/ Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Золотой купидон

Похищенные годы

Элизабет Лорд

Любовь и долг… Сколько женщин во все времена стояли перед этой дилеммой! Многие из них так и не сделали выбор… Но даже те, у кого хватило мужества и решительности предпочесть одно чувство, пожертвовав другим, были ли они по-настоящему счастливы?! Этим, таким близким каждому, проблемам и посвящен увлекательный и трогательный роман английской писательницы Элизабет Лорд.

1994 ruen А.Коганb91fb94d-2a83-102a-9ae1-2dfe723fe7c7И.С.Лебедеваccc33caa-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Elizabeth Lord Stolen Years en Roland FB Editor v2.0 29 September 2008 OCR Larisa А bea534a4-df57-102b-85f4-b5432f22203b 1.0 Похищенные годы Олма-Пресс Москва 1995 5-87322-263-0

Элизабет Лорд

Похищенные годы

Посвящается ЧАРЛЬЗУ ТИТЧЕНУ, моему покойному мужу и терпеливому другу, и моим любимым детям: ДЖОНУ, ДЖАНЕТ и КЛАРЕ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Летти Банкрофт пришла в восторг, от ее стеснительности не осталось и следа. Еще немножко, и она наденет новый корсет.

Это была довольно дешевая вещица – всего двенадцать шиллингов и одиннадцать пенсов – из плотной холстины, укрепленной китовым усом, назначение которой – придать ее и без того узкой талии модный утонченный изгиб.

– Ты скоро? – Мать неодобрительно посмотрела на нее. – Ты умрешь в нем, если затянешь по-настоящему.

Прошло всего две недели, как Летти исполнилось восемнадцать, и она решила, что теперь все должно быть по-другому, теперь она будет выглядеть модно и богато, пусть она всего лишь подружка невесты. Как только она войдет в спальню и наденет этот корсет, она сразу станет другим человеком!

Летти, или, как настаивал ее отец, Летиция, отошла от раскрытого окна, находившегося над магазином уцененных вещей, которым владел отец, и посмотрела на стоявшие на камине часы. Полдвенадцатого! Господи, она же не успеет одеться!

Было пятнадцатое июня тысяча девятьсот восьмого года, суббота. Ее старшая сестра Винни венчалась в половине второго в церкви Святой Троицы, что на улице Святого Николая. Летти и ее другая сестра, Люси, были подружками невесты.

Из спальни доносились громкие, возбужденные девичьи голоса. Люси была уже готова, Винни – почти. А она все еще стоит здесь, в старом домашнем платье, ее распущенные золотисто-каштановые волосы еще должна причесать и заколоть на модный манер Люси.

В гостиную заглянула мать, Мейбл Банкрофт.

– У тебя все в порядке, Летти, милая? – Ее голос звучал тихо, почти как вздох.

Летиция взглянула на ее худое, с болезненным румянцем лицо, какие часто можно видеть в Ист-Энде. Грязные, узкие улицы, лишенные воздуха, как считалось, были отличной почвой для болезни. Мать заболела месяцев десять назад, но полагала, что хорошеньким дочерям это не грозит. Правда, она их больше никогда не целовала, что было немножко обидно; когда кашляла, пользовалась специальным платком, у нее была отдельная посуда, ложки, вилки и отдельное полотенце. Их семья была несколько более состоятельна, чем другие семьи в этом квартале, и могла позволить себе отдельные полотенца для каждого члена семьи. Дела в магазине отца шли относительно хорошо, что позволяло им «держаться на плаву». Во всяком случае, им не приходилось ходить в ломбард и закладывать вещи.

– Я почти готова, мама, – ответила Летти. – Еще чуть-чуть, и все.

– Не беспокойся, милая, – успокоила ее мать. – Невеста еще не готова. Только постарайся, чтобы мы тебя не ждали.

– Гм! – Летти состроила гримасу, которая не очень шла ее лицу. Курносый нос, волевой подбородок и высокие брови она унаследовала от отца, а свой высокий рост – от обоих родителей, что довольно редко встречается среди кокни, обитателей бедных кварталов Лондона.

Ее большие зеленые глаза, стоило ей лишь искоса бросить взгляд, могли заставить любого парня покраснеть до корней волос, и этот нехитрый трюк она, если хотела, проделывала весьма эффектно. Жаль только, что ей редко этого хотелось, во всяком случае не с ребятами, которые ее окружали. Вот если бы ей встретился такой состоятельный мужчина, какого нашла Винни! Она завидовала удаче, которая выпала на долю сестры. Ей так никогда не повезет.

– Все уже, похоже, собираются уходить, а я все еще не одета! – ужаснулась она. – И прическа совсем не готова. А у подружки невесты волосы не должны быть растрепаны.

– Они не будут растрепаны, милая, – устало сказала мать. – Люси сейчас тебя прекрасно причешет.

Избегая дальнейших споров, мать вышла из гостиной. Летти повернулась к окну и высунула голову из-за кружевной занавески на улицу. Опершись локтями на грязный подоконник, она поднялась на цыпочки и посмотрела вниз.

Улица внизу была пустынна. По субботам большинство людей ходило на рынок, который располагался через несколько улиц, на Брик Лейн. Оттуда слабо доносились крики лавочников и грохот трамваев. А завтра эта тихая улица огласится щебетанием тысяч птиц, словно два огромных листа наждачной бумаги будут тереться друг о друга.

Это был Клаб Роу, лондонский птичий рынок. Его лавки протянулись от Бетнал Грин Роуд до самых Склейтер-стрит и Нейр-стрит, и люди со всего Лондона съезжались сюда по воскресеньям, чтобы купить голубей, цыплят, но, главным образом, в поисках коноплянок, щеглов и канареек.

Стоило летом кому-нибудь вывесить за окно многоквартирного дома клетку с крошечной птичкой, которая выводила заливистые трели, как вся улица эхом повторяла их. Зимой на улицах царила тишина, но даже тогда на Клаб Роу можно было услышать птичий щебет. Продавцы вешали клетки высоко над дверью, и маленькие затворники пели, словно стремясь, чтобы их скорее кто-нибудь купил и забрал с холода в дом.

В воскресенье утром воздух задрожит от голосов покупателей и громких выкриков продавцов. Улица будет запружена людьми, толкающимися у грязных витрин магазинов и под матерчатыми козырьками лавок. Летти любила смотреть вниз на эту бурлящую реку шляп. Лица мужчин были спрятаны под засаленными кепками или пыльными котелками, а лица женщин – под соломенными шляпками, черными, желтыми или кремовыми, с разноцветными ленточками, иногда с широкими полями, украшенными восковыми фруктами, пол-ярдом тюля и несколькими перьями – жалкое ист-эндское подобие богатой моды Вест-Энда.

Это был бедный квартал, который Летти знала с детства, но и здесь постепенно происходили перемены. На дворе был тысяча девятьсот восьмой год. Моду устанавливали богатые, но любая девушка, вплоть до последней посудомойки, могла подражать им. Имея выкройку, немного дешевой материи и ленты, можно было почти из ничего сделать платье и прогуливаться в нем по воскресеньям в парке, словно настоящая леди, даже если ты на самом деле простая фабричная девчонка.

Внезапно вспомнив, что совсем скоро и она, надев платье подружки невесты, будет выглядеть, как настоящая леди, Летти повернулась лицом в комнату, которая после яркого уличного света показалась ей темной и мрачной.

– Вам еще долго, Люси? – закричала она. Когда Летти волновалась, ее лондонский акцент, с которым боролся отец, становился заметнее.

– Зачеши волосы наверх! – донесся голос Люси с таким же акцентом. Она тоже забыла, что теперь старается более округло произносить гласные и не глотать окончания, так же, как это делает парень, с которым она гуляет.

– Мы почти закончили, Винни выглядит, как картинка! Сейчас ты увидишь, Лет.

– Что это за Лет в нашем доме? – раздался из спальни сердитый голос отца, Артура Банкрофта. Хоть он и был в семье главным поборником правильного произношения, но сам часто забывался и говорил с жутким акцентом. – Ее зовут Летиция!

– Что, папа? – машинально откликнулась Летти, услышав свое имя.

– Я не с тобой разговариваю!

Голос Артура Банкрофта стал еще более раздраженным.

– А я думала, со мной.

В дверях появилось его тонкое, с торчащими песочно-серыми усами лицо, а за ним и вся его длинная худая фигура. В свои пятьдесят он еще сохранял черты былой красоты.

– Я не в восторге от твоего язычка! Я разговариваю с Люциллой. И зачем ты кричишь, как торговка? Я хочу, чтобы вы были воспитаны лучше, чем они. Люцилла следит за своими словами, или по крайней мере пытается, – поправился он. – А Лавиния уже настоящая леди, раз выходит замуж за своего Альберта. Мне бы не хотелось, чтобы ты разговаривала так в присутствии ее мужа или его родственников. Не позорь нас.

Он был очень взволнован и меньше всех готов. На нем были рубашка, подтяжки, лучшие воскресные брюки, которые и так отлично держались на ремне. Жесткий целлулоидный воротник, словно сломанное крыло чайки, торчал одним углом в сторону. Его волосы, слегка тронутые сединой, были гладко расчесаны на прямой пробор и покрыты лаком, так как всегда непослушно кудрявились. Даже теперь одна непослушная прядь торчала, словно петушиный гребень. Вьющиеся волосы отца были несчастьем всей его жизни.

Летти постаралась скрыть смех и выглядеть серьезной.

– Прости, папа, – сказала она поспешно, но, как только отец вышел, прыснула со смеху.

Высокие идеалы отца! Ему никогда не удавалось следовать им. Он старался скрыть недостатки своего собственного образования и низкого происхождения, переключив все внимание на дочерей, добиваясь, чтобы они были лучше него.

Даже выбор их имен – Лавиния, Люцилла и Летиция, которые больше бы подошли девушкам из Барнета, чем с Бетнал Грин, – объяснялся именно этим. Мать, более земная, чем он, сократила их до Винни, Люси и Летти, а сверстники пошли еще дальше, оставив от них Вин, Люс и Лет. Отец скрежетал зубами и фанатично настаивал, чтобы их называли полными именами.

Из спальни сестры донесся вопль:

– Осторожнее, Люси! Ты так тянешь за волосы, что оторвешь мне голову!

Винни стала говорить гораздо лучше с тех пор, как познакомилась с Альбертом Вортом, чьи родители приехали из Хакни.

Альберту был двадцать один год, столько же, сколько и Винни, но выглядел он старше. Круглолицый и, по мнению Летти, слегка напыщенный, он работал бухгалтером в фирме своего отца. Винни познакомилась с ним в прошлом году, когда сестры втроем ездили в Путней на лодочные гонки. Он проводил ее домой, так как она порвала оборки на своем летнем платье, а затем стал приезжать к ней каждое воскресенье. Его не слишком заботило ее происхождение. Винни, если хотела, могла вести умные разговоры и в конце концов завоевала не только Альберта, но и его семью. В результате помолвка была назначена на январь.

Летти вновь посмотрела на витиеватые, из золоченой бронзы часы, где на мраморной подставке с двух сторон от овального циферблата под стеклянным сводом располагались изящные фигурки кавалера и его дамы. Времени совсем не оставалось, и она поспешила из гостиной.

Выбежав в тускло освещенный коридор, она закричала:

– Уже без пяти двенадцать!

– Как ты нетерпелива! – донесся из спальни спокойный голос Люси. – Я делаю все, что могу.

– Но не для меня! – закричала Летти в ответ. – Я даже не могу войти в собственную спальню – она вся завалена вещами Винни.

Наверху были две крошечные комнаты: одна ее, а вторая, набитая разным хламом, ее отца. Спальня Летти размером была всего шесть на восемь, и уже несколько недель в нее складывали свадебные вещи Винни, которые больше некуда было положить. Жилых помещений над магазином было немного. Кроме этих двух комнат, наверху были еще две спальни чуть побольше, кухня и гостиная, которые все открывались в длинный, мрачный коридор, а из него лестница вела прямо в магазин. Гостиная была приличных размеров и вся набита старинными безделушками отца и тем, что досталось маме от ее родителей.

В одном конце гостиной стояло пианино, поверхность которого служила подставкой для больших викторианских ваз с изображениями пасторальных сцен, нескольких ваз поменьше и раскрашенных фотографий родственников с застывшими взглядами.

Пианино принадлежало маминой маме. В комнате также были шесть стульев с высокими спинками и круглый, из красного дерева, раскладывающийся стол. Его полированная поверхность обычно была застелена толстой, с бахромой скатертью с нарисованной в центре изящной вазой с ландышами.

Сегодня стол был полностью раздвинут и покрыт белоснежной ирландской льняной скатертью. В центре, на месте, где были ландыши, словно почетный гость, стоял свадебный торт, а рядом лежал великолепный бабушкин набор ножей.

В другом конце гостиной стояла набитая конским волосом софа и такое же кресло, другое кресло было деревянным, с обитыми спинкой и ручками; в нем любила сидеть мать.

– Держите спину прямо, – предупреждала она дочерей. – Если женщина сидит согнувшись, она становится неуклюжей.

Она по-своему следовала викторианским традициям, и пытаться ее переделать было уже слишком поздно. Все три девочки унаследовали от нее красивую прямую спину. Было грустно видеть, как сутулятся теперь ее плечи и как все более впалой становится грудь.

Летти подошла к пианино, подняла одной рукой крышку, а другой сыграла несколько тактов из «Я мечтаю жить в мраморном дворце». Обычно воскресными вечерами на пианино играла мать, а они пели свои любимые песни: тогда в гостиной раздавались мощный голос отца, нежный матери и пока совсем невыразительные голоса дочерей.

Теперь они уже давно не пели – с тех пор, как мать стала сильно уставать. Летти с грустью закрыла крышку пианино.

Что будет делать отец, если с мамой что-нибудь случится? Отец был немножко мечтатель. Он всегда много говорил, что надо бы сделать, но никогда ничего не делал. Он не был тяжелым человеком, скорее ленивым, и матери приходилось все решать за него. Ее родители держали лавку железной утвари и с детства приучали мать к делу. Если бы она была с отцом построже, он, может быть, работал бы энергичнее и у них было бы больше денег. Отец любил красивые вещи. Они с матерью раньше часто ругались из-за какой-нибудь купленной мелочи, которую он отказывался перепродавать, нарочно назначая цену чуть выше, чем давали в ломбарде. Мама говорила, что иногда он бывает упрям. Но теперь они больше не ссорились, уже несколько месяцев.

Большинство его драгоценных находок украшали камин или покоились на полках, висевших над камином до самого потолка. Каждая из них говорила о пристрастии отца к красивым вещам.

Летти разделяла эту его страсть. Она любила ходить по магазинам, прикасаться к гладкой полировке дерева, ощущать шелковистость китайских тканей, любоваться формой фарфора и разглядывать картины.

Она услышала, как мать сказала:

– Пора выходить, Люси, дорогая. И ответ Люси:

– Церковь на соседней улице, мама.

– Я знаю, милая, но Винни еще надо собраться с мыслями, выпить чаю и что-нибудь съесть. Ей предстоит выстоять всю церемонию, прежде чем мы вернемся сюда на свадебный завтрак. Винни, ты не забыла надеть бабушкину подвязку… или что-нибудь старое? У тебя есть чистый носовой платок, милая? Тебе помочь?

– Нет! – крикнула Люси в панике. – Не входи, пока Винни не будет готова. А то не получится сюрприза.

– Ее имя Лавиния! – раздался раздраженный голос отца. – Черт бы побрал этот проклятый воротник! Мать, посмотри, как его прикрепить. Он редко называл ее Мейбл.

Внезапно из спальни донесся пронзительный крик:

– Люси, она свалится! Я это точно знаю! Прямо в середине церемонии с меня свалится фата, и я буду выглядеть круглой дурой.

– Она не свалится! – обиженно возразила Люси: ее парикмахерские способности были поставлены под сомнение. – Я хорошо ее прикрепила.

– Если она свалится, я прокляну тебя! Я не выйду замуж. Я убегу из церкви, да, да!

– Люси! Винни!

В спальне появилась мать.

– Винни, ты испортишь всю косметику, если будешь плакать.

– Но ты только посмотри, мама! – простонала она. – Она же болтается.

Вслед за матерью в спальню вошла Летти, а за ней отец. В центре комнаты стояла сверкающая красотой невеста, и лишь на лице ее застыло обиженное выражение. От восхищения глаза Летти широко раскрылись, она совсем не притворялась, потому что Винни была действительно прекрасна.

– О Боже! – выдохнула она. – Я никогда не видела таких красавиц!

В серо-зеленых глазах Винни появилась надежда.

– Тебе кажется?

– Кажется? Да я уверена, что твой Альберт свалится без сознания, как только увидит тебя. И, возможно, священник тоже. Ты выглядишь… ты выглядишь, как Кэрол Маккомас.

Она не могла бы подобрать более удачного сравнения. Кэрол Маккомас была любимой актрисой Винни. У нее была лебединая шея, идеальные черты лица и изумительная кожа цвета персика. Винни старалась во всем ей подражать. В своем белом, с длинным шлейфом и высоким воротником подвенечном платье, на котором пенились кружева, Винни была так на нее похожа, что у Летти захватило дух.

– Твой Альберт не знает, как ему повезло, – вздохнула она, пожалев на мгновение, что это не она стоит в центре спальни.

На лице Лавинии застыла нерешительность.

– О, я надеюсь, что ему понравится, как я выгляжу. Мать прижала платок к губам. Летти с горечью поняла, как ей хочется обнять дочь, которая скоро покинет их дом и будет жить новой жизнью с мужем, но она боится передать этой прекрасной девочке свою болезнь.

– Ему непременно понравится, – прошептала она, и ее голос задрожал.

Единственный мужчина в этом женском семействе, Артур Банкрофт, украдкой провел пальцем по внезапно увлажнившимся глазам.

– Тебе пока лучше спрятаться, Лавиния, пока гости не пришли, – сказал он неуверенно. – Пусть они тебя не видят до начала церемонии.

С этими словами он проводил старшую дочь в свою комнату, надежно спрятав от посторонних глаз до тех пор, пока от ее появления в церкви у всех не захватит дух.

Летти, наконец, могла вверить себя искусным рукам сестры и надеть свой новый корсет и платье, которое висело под покрывалом за дверью с тех пор, как его сшила мамина подруга, миссис Холл, вдова, жившая на углу Бетнал Грин Роуд. Материал был куплен в магазине «Дебенгем и Фрибоди», что на Оксфорд-стрит, – яблочно-зеленый крепдешин, хорошо шедший к ее золотисто-каштановым волосам. У Люси было бледно-голубое платье – великолепная работа все той же миссис Холл.

Не слишком причудливое, оно отлично сгодится и в качестве воскресного платья. Оно было с оборками, крошечными складками тюля в виде розочек, талию опоясывала сатиновая лента, а юбка слегка расширялась в шлейф. Миссис Холл сделала также и шляпки, и они тоже являли собой приятное зрелище: добрых двадцать дюймов в ширину, с бантами из тюля и множеством искусственных цветов. Сами шляпки крепились к волосам с помощью шляпной булавки с перламутровой головкой.

Летти безропотно доверила себя быстрым и уверенным рукам Люси. Люси могла бы стать хорошей модисткой в одном из первоклассных магазинов, вроде Диккенса и Джоуна, но отец не позволял им идти работать, как это делали девушки из бедных семей. К тому же он не считал работой прислуживание в магазине за жалование, которого едва хватит на карманные расходы.

Люси отступила назад, насколько позволяла стоявшая позади кровать, чтобы осмотреть свою работу, и в этот момент раздался звонок в дверь. Магазин, конечно, был закрыт, объявление на двери объясняло причину.

– Готово, – удовлетворенно вздохнула Люси.

Летти посмотрелась в зеркало, стоящее на маленьком старинном шкафчике, и не смогла придраться к сестре. Они обе стояли рядом – одной восемнадцать, другой двадцать, – обе в воздушных крепдешиновых платьях, в великолепных шляпках, длинных перчатках; их талии были элегантно стянуты, лица возбужденно сияли.

– Мы вовремя успели. Надеюсь, это не семейство Альберта. Каково им будет попасть из своего шикарного квартала к нам в Бетнал Грин!

Вдруг Люси услышала за окном знакомый красивый голос. Невольно бросив взгляд на узкую, заваленную хламом спальню, она побежала к окну и посмотрела вниз на людей, ожидавших, когда их впустят в дом.

Через мгновение она отдернула голову, ее глаза засияли, а лицо оживилось.

– Это он! Это Джек! Я думала, что он пойдет прямо в церковь, а он пришел сначала сюда. О Летти, может, он наконец заговорит «об этом»? Как ты думаешь?

– Он приезжает к нам уже семь месяцев, – сказала Летти, улыбаясь. – Мне кажется, уже пора. Может быть, только не прямо сейчас.

Но Люси ее не слушала.

– Я знаю, что он думает об этом. Я уверена, он скоро попросит у отца моей руки.

Она познакомилась с Джеком Морекроссом, когда Альберт однажды привез его к ним в гости. Это был долговязый молодой человек с приятными чертами лица, прямыми рыжеватыми волосами и серьезными голубыми глазами, на три года старше Люси. Он жил недалеко от Альберта. Его отец владел маленькой типографией, доставшейся ему от своего отца, когда тот удалился от дел. Это был более удачный улов, чем те юноши, что вертелись вокруг нее, большинство из которых не имели ни перспектив, ни желания чего-либо достичь в жизни. Люси не стала терять времени и поймала красивого Джека на крючок.

Летти втайне завидовала сестре: у нее самой не было никого, кто был бы хоть наполовину достоин даже того, чтобы погулять с ней. Местные парни увивались за ней, надеясь, что однажды она позовет кого-нибудь из них познакомиться с родителями, но она и близко никого не подпускала, мечтая об очаровательном принце, который сведет ее с ума. Все девушки на это надеются.

– Однажды ты встретишь хорошего, красивого парня, – часто говорила мать и сразу переводила разговор на Билли Бинза, чьи родители держали бакалейный магазин выше по Клаб Роу. С грубоватыми чертами лица, коренастый, примерно ее возраста, он давно пытался за ней ухаживать. И он ей тоже нравился, а вот его фамилия – нет. Только вообразите – Летти Бинз!

Люси отошла от окна, потупив глаза. Было слышно, как мать спускается в магазин, ее шаги эхом отдавались по узкой, покрытой линолеумом лестнице.

– Он привел приятеля. Он говорил, что приведет. О Джек!

Люси снова высунулась из окна, трясясь от смеха. Когда дверь в магазин отворилась, она быстро спрятала голову.

– Его отец – друг отца Джека. Мы с Джеком подумали, что он составит тебе хорошую компанию.

Летти почувствовала раздражение.

– Вы подумали… Знаешь, Люси, ты много на себя берешь! Я сама могу найти себе кавалеров.

Люси обиженно посмотрела на нее.

– Я думала, что он тебе понравится. Во всяком случае, он интереснее, чем те, кто вертится вокруг тебя. Он очень образован.

– Мне наплевать, даже если он Лев Толстой, – возразила Летти, которая в школе еле-еле одолела «Войну и мир». – Я не хочу, чтобы этот «кто-то» таскался за мной весь день и говорил, какой он умный. И что мне ему отвечать? Мне такой не нужен.

Люси надула губы. Ее благие намерения не были оценены.

– Но это все-таки лучше, чем ребята, которые живут здесь. Джек говорил, что он очень красив. И у него куча денег. Его зовут Дэвид Бейрон. Ему двадцать восемь лет и…

– Двадцать восемь! Мне не нужно никаких двадцативосьмилетних…

Она умолкла, потому что гости показались в гостиной, и Люси поспешила навстречу Джеку, увлекая ее за собой. Они уже были в гостиной, когда в дверь снова позвонили, и матери опять пришлось спускаться в магазин.

Джек стоял около дивана, сосредоточенно разглядывая шляпу, которую держал в руках. Его друг тоже учтиво снял шляпу, но если и чувствовал неловкость, впервые находясь в чужом доме, то не показывал виду. Он был высокий, темноволосый, с карими глазами. Летти успела его разглядеть, когда Люси тащила ее за собой. Он выглядел очень взрослым и респектабельным в своем ладно сшитом темно-сером костюме, и Летти почувствовала, что ее щеки запылали. Она еще больше рассердилась на Люси, которая бросила ее и взяла Джека за руку.

Кто-то кашлянул, и Летти повернулась к окну. Перед ней стоял отец, слегка ослепленный солнечным светом, проникавшим через толстые кружевные занавески. Он не ждал и не одобрил прихода поклонника его второй дочери, да к тому же вместе с совсем посторонним человеком. Им обоим следовало бы идти прямо в церковь. Чтобы скрыть смущение, он стал набивать трубку.

Люси уверенно взяла незнакомца за руку и повела его к сестре.

– Летти, – начала она сладким голосом, – это мистер Дэвид Бейрон, приятель Джека. Дэвид, это моя сестра Летти…

– Ее имя Летиция, – донесся недовольный голос отца из облака табачного дыма от уже разгоревшейся трубки. Запах матросского кубрика наполнил комнату. – Если ты собираешься кого-нибудь знакомить, Люцилла, называй имена правильно.

Ее энтузиазм сразу иссяк. Она бросила на отца обиженный взгляд, однако возможность дальнейшего знакомства была прервана появлением новых родственников, хлынувших в дверь, как орды Чингизхана: дядя Уилл – брат Мейбл, его жена Хетти и трое их детей-подростков: Берт, Джордж и Этель, сестра Артура Милдред, ее муж Чарли, затем еще кузины Виолетта и Эмма, только достигшие подросткового возраста. В комнате вдруг оказалось много народу, все целовались друг с другом, словно съехались сюда с разных концов земного шара, а не жили друг от друга на расстоянии нескольких трамвайных остановок. Семейство дяди Чарли жило в Уайтчепл, а дяди Уилла – в Степни.

– Мы столкнулись в дверях, – весело объяснил дядя Чарли. Его шутки всегда были немного грубоватыми, и Летти он не очень нравился. – Мы решили заявиться к вам, вместо того чтобы сразу идти в церковь. Смешно, что тебе, Уилл, пришла в голову точно такая же мысль. Вот мы и столкнулись в дверях, правда? Очень смешно. Какое смешное совпадение.

Мать, запыхавшись, вошла в гостиную, закашлялась и прижала ко рту платок. Внимание Летти на мгновение переключилось с мистера Дэвида Бейрона на мать, которая села на стул, стоящий между диваном и камином. Она выглядела, как маленькая мышка, которая только и хочет, чтобы побыстрее забиться в норку подальше от посторонних глаз. От навернувшихся слез у Летти защипало глаза, в горле встал комок. Она постаралась взять себя в руки, шмыгнула носом и закусила губу. Она не могла расплакаться на виду у всех, особенно в присутствии этого самоуверенного незнакомца.

– Мама, с тобой все в порядке? – спросила она и сразу почувствовала, что невольно привлекла к матери взгляды всех присутствующих.

Мейбл улыбнулась и встала со стула.

– Эти проклятые лестницы, – сказала она прерывающимся голосом. – Они всю душу из вас вынут.

Она даже сумела засмеяться, но это не уменьшило смущение гостей, понимавших, что их внезапный приход доставил ей неудобство, которого можно было избежать.

– Мы уже собирались идти в церковь, – продолжила она поспешно. – Пойду посмотрю, как там Винни. Сейчас за ней должна приехать карета. Артур, – она посмотрела на мужа, который все еще курил трубку, – оставайся с невестой и подружками. И не забудь, что тебе нужно будет провожать невесту.

Она всем улыбнулась.

– Слишком много хлопот, когда это в первый раз.

Она вышла, и неловкое молчание сменилось ненатурально оживленным разговором. Все решили, что пора идти, и стали подталкивать друг друга к двери, как взвод новобранцев, неуверенных, получили они команду или нет. Летти хотела побежать за матерью с нелепой мыслью извиниться, но мать, видимо, не считала, что ей есть за что извиняться. Летти осталась там, где стояла, недалеко от Люси и напротив Дэвида Бейрона.

Летти заметила, что он смотрит на нее, и поняла: он догадывается, что с ее матерью, хотя никто этого не мог ему сказать. О таких вещах не говорят. А если и говорят, то только в семье и только шепотом. Это слово как будто само не позволяет произносить себя громко.

Казалось, он также знает, что она чувствует, но она не нуждалась в его жалости, и ее первой реакцией было немедленно обидеться. Ей было неприятно, что совершенно незнакомый человек заглянул ей в душу. И хотя раздражение было совершенно неразумной реакцией, она все больше начала выходить из себя, ее лицо запылало.

– Что он о себе думает? – прошипела она Люси, но та в ответ только захихикала.

Летти рискнула посмотреть на него, когда родственники, наконец, стали спускаться по лестнице. Она увидела, что он направляется к ней, и ее щеки запылали еще сильнее. О Боже, что он собирается ей сказать? И что она сможет ответить? Он наверняка говорит как джентльмен, а она… она, скорее всего, будет выглядеть круглой дурой…

Дальше Летти действовала инстинктивно. Схватив за руку своего пятнадцатилетнего кузена, она громко произнесла:

– Давай пойдем скажем маме, что мы уходим.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Гости, собиравшиеся в этот предрассветный час уходить, наконец ушли. Звук их шагов гулким эхом раздавался по пустынной Клаб Роу. Летти закрыла за ними дверь.

– Я чуть не убила тебя, Люси, честное слово, – прошипела она, задвигая засовы с такой яростью, словно хотела выместить на них всю злобу, предназначенную сестре. – Слава Богу, он рано ушел! Он такой высокомерный. Такие, как он, обычно пьют чай, оттопырив мизинец, потягивают шампанское и едят пирожные «дамские пальчики».

Она не могла представить, что после этого вечера ему еще раз захочется приехать к ним в гости. Она его больше никогда не увидит. Уж слишком он джентльмен.

– И к тому же был женат!

Через заваленный товаром магазин, где всегда пахло плесенью, сестры прошли на лестницу, тускло освещенную газовой лампой. Оскорбленный взгляд Люси следил за неясным силуэтом Летти.

– Но сейчас он холост. Он пережил ужасное горе. Его жена умерла, а он еще так молод.

Летти поставила ногу на ступеньку и остановилась.

– Что ты называешь – молод? Он на десять лет старше меня.

Люси тоже остановилась.

– Когда он потерял жену, ему было меньше. Это случилось четыре года назад. И десять лет ничего не значат. К тому же он так красив.

– Мне не кажется, что он красив, – возразила Летти. – И с чего ты решила, что мне нужен чей-то бывший муж? У его жены был ребенок?

– Ребенок родился мертвым! – Люси внезапно вышла из себя. – Неужели ты такая бесчувственная, Лет? Потерять одновременно и жену, и ребенка! А ты думаешь только о том, что он был женат и что он на десять лет старше тебя.

На это Летти не нашла что ответить. Она так старалась избегать Дэвида Бейрона, узнав, что он был женат. Тогда она не осознавала, какую трагедию ему пришлось пережить. Сейчас это поразило ее, как удар в грудь, и ей стало ужасно стыдно. Но Люси, переполненная праведным гневом, не заметила этого.

– Десять лет – это не так страшно. У него отличные манеры, и он говорит так же красиво, как Джек. Ты сама не знаешь, чего ты хочешь, и в этом твоя беда. Джек только упомянул, что у него есть красивый друг, и я подумала…

– Хорошо! – раздраженно оборвала ее Летти и стала взбираться по лестнице. – Мне следовало быть с ним более приветливой.

На середине лестницы она остановилась.

– Все равно, мне не кажется, что он так уж красив. У него слишком длинный нос и морщинки в уголках глаз.

– Это морщинки от смеха, – объяснила Люси.

– Да? Что-то я не видела, чтобы он смеялся. Все, что он делал, это смотрел на меня.

Наверху лестницы они остановились и заглянули в гостиную, где за столом мужчины играли в «двадцать одно».

В центре стола, где раньше стоял свадебный торт, теперь помещалась причудливой формы керосиновая лампа, освещавшая напряженные лица игроков. Больше не было шума и смеха, как при игре в «ньюмаркет», в которой могли принимать участие даже дети, поставив монеты в четверть пенни, выпрошенные у родителей, на четырех королей, и в восторге сорвать куш, если под ними окажется дама соответствующей масти. Сейчас напряженную тишину прерывали отрывистые фразы: «Покупаю одно!» «Вист!» «Плачу двадцать одно!» «Банкрот!» – и звяканье падающих на растущую гору денег монет.

Свадьба удалась на славу. Те, кто умел играть на фортепьяно, играли. Остальные, сбившись в кружок, подпевали. Дядя Уилл, слегка перебрав со спиртным, читал стихи, а кто знал их лучше, подсказывали ему, когда он запинался.

Запас неприличных шуток дяди Чарли мог ошарашить кого угодно, и родственники Альберта сидели смущенные, а Винни была вся красная от того, что приходилось выслушивать. Она делала вид, что выше этого. Тетя Эльза, папина сестра, слегка подвирая, сыграла одну или две классических пьески, более с чувством, нежели с умением. Приятель отца пел: «Мы были вместе сорок лет, они промчались, словно день». Его глаза с любовью смотрели на его круглолицую жену.

Один из молодых кузенов танцевал чечетку, вызвав сентиментальные вздохи у женщин, другой, помоложе, декламировал поэму и был награжден даже большим количеством вздохов. Их старшая кузина довольно приятным голосом напевала арию из «Веселой вдовы» и удостоилась таких аплодисментов, что принялась петь арии из других оперетт и пела до тех пор, пока всех не утомила.

Счастливая пара наконец отправилась в свой новый дом, снятый на Виктория Парк Роуд. Вскоре за ними ушли родственники Альберта с Джеком и мистером Дэвидом Бейроном. А когда остались только близкие родственники и друзья, вечер превратился в порядочную пьянку.

Все пели, стараясь перекричать друг друга, от плясок сотрясался потолок в магазине; мужчины топали ногами, женщины задирали юбки.

Утомленные танцем, они плюхались на стулья и деревянные доски, прилаженные на ящиках из-под пива, припасенных специально для этого случая, и вновь принимались за «ньюмаркет». И так до тех пор, пока те, кто мог ходить, не отправились домой. Остальные остались в ожидании первых трамваев: мужчины перешли на «двадцать одно», а женщины пошли искать кровати, в которых можно было бы провести несколько предрассветных часов.

Люси зевнула, и они прошли через накуренную гостиную.

– Праздник окончен. Мне пора в постель.

– Если сможешь найти хоть одну.

Летти осторожно открыла дверь в комнату родителей, заранее зная, что она там увидит. Вся комната была завалена платьями: они грудой лежали на стульях, висели на дверце шкафа и просто валялись на полу. На кровати, раскинув руки, беспробудным сном спали тетушки в сорочках, нижних юбках и подштанниках, лишь слегка прикрытые одеялами в эту теплую ночь. В их ногах развалились дети.

– Кошмар! – сказала Летти и закрыла дверь.

Вторая спальня также была набита спящими телами. Мама наверняка пошла в маленькую комнату Летти, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть от гостей.

– В нашем же доме нам негде спать! Вдруг ее осенило.

– В магазине есть какой-то матрас. Видит Бог, я смогу заснуть и на куче тряпья.

Лежа рядом с сестрой, Летти потянулась, и сонные мысли закружились в ее голове. Она вновь услышала красивую, правильную речь Дэвида Бейрона. В знак протеста Летти стала вести себя, как нахальный кокни, которым она на самом деле и была. Она ненатурально смеялась, громко говорила, глотала окончания слов и, забывшись, употребляла все разговорные словечки, которые хорошо известны в Ист-Энде и от которых Дэвид Бейрон должен был прийти в ужас.

