/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Смешные детективы

Ванна с шампанским

Елена Логунова

Индия негодовала: ее жених не смог выбить у начальства отпуск, а теперь поездка в Рим накрывается медным тазом! Составить девушке компанию согласился брат, известный дизайнер Казимир, но если бы она знала, чем все закончится! Увидев в одном из римских сквериков бесхозную старинную ванну, он вознамерился увезти ее с собой, чтобы выгодно продать одному из постоянных клиентов. Только обещанная ей половина гонорара заставила Индию помогать брату в этом сомнительном деле. Под покровом ночи они запаковали ценный груз и припрятали в кустах, а когда утром доставили к себе в отель, то обнаружили в ванне… свеженький труп знойного итальянского мужчины!

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Ванна с шампанским : роман / Елена Логунова Эксмо Москва 2013 978-5-699-62504-8 © Логунова Е. И., 2013 © Оформление. OOО «Издательство «Эксмо», 2013 Ответственный редактор О. Рубис Редактор С. Догаева Художественный редактор Д. Сазонов Технический редактор О. Лёвкин Компьютерная верстка Е. Мельникова Корректор Т. Романова

Елена Логунова

Ванна с шампанским

1467 год, Рим

Преступник был не один, но его преследователи об этом не знали.

Первый вор выскользнул из дворца и сумел обойти стражу, но уже в саду имел несчастье столкнуться с госпожой. Та как раз совершала вечернюю прогулку, ища вдохновения для сочинения очередного сонета, и, разумеется, не могла не узнать свою собственную шкатулку с резным гербом на крышке и дорогими украшениями под ней.

Спрятать шкатулку за пазухой щуплый вор не мог, ибо размеры ее вполне соответствовали степени фамильного пристрастия к драгоценностям – все Медичи поголовно были одержимыми коллекционерами и имели отличный вкус.

Лукреция Торнабуони де Медичи была еще и очень умной женщиной. Она без труда сообразила, что все это означает – а именно, неправедную попытку лишить ее любимых украшений, – и без единого звука разминулась с вором, но сразу же подняла на ноги стражу.

Однако погоня настигла преступника не раньше, чем он встретился с сообщником.

Встреча прошла в обстановке, которую нельзя было бы назвать теплой и дружеской. В результате ее первый вор принудительно обменял резную шкатулку на перерезанное горло и скатился с откоса на оживленную улицу, где его нашли только утром.

Второй преступник потерял время, подбирая с земли рассыпанные в ходе стычки украшения, и спустя четверть часа был схвачен в сотне метров от места гибели сообщника.

Госпожа Лукреция получила обратно все свои драгоценности, кроме одной.

Втоптанная в землю в пылу борьбы, небольшая вещица затерялась в политой кровью почве и в веках.

Пять с половиной столетий спустя, Россия

– Вот и все, Кулебякин! Имей в виду – я ставлю точку! – проорала я и, выскочив из квартиры, шарахнула дверью так, что со стены посыпалась штукатурка.

Прорвавшись сквозь завесу известковой пыли, я проскакала вниз по лестнице и ворвалась в отчий дом, как помесь злобной фурии и безутешной плакальщицы: зареванная, растрепанная, присыпанная чем-то белым, точно пеплом.

– Ой-ой! Сейчас прольется чья-то кровь! – вовремя посторонившись с моего пути, напророчил братец Зяма – гибрид пифии и буколического пастушка.

– Уже! – сообщила я и, лязгнув шпингалетом, как ружейным затвором, заперлась в ванной комнате.

– А что это случилось с нашей Дюшей? – обеспокоенно спросил за дверью папуля.

– Наша Дюша громко плачет! – бестрепетно сообщил ему Зяма.

– Это я слышу, а почему она плачет? – не удовлетворился кратким ответом папуля.

– А почему бы ей не поплакать? Даже такие бессердечные чудовища, как моя сестрица, иногда плачут, – рассудительно ответил братец. – Крокодилы, например. Они плачут, потому что хотят кушать.

– Я знаю, почему плачут крокодилы, – папин голос зазвучал строже. – Я хочу знать, почему плачет моя дочь!

Наш папуля – добрейшей души человек, заботливый отец, любящий муж и мирный кулинар-изобретатель, но в прошлом он – боевой армейский офицер. И если в папином голосе появляются стальные нотки – это грозное лязганье бронемашин.

Зяма понял, что манеру поведения надо менять, деликатно поскребся в филенку и сладким голосом спросил:

– Индюшечка, сестричка, ты почему плачешь, родненькая? Ты хочешь кушать?

Я не сдержалась и взвыла.

Кушать! Ах, если бы!

Оголодать в нашем доме практически невозможно – хлебосольный папуля неизменно рад возможности скормить ближним результаты своих кулинарных экспериментов, из-за чего у слабого животом Зямы, например, нагрудные кармашки всегда набиты мезимом, фесталом и активированным углем, как газыри – патронами.

– Нет! Я не хочу кушать! – крикнула я, перекрывая шум воды в умывальнике.

– Хм… Тогда у меня больше нет версий, – признался Зяма, отступая от двери.

– Дюшенька, тебя кто-то обидел? – бронетанковым голосом пробряцал встревоженный папа.

Это уже было ближе к истине.

Я яростно потерла лицо полотенцем, отшвырнула влажный махровый ком и распахнула дверь:

– Да! Меня обидели! Меня смертельно обидели!!!

– О, если смертельно, то это к маме, – хладнокровно резюмировал вредный Зяма.

Наша мама – прославленная сочинительница литературных ужастиков. Смерть с косой и гроб с музыкой – непременные атрибуты ее творческой деятельности.

– Кто звал меня? – замогильным голосом вопросила мамуля.

Она медленно продвигалась по коридору в нашу сторону с айпадом в руках, светящийся экран которого щедро добавил ее безупречным чертам призрачной голубизны.

– Чур меня, – ретируясь, молвил слабонервный Зяма.

– Басенька, Дюша плачет! – четко доложил супруге папа.

Мама подняла глаза, и по ее затуманенному взору я поняла, что папулино донесение дошло до нее не сразу.

Какое-то время мамуля соображала: кто это – Дюша?

Видимо, ей хватило деликатности не назвать моим именем какую-нибудь бледную утопленницу, синюю удавленницу, черную ведьму и вообще никого из тех, в чей дивный мир она с головой погружалась в период работы над очередной рукописью.

– Плачет? – брезгливо повторила мамуля.

Чувствовалось, что ей гораздо больше понравились бы выражения «обливается кровавыми слезами» и «рыдает, ломая руки».

Потом до нее дошло:

– Ах, Дюша плачет!

Затуманенные очи родительницы обрели зоркость, и она сразу все поняла:

– Опять Денис?

Я всхлипнула.

– Майор Кулебякин! – уяснив, кто виновник дочуркиного плача, гаркнул в потолок мой папа-полковник.

– Не зови его, папа! – вскричала я. – Нет больше в моей жизни майора Кулебякина.

– А что с ним случилось? – в мамином вопросе прозвучал профессиональный интерес.

– Да жив он, жив, – отмахнулась я, упреждая расспросы. – Для всего человечества жив, а для меня умер. Все, мы расстались, и на этот раз – окончательно.

– Как всегда, – кивнула мамуля. – И из-за чего на этот раз?

Я обвела лица родственников скорбным взором:

– У него не будет летнего отпуска!

– И что? – папуля сути трагедии не понял.

– Ну как – что, пап? Теперь накрылся медным тазом Вечный город! – объяснил ему смышленый Зяма. – Или же нашей Дюхе придется гулять по Риму одной.

Я печально кивнула.

– Я категорически против того, чтобы наша девочка ехала в Рим одна, – твердо сказал папа. – Мы все наслышаны о темпераменте итальянских мужчин.

– Я могу поехать с Дюшей! – быстро сказала мамуля.

Глаза ее заблистали и забегали, как болотные огни.

– Только через мой труп! – объявил папуля и воинственно взмахнул поварешкой.

– Ревнивец! – обличила его мама.

– Вертихвостка! – не замедлил с ответом папа.

– Не при детях, пожалуйста! – Зяма потеснил ссорящихся родителей, выжимая их из коридора в кухню, и потянул меня за рукав: – Пойдем, побеседуем.

Мы уединились в Зяминой комнате – там, благодаря коллекции этнических ковриков на стенах, хорошая звукоизоляция.

– Давай поговорим о сложившейся ситуации без эмоций, – удобно расположившись на оттоманке, предложил братишка. – Что ты теряешь? Я имею в виду, кроме святой веры в любовь Дениса Кулебякина?

– Отпуск, – мрачно ответила я. – Я эту летнюю неделю из шефа выдавливала прямо по Чехову – как раба: по капле, день за днем. Больше месяца его трамбовала! И если теперь я не уйду в отпуск, как запланировала, то буду вкалывать в наших рудниках до зимы.

– Это печально, – без тени грусти согласился Зяма, который ни в каких рудниках не вкалывает, ибо он свободный художник, сам себе и раб, и господин.

– Это еще печальнее, чем кажется, – я решила быть абсолютно честной. – По правде говоря, Бронич дал мне неделю, а я собралась отсутствовать десять дней, так что по возвращении меня ждет скандал, но сейчас это неважно. Сейчас важно, что отель в Риме предоплачен по рекламной акции, с условием, что деньги не возвращаются.

– Это серьезный аргумент.

– И, наконец, билеты сдать нельзя, потому что авиакомпания – дискаунтер, – закончила я. – А я оплатила их своей собственной карточкой, потому что у моего бывшего любимого мента нет и никогда не было «пластиковых денег».

– У него и обычные-то не водятся, – кивнул Зяма. – «Короче, Склихасовский»! Не буду играть на твоих расстроенных нервах. Так и быть, я могу выкроить в своем напряженном творческом графике недельку для поездки в Рим. Причем я сам заплачу за переоформление билета и честно разделю с тобой расходы на отель.

– Но?

Я не спешила радоваться.

Я хорошо знаю Зяму.

«Бойтесь данайцев, дары приносящих» – это про него.

Зямины троянские кони отличаются только габаритами и дизайном.

Притом до сих пор братишка ни разу не выказывал желания посетить прекрасный итальянский край, наоборот, твердил, что у него очень много неотложных и важных дел на родине. Занимался ими Зяма едва ли не круглосуточно, так что уже с месяц примерно наше с ним общение было крайне нерегулярным, а случайные встречи происходили в основном на кухне, у холодильника.

– Но ты прекратишь предавать интересы семьи и помиришь меня с Трошкиной! – заявил он.

Алка Трошкина – это моя лучшая подруга, очень милая девушка, любовь которой бессовестный Зяма топтал так долго, что ее нежное сердце покрылось толстой асфальтовой коркой. Теперь Алка в Зямину сторону даже не смотрит, а беспутный братец мой, наоборот, вдруг возмечтал лишь о ней. Он даже согласен жениться! К сожалению, теперь ни на что такое не согласна Алка.

Перефразируя слова поэта: чем меньше мы мужчину любим, тем больше нравимся ему.

– Даже если я вас помирю, вы снова поссоритесь, как только ты снова положишь глаз на чужие голые коленки, – предупредила я.

– Так ведь скоро осень, – напомнил мне Зяма. – В холодное время года риск увидеть чужие голые коленки много ниже, а к весне мы с Аллочкой уже будем женаты.

– Какой же ты, Зямка, бессовестный мерзавец, – сказала я – и все же задумалась.

С одной стороны, предложенная братцем сделка попахивала предательством, а с другой – Трошкина ведь и сама мечтает стать Кузнецовой…

Я притихла…

Зяма, привлекая мое внимание, нетерпеливо пощелкал пальцами перед моим лицом. Я очнулась, и он, моментально угадав мое решение, ловко переформатировал фигуру из трех пальцев в развернутую для рукопожатия ладонь.

– Ладно, брат, договорились, – я энергично потрясла холеную руку братца. – Но с тебя хороший подарок Трошкиной из Рима – с ним и пойдем к ней мириться.

– Я согласен! – Зяма расплылся в улыбке. – Я могу привезти ей кусок Колизея! Фрагмент дорической колонны, а? Обломок мрамора килограммов на сто! Мне для любимой ничего не жалко!

Тогда я не обратила внимания на эту его фразу, а зря!

Обещание, произнесенное Зямой для красного словца, оказалось пророческим.

– Детки, все порядке? – вежливо постучавшись, в комнату заглянул папуля.

– У нас – да, а у вас? – дипломатично отозвался братец.

– Все прекрасно.

Папуля улыбнулся, ввинтил в уши наушники плеера и удалился, встряхивая гузкой и немелодично напевая:

– Но парле американо! Американо! Американо!

Очевидно, на ужин нам следовало ожидать какое-то блюдо заокеанской кухни.

– Но парле италиано! Италиано! Италиано! – переиначив песенку, подмигнул мне Зяма.

– Ничего, как-нибудь обойдемся английским, – ответила я, подумав, что это реплика по существу.

Эх, знала бы я тогда, что нас ждет!

Снова Рим, наше время

На пятый день пребывания в Вечном городе, переполненные впечатлениями, мы начали сторониться торных туристических дорог, все с бо́льшим умилением поглядывая в сторону уединенных фонтанчиков и тихих сквериков.

Сбросить с натруженных ног кроссовки, потоптаться босиком по редкой бурой траве и вылить себе за воротник пригоршню чистой холодной водицы из древнеримского водопровода – это было поистине райское блаженство.

А еще – растянуться на покривившейся каменной лавочке под раскидистым деревом, в ветвях которого возятся, сражаясь с несъедобными толстокорыми цитрусовыми с красивым названием «померанцы», зеленые попугайчики…

А еще – не вставая с лавочки, мобильником сфотографировать свои босые ноги на фоне античных руин и тут же выложить снимок на фейсбук с незатейливой подписью типа: «Я на солнышке лежу!»

И продолжать лежать, поглядывая то на горький апельсин над головой, то на все удлиняющийся список завистливых комментариев в соцсети…

Единственной проблемой оказался ажиотажный спрос на укромные скверики. Организованные туристы об их существовании даже не подозревали, зато полулегальные гости города – темнокожие деятели уличной торговли – в рабочий полдень массово укладывались на траву-мураву подремать.

Чтобы не конкурировать с другими утомленными солнцем, мы с Зямой проводили сиесту в отеле, а в тихие скверики выдвигались под вечер – с бутылочкой доброго итальянского вина и запасом свежих бутербродов из супермаркета.

Мы нашли в самом центре города два прелестных сквера. Один, если я правильно поняла итальянскую надпись на табличке, назывался «Сад Квиринале», другой, расположенный совсем рядом, оказался без всякой таблички и вообще поскромнее, поэтому Зяма так и спрашивал меня: «Где сегодня посидим – во саду иль в огороде?»

«Во саду» стоял памятник усатому вояке по имени Карло Альберто на безымянном коне. Постамент украшали батальные сцены, в которых мы обнаружили принципиальную неправильность: изображенные на барельефах уланы, драгуны и прочие военнообязанные кентавры сражались голыми руками. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у некоторых бойцов в кулаках сохранились гарды, однако клинки исчезли. Это низвело благородные поединки на саблях до вульгарных потасовок на кулачках – воистину от великого до смешного один шаг.

– Не иначе, это туристы солдатиков обезоружили, – резюмировала я. – Отломали бронзовые сабельки на сувениры, варвары!

– Некультурные люди, им только покажи, где что плохо лежит! – возмутился Зяма.

В соседнем сквере памятников не было, но туда мы попали только с третьей попытки, потому что он не был круглосуточно открыт всем ветрам, туристам и гастарбайтерам. На ночь ворота в этот скромный оазис закрывались на замок, а на углу очень неудачно располагался полицейский в будочке. Он охранял правительственное здание по соседству, но наверняка отреагировал бы и на несанкционированное вторжение в сквер. Мы с Зямой не рискнули лезть через забор и пришли, как порядочные, за пару часов до закрытия.

Был тот тихий вечерний час, когда в нашем отечестве пенсионеры, домохозяйки и младшие школьники выходят во двор подышать свежим воздухом, обменяться взглядами и слухами, покататься на качелях и поиграть с мячом – кто чем занимается. В итальянском варианте эта традиция выглядела поскромнее: детей мы не увидели вовсе, а граждане постарше сидели на лавочках порознь и коммуницировали слабо.

Несмотря на то что этим вечером Зяма выгуливал по Риму нечеловеческой красоты льняные порты с кружевной оторочкой и телесного цвета майку с принтом в виде нагрудной татуировки «Я натурал», наше появление в скверике никого не впечатлило.

– А как ты думал? В этом городе привыкли к зрелищам, – сказала я братцу, похлопав его по крутому плечу. – Когда-то народ тут так и требовал: «Хлеба и зрелищ!», но те времена давно прошли.

– Хочешь сказать, я не мог бы составить конкуренцию гладиаторам? – обиделся Зяма.

– Ну, почему же?

Я прищурилась и оглядела братца с головы до ног.

Надо признать, Зямка у нас красавец. Он на голову выше меня (а у меня своих 185 сантиметров) и сложен, как Аполлон.

– Тебе бы сандалии с ремешками, юбочку из бронзовых лепестков, нагрудник из дубленой кожи…

– И можно было бы зарабатывать на лазанью, фотографируясь за деньги с туристами у Колизея! – повеселел братишка. – Только еще загореть немножко.

Он тут же стянул с себя майку и подставил роскошный торс итальянскому солнышку. Потом покосился на публику, которая все еще не прониклась, и пошел, поигрывая мускулами, к фонтанчику – плескаться, фыркать и всяко-разно привлекать к себе внимание.

– Пижон! – тихо хмыкнула я, опускаясь на внушительный обломок чего-то античного.

Солнечный свет, процеженный сквозь раскидистую крону высоченной старой пинии, теплым медом стекал мне на плечи. Пахло пылью, сухой травой и цветами: в углу, у огороженных пластиковой сеткой невнятных руин, пламенел куст гибискуса. Там же пучком росли раскидистые пальмы, затейливо сочетавшиеся с лопухами.

Я расслабленно смотрела на братца, принимавшего нехитрую водную процедуру.

Внезапно загорелая спина Зяма застыла, словно отлитая в бронзе. Братец обернулся ко мне, и я встревожилась: лицо у Зямки перекосилось, глаз задергался, и общий вид сделался крайне нездоровым!

– Не хватало еще подхватить какую-нибудь древнюю кишечную заразу, – забеспокоилась я, слезая с камешка.

До сих пор я очень радовалась многочисленным римским фонтанам и бюветам с превосходной и бесплатной питьевой водой. Но, как говорится, что гладиатору хорошо, то Зяме – смерть! Не дай Юпитер, конечно…

– Что с тобой, братец козленочек? Тебе дурно? – как добрая сестрица, спросила я Зяму, подойдя поближе.

– За козленочка можно и в глаз, – беззлобно ответил братец, которого в детстве морально мучали необразованные одноклассники, упорно писавшие красивое имя Казимир в два слова: Козий Мир. – Но мне не плохо, нет. Мне хорошо! Мне прекрасно и удивительно! О! Ты только посмотри! Ты видишь это?!

– Что?

Я проследила за направлением взгляда брата Зямы, чье скуластое лицо уже украсил лихорадочный румянец.

– Это! Это!

Братец отошел от фонтанчика и принялся сладострастно оглаживать массивное основание чахлой клумбы.

Неопознанные хилые побеги торчали из сухой земли, заполнявшей некое подобие цветочного горшка, увеличенного раз в десять в высоту и в двадцать – в ширину.

Чем тут восхищаться, я не поняла?

– Индия Кузнецова, ты – невежественная варварша, – заклеймил меня позором Зяма, лаская дрожащими руками завитушку на боку мега-горшка. – Дюха, это же ванна! Мраморная ванна, восемнадцатый век!

Тут он просканировал взглядом фасад ближайшего жилого дома – красивого, старинного, цвета «клубничное бланманже», с зелеными щелястыми ставнями, колоннами, лепниной и бельведером – и добавил:

– А может быть, даже семнадцатый!

– Разбитая, наверное? – предположила я.

Зяма тут же согнулся и полез пристально осматривать бельведерскую ванну со всех сторон, приобретя большое сходство не с гладиатором, а с дюжей полуголой пастушкой, озабоченно инспектирующей особо мощное коровье вымя.

– Целая!

Зяма вынырнул из-за ванны.

Глаза его сияли.

– Прекрасно, – сухо сказала я, немного напуганная этой фанатичной радостью. – Это целая итальянская мраморная ванна семнадцатого века из дворца. Можно сказать, донна ванна бельведерес. И что? Мало ли в Италии этих ванн? Да в Риме полным-полно более важных и древних достопримечательностей, даже по части сантехники и банно-прачечных услуг. Вспомни хотя бы термы Каракаллы.

В этих знаменитых термах одновременно могли принимать водные процедуры полторы тысячи древних римлян. В наше время термы Каракаллы обезвожены, сеансы массового мытья там давно не проводятся, зато в естественных декорациях играют спектакли для туристов. Мы с Зямой незаконно проникли в термы с заднего хода – через ворота, куда заезжают фуры с оборудованием для вечерних представлений. Прежде чем нас обнаружили на охраняемом объекте рабочие сцены, мы с братцем успели без помех и провожатых осмотреть все закоулки античных бань и даже обсудили возможность сколупнуть пару-тройку древних мозаичных плиточек на сувениры друзьям в России.

По итогам состоявшейся экскурсии Зяма заявил, что теперь ему понятно, каким должен быть реально шикарный фитнесс-клуб, но голодного блеска в глазах и лихорадочного румянца на щеках термы Каракаллы у него не вызвали.

– Ну, ты сравнила! – братец всплеснул руками. – Термы Каракаллы – культурная ценность мирового значения! Они принадлежат всему человечеству!

Вот тут я кое-что поняла:

– Ага, а эта конкретная ванна никому не принадлежит, ты к этому клонишь?

– Да!

– У некоторых туристов совсем совести нет, – вздохнула я. – Им в культурной столице мира только покажи, что где плохо лежит! Враз сопрут, хоть бронзовую сабельку, хоть мраморную ванночку…

Зяма пристально посмотрел мне в глаза.

– Злые и глупые люди ее выбросили, поменяв на банальнейшую стальную ванну образца двадцать первого века! И вот стоит она тут, сиротеет, одинокая, несчастная и никому не нужная…

– Намек понят, – сказала я и нахмурилась. – Ключевые слова: «никому не нужна тут», да? А кому и где нужна?

– Все-таки ты не дура у нас, Дюха! – воскликнул Зяма и полез ко мне обниматься. – Да за эту раритетную ванну какой-нибудь олигарх из наших широт заплатит золотом по весу!

– И ты знаешь такого олигарха?

Я с новым интересом посмотрела сначала на ванну, потом на брата.

Вообще-то, вопрос был риторическим. Зямка – очень модный и высокооплачиваемый интерьер-дизайнер, среди его клиентов и миллионеры попадаются.

Я поменяла вопрос:

– И сколько же она весит?

– Хороший вопрос!

Зяма снова полез осматривать сантехнический артефакт.

– С полтонны, я думаю. Может, три-четыре центнера, где-то так… Да, это проблема.

Я наскоро прикинула, будет ли мне очень трудно потратить полтонны золота? Ну, не полтонны, а двести пятьдесят кило, если по-честному поделиться с Зямой? Нет, не будет! Так какая проблема?

– Дюха, подумай головой! – Зяма бесцеремонно постучал кулаком по моему лбу.

Прислушался. Постучал по ванне.

Я облегченно выдохнула: звук был другой.

– Проблема в том, чтобы унести ее отсюда! – объяснил Зяма.

Я отступила на шаг, окинула взглядом скульптурную группу «Бронзовый гладиатор и мраморная ванна весом в полтонны» и присвистнула:

– Не-е-ет, не потянем!

– Потянем, потянем! – уверенно сказал Зяма и для начала потянул меня за руку. – Ну-ка, давай отойдем в стороночку. Не будем привлекать к себе внимание.

Зяма, не желающий привлекать к себе внимание, – это была редкость почище сантехнического артефакта! Я послушно удалилась с ним на заранее подготовленную позицию.

Мы с братцем уселись на камень и зашептались, разрабатывая план спасения и возвращения к жизни прозябающего в безвестности и небрежении антиквариата.

Сформировавшиеся пункты плана мы заедали бутербродами и запивали вином. Шипучее и сладкое «Чинзано Асти» по смешной цене – четыре евро за бутыль – весьма способствовало впадению в состояние эйфории, и к тому моменту, когда сквер опустел, идея уволочь из Рима в Россию полтонны мрамора в компактной форме целой ванны уже не казалась мне абсолютно бредовой. Малость странноватой в отдельных аспектах – это да.

Я так и сказала Зяме:

– Странно, что ты не торгуешься со мной из-за доли, кому сколько денег достанется!

– Мы честно поделимся, – пообещал братишка.

Я не забыла, как «честно» мы делили шоколадные конфеты из новогодних подарков, но не стала напоминать об этом брату. Только пожала плечами и сказала:

– Посмотрим.

– Увидим, – вставая с камешка, поддакнул мне Зяма.

Шагая на заплетающихся ногах по бульвару в направлении отеля, мы весело скандировали слегка переиначенный стишок Михалкова:

Донна Ванна, наш отряд
Хочет видеть поросят!

Идиоты.

Мироздание снова откликнулось на наш душевный порыв и подложило нам свинью!

Наутро Зяма потащил меня в Ватикан.

Вообще-то, мы планировали сделать это перед самым отъездом, посвятив основательному осмотру «государства в государстве» целый день, но братец веско сказал:

– Потом будет некогда!

И я подчинилась, подумав, что это психологически правильный ход: сделать с утра пораньше что-то богоугодное, чтобы вечером с чистой совестью творить непотребства.

– Сначала походим по святым местам, а потом подадимся в преступники, – озвучила я свои мысли для братца, и он так глубоко проникся этой логикой, что даже пошел исповедоваться.

Я ограничилась тем, что купила освященный образок и новаторски пристроила его на бегунок застежки-молнии, откуда как-то незаметно оторвался и потерялся штатный медный язычок.

– Неожиданно, но интересно, – прокомментировал мои действия профессиональный дизайнер.

– И функционально, – с легким вызовом добавила я.

Я уже сломала один ноготь, застегивая свои джинсы без этого самого язычка.

Зяма рысью обежал собор, внимательно изучая налепленные на кабинки бумажки с целью найти священника, принимающего исповедь на русском, однако славянские языки оказались в Ватикане не в чести. Единственный падре был готов к отправлению обряда на украинском, за который более или менее сошла кубанская станичная «балачка».

Исповедально балакающий братец был смешон, но – только в моих глазах: другие дамы на коленопреклоненного Зяму засматривались, явно мечтая увидеть его в аналогичной позиции у своих ног.

Зяма конспективно поведал святому отцу о своей карьере прелюбодея, получил отпущение грехов и с улыбкой неподдельного облегчения сообщил мне на ушко, что теперь он полностью готов наставить на путь истинный заблудшую потерянную ванну.

Я не стала уточнять, ведет ли истинный путь ванны в Россию – это было очевидно. К тому же, Зяма еще ночью провел по телефону приватный разговор с каким-то заинтересованным отечественным миллионером и заручился его обещанием организовать нам техподдержку на стадии вывоза объекта из Италии.

Наша задача упростилась.

– Вечером сопрем ее, утром сдадим – и вуаля! Считай, что денежки у нас в кармане, – резюмировал воодушевленный братец.

– Вечером ванна – утром деньги, – поддакнула я, вспомнив «Двенадцать стульев».

Из Ватикана мы отправились в супермаркет, где купили жареного цыпленка, бутылку кьянти, пару панини с ветчиной, мясницкий нож и детский набор для песочницы с превосходным, изготовленным в лучших традициях военной конверсии, совочком из эмалированного железа. Пластмассовая лейка продавалась отдельно – мы взяли и ее, рассудив, что землю из ванны, возможно, легче будет выковыривать в сыром виде.

Громадный матерчатый чемодан, который прекрасно подошел бы для африканских контрабандистов, нелегально вывозящих слонят и бегемотиков, мы выторговали на улице за двадцать евро. Причем в качестве бонуса чернокожий продавец (явно родственник тех самых контрабандистов) предложил нам большую скидку на покупку средних размеров саквояжа с фальшивым лейблом «Гуччи».

– Не будем опускаться до подделок! – высокомерно молвил Зяма. – Только качественный товар, только настоящие шедевры!

И – в продолжение этой похвальной концепции – без спроса взял в качестве подкладного дна для укрепления чемодана одну из массивных деревянных ступеней, приготовленных для починки лестницы в нашем отеле.

Отель, если верить рекламному проспекту, в прошлом году справил свое трехсотлетие, так что лестница наверняка могла считаться произведением итальянского деревянного зодчества.

На развале у вокзала Термини мы за полкопейки купили пару бесформенных толстовок с капюшоном и две бейсболки – для маскировки. А вот на транспорт нам пришлось раскошелиться.

– Не думал, что на старости лет буду тратиться на скейты! – причитал скуповатый Зяма, расплачиваясь за пару досок в лавке спорттоваров.

– Это не роскошь, а средство передвижения! – напомнила я, и братец замолчал.

Мы выбрали упроченную модель с самой широкой – девять дюймов – восьмислойной декой из канадского клена и карбоновыми дисками подвески. Продавец пошутил, что такая доска выдержит даже кульбиты тяжеловеса-суматори, если ему вздумается сменить вид спорта.

Мы с Зямой оценили подсказку и прикинули: хороший борец сумо весит сто двадцать, а то и сто пятьдесят кило, а наша ванна – примерно четыреста. То есть чуть больше, чем пара добрых суматори, но ванна не будет подпрыгивать и толкаться, так что непродолжительную эксплуатацию в щадящем режиме скейты должны выдержать.

Экипированные в соответствии с замыслом, мы выдвинулись на Виа Кавур за полчаса до закрытия сквера.

Ванна стояла на месте, лавочки пустовали.

Мы спрятались за цветущим кустом, подождали, пока ворота не запрут, и только тогда приступили к работе.

Земля в ванне оказалась цементной плотности. Не удивительно, что нежные цветочки не смогли в ней расти! Даже стальная лопаточка только царапала плотно спрессованный блок серозема. К счастью, мы это предусмотрели.

Мы с братцем разделились: Зяма таскал лейкой воду от фонтана, а я ковыряла размоченную землю совочком.

– Грязная работа, – заметила я минут через пятнадцать напряженного и малорезультативного труда.

– Воистину, мокрое дело! – поддакнул Зяма.

Мы поменялись, и я засновала по воду с лейкой, а братец заработал совочком.

Примерно через час ему удалось пробить земляную корку, под которой обнаружился слой песка. Очевидно, люди, разжаловавшие антикварную ванну до «уровня» уличной клумбы, пытались сделать это по правилам садового искусства. Я предположила, что под песком будет гравий или мелкие камни, и оказалась права.

С песком и щебнем мы справились быстро. Я орудовала совочком, а Зяма то тесаком мясника, то просто руками. Он самоотверженно, забыв про маникюр, выгребал камни горстями, и я тоже старалась вовсю, нагибаясь и распрямляясь, точно кланяющаяся марионетка, пока не почувствовала, что мои джинсы не выдержали этой физкультуры и снова расстегнулись. Со злополучной застежки-молнии, чтоб ей треснуть, опять дезертировал язычок замка!

Случилось это, надо признать, крайне не вовремя.

Мы почти опорожнили ванну и теперь были окружены бугристым песочно-земляным валом. Искать среди этих рукотворных холмов такую маленькую штучку, как беглый язычок-образок, представлялось бесперспективным делом, но я все-таки попыталась.

Поиски осложнялись тем, что уже стемнело, а мы с Зямой не подумали об освещении. Пришлось подсвечивать себе мобильником.

Мне повезло: я нашла свой медальон. Он здорово испачкался, но я прицепила его на бегунок, не тратя времени на санобработку: я и сама была грязной, как всем известное животное с пятачком.

– Мы точно свиньи у корыта! – прямо сказал Зяма и любовно погладил ванну.

Ее мы заботливо ополоснули из лейки, а собственное омовение отложили до момента возвращения в отель.

Потом мы приступили к упаковке.

Сначала максимально широко распахнули чемодан, так, что его мягкие матерчатые половинки крыльями легли на сырую землю, а затем с помощью наклонной доски переправили туда ванну – вместе с доской, без которой эта громадина наверняка прорвала бы днище чемодана. Но и в такой конфигурации багаж получился совершенно неподъемным, поэтому нам пришлось повозиться еще, подпихивая под несущую доску скейты. Очень удачно получилось: загнутые концы досок плотно охватили чемодан снизу.

Наконец все было готово для транспортировки, и осталось решить лишь одну задачу: как вывезти нашу телегу из огороженного сквера с закрытыми воротами?

Переправить чемодан весом в полтонны через забор без подъемного крана или вертолета не представлялось возможным. Перепилить или вскрыть амбарный замок на калитке было много реальнее, тем более что Зяма на школьных уроках труда обучался слесарному делу. Но практиковаться в забытом ремесле ему пришлось бы в поле зрения охранника, а это резко уменьшало шансы на успех операции.

– Делать нечего, придется оставить тут чемоданчик до утра, – решила я, рассмотрев все варианты.

– А его не сопрут? – заволновался братец.

– Как? – коротко спросила я. – Хотела бы я на это посмотреть!

В самом деле, всякий, желающий похитить неподъемный чемодан, оказался бы в том же самом положении, что и мы сейчас: без вертолета как без рук.

Мы закатили чемодан в кустики за пальмами. Черный и густо перемазанный землей, он прекрасно замаскировался на местности.

– Жди меня, и я вернусь! – уходя, пообещал донне ванне бельведерос мой романтичный братец. – К утреннему открытию сквера я буду стоять здесь как штык!

Не отягощенные четырехсоткилограммовым наследием прошлого, мы легкими тенями перемахнули через штыки забора в самом дальнем от будки охранника уголке сквера и без дополнительных приключений вернулись в отель.

Анджело Тоцци очень не нравилось его новое задание.

Анджело был «безродным псом» – его отец торговал в Палермо углем. В коза ностра юный Тоцци пришел из уличной банды и с трудом дослужился до третьего помощника второго человека. Для беспородного бандита без серьезных связей это была прекрасная карьера, но теперь Анджело рисковал ее обрушить, и лишь потому, что Карло Палермскому приспичило поиграть в Отелло Венецианского.

Карло родился карликом, что было бы смешно, если бы за одну непочтительную улыбку в свою сторону обладатель столь подходящего ему имени не казнил весельчаков с безжалостностью урожденного Греко. Потомок одной из самых уважаемых династий сицилийской мафии, Карло умел внушить к себе уважение, превосходящее его физические габариты во много раз.

Анджело не мог ослушаться Карло, но Анджело сознавал, что на сей раз Карло дал слабину. Он не должен был лично следить за Марией. Ну и что, что она – его любимая жена и единственная дочь уважаемого человека? Факт измены такому мужу, как Карло Греко, имело бы смысл скрывать от общественности лишь в том случае, если мужчина был слишком слаб, чтобы наказать свою женщину, как подобает. А быть в подчинении у слабого босса, как минимум, бесперспективно.

А еще Анджело понимал: то, что Карло приехал в Рим с одним-единственным провожатым, говорит не столько о его доверии, сколько о том, что ему не будет жаль расстаться с безродным Тоцци. Марию-то он, может, и пощадит, а вот Анджело точно зароет.

Однако никакой возможности уклониться от деликатного задания у Анджело не было, и он честно сделал все, что от него требовалось.

– Где? – коротко прорычал Карло, перебравшись через забор с ловкостью циркового лилипута.

Он озирался, как затравленный зверь. Чайного цвета глаза в свете фонаря казались желтыми, как у рыси.

– Сюда, – лаконично ответил Анджело, понимая, что в данной ситуации многословие – короткий путь на тот свет.

Лавочку с прекрасным видом на нужное окно он нашел еще засветло, а накануне подкупил приходящую уборщицу, пообещавшую не закрывать ставни и не задергивать шторы в спальне, как обычно. Арочный вход в опочивальню располагался напротив окна, в связи с чем сочетание бинокля и широкого просвета в занавесках выглядело многообещающим.

Анджело сопроводил Карло на лавочку, вручил ему бинокль и со словами:

– Французское окно на третьем этаже, – отступил на авансцену.

Разумеется, ему было любопытно. Но, что бы ни «планировал» увидеть в чужой спальне ревнивец Карло, свидетель ему был не нужен.

Окно на третьем этаже озарилось светом всего на пару минут. Анджело с беспокойством наблюдал за треугольной спиной Карло. Босс сидел очень прямо и руки с биноклем зафиксировал так крепко, словно был сложной формы корягой.

Так, цельнодеревянной фигурой, он и повалился на бок за секунду до того, как окно потемнело.

– Карло!

Анджело подскочил к лавочке, не позволив боссу упасть на землю, и только через минуту бесплодных попыток привести Карло в чувство со всей определенностью понял, что по-сыновьи обнимает мертвое тело.

Вопрос «Что происходит в этой спальне?» сразу же потерял актуальность и уступил место другому: «Что делать с этим телом?»

Оставить его на лавочке нельзя – даже мертвый Карло Греко заслуживает уважения. В то же время перебросить тело, даже не очень крупное, через двухметровую каменную ограду Анджело не смог бы. Можно было попробовать протащить покойника сквозь мраморную баллюстраду или через решетку калитки – по идее, человеческая голова в фигурный зазор проходила, а где пролезет голова, пройдет и все тело, тем более карликовое… Но неизбежные при этом увечья впоследствии непременно поставили бы Анджело в вину. Да еще и докажи, что эти повреждения – посмертные!

Кроме того, очень опасно было бы открыто транспортировать тело Карло по чужому городу. Призвав на помощь небесных покровителей переносчиков тяжестей – святых Христофора и Мавра, – Анджело мог бы унести труп на руках, но как далеко? Весьма вероятно, что только до первого встречного полицейского. А уж какая шумиха поднимется, если его в центре Рима задержат с трупом известного мафиози, Анджело даже представлять не хотел.

Впрочем, у него еще был шанс все уладить.

После смерти Карло Греко вторым человеком в мафии автоматически становился его двоюродный брат Сальваторе. Великой родственной любви между кузенами не наблюдалось, и за благую весть о неожиданном скачке своей карьеры Сальваторе вполне мог проявить благодарность.

Стоя в темном сквере посреди чужого города с трупом бывшего босса на руках, Анджело остро нуждался в новом покровителе.

Он вновь опустил тело на лавочку, вынул из кармана кургузых штанишек почтенного карлика дорогой мобильник и позвонил Сальваторе.

– Что значит – мертв? Как мертв, почему мертв, кто убийца? – спросонья новый босс Греко не понял, что ситуация еще более экстремальная, чем это обычно бывает.

Анджело четко и ясно доложил обстановку, постаравшись лишить свой короткий доклад всякой эмоциональной окраски.

Это оказалось правильной тактикой.

– Умер, тайком наблюдая за женой и ее любовником в Риме?

Сальваторе уловил деликатную суть дела и понял, что над династией Греко нависла реальная угроза стать посмешищем всей Сицилии.

– Так, слушай меня, мальчик. Во-первых, никому ни слова! Ты сообщил информацию мне и больше никогда об этом не вспомнишь.

– Клянусь вам, босс, – ответил Анджело и затаил дыхание в ожидании ответа, решающего его судьбу.

Сальваторе обращение «босс» благосклонно проглотил!

Анджело понял, что у него есть будущее.

– Теперь главное. Тело тихо, без всякой огласки, доставить в Палермо. Немедленно!

– Мне понадобится помощь, – сказал Анджело. – У вас есть свои люди в Риме?

Сальваторе помолчал.

– Люди будут у тебя через четыре часа. Скажи, куда им ехать.

Анджело озвучил адрес, посмотрел на экране мобильника, который сейчас час, выключил телефон и вытер мокрый лоб. Ночь была прохладной, но он вспотел, уяснив свои ближайшие перспективы.

Было четыре часа утра. Когда приедут люди Сальваторе, в центре столицы будет уже светло и многолюдно. Решение поставленной новым боссом задачи – вынести тело старого босса без шума и всякой огласки – станет весьма проблематичным.

Как, ради всего святого, они это сделают?!

У него еще было время подумать.

Анджело кротко попросил о помощи небесного покровителя вахтеров и ночных сторожей – святого Петра Алькантарского – и приготовился терпеливо ждать.

А потом до него дошло, что ему предстоит скоротать утро на росистой лавочке в неуютной компании трупа, из-за чего терпение и выдержка ему изменили, и он яростным шепотом проклял свою злую судьбу.

С этим надо было что-то делать.

В автобусе Санек едва не попался.

Билетик-то он приобрел, но давно, еще на прошлой неделе, и с тех пор почти ежедневно катался с ним, используя секретную технологию римских «зайцев».

Тот край билета, куда автомат ставил штампик с датой поездки, заблаговременно намазывался мылом. Подсохнув, мыльная корочка принимала удар штемпеля на себя и по окончании путешествия смывалась вместе с чернилами. К сожалению, качество бумаги не позволяло повторять этот трюк до бесконечности: следы воздействия мыла, воды и чернил становились все более очевидными, так что шансы обмануть контролера быстро уменьшались.

Увидев в автобусе казенного вида товарища с непримиримым выражением лица, хитрый русско-итальянский «заяц» моментально передумал садиться в транспортное средство. Он развернулся и ушел с остановки.

Не повезло: вообще-то, контролеры в общественном транспорте Рима – большая редкость.

Теперь Саньку предстояло топать на своих двоих через весь город, но пеший марш-бросок по жаре страшил его меньше, чем сорок евро штрафа, сутки в тюрьме и депортация из Италии.

Санек не планировал уезжать из Вечного города в ближайшее время. По крайней мере, до тех пор, пока Наташка не образумится и не поймет, что этот ее древний итальянский хахаль в подметки не годится молодому русскому мужу.

В Рим Санек приехал в надежде образумить супругу, укатившую в Италию с гуманитарной миссией – присматривать за одиноким пожилым господином, способным оплачивать заботу о себе, болезном, полновесными евро. Сиделкой Наташка оказалась прекрасной, так что пожилой господин, не допуская и мысли о расставании с заботливой девушкой, очень скоро повел речь о свадьбе.

Санек пытался объяснить Наташке, что старый хрыч просто хочет сэкономить деньги, сделав русскую женушку бесплатной «прислугой-за-все», но глупая женщина ничего не хотела слушать. Санек же не мог отступиться и в результате уже восемь месяцев болтался в стольном итальянском граде, как известная субстанция в простой русской проруби.

Денег у него не было, постоянной работы и жилья – тоже. Крышу над головой и комковатый матрас под боком Саньку предоставил заброшенный дом, где ютились гастарбайтеры. Старший над ними, мордастый негр Хаби, время от времени пристраивал Санька на работу, однако за трудоустройство нужно было платить, и немало: к примеру, месячный ангажемент на стройку в качестве сторожа стоил Саньку пяти сотен евро.

Кормился Санек от щедрот многочисленных церковных общин с их благотворительными обедами, где можно было основательно набить не только брюхо, но и пару судочков про запас. Те же добрые прихожане весьма недурственно его одевали: в ворохе собранной «для бедных» одежды Санек откапывал такие джинсы, за которые на родине ему пришлось бы отстегнуть кучу денег в бутике.

В общем, жизнь на чужбине была не так уж плоха. Радовали климат и выбор дешевых вин.

Угнетало отсутствие доброй компании и приятного общения.

Ради этого Санек время от времени, когда у него случались деньги, наведывался в интернет-кафе. Заплатив полтора евро за час, он отводил душу в «Одноклассниках», «ВКонтакте», на «Фейсбуке», в чатах сайтов «Русский Рим» и «Италия по-русски». Он даже разместил там свое объявление с предложением услуг, перечислив все те виды деятельности, которыми когда-либо занимался или же мог бы заняться, буде на них появится спрос.

Человек с ником Бигмен, что элементарно переводилось как «Большой человек», очень удачно «постучался» к Саньку позавчера.

Большому человеку требовалась сущая малость: десяток-другой фотографий супруги, отправившейся в Рим в сомнительной компании подружки и с полным чемоданом подозрительно игривого белья. Бигмен страстно желал, чтобы каждый шаг его любимой по итальянской земле был запечатлен на пленке, и искал фотографа со знанием русского языка и пониманием российского менталитета.

