/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Средневековая трилогия

Заколдованная

Элизабет Лоуэлл

Роман, действие которого протекает на Британских островах в средние века, стилизован под старинную английскую легенду, полную тайн и мистики, романтики и бурных страстей. В основе сюжета — любовь «янтарной» красавицы Эмбер и шотландского рыцаря Дункана, которая помогает им преодолеть все препятствия и привести сюжет к счастливой развязке.

Заколдованная АСТ Москва 1999 5-237-02724-5 Elizabeth Lowel Forbidden

Элизабет Лоуэлл

Заколдованная

(Средневековая трилогия-2)

Марджори Браман, чье чувство юмора скрасило не одну утомительную редакторскую работу

Глава 1

Он явится тебе из теней темноты.

Эти слова из зловещего пророчества прозвучали в мыслях Эмбер, когда она смотрела на бесчувственное нагое тело мужчины могучего сложения, которое сэр Эрик свалил к ее ногам.

Язычки пламени свечей гнулись и трепетали, словно живые, под порывами холодного осеннего ветра, задувавшего в распахнутую дверь хижины. Свет и тьма облизывали тело незнакомца, подчеркивая мощь его спины и плеч. В его почти черных волосах запутался мокрый снег. Кожа блестела от ледяного дождя.

Эмбер почувствовала озноб незнакомца, как если бы была на его месте. Она молча взглянула на Эрика. В ее широко расставленных золотистых глазах стояли вопросы, для которых у нее не было слов.

И это к лучшему, потому что у Эрика не было на них ответов У него было лишь это безвольное тело незнакомца, найденное в святилище.

— Ты знаешь его? — отрывисто спросил Эрик.

— Нет.

— Я думаю, ты ошибаешься. Он носит твой знак. — С этими словами Эрик перевернул незнакомца на спину. Блики света и вода заструились по мускулистому торсу, но открывшаяся во всей наготе мужественность чужака заставила Эмбер[1] задохнуться от изумления.

В густой темноте волос, покрывавших его грудь, светился кусочек янтаря.

Стараясь не прикасаться к незнакомцу, Эмбер опустилась на колени рядом с ним и поднесла поближе свечу, чтобы рассмотреть талисман. На камне была вырезана изящная руническая[2] надпись. Руны препоручали носящего талисман покровительству друидов.

— Переверни камень, — тихим голосом попросила она.

Ловким движением Эрик перевернул янтарный талисман. На другой стороне латинские слова, расположенные в виде креста, провозглашали славу Господу и испрашивали у Него покровительства для носящего. Это была обычная христианская молитва, которую носили на себе рыцари, ходившие сражаться с сарацинами за обладание Святой Землей.

Эмбер глубоко вздохнула, успокоенная тем, что незнакомец не оказался каким-нибудь черным колдуном, посланным сюда, в Спорные Земли, для недобрых дел. Она впервые посмотрела на незнакомца как на человека, а не как на принесенный ей предмет, по которому она должна распознать правду или обман.

Куда бы Эмбер ни взглянула, ее взору представала необоримая реальность силы незнакомца. Единственными намеками на нежность были его густые, чуть загнутые ресницы и плавный изгиб губ.

Незнакомец был красив красотою воина; это была красота скорее бури, чем цветка. Свежие синяки, порезы и царапины виднелись повсюду поверх старых рубцов — следов более давних битв. Но эти отметины только усиливали его ауру мужской мощи.

Хотя при незнакомце, кроме талисмана, не было ничего, даже одежды, Эмбер не сомневалась, что он не простой человек.

— Где ты нашел его? — спросила она.

— В Каменном Кольце. Эмбер вскинула голову.

— Где? — переспросила она, почти не в силах поверить.

— Где слышала.

Эмбер ждала, что он еще скажет. Эрик просто смотрел на нее немигающими волчьими глазами.

— Не заставляй меня вытягивать из тебя слова, как перья у курицы, которую ощипывают, — нетерпеливо сказала Эмбер. — Говори!

Жесткие черты лица Эрика смягчила улыбка. Он перешагнул через бесчувственное тело незнакомца и закрыл дверь хижины, чтобы холодный осенний ветер больше не мог врываться внутрь.

— Не найдется ли у тебя подогретого вина для старого друга? — мягко спросил Эрик. — И одеяла для этого незнакомца, кто бы он ни был. Сейчас слишком холодно, чтобы валяться нагишом, друг он или враг.

— Да, господин. Малейшее твое желание — для меня приказ свыше.

Явно притворная холодность тона, которым это было сказано, никак не могла скрыть звучавшей в словах привязанности. Сэр Эрик был сыном и наследником великого шотландского лорда, но Эмбер всегда чувствовала себя с ним удивительно легко, несмотря на свое отнюдь не высокое происхождение и тот факт, что родных у нее было не больше, чем у буйного осеннего ветра.

Движением плеч Эрик сбросил свой роскошный плащ. Когда он накрыл незнакомца его плотной, теплой шерстяной тканью цвета сумерек, свободным остался лишь небольшой кусочек.

— А он великан, — рассеянно произнес Эрик.

— Даже больше тебя, — отозвалась Эмбер с другого конца хижины. — Сразивший его рыцарь, должно быть, могучий воин.

Прищурившись, Эрик смотрел, как Эмбер спешит к нему, едва удерживая на вытянутых руках пышное меховое покрывало, обычно согревающее ее собственную постель.

— Если верить тому, что говорят следы, то его сразил удар грома с небес, — раздельно сказал Эрик.

Длинный подол ночной рубашки Эмбер вдруг запутался у нее в ногах. Она споткнулась и упала бы прямо на незнакомца, если бы Эрик не подхватил ее. Он поставил Эмбер на ноги и убрал руки одним быстрым движением.

— Прости, — торопливо проговорил он.

Хотя Эрик прикоснулся к ней лишь, на одно краткое мгновение, она не могла скрыть, что это причинило ей неприятное ощущение.

— Прощать не за что, — сказала Эмбер. — Лучше прикоснуться к тебе, чем к незнакомцу.

Несмотря на ее ободряющие слова, Эрик не сводил с нее пристального взгляда, желая убедиться, что причиненное его прикосновением неудобство было действительно мимолетным.

— Я не понимаю, почему мне не больно от твоего прикосновения, — с гримасой добавила Эмбер. — Видит Бог, душа твоя не чище, чем ей положено быть.

Улыбка, тронувшая уголки губ Эрика, была такой же мимолетной, как и неудобство, которое ощутила Эмбер.

— Для тебя, Неприкосновенная Эмбер, — сказал он, — моя душа чиста, как не выпавший снег.

Она тихонько засмеялась.

— Может быть, это потому, что мы оба с детства усвоили уроки Кассандры.

— Да. Может быть.

Эрик улыбнулся почти с печалью. Потом нагнулся и укутал неподвижное тело незнакомца в меховое покрывало.

Эмбер торопливо накинула на плечи плащ и расшевелила огонь в очаге, устроенном в центре хижины. Вскоре приветливо взметнувшиеся языки пламени согрели комнату и, подобно солнечным бликам, заиграли на длинных золотистых косах Эмбер. Она подвесила над огнем горшок.

— А что сталось с его спутниками? — спросила она.

— Рассеялись по ветру вместе с лошадьми. — В улыбке Эрика появилось что-то свирепое. — Должно быть, древнему Каменному Кольцу норманны пришлись не по вкусу.

— Когда же это случилось?

— Не знаю. Хотя следы были глубокие, дождь их почти совсем размыл. От дуба, в который попала молния, остался только обгорелый пень и холодные угли.

— Пододвинь его ближе к огню, — сказала Эмбер. — Он, должно быть, совсем окоченел.

Эрик передвинул незнакомца с такой легкостью, словно тот весил не больше обычного человека. Отблески пламени в очаге позолотили волосы и бородку Эрика.

Волосы незнакомца сохранили глубокий оттенок темноты. Щеки и подбородок у него были чисто выбриты, а усы тоже были темного цвета.

— Он дышит? — спросила Эмбер.

— Да.

— А сердце…

— Бьется так же сильно, как у боевого жеребца, — не дал ей договорить Эрик.

Эмбер вздохнула с облегчением, какого сама от себя не ожидала по отношению к чужому человеку. И все равно она его почувствовала.

— Ты послал кого-нибудь из оруженосцев за Кассандрой? — спросила Эмбер.

— Нет.

— Почему же? — Ответ Эрика поразил ее. — Ведь Кассандра более искусная целительница, чем я.

— Но не такая искусная гадалка.

Эмбер незаметно перевела дыхание. Она боялась этого с того самого момента, когда Эрик положил к ее ногам тело незнакомца. Она медленно просунула руку под плащ и ночную рубашку.

Хотя у нее было много ожерелий и браслетов, булавок и украшений для волос, сделанных из драгоценного янтаря, лишь одну из драгоценностей она носила не снимая, даже когда ложилась спать. Цепочка этого ожерелья была из тонко скрученной золотой нити. К ней на золотом колечке был подвешен кусок янтаря величиной в половину ее ладони, исписанный мельчайшими рунами.

Этот древний, бесценный, таинственный подвесок был дан ей при рождении. Заключенный внутри драгоценного камня солнечный свет сливался и сверкал, грустил и смеялся, и горел, окруженный частицами темноты, тоже заключенными внутри золотого озерца.

Шепча древние слова, Эмбер взяла подвесок в сложенные чашей ладони. Она стала дышать на волшебный камень, питая его теплом своего тела. Когда субстанция впитала живое тепло, поверхность талисмана затуманилась.

Эмбер быстро наклонилась к огню, держа подвесок над самым пламенем. Как только туман начал таять, камень наполнился неуловимой, непрерывно меняющейся игрой света и теней.

— Что ты видишь — спросил Эрик.

— Ничего.

Он издал звук, выражавший досаду, и посмотрел на незнакомца, который лежал все так же неподвижно и казался невредимым, если не считать его неестественного сна.

— Не может быть, чтобы ты ничего не видела, — пробормотал Эрик. — Даже я могу заглянуть в янтарь, когда…

— Свет, — заговорила вдруг Эмбер. — Круг. Древний. Стройная рябина. Темные тени. Там, у подножия рябины. Что-то…

Голос ее затих. Она подняла голову и увидела, что Эрик пристально смотрит на нее, и глаза у него совсем как янтарь в ночное время — сумрачно-золотые, загадочные.

— Это Каменное Кольцо и священная рябина, — решительно произнес Эрик.

Эмбер пожала плечами.

Эрик ждал в напряженной позе, словно готовился броситься в битву.

— Священных кругов много, — наконец сказала она, — и много растет рябин, и много клубится темных теней.

— Ты видела его там, где я его нашел.

— Нет! Ведь рябина растет внутри Каменного Кольца.

— Он и был там.

От спокойных слов Эрика у Эмбер по телу побежал холодок. Безмолвно она перевела взгляд с него на незнакомца, закутанного в теплую ткань и мех. И в тысячу оттенков темноты.

— Внутри? — прошептала она и быстро перекрестилась: — Боже милостивый, кто же он такой?

— Один из Наделенных Знанием, без сомнения. Никакой другой человек не мог бы пройти между камнями внутрь кольца.

Эмбер всматривалась в незнакомца, как будто у него на лице рунами было написано, кто он такой. Но видела она лишь то, что уже знала, — у него было четко изваянное, очень мужественное лицо.

Оно притягивало ее так, как ничто и никогда, кроме самого янтаря.

Ей хотелось вдохнуть его дыхание, узнать его неповторимый запах, впитать его тепло. Хотелось узнать его на ощупь, почувствовать его мужскую сущность.

Ей хотелось прикоснуться к нему.

Осознание этого потрясло Эмбер. Ей, Неприкосновенной, хотелось прикоснуться к незнакомцу, хотя это прикосновение грозило ей невыносимой болью.

— А рябина была в цвету? — спросил Эрик. Эмбер вздрогнула и с опаской посмотрела на него.

— Она не цвела уже тысячу лет, — сказала она. — Почему именно этому незнакомцу должна она сулить жизнь, полную блаженства.

Не ответив на это, Эрик спросил только:

— Что еще ты там видела?

— Ничего.

— Видно, теперь моя очередь ощипывать курицу, — пробормотал Эрик — Ну ладно. Скажи тогда, что ты почувствовала ?

— Я почувствовала… Эрик ждал.

И еще ждал.

— Проклятье! Разрази меня гром! Говори же! — потребовал Эрик.

— Я не знаю, как сказать. Это просто такое чувство, будто…

— Будто что? — не отставал он.

— …Будто я стою на краю крутого обрыва и мне надо лишь расправить крылья, чтобы полететь.

Эрик улыбнулся, одновременно вспоминая и предвкушая.

— Великолепное чувство, правда?

— Только для тех, у кого крылья, — ответила Эмбер. — У меня их нет. Меня ждет лишь долгое падение и жестокий удар о землю.

Смех Эрика заполнил тесную хижину.

— Ах, малышка, — сказал он, когда успокоился, — если бы я не знал, что это причинит тебе боль, то обнял бы и приласкал тебя словно ребенка.

Эмбер улыбнулась.

— Ты — мой добрый друг. Давай-ка отнеси незнакомца пока на мою постель, а потом о нем позаботится Кассандра.

В ответ Эрик лишь как-то странно посмотрел на нее.

— Мне будет жаль, если простая простуда унесет человека, который умеет проходить между священными камнями, — объяснила она.

— Может быть. Но все же я думаю, что мне было бы легче приказать убить его, если бы он не был гостем у тебя в хижине. И в постели.

Эмбер в ужасе уставилась на Эрика. Он улыбнулся ей ледяной улыбкой под стать ветру, гулявшему вокруг хижины.

— За что ты хочешь приговорить к смерти незнакомца, найденного в священной роще. — Спросила она.

— Я подозреваю, что он — один из рыцарей Дункана Максуэллского, посланный сюда на разведку.

— Так значит, слух верный. Норманн отдал своему врагу-саксу в управление замок Каменного Кольца?

— Да, — с горечью ответил Эрик. — Только Дункан больше не враг Доминику. Под угрозой меча Шотландский Молот присягнул на верность Доминику ле Сабру.

Эмбер отвела от Эрика глаза. Ей не надо было прикасаться к нему, чтобы измерить силу его сдерживаемой ярости. Дункан Максуэллский, прозванный Шотландским Молотом, был и незаконнорожденным, и безземельным рыцарем. Первый его недостаток нельзя было исправить ничем, но что касается второго, то Доминик ле Сабр отдал Дункану в управление замок Каменного Кольца и окружающие его земли.

А ведь замок Каменного Кольца был частью владений Эрика.

Эрику уже приходилось сражаться с грабителями, ублюдками и честолюбивыми кузенами за право управлять владениями лорда Роберта на Спорных Землях. Можно было почти не сомневаться, что и опять придется. Такова была природа Спорных Земель — принадлежать лишь сильному.

— Какую ты нашел одежду при незнакомце? — спросила Эмбер.

— Я нашел его таким, как ты видела. Без всякой одежды.

— Значит, он не рыцарь.

— Не все рыцари возвращаются из похода на сарацин с сундуками золота и драгоценных камней.

— Даже у самого бедного рыцаря есть доспехи, оружие, лошадь, одежда, — возразила она. — Хоть что-нибудь, да есть.

— Кое-что есть и у него.

— Что же это?

— Талисман. Он знаком тебе?

Эмбер покачала головой, и ее волосы вспыхнули, словно само солнце.

— Ты когда-нибудь видела ему подобный или слышала о таком? — настойчиво спросил он.

— Нет.

Эрик шумно выдохнул какое-то проклятие.

— Может, знает Кассандра? — предположила Эмбер.

— Навряд ли.

В комнате ощущался холод, несмотря на весело пылающий огонь, и Эмбер чувствовала, как вокруг нее сжимаются челюсти капкана, хрупкого и ненасытного в одно и то же время.

Эрик пришел к ней, как делал это не раз, когда ему надо было знать правду о человеке, который не мог или не хотел сказать эту правду сам. И раньше Эмбер узнавала в таких случаях все, что могла и как могла.

Даже через прикосновение.

Вытерпеть боль от прикосновения — это было самое малое, чем она могла отплатить сыну великого лорда, который был так щедр по отношению к ней. Прикосновения раньше не страшили Эмбер.

А теперь ей было страшно.

Пророчество, сопровождавшее ее рождение, дрожало в пространстве хижины, словно только что спущенная тетива… и Эмбер страшилась смерти, которую понесет на своем острие невидимая, неумолимая стрела.

Но в то же самое время желание прикоснуться к незнакомцу росло внутри нее, теснило ей грудь, почти не давало дышать. Желание узнать его становилось сильнее всего на свете — сильнее желания узнать свое настоящее имя, найти своих потерянных родителей, свое спрятанное наследство.

Это неукротимое желание больше всего пугало Эмбер. В своем молчании незнакомец звал ее, пел ей неслышным голосом, каким-то непостижимым образом заставлял повиноваться себе.

— Кассандра знает больше нас с тобой вместе взятых, — напряженно сказала Эмбер. — Мы должны ее подождать.

— Когда ты родилась, Кассандра назвала тебя Эмбер. Думаешь, это была просто ее причуда?

— Нет, — шепотом ответила она.

— Ты была рождена, чтобы повелевать всем, что из янтаря. И Кассандра это поняла. Как и то, что не сможет с тобой в этом сравняться.

Эмбер отвела глаза от напряженного взгляда Эрика.

— Разве ты можешь отрицать, что этот незнакомец носит твой знак? — требовательно спросил Эрик.

Эмбер ничего не ответила.

— Кровь Господня, — пробормотал Эрик, — ну почему ты такая упрямая?

— Кровь Господня, ну почему ты такой непонятливый?

Пораженный этой внезапной вспышкой Эмбер, он молча смотрел на нее.

— Тебе известно имя этого человека? — сердито спросила она.

— Если бы оно мне было известно, то не пришлось бы…

— Ты уже забыл пророчество Кассандры? — перебила его Эмбер.

— Это которое? — резко ответил он вопросом на вопрос. — Кассандра роняет крупицы пророчеств, словно дуб свои листья, когда их крепко прихватит морозцем.

— Ты говоришь, как человек, который никогда не видел дальше того, что у него в руках.

— Учитель фехтования хвалил меня за длину, на которую достает моя рука, — отпарировал Эрик, чуть усмехаясь.

Эмбер с досадой вздохнула.

— Спорить с тобой — все равно что с тенью драться.

— Кассандра об этом упоминает даже чаще, чем о метании бисера перед свиньями. Мудрость — ее, а свиньи, конечно, мои.

На этот раз Эмбер не поддалась остроумию Эрика и его разящему языку.

— Выслушай меня, — настойчиво сказала она. — Послушай, что привиделось Кассандре о моем будущем, когда я только родилась.

— Я ведь уже слышал, что…

Но Эмбер уже начала говорить, и слова срывались с ее губ неудержимо, пересказывая пророчество, которое родилось вместе с ней и сопровождало всю ее жизнь.

— «Может случиться, и безымянного воина ты пожелаешь всем сердцем, душою и телом. Жизнь тогда, может быть, даст богатые всходы, но смерть непременно потоком прольется.

Он явится тебе из теней темноты. Коснись его — и ты узнаешь жизнь, которая возможна, или смерть, которая придет.

Будь же подобна солнечным лучам, сокрытым в янтаре: чужой руки не ведая касаний и ни к кому сама не прикасаясь.

Запретной оставайся».

Эрик бросил задумчивый взгляд на незнакомца и потом на девушку, которая и правда была как солнечный лучик, заключенный внутри янтаря, где яркость золотистых тонов омрачалась одной-единственной темной истиной: простое прикосновение могло причинить ей сильную боль.

И все же он собирался попросить ее прикоснуться к незнакомцу. Ибо у него не было выбора.

— Прости, — сказал Эрик, — но если соглядатаи Доминика ле Сабра или Шотландского Молота разгуливают по земле Каменного Кольца, то мне надо это знать.

Эмбер медленно кивнула.

— Но больше всего мне необходимо знать, где сейчас сам Шотландский Молот, — продолжал Эрик. — Чем скорее Дункана Максуэллского настигнет смерть, тем безопаснее будет жизнь во владениях лорда Роберта на Спорных Землях.

И опять Эмбер кивнула, но не сделала попытки прикоснуться к незнакомцу, чье бесчувственное тело лежало у ее ног.

— Ни один человек, доживший до такого возраста, не остается без имени, — резонно заметил Эрик. — Имена есть даже у рабов, крепостных и вилланов. Глупо бояться пророчества Кассандры.

Подвесок на ладони у Эмбер пылал, словно сгусток плененного огня. Она пристально вглядывалась в него, но видела лишь то, что и прежде. Священное кольцо. Священную рябину.

Тени темноты.

— Пусть будет так, — прошептала Эмбер. Стиснув зубы в ожидании боли, она опустилась на колени у огня и приложила ладонь к щеке незнакомца.

Ощущение удовольствия было таким острым, что Эмбер вскрикнула и отдернула руку. Опомнившись, она вновь медленно потянулась к незнакомцу.

Эрик невольно сделал движение, как бы желая оградить Эмбер от новой боли. Потом овладел собой и стал наблюдать, сжав губы в тонкую линию, полускрытую короткой рыжеватой бородкой. Ему очень не хотелось причинять Эмбер болезненные ощущения, но еще больше не хотелось без необходимости убивать человека.

Когда рука Эмбер прикоснулась к незнакомцу во второй раз, она ее не отдернула. Издав какой-то тихий звук, она придвинулась еще ближе к нему. Закрыв глаза, отрешившись от всего остального мира, она упивалась чистейшим наслаждением, подобного которому еще никогда не испытывала.

Ей казалось, будто она витает невесомо в облаке нежного огня, овеваемая теплом, увлекаемая к средоточию света.

А там, где кончалось золотое тепло облака, темной тенью лежало знание.

И ждало.

У Эмбер вырвался негромкий крик. Она знала не многих мужчин, которые были бы так уверены в своем боевом искусстве. Доминик ле Сабр и Дункан Максуэллский — это двое. Третьим был Эрик.

Под моей рукой лежит доблестный воин, свет и тьма, радость и боль, друг и смертельный враг — единый во всех ипостасях.

— Эмбер.

Она медленно открыла глаза. По выражению лица Эрика она поняла, что он окликает ее уже не первый раз. Рыжеватые глаза напряженно следили за ней. Его беспокойство за нее было ощутимым, и это согревало. Она заставила себя улыбнуться вопреки смятению, бушевавшему у нее внутри.

Она стольким обязана Эрику. Его отец дал ей одежду, эту хижину, людей для возделывания земли и землю, на которой они могли работать. Эрик доверял ей так, словно она принадлежала к его клану, а не была сиротой без единого родного существа на свете.

И она поняла, что собирается обмануть доверие Эрика ради какого-то незнакомца, который вполне может оказаться его врагом.

Прикоснувшись к незнакомцу, Эмбер уже не могла допустить его смерти от руки Эрика. По крайней мере, пока не будет уверена, что этот человек — тот, кого она боится.

Возможно, она не выдаст его даже и тогда.

Он может быть просто незнакомцем — человеком, которого никто не знает.

Эта мысль завораживала, словно огонь в очаге в зимний день.

Да! Просто незнакомец. Ведь на Спорных Землях появлялись и другие рыцари. Я слушала их рассказы о том, какие им выпали испытания в сарацинском горниле. Они были уверены в своей силе.

Этот человек может быть таким воином.

Должен быть.

— Эмбер?

— Оставь его здесь, — сказала она хриплым шепотом. — Он принадлежит мне.

Искушение продолжать прикасаться к незнакомцу было очень сильным. Неохотно она отвела руку. Ощущение пустоты на месте прерванного соприкосновения привело ее в смятение. До этого момента ей не случалось чувствовать себя одинокой.

Эрик длинно, с облегчением выдохнул, как только понял, что хотя прикосновение к незнакомцу расстроило Эмбер, но настоящей боли ей не причинило.

— Должно быть, Бог услышал мои молитвы, — сказал Эрик.

Эмбер вопросительно посмотрела на него.

— Мне нужны искусные воины. Шотландский Молот — это лишь первая моя беда.

— Есть и другие — с тревогой спросила Эмбер.

— Чуть севернее Уинтерланса видели норвежцев. Да и кузены опять зашевелились.

— Пошли их сражаться с норвежцами.

— Они, скорее всего, объединятся и нападут на владения моего отца, — невесело улыбнулся Эрик.

Эмбер заставила себя не смотреть на незнакомца. Если такие воины, как Доминик ле Сабр или Шотландский Молот, будут сражаться на стороне Эрика, а не против него, это для Спорных Земель вполне могло бы означать мир вместо затяжной войны.

Только вот желать, чтобы могущественный норманнский лорд или его шотландский вассал вступили в союз с лордом Робертом Северным, было все равно что думать, будто солнечный свет можно перелить из одной ладони в другую, словно воду.

— Как зовут моего нового воина? — спросил Эрик.

— Я спрошу его, когда он проснется, — ответила Эмбер.

— Зачем он явился на Спорные Земли?

— Это второе, о чем я его спрошу.

— Куда он держал путь?

— А это третье. Эрик крякнул.

— Не много же ты узнала, когда прикоснулась к нему.

— Не много.

— Он спит неестественным сном. Эмбер кивнула.

— Он заколдован? — продолжал расспрашивать Эрик.

— Нет.

Эрик поднял брови, удивленный быстротой ее ответа.

— Похоже, ты совершенно в этом уверена, — сказал он.

— Уверена.

— Почему?

Нахмурившись, Эмбер стала вспоминать. Ощущение уверенности, перетекавшее к ней от незнакомца, сильно отличалось от того, что ей когда-либо доводилось узнавать через прикосновение. Основные свойства его характера — неистовость, гордость, щедрость, страстность, решительность, отвага — открылись ей с пугающей легкостью.

Но она не увидела никакого хаотического мелькания образов, которые должны были населять его часы, или дни, или недели, или годы до того, как он оказался в Каменном Кольце, у подножия священной рябины. Не уловила яркого чувства цели, подобного вспышкам молнии во мраке. Не увидела никаких лиц, любимых или ненавистных.

Получалось, что у незнакомца не было никаких воспоминаний.

Не отдавая себе в этом отчета, Эмбер снова протянула к нему руку. Она заставила себя не обращать внимания на удовольствие — так, как когда-то научилась не обращать внимания на боль. Обрывая один за другим лепестки обманчивых ощущений, она стала искать воспоминания незнакомца.

Но никаких воспоминаний не было. Были лишь слабые, ускользающие проблески света, которые отступали все дальше, как только она пыталась приблизиться.

Этот человек как будто только что родился.

— Я не чувствую ничего нечистого, что грызло бы его изнутри, — сказала она наконец. — Словно прикасаюсь к младенцу.

— Младенец — фыркнул Эрик. — Да ослепит меня Бог, это самый большущий младенец, которого я когда-либо видел!

Эмбер убрала руку.

— Что еще ты можешь сказать мне? — спросил Эрик. Она так крепко сплела пальцы, что им стало больно.

Она не хотела делиться с Эриком своими страхами, но его вопросы ложились все ближе и ближе к сердцевине ее тревоги — страху, в котором она признавалась себе каждый раз, когда его отрицала.

Доблестный воин, смертельный враг и сердечный друг, трое в одном.

Нет! Я не знаю, кто он такой!

Знаю лишь, что это человек без имени, который целиком и полностью полагается на свое воинское искусство.

— Обычно ты задаешь вопрос, а человек, к которому я прикасаюсь, отвечает, и я узнаю через прикосновение, правду или неправду он говорит, — медленно произнесла Эмбер. — В этот раз все было… иначе.

Эрик перевел взгляд с бесчувственного тела незнакомца на Эмбер, которая и сама в этот момент показалась ему чужой.

— Ты здорова? — мягко спросил он. Эмбер сильно вздрогнула.

— Да.

— Похоже, ты где-то не здесь.

Улыбка далась ей с большим трудом.

— Это все от прикосновения, — сказала она.

— Прости меня.

— Ты ни в чем не виноват. Бог посылает нам не больше того, что мы в силах вынести.

— Порой мы умираем, пытаясь это сделать, — сухо обронил Эрик.

Улыбка Эмбер угасла, когда у нее в памяти вновь зазвучали слова пророчества.

Смерть непременно потоком прольется.

Глава 2

Аромат вечнозеленых растений наполнял хижину Эмбер. Трепетало пламя свечей в подсвечниках, укрепленных над кроватью. Оно освещало дрожащим золотистым светом человека без имени. Человека, находящегося в плену сна без сновидений.

Эмбер точно знала, что ему ничего не снится, потому что последние два дня она провела, втирая благовонное масло и тепло в его тело. За это время она не уловила в нем ничего нового. Не исчезло и удовольствие, которое она испытывала, когда прикасалась к нему. Оно было сейчас столь же острым, как и в самый первый раз.

Работая, Эмбер разговаривала с незнакомцем, пытаясь воздействовать на него словами, теплом своего прикосновения и острой, целительной силой вечной зелени и янтаря.

— Мой темный воин, — еле слышно сказала Эмбер, как говорила уже много раз. — Как ты оказался в Каменном Кольце?

Ее пальцы растерли сначала одну могучую руку, потом другую, прослеживая форму мышц, твердых даже в расслабленном состоянии. Темные волосы на его предплечьях блестели от масла в отблесках света. Вид крепких веревок, которыми он был привязан к остову кровати, заставил ее нахмуриться. Она коснулась одной из веревок вздохнула, но не развязала ее.

Эрик сказал, что либо незнакомец будет связан, либо один из оруженосцев Эрика останется рядом с Эмбер. Она выбрала веревки, потому что не хотела, чтобы здесь был кто-то еще, если спящий вдруг проснется и окажется, что он и есть тот враг, которого она боится.

Эмбер не знала, что будет делать, если это случится. Ей не хотелось даже думать об этом, потому что тогда возникнет дилемма, у которой нет решения.

И враг, и сердечный друг.

— Ты был пеший? — спросила Эмбер. — Ты был один?

В ответ лишь размеренно вздымалась и опускалась широкая грудь незнакомца.

— А твои глаза? Может быть, они серые, как лед и зимний день? Серые, как у Доминика ле Сабра? Или темнее? Говорят, у Шотландского Молота темные глаза.

А может быть, ты ни тот ни другой, а третий — никому не известный воин, вернувшийся из похода на сарацин, познавший полную меру своих сил и способностей?

Дыхание незнакомца оставалось по-прежнему глубоким и ровным.

— Я молюсь, чтобы ты оказался безвестным, — прошептала Эмбер.

Вздохнув, она вернулась к завиткам волос на груди незнакомца. Они одновременно и возбуждали ее любопытство, и доставляли удовольствие. Ей нравилось разглаживать этот курчавый покров, ощущая его упругость и ласковую щекотку у себя на ладонях.

— Может быть, ты снял свою одежду, чтобы пройти в священный круг и поспать в безопасности у подножия рябины?

Незнакомец издал какой-то еле различимый звук.

— Да, — оживилась Эмбер. — О да, мой воин. Выходи на золотой свет. Оставь позади все тени мрака.

Хотя незнакомец ничего не ответил, Эмбер ликовала. Мало-помалу он всплывал из глубин этого странного сна. Она ощущала, что ему приятны ее поглаживания и растирания, ощущала это так ясно, как если бы он сам ей это сказал.

Но и сейчас ей не передавалось от него никаких образов, никаких имен, никаких лиц.

— Где ты прячешься, мой темный воин? — спросила она. — И почему?

Эмбер отвела густые, чуть вьющиеся волосы со лба незнакомца.

— Даже если ты чего-то боишься, тебе все равно пора проснуться. Иначе ты навсегда останешься во мраке, который не кончится до самой смерти.

Незнакомец не произнес ни звука. Как будто ей все просто показалось.

Устало выпрямившись, Эмбер взглянула на чашу для курения благовоний, которая, подобно подсвечнику, была вделана в стену хижины. Каплевидный кусочек драгоценной смолы сгорел почти полностью. Она добавила еще один кусочек из своего запаса лечебного янтаря. Тоненькая струйка ароматного дыма, извиваясь, поползла вверх.

Тело незнакомца вздрогнуло, но он не проснулся. Эмбер начала опасаться, что он не проснется вовсе. Именно это нередко случалось с людьми, получившими удар камнем, палашом или лошадиным копытом. Они погружались в сон без сновидений. И уже не просыпались. Никогда.

Такого не может случиться с этим воином. Он мой!

Сила собственного чувства поразила Эмбер. Охваченная тревогой, она начала ходить по хижине из утла в угол. Через какое-то время она заметила, что сквозь щели в ставнях проникают тоненькие лучики света утренней зари. За стенами хижины запели петухи, торжествуя победу над уходящей ночью.

Эмбер заглянула в щель между неплотно прилегавшими друг к другу ставнями. Сразившая незнакомца осенняя гроза пронеслась, оставив после себя заново сотворенный мир, сверкающий каплями росы и новыми надеждами.

Обычно в это время Эмбер была уже на ногах, ухаживая за растениями и травами, которые выращивала в небольшом саду для себя и Кассандры. Или отправлялась на болото посмотреть, не прилетели ли стаи жирных гусей — безошибочный признак надвигающейся зимы.

Но сегодняшний день никак нельзя было назвать обычным. Как нельзя было назвать обычным и все это время, начиная с момента, когда Эмбер прикоснулась к человеку без имени и узнала, что с рождения ей было суждено стать подругой этого человека.

Она подошла к кровати и легонько коснулась пальцами его щеки. Он все еще был в оковах своего странного сна.

— Но мне кажется, что сон уже не так глубок. Что-то меняется.

Петушиного пения было больше не слышно, и Эмбер поняла, что солнце встало и принимается за свои обычные дела.

— Если ты все-таки проснешься, то, чего доброго, испугаешься моего вида и опять заснешь, — сказала она. — Я, должно быть, выгляжу так же неприятно, как огород в зимнюю пору.

Эмбер достала таз и освежилась теплой водой с душистым мылом, пахнущим вечнозелеными растениями. Надела чистую льняную рубашку, поправила ярко-красные чулки и натянула через голову платье из плотной, но мягкой шерсти.

Это платье тоже подарил ей лорд Роберт через своего сына Эрика в благодарность за изумительные высушенные травы, которыми Эмбер снабжала домашних лорда. Золотая вышивка по кромке ворота спереди ярко выделялась на фоне шерстяной ткани цвета индиго. Платье было на подкладке из желтого льна, которая виднелась внутри рукавов — длинных, низко свисающих, — и по подолу платья.

Когда платье было надето, его мягкая ткань красиво облегала выпуклые холмики ее грудей, изгибы талии и бедра. Эмбер подхватила широкие края рукавов и подвязала их лентами вокруг запястий, чтобы не мешались.

Легким движением ловких пальцев она обернула вокруг бедер тройной шнур из тисненной золотом кожи и завязала этот пояс спереди. На каждом из шести концов кожаных полос переливалось всеми оттенками золота по янтарному колечку. На поясе висели ножны из золоченой кожи. В ножнах покоился серебряный кинжал, в рукоять которого был вделан одиночный «глаз» из кроваво-красного янтаря.

Схватив гребень, сделанный из дерева рябины и украшенный янтарем оранжевых оттенков, она поспешила вернуться к постели незнакомца. Из мимолетного прикосновения она узнала, что он все еще плывет, подобно форели в ручье, под поверхностью своего неестественного сна. И что, подобно форели, рвется подняться наверх, к сверкающей там блесне солнца.

Эмбер легонько потрясла его. Ответом было лишь бессмысленное бормотание. Оставшись возле постели и с волнением наблюдая за ним, она стала расчесывать свои длинные золотистые волосы.

— С каждым ударом сердца ты все ближе к солнечному свету, — с надеждой проговорила она. — Прошу тебя, проснись и назови мне свое имя.

Его голова беспокойно повернулась, дернулась рука. Эмбер прикоснулась к нему, но не уловила ничего нового.

Ее охватило такое же беспокойство, какое владело и погруженным в сон незнакомцем. Она то принималась ходить из угла в угол, то расчесывала волосы, то снова ходила. Наконец она чуть-чуть приоткрыла ставни и выглянула из окна. Никого не было видно на тропинке, ведущей от замка Каменного Кольца к ее уединенной хижине.

Она открыла ставни пошире и стала заплетать волосы, не обращая внимания на порыв бодрящего ветра, устремившегося внутрь. От спешки и тревожного чувства пальцы ее стали неуклюжими. Гребень выскользнул у нее из рук и упал на покрытый тростником пол возле самой кровати. Она захлопнула ставни.

— Ну и морока с этими волосами, — вполголоса сказала Эмбер.

Когда она нагнулась за гребнем, ее волосы упали на привязанную к кровати правую руку незнакомца. Длинные, сильные пальцы вцепились в них, и Эмбер оказалась пойманной.

Она замерла, а в следующее мгновение встретилась с пристальным взглядом карих глаз, смотревших на нее с расстояния в несколько дюймов.

Не серые. Слава Богу, они не серые, как у Доминика ле Сабра! Я отдала свое сердце не тому, кто уже связан брачными узами.

— Кто ты? — спросил низкий мужской голос.

— Ты пришел в себя! Ты проспал два дня, и я боялась, что…

— Два дня? — переспросил он.

— А сам ты не помнишь? — тихо сказала Эмбер, гладя его по руке, вцепившейся ей в волосы. — Была гроза.

Она остановилась и с надеждой ждала, что он ответит.

— Ничего не помню, — проговорил он.

Эмбер не сомневалась, что так оно и есть на самом деле. Касаясь незнакомца, она ощущала лишь глубину его смятения.

— Я-ничего-не-помню! — с силой повторил незнакомец. — Ради святой крови Господней, что со мной случилось?

В его голосе слышалось не только смятение, но и страх. Он попытался встать, но лишь понял, что связан по рукам и ногам. Он мог двигать пальцами и головой, не более того. Он был так поражен, что отпустил волосы Эмбер и попробовал освободить от пут свою руку.

Руку, которой обычно держал меч.

— Успокойся, — сказала Эмбер, беря его за руку.

— Я связан! Я что, пленник?

— Нет, это просто…

— Во имя Иисуса и Марии, что здесь происходит?

Она коснулась сжатого кулака незнакомца и ощутила его ярость от того, что он связан, смятение от отсутствия памяти, страх от собственного бессилия, но не уловила ни малейшего намека на желание причинить ей боль.

— Я не желаю тебе зла, — ласково сказала Эмбер. — Ты был болен и в беспамятстве.

С таким же успехом она могла бы разговаривать с ветром. Мышцы незнакомца вздулись от усилий разорвать путы. Деревянный остов кровати заскрипел, а веревки впились ему в тело, но выдержали.

Звериное рычание заклокотало у него в горле. Тело его с силой выгнулось, и покрывало слетело, когда он рванулся в попытке освободиться. Веревки врезались так, что брызнула кровь. Он продолжал рваться.

— Не надо, — вскрикнула Эмбер. — Остановись! Она упала на незнакомца и повисла на нем, словно на заартачившейся лошади, стараясь помешать ему ранить себя еще больше.

Внезапно оказавшись погребенным под мягким, душистым женским телом и целым водопадом золотистых волос, незнакомец от неожиданности на мгновение перестал вырываться.

Эмбер только это и было нужно. Она легко коснулась губами его обнаженной груди, и он замер пораженный. Потом она прикоснулась пальцами к его губам, как бы запрещая кричать.

— Лежи спокойно, мой темный воин. Я освобожу тебя.

Дрожь прокатилась по его телу. Каждый удар сердца невыносимой болью отдавался у него в голове Постепенно, видимым усилием воли он заставил себя не пытаться разорвать веревки.

От ощущения рук Эмбер на обнаженной коже и шелковистой тяжести ее волос, скользнувших по низу его живота, тело незнакомца опять содрогнулось. Сердце заколотилось сильнее, чем в те короткие мгновения, когда он пытался освободиться от пут.

Потом он увидел, как она вынула из ножен древний серебряный кинжал.

— Нет, — хрипло прошептал он.

И вдруг понял, что кинжал предназначен для стягивавших его узлов, а не для него самого. Со стоном он прекратил сопротивление. Когда напор крови ослабел, боль в голове стала утихать.

Эмбер подняла на него глаза, оторвавшись от работы, и ободряюще улыбнулась.

— Прости, что пришлось тебя связать, — сказала она. — Ты был… не в себе.

Кто бы ты ни был.

— Никто не знал, что ты станешь делать, когда проснешься, — добавила она.

Незнакомец глубоко вздохнул, когда его правая рука оказалась свободной. Остальные веревки быстро поддались сверкающему кинжалу. Не успел пот от короткой битвы высохнуть у него на теле, как он был уже свободен.

