивая из-под него свою даму.

— Оставьте меня в покое, — устало сказал Монте. Он чувствовал себя измученным.

— Парень, ты нарываешься на неприятности!

— Идите к черту, — безразлично усмехнулся Монте, заслышав звуки музыки: в зале кто-то включил музыкальный автомат, и Чак Берри медовых голосом запел «Проснись, моя Сьюзи». — Вы кто? Смотритель этого музея? Или тоже экспонат?

— Наглец! — взвизгнула женщина из-за спины своего кавалера.

— Я? Я маленькая Сьюзи, — произнес Монте, вторя Чаку Берри. — Кто меня разбудил? — Он нервно захохотал и погрузил лицо в ладони.

Удара по голове он не ожидал, но удивиться не успел. Сковородка загудела, и под медленно затихающий гул Монте Уокер провалился в беспамятство.

В этот момент полковник Лапокосов ехал в такси, и тоже с закрытыми глазами: никакого желания любоваться видами Нью-Йорка у него не было. Благодаря промаху в аэропорту полковник и без того уже понял, что это очень большой город. Тем хуже!

На пути к российскому посольству Лапокосов безрадостно размышлял о том, что он будет делать, если не сумеет найти Сергея Максимова. Ирония судьбы заключалась в том, что найти его он мог бы в тот же миг, достаточно было посмотреть в окошко на тротуар, но об этом полковник так и не узнал.

В посольстве к нему вышел молодой человек, которого Лапокосов сразу окрестил Чистюлей: сорочка на парне была белоснежная, серый костюм — без единой морщинки, обувь начищена до блеска, прическа — волосок к волоску.

— Здравствуйте. Чем могу помочь? — глубоким голосом спросил Чистюля, причем спросил по-русски, с первого взгляда опознав соотечественника.

Лапокосов вместо ответа достал из кармана аккуратно сложенный носовой платок, развернул его и вынул маленькую картонку с семизначным номером.

— Позвоните в Москву. — Он положил бумажку перед Чистюлей.

Не притрагиваясь к карточке, молодой человек внимательно посмотрел на полковника, на телефонный номер, чуть заметно кивнул и повторил:

— Чем могу помочь?

Лапокосов сложил платок и вытер им лоб.

— Я подожду у вас одного человека, он должен появиться не сегодня завтра. Я должен видеть каждого, кто войдет в здание.

— Понятно, — задумчиво произнес Чистюля. Он внимательно оглядел Лапокосова, что-то прикидывая, наконец принял решение — Ночлег, если понадобится, найдите сами, но работу мы вам дадим.

Сергей Петрович Максимов открыл глаза и посмотрел в небо, какое-то вытравленное и болезненное. Очевидно, это было пресловутое небо Аустерлица или какой-нибудь другой заграницы.

— Где я? — Он приподнялся, сел и огляделся по сторонам.

Прямо перед ним была широкая улица с оживленным движением в несколько полос. Справа и слева, невозмутимо обходя сидящего Сержа, двигались пешеходы. За спиной — он повернул голову так, что хрустнула шея, — обнаружился старомодный бар. Все это вместе и по отдельности Сергею Петровичу ни о чем не говорило.

До звона в ушах болела голова, это притупляло слух, но Серж все же расслышал несколько случайных слов и фраз и определил их языковую принадлежность: говорили, несомненно, по-английски, однако не так, как в самой Англии, где Сержу некогда довелось побывать по работе. В толпе то и дело попадались азиаты и темнокожие. Америка? Австралия? Южно-Африканская Республика? Студенческий городок Университета имени Патриса Лумумбы?

Серж поднялся на ноги, ощупал голову — добрая шишка! — и поплелся по улице. На углу обнаружился супермаркет, Серж обрадовался ему, как родному, вошел и оглядел прилавки, пытаясь сориентироваться по ассортименту. Упершись взглядом в вереницу бутылочек и банок кока-колы, понял свою ошибку и сделал поправку: отыскал стеллаж с газетами и журналами. Пробежался взглядом по обложкам печатных изданий— «Космополитен», «Лайф», «Ю-с ньюс энд уорлд рипорт», опознал знакомые лица: американский президент, полдюжины голливудских звезд — точно, Ю Эс Эй!

Пышнотелая брюнетка у кассы ободряюще улыбнулась ему, но Серж отвернулся, потому что физически не выносил крупногабаритных дам. Не то чтобы толстушки ему банально не нравились, просто с одной из них у него было связано одно из самых мучительных детских воспоминаний: испуганный дурным сном трехлетний малыш, он забрался в постель к спящей матери, улегся у нее под боком и едва не был раздавлен, когда она неожиданно перекатилась на спину.

Не спеша что-либо покупать, Серж прошел мимо кассы, остановился вблизи организованного стада пустых тележек и исследовал содержимое своих карманов: доллары США, документы, разная мелочь: связка ключей, расческа, записная книжка, шариковая ручка, сигареты и зажигалка, солнечные очки, носовой платок. Во внутреннем кармане слегка запылившегося пиджака оказалась тщательно упакованная в многослойный ячеистый полиэтилен компьютерная дискета.

Серж попытался вспомнить, как она к нему попала, но не смог. Впрочем, это было не так важно: едва увидев ее, он сразу понял, что должен делать дальше. Нужно закончить задание, доставить дискету кому положено, а там, глядишь, можно будет поставить крест на секретной службе. Эта мысль принесла ему облегчение, даже голова стала болеть меньше.

Серж решительно прошагал к выходу из супермаркета, не глядя на прилавки, вежливо обратился к охраннику и на вполне сносном английском спросил, как найти российское посольство. Объяснение записал, начертил схему движения, уточнил, сколько будет стоить такси, и принял любезное предложение вызвать машину.

— Дай Ыжика! — требовательно сказал маленький Бобби с заднего сиденья. Он завозился в своем детском креслице, сжимая кулачки, хмуря белесые брови и готовясь взреветь, если ему сейчас же не дадут куклу. Румяные щечки надулись.

Где же его Рыжик? Зина вернулась в дом, бегом поднялась в детскую, на верхней площадке лестницы споткнулась о куклу-клоуна: Рыжик нашелся сам. С игрушкой под мышкой она побежала в обратном направлении, на ходу набивая карманы куртки нужными предметами, которые едва ли не сами прыгали ей в ладонь: бумажник, ключи от дома, пакетик чипсов для Бобби, его же шапочка. Стоп, а где фотография? Зина метнулась в спальню, выдвинула ящик прикроватной тумбочки, не глядя, сунула в него руку и выудила аккуратно сложенный бумажный лист с распечаткой снимка (лазерный принтер, фотокачество).

— Ыжика-а! — распевался Бобби.

— Держи! — Зина сунула ему в руки клоуна, захлопнула переднюю дверцу и завела машину. Предварительно разуваться сегодня не понадобилось: на сей раз она была в джинсах и кроссовках.

Обычно Зина носила туфли на высоком каблуке и короткие юбки, тем самым выделяясь из толпы американских домохозяек, которые в большинстве своем предпочитали брюки и удобную обувь. Зина расценивала это как наплевательское отношение к собственной внешности: если бог дал женщине ноги — зачем их прятать? По профессии, полученной еще в России, Зина была модельером-конструктором одежды и понимала толк в красивых нарядах. После переезда в Америку она прошла специальные курсы и немного поработала в швейном ателье, но вскоре уволилась, потому что никак не могла привыкнуть к тому, что мерки с клиентов нужно снимать дистанционно, не прикасаясь к телу. О какой точности кроя и как следствие о какой модельной одежде тут можно говорить?

Сегодня Зина нарочно оделась «как все», обошлась минимумом косметики и убрала волосы в непритязательный «хвост». Она собралась посвятить день поискам парня, в которого влюбилась подруга двоюродной сестры. Парадоксальным образом романтические истории трогали прагматичную Зину до слез.

— Хочу есть, — голосом на грани крика сообщил с заднего сиденья малыш Бобби.

Продолжая рулить, Зина нашарила в кармане пакет, зубами разорвала его и, не оборачиваясь, передала назад сыну. Бобби замолчал и захрустел чипсами, наверняка всячески свиняча. Придется пылесосить сиденье.

Чипсов хватило на десять минут.

— Ма-а, мы куда? — едва запихнув в рот последний, невнятно спросил Бобби.

— В магазин, — ответила Зина.

Собственно, они уже приехали: машина по пандусу въехала в подземный гараж торгового центра.

— Купи конфет, — велел Бобби.

— Обязательно. — Зина взяла сына на руки, закрыла машину и пошла к лифту.

Сегодня она приехала не за покупками: просто в торговом центре, помимо паркинга, была детская комната, где можно было оставить Бобби. Это было выгоднее, чем вызывать бебиситтера. Соседская девчонка, на взгляд Зины, брала за услуги приходящей няньки слишком дорого. А сегодня Зине предстояло еще потратиться на такси, потому что машину, как и сынишку, она собиралась оставить в торговом центре.

— Пусти! Хочу пи-пи! — громогласно объявил Бобби, яростно вырываясь из рук мамочки: через отдел с игрушками мудрая мать несла сына, закрыв ему глаза ладонью.

— Он хочет пи-пи, — по-английски сказала Зина милой девушке в детской комнате.

— О, йес!

У американской цивилизации были свои плюсы. Зина передала ребенка девушке, помахала сыну ручкой, посмотрела на часы и заторопилась к выходу из магазина. Режим работы детской комнаты позволял потратить на поиски Монте не более трех часов.

Полковник Лапокосов с ненавистью посмотрел на газонокосилку, воровато оглянулся на здание посольства и быстро пнул механизм ногой. Помогло: сволочная техника взревела, слегка подпрыгнула и двинулась по лужайке, плюясь во все стороны травяной жвачкой. Сдохнуть можно от такой работы, ей-богу!

Полковник, в юности успевший побыть комсомольцем, а позднее вынужденно вступивший в ряды КПСС, за полдня работы садовником в полной мере проникся классовой ненавистью к проклятым буржуям. Лужайки им подавай, гадам! А стричь их кто должен? Пушкин? Лермонтов? Лапокосов?!

Верещащая газонокосилка доползла почти до ограды и снова вырубилась.

— Косить вам не перекосить! — выругался полковник, ударив оземь форменной кепкой. Удар получился слабенький, мягкий — то ли дело было бы шваркнуть об пол жесткой фуражкой с кокардой!

Лапокосов вздохнул, печалясь оттого, что впереди его ждала муторная, требующая навыка и терпения садовничья работа: предстояло пройти по периметру лужайки вдоль бордюров и ограды ручной газонокосилкой, похожей на старый добрый отечественный сантехнический прибор для прочистки канализационных стоков типа вантуз. Избавить полковника от противной барщины могло только появление нужного человека.

Лапокосов подошел к кованой ограде и внимательно посмотрел сквозь изогнутые прутья. Ожидаемого агента Шило в обозримых пределах видно не было. Метрах в десяти от ворот посольства стоял одинокий негр с небольшим транспарантом, похожим на снегоочистительную лопату. Написанного на лопате полковник не понял, предположил, что это какой-то призыв к российским властям. У них тут, кажется, негров линчуют, а мужик, надо полагать, протестует, просит у русских братьев по разуму помощи, защиты, может быть, даже политического убежища.

С другой стороны, с чего бы это негру из сытого зарубежья в голодную Россию проситься? В Нью-Йорке этом, Лапокосов сам видел, бананов на лотках больше, чем картошки. Непонятно, что вообще жрут те, которые не негры.

А может быть, это и не негр вовсе, а замаскированный агент Шило?

Полковник просунул голову между прутьями, внимательно разглядывая арапа. Темнокожий американский товарищ, заметив и неправильно истолковав лапокосовский интерес, развернул плакат в его сторону, помахал рукой и что-то сказал на незнакомом полковнику иностранном языке.

— Но пасаран, — на всякий случай отозвался полковник.

Афроамериканец с готовностью включился в беседу.

— Да не лопочи ты, скажи по-русски, твою дивизию, — досадливо промолвил полковник. Нет, это точно не Максимов: русский человек на мат реагирует адекватно.

Лапокосов покрутил головой и вдруг почувствовал, что его шея плотно ввинтилась в хитрый завиток ограды. Полковник сделал попытку высвободиться, но тщетно.

— Ежики сушеные! — выругался он, брыкаясь в чугунном кружеве.

Задетая лапокосовской ногой, внизу хищно взревела вредоносная американская газонокосилка. Полковник похолодел, моментально вспомнил некогда виденный пугающий фильм с мирным названием «Косильщик лужаек» и подпрыгнул, перескакивая через коварный механизм. Машинка ткнулась в ограду в опасной близости от лапокосовских пяток и страшно заскрежетала, разбрасывая искры.

— Помогите! — придушенно выкрикнул полковник. Помимо аромата скошенной травы, в воздухе запахло паленым.

Темнокожий собеседник Лапокосова застыл, глазея на происходящее. Вот недоразвитая нация!

— Вы таки испортите хорошую машинку, — укоризненно произнес по-русски приятный женский голос. — Выключите ее, или она сломается, и ремонт станет вам в кучу денег!

Полковник скосил глаза и широко разинул рот, давясь непрошеным непечатным словом.

— Не дергайтесь, я ее выключу. — Тонкая рука протянулась сквозь прутья ограды к смертоубийственной технике. Газонокосилка разочарованно всхлипнула и заткнулась.

— И еще я хотела вас спросить, — как ни в чем не бывало продолжила молодая дама вполне американской наружности. — Вы же тут работаете, правда? Вы не видели здесь этого молодого человека?

В холеной женской ручке появился любительский фотоснимок. На нем в россыпях оранжевых плодов типа апельсины был запечатлен агент Шило — раненый, в бинтах. Обострившимся от переживаний зрением Лапокосов даже разглядел размытый чернильный штамп на наволочке рядом с перебинтованной головой Максимова: «Екатеринодарская горбольница».

— Где-е-е? — проревел полковник на манер агонизирующей газонокосилки.

— Это я у вас спросила бы, — пожала плечами дама, пряча фотоснимок в сумочку. — Значит, не видели… Ну, извините. Всего доброго!

— На помощь! — крикнул Лапокосов таращащемуся негру. — Помоги, а? Дядя Том! Американ бой! Да позови же кого-нибудь!

Полковник дернулся в металлической петле, и кепка свалилась с его головы на тротуар, по которому удалялась загадочная незнакомка. Уйдет ведь, уйдет!

— Хелп ми! — вовремя вспомнил Лапокосов. — Хелп!

Продолжая по-английски звать на помощь, он заодно начал отстукивать по ограде международный сигнал бедствия SOS: три точки, три тире, три точки. Ботинок полковника снова впечатался в притаившуюся в траве газонокосилку, она с готовностью ожила. Сделалось очень шумно. На противоположной стороне улицы стали скапливаться зеваки.

— Хелп ми, плиз! — отчаянно заорал полковник, все больше осваивая английский.

Дядя Том сочувственно кивнул курчавой головой, подошел к ограде и бросил в кепку Лапокосова несколько иностранных монет.

Яично-желтая машина привлекала внимание, поэтому Серж высадился из такси за полквартала от здания посольства и дальше пошел пешком.

У ворот посольства группировались какие-то люди. Из осторожности Серж нацепил темные очки, перешел на другую сторону улицы, встал так, чтобы его прикрывало дерево, и нарочито безразлично посмотрел в сторону посольства. Сохранить невозмутимость ему не вполне удалось: Серж вздрогнул и потянулся за носовым платком, чтобы стереть пот со лба, когда за спинами толпящихся людей на миг увидел вплетенное в чугунный вензель багровое лицо полковника Лапокосова. Он не поверил своим глазам, но зеваки вновь расступились, пропуская к обмякшему телу полковника человека в форменном комбинезоне с чемоданчиком для инструментов. Доктор?

Стараясь не привлекать к себе внимания, Серж отвернулся и неторопливо зашагал прочь. Отошел подальше, свернул за угол и остановился, якобы рассматривая витрину овощного магазина, а на деле просто собираясь с мыслями. Что-то случилось. В толпе он мог бы подойти к полковнику поближе, но незаметно передать ему дискету не представлялось возможным.

Серж обнаружил, что все еще держит в руке влажный носовой платок, и, вместо того чтобы убрать его в карман, туго прижал прохладную ткань к пылающему лбу и вискам. Цокающие каблучки за его спиной заскрежетали, тормозя.

— Ой, мама! — громко произнесла кузина Зина, не веря своим глазам и своей удаче. Надо же, она опять без хлопот нашла то, что другие потеряли!

Зина поспешно достала из сумочки распечатку полароидного снимка и сверила искомое с найденным объектом. С карточки мученически скалился молодой человек с забинтованной головой. Сочный цвет соседствующих с зеленоватым лицом апельсинов подчеркивал бледность мужчины. Зина перевела взгляд на отражение в витринном стекле: та же белая повязка на голове, тот же страдальческий оскал, даже апельсины есть — вот, лежат на витрине за стеклом!

— Простите, вы не из Екатеринодара будете? — вежливо спросила Зина, обходя Сержа сбоку.

Агент Шило замер. Плечи его сначала окаменели, а потом расслабились. Он понял: это связной. Вопрос о контакте решился сам собой.

— Из Екатеринодара.

Зина еще раз внимательно посмотрела на Сержа, сверилась с фотографией и удовлетворенно кивнула.

— Ну так чего мы стоим, как неродные? — любезно сказала она, убирая снимок в сумочку. — Пойдемте скорее, а то мне придется доплачивать за парковку.

Привезя Монте к себе домой, Зина позвонила не мне, а Ирке: спешила сообщить радостную весть самому заинтересованному лицу. Поэтому меня разбудила не телефонная трель, а раскатистый гул: Ирка во дворе колотила в чугунную сковородку. Она подвесила ее на грушевое дерево неделю назад, изобретя таким образом средство экстренной связи между нами.

— Ба-м-м-м-м-м-м!

— Чтоб тебе провалиться! — досадливо выругалась я, спуская ноги с дивана, аккурат на спящего кота. Тоха взвыл, хлестнул меня по ноге пушистым хвостом и ретировался под диван.

— Ну, прости, прости, — пробормотала я, торопясь выйти из комнаты.

Прошла на веранду, распахнула тяжелую металлическую дверь, стряхнув с высокого крыльца спящего Томку.

— Вперед! — Я выпустила собаку и побежала к Иркиному дому, надеясь успеть раньше, чем пожарная команда.

Ирка стояла во дворе. В одной руке у нее была шариковая ручка, в другой дуршлаг с макаронами. Макароны курились паром, подпрыгивая в дырчатой емкости всякий раз, когда Ирка ударяла дуршлагом в раскачивающуюся сковородку. Раздавалось громкое «Ба-м-м-м-м!», Ирка морщилась и пыталась заткнуть свободное ухо, попадая в него шариковой ручкой. К другому уху она плечом прижимала телефонную трубку и что-то кричала в нее, выплевывая дымящую сигарету. Сигарета падала, Ирка ловила ее в дуршлаг, подбрасывала, хватала правой рукой, роняла ручку, ловила ее, возвращала на место сигарету, закусывала ручку и замахивалась дуршлагом.

— Отдай! — Оценив ситуацию, я шагнула к Ирке и вырвала у нее телефонную трубку.

— Подавись, сволочь! — в сердцах бросила она.

— Сама дура, — беззлобно ответила я. В трубке стало тихо. — Это я не вам. Извините. Алло?

— Я не тебе, — объяснила Ирка. — Твой Томка сейчас все макароны стрескает!

Пес крепко вцепился зубами в дуршлаг и помчался по газону, поминутно роняя неудобный груз и наматывая на узкую морду длинные макаронины.

— Слушай, поймай его, — попросила я Ирку. — А то тебе же хуже будет: он всю лужайку испоганит!

