/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Индия Кузнецова

Статуя сексуальной свободы

Елена Логунова

Известной писательнице ужастиков Басе Кузнецовой было скучно ходить в бассейн одной, и она привлекла к оздоровительным заплывам дочку Индию. Но даже в этом мирном заведении дамы нашли неприятности: опоздавшая Бася прибежала в пустую раздевалку, открыла первый попавшийся шкафчик и… узрела там мокрое, холодное и абсолютно неживое тело! Милиция сходу решила — это сама писательница воплотила в жизнь одну из своих ужасных фантазий. Надо срочно доказать, что это не так! И первым делом Индия и Бася выяснили — убита девушка. Но Бася видела в шкафчике труп мужчины!..

Елена Логунова

Статуя сексуальной свободы

Глава 1

— Подвинься-ка, Малюточка! — Раиса Павловна опустилась на скамеечку и потеснила задом развалившегося на мягкой подушке кота.

Кот был здоровенный, рыжий, мордатый, с усами, похожими на пышные пучки рыболовной лески. На малютку он походил мало, разве что на малютку саблезубого тигра, и характер имел соответствующий внешности. Добрый друг Раисы Павловны — сосед Валентин Иванович Солоушкин — ехидно титуловал кота-разбойника Малюткой Скуратовым. Раиса Павловна за любимца обижалась, а самому Малютке было все равно. Обидеть его могло только затянувшееся невнимание хозяйки к его пустой миске — поесть Малютка любил не меньше, чем поспать.

— Спи, Малютка, спи! — проворковала любящая хозяйка, заботливо укрывая дремлющего кота полой своей шерстяной кофты.

Никакого отопления на балконе не было, а окно Раиса Павловна открыла, чтобы максимально улучшить видимость.

Бывшая учительница к пенсионному возрасту не избавилась от переизбытка общительности и любознательности, но огорчительное нездоровье уже не позволяло ей заниматься кипучей деятельностью в гуще народных масс. С целью утоления мучительного информационного голода неугомонная старушка часами просиживала у балконного окна с театральным биноклем, а промежутки между сеансами наружного наблюдения заполняла чтением журналов.

С четвертого этажа Раисе Павловне открывался неплохой вид на двор с песочницей и качельками, длинную шеренгу кооперативных гаражей, вереницу мусорных баков и раскинувшийся за ней пустырь. Еще лучше был виден незастекленный кухонный балкон одинокого пенсионера Солоушкина. Соседская кухня тоже была видна, но не вся, а только стол у окна и угловой шкафчик.

Если бы Раиса Павловна потрудилась составить хит-парад своих излюбленных объектов наблюдения, жилище Валентина Ивановича оказалось бы в первой строке, даже выше, чем помойка, где то явно, то подспудно кипела напряженная люмпен-пролетарская жизнь: бомжи, алкаши и обнищавшие старички сражались друг с другом и с бродячими животными за годное в употребление содержимое контейнеров. За помойкой Раиса Павловна наблюдала со скорбью и ужасом, моля бога, чтобы ей самой никогда не пришлось добывать пропитание себе и Малютке в мусорном баке. Как женщина образованная, она понимала, что от такой вероятности в нашей стране не застрахован никто, даже нынешние олигархи.

Помойка огорчала и наводила на филофские раздумья о бренности богатства, зато созерцание доступных взору фрагментов жилища старичка-соседа приводило Раису Павловну в состояние, близкое к любовному экстазу. Что греха таить, очень нравился ей Валентин Иванович, такой импозантный в темно-зеленых плисовых штанах и клетчатом жилете из натуральной верблюжьей шерсти!

Валентин Иванович Солоушкин в лучшие свои годы занимал ответственный пост в Крайпотребсоюзе и командовал крупнейшим городским рынком. Он умело употребил служебное положение на пользу собственному карману и в старости не бедствовал, поэтому зловещий вид разворошенной помойки никакого душевного содрогания у него не вызывал. Правда, деньги и связи не помогли ему продлить жизнь супруге, скончавшейся пару лет назад от тяжелой болезни. Поскольку взрослый сын Валентина Ивановича со своей семьей давно жил отдельно, в купленном заботливым и состоятельным батюшкой доме, после смерти жены старик Солоушкин куковал в трехкомнатной квартире один. Раиса Павловна, когда-то приятельствовавшая с супругой Валентина Ивановича, очень сочувствовала достойному пожилому мужчине и была бы счастлива скрасить его одиночество. Она частенько по-дружески навещала Солоушкина, чему тот вроде был рад, однако дальше посиделок за чаем и ностальгических бесед о благословенных застойных временах отношения соседей пока не продвинулись. Не помогал даже неоднократно задаваемый Раисой Павловной игривый, с прозрачным намеком вопрос: «Вот ведь был же, милейший Валентин Иванович, в вашей жизни потребсоюз. А непотребсоюзов неужто до сих пор не было?»

Совершенно неожиданно для кокетливой старушки этот ретроспективный вопрос стал актуальным и злободневным. Любящий сын Валентина Ивановича нанял в помощь старенькому папе прислугу — возмутительно молодую и привлекательную девицу с абсолютно не подходящим ей именем Анжелика.

Эта красивая молодая особа с пышными формами и дерзким взглядом являлась, по мнению Раисы Павловны, сущим исчадием ада. Белый медицинский халатик, в который чертовка Анжелика облачалась для исполнения обязанностей сиделки-кухарки-горничной, был неприлично тесным, коротким и просвечивающим, так что Раиса Павловна в свой бинокль прекрасно видела: негодяйка даже не надевает под униформу бюстгальтер! Отсутствие всяких биноклей и подзорных труб у подслеповатого Валентина Ивановича ревнивую старушку не утешало. Как многие сильно близорукие люди, старик Солоушкин обладал чрезвычайно развитым осязанием, что в данной ситуации тоже было опасно. С Анжелики вполне станется дать ему что-нибудь пощупать!

— Я не удивлюсь, если эта белобрысая дрянь соблазнит бедненького Валентина Ивановича, принудит его жениться, заставит написать завещание в свою пользу, а потом прикормит доверчивого старика мышьяком! — не раз сокрушалась Раиса Павловна в разговоре со своей доброй подругой Катериной Максимовной.

Та страшных пророчеств ничуть не пугалась, потому что имела к ним стойкий иммунитет: ее дочка Варенька уже несколько лет числилась в топ-десятке популярных отечественных авторов литературных ужастиков. Но, даже не находя понимания у окружающих, Раиса Павловна продолжала с глубоким подозрением следить за Анжеликой и с печальной нежностью — за обреченным Валентином Ивановичем.

И только благодаря ее неусыпной бдительности коварный план ангелоподобной чертовки с треском провалился.

Еще не было восьми часов утра, когда Раиса Павловна воссела рядом с посапывающим Малюткой на балконную скамеечку и поднесла к глазам верный бинокль. Дом еще только просыпался, через двор наискосок к троллейбусной остановке целеустремленно, как муравьи, редкой цепочкой двигались трудящиеся граждане и дети школьного возраста. Было еще недостаточно светло, чтобы рассматривать увлекательную и шокирующую жизнь помойки, но в кухне Солоушкина как раз вспыхнула лампа, и это позволило наблюдательнице определиться с приоритетом. Раиса Павловна навела окуляры на светлое окно и скривилась, увидев прелестную Анжелику в ультракоротком белом халатике, подпоясанном пестрым кухонным фартучком.

Красавица готовила Валентину Ивановичу завтрак, не подозревая, что ревнивая старушка-соседка пристально наблюдает за всеми ее действиями и подвергает их огульной критике.

— Да не молоко, бестолочь, сметану клади в омлет, так вкуснее будет! И салат хорошенько промой, не хватало еще, чтобы в листьях слизни остались, то-то Валентин Иванович порадуется живому мясу! — ярилась Раиса Павловна, беспокоя Малютку. — А кофе! Малютка, ты погляди, как она варит кофе!

— М-мя! — злобно ответил кот, отвернув морду от предложенного ему бинокля.

— Она насыпала кофе в горячую воду! — возмутилась Раиса Павловна. — Да еще и переварила его, позволила закипеть!

С ненавистью глядя в спину Анжелики, переместившейся к шкафчику, она быстро и аргументированно раскритиковала завтрак, совершенно не подходящий для пожилого человека с сердечно-сосудистыми заболеваниями, и захлебнулась эмоциями, близко-близко увидев ямочки под голыми девичьими коленками. Анжелика забралась на табурет, потянулась и взяла что-то с верхней полочки шкафчика.

— А это еще что такое? — Раиса Павловна навела бинокль на небольшой полиэтиленовый пакет, наполненный белым порошком. — Крахмал, что ли? Или сахарозаменитель?

Анжелика тем временем извлекла из кармана маленькие ножнички, оглянулась, аккуратно надрезала пакет, наклонила его и тонкой струйкой высыпала немного порошка в чашку с дымящимся кофе.

— Не многовато ли сахарозаменителя? — желчно заметила Раиса Павловна.

И внезапно до нее дошло, что никакой это не сахарозаменитель! Стала бы Анжелика так воровато оглядываться, подсыпая в чашку хозяина безобидный сахарозаменитель? Стала бы со всей возможной поспешностью прятать пакет в самый дальний угол на верхней полке шкафчика? А как тщательно, с «Хлоринолом», она вымыла руки, убрав подальше подозрительный пакет! Крайне встревоженная, Раиса Павловна поспешно подкрутила бинокль и устремила испытующий взор на ангельское личико чертовки. Алые губы Анжелики сложились в улыбку, исполненную зловещего торжества.

— Да она его травит, гадина! — ахнула Раиса Павловна, роняя оптику.

— М-м-ма! — от души возмутился Малютка, ушибленный упавшим биноклем.

Приложив руку к сильно бьющемуся сердцу, Раиса Павловна поднялась со скамеечки и заковыляла к двери. Она понимала, что должна во что бы то ни стало отвратить угрозу, нависшую над бедненьким Валентином Ивановичем.

На лестничной площадке было свежо, но Раиса Павловна не почувствовала холода. Протягивая руку к соседскому звонку, она прислушивалась к голосам за дверью.

— Валентин Иванович, вы завтракайте, а я с Моникой погуляю! — проворковала подлая отравительница под заливистый лай и бренчанье собачьей цепочки.

«Уходит из дома, чтобы не видеть, как скончается ее жертва! — догадалась Раиса Павловна. — Конечно, к умирающему старику пришлось бы вызывать «Скорую», а зачем ей это надо?»

Сердце старушки-спасительницы колотилось так сильно, что ей казалось, будто его стук заглушает даже трель звонка.

— Ой, здравствуйте, Раиса Павловна, вы к нам? — дверь открыла Анжелика.

Непристойный халатик она спрятала под стеганым пальто, на ноги обула сапоги.

— Доброе утро, Анжеликочка, здравствуй, Моничка! — нечеловеческим усилием воли сдержав рвущийся с губ крик, приветливо сказала Раиса Павловна.

— Мы на прогулку, а Валентин Иванович завтракает. Проходите, налейте себе кофе! — Анжелика с собачкой обошли застопорившуюся на пороге старушку и побежали вниз по лестнице, проигнорировав лифт.

— С-спасибочки! — прошипела вслед лживой чертовке Раиса Павловна.

Она поспешно вошла в квартиру, захлопнула за собой дверь и устремилась прямиком в кухню.

Солоушкин с аппетитом кушал омлет, красиво гарнированный зелеными салатными листьями.

— А, Раечка! — обрадовался он. — Доброе утро! Садитесь со мной чаевничать, то есть кофейничать!

— С удовольствием! — сказала Раиса Павловна, выдергивая из-под руки гостеприимного хозяина чашку с отравленным кофе.

Она быстро выплеснула содержимое чашки в мойку, а затем схватила чистящее средство и отдраила чашку, раковину и собственные руки в таком темпе, словно претендовала на почетное место в Книге Гиннесса с рекордом скоростного мытья кухонной утвари.

— У вас в чашке был таракан! — объяснила рекордсменка изумленному Солоушкину. — Я сварю вам новый кофе.

— Не золотой, а простой? — пошутил Валентин Иванович.

Вернувшаяся Анжелика застала стариков в гостиной за игрой в шашки. Валентин Иванович выигрывал и по-детски радовался, Раиса Павловна проигрывала, но была в хорошем настроении и улыбалась, как Джоконда. Улучив момент, когда Солоушкин удалился в туалет, она влезла на табурет и забрала из шкафчика пакет с ядом. Он лежал в кармане ее шерстяной кофты, тщательно завернутый в четыре бумажных полотенца, дожидаясь отправки на помойку. Никаких сомнений в том, что содержимым пакета является смертоносная отрава, у Раисы Павловны не было. На пластиковой упаковке обнаружилась маленькая бумажная наклейка с косноязычной и безграмотной надписью кривыми печатными буквами: «Для мужъего конца быстроя и жесткоя».

К сожалению, Раиса Павловна слишком поздно поняла, что выбросить средство для скорой и жестокой кончины несчастных мужей в общедоступный мусорный контейнер было далеко не лучшим способом утилизации смертельного яда.

Римме Кондачковой было двадцать восемь лет, но каждый год прожитой ею жизни запросто можно было считать за два, поэтому наружность Риммы с паспортным возрастом разительно не совпадала. Это не причиняло гражданке Кондачковой особых неудобств, ибо она давным-давно не пользовалась паспортом, который по пьяному делу обменяла где-то на бутылку. Несколько раньше похожую сделку Римма провернула с родительской хатой в селе Нижнепокровском, после чего ее закономерно одолела охота к перемене мест. Вот уже третий год Римма обреталась в краевом центре на вольных хлебах, добываемых собственноручно, преимущественно из мусорных бачков. Спала она в бомжацком клоповнике на чердаке старой голубятни, водила дружбу с отбросами общества и откликалась не на имя Риммка, а на кличку Рюмка, которая подходила ей идеально. У Рюмки было бледно-зеленое одутловатое лицо и сиплый голос надтреснутого стопарика.

Серым декабрьским утром Рюмка, облаченная в драное болоньевое пальто и резиновые галоши на босу ногу, дивным видением возникла у мусорного бака вблизи гастронома и с ходу огрела палкой собаку, которая самозабвенно раздирала зубами пакет, скатившийся с кучи мусора на асфальт. Пес взвыл и убежал, часто оглядываясь и щелкая зубами в бессильной злобе.

— Щоб ты сдох! — беззлобно сказала Рюмка и на всякий случай поковырялась палкой в отбитом у собаки пакете.

Картофельные очистки и кожура от сосисок ее не заинтересовали, но в кульке было еще кое-что.

— Шо такое? — Рюмка нагнулась и подняла маленький и пухлый бумажный сверток граммов на сто — сто пятьдесят.

Развернув бумагу, она обнаружила внутри полиэтиленовый пакет, полный белого порошка. Что это такое, было не понять, но Рюмка не собиралась бросаться добром, которое вполне могло иметь какую-то ценность. Она сунула пакет за пазуху и поспешно пошла прочь. Помойка у гастронома была местом весьма посещаемым, и каждый новый «инспектор» норовил начать ознакомление с мусорными поступлениями с потрошения карманов конкурента.

Пуговицы на болоньевом пальто присутствовали через одну, полы так и норовили распахнуться, поэтому Рюмка придерживала свою добычу на впалой груди рукой, что со стороны выглядело очень подозрительно.

— А ну, стой, пьянь! Что сперла, показывай! — в узком проходе между гаражами к Рюмке подступили два молодых парня с физиономиями уголовников в третьем поколении.

Рюмка этих неприятных парней не знала и знать не хотела. По ленивым ухмылкам, оловянным глазкам и жирным губам молодчиков она враз угадала в них дворовую шпану, бывших дрянных мальчишек, которые вешали в подвалах кошек и стреляли из пневматических пистолетов по голубям и коленкам прохожих.

— Только не бейте! — испуганно взмолилась Рюмка, вжимаясь спиной в ржавую стену гаража и вытягивая из-за пазухи пакет с порошком. — Вот! Возьмите!

— Эт че? — спросил один из молодчиков, сплюнув и брезгливо прихватив пакет за одно «ушко». — Серый, глянь!

— Не знаю, — честно ответила Рюмка. — В кульке нашла. Кто-то это в сто бумажек завернул и в помойку зарыл, а я вот нашла.

— Хрень какая-то, — с сомнением в голосе сказал молодчик, которого приятель назвал Серым.

— Че сразу хрень?

Парни заспорили, разглядывая пакет. Рюмка тихо шагнула в сторону и растаяла в спасительном тумане, поглотившем и ее хилую фигуру, и звук спотыкающихся шагов.

Благородная старушка Раиса Павловна слабеющей рукой постучала по батарее парового отопления и выронила молоточек для отбивания мяса на журнальный столик. На пол посыпались газеты, журналы, очки для чтения, карандаши и ручки.

— В-вя! — вознегодовал Малютка, мирно дремавший на ковре.

— Помогите… — оседая на пол, прошептала пенсионерка.

Затуманенными болью глазами она все еще видела тщедушную фигурку пропойцы, уносящей с помойки пакет с ядом. Анжеликина отрава ушла в большой мир!

— Моя вина! — покаянно прошептала Раиса Павловна и стиснула кулачок.

В ладонь ей сама собой угодила шариковая ручка, и это определило занятия пенсионерки на те несколько минут, которые понадобились доброй девочке — соседке сверху, чтобы прибежать на условный стук, открыть дверь своим ключом и вызвать для обморочной старухи «Скорую».

Глава 2

Оглядываясь назад, я понимаю, что в тот день мне следовало быть настороже — утро было буквально соткано из дурных примет и скверных предзнаменований.

Первым делом, когда я собиралась на работу, сломалась «молния» на моей куртке. Это было некстати, но я не слишком расстроилась, потому что возраст куртки неумолимо приближался к пенсионному и надевала я ее только потому, что сегодня меня ждал бассейн, а мне не хотелось оставлять в общественном гардеробе новую шубку.

Погода меж тем была уже достаточно «шубная». Выглянув в окошко с нашего седьмого этажа, я убедилась, что травка на газоне у подъезда слегка заиндевела. Сверху сеялась мелкая белая дрянь, не слишком похожая на нормальный снег, но все же вполне подходящая для премьеры моей скромной меховой коллекции: к бело-рыжему бобровому полушубку у меня имелась новая сумка с хаотично разбросанными по кирпичного цвета замше лоскутами меха. В магазине меня уверили, что лохматые фрагменты сумки при жизни принадлежали енотовидной собаке. Посмертно енот был подозрительно похож на обыкновенного полосатого ваську, но я все-таки купила эту енотовидную кошку, потому что она замечательно подходила к моим шубным бобрам.

В общем, кончину старой куртки я перенесла стойко. Надела шубку, вздернула на плечо сумку, повертелась перед зеркалом и благосклонно улыбнулась сначала своему очаровательному отражению, а потом братцу Зяме. Он как раз шествовал по коридору в ванную в шикарном халате цвета мокко и с махровым полотенцем на плече.

— Бобры добры? — с сарказмом пробормотал Зяма, без большого восторга покосившись на мои меха.

Зямочка у нас гениальный дизайнер по интерьерам. Его художественный вкус тоньше, чем ножки блохи, подкованной умельцем Левшой. Куда мне, простой девушке, воспитанной на многотиражных гламурных журналах, до этой редкой утонченности!

— Бобры добры, — подтвердила я. И ехидно добавила: — А козлы злы!

Зяма безошибочно угадал намек. Он притормозил, бросил обеспокоенный взор в зеркало, задрал подбородок и задумчиво рассмотрел свою художественную бородку. На мой непросвещенный взгляд, она представляет собой промежуточный вариант между аналогичными волосяными украшениями кардинала Ришелье и фараона Тутанхамона. Ну, и с козлиной бородкой что-то общее имеется, да простят меня Ришелье и Тутанхамон (перед Зямой можно не извиняться, мы с ним всю жизнь пикируемся, это у нас норма общения).

— Да, пора побриться, — подытожив результаты своих раздумий, Зяма полез в тумбочку за специальной дорогой бритвой, после обработки которой на его мужественном лице остаются сложные загогулины из трехдневной щетины.

— Косить тебе — не перекосить! — я насмешливо благословила братца на садово-ландшафтные работы и удалилась.

Крыльцо и ступеньки дома были красиво припорошены белой пудрой. На основании этого я мимоходом поздравила дворничиху:

— С первым снегом, теть Маша!

Она на поздравление не ответила и посмотрела на меня, как на ненормальную. Я запоздало сообразила, что для дворничихи первый снегопад знаменует собой начало особо тяжких сезонных работ, что вряд ли сильно радует работницу лома и снегоуборочной лопаты, но извиняться за бестактность не стала, потому что уже пролетела мимо тети Маши, а орать издалека мне не позволяло благородное воспитание. Кстати, и снег куда-то пропал, по дороге на троллейбусную остановку я не увидела ни единой снежиночки. Под ногами весело шуршали сухие кленовые листья, влажно блестела зеленая трава газонов. Солнце, прорвавшееся из-за туч, щедро золотило желтую и рыжую листву деревьев. В зимних бобрах становилось некомфортно.

Я задумалась, не вернуться ли мне домой, чтобы переодеться в более соответствующий пейзажу и температуре воздуха замшевый пиджачок, но тут к остановке подкатил мой троллейбус, и я решила не мешкать. «Десятки» ходят по маршруту с интервалом в двадцать минут, и если я упущу этот троллейбус, то непременно опоздаю на работу. А сегодня мне никак нельзя было опаздывать, сегодня у нас в рекламном агентстве «МБС» ожидалась сделка века.

В троллейбусе было пустовато, то есть пассажиры не висели на поручнях в два ряда, как новогодние гирлянды, и я даже нашла нам с бобрами свободное сидячее место. На этом, однако, удача моя окончательно закончилась.

Едва устроившись на потрепанном сиденье, я ощутила неприятный запах, быстро превратившийся в невыносимую вонь. Другие пассажиры, тоже не лишенные обоняния, начали переглядываться, критично осматривая друг друга на предмет поиска источника зловония. Мы с моими новенькими бобрами оказались вне подозрений, да и другие граждане выглядели вполне прилично и внешне мерзкому запаху никак не соответствовали. Амбре же было такое, словно в троллейбус вошел хорошо выдержанный зомби.

— Кондуктор! Что это у вас смердит? — первой не выдержала газовой атаки дама в розовой кофте из лохматого мохера. — Немедленно прекратите это безобразие! Шерсть моментально впитывает запахи, я вся провоняюсь!

Я тут же заволновалась, испугавшись, что и мои натурально шерстяные бобры провоняются и будут пахнуть, как скунсы.

— У меня, гражданочка, ничего не смердит! — сердито отозвалась кондукторша. — За собой смотрите!

И она возвысила хорошо поставленный голос так, что запросто заглушила бы трубы страшного суда:

— Граждане пассажиры! Кто труп везет? Не забываем оплачивать провоз багажа!

— Это не труп, это у меня сайра протекла! — виновато улыбаясь, призналась приличного вида тетечка с большой клетчатой сумкой.

— Какая, к чертовой бабушке, сайра?! — мигом взъярился слаженный хор пассажиров.

Быстро выяснилось, что сайра никакая. То есть вчера она была свежемороженная, а сегодня она никакущая. И вообще ее уже нет, вся вышла. Точнее даже — выбежала. Вчера эта сайра путешествовала в клетчатой сумке приличной тетечки, ехала на конечную остановку десятого троллейбуса по обычному маршруту «рыбный рынок — кошачья миска», но не выдержала тягот долгого пути, разморозилась и обмочила сумку. На вкусовых свойствах сайры это никак не сказалось, и кот приличной тетечки ее благополучно сожрал — опять же, вчера. Так что сегодня от сайры остались одни воспоминания.

Кота никто не спрашивал, но пассажиры сошлись на том, что воспоминания о сайре поистине незабываемы. Тетечка сконфуженно извинилась и пообещала удалиться вместе с незабвенной сайрой на остановке «Военное училище». После этого народный гнев превратился в истерическое веселье. Умы взбудоражила перспектива военного использования покойной сайры. Бурно обсудив эту тему на протяжении трех остановок, граждане решили, что клетчатую сумку надо везти прямиком на оборонный завод, производящий химическое оружие, а всю тухлую сайру немедленно объявить стратегическим военным запасом родины и строго-настрого засекретить. Потому как ей, этой тухлой сайре, никакая дополнительная переработка не нужна, ее можно запросто закручивать в майонезные баночки и забрасывать ими врага. Лучше всего с самолетов бомбить, потому что дальность поражения миазмами у тухлой сайры очень уж высока.

У военного училища опозоренная тетечка с клетчатой сумкой сошла, унося в народ свою смердящую военную тайну, а я проехала еще две остановки в троллейбусе, по которому гуляли вентиляционные сквозняки, и слегка простудилась. Едва вошла в офис, оглушила девочек звонким чихом, на который они отреагировали не традиционным пожеланием «Будь здорова!», а дружным змеиным шипением:

— Ш-ш-ш-ш!

Люся и Катя синхронно приложили пальцы к губам и взглянули на меня с укором, причины которого я не поняла, а потому с легкой обидой спросила:

— Да в чем дело?

— Замри! — шепнула Катя.

Я застыла на одной ножке.

— Сделка века! — одними губами пояснила Люся и указала глазами на дверь кабинета шефа.

— Состоялась? — балансируя на одной ноге, с радостной надеждой спросила я.

Катя с Люсей помотали головами:

— Нет, сорвалась!

Я поставила вторую ногу на пол и взглянула на своих коллег с недоумением:

— Так у нас что — минута молчания по погибшим надеждам?

— Т-с-с! — яростно зашипела Люся. — Молчи!

Я пожала плечами, прошла к своему столу, сняла шубку и понюхала ее, желая убедиться, что я не напрасно самоотверженно проветривала бобров на вредном для моего личного здоровья сквозняке.

— Я предлагаю заглянуть! — прошептала Катя, кивнув на дверь начальственного кабинета.

— Да, как же! — криво усмехнулась Люся. — Мы заглянем, а он в нас пресс-папье метнет! А оно, между прочим, малахитовое!

Я начала понимать, в чем дело:

— Бронич закрылся в кабинете и не подает признаков жизни?

— Не подает! — вздохнула Катя.

— Может, оно и к лучшему, — философски заметила я. — Посидит у себя, помолчит, подумает о тщете всего сущего… Подумаешь, сделка сорвалась! Что теперь, национальный траур объявлять?

Если честно, то я кривила душой. От «сделки века», как у нас в рекламном агентстве окрестили долгосрочный контракт с сетью гипермаркетов детских товаров «Маленький принц», мы ожидали многого. Я лично — постоянного объема работ и стабильной зарплаты. А шеф наш, Михаил Брониславич Савицкий, ожидал сверхвысоких прибылей. Надо сказать, что Бронич даже к сверхмалым прибылям относится с нежностью Скупого Рыцаря, так что его разочарование по поводу сорвавшейся сделки века должно было быть безмерным.

— Он там не застрелился? — осознав серьезность ситуации, тоже забеспокоилась я.

— Выстрела мы не слышали, — ответила Катя, заметно бледнея.

— А что слышали? — настаивала я.

— Да ничего особенного, — Люся пожала плечами. — Поорал немного, кулаками в стену помолотил, ногами потопал, разбил что-то стеклянное… Все как обычно.

— Интересно, что еще он мог разбить? — задумалась Катя.

Наш дорогой шеф по знаку зодиака Близнецы. Возможно, этим объясняется его характер типа «два в одном». Обычно Бронич кроток и ласков, аки голубь, но периодически пугает нас вспышками дикой ярости. Страдают от нее в основном неодушевленные предметы, не имеющие, в отличие от одушевленных сотрудников, спасительной возможности разбежаться и попрятаться по углам. Заботясь о сохранности казенного имущества, Катя (она у нас офис-менеджер) методично проводит плановую замену в кабинете шефа хрупких и бьющихся предметов интерьера на массивные и противоударные. Таким образом, из логова вспыльчивого Бронича уже исчезли керамические цветочные горшки, фарфоровые чашки и хрустальные рюмки, вместо них пришли гранитные кашпо и серебряные стаканчики, а на стенах вместо легкомысленных картинок в рамках под стеклом появились добротные резные деревянные доски и чеканки по металлу. Место разбитого письменного прибора из цветного стекла на столе занял набор предметов из малахита, и с их появлением кабинет шефа приобрел необычайно солидный вид. А у нас с девочками развилась малахитофобия, ибо шеф имеет неприятную манеру бросаться пресс-папье.

— Если он опять расколотил лампу, я ему новую не куплю! — сердито заявила Катя. — Будет при свечах сидеть!

— И канделябрами кидаться! — поежилась я.

— Все, я больше не могу! — Люся, не выдержав неизвестности, подскочила к двери директорского кабинета, толкнула ее и тут же прижалась спиной к стене справа от дверного проема.

Я пригнулась к столу, освобождая воздушный коридор для вероятного пролета метательных снарядов, но из открытого кабинета не донеслось ни звука. Я подняла голову, всмотрелась в зеленоватый сумрак шефовой берлоги (похоже, он действительно разбил лампу), испуганно ахнула и выскочила из-за стола.

Бронич лежал в кресле, откинувшись на его спинку, и тяжело дышал. Глаза его были закрыты, галстук распущен, оборванная с воротника пуговка болталась на нитке.

— Бронич! — в три глотки вскричали мы с девочками.

Катя с Люсей бросились в кабинет, а я схватилась за телефон, чтобы без промедления вызвать «Скорую».

Через полчаса обморочно постанывающего шефа увезли в больницу с подозрением на инсульт. В полном ошеломлении мы с девочками выпили кофе с шоколадными конфетами из неприкосновенного запаса в барном шкафчике шефа, а потом Катя пошла наводить порядок в кабинете, Люся отправилась к Броничу домой, чтобы успокаивать его супругу, а я вызвалась съездить в больницу. Мне было по пути, я как раз собиралась в обеденный перерыв посетить бассейн.

В печали и тревоге, безрадостно думая о ближайшем будущем нашей многострадальной конторы, я вышла из офиса и встала под фонарем на углу, ожидая мамулю, с которой мы вместе занимаемся плаванием трижды в неделю.

Собственно, это мамуля подвигла меня на активные занятия спортом, сама бы я никогда не собралась ни в спортзал, ни в бассейн, просто поленилась бы. Но родительница моя заявила, что ей пора заботиться о своей физической форме, чего в одиночку она делать никак не может, поэтому мой святой дочерний долг — составить ей компанию. В конце концов, определенный урон мамулиной красоте нанесло именно рождение и взращивание детей, одной из коих я являюсь!

Насчет урона ее красоте вполне можно было поспорить. Глядя на мамулю и бабулю, я понимаю, что по части растяжимости понятие «бальзаковский возраст» превосходит самый лучший латекс. Это побуждает меня радоваться за близких родственниц, а еще больше — за саму себя. Хорошая наследственность дорогого стоит! Если в пятьдесят я буду выглядеть, как мама, а в семьдесят — как бабушка, пластическим хирургам не удастся заработать на мне ни гроша. И это тоже радует, потому как я девушка практичная и всегда найду достойное применение резервной копеечке.

С присущей мне практической сметкой я попыталась отвертеться от синхронного плавания с мамулей, предложив ей в компаньонки бабулю, но бабуля сказала, что ее собственная физическая форма с учетом прожитых лет и перенесенных испытаний даже слишком хороша, поэтому она отказывается от физкультурных занятий в пользу просто культурных. Это означало, что бабуля предпочитает лежать на диване, разгадывая кроссворды и головоломки в журналах, которые она покупает в складчину с подружкой-вековушкой Раисой Павловной из десятой квартиры.

Бабуля наша представляет собой редкий тип домоседки сезонно-мигрирующей. Дважды в год ее одолевает непреодолимая охота к перемене мест, и тогда бабуля отправляется за две тысячи километров в Питер, к своему старшему сыну. Великий поход утомляет ее настолько, что для обратного марш-броска бабуля копит силы еще полгода, и только потом возвращается к нам. В тот момент, когда мамуля решила примкнуть к олимпийскому движению инвалидов умственного труда, бабуля как раз готовилась к своему очередному Великому Исходу. Расходование энергии на бассейн не входило в ее планы, так что плавать в одной флотилии с мамулей пришлось мне.

Плавать мне неожиданно понравилось, только сложновато было выкраивать на это время среди рабочего дня. Мамуля, которая в удобном для себя режиме работает дома (она у нас великая писательница), вошла в мое положение и стала заезжать за мной на машине.

Увы, сегодня день был неудачный. Переминаясь на углу, я с садистским удовольствием безжалостно мозолила своими новыми бобрами завидущие глаза девчонкам из соседней парикмахерской, когда позвонила мамуля.

— Дюша, дорогая, прости, но я никак не успеваю тебя подхватить! — виновато сказала она. — Еду со студии, мы там немного задержались с записью, а на дорогах пробки, так что я чуток опоздаю. Ты доберешься сама, детка?

— Доберусь.

Я вздохнула при мысли о новом троллейбусном катании в компании с гражданами, отягощенными громоздкими сумками с разнообразным содержимым, не исключая тухлую сайру. Ах, как все это может травмировать моих нежных бобров!

Стараясь избегать плотных контактов с другими пассажирами и их ручной кладью, я села на последнее сиденье — то, которое спиной к водителю, забилась в уголок и поехала в бассейн. Тухлой сайры, вечная ей память, на сей раз никто не вез, но народ в попутчики мне достался какой-то суетливый, очень непоседливый: на протяжении недолгого пути длиной в пять остановок рядом со мной успели посидеть четыре человека. Движение на сиденье было, как на скамейке запасных в разгар напряженного хоккейного матча! Я смотрела в окошко, не обращая внимания на очередного соседа или соседку, но вынужденно замечала момент перехода места в пользование нового лица (то есть вовсе не лица, а совсем наоборот, тыльной части человеческого организма) по противному скрипу сиденья.

В тот момент, когда мне самой пора было отклеиться от теплого дерматина, из кармана моей шубки выскользнула связка ключей. Я вовремя распознала характерное металлическое звяканье и вытянула из щели между сиденьем и его спинкой свои беглые ключики, а заодно и другой предмет, застрявший там же. Это оказался мобильный телефон, плоская книжечка-раскладушка. Я сразу поняла, что это не моя вещичка — модель была совсем другая. Очевидно, телефон выпал из кармана одного из моих суетливых попутчиков, но вернуть его в данный момент хозяину было затруднительно по причине отсутствия такового. Оглянувшись, я убедилась, что троллейбус пуст, на конечную остановку, вблизи которой расположен бассейн, я прибыла в одиночестве, все прочие пассажиры вышли раньше.

— Конечная! Не спим, выходим! — провозгласила кондукторша, явно адресуясь ко мне, и сама вперевалочку сошла со ступенек, направившись прямиком в ближайший продовольственный магазин.

Я выскочила из троллейбуса с чужим мобильником в руке, побежала вслед за кондукторшей и настигла ее у прилавка хлебного отдела.

— Простите, это не ваш телефон? — спросила я, показывая «раскладушку».

— Дай посмотрю. Хороший телефон, дорогой? Может, и мой, — неопрятная толстая баба сунула в потрепанную сумку на животе пару булок и с готовностью потянулась к мобильнику.

На владелицу дорогого мобильника она совсем не походила, а вот на особу, способную беззастенчиво присвоить чужую вещь, очень даже смахивала.

— Извините, я вспомнила, чей это телефон, — соврала я, пряча найденный мобильник в карман шубки и отступая.

В конце концов, не велик труд прозвонить по номерам, записанным в памяти аппарата, и найти настоящего владельца телефона с помощью его знакомых. Я решила, что займусь этим благородным делом сразу после посещения бассейна. Мне не хотелось опаздывать на «мокрое дело», как с присущим ей черным юмором называет наши заплывы мамуля — знаменитая создательница ужастиков.

Считается, что занятие в бассейне часовое, но на самом деле пребывание в воде длится не более сорока пяти минут. За это время я только-только успеваю проплыть полтора километра, которые сама определила себе в качестве обязательной нагрузки. Чтобы не терять драгоценные минуты, я прыгаю в воду раньше других, а вылезаю из нее самой последней. Это хорошая тактика, она позволяет мне заодно избежать очереди в душевой: все дамочки, тетушки и бабушки, которые мокнут в бассейне одновременно со мной, торопятся поскорее ополоснуться, чтобы захватить один из немногочисленных исправных фенов в «предбаннике».

Из-за медлительности общественного транспорта и бессмысленной беготни с чужим мобильником я опоздала к началу занятия минут на пять, поэтому все обязательные предварительные действия произвела с рекордной скоростью. Сдала в гардероб бобров и сапоги, обула резиновые тапки, прошлепала на второй этаж, получила у дежурной в раздевалке ключик от свободного шкафчика, разделась, с купальником в одной руке и шапочкой в другой пробежала в душевую, наскоро ополоснулась, облачилась в незатейливый наряд для плавания и ринулась в бассейн. Дамочки и тетушки, лениво плещущиеся на моей законной третьей дорожке, при виде меня сделали кислые лица, на что я не обратила никакого внимания. С дружественным криком: «Всем привет!» я шумно бухнулась в воду, перевернулась на спину и красивыми техничными гребками разогнала в стороны всех сонных гусынь, болтающихся в воде на манер надувных матрасов. Минут через пять на нашей дорожке установилось нормальное положение дел: недовольные моей активностью тетушки зависли в сонных гаванях под тумбочками, а я летала туда-обратно, как индейское каноэ, старательно считая пройденные дистанции.

Периодически я вопросительно поглядывала на дверь женской душевой, но мамуля, которую я ждала, так и не появилась. Видимо, она опоздала гораздо сильнее, чем предполагала, и даже не стала заходить в бассейн. Оставалось надеяться, что родительница дожидается моего выхода в холле и мне не придется вновь прибегать к услугам общественного транспорта. Разнообразными троллейбусными развлечениями я сегодня была уже сыта по горло.

Глава 3

Подрезав неторопливый троллейбус, синий «Форд» резко свернул на стоянку у входа в бассейн, пронзительно взвизгнул тормозами и замер в миллиметре от высокого бордюрного камня. Из машины выскочила дама в белом шерстяном костюме с оторочкой из горностая. Громко цокая каблучками и размахивая не гармонирующей с изысканным нарядом спортивной сумкой, она устремилась прямо к бассейну.

Дама была не молода, но очаровательна, хотя манеры ее оставляли желать лучшего. В дверях она не уступила дорогу группе школьников, не поздоровалась с приподнявшимся навстречу охранником. Шмякнула сумку на пол, выдернула из нее пакет с резиновыми шлепанцами, переобулась с проворством театральной Золушки, играющей сцену с хрустальной туфелькой в тысячный раз, и помчалась вверх по лестнице в раздевалку. Тем не менее охранник проводил торопливую особу восхищенным взором и молвил:

— Ну, королева!

Очаровательная дама являлась признанной королевой литературного ужастика и была известна читателям под именем Баси Кузнецовой, хотя по паспорту звалась просто и без затей — Варварой Петровной.

Пожилой охранник не относился к числу горячих поклонников творчества мадам Кузнецовой, так как предпочитал изящным дамским страшилкам кровавые кошмары брутальных детективов, но не узнать Варвару Петровну он не мог. Ее милый образ в белом костюме с горностаем он созерцал уже добрых пять минут: большой телевизор, установленный в холле как раз напротив стола охранника, показывал очередное ток-шоу «Трын-трава», в котором писательница Кузнецова выступала в качестве приглашенного эксперта по страхам и ужасам. Буквально за минуту до появления Варвары Петровны во плоти ее экранный двойник забавно пикировался с другим специалистом по кошмарам — известным в городе психоаналитиком Виталием Пряниковым. Из их весьма оживленной беседы быстро стало ясно, что доктор готов с лету диагностировать у госпожи писательницы с десяток душевных расстройств, не совместимых с жизнью, в то время как мадам литераторша склонна считать скрытым психопатом, садистом и извращенцем самого доктора.

— Милый Виталий Парамонович, поверьте, на самом деле я предпочитаю обществу жутких потусторонних существ теплую компанию родных и друзей и никогда в жизни не видела создания более пугающего, чем, например, вы! — заливаясь серебристым смехом, говорила Варвара Петровна.

Она была совершенно обворожительна, тогда как доктор, скалящий желтые зубы в кривой усмешке и обличительно потрясающий перед камерой новой книжкой Баси Кузнецовой «Мой страстный зомби», производил весьма неприятное впечатление. Публика, собравшаяся в студии, дружно аплодировала писательнице и освистывала психоаналитика.

Под рукоплескания телевизионного зала живая Варвара Петровна взбежала по ступенькам, белой молнией промелькнула мимо гражданок, сосредоточенно жужжащих слабенькими казенными фенами в предбаннике, и ворвалась в женскую раздевалку. Там было пусто, потому что одна группа занятие давно закончила, а другая так же давно его начала. Мадам писательница сильно опоздала и, торопясь наверстать упущенное, прямо с порога целеустремленно ринулась в закуток дежурной, чтобы взять у нее ключик от свободного шкафчика.

Дежурной, по совместительству выполняющей функции уборщицы, на месте не оказалось. Такое случалось частенько, но великая писательница была демократична и ничуть не возражала против самообслуживания. Она сдернула с гвоздика первый попавшийся ключик и направилась к нужному шкафчику, который нашелся в нижнем ярусе среднего ряда. Варвара Петровна со скрежетом вонзила ключ в замочную скважину, провернула его, и тут в помещении погас свет.

Окон в раздевалке не было, и Варвара Петровна оказалась в полной темноте. От неожиданности она уронила с плеча сумку, наклонилась, подняла ее и совершенно машинально потянулась к невидимому в потемках шкафчику, чтобы привычно поместить свою ручную кладь на его полку. В темноте она ориентировалась гораздо хуже, чем типичные герои ее произведений — обитатели склепов и подземелий, поэтому вынуждена была искать шкафчик ощупью. Первая дверца, попавшаяся ей под руку, оказалась закрытой, вторая тоже, а вот третья с готовностью подалась. Она открылась с тонким скрипом, который совпал с легким звоном.

— Ой, это ключ упал! — поняла Варвара Петровна.

Тут она вспомнила, что на ее собственной связке ключей от квартиры болтается брелок с подсветкой, и полезла за ним в сумку. Брелок в стиле «хай-тек» Варваре Петровне подарил сын Казимир, большой любитель всяческих необычных штуковин. Плоский серебристый диск, похожий на инопланетное летающее блюдечко, благополучно пережившее прямое попадание под земной дорожный каток, по словам Зямы, мог испускать из себя свет, но у Варвары Петровны прежде не случалось повода воспользоваться этой полезной прикладной функцией брелочка.

Потискав диск, она сумела выжать из него с полдюжины ярких тонких лучей, раскинувшихся частым веером, и в темном нутре длинного высокого шкафчика увидела слабо светящуюся сине-сиреневую рыбку. Это было более чем странно! До сих пор Варваре Петровне никакие жаберные не встречались даже в воде бассейна, не говоря уж о более или менее сухой раздевалке. Удивленная, она протянула руку к призрачному сиянию и коснулась холодной влажной кожи, гладкой, без всякой чешуи.

В следующую секунду слепяще вспыхнули лампы под потолком. Варвара Петровна поморгала, прозрела, потом хрипло ахнула, попятилась и упала на лавочку, оказавшуюся у нее под коленками. Ее глубоко потрясла мгновенная метаморфоза: изящная маленькая рыбка куда-то пропала, а вместо нее появилось довольно большое тело, втиснутое в узкий шкафчик боком, в полуприсяде.

— Черт! — беспомощно обронила великая писательница, не приветствующая вторжение страхов и ужасов в ее собственную мирную жизнь.

Бочком-бочком она отступила вдоль стены шкафчиков к выходу из раздевалки, у двери круто развернулась и выбежала вон, на ходу нервно вытирая о жакет руку, которой прикоснулась к хладному телу.

Охранник, благополучно досмотревший интересное ток-шоу «Трын-трава» до самого конца, сидел за своим столом и увлеченно читал книжку с многообещающим названием «Джакузи для жмурика».

— Труп в раздевалке! — подбежав к столу, свистящим шепотом доложила ему перепуганная Варвара Петровна.

— Ну, это уже не ново, — мягко, чтобы не обидеть писательницу, сказал охранник и перевернул страницу.

Он вообразил, будто великая писательница делится с ним творческими планами, и позволил себе покритиковать предложенное ею название:

— Придумайте что-нибудь пооригинальнее.

— Не ново? — неприятно удивилась Варвара Петровна, которая ходила в данный бассейн меньше месяца и не знала еще всех местных традиций. Притом ее никто никогда не предупреждал, что в шкафчике раздевалки можно запросто найти такое необычное вложение, как мертвое тело. — Ничего себе! И часто у вас находят трупы в раздевалке?

— Не понял? — охранник насторожился. — Какой труп? В какой раздевалке?

— Какой труп — не знаю, я в трупах не разбираюсь, — ответила раздерганная Варвара Петровна, не замечая, что жестоко губит свою репутацию специалиста по страхам и ужасам. — Он в женской раздевалке, в шкафчике сидит.

— Почему — сидит? — машинально спросил охранник, которому этот глагол применительно к трупу показался неуместным.

До него еще не дошло, что они обсуждают не гипотетический случай, а вполне конкретный.

— А я знаю?! — Варвара Петровна взвизгнула и притопнула каблучком. — Ваш бассейн, ваша раздевалка, вы и разбирайтесь, почему у вас тут трупы сидят!

— Где?! — выдохнул охранник, бледнея на глазах.

Расталкивая граждан, мирно ожидающих в холле начала очередного занятия, они бок о бок пробежались в обратном направлении до дверей женской раздевалки, но там Варвара Петровна остановилась как вкопанная.

— Дальше не пойду! — решительно заявила она. — Хватит с меня этого зрелища. Идите сами, шкафчик в среднем ряду, номер двести пятнадцать или двести шестнадцать, не помню: да я, кажется, дверцу не прикрыла, так что вы сразу его увидите.

— Никуда не уходите! — строго сказал ей охранник и шагнул в раздевалку.

Дверь он не закрыл, но Варвара Петровна не стала заглядывать в помещение, наоборот, отвернулась в другую сторону. Однако от вопроса не удержалась:

— Нашли?

Зловеще скрипнула дверца, затем послышалось прочувствованное матерное ругательство, которое понятливая писательница расценила как положительный ответ на свой вопрос.

— Охренеть можно! — выйдя из раздевалки, пожаловался ей охранник.

Лицо у него было несчастное. Сразу стало понятно, что неожиданная находка нисколько его не радует.

— Ну, сейчас начнется! — тоскливо сказал охранник, снимая с поясного ремня телефон.

И началось.

Глава 4

Сигнал к окончанию очередного занятия я, как водится, проигнорировала. Проплыла еще стометровочку, неторопливо выбралась из бассейна и, слегка пошатываясь от приятной усталости, побрела в душевую. На этом, однако, все обыкновенное закончилось.

Обычно мне приходится прорываться в свободную кабинку сквозь завесу ароматизированного пара, ибо наши тетушки-бабушки все сплошь большие любительницы погреть косточки кипяточком, и после их ухода в помещении надолго устанавливается душная и влажная атмосфера оранжереи. На сей раз в душевой было сыро, но прохладно, мылом и шампунем не пахло, а тетушки-бабушки никуда не ушли. Они толпились в проходе между душевой и раздевалкой, взволнованно тараща глаза и вытягивая шеи, из-за чего были похожи на небольшое стадо карликовых жираф редкого для этих животных яркого окраса. Они даже не избавились от купальников и резиновых шапочек! Щеки и подбородки пары тетушек, обернувшихся на звук моих бодрых шагов, подрагивали, как будто дамы что-то жевали.

— Почему стоим, кого ждем? — набежав на группу встревоженных жвачных сзади, поинтересовалась я голосом ласковой стервочки из рекламного ролика. — Что, опять нет горячей воды?

Мне показалось, что я нашла объяснение необычной заминке в приеме водных процедур. Летом бассейн пережил ремонт, осуществленный по причине нехватки времени в режиме штурма, всего за один месяц. Последствия штурмовщины в виде периодических протечек водопровода, перебоев с горячим водоснабжением и проблем с электропроводкой ощущались до сих пор. Только на прошлой неделе я вынуждена была мыться под холодным душем, заглушая собственным фальшивым пением рвущиеся с губ малодушные взвизги и особенно остро сочувствуя легендарным героям Зое Космодемьянской и генералу Карбышеву. На лицах теплолюбивых тетушек, взиравших на меня в тот момент, застыло выражение мистического ужаса. Я чувствовала себя сверхсуществом неземного происхождения (Индия Кузнецова в триллере «Чужой-6»). Честно говоря, если бы не искреннее удовольствие, которое я получала, шокируя милых дам, я бы ни в жизнь не встала под ледяной душ!

— Горячая вода есть, — не отрывая настороженного взгляда от чего-то, скрытого за поворотом короткого коридорчика, машинально ответила мне самая старшая из любительниц несуетных массовых купаний — матриарх нашей группы, бывшая воспитательница детского сада Клавдия Васильевна.

— Так в чем же тогда дело? — продолжая любопытствовать, я протолкалась сквозь группу мокрых гражданок и выглянула из коридора в раздевалку.

Увиденное вынудило меня уронить челюсть и вздернуть брови. Загородив проход к среднему ряду шкафчиков, посреди женской раздевалки стоял хмурый парень в потрепанных джинсах и грубом свитере ручной вязки. Я как-то сразу поняла, что это не спортсмен-пловец, перепутавший раздевалки в приступе топографического идиотизма, и не сантехник, заглянувший проверить состояние водопроводных и канализационных труб. Парней, похожих на этого, как клонированные близнецы, я навидалась в тех кругах, где вращается Денис Кулебякин — капитан милиции, эксперт-криминалист и по совместительству мой сердечный друг.

— А что случилось? — дрогнувшим голосом спросила я, уже догадываясь, что ответ меня не порадует.

— Дюша! — неожиданно воззвал ко мне из-за двухметровой стенки шкафчиков знакомый и родной голос мамули.

И далее последовало вдохновенное любительское пение:

— Умчи меня, олень, по моему хотению! Умчи меня, олень, в свою страну оленью!

Трогательные слова и нежная мелодия, напетые приятным женским голосом в столь неподходящий для лирического выступления момент, произвели на присутствующих очень большое впечатление. Тетушки за моей спиной дружно ахнули и зашептались, вслух перебирая диагнозы из области психиатрии. Глубокое и искреннее удивление отобразилось даже на бронебойной физиономии милицейского парня. Он оглянулся и засмотрелся на певицу, которая продолжала выводить с большим чувством и старанием:

— Где сосны рвутся в небо! Где быль живет и небыль! Умчи меня туда, лесной олень!