Тем не менее он и глазом не моргнул. Настоящий джентльмен, он вел себя так, словно она была баронессой. Это так на нее подействовало, что она стала говорить даже то, чего вовсе не собиралась. Например, когда он спросил, не хочет ли она еще портвейна, она ответила, да еще с жутким произношением: «Спасибо, я могу налить себе сама». Господи, как это было ужасно!

– Себе сама… – бормотала она в темноте, лежа в магазине, безуспешно пытаясь правильно произнести эту фразу.

Люси зашевелилась во сне и спросила:

– Что?

Летти замерла и лежала неподвижно, пока сестра опять не заснула. Она и сама пыталась заснуть, но Дэвид Бейрон не выходил у нее из головы. Как он, поблагодарив мать и отца за гостеприимство, повернулся к ней и сказал:

– Я очень рад, что познакомился с вами, мисс Банкрофт.

Это было так заученно и так формально, что Летти чуть не запрыгала. В ответ она пожала плечами, словно это ее нисколько не волновало. А на самом деле – волновало. Ей было ужасно обидно, что он не попросил разрешения увидеться с ней снова. И даже его прощальный взгляд она расценила как упрек за ее поведение в этот вечер.

Взбешенная, она повернулась на бок и уставилась в темноту магазина, затхлый запах обволакивал ее. Как Люси могла назвать его красивым? Ребята из их квартала были гораздо красивее и крепче сложены. С другой стороны, то, что Дэвид Бейрон был уже взрослым, придавало ему определенную привлекательность… О, все равно, теперь уже поздно. Она поспешила закрыть глаза, пока яркий утренний свет окончательно не лишит ее возможности заснуть.

– Мне следовало быть с ним более приветливой, – сказала Летти, меланхолично обмахивая пушистой щеткой вазы на пианино. Последние гости наконец разошлись, и после вчерашней толкотни квартира показалась ей огромной и пустой.

Все мысли Люси были сосредоточены на Джеке и на том, когда же он заговорит с отцом об их помолвке.

– Остается только ждать, – пробормотала она; ее руки, как автомат, быстро наводили глянец на полированном красного дерева обеденном столе.

Летти еще раз взмахнула щеткой.

«Может, он придет сегодня вместе с Джеком?» – подумала она с надеждой.

Джек приезжал каждое воскресенье, и они с Люси ехали на трамвае в парк Виктория – единственное мало-мальски приличное место в Ист-Энде для влюбленных парочек и семейных пикников. Там был загон для оленей, озеро с островом в центре, на котором была китайская пагода, огромный, разукрашенный викторианский питьевой фонтан, множество кустарниковых аллей и уединенных тропинок, футбольное поле и теннисные корты. Парк тянулся до самой Хакни Даун, почти выходя за черту города.

Когда Люси поцеловала на прощание Джека и вернулась в дом, ее глаза горели, а лицо пылало, и вовсе не от свежего воздуха. Мама мельком взглянула на нее и отвела глаза; лицо отца приняло встревоженное выражение.

Летти мечтала, чтобы и ее кто-нибудь пригласил в парк Виктория и чтобы у нее тоже были причины выглядеть такой взволнованной.

– Не думай, что я хочу его снова увидеть, – тем не менее пробормотала она.

– Я и не думаю, – в тон ей ответила Люси. – Ты ясно дала понять, что он тебя нисколько не интересует.

– Я не давала этого понять. Я просто не хотела, чтобы он думал, будто я брошусь в его объятия.

Она последний раз провела щеткой по вазе и занялась золочеными рамами двух картин, висевших рядом на стене около двери. Когда-то отец принес их из магазина, и, сколько Летти себя помнила, они всегда здесь висели, так что стена под картинами была более светлая, чем везде.

На одной из них была изображена молодая женщина с классическим, округленным лицом, пухлой фигурой и пышными распущенными белокурыми волосами, которые так любили викторианцы. Она была задрапирована в спадающую полупрозрачную желтоватую ткань и сидела спиной к скале, прикованная к ней золотыми цепями. Ее руки были скрещены на груди, а отрешенный, полный драматизма взгляд устремлен в небеса. Зеленое бушующее море плескалось у ее ног, а все небо было покрыто грозовыми тучами.

На другой картине море уже успокоилось, и эта же женщина, уже без цепей, стояла, обхватив скалу руками, хотя ее взгляд был таким же отсутствующим и так же обращен в небеса. Летти всегда интересовало, что за история изображена на этих картинах, но никто ей не мог этого объяснить.

Люси покрыла стол скатертью и занялась пианино.

– Все, что я могу сказать, – продолжала она, – это то, что, если Джек приведет его, тебе стоит быть с ним более дружелюбной. Хотя, в конце концов, это твое дело, а не мое. У нас с Джеком есть сегодня более серьезные темы для разговоров.

Она имела в виду, что хочет заставить Джека поговорить с отцом, хотя нельзя было не видеть, как Джек боится этого. Ее отец был человек спокойный, может, немного упрямый, но он не затевал споров по пустякам и уж во всяком случае давно смотрел на Джека как на весьма подходящего молодого человека.

Джек всегда приходил после воскресного обеда, часа в два. Уборка была закончена; мать, как обычно по воскресеньям в это время, лежала со стаканом пива. Это полезно для крови, говорила она; отец находился внизу в магазине, а Люси сидела у окна в своем лучшем, воскресном платье. То, в котором она была на свадьбе сестры, требовало переделки, и поэтому сейчас она была в темно-синем костюме, закрытой кремовой блузке и кремовой соломенной шляпке, приколотой к волосам. Она выглядела очень изящно, но ожидание Джека начинало ее утомлять.

Летти сидела за столом, положив локти на выходящую раз в неделю газету «Пега Пейпер» и подперев рукой подбородок.

На ней тоже было ее лучшее воскресное платье, хотя она никуда не собиралась. Просто на всякий случай.

Сегодня опять был прекрасный солнечный день.

Грязное окно было слегка приоткрыто, чтобы впустить немного свежего воздуха, но вместе с ним в комнату проникал и слабый запах птичьего помета из клеток, висевших около двери магазина напротив. Раздавались громкие голоса продавцов, грузивших клетки на повозку, отчего рынок, и без того близко расположенный, казалось, находится прямо в их комнате.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы жили в другом месте.

Люси готовилась к встрече Джека и старалась говорить правильно. Она сморщила нос:

– Здесь временами ужасный запах. Мне кажется, что от меня пахнет пивным заводом.

При этих словах Летти вдруг тоже почувствовала зловоние, с которым жила здесь всю жизнь и которое уже не замечала: смесь запахов гнилой капусты, сточных вод, конского навоза и кислый запах пивного завода «Труманз Блэк Игл» в Брик Лейн, которым был наполнен воздух день и ночь; иногда он усиливался, особенно когда на заводе чистили чаны. Сегодня, по случаю воскресенья, запах был не слишком силен, но Летти вдруг ужасно смутилась.

Если Дэвид Бейрон придет вместе с Джеком, Господи, что он подумает, когда ему в нос ударит вся вонь Ист-Энда и когда он услышит более чем «изящные» словечки рыночных торговцев. Вчера рынок был закрыт, и на улице было тихо. А сегодня… Впервые в жизни Летти подумала, как бы ей хотелось жить где-нибудь в более приличном месте.

– Винни повезло, она переехала в Хакни, – пробормотала с завистью Люси, поглядывая в окно и поигрывая перчаткой.

– Когда ты выйдешь замуж за Джека, ты тоже отсюда уедешь, – сказала Летти, но Люси бросила на нее обиженный взгляд.

– Когда он наберется храбрости поговорить с отцом. Можно подумать, что отец у нас – великан-людоед.

Приехав, Джек не поднялся сразу, как обычно, наверх. Для Люси это означало только одно, и в ней вспыхнула надежда.

– Он говорит с отцом о нас!

Она больше не могла сидеть и принялась ходить по комнате, выглядывая за дверь и напрягая слух. Услышав из спальни ее шаги, мать встала и пошла в гостиную: отдых слегка окрасил ее увядшие щеки, придав им обманчиво здоровый вид.

– Джек говорит с отцом, – сказала ей Люси. Ее собственные щеки пылали от преждевременной радости. – Наверное, о нас!

– Не волнуйся так, милая, – понимающе улыбнулась мать, но это было нелегко выполнить, и Люси продолжала вышагивать по комнате.

Джек поднялся по лестнице вместе с отцом. Артур Банкрофт откупорил две бутылки вина, и для Люси этого было достаточно. Ее лицо просияло, и она так стремительно бросилась к Джеку, что опрокинула его стакан.

– Джек! Ты сделал это! Ты сделал это! – закричала она. – О, ты сделал это!

Люси и Джек отправились в Вест-Энд покупать обручальные кольца и ленту с тремя алмазами и двумя рубинами, которую не каждый из их квартала мог себе позволить, и в которой она могла бы красоваться, когда придут гости. Она довела всех почти до сумасшествия разговорами о своей свадьбе.

– Мы планируем свадьбу на апрель, – горделиво сказала она Винни. – Я буду весенняя невеста.

И еще:

– Родители Джека покупают нам в Чингфорде дом, недалеко от своего, – важно сообщила она старшей сестре. – Там будет большой сад, настоящая ванная, и можно будет из бойлера на кухне по трубам накачивать горячую воду. Родители Джека ужасно состоятельные.

«У Винни такое лицо, будто она всегда жила в таких домах, – подумала Летти. – Выйдя замуж за Альберта, Винни загордилась и теперь воротит от нас нос».

Джек теперь как член семьи приезжал по воскресеньям к обеду, и щеки Люси пылали даже ярче, чем когда она возвращалась с прогулок в парке Виктория. Этого было достаточно, чтобы отец как-то заметил:

– Я надеюсь, что они все-таки держат себя в руках. Если с ней до свадьбы случится неприятность, клянусь, я не выдам ее замуж.

Летти уже перестала загадывать, приведет ли Джек с собой своего друга. Он его не приводил. Было ясно: Дэвид Бейрон счел ее компанию малоинтересной и только из вежливости сказал, что ему было приятно с ней познакомиться. Ну и ладно, он совсем не в ее вкусе.

– Ты не представляешь, как я устала изображать из себя кого-то, кем на самом деле не являюсь, – призналась она матери. – Наверное, я в конце концов выйду замуж за кого-нибудь вроде Билли Бинза или Берта Уилкинса.

Она бросила попытки улучшить свою речь. Зачем, если она выйдет замуж за кого-то из местных ребят!

– Ведь это нехорошо, мама. Винни переехала в другой район и теперь не кажет носа. И Люси станет такой же, когда уедет в свой шикарный Чингфорд. Но ты не беспокойся, я никогда вас с отцом не покину. Билли Бинз любит меня. Если я в конце концов выйду за него замуж, я всегда буду около вас.

– Поживем – увидим, милая, – философски сказала мать, но по ее лицу было видно, что она боится не увидеть свадьбу дочери. – Оба эти парня симпатичные и из хороших семей. Сын Уилкинса с Эбор-стрит уж точно не нуждается в деньгах, работая на пивном заводе Уотни на Уайтчепл Роуд, где его отец – мастер. А семья Билли Бинза – такие же торговцы, как и мы. Тебе тоже не придется скупиться и экономить. Мы тебя не для этого растили. И Билли уже давно за тобой бегает.

Билли с его яркими, словно пуговицы, глазами, широкой улыбкой на круглом лице, светлыми волосами, всегда аккуратно зачесанными на прямой пробор, ей нравился больше, чем Берт Уилкинс с его болезненным лицом, хотя Летти никогда не показывала этого Биллу, главным образом потому, что это невозможно было даже представить: Летти Бинз. Летиция Бейрон звучало бы гораздо красивее, но она отбросила эти мечты как совершенно пустые. Мужчины из Вест-Энда не женятся на девушках из Ист-Энда. Правда, это случилось с Винни, и теперь с Люси, но три раза подряд – это уж слишком.

– Это наверняка Джек, – раздался бесцеремонный голос Люси, когда в дверь позвонили. Она даже не подняла глаз от газеты «Как правильно одеваться», которую покупала каждую неделю около бакалейной лавки Бинзов. Обычно, пока звонил звонок, она вскакивала и успевала добежать до середины лестницы, прежде чем он замолкал.

Летти слышала, как отец открыл дверь и слегка смущенно крикнул:

– Твой Джек уже здесь, Люцилла. Ты не собираешься спускаться?

Летти подскочила на диване. Люси была одета и готова идти гулять. А Летти даже не потрудилась надеть воскресное платье. Она успеет это сделать, если заглянет кто-нибудь из подруг.

Люси надула губы:

– У него есть ноги, сам поднимется.

– А ты разве не собираешься с ним на прогулку?

Что-то подсказывало Летти, что не все ладно в отношениях жениха и невесты. Это в каком-то смысле доставляло ей удовольствие и скрашивало поражение, которое мучило ее последние недели.

– Нет, не собираюсь, – резко ответила Люси, затем закусила губу и уставилась в газету. – Кто он такой, чтобы говорить мне, что суфражистки, борющиеся за права женщин, слишком много на себя берут, и он не позволит мне вести себя, как они. И это только потому, что я сказала, что женщинам нужно дать больше прав. А он ответил, что женщина должна знать свое место. Вот пусть сам сюда и идет!

Снова раздался голос отца:

– Он поднимается. И скажи Летиции, что ее здесь тоже ждут, пусть спустится.

Летти вопросительно посмотрела на сестру, но Люси уже встала, поспешно приводя в порядок волосы и делая на юбке складку, которую только что увидела в газете, словно и не сердилась на своего жениха секунду назад.

Проходя по лестнице мимо Джека, Летти улыбнулась, увидев его обеспокоенное лицо и едва сдержавшись, чтобы не сказать:

– Не беспокойся, она не собирается становиться суфражисткой.

Вдогонку ей раздался усталый голос матери:

– Кто бы там ни был, ты не пойдешь, пока не пообедаешь. Я только что поставила пирог, и мясо тоже еще не готово.

– Хорошо, мама, – отозвалась Летти, готовясь передать это Этель, которая часто приходила к ним на обед. В доме у Этель обедали не раньше четырех или пяти часов, пока миссис Бок не вернется из пивной «Руки плотника», которую она предпочитала «Трефовому валету» на углу. Мамино сердце таяло, когда Этель с завистью и восхищением вдыхала ароматы их кухни, и она наливала ей тарелку. Этель мигом проглатывала ее и просила:

– Вы только маме не говорите, хорошо? Она всегда так сердится. Она не любит, когда меня где-нибудь кормят.

Миссис Бок любила пропустить рюмку коньяку в «Руках плотника», но не могла себе позволить как следует накормить детей. При этом она имела свою гордость. И если кто-то подкармливал их, то делал это втихую.

Но внизу стояла не Этель Бок, а высокий мужчина. В руках он держал шляпу – бледно-серую фетровую шляпу в тон к безукоризненному костюму, сшитому по последней моде, какие Летти видела только в Вест-Энде, куда она с Этель ходила смотреть на джентльменов.

На последней ступеньке лестницы она внезапно остановилась, услышав его красивый голос:

– Доброе утро, Летиция.

Ее первая мысль была о платье – старом синем платье, которое она не успела переодеть. Какое жалкое зрелище она, должно быть, представляла для этого хорошо одетого мужчины! Она бросила на отца полный отчаяния взгляд, но отец одобрительно смотрел на гостя, назвавшего, к его удовольствию, дочь полным именем.

Она обнаружила, что ее голос звучит слишком пронзительно и высоко:

– Мистер Бейрон… я… не ожидала увидеть вас. Она смутилась еще больше, когда отец, все еще с глупой одобрительной улыбкой, тихо прошел мимо них, благоразумно оставив их вдвоем.

Дэвид Бейрон медленно пошел ей навстречу, и Летти сгорбилась, ее руки стали теребить край старого платья. Она хотела что-нибудь сказать, но у нее пересохло во рту. И пока она тряслась от смущения и стояла, словно наказанный ребенок, заговорил сам Дэвид Бейрон.

– Я хотел заехать к вам сразу после свадьбы вашей сестры, – услышала она как бы издалека его голос. – Но работа не позволила. Вы, должно быть, решили, что я забыл о вас. Прошу извинения.

– О, – неловко начала Летти.

Снаружи были слышны крики торговцев. Прохожие небрежно заглядывали в запыленное окно магазина.

– А что… у вас за работа?

Она с ужасом слышала свой акцент, несмотря на то, что отчаянно следила за окончаниями. Но он, казалось, не замечал его.

– Мой отец содержит магазин тканей в Хайгейте, недалеко от нашего дома, – ответил он спокойно.

Все напряжение Летти мгновенно улетучилось. Его родители были такими же торговцами, как и ее. Несмотря на его изысканную речь, он, как и она, помогал своим родителям в магазине. Это здесь перед ней он важничает, а на самом деле он всего лишь сын продавца! Даже разница в десять лет ей показалась теперь не такой большой. «Да, он действительно красивый, – подумала она. – У него волевое узкое лицо, может быть, только слегка удлиненный нос немного портил общую картину».

– Вы никогда не говорили, что у вашего отца магазин, – смело заговорила она.

Он мягко улыбнулся, в его улыбке не было никакого превосходства.

– Вам было так весело на свадьбе сестры, что я решил не заводить скучных разговоров о работе.

– О да, – вырвалось у нее. – Я… Она поспешно замолчала.

– Я подумала, что вы не очень мной интересуетесь, поэтому я…

Ее слова слились в неясное бормотание. Она же не могла сказать ему, что она о нем думала.

Он, казалось, не обратил на это внимания. Он смотрел на нее, будто она была одета в бальное платье, а на шее у нее сверкала диадема.

– У вашего отца… большой магазин? – Она запиналась, стараясь правильно произносить слова. – Это районный универмаг?

– Нет, обычный магазин, – ответил он, все еще не отрывая от нее глаз. – Дела идут хорошо, и мы будем расширяться. Сейчас мы нашли помещение побольше, и теперь нужно много времени, чтобы привести все в порядок. Вот почему я не мог к вам приехать.

«О Боже! – мелькнуло у нее в голове. – Мы люди одного круга. Просто у моего отца магазин поменьше».

– Я не знала этого, – робко сказала она. – Я думала…

Неважно, что она думала. Просто Дэвид Бейрон, как вежливый и культурный человек, заехал извиниться за какую-то оплошность, вот и все. Ее охватило разочарование, и, опустив глаза, она сказала:

– Спасибо, что приехали к нам.

– Летиция.

Он подошел ближе. Она подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее.

– Я заехал попросить вас…

Раздался звонок в дверь, и он замолчал. Вошли покупатели: неплохо одетая пара среднего возраста. Торопливо извинившись, Летти поспешила к ним. Не дожидаясь разрешения, женщина взяла в руки маленькую инкрустированную цветами вазу и, повернувшись к Летти, строго спросила:

– Сколько это стоит?

Не обращая внимания на ее тон, Летти вежливо наклонила голову:

– На этикетке написано – четыре шиллинга и шесть пенсов.

– Нельзя требовать так много за вещь с дефектом. Здесь на краю щербинка.

– Некоторые вещи приходят с небольшими повреждениями, – ответила Летти так вежливо, как только могла. Когда она разговаривала с покупателями такого сорта, ее речь улучшалась сама собой. Но в присутствии мистера Дэвида Бейрона она почувствовала, как ее щеки запылали.

– У нас магазин подержанных вещей, вы же знаете. Посмотрите, может быть, вам понравится у нас что-нибудь другое, без дефектов.

– Нет. Альфред, я хочу это.

Женщина обернулась к мужчине, который, очевидно, был ее мужем.

– Она очень похожа на ту, что разбила Алиса, и мы возьмем с нее деньги.

Она повернулась к Летти и строго посмотрела на нее.

– Но четыре шиллинга и шесть пенсов – это слишком высокая цена за вещь в таком состоянии. Я могу дать вам три шиллинга и шесть пенсов.

– Я должна посоветоваться с хозяином, – начала Летти, но женщина с шумом поставила вазу на место, всем видом показывая, что собирается уйти, и Летти решилась. – Я отдам ее за четыре шиллинга, – сказала она осторожно.

Она подождала, потому что женщина снова взяла вазу в руки и, нахмурившись, разглядывала, поворачивая ее в руках. Летти уже знала, что это означает, и терпеливо ждала, не подталкивая и не убеждая. Женщина сама дозреет. Малейшее неправильное слово, и покупательница повернется и уйдет. Летти забыла о Дэвиде Бейроне. Все ее внимание сосредоточилось на покупательнице, ей нравилось, что в ее власти убедить женщину купить эту вещь. Женщина глубоко вздохнула, ее шея напряглась, голова склонилась. Решение было принято.

– Хорошо, четыре шиллинга! Хотя это слишком дорого.

Летти удержалась от искушения сказать ей: «По рукам!». Она часто слышала, что продавцы так говорят. Да, она продала вазу и не продешевила.

– Благодарю вас, мадам, – сказала она спокойно, по возможности аккуратно заворачивая покупку в кусок газеты. И лишь когда деньги были в кассе, а посетители ушли, она вспомнила о Дэвиде Бейроне.

Он смотрел на нее, словно оценивая по достоинству, и, хотя он был здесь посторонний человек, а не инспектор, она загордилась.

– Вы очень хорошо управляетесь с покупателями, – искренне сказал он, и она еще выше задрала подбородок.

– Это… магазин моего отца. И я знаю, как здесь нужно вести себя. Я полагаю, что и вы знаете, как нужно работать в магазине вашего отца.

– Конечно, – серьезно согласился он, но в его глазах заплясали веселые огоньки.

«Нет, – решила она, – он совсем не красив. Нос определенно слишком длинный, а лицо слишком узкое. Но у него карие глаза и густые ресницы. А его рот… ах, какой у него рот! Добродушный и широкий, а губы в уголках загибаются кверху».

– Что ж! – решительно сказала она, стараясь заглушить дрожь в груди.

Она вздрогнула от его веселого смеха, мгновенно сообразив, что это не над ней.

– Интересно, кто такая Алиса? – хохотал он. – Наверное, несчастная служанка этой мадам. Не сомневаюсь, что она вычтет из ее скудного жалованья за эту бесценную вещь. По виду этой мадам не скажешь, чтобы она смогла позволить себе что-нибудь более дорогое, но не сомневайтесь, она возьмет с этой бедной девушки больше, чем вы с нее запросили!

Она еще никогда не слышала, чтобы он говорил так много. В его голосе звучали симпатия и понимание, и Летти вдруг сама рассмеялась.

Дэвид улыбнулся ей.

– Я заехал к вам, – сказал он, – чтобы спросить, не хотите ли вы днем отправиться со мной на прогулку? Сегодня очень хороший день.

Летти не колебалась.

– О, очень хочу! – вырвалось у нее.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Воскресный обед удался на славу. Маленькие кусочки говядины, немного овощей, йоркширский пудинг, пропитанный подливкой и нарезанный тонкими ломтиками, – все было великолепно. И отец, самым дружелюбным тоном беседующий с Дэвидом о делах магазина.

Люси на этот раз великодушно согласилась, чтобы днем они все вчетвером поехали в парк Виктория, но сразу уточнила, что там они с Джеком оставят их.

Эта поездка была совсем не похожа на те, когда Летти ездила с подругами, стараясь перекричать грохот трамвая, говоря то громче, то тише. Сейчас Дэвид сидел рядом с ней на деревянном сиденье и защищал от резких толчков. Казалось, в разговоре не было никакой нужды.

Летти и ее подруги часто проводили день в парке, бросая на парней лукавые взгляды и притворяясь, что не замечают их реакции, качая головами на каждую нахальную реплику и тут же язвительно отвечая на нее. Но быть в парке со своим парнем – это совсем другое.

Однажды она позволила Биллу Бинзу пригласить ее в парк, но с ним было совсем не интересно. А сегодня, рядом с Дэвидом, с мужчиной, она чувствовала себя странно хорошо. Он заботился о ней и защищал, вежливо поддерживая за локоть. Она пока стеснялась взять его под руку. Может, в следующий раз, если он снова пригласит ее. Она страстно молилась, чтобы это случилось.

Она также молила Бога, чтобы Люси и Джек остались с ними. Мысль, что она может оказаться с Дэвидом наедине, приводила ее в ужасное волнение. Господи, о чем она будет с ним говорить? К счастью, Люси, казалось, не собиралась покидать их, они все вместе подошли к огороженной площадке с оленями.

– Ах, они божественны! – вздохнула Летти. Несколько оленей подошли так близко, что можно было коснуться их черных ноздрей. Она почувствовала, что рука Дэвида крепче сжала ее локоть, готовая помочь ей в случае опасности.

Но эти элегантные существа были безобидны, и как интересно наблюдать за ними!

– Жаль, что мы ничего не купили, чтобы угостить их, – сказала она, тщательно следя за своими словами.

Самка оленя коснулась губами ее пальца в перчатке, слегка дернула за нее и разочарованно пошла прочь.

– Ой, она уходит!

Сняв перчатку, Летти просунула ее через ячейку сетки, помахивая ею и пытаясь заманить животное обратно. Оно понюхало перчатку, аккуратно коснулось ткани языком, мягко взяло зубами и слегка потянуло.

– Ой, как смешно! – засмеялась Летти и услышала, что Дэвид тоже смеется. Она подергала за перчатку, но почувствовала, что животное крепко ее держит. Она постаралась выдернуть ее, и ее смех сменился тревожным возгласом:

– Дэвид! Она забрала у меня перчатку. Она не отдает! О, помоги!

Люси тоже тихо вскрикнула.

Рука Дэвида, теплая и сильная, легла на ее руку, но оказалось, что изящное животное необычайно сильно. Перчатка порвалась, в руках у Летти осталась ее верхняя часть, и она в замешательстве смотрела на остальную, свисавшую изо рта животного и медленно исчезающую за его зубами. Самка оленя с удовольствием сжевала свой приз, и он навсегда исчез в ее горле.

В испуге, что животное вот-вот свалится замертво, Летти полностью потеряла контроль над своим произношением:

– О Боже! Что нам делать? Нам придется платить, если она умрет!

Люси начала смеяться. Летти повернулась к ней.

– Ну давай, смейся. Это были мои лучшие перчатки. Папа купил их мне на день рождения. Он будет ужасно рассержен.

Люси подавила смех, решив, что в такой ситуации это действительно неуместно.

– Он никогда не сердится на тебя, потому что ты его любимица.

Забыв про перчатки, Летти удивленно посмотрела на нее.

– Я не его любимица! Он думает обо мне не больше, чем о тебе или Винни.

Лицо Люси напряглось.

– Он всегда думает о тебе больше, чем обо мне и Винни. С тех пор, как он потерял сыновей, ты была его любимицей.

Летти вздрогнула. Ее младшие братья умерли пять лет назад один за другим. Восьмилетний Артур от менингита, а через два месяца Джимми, которому только исполнилось одиннадцать, от аппендицита. Отец так никогда и не оправился от этого горя.

– И я знаю, почему, – продолжала Люси, не очень понимая, зачем это говорит. – Ты трясешься над тем же старым хламом, что и он.

– Я не трясусь. Просто мне и папе нравятся одни и те же вещи.

– Старая рухлядь, которую он называет «искусством»? – Люси неестественно засмеялась. – Она не стоит и ломаного гроша.

– Ты не понимаешь, – оборвала ее Летти. – Однажды он найдет что-нибудь действительно стоящее, получит много денег, купит магазин получше и займется настоящим искусством – этого ему всегда и хотелось…

Люси цинично рассмеялась. – Этого тебе всегда хотелось. Кровь бросилась Летти в голову.

– Что ты, собственно, имеешь в виду?

Джек схватил Люси за руку, округлые черты его лица напряглись.

Дэвид, в свою очередь, взял за руку Летти.

– Я куплю тебе новые перчатки, – сказал он твердо, и она мгновенно успокоилась. И пока она, стараясь удержать готовые политься слезы и не показать этого, отряхивала дрожащей рукой край бежевой юбки, его тон стал мягче. – Мы поедем и купим их, Летиция.

– Не нужно, – сказала она, обиженно глядя на Люси, которая с гордо поднятой головой пошла вперед. Джек плелся за ней и пытался ее урезонить.

– Но мне хочется, – сказал Дэвид. Он взял ее руку так осторожно, что она не успела и опомниться, как уже держала его под руку. – Вот так, если не возражаешь.

– Не возражаю, – выдавила она из себя. Оттого, что ее рука лежала на его руке, по всему ее телу разлилось приятное тепло, и ее гнев стал понемногу проходить.

– У него свой собственный дом, вот так, – сказала Летти вечером сестре, стараясь говорить правильно, как настоящая леди, иногда, правда, перебарщивая, но довольная достигнутыми успехами. – И мы там будем жить.

– Ему сначала надо сделать тебе предложение, – ответила Люси, все еще немного дуясь на нее. – А что, если не сделает?

Но Летти была уверена. Он никогда бы не предложил купить ей перчатки, если бы его намерения не были серьезны. Ее глаза широко раскрылись. Она вдруг представила то, что раньше не приходило ей в голову, и испугалась. А если она ему надоест, или он встретит какую-нибудь другую девушку? Или какой-нибудь страшный непредвиденный случай положит конец счастью, которое ей выпало?

Летти виделась с Дэвидом каждое воскресенье, он приезжал вместе с Джеком. Но сегодня она сама отказалась от компании Люси и Джека.

Выходные стали для нее праздником. Ей было немного жаль Билли Бинза, когда тот заходил, а она говорила ему, что занята. Но ведь девушка и должна выбрать лучшего! Дэвид водил ее в музеи и на выставки. Ей очень понравилось в художественной галерее.

Прекрасные картины, изящные скульптуры – это как раз то, чем хотел заниматься отец.

Иногда они ходили в Гайд-Парк, иногда в Серпентайн. Когда он снимал пиджак и закатывал рукава рубашки, то выглядел очень мужественно, его движения были уверенны. Он был скорее жилист, чем мускулист. Она вспомнила крепкую фигуру Билли Бинза и решила, что ей больше нравятся жилистые мужчины.

Потом они ходили в театр. Дэвид с позволения отца иногда брал ее в Вест-Энд в субботу вечером. Отец запрещал ей оставаться в Весте после захода солнца, но в таком сопровождении – совсем другое дело. Раньше она всегда стояла в очереди, чтобы попасть на галерку, и богатые зрители поглядывали на них из окон карет. Теперь же она под руку с Дэвидом шла на заказанные им места.

Не так давно она приезжала в Вест с Этель Бок смотреть на гонки карет вокруг площади Пиккадили. Но с Дэвидом все по-другому. В перешитом из свадебного платье, в шляпе и перчатках, которые ей купил Дэвид, она с гордостью смотрела, как он делает указания извозчику. Иногда ей хотелось ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что это не сон.

– Представь, – говорила она матери, – я ездила в такси. Я никогда об этом и не мечтала.

– Ну и хорошо, – отвечала мать, а отец задумчиво улыбался.

– Похоже, ты выйдешь замуж вслед за Люциллой. И тогда все мои дочери разъедутся.

– Он еще не делал мне предложения, – смеялась счастливая Летти, ничего не замечая вокруг.

– Сделает. И когда сделает, ты уедешь, как и твои сестры.

Что-то в его тоне тронуло ее, она ласково засмеялась.

– Если сделает, я буду настаивать, чтобы мы остались здесь. В Бетнал Грин тоже есть симпатичные места.

Она увидела, как его губы под усами плотно сжались. Она понимала, как одиноко станет ему, когда у каждой из них будет своя жизнь. Она почти ощущала пустоту, которая подступала к нему. Оглушенная внезапным порывом любви, она вскочила и обняла его. Он сидел у залитого солнцем окна, окутанный своей маленькой зимой.

– Я обещаю, папа, – сказала она проникновенно, – я никогда отсюда не уеду.

Она так и думала. Но жизнь молодой девушки слишком прекрасна, чтобы держать в голове грустные мысли. Дэвид был неподражаем. И все, что он делал, было замечательно: водил ли он ее в лучшую чайную Вест-Энда или после спектакля в ресторан, куда ходили только богатые. Она чувствовала себя превосходно и вместе с тем ощущала все свои недостатки, с которыми отчаянно старалась бороться.

Погода была изумительная, и они с Дэвидом поехали поездом на Юг. Она никогда раньше не видела моря. Был прилив, чистая вода сверкала в солнечных лучах. Воздух пах свежестью, солью и еще чем-то непонятным.

– Это морские водоросли, – пояснил Дэвид. Все, что она могла сказать, это что для ее носа, привыкшего к едкому запаху копоти и дыма, этот запах был великолепен. И она себя прекрасно чувствовала, медленно прогуливаясь под руку с Дэвидом по бульвару вдоль моря. Он – в соломенном канотье и спортивном пиджаке, она – в легкой юбке и светло-коричневой кофте, которую сама себе купила. Летти разглядывала хорошо одетую публику, купальщиков, купальни. Они ели итальянское мороженое, завтракали, потом пили чай со сливками в ресторане на берегу.

Люси ревновала и изводила Джека просьбами свозить ее к морю. Винни завидовала еще больше, но, так как была беременна, и по утрам ее тошнило, притворялась, что ей это совершенно не интересно.

– Не вижу ничего хорошего в том, чтобы сидеть и смотреть на воду, – говорила она.

Удивляясь, как быстро наступила осень, Летти осознала, что они с Дэвидом уже пять месяцев ездят на прогулки, но больше ничего не происходит. То, о чем раньше ей казалось неудобно спрашивать, теперь стало очень уместно.

– Когда ты познакомишь меня со своими родителями, Дэвид?

Они возвращались из Национальной галереи искусств на Трафальгар Сквер. Была середина ноября, и Летти жалась к нему в холодном такси, которое они взяли на стоянке: Дэвид предпочитал такси извозчикам.

Вероятно, она спросила это не вовремя. Он весь день был не в своей тарелке, и она вспомнила, что именно в ноябре несколько лет назад он потерял жену и ребенка. Он никогда не упоминал о них, словно ему было слишком больно об этом говорить. Она была рада, что он этого не делал. Ей было неприятно думать, что она заполняет пустоту, возникшую от этой утраты. Любит ли он ее так же сильно, как когда-то жену? Этот вопрос нелегко было задать. Она сомневалась, что вообще когда-нибудь спросит его об этом.

– Когда ты повезешь меня познакомиться с ними, Дэвид? – упорствовала она.

Он глубоко вздохнул, выходя из задумчивости.

Она заговорила об этом неделю назад, и он, ответив «да», сказал, что ему надо кое-что приготовить. Ей показалось, что ему надо подготовить родителей к знакомству с такой девушкой, как она.

– Ты стыдишься меня, Дэвид?

Она сама удивилась, с какой прямотой задала этот вопрос. Дэвид выглядел ужасно смущенным.

– Как ты могла такое подумать, Летиция? – Он всегда называл ее полным именем, что очень нравилось отцу. – Ты же знаешь – я люблю тебя.

«Ты знаешь – я люблю тебя». И никогда отчаянного: «Я люблю тебя! Я люблю тебя! Ты нужна мне!» Вежливый поцелуй на прощанье, легкое пожатие руки – вот и все. Но не дрожь пылкой страсти, не жаркие объятия.