— Ваш Монте испоганит мой газон? — ожила трубка. — Но почему? Зачем ему это?

— А, Зинка, это ты? — узнала я голос кузины. — Нет, про газон это я не тебе, тут у нас Том по лужайке летает.

— Том?

— Моя собака. Портит лужайку. Рвет макароны.

— Какая собака? Почему летает? И какие макароны? Они что, растут на лужайке? — живо заинтересовалась кузина.

Сейчас еще попросит выслать ей пакетик макаронных семян!

— Собака овчарка, — торопливо пояснила я. — Немецкая. Нелетучая, просто быстро бегучая и резво скакучая. Трава зеленая, канадская. Макароны итальянские. На лужайке они не растут, они там валяются. Их ест собака — та, которая овчарка. Что еще тебя интересует?

— Про Монтика спрашивай! — заорала Ирка, занятая на газоне перетягиванием дуршлага с Томкой. Макароны уже ушли частично в траву, частично в Томкин желудок.

— Зина, ближе к делу: что с нашим парнем? Нашла?

— А как же! — оживилась кузина. — С вас премия за срочность!

— Нашла?!

Ирка, что твой кенгуру, прискакала с газона в три прыжка.

— Но-но. — Я уклонилась, не позволяя ей отнять у меня трубку. — И где он сейчас?

— Здесь, — сказала Зина. — Совсем рядом, на диване.

— Он с Зинкой на диване, — пересказала я Ирке.

— Что-о?! — взревела ревнивая Ирка.

— Спокойно! Зина, что он делает у тебя на диване?

— На диване он сидит, — продолжила вредная кузина. — Съел рыбу фиш и тупо смотрит телевизор. Вид у него какой-то очумелый. Что вы в нем нашли, а?

— Не твое дело, — отмахнулась я. — Ирка, перестань сопеть! Монтик на диване не спит, он там тупо ест телевизор и смотрит рыбу фиш. Зина, а документы какие-нибудь при нем есть?

— Сейчас поищу! — Кузина стукнула трубкой.

— Только без рук! — рявкнула Ирка.

— Уймись, — сказала я подруге. — У тебя все равно преимущество: право первого мешка. И первого кирпича.

— Алло? — Зина вернулась. — Российский загранпаспорт на имя Максимова Сергея Петровича.

— Точно, это наш парень. Зина, мы его берем. Купи ему билет до Москвы. Ирка все оплатит, и твои премиальные тоже. Дату вылета и рейс сообщи.

— Велл, — коротко ответила американская кузина, экономно сворачивая разговор. — Привет!

— Пока! — Я отклеила ухо от трубки и потрепала по могучему плечу радостно всхлипывающую Ирку. — Знаешь что, дорогуша? В Москву полетим вместе. Я тебя одну не отпущу.

Мы отыскали в траве пустой дуршлаг, выругали сыто улыбающегося Томку и пошли в дом, глупо смеясь и ежеминутно поздравляя друг друга с Зинкиным успехом. Через некоторое время пришли в сознание, спохватились и решили сварить новую порцию макарон, благо у Ирки в доме всегда есть стратегический запас продовольствия. Макароны уже вовсю кипели, и тут дотошная Зина перезвонила, чтобы сообщить, когда Монтик будет в российской столице.

Мы сразу же забыли об обеде. Ирка начала названивать в авиаагентство, чтобы заказать себе и мне билеты на подходящий по времени рейс Екатеринодар — Москва.

— Жаль, нельзя и обратные взять, — сокрушалась подруга.

— Почему нельзя?

— Потому что назад с нами будет лететь Монтик! А билеты выдают по паспорту! А его паспорт у него, а не у меня! — Ирка нервничала и оттого сердилась.

Вопрос с билетами решился быстро, но макароны все же успели развариться в кашу и снова достались обжоре Томке.

Полковник Лапокосов в далеком Нью-Йорке весь извелся от нетерпения. Беспокойство столь многим людям причинял один и тот же человек.

— Максимов Сергей Петрович, 1969 года рождения?

— Он. — Полковник нервно сглотнул — в горле пересохло.

На шее Лапокосова краснел след, оставленный чугунной удавкой. С компрессом на шее и холодным пузырем на голове полковник провел несколько часов, ожидая, пока посольские наведут справки по своим каналам.

Чистюля улыбнулся Лапокосову одними губами. Полковник и сам доставил посольским немало хлопот. Доверенная ему газонокосилка — вещь не особенно дорогая, но нужная в хозяйстве — требовала ремонта. Трава на лужайке перед посольством была не столько скошена, сколько вытоптана и подстрижена в панковском стиле ирокез. Отдельные проплешины наверняка придется вновь засевать травой. А чего стоила история с решеткой ограды!

Витая чугунная решетка, вообще-то не являющаяся произведением искусства, была предметом гордости посольских, потому что самим фактом своего существования тонко намекала на некую моральную победу, одержанную советскими людьми над заокеанскими капиталистами в далекие послереволюционные годы. Тогда американцы предлагали Российскому правительству обменять великолепную решетку Летнего сада на сто паровозов. Наши на выгодную сделку не согласились, сберегли народное достояние, и незатейливая чугунная вязь американской решетки перед посольством об этом ненавязчиво напоминала: не все, мол, продается!

Впрочем, о решетке заботились, на ее покраску и позолоту отдельных фрагментов в бюджете посольства отводилась особая строка, металлическое кружево регулярно чистили, и еще недавно, в доперестроечные времена, сам посол собственноручно мыл ее щеточкой с порошочком на традиционном апрельском субботнике. И вот теперь по вине Лапокосова один из вензелей был распилен, и не было никакой возможности заставить полковника оплатить из собственного кармана счета слесаря и доктора!

— Сергей Петрович Максимов вылетел в Россию час назад. Оснований задерживать его у нас не было, — сообщил Чистюля.

Лапокосов в сердцах высказался попросту, по-русски. Чопорный Чистюля поджал губы.

— Я полагаю, вы захотите последовать за ним?

Вместо ответа полковник молча кивнул. Посольский улыбнулся более искренне.

— Можно заказать билет на ближайший рейс. В аэропорт вас отвезут. Всего доброго.

— Спасибо, — сухо сказал полковник, мысленно поминая агента Шило нехорошими словами.

— Не за что, — отозвался Чистюля, мысленно поминая нехорошими словами полковника.

Слава богу, этот тип уберется туда, откуда явился. Наконец-то лужайку подстрижет настоящий садовник!

Агент Шило сидел у иллюминатора — смотреть в него надоело, но медленное перемещение облачных пластов соответствовало вялому течению мыслей Сержа.

Впереди была Москва, позади Нью-Йорк. Как он туда попал? Почему? Зачем? Целый список вопросов, на которые у Сержа не было вразумительных ответов. Зато у него была дискета, почему-то представлявшаяся ему чрезвычайно важной. А почему?

«Дома разберемся», — сказал он себе, еще немного поглазел в иллюминатор и уснул.

Разбудило его негромкое попискивание.

— Тише, мыши, кот на крыше, — сонно пробормотал Серж и окончательно проснулся: какие мыши в самолете? Летучие?

Подумав, что неплохо было бы умыться, Серж решил сходить в туалет, неторопливо пошел по проходу между рядами кресел и снова услышал мышиный писк. Он остановился и посмотрел вниз: средних лет дама, сухопарая, чопорная, деловая, раскрыв на коленях лаптоп-компьютер, умело правила текст на экране. Увидев компьютер, Серж тут же вспомнил про свою дискету: почему бы не узнать, что за информация помещена на ней?

Сначала он все же прошел в туалет, умылся, причесался. Потом, мимоходом обаяв бортпроводницу, узнал, кто эта женщина с компьютером, — она оказалась московской журналисткой, директором известного информационного агентства. Охмурением пожилых дам Серж до сих пор не занимался, но справился без особого труда. Милостивое разрешение воспользоваться чудом электронной техники было получено, лаптоп перенесен к месту у иллюминатора, дискета вставлена в дисковод, файл открыт. Повернув экран таким образом, чтобы его не могли увидеть соседи, Серж внимательно прочитал первую страницу документа, закусил губу, подумал и остановил просмотр. Хватит, меньше знаешь — дольше живешь. Во всяком случае, теперь ему было ясно, что к чему. Так или иначе свое задание он почти выполнил, оставалась самая малость — вручить дискету полковнику Лапокосову. Или его доверенному лицу, поправил себя Серж, вспомнив, при каких обстоятельствах он видел полковника последний раз.

И что же делать, если сам полковник в отличие от Сержа остался в Нью-Йорке? Не вламываться же в кабину пилотов с требованием развернуть самолет? Максимов задумался.

Самолет слегка тряхнуло. Бело-голубую безмятежность в иллюминаторе сменила тревожная серая муть. Появилась улыбающаяся бортпроводница, попросила пассажиров некоторое время не покидать свои места. Принявший решение Серж подождал, пока она выйдет из салона, а потом поднялся, спеша отдать журналистке ее лаптоп и, главное, добраться до телефона.

Бортпроводница, увидев Сержа, испуганно округлила глаза и попыталась заставить его вернуться на место, но он энергично воспротивился.

— Только один звонок. — Балансируя с растопыренными руками, Серж пробрался к телефону. — Это очень важно.

Он был краток: поднявшему трубку назвал имя полковника Лапокосова и сказал, когда и где его, Сержа, встретить.

— Вернитесь, пожалуйста, на место, — настойчиво попросила бортпроводница. Она заученно улыбалась, но было ясно, что хлопот ей хватает и без него: открыть бутылку шампанского в условиях авиаперелета при плохой погоде сможет не каждый.

— Уже возвращаюсь. — Серж, сдаваясь, поднял руки, и в этот момент самолет сильно тряхнуло.

Не удержавшись на ногах, Серж полетел на пол. Пострадало и шампанское: пробка выстрелила, вино вскипело пеной, потекло по стеклу, и тяжелая бутылка выскользнула из девичьих рук. Мокрое донышко и макушка Сержа со стуком встретились.

— Боже мой! Простите!

Бортпроводница потрясла Сержа, приводя его в чувство.

— Как вы? Очень больно?

— Ват? — открыв глаза, непонимающе откликнулся Монте Уокер.

В сопровождении бортпроводницы он вернулся на свое место. Зрелая дама в очках с компьютером на коленях приветливо улыбнулась ему, но Монте посмотрел на нее с недоумением: знать, мол, вас не знаю! Последнее, что он помнил, и помнил твердо — это фотографическое изображение Марио Ла Гадо на стене бара в Нью-Йорке и табличка с датами его рождения и смерти. Враг был мертв, это утешало.

Поскольку новой цели в жизни Уокер Крутое Яйцо придумать не успел, он положился на волю провидения и остаток полета провел во сне.

Капитан Сидоров, предупрежденный полковником Лапокосовым телефонным звонком из Нью-Йорка, своевременно прибыл из Екатеринодара для организации встречи агента Шило. Кочевая жизнь Сидорову нравилась: то на Кипр, то в Москву, чем плохо? Исполнительный капитан вылетел в столицу первым же рейсом, не успев даже должным образом экипироваться.

В Екатеринодаре стояла золотая осень, она же — бабье лето. В прозрачном воздухе летали тонкие паутинки, слегка пахло дымом. Под ноги прохожим со стуком падали глянцевые конские каштаны, с бумажным шуршанием ложились на асфальтовые и булыжные мостовые лимонные, оранжевые и пунцовые листья. Они густо засыпали трамвайные рельсы, тяжелые колеса растирали их в вязкую мастику, и вагоны двигались медленно и величаво. Редеющие кроны деревьев открывали чистое синее небо, температура воздуха днем устойчиво держалась на двадцати градусах тепла. Все это, вместе взятое, никак не предполагало зимней формы одежды.

В Москве было плюс три, ветрено, сыро, на почве заморозки, и изрядно продрогший в своей легкой джинсовой курточке Сидоров вынужден был отогреваться под землей, в метро. Стабильная плюсовая температура в столичном метрополитене капитана радовала, огорчала собственная тупость: из одного аэропорта в другой прекрасно можно было перебраться специальным транспортом. Наличие такой возможности одуревший от неожиданного холода капитан проморгал, но ущерба делу это не должно нанести: времени ему хватит и на марш-бросок через город, и на последующую рекогносцировку.

Капитан совершил короткую экскурсию по Москве, в основном подземной. Подивился ценам на цитрусовые в ларьках на станциях — в два раза выше, чем на рынках Екатеринодара, съел отвратительную соевую сосиску в прокуренном бистро, послушал пение молодых длинноволосых кобзарей в мексиканских одеждах, всласть покатался на эскалаторах и испытал сильнейший позыв проверить документы у каждого третьего посетителя Московского метрополитена. Особенно удивили его попрошайничающие цыганки: в отличие от своих многочисленных южных товарок московские Азы не щеголяли повально в многослойных широких юбках, обязательных фартуках и цветных газовых косынках, фунтиком свернутых на затылке.

— Дай погадаю, молодой-красивый. — Чернявая востроглазая барышня в цивильной дубленке уцепилась за руку Сидорова, не распознав в растерянном госте столицы классового врага — мента.

Оторопевший от такой наглости капитан замешкался с попыткой вырваться.

— Ой, ждет тебя дорога дальняя и хлопоты пустые на короля червонного. Удар тебе будет через даму трефовую, и останешься ты, соколик, при пиковом интересе в казенном доме! — скороговоркой произнесла девица, крепко держа удивленного Сидорова за рукав. Вокруг них с протянутыми ладошками замельтешила невесть откуда взявшаяся цыганская детвора.

— Милиция, — выговорил наконец «соколик», предъявляя удостоверение и таким образом демонстрируя уже состоявшуюся причастность к казенному дому.

— Ай, извини, начальник! — Девица мгновенно ретировалась.

— Секундочку! — повысил голос Сидоров. — Что там насчет пустых хлопот на короля?

Вопрос запоздал, цыганка смешалась с толпой. Капитан почесал в затылке, поразмыслил и плюнул на пророчество. Он не должен сомневаться в успехе своей миссии, потому что сразу после звонка самого Лапокосова на специально оставленный им Сидорову сотовый позвонил некто, назвавшийся агентом Шило. Незнакомец спросил полковника Лапокосова, сообщил, что прибывает в Москву рейсом из Нью-Йорка, и тоже просил организовать встречу.

Встречать так встречать. В назначенный час капитан Сидоров сидел в специально нанятом автомобиле, млея в тепле салона и вполуха слушая эпическую жалобу таксиста на суровую жизнь столичного труженика баранки. Мужественно преодолевая дремоту, капитан вполглаза отслеживал подступы к зданию аэровокзала.

Мы с Иркой тоже заняли наблюдательный пост вблизи аэровокзала. В столице было холодно, я откровенно мерзла на очень свежем воздухе.

— Вай, девушка, с хорошими парнями познакомиться хочешь?

Я с трудом оторвала взгляд от площадки перед входом в аэровокзал и оглянулась: рядом со мной переминался гражданин знойной южной наружности. Сливово-темные глаза полуприкрыты, усы повторяют изгиб улыбки. Рост — полтора метра.

— Гони его, — не оборачивась, злобно прошипела Ирка, в своей шубе похожая на скирду.

— Маленьких обижать нельзя, — прошептала я ей, а горцу сказала вежливо, но решительно: — Спасибо, не хочу.

— Со спортсменами? С футболистами?

— С баскетболистами! — рявкнула Ирка.

Усатый малыш вздрогнул, печально понурился:

— Баскетболистов нету!

— А нету, так и вали отсюда! Сутенер несчастный!

— Вай, кто сутенер? Я сутенер? — Гражданин неподдельно обиделся и отошел, что-то ворча себе под нос.

— С чего ты взяла, что он сутенер? — спросила я у Ирки.

— А кто же? Слышала же: и спортсменов предлагает, и футболистов, и просто хороших парней! — Ирка возмущенно надула щеки. — Я что, похожа на женщину, готовую купить мужика?

— Купить — нет, украсть — да! — не раздумывая, ответила я.

На это Ирка возражать не стала, снова повернулась лицом к вокзалу. Я попыталась укрыться от ветра за ее спиной.

— Ты чего там прячешься? Встань рядом и смотри! — Подруга была сурова.

— Ветер же! У меня уже глаза слезятся! И холодно мне в пальто, это у тебя, буржуйки, шуба длинная!

— Буржуйка — это печка! — поправила меня Ирка.

— А я что говорю! Дай погреться! — Я стучала зубами, как испанская танцовщица — кастаньетами.

— Дохля! — презрительно бросила она, одним движением сбрасывая с барского плеча просторную шубу. — На, грейся!

Шуба накрыла меня, как палатка, сразу стало так тепло и уютно, что я зажмурилась, как кошка на печи. Но стоило закрыть глаза, как Ирка закричала:

— Вот он! Монтик! Бежим, а то уйдет!

Я спешно расклеила ресницы и увидела Монтика — вид у него был привычно ошалелый. Бегущая Ирка, в кашемировом брючном костюме нежно-голубого цвета похожая на мультипликационного слона Дамбо, уже была на середине дороги.

— Подожди меня! — Я рванулась за ней, и тут Иркина шуба продемонстрировала свои недостатки.

Выяснилось, что я и шуба не смогли сродниться и слиться. Не то времени было мало, не то сказалась фатальная разница наших с Иркой габаритов. Во всяком случае, бежать в ней я не смогла. Нет, я хорошо стартовала, сделала пару прыжков внутри своей меховой яранги и тут с размаху уперлась в переднюю стенку шубы: бум! Колокол качнулся, толкнув меня в спину и чуть ниже своей задней стороной, я с ускорением пролетела примерно метр и снова изнутри налетела на шубин фасад. Бум! Пауза. Бум сзади! Я билась в шубе, как карась в сачке. Вокруг визжали тормоза, водители, не в силах предсказать мое движение, останавливали свои транспортные средства, я пунктиром пересекала дорогу, как огромный мохнатый кролик. Безусловно, бешеный.

Все, кто видел наши с шубой прыжки, остолбенели. Особенно вдумчиво остолбенел Монтик, во все глаза глядя на меня.

— Хай! Монте! — в два приема крикнула я.

Он открыл рот — возможно, хотел ответить на мое приветствие. И в этот момент с фланга на него налетела Ирка. Разумеется, Монтик упал — а кто бы не упал? Мохеровая Ирка рухнула на него, как дохлая лама, Монтик затрепыхался, и тут подоспели мы с шубой. Я тормозила обеими ногами, взрывая каблуками снег, лед и асфальт под ними, но шуба по инерции двигалась вперед, силы были неравные, меха победили, и я легла аккурат поверх Ирки, будто на пригорок.

— Слезь с меня, зараза! — распорядилась она.

— Которые тут временные — слазь, кончилось ваше время, — согласно пробормотала я, выползая из шубы снизу, из-под подола. Вокруг нас образовалось пустое пространство: то ли народ с перепугу разбежался сам, то ли их ветром отнесло, когда примчались мы с шубой.

— Фу! — Я отерла пот со лба и потянула шубу за лапу, стаскивая ее с Ирки. Она уже крепко держала в объятиях удивленного Монте. Он выглядел помятым и слегка дрожал.

— Шубу давай! Он замерз! — скомандовала Ирка.

Я поспешно расстегнула пуговицы, крякнула от натуги и набросила шубу на Иркины плечи. Подруга сразу стала похожа на разбойного горца в крылатой бурке за спиной и с полонянкой в объятиях. Для полноты картины не хватало бьющего копытом коня, и я машинально вздернула руку, семафоря такси.

Нарушенное мною движение еще не восстановилось, поэтому было из чего выбирать. Мы ввалились в ближайший автомобиль, Ирка с заднего сиденья азартно заорала водителю:

— Н-но! Трогай! — И мы помчались в Москву.