Санек, сам пострадавший от женской неверности, понял заказчика с полуслова, и договорились они моментально.

Спустя четыре часа на пустой, как женские обещания любви и верности, кредитной карточке исполнителя появилась приличная сумма аванса.

В тот же день Санек приобрел недорогой мобильник со встроенной камерой и чуть более качественную фототехнику – компактную цифровую «мыльницу». Вооружившись таким образом, он заранее присмотрелся к отелю, куда ночью должна была вселиться супруга Бигмена.

Именно туда он и направился утром, удачно сбежав от контролера в метро.

Скромный отель удачно расположился на Эсквинском холме в пятидесяти метрах от Санта Мария Маджоре и буквально напротив другой известной церкви – базилики Санта Прасседе.

Равнодушный к неодушевленным красотам Санек даже не зашел взглянуть на знаменитые византийские мозаики, страстной столб Христа и капеллу святого Зенона, за исключительное великолепие получившую название «Райский сад».

Он бесцеремонно потеснил в дверях церкви смуглолицего побирушку с пластиковым стаканчиком для подаяний и уселся на другом краю каменного крыльца.

Приметные дизайнерские шмотки от щедрот богадельни в этот день остались не у дел: Санек предпочел им неприметные серые бриджи и мешковатую рубаху и теперь выглядел непритязательно и скромно, как начинающий бомж. С темным порталом он сочетался вполне гармонично, в глаза не бросался, внимания к себе не привлекал.

Исход народа из отеля начался примерно в восемь тридцать.

Сначала стройным караваном потянулись аккуратные мелкорослые азиаты, розово-желтые и свежие, как чайные розы.

За ними важно выступили, стуча копытами тяжелых башмаков, две тучные дамы голландской породы и пожилая чета немцев – загорелый живчик-дедушка и пышная, как квашня, бабуся.

Все эти колоритные граждане заинтересовали Санька не больше, чем церковная мозаика. Он, правда, засмотрелся на стайку смуглых брюнеток, но не по долгу службы, а исключительно как частное лицо мужского пола. Черноволосые девицы были весьма аппетитными, однако сейчас Санек поджидал блондинку.

Вместе с инструкциями Бигмен прислал ему несколько фотографий своей предположительно неверной супруги Виктории и ее неразлучной подружки Настеньки.

Судя по снимкам, Вика-ежевика была сладкой генномодифицированной ягодкой, явно крашеной блондинкой с позлащенной в солярии кожей, перманентным макияжем и большим запасом силикона в привлекательных парных выпуклостях. Подруга Настя походила на Вику, как кукла Синди на куклу Барби, то есть тоже была ногастой, грудастой, губастой и глазастой, только не белокурой, а русоволосой.

Санек был уверен, что не пропустит эту парочку, и держал наготове в рукаве потрепанной рубахи мобильный фотоаппарат.

Однако руссо туристо осложнили работу неопытного папарацци, вывалившись из отеля плотной группой в количестве четырех человек, из которых один был мужского пола.

Это фотограф уяснил не сразу, так как сортировку объектов по гендерному признаку затруднили их прически и наряды.

Все четверо были либо в шортах, либо в джинсах, в майках пастельных тонов, с растрепанными шевелюрами разной степени белизны, с сережками в ушах и браслетами на руках. Так что, если бы самая долговязая кудрявая блондинка, которую ее спутницы называли редким именем Зяма, не разговаривала глубоким бархатным басом, Санек даже не заподозрил бы в ней мужика.

Он торопливо сделал несколько снимков великолепной четверки и, с облегчением увидев, что на углу плотная группа распалась надвое, последовал за Викой и Настей.

В девять утра в сквере было малолюдно, только с натужным сопением бегал кругами какой-то престарелый спортсмен в трусах и майке да чинно гуляли дама с собачкой – обе кривоногие, одышливые, с брюзгливыми физиономиями.

Чемоданчик наш стоял там, где мы его оставили.

– Здравствуй, родная! – сердечно приветствовал упакованную донну ванну Зяма. – Ты готова пуститься в путь?

Ничего не ответила ему ванна, только послушно покатилась на колесиках подкладных скейтов, демонстрируя недурные ходовые качества.

– Прекрасная конструкция, надо бы запатентовать! – радовался Зяма, ведя чемоданованну под уздцы.

Прорезиненные колесики катились мягко, так что даже на брусчатке наш экипаж шумел не больше, чем обычный чемодан.

Поскольку калитку уже открыли, вывод нашего засадного полка из сквера был осуществлен легко и быстро. Мы только немного постояли в непроглядной тени портика на выходе, дожидаясь попутчиков.

В Риме люди с чемоданами – неотъемлемая часть пейзажа, одним больше, одним меньше – картинка не меняется. Минут через пять мимо нас деловито проследовала пара американских туристов, отягощенных чемоданами и поисками нужного адреса. Мы с Зямой мимикрировали: тоже достали имевшуюся у нас карту и под прикрытием широко развернутого бумажного полотнища пристроились американцам в хвост. Охранник в будке на углу не обратил на нас никакого внимания.

К сожалению, нашему поступательному движению сильно мешали многочисленные римские лестницы, преодолеть которые мы не могли, а потому вынуждены были их обходить. В результате путь к отелю оказался очень долгим, с многочисленными ответвлениями и петлями.

– У меня странное ощущения, будто это уже было, – пожаловался мне Зяма, когда мы в третий раз выкатились на бульвар, спуститься с которого можно было только по крутым ступенькам.

– Еще бы! Мы кружим тут уже минут десять! – согласилась я.

– И, кажется, не мы одни, – добавил наблюдательный братец. – Вон те парнишки тоже петляют. Должно быть, заблудились, туристы!

Он хохотнул, ощущая свое превосходство над незадачливыми «парнишками».

Зяма, надо отдать ему должное, в Риме ориентировался, как почтовый голубь. Он с беспримерной точностью определял правильное направление и с легкостью находил дорогу в путанице узких улочек. Конечно, когда мы прогуливались по ним без громоздкой и неповоротливой чемоданной колесницы.

Я оглянулась на предполагаемых туристов, но не успела их рассмотреть, потому что парни свернули в проулок. Увидела только застиранные до белизны джинсы, мускулистые шоколадные спины под белыми борцовскими майками и кудрявые брюнетистые затылки.

– Итальянцы, наверное. А может, греки или испанцы, в общем, здешние парни, – расплывчато определил национальность туристов разговорившийся Зяма. – Видишь, они без шляп и в открытых майках, значит, не боятся южного солнца.

И он дружелюбно крикнул вслед предполагаемым грекам:

– Калимера!

– Я бы им не только «здравствуйте», я бы им и «спасибо» сказала, если бы они нам помогли! – вздохнула я.

Парни были здоровые, крепкие, как молодые бычки. А мне, изящной барышне, состоять в роли поводыря при ванно-чемоданной колеснице показалось делом утомительным.

– Ничего, сами справимся! Н-но, мертвая! – веселым басом крикнул малюточка Зяма.

Мы покатились дальше и в какой-то длинной подворотне вновь испытали ощущение дежа-вю, завидев в конце туннеля не только свет, но и загораживающие его фигуры.

– Опять эти испанские греки, – заметил Зяма.

У него прекрасная зрительная память – профессиональное качество художника.

– Ехал грека через реку, видит грека – в реке рак, – нахмурясь, пробормотала я. – А ну-ка, Зямка, сворачивай!

– Куда? – удивился братец. – И зачем?

– Затем, что сунул грека руку в реку, а рак за руку грека – цап! – ответила я, налегая на «сундук».

По опасно крутой дуге мы закатились во внутренний дворик старинного дома, обогнули круглую клумбу, с ускорением промчались по колоннаде и, едва не сбив с ног какого-то зазевавшегося дедулю с фотоаппаратом, выехали на параллельную улицу.

– Зямка, мы ведь встретили их уже трижды, это точно не к добру! – на ходу взволнованно объясняла я братцу. – Это не только в Италии, это в любой стране мира дурная примета – увидеть в подворотне накачанных хлопцев.

– Ты думаешь, они нас преследуют? – заволновался Зяма. – Ты думаешь, это уличные грабители?! О боже! Если у нас отнимут ванну, я этого не переживу!

Я-то думала, что не переживу, если эта чертова ванна останется с нами еще хотя бы в течение часа – мои силы были на исходе. Однако Зяме я этого говорить не стала, озвучила лишь другую возможную угрозу:

– Это могут быть и грабители, и служители закона. Вспомни, ведь сейчас мы – преступники, похищающие культурную ценность!

– Так или иначе, но мы должны оторваться от хвоста! – постановил братишка и свирепо оскалился, как будто выражая намерение этот самый хвост перекусить.

Мобильностью мы больше походили на обоз, чем на группу отрыва, так что удрать от преследования не могли. Зато мы могли запутать свой «хвост», а потом и отбросить его, как это делают ящерицы!

– Хотя у ящериц он вырастает снова, так что аналогия не самая удачная, – справедливости ради заметила я.

Зяма от моей реплики отмахнулся.

Он продел в ручки чемодана свой ремень и впрягся в него, как рикша, так что на разговоры у него дыхания не хватало. Я подталкивала фургончик сзади, и мы довольно лихо ехали по бульвару в направлении вокзала Термини, который интересовал нас в качестве места, где тучами ходят люди с чемоданами.

Авось мы затеряемся в толпе!

Не сбавляя скорости, мы закатились под гулкие своды вокзала, сделали пару кругов по залу, на ходу разбираясь с топографией, и, наконец, нашли туалет, куда и влетели, как красноармейская тачанка, под пулеметную дробь каблуков.

Еще в полуфинале гонки, под указателем «WC», мы с Зямой договорились, что направляемся прямиком в дамскую уборную, поскольку наши преследователи отчетливо мужского пола, а потому не последуют за нами в клозет. Зяма же при всей брутальности его фигуры, одетый в короткие розовые шорты с воланами и майку цвета лайма, вполне мог сойти за кокетливую норвежскую культуристку, так что у нас был реальный шанс без шума вписаться в дамское общество.

Для полноты образа братец взлохматил кудри, напялил мои солнечные очки в черепаховой оправе со стразами и не глядя намалевал себе сочные малиновые уста. Помаду я ему тоже одолжила свою, и это подсказало изобретательному Зяме следующий ход.

– Вытряхивай из сумки, что у тебя есть красящего! – потребовал он, едва мы зарулили в тупичок за туалетными кабинками.

Синий халат на гвоздике, профессиональный набор половых щеток и несколько черных пластиковых мешков с мусором указывали на тот факт, что это служебное помещение.

Я послушно распахнула торбу, братец сунулся в нее, залез едва ли не по пояс и несколько минут энергично копался в ее недрах, изрядно меня этим нервируя. Я не всегда могла понять, чем он там гремит и шуршит, и изнывала от любопытства и беспокойства.

А ну как сломает мне что-нибудь ценное! Например, пижонскую ручку с эмалью, «Фрай Вилли», которой я никогда не пишу, или хрустальную стопочку, из которой я на работе показательно пью валерьянку, или деревянную куколку с ручками на ниточках, которая прижилась во внутреннем кармашке просто потому, что так забавно из него высовывается! Да мало ли в сумочке уважающей себя девушки различного чудного и милого хлама, а этот слон в посудной лавке разгромит мне весь фэн-шуй!

– Вот! – торжествующе молвил слон, вынырнув на поверхность с добычей в виде двух маленьких флаконов. – Это именно то, что надо!

Вооружившись красной эмалью для ногтей и белой замазкой для бумаги, братец присел на корточки у чемодана и начал творить.

Сначала я наблюдала за его вдохновенными трудами весьма скептически, но вскоре прониклась уважением к нему и восхищением.

Зямка показал высокий класс!

Скучный черный чемодан за считаные минуты превратился в классную дизайнерскую вещь. Красные и белые узоры из прямых и волнистых линий, точек и концентрических кругов преобразили наш габаритный багаж до неузнаваемости.

Правда, пованивал сей шедевр хендмейда – будь здоров, но сейчас мы готовы были с этим примириться, а потом лак высохнет и перестанет пахнуть.

Зяма заставил меня надеть поверх майки и шортиков синий халат. Подпоясанная ремешком от Гуччи, с подвернутыми рукавами и глубоким декольте, форменная одежда уборщицы превратилась в модное полотняное платьице в стиле милитари. Распустить волосы, чтобы они затенили мое лицо и скрыли линии шеи и плеч, я догадалась сама.

– Ну вот! – сказал довольный моим превращением Зяма. – Совсем другая женщина! Жаль, нельзя сменить обувь.

Хотя мои джинсовые полукеды вполне гармонировали с синим платьицем, Зяма все-таки замаскировал их накладками в виде бумажных цветов, ловко скрученных из туалетной бумаги.

– А ты?

Я пытливо посмотрела на братца.

Мне было интересно, как он в отсутствие иных мануфактурных изделий изменит собственную внешность. Обмотается с головы до ног пипифаксом, как мумия?

– А я пойду, как есть, – Зяма мужественно шмыгнул носом. – Вызову огонь на себя!

Он снял мои очки, стер с губ помаду, выдернул из-под нашего чемодана один из скейтов и водрузил на него большой мешок с мусором. Помял его, формируя прямоугольник, придирчиво осмотрел дело своих очумелых ручек и остался доволен:

– Сойдет, пожалуй! Ну, покатились?

Я подумала, что это неравные стартовые условия: мне достался настоящий тяжелый чемодан, а братцу – невесомый бутафорский, но возражать не стала. В конце концов, у нас тут не скачки на приз атамана казачьего войска, у нас тактический маневр, призванный обмануть врага. И вообще, Зямка же огонь на себя вызывает…

– Только после вас!

Я пропустила Зяму с мешком вперед, и он выкатился из клозетного укрытия на оперативный простор вокзала, превысив скорость звука: вскрики нежных дам, запоздало обнаруживших присутствие в уборной мужчины, его ушей не достигли.

Сделав вид, будто я вытираю лицо бумажным полотенцем, я выглянула из туалета и из-под прикрытия салфетки оглядела окрестности.

Мусорная тачанка Зямы уверенно шла на взлет по пандусу, следом в пешем строю поспешали беломаечные брюнеты.

Я дождалась, пока все они выйдут из здания вокзала на улицу, и налегла на лямку.

Вместе с одним из скейтов мой экипаж потерял устойчивость, так что мне постоянно приходилось его придерживать и выравнивать. В результате скорость у нас с чемоданом была, как у столетней черепахи, хотя присущей этой рептилии плавности движений мы не обрели. На то, чтобы выкатиться на улицу, у меня ушло с четверть часа – Зяма с его фальш-грузом сделал это за полминуты.

Я утешалась тем, что результат нашего заезда измеряется не минутами и секундами, и напоминала себе, что досрочно получила награду за спортивно-ездовые труды, ведь на редкость объемистый (литров на двести) мраморный кубок уже находится у меня.

Зяма – уже без мусорного мешка, но со скейтом – догнал меня на финишной прямой к нашему отелю.

Закусив губу, я гипнотизировала взглядом светофор, ожидая сигнала на преодоление последней полосы препятствий – улицы, с поистине инквизиторским коварством выложенной неровными камнями.

Вовремя подоспевший братец ловко подпихнул второй скейт под накренившийся чемодан, подтолкнул повозку сзади, и мы прямо с пешеходного перехода въехали в нужную нам улочку.

Вот когда настал момент от души порадоваться тому, что поселили нас на первом этаже, в номере с выходом во внутренний дворик!

Маленький, изрядно захламленный и здорово похожий на колодец, он соответствовал моим представлениям об итальянской террасе лишь отчасти – из-за присутствия в углу апельсинового деревца, которое по утрам прицельно поливала из лейки древняя старушка с третьего этажа. Солнце во дворик заглядывало только в полдень, квадратик неба крест-накрест перечеркивали веревки, увешанные сырым бельем, и в нашей с Зямой двухместной обители постоянно царили сумерки.

Зато теперь нам было где пристроить свой чемодан! В нашем тесном номере мы не нашли бы для него места, а в захламленном дворике – запросто. Там же, кстати, и ветоши было полно, которой наш секретный груз можно было бы прикрыть.

– Ви а зе чемпионз! Ви а зе чемпионз! – радостно напевал Зяма, явно чувствовавший себя победителем.

Я оставила чемпиона парковать чемодан под нашим окошком и поспешила в душевую – смывать трудовой пот и пыль веков.

А когда вернулась, освеженная и подобревшая, в благословенный дворик, то увидела, что победоносный Зяма уже не поет веселых песен и не исполняет ритуальных плясок вокруг нашей добычи.

Братец тихо сидел на порожке, и выражение лица у него было точь-в-точь такое, как в детстве, когда он благополучно стащил из бабушкиной кладовки трехлитровую банку с медом, сунул в банку руку, а руку – в рот, и только тогда обнаружил, что это столярный клей.

– Что-то не так?

Я встревожилась, подумав, что при транспортировке мы повредили ванну.

– Груз в порядке?

– Груз, – без выражения повторил Зяма и вздрогнул.

Тогда я сама заглянула в чемодан, охнула и обессиленно опустилась рядом с братом.

В ванне, свернувшись в позе зародыша, лежал труп.

«Н-но, мертвая!» – я вспомнила, как Зяма погонял чемодан, и тоже содрогнулась.

Вот что за жуткий талант у моего братца?! Что он ни ляпнет – все оборачивается пророчеством!

Должно быть, это наследственное. По женской линии, от мамы, прославленной сочинительницы ужастиков.

– Моя родная мама, – точно прочитав мои мысли, пробормотал наш пророк и совсем повесил голову.

– Да уж, мама, пожалуй, в этой ситуации не растерялась бы. Она не стала бы прятать голову, как страус! – сказала я и расправила плечи. – Давай, Зяма! Не посрамим фамилию! Вытащим наши головы из песка и посторонний труп из нашего чемодана!

– Зачем?

– Затем, что жарко! Он тут испортится!

Зяма опасливо потянул носом воздух:

– Кажется, он уже…

– Это не он, это твоя художественная роспись по чемодану так воняет, – сказала я с уверенностью, которой на самом деле не испытывала. – По-моему, труп еще свежий.

– Да, верно, кому же это знать, как не тебе!

– В смысле? – Я напряглась и сочла нужным напомнить: – Это не я его убила!

– В смысле – ты же у нас близкая подруга полицейского эксперта-криминалиста! – уверовав в мою компетентность, Зяма малость приободрился. – Ладно, сестра моя, командуй! Что делать?

Я мысленно надела генеральский мундир, застегнула его на все золоченые пуговицы, нахлобучила каракулевую папаху с гербом и папиным голосом скомандовала:

– Рядовой Кузнецов, шагом марш в номер и немедленно приступайте к опустошению холодильника!

– Босс, мы его потеряли, – помолив о помощи святого покровителя дипломатов – архангела Гавриила, осторожно признался Анджело новому шефу.

– Кого? – деловито уточнил Сальваторе.

В его отряде потерю бойца не только замечали, но и по возможности быстро замещали.

– Карло.

Анджело крепко помнил, что ему не велели трепаться, и был немногословен.

– Карло? – Сальваторе засопел. – Мальчик, у тебя склероз? Об этом ты мне уже докладывал.

– Да, но ваши люди потеряли его снова.

Анджело нарочно акцентировал словосочетание – «ваши люди». В том, что идиоты нового босса не уследили за чемоданом с телом старого, своей личной вины он не видел.

В трубке воцарилась тишина, только на линии что-то шелестело и поскрипывало – то ли помехи, то ли мозги Сальваторе. Он по опыту знал, что его люди способны на многое, но даже они до сих пор никого не делали покойником дважды.

– Как это – снова? – сам Сальваторе соответствующий механизм утраты явно не придумал.

Анджело вкратце пересказал ему утренние события.

– Идиоты! – сказал Сальваторе и добавил еще кое-что из непереводимого итальянского фольклора. – Тело найти. Свидетелей убрать. Я пришлю еще людей. Все понятно?

– Да, босс, – ответил Анджело.

Ему действительно все было ясно. Либо он очень быстро вернет тело Карло – либо сам вскоре станет трупом.

– Эй, болваны! – злобно окликнул он бестолковых помощничков. – Обойдите все отели в районе вокзала. Спрашивайте у персонала, ищите пару, которую видели люди, и большой черный чемодан.

– А кого мы видели? – шепотом спросил у Первого Болвана Болван Второй.

Это был интересный вопрос!

Пара, красиво и нагло угнавшая матерчатый гроб на колесиках, состояла из девушки и непонятно кого.

Девушка была высокая, стройная, светловолосая.

Непонятно кто – тоже.

Физиономией и фигурой Непонятно Кто сильно смахивал на киношного красавца Брэда Питта, увеличенного против голливудского эталона раза в полтора.

Однако бабские тряпки с кружавчиками, бритые ноги, браслеты на запястье, мелированная шевелюра и зафиксированный двумя свидетелями факт посещения Непонятно Кем дамской уборной заставляли думать, что данная мужеподобная особа таки тоже женского пола.

– Ищем девку и… и еще девку! – напряженно пошептавшись, постановили болваны.

Вика всегда знала, в чем ее беда: она слишком влюбчивая!

С первого взгляда, жеста, слова… Вике бывало достаточно сущей малости, чтобы оступиться и буквально обрушиться в любовь. А потом она захлебывалась, выныривала, долго гребла к берегу и сидела на нем в неприглядном виде мокрой курицы – до тех пор, пока ее не окрыляло новое чувство.

Постоянное чередование взлетов и падений держало в форме тело, но травмировало душу. «Допрыгаешься ты, Викуля!» – опасливо пророчила ее лучшая подруга Настя.

С годами привычка безоглядно падать в любовь сделалась менее травмоопасной, потому что Вика взяла пример с батутистов. Теперь она взлетала даже выше, чем прежде, но приземлялась на мягкое, упругое и без промедления подскакивала вновь, совершая в воздухе все более сложные пируэты.

В роли страховочной сетки выступал законный брак.

Муж Вику любил, и она никогда не чувствовала себя брошенной. Тем не менее даже при таком раскладе имелся серьезный риск допрыгаться до свернутой шеи, так как похвально любящий супруг был огорчительно ревнив. Из-за этого Вика вынуждена была совершать свои кульбиты в обстановке повышенной секретности.

Туристическую поездку в Италию она предвкушала с замиранием сердца. Вика предвидела новые достижения на поприще прыжков в высоту нежных чувств и постаралась прибыть в город Рим в прекрасной спортивной форме. Подруга Настя, только что благополучно пережившая третий в своей жизни развод, тоже была во всеоружии.

К сожалению, хваленые итальянские мужчины не оправдали их ожиданий.

В свой первый день в столице Италии Вика и Настя не встретили ни одного знойного красавца с горящими безрассудной страстью глазами. Конечно, крикливых и назойливых парней отчетливо южных кровей в Риме было немало, но происходили они из Африки и прекрасными русскими девушками интересовались исключительно как целевой аудиторией для рекламы и продажи им сумок, шляп, платков и безделушек.

Итальянцев как таковых на улицах и площадях Вечного города было до странности мало. Вычленить их в толпе разноязыко галдевших туристов оказалось нелегко, а заинтересовать собой – и вовсе невозможно. Младые римляне не фланировали по бульварам, они целенаправленно перемещались из пункта А в пункт Б по своим повседневно-деловым надобностям, отнюдь не включающим скоропалительную любовную связь со скучающими иностранками.

Легенда о диком и необузданном итальянском темпераменте на поверку обернулась сущим враньем. Самым общительным итальянским мужчиной, встретившимся Вике и Насте, оказался пузатый дядька в длинном фартуке с логотипом пиццерии!

Разочаровавшись в римлянах, Вика преисполнилась патриотизма, который окреп дополнительно, когда за завтраком в отеле она увидела совсем рядом, за соседним столиком, совершенно очаровательного молодого человека восхитительной славянской наружности.

Этот роскошный русский мужчина был отягощен такой же красивой и рослой, как он сам, подругой, но – отнюдь не высокими моральными принципами.

Взгляд, который жадная Вика бросила ему, как перчатка, был принят и понят. Голубые глаза красавца сузились, вспыхнули, и слепящие лучи сошлись в ложбинке Викиного декольте в светящуюся точку лазерного прицела. Вике стало щекотно и весело.

– У-у-у, какой! – завистливо протянула припозднившаяся к завтраку подружка Настя.

– Чур, он мой! – быстро сказала Вика, выгибаясь, чтобы подставить под обстрел и другие участки своего холеного тела.

– Он же с подругой, – заметила Настя.

Однако эту подругу красавец Казимир представил девушкам как свою сестру Индию.

– Красивое имя, редкое, – признала Вика, умолчав о том, что и носительница оного имени на диво хороша.

Ей не хотелось думать, что Казимир и Индия – любовники, которые просто хитрят и всех обманывают, называясь кровными родственниками из соображений конспирации.

Новый знакомый Виктории очень понравился. Мысли о том, как интересно и приятно можно было бы развить это новое знакомство, щекотали Вику, как откровенный мужской взгляд. За завтраком она проносила ложку мимо рта, хихикала и улыбалась.

Мудрая Настя совершенно правильно оценила это хмельное веселье и попыталась легкомысленную Вику как-то отрезвить.

– У них стандартный двухместный номер, – доложила она, пошептавшись с администратором. – Не «Твин», как у нас с тобой. Понимаешь? Не две односпальные кровати, а одна большая!

– Не факт, – отмахнулась Виктория. – Это могут быть две кровати, сдвинутые вместе. Обычный вариант для практичной Европы. Кому надо – раздвигают кровати и спят порознь.

Но червячок сомнений все-таки заполз в ее декольте и беспокойно шевелился там на протяжение всей утренней прогулки.

Вернувшись в отель к обеду, Вика решила прояснить ситуацию.

Пока ее подруга предавалась послеобеденному отдыху, она прохаживалась по коридору, подстерегая возможность заглянуть в упомянутый двухместный стандарт. Теоретически это можно было сделать в момент уборки помещения горничной, однако сия персона блистала своим отсутствием. Вика еще не знала, что влажная уборка и замена полотенец в номерах производятся через день.

В какой-то момент Виктория, сновавшая по коридору в челночном режиме, услышала за интересовавшей ее дверью голоса и поняла, что Зяма и его предполагаемая сестра тоже вернулись со своей утренней прогулки.

Оглядевшись по сторонам и никого вокруг не увидев, Вика прильнула ухом к двери и услышала нечто шокирующее.

– Не помещается! – с отчаянием сказал Зяма.

– Поместится! – с деловитой решимостью ответила Индия. – Он же маленький. Поместится!

– Вовсе не такой уж он маленький! – вроде как обиженно возразил ей Зяма.

Затем послышались звуки непонятной возни, сдвоенное сосредоточенное сопение и несколько тихих прочувствованных слов, имеющих самое непосредственное отношение к теме мужской анатомии и межполовых контактов.

Нецензурно, но элегантно ругался великолепный Зяма. «Сестрица» наставляла и подбадривала его, озабоченно приговаривая: «Ногу, ногу подверни… А руку сюда… Так, так… Хорошо! Пригни голову… Эх, блин, он все равно не влезет!»

Виктория упала духом.

Было очевидно, что эти двое занимаются в своем номере чем-то таким, чему место в расширенном и дополненном издании Камасутры.

Впрочем, получалось это у них, видимо, неважно, что дарило некоторую надежду: может, Зяме просто нужно сменить партнершу?

Если что, она, Вика, готова попробовать!

– А если голым? – сказала вдруг отвратительно настойчивая распутница Индия. – Может, голый он поместится?

– Как-то это негигиенично, – засомневался Зяма, и Вика была с ним совершенно согласна.

Она тоже всегда ратовала за безопасный секс.

– Негигиенично, – согласилась Индия. – Зато дешево, надежно и практично! Снимай все! Я уверена, что голым он влезет!

Вика скрипнула зубами от ревности, но невольно зауважала развратную Индию за упорство.

В номере снова зашуршали, завозились, зашептали: «Ногу, ногу… И руку, руку… Вот, во-от, пошел, пошел! Хорошо-о-о!»

Вика, понурившись, побрела к себе в номер.

Лично ей хорошо не было. В декольте больно кололись и жалобно бренчали осколки разбитого сердца.

– Что это с тобой? – встревоженно спросила ее пробудившаяся подруга. – Живот болит? А я говорила, нельзя пить сырую воду!

– К черту воду! – горестно всхлипнула Вика и повалилась в подушки, обильно орошая их слезами.

– Да брось! Мало ли, что ты слышала, ты же не видела, что они при этом делали! – попыталась утешить ее верная подруга, выслушав сумбурный Викин рассказ, густо замешанный на рыданиях. – Может, они бутылку вина открывали! Штопором, а? А он в пробку не лез!

– А руки и ноги? – плаксиво напомнила Вика.

– А ты пробовала открыть бутылку штопором без рук? – парировала Настя.

Довод был смехотворный, но Вика все же немного утешилась. Она еще немного похлюпала носом и задремала.

Дождавшись, когда влюбленная страдалица затихнет, ее добрая подруга тихонько сползла с кровати и бесшумно, в мягких тапочках, выдвинулась в коридор.

В руке у нее была пластиковая ключ-карта, способная, как предполагала сметливая Настя, открыть любой номер: для этого ее достаточно было подсунуть под язычок английского замка.

За дверью номера, где поселились то ли родственники, то ли любовники, вновь было тихо. Настя постучалась, но ответа не получила. Очевидно, голубки уже упорхнули.

С третьей попытки отжав язычок замка своей карточкой, Настасья вошла в чужой номер.

Кроватей в помещении было две. Две! И обе – в беспорядке.

– Значит, они спят порознь, – порадовавшись этому открытию, самой себе сказала Настя. – Хотя это, конечно, еще ничего не значит. Особенно, если они сливаются в экстазе днем.

Она огляделась и отметила косвенные признаки внезапно состоявшегося дневного экстаза.

Признаки имели неприглядный вид хаотично разбросанных по помещению предметов быта и мужского туалета.

В изножье кровати, наводя на мысли о крайне затейливых и нездоровых «играх», громоздились металлические решетки. Тут же кривым рядком стояли непочатые бутылки. На тумбочке разместились колбаска, клиновидный кусок сала, одинокая сухая таранька и баночка с хреном – серьезная заявка на русскую версию фильма «Девять с половиной недель». Натюрморт интересно дополнял шикарный мужской галстук от Brioni (минимум триста баксов), обессиленно повисший на ручке выдвижного ящичка.

На торшере покачивался одинокий носок чопорного темно-серого цвета и безупречного качества. Второй носок дразнящимся языком выглядывал из-под кровати. В углу, как наказанные, лежали белые трусы-«боксеры» с логотипом дорогой бельевой марки на широкой резинке. В хрустальной пепельнице на холодильнике скромной кучкой благородно золотились аксессуары: дорогие часы, перстень с хитрым вензелем из мелких камешков и сверкающие запонки.

– А у Вички хороший вкус, – не без зависти отметила Настя. – Парнишка-то не голодранец какой-нибудь, хоть и красив, как жиголо!

Совершенно машинально – просто в горле пересохло – она потянула на себя дверцу небольшого холодильника и в первый момент даже не поняла, чем именно до отказа заполнена его единственная камера.

А уже во второй момент внезапно прозревшая Настя почувствовала, что ее сердце падает в тапки, и тут же вся целиком, вместе с провалившимся сердцем, рухнула на несвежий гостиничный палас – в глубоком обмороке.

Чернокожий уличный торговец сумками при виде нас с Зямой просветлел, как Майкл Джексон после серии эффективных отбеливающих процедур, и приосанился, явно гордясь самим фактом появления у него постоянных покупателей.

Коротко кивнув ему, мы с братом двинулись вдоль строя чемоданов, приглядываясь к образцам.

Чемоданчик нам нужен был небольшой, но глубокий, размером с гостиничный холодильник, на колесиках и с плотными стенками.

– И непременно с замочками, – сварливо добавил Зяма.

Тему запорных механизмов мы с ним наскоро обсудили еще в отеле, когда извлекали из большого расписного чемодана незнакомый труп.

Зяма очень сокрушался, что накануне вечером в сквере не запер чемодан на амбарный замок, который исключил бы проникновение в наш багаж постороннего мертвеца!

Хотя мы, конечно, понимали, что он не сам туда проник.

Мы хоть и дети нашей мамы, а в самоходных зомби не верим!

Ясное дело, карликового жмурика нам кто-то подбросил. Понять бы еще – кто и зачем?!

Впрочем, вопросы «Кто?» и «Зачем?» сейчас были гораздо менее важны, чем вековечное русское «Что делать?». В смысле, что нам делать с этим телом?

Порыв сообщить о нашей находке правоохранительным органам мы в четыре руки задушили на корню. Как правило (исключение до недавнего времени составлял майор Кулебякин), я держусь подальше от нашей полиции, но и от не нашей тоже не стала бы ждать справедливости и беспристрастности. А у итальянцев вообще один-единственный порядочный полицейский и был – комиссар Катани из сериала «Спрут», и того убили в последней серии!

– Сдадим труп – потеряем ванну! – лаконично сформулировал все эти резоны Зяма.

– Это в лучшем случае, – против обыкновения согласилась с ним я. – В худшем – ответим и за кражу ванны, и за убийство, которого не совершали.

В общем, от трупа надо было избавиться по-тихому. И сделать это следовало быстро – до завтрашнего дня, когда в наш номер снова наведается фанатичная чистюля-горничная с уборкой. В прошлый раз она даже недоеденный колбасный хвостик из холодильника выкинула! Что уж говорить о трупе вчерашней свежести…

При этом остатки совести не позволяли нам с Зямой использовать проверенные рецепты из ужастиков и триллеров, например, без особых затей под покровом ночи закопать тело на заднем дворе или сбросить его в реку в мешке, набитом кирпичами.

Ведь у покойника, кем бы он ни был, наверняка есть родные и близкие. Они будут его искать и захотят похоронить. Что ж мы, не люди – лишать их возможности проститься с дорогим усопшим?!

Нашу с Зямой роль в этой истории я сформулировала так:

– Надо, чтобы труп нашли, а нас – нет.

– То есть в тот момент, когда его найдут, мы должны быть далеко от того места, где его обнаружат, – смекнул братец. – Может, поменяем билеты и срочно улетим домой?

– Ты что? Я этого отпуска целый год ждала, а теперь откажусь от целых четырех дней?!

– Тогда пусть он улетает!

– Кто?

– Труп!

Я с беспокойством посмотрела на братца.

Летающие трупы – это круто! Гораздо круче, чем банальные пешеходные зомби, широко распространившиеся по страницам ужастиков. Надо мамуле идейку подбросить.

А Зяме – холодный компресс на высокое чело возложить, никак, перегрелся братишка…

– В смысле, пусть он уезжает! Посадим его в поезд дальнего следования! – Зяма энергично принялся развивать тему: – Очень дальнего следования. Самого дальнего! Чтобы его нашли уже на конечном пункте, где-нибудь в Гренландии.

– Гренландия – это остров, туда поездом никак не добраться, – напомнила я.

– Я не настаиваю на Гренландии, пусть будет Польша, например, какая разница, – разрешил Зяма.

Думаю, поляки с этим утверждением поспорили бы. Я не заметила, как включилась в дискуссию.

– Никак не Польша, за пределы шенгенской зоны труп не уедет, его пограничники остановят… Ой, нет, он вообще никуда не уедет! Кондуктор придет проверять билеты вскоре после отправления поезда, – вспомнила я. – Тут-то его и найдут!

– Не найдут, если не увидят.

Я озадаченно моргнула:

– Он что, поедет зайцем и будет прятаться от кондуктора? Как ты это себе представляешь?

– Очень просто: он поедет в багаже!

Мы наскоро обсудили этот план.

Берем билет на поезд – благо для этого не нужно предъявлять документы, да и покупку можно сделать в автомате, а машина – не человек, она нас не запомнит.

Садимся в поезд, следующий куда подальше, а именно – на северо-восток Италии, вверх по голенищу Апеннинского сапога.

Ставим чемодан с «грузом-200» на специальную полку для багажа, непринужденно пятимся в сторонку, проходим несколько вагонов насквозь, выскакиваем на перрон и машем платочками вслед удаляющемуся составу, притворяясь провожающими. Хотя мы и будем провожающими – в последний путь.

И мы снова пошли покупать чемодан.

– Может, этот возьмем?

Братец остановился у чемодана с лейблом, отличавшимся от всем известного фирменного всего одной буковкой: Babbana.

– Можно и этот. «Баббана» так «Баббана», мне все по барабану, – уныло срифмовала я.

Покойника нам «подарили» хоть и небольшого, но пафосного: товарищ был в модном костюме, в ручной работы штиблетах и с дорогими аксессуарами. Однако его привычка к дорогим вещам вряд ли обязательно должна распространяться и на жизнь после смерти. Обойдется «Баббаной», не «Кадиллак» же ему для перевозки покупать!

– Или нет! – с неожиданным энтузиазмом вскричал вдруг Зяма. – Возьмем лучше это!

Он козликом перепрыгнул через шеренгу чемоданов и выдернул из строя во втором ряду большую стеганую сумку-холодильник.

– Ты посмотри, он с термослоем внутри! – заговорщически подмигнув мне, тоже срифмовал братишка.

Я поняла ход его мыслей и признала, что идея так же хороша, как и рифма. В термосумке наш основательно охлажденный покойник выдержит многочасовое путешествие даже в жару.

– Берем!

Презрев претенциозную «Баббану», мы купили скромную безымянную термосумку и вернулись в отель.

Администратор на ресепшен отеля посмотрел на нас с возросшим интересом.

Еще бы!

Только вчера мы прикатили в гостиницу большой черный чемодан, нынче утром пригнали такой же большой расписной, а теперь, спустя всего час, притащили еще и сумку!

– Очевидно, мы производим впечатление выдающихся шопоголиков, – шепнула я Зяме.

– Ничего, это вполне укладывается в русло легенды о диких русских, воспринимающих Италию как Мекку модных распродаж, – успокоил меня брат.

Мы шустро проскакали по коридору к своему номеру и замерли на пороге, увидев, что дверь в него приоткрыта.

Зяма побледнел и прижал к себе термосумку так крепко, что она озадаченно крякнула.

Перед моим внутренним взором промелькнули голые пятки разутого и раздетого нами жмурика, улепетывающего из застенков холодильной камеры на вольную волю.

Я потрясла головой, толкнула дверь, шагнула в номер – и сразу же поняла, что мимолетная мечта о том, чтобы приблудный труп сам собою куда-то делся, разумеется, не сбылась.

Наоборот!

На коврике у открытого холодильника лежало еще одно тело! На сей раз – женское.

– Чемоданов не напасешься! – брякнула я в сердцах.

Зяма посмотрел на тело поверх моего плеча, втолкнул меня в номер, прикрыл за нами дверь и только после этого сказал:

– По-моему, она живая.

Он присел на корточки рядом с то ли живой, то ли мертвой красавицей и проверил ее пульс.

Я не стала напоминать, что обычно для этой цели щупают руку, а не ногу. Пусть хоть за уши ее треплет, лишь бы не сказал потом, что у нас на балансе появился второй труп!

– Живая и знакомая, – резюмировал братец в итоге довольно-таки вдумчивого ощупывания. – Мы нынче утром вместе с ней завтракали, помнишь?

– Хочешь сказать, она не наелась за общим столом и пришла «догоняться» к нашему холодильнику? – усомнилась я.

Зяма с нескрываемым отвращением посмотрел на нештатное содержимое нашего холодильника, плотно закрыл его дверцу и неопределенно заметил:

– Ну, голод бывает разный…

– Какая же ты все-таки скотина, братец козленочек! – я разозлилась, сообразив, что к чему. – Нашел время пробуждать в красотках сексуальный аппетит!

Мне стало совершенно ясно, что малознакомая девица пробралась к нам в опочивальню в надежде поближе познакомиться с Зямкой.

Черт его знает, что за флюиды он выделяет, но женщины всех возрастов, мастей и волостей сбегаются к нему, как тараканы к ядовитой приманке! Не мужик, а орхидея-мухоловка какая-то!

– Я не нарочно, – виновато прожурчал-прошептал неиссякаемый источник сладкого яда.

Он потянулся похлопать красавицу по бледной щечке, но я его остановила:

– Постой!

Мне казалось, что с незваными гостями надо разбираться в порядке мертво-живой очереди. То есть сначала удалить со сцены усопшего джентльмена, а уже потом оказывать помощь еще не покинувшей сей мир прекрасной леди.

К сожалению, подобраться к холодильнику в обход лежавшей рядом с ним девицы было невозможно. Я прикинула, что можно попробовать оттащить ее в сторонку вместе с ковриком, но даже не успела поделиться этим планом с Зямой.

Дверь, которую он закрыл, но не запер, с тихим зловещим скрипом отворилась, и на пороге возникла подруга обморочной девицы – тоже красотка, только не бледная и кроткая, а красная и сердитая.

– Настя?! – с болью в голосе вскричала она, увидев лежавшую на полу подружку, а рядом с ней – орхидею Зяму с хищно вытянутыми лепестками, то есть руками.

Сцена была двусмысленная, и девушка истолковала ее в меру собственной испорченности:

– Какая же ты мне после этого подруга, Настя?! Как ты могла?!

– Ты бы тоже так смогла, если бы заглянула в наш холодильник, – заверила я незваную гостью, быстро оценив ситуацию и приняв решение. – Входи и закрой за собой дверь. Быстро! Сядь на кровать и одну минутку помолчи, ладно?

– Здравствуйте, Вика! Я очень рад нашей новой встрече, – ласково промурлыкал с пола галантный Зяма, которого я помолчать не попросила – а напрасно.

– Мы все очень рады, – буркнула я. – Мы так рады, что помереть можно! И некоторые из нас это уже сделали.

– Что уже сделали некоторые? – с подозрением спросила Вика, хмуро глядя на подругу, возлежавшую на полу в непринужденной позе караульного, сморенного на месте сонным газом.

Чувствовалось, что полегла она в один миг, не успев запахнуть и одернуть короткий халатик.

– Померли, – честно ответила я, имея в виду безымянного зомби в холодильнике.

– Померли? – Вика перевела вопросительный взгляд на Зяму. – А что вы с ней сделали?

Зямкины очи полыхнули, как лампочки новогодней гирлянды, губы изогнулись в коварной улыбке.

– А ну, прекратите это немедленно! – прикрикнула я на них обоих. – Нашли время флиртовать! Зяма, потряси Настю, пусть она тоже вернется в реальность! Усади ее рядом с Викой, чтобы они поддерживали друг друга… физически и морально.

– Где я? – вяло поерзав на коврике, томно спросила напольная дева.

– В триллере! – веско сказала я. И, обеспечив своей персоне всеобщее внимание аудитории одной лишь этой репликой, с напором продолжила: – Господа и дамы, по собственной вине или без таковой, но все мы с вами вляпались в историю, и теперь только от нас зависит, будет ли у нее хороший конец.

Девы, не сговариваясь, с надеждой посмотрели на Зяму.

Он плотоядно ухмыльнулся.

– Хороший конец – это хеппи-энд, а не то, о чем вы сейчас подумали! – разгневалась я. – Сосредоточьтесь, пожалуйста! Отбросьте сексуальные мысли, у нас тут голый незнакомец в холодильнике!

– Вау! – сказала Вика.

– Не, не вау, – возразила Настя.

– Ничуть не вау, – подтвердила я. – Он совсем не эротичный.

– Маленький, – с пренебрежением молвил Зяма. – Весь!

– Вау! – снова сказала Вика и хищно посмотрела на Зяму.

– Ребята! – проникновенно воззвала к ним я, подавив горячее желание кого-нибудь стукнуть. – Вы что, не понимаете драматизма ситуации?! Так я вам объясню. У нас в холодильнике неопознанный труп без штанов, под окном – антикварная мраморная ванна весом в полтонны, а на хвосте – пара шпионов, и со всем этим надо что-то делать!

– Что мы будем делать? – дуэтом спросили Настя и Вика персонально Зяму.

Голоса их были исполнены кроткой покорности и сладострастной надежды.

– Да пошли вы все! – окончательно потеряв терпение, с большим чувством объявила я и выскочила из номера, громко хлопнув дверью.

Мне необходимо было куда-то выплеснуть излишек эмоций, но сделать это следовало подальше от братца, чтобы не получить еще один труп, на сей раз не просто знакомый, но даже и родной.

Нервно подергивая всеми членами, я пробежалась по улице туда-сюда.

