/ / Language: Русский / Genre:prose_classic

Возлюби ближнего своего

Эрих Ремарк

«Возлюби ближнего своего» (1940) — это роман о немецких эмигрантах, вынужденных скитаться по предвоенной Европе. Они скрываются, голодают, тайком пересекают границы, многие их родные и близкие в концлагерях. Потеряв родину и привычный уклад жизни, подвергаясь смертельной опасности, герои Ремарка все же находят в себе силы для сострадания и любви.

Эрих Мария Ремарк

Возлюби ближнего своего

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Тяжелый кошмарный сон мигом пропал. Керн прислушался. Как и все, кого преследуют, он насторожился, приготовился бежать. Неподвижно сидя на кровати и подавшись вперед, он раздумывал, как удрать, если дом уже оцеплен.

Комната — на четвертом этаже. В ней одно окно, выходит во двор, но ни балкона, ни карниза, откуда можно было бы дотянуться до водосточной трубы. Значит, скрыться через двор нельзя. Оставался один путь: по коридору — на чердак и дальше по крыше — на соседний дом.

Керн посмотрел на светящийся циферблат. Начало шестого. В комнате еще темно. Неотчетливо серела эмаль двух кроватей. Поляк, спавший у стены, храпел.

Керн осторожно соскользнул с кровати и подкрался к двери. В этот момент человек, спавший по соседству, шевельнулся.

— Что случилось? — спросил он.

Керн не ответил, прижался ухом к двери.

Человек поднялся и начал что-то искать в своей одежде, висевшей на спинке стула. Вспыхнул карманный фонарик; тусклый дрожащий луч осветил часть коричневой двери, с которой уже слезла краска, и фигуру Керна, который стоял в нижнем белье, с взлохмаченными волосами, приложив ухо к замочной скважине.

— Черт возьми, что случилось? — зашипел человек на кровати.

Керн выпрямился:

— Не знаю. Какой-то шум…

— Шум? Какой шум, ты, болван?

— Внизу. Какие-то голоса или шаги.

Человек поднялся с кровати и подошел к двери. На нем была рубашка желтоватого оттенка, из-под которой в свете карманного фонарика виднелись мускулистые ноги, густо обросшие волосом. Некоторое время он прислушивался.

— Ты давно здесь живешь? — спросил он.

— Два месяца.

— За это время была облава?

Керн покачал головой.

— А-а! Ну, тогда ты, наверно, ослышался. Во сне иногда и храп звучит, как гром.

Он направил свет на лицо Керна.

— Ну, конечно. Лет двадцать, не больше. Эмигрант?

— Да.

— Иисус Христос! Что с ним? — послышался из угла булькающий голос поляка.

Человек в рубашке перевел луч фонарика. Из темноты вынырнула черная всклокоченная бородка, широко раскрытый рот и вытаращенные глаза под густыми бровями.

— Заткнись ты со своим Иисусом, поляк! — зарычал человек с фонариком. — Его больше нет в живых. Пошел добровольцем и пал в битве на Сомме.

— Что?

— Вот, опять! — Керн подскочил к кровати. — Они поднимаются. Надо выбираться через крышу.

Другой человек резко повернулся. Снизу послышался стук дверей и приглушенные голоса.

— Черт возьми! Смываться! Поляк, смываться! Полиция! — Он сорвал свои вещи с кровати. — Ты знаешь дорогу? — спросил он Керна.

— Направо по коридору. И вверх по лестнице, которая за сточной трубой.

— Живо! — Человек в рубашке бесшумно открыл дверь.

— Матка боска, — прошептал поляк.

— Заткнись!

Человек приоткрыл дверь. Он и Керн крались на цыпочках по узкому грязному коридору. Они бежали так тихо, что слышали, как капает вода из крана над сточной трубой.

— Сюда! — шепнул Керн, завернул за угол и на кого-то наткнулся. Он отшатнулся, увидев полицейского, и хотел броситься обратно. В то же мгновение он получил удар по руке.

— Стоять на месте! Руки вверх! — раздался голос из темноты.

Вещи Керна упали на пол. Его левая рука онемела, удар пришелся по локтю. У человека в рубашке было такое выражение, будто он сейчас бросится на голос из темноты. Но затем он увидел у своей груди дуло револьвера, направленное другим полицейским, и медленно поднял руки.

— Повернуться! — скомандовал тот же голос. — Встать к окну!

Оба повиновались.

— Посмотри, что у них в карманах, — сказал полицейский с револьвером.

Второй полицейский осмотрел одежду, которая валялась на полу.

— Тридцать пять шиллингов, карманный фонарик, свисток, перочинный нож, завшивленная расческа… больше ничего.

— Документов нет?

— Несколько писем или что-то в этом роде.

— Паспортов нет?

— Нет.

— Где ваши паспорта? — спросил полицейский с револьвером.

— У меня нет паспорта, — ответил Керн.

— Конечно! Ну, а у тебя? — Полицейский ткнул человека в рубашке револьвером в спину. — Тебя что, отдельно спрашивать, ты, ублюдок? — закричал он.

Полицейские переглянулись. Тот, что без револьвера, засмеялся. Другой облизал губы.

— Вот, посмотри на этого изящного господина! — сказал он медленно. — Его величество бродяга! Генерал Вонючка! — Он внезапно размахнулся и ударил человека в рубашке кулаком в подбородок. — Вверх руки! — заорал он на человека, потерявшего равновесие.

Человек посмотрел на полицейского. Керн еще никогда в жизни не видел такого взгляда.

— Я тебе говорю, ты, дерьмо! — сказал полицейский. — Ну, скоро? Или мне еще встряхнуть твои мозги?

— У меня нет паспорта, — ответил тот.

— У меня нет паспорта! — передразнил его полицейский. — Конечно, у господина Ублюдка нет паспорта. Об этом легко догадаться! Ну, одевайсь! Живо!

По коридору бежали полицейские. Они распахивали двери. Один из них, в погонах, подошел ближе.

— Ну, что у вас?

— Два птенчика. Собирались улететь через крышу.

Офицер посмотрел на обоих. Он был еще молод, лицо тонкое, бледное, маленькие усики аккуратно подстрижены. От него пахло одеколоном. Керн узнал запах одеколона 4711. У его отца была парфюмерная фабрика, поэтому он немного разбирался в этом.

— За этими двумя следите особенно строго, — сказал офицер. — Наденьте на них наручники.

— Разве венской полиции разрешается бить людей во время ареста? — спросил человек в рубашке.

Офицер взглянул на него.

— Как вас зовут?

— Штайнер. Йозеф Штайнер.

— У него нет паспорта, и он угрожал нам, — объяснил полицейский с револьвером.

— Ей разрешено больше, чем вы думаете, — сказал офицер отрывисто. — Вниз! Быстро!

Оба оделись. Полицейский вытащил наручники.

— Идите сюда, дорогие! Вот, так вы выглядите гораздо лучше! Сделаны, словно по мерке!

Керн почувствовал холодную сталь на запястьях. Такое случилось с ним первый раз в жизни. Стальные обручи не мешали ходьбе, но ему казалось, что у него закованы не только руки.

На улице уже брезжил рассвет. Перед домом стояли две полицейские машины. Штайнер скривил лицо.

— Похороны первого класса. Богато, правда, мальчик?

Керн не ответил. Он спрятал наручники под курткой, насколько это было возможно. Перед домом собралось несколько любопытных молочников. В домах напротив окна были распахнуты настежь. Из темных проемов светились лица. Одна женщина хихикнула.

У полицейских фургонов собралось около тридцати арестованных. Большинство из них сели в машины, не проронив ни слова. Среди них находилась и хозяйка отеля, полная женщина со светлыми волосами, лет около пятидесяти. Она единственная возбужденно протестовала. Несколько месяцев тому назад она превратила два пустовавших этажа своего полуразрушенного дома я нечто похожее на пансион. Это ей обошлось очень дешево. И уже вскоре разнесся слух, что там можно переспать, не извещая об этом полицию. У хозяйки было только четыре постоянных жильца: лотошник, камерегерь и две проститутки. Остальные приходили лишь по вечерам, когда становилось темно. Почти все — эмигранты и беженцы из Германии, Польши, Италии.

— Живо, живо! — сказал офицер, обращаясь к хозяйке. — Объяснитесь в полиции. Там у вас будет время.

— Я протестую! — закричала женщина.

— Протестуйте, сколько хотите. А сейчас отправитесь с нами.

Двое полицейских взяли женщину под руки и подняли в машину. Офицер повернулся к Керну и Штайнеру.

— Ну, а теперь этих двоих. За ними наблюдайте особо.

— Мерси, — сказал Штайнер и поднялся в машину. Керн последовал за ним.

Машины отъехали.

— До свидания! — проскрипел из окна женский голос.

— Расстреливайте этих эмигрантов! — прорычал вслед машине какой-то мужчина. — Сэкономите продовольствие!

Полицейские машины ехали сравнительно быстро, так как улицы были почти пусты. Небо за домами отходило назад, оно светлело, становилось прозрачным и необъятным; арестованные стояли в машине мрачные, словно колосья пшеницы под осенним дождем. Несколько полицейских ели бутерброды и пили кофе из плоских оловянных фляжек.

Недалеко от Аспернбрюке улицу переезжала машина с овощами. Полицейские фургоны затормозили, а затем двинулись дальше. В этот момент один из арестованных прыгнул. Он упал на крыло, запутался в своем пальто, а затем с глухим стуком грохнулся на мостовую.

— Задержать! За ним! — закричал офицер. — Стреляйте, если он не остановится.

Машина резко затормозила. Полицейские спрыгнули. Они бросились к месту, где упал человек. Шофер оглянулся. Заметив, что человек не убежал, он медленно повел машину назад.

Человек, ударившийся затылком о камни, лежал на спине. Он лежал на мостовой в распахнутом пальто, с раскинутыми руками и ногами, точно большая летучая мышь…

— Поднимите его в машину! — крикнул офицер.

Полицейские нагнулись. Затем один из них выпрямился:

— Кажется, он что-то сломал себе. Не может встать.

— Встанет! Поднимите его.

— Дайте ему пинка, сразу повеселеет, — вяло сказал полицейский, который бил Штайнера.

Человек застонал.

— Он действительно не может подняться, — сообщил другой полицейский. — И у него вся голова в крови.

— Черт возьми! — Офицер соскочил с машины. — Не шевелиться! — крикнул он арестованный. — Проклятая банда! Одни неприятности!

Машина уже стояла рядом с несчастным. Керн сверху хорошо все видел. Он знал этого худощавого польского еврея с жидкой седой бородкой. Керн несколько раз спал с ним в одной комнате. Он хорошо помнил, как тот по утрам стоял с молитвенными ремнями у окна и молился, тихо раскачиваясь взад-вперед. Он торговал пряжей, шнурками и нитками, и его уже три раза высылали из Австрии.

— Встать! Живо! — скомандовал офицер. — Зачем вы спрыгнули с машины? Слишком много грехов? Воровали? И кто знает, может, и еще что-нибудь натворили!

Старик пошевелил губами. Его широко раскрытые глаза смотрели на офицера.

— Что? — спросил тот. — Он что-нибудь сказал?

— Он говорит, что боялся, — ответил полицейский, который склонился над стариком.

— Боялся? Конечно, боялся! Наверняка, что-то натворил! Что он говорит?

— Он говорит, что ничего не натворил.

— Это каждый говорит. Но что с ним делать?

— Нужно вызвать врача, — сказал Штайнер с машины.

— Заткнитесь! — закричал офицер. — Где вы найдете врача в такую рань? Он же не может лежа на мостовой ждать врача! А потом нас обвинят, что мы бросили его. Все поедут в полицию!

— Его нужно отвезти в больницу, — сказал Штайнер. — И немедленно.

Офицер стоял в нерешительности. Теперь он видел, что человек тяжело ранен, и поэтому забыл повторить Штайнеру, чтоб тот заткнулся.

— В больницу! Это не так просто. Для этого ему нужно направление. А я не могу все сделать один. Я должен сперва доложить…

— Отвезите его в еврейскую больницу, — сказал Штайнер. — Там его примут без направления и доклада. Даже без денег.

Офицер уставился на него:

— Откуда вы это знаете, а?

— Его нужно отвезти в пункт скорой помощи, — предложил один из полицейских. — Там всегда дежурит санитар или врач. А им видней…

Офицер принял решение.

— Хорошо, поднимите его. Мы будем проезжать мимо пункта скорой помощи. Какое свинство!

Полицейские подняли старика. Он застонал и сильно побледнел. Они положили его в кузов машины. Старик вздрогнул и открыл глаза. Они неестественно блестели на изможденном лице. Офицер закусил губу.

— Сумасшедший! Спрыгнул с машины! А ведь пожилой человек! Ну, поехали! Только не быстро.

Под головой раненого медленно копилась кровавая лужа. Узловатые пальцы скребли по деревянному настилу кузова. Губы постепенно разжались, и обнажились зубы. Казалось, будто за мертвенно-бледной маской боли прячется беззвучный язвительный смех.

— Что он говорит? — спросил офицер.

Один из полицейских сидел, склонившись над стариком, и крепко держал его голову, предохраняя от тряски.

— Он говорит, что хотел вернуться к своим детям. Теперь им придется голодать, — сказал он.

— А, чепуха! Никто не будет голодать! Где они?

Полицейский нагнулся.

— Он не хочет этого сказать. Тогда их вышлют. У них нет разрешения на пребывание в стране.

— Это же ерунда. Ну, а что он сейчас говорит?

— Он говорит, чтобы вы его простили.

— Что? — удивленно переспросил офицер.

— Он говорит, чтоб вы простили его за те неприятности, которые он вам причинил.

— Простил? Что это еще значит? — Покачивая головой, офицер снова уставился на лежащего.

Машина остановилась перед пунктом скорой помощи.

— Внесите его туда! — приказал офицер. — Осторожно! А вы, Родэ, останьтесь с ним.

Полицейские подняли несчастного. Штайнер нагнулся:

— Мы найдем твоих детей. И поможем им, — сказал он. — Ты слышишь, старик?

Старик закрыл глаза и открыл их снова. Затем трое полицейских понесли его в дом. Его руки повисли и безжизненно волочились по мостовой, словно из них уже ушла жизнь. Через некоторое время двое полицейские вернулись и залезли в машину.

— Он еще что-нибудь говорил? — спросил офицер.

— Нет. Лицо у него совсем позеленело. Если поврежден позвоночник, он долго не протянет.

— Ну и что? Одним жидом будет меньше, — сказал полицейский, который бил Штайнера.

— Простить! — пробормотал офицер. — Странно! Смешной народ!

— Особенно в наше время, — сказал Штайнер.

Офицер выпрямился.

— Заткнитесь, вы, большевик! — закричал он. — Из вас-то мы выбьем вашу наглость.

Их привезли в полицейское управление на Элизабетпроменаде. Со Штайнера и Керна сняли наручники и отвели к другим арестованным, в большую полутемную комнату. Большинство из них сидели молча. Они привыкли ждать. Только полная блондинка, хозяйка гостиницы, продолжала кричать, не обращая ни на что внимания.

Около девяти часов арестованных стали вызывать одного за другим. Керна провели в комнату, где находились двое полицейских, писарь в штатском, офицер и пожилой обер-комиссар полиции. Обер-комиссар сидел в деревянном кресле и курил сигарету.

— Заполните анкету, — сказал он человеку за столом.

Писарь был тощий прыщавый человек, похожий на селедку.

— Имя? — бросил он неожиданно звучным голосом.

— Людвиг Керн.

— Время и место рождения?

— 30 ноября 1914 года, Дрезден.

— Значит, немецкий подданный?

— Нет. Подданства не имею. Лишен гражданства.

Обер-комиссар поднял голову.

— Это в двадцать один-то год? Что же вы натворили?

— Ничего. Мой отец был лишен гражданства. А так как я был еще несовершеннолетним, то лишили и меня.

— А по какой причине лишили вашего отца?

Керн минуту помолчал. Год эмиграции научил его в разговоре с властями взвешивать каждое слово.

— На него сделали ложный донос и обвинили в политической неблагонадежности, — наконец сказал он.

— Еврей? — спросил писарь.

— По отцу. По матери — нет.

— Так, так…

Обер-комиссар стряхнул сигаретный пепел на пол.

— Почему вы не остались в Германии?

— У нас отобрали паспорта и выслали. Если бы мы остались, нас бы посадили за решетку. Ну, а если уж тюрьма, то лучше сидеть в какой-нибудь другой стране, не в Германии.

Обер-комиссар сухо засмеялся.

— Понятно. Как же вы перешли границу без паспорта?

— На чешской границе достаточно было в то время иметь простую справку о прописке, если речь шла о небольшой группе людей. А она у нас еще была. С ней можно было остаться в Чехословакии в течение трех дней.

— А потом?

— Мы получили разрешение на три месяца. Потом мы должны были уехать.

— Сколько времени вы уже находитесь в Австрии?

— Три месяца.

— Почему вы не отметились в полиции?

— Меня тогда сразу бы выслали.

— Так, так. — Обер-комиссар похлопал ладонью по ручке кресла. — Откуда вам это так хорошо известно?

Керн не сказал, что когда он и его родители в первый раз перешли австрийскую границу, они сразу заявили об этом в полицию. Их вытолкнули через границу в тот же день. Когда они вернулись снова, они уже больше об этом не заявляли.

— А что, разве это не правда? — спросил он.

— Здесь не вы спрашиваете! Здесь вы обязаны только отвечать, — грубо сказал писарь.

— Где сейчас ваши родители? — спросил обер-комиссар.

— Мать — в Венгрии. Она получила там вид на жительство, так как она венгерка. Мой отец был арестован и выслан, когда меня не было в отеле. И я не знаю, где он находится.

— Кто вы по специальности?

— Я был студентом.

— На что вы жили?

— У меня есть немного денег.

— Сколько?

— С собой у меня двенадцать шиллингов. Остальные лежат у знакомых.

У Керна не было денег, кроме этих двенадцати шиллингов. Он заработал их торговлей мылом, духами и туалетной водой. Но если бы он сознался в этом, его бы наказали и за торговлю, которой он занимался, не имея на нее разрешения.

Обер-комиссар поднялся и зевнул.

— Ну, так… Больше нет никого?

— Внизу еще один, — ответил писарь.

— Наверное, та же картина. Много крику и мало толку. — Комиссар бросил косой взгляд на офицера. — Это все люди, которые нелегально въехали в страну. На коммунистических заговорщиков не похожи, правда? Кто донес?

— Кто-то, у кого такая же каморка. Только с клопами, — сказал писарь. — По всей вероятности, из зависти.

Обер-комиссар засмеялся. Затем он заметил, что Керн все еще находится в комнате.

— Уведите его вниз! Вы, конечно, знаете, что вас ожидает: четырнадцать суток ареста, а затем высылка. — Он зевнул еще раз. — Ну, я пойду, съем гуляш и выпью кружку пива.

Керна привели в клетушку, где кроме него сидели пять заключенных, в том числе и поляк. Через четверть часа привели и Штайнера. Он присел рядом с Керном.

— Первый раз под арестом, мальчик?

Керн кивнул.

— Ну и как? Чувствуешь себя убийцей, правда?

Керн скривил губы.

— Приблизительно. Но я как раз такой и представлял себе тюрьму.

— Это еще не тюрьма, — наставительно произнес Штайнер. — Это просто арест. Тюрьма придет позже.

— Ты уже был в ней?

— Да. Первый раз ты примешь это близко к сердцу. Потом — нет. Особенно зимой. Во всяком случае, будешь спокоен на время. Человек без паспорта — это все равно, что труп в отпуске. Остается один выход — покончить с собой.

— Ну, а с паспортом? Имея паспорт, ты все равно нигде за границей не получишь работу.

— Конечно, нет. Но у тебя будет право подыхать с голоду спокойно, а не в постоянной тревоге. А это уже что-то.

Керн уставился глазами в одну точку.

Штайнер похлопал его по плечу.

— Выше голову, мальчик. Все-таки тебе повезло: ты живешь в двадцатом веке — веке культуры, прогресса и человечности.

— А здесь, собственно, дадут что-нибудь поесть? — спросил маленький лысый человек, сидевший в углу на нарах, — Хотя бы кофе?

— Вы только позвоните кельнеру, — ответил Штайнер. — Он принесет меню. Здесь имеется четыре меню для выбора. И, конечно, икра.

— Здесь едят отшень плохо, — сказал поляк.

— А, да это наш Иисус Христос! — Штайнер с интересом посмотрел на него.

— Ты что, профессиональный узник?

— Отшень плохо, — повторил поляк. — И так мало…

— О боже! — произнес лысый из угла, — А у меня в чемодане жареная курочка. Когда они отпустят нас отсюда?

— Через четырнадцать дней, — ответил Штайнер. — Это обычное наказание для эмигрантов, не имеющих документов. Правда, Иисус Христос? Ты же это знаешь!

— Да, четырнадцать, — подтвердил поляк, — или больше. Есть… очень плохо. Очень мало. Жидкий суп.

— Черт возьми! За это время моя курочка протухнет. — Лысый застонал. — Мой первый цыпленочек за два года. Скопил, собирая грош за грошем. А сегодня в обед собирался его съесть.

— Подождите с причитаниями до вечера, — сказал Штайнер. — А вечером можете считать, что вы его уже съели, и вам станет легче.

— Что? Что за чепуху вы несете? — Человек возбужденно уставился на Штайнера. — Вы считаете, что это то же самое, болван? Даже если я его и не ел? Кроме того, я бы оставил себе на завтрак кусочек задней части.

— Тогда подождите до завтрашнего полдня.

— Я бы совсем не горевал, — заявил поляк. — Никогда не ем цыплят.

— А чего тебе горевать. У тебя же в чемодане нет жареного цыпленка! — набросился на него человек из угла.

— Даже если б у меня и был! Я их никогда не ем. Не выношу цыплят. Меня воротит от них! — Поляка охватило веселье — он достал расческу и начал расчесывать свою бородку. — Для меня бы этот цыпленок ничего не значил.

— О боже, это же никому не интересно! — сердито закричал лысый.

— Даже если бы цыпленок был здесь, я бы не стал его есть, — победно заявил поляк.

— О боже! Вы слышали что-либо подобное! — Обладатель курочки в отчаянии закрыл лицо руками.

— К жареным курочкам он равнодушен, — сказал Штайнер. — Наш Иисус Христос совершенно неуязвим. Диоген[1] двадцатого века!

— Ну, а что вы скажете насчет отварной?

— Тоже не ем, — уверенно ответил поляк.

— А фаршированной?

— Вообще никаких! — Поляк сиял.

— Я сойду с ума! — завыл измученный обладатель цыпленка.

Штайнер обернулся.

— А яйца? Иисус Христос, куриные яйца?

Улыбка исчезла.

— Яички, да! Яички с удовольствием! — На его лице с общипанной бородкой замерцало голодное выражение. — С большим удовольствием!

— Слава богу! Наконец-то, брешь в совершенстве!

— Яички очень люблю, — уверял поляк. — Четыре штуки, шесть штук, двенадцать штук; шесть штук — всмятку, остальные — жареные. С жареным картофелем и салом.

— Я не могу больше этого слушать! Прибейте его к кресту, этого прожорливого Христа! — заорал обладатель цыпленка.

— Господа, — раздался приятный бас с русским акцентом. — Зачем так волноваться из-за недостижимого. У меня с собой есть бутылка водки. Хотите попробовать? Водка согревает сердце и улучшает настроение.

Русский откупорил бутылку, сделал пару глотков и передал ее Штайнеру. Тот немного отпил и передал дальше. Керн покачал головой.

— Пей, мальчик, — сказал Штайнер. — Стоит выпить. Должен научиться и этому.

— Водка — очень хорошо, — подтвердил поляк.

Керн сделал глоток и передал бутылку поляку, который привычным движением поднес ее ко рту.

— Он ее всю вылакает, этот любитель яиц, — зарычал обладатель курочки и вырвал у поляка бутылку. — Тут немного осталось, — с сожалением сказал он русскому, после того как немного выпил.

Тот махнул рукой.

— Ничего. Самое позднее — сегодня вечером я уже выйду отсюда.

— Вы уверены в этом? — спросил Штайнер.

Русский сделал небольшой поклон.

— К сожалению, но почти уверен. У меня, как у русского имеется нансеновский паспорт[2].

— Нансеновский паспорт, — повторил поляк с уважением. — Ну, тогда вы, конечно, относитесь к аристократам среди людей без отечества.

— Я очень сожалею, что вы не находитесь в таком же положении, — вежливо ответил русский.

— У вас было преимущество, — заметил Штайнер. — Вы были первыми. На вас смотрели с большим состраданием. Нам тоже сочувствуют, но мало. Нас жалеют, но мы для всех обуза, и наше присутствие нежелательно.

Русский пожал плечами. Затем он подал бутылку последнему, кто находился в комнате и до сих пор сидел молча.

— Пожалуйста, выпейте и вы глоток.

— Спасибо, — сказал человек, делая отрицательный жест. — Я не принадлежу к людям вашей категории.

Все посмотрели на него.

— У меня есть настоящий паспорт, родина, вид на жительство и разрешение на работу.

Все замолкли.

— Извините за вопрос, — нерешительно спросил русский через некоторое время, — но почему же вы тогда здесь?

— Из-за моей профессии, — ответил человек высокомерно. — Я не какой-нибудь ветреный беженец без документов. Я всего лишь карманный вор и шулер и пользуюсь всеми гражданскими правами.

В обед дали фасолевый суп без фасоли. Вечером то же пойло, которое на сей раз называлось кофе; к нему дали по куску хлеба. В семь часов загремела дверь. Увели русского, как он и предсказывал. Он распрощался со всеми, словно со старыми знакомыми.

— Через четырнадцать дней я загляну в кафе «Шперлер», — сказал он, обращаясь к Штайнеру. — Может быть, вы уже будете там, и я узнаю кое-какие новости. До свидания.

В восемь часов полноправный гражданин и карточный шулер все-таки решил присоединиться к обществу. Он вытащил пачку сигарет и пустил ее по кругу. Все закурили. Благодаря сумеркам и огонькам сигарет комната стала казаться почти родной. Карманный вор объяснил, что его только взяли на проверку, не натворил ли он чего-либо за последние полгода. Он не думает, чтобы что-нибудь всплыло. Затем он предложил сыграть и, будто волшебник, вытащил из своей куртки колоду карт.

Стемнело, но электрический свет еще не зажигали. Шулер был готов и к этому. Таким же магическим движением он вытащил из карманов свечу и спички. Свечу приклеили к выступу стены. Она осветила комнату тусклым, мерцающим светом.

Поляк, Цыпленок и Штайнер придвинулись ближе.

— Мы, конечно, играем не на деньги? — спросил Цыпленок.

— Само собой. — Шулер улыбнулся.

— Ты не будешь играть с нами? — спросил Штайнер Керна.

— Я не умею.

— Должен научиться, мальчик. Что же ты будешь делать по вечерам?

— Только не сегодня. Может быть, завтра.

Штайнер обернулся. В слабом свете свечи его морщины казались более глубокими.

— Что-нибудь не так?

Керн покачал головой.

— Нет. Просто немного устал. Пойду лягу на нары.

Шулер уже тасовал карты. Он проделывал это очень элегантно. В его руках карты, шурша, ложились одна на другую.

— Кто сдает? — спросил Цыпленок.

Человек с правами гражданства пустил колоду по кругу. Поляк вытащил девятку, Цыпленок — даму. Штайнер и шулер — по тузу.

Шулер быстро взглянул на Штайнера.

— Спор!

Он потянул снова. Опять туз. Он улыбнулся и передал колоду Штайнеру. Тот небрежным движением перевернул нижнюю — туз треф.

— Какое совпадение! — засмеялся Цыпленок. Шулер не смеялся.

— Откуда вам известен этот трюк? Вы профессионал?

— Нет, любитель. Но я рад вдвойне, что заслужил похвалу профессионала.

— Дело не в этом. — Шулер посмотрел на него. — Дело в том, что этот трюк изобрел я.

— Ах, вот оно что! — Штайнер загасил сигарету. — Я научился этому в Будапеште. В тюрьме, перед тем как меня выслали. Меня научил некто Качер.

— Качер? Ну, теперь я понимаю, — карманный вор облегченно вздохнул, — значит, он, Качер — мой ученик. Вы хорошо овладели этим делом.

— Да, — сказал Штайнер, — можно научиться всему, если все время находишься в пути.

Шулер передал ему колоду карт и внимательно посмотрел на огонек свечи.

— Свет плохой, но мы играем, конечно, только для развлечения, не правда ли, господа? Честно…

Керн улегся на нары и закрыл глаза. На душе у него было тоскливо и печально. После утреннего допроса он беспрерывно думал о своих родителях, вспомнил о них после долгого перерыва. Перед ним снова всплыло лицо отца, когда тот возвратился из полиции: один из его конкурентов сообщил в гестапо, что отец высказывался против правительства. Своим доносом он надеялся уничтожить отца Керна как конкурента и купить за бесценок его фабрику, которая изготовляла гигиеническое мыло, духи и туалетную воду; этот план удался, как и тысячи других в те времена. Отец Керна возвратился после шестинедельного заключения совершенно больной. Он никогда об этом не вспоминал, но продал лабораторию своим конкурентам за смехотворно низкую цену. Вскоре пришел приказ о высылке, а затем началось бегство, бегство без конца. Из Дрездена — в Прагу, из Праги — в Брно, оттуда ночью через границу в Австрию, на следующий день — опять в Чехословакию: австрийская полиция отправила их обратно; через несколько дней — тайком через границу в Вену; мать со сломанной рукой, ночью, в лесу, нуждающаяся в помощи; шина, сделанная из веток; потом из Вены — в Венгрию, несколько недель у родственников матери, затем снова полиция, прощание с матерью: она была венгерка, и ей разрешили остаться в Венгрии, — снова граница, снова Вена, жалкая торговля мылом, туалетной водой, подтяжками и шнурками, вечный страх, что тебя схватят или донесут на тебя… вечер, когда не вернулся отец, месяцы одиночества, бегство из одного убежища в другое…

Керн повернулся, задел кого-то и открыл глаза. На нарах рядом с ним лежал в темноте, словно черный узел, еще один обитатель камеры — человек лет пятидесяти. В течение всего дня он почти не шевелился.

— Извините, — сказал Керн, — я вас не заметил.

Человек не ответил. Невидящими глазами он уставился на Керна. Тому было знакомо это состояние. Этого человека лучше всего было оставить в покое.

— Проклятие! — донесся вдруг из угла картежников голос Цыпленка. — Какой я осел! Какой я неслыханный осел!

— Почему? — спокойно спросил Штайнер. — Дама червей как раз и играла!

— Да я не об этом! Ведь этот русский мог бы мне переслать моего цыпленка! О, боже! Какой я осел! Просто настоящий осел!

Он смотрел по сторонам с таким видом, будто наступил конец света.

Внезапно Керн поймал себя на том, что смеется. Он не хотел смеяться, но не мог остановиться. Его просто трясло от смеха, и он не знал — почему. Что-то внутри смеялось в нем и все перемешало — тоску, прошлое, мысли.

— Что случилось, мальчик? — спросил Штайнер и оторвал глаза от карт.

— Не знаю. Я смеюсь.

— Смеяться всегда хорошо. — Штайнер вытянул короля пик и вынудил удивленного поляка к безоговорочной капитуляции.

Керн схватил сигарету. Внезапно все показалось ему совсем ничтожным. Он решил завтра же научиться играть в карты, и, как ни странно, ему показалось, что это решение изменит всю его жизнь.

2

Через пять дней шулера отпустили. Ему не смогли предъявить никаких обвинений. Штайнер и он простились как друзья. Пока они сидели в камере, шулер объяснил Штайнеру до конца свой метод игры. На прощание он подарил Штайнеру колоду карт, и тот начал учить Керна. Он научил его игре в скат, ясс, тарокк и покер; в скат играли эмигранты, в ясс — швейцарцы, в тарокк — австрийцы, а в покер Керн научился играть на всякий случай.

Через четырнадцать дней Керна вызвали наверх. Инспектор провел его в комнату, в которой сидел пожилой человек. Комната показалась Керну огромной и такой светлой, что ему пришлось зажмурить глаза; он уже привык к своей камере.

— Вы — Людвиг Керн, не имеете подданства, студент, родились 30 ноября 1914 года в Дрездене? — равнодушно произнес человек и посмотрел на бумаги.

Керн кивнул. Он не мог говорить. В горле у него внезапно пересохло. Мужчина поднял глаза.

— Да, — хрипло выдавил Керн.

— Вы проживали на территории страны без документов, не сообщив об этом властям. — Мужчина быстро просмотрел протокол. — Вы осуждены на 14 дней ареста, которые уже отсидели. Вас вышлют из Австрии. За возвращение понесете наказание. Вот решение суда. Здесь подпишитесь: вы ознакомились с содержанием и знаете, что если возвратитесь, то будете наказаны. Здесь, справа.

Мужчина закурил сигарету. Керн, словно прикованный, смотрел на пухлую руку со вздувшимися венами, которая держала спичку. Через два часа этот человек закроет свой письменный стол и отправится ужинать; потом он, возможно, сыграет партию в тарокк и выпьет пару стаканчиков молодого вина; около одиннадцати он зевнет, рассчитается и скажет: «Я устал. Пойду домой. Спать». Домой! Спать! В это время на леса и поля у границы опустится глубокая ночь, кругом темнота, неизвестность, страх и затерявшаяся в огромном мире, спотыкающаяся, усталая, тоскующая по людям и боящаяся людей, крошечная искорка жизни — Людвиг Керн. И это все из-за того, что его и скучающего чиновника за письменным столом разделяла бумага, называемая паспортом. У них одна и та же температура тела, их глаза имели одно и то же строение, их нервы одинаково реагировали на одно и то же раздражение, их мысли текли по одним и тем же руслам, и все-таки их разделяла пропасть — ничего не было у них одинакового: удовольствие одного было мучением другого, один обладал всем — другой ничем; и пропастью, которая разделяла их, являлась эта бумага, на которой ничего не было, кроме имени и ничего не значащих данных.

— Здесь, справа, — сказал чиновник. — Имя и фамилию.

Керн взял себя в руки и подписал.

— К какой границе вас доставить? — спросил чиновник.

— К чешской.

— Хорошо. Через час вы поедете. Кто-нибудь вас отвезет.

— У меня остались кое-какие вещи в доме, где я жил. Могу я зайти за ними?

— Какие вещи?

— Чемодан с бельем и всякой мелочью.

— Хорошо. Скажите об этом чиновнику, который вас повезет к границе. По пути вы сможете зайти.

Инспектор снова отвел Керна вниз и вызвал Штайнера.

— Ну как? — спросил Цыпленок с любопытством.

— Через час нас отправят.

— Иисус Христос! — запричитал поляк. — Опять начнутся муки.

— Ты хочешь остаться здесь? — спросил Цыпленок.

— Если еда лучше… и маленький пост кальфактора, то я отшень охотно.

Керн достал носовой платок и почистил, насколько было возможно, свой костюм. За четырнадцать дней рубашка стала грязной. Он перевернул манжеты на левую сторону. Он всегда следил за манжетами. Поляк посмотрел на него.

— Через год-два тебе будет безразлично, — изрек он, словно пророк.

— Куда ты подашься? — спросил Цыпленок.

— В Чехословакию. А ты? В Венгрию?

— В Швейцарию. Уже решил. Поедем со мной? А оттуда мы потом переберемся дальше, во Францию.

Керн покачал головой:

— Нет, я хочу добраться до Праги.

Через несколько минут Штайнера привели в камеру.

— Ты знаешь, как зовут того полицейского, который ударил меня по лицу во время ареста? — спросил он Керна. — Леопольд Шефер. Живет на Траутенаугассе, 27. Я узнал об этом из протокола. Конечно, там говорилось не о том, что он меня ударил, а о том, что я ему угрожал. — Он посмотрел на Керна. — Ты думаешь, я забуду имя и адрес этого человека?

— Нет, — ответил Керн. — Конечно, не забудешь.

— Я тоже так думаю.

За Керном и Штайнером зашел чиновник уголовной полиции в штатской форме. Керн разволновался. В дверях он непроизвольно остановился; картина, представшая перед его взором, подействовала на него, словно мягкий южный ветер. Небо над домами было синее, оно уже немного потемнело, черепичные крыши блестели в красных лучах заходящего солнца. Донау-канал сверкал, а на улице сквозь гуляющую толпу пробивались блестящие автобусы. Неподалеку прошла группа девушек в светлых платьях…

— Ну, пошли, — сказал чиновник уголовной полиции.

Керн вздрогнул. Заметив, что его без стеснения разглядывал один из прохожих, он в смущении опустил глаза.

Они пошли по улице, чиновник посередине. Перед каждым кафе уже стояли столики и стулья, везде сидели радостные люди, разговаривали друг с другом. Керн опустил голову и пошел быстрее. Штайнер посмотрел на него с добродушной усмешкой:

— Ну, мальчик, это не для нас, не так ли? Все это.

— Да, — ответил Керн и плотно сжал губы.

Они подошли к пансиону, где жили раньше. Хозяйка встретила их со смешанным чувством гнева и сострадания. Она тотчас же отдала им вещи. Украдено ничего не было. Еще в камере Керн решил надеть чистую рубашку, но теперь, после того как прошел по улицам, он не сделал этого. Он взял свой старый чемодан и поблагодарил хозяйку.

— Я очень сожалею, что у вас были такие неприятности.

Хозяйка махнула рукой:

— Ничего, желаю вам всего хорошего. И вам тоже, господин Штайнер. Куда же вы теперь?

Штайнер неопределенно махнул рукой:

— По дороге пограничных клопов. От куста к кусту.

Одну минуту хозяйка стояла в нерешительности. Затем она твердым шагом подошла к стенному шкафчику орехового дерева:

— Вот, выпейте еще на дорогу…

Она достала три рюмки, бутылку и налила.

— Сливовица? — спросил Штайнер.

Она кивнула и предложила вина чиновнику.

Тот вытер усы:

— Наш брат ведь только исполняет свои обязанности…

— Конечно. — Хозяйка снова налила вина. — А почему вы не пьете? — спросила она Керна.

— Я не могу. На пустой желудок…

— Ах, так… — Хозяйка внимательно посмотрела на него. Ее одутловатое, холодное лицо неожиданно потеплело.

— О боже, да ведь он еще растет, — пробормотала она. — Франци! — крикнула она. — Принеси бутерброды!

— Спасибо, не нужно. — Керн покраснел. — Я не голоден.

Служанка принесла большой двойной бутерброд с ветчиной.

— Не церемоньтесь, — сказала хозяйка. — Ешьте.

— Дать тебе половину? — спросил Керн Штайнера. — Для меня это слишком много.

— Ешь без разговоров! — ответил Штайнер.

Керн съел бутерброд с ветчиной и выпил рюмку сливовицы. Потом они распрощались с хозяйкой. До Восточного вокзала добрались на трамвае. В поезде Керн внезапно почувствовал, что очень устал. Стук колес навевал дремоту. Словно во сне, он видел, как за окном проплывали в нежных голубых сумерках дома, фабричные дворы, улицы, сады с высокими ореховыми деревьями, лужайки, поля. Его мысли притупились, они потерялись в мечтах — о беленьком домике, окруженном цветущими каштанами, о торжественной депутации мужчин в сюртуках, передававших ему письмо от почетных граждан, и о диктаторе в военной форме, который, упав на колени, со слезами просил у него прощения.

Когда они подошли к таможне, уже почти стемнело. Чиновник уголовной полиции передал их дежурным по таможне и, стуча сапогами, растворился в сиреневых сумерках.

— Сейчас еще слишком рано, — сказал таможенный чиновник. — Самое лучшее время — половина десятого.

Керн и Штайнер уселись на скамейку перед дверью и стали наблюдать за прибывающими машинами. Спустя некоторое время из таможни вышел другой чиновник. Он повел их вправо от таможни, по тропинке. Они шли через поле, которое сильно пахло землей и росой, миновали несколько домиков, в окнах которых горел свет, и перелесок.

Через некоторое время чиновник остановился:

— Идите дальше и держитесь левой стороны, — там вас скроет кустарник, — пока не доберетесь до болота. Сейчас оно неглубокое. Вы без труда его перейдете.

Они пошли. Вечер был очень тихий. Спустя минуту Керн оглянулся. Черный силуэт чиновника вырисовывался на горизонте. Он наблюдал за ними. Они пошли дальше.