Встреча Монте прошла не то чтобы организованно, но стремительно. Шансов у наших с Иркой конкурентов не было. Да здравствуют шубы пушистые!

Уже к вечеру мы были дома. Я начинала привыкать к такой жизни, когда стремительные перемещения туда и обратно укладываются в рамки трудового дня, так, что это даже не сказывается на режиме питания кота и собаки.

Отбой в моем персональном дурдоме задержался: засидевшиеся взаперти звери жаждали прогулок. В вольере Буцефалом скакал Томка, то и дело сигая на металлическую сетку ограды и громогласно требуя неограниченной свободы передвижения. На веранде под дверью немым укором сидел кот.

— Чего хочешь? — спросила я, присаживаясь, чтобы его погладить. Ошибка: укор перестал быть немым, Тоха начал однообразно и настойчиво вопить, разевая розовую пасть и демонстрируя острые клыки.

— Тоха! Посмотри на часы — какие прогулки после одиннадцати? — попыталась я его урезонить.

Кот решительно не хотел смотреть на часы.

— Ладно, дам вам полчаса. — Сдавшись, я открыла деревянную внутреннюю дверь, металлическую наружную, выпустила кота и пошла освобождать бушующую собаку.

При моем появлении пес запрыгал с удвоенной энергией, схватил зубами пустую миску и с ней вылетел из вольера: пошел сдавать посуду. Миска в собачьих зубах перевернулась, взлетела и каской нахлобучилась Томке на голову. В экстерьере моей овчарки в самом деле появилось что-то немецкое.

— Хенде хох! — вернувшись, сказала я чинно сидящему на крыльце Тохе.

Томка в миске сунулся было к нам, получил от кота лапой по морде, убежал за угол и выглядывал оттуда опасливо и смущенно. Из клумбы на бетонную дорожку выпрыгнул большой кузнечик, кот присел, свесил голову вниз со ступеньки и сиганул за ним.

«Хорошо бы сократить время их прогулки, — подумала я, — спать хочется…»

Зевнув, я посмотрела на звездное небо, от нечего делать оглядела окрестности и оторопела: по изрытой колесами грунтовой дороге в мою сторону быстро двигалось что-то белое, колышащееся, подозрительно смахивающее на привидение. Я невольно посмотрела на часы: скоро полночь, самое время.

— Ленка, ты не спишь? — воззвал призрак Иркиным голосом.

— Мамочка родная! Что ты делаешь здесь в полночный час в кружевном пеньюаре?! — удивилась я.

Стукнув калиткой, Ирка вошла во двор.

— Фу, Том! Убери лапы! Это французское кружево! — Тяжело дыша, подруга поднялась ко мне на крыльцо.

— А это немецкая овчарка, — шикнув на собаку, сказала я и открыла дверь. — Пойдем в дом, для пеньюара несколько прохладно, чего доброго, еще заболеешь.

— Уже, — сообщила Ирка, проходя за мной в кухню.

Я налила ей чаю и достала из холодильника остатки торта: самое верное средство снять нервный стресс.

— Что — уже?

— Уже заболела.

Я внимательно посмотрела на нее, положила ладонь ей на лоб, проверяя, нет ли повышенной температуры, — вроде нет, но глаза лихорадочно блестят, дыхание учащенное, руками она размахивает как-то нервно…

— А что у тебя болит?

Я попыталась поймать Ирку за запястье, чтобы посчитать пульс, но она вырвалась.

— Ничего не болит, только голова кружится, руки потеют, ноги холодеют, колени подкашиваются, и язык отнимается!

— Славненькие симптомы! А ты случайно не напилась?

— Нет еще, собралась только. И почему случайно? Я специально приготовилась: положила в ведерко со льдом шампанское, водку, пиво и кагор — не знаю, что Монтик любит.

— И все в одно ведерко? — удивилась я.

— В большое ведро, эмалированное!

— Ну, ты аристократка! — Я засмеялась.

— Вот-вот, — грустно сказала Ирка, рассеянно придвигая к себе тарелочку с тортом. — Почему, ты думаешь, я к тебе прибежала? Я посоветоваться хочу, что делать?

— Ну, привет. — Я поставила чашку. — У тебя в доме мужчина твоей мечты, в ведре — спиртное в ассортименте, кружевной пеньюар, лунная ночь, и ты спрашиваешь меня, что тебе делать?!

— Ага!

— Во-первых, чай допей, согреешься и дрожать перестанешь. Во-вторых, где сейчас Монтик?

— В ванной.

— Прекрасно! Отнеси ему полотенце, потри спинку.

— Там есть мочалка!

— Сама ты мочалка! Это же проверка, разведка боем! Если он с милой улыбкой примет твою помощь, иди дальше: корми его, пои, танцуй и укладывай!

Ирка задумчиво проглотила кусок торта.

— А если он заверещит и погонит меня из ванной прочь?

— Тогда извиняйся и удаляйся, жди, пока он вынырнет, выйдет, и все равно корми, пои и спать укладывай, только одного. А потом все-таки зайди подоткнуть ему одеяльце.

— Налей еще. — Ирка толкнула ко мне пустую чашку, я ее наполнила, подруга залпом выпила горячий чай и встала. — Все, я пошла, пожелай мне удачи.

— С богом. — Я ее перекрестила.

Господи, сделай так, чтобы хоть на этот раз ей повезло!

Снова стукнула калитка, Ирка зашагала к своему дому.

— Розовое тебе очень идет! — прокричала я ей вдогонку. — Смелее в бой, все будет хорошо, не сомневайся! Я с тобой!

— Нет уж, спасибо! — Ирка обернулась и погрозила мне пальцем. — С этим я как-нибудь без тебя справлюсь!

Улыбаясь, я спустилась с крыльца и загнала Томку в вольер, потом отыскала в кустах над мышиной норкой окаменевшего кота, подхватила его на руки и пошла в дом.

Иркины окна можно было увидеть из окна в коридоре: сначала горел свет в кухне, потом — недолго — в гостиной. В спальне для гостей свет не зажигали вовсе.

Я подождала, пока Иркин дом погрузился во тьму, и легла спать с чистой совестью и легким сердцем.

— Тук-тук, — громко сказала Ирка, открывая дверь в ванную.

Монте Уокер поспешно погрузился в мыльную воду до самого подбородка. Наружу торчали только колени и голова, в пространстве между ними шапкой горбилась пена.

— Что и говорить, место пенистое, — с одобрением пробормотала Ирка и сама же смутилась. — Я полотенце принесла.

В подтверждение своих слов она развернула большое розовое полотенце и потрясла его, как коврик.

— Сэнкс, — кивнул Монте.

— Будьте здоровы, — пожелала Ирка.

Влажная прядь упала Монте на лоб. На висках росинками выступили капельки пота, мокрые плечи блестели. Монте шевельнулся, и вода в ванне заколыхалась, позволяя увидеть роскошные мускулистые плечи и спину.

— Хорош, паршивец! — сквозь зубы восхищенно пробормотала Ирка, пятясь к двери.

Монте смущенно потупил взор, и Ирка решилась: молниеносным движением она сгребла в охапку сброшенные Монтиком одежды и проворно выскочила из ванной. Поспешно, точно спасаясь от погони, промчалась по коридору в кухню, дальше в гостиную и заметалась, как вспугнутый заяц, не зная, куда девать свою добычу. Покружившись на месте — полы пеньюара взвихрились вокруг широких бедер, — Ирка затолкала комок тряпок поглубже под диван, плюхнулась на него, сложила руки на коленях и обморочно прикрыла глаза, тяжело дыша и слыша оглушительный стук собственного сердца.

Прошло несколько минут, ничего не происходило, Ирка перевела дух и расклеила ресницы.

— Спокойствие, только спокойствие, — сказала она сама себе. — Дело-то житейское.

Тем временем Монте вылез из ванны, тщательно вытерся выданным ему розовым полотенцем, кое-как пригладил мокрые волосы и огляделся в поисках своей одежды. Вещи куда-то пропали. Он поискал, не появилось ли чего-нибудь взамен, но единственным мануфактурным изделием, имеющимся в ванной комнате, оказалось все то же розовое полотенце. Выбора не было. Пожав плечами, Монте обернул полотенце вокруг бедер и босиком пошлепал по коридору в поисках хозяйки, оставляя на линолеуме мокрые следы.

— О, вы уже вышли! — Растрепанная Ирка с красными пятнами на щеках стремительно выдвинулась из гостиной навстречу Монте.

Розовое и впрямь было ей к лицу. В яблоневом цвете кружев декольте угадывались спелые плоды, нежный шелк струился, волнуясь и волнуя. Монтик замер, не сразу вспомнив о приличиях. Иркина фигура, без труда просматривающаяся под тонкой тканью, представлялась ему идеальной — настоящая богиня плодородия.

— Эскьюз ми, — после продолжительной паузы, заполненной Иркиным взволнованным сопением, хрипло сказал Монте, показывая на свой банно-пляжный наряд. — Вер из май клозес?[6]

— Клозет? — переспросила неанглоязычная Ирка. — Рядом с ванной, там, там! — Она указала направление.

— Там-там? — тупо повторил Монте, копируя ее жест.

Ирка с вытянутой вперед рукой метнулась по коридору ему навстречу, и на миг они поравнялись, уподобившись скульптурной группе «Рабочий и колхозница», а потом Иркина тапка с кожаной подошвой попала на мокрое место, и ее правая нога стремительно взлетела вперед и вверх. Ирка вынужденно сделала этот высокий взмах — нечто среднее между балетным гран-батманом и смелым па французского канкана — и рухнула назад, в падении зацепив плечом Монте. Изящно покружившись, он тоже упал, и размотавшееся просторное полотенце накрыло сверху их обоих. Впечатлительная Ирка, впрочем, подумала, что у нее потемнело в глазах от волнения.

— Сорри, — шепотом произнес Монте, оживляя дыханием кружева в ее декольте.

— Сорите на здоровье, я уберу, — слабым голосом ответила Ирка.

Не отрывая взгляда от лица Монте, она схватила первую попавшуюся под руку тряпку и незряче потерла ею линолеум, истребляя гипотетическую лужу.

Лишившись в результате этой акции полотенца, Монте зашевелился, приподнялся, быстрым взглядом оценил катастрофический ущерб, нанесенный своему нехитрому костюму, и снова опустился на пол животом вниз, пытаясь замаскировать свое более чем неравнодушное отношение к происходящему.

— О, шит! — беспомощно выругался он.

— И меч, — пробормотала впечатленная увиденным Ирка, невоспитанно продолжая пялиться. — Ой! Простите! Я сейчас дам вам что-нибудь из одежды… — Она попыталась встать, но, едва ступив на правую ногу, охнула, скривилась и снова грузно опустилась на пол: — Больно! Наверное, растяжение.

Монте кивнул, будто понял, и потянул Ирку за рукав пеньюара. Она тоже поняла, сбросила с плеч розовый шелк, повозилась, выдергивая из-под себя подол, и протянула кружевную рубаху Монте, оставшись в сорочке с тонкими бретельками. Отвернувшись к стене, Монте надел просторный пеньюар, завязал на боку тесемки и присел, ощупывая Иркину ногу.

— Понежнее, если можно, — морщась, попросила Ирка. — Это все-таки нога, а не бревно, хотя сходство, конечно, есть…

Опираясь на Монте, она поднялась, осторожно махнула в сторону гостиной, и они медленно проследовали к дивану.

— Уф. — Ирка рухнула на диван, и пружины взвыли.

Монте помог ей удобнее уложить поврежденную ногу, поплотнее запахнул полы пеньюара и опустился в кресло. Удивительно, но даже в розовом шелке он выглядел мужественно — точно принц в утреннем неглиже. Под рукой у принца оказалось большое эмалированное ведро, до половины наполненное водой. Монте зачерпнул воды и протер разгоряченное лицо, потом заглянул в ведро: из воды торчали бутылочные горлышки. Он вопросительно посмотрел на Ирку.

— Пиво-воды, — смущаясь, сказала она. — Вино, водка — на выбор. Извините за сервировку. Бокалы, стаканы и рюмки там. — Ирка жестом указала на застекленную горку.

— Там-там, — с удовлетворением повторил Монте уже знакомое русское слово.

Он прошел к горке, достал два бокала, вернулся к ведру, выудил из воды бутылку шампанского и показал ее Ирке, вопросительно семафоря бровями.

— Может, лучше водки? — неуверенно предложила она.

— Водка, — согласно кивнул Монте, отмечая еще одно знакомое русское слово.

— За нашу случайную встречу! — провозгласила Ирка первый тост.

Они выпили водки, потом еще и еще. Глаза у обоих заблестели, Ирка заулыбалась.

— Ты мне нравишься, — призналась она. — Знаешь, мне еще никто не нравился так, как ты. Выпьем.

Звонко стукнулись бокалы.

— Погаси свет, — попросила Ирка, выразительно жестикулируя. — Глазам больно.

Понятливый Монтик послушно щелкнул выключателем.

— А теперь садись ближе, — сказала она. — Мне тебя плохо видно.

Он пересел в изножие дивана.

— Ой! — вскрикнула Ирка, притворяясь, будто ноге больно.

Монтик поспешно подвинулся.

— Ой, — повторила хитрая Ирка, поощряя продвижение Монте по дивану. — Еще ой и еще ой. Все, сейчас я тебя поцелую.

Она отважно потянулась к Монте, но он ее опередил. Крепкие руки нежно, но решительно придавили ее плечи к подушке, мужественное скуластое лицо придвинулось близко-близко, и губы их слились в долгом поцелуе.

— О, май беби, — тихо проговорил Монте Уокер, без особого труда обхватывая руками крупногабаритную Ирку.

— Миленький ты мой! — радостно всхлипнула она и стиснула любимого в медвежьих объятьях.

С хрустом подломилось колесико на ножке дивана, ложе слегка перекосилось, и Ирка почувствовала, что плывет по волнам.

Что мне не нравилось, так это тенденция к ранним насильственным пробуждениям: вновь еще до урочного верещания будильника зазвонил телефон!

Я поспешно выбралась из-под одеяла, ненароком лягнув завалившегося в пододеяльник многострадального кота, и возмущенный кошачий мяв прозвучал одновременно с очередным долгим телефонным звонком.

— Да! — раздраженно рявкнула я.

— Нет! — в унисон воскликнула Зина. — Совести у тебя нет, Алена! Почему ты не звонишь? Я же беспокоюсь! Как Монте, как все прошло? Вы его встретили, привезли, что из этого вышло?

Ох, до чего же некоторые сентиментальные женщины падки на романтические истории!

— Встретили, — ответила я. — Все в полном порядке, не волнуйся. Точно пока не скажу, свечку не держала, только бинокль, но, по-моему, Ирка с Монтиком поладили. Хеппи-энд близок! Пока, звони!

— Стоп! Кое-что к вопросу о моем гонораре. — Оказывается, Зинка еще не все сказала. Не такая уж она романтичная! — Передай Ирке, что она выступает спонсором моего перелета: я еду повидать маму и папу. Хотела вылететь вместе с вашим Монте, но сначала нужно было отвезти к свекрови Бобби. Теперь я свободна, так что вылетаю.

— Тогда увидимся, — сказала я, закругляя разговор.

— И очень скоро, — добавила Зинка.

Накормив себя, кота и собаку персональными высокопитательными завтраками, я выгнала Томку гулять в огороженный двор, а кота посадила наблюдать за ним с забора, так что оба могли наслаждаться компанией. Сама же удобно устроилась в кресле у открытого окна. Каждый человек имеет право на отдых. Ах, как хорошо — тихо, спокойно…

— Ленка, бинокль есть? Живо! — Задыхающаяся Ирка сунула голову в мой двор поверх кирпичного забора, отчего тот сразу приобрел сходство со стеной замка, украшенной головой поверженного врага.

Меланхолично дремавший дотоле на заборе кот с треском рухнул в лопухи.

— Изыди! В смысле зайди в калитку. Ты кота напугала!

— Некогда мне заходить! Дай бинокль, там какие-то мужики из нашего канала что-то выуживают!

— Рыбу ловят? — не поняла я.

— Какую рыбу — двухметровыми баграми? Кита, что ли?!

— Ух, — коротко выдохнула я, срываясь с кресла. Прощай, отдых, прощайте, тишина и спокойствие! Где у меня бинокль, интересно?

Так, вспомню все по порядку: вчера вечером я рассматривала Иркины окна в бинокль, каюсь, потом пошла спать, а оптику-то куда дела? Я оглядела веранду — пусто, потом кухню. Так, я же перед отходом ко сну еще со стола убирала, а что было на столе? Чайные чашки и тортик…

Ага! Бинокль нашелся в холодильнике, в пустой коробке от торта. На ходу сметая с оптического прибора сухие крошки, я выбежала к Ирке, и мы вместе помчались по проселку. Ирка слегка прихрамывала, но от меня не отставала.

— Что с ногой? — на бегу спросила я ее.

— А, пустяки. — Подруга ковыляла на редкость шустро. — Это я вчера пала.

— Как пала? — на бегу удобнее было говорить отрывисто.

— Очень низко! — Ирка довольно хохотнула.

— Поздравляю! — искренне порадовалась я за нее.

— Стой, куда? — Она дернула меня за рукав куртки, не дав плавно войти в поворот. — Там нас увидят! Давай сюда!

По шатким деревянным мосткам мы взобрались на фундамент соседнего долгостоя и спрятались за штабелем кирпича.

— Дай мне! — Ирка вырвала у меня бинокль. — Ой!

— Что?

Она всхлипнула.

— Да что там такое? Ты чего ревешь? — Я нервно дергала ремешок бинокля.

— В глаз что-то попало!

— Ничего страшного, это хлебные крошки. Дай сюда. — Пока Ирка хлопала ресницами, я отняла у нее бинокль.

Оказалось, что мы выбрали хорошую позицию: обмелевший, с коричневой водой на дне, канал виден был как на ладони. По берегу, вытаптывая высокими сапогами камыши, озабоченно бродили хмурые мужики с баграми. Периодически тыча палками в темную жижу, они с натугой вытягивали на свет божий разнообразное добро. Нет, добром это было в прошлой жизни: в неопрятной куче на берегу угадывались очертания автомобильных камер, колченогих стульев, помятых ведер и прочего хлама.

— Слушай, а куда вода утекает? — задумалась я, опуская бинокль. Коварная Ирка тут же вырвала его у меня из рук. — А главное, зачем она утекает куда-то? А?!

Подруга опустила бинокль и посмотрела на меня глазами, увеличенными без всякой оптики.

— Они мешок выловили, — шепотом произнесла она.

— Какой мешок? — Я схватила бинокль, Ирка мне не мешала.

Действительно, на берегу в натекшей луже громоздился бесформенный мешок. Что-то знакомое было в его очертаниях… И эта заплатка на боку…

— Ирка! Это же наш мешок! Тот самый, с резиновой бабой!

Она схватилась за голову — хорошо, что не за бинокль.

— Значит, так: быстро уходим, — решительно сказала она.

— Ни за что! Ты как хочешь, а я такое шоу не пропущу! — Я удобнее устроилась среди кирпичей.

Просто кино какое-то! В бинокль было прекрасно видно происходящее у канала.

— Рассказывай, — обреченно сказала Ирка, закрывая глаза.

Вот так она и фильмы ужасов смотрит: зажмурится, повернется ухом ко мне и требует, чтобы я пересказывала ей происходящее на экране в режиме реального времени. Получается примерно так: «Зомби идут, идут, идут… Ой! Все, всех убили, открывай глаза».

— Что рассказывать? Мужики побросали работу, собрались все вокруг нашего мешка, чешут в затылках, размахивают руками, судя по всему, совещаются.