Она бы, конечно, оттолкнула его ради приличия, но ведь он не давал ей повода. За все эти месяцы они не стали физически ближе, чем при первой встрече. О да, он возил ее в такие места, что многие девушки из их квартала отдали бы все на свете, чтобы кто-нибудь поухаживал за ними так же, как он за нею. Но что-то, что должно было появиться между ними, так и не появилось. Почему ей кажется, что он сторонится ее? Она считала, что знает – почему. Все из-за того места, где они живут, из-за этой крысиной норы. Она чувствовала это по его брезгливому взгляду, когда он приезжал за ней по воскресеньям, пробираясь сквозь бедлам Клаб Роу мимо сплевывающих на мостовую прохожих и скверно бранящихся уличных торговцев, хватающих за руку каждого, кто проходит близко от их прилавка.

Пока она не встретила Дэвида, она не замечала, как выглядит их квартал. Теперь она стала все сильнее ощущать, как убоги улицы, как воняют мочой переулки, где проститутки ловят свою добычу, где мужчины со шрамами от бритвы на лице встречаются, чтобы обсудить «дело», где бьют и убивают почти каждую ночь, хотя это далеко не всегда попадает в сводки полиции.

Несмотря на то, что власти снесли несколько домов, служивших притонами ворам и проституткам, что были построены новые дома, где бедные семьи старались поддерживать порядок, перемены были лишь внешние. Грязь и проституция притаились под новым фасадом.

Даже сейчас, когда стало гораздо чище, порядочные родители не позволяли девушкам выходить вечером из дома даже вместе с подругами и кавалерами, требовали, чтобы они были дома не позже девяти.

Грязь лондонского смога въелась так глубоко, что отмыть ее было невозможно, кирпичи новых домов за год становились черными. Даже лица казались серыми от грязи. Дети рано переставали расти. Кокни были маленькими и неуклюжими. Мать и отец составляли исключение, оба были выше среднего роста, и это они передали дочерям.

Грязь была не единственной бедой их квартала. Мамина кухня всегда пахла флитом и мылом «санлайт». Им поливали стены, все углы и щели от клопов, которые переходили из одной квартиры в другую, хотя торговец хлебом Соломон, живший по соседству, держал свою лавку в чистоте, и мистер Джекман, другой их сосед, энергичный маленький человек, владелец магазина продуктов для домашних животных, был не менее чистоплотен. Но ничто не могло остановить этих настырных насекомых.

Летом становилось еще хуже – клопы размножались в щелях между кирпичами. Это было частью жизни трущоб, и мать клялась, что они появились, когда вокруг Арнольд Сквер открылись притоны.

В лабиринте переулков люди не замечали их, предоставляя каждому избавляться от клопов в одиночку. «Порок и вши, – часто говорила мать, – от этого нельзя избавиться при помощи флита».

Летти помнила, как в возрасте семи или восьми лет отправилась в одно такое сомнительное место. Какие-то женщины с растрепанными волосами и слишком алыми губами стали ворчать, чтобы она уносила отсюда ноги, но одна с вожделением посмотрела на нее и поманила пальцем. Эту женщину она испугалась больше других.

Когда она вернулась домой и спросила о них мать, то вместо ответа получила подзатыльник.

– Что ты там делала? – бранилась мать. – Разве у тебя нет головы, чтобы ходить к женщинам ночи?

Она никогда не говорила «проститутка». Это было грубое слово. Хотя в том возрасте Летти все равно не знала, что оно означает. Она не понимала, кто такие «женщины ночи», и даже после похода в Арнольд Сквер не связывала это название с отвратительными, страшными женщинами с алыми губами и распущенными волосами.

Притонов уже не было. Улицы, словно спицы колеса, расходились из центра Арнольд Сквер, где теперь возвышалась эстрада, на которой по воскресеньям играл оркестр. Квартал стал светлее, даже несмотря на то, что барачного типа дома не пропускали в него солнечный свет. На улицах играли дети, а прохожие уже не боялись, что их убьют, ограбят или похитят.

Хотя прежние трущобы были снесены, клопы остались и летом черными пятнами двигались по стенам.

Мать поливала все углы и щели флитом, потому что клопы могли размножаться под обоями; в квартире всегда слегка и не особенно приятно пахло миндалем. Летти стыдилась этого запаха. Слава Богу, у них не было других насекомых, которыми изобиловали соседние кварталы.

Сейчас мать болела, и обязанность поливать квартиру флитом, натирать линолеум и стирать белье квадратным бруском мыла «санлайт» лежала на Летти.

Мать и отец приложили все усилия, чтобы вырастить дочерей воспитанными и порядочными, но этого было недостаточно, или казалось Летти недостаточным, когда она видела лицо Дэвида, пробиравшегося воскресным утром через галдящий рынок к их дому.

– Я люблю тебя! – хотелось крикнуть Летти. – Покажи, как сильно ты меня любишь, Дэвид.

Вместо этого она угрюмо проговорила:

– Полагаю, что, если бы я жила где-нибудь в более приличном месте, ты бы уже давно познакомил меня с твоими родителями.

Конец фразы она произнесла совсем тихо, проклиная себя за то, что вообще это сказала. Дэвид посмотрел на нее.

– Мне наплевать, где ты живешь! Ты же не будешь жить здесь всегда! Мне важно лишь, что ты за человек. Ты же выходишь замуж за меня, а не за моих родителей!

– Но когда едешь знакомиться, это совсем другое дело, – начала она и остановилась. – Замуж? – тихо повторила она. – Я? Ты… хочешь на мне жениться? Ты только что это сказал…

Он нахмурился.

– Что с тобой, Летиция? Конечно, я сказал это. Что же еще я должен был сказать?

Зная, о чем хочет спросить, но не умея выразить это словами, она растерянно пожала плечами.

– Да… это все равно.

– Нет, не все равно, Летиция? – Он повернул к себе ее лицо. – Скажи мне, что с тобой? Я… я тебе не надоел?

Он надоел! Господи Боже! Это она боялась, что надоела ему. А что, если он просто увиливает от ответа?

– Я не знаю, как сказать тебе, – вырвалось у нее, и она увидела, как испуг появился в его глазах. – Я знаю, что я… не очень подхожу тебе. Я знаю, что в своем квартале ты мог бы найти девушку лучше меня. Я даже никогда не видела, где ты живешь, но могу спорить, это шикарный, фешенебельный район, и там много красивых девушек. Но я… – Она остановилась, потому что чуть не сказала: «Я люблю тебя». – Но я… постараюсь, Дэвид. Я стараюсь следить за тем, что говорю и что делаю. А я…

Она снова беспомощно пожала плечами. Он спокойно смотрел на нее. Глядя на таксиста, она откинулась на спинку сиденья. Чертов таксист хихикал. Его лица она не видела, но по тому, как напряглась его шея, было ясно, что он давится от смеха, забавляясь их любовной болтовней. Ей захотелось ткнуть его в спину и спросить, над чем он смеется, но приличная девушка так поступить не могла. У нее была своя гордость. Почему Дэвид ничего ему не скажет?

Когда он заговорил, его голос был тих и слегка дрожал. Из-за шума колес таксист не мог его слышать. Она и сама с трудом разбирала слова.

– Летиция, тебе не нужно быть осторожной со мной. Это я должен быть осторожен. Нет, Летиция (она издала возглас удивления), это я боюсь, что покажусь тебе высокомерным и спесивым. Я постоянно взвешиваю, что говорю и как говорю. Я не знаю… я знаю, это звучит смешно, Летиция. Но ты так молода, так свежа, в тебе такая сила, уверенность, честное слово.

– Во мне? – Она не верила своим ушам. – Я никогда не была дальше Юга, куда ты возил меня.

– Не в этом дело, Летиция. – Он говорил необычайно быстро. – Всю жизнь родители оберегали меня, особенно мать. Даже когда я женился… – Он заколебался, как будто это слово могло обидеть ее. – Я не могу сказать, что это был брак по расчету, конечно, мы любили друг друга, но наши семьи больше нас желали, чтобы мы, в конце концов, поженились. Потом, когда Анна и ребенок… – Он снова остановился, слова застряли у него в горле.

– Мне понадобилось несколько лет, чтобы прийти в себя. Мать была моей опорой, моей крепостью. Когда же я оправился от постигшего меня горя, эта крепость, если так можно сказать, превратилась в тюрьму. Я чувствовал, что постоянно должен следить за собой. Малейший признак веселости – и она напоминала мне о моей утрате, словно я предал память жены. Она не понимает, что я могу помнить о жене и при этом строить новую жизнь. Летиция…

Она сидела, положив руки на колени и устремив взгляд вниз, чувствуя, что он смотрит на нее.

– Я не мог сказать ей о нас. И совсем не потому, что я стесняюсь тебя. Я обожаю тебя! Я хотел бы быть таким же твердым и уверенным, как ты. Но я боюсь неизбежных упреков матери, что я забыл свою жену. И я не хочу, чтобы ты думала так же.

Он замолчал, все еще глядя на нее, но она не могла найти сил, чтобы поднять глаза. И не знала, что сказать. Мысли, которые проносились в ее голове, казались ей неумными.

– Интересно, что она подумает, когда узнает, где я живу?

– Ради Бога, Летиция!

Он сказал это так резко, что она вздрогнула.

– Зачем ты так принижаешь себя? Я еще не встречал таких прекрасных девушек, как ты. И я люблю тебя! Я люблю тебя, Летиция.

В темноте такси он наклонился к ней и поцеловал. Это был долгий, полный страсти поцелуй. Летти почувствовала, что начинает таять, и от восхитительного ощущения закрыла глаза. Дыхание Дэвида было теплым и сладким, и какая разница, что думает таксист.

Заполненная в этот час народом Бетнал Грин Роуд напомнила ей, что это чудо скоро кончится.

– Мы почти приехали, Дэвид, – с трудом выговорила она.

В ответ он приказал таксисту остановиться.

– Мы дальше пойдем пешком, – сказал он, расплачиваясь с ним, затем предложил ей свою руку, и они пошли мимо «Трефового валета» к углу, откуда начиналась ее улица. Около светящихся окон пивной, разрисованные морозом стекла которой были увешаны рекламой сухого джина и виски, он замедлил шаг. Бородатый продавец жареных каштанов ворошил их на почерневшем металлическом противне. На его руках были прожженные рукавицы, щеки раскраснелись от огня жаровни.

Вокруг них сновали люди. Дверь в пивную открывалась и закрывалась, и оттуда был слышен смех, а потоки теплого воздуха вырывались в прохладу ночи, донося запахи пива и табака.

– Я хочу в следующее воскресенье познакомить тебя с родителями, – внезапно сказал Дэвид. После столь долгого ожидания этой чести Летти вдруг охватил страх, какое-то дурное предчувствие.

– Мне следовало бы еще потерпеть, – рассказывала она Люси, которая едва дождалась ее возвращения из дома Дэвида. – Или даже вообще к ним не ездить.

– Она ужасно обошлась с тобой? – сгорала от любопытства Люси.

Было время чая, и стол был наполовину раздвинут. Отец находился внизу и закрывал магазин. Мать пошла прилечь. Последнее время она быстро уставала. Люси отнесла ей чай и кусок пирога. Она ела мало, как будто сам процесс еды утомлял ее. По ночам Летти будил мамин кашель, а отец несколько раз за ночь вставал, чтобы дать ей лекарство. Все это было очень печально.

– Ужасно – не то слово, – кисло ответила Летти, ставя на стол рядом с тарелкой сыра воскресный фруктовый пирог. – Мне никогда в жизни еще не было так неловко. А на Дэвида было просто жалко смотреть. Он очень переживал и вел себя совсем не так, как всегда со мной: весь зажатый, угрюмый, словно продумывал каждое свое слово и каждый жест. И я делала то же самое. Все время, пока я там сидела, я не знала, как мне повернуть голову и куда девать руки. Я так нервничала!

Пока Люси отрезала хлеб и мазала его маслом, Летти рассказала ей, какое впечатление на нее произвел дом с высокими потолками и викторианской мебелью, и о том, как мать Дэвида приняла ее.

– Она смотрела на меня так, словно перед ней было пустое место, словно я – портовая девчонка. А сама была одета во все белое, сплошные оборочки и рюшечки, будто собиралась на королевский бал. Я надеюсь, что мне больше не придется туда ехать, вот и все.

– А как его отец? – спросила Люси, намазывая поверх масла варенье.

– Он гораздо приятнее, – ответила Летти, откусывая кусок пирога. Она сделала глоток из толстой фарфоровой чашки с нарисованными папоротниками и подумала о тонком китайском фарфоре в доме Бейронов. Воскресный завтрак, если его так можно назвать, больше походил на банкет: на столе было столько ножей, вилок и других вещей, что она не знала, в каком порядке ими пользоваться, и ей приходилось все время смотреть на Дэвида, прежде чем она отваживалась взять что-нибудь в руки. Она была уверена, что все это сделано специально, чтобы запугать ее. И это им удалось.

– Я думаю, ему было жалко меня, но, несмотря на это, он не помог мне. Он смотрел на меня, как будто был обо мне невысокого мнения. А его мать все время напоминала о постигшей его утрате. Я из-за этого была ужасно скована. А как они произносят буквы «а» и «о» – будто у них во рту слива! У нас они всегда звучат плоско, ты замечала это, Люси? Я тоже старалась произносить эти буквы округло, но это выглядело так, словно я передразниваю их. Я была очень рада, когда мы с Дэвидом наконец ушли. Я не хочу больше никогда встречаться с его родителями, даже если Дэвид приползет ко мне на коленях.

Снаружи в ранних сумерках зимнего вечера зазвучал дверной колокольчик, донеслись неразборчивые слова, но сестрам этого было достаточно. Люси вскочила и подбежала к камину; в изящной вазе, стоявшей на нем, хранились мелкие монеты.

– Нам нужно что-нибудь к чаю? – спросила она и, не дожидаясь ответа, выбежала из гостиной и понеслась вниз по лестнице. – Папа, я куплю какие-нибудь булки!

Летти открыла в гостиной окно, и декабрьский холод словно ледяной рукой ударил ее по лицу. Она окликнула мужчину внизу. Его голова была скрыта огромным подносом, покачивавшимся на ней. Летти видела только его ноги и руку с колокольчиком; другой он придерживал поднос, на котором грудой лежали аппетитные булки.

Люси вышла из дома. Поднос переместился на тротуар, открывая белую от муки матерчатую шапочку мужчины. Он положил шесть булок в бумажный пакет, пачка которых висела на веревке у него на запястье, и бросил в карман фартука полученные от Люси монетки. Поднос был снова водружен на голову, и булочник продолжил свой путь, энергично позвякивая колокольчиком. Люси вошла в дом и поднялась по лестнице.

– Папа, чай уже остыл!

Сидя около огня, они с удовольствием ели булки, намазав их маслом. Лицо Летти раскраснелось от огня. Потом они снова прошли за стол и налили себе еще по чашке чая. Это совсем не то, что церемонно сидеть вокруг пышно накрытого стола и следить за каждым своим движением и словом.

Потом Дэвид повел ее показывать свой дом, который он покупал для себя и жены. У Летти мурашки побежали по спине. Горе сочилось здесь из каждой стены, и не потому, что бедная женщина и ее ребенок умерли, а потому, что умер сам дом. Несмотря на обилие мебели, он выглядел пустым и покинутым. Летти подумала, что ничто не заставит ее войти сюда снова и уж тем более жить здесь, когда Дэвид сделает ей предложение – если, конечно, сделает.

– Я в основном живу с родителями, – объяснил он. – И плачу женщине, чтобы она прибирала и проветривала здесь. Но я не могу заставить себя жить здесь, ты понимаешь, что я имею в виду?

Конечно, она понимала. Чувство утраты еще не покинуло его, и она не была уверена, что оно когда-нибудь его покинет, хоть он и говорил, что любит ее.

После молчаливого дома и тихой улицы, на которой он стоял, оживленная Бетнал Грин Роуд придала ей силы. Здесь царила суматоха и суета. Там и сям бесцельно бродили группы людей, разговаривали, шутили; девушки были в длинных платьях, самодельных юбках, поношенных блузках и жакетах, скрывавших цветущую грудь, в шляпках, украшенных восковыми ягодами или матерчатыми цветами. Они шли, взявшись под руки, их туфельки в унисон цокали по тротуару. Колкие словечки, которые бросали им парни, мгновенно получали достойный ответ.

– Твоя мама знает, что ты здесь?

– А твоя?

– Хочешь пойти куда-нибудь выпить?

– Только с подругой.

– А кто твоя подруга?

– Алиса, а я Этель.

Это было царство молодости, где редко кто задумывался о смерти.

Отец пошел проведать мать, Летти рассказывала сестре о доме Дэвида, который он лелеет, словно мавзолей. Даже теперь, рассказывая о нем, она не могла сдержать дрожь.

– Так всегда бывает, когда мужчина живет один, – со значением сказала Люси, как человек, который думает, что говорит очень мудрые вещи. – Вспомни старого мистера Форда, он тоже жил один.

Она имела в виду двухкомнатный барак, в котором жил мистер Форд и куда они детьми бегали с разными поручениями.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – ответила Летти задумчиво. – Этому дому нужна женская рука, которая вернет ему красоту и уют. Тебе повезло, ты едешь в готовый дом.

Но Люси этого не понимала.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Я надеюсь, что я не заразилась, – сказала Винни.

Она сидела с сестрами в гостиной, пока отец пошел проводить доктора, посещавшего мать. Доктор теперь приходил часто, и счет рос с каждым днем.

– Я надеюсь, что никто из нас не заразился. Летти посмотрела на Винни. Как это похоже на нее:

думать в первую очередь о себе. Хотя этот упрек был немного несправедлив, если принять во внимание положение Винни. Она была уже на шестом месяце, а это опасное время.

– Мама всегда была уверена, что никого из нас не заразит, как и папу.

– Если он и заразился, то это проявится не сразу, – сказала Люси, ее хорошенькое личико покрылось задумчивыми морщинками. – С тех пор, как ты уехала от нас, мама спит в твоей старой комнате, так что папа не мог заразиться. Мама всегда на этом настаивала, и…

Она остановилась, увидев в дверях отца. Услышав, что она говорила о матери в прошедшем времени, он помрачнел.

– Настаивала? Что значит настаивала? – спросил он сурово, и в его тоне Летти почудился притаившийся страх. – Мама чувствует себя лучше, чем раньше. Никогда не говори о ней в прошедшем времени.

– Конечно, папа, я имела в виду…

Пристыженная, Люси проводила глазами отца, который отправился в комнату матери и осторожно закрыл за собой дверь.

– Я совсем не это имела в виду! – взорвалась она. Ее глаза внезапно наполнились слезами. – Не это!

– Конечно, ты не это имела в виду, – поспешила утешить ее Летти, – просто папа сейчас очень расстроен. Он знает, что ты хотела сказать другое.

– Я не хочу, чтобы мама умерла… Я не хочу, чтобы она умирала!

– Она и не умрет. Мама очень сильная. У нее огромная сила воли.

– Сейчас это лечат, – сказала Винни. Ее голос был тверд и равнодушен.

Винни, посещавшая мать так редко, как это позволяли приличия, ибо ей сказали, что в ее положении надо быть осторожной, заявила со своей обычной решительностью:

– Ей надо на год поехать куда-нибудь в Швейцарию, в санаторий. Говорят, горы и свежий воздух очень помогают.

– Если бы у нас были деньги, – ответила Летти, все еще обнимая Люси, слезы которой понемногу утихали. Она чуть не спросила Винни, может быть, она даст деньги для осуществления своего ценного предложения. В конце концов, ее Альберт не особо нуждался в деньгах. Винни часто хвасталась перед родными, что может позволить себе то одно, то другое. Но она знала, что, даже если Винни и предложит деньги, отец слишком горд, чтобы одалживать их у кого бы то ни было. Впрочем, никто их и не предлагал…

– У отца нет таких денег, – резко ответила Летти в надежде, что Винни поймет намек. Но ответ Винни был, как всегда, прост и эгоистичен:

– Они будут, если он продаст магазин.

Бесчувственность Винни потрясла ее. Летти подавила желание сказать первое и самое очевидное, что пришло ей в голову, и вместо этого спросила:

– И на что они с мамой после этого будут жить?

– Тогда и нужно будет думать.

Винни не догадывалась, до какой степени Летти презирала ее.

– Отец уже стар. Он же не захочет, чтобы этот магазин вечно висел у него на шее. Если он продаст его, они с мамой смогут неплохо жить, пока она не поправится.

– За него много не дадут, – сказала Летти. Она не стала говорить о том, что без этого магазина отец сам очень быстро сдаст. Это была его жизнь, его вещи, которыми он окружил себя. Никто, кроме нее, не понимал этого, потому что она чувствовала то же самое, хотя все и считали это хламом. Без магазина отец погибнет. Но сейчас надо думать о матери. Однако где гарантия, что эти деньги ей помогут?

– Ты сможешь работать в другом магазине, – надменно сказала Винни. – У тебя это хорошо получается, и ты работала с папой больше, чем я или Люси.

– Он никогда не позволит нам работать, Винни. Винни равнодушно пожала плечами.

– Сейчас мы должны думать о маме.

Она мягко погладила рукой явственно выступающий под ладно скроенной крепдешиновой юбкой живот.

– Нищие не должны быть слишком разборчивыми.

Летти хотелось крикнуть, что папа не нищий и никогда им не будет. Но Винни была права. Нужно обсудить все, что может помочь маме выздороветь. Но как предложить отцу продать магазин, который он построил, и провести остаток дней в праздности или подчиняясь чьим-либо приказам. Хотя, он бы сделал это ради мамы.

Поскольку ни Винни, ни Люси не хотели говорить об этом с отцом и Винни колебалась, стоит ли вмешивать сюда Альберта, это ложилось на Летти. Она знала, что не сможет вынести выражения его лица. Она переговорила с доктором Раддом и получила печальный и сочувственный ответ: болезнь зашла слишком далеко, чтобы санаторий мог помочь, и продажа магазина с этой целью бессмысленна.

Рождество было невеселым. Дэвид, вынужденный проводить его с родителями, все же ускользнул вечером, в день, когда слугам дарят подарки, но как раз в этот вечер Летти пришлось остаться дома. Маме стало хуже, и она не вставала с постели; Летти чувствовала, что не вправе ехать куда-то развлекаться.

Разговоры велись вполголоса. Дэвид заехал на пару часов, чтобы переговорить с Джеком; заглянул дядя Уилл, чье богатырское здоровье только подчеркивало бедственное состояние сестры. Обычное рождественское веселье ушло, в квартире царила гнетущая атмосфера, несмотря на то, что и дядя Уилл, и дядя Чарли были здесь вместе со своими семействами. Казалось что каждый чего-то ждет, не смея сказать – чего.

Отец говорил мало и большую часть времени проводил с женой. Он просто до неприличия не обращал внимания на Дэвида. Летти предпочла не замечать этого, убеждая себя, что он почти так же ведет себя с Джеком. Несомненно, для него сейчас было бы лучше, если бы в доме не было посторонних.

К январю нервы у Люси были в таком состоянии, что она начинала плакать в самый неподходящий момент: накрывая на стол, вытряхивая половики, иногда – читая книгу. Однажды она разревелась, когда мылась на кухне, и Летти пришлось успокаивать ее.

– Тише! Мама услышит!

В такие моменты она совершенно забывала о произношении. В горе она была обыкновенной кокни, но это не заботило ее.

– Я… я не вынесу этого! Не вынесу! Без мамы… Слова прерывались рыданиями.

– Мама еще долго будет с нами. Смотри, чтобы она не услышала таких разговоров. Ей сейчас нужны силы.

Сама она весь день старалась держаться. Ночью же все было по-другому. Ночью в ее голове рисовались картины, в которых мамы уже не было с ними и папа пытался справиться с горем; бедный папа! Она зарывалась лицом в подушку, но это приносило лишь временное облегчение.

Сейчас ее опорой стал Дэвид.

– Не нужно сдерживать себя, – сказал он, когда она, смущаясь и стараясь подавить слезы, вдруг разрыдалась, уткнувшись ему в руки. Она думала, что никогда не остановится. – Пусть все выходит наружу, дорогая.

Только Дэвид, который однажды прошел через это и чье горе уже успокоило время, мог утешить ее.

Даже дядя Уилл начинал теряться, когда упоминали о маме.

Отец продолжал совершенно игнорировать Дэвида. Но он так же игнорировал всех вокруг. Он редко спускался в магазин, и все дела в нем легли на Летти.

Во всяком случае, это позволяло ей как-то занять себя в течение дня. Словно услышав их недавний разговор, отец сам заговорил о продаже магазина и о необходимости отправить маму в санаторий. Тогда Летти пришлось сказать ему, чтобы он сначала поговорил с доктором Раддом. После их беседы отец больше не заводил об этом разговора и стал еще более тихим и замкнутым.

– Я боюсь за папу, – сказала Летти Дэвиду.

Видя, как она похудела и каким изможденным стало ее лицо, он повез ее на фарс в театр Уайтхолл в надежде, что это как-то развлечет ее.

– Тебе нельзя сдаваться, Летиция, – сказал он. – Твоему отцу нужна твоя сила. Видит Бог, ему неоткуда будет ждать помощи, когда Люси выйдет замуж.

Да, ее силы нужны отцу. И эти силы она берет от Дэвида. Когда они возвращались домой на такси – Дэвид любил этот вид транспорта, в нем было уютно и тепло, – она сказала, как сейчас тяжело отцу, как бы извиняясь за его неучтивость. Она рассказала ему про идею Винни продать магазин, чтобы на эти деньги отправить маму в санаторий, и услышала, как он сердито вздохнул:

– Это абсурд!

– И я так думаю, – мрачно ответила она. – Но что еще мы можем сделать? Я сама не могла сказать ему об этом. Он так любит свой магазин. Все кончилось тем, что я попросила его поговорить с маминым доктором. Наверное, он объяснил ему, как безнадежно положение мамы, потому что папа стал очень тихим и больше не заговаривал о продаже магазина.

Конечно, подавленное состояние отца было связано с тем, что сказал ему врач.

Дэвид некоторое время молчал, погруженный в свои мысли, потом наконец произнес:

– Мне кажется маловероятным, что магазин удастся выгодно продать, но, может, я смогу чем-нибудь помочь? Мне следовало предложить это раньше, но я боялся вмешиваться в ваши семейные дела. Но сейчас я должен это сказать. В конце концов, я скоро стану членом вашей семьи, так ведь? Мы же помолвлены?

– Помолвлены?!

Мир вокруг вдруг перестал для нее существовать.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж, дорогая, – сказал он спокойно.

– О Дэвид! О, этого не может быть!

У нее закружилась голова, в горле пересохло. Увидев ее смущение, он улыбнулся.

– Может.

Он прижал ее к себе. Ее слезы капали на воротник его пиджака. Она боялась поверить.

Наконец она немного успокоилась, и он слегка отпустил ее. Лицо его стало серьезным.

– Послушай, любимая. Наверное, не стоит пока рассказывать об этом Люси, или Винни, или отцу. Да, мы поженимся где-то в пределах года. Но послушай, – поспешно продолжал он, потому что она сделала попытку прервать его. – Если бы я мог помочь твоей матери… Я имею в виду финансовую помощь, чтобы она могла поехать за границу на лечение. Я сделаю это, Летиция. Я неплохо зарабатываю. А если твой отец будет считать, что должен потом вернуть деньги, – мне не к спеху. Я не ставлю никаких условий, ты же понимаешь, дорогая.

Пока он говорил, радость постепенно исчезала с ее лица, и она грустно ответила:

– Не думаю, что он возьмет деньги. Отец никогда не был твердым человеком, за исключением случаев, когда дело касалось его гордости. Он никогда ни у кого не одалживает денег.

Последние слова она сказала не без гордости.

– Но речь идет о жизни твоей матери. Он не сможет отказаться, – сказал Дэвид решительно и не стал слушать ее возражений.

В воскресенье, когда Люси и Джек, несмотря на холодный сырой ветер и начинающийся снег, отправились на прогулку, Дэвид подошел к отцу.

Летти решила не мешать и ушла на кухню. Сидя около узкого, покрытого толстой скатертью стола, она бесцельно смотрела вокруг. На этой плите мать обычно готовила изумительный пудинг; сейчас этим занималась Летти. В нише за плитой, в кухонном шкафу на крючках висели чашки. Рядом одна над другой располагались несколько полок. На них лежали массивные чугунные сковородки, перевернутые дном кверху, чтобы кухонная грязь не оседала на них. На газовой конфорке стоял еще не остывший тяжелый железный чайник. В углу находился медный котел, а рядом, под мутным зеркалом, – раковина, в которой не только мыли посуду, но и умывалась вся семья.

За закрашенной стеклянной дверью была лоджия, огороженная железными перилами, там стояла машина для отжима белья, на побеленной кирпичной стене висел жестяной бак, за деревянной стенкой находился туалет.

Летти поглядела на часы, стоявшие на отдельной маленькой полке. Два тридцать, без двадцати три, без четверти… Дэвид уже полчаса разговаривал с отцом, и не только о маме, но и об их женитьбе. Она знала, что отец согласится со вторым предложением, хотя ей так хотелось надеяться, что он примет оба. Она вспомнила, как Джек ходил разговаривать с отцом, и как они оба появились, сияющие, перед задыхающейся от счастья Люси. Летти ждала, когда и для нее наступит эта удивительная минута. Скоро, очень скоро. Она изо всех сил прислушивалась, пытаясь разобрать, что они говорят. Она слышала тихий голос отца и чуть более отчетливый Дэвида, но оба говорили так негромко, что через закрытую дверь гостиной она ничего не могла разобрать.

Один раз ей показалось, что Дэвид повысил голос, и у нее упало сердце. Отец, как всегда, оставался спокоен. Но он мог быть страшно упрямым. Наверное, он отказался от денег, которые ему предлагал Дэвид. Голос Дэвида изменился, и у Летти появилась надежда.

Она пребывала в лихорадочном возбуждении, и когда Дэвид вошел на кухню, вскочила ему навстречу. Только тут она сообразила, что он вернулся один, и его глаза печальны.

– Твой отец – хороший человек, – произнес он, сделав Летти знак сесть на стул. – Он сказал, что благодарен за то, что я пытаюсь сделать для твоей матери, но…

Он остановился и отвернулся к закрашенной двери на балкон.

– Ты знаешь, – сказал он, не поворачиваясь, что ее болезнь зашла слишком далеко, чтобы надеяться на выздоровление и на то, что деньги ей помогут?

Она знала, но отказывалась верить.

Дэвид резко повернулся, и Летти посмотрела ему в глаза. Какая-то тяжесть навалилась ей на грудь, и ей трудно стало дышать. Она прижала руку ко рту, в глазах все помутилось от слез.

– Скоро?

– Доктор сказал отцу перед Рождеством, что речь идет о нескольких месяцах.

– И он ничего нам не сказал?!

– Может быть, он думал, что так будет лучше, а, может, просто не мог вам этого сказать.

– О бедный папа! Что он будет делать?

Она встала и, шатаясь, сделала несколько шагов. Дэвид подошел к ней, чтобы поддержать ее. Она уткнулась головой ему в грудь, и слова ее стали невнятны.

– Дэвид, я не могу думать о том, что ты и я… о свадьбе… Это кажется так…

– Вот поэтому я ничего ему и не сказал, – ответил Дэвид, когда она умолкла.

Летти выпрямилась и сквозь слезы посмотрела на него.

– Ты ничего не сказал отцу? Он кисло улыбнулся.

– Сейчас неподходящий момент.

– Но ты все еще хочешь на мне жениться? – Она тут же пожалела, что спросила об этом. – О Дэвид, прости. Я не знаю, почему я сказала это. Я не хочу быть такой эгоисткой, когда…

К ее удивлению, он крепко обнял ее, его губы прижались к ее губам.

Он поцеловал ее, как тогда в такси, когда она просила, чтобы он познакомил ее со своими родителями. Но тогда рядом был шофер, и поцелуй Дэвида не мог быть таким долгим. А здесь, за плотно закрытой кухонной дверью, они были одни. Конечно, ей не следует позволять ему так целовать себя. Наверное, порядочная девушка не позволила бы, чтобы ее так целовали до свадьбы?

– Мы не должны… – попыталась сказать она, но из-за поцелуя слова ее были неразборчивы.

Слегка оторвав губы, Дэвид прошептал:

– Ведь ты же любишь меня, дорогая. И я люблю тебя. И мы поженимся, моя милая, сладкая, бесценная…

Ей казалось, что все это происходит не с ней, Летти Банкрофт, восемнадцати с половиной лет от роду, не ведавшей до сих пор страсти, бурлящей в жилах влюбленных, заставляющей их забыть все на свете. В этот момент она чувствовала себя старой и мудрой, как сама жизнь, и в то же время молодой и сильной. Прижавшись губами к его губам, она хотела, чтобы он задушил ее в своих объятиях.

Когда Дэвид вдруг отпустил ее, она слегка покачнулась, пытаясь обрести равновесие, пока повседневный вид их грязной кухни не принял четкие очертания. Она рассмеялась.

– О, Дэвид, я так люблю тебя, – выдохнула она, удивляясь, каким мрачным стало его лицо, и понимая, что он думает о ее матери.

В этот год Артур Банкрофт увидел, как его младшая дочь из смешливой девчонки, за которой бегали все местные ребята, превратилась в женщину с мечтательным взглядом. Летти была влюблена, и эта любовь сделала ее печальной.

Отец тоже был печален, печален и опустошен. Он не хотел отдавать свою девочку никакому мужчине, но таков закон природы, и с этим ничего нельзя поделать.

– Я знаю, что ты и Дэвид собираетесь пожениться, – сказал он. – Летиция, я хочу, чтобы ты была счастлива, но сейчас я могу думать только о твоей маме.

Безутешный голос отца стал тише, и Летти обхватила руками его сгорбленные плечи.

– Я знаю, папа. Не беспокойся о нас. Тебе достаточно забот с мамой.

– Не подумай, что я не хочу видеть вас счастливыми. Просто я чувствую, что для меня в жизни ничего не остается. Когда… – Он внезапно остановился, потом продолжил: – Если с твоей мамой что-нибудь случится, моя жизнь тоже кончится.

У Летти комок подступил к горлу.

– Не говори так, папа. С мамой все будет хорошо.

– Люцилла скоро выйдет замуж, – продолжал он горестно, – а я не знаю, что нужно делать. Кто поможет подготовить свадьбу?

Летти нежно обняла его.

– А я здесь зачем, папа? Я сделаю все, что нужно, и Люси тоже поможет. Если она хочет по-настоящему хорошую свадьбу.

Было приятно видеть, как облегчение появилось в серо-голубых глазах отца.

– Не беспокойся, – решительно сказала она и так же решительно выбросила из головы все мысли о своей свадьбе с Дэвидом. Это может подождать. Есть более важные дела, к тому же подготовка свадьбы Люси, назначенной на апрель, отвлечет ее от пугающих мыслей о быстро угасающей жизни матери.

Со свадьбой Джека и Люси особых хлопот не было. Все шло само собой и лишь сопровождалось слезами почти всех, кто в этом участвовал. Это было вызвано даже не столько сочувствием из-за постигшей семью утраты, сколько временем свадьбы. Всего три недели назад, прежде чем похоронная процессия отправилась на Восточное кладбище на Мейнор Роуд, гроб матери стоял в проходе церкви Святой Троицы на улице Святого Николая, а теперь по этому проходу, стараясь выглядеть гордой и веселой, шла Люси.

Но беда не приходит одна. На следующий день после смерти матери Винни родила мальчика. Чувство вины – ведь она не смогла быть последние дни рядом с матерью – настолько подорвало здоровье Винни, что она не в силах была пойти и на похороны и пролежала в постели в течение всего времени подготовки к свадьбе Люси.

Смерть матери и отсутствие Винни так подействовали на Люси, что во время произнесения свадебной клятвы ей стало плохо, и ее усадили, дав ей возможность прийти в себя.