У болота разделись и завязали свою одежду и вещи в один узел. Болотная вода была темной и блестящей. В небе мерцали звезды, иногда из-за обрывков туч выглядывала луна.

— Я пойду вперед, — сказал Штайнер. — Я выше тебя.

Они вошли в воду. Керн почувствовал, как она, холодная и таинственная, поднимается все выше и выше, окутывая тело, будто не собираясь его отпускать. Впереди медленно и осторожно, нащупывая дорогу, шел Штайнер. Рюкзак и одежду он держал над головой. Его широкие плечи были освещены бледным светом. На середине он остановился и оглянулся. Керн не отстал. Штайнер улыбнулся и кивнул ему.

Они вышли на противоположный берег и быстро вытерлись носовыми платками. Потом оделись и двинулись дальше. Через несколько минут Штайнер остановился.

— Ну, теперь мы уже в другой стране, — сказал он.

В свете луны его глаза казались светлыми и почти стеклянными. Он посмотрел на Керна:

— Разве здесь деревья растут по-другому? Разве ветер дует по-другому? Разве здесь не те же звезды? Разве люди здесь умирают по-другому?

— Все это так, — ответил Керн. — Но тем не менее я себя чувствую здесь по-другому.

Они отыскали себе местечко под старым буком, где были защищены от посторонних глаз.

Перед ними простирался луг, полого спускавшийся вниз. Вдали мерцали огоньки словацкой деревни. Штайнер развязал свой рюкзак, чтобы достать сигареты. При этом взгляд его упал на чемодан Керна:

— Я решил, что рюкзак практичнее, чем чемодан. Он не так бросается в глаза. Тебя принимают за безобидного путешественника.

— Рюкзаки тоже проверяют, — ответил Керн. — Проверяют все, что несет в себе следы бедности. Было бы лучше всего, если б у тебя была автомашина.

Они закурили.

— Через час я пойду назад, — сказал Штайнер. — А ты?

— Я попытаюсь добраться до Праги. Там полиция добрее. Там легко получить на несколько дней вид на жительство. Ну, а потом будет видно. Может, я найду отца, и он мне поможет. Я слыхал, что он там.

— Ты знаешь, где он живет?

— Нет.

— У тебя много денег?

— Двенадцать шиллингов.

Штайнер порылся в кармане куртки.

— Вот, возьми еще. Этого хватит до Праги.

Керн поднял глаза.

— Бери, бери, — повторил Штайнер. — У меня есть еще.

Он показал несколько бумажек. В тени дерева Керн не рассмотрел, какого они достоинства. Минуту он колебался. Потом взял.

— Спасибо, — сказал он.

Штайнер ничего не ответил. Он курил. Каждый раз, как он затягивался, сигарета вспыхивала и освещала его лицо.

— Собственно, почему ты бродяжничаешь? — нерешительно спросил Керн. — Ты же не еврей?

Штайнер мгновение молчал.

— Нет, я не еврей, — наконец сказал он.

В кустах позади них что-то зашуршало. Керн вскочил.

— Заяц или кролик, — сказал Штайнер. Потом он повернулся к Керну. — А ты подумай об этом, мальчик, в минуты отчаяния. Ты — на чужбине, твой отец — на чужбине, твоя мать — на чужбине; я — на чужбине, а моя жена — в Германии. И я ничего о ней не знаю.

Позади них снова зашуршало. Штайнер загасил сигарету и прислонился к стволу бука. Поднялся ветер. Над горизонтом висела луна. Луна, белая, как мел, и беспощадная, как и в ту последнюю ночь…

После бегства из концентрационного лагеря Штайнер неделю прятался у своего друга. Он сидел в запертой каморке под крышей, всегда готовый скрыться через чердак, если услышит подозрительный шум. Ночью товарищ принес ему хлеб, консервы и бутылки с водой. На другую ночь принес книги. Штайнер читал целыми днями, чтобы отвлечься от мыслей. Ему нельзя было зажигать света и курить. Нужду он справлял в горшок, который был спрятан в картонной коробке. По ночам товарищ относил его вниз и возвращал снова. Они были так осторожны, что почти не решались говорить, даже шептаться: служанки, спящие в соседней комнате, могли их услышать и выдать.

— Мария знает обо мне? — спросил Штайнер в первую ночь.

— Нет. За ее домом следят.

— С ней ничего не случилось?

Товарищ покачал головой и ушел.

Штайнер спрашивал об этом постоянно. Каждую ночь. На четвертую ночь его друг, наконец, сказал ему, что видел ее. Теперь она знает, где он. Он смог ей это шепнуть. Завтра он снова ее увидит, в толпе на рынке. Следующий день Штайнер провел за составлением письма, которое собирался передать через товарища. Вечером он его разорвал. Он не знал: может быть, за ними наблюдали. Поэтому вечером он попросил товарища не встречаться с Марией. Штайнер провел в каморке еще три ночи. Наконец пришел товарищ с деньгами, билетом на поезд и костюмом. Штайнер подрезал волосы и выкрасил их перекисью водорода. Потом сбрил усы. В первой половине дня он покинул убежище. На нем была спецовка монтера, в руках он держал ящик с инструментами. Он должен был тотчас же уехать из города, но у него не хватило на это силы воли. Два года он не видел своей жены. Он отправился на рынок. Через час пришла она. Он задрожал. Она прошла мимо него, не взглянув в его сторону. Он пошел за ней; подойдя к ней вплотную, он прошептал:

— Не оглядывайся. Это я. Иди дальше. Иди дальше.

Ее плечи вздрогнули, она запрокинула голову назад и пошла дальше. Но было видно, что она прислушивается к каждому шороху позади нее.

— С тобой что-нибудь делали? — спросил голос.

Она покачала головой.

— За тобой наблюдают?

Она кивнула.

— И сейчас?

Она помедлила с ответом. Потом покачала головой.

— Я сейчас уезжаю. Попытаюсь уехать из Германии. Я не смогу тебе писать. Это опасно для тебя.

Она кивнула.

— Ты должна развестись со мной. Завтра пойдешь и скажешь, что хочешь развестись со мной из-за взглядов. Раньше ты о них ничего не знала. Поняла?

Голова Марии не пошевельнулась. Она продолжала идти дальше.

— Пойми меня, — прошептал Штайнер. — Это лишь для того, чтобы ты была в безопасности. Я сойду с ума, если они с тобой что-нибудь сделают. Ты должна потребовать развода, тогда они оставят тебя в покое.

Жена не отвечала.

— Я люблю тебя, Мария, — тихо, сквозь зубы, сказал Штайнер, и глаза его заблестели от волнения. — Я люблю тебя и не уеду, пока ты мне не пообещаешь этого. Я вернусь, если ты пообещаешь. Понимаешь?

Прошла целая вечность; наконец ему показалось, что она кивнула.

— Ты обещаешь мне это?

Жена нерешительно кивнула. Ее плечи опустились.

— Сейчас я заверну и пойду по ряду справа, ты обойди слева и иди мне навстречу. Ничего не говори, ничего не предпринимай! Я хочу взглянуть на тебя еще раз. Потом я уйду. Если ты ничего обо мне не услышишь, значит, я в безопасности.

Жена кивнула и ускорила шаг.

Штайнер завернул и пошел вправо, по верхнему ряду. Это был мясной ряд. Женщины с корзинами торговались у лотков. Мясо отливало на солнце кровавыми и белыми тонами. Мясники зазывали покупателей… И внезапно все исчезло. Грубые удары мясников, рубящих окорока на деревянных чурбанах, превратились в нежнейшие звуки, словно кто-то играл на музыкальном инструменте. А потом он почувствовал ветер, свободу, увидел лужайку, хлебное поле, любимую походку и любимое лицо. Глаза жены были сосредоточенны, в них можно было прочесть все: и боль, и счастье, и любовь, и разлуку, и жизнь под угрозой, — милые дикие, глаза.

Они шли навстречу друг другу и остановились одновременно, потом снова пошли, не замечая этого. Затем пустота ярко ударила в глаза Штайнеру, и только спустя некоторое время он стал снова различать краски и предметы, которые мелькали перед его глазами, но не доходили до сознания.

Штайнер, спотыкаясь, побрел дальше, затем ускорил шаг, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Он столкнул половину свиной туши, лежащей на прилавке, покрытом клеенкой; он слышал ругань мясника, подобную барабанной дроби, завернул за угол мясного ряда и остановился.

Он увидел, что жена уходит с рынка. Она шла очень медленно. На углу улицы остановилась и обернулась. Она стояла так долго, с приподнятым лицом и широко открытыми глазами. Ветер рвал ее платье и прижимал его плотно к телу. Штайнер не знал, видела ли она его. Он не отважился показаться ей еще раз. Он чувствовал, что она бросится к нему. Спустя минуту она подняла руки и приложила их к груди. Она мысленно протягивала их ему. Она протягивала их в безнадежном, слепом объятии, приоткрыв рот и закрыв глаза. Затем она медленно повернулась и пошла, темная пасть поглотила ее.

Три дня спустя Штайнер перешел границу. Ночь была светлой и ветреной, и луна, белая как мел, светила с неба. Штайнер был твердым мужчиной, но когда он, мокрый от пота, очутился на другой стороне, он обернулся назад и, словно сумасшедший, прошептал имя своей жены…

Он снова вытащил сигарету. Керн дал ему прикурить.

— Сколько тебе лет? — спросил Штайнер.

— Двадцать один. Скоро двадцать два.

— Значит, скоро двадцать два. Это не шутка, мальчик, правда?

Керн покачал головой.

Некоторое время Штайнер молчал.

— Когда мне исполнился двадцать один год, я был на войне. Во Фландрии. Это тоже не шутка. Сейчас в сто раз лучше. Понимаешь?

— Да. — Керн повернулся. — И лучше жить так, как мы живем, чем вообще не жить, я знаю.

— Тогда ты знаешь достаточно. Перед войной мало людей знало о подобных вещах.

— Перед войной!.. Это было сто лет назад.

— Тысячу. В двадцать один год я лежал в лазарете. Там я кое-чему научился. Хочешь знать, чему?

— Да.

— Прекрасно. — Штайнер затянулся сигаретой. — У меня не было ничего особенного. Мне прострелило мякоть. Рана не доставляла мне сильных болей. Но рядом лежал мой товарищ. Не чей-нибудь товарищ. Мой товарищ. Осколок бомбы разворотил ему живот. Он лежал рядом и кричал. Морфия не было, понимаешь? Не хватало даже для офицеров. На второй день он так охрип, что мог только стонать. Умолял прикончить его. Я сделал бы это, если бы знал как. На третий день, в обед, нам неожиданно дали гороховый суп. Густой довоенный суп со шпиком. До этого мы получали какую-то похлебку, похожую на помои. Мы набросились на суп. Были страшно голодны. И когда я жрал, словно изголодавшееся животное, с наслаждением жрал, забыв обо всем, я видел поверх миски с супом лицо моего товарища, его потрескавшиеся, запекшиеся губы, и понял, что он умирает в мучениях; через два часа он скончался, а я жрал, и суп казался мне таким вкусным, как никогда в жизни.

— Штайнер замолчал.

— Вы все были страшно голодны, — высказал предположение Керн.

— Нет, не поэтому. Тут другая причина. А именно та, что рядом с тобой может подохнуть человек, а ты ничего не почувствуешь. Сострадание — да, но никакой боли. Твое брюхо в порядке — вот в чем дело! В метре от тебя в криках и мучениях умирает человек, а ты ничего не чувствуешь. В этом и заключается бедствие мира! Запомни это, мальчик. Поэтому все так медленно и движется вперед. И так быстро назад. Согласен со мной?

— Нет, — ответил Керн.

Штайнер улыбнулся:

— Ясно. Но при случае подумай об этом. Может быть, тебе это поможет.

Он встал.

— Ну, я пойду. Назад. Чиновнику никак не придет в голову, что я вернусь именно сейчас. Он сторожил первые полчаса. Завтра утром он тоже будет наблюдать. Но что я смогу перейти в этот промежуток — он никогда не додумается. Такова психология таможенных чиновников. Слава богу, что в большинстве случаев дичь рано или поздно становится умнее охотника. Знаешь почему?

— Нет.

— Потому что для нее больше поставлено на карту. — Он похлопал Керна по плечу. — Поэтому-то мы и стали самым хитрым народом на земле. Основной закон жизни: опасность обостряет чувства.

Он подал Керну руку. Она была большая, сухая и теплая.

— Желаю удачи! Может, мы еще свидимся. По вечерам я часто бываю в кафе «Шперлер». Можешь там спросить обо мне.

Керн кивнул.

— Ну всего хорошего. И не стыдись играть в карты. Это отвлекает мысли, и во время игры не нужно много думать. Высокая цель для людей без крова. Ты неплохо играешь в ясс и тарокк. В покер ты еще играешь недостаточно смело, надо больше рисковать. Больше обмана!

— Хорошо, — сказал Керн. — Я буду больше обманывать. Спасибо тебе. За все.

— От благодарности ты должен отвыкнуть. Нет, не отвыкай. С ней ты скорее пробьешься. Я не имею в виду других людей, это неважно. Я имею в виду тебя. Она будет согревать тебе сердце, если ты будешь способен на нее. И помни: любое положение лучше, чем война.

— И это все-таки лучше, чем быть мертвым.

— Не знаю. Но, во всяком случае, это лучше, чем умирать. Сервус, мальчик!

— Сервус, Штайнер!

Некоторое время Керн еще продолжал сидеть. Небо прояснилось, и местность дышала спокойствием и миром. Кругом не было ни души.

Керн молча сидел в тени бука. Светлая прозрачная зелень листьев возвышалась над ним, словно огромный парус, — казалось, будто ветер нежно гонит земной шар по бесконечному голубому пространству мимо сигнальных огней звезд и светящегося буя луны.

Керн решил попытаться добраться ночью до Братиславы, а оттуда в Прагу. В городе всегда чувствуешь себя увереннее. Он открыл чемодан и вытащил чистую рубашку и пару носков, чтобы переодеться. Он знал, что одежда окажется важным фактором, если его кто-нибудь встретит. Он хотел это сделать для того, чтобы избежать тюрьмы.

Керна охватило удивительное чувство, когда он, раздетый, стоял в лунном свете. Он показался себе потерявшим дорогу ребенком, быстро схватил чистую рубашку, которая лежала перед ним на траве, и разгладил ее. Рубашка была синяя, практичная, она не так быстро запачкается. В лунном свете она казалась бледно-серой. Керн принял решение: надо быть мужественным.

3

Керн добрался до Праги во второй половине дня. Он оставил чемодан на вокзале и сразу же отправился в полицию. Он не хотел заявлять о себе, он хотел только спокойно подумать о том, что ему делать. И здание полиции было самым подходящим местом для этого. Там не рыскали полицейские и не спрашивали документов.

Он уселся на скамью в коридоре, напротив бюро, в котором принимали иностранцев.

— Там ли еще чиновник с острой бородкой? — спросил он сидевшего рядом.

— Не знаю. У того, кого я знаю, нет бородки.

— Ага, может, его уже сменили. Ну, а как они сейчас относятся?

— Ничего, — сказал мужчина. — На несколько дней можно получить разрешение. Но потом хуже. Слишком много беженцев.

Керн задумался. Если он получит разрешение на несколько дней, то сможет получить, примерно на неделю, в комитете помощи беженцам талоны на обед и ночлег, это он знал и раньше. Если он разрешения не получит, то его могут арестовать и выгнать за границу.

— Ваша очередь, — сказал мужчина, сидевший рядом.

Керн посмотрел на него.

— Я могу вам уступить очередь. У меня есть время.

— Хорошо.

Мужчина поднялся и вошел в бюро. Керн решил посмотреть, каков будет результат, и уже потом решать, заходить туда или нет. Он в беспокойстве ходил взад и вперед по коридору. Наконец мужчина вышел. Керн быстро подошел к нему:

— Ну, как?

— На десять дней! — Мужчина радостно улыбался. — Повезло. И ничего не спрашивал. Наверное, хорошее настроение. Или потому, что нас сегодня не так много. В последний раз я получил только на пять дней.

Керн решился:

— Ну, тогда и я попытаюсь.

У чиновника не было бородки. Тем не менее лицо его показалось Керну знакомым. Может быть, он за это время сбрил себе бороду.

Играя изящным перочинным ножичком из перламутра, он бросил на Керна усталый взгляд своих рыбьих глаз:

— Эмигрант?

— Да.

— Прибыли из Германии?

— Да, сегодня.

— Есть какие-нибудь документы?

— Нет.

Чиновник кивнул. Он щелкнул лезвием ножа и открыл штопор. Керн увидел, что в этот перламутровый ножичек вмонтирована и пилка для чистки ногтей. Чиновник начал осторожно чистить ноготь большого пальца.

Керн ждал. Ноготь усталого человека, сидящего перед ним, казался ему сейчас самым важным в мире. Он едва дышал, боясь помешать и рассердить чиновника. Он только украдкой крепко сжал за спиной руки.

Наконец с ногтем было покончено. Чиновник с удовлетворением осмотрел его и поднял глаза.

— Десять дней, — сказал он. — Вы можете остаться здесь десять дней. Потом должны уехать.

Керн сразу почувствовал облегчение. У него подгибались колени, но он быстро взял себя в руки и лишь глубоко вздохнул. Керн уже научился использовать благоприятное положение.

— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы разрешили мне остаться четырнадцать дней, — сказал он.

— Это не выйдет. А зачем вам?

— Я жду документы, которые мне должны выслать. Для этого мне нужен определенный адрес. Потом я хочу уехать в Австрию. — Керна охватил страх, что в последний момент он все испортит. Но отступать было поздно. Он лгал гладко и быстро. Он с такой же готовностью рассказал бы и правду, но знал, что должен лгать. А чиновник знал, что ему надо поверить этой лжи, так как он никак не мог проверить ее. И вышло так, что оба они почти поверили в эту ложь.

Чиновник защелкнул штопор своего ножичка.

— Хорошо, — сказал он. — Как исключение, четырнадцать дней. Но потом не будет никакой отсрочки.

Он взял бланк и стал писать. Керн смотрел на него, как на архангела. Он не мог поверить в такое чудо. До последней минуты он думал, что чиновник посмотрит в картотеку и увидит, что он уже был в Праге два раза. Поэтому он осмотрительно назвал другое имя и указал другой год рождения. В крайнем случае он сможет сказать, что раньше в Праге останавливался его брат.

Но чиновник слишком устал, чтобы рыться в картотеке. Он придвинул к Керну листок.

— Вот, возьмите. В коридоре еще много народу?

— Нет. Думаю, что нет. По крайней мере, когда я входил, там больше никого не было.

— Хорошо.

Мужчина вытащил свой носовой платок и начал любовно протирать перламутровый ножичек. Он даже не расслышал благодарности Керна, который выскочил из комнаты так стремительно, словно боялся, что у него отберут разрешение.

Только на улице, перед воротами здания, он остановился и огляделся. «Милое небо, — подумал он торжествующе, — милое голубое небо! Я вернулся, и меня не арестовали. Четырнадцать дней и четырнадцать ночей — целая вечность! Благослови бог этого человека с перламутровым ножичком. Пусть он найдет еще такой ножичек с вмонтированными часами и золотыми ножницами».

Рядом с ним перед входом стоял полицейский. Керн нащупал в кармане разрешение. Потом, приняв решение, подошел к полицейскому.

— Который час, господин полицейский? — спросил он.

У него самого тоже были часы. Но какое это редкое чувство — знать, что тебе не нужно бояться полицейского.

— Пять, — проворчал тот.

— Спасибо.

Керн медленно спустился с лестницы. Но ему очень хотелось бежать. Только теперь он поверил, что все это случилось наяву.

Большой зал ожидания комитета помощи беженцам был переполнен людьми. И тем не менее, он выглядел до странности пустым. В этом полутемном помещении люди стояли и сидели, словно тени. Почти все молчали. Каждый уже сотни раз переговорил о том, что лежало у него на душе. Теперь оставалось одно — ждать. Это был последний барьер перед отчаянием.

Больше половины присутствующих составляли евреи. Рядом с Керном сидел бледный человек с головой в форме груши, держа на коленях футляр со скрипкой. Напротив сидел на корточках старик, на его выпуклом лбу виднелся шрам. Старик в беспокойстве то сжимал, то разжимал руки. Рядом, тесно прижавшись друг к другу, сидели молодой человек и девушка со смуглым цветом кожи. Они крепко сцепили руки, словно боялись, что даже здесь их смогут разлучить, если они хоть на мгновение перестанут держаться настороженно. Они не смотрели друг на друга, они смотрели куда-то в пространство и в прошлое, и их глаза не выражали никаких чувств. За ними сидела полная женщина, которая беззвучно плакала. Слезы лились у нее из глаз, текли по щекам и подбородку и капали на платье. Она не обращала на них внимания и не пыталась сдержать их. Ее руки безжизненно лежали на коленях.

Безмолвную покорность и печаль нарушала лишь непосредственная игра ребенка. Это была девочка лет шести. С оживленным личиком, блестящими глазами и черными локонами, она быстро расхаживала по всему залу.

Она остановилась перед мужчиной с грушеобразным черепом. Некоторое время она смотрела на него, потом показала на футляр, который он держал на коленях.

— У тебя там скрипка? — спросила она звонким вызывающим голосом.

Мужчина посмотрел на ребенка, будто не понимая его. Потом кивнул.

— Покажи ее мне, — попросила девочка.

— Зачем?

— Я хочу на нее посмотреть.

Мужчина мгновение колебался, затем открыл футляр и вынул инструмент. Он был завернут в фиолетовый шелк. Скрипач осторожно развернул его.

Ребенок долго смотрел на скрипку. Потом с опаской поднял руки и дотронулся до струн.

— Почему ты не играешь? — спросила девочка.

Скрипач не ответил.

— Ну сыграй что-нибудь, — попросила она.

— Мириам! — сдавленно крикнула женщина с младенцем на руках, сидевшая в другом конце зала. — Иди ко мне, Мириам!

Девочка не слушала ее. Она смотрела на скрипача.

— Ты не умеешь играть?

— Умею.

— Почему же ты не играешь?

Скрипач смущенно огляделся. Его большая натруженная рука взялась за шейку скрипки. Несколько человек поблизости обратили на это внимание и посмотрели в его сторону. Мужчина не знал, куда ему деть глаза.

— Я же не могу здесь играть, — наконец вымолвил он.

— Почему? — спросила девочка. — Сыграй. Здесь очень скучно.

— Мириам! — снова крикнула мать.

— Ребенок прав, — сказал старик со шрамом на лбу. — Сыграйте! Может, это отвлечет нас немного. Я думаю, что здесь это не запрещено.

Скрипач колебался еще минуту. Потом он вынул из футляра смычок, натянул его и приложил скрипку к плечу. В зале раздались первые нежные звуки.

Керну показалось, что к нему что-то прикоснулось. Будто чья-то рука гонит от него прочь нечто, сидящее в нем. Он хотел защититься, но не смог. Его кожа была против этого. Она внезапно задрожала и стянулась. Затем снова расслабилась, и Керн почувствовал прилив тепла.

Открылась дверь, ведущая в бюро. Показалась голова секретаря. Он вошел в зал, оставив двери открытыми. Проем двери был ярко освещен. В бюро уже горел свет. Маленькая кривая фигурка секретаря темным пятном выделялась на светлом фоне. Казалось, он хотел что-то сказать, но потом наклонил голову и стал слушать. Дверь снова захлопнулась за ним, словно ее закрыла чья-то невидимая рука.

Лишь одна скрипка господствовала в зале. Она наполняла мелодией тяжелый мертвенный воздух, словно растопляла безмолвное одиночество многих маленьких существ, собирая в одну большую общую тоску и жалобу.

Керн положил руки на колени. Он опустил голову и весь отдался музыке. Она уносила его вдаль, и к самому себе и к чему-то очень чужому. Маленькая черноволосая девочка присела на корточки рядом со скрипачом. Она сидела тихо и неподвижно и смотрела на него.

Скрипка замолчала. Керн немного играл на рояле и достаточно хорошо разбирался в музыке, чтобы понять, что человек играл прекрасно.

— Шуман? — спросил старик, сидящий рядом со скрипачом.

Тот кивнул.

— Играй дальше, — сказала девочка. — Сыграй что-нибудь смешное. Здесь очень грустно.

— Мириам! — тихо крикнула мать.

— Хорошо, — сказал скрипач.

Он снова поднял смычок.

Керн посмотрел по сторонам. Он видел согбенные спины и откинувшиеся назад, отливающие белизной лица; он видел печаль, отчаяние и то мягкое выражение, которое навеяла на них на несколько минут мелодия скрипки, — он видел все это и вспомнил о многих других залах, которые ему приходилось видеть и которые были наполнены беженцами, единственная вина которых заключалась в том, что они родились и жили.

И скрипка завладела всеми в зале. Это казалось непонятным, но в ее звуках люди находили утешение, как на плече возлюбленной. Сумерки все больше и больше охватывали комнату.

«Я не хочу погибать, — подумал Керн, — не хочу погибать! Жизнь, дикая и прекрасная, — я ее еще совсем не знаю; эта мелодия, призыв, голос над далекими лесами, над чужими горизонтами, в неизвестной ночи, — я не хочу погибать!»

Только спустя некоторое время он заметил, что стало тихо.

— Что ты играл? — спросила девочка.

— Немецкие пляски Франца Шуберта, — хрипло вымолвил скрипач.

Старик, сидящий рядом, засмеялся.

— Немецкие пляски! — Он провел рукой по шраму на лбу. — Немецкие пляски, — повторил он.

Секретарь включил свет у двери.

— Следующий… — сказал он.

Керн получил направление на ночлег в отель «Бристоль» и десять талонов на обед в столовую общественного питания на Венцельплац. Когда талоны оказались в его руках, он почувствовал, что очень проголодался. Он почти бежал по улицам, опасаясь, что опоздает.

Керн не ошибся. Все места в столовой были заняты, пришлось ждать. Среди обедающих он увидел одного из своих бывших университетских профессоров. Сперва он хотел подойти и поздороваться, но потом передумал. Он знал, что многие эмигранты не любили, когда им напоминали о прошлой жизни.

Через минуту он увидел, как в столовую вошел скрипач и остановился в нерешительности. Керн махнул ему рукой. Скрипач с удивлением посмотрел на него, затем подошел. Керн смутился. Когда он заметил скрипача, ему показалось, что он знает его уже давно. Только теперь до его сознания дошло, что они ни разу не говорили друг с другом.

— Извините, — сказал он, — я слышал, как вы тогда играли, и подумал, что вы здесь еще новичок.

— Так оно и есть. А вы?

— Я уже был здесь два раза. Вы недавно за границей?

— Четырнадцать дней. Я приехал сюда только сегодня.

Керн увидел, что профессор и сидящий рядом с ним поднялись.

— Вон там освобождаются два места, — быстро сказал он. — Пойдемте?

Они протиснулись меж столов. Профессор шел им навстречу по узкому проходу. Он взглянул на Керна и нерешительно остановился:

— Мне ваше лицо кажется знакомым.

— Я был одним из ваших учеников, — сказал Керн.

— Ах, вот оно что, да… — Профессор кивнул. — Скажите, вы не знаете людей, которым нужны пылесосы? Десять процентов скидки и в рассрочку? Или граммофоны.

Минуту Керн стоял ошеломленный. Профессор был видным специалистом по раковым заболеваниям.

— Нет. К сожалению, нет, — ответил он с участием. Он знал, что это значит, — продавать пылесосы и граммофоны.

— Я так и думал, — профессор посмотрел на него отсутствующим взглядом.

— Простите, пожалуйста, — сказал он потом таким тоном, будто обращался, к совершенно другому человеку, и пошел дальше.

Подали перловый суп с говядиной. Керн быстро очистил свою тарелку. Когда он поднял глаза, скрипач сидел, положив руки на стол; тарелка стояла перед ним нетронутой.

— Вы не едите? — удивленно спросил Керн.

— Не могу!

— Вы больны? — В белом, как известь, свете ламп без абажуров, висящих под потолком, лицо скрипача казалось желтым и безжизненным.

— Нет.

— Вы должны есть.

Скрипач не ответил. Он зажег сигарету и начал жадно курить. Потом отодвинул тарелку в сторону.

— Так нельзя больше жить, — наконец выдавил он.

Керн посмотрел на него.

— У вас нет паспорта? — спросил он.

— Есть. Но… — Скрипач нервно загасил сигарету. — Но так же нельзя жить. Без всего. Без почвы под ногами.

— О, боже! — воскликнул Керн. — У вас же есть паспорт и есть скрипка.

Скрипач поднял голову.

— Какое это имеет значение, — ответил он со злостью. — Вы что, не понимаете?

— Понимаю.

Керн был в высшей степени разочарован. Он думал, что у человека, умеющего так играть, можно кое-чему поучиться. Но человек, сидевший перед ним, казался Керну озлобленным, упрямым ребенком, несмотря на то, что был старше его по крайней мере лет на пятнадцать. Первая стадия эмиграции, подумал он. Скоро успокоится.

— Вы действительно не будете есть суп? — спросил Керн.

— Нет.

— Тогда дайте его мне. Я еще голоден.

Скрипач придвинул ему тарелку. Керн ел медленно. Каждая ложка означала новые силы, которые помогут противостоять трудностям, и он не хотел терять ни капли. Затем Керн поднялся.

— Спасибо вам за суп. Но было бы лучше, если б вы съели его сами.

Скрипач посмотрел на него. Его лицо было все в морщинах.

— Вы, наверное, еще этого не понимаете, — сказал он недовольно.

— Это легче понять, чем вы думаете, — ответил Керн. — Вы несчастны — и больше ничего.

— Больше ничего?

— Ничего. Первое время вам будет казаться, что это что-то особенное. Но потом, когда вы дольше пробудете в изгнании, вы заметите, что несчастье — самая распространенная вещь на земле.

Керн вышел из столовой. К своему удивлению, он увидел, что по другой стороне улицы расхаживает профессор. У него была все та же характерная походка, что и раньше, когда он расхаживал перед кафедрой и объяснял какое-нибудь открытие в области раковых исследований, — заложив руки за спину и немного наклонившись вперед. Разница заключалась, наверное, только в том, что сейчас он думал о пылесосах и граммофонах.

Секунду Керн стоял в нерешительности. Он никогда не заговорил бы с ним. Но сейчас, после встречи со скрипачом, он перешел на другую сторону улицы и подошел к профессору.

— Господин профессор, — сказал он, — извините, что я осмелился заговорить с вами. Я бы никогда не поверил, что смогу дать вам когда-нибудь совет. Но сейчас я хотел бы это сделать.

Профессор остановился.

— Прошу вас, — сказал он рассеянно. — С большим удовольствием. Я буду благодарен за любой совет. Как же вас звали?

— Керн. Людвиг Керн.

— Я буду благодарен за любой совет, господин Керн. Чрезвычайно благодарен!

— Это едва ли можно назвать советом. Только немного опыта. Вы пытаетесь продавать пылесосы и граммофоны. Оставьте, это напрасная трата времени. Здесь продают пылесосы сотни эмигрантов. Заниматься этим так же бессмысленно, как пытаться заключать договоры страхования жизни.

— А я как раз и хотел потом заняться страхованием жизни, — оживленно перебил его профессор. — Мне кто-то сказал, что это очень легко и можно кое-что заработать.

— И он предложил вам большие комиссионные за каждый договор, правда?

— Да, конечно, большие комиссионные.

— А больше ничего? Он не обещал вам ни постоянной зарплаты, ни выплаты издержек?

— Нет. Не обещал.

— Такие условия могу предложить вам и я. Это значит — вообще ничего не предложить. Господин профессор, вы уже продали хоть один пылесос? Или граммофон?

Профессор беспомощно посмотрел на него.

— Нет, — сказал он, сильно смутившись. — Но я надеюсь, что в ближайшее время…

— Бросьте это, — ответил Керн. — Вот мой совет. Купите связку шнурков для ботинок. Или несколько баночек мази для сапог. Или несколько пакетиков английских булавок. Любую мелочь, которая нужна каждому. И торгуйте ею. На этом вы много не заработаете. Но иногда вы все-таки что-нибудь продадите, несмотря на то, что этими вещами тоже торгуют сотни эмигрантов. Английские булавки продать легче, чем пылесосы.

Профессор задумчиво посмотрел на него.

— Об этом я еще не подумал.

Керн смущенно улыбнулся.

— Я знаю. Но вы подумайте. Так будет лучше. Я уже испытал. Раньше я тоже хотел заняться пылесосами.

— Может быть, вы правы. — Профессор подал ему руку. — Спасибо вам. Вы очень добры… — Его голос внезапно стал до странности тихим, почти покорным, словно у ученика, плохо выучившего уроки.

Керн прикусил губу.

— Я посещал все ваши лекции…

— Да, да, — профессор сделал какой-то неопределенный жест. — Я благодарю вас, господин… господин…

— Керн. Но это не важно.

— Нет, это важно. Господин Керн. Извините, пожалуйста. В последнее время я стал забывчив. И примите мою большую благодарность. Я думаю… Я попытаюсь этим заняться, господин Керн.

Отель «Бристоль», маленький полуразвалившийся дом, был сдан внаем комитету помощи беженцам. Керн получил койку в комнате, где разместились еще двое. После обеда он почувствовал, что очень устал, и сразу улегся спать. Двух других жильцов еще не было, и он не слышал, когда они пришли…

Среди ночи он проснулся. Он услыхал крики и тотчас же вскочил. Не раздумывая, он схватил чемодан и белье, выскочил в дверь и помчался по коридору.

Там было тихо. На лестнице он остановился, поставил чемодан и прислушался. Потом потер руками лицо. Где он? Что случилось? Где полиция?

К нему медленно возвращалась память. Он посмотрел на себя и облегченно улыбнулся. Он был в Праге, в отеле «Бристоль», и у него было разрешение на четырнадцать дней. И пугаться нечего. Наверняка ему что-то приснилось. Он повернул назад. Это не должно повториться, подумал он. Не хватает, чтобы у меня еще сдали нервы. Тогда все погибло. Он открыл дверь в комнату и ощупью отыскал свою кровать. Она стояла с правой стороны, у стены. Он тихо поставил чемодан на пол и повесил белье на спинку кровати. Потом нащупал одеяло.

Внезапно, когда Керн уже хотел лечь, он почувствовал под своей рукой что-то мягкое, дышащее и вскочил, выпрямившись, словно жердь.

— Кто здесь? — спросил сонный женский голос.

Керн продолжал стоять, он чувствовал, как по телу катятся капли пота.

Через некоторое время он услышал вздох и какой-то шорох, будто человек поворачивается на другой бок. Он выждал еще минуту. Все стихло, в темноте слышалось только ровное дыхание. Керн бесшумно взял свои вещи и выскользнул из комнаты.

В коридоре стоял человек в одной рубашке. Он стоял перед комнатой, где жил Керн, и пристально смотрел на него сквозь очки. Он видел, как Керн вышел с вещами из соседней комнаты.

Керн был слишком смущен, чтобы пускаться в объяснения. Он молча прошел мимо человека, который не посторонился, в открытую дверь, положил свои вещи и лег на кровать. До того как лечь, он из предосторожности провел рукой по одеялу. Под ним никого не было.

Человек еще постоял несколько минут в рамке двери. Его очки мерцали в слабом свете коридора. Потом он вошел в комнату и с сухим стуком захлопнул дверь.

В это мгновение вновь раздались крики. Теперь Керн различил слова:

— Не бейте! Не бейте! Ради бога, не бейте. Пожалуйста, прошу! О-о!

Крики перешли в страшное клокотание и замерли. Керн поднялся.

— Что это? — бросил он в темноту.

Щелкнул выключатель, стало светло. Сосед в очках встал и подошел к третьей кровати. На ней лежал человек, весь в поту, он задыхался, его глаза дико блуждали. Сосед взял стакан, налил воды и поднес его ко рту человека.

— Выпейте! Вам приснилось. Здесь некого бояться.

Мужчина жадно пил. Кадык перекатывался по его худой шее. Потом он в изнеможении упал на подушку, глубоко вздохнул, закрыл глаза.

— Что это? — спросил Керн еще раз.

Мужчина в очках подошел к его кровати.

— Что это? Это человек, которому снится… Громкий бред. Две недели тому назад его выпустили из концлагеря. Нервы, понимаете?

— Да, — ответил Керн.

— Вы здесь живете? — спросил человек в очках.

Керн кивнул:

— Я тоже, кажется, становлюсь немного нервным. Когда он закричал первый раз, я выбежал за дверь. Думал: в отеле полиция. А потом перепутал комнаты.

— Ах, вот как…

— Извините меня, — сказал третий мужчина. — Я больше не буду спать. Извините меня.

— А, пустяки. — Человек в очках вернулся к своей кровати. — Нам не помешает, если вы немного поговорите во сне. Правда, молодой человек?

— Конечно, — подтвердил Керн.

Щелкнул выключатель, и снова стало темно. Керн вытянулся. Он долго не мог заснуть. Удивительно, как все вышло, там, в соседней комнате. Мягкая грудь под тонким покрывалом. Он все еще продолжал ее чувствовать, словно рука его изменилась от этого прикосновения.

Позднее он услышал, как мужчина, который кричал, встал и сел у окна. Его опущенная голова выделялась темным пятном на фоне светлеющего неба, словно темный монумент раба. Керн долго смотрел на нее. Потом им овладел сон.

Йозеф Штайнер легко вновь перешел границу. Он ее хорошо знал и, как старый солдат, привык делать вылазки в тыл врага. Штайнер был командиром роты и в 1915 году получил железный крест за трудную разведку, из которой вернулся, захватив пленного.

Через час он уже был вне опасности. Он отправился к вокзалу. В вагоне было мало народу. Проводник посмотрел на него:

— Уже обратно?

— Билет до Вены, — сказал Штайнер.

— Быстро же вы, — продолжал проводник.

Штайнер поднял глаза.

— Мне это знакомо, — сказал проводник, — каждый день приезжает несколько таких групп, поэтому чиновников быстро узнаешь… Какое несчастье! Вы приехали в этом же вагоне; наверно, вы уже и не помните этого.

— Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

Проводник рассмеялся.

— Скоро поймете. Идите в конец состава, на платформу. Если пойдет контролер, вы спрыгнете. Но думаю, что в такое время он не пойдет. Этим вы сэкономите деньги за проезд.

— Спасибо.

Штайнер поднялся и прошел в конец поезда. Он чувствовал лицом ветер и видел мелькающие огоньки проносившихся мимо деревушек. Он глубоко дышал и наслаждался самым крепким ароматом, который только есть на земле, — ароматом свободы. Он чувствовал кровь в своих венах и теплую силу своих мышц. Он жил. Он не был в заключении. Он жил, он вырвался из их рук.

— Возьми сигарету, браток, — сказал он проводнику, который тоже пришел в конец поезда.

— Спасибо. Но только мне сейчас нельзя курить. Служба.

— Ну, а мне можно?

— Да. — Проводник добродушно засмеялся. — В этом отношении тебе лучше, чем мне.

— Да. — Штайнер вдохнул в себя пряный аромат сигареты. — В этом отношении мне лучше.

Он отправился к пансиону, в котором его арестовала полиция. Хозяйка все еще сидела в бюро. Увидев Штайнера, она вздрогнула.

— Вы не сможете здесь больше жить, — быстро сказала она.

— Смогу. — Штайнер снял свой рюкзак.

— Господин Штайнер, это невозможно. Полиция может нагрянуть снова в любой момент. И она закроет мой пансион.

— Луизхен, — спокойно сказал Штайнер. — Самым лучшим убежищем во время войны была свежая воронка от снаряда. Почти никогда не случалось, чтобы в нее сразу попал другой. Поэтому ваша комнатушка — сейчас самая надежная в Вене.

Хозяйка в отчаянии запустила руки в свои светлые волосы.

— Вы погубите меня! — воскликнула она с пафосом.

— Как чудесно! Я всегда мечтал об этом — погубить кого-нибудь! У вас романтическая натура, Луизхен. — Штайнер огляделся. — У вас найдется еще чашка кофе? И рюмка водки?

— Кофе? И водки?

— Да, Луизхен. Я знал, что вы меня поймете! Какая вы чудесная женщина. Ну как, есть еще сливовица в стенном шкафу?

Хозяйка беспомощно посмотрела на него.

— Да, конечно, — сказала она.

— Как раз то, что нам нужно. — Штайнер достал бутылку и две рюмки. — Вы тоже выпьете?

— Я?

— Да, вы, кто же еще?

— Нет.