Впервые я пожалела о том, что нахожусь в самом центре города, богатого бесценными культурно-историческими памятниками. Будь я в глухом лесу, «ударила» бы сокрушительным воплем по дубам и елям, а тут так вести себя нельзя: в Италии и без моих внезапных акустических ударов старинные башни опасно кренятся!

Но мне просто необходим антистресс. Ладно, пусть не прокричаться – хотя бы выговориться!

И я позвонила своей лучшей подруге.

– Алка, привет!

– Привет, Инка, что стряслось?

Умудренная долгим опытом знакомства со мной, Трошкина моментально почуяла неладное.

– У меня две новости, одна хорошая, другая плохая! – дипломатично сообщила я. – С какой начать?

– Секунду, я приготовлюсь! – в трубке зашебуршало.

Очевидно, мудрая Алка наскоро отрыла персональное бомбоубежище и укрылась в нем.

– Теперь говори!

– Хорошая новость: я купила тебе брошь венецианского стекла! Она очень красивая: круглая, коричнево-зеленая, с золотыми прожилками, и идеально подойдет к твоей сумочке из крокодила! Плохая новость: мы с Зямой нашли труп!

– Вы с Зямой нашли труп?

Мне показалось, что Трошкина как-то не прониклась драматизмом ситуации, и я нажала:

– «Мы нашли труп» – это еще слабо сказано!

– А как бы ты сказала сильнее? – подружка заинтересовалась.

– Мы нашли мертвым труп убитого насмерть покойника без признаков жизни!

– Ого! А чей он?

– Отличный вопрос! – похвалила я. – Теперь – наш! Не знаем, что с ним делать.

– Ну-у-у, что можно сделать с трупом?

Трошкина добросовестно задумалась.

Я с интересом ждала продолжения.

– А он какой? – спросила она через минуту.

– Холодный.

– Это понятно, а… мужской или женский?

– Ты не поверишь, Трошкина! Он карликовый! Самый настоящий лилипут мужского пола! С бровями, как у Брежнева!

– Только один?

Я возмутилась:

– Нам мало не показалось!

– Просто обычно маленькие люди – а это, чтобы ты знала, политкорректное название карликов, – держатся кучно, – просветила меня Алка. – В цирковых труппах, например, в фильме про Белоснежку, в стране Лилипутии…

– Ты еще Хоббитанию вспомни! – фыркнула я. – Нет! Слава богу, этот был один!

– А где вы его нашли?

– Еще один отличный вопрос! – одобрила я ее. – Знаешь, что бы там ни говорили об итальянской мафии, а трупы тут на дороге не валяются! Этого мы обнаружили в ванне.

– О! В ванне? В какой ванне?

Трошкина всегда была похвально обстоятельной и дотошной.

– В старинной, мраморной, сидячей, – охотно ответила я, радуясь возможности как следует выговориться.

– Он сел в нее, уснул и утонул? – предположила Алка.

Она опрометчиво решила, что располагает достаточным количеством фактов, чтобы начинать строить версии.

– Нет, в этой ванне никакой воды не было, мы едва успели выгрести из нее землю.

Трошкина замолчала.

– Ванна была в чемодане, – добавила я. Подождала немного и встревоженно спросила: – Эй! Алка, ты меня слышишь?

– Слышу, – донесся слабый голос.

– А чего молчишь?

– Думаю.

– А чего думаешь?

– Думаю, что ты с ума сошла, Кузнецова! – гаркнула подруженька. – Какая ванна с землей, какой труп с бровями, ты чего мелешь?!

– Эх, Алка, Алка, а наша школьная математичка еще хвалила тебя за аналитический склад ума, – посетовала я. – Ладно, давай-ка я тебе все по порядку расскажу, недотепа.

Я обстоятельно поведала подружке о наших с Зямой римских приключениях и в итоге почувствовала-таки облегчение. Это было именно то, в чем я так остро нуждалась!

А в качестве непрошеного бонуса я получила от лучшей подруги условно добрый совет:

– Позвони Кулебякину!

– Ни за что!

– Хорошо, не звони, тогда держи в курсе меня, а я, если что, подключу Кулебякина!

– Это можно, – согласилась я.

Закончив разговор, я уже более спокойно, без нервных взбрыков, двинулась в отель, озадаченно размышляя: какого рода отягчающее обстоятельство подошло бы под это Алкино «если что»?

Внутренний голос мне подсказывал, что придумывать свои варианты осложнений не стоит – у мироздания довольно фантазии, оно как-нибудь справится и без моих подсказок.

Внутренний голос опять оказался прав.

Кто поймет ход мыслей одного обманутого мужа лучше, чем другой – такой же?

Саньку-то уже не надо было объяснять, что «следить за каждым шагом» ветреной женщины – это не фигура речи, а конкретная инструкция.

Дамочка, не дорожащая семейными узами, способна выпутаться из них, как кошка из шлейки, одним ловким движением. И много времени на это ей не понадобится: грехопадение может быть непредумышленным, неожиданным и стремительным, как полет в канализационный люк. Это на то, чтобы полностью одеться за две минуты, нужны недели казарменных тренировок, а вот обратный процесс у некоторых происходит как бы сам собой. С распутницы Наташки, к примеру, нижнее белье опадало, как сухие листочки с березки на ветру!

Короче говоря, Санек понимал, что гарантированно надежно уследить за Викой-ежевикой можно только в том случае, если буквально не спускать с нее глаз. А она ведь подолгу находится без присмотра в отеле! В котором, кстати говоря, дамочка уже обзавелась очаровательным знакомым с такой соблазнительной наружностью, какую любой уважающий себя муж охотно попортил бы парой-тройкой синяков, а то и переломов! Не по злобе, разумеется, а сугубо из похвальной предосторожности – как бы чего не вышло.

Сопроводив русских красавиц Вику и Настю до отеля, Санек метнулся в ближайшее интернет-кафе и отправил заказчику первую партию снимков «шагов» и разных прочих поползновений его супруги.

Полсотни фотографий запечатлели вполне невинное, если не считать посиделок на высоких барных стульях в мини-шортиках, утреннее дефиле по центру города. Тем не менее Санька ничуть не удивила реакция клиента на полученный фотоотчет. «А это что: чья-то ширинка?!» – заволновался ревнивый муж.

Санек срочно пересмотрел фотографии.

Некая джинсовая ширинка крупным планом присутствовала только на одном снимке. Собственно, именно эту фотографию надо было заранее отбраковать, потому что основного объекта наблюдения на снимке не было вовсе. Зато на следующих фотографиях появлялись новые знакомые Вики и Насти – Инна и Казимир.

«Это что за хлыщ?!» – заметно напрягся Бигмен, особо выделив групповые снимки руссо туристо с участием белокурой бестии Зямы-Казимира.

«Это парень из того же отеля, – написал в ответ Санек. – Тоже русский. Утром он вышел в город с Викой, Настей и еще одной девушкой, но расстался с нашей парочкой на углу».

«Увидишь этого типа рядом с моей – следи до победного!» – велел заказчик.

Понятливый Санек не стал уточнять, что это значит – «до победного», только пробормотал досадливо:

– Что ж мне, свечку им держать? – и письменно попросил у клиента прибавки, которой хватило бы на антикварный канделябр.

Потом он вновь с относительным удобством устроился на крылечке базилики, лицом к гостиничной двери.

Скорого появления объектов наблюдатель не ожидал, так как час был послеобеденный – святое время отдыха, сиеста. Однако руссо туристо еще не привели свою гиперактивность в соответствие с местными обычаями.

Рослый красавец Зяма и его долговязая спутница выскочили из отеля, точно гренадеры из горящей казармы, скрылись за углом и спустя десять-пятнадцать минут промчались обратно, как вызванная по тревоге пожарная команда, разве что без сирены.

Санек задумался: что бы это значило? Ему, уже проникшемуся расслабляющей философией послеполуденного пофигизма, было трудно придумать неотложную надобность, потребовавшую высокоскоростной пробежки на сорокоградусной жаре.

После такого марш-броска нормальные люди итальянской национальности отлеживались бы в прохладном помещении с хорошей вентиляцией не менее часа. Поэтому Санек смежил веки, намереваясь тоже немного подремать на посту.

Не тут-то было!

Торопливый стук подметок вынудил утомленного солнцем наблюдателя распахнуть глаза.

Из приятного взору полумрака за дверью отеля выскочила неугомонная северная дева!

Это была не Вика и не Настя, а третья русская прелестница, спутница красавца Зямы, но Санек подобрался и занервничал, не зная, что предпринять.

В понимании любого ревнивца это был тот редкий случай, когда третий – никак не лишний: все-таки присутствие этой дамочки как-то снижало потенциальную опасность соблазнителя Зямы. А ну как в отсутствие своей штатной подруги он обратит манящий взор на чужую жену?!

Мужская солидарность, долг чести и обещанная прибавка к гонорару хором требовали от Санька невозможного: немедленно установить наблюдение за объектом в стенах отеля.

– Миссия невыполнима! – сам себе сказал Санек.

А потом, к счастью, вспомнил, что в старом здании есть черный ход.

Пробовали ли вы когда-либо одеть в льняной костюм по фигуре хладный скукоженный труп?

Если нет, считайте, что жизнь и смерть еще не бросали вам серьезного вызова.

Мы решали крайне непростую задачу по облачению опрометчиво раздетого нами усопшего недружной командой, состоявшей из одного неловкого камердинера (Зяма) и двух неумелых горничных (Вика и я).

Обежав круг вокруг отеля, поговорив с Алкой и немного выпустив пар, я вернулась в гостиничный номер и категорически потребовала – пора заняться делом! То есть телом!

И мы им занялись – втроем. А излишне чувствительная, нервная Настя лежала в полуобмороке в глубоком кресле и лишь изредка подавала голос, реагируя на происходящее пустейшими, на мой взгляд, репликами вроде: «О боже мой!» и «Черт возьми!».

Взывать к высшим силам не имело смысла. Господь или Дьявол уже прибрали к рукам душу покойного, предоставив нам, несчастным, заботу о его бренном теле.

С явно привычным вниманием к обнаженной мужской натуре оглядев труп перед началом церемонии одевания, Вика заметила:

– Выглядит неповрежденным!

– Мы старались, – коротко ответил Зяма.

И тут же посмотрел на меня гипнотическим взглядом, упреждая мой вполне возможный шокирующий рассказ о том, какому насилию подвергался труп на стадии «закладки» его в холодильник.

– Я имею в виду – непохоже, будто его убили, – объяснила Вика. – Нет ни дырок от пуль, ни порезов от ножа, ни следа от удавки!

Я насупилась: это должно было стать моей репликой. Кто тут у нас подруга полицейского эксперта-криминалиста? Я!

Внутренний голос тут же ехидно нашептал мне, что у шустрой Вики, похоже, тоже – во всех смыслах слова – случались близкие криминалисты и разные другие эксперты, и это соображение отнюдь не улучшило моего настроения.

О боги, что за судьба?!

С кем я провожу свои римские каникулы?

С единоутробным охотником за древними сантехническими сокровищами, двумя избалованными распутницами и одним покойником, о котором не могу сказать ничего плохого лишь по той причине, что не была с ним знакома при жизни!

Впрочем, и хорошего о нем я могла бы сказать очень мало. Собственно, только одно: он не был обезображен следами воздействия каких бы то ни было орудий убийства.

– А может, его отравили? – несносная Вика продолжала красть у меня реплики.

– Вскрытие покажет! – веско сказала я.

– Ах! Вы же не собираетесь?! – Настя испуганно пискнула и так и поникла в кресле, как вялая лилия.

– Ничего не получится! – с сожалением сказал Зяма, отбросив в сторону безобразно измятый льняной пиджак усопшего.

– Я рада, – прошелестела Настя.

– Я имею в виду, что не получится его нормально одеть! – объяснил братец.

Я вздохнула.

Коллективными усилиями мы натянули на труп только носки, брюки и рубашку, которую пришлось глубоко надорвать на спине. В таком расхристанном виде покойник выглядел на редкость непрезентабельно, как будто после пьяной драки. Точь-в-точь один из Белоснежкиных гномов, павший на братоубийственной войне.

– Придумай что-нибудь! – я требовательно посмотрела на брата. – Ты же дизайнер!

– По интерьерам, – напомнил мне Зяма.

Но все-таки послушался сестричку и принялся придумывать, для чего первым делом с прищуром просканировал имевшиеся в нашем распоряжении предметы интерьера.

– О! Вот то, что надо!

Я с сомнением посмотрела на Зямину добычу: братец победно тряс рукодельным половичком из разноцветных тряпочек.

– Мне нужны ножницы, нож, скальпель – что-то режущее! – скомандовал он.

– Ах! – снова пискнула Настя.

– Пока что не для вскрытия, – успокоил ее Зяма.

Я молча выудила из сумки дорожный маникюрный набор и подала брату кривые ножнички.

Мелодично почикав ими, он прорезал дырку в центре коврика и вновь торжествующе потряс в воздухе испорченным предметом быта:

– А? Как вам? Супер, да? Шикарное пончо!

Я перестала хмуриться.

Пончо – это же именно то, что доктор прописал!

Доктор-патологоанатом, специалист по покойникам.

– А у меня есть подходящая шляпа! – подхватила идею Вика. – Я купила ее у негра на римском форуме!

– Тащи! – одобрил ее мысль Зяма.

В пончо и шляпе наш труп приобрел вполне благообразный вид преуспевающего боливийского хилера.

– Даже жаль запихивать такого колоритного товарища в чемодан! – посетовал Зяма.

– Зачем его в чемодан? – боязливая Настя посмотрела на него, как на ненормального.

Не иначе, подумала, что мой братец разжился очень странным сувениром.

Я терпеливо объяснила новым участницам стихийно образовавшегося бандформирования, что мы планируем избавиться от тела, отправив его в дальние края.

– Ничего не выйдет, – выслушав меня, покачала головой Виктория. – Вы давно были на вокзале? Там же идет борьба за безопасность. Рамки поставили и выборочно проверяют багаж у пассажиров.

Мы с братом переглянулись и помрачнели.

Уж не знаю, почему так случается, но внутренний мир моих чемоданов всегда чертовски интересует пограничников и таможенников. Мои баулы в обязательном порядке открывают и азартно потрошат, что меня очень сильно раздражает, но заодно и неслабо дисциплинирует. Не было случая, чтобы я взяла в путешествие поношенную одежду, потертые носки, банальную пижаму или простецкое бельишко: только новенькие модные шмотки, эротичные чулки на кружевной резинке и дивно соблазнительное белье из секс-шопа! Не разочаровывать же бравых парней на досмотре!

М-да, а ведь труп в чемодане впечатлит их даже больше, чем тюлевые стринги с красиво вышитым на причинном месте девизом: «Лучшее место для инвестиций!»

План действий требуется срочно изменить…

Зяма пригнал со двора в номер складное кресло-каталку, которое в отеле держали для постояльцев с нарушениями двигательных функций. Мы усадили нашего хилера в кресло и устало выдохнули.

– И что теперь? – спросила пассивная бандитка Настя, не позволив активным подельникам насладиться заслуженным отдыхом.

Зяма почесал в затылке. Я потерла подбородок.

– А давайте отвезем его на Кампо ди Фьори, – предложила вдруг Вика. – Там круглосуточная тусовка, труп не скоро найдут. Особенно, если он сольется с ландшафтом.

– Как же он с ним сольется? – озадачился Зяма.

Он у нас, напомню, не ландшафтный дизайнер, а интерьерный.

Мне, впрочем, тоже казалось, что слияние с ландшафтом карликового трупа (пардон, неживого маленького человека!) значительно легче было бы организовать не на рынке, а в специально отведенном для этого месте типа «кладбище».

– А мы посадим его в уголочке, навалим на газетку под его ногами пучки разного сена – авось он и сойдет за заезжего латиноамериканского торговца целебными травами! – придумала Вика.

– Как же он будет торговать?! Он же мертвый! – опешила Настя.

– А мы ему шляпу на глаза надвинем, как будто он спит, – азартно фантазировала Вика.

– А чтобы народ не беспокоил спящего торговца вопросами, мы рядом с его сеном ценник поставим – с какой-нибудь астрономической суммой! – додумался Зяма.

Я наскоро прикинула: совсем уж дурацко-идиотский это план – или ничего, сойдет?

Рыночная площадь Кампо ди Фьори прекрасным летним днем – место в высшей степени оживленное. Там не то что один тихий мертвый латиноамериканец, – там целый ансамбль бразильской песни и пляски затеряется – запросто!

– Ну? Так где будем сено рвать? – решительно хлопнув себя по бедрам, спросила я подельничков.

Любовь к животным – похвальное качество.

Санек одобрил собаколюбие хозяев отеля, соорудивших во внутреннем дворике вполне симпатичную вместительную конуру.

Очевидно, сделано это было на случай прибытия гостей с особо крупными четвероногими. На данный момент в числе постояльцев они отсутствовали, так что никто не мешал Саньку «разместить» в пустовавших собачьих апартаментах свое некрупное тело.

Забравшись в конуру и конспирации ради загородив лаз цветущим горшечным растением, Санек повел наружно-внутреннее наблюдение из-под куста.

Сразу же выяснилось, что с выбором места для засады шпион не оплошал.

Малобюджетный номер русских туристов, Зямы и его спутницы, был невелик, размером с глубокую нишу. Таковой он, вероятно, и являлся вплоть до того момента, как нижние этажи старинного здания переоборудовали под отель. Должно быть, в былые времена в этой нише хранились дрова для топки печей, совки, лопаты, ведра и прочий полезный инвентарь, не нуждающийся в особо комфортных условиях содержания.

Зато теперь скромный двухместный номер располагал роскошным, во всю стену, французским окном, которое можно было использовать и как дверь. Благодаря этому для разведчика, занявшего стратегически выгодную позицию в собачьем укрытии, весь микрономер площадью два на два с половиной метра был как на ладони.

К сожалению, в помещении было темновато, и со двора, накрытого водопадом послеполуденного света, невозможно было отчетливо рассмотреть, что происходит внутри.

Санек прильнул к видоискателю фотоаппарата, но даже на максимальном приближении картинка оставалась нечеткой. Разглядеть ее в деталях не представлялось возможным, однако самое главное Санек уловил: объект номер один – красотка Вика – находилась в номере своих новых знакомых!

Кроме нее там было еще, как минимум, три человека.

Санек более или менее уверенно опознал Казимира и Инку: они активно сновали между кроватями – больше в тесном номере сновать было негде.

Третий (с учетом Вики – четвертый) персонаж вел себя на редкость спокойно и выдержанно.

Он с истинно буддистским спокойствием возлежал на полу, очевидно, совершенно не тревожась по поводу того, что метавшиеся в непосредственной близости товарищи запросто могут оттоптать ему что-нибудь нужное. При этом варианты причинения ему возможной травмы включали не только руки, ноги и уши, но и бесценное мужское сокровище, ибо невозмутимый буддист был гол, как король из сказки Андерсена!

Остальные, хотя и были одеты, то и дело наклонялись над буддистом-нудистом и теребили его, не давая нагому буддисту спокойно помедитировать. И мужняя жена Виктория тоже принимала активное участие в этой постыдной возне!

– Вот ведь дрянь! – не сдержал эмоций Санек. – Первый день в развращенной Европе – и уже ввязалась в групповуху!

И он старательно отснял происходящее, решив восполнить неизбежные из-за скверной видимости лакуны в видеоотчете своими собственными комментариями.

Загорелые мускулистые брюнеты в простых голубых джинсах и совсем уж элементарных белых майках-борцовках – не такая уж великая редкость в Италии. Анджело Тоцци не собирался дорожить теми двумя экземплярами, которые были приданы ему «для усиления».

Он так и объявил им:

– Убью болванов! Убью и зарою, клянусь святыми Антонием, Рохусом, Тобиасом и Иосифом Аримафейским!

Болваны Паоло и Луиджи узнали имена святых патронов всех могильщиков и оробели: синхронно ковырнули землю мысками ботинок, передернули плечами и вяло развили эту «хореографию» понурыми кивками головой с затихающей амплитудой.

Анджело при виде такой трогательной покорности немного ослабил мышцы нижней челюсти и перестал напрягаться – зубы уже болели, – и повторил «базовую» угрозу в более развернутой формулировке:

– Не найдете тех двоих – убью вас!

Отыскать в оживленном районе вокзала Термини, где сходятся все дороги, ведущие в Рим, кого-нибудь, похожего на этих болванов, было бы невозможно. Типичные персонажи средиземноморского ландшафта и его окрестностей, захватывающих Алжир и Тунис, роились в районе Термини в несметном количестве. Бесконечное множество персонажей оливково-шоколадного колера сливалось в ровный фон… на котором особенно выпукло и ярко смотрелись долговязые, белокожие и светловолосые северные варвары! А уж пару таких приметных варварш, как «те двое», не заметил бы разве что слепой кот Базилио!

Светлые образы двух красивых иностранных гражданок с золотыми волосами фрагментарно отпечатались в охочих до прекрасного душах сразу нескольких смуглых синьоров.

Уличный продавец часов крепко запомнил аппетитные веснушчатые декольте, небрежно «возложенные» северными девами на верхний ярус ступенчатого прилавка в стремлении получше рассмотреть хорошенький ручной хронометр.

На стража обувных развалов, в порыве распродажи выплеснувшихся за пределы лавки, большое впечатление произвели выпирающие из ультракоротких шортиков нежно-розовые попы. «Демонстрация» аппетитных полушарий проходила в восторженной тишине, пока счастливые обладательницы обольстительных выпуклостей, согнувшись, сосредоточенно топали в картонки ножками, обутыми в кроссовки «Abibas».

Что до официанта в кафе-баре, то ему особенно запомнились длинные и бледные, как спагетти или восковые свечи, ноги, соблазнительной «бахромой» свисавшие с высоких табуретов у барной стойки. Разумеется, он не мог не проследить сквозь витринное стекло за дальнейшими перемещениями обладательниц этих дивных ног!

Пройдя в указанном им направлении, Луиджи и Паоло оказались в тупике.

Буквально.

Прямо перед ними была увитая зеленью стена. По правую руку дышал ароматизированной прохладой темный портал базилики Санта-Прасседе. А слева то и дело с прямым намеком скрипела и хлопала, впуская и выпуская гостей всех мастей и волостей, дверь недорогого отеля.

Луиджи и Паоло победно переглянулись и устроили долгий коварный перекур у выхода из тупика.

Кампо ди Фьори, что буквально означает «поле цветов», – это прямоугольная площадь в центре Рима.

В Средние века эта земля была владением семейства Орсини и до пятнадцатого века оставалась пустырем, а затем римские градостроители с энтузиазмом принялись наверстывать упущенное, беспорядочно перемешав дворцы с постоялыми домами и лавками рыночных торговцев.

Современная Кампо ди Фьори – это яркая бабочка-однодневка.

Цикл жизни Кампо ди Фьори начинается с шумного торжища и заканчивается массовой пьянкой-гулянкой. Порядок «функционирования» площади неизменен: многочисленные кафе на площади работают до глубокой ночи, хотя знаменитый рынок работает лишь по утрам. Потом начинается уборка, мусоросборщики и дворники разгоняют немногих оставшихся коммерсантов по углам, и уже там они потихоньку, без утреннего размаха и амбиций, могут торговать хоть до рассвета.

В общем, чтобы успеть интегрировать нашего «боливийского хилера» в рыночную экономику Кампо ди Фьори, следовало поспешить.

В третьем часу дня, в разгар сиесты, гарантирующей присутствие лишь минимального количества праздной публики на римских улицах, мы стартовали по маршруту: наш гостиничный номер – внутренний дворик – ближайший парк – рынок Кампо ди Фьори. Стартовали бурно, плотной группой, ядро которой составили Зяма и направляемое его крепкими руками инвалидное кресло с тщательно замаскированным покойником. По обе стороны от этой пары рысили я и Вика, в арьергарде хвостиком болталась Настя.

В целом, эта процессия могла бы смотреться весьма интригующе и внушительно – как облегченный прогулочный вариант кортежа дряхлого монарха. Или как высокая комиссия по делам инвалидов, тестирующая окружающую среду на предмет ее «безбарьерности».

Однако весь потенциальный пафос накрылся медным тазом, точнее, классической клетчатой сумкой челнока.

Ее пожертвовала практичная Настя, которая, оказывается, еще дома запланировала вдумчивый шопинг «у Ромула и Рема». Легкая, прочная и просторная, как парашют, клеенчатая сумка стала ее личным вкладом в общее дело избавления от трупа: на время транспортировки мы накрыли его этой дивно вместительной торбой – вместе с головой и с коляской!

На виду остались только скрипучие колесики и видневшиеся из-под сумки окоченевшие ступни в благородных жемчужно-серых носках. Я понадеялась, что они не будут бросаться в глаза прохожим, но Зяма усомнился:

– Не знаю, не знаю… Психологи утверждают, что при первой встрече с мужчиной женщины сначала смотрят именно на его одежду!

– Носки – это не одежда! – возразила Вика.

– Почему? – заинтересовался Зяма.

Как прогрессивный ловелас, он всегда рад пополнить свои знания по части женской психологии.

– Потому что они ничему не мешают! – с намеком ответила Вика и убежденно повторила: – Носки – это не одежда!

– А кузовок на колесиках – это не мужчина! – я добавила сей стихийной дискуссии актуальности.

– Смотря какой «кузовок»! – неожиданно заспорила со мной Настя. – Если, например, «Майбах», «Бентли» или «Инфинити», я лично обязательно засмотрюсь!

Светски беседуя о галантерее и транспортных средствах, минут через пятнадцать мы «закатились» в гостеприимно распахнутые ворота небольшого парка.

Его основным и единственным украшением были красно-коричневые руины, на ближних подступах отгороженные от пытливых туристов зеленой проволочной сеткой.

Островки истории вырастали из моря пыльной буро-зеленой травы, которая не заинтересовала бы собою даже оголодавшего ослика. Таким образом, мы избежали всякой конкурентной борьбы за бурьян и без помех в два счета нарвали целую охапку сорняков. А потом присели на лавочку, чтобы хоть приблизительно рассортировать условно свежую зелень. Дабы пучки «целебных трав» смотрелись убедительно.

Нам не хотелось, чтобы на рынке рукоположенный нами в хилеры жмурик смотрелся откровенным шарлатаном.

– О, вот это – горицвет! – порадовала нас неожиданными ботаническими познаниями Настя. – Он очень полезен при сердечной недостаточности и нервно-психических заболеваниях!

Зяма затрясся в приступе нездорового смеха.

Я внимательно посмотрела на него и отсыпала немножко горицвета в свою сумку – не исключено, что пригодится. Нервно-психические заболевания, чувствуется, уже подступают, а на походы по римским врачам и аптекам у нас денег не хватит.

– А это – аконит! – Настя выдернула из снопа сена какой-то квелый лютик: – Наружно применяется при невралгиях, ревматизме и псориазе, а внутренне – как болеутоляющее и наркотическое средство.

– Покажи!

Зяма перестал трястись и потянулся к охапке сена.

– А ну, брось каку! – прикрикнула я и хлопнула неразумного братца по руке. – Аконит – это сильный яд! Классиков надо читать: еще Чехов в сахалинских рассказах написал про людей, которые отравились печенью свиней, съевших аконит!

– Во как!

Зяма поспешно втянул «манипулятор» обратно и уже с безопасного расстояния жестом показал мне, что аконитом нам тоже не помешало бы запастись.

Я независимо пожала плечами, но завернула лютики в бумажку и положила пакетик в сумку.

– Вдруг понадобится отравить какую-нибудь свинью? – шепотом прокомментировал мои действия Зяма.

Потом мы с девочками шустро наплели косичек и букетов из более или менее однотипного бурьяна и сложили наши поделки в безликий пакет из супермаркета.

Зяма впрягся в колесницу щедро отоваренного хилера, и мы взяли курс на Кампо ди Фьори, даже не подумав оглянуться: а не идет ли кто за нами следом?

Нам хватало своей компании: один ловелас, одна сестра ловеласа, две кокетки и труп!

Вполне достаточно для организации «незабываемого вечера».

– Что они делают?!

Анджело отлепил мобильник от уха и постучал им о ладонь, как будто трубка была не телефонной, а курительной, засорившейся и нуждающейся в срочном выколачивании.

Снова воссоединил телефонный аппарат со слуховым:

– Что они делают, повтори?

– Повторяю: они рвут траву! – доложил Луиджи.

– К-какую траву?!

– Разную.

Анджело весьма реалистически привиделась «разная трава» на его собственной могилке.

Он смахнул пот со лба и продолжил кладбищенскую тему прямым вопросом:

– А тело с ними?

– Тело?

Добросовестный Луиджи опять замолчал, пересчитывая тела, имевшиеся в поле его зрения.

– Да их тут четверо.

– И все – мертвые?!

Анджело снова вспотел:

– Зачем – мертвые?! Живые. Говорю же: они траву собирают.

– Я спрашиваю про Карло!

– А-а-а-а… Нет, Карло здесь нет. Тут все высокие, со светлыми волосами. Рвут траву, вяжут ее в пучки. Вот интересно, что же они будут делать с этой травой?

Анджело было гораздо интереснее узнать, что же они будут делать с трупом.

Или что уже сделали!

Анджело промокнул лоб платком.

Он уже сто раз проклял себя за замечательную, казалось бы, идею на время спрятать тело босса в чужом чемодане и предоставить почетную миссию вывезти труп из сквера владельцам этого самого багажа.

Кто ж знал, что они – сумасшедшие психи?! У них труп в чемодане, а они траву рвут!

– Они уходят, – предупредил Луиджи. – Что нам делать?

– Идите за ними следом да смотрите, не упустите! Я проверю, что там в отеле. Если не найду тело в номере – значит, берем этих, тогда за все с них спросим.

– И куда они труп дели, и зачем им трава, – оживленно пробормотал любознательный Луиджи и отключился.

– Болваны! – с тоской сказал Анджело своему отражению в потемневшем экране мобильника и мысленно попросил покровителя секретных служб, архангела Михаила, помочь ему с обыском.

Как известно, Рим – город на холмах.

Считается, что их семь, но я уверена, что исторически инвентаризацией были охвачены только наиболее значительные возвышенности.

Мелкие выпуклости никто никогда не считал, хотя даже на прямом пути из римского пункта А в пункт под любой другой буквой алфавита перепады высоты наблюдаются во множестве, и периодичностью возникновения способны посрамить кровельный шифер.

Мы двигались, как муравьи по стиральной доске: с усилием вверх, с ускорением вниз. В суровом молчании, выпятив челюсти и воинственно шевеля усиками.

Ближе к Кампо ди Фьори мы покатились под уклон.

Оставив по левому борту цветочные лавки, мы заложили крутой вираж и протаранили площадь по диагонали, чудом разминувшись с памятником, который стоял на месте, но не на том. Очень неудобно он стоял, как раз на нашем пути, и, разумеется, не посторонился, только печально посмотрел на нас сверху, безвольно сложив руки на животе.

– Кто ж его посадит, он же памятник! – сквозь зубы недобро пробормотала я.

– Между прочим, не кому-нибудь памятник, а Джордано Бруно, который был сожжен на этом самом месте! – в очередной раз блеснул эрудицией Зяма, лавируя между постаментом и мусорной машиной с приветливо распахнутым кузовом.

– О, так тут народ казнили? Самое место для трупа! – обрадовалась Вика.

А я с трудом подавила недостойное желание метким пинком сбить брата с курса и направить кибитку с трупом прямиком в мусорный бак.

Такой позорной утилизации покойник не заслужил. В конце концов, он не сделал нам ничего плохого! Разве что оказался не в том месте и не в то время, но – вряд ли по своей собственной воле.

Короче, от идеи с разбегу захоронить покойника в кузове мусороуборочной машины я отказалась и понадеялась, что проявленное мною благородство мне зачтется.

Несмотря на то что торговые ряды с площади уже убрали, народу на Кампо ди Фьори было много.

Полотняные шатры откочевали к стенам зданий и теперь укрывали от солнца многочисленных посетителей кафе и ресторанов. По открытой части площади сплошным потоком шли туристы. Шарканье обуви и ровный гул голосов время от времени перекрывали выкрики тех, кому было особенно весело.

Я с завистью косилась на пребывавших в лени и праздности граждан за столиками.

Эх, если бы не приблудный труп, мы бы сейчас тоже безмятежно вкушали итальянскую жизнь в ее лучших гастрономических проявлениях: остро пахнущую зелень из бочек, помидоры черри с лотков на площади, сыр из больших стеклянных банок…

И вино по два евро за бутылку из плетеных корзин, которые будто сами путаются под ногами у покупателей маленького магазина!

И кривобокую пиццу, сочетающую в пасторальной гармонии хрустящее тесто и размятые помидоры!

И горячую, с богатыми залежами сыра, обильно кровоточащую мясным и томатным фаршем, лазанью, при виде которой мой желудок умиленно екает, а рот наполняется слюной! И суп из бычьих хвостов, и жаренные в кляре цветки тыквы!

Я сплюнула на брусчатку кипящим ядом и взяла себя в руки.

Не до еды нам сейчас и не до отдыха!

– Куда его? – Запыхавшийся Зяма притормозил и огляделся.

– Вон в тот уголок, – подсказала я.

Мы закатились в тихий угловой куст, поблизости от которого совсем недавно велась какая-то лоточная торговля.

Там сиротливо валялись пустые деревянные ящики, картонки и раздавленные пластиковые стаканчики. С одной стороны угол огораживала увитая цветущей зеленью решетчатая стенка террасы уличного кафе, с другой – переносной стенд-раскладушка, прикованный за ногу цепью к чугунному столбику. Текст объявления на стенде был размашисто начертан красным мелом – по-итальянски, так что мы его не поняли.

Мы взяли два ящика, перевернули их, установили в углу. На один пересадили из коляски «мексиканского хилера», на втором разложили наши гербарии. Подобрали с асфальта картонку и моим черным карандашом для глаз размашисто начертали на ней: todo por $ 100.

– Это адски дорого – по сто баксов за пучок лебеды! – поежилась простушка Настя. – Никто не купит!

– На то и расчет, что торговца нашего никто не станет беспокоить, – объяснила подруге смышленая Вика.

Зяма тоже проявил сообразительность: нашел несколько гвоздей, вооружился камнем и прибил пончо «хилера» по подолу к ящику, надежно зафиксировав тело в вертикальном положении.

– О, да ты на все руки мастер! – с явным умыслом похвалила его Виктория.

Польщенный Зяма прижал к сердцу руку с булыжником.

– Это ты еще не видела, как ловко мой братец лепил на стену – прямо под краску – груды морских звезд и ракушек! – хмыкнула я, торопясь испортить им обоим неуместное лирическое настроение. – Моллюски из раковин выползти не успели, воняли потом, как черт знает что!

Викино лицо перекосилось, Зяма тоже брезгливо поморщился, но ничего не сказал. Крыть ему было нечем – эта кошмарная история и впрямь имела место быть.

Однажды Зямка очень торопился закончить оригинальный интерьер бюро путешествий и впопыхах приклеил на стену рапан с живым моллюском. Несчастное создание, конечно, скончалось и посмертно отомстило за себя страшным зловонием. Зяма, впрочем, не стушевался, обвинил в повышенной вонючести закупленные заказчиком отделочные материалы и выбил дополнительное финансирование на приобретение дорогущей краски. Зямка – он такой: знатный хитрец и пройдоха!

– Кстати, насчет вони, – Настя поежилась и испытующе посмотрела на «хилера».

Тот выглядел замечательно – сидел себе над ботаническим развалом тихонечко, вроде как кемарил, прикрыв лицо шляпой.

– Вы думаете, он на жаре не запахнет?

– Это теневая сторона, здесь сегодня солнца уже не будет, – успокоила ее я. – До вечера он продержится, ночью будет попрохладнее, а утром придут сборщики стеклотары и найдут его.

– А нас потом не найдут? – задумалась Вика.

Это был очень хороший вопрос!

Не торопясь с ответом, я еще раз придирчиво оглядела фальшивого хилера.

Штаны, носки и рубашка на трупе – его собственные. Головной убор дешевый, неприметный, такие шляпы чернокожие торговцы по всему городу сотнями продают. Гостиничный половичок, из которого мы сделали пончо, куплен в магазине ИКЕА. Таким образом, ни одна из вещей не сможет указать на нас.

Разве что кто-то запомнит нашу теплую компанию? Но это маловероятно, ведь сейчас тут в основном туристы, которые через час-другой исчезнут в неизвестном направлении. При благоприятном стечении обстоятельств нашего подопечного никто не потревожит до утра, а тогда уже будет бесконечно поздно искать свидетелей.

– Нет, нас не найдут, – взвесив все это, решила я. – Но все равно, давайте-ка поспешим!

– Уходим, – скомандовал Зяма, взмахнув разнообразно полезной клеенчатой сумкой, в которую он уже успел упаковать гостиничную складную коляску.

– Подождите! – Настя застопорилась. – А разве мы не должны попрощаться с ним?

Я вздохнула.

Ох, уж эти романтики!

Ну, ладно.

– Прости и прощай, дорогой незнакомый друг! – скороговоркой произнесла я, коротко поклонившись пирамидальному пончо. – Наша встреча была короткой, но незабываемой. Вечная память о тебе сохранится в наших сердцах, можешь даже не сомневаться.

– Аминь, – торопливо молвил Зяма и потянул Настю в сторону, противоположную той, откуда мы явились.

В толпе на Кампо ди Фьори Санек потерялся.

К счастью, ему хватило ума прикинуться туристом и за пять евро, настойчиво втиснутых в коричневую лапку одной итальянской бабушки, напроситься гостем на ее балкон, чтобы снять оттуда панораму площади.

На самом деле с балкона он просто внимательно осмотрел Кампо ди Фьори в таком ракурсе, который позволил ему обнаружить ландшафтное надругательство в виде окруженного тремя грациями атлета, одетого в прозрачную маечку и шорты с оборочками.

Балконы в качестве смотровых площадок определенно пользовались спросом! В доме на другой стороне площади через перила опасно перевесились два брата-акробата – однотипные темноволосые парни, накачанные, стройные и смазливые. Они тоже кого-то жадно высматривали на площади. «Чужих жен, наверное!» – неприязненно подумал лысоватый хилый Санек.

Интересовавшая его гоп-компания как раз покидала Кампо ди Фьори.

Санек засек направление и устремился следом, с ощутимым трудом выдерживая темп, заданный группой отрыва.

Разумеется, он обратил внимание, что за недолгое время, проведенное на рынке, маленький отряд избавился от большой сумки на колесах и таким образом превратился из мотопехоты в пехоту обыкновенную.

«Еще и приторговывают чем-то, шустрилы!» – не без уважения подумал Санек.

Он не мог не восхищаться людьми, способными ловко устраивать свои дела и делишки в любых обстоятельствах.

Четверо ловких в хорошем темпе дотопали до оживленной Виа Национале и завалились в «Макдоналдс».

С этим заведением все было ясно: там можно было быстро подзаправиться фастфудом, рискуя повредить желудку, но не моральным устоям. Что-что, а супружеская честь в «Макдоналдсе» опасности не подвергалась.

Санек прикинул, что у него есть пятнадцать-двадцать минут, и устроился в соседнем интернет-кафе, ожидая выхода четверки и попутно сливая заказчику пикантные снимки из гостиничного номера.

Откушав, атлет и грации сделались медлительными и вальяжными. Они двинулись по бульвару, расслабленно созерцая витрины, пока не наткнулись на первый же манящий стикер с надписью «Saldi».

В этот момент группа дрогнула, но все же продолжала движение.

Однако уже у рекламных плакатов «Sconti» наметанный глаз Санька отметил в рядах четверки нервную вибрацию, предвещающую скорый распад команды.

И наконец – соблазнительная наклейка «Liquidazioni» разбила плотную группу вдребезги!

Три грации с места в карьер рванули на распродажу в торговый центр. Атлет, немного помедлив, с ускорением двинулся к пыльной лавке с винтажным барахлом.

– А вот это затянется надолго! – сказал себе Санек, совершенно правильно оценив многокаратный алмазный блеск в глазах охочих до покупок дамочек.

Он перешел на другую сторону улицы, устроился за столиком уличного кафе и приготовился скоротать часок-другой за кофе с панини.

Однако не прошло и двадцати минут, как из предупредительно разъехавшихся стеклянных дверей выступили две пары: сначала Вика под ручку с невесть откуда взявшимся кавалером, а потом и Инка – в аналогичной комплектации. Спутники девушек были похожи, как братья: коренастые, смуглые, с антрацитовыми кудрями, с напряженными желваками на челюстях.

«Где-то я их видел?» – подумал Санек, но не вспомнил – где.

Кавалеры крепко обнимали своих дам, а те сверкали глазами, трясли волосами, щеки их пылали, – должно быть, дамы смущались, – и семенили на заплетавшихся ножках.

Санек, не ожидавший ничего подобного, мучительно поперхнулся колючей крошкой.

Пока он кашлял, темпераментные брюнеты увлекли трепетных блондинок в переулок.

Торопливо подсунув под пепельницу на столе бумажку в десять евро и едва не опрокинув стул, Санек заторопился вдогонку.

В витрине комиссионного магазина, в обрамлении траченных молью песцов, тревожно колыхнулось и растаяло смутное бледное пятно.

Спустя минуту из двери лавки под неистовый звон колокольчика и причитания, издаваемые обладательницей женского голоса, вырвалась высокая особа, ниже пояса укрытая длинной юбкой, а выше – мятой шелковой шалью. Складки изумрудно-зеленой шали почти полностью скрывали лицо высокой особы и – в плотном контакте с многоярусной юбкой цвета салата – делали ее фигуру похожей на недозрелый капустный кочан.

Вырвавшись на оперативный простор, самоходный овощ без колебаний определился с направлением и увязался за кудрявыми брюнетами с их блондинками и Саньком с его плешью – замыкающим.

– Безмозглый идиот! – беззлобно выругалась мама Люция. – Что ты делаешь? Занеси все обратно! Я же сказала, сегодня мы закрыты! Или ты забыл про день рождения бабушки?

– Я забыл, – послушно согласился Пепе.

Про юбилей бабули – грандиозное фамильное торжество с ярко выраженными признаками апокалипсиса – мог забыть только безмозглый Пепе. Все остальные члены семьи считали часы до праздника, в меру присущего каждому родственнику именинницы оптимизма прикидывая собственные шансы пережить этот день без больших потрясений и травм.

В потерях уже числились ошпаренные кипятком руки тети Марии, придавленная шкафом нога дяди Петра, расстроенный неправедно добытыми пирожными желудок малыша Нико, вырванные в отчаянии волосы мамы Люции, оттоптанная лапа кота Максимуса и полностью сдохшая канарейка, скончавшаяся без видимых причин. Вероятно, от «сокрушения чувств», вызванного оперными ариями приглашенного со стороны повара.

Единственным человеком, который по итогам праздника наверняка мог остаться целым и невредимым, была сама бабуля. Запасом жизненной прочности она располагала таким, при котором девяносто лет – это тьфу, детский возраст!

Облаченная в пурпурный шелк, с косыночкой в тон на голове, бабуля восседала в резном кресле, временно перемещенном с пересечения караванных троп в прихожую, и руководила потомками, как кардинал в парадном облачении – отрядами самоотверженных крестоносцев.

Время от времени в ряды ее верных воинов вливались только что прибывшие в Рим представители родни с периферии. Народу в комнатах становилось все больше, так что мама Люция, положа руку на сердце, вполне понимала порыв безмозглого Пепе выставить из дома хотя бы неживые фигуры.

Музей восковых персон синьоры Альфиери был далеко не так знаменит и богат, как аналогичное заведение мадам Тюссо, но свою лепту в семейный кошелек вносил исправно. Секрет был в местоположении заведения. Бабуле Альфиери хватило ума сохранить в частной собственности два этажа старинного дома, коммерчески выгодно расположенного на оживленной площади Кампо ди Фьори. В комнатах на втором этаже жила семья, на первом располагались маленькая кондитерская, крошечный кафетерий и музей восковых фигур, под который отвели бывший коридор. Окон в нем не было, отопления тоже, и холод даже летом стоял такой, в каком комфортно бывает только неживым персонам.

При этом никаких кричащих вывесок над дверью не имелось. Вкуснейшее миндальное печенье, изготовленное по секретному рецепту мамы Люции, туристы находили по запаху, а музей восковых фигур – по дежурным персонажам, выставленным во двор безмозглым Пепе.