– Нам нужно было отложить свадьбу, – говорила Летти, глотая текущие по щекам слезы, расстроенная не меньше, чем Люси. Она почувствовала, как Дэвид сильно, почти до боли сжал ее руку. Его сила передалась ей, и, вытерев слезы, она высоко подняла голову и распрямилась, как это делала мама.

Вокруг нее все родственники были в черном в знак уважения к той, что недавно ушла от них, и когда Люси мужественно встала и слегка дрожащим голосом закончила клятву, церковь наполнилась всхлипываниями женщин и стыдливым сморканием мужчин.

Рядом с Летти в первом ряду сидел отец. Он не издал ни звука, но она видела, как слезы непрерывно катятся по его впалым щекам. Она восхищалась тем, как он вел по проходу Люси, как гордо передал ее Джеку. Лишь сев на скамью, он вдруг расслабился, и его спина сгорбилась. Летти почти все время держала его руку, стараясь, как могла, утешить его.

Гости возвратились из церкви в дом скорее из чувства долга, чем для того, чтобы праздновать свадьбу. Свадебный завтрак был, на удивление, гораздо печальнее, чем три недели назад, после похорон. Тогда даже отец усмехался редкому остроумию дяди Чарли. Тяжесть утраты еще не была осознана до конца; это пришло позже. Мейбл Банкрофт – любимая жена, сестра, мать, тетя – ушла от них навсегда.

К несчастью для Люси, все это проявилось на ее свадьбе. К еде почти не притронулись, разговаривали шепотом. Никто не смеялся, даже дядя Чарли. Поздравляя Люси и Джека с самым счастливым днем их жизни, гости запинались, вытирали платками навернувшиеся слезы и вместо «счастья вам» говорили «о Боже».

Люси больше времени провела в своей старой спальне, где муж приводил ее в чувство, чем в гостиной. К пяти часам они уже отправились в свой новый дом. Гости сквозь слезы желали им счастья, и Люси снова чуть не стало плохо. Затем все разошлись настолько быстро, насколько позволяли приличия.

В доме вдруг стало тихо. Отец, не сказав ни слова, пошел в спальню, которую от столько лет делил с матерью, и плотно закрыл дверь.

Летти понесла ему чай – бесполезный знак внимания, – но застала его свернувшимся под одеялом на своей половине двуспальной кровати, словно половина, принадлежавшая когда-то его жене, отныне стала священной.

Он спал. Редкие ресницы касались бледных щек, рот под свисавшими усами казался еще более впалым, на лице застыла печаль. Люси взглянула на него, и слезы вновь хлынули у нее из глаз. Ей показалось, что она подсмотрела его горе. Она осторожно поставила чашку на маленький столик рядом с кроватью и тихо вернулась в гостиную.

– О, Дэвид, – только и могла произнести она и спрятала лицо на его груди, ища в нем успокоения.

Гостиная с пустыми стульями, толстыми стенами и заброшенными вещами, казалось, никогда больше не наполнится звуками. Что-то ушло из дома, он словно умер. Точно такое же впечатление произвела на нее квартира Дэвида, и теперь она поняла, в чем дело. Дом впитал любовь, но больше не мог отдавать ее назад.

И хотя старая мамина подруга, миссис Холл, все еще прибирала остатки свадебного пиршества, так же, как она это делала после поминок, и энергично вытряхивала половики, ее присутствие не меняло дела.

– Я немножко помогу тебе, – сказала она тихим шепотом и печально кивнула Летти. – Ты выглядишь очень усталой. – Потом она обратилась к Дэвиду: – А ты хорошенько заботься о ней, сынок. Она стоит всех девушек на свете.

– Я знаю, – ответил он тихо.

Закончив уборку, миссис Холл стала собираться домой.

– Ты нашла хорошего парня, милая, – сказала она Летти, когда та спустилась проводить ее. – Не дай ему ускользнуть из твоих рук.

– Не дам, – со спокойной улыбкой ответила Летти.

– Я была очень рада вам помочь, как раньше помогала твоей бедной маме, пусть земля ей будет пухом.

Летти сидела на диване, за окном темнело. Держа шляпу в руках, в комнату вошел Дэвид и остановился перед ней. Он собрался уходить, но почему-то медлил. Отчаяние заставило ее самой проявить инициативу.

– Дэвид, оставайся сегодня у нас. Мне одной страшно.

– Здесь твой отец, – сказал он. Он понял, что аура опустошенного дома страшит ее. Раньше дом был полон жизни: сестры деловито сновали по квартире, слышался смех, громкие разговоры, мать поддерживала порядок.

– Это так глупо, – жалобно сказала она. – Мне вот-вот девятнадцать, но я страшная трусиха. Папа закрылся в комнате, и я…

Она посмотрела на него умоляюще, как ребенок.

– Пожалуйста, Дэвид, останься. Ты можешь пойти в комнату Люси, а я буду в своей.

Летти проснулась и обнаружила, что плачет. Комната была залита утренним светом. Вошла мама и сказала, что, чем лежать в кровати, лучше бы ей встать и подготовиться к школе. Ей снова было хорошо. Летти отлично помнила ту весну, когда отец открыл свой магазин. Хотелось жить, все было впереди.

Она села на кровати, пытаясь защититься от рук матери, но… она уже снова плакала: что-то подсказало ей, что это всего лишь сон. В комнате было пусто, темно и тихо, она осознала горькую реальность, с которой ничего нельзя было поделать.

Осторожный стук в дверь оборвал ее рыдания. Затаив дыхание, она поспешно прошептала:

– Кто там?

– Дэвид, – раздался ответ. – Я знаю: ты плачешь. Она не подумала, что он может услышать ее. Но из-за тонкого потолка в комнате Люси был слышен каждый звук. Ей вдруг стало жалко себя – это было ее личное горе. Она не хотела делить его даже с Дэвидом.

– Мне просто приснился плохой сон, – сказала она, удивляясь, как резко звучит ее голос.

– Я думал, что ты нуждаешься во мне, – донесся его шепот. – Ты так расстроена. – Затем, после некоторого колебания: – Можно войти, Летиция?

Она замерла в нерешительности. Папа понятия не имел, что Дэвид здесь. Он ужаснется, когда узнает, что он приходил к ней в спальню. Это будет нехорошо. Но вдруг ей стало все равно.

Дэвид вошел в комнату, и она закрыла лицо руками, больше от смущения, чем от горя. На ней была только ночная рубашка. Она благодарила Бога, что свет от газового фонаря с улицы лишь едва проникал в комнату. Все равно, она не осмеливалась взглянуть на него.

Летти не слышала, как он подошел, пока край ее кровати не прогнулся под тяжестью его тела. Его руки коснулись ее рук, осторожно отнимая их от лица, и, хорошо это или нет, она почти непроизвольно обняла его и подняла лицо, позволив ему нежно поцеловать ее. Они молчали. Прижавшись всем телом к нему, она ощущала комфорт, заполнивший пугающую ее пустоту. Вдруг инстинктивный страх заставил ее отпрянуть.

– Нет… Мы не можем. Мы не должны!

Он смутился и тоже слегка отодвинулся. Она не должна была позволять ему входить в ее спальню. Но, когда он уже был здесь, как она могла прогнать его.

Он почти не касался ее. Ласки, которые ее так напугали, прекратились. Тихо, почти шепотом, Дэвид сказал:

– Спи, моя дорогая. – Он пошел к двери, край ее кровати распрямился. – Я лучше пойду домой. А завтра приеду снова.

Но она не хотела, чтобы он так ушел.

– Я ужасно глупа.

– Совсем нет.

Он снова был около нее.

– Летиция, дорогая моя. Я тебя люблю всем сердцем. Поэтому я не могу быть столь эгоистичным, чтобы позволить себе… я хочу, чтобы ты стала моей женой, а до этого… Летиция, ты понимаешь, что я хочу сказать, милая?

Да, она понимала. Его собственное горе научило его сопереживать и сочувствовать и не сделало его эгоистом. Перед тем как уйти, он снова нежно поцеловал ее, и она знала, что в эту ночь больше не будет плакать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В голосе Артура Банкрофта зазвучали слезы, когда он отдавал маленького Альберта его матери.

– Ее первый внук. Это несправедливо… – успел сказать он, прежде чем голос его прервался и голубые глаза наполнились слезами.

Винни, все еще слабая после рождения маленького Альберта при таких печальных обстоятельствах, прижала ребенка к себе. Ее лицо исказилось болью.

– Папа, не надо! А то я снова заплачу.

– Она так никогда и не увидит своего первого внука…

– Папа, – строго сказала Летти. – Пойди поставь чайник, милый. Когда он закипит, я приготовлю чай.

Он безропотно вышел, как делал это все эти дни. Что бы она ни говорила, он исполнял. Какое бы приказание она ни отдавала, он слушался, словно лишился своей собственной воли и находил успокоение в подчинении другим.

Слезы Винни высохли, и Летти покачала головой.

– Он не может свыкнуться со смертью мамы. Я понимаю, что прошло только шесть недель, но мы все как-то должны попытаться… и я должна; ради него же. Наверное, я резка с ним, я ведь тоже переживаю, как и он, но папа начинает плакать по десять раз в день. Вот как сейчас, когда он увидел ребенка.

– Нам не следовало приезжать, – предположил Альберт. Летти старалась быть приветливой с ним, но его напыщенность временами страшно раздражала ее.

– Не говори глупостей, без вас он был бы еще более несчастен. Просто он разволновался, увидев ребенка. Его сейчас все выводит из равновесия.

Винни и Альберт сели на диван.

– Я не могу поверить, что мама умерла, – продолжала Летти. – Это как на похоронах, какое-то ощущение нереальности. Кстати, – она неловко засмеялась, – свадьба Люси больше походила на похороны. Бедная Люси.

Она замолчала и бесцельно бродила по комнате. Было слышно, как отец на кухне наливает чайник и ставит его на плиту. В этом доме был слышен каждый звук. Вспомнив об этом, она сказала несколько тише:

– Когда я прохожу мимо маминой комнаты, мне кажется, что она все еще там.

Теперь это была комната отца. Он следил за ней так же тщательно, как и за собой. Даже слишком, словно от этого зависело его собственное состояние. Он слонялся по комнате, приводя в порядок каждую мелочь, брал в руки каждый предмет, ставил на место чуть иначе, снова брал – и так целый день. Он постоянно говорил Летти, что какая-то вещь стоит не там, и не успокаивался, пока она ее не переставляла.

– Лучше оставь вещи в покое, папа, – говорила она ему, может быть, даже чересчур резко. – Я никогда не знала, где что стоит!

Он с болью смотрел на нее и выходил, не произнося ни слова.

Он редко появлялся в магазине. Когда заходили покупатели, вся его уверенность улетучивалась, и он кричал наверх:

– Летиция, где ты? Я занят, Летиция!

Его нетерпеливый тон плохо скрывал испуг.

Поэтому она больше времени проводила внизу, чем в квартире. Отец теперь сидел в деревянном мамином кресле, сделав его своим. Он часто бесцельно смотрел в окно, и у Летти сжималось сердце. Она все теперь делала сама: работала в магазине, приглядывала за квартирой, за отцом, чинила его одежду, готовила, а у нее было только две руки.

– Может, ты поможешь мне чем-нибудь, папа? Хотя бы помой посуду. Все-таки вдвоем нам будет легче…

Она не могла видеть его унылое лицо и, в безмолвном горе, обнимала его.

Летти посмотрела на Винни.

– Вам с Люси хорошо, вы здесь больше не живете. Вы не знаете, каково это, когда папа все время топчется у тебя под ногами. Теперь, после смерти мамы, мне приходится делать все. Я даже не могу пойти с Дэвидом погулять, не ощущая вины за то, что оставила его одного. Вы не знаете, что это такое. Слава Богу, Дэвид это понимает.

Наверное, ей не стоило так откровенничать с ними. Все, что это дало, – чувство неловкости, которое преследовало ее весь день.

Слава Богу, Дэвид все понимал и вел себя удивительно тактично, а вот отец – нет. Он почти не разговаривал с Дэвидом, когда тот приезжал по воскресеньям, и, лишь только заканчивался обед, отправлялся в свою комнату. Если же Дэвид приезжал в субботу вечером, то отец шел «пойти полежать», как он это называл, и они оставались вдвоем. Летти видела, что Дэвид не нравится отцу.

– Он сделал тебе что-нибудь плохое? – упрекала она отца.

Был понедельник. Вчерашний солнечный и жаркий воскресный день был просто идеален для прогулки, но из-за отца она осталась дома. И что он сделал? Отправился в постель, как только появился Дэвид. Пока отец на кухне умывался, она готовила завтрак. Отец потянулся за полотенцем, его ответ был уклончив:

– Насколько я знаю, нет.

Но Летти была настроена решительно.

– Когда Альберт и Джек ухаживали за Люси и Винни… – она назвала сестер краткими именами, и отец бросил на нее негодующий взгляд, но она проигнорировала его и продолжала: – Ты не был таким недоброжелательным.

– Я со всеми одинаковый, – защищался отец.

– Тогда почему ты избегаешь Дэвида? Он не сделал тебе ничего плохого, папа.

Стараясь не смотреть ей в лицо, Артур Банкрофт сел за узкий стол, на который Летти поставила для него гренки и повидло.

– Так чем же хуже мой Дэвид? – с возмущением настаивала она.

Он наконец поднял на нее глаза, уголки его рта под усами жалко пошли вниз, горе нахлынуло на него, прежде чем он сумел совладать с собой.

– Потому что он твой, – пробормотал отец. – Я полагаю, что теперь и ты покинешь меня. Вам всем наплевать, каково мне. Я не видел Люциллу со дня свадьбы, и Винни лишь раз заезжала ко мне. Вот как они обо мне заботятся. А теперь и ты хочешь бросить меня.

– Это несправедливо, папа, – взорвалась Летти. – Все это время я была с тобой. Я даже не уходила из дома, когда приезжал Дэвид, потому что я не хотела, чтобы ты оставался один. Я делаю все, что могу!

От волнения ее голос прервался. Задохнувшись от возмущения, она швырнула на стол нож, которым намазывала гренки маслом, и выбежала из кухни.

В конце недели она написала сердитые письма Винни и Люси. Она предложила отцу съездить вместе с ней навестить их, но это было все равно что предлагать кошке поплавать. Он наотрез отказался, сказав, что он не из тех, кто шляется по гостям, и что Джеку вполне по карману привезти Люси к нему.

Винни и Альберт соблаговолили нанести еще один визит в следующее воскресенье, но Джек приехал один, извиняясь за отсутствие Люси:

– Она не может приехать сюда… ну, так скоро после… вы понимаете, – неловко объяснял он. Его вытянутое лицо было сосредоточено. – Даже дома она вдруг начинает плакать, стоит ей подумать о матери… или вспомнить свадьбу… вот.

Когда Летти внесла поднос с чаем и нарезанным пирогом, отец уныло смотрел в окно. Джек напряженно сидел на краю дивана и был благодарен Дэвиду за компанию.

– Надо было отложить свадьбу, – холодно сказала Летти, передавая Джеку чай, – как я и предлагала.

– Она не хотела, – ответил Джек, мрачно уставившись в чашку. – Я думаю, что она больше всего расстроена тем, что мама не увидела свадьбу.

– Вы уже лучше выглядите, Лавиния, – постарался сменить тему Дэвид, но Джек не мог думать ни о чем, кроме отсутствующей Люси.

– Она все время говорит, что, если бы свадьба состоялась на несколько месяцев раньше, мама была бы на свадьбе. Это ее страшно огорчает.

Летти задрожала от негодования. Люси думает только о том, что чувствует сама, ей все равно, что чувствуют папа или она. В следующую секунду она устыдилась этих мыслей. Разве все они не думают друг о друге, об их общем горе, их боли! Что толку говорить о том, что мама не увидела первого внука или свадьбы двух остальных дочерей. На похоронах священник сказал, что она отправилась в царство успокоения и радости, что она отдохнет и что им не нужно печалиться о ней. Другими словами, они опечалены той пустотой, которая образовалась в их жизни, и им надо по крайней мере стараться держать себя в руках. Тогда бы Люси меньше думала о себе и больше об отце и приехала бы навестить его.

В августе Дэвид вдруг сказал:

– Я думаю, нам пора объявить о помолвке. Бесспорно, давно было пора, и ей самой этого хотелось. В воскресенье он взял ее, сгорающую от нетерпения, на Регент-стрит и купил обручальное кольцо и ленту с пятью алмазами, гораздо более красивую, чем у Винни или Люси.

У Летти от волнения перехватило дыхание.

– Это очень дорого, – сказала она, рассчитывая на более скромный подарок. – Это не для меня.

– А для кого же, как не для тебя? – засмеялся он, осторожно надевая кольцо ей на палец.

Она не сказала отцу, куда они направлялись. Ей ужасно не хотелось его обманывать, но он мог только все испортить. Сейчас она точно знала, что он не любит Дэвида. Прямо он этого никогда не говорил, но она понимала, что он считает Дэвида человеком из более высокого круга и потому не парой ей. Может, теперь, когда она покажет ему кольцо, он наконец поймет, что у Дэвида серьезные намерения.

Он с осуждением смотрел на нее, когда она с горящими щеками, с трудом сдерживая возбуждение, собиралась уходить.

– Уходишь, да?

– Совсем ненадолго. – Она боялась посмотреть ему в глаза. – Миссис Холл придет и составит тебе компанию.

– Пока ты будешь гулять с этим ухажером?

Сегодня был слишком важный день, чтобы начинать ссориться и доказывать, что Дэвид не «этот ухажер», как его теперь называл отец.

– Мы скоро вернемся, папа.

Даже если бы не было особой причины, Летти все равно была бы рада ускользнуть из дома, прочь от надоевшего магазина. Всю неделю она жила мыслью о выходных и о Дэвиде. Он был ее спасением, и это позволяло ей легче прожить остальные дни недели. Она думала о воскресенье и о встрече с Дэвидом, когда вытирала пыль, штопала папины носки и перешивала его воротники. Ей казалось, что, думая о нем, она меньше устает, вращая колесо машины для отжима белья. Как легко становилось на сердце от этих мыслей, когда она снимала с плиты утюг, чтобы погладить белье, и когда ее руки без устали скользили вперед и назад над гладильным столом.

– Как скоро?

Отец перевел взгляд на стоящие на камине часы.

– Через час или два, не больше. Необходимость выполнить обещание и вернуться домой прежде, чем отец начнет сердиться, чуть не испортила их прогулку, если бы не кольцо, надетое на палец. Она вытянула руку вперед и смотрела на камешки, отражающие солнечный свет и переливающиеся всеми цветами радуги, наклоняя голову то так, то эдак, чтобы лучше рассмотреть.

– Я все еще не могу поверить, что это мое, – говорила она Дэвиду, когда они шли по Гайд-Парку. У них оставалось немного времени. Вокруг прогуливались парочки, несколько семейств примостилось на траве для пикника. Светило солнце. Они с Дэвидом покормили уток булками, которые он заранее купил. Потом она заметила, как он посмотрел на карманные часы.

– Наверное, нам пора идти домой. Покажи отцу мое кольцо.

Она знала, что не сможет этого сделать: это было бы признанием того, что его последняя дочь собирается при первой же возможности покинуть его. Она с болью почувствовала, как пуста скоро станет его жизнь, и ее радостное настроение быстро улетучилось.

Она стала крутить кольцо на пальце, пытаясь снять, и Дэвид удивленно нахмурился.

– Что ты делаешь, дорогая?

– Я не думаю, что отцу следует сейчас видеть это.

– Но ты сказала…

Он выглядел обиженным.

– Пожалуйста, Дэвид, я должна его подготовить, – торопливо объяснила она. – Я не могу так сразу сказать ему это. Я осталась у него одна. Я сама ужасно тоскую по маме, поэтому хорошо понимаю, что он чувствует. А еще узнать, что скоро потеряет и меня…

– Но рано или поздно ему придется это узнать.

– Да, но не так скоро. Пожалуйста, Дэвид, давай еще немного подождем, только несколько недель… поближе к осени. Тогда, обещаю, я скажу ему. Дай ему еще несколько недель.

Она увидела, как выражение его лица смягчилось.

– Наверное, ты права, – со вздохом сказал он. Когда они подошли к дому, ее прелестное кольцо висело на узкой ленте у нее на шее, скрытое черной, из уважения к памяти матери, блузкой, несмотря на хорошую погоду.

Лето перешло в осень, кольцо все еще висело на ленте, и Дэвид стал проявлять нетерпение.

– Я знаю, твоему отцу будет нелегко, – сказал он Летти. – Но твоя мать не одобрила бы, что он так чахнет по ней. Рано или поздно он должен с этим смириться. Он не может вечно сидеть у тебя на шее, моя любовь. Нет, Летти, ты должна быть с ним твердой, иначе тебе самой потом будет хуже.

В это воскресенье они пошли в театр. Миссис Ада Холл согласилась приглядеть за отцом несколько часов. Теперь после театра они уже не отправлялись ужинать, а спешили домой, чтобы отпустить миссис Холл. Но и на том спасибо. Летти была счастлива. Они вышли на улицу, моросил дождь, а она все еще смеялась шуткам Харри Лаудера. Раздражающий свет газового фонаря неровно освещал Драри Лейн, спешащих людей и мокрый тротуар.

У дверей Дэвид поцеловал ее. Он редко заходил к ним, давно поняв, что ее отцу это неприятно. Потом ободряюще пожал ей руку.

– Помни, дорогая, ты не должна позволять ему командовать тобой. Будь с ним потверже. На следующей неделе надень кольцо на палец, и неважно, что он будет думать. Ты не можешь посвятить ему всю свою жизнь. Рано или поздно ему придется смириться с этим.

Она кивнула и подставила губы для поцелуя. Такси медленно удалялось по Клаб Роу, пустынной в одиннадцать часов; лишь несколько пьяниц что-то распевали на углу улицы Святого Николая. Она постояла у двери, пока такси не повернуло на Бетнал Грин Роуд и не скрылось из вида, и вошла в дом.

Легко ему говорить «будь потверже». Ему не придется смотреть в глаза отца и видеть отсутствующее выражение, которое теперь так часто было у него. Дэвид, сам переживший горе, знал только одну его сторону. Он не понимал, что значит видеть человека в горе и быть не в состоянии хоть чем-то помочь ему. Она не в силах сказать ему это. Ни ему, ни кому другому.

Однажды, мокрым ноябрьским днем, она, штопая рубашки отца, в отчаянии все рассказала миссис Холл. Миссис Холл принесла отцу кусок рыбы. Она часто что-нибудь приносила. Она заволновалась и строго сказала:

– Прошло всего семь месяцев, милая. А горе – это болезнь года на два. Можешь мне поверить. Когда умер мой Фред, царствие ему небесное, я больше двух лет не могла прийти в себя.

– Я знаю, что он чувствует, – сказала Летти, умоляя понять ее. – Но почему я из-за этого должна пожертвовать своей жизнью?

– Но ведь необязательно выходить замуж так скоро. Я имею в виду, через семь месяцев! Кроме тебя у отца в этом мире никого не осталось. Твои сестры для него не слишком большое утешение. Они чересчур заняты своей жизнью. Ты не представляешь, что ты значишь для отца.

Как бы Летти ни осуждала сестер, ей не хотелось, чтобы их ругал посторонний, – неважно, насколько это было заслуженно.

– Винни с ребенком приезжала навестить его, – достаточно резко возразила она. А Люси сейчас ждет ребенка…

Миссис Холл сразу оживилась.

– Боже, как летит время! И сколько уже?

– Месяца три.

Иголка в руках Летти быстро скользнула через отверстие пуговицы. Она видела, что миссис Холл буквально на пальцах подсчитывает месяцы, проверяя свою догадку о том, не случилось ли кое-что до свадьбы.

Летти завязала узел, перекусила зубами нитку, отложила рубашку и посмотрела в окно. Дождь прекратился. Она встала, вежливо улыбаясь миссис Холл.

– Мне нужно пойти что-нибудь купить к воскресенью. Может быть, филе из свинины. Мой молодой человек придет к обеду.

Миссис Холл засмеялась, выходя за Летти из гостиной.

– Похоже, отец не очень жалует твоего молодого человека?

Она подождала в коридоре, пока Летти снимала с вешалки ее черное пальто и шляпу со шляпной булавкой. Миссис Холл надела перчатки и, чтобы было теплее, повязала шарф.

– Ты знаешь, – продолжала миссис Холл, спускаясь за Летти по узкой лестнице в магазин, где отец, ссутулившись, сидел на табуретке и бессмысленно смотрел на оживленную улицу, – знаешь, если бы ты спросила меня, то я бы сказала, что твой молодой человек немного староват для тебя.

– Я не спрашиваю вас, миссис Холл!

Летти выпалила это прежде, чем сумела овладеть собой, и увидела, как лицо женщины побледнело.

– Прошу прощения за назойливость. Честное слово, я не хотела вмешиваться. До свидания, мистер Банкрофт.

Она проплыла мимо него, дверь открылась и закрылась, в магазин ворвался холодный ветер, дверной звонок отчаянно зазвонил.

– У тебя нет причин быть такой грубой с миссис Холл.

Артур Банкрофт сердито выпрямился, решив, что настал удобный случай высказать все, что у него наболело.

– Она всегда была хорошей соседкой и помогает, когда нам это нужно, в то время как мои собственные дети думают только о себе.

Он видел, как потрясена Летти.

– Это неправда, папа! Я не отхожу от тебя. Я делаю для тебя все, что могу, ты не можешь сказать, что это не так!

Но он больше не дал ей ничего сказать. Сдерживаемые чувства, в которых он и сам не мог полностью разобраться, хлынули потоком.

– Так вот чему учит тебя твой молодой человек – быть грубой с теми, кто делает все, чтобы помочь другим?!

Он подошел к ней. Его лицо исказилось гневом.

– Хорошие манеры, примерное поведение! А на самом деле все, что он хочет, – это забрать у отца дочь! И ему наплевать на мои чувства, наплевать на память матери! И ты тоже только этого и хочешь – удрать из дома и выйти замуж! Забыть обо мне, о матери, о доме, где ты выросла. Парни нашего круга для тебя недостаточно хороши. Ты высокомерно воротишь нос от порядочных молодых людей, как Билли Бинз, который гораздо ближе тебе по возрасту и мог бы обеспечить тебя не хуже, чем «этот». И он раньше не был женат. Но для тебя он не слишком хорош. Ты хочешь убежать и стать человеком другого круга, но ты им никогда не станешь, как бы ни старалась.

Отец не следил за произношением. Он грозно стоял около нее, и Летти вся съежилась.

– Как ты смеешь уйти из дома с твоим ухажером?! Это дом, где ты родилась и где выросла. Ты стесняешься того, кто ты есть, стараешься говорить, как леди, чтобы подцепить принца. Но он не сможет забрать тебя у меня. Тебе еще нет двадцати одного года, и ты не получишь моего разрешения.

Зеленые глаза его дочери почти вплотную смотрели на него.

– Тогда мне придется подождать, когда мне исполнится двадцать один! – ответила она, стараясь говорить максимально правильно. Хотя она и сутулилась, ее подбородок был вызывающе задран кверху. Даже если бы она кричала на него, как уличная торговка, она бы следила за произношением, это стало ее второй натурой, словно она отбросила всю свою прошлую жизнь, как грязный носовой платок. – Осталось всего два года. Я вполне могу подождать. И тогда мне не понадобится твое разрешение.

– Ты никогда не получишь моего благословения! Слова, вырвавшиеся в гневе, больно задели его самого. Это звучало так, будто он больше не признает ее своей дочерью. Он не собирался говорить этого. Он любил ее, очень любил. Перекошенное от бешенства лицо Летиции поплыло перед его наполнившимися слезами глазами. Он заплакал, слезы потекли по щекам.

– Господи, прости меня за эти слова!

Он обнял Летти. Инстинктивно она тоже обхватила его. Но ее глаза были сухи. Его слова высушили их. Эти слова останутся с ней навсегда. Она не может винить его. Их сказал испуганный мужчина, которого состарило горе, хотя он и не был стар.

Она видела, как мимо витрины магазина взад и вперед спешат люди, кутаясь в пальто и завязавшись шарфами от холодного ветра. Она все ясно видела, потому что ее глаза были абсолютно сухими.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Летти нагнулась и постучала маленького Альберта пальцем по толстым щечкам.

– Это чьи такие щечки? – ворковала она. Девятимесячный человечек, сидящий на коленях у матери, расплылся в улыбке, маленькие кулачки сжимали кусок намазанного маслом хлеба, который он энергично посасывал.

За окном было уже темно, шторы задвинуты. Все сидели в гостиной вокруг камина, ели рождественский пудинг, вылавливали каштаны с решетки камина и жарили булочки, держа их на длинных вилках. Решетка была усеяна скорлупой орехов, мужчины пили пиво, женщины потягивали шерри. Летти оглядела гостей.

Почти год, как умерла мама. В это трудно было поверить, несмотря на то, что лицо отца покрыли морщинки – больше от горя, чем от времени. Винни и Люси по случаю торжества сняли траур и оделись празднично. Винни, держа на руках маленького Альберта, гордо объявила, что они уже ждут второго ребенка. Люси с огромным животом тоже выглядела так горделиво, что Летти стало завидно.

Люси попыталась нагнуться и достать с решетки каштан, но живот помешал ей.

– Джек, милый, достань и мне один.

Джек услужливо перекидывал обуглившуюся черняшку из руки в руку и, когда она достаточно остыла, передал жене. Люси сняла шелуху и, откусывая сладкую мучнистую мякоть, посмотрела на Летти.

– А когда вы с Дэвидом объявите о помолвке? Она удивилась, когда Летти поджала губы и ничего не ответила.

– Господи, вы уже довольно долго знакомы. Восемнадцать месяцев, да? Со дня свадьбы Винни.

Летти поймала взгляд Дэвида, сидящего поодаль около пианино, и прочитала в его глазах, что, вероятно, настало время достать кольцо. Она быстро отвернулась. Нет, это был совсем неподходящий момент. Услышав вопрос Люси, отец встал и, сутулясь, вышел из комнаты. Проходя мимо Дэвида, он даже не посмотрел в его сторону. Летти мгновенно вспыхнула от злости и чуть не крикнула ему вслед: «Сегодня Рождество! Нужно желать добра всем, и моему Дэвиду тоже!»

– Куда пошел папа? – невинно спросила Люси, широко открыв свои серо-голубые глаза и продолжая покусывать каштан. Винни что-то счастливо лепетала Альберту и ничего не замечала вокруг.

«Отец ненавидит Дэвида, а вы не хотите помочь! – хотелось крикнуть Летти им обеим. – Твой Джек и твой Альберт – отец словно видит сияние у них над головами. Так почему же он так против Дэвида?»

Вместо этого она только метнула на беременную сестру сердитый взгляд.

– От этих орехов у тебя будет несварение, – сказала она и, не дождавшись ответа Люси, встала с дивана, подошла к столу и взяла еще одну булку.

На самом деле ей не хотелось есть, и она положила булку назад и села на высокий стул рядом с Дэвидом.

– Я не могу показать им кольцо, – прошептала она. – Не сейчас.

Он ничего не ответил, но его склоненная голова красноречиво свидетельствовала, что он не одобряет ее. Не одобряет за нерешительность, за то, что она пренебрегает им, за то, что прячет кольцо под кофтой, словно болячку.

– Прости, Дэвид, – только и могла сказать она, но он снова не ответил. Невидящим взглядом он смотрел в камин, на его губах застыла рассеянная полуулыбка, словно общение с Летти требовало от него усилий. Тем не менее, когда она прикоснулась к нему, он взял ее руку.

С уходом отца все оживились. Джек глубоко вздохнул и повернулся к Альберту, меланхолично курившему трубку; его усы, которые он отращивал несколько месяцев, сейчас стали густыми и длинными и касались мундштука трубки.

– Как насчет партии в карты? Альберт вынул трубку изо рта.

– Не возражаю. А ты, Дэвид?

– А можно нам всем? – воскликнула Люси.

– Я не буду. – Винни поцеловала маленького Альберта в пухлую щечку. – Он серьезный и веселый одновременно. Если я отпущу его, он заплачет.

В комнату, поправляя пояс, вернулся отец.

– Мы начинаем партию в карты, папа, – сообщил ему Джек бодро и уважительно. – Что-нибудь такое, чтобы и дамы могли участвовать, правильно? А как вы?

Отец покачал головой и опустился на стул.

– Папа, пожалуйста, – попросила Люси. – Это поднимет тебе настроение.

– Мне не нужно поднимать настроение, – сказал он мрачно. – Я уже собираюсь спать.

– Еще только десять часов, – бестактно выпалила Люси. Она никогда не видела дальше своего носа.

«В эти дни он ощущает потерю мамы больше, чем обычно», – подумала Летти. В последние часы эта мысль уже несколько раз приходила ей в голову. В прошлое Рождество мама была здесь, с ними, уже больная, но ее присутствие наполняло квартиру. А сейчас все, что осталось, – это память о ней: в каждой чашке, в каждом блюдце, в каждой вазе на пианино, даже в щетке, которой Летти смахивала с мебели пыль. Мать смотрела с фотографии, которая висела на стене. Фотограф требовал, чтобы она была серьезной, но ее глаза улыбались. Поза была воинственная, но казалось, что мама излучает теплоту.

Даже когда собиралась вся семья, отец оставался погруженным в свое одиночество. Как и сестры, Летти свыклась с утратой: что поделаешь, это был нормальный ход вещей. Они были молоды. У нее был Дэвид, у сестер – их мужья, все они были готовы наслаждаться жизнью. У отца не было такого спасения. Он мог смотреть только назад, жить прошлым, жить с умершей, которая определила всю его жизнь. Летти вдруг почувствовала это особенно остро, и все раздражение, охватившее ее минуту назад, полностью исчезло.

* * *

Телеграмма пришла перед самым обедом. Угадав содержание, Летти дала посыльному шесть пенсов и бросилась наверх, разрывая по дороге заклеенный край.

– Так и есть! – засмеялась она. – У Люси ребенок! Девочка! В шесть тридцать утра, семь фунтов и восемь унций. Многовато для девочки. Она назвала ее Элизабет Люцилла. О, я так рада за нее!

– Длинновато, если они не будут звать ее «Лиззи», – произнес отец, беря у нее телеграмму.

– Она не станет сокращать имя. И будет произносить «Элизабет» через «е», – убежденно ответила Летти. – Теперь, когда она живет в фешенебельном Чингфорде, ничего другого и ждать не приходится.

– Хорошо бы поехать навестить ее, – сказал отец совершенно неожиданно, покончив с сосисками и картофельным пюре.

Летти с удивлением посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать, что хотел бы поехать к ним? В такую холодную погоду?

Сняв с крюка кочергу, она поворошила угли на решетке, пока по ним не запрыгали веселые огоньки.

– Нужно ехать поездом. И придется на день закрыть магазин.

Артур Банкрофт положил телеграмму на камин и сел в кресло около разгоревшегося огня.

– Мы не можем позволить себе терять деньги, закрывая магазин. Нужно ехать в воскресенье.

В воскресенье?! У Летти упало сердце. Медленным движением отец достал трубку и вынул из жестяной коробки мешочек с табаком: гладкая, почерневшая от времени кожа так впитала запах его содержимого, что комната мгновенно наполнилась едким сладковатым запахом матросского кубрика. Так бывало каждый вечер, когда отец перочинным ножом отрезал от брикета прессованного табака маленькие кусочки и растирал их между ладоней в махорку, чтобы наполнить мешочек на завтра.