— Прости, — повторила Эмбер. — Эрик приказал, чтобы тебя связали для моей безопасности. Но я знаю, что ты не причинил бы мне ничего плохого.

В ответ незнакомец лишь покачал головой. Несколько мгновений он лежал и смотрел на Эмбер, стараясь понять, что с ним случилось.

Он ясно понимал лишь одно: чем меньше он двигался, тем меньше боль в голове.

— Болен? — переспросил он наконец. — Я был болен?

Эмбер кивнула.

— Что это за болезнь, которая не оставляет человеку ничего — ни памяти, ни даже собственного имени?

Эмбер похолодела. Дрожащими руками она убрала кинжал в ножны.

Неужели сбывается пророчество Кассандры? Я не сделала ничего безрассудного. Ничего неразумного. Он не может быть человеком без имени. Но он им был.

— Ты не помнишь своего имени? — спросила она голосом, в котором слышалась боль.

— Нет, ничего не помню, только…

— Что?

— Темнота. Тысяча оттенков черного.

— И все?

Густые ресницы слегка дрогнули, когда незнакомец, потирая свои кровоточащие запястья, стал смотреть в потолок, словно искал там нечто такое, что мог видеть лишь он один.

— Золотой свет, — медленно сказал он, — нежный голос зовет меня, манит из этой странной ночи, веет на меня ароматом лиственницы и сосны.

Карие глаза, усеянные серыми, зелеными и синими крапинками, пристально глянули на Эмбер. Движение его руки было таким быстрым, что она оказалась схваченной в мгновение ока. Его пальцы скользнули в ее волосы до самой кожи. На этот раз он держал ее мягко, но так крепко, что ей было никак не вырваться.

Да Эмбер и не хотела вырываться. Странное ощущение удовольствия разливалось по всему ее телу. Она много раз прикасалась к незнакомцу, тогда как он до этого к ней еще не притрагивался. От разницы в ощущениях у нее перехватило дыхание, хотя она ясно понимала, что его чувства кипят неистово, грозно и могут в любую минуту вырваться наружу.

Незнакомец медленно притянул Эмбер на кровать рядом с собой. Он зарылся лицом в ее волосы и глубоко вдохнул их аромат. Эмбер легко коснулась губами его щеки и груди, как привыкла делать за долгие часы ухода за больным.

— Это была ты, — сказал он охрипшим голосом.

— Да.

— Я тебя знаю?

— Ты знаешь лишь то, что помнишь, — ответила она. — Скажи сам, знаешь ли ты меня.

— Кажется, я никогда еще не встречал девушки прекраснее тебя. Даже…

Глубокий голос незнакомца умолк, а сам он болезненно нахмурился.

— Что с тобой? — спросила Эмбер.

— Не могу вспомнить ее имени.

— Чьего?

— Самой прекрасной девушки, которую я когда-либо видел. Пока не увидел тебя.

Когда незнакомец говорил, Эмбер нарочно плотно прижала ладони обеих рук к обнаженной коже его плеча. И уловила смутный образ девушки с огненными волосами и ясными глазами изумрудного цвета.

Образ растаял, не оставив у него в памяти никакого имени, которое он мог бы связать с этим нежным лицом. Он покачал головой и с досады грубовато выругался.

— Не спеши, дай себе время оправиться от болезни, — сказала Эмбер. — Память вернется к тебе.

Крупные руки схватили ее за плечи, и сильные пальцы глубоко погрузились в плоть.

— Но времени нет! Я должен… должен… Проклятье, не могу вспомнить!

Слезы выступили на глазах у Эмбер, когда через нее хлынул поток мучительного отчаяния незнакомца. Он был человеком, для которого честь являлась самым ценным достоянием. Он дал клятвы, которые надо выполнить.

Но не мог вспомнить, кому давал эти клятвы.

И не мог вспомнить, в чем клялся.

Из горла Эмбер вырвался крик, потому что боль незнакомца, его страх и ярость были и ее болью, страхом и яростью, пока она к нему прикасалась.

В тот же миг хватка вокруг ее плеч ослабла. Загрубевшие в сражениях руки стали ласкать, вместо того чтобы впиваться в плоть.

— Прости меня, — хрипло проговорил он. — Я не хотел сделать тебе больно.

Удивительно ласковые пальцы провели по ресницам Эмбер, вытирая слезы. Вздрогнув от неожиданности, она открыла глаза.

Лицо незнакомца оказалось совсем рядом с ее лицом. Несмотря на собственное волнение, он тревожился за нее. Она видела это так же ясно, как густые темные ресницы, обрамлявшие его карие глаза.

— Ты н-не сделал мне больно, — сказала Эмбер. — В том смысле, как ты думаешь.

— Но ты плачешь.

— Это от твоих страданий. Я так явственно их чувствую.

Темные брови приподнялись. Тыльной стороной пальцев незнакомец легонько провел по щеке Эмбер. Ощутил горячую влагу слез.

— Не плачь, нежная фея.

Эмбер невольно улыбнулась сквозь слезы.

— Я не фея.

— Я не верю тебе. Только волшебное существо могло вытащить меня из той ужасной темноты.

— Я ученица Кассандры Мудрой.

— Ну, тогда понятно, — сказал он. — Ты колдунья.

— Вовсе нет! Просто я одна из Наделенных Знанием.

— Я не хотел тебя обидеть. Я очень люблю ведьм, умеющих исцелять.

— Правда? — испуганно спросила Эмбер. — И многих из них ты знал?

— Одну. — Незнакомец нахмурился. — Или их было две?

Он опять готов был впасть в ярость при этом новом доказательстве того, что лишен воспоминаний, которые у всех людей считаются обычным делом.

— Не надо так яростно драться с самим собой, — попыталась внушить ему Эмбер. — От этого только хуже. Разве ты сам не чувствуешь?

— Мне трудно не драться, — ответил он сквозь сжатые зубы. — Драться — это то, что я умею делать лучше всего!

— Откуда ты это знаешь? Незнакомец замер.

— Не знаю откуда, — сказал он наконец. — Просто знаю, что это так, и все.

— Но ведь верно говорят, что человек, сражающийся с самим собой, никогда не победит.

В молчании незнакомец выслушал эту неутешительную истину.

— Если тебе суждено вспомнить, — добавила Эмбер, — то ты вспомнишь.

— А если не суждено? — резко спросил он. — Так и останусь до конца жизни человеком без имени?

Его слова легли в опасной близости к тому темному предсказанию, которое омрачало жизнь Эмбер.

— Нет! — воскликнула она. — Я дам тебе имя. Я назову тебя — Дункан.

Многократным эхом это имя вернулось к Эмбер, приведя ее в ужас. Она не хотела и не собиралась произносить его. Совсем не хотела.

Он не может быть Дунканом Максуэллским. Не могу в это поверить. Лучше пускай он остается навсегда человеком без имени!

Но было уже поздно. Она дала ему имя.

Дункан.

Затаив дыхание, крепко сжав обеими руками его руку, Эмбер ждала ответа от Дункана.

Откуда-то издалека к ней пришло слабое ощущение усилия, сдвига, сосредоточения…

Потом оно исчезло, угасло, словно эхо, прозвучавшее в третий раз.

— Дункан? — переспросил он. — Так меня зовут?

— Я не знаю, — печально сказала Эмбер. — Но это имя подходит тебе. Оно означает «темный воин».

Его глаза сузились.

— Твое тело носит следы сражений, — продолжала Эмбер, проведя пальцами по рубцам у него на груди, — а у твоих волос очень приятный оттенок темноты.

Ласковое прикосновение ее пальцев влекло и очаровывало Дункана, примиряло его с этим странным пробуждением в мире, который был ему знаком и одновременно казался совершенно иным.

Но чужд или знаком был ему этот мир, Дункан обессилел и не мог больше сопротивляться. Долгий подъем из тьмы истощил даже его могучую силу.

— Обещай, что не свяжешь меня, если я опять засну, — попросил он прерывающимся шепотом.

— Обещаю.

Дункан посмотрел на девушку, которая склонялась над ним с таким волнением и заботой. Множество вопросов теснилось у него в голове. Слишком много, чтобы не запутаться.

И слишком много таких, на которые нет ответов.

Даже если он не помнит подробностей своей жизни до пробуждения, кое-что он все же не забыл. Когда-то в прошлом он узнал, что лобовая атака не всегда годится для взятия укрепленной позиции.

Тем более что в этот момент ему не хватило бы сил атаковать даже мотылька. Каждый раз, когда он собирался с силами, чтобы броситься в схватку, боль в голове становилась такой неистовой, что почти ослепляла его.

— Полежи минутку спокойно, — ободряющим голосом сказала Эмбер. — А я пока заварю чай от головной боли.

— Как ты узнала?

Не отвечая, Эмбер потянулась за сбившимся покрывалом. Ее распущенные волосы упали на Дункана и оказались под покрывалом, когда она подтянула его кверху. Нетерпеливо выдохнув, она откинула эту длинную, густую гриву за спину, но при этом одна крупная прядь снова соскользнула у нее с плеча.

— Твои волосы похожи на янтарь, — сказал Дункан, поглаживая мягкий локон. — Такие же гладкие и прекрасные.

— Меня так и зовут.

— Прекрасная? — спросил он, улыбаясь медленной улыбкой.

У Эмбер перехватило дыхание. Ей показалось, что улыбка Дункана может растопить лед и заставить луговых жаворонков запеть в полночном небе.

— Нет, — ответила она, тихо засмеявшись и покачав головой. — Меня зовут Эмбер.

— Эмбер…

Дункан перевел взгляд с ее длинных волос на ясные золотистые глаза.

— Да, — сказал он. — Прекрасная Эмбер. Дункан отпустил шелковистую прядь, погладил ее запястье и опустил свою руку на густой мех покрывала. Когда Дункан освободил ее руку, у Эмбер возникло ощущение погасшего огня. Она едва не вскрикнула от огорчения.

— Значит, я Дункан, а ты Эмбер, — произнес он после недолгого молчания. — Пока…

— Да, — прошептала она.

Эмбер была в отчаянии от того, что не назвала Дункана любым другим именем.

Но в то же время она чувствовала, что не должна утаивать это имя, которое, как она опасалась, могло оказаться его настоящим именем. Сама она, кого звали просто Янтарь, слишком хорошо знала, какую дыру в центре жизни человека проделывало отсутствие у него имени, настоящего наследия.

Возможно, это всего лишь мои страхи так шутят со мной, рисуя тени чудовищ на голой стене.

Может быть, я потому и боюсь, как бы он не оказался Дунканом Максуэллским, что очень хочу, чтобы он оказался кем-нибудь другим?

Кем угодно, лишь бы другим.

— Где я сейчас? — спросил Дункан.

— У меня в хижине.

Он огляделся и увидел, что он и Эмбер находятся в просторной комнате. В очаге посреди комнаты весело горел огонь, а дым выходил через отверстие, оставленное в острие камышовой крыши. Что-то вкусное варилось в небольшом котелке, подвешенном над огнем. Стены были чисто выбелены известью, а пол застелен свежим тростником. В трех стенах хижины было по закрывающемуся ставнями окну. В четвертой была дверь.

С задумчивым видом Дункан пощупал постель. Льняные простыни, мягкая шерстяная ткань, роскошный мех, занавески из дорогой ткани, раздвинутые на день. Тут же стояли стол со стулом, на столе — масляная лампа и лежало, как ему показалось, несколько древних рукописей.

Дункан вновь взглянул на девушку, которая ухаживала за ним во время болезни. Она казалась ему знакомой и незнакомой одновременно.

Одежда Эмбер тоже была из чудесной мягкой и теплой ткани. На ее запястьях и шее роскошными оттенками теплого желтого и золотого цветов светились и переливались украшения из янтаря.

— Ты живешь намного лучше, чем обычно живут крестьяне, — сказал Дункан.

— Мне выпал счастливый жребий. Эрик, наследник лорда Роберта Северного, покровительствует мне.

Привязанность Эмбер к Эрику ясно слышалась в ее голосе и светилась в улыбке. Лицо Дункана помрачнело, и он стал в точности похож на грозного воина, каким был.

В этот момент Эмбер подумала, не слишком ли она поторопилась развязать его.

— Ты его возлюбленная? — спросил Дункан. Сначала Эмбер не поняла заданного резким тоном вопроса. Когда же его смысл дошел до нее, она вспыхнула.

— Нет! Лорд Роберт — это…

— Не Роберт, — перебил ее Дункан. — Эрик, одно упоминание имени которого вызывает у тебя улыбку.

Эмбер радостно улыбнулась.

— Возлюбленная Эрика? — повторила она. — Эрик бы просто задохнулся от смеха, если бы это услышал. Мы с ним знаем друг друга с тех пор, когда были не больше желторотых гусят.

— И он одаривает дорогими подарками всех друзей своего детства? — холодно спросил Дункан.

— Мы оба учились у Кассандры Мудрой.

— Ну и что?

— Семья Эрика подружилась со мной.

— И ей это кое-чего стоило, — язвительно произнес Дункан.

— Их подарки, как бы щедры они ни были, не ложатся бременем на богатство лорда Роберта, — сухо ответила Эмбер.

Дункан уже открыл было рот, чтобы продолжить ее допрос, но вдруг понял, что в его возражениях звучит чересчур много ревности по отношению к девушке, которую он только что узнал.

Только что?

Совершенно обнаженный, он лежала ее постели. Ее руки не боялись прикасаться к нему. Она не покраснела и не отвернулась, когда покрывало сбилось и соскользнуло, открыв его наготу. И она не очень-то торопилась снова укрыть его.

Как же поделикатнее узнать у девушки, кем она ему приходится — невестой, женой или возлюбленной?

Или, упаси Боже, сестрой!

Дункан поморщился. Мысль, что он и Эмбер могут быть родными по крови, привела его в ужас.

— Дункан! Тебе больно? — Нет.

— Правда не больно?

У него вырвался какой-то резкий звук.

— Скажи мне…

Тут голос его сник, и храбрость ему изменила. Но чувственный жар в крови не угас.

— Ты что-то хотел спросить?

. — Между нами есть кровное родство?

— Нет, — без промедления ответила она.

— Слава Богу.

Эмбер смотрела на него в недоумении.

— А что, Кассандра — одна из тех, кого ты называешь Наделенными Знанием? — спросил Дункан, переводя разговор на другое и отвлекая внимание Эмбер.

— Да.

— Это племя или клан, или жреческий сан?

Сначала Эмбер подумала, что Дункан шутит. Человек, которого нашли спящим под священной рябиной внутри Каменного Кольца, сам должен быть одним из Наделенных!

Эта мысль подействовала на нее как бальзам. До нее доходило немало разговоров о Дункане Максуэллском, Шотландском Молоте, но никогда ей не приходилось слышать хотя бы намека на то, что он — один из Наделенных Знанием.

Кем бы когда-то ни был этот незнакомец, которого она нарекла Дунканом, сейчас это был другой человек, отсеченный от прошлого Знания ударом молнии.

Нахмурившись, Эмбер старалась найти слова, чтобы описать свои отношения с Кассандрой и Эриком, и с теми-немногими другими Наделенными, которых ей приходилось встречать. Она не хотела, чтобы Дункан смотрел на нее с суеверным предубеждением или страхом, как это порой случалось у простолюдинов.

— Многие Наделенные связаны кровными узами, но не все, — медленно заговорила Эмбер. — Это такое учение, как школа, но не все те, кто пробует учиться, одинаково способны его воспринимать.

— Как гончие, лошади или рыцари? Эмбер непонимающе смотрела на него.

— У некоторых всегда все получается лучше, чем у других, — просто сказал он. — А немногие, очень немногие, умеют что-то делать намного лучше, чем все другие.

— Да, — сказала Эмбер, обрадованная тем, что Дункан понял. — Те, кто не может научиться, называют тех, кто может, проклятыми или благословенными. Обычно проклятыми.

Дункан криво усмехнулся.

— Но мы ни то ни другое, — продолжала она. — Просто мы такие, какими нас создал Бог. Другие.

— Верно. Мне приходилось встречать таких людей. Не таких, как все.

Сам того не сознавая, Дункан согнул свою правую руку как бы для того, чтобы схватиться за меч. Это движение было таким же непроизвольным, как и дыхание. Он его даже не заметил.

Зато Эмбер заметила.

Она припомнила то, что слышала о Шотландском Молоте — воине, который лишь однажды потерпел поражение в битве, причем от руки ненавистного захватчика-норманна, Доминика ле Сабра. В обмен на свою жизнь Дункан присягнул на верность врагу.

Поговаривали, что Доминик победил Дункана с помощью своей жены-колдуньи, которая была из глендруидов.

Эмбер вспомнила лицо, на мгновение увиденное сквозь застилавшую сознание Дункана пелену забвения — огненно-рыжие волосы и глаза необычайно яркого зеленого цвета.

Зеленый цвет глендруидов.

Боже милостивый, а вдруг это сам Доминик ле Сабр, заклятый враг Эрика?

Всматриваясь в глаза Дункана, Эмбер пробовала представить себе, что они серые, но у нее ничего не выходило. Зеленые — может быть. Или синие. Или карие. Но не серые, нет.

Эмбер глубоко вздохнула. Дай-то Бог, чтобы это не оказалось заблуждением.

— И где же ты встречал этих необычных людей? — спросила она. — Это были мужчины или женщины?

Дункан открыл рот, но сказать ничего не смог. Он болезненно сморщился при этом новом доказательстве того, что ничего не помнит.

— Я не знаю, — ответил Дункан без всякого выражения. — Знаю только, что встречал их.

Эмбер подошла к Дункану и коснулась пальцами его беспокойной правой руки.

— Ты помнишь, как их звали? — тихо спросила Эмбер.

Ответом ей было молчание, за которым последовало проклятие.

Она уловила горькое разочарование Дункана и поднимающийся в нем гнев, но никаких лиц, имен — ничего, что могло бы вызвать воспоминания.

— Они были враги или друзья? — так же тихо спросила Эмбер.

— И те и другие, — ответил он охрипшим голосом. — Но не… не совсем.

Рука Дункана сжалась в тяжелый кулак. Эмбер попыталась мягко разжать его пальцы, заставить их расслабиться. Он резко выдернул руку и ударил себя по ноге.

— Кровь Господня! — прорычал он. — Каким же надо быть бесчестным подонком, чтобы не помнить ни друга, ни врага, ни священных клятв?

Боль пронзила Эмбер — боль, которая принадлежала Дункану и, каким-то странным образом, одновременно и ей самой.

— А ты давал такие клятвы? — еле слышно спросила она.

— Я… не… знаю.

Он почти выкрикнул эти слова.

— Тише, мой воин, тише, — с нежностью сказала Эмбер.

С этими словами она провела рукой по волосам и лицу Дункана, как делала в те долгие часы, что он был погружен в свой странный сон.

Первое прикосновение заставило Дункана вздрогнуть. Потом, заглянув во встревоженные золотые глаза Эмбер, он со стоном разжал кулаки, поддаваясь успокоению от ее нежной ласки.

— Спи, Дункан. Я чувствую твою усталость.

— Нет, — решительно сказал он.

— Это нужно, чтобы ты поправился.

— Я не хочу больше погружаться в эту ужасную темноту.

— И не надо.

— А что, если это все же случится?

— Я опять тебя выведу оттуда.

— Почему? — спросил он. — Кто я тебе?

Эмбер не сразу ответила на такой прямой вопрос. Потом улыбнулась странной улыбкой, в которой смешались радость и печаль, когда, подобно отдаленным раскатам грома, у нее в ушах прозвучало пророчество Кассандры.

Он явится тебе из теней темноты. И он явился.

Она прикоснулась в безымянному воину, и он пленил ее сердце.

Эмбер не знала, мог ли ее безрассудный поступок изменить ход событий и вызвать потоки жизни и смерти. Она знала лишь одно, и знала это с такой непререкаемой твердостью, с какой солнечный диск чертил по небосклону свой огненный путь.

— Будь что будет, — тихо произнесла Эмбер. — Я буду оберегать тебя своей жизнью. Мы… соединены.

Глаза Дункана сузились, когда он понял, что Эмбер только что дала ему клятву, которая связывала ее так же крепко, как любая клятва, даваемая и принимаемая среди лордов. Яростная решимость, с которой она готова защищать его от мрака беспамятства, не только ободрила, но и развеселила Дункана.

Она казалась такой хрупкой — горсть солнечного света, душистый ветерок, нежное тепло.

— Ты что, еще одна неустрашимая Боадицея, сражающаяся во главе воинов-мужчин? — мягко поддразнил ее Дункан.

Чуть улыбнувшись, Эмбер покачала головой.

— Я никогда не держала в руках палаша. Они мне кажутся такими большими и громоздкими.

— Феям и не полагается размахивать мечами. У них есть другое оружие.

— Но я же не фея.

— Так я тебе и поверил!

Дункан с улыбкой провел рукой по всей длине распущенных волос Эмбер.

— Как странно думать, что ты принадлежишь мне, а я тебе, — пробормотал он.

Эмбер не стала говорить Дункану, что он неправильно ее понял, потому что теперь в его прикосновении ощущалось что-то новое, чего не было раньше. Что-то, от чего по всему ее телу побежали тоненькие язычки — сладкого, тайного огня.

— Только если ты этого хочешь, — прошептала она.

— Я не могу поверить, что забыл бы такое волшебное, прекрасное создание, как ты.

— Все потому, что я не красива, — возразила она.

— Для меня ты так же прекрасна, как рассветная заря после долгой зимней ночи.

Неподдельная искренность, звучавшая в голосе и светившаяся в глазах Дункана, ощущалась ею и через его прикосновение. Его слова не были комплиментами, которые говорят из учтивости. Он говорил то, что было для него просто истиной.

Эмбер вздрогнула, когда Дункан большим пальцем очертил изгиб ее приоткрытых губ. Он это почувствовал и улыбнулся, несмотря на головную боль, вернувшуюся к нему, когда возобновились толчки пульсирующей в жилах крови. Эта улыбка была откровенно торжествующей улыбкой мужчины, как если бы он получил ответ на вопрос, который ему не хотелось облекать в слова.

Другая рука Дункана скользнула глубоко в волосы Эмбер, одновременно и лаская, и сковывая ее. От этого прикосновения тело ее пронизывали до сих пор не изведанные ею ощущения Не успела она дать им названия, как оказалась распростертой у него на груди; его губы прильнули к ее губам, а язык проник к ней в рот.

Удивление пересилило все другие обуревавшие Эмбер чувства. Инстинктивно она стала вырываться из крепких объятий Дункана.

Сначала его руки сжали ее сильнее. Потом, медленно и неохотно, он немного ослабил хватку — так, чтобы можно было говорить.

— Ты сказала, что принадлежишь мне.

— Я сказала, что мы соединены.

— Ну да, милая. Как раз это и было у меня на уме.

— Я хотела сказать… то есть…

— Что ты хотела сказать?

Прежде чем она успела ответить, на поляну, где стояла хижина, с лаем и завываниями ворвалась свора охотничьих собак. Эмбер поняла, даже не глядя в окно: это Эрик явился взглянуть на незнакомца, оставленного ее заботам.

Эрик придет в ярость, когда узнает, что она ослушалась его и развязала этого человека без имени.

Глава 3

Дункан резко сел в постели и тут же застонал от резкой боли в голове, где-то позади глаз.

— Ложись, ложись, — быстро сказала Эмбер. — Это всего лишь Эрик.

Глаза Дункана сузились, но он повиновался, уступая давлению ее рук на свои плечи.

Возмущенное кудахтанье и писк, доносившиеся со двора, дали знать о том, что собаки Эрика обнаружили кур. Когда Эмбер открыла входную дверь, выжлятник как раз затрубил в рог, скликая гончих.

Самая молодая в своре собака не послушалась приказа. Этот собачий недоросль только что обнаружил старого гуся. Посчитав его легкой добычей, пес кинулся к нему, заливаясь восторженным лаем. Гусак изогнул длинную шею, опустил голову, растопырил крылья и угрожающе зашипел.

Пес не остановился.

— Эрик, — крикнула Эмбер, — позови его!

— Ничего, это будет ему на пользу. — Но…

Поджарый, жесткошерстный гончак бросился в атаку. Правое крыло гусака опустилось одним неуловимым движением, и гончак покатился по земле. Завизжав от Удивления и боли, пес с трудом поднялся на ноги и, поджав хвост, помчался обратно к своре.

Эрик так расхохотался, что его смех встревожил сокола, сидевшего на луке седла. Серебряные колокольца на свисающих концах пут звякнули, выдавая беспокойство птицы. Сокол раскрыл свои узкие, изящные крылья и резко, пронзительно крикнул.

Ответный свист Эрика был таким же высоким и резким, как и соколиный крик. Птица повела головой и еще раз крикнула. И этот крик в ответ на свист Эрика был уже не таким, как первый.

Сокол сложил крылья и успокоился.

Охотившиеся вместе с Эриком оруженосцы и рыцари обменялись быстрыми взглядами. Его необыкновенное умение обращаться с дикими созданиями вызывало много досужих разговоров. Хотя в лицо никто не называл Эрика колдуном, но его люди перешептывались об этом.

— Сиди спокойно, моя красавица, — тихонько сказал Эрик.

Он погладил птицу голой рукой. На другой руке у него была толстая кожаная перчатка, защищавшая руку, когда сокол сидел у него на запястье.

— Робби, — позвал Эрик выжлятника. — Уведи собак и моих людей подальше в лес. Вы нарушаете покой Эмбер.

Эмбер уже открыла рот, собираясь сказать, что это не так. Но взгляд, брошенный на нее Эриком, заставил ее промолчать. Она молча ждала, пока вся беспорядочная и шумная толпа собак, лошадей и людей не скрылась за деревьями.

— Как поживает незнакомец? — резко спросил Эрик.

— Лучше, чем твой гончий.

— Может быть, в следующий раз Трабл прибежит сразу, как только Робби затрубит в рог.

— Сомневаюсь. У подростков мужского пола много страсти и мало мозгов.

— Я бы обиделся, не будь я давно взрослым, — сказал Эрик.

Эмбер округлила глаза.

— Правда? И с каких же пор ты взрослый, мой господин?

Улыбка мелькнула и угасла на красивом лице Эрика.Он молча ждал, когда Эмбер заговорит о том взрослом мужчине, который лежит у нее в хижине.

— Он проснулся, — сказала она.

Правая рука Эрика легла на рукоять меча, с которым он никогда не расставался.

— Как его зовут? — спросил он.

— Он не помнит.

— Что такое?

— Он не помнит никаких имен из прошлой жизни, даже своего собственного.

— Он просто хитрый, как лис, — возразил Эрик. — Знает, что попал в руки к врагу, вот и…

— Нет, — перебила Эмбер. — Он не знает даже, норманн он или сакс, крепостной или лорд.

— Что же, он околдован?

Эмбер покачала головой. Внезапное ощущение веса и блеска рассыпавшихся по плечам волос напомнило ей, что она еще не прибрала их как следует. Нетерпеливо тряхнув головой, она убрала волосы под капюшон своего плаща.

— От него не исходит чувство принуждения, — сказала Эмбер.

— Что еще ты почувствовала?

— Храбрость. Силу. Честь. Великодушие. Брови Эрика поползли кверху.

— Значит, святой, — сухо промолвил он. — Вот неожиданность.

На щеках Эмбер проступил румянец, когда она вспомнила, каким страстным желанием воспылал к ней Дункан; какая уж тут святость!

— Еще смятение, и боль, и страх, — твердо сказала она.

— А, так он все-таки человек. Какое разочарование.

— Эрик, сын Роберта Северного, ты дьявол! Он усмехнулся.

— Благодарю, Эмбер. Приятно, когда тебя по-настоящему ценят.

Эмбер засмеялась вопреки своей воле.

— Что еще? — спросил он. Ее веселость угасла.

— Ничего.

— Как это ничего?

— Ничего, и все.

Сокол распустил крылья, мгновенно уловив раздражение хозяина.

— Что он делает на Спорных Землях? — отрывисто спросил Эрик.

— Он не помнит.

— Куда он направлялся?

— Он не знает, — ответила Эмбер.

— Он под присягой у какого-то лорда или же ландскнехт?

— Он не знает.

— Раны Господни! — прошипел Эрик. — Он что, слабоумный?

— Нет! Просто он ничего не помнит.

— Когда ты его спрашивала, ты прикасалась к нему? Эмбер набрала полную грудь воздуха и коротко кивнула.

— И что ты чувствовала? — настойчиво продолжал расспрашивать Эрик.

— Когда он пытается вспомнить, получается какой-то хаос. Если не отступает, то видит ослепляющий свет и чувствует резкую боль…

— Будто удар молнии?

— Может быть, — сказала она.

Сузившиеся глаза Эрика стали похожи на янтарные щелки.

— Что с тобой? — спросил он через минуту. — Раньше ты никогда не говорила так неуверенно.

— Раньше и ты никогда не привозил мне человека, найденного в беспамятстве внутри Каменного Кольца, — ответила она.

— Ты жалуешься? Эмбер вздохнула.

— Прости. Я очень мало спала с тех пор, как ты привез его. Очень трудно было вызволять его из мрака.

— Да. Я вижу это по темным кругам у тебя под глазами.

Она слабо улыбнулась в ответ.

— Эмбер, скажи. Друг он или враг?

Это был как раз тот прямой вопрос, которого она все время боялась.

— Друг, — прошептала она. Потом честность и привязанность заставили ее добавить: — Пока к нему не вернется память. Тогда он станет тем, чем был до того, как ты привез его ко мне. Либо другом, либо врагом, либо вольным наемником, еще не присягнувшим никакому лорду.

— И это все, что ты смогла узнать о нем?

— Он не преступник и не дикий зверь, терзающий себе подобных. Несмотря на свой страх, он не причинил мне зла.

— Но…

— Но если память вернется к нему, он, возможно, не будет считать себя нашим другом. Или же окажется давно пропавшим кузеном, который будет счастлив вернуться домой. Только он сам может это сказать.

— Если память к нему вернется…

Эрик молча поглаживал своего сокола по блестящей спине, обдумывая услышанное. Неотвязное ощущение беспокойства пронизывало его мысли. Что-то тут было не так. Он знал это.

Он не знал лишь, что именно.

— А память вернется к нему? — спросил Эрик.

— Я не знаю.

— Так угадай, — коротко сказал он.

У Эмбер все похолодело внутри. Ей не хотелось и думать о том, что будет, если к Дункану вернется память. Если окажется, что он и враг, и любимый в одном лице…

Это разобьет ей сердце.

Не больше ей хотелось думать и о том, что будет с Дунканом, если память к нему не вернется. Он станет беспокойным, грубым, обезумевшим от оставшихся забытыми имен и неисполненных священных обетов, станет считать себя клятвопреступником.

И это разобьет ему сердце.

Эмбер стало трудно дышать. Такого бесчестия и таких мук она и врагу не пожелает, а не то что человеку, который покорил ее одним прикосновением, одной улыбкой, одним поцелуем.

— Я… — начала она, но тут голос ей изменил.

— Что с тобой, малышка? — спросил Эрик, встревоженный выражением обреченности, которое появилось в золотистых глазах Эмбер.

— Я не знаю, — сказала она прерывающимся голосом. — Может сотвориться столько зла. И так мало добра.

Жизнь тогда, может быть, даст богатые всходы, но смерть непременно потоком прольется.

— Может, будет лучше, если я возьму незнакомца к себе, в замок Каменного Кольца, — задумчиво произнес Эрик.

— Нет.

— Почему нет?

— Он носит священный янтарь. Он мой. Уверенность, прозвучавшая в голосе Эмбер, удивила и встревожила Эрика.

— А что если память вернется к нему? — спросил он.

— Значит, так тому и быть.

— Ты можешь оказаться в опасности.

— На все Божья воля.

Волна гнева накатила на Эрика. Сокол закричал, а лошадь беспокойно переступила и стала грызть удила. Эрик придержал лошадь и успокоил сокола, не отводя глаз под пристальным взглядом Эмбер.

— Тебя не понять, — сказал он наконец. — Я пришлю за ним оруженосца, как только мы вернемся с охоты.

Эмбер непокорно вскинула голову.

— Как тебе будет угодно, господин.

— Проклятье! Дьявол в тебя вселился, что ли? Я же только хочу оберечь тебя от человека, у которого нет имени.

— У него есть имя.

— А мне ты сказала, что он не помнит, как его зовут.

— Он и не помнит, — ответила Эмбер. — Имя дала ему я.

— Как его теперь зовут?

— Дункан.

Эрик открыл рот, потом захлопнул его, и было ясно слышно, как клацнули его зубы.

— Объясни, — потребовал он.

— Надо же было как-то его называть. «Темный воин» ему подходит.

— Дункан, — повторил Эрик ничего не выражающим тоном.

— Да.

Издали донеслись звуки рога, говорившие о том, что спустили собак, которые должны были поднять пернатую дичь на крыло. А потом за ней устремятся в небо птицы, сидящие на руках у рыцарей. Сокол на луке Эрикова седла беспокойно закричал, услышав знакомый зов к охоте, на которую его почему-то не взяли.

У них над головой раздался крик завидевшего добычу кречета. Эрик поднял голову, обшаривая безоблачное небо глазами, не менее зоркими, чем у любой ловчей птицы.

Маленький свирепый сокол стал камнем падать вниз, подобный темной молнии, ударившей с ясного неба; серебряные украшения на его путах сверкнули в солнечных лучах. Хотя стремительное падение сокола закончилось за каменистой возвышенностью, Эрик не сомневался в его исходе.

— Кассандра получит куропатку раньше, чем я добуду крякву, — сказал он. — Как всегда, полет Девы Мэриэн изящен и смертелен.

Эмбер прикрыла глаза и неслышно вздохнула с облегчением: Эрик больше не заговорил о незнакомце, которого она нарекла Дунканом.

— Кассандра придет к тебе на ужин, — продолжал Эрик. — И я тоже. Будь здесь. И позаботься, чтобы человек, которого ты зовешь Дунканом, тоже был здесь.

Эмбер вдруг обнаружила, что смотрит в холодные, топазовые глаза волка, живущего внутри у друга ее детских лет. Она вздернула подбородок и уставилась на Эрика прищуренными янтарными глазами, взгляд которых был так же холоден, как и его.

— Да, господин.

Зубы Эрика сверкнули в улыбке под темно-золотистой бородкой.

— У тебя еще осталась копченая оленина?

Она кивнула.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Я буду голоден.

— Ты всегда голоден.

Смеясь, Эрик заставил сокола пересесть к нему на запястье, чуть тронул шпорами свою лошадь и поскакал в лес. Под лучами солнца золотым огнем вспыхивали его волосы, а лошадь казалась серебристо-серой, словно грозовое облако.

Эмбер смотрела ему вслед, пока он не исчез и смотреть стало не на что, кроме каменистого склона. Когда она уже повернулась, собираясь вернуться в хижину, кречет с криком взлетел на воздушном потоке, отправляясь на поиски новой добычи. Эмбер наклонила голову и прислушалась, но не уловила топота копыт приближающейся лошади. В отличие от Эрика, Кассандра дождется окончания охоты, чтобы поговорить с ней.

Успокоившись, Эмбер вошла в хижину и тихонько притворила за собой дверь. Так же бесшумно она заложила проем толстым деревянным брусом. Теперь, пока она не вынет брус, никто не сможет к ней войти, разве что прорубит дверь топором.

— Дункан? — тихо окликнула Эмбер. Ответа не было.

Страх ледяными когтями сжал ее внутренности. Она подбежала к кровати и отдернула занавес.

Дункан лежал на боку — тело расслаблено, глаза закрыты. Эмбер протянула руку и коснулась его лба. От облегчения ее задержанное дыхание с шумом вырвалось из груди. Он спал глубоким, но естественным сном.

Контраст между мощной линией плеч Дункана и светлым кружевом отделки на простынях из льняного полотна вызвал у Эмбер улыбку. Она осторожно отвела прядь волос у него со лба, испытывая удовольствие от теплоты и гладкости его кожи.

Дункан пошевелился, но не отстранился. Напротив, он потянулся к ней, к ее прикосновению. Его рука нащупала ее руку и крепко ухватилась за нее. Когда она хотела отнять руку, его пальцы сжались еще крепче. Она почувствовала, что он просыпается.

— Нет, — прошептала она, гладя свободной рукой Дункана по щеке. — Спи, Дункан. Выздоравливай.

Он опять погрузился в сон, но руки Эмбер из своей не выпустил. Она сбросила туфли и села на край кровати, борясь с усталостью, которую гнала от себя все эти долгие дни и ночи с той минуты, как обнаженное тело Дункана оказалось у нее на пороге.

Но спать ей было еще нельзя. Надо было все как следует обдумать, найти ту единственную нить в запутанном переплетении судьбы Дункана с ее собственной судьбой, которая приведет к богатым всходам на ниве жизни, а не к безвременной гибели.

Так много зависит от его памяти. Или от ее отсутствия.

Так много зависит от пророчества.

Да. Пророчество. Надо сделать так, чтобы другие его слова не сбылись. Боюсь, что свое сердце я уже отдала, но тело и душу еще нет.

Так все должно оставаться и дальше. Я не должна прикасаться к нему.

Но как только она об этом подумала, все в ней взбунтовалось. Прикосновение к Дункану подарило ей самое большое наслаждение, какое она, Неприкосновенная, когда-либо испытывала.

Он для меня запретен.

Нет. Между нами запретны лишь особые прикосновения, которыми обмениваются возлюбленные. Если их избегать, то мое тело по-прежнему останется моим.

Неприкосновенным.

Пророчество не сбудется.

Наконец усталость одолела Эмбер. Глаза ее закрылись, она качнулась вперед и уснула прежде, чем голова ее коснулась подушки. Почувствовав рядом с собой вес ее тела, Дункан наполовину проснулся, придвинул ее ближе к себе и вновь погрузился в целительный сон.

Заключенная в объятия тех самых рук, которые были Для нее запретны, Эмбер спала самым спокойным и безмятежным сном в своей жизни.

Она проснулась лишь тогда, когда в сумерках послышалась мелодия волчьей песни. Первым ее ощущением было ощущение удивительного покоя. Вторым — ощущение тепла, словно спину ей грело солнце. Третьим — ощущение того, что она лежит в изгибах обнаженного тела Дункана, как в колыбели, а одна ее грудь в чаше его правой ладони.

Ее вдруг обдало каким-то странным жаром. Потом от прилива крови у нее запылали щеки. Она попробовала выскользнуть из объятий Дункана. Он издал сонный, протестующий звук и крепче сжал пальцы руки. У нее перехватило дыхание от тех ощущений, которые побежали от груди по всему телу.

Ах! Ведь это и есть те самые прикосновения, которые для нас запретны!

Боже милостивый, почему же от них делается так сладко ?

Волк завыл опять, сзывая родственные души на вечернюю охоту.

Со всей быстротой, на какую осмелилась, Эмбер выскользнула из постели. Увидев, что Дункан вот-вот опять проснется, она убаюкала его легкими прикосновениями и нежными словами, пока он снова не затих.

Облегченно вздохнув, Эмбер отошла от кровати. Ей надо быть одной, когда она будет разговаривать с Эриком и Кассандрой. Так Дункан будет в большей безопасности.

Эмбер накинула на плечи плащ из зеленой шерсти и застегнула его большой серебряной брошью в виде лунного серпа. Поверхность серпа была покрыта древними рунами, что придавало чеканному серебру благородную текстуру и изящество. Когда она сняла запиравший дверь деревянный брус и вышла в сгущавшиеся сумерки, ее брошь заблестела так, будто впитывала в себя свет, чтобы светиться с наступлением ночи.

Едва Эмбер успела закрыть за собой дверь хижины, как на ведущей из леса тропинке показалась Кассандра. Она шла пешком и была в своих обычных одеждах алого цвета, расшитых по краям синими и зелеными нитями, но в сумерках все цвета казались почти черными.

Ее очень светлые, почти бесцветные волосы были заплетены в косы и уложены под нарядный головной убор из тонкой красной ткани. Ткань удерживалась на месте обручем из сплетенных серебряных нитей. Длинные рукава платья к концам сильно расширялись.

Как и у Эмбер, у Кассандры тоже не было никаких родственников, но, несмотря на это, весь ее вид говорил о том, что она — высокородная леди. Кассандра, которая была старше Эмбер и мудрее, растила девочку так, как если бы та была ей родная. Однако сейчас Кассандра не выказала желания обнять свое приемное дитя. Она пришла к Эмбер скорее как прорицательница замка Каменного Кольца, чем как ее подруга и наставница.