Иногда ему помогал один из братьев маленького Нико. Вместе они добросовестно выгуливали группу восковых персон каждый день, честно стараясь всякий раз формировать компанию в какой-то привязке к текущим событиям.

К примеру, в День святого Джузеппе, защитника бедняков, девиц и столяров, во двор выдвигали Мастера Вишню, вырезающего из полена куклу Пиноккио. Это было особенно уместно в связи с тем, что в День Джузеппе в Италии отмечался еще и светский Праздник Отца: столяр Вишня, подшефный святого Джузеппе и папа деревянного человечка, подходил на роль героя сдвоенного торжества по всем статьям.

Сегодня Пепе опередили. Кто-то – без его участия – уже поместил под дверью восковую фигуру, о которой Пепе не мог бы с уверенностью сказать – кто же это такой? Впрочем, подобной неопределенностью грешили многие музейные экспонаты, особенно старые.

Фигура дня олицетворяла собою крестьянина в праздничном домотканом наряде, устало задремавшего над скудными дарами земли. А Пепе вовсе не забыл, что в именно день рождения бабули итальянцы, счастливо избежавшие родственных связей с синьорой Альфиери, отмечают Феррагосто – праздник, которым завершается сезон больших летних работ!

Было совершенно ясно, что пучки травы перед восковым земледельцем символизируют собою успешное окончание жатвы, а глубокий сон в неудобной позе прозрачно намекает на чрезвычайную утомительность праведных крестьянских трудов.

В продолжение темы праздника урожая затейник Пепе выставил на площадь древнеиталийского бога Земли и посевов Консуса, а также императора Цезаря Октавиана, которому римский сенат присвоил имя Августа, из-за чего консуалии были переименованы в августалии.

Праздничная композиция из трех фигур получилась гармоничной и содержательной.

Жаль, что мама Люция велела ее убрать!

Если вас никогда не похищали, вы не можете знать заранее, как именно отреагируете на подобное нарушение ваших прав и свобод.

В юности, когда я запоем читала сентиментальные романы из жизни прелестных пленниц похотливых пиратов, разбойников и султанов, я самонадеянно полагала, что на месте этих излишне трепетных особ сумела бы дать достойный отпор похитителям.

Уж я бы не ахала, не «склеивала» ладошки в робкой мольбе и не падала бы в обморок! Я бы ка-ак врезала этим гадам! По их наглым небритым рожам, по тюрбанам, по горделиво выпяченному мужскому достоинству! Уж я бы отбила у них охоту к плотским утехам и – кулаками, и каблуками!..

Так я думала, воображая маловероятную в наш просвещенный век попытку насильственного обращения Индии Кузнецовой в сексуальное рабство.

Я ошибалась.

Когда смуглый мускулистый малый, типичный левантийский пират, только без серьги в ухе, неожиданно вторгся в раздевалку магазинчика, где я неторопливо и с удовольствием развешивала наряды для последующей примерки, я подумала, что бедняга ошибся кабинкой.

Популярный магазин женской одежды в период тотальной распродажи – самое подходящее место, чтобы напрочь дезориентировать брутального парня!

Даже мой братец Зяма, закаленный многолетним дизайнерством, и тот в подобной ситуации демонстрирует некоторые признаки топографического кретинизма. А уж папа, даром, что настоящий полковник, сразу сбивается с неостывшего следа мамули и после непродолжительного поиска среди вешалок обессиленно присаживается у кассы, понимая, что место встречи изменить нельзя. Не напрасно наиболее мудрые женщины стараются не брать с собой «на шопинг» такую обузу, как весь мужчина целиком, предпочитая ограничиваться его кредиткой.

Нормальный мужик, заплутав в примерочной, должен был покраснеть как маков цвет и вывалиться вон, оборвав занавеску.

Однако этот парень не извинился и не испарился. Напротив: он одарил меня улыбкой, исполненной самого зловещего торжества, и сцапал меня за руку. А потом коварно заломил ее мне за спину таким ловким приемом, который для посторонних наблюдателей превратил нас в сладкую парочку, склеившуюся в тугом объятии!

Годы жизни в относительно цивилизованном обществе свели на нет мою девичью готовность к похищениям и порабощениям. Я растерялась и вспомнила о необходимости противостоять насилию хотя бы возмущенными криками слишком поздно, когда пират уже вывел меня из битком набитого людьми магазина.

Впрочем, я не уверена, что мои вопли в торговом зале привлекли бы чье-то внимание.

Тотальная распродажа – это ведь такое испытание для женского организма, при котором слух, нюх, память и моральные принципы отключаются в пользу зрения, осязания и мускульной силы, обостряющихся с благой целью – первой высмотреть, пощупать и выдрать из рук конкуренток обновку получше.

Оказавшись на улице, я пару раз – для бодрости духа – лягнула похитителя ногой, но это его не очень-то сильно впечатлило и нисколько не задержало. Балетки – прекрасная обувь, но в качестве оружия ближнего боя они значительно уступают модельным туфелькам на шпильке по силе удара.

А тут еще мы свернули за угол, и я увидела, что прямо перед нами в аналогичном подобии страстного танго выступает другая сладкая парочка – Вика и еще один мускулистый левантийский пират, почти двойник моего собственного похитителя.

Вика не делала решительных попыток освободиться, только страстно скулила, и я поняла, что не могу оставить ее одну. Она-то уж совершенно точно не даст отпор похотливым султанам!

Во-первых, не сможет. Во-вторых, не захочет. Стопроцентно – падет жертвой стокгольмского синдрома, слабая женщина!

Я еще раз пнула своего пирата – просто для собственного удовольствия, и прекратила зловредно тормозить.

Нет, нет, я не сдалась на милость похитителя!

Я прекратила открытое сопротивление, чтобы сберечь силы для партизанской борьбы.

Слипшись боками, как сиамские близнецы, мы с пиратом в ускоренном темпе прогулялись по узким улочкам Вечного города.

Мимо водоразборной колонки, из носика которой меланхолично капала вода, мы устремились вверх по длинной-предлинной лестнице и на середине ее неожиданно нырнули в открытую дверь.

Перегруппировались – пират выдвинул меня вперед в арьергард – и ветерком просквозили по узкому коридору меж кафельных стен.

Оказались в маленьком баре, «прошили» его насквозь и затормозили в помещении, похожем на кухню, не использующуюся по прямому назначению лет эдак сто.

Я огляделась и встревожилась.

Большая изразцовая печь, длинный металлический стол, на каменных стенах – богатая экспозиция испещренных старыми шрамами разделочных досок, на специальном подносике – впечатляющая коллекция разнокалиберных ржавых инструментов, представленных в широком диапазоне: от мясницкого топорика до штопора.

В сочетании с внезапным похищением сей интерьер наводили на скверные мысли!

– Надеюсь, нас не будут пытать? – пробормотала я.

– Зачем же нас пытать?! – взметнулась Вика. – Попросили бы по-хорошему, я, может, и сама бы согласилась! Тем более что парни вполне симпатичные!

– Сдается мне, нас похитили не с целью продать двух прекрасных девушек в сексуальное рабство, – предположила я, с робкой надеждой посмотрев на подоконник.

Его украшала крупная, размером с садовую тачку, модель паровоза с двумя вагонами. Какая-никакая, а все-таки игрушка! Не самая уместная вещь в пыточной камере.

Может, не все так плохо, как мне кажется? Может, никакие это не застенки?

Однако пираты выглядели устрашающе. Они были так похожи, что напоминали солдатиков из одного набора, а солдатики – это не те игрушки, которые подходят милым девочкам в качестве игрушечек.

И тут я их узнала!

Это были те самые не то греки, не то испанцы, преследовавшие нас с Зямой на этапе вывоза ванны! Те, которых мы ловко сбили со следа экспромтом с переодеванием в туалете!

Значит, они точно не уличные приставалы.

«Мафия!» – обмирая, шепнул мне внутренний голос.

– Коза ностра? – спросила я вслух с нескрываемым подозрением.

Вопрос в лоб заставил пиратов занервничать.

– Коза или не коза? – бестактно «поднажала» я.

– Oh mamma mia! – хором воскликнули злодеи.

– Да вашу мать!

Помянув ближайшую свою родню, я почувствовала себя чуточку легче.

Семья – это наше все! И главный источник стрессов, и лучший антидепрессант – в одном флаконе.

Немного подбодрил меня и маленький колченогий столик, стоявший у окна. Деревянный, поцарапанный, окруженный заляпанными старой краской венскими стульями, он выглядел непритязательно и уютно. Хотя мое неуемное воображение тут же нарисовало кошмарную картинку в духе маминых книжек: парочку людоедов, со вкусом трапезничающих сырой девичьей печенью.

– Sit! – пират толкнул меня к стулу.

– Спасибо, после вас, – угрюмо проворчала я, но все-таки села.

Рядом опустилась Вика, напротив меня устроился «ее» пират. Мой похититель куда-то ушел.

– Может быть, нас сначала накормят, а мучить будут потом? – слегка обнадежилась Вика.

Опасливо озираясь, мы дождались возвращения второго пирата с бутылочкой минералки.

Он занял свободный стул и под аккомпанемент его музыкального скрипа в упор расстрелял нас длинной фразой на итальянском.

– Не понимаем! – стряхнув с мозгов шелуху непонятных фоне́м, объявила я.

Понятна мне была одна лишь вопросительная интонация.

– Не говорим по-итальянски! – призналась я. И с грустью напела: – Но парле италиано! Италиано! Италиано!

Еще одна длинная фраза с их стороны…

– Но парле! – я была непреклонна. – Ну вот хоть вы тресните! Говорите, пожалуйста, по-русски. Или хотя бы по-английски, тогда мы вас, может быть, поймем.

Пираты переглянулись, взмахнули руками, опять эмоционально помянули своих матушек (а может, и одну общую) и взлохматили волосы. В их смородиновых глазах заплескалось отчаяние.

– Так вам и надо, – злорадно заметила Вика. – Не фиг похищать мирных иностранок, если вы языкам не обучены!

Пираты в ответ тоже высказались явно нелицеприятно – я поняла это по их гримасам.

– Абракадабра какая-то, – сердито сказала Вика.

– Кадавре, кадавре! – заволновались пираты.

– В каком это смысле?!

Вот тут я сильно напряглась.

– А что такое «кадавр»? – встревожилась Вика.

– Ты братьев Стругацких не читала, да? «Понедельник начинается в субботу»? Зря, там было это звучное слово, – прошептала я. – Кадавр – это мертвец!

– Они что, нам угрожают?!

Вика шумно вздохнула, а я от осознания полной безысходности мобилизовалась и сосредоточилась.

Ладно, я не знаю итальянского, но я же учила в университете классическую латынь! Я до сих пор помню крылатые выражения и могу в подходящий момент ввернуть в интеллигентную беседу какое-нибудь «сик транзит глория мунди» или даже «гутта кават ляпидем нон ви, сед сепе канденде – сик хомо фит сапиенс нон ви, сед сепе студенде!».

Так неужели я, дипломированный филолог, в критический момент своей молодой жизни не просеку эту зловещую семантику?!

А ну-ка!

Я еще больше сосредоточилась, и неожиданно разговор пошел в хорошем темпе.

Я:

– Вы что, нам угрожаете?

Они:

– Qualora l’organismo?!

Вика – мне:

– Чего они хотят?!

Я – Вике:

– Что-то для организма.

Вика – им:

– Ладно, я согласна, только без элементов садизма!

Я – Вике:

– Замолкни, дура, не напрашивайся!

Они:

– Qualora?! Qualora?!

Вика – непонятно, кому именно:

– А ты не каркай!

Я – всем:

– А ну, тихо! – И хрясь по столу кулаком!

И стало тихо.

– Хорошее дело – язык жестов, получше эсперанто! – я с гримасой боли потерла отбитую руку. – Но вернемся к нашим кадаврам. Если я правильно понимаю, вам нужен кадавр, да? Кадавр?

Для пущей понятности я артистично изобразила кадавра в процессе становления: схватила себя за горло, вытаращила глаза и захрипела. Типа, Отелло и Дездемона, два в одном.

– Кадавр, кадавр! – оценив реализм постановки, бурно возрадовалась итальянская публика.

– Все ясно, им нужен труп, – скороговоркой объяснила я Вике. – А у нас, по несчастливой случайности, как раз недавно был один, ты помнишь?

– Век не забуду!

Я сползла со стула и присела, показывая, что кадавр, которым мы еще недавно располагали, был ма-а-аленький. В смысле, невысокий:

– Карлик! Кадавр-карлик, си?

– Карло! Карло!

Ликование публики достигло предела.

Я поклонилась и села, немного утомленная «вспомогательными» телодвижениями, но чрезвычайно довольная собой.

Пока пираты радовались, я со снисходительной улыбкой объяснила соратнице:

– Итак, этим симпатичным парням не нужны наши трупы. Им нужен их собственный труп, вернее, их знакомый труп. Тот самый карлик.

– А! Так они хотят знать, где он? – Вика наконец тоже включила мозги.

– Думаю, да.

– А как мы им это объясним?

– Очень просто!

Я послала пиратам лучезарную улыбку и сообщила – вроде как на итальянском:

– Иль кадавре дель Кампо ди Фьори!

Две пары смородиновых глаз подернулись туманной дымкой непонимания.

Сто пудов, не филологи они!

– Небось они думают, что мы их драгоценного кадавра на рынке продали! – не выдержав напряжения, нервно захихикала Вика. – Подзаработали на торговле недвижимостью!

– Может, ты горицвета пожуешь? – тихонько предложила я ей. – Он помогает от нервов.

– Может, уж лучше сразу аконита? Он от всего помогает! – И эта истеричка затряслась в пароксизме смеха, как отбойный молоток.

Я поняла, что никакого толку от ее участия в дипломатических переговорах не будет, и вернулась к своей персональной пантомиме. Она мне давалась уже без труда, легко и вдохновенно. «Экспериенциа эст оптима магистра», – как говаривали древние римляне. Опыт – лучший учитель!

Я изобразила небольшого компактного кадавра.

Покачала на руках воображаемое тело.

Пробежалась с ним по комнате.

Опустила невидимую ношу в углу у печки.

Потыкала в этот угол перстом, очертила в воздухе квадрат и со значением сказала:

– Кампо ди Фьори!

Прыгнула в пустой угол сама и замерла там, как чучело суслика, изображая кадавра «на приколе».

– О-о-о! Си! Си!

Пираты закивали.

– Кажись, до них дошло, – обрадовалась Вика. – Может, мы тогда пойдем?

Она проворно встала и двумя пальчиками изобразила ходьбу, одновременно кивая на дверь.

Выглядело это как малоинформативный приступ нервного тика. Я с гордостью подумала, что моя пантомима была гораздо лучше.

– Но, но!

Пират тоже включился в игру. Он растопырил пальцы «козой» и выставил их перед моим носом.

– Дает понять, что мы должны показать им, где их кадавр, – перевела я как самый лучший среди присутствующих знаток пантомимического языка международного общения. – Ладно! Мы покажем!

Я тоже показала «козу» и покивала, изображая согласие.

Атмосфера заметно разрядилась.

Улыбаясь и издавая дружелюбные возгласы на разных языках, в образовавшемся антракте мы покинули кухонный театр, чтобы осуществить акт передачи-приема кадавра на площади.

– А где же он? – напряженным шепотом спросила меня Вика, «присборив» свой розовый атласный лобик в аккуратные складочки. – Куда свалил?

– Что значит – свалил? – нервно хмыкнула я. – Ты же не думаешь, что он сам ушел?

– Мне это трудно себе представить, – призналась она.

Я снова хмыкнула.

Мне-то, спасибо мамулиным ужастикам, совсем не трудно было представить себе ходячий труп, но здравый смысл подсказывал, что это не тот случай.

– Его стибрили, – Вика с негодованием констатировала очевидное. – Наш труп стибрили!

– Очень подходящее слово, – оценила я.

– В смысле?

– В смысле, река тут так называется: Тибр! – ответила я, потихоньку озираясь. – Поэтому «стибрили» – весьма подходящее слово.

– А с виду такое приличное место! – сокрушенно вздохнула Вика.

– В смысле? – Я тоже соорудила себе «гофрированный» лоб.

– Рим! Приличный с виду город! И вот надо же – тут такой ажиотажный спрос на кадавров!

– Кадавре? Кадавре? – услышав знакомое слово, заволновались наши пираты.

– Хотят знать, где обещанный труп! – Вика взглянула на меня с необоснованным укором.

– Я тоже хочу это знать! – огрызнулась я.

Обещанный пиратам кадавр пропал бесследно!

А люди надеялись, ждали с ним встречи! Даже пытать нас не стали, поверили на слово!

Я почувствовала себя бессовестной обманщицей. Да что там, полной дурой!

Ничего не понимаю! Кому?! Ну кому еще понадобился этот неказистый карликовый кадавр?!

Эх, сюда бы нашу маму, гениальную сочинительницу ужастиков, она бы хоть какое-то объяснение придумала…

Один из пиратов настойчиво подергал меня за полу майки.

– Кадавра хочет, – закручинилась Вика. – Что же нам делать-то, а?

– Можно было бы убить кого-нибудь по-быстрому, но есть ощущение, что никакого другого кадавра они не возьмут, – досадливо вздохнула я. – Значит, будем хитрить. Попробуем выиграть время.

И я скупыми, но выразительными средствами пантомимического эсперанто объяснила насупившимся пиратам, что мы с ними уже на месте, а вожделенный кадавр слегка запаздывает, но тоже скоро будет. Вот здесь будет, именно в этом углу.

Уходить, не получив обещанного, пираты не собирались. В ожидании явления кадавра был оккупирован ближайший столик уличного кафе.

И вот тут-то в моем пасмурном мозгу забрезжил луч надежды.

– Пицца? Пицца?!

Я воззвала к пиратам с такой же интонацией, с какой они вымогали у нас кадавра.

– А и в самом деле, давайте перекусим! – оживилась моя неунывающая спутница.

– Угощаю! – объявила я и припечатала к скатерти выдернутую из кармана двадцатку. – Пицца, пер фавор!

– Попроси «Маргариту»! – вмешалась Вика. – С сыром, ветчиной и грибами.

– Я не знаю, как по-итальянски «сыр, ветчина и грибы»! – шепотом огрызнулась я и громко сказала пиратам: – Херба! Херба!

– Так, значит, все-таки будет сексуальное рабство? – неправильно трактовав услышанное, Вика игриво повела плечом и красиво закинула ногу на ногу.

– О чем ты?! Херба – это трава!

Я сложила пальцы «клювиками» и пошевелила ими, щедро посыпая невидимую пиццу воображаемой травой.

– Basilico, prezzemolo, – покивал пират, поднимаясь из-за стола.

– Да хоть клевер с люцерной!

– Ты так любишь зелень? Или это такая диета? – заинтересовалась Виктория.

– Это не диета, это военная хитрость, – ответила я, старательно удерживая на лице мягкую добрую улыбку. – Теперь слушай меня внимательно! Когда нам принесут пиццу, сделай так, чтобы парни отвлеклись и с полминуты не смотрели на стол, поняла?

– А что сделать?

– Да что хочешь, лишь бы отвлечь их от пиццы!

– Ясно.

Вика побарабанила пальцами по столу, поправила локон и выпятила грудь. Рубашечка ее «озадаченно» крякнула.

– Начнешь по моей команде, – предупредила я.

– А какая будет команда?

– Ну, не «Огонь, батарея!» – точно, какая-нибудь более незаметная, – я секунду подумала. – Я тебе на ногу под столом наступлю!

– Ладно, только ты полегче, на мне балетки из кожи антилопы, – моя сообщница обворожительно улыбнулась пирату, принесшему поднос с блюдами. – О, какая пицца! И сколько зелени!

Я расстегнула сумку, достала влажные салфетки и предложила их всем присутствующим.

Разумеется, сделано это было не потому, что я очень боюсь микробов. Как говорит наш папуля, с хрустом поедая поднятый с пола огурец, организм, который за столько лет не приспособился к инфекциям, не заслуживает того, чтобы за него боролись!

Опять же, моя любезность вовсе не была проявлением хороших манер. Я крайне редко вспоминаю, что они у меня имеются.

Это был маневр.

Мне нужен был повод, чтобы расстегнуть сумку и таким образом обеспечить себе легкий доступ к ее богатым недрам.

Возвращая на место слегка похудевшую пачку салфеток, я задержала руку в сумке, мысленно досчитала до трех, сказала себе:

– Огонь, батарея! – и, как педаль рояля, с намеком придавила Викину левую ногу своей правой.

И батарея реально зажгла!

Дрессированные кнопки на тесной Викиной рубашечке с треском разошлись, и из батистового плена эффектно вырвался ее не скованный бюстгальтером пышный бюст! Четвертый номер, не меньше!

Есть, есть еще женщины в русских селеньях!

Золотистые полушария с белыми треугольниками (от бикини) и вишневыми кружочками сосков заколыхались оригинальным триколором. И, скажу я вам, далеко не каждый государственный флаг народ встречает с такими энтузиазмом!

– О-у-у! – жарко выдохнул народ, роняя приборы и челюсти.

– Ай-ай-ай!

Оправдавшая свое имя победоносная Виктория пронзительно завизжала и вскочила со стула, даже не пытаясь чем-то прикрыть национальную гордость великороссов.

На громкий звук и резкое движение отреагировали даже те, кто обедал за другими столиками, а уж наши-то пираты загляделись на внезапно предъявленные им прелести с открытыми ртами.

– Посторонись! – я пнула прелестницу в голень.

Она послушно отпрыгнула, унося свои выдающиеся достоинства вместе с паутиной прилипших к ним взглядов в сторону от стола.

На меня никто не смотрел. Я запросто могла исправить ситуацию, сорвав с себя майку, но на сей раз (редкий случай!) мне не хотелось привлекать к себе внимание.

Я выдернула из сумки кулак с зажатым в нем пучком бурьяна, быстро-быстро покрошила траву на пиццу и спрятала руки под столом, положив ладошки на коленки, как чинная девочка.

Вся операция заняла не больше десяти секунд! Да Вика застегивалась гораздо дольше!

– Не вздумай есть эту пиццу, – помогая ей призвать к порядку взбунтовавшиеся кнопки, негромко предупредила я. – Пусть ее парни едят, а мы будем пить воду, делая вид, что приходим в себя после этого внезапного конфуза.

Вика тут же поникла на стуле, талантливо изображая скромницу, почти раздавленную позором. Я сочувственно обмахивала ее салфеткой и напряженно прислушивалась: скоро ли послышится сдвоенное чавканье?

– Жру-у-у-ут, – простонала полураздавленная скромница, цепко глядя на пиратов из-под ресниц. – Не оборачивайся, не смотри, пусть спокойно едя-а-а-ат…

– За маму, за папу, за всю свою мафиозную семейку! – шепотком приговаривала я. – Ну?!

– По два куска уже съели, – доложила Вика и, видимо, решив, что этого достаточно, выпрямилась.

Неторопливо и тщательно складывая салфетку, я с легким трепетом наблюдала за пиратами.

Интересно, что с ними сделается от пиццы с горицветом и аконитом?

Скоро узнаем!

Санек никогда не относился к числу мужчин, которых преследуют женщины. Тем более удивительным и неожиданным показалось ему ничем не спровоцированное нападение особы в зеленых одеждах!

Дюжая гражданка незаметно подкралась к увлеченному фотосессией Саньку и рухнула ему на спину, как подрубленная елка.

Санек упал на колени и непременно разбил бы о камни не только локти, но и фотоаппарат, если бы «елка» не подхватила его крепкой «веткой».

«Обалдеть, как некстати!» – подумал Санек.

Он слышал немало рассказов о жуликах и бандитах, промышляющих на улицах Рима.

Истории про ловких карманников и нахальных воришек, выхватывающих у зевак сумки, а также страшилки про моторизованных грабителей, способных на полной скорости притиснуться к такси и одним ударом ножа отрубить раззяве, сидящему у окошка, палец с перстнем или кисть руки с дорогими часами, очень любили рассказывать гостям города экскурсоводы и водители туристических автобусов.

Однако ни в одной из известных Саньку популярных историй не фигурировала охочая до фотоаппаратуры двухметровая дылда в традиционных цветах какого-то гэльского клана.

Санек вцепился в ремешок фотокамеры мертвой хваткой и непримиримо прохрипел:

– Отвали на хрен, дура зеленая!

Сказано это было не по-ирландски и даже не по-итальянски, однако зеленая дура неожиданно ответила адекватно:

– А вот хрен тебе, козлина! Живо, дай сюда камеру!

И богатырский рывок вырвал из рук Санька фотоаппарат, оставив взамен легкий вывих.

– Мать, ты че, русская?! – изумился Санек, кое-как разгибаясь и из уважения к богатырской силушке развивая тему русской народной матери злобным шепотом.

– Тамбовский волк тебе мать! – басовито ответил ему зеленый и рослый, как майское дерево, персонаж.

– Твою мать! Мать, да ты мужик?! – смекнул Санек.

– А то! Никто еще не жаловался!

– Слышь, отец!

– Типун тебе на язык!

В гуще мануфактурной зелени, куда канул аппарат, послышался тихий мышиный писк: незнакомец просматривал снимки.

А посмотреть ему было на что! Совсем недавно Санек отщелкал прямо здесь, на Кампо ди Фьори, фотосессию, достойную лучших страниц «Плейбоя». За снимки мужней жены, заголяющейся на площади с бесстыдством записной активистки движения «Фемен», папарацци рассчитывал получить дополнительное вознаграждение.

– Эй, эй, ты только ничего не стирай! – заволновался фотограф. – Эти снимки дорогого стоят!

– Согласен. – Из-под шали вынырнула мускулистая рука и ухватила Санька за горло: – На кого работаешь, гад?!

– На… На…

Из придавленного горла вырывалось только издевательское: «Ха… Ха…»

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – угрожающе пробасил Зеленый Человечище и второй бугристой лапой прихватил Санька за загривок. – Как говорится – пройдемте, товарищ, в пыточное отделение!

– А если… Они… Помрут? – хрипела Вика на бегу.

Раскрасневшаяся, растрепанная, какая-то перекошенная, с крепко прижатой к боку ладонью, она уже не выглядела холеной красавицей.

Марш-бросок по пересеченной римской местности – это вам не спа-процедура!

– Не помрут! – выдохнула я в ответ. – Ресторатор… Не допустит!..

Вика кивнула, соглашаясь с моей логикой.

Когда мы стартовали с Кампо ди Фьори, как два нигерийских бегуна, пираты, отведавшие пиццы с лекарственными травами, самозабвенно опорожняли желудки в приступе рвоты.

Преследовать нас они не могли и – я уверена – не хотели. В подобный момент у человека может быть только одно желание, и оно никак не связано с подвижными играми в догонялки, прятки и казаки-разбойники.

Пролетая мимо пожилого официанта, я успела выкрикнуть ему прямо в озадаченное усатое лицо недавно выученное полезное итальянское слово: «Кадавре! Кадавре!» Думаю, в сочетании с корчившимися над недоеденной пиццей клиентами этого прозрачного намека ему хватило, чтобы побудить персонал ресторана незамедлительно вызвать медицинскую помощь.

«Спасут наших похитителей, спасут!» – успокаивала я саму себя. Не сильно-то они и отравились, небось, уже извергли из своих кишок всю травушку-отравушку!

Игнорируя угрызения совести, я целеустремленно бежала к станции метро.

Скрыться из виду, запутать следы, потеряться – это была задача номер один.

К сожалению, метро в Риме – зачаточно-рудиментарное, оно состоит всего из двух веток, которые соединяются на станции Термини. Будь в подземке пересечения, я бы не преминула как следует поплутать, перепрыгивая с ветки на ветку в непредсказуемой манере резвящегося бабуина.

Уж уходить от погони – так уходить, в этом деле, как показывает практика, полумеры недопустимы! Один раз мы с Зямой уже наступили на эти грабли, теперь пусть кто-нибудь поглупее нас на них потопчется!

Выйдя из метро, мы с Викой проследовали в отель, до которого, вообще-то, нам было рукой подать, очень хитрым путем. Он пролегал через кафе в угловом доме, булочную с пекарней и церковь, где я на бегу вознесла лаконичную молитву святой Деве:

– О Санта Мария, помоги нам вернуться на родину целыми и невредимыми!

– А вы когда уезжаете? – тут же поинтересовалась не святая дева Виктория.

– Послезавтра, – ответила я, не скрывая сожаления.

Признаться, в этот момент мне очень хотелось домой.

Римские каникулы значительно превзошли все мои ожидания по части приключений. Даже мамулины ужастики в сравнении с реальностью, данной нам в ощущениях в прославленной столице Италии, сошли бы за добрую сказочку на ночь!

В отель мы «внедрились» со служебного входа, к нашему с Зямой номеру прокрались через внутренний дворик. Заглянули в окошко и ахнули: внутри был полный кавардак!

– И это – обещанная регулярная уборка?! – возмутилась Вика. – Кто тут горничной работает – Баба-Яга?!

– Баба-Яга тут ни при чем, – пробормотала я, открывая окно. – Скорее, у нас побывали сорок разбойников.

– Почему сорок?

– Ну, может, тридцать восемь, – я вошла в номер. – За вычетом тех двоих, которых мы с тобой нейтрализовали пиццей с травками!

Комната выглядела так, что мне живо вспомнились рассказы прабабушки, царство ей небесное, о продразверстке и раскулачивании.

Все мебельные дверцы распахнуты, все ящички выдвинуты, кресло перевернуто, столик опрокинут, холодильник открыт, с антресолей сброшены одеяла. Чемоданы выпотрошены, и кровать под косым парусом вздыбленного матраса горделиво плывет по волнам широко и свободно разбросанных шмоток…

А вот донна ванна никуда не делась! Так и стоит во дворе под окном, только сумка расстегнута.

Стало быть, не за ней приходили. Ой, не за ней!

– Так… – Я задумчиво пожевала собственный локон. – Вик, сбегай, посмотри, что с вашим номером!

Вика послушно сгоняла к себе и вернулась с хмурой Настей и бодрым докладом:

– Может, ты удивишься, но у нас в номере то же самое! Полнейший разгром!

– А я-то подумала, что это вы тут после шопинга тотальную примерку учинили! – с претензией сообщила Настя. – А меня вы почему одну бросили, а? Я весь торговый центр обошла, вас искала!

Было видно, что она обижена.

– Очень хорошо, что ты нас не нашла: сберегла себе кучу нервов! – успокоила подружку Вика. – Ты удивишься, Настасья, но нас с Инкой похитили, пленили и пытали!

– Как?!

– Молча! То есть, преимущественно – молча, потому что они по-русски не говорят.

– Кто?!

– Пираты!

– Какие пираты?!

– Хм… Какие… – Вика кокетливо посмотрелась в зеркало. – А такие, знаешь, вполне себе симпатичные… Очень даже ничего, только странные – интересуются исключительно кадаврами.

– Кем?!

– Ты не читала братьев Стругацких, да? – Вика снисходительно усмехнулась.

– Кого?!

– Девочки, вы не могли бы помолчать? – досадливо попросила я их. – Может, вы удивитесь, но вот честное слово: сейчас не время разговоры разговаривать!

– Тогда зачем же ты взяла телефон? – резонно спросила Виктория.

Я задумчиво посмотрела на мобильник, который машинально извлекла из бокового кармана сумки.

Кому это я собралась звонить?

«Зяме, кому же еще!» – подсказал мой внутренний голос.

Я помотала головой.

Позвонить Зяме – нет, это никак не получится!

Перед отъездом из нашего отчего дома братец демонстративно оставил свой мобильник на трюмо в прихожей, заявив, что не позволит кому попало беспокоить себя на отдыхе. Папулю с мамулей эта акция протеста не обеспокоила, ибо в категорию «кто попало» они, разумеется, не входят и знают секретный номер, по которому всегда могут позвонить своим любимым деткам.

Мы с Зямой специально для этой поездки купили прибалтийскую сим-карту с приятным тарифом.

То есть как мы ее купили? Я профинансировала это полезное приобретение, а Зяма сделал над собой усилие, сполз с дивана и сходил в магазин.

У нас почему-то всегда так получается: у братца бывает больше свободного времени, а у меня чаще имеются свободные деньги. Объединяя наши усилия и ресурсы, мы вполне «эффективны». Жаль только, что Зямка, зараза такая, вечно норовит перетянуть одеяло на себя и заставить компаньона отдуваться за двоих…

Вот как сейчас, например!

У меня сегодня такая богатая сюрпризная программа получилась: похищение, допрос, партизанская акция, побег из плена и созерцание разгрома, а чем в это время занимается Зямочка?

Безмятежно шопингует!

Я нахмурилась, вздохнула и привычно развернула плечи, в очередной раз подставляя их под тяжесть судьбоносного решения:

– Собирайте вещи, девочки, тут оставаться небезопасно, мы срочно переезжаем в другой отель!

– Но у нас еще трое суток оплачено! Они же пропадут!

– Настенька!

Я проникновенно посмотрела на наивную девушку, которая еще не получила возможности прочувствовать пронзительную остроту ситуации на собственной шкурке.

– Что такое трое пропавших суток в сравнении с потерянной молодой жизнью?!

Пугливая Настя охнула.

– Настасья, идем собираться! – скомандовала Вика. На пороге она обернулась и деловито поинтересовалась: – Сколько у нас времени? Пятнадцать минут есть?

– Чем быстрее, тем лучше, – попросила я ее, присаживаясь на корточки и собирая в охапку разбросанные вещи.

Если Зяма не вернется до нашего ухода – я напишу ему записку.

«Шифровку», – подсказал внутренний голос.

– Шифровку, – согласилась я и улыбнулась.

Надеюсь, братец не забыл секретный язык нашего детства!

Исправно работающий водопровод, построенный еще рабами граждан Рима, – предмет восторгов туристов, которые неплохо экономят на прохладительных напитках.

Горожане чаще имеют дело с плодами трудов сантехников-водопроводчиков существенно более позднего времени. К сожалению, на их работе отсутствие мощной мотивации типа: «А случится протечка – пойдешь на арену, львов кормить» – сказалось далеко не лучшим образом.

К примеру, в доме семьи Альфиери водопроводные трубы то и дело завывали так, что в роковой час вполне могли заменить собою трубы Страшного суда.

Когда припозднившийся к празднику деревенский родич дядюшка Марио, торопясь освежиться с дороги, слишком энергично повернул проржавевший вентиль, труба взревела потусторонним басом, отозвавшимся вибрацией в полу.

Гофрированный шланг душа трусливо задрожал и с двухметровой высоты пал ниц, попутно стукнув дядюшку Марио железной лейкой сначала по уху, а потом еще и по ноге.

Вопль дядюшки обогатил и дополнил новыми каденциями музыкальный рев труб.

Место былого стыка низко павшего шланга и уверенно солирующего водопроводного стояка мгновенно превратилось в щедрый источник живительной влаги.

Тугая струя кипятка засвистала над плешивой головой дяди Марио – воистину, добрый Боженька знал, что делает, не дав ему богатырского роста!

Оскальзываясь босыми ногами на мокром полу, бэк-вокалист дядя Марио с полотенцем на бедрах и песней на устах выскочил из душевой.

Вместе с ним в коридор компанейски потекла горячая лужа.

– Люция! Пьетро! Кто-нибудь, черт вас дери! – распевался дядюшка, тщетно пытаясь втянуть живот, чтобы уменьшить объем талии и совпасть с длиной полотенца габаритами.

Но семейство Альфиери шумно праздновало юбилей бабули в кафетерии на первом этаже. Там гудели голоса, звенели бокалы, гремел дружный смех и громыхала музыка.

Отзвуки водной феерии, начавшейся на втором этаже, достигли эпицентра праздника не раньше, чем сам дядюшка Марио. Путаясь в рукавах рубашки и то и дело роняя незастегнутые в спешке штаны, он скатился на середину лестницы и с нее, как с трибуны, прокричал в массы:

– Стай дзитто, стронца! – что в приблизительном литературном переводе с ругательного итальянского означало: «Заткнитесь, сволочи!» и являлось не оскорблением, а прямым призывом к действию.

– Брава! Брава! – активно жестикулируя, заголосили в ответ присутствующие, по-детски радуясь крепкой шутке оригинально костюмированного дяди Марио.

Дядюшка назвал всех оптом сукиными детьми, сильно упростив таким образом сложную систему родственных связей, сорвал аплодисменты, плюнул на пол и убежал единолично и самоотверженно бороться с наводнением.

Примерно через четверть часа – подачу в дом воды к этому моменту сообразительный дядя Марио уже отключил – разливанное море на втором этаже просочилось сквозь потолочное перекрытие и пролилось на голову празднующих теплым дождем.

Веселье закончилось. Начались борьба за обезвоживание подмоченных территорий и операция по спасению утопающих ценностей.

– Пепе, дурья твоя голова! – закричала мама Люция, самоотверженно прикрывая собственной грудью блюдо с рассыпчатым печеньем. – Немедленно выноси из дома во двор фигуры, они отсыреют!

Через полчаса вдоль фасада старого здания протянулась длинная вереница восковых персон, чьи наряды курились влажным паром, а мокрые лица блестели, как будто умытые слезами по невезучим, но мужественным господам Альфиери.

Бабулины потомки сновали по дому с тряпками, ведрами, тазами и ругательствами.

Зеваки, скопившиеся у ресторана на площади, оборачивались и массово мигрировали к месту нового шоу.

Злой как собака Анджело Тоцци, закончив сумбурный разговор с невнятно изъяснявшимися болванами, стукнул по металлическому боку «Скорой», отвернулся от покатившего по улице фургона и уперся сердитым взглядом в восковое чело Муссолини.

Политик со спорной репутацией в данном скульптурном воплощении был полномасштабно подмочен и восседал под плачущим лимонным деревцем в разбухшей деревянной кадке в оригинальной компании Пульчинеллы, Мефистофеля и Наполеона Бонапарта.

Заинтригованный Анджело двинулся вдоль нестройного ряда разношерстных героев, но далеко не ушел.

На пятом шаге он поймал левым глазом яркий солнечный зайчик, машинально нашел глазами бликующую поверхность – и обмер, узнав массивную золотую запонку с вензелем Карло Греко.

Кое-как собрав вещички, я составила послание Зяме:

«Вы медлили восстать. Расстанемся от слабости грешного демона утром. Не бойся головы! Америка».

– Ничего не понимаю! – призналась Вика, нервно повертев в руках мою записку.

– Так и задумано, – я забрала у нее бумажку и аккуратно сложила ее вчетверо. – Если бы все всё понимали, какой это был бы секретный язык? Главное, что Зяма поймет.

– А что он поймет? – встряла в разговор Настя, выпустив ручку дорожной сумки.

Я осознала, что надо все им объяснить, иначе мы так и будем стоять в коридоре с толпой чемоданов, как три пастушки в окружении овечьего стада.

– Ладно, смотрите, все очень просто, – я снова развернула бумажку. – Каждому слову в тексте нужно подобрать антоним.

– Что подобрать?!

Баранов сделалось на пару больше, а пастушка осталась в гордом одиночестве.

– Вы в школе учились? Антонимы – это слова, противоположные по значению. Чистый – грязный, умный – глупый! Ясно?

– Пасмурно! – бойко откликнулась Вика.

– В смысле?

– В смысле, ясно – пасмурно! Антонимы!

– Молодец, садись, «пять», – я потыкала ногтем в бумажку. – Начнем с подписи. Меня как зовут? Индия.

– Да уж, не повезло, – поцокала языком Вика. – Сочувствую! Я тоже очень переживала, что меня назвали Викторией. Фактически, машина «Победа» – моя тезка!

– А мне каково? Меня мои зарубежные друзья называют «Анестезия», как наркоз, представляете? – вставила свои три копейки Настя.

– Не отвлекайтесь, а? – с трудом сохраняя терпение, попросила я. – Итак, я – Индия. Подбираем противоположное – получается Америка.

– Почему? – пытливо спросила Вика. – Почему это Индии противоположна Америка?

– Ты географию учила? Представь себе глобус, и все поймешь. Это как раз самая легкая часть, Зяма эту загадку с лету раскусит, – отмахнулась я. – Теперь дальше. Вот я пишу: «Вы медлили восстать!» Чтобы понять, что это значит, подбираете каждому слову противоположное.

– То есть, чтобы было строго наоборот, да? – Вика оживилась. – «Вы» – это «я»…

– Почему это «я»? «Вы» – местоимение множественного числа, поэтому – строго наоборот – тут больше подходит «мы», – поправила я. – Давай, дальше переводи.

– «Медлили» – это «торопились»?

– Торопились, спешили, – я кивнула.

– «Восстать» – это «присесть»? «Мы торопились сесть»? Куда?

– В тюрьму, – зловеще подсказала невыносимо пессимистичная Анестезия.

– Вот только не надо этих инсинуаций, – насупилась я. – Вообще-то, я имела в виду «съехать». «Стоять» – «ехать», это же противоположные действия, правильно? «Мы торопились съехать». Уверена, что Зяма поймет. Читайте дальше.

– «Расстанемся от слабости грешного демона утром»…

– Дай, я! Дай, я! – Вика отпихнула подружку. – «Встретимся у силы святого ангела вечером» – так?!

– А какой тут смысл?

– А никакого!

– Это потому, что ты неправильно перевела слово «слабость». В данном случае это не «сила», ищи синонимы.

– Чего искать?!

– Двоечницы, – я сокрушенно вздохнула. – Синонимы – это слова, очень близкие по значению. Сила – это мощь, крепость…

– Крепость! «Встретимся у крепости!» – сообразила Вика.

– У крепости святого ангела, – подсказала Настя.

И они обе посмотрели на меня чистыми, ясными, круглыми бараньими глазами.

– Полномасштабно темные! – я закатила очи. – Крепость Сант-Анджело, она же Замок Святого Ангела, – это знаменитый архитектурный памятник здесь, в Риме! Я назначила Зяме встречу у этого замка!

– Утром, – дочитала Настя.

– Вечером! – дружно возразили мы с Викой.

– Ах, да, вечером, – кротко согласилась Настя. – А почему ему не надо бояться головы?

– Потому что подружки у него почти сплошь безголовые, – устало пробурчала я.

– Потому что надо перевести наоборот: «бойся»! – догадалась Вика. – Хм… А чего бойся?

– Того, что противоположно голове, – опасливо глянув на меня, молвила Настя. – То есть ног?

– С чего бы это Зяме бояться ног? – удивилась я. – Он что, футбольный мяч? Думайте, что еще противоположно голове?

– Задница!

Я онемела.

– С чего бы это Зяме бояться задницы? – задумалась Вика. – Он что, туалетная бумага?

– Хвоста! – не выдержала я. – Хвоста он должен опасаться, идиотки вы этакие! Хвоста, то есть слежки!

– Синонимы, – шепнула Насте Вика.

– Р-р-р, – сказала я. – Может, хватит уже на сегодня развивающих игр? Давайте делать ноги.

– Это значит «уходить», – шепнула Вике Настя. – Тоже синонимы!

И они глумливо захихикали.

– Господи, дай мне сил! – с напускной кротостью попросила я плафон на потолке.

– Дьявол, забери ее слабости! – тут же переиначила Вика.

Хм… А перевод-то очень точный! И по смыслу – то же самое!

Я не сдержалась, тоже хихикнула, и мы двинулись по коридору в окружении громыхавших колесиками чемоданов, как три полоумные пастушки в компании мелкого рогатого скота.

Хотя один из наших чемоданов больше смахивал на носорога, чем на овечку: я же не могла бросить донну ванну!

– Босс, я его нашел! – искрясь улыбкой, счастливым полушепотом доложил Анджело Тоцци своему новому шефу Сальваторе Греко. – Я нашел Карло!

– Надеюсь, он в порядке? – холодно уточнил босс.

– Для трупа выглядит прекрасно!

– То есть не поврежден?

– Насколько я вижу – нет, – оценив тон начальства, Анджело убрал из голоса неумеренный восторг. – Вы понимаете, я не все вижу, он в одежде, и одежда на нем такая, знаете, плотная… Пончо!

– Пончо? – ледяной голос треснул. – Какое, к черту, пончо?!

– Кажется, пончо мексиканского крестьянина, празднующего окончание жатвы.

Сальваторе Греко выплюнул в трубку ругательство.

Анджело затосковал.