— Выпейте, Луизхен! Доставьте мне удовольствие. Пить одному как-то скучно. Вот… — Он наполнил рюмку и протянул ей.

Хозяйка минуту колебалась. Потом взяла рюмку.

— Хорошо, ладно! Но вы не будете здесь жить, правда?

— Только пару деньков, — сказал Штайнер успокаивающе. — Не больше, чем пару деньков. Вы принесете мне счастье. У меня есть кое-какие планы. — Он улыбнулся. — Ну, а теперь кофе, Луизхен.

— Кофе? У меня здесь нет кофе.

— Есть, детка. Вон он стоит там. Спорю, что он превосходен.

Хозяйка сердито засмеялась.

— Ох, вы какой. Кстати, меня зовут не Луиза. Меня зовут Тереза.

— Тереза! Не имя, а мечта!

Хозяйка принесла ему кофе.

— Тут еще лежат вещи старика Зелигмана, — сказала она, показывая на чемодан. — Что мне с ними делать?

— Это еврей с седой бородкой?

Хозяйка кивнула.

— Я слышала, будто он умер. Больше ничего…

— Вы слышали достаточно. С меня хватит и этого. Вы не знаете, где его дети?

— Откуда же мне знать? Ведь не буду же я еще заботиться и о них?

— Конечно, нет. — Штайнер вытащил чемодан и открыл его. Оттуда выпало несколько мотков пряжи и ниток. Под ними лежал, тщательно упакованный, пакет со шнурками. Далее — костюм, пара башмаков, книга на древнееврейском языке, немного белья, несколько картонок с роговыми пуговицами, маленький кожаный кошелечек с монетами достоинством в один шиллинг, два молитвенных ремня и белая накидка для молитвы, завернутая в шелковистую бумагу.

— Немного вещичек-то, не правда ли, Тереза? — сказал Штайнер.

— У некоторых и того меньше.

— Тоже правильно. — Штайнер осмотрел книгу на древнееврейском и заметил листочек бумаги, вложенный между внутренними стенками переплета. Он осторожно вытащил его. На нем был адрес, написанный чернилами.

— Ага! Ну, туда я загляну. — Штайнер поднялся. — Спасибо за кофе и сливовицу, Тереза. Сегодня я вернусь поздно. Лучше всего, если вы поселите меня на первом этаже, и чтобы окна выходили во двор. Тогда я смогу быстро смыться.

Хозяйка хотела еще что-то сказать, но Штайнер поднял руку.

— Нет, нет, Тереза! Если дверь окажется закрытой, я вернусь сюда со всей венской полицией. Но я уверен, что она будет открыта. Скрывать бездомных — это заповедь господа бога. За это вы получите на небесах тысячу лет величайшего блаженства. Рюкзак я оставлю здесь.

Он ушел. Он знал, что продолжать разговор бесполезно, знал он и о том удивительном влиянии, которое оказывают оставленные вещи на простых мещанок. Его рюкзак сделает за него то, что сам Штайнер не смог бы добиться. Его рюкзак сломит последнее сопротивление хозяйки одним своим молчаливым присутствием.

Штайнер отправился в кафе «Шперлер». Он хотел встретить там Черникова, русского, с которым сидел в камере. Во время ареста они договорились ждать там друг друга после полуночи в первый и второй день после освобождения Штайнера. У русских беженцев практика была на пятнадцать лет больше, чем у немцев. Черников обещал Штайнеру узнать, нельзя ли купить в Вене подложные документы.

Штайнер уселся за столик. Он хотел чего-нибудь выпить, но кельнер не обращал на него внимания. Делать заказ было здесь чем-то необычным. Большинство было без денег.

Кафе представляло собой настоящую биржу эмигрантов. Оно было забито до отказа. Люди сидели на скамейках и стульях, спали; другие лежали прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Они использовали возможность бесплатно поспать до закрытия кафе. А с пяти утра до полудня они отправлялись на прогулку и ждали, пока оно снова откроется. В основном это были интеллектуалы. В такой жизни они слабо ориентировались.

К Штайнеру подсел мужчина в клетчатом костюме, с лицом, похожим на луну. Минуту он рассматривал его живыми черными глазами.

— Что-нибудь продаете? — спросил он. — Драгоценности? Можно и старое. Плачу наличными.

Штайнер покачал головой.

— Костюмы, белье, ботинки? — Мужчина настойчиво смотрел на него.

— Убирайся вон, ты, стервятник! — зарычал Штайнер. Он ненавидел дельцов, которые за гроши выманивали у беспомощных эмигрантов их последние вещи. Он окликнул проходившего мимо кельнера:

— Хелло! Один коньяк!

Кельнер бросил на него неуверенный взгляд и подошел поближе.

— Вы спрашивали юриста? Сегодня их здесь двое. Вот там, в углу — адвокат Зильбер. За совет — шиллинг. За круглым столом. У двери — судебный советник Эпштейн из Мюнхена. Пятьдесят грошей — за консультацию. Между нами: Зильбер лучше.

— Мне не нужен юрист, мне нужен коньяк, — сказал Штайнер.

Кельнер приложил ладонь к уху.

— Я не ослышался? Вы хотите коньяку?

— Да. Это напиток, который становится лучше, если рюмки не слишком маленькие.

— Пожалуйста. Вы извините меня, я немного глуховат. И потом, я так отвык… Здесь требуют почти всегда только кофе.

— Хорошо. Тогда принесите мне коньяк в кофейной чашке.

Кельнер принес коньяк и остался стоять у стола.

— В чем дело? — спросил Штайнер. — Вы хотите, поглазеть, как я пью?

— Платить нужно вперед. Здесь по-другому нельзя. Иначе мы обанкротимся.

— Ах, так? Ну, правильно!

Штайнер расплатился.

— Здесь слишком много, — сказал кельнер.

— Все остальное возьмите себе на чай.

— На чай? — произнес кельнер, по-настоящему смакуя это слово. — Мой бог! — Он был явно тронут. — Это впервые за несколько лет. Большое спасибо, после таких слов снова чувствуешь себя человеком.

Парой минут позже в дверь вошел русский. Он сразу заметил Штайнера и подсел к нему.

— А я уже думал, что вас больше нет в Вене, Черников.

Русский засмеялся.

— Вероятное нам всегда кажется невероятным. Я все узнал, что вам нужно.

Штайнер выпил коньяк.

— Есть документы?

— Да. Даже очень хорошие. Я уже давно не видел таких хороших фальшивок.

— Я должен выкрутиться, — сказал Штайнер. — У меня должны быть документы. Лучше уж рисковать с подложным паспортом, чем трястись и ждать ареста. Ну, что вы видели?

— Я был в «Алебарде». Эти люди сейчас собираются там. Это те же люди, что и семь лет тому назад. Они надежны в своем роде. Но самый дешевый документ стоит четыреста шиллингов.

— Что можно получить за эти деньги?

— Паспорт умершего австрийца. Годный еще на год.

— На год? А потом?

Черников взглянул на Штайнера.

— Вполне возможно, что за границей его продлят. Кроме того, рукой специалиста можно потом изменить дату.

Штайнер кивнул.

— Есть еще два паспорта умерших беженцев из Германии. Но они стоят восемьсот шиллингов каждый. Полностью подложные можно купить не дешевле, чем за сто пятнадцать. Но я бы… не советовал брать их.

Черников вышиб сигарету из мундштука.

— На Лигу наций вам в данный момент нечего рассчитывать. На нее не могут рассчитывать даже те, кто въехал в страну легально, но без паспорта. Нансен, который добился, чтобы мы получили паспорта, уже умер.

— Четыреста шиллингов, — повторил Штайнер. — У меня их двадцать пять.

— Можно попробовать торговаться. Может быть, они отдадут за триста пятьдесят.

— Это то же самое, против двадцати пяти. Я просто должен подумать, как мне достать такую сумму. Где находится «Алебарда»?

Русский вытащил из кармана листочек бумаги.

— Вот адрес и имя кельнера. Он посредничает в таких делах. Он созвонится с нужными людьми, когда вы объясните ему, в чем дело. За это он получает пять шиллингов.

— Хорошо. Я посмотрю, что мне удастся сделать. — Штайнер заботливо спрятал записку. — Сердечное спасибо за заботу, Черников.

— Ну, что вы? — Русский, словно защищаясь, поднял руку. — Надо же помогать друг другу, если это возможно. Сам каждый день можешь попасть в такое положение.

— Да. — Штайнер поднялся. — Я вас еще найду и расскажу, как у меня дела.

— Хорошо. Я часто бываю здесь в это время. Играю в шахматы с одним мастером из южной Германии. Вон тот мужчина с локонами. В нормальное время я никогда бы не поверил, что буду иметь честь играть с таким авторитетом. — Черников улыбнулся. — Шахматы — моя страсть.

Штайнер кивнул ему в знак прощания. Затем он перешагнул через ноги молодых людей, которые лежали на полу, головами к стене, и спали с открытыми ртами, и направился к двери. За столом судебного советника Эпштейна сидела одутловатая еврейка. Скрестив руки, она уставилась на Эпштейна, как на ненадежное божество. Тот зычно и отчетливо объяснял ей что-то. Перед ней на столе лежали пятьдесят грошей. Левая волосатая рука Эпштейна рядом с ними была, словно большой паук, поджидающий жертву.

На улице Штайнер глубоко вздохнул. После кафе, набитого спертым воздухом и беспросветной нуждой, мягкий ночной воздух подействовал на него, как вино. Я должен выбраться из этого положения, подумал Штайнер, должен выбраться. Он посмотрел на часы. Было уже поздно. Тем не менее, он решил попытаться встретиться с шулером, который сидел вместе с ним под арестом.

Маленький бар, где шулер был завсегдатаем, почти пустовал. Только две расфуфыренные девчонки, словно попугаи, сидели на высоких табуретах, за никелированной стойкой.

— Был здесь Фред? — спросил Штайнер у буфетчика.

— Фред? — буфетчик пристально посмотрел на него. — А что вам нужно от Фреда?

— Прочесть с ним отче наш, братишка. Что же еще?

Буфетчик минуту раздумывал.

— Он ушел час тому назад, — сказал он наконец.

— Он еще придет?

— Понятия не имею.

— Чудесно. Тогда я немного подожду. Дайте мне водки.

Штайнер ждал около часа, раздумывая, что он может превратить в деньги, и пришел к выводу, что даже если он все реализует, он наскребет не более семидесяти шиллингов.

Девушки бросили на него быстрый взгляд. Они посидели еще некоторое время, потом, жеманясь, вышли на улицу. Буфетчик начал поигрывать стаканчиком для костей.

— Сыграем разок? — спросил Штайнер.

— С удовольствием.

Они бросили кости. Штайнер выиграл. Они продолжали играть. За два броска подряд Штайнер выкинул четыре шестерки.

— Мне, кажется, везет в игре, — сказал он.

— Вам вообще везет, — ответил буфетчик. — Кто вы по предсказаниям астрологов?

— Не знаю.

— Мне кажется, что вы Лев. По крайней мере, вам везет со львами. Я немного понимаю в этом. Ну как, последний разок? Фред, конечно, уже не придет. Он еще никогда не приходил в такое время. Ему необходим сон и уверенные руки.

Они бросили кости, и Штайнер снова выиграл.

— Вот видите, — удовлетворенно сказал буфетчик и придвинул ему пять шиллингов. — Вы наверняка Лев. И, я думаю, с сильным Нептуном. В каком месяце вы родились?

— В августе.

— Тогда вы типичный Лев. У вас блестящие возможности в этом году.

— Ну, тогда я обязуюсь завоевать целый девственный лес со львами. — Штайнер выпил водку. — Вы не передадите Фреду, что я был здесь? Меня зовут Штайнер. Завтра я зайду еще.

— Хорошо.

Штайнер направился обратно к пансиону. Путь был длинным, а улицы пустынными. Все небо усеяли звезды, а из-за стен временами тянуло душным ароматом цветущей сирени. «О боже, Мария! — подумал Штайнер, — так же не может продолжаться вечно…»

4

Керн стоял в аптекарском магазине, неподалеку от Венцельплац. Он заметил в витрине несколько флаконов туалетной воды с этикетками фабрики его отца.

— Туалетная вода «Фарр»! — Керн вертел в руках флакон, который ему достал с полки аптекарь. — Откуда она у вас?

Аптекарь пожал плечами.

— Я уже не помню. Ее привезли из Германии. Она давно у нас. Вы хотите купить флакончик?

— Не один. Шесть…

— Шесть?

— Да, сперва шесть. Потом еще. Я торгую ею. Конечно, я должен на ней что-нибудь заработать.

Аптекарь посмотрел на Керна.

— Эмигрант? — спросил он.

Керн поставил флакон на прилавок.

— Знаете, — сердито сказал он, — этот вопрос кажется мне скучным, когда он исходит не от полиции. Тем более, что у меня есть разрешение на пребывание в стране. Вы мне лучше скажите, с какой скидкой вы мне можете их продать?

— Со скидкой — десять процентов.

— Это же смешно! Разве я на этом заработаю?

— Мы можем скинуть вам двадцать пять процентов, — произнес подошедший владелец аптеки. — А если вы возьмете десять флаконов, то и все тридцать. Мы будем рады, если освободимся от этой старой дряни.

— От старой дряни? — Керн с оскорбленным видом посмотрел на владельца.

— Это очень хорошая туалетная вода, разве вы не знаете?

Владелец магазина равнодушно ковырял пальцем у себя в ушах.

— Может быть, тогда вы удовольствуетесь и двадцатью процентами?

— Тридцать — самое меньшее. Это же не имеет ничего общего с качеством. Туалетная вода может быть очень хорошей, и тем не менее вы можете скинуть мне тридцать процентов, не так ли?

Аптекарь скривил губы.

— Все они одинаковы. Хорошими считаются только те, которые рекламируются. Вот и вся тайна.

Керн посмотрел на него.

— Эта вода, наверняка, больше не рекламируется. Значит, она очень плохая. Поэтому будет справедливо, если вы скинете тридцать пять процентов.

— Тридцать, — ответил владелец. — Иногда ее все-таки спрашивают.

— Господин Бурек, я думаю, что мы можем скинуть ему тридцать пять процентов, если он возьмет дюжину. Ее спрашивает все один и тот же мужчина. Но и он ее не покупает. Он только хочет нам продать рецепт.

— Рецепт? Боже милостивый! Этого еще не хватало! — Бурек, словно защищаясь, поднял руки.

— Рецепт? — Керн насторожился. — Что это за человек, который хочет продать вам рецепт?

Аптекарь засмеялся.

— Какой-то мужчина. Он утверждает, что раньше у него была собственная фабрика. Конечно, все это чепуха. Чего только не выдумывают эти эмигранты!

У Керна на минуту перехватило дыхание.

— Вы не знаете, где живет этот человек? — спросил он.

Аптекарь пожал плечами.

— Мне кажется, что у нас где-то валяется его адрес. Он нам несколько раз давал его. А зачем вам?

— Я думаю, что это мой отец.

Оба уставились на Керна.

— Это правда? — спросил аптекарь.

— Да, я думаю, что это он. Я уже давно его ищу.

— Берта! — взволнованно крикнул владелец женщине, которая работала за столом в глубине аптеки. — У вас еще сохранился адрес того господина, который хотел продать нам рецепт туалетной воды?

— Вы имеете в виду господина Штрана, того старого пустомелю, который часто околачивался здесь? — крикнула в ответ женщина.

— О, боже! — Владелец магазина смущенно посмотрел на Керна. — Извините! — И ушел в глубь комнаты.

— Так бывает всегда, когда спишь со своими подчиненными, — съязвил аптекарь ему вслед.

Через некоторое время владелец возвратился, тяжело дыша и с запиской в руке.

— Вот адрес. Этого господина зовут Керн. Зигмунд Керн.

— Это мой отец.

— Правда? — мужчина отдал записку Керну.

— Здесь записан его адрес. Последний раз он был у нас около трех недель тому назад. Извините за ту реплику. Вы же знаете…

— Ничего, пустяки. Ну, а сейчас я хотел бы сразу пойти по этому адресу. Насчет воды я еще вернусь, попозже.

— Конечно. Это же не к спеху!

Дом, в котором по предположениям Керна должен был жить его отец, находился на улице Тузарова, недалеко от рынка. Здание было темным и затхлым, от него пахло сырыми стенами и капустой.

Керн медленно поднялся по лестнице. Хотя это и казалось странным, он немного боялся встречи с отцом после столь длительной разлуки. И тем не менее ничего не ожидал с таким нетерпением, как этой встречи.

На третьем этаже Керн позвонил. Через некоторое время за дверью послышались шаркающие шаги, а затем открылась картонная заслонка смотрового окошечка. Темный глаз уставился на Керна.

— Кто там? — спросил недовольный женский голос.

— Я хотел бы поговорить с тем, кто здесь живет, — ответил Керн.

— Здесь никто не живет.

— Вы же живете? — Керн взглянул на табличку, висящую на двери. — Фрау Мелани Ековская, не правда ли? Но говорить я хотел не с вами.

— Ну, вот видите.

— Я хотел бы поговорить с мужчиной, который живет здесь.

— Здесь не живет никакой мужчина.

Керн взглянул на круглый темный глаз. Может, так оно и есть, и его отец давно куда-нибудь уехал? Внезапно он почувствовал пустоту и разочарование.

— А как его зовут? — спросила женщина за дверью.

Керн поднял голову, у него снова появилась надежда.

— Я не хотел бы кричать об этом на весь дом. Откройте дверь, я скажу.

Глаз в окошечке исчез. Загремела цепь. «Настоящая крепость», — подумал Керн. Он был почти уверен, что его отец все еще живет здесь, иначе женщина не задала бы ему этот вопрос. Крупная чешка, краснощекая и широколицая, оглядела Керна с головы до пят.

— Я хотел бы поговорить с господином Керном.

— Керном? Не знаю такого. Здесь такой не живет.

— С господином Зигмундом Керном. Я — Людвиг Керн.

— Ах, вот оно что! — Женщина недоверчиво посмотрела на Керна. — Это каждый может сказать.

Керн вытащил из кармана разрешение.

— Вот… Посмотрите на эту бумагу. Имя по ошибке написано неправильно, но фамилию вы видите.

Женщина прочла все разрешение. На это ушло много времени. Затем она вернула его обратно.

— Родственник?

— Да. — Керна что-то удержало сказать ей больше. Теперь он был твердо уверен, что отец находится здесь.

Женщина уже приняла решение.

— Здесь такой не живет, — бросила она коротко.

— Хорошо, — ответил Керн. — Тогда я скажу вам, где живу я. В отеле «Бристоль». Я пробуду здесь всего несколько дней. И перед своим отъездом мне очень хотелось бы поговорить с господином Зигмундом Керном. Мне нужно ему кое-что передать, — добавил он, бросив взгляд на женщину.

— Вот как?

— Да. Отель «Бристоль». Людвиг Керн. До свидания.

Он спустился по лестнице. «Боже, — подумал он, — его охраняет настоящий цербер. Но все равно — лучше охранять, чем предавать».

Он направился обратно в аптеку. Хозяин аптеки поспешно вышел ему навстречу.

— Нашли своего отца? — На лице его было ясно написано любопытство человека, которому в жизни не хватает только сенсаций.

— Еще нет, — нехотя ответил Керн. — Но он там живет. Его не было дома!

— Ах, вот в чем дело! Это, действительно, случайность, правда?

Он положил руки на стол и приготовился рассуждать о странных случайностях в жизни.

— Для нас — нет, — ответил Керн. — Для нас — это не странная случайность, а скорее норма. Ну, а как насчет туалетной воды? Для начала я могу взять только шесть флаконов. Больше у меня нет денег. Так какую скидку вы мне даете?

Владелец минуту подумал.

— Тридцать пять процентов, — сказал он великодушно. — Такое не каждый день бывает.

— Хорошо.

Керн расплатился. Аптекарь запаковал флаконы. Женщина по имени Берта подошла тем временем с другого конца комнаты, чтобы посмотреть на молодого человека, нашедшего своего отца. Она что-то жевала, что именно — разобрать было нельзя.

— Вы знаете, что я вам хочу сказать, — добавил хозяин аптеки. — Эта туалетная вода — очень хорошая. Действительно, очень хорошая.

— Спасибо. — Керн взял пакет. — Надеюсь, скоро приду за оставшимися.

Керн отправился в отель. В комнате он развернул пакет и переложил в портфель два флакона воды, несколько кусков мыла и несколько флаконов дешевых духов. Он хотел сразу попытаться продать что-нибудь.

Выйдя в коридор, он увидел, как из соседней комнаты вышла девушка среднего роста, в светлом платье, она несла под мышкой несколько книг. Вначале Керн не обратил на нее внимания. Он сосредоточенно подсчитывал, по какой цене ему продавать туалетную воду. Но потом внезапно вспомнил, что девушка вышла из той комнаты, в которую он попал ночью по ошибке, и остановился. Его охватило такое чувство, будто она даже сейчас может его узнать.

Девушка, не оглядываясь, спускалась по лестнице. Керн подождал еще минуту. Затем он быстро пошел по коридору вслед за ней. Ему внезапно очень захотелось узнать, как она выглядит. Он сбежал по лестнице и огляделся: девушки нигде не было видно. Он дошел до выхода и выглянул на улицу. Улица, пыльная и светлая, была совершенно пуста. Только несколько овчарок возились на мостовой.

Керн вернулся в отель.

— Сейчас никто не выходил? — спросил он у портье, который был одновременно и кельнером и слугой.

— Только вы, — портье уставился на него. Он ждал, что его шутка заставит Керна разразиться хохотом.

Но Керн не засмеялся.

— Я имею в виду девушку, — сказал он. — Молодую даму.

— Здесь дамы не живут, — недовольно проворчал портье. Он оскорбился, заметив, что его заряд остроумия не попал в цель. — Только женщины.

— Значит, никто не выходил?

— Вы что, из полиции? Почему вам нужно знать все так точно? — Теперь портье уже не скрывал своей враждебности.

Керн с удивлением посмотрел на него. Он не понимал, что с тем случилось. А шутки он просто не заметил. Он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил портье.

— Спасибо, — ответил тот холодно. — У меня есть и получше.

— Я в этом уверен.

Керн снова спрятал сигареты. Минуту он еще стоял и раздумывал. Девушка, наверное, еще в отеле. Может быть, она в холле? Он пошел обратно.

Перед холлом находилась цементная терраса. Она вела в окруженный стеной сад с несколькими кустами сирени.

Керн заглянул в стеклянную дверь. Он увидел девушку, сидевшую за одним из столов. Опершись головой на руку, она читала. Кроме нее, в зале никого не было. Более удобный случай трудно было себе представить.

Он открыл дверь и вошел. Услышав стук двери, девушка подняла голову. Керн смутился.

— Добрый вечер, — нерешительно сказал он.

Девушка посмотрела на него. Затем кивнула и продолжала читать.

Керн уселся в уголке комнаты. Через некоторое время он снова встал и взял несколько газет. Внезапно он показался себе довольно смешным; он с удовольствием очутился бы сейчас где-нибудь в другом месте. Но считал, что сразу просто подняться и уйти — невозможно.

Керн развернул газету и принялся читать. Через некоторое время он заметил, что девушка взяла свою сумочку. Она вынула оттуда серебряный портсигар, открыла его, снова захлопнула, не взяв сигареты, и положила обратно в сумочку.

Керн быстро отложил газету в сторону и поднялся.

— Вы забыли сигареты, — сказал он. — Разрешите вам помочь?

Он вытащил свою пачку. Он многое бы дал за то, чтобы иметь сейчас портсигар. Пачка была помята и разорвана по уголкам. Он протянул ее девушке.

— Впрочем, я не знаю, курите ли вы этот сорт, портье только что от них отказался. Они слишком плохи для него.

Девушка взглянула на пачку.

— Я курю такие же, — сказала она.

Керн рассмеялся.

— Самые дешевые. Сказать, что вы курите такие же — значит рассказать всю свою историю.

Девушка взглянула на него.

— Я думаю, что этот отель и без того ее рассказывает.

— Вы правы.

Керн зажег спичку и протянул девушке. Слабый красноватый свет озарил тонкое смуглое лицо с густыми темными бровями. Глаза были большими и ясными, а губы — пухлыми. Керн не сказал бы, что она красива и что она понравилась ему, но у него было такое чувство, будто их связывает уже нечто нежное и интимное, — его рука коснулась груди этой девушки, до того как он увидел саму девушку. И сейчас, видя ее перед собой, он невольно сунул руку в карман, хотя и знал, что это неприлично.

— Вы уже давно на чужбине? — спросил он.

— Два месяца.

— Немного.

— Это целая вечность.

Керн с удивлением поднял голову.

— Вы правы, — сказал он потом. — Два года — это немного, два месяца — это целая вечность. Впрочем месяц имеет свои преимущества: он становится все короче и короче, чем дольше это длится.

— Вы думаете, это долго продлится?

— Не знаю. Я перестал об этом думать.

— А я думаю все время.

— Первые месяцы я тоже думал.

Девушка промолчала. Задумчиво наклонив голову, она курила — медленно, глубоко затягиваясь. Керн смотрел на ее густые, немного волнистые черные волосы, обрамлявшие лицо. Он бы с радостью сказал ей что-нибудь особенное, остроумное, но ему ничего не приходило в голову. Он пытался вспомнить, как действовали в подобных ситуациях некоторые светские герои из прочитанных книг, но его память словно высохла, а герои, насколько он помнил, никогда не попадали в пражский отель для эмигрантов.

— Вам не темно читать? — наконец спросил он.

Девушка вздрогнула, мысли ее были совсем в другом месте. Затем она захлопнула книгу, лежащую перед ней.

— Нет, не темно. Но я не хочу больше читать. Бесполезно.

— Иногда это отвлекает, — сказал Керн. — Если мне попадается детектив, я его проглатываю, не отрываясь.

Девушка устало улыбнулась.

— Это не детектив, а учебник неорганической химии.

— Ах, вот оно что! Вы учились в университете?

— Да. В Вюрцбурге.

— А я — в Лейпциге. Вначале я тоже таскал с собой учебники. Боялся забыть… Но потом я их продал. Тяжело таскаться с ними; я купил на эти деньги туалетной воды и мыла, чтобы торговать. Теперь на это живу.

Девушка взглянула на него.

— Я бы не сказала, что ваши слова меня успокаивают.

— Я не хотел вас расстраивать, — быстро сказал Керн, — у меня все сложилось не так, как у вас. У меня вообще не было документов. У вас же, наверно, есть паспорт?

Девушка кивнула.

— Паспорт у меня есть. Но через шесть недель его срок истекает.

— Это ничего не значит. Вы, наверняка, сможете его продлить.

— Не думаю.

Девушка поднялась.

— Не хотите еще сигарету? — спросил Керн.

— Нет, спасибо. Я и так слишком много курю.

— Как-то мне сказали, что сигарета в нужную минуту лучше, чем все идеалы мира.

— Правильно. — Девушка улыбнулась и внезапно показалась Керну красивой. Он бы многое дал за то, чтобы продолжить беседу, но совершенно не знал, как поступить, чтобы она осталась.

— Если когда-нибудь я смогу быть вам полезен, — быстро сказал он, — то я всегда с радостью помогу вам. Я знаю Прагу. Я уже был здесь два раза. Меня зовут Людвиг Керн, я живу в комнате справа, рядом с вашей.

Девушка быстро взглянула на него. У Керна было такое чувство, будто он себя выдал. Но она непринужденно подала ему руку. Он почувствовал крепкое пожатие.

— Я с радостью обращусь к вам, — сказала она. — Большое спасибо.

Она взяла со стола книги и пошла вверх по лестнице.

Некоторое время Керн продолжал сидеть в холле. Внезапно он нашел те слова, которые должен был сказать…

— Еще раз, Штайнер, — сказал шулер. — Видит небо, за ваш дебют в той дыре я волнуюсь больше, чем за себя, когда играю в жокей-клубе.

Они сидели в баре, и Фред проводил со Штайнером генеральную репетицию. В первый раз он хотел выпустить его в соседнюю пивнушку против нескольких мелких шулеров. Штайнер видел в этом единственную возможность добыть деньги, исключая, конечно, воровство и кражу со взломом.

Они отрабатывали трюк с тузами около получаса. Наконец карманник остался доволен и поднялся. На нем был смокинг.

— Ну, я должен идти. В оперу. Сегодня большая премьера. Поет Леман. Рядом с настоящим искусством найдется дело и для нас. Люди отдаются ему и ничего не замечают, вы понимаете? — Он протянул Штайнеру руку. — Да, вот еще что, сколько у вас денег?

— Тридцать два шиллинга.

— Этого слишком мало. Ребятки должны увидеть сумму побольше, иначе они не клюнут. — Он полез в карман и вынул купюру достоинством в сто шиллингов.

— Вот. Этой бумажкой вы заплатите за кофе, тогда к вам кто-нибудь подсядет. А деньги вы возвратите мне через хозяина, он меня знает. И напоминаю: играть недолго и быть начеку, когда придут четыре дамы! Ни пуха ни пера!

Штайнер взял деньги.

— Если я проиграю, я никогда не смогу вам вернуть их.

Карманник пожал плечами.

— Значит я лишусь их. Не все дебюты проходят удачно. Но вы не проиграете. Я знаю этих людей. Простодушные деревенские новички. Нет класса. Вы нервничаете?

— Думаю, что нет.

— Тогда у вас есть шансы. Те не подозревают, что вы кое-что знаете. А пока они это заметят, вы их уже облапошите и они почти ничего не смогут сделать. Итак, сервус!

— Сервус!

Штайнер отправился к пивной. По дороге он размышлял. Странно, но никто другой не доверил бы ему и четверть той суммы, какую дал ему, не задумываясь, карманник Фред. И так все в этом мире. Слава богу!

В передней комнате пивной сидело несколько компаний, играющих в тарокк. Штайнер сел к окну и заказал водки. Он неторопливо вытащил бумажник, в который заранее вложил еще пачку бумаги, чтобы тот выглядел солиднее, и расплатился сотенной.

Минутой позже к нему подсел какой-то худощавый человек и пригласил сыграть партию в покер. Штайнер со скучающим видом отказался. Человек начал его уговаривать.

— У меня слишком мало времени, — объяснил Штайнер. — Самое большее — полчаса, для игры это слишком мало.

— Ну что вы, что вы! — Худощавый улыбнулся, показав свои изъеденные зубы. — За полчаса можно нажить целое состояние, приятель!

Штайнер посмотрел на двоих, сидящих за соседним столиком. Один из них — с одутловатым лицом и лысый, другой — черный, волосатый, со слишком большим носом. Оба равнодушно посмотрели на него.

— Ну, если на полчасика, — сказал Штайнер нарочито медленно, — тогда можно попытаться.

— Конечно, конечно, — сердечно ответил худощавый.

— Но я прекращаю игру, как только захочу.

— Ну, конечно, сосед, когда захотите.

— Даже если я и буду в выигрыше.

Губы толстяка, сидящего за соседним столом, немножко скривились. Он бросил взгляд на брюнета: кажется, поймали в сеть стоящую птичку.

— Ну, конечно, конечно! — радостно заблеял тот.

— Ну, тогда давайте.

Штайнер подсел к их столу. Толстяк перемешал карты и роздал. Штайнер выиграл несколько шиллингов. Когда пришла очередь сдавать ему, он ощупал края карт, перемешал их, снял колоду на той карте, где он нащупал какую-то неровность, заказал порцию сливовицы, бросил при этом взгляд на нижнюю карту и увидел, что немного срезаны были короли. Затем он снова размешал колоду и сдал.

Через четверть часа он уже выиграл приблизительно тридцать шиллингов.

— Чудесно! — блеял худощавый. — А не повысить ли нам немного ставки?

Штайнер кивнул. Он выиграл и следующую партию, которая разыгрывалась по повышенным ставкам. Затем начал сдавать толстяк. Его розовые плоские кисти рук были, собственно, слишком малы для передергивания. Тем не менее, как заметил Штайнер, он действовал очень ловко. Штайнер взял свои карты. К нему пришли три дамы.

— Сколько? — спросил толстяк, жуя сигару.

— Четыре, — ответил Штайнер, отметив, что толстяк растерялся — ведь Штайнер мог бы прикупить только две. Толстяк дал ему еще четыре карты. Штайнер увидел, что первой из них была четвертая недостающая дама. Больше прикупать было нельзя. Со словами: — Черт возьми! Пасую, — он бросил карты. Трое переглянулись и спасовали тоже.

Штайнер знал, что может что-либо сделать только тогда, когда будет сдавать сам. Поэтому его шансы расценивались: один к трем. Карманник был прав. Он должен действовать быстро — прежде чем другие успеют что-либо заметить.

Он проделал трюк с тузами, но только самый элементарный. Худощавый сыграл против него и проиграл. Штайнер посмотрел на часы.

— Я должен идти. Последний круг.

— Конечно, конечно, сосед! — заблеял худощавый. Другие промолчали.

В следующий раз у Штайнера сразу оказалось четыре дамы. Он прикупил одну карту. Девятка. Брюнет прикупил две карты. Штайнер увидел, что худощавый выкинул их ему из-под низа. Он знал, в чем дело, но, тем не менее, торговался до двадцати шиллингов, потом спасовал. Брюнет бросил на него взгляд и забрал банк.

— Какие у вас были карты? — поинтересовался худощавый и быстро открыл карты Штайнера. — Четыре дамы! И вы пасуете? О, боже! Да это же верный выигрыш! А что было у вас? — спросил он брюнета.

— Три короля, — сказал тот недовольно.

— Вот видите, вот видите! Ведь вы бы выиграли, сосед. До какой суммы вы бы торговались, имея на руках три короля?

— С тремя королями я торговался бы до самого конца, — ответил брюнет довольно мрачно.

— Я недосмотрел, — объяснил Штайнер. — Думал, что у меня три дамы. Одну из дам я принял за валета.

— Ах, вот почему!

Начал сдавать брюнет. К Штайнеру пришли три короля, и он прикупил четвертого. Он дошел до пятнадцати шиллингов, потом спасовал. Худощавый засопел. Штайнер выиграл около девяноста шиллингов, а осталось всего две игры.

— Что у вас было, сосед?

Худощавый попытался быстро перевернуть карты. Штайнер отбросил его руку.

— Это что, у вас в моде? — спросил он.

— О, извините, пожалуйста. Простое любопытство.

Во время следующей игры Штайнер проиграл восемь шиллингов, дальше он не торговался. Затем взял карты и начал мешать. Он делал это очень внимательно и подмешал королей вниз, чтобы подсунуть их толстяку. Это удалось. Брюнет для видимости тоже торговался, толстяк потребовал одну карту. Штайнер дал ему последнего короля. Толстяк засопел и обменялся с другими взглядом. Штайнер использовал этот момент, чтобы провернуть свой трюк с тузами. Потом он сбросил три карты и прикупил два туза, которые уже лежали сверху.

Толстяк начал торговаться. Штайнер положил свои карты на стол и нерешительно соглашался. Толстяк довел игру до ста пятидесяти. Штайнер принял ее. Но он не был уверен. Он знал, что у толстяка четыре короля, Но пятой карты он не знал. Если к толстяку пришел джокер, то Штайнер проиграл. Худощавый ерзал на своем стуле.

— Можно посмотреть? — Он хотел схватить карты Штайнера.

— Нет. — Штайнер положил руку на карты. Он удивился этой наивной наглости. Худощавый сразу же протелеграфировал бы толстяку ногой.

Толстяк потерял уверенность. Штайнер до сих пор был очень осторожен, и поэтому тот решил, что у него очень сильная карта. Штайнер заметил это и начал играть более азартно. На ста восьмидесяти толстяк остановился. Он положил на стол четыре короля. Штайнер вздохнул и перевернул свои четыре туза!

Худощавый присвистнул. Когда Штайнер начал собирать деньги, он совсем притих.

— Мы сыграем еще круг, — вдруг решительно сказал брюнет.

— Сожалею, но не могу, — ответил Штайнер.

— Мы сыграем еще круг, — повторил брюнет, выпятив подбородок.

Штайнер поднялся.

— В следующий раз.

Он подошел к стойке и расплатился. Затем он сунул хозяину сложенную бумажку в сто шиллингов.

— Передайте, пожалуйста, Фреду.

Хозяин удивленно поднял глаза.

— Фреду?

— Да.

— Хорошо, — хозяин ухмыльнулся. — Влопались, братишки. Ловили плотву, а наткнулись на акулу.

Проигравшие стояли у двери.

— Мы сыграем еще круг, — сказал брюнет, загораживая выход.

— Так не пойдет, сосед, — блеял худощавый. — Это исключено, сэр.

— Нам не в чем упрекать друг друга, — сказал Штайнер. — Война есть война. Когда-нибудь нужно и проиграть.

— Только не нам, — сказал брюнет. — Мы сыграем еще круг.

— Или вы отдадите нам все, что выиграли, — добавил толстяк.

Штайнер покачал головой.

— Мы честно играли, — сказал он с иронической улыбкой. — Вы знали, что вам нужно, а я знал — что мне. Спокойной ночи!

Он попытался пройти между брюнетом и худощавым. При этом он дотронулся до мышц брюнета.

В эту минуту подошел хозяин.

— Никакого скандала в моем заведении, господа!

— Я тоже не хочу скандала, — сказал Штайнер. — Я хочу пройти.

— Выйдем вместе, — сказал брюнет.

Худощавый и брюнет пошли впереди, за ними — Штайнер, а последним — толстяк. Штайнер уже знал, что опасен только брюнет. Пропустив вперед брюнета, они допустили ошибку. Когда тот проходил в дверь, Штайнер быстро отступил назад, заехал, словно молотом, толстяку в брюхо и нанес брюнету удар кулаком по затылку с такой силой, что тот полетел вниз по ступенькам и сбил худощавого. Одним прыжком Штайнер выскочил на улицу и помчался по ней, прежде чем те успели прийти в себя. Он знал, что для него это был единственный выход, так как на улице один против троих он бы не смог ничего сделать. Он услышал крики и, не прекращая бега, обернулся — за ним никто не гнался. Они были слишком ошарашены.

Штайнер сбавил шаг и вскоре достиг оживленных улиц. Перед зеркалом магазина мод он остановился и посмотрел на себя. Шулер и обманщик, подумал он. Но зато половина паспорта в кармане… Он кивнул своему отражению и пошел дальше.

5

Керн сидел на стене старого еврейского кладбища и при свете уличных фонарей пересчитывал свои деньги. Он целый день торговал в районе Хейлигенкройцберг. Это был бедный квартал, но Керн знал, что нищета милосердна и не взывает к полиции. Он заработал тридцать восемь крон. День выдался удачный.

Керн сунул деньги в карман и попытался разобрать надпись на старом надгробном камне, который наклонился к самой стене. — Рабби Израиль Лев, — сказал он потом, — умер в незапамятные времена, был наверняка высокообразованным, — теперь горстка земли и костей… Как ты думаешь, что мне теперь делать? Идти домой, ограничиться этим, или попытаться еще спекульнуть и довести заработок до пятидесяти крон?

Он вытащил монету в пять франков.

— Тебе это довольно безразлично, старина, а? Ну, тогда дело решит случай, ведь судьба эмигранта — это цепь случайностей. Решка — больше не торгую; орел — продолжаю торговлю.

Он подбросил монету и поймал ее. Она выскользнула у него из руки и упала на могилу. Керн спрыгнул со стены и осторожно поднял монету.

— Орел! На твоей могиле! Значит, ты сам мне это советуешь, рабби. Ну, тогда за работу! — И он направился к ближайшему дому, словно собирался штурмовать крепость.

На первом этаже ему никто не открыл. Керн немного подождал, потом поднялся по лестнице. На втором этаже ему открыла хорошенькая горничная. Она посмотрела на его портфель, скривила губки и снова молча захлопнула дверь.

Керн поднялся на третий этаж. Ему пришлось позвонить два раза, прежде чем в дверях появился мужчина в распахнутом жилете. Не успел Керн вымолвить и двух слов, как тот его перебил.

— Туалетную воду? Духи? Какая наглость! Вы что, неграмотный? И вы предлагаете ваше дерьмо мне, именно мне — генеральному агенту парфюмерных товаров фирмы Лео? Убирайтесь!

Он захлопнул дверь. Керн зажег спичку и изучил табличку на дверях. Так оно и есть. Иосиф Шимек сам торговал духами, туалетной водой и мылом.

Керн покачал головой.

— Рабби Израиль Лев, — пробормотал он. — Что это значит? Мы, кажется, не поняли друг друга.

