/ Language: Русский / Genre:det_police / Series: 87-й полицейский участок

Десять плюс один

Эд Макбейн


Ed McBain Ten Plus One 87th Percinct

Эд Макбейн

Десять плюс один

Глава 1

Было чудесное весеннее утро. Мужчина, выходивший из административного здания на Калвер-авеню, думал о своем дне рождения. На следующей неделе ему стукнет сорок пять, а он себя чувствует всего лишь на тридцать пять. Ему казалось, что тронутые сединой виски придают его лицу поистине благородный вид. Внешность у него была все еще впечатляющая, и – слава Богу! – регулярные занятия теннисом помогли ему избавиться от наметившегося было животика. Он решил заняться любовью с женой – прямо в ресторане, где они должны встретиться, – и если потом им запретят и нос показывать к Шрафту, тем хуже для Шрафта.

Пока он обо всем этом размышлял, в чистом весеннем воздухе пролетела пуля. Она буквально ввинтилась в него – злобно, ни на миллиметр не отклонившись от тщательно рассчитанной траектории. Пуля вылетела с крыши дома на другой стороне улицы, пролетела над божьими коровками – автомобилями и муравьями – прохожими, наслаждавшимися весной, долетела до противоположного тротуара, быстрая, смертоносная, и ударила мужчину в лоб.

Он перестал думать, чувствовать – внезапно наступила пустота, – попятился и, пошатнувшись, столкнулся с молодой женщиной в желтом платье. Женщина машинально отстранилась, и он упал навзничь, сложившись, как порванные мехи аккордеона; его тренированные мускулы теннисиста расслабились, и он умер, прежде чем коснулся тротуара. Из отверстия над переносицей, в которое вошла пуля, текла тонкая струйка крови, а из огромного выходного отверстия кровь лилась на тротуар ослепительно ярким красным потоком, еще сохранявшим тепло жизни. Ручеек приближался к молодой женщине. Окаменев от ужаса, она смотрела, как он течет по тротуару, и отодвинулась, лишь когда он почти достиг ее высоких каблуков.

* * *

Детектив Стив Карелла смотрел на лежащее на тротуаре тело. Все-таки странно. Десять минут назад, когда он вышел из комиссариата, мух не было, к тому же в это время года не так жарко. Сейчас, когда он рассматривал мертвеца, весь тротуар был покрыт мухами, тучи мух носились в воздухе, и почти полдюжины их сидело на отверстии во лбу, которое проделала пуля.

– Вы что, не можете его накрыть? – сухо сказал он одному из санитаров.

Тот пожал плечами и вместо ответа пальцем показал на полицейского фотографа, который перезаряжал камеру в тени стоявшей у края тротуара “скорой”.

– Мне нужно сделать его портрет, – сказал фотограф, не поднимая головы.

Карелла отвернулся от трупа. Детектив был высоким, мощным мужчиной – литые мускулы, выступающие скулы, очень коротко постриженные темно-каштановые волосы. Углы карих глаз Кареллы были чуть опущены, что придавало ему несколько восточный, болезненно печальный вид, особенно теперь, когда, обернувшись, он прищурился на солнце.

Карелла подошел к женщине в желтом платье, разговаривавшей с репортерами.

– Попозже, ребята, – сказал он, и странно присмиревшие рядом со смертью журналисты послушно отошли к зевакам, стоявшим за полицейским кордоном.

– Все в порядке? – спросил Карелла.

– Да. О-ля-ля! – сказала она. – О-ля-ля!

– Вы сможете ответить на несколько вопросов?

– Да, конечно. О-ля-ля! Такого я в жизни не видала! Вот мужу-то расскажу!

– Ваша фамилия, миссис?..

– Миссис Ирвинг Грант.

– А имя?

– Лизанна.

– Ваш адрес, миссис Грант?

– Тысяча сто сорок два, Гровер. – Она замолчала, потом добавила: – Это в конце Первой улицы.

– Хорошо, – сказал Карелла, записывая адрес в блокнот.

– Я это говорю, чтоб вы не подумали, будто я живу в пуэрториканском квартале.

– Нет, – ответил Карелла, – я этого не думаю. Вы можете рассказать, что произошло?

– Ну что... я просто шла... Он буквально в меня врезался. – Она слегка пожала плечами. – Потом он упал, я посмотрела и увидела, что из него так и хлещет кровь. О! Клянусь вам, я никогда...

– Как это – “врезался”?

– Ну как... по правде говоря, он сильно стукнул меня, когда пятился...

– Вы хотите сказать, что он был ранен, не так ли? И что он упал на вас, так?

– Откуда я знаю... Ранен? Да, похоже.

– Он покачнулся и сразу упал? Или как?

– Не знаю. Мне ведь было ни к чему. Я только отодвинулась и тут увидала кровь – и поняла, что он ранен.

– Вы слышали выстрел, миссис Грант?

– Нет.

– Вы видели кого-нибудь с оружием?

– С оружием? Нет. С чем-чем? Ружьем? О, нет!

– Вы никого не заметили в окнах дома напротив или на крыше, ничего странного?

– Я не глядела, – ответила миссис Грант. – Я... я видела только его голову.

– Он ничего не успел сказать?

– Ни слова.

– Благодарю вас, миссис Грант, – сказал Карелла. Он улыбнулся ей – резко, но очень любезно – и закрыл блокнот.

– Это все?

– Да, спасибо.

– Но... – У миссис Грант был разочарованный вид. Она пожала плечами.

– Да, миссис Грант?

– Простите, а мне не нужно прийти в суд или...

– Нет, не думаю. Спасибо, миссис Грант, огромное спасибо.

– А! Хорошо... – сказала миссис Грант, разочарованно проводив глазами детектива, который подошел к мертвецу.

Фотограф исполнял вокруг трупа какую-то сложную пантомиму: он делал снимок, менял лампу вспышки, изворачивался, чтобы сделать снимок под другим углом. Санитары беззаботно курили около машины, обсуждая случай трахеотомии, с которым они имели дело накануне.

Карелла подошел к фотографу, собиравшему аппаратуру.

– Все? – спросил он.

– Местечко еще теплое.

– Мне нужно несколько фотографий.

– Сделаем. Кстати, какой это округ?

– Восемьдесят седьмой.

– Хорошо, – сказал фотограф. – На чье имя?

– Карелла. Стив Карелла.

– Завтра они будут у вас. – Фотограф посмотрел на остановившийся у тротуара закрытый автомобиль и улыбнулся: – Глядите-ка, что там такое?

– Ребята из лаборатории. Теперь остается только ждать, пока и они отработают свой номер! Все, что меня сейчас интересует, – имя этого чертова парня!

Глава 2

Имя “этого чертова парня” он узнал, пошарив в его бумажнике. Самое трудное было впереди.

Убит был Энтони Форрест. В водительских правах был указан его адрес – дом 301 по Моррисон-драйв, рост – метр семьдесят восемь, глаза – голубые. В бумажнике лежали шесть кредитных карточек: “Дайнерз Клаб”, “Америкен Экспресс”, “Карт Бланш”, “Галф Ойл Корпорейшн”, “Мобил Ойл” и карточка крупного магазина готового мужского платья. Была там и визитка, на которой стояло его имя, название компании – “Индиан экспорт” и адрес: 580, Калвер-авеню – перед этим домом его и застрелили. На визитной карточке была указана должность – вице-президент и номер телефона компании: Фредерик 7-4100. Кроме того, в бумажнике было множество других карточек и бумажек, пятидолларовая банкнота, сложенная вчетверо и засунутая в водительские права, несомненно на случай штрафа, и еще шестьдесят пять долларов – три банкноты по двадцать и пять долларовых.

В одном из отделений бумажника Карелла обнаружил фотографии. Женщине было около тридцати пяти лет, у нее были живые молодые глаза и белокурые волосы. Улыбка ее сияла сквозь целлофан. Он нашел фотографии троих детей: двоих мальчиков и девочки, таких же светлоглазых и белокурых, как женщина. Мальчишки были в скаутской форме, им было не больше десяти-одиннадцати лет. Девочке было лет пятнадцать-шестнадцать. Их сфотографировали на берегу озера – девочка улыбалась, держа в руке большой надувной мяч в разноцветных полосках. Форрест, стоявший за ее спиной, держал у нее над головой пальцы, сложенные рожками, и смеялся, как мальчишка.

Карелла вздохнул и закрыл бумажник.

У полиции есть странное правило: каждый труп должен быть опознан. Это дает ей возможность утверждать, что разыскивается убийца Джона Смита, а не Джона Доу. Обычно формальное опознание производит один из родственников.

Если верить фотографиям, у Энтони Форреста была жена и трое детей. Значит, кто-то должен пойти к ним домой, подождать, пока ему откроют дверь, посмотреть этой женщине и детям в глаза и сказать, что Энтони Форрест – муж, отец, возлюбленный – умер. И этот кто-то был Стив Карелла.

Девушка, открывшая дверь дома 301 по Моррисон-драйв, была той самой, которую Карелла видел на фотографии – улыбающуюся и с мячом в руках. Но фотография, видимо, была сделана несколько лет назад, теперь девушке было лет девятнадцать-двадцать. Волосы ее немного потемнели, но глаза смотрели так же живо. Она немного смущенно улыбнулась Карелле и вежливо спросила:

– Что вам угодно?

– Мисс Форрест? – спросил Карелла.

– Да.

– Детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата, – сказал он, показывая свой жетон и удостоверение. Он откашлялся. – Могу я видеть вашу мать?

– Ее нет дома, – ответила девушка.

– Не знаете ли, где я могу ее найти?

– Они с отцом хотели встретиться и пообедать в городе. Что случилось?

– Видите ли... – начал Карелла.

И внезапно девушка поняла. Глаза ее расширились, она сделала шаг назад и спросила:

– В чем дело?

– Я могу войти?

– Да, конечно, – сказала девушка. – Но в чем все-таки дело? С ним что-то случилось?

– Мисс... – сказал Карелла. Он заколебался. Он решал, достаточно ли она взрослая, чтобы правильно воспринять то, что он должен ей сказать. И тем не менее он понимал, что нужно разыскать ее мать и сообщить новость ей. – Вы знаете, где они хотели встретиться?

– Да, в ресторане Шрафта. Я не знаю, собирались ли они там обедать или только встретиться. Прошу вас, вы можете мне сказать, в чем все-таки дело?

Карелла долго смотрел на нее, потом тихо сказал:

– Мисс, ваш отец мертв.

Девушка отшатнулась. Потом как-то странно улыбнулась и покачала головой.

– Нет, – сказала она.

– Мне очень жаль, мисс.

– Это, должно быть, ошибка. Они с мамой хотели встретиться, чтобы...

– Я не думаю, что произошла ошибка, мисс Форрест.

– Но... в конце концов, вы-то что об этом знаете? Что произошло?

– Его застрелили.

– Застрелили? Моего отца? Вы шутите?

– Очень жаль, мисс, но я не шучу. Я хотел бы видеть вашу мать. Могу я позвонить?

– Подождите... Нет... то, что вы говорите... это невозможно, вы понимаете? Моего отца зовут Энтони Форрест. Я уверена, что...

Карелла легонько дотронулся до руки девушки.

– Мисс Форрест, – сказал он, – в бумажнике мы нашли документы, удостоверяющие личность. Мы почти на сто процентов уверены, что это ваш отец.

– Значит, у него украли эти бумаги. Так часто случается. Конечно, человек, которого убили, украл у отца бумажник, а вы сделали вывод, что...

– Кто это, Синди? – раздался мальчишеский голос.

– Ничего особенного, Джефф. Все в порядке.

– Я хотел бы позвонить вашей матери, – сказал Карелла.

– Зачем? Вам так нужно и ее встревожить понапрасну? Хорошо, давайте звоните. Но для вас же будет лучше, если вы не ошиблись. В ваших интересах, чтобы этот человек оказался моим отцом. Потому что... для вас же будет лучше не ошибиться. – Глаза ее наполнились слезами. – Телефон в этой комнате. – Проведя его в гостиную, она добавила: – Но я совершенно уверена, что это не мой отец. Не может же мой отец так глупо... позволить себя убить.

Карелла нашел телефон Шрафта в справочнике и снял трубку. Девушка дотронулась до его руки.

– Послушайте, – сказала она, и слезы неудержимо потекли по ее лицу, – послушайте, мама не очень сильный человек. Прошу вас... когда вы ей скажете... прошу вас, сделайте это поосторожнее. Ну, когда вы скажете, что отец умер. Прошу вас.

– Не беспокойтесь, – сказал Карелла и набрал номер.

* * *

Клара Форрест, хрупкая женщина лет под сорок, с мелкими морщинками, сеточкой окружающими ее глаза и губы, ни слова не говоря, поехала с Кареллой в морг. На лице ее появилось то странно замкнутое, почти сердитое выражение, которое бывает у людей, узнавших об ударе, нанесенном смертью. Она молча ждала, пока смотритель вывезет ящик на хорошо смазанных колесиках, потом долго всматривалась в лицо мужа и только один раз кивнула головой. Она поверила в случившееся сразу, как только Карелла сказал ей об этом по телефону. И сейчас, глядя в лицо человека, за которого она в девятнадцать лет вышла замуж, которого она любила с семнадцати лет, которому она родила троих детей, с которым она делила все самое хорошее и самое плохое, глядя в лицо своего мужа, который теперь был только трупом, лежащим в ящике морга, она всего лишь выполняла формальность.

Сердце ее разорвалось в тот момент, когда Карелла заговорил. Все остальное было формальностью.

– Это ваш муж, миссис Форрест? – спросил Карелла.

– Да.

– Его зовут Энтони Форрест?

– Да. – Клара опустила голову. – Теперь мы можем уйти?

Они вышли из огромной гулкой комнаты и остановились в госпитальном коридоре.

– Будет вскрытие? – спросила она.

– Да, миссис.

– Мне это очень не по душе.

– К сожалению, это необходимо.

– Как вы думаете, ему было больно?

– Он должен был скончаться сразу же.

– Слава Богу! – Последовало долгое молчание. – В доме полно стенных часов, у нас их почти дюжина, – сказала Клара.

– Да?

– Он сам их всегда заводил. У некоторых ведь очень тонкий механизм. И потом, эти иностранные часы... такие сложные. Он их заводил каждую неделю по субботам. Все часы. – Она замолчала, устало улыбнулась, снова заговорила: – Я всегда боялась, что это случится. Понимаете, он... Я никогда не умела их заводить.

– Я не совсем вас понимаю, – сказал Карелла.

– А теперь... теперь, когда Тони больше нет... – сказала она глухо. – Кто будет заводить часы? – И заплакала.

Из акта баллистической экспертизы Карелла узнал, что пуля, застрявшая в двери, перед которой стоял Энтони Форрест, и гильза, которую нашли на крыше противоположного дома, были от патрона типа “Ремингтон-308”. В акте говорилось также, что подобные патроны, полностью одеты в металл, а у пули наличествует медная оболочка с шестью насечками и закругленным концом. Весит она 12,4 грамма и нарезана справа налево. Высказывалось предположение, что убийца Форреста пользовался оптическим прицелом, поскольку между крышей и тротуаром, на котором находился Форрест, было около пятидесяти метров.

Карелла прочел акт и попытался действовать как новичок. Он хотел прогнать предчувствие, охватившее его, как только он увидел труп; он надеялся, что, забыв об этом, облегчит себе задачу. Поскольку на первый вызов ответил он, расследование числилось за ним официально. Сотрудники восемьдесят седьмого комиссариата редко работали в постоянных командах. Работа распределялась во многом случайно, хотя на результатах это не сказывалось. Дела доставались тем, у кого было время и необходимая энергия. Хотя шел только апрель, Мейер Мейер уже вернулся из отпуска на замену Берта Клинга. В бригаде было шестнадцать детективов. Карелле доводилось работать с каждым из них, но к Мейеру он испытывал особую симпатию и потому обрадовался, узнав, что тот будет его заместителем.

Странное дело: Мейер сразу же стал действовать так, как наметил Карелла. Он тоже очень постарался не замечать того, что просто бросалось в глаза. Казалось, он был весьма удовлетворен, узнав, что установлены личность убитого, место жительства его семьи, вид пули, убившей его. Им часто приходилось начинать расследование, не имея ни малейшего представления ни об имени, ни об адресе жертвы, ничего не зная о его семье и знакомых. Они согласились, что разыскивают одного, конкретного человека, убившего другого, тоже конкретного человека. Совершенно невозможно распутать все дела об убийствах, но при хорошей дозе терпения, пройдя немало километров пешком и задав нужные вопросы нужным людям, очень часто получаешь желаемые результаты. Они полагали, что человек, которого убили, – это человек, чья смерть кому-то очень нужна.

Им пришлось изменить это мнение. И не позже чем на следующий день.

Глава 3

И снова был ослепительный весенний день.

Рэндольф Норден проснулся в половине восьмого утра по сигналу радиобудильника, который он когда-то купил, подумав, что неплохо просыпаться каждое утро под звуки музыки. Именно поэтому теперь каждое утро Рэндольф Норден слушал дурные новости по радио, которое он купил, чтобы слушать музыку. По его мнению, это было еще одно доказательство того, что мир полон несправедливости.

Он встал, тяжело подошел к окну, приподнял пижамную куртку и поскреб грудь. Он был зол на все на свете: на приемник, на свою жену Мэй, которая была еще в постели и спала как убитая, на детей, которые тоже спали как убитые каждый в своей комнате в другом конце квартиры. Он злился на служанку: хозяином был он, но каждое утро она вставала позже его, и ему приходилось самому готовить себе завтрак. Он поднял штору и открыл окно.

Норден быстро и бесшумно оделся – надел белье, брюки, носки и ботинки, потом пошел в ванную и включил электробритву. Когда он побрился, надел рубашку, повязал галстук, надел пиджак, поставил на стол в кухне стакан фруктового сока и сварил кофе, ему вдруг страшно захотелось очутиться в своем кабинете на Хелл-авеню, чтобы проверить на деле гениальные идеи, пришедшие ему в голову во время бритья. Он залпом проглотил сок и кофе и быстро прошел в другой конец квартиры, где еще лежали в кроватях дети. Джоан уже проснулась; она читала, сидя на кровати.

– Привет, па! – сказала она и снова уткнулась в книгу..

Он поцеловал ее.

– До вечера, хорошо? – сказал он.

Не прерывая чтения, она кивнула. Он вошел в другую комнату, где еще спал Майк, не стал его будить и вернулся к себе, чтобы поцеловать Мэй, которая что-то пробормотала и повернулась на другой бок. Он улыбнулся, взял в прихожей портфель и вышел.

Лифтер встретил его словами:

– Здравствуйте, мистер Норден! Хорошая погода сегодня.

– Отличная, Джордж.

Они молча спустились на первый этаж. Норден вышел из лифта, кивнул лифтеру, пожелавшему ему доброго дня, заглянул в почтовый ящик – машинально, потому что почту не приносили так рано, – открыл входную дверь, вышел на тротуар, посмотрел на небо и снова улыбнулся. И когда он глубоко вдохнул весенний воздух, пуля ударила его в лоб и убила на месте.

Детектив шестьдесят пятого комиссариата, получивший это сообщение, был из тех, кто любит хорошо сделанную работу и старается быть в курсе всего, что происходит в его секторе. Убийства редко случались в этом богатом квартале, и детектив был удивлен, когда патрульный полицейский доложил ему о происшедшем по телефону. Он надел шляпу, сделал знак коллеге, сел в полицейскую машину с лысыми шинами и отправился туда, где на тротуаре лежал мертвый Рэндольф Норден. Детективу не понадобилось много времени, чтобы понять, что убийца стрелял с верхнего этажа одного из зданий, расположенных на другой стороне улицы, – из окна, а может быть, и с крыши. Пуля вошла Нордену в лоб между глаз и вышла в нижней части затылка. Это означало, что стреляли с большой высоты. Детектив был из тех полицейских, которые не любят спихивать свою работу другим. По правде говоря, ему не хотелось упускать расследование настоящего убийства – ведь в этом квартале приходилось заниматься только кражами да уличными драками. Но утром он читал газеты и знал, что накануне на Калвер-авеню был убит некий Энтони Форрест. Однако он решил немного обождать, прежде чем звонить в восемьдесят седьмой комиссариат. Ждать ему пришлось недолго.

Из акта баллистической экспертизы он узнал, что пуля, пробившая голову Нордена и расплющившаяся о тротуар, была от “Ремингтона-308”. Кроме того, в акте указывалось, что данный тип патронов полностью покрыт металлом, а у пули медная оболочка с шестью насечками и закругленным концом, нарезана справа налево и весит 12,4 грамма. К тому же один из экспертов, особенно смышленый, добавил от руки внизу: “Надо позвонить детективу второго класса Стивену Карелле, 87-й комиссариат, Фредерик 7-8024. Занимается похожим случаем, вчерашним убийством. Идентичный патрон, идентичный способ убийства. Дж. Л.”.

Детектив шестьдесят пятого комиссариата прочитал акт экспертизы, потом приписку и, ни к кому в особенности не обращаясь, сказал:

– Он что, считает, что я сам до этого не додумался бы?

Он взял телефон и набрал номер.

Карелла и Мейер старательно отгоняли мысль, что Энтони Форрест вполне мог быть убит каким-то ненормальным – “стрелком с крыш”, так называемым снайпером. Снайпер принадлежит к мало распространенному типу убийц, у которых со снайпером времен воины – стрелком экстракласса – лишь одно общее: метод. Это может быть подросток, обнимающий свой новенький карабин, стреляя по прохожим из окна своей комнаты. Это может быть какой-нибудь господин, решивший стрелять во всех, кто носит красное. Это может быть новый Джек Потрошитель, стреляющий в хорошо сложенную блондинку, идущую по улице. Этот тип может быть настроен против священников, вегетарианцев, евреев, пацифистов, восьмидесятилетних старцев – против кого угодно.

У снайпера, действующего в мирное время, достаточно досуга и для того, чтобы убить, и для того, чтобы исчезнуть. Он спокоен, потому его жертвы обычно безоружны и не подготовлены к акту насилия. За выстрелом почти всегда следует паника, позволяющая ему исчезнуть. Никто не рискует дать отпор. Он оставляет за собой труп и может преспокойно уйти по улице, как самый мирный гражданин.

Карелле и Мейеру совсем не хотелось иметь дело с таким снайпером, но в восемьдесят седьмом комиссариате первыми получили вызов – значит, дело числилось за ними. Это дело было похоже на толстого орущего младенца, подкинутого им под дверь. Если речь действительно шла о снайпере, и если этот снайпер решил уничтожить весь город, дело все равно останется за ними. В городе насчитывалось десять миллионов жителей, любой из них мог быть убийцей. Или следующей жертвой. Как играть в игру, у которой нет правил? Как применять логику к тому, в чем нет логики? Делаешь что можешь. Начинаешь сначала.

– А если это действительно снайпер? – говорил Мейер. – Заметь, все еще может быть по-другому. Пока только двое, Стив. Если хочешь знать мое мнение, этот парень из шестьдесят пятого... Как его зовут?

– Ди Нобиле.

– Вот именно. Мне кажется, он немного поторопился свалить на нас это дело.

– Тот же способ убийства, – сказал Карелла.

– Ну и что?

– Тот же патрон.

– Все люди – двуногие, – сказал Мейер, пробуя себя в софистике. – Значит, все двуногие – люди.

– Ну и что?

– А то, что если двух парней подстрелили с двух разных крыш и сделали это одинаковыми пулями...

– Мейер, я бы много дал за то, чтобы в действительности этих парней угрохала моя тетушка Матильда ради их страховки. Но пока что-то не очень похоже. Скорее можно говорить о заранее выработанном плане.

– Каком плане?

– Ну, сначала самое очевидное: как это сделано и каким оружием.

– Это может быть простым совпадением.

– Хорошо, допустим. Но ведь и все остальное, похоже, тоже совпадает.

– Не рановато ли об этом говорить? – ответил Мейер.

– Ты думаешь? Ну, тогда взгляни. – Карелла взял со своего стола отпечатанный на машинке листок, взглянул на Мейера и начал читать: – “Энтони Форрест, сорок четыре года, трое детей, должность: вице-президент; годовой оклад: сорок семь тысяч долларов; вероисповедание: протестант; голосовал за республиканцев”. Ты слушаешь?

– Продолжай.

– “Рэндольф Норден, сорок шесть лет, двое детей, должность: младший компаньон в адвокатской конторе; годовой оклад: пятьдесят восемь тысяч долларов; протестант; голосовал за республиканцев”.

– И что из этого следует?

– А то, что поменяй имена – и это почти один и тот же человек.

– Не хочешь же ты сказать, что снайпер убивает всех парней, которым за сорок, женатых, с детьми и с хорошей должностью?

– Почему бы и нет?

– Стив, по самому скромному подсчету, таких парней в этом городе сто тысяч.

– Ну и что? Кто тебе сказал, что наш снайпер торопится? У него вся жизнь впереди. Кто знает, может, он решил их всех без исключения перестрелять одного за другим.

– Тогда он чокнутый, – сказал Мейер.

Карелла посмотрел ему в глаза.

– Мейер, – сказал он, – именно поэтому я и надеялся, что это все-таки не снайпер.

– Это же не точно... только потому, что кто-то поторопился сделать вывод...

– Я так не думаю. Он, мне кажется, умный полицейский, который сделал именно тот вывод, который напрашивался. Я думаю, что мы имеем дело именно со снайпером, и надеюсь только, что он еще и не псих в придачу. Так что в наших интересах как можно скорее начать копаться в жизни Нордена и Форреста, чтобы узнать, есть ли у них еще что-то общее. Это мое мнение.

– Только снайпера нам и не хватало.

Глава 4

Президент компании Индиан экспорт”, в которой работал Энтони Форрест, был мужчина лет шестидесяти, начинающий лысеть, несколько полноватый, несколько напыщенный, несколько слишком немец, ростом около метра семидесяти пяти, с плоскими ступнями и выпирающим животом. Мейер Мейер, еврей по национальности, сразу же почувствовал себя неуютно рядом с ним.

Президента звали Людвиг Эттерман. Стоя за своим письменным столом, он олицетворял собою отчаяние.

– Тони был отличным человеком. Не понимаю, как могло произойти подобное, – сказал он. Говорил он с легким немецким акцентом.

– Как долго вы работали вместе, мистер Эттерман? – спросил Карелла.

– Пятнадцать лет. Это большой срок!

– Можете ли вы дать нам некоторые разъяснения?

– Что вы хотите знать?

– Как вы познакомились, чем занимается ваша компания, каковы были функции мистера Форреста.

– Когда мы познакомились, он был представителем одной фирмы, а у меня уже было это дело. Форрест продавал упаковочные материалы одной фабрики в центре города; теперь она уже закрылась. Мы импортировали товары из Индии и рассылали их по всей стране, а значит, нуждались в упаковке. В те времена я почти все мои коробки покупал у Тони. Мы встречались, пожалуй, раза два в месяц.

– Это было почти сразу после войны, не так ли?

– Да.

– Вы не знаете, мистер Форрест воевал?

– Да, – сказал Эттерман. – Он служил в артиллерии. Был ранен в Италии, в одном из боев с немцами. – Эттерман замолчал, потом повернулся к Мейеру и сказал: – Видите ли, я – американский гражданин. Я приехал сюда в девятьсот двенадцатом году. Родители привезли меня еще ребенком. Почти вся моя семья покинула Германию. Некоторые уехали в Индию. Так вот и начался мой бизнес.

– Каков был чин Форреста в армии?

– Кажется, он был капитаном.

– Спасибо. Продолжайте, прошу вас.

– Честное слово, он мне сразу понравился. Что-то в нем было привлекательное. В конце концов, ведь все коробки одинаковы, какая разница, кто их делает. Я покупал у Тони, потому, что он был симпатичным парнем. – Эттерман предложил полицейским сигары и закурил сам. – Единственный мой грех, – сказал он. – Врач утверждает, что они меня убьют, а я ему отвечаю, что хотел бы умереть или в объятиях хорошенькой блондинки, или с сигарой в зубах. – Он захихикал. – Но в моем возрасте приходится довольствоваться сигарой.