– Крестьянин – это еще куда ни шло, мы, Греко, никогда не стыдились своих корней! – прорычал оскорбленный Сальваторе. – Но почему мексиканский?!

– Возможно, это ошибка, – заюлил Анджело. – Может, это мальчик думает, что крестьянин мексиканский, а он на самом деле вовсе и не мексиканский, а сицилийский…

– Мальчик? – голос в трубке снова заледенел. – Какой еще мальчик?

– Придурок!

Сальваторе засопел.

– Этот мальчик, это он придурковатый! – поспешил объяснить Анджело. – Недотепа полоумный, он думает, что наш Карло – его восковая фигура!

– Какая еще восковая фигура?!

– Фигура крестьянина, празднующего окончание жатвы! – повторил Анджело, предусмотрительно опустив упоминание сомнительной национальности торжествующего крестьянина.

В трубке послышался звук, подозрительно похожий на всхлип, а потом остервенелое бормотание, в котором угадывались весьма недобрые слова в адрес разных полоумных недотеп.

– Где он? – наконец спросил Сальваторе. – Где Карло?

– На Кампо ди Фьори. В музее восковых персон.

Пауза.

– Ты показываешь тело моего брата туристам?!

– Это не я! Это тот полоумный мальчик!

– Убью.

Анджело предпочел не уточнять – кого именно.

– Я сейчас что-нибудь придумаю и заберу его отсюда, – пообещал он. – Босс, если вдуматься, это прекрасная маскировка – восковая фигура! Если взять несколько таких, никто даже не заподозрит, что вместе с восковыми персонами мы везем труп! Мне только нужен фургон. И люди.

– Я же послал тебе людей? Где они? Я не могу допустить, чтобы в курсе этой истории были посторонние.

– Те люди, которых вы прислали, попали в больницу, – Анджело добавил в голос звон хрустальной слезы. – У нас опасная работа, босс! Опасная и трудная! Но мы ее сделаем, не сомневайтесь.

– Тогда даже не говори мне, что кто-то заболел! – фыркнул Сальваторе. – У меня все делают то, что нужно! Все – и здоровые, и больные!

«И даже мертвые!» – не без сочувствия к этим несчастным подумал Анджело, покосившись на «мексиканского крестьянина».

Подмоченные и местами оплывшие восковые фигуры упали в цене, так что Анджело без труда уговорил хозяев продать ему пяток персонажей. Кроме «торжествующего мексиканского крестьянина», на которого мама Люция взирала с вполне понятным недоумением, ему отдали изрядно потерявших товарный вид Ромео, Колумба, Марию Медичи и Гарибальди.

Кому как, а Анджело Тоцци с потопом в доме Альфиери невероятно повезло! Спасибо патрону пловцов и утопающих – святому Адьютору!

К тому же среди гостей, срочно отбывавших восвояси по причине невозможности переночевать в намокших постелях, нашелся предприимчивый дядюшка с мини-вэном, вполне подходящим для транспортировки неживых человекообразных.

Согласовав с водителем маршрут и цену, Анджело собственноручно подготовил к переезду покойного Карло, а безмозглый Пепе загрузил в машину прочих персонажей и с ними заодно – бабулю. На время ремонта старушка Альфиери отправлялась погостить в деревню.

Санек никогда не слышал, чтобы допрос проводили на бегу. Он предпочел бы классическую манеру, даже если бы при этом его привязали к стулу, лишь бы у него был этот самый стул!

Санек уже понял, что папарацци вполне можно приравнять к бойцам невидимого фронта, ведь их работа тоже и опасна, и трудна, и не видна, пока не опубликованы ее результаты. А ноги-то к вечеру отваливаются!

– Колись, гад, на кого работаешь? – однообразно повторял Зеленый Человечище при каждой возможности.

Возможности регулярно появлялись при переходе улицы. В ожидании разрешительного сигнала светофора Зеленый успевал повторить вопрос, а Санек – ответ:

– Ни на кого не работаю, я турист, фотографирую достопримечательности!

На оживленной многорядной Виа Витторио пауза затянулась настолько, что в нее уместилась развернутая беседа.

– Колись, гад, на кого работаешь?

– Ни на кого не работаю, турист я, снимаю просто так!

– «Никого не трогаем, примуса починяем!» – едко хмыкнул Зеленый. – «Просто так», поверил я, как же! Ты за девчонками от самого магазина шел, я видел.

– Мне с ними было по пути!

– Ну да, ну да. А фоткал ты их каждую минуту, чтобы потом по этим снимкам дорогу обратно найти? А ждал, пока они из кафе выйдут, чтобы приятной компании не лишиться? А Викин стриптиз на площади снимал, потому что на Кампо ди Фьори в тот момент больше не на что было посмотреть?

Санек открыл было рот, но тут Зеленый великодушно признался:

– Ладно, по последнему пункту я с тобой соглашусь.

Милосердно загорелся зеленый свет.

Оказавшись на другой стороне улицы, Санек вежливо попросил:

– Отпустите меня, пожалуйста!

– «Отпусти меня, старче, я исполню три твоих желания!» – писклявым голосом передразнил его Зеленый. – Фигушки! Я тебя к девчонкам отведу, пусть они сами решат, что с тобой делать, шпиен!

Он так и сказал: «Шпиен», с придыханием, как какая-нибудь старозаветная старушка.

Санек неуверенно улыбнулся.

Может быть, ему как-нибудь удастся отделаться легким испугом?

Он немного успокоился, перестал волочить ноги и зашагал бодрее. Заметив это, суровый спутник Санька ослабил хватку и в режиме ответного жеста доброй воли прекратил занудно интересоваться личностью работодателя бедного туриста.

Постепенно Зеленый Человечище сделался не только добрее, но и симпатичнее, потому что в районе Санта Мария Маджоре начал сбрасывать с себя изумрудный наряд, как осеннее дерево – листву.

Под покровами обнаружился знакомый Саньку персонаж – кудрявый блондин, сопровождавший русских красавиц Вику, Настю и Инку.

«Зяма его зовут, то есть Казимир, – вспомнил Санек. – Казимир в борьбе за мир!»

Он повеселел и начал обдумывать, в каких словах и выражениях будет пересказывать эту занятную историю Бигмену.

Вряд ли заказчика сильно позабавит сообщение о том, что его супруга заголялась на площади, но его порадует, если инициативный Казимир организует знакомство «шпиена» с объектом наблюдения. Если повезет, Санек может сблизиться с этой компанией, и тогда следить за Викой будет куда проще и приятнее! «Засланный казачок» – метод результативный.

В знакомый отель Санек и Казимир вошли рука об руку, как добрые приятели, и тут же эта едва сложившаяся идиллия разрушилась.

Вынырнувший из-за стойки дежурный администратор улыбчиво протарахтел приближавшемуся Казимиру:

– Синьор, ваши спутницы расплатились и покинули наш отель!

Фраза прозвучала по-итальянски. Санек хотел было перевести сказанное на русский, но вовремя захлопнул рот. «Простому туристу» не следовало демонстрировать свои избыточные познания в иностранном языке.

Администратор перешел на английский. Казимир сбился с шага, заметно встревожился и свернул к стойке.

Откуда-то появилась свернутая вчетверо бумажка. Казимир нетерпеливо развернул ее.

Администратор вежливо отвернулся, а Санек, наоборот, вытянул шею и прищурился, разбирая аккуратные буковки.

Написано было явно по-русски, но смысла короткого текста Санек не понял.

И тут Казимир, как будто вспомнив нечто архиважное, воскликнул что-то вроде: «Иванна!» – уронил записку и выбежал из отеля.

Санек проводил его удивленным взглядом, обернулся к администратору – тот улыбался, как болванчик, – и поднял с пола помятый листок. В моментальном озарении расправил его, положил на стойку и быстро сделал несколько снимков фотоаппаратом, который успел вернуть ему подобревший Казимир.

– Сохраните это, пожалуйста! Я думаю, мой друг еще вернется, – на корявом, но вполне понятном итальянском сказал он администратору, вручая ему записку.

Санек тоже вышел из отеля, пересек узкую улицу, шагнул в базилику Санта-Прасседе и спрятался в тени за дверью.

«Шпиенить» – так «шпиенить». Папарацци – это все-таки не такая опасная работа, как «засланный казачок».

– Неужели ты не могла назначить брату точное время встречи? Вечер – это понятие растяжимое! – и Вика потянулась, подняв руки и выгнув спину.

Национальная гордость великороссов «номер четыре» при этом эффектно вздыбилась, отвлекая внимание наименее культурных туристов от заметно более внушительной округлости замка Сант-Анджело.

– Не могла! Не сумела придумать, как с точностью до наоборот перевести «двадцать один ноль-ноль», – с сожалением призналась я.

– Чего проще? «Шесть утра»! – Вика пожала плечами, продолжая свою физкультминутку.

– Почему «шесть утра»? – спросила Настя.

Я только подняла брови и поморгала, присоединяясь к ее недоумению.

– Потому что двадцать один ноль ноль – это девять вечера. «Вечер» заменяем на «утро», а цифру девять переворачиваем с ног на голову – получается шесть! – объяснила Вика.

Я посмотрела на нее с невольным уважением: талантище! Тайный гений художественного перевода.

– Но мы могли и не успеть к девяти, – напомнила Настя. – Я и то удивляюсь, как мы за такое короткое время и новое жилье нашли, и переехали! Как вспомню эпопею с мегачемоданом…

Она передернулась, но это явно была не разминка с ее стороны, как у Вики.

– Ну, простите, девочки, за мегачемодан, – повинилась я. – Что поделать, если эта штука такая тяжелая!

Присутствие в нашей маленькой девичьей компании донны ванны причинило нам немало неудобств. С неподъемным чемоданом невозможно было воспользоваться услугами римского метро, где вместо пандусов – лестницы. О такси с их недостаточно вместительными багажниками и вовсе нечего было думать.

Таким образом, убежать куда подальше от отеля, откуда мы в панике съехали, у нас не получилось.

Уяснив это, я в первой же подворотне присела на злосчастный мегачемодан, достала планшет, зашла на проверенный сайт аренды жилья и, установив ограничения: «район Термини», «отдельная квартира» и «только первый этаж», за пять минут сняла аппартаменты в двух кварталах от нашей предыдущей базы.

– Что ни делается – все к лучшему! – сказала Вика и перешла к наклонам сидя. – Зато теперь мы будем жить все вместе, в прекрасной квартире, в двух уровнях, которая, кстати говоря, оказалась даже не дороже нашего маленького номера в отеле!

– Только там два узких диванчика наверху и одна большая кровать внизу, – озабоченно напомнила ей Настя. – Как мы поделим спальные места, а, девочки? Я не понимаю.

– Как-нибудь поделим, – уклончиво сказала Вика, размеренно качаясь вверх-вниз.

Когда она остановилась, я увидела, что лицо у нее красное. Даже слишком красное для коротенькой физкультминутки. Небось мысленно победоносная Виктория уже разделила двуспальную постель с Зямой.

– А вот и он! – радостно воскликнула Настя, не отвлекавшаяся на порочные фантазии.

Зяма шел по мосту, талантливо изображая подвыпившего туриста.

Очевидно, артистичность – наша фамильная черта.

Ноги у Зямы заплетались, из-за чего он то и дело хватался за перила, часто оборачивался, периодически вращался вокруг собственной оси, а на свободном участке моста и вовсе пошел по кругу, заметно кренясь набок, как цирковая лошадь на арене. И при этом он бдительно косил по сторонам лиловым глазом – не идет ли кто за ним? То есть строго следовал моей инструкции – добросовестно боялся хвоста!

Вообще-то, следом шли многие – не столько за ним, сколько в том же самом направлении: к замку. Строился он как усыпальница, в средние времена был крепостью, а теперь стал достопримечательностью, обязательной для просмотра и даже «прослушивания», так как со времен Григория Великого сохранился веселый обычай в полдень палить из замковой пушки.

Скорость у Зямы была заметно ниже, чем у среднестатистического туриста, что, в сочетании с его пешеходными выкрутасами и периодическими зависаниями на перилах, вынуждало честных граждан обходить затейника по крутой дуге. Народ обтекал его с двух сторон, и непохоже было, чтобы кто-то придерживал шаг или ускорялся, стараясь держаться поближе к нему.

– Он без хвоста, – резюмировала я.

– Все равно, хорош, – залюбовалась Вика.

– Про слабость грешного ангела – это было мощно задвинуто, – вместо приветствия сказал братец и бесцеремонно потеснил меня задом на каменной скамье. – Подвинься, у меня ноги гудят!

– Неужели ты через весь город такие кренделя выписывал? – восхитилась я.

– Господи, спаси! Нет, только от метро, – Зяма перекрестился на фигуру Ангела, венчавшую замок.

– Господи, спаси! – тут же собезьянничала Вика.

Я почувствовала, что меня раздражают ее старания понравиться моему очаровательному братцу.

Он же с Трошкиной мириться собрался! Можно сказать, только-только встал на путь истинный, даже пошел уже по нему неверной походкой пьяненького пилигрима, и тут – нате вам, на моих глазах плетется паутина новой порочной связи!

– Никакой это не Господь, это архангел Михаил, – я шикнула на Вику, демонстративно совершавшую крестное знамение в весьма оригинальной манере: с томительно долгим «западанием» сложенных щепотью пальцев в расщелину между грудями. – Он вкладывает меч в ножны, знаменуя окончание эпидемии чумы.

– Кстати, это новая скульптура, середины восемнадцатого века! – с готовностью подключился к просветительской миссии мой художественно образованный братец. – Старую решили заменить, так как она не позволяла однозначно трактовать намерения ангела. Было неясно – достает ли он меч или убирает его? Новая бронзовая статуя выполнена так, что ангел, опустив голову, смотрит на ножны.

– Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня, – пробормотала я.

– Кстати, это уже шестая по счету статуя ангела, – добавил Зяма. – Из предыдущих две разбили молнии, а три сами римляне переплавили, когда в городе ощущалась нехватка оружейного металла.

– Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей, – пробормотала я.

– Кстати! – Эрудит наш все не унимался. – Было время, когда замок служил тюрьмой, и она считалась самой неприступной во всей Римской империи. Сбежать оттуда удалось лишь одному человеку – и угадайте, кто это был? Великий скульптор и авантюрист Бенвенуто Челлини, который этим побегом снискал себе огромную славу!

– Так вот, значит, какой у тебя пример для подражания! – язвительно намекнула я ему кое на что.

После этого говорливый братец мой наконец притих. Идти по стопам Челлини: к вечной славе художника – через тюрьму – ему явно не хотелось.

Вика же рассыпалась в комплиментах Зяме: уж он и умный, и так много знает, и интересно с ним, просто лучшего спутника не сыскать! Я начала было закипать, и тут простодушная Настя, проассоциировав слово «спутник», сказала:

– Викин муж тоже очень хорошо разбирается в искусстве!

Мужняя жена сразу скисла, а я, закрепляя успех, развила тему счастливого супружества вопросом:

– А кто он у тебя, Вика, чем занимается?

Конечно, я не рассчитывала, что она скажет – «бразильской капоэйрой» или «корейской борьбой «сиры́м», хотя это было бы идеально. Зяма с повышенным уважением относится к женам мужчин, способных постоять за свою честь с дуэльными нунчаками, сюрикенами и булавами! Но Вика неохотно призналась, что ее благоверный – преуспевающий владелец сети похоронных контор, и это тоже прозвучало недурственно.

– По образованию-то он археолог, кандидат наук, в молодости годами пропадал на раскопках, – словно извиняясь за нынешний специфический бизнес супруга, добавила Вика.

Но было уже поздно: Зяма явно в красках вообразил собственные пышные похороны, и это отбило у него желание заигрывать с женой гробовщика.

Я злорадно подумала, что мысленно теперь так и буду называть Викторию: прелестная гробовщица! По аналогии с прелестной галантерейщицей Констанцией Бонасье.

Мы наконец встали с лавочки и пошли к метро, на всякий пожарный случай присматривая за тылами.

Делали все, как в кино про шпионов: задерживались перед зеркальными витринами, неожиданно выглядывали из-за угла, прятались за деревьями и столбами и преодолевали открытые участки местности короткими перебежками. Продвигались мы в результате этих сложных телодвижений медленно, зато никакого хвоста за нами не было, я могла бы поклясться в этом головой.

Перед тем как углубиться в недра подземки, Зяма галантно пропустил вперед Вику и Настю, а меня задержал, попросив телефон. Я дала ему мобильник, он провел короткий разговор и, возвращая мне аппарат, довольным голосом уведомил:

– Имей в виду, завтра ранний подъем, в восемь утра у нас примут ванну.

Замороченная многочисленными приключениями, я не сразу поняла смысл сказанного. Вообразила, что спозаранку кто-то придет к нам в арендованные апартаменты для утреннего омовения, и машинально проинформировала Зяму о скромных удобствах нашего нового жилья:

– У нас нет ванны, у нас только душ.

Боже, что случилось с братцем!

Он горестно скривился, прижал руку к сердцу и окаменел, как статуя прекрасного ангела, глубоко шокированного народными страданиями в годину чумы. Правда, когда недоразумение разъяснилось, он быстро отмер и попытался некультурно накостылять мне по шее. Сказал, что я его в гроб вгоню такими шутками.

– Ничего, у нас теперь есть кому решать вопросы с гробами, – съязвила я, но на всякий случай отодвинулась.

И тут произошло нечто неожиданное и удивительное.

Обиженно отвернувшись от меня со словами: «Глаза б мои на тебя не смотрели!» – Зяма загляделся на что-то другое.

И вновь окаменел!

Я проследила направление его взгляда и почувствовала холодок между лопатками.

– Дюха, ты тоже это видишь, или я один сошел с ума? – задумчиво поинтересовался Зяма, не отрывая глаз от мини-вэна, ожидавшего, пока «позеленеет» светофор.

Машинка была ничем не примечательной, обычным транспортом многодетной горожанки или селянина, гибридом легковушки и грузовичка. За рулем, высунув в открытое окошко локоть, сидел черноусый гражданин вполне банальной итальянской наружности.

А вот пассажир у него был весьма интересный и запоминающийся. Для нас с Зямой – так и вовсе незабываемый!

– Этого не может быть, – пробормотала я, завороженно созерцая рукодельное полосатое пончо из ИКЕА и соломенную шляпку «от» безымянного негра.

В промежутке видна была нижняя половина лица с характерными признаками, понятными любому гробовщику: интересной бледностью и отвисшей челюстью.

– Слабовата резинка у шляпы, надо было ему подбородок скотчем подвязать, – все так же задумчиво молвил Зяма.

– И ведь был у меня скотч, – призналась я, невольно залюбовавшись прекрасной осанкой кадавра-путешественника, с похвальной заботливостью пристегнутого ремнем безопасности. – Интересно, к сиденью его тоже гвоздями прибили?

Светофор засиял изумрудной звездой, минивэн плавно тронулся и неторопливо поехал дальше.

Зяма издал невнятный звук – как будто вареником подавился.

Наш-то кадавр путешествовал в подходящей компании!

Кресло за ним занимал востроносый юноша в бархатном камзоле с буфами, с прической «под горшок», с оловянными глазами и желтушным лицом. У него был вид хронического печеночника, убитого недугом уже давно (примерно в тринадцатом веке) и однозначно насмерть. В руках усопший хроник держал обшарпанную лютню. Ну, правильно! С песней весело катить по просторам!

А за вьюношей сидел Его Преосвященство Кардинал Какой-то – может, Ришелье, а может, и Мазарини. Наверное, все-таки Мазарини, потому что Ришелье – я вспомнила – носил красивые кружевные воротнички. У этого кардинала воротничка не было вовсе, вместо него на шее, желтой и морщинисто-складчатой, как оплывшая церковная свечка, сверкали граненые бусики.

Я еще успела подумать, как оригинально Его Преосвященство носит четки, и тут пурпурный шелк пошел складками, голова на желтой шее повернулась, и по моей вытянувшейся физиономии скользнул горящий взгляд блестящих и несомненно живых черных глаз.

Это было уже слишком.

– Дюха! Дюха, ты чего?! Дюха, не падай! – испугался Зяма.

Я пришла в себя от того, что он звонко шлепнул меня по щеке.

Я подставила ему вторую ланиту.

В голове моей загудело и прояснилось.

– Что это было?! – слабым голосом спросила я брата. – «Возвращение живых мертвецов – три»?! Я явственно видела, что кадавр кардинала повернул голову и посмотрел прямо на меня!

– И тем самым благословил мою сестрицу на легкий обморок! – буркнул Зяма, не ответив по существу.

– Ребят, вы тут чего?

Из раздвижных дверей на входе в метро выглянула Вика.

– Так, ничего, оплеушками балуемся, – ответил ей братец игривым голосом Карлсона, кокетничающего с фрекен Бок.

– Он улетел, но обещал вернуться! – пробормотала я «в тему» и вздрогнула. – Свят, свят, свят!

Еще одного возвращения блудного кадавра я, пожалуй, не переживу!

Уснуть той ночью я не могла очень долго.

Уже и девочки сопели в просторной двуспальной кровати на первом этаже, и Зяма похрапывал на антресолях, а я все ворочалась. В окне как сыр в масле каталась в желтом свете круглая луна, в душе раздражающе копошился червячок сомнения.

Я не выдержала и снова позвонила Трошкиной.

– Уж полночь близится, зачем ты мне звонишь? – почти пушкинским стихом откликнулась разбуженная подруга.

– У нас тут и вовсе почти два часа ночи, – напомнила я ей и тоже перешла на стихи: – Я звоню тебе с приветом, рассказать, что трупа нету!

– Ой! – пискнула подружка. – А что вы с ним сделали?!

– Покинули на произвол судьбы, – повинилась я. – Нарядили мексиканским хилером и посадили торговать лечебными травами на рынке Кампо ди Фьори.

– А что за травы? – голосок подружки окреп: видимо, только тут она окончательно проснулась.

Трошкина – большая любительница всяческих сермяжных обрядов и фольклорных заморочек. Она страшно любит наряды из натуральных тканей и продукты природного происхождения, а лечебные травы – это ее особая страсть.

– Неважно, какие травы! Хотя… Пожалуй, важно, – я виновато вздохнула. – Понимаешь, Трошкина, там были горицвет и аконит, и я покрошила их на пиццу, которую съели наши похитители. Им стало плохо, и теперь меня мучит совесть.

– Секундочку! Какие похитители? Что они похитили? Ваш мексиканский труп?

– Нет, что ты! Труп мы им и сами отдали бы, если бы он не исчез! Они похитили нас!

– Минуточку…

Трошкина взяла продолжительную паузу. Я слышала, как она тихо бормочет: «Они хотели труп, а он исчез, поэтому они похитили живую Инку, а она дала им яду и…»

– И они тоже умерли? Получается, что у вас теперь два трупа вместо одного?!

– Типун тебе на язык! – рассвирепела я. – Что за ужасы ты придумываешь? Нет у нас теперь никаких трупов!

– Тогда чего же ты переживаешь? – Алка зевнула.

– Я беспокоюсь, – призналась я. – Как-то нет у меня ощущения, что история с бродячим трупом завершилась. Понимаешь, сначала он исчез с площади. А потом мы его увидели в машине.

– Надеюсь, не за рулем? – Алка зевнула погромче.

– Да иди ты… спать! – рассердилась я и выключила трубку.

Некому душу излить, совершенно некому!

Я немного побила кулаками подушку, скорчила рожу луне в окне, с головой накрылась одеялом, всхлипнула… и уснула.

Телефонный звонок раздался в сонный предрассветный час.

От мобильника, купленного по настоянию клиента «на всякий пожарный случай», Санек такой подлости не ожидал.

Неприятной неожиданностью пожарная тревога стала и для двух украинцев, спавших в одной комнате с Саньком. Днем эти хлопцы укладывали асфальт на окружной дороге, вечером снимали усталость граппой, котировавшейся у малороссов намного выше, чем вино, по причине ее большего сходства с горилкой – по вкусовым и прочим характеристикам.

Пустая литровая бутыль из-под граппы и прилетела на зов мобильника первой.

– Йо! – вздрогнув вместе со стеной, которая приняла на себя неприцельный удар стеклотары, Санек позволил себе только легкий намек на ругательство.

Малороссы были суровыми ребятами, во всех смыслах, большими поклонниками культа других могучих украинских братьев – боксеров Кличко.

Мобильник, не ведавший, что он творит, продолжал распеваться.

Санек стряхнул с себя осколки, схватил телефон и вместе с ним нырнул под одеяло, безрадостно предвкушая классическую «темную».

На его счастье, спать суровым хлопцам хотелось намного сильнее, чем драться.

– Алле, – прошептал Санек в телефонную трубку.

– Алле, гоп! – ответил ему густой бас. – Ты спишь, что ли, папарацци хренов? А за что я тебе деньги плачу?! Ночью-то мою стервочку как раз и надо караулить!

«Бигмен», – понял Санек.

И почти честно сказал:

– А я как раз лежу в засаде.

– Тогда молодец, – бас подобрел. – Ты лежишь, а я сижу, жду вылета. Часа через три-четыре буду!

– Что вы будете?

– Пръверять буду! Судить и карать, если пънадобиться! – Бигмен зловеще захохотал, и Санек сообразил, что клиент его сильно нетрезв.

Не иначе, по русской традиции присел «на дорожку» – с бутылочкой из дьюти-фри в обнимку.

– Вы прямо сейчас летите в Рим? – недоверчиво уточнил Санек.

Как человек простой, небогатый, он привык, что железный занавес «с той стороны» поднимается медленно и со скрипом.

– А к-кие проблемы? – искренне удивился нетрезвый бас. – Йес…

– Я по-английски не понимаю, – предупредил его Санек.

– Я гврю – йесть желание, йесть виза, йесть деньги! Билеты взял – и вперед! Прилечу – позвъню!

Бигмен отключился.

Санек высунул голову из-под одеяла и посмотрел на окно, занавешенное от насекомых – и ради создания сомнительного уюта – старой полотняной простыней. На ее темно-сером «экране» медленно расплывалось бледно-желтое кисельное пятно. До рассвета оставалось с полчаса, не больше. Скоро встанут невыспавшиеся и злые украинские кличкопоклонники…

Стараясь не шуметь, Санек ужиком выполз из постели, собрался и вышел из дома.

Метро еще не работало, да Санек и не рискнул бы соваться в подземку в числе первых пассажиров: чем меньше на платформе народу – тем больше риск привлечь к себе внимание контролеров.

Вообще-то, деньги на оплату проезда – спасибо Бигмену! – у него были, однако соответствующую похвальную привычку покупать билеты Санек еще не приобрел. Не спешил он привыкать к хорошему. Щедрый клиент как возник, так и исчезнет, а Саньку тут еще жить да жить!

Впрочем, прощаться с Бигменом пока рано, сначала его нужно встретить. Каков мужик, а? Орел!

Санек немного нервничал.

На свежем воздухе мысли его прояснились, невольное восхищение орлом-клиентом, который в спонтанном полете прорывает железный занавес, как жидкую марлю, сменилось тревогой.

А ну как он действительно начнет судить и карать свою легкомысленную супругу? Прибьет ее с размахом, соответствующим легендарной широте русской души, а без вины виноватый Санек окажется соучастником преступления!

Хотя вину свою он знал, чувствовал.

Во-первых, вчера он упустил Казимира, следить за которым было совершенно невозможно, потому что он крутился на ходу, как проблесковый маячок.

Во-вторых, поздним вечером Санек отправил Бигмену новую порцию шокирующих фотографий. А среди них были и снимки Вики, публично заголявшейся на Кампо ди Фьори! Должно быть, именно эта ядовитая капля и переполнила чашу терпения ее муженька.

Встречу своему шпиону Бигмен назначил у отеля, в котором уже не жила великолепная четверка – об этом Санек не успел ему сообщить.

Помятый хмурый дядька, выбравшийся из такси, был похож не на орла, а на косолапого мишку после зимней спячки.

Подумав, что мартовские медведи – звери еще более неприятные, чем мартовские кошки, Санек напрягся, но пасмурный Бигмен оказался неожиданно вполне незлобивым человеком.

– Ты, что ли, мой фотограф? – спросил он бессменного попрошайку в левом углу крыльца.

– Я ваш фотограф, – откликнулся из правого угла Санек.

– Ты? Ну, здоров. Где тут позавтракать можно?

Санек, который опасался, что Бигмен с места в карьер рванет творить правосудие, немного взбодрился.

Вскоре они уже сидели за столиком маленького пустого кафе, в ожидании горячего блюда запивая свежим кофе вчерашние панини. Санек докладывал, Бигмен фыркал и хмыкал.

Наконец речь зашла о вчерашних фотографиях.

– Надо бы с одним снимочком разобраться, – отодвинув тарелку, Бигмен полез в барсетку.

– Вы их все распечатали? – удивился Санек.

– А как же? Все до единого, – кивнул обстоятельный клиент, тасуя толстую пачку фотограций, как колоду карт. – Ага, вот! Ну-ка, объясни мне, что это такое?

– Это? – Санек послушно принял карточку. – А, это записка, которую наши девушки оставили своему парню, когда съезжали из отеля.

– Понятно, что записка.

Бигмен кивнул, поставил мощный волосатый локоть на клетчатую скатерть, надежно утвердил на развернутой ладони трехъярусный подбородок и устремил на собеседника долгий взгляд.

Глаза у него были маленькие, ясные и пронзительно-голубые, как весенние просини над медвежьей берлогой.

– Я, если честно, и сам не понял, – признался Санек.

Голубые глаза сверлили в нем дырочки. Санек предчувствовал прободение ауры.

– «Вы медлили восстать. Расстанемся от слабости грешного демона утром. Не бойся головы! Америка», – опустив глаза-буравчики, с выражением прочитал Бигмен с листа. – Давай-ка вместе разберемся. Америка – это еще кто?

– Капитан Америка? – робко предположил Санек.

– Кто такой Капитан Америка?

– Супергерой из комиксов, про него недавно в Голливуде кино сняли, – напомнил ему Санек.

– Да? – буравчики снова заработали. – И хорошее кино? Нет? Нормальное? Значит, нормальное… Не порно, точно? Хорошо, пойдем дальше. «Вы медлили восстать», пишут, как ты говоришь, парню, как ты говоришь, девушки, и среди них – моя жена. Это что за намек?

Санек покраснел.

– Наверное, у него с эрекцией проблемы, – стеснительно начал он и неожиданно разговорился: – Конечно, Казимир – парень молодой и с виду здоровый, но это же с кем угодно случиться может. Раз – и не встает! Или медленно встает… Бывает, услышит мужик что-то такое или увидит что-то этакое…

– Например, голову, – подсказал ему Бигмен и потер лоб.

– Какую голову? – не понял Санек.

– Которая его испугала, хотя ее и не надо было бояться!

– А-а…

Санек замолчал.

В тишине он мысленно пририсовал к роскошному телу Виктории реально пугающую голову Горгоны Медузы.

Неуверенно кивнул:

– Может, макияж был не тот… Но для нас-то это хорошо!

– Да? Что – «это» и кому – «для нас»? – Бигмен уронил голову на левое плечо, по косой линии вспоров ауру Санька своими голубыми буравчиками.

– Нам, вам, не придирайтесь к словам! – Санек неожиданно заговорил стихами. – У Казимира не встал, значит, он с Викой не спал!

Мартовский мишка перебросил башку на правое плечо:

– То есть ты думаешь, что грешный демон – это Казимир, и его мужская слабость – причина того, что с Викторией у него не сложилось? И именно поэтому девушки бросили его и съехали из отеля?

– Вообще-то, они потом снова все вместе собрались, – неохотно признался Санек.

– Все четверо? Виктория, Анастасия, Казимир и Инна? – Бигмен ловко выудил из пачки фотографии персонажей, разложил на столе перед Саньком. – Они?

– Они самые. Встретились в тот же вечер, возле замка на реке. Только я не смог выяснить, куда все четверо потом пошли – уж очень часто они оглядывались, должно быть, поняли, что за ними следят.

– Прекрасно. – Бигмен сгреб со стола фотографии, спрятал их в карман и помахал официанту: – Де билл, плиз!

– Сам дебил, – еле слышно проворчал неанглоязычный Санек.

Он не понимал, что происходит, но отчетливо чувствовал в поведении ревнивого мужа некую неправильность.

Бигмен ОБРАДОВАЛСЯ, услышав, что великолепная четверка все еще вместе!

– Ну, а теперь давай подумаем: как мы их найдем?

Санек добросовестно задумался.

Три девицы смылись в неизвестном направлении, оставив лишь записку, не содержавшую никаких координат – Америка не в счет, туда они так просто улететь не могли, для Америки виза нужна…

Допустим, какая-то наводка в бредовом тексте есть, но искать ее – ломать мозги, а это – прямая дорога в дурдом…

– А вы не можете просто позвонить жене и спросить ее, где она? – предложил своему нанимателю Санек.

– Могу, но не хочу, – признался Бигмен и последовательно загнул пару толстых пальцев: – Во-первых, Вике ничего не стоит мне соврать. Во-вторых, я предпочел бы сделать ей сюрприз.

– Сюрприз, м-да… – И тут Санька осенило: – А что, если… – Он заерзал на стуле. – Вчера девушки зашли в торговый центр, там распродажи, скидки до семидесяти процентов и ликвидация коллекции.

– Это как магнит, – криво ухмыльнулся Бигмен.

– Но они ничего не купили! Вышли минут через двадцать с пустыми руками!

Бигмен поднял брови.

– Дайте мне фотографии! – Санек покопался в пачке снимков, нашел нужный, положил перед клиентом: – Эти два парня увели Вику и Инну с распродажи.

– Хочешь сказать, они увели их силой? – нахмурился Бигмен.

Он выдернул у Санька фотографии, потряс перед его лицом другим снимком – из «плейбойской» серии:

– Тогда какого черта она перед ними разделась?

– Может, ей жарко было!

– А может, они любовники?!

– А вот и нет, вот и нет! – Санек, ликуя, достал свой козырь. – Смотрите сами: Вика разделась – а парней от нее тошнит!

Бигмен внимательно изучил фотографии. Лицо у него сделалось задумчивым и даже обиженным.

– Вот уроды зажравшиеся, – пробормотал он. – Четвертый номер – а их тошнит!

– Может, они просто педики? – услужливо подсказал ему Санек. – Тут таких голубчиков – навалом! Короче, предлагаю подождать наших девушек у торгового центра. Думаю, они туда еще вернутся. Кстати, третья-то девица ушла не с парнями, а с пакетами!

– Тогда точно вернутся, – согласился Бигмен.

Утром выяснилось, что судьба-злодейка по-прежнему вставляет нам палки в колеса, то есть буквально пытается лишить нас средства передвижения.

Оба скейта, необходимых для транспортировки неподъемного чемодана с ванной, треснули посередине. На первом трещина была глубокой, с одного края уже сквозной, на другом – едва наметившейся, но тоже обещавшей в скором будущем открытый перелом.

– Жаль, что наш Мойдодыр – не самоходный, как у Чуковского, – посетовал Зяма, ероша кудри в поисках решения проблемы. – Купить новые скейты мы не успеем, придется как-то приспособить тот единственный, еще относительно целый.

– Только не надо дергать себя за волосы, – забеспокоилась Вика.

Чувствовалось, что ей небезразличен Зямин экстерьер.

– Пусть дергает, – хладнокровно разрешила я братику терзать собственную шевелюру. – Может, корни волос пощекочут и простимулируют его извилины.

Я не очень сильно волновалась. Вероятно, лимит моего волнения был исчерпан еще вчера. Я бестрепетно заметила:

– Приспособить-то можно, вот только треснувшая доска тоже в любой момент развалится на части.

– Так! – Зяма пробежался по комнате туда-сюда – вероятно, стимулировал мозги легкой встряской. – Мне нужна веревка!

– И мыло?! – выдохнула пугливая Настя.

– Мыло?

Зяма резко остановился, посмотрел на нее задумчиво, тряхнул головой:

– Нет, думаю, мыло не понадобится. У нас тут есть какая-нибудь веревка?

– Никак нет, – хладнокровно огорчила его я.

Накануне вечером мы с девочками перетряхнули в поисках какой-нибудь веревки все шкафы: хотели соорудить на балконе сушилку для свежевыстиранного бельишка. Не нашли и ограничились тем, что разложили сырые тряпочки по подоконникам и не работающим батареям.

– Тогда, может, шторы снимем?

Зяма пытливо посмотрел на окно.

Я присвистнула:

– Опять начинается?!

Все мое великолепное спокойствие испарилось, как разлитая жидкость для снятия лака, в один момент, оставив после себя неприятный холодок и щекотное ощущение в носу.

У моего брата-дизайнера имеется социально опасная привычка то и дело менять занавески в отчем доме. «Малой кровью» – называет этот метод малобюджетного обновления интерьера наша добрая бабуля.

Конечно, Зяма предпочел бы не мелочиться. Он мог бы воздвигать и сносить в жилых комнатах и местах общего пользования малахитовые колонны, мраморные портики и сосновые срубы. К счастью, эпический ремонт нашей семье не по карману. «Размах фантазии ограничивают тиски нищеты», – не без радости говорит по этому поводу мамуля.

Страшно подумать, как бы мы жили, если бы братец мог свободно оперировать кубометрами гранита и такими же массивами карельской березы! Ведь в его очумелых ручках даже текстиль становится оружием массового поражения психики!

Только-только наше мирное семейство привыкнет к новым портьерам из траурного черного бархата, как Зяма начинает пристраивать на окна жизнерадостные алые паруса. И простите-прощайте приятные слуху приглушенные голоса, похвальная вежливость и понимание тщеты всего сущего! Красный шелк едва проявившееся воспитательное воздействие черного бархата аннулирует напрочь.

С кумачовыми шторами фамильная жизнерадостность Кузнецовых зашкаливает за все грани ра́зом, и в квартире наступает затяжной Первомай. Лица домашних с утра до вечера окрашены в ярко-розовый поросячий цвет, голоса звучат бодро, а разговоры ведутся преимущественно лозунгами типа «Даешь завтрак!» и «Да здравствуйте, дорогие!..».

И тут Зяма коварно пристраивает на карниз какую-нибудь невнятную кислотно-переливчатую органзу, и дезориентированная мамуля на пару дней теряет способность работать, папуля готовит на завтрак исключительно несъедобные кулинарные фантазии, а бабуля неожиданно красит свои букли раствором бриллиантовой зелени.

Что до меня, то я в эпоху перемены штор рискую больше всех, потому что именно меня командующий процессом братец загоняет на стремянку, с которой я иногда падаю, а это унизительно и больно.

В общем, возиться с занавесками в арендованной нами римской квартире мне, мягко говоря, не хотелось.

– Что начинается? – Зяма недоуменно нахмурился, но через секунду понял причину моих страхов: – А-а-а, нет! Я просто думаю, нельзя ли использовать шторы вместо веревок?

– То есть тебе нужна даже не одна веревка? – спросила Настя, так и не вырвавшаяся из плена своих пугающих фантазий.

– Две.

– Для кого?!

– Для нее одной!

Зяма наклонился и приобнял донну ванну.

– Я думаю, если крепко подвязать скейт к чемодану в двух местах – справа и слева от наметившейся линии разлома, – это в достаточной степени укрепит конструкцию.

– Тогда шторы не годятся, они шелковые – скользкие, – быстро сообразила я.

– И простыни не годятся, они ветхие, – добавила Вика.

Только о постели и думает, распутница!

Зяма тоже посмотрел на кровать, в которой скучно ночевали подружки, и созерцание широкого ложа ему что-то такое навеяло. Братец расплылся в улыбке:

– О! Я знаю, что делать!

И он принялся расстегивать «болты» на своих джинсах. Действительно, со знанием дела расстегивал – быстро и ловко.

Настя и Вика ахнули – трусиха испуганно, а распутница – томно.

Я невозмутимо отхлебнула глоток кофе и поинтересовалась:

– Что, нас спасет мужской стриптиз?

– Красота спасет мир! – оживилась Вика.

– О, пардон!

Сообразив, что он возмутительно нарушает правила приличия, братец забежал за занавеску, откуда через несколько секунд гигантской чайкой вылетели его джинсы.

Потом в прорезь между полотнищами, как между кулисами театрального занавеса, высунулась Зямина голова:

– Дюха, давай и свои джинсы.

– Зачем? Ты в них не влезешь.

– Это не для меня.

Говорящая голова исчезла, за кулисами что-то интригующе зашуршало, и Зяма выступил на сцену в саронге из полотенца.

– Бери мои! – великодушно предложила Вика и с треском расстегнула молнию на собственных джинсах.

– Спасибо, но твои не годятся, – с сожалением отказался братец. – Дюха, не жмотничай, давай сюда свои старые штаны.

– Старые?! – возмутилась я. – Да я их до этой поездки всего пару раз надевала, только чтобы чуть-чуть растянуть!

– Да брось ты, я думаю, можно считать, что они уже непоправимо состарились, – Зяма махнул рукой. – Столько приключений, тут можно день за месяц считать! К тому же, у тебя там молния неисправная. И пятна грязи на коленках! Ладно, я тебе новые подарю! Сдадим ванну – зайдем в «Труссарди», там как раз распродажа.

– Заметано!

Я полезла в чемодан.

– Почему это мои джинсы не годятся? – обиженно спросила Вика.

– Потому что ноги коротки! – ехидно хихикнула я. – Длины штанин не хватит, чтобы обхватить чемоданище!

– Но так ли уж часто в жизни прекрасной женщины возникает необходимость обнимать ногами чемодан? – по-своему утешил расстроенную Вику Зяма.

Эта глубокая мысль, высказанная с подкупающей прямотой, Викторию успокоила.

Вчетвером мы перетянули мегачемодан моими и Зямиными джинсами, причем их немалой длины тоже не хватило, сделать узлы мы не смогли и скрепили штанины стальными булавками из закромов запасливой трусишки Анестезии.

– Ну как?!

Зяма ласково погладил мегачемодан – как будто потрепал по холке бегемота.

Я прищурилась.

С учетом авторской росписи красным и белым по черному, бегемот казался татуированным. А поскольку под брюхом чемодана повисли два джинсовых «фартука», это, скорее всего, была бегемотица. Кормящая бегемотица в паре хипповых джинсовых бюстгальтеров и цветных «татушках» по всему телу.

– Между прочим, отвисшие джинсы – это любимый рэперами стиль бэгги, – попинав ногами матерчатый фартучек, добавил информации эрудированный Зяма.

И я тут же вообразила татуированную мамашу-бегемотицу с микрофоном и парой деток на подпевке. Все – черные, как и положено настоящим рэперам.

«И с богатым внутренним миром, если не забывать про бесценную ванну внутри», – подсказал мой внутренний голос.

– Красота! – резюмировала я и подмигнула братцу. – Ну что, расхититель старинных клозетов, тронулись?

– Еще как! – пробормотала Настя.

Мы не стали уточнять – что это за гнусный намек такой?

Мы тронулись в путь.

Хвала святым покровителям музыкантов, хористов, артистов и организаторов массовых зрелищ – святым Сесилии, Григорию, Блазиусу и Дунстану! Похороны получились прекрасные!

Может быть, чуточку поспешные, но тем не менее превосходно устроенные. Сальваторе Греко с присущим ему талантом организатора заранее заказал и получил все, что нужно, так что для роскошных похорон ему не хватало только покойника.

Анджело доставил тело в Палермо поздним вечером, и утро нового дня Карло встретил в превосходном дорогом гробу.

Мексиканским сиротой он уже не выглядел, поскольку одет был с иголочки и не страдал от одиночества. Даже без учета многочисленных провожающих – а их набралось больше тысячи, включая известных политиков, судей и полицейских, – у Карло Греко была прекрасная компания: в соседнем гробу покоилась его любимая жена.

Официальная версия объясняла безвременную кончину супругов Греко просто, изящно и почти правдиво. У пылкого Карло случился инфаркт, а любящая Мария, при активном участии которой немолодой супруг надорвался в постели, от внезапного горя и чувства вины повредилась умом и тут же покончила с собой.

У Анджело эта версия не вызывала сомнений только в части причины смерти Карло: вскрытие подтвердило, что он действительно скончался от инфаркта. Однако газетчикам эта романтическая история очень понравилась. В качестве трагедии избитая тема «красавица и чудовище» зазвучала по-новому. Можно было не сомневаться, что то окно, из которого выбросилась на мраморные плиты двора несчастная Мария Греко, станет популярным объектом туристического показа в Палермо.