Он позвонил на четвертом этаже. Открыла полная приветливая женщина.

— Входите, входите, — добродушно сказала она, увидев Керна. — Немец, да? Беженец? Ну, входите, входите!

Керн прошел за ней на кухню.

— Садитесь, — сказала она. — Вы же наверняка устали.

— Не очень.

Первый раз в Праге Керну предложили присесть. Он воспользовался редким случаем и уселся. «Извини, рабби, — подумал он, — я поспешил. Извини меня, я еще молод, рабби Израиль». Затем он начал распаковывать товар.

Полная женщина, величественно скрестив руки на животе, стояла рядом и смотрела на него.

— Это духи? — спросила она и показала на маленький флакончик.

— Да. — Керн, собственно, думал, что она будет интересоваться мылом. Он высоко поднял флакончик, словно драгоценный камень.

— Это знаменитые духи «Фарр» фирмы Керн. Нечто совершенно особенное! Не какая-нибудь дрянь фабрики Лео, которые распространяет господин Шимек, что под вами.

— Так, так…

Керн открыл флакончик и дал женщине понюхать. Потом он взял стеклянную палочку и провел по ее полной руке.

— Попробуйте сами…

Женщина понюхала свою руку и кивнула. — Кажется, хорошие. У вас только такие маленькие флакончики?

— Есть один побольше. И еще один совсем большой. Вот здесь. Но он стоит сорок крон.

— Это ничего не значит. Большой мне подходит, я его и возьму.

Керн не верил своим ушам. На этом он сразу заработает восемнадцать крон. — Если вы возьмете большой флакон, то я вам дам в придачу еще кусок миндального мыла, — сказал он с воодушевлением.

— Чудесно. Мыло всегда пригодится.

Женщина взяла духи и мыло и ушла в соседнюю комнату. Керн между тем снова уложил свои вещи. Из полуоткрытой двери доносился запах вареного мяса. Он решил, что сейчас же отправится в столовую и чудесно пообедает. Суп в общественной столовой на Венцельплац не утолял голода.

Женщина вернулась.

— Ну, большое спасибо, и до свидания, — сказала она дружески. — Вот, возьмите бутерброд на дорожку.

— Спасибо. — Керн продолжал стоять и ждал.

— Вам еще что-нибудь? — спросила женщина.

— Да, конечно. — Керн засмеялся. — Вы мне еще не отдали деньги.

— Деньги? Какие деньги?

— Сорок крон, — удивленно ответил Керн.

— Ах, вот что! Антон! — крикнула женщина в соседнюю комнату. — Ну, иди же сюда! Здесь спрашивают деньги!

Из соседней комнаты вышел мужчина в подтяжках, он что-то жевал, затем вытер усы. Керн заметил на нем потную рубашку и брюки с галунами, и его охватило злое предчувствие.

— Деньги? — хрипло спросил мужчина и поковырял в ушах.

— Сорок крон, — ответил Керн. — Но лучше вы мне отдайте назад духи, если это слишком дорого. А мыло вы можете оставить.

— Так, так. — Мужчина подошел поближе. От него несло старым потом и свежесваренной свининой. — Пойдем-ка со мной, сынок.

Он пошел и открыл дверь в соседнюю комнату.

— Тебе знакомо вот это? — Он показал на форменный сюртук, висевший на спинке стула. — Мне что, нужно его надеть и пойти с тобой в полицию?

Керн отступил на шаг. Он уже представил себе, что его посадили в тюрьму на две недели, ведь у него не было разрешения на торговлю.

— У меня есть разрешение на пребывание в стране, — сказал он по возможности равнодушно. — Я могу вам его показать.

— Ты покажи лучше разрешение на торговлю, — ответил мужчина и пристально посмотрел на Керна.

— Оно у меня в отеле.

— Ну, тогда мы дойдем до отеля. А может, лучше просто оставить здесь бутылку? Как подарок, а?

— Ладно. — Керн оглянулся на дверь.

— Вот, возьмите свой бутерброд, — сказала женщина, широко улыбаясь.

— Спасибо, не нужно. — Керн открыл дверь.

— Смотрите-ка на него! Какой неблагодарный!

Керн захлопнул за собой дверь и быстро спустился вниз по лестнице. Он не слышал громового хохота, который раздался за его спиной.

— Великолепно, Антон! — прыснула женщина. — Видел, как он помчался? Словно у него пчелы в штанах. Еще быстрее, чем старый еврей, что приходил сегодня после обеда. Тот наверняка принял тебя за капитана полиции и уже видел себя в тюрьме.

Антон ухмыльнулся.

— Боятся любой формы. Даже формы письмоносца. В этом наше преимущество. Живем неплохо за счет эмигрантов, а? — Он схватил женщину за грудь.

— Духи хорошие. — Она прижалась к нему. — Лучше, чем вода для волос, которую притащил сегодня старый еврей.

Антон подтянул штаны.

— Ну, и надушись вечером, тогда в кровати у меня будет графиня. Там есть еще мясо?

Керн стоял на улице.

— Рабби Израиль Лев, — горестно произнес он, повернувшись в сторону кладбища. — Меня обчистили. Сорок крон! А с куском мыла даже сорок три. Это двадцать четыре кроны чистого убытка.

Он вернулся в отель.

— Меня никто не спрашивал? — спросил он у портье.

Тот покачал головой.

— Никто.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Даже президент Чехословакии вами не интересовался.

— Ну, того я и не жду, — ответил Керн.

Он поднялся по лестнице. Странно, что отец не давал о себе знать. Может, его, действительно, не было в Праге? А может, его схватила полиция? Он решил выждать еще денька два-три, а потом снова наведаться к фрау Ековской.

Наверху, в своей комнате, он встретил мужчину, который кричал ночью. Его звали Рабе. Он как раз собирался лечь спать.

— Вы уже ложитесь? — удивился Керн. — Еще нет и девяти.

Рабе кивнул.

— Для меня это самое разумное. Сейчас я смогу поспать до двенадцати. В двенадцать я всегда просыпаюсь. Они обычно приходили в полночь. К тем, кто сидел в карцере. Поэтому с двенадцати я сижу часика два у окна. После этого принимаю снотворное. Таким образом и выхожу из положения.

Он поставил у своей кровати стакан с водой.

— Знаете, что успокаивает меня больше всего, когда я ночами сижу у окна? Стихи. Я их декламирую. Старые стихи школьных времен.

— Стихи? — удивленно переспросил Керн.

— Да. Совсем простые. Например, те, что поют детям перед сном:

Я устал и лягу спать,
Уложи меня в кровать!
Пусть, отец, взор строгий твой
Охраняет мой покой!
Нашалил сегодня я,
Боже, не ругай меня!
Кровь Христа, дары твои
Да искупят все грехи.

Он стоял в полутемной комнате в белом нижнем белье, словно усталый приветливый призрак, и читал стихи — медленно, монотонно, глядя погасшими глазами в ночь за окном.

— Стихи меня успокаивают, — сказал он и улыбнулся. — Я не знаю, почему, но они меня успокаивают.

— Может быть, — ответил Керн.

— Это кажется невероятным, но они действительно успокаивают. После них я чувствую себя спокойно и мне кажется, будто я — дома.

На душе у Керна стало нехорошо. Он почувствовал, как по коже забегали мурашки.

— Я не знаю стихов наизусть, — сказал он. — Я все забыл. Мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я учился в школе.

— Я их тоже забыл. А теперь, внезапно, все вспомнил.

Керн кивнул. Затем он поднялся. Он хотел уйти из комнаты. Пусть Рабе поспит.

— Если б только знать, как убивать время по вечерам, — сказал Керн. — Вечер — это самое проклятое время. Книг я уже давно больше не читаю. А сидеть внизу и в сотый раз обсуждать, как чудесно было в Германии и когда все изменится, — мне совершенно не хочется.

Рабе сел на кровать.

— Идите в кино. Это лучшее средство убить вечер. Выйдя из кино, обычно даже не помнишь, что видел, но там, по крайней мере, ты забываешься…

Он снял чулки. Керн задумчиво посмотрел на него.

— В кино, — сказал он. Ему пришло в голову, что он мог бы пригласить в кино и девушку из соседней комнаты. — Вы знаете людей, которые живут в отеле? — спросил он.

Рабе положил чулки на стул и пошевелил голыми пальцами ног.

— Некоторых знаю. А что? — Он посмотрел на свои ноги, будто никогда их раньше не видел.

— А людей из соседней комнаты?

Рабе задумался.

— Там живет старуха Шимановская. До войны она была знаменитой актрисой.

— Я не ее имею в виду.

— Он имеет в виду Рут Голланд, молодую симпатичную девушку, — раздался голос мужчины в очках, третьего жильца комнаты. Он уже несколько минут стоял в дверях и слушал разговор. Его звали Марилл, и он раньше был депутатом рейхстага. — Вы Керн, донжуан, так ведь?

Керн покраснел.

— Удивительно, — продолжал Марилл. — При самых естественных вещах человек краснеет. При пошлых — никогда. Ну, как сегодня торговля, Керн?

— Настоящая катастрофа. Потерял очень много денег.

— Тогда вам нужно еще потратиться. Это лучшее средство избежать расстройства.

— Я как раз и собирался это сделать, — сказал Керн. — Хочу идти в кино.

— Браво! С Рут Голланд, я так понял из вашего осторожного выспрашивания?

— Не знаю. Я же еще с ней совсем не знаком.

— Вы не знакомы с большинством людей. Когда-то нужно начать знакомиться. Валяйте, Керн! Мужество — лучшее украшение молодости.

— Вы думаете, она пойдет со мной?

— Конечно. В этом одно из преимуществ нашей поганой жизни. Каждый человек будет благодарен, если его отвлекут от страха и скуки, между которыми он постоянно находится. Итак, отбросьте ложный стыд! Вперед, в бой, и не дрожать!

— Идите в «Риальто», — посоветовал Рабе с постели. — Там какой-то фильм о Марокко. Я сделал вывод: человек больше отвлекается от действительности, если попадает в более отдаленные страны.

— Марокко всегда можно полюбоваться, — согласился Марилл. — И молодым девицам тоже.

Рабе со вздохом завернулся в одеяло.

— У меня иногда появляется желание проспать лет десять, не просыпаясь.

— И вы хотели бы, проснувшись, быть лет на десять старше? — поинтересовался Марилл.

Рабе взглянул на него.

— Нет. Тогда бы мои дети уже стали взрослыми.

Керн постучал в дверь соседней комнаты. Из-за двери раздался чей-то голос. Он вошел и сразу же остановился. Его взгляд упал на Шимановскую.

Она была похожа на сову в вуали. Глубокие морщины покрывал толстый слой пудры, они смахивали на горный снежный ландшафт. Глубоко в них, словно расщелины, сидели глаза. Она уставилась на Керна с таким видом, будто собиралась броситься на него, выпустив все свои когти. В руках она держала ярко-красную шаль, из которой торчало несколько вязальных спиц. Керн уже подумал, что она сейчас бросится на него, но внезапно на ее лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Что вы хотите, молодой друг? — спросила она с пафосом, грудным театральным голосом.

— Я хотел бы поговорить с фрейлейн Голланд.

Улыбку словно смыло.

— Ах, вот что!

Шимановская с презрением посмотрела на Керна и принялась сильно стучать своими спицами.

Рут Голланд поднялась с постели. Она читала. Керн заметил, что она лежала на той кровати, у которой он стоял ночью. Внезапно его бросило в жар.

— Могу ли я вас спросить… — сказал он.

Девушка встала и вышла вместе с ним в коридор. Шимановская послала им вслед какой-то звук, похожий на храп раненой лошади.

— Вы не хотели бы пойти со мной в кино? — спросил Керн, когда они вышли. — У меня есть два билета, — солгал он.

Рут Голланд посмотрела на него…

— Или у вас другие планы? Может быть…

Она покачала, головой.

— Нет, у меня нет никаких планов.

— Тогда пойдемте, со мной. Зачем вам сидеть целый вечер в комнате?

— Я уже привыкла к этому.

— Тем хуже. Я пробыл у вас всего две минуты и рад, что выбрался оттуда. Я думал, что меня там сожрут.

Девушка засмеялась. Внезапно она показалась Керну совсем ребенком.

— У Шимановской только такой вид. У нее доброе сердце.

— Может быть, но это не написано у нее на лице. Фильм начинается через четверть часа. Идемте?

— Хорошо, — сказала Рут Голланд неожиданно твердо.

У самых касс Керн прошел вперед.

— Минутку, я только возьму билеты. Они здесь отложены.

Он купил два билета и подумал, что она ничего не заметила. Но мгновение спустя ему было все равно — главное, что она сидела рядом. Свет в зале погас. На экране появилась касба Маракеша, красочная и освещенная лучами солнца; сверкала пустыня, а в жаркой африканской ночи раздавался дрожащий однообразный звук труб и тамбуринов…

Рут Голланд откинулась на спинку кресла. Музыка лилась на нее, словно теплый дождь, — теплый монотонный дождь, из которого мучительно всплывали воспоминания…

Она стояла у нюрнбергского крепостного рва. Был апрель. Перед ней в темноте стоял студент Герберт Биллинг, держа в руке скомканную газету.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, Рут?

— Да, понимаю, Герберт. Это легко понять.

Герберт нервно мял в руках экземпляр «Штюрмера».

— Мое имя стоит в газете, как имя прислужника евреев! Как человека, позорящего арийскую расу! Это конец, ты понимаешь?

— Да, Герберт.

— Я должен подумать, как мне выкрутиться из этого положения. На карту поставлена вся моя карьера. В газете… Ее читают все, понимаешь?

— Да, Герберт. Мое имя тоже стоит в газете.

— Это совершенно другое дело. С тобой ничего не случится. Ты все равно не сможешь больше ходить в университет.

— Ты прав, Герберт.

— Значит, это конец, правда? Мы расстанемся и никогда больше не будем встречаться.

— Не будем… Ну, а теперь прощай.

Она повернулась и пошла.

— Подожди!.. Рут! Подожди еще минуту!

Она остановилась. Он подошел ближе. Его лицо в темноте было так близко, что она слышала его дыхание.

— Послушай, — сказал он. — Куда же ты сейчас?

— Домой.

— Тебе же не нужно сразу… — Его дыхание стало сильнее. — С этим вопросом покончено, правда? Это так и останется! Но ты бы могла… мы бы могли… как раз сегодня вечером у меня нет никого дома, понимаешь, нас не увидят. — Он взял ее за руку. — Зачем нам расставаться так, я имею в виду — так формально. Мы бы могли еще…

— Уходи, — сказала она. — Уходи немедленно!

— Ну, будь умницей. Рут. — Он взял ее за плечи.

Она посмотрела на красивое, любимое лицо, которому доверяла, не задумываясь. Потом она ударила по нему.

— Уходи! — закричала она. В ее глазах стояли слезы. — Уходи!

Биллинг отшатнулся.

— Что? Бить? Бить меня? Ты ударила меня, вонючая жидовка?

Он сделал движение, собираясь броситься на нее.

— Убирайся! — закричала она звонко.

Он оглянулся.

— Заткнись! — прошипел он. — Ты что, хочешь натравить на меня людей! Ты способна и на это! Я ухожу. Конечно, я ухожу! Слава богу, я от тебя отвязался.

«Guand l'amour meurt»[3] — томно пела женщина на экране, в шуме и сигаретном дыму марокканского кафе. Рут Голланд провела рукой по лицу…

Все остальное мало для нее значило. Страх родственников, у которых она жила; настойчивые уговоры дяди уехать, чтобы и его не втянули в это дело; анонимное письмо, в котором говорилось, что если она не уедет в течение трех дней, то ее провезут по всему городу как осквернителя арийской крови, с обрезанными волосами и с плакатами на груди и спине; часы, проведенные на могиле матери; дождливое утро перед памятником павшим воинам, с которого соскоблили имя ее отца только потому, что тот был евреем (он погиб в Бельгии в 1916 году). А затем поспешное одинокое бегство за границу, в Прагу, с несколькими драгоценностями, оставшимися после смерти матери…

На экране вновь появились флейты и литавры. За ними виднелись колонны иностранного легиона, уходившего вдаль; над ротами растянувшихся по пустыне легионеров, не имеющих родины, поспешно гремели возбужденные трубы…

Керн наклонился к Рут Голланд.

— Вам нравится?

— Да…

Он полез в карман и сунул ей маленький флакончик.

— Одеколон, — прошептал он. — Здесь жарко. Может, он освежит вас немного.

— Спасибо.

Она вылила несколько капелек себе на руку. Керн не заметил, что глаза ее вдруг наполнились слезами.

— Спасибо, — сказала она еще раз.

Штайнер во второй раз сидел в кафе «Алебарда». Он придвинул кельнеру пять шиллингов и заказал чашку кофе.

— Звонить? — спросил кельнер.

Штайнер кивнул. Он играл еще несколько раз с переменным успехом в разных пивных и собрал уже пятьсот шиллингов.

Кельнер положил перед ним несколько газет и журналов. Штайнер взял одну из газет и начал читать. Но вскоре он отложил ее в сторону; его мало интересовало, что творилось на свете. Для тонущего человека важно только одно — вынырнуть на поверхность, и ему совершенно безразлично, какова окраска рыб, плавающих вокруг.

Кельнер принес кофе и стакан с водой.

— Господа будут здесь через час.

Он остался стоять у стола.

— Прекрасная погода сегодня, правда? — спросил он через некоторое время.

Штайнер кивнул и уставился в стену, на которой висел плакат, приглашавший пить солодовое пиво и тем самым продлить свою жизнь.

Кельнер, шаркая ногами, вернулся за стойку. Через некоторое время он принес на подносе еще стакан воды.

— Принесите мне лучше порцию вишневки.

— Хорошо. Сию минуту!

— И себе рюмку.

Кельнер поклонился.

— Покорнейше благодарю. Вы понимаете нашего брата. Это случается редко.

— Ах, что вы! — возразил Штайнер. — Мне просто скучно.

— Я знал людей, которым в голову приходили совершенно другие мысли, когда им было скучно, — сказал кельнер.

Он выпил и поскреб кадык.

— Послушайте, — начал он доверительно, — я же знаю, в чем дело, и если вы разрешите дать вам совет, то я порекомендую вам взять умершего австрийца. Есть, конечно, и умершие румыны, и они даже намного дешевле… но кто может говорить по-румынски?

Штайнер внимательно посмотрел на него.

Кельнер оставил свой кадык в покое и начал скрести затылок. При этом он почесал себе и ноги, одну об другую, как собака.

— Лучше всего, конечно, был бы американец или англичанин, — задумчиво произнес он. — Но попробуй дождись, когда в Австрии умрет хоть один американец! А если это и случится, взять хотя бы несчастный случай, то попробуй доберись до его паспорта!

— Я думаю, что немецкий лучше, чем австрийский, — сказал Штайнер. — Его труднее проверить.

— Это верно. Но зато вы не получите разрешения на работу. Только вид на жительство. А с паспортом умершего австрийца вы можете работать в любой части Австрии.

— Пока не поймают.

— Да, конечно. Но кого ловят в Австрии? А если и ловят, то не того, кого нужно…

Штайнер не выдержал и рассмеялся.

— Именно «не тем» и можно оказаться. Это все равно опасно.

— Ай, бросьте, — произнес кельнер. — Если так говорить, то опасно и ковырять в носу.

— Правильно, но за это не сажают в тюрьму.

Кельнер начал массировать свой нос.

— Я советую, как лучше. Я уже опытен в таких делах. Умерший австриец — это самое реальное…

К десяти часам появились оба торговца паспортами. Вел переговоры один из них — быстрый человечек с птичьими глазками; другой — массивный и разжиревший — только сидел и молчал.

Тот, кто вел беседу, вытащил немецкий паспорт.

— Мы узнали от партнеров. Этот паспорт вы можете получить на свое собственное имя. Фамилию мы можем свести и проставить вашу. Мы можем изменить все, кроме места рождения, тут вам придется взять город Аугсбург, потому что здесь аугсбургская печать. Но паспорт будет стоить вам на двести шиллингов дороже. Ювелирная работа, ничего не поделаешь.

— Такой суммы у меня нет, — ответил Штайнер. — Кроме того, я не дорожу своим именем.

— Тогда возьмите его таким, как он есть. Мы заменим только фотографию. Печать, которая проходит по фото, мы сделаем вам бесплатно.

— Это меня не устраивает. Я хочу работать. С этим паспортом я не получу разрешения на работу.

Говоривший пожал плечами.

— Тогда остается только австрийский. Имея его, вы сможете здесь работать.

— А если запросят полицию, которая его выдала?

— Кому нужно ее запрашивать, если вы ничего не натворите?

— Триста шиллингов, — сказал Штайнер.

Мужчина отвернулся.

— У нас твердые цены, — оскорбленным тоном заявил он. — Пятьсот — и ни гроша меньше.

Штайнер не ответил.

— Если бы речь шла о немецком, еще можно было бы торговаться, они попадаются часто, но австрийский — редкая вещь. Зачем австрийцу паспорт? На родине он ему не нужен, ну а за границей он бывает довольно редко. И к тому же — валютный запрет. Пятьсот! Он стоит этих денег.

— Триста пятьдесят.

Говоривший оживился. — Триста пятьдесят я сам заплатил семье умершего. А сколько стоит работа, как вы думаете? А издержки? А комиссионные? Все это дорого, уважаемый! Заполучить паспорт, когда едва успели схоронить покойника! — о, за это вы должны расплачиваться звонкой монетой. Только наличные осушают слезы и заставляют забыть о скорби. Четыреста пятьдесят, так уж и быть, только потому, что вы нам нравитесь, но мы ничего на этом не выиграем.

Они сторговались на четырехстах. Штайнер вынул из кармана свою фотокарточку, — он уже успел сфотографироваться в автомате за один шиллинг. Оба ушли, захватив с собой карточку; через час они вернулись и принесли паспорт. Штайнер расплатился и сунул паспорт в карман.

— Желаю удачи, — сказал тот, который вел переговоры. — И еще одно замечание: когда кончится его срок, мы можем его продлить. Снять дату и проставить новую. Это очень просто. Единственная трудность — виза. Чем позднее она вам понадобится, тем лучше — тем дольше можно не исправлять дату.

— Вы же могли бы это сделать и сейчас, — сказал Штайнер.

Говоривший покачал головой.

— Для вас так будет лучше. У вас сейчас самый настоящий паспорт, который вы могли и найти. Сменить фото — не так страшно, хуже, если подделано что-либо в тексте. К тому же у вас впереди целый год. За это время многое может случиться.

— Будем надеяться…

— Разумеется, о наших делах — никому ни слова! Это в наших общих интересах. Послать к нам за помощью можете только абсолютно надежного человека. Дорогу вы знаете. Засим — доброго вечера!

— Доброго вечера.

— Strszecz miecze[4], — сказал другой, который до сих пор молчал.

— Он не говорит по-немецки, — ухмыльнулся первый, отвечая на взгляд Штайнера. — Но у него изумительная рука… для штемпелей. Конечно, строго между нами.

Штайнер отправился на вокзал. Он оставил в камере хранения свой рюкзак. Он выехал из пансиона накануне вечером. Ночь провел в сквере, на скамейке. Утром, в туалете вокзала, Штайнер сбрил усы, а потом сфотографировался. Какое-то первобытное удовлетворение наполнило его. Теперь он был рабочим Иоганном Губером, из Граца.

На улице он остановился. Нужно было урегулировать еще один вопрос из того времени, когда его звали Штайнером. Он закрылся в будке телефона-автомата и поискал в телефонной книге один номер.

— Леопольд Шефер, — пробормотал он. — Траутенаугассе, 27. — Это имя словно выжгли в его памяти.

Он отыскал номер и позвонил. К телефону подошла женщина.

— Полицейский Шефер дома? — спросил он.

— Да, я его сейчас позову.

— Не нужно, — быстро ответил Штайнер. — Говорят из полицейского управления на Элизабетпроменаде. В 12 часов состоится облава. Полицейский Шефер должен явиться без четверти двенадцать. Вы меня поняли?

— Да. Без четверти двенадцать.

— Хорошо. — Штайнер повесил трубку.

Траутенаугассе — маленькая тихая улочка с невзрачными домишками. Штайнер внимательно осмотрел дом 27. Дом ничем не отличался от других, но Штайнеру он показался особенно отвратительным. Потом он немного отошел от дома и стал ждать.

Полицейский Шефер вышел, торопясь, и чинно застучал каблуками по улице. Штайнер двинулся навстречу с таким расчетом, чтобы сойтись с ним на темном участке. Проходя мимо, он сильно толкнул его плечом.

Шефер пошатнулся.

— Вы что, напились? — зарычал он. — Не видите, что перед вами полицейский при исполнении служебных обязанностей!

— Нет, — ответил Штайнер. — Я вижу только жалкое собачье отродье! Собачье отродье! Понял?

На момент Шефер потерял дар речи.

— Послушайте, — наконец вымолвил он. — Вы сошли с ума. Вы за это поплатитесь! Живо в полицию!

Он попытался вытащить револьвер. Штайнер ногой ударил его по руке, мгновенно подскочил и ладонью стал хлестать его по щекам, по правой, по левой, снова по правой, — самое позорное оскорбление, какое можно нанести мужчине.

Полицейский захрипел и бросился на него. Штайнер отскочил в сторону и со всего размаха ударил Шефера левой рукой в нос, из которого сразу хлынула кровь.

— Выродок! — зарычал он. — Вонючее дерьмо! Трусливая падаль!

Он снова коротко ударил полицейского прямо в губы и почувствовал, как зубы хрустнули под кулаком. Шефер зашатался.

— На помощь! — крикнул он приглушенно.

— Заткнись! — буркнул Штайнер и нанес ему правой рукой удар в подбородок, а сразу вслед за этим — точный, быстрый удар левой в солнечное сплетение. Шефер квакнул и столбом грохнулся оземь.

В некоторых окнах зажегся свет.

— Что там опять стряслось? — раздался чей-то голос.

— Ничего, — ответил Штайнер из темноты. — Это всего лишь пьяный.

— Хоть бы черт побрал этих пьянчуг! — сердито крикнул голос. — Отведите его в полицию!

— Я как раз и собираюсь это сделать.

— Залепите ему сперва по пьяной морде!

Окно захлопнулось. Штайнер ухмыльнулся и исчез за ближайшим углом. Он был уверен: в темноте Шефер не узнал его. Тем более, что усы сбриты. Он сворачивал с одной улицы в другую, пока не достиг более оживленного района. Здесь он пошел медленнее.

«Великолепно… и в то же время противно, — подумал он. — Смешная мелкая месть. Но она возмещает годы бегства и унижений. Надо мстить, если предоставляется случай».

Он остановился перед фонарем и достал свой паспорт. «Иоганн Губер! Рабочий! Ты умер и гниешь в земле где-то под Грацем, но твой паспорт жив и действителен для властей. Я, Йозеф Штайнер, жив, но у меня нет паспорта, и я для властей мертв. — Он засмеялся. — Давай поменяемся, Иоганн Губер! Отдай мне свою бумажную жизнь и возьми мою беспаспортную смерть! Если нам не помогают живые, — пусть помогают мертвые!»

6

В воскресенье Керн вернулся в отель только вечером; в комнате он натолкнулся на Марилла, тот был чрезвычайно взволнован.

— Наконец хоть кто-то! — вскричал он. — Проклятая дыра, в которой как раз сегодня я не могу найти ни одной падали! Все разбежались! Даже проклятый хозяин!

— Что случилось? — спросил Керн.

— Вы не знаете, где живет акушерка? Или врач, какой-нибудь врач по женским болезням, или еще кто-нибудь в этом роде?

— Нет, не знаю.

— Конечно, вы не знаете! — Марилл уставился на него. — Вы же еще порядочный человек, Керн. Пойдемте со мной. Кто-нибудь должен остаться у женщины. Тогда я побегу и найду акушерку. Вы можете это сделать?

— Что?

— Присмотреть, чтобы она не очень волновалась! Поговорить с ней. Что-нибудь сделать!

И он потащил ничего не понимающего Керна вдоль по коридору, в нижний этаж, и открыл дверь в маленькую комнатку, где, кроме кровати, почти ничего больше не было. На кровати стонала женщина.

— Седьмой месяц. Наверно, преждевременные роды! Успокойте ее, как можете. Я позову врача.

Он исчез, прежде чем Керн успел что-либо ответить.

Женщина на кровати стонала. Керн на цыпочках подошел к ней.

— Вам дать что-нибудь? — спросил он.

Женщина продолжала стонать. У нее были светлые блеклые волосы, совершенно мокрые от пота, и посеревшее лицо, на котором удивительно отчетливо выступили веснушки. Глаза закатились, за полуопущенными ресницами виднелся только белок. Тонкие губы были приоткрыты, зубы обнажены и плотно сжаты. В полумраке комнаты они словно светились…

— Вам дать что-нибудь? — спросил Керн еще раз.

Он огляделся. На стуле валялся дешевый тонкий пыльник. Перед кроватью стояла пара стоптанных туфель. Женщина лежала, распростершись, прямо в одежде. На столе стояла бутылка с водой, а рядом с умывальником — чемодан.

Женщина стонала. Керн не знал, что делать. А потом женщина заметалась. Керн вспомнил о том, что ему сказал Марилл, и то немногое, чему научился за год в университете. Он попытался придержать ее за плечи. Но это было все равно, что удержать змею, она выскальзывала и вырывалась; внезапно она вскинула ладони вверх и в то же мгновение крепко вцепилась в его руки.

Он стоял, как прикованный. Он бы никогда не поверил, что у женщины может быть такая сила. Она медленно повернула голову, словно та была у нее на шарнирах, и тяжело застонала; Керну казалось, будто стоны идут из-под земли.

Тело вздрогнуло, и Керн внезапно увидел, как из-под сбившегося покрывала на простыне проступило темно-красное пятно, оно расширялось, становилось все больше и больше. Он пытался освободиться, но женщина держала его, как в железных тисках. Будто завороженный, смотрел он на пятно, которое превращалось в широкую красную полосу; наконец, кровь достигла края простыни и начала капать на пол, скапливаясь в темную лужу.

— Отпустите! Отпустите меня! — Керн не решался двинуть руками, иначе ему пришлось бы встряхнуть тело женщины. — Отпустите! — выдавил он из себя. — Отпустите!

Внезапно тело женщины безвольно обмякло. Она разжала руки и упала на подушки. Керн схватил покрывало и немного его приподнял. Струйка крови вырвалась наружу и пролилась на пол. Керн вскочил и помчался наверх, в комнату, где жила Рут Голланд.

Она была дома. В комнате, кроме нее, никого не было, а она сидела на кровати среди раскрытых книг.

— Пойдемте! — вскричал Керн. — Внизу… женщина… истекает кровью.

Они помчались вниз. В комнате стало темнее. В окне загорелась вечерняя заря, она бросала мрачный отсвет на пол и стол. Красное отражение рубином играло в бутылке с водой. Женщина лежала совсем тихо. Казалось, она больше не дышит.

Рут Голланд приподняла покрывало. Женщина буквально плавала в крови.

— Зажгите свет! — крикнула девушка.

Керн побежал к выключателю. Свет тусклой лампочки, смешавшись с вечерней зарей, едва осветил комнату. Женщина лежала в этом желтовато-красном чаду. Казалось, от нее остался лишь бесформенный живот и сбившаяся, вся в крови, одежда, из-под которой торчали ноги со сползшими черными чулками — неестественно вывернутые и безжизненные.

— Дайте полотенце! Надо остановить кровь! Может, вы найдете что-нибудь!

Керн видел, как Рут засучила рукава и пыталась стянуть с женщины одежду. Керн подал ей с умывальника полотенце.

— Врач должен прийти с минуты на минуту. Марилл побежал за ним.

Он начал искать что-нибудь для перевязки и в спешке опрокинул чемодан.

— Давайте что подвернется! — крикнула Рут.

Из чемодана вывалился целый ворох белья для малютки: рубашонки, пеленки, платки, а среди них — несколько вязаных шерстяных распашонок, розовых и голубых, украшенных бантиками и шелком. Одна еще не была готова: из нее торчали вязальные спицы. Моток мягкой голубой шерсти выпал и бесшумно покатился по полу.

— Давайте! — Рут отбросила кровавое полотенце. Керн подал ей пеленки и платки. И тут он услышал шаги на лестнице.

Сразу вслед за этим распахнулась дверь, и в комнату вошел Марилл с врачом.

— Ну, что здесь?.. Черт возьми!

Врач шагнул к кровати, отстранил Рут, наклонился над женщиной. Через некоторое время он повернулся к Мариллу.

— Срочно позвоните по номеру 2167. Скажите Брауну, чтобы он немедленно приехал и привез все для наркоза, операция Брэкстона-Хикса. Понятно? И все, чтобы остановить кровотечение.

— Хорошо.

Врач огляделся.

— Вы можете идти, — сказал он Керну. — Фрейлейн останется здесь. Принесите воды! Дайте мой портфель!

Другой врач появился через десять минут. С помощью Керна и людей, подошедших за это время, помещение рядом с комнатой, где лежала женщина, превратили в операционную. Кровати сдвинули в сторону, столы придвинули друг к другу, подготовили инструменты. Хозяин принес самые яркие лампочки, которые только у него нашлись, и ввинтил их.

— Живо! Живо!

Первый врач просто бушевал от нетерпения. Он накинул белый халат и попросил Рут, чтобы та завязала тесемки.

— Наденьте и на себя! — Он бросил ей халат. — Может, вы нам здесь понадобитесь. Вы сможете смотреть на кровь? Вам не станет плохо?

— Нет, — ответила Рут.

— Хорошо. Молодец!

— Может быть, я тоже могу чем-нибудь помочь? — спросил Керн. — Я изучал медицину, два семестра.

— Сейчас — нет, — врач посмотрел на инструменты. — Начнем.

Свет отражался в его лысине. Дверь была занавешена. Четверо мужчин понесли кровать с тихо стонущей женщиной через коридор в операционную. Глаза женщины были широко раскрыты. Бесцветные губы дрожали.

— Ну, беритесь! — командовал врач. — Приподнимите! Осторожно, черт возьми!

Женщина оказалась тяжелой. У Керна на лбу выступил пот. Его взгляд встретился со взглядом Рут. Она была спокойна, но побледнела и так изменилась, что он едва ее узнал. Сейчас она принадлежала этой женщине, истекающей кровью.

— Так, а теперь уходите все, кому здесь нечего делать! — резко сказал лысый врач. Он взял руку женщины. — Вам не будет больно. Это очень легко, — внезапно заговорил он материнским голосом.

— Ребенок должен жить — прошептала женщина.

— Оба, оба будете жить, — мягко ответил, врач.

— Ребенок…

— Мы его только немного повернем, плечиками вперед. Тогда он молнией выйдет. Только спокойно, совсем спокойно. Наркоз!

Керн, Марилл и еще несколько обитателей отеля стояли в опустевшей комнате женщины. Они ждали, когда могут понадобиться снова. Из соседней комнаты доносилось приглушенное бормотание врачей. На полу были разбросаны розовые и голубые вязаные распашонки.

— Роды, — сказал Марилл Керну. — Так бывает всегда, когда человек появляется на свет… Кровь, кровь и крик! Понимаете, Керн?

— Да.

— Нет, — сказал Марилл. — Не понимаете. Ни вы, ни я. Только женщина, только женщина может ронять это. Вы не чувствуете себя свиньей?

— Нет.

— Правда? А я чувствую. — Марилл протер очки и посмотрел на Керна. — Вы уже спали с женщиной? Нет? Если бы спали, вы бы тоже чувствовали себя свиньей. Здесь можно где-нибудь достать рюмку водки?

Из глубины комнаты появился кельнер.

— Принесите полбутылки коньяка, — сказал Марилл. — Да-да, у меня есть деньги. Тащите быстрее!

Кельнер исчез. За ним — хозяин и двое других. Керн и Марилл остались одни.

— Присядем к окну, — предложил Марилл. Он показал на заходящее солнце.

— Красиво, правда?

Керн кивнул.

— Да, — сказал Марилл. — Все рядом друг с другом. Это что — сирень, там внизу, в саду?

— Да.

— Сирень и эфир. Кровь и коньяк! Ну, прозит!

— Я принес четыре рюмки, господин Марилл, — сказал кельнер и поставил поднос на стол. — Я думал, может… — Он кивнул головой в сторону соседней комнаты.

— Хорошо, — Марилл наполнил две рюмки. — Вы пьете?

— Немного.

— Еврейский порок. Они все трезвенники. Зато они больше разбираются в женщинах. Но женщины не хотят, чтобы их понимали. Прозит!

— Прозит!

Керн выпил. После коньяка он почувствовал себя лучше.

— Это что, только преждевременные роды?

— Да. На четыре недели раньше. От перенапряжения. Поездки, пересадки, волнения, беготня и тому подобное, понимаете? В таком положении женщины не должны этого делать.

— А зачем она это делала?

Марилл снова наполнил рюмки.

— Зачем? — переспросил он. — Потому что хотела, чтобы ребенок был чехом. Потому что она не хотела, чтобы уже в школе на него плевали и обзывали вонючим жиденком.

— Я понимаю, — сказал Керн. — А ее муж не убежал вместе с ней?

— Мужа несколько лет назад посадили за решетку. И знаете — за что? За то, что у него было собственное дело, и потому, что он был усерднее и прилежнее, чем его конкурент на соседнем углу. Что тогда делает конкурент? Он идет в полицию и доносит на работягу: речи, направленные против правительства, руготня или коммунистические идеи. Что-нибудь. Затем мужа сажают за решетку, а конкурент забирает себе его клиентуру. Соображаете?

— Это мне знакомо, — сказал Керн.

Марилл выпил свой коньяк.

— Жестокий век. Мир завоевывается пушками и бомбардировщиками, человечность — концлагерями и погромами. Мы живем в такие времена, когда все перевернулось. Керн. Агрессоры считаются сейчас защитниками мира, а те, кого травят и гонят, — врагами мира. И есть целые народы, которые верят этому!

Через полчаса из соседней комнаты донесся пронзительный квакающий плач.

— Черт возьми! — сказал Марилл. — Они сделали свое дело. В мире стало одним чехом больше. Давайте поднимем бокалы по этому поводу! В честь великого таинства мира. Рождения! Вы знаете, почему оно — таинство? Потому что вслед за ним следует смерть. Прозит!

Открылась дверь. Вошел второй врач, весь в поту, обрызганный кровью. В руках он нес нечто красное, которое квакало и которое он хлопал по спинке.

— Живет, — пробормотал он. — Здесь есть что-нибудь?.. — Он схватил несколько платков. — В крайнем случае, сойдет. Фрейлейн!

Он передал ребенка и платки Рут.

— Выкупайте и запеленайте… не очень туго… старуха знает, как это делать. Хозяйка отеля. И уходите быстрее, здесь запах эфира. Все делайте в ванной.

Рут взяла ребенка. Ее глаза показались Керну в два раза больше, чем обычно. Врач уселся за стол.

— Найдется рюмка коньяку?

Марилл налил ему рюмку.

— Скажите, какое состояние бывает у врача, — спросил он, — когда он видит, что создаются бомбардировщики и пушки, а не больницы? Ведь первые предназначены только для того, чтобы заполнять вторые.

Врач поднял голову.

— Отвратительное, — ответил он, — отвратительное! Прекрасная задача — штопать людей, применяя все свое великое искусство с тем, чтобы их с величайшим варварством снова разрывали на куски. Почему их не убивать сразу, когда они еще дети? Это же много проще!

— Послушайте, любезнейший, — ответил депутат рейхстага Марилл. — Умерщвлять детей — это убийство. Умерщвлять взрослых — это дело национальной чести. В следующей войне будет участвовать много женщин и детей. Холеру мы искоренили, а ведь это — безобидное явление по сравнению с небольшой войной.

— Браун! — крикнул врач из соседней комнаты. — Быстро!

— Иду!

— Черт возьми! Кажется, не все гладко, — сказал Марилл.

Через некоторое время Браун вернулся. Щеки его ввалились.

— Разрыв в шейке матки, — сказал он, — Сделать ничего нельзя. Женщина истекает кровью.

— Ничего нельзя сделать?

— Ничего. Уже все перепробовали. Кровь продолжает идти.

— А вы не можете сделать переливание крови? — спросила Рут. Она стояла в дверях. — Вы можете взять мою.

Врач покачал головой.

— Не поможет, девочка. Если кровь не перестанет…

Он ушел. Дверь осталась открытой. Ее светлый четырехугольник казался призрачным. Все сидели молча. Тяжело передвигая ноги, вошел кельнер.