Закончив припев, мамуля смолкла, и в тишине, не заполненной честно заработанными ею аплодисментами, я громко ответила:

— Ясно!

Сказанное относилось не к погодным условиям в тайге, где в разных направлениях рвутся сосны и олени, а к скрытому приказу, содержащемуся в мамулином песнопении. Запоминающаяся мелодия песни про оленя — это был наш с ней тайный сигнал, призыв к тихому и незаметному отступлению. Сколько раз я сама вдохновенно распевала про оленя, задерживая у парадного крыльца нашей дачи навязчивых поклонников мамулиного писательского таланта, жаждущих лицезреть своего кумира и получать автографы! А мамуля тем временем совершенно по-онегински удалялась в поля с черного хода. И сколько раз мамуля, увлекая в дальнюю комнату некстати появившегося Дениса Кулебякина, насвистывала это «Умчи меня…», позволяя мне тихо сбежать из дома и присоединиться к подружкам на девичнике!

Получив сигнал, я не стала мешкать и быстро отступила за спины тетушек. Клавдия Васильевна, оставшаяся на передовой в одиночестве, вынужденно приняла командование на себя. Хорошо поставленным голосом с точно выверенным соотношением ласковых и укоризненных интонаций воспитательница с сорокалетним стажем поинтересовалась, долго ли бедных женщин будут держать в сыром помещении в неподобающем сезону и ситуации облачении? Тетушки-бабушки тут же загомонили в поддержку требования, замаскированного под вопрос.

— Если я немедленно не переоденусь в сухое, у меня радикулит разыграется! — пригрозила одна из старушек.

Остальные дамы воспользовались моментом, чтобы озвучить краткий перечень собственных болячек, способных быстро и фатально обостриться в результате переохлаждения.

— Туда нельзя! — вновь оглянувшись, сказал милицейский парень.

— А мне лично туда и не надо, мои вещи вот в этом шкафчике! — свирепо огрызнулась одна из тетушек.

Размахивая полотенцем, она решительно выступила вперед и открыла ближайший шкафчик в первой линии, а затем сорвала с головы резиновую шапочку, шмякнула ее на скамейку и, ожесточенно сопя, принялась стягивать с пухлых плечиков лямки купальника.

— И мой шкафчик тут, вот он! — стихийное стрип-шоу пополнила еще одна возрастная участница.

Вызывающе поглядывая в сторону смущенного милицейского товарища, тетки принялись переодеваться. Дамы, чьи вещи остались на закрытой для доступа территории, зашумели громче прежнего. Вслед попятившемуся парню полетели крики:

— Нет, вы что думаете, мы будем тут стоять и мерзнуть?

— А пойдемте, бабоньки, без разрешения! Не имеют они права нас задерживать, мы им не арестанты!

— Да мы их грудью выдавим! — азартно выкрикнула одна из толстух, явно радуясь возможности продемонстрировать свои более чем весомые достоинства в жарком деле — ее груди, способные выдавить из помещения сборную Японии по сумо, воинственно выпятились.

— А ну, цыц! — гаркнул, выкатившись из-за стенки, невысокий толстый дядька, похожий на одного из героев мультфильма «Колобки идут по следу». — Живо всем успокоиться!

А парню в свитере и джинсах он велел:

— Соколовский, организуйте выдачу гражданкам их личных вещей и одежды.

У Колобка был командный голос, пресекавший порыв к непослушанию на корню. Тетушки-бабушки враз притихли и отступили за демаркационную линию в коридорчик. Соколовский опасливо приблизился, собрал во вместительную, как суповая миска, ладонь ключики от шкафчиков и засновал в челночном режиме туда-обратно, таская озябшим теткам охапки их барахла.

Я получила свое добро одной из последних, но это не помешало мне одеться раньше других. Пока тетушки-бабушки, ворча и толкаясь локтями, неловко переоблачались в тесном коридорчике, я вернулась в душевую, под шум капели из плохо закрученного крана проворно переоделась и, не дожидаясь новых распоряжений, выскочила в зал бассейна. Там было пусто, только вдоль бортика ходила тетка с шваброй.

— Кого там убили-то? — кивнув на дверь душевой, с боязливым интересом спросила она.

— Значит, в раздевалке кого-то убили! — сделал закономерный вывод мой внутренний голос. — Тогда понятно, почему туда никого не пускают. А мамуля тут, интересно, при чем?

— Не знаю! — сердито буркнула я, что вполне сошло за ответ на вопрос любопытной уборщицы.

— Во всяком случае, убили не мамулю, она-то жива, раз песни распевает! — угадав мою тревогу, утешил меня внутренний голос.

Я толкнула дверь с табличкой «Служебный выход» и оказалась в предбаннике с фенами. Все до единого агрегаты были свободны, но я пренебрегла сушкой волос. Слева от меня, за стеклянной перегородкой, был пустой тренажерный зал, справа — дверь женской раздевалки, и вот за ней-то происходило немало интересного. Я слышала шум голосов, звуки шагов и отдаленный ропот тетушек-бабушек, активно шуршащих одежками и кульками. Мне очень хотелось заглянуть в помещение, но дверь была закрыта, и замочной скважины в ней не нашлось. Что там делает мамуля? И зачем она поспешила отправить меня из раздевалки? Послала за помощью?

— Тогда не теряй времени, вызывай кавалерию! — посоветовал мне внутренний голос.

Я поискала в сумке телефон и вспомнила, что он у меня в кармане шубки. У меня там даже два мобильника, свой и чужой! Я без помех спустилась на первый этаж, но до гардероба не дошла, потому что прямо на выходе в холл попала в лапы еще одного дюжего молодца типичной милицейской наружности.

— Из бассейна? — безошибочно догадался он, взглянув на мои влажные волосы. — Никуда не уходим, группируемся в кафе.

Молодец протолкнул меня в стеклянную будку маленького кафетерия и закрыл выход своей широкой спиной.

— Отлично! — с сарказмом сказала я и испытующе взглянула на юного буфетчика, лопоухонького паренька с коротко подстриженными каштановыми волосами.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами испуганного чебурашки.

— У вас есть горячий шоколад? — подойдя к прилавку, спросила я.

— Пятнадцать рублей.

Я достала кошелек, открыла его, выудила сторублевую купюру и положила ее на прилавок.

— Горячий шоколад и пирожок с курагой.

Милицейский молодец повернулся ко мне спиной.

— А телефон у вас есть? — шепнула я чебурашистому юноше, отведя его руку со сдачей.

Телефон был, и добрый юноша передал мне его без расспросов, за что я прониклась к нему глубочайшей благодарностью, которую семьдесят пять рублей чаевых выражали лишь отчасти. Милицейский молодец выдвинулся ближе к лестнице, по которой плотным косяком пошли тетушки-бабушки, и принялся загонять их в кафе. Я прикрылась плечиком и под шумок позвонила домой.

— Апартаменты фамилии Кузнецовых! — объявил папуля важно, как дворецкий английского поместья.

Я взглянула на часы: половина первого. Утром папуля грозился подать на ужин запеченных куропаток с виноградными улитками по-викториански и, видимо, уже приступил к поварским трудам. Глава нашей фамилии — довольно известный кулинар-изобретатель. С него станется возиться с куропатками и виноградными улитками днем и ночью. Мамуля, приветствующая равенство полов, супругу в этом нисколько не препятствует, к куропаткам (а тем более к улиткам) не ревнует и открыто радуется отсутствию необходимости лично стоять у плиты.

— Пап, выйди из образа! — потребовала я. — У нас ЧП.

— Слушаю! — совсем другим голосом отозвался папуля.

Еще не так давно он был военным и осиротил вооруженные силы в звании полковника. На примере папули я прекрасно понимаю смысл выражения «ушел в запас». Это как в песне: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Сейчас папуля— мирный кулинар, но в запасниках его души хранится до востребования настоящий полковник. И по тому, как прозвучало короткое слово «Слушаю!», мне стало ясно, что папуля в долю секунды махнул полотняный поварской колпак на каракулевую папаху.

— В бассейне случилось убийство, — зашептала я в чужой мобильник под прикрытием конспиративно надкушенного пирожка. — Подробностей не знаю, но похоже, что мамуля вляпалась в историю.

— Оставайся на месте, я скоро буду, — распорядился папуля.

— Есть! — с готовностью ответила я.

Трубка решительно загудела: кавалерия, поднятая по тревоге, ринулась в бой.

Невезучий, но совсем не скучный денек едва перевалил на вторую половину.

Глава 5

Передоверив командование старшему по званию, я почувствовала облегчение и с чистой совестью доела пирожок. Это подкрепило мои силы, и я легко перенесла короткую беседу тет-а-тет с парнем в джинсах и свитере.

Этому любознательному оперу очень хотелось знать, кого конкретно и в какой именно последовательности я встречала сегодня в раздевалке либо на подступах к ней. Я добросовестно перечислила парню всех, кого видела, не исключив из перечня его самого и начальственного Колобка с командным голосом, после чего мой собеседник слабо поморщился и уточнил, какой именно промежуток времени его интересует: приблизительно с одиннадцати до двенадцати часов. Мой список сразу же ужался, как шерстяной джемпер после стирки в горячей воде. В таком виде он не вызвал у оперативника большого интереса (список, а не джемпер, потому что как раз на мой джемперок с глубоким вырезом молодой человек поглядывал весьма увлеченно), и меня отпустили. Я взяла в гардеробе шубку, оделась, сменила обувь и вышла на крыльцо.

Погода была прекрасная, но не для бобров, конечно. Я распахнула шубку, закрыла глаза и подставила лицо золотым лучам нежаркого солнышка.

Впереди трезвонили троллейбусы, рычали и сигналили автомобили, топали пешеходы, в скверике через дорогу щебетали птички. Один особо горластый соловушка заглушал своим пением даже рев автомобильных двигателей. Наконец до меня дошло, что это распевается чужой мобильник в кармане моей шубки. Я достала его, открыла, но, пока думала, куда нажать, птичья трель смолкла.

Честно признаюсь, в технике я не спец. Приборы, оснащенные более чем одной кнопкой, я обычно осваиваю под чутким руководством брата, папы или Дениса. Они мне терпеливо, под запись, объясняют, что получится, если нажать туда или туда. Мужчины, я заметила, понимают такие вещи интуитивно. Я думаю, это потому, что у них мышление неуклонное и однозначное, как движение поезда из пункта А в пункт Б строго по прямой. А мы, женщины, мыслим криволинейно, наши думы могут виться и петелькой, и спиралькой, и клубочком — да хоть лентой Мебиуса! И для нас вовсе не факт, что состав, который утром вышел из пункта А, вечером обязательно прибудет в пункт Б. Он запросто может запропаститься на недельку-другую, а потом оказаться в каком-нибудь пункте Ы, не нанесенном ни на одну карту! Наверное, именно эту неэвклидову геометрию мысли мужчины насмешливо называют женской логикой.

Я внимательно рассмотрела чужой телефон, особо заинтересовавшись двумя кнопочками: черной и белой. Все остальные кнопки были серебристо-серые. Это заставило задуматься. Вот у меня на мобильнике среди прочих тоже есть пара кнопок необычного окраса — одна зеленая, а другая красная. Зеленая разрешает принять или отправить вызов, а красная его отменяет или обрывает. Принцип светофора, любой идиот поймет! А тут как же?

— Идиот, может, и понял бы, но ты-то женщина! — ехидно напомнил мой внутренний голос.

Назвать меня идиоткой он все-таки не рискнул.

— Попробуем применить женскую логику, — бодро молвила я. — Итак, белая кнопка и черная… Черное у меня ассоциируется с неграми. Негры — с рабами. Рабы, по определению, работают. Значит, эта черная кнопочка функционально должна соответствовать моей зеленой, а белая красной, потому что традиционно белые бездельничают, эксплуатируя труд черных. То есть, чтобы активизировать данный телефон, надо придавить черную кнопку!

Я так и сделала, но ничего не произошло. Внутренний голос противно хихикнул.

— Ладно, попробуем другую ассоциацию, — не сконфузилась я. — Возьмем, к примеру, шахматы! Там игру начинают белые фигуры.

С этими словами я придавила белую кнопку, и аппарат ожил — любезно сообщил мне, который час, и подсказал комбинацию кнопок, позволяющую разблокировать мобильник. Я не заставила себя упрашивать, нажала на указанные кнопки, и дисплей заиграл всеми цветами радуги. В левом нижнем углу высветилось слово «меню». Поэкспериментировав с кнопками, я сумела открыть список «своих» номеров. Первым в нем значилось некое Солнышко.

— Полагаю, это прозвище любимой (или любимого) владельца (или владелицы) мобильника, — высказал свое авторитетное мнение внутренний голос.

— Ежу понятно! — с апломбом сказала я и легким движением руки вызвала на телефонный разговор чужое Солнышко.

К сожалению, вызов сразу же оборвался. Я повторила попытку — с прежним нулевым результатом. Внутренний голос смешливо фыркнул, я обругала его бестолочью и надулась. Что такое, в чем проблема? Я понимала одно: придется мне опять обращаться за помощью к мужчинам с их скучным черно-белым мировосприятием!

Цыкнув на злорадно хихикающий внутренний голос, я поискала глазами подходящий экземпляр Хомо Более-или-Менее-Сапиенс и зацепилась взглядом за подкатившее к зданию такси. А из него выпрыгнул — кто бы вы думали? Во всех смыслах подходящий мужчина — мой милый друг Денис Кулебякин!

— Дениска! — неподдельно обрадовалась я.

Следом за капитаном Кулебякиным из машины выбрался наш полковник.

— Папуля!

— Дочь! Я прибыл! — коротко бросил полковник от кулинарии, проходя мимо меня шагом, весьма близким к строевому.

Это выдавало его высочайший боевой дух, потому что в миролюбивом настроении папуля идет по жизни трогательной косолапой поступью мультипликационного Винни Пуха. Физически безупречный (мне ли не знать!) капитан Кулебякин тоже шествовал быстро и целеустремленно, и его реплика, адресованная мне, также была лаконична:

— Жди здесь!

Офицеры командного состава вошли в здание, а я осталась на крыльце, как караульный новобранец: совсем одна, если не считать бестолковый внутренний голос и бессловесных шубных бобров.

Обратясь к логике (не женской, а в стиле унисекс), я решила, что папуля начал военную кампанию по освобождению мамули сразу же после моего звонка. Ведь он ни о чем не спросил меня, значит, успел получить достаточную информацию из других источников. Сам за себя говорил и сделанный папулей выбор спутника: уж наверное, любящий родитель среди дня выдернул из главка опытного эксперта-криминалиста не для того, чтобы порадовать нежданной встречей с милым свою дорогую дочурку!

Я вздохнула при мысли о том, как далек от безмятежной лирики текущий повод для встречи с любимым, и приготовилась ждать возвращения военного отряда.

Минут через пять из здания поштучно и парами стали выходить мои компаньонки по заплыву, но мамули все не было и не было. Я ждала минут сорок и за это время успела додуматься до светлой, как мне показалось, мысли. Она сводилась к тому, что неплохо было бы списать номерок Солнышка с постороннего мобильника и попробовать позвонить этому карликовому светилу чужой вселенной с собственного аппарата. К несчастью, он разрядился. Поскольку аналогичная беда могла случиться и с чужим телефоном, я на такой случай старательно переписала одиннадцатизначный «солнечный» номерок на первую попавшуюся под руку бумажку, решив, что позвоню Солнышку при первой же возможности — из офиса родного агентства «МБС», например.

Как раз в этот момент появилась долгожданная мамуля. Она вышла из здания под ручку с папулей. Он заботливо поддерживал ее и ласково рокотал что-то утешительное, увлекая супругу к нашему семейному «Форду». Капитана Кулебякина в арьергарде не было.

— А где Дениска? — спросила я, пристраиваясь к родителям замыкающей.

— На задании, — коротко ответил папуля, бережно усадив деморализованную супругу в машину.

Он еще не вышел из образа и был настроен на жесткое общение в стиле милитари.

— А какое у него задание? — не отставала я.

— Особо важное, — сказал папуля, ничего этим не прояснив.

— Родину спасти? — съязвила я.

— Скорее, родню. Денис должен найти следы настоящего убийцы и вывезти из-под подозрения твою мать! — расстроенно ответила мамуля, выделив голосом последние два слова так, что это прозвучало как ругательство.

— А как ты попала под подозрение? И что вообще случилось? Кого убили? — зачастила я, забравшись в салон.

Проявить любопытство к данной теме казалось мне вполне естественным, но у папули было иное мнение.

— Индия, уймись! — требовательно глянув на меня в зеркальце заднего вида, приказал он не с полковничьей даже, а прямо-таки с генеральской строгостью.

Мамуля промолчала, и я поняла, что ничего они мне не расскажут. По крайней мере, сейчас. Конечно, рано или поздно я все равно вытрясу из мамули все душераздирающие подробности жуткого ЧП. Вернее, она сама все расскажет, и не только мне. Чтобы наша мастерица плести кошмары из сущей ерунды не пустила в дело высококачественное дармовое сырье?! Да реальный шанс ознакомиться с трагической историей имели все ее читатели!

— Ну и ладно, ну и молчите, вам же хуже будет, останетесь без сеанса психоанализа и отпущения грехов! — пригрозила я, слегка преувеличив свою роль в борьбе за душевное спокойствие предков. — И вообще, я с вами дальше не поеду! Останови у больницы, папочка, я выйду!

— Зачем тебе в больницу, Дюшенька? — папа забеспокоился и мгновенно помягчал. — Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, я плохо себя веду! — устыдилась я при виде родительского волнения. — Со мной все в порядке, просто мне нужно Бронича в больнице навестить. У нас сегодня сделка века сорвалась, так шефа чуть удар не хватил, «Скорая» увезла его прямо с работы.

— Да что ты?! — добрячка мамуля тут же забыла о собственных бедах. — Бедненький Михаил Брониславич! Боря, дай Дюше денег, она купит цветы, фрукты и сок.

Папуля с готовностью раскрыл кошелек, и из машины я вылезла, помахивая пятисоткой. Правда, на покупке букета я сэкономила. Решила, что успею засыпать шефа цветами при худшем развитии событий, а при жизни он вполне обойдется соком и фруктами.

Пакет с бананами и хурмой у меня забрала Люся. Она сидела на подоконнике в тамбуре перед невропатологическим отделением и от нечего делать бессмысленно возила пилочкой по нарощенным ногтям, которые не поддались бы и алмазному стеклорезу.

— Ангелина Павловна уже тут, беседует с врачом, — объяснила она свое присутствие в богоугодном заведении. — Нас с тобой к шефу наверняка не пустят, его нельзя беспокоить, так что езжай-ка ты, Инка, в офис. Сделка века сорвалась, но, может, какая-нибудь другая работа подвалит? Бронича это очень подбодрило бы.

Я послушно поехала на работу, для чего опять пришлось воспользоваться услугами общественного транспорта.

В обеденный час народу в троллейбусе было не меньше, чем свежемороженной сайры в хорошо спрессованном кубометровом брикете. Оценив опасность, грозящую моим мехам, я еще на остановке сняла шубку, вывернула ее подкладкой наружу и втиснулась в троллейбус, обнимая бережно свернутых бобров, как спеленутого младенца. Думала я только о том, как сделать путешествие шубки в общественном транспорте наименее травматичным для нее, любимой, и поэтому не заметила, кто и когда запустил свою вороватую лапу в мою сумку. И только на остановке, уже выбравшись из переполненного троллейбуса, я обнаружила, что накладной карман на моей новой торбе взрезан и выпотрошен, как та сайра, чтоб ей провалиться ниже всех водоносных горизонтов!

Горестно ахнув, я проверила содержимое препарированного кармана и основного отделения сумки. Выяснила, что кошелек с кредитными карточками и остатками пятисотки, пожертвованной папулей на доброе дело, остался при мне. На месте были служебное удостоверение, ключи от квартиры, а также все принадлежности для бассейна. Зато я лишилась сразу двух мобильников, которые перед погрузкой в троллейбус переложила из шубного кармана в сумочный.

Это крайне неприятное происшествие заставило меня поменять планы на вторую половину дня. В офис я забежала только для того, чтобы позвонить со служебного телефона Денису на мобильный и озабоченно спросить милого:

— Кулебякин, быстро скажи, что нужно делать, если у тебя стырили мобильник?

— У меня?

— Нет, у меня!

— Ах, у тебя! — Милый, кажется, не особенно удивился.

Капитан Кулебякин считает меня довольно легкомысленной и не слишком везучей особой. Может, он потому и рвется на мне жениться, чтобы обеспечить надежный милицейский пригляд за гражданкой, постоянно испытывающей на себе неблагоприятное воздействие общей криминогенной обстановки.

— Если у тебя украли мобильник, нужно сделать следующее. — Милый по обыкновению был обстоятелен. — Первое: надо поехать с паспортом в головной офис компании, предоставляющей услуги сотовой связи, чтобы заблокировать номер. Второе: в УВД района оставить заявление о краже телефона. Третье: пойти и купить новый мобильник, потому что шансов на то, что найдется украденный, очень мало, а я не хочу, чтобы ты осталась без связи.

— Так, может, ты и купишь мне новый мобильник? — съязвила я.

— А что мне за это будет?

— Капитан Кулебякин, ты шантажист и вымогатель! — рассердилась я. — У меня неприятности, а ты думаешь только о сексе!

— А кто говорил о сексе? — Денис неискренне изобразил удивление. — Я же не виноват, что ты не способна изыскать иной вид вознаграждения, кроме натуроплаты!

— Ах, так?! — не придумав достойного ответа на это ехидное замечание, я бросила трубку.

И чем, интересно, он хочет, чтобы я с ним расплачивалась? Нефтедолларами?!

— Чтобы я еще раз! С ним! Да никогда в жизни! — сердито бормотала я, набирая номер службы такси.

Как бы ни злилась я на Дениса, а пренебрегать его советами не собиралась. Выданную мне капитаном Кулебякиным инструкцию я намеревалась исполнить в точности и без промедления, для чего и вызвала такси.

Машина прикатила буквально через минуту, я даже не успела толком объяснить Кате суть своих проблем. На дверце новенькой серебристой «дэушки» выше шашечек красовалось название такси — «Мега», а ниже тянулась надпись: «Транспорта виды все хороши, но только «Мега» — такси для души!». Поскольку я девушка с фантазией и эрудицией, то девиз меня насторожил.

— Надеюсь, вас не Хароном зовут? — усаживаясь в машину, с подозрением поинтересовалась я у таксиста.

— Нет, я Виктор, — слегка удивленно ответил он. — А кто такой этот Харон, который вам не нравится?

— Ваш коллега, тоже перевозчик душ, — угрюмо объяснила я. — С этого света на тот!

— Обижаете, девушка! Я хороший водитель! Восемь лет за рулем без единой аварии! — насупился Виктор.

— Поплюйте, чтоб не сглазить! — посоветовала я и объяснила, куда ехать.

Задетый за живое моим вопросом, таксист всячески старался продемонстрировать мне свое высокое профессиональное мастерство, но фортуна нынче была обращена ко мне тылом. За две остановки до офиса сотовиков такси намертво встало в пробке. Остаток пути я вынуждена была проделать пешком, что отнюдь не улучшило моего настроения. Правда, общение со связистами не затянулось, вопрос с отлучением от сети похищенного мобильника решился быстро. Зато в УВД меня помариновали! Причем я так и не поняла, чем была вызвана проволочка. То ли милиционеру, который принимал мое заявление, так сильно понравилось мое общество, что он не желал его лишаться; то ли у него теплилась надежда, что мне вся эта тягомотина надоест, я плюну на заявление и откажусь от идеи возвратить мобильник с помощью милиции? Так или иначе, домой я вернулась уже затемно, в начале седьмого.

— Дюшенька, ты не знаешь, кто лежит на перроне с рахитом и плоскостопием? — озабоченно спросила бабуля, открывшая мне дверь.

— Дедушка, — ответила я, нисколько не удивившись неожиданному вопросу.

— Чей дедушка? — заинтересовалась бабуля, опустив газету с кроссвордом.

По ее скорбному тону чувствовалось, что ей искренне жаль несчастного больного старичка.

— Группы «Ногу свело!».

— То есть заболевание у этих музыкантов наследственное? — бабуля мигом повеселела, лишний раз убедившись, что законы генетики по-прежнему работают.

Наша бабушка почти полвека преподавала школьникам биологию и до сих пор убеждена, что царица всех наук — это вовсе не математика. На данную животрепещущую тему она периодически жарко дискутирует со своей подружкой Раисой Павловной. Та была как раз учительницей алгебры и геометрии и пронесла по жизни непоколебимую веру в то, что математики — лучшие представители человечества. Обе старухи имеют звание заслуженного учителя, и это официальное равенство придает их запоздалому соперничеству характер вечного. Когда две экс-училки трубными голосами начинают спорить о том, чьи посевы на ниве просвещения оказались гуще и колосистее, я думаю, что Минобразу следовало отправить их не на пенсию, а на Марс. Своими воплями они запросто пробудили бы мертвую планету к жизни!

К счастью, голосистые старушки редко встречаются лично, чаще они общаются по телефону и через посредников в лице более молодых членов нашей семьи. У Раисы Павловны слабое сердце и больные ноги, она редко выходит из квартиры, а наша бабуля вполне здорова, но весьма церемонна и упрямо посещает подружку только с ответным визитом. В общем, мы с Зямой у старух на посылках: через нас они регулярно обмениваются газетами с шарадами и головоломками.

— Бабе Рае что-нибудь отнести надо? — не спеша разуваться, спросила я.

— Два слова осталось, — вместо ответа сообщила бабуля, вручая мне газету с кроссвордом.

— Хочешь, поищем ответы в Интернете, — предложила я.

— Конечно, нет! Как можно? — оскорбилась бабуля. — Это было бы неблагородно по отношению к Раечке! У нее же нет Интернета.

В следующий момент благородная старуха хитро усмехнулась и добавила:

— К тому же, даже если Рая разгадает оставшиеся два слова, это ее не спасет. На этой неделе у нас счет пять — ноль в мою пользу!

Я показательно развела руками — мол, иначе и быть не могло! — развернулась на пороге и с газетой в кулаке зашагала вниз по лестнице, в десятую квартиру.

Раиса Павловна не откликнулась ни на стук в дверь, ни на музыкальную трель звонка, ни на мой относительно мелодичный голос. Я заволновалась, не случилось ли с одинокой больной бабулькой чего плохого, и побежала в двадцать первую квартиру, к своей собственной подруге Алке Трошкиной. У нее с давних пор хранится запасной ключ от хором Раисы Павловны.

Ключик этот достался Алке, можно сказать, по наследству, от бабушки, которая была закадычной подружкой Раисы Павловны и моей собственной бабули. Замечательная была старушка, царство ей небесное! Кроткая, сговорчивая, добродушная — я, бывало, Алке завидовала. Ее бабушка всю жизнь проработала чертежницей, болтать языком не любила и образовывала прекрасную буферную зону между двумя деспотичными и говорливыми училками.

— Алка! Почему у тебя опять дверь нараспашку? — недовольно спросила я, без стука войдя в двадцать первую квартиру.

— Разве она нараспашку? — отозвалась подружка. — Странно… Вроде я закрывала за Лелем.

— Опять у тебя был этот педик? — Я вошла в комнату, бухнулась на диван и взмахнула свернутой в трубочку газетой, как саблей. — Гони ты его куда подальше! Ясно же, что никакого толку от мужика по имени Лель не будет!

— А какого толку, по-твоему, мне от него надо? — кротко поинтересовалась Алка. — Приятный мальчик, хорошей косметикой торгует. Я у него чудный антицеллюлитный кремчик прикупила.

Я оглядела хрупкую фигурку подружки, восседающей на высоком стуле за письменным столом точь-в-точь, как первоклассница за партой — тряся косичками над раскрытой тетрадью, и спросила:

— И зачем тебе этот крем? У тебя бараний вес, сорок кило, и ни грамма жира. У тебя никак не может быть целлюлита!

— А вдруг? — Алка уперлась. — Целлюлит — он, знаешь, какой коварный! Подкрадется незаметно, а я его — раз! И сниму на подходе!

По Алкиным словам, можно было подумать, что целлюлит — это тайное имя японского ниндзя, который может материализоваться из воздуха в любой момент, к чему предусмотрительная Трошкина, к счастью, уже готова.

— Отлично, — невпопад заметила я. — А чем это ты занимаешься?

Алка чикала ножничками, старательно кромсая иллюстрированный журнал. Заметив интерес к своему рукоделию, она растопырила локти и тщетно попыталась закрыть от меня белый ватманский лист, густо заляпанный цветными кляксами.

— Опять карта желаний? — догадалась я. — Ну-ка, дай посмотреть, что тут у тебя новенького появилось!

Бесцеремонно потеснив подружку, я подсела к столу и с интересом рассмотрела ее сложную аппликацию.

В центре листа помещалось хорошее цветное фото радостно улыбающейся Трошкиной. От ее сияющей физиономии, как лучики от солнышка, в разные стороны отходили линии, каждая из которых вела к какой-нибудь картинке. Рисунки, вырезанные из журналов, символизировали Алкины желания. Большой красивый дом, сияющий лаком автомобиль, сказочный ларец с золотом и каменьями (жадные руки Кощея Бессмертного Трошкина безжалостно отрезала) и груда модных тряпок говорили сами за себя. Отдельной кучкой помещались пирамида Хеопса, Эйфелева башня, статуя Свободы и вислоухий каменный идол с острова Пасхи: это Алка мечтала о путешествиях. Интеллектуальные потребности Трошкиной воплощали открытки с изображением Лувра, Эрмитажа, планетария и буддистского монастыря, наклеенные веером. Амбиции оптом выражала статуэтка «Оскара», имеющая, как я понимаю, глубоко символическое значение общей творческой успешности, потому как к искусству кино Трошкина до сих пор никакого отношения не имела. Отдельными пунктами были выведены дети (фото шестерки желтокожих близнецов в коммунальной кроватке китайского роддома) и любимый мужчина, у которого было смуглое мускулистое тело Антонио Бандераса без его родной бандерасовской головы.

С личностью любимого мужчины Алка еще не определилась, поэтому для данного персонажа у нее имелся целый набор съемных голов на липучках из двустороннего скотча. В настоящий момент у сборно-составного мужчины на плечах не было вообще ничего. Роман с последним кавалером (им весьма недолго был мой переменчивый братец Зяма) Трошкина тактично перевела в плоскость сугубо дружеских отношений и пока еще никем не заполнила опустевшую постельную горизонталь. Я порадовалась, что она не прилепила на плечи Бандераса встрепанную головенку Леля — этот худосочный юноша, занимающийся не мужским делом распространения косметики, мне решительно не нравился.

— А это к чему?

Меня живо заинтересовала незаконченная картинка, изображающая Бабу-ягу, выглядывающую из окошка маломерной избушки на мозолистых куриных ногах. Трошкина зачем-то дала Яге в одну руку подзорную трубу, в другую — брызжущую водой садовую лейку, а к желтой голени избушки боком прислонила толстого рыжего кота из мультика про попугая Кешу. С фрейдистским толкованием картинки, выражающей какое-то из Алкиных желаний в столь замысловатой форме, я затруднилась.

— Сейчас объясню, только закончу, — пообещала Трошкина, старательно приклеивая над окошком вывеску: «Роспечать».

— Алка, неужели ты мечтаешь на склоне лет торговать газетами в окрестностях птицефабрики? Между делом организуя водные процедуры для домашних животных, страдающих ожирением? — озадаченно разглядывая непростую картинку, спросила я.

— С ума сошла? — Трошкина недоверчиво посмотрела на собственный шедевр. — Мне казалось, тут все понятно! Я желаю, чтобы бедная старуха снова была дома. Чтобы она сидела, как обычно, у окошка, наблюдая в бинокль за соседями, скирдовала в прихожей макулатуру с кроссвордами, поливала герань в горшке и закармливала «Вискасом» своего наглого жирного кота!

— Бедная старуха — это не Баба-яга? — я что-то начала понимать.

— Конечно, не Баба-яга! Стала бы я мечтать о Бабе-яге! — возмутилась Алка. — Я о Раисе Павловне беспокоюсь! С ней сегодня приступ случился, и теперь она в больнице лежит. Хоть бы выкарабкалась, бедняжка!

— Ах, так это Раиса Павловна! — я вздохнула с облегчением и с новым интересом посмотрела на крючконосую бородавчатую Бабу-ягу. — Ты только не показывай Раисе Павловне эту картинку, когда она выйдет из больницы, а то можешь спровоцировать новый приступ, на этот раз — с летальным исходом!

— Да ладно тебе критиковать, у меня просто нет ни одной ее фотографии, и другой нарисованной старушки я не нашла, — смущенно объяснила Алка.

— Да, в гламурных журналах фото моделей пенсионного возраста — большая редкость, — согласилась я, вставая со стула.

— Ты уже домой? — спросила Алка. — Возьми в прихожей на тумбочке журнальчик. Раиса Павловна, бедненькая, очень волновалась, что не может вернуть его твой бабуле. Уже на носилках все повторяла: «Кате, Кате!» — и трясла журналом.

— Азартная бабуленция! — с невольным уважением сказала я. — Нет, она так просто не умрет, не волнуйся! Ей еще счет сравнять надо, а то бабуля на этой неделе здорово опередила ее по очкам.

Подбодрив подружку, я взяла журнал Раисы Павловны и пошла домой. Денек выдался такой бурный, что мне очень хотелось завалиться на диванчик и поспать часок-другой перед поздним ужином. Я предвидела, что запланированная на вечер дегустация викторианской куропатки с улитками потребует большого напряжения всех душевных сил: ну, не люблю я ползучих тварей, ни живых, ни запеченных! А отказаться от экзотической трапезы нельзя, для папули это будет смертельная обида.

— Ба, это тебе от бабы Раи! — я мимоходом отдала бабуле журнал и со всей возможной деликатностью сообщила, что Раиса Павловна попала в больницу.

Хотя наши старушки-подружки общаются между собой примерно так же нежно, как две бодливые коровы, они очень привязаны друг к другу. Узнав о болезни Раисы Павловны, бабуля очень расстроилась, даже сама стала хвататься за сердце. Мамуля повела ее на кухню пить валериановые капли вприкуску с мятным пряником, а папуля принялся выгребать из холодильника яблоки и апельсины, чтобы собрать передачку захворавшей соседке.

— Что за день такой? — недовольно бурчала я, взбивая подушку на своем диванчике. — Бронич в больнице, Раиса Павловна в больнице… Не хватало еще, чтобы бабуля угодила на больничную койку, и тогда мы точно разоримся на фруктах и соках!

Это не был приступ жадности, просто сказалась усталость. Я бухнулась на подушку, закрыла глаза и некоторое время размеренно сопела, страстно желая уснуть. Не вышло: сначала в прихожей зазвонил телефон, а потом послышался настойчивый стук в мою дверь.

— Никого нет дома! — сердито крикнула я, натягивая плед на голову.

— Дюша, тебя к телефону! — громко сказала мамуля. А потом еще прошептала в щелочку приоткрытой двери:

— Это из милиции!

— Из милиции?

Я неохотно вылезла из-под пледа, покинула уютный диванчик и побрела к телефону, отчаянно зевая и мысленно клянясь себе убить Дениса Кулебякина, если это он лишает меня покоя и сна, прикрываясь служебным положением.

Это был не Денис. Позвонил тот милицейский товарищ, который час назад принял мое заявление о краже мобильника. У него были для меня две новости, одна хорошая, другая не очень. Во-первых, бравая троллейбусная кондукторша своими собственными силами на подведомственной ей территории задержала, а затем сдала милиции карманника, у которого при обыске в отделении обнаружили мой телефон. Эта новость была для меня хорошей, а для милицейского товарища просто чудесной, он так и сказал, не тая удивления:

— Чудеса, да и только! Надо же, как повезло вам, Индия Борисовна, даже не верится!

Вторая новость была похуже: за мобильником, обретенным столь чудесным образом, мне предложили прибыть незамедлительно. К счастью, папуля с бабулей как раз собрались ехать на нашем семейном «Форде» в больницу к Раисе Павловне. Они подбросили меня к отделению и пообещали подхватить на обратном пути.

— Не задерживайтесь там! — попросила я, вылезая из машины у чугунной ограды милицейского заведения.

По дороге мы успели позвонить в больницу и выяснить, что Раиса Павловна чувствует себя гораздо лучше. Я всерьез опасалась, что бабуля с подруженькой на радостях устроят в лазарете сеанс одновременного разгадывания кроссвордов, а мне очень хотелось поскорее вернуться домой и воссоединиться с диванчиком.

Я еще не знала, что истязать мозги головоломками придется мне самой.

Глава 6

Едва придя в чувство, благородная старушка Раиса Павловна первым делом вспомнила об опасности, нависшей над родным городом отчасти по ее собственной вине. Перед ее мысленным взором, заслонив белый свет, встала страшная картина: вскрытый пакет с белым порошком на фоне обезлюдевших кварталов некогда населенного пункта.

— Детка… — слабым голосом позвала Раиса Павловна женщину, которая семенящим шагом вошла в палату, держа в руках полную тарелку.

В фаянсовой плошке с выщербленным краем плескалась бледно-желтая жижица не самого аппетитного вида. «Детка», безвозвратно вышедшая из младшего школьного возраста с полвека тому назад, осторожно поставила тарелку на тумбочку, бочком присела на соседнюю кровать и заворковала:

— Серенький, зайчик мой, просыпайся, будем кушать бульончик!

Повернув голову, Раиса Павловна разглядела торчащий из подушек острый нос с топорщащимися под ним лохматыми усами. И нос, и усы действительно были серенькими. На предложение откушать их обладатель отозвался капризным бормотанием, в котором наиболее отчетливо прозвучали слова «бульончик» и «хрен». Простодушная Раиса Павловна подумала, что Серенький Зайчик с присущей грызунам любовью к кореньям просит сдобрить больничный супчик хреном, но ошиблась.

— На хрен так на хрен! — сговорчиво согласилась Детка и принялась сама хлебать отвергнутый Сереньким бульон.

— Детка! — повторила Раиса Павловна, дождавшись, пока женщина откушает (это не заняло много времени).

— А? — Детка, уже двинувшаяся с пустой тарелкой к двери, обернулась. — Очухались, бабуля? Ну и правильно! Нечего на тот свет торопиться, похороны нынче дорогое удовольствие! Живите пока что!

С этими словами она ласково улыбнулась сначала Раисе Павловне, а потом Серенькому, словно предлагая им обоим постараться дотянуть до сезона оптовых скидок на ритуальные услуги.

— Детка, мне бы телефон, — попросила Раиса Павловна.

— Какой телефон, бабуля, вы что? — удивилась женщина. — Это же палата интенсивной терапии, тут кругом аппараты сложные, электроника, с мобильными никак нельзя! Вот погодите, даст бог, оклемаетесь, переведут вас в обычную палату на восемь койкомест, там говорите по телефону хоть сутки напролет. Были бы деньги! Телефон нынче дорогое удовольствие.

Раиса Павловна заерзала, спуская ноги с кровати.

— Куда?! — испугалась Детка. — А ну, лягте, как лежали! Я сейчас сестру позову.

Она ушла, но через минуту вернулась с другой женщиной в белом, и они вдвоем стали объяснять неразумной больной, что лечение нынче удовольствие дорогое, и если ей повезло своевременно получить качественную медицинскую помощь, то нечего сводить на нет усилия врачей.

— Вы не понимаете, я предупредить должна, — лепетала Раиса Павловна, со страхом глядя на полный шприц, который медсестра воздела вверх. Из отверстия иглы выплеснулся миниатюрный фонтанчик. — Дело в том, что одна женщина достала из помойки яд, которым другая женщина травила одного мужчину…

— И потом они все жили долго и счастливо и умерли в один день! — успокаивающе прожурчала Детка.

А невозмутимая медсестра вкатила беспокойной пациентке укол, после которого ту быстро и надолго перестала волновать судьба как всего города, так и отдельных его жителей.

Проснувшись, Раиса Павловна обнаружила, что народу в палате прибавилось, а интерьер ее сильно изменился, деградировав от хай-тека к классическому сиротскому стилю. Никаких аппаратов сложнее карликового холодильника «Саратов» в помещении не имелось, а под больной была не высокая кровать с удобным ровным ложем, а скрипучая койка с провисшей сеткой, вполне пригодной для ловли раков. Трепыхнувшись в ней карасиком, Раиса Павловна выжала из своего спально-музыкального инструмента пару минорных аккордов. Этот звук привлек внимание других обитателей палаты.

— Прошнулаш? — дружелюбно прошамкала с соседней кровати дряхлая бабушка, до самого подбородка укрытая синим больничным одеялом.

Над его верхним краем торчала маленькая голова в трикотажной шапочке, надвинутой на самые глаза. Это придавало бабушке лихой и задиристый вид уличной хулиганки.

— Та, милая, вще шпала да шпала, мы уж думали — померла шовшем! — Старушка забулькала веселым смехом, перешедшим в пугающие хрипы.

— Тут есть телефон? — болезненно моргая от слишком яркого света, спросила Раиса Павловна.

— Не, тута нема, — покачала головой ее соседка с другой стороны, дородная молодайка в цветастом сатиновом халате. — У кого трубки были, дохтор забрал.

А общительная старушенция в шапочке, отперхав, набрала в грудь воздуха и выдохнула в три приема, как стих:

— Шибко вредная шещаш

Для наш

Шотовая швящ!

Дикция у беззубой рэперши была жуткая, но общий смысл сказанного Раиса Павловна уловила.

— Телефончик есть в ординаторской, — подсказала девочка-медсестричка, занятая установкой капельницы. — Попросите, и вас пустят позвонить.

— Спасибо, — поблагодарила Раиса Павловна, садясь в кровати и отбрасывая в сторону одеяло.

Из одежды на ней была одна казенная ночнушка из блеклого ситца с неприлично большим вырезом и жирным чернильным штампом больницы в качестве оригинального декоративного элемента. В другое время Раиса Павловна, за десятилетия учительской практики привыкшая одеваться строго и аккуратно, постыдилась бы разгуливать по больничному учреждению в таком жутком наряде, но сейчас ее это не волновало. Набросив на плечи одеяло, она поплелась в ординаторскую.

Пока шла по коридору, решала, кому позвонить. По идее, об угрозе массового отравления следовало сообщить в милицию, но звонить по «ноль два» Раиса Павловна откровенно боялась. Она опасалась, что милиция не станет вникать в тонкости мотивов, которыми она руководствовалась, когда выбрасывала пакет с ядом в общедоступный мусорный бак. Пожилую женщину до сердечных спазмов пугала перспектива оказаться «стрелочницей», которую объявят виновной в распространении ядовитого вещества. Мысленно Раиса Павловна кляла себя за моральную и физическую слабость. Если бы не этот крайне не своевременный сердечный приступ, она сразу же догнала бы Римму, чтобы забрать у нее опасный пакет. Теперь за нее это должен был сделать кто-то другой. Если еще не поздно, конечно.

Обмирая от дурного предчувствия, Раиса Павловна добралась до ординаторской, попросилась к телефону и принялась дрожащим пальцем нажимать на кнопочки. Ей не повезло, в квартире лучшей и единственной подруги Катерины Максимовны трубку не снимали. Не отзывался и Катин мобильный. Других добрых знакомых, которым можно было бы доверить деликатное поручение, у Раисы Павловны не было. Врачи, присутствующие в ординаторской, поглядывали на занимающую телефон пациентку без одобрения, и Раиса Павловна решилась потревожить Игоря Валентиновича Солоушкина. Взрослый сын Валентина Ивановича должен был знать, что случилось. В конце концов, именно он пристроил к отцу подлую Анжелику!

— Солоушкин, слушаю, — коротко и важно бросил в трубку Игорь Валентинович.

Раиса Павловна знала его еще Игорьком, но теперь сынок Валентина Ивановича занимал важный пост в каком-то департаменте. Робея от того, что она беспокоит такую значительную персону, бывшая учительница со множеством извинений и запинок изложила недовольно сопящему собеседнику суть своего дела.

— Баба Рая, напомните, как ваша фамилия? — выслушав ее, вполне доброжелательно спросил высокий чиновник.

— Чернова, Раиса Павловна Чернова, — успокаиваясь, ответила пенсионерка.

— Какая больница, палата, отделение? Кто лечащий врач?

Растроганная вниманием Раиса Павловна обстоятельно ответила на все вопросы.

— Будьте спокойны, я все устрою, — заверил ее Игорь Валентинович.

Утомленная, но успокоенная пенсионерка вернулась в свою палату и оставшиеся два часа до отбоя азартно разгадывала на пару с молодайкой Любашей непростой кроссворд в журнале «Смена».

Глава 7

Уже давно стемнело, на улицах зажглись фонари, стало заметно прохладнее, и я перестала жалеть, что спросонья и в спешке снова влезла в шубку. Долгий и утомительный день все не кончался, и от чередования в нем черных и белых полос начинало рябить в глазах. Мне повезло — я получила обратно мобильник, с которым по совету скептика Кулебякина успела было попрощаться, а вот бабуле нашей не посчастливилось. В больничном отделении, куда положили Раису Павловну, объявили карантин из-за гриппа, и бабуле не удалось повидать хворую подружку.

— Как же нам теперь общаться? Ведь у Раечки даже сотового телефона нет! — сокрушалась бабуля по дороге домой.

Я тихо улыбалась, радуясь, что у меня-то сотовый снова есть. Потом я вспомнила, что вернулся ко мне только один телефон, тогда как украдено их у меня было два! Радость моя потускнела и уступила место смутному беспокойству. Я чувствовала себя отчасти виноватой в том, как невесело сложилась судьба чужого мобильника. Сначала он потерялся, потом нашелся, но не успел с моей помощью вернуться к хозяину, как был украден троллейбусным воришкой…

— А ведь мы в ответе за тех, кого приручили! — назидательно сказал мой внутренний голос.

— И что я могу сделать? — с досадой спросила я. — Заявление о краже чужого мобильника у меня все равно не приняли бы, потому что не я его владелица.

— Тебе следовало хотя бы поинтересоваться в отделении, сколько краденых мобильников нашли при воришке! Может, два? Тогда хозяин «раскладушки» тоже мог бы получить свой телефон обратно.

— А что я? Пусть этим милиционеры занимаются, — отбрыкивалась я. — Это их прямая обязанность, возвращать краденые вещи законным владельцам!

— Так ведь милиционеры знать не знают, кто этот владелец! — резонно напомнил внутренний. — И сам телефончик им ничего не подскажет, симка-то из него тю-тю!

На это мне сказать было нечего. Троллейбусный воришка успел вытряхнуть сим-карту из моего собственного мобильника, и не было оснований надеяться, что он не сделал то же самое со вторым аппаратом. Не знаю, что в таком случае сможет сделать милиция. Пожалуй, ничем не поможет даже допрос с пристрастием, ведь вор, как и я сама, в глаза не видел настоящего владельца «раскладушки», он ее уже у меня стырил! Если вдуматься, у стражей порядка даже нет оснований считать этот мобильник краденым, раз на него никто не претендует.

И тут вдруг я вспомнила, что есть у меня одна ниточка, за которую вполне можно результативно потянуть! Я торопливо проинспектировала шубные карманы и нашла то, что искала — бумажку с записанным на ней телефонным номером чужого Солнышка. В машине было достаточно тихо — угнетенная бабуля помалкивала, а папуля наш вообще не из болтливых, и я решила немедленно приступить к розыскной деятельности — позвонить этому самому Солнышку.

Утрата сим-карты не стала помехой — у меня в кошельке, в практически не в используемом отделении для мелочи, лежала запасная «симка». Когда-то она была основной, но потом один нехороший человек скомпроментировал этот номер, написав его на визитке девицы по вызову[1]. Поскольку главным украшением той визитки было мое собственное фото в стиле «ню» (а этот стиль представляет мою внешность даже более выгодно, чем парадный дворцовый портрет), злосчастный телефончик возымел бешеную популярность, так что я предпочла его поменять. Однако «симку» выбрасывать не стала, рассудив, что запас карман не тянет. К сожалению, насмерть разряженный телефон в данный момент не позволял воспользоваться стратегическим запасом, поэтому я просто одолжила мобильник у бабули.

У Солнышка оказался бесконечно усталый мужской голос. Короткое словечко «алло» он произнес с такой безнадежностью и смертной тоской, что я испугалась, как бы данное животворящее светило не угасло в самом начале нашего разговора.

— Здравствуйте, сударь! — бодро сказала я, послав в трубку заряд позитивной ментальной энергии, которого хватило бы, чтобы наполнить до краев пару черных дыр.

И сразу же перешла к делу:

— Вы меня не знаете, но это неважно, гораздо важнее, что вы знаете, кто называет вас Солнышком. Ведь знаете же?

Утомленное Солнце озадаченно помолчало, а затем с тяжелым подозрением вопросило:

— Я не понял, в чем дело?

— Дело в трубке, — по-прежнему бодро и любезно ответила я. — Понимаете, сегодня днем я нашла потерянный кем-то мобильный телефон. Трубка лежала на троллейбусном сиденье, а в салоне уже никого не было, вот я ее и подобрала.

— Вы кто? — как мне показалось, испуганно спросил мужчина.

Не пойму, за что только его Солнышком прозвали? Мрачнейший тип, и притом туповатый, ему гораздо больше подошло бы красивое индейское имя Полное Солнечное Затмение!

— Я кто? Я-то добропорядочная гражданка, которая хочет вернуть законному владельцу утерянное им имущество! — ответила я, быстро раздражаясь. — Повторяю: сегодня днем я нашла в троллейбусе десятого маршрута бесхозный мобильник, «раскладушку», модель, извините, не запомнила. Да к бесу модель! Там в списке был ваш номер, обозначенный милым именем «Солнышко». Вас так родители окрестили? Нет? Я так и думала. Ну, и кто же та наделенная безграничной фантазией личность, которая называет вас Солнышком?

— А-а-а, я понял, — в трубке послышался тяжкий вздох. Мне показалось, что Утомленное Солнце приготовилось закатиться. — Вы нашли сотовый телефон моей подруги. Он у вас?

— Нет, не у меня. Он в милиции!

Обрадовавшись, что разговор сдвинулся с мертвой точки, я вновь сделалась любезна и вкратце пересказала собеседнику приключения блудного мобильника. Мне показалось, что рассказ получился забавным, но тусклое Солнышко моего остроумия не оценило. Уяснив сложившуюся ситуацию, мужчина все так же уныло поблагодарил меня за проявленную гражданскую сознательность и пообещал все уладить. Я не стала выяснять, что под этим подразумевается, решив, что свою роль в истории сыграла, а дальше пусть подруга-растеряша и ее неласковое Солнышко разбираются сами.