— О чем?

— Почем я знаю? Не умею читать по губам! Наверное, решают, развязывать им наш мешок или не надо. Погоди-ка, дай посчитаю… Похоже, двое за, трое «против» — или наоборот… О господи! Только не это!

— Что там? Что?! — зайцем заверещала Ирка.

— Томка!

— В мешке? — Ирка открыла глаза.

— Да нет, по берегу чешет! Наверное, я забыла закрыть калитку. Все, конспирация побоку, держи бинокль, побегу ловить зверя, пока он чего-нибудь не натворил.

Общительный пес держал курс прямо на мешок. Вспомнил его, что ли?

— Бог в помощь! — крикнула я труженикам багра, подбегая ближе.

Томка меня опередил, он уже внедрился в компанию и беспрепятственно вцепился в стягивающую горловину мешка веревку. Предатель четвероногий!

— Фу, Том, фу!

Фукать было поздно. Унося обрывки веревки, пес отбежал в сторону. Облепленный тиной грязный мешок самопроизвольно раскрылся, и из него медленно выползло какое-то серое щупальце. Даже на расстоянии я услышала, как в засаде ахнула Ирка. Невдалеке от меня небритый мужик уронил в сухую траву зажженную сигарету.

— Осьминог, что ли? — недоверчиво произнес кто-то.

Я застыла на месте, не веря своим глазам. Привет тебе, лохнесское чудовище! Какой осьминог, откуда? В нашем канале? В нашем мешке?! Не топили мы никаких осьминогов!

— А ну, все назад! — Старший над работягами отважно потянулся палкой и поворочал щупальце, счищая на траву липкую серую массу. Под струпьями тускло блеснуло белое.

— Господи боже! Да это нога! — громко ужаснулся кто-то.

— Боже, это нога! — с облегчением повторила я.

Совсем забыла, что в мешке, помимо резиновой бабы, были бумажные афиши! Какая все-таки неаппетитная вещь — папье-маше… Ладно, чего переживать, нашли нашу куклу — ну и черт с ней. На ней же не написано, чья она? Отпечатки пальцев, наверное, смылись, мешок и вовсе не наш.

Я успокоилась, внимательно оглядела мужчин и заметила:

— А у вас под ногами трава горит.

Мужики ожили, заматерились, а я твердым шагом отошла от группы на берегу, строго сказав собаке:

— Том, домой!

— Ну и нервы у бабы! — прозвучало мне вслед.

А то! Я гордо расправила плечи.

Ирка уже вылезла из-за кирпичной баррикады, с места в карьер обрушилась на меня с вопросами:

— Ты им ничего не сказала? Вела себя естественно?

— Не очень естественно, — честно призналась я. — Не визжала, руки не заламывала, в обморок не падала. А что?

— Запомни, мешок не наш, а чей — пусть сами придумывают, если хотят. Все понятно? — Подруга грозно посмотрела на меня.

— Все совершенно понятно, — согласилась я. — Мешок не наш, я не я, и баба не моя…

— Виноват, товарищ полковник! Не успел! — Капитан Сидоров покаянно склонил голову, развел руками и пролил водку мимо стакана.

— Осторожно, черт! — Полковник подвинул емкость, ловя водочную струйку.

Нудно стучали колеса, вагон потряхивало. Поезд Москва — Адлер шел по донской степи где-то под Ростовом. Поздней осенью пассажиров было меньше, чем в разгар курортного сезона, и в купе, кроме Лапокосова и Сидорова, ехал только один пассажир. Худощавый студент всю дорогу то спал, то читал книжку. Как раз сейчас у него была сиеста.

— Ну как ты мог, а? То есть как не смог? — после второй рюмки полковник перешел на «ты», после третьей начал выражаться неясно. Капитан, впрочем, его понимал.

— Да я же объяснял. — Сидоров ловко нашинковал сухую колбаску. — Только он появился, как откуда ни возьмись набежали чертовы бабы, я и глазом моргнуть не успел, как они его схватили, запихнули в машину и увезли.

— Так сколько их было, баб этих? — уже не первый раз спросил Лапокосов.

Капитан вздохнул, почесал затылок.

— Кажется, две: одна побольше, в шубе, другая поменьше, в пальто. Или три, сам не пойму: вроде была еще какая-то толстуха в голубых подштанниках начесом наружу. То ли они вдвоем в одной шубе сидели, то ли шубы было две, а их трое, и Сержа взяли четвертым… Одно точно знаю: всего было не больше четырех человек, считая Серегу, иначе они в такси не поместились бы.

Лапокосов покачал головой, тоже вздохнул.

— Узнать-то хоть сможешь? — спросил он без особой надежды.

— Баб-то? Вряд ли. Подштанники могу узнать, шубу тоже — здоровая такая, мохнатая.

В южном городе Екатеринодаре количество шуб на душу женского населения приближалось к двадцати пяти процентам. Это значит, каждая четвертая жительница кубанской столицы держит в шкафу какой-нибудь меховой тулуп. Даже будучи в легком подпитии, Лапокосов рассуждал достаточно трезво и понимал, что найти в миллионном городе наследившую шубу вряд ли удастся. А уж разыскивать подозрительных баб по подштанникам и вовсе нереально. Хотя попробовать было бы интересно.

Полковник представил, как они с капитаном Сидоровым прочесывают город, методично заглядывая под юбки всем встречным бабам, и мысли его отвлеклись от работы, приняв более приятное направление.

— Ну, давай за женщин! За баб то есть, — сказал неунывающий капитан, поднимая стакан. — За их нескучный бабий нрав, за их любовь и ласку!

— А также за их подштанники, — брякнул полковник, не в силах вырваться из плена сладких видений.

— Анекдот рассказать? — С верхней полки свесились тощие ноги в носках.

Полковник и капитан переглянулись. Студент спрыгнул вниз и бесцеремонно уселся рядом с Лапокосовым, выразительно поведя носом в сторону колбасы.

— Я про баб миллион анекдотов знаю!

— Налей курсанту, — велел полковник Сидорову.

Юнец проворно метнулся к проводнице за третьим стаканом, капитан достал из закромов еще палочку колбаски, еще бутылку водки, на станции отрядили быстроногого студента купить соленой рыбки, потом зазвали на рюмку чаю веселую проводницу.

Остаток пути пролетел незаметно: взахлеб рассказывали анекдоты, пели протяжные казачьи песни, и Лапокосов, блестя глазами, несколько раз с непонятным намеком спрашивал у раскрасневшейся проводницы: «Валюшка, признавайся, у тебя шуба есть?»

Подъехать к отчему дому на такси оказалось невозможно: узкая улочка была плотно забита автомобилями. Водители яростно сигналили кому-то впереди и переругивались между собой.

— Надо же, и здесь пробки! — устало удивилась Зинка.

Она прикинула расстояние, оставшееся до родительского дома, — меньше квартала. Чемоданов у нее всего два, оба не особенно тяжелые, можно донести. Зина отпустила такси — или, скорее, это застрявшее на одном месте такси ее отпустило. Кузина подхватила свой багаж и заковыляла по разбитым плиткам тротуара, то и дело спотыкаясь и произнося незабываемые русские ругательства. Угораздило же ее надеть в дорогу туфли на высоком каблуке! А все глупое тщеславие: хотелось предстать перед родными во всей красе.

— Здравствуй, Родина! — ворчливо сказала Зина, сворачивая в нужный проулок.

Она полной грудью вдохнула дым отечества: как и год, и пять, и двадцать пять лет назад, в палисадниках, в нарушение нового постановления городской администрации, жгли опавшие листья.

Лимонно-желтая листва горела плохо, видно, была не совсем сухой. Зина наметанным взглядом оценила уровень воды в сточной канаве и поняла, что не так давно прошел сильный ливень или же дожди лили несколько дней подряд. О том же свидетельствовала большая ветка, поставленная листвой вверх в открытый люк. Желтые пятачки листьев весело трепетали. Еще одна местная традиция: в сильные ливни старый центр Екатеринодара превращается в Венецию, мощеные улочки то и дело затапливает, и поэтому народ заблаговременно снимает крышки с люков, давая сток воде. А чтобы никто не дай бог не ухнул в открытый колодец, упреждающим знаком для водителей и пешеходов в отверстие люка вертикально устанавливается какая-нибудь палка или ветка. Крышки, правда, и после дождя не всегда возвращаются на место, потому что ушлые граждане нередко сдают их в пункт приема металлов. Тоже традиция…

С квадратными чемоданами в руках Зинка была неповоротлива. Опасаясь зацепиться за растопыренную ветку тонкими колготками, она поставила багаж на тротуар, осторожно потянулась к деревцу, выдернула его из люка и перебросила через низкую ограду палисадника. Движение оказалось слишком энергичным: пуговица на ее плаще не выдержала и с треском отскочила.

Плащ на кузине был американский, пуговица, естественно, тоже. Найти такую же в Екатеринодаре даже с Зинкими способностями шансов было маловато, а покупать и перешивать весь комплект — пять пуговиц на застежку, по одной на рукава и еще две на карманы — Зине не хотелось, потому что привычка избегать лишних расходов стала ее второй натурой. Поэтому она, не мешкая, кинулась подбирать оторвавшуюся пуговицу, но та со стуком проскакала по асфальту и, провожаемая Зинкиным тоскливым взглядом, канула в открытый люк, Зинкиными же стараниями избавленный от заградительной ветки.

— Вот скотство! — раздосадованно воскликнула кузина.

Убытков избежать не удалось: не лезть же в самом деле за пуговицей в колодец? Или все-таки лезть?

Размышляя, Зина аккуратно присела на корточки рядом с люком, вгляделась в темную глубину и на самом дне увидела что-то светлое. Напрягая зрение, она с уверенностью определила светлое как человеческую руку — не то в бинтах, не то в белой перчатке, какие надевают солдаты почетного караула и оркестрантки-мажоретки. Аккурат в белой ладони, как в гнезде, лежала Зинкина драгоценная пуговица. Не совсем потерялась, стало быть.

— Эй, вы там! Вы меня слышите? — гулко прокричала Зина в темноту люка.

Со дна колодца не доносилось ни звука. Зина испугалась. Шкурное беспокойство за пуговицу уступило место воспитанному семьей и советским обществом гуманизму. Она оставила чемоданы, скинула с ног туфли на шпильках и, наплевав на колготки, со всех ног припустила к родительскому дому.

— Доченька моя дорогая! — всплеснула руками мама, увидев на пороге запыхавшуюся Зинку.

— Мама моя родная! — в тон, но явно некстати воскликнул папа, в отличие от супруги сразу разглядев, в каком виде прибыла из-за океана его дорогая доченька: с пустыми руками, расхристанная, запыхавшаяся, босиком и в дырявых чулках.

Зина, желавшая своим появлением произвести впечатление на родных, могла быть довольна: реальная сцена возвращения блудной дочери воображаемую картину далеко переплюнула!

— Мамуля, папуля, здравствуйте! — скороговоркой сказала она. — Как я рада вас видеть, умереть можно! Срочно звоните в «Скорую» и Службу спасения!

Пока сообразительный папа молча накручивал телефонный диск, мама выспросила у Зинки подробности случившегося и разволновалась. Сама же кузина, напротив, немного успокоилась, сообразив, что если прибывшие по вызову спасатели сумеют вытащить из люка неподвижное человеческое тело, то достать заодно маленькую пуговку им будет раз плюнуть.

Пушистая Иркина шуба уютно лежала на моих плечах, мех блестел и искрился. После обеда я сидела на высоком крыльце Иркиного дома, жмурясь на солнышке и с интересом наблюдая за Иркой и Монтиком-Сержем — он уже привычно откликался на оба имени. Воркуя, как голубки, они пробовали себя в садоводстве. Если я правильно поняла, для каждого из них это был первый опыт такого рода. Ирка и Монтик творили клумбу. На мой взгляд, сажать цветы в конце октября странновато, но Ирка с необычайным энтузиазмом занялась этим рискованным мероприятием — уж очень ей хотелось максимально быстро и качественно обустроить свой семейный очаг и прилегающие к нему территории.

Наблюдать за ними было сущее удовольствие. Ни один в достаточной мере не владел языком партнера, поэтому англо-русский словарь они буквально вырывали друг у друга из рук, как передовики социалистического производства переходящее красное знамя. Необходимость периодически брать в руки какие-нибудь инструменты, а значит, откладывать в сторону полезную книжку приводила к перманентным поискам словаря. Тогда в ход шел сурдоперевод, а в крайних случаях Ирка и Монтик обращались за помощью ко мне.

Монтик учился русскому с поразительной быстротой, Ирке английский давался намного хуже, даром что она учила его и в школе, и в институте. Сам собой сложился уникальный метод обучения, заключавшийся в том, что моя подруга в первую очередь усваивала английские предлоги и местоимения, а Монтик русские существительные.

— Вер из грабли? — спросила Ирка, оглядываясь по сторонам.

— Ват из грабли? — переспросил Монтик.

Ирка выжидательно посмотрела на меня — я развела руками. Не знаю, как по-английски «грабли».

— Грабли — ит из… это. — Ирка закатала рукав, вытянула вперед голую по локоть руку, скрючила пальцы и прочесала ими воздух.

— Андестенд, — сказал Монтик, направляясь по грядкам в сторону спрятавшегося в траве инструмента.

— Я смотрю, общий язык вы находите, — заметила я.

— Ага, — согласилась Ирка. — Хотя я все же предпочла бы русскоязычного мужа.

— Махнем на другого?

— Ни-ни! Мне этот подходит. Велл, Монтик, велл! Плиз, тэйк[7] грабли и… черт, я не знаю даже, как это сказать по-русски!

— Грабь? — предположила я.

— Энд пограбь ими а литтл! — Сомнительный глагол Ирка сопроводила опробованным ранее сурдопереводом.

Монтик послушно принялся «грабить». Любо-дорого посмотреть!

— Знаешь, что меня беспокоит? — спросила Ирка, устраиваясь рядом со мной на ступеньке. Я поделилась с ней шубой.

— Что Монтик не говорит по-русски, не помнит, что его зовут Сергеем Петровичем Максимовым, и не выражает желания вернуться к привычной жизни? Какие пустяки!

— Пустяки не пустяки, а надо бы сходить к нему домой. Может, в привычной обстановке память к нему вернется…

— А как узнать, где его дом?

— Что значит — как? В паспорте посмотреть!

— А ты знаешь, где его дом? — удивилась я.

— Ты совсем глупая, что ли? У меня же его паспорт, а в паспорте прописка, адрес указан!

— А-а, — протянула я. — Прописка, говоришь… А вдруг он там и не живет вовсе, только числится?

— Вот приедем на место и все узнаем, — рассердилась Ирка.

— А ключи?

— Вот! — Ирка победно зазвенела связкой. — У него в кармане были!

— Шесть ключей — и все от одной квартиры? — усомнилась я.

— Слушай, ну что ты придираешься? — окончательно рассвирепела подруга. — Может, у него в двери шесть замков?

— Или в квартире шесть дверей, — тихонько сказала я.

— А нет, так еще лучше, — не обращая внимания на мое бормотание, продолжала Ирка. — Значит, не все ключи от квартиры, но уж один-другой точно от нее!

— Согласна, — кивнула я, надеясь, что теперь она успокоится.

Ну, хочется Ирке посетить родные пенаты любимого — значит, посетим! В больнице мы его проведывали, в психушке тоже, на Кипр за ним мотались и в Москву — так почему бы и домой не заглянуть?

— Ладно, ты права: к Сержу на квартиру съездить надо, разумеется, вместе с ним. Вдруг, очутившись в привычной обстановке, он избавится от своей амнезии и станет нормальным человеком?

Вася Бурундук вышел за ограду домовладения Беримора, ныне покойного, чтобы опустошить почтовый ящик. С проведением этой нехитрой операции Вася припозднился, ящик был набит прессой, в основном цветными рекламными листками. Когда-то Беримор имел неосторожность выписать по почте какую-то ерунду, и его раз и навсегда внесли в список рассылки.

Вытряхнув содержимое ящика прямо на землю, Вася присел на корточки и быстро рассортировал корреспонденцию: рекламные проспекты налево, в мусор, газеты направо, еще пригодятся: скучающий Бурундук практиковался в чтении. Одинокое письмо, адресованное Сергею Петровичу Никонову, царство ему небесное, Вася нерешительно повертел в руках: направо или налево? Продолжать переписку усопший наверняка не будет…

— Извините, адресат выбыл, — приняв решение, негромко произнес Бурундук.

Он разорвал конверт пополам, и в этот момент его локтя коснулось что-то холодное. Не особенно суеверный, но впечатлительный, Вася вздрогнул и медленно обернулся. Незнакомая собака снова просительно ткнулась носом в его руку.

— Ты кто? — глупо спросил Вася. Понял, что спорол чушь, и переспросил: — Ты чей?

Грустные собачьи глаза яснее ясного говорили о том, что хозяина у животного нет. При этом псина, кажется, была породистая, не иначе немецкая овчарка, но грязная, всклокоченная и явно голодная. Ошейника на ней не было.

— Слышь, Мухтар, ты есть хочешь? — снова спросил Вася.

Собака, которая вряд ли могла именоваться Мухтаром по причине своей принадлежности к женскому полу, смотрела на него с тоской и надеждой.

Надо сказать, что Вася животных всегда любил, причем не только в вареном и жареном виде. Это с людьми отношения у него не складывались, а звери никогда не смотрели на Васю свысока, не смеялись над ним, не читали ему нотаций, вообще не обижали: свой же брат, Бурундук! Приблудившаяся собака Васе понравилась уже тем, что ловила каждое его слово и движение, смотрела преданно, всей своей позой и шевелением хвоста безоговорочно признавала его старшим и выражала полную готовность ему повиноваться. Кроме того, Бурундук просто соскучился в одиночестве.

День за днем безвылазно сидя в гараже Беримора, он начал чувствовать себя круглым сиротой. И таким же идиотом. Нет, гараж был просторный, чистый, хорошо обустроенный, приспособленный для пребывания в нем как дорогого автомобиля, так и его хозяина: тепло, светло, мягко урчит холодильник с продуктами, бормочет телевизор, удобная тахта покрыта уютным пледом, есть рукомойник с холодной и горячей водой и даже туалет. Казалось бы, чего еще надо человеку? Тем более Бурундуку?

А Вася чувствовал себя покинутым и несчастным. Сначала он был обижен на шефа, улетевшего в дальние края и далее — транзитом — в лучший из миров, оставив верного Васю стеречь хозяйское добро. Когда же стало известно о скоропостижной кончине Беримора, Бурундук обиды покойнику простил, но забеспокоился. Родственников у шефа вроде бы не имелось, во всяком случае, Вася таковых не видел и не знал, но рано или поздно должны были объявиться какие-нибудь претенденты на наследство. Бурундуку это на пальцах объяснила экономка, объявившая о своем уходе за неимением хозяина все тому же Бурундуку. И Вася остался наедине со своими страхами.

Появление овчарки его порадовало и развлекло. Вася сбегал в гараж и вывернул в глубокую тарелку содержимое трех банок консервированной гречки с мясом, налил в другую тарелку из чайника холодной кипяченой воды и угостил собаку. Овчарка приняла щедрые дары с признательностью, все съела, до блеска вылизала миску и протянула Бурундуку лапу.

Потрясенный таким проявлением интеллекта, Вася, в свою очередь, напрягся и припомнил несколько собачьих команд. Псина с радостной готовностью произвела действия по приказам «Сидеть!», «Лежать!», «К ноге!» и «Барьер!», Бурундук развеселился и на «бис» погонял собаку за палкой.