– Как мистер Форрест стал вашим сотрудником? – спросил, улыбаясь, Карелла.

– Однажды я спросил, доволен ли он своей работой, а то я бы мог предложить ему кое-что. Мы довольно подробно все обсудили, и он перешел работать ко мне. Тоже в качестве представителя фирмы. Это было пятнадцать лет назад. А умер он вице-президентом.

– Почему вы предложили ему занять эту должность, мистер Эттерман?

– Я же вам сказал: он мне сразу понравился. А еще... – Эттерман покачал головой. – Нет, это неважно.

– Что именно?

– Понимаете... – Эттерман снова покачал головой. – Вы понимаете, я потерял сына. Он был убит на войне.

– Сочувствую вам, – сказал Карелла.

– О, это было уже давно, жизнь продолжается, не так ли? – Он грустно улыбнулся. – Он служил в эскадрилье бомбардировщиков, мой сын. Его самолет сбили над Швейнфуртом тринадцатого апреля сорок четвертого года. Там есть завод подшипников, в этом городе. – Он мотнул головой. – Иногда я спрашиваю себя... – Он замолчал.

Карелла откашлялся.

– Мистер Эттерман, что за человек был Энтони Форрест? Он ладил с сослуживцами? Он...

– Я никогда не встречал человека лучше, – ответил Эттерман. – Все любили его. Я уверен, что только сумасшедший мог его убить.

– Он всегда уходил со службы в одно и то же время?

– Мы закрываемся в пять, – сказал Эттерман. – Обычно мы с Тони еще четверть часика болтали. Да, я думаю, что он всегда уходил между пятью пятнадцатью и половиной шестого.

– У них с женой были хорошие отношения?

– Клара и он были весьма дружной парой.

– А дети? Его дочери должно быть около девятнадцати лет, не так ли?

– Да, так.

– Никаких неприятностей с этой стороны?

– Что вы хотите сказать?

– У детей никогда не было каких-нибудь неприятных историй?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– С полицией, с другими ребятами, дурные знакомства и тому подобное.

– Это отличные малыши, – сказал Эттерман. – Синтия – лучшая в своем классе в лицее. Она получила стипендию университета Рэмси. Мальчики тоже хорошо учатся. Один играет в бейсбол, второй – член клуба “Спорщики”. Нет, дети никогда не доставляли Тони никаких неприятностей.

– Вы знаете что-нибудь о его службе в армии, мистер Эттерман? Тот, кто его убил, отличный стрелок, значит, он может быть бывшим военным. А так как мистер Форрест служил в армии...

– Этого я не знаю, но уверен, что Тони был отличным офицером.

– Он никогда не рассказывал о каких-нибудь ссорах со своими подчиненными, которые могли бы повлечь за собой...

– Он был в армии во время войны. А война давно кончилась. Кто бы мог столько лет хранить злобу?

– Никогда не знаешь, – сказал Карелла. – Мы отрабатываем любую возможность.

– Это, должно быть, ненормальный, – сказал Эттерман. – Только ненормальный...

– Надеюсь, что нет, – ответил Карелла.

Детектива попрощались, поблагодарив Эттермана за то, что он согласился принять их.

* * *

Мэй Норден была сорокатрехлетней, коротко стриженной шатенкой с круглым лицом и очень темными глазами. Они встретились с ней в зале похоронного бюро, где в обитом шелком гробу находилось тело Нордена. Бальзамировщик отлично загримировал лоб в том месте, где его пробила пуля. Нужно было очень пристально всматриваться, чтобы заметить рану. В зале толпились родственники и друзья, и среди них вдова Нордена и двое детей – Джоан и Майк. Майку было восемь лет, Джоан – пять. Оба сидели рядом с гробом на стульях с высокой спинкой, повзрослевшие, растерянные. Мэй Норден была в черном, по ее глазам, хотя и сухим, было видно, что она много плакала. Она вышла с детективами на улицу, и там, стоя на тротуаре, они курили и говорили о ее муже, лежащем на своем шелковом ложе в тихом зале.

– Я не представляю себе, кто мог это сделать, – сказала Мэй. – Я знаю, женам свойственно считать, что всем вокруг нравится их муж, но я долго думала и так и не нашла никого, кто мог бы его ненавидеть. Это правда.

– А его компаньоны, миссис Норден? Он ведь был адвокатом?

– Да.

– Возможно ли, что один из его клиентов...

– Но ведь нужно быть не совсем нормальным, чтобы вот так просто кого-то убить, разве нет?

– Необязательно, – сказал Мейер.

– Даже так? – Она слегка улыбнулась. – Значит, совершенно нормальный человек забрался на крышу и убил моего мужа, когда тот выходил из дома? Так, что ли? Совершенно нормальный?

– Миссис Норден, мы не психиатры. Мы говорим о нормальности с точки зрения закона. Убийца, возможно, и не является душевнобольным в том смысле, как это подразумевает закон.

– Мне наплевать на закон, – резко возразила Мэй. – Тот, кто убивает другого человека, сумасшедший, и мне плевать, что там говорит закон.

– Но ваш муж был адвокатом, не так ли?

– Сегодня я не жена адвоката, а его сорокатрехлетняя вдова.

– Миссис Норден, может быть, вы сможете сообщить некоторые сведения, которые помогли бы найти человека, убившего вашего мужа.

– Какие именно?

– Он каждое утро выходил из дома в одно и то же время?

– Да. В рабочие дни. В субботу и воскресенье он любил поспать.

– Значит, если бы кто-то решил проследить за его передвижениями, то увидел бы, что ваш муж каждое утро уходит на работу в одно и то же время?

– Без сомнения.

– Миссис Норден, ваш муж был ветераном?

– Ветераном? Вы хотите спросить, воевал ли он?

– Да.

– Три года на флоте во время второй мировой войны, – сказала Мэй.

– На флоте? А не в сухопутных войсках?

– На флоте.

– Он был младшим компаньоном в своей фирме?

– Да.

– Что он об этом думал?

– А что он должен был думать? Он был очень доволен.

– Сколько всего было компаньонов, миссис Норден?

– Трое, включая моего мужа.

– Ваш муж был единственным младшим компаньоном?

– Да. Он был моложе остальных.

– Он хорошо с ними ладил?

– Очень хорошо. Он со всеми ладил. Я же вам сказала.

– Значит, никаких недоразумений – ни с тем, ни с другим?

– Никаких.

– Какого рода делами они занимались?

– Их контора бралась за любые дела.

– И уголовные?

– Иногда.

– Вашему мужу случалось защищать преступников?

– Да.

– Сколько раз?

– Три или четыре. Я сейчас не помню. Четыре, мне кажется, с тех пор как он поступил в эту контору.

– Их оправдали или осудили?

– Двоих его клиентов оправдали, а двоих осудили.

– Где сейчас двое осужденных?

– Конечно, в тюрьме.

– Вы помните, как их звали?

– Нет. Но Сэм, конечно, мог бы... Сэм Готлиб, один из компаньонов. Он должен это знать.

– Ваш муж был родом из этого города?

– Да. Он и учился здесь – в школе и на юридическом факультете.

– Какого университета?

– Рэмси.

– Где вы познакомились?

– Мы случайно встретились в зоопарке. Потом стали встречаться и поженились.

– До или после войны?

– Мы поженились в сорок девятом.

– Вы уже были знакомы, когда он служил в армии?

– Нет. Он пошел на флот, прервав учебу в университете. Сдал экзамены по праву уже после демобилизации и почти сразу начал работать. Когда я с ним познакомилась, у него уже была своя контора в Бестауне. У Готлиба и Грэхема он только три года.

– А до этого у него была своя контора?

– Нет. Он работал в нескольких.

– Никаких неприятностей?

– Никаких.

– Там тоже были уголовные дела?

– Да, но я не могу вспомнить...

– Вы можете назвать эти конторы, миссис Норден?

– Не думаете же вы в самом деле, что это один из его осужденных клиентов?

– Мы не знаем, миссис Норден. Сейчас мы почти ничего не знаем. Мы ищем, и ищем очень упорно.

– Я составлю вам список. Вы пойдете со мной? – Она остановилась на пороге похоронного бюро и сказала: – Извините меня. Я была не очень любезна. – Она помолчала и добавила: – Понимаете, я очень любила мужа.

Глава 5

В понедельник тринадцатого апреля, через пять дней после первого убийства, Синтия Форрест явилась к Стиву Карелле. Она поднялась по широким низким ступеням комиссариата, прошла мимо зеленого шара с белыми цифрами “87” и вошла в вестибюль, где прочла надпись, предлагавшую изложить цель визита дежурному сержанту. Она объяснила сержанту Мерчисону, что хочет поговорить с детективом Стивеном Кареллой. Мерчисон спросил ее имя и велел подняться по лестнице. Она пошла в направлении, которое указывали стрелки с надписью “Дежурное помещение детективов”, поднялась по железной лестнице на третий этаж и очутилась в узком коридоре. Она пошла по этому коридору и наткнулась на мужчину в красной спортивной рубашке, прикованного наручниками к скамье, потом остановилась у деревянной перегородки и, встав на цыпочки, оглядела комнату. Заметив шедшего к ней Кареллу, Синтия не удержалась и помахала рукой.

– Здравствуйте, мисс Форрест, – сказал Карелла, улыбаясь. – Заходите, заходите.

Он открыл дверь и провел девушку в свой рабочий кабинет. На ней был белый джемпер и темно-серая юбка, длинные волосы цвета конопли были стянуты на затылке в конский хвост. Она положила книги и тетради на стол, села, закинув ногу на ногу, и натянула юбку на колени.

– Хотите кофе? – спросил Карелла.

– А можно?

– Конечно. Мисколо! – крикнул он. – Принесешь два кофе?

Из глубины секретарской с другого конца коридора до них донесся голос Мисколо:

– Сейчас!

Карелла улыбнулся девушке:

– Чем могу служить, мисс Форрест?

– Меня почти все зовут Синди, – ответила она.

– Хорошо, пусть будет Синди. Итак, Синди?

– Дело в том... Папу похоронили в субботу, вы знаете?

– Да, я знаю.

– Я прочитала в газетах, что еще одного человека убили. – Как вы думаете, это тот же самый?

– Мы не знаем.

– У вас еще нет никакой версии?

– Мы ищем.

– Я спросила моего преподавателя психологии. Видите ли, я посещаю педагогические курсы. Я у него спросила, что он думает об этих убийствах, – сказала Синди, на секунду замолчала, потом снова заговорила: – Это ведь убийца-снайпер, не так ли?

– Может быть. Так что же вам сказал ваш преподаватель психологии?

– Что он не так много знает о снайперах и даже не знает, изучали ли их вообще. Но у него есть несколько собственных соображений по этому поводу.

– Да? И каких же?

– Он считает, что снайперы очень похожи на любителей подглядывать.

– Да что вы?

– Да. Он сказал, что их динамические схемы почти идентичны.

– Как это – “динамические схемы”?

– Реакция на увиденный в детстве акт грехопадения.

– Акт грехопадения?

– Да.

– А что это такое? – наивно спросил Карелла.

Не моргнув глазом Синди ответила:

– Сексуальные отношения между родителями.

– А!

– Мой преподаватель говорит, что подглядывают все дети, но стараются притвориться, что не смотрят. Снайпер – носитель видимого символа: обычно он пользуется оптическим прицелом, он смотрит, оставаясь невидимым, действует и не попадается.

– Понятно, – произнес Карелла.

– Мой преподаватель говорит, что такой человек действует в основном под сильным импульсом сексуальной агрессивности. Его поступок дает ему сексуальный стимул и даже сексуальное удовлетворение. – Синди посмотрела на Кареллу огромными голубыми глазами – детскими и наивными. – Что вы об этом думаете?

– Я? Не знаю.

– Разве у вас нет психологов? – спросила Синди.

– Есть один.

– Так почему вы не спросите у него, что он обо всем этом думает?

– Все это хорошо для телевидения.

– Значит, я ошибалась, думая, что современная полиция хочет докопаться до психологических мотивов, побуждающих преступников к действию. Мои соображения...

– Бросьте, – сказал Карелла. – Вы слишком юны и милы, чтобы обижаться на старого дурня полицейского.

– Я не юная и не милая, а вы не дурень, – возразила Синди.

– Вам девятнадцать лет...

– В июне будет двадцать.

– И почему же вы не милая?

– Потому что я слишком много видела и слышала.

– Что, например?

– Ничего, – сухо ответила она.

– Но мне интересно, Синди.

Синди собрала свои книги и прижала их к груди.

– Мистер Карелла, не забывайте, что мы живем не во времена королевы Виктории.

– Постараюсь. Но, может быть, вы все-таки объясните, что вы хотели всем этим сказать?

– Я хотела сказать, что в наши дни большинство семнадцатилетних уже видели и слышали все, что можно видеть и слышать.

– Ну и скучно же им, должно быть, – сказал Карелла. – А что вы делаете, когда вам исполняется восемнадцать или девятнадцать?

– В девятнадцать, – ледяным тоном ответила Синди, – вы идете к полицейскому, который объявил вам о смерти вашего отца, в надежде рассказать ему кое о чем, чего он, может быть, не знает и что могло бы ему помочь. И вот тогда, как это всегда бывает с так называемыми взрослыми, вы осознаете, что вас даже не слушают. Это разочаровывает.

– Сядьте, Синди. Что вы хотите мне рассказать о снайпере? Если, конечно, это был снайпер.

– Тот, кто стреляет в людей с крыши, может быть только снайпером.

– Необязательно.

– Он убил уже двоих одним способом!

– Если это он их убил...

– В газетах пишут, что патроны были одинаковые.

– Это может означать очень многое, а может и совершенно не иметь смысла.

– Нет, серьезно, не будете же вы меня убеждать, что верите в простое совпадение?

– Я лишь могу вам сказать, что мы рассматриваем все варианты. Сядьте, прошу вас, у меня от вас голова кружится.

Синди резко села и снова бросила книги на стол. Хотя она и была девятнадцатилетней девушкой, которая все видела и слышала, в этот момент она выглядела просто девятнадцатилетней девушкой.

– Хорошо, – сказала Синди. – Допустим, что моего отца и этого человека убил один и тот же тип; допустим, что это действительно снайпер. Тогда, мне кажется, вам следует рассмотреть, не действовал ли он по сексуальным причинам.

– Мы не преминем это сделать.

Синди вскочила и собрала свои книги.

– Вы смеетесь надо мной, детектив Карелла, – гневно сказала она. – И это мне совсем не нравится!

– Нет же, я вовсе не смеюсь над вами! Я все понял, что вы сказали. Неужели вы думаете, Синди, что мы никогда не имели дела с подобными типами?

– Что?

– Я вас спросил: неужели вы думаете, что полиция никогда не имела дела...

– Ох!

Синди снова села и положила книги на стол.

– Мне и в голову не пришло. Простите меня.

– Да ничего.

– Нет, действительно, простите меня. Конечно. Вы конечно, должны видеть кучу всякого. Мне так стыдно.

– Во всяком случае, Синди, я рад, что вы пришли поговорить со мной.

– Правда? – быстро спросила она.

– Нам не часто приходится видеть здесь симпатичных и умных ребят, а это оказывает хорошее влияние.

– Хорошая девчонка с соседней улицы, да? – спросила Синди со странной улыбкой. Она встала, пожала Карелле руку, поблагодарила его и ушла.

* * *

В женщине, которая брела по Калвер-авеню, не было ничего от хорошей девчонки с соседней улицы. Ей был сорок один год – выцветшие светлые волосы, слишком ярко накрашенные губы и щеки. На ней была черная юбка в обтяжку, которую она испачкала рисовой пудрой, когда красилась. Грудь ее, высоко задранную лифчиком, чрезмерно облегал довольно грязный белый пуловер. В руке у нее была черная кожаная сумочка. Она выглядела совсем как проститутка, и не без оснований...

Денек выдался трудный. Она была проституткой и к тому же пьяницей. Она проснулась в шесть утра. Летучие мыши и крысы вытанцовывали сарабанду в ее грязной меблированной комнате с осыпающимся потолком, а увидев, что в бутылке, стоявшей рядом с кроватью, не осталось ни капли, она быстро оделась, тем более что под одеждой редко носила что-то кроме лифчика, и вышла на улицу. К полудню она набрала денег на бутылку дешевого виски; к часу дня бутылка была пуста. В четыре часа она проснулась, летучие мыши и крысы возобновили свой танец по комнате; бутылка у кровати была пуста. Она надела лифчик, пуловер, черную юбку и черные босоножки на высоком каблуке, напудрилась, ярко намазала губы и слишком ярко нарумянилась. Теперь она ходила взад и вперед по знакомому тротуару, на город мало-помалу спускались сумерки.

У нее вошло в привычку ходить по этому тротуару каждый вечер, потому что на углу Калвер-авеню и Пятнадцатой Северной улицы был завод, рабочие которого кончали работу в половине шестого. Когда ей улыбалась удача, она подхватывала клиента, платившего ей четыре доллара за быстрое удовольствие, а при большой удаче парня удавалось заполучить на ночь, и он платил сумасшедшую цену – пятнадцать долларов в звонкой американской монете.

В этот вечер она чувствовала себя в ударе. В этот вечер она смотрела на мужчин, группами выходивших из заводских ворот на углу улицы, и чувствовала, что скоро вытащит главный приз. Чуть-чуть удачи, и парню захочется немного выпить перед тем, как лечь в кровать. И кто знает, вдруг он безумно влюбится в нее. Какой-нибудь мастер или даже директор... с ума будет сходить по ее волосам, глазам и увезет ее с собой в огромный особняк в шикарном пригороде; у нее будет горничная, дворецкий, и любовью она будет заниматься только тогда, когда захочет... и... не смеши меня!

Но все-таки... она чувствовала себя в ударе. Она все так же была уверена в удаче, когда пуля пробила ее верхнюю губу, разбила зуб, прорвала трахею и разворотила огромное выходное отверстие в затылке.

Пуля расплющилась о кирпичную стену здания, возле которого она упала, убитая наповал.

Пуля была от “Ремингтона-308”.

Глава 6

Гарри Уолач жил или чаще всего бывал в одной компании с проституткой по имени Бланш Леттиджер, – той самой женщиной, которая была убита вечером тридцатого апреля. Полиции не составило труда найти его. Все знали дружка Бланш. Его забрали на следующее утро в бильярдной на Сорок первой Северной, привели в комиссариат, усадили и начали задавать вопросы. Он был высокого роста, хорошо одет, с седеющими висками и проницательными зелеными глазами. Он попросил у детективов разрешения закурить, зажег пятидесятицентовую сигару и, когда Карелла заговорил, преспокойно устроился поудобнее на стуле, снисходительно улыбаясь.

– Чем ты зарабатываешь на жизнь, Уолач?

– Биржа.

– И во что помещаешь капитал? – спросил Мейер.

– Акции, недвижимость... Все в таком духе.

– Какая сегодня котировка у Эй-Ти-Ти? – спросил Карелла.

– У меня нет этих акций.

– А какие есть?

– Так сразу и не вспомню.

– А маклер у тебя есть?

– Да.

– Его имя?

– Он сейчас в Майами, отдыхает.

– Тебя не спрашивают, где он. Тебя спрашивают, как его зовут.

– Дейв.

– Дейв, а дальше?

– Дейв Миллас.

– Где он остановился в Майами?

– Не имею ни малейшего представления.

– Хорошо, Уолач, – сказал Мейер. – Что ты знаешь об этой женщине – Бланш Леттиджер?

– Бланш... как?

– Хочешь нас поводить за нос? А, Уолач? Так, что ли?

– Нет, уверяю вас, это имя мне незнакомо.

– Неужели! Бланш Леттиджер. Ты живешь вместе с ней на Калвер-авеню, в квартире шесть “б”, снятой на имя Фрэнка Уолача, и живешь ты там уже полтора года. Теперь это имя тебе что-нибудь говорит?

– Не знаю, о чем это вы.

– Стив, может, это он ее пришил?

– Начинаю думать, что так.

– О чем вы говорите? – спросил Уолач, которого все эти разговоры, по-видимому, оставляли равнодушным:

– Зачем ты пытаешься нас провести, Уолач? Думаешь, мы интересуемся таким дешевым сутенером, как ты?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – с достоинством произнес Уолач.

– Нет? А как ты сам называешь свое ремесло?

– Не так, как вы.

– Как это мило, – сказал Мейер, – он не хочет пачкать свой хорошенький ротик сердечком такими словами, как “поганый сутенер”. Послушай, Уолач, ты нам надоел. Если хочешь, чтобы мы тебе это дело навесили, не беспокойся – нет ничего легче. Подумай лучше о своем здоровье. Все, что нам от тебя нужно, – это сведения об этой бабе.

– Какой?

– Ах ты сволочь! Той, которую вчера убили. Да ты человек или нет, дерьмо поганое?!

– Я не знаю никакой такой женщины, – упорно стоял на своем Уолач. – И убийство вы мне не навесите. Знаем мы вас! Ищете фраера, да я не из таких!

– Мы не ищем фраера, – сказал Карелла, – но раз уж ты об этом заговорил, то в принципе это неплохая идея. Как ты думаешь, Мейер?

– Почему бы и нет? – ответил Мейер. – Почему бы и не он? Мы тебе так навесим, что потащишь как миленький. Где ты был вчера вечером, Уолач?

– Вчера вечером? В котором часу? – спросил Уолач, не теряя спокойствия и попыхивая сигарой.

– Когда была убита эта женщина.

– В котором часу и какая женщина?

– Около половины шестого. Где ты был?

– Я обедал.

– Так поздно?

– Я поздно обедаю.

– Где?

– У “Ремблера”.

– Где это?

– В городе.

– Где в городе? Послушай, Уолач, если тебе хочется, чтобы мы с тобой по-другому поговорили, то так оно и будет.

– Валяйте, доставайте дубинки, – сказал Уолач спокойно.

– Мейер, – сказал Карелла, – достань дубинку.

Мейер пересек комнату, открыл ящик стола, вытащил оттуда шестидесятисантиметровую дубинку и, постукивая ею по руке, вернулся к Уолачу, спокойно наблюдавшему за ним. Все сохраняли полную невозмутимость.

– Ты этого хочешь, Уолач? – спросил Мейер.

– Вы, может, думаете, что напугали меня? – спросил Уолач.

– С кем ты обедал?

– Один.

– Дубинка не нужна, Мейер. Он сам себя загнал в ловушку.

– Это только ты так думаешь, приятель. Хозяин узнает меня.

– Может быть, удастся заставить его передумать? – заметил Карелла. – Не забывай, мы ищем фраера. Ты что же, думаешь, что какой-то трактирщик нам помешает?

– Он подтвердит, что я там был, – сказал Уолач, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– Честное слово, я на это надеюсь, – сказал Карелла. – А пока суд да дело, мы тебя задержим и предъявим обвинение в убийстве, Уолач. Мы не скажем сразу, что ты сутенер. Прибережем до суда. На присяжных это производит чертовски сильное впечатление.

– Послушайте, – сказал Уолач.

– Да?

– Что вы от меня хотите? Я ее не убивал, и вы это знаете.

– Тогда кто ее убил?

– Какого черта! Откуда я знаю?

– Ты ее знаешь?

– Конечно, я ее знаю. Как же иначе?

– А говорил, что нет.

– Уж и пошутить нельзя! Я ведь не знал, что все так серьезно. К чему такой шум?

– Как давно ты ее знаешь?

– Около двух лет.

– Она уже тогда была проституткой?

– Вы все-таки хотите меня впутать? Откуда я знаю, чем она занималась? Я зарабатываю на жизнь, понемногу играя на бирже. Я жил с ней, вот и все. А чем уж она занималась, это ее дело.

– Ты что, не знал, что она девка?

– Нет.

– Уолач, – сказал Карелла, – тебя возьмут под стражу и предъявят обвинение в убийстве, потому что ты врешь, и на это очень противно смотреть. Так что, за неимением лучшего, удовлетворимся тобой. Ты этого хочешь, Уолач? Или ты все выложишь начистоту, и в этом случае будем считать, что ты честный гражданин, а если и занимаешься сутенерством в свободное время, то это так, случайно. Что скажешь?

Уолач долго молчал, потом произнес:

– Она уже была проституткой, когда мы познакомились.

– Два года назад?

– Да, два.

– Когда ты ее видел в последний раз?

– Позавчера ночью я домой не возвращался. И вчера меня там не было. Днем я ее не видел.

– В котором часу ты ушел из дома накануне?

– Около восьми.

– Куда ты пошел?

– В город. На Риверхед.

– Для чего?

Уолач вздохнул:

– Сыграли партию в картишки. Вас это устраивает?

– Бланш была в квартире, когда ты уходил?

– Да.

– Она тебе ничего не сказала?

– Нет. Она была в комнате с клиентом.

– Это ты ей его привел?

– Вот именно, – сказал Уолач.

– Расскажи нам о Бланш.

– Что вы хотите знать?

– Сколько ей было лет?

– Она говорила, что тридцать пять, но на самом деле ей было сорок один.

– Откуда она? Из каких?

– Откуда-то со Среднего Запада. Оклахома, Айова – почем мне знать. Какая-то дыра.

– Когда она сюда приехала?

– Давно.

– Когда, Уолач?

– До войны. Я не могу точно сказать. Если вам нужна ее подробная биография, поищите в другом месте. Я ее не так уж хорошо знал.

– Зачем она сюда приехала?

– Учиться.

– Где?

– В университете, конечно.

– В каком?

– Рэмси.

– Она там долго оставалась?

– Не знаю.

– Как она стала проституткой?

– Не знаю.

– Ее родители живы?

– Не знаю.

– Она была замужем, разведена, не знаешь?

– Не знаю.

– А что же ты знаешь, Уолач?

– Я знаю, что она была старая и жалкая девка, и возился я с ней только из человеколюбия, ясно? Я знаю, что она была грязная пьянчужка, зануда и самым лучшим для нее было получить пулю в лоб, что и случилось. Понятно? Вот что я знаю.

– Ты отличный парень, Уолач.

– Спасибо, я вас тоже обожаю. Чего вы от меня хотите? Она бы сдохла на тротуаре еще год назад, если бы я не нашел ей крышу. Я был с ней великодушен.

– Еще бы!

– Да, еще бы. Вы что, думаете, она меня миллионером сделала? Кому она была нужна с такое-то рожей? Я ей приводил парней, вот и все. А денег чаще всего от нее и не видел. Когда я приходил, все денежки уже вылетали на выпивку, да и выпивка тоже была тю-тю! Вы думаете, это было так уж весело, а? Попробуйте, увидите!

– Как получилось, что студентка стала проституткой? – спросил Карелла.

– Вы полицейский или социолог? Студенток, ставших проститутками, тут пруд пруди. Спросите в полиции нравов, они вас просветят.

– Оставь в покое полицию нравов, – сказал Мейер. – Не знаешь, кто мог ее убить?

– Нет.

– Доволен, что избавился от нее?

– Еще как! Только это не значит, что это я ее убил. Ну, ребята, вы же сами знаете, что это не так. Так что не стоит терять время.

– Торопишься, Уолач? Партия в картишки?

– Как я вам и говорил.

– Тогда не торопясь. Времени полно.

– Хорошо. Посидим поболтаем. В конце концов, плевать, налогоплательщики заплатят.

– Ты в жизни не платил налогов, Уолач.

– Кто, я? – возмутился Уолач. – Я каждый год плачу государственные налоги и даже федеральные! Так что не вешайте мне лапшу на уши!

– А какую профессию ты указываешь в декларации?

– Снова вы за свое?

– Нет. Вернемся к Бланш. Ты случайно не знаешь – ей угрожали?

– Откуда мне знать? Парни, они все разные. Одни ну просто сосунки – балдеют от своей первой бабы. А есть и такие, кто любит еще и прибить девчонку. В любом случае мужик, который идет к проститутке, уже ненормальный.