Мы подъехали к дому, и я первой забежала в подъезд, опередив бабулю и папулю. Они еще выгружались из машины, а я уже поднималась в лифте на пятый этаж, к Трошкиной. Алка сильно волновалась о состоянии здоровья Раисы Павловны, и мне захотелось порадовать ее хорошей вестью.

— Ага! — возликовала Трошкина, узнав, что ей стало лучше. — Значит, моя карта желаний работает!

Она на несколько секунд задумалась, глядя остановившимся взором на роговую пуговицу моей шубы, а потом подняла глаза к лампочке под потолком и спросила непосредственно у нее:

— Кому бы оторвать голову для мужчины моей мечты?

Это прозвучало весьма кровожадно.

— Трошкина, прекращай собирать любимого из запчастей и неликвидов! — поежившись, попросила я. — А то получишь в супруги монстра Франкенштейна!

Алка вздрогнула, очнулась и перевела взгляд с осветительного прибора на меня. На ее лице отразилось легкое удивление.

— В чем дело? — спросила я. — Почему ты так смотришь? Что со мной не так?

— Ты почему в шубе? — спросила Алка.

— А что, мне голой по улицам ходить? — огрызнулась я.

— Нет, голой уже будет холодно, но для шубы, по-моему, тоже не сезон, — рассудительно сказала подружка.

— Утром срывался снег!

— Ты что? — Трошкина вытаращила глаза. — Ночью было плюс шесть, я смотрела вчерашний прогноз по телевизору!

— Не морочь мне голову, ладно? — устало попросила я, разворачиваясь спиной к Алке и берясь за ручку двери. — Мало ли, что скажут по телевизору!

С этими словами я ушла от подружки, но дома тема сомнительной правдивости телевизионных передач получила продолжение.

Мамуля в прихожей висела на телефоне и на повышенных тонах разговаривала с Максом Смеловским, телевизионным деятелем местного масштаба и другом нашей семьи. Собеседники орали в полный голос, так что я волей-неволей услышала их разговор.

— Макс, я прошу тебя! Я тебя у-мо-ля-ю! — громогласно стенала мамуля, не видя, что я стою у нее за спиной. — Сними с показа сегодняшнюю программу! Что угодно для тебя сделаю! Хочешь, уговорю Дюшу пойти с тобой в кино?

Я громко кашлянула и строго погрозила обернувшейся мамуле пальчиком. Макс Смеловский влюблен в меня с наших общих с ним студенческих лет, для мамули это не секрет, и она ничего не имеет против Макса, даже покровительствует ему. Но торговать собственной дочерью в корыстных интересах — это уже перебор!

Мамуля покраснела, виновато развела руками и чуть не выронила трубку, из которой рокотал красивый дикторский голос Смеловского:

— Да вы что, Варвара Петровна? Сегодняшняя программа пошла в эфир сразу же после записи! Она такая чистенькая получилась, резать ничего не надо было, а у нас в сетке вещания случайно дырка образовалась, вот мы ее этим вашим шоу и заткнули.

— Кошмар! Ужас! Что же теперь будет! — заныла мамуля, свободной от трубки рукой обезображивая свою стильную прическу. — Максик, но ты хоть повтор сразу не ставь, сначала вырежи из записи мою пикировку с Пряниковым! Помнишь, он всячески намекал, что я психопатка, которая пишет свои ужастики с натуры?

— Варварочка Петровна, дорогая, ну, кто же ему поверит? — ласково прожурчал Макс.

— Поверят, Максик! Теперь поверят! — вздохнула мамуля. — Знаешь, что сегодня случилось? Я нашла труп в бассейне!

— В воде?! — ахнул Макс.

— Нет, в раздевалке, в шкафчике! Он сидел там, скрюченный, как жертва компрачикосов, голый, холодный и омерзительно мокрый! — гениальная писательница в нескольких словах мастерски описала картину. — Ты представляешь, как это выглядит?

— Скрюченный и мерзкий… Представляю… — протянул слабеющий дикторский голос, уходя за пределы слышимости.

— Да нет же! — гаркнула мамуля. — Ты не то представляешь! Ты представь, как теперь выгляжу я сама! Теперь все будут думать, что Пряников прав! Обыватели сочтут меня психически больной, а милиция вполне может записать меня в главные подозреваемые!

Тут Смеловский ожил и восторженно взвыл:

— Вау!

— Что — вау?!

— Вау…рвара Петровна, это же просто шикарно! — дикторский голос загромыхал во всю мощь. — Вы у нас теперь будете прямо как Шэрон Стоун в «Основном инстинкте»! Вот это супер! Вот это реклама!

— Реклама, ты думаешь? — услышав волшебное слово, мамуля чудесным образом успокоилась.

Про рекламу мне было ничуть не интересно, эта тема мне смертельно прискучила на работе, поэтому я обошла мамулю и хотела потихонечку нырнуть в свою комнату, но вывернувший из кухни папуля ухватил меня за шубный рукав:

— Дюша! Мы ждали только тебя! Сейчас будем кушать куропатку с улитками.

Он снова умчался в кухню и воодушевленно загремел там посудой.

— Господи, что за день! — я подкатила глаза и по примеру Трошкиной пожаловалась потолочному светильнику: — Дела в упадке, шеф в больнице! Сайра в троллейбусе! Труп в бассейне! Потом дырка в сумке и вечер в милиции, а теперь еще и улитки в тарелке?!

Не сдержавшись, я с силой пнула ближайшую дверь, она распахнулась, с грохотом ударилась о стену, и потревоженный Зяма, приподнявшись на софе, устремил на меня пасмурный дремотный взор.

— Привет! — сонно пробормотал благовоспитанный братишка, приглаживая разлохматившиеся кудри. — Что, уже все дома? Как прошел день?

— О-о-о! — дуэтом взвыли мы с мамулей, и понятливый Зяма временно воздержался от расспросов.

Румяная куропатка, скрывающая в своем хорошо пропеченном нутре ненавистных мне улиток, уже была возложена на мою тарелку, когда в дверь постучали.

— Неужели? — светлея лицом, с надеждой пробормотала я.

Зяма сбегал в прихожую, открыл дверь и впустил гостей — Дениса Кулебякина и его бассета Барклая.

— Барклашка! Иди сюда, мой любимый! — в полном восторге закричала я, шумно радуясь появлению супередока, который с готовностью сожрет всех моих улиток вместе со скорлупой.

— Он любимый, а я? — ворчливо поинтересовался Денис, глубоким кивком поблагодарив папулю, который без промедления вручил ему тарелку с угощением.

— Ты поешь сначала, потом будем отношения выяснять, — уклончиво сказала я, незаметно скармливая забравшемуся под стол бассету куропаткину начинку.

— Я вообще-то не есть к вам пришел, — заявил Денис, в опровержение сказанного вонзая вилку в птичью тушку. — Я пришел успокоить Варвару Петровну и всех остальных по поводу ЧП в бассейне. История, конечно, скверная, но вы уже можете о ней забыть.

— Забыть — это хорошо, — благостно кивнул Зяма, проспавший все последние новости. — Только прежде, чем забыть историю, мне лично хотелось бы ее узнать!

Я, мамуля и бабуля присоединились к этому пожеланию. Папуля просил отложить неаппетитные разговоры «на после еды», но остался в меньшинстве.

С пугающим вурдалачьим хрустом разгрызая мелкие птичьи косточки, капитан Кулебякин рассказал нам следующее.

Молодая женщина, труп которой случайно обнаружила наша мамуля, была задушена после полудня. В это время в бассейне шло очередное занятие, раздевалка была пуста, дамы-физкультурницы плавали, а дежурная воспользовалась паузой, чтобы сбегать в ближайший ларек за пирожками к обеду.

— Этой дежурной вечно нет на месте! — накляузничала я. — То она лестницу моет, то в ларек убежит, то к телефону, то на балкон — свежим воздухом дышать! В раздевалке постоянно самообслуживание, сама берешь ключик, сама его сдаешь, сама отвечаешь за сохранность своих вещей. Администрация, видите ли, не несет ответственности за наше имущество!

— Ах, о чем ты, Дюша, говоришь! — вздохнула мамуля. — Они не несут ответственности даже за нашу жизнь! Это же надо, женщину задушили в раздевалке! Кстати, а кто она, узнали?

— Узнали, но не сразу, — ответил Денис, профессионально внимательно рассматривая ушедшую в глухую несознанку улитку и прикидывая, как бы половчее ее расколоть. — Убитая пришла в бассейн не по именному абонементу, она заплатила за разовое посещение, и ни паспорт, ни просто фамилию у нее никто не спросил.

— Что, и при себе у нее никаких документов не было? — недоверчиво спросила я.

Мамуля и Денис взглянули на меня с одинаковым укоризненным выражением, и я прикусила язычок — вспомнила, что убитую нашли в голом виде.

— Очевидно, в бассейне она плавала, как все нормальные люди, без вещей и документов! — съязвил Денис и посмотрел на меня так, словно думал, что я лично совершаю заплывы с чемоданами в руках.

— Но она же не пришла в бассейн в одном купальнике? — рассердилась я, с трудом подавив порыв гавкнуть: «Сам ненормальный!».

— Чай, не лето на дворе! — весело поддакнул беззаботный Зяма.

Вредина Кулебякин объяснил, что вещи убитой оперативники обнаружили методом исключения, после того, как раздали всем другим гражданкам их барахлишко в обмен на ключики от шкафчиков. В единственном шкафчике с невостребованными вещами, помимо белья и одежды, нашлась также дамская сумка, в которой не было ничего такого, что указывало бы на личность ее владелицы.

— Даже мобильного телефона не было? — усомнилась я.

— Не у всех же есть мобильник! — напомнила бабуля, явно вспомнив свою не телефонизированную больную подружку.

— Вот у тебя, например, его нет! — уколол меня Денис.

Я изумленно округлила глаза, но потом вспомнила, что мой милый капитан думает, будто троллейбусный вор безвозвратно лишил меня сотового телефона. Рассказать Денису об ошеломляющем успехе совместных действий милиции и бравой кондукторши я еще не успела.

— Зато в той сумочке был номерок из гардероба, — продолжил меж тем Денис, очевидно, вполне удовлетворенный моим изумлением, причину которого он понял неправильно. — В гардеробе висела шубка…

— Бобровая? — зачем-то спросила я.

Вот это уже был совершенно дурацкий вопрос, я сама поняла это и покраснела.

— Не знаю, я в шубах не разбираюсь, — пробурчал Кулебякин и тоже покраснел.

Наверное, застеснялся своей ментовской простоты. Папуля посмотрел на него с сочувствием. Он тоже совсем не разбирался в шубах, пока мамуля однажды не затащила его на полдня в меховой магазин — с просветительской целью и отчасти для покупки зимней одежды. Кстати, вернулись они именно с бобровой шубой для мамули, так что моя любовь к мохнатым строителям запруд и плотин явно не случайна. Наверное, бобры — наши с мамулей общие тотемные животные.

— Но, Денис, я так понимаю, что эта шуба была упомянута тобой отнюдь не случайно? — проявила проницательность бабуля-кроссвордистка.

Кулебякин кивнул:

— Хозяйка шубы запомнилась гардеробщице, с которой эта дамочка малость повздорила. Гардеробщица женщина пожилая, неторопливая, она немного задержалась у окошка, поливая цветочек, а дамочка спешила сдать свои меха побыстрее.

— Знакомая ситуация, — вставила я. — У меня тоже вечно времени в обрез, а гардеробщица эта то с книжкой сидит и не может от нее оторваться, пока не дочитает до точки, то холит свой фикус!

— Не злобствуй, Инка, фикусу надо сказать отдельное спасибо, — окоротил меня Денис. — Из-за него гардеробщица торчала у окна и видела такси, которое привезло суетливую дамочку в шубе. На борту машины было написано название службы такси — «Мега».

— А, такси для души! — вспомнила я.

— Да, с диспетчером мы вполне душевно пообщались, — кивнул Кулебякин. — Выяснили, кто и откуда вез дамочку в бассейн. Оказалось, она вызывала машину к парикмахерскому салону «Чародейка». Штатных чародеек с ножницами опросили, и одна из них уверенно опознала в хозяйке шубы свою постоянную клиентку. Таким образом удалось установить личность убитой женщины. Ею оказалась гражданка… — он беспокойно заворочался на стуле, вытянул из заднего кармана джинсов помятую шпаргалку и прочитал с листа:

— Петрачкова Мария Андреевна, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, русская, замужняя и так далее.

— Такая молодая! — закручинилась бабуля.

— Молодая, да ранняя! — с неодобрением сказал Денис. — Знаете, зачем она в бассейн ходила?

— За здоровьем? — неуверенно предположила мамуля.

— Можно сказать и так, — хмыкнул Кулебякин.

— Она совершенно точно была больная, — высказалась я. — Нормальная женщина ни за что не полезла бы в воду со свежей прической!

— Ты уловила суть, — похвалил меня милый. — Мария Андреевна в бассейне не плавала. Она там с любовником встречалась!

— С любо-овником?! — папуля нахмурился и сурово воззрился на мамулю.

— А я все время рядом с Дюшей! Дюша, подтверди! — быстро сказала мамуля, и я наконец-то поняла, за каким чертом она вытянула меня в бассейн: чтобы я в любой момент могла засвидетельствовать ревнивому папуле ее безупречное поведение!

— Подтверждаю! — веско сказала я и с намеком заморгала Денису, призывая его от греха подальше закрыть скользкую тему внебрачных отношений.

Однако эта самая скользкая тема не могла не заинтересовать неисправимого ловеласа Зяму.

— Я не понял, а где же они там… э-э… сливались в экстазе? — спросил он с ревнивым интересом чемпиона, обнаружившего, что его рекорд жестоко побит. — Неужели прямо в воде, как дельфины?

Эрудированная бабуля с полуслова уловила подсказку и игриво напела:

— Дельфин и русалка, они ля-ля-ля-ля!

— Да, убитая смахивала на русалку, волосы у нее были длинные, — подтвердил Денис.

— Я не желаю слышать про ля-ля-ля-ля! — рассерженный папуля хлопнул ладонью по столу, и сотрясение до основания развалило курган птичьих косточек на блюде.

— Ты поняла? Не надо ля-ля! — шепнула я мамуле.

— Я давно поняла! — шепнула она в ответ и солнечно улыбнулась папуле.

Кто ничего не понял, так это толстокожий капитан Кулебякин.

— Нет, любовники сливались не в бассейне, — добросовестно объяснил он. — Сливались они в служебном помещении при тренажерном зале, где любовник Петрачковой работал инструктором.

Мы с мамулей быстро переглянулись и сразу же потупились, чтобы никто не заметил блеска наших глаз.

Тренажерный зал и коридорчик с фенами для сушки мокрых волос купальщиц разделяет стеклянная дверь. Сквозь нее хорошо видны и агрегаты, которые мамуля презрительно называет потовыжималками, и граждане, истязающие себя бодибилдингом. Как правило, это невысокие коренастые хлопцы с широченными плечами и маленькими, забритыми под машинку головами, очень похожие на крабов. Мамуля их так и называет: членистоногие. Я лично крабов ни в каком виде не жалую и на кубических атлетов не заглядываюсь. Другое дело — их инструктор. Инструктора из тренажерного зала мы с мамулей созерцали неоднократно и подолгу, ибо было на что посмотреть. Если бы Трошкина хоть раз увидела этого высокого поджарого брюнета с умопомрачительной фигурой финалиста конкурса «Мистер Вселенная», она сразу же отскребла бы с карты своих желаний безголового Бандераса!

— Скажите, а есть ли в этом благоустроенном тренажерном зале инструктора женского пола? — вкрадчиво спросил Зяма и едва ли не облизнулся.

— Теперь только женского и останутся, — ответил Денис. — Мужика того ребята забрали. Очень похоже, что это он задушил Петрачкову, любовницу свою. У него на мобильном сохранилось исходящее сообщение «Кисонька, жду в тринадцать, в зале, как обычно». Петрачкову убили чуть позже, алиби на это время у инструктора нет, получается, он вполне мог ее задушить.

— Мог, мог! С такими-то роскошными мускулами! — не подумав, ляпнула мамуля.

— Вар-рвар-ра! — страшно зарычал ревнивый папуля.

— Про мускулы инструктора это я ей рассказала! — быстро соврала я, вызывая огонь на себя.

— Индия! — гневно вскричал ревнивый капитан Кулебякин.

— Не ори на меня, я тебе не жена пока еще! — хладнокровно осекла его я.

— Ну, все, я сыт по горло! — прошипел мой милый.

Он встал и сорвал с себя салфетку жестом, очень похожим на тот, каким революционный матрос в кино раздирал тельняшку, подставляя грудь под вражескую пулю.

— Гау? — огорченно взлаял бассет, который никогда не бывает сыт настолько, чтобы отказаться от добавки.

— Домой, Барклай! — не оборачиваясь, сурово скомандовал Денис уже с порога.

Пес извиняюще повилял хвостом, вздохнул и потрусил за хозяином. В прихожей хлопнула дверь. Гости ушли.

— Он такой славный! — неодобрительно взглянув на меня, сказала бабуля. — Не надо бы его обижать!

— Если ты говоришь про Барклая, то я согласна с тобой на все сто! — нагло заявила я, тоже выбираясь из-за стола. — А что до Кулебякина, то в моей системе жизненных ценностей он занимает не самую высокую позицию!

— То есть мужик для тебя хуже собаки, да, Дюха? — Зяма попытался изобразить обиду за весь мужеский пол.

Я обернулась и обвела взглядом лица родных. Папуля смотрел на меня с мягким укором, бабуля с прискорбием, Зяма с насмешкой. Мамуля имела вид человека, вопреки своему желанию пробуждающегося от приятного летаргического сна.

— Спасибо, все было очень вкусно! — как пай-девочка, сказала я и ушла к себе.

Было только девять часов вечера. Я подозревала, что не смогу уснуть так рано, однако все-таки попыталась это сделать. Но и в самом деле не смогла — ко мне пришла мамуля.

— Индюша, можно с тобой поговорить? — спросила она подозрительно тихо и жалобно.

Я нащупала над головой шнурок бра, включила свет, села и заморгала, присматриваясь к мамулиному лицу. Его глубоко несчастное выражение мне очень не понравилось.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросила я. — Я имею в виду, еще что-то?

— Нет, все то же самое, — тоскливо ответила мамуля, бочком присаживаясь на свободный край диванчика. — Прости, детка, я понимаю, что ты устала, но мне совершенно необходимо с кем-нибудь об этом поговорить.

— Пряников не подойдет? — пошутила я, но тут же пожалела о сказанном.

При упоминании имени психоаналитика мамуля скривила губы и закрыла лицо ладонями.

— Пря-а-а-а… — донеслось до меня невнятное глухое рыдание.

— Ты плачешь?! — я испугалась и вскочила с дивана. — Ты не плачь! Я сейчас папу позову!

— Сидеть! — рявкнула мамуля с интонациями Кулебякина, дрессирующего Барклая.

Я снова упала на диван.

— Папу звать не будем, — немного более спокойно сказала мамуля. — Папа наш хорош, когда нужно оперативно развернуть танковое сражение, а сейчас совсем не тот случай. Хотелось бы обойтись без шума и массовых жертв.

— Мама, не пугай меня! — попросила я.

— Я сама напугана, — призналась мамуля. — Ты не представляешь, какой шок я испытала!

— В раздевалке, когда нашла труп?

— Тогда тоже, но сейчас мне еще хуже, — мамуля свела изящно прорисованные брови в одну сплошную линию и уставилась на меня взглядом Кашпировского, заряжающего полноводную стеклотару всему населению страны разом. — Дюша! Только что, когда вы с Зямой заспорили о том, кто лучше, мужчины или собаки, я вдруг поняла, что именно тайно терзало меня на протяжении всего Денисова рассказа!

— Желудочные колики? — предположила я. — Не надо было нажимать на улитки!

— К черту улиток!

Я согласно кивнула.

— Все время, пока я слушала Дениса, меня терзало одно небольшое, но чрезвычайно важное нес-с-соответствие! — зловеще подсвистывая, сообщила мамуля. — Видишь ли, проанализировав с-собственные ощущения и фрагментарно с-сохранившиеся воспоминания, я пришла к выводу, что тело, которое я обнаружила, принадлежало вовс-с-се не Марии Петрачковой!

— То есть как это? — опешила я. — Неужели опера ошиблись и записали в покойницы совсем другую женщину?

— Какую женщину, Дюша? Я нашла мужской труп!

Я хлопнула глазами, и моя челюсть поехала вниз, как скоростной лифт.

Глава 8

— Это звучит дико, но я вам верю, — сказала добрая Трошкина мамуле, жадно наливающейся горячим кофе с коньяком. — Говорят же, что нет ничего более невероятного, чем правда!

— Воистину, так! — гулко возвестила мамуля из глубины полулитрового фаянсового бокала.

Трошкина спроворила для моей родительницы лошадиную дозу бодрящего пойла, предварительно выкачав из нее максимум информации. Теперь мы во всех подробностях знали, что произошло в бассейновой раздевалке.

— Вы нашли в шкафчике мертвое тело, захлопнули дверцу, в панике выскочили из помещения и вернулись туда уже с охранником, но в раздевалку он вошел один, — Трошкина постаралась разложить все по полочкам. — Номер шкафчика с жуткой начинкой вы забыли, и охранник наугад дергал дверцы, пока не нашел ту, за которой скрывался труп. Но это была не та дверца и не тот труп. Так?

— Мой труп…

— Мама! — вскричала я.

— Извини. Тот труп, который нашла я, помещался в узком шкафчике боком, и его первичных половых признаков я не видела, — обстоятельно начала мамуля.

Трошкина заметно побледнела, я же, напротив, почувствовала, что успокаиваюсь. Мамулин голос звучал точно так же, как в часы громкой читки, которой она завершает работу над каждым своим новым произведением. Кошмарные истории в мамулином исполнении я давно уже слушаю без содрогания — привыкла.

— Однако тот труп был весьма волосат, — продолжила наша сказительница.

— Денис так и сказал, что у Петрачковой волосы были длинные, как у русалки! — напомнила я.

— Если я что-то смыслю в мифологических существах, то у русалок длинные волосы имеются на голове, но никак не по всему телу! — желчно сказала мамуля. — А у того трупа была волосатая задница! А как раз на голове у него была короткая щетина, как трава после прохода газонокосилки! Я, конечно, знаю, что у покойников еще некоторое время после смерти растут волосы и ногти, но не с такой же скоростью!

— Это аргумент, — согласилась я.

— А вот тебе второй аргумент: у того трупа на предплечье была татуировка, синяя и как будто светящаяся! — сказала мамуля.

Я машинально цапнула себя за карман, но вспомнила, что свой мобильник в суете так и не зарядила, а бабулин сотовый уже вернула законной владелице. Я поднялась, чтобы пройти к Алкиному домашнему телефону.

— Ты куда? — спросила Трошкина.

— Никуда, — я снова села. — Хотела позвонить Кулебякину, спросить, была ли у покойной русалки татуировка, но передумала. Денис обижен и не станет со мной разговаривать.

— Ничего, обиженный Денис уже поговорил со мной, — сообщила мамуля. — Он сказал, что никаких татуировок у Петрачковой не было.

— А он внимательно осмотрел тело? — спросила Трошкина.

Я вообразила Кулебякина, внимательно осматривающего голое женское тело, и нахмурилась. Не то чтобы я ревновала милого к убитой Петрачковой… Просто предпочла бы, чтобы Денис, раз уж ему пришлось рассматривать чью-то мертвую натуру, одаривал своим вниманием не красивую покойницу, а тот волосатый мужской труп, о котором говорила мамуля.

— Инка, ты чего молчишь? — обратилась ко мне Алка.

— А что ты хочешь от меня услышать?

Трошкина немного подумала, тряхнула косичками и с подкупающей искренностью ответила:

— Я точно знаю, чего я НЕ хочу от тебя услышать: предложения под покровом ночи тайно проникнуть в раздевалку и поискать в шкафчиках затерявшийся труп!

Она с откровенной опаской посмотрела на мамулю и спросила:

— Надеюсь, вы не за этим ко мне пришли?

— Да что ты, Аллочка, с таким пустячным делом мы с Дюшей и сами справились бы! — успокоила ее мамуля, заметно взбодрившаяся после кофе с коньяком.

Трошкина облегченно вздохнула, а я подумала, что у моей мамули интересное представление о пустяках.

— То есть в обычных условиях мы бы справились и сами, но сегодня нам в раздевалку не попасть. В связи с убийством Петрачковой бассейн закрыт, все занятия отменили, я и туда звонила, так что знаю, — развила свою мысль мамуля. — Поэтому мы с Дюшей решили, что нам в бассейне нужен внедренный агент.

— Внедренный агент — это не тот жмурик в шкафчике? — спросила замороченная Трошкина, массируя себе виски.

— Много толку от такого агента! — фыркнула я. — Нам нужен кто-то поживее! И такой человек у нас есть, вернее, он есть у тебя!

— Неужели? — с сомнением молвила Алка, поозиравшись в поисках кого-нибудь, кто был бы чуток поживее жмурика, внедренного в шкафчик.

В принципе, до приема кофейно-коньячного коктейля этому описанию вполне соответствовала мамуля, но теперь она уже была живее всех живых.

— И кто же это? — спросила Трошкина, не найдя ответа самостоятельно.

— Крошка Ру, кто же еще!

— Ах, Руперт! Действительно, он же из бассейна не вылезает! — хмурое чело Трошкиной просветлело.

Роберт Руперт по прозвищу Крошка Ру — это один из наших общих приятелей, только с Алкой он знаком гораздо дольше и ближе, чем со мной. Когда-то у них с Трошкиной был роман, но любовь проиграла в неравной борьбе с двумя более сильными страстями Руперта: он фанатичный спортсмен и самозабвенный геймер. А вообще-то Крошка Ру славный парень, симпатяга и добряк.

Подружка нашла в записной книжке адресок и телефоны бывшего бойфренда, и мы стали звонить ему в четыре руки, с двух аппаратов — Алкиного домашнего и Алкиного же мобильного. Но не преуспели. По мобильнику телефонная девушка неустанно уведомляла нас, что абонент безвременно недоступен, а домашний аппарат Руперта невежливо отбивался от нас короткими гудками.

— Едем к нему! — потеряв терпение, сказала Трошкина и первой побежала в прихожую обуваться.

— Девочки, я, наверное, не смогу отправиться с вами! — сокрушенно сказала мамуля. — Боюсь, после всех этих разговоров про интимные свидания в общественных местах Боря наложит вето на мои ночные прогулки без его участия.

— Профинансируй нам такси — и можешь идти успокаивать своего Отелло! — сказала я.

На том и порешили. Мамуля щедро оделила нас деньгами и советами, причем деньги я взяла, а советы пропустила мимо ушей. У нас с Трошкиной, в отличие от недоделанного плакатного Бандераса, свои головы на плечах имеются!

В такси мы помалкивали — из соображений безопасности дорожного движения, чтобы не нервировать водителя разговорами об убийстве. Валентине Викторовне, матушке Руперта, по соображениям гуманизма тоже не стали рассказывать, с чем пожаловали. Она, впрочем, ни о чем нас и не спросила, только обрадовалась:

— Девочки, милые! Как хорошо, что вы пришли! Бобик чем-то сильно расстроен.

— У вас есть песик? — я огляделась в поисках четвероногого друга с распространенным собачьим именем.

— Нет, у них только канарейка! — громко сказала Трошкина.

Потом ткнула меня локтем в бок и жарко прошептала в ухо:

— И Бобиком зовут не ее, а Руперта!

Только тут до меня дошло, что сыновнее имя «Роберт» любящая мама сократила на западный манер в «Боба», а далее переделала уже чисто по— нашему, в «Бобика». Я слегка смутилась. Кому-кому, а мне-то известно, каково живется человеку с небанальным именем! Трошкина, заглаживая мой промах, защебетала под стать хозяйской канарейке, добродушная Валентина Викторовна обижаться на меня не стала и провела нас с Алкой в комнату сына.

Крошка Ру сидел в кресле у журнального столика и гипнотизировал взглядом монитор компьютера, который с энтузиазмом хилого старичка из сказки про рыбака и рыбку тянул из Интернета что-то дивно объемистое. При нашем появлении Руперт ожил, привстал, предложил нам с Алкой присесть на диван и, дождавшись, пока Валентина Викторовна закроет за собой дверь с другой стороны, вытащил из-под столика поспешно спрятанную туда бутылку коньяка. Свою собственную рюмку он достал из-под кресла, а для нас с Трошкиной добыл чистую посуду из тумбочки под телевизором.

— Ты с горя пьешь или с радости? — поинтересовалась Алка, безропотно принимая рюмку.

— С горя, конечно! Какие у меня радости? — ответил рослый, как гренадер Петра Великого, и румяный, как матрешка, Руперт. — Дохлый комп второй час новую игрушку качает.

— Вот, кстати, о дохлых! — я безотлагательно взяла быка за рога. — Ты в курсе, что сегодня стряслось в твоем любимом бассейне?

— Он больше не мой любимый! — решительно запротестовал Руперт. — Отныне я буду плавать в другом месте. Бассейн, в котором нормальный парень рискует нарваться на педика, не заслуживает моей любви и верности!

— К черту педиков! — грубо сказала я, торопясь вернуться к интересующей нас теме шкафчиков с не типичными для этих мебельных конструкций вложениями.

Руперт одобрительно булькнул коньяком и озвучил еще пару адресов, по которым он хотел бы наладить массовую отправку представителей секс-меньшинств. Причем некоторым из них такая экскурсия вполне могла понравиться.

— Ру, сегодня в бассейне произошло убийство! — веско сказала Трошкина.

Руперт с надеждой спросил, кого убили, выяснил, что не педика, и сразу же потерял всякий интерес к трагедии. Алка беспомощно посмотрела на меня и развела руками. Я жестом успокоила ее и деловито спросила Крошку Ру:

— Этот твой педик, какой он был?

Из-за некорректной формулировки вопроса мы еще с полминуты вынуждены были слушать уверения Руперта в том, что педик был вовсе не его, он к этому педику никакого отношения не имел, не имеет и иметь не собирается. Пришлось сказать, что мы с Алкой нисколько не сомневаемся в природной мужественности и гетеросексуальности самого Руперта, после чего он наконец ответил на мой вопрос:

— Ну, какие бывают педики? Противные. С безволосой грудью и чисто выбритыми руками и ногами.

— Может, человек просто тотально облысел? — вступилась за незнакомого педика добрячка Трошкина.

— Ага, облысел! — фыркнул Крошка Ру. — Совершенно точно, он с ног до головы побрился, я вам говорю! Но чуток не доглядел и оставил клок волос на заднице. Если бы не этот контраст, я бы и не заметил, что у него ноги гладкие, как у бабы.

— А чего это ты на мужскую задницу загляделся? — съехидничала Трошкина.

Руперт покраснел.

— Я не на задницу, я сначала на плавки смотрел! Плавки у парня были какие-то не мужские, слишком узкие, хотя в плавках явно кое-что было… Одно слово — педик! Тьфу! — Руперт плюнул на ковер коньяком и сердито отвернулся.

— Ру, кажется, у меня для тебя есть хорошая новость, — медленно проговорила я. — Только еще один вопрос. Ты не заметил у того педика татуировки на плече?

Трошкина встрепенулась.

— Татуировки я не видел.

— Ничего, может, еще увидишь, — сказала я и с торжествующей улыбочкой посмотрела на Алку.

Она ответила мне понимающим кивком и вкрадчиво сказала Руперту:

— Знаешь, дружочек, а ведь тво… того педика, возможно, тоже убили!

— Это не я! — быстро сказал Крошка Ру. — Мне он не понравился, но не настолько! Интересно, кто ж его…

Он поднял взгляд к потолку и задумался, беззвучно шевеля губами. Видимо, перебирал кандидатуры.

— Ру, у тебя есть пропуск в бассейн? — спросила Алка.

— Конечно, есть, я же не только сам там плаваю, но и ребятишек тренирую… А что?

— Поехали! — скомандовала я, отодвигая рюмку.

— Куда? — Руперт бросил жаждущий взгляд на монитор своего компьютера, убедился, что процесс закачки новой игрушки еще далек от завершения, и покорился. — А, какая разница! С вами, девочки, я готов ехать куда угодно!

Ехали в полупустой маршрутке и под прикрытием льющейся из динамиков уголовной лирики деловито шушукались. Однако предварительный план действий по прибытии на место пришлось срочно менять.

Мы заранее знали, что в связи с трагическим ЧП бассейн закрыт для посещения, но рассчитывали, что тренажерный зал, легкоатлетический манеж и теннисный корт работают в нормальном режиме. Тогда Руперт со своим пропуском мог бы беспрепятственно войти в здание и потихоньку прогуляться к интересующей нас раздевалке. Однако мы как-то выпустили из виду, что спортивное сооружение работает не круглосуточно, а лишь до двадцати двух часов.

Руперт, первым выпрыгнувший из маршрутки, как десантник из вертолета, окинул острым взором темные окна на фасаде здания, сокрушенно цокнул языком и картинным жестом вздернул к глазам запястье с хронометром:

— Двадцать два ноль восемь!

— Ох, горюшко! Не успели! — Трошкина расстроилась так, словно припозднилась к романтическому свиданию.

— Плохо дело! — обронила я.

— Все нормально! — Руперт успокоил нас, пружинисто подпрыгнул и помолотил воздух перед собой крепко сжатыми кулаками. — Будет не лобовой удар, а обходной маневр с фланга, только и всего.

— Руп! Дело с убийством — это тебе не игрушечки! — строго сказала Трошкина, встревоженная его легкомыслием. — Я прошу тебя проявлять рассудительность и осторожность.

— Ясен перец! — рассудительно согласился Крошка Ру и прямым ударом правой отправил в нокаут невидимку. — Значит, так. Я очень осторожно поднимусь по пожарной лестнице на крышу, осторожно открою люк и через него осторожно попаду на вышку для прыжков в воду. С нее по ступенькам осторожно спущусь к бассейну, а уж там найду способ осторожно проникнуть в раздевалку. Проверю шкафчики — и назад тем же путем. Исключительно осторожно. Круто?

— Круто! — совершенно искренне сказала Трошкина, задрав голову и оценив высоту здания.

— Руперт, ты настоящий стратег! — похвалила я.

— Скажи это моей маме! — попросил Крошка Ру, разминая ноги приседаниями. — А то она считает, что бродилки и стрелялки никак меня не развивают!

Сделав несколько физкультурных упражнений, Крошка Ру барским жестом скинул мне на руки пуховую куртку. Легким шагом гимнаста он подошел к пожарной лестнице, поднял руки, подпрыгнул, но не дотянулся до нижней ступеньки каких-то десяти сантиметров. За первой попыткой последовала вторая, затем третья…

— Да, повышению прыгучести бродилки и стрелялки точно не способствуют! — не без ехидства заметила Алка.

Раскрасневшийся Руперт перестал прыгать, внимательно посмотрел на нее, потом на меня и спросил:

— А вы, девочки? Вы в хорошей спортивной форме?

Трошкина быстро сориентировалась и соврала, что у нее высотобоязнь, а я не успела придумать себе подходящую фобию для освобождения от неожиданных физкультурных занятий.

— Руки! — скомандовал герой бродилок и стрелялок.

Мы с Трошкиной одновременно вскинули лапки вверх, как фрицы в кино про войну.

— Да не так! В замок руки! — досадливо сказал Крошка Ру и ловко заплел мои и Алкины верхние конечности в подобие хлипкого стульчика. — Держите крепче!

— Ой! — пискнула Трошкина, когда спортивный ботинок Руперта впечатался в ее кисть. — Ты спятил?!

— Это все бродилки и стрелялки! — морщась от боли в придавленной руке, прошипела я.

— Реди! Гоу[2] — гаркнул геймер, уходя вверх с нашего рукотворного трамплина.

— Хорошо пошел! — запрокинув голову, прокомментировала Алка.

Руперт, малозаметный в черном спортивном костюме, ловко вскарабкался на двенадцатиметровую высоту и сообщил нам о своем выходе на крышу в терминах компьютерной игры:

— Некст левел![3]

Теперь мы его не видели, только слышали сопровождающие продолжающуюся игру звуки: короткий протестующий скрежет, затем длинный скрип, и через несколько секунд — приглушенный удар.

— Итак, крышу он прошел! — сказала Трошкина. — Теперь будет лабиринт, это сложнее.

Во времена тесного общения с Рупертом она вынужденно поднаторела в компьютерных играх.

Пожилой охранник Вадим Иванович Усатов обходил дозором спортивный комплекс, методично выключая в помещениях свет. Одной рукой он шлепал по выключателям, а в другой держал раскрытую книжку, забытую на вахте сменщиком. Это был все тот же потрепанный покетбук «Джакузи для жмурика». Вадим Иванович уже успел убедиться, что название произведения можно считать кратким изложением содержания первых двадцати страниц. Они были заполнены пугающе подробным описанием самого героя и его гидромассажной ванны. Вадим Иванович опасался, что по завершении прочтения книжки надолго потеряет всякий интерес к водным процедурам. Во всяком случае, на голубую гладь бассейна он уже смотрел без приязни и обычного желания окунуться в прохладные глубины. Тем не менее читать про незнакомого жмурика, посмертно совершающего омовение в совершенно посторонней ванне, Вадиму Ивановичу было все-таки приятнее, чем вспоминать эмоциональный рассказ коллеги — дневного охранника о голом мертвом теле, которое тот обнаружил в раздевалке родного бассейна. Вадим Иванович был человеком впечатлительным и реальным кошмарам предпочитал фантазийные. Он был искренне рад, что сегодня дежурил в ночь и жуткое дневное шоу прошло мимо него. Правда, его радость несколько потускнела, когда с наступлением глубокой темноты он остался в пустом спорткомплексе один-одинешенек.

— Не скучай тут, Иваныч! — нервно хихикнула, угадав его настроение, уборщица, удалившаяся последней. — Может статься, еще будет тут у тебя компания: глядишь, мятущаяся душа убитой девки придет скрасить твое одиночество!

— Типун тебе на язык! — с чувством провозгласил впечатлительный охранник и украдкой перекрестился на поясной портрет олимпийского чемпиона по плаванию, чей торс был укрыт медалями, как святой образ золотой ризой.

Погрузив просторный зал в кромешную тьму, охранник вышел в коридор, мимоходом погасил свет в тренажерном зале и двинулся на лестницу, ведущую вниз, к теплой, светлой и уютной каморке вахтера, но тут в глубине затемненных помещений послышались странные и пугающие звуки. Усатов замер на одной ноге и прислушался.

— Скр-р-р… Бу-бух! — донеслось до него из-за прикрытой двери.

Дверь была не деревянная, а пластиковая, с неважной звукоизоляцией. Пользуясь этим, Вадим Иванович приблизил губы к пластику и строго спросил:

— Кто там?

— Это я, почтальон Печкин! — тихо пробормотал Руперт, выглядывая из-за ограждения бетонной площадки.

— Чкин, чкин! — зачирикало потревоженное эхо.

Охранник Усатов замер, размазав побелевшее ухо по двери. Руперт свесил голову за ограждение, присмотрелся и тихо выругался. Серебристая металлическая лесенка, в дневное время прилагающаяся к пятиметровой вышке, была разобрана.

— Ну, ладно! — угрожающе пробормотал неустрашимый Руперт, стягивая с себя ботинки.

Он разулся, разделся донага, подошел к краю площадки, поставил пятки вместе, а носки врозь, вытянул руки по отсутствующим швам, задрал подбородок, немного послушал тишину, а затем с мысленным криком «Банзай!» прыгнул в воду, подняв тучу брызг.

— Кто здесь?! — Вадим Иванович распахнул дверь и хлопнул ладонью по выключателю.

С тихим жужжанием зажегся «малый» свет — дневная лампа над дверью в женскую раздевалку. Отличный пловец и ныряльщик Руперт достиг непроглядной пятиметровой глубины, развернулся и тихо всплыл у самого бортика, в густой тени тумбочки.

— А ну, вон отсюда! — непонятно кому велел охранник, обежав встревоженным взглядом волнующуюся гладь пустого бассейна.

В голове у него сами собой зашевелились пугающие мысли, а на голове — волосы.

— Неужто и впрямь пришла? — боязливо пробормотал Вадим Иванович, прислушиваясь к нудной капели подтекающего крана в душевой.

Мятущаяся душа, если то была она, предстать перед охранником не пожелала. Помедлив минутку, Вадим Иванович попятился и, оказавшись в коридоре, плотно прикрыл дверь с табличкой «Служебный вход в бассейн», пожалев, что поблизости нет никакой мебели, подходящей для постройки небольшого заградительного сооружения. Впрочем, привидение баррикада, наверное, не остановила бы.

Нервно осматриваясь и чутко прислушиваясь, Вадим Иванович пошел вниз по лестнице, но на площадке между этажами судорожно ахнул и крепко вцепился побелевшими руками в перила: в темном углу на повороте лестницы смутно колыхалось нечто белесое, как дым от костерка, разведенного на сырых дровах. За мгновение до фатальной остановки сердца охранник опознал тюлевую занавеску, потревоженную сквозняком из форточки, и шумно выдохнул:

— Фу-у-у!

В следующее мгновение в покинутом им коридоре на втором этаже послышался тихий скрип, закончившийся характерным щелчком. Вадим Иванович понял, что это повернулась ручка дверного замка, и застыл, как ледяная скульптура, в ожидании более громкого скрипа открывшейся двери. Его не последовало. Охранник напряг гортань, глотая застрявший в горле ком, медленно развернулся и по стеночке пошел наверх.

Дверь служебного входа была по-прежнему закрыта, а коридор тих и пуст. Даже слишком тих! Внезапно до охранника дошло, что он не слышит бесконечной капели за стеной. Это могло означать, что кто-то плотно закрыл кран. Или что прекратилась подача воды.

Вадим Иванович никогда не слышал об экономных привидениях, озабоченных оптимизацией водопользования, но в принципе допускал возможность существования таковых. Он, кстати, и сам был хозяйственным мужиком, но в сложившейся ситуации предпочел бы все-таки аварию водопровода. Еще больше Вадиму Ивановичу понравилось бы очнуться на кургузом диванчике в вахтерке и с облегчением осознать, что ему все приснилось.

Он вынул из кармана ключ, открыл дверь и сразу зажег в бассейне малый свет, цапнув выключатель с проворством голодной жабы, языком выхватывающей из воздуха вкусную бабочку. Ничего страшного не произошло. Держа одну руку на отлете (в ней была зажата тематическая книжица про жмурика в водном сооружении), охранник медленно двинулся в женскую душевую. Кабинки, похожие на маленькие стойла, были пусты. Свободной рукой охранник машинально повернул кран, и на кафельный пол с мелодичным журчанием потек ручеек. Воду не отключили.

— Чур меня, чур! — Вадим Иванович зашептал что-то замшело-фольклорное про серебрян крест и свят круг и двинулся вперед, в светлую (!) раздевалку.

Через сырую и темную, как погреб, душевую Руперт шел наугад, тихо матерясь при столкновении с выступающими стенками кабинок и водопроводным оборудованием. Нет худа без добра: он очень удачно налетел на сочащийся водой кран, после чего крайне раздражающая капель враз смолкла. Оскальзываясь босыми ногами на кафельном полу, Руперт сложным зигзагом вышел в раздевалку и стал искать выключатель. Прекрасный туристический фонарик, который он предусмотрительно захватил из дома, остался в куртке, а чуть менее прекрасный брелок с лазерной указкой — в штанах, брошенных на вышке. При всех своих достоинствах, инфракрасным зрением Руперт не обладал (о чем уже не раз пожалел, врубаясь в стальные краны), поэтому для осмотра шкафчиков освещение было ему совершенно необходимо.

Выключатель нашелся не сразу. Сначала Руперт уколол руку о крючки с мелким барахлом, забытым в душевой растеряхами, и стряхнул на пол всю коллекцию: с полдюжины разнообразных резинок для волос, пару массажных щеток и одно большое полотенце. На аксессуары для волос он никакого внимания не обратил, а вот полотенце поднял, подумав, что оно может пригодиться. Так и вышло: просторным махровым полотнищем удалось почти герметично законопатить щель под дверью, ведущей из раздевалки в коридор. Теперь свет, который Руперт благополучно включил, не просачивался из комнаты наружу и, стало быть, не мог выдать присутствие на запретной территории нарушителя.

— Ну-с, приступим! — пробормотал Крошка Ру и потер ладони, произведя при этом довольно противный скрип загодя натянутыми прозрачными резиновыми перчатками.

Вадим Иванович, услышав этот тоскливый звук, принял его за страдальческий стон, но подать голос с предложением помощи неведомому мученику не решился. Однако он не отступил и продолжал двигаться вперед. Если честно, это не было проявлением большого личного мужества. Просто светлая раздевалка пугала Вадима Ивановича несколько меньше, чем темный лабиринт душевой, где за каждым углом прятались длинношеии стальные монстры, плюющиеся кипятком.

Тем временем Руперт с радостью обнаружил, что дверцы абсолютно всех шкафчиков открыты настежь — вероятно, с целью вентиляции. Это удачно совпало с его собственными целями. Быстрым шагом он прошелся вдоль шкафчиков, осматривая шеренгу за шеренгой, как старшина — строй солдат. При этом он тихонько мурлыкал себе под нос подходящую случаю песню:

— Не плачь, девчо-онка! Пройдут дожди! Солдат верне-отся! Ты только жди! Пускай дале-око! Твой верный друг! Любовь на свете! Сильней! Ра-азлук!

Крадущиеся шаги охранника Руперт за собственным пением мог и не заметить, но Вадим Иванович неосторожно наступил на валяющуюся на полу заколку в виде божьей коровки, и пластмассовое насекомое сломалось с таким громким звуком, который затруднилась бы исторгнуть из себя в смертный час и настоящая корова. Руперт и охранник, разделенные двумя линиями шкафчиков, замерли.

— Черт! — прошептал Вадим Иванович, непослушными пальцами тщетно выколупывая из подошвы шлепанца застрявший обломок пластмассового панциря.

— Черт! — повторил Руперт, по безумной кривой обегая помещение взглядом загнанного зверя.

Дверь, которую он подоткнул полотенцем, была закрыта на ключ, он уже проверял. Второй выход — в душевую — перекрыл приближающийся охранник. Поскольку Руперт вовсе не желал, чтобы его «застукали», оставалось только одно: попытаться спрятаться. Из мебели в его закутке имелись только деревянная скамья, под которой смог бы схорониться только вытянутый в струнку дождевой червяк… и гостеприимно распахнутые шкафчики!

Руперт склонил голову, согнул колени, прикрыл руками самое дорогое и боком втиснулся в ближайший шкафчик. Скукожившись в нем, как тряпичная кукла в слишком тесной коробке, Руперт умудрился просунуть левую руку под локтем правой, зацепить пальцами металлический язычок замка и прикрыть дверь. Сразу стало темно и душно. Сердцебиение Руперта участилось и показалось ему оглушительным. Было такое ощущение, будто его втиснули в пионерский барабан, задействованный по назначению. «Всего пару минут, больше не выдержу!» — подумал Руперт, тщетно стараясь задержать дыхание.

Вадим Иванович, пугающе цокая шлепанцем с крепко засевшим в нем осколком пластмассы, вышел к последнему ряду шкафчиков и сразу же заметил одну-единственную закрытую дверцу. Сердце у него заныло так болезненно остро, словно его тоже что-то пронзило.

— Господи, спаси и сохрани! — беззвучно прошептал охранник и потянулся дрожащей рукой к закрытому шкафчику.

Едва он коснулся дверцы, как она сама стала открываться — интригующе медленно, с таинственным скрипом. Вадим Иванович завороженно следил, как металлическая заслонка уходит в сторону, постепенно открывая содержимое шкафчика.

— Так и знал! — брякнул он, увидев в тесном коробе скрюченное голое тело.

Морально он был уже готов к такой находке, поэтому достаточно легко преодолел возникшее головокружение и легкую тошноту. Не теряя ни минуты, охранник развернулся и кружным путем через душевую и бассейн побежал к телефону.

Едва размеренное клацанье подкованного пластмассой шлепанца затихло, помятый Руперт вывалился из шкафчика и побежал в душевую и далее в бассейн, на ходу расправляя затекшие руки, плечи и шею такими дергаными, конвульсивными движениями, что Вадим Иванович, доведись ему увидеть эту пугающую разминку, не дошел бы до телефона и сам тут же навеки лег бы в подобие узкого горизонтального шкафчика.

На то, чтобы прислонить к вышке металлическую лесенку и вскарабкаться по ней на площадку, у тренированного молодого мужчины ушли считаные секунды. На одевание Руперт вообще не стал терять времени, просто скатал свою одежду в плотный комок, открыл люк и выбросил узелок на крышу. Ногой он оттолкнул от вышки лесенку — она тут же вернулась на прежнее место у стены, подтянулся, ухватился за края люка и вылез на крышу.

Мы с Алкой хоронились от взглядов редких пешеходов и света фар проезжающих по улице автомобилей на узкой клумбе, за голубыми елочками. Трошкина, у которой не было таких чудесных бобров, как у меня, уже озябла и сама начала голубеть и деревенеть. Я предложила ей для сугреву сделать пару кружочков по соседнему стадиону, но Алка придумала кое-что получше: напялила поверх собственной курточки пуховик Руперта.

Трошкина немногим выше мраморной Венеры из Милоса — сто пятьдесят пять сэмэ, а Руперт перерос двухметровую планку. Поэтому куртка экс-бойфренда легко прикрыла Алкины коленки, а ее ручонки напрочь заблудились в сверхдлинных рукавах. Это произвело большое и очень неприятное впечатление на бездомную рыжую собачку, которая мирно дремала в кустах неподалеку от нашей маскировочной елочки. При виде принаряженной Трошкиной псина разом стряхнула с себя сонное благодушие, вскочила и вызверилась на Алку, словно серый волк. Я сразу же поняла, кого мне напоминает подружка, облаченная в куртку Руперта: «нарушителя», которого ловят в ходе учебных занятий служебные собаки! Наверное, в роду у рыжей псинки имелись пограничные овчарки, и ненависть к неуклюжей фигуре в долгополом ватнике с длинными рукавами передалась ей на генетическом уровне.

— Тише, тише!