Сальваторе принимал соболезнования по поводу утраты брата, бывшего по совместительству отцом «семьи». Прием поздравлений – по тому же самому поводу – был запланирован на более позднее время. Анджело Тоцци ждал этого момента со смешанными чувствами.

Наградит ли его новый босс за предприимчивость и изобретательность – или же накажет за нерасторопность?

Сальваторе Греко не сделал ни того, ни другого.

– Подойди ко мне, мой мальчик, – подозвал он Анджело, едва тот отстоял длинную очередь к могиле, чтобы по красивой традиции, заведенной американскими коллегами, бросить на гроб почившего мафиози пятицентовую монетку. – У меня есть к тебе маленькая просьба.

Анджело похолодел.

Фраза прозвучала невинно, хотя на самом деле знаменовала приближение момента истины. В качестве «маленькой просьбы» Сальваторе запросто мог пожелать от проштрафившегося подчиненного немедленного самоубийства.

– Сейчас же поезжай в Рим, мой мальчик, – понизив голос так, чтобы его слышал только Анджело, повелел Сальваторе. – Найди тот двор, тот дом и ту квартиру, где живет человек, из-за которого разорвалось сердце моего любимого брата.

– Тот, что был любо…

– Он самый! – Сальваторе одним острым взглядом подрезал язык болтуну. – Ведь ты единственный из нас знаешь, как его найти.

– Единственный? – Анджело очень удивился.

Он был уверен, что в полет с третьего этажа неверная жена Карло отправилась отнюдь не по собственной воле и что до рокового шага с подоконника ее «побудили» детально исповедоваться.

– К сожалению, несчастная Мария слишком поспешно лишила себя жизни, – сказал Сальваторе и грозно взглянул на соратников.

Анджело понял, что в рядах верноподданных нового босса в ближайшее время кого-то не досчитаются.

Одновременно он понял свою собственную задачу: сделать так, чтобы любовник Марии Греко поскорее встретился со своей подругой и ее законным супругом в том самом жарком уголке мироздания, куда все они непременно попадут.

И тогда помоги ад этому злосчастному парню!

Потому что человек по фамилии Греко и на том свете найдет способ отомстить обидчику так жестоко, что черти с вилами будут смотреть на это с открытыми ртами и еще станут записываться к Карло на курсы повышения квалификации!

Фура стояла в тени чахлых сосен на Аппиевой дороге. На пыльном камне очень даже античного вида возлежал, жуя травинку, здоровый мужик в грязнющем джинсовом комбинезоне – настоящий Геракл, отдыхающий после подвига в авгиевой конюшне.

– Как же приятно видеть сильного, крепкого мужчину! – с трудом разогнув спину, искренне обрадовалась я.

– Даже приятнее, чем обычно, – поддакнула Вика и стерла пот со лба.

Транспортируя громоздкий и неповоротливый чемодан, мы преодолели не меньше четырех километров по сильно пересеченной римской местности и к выходу на финишную прямую обессилили.

Малодушная Настя стенала в полный голос. Я помалкивала лишь потому, что твердо рассчитывала получить за свой подвиг половину стоимости антикварной ванны. А Вика не хотела расстраивать Зяму, которого надеялась охмурить.

Сам Зяма показывал редкий пример стойкости: он замолчал еще на первой трети дистанции, и на протяжении двух часов с того угла чемодана, который был определен как зона его персональной ответственности, не доносилось иных звуков, кроме сопения – такого громкого и мучительного, какое мог бы издавать страдающий гайморитом слон.

– Бон джорно! – бросив чемодан, я устремилась к Гераклу, красовавшемуся на каменном лежбище.

– Ну, приветик! – по-русски ответил он, выплюнув травинку. – Это вы, что ли, с особым грузом для Петровича?

– Это мы! – ответил Зяма. – А это – груз!

Он отеческим жестом возложил ладони на чемодан, словно благословляя его на продолжение путешествия без нас.

– Джанни! – не поднимаясь, воззвал Геракл. – Карго!

– Грузить зовет, – умиленным шепотом перевела я. – Суперкарго – так называют ответственного за погрузку в порту.

Невидимый суперкарго Джанни громогласные призывы напарника проигнорировал.

– Телик смотрит, – восставая с ложа, с досадой объяснил Геракл. – Прямой репортаж из Палермо, с похорон главы местной мафии. Итальянец, что с него взять? Политической обстановкой в мире ни фига не интересуется, зато про бандитов своих родных – это ему завсегда интересно.

– Мне про мафию тоже интересно, – неожиданно кокетливо заявила Вика, с одобрением рассматривая рельефные мускулы гиганта.

– Я покажу тебе свою мафиозную фотографию, – с ревнивыми нотками в голосе пообещал ей Зяма.

– Антимафиозную, – поправила я.

В один из первых дней нашего пребывания в Риме мы с братцем набрели на официального вида здание с выразительной табличкой «Antimafia». Зяма не упустил возможности сняться на фоне этой интересной вывески в максимально мафиозном виде: с прилизанными волосами, с каменной рожей, в черных очках и с туго скрученным а-ля сигара бумажным фунтиком в зубах. Скалился он нагло, стоял вызывающе – скрестив на груди руки и непочтительно привалившись к серьезной табличке спиной. В общем, вел себя как самый настоящий ла бандитто-гангстеритто, так что я бы не удивилась, если бы крепкие парни, толпившиеся у подъезда, попросили его пройти внутрь здания для проверочки документиков.

Может, это был первый звоночек? Сигнал мироздания для законопослушной итальянской общественности о появлении в их среде пары потомственных авантюристов, которые непременно вляпаются в какую-нибудь сомнительную историю? Жаль, что общественность этот сигнал не услышала.

Я бы с легкостью обошлась без приключений с незнакомым трупом.

А приключения с ванной благополучно подходили к концу.

Появившийся из кабины суперкарго Джанни и его товарищ Геракл опустили задний борт грузовика и по образовавшемуся пандусу затащили чемодан с ванной в машину.

Я, Вика и Настя наблюдали за погрузочными работами, сидя на травке, а Зяма презрел усталость и забрался в кузов. Мы слышали, как он там хлопотливо вьет гнездо и донимает водителей расспросами: будет ли драгоценной донне ванне в пути удобно, спокойно и безопасно?

– Расслабься, земеля! – сказал в конце концов Геракл, могучим хлопком по плечу сбросив Зяму, ставшего слишком близко к краю, с платформы грузовика. – Мы возим итальянские ванны, раковины, умывальники и даже джакузи уже десять лет, и за это время почти ничего не разбили!

Словечко «почти» он употребил совершенно напрасно. Зяма еще больше встревожился и не успокоился до тех пор, пока не позвонил с нашего мобильника своему олигарху.

По результатам переговоров было достигнуто соглашение о том, что с этого самого момента донна ванна переходит под юрисдикцию Геракла, в миру зовущегося Василием Петровичем Скоробогаткиным.

Геракл Скоробогаткин, в свою очередь, подтвердил олигарху, что принимает груз в целости и сохранности.

Олигарх пообещал немедленно перечислить Зяме аванс.

– Все, дело сделано? Теперь мы можем отряхнуть пыль веков? – нетерпеливо спросила я братца, с трудом дождавшись завершения переговоров.

– А у вас есть еще какие-то планы? – поинтересовался Зяма, любезно помогая Вике отряхнуть упомянутую пыль с ее пятой точки.

– Есть! – Я дернула Вику за руку, уводя ее пышный зад от соприкосновения с лапами моего братца. – Мы собирались на распродажу!

– Да! Да, на распродажу! – обрадовалась Вика, не успев обидеться на меня за помеху в амурных делах.

– А гробницы на Аппиевой дороге не посмотрим? – заикнулась было Настя.

– Все! Больше никаких гробниц и тому подобного! – решительно сказала я. – Трупы, могилы, погосты, мавзолеи и прочее в том же духе попрошу не предлагать!

Налегке и в превосходном настроении мы быстро дошли до метро.

До торгового центра, откуда мы с Викой вчера ушли не солоно хлебавши, было всего три остановки.

Тем временем в далекой России…

Алла Трошкина всегда свято чтила долг дружбы.

Ее тесные, теплые, почти сестринские отношения с Индией Кузнецовой зародились еще в детской песочнице и с честью выдержали все испытания последующих тридцати лет.

И вот теперь, когда ее лучшая подруга оказалась вдали от родины и одновременно в трудной ситуации, всегда отзывчивая Алка Трошкина не помогает ей ни делом, ни даже словом!

Алка горестно хлюпнула ромашково-мятным чаем и вздохнула так тяжело и протяжно, что сухие квадратные печеньки на блюдце вздыбились, как черепичины, сметаемые с крыши ураганом.

– Решено! – Трошкина со стуком поставила на стол чашку с недопитым чаем. Печеньки согласно брякнули. – Я все расскажу Денису!

Она встала из-за стола и одернула платьице. Чеканя шаг, вышла из квартиры, решительно поднялась на верхний этаж и вонзила пальчик в кнопку электрического звонка.

Его трель заглушил раскатистый собачий лай.

Трошкина побила в дверь кулачком.

Прислушалась – лай стал громче.

Тогда она развернулась и принялась стучать пяткой.

На пятом или шестом ударе дверь распахнулась, каблучок женской туфельки удачно вписался в мужскую коленку, и собачий лай превратился в скулеж.

Скулили на два голоса: один был радостный, другой – совсем наоборот.

Радостный принадлежал добродушному бассету Барклаю, который тут же полез к Алке обниматься и целоваться. На этом их теплая встреча и завершилась.

– Какого черта, Трошкина? – сердито и обиженно вопросил двуногий хозяин дома, потирая коленку. – Я на работу опаздываю!

– Именем Индии Кузнецовой, открывай! – торжественно провозгласила налетчица, ради красного словца пренебрегая тем очевидным фактом, что дверь ей уже открыли. – Я непременно должна тебе рассказать что-то важное.

– Про Инку?

Майор Кулебякин сменил гнев на милость.

– Барклай, тихо! Сидеть! Алка, входить! То есть проходи! Только у меня очень мало времени, рассказывай быстро, что случилось?

– Рассказываю быстро, – сказала Алка и встала на цыпочки, чтобы вперить грозный взгляд не в рубашечную пуговицу, а в мужественную физиономию Дениса. – Инка с Зямой в Риме попали в историю. Им подбросили труп!

– Какой труп?

Трошкина не стала щадить нервы полицейского майора и экономить выразительные средства русского языка:

– Мертвый труп убитого насмерть покойника без признаков жизни!

– Конкретнее, – не дрогнул майор.

– Труп карлика с бровями, как у Брежнева!

Майор Кулебякин выразительно шевельнул собственными бровями:

– Конкретнее – он был убит или умер естественной смертью?

– Не знаю. – Алка запоздало сообразила, что упустила это немаловажное обстоятельство, и разозлилась: – Они там вскрытие не делали!

– Уже хорошо, – пробормотал майор. – А что они там сделали? Полиции сообщили?

– Не сообщили.

– Почему?

– Потому что не могли привлекать к себе внимание полиции.

– Почему?!

– Потому что случайно украли антикварную ценность.

– Что?!

Денис Кулебякин обессиленно присел на тумбочку для обуви. Чуткий бассет сочувственно лизнул его в щеку.

– Ты хочешь знать, что именно они украли? Сидячую мраморную ванну восемнадцатого века.

– Ванну, – повторил Денис и сделал попытку вытереть пот со лба замшевым ухом Барклая. – Случайно…

– Ну да, ванну! И именно случайно – в смысле, случай подвернулся. Инка сказала, что эта ванна очень дорогая, а стояла, как распоследняя лоханка, под открытым небом в каком-то общественном парке, – Трошкина постаралась оправдать расхитителей ценностей. – Вот они с Зямой ее и утащили – в чемодане. Однако, кроме ванны, в том же чемодане оказался еще и труп.

– Бонус такой, – нервно хмыкнул майор Кулебякин. – Комплект «два в одном»: ванна плюс тело, погруженное в нее!

– Тебе смешно, а Инка с Зямой не знали, как от него избавиться! В чужой стране, в незнакомом городе!

– Я бы тоже затруднился, – честно признался майор.

– Вот! А они придумали! – Трошкина воздела пальчик к потолку. – Нарядили труп латиноамериканским торговцем и оставили его на рыночной площади, с запасом лекарственных трав!

– И? – Денис помассировал область сердца.

– И труп исчез!

– Ну, слава богу!

– Да не слава! – Трошкина всплеснула руками, едва не обрушив вешалку. – Объявились какие-то живые злыдни! Они похитили Кузнецову и потребовали вернуть им труп!

– А никакого трупа у Кузнецовой уже не было, – сообразил Денис.

Он зажал область сердца ладонью, как сквозную рану.

– Поэтому она слегка отравила этих злыдней ядовитыми мексиканскими травами и сбежала, – закончила краткое изложение сей эпопеи Трошкина.

– То есть все закончилось благополучно?

– Вроде да, – неуверенно сказала Алка. – Но Кузнецова все равно беспокоится.

– А уж я-то как беспокоюсь!

Майор Кулебякин с трудом поднялся и ушел в кухню.

Трошкина услышала, как он там жадно глотает воду из-под крана.

– Так ты поможешь нашим Кузнецовым, если что? – крикнула она из прихожей.

– Если что именно? – своим нормальным – хамовитым – голосом уточнил Денис. – Если их на границе с краденой ванной заметут?

– Мало ли что может случиться!

– С Инкой-то? – невидимый майор издал долгий слоновий вздох. – Это точно. Сам бы убил идиотку!

– Ок, теперь ты в курсе, и моя совесть чиста! – не вполне искренне сказала Трошкина.

Она послала воздушный поцелуй миляге бассету и удалилась, озадаченно размышляя – облегчила ли она судьбу подруги или, наоборот, затруднила?

Смутные чувства обуревали и майора Кулебякина, отправившегося на службу.

Утренний рассказ Трошкиной походил на бред сумасшедшей, но именно это придавало ему убедительности. Полицейский майор знал, что в жизни очень часто бывает именно так: самые стройные версии и логичные объяснения оказываются ложью, а самые дикие и неправдоподобные – истиной.

К тому же Денис Кулебякин прекрасно знал свою любимую девушку и ее единокровного брата. Эти двое – как порох и искра!

В общем, в том, что Инка и Зяма способны феерически набедокурить за пределами Родины, никаких сомнений не было. Способны ли они сами выпутаться из запредельной беды – вот вопрос!

Прихлебывая столовский супчик, Денис Кулебякин корил себя за то, что не вытряс поутру из Трошкиной важнейшую информацию – секретный телефонный номер Инки и Зямы в Италии.

И тут со словами: «Что, майорушка, не весел, что ты голову повесил?» – к нему подсел с полным подносом добрый друг и старый товарищ Руслан Барабанов.

Майор Барабанов был хорош, пригож, сметлив, улыбчив, англоязычен и в мирной жизни выглядел как интеллигентный молодой мужчина с хорошими манерами.

Внешность, как это часто случается, была обманчива: Руслан Барабанов успешно подвизался на поприще суровой и бескомпромиссной борьбы с организованной преступностью, за успехи в коей был на прекрасном счету у начальства. А оно, начальство, выдвигало толкового сотрудника на передний край не только в ходе спецопераций: к примеру, в прошлом году майору Барабанову перепала летняя трехнедельная стажировка в Италии, где с ним щедро делились профессиональными секретами многоопытные борцы с бессмертной мафией.

С тех пор Руслан очень живо интересовался состоянием дел с организованной преступностью в просвещенной Европе вообще, а также жизнью и смертью итальянских мафиози в частности и нередко развлекал коллег интереснейшими рассказами из серии «их нравы».

– «Евроньюс» сегодня не смотрел? – едва опустив на стол свой поднос, спросил он Дениса.

– Слушал, – пробурчал тот, имея в виду утреннюю политинформацию Алки Трошкиной об удивительных приключениях знакомых им обоим россиян в Италии.

– В Палермо умер Карло Греко! Сегодня хоронят.

– Ехал грека через реку, – пробормотал Денис, вяло помешивая суп ложкой.

– Рассказывают, что он умер от сердечного приступа! Ха! Так я и поверил! – майор Барабанов пришлепнул к коленям бумажную салфетку. – Такие люди, как Греко, в своей постели не умирают! Ты знаешь, кем был Карло Греко?

– Дай догадаюсь: мафиози! – фыркнул в суп майор Кулебякин.

– Одним из главных мафиози! Большим человеком! – майор Барабанов взмахнул своей ложкой, как саблей. – Хотя на самом деле он был совсем маленький, да что там, просто карлик. Приятного аппетита!

Руслан принялся за суп. Денис, наоборот, отодвинул тарелку.

Второй раз за это утро майор Кулебякин услышал о мертвом итальянским карлике!

Определенно, это было не к добру.

– А ты его видел, этого Карло? – побарабанив пальцами по столу, небрежно спросил он Руслана.

– Только на фотографиях и в видеозаписи, – ответил тот, быстро и аккуратно поедая первое блюдо. – Сидя – если не видеть, что ноги до пола не достают – он выглядел серьезным мужиком. Представь: нос баклажаном, брови густые и лохматые, как у генсека, а из-под них – пронзительный, как у Кашпировского, взгляд!

– Брови лохматые, как у генсека, – повторил, фиксируя особую примету, майор Кулебякин.

Аппетит у него совсем пропал.

– Расскажи поподробнее про этого Карло, – попросил он. – Где он умер, как он умер?..

– С кем он умер! – подхватил Руслан. – Говорят, что в постели с женой! Как в сказке: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день»! Только ребята из итальянской антимафии подозревают, что это было двойное убийство.

– Откуда ты знаешь? Неужели по телевидению сказали? – усомнился Денис.

– Зачем – по телевидению? Я с римскими коллегами по скайпу пообщался, – Руслан принялся за второе.

– Так что, они разбираться-то будут? Или спустят дело на тормозах? – осторожно поинтересовался Кулебякин.

– Как это – спустят? Никто ничего не спустит, все будут разбираться: и полицейские, и мафиози! – уверенно ответил Барабанов.

– Понятно.

Майор Кулебякин резко поднялся, отнес погромыхивающий поднос к окошку посудомойки, покачался с пятки на мысок под пыльным фикусом, вернулся к столику, сел и внятно, веско произнес:

– Допивай компот, и пойдем ко мне, водки хлопнем. Есть серьезный разговор.

И снова в Италии…

Если человека назвали Леонардо, ему не обязательно становиться художником. Но уж если становиться, то лучшим, искренне считал Лео Апфельман. Имя Леонардо – это обязывает.

К своим тридцати двум годам Лео Апфельман пока что не прославился на весь мир, но соответствующих амбиций еще не утратил. Несколько персональных выставок, почти два десятка картин в частных собраниях и средней руки музеях разных стран, хвалебные отзывы критиков – это была неплохая заявка на бессмертие.

К сожалению, от чистого и бескорыстного творчества Лео здорово отвлек коммерческий успех малоинтересных с точки зрения высокого искусства портретов в авторской технике: «Масло, акрилик, драгоценные и полудрагоценные камни».

Сами по себе картины были весьма посредственными, иной раз Лео просто перерисовывал предоставленные клиентом фотографии. Зато сапфиры, опалы, агаты, хризолиты и янтари, вклеенные в глазницы нарисованных дев, матерей и младенцев – в большем или меньшем соответствии с реальным цветом их глаз, – были действительно ценными и производили должное впечатление на знатоков и ценителей ювелирки.

За изумрудные глазки, жемчужные зубки и бриллиантовые слезки состоятельные дамочки платили не скупясь, а потом активно хвастались приобретением перед подружками, что автоматически увеличивало число заказов художнику.

Лео Апфельман стал хорошо зарабатывать и смог переехать из ветреной и дождливой Вены в солнечный и теплый Рим – благо расходящиеся по Европе круги славы модного портретиста докатились и до Средиземноморья.

В красивом старинном доме в самом центре итальянской столицы Лео Апфельман приобрел восхитительную квартирку из двух комнат с кухней. Просторной гостиной с остекленным по всему периметру многогранным эркером сам бог велел стать студией художника! А в спальне были французские окна от пола до потолка и намек на изящный кованый балкончик – очень романтичная обстановка, по мнению всех без исключения подружек Лео.

Девушек у него было много, и особого предпочтения он никому не отдавал, пока не появилась Мария.

Мария – это было нечто особенное.

Двадцатипятилетняя итальянка с лицом одноименной Девы и дьявольским темпераментом, Мария вошла в жизнь художника как клиентка и задержалась как любовница.

Портрет ее Лео, разумеется, сделал, расстаравшись по максимуму.

К примеру, чтобы передать переливчатый коричневато-зеленый цвет глаз Марии, художник использовал редчайший драгоценный аммолит – окаменевший перламутр раковин ископаемых моллюсков, существовавших свыше шестидесяти пяти миллионов лет назад. А черные кудри щедро присыпал алмазными искорками.

Супругу Марии портрет понравился, и он столь же щедро за него заплатил.

Воодушевленный Лео без промедления использовал часть гонорара для приобретения пары крупных розовато-красных пиропов, иначе именуемых капскими рубинами. Камни предназначались для портрета в стиле ню и должны были передать восхитительную красоту сосков обнаженной Марии. Само собой, художник и натурщица провели вместе немало времени, подбирая точный оттенок.

К сожалению, занятый творчеством и любовью Лео не удосужился выяснить, какой именно бизнес позволил обзавестись состоянием супругу прекрасной Марии. Красавица при одном упоминании о муже надувала губки, так что эта тема развития не получила.

А зря! Если бы Лео знал, что его любовница – жена Карло Греко, о портрете в стиле ню не было бы и речи!

Даже будучи человеком приезжим, слабо владеющим итальянским и то и дело воспаряющим над прозой жизни на крыльях вдохновения, Лео Апфельман неоднократно слышал имя Карло Греко, ибо мафия – неотъемлемая часть итальянского колорита и где-то даже национальная гордость итальянцев.

Карло Греко сам из кого угодно мог соорудить художественное произведение – подводную скульптуру в авторской технике: «Ноги, тазик, цемент, морское дно».

Этим утром Лео проснулся в прекрасном настроении и с превосходным самочувствием.

Две ночи без Марии позволили ему как следует отоспаться и на свежую голову обмозговать пару-тройку интересных идей, вроде перспективной задумки попробовать использовать для имитации цвета коричневато-зеленых глаз не банальный янтарь, а сардоникс – незаменимый традиционный материал для изготовления камей.

Омлет-скрабл, жареный бекон и теплые тосты с маслом и джемом составили позднюю утреннюю трапезу художника. К горячему завтраку прилагались свежие новости. Хрустя поджаренным хлебом, Лео одним глазом наблюдал за телевизионным экраном на стене, а другим – за бронзовой туркой на плите.

Черный кофе все не закипал, зато смуглый диктор на экране избыточно горячился, торопясь проинформировать телезрителей о событиях, которые они в этот день проспали.

В Венеции состоялся митинг сепаратистов, требующих восстановления независимой Венецианской республики и отделения ее от Италии.

Правительство страны безрезультатно обсуждает меры по сокращению уровня безработицы.

Продажи электрических велосипедов в Италии стремительно растут и к концу года могут превысить пятьдесят тысяч единиц.

Полиция города Лоди, в Ломбардии, объявила розыск украинской сиделки, избивавшей свою девяностолетнюю подопечную.

В Палермо провожают в последний путь знаменитого мафиози Карло Греко, скончавшегося от сердечного приступа, и его верную супругу, наложившую на себя руки в порыве отчаяния.

Мафиози и сердечный приступ, равно как и мафиози и лебединая любовь, – это настолько друг с другом не вязалось, что Лео Апфельман забыл про кофеварку и обратил все свое внимание на телеэкран. Тем более что он никогда раньше не видел знаменитого Карло Греко и его верную жену – так не упускать же самый последний шанс!

К сожалению, в репортаже показали только море цветов, плескавшееся вокруг двух одинаковых закрытых гробов красного дерева. Лео уже хотел было отвернуться от экрана, но тут камера торжественно наехала на увитый черным крепом фотоснимок.

И Лео похолодел.

Это был парный портрет, изображавший пожилого носатого мужчину с пронзительным взглядом и похожими на сапожные щетки бровями и прелестную чернокудрую девушку с лучистыми каре-зелеными глазами и ямочками на щеках.

У Лео Апфельмана была профессиональная память, и он узнал лицо, которое неоднократно видел на соседней подушке.

Лицо было красивое, но Лео ужаснулся и окаменел, как будто узрел саму Горгону Медузу с шипящими змеевидными локонами.

– Проводить Карло Греко и его супругу Марию в последний путь пришли тысячи людей! – сообщил телевизионный диктор, безжалостно добивая несчастного Лео.

Итак, его любовницей была Мария Греко!

Выплеснувшийся из турки кофе зловеще зашипел на плите. Лео этого даже не заметил.

Та самая Мария, которая была замужем за знаменитым мафиози!

Та самая Мария, которая не смогла жить дальше без любимого мужа?!

Нет, Лео хорошо знал свою подругу. Мария без памяти любила лишь одного человека – саму себя. Покончить жизнь самоубийством из-за такой мелочи, как внезапная смерть ненавистного старого мужа?! Что вы, этого она сделать никак не могла!

Тем не менее факты, пересказанные возбужденным голосом телевизионного диктора, говорили сами за себя: жена Карло Греко и любовница Лео Апфельмана в настоящий момент лежала в гробу.

В кухне кисло запахло газом. Лео не глядя протянул дрожащую руку и выключил плиту. Кофе ему уже не хотелось, аппетит тоже пропал, остался только тихий ужас, буквально распиравший беднягу изнутри. Следовало ожидать взрыва, и он произошел через пару минут.

Лео сорвался с табурета и пробежался по студии, ломая руки и мелкую мебель.

– И напоследок – новости культуры, – с откровенной издевкой сообщил теледиктор, глядя на метавшегося туда-сюда Лео сверху вниз. – Впервые в истории Венецианского Биеннале в нем намерен принять участие Святой Престол! Руководство выставки предоставило Ватикану отдельный павильон, содержимое которого вызывает большой интерес у завсегдатаев артистического мира. По некоторым данным, Ватикан соберет команду современных художников со всего мира, которые проиллюстрируют первые одиннадцать глав библейской книги Бытия. Имена участников проекта пока хранятся в тайне.

В другое время такая новость непременно заинтересовала бы современного художника Апфельмана. Теперь же его зацепило лишь упоминание о секретности проекта.

– Их имена хранятся в тайне! – остановившись и замерев на одной ноге, повторил Лео прерывающимся шепотом.

Он отчаянно завидовал команде счастливых избранников Ватикана, умеющего хранить свои секреты.

Сумела ли это сделать Мария?!

Если нет, то весьма возможно, что при жизни художник Леонард Апфельман всемирной славы уже не дождется, потому что очень скоро принудительно уйдет на тот свет вслед за своей подругой. Мафия обид не прощает!

Однако мафии с ее долгой памятью и длинными руками можно попытаться противопоставить быстрые ноги.

Очнувшись, Лео принялся паковать чемодан.

Он справился с этой работой в рекордные сроки, но уже на выходе из квартиры малодушно оглянулся на свое разоренное гнездышко и… уронил чемодан.

Нарисованные девы и матери с младенцами провожали ретирующегося творца выразительными взглядами. В их изумрудных, сапфировых, бирюзовых и янтарных глазах блестели бриллиантовые слезы, коралловые и рубиновые губы, казалось, дрожали от сдерживамых чувств.

Лео Апфельман понял, что не может их бросить.

Он постоял на пороге, бессильно чертыхаясь на родном языке, а потом решительно вытряхнул на пол содержимое чемодана, «сбил» дрожь в руках стаканом виски и начал аккуратно упаковывать картины, эскизы, альбомы с набросками, коробки с камнями, инструменты, кисти и краски…

Что, мафия бессмертна?

Так ведь и искусство – тоже!

Не знаю, почему в программу Олимпийских игр до сих пор не включили шопинг? Это же один из самых популярных и массовых видов спорта. Конечно, на данный момент он особенно интересен для женской аудитории, но все больше увлекает и мужчин.

Как гибрид спортивного ориентирования, бега с препятствиями и боевых искусств, шопинг замечательно развивает сообразительность, силу, ловкость и выносливость. Я знаю, о чем говорю! Может, в олимпийскую сборную по шопингу меня и не возьмут, но высокий спортивный разряд я бы точно получила.

В этот день моя личная выносливость равнялась шести увесистым пакетам. Я вынесла их из одного-единственного торгового центра, потратив на весь процесс четыре часа и… не скажу, сколько денег. Однако рекордный результат принадлежал не мне, а Вике: у нее таких туго набитых пакетов было семь.

Зяма и Настя тоже не очень сильно отстали от лидеров, и домой мы тащились, как караван нагруженных верблюдов. Сходство усугубляли согбенные спины и размеренно двигавшиеся челюсти. В кафетерии торгового центра мы опрометчиво откушали салата с чесночной заправкой и после трапезы долго и безрезультатно пытались освежить дыхание мятной жвачкой.

Как это свойственно горделивым «кораблям пустыни», в своем поступательном движении мы не только не оглядывались, но даже не смотрели по сторонам. Тем не менее нападению и разграблению наш богатый караван не подвергся. Мы благополучно доставили многочисленные покупки в арендованный нами караван-сарай и сразу же пошли ужинать, даже не стали потрошить свои тюки и хурджины.

Ничего удивительного: после тренировок у спортсменов всегда просыпается отличный аппетит!

Кроме того, заслуженные мастера спортивного шопинга знают, что первую «домашнюю» примерку даже приятно на некоторое время отложить. Предвкушение – это ведь половина удовольствия.

Наступил вечер.

Небо над крышами стало золотисто-синим, как лунный камень, а облака – перламутровыми. Поток машин и пешеходов поредел, источниками уютного шума сделались рестораны и кафе.

Мы сидели за шатким столиком в Трастевере, занимая половину тротуара и все внимание официанта.

Он совсем не знал английского, а мы по-прежнему были не сильны в итальянском. Лично мой словарный запас за последние сутки пополнился только словом «кадавре», но оно решительно не вписывалось в программу приятного вечера. Поэтому я снова пустила в ход свой «универсальный пантомимический», а Зяма и девочки выступали на подтанцовке со вспомогательными телодвижениями.

Общими усилиями нам удалось объяснить синьору официанту, что Зяма желает хорошо прожаренный бараний стейк с картофельным пюре и свежей зеленью («Херба! Херба!» – кстати вспомнила Вика итальянское слово, которым пополнился ее собственный словарный запас).

С моей лазаньей никаких затруднений не возникло, но морепродукты, которых захотелось девочкам, нам пришлось изображать поштучно и «в лицах». Зяма исполнил сложный мимический этюд «Свежевыловленная скумбрия, жаренная на гриле», я скупо и точно показала кальмара, а Вика изобразила гигантскую тигровую креветку, что было не так уж сложно, потому что одета она была в майку-тельняшку, а загибаться унылым кренделем наловчилась еще вчера, на Кампо ди Фьори.

Трастевере – это район узких средневековых улочек на западном берегу Тибра, южнее Ватикана.

В глубокой древности этим берегом реки владели этруски, затем здесь селились иностранцы, преимущественно сирийцы и евреи. Октавиан Август выделил его в отдельный район города, а Аврелиан включил в состав новых городских стен…

И на протяжении всей истории Трастевере его жители с большим энтузиазмом предавались любимой всеми римлянами забаве: растаскивали древние камни и компоновали их со строительными материалами поновее!

В результате, прямо перед моими глазами оказалась стена дома, в цокольном этаже которого мирно соседствовали фрагмент античной колонны и мраморная ступенька, замурованные в средневековые камни. При этом низкое арочное окно было заложено вполне современными кирпичами.

– А чему удивляться? – пожал плечами расслабившийся философ Зяма, с которым я поделилась своим наблюдением. – Текущие бытовые нужды для простых людей важнее, чем древние культурные ценности. Ты знаешь, что даже амфитеатр Колизея в конце двенадцатого века был каменоломней, откуда брали материал для строительства домов знатных горожан и для воздвижения церквей и папских резиденций?

Вика с Настей снова заахали, восхищаясь энциклопедическими познаниями Зямы.

– Подумаешь, энциклопедик! – ядовито прошипела я.

Братец разливался среднерусским соловьем. Девы млели и ели Зяму глазами. Больше есть было нечего, наш заказ еще не принесли. Я поджала губы и стала ждать момента, когда можно будет из воспитательных соображений плеснуть в бочку меда ложку дегтя, но братишке повезло: меня отвлек телефонный звонок.

Звонила Трошкина.

Понимая, что подружка жаждет новостей, я встала из-за стола и отошла за угол. Мне не хотелось, чтобы братец знал, что я разболтала Алке историю наших приключений.

– Ну, что там у вас?!

Судя по звукам, доносившимся до меня, Трошкина нетерпеливо подпрыгивала.

– Блудный труп больше не появлялся?

– Ни наяву, ни во сне! – довольно ухмыльнулась я.

– У тебя крепкие нервы, – похвалила меня подружка.

– И мускулы! – похвасталась я. – Сегодня утром я выдержала многокилометровую гонку в составе квадриги, которая перла чемодан весом в полтонны! А потом еще четыре часа нарезала круги по этажам торгового центра, скупая разное добро!

– И что купила? – живо заинтересовалась Алка.

Я не успела рассказать ей о своих покупках – подружка ойкнула и задала совсем другой вопрос:

– А с трупом-то что?

– Понятия не имею, – с легкой досадой ответила я.

Досада моя была вызвана не отсутствием информации о судьбе кадавра, а непоследовательностью Трошкиной, которая так резко сменила тему.

Я бы предпочла поговорить о новых тряпках. Эпическую «Кадавриаду» мне хотелось поскорее забыть, как те стихотворения Катулла, которые я честно зубрила на первом курсе университета.

– Так расскажи мне, где же вы его нашли? – настаивала Алка.

– Тебе точный адрес назвать? – я малость рассердилась. – Точно не скажу, в безымянном скверике слева от сада Квиринале!

– Зачем мне точный адрес? Не нужен мне точный адрес, – пробормотала Трошкина и тут же тихонько повторила: – Безымянный скверик слева от сада Квиринале… А вообще, как у вас дела? Похищений и погромов больше не было? Мафия не объявлялась? Помощь не нужна?

– Разве что материальная, – хмыкнула я. – Мы сегодня изрядно потратились в торговом центре!

– Да? Так что же ты купила?! – снова воспряла Алка. – И опять ойкнула и «озаботилась»: – Может, тебе нужно денег прислать? Ты там не голодаешь, не скитаешься?

– Голодаю, – честно сказала я и выглянула из-за угла, чтобы проверить, не принесли ли мне ужин.

Принесли! Тарелка с дымящейся лазаньей одиноко и сиротливо ждала моего возвращения. Зяма уже сливался в экстазе со стейком, а девочки – с морепродуктами.

– Все, Алка, мне пора! – торопливо сказала я, закругляя этот малосодержательный разговор. – Труба зовет, лазанья ждет, вперед, друзья, вперед!

– Пока! – мышкой пискнула Трошкина.

Я спрятала мобильник в карман и поспешила к столу, пока Зяма не прикончил своего хорошо прожаренного барана и не взялся спасать от одиночества мою еду.

– Сильвио! – агент Росси сунул голову в открытое окошко медленно маневрировавшего автомобиля.

Крутая улочка, вдоль которой протянулось неинтересное в архитектурном плане здание Direzione Investigativa Antimafia, была слишком узкой и плотно заставленной автомобилями. Джип бригадира Маркони ворочался в тупике, как морж в тесной проруби.

– Сильвио! – повторил Марио, упорно цепляясь за раму окошка.

Ноги его при этом выделывали сложные па на мостовой.

– Я – домой, – сквозь зубы напомнил Маркони.

– Именно поэтому я уже не называю тебя бригадиром, – заметил Марио.

Маркони шумно выдохнул и нажал на тормоз:

– Ну, что еще?

Марио поудобнее устроился в тесной рамке окошка:

– Помнишь того парня, который приезжал к нам по обмену из России?

– Ну? – неопределенно ответил Сильвио.

– Того русского, который учил нас закусывать граппу солеными огурцами?

– Еще бы! – Сильвио помассировал печень.

Граппа и соленые огурцы – это было воистину незабываемое сочетание.

– Он сообщил кое-что интересное о Карло Греко.

– Упокой, Господи, грешную душу его! – неискренне попросил Сильвио Маркони у болтавшегося на зеркале заднего вида образочка. – И это – что-то, чего мы не знали?

– Как ни странно – да! – Марио пожал плечами, едва не изменив конфигурацию рамы окошка. – Он сказал, что Греко умер вовсе не вчера и вовсе не в своей постели в Палермо.

– Это интересно, – согласился Сильвио и открыл дверь. – Садись.

Марио забрался в салон и продолжил:

– Тело Греко два дня назад случайно нашли туристы в Риме!

Тут они оба вздохнули.

Вездесущие и не в меру любопытные туристы – это было стихийное бедствие, с которым приходилось считаться даже государственной полиции Италии.

– Где именно? – спросил Сильвио, морально готовый к любому ответу.

По способности просачиваться в самые неожиданные и труднодоступные места туристы дали бы фору тараканам и бактериям. Сильвио не удивился бы, сделай эти туристы свою находку на куполе собора Святого Петра или в приватных апартаментах Папы в Ватикане.

– В сквере рядом с садом Квиринале.

– А что там? – наморщил лоб Сильвио.

К этому вопросу Марио уже подготовился:

– Жилые дома. Мне съездить, осмотреться?

– Давай, – неожиданно легко согласился Сильвио и потянулся через плечи Марио, чтобы открыть дверь. – Езжай, осматривайся!

И он откровенно зевнул, без слов объясняя причину своей сговорчивости.

Бригадиру Маркони было под сорок, и энтузиазм начинающего борца с преступностью он давно растерял – в борьбе с нею, преступностью.

Агенту Росси было двадцать семь, он совсем недавно закончил полицейскую академию и жаждал активных действий.

Они впустую потеряли день.

Целый день! Из-за сущей ерунды!

История получилась дурацкая, но при другом раскладе она могла бы иметь нешуточные последствия.

Несмотря на то что все документы у него были в полном порядке, европейской полиции Василий Петрович остерегался даже больше, чем родной российской ДПС. Со своими-то всегда можно договориться…

В Италии избегать контактов с представителями правоохранительных сил особенно сложно, потому что они попадаются на каждом шагу – в европейских странах полиция Италии является наиболее многочисленной. К тому же, в отличие от многих других государств, силы порядка здесь не подчиняются одному ведомству, а разбросаны по разным учреждениям, за что Италию еще называют «страной пяти полиций».

Полицейские службы Италии состоят из пяти национальных корпусов – государственной полиции, корпуса карабинеров, финансовой гвардии, пенитенциарной полиции, государственного лесного корпуса, к которым добавляются местные полицейские отделения. Короче, как мог бы сказать русский баснописец Крылов, итальянская полиция – это лебедь, рак, щука, олень и трепетная лань в одной упряжке.

Триста километров от Рима до Неаполя можно было бы пролететь за три часа, но где-то под Формией Джанни приспичило в туалет. Дело житейское! Немного помучав стискивавшего коленки напарника, Василий Петрович Скоробогатиков свернул на стоянку, которой часто пользовались дальнобойщики и иногда – водители туристических автобусов. Последние неизменно создавали ажиотажный спрос на скромные удобства, представленные тремя кабинками биотуалетов.

Джанни повезло: автобусов на стоянке не было, вообще никакого крупногабаритного транспорта, только пара легковушек, но две кабинки из трех уже были заняты. Василий Петрович благородно уступил единственное вакантное посадочное место напарнику и как культурный человек не стал неистово дергать другие двери, пугая и нервируя голозадых пользователей удобств.

Культурный русский человек Василий Скоробогатиков спокойно отошел за кустики, спустил штаны и помочился в овражек. И уже в процессе, не имея никакой возможности остановиться, увидел, что поливает… груду тел!

– Синьори! – перекрывая «краник», встревоженно позвал Василий Петрович орошаемых. – Ва тутто бене?

Это было культурно, но не по-русски – спрашивать людей в канаве, все ли с ними в порядке. Но у Василия Петровича еще теплилась надежда, что перед ним не трупы, а бездомные молдавские гастарбайтеры, почивающие на свежем воздухе, или пьяные скандинавские туристы, дорвавшиеся до дешевого итальянского вина. Тем более что наряжены предполагаемые туристы были как-то странно – в разноцветный бархат и пестрые шелка. Один и вовсе держал в руках допотопную круглую балалайку! Может, где-то в округе случился этнофестиваль?

– Бене? – торопливо упаковав «хозяйство» и едва не прищемив его молнией, повысил голос культурный европеец Скоробогатиков.

Вообще-то, ему уже было ясно, что – не бене. Не просто не бене, а мольто брутта – асс комплито, то есть очень скверно – полная задница, как сказал бы культурный русский человек за секунду до того, как сделать ноги.

Увы, культурный европеец в этой ситуации просто не мог не стукнуть «куда надо».

– Базилио, мы обязаны позвонить в полицию! – твердо сказал итальянский напарник Василия Петровича, узнав о случившемся. – Если не мы, то кто-то другой позвонит, и тогда у нас будут неприятности. Ты ведь наверняка оставил там свои следы.

– Оставил, – вынужденно признал Василий Петрович. – И на обрыве, и в самом овражке кое-что оставил… Хотя, может, еще дождик пойдет и все смоет?

Он посмотрел на безоблачное небо и помрачнел.

Местная «патрулька» приехала по вызову через четверть часа.

Тела в овраге оказались восковыми фигурами.

Полицейские, подумав, квалифицировали случившееся как вопиющее нарушение правил вывоза и переработки мусора.

– Базилио, мы – молодцы, – выруливая на трассу, похвалил себя и напарника культурный итальянец Джанни. – Мусорный кризис – это большая беда современной Италии, и необходимо всем миром бороться с загрязнением окружающей среды!

Василий Петрович против коллективной борьбы не возражал, но втайне подумал, что очень хотел бы встретиться с той скотиной, которая загрязнила овраг восковыми персонами, – один на один.

Набить бы этой скотине ее персональную рожу!

Это же надо – так пугать культурных людей!

– Возможно, диетологи правы, и морепродукты действительно полезнее и как-то живительнее мяса? – грустно вопросил Зяма, провожая взглядом Вику и Настю.

Обнявшись и виляя попками, они удалялись к реке, откуда уже неслись зазывные звуки бодрой танцевальной музычки: с вечера до утра ресторанчики на самом берегу Тибра, в стенах набережной, построенной в конце девятнадцатого века, работают в режиме ночных клубов. Восьмиметровые мощные стены весьма занятно соседствуют с хлипкими конструкциями заведений и дегенеративной мебелью типа «пуфики».

– Мы с Тамарой ходим парой! – печально продекламировал Зяма, глядя вслед девушкам.

– Мы похожи на кальмара! – ехидно срифмовала я. – Брось, Зямка, не ной! Ты мог бы пойти с ними, если бы хотел. Тебя очень настойчиво приглашали.

– Я устал! Я ухожу! – ответил братец с интонациями известного российского политика и отвратил взор от девичьих попок. – Старею я, Дюха, наверное. Хочу тишины и покоя.

– При жизни? – деловито уточнила я.

Зяма покосился на меня и сказал:

– Прямо сейчас!

– Ок, я молчу! – легко согласилась я, вскинув руки, как пленный фриц в кино по команде: «Хенде хох!»

В следующую секунду обе мои ладони облепили искрящиеся клочья пены.

– Тьфу! – плюнул Зяма, которому пенный снежок угодил в лицо. – Эфо еффе фто ва фивня?!

– Это не фигня, это демонстрация, – сказала я, похлопав братца по плечу (заодно и руки вытерла).

Аккурат напротив Колизея, на пятачке у входа в метро, какие-то аборигены размахивали самодельными плакатами и дубасили палками по перевернутым пластмассовым ведрам. Выглядели они при этом добродушно и незлобиво, а пыхтевший генератор пены, вокруг которого они стояли, – мечта малобюджетной дискотеки – придавал собранию вид некоего шоу. Типичный для Рима западный вечерний бриз «понентино» щедро делился результатами труда пеногенератора с гулявшими в подветренном направлении гражданами.

– Интересно, чего они хотят? – отплевавшись, задумался Зяма.