— Можно убрать?

— Нет.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросил Марилл Рут.

Она покачала головой.

— Все-таки выпейте немного. Будет лучше. — Он налил ей полрюмки.

Стало темно. Только на горизонте над крышами продолжали еще мерцать, зеленовато и оранжево, последние слабые отблески. В них, словно медная монета, плавала бледная луна, изъеденная пятнами. С улицы слышались голоса. Громкие, довольные и ничего не подозревающие голоса. Внезапно Керн вспомнил о словах Штайнера: «Если рядом с тобой кто-нибудь умирает, ты этого не чувствуешь. В этом несчастье мира. Сострадание — это не боль. Сострадание — это скрытое злорадство. Вздох облегчения, что это не ты и не тот, кого ты любишь». Он взглянул на Рут. Он уже не мог видеть ее лица.

Марилл прислушался.

— Что это?

В наступающем вечере послышался сочный, протяжный звук скрипки. Он затих, начал снова нарастать, поднялся вверх — победно и упрямо; потом заискрились рулады, все нежнее и нежнее, и, наконец, полилась мелодия — незатейливая и печальная, как утопающий вечер.

— Это здесь, в отеле, — сказал Марилл и посмотрел в окно. — Над нами, в четвертом этаже.

— Мне кажется, я знаю, кто это, — ответил Керн. — Это скрипач, которого я уже однажды слушал. Я не знал, что он тоже здесь живет.

— Это не обычный скрипач. Он играет слишком хорошо.

— Может, мне подняться и сказать ему, чтобы он перестал?

— Зачем?

Керн уже сделал движение, намереваясь выйти. Очки Марилла блеснули.

— Нет. Зачем? Быть печальным можно в любое время. А смерть окружает нас везде. Все это идет рядом друг с другом.

Они сидели и слушали. Прошло много времени, наконец из соседней комнаты вышел Браун.

— Все, — сказал он. — Она не очень страдала. Узнала только, что ребенок жив. Мы успели ей это сказать.

Все трое поднялись.

— Мы должны снова перенести ее сюда, — сказал Браун. — Нам не разрешат оставить ее в соседней комнате.

Женщина, побледневшая и сразу как-то похудевшая, лежала среди кровавых платков, тампонов, ведер, сгустков крови и ваты. Ее лицо изменилось, стало строгим и равнодушным ко всему. Как-то странно было видеть хлопотавшего около нее врача — жизнерадостного мужчину, из которого энергия так и била ключом.

— Дверь нужно запереть, — сказал врач. — Будет лучше, если другие ее не увидят. Нам и так досталось слишком много, не правда ли, маленькая женщина?

Рут покачала головой.

— Вы держались храбро. Не пикнули. Вы знаете, Браун, что я сейчас бы хотел? Повеситься. Просто повеситься на ближайшем окне.

— Вы спасли ребенку жизнь. Это было сделано блестяще.

— Повеситься. Вы понимаете? Я знаю: мы сделали все, что могли. Что мы бываем и бессильны. И тем не менее, мне хочется повеситься!

Он ожесточенно стал тереть себе шею. Его лицо стало потным и красным.

— Двадцать лет я уже занимаюсь этим делом. И каждый раз, как меня постигнет неудача, я хочу повеситься. С ума можно сойти! — Он повернулся к Керну. — Достаньте сигарету из левого кармана пиджака и суньте мне в рот. Да, маленькая женщина, я знаю, о чем вы думаете. Ну, а теперь огня. Я иду мыться. — Он уставился на резиновые перчатки, словно они были виноваты во всем и, тяжело ступая, направился в ванную.

Они вынесли мертвую вместе с кроватью в коридор, а оттуда — снова в ее комнату. В коридоре стояло несколько человек, которые жили в большой комнате.

— Ее нельзя было отвезти в клинику? — спросила какая-то тощая женщина с шеей, словно у индюка.

— Нет, — ответил Марилл. — Мы бы это сделали.

— А теперь она останется здесь, всю ночь! Рядом с мертвецом никто не сможет заснуть.

— Ну, тогда бодрствуйте, бабуся, — ответил Марилл.

— Я не бабуся.

— Это видно.

Женщина бросила на него злобный взгляд.

— А кто приведет комнату в порядок? Ведь этот запах никогда не выветрится. Вы бы лучше использовали комнату номер десять, на той стороне.

— Посмотрите, — сказал Марилл, обращаясь к Рут. — Эта женщина умерла. А она была нужна ребенку, и мужу, наверное, тоже. А вот эта бесплодная доска живет. И будет жить назло своим современникам, по всей вероятности, до глубокой старости. Это одна из загадок, на которую нельзя получить ответа.

— Все злое — более твердое, оно дольше выдерживает, — мрачно ответила Рут.

Марилл взглянул на нее.

— Вы это уже знаете? Откуда?

— В наше время это легко понять.

Марилл ничего не ответил. Он только посмотрел на нее. Вернулись оба врача.

— Ребенок у хозяйки, — сказал врач с лысиной. — За ним заедут. Я сейчас сообщу о нем по телефону, о женщине — тоже. Вы ее знали?

Марилл покачал головой.

— Она приехала несколько дней назад. Я только один раз разговаривал с ней.

— Может, у нее есть документы. Тогда их нужно будет сдать.

— Я посмотрю.

Врачи ушли. Марилл порылся в чемодане умершей. Там были только детские вещи: голубое платьице, немного белья и детские погремушки. Марилл снова уложил вещи:

— Странно, но кажется, что вещи тоже внезапно умерли вместе с ней.

В сумочке он нашел паспорт и свидетельство, выданное полицией Франкфурта-на-Одере. Он поднес их к свету.

— Катарина Хиршфельд, урожденная Бринкман, из Мюнстера, родилась 17 марта 1901 года.

Он поднялся и взглянул на умершую — светлые волосы, узкое решительное лицо, характерное для вестфальцев.

— Катарина Хиршфельд, урожденная Бринкман.

Он снова взглянул на паспорт.

— Действителен еще три года, — пробормотал он. — Три года жизни для другого. Для похорон будет достаточно и полицейского свидетельства.

Он положил документы в карман.

— Я сделаю все, что нужно, — сказал он Керну. — И позабочусь о свечке. Я не знаю… может, стоит посидеть немного рядом с ней. Хотя ей это уже и не поможет, но, странно: у меня такое чувство, что с ней надо немного посидеть.

— Я останусь, — ответила Рут.

— Я тоже, — добавил Керн.

— Хорошо. Тогда я зайду позже и сменю вас.

Луна засветила ярче. Наступила ночь, необъятная и темно-синяя. Она заполнила комнату запахами земли и цветов.

Керн и Рут стояли у окна. Керну казалось, будто он находился где-то далеко-далеко, а сейчас вернулся.

В нем остался лишь страх перед криками роженицы и перед ее вздрагивающим, истекающим кровью телом. Он слышал рядом с собой тихое дыхание девушки и видел ее мягкие юные губы. И внезапно он понял, что и она принадлежала этому — этой мрачной тайне, которая окружала любовь кольцом ужаса: он знал, что и ночь принадлежала этому, и цветы, и этот сильный запах земли, и нежные звуки скрипки над крышами; он знал, что если он сейчас обернется, то на него уставится в мерцающем свете свечи бледная маска смерти, — и тем сильнее почувствовал он тепло под своей кожей, которое заставило его задрожать и снова искать тепла, только тепла…

Словно чья-то чужая рука взяла его руку и положила ее на юное плечо рядом с ним…

7

Марилл сидел на цементной террасе отеля и обмахивался газетой.

Перед ним лежало несколько книг.

— Идите сюда, Керн, — крикнул он. — Приближается вечер. В это время зверь ищет одиночества, а человек — общества. Как поживает ваше разрешение на пребывание в стране?

— Продлили на неделю. — Керн присел рядом с ним.

— Неделя в тюрьме — это большой срок, неделя на свободе — маленький. — Марилл ударил по книгам, лежавшим перед ним. — Эмиграция заставляет повышать образование. На старости лет я еще занимаюсь английским и французским.

— Временами я не могу слышать слова «эмигрант», — угрюмо сказал Керн.

Марилл засмеялся.

— Чепуха! Вы находитесь в чудесном обществе. Данте был эмигрантом. Шиллер должен был удирать. Гейне, Виктор Гюго. Это лишь некоторые. Взгляните-ка на небо. Видите эмигрантку Луну — нашу бледнолицую сестрицу? Да и матушка Земля в солнечной системе — тоже эмигрантка. — Он подмигнул Керну. — Может, лучше, если б всей этой эмиграции не было? А вместо людей существовали бы только горящий газ да пятна на солнце. Такой вариант вас устраивает?

— Нет, — ответил Керн.

— Правильно. — Марилл снова начал обмахиваться газетой, — Вы знаете, о чем я только что читал?

— О том, что в засухе виноваты евреи.

— Нет.

— О том, что осколок гранаты в животе — истинное счастье для настоящего мужчины.

— Тоже нет.

— О том, что все евреи с жадностью накапливают состояния, и поэтому все они — большевики.

— Неплохо. Дальше.

— О том, что Христос был арийцем. Внебрачным сыном германского легионера.

Марилл засмеялся.

— Нет, вы не отгадаете. Я читал брачные предложения. Послушайте-ка! «Где тот дорогой симпатичный мужчина, который хочет сделать меня счастливой? Женщина с глубокой душой, достойным, благородным характером, любящая все доброе и прекрасное и имеющая первоклассные знания в руководстве отелем, ищет родственную натуру в возрасте тридцати пяти — сорока лет, с хорошим заработком». — Марилл поднял глаза. — В возрасте тридцати пяти — сорока! Сорок один уже исключается. Вот это уверенность, правда? Или вот еще. «Где мне найти Тебя, мое Дополнение! Проницательная, веселого нрава леди и домашняя хозяйка, не разбитая повседневной жизнью, темпераментная и душевная, обладающая внутренней красотой и пониманием товарищества, желает найти себе джентльмена с достаточным доходом, любящего искусство и спорт, и в то же время — хорошего супруга», — прекрасно, правда? Или возьмите вот это: «Одинокий человек пятидесяти лет, но выглядящий моложе, чувствительный, круглый сирота…» — Марилл остановился. — Круглый сирота. В пятьдесят-то лет! Достойное сожаления существо — этот наивный пятидесятилетний!

— Вот, мой дорогой! — Он протянул газету Керну. — Две страницы! Каждую неделю целых две страницы, и только в одной газете! Вы только посмотрите на заголовки, тут все дышит любовью, добротой, товариществом, дружбой! Настоящий рай! Эдем в пустыне политики! Это оживляет и освежает. Сразу видно, что в наши жалкие времена есть еще много хороших людей. Такие вещи возвышают, правда?

Он отбросил газету.

— Почему бы не написать так: комендант концентрационного лагеря с нежным сердцем и глубокой душой…

— Он наверняка считает себя таким, — сказал Керн.

— Конечно. Чем примитивней человек, тем больше он собой доволен. Посмотрите на предложения. — Марилл ухмыльнулся. — Какая пробивная сила! Какая уверенность! Сомнение и терпимость — это черты интеллигентных людей. Поэтому они и продолжают погибать. Сизифов труд… Одно из самых глубоких изречений человечества.

— Господин Керн, вас кто-то спрашивает, — неожиданно сказал кельнер отеля взволнованным голосом. — Кажется, не из полиции.

— Хорошо, я сейчас приду.

Он не сразу узнал бедно одетого мужчину. Ему казалось, будто в матовом стекле фотоаппарата он видит расплывчатое, неясное изображение, которое постепенно становилось все резче и резче и принимало знакомые черты.

— Отец! — вымолвил он с испугом.

— Да, Людвиг.

Старый Керн вытер пот со лба.

— Жарко, — сказал он с кислой улыбкой.

— Да, очень жарко. Пойдем вон в ту комнату, где пианино. Там прохладнее.

Они сели. Но Керн сразу же поднялся, чтобы принести отцу лимонаду. Он был очень взволнован.

— Мы давно не виделись, отец, — сказал он, возвращаясь.

Старый Керн кивнул.

— Ты сможешь здесь остаться, Людвиг?

— Думаю, нет. Ты же знаешь. Они очень обходительны. Четырнадцать дней разрешения, потом еще два-три дня — ну, и на этом все кончается.

— А ты не хочешь остаться здесь нелегально?

— Нет, отец. Здесь сейчас слишком много эмигрантов. Я этого не знал. Я, наверно, вернусь в Вену. Там легче скрываться. Ну, а что делаешь ты?

— Я был болен, Людвиг. Грипп. Я только несколько дней тому назад встал.

— Ах, вот оно что! — Керн облегченно вздохнул. — Ты был болен. Ну, а сейчас ты уже совсем поправился?

— Да, ты же видишь…

— Ну, а что ты делаешь, отец?

— Мне удалось спрятаться.

— Тебя хорошо охраняют, — сказал Керн и улыбнулся.

Старик посмотрел на него таким мученическим и смущенным взглядом, что Керну стало стыдно.

— Тебе плохо живется, отец? — спросил он.

— Хорошо, Людвиг. И потом — что значит для нас «хорошо»? Немного покоя — это уже хорошо. Я кое-чем занимаюсь. Веду счета. Это немного. Но это работа. На одном угольном предприятии.

— Это же чудесно! И сколько ты получаешь?

— Почти ничего. Только на мелкие расходы. Но зато у меня есть еда и место для ночлега.

— Ну, это уже кое-что! Завтра я тебя навещу, отец.

— Да… да… или, может, я зайду к тебе.

— Да зачем тебе беспокоиться. Я приду…

— Людвиг… — Старый Керн судорожно сглотнул. — Наверное, будет лучше, если приду я.

Керн удивленно посмотрел на него. И внезапно он все понял. Эта мощная баба в дверях… На какой-то момент сердце его застучало в груди, словно молоток, горло сдавило. Он хотел вскочить, взять отца и убежать вместе с ним; в каком-то вихре он вспомнил о матери, о Дрездене, о тихих воскресных утрах, — потом он увидел перед собой разбитого судьбой человека, который смотрел на него с ужасающим смирением, и подумал: все! Готов! Спазма прошла, и не осталось ничего, кроме беспредельного сострадания.

— Они два раза меня высылали, Людвиг. Они нашли меня в первый же день, как только я перешел границу. Они не поступили со мной круто. Но не могут же они всех нас оставить. Я заболел. Все время шел дождь. Я подхватил воспаление легких, потом оно повторилось. И вот… она ухаживала за мной… иначе я бы погиб, Людвиг. И она неплохо ко мне относится.

— Конечно, отец, — спокойно сказал Керн.

— Кроме того, я немного работаю. Оправдываю себя. Конечно, все это не то, ты знаешь, не то. Но я не могу больше ночевать на скамейках и постоянно испытывать страх, Людвиг.

— Я понимаю, отец.

Старик безучастно уставился перед собой.

— Порой мне кажется, что мать должна была развестись со мной. Тогда бы она могла вернуться в Германию.

— А ты хочешь этого?

— Нет, это не ради меня. Ради нее. Ведь я виноват во всем. Если она не будет моей женой, она сможет вернуться обратно. Ведь виноват же я. И перед тобой тоже. Из-за меня у тебя нет больше родины.

Керну стало страшно. Это был не его веселый жизнерадостный отец из Дрездена, это был жалкий, беспомощный, одряхлевший старик, который приходился ему родственником и который не мог больше справиться с жизнью. Он встал, растерянный, и сделал то, чего еще никогда не делал. Он взял отца за худые, согбенные плечи и поцеловал его.

— Ты понимаешь меня, Людвиг, — пробормотал Зигмунд Керн.

— Да, отец. Ведь все это пустяки, настоящие пустяки. — Он нежно похлопал его рукой по костлявой спине и уставился поверх его плеч на картину, висевшую над роялем и изображавшую таяние снегов в Тироле…

— Ну, тогда я сейчас пойду…

— Хорошо.

— Я только хочу заплатить за лимонад. И кроме того я принес для тебя пачку сигарет. Ты вырос, Людвиг, стал большим и сильным.

«Да, а ты старым и жалким, — подумал Керн. — Попался бы мне здесь хоть один из тех, кто довел нас до этого, чтобы я мог набить его сытую, самодовольную, глупую морду!»

— Ты тоже хорошо выглядишь, отец, — сказал он. — А за лимонад уже заплачено. Я сейчас немного зарабатываю. И знаешь, чем? Нашими собственными товарами. Твоим миндальным кремом и туалетной водой «Фарр». У одного аптекаря здесь есть целая полка, я у него и покупаю.

Глаза Зигмунда Керна немного оживились. Потом он печально улыбнулся.

— И тебе теперь приходится торговать этим? Ты должен меня простить, Людвиг.

— Ну, что ты! — Керн быстро проглотил комок, подступивший к горлу. — Это лучшая школа жизни, отец. Познаешь жизнь снизу. И людей тоже. Поэтому позже никогда не разочаруешься.

— Только не заболей.

— Нет, я хорошо закалился.

Они вышли.

— У тебя столько надежд, Людвиг…

«О боже, он называет это надеждой», — подумал Керн.

— Все придет снова в порядок, — сказал он. — Ведь не останется же так…

— Да, — старик посмотрел вдаль каким-то невидящим взором. — Людвиг, — сказал он затем тихо. — Если мы снова будем вместе… и если с нами будет и мать… — Он сделал движение, показывающее куда-то назад. — Тогда все это будет забыто… мы не будем больше об этом вспоминать, правда?

Он говорил тихо и по-детски доверчиво, это было похоже на щебетание усталой птицы.

— Ты бы мог учиться и без меня, Людвиг, — сказал он немного жалобно и машинально, как человек, который так много об этом думал, что сознание своей вины со временем стало для него чем-то само собой разумеющимся.

— Без тебя меня бы даже не было на свете, отец, — ответил Керн.

— Ну, будь здоров, Людвиг. Ты не хочешь взять сигарет? Я же твой отец, мне хочется что-то сделать для тебя.

— Спасибо, отец. Я возьму их.

— И не забывай меня, — сказал старик, и губы его внезапно задрожали. — Я хотел, чтобы все было хорошо, Людвиг. — Казалось, что ему доставляет удовольствие повторять имя сына, он повторял его снова и снова. — Хотя мне этого и не удалось, Людвиг. Я хотел заботиться о вас, Людвиг.

— Ты и заботился о нас, как только мог.

— Ну, так я пойду. Желаю тебе счастья, детка.

«Детка, — подумал Керн, — кто из нас детка?» Он видел, как отец медленно брел вниз по улице; Керн обещал написать ему и снова встретиться, но в то же время знал, что видел его последний раз. Он провожал его широко открытыми глазами до тех пор, пока того не стало видно. Потом все опустело.

Керн пошел назад. На террасе все еще сидел Марилл и читал газету с отвращением и насмешкой.

«Странно, — подумал Керн, — как много можно пережить за то время, пока другой не успеет дочитать и газету. Круглый сирота. Пятидесятилетний мужчина. — Он улыбнулся, судорожно, с горькой насмешкой. — Круглый сирота! Как будто нельзя быть сиротой, имея в живых и отца и мать».

Три дня спустя Рут Голланд уезжала в Вену. Она получила телеграмму от подруги, у которой могла жить, и хотела попытаться найти там работу и поступить в университет.

Вечером перед отъездом она пошла с Керном в ресторан «Черный поросенок». До этого они каждый день обедали в общественной столовой, но в последний вечер Керн предложил предпринять что-нибудь особенное.

«Черный поросенок» был маленьким прокуренным ресторанчиком — недорогим, но очень хорошим. Его Керну рекомендовал Марилл. Он сообщал ему также точные цены и особенно порекомендовал отведать гордость владельца ресторана — гуляш из телятины. Керн пересчитал деньги и решил, что их хватит и на десерт, на ватрушки. Рут как-то сказала ему, что она их очень любит. Но в ресторане их ожидал неприятный сюрприз. Гуляш кончился, они пришли слишком поздно. Керн озабоченно изучал меню. Большинство других блюд были слишком дороги. Кельнер стоял у их столика, перечислял блюда: копчености с зеленью, свиные котлеты с салатом, фаршированная курочка, свежая гусиная печень…

«Гусиная печень, — подумал Керн, — этот болван считает нас, кажется, миллионерами».

Он передал меню Рут.

— Что бы ты хотела вместо гуляша? — спросил он. Он уже высчитывал, что если они закажут свиные котлеты, денег на ватрушки им не хватит.

Рут бросила быстрый взгляд на меню.

— Сосиски с картофелем, — сказала она. Это было самое дешевое блюдо.

— Исключается, — возразил Керн. — Это не будет похоже на прощальный ужин.

— Я их очень люблю. После супа в общественной столовой они покажутся настоящим деликатесом.

— Ну, а как ты смотришь на свиные котлеты?

— Слишком дорого.

— Господин официант, — сказал Керн, — две порции свиных котлет! Но больших!

— Порции все одинаковы, — равнодушно ответил кельнер. — А что прикажете на первое? Суп, Hors-d'oeuvre[5], студень?

— Ничего, — ответила Рут, прежде чем Керн успел ее спросить.

Они заказали еще графин дешевого вина, и кельнер удалился с презрительной гримасой, словно предчувствуя, что Керну не хватит полкроны ему на чай.

Ресторанчик был почти пуст. Только за столом в углу сидел мужчина с моноклем и со шрамом на широком красном лице. Он сидел перед кружкой пива и разглядывал Керна и Рут.

— Жаль, что он здесь сидит, — сказал Керн.

Рут кивнула.

— Если бы на его месте был кто-нибудь другой! Но он… он напоминает человека…

— Да, он конечно, не эмигрант, — согласился Керн. — Скорее наоборот.

— Мы можем совсем не смотреть в его сторону…

Но Керн все-таки поглядывал. И он заметил, что мужчина продолжал непрерывно смотреть на них.

— Я не знаю, что ему нужно, — сердито сказал Керн. — Но он не спускает с нас глаз.

— Возможно, он — агент гестапо. Я слышала, что здесь шпики так и кишат.

— Может, мне пойти и спросить, что ему от нас нужно?

— Нет! — Рут в испуге положила свою руку на руку Керна.

Появились котлеты, поджаристые и нежные; к ним подали свежий зеленый салат. Но против ожидания они съели котлеты без особого удовольствия: Рут и Керн были встревожены.

— Он здесь не из-за нас, — сказал Керн. — Никто не знал, что мы пойдем сюда.

— Конечно, нет, — ответила Рут. — Может, он здесь случайно. Но он наблюдает за нами, это видно…

Кельнер убрал тарелки. Керн недовольно посмотрел ему вслед. Он хотел этим ужином доставить Рут удовольствие, а теперь страх перед неизвестным с моноклем все испортил.

Он поднялся, рассерженный; он принял решение.

— Минутку, Рут.

— Что ты собираешься делать? — в испуге спросила она. — Не ходи никуда!

— Нет, нет, я не к нему… Я хочу только поговорить с хозяином.

Перед уходом из отеля Керн взял с собой на всякий случай два маленьких флакона духов. Сейчас он хотел попытаться обменять один из них у хозяина на ватрушки. Духи были значительно дороже, но ему было все равно. После неудачных котлет Рут должна получить хотя бы десерт, который любила. Может, ему удастся выторговать и чашку кофе.

Он подошел к хозяину и объяснил, в чем дело. Тому сразу бросилась кровь в голову.

— А-а! Подлецы! Сперва нажрались, а теперь нечем расплатиться! Нет, мой дорогой, теперь одна дорога — в полицию!

— Я могу заплатить за то, что мы съели! — Керн со злостью швырнул деньги на стойку.

— Подсчитайте, — сказал хозяин кельнеру. Спрячьте вашу воду! — набросился он на Керна. — Что вы, собственно, хотите? Кто вы, посетитель или торговец?

— В настоящий момент я посетитель, — с яростью заявил Керн. — А вы…

— Минутку, — раздался голос позади него.

Керн обернулся. Рядом с ним стоял незнакомец с моноклем.

— Разрешите задать вам вопрос? — Незнакомец отошел от стойки на несколько шагов. Керн пошел следом. Сердце бешено заколотилось. — Вы немецкие эмигранты, не так ли? — спросил мужчина.

Керн пристально посмотрел на него.

— А какое вам дело?

— Никакого, — спокойно ответил тот. — Я только слышал, о чем вы здесь говорили. Не продадите ли мне один флакон?

Теперь Керн больше не сомневался, чего хочет этот человек. Если он сейчас продаст флакон, его обвинят в запрещенной торговле, сразу арестуют и вышлют.

— Нет, — сказал он.

— Почему — нет?

— Я ничего не продаю. Я торговлей не занимаюсь.

— Тогда давайте обменяемся. За это вы получите от меня то, чего вам не хочет дать хозяин, — пирожные и кофе.

— Я вообще не понимаю, чего вы хотите, — сказал Керн.

Незнакомец улыбнулся.

— А, я понимаю. Вы мне не доверяете. Выслушайте меня. Я из Берлина и через час возвращаюсь обратно. Вы туда вернуться не можете.

— Не можем, — согласился Керн.

Незнакомец посмотрел на него.

— Вот по этой причине я и заговорил с вами. Вот поэтому я и хочу оказать вам маленькую любезность. Во время войны я командовал ротой; один из моих лучших солдат был евреем. Ну, как, дадите мне маленький флакончик?

Керн протянул ему духи.

— Извините, — сказал он. — Я принял вас за шпика.

— Это понятно. — Незнакомец улыбнулся. — Ну, а теперь возвращайтесь к фрейлейн. Она наверняка испугалась. Желаю вам обоим всего наилучшего! — Он подал Керну руку.

— Спасибо. Большое спасибо.

Керн смущенно отправился обратно.

— Рут, — сказал он, — или сегодня рождество, или я сошел с ума.

Вслед за ним появился кельнер. Он нес поднос с кофе и целой горой пирожных, разложенных в три ряда.

— Что это? — удивленно спросила Рут.

— Это чудеса духов «Фарр», фирмы Керн.

Керн, сияя, начал разливать кофе.

— Каждый из нас может взять по любому пирожному. Какое ты хочешь, Рут?

— Ватрушку.

— Вот тебе ватрушка. А я возьму шоколадную бомбу с кремом.

— Остальные вам завернуть?

— Какие остальные? Не понимаю.

Кельнер сделал движение рукой, охватив им все три этажа пирожных. — Это все заказано для вас.

Керн с удивлением посмотрел на него.

— Все для нас? А где же… а тот господин разве…

— Тот господин уже давно ушел. Все в порядке. Ну, так как?

— Подождите! — поспешно сказал Керн. — Подождите, ради бога! Рут, еще одно с кремом? Трубочку? Или песочное?

Он придвинул к ней полную тарелку и взял себе еще два пирожных. Вот так! — Керн облегченно вздохнул. — А остаток вы заверните в два пакета. Один тебе, Рут. Чудесно! Хоть раз в жизни я могу тебя угостить.

— Шампанское уже поставлено на холод, — сказал кельнер и взялся за серебряный поднос с искусно разложенными пирожными.

— Шампанское? Хорошая шутка! — Керн рассмеялся.

— Это не шутка, — кельнер показал на дверь. На пороге появился сам хозяин, неся перед собой ведерко со льдом, из которого торчала бутылка шампанского.

— Вы извините меня, — он приторно ухмыльнулся. — Я, конечно, тогда только пошутил.

Керн с вытаращенными глазами откинулся на спинку стула. Кельнер кивнул.

— За все заплачено.

— Я сплю, — сказал Керн и протер себе глаза. — Ты когда-нибудь пила шампанское, Рут?

— Нет. До сих пор я только в кино видела, как пьют шампанское.

Керн с трудом взял себя в руки.

— Господин хозяин, — сказал он с достоинством, — вы видите, какой выгодный обмен я вам предлагал. Флакон всемирно известного «Фарр» фирмы Керн за какие-то две несчастные ватрушки! Вот, посмотрите, что за него дал знаток!

— Нельзя знать все, — извинился хозяин. — Я больше разбираюсь в напитках.

— Рут, — сказал Керн, — с сегодняшнего дня я верю в чудеса. Меня теперь не удивит, если сейчас в окно влетит белый голубь и принесет для нас в клюве два паспорта сроком на пять лет или разрешение на вечную работу.

Они выпили всю бутылку. Они считали, что возьмут грех на душу, если оставят в бутылке хоть каплю. Шампанское им не особенно понравилось, но они пили его, им — становилось веселее, и к концу они немного опьянели.

Они поднялись. Керн взял пакеты с пирожными и хотел заплатить за котлеты. Но кельнер покачал головой.

— За все заплачено.

— Рут, — сказал Керн, немного заикаясь. — Жизнь властвует над нами. Еще один такой день, и я стану романтиком.

Их остановил хозяин.

— У вас есть еще эти духи? Я думал, что для моей жены…

Керн снова пришел в себя.

— Случайно у меня есть еще один, последний. — Он вытащил из кармана второй флакон. — Но не за ту же цену, любезнейший! Вы упустили счастливый случай! Двадцать крон! — Он затаил дыхание. — И то только для вас!

Хозяин молниеносно прикинул. За пирожные и шампанское он получил с ротмистра лишних тридцать крон. Значит остается десять крон прибыли.

— Пятнадцать, — предложил он.

— Двадцать. — Керн сделал движение, словно собирался положить флакон обратно в карман.

— Ну, хорошо. — Хозяин достал из кармана смятую бумажку. Он скажет своей любовнице, толстушке Барбаре, что флакон обошелся ему в пятьдесят крон. Таким образом ему не придется тратиться на шляпку, которую она требовала с него уже несколько недель. Шляпка стоила сорок восемь крон. Двойная выгода.

Керн и Рут отправились в отель, взяли чемодан Рут и поехали на вокзал.

Рут притихла.

— Не грусти, — ободрял ее Керн. — Я скоро приеду. Самое позднее через неделю я должен отсюда уехать. Я поеду в Вену. Ты хочешь, чтобы я туда приехал?

— Да. Приезжай. Но только в том случае, если так будет лучше для тебя.

— Почему ты не скажешь просто: да, приезжай?

Она виновато посмотрела на него.

— А добавления разве не нужно?

— Не знаю, но это звучит осторожно.

— Да, — ответила она с внезапной печалью, — осторожно, это правда.

— Ну, не грусти, — повторил Керн. — Ведь ты только что была такой веселой.

Рут беспомощно взглянула на него.

— Не слушай меня, — пробормотала она. — Временами у меня все мешается. Может, от вина. Пойдем, у нас есть еще несколько минут.

Они зашли в сквер и сели на скамейку. Керн положил руку ей на плечи.

— Выше голову, Рут! Ничто другое нам не поможет. Может, мои слова звучат глупо, но для нас это не пустяки. Нам обязательно нужна хоть малая толика радости. Именно нам.

Ничего не видящими глазами она уставилась куда-то вдаль.

— Я хотела бы быть веселой, Людвиг, но у меня не получается. Мне трудно быть веселой, и это плохо. Я всегда хочу делать все хорошо. А у меня все выходит неловко и неуклюже. — Словно через силу она выдавливала из себя слова, и Керн внезапно увидел, что лицо ее залито слезами. Она плакала беззвучно, беспомощно, гневно. — Я не знаю, почему плачу, — сказала она. — Как раз сейчас у меня меньше всего причин для слез. Но, может быть, как раз поэтому. Не смотри… Не смотри на меня…

— Буду, — ответил Керн.

Она склонилась, положила руки ему на плечи. Он прижал ее к себе, и она поцеловала его жесткими закрытыми губами, — слепо, закрыв глаза.

— Ах, — она стала спокойнее. — Что ты понимаешь… — Ее голова упала ему на плечо, глаза остались закрытыми. — Что ты понимаешь… — Губы ее приоткрылись и стали нежными и мягкими, словно зрелый плод.

Они отправились дальше. На вокзале Керн исчез на несколько минут и купил букет роз. Покупая цветы, он благословлял незнакомца с моноклем и хозяина «Черного поросенка».

Рут совсем смутилась, когда он вернулся с букетом. Она покраснела, и все горести исчезли с ее лица.

— Цветы, — сказала она. — Розы. Меня провожают, как кинозвезду.

— Ты уезжаешь как жена в высшей степени удачливого коммерсанта, — гордо ответил Керн.

— Коммерсанты не дарят цветов, Людвиг.

— Дарят. Последнее поколение снова делает это.

Он положил ее чемодан и пакет с пирожными в багажную сумку. Потом они вместе вышли из вагона. На перроне Рут взяла руками его голову и серьезно посмотрела на него.

— Хорошо, что ты меня проводил. — Она поцеловала его. — А сейчас уходи. Уходи, а я уйду в вагон. Я не хочу сейчас снова расплакаться. Иначе ты подумаешь, что я больше ничего и не умею. Иди…

Керн продолжал стоять.

— Я не боюсь прощаться. Я уже со многим прощался. А это не прощание.

Поезд тронулся. Рут замахала рукой. Керн продолжал стоять. Ему казалось, будто вымер весь город.

Перед входом в отель он встретил Рабе.

— Добрый вечер, — сказал он, вытащил пачку сигарет и протянул, предлагая закурить. Рабе отскочил и поднял руку, словно защищаясь от удара. Керн удивленно взглянул на него.

— Извините, — смущенно сказал Рабе. — Это все… непроизвольно…

Он взял сигарету.

Штайнер уже две недели работал кельнером в гостинице «Зеленое дерево». Стояла поздняя ночь. Хозяин часа два тому назад улегся спать, а за столиками сидело всего несколько посетителей.

Штайнер опустил ставни.

— Отличный вечер, — сказал он.

— Выпьем еще по рюмочке, Иоганн? — сказал один из посетителей, столяр с длинным, как огурец, лицом.

— Хорошо, — ответил Штайнер. — «Миколаш»?

— Нет, никакого венгерского. Давай начнем с доброй сливянки.

Штайнер принес бутылку и рюмки.

— Выпей и ты, — предложил столяр.

— Только не сегодня. Сегодня я или совсем больше не пью, или должен напиться вдрызг.

— Ну, тогда напивайся. — Столяр потер свой огурец. — Я тоже напьюсь! Представь себе — третья дочь! Приходит сегодня утром акушерка и говорит: «Поздравляю, господин Блау, третья дочурка, здоровенькая». А я-то был уверен, что у меня будет парнишка! Три девчонки — и ни одного парня. Разве от этого не спятишь, Иоганн? Ты же человек, ты должен это понять!

— Ну, еще бы! — ответил Штайнер. — Давай будем пить из стаканов.

Столяр ударил кулаком по столу.

— Черт бы побрал все это!.. Да, ты прав. Конечно! Стаканы — это хорошая мысль! И как только я сам до этого не додумался.

Они взяли стаканы и пили целый час. В голове у столяра все перепуталось, и он стал жаловаться на то, что жена родила ему трех сыновей. Он с трудом расплатился и, качаясь, вышел со своими собутыльниками на улицу.

Штайнер убрал помещение. Он налил себе еще полный стакан сливянки и выпил.

В голове шумело. Он уселся за стол и, уставясь в одну точку, стал о чем-то размышлять. Потом поднялся и отправился в свою каморку. Там он начал рыться в вещах, нашел фотографию жены и долго смотрел на нее. За все это время он ничего о ней не слышал. Он никогда ей не писал, подозревая, что почту проверяют. И он думал, что она возбудила против него дело о разводе.

— Черт возьми! — Он поднялся. — Может, она давно забыла меня и живет с другим! — Он рывком разорвал фотографию. — Я тоже должен выбраться. Иначе это меня доконает. Я же одинокий мужчина, я — Иоганн Губер, а не Штайнер, все! Точка.

Он выпил еще стакан, затем закрыл дверь и вышел на улицу. Вблизи окружной дороги с ним заговорила девица.

— Пойдешь со мной, дорогой?

— Да.

Они пошли рядом. Девица искоса испытующе посматривала на Штайнера.

— Ты даже не взглянул на меня!

— Взглянул, — ответил Штайнер, не поднимая головы.

— А я думаю, что нет. Я тебе нравлюсь?

— Да, ты мне нравишься.

— Что-то уж очень быстро…

Она взяла его под руку.

— А сколько ты мне заплатишь, дорогой?

— Не знаю. А сколько ты хочешь?

— Ты останешься на всю ночь?

— Нет.

— Что ты скажешь насчет двадцати шиллингов?

— Десять. Я кельнер и зарабатываю немного.

— Ты не похож на кельнера.

— Есть люди, не похожие на президентов, а государством они управляют.

Девица рассмеялась.

— А ты веселый. Я люблю веселых. Ну, ладно, десять. У меня хорошая комната. Вот увидишь, я принесу тебе счастье.

— Правда? — удивился Штайнер.

В комнате, малюсенькой каморке, обитой красным плюшем, везде стояли безделушки; столы и стулья были закрыты чехлами. На софе сидел целый ряд плюшевых медвежат, карнавальных кукол и матерчатых обезьянок. Над софой висела увеличенная фотография фельдфебеля в полной форме, с выпученными глазами и пышными усами.

— Это твой муж? — спросил Штайнер.

— Нет. Это муж моей старшей сестры, вечная ему память…

— Она, наверное, рада, что избавилась от него, правда?

— Попал пальцем в небо! — Девушка вытянула блузку из-под юбки. — Она до сих пор оплакивает его, он был очень хороший. Красавец, правда?

— Ну, а почему же она повесила его портрет у тебя?

— У нее есть другое фото. Еще больше и в красках. Конечно, раскрашена только форма, понимаешь? Ну, иди, помоги мне расстегнуть сзади блузку.

Штайнер почувствовал под своими руками упругие плечи. Он не ожидал этого. Во время войны ему приходилось иметь дело с проститутками, и он знал, что они из себя представляли — всегда что-то мягкое и серенькое.

Девушка бросила блузку на софу. У нее была полная и упругая грудь. Она гармонировала с развитыми плечами и шеей.

— Садись, дорогой, — сказала она. — Садись поудобнее. Кельнеры и мы всегда на ногах.

Она сняла юбку.

— Черт возьми! — пробормотал Штайнер, — а ты красива!

— Это я уже слышала. — Девушка аккуратно сложила юбку. — Если она тебе не помешает…

— Помешает.

Она немного повернулась к нему.

— Ты опять шутишь. А ты весельчак!

Штайнер посмотрел на нее.

— Что ты так смотришь! — спросила девушка. — Тебя прямо можно испугаться. Господи, какой пронзительный взгляд. Давно не видел женщины, да?

— Как тебя зовут? — спросил Штайнер.

— Эльвирой. Смешное имя, правда? Это все идея моей матушки. Она всегда хотела чего-то особенного. Ну, иди, ложись.

— Нет, — сказал Штайнер. — Давай еще чего-нибудь выпьем.

— А у тебя есть деньги? — быстро спросила она.

Штайнер кивнул. Эльвира, совершенно не заботясь о том, что на ней ничего нет, подошла к двери.

— Фрау Пошник! — закричала она. — Что-нибудь выпить!

Хозяйка появилась так быстро, словно подслушивала за дверью. Это была полная, краснощекая особа с блестящими круглыми глазами, затянутая в черный бархат.

— У нас имеется шампанское, — услужливо сказала она. — Сладкое, как сахар.

— Водки, — ответил Штайнер, не поднимая головы. — Сливянки, вишневки, горькой, все равно какой.

Женщины обменялись взглядами.

— Вишневки, — сказала Эльвира. — Хорошей, которая стоит на верхней полке. Стоит десять шиллингов, дорогой.

Штайнер дал ей деньги.

— Откуда у тебя такая кожа? — спросил он.

— Ни одного пятнышка, правда? — Эльвира вертелась перед ним. — Такая кожа бывает только у рыжих.

— Да, — ответил Штайнер. — Я как-то не заметил, что у тебя рыжие волосы.

— Потому что я была в шляпке, дорогой. — Эльвира взяла у хозяйки бутылку. — Может, и вы выпьете с нами, фрау Пошник?

— Если разрешите! — Хозяйка села. — Вам хорошо, фрейлейн Эльвира! — Она вздохнула. А мы, бедные вдовы, всегда одиноки…

Бедная вдова залпом выпила рюмку и сразу налила вторую. — За ваше здоровье, элегантный господин!

Она поднялась и кокетливо взглянула на Штайнера.

— Ну, большое спасибо. Желаю приятно провести время!

— У нее ты будешь иметь успех, дорогой, — сказала Эльвира.

— Дай мне вон тот стакан, — сказал Штайнер. Он налил его до краев и выпил.