– Этот парень, – сказал Мейер, – не сутенер, а просто психолог какой-то!

– О девках я все знаю, – просто сказал Уолач.

– Во всяком случае, о Бланш Леттиджер ты знаешь не так уж много.

– Я вам рассказал все, что знал. Что вы еще хотите?

– Расскажи о ее привычках.

– Каких?

– Во сколько она вставала утром, например.

– Утром? Вы что, смеетесь?

– Хорошо. Тогда днем.

– Обычно она просыпалась между часом и двумя и сразу же пускалась на поиски бутылки.

– Во сколько она проснулась в тот день, когда ее убили?

Уолач улыбнулся и погрозил Карелле пальцем:

– Ага! Вот вы и попались!

– Что? – спросил Карелла.

– Я вам уже сказал, что вчера весь день ее не видел, – ответил Уолач, не переставая улыбаться.

– Я не собирался тебя ловить.

– Все шпики всю жизнь стараются нас поймать.

– Послушай, Уолач, – сказал Карелла, – хорошо, я согласен: ты честный и добропорядочный гражданин и с тобой плохо обращаются. Так что кончим с этим и вернемся к фактам. Меня начинает тошнить от тебя.

– Можно подумать, вы на меня действуете успокаивающе, – ответил Уолач.

– Нет, что он себе думает, этот тип? Он что, в цирке? Думай, что говоришь, подонок, или я тебе морду разобью!

Уолач открыл было рот, но передумал и ничего не сказал. Он только бросил на Мейера злобный взгляд.

– Понял? – проорал Мейер.

– Понял, понял, – ответил Уолач обиженно.

– Итак, она всегда уходила из дому между пятью и половиной шестого?

– Ага.

– Куда она шла?

– Там недалеко есть завод. Ей иногда удавалось подцепить парня, шедшего с работы.

– И так каждый день?

– Нет, но часто. Когда станешь такой, как она, берешь что ни попадя.

– Где этот завод?

– На углу Калвер-авеню и Пятнадцатой Северной.

– Итак, почти каждый день между пятью и половиной шестого она выходила из квартиры и шла к заводу. Так?

– Да.

– Кто, кроме тебя, знал об этом?

– Патрульный полицейский должен был знать, – ответил Уолач, который не мог не выпендриваться. – Может, это он ее... а?

– Осторожно, Уолач...

– Хорошо, хорошо. Нет, я не знаю, кто еще был в курсе. Парень, который ее убил, конечно. Кто угодно мог знать. Надо было только приглядеться.

– Ты нам здорово помог, – сказал Карелла. – Вали отсюда.

– А вы мне весь день испортили, – ответил Уолач.

Он встал, стряхнул пепел с брюк и направился к двери. Мейер изо всей силы дал ему пинка в зад. Но Уолач даже не обернулся. С достоинством он покинул помещение комиссариата.

Глава 7

Итак, полиции пока не удалось добиться хоть каких-нибудь результатов.

Утром, после того как ушел Уолач, детектива предприняли попытку исправить положение, позвонив Самуэлю Готлибу – адвокатская контора “Готлиб, Грэхэм и Норден”. Они осведомились у старшего компаньона, сколько уголовных процессов провел Норден со времени поступления в контору. “Четыре”, – ответил Готлиб и сразу же выдал имена четырех клиентов, уточнив, кто из них был осужден, а кто оправдан. Потом они взялись за составленный миссис Норден список, где фигурировали названия контор, в которых раньше работал Норден. К одиннадцати часам они обзвонили все эти конторы, и черный список пополнился еще двенадцатью именами осужденных клиентов Нордена. Список передали в справочную службу полиции с просьбой выяснить все адреса. Затем они сели в служебную машину и отправились в университет Рэмси в надежде получить хоть какие-нибудь сведения о Бланш Леттиджер, убитой проститутке.

Карелла припарковал машину в запрещенном месте, опустил противосолнечный щиток с надписью “Полиция” и, сопровождаемый Мейером, пошел вверх по аллее.

Они поднялись по ступеням в административное здание. Внутри было прохладно и сумрачно. Службой регистрации заведовала очаровательная шестидесятилетняя дама в хорошо накрахмаленной блузке с оборками и воткнутым в волосы карандашом. Ее звали Мориарти. Узнав, что посетители из полиции, она пошутила:

– Мориарти, позвольте вам представить Шерлока Холмса и Ватсона.

– Карелла и Мейер, – улыбаясь, поправил ее Карелла.

– Чем могу помочь, господа?

– Мы хотели бы получить некоторые сведения о бывшей вашей студентке Бланш Леттиджер.

Изучив регистрационные книги, они узнали, что Бланш Леттиджер в 1940 году, в возрасте восемнадцати лет, действительно поступила в университет Рэмси на факультет театрального искусства и дикции. Был указан адрес ее родителей: Джонсборо, штат Индиана, – городишко недалеко от Кукумо; а также ее временный адрес: 1107, Хорсли Роад. В университете она пробыла только около пяти месяцев, а потом бросила учебу. Этот поступок был довольно странным, потому что оценки у нее были превосходные: три и восемь из четырех. Мисс Мориарти не имела ни малейшего представления о том, что стало с Бланш Леттиджер. Она никогда больше не приходила в университет, никогда не давала о себе знать.

Карелла спросил мисс Мориарти, мог ли остаться в университете кто-нибудь, кто знал Бланш Леттиджер в те времена, когда она была студенткой. Не колеблясь, мисс Мориарти отвела их к профессору Ричардсону, который вел курс театрального искусства и дикции. Ричардсон был тощий старичок. Походкой и жестами он очень напоминал актера шекспировских времен, говорил очень громко, как бы для того, чтобы ребята с галерки получили сполна за свои денежки. Карелла почти с уверенностью мог бы сказать, что каждое слово, которое он таким образом запускал в пространство, обязательно долетало до комиссариата, расположенного на другом конце города.

– Бланш Леттиджер? – спросил он. – Бланш Леттиджер... – Он поднес тонкую руку к львиному лбу, большим и указательным пальцами потеребил переносицу, как бы в молчаливом раздумье, потом покачал головой, поднял на них глаза и сказал: – Да.

– Вы ее помните? – спросил Карелла.

– Да.

Ричардсон повернулся к мисс Мориарти:

– Помните такую труппу – “Парики и котурны”?

– Да, – сказала она.

– Тогда вы должны помнить и “Долгое возвращение”.

– Боюсь, что я этой пьесы, не видела, – тактично сказала мисс Мориарти. – Университетская театральная труппа так плодовита...

– М-м... да. Хорошо, – сказал Ричардсон и повернулся к Карелле: – Я был художественным руководителем этой труппы в течение четырех лет. Бланш играла в этой пьесе.

– “Долгое возвращение”?

– Да. Прелестная девушка. Я ее очень хорошо помню. Это был наш первый спектакль в сезоне. Бланш Леттиджер, да, именно так. Она играла роль... э-э-э... малодобродетельной особы.

– Как это? – спросил Карелла.

– Видите ли... – Ричардсон промолчал, глянул на мисс Мориарти и продолжил: – Одну из проституток.

Карелла и Мейер молча переглянулись.

– Это была очаровательная девушка, – продолжал Ричардсон, – немного скрытная, чуточку меланхоличная, но очаровательная. И очень хорошая актриса. Действие пьесы происходит в притоне в лондонских доках, а значит, героиня Бланш должна была говорить как кокни. Она сразу сумела найти верный тон, нужный акцент. Это просто удивительно. У нее и память была отличная. После двух репетиций она уже помнила все реплики партнеров. У нее была главная женская роль Фреды. У этой девушки в пьесе длинные диалоги с Ольсеном; она берется усыпить его, чтобы силой затащить на корабль, на котором не хватает экипажа. В этой пьесе мы использовали круглую сцену. Это было впервые у нас. Играли мы в университетском театре, конечно, но расположили скамьи для зрителей полукругом прямо на сцене. Актеры играли посередине. Это было потрясающе. В одной из сцен, если вы помните...

– Мистер Ричардсон, – прервал его Карелла, – а она играла еще в каких-нибудь пьесах, кроме этой пьесы О’Нила?

– Нет.

– Она посещала ваши занятия?

– Нет.

– Вы не знаете, были у нее здесь какие-нибудь родственники?

– Мне очень жаль, но я не знаю.

– Большое вам спасибо, – сказал Карелла.

– Не за что, не за что, – ответил Ричардсон. Они вышли из его маленького кабинета и вместе с мисс Мориарти спустились по лестнице.

– Кошмарно скучный человек! – сказала мисс Мориарти. – Но у него великолепная память. Я убеждена, что он описал вам Бланш Леттиджер именно такой, какой она была тогда. Как вы думаете, вам будет полезно то, что он рассказал?

– Увы, мисс Мориарти, – сказал Карелла, – самое обидное в нашей работе, что мы толком не знаем, что нам будет полезно, пока не склеятся все разрозненные куски.

– Надо будет запомнить, – сказала мисс Мориарти. – Это могло бы помочь в моей смертельной борьбе с Шерлоком Холмсом.

– Пусть победит сильнейший, – сказал Карелла. Они попрощались с мисс Мориарти и очутились на залитой солнцем улице.

– Ну и что ты думаешь? – спросил Мейер.

– Пока не знаю. Почему она бросила университет вот так, ни с того ни с сего? Хорошая студентка, хорошие оценки, участвовала в разных мероприятиях... – Карелла пожал плечами.

– Странно, да? Особенно если ты приехал из такой дыры, как Кукумо.

– Да не Кукумо.

– Ну, тогда Джонсборо.

– Именно.

– Ты думаешь, стоит туда поехать?

– Зачем?

– Не знаю, может, посмотреть, что за семья, родственники – в таком духе.

– Ну и что нам это даст? Нет, Мейер, почему эта девица вдруг все бросила? До этого была хоть какая-то связь, пусть самая хрупкая. А теперь... – Он пожал плечами. – Мне это не нравится. Правда.

– Я ведь тоже не особенно в восторге.

– Может, все-таки псих? Тогда мы так и будем бегать. Он будет забавляться и стрелять в кого попало, просто так, наудачу.

– Кто эта блондинка, которая машет тебе рукой? – спросил вдруг Мейер.

Думая, что он шутит, Карелла ответил:

– Блондинки всегда мне машут руками, старина.

– Неужто? Даже шестнадцатилетние?

Карелла посмотрел туда, куда показывал Мейер. С противоположного конца парка им навстречу быстро шла белокурая девушка в темно-синей плиссированной юбке и голубом пуловере. Он сразу узнал ее и помахал рукой в ответ.

– Ты ее знаешь? – спросил Мейер.

– Конечно. Одна из моих поклонниц.

– Я все забываю, что ты звезда сыска.

– Вот и не забывай, понятно?

* * *

Волосы Синди Форрест рассыпались по плечам. Она чуть-чуть подкрасила губы и надела жемчужное ожерелье. Книги она прижимала к груди. Синди подошла к детективам, загадочно улыбаясь.

– Привет! – сказала она. – Вы меня ищете?

– Нет, – ответил Карелла, – но я очень рад вас видеть.

– Вы очень любезны, – сказала Синди. – Какими судьбами вас занесло сюда?

– Хотели пошарить в архивах. А вы, вы что здесь делаете?

– Вы забыли? Я здесь учусь.

– Я не забыл, вы готовитесь стать психологом.

– Вот и нет. Преподавателем.

– И вы хотите преподавать в университете.

– Нет, в колледже, – поправила Синди.

– Вот так суперсыщик! – вздохнул Мейер.

– Мейер, познакомься. Это Синтия Форрест. Мисс Форрест, мой коллега детектив Мейер.

– Очень приятно, – сказала Синди, протягивая руку.

Мейер, улыбаясь, пожал ее.

– Счастлив познакомиться.

Она тут же опять повернулась к Карелле:

– Вы нашли то, что искали?

– Кое-что нашли, но не уверен, что это будет нам так уж полезно.

– Архивы не полны?

– Да, почти так, – сказал Карелла. – Только...

– Вы видели мистера Фергюсона?

– Кого?

– Фергюсона. Тренера футбольной команды.

– Нет, его мы не видели.

– Он, наверное, мог бы вам помочь. Он здесь уже тысячу лет. Команда никогда не выигрывает, но он все равно остается тренером, потому что он очаровательный старикашка.

– Понятно, – сказал Карелла.

– Вам следует с ним поговорить.

– А зачем, Синди?

– Но разве вы пришли не за тем, чтобы... – Синди посмотрела на Кареллу. – Извините, кажется, я что-то не так поняла.

– Думаю, мы все здесь в одинаковом положении, – сказал внезапно Мейер, прищурившись. – Почему вы считаете, что мы должны повидаться с этим тренером, мисс Форрест?

– Да потому, что он тоже играл в этой команде.

– Кто играл в команде? – спросил Карелла.

– Папа, конечно! – Она замолчала, а потом, глядя на детектива широко открытыми глазами, спросила: – Так вы что, не знали, что он учился в Рэмси?

* * *

Сальваторе Палумбо, пятидесяти семи лет, маленький, сухонький человек родом из Неаполя, приехал в Соединенные Штаты в 1938 году. Приехал потому, что ему не нравился ни Муссолини, ни то, что он делал со страной. Палумбо высадился в Америке, не зная ни слова по-английски, и всего богатства у него было сорок долларов, жена, двое детей и адрес одного из кузенов. Он разыскал его в Филадельфии. Кузен радушно принял их, а потом дал понять, что Сальваторе лишний. И Палумбо, который еще совсем не говорил по-английски – все произошло через неделю после его приезда, – истратил половину своих долларов на железнодорожные билеты, посадил семью в вагон и отправился в другой город, где постарался выбиться в люди.

Америка – страна, где все возможно. Тот, у кого есть отвага, воля, честолюбие, как у Сальваторе Палумбо, может лет через двадцать пять стать владельцем маленького дома на Риверхед – в итальянском квартале, конечно, но не в трущобах или гетто – и маленького овощного магазинчика неподалеку от дома, а точнее, на Доувер Плейнз-авеню, и звать его будут Сэл вместо Сальваторе.

Первого мая, в полдень, когда совсем в другом районе детектива Карелла и Мейер сделали целый ряд удивительных открытий, Сэл Палумбо, стоя на тротуаре перед своим магазином, перетирал фрукты. Во-первых, детектива только что выяснили, что Энтони Форрест учился в университете Рэмси (чего они до сих пор не знали), а во-вторых, под сильным впечатлением от этого открытия они вспомнили, что Мэй Норден, вдова Рэндольфа Нордена, адвоката, говорила им, что муж учился на юридическом факультете этого университета. Они как будто отыскали недостающую деталь скучнейшей головоломки, которую никак не могли найти, а она все это время ждала их, лежа под пепельницей на столе. На радостях они наконец-то могли связать два первых убийства со смертью Бланш Леттиджер, проститутки, тоже учившейся в Рэмси. Исполненные невыразимого блаженства, они сочли, что загадка почти решена, тогда как все еще только начиналось.

Что до Сэла Палумбо, то он вовсе не блаженствовал, перетирая фрукты. Против фруктов он ничего не имел, он их даже очень любил, но не испытывал никакой радости от того, что их надо перетирать. Делал он это, чтобы фрукты нравились покупателям.

Одна из его клиенток как раз приближалась к магазину – ирландка миссис О’Греди. Он не знал, как зовут эту даму. Он знал, что она живет на Риверхед, но не очень близко от его лавки.

– О, синьора! – сказал Палумбо, когда она подошла к нему.

– Ах, Сэл, никаких этих ваших итальянских штучек! – ответила она.

Миссис О’Греди, маленькой очаровательной женщине с лукавыми зелеными глазами, было около пятидесяти лет. Она уже почти пять лет делала покупки на Доувер Плейнз-авеню, потому что цена и качество товара тут выгодно отличалась от тех, что были в ее квартале. Ни миссис О’Греди, ни Сэл Палумбо не потерпели бы ни малейшего намека на то, что уже почти пять лет они легко и невинно флиртуют. Они назвали бы сказавшего такое человека просто сумасшедшим. У Палумбо была жена, двое взрослых сыновей и еще три малыша; миссис О’Греди была замужем, и дочь ее тоже уже была замужем и ждала ребенка. Но у Палумбо была слабость к женщинам – ко всем женщинам, будь они южанки с черными волосами и еще более черными глазами, как его жена, или ирландки – миниатюрные, с упругим задом и зелеными глазами, как миссис О’Греди. Что до миссис О’Греди, то она была женщиной темпераментной и любила пообниматься с хорошо сложенным парнем, а у маленького Сэла Палумбо были очень сильные руки и мощная грудь, покрытая вьющимися волосами, выбивавшимися в открытый ворот рубашки. Они обменивались невинными фразами о фруктах и продолжали флиртовать, в чем никогда бы не признались. Впрочем, этот флирт никогда бы и не зашел дальше легкого касания рук. Но тем не менее раз в неделю, по вторникам, флирт этот расцветал пышным цветом благодаря грушам, яблокам, сливам и персикам.

– Сегодня у вас не очень-то хороший товар, Сэл, – сказала миссис О’Греди. – Это все, что есть?

– Что же вам нужно?! – вскричал Палумбо, в голосе которого слегка ощущался итальянский акцент. – Мои фрукты великолепны. Чего вы хотите? Хотите отличных груш? У меня даже абрикосы есть. Первые в этом сезоне.

– Держу пари, горькие, как хина.

– У меня? Горькие фрукты у Сэла Палумбо? Ах, прекрасная синьора, не оскорбляйте меня!

– Это ведь испанские дыни?

– Конечно. Есть же у вас глаза? Вы их правильно назвали: испанские дыни.

– Они хорошие?

– Великолепные?

– Откуда мне знать?

– Синьора, только для вас... Я вам отрежу ломтик, но это только потому, что это для вас, и потому, что тогда вы увидите, что не бывает дынь более сладких, сочных и зеленых... зеленых, как ваши глаза.

– Оставите мои глаза в покое, – сказала миссис О’Греди. – Не стоит резать для меня ваши дыни. Я вам верю. А слив еще разве нет?

– Каждому времени года свои плоды, – ответил Палумбо.

– Хорошо, так и быть, дайте мне кило яблок. А сколько стоят абрикосы?

– Тридцать девять центов за фунт.

– Это слишком дорого.

– Я и так на них теряю.

– Ну да? – спросила она, улыбаясь.

– Синьора, – сказал Палумбо, – так вы берете их? Да или нет?

– Возьму, – сказала миссис О’Греди, лукаво глядя на него. – Возьму, но вы просто бандит с большой дороги.

Палумбо взял коричневый бумажный пакет, кинул туда немного абрикосов и положил пакет на весы. Он собирался добавить еще несколько штук, но в этот момент с платформы станции метро, нависавшей над улицей, вылетела пуля, которая попала ему в голову. Он рухнул на прилавок, потом скатился на тротуар. Фрукты и овощи раскатились вокруг него – отлично отполированные яблоки и груши, зеленый перец, апельсины, лимоны и картофель. Миссис О’Греди посмотрела на него и закричала.

Глава 8

Только около четырех часов пополудни того же дня, вернувшись в комиссариат, Карелла и Мейер узнали, что убит некий итальянец по имени Сальваторе Палумбо, торговец фруктами и овощами.

Всю первую половину дня они провели в университете, изучая личные дела Энтони Форреста и Рэндольфа Нордена. Документы эти следствию ничем не помогли.

Энтони Форрест поступил в университет Рэмси во втором семестре 1937 года, на курс коммерции, чтобы получить диплом. Тогда ему было восемнадцать лет, и он только что закончил колледж Маджеста. Весной 1940 года, в то время, когда Бланш Леттиджер поступила в университет, он перешел на четвертый курс. Это был весьма посредственный студент, которому едва удавалось переползать с курса на курс. Он попал и в футбольную команду. В январе 1941 года он окончил учебу двести пятидесятым среди сокурсников. Во время учебы он прошел военную подготовку, но мобилизовали его только через год, когда разразился кошмар Перл Харбора.

Рэндольф Норден поступил в Рэмси в октябре 1935 года; ему было восемнадцать лет, и он окончил колледж в Бестауне. Сначала он хотел получить диплом по литературе, а затем перейти на юридический факультет. Весной 1937 года, когда Форрест поступил в университет, Норден уже два года изучал литературу. Весной 1940 года, когда в университете появилась Бланш Леттиджер, Норден отучился три подготовительных года и уже второй год изучал право. Он сдал выпускные экзамены в июне сорок первого и пошел на флот как раз после Перл Харбора.

Норден был блестящим студентом. На втором курсе его избрали в студенческий совет, имя его было занесено в ежегодник высших школ и американских университетов. Он был также главным редактором правоведческого журнала, издававшегося в Рэмси.

Из архивных данных следовало, что Рэндольф Норден никогда не посещал те же лекции, что Форрест. Получалось также, что ни тот ни другой – а в 1940 году они уже довольно давно учились в университете – не слушали курсов вместе с Бланш Леттиджер, поступившей туда совсем недавно.

– Итак, что ты обо всем этом думаешь? – спросил Карелла.

– Это ты у меня спрашиваешь? – ответил Мейер.

* * *

Было уже четыре часа дня, и они вернулись в комиссариат. По дороге они задержались около стола Мисколо, чтобы выпросить у него по чашечке кофе. На своем столе Карелла нашел записку, в которой говорилось, что ему звонили из справочной службы полиции. Ему уже не казалось, что знать имена преступников, которых защищал Норден, так важно, но он все-таки позвонил – из чувства долга. И пока он разговаривал с неким Симмонсом, зазвонил другой телефон. Мейер снял трубку.

– Восемьдесят седьмой комиссариат. Мейер у аппарата.

– Позовите Кареллу, – произнес голос.

– Кто его спрашивает?

– Маннхейм из сто четвертого комиссариата в Риверхеде.

– Не кладите трубку, – сказал Мейер, – он говорит по другому аппарату.

– Хорошо, – ответил Маннхейм.

Карелла поднял голову.

– Сто четвертый, Риверхед, – прошептал Мейер. – Некто Маннхейм.

Карелла покачал головой и продолжил разговор:

– Итак, они все в тюрьме?

– Именно, – ответил Симмонс. – У вас пошли кражи?

– Нет, речь идет об убийстве.

– Ну и как продвигается?

– Пока не очень.

– Не расстраивайтесь. С убийствами все само собой распутывается в конце концов.

– Не всегда, – ответил Карелла. – Большое спасибо, Симмонс.

– Не за что, – ответил Симмонс и повесил трубку.

Карелла нажал на кнопку первой линии.

– Алло! – сказал он.

– Карелла?

– Да.

– Это Маннхейм из сто четвертого комиссариата, Риверхед.

– Как дела, Маннхейм?

– Отлично. Скажи-ка, это ты занимаешься снайпером?

– Ага, – сказал Карелла. – Есть что-то новое?

– Да.

– Что?

– Еще один труп.

* * *

Роза Палумбо говорила на вполне сносном английском только тогда, когда была в нормальном состоянии; однако, когда Карелла приехал в ее домишко на Риверхед, она уже была вне себя. Несколько минут они ссорились на языке Шекспира. Она упрямо повторяла слово, похожее на “топсия”. Карелла ничего не понимал. В конце концов один из сыновей, Ричард Палумбо, объяснил ему, что она очень боится, что мужа разрежут на куски для проведения аутопсии. Карелла попытался по-английски объяснить женщине, что полиции нужно всего лишь установить причину смерти, но она упрямо повторяла слово “топсия”, щедро орошая полицейского слезами и прерывая свою речь икотой. Выведенный из себя, Карелла схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул.

– Что она там плетет? – спросил Мейер.

– Что не хочет аутопсии.

– Скажи, что ее разрешение необязательно.

– Ни черта это ее не остановит! Она с ума сошла от горя. – И он снова обратился к женщине: – Синьора, в этом нет ничего страшного.

– Да, да...

– Все будет нормально, успокойтесь.

– Да, да, понимаю.

– Прошу вас, синьора... – Он похлопал ее по плечу и повернулся к Ричарду (Ричарду Палумбо было около тридцати – крепко сколоченный мужчина с широкими плечами и талией танцовщика); – Вы позволите, мистер Палумбо? Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Прощу вас, простите маму, – сказал Палумбо, – она плохо говорит по-английски.

– Ничего, – ответил Карелла.

– Отец хорошо говорил по-английски, но не тогда, когда приехал сюда. Он учил язык, а мама... – Ричард покачал головой. – Мне кажется, она всегда думала, что Америка – это что-то временное, только этап. Видите ли, я думаю, она все время верила, что вернется в Неаполь. А отец – нет. Он был здесь дома, это была его страна. Он нашел родину, вот и выучил язык. И неплохо – небольшой акцент, но почти незаметный. Он был настоящий мужчина.

Все время, пока говорил, Ричард смотрел в какую-то точку над плечом Кареллы, стараясь не глядеть ему в глаза, даже в лицо. Он произнес эти слова, как молитву над открытой могилой своего отца. Глаза его были сухи, но он был страшно бледен и, не отрываясь, упорно смотрел в эту воображаемую точку за спиной Кареллы.

– Он много работал. Всю жизнь, – продолжал Ричард. – Когда он приехал в эту страну, я был совсем малышом. Это было в тридцать восьмом году, давно. Мне было восемь лет, а брату только три. Тогда нам было нечего есть, представляете? Отец работал как зверь, грузил пароходы. Видели бы вы его тогда – маленький заморыш. Он накачал себе мускулы, таская все эти грузы. Да, отец был настоящим мужчиной! – Он жестом показал на фотографию в рамке, стоящую на камине. – Он все делал сам, понимаете? Все: дом, магазин. Он начал с нуля, экономил каждый грош, учил английский. Из первых денег, которые он накопил, работая докером, купил тележку. Как в Неаполе, он таскал свою тележку по улицам, а домой возвращался вечером, совсем без сил. Помню, он на меня орал, а однажды даже ударил. Но не потому, что сердился, а просто больше не мог, не было сил. Но ведь он пробился! Стал владельцем магазина! Хорошее у него было дело, да и сам он был мужик что надо!

Карелла посмотрел на Мейера, но оба промолчали.

– А потом его кто-то убивает, – продолжил Ричард. – Кто-то усаживается там наверху, на платформе станции, и стреляет в него. Что отец ему сделал? Он никогда никому не причинил зла. Он и меня-то ударил только один раз. Меня, своего сына! И то потому, что был вымотан, а не зол. Он никогда никого не ударил со зла, да и вообще никогда и никого. И его убивают. Я его даже не видел сегодня утром. Он ушел до того, как я проснулся. Мы с женой живем здесь в верхнем этаже. Обычно я его каждое утро вижу. Мы почти одновременно уходим на работу. Я работаю на заводе, на Двадцать третьей улице, делаю детали для самолетов, но сегодня я приболел, и жена сказала: “Лежи в постели!” – и позвонила, что я заболел. И я не смог повидать отца. Даже не смог ему сказать: “Привет, па! Как дела?” И конечно, именно сегодня его убили. В тот день, когда я его не повидал.

– Вы не знаете, кто мог это сделать? – спросил Карелла.

– Нет.

– Вашему отцу угрожали?

– Нет.

– Никаких недоразумений с другими торговцами?

– Никаких. – Ричард покачал головой. – Все его любили. Это сумасшедший сделал. Все его любили. – Он потер нос указательным пальцем и повторил: – Я его даже не видел сегодня. Даже не смог поздороваться.

Глава 9

На следующее утро, в среду второго мая, Стив Карелла отправился к лейтенанту Бернсу и объяснил, что дело принимает неожиданный оборот. Они с Мейером, сказал Карелла, подумали было, что напали на след, но теперь уже не так в этом уверены. Вполне возможно, что убийца просто сумасшедший. И поэтому Карелла попросил лейтенанта дать ему в подкрепление свободных сотрудников восемьдесят седьмого комиссариата и потребовать помощи от других комиссариатов, поскольку убийца каждый раз появлялся в другом районе и время, которое можно было бы посвятить размышлениям, они теряли в изнурительных переговорах. Если, конечно, было над чем размышлять, что при настоящем положении дел представлялось крайне сомнительным.