С кочергой в руке Летти наблюдала, как он набивает трубку, насыпая табак из мешочка. Затем, завязав мешочек, он достал из узкой коробки, висящей около камина, лучинку, поджег ее от углей и зажег трубку, втягивая воздух, чтобы пламя разгорелось.

Сосредоточенно пуская кольца дыма, он положил потухшую лучину назад в коробку и с наслаждением откинулся на спинку стула.

Летти безмолвно наблюдала за этим ритуалом, внутренне вся кипя от гнева. Всем своим существом она чувствовала, с каким наслаждением он произнес последнюю фразу. Отец отлично знал, как важны для нее эти воскресенья. Он испытывал ее, она была в этом уверена. Она знала нескольких владельцев магазинов, которые позволяли себе дни отдыха и помимо воскресений. Конечно, ее долг был сопровождать его; ему уже нельзя было путешествовать в одиночку. И он играл на этом.

Этим же вечером она написала Дэвиду письмо и бросила его в почтовый ящик, надеясь, что оно придет вовремя и Дэвиду не придется напрасно ехать.

Он, конечно, поймет, какая тяжелая обязанность легла на ее плечи, но, когда в воскресенье утром поезд медленно тронулся из Бетнал Грин, она мрачно подумала о бесценных часах, потерянных для нее.

Она сидела у покрытого копотью окна. От ее дыхания квадратное стекло окна становилось матовым. День был серый и холодный. За окном мелькали дороги, едва покрытые снегом, крыши домов, пустынные дворы и унылые цветочные грядки, вздымающиеся черными комьями земли. Весь мир был черно-белым, голые деревья торчали, словно метелки.

– Глупо ехать в гости в такой день, – мрачно сказала Летти, откидываясь на спинку кожаного сиденья. – Надо было подождать дня получше.

– Лучше, чем этот день, не будет, – проворчал отец, закутанный в тяжелое честерфилдское пальто.

В холодном полупустом вагоне на него жалко было смотреть. Толстый шарф был повязан так, что захватывал и шапку, на руках – шерстяные варежки. Он походил на тюк белья, покачивающийся из стороны в сторону в такт движению поезда. Его взгляд был флегматично устремлен на противоположную стенку, где висели три выцветшие картины, изображавшие водные пейзажи. В вагонах первого класса кроме картин были и зеркала, и красивые лампы, и шторы. В вагонах третьего класса не было ничего.

– Я думал, тебе будет приятно, если я куда-нибудь поеду, – продолжал он. – Ты сможешь поругать меня и даже вывести из себя. Ну, давай, начинай.

Его добродушное ворчание удивило ее. Он даже тепло ей улыбнулся. Летти вспомнила, как он часто делал это раньше, и ее губы изогнулись в ответной улыбке.

Может, она не права, думая, что он нарочно выбрал именно этот день, чтобы увидеть свою новую внучку? Может, он сделал это без всякой задней мысли? Может, это она, желая скорее стать женой Дэвида, стала раздражительной и истолковывает каждое слово отца как придирку?

Она решила философски отнестись к тому, что случилось. Хорошо, в это воскресенье она не увидится с Дэвидом. Но можно помечтать о следующем воскресенье.

Предвкушение будущей встречи с Дэвидом согрело ее, Летти великодушно простила отца за все и взяла его руку в свои, чтобы она не замерзла в холодном вагоне.

Этот день не принес отцу ничего хорошего. Он простудился и слег на неделю в кровать, а ей пришлось бегать вверх и вниз, чтобы носить ему лекарства, ментол, горячий бульон и одновременно обслуживать покупателей.

Домашние дела пошли насмарку, квартира была в беспорядке. Летти отправила отчаянное письмо Винни, чтобы та приехала помочь. В конце концов, Винни жила не так далеко: от Кембридж Хит Роуд до них можно было доехать на трамвае. Но приехал Альберт и сказал, что Винни сама плохо себя чувствует, к тому же маленький Альберт тоже простудился. Ни тому, ни другому Летти не поверила, но все в доме пришлось делать ей одной.

Прошло несколько недель, прежде чем отец достаточно поправился, чтобы встать с кровати. Сгорбленный, он сидел около огня, а Летти продолжала все делать сама и только сожалела, что жизнь проходит без Дэвида.

– Нужно нанять кого-нибудь приглядывать за квартирой, – решительно сказал отец.

– Мы не можем себе этого позволить, – ответила Летти, с трудом подавив гордость.

– Глупости, я заплачу.

Это были только слова. На деле отец решил устроить все бесплатно.

– Я спрошу миссис Холл, не согласится ли она время от времени приходить и помогать по хозяйству, – сказал он.

Польщенная просьбой, миссис Ада Холл с радостью согласилась. Она пришла закутанная в шаль, в соломенном канотье, в черных ботинках, раскрасневшаяся и сразу начала командовать. Несмотря на это, Летти поцеловала ее.

Миссис Холл много делала по дому, но Летти от этого не стало легче: отец все время путался у нее под ногами, по-стариковски ходя за ней по пятам. Только в магазине ей удавалось перевести дух. Она выглядывала на улицу вдохнуть свежий воздух приближающейся весны и снова пряталась в магазине. Работа доставляла ей удовольствие, особенно если, поторговавшись, ей удавалось купить какую-нибудь вещь по цене, которую предложила она, и увидеть удовлетворение на лице посетителя. И еще можно было помечтать о воскресенье, когда магазин будет закрыт и когда придет Дэвид.

– Когда же ты скажешь ему?

Голос Дэвида дрожал от плохо скрываемого раздражения.

– Я не знаю! – в отчаянии отвечала она. Светило неяркое апрельское солнце. Они задумчиво сидели на скамейке в парке Виктория, когда между ними вспыхнула ссора. Из-за какой-то пустяковой фразы, которую она сейчас даже не могла вспомнить. Кажется, что-то насчет того, чтобы сходить на могилу матери. Она даже не поняла, как, но они вдруг набросились друг на друга: Дэвид винил ее за то, что она не нашла в себе смелости в Рождество сказать отцу об их помолвке, и угрожал, что если она не может сказать, то он скажет сам, и очень скоро.

– Мне надоела неизвестность, – резко сказал он. – Когда ты скажешь ему?

У нее на глазах сразу выступили слезы, и, хотя она нашла в себе силы, чтобы решительно ответить: «Не знаю!», ее вдруг охватил страх, что она может потерять Дэвида.

После Рождества, когда у нее не нашлось мужества достать кольцо, он стал с ней более холоден, и она не могла винить его за это. Она всегда считала себя волевой женщиной, но сейчас ее воля иссякла. Конечно, он был разочарован, но было бы несправедливо заставлять ее делать выбор между отцом и им. От одной только мысли, что отцу придется самому о себе заботиться, у нее начинало скрести на душе.

– Я не понимаю, как наша семейная жизнь может быть счастливой при таких обстоятельствах, – пыталась она объяснит Дэвиду сквозь слезы. – Если я оставлю его одного, то буду винить себя за это всю оставшуюся жизнь. Я буду несчастлива, и тебя сделаю несчастным. Я хочу выйти за тебя замуж, Дэвид, но сейчас это нелегко, потому что мне придется бросить отца. Это несправедливо – просить меня сделать выбор между вами. Я не могу. Ты сам знаешь, что значит жить в опустевшем доме, в котором когда-то был счастлив. Ты до сих пор не любишь приходить в свой собственный дом после того…

Она запнулась, не уверенная, что ему стоило напоминать о его собственном горе. Но, к ее удивлению, он обнял ее, и она прижалась к нему, даже засмеявшись, положив этим конец их ссоре.

– Тебе не приходило в голову, – мягко упрекнул он ее, словно то, что он собирался сказать, он надумал давно, – ведь он мог жить вместе с нами. Я бы нашел дом с лишней комнатой, вот и все.

– Но это несправедливо по отношению к тебе! – Летти отпрянула и скептически посмотрела на него. – Это не то, с чего следует начинать супружескую жизнь. Неужели ты действительно согласишься, чтобы отец жил с нами?

– Я соглашусь со всем, что сделает тебя счастливой, моя милая, моя сладкая, – убежденно ответил он.

– О, Дэвид! – вздохнула она, и все ее горе сразу исчезло. Она впилась в него взглядом. – Почему мы не подумали об этом раньше? Это решает все проблемы!

Такое простое решение! В понедельник утром, прежде чем спуститься и открыть магазин, она собрала в кулак всю свою волю и смелость и прямо сказала отцу, что Дэвид просит ее выйти за него замуж и что она готова сказать ему «да». Она также сказала, что не хочет оставлять отца одного и что Дэвид предложил вариант, который бы устроил всех. Отец смотрел на нее каменным взглядом и не проронил ни слова.

Ее уверенность постепенно покидала ее, она приготовилась спорить. Но такого горького ответа она не ожидала:

– Ты хочешь, чтобы я уехал отсюда, из дома, где умерла твоя мать? Ты хочешь, чтобы я предал ее память, и твоя совесть будет чиста?

Она пропустила эти несправедливые упреки мимо ушей, стараясь говорить спокойно:

– Папа, неважно, где мы будем жить. Мы никогда не забудем маму. Никогда.

– За это тебе огромное спасибо.

Его губы горько скривились под жесткими усами.

– Но я предпочитаю остаться здесь, где умерла мама.

Стараясь держать себя в руках, она сказала ему о другой возможности, приготовленной на случай его отказа:

– Если хочешь, папа, мы с Дэвидом можем жить здесь.

Пока она думала, что скажет на это Дэвид, ее отец вдруг взорвался. Он повернулся так резко, что она вздрогнула.

– Я не желаю, черт побери, чтобы ты приводила в дом посторонних, которые бы указывали мне, что и как мне делать в моем же собственном доме!

– Но он не будет…

– Я больше не хочу слышать об этом ни слова, черт побери! – закричал он.

Летти была потрясена. Сколько она помнила, отец никогда в жизни не ругал ее. Даже когда она лазила по перилам и разорвала платье, когда решила сделать качели из фонарного столба и, забрасывая на него веревку, разбила лампу, когда пришла домой вся перемазанная в смоле, ее ругала и шлепала только мать. Он, лишь нахмурившись, стоял рядом, а потом, когда мать не видела, утешал ее, прижимая одной рукой к себе. Он никогда не выходил из себя и никогда на нее не ругался.

Она, конечно, часто слышала, как он, идя с приятелями из «Трефового валета», отпускал грубые словечки, но никогда не позволял себе этого при женщинах, считая, что, если мужчина сквернословит при женщине – это не мужчина.

– Тебе чертовски полезно выслушать меня разок! И я кое-что скажу тебе. Я не хочу, чтобы он вертелся вокруг меня всю мою жизнь. И еще, я не хочу, чтобы мной вертели, как табуреткой, и говорили, что делать, куда идти, о чем думать. Я хочу, чтобы ты знала, что это мой дом, и я буду делать в нем то, что мне нравится.

– И мой тоже, папа! – крикнула она, вставая. – Я тоже люблю маму. Но у меня своя жизнь, и мы с Дэвидом думали…

– Я не хочу знать, что ты с ним думала! Я вообще не желаю тратить на него время. Он мне противен. Я молю Бога, чтобы он нашел себе какую-нибудь другую девчонку, такую же дуру, как он, и бросил тебя. Или умер. Тебе это пойдет на пользу. Может, тогда ты найдешь себе парня нашего круга, вроде Билли Бинза, который гораздо красивее и может дать тебе не меньше, чем твой недоносок. Хотя ты и воротишь от Билли свой нос, он все еще любит тебя. Если «твой» бросит тебя, как ты хочешь бросить меня, это собьет с тебя спесь, и ты, может быть, поймешь, каково мне.

Он отвернулся. Его лицо было сморщенным и мокрым. Летти больше не хотелось спорить с ним, и она, ничего не видя, почти без чувств, спустилась вниз. В голове у нее мелькнула мысль, совсем не связанная с тем, что она говорила наверху: пора открывать магазин. Покупатели, наверное, уже ждут.

Как отец мог желать Дэвиду такие страшные вещи? Конечно, он сказал это в сердцах. Многие люди в сердцах говорят такое, чего бы никогда не сказали в другой момент. Отец обезумел от горя, но как он мог пожелать такое своей дочери?! Наверное, он просто не понимает, что говорит.

Слезы текли по ее лицу, но она даже не замечала, что плачет. Привыкшая открывать магазин ровно в девять, она дрожащими руками пыталась отодвинуть засов, но пальцы не слушались ее. Оставив эту затею, она подошла к щербатому от времени окну и дала волю слезам.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Артур Банкрофт пристально смотрел на дочь, когда она, проводив Дэвида вернулась в гостиную.

Он ненавидел воскресенья, когда к нему в дом приезжал Дэвид Бейрон. По воскресеньям эта квартира уже была не его. Он чувствовал, что эти двое жалеют его, сидящего в углу в кресле матери. А гордость не позволяла ему пойти на кухню и сесть в мягкое кресло. Но почему? Это ведь его дом. Он мог пойти только в свою спальню. Но, опять же, с какой стати?

Пока она провожала Дэвида вниз через магазин и долго прощалась – Бог знает, что они там делают в темноте за дверью! – он сидел в гостиной, собираясь идти спать. Он смотрел на угасающий свет июньского вечера, пытаясь уловить слабый звук голосов. Всякий раз, когда они умолкали, затаив дыхание, он представлял, как мужчина прижимает к себе женщину.

«Моя Летиция в его руках, черт побери! Он отбирает ее у меня…»

– Он ушел наконец? – мрачно спросил он, когда она вернулась в комнату.

– Да, конечно.

Тон ее был резок. Так стало с тех пор, когда он вышел из себя и наговорил ужасных вещей о Дэвиде Бейроне. Если бы он мог взять те слова назад! Они стучали по ночам в его голове, ему стало бы легче, если бы он извинился, но он не мог. Не сейчас. Получилось бы еще хуже. Его единственное спасение было в мрачном сарказме.

– Хорошо, что ты сегодня осталась дома.

– Погода была неважная, – ответила она.

– А если в следующее воскресенье будет тепло, ты уедешь?

– Я пока не знаю.

Он проследовал за ней на кухню, наблюдая, как она готовит завтрак. Она всегда готовила завтрак с вечера, чтобы утром, не отвлекаясь на это, вовремя открыть магазин. Он совсем не интересовался магазином и ничем вообще. Даже сыном Лавинии Джорджем, который появился на свет три недели назад.

– Если будет дождь, как сегодня, я пожалуй, останусь дома и составлю тебе компанию. Тебе ведь будет приятно?

Его губы слегка скривились в саркастической улыбке, он тяжело опустился на один из двух стоящих на кухне стульев и уставился на потухший огонь.

– Не беспокойся обо мне.

– Если тебе все равно, то плевать на погоду, мы поедем гулять!

Она резко повернулась и достала из ящика буфета ножи. Она стала употреблять грубые слова и чувствовала на себе его злобный взгляд.

Ей не доставляло удовольствия злить его. Но он обижал ее все время. Пусть знает, каково ей. Ей самой было больно, что она так обращается с ним. Через неделю ей исполнится двадцать один, и она сможет делать, что захочет, и ходить, куда захочет. Она поклялась себе, что на следующей неделе достанет обручальное кольцо и помашет им перед его носом. И он не сможет помешать ей выйти замуж за Дэвида. И снова… а хватит ли у нее смелости? Или дочерняя любовь и жалость не позволят ей этого сделать?

* * *

Резко зазвонил звонок, и в магазин ворвался Билли Бинз. Его голубые глаза сверкали от возбуждения.

– Там такое происходит, на Уайтчепл Роуд! Повсюду полиция. Толпы народу. На углу Сидней-стрит.

Он теперь частенько заходил, с тех пор как девушка, с которой он гулял, переключила свое внимание на другого. Он встречался с ней года два, не особенно часто, как казалось Летти, пока та наконец не познакомилась с парнем, который показался ей более симпатичным, и не сказала Билли, что их прогулки прекращаются навсегда. Летти подумала, что девушка, живущая на другой стороне Брик Лейн, должно быть, спятила, если считает, что Билли, с его белокурыми волосами и сильным широким лицом, менее красив, чем кто-то другой.

Густые, тщательно подстриженные усы, которые, как подозревала Летти, были отпущены исключительно ради этой девушки, прибавляли его лицу мужественности.

– Сидней-стрит? – переспросила она и вновь принялась оттирать глубоко въевшуюся грязь с золоченой рамы картины, которую только что купила за десять шиллингов и шесть пенсов.

– Ты знаешь, – Билли от возбуждения махал руками, – перекресток Майл Энд Роуд и Кэмбридж Хит Роуд.

– Конечно, знаю, это рядом с больницей.

– Точно. Я как раз туда ходил навещать брата. У него был аппендицит, его уже прооперировали.

Из распахнутой настежь двери, которую Билли, ворвавшись в магазин, оставил открытой, потянуло холодом, и Летти закрыла ее. Выросший в деревне, Билли не чувствовал холода. Летти полагала – это потому, что он очень подвижный. А на улице было холодно. Минуло всего семь дней после нового тысяча девятьсот одиннадцатого года.

Билли с воодушевлением продолжал:

– Говорят, пришлось вызвать войска и министра внутренних дел. Кто-то рассказывал, что видел, как он выходил из своего автомобиля, в цилиндре и с сигаретой во рту. Жаль, что я не видел. Я всегда пропускаю самое интересное. Говорят, они поймали русского анархиста. Держу пари, он охотился за нашим новым королем.

Летти кисло улыбнулась. Она потеряла интерес к его рассказу. Мысли ее блуждали.

Ей нравился Билли. Отец был прав. И если бы она не встретила Дэвида, вполне возможно, что она бы вышла замуж за Билли. «Для кого-нибудь он станет действительно хорошим мужем», – подумала она с горечью, но не потому, что она не его жена, а потому, что в свои двадцать один она все еще не была ничьей женой.

Если бы ей кто-нибудь сказал, что ей придется ждать четыре года, прежде чем она выйдет замуж за Дэвида, она бы решила, что это целая вечность. Если бы ей кто-нибудь сказал, что через четыре года она будет все еще так же далека от замужества, она бы никогда не поверила.

Столько препятствий встало у нее на пути! Простуда отца прошлой зимой сделала его восприимчивым к бронхитам, и это постоянно отнимало у нее много времени. Она поила его с ложки микстурой и пыталась поднять его настроение разговорами о прошлом, что саму ее повергало в уныние.

Ей приходилось столько заботиться об отце и столько делать по дому, что смерть Эдварда VII и коронация Георга V мало интересовали ее. Суматоха прошлогодних всеобщих выборов тоже прошла мимо.

В прошлом июне Винни родила еще одного ребенка – Джорджа, чуть не потеряв его. Сама Винни долго болела, и ребенку пришлось нанять няню. Винни не часто приезжала навестить отца, а Люси, занятая дочкой, и того реже.

Боясь разволновать отца упоминанием о своей женитьбе, о том, что и она, как сестры, покинет его и будет лишь изредка навещать, Летти снова и снова откладывала этот разговор. Она не сомневалась, что рано или поздно выйдет замуж за Дэвида, но продолжала говорить себе: сейчас не время. Она умоляла Дэвида: еще несколько месяцев, еще несколько месяцев. Но месяцы все растягивались и растягивались. Еще пять месяцев, и ей будет двадцать два, а свадьба так и не стала ближе.

– Хочешь, пойдем посмотрим, что там? Она не сразу поняла, о чем говорит Билли.

– Где?

– На Сидней-стрит. Посмотрим, что там происходит.

– Нас все равно близко не пустят. И я не могу оставить магазин.

– Попроси отца присмотреть за ним.

Билли, как и все вокруг, знал, что отец теперь редко спускается в магазин. Люди уже его и не спрашивали. Под ее руками магазин снова процветал и давал доход. Окна сверкали чистотой и привлекали богатых посетителей, которые из любопытства забредали на Роу-стрит.

– Ему сейчас нездоровится, и я действительно не могу уйти. Извини, Билли, – сказала она. Он пожал плечами и помахал ей на прощание рукой.

Закрыв дверь, она поднялась наверх, чтобы натереть отцу грудь зеленым маслом и налить в кастрюлю с кипящей водой несколько капель бальзама Фриарса, чтобы отец подышал над паром. Это уменьшало его кашель.

– Скоро ты избавишься от меня, – прохрипел он, когда она рассказала ему, что Билли Бинз звал ее прогуляться на Уайтчепл. – Когда я умру, у тебя будет вагон времени, и ты сможешь гулять, с кем пожелаешь.

– Не говори глупостей, папа! – Она резко повернулась к нему. – Можно подумать, что ты на пороге смерти. В конце концов, я же с ним не пошла.

– Ты бы пошла, если бы это был Дэвид Бейрон, – пробормотал он, поглядывая на нее. Было время ужина, и Летти накрывала на стол. – Помчалась бы стрелой.

– Папа, ты же знаешь, что это неправда. – Летти со злостью орудовала ножом, нарезая хлеб. – Тебе жалко, если я хоть чуточку времени потрачу на себя.

Я и так делаю для тебя все, что могу. – Она услышала, как он засопел. – Да, папа, и делаю добровольно. Ты не можешь сказать, что это не так. И все, что мне нужно, это молодой человек, как у других девушек, и… О, мне становится плохо от этих вечных разговоров с тобой!

Положив куски хлеба на тарелку, она повернулась к нему.

– Почему ты не можешь найти для него ни одного доброго слова? Ты всегда нахваливал Альберта и Джека, а Дэвид не хуже их. И дело его отца когда-нибудь станет его делом. Но ты не хочешь этого для меня. Ты хочешь, чтобы я принадлежала только тебе. Я работаю за тебя в магазине, и дела там идут очень хорошо. Я понимаю, что буду для тебя слишком дорогой потерей. Но смотри, папа! Однажды я заведу свой собственный магазин, и женится Дэвид на мне или нет, а уйду из дома и займусь собственным делом.

Он не говорил ни слова. Расстроенная, она достала с плиты суп и, поставив на подставку, подала на стол.

– Твой ужин, папа! И не говори, что я не кормлю тебя!

Он долго смотрел на нее, потом медленно закрыл глаза. Из его груди вырвался кашель.

– Так вот, что ты думаешь обо мне, Летиция? Что я не ценю тебя?

Услышав его обиженный тон, она сразу смягчилась.

– Папа, я совсем так не думаю.

– Твоим сестрам наплевать, жив я или умер. Мое самое большое желание – видеть тебя счастливой. Только дай мне немножко времени. С тех пор, как я потерял маму…

– Папа! – В ней снова закипела злость. – Когда же ты смиришься с этой потерей? Сколько тебе еще нужно времени? И что за это время случится со мной? Мне почти двадцать два. Сколько лет мне будет, когда ты решишь, что справился со своим горем? Сорок два? Когда я стану слишком стара, чтобы выходить замуж? Ты был женат, папа. А меня ты лишаешь такой возможности.

Она выбежала из кухни, захлопнула за собой дверь спальни и бросилась на кровать. Отец осторожно постучал, она слышала его льстивый голос, но ничего не ответила ему, и он, оставив эту затею, пошел ужинать. Из кухни донесся его раскатистый кашель, и ей стало стыдно за свой срыв.

Она медленно села на кровати и посмотрела на закрытую дверь. Если бы он так не страшился жизни! А что бы она чувствовала, если бы боялась, что ее бросят и никто в мире о ней не позаботится. И наотрез отказывался жить с ней и Дэвидом, когда они поженятся, или чтобы они жили здесь. Отец, всегда считавшийся терпеливым, который и мухи не обидит, на поверку оказался отвратительным эгоистом. Как хорошо она узнала его с тех пор, как умерла мама! Отец, который в детстве казался ей богом, оказался колоссом на глиняных ногах. И при этом… бедный, несчастный отец! Ему, наверное, ужасно плохо. Кашель разрывает его. Она должна постараться облегчить его страдания.

Она покорно вздохнула, встала, открыла дверь и пошла на кухню за зеленым маслом для растирки.

Газеты пестрели заголовками «ПРОИСШЕСТВИЕ НА УЛИЦЕ СИДНЕЙ», а под ними – описание ужасной драмы. Министр внутренних дел вызвал войска, чтобы захватить человека, подозреваемого в причастности к так называемым Хоундсдитчским убийствам. Говорили, что пойманный злодей – сам Петр Пятков, он же Штерн, более известный как Петр Художник. Газеты писали, что ему лет двадцать восемь-тридцать, почти шесть футов роста, худой, с черными усами. Они живописали драматическую картину перестрелки, которая окончилась лишь тогда, когда дом, в котором укрывались трое анархистов, загорелся. На месте пожара были обнаружены два тела, но Петра Художника среди них не было. Репортеры уже сравнивали его с легендарным Джеком-потрошителем.

– Смотри, что ты пропустила, – сказал Билли, показывая ей газету. – Жалеешь, что не пошла со мной?

Летти улыбнулась и отложила газету, потому что в магазин вошла покупательница. Билли ждал в стороне.

– Ты всегда можешь пойти со мной, куда захочешь, – сказал он, когда та ушла.

Летти весело рассмеялась.

– Черт щекастый! Это я уже слышала.

Но Билли не смеялся. Его обычно веселое лицо стало серьезным.

– Прошло несколько лет с тех пор, как ты это слышала последний раз.

Летти тоже стала серьезной, на ее лице отразился легкий гнев, но не на Билли.

– Это мое дело.

Он скептически повел подбородком.

– Мне кажется странным, что двое так долго встречаются и никак не поженятся. Либо ты не любишь его, либо он не любит тебя.

– Я помолвлена, Билли, – отрезала она. Кольцо, наконец, красовалось у нее на пальце. И хотя его теперь все могли видеть, она понимала, что упустила момент, когда об этом можно было торжественно объявить, снискав удивленные возгласы и поздравления. Все уже давно пришли к мысли, что у нее есть кольцо, и не было смысла поднимать шумиху. – Всему свое время. Скоро будет и золотая лента. Как только позволят обстоятельства, которые тебя не касаются, Билли Бинз.

Он медленно отложил газету.

– Не тяни слишком долго, Лет. – Его голос был тих и серьезен. – До встречи.

Она предпочитала не замечать, искренне или нет, как давно она встречается с Дэвидом. Никто больше не приставал с расспросами, когда она выйдет замуж, и она сама старалась не думать о том, что Дэвид последнее время не говорил об этом.

Он часто бывал так страстен, как будто они уже были женаты, и она, в свою очередь, отбросила опасения, которые когда-то были у нее. Он был ей нужен так же сильно, как и она ему. В темных закоулках они не стеснялись друг друга, но всегда вовремя останавливались, опасаясь последствий. В такие моменты он, дрожа всем телом, просил ее выйти за него замуж, а она вся в слезах бежала домой. К черту чувство долга, она любит его!

Она разозлилась на себя из-за того, что простая фраза Билли всколыхнула в ней все эти воспоминания. Она по-детски прижала руки к лицу – ведь в магазине никого не было, – и немедленно ее застигла врасплох вошедшая в магазин пара. Она поспешно опустила руки и постаралась улыбнуться.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Мы ищем свадебный подарок, – услышала она в ответ.

– Пожалуйста осмотритесь, – сказала она как можно спокойнее и занялась делом.

Она больше не чувствовала себя неуверенной, когда в магазин приходили люди что-нибудь купить или продать. Она посетила другие магазины подержанных вещей и купила там то, что потом можно будет продать состоятельным клиентам, забредшим на Роу-стрит.

– Я должна сделать вид, что купила у них вещь за ту цену, за которую они сами хотели, – говорила она отцу, который хитро улыбался, как человек, прошедший через это, но вышедший с пустыми карманами.

– Мы же не на проклятой Оксфорд-стрит.

– Может, однажды мы окажемся там, – отвечала она.

Покупатели обычно спрашивали качественные вещи за приемлемую цену: изящный фарфор, красивую мебель, картины, особенно с чувствительными сюжетами. Она уже разбиралась, что удастся продать, а что нет, как сбить цену, когда она покупала, и как ее поднять, когда продавала; как продать не слишком дешево, чтобы покупатели не подумали, что им продают старый хлам, и не слишком дорого, чтобы не отбить охоту купить. Она обнаружила, что в ней проявляются какие-то мамины черты: она могла быть одновременно упорной и вежливой, твердой и очаровательной. Она не особенно этим гордилась, полагая, что это дар, который она получила от матери и от отца, с его любовью к красивым вещам. И она была ужасно благодарна им обоим. В ее голове рисовались картины, как она открывает свой магазин в Вест-Энде. «Однажды, – думала она, – однажды…»

Минул еще год. Всю неделю она работала в магазине, ухаживала за отцом, следила за квартирой и мечтала о выходных, когда приходила миссис Холл, чтобы посидеть с отцом. Отец жаловался, что ему плохо с миссис Холл, которая неустанно тарахтит о своем бедном Фреде.

– Старый болван дал ей собачью жизнь, – говорил отец.

Зима сменилась весной, которая быстро перешла в жаркое лето. Мужчины парились в рубашках, закатав рукава. Женщины тоже закатывали рукава и обмахивались газетами. Птицы на Клаб Роу больше не пели, а прятались в углах своих клеток, их крылья поникли, клювы были разинуты, маленькие пушистые грудки тяжело дышали. Многие птички умирали, и их выкидывали на помойку, откуда их и выуживали мальчишки и, привязав к веревке, крутили над головой.

Тяжелый воздух почти не двигался, зажатый между узкими улицами. Босоногие дети сновали тут и там, мальчики в потертых штанах, девочки в коротких выцветших платьях, год которыми были видны черные дырявые чулки и черные панталоны. Двери многоквартирных домов были распахнуты в надежде на сквозняк. Жильцы выносили стулья на тротуар и затевали беседы, сосед с соседом, стараясь не замечать вони помоек и уличных туалетов.

В воскресенье Дэвид повез Летти в Брайтон. Солнце ярко освещало запруженные толпами туристов аллеи.

На Летти было серое узкое платье, которое она сама сшила на маминой машинке «Зингер» из легкой хлопчатобумажной материи, всего по три пенса за ярд. Она строго следовала моде: край платья достаточно поднимался над землей, чтобы были видны ее щиколотки. А широкую соломенную шляпу с белыми маргаритками и красными розами ей купил Дэвид на Регент-стрит. Она была страшно дорогая. Тогда Летти, конечно, ужасно протестовала, но сейчас сияла от удовольствия.

Они шли в обнимку. Она разглядывала берег с купальщиками в матерчатых шапочках или соломенных шляпках, купальные машины, колеса которых были наполовину в воде.

Когда она впервые увидела море, от сверкающей глади, тянущейся до самого горизонта, у нее захватило дух. Ошеломленная, она схватила Дэвида за руку:

– О, как это красиво!

Она пила сок, наслаждаясь теплыми лучами солнца, проникающими через платье, а Дэвид в ответ сжал ее руку. Она была счастлива и готова молиться на миссис Холл, которая согласилась посидеть с отцом весь день. Отец, жаловавшийся на боль в груди, также ворчал, что ему не нужна миссис Холл, которая только суетится вокруг него. На самом же деле, ему просто было надо, чтобы Летти ухаживала за ним, а не ездила на прогулку с Дэвидом.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы снова куда-нибудь поехали, – вздохнула Летти в поезде по дороге домой.

– Не вижу, почему мы не можем этого сделать, – улыбнулся ей Дэвид. Она сидела в душном вагоне, тесно прижавшись к нему, среди усталых пассажиров и надоедливых детей.

Она не ответила. Даже сейчас Дэвид по-настоящему не понимает, что значит смотреть отцу в глаза, видеть его сердитый взгляд, выносить его долгое молчание после ее возвращения с прогулок. Тень пробежала по лицу Дэвида.

– Твой отец…

Он сказал это таким тоном, что у нее испортилось настроение.

– Нет, – резко ответила она, отодвигаясь от него, насколько позволяла полная женщина, сидящая рядом. Они больше не сказали друг другу ни слова, за исключением коротких фраз, когда поезд приехал на станцию Виктория, и в метро, довезшем их до Ливерпуль-стрит. Только когда они в сумерках сели в трамвай, Дэвид нарушил молчание.

– Ты слишком беспокоишься о своем отце, – сказал он, когда они сели рядом на длинное сиденье, качаясь из стороны в сторону в такт трамваю. – Выслушай меня, – сказал он твердо, предупреждая ее попытку прервать его. – Я старался быть терпеливым, но пришло время выяснить, что ты хочешь от жизни. Нет, Летиция, пожалуйста!

Он взял ее за руки и сжал так крепко, что она вздрогнула.

– Ты говорила, что, когда тебе исполнится двадцать один, ты будешь свободна. За это время отец свыкнется со смертью матери. Но ты все еще ухаживаешь за ним, как за малым ребенком!

– Он нуждается во мне, – прошептала она.

– И я нуждаюсь в тебе, Летиция. Мне нужно, чтобы ты стала моей женой. Прошло столько времени, что я имею на это право. Я хочу, чтобы у меня была семья и дети, и я хочу, чтобы это дала мне ты. И никто другой!

Он был прав. Летти виновато прильнула к нему. Дэвид прижал ее, его голос стал тише.

– Ты знаешь, я дам тебе все, что ты хочешь. Но ты должна оставить отца. Я не могу ждать вечно.

– О нет! – Она вся напряглась. – Не оставляй меня, не надо!

Привлеченные ее криком, пассажиры с любопытством поглядывали на них и смущенно отворачивались.

– Не говори так, Дэвид, – прошептала она, овладев собой, хотя сердце ее бешено колотилось.

– Господи, я больше не могу! – Его голос был хриплым, словно ему сдавили горло. Он с силой сжал ее в объятиях. – Но что будет с нами, если ты не оставишь его? Если он откажется отпустить тебя… Дорогая, если у тебя нет сил разорвать все сейчас, когда же они у тебя будут?

– У меня есть силы, – шептала она. – Но я не хочу быть жестокой. Он так одинок.

– Он не одинок. У него есть Винни и Люси. Пора и им уделить немного внимания отцу.

– Как? У Винни двое детей. А Люси снова беременна. Я единственная, кто свободен, чтобы…

– Ты единственная рабыня, – оборвал он ее. – У них обеих есть прислуга. А ты прислуга в собственном доме. Я уверен, что ваша миссис Холл была бы счастлива заработать несколько пенсов, присматривая за отцом, и тебе не нужно будет просить ее посидеть с ним, когда ты устанешь до того, что еле передвигаешь ноги.

– Магазин не дает нам столько денег, чтобы платить сиделке.

– К дьяволу твой магазин! Ты можешь нанять ее за половину той цены, которую твои сестры платят прислуге, и она будет счастлива. Но для твоего отца это будет означать, что он теряет тебя. Летиция, разве ты не видишь, что он просто старый эгоист…

– Нет, я так не могу! – Ее отчаяние сменилось гневом. Она вырвалась из его объятий. – Я не хочу, чтобы вы оба тянули меня в разные стороны. Я не хочу, чтобы меня толкали, как резиновый мяч…

Пассажиры в вагоне смотрели на нее, но ей было все равно.

– Как ты не понимаешь? Мне никогда не будет хорошо, если я уйду от отца. Даже если, как ты говоришь, у меня будет все, что я захочу, все равно, оставив его одного, я никогда…

– А как же я, Летиция? – повысил голос Дэвид, не обращая внимания на посторонних. – Как же я? Тебе будет хорошо, если ты оставишь меня одного?

– Я люблю тебя! – в безумии простонала она.

– Тогда выходи за меня замуж! В следующем месяце выходи за меня!