Когда псина устала и заснула, положив голову на передние лапы, Бурундук вернулся в гараж, тоже прилег на диванчик, но прикорнуть не смог. Васина мирная жизнь дала трещину. Продукты в холодильнике и консервы в ящике — дело хорошее, но выданные Беримором наличные подходили к концу, и Вася невольно начал задумываться о будущем. Сам того не ведая, он внес свой вклад в развитие философии, додумавшись до третьего — после «Кто виноват?» и «Что делать?» — великого русского вопроса: «Где взять денег?» Ответ пришел сам собой, когда Вася машинально вывернул карманы: среди прочего мелкого хлама там нашелся сделанный ранее «на всякий случай» дубликат ключа от квартиры Сержа.

«Серж где? В Гренландии, — слегка путаясь в географии, подумал Вася. — А квартира его здесь, в Екатеринодаре. А в квартире той деньги — почти три штуки баксов. А зачем Сержу баксы в Екатеринодаре, если сам он в Гренландии?»

Вывод был очевиден даже для Бурундука. Не откладывая дела в долгий ящик, Вася собрался, запер гараж, дал собаке еще порцию каши с тушенкой и строгий наказ оставаться на месте и на трамвайчике потрусил в спальный Пионерский микрорайон, где в одной из девятиэтажек находилась двухкомнатная квартира Сержа.

На двери подъезда был кодовый замок, но Вася проник в здание беспрепятственно — вслед за женщиной с собакой. Пес был очень похож на его нового четвероногого друга, только этот зверь был покрупнее, с веселыми глазами и гордой поступью.

Женщина и собака вошли в лифт, Вася поостерегся здоровенного пса и предпочел подняться на третий этаж по лестнице. А куда спешить?

— Порнуха, — с одобрением произнес капитан Сидоров, затолкав в видеомагнитофон последнюю кассету, взятую с полочки над телевизором. — Ишь, что исполняет, худышка!

В Сержевой домашней коллекции «веселых» фильмов не было ни одного с толстушками. Полковник Лапокосов покосился на разудалую костлявую дамочку на экране, брезгливо поморщился и еще раз обвел взглядом комнату. Где же может быть дискета?

Вернувшись в Екатеринодар, полковник с капитаном отправились на квартиру Сергея Петровича Максимова, но самого хозяина там не застали. Незваные гости тщательно осмотрели помещение, ничего не нашли, утомились и присели отдохнуть. По всему было видно, что здесь давненько никто не жил: воздух в жилище был затхлый, мебель запылилась, растения в горшках на кухонном подоконнике увяли, только кактус чувствовал себя превосходно. Полковника посетила страшная мысль: а был ли мальчик?

— Что, если бабы не наши, не местные? — забеспокоился Лапокосов. — Если они увезли Максимова вовсе не в Екатеринодар? Где тогда его искать?

— Да наши это бабы, наши, та, что в подштанниках, — уж точно отечественного производства, — успокоил его капитан, в подтверждение своих слов указывая на экран, где уныло резвились худосочные импортные гражданки. — Что я, кубанскую бабу от какой другой не отличу? А формы, а румянец, а темперамент?

Лапокосов глянул на телеэкран, скривился и недоверчиво пожал плечами. Специалистом по бабам полковник себя не считал, зато он обладал опытом другого рода: его самого то и дело принимали то за итальянца, то за грека или грузина — за кого угодно, только не за рязанского парня, каким он был на самом деле. Полковник лучше многих знал, что внешность обманчива.

Поэтому аргументы капитана его не убедили, и все же он принял решение устроить засаду и подождать Сержа — в надежде на то, что тот рано или поздно объявится в своей квартире. Лучше, конечно, рано, чем поздно: полковник и без того непростительно затянул с выполнением особо важного задания…

Шустрый Сидоров еще в ходе осмотра помещения обнаружил в холодильнике початую бутылку водки. Испросив для порядка разрешения у полковника, он экспроприировал спиртное, проворно вымыл пару пыльных рюмок и со знанием дела организовал процесс распития. Сыщики хлопнули по маленькой и приготовились с комфортом ждать, но по второй даже разлить не успели: загремел замок входной двери. Кто-то несколько минут возился, явно подбирая ключи, и спустя несколько минут вошел в квартиру.

Я затолкала Томку в лифт и притиснула его коленом к стене, чтобы жилец, вошедший вслед за нами, тоже мог поместиться. Но рослый румяный малый при виде Томкиной ослепительной улыбки замялся, вежливо махнул рукой и свернул к лестнице.

— Дело хозяйское. — Пожав плечами, я придавила кнопочку с цифрой 3, и лифт пошел вверх.

Томка обнюхал углы кабины и, очевидно, задумался: поднимать лапу или проигнорировать?

— Веди себя прилично, — строго сказала я, не особенно рассчитывая на то, что пес меня послушается.

Лифт остановился, я вышла, а своенравный Томка задержался в кабине.

Двенадцатая квартира была отгорожена от лестничной площадки дополнительной дверью: два номера, два звонка. Я выбрала нужный и позвонила. Дверь не открывали. Странно, чего это Ирка с Монтиком вздумали запираться? Я же предупредила, что мы подойдем минут через десять, как только Том сделает свои собачьи дела!

— Эх, лямур-тужур, — не без зависти сказала я, и тут дверь распахнулась.

— Спасибо, что открыли! — поблагодарила я незнакомого гражданина, принимая его за жильца соседней квартиры. — Не беспокойтесь, я не к вам. Я в двенадцатую.

— Угу, — кивнул незнакомец, протягивая мне руку.

— Спасибо, я сама. Ну, зачем же…

Не слушая возражений, мужчина крепко стиснул мою руку выше локтя, захлопнул входную дверь и быстро повел меня по коридору. Даже не повел — потащил! Ну и манеры!

— Ленка! Ты почему одна? — с дивана мне помахала рукой Ирка. Монтик чинно сидел рядом с ней. Вид у них был напряженный.

Еще одного незнакомого гражданина с пистолетом я заметила не сразу — явно в импортной рубахе типа «гавайка» он почти сливался с пестрой занавеской.

— Что тут происходит? — Обнаружив вооруженного незнакомца, я неприятно удивилась.

— Враги! — одними губами сказала мне Ирка. Я вспомнила наш с ней разговор и кивнула.

— Садитесь, — хмуро скомандовал тип с пистолетом.

Какой-то дешевый гангстер будет мне приказывать? Ну нет! Скрестив руки на груди, я гордо застыла на месте, как бронзовый Пушкин у городской библиотеки.

— Это та, вторая баба, товарищ полковник, — сказал из-за моей спины мужчина, впустивший меня.

— Разберемся, — едва глянув в мою сторону, хмуро произнес бандит по кличке Товарищ Полковник.

— А мы думали, что ты с Томочкой придешь! — с нажимом проговорила Ирка.

Намек я поняла. Да, Том мог пригодиться: даже при наличии у противника пистолета крупная собака, вооруженная до зубов… гм… зубами, же могла обеспечить нам перевес сил.

— Томочка! — Заговорщицки подмигнув Ирке, я фальшиво-ласково повысила голос.

От входной двери донесся характерный энергичный стук: сидящий на коврике Том, услышав мой голос, радостно забил хвостом. Ритмичные удары мускулистого хвоста о железную дверь звучали громко и выразительно.

— Это еще кто? — спросил Полковник, явно недовольный.

— Это Томочка. Пустили бы Томочку, Товарищ Полковник! — умильно улыбнулась я.

— Капитан? — Товарищ Полковник вопросительно посмотрел на подельника.

— Оригинальные нынче пошли бандиты, — шепнула я Ирке. — Звания у них, как у милиционеров!

— Мафия, наверное, — одними губами сказала она. — У них всегда субординация. Я знаю, кино смотрела!

Мафиози Капитан, подумав, определился с ответом:

— Я думаю, лучше не открывать. Постучит, постучит — и уйдет!

Мы с Иркой дружно замахали руками.

— Нет, Томочка не уйдет! Вы ее не знаете! Томочка сейчас такой лай поднимет — все соседи сбегутся!

— Значит, все-таки три бабы было, — сказал Полковнику Капитан. — Эти две и та, Томочка.

— Ладно, — согласился Полковник. — Впусти девчонку!

Капитан удалился в прихожую, и мы с Иркой затаили дыхание. Вот лязгнул замок, вот скрипнула дверь…

— Мама! — На короткий вскрик Капитана моя «девчонка» ответила раскатистым «гау!».

Сорокакилограммовый снаряд в собачьем образе ворвался в комнату, походя опрокинув журнальный столик, кресло и человека с пистолетом.

— Том, сидеть! Ира, Монтик, бежать!

Послушалась меня только Ирка. Она сгребла в охапку Монте и вылетела из комнаты. В прихожей кто-то громко ойкнул, что-то мягко посыпалось на пол, звуки возни переместились в сторону кухни. Зазвенела посуда.

— Взять их! — крикнул Полковник, барахтаясь под перевернутым креслом.

— Взять его! — крикнула я Томке, для понятности показывая пальцем на Полковника.

Грохнул выстрел, с потолка посыпались осколки хрусталя, пес радостно запрыгал по комнате, оглушительно лая и калеча мебель помельче. Со второй попытки, для начала наступив шпилькой на руку Полковника, я пинком отправила его оружие в угол.

— Что такое? Кто такие? — В комнате появился еще один человек.

— Здрасте, — оживленно сказала я. — Жаль, что вы с нами в лифте не поехали: пропустили самое интересное!

Вася Бурундук огляделся, ничего не понимая: в комнате разгром, на полу мужик валяется, ругается, трясет рукой, с дивана звонко лает овчарка…

— Это двенадцатая квартира? — тупо спросил Вася.

— Двенадцатая, двенадцатая, — отозвалась я. — А вы к кому?

— Тут Серж живет, — сказал Вася, соображая, добрались ли эти мародеры до спрятанных баксов. — А вы кто?

— А мы его друзья, родные и близкие, — сказала я, повторным выпадом шпилькой пресекая попытку Полковника дотянуться до пистолета. — А некоторые из нас его враги.

— Не тронь его, сволочь! — донеслось из кухни вперемежку с металлическим грохотом и лязгом.

— А там кто? — растерянно обернулся Вася.

Стало тихо. В дверях появилась бледная Ирка с прижатыми к толстым трясущимся щекам руками.

— Он его ударил, — шепотом сказала она. — Этот гад ударил Монтика. По голове. Сковородкой.

— Живым брать, живым! — с полу проревел Полковник.

Оттолкнув Ирку, я побежала в кухню, за мной, лая, ругаясь и сопя, Томка, Полковник и вновь прибывший гражданин: просто крестный ход! Дополняя картину, у кухонного окна, держа сковороду, как хоругвь, стоял Капитан. Всем хороводом мы сгруппировались вокруг сидящего на полу Монтика.

— Ну?

Он открыл глаза и мутным взором обвел бледные пятна окружающих его лиц. Сосредоточился на одной физиономии:

— Товарищ полковник!

— Господи, на все воля твоя! — изумленно всплеснула руками Ирка. — Заговорил!

— Человеческим голосом, — согласилась я. — То есть русским языком… Стоп, а откуда он бандюгу этого знает?

— Товарищ полковник! — повторил Серж, ныряя рукой за левый борт пиджака.

— Что, сердце? — всполошилась Ирка.

Я молча толкнула ее локтем в бок. Когда чего-то не понимаешь, лучше не вмешиваться.

— Вот она, та самая, — дрожащей рукой Серж протянул полковнику дискету.

Дрожащей рукой тот потянулся навстречу, и тут между нами протиснулся недрогнувший Томка. Хап! И дискета оказалась в собачьей пасти.

— Отдай!

— Том, отдай! — Мы с Полковником закричали одновременно, только я громче, о чем тут же пожалела.

Моя собака не любит, когда на нее кричат. Это травмирует ее психику. Но в дискуссии Том не вступает, мудро руководствуясь принципом: поговорим, если догонишь!

— Держи его! Держи!

Капитан, отшвырнув сковородку, побежал за собакой. С грохотом они проскакали по ступенькам лестницы вниз. Я осталась на месте, зная, что Том за себя постоит.

— Монтик, как ты? — Ирка с тревогой склонилась над любимым.

— В чем дело? Вы кто? — сердито спросил ее Серж, отстраняясь.

— Он меня не узнает! — пожаловалась Ирка.

— Чья собака? Убью скотину! — некстати взревел Полковник.

С ужасом я заметила у него в руке пистолет. Дура я, должна была сама его подобрать!

— Да не мешай ты! — не выдержала испереживавшаяся Ирка, замахиваясь на Полковника сковородкой.

Бум! Я невольно зажмурилась, ударенный Полковник тоже. Грохнул выстрел — Серж упал! Полковник упал! Ирка упала!

— Не верю! — возвысила голос я, мужественно преодолевая порыв упасть вместе со всеми, хотя бы в обморок. — Не могло ведь одной пулей убить троих!

Я поспешно осмотрела павших: Ирка и бандит-Полковник выглядели вполне невредимыми, а вот лицо Сержа заливала кровь.

— Вставай, симулянтка! — Я потрясла Ирку за плечи, метнулась к бандиту, вынула из его стиснутых пальцев пистолет. — Нашла время для обморока!

Ирка открыла глаза, увидела Сержа и зарыдала. Тот застонал, Полковник замычал, образовалось согласное многоголосие, напоминающее грузинское хоровое пение: Иркин рев вполне сошел за бас. Однако у меня не было настроения слушать концерт, и я вспорола музыкальную канву нервным фальцетом:

— Ирка, замолчи! Живой он, живой!

— Врача! — закричала она, разом перестав реветь и бросившись поднимать любимого. — Его голова!

— Руки! — слабо вскрикнул Серж.

— Руки вроде в порядке, — заметила я.

— Руки прочь! — Он на трясущихся ногах по стеночке отодвигался от Ирки в прихожую.

— Ты куда?!

Свирепо глядя на нее, Серж неловко толкнул дверь, вывалился в коридор и шагнул в лифт. Двери закрылись и, едва подъемник тронулся, изнутри донесся шум упавшего тела.

— Перехвати лифт! — крикнула я Ирке.

На полу заворочался Полковник.

— Жив, гангстер?

Бандит с трудом сфокусировал взгляд, тупо посмотрел на меня и с усилием спросил:

— Ват?

Вот-те раз! Я без усилий перешла на английский:

— Хау ар ю?[8]

— Велл,[9] — хмуро ответил Полковник, потирая голову и глядя на меня с превеликим подозрением.

Я огляделась по сторонам и наткнулась взглядом на озабоченное круглое лицо гражданина, не пожелавшего ехать в одном лифте со мной и Томкой.

— Вы-то кто такой? Только отвечайте по-русски!

— Вася я, — сказал тот, испуганно косясь на трясущийся пистолет в моей руке.

В самом деле, это опасно, потому как с оружием я не дружу и стрелять не умею. Хотя как-то в юности потрясла своего дежурного кавалера, одним выстрелом погасив свечку в тире, но целилась-то я при этом в уточку в противоположном углу. О чем, впрочем, кавалеру не рассказала…

— Возьмите это. — Я вручила пистолет не сопротивляющемуся Васе. — Посидите тут пару минут, покараульте этого типа, пока я вызову «Скорую» и милицию.

Спотыкаясь о разбросанную мебель, я быстро обежала квартиру в поисках телефона и не нашла его. Вот досада! Придется идти на улицу к автомату.

— Я скоро! — крикнула я озабоченному Васе. — Только позвоню 02! Не волнуйтесь, я бегом!

Скатываясь во двор, я прислушивалась, не гудит ли лифт. Где Ирка и Серж? И где найти телефон? Работающий таксофон в наших широтах — большая редкость, неизвестные вредители зачем-то срезают трубки. В мобильники переделывают, что ли?

Ага, кстати вспомнила о мобильниках, у Ирки же в сумке сотовый. А где ее сумка? В машине. А где машина? Не поддамся склерозу, сейчас вспомню… ага! Слава богу, за рулем была я, и ключи от автомобиля остались у меня!

Машина стояла там, где мы ее бросили: в тридцати метрах от Монтикова-Сержикова дома. У заднего колеса в позе сфинкса лежал мокрый, грязный и счастливый Том: шерсть сосульками, похож на щетку для чистки обуви, уже сделавшую свое черное дело. Завидев меня, пес радостно гавкнул, забил хвостом, но не поднялся, закрылся от меня плечом и с энтузиазмом вцепился зубами во что-то, торчком зажатое в передних лапах.

— Фу, Том, фу! — на всякий случай закричала я.

Пес удвоил усилия, яростно стиснул челюсти и чем-то захрустел. На землю посыпались изжеванные темные кусочки. Я присмотрелась: так и есть, куда там компьютерной дискете против собачьих зубов!

Трясущимися руками я открыла машину, нашла сумку, достала из кармашка телефонную трубку, набрала 02 и на одном дыхании протарахтела:

— Милиция? Пионерский микрорайон, улица Трудовых Подвигов, десять! В квартире номер двенадцать вооруженные бандиты! Летят пули и сковородки!

За моей спиной хлопнула дверь. Я обернулась. Из темноты подъезда медленно выдвинулась Ирка: растрепанная, зареванное лицо в подтеках косметики. На вытянутых руках — неподвижный Серж.

— Я снова его потеряла, — хрипло сказала она, осторожно опуская тело на землю.

Стоп, не будем отчаиваться! Я все-таки вызвала «Скорую» и села рядом с Иркой. Мы молчали, Ирка закрыла лицо руками, я смотрела на Сержа. Шел дождь, капли стекали по его бледному лицу, смывая с него кровь.

— Не вздыхай так, — попросила я подругу.

— Я не вздыхаю, — огрызнулась та.

Мы переглянулись, встрепенулись, дружно уставились на Сержа. О чудо! Постанывая, он приподнялся. Я внимательно присмотрелась к его макушке и засмеялась:

— Ирка, да это же царапина!

— Монтик, милый, как ты? — просияла она.

— Оставьте меня в покое, — прошептал Серж, глядя на Ирку с необъяснимой неприязнью. — Идите к черту! Видеть вас не могу!

То, как он это сказал, не оставляло сомнений в искренности его слов. Не веря своим глазам, я смотрела, как Иркин возлюбленный встает на ноги и, пошатываясь, уходит в подъезд. Загудел лифт. Онемевшая Ирка приросла к месту.

Проводив взглядом Сержа, я обернулась к подруге, долго смотрела на ее лицо в разводах туши и не знала, что можно ей сказать. Не повторять же в самом деле: «Ты его потеряла!»

Когда шайка буйных сумасшедших разбежалась кто куда, Бурундук осторожно положил пистолет на подоконник, погрозил типу на полу кулаком и задумался: что теперь делать? В обещание психованной бабы вызвать милицию Вася не поверил: разумеется, это был просто подходящий повод сбежать. Казалось подозрительным, что ему оставили пистолет — а вдруг из него кого-нибудь уже пристрелили? Отдувайся потом за чужую мокруху! Не выпуская из виду вяло копошащегося мужика на полу, Вася тщательно протер рукоятку пистолета кухонным полотенцем, истребил свои отпечатки и, не зная, куда деть оружие, пристроил его в горшок с кактусом. Потом тем же полотенцем туго связал типу руки за спиной, вежливо попрощался и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв, но не заперев входную дверь.

В подъезде никого не было. Во дворе нудно шелестел холодный осенний дождь.

— Пережду, пожалуй, — сам себе сказал Бурундук, зябко ежась.

Скучая, он почитал простые и понятные, исполненные корявыми печатными буквами надписи на беленых стенах и, воровато оглянувшись, обугленной спичкой дописал кое-что от себя. Той же спичкой исправил в приклеенной к стене листовке одну букву в фамилии кандидата в депутаты городской думы, отчего фамилия сразу стала непечатной, и пририсовал кандидату лихие кавалерийские усы.