Бернс внимательно выслушал Кареллу и заверил его, что постарается сделать все, что в его силах. Как только у него появится свободная минута и он разберется с расписанием, тут же позвонит дивизионному комиссару в центральный комиссариат. Однако Карелле пришлось прождать почти до вечера, прежде чем была получена просимая помощь. И помощь эта совершенно непредвиденным образом пришла к нему из кабинета районного прокурора.

Эндрю Маллиген был помощником прокурора. Он хотел стать губернатором штата, а потом – поскольку отныне Кеннеди открыл дорогу католикам – он отлично мог бы вписаться в шкуру президента Соединенных Штатов. Его офис находился на Хай-стрит, как раз напротив Дворца правосудия. Бернс позвонил дивизионному комиссару точно в одиннадцать часов пятнадцать минут, но Маллиген об этом ничего не знал, потому что был во Дворце и вместе с прокурором участвовал в процессе о налоговых нарушениях. Маллиген не знал, что прокурор сам хотел стать губернатором штата, но если бы и знал, это не лишило бы его сна. В деле, которым они занимались, обвиняемым был крупный гангстер, и все местные газеты писали о нем на первых страницах. Маллиген обожал, когда о нем писали в газетах. Единственным, что его нервировало, было существование джазиста Джерри Маллигена, который даже не был его родственником. По мнению помощника прокурора, когда произносилось или фигурировало в газетах имя Маллиген, в воображении должен был сразу же возникнуть образ молодого прокурора, горевшего на работе, а не какого-то жалкого барабанщика или Бог его знает какого шута балаганного, как этот Маллиген.

Поскольку Маллиген вскоре должен будет сыграть свою роль в деле об убийстве, надо сказать еще, что с тех пор, как он поступил в прокуратуру, Маллиген участвовал в четырех процессах об убийствах. Такие дела нравились ему, потому что газеты обычно писали о них на первых полосах.

Он спустился по широким ступеням Дворца правосудия, лениво размышляя о том, чем будет заниматься после того, как осудят этого грязного гангстера, который, прикрываясь поставками мяса в магазины, занимается рэкетом, приносившим миллионные прибыли. А еще он думал о том, что будет есть в полдень. Расположенный на тихой улице, в самом центре делового квартала ресторан, в котором он обычно обедал, был местом встреч адвокатов, и Маллигену нравился тот легкий шепоток, который всегда встречал его здесь.

С преувеличенно рассеянным видом он задержался у входа, дожидаясь, пока хозяйка ресторана заметит его, что и не замедлило произойти.

– О, мистер Маллиген, – сказала она огорченно, – я не знала, что вы придете сегодня. Ваш столик занят. Но я посажу вас за другой. Очень хороший столик, мистер Маллиген, в другом зале. Пойдемте, я покажу вам. – Она направилась было в другой зал, но остановилась, и на лице ее появилась широкая улыбка. – Подождите, они уходят. Смотрите, уже расплачиваются, видите, мистер Маллиген, все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас вам предоставят ваш столик.

– Я очень доволен, – сказал Маллиген, – честное слово.

Два джентльмена, занимавшие столик Маллигена, расплатились, встали, зажгли сигары и вышли. Официант сменил скатерть и подвинул стул, чтобы Маллиген мог сесть, а тот придвинул стул ближе к столу и, не глядя на официанта, сказал:

– Виски со льдом, пожалуйста!

Потом он расслабился и стал смотреть на улицу сквозь огромное окно. Он любил каждый день сидеть на этом месте: здесь он был на виду. Он особенно любил этот столик у окна: его могли видеть как с улицы, так и из ресторана. Мимо столика прошел его коллега.

– Привет, Энди! Как дела? – спросил он, похлопав Маллигена по плечу.

Маллиген улыбнулся в ответ и подумал: “Где же это чертово виски?” И тут же появился официант и принес виски.

– Будете заказывать, мистер Маллиген?

– Только посмотрю меню.

Официант принес меню. Маллиген взял стакан, отпил и стал читать. Меню менялось не часто, и он знал его наизусть. Он как раз размышлял, взять ли запеченных крабов, как вдруг окно напротив его столика разлетелось вдребезги.

Маллиген не успел понять, что стекло разбила пуля, потому что она разбила и второе препятствие, которым была его височная кость.

* * *

Если бы пришлось классифицировать все происшедшие убийства по десятичной шкале, то смерть Бланш Леттиджер равнялась бы нулю, смерть Сала Палумбо – двум, а Энтони Форрест и Рэндольф Норден тянули уже на три или даже четыре.

Эндрю Маллиген, уткнувшись носом в свой стакан, отправил “смертомер” на отметку семь и восемь десятых.

В городе были две крупные вечерние газеты: одна большого, другая малого формата – за одинаковую цену (пусть читатель выбирает!). Обе были омерзительны. Газета большого формата всегда печатала заголовки красным, а другая – синим, потому что эта газета была либерального направления, но не хотела казаться слишком либеральной и не хотела, чтобы думали, будто она поддерживает отношения с красным цветом. Заголовок большой газеты гласил: “Снайпер убивает прокурора”, а красный подзаголовок – “Победы Маллигена, страница 5”. В маленькой газете самым жирным синим заголовком было: “Убийство Маллигена”, а на самом верху страницы было написано: “Прокурор-забияка, статья Аньес Лавли, страница 33”.

Но то, о чем кричали эти заголовки, было совсем неважно, ибо помощник прокурора Эндрю Маллиген потихоньку остывал на мраморном столе морга, в то время как сам прокурор, некто Картер Коул, менялся в цвете от синего до алого при известии, что одного из его помощников, к сожалению, застрелили в самый разгар процесса, в момент, когда он потягивал виски.

Прокурор схватился за телефон и позвонил шефу полиции, чтобы узнать, “куда мы идем, черт побери, если в этом городе весьма уважаемый и драгоценный помощник прокурора даже не может зайти в ресторан выпить виски, не получив пулю в лоб”. Шеф полиции заверил его, что пустит в ход все средства, чтобы добиться результатов, повесил трубку, а потом позвонил дивизионному комиссару.

Шеф полиции осведомился у комиссара, “куда, черт побери, мы придем, если в этом городе весьма уважаемый и драгоценный помощник прокурора не может зайти в ресторан, не получив пулю в лоб вместе с виски”. Дивизионный комиссар заверил, что пустит в ход все средства, чтобы добиться результатов, повесил трубку и позвонил лейтенанту Питеру Бернсу в восемьдесят седьмой комиссариат.

Лейтенант Питер Бернс напомнил комиссару, что как раз утром он звонил и просил помощи, так как это дело принимало опасные масштабы, людей убивали просто как мух, включая драгоценных помощников прокурора, получающих пулю в лоб, и так далее. Дивизионный комиссар заверил лейтенанта Бернса, что тут же сделает все необходимое, чтобы этот “как его? Капелло?” получил помощь. Он понизил голос и сказал буквально следующее:

– Пусть это останется между нами, Пит, но сам прокурор недоволен ситуацией.

А в это время Эндрю Маллигена тихо и мирно резали на куски – искали потерянную пулю, которая оказалась от “Ремингтона-308”... Надо же, как интересно! Эндрю Маллиген умер, не узнав, что Карелла и Мейер из восемьдесят седьмого комиссариата искали таинственного пария, коллекционировавшего скальпы честных граждан. Он так же не узнал, до какой степени его собственная смерть помогла полиции.

Уже в полночь этого дня Карелла получил в помощь несколько команд детективов из всех комиссариатов города. Теперь в его распоряжении была целая маленькая армия.

Ей оставалось только выбить противника с занимаемых позиций.

Глава 10

Время шло, и это свидетельствовало о том, что следствие топчется на месте. Правда, с того дня, когда Эндрю Маллиген выпил свой последний скотч, убийств больше не было, но время уходило, и возвращение Берта Клинга в родной комиссариат – Берта, беловолосого, пышущего здоровьем, загоревшего под лучами отпускного солнца, – свидетельствовало именно об этом. Лейтенант Бернс, который терпеть не мог свежих и бодрых людей, поспешил подключить его к расследованию.

Седьмого мая, во второй половине дня, в то время как Мейер и Карелла допрашивали миссис О’Греди – очаровательную маленькую женщину, присутствовавшую при кончине Сальваторе Палумбо, – Берт Клинг, сидя в комиссариате, изучал досье снайпера, чтобы быть в курсе дела. Он едва поднял голову, когда в дежурку вошла молоденькая блондинка.

Мейер и Карелла сидели в гостиной маленького двухэтажного домика в районе Риверхед. Миссис О’Греди поила их кофе, пытаясь в подробностях припомнить все происшедшее в последние минуты жизни Сальваторе Палумбо.

– Мне кажется, он взвешивал фрукты. Молоко? Сахар?

– Мне – черный, – сказал Мейер.

– Детектив Карелла?

– Немного того и другого.

– Я должна называть вас детектив Карелла, мистер Карелла или как-то еще?

– Как вам нравится.

– Тогда, с вашего позволения, я буду звать вас мистер Карелла. Когда я называю вас детективом, мне кажется, что вы назовете меня женщиной О’Греди. Хорошо?

– Отлично, миссис О’Греди. Вы говорите, он взвешивал фрукты. А потом? Я знаю, что мы уже обо всем этом говорили, но...

– Потом он упал на свой лоток и соскользнул на землю. А я, кажется, закричала.

– Вы слышали выстрел, миссис О’Греди? В какой момент?

– Как раз перед тем как поезд въехал на станцию.

– Какой поезд?

– Метро. Наверху, на платформе.

– Значит, поезд въезжал на станцию; когда выстрелили в мистера Палумбо?

– Видите ли, я ведь не знаю толком, в каком порядке все произошло, – сказала миссис О’Греди. – Я хочу сказать, что слышала выстрел, но в тот момент я не поняла, выстрел это, или треск мотора, или лопнувшая шина. Ведь когда покупаешь фрукты, не ждешь выстрела, не так ли? Поэтому, хотя я и слышала выстрел, я не подумала, что Сэл – мистер Палумбо получил пулю. Я подумала, что у него плохо с сердцем или что-то вроде того, когда увидела, что он падает... А потом все эти скачущие фрукты... и, конечно, я увидела, как у него по затылку течет кровь. Вот тогда-то я, наверное, и связала этот выстрел и то, что Сэл... нет, я не знала, что он мертв... Ну, ранен, по крайней мере.

– А метро?

– Честное слово... Все произошло так быстро... Поезд подходил... по крайней мере, я так думала, а может, он отъезжал... И выстрел, и раненый Сэл на земле. Все случилось так быстро, и я не могу сказать, что было за чем. Бедняга!

– Значит, вы не знаете, подъезжал или отъезжал поезд?

– Именно так. Но он ехал, я уверена. Он не стоял у платформы.

– Вы видели кого-нибудь на платформе, миссис О’Греди?

– Нет. Я даже не посмотрела. Сначала я подумала, что это треск мотора или что-то в этом духе. Мне даже в голову не пришло, что могли стрелять из ружья. Мне незачем было смотреть по сторонам. Я покупала фрукты и вовсе не обратила бы внимания на выстрел. Я поняла это только потом, поразмыслив после смерти Сала, если вы понимаете, что я хочу сказать. В конце концов, мне кажется, что я слышала выстрел, – заключила миссис О’Греди.

– Это вполне возможно, – ответил, улыбаясь, Карелла. – Мы справимся у контролера этой станции. Во всяком случае, миссис О’Греди, большое вам спасибо, вы были очень любезны.

– Это был очаровательный мужчина, – вздохнула миссис О’Греди, – честное слово, очаровательный мужчина.

* * *

Контролер станции, находящийся над магазином Палумбо, уж никак не был очаровательным мужчиной. Это был старый и ворчливый маньяк, который задал им хлопот, как только они подошли к окошечку.

– Сколько? – спросил он сразу.

– Чего сколько? – спросил Мейер.

– Читать не умеете? Уточните количество билетов.

– Нам билеты не нужны.

– Карта метро весит вон там, на стене, – сказал контролер. – Мне не платят за то, что я даю справки.

– А за сотрудничество с полицией вам платят? – спросил Карелла любезно.

– С кем?

– С полицией, – сказал Мейер, показывая свой жетон.

– Что там у вас написано? Я немного близорук.

– Там написано: “Детектив полиции”, – ответил Мейер.

– Хорошо. Чего вы хотите?

– Узнать, как лучше добраться до Кэррузерс-стрит, Калмз Пойнт, – сказал Карелла.

– Никогда не слышал о такой!

– Неудивительно, я только что ее придумал, – сказал Карелла.

– Я вижу, вы просто пройдохи.

– Нет, бойскауты, ищем сокровища. Нам велели привести медведя, впавшего в спячку. Вы – первый, которого мы встретили сегодня.

– Смешно, – произнес контролер мрачно. – Очень смешно.

– Как вас зовут? – спросил Карелла.

– Квентин. Хотите мне устроить неприятности? Я ведь тоже служащий, знаете ли. Не очень-то любезно доставлять неприятности коллеге.

– Ваше имя, мистер Квентин?

– Стэн. И что с того? – Старик подозрительно покосился на Мейера. – А вот вас как звать?

Мейер, отец которого в припадке веселости дал ему еще и имя Мейер, поспешил ответить:

– Давайте-ка лучше оставим имена в покое, мистер Квентин. Мы хотели только задать вам несколько вопросов о том, что произошло на прошлой неделе там, внизу. Хорошо?

– Итальяшка, которого пристрелили, вы это хотите сказать? – спросил Квентин. – Ну и что? Я ведь даже его не знаю.

– А откуда вы взяли, что он итальянец?

– Прочитал в газетах. – Он повернулся к Мейеру: – Вы можете мне сказать, что такого особенного в имени Стэн Квентин?

– Расскажите нам о дне убийства.

– А сказать-то нечего. Ну, выстрелили в него там внизу, вот и все.

– Стреляли с этой платформы, мистер Квентин, – сказал Мейер. – Если это докажут, то обвинить могут вас.

– Смешно, – ответил Квентин.

– А почему бы и нет?

– Почему нет? Я вот вашу бляху не могу толком разглядеть с двух метров, как же вы хотите, чтобы я застрелил этого парня внизу на улице?

– Вы могли использовать оптический прицел, мистер Квентин.

– Конечно. Я мог бы быть и губернатором штата, почему бы и нет?

– Вы не видели кого-нибудь на платформе с ружьем?

– Скажите, – спросил Квентин, – вы меня совсем не поняли? Я плохо вижу, сечете? Другого такого косоглазого еще поискать.

– А что же вы очки-то не носите? – спросил Карелла.

– С ума сошли! Мне это всю рожу искорежит, – совершенно серьезно ответил Квентин.

– А как же вы видите, какие деньги вам дают? – спросил Мейер.

– Я их прямо к глазам подношу.

– Хорошо, давайте уточним: если бы кто-нибудь пришел сюда с ружьем, вы бы не увидели, что он несет. Так?

– Вам еще разжевать нужно? – возмутился Квентин.

– Лучше скажите, мистер Квентин, у вас есть расписание поездов? – спросил Мейер.

– В метро не вывешивают расписания. Должны бы знать.

– Конечно, знаю. Но разве служащим не выдают расписание? Вы знаете, когда приходят и уходят поезда? Может, вы любезно согласитесь рассказать нам?

– Конечно. Про все поезда, которые сюда приходят?

– Нет, только те, которые приходят и уходят около полудня по направлению к пригороду.

– В будние дни? Около полудня?

– Именно.

– Есть поезд, который приходит в одиннадцать пятьдесят семь и уходит через тридцать секунд. Следующий приходит в двенадцать ноль три.

– А уходит?

– Также примерно через тридцать секунд. Они только открывают двери, чтобы люди успели выйти и войти, и сразу же уезжают. А чего вы хотите? Это же метро, а не Восточный экспресс.

– А ваши уши, мистер Квентин?

– Мои... что?

– Ваши уши? Вы не слышали выстрела около полудня, в тот день, когда был убит мистер Палумбо?

– Это какой день был?

– Первое мая.

– Вы мне число говорите, а я вас про день спрашиваю. Я дни по названиям запоминаю.

– Это был вторник.

– Неделю назад?

– Завтра как раз будет неделя.

– Нет, я не слышал выстрела в день, когда завтра как раз будет неделя.

– Спасибо, мистер Квентин, – сказал Мейер, – ваше содействие было просто драгоценным.

* * *

Выйдя на улицу, Мейер спросил Кареллу:

– Ну и?..

– Думаю, парень пользуется глушителем.

– Согласен.

– Здорово это нам помогло, а?

– Да, чертовски здорово.

– Ты знаешь, у меня от этого дела уже голова кругом идет.

– Хочешь кофе?

– Нет, у меня даже аппетит пропал. Мне еще надо повидать лифтера из дома Нордена и ту женщину, которая присутствовала при убийстве Форреста, а потом...

– Пусть ребята сходят.

– Нет, я хочу сам с ними поговорить. Не доверяю полицейским.

* * *

Молоденькая блондинка, которая вошла в дежурку, где Берт Клинг изучал дело, была не кто иная, как Синди Форрест. В руках у нее была черная сумка, а под мышкой большой голубой конверт; она искала детектива Стива Кареллу, без сомнения, для того, чтобы передать ему содержимое конверта.

Она вошла в дежурку, ожидая увидеть Кареллу, но наткнулась на Берта Клинга, сидевшего за своим столом. Солнечные лучи пробивались сквозь зарешеченные окна и ореолом сияли над его светловолосой головой. Он был загорелый, мускулистый, носил белую рубашку с открытым воротом и был погружен в досье, разбросанное по столу. Она его сразу возненавидела.

– Извините, – сказала она.

Клинг поднял голову:

– Да, мисс?

– Я хотела бы видеть детектива Кареллу.

– Его сейчас нет, – ответил Клинг. – Могу я вам быть чем-то полезен? Я детектив Клинг.

– Очень приятно. – Она на секунду замолчала. – Вы сказали – детектив Клинг?

– Да.

– Вы выглядите так... – она помолчала, будто то слово, которое она готова была произнести, казалось ей несколько неприличным, – молодо. Для детектива, я хочу сказать.

Клинг почувствовал враждебность девушки и среагировал соответственно.

– Понимаете, – сказал он, – я сын начальника. Поэтому меня и сделали детективом так рано.

– Понимаю, – сказала она и оглядела комнату, явно раздраженная присутствием Клинга, самой комнатой, отсутствием Кареллы и вообще вселенной. – Когда он вернется?

– Он не сказал. Пошел поговорить с людьми.

Синди улыбнулась злой, сладенькой улыбочкой:

– А вас оставили охранять заведение? Как мило!

– Да, – сказал Клинг. – Меня здесь оставили охранять заведение.

Он-то не улыбался. Ему совершенно не нравилась эта маленькая вздорная девчонка с лицом, как будто сошедшим со страниц “Сатердей ивнинг пост”, и студенческим жаргоном.

– Ну а поскольку я его охраняю, вам остается только сказать мне, чего вы хотите. И побыстрее, я занят. Чем могу вам помочь?

– Ничем. С вашего позволения, я подожду Кареллу.

Она уже собиралась открыть дверь, как Клинг внезапно вскочил со стула.

– Оставайтесь на месте, – сказал он сухо.

– Что-что? – спросила Синди, широко раскрыв глаза.

– Не двигайтесь, мисс! – крикнул Клинг и, к великому ужасу Синди, вытащил из кобуры пистолет и направил на нее. – Идите сюда! – скомандовал он. – И не трогайте свою сумку!

– Что? Вы с ума...

– Сюда! – проорал Клинг.

Она поспешно повиновалась, уверенная, что он убьет ее на месте. Она слышала о полицейских, которые теряют голову и начинают стрелять во все, что движется. Ей даже начало казаться, что Клинг вовсе не полицейский, а хулиган, случайно оказавшийся здесь.

– Выложите на стол все, что у вас в сумке, – сказал Клинг.

– Да за кого вы меня принимаете, черт побери!

– Быстро все на стол, мисс, – сказал он угрожающе.

– Предупреждаю, что подам на вас в суд, – холодно ответила она и перевернула сумку, содержимое которой рассыпалось по столу.

Клинг быстро осмотрел все ее добро.

– Что у вас в конверте? – спросил он.

– Документы для детектива Кареллы.

– Хорошо, – кивнул Клинг, убирая пистолет в кобуру.

Она протянула ему конверт и произнесла ледяным тоном:

– Будьте любезны, передайте это детективу Карелле, пожалуйста.

Клинг взял конверт:

– От кого?

– От Синтии Форрест.

– Послушайте, я извиняюсь. Понимаете... около двух лет назад сюда пришла девушка. Спросила Стива Кареллу, а его не было. Стива Кареллу, и никого другого. Сказала, что подождет его, открыла дверь, вот так, как и вы, вынула револьвер и заявила, что пришла убить Кареллу. Вот почему я...

– Детектив Клинг, – произнесла Синди, четко и твердо выговаривая каждый слог, – я никогда не видела более отвратительного типа, чем вы.

Она повернулась на каблуках и вышла. Клинг посмотрел ей вслед и пожал плечами. Потом подошел к столу Кареллы, чтобы положить конверт. И тут внезапно вспомнил, что имя Синтии Форрест фигурировало в досье по меньшей мере два раза, и осознал, что речь шла о дочери Энтони Форреста, одного из убитых. Он чуть не бросился вслед за ней, но передумал.

– Ну и черт с ней, в конце концов, – сказал он, – бросив конверт на стол Кареллы.

Конверт был набит сведениями о человеке, который был ее отцом. Большинство бумаг относилось к тому времени, когда он был студентом университета Рэмси: составленные им доклады, фотографии футбольной команды, бюллетени за триместры, журнал, который он издавал, и все в таком роде. Карелла не увидит это до следующего утра, потому что до вечера пробудет в городе, а потом поедет прямо домой ужинать с женой и двумя детьми.

Во всяком случае, в конверте не было ничего такого, что могло бы ему помочь. Кроме одной вещи, может быть. Этой вещью была старая театральная программка, порванная и пожелтевшая, в которой можно было прочесть:

“Труппа “Парики и котурны” представляет “Долгое возвращение”. Пьеса в одном действии Юджина О’Нила”.

Программка дремала в конверте на столе Кареллы. Ее левая внутренняя страница была разделена на две части – в одной говорилось о заслугах труппы, а в другой содержались пожелания выпускникам 1940 года. На последней странице было рекламное объявление ресторана “У Гарри”, специализировавшегося на домашнем мороженом и расположенного в двух шагах от университета.

На правой внутренней странице были помещены следующие сведения:

Участвуют (в порядке появления на сцене):

Толстый Джо: Томас ди Паскуале

Ник: Эндрю Маллиген

Мэг: Маргарет Баф

Олсон: Рэндольф Норден

Дрисколл: Энтони Форрест

Коки: Дэвид Артур Коэн

Айвен: Питер Келби

Кейт: Хелен Стразерс

Фреда: Бланш Рут Леттиджер

Первый хулиган: Сальваторе Палумбо

Второй хулиган: Руби Ферстенмахер

Этим вечером, когда детектив Карелла ужинал со своей женой Тедди и сыновьями – близнецами Марком и Эйприл, некий Руди Ферстенмахер выходил из метро, направляясь к своему дому в Маджеста. Но домой он не вернулся, потому что пуля от “Ремингтона-308” ударила его в голову и убила на месте.

Глава 11

Следующий день Карелла начал с оглушительных криков. По натуре он не был крикуном, и ему очень нравился Берт Клинг, которому были адресованы его упреки. Но он орал так, что было слышно в вестибюле первого этажа.

– И ты считаешь себя полицейским? Только вот каким полицейским?

– Мне и в голову не пришло посмотреть, вот и все, – терпеливо объяснял Клинг. – Она сказала, что это для тебя, так что...

– Мне казалось, что тебя ввели в курс дела. Тогда почему?

– Черт возьми, откуда мне было знать, что в конверте?

– Она тебе его дала или нет?

– Она сказала, что это для тебя!

– А ты даже и не подумал взглянуть, что...

– Я пощупал конверт, – сказал Клинг, – когда она пришла.

– Ты пощупал? Я не ослышался? Ты сказал – пощупал? Господи, для чего?

– Чтобы узнать, нет ли у нее оружия.

– Как тебе в голову пришло, что Синтия Форрест...

– Она спросила тебя. А когда я сказал, что ты ушел, она толкнула дверь и заявила, что будет тебя дожидаться. И я вспомнил об истории с Вирджинией Додж и подумал, что эта тоже хочет пустить тебе пулю в лоб. Вот почему. Ясно?

– О, дерьмо! – простонал Карелла.

– Тогда я пощупал конверт, посмотрел, что у нее в сумке, и, когда понял, что она безоружна, взял конверт и положил тебе на стол.

– Не заглянув в него? О, дерьмо! – повторил Карелла.

– Послушай, я знаю, что я только жалкий любитель по сравнению с гением...

– Заткнись! – крикнул Карелла.

– ...бригады, но я только что появился, еще половины людей по этому делу не знаю, и у меня нет привычки вскрывать письма, которые адресованы...

– Послушай, Мейер, принеси-ка ему полотенце, пусть вытрет глаза, хорошо?

– ...кому-то другому. Теперь, если тебе угодно, сделай из этого государственное преступление.

– Человека вчера вечером убили! – заорал Карелла.

– Я знаю, Стив, – сказал Клинг, – но в программке много других имен. И пока мы тут скандалим, что я должен был сделать, а чего не должен, этот тип уже стреляет в другого. – Клинг замолчал на секунду, потом продолжил: – Будем продолжать орать друг на друга или возьмем телефонный справочник и попытаемся отыскать остальных?

– Чуток опоздал, юный Шерлок. Мы с Мейером с семи утра этим занимаемся, а ночь провели в семье Руди Ферстенмахера, который был убит вчера вечером, потому что...

– Перестань ко мне придираться, Стив, – сказал Клинг. – То, что произошло вчера вечером, не моя вина.

– Может быть! – крикнул Карелла.

– Никакого “может быть”.

– Хорошо. Я тебе уже сказал, что мы начали искать этих людей, как только я обнаружил на своем столе программку. В пьесе было одиннадцать актеров, шестеро уже убиты. Из пяти оставшихся мы нашли двух мужчин. Третьего в справочнике нет. А женщины, конечно, вышли замуж и сменили фамилии. Мы уже позвонили в университет, и если они что-то найдут, то перезвонят. Мужчинам мы тоже позвонили, и они нас ждут. Если я дам тебе имя и адрес, как ты полагаешь, ты сможешь найти дом и как-нибудь расспросить...

– Стив, ты начинаешь мне надоедать!

– Нужного человека зовут Томас ди Паскуале. Он играл Толстого Джо в пьесе О’Нила. Живет он в доме четыреста девятнадцать по Ред Роад, здесь, в Айсоле. Он тебя ждет.

– Что я должен у него узнать? – спросил Клинг.

– Я хочу, чтобы он рассказал, что произошло в сороковом году.

* * *

Томас ди Паскуале жил в весьма респектабельном доме в южном конце города. В ответ на звонок он прокричал:

– Входите! Входите, не заперто!

Клинг повернул дверную ручку и очутился в большой прихожей, устланной толстым ковром. Прихожая вела в салон, расположенный уровнем ниже; там разговаривал по телефону хозяин квартиры.

Тот, что когда-то воплотил в университетской постановке образ Толстого Джо, теперь был высоким, худым человеком лет за сорок. На нем был шелковый халат. Когда Клинг вошел, закрыл за собой дверь и остановился в прихожей, он говорил по телефону. Не глядя на детектива, даже не прерывая разговора, ди Паскуале сделал ему знак садиться в кресло напротив, зажег сигарету, замолчал, позволив собеседнику наконец вставить слово, и снова заговорил:

– Нет, Гарри, старина, только не это. Так дело не пойдет. Даже и говорить не стоит.

Клинг, сидя напротив, делал вид, что не интересуется разговором.