– А как же папа? Я не могу…

– Отлично! Нянчись с ним, пока он не умрет, и оставайся старой девой, которой никто не скажет спасибо за ее жертвы, во всяком случае, не твои сестры, живущие в прекрасных домах, когда ты в своем доме живешь, как рабыня. И твоему отцу, и им наплевать, счастлива ты или нет.

– Это неправда! – крикнула она в отчаянии.

– Нет, это правда! – сказал он в ответ.

Народ в трамвае вздыхал и хихикал, наблюдая за ссорой влюбленных, а прыщавый юнец с первого сиденья крикнул:

– Давай, выходи за этого голубчика! Осчастливь его, и черт с ним, с папашей!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

От жары корсет и лифчик под муслиновой блузкой прилипли к коже, узкая юбка мешала Летти идти. Но Дэвид, в рубашке с мягким воротником и серых в полоску брюках, с перекинутым через руку пиджаком выглядел свежим и неутомимым. Как хорошо быть мужчиной: тебя не связывают ни мода, ни узкие платья!

– Давай присядем на минутку, – попросила Летти и была удивлена, увидев облегчение на его лице.

– Я уже начал думать, что ты никогда не устанешь, – засмеялся он, помогая ей опуститься на покрытый галькой берег, и тут же сел сам. – Я решил, что ты хочешь дойти до края земли!

Она поняла, что он устал, как и она, но гордость не позволяла ему сказать об этом первым. От этой мысли ей стало легче, и она, засмеявшись, прильнула к нему и игриво постучала по его груди кулачками.

Как прекрасно после всех проблем очутиться здесь! После всей нервотрепки с отцом…

Отец испугался, когда она сказала, что собирается уехать с Дэвидом на несколько дней, и стал совершенно невыносим.

– Репетируешь свой отъезд навсегда? – зло спросил он, но ей не хотелось препираться с ним. Она ехала с Дэвидом в Брайтон, вот и все.

Она много сделала ради этого, сидела в магазине допоздна и уговорила миссис Холл приглядеть за отцом, особенно вечерами, что было отнюдь не легко.

Миссис Холл полагала, что это не совсем удобно, чтобы вдова оставалась на целый день в квартире с одиноким мужчиной. Днем это было нормально, тем более что Летти уходила всего на несколько часов; но на весь день, особенно когда темно – это неприлично. Летти пришлось долго ее уговаривать. А отец, по-видимому, больше переживал не из-за того, что останется один, а что его дочь уедет куда-то на неделю со своим молодым человеком, и в этом было все дело. С тех пор, как умерла мама, она была его единственной любовью, и он не хотел делить ее ни с кем, боялся расстаться с ней хоть на минуту.

– Я знаю, чего ты хочешь, – шумел он. – Ты хочешь, чтобы он овладел тобой. Ты грязная, ты отвратительная. Если ты уедешь, я больше не желаю знать тебя! Ты слышишь?

Это был чистый блеф, и его слова нисколько не меняли дела. Ей уже двадцать два. Она взрослая женщина. Она может делать все, что ей хочется.

Сегодня, кстати, был день ее рождения. Такого жаркого дня она не помнила за всю свою жизнь. Наверное, было ошибкой отправляться так далеко в такую жару, но они были здесь уже три дня, а видели только Павильон и гуляли вдоль пирса, а все остальное время сидели рядом, поглощенные друг другом.

Они заказали отдельные комнаты. Может, это было и неправильно, но она не хотела притворяться перед метрдотелем, что они муж и жена, хотя у Дэвида, который был заметно старше ее, это, наверное, получилось бы. Но двери никогда не были барьером для влюбленных, и Летти впервые познала удовольствие нежных ласк. Она отвечала на прикосновения мужчины, такие осторожные, что поразилась, чего она боялась все эти годы, хотя, конечно, приличные девушки так не поступают. И что бы сказал отец, если бы узнал?! А он наверняка отлично знал или, во всяком случае, догадывался, что может произойти. Но этого не произошло. Это могло бы все разрушить, сделать грязным, греховным, но Дэвид вел себя так осторожно, что она чувствовала себя в полной безопасности.

В двадцать два года она была зрелой женщиной, но именно Дэвид дал ей это почувствовать. Ей казалось, что она замужем, она могла гордо поднять голову и сказать: «Дэвид любит меня, он никогда меня не бросит». Все, что оставалось, это благословение церкви. Хотя, возможно, не все. Еще больше ей было нужно благословение отца, но она боялась, что именно его и не получит.

– Мы еще ничего не видели в городе, – сказала она, когда они вышли из своего уединенного мира последних двух дней. Взявшись за руки, они бродили по лабиринту узких улиц, смеялись, когда заблудились и пытались узнать дорогу у таких же, как и они, туристов.

Возвращаясь с прогулки по дальним окрестностям города, они свернули на берег моря. Дэвид опустился на гальку, а она присела на него. Дэвид слегка вскрикнул: крупные камни впились ему в спину.

– Ты раздавишь меня!

Он обхватил ее, и она, притворно вскрикнув, со смехом повалилась на землю. Они покатились, пока он не оказался сверху.

Берег был пуст. Никому не приходило в голову гулять так далеко по такой жаре, когда можно было пройтись до пирса, где были продавцы мороженого, и чайные палатки, и магазины. Только вдалеке виднелась одинокая фигура рыболова, склонившегося над ведром с омарами. Стояла тишина. Был слышен лишь легкий плеск волн, набегавших на берег, и шелест гальки, увлекаемой волной в море.

Они с Дэвидом лежали на берегу. Она ощущала тяжесть его тела. Он посмотрел ей в глаза, и смех, как по команде, замер на их губах.

– Я люблю тебя, Летиция, – услышала она его голос и ощутила его дыхание.

Ее руки были обвиты вокруг его шеи. Она притянула его к себе, его губы прижались к ее губам в долгом, нежном поцелуе. Внезапно его поцелуй стал требовательнее, дрожащими пальцами он расстегивал пуговицы ее блузки и лифчика, и через мгновение его губы коснулись ее груди. Летти ощутила теплоту его языка и услышала свой голос: «О, еще, Дэвид!»

Сознание опасности и риска – ведь где-то на берегу сидит рыболов, не ведающий о двух влюбленных, который в любую минуту может встать и оказаться свидетелем этой сцены, – доставляло им утонченное удовольствие. Заниматься любовью на пустынном берегу, быть наполовину раздетой, так что Дэвид мог касаться ее, она об этом никогда и не мечтала. Ее тело желало его, она больше не боялась последствий.

Удивительное, звенящее чувство разлилось по ее телу, волнующее и ошеломляющее. Но он не злоупотребит ее доверием, ей нечего опасаться. Она инстинктивно знала это и ни о чем не думала. Она лежала, глядя в лазурно-голубое небо над собой.

Приподнявшись на локти, он посмотрел на нее:

– Выходи за меня замуж, Летиция.

Сегодня был день ее рождения – ей исполнилось двадцать два. Предыдущий день рождения, как и все после смерти матери, прошел едва ли кем-то замеченный, за исключением Дэвида. Он повез ее в Вест-Энд в ресторан, подарил цветы, и они даже распили бутылку шампанского, которое оказалось не таким вкусным, как она ожидала.

Если бы мама была жива, уж она бы отметила ее двадцать первый день рождения как подобает. По традиции этот праздник для тебя должен устраивать кто-то другой, и она решила вообще не отмечать его. Она не хотела привлекать внимания к тому, что ей бы все пришлось готовить самой.

Дэвид же сделал его незабываемым. Он купил ей прекрасный золотой медальон и шкатулку из черепаховой кости, украшенную жемчугом. Они сходили в студию и сфотографировались, чтобы поместить свою фотографию в медальон. А в этом году он повез ее отдохнуть, не став выслушивать доводов ни ее, ни отца, поселил в Гранд Отеле, водил гулять. И он любил ее.

Он был с ней уже четыре года. Иногда она удивлялась, на что ушли эти годы. Все это время он был верен и терпелив. А сейчас он, склонившись над ней и оперевшись на локти, посмотрел на нее и внезапно попросил:

– Выходи за меня замуж, Летиция.

Он так давно не заговаривал с ней о женитьбе, смирившись с их положением, что она вздрогнула. Ее радость мгновенно угасла, она знала, чем все закончится. Этим всегда завершались его просьбы выйти за него замуж. Она знала, что сейчас скажет. Проклиная себя, она выдавила:

– Дэвид… я не знаю. Я понимаю, что должна сказать «да», но…

«Но ты должна подумать об отце», – скажет он за нее, кисло подумала она, но он легко поцеловал ее, встал, отряхивая с брюк камни и водоросли. Сощурившись от яркого света, он посмотрел на солнце.

– Пора идти. Нам еще шагать и шагать. Словно ничего и не было сказано. Словно ее ответ стал ритуалом. Но что-то изменилось в их отношениях.

Не говоря ни слова, Летти поднялась, теми же движениями отряхнулась и просто ответила:

– Да, пора идти.

По дороге в отель они почти не разговаривали, молча съели завтрак, спокойно провели полдень на солнечной лужайке, перекинувшись лишь парой фраз, пообедали и прогулялись перед сном. В этот вечер Дэвид не пришел к ней в комнату, и в следующие тоже.

Оставшиеся дни отпуска они провели, как друзья. Когда они вернулись домой, он на прощание небрежно поцеловал ее, сказав, как он был рад провести эти дни с ней. Такие слова говорят после ничего не значащих знакомств.

Немного испуганная, Летти спросила:

– Мы увидимся в следующее воскресенье?

– В следующее нет, – ответил он. – Я буду занят в магазине.

Она была разочарована. Даже не разочарована – встревожена.

– Тогда через воскресенье, Дэвид? – спросила она.

В его голосе ей послышалась неуверенность, и она не особенно удивилась, получив от него записку, что он не сможет приехать. Разумеется, он время от времени приезжал к ней, но что-то изменилось в их отношениях.

В последний день тысяча девятьсот двенадцатого года Люси родила ребенка, девочку, а Джек купил свой первый автомобиль – «форд», модель Т.

Люси была взволнована покупкой автомобиля, но не так сильно, как рождением второй дочери. После неудачи в прошлом году она еще больше хотела мальчика.

– Я, правда, думала, что на этот раз будет мальчик, – хныкала она, оправившись, наконец, от родов настолько, чтобы обсуждать пол новорожденного. – Все страдания впустую!

– Что ты, я так рад!

Джек восторженно смотрел на ребенка, лежащего у него на руках, в то время как мать и бабушка слегка приподняли Люси, измученную двадцативосьмичасовым испытанием.

– По-моему, она просто красавица, – ворковал он. – Стоит всех твоих страданий. Разве не так, дорогая?

– Если бы ты прошел через то, что пришлось испытать мне, ты бы не говорил это так беззаботно, Джек Морекросс. Если бы ты только знал, что значит быть женщиной!

Лицо ее все еще было измождено, она лежала на их двуспальной кровати, равнодушно оглядывая комнату. Свет зимнего солнца едва проникал сквозь большое занавешенное окно, выходившее на улицу с такими же, как у них, домами. Поодаль были видны поля, простирающиеся до Чингфордских холмов, сейчас белые и пустые, и только весной новые побеги покроют их зеленью.

– И после всех усилий обнаружить, что это опять девочка! О, Джек, после всех страданий! Это несправедливо. У Винни два мальчика. И держу пари на все, что хочешь, что третий у них опять будет мальчик.

– Пока ребенок не родится, этого никто не знает, дорогая.

Джек посмотрел на свою мать, ожидая, что она поддержит его. Та одобрительно кивнула головой, а бабушка поцокала языком и поглядела на бледное создание, лежащее в кровати с ребенком на руках. Голос старухи был резок:

– Ты должна благодарить судьбу. Успешные роды, две здоровые девочки, хороший муж, прекрасный дом.

С очевидным трудом она удержалась, чтобы не продолжить. Этот прекрасный дом ей с Джеком подарили она и ее муж, и Люси следовало хотя бы иногда высказывать благодарность за их щедрость.

Все, чего она достигла, это то, что молодая мать, ослабленная родами, расплакалась, особенно когда Джек, как всегда не подумав, добавил:

– Может быть, в следующий раз будет мальчик. Худшее, что можно сказать женщине, только что прошедшей через все муки рождения ребенка. А особенно Люси.

– В следующий раз? – эхом повторила она, и из ее больших серо-голубых глаз хлынули слезы. – Это все, о чем ты можешь думать? Тебе совершенно все равно, через что я прошла, произведя на свет твоих детей? Что касается меня, то я не хочу никакого следующего раза.

Последовала новая проповедь от самой старшей из Морекросс:

– Хватит об этом, Люцилла. Это то, для чего мы, женщины, предназначены, – рожать детей, как сказано в Библии. Мы должны стиснуть зубы и исполнять наш долг.

Люси поджала губы.

– Я выполнила свой долг.

– Две дочери? Нет, моя голубушка, я так не думаю. Я родила тринадцать детей, из них восемь мальчиков, и я горжусь этим. А когда ты родишь нескольких сыновей, ты тоже будешь гордиться. А сейчас сядь и постарайся изобразить радость.

Люси чувствовала все, что угодно, только не радость. Облегчение, что все уже позади, но не радость. Это Винни с двумя мальчиками и третьим на подходе может радоваться. А если это будет девочка, ей все равно не на что жаловаться. А она сама даже еще не вышла на старт.

– У моей мамы были три девочки одна за другой, – сказала она тихо, словно боясь, что бабушка может ее услышать.

Джек не сводил глаз с дочери.

– Она просто очаровательна, – повторял он снова и снова. – Как мы ее назовем?

– Заставить меня так страдать, – мямлила Люси, не слушая, что говорит Джек. – А как Винни мурлычет со своими мальчиками! Словно она одна имеет право рожать сыновей. А я буду, как мама. У меня будут только девочки, сколько бы детей я ни имела.

– Что за глупости! – возмутилась старшая Морекросс. – Джек говорил, что у твоей матери были и мальчики.

– Три, – решилась уточнить Люси. – Один родился мертвым. А двое других умерли маленькими.

– Но они у нее были. И у матери Джека было четыре сына. Двое сейчас живы. Так что не беспокойся. Ты родишь еще детей, и среди них будут мальчики.

Люси решила, что лучше не отвечать, но остановить поток мыслей в голове было невозможно. И эти мысли были о том, что пройдет еще много времени, прежде чем она снова позволит себе пройти через боль, которую она испытала в эти последние двадцать восемь часов.

В таком расположении духа она медленно поправлялась, и лишь в апреле нашла силы в первый раз съездить на прогулку в любимом детище Джека – «форде», модели Т.

Вместе с детьми они отправились навестить Летти и отца.

– Должно быть, у них неплохо идут дела, – было первым, что сказал Артур Банкрофт, когда они с Летти спустились им навстречу.

Летти вполне разделяла его кислое замечание, небезосновательно подозревая, что визит сделан главным образом ради демонстрации нового автомобиля и их хорошей жизни, и в меньшей степени – для «знакомства» с новорожденной.

– Мы его сильно переделали, – с гордостью сказал Джек.

На нем были водительская кожаная куртка и картуз; он стоял около машины, поглаживая рукой в перчатке коричневую полировку.

– Научиться водить совсем нетрудно, нужна только хорошая реакция.

Люси сидела на заднем сиденье, прижимая к себе маленькую Эммелину. Ее лицо было скрыто свисающей со шляпы вуалью. Она назвала дочь в честь суфражистки миссис Эммелины Панкхерст, у которой тоже было две дочери и которой Люси всегда восхищалась. Правда, она была слишком занята супружескими и материнскими заботами, чтобы принимать активное участие в борьбе женщин за свои права, но, во всяком случае, имела возможность практиковаться на Джеке. Совершенный ягненок, он не трогал ее в постели с самого рождения Эммелины.

Люси положила руку на плечо двухлетней Элизабет, которая подпрыгивала на заднем сиденье, но Элизабет продолжала прыгать, не обращая на мать никакого внимания.

– Хотите прокатиться, папа? – спросил Джек. Он взглянул на небо. В начале апреля погода была такая же ясная и теплая, как в июне. – Прекрасный день. Мы можем прокатиться в Саутенд или съездить к нам на чай. А вечером привезем вас домой.

Отец покачал головой.

– Это невозможно. Нужно присматривать за магазином.

– Что ты имеешь в виду? – Голос Летти от обиды был резок. Лишить ее первой в жизни поездки на личном автомобиле, принадлежащем членам ее семьи, лишить ее удовольствия на виду у всех соседей выехать на прогулку. – Магазин закрыт. Сегодня четверг.

С тех пор, как в прошлом году вышел указ о магазинах, отец все время ворчал, что его вынуждают раз в неделю рано закрываться и не дают честно зарабатывать на жизнь, словно это он, а не она, работал каждый день в магазине.

Артур Банкрофт снова покачал головой.

– Все равно нужно, чтобы кто-нибудь остался. Вдруг придет покупатель?

Он совершенно очевидно пытался испортить ей настроение. Летти поджала губы.

– Но тогда оставайся и присматривай за магазином! А то ты изнываешь от безделья.

Она заметила, как Люси и Джек поморщились, обменявшись быстрыми взглядами. Джек широко улыбнулся и поспешно сказал:

– Машине вредно долго стоять с включенным мотором. – Он покосился на чумазых мальчишек, обступивших машину и трогающих пальцами полировку. – Поедемте с нами вокруг квартала. Это удивительное ощущение, скажу я вам. Совсем не то, что в автобусе. Вам понравится. Ну?

– Я – с удовольствием, – дерзко ответила Летти. – Папа, ты едешь или нет?

Но ничто не могло убедить отца. Летти, в шляпе и в пальто, забралась на заднее сиденье, попыталась утихомирить разыгравшуюся Элизабет, но быстро оставила эту затею. Ей было трудно с детьми, она терялась, не зная, что им сказать, что делать с их липкими пальцами, разбитыми коленками и проницательными глазами. Она подняла воротник и постелила на коленях дорожное одеяло. Вместо того, чтобы поехать на Юг, к морю, им придется вертеться по закоулкам квартала. Ей было не по себе оттого, что она оставила отца одного, и вообще в эти дни она была совершенно не в состоянии отвечать на его придирки. Лишь вернувшись домой, в теплую квартиру, и подав всем чай, она успокоилась.

Иногда Винни становилась ужасно упрямой. Их дом на Виктория Парк Роуд теперь не обладал для нее привлекательностью, как раньше. Это было узкое старое здание, зажатое между такими же старыми домами. Несмотря на то, что их окна выходили на Парк Виктория, проезжающие здесь с недавнего времени автобусы и автомобили поднимали такую пыль, что все в доме быстро покрывалось грязью.

Занимаясь уборкой, она сердито думала о Люси, чей дом находился за городом. Люси переехала в новый, красивый дом и считала, что они с Джеком живут замечательно.

– Она уже не знает, с какой стороны намазать хлеб маслом, – сказала Винни Альберту после того, как Люси родила вторую девочку. – Две комнаты внизу, три спальни наверху. Столько места, и для чего?

Наверное, она опять беременна, решила Винни.

– Нам нужно поискать дом побольше, – сказала она Альберту, когда была на шестом месяце. – И где-нибудь подальше, мальчикам нужен свежий воздух. Посмотри, какие розовые щечки у Элизабет. Когда у нас родится еще один ребенок, в доме станет очень тесно, тебе не кажется, Альберт?

Альберт оторвался от вечерней газеты.

– Трое мальчиков могут спать в одной спальне так же, как и двое. Когда я был маленький, мы втроем спали в одной комнате.

Винни поджала губы и сделала вид, что поглощена вязанием.

– А если родится девочка? Нам понадобится еще одна комната.

– Не раньше, чем ей исполнится десять лет. Винни надулась, понимая, что еще десять лет в этом доме будут просто невыносимыми.

– А если семья станет еще больше? – спросила она.

Альберт нахмурился. Ему нравилось и здесь. Каждое утро короткая прогулка до трамвая номер пятьдесят семь, который довозил его прямо до Мургейт, где находилась фирма его отца. Переезд означал, что пришлось бы ездить гораздо дальше. Он решил, что сейчас не время переезжать, и оставил Винни с поджатыми губами и со слезами на глазах, о чем впоследствии чуть было не пожалел.

Маленький Артур Уильям родился четвертого августа. Было воскресенье, и Дэвид с Летти отправились днем посмотреть мальчика.

– Ты, наверное, так счастлива, – сказала Летти, с легкой завистью глядя на красное, сморщенное маленькое личико, смутно напоминающее лицо дяди Уилла, когда тот слишком много выпьет. – Только подумать, три мальчика!

– Я надеялась на девочку, – угрюмо ответила Винни, все еще слабая и сонная после родов. – Люси так счастлива с девочками.

Как поняла Летти из недавнего визита к Люси, сама она вовсе так не считала. Всякий раз, когда она приезжала к Летти, ей приходилось успокаивать Люси, далеко не примирившуюся с тем, что у нее нет мальчиков.

– Может, в следующий раз у тебя родится сын, – утешала ее Летти, заехав жарким августовским днем навестить ее.

– Я не уверена насчет следующего раза, – сказала Люси, отодвигая тарелку с пирожными. У нее все еще была удивительно тонкая талия, и она собиралась и дальше сохранить ее.

– По крайней мере не сейчас, – прошептала она осторожно, хотя мужчины были заняты своими разговорами. Она хитро посмотрела на Джека. – Мы осторожны. Три беременности… Я слишком измучена. Я сказала Джеку, что, если он не может быть более осторожным со мной, пусть лучше спит в соседней комнате. Я хочу еще детей, но не так скоро.

Летти собиралась сказать, что если бы ее предыдущая беременность не прервалась, то у нее мог бы быть мальчик, которого она так жаждала, но решила лучше этого не говорить. Пока Люси что-то рассказывала, она разглядывала роскошные украшения и дорогое платье на ней, красивую мебель в гостиной. Джек, как и Альберт, хорошо зарабатывал, дела шли в гору. Люси принимала все как должное и, казалось, не особо ценила, все время жалуясь, что у нее нет чего-то, что она хотела бы иметь.

– Мы поставили телефон, – сообщила она всем, когда они приехали в октябре на пятидесятилетие отца. Летти устраивала его на два дня позже, в воскресенье, полагая, что он будет доволен, если соберется вся семья. Невзирая на протесты отца, Дэвида она тоже пригласила. Она провела два дня, занимаясь покупками и готовкой, и ей было все равно, как отец отнесется к приходу Дэвида.

– Нельзя полагаться на телеграммы, – говорила Люси с набитым ртом. – Лучше звоните нам по телефону.

– Не понимаю, как, – сказала Летти. Ее сестра рассуждала так, будто иметь телефон было самым обычным делом. – У нас, например, его нет.

– С вашим магазином вам надо его завести. А пока можно пользоваться телефоном соседей. В магазинах вокруг наверняка есть телефоны.

– Конечно! – Голос Летти задрожал. – Мы всегда можем вторгнуться в чужой дом и одолжить телефон.

– Его не нужно одалживать, по нему нужно звонить.

Разрезав пирог, Летти дала кусочек Элизабет, а Люси стала кормить с ложки Эммелину. Капля розового бланманже упала на белоснежную скатерть.

Летти сердито посмотрела на расползающееся пятно.

– Телеграммы вполне достаточно, чтобы куда угодно передать информацию в тот же день.

– Да, но ты не сможешь сказать в телеграмме все, что хочешь. А по телефону можно говорить и сразу слушать ответ. Это так удобно!

– Не очень, если человек, с которым ты хочешь поговорить, не имеет телефона.

– Мы тоже обсуждали, как нам поставить телефон, – включилась в разговор Винни, бросив предупреждающий взгляд на Альберта, который, поняв намек, утвердительно кивнул и переключил свое внимание на их старшего сына, втихаря коловшего вилкой трехлетнего Джорджа.

– Мы уже сделали запрос, – продолжала Винни, отправляя в рот кусок рулета. Она сделала вид, что не замечает красноречивого взгляда Люси, который можно было перевести так: «Если у меня появляется что-нибудь новое, ты тут же хочешь то же самое!» Винни и Альберт купили автомобиль через месяц после того, как это сделал Джек; пианино – три недели спустя, а теперь они собирались переезжать за город в дом с большим садом вокруг, как у Люси и Джека.

Это было так похоже на сестер, что Летти, встретив удивленный взгляд Дэвида, вынуждена была спрятать улыбку, положив в рот кусок сэндвича с ветчиной.

Несмотря на постоянные пикировки Люси и Винни, беседа не умолкала ни на минуту ни за столом, ни на кухне, где все помогали мыть посуду, ни потом за чаем, ни когда перешли к пиву: Джек подарил отцу бутылку шотландского пива. Было приятно, что они снова все вместе, что отец весел и относительно дружелюбен с Дэвидом. Летти казалось, что она видела улыбку под усами отца, когда он раз или два встретился взглядом с Дэвидом.

Она была рада за Дэвида. Нелегко сносить, когда тебя в упор не замечают. Летти поражалась, как Дэвид это терпит.

После поездки с Дэвидом Летти мучилась угрызениями совести, что позволила ему любить себя, а потом ответила отказом на его предложение жениться. Это была ее вина, что их воскресные встречи стали такими редкими.

Со временем их отношения наладились, но, зная, как «такие» ситуации влияют на них обоих, она старалась впредь избегать их, хотя те прекрасные ощущения, которые она испытала на пустынном пляже, до сих пор наполняли ее приятным волнением. Она не знала, что это было, и боялась, не вредно ли это. Как бы там ни было, а ей хотелось пережить это снова. Беда была в том, что Дэвид будет опять просить ее выйти за него замуж, а она опять не сможет сказать «да», и все кончится ссорой. Лучше не доводить до этого.

Дэвид не упоминал о новой поездке, и Летти не знала, рада она этому или разочарована. Во всяком случае, ей не придется бросать магазин и выслушивать оскорбления отца. И потом, ей совсем не хотелось пережить еще одну такую зиму. Прошлой зимой у отца опять был бронхит, и она не могла отойти от него. От мысли, что это повторится снова, ей становилось не по себе. А в октябре Дэвид вдруг преподнес ей сюрприз:

– Я заказал места в отеле в Брайтоне, – сказал он. – И обо всем договорился. Ваша миссис Холл сочтет за честь присмотреть за отцом, как она делала это в прошлом году. Я дал ей пять фунтов, и она с радостью согласилась.

«Не сомневаюсь», – подумала Летти.

– Я не буду ничего говорить отцу про Брайтон, – ответила она. – Я объясню ему как-нибудь по-другому. Скажу, что поеду провести праздники с твоими родителями.

– Нет! Скажи ему прямо, куда ты едешь. – Взгляд его темных глаз стал жестким и упрямым. – Тебе уже двадцать три. Ты достаточно взрослый человек, чтобы делать то, что сочтешь нужным. И ты отправляешься на праздники со мной.

Летти сдалась. В следующий раз, когда он попросит ее выйти за него замуж, она скажет «да».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Дэвид, что-то случилось!

Летти лихорадочно вскрыла телеграмму, которую ей передал портье, когда они вернулись с утренней прогулки.

ОТЕЦ СЛОМАЛ НОГУ ТОЧКА СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ ТОЧКА ВИННИ

От ужаса ее глаза округлились. Чувство вины охватило ее. Она передала Дэвиду телеграмму.

– Я должна ехать, – сказала она, отчаянно надеясь, что он поймет ее.

– Конечно, поезжай, – ответил он сразу. – Иди собирай чемоданы, а я расплачусь по счетам и узнаю, когда ближайший поезд. – Он нежно обнял ее, на мгновение притянув к себе. – Не беспокойся.

Но она была испугана.

– Мне не следовало ехать. Мне нужно было оставаться с ним. Если бы я была дома, он бы не упал.

– Это глупо. Ты бы ничего не смогла предотвратить.

– Если бы я была там, подобной ситуации могло и не возникнуть. Он бы был в другом месте и не упал бы.

– Ты не можешь этого знать! Летти снова прочла телеграмму.

– Она не пишет, насколько все серьезно. Может, его здоровье в опасности. Она что-то скрывает от меня!

Ее охватила паника.

– Это же телеграмма, милая. – Дэвид обнял ее за плечи и попытался успокоить… – Она должна быть краткой, иначе это будет стоить кучу денег.

– Но, возможно…

– Послушай, милая, никаких «возможно». Иди и собирайся. Через несколько часов ты все узнаешь.

– Как ты можешь быть такой эгоисткой?! – тон Винни был резок, губы поджаты. Летти видела, что она плачет.

Они даже не поздоровались. Лишь только она с Дэвидом вошла в квартиру, как на нее градом посыпались обвинения.

– Оставить его одного работать в магазине! Ему пришлось бегать к покупателям вверх и вниз по этим лестницам. Неудивительно, что он упал.

– Как, с лестницы?

Она могла бы возразить Винни, что отец и в прошлом году присматривал за магазином, когда она с Дэвидом уезжала на несколько дней, и он совсем не инвалид, хотя и ведет себя так. Но она была слишком взволнована, чтобы спорить.

– Конечно, с лестницы! – резко ответила Винни. – Миссис Холл не было, и он лежал там внизу, пока не пришел покупатель и не обнаружил его. Подумай, как это стыдно, когда тебя находят в таком состоянии. Он там лежал полчаса, ты знаешь об этом?

Тебе должно быть стыдно, Летти, оставить отца и поехать в… в… – Она взглянула на Дэвида, спокойно стоящего рядом, и покраснела. – Ты знаешь, что я имею в виду. Папа сказал, что ты и… Я не хочу говорить тебе, что он сказал. Но я просто потрясена, Летти, просто потрясена…

– Он может говорить? – Летти, наконец, собралась с мыслями, постепенно приходя в бешенство оттого, что Винни фактически обвинила ее в непорядочности.

– Конечно, он может говорить, – ехидно ответила Винни.

– Где он?

Она уже совершенно пришла в себя. Винни сказала, что отец сломал ногу. Он не при смерти и даже говорит о ней такое, что Винни теперь считает ее не меньше, чем проституткой.

А где, ты думаешь? В лондонской больнице. Я примчалась туда, как только миссис Холл позвонила мне. Жаль, что у вас нет телефона. Ей пришлось обегать весь квартал, прежде чем удалось позвонить из одного из магазинов. Люси сейчас в больнице, а я решила, что дождусь тебя здесь.

«Чтобы прочитать мне нравоучения», – подумала Летти, а Винни тем временем продолжала:

– Тебе лучше самой туда поехать… если у тебя есть время!

Летти вспыхнула от гнева.

– Не разговаривай со мной таким тоном, Винни! Можно подумать, что я вообще не забочусь об отце…

Винни сверкнула глазами.

– Ты уехала развлекаться, оставив отца бегать по лестницам, и он упал – вот что «можно подумать».

– Я не знала, что он может упасть!

– Но ты не должна была уезжать и оставлять его одного. Пока ты там забавлялась…

– Он был не один. С ним была миссис Холл.

– Но в тот момент ее не было! – Голос Винни сорвался на крик. – Ты должна была быть здесь!

– А ты? – Летти тоже повысила голос. – Было бы неплохо, если бы ты тоже иногда здесь появлялась.

Ты или Люси. Но нет! Вы заняты своей собственной жизнью. А у меня не должно быть своей жизни? Вам слишком трудно приехать разок-другой и посмотреть за отцом, пока я поехала чуть-чуть отдохнуть.

– Ах, это теперь так называется? Отдых! Я бы назвала это по-другому!

– Это тебя не касается! – вспыхнула Летти. – Это из-за отца мы с Дэвидом до сих пор не женаты. Я не могу выйти замуж, потому что никто из вас не может и пальцем пошевелить, когда нужно присмотреть за ним. Вы с Люси ничего не хотите знать, пока не случится что-нибудь в этом роде. Тогда сразу начинается: «Где Летти? Она должна была быть с ним». Я была здесь день и ночь с тех пор, как умерла мама, и не услышала от вас ни одного слова благодарности. И от отца тоже. Вы все принимаете как должное. Это из-за вас двоих я все еще здесь и все еще не замужем. Вы все эгоисты!

В ответ Винни разразилась яростным воплем, но Дэвид, наконец, возвысил голос:

– Достаточно! Ваши крики не помогут. Я думаю, нужно ехать к отцу! Ты согласна, Лавиния?

Он сказал это так уверенно, что Винни мгновение смотрела на него, ловя ртом воздух, потом, бросив на Летти злой взгляд, молча кивнула.

– Вернулась, наконец?

Отец, укрытый больничной простыней и выцветшим розовым одеялом, приподнял голову с подушки. Его нога была в гипсе, в глазах застыли растерянность и боль. Несмотря на такое неласковое приветствие, при виде отца в окружении медсестер, в палате, где резко пахло лекарствами и карболкой, Летти охватила жалость.

– Лавиния сказала… сообщила мне, – начала она, запинаясь.

– Слава Богу, что она приехала, когда никто другой не смог.

Летти знала, кого он имеет в виду, но, при таком его состоянии, не хотела затевать ссору.

– Слава Богу, что она приехала, – невнятно повторила она в надежде, что он оставит эту тему.

К ее удивлению и радости, он действительно ее оставил, но ей от этого не стало легче. Если бы он жаловался или, как обычно, обвинял ее, она бы защищалась, но он молчал, и она стала винить себя сама. Это было глупо, и она разозлилась, но ничего не могла с собой поделать.

Когда отец вернулся домой, его нога еще несколько недель оставалась в гипсе. Сначала он ходил на костылях, потом, к Рождеству, сменил их на палку. Чувство вины заставило Летти еще больше заботиться о нем, она старалась искупить то, что считала своей ошибкой. Отец постоянно жаловался и извинялся.

– Только обуза для всех, – бормотал он почти про себя, его глаза искали сочувствия и прощения.

– Ничего подобного, папа, – отвечала она ему и винила себя еще больше.

Но это не приносило ей облегчения. Она говорила, что он не обуза, и думала, что, если бы она была с ним, он бы не упал. Летти была убеждена в этом, но не решалась ему этого сказать, опасаясь разбередить его воспоминания. Слово лечит, и слово калечит.

– Ради Бога, отец! Мне совершенно все равно, ленч это или обед, если ты придешь из пивной вовремя!

К зиме отец все еще ходил с палкой, но нога уже понемногу приходила в норму. Все понемногу приходило в норму. Больше не было жалоб и извинений, он снова стал к ней придираться, а ее чувство вины сменилось желанием компенсировать испорченный отпуск и снова куда-нибудь уехать.

Но зима в этом году была влажной и ветренной, и любой выход из дома становился проблемой. Приходилось кутаться в пальто, которое уже через пять минут пропитывалось сыростью и становилось тяжелым и мокрым. Вечерняя тьма, словно одеяло, покрывала город, грязный от копоти туман создавал вокруг фонарей желтый ореол и не рассеивался до утра. Все усугублялось тем, что отец не мог теперь ходить в «Трефовый валет», как это делал до болезни, и они все время оставались вместе. Летти была готова выть.

– Иди в пивную и выплесни свою злобу на собутыльников! – в сердцах сказала она, вымещая свою собственную злость на хлебном пудинге, который она, как всегда, готовила в конце недели, разминая тесто костяшками пальцев. Добавив сахар, маргарин, смородину, специи, кишмиш и яйца, она швырнула массу на сковороду и поставила ее на газовую плиту. У нее никогда не получался пудинг, как у мамы. Мать всегда ставила его в печь, хотя на плите было быстрее, и вся квартира наполнялась ароматом теплого хлеба. Но у матери всегда было много времени на готовку, а Летти приходилось еще думать о магазине.

– Какая разница, как назвать: обед или ленч?