Дождь не прекращался. Вася вздрогнул и вдруг вспомнил о цели своего визита в Сержеву квартиру: баксы! Две тысячи девятьсот долларов США в конфетной коробке! Не оставлять же их неизвестно кому, тем более что сам Серж позорно бежал, уступив поле боя подозрительным гражданам, в свою очередь, тоже удравшим.

Вася спрятал спички в карман, прошел к лифту и поднялся на третий этаж. Дверь Сержевой квартиры по-прежнему была не заперта. Вася тихо вошел, из коридора заглянул в кухню. Там, дергая локтями и сдавленно произнося непонятные слова, рвался из объятий полотенца незнакомец. Вася бесшумно закрыл дверь, на всякий случай запер ее изнутри, прошел в комнату, открыл дверцу бара и достал из конфетной коробки американские деньги. Пересчитал: точно, без одной сотни три штуки баксов.

Мягко ступая по линолеуму, тихо улыбающийся и уже не чувствующий холода Бурундук прошагал к входной двери, и тут снаружи в нее вкрадчиво поскреблись.

Вася замер на одной ноге, не зная, что предпринять. Над ухом у него раздался звонок.

— Кто там?

— Свои…

Вася нерешительно открыл дверь, выглянул в щелочку и увидел покачивающегося Сержа.

— Так ты живой?

Тот, не отвечая, проследовал к дивану. Вася закрыл дверь, но отойти от нее далеко не успел. На этот раз с той стороны донесся настойчивый стук.

— Кто? — неожиданно севшим голосом спросил Бурундук.

— Откройте, милиция! — ответили из-за двери.

Когда стражи порядка вошли в подъезд, я тихонько вывела машину со двора на улицу. Ирка сидела рядом, молчаливая и неподвижная, как истукан: точь-в-точь каменная половецкая баба из собрания краеведческого музея. На заднем сиденье с комфортом устроился Томка, залез, паршивец, грязными лапами на чехлы, но я это увидела слишком поздно, а Ирка не заметила вовсе.

Нервничая, я как следует придавила педаль газа. Вообще-то лихачить не стоило: Пионерский микрорайон славен своими обширными и глубокими лужами, поэтому в дождливую погоду перемещаться по нему надо неторопливо и осторожно. Если, конечно, ваше транспортное средство — не субмарина.

Нам повезло, ни в одну Марианскую впадину мы не угодили, но зато окатили грязной водой одинокого путника. Оглянувшись, я узнала в нем Капитана и совестливо подумала, что после такого холодного душа он может и заболеть. А впрочем, чего жалеть бандита? Я разозлилась: Ирку мою кто бы пожалел!

Капитан Сидоров торопливо шагал по улице Трудовых Подвигов, громко стуча зубами. Он промок насквозь. Виноват в этом был в основном Томка: следуя привычной тактике, он в хорошем темпе провел капитана по большому кольцу Пионерского микрорайона, дразняще держа в пасти дискету с яркой наклейкой. Ни зонтика, ни капюшона у Сидорова не было (у собаки тоже, но ей-то это хоть бы хны! Неслась под дождем, как спортсмен-марафонец!), и обувь у капитана не была непромокаемой, поэтому в исходную точку — к подъезду Сержева дома — он пришел в изрядно подмоченном состоянии. Зловредная собака, все время издевательски маячившая впереди, вдруг куда-то пропала. Недалеко от знакомого здания капитан наступил на хрустящие огрызки дискеты, узнал яркий ярлычок и запоздало пожелал подлой псине подавиться. Впрочем, после пробежки под дождем эмоций у него осталось мало, доминировали естественные желания сначала обсушиться и погреться, потом поесть и поспать, но реализовать их удалось нескоро.

Поднявшись на третий этаж, капитан Сидоров без труда вошел в квартиру Максимова, но там сначала пришлось объясняться с невесть откуда взявшимися хмурыми парнями в милицейской форме. Первым делом путем предъявления удостоверения доказав, что он не верблюд, а, наоборот, свой надежный товарищ, вторым делом капитан засвидетельствовал личность полковника Лапокосова, а третьим — выдвинул требование его развязать. Требование это было удовлетворено, смежники неохотно, но все же освободили полковника от полотенца, и тут Лапокосов повел себя странно. Сначала он с чувством произнес несколько энергичных иностранных слов, из которых Сидоров понял только «Санта Мария».

— Матерь божья, — согласно брякнул капитан, подходя ближе к полковнику, но тот неожиданно отшатнулся, правой рукой нырнул в стоящий на подоконнике горшок с кактусом, вытащил из него пистолет и наставил его на Сидорова.

— Твою мать! — не сдержавшись, воскликнул тот. И специально для полиглота-полковника привычно перевел: — Фак ю.

Полковник сказанное капитаном понял и, обведя присутствующих колючим взглядом и пистолетом, в свою очередь, на чужом языке поведал им, что он фак ю, ю и ю. Растерявшиеся присутствующие не выразили решительного несогласия, и вооруженный собственным табельным оружием полковник, пятясь, беспрепятственно направился к входной двери. Капитан Сидоров, в голове которого в этот момент беспорядочно роились самые неожиданные мысли, беспомощно смотрел ему вслед, не зная, что предпринять, чтобы остановить это безумие.

И тут из неприметной двери с пластмассовым изображением писающего мальчика-дауна, застегивая на ходу ремень, вышел Вася Бурундук! Резко распахнутая дверь ударила отступающего полковника в спину, повергая его ниц и одновременно направляя обратно в кухню. Полковник упал, мгновенно на спину ему с двух сторон рухнули парни в форме, а упущенный пистолет хоккейной шайбой проехал по скользкому линолеуму к ногам Сидорова. Капитан проворно нагнулся, чтобы его подобрать.

— Товарищи начальники, мне бы еще водички попить! — кротко попросил грустный Бурундук, наконец справившись с ремнем.

Он поднял голову, поглядел в сторону кухни и осекся: на полу один на другом, не шевелясь, лежали три мужика, а четвертый гнул спину в земном поклоне.

— Здрасте, — севшим голосом машинально сказал Вася, делая неловкое подобие книксена.

— Ну, полный дурдом! — зло рявкнул кто-то с полу, и разогнувшийся Сидоров согласно кивнул. Только тут он нашел единственное правдоподобное объяснение происходящему: очевидно, полковник Лапокосов сошел с ума.

Теперь капитан знал, что ему делать. Пока милиционеры вязали полковника все тем же полотенцем, он вынул из лапокосовского кармана его же сотовый и набрал знакомый номер, которому в телефонном справочнике соответствовал запоминающийся адрес: «Зеленая, один».

И удивительное дело: не успел еще Сидоров закончить разговор, как в открытую дверь двенадцатой квартиры вломились озабоченные люди в белых халатах.

— Вот это оперативность! — уважительно произнес один из милиционеров.

— Да у нас в дурдом попасть — как с горы скатиться, — ехидно заметил другой.

Однако оказалось, что просто-напросто кто-то чуть раньше Сидорова вызвал по указанному адресу бригаду «Скорой помощи».

— На ужин нынче только каша, — извиняющимся тоном сообщила я Тому, ставя перед ним глубокую миску с овсянкой. Пес покосился на еду, отвернулся и зевнул.

— Как хочешь. — Я вышла из вольера и возвратилась в дом.

Что за напасть, в моем холодильнике снова пусто! В кухонном шкафчике из съестного нашлись мука, соль, сахар, перец и горчичники. Я поскребла по сусекам, нашла засохший ломтик колбаски, пару картофелин, маленькую вялую морковку, засохший пучок зелени и комок слипшихся на манер кубика Рубика пельменей. Что ж, не так плохо, как могло быть, из этих неликвидов можно сварить отличный суп!

Признаться, после событий текущего дня особого аппетита у меня не было, но мне казалось необходимым накормить чем-нибудь горячим Ирку. Суп — это то, что доктор прописал. Я покрошила ингредиенты, бросила в кипяток и пошла посмотреть на подругу.

Она спала на диване в гостиной, свернувшись клубком — довольно большим — и положив в ладонь мокрую щеку. Рядом таким же клубочком, только маленьким, свернулся кот: славный зверь чувствовал, что человеку плохо. Я укрыла их одним одеялом и на цыпочках ушла на кухню.

Я тоже устала, но ложиться не хотела — хорошо бы сначала поправить скверное настроение. Эх, жаль не припрятано у меня чего-нибудь сладкого про черный день, надо впредь хоть в аптечке какую-нибудь шоколадку держать… Я налила себе горячего чаю, сделала бутерброд с охвостьем колбасы, села за стол и попыталась расслабиться. Минуты две тупо размешивала сахар в чашке, потом очнулась. Вкусно отхлебнув глоточек ароматного чая, сомкнула челюсти на сандвиче… И, разумеется, именно в этот момент завопил телефон!

— В-ва, — с набитым ртом неприязненно сказала я в трубку и, разумеется, подавилась, закашлялась, потом поспешно глотнула чаю и, конечно, обожглась.

— Алле! Кто это? — сбитая с толку доносящимися до нее старческими хрипами, робко спросила моя приятельница — молодая стихотворица на другом конце провода.

— Й-а, — икнула я в ответ.

— Привет! — заорала она так, словно действительно говорила с глухой старушенцией. — Ты что, уже спишь, соня? Голос у тебя какой-то странный! Ты как?!

— З-амеча-ик-тельно! — Икота напрочь заглушила сарказм.

— Вот и славно. Я чего тебе звоню. — Приятельница стремительно перешла к делу. — А ну-ка быстро, дай мне неизбитую рифму к слову «осиновый»!

— Колбасиновый! — с ходу брякнула я, косясь на недоеденный бутерброд.

На секунду воцарилась гробовая тишь, потом невидимая приятельница на другом конце провода пугающе всхрюкнула. Я встревожилась, осторожно спросила:

— Алле?

— Ге-ни-аль-но! — замирающим голосом по слогам сказала она.

— Ты думаешь? — самокритично усомнилась я, но приятельница уже бросила трубку.

Я с недоумением посмотрела на телефон, перевела взгляд на объемистый фарфоровый бокал с дымящимся чаем и невольно задумалась, сосредоточенно глядя на свое отражение. Отражение выглядело озадаченным. Приятельница, похоже, снова писала кому-то на заказ рифмованное поздравление, посвящение или эпиграмму. Или эпитафию?!

Я поежилась. Эпитет «осиновый» у меня лично логично доукомплектовывался только словом «кол», каковая пара ассоциировалась исключительно с вампирами и вурдалаками. Рожденное мною производное от «колбасы» придавало жуткой кладбищенской тематике игривый оттенок веселого людоедства и все вместе вызывало в воображении колоритную картину разудалого демонического пикничка на свежей зелени могилок… Это кому же и в честь чего она пишет стишок?!

— Ну, чего уставилась? — неприветливо спросило мое отражение.

— Отстань, — индифферентно сказала я. — Сгинь. Не до тебя мне! Я думаю… Вот сижу я сейчас — и, прямо как живых, вижу этих мертвяков, жадно жующих сосиски с кетчупом в полночный час на краю разрытой могилы… Лунный свет холодный, сами они — холо-одные, и сосиски тоже холодные — б-р-р!

— Что — б-р-р? Чего ты дрожишь? — насмехалось отражение.

— Да ты что! Не знаешь разве, какая это гадость, когда они холодные?! — возмутилась я.

— Кто? Мертвяки? Думаешь, горячие они — не гадость?!

— Да я про сосиски! — воскликнула я.

Снова завопил телефон.

— Слушай, если ты пугать меня вздумала на ночь глядя, лучше сразу положи трубку! — решительно произнесла я, думая, что это опять звонит моя приятельница.

— Извините, — робко сказал незнакомый женский голос. — Это Елена?

— Елена. — Я сменила тон.

— Это Света из больницы, вы меня помните? Вы мне свой телефон оставили, когда навещали одного пациента — мужчину с травмой головы.

Хотела бы я забыть Монте Уокера!

— Я почему вам звоню? Знаете, такая странная история: он опять у нас!

— Что?!

— Ну да, снова его привезли: голова разбита, одна рука сломана, вторая поранена, ушибы, ссадины, а самое главное — он опять ничего не помнит! Не знаю, интересно ли это вам…

— Еще как интересно! О господи! Спасибо, что позвонили! — Я положила трубку и двумя руками схватилась за голову, взлохматив прическу.

Отражение посмотрело на меня безумными глазами. Все, спятила! Как говорила фрекен Бок: «Я сошла с ума, какая досада!»

Я рысцой пробежалась по кухне, приводя мысли в порядок. Не надо нервничать, может, не я спятила, а эта, как ее, Света? Или Монтик? Что-то многовато у нас ненормальных на единицу площади! Минутку, а ведь Монтика и впрямь совсем недавно били по кумполу сковородкой!

Стоп, не будем терять голову. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и почувствовала, что ко мне возвращается способность рассуждать более или менее здраво.

Первым делом я заново заварила крепкий чай (руки слегка дрожали). Сняв с огня бурлящий суп, выключила плиту, нарезала хлеб и поставила на стол два прибора. Потом прошла в гостиную и осторожно потрясла Ирку за плечо.

— Ира, просыпайся, суп стынет.

Перед новым походом нужно было подкрепиться.

Дона разбудил негромкий частый стук. Он повернул голову на звук, открыл глаза, сфокусировал зрение и увидел белого голубя в радужном ореоле. За окном было темно, в рассеянном свете уличного фонаря оперение птицы слабо фосфоресцировало. Дон внутренне содрогнулся: что за явление? Разве голуби не должны спать по ночам?

Мистическая птица внимательно посмотрела на него круглым глазом и снова дробно застучала клювом по жестяному подоконнику, подбирая хлебные крошки. Дон перевел дыхание, осознав, что голубь вполне реальный, сидит на подоконнике за стеклом и ничего такого особенного собой не символизирует. А почему не спит? Да кто его знает! Чокнутый, наверное.

Дон повернулся, панцирная сетка под матрасом душераздирающе скрипнула, он посмотрел в далекий белый потолок и попытался припомнить события последнего времени. Между падением в люк и тряской ездой на носилках в машине «Скорой помощи» по-прежнему зиял провал, но все остальное он помнил прекрасно и на вопросы медперсонала отвечал короткими «Не помню», «Не знаю» лишь для того, чтобы не осложнять свое положение. Хотя куда еще осложнять? Задание он не выполнил, а сам вляпался по уши. При нем не было ни документов, ни денег, здоровье оставляло желать лучшего, и рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось.

— Слышь, сынок, тут твой ужин. Поешь, пока не совсем остыл. — Над Доном склонилось морщинистое лицо старушки. Вязальной спицей она потыкала в сторону тумбочки, едва не нанизав на острие страшненькую больничную котлетку.

— Спасибо. — Дон смежил веки, и в этот момент лицо его овеяло потоком воздуха.

Он открыл глаза и вместо одного желтовато-бледного лица увидел над собой два раскрасневшихся. Лица были молодые, женские, удивленные, с блестящими глазами.

— Да это же не он! — возмущенно сказала Ирка. Из-за ее плеча мне было плохо видно пациента.

— А ты недовольна, да? По-твоему, лучше бы он? — Я обошла подругу и внимательно вгляделась в больного. — Слушай, а как похож! Глаза, рот, скулы, ямочка на щеке! Повязка на голове точь-в-точь такая же!

— Похож, — согласилась Ирка. — Но мой Монтик лучше.

— К черту твоего Монтика! Хау ар ю? — Я вдохновенно проводила тестирование.

— Велл, — моментально отозвался пациент.

— Вот видишь! — Я обрадованно толкнула Ирку локтем. — Этот тоже говорит по-английски!

— А я вас, деточки, помню, — задумчиво сказала бабуля со спицами, поднимая глаза от вязания. Глазки у нее были серые, острые, похожие на буравчики. Мне сделалось не по себе.

— Прошу прощения. — Я взяла Ирку за локоть и увлекла ее в коридор, подальше от памятливой Арины Родионовны. Пациент проводил нас внимательным взглядом.

— Слушай, дорогая, чего ты вредничаешь? Мужик — копия твоего Монтика.

— Копия, — с ударением повторила Ирка.

— Ясно, не оригинал. Может, брат-близнец? Я где-то читала, что двойняшки, если даже их разлучить, очень часто попадают в одинаковые ситуации: работают по одной специальности, одеваются в одном стиле, вкусы у них общие, привычки, жены похожие…

— Дети похожие, — язвительно вставила Ирка.

— Это само собой… О чем это я? Да, я хочу сказать: бери ты себе этого мужика, если Монтика упустила. Если хочешь, можем его для полноты сходства в мешок затолкать и в камыши закинуть, мы с Томкой не поленимся, еще раз найдем его — и полный ажур! Считай, начала с чистого листа!

Дверь палаты приоткрылась, пропуская старичка на костылях. Дедушка странно покосился на нас с Иркой и торопливо проковылял к телефону.

— Стой здесь. — Я оставила подругу, прокралась вслед за стариком и постояла у него за спиной, под прикрытием пожарного щита, без зазрения совести подслушивая разговор. Впрочем, приватной беседой назвать его было трудно, предчувствия меня не обманули: дедушка пошло стучал на нашего нового знакомого.

— Значит, так, — решительно сказала я Ирке, возвращаясь. — Что будет дальше — я уже догадываюсь: через пару часов этот парень, Монтиков двойник, будет примерять байковую пижаму в психушке. Послушай меня, дорогуша: если ты не хочешь еще раз штурмовать дурдом, давай умыкнем его прямо сейчас!

— Умыкните меня, пожалуйста, — негромко проговорил мужской голос с едва уловимым акцентом.

Я и не заметила, как предмет нашей дискуссии вышел из палаты!

Дон понял, что ему выпал шанс на спасение. Кто эти женщины и почему они хотят увести его из больницы, в данный момент было не столь важно, он решал задачи по мере их возникновения. Он подался вперед, и тут его толкнули в бок.

— Осторожно! — Я поддержала монтеподобного незнакомца под загипсованную руку, и он болезненно поморщился.

Старичок на костылях проскакал мимо нашей троицы, явно насторожив уши.

— Думать некогда, — постановила я. — Ирка, беги вниз, заводи машину. Вы, не знаю, как вас зовут, обопритесь на мою руку. Мило беседуя, идем к лифту.

Увы, беседы не получилось, потому что мы оба не знали, что говорить, могли только восклицать: «Да ты что!», «Нет, правда?» — и ослепительно улыбаться. Путь к свободе оказался тернистым, мой спутник поминутно спотыкался, ушибался и едва не покинул меня, зацепившись за движущуюся каталку.

Скаля зубы, как две макаки, мы вошли в лифт. Повезло, попутчиков у нас не было. Двери за нами закрылись, прищемив моего товарища. Я втащила его внутрь и, едва лифт тронулся, ударила по кнопке «стоп». Лифт остановился, не теряя времени даром, я решительно сорвала с себя спортивную куртку, стянула штаны и бросила одежду парню:

— Переодевайтесь, быстро!

Быстро у него не вышло, потому что мешал гипс на руке, ладонь другой руки, коричневая от йода, тоже, очевидно, была поранена, но товарищ проявил все возможное проворство. К сожалению, результаты были со знаком «минус»: он порвал штанину ветхой больничной пижамы, потерял пару пуговиц и запутался в рукавах куртки. Вздохнув, я помогла ему снять пижаму и натянуть мой спортивный костюм. Хм, хорошая фигура у парня, если он Ирке не нужен, может, себе оставить?