— О, боже ты мой! — Эльвира с тревогой посмотрела на Штайнера. — Надеюсь, ты ничего не побьешь, милый? — Комната дорого обходится, понимаешь? Такие комнаты не бывают дешевыми.

— Садись сюда, — ответил Штайнер. — Рядом со мной.

— Нам лучше было бы прокатиться. В Пратер[6] или в лес.

Штайнер поднял голову. Он чувствовал, как после выпитой вишневки в его голове застучали тысячи молоточков.

— В лес? — спросил он.

— Да, в лес. Или в поле с колосящейся рожью. Ведь сейчас лето…

— В поле?.. С рожью?.. Как ты додумалась до такого?

— Ведь это же естественно, — оживленно и озабоченно лопотала Эльвира. — Потому что сейчас лето, дорогой! А летом люди охотно идут в поля, разве ты не знаешь?

— Не прячь бутылку! Я не испорчу твою каморку. Значит, ты говоришь, в поле… летом?

— Конечно, летом, дорогой; зимой холодно.

Штайнер налил полный стакан.

— Черт возьми, как ты благоухаешь!

— У всех рыжих одинаковый аромат, дорогой.

Молоточки застучали сильнее. Комната закачалась.

— Поле, — промолвил Штайнер с трудом и медленно, — и ветер ночью…

— Ну, иди, дорогой, раздевайся…

— Открой окно!

— Окно же открыто, милый. Иди ко мне и будешь счастлив!

Штайнер выпил.

— Ты когда-нибудь была счастлива? — спросил он, уставясь на стол.

— Конечно. Часто.

— А-а! Помолчи лучше. Потуши свет.

— Ты сперва разденься.

— Потуши свет.

Эльвира послушалась. В комнате стало темно. — Иди в постель, милый!

— Нет. В постель… нет. Постель — это нечто другое. Черт возьми! В постель — нет.

Нетвердой рукой Штайнер налил себе в стакан вишневки. В голове гудело. Девушка прошлась по комнате. На минуту остановилась у окна и выглянула. Слабый свет уличных фонарей упал на ее темные плечи. За ее головой распростерлась ночь. Она поднесла руку к волосам.

— Иди сюда, — хрипло сказал Штайнер.

Она повернулась, мягко и беззвучно пошла к нему. Подошла, зрелая, как хлебное поле, темная и неузнаваемая, с ароматом и кожей тысяч женщин и той, одной…

— Мария, — прошептал Штайнер.

Девушка рассмеялась, искренне и нежно.

— Вот видишь, как ты пьян, дорогой… меня же зовут Эльвирой…

8

Керну удалось продлить вид на жительство еще на пять дней, потом его выслали. Ему выдали бесплатный билет до границы, и он отправился к таможне.

— Документов нет? — спросил его чешский чиновник.

— Нет.

— Входите. Там уже ждут несколько человек. Лучшее время для перехода — часа через два.

Керн зашел в таможню. Там уже сидело трое — очень бедный мужчина с женой и старик еврей.

— Добрый вечер, — поздоровался Керн.

Те что-то невнятно пробормотали.

Керн сел на скамейку, поставил чемодан на пол. Он устал и закрыл глаза. Он знал, что ему еще предстоит долгий путь, и попытался заснуть.

— Мы перейдем, Анна, — услышал он голос мужчины. — И ты увидишь, там будет лучше.

Женщина не ответила.

— Конечно, мы перейдем, — снова заговорил мужчина. — Конечно! Почему ты думаешь, что они нас не пустят!

— Потому что мы им не нужны, — ответила женщина.

— Но мы же люди…

«Бедный глупец», — подумал Керн. Он слышал, как мужчина еще что-то неясно пробормотал, потом Керн заснул.

Он проснулся, когда за ними пришел таможенник. Они пошли полем по направлению к лиственному лесу, который нечетко вырисовывался вдали большим темным пятном.

Чиновник остановился.

— Идите по этой тропинке и держитесь правой стороны. Когда доберетесь до дороги, сверните налево. Всего хорошего.

Он исчез в ночи.

Все четверо стояли в нерешительности.

— Ну, что будем делать? — спросила женщина. — Кто-нибудь знает дорогу?

— Я пойду вперед, — сказал Керн. — Год тому назад я уже здесь был.

Они медленно пошли к лесу, было темно. Луна еще не взошла. Трава шуршала под ногами, — мокрая, невидимая и враждебная. А потом они услышали могучее дыхание леса, который принял их под свою сень.

Шли они долго. Керн слышал позади себя шаги остальных. Внезапно перед ними засверкал свет электрических фонариков и раздался грубый голос.

— Стой! Стоять на месте!

Керн одним прыжком отскочил в сторону. Он помчался в темноту, натыкаясь на деревья; ощупью пробивался все дальше и дальше, продираясь через кусты ежевики. В один из кустов он забросил свой чемодан. Внезапно Керн услышал, что за ним кто-то бежит. Он обернулся. Бежала женщина.

— Спрячьтесь, — зашептал он. — Я залезу на дерево.

— Мой муж… он ведь…

Керн быстро забрался на дерево. Он почувствовал под собой мягкую, шуршащую листву и присел на развилке веток. Внизу неподвижно стояла женщина, он ее не видел, он только чувствовал, что она там стоит.

Вдали послышался голос старика еврея, он что-то говорил.

— А мне наплевать, — ответил на это грубый голос. — Без паспорта вы не пройдете! И все!

Керн прислушался. Через некоторое время он услышал голос другого спутника, который что-то отвечал жандарму. Значит, оба попались. В этот момент внизу зашуршало. Женщина что-то пробормотала и пошла обратно.

Некоторое время было тихо. Потом Керн увидел, как меж стволов замелькали огоньки карманных фонариков. Он прижался к стволу. Листва хорошо его скрывала. Внезапно он услышал твердый взволнованный голос женщины:

— Он должен быть здесь! Он забрался на дерево. Вот здесь!

Пучок света заскользил вверх.

— Слезай! — закричал грубый голос. — Иначе будем стрелять!

Минуту Керн раздумывал. Скрываться не имело смысла. Он спустился вниз. Яркий свет ударил ему в лицо.

— Документы?!

— Если бы у меня были документы, я не прятался бы на дереве.

Керн посмотрел на женщину, которая его выдала. Она была очень подавлена и находилась почти в невменяемом состоянии.

— Вам хотелось убежать, да? — набросилась она на него. — Вырваться? А мы бы остались здесь, — закричала она. — Все!

— Заткнитесь! — гаркнул жандарм. — Построиться! — Он осветил группу. — Собственно, мы должны отвести вас в тюрьму, это вы, наверно, знаете? За переход через границу без разрешения. Незачем на вас тратить продукты. Убирайтесь обратно. Обратно в Чехословакию! И запомните: в следующий раз будем стрелять без предупреждения!

Керн разыскал в кустах свой чемодан. Затем Керн и его попутчики молча пошли цепочкой назад. За ними следовали жандармы с карманными фонариками. Перебежчики не видели своих врагов — они видели только белые пятна фонариков, и от этого жандармы казались чем-то призрачным; существовали только, голоса и свет, которые их поймали и гнали обратно.

Кружки света остановились.

— Марш! Вперед в этом направлении! — крикнул грубый голос. — Если вернетесь, пристрелим!

Все четверо пошли дальше, пока свет не исчез между деревьями.

Керн услышал позади себя тихий голос мужа женщины, которая его выдала.

— Извините… она была вне себя… извините! Она уже наверняка жалеет об этом.

— Мне теперь все равно, — сказал Керн, обернувшись.

— Вы поймите, — зашептал мужчина. — Страх, ужас…

— Понять-то я пойму! — Керн обернулся. — Но простить — это для меня слишком тяжелая задача. Я лучше забуду.

Он остановился. Они находились на маленькой просеке. Другие тоже остановились. Керн улегся на траву и положил чемодан под голову. Другие зашептались. Затем женщина сделала шаг вперед.

— Анна, — произнес муж.

Женщина встала перед Керном.

— Вы не хотите показать нам дорогу назад? — резко спросила она.

— Нет! — ответил Керн.

— Вы!.. Это вы виноваты в том, что нас поймали! Вы, негодяй!

— Анна! — повторил муж.

— Не трогайте ее, — сказал Керн. — Пусть выговорится, тогда ей станет легче.

— Вставайте! — закричала женщина.

— Я останусь здесь. Вы можете поступать, как хотите. Сразу за лесом свернете налево и подойдете прямо к чешской таможне.

— Жидовская морда! — закричала женщина.

Керн усмехнулся.

— Только этого не хватало.

Керн увидел, что мужчина что-то шепнул разъяренной женщине и попытался оттеснить ее.

— Он наверняка пойдет на ту сторону, — всхлипывала она. — Он пойдет и пройдет! Он должен… Он обязан…

Муж медленно увел жену в сторону леса. Керн достал сигарету. Он увидел, как в нескольких метрах от него, словно гном из-под земли, поднялось что-то темное; это был старик еврей, который тоже улегся на траву по примеру Керна. Сейчас он приподнялся и покачал головой.

— Какие люди!

Керн ничего не ответил. Он зажег сигарету.

— Вы останетесь здесь на ночь? — мягко спросил старик спустя минуту.

— До трех. Это лучшее время. Сейчас они еще сторожат. А к утру им надоест.

— Ну, подождем до трех, — миролюбиво ответил старик.

— Путь далекий, и часть пути нам, наверно, придется проползти, — заметил Керн.

— Пустяки. Превращусь на старости лет из еврея в индейца.

Они замолчали. Постепенно на небе высыпали звезды. Керн нашел Большую Медведицу и Полярную звезду.

— Мне нужно добраться до Вены, — сказал старик спустя некоторое время.

— А у меня, собственно, нет определенной цели, — сказал Керн.

— Бывает и так. — Старик пожевал травинку. — А потом когда-нибудь окажется, что и у вас тоже есть цель. Так бывает. Приходит со временем. Нужно лишь подождать.

— Да, — согласился Керн. — Нужно подождать. Но чего?

— В сущности, ничего, — спокойно ответил старик, — Когда ты дождешься чего-нибудь, то видишь, что это ничто. И тогда начинаешь ждать чего-нибудь другого.

— Да, может быть, — согласился Керн.

— Меня зовут Мориц Розенталь, я из Годесберга-на-Рейне, — сказал старик через минуту. Он достал из рюкзака тонкий серый плащ и накинул его на плечи. Теперь он еще больше походил на гнома. — Временами кажется смешным, что у человека есть имя, правда? Особенно ночью…

Керн смотрел на темное небо.

— …и особенно когда у человека нет паспорта. Имена должны быть записаны, иначе они человеку не принадлежат.

В кронах деревьев зашумел ветер. Казалось, сразу за лесом начинается море.

— Как вы думаете, они будут стрелять, те, на той стороне? — спросил Мориц Розенталь.

— Не знаю. Наверно, нет.

Старик наклонил голову.

— Все-таки у людей, которым за семьдесят, есть преимущество — они уже не так рискуют своей жизнью…

Штайнер, наконец, узнал, где скрываются дети старого Зелигмана. Адрес, который он нашел в еврейском молитвеннике, оказался верным, но за это время детей успели перевезти в другое место. Прошло много времени, прежде чем Штайнеру удалось узнать, куда — сперва его принимали за шпика и не доверяли.

Он захватил из пансиона чемодан и отправился в дорогу. Дом находился в восточной части Вены. Прошло более часа, прежде чем он добрался до места. Он поднялся по лестнице. На каждом этаже — по три двери. Он чиркал спички и отыскивал нужную. Наконец, на четвертом этаже он увидел овальную медную пластинку с надписью: «Самуэль Бернштейн. Часовщик». Штайнер постучал. За дверью послышался топот ног и шепот. Затем раздался робкий голос:

— Кто там?

— Мне нужно вам кое-что отдать, — сказал Штайнер. — Чемодан.

Внезапно он почувствовал, что за ним наблюдают, и быстро обернулся.

Дверь квартиры за его спиной бесшумно отворилась. В проходе появился тощий мужчина в жилете. Штайнер поставил чемодан на лестницу.

— Вы к кому? — спросил человек в дверях.

Штайнер взглянул на него.

— Бернштейна нет, — добавил мужчина.

— У меня здесь вещи старого Зелигмана, — ответил Штайнер. — Его дети должны быть здесь. Я был рядом с ним, когда случилось несчастье.

Мужчина смотрел на него еще минуту.

— Ты его можешь спокойно впустить, Мориц! — крикнул он.

Зазвенела цепь, щелкнул ключ. Дверь в квартиру Бернштейна открылась. Штайнер вгляделся в тускло освещенную переднюю.

— Что? — удивился он. — Ведь это… ну, конечно, это отец Мориц!

В дверях стоял Мориц Розенталь. В руке он держал деревянную поварешку. На плечи был накинут плащ.

— Это я… — ответил он. — А это… Штайнер! — внезапно сказал он радостно и удивленно. — Я должен был бы догадаться! Действительно, мои глаза слабеют! Я знал, что вы в Вене. Когда мы встречались в последний раз?

— Приблизительно год тому назад, отец Мориц.

— В Праге.

— В Цюрихе.

— Правильно, в Цюрихе, в тюрьме. Хорошие там люди. В последнее время у меня что-то все перемешалось. Полгода тому назад снова был в Швейцарии. В Базеле. Там отлично кормят, но, к сожалению, там нет таких сигарет, какие дают в городской тюрьме, в Локарно. У меня в камере даже стоял букет камелий. Не хотелось уходить оттуда. Милан с ним не сравнишь. — Он помолчал. — Входите, Штайнер. Мы стоим на лестнице и обмениваемся воспоминаниями, словно старые грабители.

Штайнер вошел. Квартира состояла из кухни и комнатки. В комнате стояло несколько стульев, стол, шкаф и лежали два матраца с одеялами. На столе разбросаны инструменты. Между ними стояли дешевые будильники и статуэтки в стиле барокко с ангелами, держащими старые часы; секундная стрелка часов изображала смерть, размахивающую косой.

Над плитой на согнутой ручке висела кухонная лампа с зеленовато-белой ржавой газовой горелкой. На железных конфорках газовой плиты стояла суповая кастрюля, от которой шел пар.

— Я как раз варю для детей обед, — сказал Мориц Розенталь. — Нашел их здесь, как мышек в мышеловке. Бернштейн — в больнице.

Трое детей покойного Зелигмана сидели на корточках у плиты. Они но обращали внимания на Штайнера. Они уставились на кастрюлю с супом. Старшему было около четырнадцати лет, самому младшему — семь или восемь.

Штайнер опустил чемодан.

— Вот… чемодан вашего отца, — сказал он.

Все трое посмотрели на него равнодушно, почти не шевельнувшись. Они только чуть-чуть повернули головы.

— Я его видел, — продолжал Штайнер, — он говорил мне о вас.

Дети молча смотрели на него. Их глаза сверкали, словно отшлифованные черные камни. Газ в горелке шипел. Штайнер почувствовал себя неловко. Он знал, что должен сказать им что-то теплое, человечное, но все, что приходило ему в голову, казалось глупым и неискренним по сравнению с той сиротливостью, которая исходила от трех молчащих детей.

— Что в чемодане? — спросил старший через некоторое время. У него был бесцветный голос, он говорил медленно, твердо и осторожно.

— Я точно не знаю. Разные вещи вашего отца. И немного денег.

— Теперь это наше?

— Конечно, потому я его и принес.

— Можно мне его взять?

— Ну, конечно, — удивленно ответил Штайнер.

Юноша поднялся. Это был худощавый, длинный, темноволосый парень. Медленно, не спуская глаз со Штайнера, он подошел к чемодану. Затем быстрым звериным движением схватил его и сразу отпрыгнул обратно, точно боясь, что Штайнер снова отнимет у него добычу. Он сразу же потащил чемодан в комнату. Двое других быстро пошли за ним, прижавшись друг к другу, словно две большие черные кошки.

Штайнер взглянул на отца Морица.

— Ну, вот, — сказал он с облегчением. — Они, наверно, давно об этом знали…

Мориц Розенталь помешал суп.

— Это уже их не очень трогает. Они видели, как умирали их мать и два брата. И они теперь почти не реагируют на смерть близких. То, что случается часто, приедается.

— Бывает и наоборот, — сказал Штайнер.

Мориц Розенталь посмотрел на него, вокруг его глаз собрались морщинки.

— Если человек еще совсем молод — нет. И если человек стар — тоже нет. А вот остальные годы — это плохое время.

— Да, — согласился Штайнер. — Эти никчемные пятьдесят лет между младенчеством и старостью — плохое время.

Мориц Розенталь мирно кивнул головой.

— Я вот уже миновал этот возраст. — Он закрыл кастрюлю крышкой. — Детей мы разместили, — сказал он. — Одного возьмет с собой Мейер в Румынию. Другой поедет в детский приют в Локарно. Я знаю там человека, который сможет за него платить. А старший останется пока здесь, у Бернштейна.

— Они уже знают, что их ждет разлука?

— Да, но это их не особенно тревожит. Они даже считают, что так будет лучше. — Розенталь повернулся к нему. — Штайнер, — сказал он, — я знал его двадцать лет. Как он умер? Он спрыгнул с машины?

— Да.

— Его не сбросили?

— Нет. Я был очевидцем.

— Я услыхал об этом в Праге. Но там говорили, что его сбросили с машины. Услышав о его смерти, я приехал сюда. Присмотреть за детьми. Я обещал ему это. Он был еще молодым. Около шестидесяти. Совсем не думал, что случится такое. Но он часто терял голову, с тех пор как умерла Рахиль. — Мориц Розенталь взглянул на Штайнера. — У него было много детей. У евреев часто бывает много детей. Они хорошие семьянины. Но они-то как раз и не должны иметь семьи. — Он натянул на плечи плащ, словно ему стало холодно, и внезапно показался Штайнеру очень старым и усталым.

Штайнер вытащил пачку сигарет.

— Вы уже давно здесь, отец Мориц? — спросил он.

— Три дня. Один раз нас поймали на границе. Перешел ее с одним молодым человеком, вы его знаете. Он рассказывал мне о вас, его зовут Керн.

— Керн? Да, я его знаю. Где он?

— Тоже где-то здесь, в Вене. Я не знаю, где.

Штайнер поднялся.

— Может быть, мне удастся его найти. До свидания, отец Мориц, старый бродяга. Бог знает, когда мы теперь свидимся.

Он прошел в комнату попрощаться с детьми. Все трое сидели на одном из матрацев, разложив перед собой содержимое чемодана. В одной кучке, заботливо сложенные, лежали мотки с пряжей, рядом — шнурки для ботинок, мешочек с шиллингами и несколько пакетиков шелковых ниток. Белье, сапоги, костюм и другие вещи старого Зелигмана еще лежали в чемодане. Когда Штайнер и Мориц Розенталь вошли в комнату, старший поднял голову. Он непроизвольно положил руки на вещи, находящиеся на матраце. Штайнер остановился.

Юноша посмотрел на Морица Розенталя, щеки его раскраснелись, а глаза блестели.

— Если мы все это продадим, — сказал он возбужденно и показал на вещи в чемодане, — то у нас будет еще тридцать шиллингов. Тогда мы бы могли вложить все эти деньги в дело и купить на них материи: манчестера, букскина, а также чулок, — на них можно больше заработать. Я завтра же начну с этого. Завтра в семь утра я начну. — Он серьезно и выжидательно посмотрел на старика.

— Хорошо. — Мориц Розенталь потрепал его по маленькой головке. — Завтра в семь часов ты начнешь.

— Тогда Вальтеру не нужно будет ехать в Румынию, — сказал мальчик. — Он может мне помогать. Мы пробьемся. Тогда уедет только Макс.

Трое детей смотрели на Морица Розенталя. Макс, самый младший, кивнул. Он считал, что так будет правильно.

— Посмотрим. Мы еще поговорим об этом.

Мориц Розенталь проводил Штайнера до двери.

— Нет времени предаваться печали. В мире слишком много горя, Штайнер.

Штайнер кивнул.

— Будем надеяться, что мальчика не схватят сразу…

Мориц Розенталь покачал головой.

— Он будет начеку. Он уже многое знает. Мы рано узнаем жизнь.

Штайнер отправился в кафе «Шперлер». Давно он туда не заходил, С тех пор как он получил подложный паспорт, он избегал мест, где его знали раньше.

Керн сидел на стуле у стены и спал, поставив ноги на чемодан и прислонив голову к стене. Штайнер осторожно сел рядом с ним, он не хотел его будить. «Немного похудел, — подумал Штайнер. — Похудел и повзрослел».

Он огляделся. Рядом с дверью примостился судебный советник Эпштейн, на столе перед ним — несколько книг и стакан с водой. Он сидел одинокий, страшный и недовольный, держа в руке пятьдесят грошей. Штайнер обернулся: наверно, конкурент — адвокат Зильбер — переманил себе всю его клиентуру. Но Зильбера в кафе не было.

Подошел кельнер, хотя Штайнер его и не звал. Кельнер расплылся в улыбке:

— Опять заглянули к нам?

— Вы меня помните?

— Ну, еще бы! Я уже беспокоился за вас. Сейчас здесь стало намного строже. Вы опять будете пить коньяк?

— Да. А куда девался адвокат Зильбер?

— Он тоже пал жертвой. Арестован и выслан.

— А-а… А господин Черников в последние дни не появлялся?

— На этой неделе нет.

Кельнер принес коньяк и поставил поднос на стол. В тот же момент Керн открыл глаза. Он замигал, потом вскочил.

— Штайнер!

— Садись, — спокойно ответил тот. — Выпей-ка этот коньяк. Ничто не освежает лучше, если человек спал сидя.

Керн выпил коньяк.

— Я уже два раза заходил сюда, искал тебя, — сказал он.

Штайнер улыбнулся.

— Ноги на чемодане. Значит, негде ночевать, так?

— Да.

— Ты можешь спать у меня.

— Правда? Это будет чудесно! До сегодняшнего дня я ночевал в одной еврейской семье. Но сегодня я должен был оттуда уйти. Они страшно боятся держать кого-либо более двух дней.

— У меня ты можешь не бояться. Я живу далеко за городом. Мы можем отправиться прямо сейчас. Ты выглядишь очень сонным.

— Да, — сказал Керн. — Я устал. И не знаю почему.

Штайнер кивнул кельнеру. Тот примчался галопом, словно старая боевая лошадь, которая долго таскала повозку, а сейчас вдруг услышала звуки боевых фанфар.

— Спасибо, — поблагодарил он заранее, прежде чем Штайнер успел расплатиться. — Большое спасибо.

Потом взглянул на чаевые.

— Целую ручки, — пробормотал он в избытке чувств. — Ваш покорный слуга, господин граф.

— Мы должны добраться до Пратера, — сказал Штайнер, выйдя на улицу.

— Я пойду, куда хочешь, — ответил Керн. — Я снова бодр и свеж.

— Поедем на трамвае, у тебя же тяжелый чемодан. Все еще туалетная вода и мыло?

Керн кивнул.

— Между прочим, я переменил имя, но ты можешь спокойно называть меня Штайнером. На всякий случай я оставил второе имя — как у артиста. В случае чего, могу утверждать, что одно из имен было псевдонимом. Смотря по обстоятельствам.

— Кем же ты сейчас работаешь?

Штайнер засмеялся.

— Некоторое время я был подручным кельнера. Но когда бывший кельнер вернулся из больницы, я должен был снова уйти. Сейчас я работаю в универсальном заведении Поцлоха, ясновидец и холуй в тире… Ну, а какие у тебя планы здесь?

— Никаких.

— Может, я смогу тебя устроить у нас. Время от времени нам нужны помощники. Схожу завтра в каморку старого Поцлоха. Преимущество наше заключается в том, что Пратер никто не контролирует. Тебе даже не надо заявлять в полицию.

— О, боже! — воскликнул Керн. — Это было бы великолепно. Мне бы хотелось сейчас остаться в Вене подольше.

— Вот как? — Штайнер искоса посмотрел на Керна.

— Да.

Они вышли из трамвая и пошли по ночному Пратеру. Недалеко от Руммельплацштат Штайнер остановился перед вагоном, приспособленным под жилье.

— Ну, мальчик, вот мы и пришли. В первую очередь мы соорудим тебе нечто вроде кровати.

Он достал из угла одеяла и старый матрац и расстелил их на полу, рядом со своей кроватью.

— Ты, наверно, хочешь есть? — спросил он.

— Право, я не знаю…

— В маленьком ящичке лежит хлеб, масло и кусок сала. Сделай и мне бутерброд.

В дверь тихо постучали. Керн отложил нож в сторону и прислушался. Глазами он искал окно. Штайнер рассмеялся.

— Старый страх, малыш, а? Мы наверняка от него никогда не избавимся. Входи, Лила! — крикнул он.

Вошла стройная женщина и остановилась на пороге.

— У меня гость, — сказал Штайнер. — Людвиг Керн. Молод, но уже успел побывать во многих странах. Он останется здесь. Ты сможешь нам приготовить немного кофе, Лила?

— Да.

Женщина взяла спиртовку, зажгла и поставила на нее кофейник с водой. Потом начала молоть кофе. Она делала это почти бесшумно — медленными скользящими движениями.

— Я думал, что ты уже давно спишь, Лила, — сказал Штайнер.

— Я не могу спать.

У женщины был грудной хриплый голос. Лицо узкое и правильное. Черные волосы расчесаны посередине. Внешностью она походила на итальянку, но акцент был жесткий, характерный для славян.

Керн сидел на сломанном плетеном стуле. Он очень устал, устала не только голова — все тело расслабло, его охватила сонная вялость, какой он уже давно не ощущал. Он почувствовал себя в безопасности.

— Не хватает только подушки, — сказал Штайнер.

— Пустяки, — ответив Керн. — Я сложу свою куртку и подложу немного белья из чемодана.

— У меня есть подушка, — сказала женщина.

Она заварила кофе, затем поднялась и вышла из комнаты, бесшумно, словно призрак.

— Иди ешь, — сказал Штайнер и налил кофе в чашки без ручек.

Они принялись за хлеб и сало. Вскоре вернулась Лила, неся с собой подушку, она положила ее на ложе Керна и села к столу.

— Хочешь кофе, Лила? — спросил Штайнер.

Она покачала головой. Пока они оба ели и пили, она тихо смотрела на них. Потом Штайнер поднялся.

— Время спать. Ты устал, мальчик, правда?

— Теперь — да. Теперь я снова чувствую усталость.

Штайнер провел рукой по волосам женщины.

— Иди тоже спать, Лила.

— Да. — Она послушно встала. — Спокойной ночи…

Керн и Штайнер улеглись. Штайнер погасил лампу.

— Ты знаешь, — сказал он через минуту из теплой темноты, — нужно устраиваться жить с таким расчетом, что ты никогда больше не вернешься на родину.

— Да, — ответил Керн. — Мне это не трудно.

Штайнер закурил сигарету. Курил он медленно. Красноватая блестящая точка вспыхивала каждый раз, когда он затягивался.

— Хочешь сигарету? — предложил он. — В темноте у них совсем другой вкус.

— Хочу. — Керн нащупал руку Штайнера, который протянул ему сигареты и спички.

— Как жилось в Праге? — спросил Штайнер.

— Хорошо. — Керн замолчал, он курил. Потом он сказал: — Я там кое-кого встретил.

— Ты поэтому и приехал в Вену?

— Не только поэтому. Но она — тоже в Вене.

Штайнер улыбнулся в темноте.

— Не забывай, что ты бродяга, мальчик. У бродяг должны быть приключения, но — ничего такого, что разрывало бы им сердце, когда приходится расставаться.

Керн промолчал.

— Я ничего не имею против приключений, — добавил Штайнер. — И ничего — против любви. И меньше всего — против тех, которые дают нам немного тепла, когда мы в пути. Может быть, я немножко против нас самих. Потому что мы берем, а взамен можем дать очень немногое.

— Я думаю, что вообще ничего не могу дать взамен. — Керн внезапно почувствовал себя очень беспомощным. На что он способен? И что он мог дать Рут? Только свое чувство. А это казалось ему ничтожным. Он был молод и неопытен — и больше ничего.

— Вообще ничего — это гораздо больше, чем немногое, мальчик, — спокойно ответил Штайнер. — Это уже почти все.

— Это зависит от того, о ком…

Штайнер улыбнулся.

— Не бойся, мальчик. Все, что ты чувствуешь, правильно. Отдайся порыву. Но не теряй головы. — Он загасил сигарету. — Спи спокойно. Завтра мы отправимся к Поцлоху.

Керн отложил сигарету в сторону и уткнул голову в подушку незнакомой женщины. Он все еще чувствовал себя беспомощным, но в то же время — почти счастливым.

9

Директор Поцлох был маленьким живым человечком с взъерошенными усиками, большим носом и пенсне, которое постоянно сползало с носа. Он всегда куда-то невероятно спешил, особенно в тех случаях, когда спешить было некуда.

— Что случилось? Живо! — спросил он, когда к нему пришел Штайнер с Керном.

— Нам нужен помощник, — ответил Штайнер. — Днем — для уборки, а вечером — для телепатических сеансов. — Он показал на Керна.

— Он умеет что-нибудь делать?

— Он умеет делать все, что нам нужно.

Поцлох подмигнул.

— Знакомый? Каковы его условия?

— Питание, жилье и тридцать шиллингов. Пока все.

— Целое состояние! — вскричал директор Поцлох. — Гонорар кинозвезды! Вы что, хотите меня разорить, Штайнер? Ведь почти столько платят легально живущему рабочему, у которого есть прописка, — добавил он более миролюбиво.

— Я согласен и без денег, — быстро вставил Керн.

— Браво, молодой человек! Так вы станете миллионером! Пробиться в жизни можно только скромностью. — Поцлох ухмыльнулся, с шумом выпустил через нос воздух и поймал соскользнувшее пенсне. — Но вы еще не знаете Леопольда Поцлоха, последнего друга человечества. Вы будете получать гонорар! Пятнадцать блестящих шиллингов в месяц. Гонорар, говорю я, дорогой друг, гонорар, а не жалованье. Пятнадцать шиллингов гонорара больше, чем тысяча — жалованья. Что вы можете делать? Что-нибудь особенное?

— Я немного играю на рояле, — ответил Керн.

Поцлох энергично прижал пенсне к носу. — Вы можете играть тихо? Какие-нибудь мелодии под настроение?

— Тихо я играю лучше, чем громко.

— Хорошо. — Поцлох превратился в фельдмаршала. — Он должен разучить какие-нибудь египетские мелодии. Нам нужна музыка к распиленной мумии и даме без нижней части тела.

Он исчез. Штайнер, качая головой, посмотрел на Керна.

— Ты подтверждаешь мою теорию, — сказал он. — Я всегда считал евреев самым глупым и самым доверчивым народом в мире. Мы бы выманили у него все тридцать шиллингов.

Керн улыбнулся.

— Ты не принял в расчет панического страха, который взрастили тысячелетия погромов и гетто. Если принять все во внимание, то это безумно смелый народ. Ну и, в конце концов, я ведь только несчастный гибрид.

Штайнер ухмыльнулся.

— Чудесно, тогда пойдем есть мацу. Справим «праздник кущей»! Лила чудесно готовит.

Заведение Поцлоха состояло из трех аттракционов — карусели, тира и панорамы мировых сенсаций. Штайнер показал Керну его работу. Керн должен был начистить медные части сбруи у лошадей на карусели и подмести карусель.

Керн принялся за работу. Он начистил не только лошадей, но и оленей, которые раскачивались в такт, и лебедей, и слонов. Он так углубился в работу, что не слышал, как к нему подошел Штайнер.

— Пойдем, мальчик, обед!

— Уже?

Штайнер кивнул.

— Опять. Немного непривычно, правда? Ты вращаешься среди людей искусства, здесь господствуют мировые буржуазные нравы. После обеда будет еще и полдник. Кофе с пирожками.

— Прямо как в сказке! — Керн вылез из гондолы, которую тянул кит.

— О боже, Штайнер, — сказал он. — В последнее время все идет так хорошо, что становится страшно. Сначала в Праге, а теперь здесь. Вчера я еще не знал, где буду спать, а сегодня у меня есть место, жилище, и за мной заходят, чтобы позвать на обед! Просто не верится!

— А ты верь, — ответил Штайнер. — И не думай об этом, а принимай все, как есть. Это старый девиз опытных людей.

— Надеюсь, что такая жизнь хоть сколько-то продлится…

— У тебя постоянная работа, — ответил Штайнер. — По крайней мере, месяца на три. Пока не наступят холода.

Лила поставила на лужайку перед вагоном шаткий столик. Она принесла большую кастрюлю со щами и села рядом со Штайнером. Стояла ясная погода, и в воздухе уже чувствовался запах осени. На лужайке было развешено выстиранное белье; над ним порхало несколько желтовато-зеленых бабочек.

Штайнер потянулся.

— Как на курорте! Ну, а теперь — в тир.

Он показал Керну ружья и объяснил, как они заряжаются.

— Есть два вида стрелков, — сказал он. — Тщеславные и алчущие.

— Как и в жизни, — заблеял директор Поцлох, проходивший мимо.

— Тщеславные стреляют по мишеням и номерам, — продолжал объяснять Штайнер. — Они не опасны. Алчущие хотят что-нибудь выиграть. — Он показал на ряд этажерок в глубине тира, которые были уставлены плюшевыми медвежатами, куклами, пепельницами, бутылками с вином, бронзовыми статуэтками, домашней утварью и другим барахлом.

— Они должны что-нибудь выиграть. Сперва — с нижних полок. Если кто-нибудь выбьет пятьдесят очков, он уже претендует на выигрыш с одной из верхних полок, где вещи стоят десять шиллингов и больше. Тогда ты заряжаешь ружье одной из волшебных пуль директора Поцлоха. Они выглядят точно так же, как и другие. Они лежат здесь, на этой стороне. И человек удивляется, почему он внезапно попал в двойку или тройку. Немного меньше пороха, понимаешь?

— Да.

— Прежде всего никогда не меняйте ружье, молодой человек, — пояснил директор Поцлох, стоявший позади них. — К этому люди относятся недоверчиво. На пули они не обращают внимания. Ну, и затем — баланс. И люди должны выиграть, и мы должны заработать. Это нужно сбалансировать. Если вам это удастся, вы — кудесник. Не считайте это слишком громкими словами. Ну, а кто стреляет часто, тот, конечно, имеет право и на верхнюю полку.

— Кто пропуляет пять шиллингов, может выиграть одну из бронзовых богинь, — добавил Штайнер. — Стоит один шиллинг.

— Молодой человек, — неожиданно сказал директор Поцлох с патетической угрозой, — я сразу же хочу обратить ваше внимание на следующее — на главный выигрыш. Он не выигрывается, понимаете? Это личная вещь из моей квартиры. Великолепная штука!

Он показал на подержанную серебряную корзину для фруктов с двенадцатью тарелками и столовыми приборами. — Вы должны умереть, но не допустить, чтобы выбили шестьдесят очков. Обещайте, что вы этого не допустите!

Керн пообещал. Директор Поцлох вытер пот со лба и подхватил пенсне.

— Одна мысль о том, что я могу потерять эту вещь, приводит меня в ужас, — пробормотал он. — Жена убьет меня. Корзина досталась нам по наследству, причем в такое время, когда нарушаются все традиции. Вы знаете, что значит вещь, доставшаяся по наследству? А, ладно, вы наверняка этого не знаете…

Он умчался. Керн посмотрел ему вслед.

— Не так страшно, — сказал Штайнер. — Наши ружья относятся ко времени осады Трои. Ну, а если придется туго, ты всегда можешь позвать на помощь Лилу.

Они направились к «панораме мировых сенсаций». Это был небольшой павильон, оклеенный пестрыми плакатами, он возвышался на помосте; наверх вели три ступеньки. Перед павильоном находилась касса, сделанная на манер китайского дворца, — идея Леопольда Поцлоха. Штайнер показал на плакат, изображавший человека, мечущего глазами молнии.

— Альваро, чудо телепатии, — это я, мальчик. А ты будешь моим ассистентом.

Они вошли в полутемную, затхлую комнатку. Ряды пустых стульев стояли в беспорядке, точно призраки. Штайнер поднялся на сцену.

— Ну, слушай. Кто-то в зрительном зале прячет что-нибудь у другого зрителя; большей частью это пачки с сигаретами, спички, пудреницы или, в крайнем случае, булавки. Бог знает, откуда у людей сейчас берутся булавки! Я должен это найти. Я прошу выйти на сцену одного из заинтересованных зрителей, беру его за руку и устремляюсь с ним в зал. Этим зрителем можешь быть и ты — тогда ты просто ведешь меня, и чем ближе подходишь к спрятанному предмету, тем крепче сжимаешь мне руку. Легкий стук средним пальцем означает, что мы находимся у цели. Это очень просто. Я ищу до тех пор, пока ты не застучишь. А выше или ниже спрятан предмет, я узнаю по тому, как ты потянешь мою руку — вниз или вверх.

В дверях с шумом появился директор Поцлох.

— Ну, учимся?

— Мы как раз хотим прорепетировать, — ответил Штайнер. — Присядьте, господин директор, и спрячьте что-нибудь. У вас найдется булавка?

— Конечно. — Поцлох схватился за борт пиджака.

— Конечно, булавка у него есть! — Штайнер повернулся к Керну. — Спрячьте ее. А теперь, Керн, иди и веди меня!

Леопольд Поцлох с веселым видом взял булавку и зажал ее между ботинками.

— Начали, Керн, — сказал он после этого.

Керн взошел на сцену и взял Штайнера за руку. Он подвел его к Поцлоху, и Штайнер начал искать.

— Я ужасно боюсь щекотки, Штайнер, — не выдержал Поцлох и завизжал.

Через несколько минут булавка была найдена. Они повторили это упражнение еще несколько раз. Керн разучил условные знаки, и время, которое потратил Штайнер на поиски коробки спичек у Поцлоха, значительно сократилось.

— Чудесно, — сказал Поцлох. — Потренируйтесь еще сегодня после обеда. Ну, а теперь перейдем к главному: в зрительном зале вы должны вести себя нерешительно, понимаете? Публика не должна заметить подвоха. Поэтому вам нужно быть нерешительным. Давайте прорепетируем еще разок, Штайнер. Я ему покажу.

Он уселся на стул рядом с Керном.

Штайнер отправился на сцену.

— Ну, а теперь я попрошу, — загремел его голос, — выйти одного из уважаемых господ сюда, на сцену. Мне достаточно взять человека за руку, чтобы прочитать его мысли и найти спрятанную вещь.

Директор Поцлох наклонился немного вперед, словно хотел встать и что-то сказать. Затем улыбнулся, словно прося у кого-то извинения, поднялся, захихикал, снова быстро сел, наконец рывком поднялся и направился — серьезно, смущенно, с любопытством и нерешительностью, — прямо на хохочущего во весь голос Штайнера.

Перед подмостками он обернулся.

— Ну, попробуйте, молодой человек, — самодовольно подбодрил он Керна.

— Это неподражаемо! — воскликнул Штайнер.

Поцлох улыбнулся, польщенный.

— Смущение трудно передать; я, старый театральный заяц, знаю это. Я имею в виду искреннее смущение.

— Керн от природы очень скромен, — вставил Штайнер. — У него это получится.

— Ну и чудесно. А теперь я должен идти к кольцам.

Он умчался.

— Не человек, а вулкан, — с уважением произнес Штайнер. — Ему за шестьдесят. Теперь я покажу тебе, что ты должен делать, если тебе не представится возможность показать свои артистические данные. Если кто-нибудь другой тоже захочет выйти на сцену. У нас здесь десять рядов. Пальцев тоже десять. В первый раз, проводя рукой по волосам, ты показываешь, в каком ряду спрятана вещь. Во второй раз ты показываешь, какой это стул слева. Затем ты незаметно показываешь приблизительно то место, где она спрятана. В остальном я сам разберусь.

— Тебе этого будет достаточно?

— Достаточно. В подобных делах человек оказывается совершенно без фантазии.

— Мне кажется это слишком простым.

— Обман и должен быть простым. Сложные обманы почти никогда не удаются. Сегодня после обеда мы потренируемся еще. Лила нам поможет. А сейчас я тебе покажу наш гнедой рояль. Это музейная редкость. Один из первых роялей, которые были созданы.

— Мне кажется, я играю слишком плохо.

— Чепуха! Подыщи себе пару нежных аккордов, и все! Аттракцион с распиленной мумией ты будешь сопровождать медленной музыкой, даму без нижней части тела — быстрой и отрывистой. Тебя все равно никто не будет слушать.