Мурашки беспокойства пробежали по коже Эмбер.

— А где Эрик? — спросила она, бросая взгляд за спину Кассандры.

— Я сказала, что хочу немного побыть с тобой наедине.

Эмбер постаралась придать своей улыбке веселость, которой совершенно не ощущала.

— Была ли охота Девы Мэриэн удачной? — спросила она.

— Да, очень. А твоя?

— Я не охочусь с ловчими птицами.

— А я лишь спрашиваю, много ли тебе удалось узнать о том человеке, которого Эрик нашел спящим в Каменном Кольце, — мягко произнесла Кассандра.

Умолкнув, она пристально смотрела на Эмбер проницательными серыми глазами. Эмбер с трудом сохранила внешнее спокойствие и не начала бормотать первое, что пришло ей на ум. Временами молчание Кассандры действовало на людей столь же устрашающе, как и ее пророчества.

— Он не просыпался с самого утра, — сказала Эмбер, — а утром проснулся лишь на несколько мгновений.

— Какие были его первые слова при пробуждении? Хмурясь, Эмбер стала вспоминать.

— Он спросил меня, кто я такая, — ответила она через минуту.

— На каком языке?

— На нашем.

— С акцентом? — спросила. Кассандра. — Нет.

— Продолжай.

Эмбер чувствовала себя так, словно у нее спрашивают урок. А она не знает, что было задано, не знает ответов на вопросы и к тому же боится отвечать правильно. — Он спросил, не пленник ли он, — сказала Эмбер.

— Вот как? Довольно странный вопрос, если он друг.

— Нисколько, — возразила Эмбер. — Эрик привязал его за руки и за ноги к моей кровати.

— Мм-м, — только и послышалось в ответ от Кассандры.

Эмбер не стала больше говорить ничего.

— Ты немногословна, — промолвила Кассандра.

— Я следую тому, чему меня учила ты, Наделенная Знанием, — бесстрастно ответила Эмбер.

— Почему ты держишься со мной, будто чужая?

— А почему ты допрашиваешь меня, будто чужака, схваченного в стенах замка?

Кассандра вздохнула и протянула руку.

— Ну, будет, — сказала она. — Пройдись со мной в этот час, лежащий между днем и ночью.

У Эмбер округлились глаза. Кассандра редко выражала желание прикоснуться к кому-нибудь, особенно к Эмбер, которой чужие прикосновения часто причиняли боль и всегда — неприятные ощущения.

За исключением незнакомца. Его прикосновение подарило ей чистейший восторг.

— Кассандра! — прошептала Эмбер. — Зачем ты это делаешь?

— Ты похожа на затравленную дичь, дочка. Коснись меня и узнай, что я не из тех, кто тебя преследует.

Эмбер нерешительно провела кончиками пальцев по протянутой руке. Как всегда, от Кассандры к ней хлынуло ощущение острого ума и глубокой привязанности.

— Я желаю тебе лишь радости, Эмбер. Ощущение правдивости этих слов Кассандры струилось от нее к Эмбер, словно яркая алая лента.

Грустная улыбка тронула губы Эмбер, когда она опустила руку. Она сомневалась, чтобы Кассандре было известно, какую радость она чувствует, прикасаясь к Дункану.

А если бы ей это было известно, то она вряд ли захотела бы пожелать своей воспитаннице еще большей радости.

Когда Кассандра повернулась и медленными шагами пошла туда, где на лугу невдалеке за хижиной собралось озерцо лунного света, Эмбер пошла с ней рядом.

— Расскажи мне о том, для кого ты выбрала имя Дункан, — сказала Кассандра.

Слова были мягкими, словно сумерки, но содержавшееся в них приказание отнюдь не казалось мягким.

— Кем бы он ни был до того, как оказался в Каменном Кольце, — произнесла Эмбер, — он ничего об этом не знает.

— А ты?

— Я видела отметины сражений у него на теле.

— Темный воин…

— Да, — прошептала Эмбер. — Дункан.

— Значит, он жесток и груб? — Нет.

— Как ты можешь быть настолько уверена в нем? Связанному человеку мало что остается, кроме как попытаться освободиться от пут либо силой, либо хитростью.

— Я перерезала веревки.

Кассандра судорожно выдохнула и перекрестилась.

— Зачем ты это сделала? — спросила она напряженным голосом.

— Я знала, что он не желает мне зла.

— Как ты это узнала? — Едва задав вопрос, Кассандра уже испугалась ответа.

— Как обычно. Я прикоснулась к нему. Кассандра стояла, сцепив руки и покачиваясь, словно ива на несильном ветру.

— Когда он появился у тебя, — неровным голосом продолжала Кассандра, — ночь уже наступила?

— Да, — ответила Эмбер.

Он явится тебе из теней темноты.

— Ты в своем уме? — В голосе Кассандры слышался неподдельный ужас. — Разве ты забыла? Будь же подобна солнечным лучам, сокрытым в янтаре: чужой руки не ведая касаний и ни к кому сама не прикасаясь. Запретной оставайся.

— Эрик велел мне прикоснуться к незнакомцу.

— Тебе следовало отказаться.

— Я и отказалась сначала. Но Эрик сказал, что у всякого взрослого человека есть имя. Значит, пророчество не…

— Не учи сокола летать! — гневно перебила Кассандра. — Когда этот человек проснулся, он знал, как его зовут?

— Нет, но в любую минуту все могло перемениться.

— Клянусь светлой улыбкой Девы Марии, я вырастила безрассудную дурочку!

Эмбер хотела оправдаться, но ничего не приходило ей на ум. Оказавшись на расстоянии от Дункана, она сама ужаснулась безрассудству своего поступка.

Но когда она была рядом с ним, поступить иначе казалось ей просто невозможным.

Обе женщины разом повернулись, чтобы идти обратно к хижине. И обе разом остановились.

В нескольких шагах от них стоял Эрик.

— Ну, ты довольна своей работой? — едко спросила его Кассандра.

— Доброго вечера и тебе тоже, — сказал в ответ Эрик. — И что же я сделал такого, чтобы заслужить столь гневный упрек одной из Наделенных Знанием?

— Эмбер прикоснулась к человеку без имени, который явился ей из теней темноты. Вернее сказать, был принесен к ней на порог молодым лордом, у которого в голове мозгов не больше, чем в каменной стене!

— А что я, по-твоему, должен был сделать? — спросил Эрик. — Выпотрошить его, как лосося для засолки?

— Ты мог бы подождать, пока я…

— Не ты правишь замком Каменного Кольца, госпожа моя, — холодно перебил ее Эрик. — Здесь хозяин — я.

— Это так, — сказала Кассандра со слабой улыбкой. Эрик шумно выдохнул.

— Я чту твою мудрость, Кассандра, но я больше не принадлежу тебе, и ты не можешь мной распоряжаться, как каким-то оруженосцем.

— Верно. Все так и должно быть.

— Хорошо, что хотя бы в этом у нас согласие. — Эрик произнес это с улыбкой. — Раз уж сделано то, что сделано, что ты предлагаешь теперь?

— Попробовать повлиять на события так, чтобы они вели к жизни, а не к смерти, — отрывисто сказала Кассандра.

Эрик пожал плечами.

— Смерть всегда следует за жизнью. Такова уж природа жизни. И смерти.

— А природа моих пророчеств такова, что они сбываются.

— Так или иначе, требования пророчества не выполнены, — сказал Эрик.

— Он явился ей из…

— Да, да, — нетерпеливо перебил Эрик. — Но ведь она не отдала ему свое сердце, душу и тело!

— Не могу сказать про душу и тело, — возразила Кассандра, — но сердце ее уже принадлежит ему.

Эрик бросил на Эмбер удивленный взгляд.

— Это правда?

— Я лучше кого бы то ни было понимаю все три условия — пророчества, — сказала Эмбер. — Все три остаются невыполненными.

— Может, и надо его выпотрошить, как лосося, — пробурчал Эрик.

— Смотри, как бы ты при этом и себя не выпотрошил. — Вид у Эмбер при этих словах был невозмутимый, хотя в душе никакого спокойствия она не ощущала.

— Как это так?

— Тебе надо быть на севере, оборонять Уинтерланс от норвежцев. Но если тебя здесь не будет, то замок Каменного Кольца захватят твои кузены.

Эрик посмотрел на Кассандру.

— Тебе без всяких прорицательниц хорошо известны притязания твоих кузенов, — сухо произнесла Кассандра. — Они были так уверены, что леди Эмма умрет, не зачав Роберту наследника, что уже начали драться между собой за то, кому достанется Каменное Кольцо, Морской Дом, Уинтерланс и все остальные владения Роберта.

Эрик молча посмотрел на Эмбер.

— Дункан думает о себе как о могучем воине, — сказала ему Эмбер. — Он мог бы сослужить тебе немалую службу.

Она взглянула на Эрика из-под полуопущенных ресниц, стараясь понять, действительно ли он слушает, или просто делает вид. Узнать это она могла бы, только прикоснувшись к нему. В лунном свете его глаза затаенно, по-волчьи светились.

— Продолжай, — сказал ей Эрик.

— Дай ему время поправиться. Если память к нему не вернется, он присягнет тебе.

— Значит, ты думаешь, что он — вольный рыцарь, сакс или скотт, и хочет поступить на службу к какому-нибудь могущественному лорду?

— Он был бы не первым рыцарем, ищущим твоего покровительства.

— Что верно, то верно, — пробормотал Эрик. Кассандра хотела было опять возразить, но Эрик остановил ее.

— Я дам тебе две недели, а сам за это время постараюсь что-нибудь узнать о его прошлом, — сказал Эрик, обращаясь к Эмбер. — Но только если ты мне ответишь на один вопрос.

Эмбер затаила дыхание.

— Почему тебя так заботит, что случится с этим человеком, которого ты зовешь Дунканом?

Спокойствие, с которым были произнесены эти слова, никак не вязались с напряженным взглядом Эриковых глаз.

— Когда я дотронулась до Дункана… — начала Эмбер, но продолжать не смогла.

Эрик молча ждал.

Эмбер стиснула руки, засунутые в длинные, просторные рукава платья, и стала лихорадочно думать, как сказать Эрику, что у него в руках, быть может, один из самых искусных воинов, когда-либо рожденных смертной женщиной.

— У Дункана нет совсем никаких воспоминаний, — медленно заговорила Эмбер, — однако я готова поклясться своей душой, что он — один из самых великих воинов, когда-либо державших в руках меч. Считая и тебя, Эрик, кого люди называют Непобедимым столь же часто, как и Колдуном.

Кассандра и Эрик обменялись долгим взглядом.

— Если Дункан будет на твоей стороне, ты сможешь оберечь земли лорда Роберта от норвежцев, норманнов и кузенов вместе взятых, — сказала Эмбер без всякого выражения в голосе.

— Возможно, — ответил Эрик. — Но боюсь, что твой великий темный воин принадлежит Доминику ле Сабру или Шотландскому Молоту.

— Может быть и такое. Но не будет, если память к нему не вернется. — Эмбер глубоко вздохнула. — Тогда он твой.

Воцарилось молчание, пока Кассандра и Эрик обдумывали то, что сказала Эмбер.

— Какая жестокая маленькая женщина, — произнес Эрик с усмешкой. — Из тебя получился бы отличный ловчий сокол.

И он захохотал.

Кассандра даже не улыбнулась.

— А ты уверена, что память к Дункану не вернется?

— Нет, не уверена, — ответила Эмбер.

— Что же будет, если это случится? — спросила Кассандра.

— Он окажется либо другом, либо врагом. Если он друг, то у Эрика будет рыцарь с неоценимыми достоинствами. Разве ради этого не стоит пойти на риск?

— А если он враг? — спросил Эрик.

— Тогда на твоей совести, по крайней мере, не будет трусливого убийства человека, сраженного ударом молнии.

Эрик повернулся к Кассандре.

— Что скажешь ты, госпожа моя?

— Мне это не нравится.

— Почему?

— Из-за прорицания, — резко ответила она.

— Что же я, по-твоему, должен сделать?

— Отвезти его подальше на Спорные Земли и оставить там нагого — пускай сам спасается, как может.

— Нет! — воскликнула Эмбер не раздумывая.

— Почему нет? — спросила Кассандра.

— Он принадлежит мне.

Ярость, прозвучавшая в нежном голосе Эмбер, ошеломила остальных. Эрик искоса взглянул на Кассандру. Та смотрела на Эмбер так, будто видела ее впервые.

— Скажи мне, — осторожно заговорила Кассандра. — Когда ты прикоснулась к нему, на что это было похоже?

— На восход солнца, — прошептала Эмбер.

— На что?

— Это было как восход солнца после ночи — долгой, как само время.

Кассандра закрыла глаза и перекрестилась.

— Я должна просить совета у своих рунных камней, — сказала она.

Эмбер с облегчением вздохнула и перевела на Эрика засветившиеся надеждой глаза.

— Я буду ждать две недели, но не больше, — заявил Эрик. — Если за это время окажется, что твой Дункан враг мне, то…

— То что? — шепотом спросила она. Эрик пожал плечами.

— Я поступлю с ним так, как поступил бы с любым другим разбойником или бродягой, шныряющим по моим владениям. Повешу его там, где нашел.

Глава 4

Дункан резко повернулся на неожиданно послышавшийся тихий звук. От этого движения складки его новой нижней рубашки туго натянулись, обрисовав мускулистые линии его тела мазками белого полотна и темных теней. Пока он поворачивался, его правая рука метнулась к левому боку, и пальцы схватились за рукоятку меча, которого там не было.

Когда дверь хижины открылась и оказалось, что это пришла Эмбер, его рука расслабилась.

— От тебя шума не больше, чем от бабочки, — сказал Дункан.

— Нынче погода не для бабочек. Льет как из ведра. Эмбер стряхнула воду с плаща с капюшоном, сняла его и повесила на вешалку, чтобы он просох. Другой плащ, который был свернут и накинут на руку, остался сухим под ее собственным. Когда она снова повернулась к Дункану, он расправлял на себе верхнюю рубашку. Она была из дорогой шерстяной ткани зеленого цвета, а по подолу украшена лентами с вышивкой из золотых, красных и синих нитей.

— Ты похож на шотландского лорда, — сказала Эмбер, любуясь им.

— У лорда был бы меч.

Эмбер улыбнулась, несмотря на страх, который неотступно преследовал ее после разговора с Эриком четыре дня назад. Каждый день воинская сущность Дункана проявлялась в нем по множеству поводов, но больше всего тогда, когда его заставали врасплох.

И каждый день еще одна капля падала в лужицу страха, которая образовалась у Эмбер внутри и постепенно росла. Ей невыносимо было думать, что сделает Эрик, если Дункан окажется Шотландским Молотом, а не храбрым рыцарем, желающим поступить на службу к достойному лорду.

Если он враг мне, то… повешу его там, где нашел.

— В этой одежде тебе удобнее, чем в прежней? — через силу спросила Эмбер.

Дункан вытянул руки и напряг плечи, пробуя ширину ткани. Тесновато, но все же лучше той первой рубашки, которую принесла ему Эмбер. В ту он едва смог просунуть голову а в груди и в плечах она была ему безнадежно мала.

— Эта намного лучше, — улыбнулся Дункан, — хотя я боюсь, что в бою она не выдержит.

— Ты среди друзей, — поспешно сказала Эмбер, — и тебе нет нужды ни с кем драться.

Какое-то время Дункан молчал. Потом нахмурился, как будто тщетно пытаясь найти что-то в памяти.

— Будем надеяться, что ты окажешься права, малышка. Только я все время чувствую, что…

Эмбер ждала, что он скажет дальше, и сердце было готово выскочить у нее из груди.

Со сдавленным проклятием Дункан оставил попытки ухватить какое-то из неясных воспоминаний, которые дразня манили его, но стоило ему приблизиться, как они тут же ускользали.

— Что-то здесь не так, — решительно произнес он. — Я здесь не на месте. Знаю это так же твердо, как и то, что дышу.

— Прошло всего несколько дней, как ты проснулся. Для полного выздоровления нужно время.

— Время! Время! Клянусь Господом, у меня нет времени слоняться без дела, словно оруженосец, который ждет, когда его господин проспится после бурной ночи. Я должен…

Здесь слова Дункана кончились, словно их отсекли мечом. Он не знал, что же он должен делать.

И это было хуже, чем если бы волк рвал его внутренности.

Он ударил кулаком по ладони другой руки и отвернулся от Эмбер. Хотя он больше ничего не сказал, его напряжение ощущалось на расстоянии, как ощущается тепло от огня в очаге.

Когда Эмбер подошла и остановилась рядом с ним, ноздри его расширились, уловив аромат ее неувядающей свежести.

— Успокойся, Дункан.

Теплая, нежная рука ласково погладила его сжатый кулак. От неожиданности он вздрогнул. Ведь она упорно избегала прикасаться к нему после того, как он сорвал у нее тот единственный, жадный поцелуй. Сам он тоже старательно следил за тем, чтобы не дотронуться до нее опять.

Дункан говорил себе, что ему следует остерегаться, потому что он не знает, кем была ему Эмбер в прошлом или кем будет в будущем. Очень может быть, что они — пара влюбленных, которых разделяют ранее данные обеты.

Однако, едва почувствовав сладость мимолетной ласки Эмбер, Дункан понял, почему с того раза больше не прикасался к ней. Она всколыхнула в нем такой прилив страсти и томительного влечения, какого он никогда еще не испытывал ни с одной женщиной.

Страсть была понятна Дункану, потому что он был мужчиной в расцвете сил и находился в присутствии девушки, один только запах которой заставлял его плоть твердеть от безудержного притока крови. Но томительное желание ласково обнимать и ощущать теплоту ответного объятия было для него столь же новым и неожиданным, как и потеря памяти.

Удивление, которое Дункан испытывал всякий раз, когда понимал, какой глубокий отклик вызывает Эмбер во всем его существе, убедило его окончательно в том, что он никогда еще не питал такой страсти к женщине. Точно так же, как его привычка то и дело хвататься за меч доказывала, что в позабытом прошлом меч висел у него на боку.

— Дункан, — шепотом окликнула его Эмбер.

— Дункан, — насмешливым тоном повторил он. — Темный воин, да? Но нет меча у меня на боку, я не чувствую веса его холодного металла, который пригодился бы мне в минуту опасности.

— Эрик…

— О да, — перебил ее Дункан. — Этот всевластный Эрик, твой покровитель. Великий лорд, который повелел, чтобы я две недели ходил безоружным, но его оруженосец все же слоняется где-то поблизости и услышит, если ты позовешь на помощь.

— Ленивый Эгберт? — спросила Эмбер. — Он все еще здесь?

— Дрыхнет в курятнике. Курам совсем не по душе его соседство.

— Повернись ко мне лицом, — сказала она, переводя разговор. — Дай посмотреть, как На тебе сидит.

Дункан неохотно повиновался.

Эмбер кое-где подтянула что-то, заправила выбившуюся складку материи и отдала ему красивый плащ цвета индиго, который принесла под дождем из замка.

— Это тебе, — сказала она.

Дункан посмотрел сверху вниз в эти золотистые, глаза, которые следили за ним с таким нескрываемым желанием успокоить.

— Ты очень добра к человеку, у которого нет ни имени, ни прошлого, ни будущего, — задумчиво сказал он.

— Мы уже много раз об этом говорили и ни к чему не пришли. Разве что… ты вспомнил что-то еще?

— Не так, как ты думаешь. Я не вспомнил ни имен, ни лиц, ни поступков, ни обетов. Однако я чувствую… чувствую, что мне уготовано что-то великое, но и опасное. Оно где-то здесь, близко; кажется, еще чуть-чуть, и оно у меня в руках.

Тонкая рука Эмбер вновь опустилась на сжатый кулак Дункана. Она не уловила никаких воспоминаний о его прошлом, никакого сгущения туманных намеков на воспоминания, которые кружились, и таяли, и нарождались вновь, дразня и намекая. Все было по-прежнему.

Особенно чувственное влечение к ней, пронизывающее все существо Дункана столь же глубоко, как тени его потерянной памяти.

От того, что она ощутила влечение Дункана, по телу Эмбер начал разливаться какой-то странный жар. Словно невидимый огонь поселился у нее в животе, на самом дне, и ждет лишь дуновения страсти Дункана, чтобы вспыхнуть ярким пламенем.

Эмбер говорила себе, что надо убрать руку и больше не приближаться к Дункану, однако рука оставалась там, где была, прикасаясь к нему. И это прикосновение было для нее как сладкий, неуловимый дурман. Ей бы испугаться той радости, которую она испытывала, упиваясь им, но она лишь позволяла ему завлекать себя все глубже и глубже.

— Сама жизнь таит в себе и величие, и опасность, — тихо сказала Эмбер.

— Правда? Я не помню.

Едва сдерживаемые чувства Дункана яростно захлестнули Эмбер кипящей смесью разочарования, злости и нетерпения.

Усилием воли, от которого осталась боль во всем теле, она не позволила себе запустить пальцы в волосы Дункана и держать их там, пока удовольствие от ее ласки не переборет все другие чувства. Но все же не смогла заставить себя совсем не прикасаться к Дункану.

Вот так, чуть-чуть.

Просто кончиками пальцев ощущать собранную в кулаке силу.

— Значит, тебе было здесь так плохо? — печально прошептала Эмбер.

Дункан взглянул на склоненную голову девушки, которая ничем не заслужила его гнева и очень многим — его благодарности Его кулак медленно разжался. Таким же медленным движением он взял правую руку Эмбер в свою. Легкая дрожь прошла по ее телу.

— Не бойся, золотая фея. Я не причиню тебе зла.

— Я знаю.

Уверенность, прозвучавшая в голосе Эмбер, отражалась и у нее в глазах. Дункану было так приятно это доверие, что он забыл спросить, почему она так уверена в нем. Он поднес ее руку к губам, чтобы поцеловать.

Звук резкого выдоха Эмбер заставил сердце Дункана забиться сильнее. Он хотел только поцеловать ее руку, но теперь почувствовал непреодолимое искушение. Бережно держа ее руку в своей, он повернул ее ладонью вверх, нашел то место на запястье, где видно было, как пульсирует ее кровь, и несколько раз легонько коснулся его губами.

Когда он разжал губы и кончиком языка провел по тоненькой голубой жилке, то ясно увидел, как ускорился бег ее крови в ответ на его ласку. Желание сотрясло Дункана, словно порыв невидимой грозы.

Но нежность его ласки осталась прежней. Он очень хорошо помнил, как отпрянула Эмбер, когда он попробовал повести более смелую любовную игру.

— Дункан, — прошептала Эмбер, — я…

Голос ее замер, потому что всю ее пронзила чувственная дрожь. Прикосновение Дункана при любых обстоятельствах доставляло ей острейшее наслаждение. Знать же всю силу страсти, которую он к ней питает, и одновременно ощущать бережную нежность его поцелуев — это было все равно что оказаться охваченной ласковым, но всепоглощающим пламенем.

Дункан поднял голову и заглянул в затуманенные золотистые глаза этой девушки, которая была для него такой же тайной, как и собственное его прошлое.

— Ты летишь на мою приманку, словно ловчий сокол на зов хозяина, — сказал он своим глубоким голосом. — Ты жаждешь меня, а я тебя. Может, мы были возлюбленными в той жизни, которую я не помню?

Слабо вскрикнув, Эмбер вырвала у него руку и отвернулась.

— Я никогда не была твоей возлюбленной, — ответила она дрожащим от напряжения голосом!

— Мне трудно в это поверить.

— И все же это так.

— Проклятье! — прошипел Дункан сквозь зубы. — Я не верю! Нас слишком сильно тянет друг к другу. Ты что-то знаешь о моем прошлом, но не хочешь сказать мне!

Эмбер покачала головой.

— Я тебе не верю, — повторил он.

Она снова повернулась лицом к Дункану — с такой быстротой, что подол платья вздулся колоколом.

— Как хочешь, — гневно произнесла Эмбер. — До того как ты оказался на Спорных Землях, ты был принцем.

Дункан был так поражен, что не мог вымолвить ни слова.

— Ты был фригольдером, — продолжала Эмбер.

— Что ты такое говоришь?

— Ты был предателем, — безжалостно сказала она. Ошеломленный Дункан мог только смотреть на нее.

— Ты был героем, — не останавливалась Эмбер. — Ты был рыцарем. Ты был оруженосцем. Ты был священником. Ты был лордом. Ты был…

— Хватит, — свирепо прорычал Дункан.

— Ну как? — резко спросила она.

— Что как?

— Что-то одно из всего этого должно быть правдой.

— Неужели?

Эмбер пожала плечами.

— Кем еще ты мог быть?

— Крепостным или матросом, — насмешливо ответил он.

— Нет. Для этого тебе не хватает мозолей. Да и туп ты недостаточно, хотя я уже начинаю в этом сомневаться.

Неожиданно Дункан рассмеялся. Эмбер улыбнулась против своей воли.

— Вот видишь? Сказать можно все что угодно, но это не значит знать. Это должен сделать только ты сам. За тебя никто этого не сделает.

Дункан перестал смеяться. Несколько мгновений он не говорил ни слова.

Искушение прикоснуться к нему и узнать, что он чувствует, оказалось сильнее, чем решимость Эмбер. Она сопротивлялась как могла этому жадному желанию.

И была побеждена.

Кончиками пальцев она легонько провела по чисто выбритой щеке Дункана.

Гнев.

Недоумение.

Ощущение потери — такой огромной, что описать ее невозможно, ее можно лишь чувствовать, словно дрожащий в воздухе отголосок грома дальней грозы.

— Дункан, — с болью в голосе прошептала Эмбер. — Мой темный воин.

Он следил за ней суженными до щелочек, блестящими глазами — глазами попавшего в капкан животного.

— Драка с самим собой только ранит тебя еще больше, — сказала она. — Дай себе привыкнуть к той жизни, которая у тебя теперь.

— Разве это возможно? — хрипло спросил Дункан. — Что станется с той жизнью, которую я оставил там? Что, если меня ожидает лорд, которому я присягал в верности? Что, если меня ждет жена? Наследники? Земля?

Когда Дункан говорил о лорде и земле, Эмбер ощутила темное кипение его памяти. При упоминании жены и наследников такого отклика она не уловила.

Облегчение было таким острым, что у Эмбер чуть не подкосились ноги. Мысль о том, что Дункан может быть связан нерушимым обетом, данным другой женщине, была ей как нож в сердце. Она и не подозревала, насколько силен был этот страх, пока его не прогнала невыразимая словами уверенность, лежавшая под ускользающей памятью Дункана.

Дай Бог, чтобы память к нему не вернулась. Чем больше он вспоминает, тем больше я боюсь.

Враг, а не друг.

Возлюбленный.

Дункан пришел ко мне из теней темноты. В тенях темноты он должен и оставаться.

Или погибнуть.

И эта мысль была ей еще более невыносима, чем живой Дункан, связанный обетом с другой женщиной.

Делая частые, мелкие взмахи крыльями, кречет быстро настиг приманку, которую Дункан раскручивал плавными, мощными движениями руки.

— Очень хорошо, — воскликнула Эмбер, возбужденно хлопая в ладоши. — Должно быть, прежде тебе не раз доводилось пускать приманку.

Приманка дернулась, потом опять стала размеренно кружить.

Эмбер сразу же пожалела о своих словах. Последние пять дней она отказывалась от всяких разговоров о прошлом Дункана. И память к нему не вернулась, хотя прошло уже девять дней, как он проснулся.

После первого быстрого взгляда, который он бросил на Эмбер, Дункан сосредоточился лишь на том, чтобы плавно раскручивать приманку, побуждая крылатого хищника спуститься с усеянного облаками неба. Внезапно маленький сокол упал камнем, ударил приманку с убийственной скоростью и сел на землю, готовясь к трапезе и охраняя свою «добычу» распростертыми над ней крыльями.

Эмбер быстро подманила кречета кусочком мяса и пронзительным свистом. Издав несколько резких, протестующих криков, сокол покорился и уселся на запястье Эмбер.

— Не сердись, моя красавица, — негромко сказала Эмбер, расправляя путы так, чтобы они ровно лежали у нее на перчатке. — Ты охотилась очень хорошо.

— Достаточно хорошо, чтобы заслужить настоящую охоту? — спросил Дункан.

Эмбер улыбнулась.

— Видно, тебе так же не терпится, как и соколу.

— Еще бы. Я не привык сидеть взаперти в хижине, в компании с одной лишь недоверчивой девушкой и своими мыслями — или в отсутствие и того и другого, — добавил он насмешливым тоном.

Эмбер стало не по себе.

Дункан не выказывал большого интереса к предписанному ею лечению — сон, еда и опять сон. Когда на дворе шел холодный дождь, ей было нетрудно удерживать Дункана в хижине, хотя он и ходил по ней из угла в угол, словно посаженный в клетку волк.

Но сегодня, когда солнце припекло так, что от земли большими серебристыми полотнищами поднялся и уплыл туман, удержать Дункана на месте было просто невозможно.

— Я боялась, — сказала она.

— Боялась чего? Я ведь не сосулька — не растаю от солнца или дождя.

— Я боялась врагов.

— Кого? — быстро спросил он.

— Спорные Земли, они есть… спорные. Безземельные рыцари, честолюбивые бастарды[3], вторые и третьи сыновья, разбойники. Все они бродят тут в поисках добычи.

— Однако ты ходила одна в замок Каменного Кольца за одеждой для меня, разве не так?

Эмбер пожала плечами.

— За себя я не боюсь. Ни один человек не посмеет меня тронуть.

Дункан недоверчиво смотрел на нее.

— Это правда, — сказала она. — Но всем Спорным Землям известно, что Эрик повесит того, кто прикоснется ко мне.

— Я прикасался к тебе.

— А потом, ты так жаловался, что тебе приходится заворачиваться в покрывала, как сарацину… — продолжала Эмбер, будто не слыша его слов.

Дункан произнес несколько непотребных ругательств на языке, которому научился в Святой Земле.

— Что это значит? — спросила она с любопытством.

— Тебе незачем этого знать.

— Ну что ж. — Она вздохнула. — Я просто хотела подождать, пока ты окончательно оправишься от всех бед, причиненных грозой.

— От всех? — переспросил Дункан.

— Почти от всех, — колко ответила Эмбер. — Если ждать, пока исправится твой нрав, то скорее окажешься завернутой в саван и по дороге на кладбище.

Дункан сверкнул на нее своими карими глазами, но у него хватило ума признать, что она права. С самого утра он пребывал в отвратительном настроении — его сновидения были полны неясных теней и чувственного жара.

— Прости меня, — сказал он. — Нелегко смириться с тем, что я потерял память о прошлом. Но чтобы прошлое мешало моему настоящему и будущему — снести такое я уж никак не могу.

— Здесь у тебя есть будущее — если захочешь, — заметила Эмбер.

— Фригольдером или оруженосцем? Она кивнула.

— Ты великодушна.

— Не я. Эрик. Он хозяин в замке Каменного Кольца. Дункан нахмурился. Он еще не видел молодого лорда, но сомневался, что поладит с ним. Привязанность Эмбер к Эрику сильно мешала его душевному спокойствию.

Как всегда, глубина его собственнического чувства по отношению к Эмбер поразила Дункана, но он не в силах был ничего изменить. Как и понять, почему он испытывает такое чувство.

Должно быть, мы были любовниками. Или хотели быть.

Дункан подождал, прислушиваясь к себе, будто пробуя языком больной зуб.

Осторожно. Настойчиво.

Ничего не случилось. Совсем ничего.

Не возникло ни ощущения правильности, ни ощущения неправильности, как в тот момент, когда он заметил, что у него нет меча; была лишь уверенность, что никогда еще он не испытывал такого сильного чувства к женщине.

— Дункан? — тихо окликнула его Эмбер. Он мигнул и очнулся от своих мыслей.

— Не думаю, что мне понравилась бы жизнь фригольдера или оруженосца, — медленно произнес Дункан.

— Чего же ты хочешь тогда?

— Того, что потерял.

— Темный воин… — прошептала она. — Перестань думать о прошлом.

— Это было бы равносильно смерти. Опечаленная Эмбер отвернулась и надела на голову кречета колпачок. Птица отнеслась к этому спокойно, удовлетворенная на какое-то время недавним полетом и вкусом крови.

— Даже самый свирепый сокол почти безропотно позволяет надеть на себя колпачок, — сказала она.

— Потому что знает, что колпачок снимут, — ответил Дункан.

Эмбер повернулась и пошла к конюшне, примыкавшей к одной стороне хижины. Оруженосец Эгберт, скорее мальчик, чем мужчина, медленно поднялся на ноги, потянулся и открыл перед ней дверь. Посадив кречета на место, Эмбер сама закрыла дверь за собой и махнула рыжему Эгберту в знак того, что он может вернуться к своему занятию — ленивому пересчитыванию облаков в небе.

Как только они с Дунканом удалились настолько, что оруженосец больше не мог их видеть, Эмбер повернулась к своему спутнику и легонько прикоснулась к его руке.

— А кроме прошлого, чего ты больше всего хочешь? — тихо спросила она.

Ответ не заставил себя ждать.

— Тебя.

Эмбер замерла. Радость и страх боролись в ней, сотрясая ее.

— Но этого не будет, — ровным голосом продолжал Дункан. — Я не возьму девушку, не зная, какой обет мог дать другой.

— Я не верю, что ты связан с другой женщиной.

— И я не верю. Но сам я родился от внебрачного союза, — четко произнес он. — И не оставлю после себя ни незаконнорожденного сына, которому пришлось бы жить подачками, ни незаконнорожденной дочери, которой пришлось бы стать наложницей какого-нибудь знатного лорда.

— Дункан, — прошептала Эмбер. — Откуда ты знаешь?

— Знаю что?

— Что ты незаконнорожденный. Что один из твоих родителей нарушил супружескую верность.

Дункан открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Он резко тряхнул головой, словно после только что полученного удара.

— Я не знаю, — простонал он. — Не знаю!

Но он это знал. Всего одно мгновение. Эмбер ощутила это так же безошибочно, как ощущала жар его тела.

На какой-то миг тени потеряли часть своей силы. Несколько ярких звезд сверкнуло сквозь мрак ночи, окружающей прошлое Дункана.

— Почему я не могу вспомнить? — резко спросил он.

— Оставь это, успокойся. Тени нельзя побить, можно лишь проскользнуть между ними.

Еще раньше, чем Дункан сам это ощутил, она уловила, что напряжение покидает его. Высвободив свою руку из его руки, она грустно улыбнулась и открыла дверь хижины. Но переступить порог не успела — Дункан притянул ее обратно.

Эмбер в испуге повернулась к нему Его жесткая рука с удивительной нежностью взяла ее за подбородок. Она на миг закрыла глаза, упиваясь сладкой негой, потоком хлынувшей в нее от прикосновения Дункана. Его забота о ней была словно весенние лучи солнца, которые греют не обжигая.

А страсть текла где-то совсем рядом, словно бурный поток огня.

— Я не хотел опечалить тебя, — сказал Дункан.

— Знаю, — прошептала она, открыв глаза. Дункан стоял так близко, что Эмбер различала осколки зеленого и синего, золотого и серебряного цветов, из которых получались его карие глаза.

— Тогда почему же у тебя на ресницах слезинки? — спросил он.

— Мне страшно за тебя, за себя, за нас.

— Оттого что я не могу вспомнить прошлое?

— Нет. Оттого что ты можешь его вспомнить. Он резко втянул в себя воздух.

— Почему? Что в этом может быть плохого?

— Что, если ты женат?

— Не думаю. Я бы это чувствовал — ведь чувствую же я отсутствие меча.

— Что, если ты связан присягой верности какому-нибудь лорду из норманнов? — в отчаянии спросила Эмбер, пытаясь остудить страсть, сверкавшую в глазах Дункана.

— Ну и что? Ведь саксы в мире с норманнами.

— Все может перемениться.

— Небо тоже может упасть на землю.

— А вдруг ты враг лорда Роберта? Или сэра Эрика?

— Разве Эрих принес бы к тебе врага? — возразил Дункан.

Эмбер хотела было что-то сказать, но он перебил ее:

— А вдруг я простой рыцарь, вернувшийся из похода в Святую Землю, который ищет, к кому бы поступить на службу?

Слова Дункана пронзили Эмбер, будто нежная молния, от которой на мгновение вспыхнула светом сама темнота.

Эмбер улыбнулась неуверенной, дрожащей улыбкой.

— Ты сражался с сарацинами?

— Я… да! — Улыбка Дункана сверкнула под шелковистой сенью усов одновременно с коротким проблеском какого-то воспоминания. Я бился с ними в этом месте… как оно называется… Кровь Господня, все опять пропало!

— Оно вернется.

— Но я сражался. Я это знаю, — сказал он. — Знаю так же точно, как то, что хочу вот этого.

Дункан нагнулся так, что его губы почти касались губ Эмбер. Когда она попробовала отстраниться, его рука крепче сжала ее подбородок, а другая скользнула ей за спину.

— Всего один поцелуй. Большего я не прошу. Подари один поцелуй человеку; которого ты вывела из тьмы.

Тело Эмбер напряглось, но ей не под силу было сопротивляться искушению его страсти и ее собственной.

— Мы не должны, — прошептала она.

— Да, — тоже шепотом ответил он и улыбнулся.

— Это опасно.

— Это восхитительно до невероятности.

Эмбер пыталась спорить, но безуспешно. Быть в объятиях ее темного воина было поистине восхитительно до невероятности.

— Открой мне свои губы, — прошептал Дункан, почти касаясь их своими. — Дай мне попробовать твоего нектара — я сделаю это так же нежно, как пчела пробует фиалку.

— Дункан…

— Да. Вот так.

На этот раз Эмбер не испугалась, когда почувствовала живое тепло его языка, скользнувшего к ней в рот, но поразилась его сдержанности. Она ощущала бушующую в нем страсть — словно бурное море, волны которого разбиваются о берег его воли.

Все его тело было невероятно напряжено, словно натянутая тетива. Он содрогался от желания. Но его поцелуй был лишь немногим больше, чем дуновение тепла, чем легкое касание вспыхнувшего и тут же угасшего язычка пламени.

Сама того не сознавая, Эмбер с едва слышным, коротким стоном шире открыла губы, прося большего, чем предлагал Дункан. Огрубевшие в сражениях руки осторожно переместились, притягивая ее все ближе и ближе к средоточию пылавшего в нем огня.

— Дункан, — прошептала она.

— Да?

— Ты на вкус, как солнечный свет и как гроза в одно и то же время.

У него перехватило дыхание от участившихся ударов сердца.

— А ты на вкус — как мед с пряностями, — сказал Дункан. — Я хочу вылизать все до последней сладостной капельки.

— Я хочу, чтобы ты сделал это.

Его выдох превратился в стон. Его губы настойчивее прильнули к ее губам, ища более полного слияния. Его руки лепили ее податливую теплоту по форме его тела до тех пор, пока она не ощутила каждую частицу его силы. Его сильные пальцы раскачивали ее бедра в ритме таком же древнем, как желание, к таком же неведомом ей, как заря нового дня.

Наконец Дункан поднял голову и с трудом перевел дыхание.

— Мое тело знает тебя, — уверенно сказал он. — Оно откликается на тебя, как ни на кого другого.

Эмбер охватила дрожь; она боролась с двумя потоками страсти — его и своей; их желание сливалось и росло, пока не стало рекой в половодье, и берег уже обваливался у нее под ногами, и течение было готово вот-вот подхватить ее и унести.

— Сколько раз мы лежали вместе в темноте, соединенные, и наши тела были скользкими от желания? — спросил он.

Эмбер хотела ответить, но, ощутив руку Дункана на своей груди, растеряла все мысли.

— Сколько раз я снимал с тебя одежду, целовал твои груди, твой живот, атласную гладкость твоих бедер?

В ответ раздался лишь прерывистый стон желания.

— Сколько раз я раздвигал тебе бедра и входил в твои горячие, ждущие меня ножны?

— Дункан, — простонала она. — Мы не должны.

— Почему нет, любимая? Почему нельзя делать того, что мы раньше уже делали много раз?

— Мы не… — У нее перехватило дыхание. — Никогда.

— Всегда, — возразил ей Дункан. — Но…

Он осторожно прихватил зубами нижнюю губу Эмбер, заставив ее замолчать. Когда его пальцы скользнули ей под плащ, добрались до сосков и стали ими играть, и соски затвердели от его прикосновений, ноги у нее подкосились.

— Дорогой желания мы с тобой много раз проходили вместе, — сказал Дункан, улыбаясь и склоняясь над ее грудью. — Вот почему наши тела так быстро отвечают друг другу.