– Нет, Гарри, ты ведь понимаешь, что когда ты говоришь о двухстах тысячах за парня такого класса и репутации, то дело не пойдет. Извини, Гарри, я перегружен работой, мне надо бежать, так что...

Пока ди Паскуале несколько секунд выслушивал аргументы собеседника, Клинг зажег сигарету.

– Ты думаешь? Когда ты решишь разговаривать всерьез, Гарри... Кто? Ты его называешь сценаристом? Для меня, Гарри, это мелкий французишка-болтун. Он даже не говорит по-английски, а ты хочешь, чтобы он тебе написал вестерн! Черт возьми, Гарри, не говори глупостей! – Он прикрыл трубку рукой, посмотрел на Клинга и сказал: – Если хотите, на кухне есть кофе. – Потом снова в телефон: – Ну получил он премию Французской академии, и что? Знаешь, что ты можешь сделать с этой премией, а? Послушай, Гарри, мне плевать на людей, которых ты можешь нанять за двести тысяч. Если хочешь, найми этого французского болтуна, и пусть он тебе пишет вестерн. Давай не стесняйся. И удачи тебе! – Ди Паскуале помолчал. – Как это сколько я прошу? Сделай мне приличное предложение, черт возьми! Начни с сотни, и я, может быть, начну тебя слушать. – Он снова закрыл трубку рукой. – На кухне есть кофе, – сказал он опять Клингу.

– Спасибо, я уже позавтракал.

– Если хотите, на кухне есть... Как это он в жизни не получал пятисот тысяч? Последний раз “Метро Голдвин Майер” выложил ему семьсот пятьдесят, а раньше “Твенти Сенчури Фокс” – пятьсот пятьдесят! Так что, Гарри, или говори серьезно, или не заставляй меня терять время. Отлично, отлично, ты перезвонишь. Правильно, пока, милок, хорошо, подумай. Привет. Да, спасибо, что позвонил. До скорого, милок. – Он повесил трубку и повернулся к Клингу: – Чертов мужлан! Еще ни одного хорошего фильма не сделал! Хотите кофе?

– Нет, спасибо. Я только что позавтракал.

– Ну и что? Чашка кофе вас не убьет. – Ди Паскуале, повернулся и пошел на кухню. – Как вас зовут?

– Детектив Клинг, – сказал Клинг очень громко, чтобы его было слышно на кухне.

– Немного молоды для детектива, как вы считаете?

– Нет, есть люди моего возраста, которые...

– Где это вы так загорели? – крикнул ди Паскуале из кухни.

– Был в отпуске. Вчера вернулся.

– Вам здорово идет загар, малыш. Загорелые блондины отлично смотрятся. А я только краснею, как рак. Вам с молоком и сахаром?

– Да.

– Отлично. Принесу и то и другое. Предлагает триста семьдесят тысяч! Я не шутил. Попробуй я позвони сценаристу с таким предложением, да он рассмеется мне в лицо! – Ди Паскуале вернулся в салон, неся на подносе кофейник, чашки, молоко и сахар. – Может, хотите стаканчик? – спросил он. – Когда я проснулся, было так темно, что я подумал, будто ослеп. – Ди Паскуале расхохотался и разлил кофе по чашкам. – Итак, – произнес он, – в чем дело, малыш?

– Мистер ди Паскуале, вы играли в пьесе “Долгое возвращение” в сороковом году в университете Рэмси?

– Да, да, верно... Господи, где вы все это откопали? Это же было в доисторические времена, когда еще динозавры разгуливали!

– Но вы играли в этой пьесе, мистер ди Паскуале?

– Конечно! Роль Толстого Джо, бармена. Кстати, у меня неплохо получилось. Я тогда хотел стать актером, но был слишком толстым. Когда кончил учебу, потратил кучу времени, обошел всех режиссеров, и они мне как один говорили, что я слишком толстый. Тогда я сел на драконовскую диету, и посмотрите – полпорции в сорок пять кило. Меня можно сбить с ног щелчком. Самое смешное, что, похудев, я потерял всякое желание быть актером. И кем же я стал? Литературным агентом! Теперь я каждый день больше занимаюсь кино, чем за все время моей актерской карьеры. Ну так что с этой пьесой, малыш? Пейте же кофе!

– Вы помните, кто играл с вами, мистер ди Паскуале?

– Только одну девицу, Хелен Стразерс. Это было нечто! Красивая крошка, отличная актриса, просто отличная. Хотел бы я знать, пробилась ли она.

– Вы помните Энтони Форреста?

– Нет.

– А Рэндольфа Нордена?

– Рэндольф Норден... Да-да, погодите... он играл роль шведа. Да, помню!

– Мистер ди Паскуале, вы читаете газеты?

– Конечно. “Варьете”, “Голливудский репортер”...

– А ежедневные?

– “Голливудский репортер” и есть ежедневная газета, – ответил ди Паскуале.

– Вы читали, что пишут в газетах о снайпере, который убил шесть человек?

– Конечно.

– Вы знаете, что Рэндольф Норден был...

– Господи! Рэндольф Норден! – воскликнул ди Паскуале, стукнув себя по лбу. – Сладчайший Иисусе! А я и не сообразил! Конечно! Вот черт! Какой-то псих его застрелил, так ведь? И поэтому вы пришли ко мне. Кто это сделал?

– Мы еще не знаем. Я вам сказал про Нордена, потому что вы вспомнили его. Мистер ди Паскуале, можно сказать, что все эти убийства идут по некоему плану...

– Не говорите мне, – прервал его ди Паскуале, подняв глаза к потолку. – Он решил пришить всех, кто играл в этой пьесе.

– Мы тоже начинаем так думать.

– Так я и знал!

– Откуда?

– Малыш, я продавал сценарии, когда вы еще были в колыбели. Другого и быть не может. Есть сумасшедший, который вбил себе в голову, что надо убрать всех, кто играл в этой пьесе. Конечно. Это совершенно очевидно. Он уже убил Хелен Стразерс? Вот это, поверьте, было бы обидно. Великолепная была девушка. Впрочем, трудно сказать, она могла превратиться черт знает во что, постарев... Никогда не знаешь.

– Вы не кажетесь очень обеспокоенным...

– Обеспокоенным? Почему?

– Ну, если он решил убить всех, кто...

– Меня? Вы думаете, что и меня?

– Вы играли в этой пьесе, мистер ди Паскуале.

– Конечно, но... Вот как! – произнес ди Паскуале, серьезно посмотрел на Клинга и спросил: – Вы думаете?

– Это возможно. Вы не знаете, кто бы это мог быть?

– Кто это может быть? Вы говорите, их уже шестеро? Кто? Кого убили?

– Энтони Форрест. Вы сказали, что не помните его.

– Нет, не представляю, кто это...

– Рэндольф Норден...

– Да.

– Бланш Леттиджер...

– Бланш Леттиджер? Нет, не помню.

– Сальваторе Палумбо...

– А, да! Маленький итальянский эмигрант, отличный мужик. Он учил английский на вечерних курсах. Однажды после занятий он случайно зашел на репетицию. Мы искали актера на маленькую роль, не помню какую. И этот парень, который и трех слов не знал по-английски, согласился сыграть. А играл он роль англичанина, понимаете? Было чертовски смешно видеть, как он выходит и начинает говорить, как кокни, с таким итальянским акцентом, что закачаешься. Он был бахвал. И его убили? Жаль. Он был хороший парень. – Ди Паскуале вздохнул. – Кто еще?

– Эндрю Маллиген.

– Да, я читал. Прокурор. Я не представлял, что это тот, из пьесы.

– А вчера вечером Руди Ферстенмахер.

– Это пять, – сказал ди Паскуале.

– Нет, шесть, – сказал Клинг. – Норден, и Форрест, и Леттиджер, и маленький итальянец – это четыре. Еще Маллиген и Ферстенмахер. Итого шесть.

– Именно так, шесть. Вы правы.

– Вы можете немного рассказать о пьесе?

– Мы играли по системе круговой сцены, – объяснил ди Паскуале. – Мы были тогда желторотиками, вы ведь знаете все эти любительские штучки. Все, кроме маленького итальянца... Как его звали?

– Палумбо.

– Ну да. Ему, должно быть, было около тридцати пяти. Все остальные – просто ребятишки. Совсем неудачная была постановка. Но Хелен Стразерс, которая играла одну из проституток... Интересно, что с ней стало?

– Мы еще ищем. Может, она вышла замуж, вы не знаете? Или уехала из города?

– Я ее больше не видел. Может, иногда в коридорах, между лекциями – “привет, пока”. Вот и все.

– Вы закончили Рэмси, мистер ди Паскуале?

– Да. А ведь когда заговорю, то и не подумаешь, а?

– Вы говорите очень правильно.

– Да ладно уж, нечего меня умасливать. Я ведь знаю, как я говорю. Что вы хотите, в кино полным-полно продавцов. Если бы я начал разговаривать, как интеллектуал, им было бы не по себе. Они хотят, чтобы и я разговаривал, как продавец кальсон. Вот я и говорю так. – Он пожал плечами. – Вы знаете, я ведь всего Чосера помню наизусть. Но этим киношникам начхать на Чосера. Попробуйте процитировать что-нибудь продюсеру – он вызовет “скорую”, и на вас наденут смирительную рубашку. Да, я получил диплом, сдал экзамены в июне сорок второго.

– Вы воевали, мистер ди Паскуале?

– Нет. Прободение барабанной перепонки.

– Что еще вы можете сказать о пьесе?

– А что вы хотите услышать? Это была студенческая постановка. Распределили роли, репетировали, сыграли, подвели итог, и все – конец главы.

– Кто был постановщиком?

– Руководитель курса. Даже не помню, как его... Нет, не он. Это был профессор Ричардсон, точно! Забавно, как все всплывает в памяти, а? Как подумаешь, что прошло больше двадцати лет... – Ди Паскуале замолчал. – Вы полагаете, что кто-то пытается... – Он пожал плечами. – Знаете, двадцать лет – это срок. Я хочу сказать, здорово же надо ненавидеть, чтобы помнить все двадцать лет!

– Вы не помните, были ли какие-нибудь инциденты во время репетиций?

– Да ничего особенного. Вы же знаете, что такое актеры, даже профессионалы – всегда только “я”, “я”, “я”. А любители еще хуже. Но, насколько я припоминаю, ссор или чего-то в этом роде никогда не было. Ничего такого, что могло бы длиться двадцать лет.

– А профессор Ричардсон? Вы с ним ладили?

– Да. Безобидный тип. Ничего в голове, но безобидный.

– Итак, вы не знаете, что могло бы послужить причиной такой жестокой реакции?

– Честное слово, нет. – Ди Паскуале немного подумал. – Вы и вправду думаете, это этот парень хочет убить нас всех?

– Этой вероятностью мы не можем пренебречь.

– Хорошо, а что же мне делать? Вы приставите ко мне охрану?

– Если хотите.

– Пожалуй.

– Тогда так и сделаем. И еще одно... – сказал Клинг.

– Знаю. Не уезжать из города.

Клинг улыбнулся:

– Как раз это я и собирался сказать.

– Естественно. Что еще вы могли сказать... Я давно этим делом занимаюсь, малыш. Я прочел все сценарии, видел все фильмы. Не надо быть волшебником... для того, чтобы понять: если кто-то решил убрать всех действующих лиц какой-то пьесы, то это вполне может быть кто-то из самих актеров. Когда вы пришлете кого-нибудь?

– Через полчаса полицейский будет здесь. Вы должны знать, что до сих пор преступник стрелял неожиданно и всегда издалека. Не знаю, так ли уж поможет охрана...

– Лучше так, чем никак, – прервал его ди Паскуале. – Скажите, милейший, я вам больше не нужен?

– Нет, я думаю...

– Отлично, малыш, – сказал ди Паскуале, провожая его к дверям. – Если вы не возражаете, я чертовски тороплюсь. Парень, с которым я говорил, должен мне перезвонить, а еще у меня на столе лежит куча всяких бумаг и ждет меня. Так что спасибо за визит, спасибо за все. Жду вашего полицейского, хорошо? Рад был познакомиться, не расстраивайтесь и до скорого, хорошо?

И дверь закрылась за Клингом.

Глава 12

Дэвид Артур Коэн был маленьким ершистым человечком, который зарабатывал на жизнь, строя из себя весельчака. Его контора состояла из единственной комнаты на 15-м этаже, где он принял детективов. Коэн усадил их и крайне раздраженно спросил:

– Вы по поводу этих убийств, да?

– Да, мистер Коэн, – ответил Мейер.

Коэн покачал головой. Он был худ, карие глаза глядели страдальчески. Он был почти так же лыс, как Мейер, и оба они, сидевшие по разные стороны от Кареллы и разделенные столом, были похожи на бильярдные шары, ждущие, когда опытный игрок выберет наилучший способ ввести их в игру.

– Я подумал об этом, когда убили Маллигена, – сказал он. – Я сразу узнал имена, но только смерть Маллигена открыла мне глаза, и я сообразил, что нас всех хотят убить.

– Вы это поняли, когда был убит Маллиген? – переспросил Мейер.

– Именно.

– Маллигена убили второго мая, мистер Коэн, а сегодня восьмое. Прошла почти неделя, мистер Коэн. Почему вы не позвонили в полицию?

– А зачем?

– Чтобы рассказать о своих подозрениях.

– Я очень занят.

– Согласен, – сказал Карелла, – но не настолько же, чтобы не подумать о собственной шкуре?

– Никто меня не убьет, – буркнул Коэн.

– Вы уверены?

– Вы что, спорить со мной пришли? Так я не могу терять время попусту!

– Почему вы нам не позвонили, мистер Коэн?

– Я уже сказал, что занят.

– Что вы делаете, мистер Коэн? Чем это вы так заняты?

– Я придумываю комические сюжеты. Изобретаю шутки для художников-карикатуристов.

– Впервые в жизни встречаю изобретателя шуток, – сказал Мейер, прочувствованно склоняя голову.

– А я в первый раз в жизни встречаю детектива полиции, – парировал Коэн.

– Можете ли вы рассказать о пьесе, в которой играли в сороковом году? – задач вопрос Мейер.

– Рассказывать особо нечего, – сказал Коэн. – Я в ней участвовал просто для развлечения. Я учился на филологическом факультете и еще не очень хорошо понимал, чем хочу заниматься, так что пробовал все помаленьку. Я около года состоял в этой труппе.

– Вы были актером?

– Да, а потом написал скетчи для ревю, которое мы ставили.

– Когда это было?

– После постановки “Долгого возвращения”. Кажется, в сорок первом.

– А другие актеры? Вы их помните?

– Послушайте, прошло столько лет, – ответил Коэн.

– Ничего особенного? – Какое-нибудь происшествие? Ссора или просто слишком оживленный спор?

– Насколько я помню, ничего такого. Все шло как по маслу. Мне кажется, мы хорошо ладили.

– В этой пьесе играли три девушки, – сказал Карелла. – С этой стороны никаких недоразумений?

– Как это?

– Ну, двое ребят, которые влюбились в одну девушку, или что-то в этом роде?

– Нет, ничего в этом роде, – ответил Коэн.

– Итак, ничего особенного не произошло?

– Не припоминаю. Это был типичный университетский спектакль. Все хорошо ладили друг с другом. – Коэн заколебался. – Была даже вечеринка после спектакля.

– Ничего ненормального на ней не случилось?

– Нет.

– Кто там был?

– Актеры, технический персонал и еще профессор Ричардсон, художественный руководитель. Он ушел очень рано.

– А вы когда ушли?

– В самом конце.

– В котором часу?

– Сейчас уж и не помню. На следующий день рано утром.

– Кто еще оставался до самого конца?

– Нас было пятеро или шестеро. – Коэн пожал плечами. – Скорее – шестеро.

– Кто были эти шестеро?

– Трое ребят и три девушки, которые играли в спектакле. Хелен Стразерс и другие.

– А ребята?

– Тони Форрест, Рэнди Норден и я.

– И все было нормально?

– Мы были так молоды, знаете ли, флиртовали по разным комнатам. А потом разошлись по домам.

– Хорошо. Что вы делали после окончания университета? Воевали? Какой род войск?

– Наземные, пехота.

– В каком чине?

– Я был капралом.

– А чем конкретно вы занимались?

Коэн заколебался.

– Я... – Он пожал плечами. – Я же вам сказал, я был в пехоте.

– А что вы делали в пехоте?

– Я был снайпером, – произнес Коэн.

Воцарилось молчание.

– Да, я понимаю, какое это может произвести впечатление.

– И какое же, мистер Коэн?

– Ну не считаете же вы меня совсем идиотом! Я знаю, что человек, совершивший все эти преступления, отличный стрелок... Снайпер.

– Да, вот именно.

– Я ни разу после демобилизации не притрагивался к ружью, – сказал Коэн. – И никогда больше не притронусь. Потому что это мне не нравилось: прятаться для того, чтобы убивать.

– Но вы были первоклассным стрелком, не так ли? А сейчас вам случается стрелять?

– Я вам сказал, что...

– На охоте, я имел в виду. Спортивная стрельба, а?

– Нет.

– Мистер Коэн, у вас есть ружье?

– Нет.

– Револьвер?

– Нет.

– Вы когда-нибудь пользовались оптическим прицелом?

– Да, в армии. – Коэн помолчал, потом заговорил снова: – Вы ошиблись адресом. В настоящее время если я и заставляю людей умирать, то только от смеха, показывая им какой-нибудь трюк, и только так.

– Мистер Коэн, – спросил Мейер, – где вы живете? Мы хотели бы взглянуть на вашу квартиру, если вы не возражаете.

– А если я откажусь?

– Тогда вам придется брать ордер на обыск.

Коэн порылся в кармане и бросил на стол связку ключей.

– Мне нечего прятать, – сказал он. – Ключ с круглой головкой открывает дверь дома, а бронзовый ключ – от квартиры.

– Адрес?

– Сто двадцать семь. Северный Гаррод, квартира четыре “С”.

– Мы дадим вам квитанцию за ключи, мистер Коэн, – сказал Карелла.

– К шести вы кончите? – спросил Коэн. – У меня свидание.

– Да, конечно. Благодарю за помощь.

– Я хотел кое-что спросить, – сказал Коэн. – Если этот тип и вправду хочет всех нас поубивать, то кто поручится, что не я следующий в списке?

– Вы хотите охрану? – спросил Карелла. – Мы можем предоставить ее вам.

– Какую именно?

– Полицейского.

Коэн задумался.

– Ничего не надо, – сказал он наконец. – Против снайпера не может быть защиты. Уж я-то знаю.

На улице Карелла спросил Мейера:

– Что ты об этом думаешь?

– Мне кажется, он здесь ни при чем, – ответил Мейер.

– Почему?

– Честное слово, послушай. Я смотрю телепередачи, кино, читаю книги и, в конце концов, кое-что понимаю в преступлениях. Если в истории замешан еврей, или итальянец, или негр, или пуэрториканец, или вообще парень с иностранной фамилией, он никогда не бывает преступником.

– Почему?

– Просто потому, что этого делать нельзя. Нужно, чтобы убийца был стопроцентным американцем, белым протестантом. Держу пари на что хочешь, что в квартире Коэна мы не найдем даже рогатки.

Глава 13

Детектива сидели в дежурке комиссариата, пили кофе из бумажных стаканчиков и любовались майским солнцем, проникавшим сквозь зарешеченные окна. Они обыскали дом Коэна от подвала до крыши, включая даже маленькую террасу, с которой открывался великолепный вид на реку, и не нашли ничего подозрительного. Это вовсе не означало, что Коэн не был весьма хитрым убийцей. Он мог, к примеру, спрятать ружье в каком-нибудь заброшенном гараже. Просто в настоящий момент детектива не нашли в его квартире ничего подозрительного.

В половине четвертого, уже после того как вернул Коэну ключи, Карелла снял трубку телефона, стоявшего на его столе.

– Восемьдесят седьмой комиссариат, Карелла слушает.

– Мистер Карелла, это мисс Мориарти.

– Алло, мисс Мориарти, как поживаете?

– Спасибо, хорошо. Немного болят глаза, а в остальном все нормально.

– Что-нибудь нашли?

– Мистер Карелла, после вашего звонка я носа не высовывала из архива. Совершенно вымоталась.

– Очень здорово, что вы нам так помогаете, – сказал Карелла.

– Не обольщайтесь, подождите, пока я вам скажу, что я нашла.

– А что вы нашли, мисс Мориарти?

– Ничего!

– О! – Карелла помолчал секунду. – Действительно ничего?

– Аб-со-лют-но! Я не смогла разыскать ни малейших следов этих девушек. У меня были их городские адреса, но ведь прошло двадцать три года, мистер Карелла, и, когда я позвонила, мне ответили, что ничего не знают ни о Маргарет Баф, ни о Хелен Стразерс.

– Этого и следовало ожидать, – произнес Карелла.

– О да! Тогда я позвонила мисс Финч, которая занимается Ассоциацией бывших студентов, и спросила, знает ли она что-нибудь. Оказалось, что они один раз приходили на встречу выпускников, которая бывает раз в пять лет. Тогда они еще не были замужем, а вскоре и совсем вышли из ассоциации. – Мисс Мориарти помолчала, потом продолжила: – Знаете, эти собрания иногда бывают ужасно мрачными.

– А мисс Финч не знает, вышли ли они замуж?

– После этого собрания она о них ничего не слыхала.

– Досадно, – сказал Карелла.

– Мне очень жаль.

– А юноша? Питер Келби?

– Я опять-таки прочесала все досье. Даже позвонила по телефону, который он когда-то дал, но попала на какого-то разъяренного господина, который сказал, что работает по ночам и ему вовсе не нравится, когда его на заре будят старые девы. Я спросила, не он ли Питер Келби, и он ответил, что это Ирвинг Дрейфус. Это вам говорит о чем-нибудь?

– Нет, абсолютно.

– Если верить ему, он никогда не слышал о Питере Келби, и меня это не так уж удивило.

– И что вы сделали потом?

– Я еще раз позвонила мисс Финч. Она просмотрела досье, а потом перезвонила и сказала, что Келби, возможно, никогда не заканчивал университета, потому что она не нашла ничего о нем в архивах. Я ее поблагодарила, повесила трубку и вернулась к своим собственным досье. Мисс Финч была права. Как только я себя ни обзывала – проглядела, что Питер Келби бросил университет на третьем курсе.

– Итак, и здесь ничего.

– А так как мыслю я достаточно последовательно, для старой девы по крайней мере, то в конце концов я выяснила, что Питер Келби состоял в студенческом клубе “Каппа-Каппа-Дельта”. Я позвонила в местное отделение, чтобы спросить, не знают ли там, где он теперь. Мне посоветовали позвонить в центральное бюро, что я и сделала; мне сообщили последний адрес, который он дал в пятьдесят седьмом году.

– И где это?

– Миннеаполис, штат Миннесота.

– Вы пытались с ним связаться?

– Наша администрация всегда косо смотрит на междугородные звонки, мистер Карелла. Но я записала адрес и дам его вам. При одном условии.

– Каком, мисс Мориарти?

– Если вы пообещаете, что аннулируете все штрафные проколы, которые я получу за превышение скорости.

– Как, мисс Мориарти? – воскликнул Карелла. – Вы превышаете скорость?

– Вы думаете, я признаюсь в этом полицейскому? – сказала мисс Мориарти. – Сначала дайте слово.

– А почему вы думаете, что я смогу это сделать?

– Мне говорили, что у вас все можно уладить, кроме наркотиков и убийств.

– И вы поверили?

– Нападение стоит сто долларов наличными, так мне говорили. Кража – уже около пяти сотен.

– Где вы все это узнали, мисс Мориарти?

– Для старой девы, – произнесла мисс Мориарти, – я неплохо осведомлена.

– А вы знаете, что я могу вас арестовать за попытку подкупа государственного служащего и за сокрытие информации? – сказал Карелла, улыбаясь.

– Какое сокрытие? О чем это вы?

– Сокрытие последнего адреса Питера Келби.

– Питера Келби? А кто это?

Карелла расхохотался:

– Хорошо, хорошо, даю вам слово. Но никаких гарантий, ясно? Просто сделаю все, что смогу.

– У вас есть карандаш? – спросила мисс Мориарти.

* * *

Телефонистка сообщила Карелле номер телефона, соответствовавший адресу Питера Келби в Миннеаполисе, штат Миннесота. Он попросил соединить его, услышал какие-то щелчки, жужжание и, наконец, звонок – очень далеко, на другом конце линии. Потом раздался женский голос:

– Кто будет говорить?

– Детектив Стивен Карелла.

– Минуточку подождите, пожалуйста.

– Алло, резиденция Келби.

– Могу я поговорить с мистером Келби? – спросил Карелла.

Он подождал, потом услышал, как кого-то позвали, потом чей-то голос произнес: “Кто?” – а первый голос ответил: “Какой-то детектив Карелла”, потом послышался звук шагов, приближающихся к телефону, потом шум в трубке, которую взяли со стола, и другой женский голос произнес:

– Алло?

– Это детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата города Айсола. Я звоню...

– Да? Я миссис Келби. Что вы хотите?

– Могу я поговорить с вашим мужем, миссис Келби?

Долгое молчание на другом конце провода.

– Миссис Келби? Могу я...

– Да, я слышала. – Снова молчание. – Мой муж умер, – наконец произнесла миссис Келби.

* * *

Что и объяснило одно обстоятельство. Но только одно. Питер Келби был убит четвертого мая, в то время когда он, как обычно, возвращался в автомобиле из клуба в конце долгой рабочей недели в страховой компании, которую возглавлял. Пуля от “Ремингтона-308” разбила ветровое стекло и продырявила шею водителя. Машина пошла зигзагами и врезалась во встречный молоковоз. Питер Келби умер еще до столкновения. Но убийца получил некоторые дополнительные выгоды, поскольку в кабине молоковоза было два человека. Сильный удар отбросил одного из них к ветровому стеклу, и осколки перерезали ему яремную вену; второй вцепился в руль, пытаясь удержать машину на дороге, но обнаружил, что руль продавил ему грудь. Времени продолжить открытия у него не было, потому что через десять секунд он умер.

Итак, эти три смерти прояснили одно обстоятельство, а именно: между вторым мая, днем смерти Эндрю Маллигена, и седьмым мая, когда был застрелен Руди Ферстенмахер, в городе не было убийств.

Нельзя быть сразу повсюду.

* * *

Ровно в 17 часов 37 минут в дежурку вошла женщина, именно в тот момент, когда Карелла и Мейер собирались пойти по домам. Карелла начал было длиннющую фразу, украшенную грязными ругательствами, но “Мне осто...” застряло у него в горле, когда женщина распахнула дверь.

Она была высокая, рыжеволосая, с молочно-белой кожей и миндалевидными зелеными глазами. На ней был темно-зеленый костюм, выгодно подчеркивающий цвет глаз и фигуру – классически округлую, с тонкой талией и крутыми бедрами. Ей было почти сорок лет, этой женщине, остановившейся за перегородкой, но от нее исходил какой-то аромат сладострастия. У Мейера и Кареллы, хотя оба были женаты, на секунду перехватило дух – это было как бы воплощение мечты. В другом конце коридора, за спиной женщины, Мисколо, заметивший ее, когда она проходила мимо открытой двери его бюро, вытягивал шею, чтобы получше рассмотреть ее. Потом он восторженно поднял глаза к небу.

– Мисс...

– Я Хелен Вейль, – сказала она.

– Да, мисс Вейль? Чем могу быть полезен?

– Миссис Вейль, – поправила она. – Хелен Стразерс Вейль.

Ее голос, низкий от природы, безошибочно указывал на то, что она училась дикции и речи. Руки она положила на барьер, и казалось, что они сжимают его в любовных объятиях. Она спокойно ждала, и создавалось впечатление, что ей неловко здесь находиться. И от этого только росла неловкость тех, кто смотрел на нее. Она выглядела как жертва гнусного насилия, которая ждет худшего и этим привлекает худшее к себе. Детективам понадобилось несколько секунд, чтобы отделить имя Стразерс от других окружавших его имен и вырваться из тяжелого облака чувственности, заполнившего комнату.