— Хорошо. Я потренируюсь, а потом сыграю тебе.

Керн пролез за сцену. Из чулана навстречу ему ухмыльнулся рояль, оскалив свои желтые зубы. После некоторого раздумья Керн выбрал для мумии китайский танец из «Аиды», а для отсутствующей нижней части тела — салонную мелодию «Свадебные мечты майского жука». Он барабанил по клавишам и думал о Рут, о Штайнере, о неделях спокойной жизни и ужине, и решил, что никогда в жизни не чувствовал еще себя так хорошо.

Спустя неделю в Пратере появилась Рут. Она пришла как раз в тот момент, когда началось вечернее представление в панораме мировых сенсаций. Керн усадил ее в первый ряд. Он был взволнован и сразу исчез: ему нужно было играть на рояле. В честь такого радостного события он изменил свою программу. Для мумии он сыграл «Японскую серенаду», а для дамы без нижней части тела — «Свети, свети, светлячок». Они звучали более эффектно. После этого он сыграл, добровольно, для Мунго, австралийского лесного человека, пролог к «Паяцам» — вещь, которую он всегда играл с наибольшим блеском и которая давала большой простор арпеджио и октавам.

На улице его поймал Леопольд Поцлох.

— Первоклассно! — похвалил он. — С гораздо большим чувством, чем обычно! Выпили?

— Нет, — ответил Керн. — Просто такое настроение.

— Молодой человек. — Поцлох схватился за пенсне. — Мне кажется, что до этого момента вы меня обманывали! Я должен потребовать ваш гонорар обратно. С сегодняшнего дня вы обязаны всегда быть в таком настроении. Артист это может, понимаете?

— Понимаю.

— А для разнообразия вы будете с сегодняшнего дня играть и ручным тюленям. Что-нибудь классическое, хорошо?

— Хорошо, — сказал Керн. — Я знаю отрывок из девятой симфонии, он подойдет.

Он вошел в павильон и уселся на одном из последних рядов. Далеко впереди себя, между шляпой с перьями и лысиной, сквозь табачный дым он увидел головку Рут. Внезапно она показалась ему самой маленькой и самой прекрасной головкой в мире. Иногда, когда зрители смеялись или двигали головами, он терял ее из поля зрения, потом неожиданно она появлялась снова, словно далекое нежное видение, и Керну с трудом верилось, что она принадлежит девушке, с которой он будет говорить и которая пойдет рядом с ним после представления.

На сцену вышел Штайнер. На нем было черное трико, размалеванное астрологическими знаками. Какая-то полная дама спрятала свою губную помаду в нагрудный карман какого-то паренька, потом Штайнер пригласил кого-нибудь подняться к нему на сцену.

Керн начал свою игру. Нерешительность он разыграл блестяще. Даже пройдя полпути, он хотел было вернуться обратно. Поцлох бросил на него довольный взгляд, но он ошибся — это не был зрелый артистический жест. Просто Керн внезапно почувствовал, что не сможет пройти мимо Рут.

Но потом все пошло как по маслу. Керн без труда справился со своей задачей.

После представления Поцлох поманил Керна.

— Молодой человек, — сказал он. — Вы сегодня в ударе. Вы прекрасно разыграли нерешительность. От смущения у вас на лбу даже выступил пот. Так войти в роль, чтобы на лбу выступил пот, очень трудно. Я знаю это. Как вам это удалось? Задержали дыхание?

— Я думаю, что это просто от волнения.

— От волнения? — Поцлох сиял. — Наконец-то! Настоящее волнение, которое испытывает истинный артист перед выходом на сцену! Я вот что хочу вам сказать: вы аккомпанируете номеру с тюленями, и с этого момента будете аккомпанировать и лесному человеку из Нойкельна, а я повышу ваш гонорар на пять шиллингов. Согласны?

— Согласен, — ответил Керн. — И вы дадите мне десять шиллингов авансом.

Поцлох уставился на него.

— Слово «аванс» вы уже тоже знаете? — Он вытащил из кармана бумажку достоинством в десять шиллингов. — Теперь я больше не сомневаюсь. Вы настоящий артист!

— Ну, дети, — сказал Штайнер. — Бегите! Но через час возвращайтесь обратно. Будем ужинать. Будут горячие пироги — святое, национальное русское блюдо. Так, Лила?

Лила кивнула.

Керн и Рут пошли по лужайке, что за тиром, в сторону действующей карусели. Огни и музыка со всех сторон ринулись им навстречу, будто светлые блестящие волны, обдавая их пеной безудержного веселья.

— Рут. — Керн взял ее за руку. — Сегодня у тебя должен быть чудесный вечер! Я истрачу на тебя, по крайней мере, пятьдесят шиллингов.

— Ты не сделаешь этого! — Рут остановилась.

— Нет, сделаю! Я истрачу на тебя пятьдесят шиллингов. Но истрачу так, как делает это наш благословенный рейх. Не имея их… Сейчас увидишь!

Они направились к аттракциону «Царство призраков». Это было грандиозное сооружение с рельсами, проложенными высоко над землей. По рельсам пролетали маленькие вагончики, из них доносились крики и смех. Перед входом толпились люди. Керн начал пробиваться сквозь толпу и потащил за собой Рут. Мужчина у кассы взглянул на него.

— Хелло, Георг! — приветствовал он. — Опять к нам? Входите!

Керн открыл двери низенького вагончика.

— Входи!

Рут с удивлением посмотрела на него.

Керн засмеялся.

— Вот так! Чистое колдовство! Платить не нужно.

Они помчались. Вагончик круто взлетел вверх, а потом устремился вниз, в темный тоннель. Со стоном поднялось оттуда какое-то чудовище и, гремя цепями, протянуло лапы к Рут. Она вскрикнула и прижалась к Керну. В следующее мгновение открылся гроб и несколько скелетов со скрежетом заиграли костями похоронный марш. А через секунду вагончик уже вынырнул из тоннеля, сделал поворот и устремился в следующую пропасть. Навстречу им мчался другой вагончик, в нем сидели два тесно прижавшихся друг к другу человека, которые с испугом уставились на них: столкновение казалось неизбежным… Внезапно вагончик сделал поворот, отражение в зеркале исчезло, и они полетели в курящуюся пропасть, где по их лицам заскользили мокрые руки.

Напоследок они переехали стонущего старца и, наконец, выскочили на дневной свет; вагончик остановился. Они вышли. Рут провела рукой по глазам.

— Как хорошо все теперь! — сказала она и улыбнулась. — Свет, воздух. Можно дышать и ходить.

— Ты была когда-нибудь в блошином цирке? — спросил Керн.

— Нет.

— Тогда пойдем!

— Сервус, Чарли! — приветствовала Керна дама у входа. — Сегодня выходной? Входите! У нас как раз выступает Александр II…

Александр II была крупная, красноватая блоха; сегодня она в первый раз выступала самостоятельно. Укротитель очень нервничал. До сих пор Александр II выступал только в упряжке, передней левой, и обладал необузданным, изменчивым темпераментом. Публика — считая Керна и Рут, там было пять человек — напряженно наблюдала за ним.

Но Александр II работал безупречно. Он бегал, как рысак, взбирался на трапецию и качался на ней, и даже свой коронный номер — он должен был пройти по штанге, сохранив равновесие, — он выполнил, ни разу не скосив глаза в сторону.

— Браво, Альфонс! — Керн пожал довольному укротителю руку, исколотую иголками.

— Спасибо. А вам понравилось, фрейлейн?

— Это было чудесно. — Рут тоже пожала ему руку. — Я только не понимаю, как вы достигаете этого?

— Очень просто. Тренировкой. И терпением. Однажды кто-то сказал, что можно дрессировать даже камни, хватило бы терпения. — Укротитель смотрел на них лукавыми глазами. — Ты знаешь, Чарли, с Александром II мне пришлось сделать один трюк. Перед представлением я заставил скотину полчаса таскать пушку. Тяжелую мортиру. Он устал. А усталость делает всех уступчивыми.

— Пушку? — переспросила Рут. — Теперь и у блох есть пушки?

— Даже тяжелая полевая артиллерия. — Укротитель позволил Александру II в награду укусить себя тихонько в ладонь. — Это сейчас — самое популярное, фрейлейн. А популярность приносит деньги.

— Во всяком случае, они не стреляют друг в друга, — сказал Керн. — И не истребляют себе подобных, в этом они разумнее нас.

Они отправились к аттракциону «Автотрек».

— Привет, Пеперль! — завыл сквозь металлический гул мужчина у входа. — Возьмите седьмой номер. Он хорошо идет.

— Ты не начинаешь считать меня бургомистром Вены? — спросил Керн у Рут.

— Я начинаю считать тебя кем-то более значительным. Владельцем Пратера.

Они помчались, сталкиваясь с другими, и вскоре очутились в самой гуще автомобильчиков. Керн засмеялся и выпустил руль. Рут, нахмурив брови, с серьезным видом пыталась править дальше. Но, в конце концов, она бросила это, смущенно повернулась к Керну и улыбнулась удивительной улыбкой, которая озарила ее лицо и сделала его мягким и детским. Внезапно все исчезло, даже густые брови, остались лишь красные полные губы.

Они совершили еще круг, обойдя полдюжины аттракционов и увеселительных заведений, начиная от морских львов-счетоводов и кончая индийским предсказателем, и нигде им не нужно было платить.

— Видишь, — с гордостью сказал Керн, — хотя они и путают мое имя, но мы везде имеем свободный вход. Это — высшая форма популярности.

— А на большое колесо нас тоже пустят бесплатно? — спросила Рут.

— Конечно. Как артистов директора Поцлоха. Даже с особыми почестями. Ну, пошли прямо туда!

— Сервус, Шани! — приветствовал его мужчина у кассы. — С невестой?

Керн покраснел, кивнул и не отважился взглянуть на Рут.

Мужчина взял из стопки, которая лежала перед ним, две пестрых почтовых открытки с изображением большого колеса на фоне Вены.

— На память, фрейлейн.

— Благодарю вас!

Они залезли в вагончик и сели у окна.

— Ты прости меня за невесту, — произнес Керн. — Иначе мне пришлось бы ему слишком долго объяснять.

— Зато нам оказаны особые почести: эти почтовые открытки. Только мы оба не знаем, кому их послать.

— Да, — ответил Керн. — Те, кого я знаю, не имеют адреса.

Кабинка медленно ползла вверх, и под ними раскрывалась постепенно, словно огромный веер, Вена. Сначала — Пратер со светлыми полосками освещенных аллей, которые, словно сдвоенные нити, повисли на темных верхушках деревьев; затем, будто огромное украшение из изумрудов и рубинов, — пестрый блеск балаганов и наконец залитый огнями, необъятно большой — весь город, за которым курились узкие темные ленточки заводских дымов.

Кабинка медленно и плавно поднималась все выше и выше по дуге, а затем скользнула влево, — и им вдруг показалось, что они сидят в бесшумном самолете, а под ними медленно продолжает вращаться земля, и они уже не принадлежат ей; что они летят в каком-то призрачном самолете, для которого нигде не существует посадочной площадки, и под крылом проплывают тысячи родин, тысячи освещенных домов и комнат, и везде, до самого горизонта — вечерние огоньки, лампы, квартиры и скрывающие их крыши; все это и звало и манило, но ничто не принадлежало им. Они парили в темноте бездомности. И безотрадная свеча тоски — единственное, что они могли зажечь сами.

Окна вагона, в котором они жили, были распахнуты настежь. Было душно и очень тихо. Лила постелила на кровати пестрое одеяло, а на ложе Керна — старую бархатную занавеску из тира. В окне качались два лампиона.

— Венецианская ночь современных кочевников, — произнес Штайнер. — Вы были в маленьком концлагере?

— Что ты имеешь в виду?

— «Царство призраков».

— Да, были.

Штайнер рассмеялся.

— Бункера, подземелья, цепи, кровь и слезы — «Царство призраков» внезапно стало современным, правда, маленькая Рут? — Он встал. — Выпьем по рюмке водки?

Он взял со стола бутылку.

— Может, и вам рюмку, Рут?

— Да, большую.

— А ты, Керн?

— Двойную.

— А вы прогрессируете, дети! — сказал Штайнер.

— Я пью только потому, что радуюсь жизни, — объяснил Керн.

— Налей и мне рюмку, — попросила Лила, входя в комнату и держа в руках противень, полный румяных пирогов.

Штайнер наполнил рюмки. Затем он поднял свою и усмехнулся.

— Да здравствует депрессия — оборотная сторона радости!

Лила поставила противень и достала фаянсовую миску с огурцами и тарелку с черным русским хлебом. Затем взяла рюмку и медленно выпила. Свет лампионов поблескивал в прозрачной жидкости, и казалось, что она пьет из розового алмаза.

— Ты мне дашь еще рюмку? — спросила она Штайнера.

— Сколько хочешь, меланхоличное дитя степей. А вы, Рут, будете еще?

— Да, я выпью.

— Налей и мне, — сказал Керн, — Мне прибавили жалованье.

Они выпили, а затем принялись за пироги с капустой и мясом. После еды Штайнер присел на кровати и закурил. Рут и Керн уселись на пол. Лила сновала туда-сюда, убирала со стола. На стенах вагона мелькала ее огромная тень.

— Спой что-нибудь, Лила, — сказал Штайнер.

Она кивнула и сняла со стены гитару. Она запела, и ее голос — хриплый, когда она говорила, — стал чистым и глубоким. Она сидела в полутьме. Ее лицо, обычно неподвижное, оживилось, а глаза загорелись диким, тоскливым блеском. Она пела русские песни и старые колыбельные песни цыган. Через некоторое время она замолчала и взглянула на Штайнера. Свет отражался в ее глазах.

— Спой еще, — попросил Штайнер.

Она кивнула и взяла на гитаре несколько аккордов. Затем начала напевать простые, незатейливые мелодии, из которых порой вылетали слова, словно птицы из темноты далеких степей; песни странствий и минутного отдыха в шатрах, — и всем показалось, что в беспокойном свете лампионов и вагон превратился в шатер, который они разбили на ночь, а завтра им предстоит двинуться дальше, дальше…

Рут сидела перед Керном, опираясь плечами о его колени. Она откинула голову назад, в его руки. И ее тепло вливалось в его кровь и делало его беспомощным. Его мучила неизвестность. Что-то неясное было скрыто и в нем, и вне его: в глубоком страстном голосе Лилы и в дыхании ночи, в спутанном беге его мыслей и в сверкающем потоке, который подхватил его и куда-то нес.

Керн и Рут вышли из вагона. На улице было тихо. Павильончики укрыли серым брезентом. Шум затих, и над суматохой и криками, над звуками выстрелов и пронзительными возгласами с аттракционов снова безмолвно встал лес и похоронил под собой незатейливое веселье балаганов.

— Ты уже хочешь идти домой? — спросил Керн.

— Не знаю. Нет, не хочу.

— Тогда давай побудем здесь еще. Пройдемся немного. Я бы хотел, чтобы завтрашний день никогда не наступил.

— Да. Вместе с новым днем всегда приходят страх и неуверенность. А здесь сейчас чудесно.

Они шли по темному перелеску. Кроны деревьев безмолвно висели над ними.

— Может быть, только мы сейчас и не спим…

— Кто знает… Полицейские всегда очень долго не спят.

— Здесь нет полицейских. Нет. Здесь — лес. И как хорошо гулять вот так… Даже шагов не слышно.

— Да, не слышно ничего…

— Нет, тебя я слышу. Но, может, это тоже я. Я больше не могу без тебя.

Они шли все дальше и дальше. Было так тихо, что казалось, будто сама тишина что-то шепчет, приостановив дыхание, и ждет чего-то чудовищно чужого…

— Дай мне руку, — сказал Керн. — Я боюсь, что вдруг потеряю тебя.

Рут прижалась к нему. Он почувствовал ее волосы у своего лица.

— Рут, я знаю, что все это — лишь немного тепла в бесконечном бегстве и пустоте, но для нас это — больше, важнее…

Она кивнула. Некоторое время они стояли неподвижно.

— Людвиг, — сказала Рут, — временами мне никуда больше не хочется. Хочется просто лечь и погаснуть.

— Ты устала?

— Нет, не устала. Не устала. Я бы могла все время идти так. Это очень легко. Нигде ни на что не натыкаешься.

Поднялся ветер, зашумела листва. Керн почувствовал на своей руке каплю. Вторая упала на лицо. Он взглянул на небо.

— Начинается дождь, Рут, — сказал он.

— Да.

Капли падали все чаще.

— Возьми мою куртку, — сказал Керн. — Я не простужусь, привык.

Он накинул на плечи Рут свою куртку. Она почувствовала тепло, которое еще осталось в куртке, и ее охватило необычное чувство безопасности.

Ветер стих. Минуту казалось, что лес затаил дыхание, потом в темноте вспыхнула бесшумная белая молния, сразу же за ней грянул гром, и хлынуло так, будто молния разорвала все небо.

— Бежим, быстро! — крикнул Керн.

Они побежали к карусели, парусиновые стены которой неясно вырисовывались во тьме, словно безмолвный разбойничий стан. Керн приподнял парусину, они проползли внутрь и встали на ноги, тяжело дыша; теперь они были защищены, карусель под парусиной была похожа на огромный барабан, по которому бил дождь.

Керн взял Рут за руку и потянул за собой. Их глаза вскоре привыкли к темноте. Призраками вставали на дыбы лошади, олени окаменели в своем вечном беге, лебеди распростерли свои крылья, полные таинственности, неясно выделялись могучие, спокойные спины слонов.

— Пошли! — Керн потянул Рут к гондоле.

Он собрал из вагончиков и колясок бархатные подушки и сложил их на дно гондолы. Затем сорвал со слона его расшитую золотом попону.

— Вот, теперь у тебя покрывало, как у принцессы.

Снаружи долгими раскатами гремел гром. Молнии озаряли теплую темноту матовой бледностью, и каждый раз при вспышке появлялись пестрые оленьи рога, сбруя на лошадях, очертания зверей, которые в мирном вечном параде маршировали друг за другом, будто видения заколдованного рая. Укрывая Рут попоной, Керн видел ее бледное лицо, темные глаза и почувствовал, как его руки коснулись ее груди, — чужой, незнакомой и вновь волнующей, как и в ту первую ночь в отеле «Бристоль», в Праге.

Гроза быстро приближалась. Гром заглушал шум дождя, бившего по туго натянутой парусине, вода стекала ручьями, земля дрожала под мощными ударами грома, и внезапно в затихающем молчании одного из самых сильных раскатов карусель качнулась и начала медленно вращаться. Медленно, медленнее, чем днем, неохотно, словно подчиняясь какой-то тайной силе; музыка тоже заиграла, но тоже медленнее, чем днем, а иногда почему-то затихала. Карусель сделала всего лишь полкруга, точно на секунду пробудившись ото сна, потом она вновь остановилась, музыка перестала играть, словно разбитая усталостью, и остался только шум дождя — самой старой колыбельной песни в мире.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Площадь перед университетом лежала в лучах чистого полуденного солнца. Воздух был голубым и прозрачным, а над крышами кружилась стая беспокойных ласточек, Керн стоял на краю площади и ждал Рут. Из больших дверей вышли первые студенты и начали спускаться по лестнице. Керн повернул голову, стараясь найти среди них коричневый берет. Рут обычно выходила одной из первых. Но сейчас ее не было видно. Поток студентов из дверей внезапно прекратился. Даже некоторые из тех, кто уже вышел на улицу, повернули обратно. По-видимому, что-то случилось.

Внезапно, словно вытолкнутый взрывной волной, из дверей вылетел спутанный клубок студентов. Драка. Керн услышал теперь и возгласы: «Гони жидов! Бейте отродье Моисея в их кривые рожи! Гоните их в Палестину!»

Керн быстро перешел площадь и остановился у правого крыла здания. Ему нельзя ввязываться в драку; в то же время он хотел быть по возможности ближе, чтобы в случае необходимости прийти на помощь Рут.

Десятка три студентов евреев пыталось вырваться на свободу. Плотно прижавшись друг к другу, они спускались вниз по лестнице. Их окружила группа, человек в сто, которая со всех сторон наносила им удары.

— Оторвите их друг от друга! — закричал здоровенный брюнет, который больше походил на еврея, чем большинство тех, на кого напали. — Бейте каждого в отдельности!

Он встал во главе группы, которая со страшным воплем вклинилась в группу евреев, стала отрывать их друг от друга и бросать на растерзание оставшимся, которые тотчас начали обрабатывать их кулаками, связками книг и палками.

Керн в беспокойстве огляделся, ища глазами Рут. Ее нигде не было видно, и он надеялся, что она осталась в университете. На верху лестницы было совершенно свободно, там стояли только два профессора. Один, с раздвоенной серой бородкой Франца-Иосифа и розовым лицом, потирал руки и улыбался; другой, сухой и подтянутый, смотрел вниз на драку бесстрастно.

С другой стороны площади к зданию подбежало несколько полицейских. Бежавший впереди остановился недалеко от Керна.

— Стой! — приказал он двум другим, — Не вмешиваться!

Те остановились.

— Евреи? — спросил один из них.

Первый кивнул. Потом он заметил Керна и пристально посмотрел на него. Керн сделал вид, будто ничего не слышал. Он медленно закурил сигарету и прошел немного вперед походкой человека, не имеющего определенных целей. Полицейские скрестили руки и с любопытством наблюдали за дракой.

Одному маленькому студенту еврею удалось вырваться из потасовки. На минуту он остановился, словно ослепленный. Потом заметил полицейских и помчался к ним.

— Пойдемте! — закричал он. — Быстрее! Помогите! Их же убивают.

Полицейские посмотрели на него, как на редкое насекомое. Ему никто не ответил. Маленький студент растерянно смотрел на них. Потом повернулся и, не говоря ни слова, снова направился к дерущимся. Не успел он пройти и десяти шагов, как из толпы отделились два студента. Они бросились на маленького еврея.

— Жидовская свинья! — закричал бежавший впереди. — Жидовская свинья взывает к справедливости! Ты ее получишь!

И он ударил его с такой силой, что тот упал, хотел подняться, но второй ударил его ногой в живот. Потом оба схватили его за ноги и потащили по мостовой, словно тележку. Студент тщетно пытался уцепиться за камни. Его белое лицо с маской ужаса неподвижно уставилось на полицейских. Рот казался черной дырой, на подбородке сочилась кровь.

У Керна пересохло в горле. Он чувствовал, что должен броситься на помощь, но видел, что полицейские за ним наблюдали; содрогаясь и цепенея от ярости, он перешел на другой угол площади.

Оба студента прошли совсем рядом с ним, волоча за собой свою жертву. Они ржали, блестя зубами, и в их лицах не было ни следа злости. Они выражали искреннее удовольствие, словно занимались каким-то безобидным спортом, а не избивали человека в кровь.

Помощь пришла неожиданно. Высокий светловолосый студент, стоявший на площади, недовольно скорчил лицо, когда маленького еврея протащили мимо него. Он немного поддернул рукава, медленно направился к мучителям и двумя мощными стремительными ударами повалил обоих на землю.

Потом поднял за воротник маленького испачканного еврея и поставил его на ноги.

— Ну, а теперь смывайся! — гаркнул он. — Быстро!

После этого он так же медленно и задумчиво направился к бушующей свалке. Он высмотрел предводителя-брюнета и нанес ему сокрушительный удар по носу, а затем — быстрый, почти невидимый удар в подбородок; у того что-то хрустнуло, и он рухнул на мостовую.

В этот момент Керн увидел Рут. Она потеряла свой берет и находилась среди дерущихся. Он подбежал к ней.

— Быстрее! Пошли быстрее, Рут! Мы должны бежать отсюда!

В первое мгновение она его не узнала.

— Полиция, — пробормотала она, побледнев от волнения. — Полиция должна помочь!

— Полиция не поможет! И она не должна нас здесь схватить! Нам нужно уйти, Рут!

— Да. — Она посмотрела на него, будто только что проснулась. Ее лицо изменилось. Казалось, она сейчас заплачет. — Да, Людвиг, — сказала она подавленным голосом.

— Уйдем! Быстро! — Керн схватил ее за руку и потянул за собой. Позади себя они услышали крики. Группе студентов евреев удалось прорваться. Часть из них бежала через площадь. Драка переместилась, и внезапно Керн и Рут оказались в центре свалки.

— А-а! Ребекка! Сара! — Один из нападающих схватил Рут.

Керн почувствовал, что его руки, подобно пружинам, выскочили из своих гнезд. Он был в высшей степени удивлен, увидев, что обидчик медленно опускается на землю. Он даже не заметил, как нанес удар.

— Великолепный прямой! — похвалил кто-то.

Это был все тот же высокий светловолосый студент. Он только что столкнул головами двух нападающих.

— Не повредил ничего благородного, — сказал он и отпустил их.

Они упали на мостовую, словно сырые мешки; студент схватил двух других.

Керн получил удар тростью по руке. В ярости он бросился в красный туман и начал наносить удары во все стороны. Одному он разбил очки, другого повалил на землю. Затем все вокруг страшно задрожало, и красный туман превратился в черный.

Он очнулся в полиции. Воротник был разорван, распухшая щека кровоточила, а в голове все еще шумело. Он приподнялся и сел.

— Сервус! — произнес кто-то рядом с ним. Это был все тот же высокий светловолосый студент.

— Черт возьми! — выругался Керн. — Где мы?

Тот рассмеялся.

— Под арестом, мой дорогой. Посидим денек-два, потом нас отпустят.

— Меня не выпустят. — Керн огляделся. В камере их было восемь человек. Кроме блондина, все евреи. Рут среди них не было.

Студент снова засмеялся.

— Что вы так смотрите? Думаете, арестовали не тех, кого надо? Ошибаетесь, дорогой! Зачинщики не бывают виноватыми, виноватыми бывают только те, на кого нападают. Именно они-то и есть причина скандала! Самая современная психология.

— Вы не заметили, что случилось с той девушкой, которая была вместе со мной? — спросил Керн.

— С девушкой? — Блондин задумался. — Кажется, ничего не случилось. Что с ней может случиться? Ведь во время драк девушек не трогают.

— Вы уверены в этом?

— Да. Относительно. Кроме того, сразу подоспела полиция.

Керн безучастно уставился на стену. Полиция. В том-то все и дело. Правда, паспорт Рут еще был действительным. Слишком много неприятностей причинить ей не могли. И уже это значило многое.

— Еще кого-нибудь арестовали, кроме нас? — спросил он.

Блондин покачал головой.

— Не думаю. Я был последним. Они колебались, брать меня или нет.

— Это вы наверняка знаете?

— Наверняка. Иначе они тоже были бы здесь. Мы же еще только в дежурной комнате.

Керн вздохнул с облегчением. Вполне возможно, что Рут ничего не угрожает.

Блондин с иронией посмотрел на Керна.

— Чертовски обидно, правда? У человека всегда такое чувство, когда он не виновен. Когда человек знает, за что его наказывают, у него не так тяжело на душе. Единственный, кто сидит здесь по старому доброму закону, — это я. Поэтому я и доволен. Ведь я вмешался добровольно.

— Это было благородно с вашей стороны.

— А-а, благородно… — Блондин пренебрежительно махнул рукой. — Я старый антисемит. Но, видя такую драку, нельзя остаться безучастным. Кстати, у вас чудесный прямой удар. Чистый и молниеносный. Когда-нибудь учились боксу?

— Нет.

— Тогда вы должны учиться. У вас хорошие данные. Только слишком сильно возбуждаетесь. Если бы я был царем иудейским, я бы каждый день заставлял вас брать уроки бокса. Вот увидите, какое уважение будут питать к вам ребятки.

Керн осторожно ощупал себе голову.

— Сейчас мне не до бокса.

— Резиновая дубинка, — деловито объяснил студент. — Наша бравая полиция. Всегда на стороне победителей. К вечеру ваша голова пройдет. И мы начнем тренировку. Ведь вы должны чем-нибудь заняться. — Он вытянул на нарах свои длинные ноги и огляделся. — Чертовски скучная каморка. Хоть бы в карты сыграть! В дурака или еще во что-нибудь может, конечно, играть каждый. — Он с презрением посмотрел на студентов евреев.

— У меня есть с собой карты. — Керн полез в карман. Штайнер подарил ему колоду карманника. С тех пор он носил ее с собой, словно амулет.

Студент с одобрением посмотрел на него.

— Браво! Но только не говорите мне теперь, что играете только в бридж. Все евреи играют в бридж, больше ни во что.

— Я — полуеврей. Я играю в скат, тарокк, ясс и покер, — ответил Керн с приливом гордости.

— Первоклассно! Тогда вы меня перещеголяли. В ясс я не умею.

— Это швейцарская игра. Если хотите, я вас научу.

— Хорошо. За это я вам дам урок бокса. Обмен духовными ценностями.

Они играли до вечера. В это время студенты евреи спорили о политике и справедливости. Они не пришли ни к какому результату. Сначала Керн и блондин играли в ясс, потом — в покер. Керн выиграл в покер семь шиллингов. Он стал достойным учеником Штайнера. Его голова постепенно прояснялась. Он старался не думать о Рут. Он все равно не мог для нее ничего сделать, а мысли о ней сделали бы его только менее стойким. Он хотел сохранить свои нервы для судьи, который будет его допрашивать.

Блондин бросил колоду на стол и расплатился с Керном.

— Теперь перейдем ко второй части, — сказал он. — Приготовиться! Быстро! И вы будете вторым Демпси…

Керн поднялся. Он был еще очень слаб.

— Думаю, что из этого ничего не выйдет, — сказал он, — Моя голова не вынесет второго удара.

— Ваша голова оказалась достаточно ясной, чтобы выиграть у меня семь шиллингов, — сказал блондин, ухмыляясь. — Вперед! Преодолейте вашу внутреннюю трусость! Дайте заговорить в себе задорной арийской крови! Нанесите удар вашей гуманной еврейской половине!

— Я занимаюсь этим уже в течение целого года.

— Отлично! Ну, на первый раз мы пощадим голову. Начнем с ног. Главным в боксе является легкость в ногах. Они должны танцевать. И вот так, пританцовывая, вы выбиваете противнику зубы. Как по Ницше.

Блондин встал в позицию, согнул немного ноги в коленях и сделал несколько шагов взад и вперед, все время меняя темп.

— Попробуйте сделать то же самое.

Керн попробовал.

Студенты евреи прекратили дискуссию. Один из них, в очках, поднялся.

— А меня вы возьметесь потренировать? — спросил он.

— Конечно! Снять очки — и за дело! — Блондин похлопал его по плечу. — Заговорила старая маккавейская[7] кровь?

Объявились еще два ученика. Остальные участвовать не захотели, но с любопытством наблюдали за происходящим, сидя на нарах.

— Два — направо, два — налево! — дирижировал блондин. — Ну, а теперь — к молниеносному курсу! Вы должны снова воспитать в себе жестокость, которую вы не взращиваете уже тысячи лет. Бьет не рука — бьет все тело…

Он снял куртку. Другие последовали его примеру. Затем он дал краткое объяснение, как нужно работать телом, и они начали отрабатывать эти движения. Все четверо запрыгали по полутемной комнате.

Блондин отечески посматривал на своих потных учеников.

— Хорошо! — объявил он спустя некоторое время. — С этим вы познакомились. У вас еще будет время закрепить эти азы в те восемь дней, которые вам придется отсидеть за то, что подстрекали честных арийцев к драке и пытались возбудить в них расовую ненависть. А теперь несколько минут глубоко дышите! Передохните! А я пока покажу вам, как наносить короткий прямой удар — гибкую основу бокса.

Он показал прямой удар. Затем взял свою куртку, скатал ее, поднял на уровень лица и заставил их бить по ней. Когда тренировка достигла своего апогея, дверь в комнату открылась. Кальфактор принес миски, от которых шел пар.

— Да ведь это… Он быстро поставил миски и закричал в дверь: — Дежурный! Быстрее! Банда продолжает драку даже в полиции!

В каморку ворвались двое дежурных. Светловолосый студент спокойно отложил свою куртку в сторону. Четверо учеников быстро спрятались по углам.

— Болван! — авторитетным тоном заявил блондин кальфактору. — Глупец! Паршивый тюремный лизоблюд! — Затем он повернулся к дежурным. — То, что вы сейчас видели, — это урок современной гуманности. Ваше появление, господа резиновых дубинок, здесь излишне, понятно?

— Нет, — сказал один из дежурных.

Блондин с состраданием посмотрел на него.

— Физкультура. Гимнастика! Вольные упражнения! Ну, понятно? А это что? Наверно, наш ужин?

— Конечно, — подтвердил кальфактор. Блондин наклонился над мисками и с отвращением скривился. — Выкиньте это вон! — набросился он вдруг на кальфактора. Как вы осмелились принести сюда такое дерьмо! Помои — для сына сенатора? Вы что, хотите, чтобы вас понизили в звании? — Он посмотрел на караульных. — Я буду жаловаться! Я хочу немедленно говорить с начальником округа! Сейчас же отведите меня к начальнику полиции! Отец завтра же даст взбучку министру юстиции из-за вашего хамства.

Оба караульных уставились на него. Они не знали, как им себя вести, — грубо или осторожно. Блондин смерил их взглядом.

— Господин, — промолвил, наконец, старший осторожно, — это обычная тюремная пища.

— А разве я — в тюрьме! — Блондин был поистине оскорблен. — Я — под арестом. Разве вы не знаете различия?

— Знаем, знаем! — Теперь караульный был явно напуган. — Конечно, вы можете питаться за свой счет. Это ваше право. Если вы дадите деньги, кальфактор может вам привести гуляш.

— Наконец-то я слышу разумные слова! — Блондин немного смягчился.

— И можно еще пива…

Блондин посмотрел на караульного.

— Вы мне нравитесь! Я буду ходатайствовать за вас! Как вас зовут?

— Рудольф Еггер.

— Так держать, Рудольф Еггер! — Блондин достал из кармана деньги и дал их кальфактору. — Две порции гуляша из говядины с картофелем. Бутылку сливянки.

Караульный Рудольф Еггер раскрыл рот:

— Алкогольные напитки…

— …разрешаются, — закончил блондин. — И две бутылки пива: одну — для караульных, другую — нам.

— Большое спасибо. Целую руку, — поблагодарил Рудольф Еггер.

— Если пиво будет не свежее и не холодное, как лед, я отпилю тебе ногу, — сказал кальфактору сын сенатора. Если оно будет хорошим, сдачу оставишь себе.

Кальфактор скривился в улыбке.

— Будьте спокойны, господин граф. — Его лицо сияло. — Это же самый настоящий золотой, венский юмор!

Появилась еда. Студент пригласил Керна. Тот сначала отказывался. Он видел, как евреи с серьезным видом ели похлебку.

— Будьте предателем! Это сейчас модно, — ободрял его студент. — И, кроме того, это еда для картежников.

Керн уселся. Гуляш был отличный, а он, в конце концов, не имел паспорта и был к тому же не чистокровным евреем.

— Ваш отец знает, что вы здесь? — спросил он.

— О, боже! — студент рассмеялся. — Мой отец! У моего отца — магазин хлопчатобумажных тканей в Линце.

Керн с удивлением, посмотрел на него.

— Мой дорогой, — спокойно сказал студент. — Вы, кажется, еще не знаете, что мы живем в век обмана. Демократия сменилась демагогией. И вот — естественное следствие! Прозит!

Он откупорил сливянку и предложил стаканчик студенту в очках.

— Спасибо, я не пью, — ответил тот смущенно.

— Ну, конечно, не пьете! Мне бы следовало это знать! — Блондин выпил сам. — Вас будут вечно преследовать уже только из-за того, что вы не пьете. Ну, а как мы, Керн? Опустошим бутылку?

— Опустошим.

Они выпили сливянку и улеглись на нары. Керн думал, что ему удастся поспать, но каждую минуту просыпался. «Черт возьми, что они сделали с Рут, — думал он. — И сколько они меня здесь продержат?»

Он получил два месяца тюрьмы. Его обвинили в нанесении увечий, подстрекательстве, сопротивлении государственной власти, повторном нелегальном пребывании в стране, — он был удивлен, что ему не дали лет десять.

Он распрощался с блондином, которого в тот же день выпустили на свободу. Потом его повели вниз. Он должен был сдать свои вещи и получить тюремную одежду. Стоя под душем, он вспомнил, как был угнетен, когда ему впервые надевали наручники. Ему показалось, что это было бесконечно давно. Сейчас он решил, что тюремная одежда практичнее: она позволит ему сохранить свои вещи.

Вместе с Керном в камере сидели вор, мелкий растратчик и русский профессор из Казани, которого посадили за бродяжничество. Все четверо работали в портновской мастерской тюрьмы.

Первый вечер был тяжелым. Керн вспомнил слова Штайнера, что человек ко всему привыкает. Но, тем не менее, Керн продолжал сидеть на нарах, уставившись на стену…

— Вы говорите по-французски? — спросил вдруг профессор со своих нар.

Керн вздрогнул.

— Нет.

— Хотите учиться?

— Да. Хоть сейчас.

Профессор поднялся.

— Ведь нужно чем-нибудь заняться, правда? Иначе тебя сожрут мысли.

— Да. — Керн кивнул. — Кроме того, я найду языку хорошее применение. По выходе из тюрьмы мне, наверно, придется податься во Францию.

Они уселись рядом друг с другом в углу нижних нар. Над ними орудовал растратчик. Он держал в руках огрызок карандаша и разрисовывал стены порнографическими рисунками. Профессор был очень тощим, и тюремная одежда висела на нем, как мешок. У него была дикая рыжая бородка и детское лицо с голубыми глазами.

— Мы начнем с самого прекрасного и самого бесполезного слова в мире, — сказал он с чудесной улыбкой, но без всякой иронии. — Со слова «свобода» — «la liberte».

Керн многому научился за это время. Через три дня он уже мог разговаривать, не шевеля губами, с другими заключенными, которые шли во время прогулки впереди и позади него. В портновской мастерской он таким же образом усердно заучивал с профессором французские глаголы. По вечерам, когда он уставал от французского, он получал уроки от вора, который учил его делать отмычки из проволоки и обращаться с цепными собаками. Он сообщил ему также, когда созревают все дикие фрукты, и научил незаметно проникать в стога сена, чтобы переспать ночь. Растратчик принес в тюрьму контрабандой несколько журналов «Светского мира». Кроме библии, это было единственное, что они могли читать, и они почерпнули оттуда, как одеваются во время дипломатических приемов и когда следует прикалывать к фраку красную или белую гвоздику. К сожалению, вор никак не соглашался с одним: он утверждал, что к фраку нужен черный галстук, — такое сочетание он часто видел у официантов в ресторанах.

Когда наутро пятого дня их выводили на прогулку, кальфактор с такой силой толкнул Керна, что тот ударился о стену.

— Будь внимательнее, ты, осел! — закричал он.

Керн хотел сделать вид, будто не мог удержаться на ногах. Проделав такой трюк, он смог бы ударить кальфактора по голени, и это выглядело бы как случайность. Но прежде чем он успел это сделать, кальфактор схватил его за рукав и шепнул:

— Заяви через час, что хочешь выйти. Скажи, что болит живот. Вперед! — закричал он потом. — Ты думаешь, тебя будут ждать?

Во время прогулки Керн размышлял: может, кальфактор собирается спровоцировать его. Они оба не выносили друг друга. Потом, беззвучно перешептываясь в портновской мастерской, он обсудил этот вопрос с вором, который считался специалистом по тюрьмам.

— Выйти ты всегда можешь, — пояснил вор. — Это твое человеческое право. За это он тебе ничего не сделает. Одни выходят реже, другие — чаще, зависит от организма. Но когда выйдешь, будь начеку!

— Хорошо. Посмотрим, что он хочет. Во всяком случае, это хоть какое-то разнообразие.

Керн заявил, что у него болит живот, и кальфактор его вывел. Он привел его к нужнику и огляделся.

— Хочешь сигарету? — спросил он.

Курить было запрещено. Керн засмеялся.

— Вот в чем дело! Нет, мой милый, этим ты меня не купишь.

— А-а, помолчи! Ты думаешь, я хочу сделать тебе гадость? Знаешь Штайнера?

Керн уставился на кальфактора.

— Нет, — сказал он потом. Он предположил, что это ловушка для Штайнера.

— Ты не знаешь Штайнера?

— Нет.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Штайнер просил передать тебе, что Рут — в безопасности. Можешь не беспокоиться. Будешь освобождаться, попроси, чтоб тебя отправили в Чехословакию, а потом вернешься обратно. Ну, как, теперь знаешь его?