— Нет, это…

Голос Эмбер оборвался, потому что в это мгновение жаркие губы Дункана сжали ей сосок. Когда же он легонько провел по нему зубами, она едва не лишилась чувств.

— Дункан, — прерывающимся голосом прошептала Эмбер, — ты как огонь, который сжигает меня.

— Нет, это ты меня сжигаешь.

— Мы не должны больше… касаться друг друга. Дункан как-то загадочно усмехнулся.

— В свое время, — согласился он. — Но сначала я потушу тот огонь, что в тебе. А ты потушишь тот, что во мне.

Охваченная дрожью Эмбер представила себя нагой в объятиях Дункана, когда одежда не притупляет пронзительности ощущений, когда между ними нет ничего, кроме страстного жара их слившегося дыхания, и она отдает свое тело своему темному воину.

Вдруг безымянного воина ты пожелаешь всем сердцем, душою и телом.

— Нет! — внезапно крикнула она. — Это грозит нам бедой!

Сильные руки сжали ее еще крепче и не дали ей вырваться, когда она попробовала это сделать.

— Отпусти меня! — воскликнула она.

— Не могу.

— Ты должен!

Дункан заглянул в широко открытые золотистые глаза Эмбер. То, что он в них увидел, ошеломило его и заставило отпустить ее. В тот же миг она отступила на такое расстояние, чтобы он не мог до нее дотянуться.

— Ты боишься, — сказал он, сам почти не веря этому.

— Да.

— Я не сделаю тебе больно, милая Эмбер. Ты ведь должна это знать. Разве ты не знаешь?

Эмбер отступила еще дальше от протянутой руки Дункана.

С яростным проклятием Дункан резко повернулся и бросился прочь из хижины.

Глава 5

— Малыш Эгберт сказал мне, что ты хочешь поехать со мной в Морской Дом и посмотреть, как мои люди обучаются военному искусству, — сказал Эрик.

— Да, — в один голос ответили Эмбер и Дункан. Все трое стояли в хижине перед открытой дверью. В нескольких шагах от них, за порогом, с видом терпеливого ожидания стоял под моросящим дождем Эгберт, держа под уздцы лошадей для Эмбер и Дункана. Одна из них ударила копытом о землю и фыркнула, раздраженная струйкой дождевой воды, сбегавшей у нее по ноге.

Эрик искоса бросил взгляд на Дункана, потом повернулся к Эмбер.

— Раньше тебе никогда не хотелось смотреть на учения, — мягко заметил он.

— Как и Дункану, мне тоже надоело сидеть в четырех стенах в хижине, — натянуто ответила Эмбер. — Осенние дожди нагоняют тоску.

Эрик повернулся теперь к Дункану. Тот попробовал улыбнуться, но его улыбке недоставало как веселья, так и непринужденности.

— Колдунья и я — о, прошу прощения, — насмешливым тоном заговорил Дункан, — это Наделенное Знанием существо женского пола и я устали от игры в прятки, от вопросов без ответов и от общества юного Эгберта.

Юный оруженосец, о котором шла речь, прочувствованно вздохнул. Ему и впрямь стало невмоготу ходить на цыпочках вокруг колдуньи неустойчивого нрава и воина, чей нрав был вполне устойчив — просто невыносим.

— В таком случае решено, — сказал Эрик, шагая за порог хижины, — едем в Морской Дом.

Эмбер натянула на голову капюшон своего плаща и ступила на траву, блестевшую крупными каплями воды. Дым от горевших в очагах поленьев и торфа змеился в утреннем воздухе, пробираясь между каплями влаги, которые были слишком мелки, чтобы стать дождем, и слишком крупны для тумана.

Когда Эмбер приблизилась, Эгберт сдернул защитное покрывало с седла грациозной гнедой кобылки. Он не пытался помочь Эмбер сесть в седло. Для этого ему нужно было бы прикоснуться к ней, но Эгберт знал, что никто не смел касаться Эмбер без ее особого соизволения.

Дункан ничего такого не знал. Бросив изумленный взгляд на юного оруженосца, он быстро шагнул вперед и подсадил Эмбер в седло, прежде чем остальные сообразили, что он собирается делать.

Эрик успел наполовину выхватить свой меч из ножен, но увидел, что Эмбер осталась спокойной. Прищурившись, он наблюдал за ними обоими.

Уже отпуская ее, Дункан позволил своим рукам со скрытой лаской провести от талии к бедрам, ощущая упругость ее тела.

— Благодарю тебя, — сказала Эмбер.

Она произнесла эти слова задыхающимся голосом, а ее щеки вспыхнули румянцем. Желание Дункана разгоралось все жарче с каждым прикосновением, с каждым взглядом — день ото дня вынужденной близости, на которую их обрекала жизнь в хижине, где была лишь одна комната.

Перестав сердиться на Эмбер за то, что она боится его как возлюбленного, Дункан принялся соблазнять ее с такой сосредоточенной настойчивостью, которая уже сама по себе была соблазнительной. Присутствие же Эгберта, вместо того чтобы умерять пыл взаимного влечения, лишь усилило воздействие на них той близости, которую они искали и находили в обыденности. Украдкой подаренная и принятая ласка, мимолетная улыбка, которую надо тут же спрятать, сильные пальцы, накрывшие более нежную руку, чтобы снять с огня горшок, — все это давало пищу страсти, пока от нее не начинал, казалось, дрожать сам воздух.

Эмбер в жизни не испытывала ничего подобного. Она казалась себе арфой, струны которой перебирают пальцы мастера. Каждое прикосновение Дункана вибрировало в ней, вызывая дивные аккорды в самых неожиданных местах. Бешеный стук ее сердца сочетался с каким-то странным ощущением, как будто что-то таяло глубоко у нее внутри. Дыхание становилось учащенным, а кожа приобретала тончайшую чувствительность.

Иногда ей было достаточно лишь посмотреть на Дункана, чтобы ею овладела сладкая истома, от которой кости таяли, словно мед. Это произошло и сейчас. Дункан вскочил в седло запасной лошади с грацией прыгнувшей на забор кошки. Его рука ободряюще потрепала крутую лошадиную шею.

Глубоко, до боли вздохнув, Эмбер попыталась подавить ропот своего тела, требующего именно этого единственного человека, которого ей было запрещено желать. Но она ничего не могла поделать со своей памятью, где жили и выражение глаз Дункана, когда он смотрел на нее, и движение его губ, когда они произносили слова, заставившие ее пылать.

Сколько раз я снимал с тебя одежду, целовал твои груди, твой живот, атласную гладкость твоих бедер?

— Эмбер, тебе дурно? — спросил Эрик.

— Нет, — слабым голосом ответила она.

— Что-то не верится.

Повернувшись к Дункану, Эрик внимательно посмотрел на него.

— Никто не смеет касаться Эмбер без ее разрешения, — сказал Эрик. — Понял?

— А почему? — спросил Дункан.

— Она запретная.

Удивленное выражение появилось на лице у Дункана, но он тут же прогнал его.

— Не понимаю, — осторожно произнес он.

— А тебе и не нужно ничего понимать, — ответил Эрик. — Просто не прикасайся к ней. Она этого не желает.

Дункан чуть заметно усмехнулся.

— Неужели?

— Да.

— В таком случае я буду делать так, как желает леди.

С загадочной, чувственной усмешкой Дункан заставил свою лошадь посторониться и подождать, пока Эрик займет свое место во главе и они тронутся в путь в неясном свете раннего утра.

Эрик повернулся к Эмбер.

— Разве ты не предупреждала его, чтобы он не прикасался к тебе? — спросил он.

— В этом не было необходимости.

— Почему?

— Даже после того, как Дункан проснулся, его прикосновение не причиняло мне боли.

— Странно.

— Да.

— А Кассандра знает? — спросил Эрик.

— Да.

— Что она сказала?

— Она все еще спрашивает совета у своих рун. Эрик хмыкнул.

— На моей памяти Кассандра никогда еще не раздумывала так долго над пророчеством.

— Никогда.

— Кровь Господня! Неудивительно, что Дункану так не терпится убраться из хижины, — пробормотал Эрик.

Эмбер искоса глянула на него золотистыми глазами, но ничего не сказала.

— Что-то ты не очень разговорчива сегодня, — бросил Эрик.

Она кивнула головой.

И не сказала ни слова.

С нетерпеливым проклятием Эрик развернул лошадь, пришпорил ее и поскакал вперед. Двое рыцарей с оруженосцами рысью подъехали через луг и присоединились к этой небольшой кавалькаде. На них под плащами были надеты кольчуги, а головы были защищены металлическими шлемами. При них были также длинные, каплеобразной формы щиты, какие саксы переняли у своих завоевателей-норманнов. Под седлом у обоих рыцарей были боевые кони.

Дункан перевел взгляд с рыцарей в полном вооружении на Эрика.

— Несмотря на одежду, которую мне прислали из замка Каменного Кольца, я вдруг почувствовал себя таким же голым, как тогда, когда меня нашли, — сухо сказал Дункан.

— Ты думаешь, что когда-то носил доспехи? — спросил Эрик.

— Я это знаю.

Уверенность, прозвучавшая в голосе Дункана, не допускала сомнений.

— И это заставляет меня думать, не взял ли мои доспехи тот, кто меня нашел, — в уплату за свои труды, — добавил Дункан.

— Не взял.

— Ты как будто уверен в этом.

— Уверен. Тот, кто тебя нашел, это я. Дункан вопросительно приподнял правую бровь.

— Эмбер сказала мне только, что ты принес меня к ней.

По сигналу Эрика рыцари повернули лошадей и выехали со двора хижины. Через какое-то время Эрик поехал рядом с Дунканом.

— Как твоя память — возвращается к тебе? — спросил Эрик.

— Кусочки и осколки, не более того.

— Например?

Хотя вопрос был задан вполне вежливым тоном, обоим было ясно, что это требование, приказ.

— Я воевал с сарацинами — сказал Дункан, — но не знаю когда и где.

Эрик кивнул, не высказав никакого удивления.

— Я чувствую себя голым без оружия и доспехов, — продолжал Дункан. — Знаю, что такое соколиная охота.

— Ты хорошо держишься в седле, — добавил Эрик. Лицо Дункана приняло сначала удивленное, потом задумчивое выражение.

— Странно. Я думал, что и все так.

— Рыцари, оруженосцы и воины — да, — сказал Эрик. — Крепостные, вилланы, торговцы и им подобные — нет. Некоторые священники хорошо ездят верхом. Большинство — нет, только те, кто знатного происхождения.

— Не думаю, что я священнослужитель.

— А почему бы и нет? Немало славных священников-воинов выступало против сарацин за Церковь и Христа.

— Но Церковь желает — а с недавнего времени даже требует — обета безбрачия.

При этих словах Дункан невольно оглянулся через плечо на ехавшую в одиночестве Эмбер.

Она заметила его взгляд и улыбнулась.

Дункан тоже улыбнулся в ответ, следя за ней со страстным томлением, которого не мог скрыть. Даже в это серое, дождливое утро она, казалось, притягивала к себе свет, становясь лучезарной сущностью, которая согревала вокруг всех и вся.

Он жалел, что не волен ехать рядом с Эмбер, чтобы ногой изредка касаться ее ноги. Он любил наблюдать, как ее щеки заливает румянец от его прикосновения, слышать, как учащается ее дыхание, и ощущать скрытое пробуждение ее чувственности.

— Нет, — сказал Дункан, вновь повернувшись к Эрику, — безбрачие не по мне. Ни сейчас, ни потом.

— Даже не помышляй об этом, — ледяным тоном произнес Эрик.

— Не помышлять о чем, милорд? — спросил Дункан.

— О том, чтобы соблазнить Эмбер.

— Ни одну девицу невозможно соблазнить без ее разрешения.

— Эмбер зовется Неприкосновенной. Она абсолютно невинна. Она не будет иметь ни малейшего понятия о том, что нужно от нее мужчине, пока не будет уже слишком поздно.

Дункан засмеялся, чем привел Эрика в сильное возмущение.

— Ни одна нетронутая дева не может так пылко и чувственно отзываться на присутствие мужчины, — с усмешкой возразил Дункан.

Возмущение Эрика уступило место холодной ярости.

— Заруби себе на носу, Дункан Безымянный, — четко произнес Эрик. — Если ты соблазнишь Эмбер, то тебе придется встретиться со мной в поединке. И ты умрешь.

Несколько мгновений Дункан ничего не говорил. Потом он посмотрел на Эрика холодным, оценивающим взглядом человека, для которого сражения вовсе не были чем-то новым иди страшным.

— Не вынуждай меня схватиться с тобой, — сказал Дункан, — потому что я выйду победителем. Твоя смерть опечалила бы Эмбер, а у меня нет желания причинять ей горе.

— Тогда держи свои руки подальше от нее.

— Как будет угодно леди. Если она, как ты говоришь, неприкосновенна, то это будет не трудно. Она не попадется на приманку чувства.

— А ты ее не подбрасывай, — отрезал Эрик.

— А почему бы нет? Она уже давно переступила брачный возраст, однако все еще не обручена и не принадлежит никакому лорду. — Помолчав, Дункан добавил: — Или я ошибаюсь?

— Обручена? Нет.

— Она возлюбленная какого-то лорда?

— Я же сказал тебе, Эмбер неприкосновенна!

— Она твоя? — не отставал Дункан.

— Моя? Ты что, не слышал, что я сказал? Она…

— Неприкосновенная, — перебил Дункан. — Да. Это ты так говоришь.

Дункан нахмурился, пытаясь понять, почему Эрик так упорно твердит, что Эмбер — девственница, тогда как сам он ничуть не сомневался в противоположном.

— Ты бережешь Эмбер для себя? — после минутного молчания спросил Дункан.

— Нет.

— В это трудно поверить.

— Почему?

— Эмбер такая… необычная. Ни один увидевший ее мужчина не может не пожелать ее.

— Я могу, — резко сказал Эрик. — Я к Эмбер испытываю не больше плотского желания, чем испытывал бы к родной сестре.

От удивления Дункан не мог вымолвить ни слова и молча смотрел на Эрика.

— Мы вместе выросли, — пояснил, тот.

— Тогда почему ты против того, чтобы я прикасался к ней? Ты ее уже просватал? Или она чувствует тягу к монашеской жизни?

Эрик покачал головой.

— Постой, дай сообразить, правильно ли я понял, — осторожно проговорил Дункан. — Сам ты не собираешься добиваться Эмбер.

— Нет.

— И у тебя нет никаких планов относительно ее замужества.

— Никаких.

— И все же ты запрещаешь мне прикасаться к ней.

— Да.

— Это из-за того, что я не помню, кем — или чем — я был до того, как проснулся в хижине Эмбер? — спросил Дункан.

— Это из-за того, что Эмбер такая, какая есть. Запретная.

С этими словами Эрик пришпорил лошадь и поскакал вперед, догонять своих рыцарей. Он больше не заговаривал с Дунканом, пока они наконец не достигли цели и не поехали через окружавшие Морской Дом деревушки и покрытые стерней поля.

Когда всадники оказались внутри первого кольца частоколов, которыми был обнесен Морской Дом, Эрик повернул лошадь и махнул Эмбер и Дункану, чтобы те поднялись к нему на бугор, возвышавшийся над расположенными ниже земляными укреплениями. С этого места было ясно видно, что оборонительные сооружения Морского Дома перестраивались так, чтобы превратить его в настоящий укрепленный замок. Множество народу трудилось здесь в этот непогожий день — волокли на полозьях камни, тащили бревна, утрамбовывали землю между каменными стенами.

Еще один частокол из бревен и земли возводился почти у самого основания каменистого холма, господствовавшего над болотом и пространством морского залива. Стоявший на вершине холма замок почти полностью скрывали только что построенные каменные крепостные стены. Над воротная надстройка и башни, парапеты и внутренний двор, ров и подъемный мост — все это можно было видеть либо в общих чертах, либо уже в готовом виде.

Дальше линии укреплений почти ничего нельзя было различить, кроме густого тумана, темного блеска соленой воды в протоках да прибитой дождем травы. Близость громады океана, скрытого низкой завесой облаков, ощущалась в воздухе. Бухта, которую охранял Морской Дом, была широкая и мелководная; при отливе обнажался низкий, плоский берег, а в час прилива вода подступала к окаймлявшим бухту солончакам. На всем пространстве солончаков к поверхности поднималась пресная вода, и небольшие ручейки стекались к бухте с покрытой зеленью холмистой равнины.

— Что скажешь? — спросил Эрик у Эмбер, когда та подъехала к нему в сопровождении Дункана.

— Работа идет так быстро, — сказала Эмбер. — Просто не верится. В прошлый раз, когда я приезжала в Морской Дом, здесь был всего лишь один частокол для защиты замка.

Смысл этого лихорадочного строительства не ускользнул от Дункана. Морской Дом укреплялся со всей быстротой, на которую были способны люди, таскавшие камень, бревна и корзины с землей.

— Когда укрепления будут готовы, я собираюсь заново перестроить дом, сделать его целиком из тесаного камня, — сказал Эрик. — Потом заменю наружные частоколы каменными стенами и поставлю еще один частокол из бревен и земли за внутренним и наружным дворами.

— Это будет просто великолепно, — радостно улыбнулась Эмбер.

— Меньшего Морской Дом не заслуживает. Когда я женюсь, здесь будет моя основная резиденция.

— Лорд Роберт уже выбрал тебе достойную супругу? — спросила Эмбер.

Прищурившись, Дункан старался уловить хотя бы намек на ревность в голосе Эмбер. Эрика, может быть, и не тянет к Эмбер, как тянет мужчину к желанной женщине, но Дункану казалось невероятным, чтобы Эмбер не влекло к красавцу-лорду.

Но, как бы внимательно ни прислушивался и ни вглядывался Дункан, он не находил ни в ее голосе, ни в выражении лица ничего, кроме простой привязанности.

— Нет, — ответил Эрик. — Трудно найти девушку, которая была бы угодна сразу и шотландскому, и английскому королю.

Дункан заметил в голосе Эрика скрытое раздражение. Это раздражение появлялось у него всякий раз, когда самолюбивому молодому лорду приходилось сталкиваться с реальным доказательством власти Генриха, короля Англии.

— А что станет с замком Каменного Кольца после того, как ты женишься? — спросила Эмбер. — Я не могу его себе представить без тебя.

— Ты будешь здесь в полной безопасности — в замке будут жить Кассандра и мой сенешаль[4].

— А, так ты решил наконец, кто будет твоим сенешалем?

— Нет. Я пока не нашел никого, кому можно доверить такой лакомый кусочек, как замок Каменного Кольца. А до тех пор… — Эрик пожал плечами.

— Мне будет тебя не хватать.

Эмбер так тихо произнесла эти слова, что Эрик их почти не услышал.

Зато услышал Дункан. Это новое свидетельство привязанности между Эриком и Эмбер раздосадовало его.

— Все равно я буду проводить часть года в Каменном Кольце и в Уинтерлансе, — сказал Эрик, — независимо от того, женат я буду или нет.

Эмбер только улыбнулась, покачала головой и сказала:

— Ты славно потрудился над укреплением Морского Дома.

— Благодарю тебя. Разговоры с рыцарями, вернувшимися из Святой Земли, натолкнули меня на многие мысли.

— Не говоря уже о норманнах, — вставил Дункан. — Они мастера по строительству замковых стен и дворов.

— Да. Я не собираюсь отдавать свою землю норманнским захватчикам.

— Ты в скором времени ждешь нападения?

— А почему ты спрашиваешь? — резко спросил Эрик.

— У твоих работников такой вид, будто у них за плечами долгое и трудное лето.

Несколько мгновений Эрик не спускал с Дункана пристального взгляда. Но не увидел ни в его позе, ни в глазах ничего такого, что указывало бы на человека, задающего вопросы с какой-то скрытой целью.

Напротив, Дункан был одним из самых открытых людей, с какими приходилось иметь дело Эрику. Эрик был готов рискнуть многим, поставив на честность Дункана.

В сущности, он уже это сделал.

Оставив Дункана на попечение Эмбер, он понимал, что идет на немалый риск, от которого не спасало даже постоянное присутствие Эгберта. Но за все время их вынужденной близости Эмбер не узнала ничего, что давало бы повод считать Дункана норманнским волком, надевшим шкуру безымянной сакской овцы.

— Из всех отцовых владений Морской Дом — самое уязвимое для норманнских набегов, — прямо сказал Эрик. — Да и кузены жаждут заполучить его.

— По той причине, что он преграждает путь с моря к Спорным Землям? — спросил Дункан.

— В самом деле? — мягко заметил Эрик. — Твои глаза видят очень далеко в этом вареве дождя и облаков.

Эмбер настороженно взглянула на Эрика. Всякий раз, когда он заговаривал этим особенным, очень мягким тоном, те, кто поумнее, начинали искать куда бы спрятаться.

— Не вижу никакого другого резона, чтобы держать крепость в этом месте, у кромки непригодных для возделывания соленых болот, — ответил Дункан. — Здесь нет ни узкого морского пролива, ни скалистых утесов, ни реки, никаких естественных укреплений — ничего, что можно было бы использовать против врага; есть лишь то, что построишь сам.

— Очевидно, ты обучался и стратегии в то время, память о котором у тебя исчезла, — сказал Эрик.

— Все военачальники должны уметь выбирать время и место для своих сражений.

— И ты был таким человеком? — тихо спросил Эрик. — Ты скорее приказывал, чем подчинялся?

Боясь молчать и боясь говорить, Эмбер затаила дыхание и ждала, что скажет на это Дункан.

— Пожалуй… да, — ответил Дункан.

— Но ты не уверен? — продолжал допытываться Эрик.

— Трудно быть уверенным, когда ничего не помнишь, — хмуро сказал Дункан.

— Если вспомнишь — скажи мне. У меня есть нужда в людях, которые могут вести за собой других.

— Чтобы оборонять замок Каменного Кольца?

— Да. Норвежцы жаждут захватить его не меньше, чем Уинтерланс.

— А Морской Дом жаждут прибрать к рукам и норманны.

— И замок Каменного Кольца тоже.

Эмбер охватил озноб. Она безошибочно уловила скрытый вызов в голосе Эрика. Ей припомнился разговор с Эриком той ночью, когда был найден Дункан.

Так значит, слух верный? Норманн отдал своему врагу-саксу в управление замок Каменного Кольца?

Да. Только Дункан больше не враг Доминику. Под угрозой меча Шотландский Молот присягнул на верность Доминику ле Сабру.

— Твоему отцу повезло: у него сильный сын, — сказал Дункан обыденным тоном. — Мужчинам присуще драться за честь, за Бога и за землю.

— Особенно за такую, на которой стоит Морской Дом, — согласился Эрик. — Это самое богатое из владений отца. На пастбищах тучнеют большие стада коров и овец. Море круглый год дает свежую рыбу. Пахотные поля плодородны. На болотах полно водоплавающей дичи, а леса изобилуют оленями.

Дункан ясно услышал прозвучавшую в голосе Эрика любовь к земле и ощутил быстрый укол зависти.

— Было бы славно иметь землю, — тихо произнес Дункан.

— Ну нет, — застонал Эрик в шутливом отчаянии. — Неужто еще один бездельник в латах спит и видит, как бы отобрать у меня Морской Дом?

— Морской Дом? Нет, что ты, — с улыбкой сказал Дункан. — Мне больше по душе та земля, что вокруг Каменного Кольца. Она выше, каменистее, пустыннее.

Эмбер закрыла глаза и стала молиться, чтобы Эрик увидел в Дункане то, что видела она, — человека, говорящего правду в кругу людей, которых считает своими друзьями.

— А мне больше нравится соленый ветер и крик морских орлов, — услышала Эмбер слова Эрика.

— У тебя есть и это, и замок Каменного Кольца в придачу, — сказал Дункан.

— Да, пока я могу удерживать их в руках — они мои. На Спорных Землях у человека столько будущего, на сколько хватает его вооруженной мечом руки.

Дункан засмеялся.

— Блеск в твоих глазах говорит мне, что ты даже рад испытывать свою силу.

— В твоих глазах точно такой же блеск, — отпарировал Эрик.

Эмбер открыла глаза и с облегчением перевела дыхание. Эрик поддразнивал Дункана, как если бы разговаривал с другом.

— Да, — сказал Дункан. — Я люблю хорошую драку.

— Нет, — вмешалась Эмбер. — Я этого не позволю.

— Не позволишь чего? — спросил Эрик с невинным видом.

— Ты задумал, чтобы Дункан играл с тобой в твои воинственные игры!

— А ты согласен? — спросил Эрик Дункана.

— Дай мне меч — тогда и увидишь.

Сердце Эмбер сжалось от страха. Не успев подумать, она наклонилась вперед и вцепилась пальцами в запястье Дункана. В нее потоком хлынуло ощущение теплоты и абсолютности его мужского начала. Она оставила без внимания свои ответные ощущения, ибо страх, побудивший ее действовать, был едва ли не сильнее.

— Нет, — решительно сказала Эмбер. — Ты почти погиб тогда, во время грозы. Тебе еще рано драться, если в этом нет пока подлинной нужды.

Дункан заглянул в ее полные тревоги золотистые глаза и почувствовал, будто внутри у него развязался какой-то тугой узел. Хотя она избегала прикасаться к нему много дней подряд, он был ей глубоко не безразличен. Он так ясно читал это волнение у нее в глазах, что с трудом удержался, чтобы не разгладить поцелуями морщинки страха, окружавшие ее пухлые губы.

— Не тревожься, бесценная Эмбер, — прошептал Дункан возле самой ее щеки. — Меня не побить плохо обученным рыцарям.

Юмор Дункана, его страсть и полная уверенность в себе перетекали к Эмбер через прикосновение. Он ничуть не боялся померяться силами с лучшими бойцами, которых мог выставить Эрик.

Более того, Дункан даже предвкушал это с удовольствием, с каким голодный волк заглядывает в овчарню.

Эмбер с неохотой отпустила запястье Дункана. Хотя она больше не держала его, кончики ее пальцев все еще жадно льнули к его руке, и в затененных глубинах глаз отражалась мучившая ее жажда.

Дункан увидел томление у нее во взоре и почувствовал, как его охватывает пламя, вспыхнувшее в низу живота. Его пальцы накрыли ее пальцы и сжали их; он желал прикосновения с такой силой, которую не мог превозмочь.

Эрика, наблюдавшего эту сцену, обуревало смешанное чувство изумления и тревоги.

— Ты говорила мне, — сказал он Эмбер, — но я до конца так и не поверил. Прикосновение к нему не причиняет тебе боли. Оно… оно тебе приятно.

— Да. Очень.

Эрик перевел взгляд с лица Эмбер, на котором одновременно читались и радость, и грусть, на лицо Дункана. На нем выражение дерзкого вызова сочеталось с чувственным наслаждением и делало Дункана похожим сразу и на воина, и на влюбленного юношу.

— Я очень надеюсь, — раздельно сказал Эрик, обращаясь к Эмбер, — что Кассандра закончит гадание на рунных камнях раньше, чем мне придется выбирать между тем, что приятно тебе, и безопасностью Спорных Земель.

Эмбер задрожала от страха. Она закрыла глаза и ничего не сказала на это.

Но и не высвободила свои пальцы из сжимавшей их руки Дункана.

Сквозь туман до них донесся крик одного из рыцарей Эрика. Эрик и Дункан разом повернулись. Со стороны конюшен скакали четыре рыцаря, направляясь к тому месту, где стоял Эрик. Трое из них были Эрику знакомы. Четвертого он не знал.

Дункан выпрямился в седле и подался вперед, словно хотел рассмотреть их получше в густом клубящемся тумане. Трое из этих рыцарей были ему незнакомы.

Вид четвертого заставил тени памяти шевельнуться и сгуститься в нечто среднее между памятью и забвением.

Глава 6

Облака раздвинулись, позволяя бледному золоту солнечных лучей пролиться на пропитанную дождевой влагой землю. Зелень травы и деревьев ослепительно засверкала. Тусклый камень переливался, словно жемчуг. Древесная кора стала эбеново-черной. Капельки воды блестели на каждой поверхности, и от этого мерцания казалось, будто земля чему-то про себя посмеивается.

Эмбер совсем не разделяла этого скрытого веселья земли. Она почувствовала, как судорожно дернулись и задрожали тени воспоминаний Дункана — словно заворочался просыпавшийся в темной глубине дракон.

— Кто этот четвертый человек с ними? — спросила она у Эрика.

— Я не знаю, — ответил он.

— Так узнай.

Резкий, требовательный тон Эмбер удивил Эрика. А Дункана удивило ощущение того, как ее ногти впились в его запястье.

— Что-нибудь не так? — спросил Эрик.

Эмбер с опозданием поняла свою ошибку. Если окажется, что этот четвертый — действительно кто-то из прошлого Дункана, а сам Дункан — действительно тот враг, которого она боится, то своими неосторожными требованиями она поставила его в опасное положение.

— Нет, — сказала Эмбер, стараясь, чтобы голос ее звучал спокойно. — Просто мне становится не по себе, когда на Спорных Землях появляются незнакомые воины.

— То же говорит и Альфред, — сухо бросил Эрик. Улыбка Эмбер была лишь бледной тенью ее обычной улыбки, но заметил это только один Дункан.

Только ему было известно о впивающихся в его плоть ногтях Эмбер.

— Кто такой Альфред? — спросил Дункан.

— Один из моих лучших рыцарей. Он — на белом жеребце, рядом с незнакомцем.

— Альфред, — повторил Дункан, — запоминая этого человека.

— Альфред Лукавый, — поправила его Эмбер.

— Ты так и не простила его за то, что он назвал тебя колдуньей, — усмехнулся Эрик.

— Он сделал так, чтобы Церковь поверила ему. Эрик пожал плечами.

— Тот священник был просто жирный старый дурак.

— Этот «жирный старый дурак» наложил на меня лапы.

Эрик повернулся к Эмбер так быстро, что испугал свою лошадь.

— Что ты сказала?

— Священник искал союза с дьяволом через плотское познание меня, — ответила Эмбер. — Когда я отказала ему, он попробовал взять желаемое силой.

— Будь я проклят! — пробормотал сквозь зубы Дункан.

От потрясения у Эрика словно отнялся язык. Потом выражение его лица изменилось, рот растянулся в тонкую прямую линию.

— Я повешу этого проклятого попа на месте, когда найду, — вполголоса пообещал Эрик.

Эмбер улыбнулась ледяной улыбкой.

— Ты не найдешь его по сю сторону Судного дня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Несколько лет назад этот священник отправился к Каменному Кольцу с темными мыслями в голове.

Ударила молния. Уходя, она перенесла его в ту самую преисподнюю, куда он так хотел попасть. По крайней мере, так говорит Кассандра…

— А, Кассандра. Весьма мудрая женщина, весьма, — сказал Эрик, улыбаясь волчьей улыбкой.

— А этот священник, — охрипшим голосом спросил у Эмбер Дункан, — он не причинил тебе вреда?

— Я воспользовалась кинжалом, который дал мне Эрик.

Дункан вспомнил тот серебряный кинжал, которым она разрезала на нем веревки.

— Значит, я не зря тебя опасался, а? — сухо спросил он.

Эмбер улыбнулась Дункану, и эта улыбка была полной противоположностью той, ледяной.

— Я никогда не причиню тебе зла, Дункан. Ведь это было бы все равно что причинить зло самой себе.

— А для меня, — вмешался Эрик, — никаких таких преград не существует. И я без всяких колебаний «причиню зло» любому, кто вздумает навязывать Эмбер свои нежности.

Дункан посмотрел мимо Эмбер, в холодные волчьи глаза молодого лорда.

— Посмотри и убедись, сэр Эрик, кто кого тут держит, — спокойно произнес Дункан.

Эмбер взглянула на свою руку, пальцы которой крепко сжимали запястье Дункана, а ногти впились в упругую плоть.

— Прости меня, — сказала она, быстро убрав руку.

— Бесценная Эмбер, — тихо откликнулся Дункан. Он с улыбкой протянул ей руку. Не колеблясь, она вложила в нее свою.

— Можешь колоть меня серебряными кинжалами, если хочешь, — сказал Дункан, — а я буду молить лишь о том, чтобы ты прикасалась ко мне еще и еще.

Эмбер засмеялась и залилась румянцем под встревоженным взглядом Эрика. Лица троих из подъезжавших к ним рыцарей выражали крайнюю степень изумления.

— Ну, теперь ты понимаешь? — спросил Эрика Дункан.

В голосе Дункана был явный вызов, которого Эрик не мог не услышать.

— У тебя нет ни семейных, ни клановых, ни иных прав на Эмбер и никаких других намерений, кроме заботы о ее благополучии, — продолжал Дункан. — Когда ко мне вернется память, я заявлю о своем праве добиваться руки Эмбер.

— А что, если память не вернется? — спросил Эрик.

— Должна вернуться.

— Неужели? А почему?

— Пока я не узнаю, какие обязательства из моего прошлого лежат на мне, я не могу давать новых обетов. А чувствую, что должен это сделать.

— Почему?

— Из-за Эмбер, — просто ответил Дункан. — Она должна принадлежать мне. Но я не вправе предложить ей стать моей женой, пока не буду знать, кто я такой.

— Что скажешь ты, Эмбер? — спросил Эрик, повернувшись к ней.

— Я всегда принадлежала Дункану. И всегда буду принадлежать.

Эрик на мгновение прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, они смотрели ясно и холодно.

— А предупреждение Кассандры? — мягко спросил он.

— В нем три условия. Выполнено только одно. Только одно и останется выполненным.

— Ты говоришь так уверенно.

— Потому что я знаю.

Эмбер улыбнулась грустной и светлой улыбкой, полной щемящей прелести. Она знала, что Дункан не женится на ней, пока не вспомнит своего прошлого.

А если все же вспомнит, то Эмбер боялась, что он вообще ее не захочет.

Враг и сердечный друг.

— Не знаю, можно ли так аккуратно делить пророчества на части и таким образом лишать их силы, — проворчал Эрик. — И вообще имеет ли это какое-нибудь значение?

— Ты говоришь какими-то кругами, — сказала Эмбер.

— Вы оба так говорите, — вмешался Дункан. Но никто из них не обратил на него внимания.

— Смерть непременно потоком прольется, — продолжал Эрик. — Жизнь лишь возможно даст богатые всходы. Помни это, Эмбер, когда придется сделать трудный выбор.

Дав этот загадочный совет, Эрик повернулся лицом к только что подъехавшим рыцарям.

Дункан молча наблюдал, пока рыцари сэра Эрика обменивались приветствиями. Трех из них он окинул беглым взглядом, не выказав большого любопытства.

Четвертый был не таким, как остальные. Дункан напряженно всматривался в него, будучи почти уверен, что встречал этого рыцаря раньше. Он был почти в этом уверен — почти, но не совсем.

Надо было бы расспросить рыцаря, но острое чувство опасности заставило Дункана молчать. Уже во второй раз после возвращения из Святой Земли Дункан ощущал такое шедшее изнутри предупреждение.

Он не мог вспомнить, когда это было в первый раз. Просто знал, что было.

Если четвертый рыцарь и узнал Дункана, то вида не подал. Остро взглянул на него похожими на черный хрусталь глазами, он, казалось, больше им не интересовался.

О себе Дункан этого сказать не мог. Он продолжал рассматривать лицо рыцаря, наполовину скрытое шлемом. Светлые волосы и резко очерченные скулы касались струн памяти, будили туманные воспоминания.

Свечи и поющие голоса.

Вынутый из ножен мен.

Нет, не меч. Что-то другое.

Что-то живое.

Человек?

Дункан яростно затряс головой, приказывая воспоминанию остаться, не ускользать обратно в темный клубок теней.

Языки зеленого пламени.

Нет, не то.

Глаза!

Глаза — зеленые, словно сама весна. Глаза, пылающие тысячелетней надеждой глендруидов.

И другие глаза. Глаза мужчины.

Черные, словно полночь в преисподней.

Холод лезвия ножа у меня между ног.

Волна озноба прошла по телу Дункана. Он был бы счастлив закончить свои земные дни, ни разу больше не вспомнив, не пережив заново этого страшного мгновения, когда почувствовал, как холодное лезвие скользнуло у него между ног, угрожая кастрировать, если он хотя бы шевельнется.

Неотступно следившие за четвертым рыцарем глаза Дункана сузились. У этого рыцаря глаза были черные, словно полночь в преисподней.

Он был когда-то моим врагом?

Он все еще мой враг?

Настороженно застыв, Дункан изо всех сил старался уловить хоть какой-нибудь сигнал, который могли ему подать неуступчивые тени, поглотившие его память. Но не уловил ничего, кроме двух противоречащих друг другу утверждений.

Он не враг мне.

Он мне опасен.

Дункан медленно выпрямился в седле, заставив себя оторвать взгляд от неизвестного рыцаря. Изменив позу, Дункан вдруг понял, что с силой сжимает руку Эмбер, словно рукоять меча в последний миг перед началом битвы.

— Прости, — сказал он тихо, чтобы услышала только она одна. — Я раздавил тебе пальцы.

— Мне не больно, — дрожащим голосом прошептала она.

— Ты побледнела.

Эмбер не знала, как сказать Дункану, что боль ей причиняет пробуждение его воспоминаний, а вовсе не то, как он сдавил ей руку. Мысли отчаянно бились у нее в голове, словно птицы, попавшие в сеть охотника.

Только не сейчас!

Не в окружении стольких рыцарей. Если окажется, что Дункан — враг, которого я боюсь, то его убьют прямо у меня на глазах.

И тогда разум покинет меня.

Перед тем как отпустить руку Эмбер, Дункан поднес ее к губам. Когда его дыхание и губы слегка коснулись ее чувствительных пальцев, она ощутила острое наслаждение, заставившее ее вздрогнуть.

Эмбер не знала, что румянец мгновенно вновь вернулся на ее лицо, а глаза вдруг вспыхнули подобно огонькам свечей в прозрачном золоте кусочков драгоценного янтаря. И не ведала, что потянулась к Дункану в неосознанном порыве, как только он отпустил ее руку.

Четвертый рыцарь заметил все происходившее и испытал такое чувство, будто кто-то просунул лезвие ножа ему между ног. Он никогда бы не поверил, что такое возможно, если бы не видел этого своими глазами.

Длинные, сильные пальцы сжали рукоять меча, а черные глаза уже снимали с Дункана мерку для савана.

— Я нашел для тебя двух воинов, господин, — сказал Альфред. — Вот он с оруженосцем странствует в поисках приключений, но согласен задержаться и немного повоевать с разбойниками.

Эрик посмотрел на четвертого рыцаря.

— Двух? — переспросил он. — Я пока вижу лишь одного, хотя, Бог свидетель, из него вполне вышли бы двое. Как тебя зовут.

— Саймон.

— Саймон… Так зовут двух моих тяжеловооруженных всадников.

Саймон кивнул. Имя не из редких.

— Кто был твой последний лорд? — спросил Эрик.

— Роберт.

— Робертов много.

— Да.

Эрик повернулся к Альфреду. Черты лица у рыцаря были грубоваты, но бойцом он был отменным.

— А он не слишком-то разговорчив, — сухо бросил Эрик Альфреду. — Может, дал обет молчания?

— Зато он неплохо объясняется с помощью вон того черного меча, которым опоясан, — ответил Альфред. — Он свалил с ног Дональда и Малькольма, прежде чем они успели сообразить, что к чему.

Эрик снова повернулся к Саймону.

— Недурно, — сказал он. — А кровь ты нюхал?

— Да.

— Где?

— На Священной войне.

Эрик кивнул, не выразив удивления.

— В твоем клинке есть что-то сарацинское.

— Разбойничью кровь он пьет так же охотно, как турецкую, — спокойно сказал Саймон.

Эрик усмехнулся.

— А кровь норвежцев?

— Клинку все едино.

— Ну, разбойники у нас тут во множестве.

— Теперь на трех меньше.

Светлые брови поползли вверх, выражая приятное изумление.

— Когда?

— Два дня назад.

— Где?

— Недалеко от дерева, в которое ударила молния, где из трещины в склоне горы вытекает ручей, — ответил Саймон.

— Это граница земель лорда Роберта, — сказал Эрик. Саймон пожал плечами.

— Мне показалось, что земля там ничейная.

— Это так не останется.

В молчании Эрик долго рассматривал рыцаря, замечая его поношенную, но хорошо сшитую одежду, часто бывавшее в употреблении оружие и отличную стать лошади у него под седлом.

— Доспехи у тебя есть? — спросил он наконец.

— Есть. Оставил их у тебя в оружейной мастерской замка. — Саймон как-то странно усмехнулся. — Из-за нее я и решил здесь задержаться.