– Входите, миссис Вейль, – произнес Карелла.

– Спасибо, – сказала она.

Проходя мимо него, она опустила глаза, почти как послушница, не слишком охотно решившая наконец дать обет целомудрия.

Мейер схватил стул, поставил его у стола и пригласил гостью сесть. Она села, положила ногу на ногу, хотела немного натянуть короткую юбку, открывавшую красивые колени, не смогла этого сделать и, смирившись, одарила всех смущенной улыбкой.

– Мы вас искали, миссис Вейль, – сказал Карелла. – Ведь вы та самая Хелен Стразерс, которая...

– Да, – ответила она.

– Мы так и думали, что вы вышли замуж, но не знали ни за кого, ни где вас искать в таком большом городе. Мы попытались, но... – Он внезапно замолчал, осознав, что говорит слишком много и слишком быстро.

– Но мы очень рады вас видеть, – заключил Мейер.

– Да, я так и думала, что надо прийти, – сказала Хелен, – и рада, что сделала это.

Последние слова она произнесла как хвалу двум самым красивым, самым очаровательным, самым любезным и умным мужчинам на свете. Оба детектива бессознательно заулыбались, потом каждый заметил улыбку на лице соседа, насупился и придал лицу подобающее выражение.

– Что вас натолкнуло на такую мысль, миссис Вейль? – спросил Карелла.

– Но... все эти убийства, конечно, – широко раскрыв глаза, ответила Хелен.

– А почему?

– Но разве вы не видите, что он убивает всех, кто играл в этой пьесе?

– Кто “он”, миссис Вейль?

– Этого я не знаю, – сказала она, снова опустив глаза и пытаясь одернуть упрямую юбку. – Я об этом подумала, когда сопоставила имена Форреста и Нордена, а потом сказала себе: “Нет, Хелен, это только работа твоего воображения”. У меня богатое воображение, – пояснила она, поднимая глаза.

– Да, миссис Вейль, продолжайте.

– Потом убили эту девицу, не помню сейчас ее имени, потом пришел черед Сэла Палумбо, очаровательного итальянца, учившего английский на вечерних курсах, потом Эндрю Маллиген и Руди... Так что тени сомнения не оставалось. Я сказала мужу: “Алек, кто-то убивает всех, кто играл в “Долгом возвращении” в сороковом году, в Рэмси”. Вот что я ему сказала.

– А что ответил ваш муж?

– “Хелен, ты спятила. Совсем спятила!” – сказала Хелен, нахмурившись. – Тогда я и решила прийти.

– Почему? Вы можете нам что-нибудь сообщить, миссис Вейль?

– Нет. – Хелен облизнула губы. – Понимаете, я актриса. Да, Хелен Вейль. Думаете, Стразерс было бы лучше?

– Простите?

– Стразерс – моя девичья фамилия. Считаете, она лучше звучит?

– Нет, так очень хорошо.

– И вот, петому что я актриса, я и подумала, что мне надо к вам прийти. Мертвая актриса совсем ни на что не годится, не так ли? – сказала Хелен; она пожала плечами и очень естественным жестом протянула к ним руки.

– Да, правда, – произнес Мейер.

– И вот я тут.

Непринужденной походкой вошел Мисколо и спросил:

– Кто-нибудь хочет кофе? Простите, я не знал, что у вас посетители!

Он обольстительно улыбнулся Хелен, которая скромно ответила ему тем же и опять одернула юбку.

– Хотите кофе, мисс? – спросил Мисколо.

– Очень любезно с вашей стороны, не нет, спасибо.

– Не за что, не за что, – ответил Мисколо и, напевая, вышел из комнаты.

– Миссис Вейль, – спросил Карелла, – что вы помните о “Долгом возвращении?

– Я играла роль Кейт, – произнесла она и улыбнулась. – Кажется, это было отвратительно. Я плохо помню.

– А другие актеры? Их вы помните?

– Все мальчики были просто очаровательны.

– А девушки?

– Их я совсем не помню.

– Вы случайно не знаете, Маргарет Баф вышла замуж?

– Маргарет... как?

– Баф. Она играла в пьесе.

– Нет. Не представляю, кто это.

Как бы случайно в дежурку вошли двое полицейских. Они подошли к картотеке, открыли ящики и уставились на Хелен Вейль, не менявшую позы. Когда они ушли, вошли еще четверо, тоже как бы случайно. Карелла нахмурился, но все они срочно занялись делами, позволявшими как бы ненароком не терять Хелен из виду.

– Вы начали играть в театре, когда заканчивали учебу, миссис Вейль? – спросил Карелла.

– Да.

– Вы играли здесь, в городе?

– Да, я “гаев актерской гильдии.

– Миссис Вейль, вам когда-нибудь угрожали?

– Нет. – Хелен нахмурила брови. – Какой странный вопрос! Если убийца решил убить нас всех, почему он должен интересоваться мной в особенности?

– Миссис Вейль, возможно, он устроил эту массовую резню только для отвода глаз. Убийца может ненавидеть кого-то одного, а других убивать, чтобы заставить поверить в побудительные мотивы, далекие от истинных.

– Правда? Я ни слова не поняла из того, что вы здесь мне наговорили.

– Честное слово, разве вы не понимаете...

– Во всяком случае, меня это не интересует. Эти истории с побудительными мотивами и тому подобное...

В комнате теперь было четырнадцать полицейских. Сведения распространялись по всему участку, а может, и по району со скоростью света. Никогда за все время работы детективом Карелла не видел в дежурке столько детективов сразу. Кроме, пожалуй, того дня, когда руководство издало приказ, запрещающий полицейским вести посторонние и бесполезные разговоры в служебное время, и все полицейские района собрались в дежурке, превратившейся в подобие римского форума.

– Тогда что же вас интересует, миссис Вейль? – спросил Карелла.

– Мне кажется, ко мне должны приставить охрану. – Она опустила глаза, будто речь шла о защите не от снайпера, а от полицейских, набившихся в комнату, как сардины в банку.

Карелла внезапно встал:

– Эй, ребята! Здесь уже дышать нечем. Продолжайте собрание в вестибюле.

– Какое собрание? – спросил один из полицейских.

– То, которое будет продолжаться в вестибюле через три секунды, если вы не хотите, чтобы я снял трубку и сказал пару слов капитану Фрику.

Полицейские начали расходиться. Один из них очень громко пробормотал: “Больно испугались!” – но Карелла сделал вид, что не слышит. Он проводил их взглядом, потом повернулся к Хелен и сказал:

– Мы приставим к вам полицейского, миссис Вейль.

– Буду вам бесконечно благодарна, – сказала она. – А кого?

– Честное слово... пока не знаю. Надо посмотреть по расписанию, кто свободен...

– Уверена, что смогу положиться на вашего полицейского.

– Миссис Вейль, – произнес Карелла, – постарайтесь вспомнить о пьесе. Я знаю, что это было очень давно, но...

– О, у меня отличная память! Знаете, актриса обязана иметь хорошую память, иначе она не сможет заучивать роли, – сказала Хелен, улыбаясь.

– Конечно. И что же вы помните о спектакле?

– Ничего.

– Вы все были в дружеских отношениях? – предположил Карелла.

– О да! Это была маленькая, но совершенно очаровательная труппа!

– А во время вечеринки? Никаких неприятностей?

– Нет, прекрасная вечеринка.

– Вы не сразу ушли?

– Нет. – Хелен улыбнулась. – Я всегда остаюсь допоздна.

– А где вы собрались после спектакля, миссис Вейль?

– Ах, это! У Рэнди, кажется. Рэнди Нордена. Он настоящий гуляка. Блестящий студент, но такой, знаете, гуляка... Его родители были тогда в Европе, вот мы и пошли к нему после спектакля.

– Вы и две другие девушки задержались допоздна, не так ли?

– Да. Чудесная вечеринка!

– С тремя молодыми людьми?

– О нет! Ребят было много.

– Я хочу сказать, что вы остались до утра с тремя молодыми людьми.

– О да! Именно так.

– Ничего неприятного не произошло?

– Нет, – сказала Хелен, нежно улыбаясь. – Мы занимались любовью.

– Вы хотите сказать – флиртовали?

– Нет-нет! Мы кувыркались.

Карелла откашлялся и посмотрел на Мейера.

– Это и вправду была отличная вечеринка, – продолжала Хелен.

– Миссис Вейль, – спросил Карелла, – вы имеете в виду...

Хелен опустила глаза:

– Ну, в общем... видите ли...

Карелла снова взглянул на Мейера. Тот безнадежно пожал плечами.

– С молодыми людьми? Тремя молодыми людьми? Вы были в разных комнатах, не так ли?

– Да. Вообще-то... во всяком случае, вначале. Было полно выпивки, да и родители Рэнди были в Европе, так что мы и вправду разошлись.

– Миссис Вейль, – спросил Карелла, наконец решившись взять быка за рога, – что вы хотите сказать? Что вы и две другие девушки вступили в интимные отношения с этими молодыми людьми, так?

– О да! Весьма интимные.

– Эти трое были Энтони Форрест, Рэндольф Норден и Дэвид Артур Коэн, не так ли?

– Да. Очаровательные ребята!

– И вы... вы все ходили из комнаты в комнату?

– Ну да! – воскликнула Хелен с воодушевлением. – Это была настоящая оргия!

Карелла закашлялся, и Мейер постучал его по спине.

– Вы так заболеете, – сказала Хелен нежно, – надо пойти домой и лечь в постель.

– Да-да. Я пойду домой, – сказал Карелла, все еще кашляя. – Тысяча благодарностей, миссис Вейль, вы нам очень помогли.

– Мне было очень приятно поболтать с вами, – сказала Хелен. – Я почти забыла про эту вечеринку, а ведь она была одной из лучших, какие я видела. – Она встала, взяла сумочку, открыла ее и положила на стол маленькую белую карточку. – Вот мой адрес и номер телефона, – сказала она. – Если меня нет дома, служба отсутствующих абонентов вам подскажет, где меня найти. – Она улыбнулась и направилась к выходу.

Карелла и Мейер застыли на стульях, глядя, как она идет по комнате. Подойдя к перегородке, она обернулась:

– Вы ведь устроите так, чтобы меня не убили, правда?

– Обещаю вам, – с жаром сказал Карелла. – Мы сделаем все, что в человеческих силах.

– Спасибо, – тихо произнесла она и вышла в коридор.

Они услышали стук ее высоких каблуков по металлической лестнице.

– Поверьте, дорогая, – сказал Мейер тихо, – убить вас будет просто преступлением. Богом клянусь, это будет непростительным преступлением.

По бешеным крикам “ура!” полицейских, ждавших ее на улице, стало ясно, что она покинула здание комиссариата.

Глава 14

Да, в расследовании произошел перелом к лучшему.

Они знали не только то, что все семь жертв участвовали в представлении “Долгого возвращения” на университетской сцене в 1940 году, но и то, что после спектакля была вечеринка, где собрались все актеры, технический персонал, а также профессор Ричардсон, художественный руководитель. Кроме того, вышеозначенный руководитель перестал руководить достаточно рано, а число участников сократилось до шести, и они широко воспользовались подвернувшейся возможностью.

На следующее утро детектива решили еще раз побеседовать с принимавшим участие в тех ночных забавах Давидом Артуром Коэном, который, по его собственному признанию, во время войны был снайпером. Ему позвонили и попросили прийти в комиссариат. Он было запротестовал, говоря, что потеряет напрасно целый день, что как раз сейчас ему в голову приходят очень хорошие шутки, на что ему ответили, что речь идет об убийстве и, явившись лично, он избавит полицию от необходимости доставлять его силой.

Коэн появился ровно в десять часов.

Ему предложили сесть. Клинг, Карелла и Мейер стояли вокруг. Коэн был одет в полосатый хлопковый костюм, не совсем соответствовавший времени года. Вид у него был свежий и отдохнувший. Нахмурившись, он сидел на стуле и ждал, когда детектива соберутся задавать вопросы. Мейер начал первым:

– Мистер Коэн, нас очень интересует вечеринка, которая состоялась после спектакля. Мы хотим знать, что там произошло.

– Я вам уже рассказывал.

– Очень хорошо, мистер Коэн, – сказал Карелла. – Перво-наперво, кто там был?

– Все, кто участвовал в спектакле. И актеры, и все остальные: технический персонал и “паразиты”.

– Какие паразиты?

– Ребята привели своих девушек, да еще те, кто не участвовал в спектакле, но всегда болтался неподалеку.

– Кто еще?

– Профессор Ричардсон.

– Это была приятная вечеринка?

– Да, неплохая. Но, черт возьми, это было больше двадцати лет назад. Не хотите же вы, чтобы я помнил...

– Вчера к нам приходила Хелен Стразерс, мистер Коэн, – сказал Мейер. – Вот она хорошо запомнила эту вечеринку. Она сказала, что это была самая потрясающая вечеринка в ее жизни. Что вы об этом думаете?

– У каждого свой вкус, в конце концов. – Коэн замолчал. – Хелен, – снова начал он, – как она?

– Очень хорошо. А на ваш взгляд, мистер Коэн, хорошая была вечеринка или нет?

– Неплохая.

– А по мнению Хелен, лучше чем неплохая, – заметил Карелла. – Особенно ей запомнилось то, что произошло, когда большинство народа разошлось.

– Мы немного пофлиртовали, не больше. Мы тогда были детьми.

– Честное слово, мистер Коэн, Хелен считает, что для детей вы зашли немного дальше простого флирта.

– Что ей кажется?

– Что вы все кончили постелью. А еще ей кажется, что в определенный момент вы все оказались в одной постели.

– Вот как?

– Да. Она заявила, мистер Коэн, что вся эта вечеринка была настоящей оргией. Просто смешно, мистер Коэн, что вы забыли такое важное событие, вы не находите? Конечно, если у вас не вошло в привычку участвовать в оргиях...

– Хорошо, хватит, – сказал Коэн.

– Все именно так и было? Теперь вы вспомнили?

– Вспомнил ли я? – произнес Коэн. – Вот уже двадцать три года, как я пытаюсь забыть это. Шесть лет назад я даже у психоаналитика был, чтобы попробовать забыть то, что произошло тогда.

– Почему?

– Потому что это было отвратительно. Мы все перепились. Это было отвратительно. Это отравило всю мою жизнь.

– Почему?

– Да потому, что мы из милого собрания сделали... настоящий цирк. Вот. Скажите, вам очень надо обо всем этом говорить?

– Да, нам очень надо. Все были пьяны?

– Да. Рэнди Норден был довольно опытным парнем, да и старше остальных – уже за двадцать. У его родителей была большая квартира с террасой на Гровер, а сами они уехали в Европу. Так что мы все туда отправились после спектакля. Девушки слишком много выпили. Мне кажется, что Хелен их завела. Вы ее видели, знаете, что это за человек. Она и тогда была такая...

– Минутку, мистер Коэн, – сухо сказал Мейер, – Откуда вы знаете, какая она была, мистер Коэн? Когда вы ее видели в последний раз?

– Я не видел никого из участников спектакля с тех пор, как окончил университет.

– Тогда откуда вы знаете, как она сейчас выглядит?

– Я этого не знаю.

– Тогда почему вы говорите, что она не изменилась?

– Это предположение. Она всегда была немного сумасбродна, такие не меняются.

– А другие девушки?

– Это были... просто славные девушки, не более. Они опьянели, вот и все.

– Что же произошло?

– Понимаете, мы... кажется, это Рэнди придумал. Он был старше нас всех, понимаете, да еще, конечно, Хелен... тогда мы разделись... в квартире было много комнат... А потом... вот что произошло... Я не хочу об этом говорить! – вдруг крикнул Коэн.

– Почему?

– Потому что мне стыдно. Этого вам достаточно?

– Расскажите нам о том, как вы были снайпером, мистер Коэн, – сказал Карелла.

– Это было давно.

– Вечеринка тоже. Рассказывайте...

– Что вы хотите знать?

– Какой фронт?

– Тихий океан. Гуам.

– Тип оружия?

– “Бар” с оптическим прицелом.

– Бездымный порох? Сколько человек вы убили?

– Сорок семь, – не колеблясь ответил Коэн.

– Какие чувства вы испытывали?

– Ужас.

– Почему не бросили?

– Я просил о переводе, но мне отказали. Я был слишком хорошим стрелком.

– Вы убивали японцев?

– Да.

– Вы много выпили на вечеринке? Сколько?

– Не помню. Но пить по-настоящему мы начали после ухода профессора Ричардсона. Было много спиртного. Тони отвечал за билеты... Тони Форрест. Он занимался входными билетами, и, я думаю, он взял из кассы деньги, чтобы закупить все для вечеринки. В этом ведь не было ничего противозаконного, я хочу сказать, что в труппе все знали об этом. Это было сделано для вечеринки. Но спиртного было огромное количество. – Коэн на секунду умолк. – И потом, была такая атмосфера... В Европе уже началась война, и мне кажется, большинство студентов понимали, что Америка рано или поздно вступит в войну. Так что получилось нечто вроде проводов на войну. Всем было наплевать на последствия.

– Вы стреляли с дерева или как-то еще? – вдруг спросил Клинг.

– Что?

– Когда вы были на Гуаме.

– А! Да, в основном.

– А потом? – спросил Карелла.

– Зависело от задачи. Обычно я должен был...

– Когда Хелен и Рэнди подали сигнал, я хочу сказать.

– Мы все очутились в одной комнате, комнате матери Рэнди. Самой большой, спальне.

– Где вы были в пятницу, четвертого мая? – спросил Мейер.

– Не знаю.

– Постарайтесь вспомнить. Пятница, четвертое мая. А сегодня среда, девятое мая. Где вы были, Коэн?

– Кажется, меня не было в городе.

– Где же вы были?

– За городом. Да, именно. Я уехал в пятницу утром. Несколько затянувшийся уик-энд.

– Уж не в Миннеаполис ли случайно вы ездили?

– Миннеаполис? Нет. Что мне там делать? Никогда там не бывал.

– Помните такого Питера Келби?

– Да, он играл в спектакле.

– Он был на вечеринке?

– Да был.

– Куда именно за город вы ездили на выходные?

– На рыбалку.

– Я спрашиваю, не что вы делали, а где вы были.

– Был в палатке.

– Где?

– Около Кетсуин, в специально отведенном месте.

– В палатке?

– Да.

– Один?

– Да.

– В лагере были еще люди?

– Нет.

– По дороге вы покупали бензин?

– Да.

– По кредитной карточке?

– Нет.

– Ив ресторане, где ели, тоже платили наличными?

– Да.

– Другими словами, мистер Коэн, мы только на слово можем вам поверить, что ездили вы в Кетсуин, не в Миннеаполис, для того чтобы убить некоего Питера Келби.

– Что? Скажите, я...

– Да, мистер Коэн?

– Скажите... почему... откуда, по-вашему, я мог знать, где этот Питер Келби? В конце концов...

– Кто-то узнал, где он, мистер Коэн, потому что кто-то влепил ему пулю в голову. Мы полагаем, что этот кто-то убил еще шесть человек здесь, в Айсоле.

– Я ни разу не видел Питера Келби после окончания университета! – возразил Коэн. – Я ни малейшего представления не имел о том, что он живет в Миннеаполисе.

– Да, мистер Коэн, но кто-то узнал. Кроме того, узнать это было вовсе не трудно. Смогла же очаровательная дама из университета Рэмси, мисс Агнес Мориарти, разузнать адрес Келби, а уж у нее-то не было ни малейшего намерения убить его.

– У меня тоже! – крикнул Коэн.

– Но эта вечеринка все еще терзает вас, Коэн, а?

Вопросы посыпались один за другим как из рога изобилия:

– Слишком здорово повеселились? Вы любите стрелять из ружья? Что вы чувствуете, убив человека? С какой из девушек вы были, Коэн? Что еще вы делали этой ночью?

– Заткнитесь! Черт возьми, заткнитесь! – завопил Коэн.

В дежурке воцарилось тяжкое молчание. Карелла первым нарушил его:

– Кто ваш психоаналитик, Коэн? Мы хотели бы задать ему несколько вопросов.

– Идите к черту!

– Вы не совсем отдаете себе отчет, Коэн, в какое трудное положение вы попали.

– Я прекрасно отдаю себе отчет. Но то, о чем я рассказывал психоаналитику, мое дело, а не ваше. Я не имею никакого отношения к этим гнусным убийствам. Я уже достаточно людей поубивал. Я убил сорок семь человек, это были японцы, и по ночам я оплакиваю каждого из них.

Детектива долго смотрели друг на друга, потом Мейер кивнул коллегам, и они встали тесным кружком в углу комнаты.

– Ну, что вы думаете? – спросил Мейер.

– Мне кажется, что это было бы слишком просто, – вздохнул Карелла.

– Да, похоже.

– А я не уверен, – возразил Клинг.

– Посадим?

– Против него нет ничего серьезного, – сказал Карелла.

– Мы же не обязаны обвинять его в убийстве. Можно что-нибудь другое придумать, чтобы подержать его здесь. Я думаю, он расколется, если еще поднажать.

– В чем ты его хочешь обвинить? В бродяжничестве? Он зарабатывает себе на хлеб.

– Нарушение общественного порядка.

– Что он сделал?

– Оскорбление словом, только что. Он послал тебя к черту.

– Слабовато, – возразил Карелла.

– Что же, мы его так и отпустим?

– На сколько его можно задержать, не предъявляя обвинения?

– Если передавать в суд, то только он может определить срок задержания. Но если он невиновен, то он сам подаст на нас в суд за незаконный арест, ты и глазом не успеешь моргнуть, старик.

– Да, но все-таки, если нет обвинения, нет и ареста, разве не так? – настаивал Клинг.

– Если мы не дадим ему выйти отсюда, это уже будет арест. Он будет вправе подать жалобу. Я думаю, надо позвонить окружному прокурору, – сказал Карелла.

– Ты думаешь?

– Уверен. Надо позвонить и объяснить, что мы нашли парня, который, похоже, почти готов, и хотим, чтобы кто-нибудь от них присутствовал на допросе. Надо, чтобы решение приняли они, а не мы.

– Думаю, ты прав, – сказал Мейер. – А ты, Берт?

– Надо бы еще чуток над ним поработать. Скажем, минут десять. Может, сумеем его расколоть.

– Я не согласен.

– Хорошо, как хотите.

– Стив, ты звонишь?

– Да. А что пока с ним делать?

– Отвести вниз.

– Только не в камеру, Мейер.

– Нет-нет. Я ему заговорю зубы, чтобы задержать. Во всяком случае, вряд ли он знает, как предъявляется обвинение.

– Согласен, – произнес Карелла.

Мейер пересек комнату.

– Идите за мной, Коэн.

– Куда вы меня ведете?

– Вниз. Я хочу, чтобы вы взглянули на фотографии.

– Какие фотографии?

– Людей, убитых снайпером. Мы хотим быть уверены, что речь идет именно о тех, кто играл в пьесе.

– Хорошо, – сказал Коэн с явным облегчением. – А потом я смогу уйти?

– Сначала вам надо взглянуть на фотографии. Коэн, Мейер и Клинг вышли из дежурки. В коридоре они столкнулись с маленьким, толстеньким мужчиной, лет сорока пяти, с очень печальными карими глазами, в помятом коричневом костюме. Подойдя к перегородке, он остановился, да так и остался стоять, со шляпой в руке, ожидая, когда его соизволят заметить.

Карелла уже набрал номер прокуратуры, он сидел совсем рядом с барьером. Подняв голову, он заметил посетителя, но продолжал разговор.

– Нет, обвинение ему еще не предъявлено, – сказал он. – Ничего серьезного еще нет. – Он замолчал, слушая собеседника. – Нет, он все отрицает. Но мне кажется, он расколется, если его допросить с пристрастием. Хорошо. Кто-нибудь от вас может сейчас приехать? Сколько его еще можно держать по закону? Но именно об этом и идет речь! Я считаю, что решение должны принять вы. Значит, когда – самое раннее? Нет, это слишком поздно. Вы не можете прислать кого-нибудь утром? Хорошо. Ждем. – Он повесил трубку и повернулся к посетителю: – Чем могу помочь?

– Меня зовут Льюис Редфилд.

– Да, мистер Редфилд?

– Мне очень неудобно вас беспокоить, но... Боюсь, что моей жене угрожает опасность.

– Входите, мистер Редфилд, – сказал Карелла.

Редфилд кивнул, робко шагнул к барьеру, ощупью нашел дверцу и резко остановился с ошарашенным видом. Карелла встал и распахнул дверцу.

– Спасибо, – вымолвил Редфилд.

Карелла предложил ему сесть.

– Почему вы думаете, что ваша жена в опасности, мистер Редфилд? Ей угрожали?

– Нет, но я... Вам это может показаться глупым...

– Что именно, мистер Редфилд?

– Я думаю, этот парень хочет убить ее... этот снайпер.

Карелла облизнул губы и пристально посмотрел на маленького кругленького человечка, сидевшего напротив.

– Почему вы так думаете, мистер Редфилд?

– Я прочел в газетах, – сказал Редфилд. – Убили людей, которые... играли в одном спектакле с Маргарет когда-то...

– Маргарет Баф? Это девичья фамилия вашей жены?

– Да.

– А! – Карелла, улыбаясь, протянул ему руку. – Отлично. Я очень рад видеть вас, мистер Редфилд. Мы из сил выбиваемся, чтобы найти вашу жену.

– Я должен был прийти раньше, но я не был уверен...

– Где сейчас ваша жена? Нам бы очень хотелось с ней поговорить. Мы, кажется, поймали виновного, и любые сведения...

– Вы нашли убийцу?

– Мы не уверены, мистер Редфилд, но похоже, что так.

Редфилд шумно вздохнул:

– Как я рад это слышать! Вы даже не представляете, скольких нервов мне все это стоило. Я был уверен, что с минуты на минуту Маргарет... – Он тряхнул головой. – Большое облегчение!

– Можем мы с ней поговорить?

– Да, конечно. – Редфилд немного помолчал. – Кого вы арестовали? Кто этот человек?

– Его зовут Дэвид Артур Коэн, – сказал Карелла. – Но мы его еще не арестовали.

– Он играл в спектакле?

– Да.

– Почему он это сделал? Почему он убил всех этих людей?

– Мы еще до конца не знаем. Думаем, это связано с вечеринкой, на которой он присутствовал.

– Вечеринкой? – переспросил Редфилд.

– Честное слово, все очень запутано. Поэтому нам не хотелось бы сейчас вдаваться в подробности, до разговора с вашей женой.

– Конечно, – вымолвил Редфилд. – Наш телефон: Гровер шесть – две тысячи сто. Думаю, сейчас она дома.

– Это ваш личный телефон? Она сможет сразу же приехать?

– Думаю, да.

– У вас есть дети?

– Что?

– Дети. Потому что ей, может быть, нужно их... В этом случае я мог бы сам...

– Нет-нет, детей нет. – И Редфилд поторопился добавить: – Мы только недавно поженились.

– Понимаю, – сказал Карелла и набрал номер.

– Ровно два года назад. Я второй муж Маргарет. Она развелась с первым в пятьдесят шестом году.

Карелла приложил трубку к уху и услышал гудок на другом конце провода.

– Нужно, чтобы она приехала как можно быстрее, потому что нам придется или предъявить Коэну обвинение в предумышленном убийстве, или отпустить его. Сейчас приедет представитель прокуратуры, и мы должны дать ему хоть что-нибудь конкретное, – нам бы это очень помогло. А ваша жена могла бы...

– Алло? – раздался в трубке женский голос.

– Миссис Редфилд? Говорит детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата. Ваш муж рядом со мной, миссис Редфилд. Мы решили вам позвонить. Это по поводу убийцы-снайпера.

– А, да-да! – Голос ее был странно безжизненным.

– Вы не могли бы приехать в комиссариат? Мы задержали подозреваемого, и нам нужно поговорить с вами.