Мои одежки были ему откровенно малы, штаны превратились в коротковатые обтягивающие брючки — ничего, мода нынче демократичная. Правда, излишне обнажились голые ноги в разношенных больничных тапках, но с этим сейчас ничего нельзя было поделать. Я запоздало порадовалась тому, что, выходя из дома, в спешке оделась несвойственным мне образом: под спортивными штанами на мне были теплые колготки, под курткой — длинный свитер. Наряд не блистал элегантностью, но выглядел самодостаточным. Не хотелось бы мне устраивать стриптиз в больничном дворе.

Выйдя из лифта, мы не суетились, и особого внимания на нас никто не обращал — подумаешь, пара придурков, — пока мой спутник не утопил в луже тапку. Боюсь, что драматическая сцена извлечения обувки из воды и последующее надевание мокрого шлепанца могли кого-то заинтересовать. Впрочем, в поздний час во дворе больницы было немноголюдно, да и фонари горели через два на третий.

Иркина «шестерка», пыхтя и вздрагивая, ждала у самых больничных ворот, перегораживая проезд тревожно ревущей «Скорой». Мы быстро погрузились и отвалили в сторону, «Скорая» въехала под шлагбаум, и все успокоилось.

— На этот раз удачнее получилось, — заметила Ирка.

Был в ее словах упрек или мне почудилось?

— Опыт — дело наживное. Выйду на пенсию — займусь киднепингом, — заявила я, откидываясь в кресле.

— Леди, вы можете называть меня Доном, — сказал наш пациент, подавшись с заднего сиденья вперед, к нам с Иркой. И съехал по гладкой обивке на пол. — О, здесь скользко!

— Паршивой поросяти и в Петривки холодно, — заметила я, цитируя прабабушку.

Ирка посмотрела на меня с укором: «И ты хочешь, чтобы я взяла его себе?!»

Кое-как устроив судьбу полковника, капитан Сидоров добросовестно попытался разобраться что к чему. Информация о скоропостижной гибели Никонова-Беримора, на показания которого капитан очень рассчитывал, выбила почву у него из-под ног. Еще борясь, он провел целый день в компании лейтенанта Филимонова и задержанного Васи Бурундука. Загнанный в угол, Бурундук неожиданно проявил звериную интуицию, смекнул, что «начальникам» лучше говорить правду, и лгал только про доллары.

Жутко усталый и простуженный, Сидоров красными глазами больного ангорского кролика обозрел скромное убранство служебного кабинета и оглушительно чихнул. Лейтенант Филимонов строго посмотрел на него и вернулся к допросу.

— Еще раз сначала. Как вы попали в квартиру гражданина Максимова Сергея Петровича?

— Обыкновенно попал, через дверь, — пожал крутыми плечами чистосердечный Бурундук. Стул под ним предательски скрипнул. — Не в окно же лезть? Все-таки третий этаж…

— Откуда у вас дубликат ключа?

— На рынке сделал, на кооперативном. Там в будке мужик сидит, за десятку любой ключ сделает. Пять минут делов-то!

— Короче: незаконно проник в квартиру гражданина Максимова и совершил хищение принадлежащих ему долларов США в сумме две тысячи девятьсот этих самых долларов. Так? — не выдержав, вмешался Сидоров.

— Не так, — с достоинством сказал Вася, поворачиваясь к капитану: дружно скрипнули стул, шейный позвонок и, кажется, мозги. Умственное усилие не прошло даром. — Проник я законно, дверь была открыта, и сам Серж дома был. Вы же, гражданин начальник, тоже там были и хозяина видели, а ваш товарищ его на мушке держал. А потом, когда вы за собакой побежали, а Серж с бабой ушел, другая баба дала мне пистолет и велела стеречь мужика, вашего то есть товарища. А я, пока стерег, здорово проголодался. — Вася шумно вздохнул, набирая в грудь побольше воздуха: до сих пор он не врал, но теперь ступал на скользкую почву. — Проголодался я, значит. Сильно проголодался. Как зверь! А пожрать у Сержа нечего — он же с шефом покойным в Гренландию уезжал! Холодильник пустой, сковородками посторонние люди дерутся, так я в бар полез, думал — хоть чипсов каких поем или печенья, нашел коробку, написано: «Конфеты», а там баксы эти… Ну, взял я их…

— «Зелени» поесть решил, да? — ввернул Филимонов.

Бурундук вздохнул, посмотрел на лейтенанта с укором:

— Зачем «зелени»? Я хотел сбегать, купить Сержу жратвы какой, раз уж он из Гренландии вернулся и бабу себе завел, даже двух, и с собакой…

— Это на три-то тысячи долларов продуктов? — язвительно спросил Сидоров.

— А вы, гражданин начальник, видали, какая собака? Она мясо жрет — будь здоров! — быстро нашелся с ответом Бурундук. И сам улыбнулся своей неожиданной находчивости. — У меня у самого такая собака совсем недавно была. Ей три штуки баксов проесть — ха!

— Стоп, — решительно прервал его лейтенант Филимонов. — Не отвлекайтесь, пожалуйста.

Вася с удовольствием перевел дух.

— Нет, почему же, — не согласился капитан Сидоров. — Пусть отвлекается. Пусть еще про Максимова расскажет: в какую такую Гренландию он ездил? Из какой-такой Лаврики вернулся? Что за бабы, что за собака?

— Вам про какую собаку рассказывать, про мою или про чужую? — уточнил Вася.

— Про ту, что с бабой пришла.

Вася уселся поудобнее — стул взвыл. Снова только правда:

— Значит, я по порядку. Собака породы овчарка, кажись, кобель, хотя я не присматривался. Одна баба — собакина хозяйка, другая — хозяйкина подруга. Я думаю, они вместе с Сержем пришли, а вот сам он откуда взялся — не пойму. Вообще-то он с шефом, царство тому небесное, на этот остров улетел…

— Кому царство? — не понял Сидоров.

— Какой остров? — встрял Филимонов.

— Он же сказал: Гренландия! — отмахнулся от подчиненного Сидоров. — Или это не остров?

— Остров, — неохотно признал лейтенант, потирая висок.

Бурундук терпеливо дожидался паузы в переговорах.

— Вернемся к Максимову, — сказал Сидоров. — Зачем он уехал в Гренландию?

— Так я же говорю, он не уехал, — покачал головой Вася. — То есть в самолет он вроде сел, а сам, видите, в Екатеринодаре с бабами тусуется. С Сержем всегда так: в больницу его положат — испарится, в психушку посадят — сбежит, в мешок засунешь — выберется.

— Копперфильд какой-то, — хмыкнул лейтенант Филимонов.

— Про мешок подробнее, — потребовал капитан.

Вася почесал в затылке, поздно сообразив, что сейчас снова придется врать.

— Ну, как-то Серж залез в мешок. Случайно… И уснул там. А в мешке уже лежали кирпичи, их нужно было отвезти на стройку. Вот Сержа и вывезли вместе с кирпичами… А по дороге тот, кто вез, раздумал ехать на стройку и выбросил мешок в камыши… Хотя, наверное, зря выбросил — мешок-то хороший был, почти целый, только в одном месте заплатка… Опять же, кирпичи там были новые…

— Это какие камыши? — неожиданно заинтересовался Филимонов. — Не в Пионерском ли микрорайоне, у дренажного канала?

Вася кивнул.

— Товарищ капитан, можно вас на минуточку, — с нажимом обратился Филимонов к Сидорову.

Они вышли из кабинета, оставив Васю скучающе глазеть в пустое нутро распахнутого сейфа.

— Ну, в чем дело? — спросил капитан, глядя в щелочку приоткрытой двери на Бурундука.

— Дело в том, что недавно воду из этого самого канала отвели в котлован. На дне, понятное дело, обнаружился всяческий хлам, в том числе туго завязанный мешок. Работяги его развязали, а оттуда нога высунулась — голая, серая…

— Серж?! — ахнул капитан.

Стоп, как же так? Сержа он самолично видел живым и здоровым!

— Нет, не он, женщина! Оперативники как по вызову приехали, так сразу из мешка ее и вытряхнули. Ничего девушка, совсем как живая! Сдулась, правда, немного, помялась, но ребята ее отмыли, накачали — красота!

— Ты что говоришь, Филимонов? — Сидоров не понял и ужаснулся. — Вы что, все с ума тут посходили?

— Не мы, а он! — Лейтенант потыкал пальцем в направлении Васиной широкой спины. — Точно псих, товарищ капитан! Может быть, даже маньяк сексуальный. Что он нам про Сержа своего рассказывает, про мешок с заплаткой, про камыши у канала? Слышали? А в канале том, в мешке с заплаткой, найдена надувная женщина из секс-шопа!

— Тьфу на тебя, Филимонов, — выдохнул капитан, смахивая со лба холодный пот. — А я-то подумал…

— Ну вот и подумайте — разве нормальный мужик утопит за здорово живешь в вонючем болоте отличную резиновую девку за двести баксов? Точно псих!

— Н-да, — буркнул капитан Сидоров, уже соглашаясь. — Должно быть, эпидемия!

— Массовый психоз, — кивнул Филимонов.

После неожиданного помешательства полковника Лапокосова сумасшествие Бурундука почти не удивляло.

Капитан Сидоров побарабанил пальцами по филенке двери и дважды чихнул. Он испытывал разочарование оттого, что не мог ответить на возникавшие у него многочисленные вопросы: зачем они с полковником гонялись за Сергеем Петровичем Максимовым, как выяснилось, добропорядочным гражданином, всего лишь слегка свихнувшимся на почве интенсивного изучения иностранных языков? Какую информацию содержала компьютерная дискета, сожранная случайной собакой? И была ли эта странная собака случайной или же то и дело попадалась на пути капитана одна или в комплекте с двумя сумасшедшими бабами вследствие неведомой ему, капитану, закономерности? Интуиция подсказывала Сидорову, что дальнейший поиск ответов будет бесполезен и может повредить его рассудку.

— Весь мир сошел с ума, — постановил он, принимая решение забыть все случившееся. И оглушительно чихнул.

— Правду сказал, — авторитетно заметил Филимонов.

В кабинете настойчиво зазвонил телефон. Лейтенант мимо встрепенувшегося Васи прошел к столу, снял трубку, представился, немного послушал и позвал Сидорова:

— Товарищ капитан, по-моему, это вас.

Сидоров принял из рук лейтенанта старомодно округлую трубку, приложил к уху, помолчал, слушая, устало сказал:

— Хорошо, понял. — И бросил трубку на рычаг телефона.

Как он ни старался, выпутаться из странной истории не удавалось.

— Слушай, лейтенант, не в службу, а в дружбу — сгоняй в Пионерский микрорайон к Максимову. Телефона у него нет, а тут, говорят, он снова в горбольнице без памяти лежит. — Капитан почесал в затылке. — Хотя, может, конечно, и не он это, просто дедок с катушек сошел… В общем, я так думаю, кому-то из них двоих самое место в дурдоме…

— К тебе или ко мне? — тихо спросила я Ирку.

Пассажир на заднем сиденье с интересом глазел в окно, созерцая огни вечернего Екатеринодара.

— Ко мне нельзя, вдруг Монтик одумается, — ответила Ирка. — Представляешь, он вернется — а у меня в доме незнакомая обнаженная натура!

— Почему сразу обнаженная? Можешь не спешить, — сказала я.

— Но ведь спортивный костюм на нем твой, придется снять и вернуть, а мужской одежды у меня в доме нет. Вот и будет он ходить в чем мать родила! А вот у тебя в шкафах наверняка сохранилась куча тряпок от бывшенького, ты оденешь человека, обуешь.

Я нахмурилась, крыть было нечем.

— Ладно, давай ко мне, но предупреждаю: украла я его для тебя! Не захочешь брать — придется выгнать на улицу!

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — злорадно хмыкнула Ирка.

Она подвезла нас к моему дому, и мы с Доном выгрузились из машины.

— Я зайду попозже, — сказала Ирка. — У тебя еда-то в доме есть?

— Как обычно, — уклончиво ответила я, в потемках слепо тыча ключом в невидимую замочную скважину. — Будешь идти, принеси банки три-четыре тушенки, я помню, у тебя в кладовке была. И картошки пару кило.

— И морковки, и лука, и хлеба, — кивнула Ирка, отъезжая.

— А черный перец у меня есть! — крикнула я ей вдогонку. Наконец справилась с замком, обернулась к гостю: — Ну, добро пожаловать!

Я распахнула перед Доном калитку, и притаившийся за забором Томка сиганул на плечи не мне, а ему. Крепкий парень, устоял на ногах, я нередко падаю!

— Ой, простите, это мой пес, соскучился, зараза, Том, проваливай! — проговорила я на одном дыхании, с усилием отворачивая собачью морду с высунутым языком от лица гостя.

— Хорошая собака, — вежливо сказал Дон, стряхивая с плеча комочки грязи. Ничего, костюм мой, мне и стирать.

Мы вошли во двор, я немного задержалась, закрывая калитку.

— Вы идите-идите, вперед по дорожке и за угол, там вход. Поднимайтесь, на крыльце вас Томка не тронет, он кота боится, — сказала я Дону в спину. — Только будьте осторожны, из второй ступеньки кирпич вываливается…

Поздно. Судя по грохоту, предупреждение поступило поздно. Я поспешила к упавшему. Дон сидел в клубничных грядках, баюкая незагипсованной рукой ушибленную ногу. Прочь от крыльца по газону прыжками удалялся Том, держа в зубах больничную тапку.

— Идти можете?

Дон кивнул, мученически улыбаясь.

Я открыла дверь, помогла ему подняться на крыльцо, провела на веранду и усадила в плетеное кресло:

— Посидите здесь минутку, я принесу аптечку.

— М-ма? — хмуро спросил кот, выходя к нам из кухни.

— Есть нечего, ждем Ирку с продуктами, — сразу предупредила я его. — Где у нас аптечка, ты не помнишь?

— Кис-кис, — позвал Тоху Дон. Кот презрительно отвернулся. — Не надо аптечку, я не поранился. Можно мне пройти в туалет?

— О, конечно. — Я обрадовалась тому, что аптечку искать не нужно.

Откровенно говоря, в моем доме из лекарств обычно есть в наличии разве что аспирин да горчичники. Ага, и еще валерьянка, которую приходится так тщательно прятать от Тохи, что я и сама забываю, где ее искать.

— В туалет по этому коридору, прямо и направо, — сказала я в спину гостю. — Эй, стойте!

Дон замер на одной ноге.

— Предупреждаю заранее: электрический выключатель в туалете неисправен, может ударить током, поэтому лучше зажигать боковой свет, бра висит слева от входа.

— Понял. — Дон удалился в указанном направлении.

Займусь-ка я пока его экипировкой, костюмчик-то придется снять, вон как свинтус Томка измазал его своими грязными лапами!

Я полезла в кладовку, разыскивая мешок с невостребованными одежками экс-супруга. Искомый мешок, как водится, обнаружился в самом дальнем углу. Недолго думая, я перевернула его, вытряхнула содержимое на пол и поворошила кучу тряпья ногой (после развода дала себе клятву, что и пальцем не прикоснусь к вещичкам бывшенького). Что бы из этого дать гостю? Он и ростом повыше и в плечах пошире, чем мой экс-супруг. Пожалуй, вот эти спортивные брюки и эта джинсовая рубаха подойдут, а что делать с обувью?

Грохот и крики в районе туалета прервали мои размышления и выгнали меня из кладовки, как сирена пожарной тревоги.

— Я же предупреждала про выключатель! — Увешанная тряпками, как передвижной магазин секонд-хенда, я ворвалась в туалет и снова увидела Дона на кафельном полу с ногой в обнимку.

Страсти в этом объятии не было ни грамма: с отвращением косясь на свою ступню, Дон отворачивал голову и морщил нос. С ноги капало, длинный мокрый след на плитке пола тянулся к перевернутому пластмассовому лотку у унитаза, вокруг лотка растекалась тускло блестящая лужа. Моих ноздрей коснулся незабываемый запах, и я сразу все поняла: гость умудрился влезть в кошачий туалет, совсем недавно задействованный Тохой по прямому назначению!

— Боже мой! Нет, не наступайте на эту ногу, шагните ею сразу в ванну! Вот так.

С моей помощью Дон забрался в ванну, и я собственноручно закатала ему штанины, мельком подумав, что спортивному костюму изрядно не повезло, оба моих зверя приложили к нему лапы и сделали свое грязное дело. Я осторожно сняла с Дона куртку — гипс очень мешал — и помогла как следует вымыть испачканную ногу. Подала полотенце, подставила плечо, помогая вылезти из ванны, проследила, чтобы бедолага не вляпался снова в безобразие на полу, провела его в гостиную, усадила в кресло, быстренько приготовила на диване постель. Слава богу, уже ночь на дворе, уложу-ка скорее его спать, авось тогда до утра доживем без происшествий! Если, конечно, он не лунатик!

— Есть хотите? — спросила я Дона, очень надеясь услышать отказ. Мне страшно было даже представить, как он со своей невезучестью управляется с ножом и вилкой! Нет уж, гостеприимство — дело святое, но на сегодня жертв и разрушений хватит!

— Нет. — Дон покачал головой, продолжая подозрительно принюхиваться: похоже, кошачий запах напрочь отбил у него аппетит.

— Очень хорошо! Тогда ложитесь в постель. Спокойной вам ночи, да и нам того же хотелось бы… В общем, спите крепко, не вставайте, а лучше всего вообще не двигайтесь!

Негромко чертыхаясь, я ликвидировала в туалете следы кошачьей жизнедеятельности, вымыла пол, потом руки, собрала в кладовке и по коридору разбросанные мной тряпки, прокралась мимо двери гостиной в кухню, села за стол и задумалась, пригорюнившись, как васнецовская Аленушка. Что же мне делать с этим жутко невезучим типом? Как говорила моя легендарная прабабушка, «Не было заботы — купили порося!». Сбагрить бы его Ирке, да ведь не хочет, зараза такая, взять лже-Монтика! Экое в самом деле свинство!

Рано поутру со двора донесся громкий лай. Господи, дадут мне когда-нибудь выспаться или нет?!

Продирая нераскрывающиеся глаза, я выглянула в окно, увидела за забором женщину с большой сумкой и, подумав, что это пришла моя подруга с кормами для нас, хриплым со сна голосом закричала:

— Ирка, какие черти тебя принесли в такую рань? Входи, не заперто!

— А если не Ирка и не черти? — после короткой паузы поинтересовался знакомый голос. — Можно входить?

— Кого я вижу! — Я окончательно проснулась. — Сестрица Зинаида! Входи, дорогая!

Я поспешила навстречу заокеанской гостье, мы обнялись, расцеловались и пошли в дом, оживленно беседуя.

— Хорошо выглядишь! — оглядев меня, сказала Зинка. — Слышала, ты тоже развелась?

— Потому и выгляжу, — кивнула я. — А ты как?

— Ничего, в порядке, но в разведенках засиделась, — покачала головой Зинка. — Уже подумываю, не пора ли снова искать себе пару.

Я остановилась и едва не захлопала в ладоши. Господи, спасибо тебе! Задача, похоже, решалась сама собой.

— Зина, я хочу тебя кое с кем познакомить, — объявила я, торжественно вводя кузину в дом.

Дон уже не спал. Одетый в секонд-хенд «от бывшенького», он восседал на диване, как я велела, не шевелясь, и очень походил на экспонат музея мадам Тюссо.

— Отомри, — разрешила я. — Дон, знакомься, это моя двоюродная сестра Зина. Зина, это Дон.

— Очень приятно, — оживленно произнесла кузина, оценивающе глянув на мужика. Через мгновение она обворожительно улыбнулась. — Как странно! Как раз нынче утром я нашла бумажник с документами на имя какого-то Дона. Дона… как его там? Ага, Дона Салливана. Удивительное совпадение!

Может, для кого-то и удивительное, а для меня — нисколько! Это же Зинка!