— Не надо скандалить! — на два голоса уговаривали мы с Трошкиной горластую собачку, но она не унималась и лаяла так остервенело, что вполне можно было ожидать скорого прибытия группы захвата с ближайшей государственной границы.

— Алка, да сними ты эту куртку, пока чертова псина не провалила всю нашу секретную операцию! — не выдержала я. — Лучше уж я с тобой шубой поделюсь!

Трошкина с сожалением вылезла из теплого пуховика, и незаконнорожденная пограничница мгновенно заткнулась, переключив свой инспекторский интерес на какую-то постороннюю тряпку. В наступившей тишине в поднебесье послышался глухой удар, и я как-то сразу поняла, что это не раскат грома.

— Руперт возвращается! Я слышу! — встрепенулась Трошкина.

— А я еще и вижу! — сказала я, не отрывая глаз от невероятной картинки, которая имела бы огромный успех на интернет-сайте экстремальной эротики.

На двенадцатиметровой высоте по краю крыши приставным шагом шел Руперт — большой, мускулистый и совершенно голый.

— Кинг-Конг жив! — брякнула я, оценив эту абсолютно натуральную красоту.

— Девочки, отвернитесь! — застенчиво попросил Крошка Ру, заметив, что мы с Трошкиной неотрывно и бесстыдно на него таращимся.

Он закрылся ладошками, как футбольный полузащитник, и зашатался, потеряв равновесие.

— Убери руки! — гаркнули мы с Алкой единогласно, но, наверное, с разными целями.

Трошкина испугалась, что Руперт свалится с крыши, а я бы еще посмотрела на Кинг-Конга, который жив.

Руперт подобрался к пожарной лестнице, повернулся к нам спиной и стал спускаться. Секунду он висел на нижней перекладине, держась за нее руками, потом спрыгнул на землю, тут же отскочил в кустики и уже оттуда вопросил:

— Девочки, вы тут мою одежду не видели? Я не рассчитал силу броска, выкинул узелок в люк, а он улетел с крыши вниз!

— Узелок? — Трошкина огляделась.

— А что за тряпки жует эта собака? — Руперт остро прищурился на рыжего песика, охнул, выпрыгнул из куста и отбросил собаку в сторону от растрепанного свертка могучим футбольным пинком.

Псина с визгом пролетела пяток метров, благополучно приземлилась в кучу сырых опилок и обиженно завыла.

— Точно, по покойнику голосит! — пробормотал Вадим Иванович Усатов, незряче опуская гудящую телефонную трубку мимо аппарата.

В Управлении внутренних дел дежурная опергруппа уже седлала коней, чтобы мчать по поступившему вызову.

Глава 9

Услышав наш с Алкой краткий отчет о посещении Рупертом роковой раздевалки, мамуля взволновалась:

— Что вы говорите, там не было трупа? Совсем-совсем не было?!

— Это твое «совсем-совсем» означает, что ты допускаешь возможность пребывания трупа в шкафчиках отдельными частями? — хладнокровно уточнила я, не прекращая прихлебывать чай с вареньем.

Мы с Алкой решили, что после продолжительного пребывания на слишком свежем воздухе нам совершенно необходим курс антипростудных мероприятий. Трошкина заварила чай с липой, а я притащила из дома булок и банку малинового варенья. И еще мамулю. Она извелась от нетерпения и никак не могла дождаться, пока я вернусь с лечебно-профилактического чаепития.

— Боже, какая черствость! — воскликнула Трошкина, поперхнувшись вареньем.

Я приподняла брови и с интересом уставилась на подружку. Малиновая струйка в углу рта придала ей сходство с трапезничающим вампиром, но мой интерес был вызван вовсе не этим. Я просто не поняла, кого она обвинила в черствости — меня или мамулю. Булки в этом смысле были вне подозрений, папуля испек их совсем недавно, непосредственно к ужину.

Оказалось, что в душевной черствости Трошкина обвиняет в первую очередь саму себя.

— Я совсем забыла о Руперте! — она положила булку и потянулась за телефоном. — Надо бы хоть поинтересоваться, как он себя чувствует. В декабре месяце гулять по железной крыше нагишом — это прямой путь к пневмонии! Не дай бог, бедняга Руп из-за нас заболеет!

— Ничего, мы пошлем ему цветы и фрукты! — очерствевшая мамуля помешала мягкой Алке снять трубку. — Девочки, не отвлекайтесь! Давайте еще поговорим о трупе!

— В самом деле, чем не тема для светской беседы? — язвительно пробормотала я, с сожалением подумав, что избранный мамулей литературный жанр начинает сказываться на ее характере и манерах. — Ты об этом еще не наговорилась? Повторяю специально, чтобы закрыть дискуссию: трупов в раздевалке не было.

— Никаких?

— Человеческих — никаких, — стараясь сохранять спокойствие, ответила я. — Может, в темных углах раздевалки имеются бренные тела дохлых пауков или тараканов, но об этом надо спрашивать не нас, а бассейновую уборщицу.

— Уборщицу я уже спрашивала, — вздохнула мамуля. — Она никаких покойников, кроме Петрачковой, не видела.

Я снова подняла брови. Трошкина стала задавать уточняющие вопросы, и под давлением общественности мамуля неохотно призналась, что во время нашего отсутствия занималась вредной самодеятельностью. Не выдержав вынужденного бездействия, наша писательница позвонила не только уборщице, но также двум тетушкам из нашей плавательной секции и еще Денису Кулебякину. И у всех у них она спрашивала, не видал ли кто, случайно, мужского трупа в шкафчике? Небрежненько так спрашивала, словно судьбой забытого зонтика интересовалась! Ей, типа, подумалось на досуге: а не было ли в раздевалке еще и мертвого мужика? Просто так, знаете ли, взбрело на ум, что он там вполне мог быть — до комплекта к убитой даме!

— Представляю, что все эти люди о тебе подумали! — фыркнула я.

— Важнее, что они мне говорили! — огрызнулась мамуля.

— А что они говорили?

— Одно и то же: труп был один-одинешенек! — мамуля в расстроенных чувствах подхватила отложенную Алкой булку и уплела ее с неподобающей жадностью. — Ах, как я огорчена! По всему выходит, что психоаналитик Пряников не зря выставил меня перед телезрителями кровожадным монстром с больной фантазией!

— Запишись к нему на прием, — зевнув, без должной чуткости посоветовала я.

Спать хотелось ужасно. Распрощавшись с Трошкиной, я увела удрученную мамулю домой, посоветовала ей руководствоваться фольклорным принципом «утро вечера мудренее» и завалилась на боковую. Очень хотелось верить, что новый день будет лучше и легче, чем только что завершившийся.

Как бы не так!

Утро началось с телефонного звонка. Аппарат в прихожей трезвонил, как колокола древнерусского городища ввиду подступающих монголо-татарских полчищ, но трубку довольно долго никто не снимал. Наконец в коридоре сердито хлопнула дверь, телефон заткнулся, а через секунду мою собственную дверь сотряс пинок, и голос братца Зямы возмущенно произнес:

— Дюха, ты обнаглела! Звонят тебе, а вставать должен я?!

— А папуля где? — вылезая в прихожую, спросила я в развитие дискуссии о том, кто в нашем доме должен бегать к телефону в неурочное время.

— Дюша, я крем мешаю! Не могу отойти от плиты! — виновато отозвался из кухни папуля.

— Крем? — мы с Зямой переглянулись и разом подобрели в предвкушении удовольствия.

Крем — это торт, а торт — это именно удовольствие. А с учетом размеров папулиных кондитерских изделий — очень большое удовольствие!

— Слушаю! — голосом сладким, как вожделенный крем, мурлыкнула я в трубку.

— Ин, это я! — скороговоркой сказала Люся. — Я чего звоню? Я звоню сказать, что ты можешь спать, сколько влезет.

— Оригинально! — желчно сказала я. — Знаешь, с этим еще уместнее было бы позвонить часика в три ночи! Зачем ты ждала до восьми утра?

— Я твоего домашнего телефона не знала, пришлось у Катьки спрашивать, — объяснила коллега, не оценив мой ядовитый тон. — Инок, шеф опять нас послал!

— Все туда же?

— Ага! Аж на неделю! — Люся тоскливо вздохнула, попрощалась и повесила трубку.

Я тоже опечалилась, но не сильно. Экономный Бронич то и дело отправляет нас с девчонками в отпуск без содержания. Обычно, правда, он разгоняет коллектив всего на день-другой, а там приходит в себя и понимает, что работать все-таки нужно. Но на этот раз скорбь шефа по поводу сорвавшейся сделки века была безмерно велика. Хорошо еще, если мы ограничимся недельным простоем.

— Ну, спать так спать! — я вернулась к себе и снова бухнулась на диванчик.

Минут сорок старательно наживала пролежни, а потом папуля позвал меня завтракать.

Торт, густо намазанный кремом и щедро посыпанный какой-то трухой, выглядел подозрительно, так как очень напоминал вчерашнюю кучу сырых опилок. Зяма, явившийся к завтраку в халате и сеточке для волос, так и спросил:

— А из чего у нас десерт? Не из отходов целлюлозно-бумажного производства, я надеюсь?

Папуля терпеливо объяснил, что стружка на тортике не древесная, а кокосовая и ореховая, но Зямина тревога не вполне улеглась. Братишка явно не забыл, как однажды сожрал несъедобный макет пирога, сделанный папулей для какой-то выставки из папье-маше и пластилина. Самое интересное, наш обжора даже не догадался, что пирог несъедобный, пока ему об этом не сказали!

В разгар беседы о сомнительном кондитерском сырье явилась мамуля. Голова у нее была туго перевязана белым полотенцем, как у японского камикадзе. Дополнительное сходство с упомянутым персонажем мамуле придавали суженые глаза и ожесточенное выражение лица.

— Голова болит после вчерашнего, — сквозь зубы процедила она, встретив мой вопросительный взгляд.

Я точно помнила, что накануне мы не злоупотребляли спиртным. Очевидно, мигренью мамуле отозвались вчерашние переживания.

Слабым взмахом руки она отказалась от горячего завтрака, взяла чашку кофе, хлебнула, сморщилась и неприязненно спросила:

— Кто знает, куда усвистела наша пенсионерка? С моей сумкой для ноутбука!

— Бабуля куда-то ушла? — удивилась я. — Рассталась со своей любимой половинкой?

Своей любимой половинкой бабуля нежно называет диван, с которым она сливается в одно целое при каждом удобном случае. Оторвать ее от возлюбленного лежбища может только нечто экстраординарное. Пожар, например. Поскольку возгораний у нас в доме не случалось с тех пор, как мамуля в приступе самоедства и в подражание Гоголю спалила в духовке свою первую, неудачную рукопись, было непонятно, что же могло выкурить лежебоку-бабулю на мороз ранним декабрьским утром. Мы быстро выяснили, что усвистела она, как выразилась мамуля, в промежутке между семью и восемью часами, когда я, мама и Зяма спали, а папуля бегал в соседний двор к приезжему торговцу за свежими деревенскими яйцами для торта.

— И что она могла унести в моей сумке для ноутбука? — волновалась мамуля.

— Может, сам ноутбук? — вполне логично предположил Зяма.

Мамуля нахмурилась пуще прежнего и сбегала проверить, на месте ли ее высокотехнологичное орудие труда. Оно было на месте.

— Ну, что вообще удобно носить в сумке для ноутбука? — задумалась я.

Зяма открыл рот, но я быстро сказала:

— Молчи, твою версию мы уже знаем.

— Эта сумка хороша тем, что она влагонепроницаемая и мягкая, — с готовностью начала фантазировать мамуля. — Я бы носила в ней… Гм… Скажем, принадлежности для бассейна…

Я кашлянула.

— Ну, про бассейн не будем, — смешалась мамуля.

— А я бы носил в ней яйца! — мечтательно сказал папуля. — Куриные. Сырые. Они бы там не бились.

— А я бы тогда носил в этой сумке бутылки! — включился в игру Зяма. — Коньячок там, ликерчик, винцо для милых дам, то-се…

Разыгравшееся семейство требовательно посмотрело на меня.

— А я… Я бы банки! — сообразила я.

— Грабила? — заинтересовался братец. — Да, в эту торбу целый миллион баксов поместится, если взять крупными купюрами и утрамбовать как следует!

— Стеклянные банки!

Тут папуля звонко шлепнул себя по лысине:

— Точно!

Он распахнул холодильник, быстро проверил его содержимое и сообщил:

— Она унесла остатки салата по-кремлевски, банку меда и вчерашние вареники с осетриной.

— Вроде, сегодня не самая подходящая погода для пикника? — Зяма с недоумением посмотрел в окно, которое слегка заиндевело.

— Полагаю, бабуля умчалась с передачкой к подружке в больницу! — сообразила я.

— Но почему в такую рань? И одна? Я бы попозже днем ее отвез! — огорчился папуля. — И как, интересно, она собирается попасть в отделение? Там же карантин, никого не пускают!

— Подумаешь, проблема! — отмахнулась я. — Найдет пожарную лестницу, отыщет люк в крыше… Как-нибудь заберется.

Увидев, что мамуля нервно подмигивает мне двумя японскими очами разом, я осеклась. Чуть не проболталась! Папуля с Зямой были не в курсе розыскной деятельности, которую мы вели вчера вечером в бассейне, и отягощать их ненужными знаниями не следовало. Знаете, мужчин лучше лишний раз не беспокоить по пустякам.

Зяма, однако, заметил мамулины выразительные гримасы и закономерно заинтересовался их причиной. Он перестал кушать омлет с чесночным соусом и черносливом и уже открыл рот для вопроса, но тут в прихожей заголосил телефон.

— Сидите все, теперь я подойду! — быстро сказала я, проявляя одновременно благородство и находчивость.

— А вот кому пышку? — любезно спросил папуля, нависая над столом со сковородкой, где в горячем масле весело шкворчала пышная румяная лепешка.

Зяма обратил свой взор на кривящуюся (уже по инерции) мамулю и без всякой сыновьей почтительности спросил:

— Ма, у тебя нервный тик?

— У меня все нервное! — мгновенно окрысилась мамуля, мучимая мигренью.

— Например, сын! — примирительно сказал Зяма и очень талантливо изобразил тихого припадочного, но в ходе номера зацепил трясущейся рукой папулину сковородку, обжегся и мгновенно превратился в припадочного буйного.

— Да! — громко, чтобы перекричать фоновые вопли родственников, сказала я в трубку.

— Это, типа, дом? — неуверенно спросил незнакомый мужской голос.

— Типа, сумасшедший! — подтвердила я, наблюдая за прыжками горячей пышки, которой мамуля, папуля и Зяма затеялись играть в подобие волейбола.

— А у вас там бабка есть? — спросил незнакомец.

— Бабки? — не расслышала я. — Это деньги, что ли?

— А че, есть деньги? — обрадовался мой собеседник. — Ну, тогда гоните вознаграждение! Минимум, штуку деревянных!

— Гражданин! Вы, кажется, ошиблись номером! — строго сказала я. — Вы куда звоните?

— В бабкин дом, в натуре!

— В банк, что ли? — ляпнула я, основательно запутанная упоминанием многочисленных синонимов слова «деньги».

— Че, такая крутая бабка? Банк ей дом родной? — уважительно спросил незнакомец. — Тогда возьму зеленью.

Я фыркнула и повесила трубку, но отойти от телефона не успела, он снова зазвонил.

— Да!

— Хреновая связь у вас в банке! — незлобиво ругнулся все тот же голос. — Короче, если мы по деньгам договорились, я тут уважаемую покойницу посторожу чуток, но вы давайте с катафалком не тяните. У меня еще своих дел выше крыши.

— Какую еще покойницу?! — вскричала я, чрезмерно акцентировав слово «еще».

В кухне стало тихо. Мамуля, пропустив подачу, позволила помятой пышке замаслить рыльце поросенка на кухонном календаре и напряженным голосом поинтересовалась:

— Дюша, кто это? Милиция?

— Вы милиция? — переадресовала я вопрос в трубку.

— Чокнулась?! Не, с вами каши не сваришь, пойду я от греха… Второй Рыбнинский тупик, забирайте свою бабку на халяву, мне все ваши бабки без надобности!

В трубке загудело.

— Дюша, кто звонил? — не отставала мамуля.

Я повесила трубку, едва не промахнувшись мимо аппарата: у меня вдруг задрожали руки. Внезапно до меня дошло, какая именно бабка могла обозначить номер нашего телефона словом «дом». Господи, неужели этот придурковатый незнакомец звонил с бабулиного мобильника?!

— Сколько раз говорила, надо купить аппарат с определителем номера! — пробормотала я, хрустнув пальцами.

— Дюша! — рявкнула мамуля.

— Мама! — бешено гаркнула я в ответ. — Папа! Зяма! Кто знает, где находится Второй Рыбнинский тупик?!

— А что там, в этом тупике? — нахмурился Зяма.

— Кажется, там наша бабуля лежит! — я всхлипнула, вспомнив, что незнакомец назвал ее уважаемой покойницей, и снова цапнула телефонную трубку, чтобы вызвать такси.

Уж таксист-то должен знать, где этот проклятый тупик!

Таксист Второго Рыбнинского тупика не знал, и за это мамуля всю дорогу выговаривала ему таким тоном и в таких выражениях, что я на месте водителя пошла бы на таран «КамАЗа», только чтобы ничего не слышать. Я обнимала мамулю за плечи и уговаривала успокоиться, хотя сама готова была рвать на себе волосы. Однако этим уже занимался папуля, поэтому второй рукой я обнимала за плечи его. Зяма на переднем сиденье бешено шуршал страницами атласа автомобильных дорог России, не слушая таксиста, который обоснованно сомневался, что Второй Рыбнинский тупик нанесен на карту нашей небъятной родины. Водитель оказался умнее нас всех. Ему хватило соображения запросить по рации «помощь зала», и коллеги-таксисты общими усилиями прояснили для нас местоположение загадочного тупика.

— Второй Рыбнинский, приехали, — сказал водитель, с трудом зарулив в тесный рукав между глухими кирпичными стенами двух заводских корпусов.

— Ждите! — скомандовал папуля, вываливаясь из моих дочерних объятий в узкий кривой тупик, больше всего напоминающий глухую загогулину пищеварительного тракта.

В глубине этого сырого и грязного аппендикса мы и обнаружили нашу бабулю. Она лежала навытяжку под обшарпанной кирпичной стеной, исписанной непристойностями. Судя по запаху, это строение вполне могло претендовать на эпическое звание Великой Стены Малой Нужды. Что привело в это крайне несимпатичное место нашу интеллигентную бабулю, было непонятно, зато стало ясно, с какой целью сюда пожаловал тот некультурный тип, что нам звонил.

— Мамочка! — при виде бабули, вытянувшейся на мокром асфальте, взвыла мамуля.

— Бася, не реви! Она жива! — папуля пощупал бабулино запястье и засуетился пуще прежнего. — Казимир, «Скорую»! Индия, держи такси, мы поедем следом! Варвара, позвони Денису, я хочу, чтобы этого гада нашли и посадили!

— Какого гада? — сквозь слезы промямлила мамуля.

— Грабителя, который ударил старуху по голове!

Папуля оглянулся и прикрикнул на нас с Зямой:

— Отойдите подальше! Затопчете следы — Денис вам спасибо не скажет!

Озираясь в поисках неприкосновенных следов, мы с братом поспешно передвинулись метров на пять ближе к выезду из тупика.

— Оп-ля! — зоркий Зяма первым заметил коричневый язык, дразняще торчащий из водопроводной трубы.

— Не трогай! — крикнула я, но опоздала.

Братец уже вытянул наружу знакомый бумажник из кофейного цвета кожи с тиснением «под крокодила». Красивое, дорогое портмоне. Мой подарок бабуле на день рождения.

— Пусто! — прокомментировал Зяма, развернув бумажник. — Ни денег, ни банковской карточки… Что еще бабуля носила при себе, не знаешь?

— Пенсионное удостоверение, проездной билет и нашу семейную фотографию, — машинально ответила я. — Тот летний снимок, где я, мамуля и бабуля стоим на фоне моря. Зачем он нашу фотку-то забрал, мерзавец этот?

— Не знаю, не знаю… — Зяма повертел в руках портмоне и не придумал ничего получше, чем снова затолкать его в трубу. — Может, это серийный маньяк? Прикинь, если он выбирает очередную жертву бесконтактно, по фотографии! Очень необычная метода, которая может сильно затруднить поиск преступника!

— Знаешь что, Зямка? Тебе пора проситься к мамуле в соавторы! — сердито сказала я. — Не пугай меня, пожалуйста! И без того страшно! Что ни день, то криминальное шоу, и все с нашим участием!

«Скорая» приехала быстро, а Денис с товарищами подзадержались, и мы не стали их дожидаться. Сочувственно помалкивающий таксист пристроился в хвост к неотложке, и наш небольшой караван устремился к ближайшей больнице.

— Цветы и фрукты! — покаянно бормотала мамуля, заламывая руки и пугающе сверкая влажными глазами. — Неужели я накликала? Он прав, он прав! Кошмарные фантазии монстра сбываются! О-о-о! Я больше не буду! Никогда! Отныне только детские стишки и добрые поздравления к открыткам!

— Дюшенька, о чем это мама? — наклонившись ко мне, шепотом поинтересовался папуля.

— Кажется, наша писательница созрела для смены жанра, — уклончиво ответила я.

— Правильно, мамуль! Пора писать эротические романы! — влез с непрошеным советом толстокожий Зяма. — Дело нехитрое, главное, чтобы было побольше голых тел!

— Куда уж больше! — брякнула мамуля и прикусила губу.

А я обеспокоенно подумала, что было бы хорошо, если бы пропавшее из раздевалки голое и мертвое мужское тело как-нибудь нашлось. И поскорее, пока наша мамуля не свихнулась!

Похоже было, что она созревает для лечебницы доктора Пряникова со скоростью тепличного овоща.

Глава 10

— Ну, как они?

Серый и Жека, толкаясь локтями и взволнованно сопя, склонились над клеткой.

— Эй, чего вам там надо? — забеспокоилась младшая сестра Серого, второклашка Наташка, встревоженная неожиданным интересом парней к ее хвостатым любимицам, декоративной крысе Сюсе и ее супругу Крысюнделю.

Наташка искренне считала своих крысок чудесными зверьками и нежно называла подшефных грызунов лапочками, душечками и красотульками. Однако Серый и Жека до сих пор интересовались только двуногими красотками, изображения которых они без устали разыскивали в иллюстрированных журналах эротической направленности. А крысу Сюсю и ее благоверного старший брат доброй девочки лишь мимоходом удостаивал обидного вопроса: «Когда ж вы сдохнете, твари хвостатые?». Тем не менее сегодня парней не на шутку волновали здоровье и самочувствие Наташкиных питомцев.

— Мелкая, иди сюда, глянь! — позвал сестренку Серый. — С твоими тварями все в порядке? Они всегда так делают?

Наташка отложила в сторону игрушечную щетку, которой она заботливо оглаживала редкие кудри потрепанной куклы, и, отчаянно работая локтями, пролезла между парнями к подоконнику, где стоял крысиный домик.

— Сюсенька-масюсенька, хорошая моя детка, лапочка! — засюсюкала девочка, просунув пальчик между прутьями клетки.

Обычно грызуны охотно приближались к хозяйкиной ладошке, потому что частенько находили в ней лакомые кусочки, но на этот раз Наташкин призыв остался без ответа. Крыса Сюся сидела, как приклеенная, в дальнем углу клетки и злобно скалила зубы, опровергая тем самым милую Наташкиному сердцу легенду о кротком и добродушном нраве декоративных крыс. Крысюндель, наоборот, демонстрировал редкую живость и поразительное проворство. Он с неутомимой резвостью мчался в беличьем колесе, которое заботливая Наташка установила в клетке с целью борьбы с крысиной гиподинамией. Судя по скорости, развитой и удерживаемой Крысюнделем, в этой жизни никакая гиподинамия ему не грозила. Если бы к беличье-крысиному колесу удалось прицепить провода, грызун мог бы производить электроэнергию, как действующая модель Днепрогэса.

— Девочка моя, что с тобой? — жалостливо спросила Наташка Сюсю, поглядев на галопирующего Крысюнделя без всякой тревоги и даже с одобрением. — Почему ты сидишь в углу?

— Биссектриса — это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам! — радостно возвестил Серый, продемонстрировав определенные знания начальной геометрии.

Математичку из лесотехнического колледжа, в котором учились оба парня, сильно удивил бы этот неожиданный всплеск интеллекта. Весь педколлектив учебного заведения был убежден в том, что Женя Крохин и Сережа Голенко редкостные остолопы. Надо сказать, Жека и Серый многое делали для того, чтобы не дать преподавателям ни малейшего шанса изменить это нелестное мнение.

— Сам бисетк… Бисекс… Сам дурак! — огрызнулась Наташка, не справившись с трудным словом.

— Бисексуал! — заржал Жека.

Серый правой рукой отвесил ему щелбан, а левую демонстративно сложил в кулак.

— Ты че? — обиделся Жека. — В пятак схлопотать захотел?

Парни надулись, в воздухе запахло порохом, но тут неожиданно получила продолжение волнующая тема секса. Крысюндель, нимало не утомленный продолжительной пробежкой, выскочил из колеса и начал осаждать засевшую в углу подругу, всячески проявляя конкретный мужской интерес. Сюся его не поощряла, из угла не вылезала, пищала отчетливо протестующе.

— Че это они? — спросил Жека, не разбирающийся в тонкостях крысиного поведения.

— Крысюндель опять маленьких делать хочет! — авторитетно ответила юная специалистка Наташка.

— Типа, это самое? — Жека не сумел подобрать приличное слово для обозначения действия, которым жаждал заняться бодрый грызун.

— А ну, мелкая, иди отсюда! Рано еще тебе порнуху смотреть! — старший брат развернул сестренку спиной к клетке и легонько наподдал ей коленкой.

— Подумаешь! Чего я там не видела? — ускоренно возвращаясь на коврик к разлохмаченной кукле, дерзко ответила бойкая Наташка. — Они сегодня это уже шесть раз сделали! Теперь столько маленьких будет, у-у-у! Всему нашему классу крысяточек раздам и еще второму «Б» хватит, наверное!

— И мне тоже парочку подари! — попросил Жека, с завистливым уважением посмотрев на любвеобильного Крысюнделя. — Надо же, шесть раз… Оказывается, крысы — прикольные твари! Ну, чисто порносайт!

— Выйдем! — азартно блестя глазами, Серый дернул дружка за рукав и увлек за собой в прихожую.

— Ну, че? — вопросительно заморгал Жека, когда они спрятались за вешалкой с одеждой.

— Че, че! Опыт удался, ты понял? — Серый победно вскинул кулак и сбил с вешалки мамину шляпу.

Фетровый горшок с мягким стуком бухнулся на пол.

— Мальчики, вы куда-то собрались? — выглянув из кухни, поинтересовалась мама Серого и Наташки.

— А че, нельзя погулять? — набычился ее великовозрастный сынок. — Шесть часов всего, время детское!

— Да гуляй, гуляй! Мусор только вынеси! — устало махнула рукой мамаша.

— С ведром не пойду! В пакет мусор сложи! — заупрямился Серый.

Пакетов получилось два. По-братски поделив ношу, парни вышли из дома и направились к помойке.

На ходу Серый возбужденно вибрировал:

— Ты понял? Нет, ты понял?!

— А че? Че такое? — морщил низкий лоб Жека.

— Ну, ты тупой!

Серый размашисто зашвырнул в мусорный бак свой пакет, подождал, пока то же действие произведет Жека, и первым полез на кривую яблоню, притулившуюся к крайнему в ряду гаражу.

— Сам ты тупой! — запрокинув голову, сказал Жека подметкам Серегиных башмаков.

Дождавшись своей очереди, он тоже влез на дерево и с него перебрался на крышу гаража. Серый уже сидел там на низкой скамейке, сооруженной из кирпичей и положенной на них доски. Жестом жонглера он перебрасывал из одной руки в другую пухлый пакетик, скрепленный обыкновенной пластмассовой прищепкой, и мечтательно улыбался. Алые отблески мигающей вывески гастронома добавляли его толстощекой лоснящейся физиономии праздничного сияния.

— Подвинься!

Жека присел рядом с дружком и привалился спиной к фанерному щиту, благодаря которому их укрытие было незаметно со стороны подъездной дороги. Владелец гаража, переоборудованного под маленькую частную автомойку, укрепил над воротами несоразмерно большую вывеску. Она в равной мере служила и на пользу автомоечному делу, и на благо Жеки с Серым.

— Повезло нам, брат! — сказал Серый, подбросив на ладони пакет с белым порошком. — Похоже, это действительно он. Кокаинчик! Видал, как крысана от него расперло? Чисто зверски ловит кайф, тварь длиннохвостая! Ну, че? Нюхнем и мы?

— Может, подождем еще? — оробел Жека. — Поглядим, что там дальше с крысами будет? Вдруг сдохнут?

— Ага! Умрут от половой слабости! — хохотнул Серый. — Да ладно тебе трусить! Сколько можно ждать и глядеть? С утра экспериментируем! Сколько порошка понапрасну извели!

Пакет, ранним утром конфискованный у добычливой бомжихи, к вечеру и впрямь изрядно полегчал. Немалое количество порошка приятели израсходовали на опыты, ради которых без сожаления пожертвовали учебным днем — после встречи с Рюмкой на занятия в колледж приятели не пошли. Дождавшись, пока родители Жеки уйдут на работу, они устроились на кухне и приступили к исследованиям. В принципе, нельзя было сказать, что Серый и Жека вовсе пренебрегали учебой. Химичка уж точно могла быть довольна! Два отпетых двоечника проявили к ее предмету самый живой и деятельный интерес.

Вначале они пошарили по полкам кухонных шкафчиков, провели сравнительный анализ «на глазок» и пришли к выводу, что в пакете содержится не соль, не мука, не картофельный крахмал, не пищевая сода — что-то иное. Образцы выкладывали кучками на подоконнике, предварительно распахнув окно — для лучшей вентиляции импровизированной «химической лаборатории». После тщательного изучения все порошки без разбору смахнули на улицу, протерли подоконник мокрой тряпкой, а затем переместились в ванную и там опытным путем удостоверились, что неизвестный порошок не является стиральным. Не удалось также почистить с его помощью сантехнику, кафель и зубы отважного добровольца Серого. Трусоватый Жека плотно контактировать с неопознанным веществом не стал, побоялся:

— Вдруг это отрава какая-нибудь, вроде порошка от моли? Или удобрение, полезное только для растений? Мы же с тобой не деревья!

— Да ладно, не деревья! Ты-то уж точно дуб! — уязвил дружка инициативный Серый. — Соображать же надо! На отраве как пишут? «От моли», «от колорадского жука», «от крыс»! А тут, смотри, написано не «от», а «для»!

— Знать бы, для чего! — пробормотал Жека, безнадежно разглядывая уцелевший обрывок бумажного ярлычка на пакете. — Может, как раз для уничтожения моли, колорадских жуков и крыс?

— Насчет крыс можно проверить! Так, который сейчас час? — Серый посмотрел на часы и заторопился. — Пошли ко мне! Предки уже на работе, мелкая в школу ушла, а твари ее дома сидят, скучают. Щас мы их развлечем!

По мнению Серого (Жека, как обычно, сомневался), подопытные крысы своим поведением убедительно доказали, что белый порошок их животному здоровью не повредил.

— Стало им плохо, скажи? — разглагольствовал он. — Нет, плохо им не стало. Им стало хорошо!

— Причем шесть раз подряд! — вспомнил Жека.

Это замечание окончательно решило почти шекспировский вопрос: «Нюхать иль не нюхать?».

— Чур, я первый! — воскликнул Серый, сдергивая с пакета пластмассовый зажим.

Плотно набив ноздри порошком, оболтусы поудобнее устроились на скамейке и приготовились усиленно и результативно кайфовать.

Глава 11

В мрачном молчании мы разбрелись по квартире. Мамуля напилась снотворного и легла спать. Зяма заперся в своей комнате и безжалостно терзал гитару. Папуля, не желая поддаваться тоске, остервенело драил на кухне кастрюли. Я ушла к себе, закуклилась в плед и толстой гусеницей свернулась в большом мягком кресле. Бабуля осталась в больнице на попечении медиков, которых папуля весьма щедро профинансировал. Эскулапы объяснили, что в настоящем ее состоянии бабуля не ощутит ни нашего присутствия, ни нашего отсутствия, и обещали сообщить, когда пациентка придет в себя. Мне показалось, что под словом «когда» подразумевалось гораздо менее приятное «если», но я не стала уточнять. Побоялась услышать что-нибудь неприятное.

— Господи! Сделай, пожалуйста, так, чтобы бабуля поскорее вернулась к нам, живой и здоровой! — плаксиво попросила я белое облачко, пухлое брюшко которого видела со своего места в окошко.

Облачко, отдаленно похожее на мягкое лицо белобородого старца, невозмутимо ползло своим курсом, но сразу после моих слов краешек его красиво позолотило заходящее солнышко, что при известной фантазии могло сойти за лучезарный нимб. Я решила считать это атмосферное явление положительным ответом божественных сущностей на мою нижайшую просьбу, но не успокоилась на достигнутом и хлопотать за любимую бабулю не перестала. В сложившейся ситуации имело смысл попытаться перетянуть на нашу сторону все позитивно настроенные высшие силы без исключения — от православных святых до Кетцалькоатля, пернатого бога ацтеков и инков.

Я выпуталась из пледа, пошла к брату, пошарила у него в закромах, нашла репродукцию иконы «Чудо Георгия о Змие» и поставила раскрытый художественный альбом на тумбочку, которую постановила считать красным углом на том простом основании, что Зяма когда-то в дизайнерском порыве густо замазал ее киноварью «под красное дерево». На развороте рядом с Победоносцем оказался «Последний день Помпеи», но его я закрыла чистой бумажной салфеткой — чтобы высшие силы поняли меня абсолютно правильно и не напутали с реакцией на мое ходатайство. На всякий случай я еще раз конспективно изложила насупленному Георгию суть вопроса. Затем, вспомнив про Алкины относительно успешные метафизические опыты с картой желаний, я убедила Зяму пожертвовать на благое дело большой лист бумаги для акварели, саму акварель и немного личного времени.

По моей просьбе братишка мастерски изобразил на бумаге пышную зеленую крону дерева, плодоносящего яблоками, грушами и сливами одновременно. Это был собирательный образ нашего дачного садочка. К большой горизонтальной ветви чудо-дерева Зяма приспособил гамак, в который мы уложили бабулю. Для этого пришлось распатронить семейный фотоальбом. Мы взяли из него ту самую фотографию, копию которой бабуля носила в бумажнике.

На снимке нас было трое: я, мамуля и бабуля. Все в купальниках, с мокрыми волосами, загорелые, веселые и белозубые. Самой белозубой оказалась бабуля, которую наделил ослепительной улыбкой не господь бог, а хороший стоматолог-протезист. Самой мокрой — мамуля, которая пожелала фотографироваться непременно на каблуках, но не удержалась на скользкой гальке и бухнулась в воду перед самым началом фотосессии. А я была самой высокой (даже без каблуков) и еще самой конопатой. Впрочем, симпатичные веснушки вполне гармонировали с моим новым (на тот момент) купальником леопардовой расцветки.

Взглянув на купальник, я вздохнула и с сожалением подумала, что заплывы в насыщенной химикатами воде бассейна не лучшим образом сказались на его красоте — ткань стала менее эластичной, а расцветка потускнела.

— Пора покупать новый купальник! — заключила я.

— Дюха, как ты можешь в такой момент думать о тряпках! — взмахнув кистью и капнув краской на пол, укорил меня Зяма.

Я усовестилась и не стала признаваться, что число моментов, в которые я не могла бы думать о новых тряпках, крайне невелико.

Мы закончили работу над картой нашего общего желания (я имею в виду бабулино выздоровление, конечно, а не покупку нового купальника, по этому вопросу у нас с Зямой единодушия не было и не предвиделось), и я сразу же почувствовала себя гораздо лучше.

— Ну, вот! — удовлетворенно молвил Зяма, в качестве заключительного штриха пририсовав фотографической бабуле газетку, развернутую до состояния лодочного паруса. — По-моему, очень неплохо получилось! Не знаю, поможет ли, но я старался.

Он явно набивался на комплимент, и я не стала вредничать, похвалила художественное произведение. Мы отнесли нашу картину в бабулину комнату и пришпилили ее над диваном.

— Красота! — сказал Зяма, полюбовавшись новым украшением интерьера.

— Красота, — согласилась я, оглядываясь и думая уже не о картине.

По состоянию помещения никак нельзя было догадаться, что его хозяйка удалилась из дома рано утром в большой спешке. Вот когда я, например, спозаранку тороплюсь на работу, фото моей комнаты можно без дополнительной обработки использовать в качестве иллюстрации к бессмертным строкам Чуковского про убежавшее одеяло, улетевшую простыню и ускакавшую подушку! А бабулино любимое лежбище было в образцовом порядке и в полной готовности к приему хозяйки: постельные принадлежности скрыты тщательно расправленным покрывалом, в ногах — аккуратно сложенный плед, в изголовье — журнальчик с кроссвордами и на нем остро заточенный карандаш.

— Интересно, почему у бабули всегда все прибрано, а в других комнатах вечно царит художественный беспорядок? — не без сожаления подумала я вслух.

На самом деле меня гораздо больше занимал другой вопрос: почему бабуля отправилась навещать больную подружку под покровом предрассветной тьмы и в обстановке строгой секретности? Мне чудилась тут какая-то тайна, а раскрывать тайны я люблю так же, как бабуля — разгадывать головоломки.

— Видимо, бабулино гипертрофированное стремление к порядку не является наследственной чертой, — Зяма, всегда болезненно воспринимающий нападки на богемную раскрепощенность во всех ее проявлениях, ответил на озвученный вопрос. — У самой бабули это качество благоприобретенное, она слишком давно организует и упорядочивает свою умственную деятельность кроссвордами и головоломками.

— Думаешь, это помогает? — усомнилась я.

От нечего делать у меня возникло желание заняться самосовершенствованием. Я взяла журнальчик и пошла к себе — организовывать и упорядочивать свою умственную деятельность по бабулиной достохвальной методе. Легла по примеру прародительницы на диванчик, раскрыла журнал и… через какое-то время пробудилась от легкого шлепка по физиономии.

— А? Что такое? — непонятливо моргая, я села на диване, и журнал, незаслуженно наградивший меня пощечиной, слетел на коврик.

Я укоризненно посмотрела на драчливое печатное издание, распластавшееся на полу, и только сейчас заметила на задней стороне обложки крупные буквы, складывающиеся в загадочные слова: «Монотраст мирам дай». Эта эксклюзивная головоломка выглядела куда более занимательной, чем усыпившие меня кроссворды. Я подняла журнал и стала рассматривать надпись.

Она была сделана шариковой ручкой с обыкновенной синей пастой. Крупные кривоватые буквы с наклоном в разные стороны могла начертать неверная рука ребенка.

— Или старика! — добавил мой внутренний голос. — Ты внимательно посмотри, это не бабулин почерк?

— Строго говоря, это вообще нельзя назвать почерком, буквы идут вразнобой и качаются, как пьяные! — ответила я.

И призадумалась. Бабуля для сражения с кроссвордами и головоломками всегда вооружается простым карандашом. Значит, писала не она. А кто же? Журнальчик этот я самолично принесла бабуле от Алки Трошкиной, а та приняла его из рук Раисы Павловны. Сама Алка ни за что не стала бы писать на журнале, она с первого класса, когда ее выбрали председателем октябрятского Совета Бережливых, помешана на трепетном отношении к печатным изданиям. Значит, запись сделала Раиса Павловна. Но ведь у бывшей учительницы превосходный почерк, а тут каракули какие-то!

— Ну, знаешь! Если человеку дико плохо или он так же дико спешит, то каллиграфия отдыхает! — высказался мой внутренний голос. — Вспомни, Трошкина сказала, что баба Рая уже на носилках плыла, а все журнальчиком этим потрясала. Видимо, надпись она накорябала в самый последний момент.

— Вроде как сделала таким образом последнее волеизъявление? — мрачно сострила я. — Не похоже это на завещание! «Монотраст мирам дай»!

— Почему это не похоже? Очень даже похоже! — заспорил со мной внутренний. — И на завещание похоже, и на бабу Раю: она же такая благородная старуха, идеалистка и гуманистка планетарных масштабов. Вполне могла в предсмертный, как она думала, час ужасно озаботиться судьбой миров: неожиданно вспомнила, что у них, у миров этих, нет как нет монотраста, и страстно возжелала исправить сию несправедливость. Начертала свой последний завет и понадеялась, что его исполнит бабуля!

— Наша бабуля должна что-то такое дать мирам? В одиночку? — не поверила я.

— Может, это совсем пустяковое дело, — неуверенно сказал внутренний. — Что такое этот «монотраст», ты не знаешь? Наверное, ерунда какая-нибудь…

— Разве стала бы баба Рая в предынфарктном состоянии думать о ерунде?

Я встала с дивана и бесцельно прошлась по комнате. Определенно, запах тайны усилился. Я вдохнула его полной грудью и прислушалась к своим ощущениям.

Загадочный «Монотраст» смутно ассоциировался у меня с мировой экономикой. Бывают, вроде бы, в нашем мире какие-то трастовые компании. Черт их знает, чем они занимаются.

— Может, разными делами? — оживился внутренний голос. — Логично предположить, что трастовые компании занимаются разным, а монотрастовые — чем-то одним!

— Но зато в разных мирах! — напомнила я.

Внутренний голос замолчал, а я как раз очень нуждалась в собеседнике, поэтому присела на стульчик у туалетного столика и требовательно посмотрела на свое отражение. Оно молча таращило глаза и нервно обмахивалось журналом. В сердцах я бросила его на столик, и мое отражение сделало то же самое. Я опустила голову, еще раз пробежала глазами бессмысленную фразу с требованием оделить неведомые миры непонятным монотрастом, покосилась на журнал в зеркальных глубинах и с трудом прочитала с отраженного листа:

— Йад марим тсартоном.

В первый момент мне показалось, что в перевернутой фразе смысла вовсе нет. Я даже успела порадоваться, что моему отражению придется поломать голову поболе моего. В приступе злорадства я показала своей зеркальной близняшке язык, да так и замерла, оглушенная торжествующим воплем внутреннего голоса:

— Яд? Она написала «яд»!

«Она написала убийство» — тут же вспомнилось мне название популярного детективного телесериала. В глубине моей души шевельнулось нехорошее предчувствие, но я попыталась его проигнорировать и сказала:

— Не «яд», а «йад»! Через «И краткое»!

— Пишется по-разному, но звучит одинаково! «Йад» — «яд»! О, кажется, я понимаю, в чем фишка! — возбужденно залопотал внутренний голос. — Вникни: баба Рая хотела по секрету передать нашей бабуле какое-то важное сообщение. Она переставила буквы в словах и таким образом зашифровала фразу, постаравшись придать ей вид мало-мальски осмысленной.

— Но из коротенького слова «яд» ничего, кроме бестолкового «дя», не получалось, пока Раиса Павловна не разбила его на звуки! — подхватила я. — Гениально!

— Спасибо, — скромно шаркнул ножкой польщенный внутренний.

— Так, осталось расшифровать «монотраст» и «мирам»!

Я засучила рукава домашнего свитера и погрузилась в работу, но мой энтузиазм быстро иссяк. Короткое словечко «мирам» я крутила и так, и сяк, но из него никак не получалось ничего более толкового, чем «мимра». Внутренний, сжалившись надо мной, предложил считать это корявое слово искаженным «мымра».

— Мымра, яд — гадость всякая, согласись, образный ряд получается довольно стройный, — с напускной уверенностью сказал он. — Пусть пока что будет мымра, а дальше посмотрим. Нам бы еще с монотрастом разобраться!

С монотрастом разбирались долго и безуспешно. Солнце закатилось, наступили сумерки, и в комнате стало темно. Заметив наконец, что я сижу в кромешном мраке, я потянулась вправо и дернула за хвостик бра над диваном. Стало светло. Почти сразу же дверь распахнулась, и в комнату поспешно вошла мамуля.

— Вижу, ты не спишь, — бросила она, торопливо проходя через всю комнату к окну.

Резко отдернула в сторону занавеску, влипла носом в стекло и застонала:

— Ох, и здесь то же самое!

— Что там такое? — я поднялась и тоже подошла к окну.

— Дюша, я опять его видела! — плаксиво пожаловалась мамуля, рушась мне на грудь. — Боже! Что со мной будет? Я не хочу в дурдом!

— Мамулечка, ты живешь в дурдоме уже много лет, — сказала я, не придумав ничего поумнее. И только потом догадалась спросить:

— А кого ты, собственно, видишь?

— Да потерянный труп, кого же еще, — почти буднично сказала она и ожесточенно потыкала пальцем в стекло. — Он там!

— Где?! — я прилипла к стеклу и к великому своему облегчению не узрела за ним ничего такого. — Я никаких трупов не вижу!

— Твое счастье! — горько молвила мамуля. — А вот мне он изволил явиться вновь. Точь-в-точь такой же, как вчера в раздевалке: мокрый, голый и скукоженный.

— Э-э-э… Где ты его видела? — осторожно спросила я.

— Он бегал по крышам гаражей, туда и обратно. Нагишом! Сначала он размахивал руками, потом обнял себя за бока, скрючился и как-то вдруг скрылся из виду, — объяснила мамуля. — Наверное, свалился с крыши на землю.

Она с надеждой посмотрела на меня.

— Давай, мы не будем гулять ночью у гаражей, это небезопасно! — быстро сказала я, испугавшись, главным образом, перспективы скоротать второй вечерок подряд за поисками блудного жмурика.

— Я понимаю, — грустно вздохнула мамуля.

Она склонила голову, опустила плечи и ушла, зябко кутаясь в шерстяную шаль. Я проводила ее сочувственным взглядом и снова повернулась к окну. Кто, интересно, бегал нагишом по крышам гаражей? Хулиганистый мальчишка или сумасшедший псих? Псих, наверное. На дворе декабрь, вот-вот снег пойдет, а он голышом… Или мамуле просто померещилось? Похоже, с головой у нее все хуже.

Покрытые битумом черные крыши — неровные, с мелкими лужицами на месте вмятин — в поздний час выглядели весьма зловеще, даже будучи совершенно пустыми. Красный свет неоновой вывески соседнего гастронома густо пятнал их кровавыми отблесками. Вывеска горела неровно, буквы вспыхивали и снова гасли. Длинная вереница гаражей казалась огромным черным червяком, окровавленным, трясущимся в конвульсиях…

— Что-то у тебя тоже воображение чересчур разыгралось! — осадил меня рассудительный внутренний голос. — Перестань думать о разной жути, отвлекись. Смотри, какая вывеска смешная: у заглавного «г» в слове «гастроном» черточка такая длинная, что кажется, будто это не «г», а «т». «Тастроном» получается!

— Что? Как ты сказал? — Я очнулась и в один миг прозрела. — «Тастроном»?! Е-мое! Да это же «монотраст»!

— Монотраст! Так вот он какой! — внутренний сначала обрадовался, а потом озаботился: — И что же у нас получается? Гастроном, мымра, яд… У меня лично понимания не прибавилось. Слушай, не хочу тебя огорчать, но позитивное «монотраст мирам дай» нравилось мне гораздо больше, чем гастроном с ядовитой мымрой!

— Да, действительно, непонятно. А ведь это, наверное, что-то важное! — с сожалением сказала я. — Что-то такое, из-за чего лежебока-бабуля сорвалась с дивана с петухами… Увы, наша дряхлая старушка временно оказалась не у дел. А дела-то, похоже, серьезные: яд в гастрономе — это вам не шуточки!

Внутренний от комментариев воздержался, но мне и без того было ясно, что бабуля с подачи Раисы Павловны угодила в эпицентр какой-то таинственной истории. А эпицентр, как водится, оказался местом опасным, и вот результат: обе старухи попали в реанимацию. Но тайна-то осталась не раскрытой! Значит, кто-то должен подхватить знамя, выпавшее из рук старших по возрасту бойцов.

Подхватывать что бы то ни было в одиночку мне не хотелось, и я пошла мобилизовывать Трошкину.

— По-моему, ты торопишься с выводами и весьма вольно трактуешь факты, — выслушав меня, занудно сказала Алка.

У нее кисла в тазике дорогая кашемировая кофта, нетерпеливо ожидающая ручной стирки, и рачительная хозяюшка торопилась выпроводить меня, чтобы приступить к деликатным прачечным работам. С прозрачным намеком натягивая на руки резиновые перчатки, Трошкина сказала:

— Инка, ты всего лишь первый день в отпуске, а у тебя уже наблюдается явный переизбыток творческой фантазии! Послушайся моего совета, забудь необоснованные страхи и найди своей кипучей натуре какое-нибудь иное применение, кроме детективных игр! Ты с Денисом еще не помирилась? Это чувствуется. Вот и займись восстановлением нарушенной связи.

— Спасибо за совет, — сухо сказала я и сразу же откланялась, раздосадованная, что не нашла у лучшей подруги понимания и поддержки.

Однако, поразмыслив, я решила, что Алка дала мне совсем не плохой совет. То есть забывать о своих тревогах и завязывать с детективными играми я вовсе не собиралась, наоборот! Именно поэтому имело смысл поскорее помириться с Денисом. Капитан Кулебякин по долгу службы наверняка располагал информацией, с которой мне очень хотелось ознакомиться.

Мириться с Денисом мне даже легче, чем ссориться. Чтобы разругаться с ним, нужно иметь серьезный повод и особый душевный настрой — вроде того, с каким шел на неравный бой с огнедышащим драконом одинокий витязь. А чтобы помириться с милым, достаточно боевые доспехи снять. Я просто разоблачаюсь до нижнего белья — и вуаля! Укрощенный дракон прыгает на задних лапках, пуская из пасти слюни и фейерверки.

Не собираясь менять неоднократно проверенный метод, я отыскала в шкафу новый комплект неприлично роскошного белья, разложила его на диване, полюбовалась алым шелком и пошла принимать теплую ванну с ароматической солью.

— Эй, Индюха! Как тебе это чудо? — позвал меня Зяма.

Он с гордым видом стоял над душой у папули, который прикреплял к стене новый телефонный аппарат.

После трагического происшествия с бабулей моя критика в адрес старого телефона была, наконец, учтена. Папуля выделил деньги на современный аппарат с определителем входящих номеров, а Зяма смотался в ближайший торговый центр и сделал покупку.

— Ой! Что это? — озадачилась я, взглянув на его приобретение.