– Хорошо.

– Отлично, миссис Редфилд. Когда приедете, скажите дежурному, что вы ко мне. Детектив Карелла. Он покажет вам, куда идти.

– Хорошо. Где вы находитесь?

– Гровер-авеню, как раз напротив входа в парк.

– Хорошо. Льюис у вас?

– Да. Вы хотите поговорить с ним?

– Нет, не стоит.

– Тогда до встречи. – Карелла улыбнулся и повесил трубку; телефон почти сразу же зазвонил снова.

– Восемьдесят седьмой комиссариат, Карелла слушает.

– Карелла, это Фреди Хольт из восемьдесят восьмого, с другой стороны парка.

– Привет, Фреди, – весело сказал Карелла. – Чем могу помочь?

– Ты все еще занимаешься снайпером?

– Да.

– Отлично. Мы его поймали.

– Как?

– Ну, того парня, который подстрелил столько народа, забрали минут десять назад. Шильдс и Дуранте сцапали его на крыше в Рексворс. Он застрелил двух женщин на улице, пока мы сумели его снять оттуда. – Хольт помолчал, потом спросил: – Карелла? Ты меня слушаешь?

– Я тебя слушаю, – сказал Карелла устало.

Глава 15

В “клетке” восемьдесят восьмого комиссариата сидел буйный помешанный. На нем были джинсы и белая рубаха в лохмотьях; у него были длинные, всклокоченные волосы и сумасшедший взгляд. Он пытался взобраться на стены своей маленькой зарешеченной тюрьмы, совсем как обезьяна, рычал, плевался, пучил глаза, выслеживая детективов, сидевших в служебном помещении.

Когда вошел Карелла, человек в клетке начал орать:

– Еще один явился! Смерть грешникам!

– Этот? – спросил Карелла у Хольта.

– Да, он. Эй, Денни! – крикнул Хольт; один из сидевших за столом детективов встал и подошел к ним. – Стив Карелла, а это Денни Шильдс.

– Привет, – сказал Шильдс. – Мы ведь уже встречались? По-моему, пожар на Четырнадцатой улице.

– Да, кажется, – ответил Карелла.

– Не подходи слишком близко к “клетке”, – посоветовал Шильдс. – Он плюется.

– Как вы его взяли, Денни? – спросил Карелла.

Шильдс пожал плечами:

– И рассказывать-то нечего. Нам позвонил патрульный полчаса назад. Так, Фреди?

– Да, примерно, – ответил Холм.

– Он сказал, что на крыше сидит псих и стреляет. Ну, мы с Дуранте туда и рванули. Он там стрелял во все стороны, когда мы пришли. Я вошел в этот дом, а Дуранте в соседний – хотел подняться на крышу и застать его врасплох. Когда мы взобрались наверх, он уже двух баб подстрелил: старуху и одну беременную. Обе в госпитале. – Шильдс покачал головой. – Я только что звонил врачу. Он говорит, что беременная умрет, а у старухи есть шанс выкрутиться. Вот ведь всегда так, а?

– Что произошло на крыше, Денни?

– Дуранте начал стрелять, а я исхитрился и схватил его сзади. Хорош подарочек, посмотри-ка на него! Воображает себя Тарзаном.

– Смерть грешникам! – заорал человек в “клетке”. – Смерть всем негодяям грешникам!

– Оружие его забрали?

– Ага. Вон лежит на столе с ярлычком. Готово к отправке.

Карелла посмотрел на стол.

– Вроде двадцать второй калибр, – сказал он.

– Точно.

– А триста восьмым патроном нельзя стрелять из ружья двадцать второго калибра.

– Я этого и не утверждал!

– Так почему ты решил, что это именно тот тип, которого я ищу?

– Кто ж его знает? И потом, понимаешь, нас чертовски достают с этим вашим делом. Вот не далее как вчера звонили лейтенанту и спрашивали, помогаем мы вам или бьем баклуши.

– Мне кажется, он не имеет отношения к нашему делу. Вы обыскали его квартиру?

– Какую квартиру? Он, скорее всего, спит под мостом.

– Где он взял ружье?

– Проверяем список украденного оружия. Позавчера вечером обчистили два магазина, где его дают под залог. Может, это его рук дело.

– Его уже допросили?

– Допросили? Да он совсем чокнутый, орет тут все время про грешников да плюет на всех, кто пытается подойти. Посмотри-ка на этого идиота! – Шильдс расхохотался: – Господи, ну чисто обезьяна! Нет, ты посмотри на него!

– Хорошо, если узнаете его адрес, пошли туда кого-нибудь. Мы ищем оружие, из которого можно было бы стрелять патронами “Ремингтон-308”.

– Таких много, приятель.

– Да, но о двадцать втором и речи быть не может.

– Совершенно верно.

– Ты бы позвонил Буэнависте, чтобы он приготовил место в отделении для буйных.

– Уже позвонили, – сказал Шильдс. – Значит, это не твой парень?

– Было бы удивительно, если так.

– Жаль. Если хочешь знать, Карелла, скажу тебе, что мы ждем не дождемся, когда его отсюда уберут.

– Почему? Такой приятный старичок!

– Понимаешь, возникает одна проблема: кто будет его извлекать из “клетки”? – спросил Шильдс.

* * *

Вернувшись в комиссариат, Карелла увидел в дежурке ждавшую его Маргарет Баф. В тридцать девять лет у нее был крайне усталый вид. Карие глаза, каштановые волосы, слишком яркая помада, жалко висящее платье.

Усталым движением она пожала протянутую Кареллой руку, когда ее муж знакомил их, а потом посмотрела на него так, будто ждала, что он наградит ее парой пощечин. Карелла вдруг почувствовал, что эту женщину били, и не раз. Он посмотрел на робкого мистера Редфилда, потом снова на Маргарет.

– Миссис Редфилд, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

– Я согласна, – сказала Маргарет.

Кареллу вдруг осенило.

– Мистер Редфилд, – сказал он, – с вашего разрешения, я хотел бы поговорить с вашей женой наедине.

– Почему? – удивился Редфилд. – Мы женаты, нам нечего скрывать друг от друга.

– Я в этом убежден и нахожу это совершенно естественным, но из нашего опыта явствует, что люди часто нервничают в присутствии своего мужа или жены, так что по возможности мы предпочитаем задавать им вопросы с глазу на глаз.

– Понимаю, – сказал Редфилд.

– Если позволите, я попрошу Мисколо проводить вас в соседнюю комнату. Там вы найдете газеты, можете покурить, если...

– Я не курю, – сказал Редфилд.

– Мисколо! – крикнул Карелла. – Будь любезен, проводи мистера Редфилда в приемную и займись им.

– Пройдите за мной, прошу вас, – сказал Мисколо.

Редфилд неохотно встал и вслед за Мисколо вышел из комнаты. Карелла подождал, пока они отойдут подальше, и только тогда повернулся к Маргарет:

– Расскажите мне о той вечеринке в сороковом году.

– Что? – спросила она с ужасом.

– Вечеринка у Рэнди Нордена.

– Как... как вы узнали? Муж тоже знает?

– Мы у него не спрашивали, миссис Редфилд.

– Вы ведь не скажете ему, правда?

– Конечно нет. Мы только хотим получить сведения о Дэвиде Артуре Коэне, миссис Редфилд. Можете вы рассказать, что он делал той ночью?

– Я не знаю? – сказала она, буквально осев на стуле. Голос ее был похож на стон. Можно было подумать, что Карелла размахивает дубиной и собирается ее бить. Глаза Маргарет расширились, она скрючилась на стуле, вжалась в спинку, как бы отшатнувшись от него.

– Что он делал, миссис Редфилд?

– Я не знаю, – снова простонала она; глаза ее заморгали, забегали.

– Миссис Редфилд, я не спрашиваю, что в тот вечер делали вы. Все, что я хочу узнать...

– Я ничего не сделала, нет! – крикнула она, вцепилась в ручки кресла, как будто ожидала, что ее сейчас ударят, и напряглась, чтобы противостоять удару.

– Но никто ничего такого и не говорит, миссис Редфилд. Я только хочу знать, не произошло ли тогда чего-то такого, что могло бы толкнуть Коэна...

– Ничего не произошло, – сказала она. – Я хочу вернуться домой, к мужу.

– Миссис Редфилд, мы думаем, что поймали убийцу. Он здесь. Он утверждает, что не убивал, но если мы найдем хоть что-то, все равно что, чтобы заставить его говорить...

– Я ничего не знаю. Я хочу домой.

– Миссис Редфилд, у меня совершенно нет намерения...

– Я ничего не знаю!

– ...вас смущать или ставить в затруднительное положение, но если мы не найдем ничего конкретного для...

– Говорю вам, я ничего не знаю! Я хочу домой. Я ничего не знаю.

– Миссис Редфилд, – очень спокойно сказал Карелла, – мы знаем все, что произошло той ночью в доме Нордена. Все. Хелен Стразерс рассказала нам. И Коэн.

– Я ничего не делала. Это остальные.

– Кто?

– Хелен и Бланш. Не я! Не я!

– Что они сделали?

– Им не удалось меня заставить, – сказала Маргарет. – Я не хотела, и заставить меня они не могли. Я знала, что это плохо. Мне было только семнадцать лет, но я отлично понимала, что плохо, а что хорошо. Это все другие, понимаете?

– Вы совершенно не участвовали в том, что произошло?

– Совершенно.

– Тогда почему вы не ушли, миссис Редфилд?

– Потому что они... они силой задержали меня. Все. Даже девушки. Они силой держали меня, когда... вы знаете, я даже не хотела играть в той пьесе. У меня была роль Мэг, служанки в баре. Эта служанка не такая, как другие девушки. Сначала моя мать не хотела, чтобы я играла, из-за того, кого надо было играть. Я согласилась, меня Рэнди уговорил. Но я не знала, что Рэнди такой, пока не увидела его на вечеринке с Хелен, а потом все столько выпили...

– Вы были пьяны, миссис Редфилд?

– Нет. Да. Я не знаю. Наверное. Иначе бы я никогда не позволила им... – Маргарет замолчала.

– Миссис Редфилд, может быть, вы предпочитаете поговорить с кем-нибудь из нашего женского персонала? Я позову...

– Мне нечего сказать. То, что произошло, не моя вина. Я никогда... вы думаете, я хотела, чтобы это случилось?

– Мисколо! – заорал Карелла. – Позови кого-нибудь из сотрудниц, да поскорее!

– Другие – да! Но не я. Если бы я не опьянела, они не смогли бы меня задержать. Мне было только семнадцать лет. Я ничего такого не знала, я была из хорошей семьи. Если бы я не опьянела, я бы не дала им испортить мне жизнь. Я не знала, что Рэнди такой... отвратительный и духом, и телом, как остальные, особенно Хелен. Если бы я знала, что она такое, я бы не осталась, не выпила бы ни капельки, не стала бы играть в их пьесе, если бы я знала, каковы они... Если бы я знала, что они со мной сделают, если бы я только знала! Но мне было только семнадцать лет. Я ни о чем таком и не думала, и когда они мне сказали, что будет вечеринка после спектакля... и профессор Ричардсон тоже придет. А потом они начали пить, даже при нем. А когда он ушел, наверное в полночь, они просто перепились. Они заставляли меня пить, и, прежде чем я поняла, мы вшестером оказались...

Альф Мисколо заметил, что по коридору по направлению к дежурке быстро прошла одна из сотрудниц вспомогательного персонала. Он подумал, что ему недолго осталось делать вид, будто он занимается Льюисом Редфилдом. Редфилда быстро утомило чтение газет, он ерзал, сидя на стуле в комнате, которую в комиссариате несколько расплывчато называли приемной и которая была просто небольшим чуланчиком, примыкавшим к секретарской. Мисколо ужасно хотелось, чтобы Редфилд и его жена ушли, тогда он смог бы вернуться к своей пишущей машинке и картотекам. Но сотрудница исчезла в конце коридора, а Редфилд по-прежнему вертелся на стуле. Можно было подумать, что его жена попала в руки истязателей, жаждущих ее крови. Мисколо был женат, поэтому он сказал:

– Не волнуйтесь за нее, мистер Редфилд. Ей только хотят задать несколько вопросов.

– Моя жена очень нервная, – ответил Редфилд. – Боюсь, она заболеет от этих вопросов.

Редфилд говорил, не глядя на Мисколо. Его взгляд и внимание были полностью сосредоточены на двери в коридор. Со своего стула он не мог видеть дежурку или слышать, о чем там говорили, но он упорно смотрел в коридор и, казалось, пытался уловить обрывки разговора.

– Вы давно женаты? – спросил Мисколо только для того, чтобы поддержать разговор.

– Два года.

– Почти молодожены – улыбнулся Мисколо. – Вот почему вы так за нее беспокоитесь. А вот я женат уже...

– Не думаю, чтобы нас можно было называть молодоженами, – сказал Редфилд. – Нам же не по двадцать лет.

– Я не имел в виду...

– К тому же моя жена уже была замужем.

– Да? – вымолвил захваченный врасплох Мисколо.

– Да.

– Ба! Многие женятся поздно, – без особой убежденности сказал Мисколо. – К тому же такие браки самые крепкие. С обеих сторон люди готовы нести семейные обязательства...

– У нас нет семьи, – сказал Редфилд.

– Простите?

– У нас нет детей.

– Но это никогда не поздно, – сказал Мисколо, оживляясь. – Вот у меня двое – девочка и мальчик. Дочь учится на секретаршу здесь, в городе, а парень – в Массачусетском технологическом институте. Это в Бостоне. Вы бывали в Бостоне?

– Нет.

– Я туда ездил, когда служил на флоте задолго до войны. А вы воевали?

– Да.

– В каких войсках?

– Пехота.

– Неподалеку от Бостона вроде есть какая-то часть.

– Не знаю.

– Когда я служил, там, помнится, было полно солдат. – Мисколо пожал плечами. – Вы в какой части служили?

– Скажите, они еще долго ее продержат? – внезапно спросил Редфилд.

– Еще несколько минут, не больше. Вы где служили?

– В Техасе.

– А за границей воевали?

– Участвовал в десанте, в Нормандии.

– Серьезно?

Редфилд кивнул:

– На второй день высадки.

– Да, это уж не увеселительная прогулка была, а?

– Я выкрутился, – произнес Редфилд.

– И слава Богу! Многие там так и остались. Должен признаться, я немного жалею, что не попал на войну. Когда служил на флоте, мы и подумать не могли, что будет война. А когда началось, я уже был слишком стар. Я был бы горд сразиться за свою страну.

– Почему?

– Почему? – Мисколо смутился, но через секунду сказал: – Ну, для... для будущего.

– Чтобы защитить демократию? – спросил Редфилд.

– Да, и для этого...

– И чтобы обеспечить свободу грядущим поколениям? – В голосе Редфилда звучал странный сарказм.

Мисколо пристально посмотрел на него.

– Я хочу, чтобы мои дети жили в свободной стране, – произнес он наконец.

– Я тоже, – ответил Редфилд. – Ваши дети и мои дети.

– Вот именно. В конце концов, они у вас будут.

– Да, когда они у меня будут.

В комнате стадо очень тихо. Редфилд зажег сигарету, потушил спичку.

– Что они там делают так долго? – спросил он.

* * *

Сотрудница, которая с глазу на глаз разговаривала с Маргарет Редфилд, была молода, ее звали Элис Бенион. Сидя за столом в пустой дежурке, она ловила каждое слово сидящей напротив миссис Редфилд. Глаза у нее были величиной с блюдце, сердце сильно стучало в груди. Маргарет понадобилось всего четверть часа, чтобы в деталях рассказать о вечеринке сорокового года, и все это время Элис Бенион то краснела, то бледнела, охваченная совершенно противоположными чувствами: отвращением, странным возбуждением, интересом, жалостью. В час дня Маргарет и Льюис Редфилд ушли из комиссариата, а детектив третьего класса Элис Бенион села печатать на машинке рапорт. Взялась она за него с максимальным хладнокровием и безразличием, а вытащив из машинки последний отпечатанный листок, вся взмокла. Элис отнесла рапорт в кабинет лейтенанта, где ждал Карелла, и, пока тот читал, стояла у стола.

– Значит, вот в чем дело, – произнес Карелла.

– Да, – ответила она, – но в следующий раз, уж будьте любезны, задавайте ваши вопросы сами.

– Дайте-ка я взгляну, – сказал лейтенант Бернс.

Карелла протянул ему рапорт. Бернс начал читать:

“Миссис Редфилд очень нервничала, не хотела говорить на эту тему. Утверждала, что никому об этом не рассказывала, за исключением семейного врача, и то по необходимости, так как нуждалась в его помощи. Ее до сих пор лечит тот же врач, Эндрю Фидио, 106, Эйнсли-авеню, Айсола. Миссис Редфилд утверждает, что в апреле 1940 года на вечеринке у Рэндольфа Нордена ее заставили пить против воли. Уверяет, что, когда между часом и двумя ночи почти все студенты ушли, она была пьяна. Поняла, что оставшиеся начали вести себя плохо, но осталась, потому что у нее кружилась голова. Отказалась участвовать в том, что должно было произойти в других комнатах, и сидела в салоне около рояля. Другие девушки – Бланш Леттиджер и Хелен Стразерс – силой затащили миссис Редфилд в спальню и вместе с молодыми людьми держали ее, пока Рэнди Норден “пользовался” ею. Хотела уйти из комнаты, но они привязали ее за руки, и все молодые люди по очереди “нападали” на нее, пока она не потеряла сознание.

Она сказала, что в этом участвовали все юноши, а девушки, по ее воспоминаниям, смеялись. Ей кажется, что был пожар, горели занавеси, но воспоминания эти у нее нечеткие. Около пяти утра кто-то отвел ее домой, она не помнит кто. Она ничего не рассказала о происшествии матери, единственной своей живой родственнице, потому что боялась. В октябре 1940 года она была на приеме у доктора Фидио. Казалось, она страдает от обыкновенного воспаления шейки матки. Анализы крови показали, что речь идет о венерическом заболевании, хронической гонорее с внутренним изъязвлением половых органов. Она рассказала доктору Фидио о том, что произошло в апреле 1940 года, он посоветовал ей подать в суд. Она отказалась, не желая, чтобы об этом узнала ее мать. Доктор Фидио посчитал, что серьезность симптомов предполагает хирургическое вмешательство. В ноябре она легла в госпиталь, и он сам провел операцию по удалению матки. Матери она сказала, что речь идет об аппендиците. Миссис Редфилд всегда считала, что заразил ее Норден, но она не совсем уверена, так как “нападали” на нее все молодые люди. Из ее показаний можно с определенностью заключить, что она имела также противоестественные сексуальные отношения с девушками, но ей слишком тяжело об этом говорить. Она говорит, что рада, что они умерли. Узнав, что Бланш Леттиджер стала проституткой, она сказала: “Это меня не удивляет”. Она закончила такими словами: “Я была бы рада, если бы и Хелен умерла. Это она все начала””.

* * *

Четыре часа подряд они обрабатывали Коэна и применили к нему шоковую терапию, которая повергла бы в ужас его психоаналитика. Они заставляли его снова и снова вспоминать все детали той давней вечеринки, читали и перечитывали ему отрывки из заявления Маргарет Редфилд, требовали рассказать своими словами о том, что произошло, объяснить, почему загорелись занавески, что делали девушки, и так далее до той минуты, как он заплакал, повторяя: “Я не убийца, я не убийца!” Когда они прекратили допрос, помощник прокурора провел с детективами маленькое совещание.

– Не думаю, что его можно посадить, – сказал он. – У нас нет никаких конкретных доказательств.

Карелла и Мейер согласились.

– Проследим за ним, – сказал Карелла. – Спасибо, что пришли.

Они отпустили Дэвида Артура Коэна в четыре часа пополудни. Детективу Берту Клингу было поручено проследить за ним, но он не успел взяться за работу – Коэн был застрелен в ту самую минуту, когда спускался по залитым ярким солнцем ступеням комиссариата.

Глава 16

На другой стороне улицы, напротив комиссариата, домов не было, только парк. За невысокой стеной ни единого дерева не нависало над тротуаром. Они нашли гильзу у подножия стены, из чего сделали вывод, что стреляли именно отсюда – стрелок находился гораздо ближе к жертве, чем обычно, и этим объяснялось то, что Коэну разнесло половину черепа. Клинг сразу выбежал из здания и, перепрыгивая через ступени, рванул на ту сторону дороги. Он обыскал все тропинки и кусты, но все напрасно – убийца исчез. Слышен был только отдаленный шум деревянной карусели.

Полицейских эта история начинала забавлять. Убийство прямо на ступенях комиссариата – довольно хороший образчик черного юмора, и полицейские оценили именно комическую сторону происшествия.

А Карелле было совсем не смешно. Он знал, что ни Томас ди Паскуале, ни Хелен Вейль не могли пустить пулю в голову Коэну по той простой причине, что за ними постоянно следовали двое полицейских. Что касается Льюиса и Маргарет Редфилд, то они ушли из комиссариата в час дня, почти за три часа до фатальной встречи Коэна с пулей от “Ремингтона-308” на ступенях комиссариата. Детектива Мейера срочно направили в квартиру Редфилдов на углу Гровер и 41-й улицы. Он узнал, что Маргарет Редфилд из комиссариата сразу направилась в салон красоты, без сомнения почувствовав необходимость привести себя в порядок после мучительного разговора. Льюис Редфилд сказал Мейеру, что из комиссариата вернулся в свою контору и оставался там до пяти часов, а потом пошел домой. Он вспомнил, что до пяти часов диктовал письма секретарше. Они позвонили в контору и убедились, что Редфилд вернулся на работу к половине второго и ушел только в пять. Там не знали, где именно он находился в четыре часа, когда убили Коэна, но, конечно, где-то в конторе. И все-таки, пока оставался хоть намек на сомнение, надо было наблюдать и за Редфилдами. Карелла согласился, что эта идея хороша, и пошел домой обедать.

Если уж Карелла не веселился, то Мейер и подавно. Это дело им окончательно осточертело. Однако с помощью капитана Фрика и по вине простого полицейского делу был дан новый толчок.

В одиннадцать часов вечера Фрик позвонил Карелле, когда тот, сидя дома в гостиной, пытался читать газету. Услышав звонок, Карелла разгневанно посмотрел на телефон, встал и снял трубку:

– Алло?

– Стив, это капитан Фрик. Я вас не разбудил, надеюсь?

– Нет-нет. В чем дело?

– Мне очень жаль вас беспокоить, но я еще на работе. Стараюсь уточнить и увязать график работы полицейских.

– Что-то не в порядке?

– Понимаете, в принципе Антонио должен был быть с этой дамой, Хелен Вейль, с восьми утра до четырех дня, а потом до двенадцати ночи его менял Бордмен. Семелмен должен был быть с ди Паскуале с восьми утра до четырех дня. Но по табелю я вижу, что он ушел в три часа дня, а Кеневен, который должен был его сменить в шесть, позвонил в девять и предупредил, что заступает на пост. Я не понимаю, Стив, это вы дали такое разрешение?

– Как, капитан, вы хотите сказать, что с ди Паскуале никого не было с трех до девяти вечера?

– Похоже, так. Если верить табелю, по крайней мере.

– Понимаю, – сказал Карелла.

– Вы дали им такое разрешение?

– Нет, – сказал Карелла, – я такого разрешения не давал.

* * *

Вечером, когда Карелла подъехал к дому ди Паскуале, он увидел у двери полицейского. В квартире находилась какая-то женщина. Полицейский отошел в сторону, чтобы начальник смог позвонить. Карелла поспешно нажал на кнопку звонка и стал ждать, когда ди Паскуале откликнется. Но тот действовал отнюдь не так быстро, а кроме того, находился в спальне на другом конце квартиры и должен был еще надеть халат и тапочки и пройти через шесть комнат быстрым шагом, прежде чем добрался до входной двери. Он открыл ее и очутился нос к носу с незнакомым мужчиной.

– Это еще что за шутки? – гневно спросил он.

– Мистер ди Паскуале? Я детектив Карелла.

– Отлично. Вы знаете, что уже почти полночь?

– Я очень огорчен, мистер ди Паскуале, но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

– Не могли бы подождать до завтра?

– Нет, к сожалению, это невозможно.

– Я не обязан вас впускать, вы это знаете? Вполне могу послать вас к черту.

– Совершенно верно, но в таком случае мне придется взять ордер на ваш арест.

– Послушай, сынок, ты меня за идиота считаешь? – спросил ди Паскуале. – У вас нет никаких резонов меня арестовывать по той простой причине, что я ничего не сделал.

– А если бы вас обвинили в убийстве?

– Ну и что? Это ничего не значит. В убийстве? Смеетесь? Кого это я должен убить?

– Мистер ди Паскуале, может, мы поговорим об этом в квартире?

– Почему? Боитесь разбудить соседей? Вы уже разбудили меня, так что дюжиной больше, дюжиной меньше – уже не играет роли. Хорошо, входите. Совершенно невоспитанные полицейские в этом городе. Врываются в дом среди ночи. Да входите же, черт возьми, не торчите в коридоре!

Они вошли в квартиру. Ди Паскуале зажег лампу в гостиной, и они уселись друг против друга.

– Итак? – произнес хозяин. – Вы пришли, вытащили меня из кровати, и чего вы от меня хотите?

– Мистер ди Паскуале, в четыре часа дня убили еще одного человека. В тот самый момент, когда он выходил из комиссариата.

– И что дальше?

– Мистер ди Паскуале, полицейский, который должен был вас охранять, сказал, что вы отпустили его в три часа дня. Это так?

– Да.

– Вы сказали, что он не понадобится до девяти вечера. Это так?

– Точно. Ну и что? И вы из-за этого пришли ко мне среди ночи? Проверить, сказал ли ваш полицейский правду? Вам что, делать больше нечего? Это вы тот парень, который однажды звонил мне в полвосьмого утра? Вам нравится будить людей?

– Мистер ди Паскуале, почему вы сказали полицейскому, что он вам не будет нужен?

– Да потому, что вторую половину дня я провел в “Коламбия Пикчерз”, обсуждая контракт с директором сценарного отдела. Я поехал туда в три часа, прикинув, что пробуду до шести, потом мы выйдем вместе, сядем в машину, которая будет ждать у входа, и поедем в ресторан, где я постараюсь не садиться у окна. До семи мы успеем выпить пару стаканов в баре. К этому времени к нам присоединится сценарист, в общих чертах изложит парню со студии проект фильма, потом мы пообедаем, и я опять постараюсь не садиться у окна. Потом мы снова сядем в “кадиллак”, и они отвезут меня домой, где я и попросил этого дурня полицейского меня подождать. Кроме того, меня ожидала молодая дама, которая сейчас спит в соседней комнате. Вот видите, мистер Карелла, который любит будить людей по ночам, я хотел сэкономить несколько долларов муниципалитету и позволить использовать полицейского в другом месте. В этом добром городе юнцы в черных куртках постоянно устраивают драки, и потом, не так уж и нужно, чтобы он постоянно таскался за мной, я ведь знаю, что мне не грозит опасность. Вот почему, мистер Карелла. Я ответил на ваш вопрос?

– Нет.

Вне себя от бешенства, ди Паскуале вскочил на ноги:

– Что все это значит, можете вы мне объяснить? У вас что, не хватает подозреваемых?

Он говорил под влиянием гнева, но был не так уж далек от истины. Им действительно стало не хватать подозреваемых. Они с самого начала двигались на ощупь. Карелла громко вздохнул:

– Я полагаю, глава сценарного отдела сможет подтвердить...

– Вы сейчас хотите ему позвонить? Я дам вам его домашний телефон. Давайте звоните. Раз уж вы начали, будите весь город, черт возьми!

– Подожду до завтра, – сказал Карелла. – Извините, что потревожил вас. Спокойной ночи, мистер ди Паскуале.

– Выход сами найдете? – саркастически спросил ди Паскуале.