Предлагая ему отправиться в пивную, она, не подумав, сказала, чтобы он не опаздывал к ленчу. Просто оговорилась. Дэвид вообще называл это просто дневной едой, и это, как многое, что говорил Дэвид, запало ей в голову. Отец выпрямился.

– Наверное, твой парень так говорит? А в нашей части света это не ленч! У нас ведь будет тушеное мясо. И хлеб с вареньем, и пироги. Я хочу, чтобы в обеденное время был обед.

В брюках и шерстяном белье, со свисающими на бедра подтяжками, отец над раковиной смывал с лица остатки мыльной пены. Вода текла по его локтям на линолеум, образуя лужи вокруг ног. Летти бросила взгляд на залитый пол и успокоилась, видя, что на ковер не попало.

– Насколько я знаю, мясо едят на обед, в час дня, поэтому как ты могла назвать его ленчем, когда…

– Хорошо, папа! В час у нас будет обед. Это тебя устраивает? – Она швырнула пудинг в печь, с силой захлопнула дверцу и, так как на плите молоко уже подбиралась к краям кастрюли, сняла ее, выключила газ и налила молоко в кувшин. Бутерброды, украшенные специями, молоко и пудинг – это был любимый завтрак отца, но ей самой кусок не лез в горло.

– Твой завтрак! – буркнула она. Отец заковылял к столу, подтяжки все еще свисали с его ног, а она подошла к раковине, взяла половую тряпку и вытерла оставленные им лужи.

Было восемь тридцать: только-только, чтобы сбегать к Бинзам за хлебом и к девяти открыть магазин.

– Я быстро, – сказала она, беря корзину, и вышла, оставив отца завтракать. Какое это было облегчение – вырваться из квартиры хотя бы на десять минут, но, когда она дошла до магазина Бинзов, от ее радости не осталось и следа. Сырой туман щипал глаза, оседал на волосах, забирался под пальто.

– Я ненавижу зиму, – сказала она, расплачиваясь с Бинзом.

– Я бы мог сам принести тебе, – предложил он, но она только пожала плечами.

– Сегодня утром отец просто взбесился. Я была вынуждена ненадолго уйти из дома.

Странно: когда она разговаривала с Билли, она легко переходила на кокни, хотя ее акцент был уже не такой сильный, как у него. А с Дэвидом она говорила, правильно округляя гласные.

Билли дружелюбно улыбнулся, даже не заметив, как изменилась ее речь. У него все еще не было девушки; точнее, была одна, но так, ничего серьезного. С ним было на удивление легко. Даже если он хмурился, ему это только добавляло привлекательности.

Его улыбка была широка и приветлива, как всегда.

– Не беспокойся, Лет. Завтра четверг. Можно закрыться пораньше.

Он все еще работал у своего отца, который был намного моложе ее отца. Он не скоро передаст дело в руки сына. Поэтому Билли не проявлял к магазину особого интереса, ожидая четвергов, когда можно пойти попинать мяч с приятелями.

– Четверг, – сказала Летти с грустной улыбкой. – Я привязана к отцу и к четырем стенам нашего дома. Он жалуется то на одно, то на другое, а я должна все это выслушивать.

– Не беспокойся, – повторил Билли весело. – Ведь в воскресенье ты увидишься со своим парнем, так ведь? Это поднимет тебе настроение.

– Наверное, – ответила она машинально, больше думая о завтрашнем дне. Если туман не рассеется, они с отцом будут фактически замурованы в доме.

Билли улыбался ей, как чеширский кот.

– Наверное? – переспросил он. – Можно подумать, что встречаться с ним – это твоя обязанность. Если он тебе надоест, можешь всегда погулять со мной.

Смех замер на губах Летти. На лице у Билли сияла его обычная широкая улыбка, но глаза были серьезными.

– Мне не надоест, – сказала она надменно. – Просто мы встречаемся не каждую неделю. Это необязательно, если люди знакомы так долго…

Летти внезапно запнулась. Она не собиралась говорить этого.

Билли больше не улыбался, а недоуменно смотрел на нее.

– А вы ведь уже давно знакомы, правда, Лет?

– Это тебя не касается, Билли.

– Конечно нет.

Он смотрел, как она бросила батон хлеба в хозяйственную сумку, как вышла из магазина. Его ярко-голубые глаза странно заблестели, он пожал плечами и, когда дверь за Летти закрылась, выбросил мысли о ней из головы.

А Летти не могла забыть, как Билли смотрел на нее. Это разбудило в ней все те мысли, которые, словно воры, притаились в ее голове, готовые выскочить из-за угла и лишить ее бесценного сокровища – способности обманывать себя. Прошел месяц с тех пор, как Дэвид последний раз упомянул о женитьбе. Они теперь редко виделись. Кольцо на ее пальце, когда-то столь много обещавшее, сейчас казалось лишь слабой ниточкой, связывающей ее с Дэвидом. Даже его поцелуи стали равнодушными.

Летти переложила сумку в другую руку и плотно прижала воротник пальто к горлу. По узкой улице ей навстречу шли две девочки и играли в мяч. На одной было короткое пальто, другая и вовсе была в одном платье. Казалось, им совсем не было холодно, хотя Летти заметила, что руки у них посинели. Она прибавила шаг, чтобы скорее пройти последние несколько ярдов. Ее мысли были об отце.

Она долго делала вид, что никакой размолвки у них с Дэвидом нет, но несчастный случай с отцом все поставил на свои места. Последний раз Дэвид заговорил о женитьбе, когда отец приехал из больницы, и она ответила:

– Я не могу, Дэвид. Не сейчас.

Она собиралась сказать: «пока нет» и «пусть отец встанет на ноги». Ей нужно было сразу поправиться, но она не сделала этого. Дэвид спокойно повернулся и ушел, и с тех пор больше об этом не заговаривал. Летти чувствовала, что теряет его, но была не в силах ничего изменить.

Может быть, Билли прав. Может быть, она потеряла интерес к…

Нет! Летти отбросила свои мысли и вошла в магазин. Нет, она любит Дэвида, она больна любовью к нему, больна от мысли, что никогда его не увидит. Она так хочет стать его женой, но… но опять на ее пути становится отец. Опять все тот же старый довод. Она разрывается между отцом и Дэвидом, и отец неизменно побеждает, потому что она не может представить, как он останется один.

Летти взглянула на отца, расположившегося в мамином кресле. Он сидел, поставив ноги в мягких тапках на медную решетку камина, а она рядом штопала его носки. В плетеной корзинке около нее еще несколько пар носков ждали своей очереди.

Несмотря на то, что уже наступил апрель, они все время разводили огонь. Уголь был недешев, почти по шиллингу за центнер, но отец эти дни все время мерз. Он, казалось, не замечает, что в доме туго с деньгами; магазин с трудом покрывал их расходы. Она мечтала о том, как откроет магазин в Вест-Энде, но вести такое дело женщине в одиночку нелегко. С мечтами пришлось проститься, к тому же отец все время встревал в дела и не давал ей сделать то, что она считала необходимым. Конечно, это был его магазин, и последнее слово было за ним. Вот только если бы он вкладывал в него столько же энергии, сколько вкладывал в создание препятствий на ее пути! Летти чувствовала, что, если бы ей развязали руки, она бы многое смогла сделать.

– Что нам нужно, так это телефон, – сказала она небрежно.

Даже отец Дэвида, по его словам, консервативный и чуждый всего нового, поставил в марте по телефону в обоих своих магазинах. Дэвид сказал, что это оказалось очень удобно: товары можно заказывать по телефону, а когда вы приезжаете с письменным заказом, товар уже подобран к отправке. Все считают телефон лучшим изобретением на свете. Его родителям он так понравился, что они поставили его даже в доме.

Летти втайне мечтала о том, что, если ей удастся уговорить отца поставить телефон, она сможет звонить Дэвиду и разговаривать с ним, когда захочет, хоть каждый день. Она только об этом и думала.

– Как ты на это смотришь, папа? – спросила она. Отец медленно шевелил ногами на решетке камина. Она старалась не думать, что он когда-нибудь подожжет свои тапки, и ждала ответа.

– Ну? – терпеливо напомнила она.

Он так быстро снял ноги, что она решила, что тапки уже загорелись, он потянулся вперед за трубкой.

– За каким чертом?

– Во многих магазинах есть телефон.

Она ждала, пока он совершит весь ритуал зажигания трубки.

– Я тридцать лет обходился без телефона, – проворчал он наконец.

– Я знаю, но времена меняются. – Иголка быстро мелькала в ее руках. – Мы сможем гораздо быстрее заказывать товары.

– Что нам заказывать? Наш товар только тот, что нам приносят. А для этого телефон не нужен.

В этом он был прав. На самом деле телефон им не нужен. Летти, нахмурившись, склонила голову над штопкой, пытаясь найти довод, который бы убедил отца. По оконному стеклу хлестал дождь. В камине потрескивали угли. У Летти в голове вертелась одна мысль: как было бы легко общаться с Дэвидом, если бы можно было просто снять трубку и назвать номер. И услышать голос Дэвида, словно он стоит рядом.

– А если ты заболеешь? – внезапно осенило ее. – Предположим, ты заболел. Тогда мы сможем очень быстро связаться с Люси и Винни.

– Ты ждешь, когда я заболею?

Мгновение Летти не могла отвечать, стараясь подавить гнев. Она смотрела на маленькое облачко дыма, выбивающееся из-под каминной трубы в комнату. Нужно прочистить дымоход, подумала она, и выложила неоспоримый козырь.

– А кто знал, что ты упадешь и сломаешь ногу? – решительно сказала она. – Если бы у нас был телефон, миссис Холл не пришлось бы бегать по всему кварталу и искать, откуда позвонить Винни.

– Лавинии, – грубо поправил он, и на этот раз Летти не удалось справиться со своим гневом.

– Господи, папа, какое это имеет значение! Лавиния или Винни – все равно. Перестань обращаться со мной, как с ребенком!

Но отец решительно оборвал ее. Его выцветшие голубые глаза сверлили ее насквозь.

– Нам не нужен никакой телефон, – медленно произнес он, – если ты будешь здесь, правда ведь?

Голос Летти задрожал.

– Но мне нужно будет уезжать куда-нибудь… Слова замерли на ее губах. Какой смысл? Что бы она ни сказала, она не избавится от мысли, что несчастный случай с отцом – это ее вина. Он как невидимой цепью был прикован к ней, и эту цепь нельзя разорвать, не причинив себе боль.

Она машинальным движением скрутила заштопанную пару носков, бросила в корзину и взяла следующую, ощупывая пальцами истончившуюся пятку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ничто не могло удивить Летти больше, чем появление Дэвида субботним июньским днем у дверей ее магазина в великолепном автомобиле Моррис Оксфорд. Ошеломленная, она разглядывала сверкающую на солнце черную полировку, а Дэвид хвастливо, как школьник, улыбался ей из машины.

– Отец сделал меня партнером по бизнесу, и мы решили отметить это событие. Сто восемьдесят шиллингов. Прямо из автосалона. Тебе нравится?

Растроганный ее искренним изумлением, он, казалось, молодел на глазах: сейчас ему никто не дал бы тридцати четырех.

– О Дэвид, это замечательно! Ты никогда не говорил… что станешь партнером. И это… это замечательно! И машина! – Она заглянула внутрь. – Это просто удивительно!

– Мы можем прокатиться, – сказал он, оборвав ее бессвязную речь. – Я могу отвезти тебя к Лавинии и Альберту и заодно показать машину.

Она растерянно посмотрела на него.

– Но уже поздно…

Винни и Альберт переехали в Уолтамстоу в новый дом с большими окнами и садом, почти как у Люси.

С тремя мальчиками – маленькому Артуру скоро будет два – им, конечно, нужен был дом побольше. Но Уолтамстоу! Благодаря сестрам, Летти по крайней мере могла задирать голову, нанося, пусть и нечастые, визиты родителям Дэвида, которые все еще неодобрительно смотрели на ее дружбу с их сыном.

Новый дом Винни, как и старый, казался недостаточно большим для трех буйных мальчишек. Это было так непохоже на дом Люси, в котором, казалось, никто не жил. Ее две дочки никогда не бегали, не кричали, не доставляли хлопот. Если Элизабет иногда пыталась капризничать, то у Люси сразу начинала болеть голова. Она так давно не подпускала Джека к себе, что Летти небезосновательно считала, что семья Люси вряд ли когда-нибудь станет больше.

А Винни в ноябре ждала следующего ребенка.

Летти больше предпочитала хаос дома Винни чистоте и порядку дома Люси, даже несмотря на все возрастающую напыщенность Альберта. Он ей, в общем-то, никогда особенно не нравился, а теперь, с годами, он все больше толстел и становился еще более важным. Интересно, какое у него будет лицо, когда он увидит новую машину Дэвида.

Дом Винни располагался недалеко от Эппингского леса. Летти давно мечтала побывать там. Теперь они могли съездить туда, и вообще куда угодно, и превосходно провести время, не беспокоясь о расписании поездов, автобусов и трамваев.

Но сейчас уже так поздно. Если они поедут к Винни, то вряд ли вернутся до темноты. И отец не слишком обрадуется, особенно потому, что его заранее не предупредили.

– Мы вернемся очень поздно, – произнесла она, но Дэвид только расхохотался.

Новое приобретение сделало его более беспечным, словно он немного выпил и мог завоевать весь мир. Дэвид небрежно похлопал рукой по спинке кожаного сиденья, приглашая ее сесть рядом с ним.

– На машине это всего полчаса, – весело сказал он, и Летти, неспособная больше сопротивляться, неуверенно открыла дверцу и скользнула на сиденье. А в Дэвида словно дьявол вселился. – Интересно, какое лицо будет у Альберта!

– Стемнеет раньше, чем мы вернемся.

Лицо Летти помрачнело. Должна ли она сказать о поездке отцу? Уехать, не предупредив его, оставив одного дома. Потом несколько дней будут испорчены его ворчанием и упреками. О, как она ненавидела эти дни!

– Сейчас середина лета, дорогая. Еще не скоро стемнеет. Сейчас только семь часов.

– Отцу время ужинать.

По лицу Дэвида Летти сразу поняла, что этого не следовало говорить. Но он быстро взял себя в руки. Ничто не могло испортить ему настроения.

– Если хочешь, мы можем взять его с собой, – сказал он без особого энтузиазма. В этот вечер он хотел видеть только ее. – Мы вернемся до темноты.

Полчаса туда. Час у них. Полчаса обратно. Но если ты предпочитаешь…

Летти бросила на него быстрый взгляд. Она прекрасно поняла, о чем он думает. Его радость быстро угасла при мысли, что нужно пригласить отца поехать с ними, а он, конечно, откажется, и она будет чувствовать себя несчастной.

Летти видела, что Дэвид изо всех сил старается сохранить бодрый вид, и она сама воспряла духом и мгновенно приняла решение.

– Необязательно, Дэвид. Он прекрасно пробудет несколько часов один. – Она уже вылезала из машины. – Подожди меня, я только надену шляпку.

Как всегда, когда она волновалась, в ее речи стал слышен акцент. Дэвид, довольный ее решением, улыбнулся ей.

Она нашла отца на кухне. В рубашке без воротника и со свисающими на бедра подтяжками, он перед зеркалом над раковиной подстригал свои усы. Ножницы замерли в его руках, он повернулся. Два алых пятнышка симметрично пылали на щеках Летти, от радостного блеска глаза казались еще более зелеными. Все было ясно без слов.

– Дэвид внизу.

Казалось, что у нее за спиной выросли крылья, и она вот-вот взлетит.

Она уже готова уехать со своим бесценным Дэвидом Бейроном, с горечью подумал Артур Банкрофт. Странно, что она вообще потрудилась сказать ему об этом. Его благодушное настроение моментально испарилось. Сегодня вечером он будет предоставлен самому себе, зная, что все ее внимание отдано Дэвиду Бейрону, и плевать, каково ему здесь одному.

– И угадай, папа, что он сделал! Он купил машину. Пойди посмотри. Она великолепна!

Отец хмыкнул, повернулся к ней спиной и принялся подстригать торчащие над верхней губой волосы. В маленьком, забрызганном водой зеркале отражались его выцветшие, полные ревности голубые глаза.

– Я полагаю, ты собираешься с ним уехать?

– Он хочет, чтобы мы съездили навестить Винни и…

– Лавинию! – прервал он ее, продолжая заниматься своими усами.

– Лавинию, – кротко повторила она. Сейчас было не время спорить. – Дэвид спрашивает, не хочешь ли ты поехать с нами? Тебе ведь будет приятно навестить Вин… Лавинию. Доставь себе удовольствие в выходные.

С таким же успехом она могла разговаривать с глухим.

– Я уже говорил раньше и скажу еще раз: никто не заставит меня сесть в этот вонючий громыхающий тарантас.

Краем глаза он увидел, как она напряглась, ее подбородок дерзко задрался. Он пожал плечами и продолжал приводить в порядок усы.

– Полагаю, тебе все равно, поеду я с вами или нет. Ты все равно поедешь. Хоть на всю ночь.

– Я никогда не уезжала на всю ночь, – ответила она обиженно. – Я всегда возвращалась до того, как ты пойдешь спать. По крайней мере, если ты шел спать в обычное время. Так ты едешь или нет?

Она знала его ответ.

Он коротко покачал головой.

– Я не собираюсь сидеть сзади вас, как третий лишний. Ты же не хочешь, чтобы я ехал с вами. И он не хочет, я это знаю.

– Ну… – она запнулась и поджала губы. – Он только спросил.

Она гордо подняла голову, повернулась на каблуках и решительно пошла в спальню, принадлежавшую раньше ее сестрам.

Через мгновение она появилась в кремовой шляпке, которая неплохо шла к голубому, цвета морской волны платью. Дэвид купил ей его на день рождения. Очень модное, узкое, достаточно короткое, чтобы были видны ее щиколотки. Летти была без ума от этого подарка.

Отец старался сделать вид, что не замечает ее, но она выглядела так привлекательно, ее фигура была так изящна, а щеки так пылали, что волна любви захлестнула его.

– Я ухожу, папа. – Ее резкий голос охладил на мгновение вспыхнувшую нежность.

Он хмыкнул и уставился в зеркало, наблюдая, как она выходит из комнаты. Ее каблуки сердито застучали по ступенькам.

– И не позволяй ему ничего делать с собой в его распрекрасной машине! – крикнул он ей вслед. Он услышал, как в магазине звякнул дверной звонок и как хлопнула дверь.

– Не позволяй ему, – пробормотал он тихо, словно опавшие листья прошелестели по тротуару. – Не позволяй ему забрать тебя у меня. Что я буду делать, если ты уйдешь?

Мгновение он смотрел на свое отражение в зеркале, потом отвернулся и уныло бросил ножницы на перевернутый медный поднос.

Мысленно он отправился за ними. Он видел горящие лица влюбленных, слышал их смех, его дочь уже не девушка, а женщина, которая после шести лет знакомства должна знать мужчину, который за ней ухаживает, каждый его дюйм. А знает ли она каждый его дюйм?

Он постарался не думать об этом, но мысли не слушались. На лице мужчины за рулем, должно быть, блуждала улыбка; он смотрел на дорогу. Женщина откинула голову на спинку сиденья, ее волосы выбивались из-под шляпки. Или нет, она, наверное, сняла шляпку, и ее волосы развевались на ветру.

У Лавинии они, вероятно, смеялись, болтая за чашкой чая, играли с его внуками, которых он сам редко видел, потому что его старшая дочь не часто приезжала к нему. До него никому нет дела. Чертова семейка! Проклятия проносились в его голове. Ты растишь их, заботишься о них, работаешь, потеешь, чтобы они были чуть лучше одеты, чуть лучше накормлены. И что получаешь взамен? Они превращаются в бесчувственных кукол, которые и знать не хотят дом, в котором выросли. Они слишком заняты, чтобы приехать туда, где родились и где живет их отец.

Затем, распрощавшись с Лавинией и Альбертом, они покинут их шикарный дом, сядут в автомобиль, медленно поедут в темноте… Артур Банкрофт отдернул на окне в гостиной толстую кружевную занавеску, белоснежную после недавней стирки и жесткую от крахмала. Летиция хорошо крахмалила белье. Небо было покрыто темными облаками, через которые бледно просвечивала зеленоватая луна.

В сумерках мужчина и женщина будут медленно ехать мимо леса. Деревья отбрасывают на дорогу длинные тени. В одном из тенистых мест мужчина остановит машину, выключит мотор, повернется к женщине, обнимет ее. Прижмет к себе, поцелует, начнет ласкать…

– Мерзкий грубиян! Своими грязными руками… Мою дочь! Он хочет забрать ее у меня. Но я не позволю ему! Видит Бог, я не позволю!

Отец сидел в деревянном кресле жены у незажженного камина. В гостиной было темно. Что возраст делает с людьми! Весь его гнев вдруг улетучился. Он следил выцветшими голубыми глазами за тенями на стене.

– Я старею. Старею. Пятьдесят шесть. Господи, что я буду делать, если он заберет ее у меня?

С усилием, как человек, страдающий артритом, он медленно поднялся с кресла, пошарил рукой на камине в поисках спичек, встряхнул коробок, проверяя, что они там есть. Вспыхнувшая спичка желтым пламенем осветила его лицо, он прошел в центр комнаты и поднес спичку к газовой лампе. Газ зашипел, затем раздался хлопок, и комната озарилась зеленоватым светом. Газ пошел ровнее, свет стал ярче.

На краю Эппингского леса Дэвид наклонился и нежно поцеловал Летти. Она лежала в его объятиях, стараясь не думать об отце и желая только нежных поцелуев, которые говорили так много. Но она не могла не думать об отце.

– Уже поздно, Дэвид.

– Нет еще, – прошептал он, не замечая ничего вокруг, кроме нее. Легкий ночной ветер освежал их лица, она вернула ему его поцелуй. Его руки сквозь одежду ласкали ее грудь, она вздохнула, ей захотелось избавиться от стесняющего платья.

Они могли любить друг друга здесь, в тени деревьев. Она знала это. Ее руки обвивали его шею, их губы соприкасались, кровь стучала у нее в висках. Но где-то в глубине сознания билась мысль: уже поздно, отец будет волноваться…

– Дэвид, нужно возвращаться. – Слова вырвались сами собой, против ее воли.

– Не беспокойся, дорогая. – Голос Дэвида был прерывистым. Но ее волнение лишь усиливалось, тело напряглось.

– Дэвид…

– Не беспокойся. – Его дыхание стало резким, руки требовательными. Она вдруг испугалась, что может забыть все предосторожности, все благоразумие.

– Нет, Дэвид, не надо.

Самоконтроль помимо ее сознания владел ею. Как она ненавидела этот самоконтроль, но, подобно беспомощной жертве, была вынуждена подчиняться ему. Может быть, наступит такой момент, когда она станет полностью свободна, забудет все и позволит любить себя со всей страстью. Час назад она бы позволила. Но сейчас…

– Дэвид, уже поздно!

Ее резкий голос привел его в чувство. Откинувшись назад, он прочитал в ее глазах, с какой мукой и болью она отвергает его, замер на мгновение, затем осознал: она отвергает не его, это влияние того, кто находился за много миль отсюда, а мог бы тоже сидеть рядом с ними. Тот, с кем он не мог состязаться.

Он сидел, глядя перед собой в темноту.

– Хорошо! Я отвезу тебя домой к отцу. Тебя это беспокоит? Я для тебя всегда на втором месте. Во всяком случае, я сейчас отвезу тебя домой.

Взревел мотор.

Чуть не плача, Летти хотела крикнуть: нет, она не хочет домой! Она хочет, чтобы он занялся с ней любовью! Но то, что между ними произошло, уже нельзя было исправить.

Дэвид молча вел машину. Она тоже молчала, считая мили, неумолимо приближающие ее к дому.

Около магазина он выключил мотор и откинулся на сиденье. Он не смотрел на нее.

– Летиция. – Его решительный тон испугал ее. – Я приношу извинения за то, что вышел из себя. По дороге домой я все время думал… Ты и я – мы топчемся на месте. Все эти ожидания… Мы… годы уходят. Прошло уже шесть лет, Летиция. Я был очень терпелив, но и мое терпение кончилось. Мне кажется, нам пора принять решение. Либо ты действительно хочешь выйти за меня замуж, либо ты чувствуешь, что должна провести всю жизнь, ухаживая за отцом, и тогда я должен решить – ждать мне тебя всю жизнь или нет. Но, если честно, Летиция, ты просишь слишком многого. Я не знаю, к какому решению ты придешь, но я не могу больше ждать. Теперь все зависит от тебя. Ты должна сказать, что выбираешь.

Он раньше никогда не говорил с ней так серьезно. Летти мгновенно представила всю пустоту своего будущего. Ее голос эхом разнесся по темной улице.

– Дэвид, не говори так! Ты не можешь бросить меня… после стольких лет…

– Да. – Он повернулся к ней. В мерцании редких фонарей она увидела его лицо, искаженное болью, любовью и страхом. – После стольких лет. Сколько еще я могу наблюдать, как ты три четверти себя отдаешь отцу, и лишь оставшуюся четверть мне? Может, я несправедлив, требуя всю тебя, но мне не кажется, что и ты поступаешь справедливо. Я не прошу тебя перестать любить отца. Я прошу тебя любить меня…

– Но я люблю тебя!

– Не так, как женщина должна любить мужчину, Летиция. Это смешно. Я больше так не могу. Я не хочу терять тебя, дорогая. Я просто говорю, что мы должны принять решение. Так больше продолжаться не может.

– О, так не будет продолжаться, Дэвид! Я скажу ему, что он должен смотреть правде в глаза. Я скажу ему, что не могу бегать вокруг него всю жизнь. Я хочу как все выйти замуж, иметь мужа, семью. Я сделаю что-нибудь, Дэвид. Пожалуйста, поверь мне. Я обещаю!

– Ты уже обещала раньше.

– Но на этот раз точно. Я обе… – Она уже говорила это. И это для него ничего не значило. – О, Дэвид, дорогой, не пугай меня. Я не смогу без тебя жить.

Она знала, что ее слова звучат театрально, но это от отчаяния. Она сидела, не шевелясь, смотря невидящими глазами перед собой. Она почувствовала, что он смотрит на нее, но, когда повернула голову, он быстро отвел взгляд.

– Мне кажется, будет лучше, – сказал он медленно, словно сам себе, – если мы на какое-то время расстанемся.

– Пожалуйста, не говори так, Дэвид!

– Я имел в виду пару недель, – закончил он. – Это даст нам обоим возможность понять, что с нами происходит.

– Дэвид…

– Я думаю, тебе лучше идти, Летиция, – внезапно сказал он. – Отец ждет тебя.

Он посмотрел вверх, она тоже подняла глаза. Сквозь коричневую занавеску тускло просвечивал огонь газовой лампы.

Не дожидаясь ее ответа, Дэвид вылез из машины, обошел вокруг и открыл ей дверцу.

– Мы увидимся завтра? – Она старалась скрыть дрожь в голосе. Дэвид смотрел под ноги, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Я еще не знаю, как сложится завтрашний день. Может, в следующую субботу. Я напишу тебе.

Прежде, чем она согласилась, он быстро поцеловал ее в щеку и пошел к машине.

Она чувствовала, что задыхается, ее тело словно одеревенело. Она пошла к двери, с трудом попала ключом в замок, осторожно открыла дверь. Звякнул звонок. Невозможно было войти в дом без того, чтобы не предупредить хозяев, неважно, как тихо вы открываете дверь.

Летти обернулась и посмотрела назад. Дэвид включил зажигание и, не глядя на нее, медленно поехал прочь, в другую часть Лондона, в другой мир, который не хотел принимать ее. И никогда не примет. Она вдруг почувствовала себя обманутой. Все эти годы она обманывала себя.

С преувеличенной осторожностью Летти закрыла дверь и услышала голос отца:

– Это ты, Летиция?

И машинально ответила:

– Да.

Кто еще, он думает, это мог быть?

Она поднялась по лестнице и вдруг услышала внутри себя голос: «Ты увидишь его… на следующей неделе или через неделю, но ты увидишь его. Обязательно увидишь!»

– Это ты, Летиция? – снова донесся из гостиной голос отца. Она слышала, что он набивает трубку.

Но она сейчас не могла с ним разговаривать. Лучше завтра, когда она придет в себя.

– Я иду спать, папа, – сказала она, проходя мимо гостиной. Ее голос звучал так, словно ей сдавили горло. – Я устала.

– Так устала, что не можешь войти сюда, когда я столько ждал тебя?

– Да, папа, извини!

Ей было все равно, что он подумает. Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое. Закрывая дверь в спальню, она слышала его бормотание, слышала, как он подошел к ее двери.

Она уткнулась головой в подушку. Слезы душили ее. Она слышала, как он пошел в свою комнату, его ворчание, что ей совершенно наплевать на его чувства.

Отец тихо закрыл свою дверь, и слезы хлынули из ее глаз, образуя мокрые пятна там, где глаза касались наволочки. Никогда в жизни еще не было, чтобы слезы не могли облегчить ее боль. Все было кончено. Дэвид ушел. Он сказал, что напишет ей и известит о субботе. Но она знала, что он не напишет. Он бросил ее и будет строить свою жизнь, в которой ей не найдется места.

Казалось невероятным, что шесть лет могли окончиться так внезапно. Она все еще не могла в это поверить, старалась убедить себя, что это не так, и знала, что так.

И это была ее вина. Нет, это была вина отца. Она ненавидела отца всем своим существом за то, что он причинил ей, за его эгоизм. Но еще больше она ненавидела любовь, которую испытывала к Дэвиду и которая только усилилась от предстоящей разлуки, заставив ее сердце болеть так, что ничто не могло облегчить эту боль.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дополнительный выходной в понедельник был особенно приятен после душного августовского уик-энда.

Летти сидела дома и уныло думала о том, как они с Дэвидом могли бы провести эти дни. Сияющее на лазурном небе солнце светило, казалось, специально, чтобы подразнить ее.

Погруженная в свои несчастья, Летти не задумывалась, что оно дразнит и всех вокруг. Люди семьями отправлялись на берег моря, увешанные корзинами и сумками, полными сэндвичей и пива. Однако на вокзалах они обнаруживали, что поезда отменены, а сами вокзалы заполнены моряками и резервистами.

Но Летти думала лишь о Дэвиде и о том, как замечательно они могли бы провести эти выходные: смешаться с пестро одетой толпой гуляющих в парке или пойти в зоосад.

Они могли посетить музей восковых фигур мадам Тюссо, где были выставлены король Георг и королева Мария, пройтись к Букингемскому дворцу и посмотреть смену караула, надеясь случайно увидеть Их Величества, или отправиться в Уайт-Сити на шоу. Вместо этого Летти вынуждена была сидеть дома, когда весь Лондон, казалось, вышел на улицу. Везде было людно, но в воздухе ощущалось ожидание чего-то неопределенного, и каждый чувствовал это.

Несколько дней назад конфликт на Балканах принял серьезный оборот. В Европе росла напряженность, и это выливалось на страницы газет.

– Вы читали? – В гостиную со свежим номером «Ивнинг Стандарт» в руках вошла миссис Холл и уселась на диван. – Эти австрийцы объявили войну Сербии из-за своего эрцгерцога. Вот тебе и Балканы! Вечно ссорятся то из-за одного, то из-за другого.

Благодаря миссис Холл газеты можно было не читать. Она пересказывала им каждое слово с тех пор, как молодой серб убил австрийского эрцгерцога Фердинанда во время его визита в Боснию.

– «Черная рука», – мрачно сказала миссис Холл. – Так они сами себя называют – эти сербы, которые убили эрцгерцога и его жену, вот бедняжка!

Миссис Холл недавно наняли сидеть с отцом и читать ему вечерние газеты.

Она устала от своего одиночества, как и он от своего. Он внимательно слушал ее, стараясь вникнуть в мельчайшие детали происшедшей трагедии.

Убийства и ограбления отошли на второй план. Все интересовались политикой. Говорили, что министр иностранных дел Австро-Венгрии подозревает Сербию в причастности к убийству и просит у Германии поддержки, настаивая на участии австрийских официальных лиц в расследовании убийства, а Франция и Россия поддерживают Сербию, которая отклонила эти требования.

– Это все равно, что пустить лису в курятник, – со знанием дела заявила миссис Холл.

В тот же день она снова пришла к ним и расположилась в деревянном кресле, в котором обычно сидел отец. Плоская шляпка была пришпилена к ее растрепанным седеющим волосам. Она щурилась, поднося газету к лампе, и читала почти по складам:

– Здесь пишут, что Австро-Вен-грия отклонила пред-ложение сэра Эдварда Грея собрать кон-ферен-цию, чтобы об… обсудить… Я вижу, они хотят вовлечь в эти неприятности как можно больше народу, – добавила она от себя.

В отличие от миссис Холл, Летти, как и многие другие, скептически относилась к конфликту на Балканах. В газетах писали, что Россия начала мобилизацию, а Германия требует прекратить военные приготовления на границе, но Летти это не волновало. Это было слишком далеко от ее дома.

Ее также не волновало, что Германия поспешно объявила войну России, требуя от Франции заявить о своем нейтралитете. Ее мысли были заняты другим.

Дэвид не давал о себе знать уже три недели, с тех пор как они ездили к Винни. С тяжелым сердцем она ждала следующего воскресенья. И когда он снова не появился, ее охватила паника. В понедельник она занялась магазином и старалась не думать о нем. Но в следующие выходные это чувство вернулось, стало почти невыносимым, гораздо более сильным, чем неделю назад, словно вобрало в себя все, что накопилось за предыдущие недели.

Любое сказанное ей слово вызывало у нее слезы. Она все же ухитрялась не плакать при отце. У нее была своя гордость. Она была резка с ним и затевала ссоры почти не из-за чего, оставляя его растерянным и смущенным.

Ее гордость также не позволяла ей зайти к мистеру Соломону, жившему рядом, и попросить разрешение воспользоваться его телефоном, который он недавно поставил. Гордость! Как можно уступить первой и попросить Дэвида приехать?! Но она нуждается в Дэвиде больше, чем в своей гордости. Она чуть не попросила совета у миссис Холл, но в последний момент решила не делать этого. Решение надо принимать самой.

Отец не спрашивал, почему Дэвид не приезжает уже два воскресенья подряд. Когда прошло третье воскресенье и отец опять ничего не спросил, Летти вдруг подумала, почему она должна столько заботиться о нем, если ее дела его совершенно не интересуют?

Переполненная горькими мыслями и простя Дэвиду его отсутствие, она подошла к двери магазина мистера Соломона, надеясь, что отец наверху в своей комнате не услышит ее.

Она неуверенно постучала. Мистер Соломон открыл дверь и посмотрел на нее сквозь толстые стекла очков.

– Летти? Что ты хочешь, моя дорогая?

Не подумав, она сделала ему знак говорить тише.

– Что такое? Твой отец, он нездоров?

– Нет, мистер Соломон. Я хотела спросить, вы не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном? Мне нужно связаться с моим… женихом. – Это звучало странно, но он действительно был ее жених. Она все еще носила кольцо.

На исчерченном морщинами лице появилась улыбка. Он кивнул.

– Вашего жениха я знаю. Приятный, всегда вежливо со мной здоровается по воскресеньям.

Он почесал пальцами небритую щеку.

– А я думаю, что-то его не видно. Он болен, ваш жених?

– Нет, он здоров, мистер Соломон. – Время шло. Отец мог хватиться ее. – Но мне нужно позвонить ему. Это срочно.

– Конечно! Конечно! – Он отступил назад на несколько шагов. Сверху донесся голос его жены:

– Кто это?

– Это младшая дочь мистера Банкрофта, моя дорогая, – отозвался он, а потом Летти: – Телефон в конце коридора.