Зямино «чудо» походило одновременно и на гигантский древесный гриб, и на огромного полупрозрачного слизня. Штуковина была сделана из упругой желеобразной массы изумрудного цвета. Такой, знаете ли, скользкий зеленый горб с двумя рядами глубоких дырок вдоль воображаемого хребта. Настоящий инопланетный монстр.

— Шикарный аппарат, да? — Зяма прямо-таки лучился самодовольством. — Я купил его в магазине удивительных подарков. Вообще-то это просто телефон, вполне стандартная модель с определителем номера, но какой дизайн! Обалдеть! Эксклюзивная авторская работа какого-то чокнутого японца.

— Что-то я не вижу тут ни диска, ни кнопочек, — заметила я, мысленно согласившись с невысокой оценкой душевного здоровья создателя прибора.

На мой взгляд, этот японский чудак запросто мог подрабатывать бутафором в Голливуде, на съемочной площадке очередного фильма космических ужасов.

— А трубку ты видишь? — братишка хитро улыбнулся.

— Трубку? — я со всех сторон оглядела зеленого слизня, осмелилась даже его потрогать и обнаружила, что на ощупь он вовсе не такой противный, каким кажется. — Может, в роли трубки выступает вот этот голый хвост?

— Угадала. — Зяму несколько расстроила моя сообразительность. — А кнопки в дырочках утоплены.

— А где же прячется обещанный определитель номера? — выдернув из пластиковой плоти чудо-аппарата обыкновенную отвертку, спросил папуля.

— Тут, — Зяма фамильярно шлепнул телефонизированного слизня по тому месту, где у живого существа земного происхождения была бы голова. — Когда номер определится, цифры искристо высветятся красненьким, как лазерные лучи в толще воды. Очень красиво!

Тут я вспомнила о толще ароматизированной воды, которая уже остывала в ожидании меня, и поспешила в ванную.

Папуля закончил установку телефона. Зяма под предлогом необходимости проверить новый аппарат в условиях затяжного трепа уже собрался позвонить какой-то своей даме, но ему не повезло. Телефон ожил сам, и тест-драйв выпал на долю мамули. Некий бесцеремонный товарищ из редакции газеты «Теленеделя» пожелал срочно проинтервьюировать госпожу Кузнецову в режиме удаленного доступа.

Я бы на месте госпожи Кузнецовой-старшей послала невоспитанного нахала в библиотеку — читать поучительную книжку «Правила хорошего тона», но мамуля не рискнула обижать представителя прессы. В последнее время наша писательница была сверх меры озабочена тем, каким видится ее светлый образ широкой общественности. Поэтому в общении с настырным газетчиком мамуля проявила похвальную демократичность и подкупающее дружелюбие. Она самым добросовестным образом ответила корреспонденту на все его вопросы, включая совершенно дурацкие. Тихо лежа в ванне, я сквозь дверь слышала, как она говорит:

— Часто ли я пользуюсь общественным транспортом? Честно говоря, очень редко. В последний раз я каталась в вагончике… дай бог памяти… ага, минувшим летом, в Сочи! Правда, вагончик был подвесной… Это считается общественным транспортом или нет? Вообще-то я обычно на машине езжу.

Тут корреспондент, очевидно, поинтересовался, какая у мамули машина, и она гордо ответила:

— У нас иномарка, настоящий «Форд»!

А потом, видно, уловила подтекст вопросиков, испугалась, что в газете напишут, будто писательница Бася Кузнецова капризная великосветская фифа, и срочно дополнила ответы так, чтобы стать ближе к простому народу:

— Старенький такой «фордик», битый уже, латаный, еле ползает!

Тон у нее сделался столь жалобный, что я сразу же вспомнила дедушку с рахитом и плоскостопием, которым давеча интересовалась кроссвордистка бабуля, и ехидно-дурашливо напела в подражание солисту группы «Ногу свело!»:

— По-мо-ги-те, люди бедные! Го-ло-да-ем и скитаемся!

Лучше бы молчала! Мамуля, услышав мое язвительное завывание, нашла новое доказательство того, что мы, звездное семейство Кузнецовых, люди простые, незатейливые, без всяких претензий.

— А вот Дюша, дочка моя, постоянно пользуется общественным транспортом! — обрадованно сообщила она газетчику. — И на работу, и с работы ездит исключительно на троллейбусе, а куда поближе и вовсе пешком ходит, она у нас девочка скромная, не избалованная, спартанского воспитания.

Чтобы не слышать, как меня унижают, я с головой погрузилась в воду, а когда вынырнула — мамуля уже прощалась с телефонным собеседником, горячо желая ему всех благ вообще и успеха в написании данного конкретного материала в частности. Я предвидела, что мой собственный образ в грядущей газетной статье будет бледным и невыразительным, как лицо монашенки, отказавшейся в числе прочих мирских радостей от декоративной косметики.

Возможно, именно поэтому перед походом к Денису я накрасилась чуть более ярко и броско, чем следовало. Впрочем, алая губная помада великолепно сочеталась с пламенным шелком моего нового белья. Ради пущего сюрприза я замаскировала эту многообещающую красоту потертыми джинсиками и шерстяной кофточкой в высшей степени скромного коричневого цвета. Посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась. Право, можно было пожалеть, что в таком виде меня не созерцает фотокор «Теленедели»! Он мог бы сделать для иллюстрации готовящейся статьи снимок-другой живого воплощения нашей фамильной скромности!

Впрочем, Зяму моя маскировка не обманула. Он выглянул в прихожую, когда я раскапывала в обувнице стилистически подходящие онучи на смену кокетливым домашним тапочкам с оторочкой из лебяжьего пуха. Острым глазом художника братец заметил мои старательно нарисованные рубиновые уста и сделал совершенно правильный вывод:

— Моя краснокожая сестра закапывает топор войны и идет курить трубку мира?

— Есть возражения? — с легкой враждебностью спросила я, привычно глотая обиду.

Мамуля, сподобившаяся назвать меня Индией, при всей своей писательской фантазии не представляла, на какие муки она обрекает дочурку.

— У меня-то против курения возражений нет, а вот у Минздрава…

Я замахнулась тапкой, и смеющийся Зяма поспешил спрятаться за дверью. Я обула кроссовки попроще и пошла на восьмой этаж осчастливливать Кулебякина. Однако напрасно я стучала в дверь условным стуком, звонила условным звоном и кричала условным криком: «Откройте, милиция!» Милиция в лице капитана Кулебякина никак себя не проявляла. Не проявляла себя и милицейская собака редкой для четвероногих сотрудников МВД породы бассет-хаунд. При этом я видела, что в квартире горит свет, и слышала, как шизоидно бормочет работающий телевизор. По всей видимости, Денис и Барклай ненадолго удалились из дома на дежурную вечернюю прогулку.

Дожидаться их возвращения на коврике под дверью я сочла унизительным. Мне пришло в голову, что будет гораздо лучше как бы случайно встретить своего любимого мужчину и его любимого пса где-нибудь во дворе. Я вернулась в отчий дом, взяла куртку и снова удалилась, собираясь прогуляться по обычному маршруту Барклая — вокруг дома, мимо помойки, по пустырю за гаражами.

С первой попытки далеко уйти не удалось. Я еще переминалась на лестничной площадке, дожидаясь лифта, когда дверь нашей квартиры распахнулась, и из нее выглянул раскрасневшийся папуля в запятнанном мясницком переднике. В одной руке он держал металлический молоток для отбивания мяса, другой настойчиво тянул к уху зеленый отросток коммуникационного слизня, и в целом смотрелся весьма грозно — как герой звездных войн в разгар кровавой рукопашной с инопланетным монстром.

— Дюша, ты еще не ушла? — папуля обрадованно улыбнулся, поманил меня рукой и сказал в трубку:

— Она еще здесь!

Он торопливо, как эстафетную палочку, передал мне зеленый хвост и поспешил вернуться в кухню, откуда сразу же послышались размеренные удары. В сочетании с собственным папулиным кряканьем и хеканьем они наводили на неприятные мысли о тяжких телесных наказаниях. Я непроизвольно поежилась, обронила в трубку настороженное «Алло?» и через мгновение услышала хриплый голос, приглушенный до свистящего шепота:

— Индия, это вы?

— Я. А кто это?

Голос в трубке звучал тихо и таинственно. Он показался мне незнакомым. Я даже не смогла понять, кто со мной говорит, мужчина или женщина.

— Я к вам с поручением от Екатерины Максимовны, — произнес голос, оставив без внимания мой вопрос.

— От бабули?! — я вскрикнула, но сразу же прикрыла рот ладошкой, чтобы не услышали домашние, и тоже зашептала:

— Что случилось? Говорите, я слушаю!

«Слушаю» — это еще было слабо сказано! Я не просто слушала, я вся обратилась во внимание, чтобы уловить каждый звук, каждую свистящую согласную таинственного шепота. Немного мешал внутренний голос, который отчетливо злорадно забормотал: «Значит, фантазия разыгралась? Значит, мерещатся тайны? Ха! А вот и не фантазия! И не мерещатся, не мерещатся!». Я так поняла, что данным несвязным текстом внутренний голос хотел похвалить за проницательность меня и укорить за недоверчивость Трошкину. Очевидно, чутье меня не подвело: я правильно распознала запах тайны, которым от журнала бабы Раи тянуло почти так же крепко, как от почившей сайры соответствующим душком.

— Это не телефонный разговор, — хриплый шепот подтвердил мою догадку. — Нам надо встретиться. Срочно!

— Я как раз собиралась пойти погулять! — сообщила я, демонстрируя полную готовность срочно встречаться и плотно общаться. — Вы сейчас где? Можем встретиться через десять минут у гастронома «Роза ветров». Идет?

— Да. Но никому ни слова! Вопрос жизни и смерти.

— Понятно, — соврала я.

На самом деле я совершенно не понимала, что происходит, но не собиралась никому ничего говорить. Да и с кем мне было делиться секретами? Ясно было, что мамулю новой тайной нагружать не следует, ей для быстро прогрессирующего помешательства с лихвой хватает давешнего пропавшего трупа. А Трошкина, приди я к ней посекретничать, скорее всего, снова поставит мне обидный диагноз: «Обострение хронически больной фантазии на фоне зимнего авитаминоза и сексуальной дисгармонии»!

— А ну их всех! — залихватски предложил внутренний голос. — Обойдемся без помощничков. Бабуля не зря своего посыльного направила именно к тебе и в строгой тайне. Старые люди — они мудрые, знают, что делают!

В другое время я бы поспорила с этим утверждением, припомнив все известные мне случаи из бабулиной жизни, которые она самокритично классифицирует как ошибки молодости, зрелости и старости. Однако в тот момент бабулино доверие вкупе с комплиментами внутреннего голоса вскружили мне голову. Я чувствовала, что в силах самостоятельно расколоть любую тайну голыми руками, даже без молотка для отбивания мяса.

— Суперменша! Никитища! Человечица-Паучица! — неумеренно захваливал меня внутренний.

Отравленная сладким ядом лести и преисполненная опасного самодовольства, я тихо повесила трубку и почти бесшумно испарилась из квартиры.

Глава 12

— Я! Щас! Лопну! — орал Жека, стоя на скамейке и тяжело подпрыгивая в такт своим словам.

Он очень сожалел об отсутствии поблизости беличьего колеса подходящих размеров. Еще больше он сожалел об отсутствии в пределах видимости, слышимости и — главное — досягаемости подходящей особы женского пола. Пусть не такой юной и красивой, как в эротических журналах, пусть вовсе дряхлой и страшненькой, лишь бы не обремененной твердыми моральными устоями, отзывчивой и сговорчивой! В нынешнем его состоянии Жеке нравились абсолютно все дамы, в диапазоне от снежной бабы до Бабы-яги. С необычной теплотой думая о пожилых гражданках, с особенной симпатией он вспоминал веселую мультипликационную затейницу Старуху Шапокляк.

— Гоп! — с ухарским криком приземлился перед Жекой Серый.

Он в очередной раз совершил спринтерскую пробежку по крышам и завершил ее тройным прыжком, который сделал бы честь чемпиону Европы.

— Классно выглядишь! — крикнул приятелю Жека.

Серый и в самом деле смотрелся натуральным древнегреческим олимпийцем. Он был голым, босым и мокрым от пота.

— А то! — гордо откликнулся Серый и неумело, но с большим энтузиазмом исполнил несколько па танца, отдаленно смахивающего на сиртаки.

— Класс! Мне нравится! — застенчиво похвалил Жека.

— Эй, ты чего? — оценив томную нежность тона, каким это было сказано, Серый насторожился и непроизвольно прикрыл причинное место ладошками.

Жека тряхнул головой, с силой протер кулаками глаза, досадливо пробормотал:

— Ох, померещилось… — и в сердцах подскочил на скамейке так, что при приземлении с пушечным грохотом проломил доску.

— Так дело не пойдет. Срочно надо бабу найти! — мрачнея, убежденно сказал Серый и огляделся.

— Оденься! — буркнул Жека, ногой подпихнув к дружку сброшенную им одежду.

Серый небрежно набросил на плечи куртку, приобретя карикатурное сходство с легендарным Чапаем в развевающейся бурке. Скроив подходящую к героическому образу суровую мину, он подошел к краю крыши и поверх фанерного щита, как с балкона, оглядел окрестности.

Вокруг было пусто. Гастроном, в зимнее время работающий всего-навсего до девятнадцати часов, уже закрылся. На не зарастающей народной тропе к помойке не было ни души, осмотрительные граждане, и тем более гражданки, не рисковали в темное время суток приближаться к местам постоянной дислокации маргинальных личностей. Бомжей тоже не было видно: они, подобно деревенским жителям, ложились спать с курами, чтобы приступить к работам по потрошению мусорки и сбору бутылок с утра пораньше, едва рассветет.

— Слышь, Серый? — трезво оценив шансы на встречу с какой-нибудь условно милой дамой как крайне невысокие, тоскливо воззвал к дружку Жека. — Говорят, ночью в любой службе такси можно девочку по вызову заказать…

— А деньги у тебя есть? — хмуро отозвался Серый.

Он уже начал зябнуть и завозился, просовывая руки в рукава куртки. Жека в это время шарил по карманам.

— Тридцать два рубля пятьдесят копеек! — сообщил он, позвенев мелочью. — Мать на молоко полтинник дала, а сдачу спросить забыла.

— Думаешь, этого хватит? — язвительно спросил Серый. — За тридцать два пятьдесят, небось, даже нищая побирушка не согласится! Это ж меньше одного евро!

— А мы валютную брать не будем, — пробормотал Жека. — Мы люди не гордые, нам и кто попроще сойдет.

Он встал на цыпочки и вперился взглядом в темное пятно, смутно вырисовывающееся на фоне серой стены гастронома. Там явно прятался человек.

— Как думаешь, это баба? — с надеждой спросил Серый.

— Может, баба, может, мужик…

— Пошли! — воспрянув духом, скомандовал Серый и первый орлом слетел с крыши — босой, в распахнутой куртке, со скомканными штанами в одной руке и ботинками в другой.

— Не, я с мужиком не хочу! — заволновался Жека.

— Ты че, чувак? — Серый остановился и покрутил у виска карусельку из башмачной пары. — Если это мужик, мы его как мужики мужика раскрутим на бабки на бабу!

— Типа, ограбим?

Довольно сложный словесный пассаж, отягощенный неизящным каламбуром, Жека чудесным образом понял без дополнительных пояснений. Право, учительница русского языка напрасно поспешила записать Крохина и Голенко в полные лингвистические бездари!

— Че сразу — ограбим? Подойдем, стрельнем сигаретку, ну, и пообщаемся!

— Я не курю, — напомнил Жека.

— Правильно, курить — здоровью вредить. То ли дело — здоровый секс! Вперед, благородные разбойники! — Серый пугающе захохотал, баскетбольным пасом перебросил Жеке свои оклунки и бодро зашлепал по лужам, совершенно не замечая холода.

— Ну, хватит уже! Давай заканчивай! Я домой хочу! — переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо взывал к своему псу капитан Кулебякин. — Шевелись, с-собака!

Барклай не обращал на слова хозяина ни малейшего внимания. Невежливо повернувшись к Денису задом, он пригнул голову к земле и с большой увлеченностью что-то там обнюхивал.

— А ну, брось это! — на всякий случай велел Денис.

Он хотел обойти бассета, чтобы взглянуть на предмет его подозрительного интереса, но влип ногой в густую грязь разбитой машинами колеи, охнул и выругался.

Не предполагая затягивать вечернюю прогулку, капитан Кулебякин выскочил из дома налегке, в спортивных штанах, полукедах и легкой ветровке без капюшона, а Барклая нелегкая понесла с благоустроенного двора на продуваемый ветрами пустырь за гаражным кооперативом.

Было холодно, ветрено, начал накрапывать противный мелкий дождик. Денис по щиколотку измазал ноги в грязи, весь продрог и мечтал только о том, чтобы поскорее вернуться домой и залезть в горячую ванну, предварительно зашвырнув изгаженные полукеды в мусорное ведро. Однако бассет, на котором не было вообще никакой одежды и обуви, ни малейшего недовольствия метеоусловиями не выказывал и отвращения к замусоренной территории не проявлял. Наоборот, он плотно уткнулся носом в какой-то обрывок полиэтилена и сопел над ним, как закипающий чайник.

— Фу! А ну, пошел! — Денис чистым башмаком подпихнул застопорившегося пса и вынудил его отступить от увлекательной дряни. — Домой, Барклай! Живо!

Пес сокрушенно вздохнул и неохотно, ничуть не живо, потрусил в сторону дома.

— Топай, Барклаха, топай! Вечно ты копаешься, как полумертвая бабка! — довольный одержанной победой, прикрикнул на любимца повеселевший Денис.

В этот момент впереди, у стены гастронома, в тупичке между двумя выступами больших зарешеченных кондиционеров шевельнулась согбенная фигура в старом ватном пальто и огромном вязаном платке из клочковатого козьего пуха. Подумав, что старуха, должно быть, услышала его бестактную реплику про полумертвую бабку, Денис слегка смутился и приготовился загладить свой промах подчеркнуто вежливым пожеланием доброго вечера.

Бравый милицейский капитан Кулебякин относился к древним старушкам с боязливым уважением, отводя им в иерархии всех родов войск почетное место партизанского засадного полка, способного ринуться в бой спонтанно, не дожидаясь сигнала и в непредсказуемом направлении. Он по опыту знал, что старенькие бабушки — это граждане с высочайшей бдительностью и активнейшей жизненной позицией, и никогда не проходил без поклона мимо дежурящих на лавочке во дворе представителей великой армии пенсионеров. Разглядев отирающую стену гастронома старушонку, он приветливо улыбнулся и уже открыл рот, чтобы медовым голосом промолвить что-нибудь вроде «Добренький вам вечерочек, бабулечка!», когда его отвлекло подозрительное шуршание в близких кустах. Машинально оглянувшись, Денис увидел саблевидный хвост своего бассета, исчезающего в зарослях, и понял, что пес решил сменить направление движения, не посоветовавшись с хозяином.

— Куда?! — гаркнул он. — Стой! А ну, вернись!

Крупный пес с пугающим треском проскакал под кустами и вынырнул метрах в пяти от Дениса, наблюдающего за питомцем с растущим возмущением. Оскальзываясь в грязи и купая в грязных лужах длинные бархатные уши, Барклай трусцой пересек ухабистый пролесок, вернулся на пустырь и снова уткнулся носом в припорошенный белой пылью клочок полиэтилена.

— Вот дурень! — капитан Кулебякин плюнул себе под ноги и зашагал вслед за беглым бассетом.

Внезапно из-за темной кружевной стены поредевших кустиков навстречу Денису выскочил рослый парень в распахнутой куртке на голое тело. Лицо у него было красное, потное, глаза безумные, босые пятки звучно чавкали по грязюке.

— Ты кто? — изумленно спросил Денис.

— Я Робин Гуд из Шервудского леса! Йо-хо-хо! — проревел парень и на бегу подпрыгнул, картинно всплеснув на ветру широко раскинутыми полами куртки.

Из-за кустов, величаво поименованных Шервудским лесом, послышался демонический хохот, и на дорогу боком вывалился второй лесной рыцарь. Этот был с ног до головы одет и к тому же прижимал к груди ворох тряпок, из которого выпирали тупые морды растоптанных зимних сапог.

При виде нормально одетого человека с охапкой чужого барахла Денис мгновенно нашел единственное правдоподобное объяснение: очевидно, имел место банальный ночной грабеж. Жертвой разбойного нападения, похоже, стал душевно— больной человек, от пережитого потрясения помешавшийся окончательно.

Не раздумывая ни секунды, капитан Кулебякин вступил в игру в наиболее подходящей ему героической роли. Качнувшись в сторону, он решительно преградил дорогу второму бегуну с классическим милицейским приказом:

— Стой, стрелять буду!

— Не, братан, не получится, я не курю! — огибая препятствие, на бегу дружелюбно бросил Жека.

Пытаясь уловить связь между курением и стрельбой, Денис потратил несколько секунд. За это время ограбленный псих добежал до гастронома и с разбегу сунулся в нишу, занятую согбенной старушкой, — возможно, хотел укрыться там от преследующего его грабителя.

— Да уж, добренький вечерочек выпал бабушке! — оценив, в какую передрягу влипла пожилая гражданка, сочувственно пробормотал капитан Кулебякин.

— Да пошел ты, козел! — сочным басом рявкнула бабушка, категорически отвергая предложенную ей Серым развлекательную программу «добренького вечерочка». — А ну, вали отсюда, пока цел!

Она широко размахнулась и ударила Серого в ухо косматой муфтой. Очевидно, меховое изделие содержало в себе что-то помимо бабулиного кулачка: Серый охнул и прильнул всем телом к стене. Бой-бабушка ловко саданула локтем в живот подбежавшего Жеку, шустро выскочила из засады и широким матросским шагом враскачку удалилась за угол гастронома.

— Бли-и-ин! — заныл Жека, сгибаясь пополам.

Бурного секса ему как-то сразу расхотелось.

— Не, на фиг! — непонятно, но с чувством сказал Серый, сползая по стене и держась за голову. — Больше никаких случайных связей! Только старые добрые знакомые и девочки по вызову!

— Добрый вечер! — приветливо произнес приятный женский голос.

Из темноты выступила красивая молодая девушка. Она дружелюбно улыбнулась Жеке, который был поближе, и спросила:

— Это вы меня вызвали?

— У меня всего тридцать два рубля пятьдесят копеек! — поспешил признаться Жека. — Это, наверное, мало?

— Смотря для чего, — подумав, ответила рассудительная девушка по вызову.

— А что у вас можно на тридцать два пятьдесят? — нервно облизнувшись, спросил Жека.

Тут в густой тени ниши завозился Серый, приятно удивленный неожиданным поворотом событий.

— Детка, может, натурой возьмешь? — игриво предложил он и распахнул куртку, демонстрируя упомянутую натуру.

Капитан Кулебякин, ковыляющий по кочковатому пустырю в поисках сбежавшего бассета, услышал пронзительный визг и в первый момент подумал, что это разгулявшийся ночной грабитель вспарывает стальную решетку на окне гастронома пилой «Фортуна». В следующий миг нечеловеческий визг обогатился ругательными словами, и Денис с недоверчивым удивлением понял, что ему знакомы не только эти слова, но и сам голос! Секундой позже мимо него, разбрасывая в стороны комья грязи, с грозным рычанием пронеслась приземистая тень. Ее Денис также не затруднился узнать: несомненно, это был Барклай. Очевидно, он тоже узнал голос женщины, которую с типично собачьим благородством признавал своей любимой хозяйкой, несмотря на отсутствие в ее паспорте штампа о законном браке с гражданином Кулебякиным.

— Инка, я иду! — взревел Денис и упал на задницу, поскользнувшись на жирном комке грязи.

Пока он выбирался из болота, в которое превратился пустырь, на сцене у гастронома осталась одна девушка. Серый, Жека и преследующий их Барклай, оглашая ночь криками и лаем, умчались в сторону кольцевой дороги. Все трое бежали быстро, никто не отставал, а объездная дорога была протяженной, так что скорого финиша спонтанной гонки ожидать не приходилось.

Тщательно вылизанный бассетом полиэтиленовый пакет из-под загадочного порошка, гонимый ветром, лениво катился по полю в противоположном направлении.

Оглядываясь по сторонам и растерянно хлопая глазами, я стояла в красном пятне света от вывески гастронома-тастронома и пыталась сообразить: а что, собственно, происходит? Что за дела? Прихожу я в означенное время на означенное место, чтобы встретиться с бабулиным доверенным лицом, и вижу никакое не лицо, а совсем другие части тела! Фу! Возможно ли, чтобы наша чинная-благородная бабуля отправила на встречу с любимой внученькой чокнутого нудиста?!

Я чувствовала себя довольно глупо.

— Подожди немного, может, доверенное лицо еще появится, — посоветовал внутренний голос.

— Индия! — из канавы, окружающей пустырь, и в самом деле кто-то появился: замызганное чудище, в котором я по голосу узнала своего милого.

— Денис? Ты что здесь делаешь?

— Гуляю с собакой, конечно! — огрызнулся милый. — Что еще я могу тут делать?

— Мало ли что! — пробормотала я, пятясь, чтобы избежать телесного контакта.

По виду Дениса запросто можно было подумать, что он рыл на пустыре туннель к антиподам, вел добычу торфа открытым способом или делал лечебные грязевые обертывания. Никакой собаки, кстати, при нем не было. Впрочем, это несоответствие милый уловил и сам.

— Где Барклай? — сердито спросил он.

— Убежал за этими, — я кивнула, показывая, куда удалилась голосистая птица-тройка.

— Увязался за голым придурком, который спрыгнул с гаража? А, черт!

Не дождавшись ответа на свой уточняющий вопрос, Денис, точно плеткой, хлестнул себя по ноге ремешком собачьего поводка и тоже убежал в указанном направлении.

— Прелестно! — сердито пробормотала я, в подражание Денису хлопнув себя по бедрам. — Все разбежались, а я одна стою на панели под красным фонарем, как статуя сексуальной свободы!

Я плотно запахнула куртку, с треском застегнула молнию, надела на голову капюшон, сунула руки в карманы и затопала ногами, давая выход гневу. Под каблук угодило что-то твердое. Я посмотрела под ноги и увидела нечто вроде короткого обрезка коммуникационной трубы. Знаете, такие черные пластиковые трубы, которые закапывают в землю, пряча в них телефонные провода? Только эта штука была каменной твердости, и сквозь ее поверхностную черноту искристо просвечивал светлый металл.

Каюсь, я девушка любопытная. Я не поленилась нагнуться, поднять «трубу» и рассмотреть ее в неверном свете моргающей вывески. Мой интерес был вознагражден материально: оказалось, что я держу в руках подобие кошелька для мелочи. Правда, я никогда не думала, что в таком качестве можно использовать носок (хотя и слышала выражение «хранить деньги в чулке»). Но разве пятаки можно считать деньгами? А черный капроновый носок был туго набит именно пятирублевыми монетами. Даже не развязывая узла на денежной колбасе, я смогла приблизительно пересчитать монеты. Их оказалось пятьдесят три или пятьдесят четыре. То есть, в любом случае, чулочно-носочная заначка тянула гораздо больше, чем на тридцать два с половиной рубля — а я запомнила, что придурки, которых прогнал славный Барклай, по их собственным словам, располагали именно такой суммой. Стало быть, оригинальный кошель потерял кто-то другой.

Меня воспитывали как порядочную девушку, честную, совестливую и не жадную до чужого добра. Не скажу, что эта воспитательная программа увенчалась успехом по всем пунктам (чужих мужчин я иногда все-таки увожу), но на деньги, которые мне не принадлежат, я не зарюсь никогда. Я даже честно возвращаю лишнюю сдачу той бессовестной продавщице в хлебном отделе, которая вечно норовит меня нагло обсчитать!

Безвозвратно прикарманивать чьи-то полсотни пятаков я не собиралась. В кармане куртки у меня была ручка, и я написала ею прямо на листовке «Гастроному требуются грузчики…», собственное объявление с призывом к растеряхе позвонить Инне и номером нашего домашнего телефона. Конечно, для стороннего человека вопрос: «Кто потерял носок с деньгами?» звучал странновато, но хозяин пятаков должен был понять его совершенно правильно.

— Ладно, с бабулиным гонцом я не встретилась, но одно доброе дело все-таки сделала! Или сделаю, если растеряха позвонит, — сказала я себе, пряча ручку в один карман, а носок-кошелек в другой.

В тишине, нарушаемой только треском неисправной вывески и тихим шелестом усилившегося дождя, я обошла гастроном, свернула на утоптанную тропинку к дому и без дополнительных приключений вернулась восвояси.

Помириться с Кулебякиным той ночью так и не удалось. Примерно до полуночи я все менее терпеливо ждала его возвращения с затянувшейся ночной прогулки, а потом мне окончательно надоело каждые полчаса бегать вверх-вниз по лестнице и скрестись в запертую дверь. Постановив считать многотрудный день законченным, я выпила теплого молочка с медом и легла спать.

Увы, Трошкина была не так уж не права, когда связывала резкое повышение активности моей фантазии с затянувшимся затишьем на личном фронте. Спала я беспокойно и видела во сне целый полк голых мужиков, занимающихся физкультурой на свежем воздухе. Они бегали, прыгали, карабкались по лестницам и всячески иначе суетились, так, что у меня рябило в глазах. При этом я никого не могла толком рассмотреть и все больше злилась. Внутренний голос в утешение напомнил народную примету, согласно которой увидеть во сне голого мужика — к радости, но я не прониклась данным позитивным соображением. Чтобы вместить радость такого размера, который соответствовал бы количеству приснившихся мне голых мужиков, не хватило бы жизни!

Сухой треск пистолетного выстрела оборвал эти пораженческие мысли и заодно с ними мой беспокойный сон. Я скатилась с дивана, бешеным пинком отбросила прочь запутавшееся в ногах одеяло, выскочила в прихожую и едва не споткнулась о ворочающийся на полу крупный ком. В лунном свете, проникающем в коридор сквозь стеклянную дверь кухни, я разглядела темный искрящийся бархат и светлый лучик одинокой лыжи. Что за явление? У нас в прихожей застрелился Дед Мороз?!

— Кто здесь?! — крикнула я и шлепнула рукой по выключателю.

На полу в пикантной позе «на четвереньках» стоял Зяма. Он был небрежно укрыт красной бархатной тряпкой и напоминал насмерть загнанную цирковую лошадь. Впрочем, наше четвероногое было еще живо, оно шевелилось и даже улыбалось.

— Напился, как скотина! — успокаиваясь, сказала я. — Вижу, праздник удался.

Мой беспутный братишка никогда не прочь погулять, хотя обычно он предпочитает брутальным мужским попойкам изысканные тет-а-теты и брудершафты с милыми дамами. Но вчера вечером Зяма ушел, как он выразился, провожать в последний путь доброго друга, и это, безусловно, было серьезным поводом напиться вдрызг. Правда, уже после Зяминого ухода мамуля, обзвонившая с полдюжины братишкиных приятелей на предмет выяснения личности усопшего и адреса, по которому мы могли бы отправить соболезнования и траурный веночек, выяснила, что никто не умер. Просто Зямин однокурсник Петя Крылов собрался жениться и накануне свадьбы высвистал всех своих добрых друзей на традиционный мальчишник.

Присмотревшись, я опознала в мануфактурном изделии, укрывающем Зяму, велюровый домашний халат. Судя по разбросанным по ярко-красному фону лиловым розочкам, халат был женский. Вдобавок, на шее у братишки газовым шарфиком трепетал красный кружевной чулочек. Вкупе с халатом это сильно компрометировало мальчишник как сугубо мужское сборище.

— Где я? — спросил Зяма, тупо глядя на нашего нового телефонного слизня и взволнованно моргая.

— Ты в безопасности, — успокоила его я. — Не бойся этого зеленого монстра, он не кусается.

— Правда? — Зяма недоверчиво посмотрел на телефон, потом с тем же выражением взглянул на меня, и я максимально приветливо улыбнулась, давая понять, что тоже не собираюсь кусаться.

Тогда братец сел и стал рассматривать свою бархатную попону халатного происхождения, с третьей попытки защепив ткань двумя неверными пальчиками.

Тут я вновь заметила на полу под ним лыжи, одна из которых была сломана. То, что братишка вернулся в женском халате и при чулке на шее, меня не сильно удивило. Но прийти с гулянки на лыжах (прошу заметить — в отсутствие снега на улице и присутствие исправного лифта в многоэтажном доме!) — это было нечто особенное. Человек, способный в состоянии нестояния взойти по лестнице на седьмой этаж на лыжах, заслуживал почетного места в Книге рекордов Гиннесса. Я невольно зауважала Зяму и заодно организаторов состоявшегося мальчишника. Чувствовалось, что мероприятие вполне удалось, Зяма со товарищи достойно проводили Петеньку Крылова в последний путь под венец.

Настойчиво преодолевая сопротивление сползшего на пол скомканного бархата, короткими нервными рывками приоткрылась дверь гостиной. В щель высунулась мамуля. У нее было строгое лицо настоятельницы женского монастыря.

— О боже! — произнесла она тоном, очень подходящим к выражению лица. — Что случилось с моими лыжами?

Она не поинтересовалась, что случилось с ее сыном, но я не стала заострять на этом внимание и недоверчиво спросила:

— Так это твои лыжи? А зачем они тебе?

— Это были мои лыжи! — со скорбью в голосе ответила мамуля, особо выделив глагол прошедшего времени. — Папа предложил мне встретить Новый год на Красной Поляне и купил их.

— О, пардон! — виновато пробормотал Зяма, вытаскивая из-под задницы неуютный деревянный обломок.

Покаянно повесив голову, он протянул лыжный меч мамуле, и она немедленно посвятила сына в рыцари не сильными, но частыми ударами по плечам и спине. Из халатного бархата просочилось пыльное облачко. Я чихнула и вернулась к себе, чтобы не мешать воспитательному мероприятию и заодно не дышать пылью.

Залезая под одеяло, я слышала, как мамуля за дверью отчитывает Зяму сначала за погубленные лыжи, а потом за пагубные привычки.

— Что я вижу! Мой сын напился мертвецки пьян и сломал лыжи! Запомни, Казимир, я не желаю, чтобы это повторялось и впредь! — негодовала мамуля, вероятно, имея в виду неизбежную покупку папулей новых лыж. — Все, разговор окончен! Иди спать, живой труп!

Почтительный сын безропотно уполз в свою комнату, мамуля ушла к себе, а у меня всякий сон пропал окончательно. Внезапно слова про живой труп, обрывки моего недавнего сновидения, встреча у гастронома с парнем без штанов, воспоминание о приключениях голого Руперта в бассейне — все смешалось, как химикаты в пробирке. Гремучая смесь забурлила и взорвалась ослепительной идеей! Я снова отбросила одеяло и побежала в комнату родителей, торопясь поделиться ею с мамулей, пока та не уснула.

Она уже легла в постель и уютно сложила ладошки под щекой, но я бесцеремонно потрясла ее за плечо и горячо зашептала:

— Ма! Я поняла! Мы не того искали!

— М-м-м?

— Мы думали, что в шкафчике было мертвое тело, но это вполне мог быть не труп, а живой мужик! Ты приняла его за покойника, потому что он неподвижно и безмолвно сидел в неестественной позе, причем в таком месте, где нормальные люди обычно не сидят. К тому же этот ненормальный был мокрым, он замерз, и поэтому тело показалось тебе холодным!

— Так, значит, пропавший труп жив! — бурно обрадовалась мамуля.

— Басенька, дорогая, ты не могла бы обсуждать свои творческие планы немного потише? — сонно пробормотал папуля, заползая поглубже под одеяло.

— Да-да, дорогой! — проворковала она и сделала мне ручкой, давая понять, что военный совет мы проведем позже.

— Еще пара слов! — шепнула я. — Важная информация! Голый парень, который вчера бегал по крышам гаражей, тоже не жмурик, он просто сексуально озабоченный псих. Очень даже живой! Его видела не только ты, но и я, и Денис, и даже Барклай.

— Я счастлива! — вполне искренне сказала мамуля и бухнулась на подушку.

— И я ее понимаю! — умилился мой внутренний голос. — Все живы, все зрячие, а псих совершенно чужой — действительно, счастье!

Выходя из комнаты, я услышала, как мамуля бормочет:

— К черту лыжи! Надо сказать Боре, что я не так уж сильно нуждаюсь в активном отдыхе на лоне природы. У меня нервы как канаты! Еще не построили тот дурдом, в который я попаду!

И ее уверенности можно было только позавидовать.

Глава 13

Римма Кондачкова отправилась на сбор урожая к мусорным бакам в несусветную рань. Еще не было шести утра, когда она по шаткой деревянной лесенке с подгнившими ступеньками спустилась с чердака над заброшенной голубятней и направилась к мусорке, зябко кутаясь в драное пальтецо.

Рюмке было плохо и очень хотелось выпить, чтобы стало хорошо. Шанс разжиться средствами на покупку дешевой самогонки у нее был. Рюмка не зря полночи наживала ячмень у сочащейся сквозняком щели в дощатой стене, наблюдая за окнами Мишки Мясника. Толстомордый и хамовитый владелец частного колбасного цеха опять устроил в своей просторной двухэтажной квартире знатную гулянку. Рюмка по опыту знала, что пьют Мишкины гости будь здоров, и с волнением ждала окончания вечеринки, чтобы следом за хозяином праздника увязаться на помойку. Въедливые тетки из эпиднадзора приучили Мясника свято, как библейские заповеди, чтить санитарные правила, так что мусор из дома он выносил без промедления. Рюмка обоснованно надеялась собрать за Мишкой знатный урожай пустых бутылок.

Пьяные и веселые гости Мясника разошлись в шестом часу утра, и следом за последней спотыкающейся парочкой на крыльцо выкатился сам Мишка: толстый, краснощекий, в спортивном костюме и распахнутой куртке-олимпийке с надписью «Россия». Олимпийский Мишка в каждой лапе держал по пакету с мусором. Пакеты шуршали и звякали, суля Рюмке в скором будущем радость и счастье.

Тихой тенью она проследовала за хлебосольным колбасником к помойке у гастронома, дождалась Мишкиного ухода и коршуном ринулась на заметно пополнившийся контейнер.

Мясник не обманул ее ожиданий, даже более того: он без разбору свалил в свои мешки полтора десятка пустых бутылок, среди которых Рюмка обнаружила одну едва ополовиненную. Это существенно приблизило ее к состоянию полного счастья.

Жадно выхлебав из горлышка противно сладкий, но похвально забористый ликер, Рюмка по-хозяйски сложила пятнадцать пустых бутылок в принесенный с собой латаный мешок. Прежде чем взвалить большой угловатый оклунок цвета старого асфальта на спину, Рюмка оглядела его с материнской нежностью. Она могла бы сказать про свой полный мешок словами Ослика Иа: «Мой любимый цвет! Мой любимый размер!». Тащить мешок на коммунальный чердак Рюмка не собиралась. Она знала, что там не избежать дележа добычи. Рюмке надо было дождаться восьми часов — открытия пункта приема стеклотары, и она заранее придумала, как поступить: да просто спрятать до той поры свое добро от алчной бездомной братии. На ближайшем пустыре грязно-серый мешок при должной сноровке можно было вполне надежно замаскировать под земляную кочку.

Пригнувшись под тяжестью мешка, Рюмка серой тенью шмыгнула в опасный, как Фермопилы, проход между гаражами и на сей раз миновала узкое место благополучно. Над пустошью висел сизый туман, но Рюмка хорошо знала местность. Она быстро нашла гнилой пень, под корнями которого вырыли нору бродячие собаки, осторожно опустила на землю свой мешок, и тут увидела в яме что-то серое, лохматое.

— А ну, пшла отсюда! — скомандовала Рюмка, благоразумно вооружившись против четвероногого конкурента увесистой бутылкой из-под шампанского.

Лохматый ком не шевельнулся. Рюмка осторожно подпихнула его ногой и поняла, что никакая это не собака. Она наклонилась, дернула за серые космы и вытянула из норы небрежно скомканный шерстяной платок из тех, в какие любят кутаться древние старушки, приторговывающие в подземных переходах жареными семечками.

— Во пруха пошла! — не сдержала радости Рюмка.

Она спрятала под пенек мешок и шикарным жестом набросила на плечи лохматую шаль. Не новый, но большой и очень теплый платок из козьего пуха укутал ее хилую фигуру с головы до колен. С таким аксессуаром нищенский наряд стал выглядеть много приличнее. Общую благоприятную картину портила только обувь. Топая к своему «спальному корпусу» кружным путем — через пустырь, в обход гаражей, мимо стоящего на отшибе колбасного цеха Мишки Мясника, благослови его бог, Рюмка с сожалением посматривала на выглядывающие из-под лохматого подола старые калоши. Дырявые резиновые боты, обутые на мужские носки, изъеденные молью до состояния кружевных чулочков, были ужасны, но с этим ничего нельзя было поделать. Целые башмаки и носки на помойке, с которой одевалась вся бездомная братия микрорайона, попадались раз в сто лет и ценились как редчайший дар небес.

Рюмка взглянула на нерасторопные небеса с тихим укором, и в этот самый миг на сером фоне медленно светлеющего неба мелькнула довольно крупная тень. Сферический предмет размером чуть больше баскетбольного мяча со свистом вознесся над забором колбасного цеха, перелетел через венчающую стену колючую проволоку и с мягким стуком упал в заросли пожухлой травы. Рюмка не задумываясь сменила направление движения, круто свернула к месту падения неопознанного летающего объекта, подхватила с земли битком набитый черный пакет для мусора и вновь вернулась на курс. При этом скорость, с которой перемещались по хрустящему гравию тропинки тихоходные дырявые галоши, увеличилась, как минимум, вдвое. Рюмка торопилась унести ноги подальше от колбасного цеха. По дивному запаху копченостей, исходящему от пакета, она догадалась, что какой-то изобретательный несун из числа нечистых на руку Мишкиных работничков по типу ракеты «земля — земля» запустил с территории предприятия мешок с готовой продукцией. Отдавать кому-либо деликатесы, ниспосланные ей добрыми небесами, Рюмка не собиралась.

Первый кружок замечательно свежей «Домашней полукопченой» она слопала на бегу, серьезно рискуя подавиться непрожеванными кусками. Второе колечко было съедено уже в меньшей спешке, а третье насытившаяся Рюмка не осилила. Однако она знала, что аппетит к ней вскоре вернется, и собиралась приберечь для встречи с ним всю оставшуюся колбасу. С этой целью на ходу Рюмка цепко озиралась окрест, высматривая подходящее местечко для тайника.

Такое местечко нашлось само, когда она свернула с кочковатой тропинки на ровную дорожку из небольших бетонных плит. На самом деле это была коробка теплотрассы. Под бетонной «крышей» в бетонном же коробе лежали трубы, но они никак не мешали пешеходам на поверхности. Многие любители обустроенных пеших маршрутов даже не подозревали, что у них под ногами метровой глубины пропасть, пока Горводоканал не затеял на объекте ремонт. По устоявшейся традиции, он был неспешным и на первом затяжном этапе выразился в том, что хмурые дядьки в грязных комбинезонах поддели ломами одну из плит, подняли торчком, да так и оставили на добрую неделю. После этого ничто не мешало любопытствующим визуально знакомиться с внутренним миром катакомб. Правда, от проникновения в нее крупных организмов коробку кое-как защищали две доски, переброшенные через проем крест-накрест. В качестве символических барьеров с двух сторон ямы какая-то добрая душа пристроила две половины большой картонной коробки от холодильника. Эти-то картонки и подсказали Рюмке хитрый план.

Осторожно, чтобы не обрушить вздыбленную плиту, она сдвинула в сторону доски, залезла в яму и спрятала между трубами пакет с колбасой. Потом вылезла наружу и спустила вниз половину коробки, загнув боковые лепестки картона вниз, как ножки. Полукоробка замечательно закрыла и трубы, и припрятанную среди них колбасу. Для пущей конспирации Рюмка густо присыпала картонку землей и песком из имеющейся поблизости кучи, так что получилось вполне правдоподобное второе дно. Напоследок затейница щедро натрусила в яму и вокруг нее молотого перца — благо, баночка с этой дешевой приправой наряду с солонкой, ложкой и перочинным ножиком всегда лежала у нее в кармане пальто в полном соответствии с девизом древнеримских бомжей «Все свое ношу с собой». Теперь можно было не опасаться, что колбасную захоронку унюхают и разорят собаки. А вездесущих крыс, по мнению Рюмки, должен был отпугнуть песок с сильным запахом кошачьей мочи.

Очень довольная своей смекалкой, а также многочисленными и разнообразными дарами небес, Рюмка пришла на обетованную землю спального микрорайона, но до своего засаленного матраса на чердаке так и не добралась. Оказывается, высшие силы еще не закончили аттракцион невиданной щедрости!

В глубине квартала осоловелый взгляд сытой и пьяной Рюмки зацепился за кособокий штакетник огороженного палисадника. На колышках подошвами вверх торчали лаково блестящие резиновые сапоги серо-зеленого цвета, вполне гармонирующего с общей цветовой гаммой облика Рюмки (серый платок, зеленоватое лицо). Везение продолжалось!

Радуясь своему счастью, Рюмка дрожащими от жадности и хронического нездоровья руками стянула мокрые скользкие сапоги с заборных палок и огляделась в поисках подходящей примерочной.

Григорий Козулькин, бестолковый мужичонка третьей предпенсионной свежести, зябко переступая босыми ногами на холодном линолеуме, смолил у открытой форточки вонючую папироску, воровато запивал табачный дым водкой и предвкушал момент своего внедрения под теплое одеяло. Стеганая лоскутная попона высилась на двуспальной кровати скифским курганом. Под вспучившимся ватным панцирем, как медведица в берлоге, размеренно сопела жена Дуся. Мозгляк Гришка жаждал пригреться под боком у дородной супруги, но опасался, что Дуся снова выпихнет его из-под одеяла.

Унизительную процедуру департации из супружеской постели Гришка один раз сегодня уже пережил, не получив от этого ни малейшего удовольствия. Впрочем, он сам разозлил Дусю. Нечего было вопреки желанию жены отправляться на ночную рыбалку! Тем более не следовало для похода на реку обувать новые резиновые сапоги, которые Дуся прикупила для себя лично, специально, чтобы щеголять в них на грядках в садово-огородном кооперативе. Конечно, вернись Гришка с рыбалки с полным ведром отборных карасей, Дуся отнеслась бы к его инициативе с большим пониманием, но горе-рыболов не поймал ни единого сазанчика. Зря только замерз, как цуцик, и измазал грязью и речным илом Дусины новые сапоги. Правда, по возвращении домой он сразу же вымыл их щеткой с мылом и повесил сушиться во дворе, но разгневанную Дусю это нисколько не растрогало. Она встретила скользнувшего под одеяло супруга ударом крепкого крутого бедра, и Григорию не осталось ничего другого, кроме как нервно курить у окна, ожидая, пока Дуся уснет и ослабит бдительность.

Плюгавую бабенку, которая закуклилась в шерстяной платок, как зябкая мумия, Гришка разглядел не сразу. В тумане она ни цветом, ни очертаниями не отличалась от чахлых кипарисов, высаженных Дусей по углам клумбы и заботливо одетых на зиму в серые полотняные мешки. Когда ложный кипарис двинулся вдоль штакетника, Гришка приписал это явление воздействию водки, которую он начал пить еще в процессе незадавшейся рыбной ловли. И лишь когда бабенка сдернула с ограды священные Дусины сапоги, Козулькин понял, что их с супругой нагло и беззастенчиво грабят.

— А ну, надень обувь назад! — привстав на цыпочки, зашипел он в форточку.

Вороватая тетка его не услышала и, возможно, поэтому надела обувь обыкновенно, на ноги. Затем она потопала обутой в сапожок ногой по лужице, крякнула от удовольствия и зашагала себе дальше.

В принципе, Гришка мог бы проорать наглой бабе простой и понятный приказ на общеупотребительном матерном языке, но в данный конкретный момент он боялся повышать голос из опасения разбудить вспыльчивую супругу. Дуся не стала бы разбираться, по чьей вине она потеряла новые сапоги и мирный сон, накостыляла бы по шее своему дорогому и близкому мальчику для битья — то есть мужу. Набросив поверх пижамы куртку и сунув ноги в башмаки, Григорий выскочил из дома и припустил вдогонку за воровкой.

На улице он тоже не стал кричать, но уже по другой причине — чтобы не предупреждать преступницу о погоне. Эта тактика себя оправдала: преследователь обрушился на сутулую спину Рюмки совершенно неожиданно для нее. Зато начиная с этого момента оба орали, не закрывая ртов.

— Ах ты, гадина! — ругался Гришка, пытаясь ухватить верткую Рюмку за ногу в ворованом сапоге. — А ну, отдай! Отдай!

Рюмка, с пьяных глаз вообразившая, будто на нее, сильно похорошевшую в обновах, напал насильник, отбрыкивалась и истошно вопила:

— Помогите, люди добрые-е-е!

Против обыкновения, добрые люди появились без промедления. Милицейская патрулька вынырнула из тумана, уютно рокоча мотором и любопытно сверкая фарами. Младший сержант Дорожкин приоткрыл дверцу, некоторое время с весьма умеренным интересом понаблюдал любительский бой уличных боксеров в весе мухи, никакого внимания к своей персоне не дождался и, наконец, лениво гаркнул:

— А ну, цыц, вы, оба!

И в наступившей тишине устало спросил:

— В чем дело, граждане?

— Воровка! — вскричал в ответ Григорий и исхитрился сдернуть сапог с правой ноги зазевавшейся Рюмки, на основании чего та выдвинула встречное обвинение:

— Насильник! Вишь, раздевает меня!

— Да кому ты нужна, чучело! — завопил Гришка и нацелился на левый сапог.

Рюмка снова завизжала, как зубоврачебная бормашина на высоких оборотах. Младший лейтенант Дорожкин под наплывом неизбывных воспоминаний детства неуютно поежился.

— Саня, давай пока повяжем обоих, а там разберемся! — болезненно морщась, из-за руля крикнул Дорожкину его напарник.

Он вылез и помог младшему лейтенанту затолкать накрепко сцепившихся спарринг-партнеров в милицейский «бобик».

Новый телефонный слизень заголосил рано утром, в самом начале восьмого. Папуля уже не спал, возился на кухне. Он снял трубку и вскоре постучал в мою дверь:

— Дюша, это тебя!

Зевая, я вышла из комнаты и приняла из рук в руки упругий зеленый хвост:

— Слушаю.