— Из-за оружейной мастерской? Как это понять?

— Захотелось больше узнать о лорде, который строит сперва надежно защищенный колодец, казармы и оружейную мастерскую, а уж потом удобное жилище для себя.

— Твой акцент говорит мне, что ты жил в норманнских землях, — помолчав, сказал Эрик.

— Этого избежать трудно. Под ними так много земель.

Эрик поморщился.

— Слишком много. Почему ты ушел из тех мест?

— Материк слишком густо заселен. Безземельному рыцарю там нечего делать, кроме как точить меч и мечтать о лучших днях.

Засмеявшись, Эрик повернулся к Альфреду и кивнул в знак того, что принимает Саймона.

— А где же второй? — спросил Эрик.

— Норвежец выслеживает разбойников, — ответил Альфред.

— Норвежец?

— У него такой вид, хотя говорит по-нашему. Бледный, как привидение. Зовут Свен. И дерется тоже, как привидение. Я в жизни не видел человека, которого было бы так трудно схватить, — пожалуй, кроме тебя.

— По мне, пусть будет хоть привидением, — усмехнулся Эрик, — лишь бы являлся разбойникам и бродягам, а не моим вассалам.

Альфред засмеялся, потом кивнул в сторону Дункана.

— Вижу, что не я один ходил поохотиться на воинов и вернулся с добычей.

Вместо ответа Эрик лишь взглянул на Дункана. Потом посмотрел на Эмбер. Хотя он не произнес ни слова, она хорошо его знала и поняла, что не должна вмешиваться, что бы сейчас ни произошло.

— Это не обычный человек, — спокойно сказал Эрик. — Почти две недели назад я нашел его поблизости от Каменного Кольца.

Среди рыцарей послышался тихий ропот, сопровождаемый мельканием рук, когда они все начали осенять себя крестом.

— Он был при смерти, — продолжал Эрик. — Я принес его к Эмбер. Она вылечила его, но кое-какой ущерб остался. Он не помнит ничего о своей прежней жизни до того, как оказался в Спорных Землях.

Эрик помолчал, потом четко произнес:

— Не помнит даже своего имени.

Глаза Саймона превратились в черные щелки, их пристальный взгляд переместился с Эрика на Дункана, а с него на Эмбер. На фоне сотни оттенков серого цвета, которыми переливались облака и полотнища тумана, она сияла снопом солнечных лучей.

— Однако его нужно было как-то называть, — продолжал Эрик. — Эмбер видела на нем рубцы, полученные в битвах, и, зная, что разум его заслоняют темные тени, назвала его «темным воином» — Дунканом.

Саймон чуть заметно вздрогнул, тело его напряглось, словно готовясь к схватке или бегству.

Этого никто не заметил, кроме Дункана, который уголком глаза наблюдал за светловолосым, темноглазым незнакомцем. Но Саймон смотрел не на него, а на Эмбер.

— Ты владеешь особым искусством лечения травами и снадобьями? — спросил ее Саймон.

Вопрос был задан учтивым и мягким тоном, но в полночном мраке его глаз не было ни учтивости, ни мягкости.

— Нет, — ответила Эмбер.

— Тогда почему его принесли к тебе? Разве в Спорных Землях нет ни одной мудрой целительницы?

— На Дункане был янтарный талисман, — сказала Эмбер, — а все, что из янтаря, принадлежит мне.

Саймон казался озадаченным. Как и Дункан.

— Я думал, это ты надела на меня талисман, пока я лежал в беспамятстве, — сказал Дункан, нахмурившись и повернувшись к Эмбер.

— Нет, это не я. Почему ты так подумал? Дункан в недоумении покачал головой.

— Сам не знаю.

Не колеблясь, Эмбер протянула руку и коснулась его щеки.

— Попробуй вспомнить, когда ты впервые увидел этот талисман, — прошептала она.

Дункан замер. Осколки воспоминаний перекатывались у него в памяти, но были столь же неуловимы, как разноцветные листья, сорванные с ветвей буйным осенним ветром.

Тревожные глаза — глаза, как у глендруидов.

Золотистая вспышка янтаря.

Легкое прикосновение губ к его щеке.

Да хранит тебя Бог.

— Я был уверен, что талисман дала мне девушка…

Голос Дункана заглох, и неоконченная фраза перешла в глухое проклятие. Он с такой силой ударил кулаком по луке седла, что испугал лошадь.

— Когда так дразнят и мучают какие-то тени, то это хуже, чем совсем потерять память! — яростно воскликнул он.

Эмбер отдернула руку от щеки Дункана. Его ярость была подобна горящей головне, которой размахивают у самого ее тела, давая понять, какая жгучая боль ожидает ее, если она будет продолжать прикасаться к нему, когда он так разъярен.

Эрик остро глянул на Эмбер.

— Что с тобой? — требовательно спросил он. Эмбер только покачала головой.

— Эмбер? — Дункан ждал, что она скажет.

— Талисман дала тебе женщина, — с несчастным видом произнесла Эмбер. — Женщина, у которой зеленые глаза глендруидов.

Это слово прошелестело среди рыцарей, словно порывистый ветерок по болоту Глендруиды.

— Его заколдовали! — воскликнул с ужасом в голосе Альфред и перекрестился.

Эмбер открыла было рот, чтобы возразить, но Эрик опередил ее.

— Да, похоже на то, — непринужденным тоном согласился он. — Многое становится понятным. Но Эмбер уверена, что если в прошлом Дункан и был во власти каких-то чар, теперь он от них свободен. Не так ли, Эмбер?

— Да, — быстро сказала она. — Он не орудие дьявола, потому что тогда он не мог бы носить на себе талисман.

— Покажи им, — приказал Эрик.

Ни слова не говоря, Дункан распустил шнурок рубашки и вытащил янтарный подвесок.

— На одной стороне у него крест, сложенный из слов молитвы рыцаря, в которой он просит, чтобы Бог хранил его, — сказал Эрик. — Посмотри, Альфред. И убедись сам, что Дункан принадлежит Богу, а не сатане.

Альфред тронул лошадь и подъехал ближе, так что ему стал виден талисман, цепочку которого Дункан сжимал в кулаке. Врезанные в янтарь буквы, составлявшие слова молитвы, ясно образовывали крест с двойной поперечиной. Медленно, с трудом Альфред прочитал первые слова.

— Ты прав, лорд. Это обычная молитва.

— Рунами на другой стороне тоже написана охранительная молитва, — сказала Эмбер.

Альфред пожал плечами.

— Церковь не научила меня читать руны, милая дева. Но тебя я знаю. Если ты говоришь, что в рунах нет никакого зла, я этому верю.

— Правильно, — одобрил Эрик. — Вот и приветствуй Дункана как равного себе. Не страшись его из-за того, что ему пришлось перенести. Важно его будущее, а оно связано со мной.

В молчании Эрик обвел глазами всех рыцарей по очереди. Все они, кроме Саймона, кивали в знак того, что принимают в свою среду Дункана, как это уже сделал Эрик. Саймон же только пожал плечами, как будто ему было все равно, что так, что эдак.

Эмбер тихонько перевела дух. Она знала, что молва о чужаке, которого она выхаживала, за последние двенадцать дней успела разнестись по всей округе. И все же Эрик сильно рисковал, когда так неожиданно и открыто сообщил своим рыцарям о потерянном прошлом Дункана. Они легко могли проникнуться к нему враждой и прогнать, посчитав его орудием темного колдовства.

Словно услышав неспокойные мысли Эмбер, Эрик подмигнул ей, напоминая без слов, что вполне владеет искусством предвидеть поступки людей.

— Ну-ка посмотрим, что у нас за бойцы, — сказал Эрик. — Альфред, ты сам испытывал искусство Саймона?

— Нет, лорд.

Эрик повернулся к Дункану.

— Ты хотел бы снова подержать в руке меч?

— Да!

— Нет! — Ответ Эмбер прозвучал почти одновременно с ответом Дункана. — Ты еще не вполне оправился от болезни, и…

— Перестань, — резко оборвал ее Эрик. — Я же предлагаю не настоящий бой, а только упражнение для разминки.

— Но…

— Я и мои рыцари должны быть уверены в храбрости воинов, которые будут сражаться бок о бок с нами, — сказал он, не обращая внимания на ее попытку возразить.

Заглянув в топазовые глаза Эрика, Эмбер поняла, что спорить бесполезно. Все же она снова заговорила.

— У Дункана нет меча.

С небрежной грацией, рожденной из сочетания силы и ловкости, Эрик вытащил свой собственный меч и протянул его Дункану.

— Возьми мой, — сказал Эрик. Это прозвучало не как просьба.

— Ты оказываешь мне честь, — ответил Дункан. Как только он взялся за меч, в нем, казалось, произошла какая-то неуловимая перемена. Словно поднялась завеса, и все увидели воина, которого до сих пор никто не замечал за внешностью богато одетого человека. Меч сверкнул и рассек воздух с устрашающим звуком, когда Дункан, примериваясь к нему, резко замахнулся.

Эрик смотрел на Дункана, и ему хотелось громко смеяться от радости. Эмбер была права. Дункан — воистину воин из воинов, лучший из лучших.

— Великолепный клинок, — произнес наконец Дункан. — Лучшего, пожалуй, мне держать еще не приходилось. Постараюсь быть достойным его.

— А как ты, Саймон? — вкрадчиво спросил Эрик.

— У меня есть свой меч, сэр.

— Тогда обнажай его, приятель. Давно пора услышать музыку, которую сталь высекает из стали!

Похожая на разрез ножом улыбка, в которую растянулись губы Саймона, заставила Эмбер в страшной тревоге прикусить губу. Ведь Дональд и Малькольм, хотя и уступали в боевом искусстве некоторым другим рыцарям Эрика, были все же храбрыми, сильными и упорными бойцами.

А Саймон легко победил обоих.

— Крови не проливать, костей не ломать, — отрубил Эрик. — Я просто хочу узнать, что за бойцы вы оба. Поняли, что я сказал?

Дункан и Саймон кивнули.

— Драться будем прямо здесь? — спросил Саймон.

— Вон там, подальше. И спешившись. Лошади Дункана с твоей не тягаться.

Местом для поединка Эрик выбрал луг, осеннюю стерню которого смягчило дождем. Под сгущавшимися облаками подобно языкам серебристого пламени посверкивал туман.

Дункан и Саймон разом спешились, перебросили плащи через седла и зашагали к лугу. Воздух был напоен запахом высохшей на солнце и смоченной дождем стерни. Дойдя до относительно ровного, свободного от грязи участка, они остановились и повернулись лицом друг к другу.

— Я прошу прощения за все раны, какие могу нечаянно нанести, и прощаю за все какие могу получить, — сказал Саймон.

— Да, — ответил Дункан. — И я прошу прощения и прощаю за то же.

Саймон усмехнулся и выхватил меч из ножен с кошачьей грацией и такой скоростью, которая была столь же поразительна, как и черный цвет его клинка.

— Ты очень быстрый, — заметил Дункан.

— А ты очень сильный. — Саймон усмехнулся странной усмешкой. — Такой бой мне привычен.

— Неужели? Не много найдется воинов, равных мне по силе.

— Мой брат — один из них. И это — одна из выгод моего положения по сравнению с твоим.

— Какая же вторая? — спросил Дункан, поднимая свой меч навстречу мечу Саймона.

— Знание.

Клинки сошлись в ритуальном поцелуе с глухим металлическим воплем и сразу же скользнули в сторону Оба бойца начали кружить и делать ложные выпады, пытаясь нащупать слабое место у противника.

Неожиданно Саймон по-кошачьи прыгнул вперед, а его повернутый плашмя меч со свистом устремился к Дункану. Это и была та молниеносная атака, которая повергла наземь Дональда и Малькольма.

В самое последнее мгновение Дункан увернулся и подставил одолженный ему меч. Сталь ударилась о сталь с ужасающим грохотом. И сразу же Дункан отвел свой клинок назад так легко, будто тот весил не больше перышка, предоставив Саймону опираться лишь на воздух. Любой другой на его месте упал бы на колени от неожиданной потери равновесия. Саймону же удалось удержаться на ногах, одновременно увернуться от опускавшегося меча Дункана, да еще и нанести тому удар по ногам плоской стороной клинка.

Очень немногие смогли бы устоять на ногах после подобной атаки. Дункан был одним из таких бойцов. Он крякнул и повернулся на одной ноге по ходу натиска соперника. Этот поворот значительно ослабил силу удара.

Не дав Саймону времени использовать полученное преимущество, Дункан своим тяжелым мечом нанес удар резким махом через низ назад. Это движение было неожиданным, потому что для такого удара требовалась огромная мощь руки и плеча, какая встречалась очень редко.

Саймон уклонился от удара с ловкостью кошки. Меч ударил по мечу с такой силой, что звук отдался по всему лугу. Несколько долгих мгновений мечи оставались скрещенными; каждый из бойцов старался потеснить противника.

Наконец Саймон с неизбежностью стал отступать под натиском превосходящей силы Дункана. Полшага назад, потом еще два, потом еще несколько.

Дункан устремился за ним.

Но слишком увлекся.

Саймон вывернулся в сторону, и Дункан потерял равновесие Он упал на одно колено, потом быстро отшатнулся влево, на волосок избежав направленного в него удара Саймона Дункан еле-еле успел вскочить на ноги и поднять меч, чтобы отразить следующий удар. Снова раздался леденящий душу скрежет стали о сталь. Тяжелые клинки скрестились и остались в этом положении, словно прикованные друг к другу цепью.

Несколько мгновений противники стояли в этом напряженном упоре, тяжело дыша. Пар от их дыхания клубился серебристым облачком над скрещенными мечами. С каждым вдохом они вбирали в себя терпкий аромат прошедшей жатвы, влажной земли и увядших трав.

— Правда, здесь пахнет совсем как на лучшем сенокосном лугу в Блэкторне? — небрежно спросил Саймон.

Блэкторн.

Это слово вонзилось в Дункана подобно кинжалу, рассекло мрак теней и приоткрыло лежащую под ними истину. Но он не успел рассмотреть ее: тени вновь сомкнулись над прорывом и залечили рану на теле темноты, будто ее и не бывало.

Пораженный смятением Дункан затряс головой.

Большего Саймону и не было нужно. Он отскочил в сторону с быстротой молнии, оторвал свой меч от меча Дункана и нанес тому удар по туловищу, от которого у Дункана перехватило дыхание. В следующее мгновение Саймон подставил Дункану подножку, и тот рухнул на холодную землю.

Саймон быстро опустился на колени возле своего поверженного противника. Он склонился над Дунканом и заговорил торопливо и настойчиво, потому что знал, что через минуту сюда, на скошенный луг, примчатся все остальные — узнать, что случилось с Дунканом.

— Ты слышишь меня? — спросил Саймон. Дункан кивнул вместо ответа — говорить он все еще не мог.

— Правда ли то, что сказала колдунья? Ты совсем не помнишь своего прошлого до того, как оказался здесь?

Превозмогая боль, Дункан снова кивнул. Саймон отвернулся, скрывая свою ярость. Дай Бог, чтобы Свен поскорее вернулся. Я нашел то, что мы искали.

Но он все еще для нас потерян.

Проклятая колдунья! Украсть у человека память!

И смеяться при этом!

Глава 7

— Человек, так владеющий боевым искусством, как ты, не должен ходить безоружным, — сказал Саймон. Уж, наверно, у сэра Эрика во всем этом арсенале найдется что-то и для тебя?

Дункан с сокрушенным видом потирал у себя под ложечкой. Это место все еще болело от удара, который нанес ему вчера Саймон.

— А вот сейчас я чувствую себя примерно таким же искушенным, как какой-нибудь зеленый оруженосец, — поморщился он.

Саймон засмеялся.

Вслед за ним засмеялся и Дункан. Он чувствовал какое-то родство с белокурым рыцарем, и это неожиданное чувство было на удивление сильным.

— Я был в более выгодном положении во время нашего поединка, — сказал Саймон. — Вся моя жизнь прошла в сражениях с человеком, равным тебе по силе. Тебе же, видно, мало приходилось упражняться с противником, который был бы так же быстр, как я. Вот разве только сэр Эрик? За поджарым изяществом его фигуры кроется что-то такое, что меня настораживает.

— Я ни разу не видел Эрика в бою. Или если даже и видел, то не помню этого, — задумчиво произнес Дункан.

— Если ты не видел его в бою с тех пор, как проснулся в Спорных Землях, значит, ты вообще не видел его в бою, — пробурчал Саймон себе под нос.

— Что ты там бормочешь?

— Да так, чепуху, — ответил Саймон.

Он обвел взглядом оружейную мастерскую, замечая множество разнообразного оружия и против воли отдавая дань восхищения предусмотрительности Эрика. Если дело дойдет до того, то молодой лорд будет очень опасным врагом.

А Саймон чувствовал, что все идет к этому.

Через незаконченную каменную кладку замка к ним, подобно дыму, просочился звук шагов. Кто-то приближался к мастерской. Сначала послышался низкий мужской голос, потом мелодичный женский смех. Эрик и Эмбер.

Дункан повернулся к двери с выражением напряженного ожидания, которое привело Саймона в ярость и в то же время заставило ощутить внутри смертельный холод.

Проклятая ведьма.

Дункан бежит на ее приманку, как голодный пес на запах кучи отбросов.

— Вот ты где, — обратился Эрик к Саймону. — Альфред сказал, что ты наверняка здесь — присматриваешь за починкой доспехов.

— Я только любуюсь искусством твоего оружейника, — ответил Саймон, глядя, как Эмбер быстро идет к Дункану. — С самой сарацинской войны не видывал такой работы.

— Вот об этом-то я и хотел с тобой поговорить.

— О починке моей кольчуги?

— Нет. О сарацинском вооружении. Вчера ты говорил что-то любопытное об их лучниках.

Усилием воли Саймон заставил себя сосредоточить внимание на Эрике, а не на этой девушке, которая казалась столь невинной, но так глубоко погрязла во тле, что могла, не колеблясь и не сожалея, лишить человека памяти.

— Что ты хочешь узнать, лорд?

— Правда ли, что их воины стреляют с лошади, скачущей галопом?

— Правда.

— И попадают в цель? С приличного расстояния?

— Да, — ответил Саймон. — И притом со скоростью градопада.

Эрик заглянул в темноту глаз Саймона и понял, что каковы бы ни были хранимые там воспоминания о войне, именно они и заставили этого человека довести свои способности до такого мрачного, внушающего страх совершенства.

— Как же они с этим управлялись? — спросил Эрик. — Ведь арбалет должен заряжать человек, стоящий на земле.

— Сарацины были вооружены простыми луками. Их лук вполовину короче нашего английского длинного лука, а стрелы мечет с такой же силой, как арбалет.

— Но как это возможно?

— Об этом я часто спорил с Д… — Саймон сделал вид, будто закашлялся, и поспешил поправиться. — Об этом я часто спорил с братом.

— И что решили?

— Сарацины каким-то особым способом изгибали свои луки, и от этого сила метания стрел удваивалась или увеличивалась многократно, но сам лук не надо было делать тяжелее, как в случае с нашим арбалетом.

— Что же это за способ?

— Никто не знает. Всякий раз, когда мы пробовали сами сделать такой лук, он у нас просто ломался.

— Бог свидетель, я все бы отдал за связку сарацинских луков! — воскликнул Эрик.

— Тогда тебе понадобятся и сарацинские лучники, — сухо произнес Саймон. — Чтобы стрелять из их луков, надо еще знать какой-то , хитрый прием, который ни у кого, кроме сарацинских воинов, не получается. Так что в конце концов победу добыли честные христианские мечи и пики.

— И все же, ты только подумай, какое преимущество дали бы эти луки.

— Вероломство лучше.

Эрик изумленно воззрился на Саймона. И Дункан тоже.

— Мой брат, — сказал Саймон, — часто говорил мне, что нет лучше способа взять хорошо обороняемую позицию, чем путем вероломства.

— Расчетливый, видно, человек твой братец, — пробормотал Эрик. — Он вернулся со Священной войны?

— Вернулся.

— Не его ли ты ищешь в Спорных Землях? Лицо Саймона изменилось.

— Прости меня, лорд, — тихо сказал Саймон. — Чего я ищу в этих землях — это касается только меня и Господа Бога.

Несколько мгновений Эрик молчал. Потом чуть заметно усмехнулся и снова повернулся к кольчуге, которую недавно вывесили в мастерской.

— Отличная кольчуга, — похвалил Эрик.

— Твой оружейный мастер так искусно починил ее, что она теперь даже лучше, чем новая, — откликнулся Саймон.

— Искусство моего оружейника славится в Спорных Землях. — Эрик сказал об этом, как о чем-то будничном, давно известном.

— Оно того заслуживает. Не сделает ли он Дункану меч с кинжалом и кольчугу с подшлемником, чтоб было в чем сражаться?

— Так ему и придется сделать. — Голос Эрика звучал сухо. — На всех островах не найдется готовой кольчуги, достаточно широкой в плечах, чтобы прийтись Дункану впору.

— Одна найдется, — рассеянно проговорил Дункан.

— Вот как?

— Та, что носит Доминик ле Сабр, — сказал Дункан. Эмбер напряженно смотрела на него, но ничего не говорила: она страшилась того, что произойдет, если к нему вернется память.

Таким же напряженным взглядом смотрел на него и Саймон, но по той же причине не задавал никаких вопросов.

Только Эрик не боялся возвращения памяти к Дункану.

— Значит, ты видел этого подлого норманна? — спросил он.

— Да.

— Когда?

Дункан уже открыл рот, чтобы ответить, и тут понял, что не знает.

— Не знаю когда, — отрывисто сказал Дункан. — Знаю только, что видел.

Эрик бросил быстрый взгляд на Эмбер. Она молча смотрела на него.

— Твоя память возвращается? — спросил Эрик. Саймон и Эмбер затаили дыхание.

— Обрывки. Не более того, — ответил Дункан.

— Что это значит?

Дункан пожал плечами, поморщился от неприятных ощущений в ушибленном теле и ощупал грудь нетерпеливыми пальцами.

Жаль, что ее здесь нет, а то она бы уняла боль своими чудодейственными бальзамами и притираниями.

Тут Дункан услышал собственные мысли и замер, силясь сообразить, кто такая эта «она».

Зеленые глаза.

Запах глендруидских трав.

Подогретая для купания вода.

Аромат ее мыла.

— Что, Дункан? — не отставал Эрик. — Возвращаются к тебе воспоминания?

— Ты когда-нибудь видел отражение луны в тихом пруду? — ответил вопросом на вопрос Дункан, и в голосе его слышалась сдерживаемая ярость.

— Ну, видел.

— Теперь швырни ведро камней в пруд и снова посмотри на отражение луны. Вот на что похоже то, что осталось от моей памяти.

Горечь, наполнявшая слова Дункана, вызвала у Эмбер острое желание прикоснуться к нему, успокоить, дать ему чувственное утешение, которое уравновесило бы боль от потери.

— Так вот, я помню, что видел Глендруидского Волка, — сказал Дункан, — но не помню когда, где, как и почему, не помню даже, каков он собой.

— Глендруидский Волк, — пробормотал Эрик. — Значит, его и впрямь так называют. До меня доходили слухи…

— Какие слухи? — спросила Эмбер в надежде, что удастся перевести разговор на другое.

— Такие, что будто бы Меч Короля Англии стал Глендруидским Волком, — ответил Эрик.

Эмбер казалась озадаченной.

— Одно из пророчеств Кассандры сбылось. И это уже не в первый раз, — сказал Эрик.

— О каком из них ты говоришь?

— Кружат двое волков, старый и молодой, — ответил Эрик. — Двое волков меряются силой, а земля затаила дыхание и ждет…

— Ждет чего? — спросил Саймон.

— Смерти. Или жизни.

— Ты мне не говорил. — Эмбер тревожно смотрела на Эрика.

— Тебе и без того хватало своих забот с пророчествами, — сухо бросил Эрик.

— Который из волков победил? — спросил Саймон.

— Пророчества Кассандры не дают прямого ответа, — сказал Эрик. — Ей видятся будущие перепутья, а не дорога, которую выберет человек.

Содрогнувшись, Эмбер отвернулась. Она не хотела больше слушать о пророчествах Кассандры.

— Дункан! — позвала она.

Он откликнулся каким-то вопросительным звуком, но не обернулся. Что-то из оружия, развешанного по стенам мастерской, привлекло его внимание.

— Ты поедешь со мной на Шепчущее Болото? — спросила Эмбер. — Кассандра просила меня посмотреть, не прилетели ли гуси.

Тут Эмбер поняла, какое оружие так заинтересовало Дункана. Сердце у нее в груди трепыхнулось от безумного страха. Быстро шагнув, она встала перед ним и рукой коснулась его щеки.

Яркий всплеск удовольствия.

Кружение темных теней прошлого.

— Дункан, — понизив голос, снова окликнула его Эмбер.

Он мигнул и обратил взгляд на Эмбер, оторвав его от оружия, которое состояло из толстой цепи и тяжелого, утыканного шипами шара. Это оно всколыхнуло и закружило тени воспоминаний в темном провале его памяти.

— Ты что-то спросила? Прости, я задумался. Губы Эмбер слегка вздрагивали от ощущения счастья и боли одновременно. Ее счастье. Его боль, которая была и ее болью тоже.

— Поедем со мной на Шепчущее Болото, — тихо сказала Эмбер. — Довольно с тебя сражений.

Дункан смотрел мимо ее сияющих золотистых волос на серую стальную цепь, украшавшую стену.

— Да, — ответил он. — Но вот довольно ли с них меня?

Дункан протянул руку над плечом Эмбер и снял оружие с его стенного крепления с такой легкостью, будто оно ничего не весило.

— Я возьму его с собой, — заявил он.

Зубы Эмбер впились в ее нижнюю губу, как только она увидела, что у Дункана в руках.

Саймон тоже это увидел. И стал тихо готовиться к схватке, которая будет неминуема, если, подобно воде в пруду, память Дункана хоть ненадолго успокоится и из осколков света составится истинный образ прошлого.

Эрик просто стоял и смотрел. Он даже не заметил, что обнажил свой меч, пока не ощутил в руке его привычную холодную тяжесть.

— Это молот. — Голос Эрика звучал безучастно. — Почему ты выбрал именно его из всего оружия, какое у нас есть?

Дункан удивленно посмотрел на оружие, которое пришлось ему так по руке.

— У меня нет меча, — ответил он просто.

— Ну и что?

— Нет боевого оружия лучше молота для воина, у которого нет меча.

И Саймон, и Эрик медленно кивнули, соглашаясь.

— Можно мне взять его на время? — спросил Дункан. — Или этот молот — любимое оружие кого-то из твоих рыцарей?

— Нет, — мягко сказал Эрик. — Можешь взять его насовсем.

— Благодарю тебя, лорд. Кинжал хорош для рукопашного боя или для разрезания жаркого, но для серьезной схватки человеку нужно оружие, поражающее на расстоянии.

— Рассчитываешь драться в скором времени? — осторожно спросил Эрик.

Усмехнувшись, Дункан дал цепи скользнуть меж пальцев, пробуя вес и длину молота.

— Если мне попадутся навстречу разбойники, которым пришла охота пораньше отправиться на тот свет, — ответил Дункан, — то было бы жаль не исполнить их желания только потому, что я безоружен.

Саймон засмеялся в открытую.

Эрик усмехнулся своей «волчьей» усмешкой, которую ему приписывала молва.

Все трое смотрели друг на друга, узнавая — и по достоинству оценивая — горячую бойцовскую кровь, текущую в жилах у каждого.

Вдруг Эрик хлопнул и Дункана, и Саймона по плечу, словно они были братьями по крови, а не только по склонности.

— Рядом с такими воинами, как вы оба, я не побоюсь схватиться и с самим Глендруидским Волком, — сказал он.

Саймон перестал улыбаться.

— Шотландский Молот пробовал. И был побежден. На мгновение Дункан замер в такой неподвижности, что казалось, будто даже сердце у него остановилось. У Эмбер оно действительно остановилось, потом прыгнуло и отчаянно заколотилось.

— Дункан! — Она умоляла, уже не скрываясь. — Пожалуйста, поедем прямо сейчас на болото.

Дункан не отвечал одно мгновение, два мгновения, три…

Потом издал тихий звук, похожий на стон. Его пальцы сдавили молот с такой силой, что сталь, казалось, готова была уступить плоти.

— Да, — наконец отозвался он тихим голосом. — Я поеду с тобой.

— Перед закатом может быть гроза, — предупредил Эрик.

Нежно улыбнувшись, Дункан коснулся прядки волос Эмбер.

— Когда рядом Эмбер, солнце всегда со мной, — сказал он.

Она улыбнулась в ответ, хотя губы у нее дрожали от страха за него, и этот страх был так силен, что она еле удерживалась от крика.

— Может, оставишь это здесь? — спросила Эмбер, указав на молот.

— Нет. Теперь я могу защищать тебя.

— В этом нет нужды. Так близко от Морского Дома нет никаких разбойников.

Не обращая внимания на остальных, Дункан наклонился так, что его губы почти касались волос Эмбер. Он глубоко вдохнул их запах и заглянул в ее встревоженные золотистые глаза.

— Я не стану рисковать тобой, бесценная Эмбер, — прошептал он. — Если кто-то поранит тебя, то боюсь, кровь пойдет у меня.

Как ни тихо были сказаны эти слова, Саймон их услышал. Он посмотрел на Эмбер со злостью, которую трудно было скрыть.

Проклятая колдунья. Украла у человека разум и еще смеется!

— Дункан, — тоже шепотом отозвалась Эмбер. Это имя прошелестело скорее как вздох. Она взяла его твердую руку в свои, не обращая внимания на холодную тяжесть цепи.

— Поспешим, мой темный воин. Я уже собрала нам с собой ужин и послала сказать, чтобы приготовили двух лошадей.

— Трех, — поправил ее Эрик.

— Ты тоже едешь? — спросила Эмбер с удивлением.

— Нет. Едет Эгберт.

— А, Эгберт. Ну конечно. Что ж, мы просто не будем обращать на него внимания.

Дункан осторожно пошевелился, а потом оглянулся через плечо, чтобы не встревожить пугливую лошадь. Они потихоньку улизнули с места привала, оставив спящего Эгберта в обществе его лошади и лошади Дункана, которые паслись неподалеку. Эмбер настояла на том, чтобы, отправляясь на болото, взять только ее лошадь.

Там, где кончались ровные поля, окружавшие Морской Дом, тропа почти сразу стала неровной и трудной, особенно для лошади, несущей двух всадников. Некоторые места, через которые они проезжали, заставляли Дункана изумленно хлопать глазами. На первый взгляд казалось, что пути здесь нет. Но стоило сделать несколько шагов в сторону от тропы и посмотреть снова, как глазам открывался на удивление легкий путь.

Этого было достаточно, чтобы смутить дух человека. Было также видно, что и лошади это совсем не по душе. Или, может быть, животное просто не привыкло носить двух седоков.

— Его нигде не видно, — сказал Дункан, снова оглянувшись.

— Бедный Эгберт, — откликнулась Эмбер, но тон, каким были сказаны эти слова, показывал, что ее все это скорее забавляет, нежели тревожит. — Эрик страшно рассердится.

— «Бедный Эгберт» спит себе по ту сторону горной гряды, — проворчал Дункан. — Лежит, раскинувшись в поле, под теплыми лучами солнца, не знающего, что лето ушло. Разве это такая уж тяжкая судьба?

— Будет тяжкая, если узнает Эрик.

— Если юный оруженосец хотя бы наполовину так умен, как ленив, он не скажет Эрику, что уснул.

— Если бы Эгберт был настолько умен, то не был бы так ленив.

Дункан рассмеялся и крепче обхватил правой рукой гибкую талию Эмбер Левой рукой он держал поводья. Руки Эмбер лежали поверх его рук, словно ей была приятна просто теплота его тела.

— Но ведь мы оставили твоего коня И написали, чтобы он ждал нас.

— Ты уверена, что он умеет читать?

— Лучше, чем писать, как говорит Кассандра.

— Так он и писать умеет? — удивленно спросил Дункан.

— Плохо. Эрик иногда теряет надежду, что сможет когда-нибудь научить его подсчитывать урожай, скот и налоги.

— Тогда почему он не отошлет мальчишку обратно к отцу?

— У Эгберта нет отца. Эрик подобрал его у дороги. Его отца убило упавшим деревом.

— У Эрика привычка такая — подбирать потерявшихся людей и заботиться о них?

— Если они не могут позаботиться о себе, кто-то же должен это сделать.

— Значит, поэтому ты и выхаживала меня? — спросил Дункан. — Из чувства долга и сострадания?

— Нет.

Эмбер вспомнила, что она почувствовала, когда впервые прикоснулась к Дункану. Удовольствие было таким острым, что она от неожиданности отдернула руку. Потом снова коснулась его.

И отдала ему свое сердце.

— С тобой все было иначе, — тихо произнесла Эмбер. — Прикасаться к тебе было мне приятно.

— Тебе это приятно и до сих пор?

Заливший ее щеки румянец лучше всяких слов ответил на вопрос Дункана.

— Я рад, — сказал он. — Ужасно рад.

Еле ощутимыми движениями своих сильных рук Дункан придвинул Эмбер еще ближе к себе. Жадная тяга к ней, которая никогда не покидала его надолго, заставила тело налиться ожиданием и предчувствием, несмотря на укоры совести.

Он не должен соблазнять ее, пока у него не появится больше ответов на неясные вопросы из прошлого.

Неведомые обеты мучили его.

И все же… и все же.

Было необыкновенно приятно ехать верхом по осенней земле, когда косые желтые лучи солнца греют лицо, а в объятиях доверчиво покоится янтарная фея.

— Солнце, — прошептала Эмбер. — Вот нежданное чудо!

Она подняла руки и опустила шерстяной капюшон. Материя цвета индиго упала складками по ее спине и плечам, позволяя нежному золотому теплу солнечных лучей ласкать ее голову.

— Да, — отозвался Дункан. — Настоящее чудо. Но эти слова похвалы предназначались скорее Эмбер, чем солнечным лучам.

— Твои волосы, — пробормотал он. — В них тысячи оттенков золотого света. В жизни не видел ничего более прекрасного.

У Эмбер перехватило дыхание и легкая дрожь пробежала по всему телу. Она чувствовала, как желание Дункана зовет и притягивает ее. Больше всего ей хотелось завернуться в его силу, будто в живой плащ, непроницаемый для окружающего мира, и отдать ему себя в таинственной тишине, которую никто другой не сможет нарушить.

Но ей нельзя отдавать ему себя.

Всем сердцем, душою и телом.

— Эмбер, — шепотом окликнул ее Дункан.

— Что? — спросила она, подавляя в себе ответную дрожь.

— Ничего. Мне просто нравится шептать твое имя в эти дивные волосы.

Упоительная теплота охватила Эмбер. Не думая, она подняла руку и погладила Дункана по щеке. Ей была приятна чуть шероховатая кожа, где под самой поверхностью рождалась щетина бороды. Ей была приятна сила руки, обвивавшей ее талию. Ей были приятны теплота и упругость его груди.

Весь Дункан был ей приятен до глубины души.

— Ни один мужчина не сравнится с тобой. Эмбер не знала, что произнесла эту мысль вслух, пока не почувствовала, как вздрогнуло сильное тело Дункана.

— И ни одна женщина не сравнится с тобой, — прошептал он, целуя ладонь ее руки.

Когда Дункан склонился, чтобы прижаться щекой к волосам Эмбер, его обволок нежный аромат солнечного света и вечнозеленых растений. Она пахла летом и теплом, сосновой хвоей и чистым ветром.

Это был единственный в своем роде запах — запах янтаря и Эмбер. Он не мог им надышаться.

Эмбер услышала перебой в дыхании Дункана, уловила то острое наслаждение, которое доставляло ему уже одно ее присутствие, и ей страстно захотелось быть свободной от всяких пророчеств.

Но это было невозможно.

— Жалко, что это тепло долго не простоит, — сказала Эмбер прерывающимся голосом.

Дункан пробормотал что-то неразборчивое, уткнувшись носом в прядь волос на затылке Эмбер.

— Эрик был прав, — продолжала она задыхающимся, почти испуганным голосом. Будет гроза. Но ее приближение лишь заставляет еще больше ценить солнечный свет.

Дункан неохотно поднял голову и посмотрел на север. Там висела густая гряда облаков, оттесняемая южным ветром. Небо было похоже на сапфировую чашу, опрокинутую над утесами, — их каменистые вершины уже надели жемчужно-белые облачные клобуки.

— Грозы до заката не будет, — сказал Дункан. Эмбер не ответила.

— Может, к восходу луны, — добавил он, — да и то вряд ли.

Дункан еще раз оглянулся через плечо. Позади узкая складка рассекала сильно изрезанную горную местность, возвышавшуюся между Морским Домом и Каменным Кольцом. Эта складка была началом Долины Духов, названной так из-за деревьев с бледной корой, которые цеплялись за ее крутые склоны, и из-за пугающего воя осенних ветров.

Никто не спускался вслед за Дунканом и Эмбер по склону только что преодоленной ими гряды. Никого не было видно и впереди, где встречались земля и море, образуя Шепчущее Болото. Путь, который должен привести их к болоту, ничем не был отмечен. Его знала лишь янтарная девушка, с которой Дункану так хорошо.

По эту сторону гряды не было видно совсем никаких признаков обитания. Ни дороги для повозок, ни дымка над расчищенным местом, ни вспаханных полей, ни сложенных из камней заборов, ни оленьих парков, ни зарубок на деревьях. Долина Духов была небольшая, с крутыми склонами; по ней бежал ручей, наполнявший ее своим волшебным лепетом. Здесь не было ни деревушки, ни фермы, ни пеших тропинок. Здесь было царство древнего леса и первозданной тишины.

Местность казалась дикой и в то же время странно невинной, удаленной от раздоров, одолевавших Спорные Земли. Если бы Дункан не видел кое-где на уединенных полянах кладки камней, он был бы готов поклясться, что до него здесь не ступала нога человека.

И все же люди здесь когда-то жили. Одни называли их друидами. Другие — колдунами. Третьи вообще считали, что это были не люди, а демоны или боги.

Некоторые же — те немногие, кто был в это посвящен, — называли этот исчезнувший народ Наделенными Знанием.

— Эгберт не будет преследовать нас, — сказала Эмбер, когда почувствовала, что Дункан опять обернулся, чтобы посмотреть назад.

— Как ты можешь это знать? Он ленивый, но не слепой. Мы оставили след.

Она промолчала, не зная, как объяснить Дункану то сочетание знания и инстинкта, которое вселяло в нее абсолютную уверенность, что здесь никто не нарушит их уединения.

— Эгберт не сможет следовать за нами. Даже если бы он не боялся, то все равно не понял бы, куда мы поехали.

— Почему?

— Он не из Наделенных, — просто ответила она.

— Ну и что из того?

— Эгберт увидит перед собой препятствие и свернет в сторону, решив, что никто не смог бы здесь проехать.

Будто холодное, дуновение прошлось по спине Дункана, когда он припомнил, какими непроходимыми показались ему некоторые места на тропе… сначала.

— Вот почему я заставила тебя оставить лошадь, — добавила Эмбер.

— Ну да, она ведь не из Наделенных, — сухо бросил Дункан.

Эмбер засмеялась и покачала головой, отчего солнечный свет заиграл и заструился по ее волосам, словно жидкий янтарь.

— Белоногая привыкла ко мне, — сказала Эмбер. — Она идет туда, куда я ее направляю.

— А ты видишь тропу.

Это был не совсем вопрос, но Эмбер все же ответила, пожав плечами.

— Я ведь Наделенная Знанием. — Потом со вздохом добавила: — Но, как говорит Кассандра, я Наделенная не вполне и никогда такой не стану, если не займусь собой как следует вместо того, чтобы бродить по диким местам.

— Таким, как это?

— Да.

Дункан смотрел на чистую линию щеки Эмбер и размышлял о том, как же ему самому удавалось в таком случае видеть сразу и препятствие, и тропу — ведь его никто никогда этому не учил. Спросить у Эмбер он не успел, потому что она снова заговорила.

— Несмотря на то что я не была прилежной ученицей, мне все же удалось усвоить достаточно Знания, чтобы ходить по нескольким древним тропам. Долина Духов — это мое любимое место. Я им еще ни с кем не делилась. До нынешнего дня.

Ее тихо сказанные слова пронизали все существо Дункана подобно отдаленному раскату грома, скорее ощущаемые, чем слышимые, — как содрогание самой земли.

— Эмбер?