– Я положу два пенса за…

– Ой, два пенса! Оставьте их себе! Я могу доставить радость соседям, которые никогда еще у меня не звонили? Не как другие, которые думают, что я держу телефон специально для них. Конечно, звоните. Я не буду вам мешать. Передайте отцу мой привет. Я надеюсь, его грудь теперь в порядке, при такой погоде. Совсем не то, что зимой. Его кашель я слышал с середины улицы.

Он поднялся по лестнице и скрылся из виду. Переполненная благодарностью, Летти все равно положила монетку рядом с телефоном, подняла с рычага трубку и осторожно прижала к уху: она впервые звонила по телефону.

Если бы она отправила Дэвиду письмо, то, даже при пяти разносках в день, она получила бы ответ только завтра, а ей нужно было знать все сейчас.

Говоря громче, чем нужно, она назвала телефонистке номер Дэвида и ждала ответа.

Раздался немножко гнусавый голос матери Дэвида. Летти сразу узнала его.

– М-могу я поговорить с мистером Дэвидом? – От неожиданности Летти начала заикаться.

– А кто говорит? – донеслось из трубки.

– Это… Летти… Летиция Банкрофт.

Наступило такое долгое молчание, что Летти решила, что миссис Бейрон повесила трубку. Затем послышался резкий, властный голос:

– Что вы хотите?

– Простите, Дэвид дома? Мне надо говорить с ним. – О Господи, нужно было сказать не «говорить», а «поговорить».

– Дэвида здесь нет, – холодно ответила миссис Бейрон.

– Не могли бы вы ему передать, чтобы он приехал ко мне, если сможет? – Она презирала себя за просительные нотки в голосе.

– Дэвида здесь нет, – как попугай повторила миссис Бейрон, словно других слов и не знала.

– Но вы сможете передать ему?

– Сожалею, мисс… Банкрофт. – Женщине было неприятно произносить ее имя. – Дэвида здесь нет, и я не думаю, что ему будут интересны ваши послания.

– Но если бы вы смогли… – В трубке раздался щелчок и наступила тишина. – Я только хотела сказать, что я люблю его, – произнесла она в безмолвную трубку.

– Ты видела утренние газеты, милая? – Миссис Холл влетела в магазин в среду утром, когда Летти только открывала его. Ее голос прерывался от возбуждения. Она сунула газету Летти в руки. – Вот так Германия! Здесь пишут, что началась война.

Было трудно читать, потому что миссис Холл трещала без умолку, объясняя, что Германия обратилась к Бельгии с просьбой пропустить свои войска, так как это кратчайший путь в Париж, и, несмотря на отказ короля Бельгии, их войска уже перешли границу.

Летти не могла сосредоточиться. Она все еще была оглушена разговором с миссис Бейрон. Чем больше она думала об этом, тем больше ей казалось, что Дэвид во время разговора находился рядом с ней. У нее взыграла гордость. Она не простит его, даже если он приползет к ней на коленях.

– Я же говорила, что грядут неприятности, правда? – причитала миссис Холл, и без остановки: – Отец наверху, милая?

– Да, – рассеянно ответила Летти. – Завтракает.

– Ничего, если я поднимусь к нему?

Не дожидаясь разрешения, миссис Холл вырвала газету из рук Летти и поспешила наверх сообщить новости отцу, оставив ее, больше погруженную в свои собственные проблемы, чем в конфликт между странами.

Так или иначе, война ворвалась на улицы Бетнал Грин. На каждом углу весь день раздавались крики продавцов газет. Прохожие вырывали газеты у них из рук и жадно читали прямо на ходу. Летти видела их из окна магазина: они неуверенно топтались, словно не знали, идти им на работу или домой.

Она тоже купила газету, быстро прочитала, и у нее сдавило в груди то ли от возбуждения, то ли от страха. Британия потребовала от Германии уважать договор, гарантирующий нейтралитет Бельгии. Канцлер Германии, Теобальд фон Бетман Гольвег, пренебрежительно отверг его, словно простой лист бумаги. Поэтому, чтобы защитить Бельгию, прошлой ночью, четвертого августа, в одиннадцать часов Британия объявила войну Германии.

Мистер Соломон вне себя влетел к Летти в магазин и остановился, изумленно уставившись на древний хлам, к которому теперь никто не проявлял интереса. На улице царило необычайное оживление.

– Ваша сестра Люси! – прокричал мистер Соломон, словно они разговаривали через весь город. – У меня… на телефоне. Хочет срочно говорить с вашим отцом!

Летти не стала ни о чем спрашивать, а крикнула наверх:

– Папа! Звонит Люси! По телефону мистера Соломона!

Отец даже не поправил ее, а поспешил вниз так проворно, как он не двигался уже несколько месяцев. За ним, отдуваясь, спешила миссис Холл. Летти машинально пошла за ними.

– Да, я слушаю! – кричал отец в трубку. – Не волнуйся! Мы не дадим себя убивать, как ягнят. Если тебя это так волнует, пусть Джек привезет тебя и девочек к нам.

Летти беспомощно стояла рядом, кусая губы, и мистер Соломон взял ее за руку.

– Не беспокойтесь, Летти, моя дорогая. Все будет, как говорит ваш отец. Не нужно волноваться. Мы – остров. У нас нет границ. Ни один солдат не сможет вытащить нас из кровати и выкинуть из дома или сказать, что убьет нас, если мы не послушаемся.

В его карих, глубоко посаженных глазах появилось отсутствующее выражение, словно он вновь проживал дни более тяжелые, чем этот, когда он и его семья катили по дорогам Галиции разломанную телегу, нагруженную скарбом, который удалось вынести из дома. Но Летти видела только доброту в его глазах.

– Я не беспокоюсь, мистер Соломон. Люси иногда так паникует!

Не успел отец отойти от телефона, как раздался новый звонок. Мистер Соломон взял трубку и поспешно замахал отцу рукой.

– Это ваша вторая дочь, мистер Банкрофт. Это ваша Винни.

Летти переминалась с ноги на ногу, пока отец почти слово в слово повторял то, что сказал Люси. Снаружи, дуя в свистки, пробежала стайка чумазых мальчишек. Война была захватывающим событием. Национальная гордость отражалась на каждом лице.

К вечеру вся семья собралась за столом. Все говорили о войне, а Летти думала, что сейчас делает Дэвид, о чем он думает. Неужели он и теперь не пошлет ей письмо?

* * *

Ничего. Ни слова. В приливе национальной солидарности мужчины повсюду распевали песни и готовились воевать.

Зашел Билли. Его большие голубые глаза светились лихорадочным возбуждением.

– Я записался в армию, Лет! – почти крикнул он. Она стояла в центре магазина и недоуменно смотрела на него. Он был в форме цвета хаки и фуражке с козырьком, надетой набекрень.

– Они взяли меня без звука. Я прошел медкомиссию. Мне написали – форма AI. Теперь я солдат, Лет. Здорово, да? Я тебе нравлюсь? Если хочешь, пойдем сегодня вечером погуляем, прежде чем я отправлюсь в полк. – Он видел, что она в нерешительности. – Пойдем, Лет. Как когда-то. Я буду очень рад.

Что она могла сказать кроме «да»! Он стоял – такой простодушный, готовый броситься в бой за свою страну, стать героем, что она почувствовала нежность к нему. Не любовь, она любила только одного мужчину. Если бы его не было, она всем сердцем могла бы полюбить Билли, доброго, веселого, с широким лицом и задором типичного кокни. От мысли, что она упустила свой шанс, у нее екнуло сердце, ей почти захотелось вернуться назад, в прошлое, и позволить своим чувствам к Билли захватить ее, но невидимая нить удерживала ее, и у нее не было сил ее разорвать.

Билли пригласил ее в Мюзик-холл, а потом в маленькое кафе на углу. Они ели мясо, картофельное пюре, сухую колбасу и гороховый пудинг. Он говорил весь вечер, она смеялась, потом он проводил ее домой, поцеловал в щеку, так как она не подставила губ, и спросил, будет ли она ему писать. Она ответила, что да, будет.

Когда он ушел, она расплакалась. Несмотря на добродушно-веселое прощание, он выглядел очень одиноко, а когда, уходя, он помахал рукой, ей показалось, что она теряет его навсегда. Ей захотелось побежать за ним, обнять его, сказать, что все будет хорошо, что война к Рождеству закончится. Газеты, мрачно сообщавшие об отступлении британской армии в конце августа, теперь, в начале сентября, с гордостью писали об отступлении немцев.

Она знала, что Билли опечален не тем, что покидает свой дом. Все эти годы, несмотря на свою привлекательную внешность, он не сходился надолго ни с одной девушкой, а увидев его прощальный взмах рукой, хоть он и старался сделать его небрежным, она поняла, что причина его печали в ней. Милый, хороший Билли. Если бы… Ее охватило тяжелое предчувствие, но она оттолкнула от себя эту мысль. С ним все будет хорошо!

Она подумала о тысячах мужчин, вступающих сейчас в армию, и потом о Дэвиде. Неужели он тоже? Может быть, не в национальном угаре, но разозлившись на нее? Она начала думать о Дэвиде, и мысли о Билли вылетели у нее из головы. Что, если… Она должна поговорить с ним, прежде чем он, как Билли, уйдет на войну.

Смирив свою гордость, Летти в воскресенье подошла к двери мистера Соломона и, с его разрешения, отважилась еще раз позвонить родителям Дэвида. К ее огромной радости, ответил сам Дэвид.

На мгновение у нее перехватило дыхание, слова, которые она собиралась ему сказать, застряли в горле. Наконец она пришла в себя и поспешно заговорила:

– Дэвид! О дорогой, извини меня. Я не хотела… Я хочу выйти за тебя замуж, дорогой… если ты еще хочешь. Я этого так хочу, что теперь меня никто не остановит. Я хочу… О, пожалуйста, Дэвид, не сердись на меня. Вернись… приезжай ко мне… приезжай.

Она услышала его голос, немножко странный, и поняла, что он сейчас скажет.

– Летиция. Я завтра уезжаю.

– Ты записался в армию?

– Прости, Летиция. Это мой долг. Им нужны офицеры. С моим образованием я им сразу подошел. Не беспокойся, я не собираюсь уезжать за границу, по крайней мере пока. Я буду обучать новобранцев.

Летти слушала, не шевелясь. После ее неистового признания в любви, его тон был так спокоен!

– Понятно, – постаралась она сказать равнодушно. Она поставила себя в дурацкое положение.

– Дэвид, я больше не передумаю.

– Я знаю, – донесся голос из трубки.

– Я имею в виду… о нашей женитьбе.

– Я знаю.

В его голосе слышалась лишь тупая покорность и смирение. Она вдруг вышла из себя.

– Это все, что ты можешь сказать? «Я знаю»? Дэвид, я хочу увидеть тебя. Я должна увидеть тебя. Пожалуйста! Только один раз! Все высказать до конца. Пожалуйста, приезжай ко мне. Я обещаю, что не буду…

Она внезапно остановилась. Не нужно так упрашивать.

Она напряженно вслушивалась в тишину на другом конце провода, пытаясь угадать, о чем он думает. И все это время ее гордость боролась с ее желанием. «О Дэвид, ответь мне, – рыдало желание. – Скажи, что приедешь. Ты мне нужен. Ради Бога, ты так мне нужен. Не уходи от меня. Не вешай трубку». А гордость упрекала ее: «Ты унижаешься перед ним. Если ты ему безразлична, пусть уходит. Ты только сбиваешь себе цену». Желание победило гордость, и она уже собиралась произнести его имя, как он ответил:

– Я завтра уезжаю. Но, если хочешь, чтобы мы поговорили, я могу приехать через полчаса. Тебя это устраивает?

– О конечно, дорогой! Это очень хорошо, – ответила она спокойно.

– Значит, увидимся примерно через полчаса.

В трубке раздался щелчок, и наступила тишина. Она с преувеличенной осторожностью повесила ее, поблагодарила мистера Соломона, услышала, как он сверху крикнул ей: «До свидания!»

К приезду Дэвида нервы Летти были на пределе. Слезы постоянно наворачивались на глаза, она вытирала их тыльной стороной ладони. Она была в магазине. Отец по обыкновению пошел днем вздремнуть, и она из предосторожности подвязала дверной колокольчик, чтобы не потревожить отца, когда… если придет Дэвид.

Она видела, как он подъехал к магазину, и еле удержалась, чтобы не выбежать ему навстречу. Она стояла, выпрямившись, наблюдая, с какой преувеличенной тщательностью он, не глядя на нее, закрывал дверь.

Когда он повернулся, жалость захлестнула ее. Его глаза были так печальны, словно все страдание мира отражалось в них. Она никогда не видела его таким. Он перевел взгляд на руки и снял перчатки.

– Ты хотела поговорить, Летиция?

О, как она хотела поговорить, броситься ему на шею, упасть на колени, обхватить его, просить…

– Да, нам нужно поговорить, – ответила она наконец. Она молила Бога, чтобы ее глаза не были красными. – Мы не можем все закончить вот так, Дэвид. Ты уехал в то воскресенье, даже не помахав мне рукой…

Ее голос задрожал. Она больше не могла сдерживать слезы, которые потекли у нее по щекам, она уже не могла незаметно их смахнуть.

– О, Дэвид…

В следующее мгновение она была в его объятиях, так и не осознав, она ли бросилась к нему, или он к ней, или они вместе кинулись друг к другу. Все, что она знала, это то, что они стояли, обнявшись, в центре магазина, она рыдала навзрыд, прижавшись к его груди, а Дэвид дрожащим голосом говорил слова любви и утешения.

– Я хочу выйти за тебя замуж, Дэвид, – сквозь рыдания слышала она свои собственные слова. – Пожалуйста, я хочу выйти за тебя замуж.

– Когда? – с горечью выдавил он.

– Как можно скорее. Не нужно никаких специальных приготовлений. Как только мы сможем.

– Моим родителям это не понравится, ты же знаешь. Они никогда тебя не любили. – Он чуть не рассмеялся, но это был смех облегчения. Волна любви и счастья захлестнула ее.

– Мой отец тоже тебя не любит. – На мгновение она вернулась в реальный мир. Отец. Старые страхи охватили ее. Как она пойдет к нему и скажет… Нет, она не будет думать об этом. Он чуть не погубил ее любовь и вместе с ней их будущее. И он сделает это снова, если она позволит ему. Но не на этот раз. Неужели Дэвид так же боролся со своими родителями? Он никогда не позволит им встать у него на пути. И она не позволит отцу.

Она потянулась, обхватила лицо Дэвида ладонями и посмотрела в его темные, теперь уже веселые глаза.

Это наше дело, а не их, Дэвид, – сказала она. Ее тон был резок. Она не следила за правильным произношением, захваченная только своими мыслями. – Они были женаты и были счастливы. Теперь наша очередь. Мне наплевать, кто кому не нравится. Я выхожу за тебя замуж!

В наступившей тишине Дэвид поцеловал ее, как уже давно не целовал.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Обычно высокомерный голос Альберта страдальчески звучал в телефонной трубке:

– Винни… она потеряла ребенка!

– О, Альберт… нет! – От горя у Летти спазмом сжало горло. – О, это так ужасно. А с Винни все в порядке?

– Она вне опасности, но… Летти, она в ужасном состоянии. Я не знаю, что делать. Я связался с моими родителями, но у отца срочная работа, а мать сама не сможет приехать, особенно в такую погоду. Винни хочет, чтобы приехала ты и отец. Вы сможете?

– Да, конечно, – машинально ответила Летти, и в то же мгновение здравый смысл взял верх. Восемь часов утра. Ноябрьский туман окутал город желчно-желтым одеялом. – Если смогу добраться, – поправилась она. – У нас ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. Если тридцать пятый автобус на Уолтамстоу ходит, я постараюсь. Но отец не сможет приехать. У него опять ужасный кашель. И нужно обслуживать магазин.

Это звучало неубедительно, но Летти было все равно.

– Я сделаю все, что смогу, – сказала она.

– Если бы ты смогла, – в голосе Альберта не было обычного превосходства, – я был бы… ей стало бы гораздо легче.

К девяти туман немного рассеялся, но лишь к полудню в Уолтамстоу просветлело настолько, что стали видны ползущие по дороге автобусы.

Она вернулась в шесть тридцать. Уже стемнело, и туман, густой, как гороховый суп, снова лег на город. Летти пришлось буквально на ощупь, вытянув руку, пробираться от автобусной остановки по Бетнал Грин Роуд. Квартал словно вымер. Внезапно перед ней из тумана появлялись отдельные прохожие и тут же мгновенно растворялись в нем. Она отсчитывала размытые шары уличных фонарей.

– Нам нужно поставить телефон, – сказала она отцу, сняв мокрую одежду и с удовольствием грея руки возле камина. – Мне следовало бы остаться ночевать у Винни. Я бы могла это сделать, если бы позвонила тебе. Это убийство – возвращаться домой в такую погоду. Я промерзла до костей!

В доказательство она вздрогнула и продолжила:

– Неудобно, что мистер Соломон бегает и зовет нас к телефону, и нам неловко все время просить его, когда нужно кому-нибудь позвонить. Слава Богу, у Винни есть телефон, и я могла позвонить Люси. За Лондоном не такой густой туман. Джек привез ее, и она осталась с Винни.

Вся ее речь была упреком ему, и, чтобы скрыть смущение, отец надолго закашлялся.

– Слишком много суеты, – сказал он, раздраженный тем, что его оставили одного, да еще поручили смотреть за магазином. – Можно подумать, что она единственная на свете, кто потерял ребенка. Требовать, чтобы ты пришла, словно мы живем в соседнем доме! Они слишком многого от тебя хотят. А ты, ты глупая легкомысленная корова, позволяешь им так поступать с собой и оставляешь меня в этом чертовом холодном магазине. С моим бронхитом.

Летти отняла руки от огня и повернулась к отцу.

– Ну и что, папа? Ты же сам часто спускаешься в магазин, даже в такую погоду. Ходишь, трогаешь то одно, то другое. – Ей ужасно захотелось добавить: когда же заходит покупатель, тебя как ветром сдувает. Но она решила, что эти мысли лучше оставить при себе. Она была слишком измучена поездкой, чтобы затевать с ним споры. В конце концов, фактически это был уже ее магазин, и она не хотела, чтобы он вмешивался в ее дела. Она почти не советовалась с ним и принимала все решения сама.

– Это была девочка, – сказала она, направляясь из гостиной в кухню. – Жалко, она так хотела девочку.

– Ей придется подождать до следующего раза. – Усаживаясь за стол, он наклонил голову и зашелся в долгом кашле. Летти задумчиво смотрела на него. Кашель, который осенью стал меньше, теперь, похоже, возвращался с новой силой. Летти молила Бога, чтобы было не хуже, чем в прошлом году.

– Неужели тебя не волнует, какое горе обрушилось на Лавинию? Она совершенно не в себе. Она так мечтала о девочке.

– Ты это уже говорила. Твоя мать, упокой, Господи, ее душу, тоже горевала, когда потеряла ребенка. Твоя бедная мать, она…

Его голос стал тише, от нахлынувших воспоминаний слезы полились из его выцветших глаз, он не шевелясь смотрел в свою тарелку, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Летти в отчаянии схватила батон хлеба и резкими движениями начала нарезать его. Раньше бы она подбежала к нему, обхватила руками его плечи, прильнула головой к его щеке, стараясь его успокоить. Но это было раньше. А теперь это раздражало ее.

Винни больше нуждалась в маме, чем отец.

– Если бы только мама была здесь, – сказала она. – Как я хочу, чтобы она обняла меня.

Это было ужасно. Летти плакала вместе с ней. А здесь отец, поглощенный жалостью к себе и едва ли думающий о ком-нибудь другом. Разве он сможет когда-нибудь побороть свой эгоизм и согласиться на ее брак с Дэвидом!

В начале декабря у Дэвида была целая неделя отпуска. Он приехал к ней в субботу, когда магазин уже был закрыт. Он позвонил ей, как только пришел домой. Отца, наконец, удалось убедить, что телефон необходим и для работы, и для его спокойствия, потому что с наступлением зимы его кашель ухудшился. Он разрешил поставить телефон внизу, в магазине, но отказывался снимать трубку, словно это последнее проявление упрямства позволяло ему делать вид, что он в этом не участвует.

Поэтому на звонок Дэвида трубку подняла Летти. Отец, к счастью, отправился спать, так что ей не пришлось ничего сочинять. Дэвид сказал, что приедет около семи. Она подвязала дверной колокольчик и ждала его в темном магазине. Она звякнет колокольчиком спустя полчаса после прихода Дэвида и проводит его наверх, словно он только что пришел.

Летти с растущим волнением ждала его и отлично знала, почему. Ей было необходимо, чтобы он любил ее. Забыв обо всем, она бросится в его объятия.

– Ты все еще хочешь выйти за меня замуж? – спросил Дэвид после того, как вместо приветствия она встретила его долгим страстным поцелуем. В ответ она увлекла его в темную часть магазина и снова подставила губы.

– Конечно, дорогой. – Голос не слушался ее. Усилившийся с наступлением зимы кашель отца заставлял ее весь день бегать с зеленым бальзамом из магазина в его спальню, и это ужасно вымотало ее. Может, ему скоро станет лучше.

Не сводя с нее глаз, Дэвид снял фуражку и повесил на вешалку.

– Ты уверена, дорогая?

– Да, Дэвид, – решительно сказала она. – Уверена.

Словно проверяя ее решительность, он прижал свои губы к ее губам. Они оба медленно опустились на колени. Не встретив сопротивления, он расстегнул ей кофту, потом лифчик. Холодная, грубая ткань его офицерской формы прижалась к ее груди.

«У нас не так много времени», – пронеслось у нее в голове. Отец… Но она решила не упоминать о нем, слишком хорошо зная, как рассердится Дэвид. Кроме того, кровь стучала у нее в ушах, в голове, в сердце. Это были великолепные мгновения. Сколько их ей еще доведется испытать? Во Франции гибли мужчины. Войне, которую собирались закончить к Рождеству, не было конца. Если Дэвида заберут на фронт… Если она больше никогда не увидит его…

От ужаса она вцепилась в него, словно пытаясь реальностью вытеснить из головы страшные видения. Может, именно этот ее страх заставил его яростно броситься на нее. В его объятиях было больше вожделения, чем любви. Она почувствовала резкую боль, и ответная волна, невероятная, волнующая, пугающая и радостная, поднялась в ней. В этот момент никого в мире не существовало, кроме них двоих.

Темные глаза Дэвида светились счастьем.

– Я все устрою, дорогая. В мой следующий приезд мы поженимся. Тебе хорошо, любимая?

Они вышли из кинотеатра. Она держала его под руку. В лейтенантской форме он выглядел молодым и безрассудно смелым. Сердце Летти радостно билось, все сомнения были отброшены прочь.

– Твоя жена, – прошептала она и крепче взяла его за руку.

– Моя жена. – Он обнял ее и привлек к себе. Это была восхитительная неделя. Они не ездили далеко – декабрь не особо располагал к поездкам на Юг или к прогулкам в парке, но им это было и не нужно. Они были вдвоем. Даже отец невольно потеплел к Дэвиду: офицер в отпуске был достоин уважения.

Хотя, скорее, у него просто не было выбора. Теперь, в объятиях бронхита и Ады Холл, которая преследовала его с лекарствами и горячим бульоном, он совершенно избаловался и, кажется, смирился, что Летти ездит на прогулки с Дэвидом.

В кинотеатре они почти не смотрели на экран, музыка фонографа и смех зрителей были не слышны им. Пользуясь темнотой, Дэвид долго и нежно целовал ее с готовностью подставленные губы.

Его рука лежала на ее груди, она едва могла справиться с волнением и жаждала мгновений, когда они смогут уединиться в задней комнате магазина, где он будет полностью принадлежать ей.

Когда они вместе с толпой вышли на сырой воздух декабрьского вечера, Дэвид заговорил о женитьбе, как делал это каждый день своего отпуска. Была пятница, завтра он уезжает, а она все еще не набралась храбрости сказать об этом отцу.

– Мне бы хотелось, чтобы у нас была красивая свадьба, – грустно прошептал Дэвид ей на ухо после того, как они снова занимались любовью – последний раз перед его отъездом. – Такая, как у Лавинии. Я помню, что всем было очень весело. Я боюсь, что мои родители никогда не изменят своего решения. Однако ты не должна беспокоиться об этом. Они совершенные снобы, но ведь это мы женимся, а не они. И твой отец… Я понимаю, что он все еще не свыкся с мыслью, что ты в конце концов должна покинуть его и устраивать свою собственную жизнь…

– О, Дэвид, пожалуйста, – начала она, не желая в такую приятную минуту думать об отце, но он остановил ее, нежно прижав руку к ее губам.

– Я знаю, дорогая. Тебе всегда это было нелегко. И я люблю тебя за твои чувства к отцу, твое терпение, готовность пожертвовать для него всем на свете. Но если я завоюю хотя бы половину этих чувств, я буду считать себя самым счастливым человеком.

– Ты получишь их все, Дэвид. Я обещаю тебе.

– Я знаю, любимая, – сказал он, и его улыбка, казалось, светилась в темноте. – Ты заслужила свое счастье. Мы сделаем так, чтобы наша свадьба запомнилась надолго, и наплевать нам на чье-то мнение. У тебя будет самое красивое свадебное платье, какое мы только сможем купить. А я, конечно, буду в военной форме. У нас будет небольшой свадебный завтрак. Гостей пригласим не очень много, так будет лучше. Мы проведем медовый месяц в Брайтоне, где ты впервые увидела море. Ты помнишь, дорогая?

Воспоминания нахлынули на нее. Но она также помнила ссору с отцом из-за этой поездки, помнила каждый упрек, который они высказали друг другу, когда она сообщила ему о желании выйти замуж за Дэвида, помнила, словно все произошло только вчера.

Она подумала о сердечном томлении, слезах, муках ожидания, радости оттого, что это ожидание в конце концов скоро кончится. Она так долго жаждала этого, и вот теперь это было совсем близко. Все, что было нужно, это набраться храбрости и сказать отцу раз и навсегда: она больше не собирается выслушивать его брань и несправедливые упреки. Она все прямо ему скажет, и плевать, что он ответит.

Одна мысль грела ей сердце и давала надежду. Последнее время отец и Ада Холл много времени проводили вместе. Ада повеселела и стала лучше выглядеть. Неопрятные пряди волос больше не свисали ей на шею, она уже не приходила в заляпанном чаем платье, ветхой шали и мужской шапке. Теперь она появлялась в черной соломенной шляпке, и ее лицо было явно вымыто с мылом. Но даже сейчас Летти не решалась подумать о том, как отец отнесется к ее решению. Конечно, рано или поздно ей придется сказать об этом, но чем дольше она откладывала этот разговор, тем труднее становилось его начать. Она решила, что завтра обязательно скажет ему об этом. Больше некуда отступать. В следующий приезд Дэвида она станет его женой, и, что бы отец или кто другой ни сказал, это не будет иметь никакого значения.

Дэвиду пора было уходить. Их прощальный поцелуй был самым восхитительным из всех, которые она когда-либо испытывала. Летти хотелось, чтобы он длился вечно, но она знала – это невозможно. Ей было горько прерывать его, но она понимала, что должна. Он сделал шаг от нее, все еще держа ее за вытянутую руку, вот они касаются друг друга лишь пальцами, и наконец нить, связывающая их, порвалась.

– Береги себя, Дэвид, – сказала Летти, когда он шел к машине.

– Хорошо, не беспокойся, дорогая.

– Я люблю тебя, Дэвид.

Она смотрела, как он надевает перчатки и садится в машину.

– Я тоже люблю тебя.

«Дэвид, не уходи! Дорогой, не уходи!» Он взмахнул ей рукой, и она помахала в ответ. Машина набирала скорость. Сквозь набежавшие на глаза слезы Летти видела, что он обернулся, видела его прощальный жест. Она еще долго стояла с поднятой рукой, неистово махая ему вслед.

Вот он и уехал. Через несколько часов он будет на станции, и поезд понесет его назад – в часть в Мидленде.

Они будут слать свою любовь друг другу в письмах, считать дни до его следующего приезда и их свадьбы. А она тем временем должна будет подготовить отца. Теперь ничто не изменит ее планы.

Она стояла, вглядываясь в темноту ночи. За углом залаяла собака. Через дорогу перебежала кошка: гибкое быстрое тело, мелькнули серые лапы, и она исчезла так же быстро, как появилась. Вокруг стояла мертвая тишина. Летти казалось, что так тихо здесь никогда не было.

Времена менялись. Из «Трефового валета» больше не доносились песни, люди не собирались в шумные компании. Бои шли жестокие. Британские экспедиционные войска быстро редели, мужчин призывали в армию, и их отсутствие на улицах уже бросалось в глаза. Появились первые вдовы: в Бетнал Грин и в Шоредитче, в Степни и Хакни.

Она аккуратно закрыла дверь и освободила пружину звонка, которую все последние дни привязывала, чтобы он не звонил.

Ступеньки слабо поскрипывали, когда она поднималась по лестнице. Стараясь не шуметь, она повесила шляпу и пальто на вешалку, поправила рукой растрепавшиеся волосы.

Из спальни отца донесся тяжелый, грудной кашель.

– Летиция? Это ты?

Она остановилась около его полуоткрытой двери.

– Да, папа.

– Где моя микстура от кашля?

– Сейчас принесу. – Сегодня не было никакой возможности сообщить ему о своем решении. И завтра тоже. Но она ему обязательно скажет, просто чуть-чуть позднее. Когда он немного поправится.

Рождество прошло тихо, если не считать громкого, раскатистого кашля отца. В первый раз Летти провела его без Дэвида.

Приезжали Люси с Джеком вместе с дочками, но отец почти все время находился в постели, надрываясь от кашля, и Летти больше сидела с ним, чем с гостями.

– Это не очень хорошо для девочек, – раздраженно сказала Люси, слушая, как отец наверху отхаркивается и сплевывает в платок. – Если они заразятся…

– Это не заразно, – сказала Летти.

– Нет, заразно.

– В папином случае незаразно. У него хронический бронхит, который обостряется в холодную погоду. Это не то, что грипп.

– Все равно.

Люси ковыряла цыпленка на своей тарелке, Джек у камина разрезал яблоко, девочки как примерные дети сидели у его ног и играли в куклы.

– Девочкам не следует слушать этот ужасный кашель. Я сама от этого становлюсь больной.

Летти хотела спросить, так же ли дурно она себя чувствует, когда ухаживает за своими детьми, или они, сущие ангелочки, никогда не болеют? Но было Рождество, и Люси очень хорошо поступила, что приехала навестить отца, и Летти решила придержать язык.

Винни все еще не оправилась от потери ребенка и была не в состоянии куда-нибудь ездить; правда, Альберт позвонил и пожелал им счастливого Рождества и здоровья отцу.

Летти старательно вытерла жирные пальцы о бумажную салфетку.

– Когда твой Дэвид снова приедет в отпуск?

– Он только недавно уехал, – ответила Летти. Не поднимая глаз, она сделала глоток шерри. Наверное, стоит сказать Люси, это будет что-то вроде репетиции перед разговором с отцом.

– Люси… Дэвид просил меня выйти за него замуж.

Люси бросила на нее резкий, изумленный взгляд.

– Он всю жизнь просит тебя выйти за него замуж.

– Но на этот раз я согласилась. Он все подготовит, и мы поженимся, когда он в следующий раз приедет в отпуск.

Взгляд Люси стал жестким.

– А как же отец? Что он будет делать, если ты выйдешь замуж и покинешь его?

«Я так и знала, что ты это скажешь», – пронеслась в голове Летти гневная мысль. Но на ее лице ничего не отразилось, она сосредоточенно смотрела на бокал шерри, покачивая его в руках.

– Пока Дэвида не будет, я останусь здесь. А когда кончится война и Дэвид вернется, отец уже свыкнется с нашими планами. Мы сможем жить здесь или продать магазин и переехать куда-нибудь еще. И папа поедет с нами. Он потерял к магазину всякий интерес, а у Дэвида дела идут хорошо, отец сделал его партнером по бизнесу.

Конечно, еще была Ада Холл. Вот если бы их поженить, сколько бы проблем сразу решилось! А пока у Летти до следующего приезда Дэвида было много времени, чтобы сказать отцу обо всем. Тем не менее, не стоит все это говорить Люси. Не сейчас.

– Я полагаю, что ты все уже сказала папе? – взволнованно спросила Люси.

– Пока нет. – Было слышно, как в спальне отец громко сплевывает в платок. Эти платки Летти замачивала в соли и кипятила в медном тазу – она ненавидела это занятие.

– Я должна была сказать кому-нибудь об этом, иначе я разорвусь на части! Что ты об этом думаешь, Люси? Я ведь права, правда? Я ведь, как и вы, имею право выйти замуж.

Люси неопределенно пожала плечами.

«Если все будет хорошо, дорогая, – писал Дэвид в январе, – то мне удастся получить неделю отпуска в апреле. Мы поженимся, и я надеюсь, что твой отец, Люцилла и Лавиния вместе со своими семействами почтят нас своим присутствием. Я не уверен, что мои родители поступят так же, но я уже много раз говорил: это наша с тобой жизнь. И мы будем жить вместе, несмотря ни на что».

Летти читала письмо со смешанным чувством. Она безумно ждала этого апреля и в то же время боялась. Дни летели, а ее храбрость таяла. Она все никак не могла сказать отцу о своем решении.

После Рождества он немного оправился от своего бронхита, приступы кашля стали реже. Это было подходящее время, чтобы сказать ему обо всем, но она сделала ошибку, ожидая, когда он совсем поправится. Вместо этого он снова заболел, и так серьезно, что Летти пришлось вызвать врача, который печально сказал, что отца нужно отправить в больницу.

Глаза отца слезились от болезни и страха.

– Я не поеду ни в какую больницу! Туда отвозят умирать. Я не… – он зашелся в приступе кашля, взмок и с трудом продолжил: – Я не поеду ни в какую больницу. Я умру здесь, в своей кровати.

– Ты вовсе не умираешь, папа, – сказала Летти.

– Тогда зачем ты хочешь отправить меня в больницу?

– Потому что там ты быстрее поправишься.

– Все равно я не поеду, и кончен разговор!

– Жаль, что ты не поехал, – устало сказала Летти через две недели. – Ты измучил меня, ты это понимаешь? Честное слово, папа, нельзя же быть таким эгоистом. Тебе наплевать, каково мне.

Она знала, что не права, обвиняя его. Он не виноват в своей болезни.

Она написала Дэвиду, как ждет того дня, когда он приедет, и ничего не сказала о том, что все еще не поговорила с отцом, и получила от Дэвида ответ с обсуждением их свадебных планов.

Она была совершенно измучена, разрываясь между работой в магазине, ухаживанием за отцом, за квартирой, занимаясь готовкой и ходя за покупками.

Даже когда перед отправкой на фронт зашел Билли Бинз и предложил ей сходить в кафе, ей удалось выкроить не больше часа.

– Вы посмотрите за отцом? – попросила она Аду Холл и облегченно вздохнула, когда на лице женщины появилось радостное выражение.

Билли в военной форме выглядел великолепно.

– Я скоро буду сержантом, – похвастался он, когда они ели пирог с картошкой. – Мне сказали, что после участия в активных действиях я получу следующую полоску.

– Тебе нужно было стать офицером, – сказала ему Летти. – Тогда бы ты остался в Англии.

– Я очень надеюсь, что нет. Я для того и вступил в армию, чтобы сражаться. Увидеть настоящий бой. Господи, какой смысл быть в армии, если не участвуешь в настоящем