Приближалась полночь, как утверждают, час преступлений. Мейер Мейер сидел в укрытии на углу улиц, напротив дома, где жили Редфилды. Он уже начал сомневаться, не напрасна ли эта его затея. Мейер ждал с вечера, а теперь было без двадцати двенадцать. Он ждал, когда у Редфилдов погаснет свет и они лягут спать. Однако в семь вечера Маргарет Редфилд вышла на улицу с фокстерьером на поводке. Они обошли квартал и в семь двадцать пять вернулись домой. У Мейера не было собаки, но он считал, что одной гигиенической прогулки в семь часов домашней собаке явно мало. Он посмотрел на часы. Уже без четверти двенадцать, ничто не предвещало, что Маргарет и Льюис Редфилд спустятся прогулять собаку перед тем, как лечь спать. К тому же пошел дождь.

Сначала дождь был несильным – только пелена, пронизывавшая до костей. Не покидая своего укрытия, Мейер посмотрел на освещенные окна четвертого этажа, выругался сквозь зубы, решил уйти, передумал и перешел улицу, чтобы спрятаться под козырьком булочной. Улица была пустынна. С реки подул резкий ветер, он гнал перед собой большие черные тучи. Потоп хлынул на город. В несколько секунд пелена превратилась в потоки воды. Небо над домами испещрили молнии. Стоя под козырьком булочной, Мейер мечтал о тепле кровати и тела Сары. Он снова проклял Редфилдов, снова решил уйти домой, но, вспомнив о чертовом фокстерьере, сказал себе, что собаку непременно нужно будет выгулять, поднял воротник плаща и снова уставился на освещенное окно четвертого этажа. Козырек был дырявый. Он посмотрел сначала на дыру, потом снова на окно. Свет погас.

По его прикидке, света не было около получаса, потом он зажегся в другой комнате, должно быть спальне, потом еще в одном, маленьком, оконце. Мейер предположил, что это ванная. Слава Богу, они решили лечь спать. Под влиянием внезапной мысли он пересек улицу и вошел в дом. Лифт был как раз напротив входной двери. Он пересек вестибюль, остановился на полдороге и посмотрел на табло над дверью лифта. Стрелка указывала на шестой этаж. Он терпеливо ждал. Внезапно стрелка пришла в движение: шесть, пять, четыре... Стрелка остановилась.

– Четыре, – сказал он себе. – Редфилды живут на четвертом.

Стрелка вновь пришла в движение. Он выбежал из дома и занял свой пост под мокрым козырьком. Льюис, а может, и Маргарет – кто-то из них вывел пса на прогулку перед сном. Он подумал, ему-то что за дело, и снова стал мечтать о теплой постели. Вышла Маргарет Редфилд, она держала на поводке собаку. В этот момент на углу появился патрульный.

Было без пяти двенадцать.

Проходя мимо, патрульный покосился на Мейера. Он отметил мужчину без шляпы, с лысым черепом, поднятым воротником, стоявшего перед закрытой булочной. Без пяти двенадцать, дождь, пустые улицы... Патрульный повернул обратно.

* * *

Снайпер совсем запыхался. Он перепрыгнул через вентиляционный колодец, разделивший два дома, и занял позицию за парапетом. Он смотрел вниз на улицу. Улица была пуста, необитаема, но он знал, что очень скоро она появится на углу, спокойно обойдет квартал, ведя на поводке собаку. Он знал, что скоро она умрет. Он тяжело дышал, он ждал.

В его руках – длинное смертоносное ружье. Еще более смертоносное потому, что оптический прицел переносил мишень прямо ему под нос. Он нацелил ружье на фонарный столб, стоящий на полпути на улице. Далекий. Но и близкий, благодаря прицелу. Он подумал, что она будет хорошей мишенью.

Он спросил себя, сможет ли он когда-нибудь остановиться, будет ли она последней, не должна ли была она быть первой. Он знал, что собака потащит ее к столбу. Он знал, что там она остановится. Он переместил столб в перекрестье прицела и проклял дождь. Он никогда бы не подумал, что дождь будет так ему мешать. Видно было как сквозь туман, и он подумал, не лучше ли будет отложить это до следующего раза.

Нет.

Он подумал: “Банда негодяев. И ты. Я должен был начать с тебя”.

Дождь колотил его по плечам, по голове. На нем был черный непромокаемый плащ. Ночь обнимала его, ночь его прятала. Дрожь нетерпения пробежала по его телу, он ждал. “Где ты? Ну, иди под мое ружье, иди под мой прицел, давай иди, я убью тебя, иди, иди...”

* * *

Собака остановилась на углу, около пожарного гидранта, понюхала, заколебалась, снова понюхала. Мейер, пристально следивший за Маргарет и собакой, не заметил, что к нему подошел полицейский.

– Что это вы тут делаете? – спросил полицейский.

Мейер вздрогнул:

– Что?

– Какого черта вы тут торчите?

Мейер улыбнулся. Не хватало только усердного полицейского!

– Послушайте! – начал было он.

Полицейский толкнул его. Он только что заступил на дежурство, у него была сильная изжога и не было никакого желания выслушивать сказки какого-то подозрительного типа, который, казалось, замышлял что-то недоброе.

– Проходите! – сказал он со злобой. – Слышите, проходите!

Мейер перестал улыбаться.

– Эй, вы! Вы что, не видите, что я...

– Неприятностей хотите? – спросил полицейский. Он ухватил Мейера за рукав.

Именно в этот момент Маргарет Редфилд исчезла за углом.

Снайпер увидел, как она вышла из-за угла. Пелена дождя немного скрывала ее, но он их сразу узнал – ее и собаку. Он вытер руки о плащ и только тогда понял, что плащ был еще более мокрым, чем ладони.

“Я убью тебя легче, чем остальных, – подумал он. – Дрянь, я убью тебя гораздо легче, чем остальных”.

Он уже отдышался, но сердце стучало как барабан, а руки начали дрожать. Он снова наклонился над парапетом и увидал, что она спокойно идет по улице.

Дул сильный ветер. Нужно было принять это в расчет. Он вытер воду, заливавшую ему глаза, прижал приклад к плечу, навел прицел на фонарь и стал ждать.

“Давай иди. Ах ты, погань, ты идешь или...”

* * *

– Я детектив полиции, – сказал Мейер, – и постарайтесь отпустить мой рукав.

Вместо того чтобы повиноваться, полицейский заломил ему руку за спину и обшарил в поисках оружия. Ему не составило труда обнаружить револьвер.

– У вас есть разрешение на эту штуку? – спросил он.

Мейер смотрел на другой конец улицы и никого не видел. Он только слышал стук каблуков Маргарет, поворачивающей за угол.

– Идиот! – крикнул Мейер полицейскому. – Ты что, хочешь снова патрулировать Бестаун? Дай сейчас же револьвер!

В голосе Мейера полицейский распознал типично профессиональные интонации и подумал, что вполне может снова оказаться в Бестауне, если не подчинится этому щипаному негодяю.

– Вы понимаете... – начал он сокрушенно.

Но у Мейера не было ни желания, ни времени выслушивать оправдания. Он рванул к перекрестку и вышел на другую улицу. На полдороге он увидел Маргарет Редфилд; собака в нерешительности стояла у фонарного столба на краю тротуара. Он пошел за ними, перебегая от подъезда к подъезду, чтобы не быть замеченным. Он был уже метрах в тридцати, как вдруг она рухнула на тротуар. Выстрела он не слышал.

Она упала очень быстро и бесшумно. Мейер знал, что Маргарет была застрелена, но совершенно не представлял, где мог спрятаться снайпер. Он побежал было к женщине, потом остановился, посмотрел на крыши домов. Фокстерьер принялся лаять, скорее даже скулить – ужасный жалобный вой, похожий на мрачное завывание койота. “Женщина, – подумал Мейер. – Надо позаботиться о женщине”.

“Крыша! Надо посмотреть на крыше! Какая крыша? Куда идти?” Он резко остановился посреди улицы.

“Убийца где-то наверху”, – подумал он, и рассудок его перестал действовать. Стучал дождь, на тротуаре лежала Маргарет Редфилд, выла собака, любопытный полицейский показался на углу улицы, и в голове у Мейера все смешалось. Он не знал, что делать. Он не знал, в какую сторону броситься.

Как робот, он добежал до ближайшего от фонаря дома, мимо истекавшей кровью Маргарет Редфилд и ее воющего пса, добежал, не думая о том, что делает, инстинктивно, потому что, очевидно, выстрел был сделан оттуда. Потом он остановился на тротуаре, на секунду закрыл глаза и заставил себя думать. Убийца спустился не здесь. Скорее всего, он перепрыгнул через вентиляционный колодец на соседнюю крышу и ушел по ближайшей поперечной улице.

Он помчался на перекресток. Поскользнулся на мокром асфальте, едва не упал. Опять побежал, судорожно сжимая в руке револьвер. Добежал до угла, обогнул его, пробежал перед домом Редфилдов, поднял глаза... Окна были все так же освещены... Мейер посмотрел на улицу и ничего не увидел. Где ты? Ну где же ты?

Полицейский обнаружил тело Маргарет Редфилд. Когда он собрался пощупать пульс на руке, на него бросился фокстерьер. Он ударил собаку и взял Маргарет за руку. Из раны в плече текла кровь.

Она была в тяжелом состоянии, лил дождь, полицейского мучила изжога. Тем не менее он понял, что она не умерла. Он сразу же позвонил в ближайшую больницу и вызвал “скорую”.

Снайпер не спустился на улицу там, где его ждал Мейер. Мейер подумал, что он, должно быть, покинул крышу, удрал с другой стороны, его поглотили дождь и тьма. Он будет продолжать убивать.

Мейер убрал револьвер в кобуру, спрашивая себя, на какое количество ошибок имеет право полицейский. Он поднял голову и услышал, как подъезжает “скорая”.

Глава 17

Больница была погребена под медленным бесконечным дождем, серым, как ее стены. Они приехали туда в час ночи. Припарковав машину, прошли в приемный покой. Медсестра объяснила, что миссис Редфилд поместили в палату 407.

– Мистер Редфилд уже здесь? – спросил Мейер.

– Да, он наверху, – ответила медсестра. – Врач миссис Редфилд тоже там. Вам придется спросить у него разрешения, чтобы поговорить с больной.

Она направилась к лифту. Карелла нажал кнопку вызова и сказал:

– Редфилд слишком быстро приехал.

– Он был в душе, когда я поднялся к ним, чтобы предупредить, что его жену ранили, – сказал Мейер. – Он перед сном принимает душ. Потому-то в ванной и был свет.

– Как он отреагировал?

– Он мне открыл в банном халате, с него лилась вода. Сказал, что сам должен был вывести собаку.

– Это все?

– Все. Потом спросил, где его жена, заверил, что сейчас же оденется и поедет.

Они доехали в лифте до четвертого этажа и остановились в коридоре перед дверью в палату Маргарет. Десять минут спустя из палаты вышел седой мужчина лет шестидесяти. Он посмотрел на часы и быстро пошел к лифту. Карелла остановил его.

– Простите, – сказал он.

Мужчина обернулся.

– Вы лечащий врач миссис Редфилд?

– Да, я доктор Фидио.

– Детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата. Мой коллега – детектив Мейер.

– Очень приятно, – сказал Фидио, пожимая им руки.

– Мы хотели бы задать несколько вопросов миссис Редфилд, – сказал Карелла. – Как по-вашему, выдержит она?

– Не знаю, – ответил Фидио с сомнением, – я только что дал ей снотворное. Оно скоро подействует. Впрочем, если вы ненадолго...

– Мы постараемся закончить как можно быстрее.

– Буду вам признателен, – сказал Фидио, на секунду умолк, потом добавил: – Я прекрасно осознаю, что речь идет о тяжком преступлении, но я бы просил вас не утомлять Маргарет. Она выкарабкается, но ей понадобятся все ее силы.

– Мы понимаем, доктор.

– Льюису тоже. Я знаю, что вы должны его допросить, но он и так подвергся тяжким испытаниям за этот месяц.

– Вы хотите сказать, что он беспокоился за Маргарет?

– Да.

– Конечно, это вполне понятно; – сказал Карелла. – Очень тяжко осознавать, что снайпер разгуливает на свободе, и спрашивать себя, когда...

– Да-да, конечно, и это тоже.

Мейер с любопытством уставился на Фидио. Потом повернулся к Карелле. Тот тоже пристально смотрел на доктора. Около дверей палаты внезапно воцарилась тишина.

– И это тоже? – переспросил наконец Карелла.

– Что вы хотите этим сказать? – подхватил Мейер.

– Что его еще мучает? – продолжил Карелла.

– Ну, вся эта история с Маргарет. Это не имеет никакого отношения к вашему расследованию, господа. Маргарет Редфилд была ранена и чуть не умерла этой ночью. А то, другое – это ее личное дело. – Он снова посмотрел на часы. – Если вы хотите ее допросить, советую поторопиться. Снотворное...

– Доктор Фидио, это мы должны определять, что относится к этому делу, а что нет. Что беспокоит Льюиса Редфилда?

Доктор Фидио тяжело вздохнул. Он внимательно посмотрел на детективов и рассказал им все, что они хотели знать.

Когда они вошли в палату, Маргарет Редфилд спала. Муж сидел рядом с ней, печальные карие глаза на круглом лице придавали ему туповатый вид. Черный плащ лежал на стуле в другом конце палаты.

– Добрый вечер, мистер Редфилд.

– Добрый вечер, детектив Карелла, – ответил Редфилд.

За его спиной дождь стучал в окно, стекая по стеклу, превращая его в волшебный экран с лучами живого света.

– Доктор Фидио сказал, что ваша жена поправится.

– Я надеюсь, – произнес Редфилд.

– Совсем не весело, когда в тебя стреляют, – сказал Мейер. – В фильмах все кажется так просто, но это вовсе не смешно.

– Да уж, – вздохнул Редфилд.

– Полагаю, в вас никогда не стреляли?

– Нет.

– Вы воевали? В каких войсках?

– В пехоте.

– Вы были на фронте?

– Да, – ответил Редфилд.

– Значит, умеете обращаться с оружием?

– Конечно.

– Нам кажется, вы хорошо умеете обращаться с оружием, мистер Редфилд.

Редфилд с внезапно возникшим подозрением спросил:

– Что вы хотите этим сказать?

– Нам кажется, что во время войны вы были отличным стрелком. Не так ли, мистер Редфилд?

– Сносным.

– Значит, с тех пор вы значительно продвинулись вперед.

– Что вы хотите этим сказать? – повторил Редфилд.

– Мистер Редфилд, где вы были ночью, когда ваша жена вышла из квартиры с собакой?

– В душе.

– В каком душе?

– Что... что вы имеете в виду? В душе, в обыкновенном душе, – сказал Редфилд.

– В ванной комнате или на крыше? Шел дождь, мистер Редфилд. Вы поэтому промахнулись? Поэтому угодили в плечо?

– Я не знаю, о чем... о ком... моя жена, вы хотите сказать? Вы говорите о Маргарет?

– Да, мистер Редфилд. Вы знали, что ваша жена выведет собаку незадолго до полуночи. Как только она покинула квартиру, вы поднялись на крышу здания на углу улицы и стали ждать ее. Вот о чем мы говорим, мистер Редфилд.

– Это... Я никогда не слыхал ничего более бессмысленного. Как? Я... я был в душе, когда... когда это произошло. Я даже дверь открыл в халате. Я...

– Сколько времени нужно, чтобы выстрелить в цель, снова спуститься в квартиру и встать под душ, мистер Редфилд?

– Нет, – сказал Редфилд, качая головой, – нет.

– Мистер Редфилд, – сказал Карелла, – мы только что в коридоре говорили с доктором Фидио. Он рассказал, что в браке с миссис Редфилд вы хотели иметь детей. Вот уже два года. Это точно?

– Точно.

– Он сказал, что в начале апреля вы пришли к нему, вы думали, что детей нет, быть может, по вашей вине.

– Да.

– Но доктор Фидио рассказал вам, что ваша жена Маргарет перенесла операцию по удалению матки в ноябре сорокового года и не может иметь детей. Это так?

– Да, он мне так сказал.

– А до этого вы не знали?

– Нет.

– Но у вашей жены, без сомнения, есть шрам. Вы никогда не спрашивали, откуда он?

– Спрашивал. Она сказала, что ей удалили аппендицит.

– Но когда доктор Фидио рассказал вам о том, что это была за операция, он еще добавил, что ее пришлось сделать в результате некой вечеринки, имевшей место в сороковом году, и что венерическое заболевание, которое...

– Да, да, – произнес Редфилд измученным голосом, – он мне все это рассказал. Я не понимаю, почему...

– Сколько вам лет, мистер Редфилд?

– Сорок семь.

– У вас были дети?

– Нет.

– Вы, должно быть, очень хотите их иметь?

– Я... я хотел ребенка.

– Но из-за “них” это стало невозможно, не так ли?

– Я... я... не понимаю, что вы хотите сказать. Совсем ничего не понимаю.

– Совершенно верно, мистер Редфилд. Вы не знали, кто “они” были. Вы только знали, что после представления “Долгого возвращения” была вечеринка, и решили, что на ней были все, кто играл в спектакле. Что же вы сделали? Вы отыскали старую театральную программку Маргарет и устраняли их одного за другим в порядке выхода на сцену.

Редфилд покачал головой.

– Где ружье, мистер Редфилд? – спросил Карелла. – Кто следующий в вашем списке?

– Я ничего такого не делал, – сказал Редфилд. – Я никого не убивал.

– Это ваш плащ? – спросил Карелла. – Если да, то лучше наденьте его.

– Почему? Куда вы меня ведете?

– В участок.

– Зачем? Я же вам сказал, что я не...

– Вы обвиняетесь в убийстве, мистер Редфилд, – произнес Карелла торжественно.

– Я никого не убивал! Как вы можете... Вы и о Коэне думали, что он виноват.

– Есть только одно отличие, мистер Редфилд: на этот раз мы уверены.

* * *

Было два часа ночи, когда они вернулись в комиссариат. Сначала Редфилд пытался хорохориться, но он не знал, что, пока его допрашивали, полицейские обыскивали его квартиру. Он все отрицал. Он упрямо повторял, что был в душе, когда ранили его жену, что ничего не знал, что ему обо всем рассказал Мейер. Как он мог оказаться на крыше? Когда застрелили Коэна, он был на работе. Да, никто не видел его после совещания в половине четвертого. Конечно, он мог уйти из конторы по служебной лестнице, добраться до комиссариата и дождаться Коэна, но разве это не бредовое предположение? В таком случае в убийстве можно обвинить первого встречного. Нет, он не имеет никакого отношения к этому делу.

– Где вы были в пятницу четвертого мая? – спросил Карелла.

– Дома, – ответил Редфилд.

– Вы ходили на работу?

– Нет, я был простужен. – Он замолчал. – Спросите у жены, она подтвердит. Весь день я провел дома.

– Мы обязательно спросим, – сказал Карелла, – уж поверьте. Как только она будет в состоянии разговаривать.

– Она вам скажет!

– Она скажет, что вы не были в Миннеаполисе, не так ли?

– Я там никогда не был. Я здесь ни при чем. Вы совершаете ужасную ошибку.

В этот момент в дежурку вошел полицейский. Может быть, Редфилд признался бы и так, все они этим кончают. Полицейский направился прямо к Карелле и положил на стол длинный кожаный чехол.

– Мы нашли это в шкафу, в его спальне.

Карелла открыл чехол. Это был автоматический карабин “Винчестер-70”.

– Это ваше, мистер Редфилд? – спросил Карелла.

Редфилд замолчал. Он пристально смотрел на карабин.

– И еще вот это лежало на полке за шляпами, – продолжал полицейский.

Рядом с карабином он положил на стол коробку патронов “Ремингтон-308”. Карелла посмотрел на патроны, потом повернулся к Редфилду.

– Мистер Редфилд, – сказал он, – через десять минут баллистическая экспертиза даст ответ на все наши вопросы. Вы не хотите избавить нас от лишней работы?

Редфилд вздохнул.

– Ну?

Еще один вздох.

– Позвони баллистам, Мейер, – сказал Карелла. – Пусть пришлют кого-нибудь за карабином. Надо сравнить пули...

– Не надо, – произнес Редфилд.

– Стенограф! – крикнул Карелла.

– Я не хотел их убивать. Я никого не хотел убивать, – сказал Редфилд. – Вначале...

– Минутку, – прервал Мейер. – Мисколо, ты позвал стенографа?

– Понимаете, – продолжал Редфилд, – когда доктор Фидио объяснил мне, что произошло с Маргарет, я... это было шоком для меня, конечно. Я подумал... я не знаю, о чем я подумал...

– Мисколо! Да скоро ты там, черт возьми?

– Бегу! Бегу! – кричал Мисколо. Он почти вбежал в дежурку, приладил блокнот на колено и сам стал стенографировать признания Редфилда.

– Разочарование, – конечно, – сказал Редфилд. – Я хотел иметь детей, пока еще не совсем поздно. – Он пожал плечами. – И потом... когда... когда я стал обо всем этом размышлять, мне кажется, я... Гнев меня охватил. Понимаете, моя жена не могла иметь детей. И никогда не сможет из-за операции. А это по их вине, понимаете? Тех, кто с ней это сотворил. Тех, кто был на вечеринке, о которой мне рассказал Фидио. Только я... я не знал, кто они.

– Продолжайте, мистер Редфилд.

– Я случайно нашел программку. Искал что-то в шкафу и наткнулся на пыльный чемоданчик... совсем запыленный... Программка была внутри. Вот так я... так вот... узнал их имена. Я знал, что именно эти люди сотворили с ней такое, те, кто был на вечеринке, и я... я стал их искать. Сначала не для того, чтобы убить. Я хотел только их увидеть, посмотреть на людей, из-за которых у моей жены не могло быть детей. А потом... не знаю когда, кажется, в тот день, когда я разыскал Бланш Леттиджер... Я шел за ней до самого ее грязного логова, и она... она остановила меня на улице и стала приставать. Думаю, именно в этот день... Когда я увидел, каким дерьмом она стала, вспомнил, какие гадости они творили с Маргарет, наверное, именно тогда я решил убить их всех. – Редфилд на минуту умолк, Мисколо поднял голову. – Я совсем не специально убил Энтони Форреста первым. Я просто решил убить его сначала, и все. Наверное, подсознательно я знал, что не должен убивать их в том порядке, в каком они указаны в программке. Надо просто наудачу... видите ли... Чтобы не заметили связи между ними... Просто убить их как будто... как будто они не имели друг к другу никакого отношения.

– Когда вы решили убить свою жену, мистер Редфилд?

– Не знаю... Не сразу. Ведь она же была их жертвой, не так ли? Но потом... Я мало-помалу понял, в какой опасной ситуации очутился. А что, если установят связь между убитыми? Что, если заметят, что все они были в одной университетской труппе? Понимаете, если бы, убив всех, я оставил Маргарет в живых, вы подумали бы, что это странно. Подумали бы: почему пощадили только ее? Единственную из всей труппы? Положение мое было крайне опасным.

– Итак, вы решили и ее убить. Чтобы обезопасить себя?

– Да... нет... не только. – Глаза Редфилда загорелись злобой. – Откуда мне знать, что она ни в чем не виновата? Что в тот вечер она действительно была их жертвой? Или она пошла за остальными добровольно... в эту грязь. Я не знал, вы понимаете... Тогда я решил и ее убить. С десятью остальными. Поэтому я и пришел к вам. Чтобы меня не заподозрили. Я подумал, что, если сам первый сообщу вам об опасности, грозящей Маргарет, меня не заподозрят.

– Значит, вы были четвертого мая в Миннеаполисе, мистер Редфилд?

– Да. Это я убил Питера Келби.

– А Коэн?

– Что вы хотите знать?

– Как вы рассчитали свой удар?

– Да, это было опасно. Я не должен был рисковать. Но раз уж получилось...

– Как вы это сделали, мистер Редфилд?

– Вчера я ушел отсюда в час дня и приехал в контору в половине второго. Продиктовал несколько писем секретарше и без четверти три пошел на совещание. Я сказал, что оно началось в три, а закончилось в четверть четвертого. Я ушел по служебной лестнице. В моем офисе есть маленькая дверь в коридор, и я спустился...

– Вы никого не встретили?

– Нет.

– Вы кого-нибудь предупредили, что уходите?

– Нет. Я хотел было сказать секретарше, чтобы меня не беспокоили в течение часа, но передумал. Я подумал, что потом, когда начнут задавать вопросы, пусть лучше думают, что я был где-то в здании.

– Вы готовились всерьез, не так ли, мистер Редфилд?

– Я собирался убить, – просто ответил Редфилд.

– Вы отдавали себе отчет в том, что совершаете убийство?

– Конечно, отдавал.

– Что вы сделали, когда ушли из конторы?

– Поймал такси и поехал домой за карабином.

– Вы все время хранили его дома?

– Да, в шкафу. Где его нашел ваш человек.

– Ваша жена видела его?

– Да, один раз.

– Она не спросила, зачем вам ружье?

– Она не знала, что это карабин. Оружие было в чехле. Я сказал ей, что это спиннинг.

– И она поверила?

– Думаю, она никогда в жизни не видела ни карабина, ни спиннинга. Она не могла знать, что это такое.

– Итак, вы поехали за карабином...

– Да. Я поймал такси. Через двадцать минут приехал к дому, а еще через десять был в парке напротив комиссариата. Коэн вышел в четыре часа, и я его убил. Потом бегом пересек парк и снова сел в такси, но уже на другой стороне парка.

– Вы увезли карабин с собой?

– Нет, оставил в автоматической камере хранения на Центральном вокзале.

– И забрали, когда вчера вечером возвращались домой?

– Да. Видите ли, я решил убить Маргарет вчера вечером. Я промахнулся из-за дождя.

– Где вы взяли карабин, мистер Редфилд?

– Купил. В тот день, когда решил их всех убить.

– А глушитель?

– Сделал из куска медной трубы. Я боялся, что дуло разнесет первым же выстрелом. Но мне повезло. А вообще-то глушители портят оружие, да.

– Мистер Редфилд, вы знаете, что убили восемь человек?

– Знаю.

– А почему вы не усыновили какого-нибудь ребенка? Вы сумели совершить все эти убийства, но не сообразили, что можно прийти в службу социального призрения! Черт возьми, почему?

– Мне как-то в голову не пришло, – сказал Редфилд.

* * *

Признание было отпечатано и подписано. Редфилда заперли в камере на первом этаже. Потом, утром, его переведут в центральную тюрьму.

Карелла взял телефон и позвонил ди Паскуале, чтобы сказать ему, что он может спать спокойно.

– Спасибо, – ответил ди Паскуале. – Черт, который теперь час?

– Пять утра, – сказал Карелла.

– Вы что, никогда не спите? – спросил ди Паскуале, вешая трубку.

Карелла улыбнулся и отодвинул телефон. Потом, днем, он позвонил Хелен Вейль, чтобы сообщить ей хорошую новость.

– Просто здорово, – сказала она. – Теперь я могу спокойно уехать.

– Куда вы едете, миссис Вейль?

– В летнее турне. В следующем месяце начинается театральный сезон. Вы не знали?

– Конечно! – воскликнул Карелла. – Где была моя голова?

– Я еще раз хочу вас поблагодарить, – сказала Хелен.

– За что, миссис Вейль?

– За вашего полицейского, – произнесла она. – Совершенно очаровательный мальчик.

* * *

Синтия Форрест зашла в комиссариат во второй половине дня, чтобы забрать бумаги, которые приносила: старые вырезки из журналов, записные книжки, театральную программку. Когда она уходила, в коридоре ей встретился Берт Клинг.

– Мисс Форрест, – сказал он, – я хочу извиниться перед вами...

– Идите вы к черту! – сказала Синди. Она спустилась по металлической лестнице и вышла на улицу.

Детектива остались одни в пустой дежурке. Это был один из последних майских дней, начиналось долгое лето. С улицы доносился задыхающийся шум города: миллионы спешащих людей.

Зазвонил телефон.

– Ну, поехали! – сказал Клинг, снимая трубку.