– Снижения цен на моющие средства? – предположила я, ловко увернувшись от очередного облачка пены.

– Точно! – кивнул Зяма. – Вот и ведра у них, и тряпки! Должно быть, это забастовка национальной ассоциации уборщиков, или типа того. Фоткаться будем?

– Давай! – я встрепенулась.

На фоне большинства известных достопримечательностей Рима мы уже сфотографировались, но такие снимки есть у всех туристов. Запечатлеть себя в рядах бастующих мойщиков полов и окон – в этом определенно была некая свежая струя!

Я в очередной раз показала высокий класс владения универсальным пантомимическим языком, и какой-то улыбчивый дядечка из числа демонстрантов одолжил нам для съемки свой плакат в стиле сеятеля.

– Очень фактурно! – одобрил Зяма, фотографируя меня с этим стильным транспарантом.

Он выдернул из полого столбика ограждения красивый флаг на пластмассовом древке, при этом братик не ограничился фотосессией – унес просторное шелковое полотнище на своих плечах, повязав его на манер мантии.

– Оригинальный итальянский сувенир! – радовался братишка, сворачивая краденый стяг в неприметный тугой узелок.

Каюсь, мне стало завидно. Зяма, значит, домой вернется с флагом, а я – без?!

И я принялась обшаривать взглядом окрестности на предмет поиска плохо лежавших и висевших знамен.

Кое-где над пиццериями и сувенирными лавками трепетали итальянские триколоры, но мне хотелось чего-то более оригинального.

Наконец в какой-то тихой боковой улочке нам попалась лавочка, вывеска которой источала нежно-розовый свет, а витрину осенял просторный белый стяг с изображением радуги.

– Какой красивый! – восхитилась я.

– Упоительный! Восхитительный! – преувеличенно восторженно засюсюкал Зяма.

Я вопросительно поморгала, встревоженная его нездоровыми интонациями.

– А, так ты не знаешь, – уже нормальным голосом сказал братец. – Это же знамя сексуальных меньшинств! Должно быть, эта милая розовая лавочка – секс-шоп.

– Как ты полагаешь, она скоро закроется? – спросила я, прикидывая, смогу ли достать до сексуального стяга в высоком прыжке.

Мне подумалось, что баскетбол меня к такой задаче подготовил, да и обычная моя торба в этот вечер меня не отягощала, я взяла только маленькую сумочку. Однако с первой попытки я могла промахнуться, а серией подскоков неизбежно привлекла бы к себе внимание персонала заведения. Еще подумают, что я подпрыгиваю от нетерпения! И примут меня черт знает за кого. За гиперактивное сексменьшинство!

– Думаю, скоро, – ответил Зяма и оглянулся. – Можем немного посидеть, подождать.

Я поглядела, куда он смотрит, и поняла, откуда взялось это внезапное желание посидеть-подождать: совсем рядом был тот самый сквер, где мы нашли нашу донну ванну.

Очевидно, моего родственника, расхитителя клозетов, потянуло на место преступления.

– Это вы очень плохо придумали, – пугливо озираясь, сказал Санек.

– Почему же?

Бигмен деловито ковырял в замке отмычкой.

– Потому что это называется «незаконное проникновение в чужое жилище», – объяснил ему очевидную вещь Санек. – И в Италии за такое можно получить два года тюрьмы!

– За какое – такое? – Бигмен придержал открытую дверь, невинно похлопал короткими ресничками. – Эта квартира сдана в аренду, и живет в ней – кто? Моя законная жена. На мои деньги, между прочим, живет. Следовательно, ее жилище – это мое жилище! Так что заходи, дружок, не бойся! Я тебя приглашаю.

– Спасибо, я лучше тут постою, – уперся Санек.

– И то верно, побудь на шухере, – согласился Бигмен и скрылся за дверью.

Практически в этот самый момент очень похожие слова прозвучали у входа в другой дом.

– Я буду здесь, а вы – туда, – лаконично распорядился Анджело Тоцци, поддергивая серые костюмные брюки, чтобы сесть на лавочку, с которой было удобно наблюдать за парадным крыльцом.

Болваны синхронно кивнули и скрылись в подъезде.

Анджело с хрустом развернул газету и поверх нее посмотрел на знакомые французские окна.

На сей раз шторы были плотно задернуты, и увидеть происходящее внутри не представлялось возможным. А там определенно что-то творилось! По янтарному меду волновавшейся ткани, непрестанно меняя размер и оттенки черного цвета, ветвилась некая беспокойная тень.

Будь Анджело Тоцци фантазером вроде немца Гофмана или русского Чуковского, он сочинил бы сказку про оживший канделябр.

– Ничего, ничего! – пробормотал Анджело, имея в виду, что ничто не вечно под луной, и самая беспокойная тень рано или поздно непременно угомонится.

Тем более что как раз нашлись люди, готовые ей в этом помочь и быстренько отправить на постоянное место жительства по «принадлежности» – в мир теней!

– Да-а-а, – протянул Зяма, устраиваясь на знакомом камне. Он окинул тихий скверик растроганным взглядом и с умилением промолвил: – Все, как тогда! Тихий вечер, лунный свет…

– Двое сбоку, ваших нет, – срифмовала я.

– Чего нет?! – Зяма вздрогнул.

– Ничего нет, – я пожала плечами. – Это просто присловье такое. Тебе не нравится? По-моему, в нем есть некая тайна, скрытая энергия и даже авантюрный сюжет. И отголосок моих собственных воспоминаний о наших приключениях с ванной.

– У тебя остались исключительно неприятные воспоминания? – Братец покровительственно похлопал меня по плечу. – Ничего, Дюха! Неслабый аванс от олигарха уже у меня на банковском счете! Вот увидишь, ты еще будешь вспоминать эту историю с древней ванной как свое самое лучшее приключение.

– Это в немалой степени зависит от суммы, которую я получу, – призналась я.

– Я буду щедр, – пообещал Зяма и вновь огляделся. – А славное местечко! Надо будет как-нибудь приехать сюда еще раз.

– На тот случай, если кто-нибудь выдворит из дома антикварный унитаз? – съязвила я.

– Думаешь, такое возможно? – Зяма заинтересовался. – Хм… Пожалуй, надо было повнимательнее осмотреться на местности.

Тут он вытянул шею, как проголодавшийся жираф, и завертел головой во все стороны.

– Прекрати! – шикнула на него я. – Ты ведешь себя неприлично! Вон тот дядечка подумает, что ты пытаешься заглянуть в его газету.

– Нужна мне его газета! – отмахнулся Зяма, но шею все-таки втянул обратно.

Однако на месте ему уже не сиделось.

Тихо-тихо, чтобы не побеспокоить глубоко погруженного в чтение периодики господина, сидевшего метрах в десяти от нас, братец сполз с камня и крадучись пошел по периметру сквера.

– Прекрати! – вновь зашипела я, увидев, что он внедряется в кустики. – Что ты делаешь?! Это тем более неприлично! Ты что, не можешь до дома потерпеть?

– Ой!

– Что – ой?

Нет ответа.

– Ох…

– Что – ох?!

Я не выдержала неизвестности, встала с камня и тенью проскользнула в кусты.

Зяма стоял там, согнувшись буквой «Г», так что я заподозрила, что ему стало плохо после недавнего сражения с хорошо прожаренной бараниной. То есть что закаленная в огне баранина Зямин желудок победила и вот-вот вырвется на волю с торжествующим «бэ-э-э-э»!

Присутствовать при Зямином позоре мне не хотелось (это их с бараниной личное дело), и я резко затормозила, но братец меня услышал и обернулся.

Нет, ему не было дурно. Наоборот: на скуластой физиономии Зямы расплывалось выражение, которое я определила бы как «неуверенная радость».

– Что?! – одними губами спросила я.

– Скажи мне, Дюха, я не сплю? Ты тоже это видишь? – прерывающимся шепотом вопросил братец.

У меня возникло очень нехорошее предчувствие.

В последний раз, когда Зяма интересовался, вижу ли я то же самое, что и он, мимо нас горделиво проезжал в мини-вэне неугомонный крошка-кадавр.

– Что?! – нервно повторила я.

И тогда братец слегка посторонился, открывая мне вид на спрятанный в зарослях предмет.

– Так не бывает, – пробормотала я, нечеловеческим усилием воли не позволяя своим ногам подкоситься и с треском обрушить меня в кусты.

Не то чтобы я очень боялась поцарапаться или попортить декоративные растения, просто не хотелось привлекать чье-либо ненужное внимание к своеобразной «изюминке» садово-паркового ансамбля.

К БОЛЬШОМУ ЧЕРНОМУ ЧЕМОДАНУ!

– Надо же! Совсем как наш! – простодушно удивился Зяма.

– Не совсем, – я взяла себя в руки. – Наш был матерчатый, а этот – кожаный. Очень дорогая вещь.

– Надо посмотреть, что внутри, – любопытный братец потянулся к застежке.

– Нет! Не надо!..

Анджело услышал крик и оглянулся, но никого не увидел. Очевидно, протестующий женский вопль донесся из-за стены, с улицы. Это было некстати: подозрительный шум мог привлечь внимание полицейского патруля.

Анджело немного подождал, напряженно прислушиваясь, но крик не повторился.

Он свернул газету, встал с лавочки, вышел за калитку и спрятался за старым платаном, осматривая переулок, одним концом вливавшийся в оживленную Виа Национале.

Там высилась закругленная будка охранника.

Другой конец переулка тонул в густой тени. Там Анджело и парочку болванов ждала машина.

Анджело отодвинулся от дерева и повернул голову, чтобы увидеть французское окно со шторами цвета жидкого меда.

В этот момент свет в окне погас.

Анджело бросил газету, мысленно помянул святых покровителей охотников и стрелков – Эгидия, Кристину, Евстафия и Губерта – и положил ладонь на спрятанную под пиджаком кобуру.

– Здесь темно! – сказала я, так и не придумав, как остановить любознательного братца в его неразумном стремлении ознакомиться с содержимым подозрительного чемодана.

Думала ли я, что там спрятан еще один труп?

Даже не знаю.

Если бы у меня было время на размышления, я бы поняла, что это маловероятно. В конце концов, предыдущий кадавр поместился в предыдущий чемодан лишь потому, что был карликовых габаритов. Я не знала, какова итальянская статистика по смертности среди лилипутов, но не заканчивают же все они свой жизненный путь в этом проклятом сквере?! И в этих проклятых чемоданах!

– Точно, так мы ничего не разглядим, надо вытащить его отсюда, – легко согласился со мною Зяма и энергично поволок чемодан из кустов.

Этот саркофаг тоже был на колесиках, и я испытала головокружительное ощущение дежавю.

– Не переживай, мы только до фонаря и обратно! – спинным мозгом уловив мое растущее беспокойство, заверил меня Зяма. – Посмотрим, что там, и сразу же вернем на место!

До ближайшего уличного фонаря от калитки идти было метров пятнадцать по тихой улочке, похожей на толстую змею: в средней части она была заметно выше, – то есть «толще», чем по краям, а черный асфальт блестел, как спина мокрой гадюки. Сбоку рифленной шкуркой тянулась полоска брусчатки, а за ней разявил треугольную пасть крутой овражек. В золотушном свете одинокого фонаря выглядело это все довольно-таки зловеще.

Болваны Паоло и Луиджи терпеливо играли в кошки-мышки: ждали, когда жертва сама откроет им дверь.

Врываться в квартиру с боем они не собирались, потому что Анджело велел им действовать тихо, а штурм бронированной двери и тишина – понятия несовместимые, это даже болванам было понятно.

Паоло и Луиджи засели на площадке между этажами. В подъезде было темно: свет на лестнице при появлении человека включался поэтапно и только на несколько секунд, необходимых для преодоления очередного марша.

Приговоренная «мышка» активно чем-то шуршала в квартире, но наружу пока не высовывалась. Ничего интересного в подъезде на шесть респектабельных квартир не происходило.

В отсутствие других объектов для наблюдения полукруглое окно во двор казалось волшебным фонарем, представлявшим живые картинки.

Сидя на корточках в противоположных углах лестничной площадки, болваны с необычайным интересом созерцали примыкавший к дому кусочек сквера.

Сначала их внимания удостоилась пышнотелая дама, выгуливавшая упитанную кривоногую собачку. Взгляд с высоты позволял заглянуть в обширное декольте синьоры и увидеть ее четвероногого питомца в виде жирной мохнатой гусеницы. Дама вкупе с семенившей перед ней собачкой, если смотреть на них строго сверху вниз, имели презабавный вид пышной голой попы, вилявшей лохматым хвостом. Эта комическая картина очень скрасила обоим болванам минуты тоскливого ожидания.

На Анджело, устроившегося на лавочке справа от калитки, они не заглядывались. Непосредственный начальник, самолично контролирующий выполнение подчиненными поставленной перед ними задачи, – далеко не самое приятное зрелище для этих самых подчиненных.

Двое с чемоданом ворвались в ограниченное окном поле зрения Паоло и Луиджи из глубины сквера, одним своим появлением произведя эффект, сопоставимый с прямым ударом в глаз.

– Это они! – воскликнул Паоло.

– Это она! – вскричал Луиджи.

И даже желудки их сердито заурчали, узнав свою обидчицу.

Паоло вскочил и выразительно посмотрел на Луиджи. Луиджи вскочил и выразительно посмотрел на дверь. Дверь осталась на месте и даже не дрогнула.

– Сначала убьем этих! – решил болван Луиджи и, прочитав в смородиновых глазах болвана Паоло горячее одобрение, тихо зашуршал вниз по лестнице.

До фонаря мы с Зямой и очередным таинственным чемоданом не доехали, остановленные внезапным появлением недобрых знакомых. Из подъезда навстречу нам выбежали брюнетистые пираты!

– Это они! – узнав наших преследователей, воскликнул Зяма.

– Это конец, – сказала я, угадав, что за пиццу с аконитом мне воздастся прямо сейчас и – сторицей. – Все, Зямка, мы с тобой – кадавры!

«В кадавры» мне не хотелось. То есть становиться таковым. Молодая жизнь моя только-только начала налаживаться в финансовом плане, и казалось, что впереди еще так много всего: путешествий, приключений, удивительных открытий и приятных знакомств!

Но неприятные знакомые стремительно приближались к нам с искривленными жаждой мести рожами и пудовыми кулаками. А у одного даже был пистолет с таким длинным-предлинным дулом!

«С глушителем», – услужливо подсказал мой внутренний голос.

Не сговариваясь, мы с Зямой заложили крутой вираж.

– Дюха, пригнись – и рванули! – крикнул братец, приседая и продолжая бег по крутобокой улице на полусогнутых конечностях.

Я выполнила приказ в точности: согнулась, как старая бабка, и рванула, как молодой бурлак, решивший в одиночку вытянуть тяжело груженную баржу против течения.

Расставаться с чемоданом было уже поздно: теперь он стал нашим прикрытием.

Незабываемые голоса помянули своих итальянских матушек.

А предательский чемодан насмешливо крякнул и начал заваливаться набок.

Лео Апфельман приоткрыл дверь, прислушался – тихо! – и выскользнул из квартиры с надкушенным бутербродом в руке и с сумкой за плечами.

На щедро политом кетчупом бутерброде сложным археологическим напластованием громоздились множественные слои моцареллы и пармской ветчины. Заплечная сумка содержала только самое нужное и дорогое: деньги, документы, ноутбук, вышитые золотом трусы от Гальяно.

Основной багаж – с холстами, красками, альбомами, камнями и даже парой деревянных рам – Лео заранее вытащил во двор и изобретательно спрятал на островке цветущей зелени. Большой черный чемодан гармонично вписался в окружающую среду и в полумраке выглядел совсем как гранитный валун. Лео предвидел, что отступать ему придется в спешке, и не исключено, что под огнем, поэтому заранее вывел на оперативный простор свой громоздкий обоз.

В подъезде было тихо и темно. Лео это вполне устраивало. Он не стал включать свет и спустился вниз, придерживаясь за перила.

Вышел на крыльцо – и замер, увидев свой собственный чемодан.

Он вовсе не стоял, терпеливо дожидаясь возвращения хозяина, в укромных кустиках. Он с дребезжанием и грохотом катился прочь в компании шустрых личностей, из коих две непосредственно рулили процессом, а еще две образовали кортеж сопровождения!

Лео допускал вероятность того, что сегодня его попытаются убить, но никак не ожидал, что его станут грабить.

– Мой чемодан! – возмущенно воскликнул он и устремился в погоню за грабителями.

Собачку звали Мими, а ее хозяйку – синьора Лаура. Мими была шпицем, а синьора Лаура – скучающей одинокой дамой. И обе они были немолоды и отягощены избыточным весом.

– Мими, тебе нужно худеть, – пыхтела синьора Лаура, с большим трудом выволакивая питомицу на вечернюю прогулку.

Мими рычала, скалила зубки и тормозила всеми четырьмя ногами, желая гулять исключительно по маршруту «подстилка – миска». Хотя ничего особо интересного в ее миске давно уже не наблюдалось, так как безжалостная хозяйка посадила Мими на диету из коричневого риса, вареных овощей и прессованного творога.

Для коротконогой одышливой собачки прогулка и раньше-то бывала суровым испытанием, а теперь, на голодный желудок, променад стал настоящей пыткой.

Из соседней пиццерии доносились умопомрачительные запахи, дорогу голодной Мими перебегали упитанные голуби, и даже вода в луже была необыкновенно вкусной – в нее-то никто не добавлял органический яблочный уксус, способствующий лучшему перевариванию коричневого риса, вареных овощей, прессованного творога и прочей гадости!

Соблазнительный аромат превосходной пармской ветчины привел несчастную Мими в такое возбуждение, которого она не знала со времен щенячьего детства с его самозабвенными радостями, вроде ловли бабочек и погони за осенними листиками.

Нечуткая во всех смыслах хозяйка не уловила ни восхитительного запаха, ни настроения своей питомицы. Синьора Лаура была занята интересным разговором с симпатичным молодым человеком и в тот момент, когда носик Мими возбужденно задергался, кокетливо поправляла прическу.

Крепко начесанная шевелюра синьоры Лауры имела вид высокой коричневой копны, которая по прочности не уступала домику термитов башне. Изменить общую конфигурацию этой волосяной конструкции не сумел бы даже ураган, а поправить непослушный завиток легким движением руки можно было бы только при наличии в руке электродрели.

Непроизвольный приступ женского кокетства побудил синьору потеребить воображаемый локон, но это рефлекторное действие оказалось не из тех, которые совершаются одной левой. Освобождая для парикмахерских работ вторую руку, синьора Лаура стряхнула с запястья петлю собачьего поводка, и Мими недоверчиво замерла.

– Ах, у нас очень скучный дом, здесь никогда ничего не происходит! – сказала своему собеседнику синьора Лаура.

И тут освобожденная от плена Мими без всякого предупреждения резко стартовала в направлении места дислокации ветчины.

– Ложись! – крикнул Зяма.

Думаю, это был приказ для меня, но выполнил его чемодан.

Не удержавшись на крутом повороте, он повалился набок, пошел юзом по широкой дуге и с лихим посвистом решительно смел в овражек одного из наших преследователей.

Кожаный ремень вырвался из моей руки, сломав мне два ногтя. Зяме пришлось хуже: он не выпустил ручку, из-за этого не удержался на ногах и поехал на боку в гибкой сцепке с чемоданом.

Без малого два метра роста и живой вес под девяносто кило – из Зямки получился неслабый таран! Хотя я не знаю, существовала ли когда-либо в прежние времена практика пассивного использования стенобитных бревен для футбольной подсечки подбежавшего почти вплотную к объекту преследователя.

Увлекаемый массивным чемоданом, Зяма покатился, как закрученная партнером фигуристка, подрубил под корень второго пирата, тщательно протер своим телом узкий тротуар и нижней половиной уже частично потрепанного организма завис в неустойчивом равновесии над овражком.

Из овражка – в лучших традициях голливудских ужастиков – тут же высунулась поцарапанная грязная рука, совершавшая жадные хватательные движения.

Подрубленный на бегу преследователь номер два рухнул ниц, и в мягкие замшевые носы моих балеток ткнулся выпавший из пиратской длани пистолет. Я рефлекторно отскочила, размахнулась и как следует пнула эту чертову штуку, отбив себе все пальцы на правой ноге.

Перепрыгнув через павшего пирата, ко мне подскочил совершенно незнакомый белокурый малый с безумным взглядом и разинутым ртом, пугающе вымазанным чем-то красным. Разумеется, если бы не это обстоятельство, мой помутившийся разум не идентифицировал бы его как кровожадного зомби и я не стала бы бить незнакомца сумочкой!

Пригнувшись и злобно бурча, белокурый зомби упрямо попер к чемодану, который, словно подстреленный бегемот, валялся посреди улицы. А под ним уже расплывалось темное пятно!

– Что?! Кровь?! Никак, еще один кадавр?! – сатанея, взревела я и раскрутила сумочку, как пращу.

Удар – и от упрямого зомби отлетел немаленький кровоточащий кусок!

Безумным взглядом я окинула поле боя.

Первый пират схватил Зяму за щиколотку – вот-вот утащит его в овраг!

Второй пират поднял голову и приподнялся на локтях, презлобно глядя на меня.

Белокурый зомби добрел до павшего чемодана и обнял его, как свой любимый гроб.

Помощи ждать было неоткуда. Разве что свыше?

– Господи, яви нам милость твою! – жарко попросила я темное небо, потому что больше попросить было некого.

И небо откликнулось.

Господня милость приняла вид очень странной троицы.

Она вылетела из-за угла четким клином, на острие которого трепетала на скаку лохмами и бантами упитанная косматая собачка. За псинкой бежали толстая тетка в коричневой папахе и парень, которого я толком не разглядела, потому что мне и без него было на кого посмотреть.

Ощерив зубки и отчаянно работая лапками, собачка на бешеной скорости примчалась, прыгнула – и со спины поднимавшегося с земли пирата ушла, как с трамплина, в высокий полет.

Пират опять уткнулся мордой в асфальт.

Изумительная псинка ловко выхватила из воздуха отлетевший в сторону и все еще паривший в атмосфере фрагмент зомби и уже с ним в зубах камнем рухнула в овражек, оккупированный первым пиратом.

Из разверзтых недр земли донесся болезненный стон.

Рука, сомкнувшаяся на щиколотке Зямы, разжалась.

– Зяма, ходу!

– Дюха, ноги!

Проявив редкостное единодушие, мы с братом пустились наутек.

На углу я оглянулась на кошмарное побоище и по этой причине налетела на какого-то одинокого пешехода, но не извинилась, а грубо рявкнула:

– Смотри, куда идешь, тютя! – и побежала дальше.

Нехорошо, конечно, вести себя так невежливо, но я была не в себе.

– Ну, Дюха, ты даешь! – то ли возмутился, то ли восхитился Зяма, догнавший меня через пару кварталов. – Ты сбила того мужика с газеткой, как кеглю!

– Кто бы говорил! – я сбавила темп, но не остановилась. – Вы с чемоданом на пару сбили двух мужиков с пистолетами!

– А что было в чемодане, мы так и не узнали, – закручинился братец.

– Вот и хорошо, – я аж вся передернулась. – Я видела – из этого чемодана лужа крови натекла!

– Да брось! Зеленой крови не бывает, – сказал Зяма.

– Зеленой? – я остановилась.

– Ну да. Лужа под чемоданом была зеленой, – объяснил братец.

Мы посмотрели друг другу в глаза, потерли подбородки и синхронно почесали в затылках.

– Черт возьми, – смущенно резюмировал братец. – Я ничего не понимаю!

Что это было?!

– Бригадир, тебе надо бы самому на это взглянуть, – вежливо, но твердо произнес в телефонную трубку Марио, не спуская глаз с Луиджи и Паоло, связанных вместе собачьим поводком.

В свободной от телефона руке агент держал подобранный с земли чужой пистолет.

Намерения выстрелить из него Марио Росси не выказывал, но Луиджи и Паоло все равно сидели тихо, как пришибленные мышки. Полученные ими травмы серьезными не были, просто болванов держал на мушке охранник из угловой будочки. Вот у него на заметно расплывшемся от скучной сидячей работы лице совершенно явственно читалось желание шмальнуть хотя бы в воздух – для острастки.

– Святая Дева, а я-то говорила, что у нас никогда ничего не случается! – волновалась синьора Лаура, отвлекая внимание Марио впечатляющим видом обширного колыхавшегося бюста.

Перемазанный кетчупом белокурый парень, боязливо косясь на туго перетянутый «пучок» болванов, настойчиво допытывался у Марио: действует ли в Италии программа защиты свидетелей?

Анджело Тоцци за углом яростно отряхивал испачканные из-за падения костюмные брюки.

Абсолютно счастливая собачка Мими под прикрытием сочившегося разноцветными красками чемодана торопливо доедала добытый в бою вкуснейший сэндвич с томатом, моцареллой и пармской ветчиной.

Только оказавшись на пороге нашего съемного жилища, я вспомнила, что так и не разжилась упоительным и восхитительным флагом с радужным символом сексуальных меньшинств.

Это меня ужасно огорчило.

Я стойко пережила многочисленные тревоги и неприятности дня, но последняя соломинка сломала спину верблюда.

Расстроенно простонав:

– Зя-а-амка! Я же не свистнула флаг! – я села на порог и немного побилась головой о дверь.

Какого-либо урона это не нанесло ни мне, ни двери, даже наоборот, принесло определенную пользу, потому что я увидела вокруг замка́ сеть многочисленных свежих царапин, которых при другом раскладе нипочем бы не заметила. Просто потому, что у меня нет привычки заглядывать в замочные скважины.

– Зяма, ахтунг! – шепотом сказала я, проворно отползая от поруганной двери на четвереньках.

– От ахтунга слышу! – безмятежно отозвался братец, прикладываясь к бутылке лимончеллы.

По дороге домой мы заглянули в супермаркет и купили кое-что для расслабления. Зяме это удалось настолько хорошо, что он стремительно скатился по эволюционной лестнице до уровня интеллекта безмозглого попугайчика и продолжал активно деградировать, обещая в итоге занять тепленькое местечко где-то между амебой и медузой.

Я встала, не без борьбы отняла у братца бутылку, хлебнула ядреной кислятины и внятно произнесла:

– Соберись, тряпка!

– От тряпки слышу! – благодушно откликнулся Зяма и сделал попытку выхватить у меня бутылку, но промахнулся примерно на полметра.

– Зяма, видишь царапины на двери? – я была необыкновенно терпелива.

– Вижу дверь! – присмотревшись, обрадовался Зяма.

– Уже хорошо, – вздохнула я. – Так вот, эту дверь недавно вскрывали.

– Как вскрывали? – братец расстроился.

– Думаю, молча, – предположила я. – Тайно!

– Чем вскрывали?

– Думаю, отмычкой.

– Зачем вскрывали?

– Вот! Наконец-то правильный вопрос!

Я приложила ухо к двери, ничего не услышала и с надеждой спросила изящно покачивавшегося Зяму:

– Братик! Ты же не позволишь бандитам и гангстерам, если они засели внутри, обидеть твою маленькую сестренку?

– Ну! – Зяма выкатил грудь и кивнул.

– Тогда вперед!

Я вонзила в замочную скважину «штатный» ключ, повернула его, распахнула дверь и толкнула Зяму, который послушно грохнулся плашмя – боевой таран, действие второе, те же и…

И никого!

Бандитов и гангстеров в доме не было, наших девочек – тоже.

Зато там был бардак, весьма характерный для торопливо проведенного обыска.

– Какая же ты, Дюха, неряха! – лежа на полу, посетовал Зяма.

– Лежите, критик, ниже плинтуса! – огрызнулась я. – Когда мы уходили, в квартире все было в полном порядке. До тебя никак не доходит? У нас побывали незваные гости!

– Какие гости? – Зяма подтянул поближе меховой коврик и начал неловко, но старательно мастерить из него подушечку под голову.

– Должно быть, те же самые, кто разгромил наши номера в отеле!

Я нашла на полу свою косметичку – она была выпотрошена, внутри остался только пузырек нашатырного спирта, но он-то и был мне нужен. Я налила в стакан холодной воды из-под крана, накапала в воду нашатыря и заставила Зяму выпить чудодейственный коктейль «Отрезвин».

Это помогло. Уже через пару минут братец морально созрел для прохладного душа, после чего мы смогли присесть на расчищенный кусочек пола и обсудить сложившуюся скверную ситуацию все вместе, втроем: Зяма, я и мой внутренний голос.

– Что же у нас искали? – оглядывая разоренную обстановку, задумчиво вопросила я. – Не ванну, это точно. Ванну они видели в прошлый раз в отеле – и не забрали.

– Тогда почему же сегодня на нас напали в том самом сквере, откуда мы утащили ванну?

– Так ведь мы из того сквера не только ванну увезли! – напомнила я. – Кроме нее, в чемодане был труп!

– Точно, я совсем забыл про труп, – сказал Зяма, и я посмотрела на него с уважением и завистью.

Хотела бы я совсем забыть про тот труп!

– Думаешь, искали мини-кадавра?

Я пораскинула мозгами.

– Вполне возможно, ведь пираты уже требовали у нас кадавра, а мы им его пообещали – и не дали. Но знаешь, что меня смущает?

– Тебя что-то смущает? – теперь уже Зяма посмотрел на меня с удивлением.

– Вообще-то, мало что, – призналась я. – Но в данном конкретном случае меня смущают опустошенные клатчи и косметички. Тот кадавр, конечно, был миниатюрный, но не настолько же! Уж в косметичку-то он совершенно точно не поместился бы!

«Разве что по частям», – многозначительно вставил мой внутренний голос.

– Ой! – встревожилась я. – Надеюсь, они не думают, что мы его расчленили?!

– Кто знает, что думают о нас те, кого мы не знаем, – несколько путано заметил Зяма и зевнул.

– Не спать! – строго сказала я и поднялась с пола. – Мы не можем ночевать в таком небезопасном месте. Надо отсюда уходить.

– А как же Настя и Вика? – в Зяме проснулся джентльмен.

– А им мы напишем записку.

– На нашем тайном детском языке? – обрадовался братец. – Чур, теперь моя очередь придумывать загадки!

– Валяй, – разрешила я и достала блокнот.

Он немного помялся, когда я со всей дури лупила сумочкой незнакомого блондина, но так было даже интереснее. Потрепанная бумажка, нервно прыгающие буковки, зашифрованный текст – все это создавало атмосферу зловещей тайны.

А что?

Если уж я сегодня перепугалась до судорог, то пусть и другие хоть немножко поволнуются!

К ночным телефонным звонкам невозможно относиться безразлично. Можно научиться не подавать виду, что разбудивший тебя телефонный аппарат очень хочется с размаху впечатать в стенку, и даже наловчиться произносить: «Алле» или «Слушаю» без ругательных «довесков» и ровным голосом.

Однако и на это способны не все.

Законная супруга майора Барабанова от первой же трели ночного звонка подскакивала в кровати, как карась на сковородке, хваталась за сердце и «душевынимающим» голосом причитала: «Что? Опять?! О Боже! Да когда же это закончится?!»

Майор не раз и не два объяснял ей, что закончится «это» в момент его выхода на пенсию по выслуге лет, но супруга, очевидно, ждала какого-то другого ответа, потому что неустанно спрашивала о том же самом снова и снова. Благо поводы возникали постоянно.

Чтобы не беспокоить нервную супругу лишний раз, Руслан взял за правило – на ночь включать свой мобильник в режим виброзвонка и после отбоя укладывать трубку в изголовье спального места.

Это не всегда помогало избежать «общей тревоги», зато порою дарило ему неожиданные сновидения. Вряд ли без сопутствующего гудения мобильника мужественный майор когда-нибудь увидел бы себя в образе Дюймовочки, которую уносит влюбленный в нее майский жук!

На этот раз ему выпал нормальный мужской сон – в стиле голливудского боевика.

Одинокий герой Барабанов трясся в оглушительно ревущем транспортном вертолете. Впереди были обычные военные подвиги: высадка в райской заповедной местности, превращение ее в кромешный ад и дальнейшее продвижение незнамо куда, с попутным отстрелом больших скоплений противника на малых и средних дистанциях.

Все шло, как надо, пока боец Барабанов не оказался замкнут в кольцо на обстреливаемой местности среди кучи бронированной техники, за которой можно было лишь укрыться для перезарядки ракетницы. В этот критический момент его и накрыло ковровой бомбардировкой.

Оглушенный ударом боец Барабанов проснулся, стряхнул с головы чужую подушку и увидел перед собою перекошенное лицо супруги. «Что? Опять?! О Боже! Да когда же это закончится?!» – безошибочно прочитал контуженый герой по губам жены.

Он жестом гранатометчика выдернул из-под подушки вибрировавший мобильник и с поразительным хладнокровием произнес в трубку:

– Майор Барабанов, слушаю.

– Здорово, майор! – приветствовали его по-английски. – Это я, Марио. Как дела?

– Отлично, – ответил Руслан и увернулся от второго удара подушкой. – А как у тебя?

– Прекрасно. Спасибо за помощь, твоя информация оказалась очень полезной! Мы взяли пару мелких мафиози и еще одного иностранца, и обоим есть что рассказать о смерти Карло Греко и его жены.

– Отлично! – повторил Руслан.

– Еще бы! Но я хочу спросить тебя… Если это не секрет… Кто эти ребята, без единого выстрела отбившиеся от двух вооруженных бандитов?!

– Они в порядке? – заволновался майор Барабанов.

– Твои ребята – да, а у напавших на них типов – ушибы и переломы! – агент Росси восхищенно присвистнул. – Должен признаться, я никогда еще не видел такой оригинальной техники ближнего боя! Как они использовали подручные предметы – это же просто высший класс! Оказывается, в умелых руках чемодан и сумочка – это страшная сила!

– Не говоря уже о подушках, – пробормотал майор, уходя из-под очередного удара. – Хочешь научиться? Приезжай к нам на практику, мы дадим тебе превосходных инструкторов!

Он выронил трубку, чтобы закрыться блоком от рук супруги, и договорил:

– У нас таких «специалисток» – каждая первая!

Остаток ночи мы скоротали на вокзале. Там были мягкие диванчики и автоматы с напитками, шоколадками и бутербродами, так что мы и поели, и попили, и подремали.

Спала я, правда, неважно, но не потому, что меня мучили кошмары, – роль моего мучителя взял на себя Зяма.

Он окончательно протрезвел, всерьез обеспокоился происходящим и для профилактики нервного срыва остро нуждался в собеседнике. А потому то и дело будил меня с призывами типа: «Давай-ка покалякаем о делах наших скорбных!»

– Дюха, я вот о чем думаю: как они узнали, куда мы переехали из отеля? – спросил он, растолкав меня в очередной раз.

– Должно быть, проследили, – сонно пробормотала я. – А ведь я предупреждала тебя: берегись хвоста!

– Я берегся! – обиделся Зяма. – Лично я берегся, как никогда раньше!

Я не стала развивать тему безопасности в личной жизни и снова задремала, но братец не угомонился:

– Дюха, знаешь, о чем я думаю? Есть ведь более современные и действенные способы слежки, чем наблюдение!

– Жучки-маячки? – я потерла слипавшиеся глаза. – По-моему, это слишком затейливо.

– А еще, по мобильнику можно отследить местоположение абонента, – напомнил мне Зяма. – И в этом смысле лично я абсолютно чист, потому что у меня нет с собой мобильника, а вот у тебя…

– Ты на что намекаешь? – нахмурилась я.

– Признавайся, Дюха: кому ты звонила?

Сон меня покинул. Я вспомнила, что действительно раззвонила наши тайны подружке!

– Трошкиной, – призналась я.

– Аллочке?! – Зяма заволновался. – Надеюсь, ты не рассказала ей, что мы проживаем вместе с Настей и Викой?

– Об этом – не рассказала.

– Значит, ты сообщила ей обо всем остальном, – братец сделал правильный вывод. – Что ж… Думаю, надо выяснить: кому все разболтала Трошкина?

– Она же моя лучшая подруга! – возмутилась я.

– И моя любимая девушка! – напомнил мне Зяма. – Но такая простушка…

И он мечтательно улыбнулся.

– Ладно, давай все выясним, – я достала мобильник.

Алка взяла трубку только после пятого звонка. Удивляться этому не следовало: в России была глубокая ночь.

– Кузнецова! – узнав мой голос, возмутилась подруга. – У нас три часа ночи! Ты что, с дуба упала?!

– Падали другие, а я крепко стояла на ногах, – не без гордости ответила я. – Но речь сейчас не об этом. Живо признавайся, Алка: а не рассказала ли ты о наших с Зямой римских приключениях каким-нибудь подозрительным личностям?

– В каком смысле – подозрительным? – заметно струхнула Трошкина.

– В смысле – криминальным!

– Ах, криминальным! Нет, точно нет! – Алка взбодрилась. – Клянусь своей треуголкой!

– Она клянется треуголкой, – передала я Зяме.

– Это серьезно, – согласился он.

– Это кто там? Это не Зяма? – занервничала Трошкина.

– Это я, милая! – промурлыкал упомянутый персонаж, забирая у меня телефон. – Нет, нет, не бросай трубку, я только пожелаю тебе спокойной ночи. Спи, дорогая! Хорошо тебе, лежишь в теплой постельке, на мягких подушечках…

– А ты? – оробела мягкосердечная Алка.

– А я ночую на вокзале, – с большим достоинством сказал Зяма.

– Но почему?!

– Я вот тоже думаю – почему? За что мне все это?

– Что – это? Что еще у вас стряслось?!

– Ах, Аллочка, Аллочка! – Паршивец добавил в голос нежной грустинки. – Не думай об этом сейчас. Я все расскажу тебе при встрече! Если мы еще свидимся, конечно…

Он тихо всхлипнул и аккуратно тюкнул пальцем в кнопку отключения связи.

– Сильно сыграно, – признала я, беззвучно похлопав в ладоши. – Бедняга Трошкина теперь глаз не сомкнет, будет беспокоиться о беспутном Казимире и читать молитвы о его добром здравии и скорейшем возвращении!

– Я же говорил, что хочу с ней помириться, – довольный Зяма заворочался на диванчике, устраиваясь на ночлег. – Спокойной ночи, Дюха! Утром обо всем поговорим.

– Если еще свидимся, конечно, – ехидно пробурчала я и тут же хлопнула себя по губам.

Не дай бог, опять накликаю!

Я сходила в туалет, расположение которого уже было мне известно, умылась и вынула из глаз контактные линзы. Пользуясь случаем, похвалила себя за то, что всегда ношу в сумочке запасные «однодневки», так что наутро у меня будет чем добавить своим очам зоркости. Ночью-то мне орлиное зрение ни к чему!

То есть это я так думала.

Записка была прилеплена на зеркало в ванной комнате.

– «Вас потеряли друзья. Оставайтесь в тягости от литра. Криво потом! Америка или Римизак», – недоверчиво моргая, прочитала Настя и тут же раздумала умываться и чистить зубы.

Какие могут быть гигиенические процедуры, когда тут такое дело – шифровка на зеркале!

– Вичка, иди сюда! Быстро! – позвала Настя подругу.

– Быстро не могу, – закапризничала Виктория. – Ноги не ходят!

– Надо меньше пить! – сказала Настя голосом Ипполита из «Иронии судьбы».

– И плясать! – согласилась Виктория.

Она доплелась до ванной и с интересом уставилась на записку.

– Ты что-нибудь понимаешь? – с надеждой спросила Настя. – Мне кажется, первые три слова означают «их нашли враги».

– Хорошо, если «их», а если «нас»? – нахмурилась Виктория.

– В любом случае, ничего хорошего. Ты можешь перевести, что там дальше?

– Конечно. – Вика сняла бумажку с зеркала. – «Оставайтесь» – это «не оставайтесь», то есть, скорее всего, «идите». «В тягости»… Гм… Это что за намек?

– Так говорят про беременность, – осторожно подсказала ей Настя.

– Знаю, но у нас должно быть строго наоборот.

– Наоборот – это бесплодие, тоже плохо!

– Нет, тут другое. Тяжелый – легкий… О! «Идите налегке»!

Настя выхватила у нее шифровку:

– А что такое «от литра»?

– А вот это – суровая правда, – вздохнула Виктория, наклоняясь над умывальником и открывая кран с холодной водой, чтобы умыться. – От литра и более – это количество выпитого нами спиртного! Но тут должно быть что-то другое. Не литр.

– Может, грамм? Или метр?

Виктория подняла голову:

– Настя, ты гений! «От литра» – это «к метро»! «Идите налегке к метро»!

Они столкнулись лбами над запиской:

– Криво потом?

– Прямо сейчас!

– Америка – Индия!

– И… Или… Слушай, а что такое Римизак?!

– Римизак, с большой буквы… Не знаю! Что-то римское… Нет, знаю! Кто такой! Строго наоборот – Казимир!

Подружки посмотрели друг на друга и захохотали.

– Итак, что у нас получилось? – отсмеявшись, Вика расправила бумажку с шифровкой. – «Нас нашли враги. Идите налегке к метро. Прямо сейчас! Индия и Казимир». Четкая и ясная инструкция!

– Пойдем? – Настя с тоской посмотрела на кровать.

– Обязательно.

– Прямо сейчас, да?

Вика тоже поглядела на постель, потом на подругу… и они дружно провозгласили хором:

– Нет, криво потом!

Под утро я проснулась от того, что мне показалось, будто меня бесцеремонно лапают. Кто-то жадно шарил ручонками по моему телу – в районе пояса и ниже!

Не скажу, что это было совсем уж новое, неприятное и пугающее ощущение – случалось, меня трогали и даже тискали куда менее деликатно. Будь я в своей постели, отреагировала бы без паники.

Но подо мною был кургузый диванчик вокзального кафетерия, а это меняло дело, потому что я на генетическом уровне воспринимаю вокзалы как места повышенного риска утраты имущества.

Согласно нашему семейному преданию, моя прабабушка в восемнадцатом году, удирая из красного Питера в белый Екатеринодар на бронепоезде, вывезла на себе столовое серебро, изобретательно притачав ножи, ложки и вилки к корсету. В середине двадцатого века уже моя бабуля, перемещаясь из конца в конец огромной страны вслед за дедом, который был кадровым военным, прятала деньги в бюстгальтер. А мамочка моя в аналогичной ситуации делала «захоронку» в специальном кармане, нашитом – изнутри – на трусы!

Предметы современного дамского белья, сшитые из невесомых полупрозрачных лоскутков, в качестве сейфов уже не используются. Тем не менее в нашем семействе полезный рефлекс закрепился. Находясь в пути или же в местах, к оным путям приближенных, я на подсознательном уровне воспринимаю любое прикосновение к моим интимным зонам как попытку ограбления.

– Кто? Что?!

Я вскинулась на скамейке, как ужаленная, и рухнула обратно, притянутая ремнем сумочки. Его я перед сном пропустила через грудь, как орденскую ленту, а саму сумочку для пущей ее сохранности затолкала под поясницу, да еще и засунула поглубже между планками скамьи. Получается – сама себя привязала.

Пока я билась, как спутанная лошадь, жадные руки, чьи прикосновения меня разбудили, «сделали ноги» – то есть обладатель рук удрал.

Победив предательский ремень, я села и огляделась.

Кафетерий давно закрылся. Посадочные места оккупировали сонные граждане с баулами, и лучше всех устроился мой дорогой братец: он единолично занял сразу два мягких диванчика и с головой укрылся флагом. Выглядело это героически: пробегавшие мимо пассажиры на накрытое знаменем неподвижное тело откровенно заглядывались.

Мне стало обидно. Я, значит, корчусь на жесткой лавочке, а Зямка разлегся, как барин!

– А ну, подвинься! – потребовала я, тесня посапывавшего братишку на его мягком ложе.

Зяма возмущенно всхрапнул, но не проснулся. Я кое-как подвинула его, легла рядом «валетом», отвоевала себе половину флага, укрылась им почти до плеч и наконец почувствовала себя в относительной безопасности. На манер подушечки я пристроила под голову сумочку, еще немного повозилась, укладываясь поудобнее, и вскоре уснула.

Снилось мне доброе, милое: родной дом, бабуля с нежно-зелеными локонами, мамуля с планшетом под мышкой и папуля в фартуке с петухами и черпаком в руке.

У них там был тихий семейный вечер. Бабушка вышивала болгарским крестиком портрет Эйнштейна, мама вдохновенно рукописала очередной шедевр при свете хэллоуинской тыквы, а папа приплясывал у плиты, бодрым рэпом информируя недоваренных лангустов о том, что он «но парле итальяно». Все, как всегда, – скучновато, но мило.