— Это Инна? — заискивающе спросил женский голос. — Я насчет того носка. Это я, я потеряла! Можно его забрать?

— Какой носок? — я не поняла, о чем речь.

Клянусь, я не притворялась, я и впрямь забыла о своей вчерашней находке.

— Ну, носок с деньгами! — моя собеседница заволновалась. — Ты же Инна? Тут так и написано: звонить Инне. Что, нашла мои деньги и решила не отдавать?!

— Ах, этот носок! — я снова зевнула. — Говорите, сколько у вас там было денег?

Кто бы что обо мне ни думал, я не дурочка. Разумеется, я не собиралась отдавать бесхозный кошель первому, кто позвонит, без всякой проверки.

— Ну… Рублей сто, наверное? — с надеждой предположила женщина. — Или, может, пятьдесят?

— Еще есть версии? — холодно поинтересовалась я.

— Ну, рублей двадцать хотя бы! — взмолилась она.

— Все с вами ясно, гражданка. Освободите линию! — сурово потребовала я. И добавила специально, чтобы окончательно отбить у непорядочной тетки всякое желание продолжать разговор: — Тут вам милиция, а не балаган!

Гудки в трубке послышались раньше, чем я закончила фразу. Очень довольная тем, как я отшила мелкую мошенницу, я вернулась досыпать, но не успела даже улечься.

— Дюша, снова тебя! — позвал папуля.

— Небось, опять Инну спрашивают? — шепотом уточнила я, принимая трубку.

Папуля кивнул. Тогда я нарочито сердито кашлянула и строгим голосом с обилием не свойственных мне басов проревела в трубку:

— Следственный отдел, слушаю!

Второй желающий общаться с Инной потерялся мгновенно, но на смену ему почти сразу же пришел третий. За полчаса я повторила звучное словосочетание «следственный отдел» еще четыре раза и стократно прокляла свою редкую порядочность. Зачем я написала это дурацкое объявление? Зачем вообще взяла фаршированный пятаками носок? Денег в нем всего-то две с половиной сотни, и те чужие, а хлопот на целый миллион, и все мне!

Я представила, что проведу целый день в обнимку с телефонным слизнем, повторяя, как заведенная: «Следственный отдел, следственный отдел!», и поняла, что к вечеру свихнусь. И что тогда? Во-первых, меня уволят из рекламного агентства. Там психи-сотрудники не нужны, хватает чокнутых клиентов… Во-вторых, никто на мне не женится, даже Денис Кулебякин. В самом лучшем случае, капитан возьмет меня не замуж, а на работу — как раз в следственный отдел, автоответчиком!

Вообразив свою дальнейшую безрадостную жизнь, я очень расстроилась и едва не заплакала. Добрый папуля, одеваясь к выходу, поглядывал на мою унылую физиономию с нескрываемым беспокойством и наконец не выдержал:

— Детка, я иду в гастроном. Тебе ничего не надо? Может, хочешь шоколадку или мороженое?

Волшебное слово «гастроном» отозвалось в моем организме всплеском умственной активности. Я мгновенно сообразила, что именно мне действительно необходимо, и горячо попросила папулю сорвать со стены магазина объявление, причиняющее мне столько неудобств в настоящем и грозящее разрушить мою жизнь в ближайшем будущем. Папа пообещал мне помочь, ушел, и вскоре звонки алчных граждан в самозванный следственный отдел прекратились.

К сожалению, к этому моменту мне уже расхотелось спать. Я пошла в кухню и с удовольствием обнаружила в обмотанной полотенцем кастрюле свеженькие картофельно-яблочные оладьи с корицей и черным перцем. Этот свой шедевр «из раннего» папуля-кулинар лет за пять довел до совершенства и частенько готовит нашему семейству на завтрак. Я решила приступить к трапезе, не дожидаясь папулиного возвращения из гастронома со свежей сметаной. Поставила на огонь чайник, и вскоре на его бодрый свист пришла мамуля. Она была свежа, как утренняя роза, и бодра, как трель жаворонка.

— О, готовы оладушки? — мамуля потерла руки и потянулась за чашкой.

В этот момент снова зазвонил телефон. Я неохотно пошла в прихожую, сняла трубку и уныло пробасила:

— Следственный отдел!

— Ой, кто это? — оробела Трошкина.

— Алка, это ты? — Я обрадовалась и заговорила своим нормальным голосом: — Не обращай внимания, это я так шучу.

— Значит, ты еще ничего не знаешь, — подружка мой легкомысленный тон не поддержала. — И Варвара Петровна не знает?

Трошкина была серьезна, даже озабочена. Мне стало ясно, что то знание, которым она, в отличие от нас с мамулей, уже обладает, не принесло ей ни малейшей радости. Это пугало. Я оглянулась на мамулю. Счастливая, как дитя, она перебрасывала с ладошки на ладошку горячий оладушек и старательно дула на него, пуча щеки, как играющий на рожке амурчик. Было ясно, что она-то уж точно никаких плохих новостей не получала. Пока. Я знала, что за Алкой не заржавеет нарезать правду-матку на три порции.

Я не ошиблась.

— Спускайтесь ко мне, — оборвал затянувшуюся паузу в разговоре встревоженный голос Трошкиной.

Борис Акимович Кузнецов шагал по тропинке к гастроному, церемонно раскланиваясь со знакомыми, беззаботно насвистывая и игриво помахивая сумкой. Утро было серым, туманным, но обещало позже превратиться в ясный день. Бориса Акимовича это радовало. Ближе к обеду он собирался опробовать модернизированный рецепт клинкового сыра, который в идеале нужно было вывешивать на просушку не в закрытом помещении, а на свежем воздухе. По этой причине атмосферные осадки представлялись Борису Акимовичу крайне нежелательными.

На подходе к гастроному кулинар-изобретатель остановился, поднял глаза к небу, припомнил свой экспериментальный рецепт и мысленно еще раз произвел расчеты, в результате которых убедился, что творога нужно покупать не три кило, а все-таки три двести. За этим важным делом Борис Акимович едва не забыл о просьбе дочки сорвать со стены гастронома листовку с комплексным объявлением о наборе грузчиков и возврате носков. Его память освежило появление в поле зрения двух бойких девиц с кипами концертных афиш. Одна девица внахлест ляпнула на стену пару красно-белых плакатов, другая следом прилепила одну бело-синюю афишу. Близорукий Борис Акимович не разобрал, что на них написано, разглядел только общую цветовую гамму. Вспомнив о дочкином наказе, он торопливо охлопал себя по карманам и огорчился:

— Ай-яй-яй! Очки-то я забыл!

Без очков нечего было надеяться прочесть текст и таким образом отыскать нужную листовку, однако Борис Акимович — бывший военный — не привык отступать перед трудностями и обманывать ожидания любимой дочери. Он всегда выполнял свои обещания, а преграды брал штурмом. Отставной полковник упрямо выпятил подбородок, немного подумал и принял решение:

— Если нет возможности провести точечную бомбардировку, проведем ковровую!

Это означало, что придется потрудиться и оборвать со стены все бумажки до последней, вне зависимости от их цвета, размера и содержания, выяснить которое, увы, не представлялось возможным. Борис Акимович скрутил матерчатую сумку в клубок, затолкал его в карман, подвернул манжеты куртки и таким образом максимально освободил руки для предстоящей работы.

— Начнем наступление ударом с правого фланга! — постановил он и решительно направился к означенному углу гастронома.

У служебного входа магазина расслабленно курили водитель хлебного фургона Саша и худосочный испитой мужичонка — единственный гастрономовский грузчик Миша. Они только что закончили разгружать машину и теперь наслаждались заслуженным отдыхом, который у Миши обещал быть непродолжительным: вот-вот должен был подъехать фургон молкомбината.

— Блин, запарился я за двоих ишачить! — часто пыхая горячим дымом, жаловался упитанному флегматичному Саше хилый и желчный Миша. — По штату нам тут положено два грузчика, но Ваську Коноплева как уволили за кражу, так на его место никто и не просится.

— Пусть ваша Пална объявление даст, — безразлично посоветовал Саша.

— Да вон они, объявления, в ряд на стене висят, никому не нужные! — Миша махнул было на указанные объявления и вдруг заметил гражданина, проявляющего к листовкам откровенно нездоровый интерес. — Я не понял, что там делает этот типан в шляпе?

Типан в шляпе, он же — отставной полковник Борис Акимович Кузнецов, аккуратно поддел краешек первого в ряду объявления хвостиком металлической расчески, с треском разлучил бумагу со штукатуркой и поискал глазами мусорную урну. Не найдя таковой, он вынул из кармана мягкий ком, развернул матерчатую сумку, сунул в нее первое сорванное со стены объявление и потянулся за вторым.

— Может, он как раз в грузчики наняться хочет? — предположил Саша. — А объявления обрывает, чтобы избежать конкуренции!

— В такой шляпе — в грузчики? — с сомнением проговорил Миша, собственную голову которого укрывала грязно-синяя вязаная шапочка с растрепанным желтым помпоном, похожим на канарейку, истерзанную кошкой.

Словно подтверждая сомнения грузчика, импозантный Борис Акимович переместился на шаг влево и дернул за отставший краешек свеженаклеенную афишу, зазывающую горожан на концерт знаменитого певца Ковбаскова. Стало ясно, что объявлениями о найме грузчиков странный интерес типана в шляпе к прокламациям не ограничивается.

— Что-то не помню я такой звезды эстрады! — не в тему пробормотал водитель хлебного фургона. — Кто такой этот Ковбасков?

Тут Борис Акимович с легкостью оборвал одну бело-синюю и пару красно-белых афиш, небрежно прилепленных внахлест, одна на другую, и выяснилось, что гастрономической фамилией Ковбасков расклейщики афиш наградили певца Баскова.

— Знаю такого! — водитель Саша вздохнул с облегчением.

Грузчик Миша, наоборот, набычился и повторил:

— Это что же он, получается, делает?

— Может, макулатуру собирает? — предположил Саша, наблюдая, как аккуратный Борис Акимович запихивает скомканные афиши в поместительную хозяйственную сумку.

— Получается, он лишает меня последней надежды! — с растущим возмущением воскликнул Миша. — Если не будет объявлений, откуда возьмется новый грузчик?!

Он выплюнул окурок, злобно затоптал его и побежал в подсобку жаловаться на происходящее грозной женщине — директрисе Ольге Павловне.

— Срывает объявления? — подняла брови Пална.

Брови у нее были кустистые, большие. У нее все было большое: большое рыхлое тело, большой шиньон на макушке, большой мясистый нос, а на нем большие очки в такой массивной костяной оправе, словно ее сделали из черепахи, застреленной дуплетом из двустволки.

— Повадились вредители пакостить! — директриса тряхнула большими отвисшими щеками, как рассерженный бульдог, и решительно придвинула к себе телефон.

Она продела толстый указательный палец в дырочку на телефонном диске, царапнула крепким ногтем цифру «ноль», провернула диск и сноровисто переставила палец в дырочку с «двойкой».

— Позавчера какой-то гад расписал дверь краской из баллончика, вчера кто-то фонарь над дверью расколотил, а теперь, значит, у нас происходит порча наглядной агитации и рекламных материалов! — бурчала Пална.

Дождавшись ответа, она сразу же повысила голос:

— Алло, милиция?!

— Привет! Что случилось? — с порога спросила я Трошкину.

— Доброе утро, Аллочка! Позавтракаем вместе? — прощебетала мамуля, вручая той миску с теплыми оладушками.

Званый завтрак как хороший повод для раннего визита к подружке придумала я. Раньше времени расстраивать мамулю смутными тревогами я не стала, решила предоставить это Трошкиной.

— О, что-то вкусненькое! — пошевелив носом над полотняной салфеткой, укрывающей картофельно-яблочные драники, сказала Алка и понесла миску на кухню. — Тогда сначала покушаем, а потом поговорим.

— Боишься, что у нас пропадет аппетит? — наступая ей на пятки, шепотом спросила я.

Эта опасность казалась маловероятной. У меня лично аппетит пропадает даже реже, чем чувство юмора.

Мы расселись за столом, покрытым клеенчатой скатеркой в прелестных ромашках, и со вкусом позавтракали. Трошкина была молчалива, но кушала хорошо. Однако, как только из миски ушел последний оладушек, Алка тяжко вздохнула, поднялась из-за стола и ушла в комнату, даже не сказав свое обычное: «Спасибо, все было очень вкусно!»

— Аллочка чем-то расстроена? — облизнув испачканные сметаной пальчики, спросила мамуля.

— Боюсь, сейчас мы разделим ее чувства, — пробормотала я, спешно переставляя посуду со стола в мойку.

— Вот! — Трошкина вернулась и накрыла веселенькие ромашки развернутой газетой. — Это «Вечерний курьер». Почтальон принес мне его сегодня утром.

— Поэтому ты расстроена? — Я ободряюще улыбнулась подружке. — Трошкина, я тебя не узнаю! Конечно, «Вечерний курьер», который приходит по утрам, — это ненормально, но огорчаться из-за того, что ты узнала городские новости с двенадцатичасовым опозданием, все-таки не стоит. Что такого важного ты могла пропустить?

— Это! — Алка постучала пальчиком по статье на половину полосы.

— «Призрак ждал любимую под водой!» — прочитала я неуклюжий и глупый заголовок.

— Черт! — бледнея, беспомощно сказала мамуля.

Я заметила, что она водит глазами по строчкам газетного столбца, и тоже стала читать материал. Прочитала первое предложение и тоже сказала:

— Черт!

Статья была скандальная, и без чертовщины в ней, действительно, не обошлось. Автор — некто Г. Изрядный — с охами и ахами повествовал о вчерашней трагедии в бассейне, вдохновенно и беззастенчиво перевирая факты. Неоднократно повторяя словосочетание «смерть в бассейне», он ни разу не обмолвился о том, что гражданка Петрачкова не утонула, а была задушена. Не был упомянут и тот факт, что тело гражданки Петрачковой было обнаружено не собственно в воде, а в раздевалке. Про шкафчик тоже ни гу-гу! Зато господин Г. Изрядный, имя которого рассвирепевшая мамуля предложила расшифровывать как «Гад», со вкусом и смаком пересказывал замшелый бассейновый фольклор — сомнительную историю о некоем молодом пловце, подававшем большие надежды, но скончавшемся на голубой дорожке от разрыва сердца в разгар подачи этих самых надежд. Имя этого прекрасного спортивного принца Г. Изрядный не упоминал, но намекал на его близкое знакомство с покойной Марией Петрачковой. Вроде когда-то у них был роман, который оборвала трагическая смерть юноши. И вот — представьте себе такое роковое совпадение! — прошло энное количество лет, и бедная Маша нашла свою погибель в том же самом бассейне!

Далее господин Изрядный прозрачно намекал на активное участие в печальной судьбе Машеньки потусторонних сил в лице призрака ее бывшего возлюбленного. Автор вскользь упоминал некий «авторитетный источник», якобы подтвердивший, что Привидение Пловца нынче имеет обыкновение слоняться безлунными ночами по помещениям водно-спортивного сооружения. Мол, в женской раздевалке его кое-кто видел буквально вчера!

— То есть позавчера, — машинально пересчитала я, вспомнив, что Алка получила «Вечерний курьер» с большим опозданием. — Кажется, я знаю, кто мог сойти за Призрачного Пловца!

— Руперт, кто же еще! — кивнула Алка. — Но это не главное, ты дальше читай.

Под занавес Г. Изрядный расхожей цитатой из Шекспира уел мудрецов, которым не снилось многое из того, что есть на свете, после чего неожиданно обнадежил любителей страшных тайн. «Жуткая загадка, которую скрывают прозрачные воды бассейна, заинтересовала знаменитую писательницу Басю Кузнецову, которая всюду ищет и находит сюжеты для своих новых романов, — бодро врал Изрядный. — Возможно, вскоре поклонники произведений госпожи Кузнецовой смогут познакомиться с ее версией мистической смерти юной девушки».

— Юная девушка? — хмыкнула я. — Да Петрачковой было почти тридцать лет, и какое-то время из них она была замужем!

Мне самой совсем недавно стукнуло тридцать. Правда, я еще не была замужем и, видимо, поэтому ощущала себя гораздо моложе.

— Ну и трепло этот Изрядный! — с отвращением сказала мамуля, дочитав статью.

— Может, потребовать от газеты опровержение? — задумалась Алка.

— И что они напишут? — скривилась мамуля.

К нынешним газетам она относится без уважения. Считает, что в них вранья больше, чем в ее ужастиках.

— Пусть напишут, что писательницу Кузнецову история о привидениях в бассейне ничуть не интересует, — предложила Алка.

— Но ведь я обзвонила с полдюжины людей с вопросом: «Кто видел, кто знает второй труп?»! — напомнила мамуля.

— Ну и что? — вступила в разговор я. — Почему нас вообще должна волновать эта глупая писанина? Конечно, мамуля, я понимаю, тебя беспокоит, что общественность с подачи доктора Пряникова и этого гада Изрядного может решить, будто ты психически неуравновешенная личность…

— Да ерунда! — широко отмахнулась она, заодно сметя за стола пустую миску из-под оладьев.

Та грохнулась на пол с густым малиновым звоном, но возвысившая голос мамуля его запросто заглушила:

— Меня гораздо больше беспокоило то, что я на самом деле могу оказаться психически неуравновешенной личностью!

— А разве эта опасность уже миновала? — осторожно поинтересовалась Трошкина, в ожидании мамулиного ответа благоразумно задержавшись под столом, куда она полезла за упавшей миской.

— А, ты же не знаешь наших новостей! — оживилась я. — Мы с мамулей пришли к выводу, что второго трупа в раздевалке не было!

— И как же это реабилитирует Варвару Петровну? — спросила Алка, вынырнув из-под скатерки и послав насупившейся мамуле извиняющуюся улыбку.

— Это реабилитирует ее полностью! — заявила я, приобняв родительницу, чтобы поддержать ее и ободрить. — Теперь мы склонны думать, что в шкафчике сидел не труп, а живой голый мужик!

— Живой голый мужик в женской раздевалке? Странно! — удивилась Алка. — Но что он там делал?

— Странно, Аллочка, то, что присутствие в женской раздевалке мертвого голого мужика не казалось тебе таким удивительным! — ехидно, но справедливо заметила мамуля.

Кажется, она немного обиделась на Трошкину за то, что та легко готова была записать ее в сумасшедшие.

— Я думаю, что живой голый мужик в женской раздевалке делал вот что: превращал в мертвое тело живую голую Петрачкову! — ответила я немного путано, но строго по существу вопроса.

— Думаешь, ложным трупом прикинулся ее любовник-инструктор? — Трошкина моментально ухватила нить.

— Инструктор? — я вопросительно посмотрела на мамулю.

— Я не знаю, — зарделась она. — Мне трудно сравнивать, я инструктора-то голым не видела!

— Убери из своего голоса нотки сожаления, — машинально посоветовала я, мысленно уже простраивая ретроспективу событий. — А ведь это вполне мог быть именно он! Предположим, Петрачкова по заведенному обыкновению встретилась с любовником в служебном помещении при тренажерном зале, а потом пошла в раздевалку, чтобы привести себя в порядок. Сбегала в душевую, голая и мокрая вернулась в раздевалку, а там он! Пришел следом за подругой из тренажерного зала, это же в двух шагах, в отсутствие свидетелей задушил любимую и затолкал тело в шкафчик. И тут приходит мамуля! Инструктор-убийца шаги услышал и от безысходности спрятался в пустом шкафчике. Мамуля его случайно обнаружила, приняла за покойника, убежала звать на помощь, а лжетруп в это время преспокойно убежал!

— Неплохая версия, — внимательно выслушав меня, сказала Трошкина. — Она одного только не объясняет:

— Почему он ее убил? — предположила мамуля, по неистребимой писательской привычке подсознательно тяготеющая к созданию стройного сюжета.

— Вот это как раз нам сейчас без разницы, — покачала головой Алка. — Инкина версия не объясняет другого. Почему инструктор, если это был он, сидел в шкафчике голый и мокрый? Он что, нагишом прибежал из своего тренажерного зала?

— Может, он запарился и вспотел, пока душил жертву? Вот и разделся! — не спасовала наша писательница.

— Воистину, убийственный стриптиз! — хмыкнула я.

— Если он там разделся, то где-то поблизости должны были находиться его вещи, — гнула свою линию упрямая Трошкина. — Вы видели там мужскую одежду?

— Нет, — с сожалением признала мамуля. — Мужской одежды я в женской раздевалке не видела…

Она задумчиво поскребла ухоженным ногтем висок и просияла победной улыбкой:

— Но убийца мог запихнуть свои тряпки в один шкафчик, а потом залезть в другой!

— Не исключено, — неохотно согласилась Алка.

Она не выглядела убежденной.

— Девушки! — меня осенила гениальная догадка. — Инструктор это был или не инструктор, нам нет необходимости гадать! Мы же знаем особую примету преступника!

— Точно! У него на предплечье была татуировка! — мамуля подпрыгнула на табуретке. — Как сейчас вижу ее: маленькая сине-сиреневая рыбка с пышным хвостом!

— Про татуировку я совсем забыла, — пробормотала Трошкина.

— Проблемы с памятью? — преувеличенно сочувственно спросила мамуля. — Рекомендую тебе, Аллочка, активный отдых на свежем воздухе, лучше всего в горах. Я бы одолжила тебе свои лыжи, но они, к сожалению, сломались.

— Теперь мне ясно, куда надо вострить лыжи! — перебила я. — Надо выяснить, есть ли у инструктора татуировка в виде рыбки!

— А как мы это выясним, если инструктор уже сидит под стражей и к нему не подобраться? — прищурилась мамуля.

Было ясно, что желание подобраться к красавцу инструктору у нашей писательницы есть, и, значит, она непременно измыслит подходящий сюжетный финт. Мы с Алкой готовы были ей ассистировать, и все втроем стали сосредоточенно думать над вопросом «как это сделать», совершенно обойдя своим вниманием вопрос «зачем».

— Назовем это дело «Операция «Русалка», — блестя глазами, предложила мамуля, вчерне набросав план наших дальнейших действий.

По понятным причинам наша писательница неравнодушна к мифологическим существам.

А я вспомнила про меха, оставленные Петрачковой в гардеробе, и добавила традиционному образу утопленницы яркой индивидуальности:

— Русалка под шубой!

Модный дизайнер Казимир Кузнецов спал тяжелым сном «после вчерашнего». Молодой здоровый организм боролся с алкогольными токсинами в неуютной йоговской позе, предполагающей многолетние тренировки под руководством мудрого наставника или одну добрую русскую попойку в кругу друзей. Тело Казимира помещалось поперек дивана, а голова под прямым углом свесилась вниз и упиралась макушкой в пол. Однако это не мешало йогу-экстерну предаваться отдохновенному сну. Что ему мешало предаваться таковому, так это несмолкающий телефонный звонок.

Повторно продемонстрировав сверхчеловеческие возможности, Зяма хитрым кувырком скатился с дивана. Сначала он ненадолго распластался на полу, а затем в четкой эволюционной последовательности ускоренно прошел путь от амебы до питекантропа, на коем временно остановился. Свесив руки до колен и недобро выпятив челюсть, Зяма на полусогнутых выволокся в прихожую и с относящимися к гораздо более позднему историческому периоду словами: «Я тебя породил, я тебя и убью!» — коротким прямым ударом в болевую точку на правом боку отключил телефонный аппарат.

Наступившая тишина подарила дизайнеру-питекантропу кратковременное ощущение большого человеческого счастья. Но тут вновь вякнул телефон, и после второго звонка Зямина эйфория иссякла так же быстро и бесследно, как рефлексивное слюноотделение у подопытной собачки Павлова.

— Зар-раза! — пробормотал Зяма, охлопывая себя по организму, точно медведь, атакованный кусучим шмелем.

После непродолжительных поисков он обнаружил свой мобильник в правом кармане джинсов, но аппарат был темен и тих, как дохлая собака Баскервилей.

— Не-на-ви-жу! — по слогам произнес Зяма и отправился искать источник нервирующего шума.

Его инквизиторский взгляд нащупал сотовый телефон, забытый на подоконнике в кухне папулей, и верещащая трубка с подкупающей готовностью замолчала. Однако не успел пошатывающийся Зяма вернуться в свою комнату, как в глубине квартиры послышался бодрый мотив «We are the chаmpions!». Это запел мобильник великой писательницы, изобретательно совместившей в одном приборе функции коммуникации и аутотренинга.

— Янки, гоу хоум! — злобно выкрикнул Зяма и плохо уравновешенной поступью двинулся на поиски музыкально-телефонного аппарата.

Оказавшись в тугом захвате крепкого мужского кулака, крикливый дамский телефончик осекся на полуслове и обморочно затих в ожидании страшного удара оземь. От печальной участи Тунгусского метеорита его спас звонкоголосый собрат — сотовый телефон родной сестрицы дизайнера. Он дурным голосом взвыл: «Акапулько, ай-яй-яй-яй!», на что взбешенный Зяма ответил ему созвучным воплем:

— Ой-ёй-ёй-ёй!

Этот вокализ прозвучал особенно душевно из-за того, что по пути в комнату Инны, где с роскошным латиноамериканским прононсом распевался мобильник, Зяма задел босой ногой чугунное копыто напольной вешалки.

Естественно, Инкин сотовый тоже благоразумно умолк, не дожидаясь скорой и неминуемой погибели от рук озверевшего дизайнера.

— Сговорились они, что ли?! — в бессильной злобе выпалил Зяма, оценив драматизм ситуации.

Огромным усилием преодолевая могучее притяжение любимого дивана, он шарахался из комнаты в комнату в погоне за ускользающим врагом, пока не понял, что понапрасну распыляет свою боевую мощь. Тогда он еще раз обошел квартиру и собрал все мобильники в кучу. Это было мудрое решение. Перед лицом интеллектуально превосходящего противника разномастные трубки замолчали, и Зяма принял меры к тому, чтобы молчание это затянулось. Разбираться с каждой трубкой в отдельности он не стал. Одна мысль о необходимости сосредоточенно тыкать дрожащим пальцем в маленькие кнопочки вызывала у него стойкое головокружение. Простое решение, найденное Зямой, было достойно Александра Великого с его манерой рубить запутанное веревочное макраме в мелкую купусту: Казимир Великий закатал четыре мобильника в толстое банное полотенце, сунул махровый сверток с высокотехнологичной начинкой в стиральную машину, наглухо задраил иллюминатор и с легким сердцем завалился на боковую. Из герметично закрытого стирального агрегата не доносилось ни звука.

Именно по этой причине никто из членов семьи бабули Катерины Максимовны не принял долгожданный звонок из больницы.

— Документики попрошу, — без эмоций сказал Борису Акимовичу Кузнецову дежурный в отделении милиции.

— Товарищ лейтенант, я уже говорил младшему сержанту, что у меня при себе нет никаких документов! — терпеливо и вежливо ответил Борис Акимович.

Как бывший военный, он понимал, что порядок есть порядок, положено спросить документики — их и спрашивают, поэтому старался сохранять спокойствие и проявлять рассудительность. Это выгодно отличало его от других задержанных. Например, какая-то усохшая дама малопрезентабельного вида, пребывая в зарешеченном помещении, одиноко, в замедленном темпе выплясывала камаринскую и при этом немелодично напевала в такт своим фольклорным па:

— А не послать ли нам гонца да за бутылочкой винца? Й-эх!

— Я не предполагал, что мне могут понадобиться документы, — без одобрения покосившись на певунью-плясунью, объяснил Борис Акимович безразличному дежурному. — Посмотрите, в каком я виде! Я же всего на одну минутку выскочил в гастроном, только чтобы молочного купить…

— Молочка купить, фонари побить, афиши попортить, — меланхолично продолжил за него дежурный, параллельно делая какие-то записи.

— А вот фонари я не бил! — с достоинством возразил Борис Акимович, тем самым косвенно признав свою вину в злостной порче афиш.

Дежурный лениво поднял на него глаза, и внезапно взгляд его утратил глубокое равнодушие. Показывая милицейскому товарищу, в каком виде он вышел из дома, Борис Акимович распахнул пальто, под которым пламенел алыми болгарскими маками нарядный льняной фартук. Точь-в-точь такой же кухонный аксессуар имелся у невыносимой женщины, приходившейся дежурному тещей. Одна мысль об этой родственнице по женской линии надолго лишала ко всему привычного милиционера душевного равновесия и благодушного настроения.

— Та-ак! — протянул он, неотрывно глядя на маковый фартук Бориса Акимовича и наливаясь дурной кровью, как фурункул.

Пластмассовое стило, на которое разволновавшийся дежурный нажал слишком сильно, с треском сломалось.

— А не послать ли? — мелодично всхлипнула выкаблучивающая Рюмка.

От полбутылки бананового ликера, залпом выпитого на пустыре, ее в теплом помещении развезло, как весенний проселок.

— Будь моя воля, посадил бы я вас лет на десять! — сверля взглядом самый крупный фартучный мак и мысленно адресуясь к ненавистной теще, пробормотал дежурный.

Слов его Борис Акимович не расслышал, но взгляд заметил и значение его оценил совершенно правильно. Это выражение бессильной злобы он не раз видел в глазах пленных душманов на Афганской войне.

— Вы позволите от вас позвонить? — не слишком надеясь на положительный ответ, кротко спросил отставной полковник.

— Конечно, нет! — злорадно ответил дежурный.

Ему страстно хотелось надеть фартук с маками на манекен в милицейском тире и расстрелять по нему пару обойм.

— Что в сумке? — отрывисто, как злая служебная овчарка, пролаял дежурный.

Борис Акимович смутился и промолчал.

— Посмотрим, — зловеще сказал лейтенант.

Он потянулся к ручной клади задержанного и извлек из распухшей, как подушка, матерчатой сумки кипу мятых бумаг.

— Требуется грузчик, приезжает цирк, пропала собака, поет Николай Басков, верну за вознаграждение, сдам комнату семье из двух студентов, — скороговоркой прочитал он несколько объявлений подряд, не споткнувшись даже на двусмысленном тексте про однополую студенческую пару. — Ага, вот оно!

Дежурный обличительно потряс перед лицом потупившегося Бориса Акимовича красной бумажкой с текстом, выписанным жирным фиолетовым маркером.

— Вот же написано вам, гражданин, русским языком, черным по красному! «За умышленную порчу рекламных объявлений штраф пятьсот рублей»!

— Кому платить? — с истинно военной прямолинейностью спросил Борис Акимович, с готовностью вытаскивая из кармана бумажник.

— Действительно, кому? — дежурный сдвинул фуражку и почесал примятый околышком висок.

Борис Акимович, тактично не помогая ему в решении этого деликатного вопроса, спешно пересчитывал имеющуюся у него наличность. К сожалению, планировавшаяся покупка молочной продукции не предполагала значительных финансовых затрат, поэтому до пятиста рублей в бумажнике не хватало почти двух сотен. Борис Акимович испытующе посмотрел на дежурного. Лицо лейтенанта в момент тягостных раздумий над судьбоносным вопросом «Брать иль не брать?» уже утратило непримиримую душманскую враждебность, но еще не приобрело того буддистского благодушия, при наличии которого штрафуемый мог бы надеяться на весьма значительную скидку в сорок процентов от назначенной суммы.

— Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца? — вновь настойчиво запела Рюмка.

— Дорожкин, вышвырни ты эту солистку! Вшей нам тут напустит, Монсеррат, так ее, Кабалье! — сердито рявкнул не вовремя потревоженный дежурный.

— Так она, это, сапоги у мужика украла! — ответил патрульный.

— Потерпевший заявление написал?

— Так, это, напишет, когда протрезвеет!

— Мы писали, мы писали, наши пальчики устали! — плаксиво напел невидимый Козулькин, которого в духоте ментовки разморило после выпитой водки.

— Дорожкин, вышвырни и этого! — вызверился лейтенант. — Блин, не отделение, а фабрика звезд какая-то!

— А не послать ли? — игриво вякнула Рюмка.

— Послать!!! — согласным криком ответил раздерганный дежурный. — Дорожкин, пошли обоих куда подальше!

— А не послать ли нам гонца за деньгами для штрафца? — задумчиво пробормотал Борис Акимович Кузнецов.

С этими словами он испытующе поглядел на торжествующую Римму Кондачкову, выступившую из зарешеченного помещения в режиме задорной плясовой.

На ходу самодеятельная артистка кокетливо подергивала верхними конечностями и притопывала нижними. На ногах у нее снова были старые галоши, зато на плечах лежал добротный пуховый платок. И свой лимит везения на сегодня Рюмка еще не исчерпала! Она поняла это, когда благообразный мужчина в шляпе и оригинальном набрюшнике из цветастой ткани остановил ее вежливыми словами:

– Уважаемая! Не хотите ли вы заработать пятьдесят рублей?

Глава 14

— Если папа спросит, где я, скажешь, что я поехала на станцию техобслуживания, привести в порядок машину, — инструктировала мамуля, вертясь перед зеркалом. — У меня что-то барахлит дверной замок.

Для поездки на станцию техобслуживания она облачилась в палево-розовый костюм от Шанель, ботильоны из сиреневой кожи и фетровую шляпку с оторочкой из серебристой норки. На отвороте костюма сверкала серебряная брошь с большим топазом и такой длинной, крепкой булавкой, которой при желании запросто можно было бы пробуровить зимнюю резину «КамАЗа». Булавка одна более-менее соответствовала стилистике авторемонтной мастерской, и я порадовалась, что подозрительного и ревнивого папули нет дома.

— Может, и я с тобой? — спросила я. — Подержу вам с мастером автомобильную свечу…

— Лучше держи тут оборону! — пропустив мимо ушей хамский намек, мамуля подмигнула мне и взяла разбухшую дамскую сумочку, из которой предательски торчало горлышко коньячной бутылки.

— По-моему, «Реми Мартин» для автослесаря — это моветон! — укоризненно заметила я, хоть и знала, что коньяк предназначается вовсе не работнику мастерской.

Мамуля отправлялась на ответственное сви… задание по добыче информации к какому-то важному дядьке из ФСБ. Дядька был их общим с папулей знакомым, но имел и собственный закрытый круг общения. Мамуля всерьез рассчитывала получить от важного эсбэшника рекомендации к не менее важным товарищам из смежных структур. Конечной целью интриги было живое общение с задержанным инструктором из тренажерного зала.

— Мне неважно, что интерьер тюремной камеры не располагает к стриптизу! Если понадобится, я силой заставлю этого парня раздеться! — хищно скалясь, пригрозила мамуля. — Уж поверь мне, я посмотрю, что у него там есть!

Из уважения к чувствам папули мне очень хотелось надеяться, что речь идет о татуировке на плече, не более того. Хотя от мамули в таком настроении можно было ожидать многого.

— Все, я ушла! Пожелай мне удачи! — мамуля подставила свой норковый чепчик под мое дочернее благословение и упорхнула из дома легким ветерком с ароматом дорогих французских духов.

Я закрыла за ней дверь и некоторое время стояла в коридоре, размышляя, чем бы заняться. При виде радостно оживленной мамули в парадных доспехах мне тоже захотелось поиграть в Мату Хари, но я пока не видела, где конкретно могу применить свои таланты по части обольщения мужчин с последующим отжимом из них ценной информации. Так ничего и не придумав, я пошла в ванную и от нечего делать запустила стиралку, битком набитую несвежим бельем. После этого у меня возникло приятное ощущение сопричастности к общесемейной борьбе с трудностями быта, которое я усилила, добросовестно перемыв оставшуюся после завтрака посуду.

Поставив в сушку последнюю ложку, я решила подкрепить чем-нибудь свои подорванные силы и открыла холодильник. Пока я решала, что скушать — яблочко или апельсин, над моим плечом протянулась к пакету с кефиром мускулистая рука Зямы.

— Доброе утро! — приветливо сказала я братцу.

Он пробулькал ответное пожелание, вытер кефирные усы, прислушался и встревоженно спросил, напряженно скосив глаза в сторону коридора:

— Что это там шумит?

— Стиральная машина, — любезно объяснила я, хрустя румяным яблоком. — Она была набита бельем, и я завела стирку.

Зяма икнул, сжал в кулаке кефирную коробку, превратив ее в подобие песочных часов, и устремился прочь из кухни, но далеко не ушел. Он остановился в коридоре, открыл дверь в ванную и довольно долго с непонятной тоской взирал на коловращение тряпок в иллюминаторе стиралки.

— В чем дело? Что-то не так? — встревожилась я.

Мало ли! Может, братец положил в машину какое-нибудь свое дорогущее дизайнерское одеяние, требующее особо трепетного отношения и эксклюзивной программы стирки, а я его заколбасила запросто, вместе с суровыми простынями и махровыми полотенцами…

— Все прекрасно! — загробным голосом ответил Зяма. — Прекраснее некуда!

Он перестал таращиться на трудолюбиво бурчащую машину и со вздохом выдвинулся в прихожую, где сразу же потянулся к телефону.

— Он не работает, — предупредила я. — Похоже, сломался.

— Вот я и хочу починить, — буркнул Зяма и полез в тумбочку за инструментами.

Примерно минуту я с недоверчивым удивлением наблюдала, как братишка неловко, но старательно препарирует телефонного слизня, и решила, что мой трудовой энтузиазм оказался заразительным. Никакого иного объяснения тому, что Зямка спросонья и натощак развил бурную деятельность, я не видела. Разве что жестокая похмельная мигрень спровоцировала приступ садизма, и бедный телефонный слизень попал Зяме под горячую руку.

Дверной звонок дилинькнул мне прямо в ухо. Думая, что это вернулся папуля с покупками, я без промедления открыла дверь.

На пороге нетерпеливо переминалось мелкое и лохматое, как старичок-лесовичок, существо неясной половой принадлежности. Сверху тщедушная фигура была укутана в клочковатый пуховый платок, снизу виднелись тощие ножки в драных мужских носках и жутких галошах, похожих на две ржавые баржи. Из складок шали, показавшейся мне смутно знакомой, выглядывало морщинистое личико с припухшими глазами и красным клоунским носом. На испещренных прожилками щеках виднелись остаточные следы румян, поэтому я решила, что передо мной все-таки дама.

— Доброе утро! — хриплым голосом торжественно возвестило это прелестное создание.

Судя по улыбке, обнажившей некомплектные зубы, она была глубоко убеждена в истинности сказанного.

— Доброе, — не вполне уверенно ответила я и оглянулась на тихо чертыхающегося Зяму, после чего мои сомнения в высоком качестве текущего утра только усилились.

— Вы должны мне пятьдесят рублей! — радостно сообщила гостья.

— А кто вы такая? — я окинула жизнерадостную вымогательницу с шерстяной головы до резиновых пяток холодным взглядом.

— Я гончиха! — нисколько не смутившись, объявила она.

Это проняло даже Зяму — он уронил на пол отвертку и обернулся.

— Гонщица? — повторила я. — Дочь Микаэля Шумахера, сестра сынов лейтенанта Шмидта?

— Гон-чи-ха! — по слогам произнесла фройляйн Шумахер. — Как гонец, только не мужик, а баба! Вы ж Кузнецовы, разве нет? Меня Борис Акимыч прислал.

— Папа?! — я глубоко и неприятно изумилась.

Нет, я все понимаю, демократия — это хорошо, человек человеку друг, товарищ и брат, но пока мамуля распивает французский коньяк с генералитетом, наш экс-полковник дружится и братается черт знает с кем! Надо как-то убедить мамулю уделять побольше внимания любимому супругу.

— Гоните полтинник, детки! — по-свойски велела нам с Зямой папина новая подруга.

Мы с братцем переглянулись. Он пошарил по карманам и нашел четыре мятые десятки. Я порылась в сумочке и добавила до нужной суммы мелочью.

— Значит так, папашу вашего менты замели, — деловито сказала «гончиха», ловко втянув деньги куда-то под шаль. — На чем Акимыч погорел — не знаю, но может отмазаться, если даст летехе на лапу. Его на пятихатку разводят, а у него всего три стольника, больше нема. Намек поняли? Привет семье!

Буревестница развернулась и бодро потопала к лестнице.

— Дюха, бери деньги и живо дуй в милицию, — распорядился Зяма, быстрее, чем я, переваривший полученную информацию. — Я бы и сам сбегал, да не могу, надо срочно починить телефон, а то мы в критические времена совсем без связи останемся.

— Почему — без связи? А мобильники? — машинально возразила я, уже натягивая курточку.

— Забудь про мобильники, — мрачно посоветовал Зяма.

Я хотела поинтересоваться, что он имеет в виду, но братец уже сунул мне в руку свой кошелек и вытолкал за дверь. Не дал ни губы накрасить, ни причесаться! Чтобы не выглядеть полным пугалом, пришлось натянуть на лохматую голову шапочку.

Мимоходом обругав хронически не работающий лифт, я поскакала вниз по лестнице и к четвертому этажу так разогналась, что настигла отступающую «гончиху». Впрочем, она-то как раз стояла на месте, прижимая грязным пальцем с обломанным ногтем кнопку дверного звонка. Я мельком подумала, что хозяевам квартиры стоило бы после ухода гостьи обработать кнопку дезинфицирующим раствором, а потом сообразила, что бомжеватая папулина приятельница стоит под дверью отсутствующей в данный момент Раисы Павловны. Подивившись, как много у этой бродяжки знакомых в нашем приличном доме, я на ходу обронила:

— Не ждите, не откроют, баба Рая в больнице, — и заспешила дальше, но у подъезда наткнулась на Трошкину.

Она стояла на крылечке, баюкая на ладони игрушку из тех, которые в «Макдоналдсе» идут в комплекте с детским обедом. Эту фигурку крысенка Родди, героя голливудского мультфильма, Алка — большая любительница фастфуда— выудила из коробки «Хэппи мил» в моем присутствии. Я тогда восхитилась хладнокровием администрации сети, которой уже не раз приходилось отвечать по искам клиентов, обнаруживших в своей еде дохлых грызунов. Мне даже помнилось, что в газетах писали, будто кому-то из пострадавших в результате удалось разбогатеть на миллион семьсот тысяч долларов! И после этого «Макдоналдс» как ни в чем не бывало кладет игрушечную крысу в каждый детский обед!

Трошкина моей иронии не одобрила, ей этот крыс в смокинге очень понравился, потому что у него под пиджаком был маленький компас, вмонтированный в брюхо. И вот теперь принаряженный, как состоятельный усопший, мультяшный крысеныш тихо покоился на Алкиной ладони, а сама она неотрывно смотрела на него озабоченным взглядом наемной плакальщицы.

— Играешь в похороны? — дружелюбно поинтересовалась я.

Бывало, в детские годы мы с подружкой в полном соответствии с обрядовой традицией предавали земле тела сонных мух и прибитых тапкой тараканов. Правда, насекомых Трошкина никогда не носила на руках. И я никогда прежде не замечала, чтобы она относилась с особой теплотой к грызунам как живым, так и мертвым.

— Ты что? — пальчиком свободной руки подружка повертела у виска. — Я выясняю, где тут у нас какая сторона света, чтобы найти свой идеальный путь по фэн-шую… А ты куда?

— В милицию, очень срочно, у меня там суперважное дело, — я вспомнила, куда и зачем иду, и заторопилась.

Свой собственный идеальный путь в районное отделение милиции я проложила без всяких фэн-шуйских подсказок. Для пущей скорости мне надо было ехать на маршрутке, которую имело смысл перехватывать вблизи конечной остановки, где поменьше народу. Кратчайший путь туда пролегал по краю пустыря, мимо гаражного кооператива и колбасного цеха. Что радовало, большую часть пути я могла с удобством проделать по прекрасной бетонной тропинке, не рискуя испачкать в лужах грязи любимые кроссовки.

До гаражей я домчалась в компании незнакомой собачки, которая присоединилась к моей спортивной пробежке по собственной инициативе, но в районе помойки псина изменила мне, переключив внимание на мусорный бак. На бетонную тропу я вывернула в одиночестве, как лидер марафонской гонки, но так же, как этот лидер, услышала позади себя быстрые шаги какого-то другого торопыги. Опасаясь, что это еще один претендент на место в маршрутке, я не сбавляла скорость, и дистанция между нами не сокращалась. В четыре ноги мы гулко топали по бетонным плитам, пока я не услышала мужской голос, окликающий меня с некоторым раздражением:

— Постойте, девушка! Да погодите же! Вы тут потеряли, вот, у вас из кармана выпало!

Я очень привязана к своим вещам и не люблю расставаться с ними столь неожиданно, а карманы моей курточки и впрямь мелковаты, из них запросто что-нибудь вывалится. Разумеется, я остановилась и подождала, пока добрый человек ко мне приблизится.

Это был худощавый мужчина среднего роста, одетый в штаны с лампасами и черную куртку-ветровку из непромокаемой ткани. Наверное, действительно спортсмен-легкоатлет. Капюшон своего практичного одеяния он затянул так туго, что видны были главным образом лохматые рыжие брови и роскошные пшеничные усы, при одном взгляде на которые ведущий «Поля чудес» от зависти убил бы себя мучительной смертью через колесование на барабане.

— Это же ваше?

Усатый марафонец приблизился ко мне на расстояние, которое на танцевальных вечерах моей школьной юности называлось «пионерским», протянул руку и разжал кулак.

— А что это? — я сунулась поближе, рассматривая маленький красно-черный тубус с надписью «Шанель номер шесть».

— Это газовый баллончик, — любезно подсказал спортсмен, гипнотически покрутив блестящую штучку перед моими глазами. — Нервно-паралитический, дамский, хорошая защита от насильников. Просто нажимаете вот сюда…

— Ай! — я взвизгнула, схватилась за лицо и почувствовала стремительно накатывающую дурноту.

Сознание мое помутилось, но я еще чувствовала, что меня подхватывают на руки и несут. Дар речи и зрение я потеряла сразу, а слух, обоняние и осязание не покинули меня в полной мере, но сильно притупились. Дольше других в полном объеме сохранялось смешанное чувство злости на идиота, который случайно нажал на распылитель, надежды на то, что этот идиот окажет мне помощь, и страха, что он этого не сделает.

Помню захватывающее дух ощущение короткого полета вниз, тяжкий удар по спине и ужасающий хруст, к счастью, не имевший отношения к моим собственным костям. С этим треском непонятного происхождения я провалилась еще немного глубже и на какое-то время полностью отключилась.

Темно было — хоть глаз коли, а еще сыро и холодно. С трудом отлепив лицо от колючей поверхности, на которой я лежала, я стряхнула со щеки песчинки и попыталась сесть, но больно ударилась головой о невидимую в темноте низкую крышу. Подо мной топорщились лохмы слоеной бумаги и что-то шуршало. Я пошарила вокруг и нащупала нечто, подозрительно похожее на свернувшуюся кольцами змею, но прежде, чем мои онемевшие пальцы выронили воображаемого гада, мой нос учуял успокаивающий аромат свежей копченой колбаски.

— А темница-то с удобствами! — обрадовался мой внутренний голос. — Раз тебе оставили еду, значит, это не могила!

— Мумиям в пирамидах тоже еду оставляли, — напомнила я, машинально откусив кусок колбасы.

— А трубы в пирамидах были? — спросил внутренний.

— Трубы? — я поерзала на бумаге и явственно ощутила под собой округлые поверхности, от которых слабо тянуло теплом. — Насчет труб ничего не знаю, но отопление в склепах совершенно точно ни к чему! Похоже, это коммуникационный туннель.

Хрестоматийная мысль, что в конце каждого туннеля обязательно должен быть свет, побудила меня начать движение. Запасливо сунув в карман недоеденную колбасу, я по-пластунски поползла под низко нависающим бетонным сводом. Навыков пресмыкания у меня не было, ползла я медленно, и туннель казался бесконечным. Через какое-то время, до краев заполненное однообразно утомительным физкультурным упражнением и непечатными ругательствами, я прибыла в конечный пункт — подобие маломерного бетонного шатра без всяких признаков выхода. Зато в этой уменьшенной копии военного бункера имелся круглый люк, задраенный, как положено хорошему люку, наглухо. Я толкала чугунную крышку и руками, и головой, но она даже не дрогнула.

— Обрати внимание на стенку, — терпеливо дождавшись паузы в моих безуспешных попытках толкнуть рекордный вес, посоветовал внутренний голос.

Стенка в круглом бункере была одна-единственная. Я внимательно осмотрела ее и обнаружила в одном месте выступающий штырь — отрезок прута арматуры. Не знаю, как снаружи, а с моей стороны он выглядел совсем как примитивная вешалка для одежды.

— Советуешь располагаться с удобствами? Обживаться и все такое? — язвительно спросила я внутреннего.

— Советую подергать и поворочать эту железку, — ответил он. — Может, мне мерещится, но, по-моему, вокруг штыря бетон крошится. Кажется, я вижу свет.

Я присмотрелась, и мне тоже стало казаться, что я вижу звездную россыпь микроскопических сквозных отверстий. Обнадеженная и воодушевленная, я двумя руками схватилась за прут и стала его дергать, шевелить и ворочать, как пестик в ступке. Бетон и впрямь крошился! Серые камешки со стуком осыпались вниз, мало-помалу открывая мне белый свет. Минут за двадцать я сумела выломать арматурину из стены, задно прорубив себе небольшое, с книжку, оконце в Европу. А может, в какую-нибудь другую часть света, это не имело существенного значения. Важно было то, что в руке у меня остался прут, в стене — дырка, а в душе — чувство гордости за деяние, достойное титана. Шутка ли, я проковыряла бетонную стену! Правда, выбраться в образовавшееся отверстие целиком я не могла, а увеличить дыру мне никак не удавалось.

Я присела на приятно теплую трубу, закусила колбасный кружок и стала думать, что же мне делать дальше. Был бы у меня при себе мобильник, я бы кому-нибудь позвонила, но мой сотовый остался дома. В отсутствии современных средств коммуникации можно было просто высунуть голову в дырку и до хрипоты звать на помощь. А можно было поступить хитрее и с размахом: например, найти вентиль, перекрыть всему микрорайону теплоснабжение и дождаться прибытия ремонтной бригады. Хотя работников теплосети я могу дожидаться до второго пришествия, причем и к нему они наверняка опоздают…

Я отстраненно, словно дело не касалось спасения моей собственной жизни, размышляла о перспективах того или иного сценария и попутно меланхолично доедала колбасу, когда случилось обыкновенное чудо. В ограниченном краями дыры поле моего зрения появились до боли знакомые красные сапожки с вязаными полосатыми гетрами и завязками, украшенными меховыми помпонами.

— Алка? — сама себе не веря, прошептала я.