Керн внезапно почувствовал дрожь.

— Дать сигарету? — спросил кальфактор.

Керн кивнул. Кальфактор достал из кармана пачку «Мемфиса» и коробку спичек.

— Вот возьми! От Штайнера. Если засыплешься с ними, я тебе их не давал. Ну, а теперь садись туда и покури. Дым выпускай под стульчак. Я покараулю снаружи.

Керн уселся на стульчак. Он вынул из пачки сигарету, разломил ее пополам и закурил. Он курил медленно, глубоко затягиваясь. Рут в безопасности. Штайнер — начеку, Он уставился на грязную стену с непристойными рисунками, и уборная показалась ему самым прекрасным местом в мире.

— Почему ты мне не сказал, что знаешь Штайнера? — спросил кальфактор, когда тот вышел.

— Хочешь сигарету? — спросил Керн.

Кальфактор покачал головой. — Нет. Это исключается.

— А ты его откуда знаешь?

— Он спас меня однажды от беды. От страшной беды. Ну, пошли!

Они пошли в мастерскую. Профессор и вор взглянули на Керна. Тот кивнул и сел на свое место.

— Все в порядке? — беззвучно спросил профессор.

Керн снова кивнул.

— Тогда продолжим, — зашептал профессор в свою рыжую бородку. — Aller. Неправильный глагол. Je vais, tu vas, il…

— Нет, — возразил Керн. — Давайте возьмем сегодня другой глагол. Как будет — любить?

— Любить? «Aimer». Но это правильный глагол…

— Вот поэтому мы и возьмем его, — ответил Керн.

Профессора выпустили через четыре недели. Вора — через шесть недель; растратчика — на несколько дней позже. В последние дни он попытался склонить Керна к педерастии, но Керн был достаточно силен, чтобы держать его на расстоянии. В конце концов ему пришлось нокаутировать его прямым коротким ударом, которому научил его светловолосый студент.

Несколько дней он сидел один. Потом в камеру поместили двух новых. Он сразу признал в них эмигрантов. Одному из них было лет тридцать; другой — пожилой, молчаливый, сразу улегся на нары. Оба были в поношенных костюмах, которые — это было заметно — лишь с трудом содержались в чистоте.

— Вы откуда? — спросил Керн младшего.

— Из Италии.

— Как там?

— Было хорошо. Я там прожил два года. Теперь конец, они все контролируют.

— Два года, — повторил Керн. — Это большой срок…

— Да. А здесь меня схватили через восемь дней. Тут всегда так?

— За последние полгода стало хуже.

Новичок схватился за голову.

— Везде становится хуже! Что нас еще ожидает? Ну, а как в Чехословакии?

— Тоже хуже. Слишком много беженцев. Вы были в Швейцарии?

— Швейцария слишком мала. Там быстро бросаешься в глаза. — Человек с отрешенным видом смотрел куда-то в Сторону. — Нужно бы податься во Францию.

— Вы говорите по-французски?

— Да, конечно. — Человек теребил свои волосы.

Керн посмотрел на него.

— Вы не хотите поговорить немного по-французски? Я недавно учился и не хотел бы забыть…

Мужчина удивленно взглянул на него.

— Поговорить по-французски? — Он сухо рассмеялся. — Нет, я так не могу. Меня бросили в тюрьму, а я буду вести беседы по-французски! Нелепо! Честное слово, вам приходят в голову удивительные мысли.

— Совсем нет. Я просто веду удивительную жизнь.

Керн минуту подождал, не переменит ли мужчина своего решения. Потом забрался на нары и повторял неправильные глаголы, пока не заснул.

Он проснулся потому, что его кто-то тряс. Это был мужчина, который не хотел говорить по-французски.

— Помогите! — задыхаясь, промолвил он. — Быстрее! Он повесился!

Керн, еще не совсем проснувшийся, сел на нары. В бледном сером свете раннего утра на фоне окна висела черная фигура с опущенной головой. Он вскочил с нар.

— Нож! Живо!

— У меня нет ножа! Может, у вас?

— Черт возьми, нет! Быстро снимайте. Я его приподниму. А вы снимите ремень с шеи.

Керн забрался на нары и попытался приподнять повесившегося. Тот был тяжел, как земной шар. Он был гораздо тяжелее, чем казался на вид. И одежда его была холодна и мертва, как и он сам. Керн напряг все свои силы. Только с большим трудом ему удалось приподнять тело.

— Живо! — задыхался он. — Освободите ремень! Я не смогу его долго держать.

— Сейчас. — Человек взобрался на подоконник и попытался высвободить шею повесившегося. Внезапно он опустил руки и покачнулся; его вырвало.

— Что за свинство! — закричал Керн. — Вы что, больше ничего не можете? Освободите шею! Живо!

— Я не могу смотреть на него, — простонал тот. — На его глаза! На язык!

— Тогда спускайтесь вниз, приподнимите его, а я освобожу шею.

Он передал тяжелое тело и вспрыгнул на нары. Вид повесившегося был ужасен. Отекшее, бледное лицо, толстый черный язык, вылезшие из орбит, словно лопнувшие глаза; Керн схватился за тонкий кожаный ремешок, который глубоко врезался в посиневшую шею.

— Выше! — крикнул он. — Поднимите его выше.

Он услышал позади себя какое-то клокотание. Мужчину снова вырвало, в тот же миг он выпустил тело из рук, от толчка глаза и язык выскочили еще больше, казалось, висельник просто насмехается над бессильными живыми людьми.

— Черт побери! — Керн в отчаянии посмотрел по сторонам, не зная, что предпринять. Внезапно он вспомнил сцену между светловолосым студентом и кальфактором. — Если ты, проклятый слюнтяй, сейчас же не поднимешь его, — зарычал он, — я выну из тебя внутренности! Живо, ты, несчастный трус! — В тот же момент он пнул его ногой и почувствовал, что удар оказался удачным. Он со всей силы ударил его еще раз. — Я раздроблю тебе череп! — закричал он. — Подними его сейчас же!

Человек, стоявший внизу, молча поднял тело.

— Выше! — бушевал Керн. — Выше, ты, вонючая половая тряпка!

Человек приподнял выше. Керну удалось растянуть петлю и спять ремень с шеи повесившегося.

— Ну, теперь опускай вниз!

Они положили безжизненное тело на нары. Керн быстро расстегнул жилет и ремень.

— Откройте окошечко! — сказал он. — Позовите караульных! Я сделаю искусственное дыхание.

Он присел на карточки позади черно-серой головы, взял холодные мертвые руки в свои, теплые и полные жизни, и начал. Он слышал какие-то хриплые и булькающие клокотания в грудной клетке, когда она поднималась и опускалась; временами он прислушивался — дыхание не появлялось. У «глазка» гремел тот, который не хотел говорить по-французски.

— Дежурный! Дежурный! — Его голос гулко разносился по камере.

Керн продолжал. Он знал, что искусственное дыхание надо делать в течение нескольких часов. Но, тем не менее, вскоре бросил.

— Он дышит?

— Нет. — Керн внезапно почувствовал, что смертельно устал. — Бессмысленно. Человек хотел умереть. Зачем мешать?

— Но, ради бога…

— Успокойтесь! — Керн сказал это очень тихо, но в его голосе послышалась угроза. Еще одно слово — и он бы не выдержал. Он знал, что ему хотел сказать этот человек. Но он знал, что несчастный повесился бы и во второй раз, если б сейчас его спасли. — Попробуйте, — сказал он спустя минуту, более спокойно. — Он-то уж наверняка знал, почему не хотел больше жить.

Вскоре появился дежурный.

— Что за шум? Вы что, спятили?

— Здесь повесился человек…

— О, боже! Еще этого не хватало! Он жив?

Дежурный открыл дверь. От него сильно несло вином и сервелатом. Вспыхнул карманный фонарик.

— Он умер?

— Наверно.

— Ну, тогда у нас есть время до утра. Пусть этим занимается Штерникош. Я ничего не знаю.

Он хотел уйти.

— Стойте! — сказал Керн. — Вы немедленно вызовете санитаров. Из скорой помощи.

Дежурный уставился на него.

— Если они не явятся через пять минут, разразится скандал, и вы лишитесь своего места!

— Ведь его, может быть, еще можно спасти! С помощью кислоты! — закричал человек из глубины комнаты, где он, словно тень, подымал и опускал руки повесившегося.

— Неплохо начинается денек, — проворчал дежурный и исчез.

Через несколько минут явились санитары и забрали труп. Вскоре после них снова появился дежурный.

— Вы должны сдать подтяжки, ремни и шнурки.

— Я не повешусь, — ответил Керн.

— Все равно. Вы должны сдать.

Они отдали ему вещи и присели на нары. В комнате кисло пахло рвотой.

— Через час рассветет, тогда вы сможете все убрать, — сказал Керн.

В горле пересохло. Ему очень хотелось пить. Все внутри казалось сухим и забитым, будто он наглотался угля и ваты. И будто он никогда больше не очистится от этого.

— Страшно, правда? — спросил другой через минуту.

— Нет, — ответил Керн.

На следующий день их перевели в большую камеру, в которой уже сидели четверо. Керну показалось, что все они были эмигрантами, но это его не интересовало. Он слишком устал и забрался на нары. Но заснуть не мог. Он лежал с открытыми глазами, уставившись на маленький зарешеченный четырехугольник окна. Поздно, около полуночи привели еще двоих. Керн их не видел, слышал только, как они устраивались на ночлег.

— Интересно, когда мы снова выйдем отсюда? — робко спросил в темноте один из новоприбывших.

Ответ последовал не сразу.

Затем заворчал чей-то бас.

— Все зависит от того, что вы натворили. За убийство с целью грабежа будете сидеть пожизненно, за политическое убийство — восемь дней.

— Меня только во второй раз поймали без паспорта.

— Это хуже, — пробурчал бас. — Можете наверняка рассчитывать на четыре недели.

— О боже! А у меня в чемодане курочка! Жареная курочка! Она же протухнет, пока я выйду!

— Несомненно, — подтвердил бас.

Керн прислушался.

— А у вас не было и раньше курочки в чемодане? — спросил он.

— Да, была! Правильно! — удивленно ответил новичок не сразу. — А откуда вы это знаете, любезный?

— И тогда вас тоже арестовали?

— Конечно. А кто меня спрашивает? Кто вы? И как могло случиться, что вы знаете об этом? — возбужденно спросил голос из темноты.

Керн расхохотался. Он чуть не задохнулся от смеха. Он смеялся, словно его заставляли, смехом, похожим на болезненную спазму, и в этом смехе разрядилось все, что накопилось в Керне за два месяца, — ярость из-за ареста, одиночество, страх за Рут, попытки не потерять себя, ужас перед висельником.

— Цыпленок, — едва выдавил он. — Это, действительно, Цыпленок. И снова с цыпленком в чемодане! Какое совпадение!

— Вы называете это совпадением? — с яростью набросился на него Цыпленок. — Это мой проклятый рок — вот это что!

— Вам, кажется, не везет на жареных курочек, — сказал бас.

— Заткнитесь! — набросился на них другой. — Чума порази ваших жареных курочек! Устроить такой концерт среди ночи. У меня в животе все перевернулось от голода.

— Возможно, между ним и курочками есть и более глубокая связь? — высказал предположение бас.

— Он с таким же успехом может иметь эту связь и с детскими куклами, — промычал человек без родины.

— Или с раком желудка? — взвизгнул чей-то высокий раздавленный тенор.

— Не был ли он раньше лисицей? — предположил бас. — А теперь курочки мстят ему…

Цыпленок еще раз вставил свое слово.

— Это же безбожная подлость — издеваться над человеком в его несчастье!

— Когда это было? — звучно спросил бас.

— Тихо! — заорал из коридора дежурный. — Это тюрьма, а не какой-нибудь ночной клуб!

2

Керн подписал свое второе обязательство о выезде из Австрии без права возвращения в эту страну когда бы то ни было. Но на этот раз он не испытал никаких горестных чувств. Он думал только, что, быть может, уже на следующее утро снова будет в Пратере.

— Вам нужно захватить в Вене какие-нибудь вещи? — спросил чиновник.

— Нет, никаких.

— Вы знаете, что вас ожидает по крайней мере три месяца тюрьмы, если вы снова вернетесь в Австрию?

— Да.

Минуту чиновник смотрел на Керна. Потом сунул руку в карман и достал бумажку достоинством в пять шиллингов.

— Вот, возьмите и выпейте по этому случаю. Я тоже не в силах изменить законы. Купите «гумбольдс-кирхнер». В этом году оно самое лучшее. Ну, с богом!

— Спасибо, — Керн был ошеломлен. Первый раз в жизни он получил подарок от полиции. — Большое спасибо. Я не потрачу зря эти деньги.

— Хорошо, хорошо. А теперь собирайтесь. Ваш провожатый уже ждет.

Керн спрятал деньги. На эту сумму он мог не только купить две четвертинки «гумбольдс-кирхнер», но и проехать часть пути обратно до Вены по железной дороге. Это было менее опасно.

Они направились по той же дороге, что и в первый раз со Штайнером. Керну казалось, что с тех пор прошло лет десять.

От станции они должны были пройти некоторое расстояние пешком. Вскоре они подошли к буфету, в котором продавалось молодое вино. В палисаднике стояло несколько столов и стульев. Керн вспомнил о совете чиновника.

— Не хотите ли выпить рюмочку? — спросил он у сопровождающего.

— Что?

— «Гумбольдс-кирхнера». В этом году оно самое лучшее.

— Можно… Сейчас все равно еще слишком светло, чтобы являться на таможню.

Они уселись в палисаднике и выпили прозрачного терпкого «гумбольдс-кирхнера». Вокруг все дышало тишиной и спокойствием. Небо было ясное, далекое и светлое. По небу в сторону Германии пролетел самолет. Хозяин принес лампу со стеклом, которое защищало огонь от ветра, и поставил ее на стол. Это был первый вечер Керна на свободе. Уже два месяца он не видел такого необъятного неба. Ему казалось, что только сейчас он снова начал дышать. Он сидел тихо и наслаждался тишиной. Через час-два снова начнутся страхи и преследование.

— Это, действительно, невыносимо! — проворчал чиновник.

Керн взглянул на него.

— Я тоже так думаю.

— Я не о том.

— О чем же?

— Я имею в виду вас, эмигрантов, — ворчливо объяснил чиновник. — Вы заставляете нас, полицейских, стыдиться своего мундира. Сейчас больше ничего не делают — только эскортируют эмигрантов! Каждый день! От Вены — до границы. Что за жизнь! Никогда больше не встретишь честный конвой с наручниками!

— Возможно, через год-два нас придется сопровождать к границе в наручниках, — сухо ответил Керн.

— Но это же не совсем то. — Чиновник посмотрел на него с откровенным презрением. — Вы же — ничто в полицейском смысле. Мне приходилось с револьвером наготове конвоировать четырежды убийцу, взломщика Мюллера II, а два года назад — Бергмана, убийцу женщин, позднее — взломщика Бруста, не говоря уже об осквернителе трупов Тедди Блюмеле. Да, вот это было времечко! А сейчас — вы… с вами можно подохнуть от скуки. — Он вздохнул и выпил вино. — Вы-то хоть разбираетесь в вине. Хотите распить еще четвертинку? На этот раз плачу я.

— Идет.

Они дружно распили вторую четвертинку. Потом отправились дальше. Постепенно стемнело. Над дорогой запорхали летучие мыши и ночные бабочки.

Таможня была ярко освещена. И чиновники там были все те же, знакомые. Сопровождающий сдал Керна.

— Присядьте пока в таможне, — сказал один из чиновников. — Еще слишком рано.

— Я знаю, — ответил Керн.

— Ах вот как, вы уже знаете?

— Конечно. Ведь границы и есть наше отечество.

С рассветом Керн снова был в Пратере. Он не рискнул идти в вагон к Штайнеру, и будить его, так как не знал, что произошло за это время. Он бродил поблизости от вагона. В тумане стояли пестрые деревья. Пока он сидел в тюрьме, наступила осень. На минуту он остановился перед каруселью, завешенной серой парусиной. Потом приподнял край чехла, залез внутрь и забрался в гондолу. Здесь он был надежно скрыт.

Он проснулся, услышав чей-то смех. Светло, парусина сброшена… Он быстро вскочил. Перед ним в синей спецовке стоял Штайнер.

Керн одним прыжком выскочил из гондолы. Внезапно он очутился дома.

— Штайнер, — крикнул он, сияя. — Слава богу, я опять здесь!

— Я вижу. Блудный сын возвращается из полицейских подземелий. Ну-ка, подойди, дай на тебя взглянуть. Немного побледнел, похудел от тюремных харчей. А почему ты не зашел в вагон?

— Я ж не знал, там ли ты еще.

— Пока еще там. Ну, ладно, пойдем завтракать. После завтрака ты будешь смотреть на мир другими глазами. Лила! — крикнул Штайнер в сторону вагона.

— Наш мальчик вернулся! Ему нужно плотно позавтракать. — Он снова повернулся к Керну. — Подрос и выглядишь мужественнее. Чему-нибудь научился, малыш, за это время?

— Да. Я узнал, что если не хочешь подохнуть, нужно быть твердым. И понял, что им не сломить меня! Кроме того, я научился шить мешки и говорить по-французски. И узнал, что приказы действуют лучше, чем просьбы.

— Блестяще! — Штайнер ухмыльнулся. — Блестяще, мальчик!

— Где Рут? — спросил Керн.

— В Цюрихе. Ее выслали. Больше с ней ничего не случилось. У Лилы есть письмо для тебя. Лила — это наш почтамт. Настоящие документы только у нее. Рут писала тебе на ее имя.

— В Цюрихе… — повторил Керн.

— Разве это плохо, мальчик?

Керн взглянул на него.

— Нет.

— Она живет там у знакомых. Ты тоже скоро будешь в Цюрихе, это точно. Здесь постепенно становится слишком жарко.

— Да…

Подошла Лила. Она поздоровалась с Керном так, будто он просто вернулся с прогулки. Для нее два месяца тюрьмы были пустяком, о котором не стоило и говорить. Она уже двадцать лет не жила в России и видела, как из Китая и Сибири возвращаются люди, пропавшие без вести десять — пятнадцать лет тому назад. Плавным, неторопливым движением она поставила на стол поднос с чашками и кофейник.

— Отдай ему письма, Лила, — сказал Штайнер. — Он все равно не позавтракает прежде…

Лила показала на поднос. Письма лежали там, прислоненные к одной из чашек. Керн распечатал их и внезапно забыл обо всем. Это были первые письма, которые он получил от Рут. Это были первые любовные письма в его жизни. Словно по мановению волшебной палочки, с него свалилось все: страх и неуверенность, одиночество и разочарование. Он читал, и слова, написанные чернилами, начинали словно светиться — на земле жил человек, который беспокоился за него, который был в отчаянии от того, что произошло, и который говорил ему, что любит его. Твоя Рут. Твоя Рут. «Боже, — подумал он, — твоя Рут!» Это казалось почти невероятным. «Твоя Рут!» Что принадлежало ему до сих пор? Несколько флаконов с духами, немного мыла и вещи, которые он носил. А теперь? Тяжелые черные волосы. Глаза! Это почти невероятно…

Он поднял глаза. Лила зашла в вагон. Штайнер курил сигарету.

— Все в порядке, мальчик? — спросил он.

— Да. Она пишет, чтобы я не приезжал. Я не должен еще раз рисковать из-за нее.

Штайнер засмеялся.

— Они всегда так пишут, правда? — Он налил ему чашку кофе. — Ну, а теперь пей и ешь.

Он прислонился к вагону и смотрел, как Керн завтракает. Сквозь легкий молочный туман выглянуло, солнце. Керн почувствовал его лучи на своем лице. Прошлым утром в вонючей каморке он черпал из помятой оловянной миски тепловатую похлебку, к которой бродяга Лео преподносил своим задом парочку аккордов — это было его каждодневной «гимнастикой», как только он просыпался. А сейчас свежий утренний ветер касался руки Керна. Керн ел белый хлеб и пил нормальный кофе. В его кармане лежали письма от Рут, а Штайнер сидел рядом с ним, прислонившись к вагону.

— Одно преимущество тюрьма все-таки имеет, — сказал Керн. — После нее все кажется превосходным.

Штайнер кивнул.

— Больше всего тебе сейчас хочется уйти, уже сегодня вечером, правда? — спросил он.

Керн посмотрел на него.

— Я хочу уйти и хочу остаться. Я бы хотел, чтобы мы ушли все вместе.

Штайнер дал ему сигарету.

— Останься здесь денька на два-три, — сказал он. — Ты довольно жалко выглядишь. Тюремная похлебка тебя заморила. Поправься немного. Для проселочных дорог у тебя должна быть сила в костях. Лучше переждать здесь несколько деньков, чем распаяться в дороге и попасть в полицию. Швейцария — не детская забава. Чужая страна. Там нужно крепко держаться друг за друга.

— А я могу здесь что-нибудь делать?

— Ты можешь помогать в тире. А вечером — на сеансах телепатии. Правда, я уже взял другого человека, но вдвоем — лучше.

— Хорошо, — сказал Керн. — Ты, конечно, прав. До ухода я должен хорошенько прийти в себя. Я чувствую почему-то ужасный голод. Не в желудке — нет, в глазах, в голове, везде. Будет лучше, если я очухаюсь.

Штайнер засмеялся.

— Правильно. А вот и Лила с горячими пирогами. Заправляйся основательно, мальчик. А я пока пойду разбужу Поцлоха.

Лила поставила противень перед Керном. Он снова начал есть. Кушая, он все время проверял, на месте ли письма.

— Вы останетесь здесь? — спросила Лила на своем медленном, немного твердом немецком языке.

Керн кивнул.

— Не бойтесь, — сказала Лила. — Вы не должны бояться за Рут. С ней ничего не случится. Я прочла это на ее лице.

Керн хотел ей ответить, что не боится. Что он только беспокоится, как бы ее не схватили в Цюрихе раньше, чем он приедет… Но взглянув на темное, омраченное глубокой скорбью лицо русской, он промолчал. По сравнению с ним, с этим лицом, все казалось мелким и незначительным. Но Лила как будто что-то почувствовала.

— Ничего, — сказала она. — Ничего не страшно, пока тот, кого ты любишь, еще жив.

Это случилось через два дня, после обеда. Несколько человек вразвалку подошли к тиру. Лила была занята с группой молодых парней, и люди подошли к Керну.

— А ну-ка, живо! Постреляем!

Керн подал первому ружье. Сначала они стреляли в фигурки, которые с шумом опрокидывались, и в стеклянные шарики, танцующие в струе маленького фонтанчика. Потом начали изучать список выигрышей и потребовали мишени, чтобы что-нибудь выиграть.

Первые двое выбили тридцать четыре и сорок четыре очка. Они выиграли плюшевого медвежонка и посеребренный портсигар. Третий, коренастый мужчина с взъерошенными волосами и густыми темными жесткими усами, долго и тщательно целился и выбил сорок восемь очков. Его друзья зарычали от удовольствия. Лила бросила в их сторону быстрый взгляд.

— Еще пять выстрелов, — потребовал мужчина и сдвинул фуражку на затылок. — Из этого же ружья.

Керн зарядил ружье. Тремя выстрелами мужчина выбил тридцать шесть очков. Каждый раз — по двенадцати. Керн почувствовал, что серебряная корзина для фруктов вместе с приборами — семейная реликвия, которая была получена по наследству и не выигрывалась, — в опасности. Он взял одну из счастливых пуль, изготовленных директором Поцлохом. Следующий выстрел пришелся в шестерку.

— Холла! — мужчина отложил ружье. — Здесь что-то не так! Прицелился я безупречно.

— Может, вы немного вздрогнули, — высказал предположение Керн. — Это то же самое ружье.

— Я не вздрагиваю, — возбужденно ответил мужчина. — Старый фельдфебель полиции не вздрагивает. Я знаю, как стреляю.

На этот раз вздрогнул Керн. Полицейский, даже в гражданской форме, действовал ему на нервы.

Человек уставился на него.

— Здесь что-то не то, эй вы! — с угрозой промолвил он.

Керн ничего не ответил. Он снова подал заряженное ружье. На этот раз он вложил нормальную пулю. Прежде чем начать целиться, фельдфебель еще раз посмотрел на него. Он попал в двенадцать и отложил ружье.

— Ну?

— Бывает, — ответил Керн.

— Бывает? Нет, не бывает! Четыре раза — в двенадцать, и один раз — в шестерку. Вы же сами этому не верите? Так?

Керн промолчал. Человек приблизил к нему свое красное лицо.

— Ваше лицо кажется мне знакомым.

Друзья его перебили. Они потребовали еще один спорный выстрел.

— У вас, ребятки, что-то не в порядке с пулями! — закричали они. — Шестерка — недействительна.

Подошла Лила.

— Что случилось? — спросила она. — Чем могу помочь? Молодой человек здесь еще новичок.

Друзья начали говорить с Лилой. Полицейский не участвовал в разговоре. Он смотрел на Керна, и было видно, что он старается что-то вспомнить. Керн выдержал взгляд. Он помнил о всех уроках, которые дала ему его беспокойная жизнь.

— Я поговорю с директором, — небрежно сказал он. — Я не могу здесь ничего решить.

Он подумал, не дать ли полицейскому спорный выстрел. Но сразу представил себе, как разбушуется Поцлох, если вещь, полученная по наследству от родителей жены, полетит ко всем чертям. Он попал между Сциллой и Харибдой.

Керн медленно достал и закурил сигарету. Чтобы не дрожали руки, он был вынужден сильно напрячь мышцы. Затем он повернулся и вразвалку направился к месту Лилы.

Лила осталась на его месте. Она предложила компромисс. Полицейский сделает еще пять выстрелов. Конечно, бесплатно. Его друзья этого не захотели. Лила взглянула в сторону Керна. Она заметила, как он бледен, и поняла, что дело здесь не только в волшебных пулях Поцлоха. Внезапно она улыбнулась и уселась на стол, напротив полицейского.

— Такой элегантный мужчина отлично справится с этим и второй раз, — сказала она. — Давайте попробуем! Пять бесплатных выстрелов — для королевского стрелка!

Польщенный полицейский вытянул шею из воротничка.

— У кого такая рука, тот не знает страха, — сказала Лила и положила свою маленькую ручку на большую, покрытую рыжеватыми волосами, руку фельдфебеля.

— Страх? Это чувство нам не знакомо! — Полицейский ударил себя в грудь и засмеялся деревянным смехом.

— Я так и думала. — Лила с восхищением посмотрела на него и протянула ружье.

Полицейский взял его, тщательно прицелился и выстрелил. Двенадцать. Он с удовлетворением посмотрел на Лилу. Она, улыбаясь, снова зарядила ружье. Полицейский выбил пятьдесят восемь очков.

Лила, сияя, смотрела на него.

— Вы самый лучший стрелок, какого я вижу здесь за последние несколько лет, — сказала она. — Вашей жене действительно нечего бояться.

— Не женат.

Лила посмотрела ему в глаза.

— Наверно, потому, что не хотите?

Он ухмыльнулся. Его друзья шумно выражали свой восторг. Лила пошла достать ему корзину для пикника, которую он выиграл. Тот провел по усам и внезапно сказал Керну, сощурив маленькие холодные глазки:

— А с вами я еще выясню. Я еще вернусь сюда в форме!

Потом он, ухмыляясь, взял корзину и отправился со своими друзьями дальше.

— Он вас узнал? — быстро спросила Лила.

— Не знаю. Думаю, нет. Я его никогда не встречал. Но он меня, может, где и видел.

— Уйдите сейчас отсюда. Будет лучше, если вы больше не попадетесь ему на глаза. И расскажите об этом Штайнеру.

В тот день полицейский больше не появлялся. Но Керн решил немедленно уехать.

— Я должен убраться, — сказал от Штайнеру. — Я чувствую, что иначе что-нибудь случится. Я пробыл здесь два дня. И я снова вошел в норму. Ты согласен со мной?

Штайнер кивнул.

— Уезжай, мальчик. Через несколько недель я тоже отправлюсь дальше. С моим паспортом лучше находиться в любом другом месте, только не здесь. В Австрии становится опасно. Я столько наслышался за последнее время… Пойдем сходим к Поцлоху.

Директор Поцлох рассвирепел, узнав, что пришлось отдать корзину для пикника.

— Она стоит тридцать шиллингов, молодой человек, чистенькими, закупки en gros[8], — барабанил он. — Вы меня разорите!

— Он уезжает, — сказал Штайнер и объяснил положение. — Это было сделано в чисто оборонительных целях, — закончил он. — Иначе нам бы пришлось отдать вашу фамильную ценность.

Поцлох заметно испугался, потом лицо его прояснилось.

— Ну, хорошо. Это другое дело. — Он выплатил Керну деньги и повел его к тиру. — Молодой человек, — сказал он, — вы должны знать, кто такой Леопольд Поцлох — последний друг человека! Возьмите себе что-нибудь из этих вещей. На память. Для продажи, конечно. Порядочный человек не хранит подарков. Они делают жизнь его горше. Вам же еще придется торговать — правда? Ну, выбирайте.

И он умчался в сторону панорамы сенсаций.

— Продолжай спокойно торговать, — советовал Штайнер. — Хлам ты всегда продашь. Возьми маленькие легкие вещи. И выбирай побыстрее, пока Поцлох не раскаялся в своей щедрости.

Но Поцлох не раскаялся. Напротив. К пепельнице, расческам и игральным костям, которые выбрал Керн, он добровольно добавил еще трех маленьких нагих богинь, отлитых из доброкачественного заменителя бронзы.

— В маленьких городишках они будут иметь огромный успех, — объяснил он и с насмешливой улыбкой поймал свое пенсне. — У жителя маленького городка чувства притупились. Конечно, городка без борделя. Ну, да поможет вам бог, Керн. Я спешу на конференцию против высоких налогов на развлечения. Налоги на развлечения! Типично для нашего столетия. Вместо того, чтобы давать за это премии!

Керн приготовил чемодан. Он выстирал носки и рубашки и повесил их сушить. Потом поужинал вместе со Штайнером и Лилой.

— Не пытайся скрыть своей печали, мальчик, — сказал Штайнер. — Это твое право. Древние греческие герои плакали больше, чем какая-нибудь сентиментальная дура наших дней. Они знали, что этого заглушить в себе нельзя. А сейчас наш идеал — абсолютная бесчувственность статуи. Это совсем ни к чему. Грусти, давай выход чувствам, и тогда ты скорее от них избавишься.

— Грусть иногда бывает единственным счастьем, — спокойно сказала Лила и налила Керну тарелку борща со сметаной.

Штайнер улыбнулся и погладил ее по голове.

— Единственным счастьем для тебя, маленький космополит, в настоящее время является хороший обед. Это старая солдатская мудрость. А ты — солдат, не забывай этого. Разведчик. Первооткрыватель. Пионер мирового космополитизма. За один день ты можешь побывать на самолете в десятке стран, каждая из них нуждается в другой, и каждая из них, опасаясь другой, заковывается по самое горло в сталь и броню. Такого позднее не будет. Ты — один из первых европейцев, не забывай этого. И гордись этим.

Керн улыбнулся.

— Все это чудесно. И я горжусь. Но что я буду делать сегодня вечером, когда останусь один?

Керн уехал ночным поездом. Он взял билет в самый дешевый вагон самого дешевого поезда и окольными путями добрался до Инсбрука. Оттуда направился пешком, надеясь на попутную автомашину. Но машин не было. Вечером он зашел в небольшую гостиницу и съел порцию жареного картофеля — сытно и недорого. Ночью спал в стоге сена, следуя совету, который ему дал в тюрьме вор. Выспался он отлично. На следующее утро ему попалась машина, на которой он добрался до Ландека. Владелец машины купил у него за пять шиллингов одну из богинь директора Поцлоха. Вечером пошел дождь. Керн остался в небольшом отеле и играл в тарокк с несколькими лесорубами. Он проиграл три шиллинга. Керн так на себя обозлился за проигрыш, что не мог заснуть до самой полуночи, а потом его еще больше разозлило то, что он заплатил за ночлег два шиллинга, — и тоже впустую; только поэтому и заснул.

Утром Керн отправился дальше. Он остановил попутную машину, но шофер запросил за проезд пять шиллингов. Это был «аустродаймлер», который стоил 15000 шиллингов. Керн отказался. Позже часть пути он проехал на телеге крестьянина, который угостил его большим бутербродом. Вечером спал в стогу. Шел дождь, и Керн долго прислушивался к его монотонному шуму и вдыхал пряный возбуждающий аромат сырого прелого сена. На следующий день он поднялся в горы и перешел Арльбергпас. Он был очень уставшим, когда его схватили жандармы. Тем не менее, он должен был проделать обратный путь до Сан-Антонио, шагая рядом с велосипедом жандарма. Там его на ночь заперли. Он не спал ни минуты, боялся, как бы они не узнали, что он из Вены, и не вернули бы его туда для вынесения приговора. Но Керну поверили (он сказал, что хотел перейти границу) и на следующее утро отпустили. Теперь Керн послал свой чемодан по железной дороге до Фельдкирхе, чтобы не бросаться в глаза жандармам. Через день он был в Фельдкирхе, получил свой чемодан, дождался ночи, разделся и перешел Рейн, держа одежду и чемодан в высоко поднятых руках. Он был в Швейцарии. Он шел две ночи подряд, пока не выбрался из опасной пограничной зоны. После этого отправил чемодан по железной дороге и нашел попутную машину, которая довезла его до Цюриха.

Керн добрался до Главного вокзала во второй половине дня. Он оставил чемодан в камере хранения. Адрес Рут он знал, но не хотел подходить к ее квартире средь бела дня. Некоторое время он провел на вокзале, а потом в еврейских лавочках решил навести справки о Комитете помощи беженцам. В чулочном магазине он получил адрес религиозной общины и отправился туда.

Его принял молодой человек. Керн объяснил, что он вчера перешел границу.

— Легально? — спросил молодой человек.

— Нет.

— У вас есть документы?

Керн с удивлением посмотрел на него.

— Если б у меня были документы, меня бы здесь не было.

— Еврей?

— Нет. Полуеврей.

— Религия?

— Евангелическая.

— Евангелическая?.. Ну, для вас мы немного можем сделать… Наши средства очень ограничены, у нас религиозная община, нашей главной заботой являются, — вы понимаете, — евреи нашей веры.

— Понимаю, — сказал Керн. — Из Германии меня выгнали, потому что у меня отец — еврей. Здесь вы мне не можете помочь, потому что у меня мать — христианка. Как все странно в этом мире!

Молодой человек пожал плечами.

— Я сожалею, но в нашем распоряжении имеются только частные вклады.

— Может, вы мне по крайней мере скажете, где я могу прожить несколько дней нелегально?

— К сожалению, нет. Не знаю, и нам не разрешают это делать. Предписания очень строги, и мы должны точно их придерживаться. Вам нужно пойти в полицию и попытаться получить временное разрешение.

— Ну, в этом я уже имею опыт, — ответил Керн.

Молодой человек посмотрел на него.

— Подождите, пожалуйста, один момент. — Он пошел к бюро, находящемуся в конце комнаты, и вскоре вернулся. — Как исключение, мы можем вам дать двадцать франков. Большего, к сожалению, мы не можем.

— Большое спасибо! Я даже и не ожидал так много!

Керн очень тщательно свернул купюру и положил ее в бумажник. Это были его единственные швейцарские деньги.

На улице он остановился. Он не знал, куда идти.

— Ну, господин Керн, — насмешливо сказал кто-то за его спиной.

Керн быстро обернулся. Молодой, довольно элегантно одетый человек его возраста стоял позади него, и улыбался.

— Не пугайтесь! Я только что был там, наверху. — Он показал на дверь религиозной общины. — Вы впервые в Цюрихе, да?

Секунду Керн смотрел на него с недоверием.

— Да, — сказал он. — Я и в Швейцарии впервые.

— Я так и думал, судя по тому, что вы там рассказали. Вы извините меня, но история ваша довольно неудачна. Не надо было говорить, что вы евангелической веры. Правда, вам и так удалось кое-что получить. Если хотите, я вам кое-что разъясню. Меня зовут Биндер. Давайте выпьем по чашечке кофе?

— Да, охотно. Здесь есть кафе для эмигрантов или что-нибудь в этом роде?

— Даже не одно. Лучше всего нам отправиться в кафе «Грейф». Оно — недалеко, и полиция не изучила его достаточно хорошо. Во всяком случае, до сих пор там не было ни одной облавы.

Они отправились в кафе «Грейф». Оно, как две капли воды, было похоже на кафе «Шперлер» в Праге.

— Вы откуда приехали? — спросил Биндер.

— Из Вены.

— Тогда кое-чему вам придется переучиваться. Будьте осторожны! Конечно, вы можете добиваться в полиции временного разрешения. Разумеется, на несколько дней, не больше. Потом вам придется покинуть страну. Шансов получить разрешение, не имея документов, — два из ста шансов быть тотчас же высланным — девяносто восемь. Хотите рискнуть?

— Ни в коем случае.

— Правильно. Кроме того, вы рискуете еще тем, что для вас будет сразу же закрыт въезд, — на год, три года, пять лет и больше, смотря по обстоятельствам. Если вас поймают после этого, попадете в тюрьму.

— Я знаю, — сказал Керн. — Так везде.

— Правильно. Но вы избегнете этого, если останетесь жить нелегально. Конечно, до тех пор, пока не попадетесь в первый раз. Это дело ловкости и удачи.

Керн кивнул.

— Ну, а как здесь с работой?

Биндер рассмеялся.

— Исключается. Швейцария — маленькая страна, в ней хватает и своих безработных.

— Значит, как везде, — легально и нелегально голодать и идти против законов.

— Точно! — быстро соглашаясь, ответил Биндер. — Ну, а теперь — вопрос о законах. В Цюрихе слишком жарко. Очень прилежная полиция. Работает в штатском, и это самое неприятное. Здесь держатся только люди, у которых большой опыт. В данный момент хорошо во французской Швейцарии. Прежде всего — в Женеве. Там социалистическое правительство. В Тессине тоже неплохо, но там слишком маленькие города. Вы как работаете? Чисто или с добавками?

— Как это понимать?

— Это значит следующее: пытаетесь ли вы продержаться только на пособие или подрабатываете еще и продажей.

— Я бы хотел кое-что продать.

— Опасно. Считается работой. Получите двойное наказание. Нелегальное проживание и нелегальная работа. Особенно, если на вас донесут.

— Донесут?

— Мой дорогой, — сказал знаток Биндер терпеливо и поучительно, — на меня уже донес один еврей, у которого больше миллионов, чем у вас франков. Он был возмущен тем, что я попросил у него денег на железнодорожный билет до Базеля. Если продавать, то только мелкие вещи: карандаши, шнурки, пуговицы, резинки, зубные щетки или что-нибудь в этом роде. Никогда не берите с собой чемодана, ящика или даже портфеля. Люди только потому и попадаются. Лучше всего носите все в карманах. Сейчас, осенью, это легче, особенно если у вас есть пальто. Вы чем торгуете?

— Мылом, духами, туалетной водой, расческами, английскими булавками и другими вещами.

— Хорошо. Чем дороже вещь, тем больше заработок. Для меня самого торговля — не главное. Живу главным образом на пособия. Этим я избегаю параграфа, карающего за нелегальную работу, и подпадаю только под параграфы, осуждающие попрошайничество и бродяжничество. Ну, а как у вас дела с адресами? У вас много адресов?

— Каких адресов?

Биндер откинулся на спинку стула и удивленно посмотрел на Керна.

— О, боже ты мой, — промолвил он. — Это же самое важное. Конечно, адреса людей, к которым вы можете обратиться. Вы же не будете бегать наугад от дома к дому. Так вас схватят дня через три.

Он предложил Керну сигарету.

— Я дам вам несколько надежных адресов, — продолжал он. — Трех видов: чисто еврейские, смешанные и христианские. Вы получите их бесплатно. Сам я за первые адреса был вынужден заплатить двадцать франков. Конечно, часто люди будут относиться к вам со страшным равнодушием, но во всяком случае они не доставят вам неприятностей.

Он посмотрел на костюм Керна.

— Ваша одежда в порядке. В Швейцарии надо обращать на это внимание, из-за шпиков. Хорошо должно выглядеть хотя бы пальто. Иногда оно скрывает изношенный костюм, который может вызвать подозрение. Но с другой стороны, есть много людей, которые отказывают человеку в помощи только потому, что на нем — костюм, который он бережет и содержи