Низкий голос Дункана звучал болезненно, почти резко. Она уловила в нем прилив чувственного желания. Она уловила в нем также и какое-то безымянное томление, которое пропитывало его так же, как свет солнца пропитывает день.

— Что? — спросила она шепотом, поворачиваясь к Дункану.

— Зачем ты привезла меня сюда?

— Посчитать гусей Кассандры.

Карие глаза внимательно всматривались в лицо Эмбер.

— Гусей? — переспросил Дункан.

— Да. Осенью они прилетают сюда с севера, а вслед за ними тянется зима, словно какое-то мрачное полотнище.

— Но ведь для гусей еще рано, правда?

— Правда.

— Тогда почему ты их ищешь?

— Меня попросила Кассандра. Рунные камни предсказали раннюю, суровую зиму. Если гуси уже здесь, мы будем знать, что предсказание сбылось.

— А что говорят крестьяне? — спросил Дункан.

— Они говорят, что приметы перемешались.

— Как это?

— У овец отрастает очень длинная шерсть, но птицы еще поют в ветвях деревьев. Солнце еще пригревает, но суставы и старые раны ноют. Добрые священники молятся и видят сны, но каждый по-своему толкует ответ Бога.

— Приметы. Пророчества. Священники. Сны. — Дункан состроил гримасу. — Воину от всего этого только головная боль. Мне бы меч да щит — и я сам проложу себе путь, а там будь что будет… Или что было.

Открытая рана на месте потерянной памяти прочертила резкие морщины по обеим сторонам рта у Дункана. Эмбер провела по ним кончиком пальца, но не смогла проникнуть глубже его боли и гнева.

Она огорченно отвернулась и опять стала смотреть прямо перед собой, где ее глазам открывалась дикая красота зеленой долины. По обеим сторонам тропы рябины, подобно падшим ангелам, жались к серым каменным утесам. На концах их ветвей рубиново пылали немногие не замеченные птицами ягоды. Призрачные березы теснились в расселинах и густо росли вдоль гребня. Они протягивали свои голые ветви к осеннему небу, молчаливо вопрошая его об ушедшем лете и грядущей зиме.

Впереди и немного правее невысокое кольцо из лежащих камней говорило о том, что это древнее место. Еще одно кольцо — большего размера и менее правильной формы, из отвесно стоящих камней — виднелось на странно ровном гребне.

Внезапно тишину прорезал высокий, резкий крик орла. Крик повторился один раз, другой, третий.

Дункан запрокинул голову и послал в небо ответный крик, с необычайной точностью повторивший зов птицы.

Крылатый хищник плавно повернул в сторону, словно удостоверившись в праве Дункана и Эмбер быть здесь, в этой сказочной долине. Пока они смотрели, орел поплыл в невидимом воздушном потоке к дальнему концу гряды и скрылся из глаз.

— Кто научил тебя отвечать на вопрос орла? — тихо спросила Эмбер.

— Мать моей матери.

— Значит, она была из Наделенных Знанием.

— Не знаю, — ответил Дункан. — У нас никого не называли Наделенными.

— Порою, в иных местах, бывает лучше не называться никак.

Дальше Дункан и Эмбер ехали в полном молчании, пока серебристый ручей с быстрым течением не вывел их в небольшую долинку и дальше, к неугомонному морю. Волшебный ветерок расчесывал казавшиеся живыми волокна болотных трав.

Для мужчины и женщины, остановившихся на небольшой возвышенности над болотом, шум ветра и шуршание трав складывались в звук голосов множества людей, шепчущих, бормочущих, вздыхающих, поверяющих им свои тайны… в шелест тысячи сдерживаемых дыханий, колеблющих воздух.

— Теперь я знаю, почему это место называется Шепчущим Болотом, — тихо произнес Дункан.

— Оно остается таким лишь до прилета зимних гусей. А тогда в воздухе стоит гомон от их криков и свиста крыльев, и шепот болота бывает слышен только в самые ранние предрассветные часы.

— Я рад, что увидел его сейчас, когда солнце превращает верхушки болотных трав в огоньки свечей. Это как в церкви, в самые последние мгновения перед началом мессы.

— Да, — прошептала Эмбер. — Именно так. Все наполнено ожиданием.

Несколько минут Дункан и Эмбер сидели в молчании, наслаждаясь особым чувством покоя, царившим на болоте. Потом Белоногая опустила шею и натянула уздечку, прося, чтобы ей дали попастись.

— Она не уйдет, если мы спешимся? — спросил Дункан.

— Нет. Белоногая почти так же ленива, как Эгберт.

— Тогда пускай отдохнет немного до того, как мы пустимся в обратный путь.

Дункан спешился и снял Эмбер со спины лошади. Когда он поставил ее на ноги, пальцы ее ласково скользнули по его щеке, по гладкому темному шелку его усов. Он повернул голову и поцеловал ее руку. От нежного тепла его губ ее дыхание участилось.

Заглянув снизу вверх в глаза Дункана, Эмбер поняла, что должна отстраниться. Ей не надо было прикасаться к нему, чтобы ощутить его желание, которое было такой же частью мироздания, как и зов вольного орла.

— Очень скоро нам надо трогаться в обратный путь, — сказала она.

— Да. Но прежде…

— Что прежде?

— Прежде я научу тебя не бояться моего желания.

Глава 8

— Это… будет неразумно, — сказала Эмбер прерывающимся голосом.

— Напротив, бесценная Эмбер, это будет самое разумное из всего, что я когда-либо делал.

— Но мы не должны… мы не можем…

Дункан медленно провел пальцами по губам Эмбер, и ее слова, как и мысли, рассыпались в разные стороны. Она так ясно ощутила его желание, что ее бросило в дрожь.

Но еще яснее она ощутила его сдержанность.

— Дункан? — в смятении чувств спросила Эмбер.

— Я не стану овладевать тобой, — просто сказал Дункан. — Не знаю, что я сделал тебе в прошлом и почему ты боишься моего желания сейчас, но знаю, что ты боишься его.

— Это не то… что ты… Боже мой… ты не должен!..

— Успокойся, бесценная Эмбер. — Дункан сомкнул ей губы нежным прикосновением большого пальца. — Я не стану брать тебя силой. Ты веришь мне?

Эмбер чувствовала, что Дункан говорит правду и что эта правда еще сильнее пылающей в нем страсти.

— Да, — прошептала она. — Я верю тебе. Долгий протяжный вздох, почти стон, исторгся у него из груди.

— Благодарю тебя, — сказал он. — В прошлом никто бы не усомнился в моем слове. Но здесь… здесь я должен снова доказывать свои достоинство и честь.

— Но не мне. Я очень ясно почувствовала твою честность и гордость сразу же, как только прикоснулась к тебе в первый раз.

Дункан нежно и легко коснулся своими губами губ Эмбер, и прикосновение это было таким мимолетным, что его едва ли можно было назвать поцелуем.

— Пойдем, — сказал он мягко, протягивая ей руку. — Давай пройдемся немного.

Эмбер сплела свои пальцы с пальцами Дункана и вся затрепетала, ощутив на себе жар от неистово пылавшей в нем страсти, которой он не давал вырваться наружу.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Поискать укромного местечка.

— Но ветер не холодный.

— Это пока на нас плащи, — возразил он. Смысл того, что Дункан оставил недосказанным, вызвал у Эмбер смешанное чувство тревоги и предвкушения.

Шепот моря, травы и ветра сопровождал их на всем пути до подножия небольшого возвышения. Там люди когда-то разровняли круглую площадку, чтобы установить высокие каменные столбы. Хотя строители давным-давно исчезли, этот заросший травой круг и сами камни остались.

— Вот место, защищенное от ветра, — показала Эмбер. — Если ты не боишься камней.

Дункан на мгновение закрыл глаза. Особые чувства, дремавшие в нем и просыпавшиеся лишь в минуты опасности, пришли в состояние бодрствования по его сигналу, но не обнаружили ничего тревожного и вновь погрузились в бесконечный сон.

Эмбер, чья рука оставалась в руке Дункана, с изумлением наблюдала за ним. Будучи ученицей Кассандры, Эмбер знала, что, если когда-то древнее зло и витало вокруг кольца из камней, оно давно уже убралось с этого места.

И Дункан тоже это знал, хотя его никто не учил.

Должно быть, он просто неизвестный рыцарь. Глупо с моей стороны до сих пор бояться, что он — Шотландский Молот, враг Эрика.

Через минуту Дункан открыл глаза и сказал:

— Эти камни не таят никакой опасности.

— Ты — один из Наделенных Знанием! — воскликнула Эмбер.

Дункан рассмеялся.

— Нет, моя золотая колдунья. Я просто воин и пользуюсь всем своим вооружением, включая и голову.

Эмбер собралась было обидеться на него за то, что он назвал ее колдуньей, но тут же поняла, что он сказал так любя, а не в упрек ей. Когда она увидела, что Дункан наблюдает за ней и его живые карие глаза смотрят на нее с интересом и одобрением, то решила, что ей нравится быть его «золотой колдуньей»

— Это и есть свойство Наделенных Знанием, — рассеянно произнесла Эмбер. — Умение пользоваться головой.

— В таком случае, — сказал Дункан, осматривая каменное кольцо, — во время священного крестового похода я узнал то, что любой собаке известно с самого рождения, — опасность пахнет по-особому.

— Мне кажется, что этим не все сказано.

— А мне кажется, что сказано даже больше, чем нужно.

Дункан искоса взглянул на Эмбер. Ее блестящие золотистые глаза с таким волнением смотрели на него, что ему захотелось немедленно овладеть ею — с нежностью, но основательно.

— Иди же, мое янтарное сокровище.

— А, теперь, значит, я — сокровище, а вовсе не колдунья. Должно быть, ты владеешь Знанием.

Дункан улыбнулся Эмбер, и его улыбка была полна чувственной ласки.

— Восхитительная колдунья, — тихим голосом сказал он. — Сядь со мной вот под этим камнем, и мы побеседуем о том, что такое Знание, а что просто здравый смысл.

Дункан легонько потянул Эмбер за руку, и она, с улыбкой уступив, опустилась на траву рядом с ним Камень, выбранный им для защиты от порывистого ветра, был выше человеческого роста. Его поверхность была изъедена временем и солью, которой был пропитан воздух: В тонких, словно лезвие, трещинах на этой поверхности росли целые сады, но такие малюсенькие, что едва можно было рассмотреть в них цветущий мох.

Но мох действительно цвел. Растущим зеленым существам было привольно на поверхности камня, и они заткали толстым живым изумрудным покровом почти весь древний монолит.

Эмбер потрогала мох кончиками пальцев, потом закрыла глаза и, вздохнув, прислонилась к камню спиной.

— Как ты думаешь, долго эти камни ждали нас здесь? — почти шепотом спросила она.

— И вполовину не так долго, как я ждал случая сделать вот это.

Эмбер открыла глаза. Дункан был так близко, что она ощущала тепло от его дыхания и могла различить отдельные цветные пятнышки в его карих глазах. Она слегка отстранилась, потому что ей вдруг захотелось провести кончиком пальца по линии его губ под усами.

— Не бойся, милая, — сказал Дункан. — Тебе нечего бояться.

— Я знаю. Я только хотела прикоснуться к тебе.

— Правда? А как?

— Вот так.

Кончиком пальца Эмбер обвела контур верхней губы Дункана. Дрожь острого наслаждения, пронизавшая его тело от ее прикосновения, была для Эмбер наградой — такой же, как и волнующее ощущение от его дыхания на кончиках пальцев.

— Это тебе нравится! — воскликнула она в восторге от сделанного ею открытия.

У Дункана перехватило дыхание, когда еще одно легкое прикосновение к его губам обожгло его будто огнем.

— Да, — ответил он охрипшим голосом. — Мне это нравится. А тебе?

— Прикасаться к тебе? Да. Боюсь, что даже слишком.

— Между нами нет места для боязни.

Вместо теплого дыхания Дункана Эмбер ощутила на своих губах его горячие губы. Он почувствовал ее колебание.

Вслед за тем он ощутил, что ее губы стали более податливыми и что она позволяет поцеловать себя. Его сердце забилось сильнее, а огонь проник во все уголки тела.

Однако Дункан всего лишь чуть крепче прижал свои губы к ее губам Этого едва хватило, чтобы немного приоткрыть губы Эмбер и мимолетно провести по ним кончиком языка изнутри, но было вполне достаточно, чтобы исторгнуть у нее судорожный вздох и заставить ее еще больше открыться навстречу нежному поцелую. И опять он, осторожно касаясь, провел кончиком языка по ее губам.

— Дункан, — прошептала Эмбер. — Ты. Ты. Его язык скользнул еще глубже.

Это движение прервало и речь, и само дыхание Эмбер. Эта ласка, легко коснувшаяся чувствительной внутренней поверхности ее губ, была нежна, как скольжение крылышка мотылька. Если бы Эмбер в тот момент не прикасалась к Дункану, то подумала бы, что он и сам нежен, словно мотылек.

Но она прикасалась к нему. Она ощущала жар от сдерживаемого им пламени желания. Контраст между тем, что он делал, и тем, что с такой силой чувствовал, должен был испугать ее.

Вместо этого он обманул ее так, как не Смогла бы обмануть никакая ласка.

— И правда — я в безопасности, когда с тобой, — прошептала Эмбер.

— Всегда, моя золотая колдунья. Скорее я отсеку себе правую руку, чем причиню тебе зло.

Когда обнимавшие ее стан руки Дункана отпустили ее, Эмбер даже не попыталась отстраниться. Он приподнял ее и усадил к себе на колени, и это неторопливее движение тоже было само по себе лаской, говорившей ей, что он откровенно наслаждается ощущением ее теплой тяжести, лежащей у него на коленях.

— Расстегни на мне плащ и сунь руки внутрь, — тихо попросил Дункан.

Эмбер заколебалась.

— Разве ты не хочешь согреться моим теплом? — спросил он.

— Я боюсь.

Дункан опустил ресницы. Пронизавшая его печаль заставила Эмбер тихо вскрикнуть.

— Ты не доверяешь мне, — сказал он — Чем я обидел тебя в прошлом, что ты так боишься меня сейчас? Взял тебя силой?

— Нет, — прошептала она.

И повторила это шепотом снова и снова, раздираемая его неуверенностью и горечью, мучимая нанесенной его достоинству раной — ведь она не поверила его слову, что с ним ей нечего опасаться.

Ей было невыносимо причинять ему такую боль.

Без всякой просьбы руки Эмбер сами собой скользнули к Дункану под плащ. Торопливо, уже не таясь, они прокладывали себе путь между складками одежды, пока снова не ощутили живое тепло его обнаженной кожи. Эта небольшая победа исторгла у нее негромкий вскрик, родившийся в глубине горла.

В изумлении смотрел Дункан на закрытые глаза и напряженные черты лица Эмбер, пока она пробовала на ощупь его тело. Поняв, что одно лишь прикосновение к его обнаженной коже дает ей такое острое наслаждение, он был одновременно и потрясен, и чрезвычайно возбужден.

— Эмбер?

— Да, — прошептала она. — Я боюсь себя, а не тебя. Она склонила голову Дункану на грудь, так что ее дыхание овевало то место, которое гладили ее пальцы.

— Себя, не тебя…

Ее шепот слился с горячим прикосновением ее губ к горлу Дункана. Его словно пронзило струей жидкого огня. Ощущение от языка Эмбер, ласкающего его кожу, было таким неожиданным и восхитительным, что он застонал.

— Каждое прикосновение к тебе, даже самое легкое… — послышался шепот Эмбер.

Ее язык касался Дункана так легко и нежно, словно это был язычок котенка. В ответ на ласку его тело напряглось, как туго натянутая тетива.

— Видишь? — шепнула она. — Я прикасаюсь к тебе, и ты весь горишь. Я чувствую твой жар и загораюсь от него Потом опять прикасаюсь к тебе, и пламя взмывает еще выше.

— Клянусь святой кровью Господней, — хрипло сказал Дункан, поняв наконец источник страха Эмбер. — Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя.

В ее улыбке был привкус горечи. Она порывисто вздохнула.

— Нет, Дункан. Я хочу тебя больше. Во мне сливаются оба желания — твое и мое.

— Поэтому ты и боишься?

— Да. Меня страшит… это.

Эмбер снова коснулась кончиком языка шеи Дункана, наслаждаясь вкусом и теплом его тела, гладкостью кожи, но больше всего быстрыми, сильными толчками его крови, ощущавшимися совсем близко, сразу под кожей.

— Не бойся этого. — Низкий голос Дункана звучал почти резко. — Страсть подобная этой — Божий дар.

Эмбер грустно засмеялась.

— Так ли это? Такой ли это дар — видеть рай издалека и знать, что вход туда тебе заказан?

Одна рука Дункана скользнула к Эмбер под капюшон. Его пальцы проникли в слабо заплетенные волосы, и несколько прядок попало к ним в плен. Постепенно ему удалось повернуть ее голову так, что он смог заглянуть в ее золотистые глаза.

— Мы можем вкусить блаженство рая, не нарушив его коралловых врат, — сказал Дункан.

— Разве это возможно?

— Да.

— А как?

— Следуй за мной. Я покажу тебе.

Дункан преодолел то ничтожное расстояние, которое разделяло их губы. Губы Эмбер открылись, пропуская его язык. Она снова испытала уже знакомое восхитительное ощущение, когда его кончик быстро скользнул по внутренней поверхности ее губ.

Потом касание его языка стало жестче, настойчивее; он ощупывал уголки рта и края губ, стремясь проникнуть в теплую темноту, лежавшую чуть дальше предела досягаемости.

— Что ты хочешь… — начала Эмбер.

Но закончить вопрос она так и не успела, потому что его язык проскользнул у нее между зубами, похитил ее слова и оставил взамен огонь.

От этого ритмичного скольжения, отступления и возвращения его языка огонь внезапно полыхнул у нее по всему телу. Но рожденный им жар, не успев разгореться в полную силу, почти сразу же угас, ибо упругое, возбуждающее тепло его языка куда-то исчезло.

Еле слышный вскрик, вырвавшийся из горла Эмбер, подействовал на Дункана, будто удар бича. Ищущее встречное движение ее языка отозвалось вспышкой чистого пламени у него в паху. Он засмеялся низким смехом, идущим из глубины его груди, и еще крепче сжал Эмбер в объятиях, притянув ее еще ближе к той части своего тела, что пылала жарче всего.

— Не это ли ты ищешь? — спросил Дункан.

Его язык прорвался .между зубами Эмбер, когда он крепко прижал ее бедра к своим. В ответ она так жадно потянулась к нему, что у него закружилась голова. С тихим стоном она еще теснее припала к горячим источникам наслаждения на его теле. Когда он попробовал подвинуться, чтобы притушить разгоравшееся между ними жаркое пламя, то ее руки обвились вокруг его шеи, а ее язык устремился навстречу его языку в чувственном поединке, в котором не могло быть побежденных.

Не отрываясь от ее губ, Дункан приподнял Эмбер и осторожно опустил ее в траву. У нее под плащом его рука потянула и распустила шнурки. Вдруг он чуть-чуть повернул голову и несколько раз легонько прихватил зубами ее губы.

Медовый огонь брызнул и разлился у Эмбер внутри, и она застонала. Дункан стал нежно покусывать ей шею, и от этого по ее порозовевшей коже побежала новая жаркая волна. Когда он попытался разнять ее руки, обнимавшие его за шею, она воспротивилась этому.

— Знаю, что мы должны остановиться, — сказала Эмбер, — но не сейчас.

— Нет, не сейчас, — согласился Дункан. — Нам предстоит пройти еще немалый путь, прежде чем мы окажемся перед последней дверью и повернем обратно.

Он снова прильнул губами к ее губам. Мягко и постепенно, в то время как его язык манил ее и мучил обещаниями райского блаженства, он разомкнул кольцо ее рук вокруг своей шеи и прижал их к ее бокам.

Эмбер не понимала, чего хочет Дункан, пока не почувствовала, как прохладный воздух овевает ее груди. Полы ее плаща были распахнуты и откинуты по обе стороны ее тела, она была обнажена по пояс, а ее руки оказались привязанными к бедрам складками наполовину спущенной одежды.

Дункан уже не касался ее. Он просто смотрел на нее пылающими глазами. Груди у нее были прекрасной формы, не слишком полные и не слишком маленькие, теплые и тугие, а розовые соски напоминали бутоны шиповника. Он жаждал взять каждый бутон в рот и ласкать его языком, жаждал ощутить на вкус бархатистую мягкость ее грудей.

В ложбинке между ее грудями лежал сгусток золотого света, навек плененный в вечном янтаре. Подвесок мерцал и переливался блеском, словно вобрал в себя саму жизнь Эмбер.

Он прикоснулся к подвеску в безмолвном приветствии. Потом убрал руку и просто смотрел на красоту, которую раньше скрывали тяжелые складки одежды.

— Дункан? — шепотом окликнула Эмбер.

Она заглянула ему в глаза и вздрогнула от того, что в них увидела.

— Тебе холодно? — спросил Дункан, заметивший ее дрожь.

Она опять вздрогнула, на этот раз от звука его голоса — шершавого, словно кошачий язык. Она хотела ответить ему, но во рту у нее пересохло, а сердце неистово стучало. Теперь, когда Дункан не касался ее и к ней не перетекало его желание, ее собственное возбуждение стало угасать под влиянием беспокойства.

— Не тревожься, золотая моя колдунья, — сказал Дункан прерывающимся голосом, склоняясь над Эм-бер. — Я согрею тебя.

Жгучее прикосновение рук и губ Дункана к ее грудям было для Эмбер неожиданным и неимоверно возбуждающим. Когда он поцеловал сначала один розовый бутон, потом другой, они отвердели, словно по волшебству. Его усы щекотали чувствительную плоть, а язык лизал медленно, жарко.

Казалось, огненное копье пронзило тело Эмбер, воспламеняя такие потаенные его уголки, о которых не знала даже она сама.

До тех пор, пока Дункан не коснулся ее и она не загорелась.

Когда он наконец поднял голову, разгоряченную кожу Эмбер овеял прохладный морской ветерок. Дункан усмехнулся, увидев, как ее соски напряглись еще больше. Кончиками пальцев он взялся за пламенеющие розовые бутоны ее грудей, начал легонько катать эти комочки бархатистой плоти между пальцами, время от времени сладострастно сдавливая их. Когда жар стал ощутим уже под самой ее кожей, он почувствовал, будто его растягивают на огненной дыбе.

— Неужели я мог забыть, как ты откликаешься на мой зов? — изумленно спросил Дункан. — Должно быть, Бог чувствует то же самое, когда по его воле восходит солнце.

— Мы прежде никогда не…

— Нет-нет, — мягко перебил он. — Твой полет не был бы так высок и быстр, если бы ты не знала всей прелести охоты так же хорошо, как я.

Эмбер в ответ смогла только покачать головой, ибо страсть лишила ее голоса.

— Не страшись правды, бесценная Эмбер. Твой отклик — это больший дар, чем вся девичья скромность.

Она хотела ответить, но с ее губ сорвался лишь прерывистый крик. Вспыхнувшая в ней страсть должна была испугать ее. Но когда Дункан прикоснулся к ней, то вся девическая осторожность и осмотрительность Наделенной Знанием сгорели дотла в жарком пламени его желания.

И ее собственного. Слившегося воедино желания их обоих, ее и Дункана.

Когда он снова наклонился и взял в рот один из ее набухших бутонов, из горла Эмбер вырвался еще один тихий вскрик. Когда он стал обводить ее выпуклости медленными движениями языка, все ее тело от грудей до бедер как будто пронзила сладостная молния. В ответ ее спина непроизвольно выгнулась, и натянулись складки одежды, которые удерживали ее локти прижатыми к бокам.

Дункан неохотно оторвался от нее, подумав, что несдержанная смелость ласки могла испугать Эмбер.

— Не вырывайся, — нежно сказал он. — Я не сделаю тебе больно.

— Знаю. Но так я не могу…

Она досадливо выдохнула и попробовала выдернуть руки, но вместо этого умудрилась лишь еще туже запутать их в одежде.

— Что ты не можешь? — спросил Дункан.

От порывистого движения Эмбер груди ее колыхнулись, и чувственный жар затопил все тело Дункана. При мысли о том, что она вот так изогнется, прижимаясь к его груди, когда он будет лежать обнаженным между ее ногами, у него потемнело в глазах и перехватило дыхание.

— Я не могу прикасаться к тебе, когда у меня так спутаны руки, — пожаловалась Эмбер.

Дункан решил изо всех сил сопротивляться искушению, которому она его подвергала.

— Думаю, что это даже к лучшему, — сказал он прерывающимся голосом.

— Разве ты не хочешь, чтобы я к тебе прикасалась? — Он усмехнулся, увидев недоумение в глазах у Эмбер, но в следующее мгновение, представив себе, как почувствует руки Эмбер на своем теле, он ощутил прилив такого острого желания, что его трудно было отличить от физической боли.

— Да, — простонал Дункан, проводя усами по одному тугому соску. — И еще раз да, — он повторил свое действие, — и еще тысячу раз да!

Вырвавшийся у Эмбер звук мог означать и удовольствие, и страх. Даже она сама не могла бы сказать, что именно. Ей никогда раньше не приходилось испытывать ощущения более могучего, чем это, порожденное сочетанием ее собственной, только что пробудившейся чувственности, бурного желания Дункана и удивительной силы, с какою он обуздывал свою страсть.

— Но если ты коснешься меня… — начал он охрипшим от страстного томления голосом.

Остальные слова потонули в потоке звуков, исторгнутых у Эмбер, когда Дункан с утонченной нежностью провел зубами по ее соску. Загадочно усмехнувшись, он обратился к другой ее груди и повторил эту первозданную ласку.

— Если ты коснешься меня, — прошептал Дункан, упиваясь мгновенным откликом, который он будил в Эмбер, — то я не смогу с уверенностью поручиться за свою сдержанность.

В этих словах Дункана слышалось растущее сомнение в том, что ему достанет сил устоять перед-таким прекрасным и абсолютным откликом Эмбер на его ласки. Он раньше и не подозревал, что женщина может желать его так сильно и так глубоко, без всякого лукавства или расчета.

— Темный воин, — сказала Эмбер, — ты никогда не нарушишь данную мне клятву.

Уверенность, — прозвучавшая в голосе Эмбер, отразилась и в чистой прозрачности смотревших на него глаз.

В их сияющей глубине он увидел свой темный образ и еще то, что она всецело ему доверяет.

— Рядом с тобой я кажусь себе карликом, — вымолвил Дункан.

— Тогда не возноси меня так высоко, — прошептала она с улыбкой.

— Распутать тебе руки?

Хотя Эмбер знала, что могла бы освободиться и сама, если бы набралась терпения, ей хотелось, чтобы это сделал Дункан. Ей хотелось, чтобы он также понимал полноту ее доверия к нему, как она понимала крепость его обещания.

Он был человеком чести. Честь была стержнем его гордости и силы. Честь сделала его таким, каков он есть.

— Да, — шепотом сказала Эмбер. — Распутай меня. Но Дункан все еще колебался.

— Обещаю тебе не быть слишком навязчивой. — Эмбер безуспешно попыталась скрыть улыбку.

Ответная улыбка Дункана была из тех, что способны заставить лугового жаворонка запеть в полночном небе.

— Это бы меня очень разочаровало, милая колдунья. Дункан неторопливо склонился к грудям Эмбер, щекоча ее теплом своего дыхания, дразня и возбуждая ее шелковистыми прикосновениями усов и языка. Наградой ему были прерывистые вздохи, тихие вскрики и новые попытки освободиться от одежды, стягивающей ей локти.

— Ты меня искушаешь, — сказал Дункан.

— А ты меня мучаешь.

— Но эта мука ведь сладка?

Он накрыл чашей ладони одну грудь Эмбер, стал легонько ее потягивать и мять, катать тугой бутон соска.

— Да, — выдохнула она. — Очень сладка.

— Но не так сладка, как эти розовые бутончики. Эмбер судорожно вдохнула. Она чувствовала, как страсть пронзает Дункана горячими толчками, когда он смотрит на свои пальцы, лежащие на ее грудях.

— И не так сладка, как твой стон, исторгаемый дерзостью моего рта, — добавил Дункан, опять склоняясь над Эмбер.

— О, мои руки, — прошептала она.

И больше ничего сказать не успела, потому что Дункан просунул могучую руку ей под лопатки, этим заставив ее изогнуть спину, и прильнул губами к ее обнаженным грудям. С прерывистым вздохом наслаждения она отдалась его ласкам, не скрывая, в какой экстаз они ее приводят.

Только когда Дункан оторвался от нее и поднял голову, Эмбер поняла, что он совершенно расшнуровал ее одежду. Привстав, он поочередно стянул оба рукава к запястьям и снял их совсем. Потом стал постепенно спускать одежду дальше, обнажая все новые участки бархатистой кожи цвета сливок и прекрасные линии ее тела.

Хотя Дункан жаждал продолжать раздевать Эмбер, он усилием воли заставил руки остановиться на ее талии. Его пальцы стали легко и жадно ласкать упругую плоть.

Этого обоим оказалась недостаточно. Быстрым, грациозным движением Эмбер села. Порыв прохладного ветра заставил ее вздрогнуть. Инстинктивно она натянула складки плаща, чтобы укутать плечи, и потянулась к шнуркам на груди рубашки Дункана.

— Ты тоже сними рубашку, — сказала Эмбер, распуская шнурки. — Останься только в плаще.

— А если я замерзну? — с легкой усмешкой спросил он.

— Ну, тогда я согрею тебя, не сомневайся. Усмешка Дункана стала шире. Он отбросил плащ. За ним тут же последовала рубашка. Неторопливыми, заботливыми движениями, рождавшими одновременно мучения и восторг, Эмбер снова натянула плащ на плечи Дункана и скрепила его сбоку.

Янтарный талисман у него на груди сиял и переливался каким-то таинственным светом, словно вобрал в себя часть огромной жизненной силы Дункана. Эмбер наклонила голову и легонько коснулась древнего амулета губами в знак почитания.

Лишь после этого она поддалась искушению, которое неотступно преследовало ее — зарылась пальцами в облако темных волос, покрывавших его грудь. С закрытыми глазами и играющей на губах улыбкой она стала «месить» его, как это делает довольная кошка, пробуя мускулистую плоть Дункана ногтями, похожими на нежные выпущенные коготки.

— Мне нравится трогать тебя, — тихо сказала Эмбер. — Когда ты спал своим странным сном, я провела много часов, растирая тебя янтарным маслом, чтобы прогнать жар.

— И это помогло?

— Конечно. Янтарь известен своей способностью изгонять из тела огонь.

— Сейчас он бы на меня не подействовал, — улыбнулся Дункан.

— Почему же?

— Я весь горю от твоих рук.

Эмбер в этом не сомневалась. Она ощущала страстный жар, идущий от тела Дункана.

Мало того, она чувствовала, как истинность его слов льется в нее через прикосновение.

— Будто купаешься в волшебном огне, — прошептала она.

— О чем ты говоришь?

— Когда я прикасаюсь к тебе, я чувствую твою страсть. Улыбка, которой Дункан ответил Эмбер на ее слова, была почти свирепой, но Эмбер не испугалась. Она ощутила его правдивость, и эта правдивость была для него сдерживающим началом. Он дал ей клятву, а такой человек, как он, скорее умрет, чем станет клятвопреступником.

— Но я должна тебе кое в чем сознаться, — прошептала она.

— Почему? Разве я похож на священника? Эмбер рассмеялась.

— Нет, ты похож на того, кто ты есть, — на воина, в ком мужество сочетается с чувственностью.

— Тогда почему ты хочешь исповедоваться передо мной?

— Потому что я только что поняла, что растирала тебя маслом еще долго после того, как опасность горячки миновала.

У Дункана перехватило дыхание.

— Правда?

— Да, — призналась она.

— Зачем?

— Ради запретного наслаждения, которое давало прикосновение к тебе.

Кончик одного из пальцев Эмбер случайно задел сосок Дункана. Внезапный прилив наслаждения, прокатившийся по всему его телу, она ощутила так ясно, словно услышав крик страсти. Ее пальцы вернулись обратно, задержались и стали играть соском с непостижимым искусством, которое не могло проистекать из опыта — его у Эмбер не было. Единственным ее надежным проводником в этом чувственном путешествии была способность воспринимать ответные ощущения Дункана.

— А разве теперь прикасаться ко мне не запрещено? — почти грубо спросил Дункан.

— Нет. Это глупо, но не запрещено, — шепотом ответила Эмбер.

— Почему же?

Эмбер наклонилась и поцеловала сначала один, потом другой сосок. Когда она вслед за этим медленно провела по ним языком, все его тело напряглось от почти невыносимого наслаждения.

— Потому что ты обещал, что здесь с тобой я буду в полной безопасности, — прошептала Эмбер.

— Сегодня, — сказал он, сомневаясь, что хотя бы еще раз устоит перед этим искушением.

— Да, сегодня, сейчас, — подтвердили она, — в этом месте, где древние камни неусыпно стерегут море.

Дункан сжал ладонями лицо Эмбер и впился в ее губы в таком пароксизме желания, с каким не могло идти в сравнение ничто из ранее испытанного Поцелуй был сильный и страстный, полный глубоких ритмов слияния, которое стало для него запретным, ибо он дал клятву.

Эмбер приняла поцелуй и одновременно ответила на него, упиваясь пылом и силой обнимавшего ее мужчины. Ее ногти слегка царапнули ему кожу, и он застонал от наслаждения. Слыша его страсть, чувствуя ее, ощущая ее вкус, Эмбер еще раз медленно провела ногтями по его мускулистой спине.

— Ты сведешь меня с ума, — пробормотал Дункан, не отрываясь от ее губ.

— А мне кажется, что я уже безумна, и все из-за тебя. Со свирепой осторожностью он укусил ее за нижнюю губу.

— Но насколько ты безумна? — спросил он. — Достаточно ли для того, чтобы обнажиться для моих рук и глаз? Достаточно, чтобы позволить мне приобщить тебя к новым ласкам?

Эмбер уловила бурную вспышку желания, пронзившую Дункана при этих словах, и поняла, что больше всего на свете он хочет, чтобы она сказала «да».

Зная это, прикасаясь к нему, веря ему, Эмбер никак не могла сказать «нет».

— Да, — прошептала она.

Руки Дункана сжали ее еще крепче, так что она почти не могла дышать. Под его медленным нажимом она стала клониться назад, пока опять не оказалась распростертой на земле. Плащ соскользнул с нее, обнажив светлые холмики и розовые бутоны, которые рот Дункана заставил упруго стоять.

— Приподними бедра.

Голос Дункана стал почти неузнаваем. Нетерпеливое ожидание, охватившее его при виде полуобнаженной Эмбер, передавалось ей с такой силой, что она едва не лишилась чувств. Она не могла пошевелиться и дышала с трудом.

Эмбер не знала, что Дункан собирался делать дальше. Знала только, что ожидание этого давало свежую пишу бушевавшему в нем пламени страсти.

— Дункан. — прошептала Эмбер.

— Приподнимись, — сказал он. — Дай мне увидеть цветок, в сердцевину которого я по глупости поклялся не проникать. Сегодня.

Дрожа от сотрясавших ее противоборствующих чувств, Эмбер повиновалась. Когда ее бедра приподнялись, его сильные руки стали помогать одежде соскользнуть с нее окончательно. И вот уже она оказалась совершенно нагой, если не считать прикрывавшего спину плаща и ярких чулок на ногах. Ощущение этой наготы одновременно и ужаснуло, и взволновало ее.

— Ты так прекрасна, что слова здесь бессильны, — хрипло проговорил Дункан.

Он уже не касался Эмбер, неожиданно оставив ее во власти данной ей от природы стыдливости и внутренней тревоги. Сдавленно вскрикнув, она выдернула из-под себя конец плаща и набросила его на бедра. Когда Дункан попробовал отбросить плащ в сторону, она воспротивилась этому.

— Не будь такой стыдливой, — сказал Дункан. — Ты прекраснее всех цветов в садах султана.

При этих словах рука его скользнула под плащ.

Как только Дункан коснулся Эмбер, в тот же миг ее пронзило ощущение его желания. Словно в нее попала молния, опалившая ее нежным и в то же время жгучим огнем.

Опустив слегка дрожащую от сдерживаемой страсти руку ей на низ живота и широко расставив пальцы, он накрыл весь тазовый пояс. Потом рука повернулась, и мизинец, скользнув в шелковистое тепло ее волос, добрался до еще более теплой, еще более шелковистой плоти под ним.

От этого неожиданного прикосновения по телу Эмбер пошли жаркие волны. Ее дрожащее, прерывающееся дыхание вызвало у Дункана улыбку. При виде того, как от прилива ответной страсти темнеют и расширяются зрачки ее глаз, его кровь хлынула еще жарче к средоточию его естества, пока восставшая плоть не начала пульсировать и содрогаться при каждом ударе сердца.

Дотрагиваясь пальцем до упругих, влажных лепестков, он испытывал мучительное искушение. С каждым своим вдохом он сожалел, что дал эту клятву.

Рука Дункана снова передвинулась. Нежно, настойчиво ласкал он Эмбер, неотрывно глядя ей в глаза.

— Дункан, — сказала она. — Что…

Но продолжать Эмбер не смогла. Он нашел тот гладкий, чувствительный узелок, что прятался у нее в закрытых лепестках. Изумленный звук вырвался у Эмбер, когда она содрогнулась от пульсирующего наслаждения.

Словно ощутив наслаждение Эмбер так же ясно, как ощущала его она сама, Дункан застонал. Его палец снова погладил этот бутон, вызвав еще один пульсирующий толчок, потом еще один. И с каждой такой лаской жаркая влага ее ответа облизывала ему пальцы.

Но когда он попробовал раздвинуть пальцами гладкие лепестки, ее ноги оказались слишком плотно сжатыми.

— Я не стану брать тебя силой, — тихим голосом произнес Дункан, — но я умру, если не смогу хотя бы прикасаться к тебе. Открой мне свою теплую крепость. Я буду там очень нежным гостем.

— Нет. Мы не должны этого делать. Было бы жестоко требовать от тебя такой жертвы, — проговорила Эмбер. — Подойти так близко к двери и не войти…

— Да. Потребуй этого. Прошу тебя.

— Но мне страшно.

Дункан тихо засмеялся и еще раз провел пальцем по бутону, вызвав еще одну судорогу наслаждения.

— Нет, золотая моя колдунья. Это не страх лижет мне пальцы, когда я ласкаю тебя. Это страсть — горячая, сладкая, чистая.

Пальцы щипнули струну, и она откликнулась приливом наслаждения. Бедра Эмбер приподнялись сами собой. Новое движение руки — и словно удар чувственной молнии. Еще одно касание — и еще один страстный отклик.

— Боже милостивый, — прошептала Эмбер. Дункану захотелось торжествующе закричать, когда он ясно увидел, как в ответ на игру его пальцев новая волна наслаждения прошла по всему телу Эмбер. С судорожным вздохом она закрыла глаза и отдала ему в руки свой цветок, горячие лепестки которого были готовы вот-вот открыться навстречу его ласкам.

К этому времени Дункан совсем откинул прикрывавший Эмбер плащ, но она этого даже не заметила. Она жаждала лишь одного — чтобы эта сладкая пытка не прекращалась. Она больше не противилась нажиму его руки и сделала то, чего он добивался, — раздвинула ноги, позволяя ему прикасаться к ней так, как он того желал.

Дункан стал медленно водить кончиками пальцев по лепесткам, которые постепенно открывались ему. Он ласкал Эмбер в напряженном молчании, где слышалось лишь ее частое, прерывистое дыхание. Она больше не ощущала его сдерживаемой страсти, ибо была во власти своей собственной.

Внезапно, без предупреждения, наслаждение взорвалось экстазом, подавив все чувства Эмбер. Ее дрожащий крик и горячая влага, оросившая пальцы Дункана, ясно сказали ему, насколько желанны были ей его ласки.

Несмотря на жестокие страдания, причиняемые ему неудовлетворенным желанием, Дункан улыбнулся. Даже когда последние судороги наслаждения перестали сотрясать Эмбер, ему все еще не хотелось выпускать из рук цветок, который он ласками только что заставил раскрыться.

Но он знал, что должен остановиться.

Если он будет продолжать, то может и не совладать с собой, и тогда отринет клятву и погрузит свою алчущую плоть в это вместилище, которое готово и жаждет принять ее. Ценой большого усилия — что само по себе было ему предупреждением — он заставил себя освободить нежный цветок.

Но и тогда не смог отстраниться совсем — это было выше его сил. Рука его осталась у Эмбер между ног, достаточно близко, чтобы ощущать ее тепло, но не прикасаясь к ней.