Ноги в детских сапожках стояли не шевелясь. Я нырнула головой в дыру и ткнулась макушкой в острые коленки Трошкиной, которая все так же гипнотизировала взглядом распластавшегося на ее ладони пластмассового крысенка.

— Ой! Кто это?! — взвизгнула Алка, уронив игрушку.

— Привет, подружка! — радостно сказала я.

При встрече с родным человечком я враз перестала страшиться неизвестного будущего.

— Ты что тут делаешь?

— Я бы задала тот же вопрос тебе, — пробормотала Алка, массируя дрожащей лапкой область сердца. — Кузнецова, ты с ума сошла или в детство впала? Надумала поиграть в казаки-разбойники?

— В шахтеры-метростроевцы! — хихикнула я, ликуя в предвкушении близкой свободы. — Трошкина, хорош болтать! Я тут случайно застряла, как Винни Пух в кроличьей норе, так ты уж, будь другом, организуй мне какое-нибудь стенобитное орудие!

— Кажется, тут нет никаких орудий, — оглядевшись по сторонам, беспомощно молвила подружка.

— Тогда свистни на помощь пару крепких мужиков с кирками и ломами! У тебя мобильник с собой?

— Кажется, я его дома оставила, — огорчилась Алка.

— Креститься надо, когда кажется! Давай: осенила себя крестным знамением — и живо домой!

— За мобильником?

— За мужиками!

— Но у меня дома нет мужиков!

— Зато у меня есть! — рявкнула я. — Трошкина, не тупи! Лети к нам и приведи папу и Зяму!

— Ага!

Алка умчалась — только подошвы засверкали, а я только после ее ухода вспомнила, что папуля, подобно мне, томится в застенках. Оставалось надеяться, что для моего освобождения из малогабаритного узилища теплотрассы хватит сил одного Зямы. Ничего, братец мой парень молодой, крепкий, и одна вчерашняя попойка не должна была существенно подорвать его физическое здоровье.

Подобным образом я успокаивала себя все время до возвращения Алки с запрошенным подкреплением.

Они все-таки прибежали втроем: Алка, Зяма и папуля, которого успел освободить из милицейского узилища мой братец. Папулю ему без проволочки выдали на поруки в обмен на триста рублей. Захватить денег с запасом Зяма не догадался, поэтому папуля так и не смог сделать покупки. Кажется, это привело его в разрушительное настроение. Во всяком случае, в руках у папы снова был стальной молоток для отбивания мяса.

Как ни странно, этот кухонный инструмент принес больше пользы, чем ломик, которым был вооружен Зяма. Старый бетон молоток отбивал не хуже, чем антрекоты, мне даже пришлось отползти на пару метров обратно в туннель, чтобы не попасть под град осколков. Пока папуля увеличивал дырку в стене сообразно моим размерам, Зяма героически сражался с проржавевшей крышкой люка. Оба они справились с работой почти одновременно, так что в моей глухой темнице появилось сразу два выхода, основной и запасной. Я предпочла воспользоваться люком — просто потому, что после неопределенного времени, проведенного в позе гусеницы, было чертовски приятно встать во весь рост и распрямить спину.

— Дюха! За каким чертом ты залезла в этот блиндаж? — спросил Зяма уже после того, как помог мне выйти на свободу.

В процессе спасательных работ мои дорогие родственники вопросами меня не терзали, излучали разрушительную энергию молча, но я предвидела, что меня обязательно об этом спросят, и успела приготовить ответ:

— Я не нарочно, это случайно получилось! Я бежала по тропинке, торопилась выручать папулю из милиции. Впопыхах не заметила, что одна плита поднята, и свалилась в яму. А при падении сбила деревянные подпорки, и крышка надо мной закрылась!

На самом деле я не думала, что дело обстояло именно так. Я же не блондинка из анекдотов, у меня не только в декольте, но и в черепной коробочке кое-что имеется! Меня терзало сильнейшее подозрение, что в гробницу теплотрассы меня совершенно сознательно пристроил тот рыжеусый легкоатлет. Я только не могла придумать, зачем ему это понадобилось? Может, амбициозный бегун безмерно разозлился, что не смог показать лучшего результата, чем я? Но это как-то не спортивно — избавляться от более сильного соперника, буквально загоняя его в могилу!

Трошкина, знающая меня как облупленную, недоверчиво выдвинула челюсть, но простодушных мужчин мое объяснение вполне устроило.

— Разиня ты, Дюха! — устало обругал меня Зяма.

— Точно, разиня, — грустно согласилась я, обнаружив, что потеряла кепку.

А папуля еще минут пять занудно бурчал, что такой большой девочке, как я, давно пора научиться смотреть себе под ноги, а не пялиться по сторонам, считая ворон и хлопая варежкой. Я слушала его ворчание без малейшей досады, с умилением и легкой ностальгической грустью: подобный текст я в последний раз слышала от отца лет двадцать пять тому назад.

Мы уже подошли к подъезду, и тут к крыльцу подкатил ослепительно чистый, лаково блестящий «Форд». Из него выпорхнула не менее ослепительная и блестящая мамуля. При виде нашей разношерстной группы в несвежих одеждах она непроизвольно умерила сияние своей голливудской улыбки, нервно поправила на плече сумочку, из которой уже не торчало горлышко коньячной бутылки, и растерянно спросила, обращаясь к папуле:

— Боже! Откуда вы в таком виде?!

Папуля окинул расфранченную супругу взглядом, который яснее ясного говорил, что ее внешний вид тоже не вызывает у него восторга, и сварливо ответил:

— Дюша из бункера, я из милиции. А сама-то ты где была?

— В тюрьме! — легко ответила мамуля.

— Вот что значит кровная родня, так много общих интересов… — пробормотала Трошкина.

— Господа, дамы! А давайте о семейных традициях дома поговорим? — светски предложил Зяма, опасливо глянувшись на бабусек, оккупировавших лавочку у подъезда.

А те уже выпростали из-под платков и шапочек вытянутые эльфийские уши.

— Я с вами? — шепотом спросила Трошкина, когда мы начали подъем по лестнице.

— Обязательно! — ответила я. — Нам есть о чем поговорить. Я имею в виду, кроме фамильных традиций.

— Я так и подумала, — кивнула она.

Дома мы разбились на группы по интересам. Папуля и Зяма, утомленные спортивными упражнениями с молотком и ломом, пошли соображать обед. То есть это папуля соображал обед, а Зяма соображал, как бы чего от грядущего обеда досрочно отъесть, так что приготовление трапезы сопровождалось окриками «Положи!» и «Не трогай!», а также звонкими шлепками по чьим-то вороватым лапам. Мамуля с Трошкиной устроились на диване в моей комнате и сразу же стали заговорщицки шептаться, хотя и обещали не начинать секретничать, пока я не вернусь из ванной.

Войдя в ванную, я остолбенела, и причиной тому было вовсе не мое отражение в большом зеркале, хотя это тоже было зрелище не для слабонервных. Поразило меня другое: на веревке для сушки белья рядком, как разноцветные китайские фонарики, висели четыре мобильных телефона, и среди них — мой собственный!

— Зямка! — завопила я, сдернув свою трубку с веревки. — Это что за новогодняя гирлянда из мобильников?!

— Кто бы орал! — в приоткрытую дверь сунулась физиономия братца, гораздо более скуластая, чем обычно, благодаря наличию за щеками чего-то съестного. — Между прочим, дорогая, это ведь ты замочила наши телефоны!

— В каком смысле — замочила?

— Во всех! Кто запустил стиралку, скажешь, не ты?

Я посмотрела на стиралку, на сохнущие мобильники, на безмятежно чавкающего Зяму:

— Телефоны были в машине? С чего бы это вдруг?

— Роковое стечение обстоятельств! — вздохнул братец, подкатив глаза. — Трагическое совпадение! Вроде твоего сегодняшнего случайного падения в яму.

— А…

Я осеклась. Выходит, Зяма не поверил в мою легенду, но не стал сразу выражать недоверие. Приберег на тот случай, когда понадобится меня чем-нибудь шантажировать!

Я угрюмо зыркнула на хитромудрого братца и осмотрительно решила воздержаться от продолжения беседы на повышенных тонах. Эскалация конфликта была мне совершенно ни к чему.

— Соблаговоли, пожалуйста, удалиться. Я буду принимать ванну! — подчеркнуто вежливо попросила я Зяму.

— Изволь! — в тон ответил братишка и избавил меня от сомнительного удовольствия любоваться его жующей физиономией.

Я быстренько совершила омовение и поспешила в свою комнату, на ходу накручивая на мокрую голову тюрбан из полотенца. Тюрбан получился кособоким, потому что я по примеру дворовых бабушек оставила открытым одно ухо — для лучшей слышимости. Мамуля с Алкой шушукались, как две мышки над вкусной корочкой.

— Я ничего не пропустила? — ревниво спросила я, падая в кресло.

— Обеда еще не было, если ты об этом, — ответила мамуля.

— Конечно, я не об обеде! — обиделась я. — У меня вообще нет аппетита. Любопытство притупило чувство голода.

Я не стала говорить, что еще больше, чем любопытство, мое чувство голода притупило колечко колбаски, которое я с аппетитом уплела в одиночном заключении.

— Да, Варвара Петровна, расскажите же нам наконец, что вы узнали! — заерзала на диване Трошкина.

— Я узнала много нового о жизни и быте заключенных и временно задержанных. Думаю, я смогу перенести действие следующего своего романа в тюремные стены, — обстоятельно ответила мамуля.

— Ты видела инструктора? — не отставала я.

Творческие планы родительницы меня в данный момент мало интересовали.

— Я имею в виду, ты видела его голым?

— Угу! — мамуля глубоко кивнула. — Его убедительно попросили снять рубашку, а я наблюдала за процессом раздевания сквозь стекло. Такое, знаете, как в американских фильмах, прозрачное с одной стороны и зеркальное с другой…

— И что, есть? Я спрашиваю, есть у него татуировка в виде рыбки? — я не дала мамуле уклониться от темы.

— Нет! Ни рыбки нет, ни птички, ни котиков с песиками. У парня абсолютно чистая гладкая кожа без всяких рисунков, — мамуля подумала немного и добавила: — Во всяком случае, на верхней половине тела. Нижнюю мне не показали.

— Нижняя нас и не интересует, — сказала Алка.

— В самом деле? Что-то рано! — мамуля недоверчиво выгнула брови, вынудив Трошкину покраснеть.

— Ты сказала — чистая кожа, — я уцепилась за слово. — Чистая — это значит мытая? Или голая, без волос?

— Отличный вопрос, дорогая! — мамуля щелкнула пальцами. — Ты попала в точку. Кожа у этого парня именно безволосая, что, собственно, меня не удивляет. Многие бодибилдеры делают эпиляцию, чтобы ничто не мешало публике любоваться безупречным рельефом их бицепсов, трицепсов и прочих мышц.

— Противоречие, однако! — заметила Алка. — С одной стороны, тело у инструктора лысое, как и у того неизвестного, который сидел в шкафчике. С другой стороны, у того, в шкафчике, была татуировка, которой у инструктора нет. Вывод: либо инструктор не сидел в шкафчике, либо он успел избавиться от татуировки.

— Мамуль, а ты уверена, что это была именно татуировка? — спросила я. — Может, ты приняла за тату что-то другое? Например, декоративный рисунок в стиле боди-арт или отпечаток с переводной картинки? От таких украшений, в отличие от татуировки, избавиться не проблематично.

— Картинки? Не думаю, — покачала головой мамуля. — Разве стал бы взрослый мужчина украшать себя подобным образом?

— А вы посмотрите на Зяму! — брякнула Трошкина.

Я тихонько пнула ее в голеностоп и прошептала:

— Она не знает!

Перед мамулей братец почему-то не стал хвастать картинкой в стиле наскальных росписей, которую в порыве вдохновения намалевал ему на ягодице еще один гениальный художник-дизайнер, Зямин лучший друг Ваня Горин. С какой стати Ваньке, подвизающемуся в книгоиздательском деле, вздумалось украшать оригинальной иллюстрацией Зямин филей и почему при этом творческая манера Горина скатилась в неолит, осталось не выясненным. Кособокий черненький человечек с длинным телом, ножками разной протяженности и двузубой вилкой в обрубке, символизирующем правую руку, был по-своему недурен, однако Алка все-таки очень обрадовалась, когда этот доисторический рисунок с Зямы смылся. Правда, вскоре и сам Зяма смылся от чуждой художеств Алки, чему она радовалась гораздо меньше… Я спохватилась, что думаю о несущественных в данный момент вещах, и поспешила вернуться к действительности.

Мамуля воспользовалась моментом, чтобы еще раз, гораздо более многословно и эмоционально, чем прежде, пересказать Трошкиной историю своего открытия. Я имею в виду открытие шкафчика, в коем помещалось то голое мужское тело, которое в последнее время интересовало наш маленький женский кружок куда больше, чем обнаженная натура дорогих и любимых мужчин. Мамуля уже успела трансформировать свои жуткие впечатления в изящный литературный ужастик, текстовую часть которого она дополнила живыми картинками в собственном исполнении. Проворно выскочив на середину комнаты, наша писательница стала показывать, как она вошла в раздевалку, как уронила сумку, как обшаривала шкафчики и светила фонариком. Я уже начала морально готовиться к просмотру пугающей миниатюры «Труп в шкафу», но тут Трошкина вдруг крикнула:

— Стоп!

Подумав, что подружка критикует мамулин миманс, я подсказала ей следующую реплику в духе Станиславского:

— Не верю!

— Не верю своим ушам! — по-своему развила тему Алка. — Варвара Петровна! Вы же сказали, что подсвечивали себе фонариком? А это что у вас в руках?

— Фонарик! Разве нет? — не совсем уверенно промолвила мамуля, показав нам маленькую серебристую штучку, которую я лично рассматривать не захотела.

Хватит с меня на сегодня маленьких серебристых штучек, чреватых сюрпризами!

— Никакой это не фонарик! Это сувенирный брелок ночного клуба «Папайя»! — горячилась Трошкина. — Я знаю, мы с Зямой вместе были на той вечеринке, где их раздавали всем гостям.

— Почему — не фонарик? Он же светится? — недоумевала мамуля.

— Коктейль «Пикирующий бомбардировщик» тоже светится! — отбрила Алка, продолжая делиться с неискушенной мамулей своим опытом ночной жизни.

Зяма успел-таки приобщить ее к нескучной богемной жизни.

— Варвара Петровна, вы поймите, это же не простой свет! Это клубный свет!

— Флюросвет! — я со знанием дела подсказала синоним. — Такое, знаешь, особое освещение, в лучах которого скромные белые одежды и дешевые вставные зубы обретают дивное фосфорическое свечение…

И тут до меня дошло, к чему клонит сообразительная Алка.

— Та татуировка! — воскликнула я. — Она не обычная! Она видна только при клубном освещении!

— Вы думаете… Да! Но как же тогда? — не договорив начатую фразу, мамуля упала духом. — Получается, что мы рано реабилитировали инструктора! Неужели мне придется снова пробиваться в тюрьму, чтобы посветить ему на плечо этим синим светом? А он, небось, сквозь зеркальное стекло и не пройдет!

Она расстроилась:

— Выходит, у пропавшего голыша нет никакой особой приметы? Вернее, она даже чересчур особая, такая, что невооруженным глазом не разглядишь!

— Круг подозреваемых расширился несказанно, — пробормотала Алка. — Выходит, голышом из шкафчика может оказаться практически любой мужик из тех, что находились в здании в момент убийства!

— Все же не любой, — возразила я. — А только такой затейник, который бреет ноги, оставляя одинокий вихор на заднице.

Тут мы с Трошкиной переглянулись и в один голос воскликнули:

— Педик Руперта!

— Простите?

Мамуля была не в курсе гомофобских страданий Крошки Ру, и мы быстренько ввели ее в курс дела. Зато она свежим взглядом заметила то, что прозевали мы с Алкой.

— Допустим, в шкафу сидел именно этот пе… юноша нетрадиционной ориентации. Как же он туда попал из бассейна? Я сомневаюсь, что мужчина мог незаметно войти в женскую раздевалку на глазах у множества людей. Сколько народу было тогда в бассейне, Дюша, ты помнишь?

— С инструкторами и уборщицами — дюжины две, — ответила я и задумалась.

Из раздумий меня вывело явление Зямы. Он завалился в комнату, бухнулся на диван рядом с Трошкиной, по-родственному привалился к ней плечом и осчастливил нас сообщением:

— Радуйтесь, я принес вам добрую весть: мы починили телефон!

— Благодетель, — буркнула я.

А Алка молча загнула губы крючками вниз, благодаря чему ее лицо стало похоже на морду лосося, упорно штурмующего перекат. Ожесточенно сопя, она сучила ножками, пытаясь вынырнуть из мягких подушек и крепкого, как в вольной борьбе, захвата Зяминой правой. Напрасно братец думал, будто совместное участие в операции по моему спасению вновь сблизило его с Алкой. Трошкина не желала зомбировать замерший роман! Она уже вычеркнула из личного перечня мужчин, пригодных к использованию в брачных играх, всех дизайнеров вообще и великолепного Казимира Кузнецова в частности. С учетом того факта, что ранее Алка уже исключила из своего матримониального списка военных, милиционеров, спортсменов и волонтеров виртуальных компьютерных битв, из представителей героических профессий ей остались только каскадеры, моряки и летчики-космонавты. Я подумала, что надо подарить подружке открытку с фотографией Гагарина. Пусть попробует с ее помощью доукомплектовать образ мужчины своей мечты на карте желаний. Пожалуй, героический лик Гагарина вполне подойдет к героическому же телу Бандераса, надо будет только шлем скафандра отрезать, потому что в гермошлеме не поцелуешься, а какой же идеальный роман без нежных ласк?

Я вдруг осознала, что сама довольно давно лишена плотских утех, закономерно вспомнила своего штатного утешителя — бравого капитана Кулебякина и тут же получила убедительное подтверждение гипотезы о существовании телепатии:

— Дюша, детка, тебя к телефону! Денис звонит, — позвал из прихожей папуля.

Я вышла из комнаты и глубоким грудным голосом разнеженно мурлыкнула в трубку:

— Здравствуй, милый!

— Привет, — настороженно отозвался капитан Кулебякин. — Что-то случилось?

Я мысленно сделала себе зарубочку на память: нельзя надолго лишать милого любви и ласки, даже при наличии на то уважительных причин. Глядите-ка, он уже отвык от нежного обращения! Еще чуть-чуть — и может совсем отбиться от рук. А зачем мне это надо? В моем собственном списке женихов зачеркнутых строчек больше, чем в черновой рукописи «Евгения Онегина»!

— Ничего не случилось, все в полном порядке! — беззаботно напела я. И с придыханием добавила: — Любимый…

А любимый, этот грубый и черствый мент, нисколько не растрогался и с обидным недоверием продолжать выспрашивать:

— Не заливаешь? Если ничего не случилось, почему у вас все телефоны молчат?

— Ушли в глухую несознанку! — съязвила я, мгновенно пожалев о проявленной слабости.

Я-то думала, что наш капитан по ласке стосковался, а он просто бдительность проявляет!

— Инка, не хами мне, — миролюбиво попросил Денис. — А то новостей не узнаешь.

— Кулебякин, не угрожай мне! — в тон ответила я. — А то вычеркну!

— Что ты вычернишь? — не понял мой туповатый милицейский друг. — Забудь про черный цвет, я как раз звоню сказать, что траур отменяется. Катерина Максимовна передает вам всем привет и просит сварить ей рыбный супчик по-испански. Или по-исландски? Надо же, забыл…

— Бабуля очнулась?! — громко обрадовалась я. — Ура! Ма, па, Зямка, вы слышали? Бабуля пришла в себя и просит супу!

— Какого именно? — из кухни, блестя глазами, прибежал папуля.

Он уже повязывал передник, готовясь приступить к выполнению заказа.

— По-исландски! — держа телефонную трубку у плеча и безудержно улыбаясь, ответила я.

Трубка невнятно заквакала, и я переместила ее ближе к уху.

— Совсем забыл предупредить, что супчик заказан на завтра, — сказал Денис. — Нынче Катерина Максимовна вас не ждет, сегодня у нее лимит посещений уже исчерпан.

— Это кто же его исчерпал? — напряглась я. — Ты, что ли, прихватизировал нашу любимую бабушку?!

Кулебякин смущенно кашлянул:

— Ну, я… И еще другие наши люди. А как ты думала? Сами же требовали срочно провести расследование по факту нападения на родную старушку!

— Это меняет дело, — я раздумала скандалить. — Расскажешь, что бабуля говорит?

Денис не стал запираться:

— Говорит, что ранним утром поехала с банками-склянками в больницу, чтобы проведать свою хворую подружку, но по пути ей позвонили на сотовый с просьбой о встрече по важному делу.

— Кто позвонил?

— Не то женщина с прокуренным голосом, не то мужик хрипатый — она не разобрала.

— Неужели? — пробормотала я, настораживаясь.

Хм, а мне ведь тоже вчера вечером звонил — якобы от бабули — кто-то с ярко выраженными бронхиальными хрипами! И тоже с просьбой о встрече по важному делу!

— Договорились они встретиться вблизи больницы, но в стороне от торных троп, в тихом месте за углом, — продолжал Денис. — Катерина Максимовна прибыла на условленное место, встала под арку, стала ждать. Через несколько минут звякнул ее мобильник. Пока она с трубкой возилась, по сторонам не смотрела и неожиданно получила удар по голове. Все!

— Как это — все? — возмутилась я. — А кто ее ударил, чем и зачем?

— Кто и зачем — будем разбираться, — уклончиво ответил милый. — Пока похоже, что какая-то мразь уличная, хулиганистая-наркоманистая, в подворотне засела и нашла легкую добычу в лице рассеянной старушки. Бабулю чушкой тюкнули, бумажник и мобильник увели…

— Чем тюкнули? — машинально спросила я.

Как дипломированный филолог, я никогда не упускаю возможности пополнить свой лексический запас.

— Чушкой, — повторил многоопытный капитан Кулебякин. — Чушка — это такое самодельное орудие кулачного боя, наподобие кастета. Только кастет цельнолитой, а чушка — штучка сложносоставная, такое оружие ручной сборки: увесистая колбаска из монет или гаек, завернутых в тряпочку.

— В тряпочку?!

Не отходя от телефона, я распахнула платяной шкаф с верхней одеждой и спешно обшарила карманы своей куртки. Фаршированный пятаками носок, который я от переизбытка порядочности еще сегодня утром благородно хотела вернуть неизвестному растеряхе, никуда не делся, так и лежал в кармане мертвым грузом.

— Мертвым грузом — это в данном случае очень точное выражение! — насмешливо похвалил меня внутренний голос.

У него удивительная способность всегда просыпаться чертовски некстати, в тот момент, когда мне решительно не до разговоров.

— Чувствуешь, какая похожая ситуация? Хриплый голос, тайное свидание в уединенном месте… Похоже, вчера вечером у тебя был реальный шанс встретиться с бабулей прямо в реанимации, — зудел внутренний. — Дал бы тебе этот хрипатый злодей чушкой по макушке, и все, чао-какао! Прощай, жизнь молодая!

— Бабуля-то жива! — слегка напуганная перспективой, которой, к счастью, удалось избежать, напомнила я.

— Жива, — согласился Кулебякин, ошибочно полагающий, будто моим собеседником по-прежнему является он один. — Но только потому жива, что удар по голове вскользь пришелся. Видимо, в последний момент нападавший передумал глушить старушку намертво, придержал руку и увел кулак чуть в сторону.

— С чего бы вдруг такой приступ гуманизма? — пробормотала я и почесала голову.

Самые разные, но сплошь неприятные мысли закопошились в ней гадкими червячками.

Глава 15

Даже не будучи голодной, Римма Кондачкова не могла перестать думать о еде. Мысли о колбасе насущной, припрятанной в бетонном коробе теплотрассы, крепче всякой привязи удерживали ее в радиусе тридцати метров от клада. Поэтому покемарить после плотного завтрака Рюмка устроилась по-походному — за гаражом, на газетке, но и на свежем воздухе спала очень чутко и периодически тревожно поглядывала на приметную плиту, торчащую под углом, как древнее надгробие. Удалиться за пределы прямой видимости этого памятника «Домашней полукопченой» Рюмке не позволяло некое смутное беспокойство. Его природу она осознала в тот момент, когда мимо ее укромного лежбища с ветерком пронеслась темная фигура.

— Ш-шпингалеты! — недовольно прошипела потревоженная Рюмка, подумав, что это неугомонные мальчишки играют в казаки-разбойники на приволье пустыря.

Тут же ей пришло в голову, что вездесущие пацаны вполне могут распространить свою военную игру на катакомбу теплотрассы. Зная, какой прожорливый народ эти сорванцы, Рюмка понимала, что при таком раскладе ее колбаса выйдет из блиндажа только в желудках разбойных казачков. Она подхватилась и заковыляла к теплотрассе.

Малогабаритная бетонная стела уже не высилась над провалом, она легла на свое обычное место и стала совершенно неотличима от других серых квадратов. При мысли, что она не найдет «ту самую» плиту, Рюмку обдало ужасом. Она пригнулась к земле, как ищейка, и так же, как собака, поскуливая, забегала туда и обратно вдоль теплотрассы в поисках чего-нибудь такого, что помогло бы ей найти место свежего колбасного захоронения.

Через пару минут выяснилось, что ее белая полоса еще не совсем закончилась. Рюмка высмотрела придавленный плитой обрывок картона, и дразняще торчащий язычок послужил указателем.

— Это место, точно, оно самое! — успокаивая сама себя, забормотала она, подсовывая пальцы под край плиты.

Та была слишком тяжелой для слабой женщины, но мысль о пропадающей колбасе придала Рюмке сил. Сбегав на помойку, она вытянула из кучи строительного мусора пару крепких досок, дырявое эмалированное ведро и с помощью этого минимального снаряжения доказала, что Архимед не преувеличивал значение точки опоры. Доска, положенная на перевернутое ведро, сработала как рычаг. С натужным кряканьем Рюмка вновь подняла самопадающую плиту и сразу же полезла в темную яму, чтобы без промедления воссоединиться с возлюбленной колбасой.

Та была на месте, только мешок почему-то разорвался и аппетитно пахнущие колбасные кольца из него высыпались. Зато, подбирая их, Рюмка нашла между трубами прекрасную новую шапочку, по молодежной моде сшитую из вельвета в яркую шотландскую клетку редкой для традиционных кельтских нарядов бежево-розовой расцветки. Обрадовавшись еще одному неожиданному пополнению своего стремительно растущего гардероба, она натянула кепку до ушей и вплотную взялась за колбасу. Приметная бежево-розовая голова торчала из ямы, как люминесцентная садовая лампа.

Пережитое волнение и тяжкий физический труд пробудили задремавшее было чувство голода, и Рюмка тут же, в яме, позавтракала во второй раз. Сантиметр за сантиметром поглощая колбасу, она расслабленно улыбалась и жмурилась, как разомлевшая кошка.

Тем временем невидимая в условиях дневного света путеводная звезда бездомной бродяжки со стоном сорвалась с небес и стремительно полетела вниз. Белую полосу непутевой жизни Риммы Кондачковой накрыла черная полоса смерти. В тот момент, когда на ее голову опустилась тяжелая доска, она жевала «Домашнюю полукопченую» и умерла с улыбкой на губах.

…Закончив разговор с Денисом, я повесила трубку, но отойти от аппарата не спешила. Вспомнив инструкцию по эксплуатации чудо-телефона, тезисно изложенную Зямой, я старательно помассировала холку нашему новому коммуникационному слизню. В благодарность за проявленную заботу чудище выдало мне список зарегистрированных им звонков. Я изучила его с повышенным вниманием.

Столбик номеров, выплывший из глубины зеленого пластика, в двух местах прерывался сообщением «номер не определен». Соответствующие звонки отстояли один от другого незначительно, они поступили с разницей в какие-то полчаса. Я напрягла память, расстройством которой пока не страдаю, и решила, что вторым звонком некто с прокуренным голосом вызвал меня на позднее свидание у гастронома. И уж совсем просто было разобраться с первым звонком, потому что он был дебютной работой нашего телефонного монстра. А я совершенно точно помнила, что обновила телефон мамуля и беседовала она с корреспондентом «Теленедели».

— Значит, сначала ты проморгал входящий номер любознательного газетчика, а потом так же оплошал с Хрипатым, — укорила я слизня, при перечислении его промахов машинально загнув пару пальцев.

Трошкина, в этот самый момент выглянувшая из комнаты, не преминула съехидничать:

— Ладошка ковшиком, личико постное… Кузнецова, ты что тут делаешь? Просишь милостыню на не зарастающей народной тропе к туалету?

— Нет, Дюха не похожа на побирушку, она недостаточно колоритная! — подал голос Зяма. — К нам сегодня заглядывала одна яркая представительница вида, так вот это, скажу я вам, был типаж! Лицо, фигура, наряд — все выдержано в безупречном клошарском стиле!

— К нам приходила нищенка? — удивилась мамуля.

Вспомнив, что особа, которую Зяма назвал колоритной, отрекомендовалась нам папулиной подружкой, я, чтобы не огорчать родительницу и не компрометировать родителя, попыталась закрыть вопрос уклончивым ответом:

— Я видела эту яркую личность на лестнице, она к Раисе Павловне стучалась.

— А! Это, наверное, Рюмка! — усмехнувшись, сказала Алка.

— Ты тоже с ней знакома? — удивилась я.

Возникло неприятное ощущение, будто у меня недостаточно широкий круг общения.

— Лично — не знакома, но мне Раиса Павловна о ней рассказывала, — объяснила Трошкина. — Это своего рода местная знаменитость, некоронованная королева помойки у гастронома. Рюмке, единственной из всех бомжей, администрация магазина разрешает сколько угодно копошиться в контейнерах, потому что она попутно наводит в них порядок. Бутылки и прочий ликвидный мусор тщательно выгребает, а остальное складывает в мешки и с земли подбирает все до единой бумажки.

— Да, бабе Рае это должно импонировать, она сама великая аккуратистка, — заметила мамуля.

Трошкина кивнула:

— Раиса Павловна Рюмке покровительствует, подкармливает ее, старые вещи отдает. И называет не Рюмкой, как все вокруг, а уважительно, по имени. Эту женщину вообще-то Риммой зовут.

— Очень хорошо, — я поспешила закрыть эту тему и перейти к новой, более интересной для меня лично. — Зямка! Вы с папулей недавно в телефоне ковырялись, скажи, он в полном порядке?

— Папуля или телефон?

Я замахнулась на братца трубкой, и он перестал валять дурака, ответил по-человечески:

— Телефон в норме.

— А почему же он не все номера определяет?

— А почему он должен определять все номера? — Зяма не удержался, опять начал вредничать. — Если звонили с телефона-автомата, номер не определится.

— Другие варианты есть? Нет? Может, звонили с сотового, нажав какую-нибудь секретную кнопочку для сохранения анонимности?

Братец покачал головой:

— Тогда было бы написано не «номер не определился», а «номер скрыт».

Я подвигала челюстью, похлопала ресничками, почесала в затылке, но так и не смогла придумать причину, которая вынудила газетного корреспондента интервьюировать нашу великую писательницу из будки таксофона. Наша городская «Теленеделя» — это вам, конечно, не «Нью-Йорк таймс», но телефоны у них в редакции есть, я знаю. У меня в этом лимонно-желтом издании бывшая однокурсница работает, Маринка Чижова.

Я снова прижала трубку к уху, потянулась к ямкам с кнопками и, пока набирала номер, нарочито небрежно спросила мамулю:

— Ма, а как тебе представился вчерашний корреспондент «Теленедели», не помнишь?

— Э-э-э… Не то Алексей, не то Андрей… Какое-то очень простое, широко распространенное имя, — неуверенно ответила мамуля. — Помню только, что мне оно показалось очень смешным.

— Иван Петрович Сидоров, — любезно предложила свой собственный вариант очень простого, широко распространенного и при этом смешного имени Трошкина.

— Точно! — обрадовалась подсказке мамуля. — Почти угадала! Иванов! Его зовут Александр Иванов!

— И это, по-вашему, смешное имя? — не без горечи спросил Зяма.

В школьные годы он вдоволь настрадался из-за того, что его редкое, сложное и абсолютно не смешное имя Казимир малограмотные одноклассники норовили написать в два слова: Козий Мир. Козий Мир Кузнецов. Мне всегда нравилось, как это звучит. Как название далекой планеты, населенной молотобойцами, которые без устали занимаются педикюром мелкого рогатого скота.

— Так ведь был такой сатирик — Александр Иванов, — объяснила мамуля. — Раньше его часто показывали по телевизору, он там читал свои пародии. Иногда они были смешные.

— Здрасьте! — сказала я.

— Что — здрасьте? Ты мне не веришь? — обиделась мамуля. — Думаешь, у меня на поприще сочинения страшилок чувство юмора совсем атрофировалось?

— Здрасьте, это «Теленеделя»? — повторила я. — А Чижову можно услышать?

— Переключаю, — равнодушно молвила секретарша, и в трубке заиграла музыка, почему-то марш Мендельсона.

Свадебный гимн звучал долго, не меньше пяти минут. Можно было подумать, что весь коллектив редакции, разбившись на пары, колонной по два идет к алтарю. Дожидаясь окончания сеанса одновременной брачной игры, я немногословно отбивалась от вопросов любопытной мамули и уводила взгляд в сторону от проницательных глаз Трошкиной. Делиться с кем-то своими сырыми соображениями я считала преждевременным.

Наконец Мендельсон обессилел и затих, и вслед за последним мажорным аккордом послышалось бодрое тарахтение Чижовой:

— Алло, я слушаю, говорите, что у вас?

— Горько! — желчно сказала я.

— С жалобами — в отдел по защите прав потребителей, переключаю, — рассудила Чижова.

— Маринка, стой! — взмолилась я, испугавшись, что вновь останусь тет-а-тет с долгоиграющим Мендельсоном. — Это я, Кузнецова! Индия Кузнецова!

— Ой, Инка! Не узнала тебя, богатой будешь! — обрадованная одноклассница заголосила так, что я отшатнулась от трубки, чтобы не оглохнуть.

В нашем школьном хоре Чижова была запевалой. Раз и навсегда привитую ей веселую и задорную манеру пения она сделала фирменным стилем своего общения.

— Передавай от меня привет! — услышав знакомый звонкий голос, попросила Трошкина.

— Богатой? Это вряд ли, разве что духовно, — вздохнула я, отвечая Чижовой. — Маринка, скажи, ты знаешь такого Александра Иванова?

— Это который юморист?

— Который газетчик.

— В какой газете?

Синхронно с нехорошими мыслями в душе зашевелились дурные предчувствия:

— Сказал, что в вашей!

— Врет! Нет у нас никаких Ивановых! — уверенно сказала Чижова. — Разве что кто-то из наших мальчиков решил взять себе скромный псевдоним? Как он выглядит, этот твой Иванов?

— Да мы его не видели, он по телефону позвонил.

— Ну, а голос у него какой?

— Хриплый! — ответила за меня мамуля, которая тоже прекрасно слышала Маринкин пионерский голос.

— Опаньки! — тихо сказала я.

— Нет, мы хриплоголосых не держим, — заявила Чижова. — Если у человека хриплый голос, значит, он либо больной, либо курильщик. А наш новый главред помешан на здоровом образе жизни, он всюду повесил таблички «У нас не курят» и в обеденный перерыв заставляет нас делать производственную гимнастику. Представь, девчонки на каблуках и в коротких юбках, а он велит приседания делать! Деспот! Самолично по внутреннему радио ревет: «Руки в сторону, ноги на ширину плеч! И раз, два, три, четыре!». Не свободная пресса, а тоталитарное государство, страна Телепузия!

— А чего ж ты не уволишься?

— Не могу я уволиться, мне кредит выплачивать надо, — Чижова закручинилась. — Я ведь тоже богатею исключительно духовно…

Я неизобретательно заверила Маринку, что и на ее улице будет праздник, на что основательно приунывшая Чижова сказала, что это наверняка будет грустный праздник поминовения ее самой, безвременно усопшей. На этой безрадостной ноте мы и распрощались.

Мамуля прислушивалась к нашему с Маринкой разговору с нарастающим беспокойством и, едва я повесила трубку, спросила:

— Что такое? Я правильно поняла, в «Теленеделе» нет корреспондента по имени Александр Иванов?

— Нет, — подтвердила я. — Кажется, тебя кто-то разыграл.

— Какое безобразие! — возмутилась мамуля. — Ну, я ему покажу!

Она удалилась в свою комнату и громко хлопнула дверью, а Трошкина подошла ко мне поближе и тихо спросила:

— В чем дело, Инка? Куда ты смотришь?

— В светлое будущее, — буркнула я, продолжая сверлить взглядом стену, но через несколько секунд очнулась и дернула подружку за руку. — Пойдем к тебе, поговорим без помех.

Из-за закрытой двери мамулиной комнаты доносился дробный стук. Наша писательница колотила по клавишам своего ноутбука с ожесточением и скоростью, которым позавидовала бы легендарная Анка-пулеметчица. Я догадывалась, что это значит: сто процентов, автор спешно вписывает в сюжет своего нового ужастика второстепенного героя по имени Александр Иванов! Через пару-тройку страниц мамуля широким жестом бросит его на растерзание упырям и вурдалакам, и тогда рана, нанесенная ее собственному самолюбию, затянется без следа. Скажу по секрету, великая Бася Кузнецова частенько наказывает своих обидчиков таким образом, это ее фирменный рецепт восстановления душевного равновесия.

Пропустив мимо ушей призывы Зямы, который развалился на подушках, как турецкий султан, и жаждал подобающего султану отношения и окружения, мы ушли к Алке.

— Слушай меня внимательно и скажи, логично ли я рассуждаю, — попросила я подружку, опустившись на старенький венский стул.

Дубовый раритет, на котором сиживали представители трех поколений семьи Трошкиных, был скрипучим и жестким, но я решительно отвергла Алкино приглашение перебраться в мягкое кресло. Деревянная рамка спинки как-то дисциплинировала. Я надеялась, что это будет способствовать стройности моего мышления.

Сначала я пересказала Трошкиной то, что узнала от Кулебякина об обстоятельствах, при которых была травмирована наша бабуля. Особо отметила одну деталь: голос человека, который звонил ей тем роковым утром, был хриплым.

— Это важно, потому что позже, уже вечером, кто-то хрипатый звонил сначала мамуле, а потом и мне самой, — объяснила я. — Три звонка от неизвестного человека с хриплым голосом — это первое совпадение, а вот и второе: бабулю, ожидавшую Хрипатого, ударили по голове сборно-составным кастетом типа «чушка». А попозже вечером — надо же было такому случиться! — я сама на месте условленной встречи с Хрипатым нашла носок, набитый пятаками!

— Покажи! — ахнула Трошкина.

Я отдала ей эту разбойничью чушку номинальной стоимостью двести пятьдесят рублей и продолжила свою речь:

— Я думаю, что нападение на нашу бабулю было вовсе не случайным. Не хулиган на нее налетел, а расчетливый преступник! Вспомни, незадолго до нападения у бабули зазвонил мобильник, но звонок оборвался. По-моему, очень похоже на то, что звонил негодяй, затаившийся в подворотне. Хотел убедиться, что перед ним именно та женщина, с которой он договорился о встрече.

— Что же, он не был знаком с Екатериной Максимовной? А телефон ее тем не менее знал? Ерунда получается! — Алка замотала головой. — Зачем кому-то так тщательно готовить убийство незнакомой женщины? Ты же не думаешь, что кто-то послал к твоей бабушке наемного убийцу?

— Мне кажется, не в бабушке дело, — с печальной гордостью сказала я. — Вспомни, Денис установил, что гад, напавший на бабулю, за миг до удара увел руку с чушкой чуть в сторону, и это спасло жертве нападения жизнь. Я вот думаю: может, он просто в последний момент понял, что не на ту напал?

— Ты сама себе противоречишь! То он звякнул на мобильник и убедился, что женщина та, то вдруг чудесным образом понял, что совсем не та…

— Да ведь во время телефонного разговора он мог принять одну женщину за другую по голосу! А при ближайшем рассмотрении осознал свою ошибку!

— А вот это возможно, — задумчиво сказала Алка, незряче глядя мимо меня и адресуясь непосредственно к цветочку на обоях. — Хм, по голосу… Голос у Катерины Максимовны не по годам звонкий, молодой. Я вообще, когда вам домой звоню, не сразу различаю, кто именно у телефона — ты, твоя мама или бабушка…

Она еще немного помолчала, потом посмотрела прямо мне в лицо и буднично спросила:

— Так что это за история с твоим якобы случайным падением в яму?

— Стала бы я сама туда падать! Я же не слепая! — Я фыркнула и рассказала подружке про рыжеусого мужика с газовым баллончиком.

— Узнать его сможешь? — выслушав меня, спросила Алка.

— Разве что усы, они такие приметные…

— Даже слишком приметные, чтобы быть настоящими, — Трошкина вздохнула. — Ничего не скажешь, здорово! Кто-то хочет тебя убить, а ты не знаешь ни кто, ни за что! Или все-таки знаешь?

— Нет, для меня это загадка! — Я хотела пожать плечами, но замерла в неуютной позе со вздернутыми плечами, проассоциировав слово «загадка» с шифровкой на обложке журнала. — Погоди-ка… Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к происходящему, но пару дней назад я наткнулась на одну зловещую тайну. Если я правильно поняла, речь идет о яде, значит, дело серьезное.

Головоломка Раисы Павловны Алку очень заинтересовала. Подружка открыла тетрадку, вооружилась остро заточенным карандашом и принялась так и сяк крутить непонятное «монотраст мирам дай». Получалось у нее лучше, чем у меня: из «мирам» умница Трошкина сумела получить вполне нормальное слово.

— Правда, это имя собственное, — словно извиняясь, сообщила она. — «Мирам» — это Римма!

— Уж не та ли Римма, которая подшефная нищенка бабы Раи? Королева гастрономовской помойки?! — встрепенулась я.

— В таком случае, связь между гастрономом и Риммой вполне очевидна! — Трошкина тоже заволновалась. — Но при чем же тут яд?

— Все, я устала гадать и строить планы! Приступаем к решительным действиям! — Я с удовольствием разлучила свое мягкое место с неприятно жестким стулом. — Мы сейчас же отправимся в больницу и расспросим бабу Раю!

Алка сначала тоже вскочила, но потом снова села:

— Не вариант. В больнице карантин, к бабе Рае нас не пустят.

— Прорвемся! — Моя готовность к решительным действиям достигла уровня пионерской готовности ко всему на свете.

— Штурмовать больницу негуманно, — не вполне уверенно сказала подружка.

Я чувствовала, что могу ее уговорить, но предпочла не давить и поменяла планы:

— Ладно, больницу пока трогать не будем. Но тогда давай отыщем эту самую Римму и выпытаем у нее все, что только можно, про ядовитый гастроном.

Похоже, допроса с пристрастием в Алкином списке бесчеловечных деяний не было, мой новый план она приняла без возражений. Я быстренько сбегала к себе домой, просушила феном влажные волосы, наскоро пообедала, переоделась и воссоединилась с подружкой уже во дворе у подъезда.

Для прогулки по помойке я облачилась в старые джинсы и ту самую курточку, в которой поутру энергично ползала по трубам. Постирать ее я еще не успела, потому что папуля после досадного и разорительного происшествия с нашими мобильными телефонами строго-настрого запретил мне включать стиральную машину без предварительного ее обыска и досмотра, а заниматься таможенной деятельностью мне было некогда. Некогда голубая, курточка в результате моего вынужденного диггерства сделалась цвета штормовой морской волны и лишилась пары верхних пуговиц. Их отсутствие я отчасти восполнила шарфом, повязанным под воротником.

— Чудный шарфик, — сказала Трошкина, тактично промолчав об изгвазданной курточке. — Кажется, у тебя к нему еще шапочка есть?

— Была, — коротко сказала я, с места в карьер стартуя по направлению к помойке.

— Ты думаешь, что нужная нам особа находится на этой помойке безотлучно? — усомнилась Алка, отставшая от меня всего на полшага.

— Думаю, что ареал ее обитания не должен превышать трехсот метров в радиусе от мусорных баков гастронома.

— Почему это?

— Потому что примерно в пятистах метрах от этой помойки расположена другая. По логике, где-то на полпути между ними территория, центром которой являются контейнеры у гастронома, заканчивается. А Королева Помойки не должна покидать свои владения, — объяснила я.

— Резонно, — подружка со мной согласилась и ускорила шаг.

На помойке было людно, как на распродаже в модном магазине, но не в пример тише и спокойнее. Каждый контейнер оккупировала более или менее слаженная группа товарищей. Разработка мусорной жилы открытым способом производилась в сосредоточенном молчании, тишину нарушали только шуршание, стук и изредка победное звяканье склянок. Счастливчика, раскопавшего целую бутылку, конкуренты награждали мрачными, откровенно завистливыми взглядами. На секунду процесс приостанавливался, над разворошенными контейнерами пролетал дружный тоскливо-мечтательный стон, после чего работа возобновлялась с удвоенной энергией.

— Которая тут наша? — тихо спросила я Трошкину, щурясь на мешковатые серо-бурые фигуры.

На мой взгляд, они были похожи, как замызганные плюшевые медведи из сиротского приюта, снабженного игрушками лишь единожды, в момент основания сего богоугодного заведения лично царем Горохом.

— Сейчас подойду к ним поближе и посмотрю, — шепнула в ответ подружка.

Алка предусмотрительно прихватила из дома пакет с мусором, в который для пущей объемности добавила пару пустых литровых банок. По идее, мусорный мешок придавал нашему появлению на помойке должную естественность и непринужденность. Однако Трошкина этим не удовлетворилась и изобретательно использовала свою ручную кладь еще и как наживку.

Остановившись в паре метров от контейнеров, она встряхнула пакет, и неразличимые за черным полиэтиленом стеклянные банки мелодично звякнули. Этот волшебный звук произвел на завсегдатаев помойки такое же впечатление, как школьный звонок на шумный класс. Грязно-серые фигуры замерли неподвижно, как мешки с картошкой. Взгляды устремились на пакет.

— Господа, вы знаете Римму? — громко спросила Трошкина.

«Господа» дружно уставились на нее, но выражения их лиц за наслоениями грязи я лично разобрать не смогла. Тогда Алка спросила по-другому:

— Кто подскажет, как найти Римму? Ее еще Рюмкой зовут? — и выразительно звякнула стеклом в непроглядном пакете.

«Господам» стало понятно, что мешок послужит призом тому, кто окажет содействие в поиске означенной Риммы. Серая масса, облепившая контейнеры, зашевелилась.

— Рюмку тебе найти? Губа не дура! — захихикал сутулый мужичок с редкой бороденкой, протянувшейся от уха до уха на манер пегой бахромы. — Я бы и сам от рюмки не отказался!

Он мечтательно подкатил глаза и так глубоко, шумно вздохнул, словно высосал вожделенную рюмку или даже целый стакан. Вероятно, это виртуальное действие возымело некий результат, и мужичка потянуло продолжить процесс по привычному сценарию. Недолго думая, он выудил из контейнера мятый капустный лист и со вкусом им закусил. Копошащийся по соседству дедок проводил исчезающий капустный лопух ревнивым взором и спешно прикарманил кочерыжку, предварительно тщательно ее обнюхав.

— Римма, она же Рюмка, женщина лет пятидесяти, гражданка без определенного места жительства! — железным голосом с совершенно милицейскими интонациями пробряцала Трошкина.

— Дык я ж ее знаю! — отваливаясь от фуршетного контейнера, обрадовался дедок с кочерыжкой. — Рюмка, как же! Шустрая такая, прям, крыса! Позавчера из-под носа у меня полбуханки «Бородинского» и отличную мозговую кость увела, зараза! Она, Рюмка эта, в бомжацком клоповнике за водокачкой ночует. А днем, если погода хорошая, под гаражом валяется.

Трошкина испытующе взглянула на небо, после секундного раздумья постановила:

— Погода хорошая! — и поставила пакет на землю.

Мы развернулись и под мучительный скрип нетерпеливо раздираемого полиэтилена зашагали прочь от помойки. Трошкина, чрезвычайно гордая успехом своей дипломатической миссии, не только не отставала, но даже умудрилась меня опередить.

— Наверное, надо было спросить, где этот бомжацкий клоповник, — мягко, чтобы подружка не подумала, будто ее критикуют, заметила я.

— Сказано же тебе — у водокачки! — не оборачиваясь, отмахнулась Трошкина. — Где водокачка, я знаю, ее мы найдем, а потом сориентируемся на местности.

— По компасу? — ухмыльнулась я, вспомнив утреннюю Алкину прогулку с крысенком Родди на ладони. — По сторонам света, да?

При этих словах я совершенно машинально огляделась и только благодаря этому заметила нечто удивительное. Одна из квадратных плит в середине бетонной тропинки, которую мы с подружкой как раз в этот момент пересекали, вновь была поднята! Вокруг открытого провала возились какие-то люди.

— Не поняла? — Я повернула на девяносто градусов и с ускорением пошла по тропинке. — Она же захлопнулась! Как же так?

— О чем ты? — досадуя, спросила Трошкина, неохотно меняя курс.

— Та плита! Когда я свалилась в яму, она тоже упала, а теперь снова стоит!

— Новейшие тенденции экологического градостроительства! Самовентилирующийся бетонный коллектор-гробница по типу плотоядной орхидеи-мухоловки! — съехидничала подружка.

— Похоже, про гробницу ты угадала, — озабоченно пробормотала я.

— В смысле? — насторожилась Алка.

Из-за моей спины ей не было видно коричневую медицинскую клеенку, цветом почти сливающуюся с сырым песком. Под клеенкой на земле явно лежало тело: я видела грязные подошвы, развернутые в первую балетную позицию.

— Кажется, кому-то повезло гораздо меньше, чем мне, — объяснила я, посторонившись, чтобы открыть вид на клеенку нетерпеливо подталкивающей меня подружке. — Наверное, человек упал в яму и сломал себе шею.

Мы подошли поближе, и мужчины, стоящие над провалом, уставились на нас неприветливо и даже сурово.

— Простите, господа, а что тут случилось? — робко поинтересовалась знатная дипломатка Трошкина.

— Шли бы вы отсюда, девочки! — вместо ответа неласково сказал один из мужчин.

— Одну минуточку! — воспротивилась я.

Мое внимание привлек простой полиэтиленовый кулечек в мужском кулаке. Сквозь прозрачный пластик прекрасно видна была вельветовая тряпочка, жизнерадостную расцветку которой здорово испортило широко расплывшееся темное пятно.