Я посмотрела на Дона. Он встал с дивана, благовоспитанно шаркнул ножкой, и тут я с ужасом вспомнила, что на прошлой неделе рассыпала на паласе английские булавки! Не одну, не две — целую коробку! Шила себе платье, открытую коробку с булавками удобно поставила под рукой, ну и, конечно, опрокинула ее на пол. Часть нашла сразу, визуально, часть извлекла из ворса при помощи маленького магнита, которым обычно прикрепляла на холодильник записки типа «Купи хлеба, склеротичка!». Остальные булавки обнаруживались постепенно, для чего на пороге гостиной я нарочно снимала тапки: по опыту знаю, голые ступни на удивление быстро обнаруживают мелкие колющие предметы.

Дон как раз был бос, и я живо представила, как его пятки превращаются в подушечки для булавок. Надо было, конечно, предупредить человека, но с его невезучестью это не помогло бы, да и поздно уже предупреждать… Дон шагнул вперед, и я зажмурилась: все, сейчас завопит!

Ничего подобного!

— Я и есть Дон Салливан, — произнес он совершенно нормальным голосом, разве что несколько удивленным.

— О, так вы тоже американец? — обрадовалась моя кузина. — Как это удачно!

По голосу чувствовалось, что она весьма довольна новым знакомством. Я перестала жмуриться и вздохнула с облегчением. Ай да Зина! Впрочем, чему я удивляюсь? Еще не было случая, чтобы она не нашла того, что хотела. Или кого хотела.

— Зинка, а что у тебя в сумке? Съедобное есть? — переключившись на более прозаическую тему, обратилась я к кузине.

— Пироги с сыром, еще теплые, мама утром напекла и велела тебя угостить.

— Прекрасно, тогда будем угощаться, самое время позавтракать. Потом придет Ирка с продуктами, приготовим праздничный обед, и ты нам расскажешь про Америку. — С появлением кузины у меня резко улучшилось настроение, сразу захотелось увеселений. — Да, сегодня у нас что, суббота? Можем съездить на байк-шоу, у меня как раз есть четыре пригласительных билета!

Сергей Петрович Максимов лежал в затемненной комнате на диване и смотрел телевизор, пропуская большую часть происходящего на экране мимо сознания, занятого другим. В районной поликлинике номер пять ему открыли больничный, и по утрам он исправно посещал процедурный кабинет, а все остальное время проводил дома, посильно приводя в порядок мысли и дела.

С делами, как ни странно, было проще: с одной стороны, Беримор сгинул на Кипре, какие-то его родственники, седьмая вода на киселе, ожидали вступления в права наследования, сеть магазинов бытовой техники «Мишень» предполагалось продать, и Серж уже мог считать себя безработным. С другой стороны, полковник Лапокосов, единственный человек, знавший агента Шило, загремел в психушку. Стало быть, на всех фронтах работы двуликого Сержа наступило затишье. Это были, пожалуй, хорошие новости.

Плохой новостью было то, что Серж никак не мог восстановить пару глубоких провалов в памяти и найти ответы на несколько, видимо, несущественных, но мучающих его своей неразрешимостью вопросов: например, кто были те две женщины, которые находились в его квартире одновременно с Лапокосовым и Бурундуком? И почему одна из них, здоровенная краснощекая баба крайне несимпатичного Сержу типа, норовила его собственнически обнимать и вообще вела себя так, словно между ними когда-то что-то было?

Серж поморщился. Чтобы он с этакой коровищей? Да никогда и ни за что!

В дверь позвонили.

— Иду, иду, — откликнулся Серж, спуская ноги с дивана. Нащупал тапки, прошел в прихожую, открыл дверь.

— Лейтенант Филимонов. — Незваный гость сразу шагнул в квартиру, обвел помещение острым взором. — Так-так, значит, дома сидим, телевизор смотрим. А в больнице давно были?

— Утром, — честно ответил Серж. По субботам приема в поликлинике не было, но процедурный кабинет работал.

— Утром, — отчего-то обрадовался лейтенант. — Все верно. А давно ли домой прибежали?

— Сегодня? — уточнил Серж, морща лоб в тщетной попытке понять смысл расспросов. — Сегодня, как вчера, к обеду.

— Как вчера? — удивленно повторил Филимонов, тоже морща лоб. — Так ты что же, каждый день с утра в больницу, а потом домой драпаешь? Ну, дела! Совсем больной на голову!

— Именно на голову, — согласился Серж, автоматически потирая макушку.

Лейтенант похожим жестом почесал в затылке, потом что-то смекнул, неискренне улыбнулся и попятился к выходу.

— Чего нужно-то было? — высунувшись в общий коридор, спросил вдогонку недоумевающий Серж.

— Ничего-ничего, не беспокойтесь! Так, пустяки! — Фальшиво улыбающийся Филимонов нервно жал на кнопку вызова лифта. — Не нужно волноваться!

Ну да, попробуй не волноваться, когда из тебя успешно делают идиота! Серж раздраженно пожал плечами, вернулся в квартиру, снова лег на диван и тупо уставился в телевизор. Фильм, который он смотрел, закончился, начиналась какая-то местная программа с участием очередного кандидата в депутаты городской думы. Серж от нечего делать присмотрелся и вдруг узнал в ведущей одну из двух загадочных баб.

— Журналистка? Телевидение? — с нарастающей тревогой проговорил он. — Пресса, стало быть?

Мозг Сержа заработал со скоростью счетной машины. Что она может знать? Ничего. Или… Компьютерная дискета! Ее ведь унесла собака этой журналистки!

— Рано, значит, на покой собрался, — тихо пробормотал себе под нос агент Шило.

Хотя на других каналах субботним днем можно было найти более интересные программы, он терпеливо досмотрел передачу с кандидатом в депутаты до конца, в титрах нашел имя ведущей, запомнил название телеканала и телефон прямого эфира. Узнать в редакции адрес бабы с собакой труда не составит.

— Еще яблочко?

— Давай. — Ирка кивнула.

Мы сидели в мягких креслах в ее гостиной: моя была занята. После обеда мы с Иркой тихо сбежали из моего дома, предоставив Зине и Дону побольше времени на близкое знакомство. Они друг другу понравились, это было видно сразу. Кстати, глядишь, и со стола после обеда уберут без нас, и посуду помоют…

Кресла были большие, просторные: я в своем удобно размещалась с ногами. На журнальном столике между нами стоял небольшой эмалированный тазик с яблоками и персиками из Иркиного сада. Фрукты мы делили по-братски, вернее, по-сестрински: я поедала только персики, а Ирка яблоки: на нее напала блажь похудеть. Третий день она лопала исключительно фрукты и капусту в количестве, достаточном для прокорма теленка.

— Какое свинство! — Она отшвырнула в сторону газету.

Печатное издание ей подсунула я: в газете целый разворот занимали объявления службы знакомств. Признаться, я не верю в то, что нормальный человек не в состоянии найти себе пару без помощи СМИ, но в случае с Иркой важен был даже не результат, а само действие. Глядишь, начнет виртуальные поиски партнера, постепенно забудет о Монтике, не к ночи будь помянут, а там втянется в процесс, станет знакомиться с настоящими мужиками, кого-нибудь и присмотрит. Теоретически такое было вполне возможно, но практически ничего хорошего пока не получалось.

— Дай-ка. — Я потянулась за газетой, но Ирка вырвала ее у меня из рук и с выражением прочитала:

— «Анастасия, красивая зеленоглазая блондинка с лицом Софи Лорен и фигурой Мэрилин Монро, материально и жильем обеспеченная, ждет свою судьбу. Если вам от тридцати до пятидесяти, вы цените радости жизни и мечтаете о счастье — пишите. Ваша внешность значения не имеет». — Ирка в сердцах едва не разорвала газету. — Какая зараза это написала, а? Нате вам, нетребовательный и бескорыстный гибрид Софи Лорен и Мэрилин Монро! Белолица, черноброва, нраву кроткого такого! Считай, эта дрянь заранее отбила всех мужиков у прочих соискательниц!

— Это называется «нечестная конкурентная борьба», — согласилась я. — Впрочем, утешься: я уверена, что в ближайшее время зеленоглазую Анастасию похоронит лавина писем, на которые она даже не сможет ответить.

— И я не буду ее жалеть, — кивнула Ирка. Она пошелестела газетой, уронила ее на пол, замолчала и надолго задумалась, беззвучно шевеля губами.

— Что это с тобой?

Ирка вздохнула:

— Объявление составляю. Сказать, что получается? «Ирина, толстая рыжая баба с фигурой коровы и лицом снеговика, материально и жильем обеспеченная — вот что правда, то правда, — ищет свое счастье. Пишите, если вам тридцать три года, вы красивый сероглазый блондин спортивного телосложения, по имени Монте Уокер или Сергей Максимов — значения не имеет».

— Что ты на себя наговариваешь, — неподдельно возмутилась я. — Ты вовсе не толстая, просто крупная. Большая! И фигура у тебя прекрасная, вполне пропорциональная! У Рубенса слюнки бы потекли! Да не будь нынче в моде селедки вроде меня, ты была бы супермоделью!

— Действительно, могу демонстрировать чехлы для танков, — грустно согласилась Ирка.

— Все, довольно. — Не в силах это слушать, я вскочила с кресла. — Ни слова больше! Я придумала, чем тебя занять: сейчас мы будем писать письмо Монте.

Я забегала по комнате в поисках чистого листа и ручки.

— Какое письмо? — При упоминании имени Монте Ирка ожила, заинтересовалась. — Письменные принадлежности в верхнем ящике… В верхнем, я сказала…

— Думаю, это будет обыкновенное дружеское письмо. — Я положила бумагу и ручку ей на колени и снова забралась в кресло. — Слегка поздравительное.

— «Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес!»— моментально процитировала подруга кота Матроскина.

Добрые отечественные мультики — наша общая любовь.

— Зачем же так? Пожелай ему скорейшего выздоровления, успехов в труде и счастья в личной жизни.

Ирка зачиркала ручкой. Я вдумчиво выбрала персик посочнее, с удовольствием его съела, вытерла руки салфеткой и вопросительно посмотрела на подругу:

— Ну, что там у тебя?

— Не мешай.

Ладно, я и сама не выношу, когда мне мешают работать. Пожав плечами, я взяла пульт и включила телевизор, пощелкала программами, нашла родной телеканал и заскрипела зубами: в эфире шла поздравительная передача «С музыкальным приветом!». Ведущая хорошо поставленным голосом вещала:

— …с днем рожденья Машеньку Сидорову. Дорогая Маша, слушайся маму, папу, родителей…

— Ха, шведская семья Сидоровых, — съязвила я.

— А? — Ирка очнулась, посмотрела на экран.

— Пусть улыбки дорогих тебе людей никогда не сходят с лиц твоих близких, — проникновенно сказала ведущая.

Я сплюнула.

— Не слушай тетю, Ира, — предупредила я. — Это плохой образчик произведения нужного нам жанра. Пиши сама, что и как угодно, только от души и без явного идиотизма.

Ирка кивнула и снова погрузилась в работу. Я выключила телевизор и сидела тихо, стараясь ей не мешать, но минут через двадцать мое терпение лопнуло, я выбралась из кресла, подкралась к Ирке и заглянула ей через плечо.

«Дорогой Монтик! Мне без тебя очень плохо», — на исчерканном листе можно было прочесть только это. У меня сжалось сердце. А потом у меня сжались кулаки. Я неслышно вышла из комнаты, оставив Ирку одну, тихо прикрыла за собой входную дверь и решительно зашагала по дороге к своему дому, на ходу приговаривая:

— Ну, Монте Уокер! Теперь ты будешь иметь дело со мной. Держись, поганец! Мы еще повоюем!

Маршевым шагом я вошла в дом, протопала на кухню и спугнула сладкую парочку. Зинка с Доном спиной ко мне стояли у окна, голова кузины лежала у него на плече, его рука — у кузины на талии. Надо же, как быстро поладили! Впрочем, чему удивляться, в очередной раз напомнила я себе: это же Зинка! Захотела найти себе пару — и сразу же нашла. Дубль первый, снято!

— Прошу прошения. — Извинившись, я попыталась тихо ретироваться, но наступила на кота, он душераздирающе взвыл и непоправимо нарушил очарование вечера.

— Не уходи, — остановила меня кузина.

Они обернулись, посмотрели на меня.

— Дон рассказал мне свою историю, — продолжила Зинка. — Я думаю, тебе нужно это послушать.

— Да? — Я вопросительно взглянула на Дона и тут же отвлеклась, увидев за окном сидящего в розовой клумбе Томку. Пес тянулся мордой к цветущему кусту.

— Томка, фу! — заорала я, бросившись животом на подоконник и едва не вывалившись во двор. Эта зараза за лето сожрала до корня четыре молодых деревца, теперь до роз добирается! Скоро двор у меня будет голый, как плац! — Том, ко мне!

Милый песик поспешно, но аккуратно сомкнул челюсти, перекусил стебель и с алой розой в зубах подбежал под окно, виляя хвостом и преданно глядя на меня выразительными карими глазами.

— Кармен, да и только! — восхитилась Зина.

— Да, к вопросу о карах и менах, — кстати вспомнила я. — Мы идем на байк-шоу?

— Если ты не возражаешь, мы побудем дома, — мило краснея, сказала кузина.

— Да ради бога! — согласилась я. — Оставайтесь, конечно, а мы с Иркой все-таки сходим, поглазеем на байкеров. Может, ей кто-нибудь понравится…

— Здесь весело, — прокричала мне Ирка.

— Что ты говоришь? — переспросила я.

Голоса терялись в диком шуме. Народу вокруг было множество, пеших больше, чем конных, но мотоциклы ревели, как звери, со сцены грохотал тяжелый рок, а меня от Ирки отделяло расстояние в добрый метр: зачем-то она остановилась в зоне контроля, хотя тех, кто пришел на байк-шоу с пригласительными билетами, суровые охранники пропускали без личного досмотра. И спасибо им за это, подумала я, подправляя на плече тяжелую сумку с булькающей контрабандой: проносить с собой выпивку было строго запрещено, но я заранее знала, что здесь спиртное будут продавать втридорога и наверняка в ассортименте будет только пиво, которое я не пью.

— Очень мило. — Ирка подошла ко мне, одергивая кофточку. Я с удовольствием заметила, что она улыбается. — Напрасно ты не пошла на досмотр. Меня так вдумчиво ощупали!

Обернувшись, Ирка послала воздушный поцелуй крепкому парню в красной форменной майке секьюрити. «Би-ип!» — взревело позади нас.

Я обернулась и поспешно уступила дорогу странному трехколесному гибриду: передняя половина у него была от мотоцикла, а задняя от легкового автомобиля. Управлял кентавром добродушный бородатый толстопуз.

— Какая прелесть! — восторженно воскликнула Ирка, посылая и ему воздушный поцелуй.

Дядька ухмыльнулся и нажал на клаксон:»Би-ип!»

— Ирка, давай-ка отойдем с дороги. — Я потянула подругу за рукав игривой обтягивающей кофточки.

С погодой байкерам повезло, день выдался по-летнему теплый и солнечный. Праздношатающийся народ массово покупал черные майки с пугающими эмблемами различных мотоклубов и тут же облачался в обновы.

Мы выбрали стратегически выгодную позицию на небольшом пригорке, сели на травку, уже примятую колесами мотоциклов и кое-где политую машинным маслом, и, потягивая принесенное с собой баночное пойло, пассивно поучаствовали в происходящем. Справа от нас на краю травяного поля бойко торговали холодным пивом, горячим шашлыком и сосисками. Прямо перед нами возвышалась сцена, на которой под аккомпанемент обнаженных по пояс длинноволосых рокеров выворачивали друг другу руки дюжие армрестлеры. Слева кузнечиками скакали по рукотворным холмам мотокроссмены.

— Хорошо прыгают! Пойдем посмотрим поближе, — заинтересовалась Ирка.

В медленно перетекающей туда-сюда густой толпе полуобнаженных мускулистых девиц, длинноволосых парней в косухах и веселеньких майках с черепами и костями, пожилых пузатых байкеров, одетых в основном в татуировки, и разномастных зевак мы проследовали к трассе мотокросса. Безжалостно расталкивая локтями голые пивные животы, Ирка пробилась в первый ряд и подтащила туда же меня.

Мотокроссмены, кажущиеся в своих трепещущих на ветру ярких фуфайках худенькими и легкими, бабочками взлетали над холмами-трамплинами.

— Хлипкие какие-то байки, — в режиме вопля сообщила мне свое мнение Ирка.

— А ревут дай боже! — проорала я в ответ.

Отчасти заглушая рычание моторов, над полем несся зычный рев комментатора: «Впереди девяносто девятый! Это мастер спорта из Ростова Виктор Расторгуев! Спортсмен выступает на мотоцикле фирмы «Хонда»! За ним идет номер восьмой…»

— Какой там восьмой, да он вообще без номера! — громко возмутилась Ирка.

— Он еще и без мотоцикла, — заметила я.

С холма на толпу зрителей стремглав несся пешеход в кожаной куртке с заклепками. Заклепки сияли, физиономия пешехода тоже, в вытянутых руках странный кроссмен держал красную палку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся ножкой пластмассового стула. Комментатор оторопело заткнулся, музыка захлебнулась, публика замолчала, и в относительной тишине слышен был только рев мотоциклетных двигателей и громкое «Дыр-др-др!», издаваемое человеком с палкой. Урча, он плавно вписался в крутой поворот у ограждения и резво помчался дальше. В толпе кто-то неуверенно хохотнул. Из мертвой зоны внутри трассы наперерез летящему с холма мотоциклу побежал, размахивая руками, мужик в спортивном костюме. Гонка застопорилась, мотоциклисты разворачивали своих буцефалов, стальные кони живописно вставали на дыбы и падали.

— Смешались в кучу кони, люди, — ошалело проговорила я.

Перепрыгивая через ограждение, на трассу выскакивали охранники. Парня с палкой не без труда загнали в ложбину между холмами, окружили, отняли фрагмент стула и поволокли к подъехавшей «Скорой». Упрямец продолжал выкрикивать в толпу «Дыр-др-др!» и «Бип-бип! «и зловредно тормозил ногами.

— Свихнулся, — сказал кто-то.

— Ага, — согласилась Ирка, оборачиваясь ко мне. — У тебя в сумке найдется еще банка-другая? Давай выпьем, а? За его здоровье.

— По-моему, поздно, — с сомнением сказала я. — О его здоровье теперь психиатры хлопотать будут. — Но банки с виски-колой из сумки все-таки достала.

Утром Зина, не откладывая дела в долгий ящик, повезла Дона знакомиться с ее родителями. Самоуверенная кузина не сомневалась, что нашла свое счастье. Я в очередной раз с грустью подумала о бедной Ирке и вспомнила свою вчерашнюю клятву разобраться с Монтиком.

Обещания надо выполнять. Проводив Зину с Доном, я взяла ручку, лист бумаги и записала все, что мне было известно о Монте Уокере, он же Сергей Максимов. Получилось, что, кроме паспортных данных, я не знаю о нем почти ничего.

Итак, Максимов Сергей Петрович, 1969 года рождения, русский. Образование высшее, последнее место работы — фирма «Мишень», референт генерального директора. В совершенстве знает английский язык, ни черта не понимает в женщинах, иначе не бросил бы Ирку. Стоп, эмоции в сторону, вернемся к фактам.

Я внимательно перечитала написанное, и у меня возникло два вопроса. Первый: где Максимов так хорошо выучил английский? Неужто на истфаке Кубанского университета? Не верю, сама там училась, да еще на филологическом, а паст перфект от презент континиуса на трезвую голову не отличу.

Второй вопрос: что за странное отношение у нашего героя-любовника к Ирке? В чем в чем, а в мужиках в отличие от временных форм английских глаголов я немного р