Эмбер открыла глаза и увидела, что лежит нагая перед Дунканом, а его рука покоится у нее между ног. Она вспыхнула и схватилась за плащ, чтобы закрыться.

— Не надо. — Слова давались Дункану с трудом.

— Не прячься. В полном цвету ты еще краше, чем когда была нераспустившимся бутоном.

При этих словах он кончиком пальца чуть коснулся ее все еще возбужденной плоти. Она вскрикнула, ощутив силу его желания и сдержанности, которая потрясла ее.

— Этого недостаточно! Тебе больно, ты страдаешь!

— Да. А это, — сказал Дункан, медленно лаская ее кончиком пальца, — соль на свежую рану моего желания.

Он произнес какое-то резкое слово и закрыл глаза.

В наступившей тишине стали слышны шелест и глухой рокот, шепот ветра и трав и отдаленный голос зимы. Эти звуки все усиливались, пока не заглушили собой звук дыхания, с трудом вырывавшегося из измученной груди Дункана.

Каким-то дальним уголком сознания Эмбер уловила этот таинственный, приближающийся звук, но не задержала на нем внимания. На всем белом свете ее заботил один лишь Дункан.

И именно ему она причинила боль, сама того не зная.

— Дункан, — позвала она сдавленным голосом. Когда пальцы Эмбер коснулись его обнаженной кожи, он вздрогнул, словно она хлестнула его кнутом.

— Не надо, — голос Дункана прозвучал резко. — Не трогай меня.

— Я хочу облегчить твои страдания.

— Мне не станет легче, если я нарушу клятву. Эмбер глубоко, порывисто вздохнула. В том, что она собиралась сделать, таилась опасность: уже два условия, упоминавшиеся в том зловещем пророчестве, оказывались выполненными. Но боль Дункана стали ей невыносима, особенно потому, что болеутоляющее средство было заключено в ней самой.

— Я освобождаю тебя от клятвы, — прошептала Эмбер.

Дункан вскочил на ноги.

— Не искушай меня, золотая колдунья. Я уже вдохнул аромат твоей страсти. Это все равно что вдохнуть огня. Еще немного, и я этого не выдержу.

Молчание, наступившее после слов Дункана, наполнилось отдаленным шелестом и бормотанием и странными криками, которые становились все громче, пока не обрушились целой волной звуков на болото. Воздух загремел от взмахов тысяч и тысяч крыльев, когда стаи диких гусей устремились к земле. Их крики звучали по-осеннему тревожно, неся весть о раннем приходе зимы.

Смерть непременно потоком прольется.

Смерть непременно.

Прольется.

Смерть.

Непременно.

Эмбер зажала уши руками, чтобы не слышать звуков ужасного пророчества, которое сбывалось.

Глава 9

Эрик ждал возвращения Дункана и Эмбер, сидя в кресле из тесаного дуба, на сиденье которого была положена подушка. Несмотря на роскошные драпировки на стенах и жарко пылавший в центральном очаге огонь, в большом зале Морского Дома было холодно. С каждым сильным порывом ветра струйки ледяного воздуха влетали внутрь сквозь щели в толстых деревянных стенах, и драпировки шевелились. Хотя несколько резных деревянных ширм были расставлены так, чтобы мешать распространению сквозняков от главной двери замка, пламя факелов вспыхивало и колебалось, когда дверь открывали, как произошло и сейчас.

Языки огня в центральном очаге метнулись в сторону и затрепетали на сквозняке. Их танец многократно отразился в зрачках у грубошерстных волкодавов, лежавших у ног Эрика, в немигающем взгляде сокола, сидевшего на жердочке позади дубового кресла, в глазах самого Эрика… и на старинном серебряном кинжале, который он медленно вертел в руках.

Стукнул вставший на место дверной засов, когда входную дверь снова закрыли. Через несколько мгновений вспыхнувшее пламя уменьшилось до своих обычных размеров. Послышались торопливые шаги, сопровождаемые негромким укоризненным бормотанием Эрикова рыцаря Альфреда, приближавшегося к большому залу.

Без единого слова Эрик пристально смотрел на трех человек, которые едва успели вернуться в замок до восхода луны. У Эгберта был виноватый вид. Эмбер казалась раскрасневшейся не только от поднявшегося холодного ветра. Дункан выглядел так, как назвала его Эмбер, — темным воином.

В надолго затянувшемся молчании Эрик разглядывал эту троицу, не обращая ни малейшего внимания на Альфреда. Вопреки своим обычным хорошим манерам Эрик никому не предложил сесть на стулья, которые для тепла и удобства были придвинуты к огню.

Эмбер стало ясно, что Эрик с величайшим трудом сохраняет хладнокровие.

— Похоже, что вы принесли с собой зиму, — сказал он.

Несмотря на то что гнев Эрика был почти осязаем, голос его звучал мягко. Контраст между его голосом и кинжалом, недобро сверкавшим у него в руках, внушал тревогу.

— Это гуси, — поспешила ответить Эмбер. — Они только что прилетели на Шепчущее Болото.

Эта новость ничуть не смягчила выражение лица Эрика. Но тон его голоса остался таким же, как и был, — спокойным, едва ли не скучающим.

— Ах, гуси, — пробормотал Эрик. — Кассандра будет довольна.

— Довольна, что так рано пришла зима? — спросил Дункан.

— Должно быть, это очень приятно знать, что каждое твое слово оборачивается истиной, — продолжал Эрик, не отводя взгляда от лица Эмбер, — в то время как простые смертные должны хвататься за такие тонкие тростинки, как доверие и честь.

Кровь отлила от лица Эмбер. Она знала Эрика всю свою жизнь, но ей никогда еще не приходилось видеть его в таком состоянии. Да, она видела его взбешенным, ибо характер у него был вспыльчивый. Она видела его и в припадке холодной ярости.

Но его гнев никогда еще не был направлен на нее.

И никогда еще от него не веяло таким ледяным холодом.

— Ты можешь идти, Альфред, — сказал Эрик.

— Благодарю тебя, лорд.

Альфред исчез с быстротой человека, за которым гонятся демоны.

— Эгберт.

Голос Эрика был похож на щелчок кнута. Юноша вздрогнул.

— Да, лорд? — торопливо отозвался он.

— Раз ты проспал все послеполуденное время, будешь нынче ночью нести караульную службу. Заступай немедленно.

— Слушаюсь, лорд.

Эгберт удалился с завидной скоростью.

— Сдается мне, — задумчиво произнес Эрик, — что я никогда раньше не замечал за мальчишкой такой прыти.

У Эмбер вырвался звук, который мог означать все что угодно или вообще ничего. Она все еще не опомнилась от удара: Эрику было известно, что Эгберт проспал большую часть времени.

Она спрашивала себя, известно ли было Эрику и то, что они с Дунканом уезжали вдвоем и оставались без присмотра Эгберта.

— Он тебя боится, — выдавила из себя Эмбер.

— Тогда он умнее, чем я думал. И уж, конечно, умнее тебя.

Эмбер вздрогнула.

Дункан шагнул вперед, но тут же остановился — Эмбер схватила его за руку с невысказанной мольбой.

— Как вам понравилась прогулка верхом? — вкрадчиво спросил Эрик. — Было холодно?

— Сначала нет, — ответил Дункан.

— День был чудесный, — быстро сказала Эмбер.

— А как тебе показалось твое особое место, Наделенная Знанием дева? Оно тоже чудесное?

— Как ты узнал? — спросила она напряженным голосом.

Улыбка Эрика была как оскал волка за мгновение перед прыжком.

В следующее мгновение Дункан подумал, что было бы хорошо, если бы он был вооружен мечом или молотом. Но у него не было ни тога ни другого. У него была лишь уверенность в том, что Эрик, который временами был само обаяние и веселость, может быть и смертельно опасным врагом.

Тщательно рассчитанными движениями Дункан снял плащ и развесил его на столике, чтобы высушить.

— Ты позволишь? — спросил он, протягивая руку за плащом Эмбер.

— Не надо. Я… то есть, мне…

— Боишься, что не все ленточки завязаны как следует? — мягко закончил за нее Эрик.

Она с испугом взглянула на него. Выражение, появившееся на лице Эрика, нисколько не ободрило Эмбер. Было ясно, что он в бешенстве.

— Как, совсем никаких возражений оскорбленной невинности? — тем же мягким тоном спросил Эрик. — Никаких уверений, что вы не оставляли Эгберта спящим в чистом поле, пока две лошадки щипали поблизости травку?

— Мы… — начала Эмбер, но голос Эрика заглушил ее слова.

— Никаких восклицаний, что честь не поругана и доверие осталось в целости и сохранности, как и твоя девственность? Никакой краски смущения…

— Нет, это не…

— …и никаких милых, заикающихся оправданий…

— Довольно.

Неприкрытая угроза, прозвучавшая в голосе Дункана, потрясла Эмбер.

Собаки, лежавшие вокруг кресла Эрика, разом вскочили на ноги и зарычали, шерсть у них на загривках встала дыбом. Сокол раскрыл свой крючковатый клюв и издал пронзительный, грозный крик. Ногти Эмбер невольно впились в запястье Дункана.

— Хватит издеваться над ней, — сказал Дункан, не обращая внимания на угрожающее поведение животных.

Он уже открыл рот, собираясь добавить, что говорить об Эмбер так, будто она девственница, просто смешно, и никто этого не знает лучше, чем он, Дункан. Но одного взгляда в Эриковы по-волчьи злые глаза было достаточно, чтобы убедить Дункана хорошо подумать, как лучше сказать правду.

— Девственность Эмбер сейчас в такой же целости, как была сегодня утром, — ровным голосом сказал Дункан. — Я тебе в этом клянусь.

В молчании, освещаемый колеблющимся светом огня в очаге, Эрик все вертел и вертел в руках кинжал, внимательно разглядывая стоявшего перед ним темного воина, готового к схватке.

Готового и даже рвущегося в бой.

Вдруг Эрик все понял. Он откинул назад голову и разразился таким хохотом, что стал похож на рыжего дьявола.

Собаки опустили шерсть на загривках, потянулись и опять спокойно улеглись; в их желтых глазах играли отсветы огня. Нежным свистом хозяин успокоил .раздраженного сокола.

Когда спокойствие было восстановлено, Эрик посмотрел на Дункана взглядом, в котором сквозило мужское сочувствие.

— Я верю тебе, — произнес Эрик. Дункан коротко кивнул.

— У тебя нет того умиротворенного вида, какой бывает у мужчины, если он провел все послеполуденное время — и потратил всю силу — между гладких ножек женщины, — добавил он.

Дункан пробормотал про себя какое-то ругательство.

— Иди ближе к огню, воин, — позвал Эрик, тихонько усмехаясь в бороду. — Должно быть, ты от холода застыл, словно меч. Или это единственная часть твоего тела, которой все еще тепло?

— Эрик! — воскликнула смущенная Эмбер. — Он взглянул на ее рдеющие щеки и улыбнулся ей ласково-веселой улыбкой.

— Узнай, о Наделенная Знанием невинность, сказал Эрик, — что в замке не найдется ни одного мужчины и ни одной женщины, которые не знали бы, на кого смотрит Дункан — и кто отвечает на его взгляды. Эмбер закрыла ладонями свои горячие щеки.

— Из-за этого многие спорят и бьются об заклад, — продолжал Эрик.

— Из-за чего? — еле слышно спросила Эмбер.

— Спорят, кто из вас двоих, ты или он, сдастся первым.

— Только не Дункан.

Эмбер не поняла, как много сказала остальным досада, прозвучавшая у нее в голосе.

Эрик же моментально все понял. Как и Дункан. Эрик не выдержал и рассмеялся, а Дункан подошел к Эмбер и спрятал ее пылающее лицо у себя на груди.

Противоречивые чувства, испытываемые Дунканом и открывшиеся Эмбер через его прикосновение — затаившееся желание, раскаяние, смех, — странным образом подействовали на нее успокаивающе. Но лучше всего было узнать, что Дункану опять стали желанны ее прикосновения.

На обратном пути к Морскому Дому он разве только наизнанку не выворачивался, стараясь избежать соприкосновения с ней.

Со вздохом Эмбер приникла к Дункану. В молчании пила она крепкое вино его близости, позволяя ему прогнать холод, который охватил ее, когда она услышала шум от снижающихся гусиных стай.

— Трогательно, — сухо произнес Эрик. — В прямом смысле.

— Оставь ее в покое, — сказал Дункан.

— Видно, придется так и сделать, но я так не забавлялся с тех пор, как ты обвинил меня в том, что я сам претендую на Эмбер.

Она вскинула голову и изумленно посмотрела Дункану в лицо.

— Ты не мог так сказать!

— Сказал, можешь мне поверить, — усмехнулся Эрик.

У Эмбер вырвался какой-то странный звук.

— Ты смеешься? — спросил Эрик.

— М-м-м…

Он нахмурился.

— Так ты считаешь, что я никогда не смогу прийтись по душе никакой девушке? — В голосе Эрика слышалась обида.

— Нет, что ты! — быстро сказала Эмбер. Эрик поднял брови.

Через мгновение Эмбер снизу вверх взглянула в глаза темному воину, который так нежно обнимал ее.

— Но, — продолжала она, — глупо думать, что я позволила бы прикоснуться к себе какому бы то ни было мужчине, кроме одного.

— Дункана, — сказал Эрик.

— Да. Дункана.

— Обычно так и бывает между мужчиной и его суженой, — заметил Эрик совершенно обыденным тоном.

Оба, Дункан и Эмбер, разом повернулись и впились в Эрика глазами.

— Моя суженая? — осторожно спросил Дункан.

— Конечно, — ответил Эрик. — Мы завтра же объявим о помолвке. Или ты рассчитывал соблазнить Эмбер, не думая о ее чести — и о моей тоже?

— Я уже говорил тебе, — сказал Дункан. — Пока память ко мне не вернется, я не могу просить руки Эмбер.

— Но можешь взять все остальное, не так ли? Лицо Дункана потемнело.

— Люди в замке шепчутся, — продолжал Эрик. — Скоро начнут и открыто болтать о глупой девчонке, ложащейся с мужчиной, у которого нет намерения…

— Она не… — начал было Дункан.

— Перестань, — рявкнул Эрик. — Долго ждать не придется, это так же верно, как то, что искры летят вверх! Страсть между вами двоими течет так густо, что хоть ложкой ее черпай. Я ничего подобного в жизни не видел.

Ответом Дункана было только молчание.

— Ты это отрицаешь? — с вызовом спросил Эрик. Дункан закрыл глаза.

— Нет.

Эрик перевел взгляд на Эмбер.

— Нет нужды спрашивать тебя о твоих чувствах. Ты похожа на драгоценный камень, освещенный изнутри. Ты горишь.

— Неужели это так ужасно? — с трудом выговорила Эмбер — Неужели я должна стыдиться, найдя наконец то, что любая другая женщина принимает как должное?

— Похоть, — отрезал Эрик.

— Нет! Чистое наслаждение от того, что прикасаешься к кому-то и не чувствуешь при этом боли.

Пораженный услышанным, Дункан повернулся к Эмбер. Он хотел было спросить, что означают эти ее слова, но она снова заговорила, и речь ее лилась торопливо, подгоняемая переполнявшим ее волнением.

— Да, в этом чувстве есть и страсть. Но она лишь часть целого. Есть еще и покой. Есть смех. Есть… есть радость.

— Но есть еще и пророчество, — резко возразил Эрик. — Помнишь ли ты его?

— Лучше, чем ты. Помню, что в пророчестве сказано «может слупиться», а не «случится».

— Да о чем вы тут говорите? — требовательно спросил Дункан.

— О сердце, теле и душе женщины, — ответил Эрик — И о беде, которая случится…

— Может случиться, — сердито перебила его Эмбер.

— …случится, если она будет настолько глупа, что отдаст все это человеку без имени, — холодно закончил Эрик.

— Бессмыслица какая-то, — пожал плечами Дункан. Улыбка Эрика была такой же свирепой, как и его глаза, горящие желтым огнем.

— Ты больше ничего не припомнил из своего прошлого? — спросил он Дункана напрямик.

— Ничего полезного.

— А как ты можешь об этом судить? Ты, у которого нет ни памяти, ни имени?

Дункан плотнее сжал губы и ничего не ответил, ни слова.

— Будь я проклят! — прошипел сквозь зубы Эрик. На некоторое время воцарилось напряженное молчание Потом Эрик спросил Дункана:

— Так что ты вспомнил? И неважно, полезное или нет.

— Ты уже слышал об этом, перед моим поединком с Саймоном.

— Расскажи мне еще раз.

— Зеленые глаза, — отрывисто сказал Дункан. — Улыбку. Запах пряностей и трав. Рыжие волосы цвета огня. Поцелуй и пожелание, чтобы Бог меня не оставил.

Эрик быстро взглянул на Эмбер, которая все еще стояла рядом с Дунканом. Прикасаясь к нему.

— А, это та глендруидская ведьма, которая прокляла тебя.

— Нет, — быстро возразил Дункан. — Она меня не проклинала.

— Ты, похоже, в этом уверен?

— Уверен.

— Эмбер? — тихо спросил Эрик.

— Он говорит правду.

Слегка улыбаясь, Дункан убрал прядку золотистых волос, упавшую Эмбер на лицо.

— Приятно иметь такую защитницу, как ты, — сказал он, с улыбкой глядя на Эмбер сверху вниз. — Твоя вера в мою порядочность приводит меня в смущение.

— У нее есть кое-что посильнее веры, — произнес Эрик без всякого выражения в голосе. — Дар узнавать правду через прикосновение.

— И проклятие, — прошептала она.

— Что ты хотел этим сказать? — спросил Дункан.

— То, что и сказал, — ответил Эрик. — Если я допрашиваю кого-то, а Эмбер в это время дотрагивается до этого человека, то узнает правду вопреки любой лжи, которую тот может говорить вслух.

Глаза Дункана округлились, потом задумчиво прищурились.

— Какой выгодный дар.

— Это как обоюдоострый меч, — сказала Эмбер. — Прикасаться к людям… не очень приятно.

— Почему?

— А почему луна светит не так ярко, как солнце — с горечью спросила она. — Почему дуб могучее березы? Почему гуси возвещают приход зимы?

— А почему ты огорчилась? — вопросом на вопрос ответил Дункан, и голос его был нежен.

Эмбер отвернулась и стала смотреть на собак с огненными глазами, лежавших у ног Эрика.

— Эмбер? — тихо окликнул Дункан.

— Я… я боюсь, что тебя оттолкнет мой… мое… то, какая я есть.

Дункан ласково провел по щеке Эмбер тыльной стороной пальцев и повернул ее лицо снова к себе.

— Я уже говорил тебе, что мне нравятся колдуньи, — сказал Дункан. — Особенно прекрасные. Сейчас ты прикасаешься ко мне. Правда ли то, что я тебе сказал?

У Эмбер перехватило дыхание, когда она заглянула в карие глаза Дункана, в глубине которых жарко тлел огонь.

— Ты веришь в то, что говоришь мне, — прошептала она.

Улыбка Дункана заставила сердце Эмбер радостно встрепенуться. Он увидел, как изменилось выражение ее лица, и наклонился к ней, не отдавая себе отчета в том, что делает.

— Эрик прав, — сказал Дункан. — Ты горишь. Эрик так порывисто вскочил на ноги, что собаки бросились от него во все стороны.

— Жаль, что ты не помнишь своего прошлого, — раздельно произнес Эрик. — Это превратит жизнь Эмбер в подобие ада.

— Подобие ада? Для Эмбер? О чем ты говоришь?

— Уж не думаешь ли ты, что ей больше понравится быть твоей наложницей, чем женой?

— Она мне не наложница.

— Кровь Господня! — взорвался Эрик. — Не думай, что я такой же дурак, как ты!

— Эрик, не надо, — поспешила вмешаться Эмбер.

— Не надо что? Говорить правду? Твой темный воин не собирается жениться на тебе, пока не вспомнит свое прошлое, однако он и одной минуты не может держать свои руки от тебя подальше. Ты станешь его шлюхой еще до того, как упадет первый снег!

Руки Дункана резко опустились.

Эрик увидел это и засмеялся неприятным смехом.

— Сейчас все прекрасно, — сказал он едко. — Но можешь ли ты обещать, что в следующий раз не возьмешь то, что она так охотно готова отдать?

Дункан уже открыл рот, чтобы дать обещание, но, прежде чем было произнесено первое слово, он понял, что не сдержит его. Эмбер была словно огонь у него в плоти, в крови, в самих костях.

— Если я лишу Эмбер девственности, — произнес Дункан сдавленным от напряжения голосом, — то женюсь на ней.

— Даже если память к тебе не вернется? — требовательно спросил Эрик.

— Да.

Эрик откинулся в кресле и усмехнулся усмешкой волка, который только что загнал добычу в ловушку.

— Я спрошу с тебя за эту клятву, — негромко сказал Эрик.

Эмбер с облегчением вздохнула и расслабилась — впервые с того момента, как увидела злой огонь в глазах у Эрика.

Тут Эрик перевел взгляд на Эмбер, и она спросила себя, не слишком ли рано она успокоилась.

— Эта глендруидская колдунья… — в раздумье протянул Эрик.

Эмбер затаила дыхание. Она давно гадала, скоро ли Эрику придет в голову связать глендруидов с Домиником ле Сабром.

И что он станет делать, когда это случится.

— Нет ли у нас в Спорных Землях кого-нибудь похожего на нее среди Наделенных Знанием? — спросил Эрик.

Эмбер с трудом удержалась, чтобы не показать своего облегчения.

— Похожего на нее? — переспросила она. — В чем именно?

— Рыжие волосы. Зеленые глаза. Это должна быть женщина, дар которой мог бы подсказать ей мысль отправить Дункана с янтарным талисманом на шее.

— Я не знаю никого похожего.

— И Кассандра не знает, — сказал Эрик.

— Значит, такая женщина не живет в Спорных Землях среди Наделенных.

В задумчивости Эрик пробовал большим пальцем лезвие серебряного кинжала. Руническая надпись на лезвии при каждом движении вилась и изгибалась, словно текла живая, — беспокойная струя.

— Пророчество Кассандры в час твоего рождения хорошо известно в Спорных Землях, — произнес Эрик, все еще погруженный в размышления.

— Да, — отозвалась Эмбер.

Дункан смотрел на нее с немым вопросом в глазах.

Она не отводила взгляда от Эрика. Сейчас все ее существо было целиком сосредоточено на золотом рыцаре, обернувшем вокруг себя свое Знание, словно огненный плащ, и оно наделяло его могуществом, превосходившим даже то, которое давало ему его положение наследника лорда Роберта.

— Хорошо известно и твое родство с янтарем, — продолжал Эрик.

Эмбер кивнула.

— Дар глендруидов заключается в том, что их женщины умеют читать в душе мужчины, — сказал Эрик.

С этими словами он взглянул на Дункана, словно ища им подтверждения.

— Верно, — согласно кивнул Дункан. — Именно этим они известны.

— В самом деле? — пробормотал Эрик. — Откуда ты это узнал?

— Это все знают.

— Там, откуда ты пришел, — может быть. Но не здесь.

Взгляд темно-золотых глаз Эрика вернулся к Эмбер.

— Так скажи мне, — тихим голосом спросил он, — кто из Наделенных, живущих в Спорных Землях, обладает даром глендруидов и умеет читать в душе мужчины?

— Немного умею это делать я.

— Да, но ведь это не ты повесила Дункану на шею тот янтарный талисман?

— Нет, не я, — тихо ответила Эмбер.

— Это была глендруидская колдунья. — Эрик опять посмотрел на Дункана.

Дункан кивнул.

Эрик небрежно подбросил кинжал, заставив серебряное лезвие несколько раз перевернуться в воздухе, потом ловко поймал его за рукоять и тут же снова подбросил.

Эмбер еле справилась с охватившей ее дрожью. Словно солнце после зимней бури, Эрик горел.

Холодным огнем.

— Где ты встречал эту глендруидскую колдунью, о которой говоришь? — спросил Эрик у Дункана.

— Не помню.

— Говорят, среди скоттов и саксов есть несколько таких женщин, — поспешила вмешаться Эмбер.

Кинжал еще вращался с ленивой грацией, когда Эрик выхватил его из воздуха с такой непостижимой быстротой, что это заставило Дункана мигнуть.

— Саймон, — сказал Дункан, не успев подумать.

— Что? — спросил Эрик.

— Похоже, в быстроте ты не уступишь Саймону. Золотые глаза Эрика наполовину спрятались под опустившимися веками. Он с небрежным изяществом убрал кинжал в ножны.

— Убедиться в этом мы не сможем, — негромко произнес Эрик. — Саймон нас покинул.

— Почему? — удивился Дункан.

— Саймон сказал Альфреду, что должен продолжить свои странствия. И сразу же уехал.

Дункан рассеянно потер то место, куда пришелся памятный удар Саймона.

— Мне он нравился, несмотря на боль в ребрах.

— Да, — согласился Эрик. — Казалось, будто вы знаете друг друга.

Эмбер обдало холодом, но совсем не по причине гулявших по залу сквозняков.

— Он показался мне знакомым, — признался Дункан.

— И это действительно так?

— Если это так, то я этого не помню.

— Эмбер.

Хотя Эрик ничего больше не добавил, Эмбер знала, что ему нужно. Она коснулась пальцами запястья Дункана.

— Ты знал Саймона? — спросил Эрик.

Дункан гневно перевел взгляд с руки Эмбер на Эрика.

— Ты сомневаешься в моем слове? — резко спросил он.

— Я сомневаюсь в твоей памяти, — ответил Эрик. — Вполне понятная предосторожность, не так ли?

Дункан длинно и шумно вздохнул.

— Да. Это понятно.

— Так как же? — мягко напомнил Эрик.

Эмбер вздрогнула. Она знала, что Эрик бывал в самом опасном настроении как раз тогда, когда казался особенно кротким.

— Когда я впервые увидел Саймона, — начал Дункан, — то почувствовал опасность — словно мелькнула тень ястреба.

Эмбер судорожно глотнула воздух.

— В голове у меня раздались поющие голоса и загорелись свечи, — продолжал Дункан.

— Церковь? — спросил Эрик.

Ответа он ждал от Эмбер. не от Дункана.

— Да, — сказала она. — Такое чувство, будто это церковь.

— Что ты еще чувствуешь? — В голосе Эрика сквозило любопытство.

— Шевелятся воспоминания Дункана, но слишком слабо, чтобы вырваться из теней темноты.

— Это интересно. Что еще?

Эмбер краешком глаза взглянула на Дункана. Он наблюдал за ней с таким выражением, будто все меньше и меньше верил своим глазам и ушам.

— Думай о церкви, темный воин, — сказала она.

В ответ Дункан лишь крепче сжал губы. Эмбер прерывисто вздохнула.

— Я чувствую, что происходившее тогда в церкви было по какому-то особому случаю, а не просто обычная месса, — слабым голосом проговорила она.

— Похороны? Свадьба? Крестины? — попытался подсказать Эрик.

Эмбер лишь покачала головой.

— Он не знает.

Дункан посмотрел на Эмбер долгим взглядом. Странное напряжение охватило ее, заставив плотно сжать губы.

— Что с тобой? — спросил Эрик.

— Дункану это не нравится, — сказала Эмбер.

— Я его понимаю, — сухо произнес Эрик. — И не осуждаю его за это.

— Зато он меня осуждает. Это все равно что рвать крапиву голыми руками, — прошептала Эмбер. — Можно мне отпустить его руку?

— Сейчас. А пока, — Эрик перевел взгляд на Дункана, — ты бы поразмыслил о том, что никто лучше Эмбер не сможет проникнуть в темноту твоего прошлого.

— И каким же образом? — холодно спросил Дункан.

— Ну, по-моему, это очевидно, — ответил Эрик.

Похоже, она способна улавливать в твоих мыслях то, что от тебя самого ускользает.

— Это правда? — Дункан повернулся к Эмбер.

— С тобой — да. С другими — никогда не получалось. Дункан с высоты своего роста смотрел на Эмбер.

Грустное выражение ее лица говорило ему, что этот допрос через прикосновение ей неприятен так же, как и ему.

— Почему со мной не так, как с другими? — спросил он. — Не потому ли, что я лишен памяти?

— Этого я не знаю. Знаю лишь, что мы связаны какими-то непонятными мне узами.

Долгое время Дункан просто стоял и смотрел на Эмбер. Потом он тихо вздохнул, взял ее руку, поднес к губам и поцеловал пальцы. Держа ее руку в обеих своих ладонях, он негромко заговорил.

— Когда я впервые увидел Саймона, я почувствовал опасность, мне почудились поющие голоса и свечи. Потом я вспомнил ощущение холодного лезвия ножа у меня между ног.

Эмбер испуганно вскрикнула.

— Такое воспоминание не назовешь приятным, — скупо усмехнулся Эрик.

— Да уж. — Насмешливый тон Дункана перекликался с усмешкой Эрика.

— Продолжай, — сказал Эрик.

— Осталось добавить совсем немного. — Дункан пожал плечами. — Я вспомнил человека, который следил за мной глазами такими же темными, как полночь в преисподней.

— Саймон, — полу-утвердительно произнес Эрик.

— Сначала и я так думал. Но сейчас… — Дункан вздохнул.

— Эмбер?

— Почему ты решил, что это был не Саймон? — спросила она Дункана.

— Потому что он не узнал меня. Если бы я держал кинжал между ног человека, то обязательно узнал бы его, и мне была бы известна причина нашей вражды.

Эмбер вздрогнула.

— Ты что? — тихо спросил Эрик.

— Церковь, — ответила Эмбер. — Это была свадьба.

— Ты уверена? — в один голос спросили Дункан и Эрик.

— Да. Ощущение вышитой туфли… — начала она.

— У меня в руке! Да! — ликующим голосом перебил ее Дункан. — Ее туфля была серебряная, изящная, будто в морозных узорах! Я это помню!

У Эмбер в глазах стояли слезы; потом они беззвучно потекли по щекам.

— Есть что-нибудь еще, Эмбер? — спросил Эрик. На этот раз голос его был мягок по-настоящему.

потому что он видел ее слезы и догадался об их причине Тут Дункан заметил, что очень крепко сжимает пальцы Эмбер.

— Я причинил тебе боль? — спросил он.

Эмбер покачала головой, но не захотела посмотреть Дункану в глаза. Длинные пальцы, крепко взявшиеся за подбородок, заставили ее поднять голову.

— Бесценная Эмбер, — сказал Дункан. — Почему ты плачешь?

Губы ее дрогнули, но заговорить она не смогла, слезы душили ее и слова застревали в горле.

— Может, ты видишь в моих воспоминаниях что-то такое, чего не вижу я? — продолжал Дункан.

Эмбер покачала головой и попыталась отстраниться от Дункана. Но он не выпустил ее из рук.

— Может, это… — начал он.

— Оставь ее в покое, — резко вмешался Эрик. — Отпусти ее, не держи. Дай ей возможность успокоиться.

Через голову Эмбер Дункан посмотрел на человека, чьи глаза были подобны глазам волкодавов и тоже светились отраженным огнем.

— Здесь что-то не так? — спросил Дункан. — Что-то, что касается Наделенных Знанием? Поэтому она и не хочет мне говорить?

— Хотел бы я, чтобы это было так, — пробормотал Эрик. — Дела, относящиеся к Знанию, поддаются разуму. Дела же сердечные — нет.

— Говори понятнее.

— Это очень просто, — сказал Эрик. — Ты стоял в церкви с женской туфлей в руке.

— И как это связано с тем, что Эмбер плачет? — с досадой спросил Дункан.

— Она отдала сердце человеку, который уже женат. Достаточная причина для слез, не так ли?

Сначала Дункан не понял. А когда понял, то схватил Эмбер в объятия и засмеялся. Через мгновение засмеялась и Эмбер, почувствовав истинность того открытия, которое только что сделал Дункан.

— Я же отдавал туфлю другому мужчине, а не принимал ее от него, — сказал Дункан. — И это он женился на владелице туфли, а вовсе не я!

Волкодавы вскочили на ноги, подняли кверху морды и ликующе завыли.

Дункан смотрел на собак и размышлял, какой демон в них вселился.

Эмбер же смотрела на Эрика и спрашивала себя, отчего он почувствовал ликование столь сильное, что оно передалось и собакам, и те излили его в ночную тьму.

Глава 10

— Ты послал их одних к священному Каменному Кольцу? — спросила Кассандра с выражением ужаса на лице.

— Да, — ответил Эрик. — Дункан хочет вернуть себе память до того, как окажется лежащим между ног Эмбер. Хотя было бы лучше наоборот.

— Ты слишком много на себя берешь!

— Как ты меня учила, — мягко сказал Эрик, — без риска нет выигрыша.

— Это не риск. Это просто безумие!

Эрик отвернулся от Кассандры и посмотрел вдаль, за Спрятанное Озеро и окружавшие его болота, где кормились мириады водоплавающих птиц. Низко нависшие облака срезали все верхушки гребня. Ниже облаков долина была рыжевато-коричневая и черная, вечнозеленая и бронзовая — расписная чаша, которая ждет, чтобы ее до краев наполнили напитком зимы.

Хотя Эрику не была видна вершина Стормхоулда, он знал, что на эту высокую гору скоро ляжет сверкающий снежный покров. Гуси и Кассандра были правы. К ним приближалась зима, закутанная в плащ из ледяного ветра.

Сокол у Эрика на запястье беспокойно зашевелился, встревоженный потоками чувств, бурливших за внешним спокойствием хозяина. Кассандра настороженно следила за птицей, потому что знала, что только волкодавы еще чутче улавливали настроение хозяина.

— Это, как ты говоришь, «безумие», — спокойно сказал он, — дает мне самый большой шанс удерживать южные земли до тех пор, пока не найду других хороших рыцарей, готовых поступить ко мне на службу.

— У твоего отца еще много других владений, — возразила Кассандра. — Позаботься лучше о них.

— Что ты мне предлагаешь, мудрейшая? Чтобы я уступил без боя замок Каменного Кольца Доминику ле Сабру?

— Да.

Сокол распустил крылья и издал пронзительный крик.

— А Морской Дом? — мягко спросил Эрик. — Не отдать ли его проклятому норманну? А Уинтерланс?

— В этом нет необходимости Каменное Кольцо — это единственный замок, упомянутый английским королем. С этим согласился, кстати, и шотландский король.

— На сию минуту — да.

— Сия минута — это все, что у нас есть.

Сокол беспокойно переступил по кожаной перчатке, надетой на руку Эрика Налетевший ветер затеребил богатый, бронзового цвета плащ рыцаря, закрутил его полы, так что показалась шерстяная туника цвета индиго, в которую он был одет под плащом Рукоять меча сверкнула подобно серебряной молнии.

— Если я передам Морской Дом, словно женскую туфлю во время брачной церемонии, — сказал наконец Эрик, — то все разбойники и бродяги Спорных Земель слетятся в надежде на поживу.

Кассандра покачала головой.

— Такого видения мне не было.

— И не будет, — резко бросил Эрик. — Я буду драться до последней капли крови, прежде чем отдам замок Каменного Кольца Доминику ле Сабру.

Кассандра с опечаленным видом посмотрела вниз, на свои руки, почти полностью скрытые длинными и широкими рукавами ее алого платья Богатый вышитый узор в синих и зеленых тонах блестел, словно пробивающаяся сквозь огонь вода.

— Я видела сон, — просто сказала она. Во взгляде Эрика мелькнуло нетерпение.

— Что тебе снилось? — спросил он отрывисто. — Сражения и кровь и рушащиеся замки?

— Нет.

Эрик ждал.

Кассандра смотрела на свои длинные, тщательно ухоженные пальцы. Крупный перстень с тремя драгоценными камнями сверкал так же ярко, как и вышивка. Сапфир — это вода. Изумруд — живые существа. Рубин — это кровь.

— Говори, — приказал Эрик.

— Красный бутон. Зеленый остров. Синее озеро. Вместе как единое целое. Вдалеке собирается могучая буря.

Сокол раскрыл клюв, словно день был не холодный, а жаркий. Эрик рассеянно успокоил птицу, не отрывая взгляда от неподвластного времени лица Кассандры.

— Буря налетела вихрем и коснулась красного бутона, — сказала она. — Он расцвел прекрасным цветком… но он расцвел внутри бури.

Глаза Эрика сузились.

— Потом настала очередь зеленого острова, — продолжала Кассандра. — Буря окружила, обласкала его и овладела им.

Рыжеватые брови поднялись кверху, но Эрик ничего не сказал. Он лишь продолжал поглаживать беспокойного сокола медленными, ласковыми движениями руки.

— Только глубокая, синяя вода озера осталась нетронутой, — говорила Кассандра. — Но она тянулась к буре — туда, где цвел чудесный алый цветок и где переливался всеми оттенками зелени остров.

Ветер повернул, подергал плащ Эрика и длинные складки красного платья Кассандры. Сокол свистнул и снова сложил крылья, глядя в небо голодными глазами.

— И это все? — спросил Эрик.

— А разве этого мало? — вопросом на вопрос ответила Кассандра. — Куда сердце и тело, туда скоро последует и душа. Тогда жизнь может дать богатые всходы, но смерть непременно потоком прольется!

— Янтарное пророчество, — пробормотал Эрик вполголоса. — Опять все то же проклятое пророчество.

— Надо было оставить Дункана, пусть бы он умер в Каменном Кольце.

— Тогда бутон никогда бы не расцвел, а остров никогда бы не заиграл всеми оттенками зеленого цвета. Цвета жизни.

— Но это не…

— Твой сон говорит о богатых всходах жизни, а не о смерти, — неумолимо продолжал Эрик. — Разве ради этого не стоит немного рискнуть?

— Ты рискуешь вызвать катастрофу.

— Нет! — резко возразил Эрик. — Катастрофа меня уже настигла! Отец так погряз в клановых междоусобицах, что отказывается дать воинов для защиты отдаленных владений.

— Так было всегда.

— Мне нужны воины, — сказал Эрик. — Могучие воины. Дункан как раз такой. С ним я могу держать замок Каменного Кольца. Без него замок будет потерян.

— Ну и пусть пропадает, вместе с Дунканом!

— У кого в руках эти владения, у того ключ ко всем Спорным Землям.

— Но…

— А тот, кто владеет Спорными Землями, — не останавливаясь продолжал Эрик, — приставил лезвие меча к горлу северных лордов, отсюда до каменных холмов Дана Айдинна.

— Я не видела во сне такой войны.

— Отлично, — тихо сказал Эрик. — Это значит, что большой риск будет вознагражден большой выгодой.

— Или большой смертью, — возразила Кассандра.

— Не надо обладать даром провидца, чтобы увидеть смерть. Это обычный конец всего живого.

— Ты упрям не в меру, — гневно произнесла она. — Неужели не понимаешь опасности того, что ты делаешь?

— Как и ты не понимаешь, насколько опасно ничего не делать!

Сильным взмахом мускулистой руки Эрик послал сокола ввысь. Сверкнули разноцветные путы; изящные крылья птицы быстро рассекали воздух. Она оседлала ветер с легкостью, от которой захватило дух, и этот незримый дикий зверь понес ее все выше и выше в небо.

— Если я не буду ничего делать, — сказал Эрик, — то наверняка потеряю замок Каменного Кольца. Если я потеряю замок Каменного Кольца, то Морской Дом станет таким же голым и беззащитным, как только что вылупившийся птенец.

Кассандра в молчании следила за полетом сокола.

— Лишь немногим лучше будет и положение Уинтерланса, — продолжал наступать Эрик. — Что не захватят разбойники, то приберут к рукам двоюродные братья и норвежцы. Можешь ли ты это отрицать?

Кассандра тяжело вздохнула.

— Нет, не могу.

— Мне в руки вложено оружие.

— Обоюдоострое.

— Да. С этим оружием надо обращаться осторожно. Но лучше пусть оно будет в моих руках, чем у Доминика ле Сабра.

— Лучше бы ты дал Дункану умереть.

— Судишь задним числом или прорицаешь? — насмешливо спросил Эрик.

Кассандра ничего не ответила.

— На нем был надет янтарный талисман, он спал у подножия священной рябины, — после небольшого молчания сказал Эрик. — Ты оставила бы его там умирать?

Кассандра снова вздохнула.

— Нет.

Эрик прищурился, глядя в провал между облаками, откуда лился яркий серебряный свет — солнце вот-вот должно было прожечь там дыру в облаках. Сокол парил очень высоко в небе, оглядывая болотистые берега озера своими зоркими глазами, высматривая водоплавающую дичь.