— Мне знакома эта… — я не договорила и поспешно скрестила руки, прикрывая свой клетчатый шарф.

— Серьезно? — мужик перестал хмуриться и обернулся к товарищу. — Слышь, Петрович! Девчонки говорят, что знают убитую!

Дядя, которого он назвал Петровичем, молча шагнул к клеенке, наклонился и отвернул верхний край полотнища.

— Господи! — выдохнула Алка, хватаясь за горло. — Это же она самая, Римма!

— Что за Римма, как фамилия, где живет? То есть жила? — скучно забубнил Петрович.

Трошкина при виде трупа с размозженной головой онемела.

— Жила она в бомжацком клоповнике у водокачки, — машинально ответила я. — Фамилию не знаю, имя Римма, прозвище Рюмка. Бродяжка, королева помойки.

— Понятно, — мужики быстро потеряли и без того не великий интерес и к личности убитой, и к нам с Алкой.

— Пойдем-ка отсюда, — я круто развернулась, взяла оцепеневшую подружку за локоток и быстро повлекла ее прочь.

— Господи боже! Ужас-то какой! — разохалась Трошкина пару минут спустя.

За это время мы добежали от гаражей до нашего двора и там упали на лавочку под одиноким кипарисом.

— Это еще не весь ужас! — мрачным голосом объявила я. — Ты кулечек видела?

— Что ты называешь кулечком? — с подозрением спросила Алка. — Я видела коричневую клеенку…

— Да нет же, кулечек был в руке у того мужика, который галантно назвал нас девочками! Не обратила внимания? — я вздохнула. — Трошкина, мои дурные предчувствия оправдываются! Меня упорно пытаются убить, это точно!

— Ты-то тут при чем? Убили Римму! Голову бедняге разбили, кошмар какой! — чувствительная Алка все глубже впадала в истерику.

— А то, что на голове у нее в этот момент была моя шляпа, это тебе не кошмар?! — вскричала я.

Трошкина замолчала, замерла с раскрытым ртом.

— Моя вельветовая шапочка в псевдошотландскую клетку, — уже спокойнее повторила я, для наглядности потрясая перед бледной физиономией подружки краем шарфика. — Я потеряла ее утром, когда на меня напал Рыжеусый.

Алка долго молчала, а потом промямлила, пряча глаза и плаксиво кривя губы:

— Инка, мне очень жаль.

И я не рискнула спросить, о чем именно она жалеет — о безвременно утраченной вельветовой шапочке или о моей собственной печальной судьбе.

Глава 16

Осознав, что моя молодая и цветущая жизнь оказалась под угрозой, я решила перебороть вполне современный индивидуализм и примитивно аукнуть на помощь родное племя. Заодно с индивидуализмом я затоптала в себе ростки феминизма: нашему с Алкой маленькому боевому отряду амазонок не помешало бы добавить немного грубой мужской силы. Поэтому я позвонила Денису Кулебякину и без долгих предисловий объявила милому:

— Кто-то хочет меня убить!

— Я! — сердито сказал он. — Знаешь, дорогая, мне сейчас не до шуток…

Я мгновенно разозлилась и бросила трубку.

— Прошу тебя, Дюша, будь поаккуратнее с нашим последним действующим телефоном, — ворчливо попросил папуля. — Если ты и его испортишь, будет совсем скверно.

— Ах, так я все порчу, да?

Мой голос стал колючим и горьким, как сосновые иголки.

— Я отравляю всем вам жизнь. Лучше бы меня тут не было, да?

Папуля выглянул из кухни и, старательно скручивая в тугой бараний рог косицу крутого теста, наставительно сказал:

— Я рад, что ты это наконец-то поняла. Мы обсудим эту тему за ужином, ладно?

Я оторопела. Что такое, я не понимаю, моя семья жаждет от меня избавиться?!

Прежде, чем я надумала сказать папуле, что до ужина могу и не дожить, он вернулся в кухню.

— Мам? — с надеждой позвала я, заглянув в гостиную.

Мамуля по-турецки сидела на диване перед раскрытым ноутбуком. Взгляд у нее был отрешенный, напряженной самостоятельной жизнью жили только пальцы.

— Мамочка, если я вдруг умру, ты огорчишься? — в высшей степени жалобно спросила я.

— Огорчусь, — эхом отозвалась родительница, продолжая бойко стучать по клавишам.

— И рыдать будешь? — недоверчиво поинтересовалась я.

— Буду, — без эмоций ответила мамуля.

— И волосы на себе вырвешь? — уже откровенно язвительно подсказала я.

— Вырву, — безразлично согласилась она. — Я все всем вырву: волосы, зубы, руки и ноги… Глаз кому-нибудь могу вырвать, кстати, хорошая мысль, у меня еще не было ни одного циклопа, а он чудесно впишется в сюжет, просто как миленький…

Осознав, что какой-то посторонний циклоп моей мамуле милее родной дочурки, я едва не зарыдала и в комнату брата сунулась с плаксиво сморщенным лицом.

Полуобнаженный Зяма стоял за мольбертом и выглядел не менее живописно, чем его новое полотно. На холсте сливались в экстазе оранжевые, бордовые и ядовито-зеленые амебы. На Зяме пестрели всеми красками знойного латиноамериканского лета пляжные шорты расцветки «Мексиканская смесь». Цветовая гамма штанов удивительно точно гармонировала с картиной.

— Очень красиво! — подхалимски похвалила я оба шедевра разом.

И тонким голосом обиженной сиротки пожаловалась широкой мускулистой спине старшего брата:

— Зямка, а меня, кажется, убьют!

— Меня тоже! — не обернувшись, ответил братец и энергично шевельнул лопатками. Полотно украсилось новой веселенькой кляксой. — Представляешь, я совсем забыл, что должен был сдать заказчику эту работу сегодня утром. Теперь ночь спать не буду, чтобы закончить хотя бы к завтрашнему дню.

Я вздохнула. Мне стало совершенно ясно, что на такую ерунду, как спасение жизни единственной сестрички, в ближайшие сутки Зяма времени не выкроит.

— Ну и ладно, спасение утопающих есть дело рук самих утопающих, — подбодрил меня внутренний голос.

Вот так и получилось, что в итоге мне пришлось довольствоваться компанией верной боевой подружки Трошкиной. В больницу к бабе Рае мы поехали с ней вдвоем.

Я, естественно, переоделась, заменила несвежую курточку респектабельными бобрами. Клетчатый шарфик, в принципе, подходил и к шубке, но родственная ему шляпка была безвозвратно утрачена, поэтому я взяла другой головной убор. Точнее говоря, я цапнула с вешалки первый попавшийся чепчик, и это оказалась дурацкая шапочка, подаренная мне когда-то Зямой, — трикотажный горшок крупной вязки, украшенный свисающими с макушки косами из натуральных волос. Будь косицы хотя бы нормального цвета, я, может, иногда надевала бы эту странноватую шляпу, но волосяные украшения были рыжими с отчетливой прозеленью. В эксклюзивном головном уборе я с моим ростом и формами походила на плод любви викинга и русалки. В общем, пришлось идти по улице с непокрытой головой, и вскоре я начала чихать. После этого нечего было надеяться легко и просто пройти карантинный пост на входе в больничное отделение.

А на запертой двери висело отпечатанное на принтере объявление, из которого следовало, что карантин по гриппу по-прежнему имеет место. Однако под объявлением в закрытой двери сквозило небольшое окошко. Оно открывало, во-первых, выход спертому воздуху, сильно ароматизированному запахом капустных щей, во-вторых, вид на медленно перемещающиеся туловища в сатине и байке. Ноги пешеходов находились ниже окошка, а головы — выше, и потому были не видны.

— По коридору ходят пациенты, это хорошо, — сказала я. — Попросим кого-нибудь позвать к нам сюда бабу Раю и побеседуем с ней через окошко. В какой она палате, ты знаешь?

— Была в пятой, но что-то я не нахожу тут ее фамилию, — ответила Алка, изучая список пациентов, прилепленный справа от окошка. — А, вот же она! Чернова Раиса Павловна, палата п/к номер один. Интересно, что такое это «пэ ка»?

— Какая разница? — я пожала плечами и сунула голову в окошко, чтобы призывно поморгать кому-нибудь из прохожих в больничном коридоре.

— Есть разница! — возразила Трошкина. — Я волнуюсь, вдруг старушке стало хуже, и поэтому ее перевели из обычной палаты в какую-то особую? Может, «пэ ка» означает «после кризиса»?

— Главное, чтобы не «перед крематорием»! — отмахнулась я.

В этот момент в поле моего зрения появилась добродушная с виду бабушка в велюровом халате, вроде того, в каком пришел с мальчишника мой добычливый братец Зяма.

— Я прошу прощения, добрый вечер, вы не позовете Чернову из палаты номер один? — с подкупающей улыбкой спросила я.

— «Пэ ка» номер один! — уточнила Алка, настойчиво тычась макушкой мне в под мышку.

— Обождите, девки, — тяжело дыша, промолвила бабушка. — Я в процедурную схожу, а уж на обратном пути позову вам Чернову.

За спиной грузной старухи мелькнул белый халат, и я поспешно убрала голову из окошка. Минут пять мы с Алкой ждали, пока велюровая бабушка выполнит свое обещание, но увидели в результате не бабу Раю, а незнакомую тетку в зеленом медицинском костюме.

— Кто тут к Черновой? — спросила она, сунувшись в окошко. Ростом тетка была с Трошкину, так что нагибаться ей не пришлось. — Давайте, что принесли.

— Вот, сок и фрукты. — Я просунула в отверстие полный пакет. — А саму Раису Павловну увидеть можно? Мы в отделение заходить не будем, нам бы хоть через окошко поговорить.

— Нельзя, — коротко ответила тетка и пошла было прочь, но Трошкина взмолилась:

— Скажите хоть, что это за палата такая — «пэ ка»? Мы же волнуемся, как тут баба Рая, ей не хуже?

— Внучки, что ли? — тетка сначала притормозила, потом повернула обратно. — А чего волноваться, все хорошо с вашей Раисой Павловной, я с нее глаз не спускаю, вижу — на поправку идет. Только сюда ее пускать не велено, потому как грипп — он воздушно-капельным путем распространяется, а ослабленному организму одного чиха достаточно, чтобы заразу подхватить. Сказано, карантин — значит, карантин! А «пэ ка» — это палата повышенной комфортности, наш больничный люкс. Так что идите себе домой и о бабушке не тревожьтесь.

— Спасибо! — обрадованно поблагодарила ее Алка и козликом поскакала вниз по ступенькам.

— Ты куда это? — окликнула я ее.

— Ой, и правда, — смутилась подружка. — Извини, я на радостях забыла, зачем мы пришли.

Трошкина повернула назад, но тут какая-то крикливая гражданка с большой сумкой нагло отпихнула ее от двери:

— Девушка, ваша очередь уже прошла, теперь меня пропустите!

— Да пожалуйста! — Алка подвинулась.

За гражданкой с сумкой подошли молодые люди с пакетами, за ними в очередь к окошку встала старуха с авоськой, а после нее явилась девица с диджейской сумкой, из которой задорно торчал зеленый чубчик большого ананаса. Пережидая наплыв посетителей, мы с подружкой спустились на один пролет вниз и устроились на широком подоконнике.

— Интересное дело, — задумчиво молвила Трошкина, внимательно наблюдая за суетой у двери отделения. — Смотри, все посетители со своими больными родственниками лично общаются, и только к нам вышла санитарка. Складывается впечатление, что другим пациентам к окошку подходить можно, а нашей Раисе Павловне — почему-то нельзя.

— Неужели? — неприятно удивилась я.

— Давай поставим эксперимент, — предложила Алка и первой спрыгнула с подоконника.

Коротко взглянув на список пациентов, она пробормотала:

— Вот взять, к примеру, хотя бы Сорокину Вэ Пэ! — и нырнула головой в окошко.

Секунд десять я созерцала ее нервно переминающуюся безголовую фигуру, что неприятно напоминало вид сзади на готовую к употреблению гильотину, а потом услышала слегка приглушенный дверью голос:

— Будьте добры, позовите Сорокину из пятой палаты!

То ли пятая палата была где-то совсем близко, то ли посыльного Алка нашла пошустрее, чем моя велюровая бабушка, но Сорокину мы ждали недолго.

— А кто меня звал? — выглянув в окошко, растерянно спросила женщина средних лет.

— Мы Сорокину звали, — уклончиво сказала Алка.

— Я и есть Сорокина.

— Правда? Ошибочка вышла, нам другая Сорокина нужна, — вывернулась Трошкина. — Извините, пожалуйста.

— Да ладно, чего уж, — вздохнула невостребованная Сорокина. — Вот что значит — распространенная фамилия…

Шаркая тапками, невинная жертва нашего эксперимента ушла, а мы с Алкой уступили место у окошка другим жаждущим родственного общения, вернулись на подоконник и там стали обмениваться долгими многозначительными взглядами.

— Не нравится мне это, — сказала я, утомившись играть в гляделки. — Ты права, похоже, что бабу Раю держат взаперти. Теперь мне еще больше хочется с ней побеседовать. Может, попробовать позвонить в отделение и попросить ее к телефону?

— Отличная мысль! — обрадовалась Трошкина. — По телефону-то грипп не передается, так что отговорка про карантин не сработает!

— Только у меня телефона нет, — призналась я.

Подружка молча вынула из кармана мобильник.

На листе со списком пациентов был указан телефонный номер с пометкой «для справок». Мы позвонили по нему и вежливо справились, можно ли пригласить к аппарату Чернову из палаты повышенной комфортности номер один. Очевидно, к постояльцам больничных люксов отношение в отделении было особо трепетное. Девушка, которая сняла трубку, любезно ответила на нашу просьбу согласием и тут же пошла звать бабу Раю, но через минуту вернулась с сообщением, что больная спит и будить ее не велено.

— Спит, сейчас? В седьмом часу вечера? — пряча телефон, покрутила головой Трошкина. — Не верю! Боюсь, если мы будем звонить каждый час, нам станут врать, что баба Рая на процедурах, потом на ужине, потом еще где-нибудь — и так до бесконечности.

— Скажи, ты по-прежнему думаешь, что штурмовать больницу негуманно? — поинтересовалась я, поверх головы малорослой подружки разглядывая застекленный пожарный щит с соответствующим снаряжением и набором инструкций.

— Только не в этом случае, — ответила Алка, высокий гуманизм которой имел разумные пределы. — А что, у тебя есть план? Какой?

— Простой и понятный, — засмеялась я, кивнув на чертежик в рамочке. — Называется «Поэтажный план эвакуации при пожаре»!

Трошкина обернулась, с большим интересом изучила упомянутый документ, потом тоже тихо засмеялась, постучала пальцем по схеме и сказала, совсем как Чапаев в старом кино:

— Тут мы, тут баба Рая! А тут…

— Грузовой лифт! — мечтательно закончила я.

План созрел, осталось уточнить детали.

— Татьяна, а ты что думаешь? — позвал Петрович, не отрывая взгляда от дороги.

Вечерний час пик уже миновал, но на магистрали все еще было тесновато. Автовладельцы на своих железных конях торопились по домам, пропускать вперед машину с красным крестом никто и не думал. Впрочем, «Скорая» возвращалась на станцию порожняком. Больной, к которому вызвали неотложку не в меру заботливые родственники, оказался действующим алкоголиком, свои пугающие крики «Спасите, умираю!» он издавал в пьяном бреду. Возмущенная докторша Татьяна Сергеевна посоветовала родственникам крикуна вызвать спецмашину наркологического диспансера и хлопнула дверью. Водитель Петрович и студент-практикант Васенька эмоциональный всплеск докторши всецело одобряли. Им нисколько не улыбалось тащить носилки с пьяным кабаном весом под сто кило с пятого этажа без лифта.

— Я не думаю, я сплю, — сонно пробормотала Татьяна в ответ на вопрос водителя.

Ее не заинтересовала тема оживленного спора Петровича и Васеньки. Мужчины не сошлись во мнениях по поводу внешности человекоподобных биороботов, в присутствии которых на Земле оба были абсолютно уверены. Петрович наслушался рассказов о летающих тарелках еще в армии, когда служил в техчасти при аэродроме, а Васенька начитался желтой прессы, уделяющей пришельцам больше внимания, чем всем землянам вместе взятым. Студент и спровоцировал этот спор, притащив в машину еженедельник «Странности», на первой полосе которого пламенел сенсационный заголовок «Андроиды осваивают Краснодарский край». Ниже красовался коллаж — фоторобот инопланетного андроида. У Чужого было хилое тельце куклы Барби, перепончатые лапки лягушки и огромная грибовидная голова с ротиком-щелочкой и узкими глазами, излучающими ярко-голубой ксеноновый свет. Откровенно говоря, назвать его человекоподобным было трудновато.

— Да фигня это! — пренебрежительно покосившись на газету, сказал Петрович. — Андроиды — они такие же, как люди, только все как на подбор высокие и красивые. У них уродцев нет, им идеальную наружность проектируют на генном уровне. Мужики все как один Шварценеггеры и Рэмбо, а бабы такие красотки, что закачаешься. Софи Лорен с Мэрилин Монро и рядом не валялись!

— Нет-нет, вы заблуждаетесь, Александр Петрович! — поправляя очки, заспорил с ним Васенька. — Инопланетяне весьма невысокого роста и выглядят невзрачными. Они должны так выглядеть, чтобы не привлекать к себе особого внимания! Уверяю вас, пришелец женского пола будет и поменьше, и поплоше Мэрилин Монро, мы с вами за такую пигалицу даже взглядом не зацепимся.

— А я тебе говорю, они высокие и красивые! — уперся Петрович.

— Нет, они маленькие и неказистые!

— Да хватит вам! Надоели уже со своими андроидами! — рассердилась Татьяна. — Сойдитесь на том, что они бывают двух типов и ходят парами: один экземпляр высокий и красивый, а второй пониже и так себе.

До станции «Скорой помощи» не доехали, по срочному вызову свернули в сторону, взяли больного и повезли его в краевую больницу. Пока ехали, про биороботов помалкивали, но, едва сгрузили предынфарктного дедушку в приемное отделение, опять завелись.

— А какого рожна им тут у нас, по-твоему, надо? — поинтересовался любознательный водитель у эрудированного студента.

— Они людей похищают, — уверенно ответил Васенька, обласкав взглядом стенгазету с труднопроизносимым названием «Современные тенденции хирургической гастроэнтерологии» и красочным изображением желудочно-кишечного тракта в разрезе. — Изучают нашу анатомию, физиологию, проводят эксперименты на биосовместимость. Запчасти себе подбирают, гады.

— Эй, полегче! — вскричал Петрович.

Васенька подумал было, что он защищает доброе имя андроидов, но тут же понял свою ошибку. Реплика Петровича относилась к двум девицам, которые на манер почетного караула сопровождали пустую больничную каталку. Широкая каталка с неловко ведущими ее девицами двигалась по узкому коридору как поршень и малость придавила грузного Петровича.

— Кто ж так каталку возит, неумехи! — прыгая на одной ноге, крикнул он вслед неумехам-торопыгам. — Сзади зайти надо и вперед толкать! Ничего не знают, девчонки, как с Луны свалились!

— Зато девчонки красивые, — пробормотал Васенька, с удовольствием переведя взгляд с нарисованных петель кишечника на крутые изгибы живого женского организма. — Во всяком случае, та, которая в полушубке, хороша, как супермодель!

— А вторая пониже и поплоше, — значительно сказал Петрович. — Никого не напоминают?

— Ха-ха! — напряженно хохотнул Васенька.

— Эй, чего встали? Поехали! — выйдя из кабинета, позвала их Татьяна.

Уже в машине студент спохватился, что забыл воспользоваться оказией и посетить уборную.

— Минутку подождите, я быстро, ладно? — попросил он, открывая дверцу.

Петрович покладисто заглушил мотор. Васенька метнулся по пандусу в приоткрытую дверь приемного отделения, заскочил в служебный туалет, снабженный конспиративной табличкой «помещение для технических нужд», и, справив все свои нужды в высшей степени технично и быстро, вновь выступил в коридор.

По узкому проходу навстречу ему ехала больничная каталка. На ней под новенькой, с острыми, не разглаженными складочками простыней бугрилось нечто, больше напоминающее морскую звезду, чем человеческое тело. По крутым, лишенным симметрии буграм, студент не смог уверенно угадать, кто там, на каталке, но при этом заметил, что один из боковых выступов абсолютно ненормально пророс вниз парой девичьих кос цвета старой бронзы. Совершенно непонятно было, где у странного тела голова. Впрочем, из того, что эта голова была накрыта простыней, следовало, что познакомиться с ее обладателем Васеньке уже не удастся.

— Да и не больно-то хотелось! — пробормотал студент, прижимаясь к стене и пропуская мимо жутковатый транспорт.

Сзади каталку толкали две девушки в новеньких медицинских костюмчиках приятных пастельных тонов. Девица в голубом была высока и фигуриста, как Мисс Мира, девица в салатовом — пониже и попроще. Васенька проводил удаляющуюся каталку беспокойным взглядом. В коленках у него возникла слабость, быстро перекинувшаяся на живот. Пришлось срочно вернуться в уборную и задержаться там минут на десять.

Подобраться к грузовому лифту на первом этаже не удалось, там поблизости был турникет с охранником. Он откровенно скучал и от нечего делать наверняка прицепился бы к нам с вопросами.

— Пройдем через приемное отделение! — быстро сориентировалась Трошкина. — Я притворюсь больной, а ты меня веди.

Удалялись мы через центральный вход, благодаря чему удачно обнаружили под лестницей очень полезный магазинчик. Помимо пижам, ночнушек и халатов классических фасонов «Прощай, молодость» и «Краса собеса», там были прелестные медицинские костюмчики из однотонного сатина. Мы с Трошкиной выбрали себе по комплекту, получилось совсем недорого, всего-то на две с лишним сотни. От пятисотки, выпрошенной у доброго папули на сок и фрукты для Раисы Павловны, у меня оставалось триста рублей. На сдачу взяли еще простую бязевую простынку — так, на всякий случай.

С пакетом обнов мы вышли во двор, обежали здание и нашли подъезд для карет «Скорой помощи». Двери за широким пандусом были гостеприимно открыты. Увидев это, Алка сначала коварно улыбнулась, а потом скорчила страдальческую гримасу, повисла на моем плече и заохала, весьма убедительно изображая высокую степень физических страданий невнятной этиологии. Руками она держалась за живот, но при этом причитала:

— Ах, сердце! Мое бедное сердце!

По причине природной застенчивости анатомию Трошкина в школе не жаловала, а в институте изучала режиссуру и театральное мастерство, поэтому ее тексты про сердце сильно отдавали водевилем.

— Ничего, ничего! Потерпи немножко! — бубнила я, затаскивая мученицу на высокое крыльцо.

В конце длинного пустого коридора стояла больничная каталка. Мы увидели ее сразу, как вошли, и повлеклись прямиком к этому колесному транспорту малой вместимости. Алка на всякий случай продолжала постанывать, а я — сочувственно ворковать, хотя никаких зрителей у нашего маленького спектакля не было. Мы быстро прошли по коридору, беспрепятственно захватили каталку и повезли ее к лифту.

До поворота докатили быстро и без приключений, но за углом, у самого лифта, увидели мужиков в зеленых комбинезонах. Их одежда явно была форменной. Я пожалела, что мы с Алкой не переоделись в костюмчики медсестричек прямо в примерочной кабинке магазинчика. Глубоко в штатском и с каталкой в поводу мы смотрелись неорганично и даже подозрительно.

— Не тормозим, проходим мимо, — сквозь зубы процедила я. — Закатимся за поворот, остановимся, дождемся, пока эти типы уйдут, и вернемся к лифту.

За поворотом был тупик и две двери — одна справа, другая слева. На правой белела табличка «Клизменная», на левой — «Процедурная».

— С детства боюсь уколов! — шепнула мне Трошкина и повернула направо.

В клизменной кто-то был. За дверью маленькой уборной слышались тематические звуки, а на рогатой вешалке у двери висел махровый халат унылого темно-синего цвета. Стараясь не шуметь, мы с Алкой переоделись в новые медицинские костюмчики, а свою цивильную одежду и сумки сложили на каталку и накрыли простынкой. Наступив на горло ропщущей совести, я сунула в ту же кучу барахла синий халат — пополнила запасы реквизита на тот случай, если вдруг по ходу дела срочно придется переквалифицироваться из медработников в пациенты.

Когда мы в легких сатиновых костюмчиках, толкая впереди себя каталку, вырулили из-за угла на финишную прямую к грузовому лифту, в коридоре уже стало на одного мужика меньше. Мы молчком проехали мимо него.

Помятая и продавленная кнопка вызова лифта после нажатия на нее озарилась адским багровым светом, а в шахте послышался такой неприятный вой, словно и шахта, и красная кнопка состояли на балансе в ракетно-ядерном комплексе. Я почувствовала себя на передовой третьей мировой войны.

— Поменяй лицо, — искоса взглянув на меня, велела Трошкина. — С таким лицом не в лифте кататься, а Перекоп штурмовать!

Кардинально поменять лицо не получилось, крепко сжатые челюсти заклинило, а нахмуренные брови завязались узлом, но я добавила к суровой гримасе безмятежную улыбку, что сделало общее впечатление незабываемым. Во всяком случае, катающаяся в кабине лифтерша на меня засмотрелась.

— У нее зубы болят! — поспешила объяснить Алка. — Нам на четвертый, пожалуйста.

— Надо водкой пополоскать, — посоветовала лифтерша и послушно придавила кнопку с цифрой «4».

— Обязательно, — не разжимая губ, пообещала я.

Я уже чувствовала, что без крепкого спиртного сегодня вечером не обойдусь, ибо жизнь моя стала на редкость высокострессовой.

Инфернально завывая и эпилептически дергаясь, ракетно-ядерный лифт увлек нас на четвертый этаж. Там лязгающие дверцы разъехались, мы с Трошкиной налегли на каталку и вырулили в коридор.

Вскоре по левому борту показалось знакомое окошко, за ним виднелась чья-то всклокоченная мокрая шуба с большой круглой пуговицей. Казалось, в окошко заглянул одноглазый медведь после активного умывания. Очевидно, на улице пошел дождь. Я подумала, что это очень плохо, у меня сапоги замшевые, а замша влаги не любит. Я машинально посмотрела на ноги Трошкиной и внутренне охнула: уличная обувь с головой выдавала в нас посторонних. К счастью, троянская каталка более или менее закрывала нас снизу. То есть она закрывала всю нижнюю половину мелкорослой Алки и примерно треть моей собственной высокой фигуры.

— Палата пэ ка номер три, палата пэ ка номер два, — глядя на двери по правую сторону коридора, подружка вела обратный отсчет. — Палата пэ ка номер один! Тук-тук!

Трошкина толкнула дверь, сунула голову в палату и строго скомандовала:

— Чернова, на УЗИ!

Я заглянула в приоткрытую дверь. Палата повышенной комфортности напоминала одноместный номер провинциальной гостиницы без претензий. Мне видны были тумбочка с телевизором «Горизонт», журнальный столик, маленький холодильник и старомодное мягкое кресло, в котором восседала уже знакомая нам невысокая жилистая сиделка. Я надеялась, что за время короткой беседы через амбразуру она меня не запомнила и теперь не узнает, но все-таки старалась держаться за спиной Трошкиной.

— Каталка-то зачем? — удивленно спросила сиделка. — Десять метров по коридору Раиса Пална и своими ногами пройдет!

— Я пройду, пройду! — услышали мы знакомый голос бабы Раи.

— Нет уж, своими ногами дома ходить будете! — отчеканила Алка. — Положен вам повышенный комфорт — получайте! Сказано, на каталку, значит, на каталку!

— Хорошо, хорошо, я не против!

Раиса Павловна, похудевшая и побледневшая, выдвинулась из комнаты, шаркая растоптанными тапками. Эта заношенная больничная обувь и сиротская ночнушка в увядших блеклых цветочках, которыми побрезговала бы самая голодная пчела, никак не вязались с образом VIP-персоны. Я снова подумала, что повышенное внимание, которое оказывают скромной пенсионерке в этой больнице, очень подозрительно. Разве что в отделении объявлена неделя беспрецедентных скидок для бывших пахарей и сеятелей отечественной нивы просвещения?

— Белье вниз, — распорядилась Алка.

Я, задумавшись, едва не потянула вниз собственные штанишки. Слава богу, Трошкина все держала под контролем. Она злобно шикнула, шлепнула меня по руке и сама скатала в комок простынку вместе со спрятанным под ней барахлом. Я пособила ей пристроить узел на подножку каталки, а затем мы помогли бабе Рае улечься на передвижное ложе. К счастью, наша дряхлая подружка держала свои очки в руке и знакомых ей лиц раньше времени не разглядела.

— А вы, уважаемая, проветрили бы пока помещение! — ворчливо посоветовала Трошкина тетке-сиделке. — Духотища, как в казарме! Я бы на месте больной уже пожаловалась на плохой уход!

Под грохот спешно распахиваемых оконных рам мы без промедления выкатились в коридор и устремились по знакомому маршруту к лифту, однако на полпути услышали позади встревоженный голос сиделки:

— Эй, куда это вы? Мимо кабинета проехали!

— Поднажмем! — сказала я Трошкиной и, понимая, что пришла пора ввести в курс дела Раису Павловну, быстро сказала:

— Баба Рая, это мы, Индия и Алла! Сохраняйте спокойствие, все в порядке, мы вас отсюда вытащим.

— Ой, деточки! — старушка поспешно нацепила очки и завозилась, рискуя сверзиться с летящей каталки.

На повороте наш неуклюжий транспорт занесло, простынка слетела на пол, туда же шлепнулся узел с вещами, а еще Раиса Павловна потеряла тапки. Я вовремя подхватила и обувь, и узел с одеждой, перебросила все добро бабе Рае. За улетевшей, как в «Мойдодыре», простыней сбегала Алка.

— Эй, в чем дело? Вы куда больную повезли? — донеслось сзади.

— Внимание, баба Рая, мы приближаемся к лифту, — скороговоркой завела Трошкина, заранее нацеливаясь указательным пальцем на кнопку вызова кабины и выглядя при этом точь-в-точь как суровый красноармеец со знаменитого плаката «Ты записался добровольцем?». — Ложитесь, держите вещи и молчите. Инка, накрой ее простыней!

Я с сожалением отметила, что побывавшая на полу коридора простыня утратила первозданную чистоту и свежесть, но сокрушаться по этому поводу было не ко времени. Завывающий лифт шел к нам снизу, голосящая сиделка бежала сзади. Соревнование в скорости выиграла техника, лифт подоспел раньше, чем сиделка. С каталкой в качестве тарана мы ворвались в кабину, и хищно лязгнувшие дверцы отсекли погоню.

— Как зуб? — сочувственно спросила меня лифтерша.

— Выпал, — нервно перебирая ногами, брякнула я первое, что пришло в голову.

…Понимая, что он задерживает всю бригаду, Васенька очень торопился. Едва натянув штаны, он выскочил из туалета и уже на бегу цапнул молнию ширинки. Закон подлости сработал мгновенно: металлический язычок бегунка треснул и отломился. Васенька ахнул, испуганно оглянулся и судорожно заскрипел ногтями по металлу, пытаясь подцепить инвалидный бегунок. Закон подлости вновь проявил себя во всей красе: именно в этот пикантный момент двери лифта разъехались, и в пустом дотоле коридоре появились люди. Васенька прикрыл сломанную застежку ладонями и подался ближе к стене, пропуская мимо каталку, но даже естественное смущение не истребило в нем могучее детско-юношеское любопытство, так что смотрел он в оба глаза, хотя и искоса.

Девицы, толкающие больничный транспорт, были те же самые — красавица в голубом и замухрышка в зеленом, а вот с грузом на каталке произошли пугающие метаморфозы. Беленькую простынку сменила серенькая, у накрытого ею тела обнаружилась огромная выпуклость в средней части, жутковатые зеленовато-рыжие косы сместились в изножие каталки, а там, где они были раньше — с правого боку неведомого организма, — болтался длинный хвост, густо поросший блестящей светло-коричневой шерстью. Васенька, точно завороженный, уставился на этот меховой фрагмент и клейким взглядом как будто выдернул его из-под простыни: хвост золотистой змейкой скользнул на пол. Студент машинально наклонился, но красотка в голубом вовремя заметила потерю органа равновесия, вернулась и первой подняла хвост.

— Это мое! — неласково предупредила она Васеньку.

— Ради бога! — пробормотал он, спешно сторонясь.

И посмотрел вслед красавице со смешанным чувством страха и сожаления. Полученная Васенькой душевная травма распространялась и на его чувство прекрасного. Андроидица в голубом была настоящей красавицей, и из чисто эстетских соображений Васенька предпочел бы, чтобы мохнатый хвост трансплантировали не ей самой, а ее неказистой спутнице.

В клизменной за время нашего отсутствия никаких изменений не произошло, за закрытой дверью туалета все так же шумно происходил штатный процесс. Быстро распотрошив узел с нашими пожитками, мы с Алкой живо переоделись. Медицинские костюмчики и испачканную простынку сунули в мусорный бачок, бабу Раю, чтобы не замерзла в ситцевой ночнушке, облачили в теплый синий халат и дернули прямиком к выходу.

— Ой, деточки, я за вами не поспеваю! — растерянно пролепетала старушка.

— Ты справа, я слева! — кивнула мне Трошкина.

Мы подхватили бабу Раю под мышки и таким макаром выволокли на пандус. С него как раз скатывалась задним ходом машина с красным крестом. С трудом дождавшись, пока она освободит проход, мы тоже спустились, юркнули за угол здания и со всей возможной скоростью припустили в сторону, противоположную проходной будке. Честно говоря, маршрут отступления мы заранее не наметили, действовали спонтанно, но инстинкт нас не подвел. На заднем дворе за хозпостройками обнаружился забор, а в нем — вполне удобная лазейка. Через нее мы попали на территорию травмпункта, а там никакой охраны не было.

От крыльца, на ступеньки которого кособокими прыжками взбирался какой-то гражданин на одиноком костыле, отчаливало пустое такси. Мы с Трошкиной остановили машину сдвоенным криком и через несколько секунд уже катили в наемном экипаже по ночному городу. Алка, усевшаяся впереди, сказала водителю, куда ехать, но в процессе движения я успела пошептаться с бабой Раей, и наши планы изменились. Мы передумали ехать к себе домой.

— Улица Пороховщикова, дом, где круглосуточная аптека! — наша дряхлая подружка громко объявила таксисту новый адрес.

— А номер квартиры я не помню, но на месте как-нибудь найду, — сказала она уже тише и не всем, а только мне одной. — Была я там как-то раз, еще когда супруга Валентина Иваныча, царство ей небесное, жива была и деток своих навещала…

— Навестим и мы, — подытожила я.

Беготня с каталкой меня здорово разогрела и подготовила к финишному рывку.

Глава 17

Игорь Валентинович Солоушкин с удобством расположился на кожаном диване в своем домашнем кабинете и под прикрытием развернутого «Экономического вестника» читал вложенный между страницами мужской журнал. Богато иллюстрированный материал о победительнице конкурса «Мисс Максим» Игорь Валентинович находил необычайно увлекательным и познавательным, однако он понимал, что у его супруги, скорее всего, будет свое мнение на этот счет. Поэтому, когда Наталья Владимировна тихонько приоткрыла дверь и сунула в кабинет безупречно причесанную голову, хитрый Игорь Владимирович, имитируя глубокую погруженность в финансово-экономическую тему, задумчиво пробормотал:

— Инвестиционная привлекательность очевидна, м-да… Что такое, Наташенька?

— Игоречек, извини, что беспокою, но к тебе пришли, — негромко сообщила жена.

— Кто? — голосом Игорь Валентинович выразил недоумение, в равной пропорции смешанное с неудовольствием.

В развернутой форме вопрос звучал бы так: «Кто возымел наглость беспокоить высокого чиновника в краткие минуты отдыха, вынужденно совмещаемого с работой?» Игорь Валентинович откровенно неохотно закрыл на редкость увлекательный «Экономический вестник» и спустил ноги с дивана.

— Я не помню, как ее зовут, — призналась супруга. — Это соседка твоего папы, смешная старушка, с которой Валентин Иванович в дружеских отношениях…

Она не успела договорить. Игорь Валентинович отбросил в сторону журнал с девицами и ринулся в прихожую с такой скоростью, словно его посетила не смешная старушка, а живой секс-символ современности.

Впрочем, почти так и было. Старушка пришла не одна, а с гораздо более юными и привлекательными подружками. Игорь Валентинович с разбегу наткнулся на дивно стройную девицу модельного роста, слегка опешил и пробормотал:

— Пардон… Вы ко мне? Чему обязан?

— Здравствуйте, Игорь Валентинович, — безупречно вежливо, но при этом отнюдь не дружелюбно сказала красавица. — Мы к вам, как вы догадываетесь, наверное, по поводу батюшки вашего, Валентина Ивановича.

Старушка Раиса Павловна молчала, буровя переносицу хозяина дома взглядом, полным острой неприязни.

— Я, простите…

Игорь Валентинович по застарелой чиновничьей привычке попытался изобразить полное непонимание, но тут в коридоре возникла Наталья Владимировна, и он резко сменил тактику, предложив:

— Милые дамы, давайте пройдем ко мне в кабинет. Наташенька, свари нам кофе.

Дамы, заметно различающиеся по возрасту и степени миловидности, с готовностью проследовали в указанном направлении. Не причисленная к числу милых дам Наталья Владимировна неохотно удалилась на кухню.

— Наташенька, и печенье нам, пожалуйста, сделай свое фирменное! — попросил вдогонку Игорь Валентинович.

Приступ гостеприимства был вынужденным. Игорю Валентиновичу ужасно не хотелось, чтобы Наталья Владимировна присутствовала при грядущем разговоре. Заказав кофе и печенье, он ловко нейтрализовал любознательную супругу минут на пятнадцать.

Пропустив в кабинет старуху и девиц, Игорь Валентинович вошел за ними следом, плотно прикрыл дубовую дверь и опустился в кресло, отгородившись от дружной женской компании массивным столом. Он чувствовал, что разговор предстоит неприятный. И не ошибся.

— Что ж ты, Игоречек? — с грустным упреком произнесла Раиса Павловна, не дождавшись особого приглашения к началу разговора.

— Раиса Павловна, милая вы моя, разве вы не должны быть в больнице? — перебив старушку, преувеличенно заботливо спросил Игорь Валентинович.

— Ага, щас! — язвительно ответствовала она. — Запер меня в больницу и думал, что я оттуда не выберусь?

— Запер? — показательно обиделся Игорь Валентинович.

— А разве не вашими заботами бедная пенсионерка получила статус VIP-больной, палату повышенной комфортности и персонального сторожа? — с недоброй улыбкой поинтересовалась девица — не та, которая запросто могла оспаривать титул «Мисс Максим», а другая, обыкновенной наружности.

— А разве это плохо — заботиться о бедных пенсионерах? — ловко парировал выпад Игорь Валентинович.

— Он заботливый! — фыркнула бедная пенсионерка. — Обо мне позаботился, о папе родном позаботился! Иуда!

— Да как вы смеете! — оскорбился хозяин дома. — Отца моего, будьте любезны, не трогайте! Это святое!

— Со святыми упокой, — пробормотала красавица, внимательно посмотрев на Игоря Валентиновича.

Взгляд ее был полон задумчивости и опасного интереса. Так мог бы смотреть на фаянсовую кошку-копилку жадный ребенок. Игорь Валентинович почувствовал себя неуютно.

— Давайте говорить начистоту, — предложила вторая девица, та, которая пигалица.

Говорила она мягко, задушевно, но вопросик задала такой, что закачаешься:

— Гражданин Солоушкин, признайтесь честно, это по вашему распоряжению некая Анжелика прикармливает бедненького Валентина Ивановича каким-то ядом?

— О господи! Нет, конечно! — громко ахнул шокированный Игорь Валентинович.

— Только не ври, что ты ничего об этом не знал! — вредная пенсионерка наставила на него костлявый пальчик. — Я тебе звонила, про Анжелику с ядом рассказывала, думала, ты спасешь старика отца от коварной злодейки. А ты что сделал?

Солоушкин тяжко вздохнул и тихо выругался.

— Покайтесь, гражданин Солоушкин, — проникновенным голосом призвала его пигалица. — Чистосердечное признание смягчает вину.

— Покаяться? — Игорь Валентинович нервно хмыкнул. — Кому, вам? А вы, вообще, кто такие?

— Инночка и Аллочка — тоже соседки Валентина Ивановича, — с достоинством объяснила Раиса Павловна. — Мы все в одном подъезде живем.

— И все вместе обратимся в милицию, если вы предпочитаете объясняться со следователем, а не с нами, — очаровательно улыбнувшись, сказала красавица.

— Вы еще на каждом углу об этом раструбите! — буркнул Игорь Валентинович.

Хозяин дома сердито посмотрел на Раису Павловну, пробормотал что-то нелестное про назойливых старушонок, которые скуки ради лезут не в свои дела, и открыл дверцу тумбочки, встроенной в стол. Я следила за его действиями с напряженным вниманием.

За деревянной дверцей обнаружилась металлическая. Открыв ее, Солоушкин достал из сейфа небольшой пластиковый пакет, надрезанный уголок которого был завернут и аккуратно прижат желтой канцелярской скрепкой. Раиса Павловна громко вздохнула.

— Спокойствие, только спокойствие! — ободряюще сказала ей Трошкина и сама подалась вперед, жадно рассматривая пакет в подрагивающей руке Солоушкина.

Сквозь прозрачный полиэтилен хорошо был виден мелкий белый порошок. На простой бумажке, прилепленной к пластику, чернели буквы, написанные криво, от руки.

— «Для мужъего конца быстроя и жесткоя», — по слогам прочитала Алка. — Это как же понимать?

Я перевела взгляд с пакета на лицо Солоушкина и неуверенно хихикнула. Краска, залившая толстощекую физиономию Игоря Валентиновича, подтвердила мою догадку. Похоже, тот, чья рука вывела витиеватую надпись на ярлычке, был иностранцем. Носитель русского языка вполне обошелся бы парой коротких словечек из тех, что украшают заборы.

— Об этом порошке речь? — сердито спросил побагровевший Солоушкин побледневшую Раису Павловну.

Она молча кивнула, а он снова прошептал пару нехороших слов и сказал:

— Это не яд.

— Не яд? А что же? — баба Рая слегка растерялась.

— Кажется, я знаю, что это такое, — с трудом сдерживая нервный смех, сказала я. — Это афродизиак!

Наша пожилая подруга не зря посвящала свой досуг разгадыванию кроссвордов, это трудное иностранное слово было ей знакомо.

— Не может быть, — прошептала она.

Уставилась на Солоушкина и тоже покраснела как маков цвет.

— Объясняю в расчете на то, что за стены данного кабинета этот наш разговор не выйдет, — напыщенно сказал Игорь Валентинович. Пафосный тон плохо сочетался с его смущенной физиономией. — Девушка правильно догадалась, это (тут он встряхнул пакетик) не что иное, как средство для повышения потенции. Очень эффективное, настоящее гималайское, мне его прямиком из Китая привезли.

— Гималаи разве в Китае находятся? — шепотом спросила я Трошкину.

Она молча толкнула меня локтем, и в моих географических познаниях так и остался досадный пробел.

— А зачем же ты… Зачем вы… Валентину-то Ивановичу зачем? — запинаясь, спросила баба Рая.

— А затем, что я люблю своего отца и хочу, чтобы он жил долго и счастливо! А мужчина не может жить полнокровной жизнью, если упускает такую важную ее составляющую, как секс! — запальчиво ответил Солоушкин. — Папа в последние годы болеет, скучает, не живет, а доживает, смотреть больно! Вот я и решил ему помочь.

— Как благородно! — пискнула Трошкина.

Лицо у нее было каменное, и я заподозрила, что подружка нечеловеческим усилием сдерживает гомерический хохот.

— Ко всяческим новомодным средствам отец относится с недоверием, по собственной воле он ничего такого пить не стал бы, — продолжил Солоушкин. — Я решил, что это даже к лучшему, старик будет думать, что вторая молодость пришла к нему сама. Кстати, гималайское снадобье я сначала проверил лично.

— И Анжелику тоже? — вполне доброжелательно подсказала я.

Игорь Валентинович кивнул, потом спохватился и помотал головой, но я лично в отрицание сказанного не поверила. Первоначальный кивок выглядел гораздо убедительнее.

Тут дверь кабинета открылась, пропуская внутрь сервировочный столик на колесиках.

— А вот и кофе! И печенье! — преувеличенно обрадовался Солоушкин. — Спасибо, Наташенька! А лимончик не принесешь?

— Лимон к кофе? — супруга Игоря Валентиновича заметно удивилась, но послушно отправилась за лимоном.

— Мне больше нечего вам сказать, давайте закроем эту тему, — дождавшись, пока она выйдет из кабинета, попросил Солоушкин.

— Только один вопросик! — попросила я, чтобы окончательно прояснить ситуацию. — Гималайское средство вы тестировали не в паре с супругой, да?

Красноречивый взгляд был мне ответом.

— Ладно, давайте пить кофе, — сказала сердобольная Трошкина. — Вечер уже, нам домой пора, а Раисе Павловне, наверное, лучше будет в больницу вернуться.

— Я скажу, чтобы сиделку убрали, — взглянув на молчаливую бабу Раю, тихо сказал Солоушкин. — А VIP-палату вам оставят, я за все заплачу. Выздоравливайте, Раиса Павловна, и простите меня, пожалуйста.

— Лимон! — объявила Наталья Владимировна, входя в кабинет с тарелочкой.

— Ничего, Игоречек, не тревожься, все будет хорошо, — немного невпопад сказала баба Рая. — Мы с тобой попозже об этом еще поговорим.

Едва пригубив кофе с сахаром и лимоном, мы распрощались с любящими супругами Солоушкиными. Они нас не задерживали.

Пошарив по карманам, мы с Трошкиной наскребли денег на такси и вернули Раису Павловну в отделение. Солоушкин не обманул, позвонил в больницу и дал отбой тревоге, так что прибытие бабы Раи, в отличие от ее убытия, прошло тихо, скучно и ничуть не интересно.

Домой мы ехали на троллейбусе и всю дорогу молчали. Трошкина клевала носом, а я думала, думала, думала…

Теперь мне стало ясно, что, увлекшись загадкой про гастроном и Римму с ядом, мы сбились со следа. Как говорят в сказках — это была совсем другая история. Впрочем, Римма явно присутствовала в двух сюжетах одновременно, раз убили ее в моей собственной страшной сказке. Это немного сбивало меня с толку.

Тем вечером, когда некто с хриплым голосом позвал меня на тайное свидание у гастронома, там же гуляла какая-то темная личность в лохматом старушачьем платке. Я видела, как она шла прочь от помойки, но не обратила на нее особого внимания. А она меня и вовсе не заметила, потому что у людей нет глаз на затылке… К чему это я? А к тому, что наутро такой же лохматый шерстяной платок красовался на плечах у Риммы-Рюмки. Собственно, именно поэтому я и решила, что нищенка имеет какое-то отношение к Хрипатому.

— Логичнее предположить, что какое-то отношение к Хрипатому имеет сам платок, — поправила меня Трошкина, когда я поделилась с ней своими мыслями.

Короткий сон подружку взбодрил, на свежую голову она особенно хорошо соображала.

— Римма подобрала и надела шапочку, которую ты потеряла, — напомнила Алка. — С платком могло быть то же самое. Кто-то его потерял или выбросил, а она нашла и взяла себе.

— Хрипатый! — осенило меня. — Вероятно, это он кутался в платок, маскируясь под безобидную старушку, когда поджидал меня у магазина! Мальчишки, Денис и собака его спугнули, он ушел, а платок и чушку выбросил. Все сходится!

— Что — все? — чувствовалось, что Трошкина настроена критично. — Пока совершенно непонятно главное: кому и зачем понадобилось тебя убивать. Вспоминай, Инка, свои прегрешения за последнее время. Кому ты так сильно насолила?

Я собралась с мыслями и начала каяться:

— Денису интимное свидание обещала и зажилила, у Зойки Липовецкой в бутике сумку от Гуччи из-под носа увела, и еще что-то в этом духе было в прошлом месяце… Ах, да: я еще у Люси кавалера отбила, это считается за смертный грех или нет?

— А хороший кавалер? — заинтересовалась Алка.

— Так себе. Я его уже бросила.

— Значит, он тоже может быть на тебя в обиде, — подытожила Алка. — Ладно, давай дальше вспоминай дела свои черные.

— Черных больше не было, одни белые! — заверила я. — Я в последнее время сплошь достохвальные деяния совершала, прям, как мать Тереза! Чужой мобильник не прикарманила, носок с деньгами честно вернуть хотела.

И тут я замолчала, потрясенная мгновенной догадкой, а троллейбус как раз замер на нашей остановке, двери открылись, и засидевшаяся Трошкина первой стартовала в направлении двери.

— Кузнецова, не спи! — позвала она меня уже с улицы. — Сейчас двери закроются, и ты поедешь на конечную!

— Ну, конечно! — забормотала я, замедленно двигаясь к выходу и при этом оглядываясь на покинутое нами сиденье. — Конечно, конечная!

— Ты заговариваешься, — озабоченно заметила Алка, помогая мне спуститься по ступенькам. — Тебе пора отдохнуть. В горы, что ли, поехать, подальше от всей этой кутерьмы.

— В горы не могу, у нас лыжи сломаны, — отговорилась я, думая о другом. — Трошкина, побежали скорее домой!

— Побежали, — согласилась подружка. — Я устала и есть хочу как собака. А ты?

— И я как собака.

Это была чистая правда. Я чувствовала себя, как ищейка, напавшая на верный след. Ни спать, ни есть мне не хотелось, не терпелось только поскорее оказаться дома и пошарить в карманах сумки, с которой я ходила в бассейн. Я очень надеялась, что не выбросила бумажку с записанным на ней телефонным номером чужого хмурого Солнышка.

Вернувшись домой, я первым делом отыскала на вешалке в прихожей спортивную сумку. Нужная мне бумажка нашлась в боковом кармане, она немного помялась, но цифры были хорошо видны. Шевеля губами, я несколько раз мысленно повторила телефонный номер и в результате заучила его наизусть. У меня было ощущение, что номерок чрезвычайно важный и имеет смысл затвердить его, чтобы в случае чего обойтись без шпаргалки.

Зубрежкой я занималась в коридоре, уткнувшись носом в укромный уголочек у телефона, и со стороны, наверное, смотрелась тихой молельщицей