И вдруг как-то разом наступил белый день.

Кривясь и жмурясь, я попыталась закрыться от резкого света рукой, но моя ладошка натолкнулась на что-то мягкое и мохнатое.

«Крыса!» – запаниковал мой внутренний голос, окончательно меня разбудив.

Я распахнула глаза и заморгала, ослепленная и растерянная. Вот тут бы и пригодились мне линзы с диоптриями, а заодно – и солнечные очки!

Невооруженным глазом я увидела нечто странное.

К моему лицу тянулась небольшая, размером с пекинеса, лохматая тварь такого глубокого синего цвета, который крайне редко встречается в живой природе планеты Земля.

То есть, видимо, мне повезло. Хотя никакой радости от встречи с редкой тварью я не почувствовала, в отличие от самой зверушки, которая аж тряслась и при этом бойко лопотала что-то приятным сопрано.

– Но парле итальяно! – машинально сказала я, обломав неземной синюшке кайф первого контакта. – Спик инглиш, плиз!

– О, прекрасно! Кто вы и откуда? – приятное сопрано послушно перешло на инглиш.

– Я Индия, – сказала я крайне коротко, потому что мама в детстве учила меня не разговаривать с незнакомцами.

Замечу: при этом она имела в виду землян! А тут – такое!

– Индия?! О, прекрасно!

Синюшка возбужденно подпрыгнула и перелетела на другой конец дивана.

– Зяма! – встревоженно позвала я.

Фиг ее знает, это синюю живность, вдруг она нехорошая и чем-то повредит моему брату!

Мне не хотелось потерять Зяму раньше времени. Я не чувствовала в себе готовности противостоять опасностям заграничного путешествия в одиночку.

– Замбия? – по-своему повторило за мной сопрано.

– Зяма! – позвала я громче.

– Зимбабве?

– ЗЯМА!

– Инка? – боязливо отозвался разбуженный братец, косясь на зависшую в воздухе синюшку.

– Скажи ей, что ты не парле итальяно! – посоветовала я.

– Я не парле! – Зяма замотал головой.

Синюшку отнесло в сторону. Я потянула на себя флаг. Зяма, уцепившийся за противоположный край полотнища, со скрипом поехал спиной по дивану. Я встала, короткими рывками стащила братца с лежбища и веско сказала:

– Отойдем-ка!

– Всегда, – невпопад, но с чувством ответил Зяма.

Он оглянулся на синюшку, которая для меня, близорукой, уже превратилась в расплывшуюся фоновую кляксу, и заторопился в проверенное убежище типа сортир, на ходу сноровисто сворачивая флаг.

Настя с Викой к станции метро «Термини» не пришли.

– Зря мы их бросили, – посетовал Зяма. – В его душе опять проснулся благородный джентльмен, который обычно дрыхнет, как Рип ван Винкль. – Должно быть, с девочками что-то случилось!

– Что-то вроде нападения на них вооруженных пиратов? – безжалостно уточнила я, потому что мне было интересно, надолго ли хватит Зяминого рыцарства.

– А может, ничего плохого с ними и не случилось, – ввиду перспективы новой битвы с пиратами благородный джентльмен благоразумно ушел в кому в Зямкиной душе. – Загуляли до утра, и все такое…

– Или просто не смогли разобрать твою шифровку, – подсказала я вполне возможный вариант.

– Точно! – Зяма обрадовался этому невинному объяснению. – Идем, разъясним этим недотепам, что к чему!

– Идем, – согласилась я. – Но, поскольку вариант с участием пиратов представляется мне весьма возможным, будем максимально осторожны.

– Это как? Поползем по-пластунски?

Я вообразила себя – перемещающейся по римской брусчатке на брюхе – и помотала головой:

– Нет!

Брюха было жалко. У меня пузо и без того сугубо воображаемое, а так оно вообще сотрется до позвоночника. А я еще не рассталась со смелой мыслью сделать пирсинг в пупке!

– Идем нормально, ногами, но сразу в дом не заходим, сначала осматриваемся: не видно ли чего подозрительного?

– Чего, например? – Зяма хищно прищурился на прилавок уличного торговца.

Лейблы Ormani и Boddega и в самом деле выглядели крайне подозрительно.

– Не знаю, – сказала я. – Узнаю, если увижу.

– Отлично, – согласился Зяма. – Тогда скажешь, если что.

Переложив на меня всю полноту ответственности, он заметно повеселел.

Был тот ранний утренний час, когда римские маргиналы сдают «вахту» туристам. На площади у Санта Мария Маджоре хлопал крыльями, превращаясь в точку общепита, фургон-трансформер. У фонтана умывался гибкий парнишка, такой темнокожий, что результат его омовений вовсе не был очевиден. У инфокиоска напротив собора возился, отпирая дверь, мужик в униформе, а рядом тряслась и вздрагивала, обещая кем-то или чем-то «разродиться», кривобокая палатка, накрытая пленкой. На остановке экскурсионного автобуса топтались, высматривая пассажиров, двое смуглых юношей в накидках с какими-то логотипами. Они попытались всучить нам с Зямой свои проспекты, но нам было не до того.

Мы живо добежали до нашего дома, дважды бестолково обошли вокруг него (Зяма с большим интересом заглядывал в незанавешенные окна чужих квартир), а потом я сдалась:

– Ладно, пошли в дом! Не вижу ничего особенного.

Мы круто развернулись, вошли в подъезд и сразу же увидели, что вверх по лестнице сверкают чьи-то пятки.

– Подозрительно! – вскричала я, выставив вперед указательный палец, как красноармеец на плакате: «А ты записался добровольцем?!»

– Согласен!

Братец расправил плечи и орлом взлетел на этаж выше, откуда до меня донеслось его ликующее: «Ага!», а потом еще какое-то жалкое хныканье и отчетливый звук могучей затрещины.

– Это кто такой? – нахмурилась я.

Зяма легким шагом гимнаста сошел по ступенькам, небрежно потряхивая своей добычей – щуплым юношей с физиономией круглой, как блин, и кислой, как простокваша. Он не был загорелым брюнетом (это радовало), и я не стала приветствовать его ни вежливым греческим «калимера», ни ударом сумкой.

– Не знаю, в прошлый раз мы не успели это выяснить, – сказал братец и постучал в нашу дверь ногой, потому что руки у него были заняты слабо вырывавшимся незнакомцем.

– В прошлый раз? – повторила я и только подумала достать ключи, как дверь открылась сама.

На пороге стояла Виктория. Вид у нее был не самый победный.

– Привет, – пробормотала она, мучительно зевнув. – А который час?

– Вы! – я наставила на нее указательный «красноармейский» палец, который не успела согнуть – и правильно, вот и пригодился. – Вы должны были идти к метро!

– Налегке, – согласилась Вика и отступила, пропуская нас в квартиру. – Но это нам было тяжело.

– Привет, Громозека! – помахала Зяме с дивана Настя.

– Рамазяк, – поправила ее Вика.

– Римизак! – возмутился Зяма.

Я заметила, что девочки успели немного прибраться. Во всяком случае, они разгребли барахло на полу, освободив центральную часть комнаты.

Зяма немного побегал по расчищенному участку, искательно заглядывая в захламленные углы, не нашел ничего подходящего и с досадой сказал:

– Мне все-таки нужна веревка!

Настя открыла рот. Зяма коротко глянул на нее, скороговоркой предупредил:

– Мыло не предлагать! – и задумчиво уставился на шторы.

– Пожалуйста, только не занавески! – взмолилась я. – Мы можем связать его ремнями, я вчера на распродаже три штуки купила!

– Давай свои ремни.

Мы аккуратно стянули блинолицему руки и ноги двумя отличными новыми ремнями (не какая-нибудь подделка, настоящий Луи Вьюиттон!). Третий ремень тоже оказался не лишним: Зяма взял его в правую руку и принялся размеренно поколачивать им по раскрытой, левой ладони. При этом он смотрел тяжелым, как мраморная ванна, взглядом на блинолицего, отчего тот сделался еще и бледнолицым.

– Так кто ж ты такой, добрый молодец, и зачем к нам пожаловал? – после томительно долгой паузы, заполненной только шлепками ремня о ладонь, поинтересовался Зяма недобрым голосом голодной Бабы-Яги.

– Но парле руссо! – заявил блинолицый.

– А в прошлый раз ты говорил по-русски! – вспомнил Зяма. – Ругался на чистом матерном!

– Но, но, но!

– Ругаться по-русски все умеют, – вздохнула я. – У нас в этом смысле самый выразительный язык!

– Нам нужен переводчик, – подытожила Настя.

– Нам нужен паяльник! – кровожадно оскалясь, возразил ей Зяма. – Или утюг. С ними этот типчик живо разговорится!

– Пусть его Инка допросит по-своему, – предложила Виктория. – Она умеет разговаривать с итальянцами вообще без языка!

Мне стало приятно, что мои таланты не остались незамеченными, но я вынуждена была напомнить:

– Спросить-то я могу, а как же он ответит? Связанный-то?

Опять возникла пауза.

И тут в тишине пугающе громко запищал дверной звонок.

– Молчим, не двигаемся, – шепотом скомандовал Зяма и показал блинолицему увесистый кулак.

Звонок все пищал.

– Кто там?! – не выдержав напряжения, подала голос Настя.

– Квартиро арендо! – донеслось из-за двери.

– Я, конечно, но парле итальяно, но, по-моему, пришел хозяин этого жилья, – быстро сказала я. – У него наверняка есть свой ключ, так что он войдет, даже если мы не откроем! Зяма, убери пленного и ремень! Девочки, сделайте приветливые лица!

– В каком смысле – убери пленного? – озадачился братец.

Он все-таки добрый малый и не способен пристукнуть кого-то без веской на то причины, даже по просьбе любимой сестрички.

– Не насмерть убери! Просто с глаз долой!

– Спрятать, что ли? А если он примется звать на помощь?

– Не будет! – я торопливо нашарила в сумочке аптечную коробочку. – Заклей ему рот!

– Мозольным пластырем?!

– Дай, я заклею! – Вика выхватила у меня коробочку и в два счета крест-накрест залепила блинолицему пищеприемное отверстие.

На счет «три» мы уронили пленника на пол, на «четыре-пять» затолкали его под кровать, на «шесть» поправили покрывало, чтобы его бахрома дотянулась до самого пола, а на «семь» уже раскинулись на постели в непринужденных позах.

Дверной звонок пищал, как пожарная сигнализация!

– Горит ему, что ли? – раздраженно пробурчал Зяма и пошел открывать.

В прихожей что-то рыкнуло, грохнуло, лязгнуло, и Зяма вернулся обратно, но уже пятясь и с высоко поднятыми руками.

Напирая на него всей своей темной тушей, в комнату вломился громоздкий дядечка, который совершенно точно не был нашим квартирным хозяином! Потому что квартирные хозяева совершенно точно не носят на работе омоновские шапочки с прорезями!

Хотя шапочка-то на нем была не омоновская, шапочка была «от» уличного коробейника, таких шапочек у каждого чернокожего торговца – чемодан и маленькая тележка. Обычная трикотажная шапочка, машинная вязка, симпатичный синий цвет, самодельные дырки, сделанные кривыми ножницами и такими же руками. Фирма «Больче Баббана», естессна…

В неаккуратных дырках бешено сверкали опушенные кудрявыми нитками глаза и оскаленные зубы. В поднятой руке пугающего вида вторженец держал пистолет, направленный на Зяму. Оказавшись в комнате, братец поспешно отпрыгнул с линии огня.

– Мамма миа! – воскликнула я, поколебав устоявшуюся версию о своем незнании итальянского. – А это еще кто?!

– Жан Морис Эжен Кокто! – выплюнул удивительный ответ страшный шерстяной голос.

– Правда?! – приятно удивился Зяма.

– Спятил?! – цыкнула на него я. – Конечно, нет!

Про Жана Кокто – французского писателя, художника и режиссера, предвосхитившего появление сюрреализма, нам рассказывала мамуля. И я не забыла, что тот Кокто умер еще в двадцатом веке!

– А тогда кто? – насупился братец.

– Ну, тогда дед Пихто! – ответил самозванец человеческим голосом, то есть по-русски.

– Ну, вот! Переводчика вызывали? – пробормотала Настя.

– Что, наши в городе? – склонила голову к плечу отважная Виктория.

– Всем стоять! – разозлился пришелец.

Мы встали.

– Сидеть! – рявкнул он.

Мы сели.

– Лежать!

– Слушайте, вы бы сначала определились, чего вам надо! – не выдержала я.

– Иди сюда, – злодей поманил меня пальцем.

– Я?!

– Напросилась, Дюха! – всплеснул руками Зяма, успевший послушно лечь на живот.

Это лишило его жест драматизма, но братец все же попытался и лежа встать на мою защиту, заявив:

– Я не позволю какому-то бандиту и гангстеру обидеть мою любимую сестричку!

– Где-то я уже это слышала, – проворчала я и храбро сделала шаг вперед.

– Майку подними, – скомандовал дед Жан Пихто.

– Да он не бандит, он маньяк! – ахнула Настя.

– Живо!

Я сцепила зубы и задрала футболку, показав свой гладкий загорелый живот.

«Как хорошо, что ты не ползла на брюхе по брусчатке!» – порадовался за меня внутренний голос. – Хотя жаль, что не сделала пирсинг в пупке, сейчас блеснула бы!

– Это же не те джинсы! – возмутился мсье Пихто.

– Ох, уж мне эти итальянцы! – закатил глаза Зяма. – Тут даже бандиты считают себя модельерами!

– Какой же он итальянец? Типичный русский медведь! – возразила я.

– Цыц! Где другие джинсы?! – взревел медведь.

– А эти чем плохи? – обиделась я.

– Может, он хочет увидеть модный показ? – предположила Вика. – Я готова поучаствовать, я купила три пары джинсов и еще не успела их примерить!

– Лежать! – гаркнул модный медведь таким жутким голосом, что я тоже рухнула на пол. – Тихо! Всем молчать, дайте подумать!

Он приложил к синему трикотажному лбу кулак с пистолетом и замер, сделавшись похожим не на медведя, а на носорога. Это было величественное зрелище («Носорог в задумчивости»), и мы почтительно замолчали – все, кроме Зямы.

– Дюха! Дюююююхааааа! – шепотом «дунул» он в мою сторону.

Я посмотрела и увидела, что братец делает мне какие-то знаки.

Способностей к «пантомимическому» у него явно не было. Чего он хочет – понять было невозможно.

– Брось кошку! – прошелестел Зяма, подмигивая двумя глазами сразу. – Кошку брось!

«Что значит «брось кошку», это шифровка? – забубнил мой внутренний голос. – Положим, «брось», наоборот, это «схвати», а «кошка»? Может, «собака»?»

Я зажмурилась, мучительно соображая, чего от меня хочет Зяма. Чтобы я схватила собаку? Какую собаку? Вот этого мсье, про которого вполне можно было бы сказать: «Ах он, каналья!», что по-русски как раз и означает: «Ах, собака!»? Так у него, канальи, мушкет в лапе, как это я его схвачу?!

Я открыла глаза и показала Зяме, что я думаю об этой его идее, покрутив у виска разнообразно полезным «красноармейским» пальцем.

Братец помотал головой, шепнул:

– Коооошка… – и глазами показал на сумочку, лежавшую у меня под боком.

На миленькую девчачью сумочку, которая легким движением руки превращается в клатч – достаточно снять длинный ремешок, а резким движением – в эффективное оружие рукопашного боя.

На сумочку из нежно-розовой кожи с оттиснутым на клапане логотипом популярной фирмы – подмигивающей киской с бантом на ухе…

– А! Эту кошку! – я кивнула, показывая, что поняла, но у меня еще остались вопросы: – Ее бросить? Куда, как?

– Как Денис рассказывал!

– Слушайте все сюда! – закончив свою думку, потребовал русский носорог.

– Быстрее, – шевельнул губами Зяма.

А я уже поняла! Вспомнила!

Совсем недавно на нашем семейном празднике Денис Кулебякин, заполняя затянувшуюся паузу между переменой блюд, развлекал присутствующих забавными байками из милицейской жизни. Он рассказывал, как мелкие жулики в «совковые» времена воровали сохшие на балконах джинсы, забрасывая на них живую кошку, обвязанную прочным шнуром. Бедная киса намертво вцеплялась в дефицитные джинсы, жулики тянули за веревку, прищепки не выдерживали, и штаны вместе с меховой «аппликацией» падали вниз.

Я протянула руку к сумке и незаметно расстегнула один из карабинов съемного ремешка.

Оценила его длину – примерно метр, и увеличила ее вдвое, защелкнув карабин на пряжке нового вьюиттоновского ремня номер три. Теперь уже два метра!

Взвесила на руке сумку – около двух кило, должно хватить.

Прикинула траекторию.

Переглянулась с Зямой – и с самого низкого старта, на животе (пришлось-таки действовать из позиции «по-пластунски»!) рванула в направлении «на четырнадцать часов».

Думаю, если бы рывок получился по прямой – к ногам вторженца, – он бы в меня пальнул. Но я кинулась не к нему, а правее, а Зяма – левее, и враг растерялся, а вот я – нисколько. Со своей новой позиции я запустила в стену – снизу – позади деда Пихто увесистую сумку.

Спасибо производителям и укладчикам ламината! Он оказался безупречно гладким: туго набитая сумочка в один момент долетела до плинтуса, отскочила от него и свистнула «на десять часов» – а там уже ждал Зяма!

Я увидела, что он дотянулся до сумки, услышала торжествующее: «Взял!» – и резко потянула оставшийся у меня в руках конец ремня.

Зяма тоже дернул, прочный кожаный ремешок подсек вражьи щиколотки, и Жан Морис Эжен Кокто де Пихто, бандит от сюрреализма и воплощение носорожьей задумчивости, вполне художественно обрушился навзничь.

А в полуметре за ним была каменная стена.

Спасибо производителям и укладчикам кирпичей! Они оказались крепче, чем голова в негритянско-омоновской шапочке.

Бум! Ш-ш-ш-ш-мяк… Враг ударился в стену затылком и с отчетливым шорохом «осыпался» на пол.

К бархатным носкам моих балеток по традиции подкатился пистолет. Я уже привычным движением пнула его ногой и забила красивый гол под кровать.

– НИФИГАСЕ… – одним словом высказалась Настя, переводя взгляд с меня на Зяму и обратно по маршруту, проложенному боевой сумочкой.

– Ну, вот! – поднимаясь с пола, сказал мой братец таким досадливым тоном, как будто его совсем не радовала наша победа. – Теперь нам опять нужна веревка!

– Вика, ты же тоже купила ремни? – я обернулась к Виктории, но она меня как будто не услышала.

Пристально глядя на павшего врага, она медленно-медленно приближалась к нему с протянутой рукой.

– Вик, ты чего? – забеспокоилась Настя. – Вик, не трогай его, он еще живой!

– Не кадавр, – подтвердила я, потому что видела: враг наш дышит.

– Кажется, я знаю, кто это…

– Кто? – рассудительную Настю явно не удовлетворили варианты «Жан Кокто» и «дед Пихто».

Вика дотянулась до синей шапочки и сдернула ее:

– Ну-ка! Ч-ч-черт… Какой же мерзавец…

– Ты с ним знакома? – сухо поинтересовался Зяма, всем своим видом выражая неодобрение такой неразборчивости в связях.

– Хуже, – сказала Вика и с размаху хлестнула по вражьей морде шапочкой. – Я с ним живу! Это мой муж!

– Му! Му! – эхом донеслось из-под кровати.

Ох, мы совсем забыли про пленника!

– Тянем-потянем! – скомандовала я и с помощью Насти выволокла бледнолицего из-под кровати.

Он был весь в пыли, в паутине и в шоке. Еще бы! В бок ему уткнулся закатившийся под ложе пистолет.

– Да это же игрушка! – рассмотрев оружие, пока мы с Настей изучали пленника, возмутился Зяма. – Какая наглость – врываться к нам с игрушечным пистолетом!

– Сваво бову! – пробубнил сквозь пластырь пленник.

– Что он сказал? «Слава богу»?! – Настя не поверила своим ушам.

А я поверила и разозлилась, хлопнула себя по бедрам и сцапала пленника за грудки:

– Так это что значит, мы все здесь русские?!

– О мамма миа! – в виде конкретного возражения донеслось из прихожей.

Я обернулась.

У двери, которую мы не удосужились запереть, стоял, изумленно тараща оленьи глаза, смуглолицый юноша.

В один короткий миг мое воображение нарисовало картинку «Вид с порога», и получилось весьма эффектное полотно.

Судите сами.

На переднем плане справа: прекрасная разгневанная дева трясет, как грушу, связанного ремнями мужчину. На деве – задранная до подмышек футболка, на мужике по всему телу – обрывки паутины и мальтийский крест из пластыря на бледной морде лица.

На переднем плане слева: вторая разгневанная дева трясет второго мужчину, тоже связанного ремнем. У девы в свободной руке разбойничья шапочка с прорезями, у мужика – сотрясение мозга, что, впрочем, неочевидно, зато он слабо стонет, обеспечивая садистской картинке маслом подобающую озвучку.

На заднем плане третья дева, простоволосая и в неглиже. Она никого не трясет и поэтому почти сливается с пестрым фоном, образованным великим множеством барахла, разбросанного по комнате в свободном экспрессивном стиле. Фоновый хаос виртуозно сочетает в себе работу добросовестных погромщиков и «соло» пьяного бульдозериста, эффектно нарастая в углах по высоте.

И, наконец, в самом центре картины – лохматый небритый верзила с пистолетом в руке!

Бах! Смуглолицый исчез, дверь захлопнулась, дважды истерично провизжал замок.

– АЭТОКТОБЫЛ?! – в своей новой однословной манере вопросила Настя.

– АФИГЪЕГОЗНАЕТ! – в том же стиле ответил Зяма, показав, что и ему не чужда филологическая чуткость.

– А вот это, по-моему, и был квартирный хозяин или его полномочный представитель, – я отпустила растянутую майку пленника и схватилась за голову. – Вы слышали звук?! Он запер нас на два замка!

– У нас же только один ключ! – всполошился Зяма.

Он сбегал в прихожую, подергал дверь и убедился, что теперь мы все стали пленниками.

– И что теперь с нами будет? – Настя побледнела.

Я хотела бы сказать ей что-то приятное, но было не время для утешительной лжи:

– Думаю, хозяин уже звонит в полицию.

– НЕНИНЯ! – затрясся блинолицый.

Я сорвала с него пластырь, добившись моментального улучшения дикции:

– Мне нельзя, нельзя в полицию! У меня виза просрочена, меня депортируют!

– Поздно, батенька, спохватились! – ехидно сказал ему Зяма, торопливо вытирая пистолет занавеской.

– Зямка, это игрушечный пистолет, из него никогда ни в кого не стреляли, – напомнила я ему, не в силах видеть, как братец сходит с ума.

Он обернулся ко мне и замер в ожидании ответа:

– А тот ты трогала?

– Только ногой, – я сразу поняла, что он спрашивает о пистолете пирата из сквера. – В балетке, так что об отпечатках пальцев ног не может быть и речи.

– Это хорошо, – Зяма отбросил игрушечный пистоль и сел на диван. – Так. Спокойствие, только спокойствие… Давай подумаем, что еще нам могут приписать?

– Кадавра, – неохотно признала я. – И ванну. То есть убийство и кражу.

Викин муж открыл глаза, но смотрел так, словно собирался снова упасть в обморок.

– Уверяю вас, мы никого не убивали, – сказала ему я.

– Но в полицию нам тоже нельзя, – вздохнул Зяма. – Им же фиг докажешь, что мы не верблюды!

Я кивнула, безмолвно соглашаясь с этим высказыванием. Мы – иностранцы, более того, мы русские, заведомо подозрительные для итальянской полиции. Да на нас тут мигом повесят все римские «висяки», начиная с нераскрытого убийства Помпея Магна в период первого консульства Цезаря!

– Вас тоже депортируют, – напророчил блинолицый. – Внесут в черный список и больше никогда не дадут визу на въезд!

– Молчи, злыдень, – сердито огрызнулась я. – Мы еще не разобрались, кто ты такой, а вынуждены терпеть твое компрометирующее общество!

– Может, сбежим через форточку? – предложила Вика, посмотрев на окно, приоткрывшееся из-за идиотских Зяминых манипуляций с пистолетом и занавеской.

– Это не выход, – ответила я, имея в виду не столько форточку, сколько саму идею бегства. – Я бронировала квартиру через Интернет, и у хозяина есть мое имя, адрес, электронная почта и номер карт-счета. Меня найдут за полдня.

– Значит, нужно сделать так, чтобы в глазах полиции у нас была хорошая репутация, – резюмировал Зяма и пристально посмотрел на меня: – Дюха! Ты должна позвонить Денису! Пусть российская полиция заступится за нас перед итальянской.

– Думаешь, это поможет? – усомнилась я.

И тут неожиданно подал голос супруг прекрасной гробовщицы:

– Я знаю, что надо сделать, чтобы не попасть в черные списки, а наоборот, снискать благодарность итальянских властей!

– Всех? – я удивилась такому размаху. – Может, ограничимся только полицией? У нас времени мало.

– Слушайте внимательно, я объясню за две минуты. Развяжите меня!

Я посмотрела на Вику.

– Развяжите его, – хмуро разрешила она. – Он мерзавец, но не буйный.

Зяма без долгих разговоров освободил обоих пленников. Я тут же прибрала свои вьюиттоновские ремни в пакетик, чтобы они не затерялись в общем хаосе.

– Меня зовут Александр…

– Меня тоже! Можно Санек, – перебил его блинолицый и тут же увял.

– Меня зовут Александр Иванович, я по образованию археолог, кандидат исторических наук, – растирая запястья, чинно представился Викин благоверный.

Без ременных пут, бандитской шапочки и пистолета наш новый знакомый и выглядел прилично, и держался с достоинством. Вышел, стало быть, из образа.

– Вы знакомы с Медичи?

– Не лично, – пробурчал Зяма.

Он косился на Александра Ивановича с явным подозрением, так как привык ожидать от мужей своих подруг вполне обоснованных пакостей.

– Жил в пятнадцатом веке во Флоренции Пьеро ди Козимо Медичи по прозвищу Подагрик, – начал Александр. – Пьеро собирал коллекцию гемм – рассматривая их, он чувствовал, что ослабевает боль в суставах.

– Уверен, что тебе хватит двух минут? – фыркнула Вика.

Она тоже смотрела на Александра волком, и я ее понимала. Ревнивый муж, установивший слежку за женой в чужой стране, – это же реликтовый монстр вроде Синей Бороды!

– Засекай время, – невозмутимо отозвался Александр. – Одним из главных сокровищ коллекции была гемма-подвеска с изображением Джироламо Савонаролы. Сделанная из сердолика и оправленная в серебро, она не поражала воображение стоимостью материалов, но имела значение символа, ибо Савонарола был главным врагом семейства Медичи. Я видел эту гемму на выставке «Сокровища Медичи» в Кремле и поэтому сразу узнал. Секунду…

Александр быстро перетасовал пачку снимков.

– Постой, постой, это что за фотки, а?! – заволновалась Вика.

– Потом, дорогая, – Александр нашел нужную фотографию. – Вот.

– Что – вот? – сморщил лоб Зяма.

Я покраснела:

– Это же, извините, моя джинсовая ширинка!

– Извращенец! – Вика стукнула супруга кулачком.

– Это не я, это он, – Александр невозмутимо развернул Викину руку в сторону притихшего блинолицего типа. – Не отвлекайтесь! Сюда смотрите. Это, по-вашему, что?

– Это какая-то мутная фиговинка, которую я случайно нашла в куче земли и приспособила вместо язычка замка на свои джинсы, – добросовестно ответила я. – Потому что они все время расстегивались, а родной язычок потерялся.

– Эта «мутная фиговинка» – сердоликовая гемма с изображением Савонаролы!

– Да ладно?! – мы с Зямкой столкнулись лбами, рассматривая «фиговинку».

В черной рамочке в виде прямоугольника со скругленными углами видны были только мутные коричневые разводы.

– Такая страшненькая? – скривилась Вика.

– Сама ты страшненькая, – сказал ей муж и снова получил по спине кулачком. – Во-первых, серебро потемнело, а сердолику нужен свет, иначе портрет не виден. А во-вторых, надо знать, как выглядит вещь из раскопа. Вы, как я понимаю, не археологи?

– Не археологи, но в мире искусств не чужие, – высокомерно молвил Зяма. – Я знаю, что сердоликовая гемма с портретом Савонаролы хранится в музейном собрании Флоренции! Значит, это не та гемма.

– А знаете ли вы, что Пьеро ди Козимо Медичи в свое время предусмотрительно заказал копии своих драгоценностей? И что именно ювелирные копии носила его супруга Лукреция, которая с целью устройства брака своего сына Лоренцо с девицей Орсини в 1467 году посетила Рим?

– Осталось тридцать секунд! – сказала Вика.

– В своих письмах к супругу, который из-за болезни никогда не покидал Флоренции, Лукреция описывала невесту и с юмором повествовала о неудавшемся ограблении: в Риме у нее похитили шкатулку с драгоценностями.

– С копиями? – быстро уточнила я, складывая «мозаику» в уме.

– С ними, – Александр кивнул. – Но вора поймали и украшения вернули. Все, кроме одного, которое потерялось.

– Время вышло! – объявила Виктория.

– Оно потерялось в том самом сквере! – я схватила Зяму за руку. – Там же и пятьсот лет тому назад тоже был сад с античными руинами! И землю для клумбы в нашу ванну насыпали прямо там, на месте, копали – и насыпали! Ты понимаешь?!

– Я все понимаю, – кисло молвил Зяма, отнюдь не разделяющий моего восторга. – Я понимаю, что нам повезло найти и потерять музейное сокровище!

– Так мы же еще можем его вернуть! – Я вскочила на ноги и озвучила новый план: – Александр, Вика и Настя – вы остаетесь, наводите порядок в доме и разговариваете с полицией! На вас у них ничего нет, как-нибудь объяснитесь. Теперь ты! – я ткнула пальцем в блинолицего Санька. – Тебе в полицию нельзя, ты говоришь по-итальянски и можешь нам понадобиться, а потому идешь с нами.

– Куда?! – блинолиций совсем скис.

– Как это куда? – удивился Зяма, заметно вдохновленный моей пламенной речью.

Он тоже сорвался с места, в два прыжка подскочил к окну, завершил надругательство над занавеской, сорвав ее с зажимов, и мы с братцем дружным хором ответили:

– В форточку, разумеется!

Анджело Тоцци оказался в критическом положении, которое незнакомая ему русская пословица определила бы выражением: «Куда ни кинь – всюду клин».

С одной стороны – полиция, которая уже допрашивает задержанных болванов Луиджи и Паоло. С другой стороны – Сальваторе Греко, который не прощает ошибок.

В сложившейся ситуации надеяться на продолжение мафиозной карьеры, мягко говоря, не стоило. Имело смысл побеспокоиться о продолжительности сроков жизни.

Анджело похвалил себя за предусмотрительность, сподвигшую его заранее разжиться комплектом документов на другое имя, и попросил о помощи небесных покровителей путешественников и скитальцев: святых Иосифа, Николая, Каспара, Людовика, Меннаса, Рафаэля, Юлиана, Антония Падуанского и Гертруду Нивельскую. Авось всем скопом они уберегут беднягу Анджело Тоцци, он же – Роберто Альбруцци (согласно новым бумагам) в предстоящих странствиях! Бежать-то ему придется далеко и надолго.

План побега Анджело продумал заранее.

Пункт первый.

Анджело Тоцци заходит в пункт по прокату транспорта и берет в аренду легковой автомобиль. Никаких проблем, пятиминутное дело, для оформления услуги нужны лишь кредитка и права.

Пункт второй.

Анджело Тоцци в арендованной машине совершает автопробег по заявленному маршруту Рим – Форли, где-то в районе Флоренции подбирая попутчика, требования к которому весьма невелики: он должен быть мужского пола, среднего роста и худощавого телосложения, все остальное – неважно.

Пункт третий.

Приблизительно в сотне километров за Флоренцией Анджело Тоцци с попутчиком оказываются в фантастически красивой местности на самом пике Апеннин и выходят полюбоваться видами.

Пункт четвертый.

Выбрав подходящий момент, Анджело Тоцци тем или иным известным ему способом приводит попутчика в бессознательное состояние и помещает обмякшее тело в прокатный автомобиль на место водителя.

Пункт пятый.

Святые покровители каретников и автомобилестроителей – Виллигис, Екатерина и Элегий – лишают своей благосклонности машину с попутчиком, которая летит с крутой петли серпантина в глубокое ущелье, разбивается и взрывается.

Пункт шестой.

Роберто Альбруцци с рюкзачком за плечами пешим ходом пересекает высокогорную границу Тосканы и Эмильи-Романьи, спускается с перевала и уезжает в голубую даль с какими-нибудь добрыми людьми, попросившись к ним попутчиком в машину.

Финита ля трагедия, начинается новая жизнь.

Короткий военный совет мы устроили уже после того, как выбрались из дома через форточку.

Это было непростое действо, особенно для Зямы, который едва не застрял. Мне тоже местами приходилось туго, но я не жаловалась, потому что туго мне было в таких местах, какими девушка может только гордиться.

Щуплый Санек, у которого не имелось никаких крутых выпуклостей, проскользнул в окошко, как ящерка. Вдвоем с ним мы тянули Зяму за руки, пока оставшиеся в доме Настя, Вика и Александр толкали его под коленки, и вскоре несколько помятый братишка выбрался наружу.

Мы отошли подальше и устроили короткий привал в кофейне. Попивая капучино с круассаном, Зяма позвонил своему знакомому миллионеру и обнадежил нас сообщением:

– Нам везет, наша фура еще в Римини! У них вышла какая-то странная история с дорожной полицией, из-за этого они опоздали на склад и теперь должны ждать, пока соберется новая партия груза. Радуйся, Дюха: мы увидим не только Рим, но и Римини!

– Я радуюсь, – сдержанно ответила я. – Но у меня вопрос: как именно мы попадем в Римини?

– Я передаю ваш вопрос нашему эксперту по Италии! – И Зяма великолепным жестом переадресовал меня к Саньку.

– Проще всего было бы взять машину, – ответил тот. – Но у меня нет прав и денег.

– У меня есть права! – я обрадовалась внезапно открывшейся перспективе порулить-поуправлять хорошим европейским автомобилем на прекрасных итальянских дорогах.

Мой бравый полицейский майор в этом вопросе ведет себя как распоследний штатский перестраховщик, не позволяя мне управлять его любимым «Фиатом».

Как будто я способна причинить какой-то вред славной новой машинке! Да я даже ломаную-переломаную старушку «шестерку» в автошколе «убить» не смогла, хотя и влетела однажды на полной скорости в открытый канализационный люк; а еще как-то раз перепутала скорости и въехала задом в стену гаража; а еще – так случилось! – неудачно подрезала… длинномер, но разве это важно? Важно другое!

И я повторила с гордостью:

– У меня есть права!

– А у меня…

Скупердяйчик Зяма поперхнулся, побарабанил пальцами по столу и неохотно признался:

– Ну, ладно, у меня есть деньги. Но предупреждаю тебя, Дюха: половину расходов на эту поездку я вычту из твоей доли за ванну!

– Не вопрос, братишка! Это того стоит! – продолжала радоваться я уже на пути к пункту проката автомобилей. – Й-эх, как я вас прокачу! Саш, а там какая дорога – скоростная?

– Да, максимум сто тридцать.

– О-о-о! А в горах серпантин?

– Серпантин.

– О-о-о! А горы высокие?

– Очень.

– О-о-о!

– Э-э-э, Дюшенька, сестричка, может быть, за руль сяду я? – заволновался Зяма, встревоженный моим экстазом.

– Еще чего! Я сама!

Прокат нам оформили за считаные минуты, чему я немало удивилась.

Дама-администраторша вручила мне ключи и объяснила, как пройти на парковку, а там чернявый парень, похожий на младшего брата незабвенных пиратов, показал нам нашего нового четырехколесного друга.

«Фиат Панда», цвет «золотистый апельсин», коробка ручная, на спидометре всего две тысячи километров пробега, магнитола, чистые велюровые чехлы, под лобовым стеклом «розалия» – бусики с крестиком. Прелесть, прелесть!

– Господа пассажиры, займите ваши места! – провозгласила я, устраиваясь за рулем и от полноты чувств подпрыгивая на сиденье. – Сегодня вы совершите увлекательное автомобильное путешествие, которое будете помнить всю свою жизнь!

– Надеюсь, что она не оборвется внезапно, – пробормотал Зяма, добросовестно пристегиваясь.

– Типун тебе на язык!

С этими словами я повернула ключ в замке зажигания, и все вокруг заметно «ускорилось».

Виа Аурелия.

Выезд на кольцевую.

Знаете, считается, что это лучшая дорогая Италии!

Да, всего три полосы, но пробок нет!

Разгоняемся!

Ой, молчите, ничего я не превысила!

О-ла-ла! Мы летим!

Где тут съезд с автострады – где, где, где?!

Сбрасываем скорость.

Блин, промахнулись, возвращаемся…

Ага, вот он, поворот на Милан!

И вот уже мы едем на север, справа поля, вдалеке горы, красота! Область Лацио закончилась, началась Умбрия, это прекрасная горная местность, самое время любоваться видами, но Зяма и Санек начинают нервничать, а с чего бы? Я уверенно держу сто двадцать, жизнь прекрасна, какого черта они визжат, как малыши на карусели?!

Тоскана. Съезд на Арреццо. Скоро Флоренция. Останавливаться будем или поедем дальше?

Останавливаемся.

Прекрасная Флоренция запомнилась мне бессовестным предательством родного брата: Зяма предпринял попытку отстранить меня от управления транспортным средством.

Я пригрозила, что за проявленное коварство впредь буду называть его не Казимиром, а Козимо, как Медичи! Зяме этот вариант не понравился, потому что Козимо ему показалось похожим на уменьшительно-ласкательное от Козья Морда.

– Тогда уж Козимордочка, – заспорила я.

– На себя посмотри! – обиделся братец. – Индия-Индейка! Индюшатина! Индустрия!

Я обиделась и резко ударила по тормозам.

– Ты с ума сошла?! – Зяма стукнулся лбом в стекло. – Папская Индульгенция!

Папская Индульгенция – это было что-то новенькое, не иначе, навеянное недавним посещением Ватикана. Так меня еще никто не оскорблял! Разве что родная мамочка – когда назвала меня редким именем Индия. Так что, по сути, я не столько папская индульгенция, сколько мамская, что звучит еще более оскорбительно.

– Все, Козимордик, сейчас я буду тебя убивать, – вдохнув и выдохнув, объявила я.

– А можно, я пока выйду? – подал голос Санек. – Подожду, пока вы друг друга убьете и успокоитесь?

Не дожидаясь ответа, он вылез из машины и пошел вперед, походя договорив в окошко с Зяминой стороны:

– Когда закончите, я будут там, за поворотом.

– Там, за поворотом! Там, за облаками! Там, там-та-рам, там-та-рам! – надрывно напел Зяма, глядя на меня с неприкрытым вызовом.

Он прекрасно знает, что я терпеть не могу любительское пение.

– Выйдем, поговорим по-мужски, – скрипнув зубами, предложила я.

Не разносить же в порыве братоубийственной войны чудесную машинку, которую мне еще придется возвращать!

– Я с женщинами по-мужски не разговариваю, – высокомерно ответил братец.

О том, что майор Кулебякин научил меня паре дзюдошных приемчиков, он тоже знает.

– Тогда поговорим по-человечески, как цивилизованные люди, – я взяла себя в руки. – Зяма! Ты – неблагодарная скотина, мелкая и безрогая! Ты не ценишь того, что я для тебя делаю!

– А что ты для меня делаешь? – преувеличенно заинтересовался Зяма.

– Ну-у-у… Например, я с самого утра работаю на тебя шофером!

Вот это я зря сказала, дала братцу козырь:

– Так ты не работай, отдыхай, дальше я сам поведу! – и он бесцеремонно толкнул меня, перебираясь на водительское сиденье.

– Ах, так?! Тогда я тоже пойду пешком!

Я выскочила из машины, хлопнула дверью и зашагала вперед, не сомневаясь, что братец меня очень скоро догонит и долго будет ехать рядом, уговаривая сестричку сменить гнев на милость. Куда ему без меня? У него с собой нет водительских прав!

Но Зяма все копался, основательно устраиваясь за рулем, и я успела отойти на приличное расстояние – за поворот.

За ним открылся довольно длинный, километра на полтора, участок относительно прямой дороги. Я успела ревниво подумать, что Зямке повезло, ему не придется, как мне, показывать свое водительское мастерство на крутых виражах… И тут до меня дошло: дорога впереди не только прямая, но и пустая.

Куда же пропал Санек?!

Анджело решительно не везло: он никак не мог найти попутчика. Похоже было, что любители путешествовать автостопом одномоментно вымерли как класс.

Напрасно Анджело километр за километром сканировал орлиным взором обочины в поисках одиноких пешеходов, напрасно он битый час торчал на заправке на окраине Флоренции, использовав все возможные благовидные предлоги для задержки. Уж он и машину заправил, и кофе выпил, и шоколадку съел, и в туалете посидел, и дорожную карту изучил – а потенциального попутчика все не было и не было.

Хвала святому Франциску Ассизскому, небесному покровителю экологов, должно быть, это он надоумил Анджело полистать буклет о высокогорном заповеднике! Простая и понятная схема популярных у экотуристов пешеходных маршрутов подарила Анджело надежду на долгожданную встречу: одна из торных троп выходила на проезжую дорогу почти на пике Апеннин.

И место соединения тропы и трассы, если верить буклету, было специально оборудовано для ожидания попутного транспорта, чтобы туристы, утомленные путешествием на своих двоих, при желании могли пересесть на чужие четыре.

Инфраструктура пункта ожидания исчерпывалась простой деревянной лавкой, легким навесом и дорожным указателем, извещавшим о расстоянии до ближайших поселений, но для простой ловушки этого было вполне достаточно.

Анджело остановился, не доехав до остановки какую-то сотню метров, и принялся терпеливо ждать своего одинокого пешехода.

Утоптанная тропа все пустовала и пустовала. Вероятно, любителей экотуризма скосил черный мор – заодно с путешествующими автостопом гражданами. Анджело нервно грыз ногти и просил о помощи небесных покровителей водителей транспортных средств: святых Элегия, Фиакрия и Люсию. Наконец кто-то из них сжалился над истомленным одиночеством шофером и послал ему пассажира.

Круглолицый парнишка вполне подходящей комплекции появился, откуда не ждали. Он шагал не по тропе с горы, а прямо по дороге, что при наличии отсутствия туристической экипировки, рюкзака и вообще какой-либо клади – вызывало недоумение. Странный странник!

Анджело покосился на указатель, безмятежно оповещавший путешественников о том, что расстояние до ближайшего поселения составляет сто пятьдесят км, и почесал в затылке, но тут же отбросил неуместные вопросы, чтобы приступить к действиям.

– Здравствуйте! – с приятной улыбкой крикнул он в открытое окошко. – Вас подвезти?

– Нет, спасибо! За мной приедут! – ответил странный странник, не меняя темпа и курса.

Анджело понял, что медлить нельзя. В конкурентную борьбу с кем-либо другим за этого одинокого пассажира ему вступать не хотелось.

– Простите, вы мне не поможете? – Он вышел из машины, помахивая сложенной вчетверо картой. – Я забыл очки и теперь не могу разобрать мелкие буквы!

– Как это неосторожно с вашей стороны, вы же за рулем, – остановившись, попенял ему странник.

– Вы правы, это очень неосмотрительно, я свалял дурака, – согласился Анджело, разворачивая карту. – Взгляните, пожалуйста, что это за название?

– Где?

– Вот здесь, ой, нет, где-то здесь…

Указательный палец Анджело неуверенно пополз по карте, которая шелестела и вздрагивала, как от щекотки. Странник послушно следил за пальцем, любезно придерживая парусившее бумажное полотнище, пока глаза его внезапно не закрылись.

– Как это неосторожно с вашей стороны! – злорадно повторил Анджело, сняв пальцы другой руки с уязвимой точки под челюстью странника.