— А вдруг он вспомнит прошлое до того, как женится? — спокойным голосом спросила Кассандра.

— Вряд ли. Буря так же жаждет обладания, как бутон, остров и озеро вместе взятые. Он сделает ее своей еще до конца недели.

Алые рукава хлопнули от порыва ветра, открыв крепко стиснутые руки Кассандры.

— И это не будет против ее воли, — продолжал Эрик. — В присутствии Дункана Эмбер горит, словно ее изнутри освещает огонь.

Какое-то время тишину нарушало лишь приглушенное шуршание болотных трав, расчесываемых ветром.

— Но вдруг он прежде вспомнит? — повторила Кассандра.

— Тогда он испробует свою силу против моей быстроты. И проиграет, как проиграл Саймону. С одной лишь разницей.

— Дункан умрет. Эрик медленно кивнул.

— Только такое поражение он и примет.

— А что тогда будет с Эмбер? Пронзительный, печальный крик сокола донесся сквозь шум ветра, и Кассандра узнала ответ раньше, чем успел ответить Эрик. Она обернулась, увидела его лицо и поняла, почему кричал сокол.

Глаза Кассандры закрылись. Она долго прислушивалась к внутреннему молчанию, которое очень ясно говорило о перепутье и о грядущих бурях.

— Есть и другая возможность, — сказала она.

— Знаю. Моя смерть. Но после того, как я видел поединок Дункана с Саймоном, я не жду такого исхода.

— Жаль, что мне не пришлось увидеть этого Саймона, — вздохнула Кассандра. — Любой, кто так легко справился бы с Дунканом, заслуживает внимания.

— Эту победу легкой не назовешь. Хотя Саймон был быстр, как кошка, Дункан дважды почти достал его.

Глаза Кассандры потемнели, но она промолчала.

Эрик плотнее завернулся в свой бронзовый плащ. По давней привычке проверил, не помешают ли ему складки плаща вытащить меч, который он носил на левом боку.

— По правде говоря, — сказал Эрик, слегка улыбнувшись, — я надеюсь, что мне не придется стоять лицом к лицу с Дунканом при обнаженных мечах. Для человека его размеров он бывает дьявольски быстр.

— Ты не намного меньше. Да и Саймон тоже. Эрик на это ничего не ответил.

— Если ты умрешь от меча Дункана, то уйдешь во тьму не один, — тихо сказала Кассандра. — Я своими руками отправлю Дункана вслед за тобой.

Вздрогнув от неожиданности, Эрик посмотрел в спокойное лицо женщины, которую он, казалось, хорошо знал.

— Нет, — возразил он. — Это приведет к войне, которую лорд Роберт не сможет выиграть.

— Что ж, значит, так тому и быть. Ведь виной многому из того, что может случиться, — высокомерие лорда Роберта. Ему давно уж пора спать на тернистом ложе раскаяния.

— Он хотел лишь того, чего хотят все. Наследника мужского пола, который не даст растащить его земли.

— Да. И выбрал для этой цели мою сестру. На какой-то миг Эрик онемел от удивления.

— Твою сестру! — спросил он наконец.

— Да. Бесплодную Эмму.

— Почему никто не говорил мне?

— Что я — твоя тетка? Эрик коротко кивнул.

— Это была часть нашего с Эммой уговора, — сказала Кассандра. — Лорд Роберт страшится Наделенных Знанием.

Для Эрика это не было новостью. Он так и не помирился с отцом после размолвки из-за своего стремления к Знанию.

— Как только Эмма стала женой Роберта, — продолжала Кассандра, — он запретил мне видеться с ней. И снял этот запрет лишь однажды, когда она пришла ко мне, будучи уже Эммой Бесплодной.

— А вернувшись домой, вскоре понесла, — сухо закончил за нее Эрик.

— Да. — Улыбка Кассандры была холодной, как этот день. — Мне доставило большое удовольствие воспитать для Роберта Невежды сына и наследника, сделав из него Наделенного Знанием, колдуна.

Улыбка Кассандры стала другой, когда она посмотрела на Эрика, позволив глазами на этот раз выразить любовь, которую всегда к нему питала, но редко показывала.

— Эмма умерла, — тихо продолжала она. — Роберту я Ничего не должна, он заслуживает лишь презрения. Если ты умрешь от руки Дункана, я объявлю кровную месть.

На этот раз Эрик не нашелся что сказать. Среди множества возможных событий и последствий, о которых он думал, такого не предусматривалось.

Без слов он распахнул объятия женщине, ставшей ему матерью по духу, даже если она не была ею по крови. Кассандра не колеблясь обняла его, радуясь силе и жизненной энергии этого человека, чье появление на свет было бы невозможно без ее Наделенного Знанием вмешательства.

— Я бы предпочел какой-нибудь другой посмертный памятник, а не начало войны, победа в которой обязательно достанется моему врагу, — сказал Эрик спустя какое-то время.

— Тогда посмотри, нельзя ли этого врага повернуть к будущей пользе. Из Доминика ле Сабра может получиться лучший союзник, чем из твоих кузенов.

— Из самого сатаны получится лучший союзник, чем из моих кузенов.

— Да уж, — иронически усмехнулась Кассандра. — Над этим стоит подумать, не так ли?

Эрик коротко засмеялся и отпустил Кассандру.

— Ты никогда не сдаешься, — произнес Эрик с улыбкой, — а еще говоришь, что я упрям.

— Так оно и есть.

— Я лишь использую свой дар.

— Дар упрямства? — сухо спросила она.

— Умения проникать в суть, — возразил он. — Я вижу путь к успеху там, где другие видят лишь неминуемое поражение.

Кассандра прикоснулась ко лбу Эрика кончиками пальцев, глядя в его ясные рыжевато-желтые глаза.

— Я молюсь о том, чтобы ясность взора, а не высокомерие было твоей путеводной звездой, — прошептала она.

Отдаленные раскаты грома докатывались до Дункана и Эмбер, когда они направляли бег своих лошадей к Каменному Кольцу и к священной, никогда не цветущей рябине Дункан с тревогой повернул голову туда, откуда доносился рокот, и попытался определить, настигнет их гроза или пройдет стороной.

Облачный покров, укутавший вершину горы, стекал все ниже и ниже, волоча за собой шлейф из густого тумана. Но не из-за сырой погоды Дункан чувствовал, будто чьи-то холодные пальцы то и дело касаются его спины. Он ощущал возможную опасность, хотя все вокруг казалось спокойным.

Не отдавая себе в этом отчета, он проверил, удобно ли лежит в руке молот, взятый им из оружейной мастерской.

— Стормхоулд, — сказала Эмбер.

— Что? — быстро повернулся к ней Дункан.

— Это просто Стормхоулд урчит, словно огромный, довольный кот, чуя приближение зимы.

— Значит, ты думаешь, что вершинам по душе зимние бури? — спросил он.

— Я думаю, что они рождены друг для друга. Бури нигде так не прекрасны, как среди вершин. А вершины всего величественнее в свирепых объятиях бури.

— И всего опаснее, — пробормотал про себя Дункан. До него вновь донесся шепот опасности. Он еще раз огляделся, но нигде не увидел никакого движения, кроме бесшумного колебания и скольжения полотнищ тумана.

— Опасность обостряет чувство красоты, — промолвила Эмбер.

— А покой, значит, притупляет его?

— Покой обновляет красоту.

— Это тоже часть того, чему учат вас, Наделенных Знанием? — сухо спросил Дункан.

— Это часть здравого смысла, и ты прекрасно это знаешь, — возразила попавшаяся на удочку Эмбер.

Дункан засмеялся, радуясь остроте ума Эмбер, хотя при этом в нем вспыхнуло нестерпимое желание снова прикоснуться к ней. Но он не сделал такой попытки. Он не совсем понимал, почему она так старательно избегала прикасаться к нему с того дня на Шепчущем Болоте, но был совершенно уверен, что именно это она и делала.

С улыбкой Эмбер подняла лицо к бурно кипящему небу. В обрамлении фиолетовых складок капюшона и плаща ее кожа светилась подобно драгоценной жемчужине. Темно-розовая подкладка плаща была под стать ее губам. Когда капюшон упал у нее с головы, стал виден серебряный, украшенный янтарем обруч, скрепляющий ее не туго заплетенные волосы.

Она вся была в янтарных украшениях. Браслеты из прозрачно-золотистых кусочков янтаря окружали ее запястья, переливаясь при каждом движении. Рукоять серебряного кинжала, подвешенного к поясу, украшал крупный «глаз» из красного янтаря. В серебряную брошь размером с ладонь, на которую застегивался ее плащ, были вделаны полупрозрачные камни, составлявшие изображение птицы феникс — символа смерти и возрождения через огонь. На шее у нее было ожерелье из кусочков янтаря и ее талисман, в золотистой глубине которого ей иногда виделись тени прошлого.

Но Дункан, когда смотрел на нее, видел не эти богатые украшения и драгоценные камни, стоившие целое состояние. Он видел густую бахрому ее ресниц и румянец, рдеющий у нее на щеках подобно цветкам шиповника. Он жаждал ощутить прохладный вкус ветра на ее коже и упиться теплом, живущим за ее розовыми губами.

Он пожалел о том, что она не сидит впереди него на седле, а едет на своей лошади. Если бы она сидела впереди него, он мог бы притянуть ее к себе, просунуть руку к ней под плащ и ласкать ее мягкие, теплые груди. Потом он почувствовал бы, как мягкое меняется, становится твердым, как стягиваются и твердеют ее соски в ожидании, когда же опалит их жар его рта.

Вблизи от Эмбер он уже почти привык к внезапным, бурным приливам жара и отвердению плоти. Но никак не мог свыкнуться с тем, что какой-то тихий голос у него внутри все время внушает ему: ты не должен этого делать.

Это было бы неправильно.

Однако, как только эта мысль появилась, Дункан тут же стал оспаривать ее.

Она никому не обещана. Она не замужем. Она не девственница, что бы там ни говорил Эрик. Мы с ней уже познали друг друга. Я уверен в этом.

И она тоже этого хочет.

Что здесь неправильного?

На эти заданные самому себе вопросы Дункан не получил никакого ответа, кроме упрямого молчания темноты, сквозь которую он никак не мог дотянуться до своих воспоминаний.

Неужели я женат? Не это ли пытается сказать мне проклятая темнота?

Никакого воспоминания в ответ, и все же Дункан был уверен, что не женат. Он не мог бы сказать, откуда у него такая уверенность, но это ощущение оставалось неизменным.

— Дункан?

Он повернулся к девушке, глаза которой были еще прекраснее, чем все ее янтарные украшения.

— Мы приближаемся к Каменному Кольцу, — сказала Эмбер. — Эта местность не кажется тебе знакомой?

Эмбер остановила лошадь на верху невысокого подъема. Дункан направил свою лошадь вслед за ней, догнал, остановил рядом и приподнялся на стременах, чтобы получше оглядеться.

Перед ними расстилался великолепный, притихший ландшафт: оплетенные прядями тумана деревья, беспорядочные нагромождения камней и крутые холмы, вершины которых терялись в серебристых облаках. Среди поросших мхом камней и опавших листьев темно поблескивала вода ручья, журчание которого было лишь немногим громче, чем звук, производимый каплями воды, которые медленно стекали на землю с оголенных ветвей росших здесь дубов.

Эмбер с тревогой следила за лицом Дункана, стараясь угадать по его выражению, узнает ли он место, — это одновременно и страшило ее, и заставляло молиться.

Страшилась она за свое счастье.

Молилась о счастье Дункана.

— Очень похоже на тропу, ведущую в Долину Духов, — сказал наконец Дункан. — Вот бы опять оказаться на Шепчущем Болоте!

Говоря это, он прятал в темных усах еле заметную улыбку. Щеки Эмбер запылали румянцем, который никак не был связан с холодной погодой. При виде ее вспыхнувшего лица Дункан перестал прятать улыбку, ставшую откровенно чувственной.

— Помнишь, что ты ощущала, когда мой рот пробовал на вкус твои груди? — спросил он.

Румянец на щеках Эмбер стал еще ярче.

— А может, ты вспоминаешь, как пышно расцвел твой цветок? — продолжал Дункан.

У нее перехватило дыхание.

Не сводя с Эмбер глаз, Дункан тихонько добавил.

— Я вижу этот цветок во сне, осязаю его гладкие, горячие лепестки и просыпаюсь в лихорадочном жару.

Эмбер не могла скрыть страстной дрожи, пробежавшей у нее по телу при этих словах Дункана; это было так же невозможно, как стереть со щек румянец.

— Скажи мне, что ты помнишь, — тихим голосом стал уговаривать ее Дункан. — Скажи мне, что я не одинок в своих страданиях.

— Я умру с этим воспоминанием, — сказала Эмбер, полу закрыв глаза. — Ты подарил мне… рай.

От этой запинки в ее голосе, говорившей о вспышке чувства, Дункана бросило в жар.

— Ты приводишь в восторг и искушение меня так сильно, что муки становятся невыносимы, — проговорил он охрипшим голосом.

Печальная улыбка тронула губы Эмбер.

— Я не хочу мучить тебя. Я старалась избегать этого, раз теперь знаю.

— Знаешь? Что?

— Силу того, что влечет нас друг к другу.

— И поэтому ты старалась не прикасаться ко мне, словно я стал вдруг каким-то нечистым?

Эмбер искоса бросила на него быстрый взгляд.

— Я думала, тебе так будет легче.

— Разве соколу легче, если у него сломаны крылья?

— Дункан, — потрясение прошептала она. — Я вовсе не хотела причинить тебе боль. Я думала… я думала, что если не буду всегда у тебя на глазах, не буду всегда поблизости, то ты меньше будешь желать меня.

— А ты? Разве сейчас ты желаешь меня меньше, чем вчера или два дня назад?

Со стоном отчаяния она закрыла глаза.

— Эмбер? — продолжал настаивать Дункан.

— Я желаю тебя не меньше, а даже больше, чем раньше, — тихо сказала она.

Улыбка радости озарила лицо Дункана. Потом он увидел, как из-под опущенных ресниц Эмбер катятся слезы, и его улыбка пропала, будто ее и не было. Он заставил свою лошадь приблизиться вплотную к лошади Эмбер.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

Эмбер медленно покачала головой. Теплые, сильные пальцы подняли ее подбородок кверху.

— Посмотри на меня, бесценная Эмбер.

Как только Дункан прикоснулся к ней, поток его чувств начал переливаться внес. Жадно впитывая их, она понимала, что должна остановиться. Чем дольше она знала Дункана, тем яснее ей становилось, какой ценой ему придется расплачиваться, если он сделает ее своей.

Ценой чести.

— Ты мне не скажешь, почему плачешь? — снова спросил Дункан.

Когда Эмбер почувствовала его заботу, слезы закапали у нее из глаз еще быстрее.

— Тебе кажется, что я обесчестил тебя своим прикосновением? — спросил он.

— Нет.

Голос Эмбер звучал сдавленно, ибо она с большим трудом удерживалась, чтобы не броситься прочь от Дункана.

Или не броситься к нему в объятия.

— Ты боишься, что я все-таки овладею тобой?

— Да, — прошептала она.

— Разве подарить мне рай, заключенный внутри твоего тела, будет так ужасно?

— Нет.

Эмбер глубоко, с усилием вздохнула и открыла глаза. Дункан смотрел на нее с такой нежностью и заботой, что ей захотелось как можно скорее успокоить его.

— Для меня это совсем не будет ужасно, — сказала она дрожащим голосом. — Но для тебя… ах, темный воин, боюсь, что для тебя это станет началом адских мучений, а не райского блаженства.

Дункан улыбнулся.

— Не бойся. Ты — мой рай, мое блаженство. Я это чувствую так же ясно, как слышу бешеные толчки собственной крови в жилах, когда думаю об этом.

Вырвавшийся у Эмбер звук был наполовину смехом, наполовину вскриком отчаяния.

— А что будет потом? — спросила она. — Что, если я на самом деле девственница, хотя ты мне не веришь?

— Я сдержу свою клятву.

— Мы поженимся?

— Да.

Эмбер еще раз глубоко вздохнула.

— А потом ты возненавидишь меня.

Дункан сначала подумал, что она дразнит его. Потом понял, что это не так.

— За что же я буду ненавидеть женщину, которая мне сладостна так, как и во сне никогда бы не приснилось? — спросил он.

— Темный воин, — прошептала Эмбер.

Шепот был так тих, что он едва расслышал ее слова, а прикосновение ее губ к его руке так легко, что он едва почувствовал ласку.

— Скажи мне, — настаивал Дункан, — что так печалит тебя?

— Я чувствую в тебе смятение духа, — просто сказала Эмбер.

Он усмехнулся.

— Лекарство от него — в тебе, в твоем тепле.

— От рыщущего голода — да. Но есть и другая часть тебя — та, что прикована цепями в темнице мрака, мятущаяся, тревожная, жаждущая вновь обрести жизнь, которой больше нет… От этого у меня нет лекарства.

— Когда-нибудь я все вспомню. Я уверен в этом.

— А если мы будем уже женаты, прежде чем наступит этот день? Что тогда?

— Тогда тебе придется на людях называть мужа другим именем, — с улыбкой ответил Дункан. — Но в спальне я останусь твоим темным воином, а ты по-прежнему будешь моей янтарной колдуньей.

Губы Эмбер дрогнули в попытке улыбнуться.

— Я думаю… я боюсь, что ты станешь моим врагом, если вспомнишь прошлое.

— А я думаю, ты просто боишься, что я силой распахну райские врата.

— Это не то, что… — начала Эмбер.

Ее слова закончились испуганным вскриком, потому что Дункан снял ее с седла и посадил к себе на колени. Даже через толстую ткань своего плаща она почувствовала твердый, упругий конец его желания, рвущегося к ней.

— Не бойся, — сказал Дункан. — Я не войду в тебя, пока ты не попросишь об этом. Нет, пока не станешь умолять об этом! Подвести тебя к этой грани будет для меня сладким и мучительным блаженством.

Улыбка Дункана была нежной и в то же время страстной, полной чувственного предвкушения. Она заставила сердце Эмбер замереть и забиться с новой силой под влиянием чувств, которые она боялась даже назвать, не то что говорить о них вслух.

— У меня нет ни семьи, ни высокого положения, — сказала она звенящим от отчаяния голосом. — Что, если у тебя есть и то и другое?

— Тогда я охотно поделюсь и тем и другим с молодой женой.

Хотя в этих словах, произнесенных вслух, заключалось то, о чем мечтала Эмбер, они не остановили потока горячих слез, струившихся у нее по щекам.

Возможно ли это? Сможет ли Дункан полюбить меня достаточно сильно, чтобы простить, если память к нему вернется?

Может ли стать прекрасной жизнь, если у нее такое зловещее начало?

Дункан наклонился вперед и стал нежными поцелуями собирать слезы у Эмбер с ресниц. Потом коснулся губами ее губ, и этот поцелуй получился удивительно чистым и невинным.

— На вкус ты, как морской бриз, — сказал он. — Прохладная и чуточку соленая.

— И ты тоже.

— Это твои слезы у меня на губах. Будет ли мне позволено попробовать на вкус и твою улыбку?

Эмбер никак не смогла удержаться от улыбки, а Дункан никак не смог удержаться, чтобы не прильнуть губами к ее губам в поцелуе, который был настолько же обольстительным, насколько сдержанным был его первый поцелуй. Когда он оторвался от нее и поднял голову, Эмбер вся пылала, дрожала, а ее губы слепо потянулись вслед за его губами.

— Да, любовь моя. Все так, как и должно быть. Твои губы полны, горячи и открыты — они жадно ищут меня.

И только Дункан стал снова склоняться к Эмбер, как вдруг на них со всех сторон налетели разбойники.

Глава 11

Нападавшие были вооружены ножами, палками и самодельной пикой Дункану мешало то, что он держал перед собой Эмбер, и он не мог как следует драться. Прыгая и рыча, словно волки, разбойники стащили Дункана с лошади вместе с Эмбер.

Когда один из разбойников схватил Эмбер за руку выше локтя и потянулся за ее драгоценными ожерельями, она страшно закричала. Частично этот хриплый крик был вызван болью — оттого, что к ней прикоснулись. Но в еще большей степени это был крик чистой ярости — оттого, что какой-то бродяга осмелился покуситься на священный янтарный талисман у нее на шее.

Блеснул, словно молния, серебряный кинжал, и раздался ответный вопль разбойника. Он отдернул руки, но лишь на мгновение Она увидела, что он замахнулся кулаком, чтобы ударить ее, и успела немного уклониться в сторону. Несмотря на ее быстроту, удар оглушил ее так сильно, что она упала на землю как подкошенная.

Во второй раз разбойник бросился на Эмбер не с кулаком, а с кинжалом. Едва опомнившись, она сжалась, словно пружина, чтобы откатиться в сторону и увернуться от кинжала, и в этот момент услышала леденящий душу железный вой боевого молота, который кружился, рассекая воздух. Раздался ужасный звук от соприкосновения стали с плотью. Разбойник грохнулся на землю.

Когда его вялая рука коснулась Эмбер, она совсем ничего не почувствовала. Разбойник был мертв.

Она отдернула свою руку и стала подниматься с земли. От неожиданного толчка она снова упала плашмя, но боли от прикосновения не ощутила. Толкнувшая ее рука была рукой Дункана.

— Лежи! — приказал он, возвышаясь над Эмбер. — Не вздумай вставать!

Ей не надо было объяснять, почему сейчас она была в большей безопасности на земле. Молот вновь завел свою смертельную песню.

Сквозь завесу волос Эмбер видела, как разбойники опять бросились в нестройную атаку, держа свои палки так, словно это были длинные копья. Крепкое дерево разлеталось в щепки с легкостью обгорелых головешек Единственная пика была уничтожена. Упал еще один разбойник. Он больше не пошевелился и не издал ни одного звука.

Тяжелый боевой молот превратился в смертоносный стальной диск, бешено вращающийся над головой Дункана. Остальные разбойники заколебались, потом перестроились для новой сокрушительной атаки, вроде той, что дала им возможность стащить с лошади Дункана и Эмбер.

Неожиданно, без всякого предупреждения, Дункан прыгнул вперед. Молот превратился в молнию, разящую в одно мгновение ока. Разбойники яростно завопили, когда еще один из них упал и больше не поднялся.

Дункан отскочил назад и снова встал над Эмбер, защищая ее единственно возможным способом.

— Заходи сзади! — крикнул один из разбойников. — Посмотрим, так ли резво он будет прыгать, если ему перерезать сухожилия!

Трое разбойников отделились от стаи и начали заходить Дункану в тыл, старательно следя за тем, чтобы оставаться в недосягаемости для молота. Дункан никак не мог одновременно наблюдать за разбойниками, идущими в обход, и за теми, кто стоял прямо перед ним.

— Дункан, они же… — начала Эмбер.

— Знаю, — резко перебил он. — Ради всего святого, не поднимайся.

Эмбер крепче сжала в руке кинжал и приготовилась защищать Дункана со спины, как сможет. Красный «глаз» кинжала злобно сверкал, когда она поворачивала клинок по мере продвижения ближайшего к ней разбойника.

Когда молот опять затянул свою песню смерти, то в каком-то жутком созвучии с его голосом раздался голос Эмбер, проклинавшей разбойников на языке, забытом всеми, кроме горстки Наделенных Знанием.

Один из разбойников в ужасе уставился на Эмбер, слишком поздно поняв, на кого он осмелился поднять руку из-за своей алчности. Уронив то, что осталось у него от палки, он бросился бежать.

Остальные разбойники приостановились, но уже через мгновение возобновили атаку. Стоявшие прямо перед Дунканом размахивали палками, смотря, нет ли какого-нибудь способа прорваться за смертельный круг, описываемый молотом в его быстром, жестоком полете. Другие были уже далеко от Дункана и постепенно подкрадывались к нему сзади.

Неожиданно двое из них, зайдя с тыла, бросились на него.

— Дункан!

Крик не успел еще сорваться с губ Эмбер, как Дункан подпрыгнул и в воздухе повернулся вокруг своей оси. Он был такой сильный и так искусно владел молотом, что во время поворота боевая песня оружия ни на миг не прервалась.

Молот описал крутую дугу и насмерть поразил тех двоих разбойников, которые решили, что смогут безнаказанно напасть на Дункана сзади. Прежде чем другие разбойники успели использовать преимущество, которое давал им его поворот, он еще раз подпрыгнул и снова оказался лицом к лицу с ними.

А молот все пел и пел свою песню смерти, вращаемый с бешеной скоростью неутомимой рукой Дункана.

Поразительное искусство Дункана в обращении с молотом сломило дух разбойников. Один из них кинулся было к Белоногой, но та дико отпрянула, и он отказался от дальнейших попыток захватить ее. Остальные разбойники повернулись и бросились бежать под защитой тумана в лес, оставив убитых на месте схватки.

Дункан подождал еще несколько мгновений, прежде чем позволить молоту умолкнуть. Быстрым поворотом запястья он ослабил натяжение цепи. И вместо того чтобы описывать смертоносные дуги, молот послушно повис. Он перекинул его через плечо, уравновесив тяжесть шара сзади весом цепи спереди. Как только оружие снова понадобится, оно будет наготове мгновенно.

И будет смертоносным.

Из-под полуопущенных ресниц золотистые глаза Эмбер неотрывно следили за человеком без имени, который явился из теней темноты… и чье подлинное имя она только что отгадала. Сбылось то, чего она больше всего боялась.

Дункан Максуэллский, Шотландский Молот.

— Тебе больно? — спросил Дункан — Эти стервятники прикасались к тебе?

От ласкового прикосновения его пальцев к ее бледной щеке Эмбер захотелось дать волю слезам, оплакать все, чему уже никогда не суждено сбыться.

Сердечный друг и заклятый враг в едином теле.

Ее любимый враг стоит возле нее на коленях, с потемневшими от тревоги глазами, и от его простого прикосновения потоки тепла и удовольствия пронизывают ее тело.

— Эмбер?

Последняя тоненькая тростинка надежды сломалась прямо у нее на глазах. Хотя у Дункана заметны были некоторые признаки обучавшегося Знанию, тогда как Шотландский Молот никогда не был одним из Наделенных, она вряд ли могла отрицать то невероятное искусство, с каким Дункан владел молотом.

Больше не могло быть никаких сомнений, никакого отрицания, никакой надежды на ошибку, никакого предлога не говорить Эрику, что он спас жизнь самому большому своему врагу и сам принес его, этого врага, в дом к Эмбер.

Которая вслед за тем предала Эрика, утаив от него свои глубочайшие опасения относительного того, кто он такой.

Я не могу дальше предавать Эрика.

Но как предать Дункана, мою любовь, моего врага, саму кровь, текущую у меня в жилах…

Могучие руки подняли Эмбер с земли. Нежные губы легко коснулись ее щек, ее глаз, ее рта. И каждая ласка была ей как еще один поворот ножа в израненной душе.

— Я… невредима, — сказала она прерывающимся голосом.

— Ты очень бледна. Разве ты раньше никогда не видела сражения?

Эмбер не ответила; ей не хватало воздуха.

— Успокойся, бесценная Эмбер, — прошептал Дункан у ее щеки.

Она не могла говорить и только покачала головой.

— Ты ведь не испугалась, нет? — спросил он. — Я могу защитить тебя от кого угодно, не только от этой жалкой кучки разбойников и грабителей. Ты это знаешь, не правда ли?

Эмбер засмеялась почти истерически. Потом спрятала лицо на груди Дункана и разрыдалась.

Дункан Максуэллский, Шотландский Молот. Да, я очень хорошо знаю, что ты можешь защитить меня.

От чего угодно — кроме пророчества.

От кого угодно — кроме меня самой.

Меньше всего от меня самой. Разве защитишь сердце от тьмы, что его окружает?

Сердечный друг.

Недруг.

Молния расколола день от неба до земли. Вслед за этим раздался оглушительный раскат грома.

— Наши лошади, — сказала Эмбер.

— Оставайся здесь. — Дункан бережно опустил ее на землю. — Я приведу их.

Когда он повернулся к ней спиной, она увидела красное пятно у него на рубашке.

— Ты ранен! — воскликнула Эмбер. Он продолжал идти, не оборачиваясь.

— Дункан!

С бешено колотящимся сердцем она бросилась за ним.

— Тише, любовь моя, — сказал он, хватая ее в объятия. — Лошадей испугаешь.

— Отпусти меня! Ты разбередишь рану!

Увидев тревогу в глазах Эмбер, Дункан улыбнулся, и его белые зубы ярко сверкнули под усами. Он поставил ее на землю, сделал несколько быстрых шагов и схватил Белоногую под уздцы.

Кобыла испуганно переступила несколько раз, но артачиться не стала. Дункан повернулся, поднял Эмбер и посадил ее верхом на лошадь одним плавным движением. Потом посмотрел на нее снизу вверх и улыбнулся.

— Удар Саймона был больнее, чем… — начал Дункан.

— Но у тебя идет кровь, — перебила Эмбер.

— Мне случалось обычной пиявке отдавать больше крови, чем взял у меня сейчас нож этого разбойника.

Прежде чем Эмбер успела сказать еще что-нибудь, Дункан повернулся, поймал свою лошадь и легко, пружинисто вскочил в седло. Он двигался так, будто никакого красного пятна у него на рубашке не было.

— В какой стороне лежит Каменное Кольцо? — спросил он. — В той?

Эмбер даже не взглянула, куда показывал Дункан. Она думала лишь о том, чтобы позаботиться о его ране.

— Замок в той стороне, — ответила она, показывая. Сверкнула молния, и от громового удара задрожала земля.

— Гроза тоже в той стороне, — сказал Дункан. — Здесь поблизости есть где укрыться.

— У Каменного Кольца в центре холм, а внутри холма — комната.

— Показывай дорогу.

Еще одно мгновение Эмбер колебалась, с беспокойством глядя на небо. Ощущение грозящей опасности, которое она часто испытывала в Долине Духов и других священных местах, становилось сейчас все сильнее.

Но ведь она стояла еще за пределами древнего святилища, камни которого были уложены руками тех, кого давно уже нет среди живых.

— Эмбер? Ты что? Не знаешь дороги? Сверкнула ослепительная молния и осветила день ярче, чем сотня солнц. Гром распорол небо и прокатился по долине, словно снежная лавина.

У Эмбер на затылке зашевелились волосы. Молния ударила недалеко от тропы, ведущей обратно к замку, словно предостерегая от возвращения назад.

Но мы должны вернуться! Дункан ранен.

Сверкнула еще одна молния, на этот раз ближе.

Эмбер чувствовала, будто ее, словно какое-то животное, направляют, загоняют, подталкивают в устье воронки, сужающиеся стены которой она ощущала, хотя и не видела. Предчувствие приближающейся опасности все нарастало и нарастало в ней, пока ей не стало казаться, что она больше не выдержит.

— Мы должны поспешить в замок! — крикнула Эмбер, пришпоривая Белоногую пятками.

Молния ударила в землю прямо перед ними. Белоногая закусила удила и ринулась в противоположную сторону, подгоняемая раскатами грома.

Сначала Эмбер пыталась бороться с лошадью, но потом уступила животному, приняв то, чего не могла изменить. Оглянувшись через плечо, она увидела, что лошадь Дункана несется вслед с такой же бешеной скоростью.

Каменное Кольцо возникло перед ними прежде, чем они успели свернуть или выбрать другой путь. Белоногая вихрем пронеслась между камнями внешнего кольца и не замедлила бега, пока не достигла внутреннего. Тут лошадь сразу же успокоилось, словно и не помышляла никогда об этой бешеной скачке.

Эмбер быстро спешилась, подхватила подол платья и побежала обратно, к внешнему кольцу. Как она и опасалась, лошадь Дункана заартачилась перед неровным внешнем кольцом камней. Он пришпорил ее раз, потом другой — сильнее, но животное лишь еще упорнее пятилось.

— Постой! — крикнула Эмбер. — Лошадь не видит дорога!

— Ты шутишь! — крикнул в ответ Дункан. — Между этими камнями хватит места для пяти лошадей в ряд!

— Да, но она этого не видит!

Со сбившимся набок капюшоном и растрепавшимися волосами Эмбер подбежала к внешнему кольцу. Там она схватила лошадь под уздцы и ласково заговорила с ней. Когда животное немного притихло, Эмбер положила одну руку на морду лошади, другой взяла за повод.

Легонько потянула, ободрила тихо сказанным словом, и лошадь двинулась вперед. Осторожные, мелкие шажки ее поступи говорили о том, что чуткому животному это место было очень не па душе. Оно настороженно прядало ушами во все стороны, пока не оказалось у внутреннего кольца. Тут лошадь фыркнула, вся настороженность ее исчезла, она явно успокоилась.

Дункан огляделся вокруг, думая о том, что почуяла лошадь и как узнала, что здесь она будет в безопасности.

— Почему ты сказала, что моя лошадь не видит дороги? — спросил он.

— Потому что раньше она ни разу не была в Каменном Кольце, — объяснила Эмбер.

— Ну и что? Почему это так важно?

— Чтобы входить в священные места, Белоногой пришлось научиться кое-где по пути больше доверять мне, чем своим глазам.

— Например, по пути в Долину Духов? — спросил Дункан.

Эмбер кивнула.

— А твоя лошадь еще не научилась доверять тебе так, как мне моя. К тому же раньше ей не приходилось бывать внутри Каменного Кольца. Поэтому она и не могла сама найти дорогу.

В задумчивости Дункан осматривал это древнее сооружение. Как перед тем его лошадь, он тоже чувствовал, что в этом месте есть не только то, что видят глаза.

И, как в случае с лошадью, внутреннее ощущение опасности перестало его беспокоить. Словно уснуло, оказавшись в надежном месте.

— Удивительно, — сказал Дункан. — Какое-то заколдованное место.

— Нет. Просто оно — другое. Здесь мир и покой тех, кто умеет видеть сквозь камни.

— Наделенных Знанием.

— Раньше и я так думала. Но теперь… — Эмбер пожала плечами.

— Что же заставило тебя думать теперь иначе? — Ты.

— Может, и я был одним из Наделенных — в то время, которого я не помню.

В улыбке Эм§ер сквозила печаль. Она знала, что Шотландский Молот не принадлежал к Наделенным Знанием.

— Может быть, — сказала она спокойным голосом, — ты просто человек, наделенный необычным даром к восприятию Знания.

Дункан чуть усмехнулся и стал внимательно осматривать это убежище, заключенное внутри Каменного Кольца. Между тем над тропой, по которой они только что проехали, разразилась ужасная буря.

Расположенный в центре Кольца холм имел полных тридцать шагов в длину и половину этого в высоту. Когда-то вся его поверхность была выложена камнями. Однако время, непогода и солнце совершенно изменили его облик. Теперь на холме, в промежутках между камнями и в трещинах, вырос целый сад из обычных и редких растений.

Если не считать самого холма, то это место, на взгляд Дункана, было чересчур открытым. Здесь негде было спрятаться, не говоря уже о том, чтобы обороняться. Хотя всего в нескольких ярдах от камней внешнего кольца начинался лес, внутреннее пространство напоминало собой луг. Внутри росло лишь одно дерево, но и под ним едва ли можно было бы укрыться от грозы. Несмотря на это, глаза Дункана то и дело возвращались к дереву. Стоя на самой высокой части холма, стройная красавица-рябина была похожа на танцовщицу.

— Что случилось? — спросила Эмбер, видя Дункана притихшим.

— Это дерево. Мне кажется, что я… знаю его.

— Может, и знаешь. Эрик нашел тебя под этой рябиной.

Дункан повернулся к Эмбер и посмотрел на нее глазами, в которых клубились тени и смутные воспоминания.

— Она охраняла меня, пока я спал, — медленно произнес Дункан. — Я в этом уверен так же, как в том, что вижу тебя перед собой. Рябина охраняла меня.

Дункан спешился и стал подниматься вверх по склону холма к рябине. Сердце Эмбер сжалось от страха. Преодолевая страх, зная, что так надо, она пошла следом за ним. Когда она догнала его, он уже стоял под деревом, уперев руки в бока, и внимательно рассматривал рябину, как будто надеялся узнать, враг это или друг.

— Ты вспоминаешь? — тихо спросила Эмбер. Сначала Дункан не ответил. Потом медленно разжал один кулак и протянул ей руку.

— Я вспоминаю? — спросил он в свою очередь. Как только рука Эмбер легла ему на ладонь, все сложное переплетение чувств, грез, опасений и надежд, которое было Дунканом Максуэллским, хлынуло через прикосновение. Никогда еще его восприятие не было столь ярким.

Опьянение победой после битвы.

Страх за Эмбер при приближении грозы.

Желание во что бы то ни стало вспомнить прошлое.

Гнев на то, что лишило его памяти.

И потом, когда тепло ее тела было им воспринято, накатила такая могучая волна желания, что Эмбер едва. удержалась на ногах. Она не ощущала уже ничего, кроме страсти Дункана к ней, ничего больше не видела, ничего не чувствовала. Он наполнил ее душу и тело чувственным голодом, подобного которому она никогда раньше не испытывала.

Дункан.

Хотя Эмбер не окликнула его по имени вслух, он открыл глаза и впился в нее пылающим взглядом.

Словно стальные браслеты, пальцы Дункана охватили запястье Эмбер. Он притянул ее к себе с силой, которой невозможно было сопротивляться. Да она и не хотела сопротивляться. Она хотела лишь ответить на его необоримое желание, которое взывало к ней из каждой частицы существа ее темного воина.

Когда Дункан обнял Эмбер, она не стала противиться, хотя он так крепко прижал ее к себе, что у нее от нехватки воздуха закружилась голова.

Она ничего не сказала, но Дункан понял.

— Я буду дышать за тебя, — прошептал он.

Он впился в ее губы поцелуем, который получился бы грубым, если бы она сама не старалась еще теснее прижаться к нему, еще глубже ощутить его вкус, проникнуть к нему под кожу.

То же самое чувствовал и Дункан; ему хотелось оказаться еще ближе к Эмбер, ощутить еще более полное соприкосновение плоти с плотью, утолить терзавший его тело голод единственно возможным путем.

Дункан смутно понимал, что повалил Эмбер на землю и что ее руки отталкивают его.

— Прошу тебя, — сказал он. — Ты нужна мне.

Из горла Эмбер вырвался какой-то нечленораздельный звук. С усилием, от которого его охватила дрожь, Дункан отпустил Эмбер.

В то же мгновение Эмбер вскрикнула, словно от удара. Дункан протянул к ней руки, чтобы успокоить, но тут же понял, что не доверяет самому себе.

— Дункан? — окликнула его Эмбер.

Голос ее дрожал, как и рука, которую она ему протягивала.

— Ты — как огонь в моей крови, в моей плоти, в моей душе, — резко сказал Дункан. — Если я еще раз прикоснусь к тебе, то возьму тебя.

— Так прикоснись ко мне.

— Эмбер…

— Возьми меня.

Одно долгое мгновение Дункан смотрел в золотистые глаза и на протянутую руку девушки, которую желал так, как не желал даже самой жизни.

Потом он коснулся ее, ощутил снедающий ее жар, увидел у нее в глазах неукротимый огонь желания, пожиравшего и его тело.

Свирепый мужской голод Дункана излился на Эмбер, словно огненная река. Она стала искрой, подхваченной вихрем, безрассудно горящей, беспомощно уносящейся ввысь, навстречу неведомой судьбе. Повинуясь инстинкту женщины, она стремилась найти в теле Дункана и убежище, и пищу для огня, чтобы он разгорелся еще жарче.

Дункан притянул Эмбер к себе с силой, которая едва повиновалась его воле. Прикосновение к ее губам, их вкус заставил его застонать от нахлынувшего с удвоенной мощью желания. Своим телом он пригвоздил ее к земле, а его язык скользнул между ее зубами, подчиняя ее рот настойчивым, изначальным ритмам.

С такой же неуемной, как и у Дункана, страстью Эмбер старалась оказаться еще ближе к нему, облегчить себе и ему эту пытку обоюдным возбуждением, эту муку, которая была одновременно и острым наслаждением. Ее руки ощупывали его тело, ища возможность пробраться под одежду.

Ощущение рук Эмбер на лице, на груди, на бедрах было для Дункана одновременно и райским блаженством, и адской мукой. Когда она нашла средоточие его желания, то наслаждение стало таким острым, что он чуть не умер. Она вдруг почувствовала сильный толчок его бедер, раз, другой, третий, и услышала стон, исторгнутый из глубин его страсти.

Эмбер ощущала и упоение Дункана, него неистовое, неудовлетворенное желание. Но, как ни велико было удовольствие от ласкавшей его руки Эмбер, одной этой ласки б