/ / Language: Русский / Genre:det_police, / Series: 87-й полицейский участок

Озорство

Эд Макбейн


Эд макбейн. Озорство Мир Москва 1995 5-03-003147-2 Ed McBain Mischief 87th Percinct

Эд Макбейн

Озорство

Посвящается Джуди и Майклу Корнерам.

Город, описанный на страницах книги, — плод авторского воображения. Персонажи и места, где они действуют, вымышлены.

Только описание работы полицейских основано на повседневной практике расследования преступлений.

Глава 1

Ночь. Стрелки на светящемся циферблате часов показывали десять минут третьего. Дождь прекратился около полуночи, а то бы он и носа не высунул из дома. Потому что писаки в дождь не работают, боятся, видите ли, намочить свои краскопульты. Писаки чертовы, а вернее, стеномараки.

И каждый новый стеномарака малюет рядом с тем, что намарал его предшественник. Таким образом чистая белая стена постепенно покрывается абракадаброй из каких-то слов и имен, которые и прочитать-то невозможно.

Этой ночью он нашел совершенно новую стену. Она еще не просохла и пахла свежей штукатуркой.

Новые стены, словно магниты, притягивают к себе писак.

Поставьте новую стену или новый забор, и не пройдет и десяти минут, как на ней чистого места не останется, — все будет замалевано. Это для них что-то вроде наркотика, предположил он. Он где-то читал про взломщиков, которые обворовывали квартиры, а напоследок загаживали обувь хозяев.

К материальному ущербу прибавляли моральный. Мало того, что обирали людей, так еще портили то, что оставляли за ненадобностью. Знай, мол, наших! Стеномараки ничем не лучше тех взломщиков. Человек, размалевывающий краскопультом стену или забор, плюет в души своим землякам.

Хоть бы снова не пошел дождь.

Где-то далеко сверкали молнии, гремел гром, но у него теплилась надежда, что гроза обойдет стороной место, где он стоял в засаде, ожидая, что вот-вот кто-нибудь появится.

Это была улица с двусторонним движением, пролегавшая под эстакадой. Ни один стеномарака не станет работать там, где его творение увидят немногие. Они обычно выбирают улицы и дороги с оживленным движением, им нужен постоянный наплыв зрителей, восхищающихся или ужасающихся их потрясающей стенописью. Листья еще не распустились, так что под деревьями укрыться было невозможно. И нигде не было даже намека на спасительную тень. Только голые ветки нависали над бульваром, по которому время от времени проносились машины, сверля ночную темень огнями своих фар. Весна в этом году запаздывала. Двадцать третье марта, понедельник, затянутое облаками небо. Хотя весна и пришла, согласно календарю, три дня назад, но это нисколько не мешало дождю лить как из ведра, правда, с перерывами. И холодно к тому же. Он расхаживал под холодным, пронизывающим дождем и обдумывал план своих действий.

Этой ночью первый из них откроет счет.

Если он, конечно, появится.

Ну, а если сегодня никто не появится, он выйдет на охоту завтра.

Он не будет за ними гоняться, а будет спокойно их поджидать.

Стольких, сколько он сочтет нужным, постигнет кара.

Троих будет вполне достаточно. Одного, потом еще одного и еще одного.

Он думал, что писаки делают свою грязную работу только по ночам. А разве это не так? Никто никогда не видел их за работой при солнечном свете. Днем они, вероятно, разведывают, где появилась новая стена или поставили новый забор, а ночью возвращаются туда и делают пакость. Если этой ночью никто из них не появится, он все равно подстережет пакостника и сыграет с ним свою маленькую шутку.

Поймает его на месте преступления — и бац! Он нащупал в кармане пальто револьвер «смит и вессон» 38-го калибра.

Теперь молнии сверкали на большом отдалении, еле слышно грохотал гром.

Наверху, по еще не просохшему покрытию дороги, проехал автомобиль. В такой пронизывающий холод хорошо быть дома, лежать в теплой постели, а не ждать здесь какого-то осла, которому не сидится дома.

Да приходи же наконец, подумал он, не стоять же мне тут всю ночь. Этак и воспаление легких схватить можно. Он плохо переносил начало весны, его любимым временем года была осень. Все, что хотя бы отдаленно напоминало об осени, ласкало его душу. В осени все ясно, нет ничего неопределенного, и ты смело смотришь в будущее. А март, апрель — о них и вспоминать противно. Третий день весны. Казалось бы, о зиме можно было бы забыть, но леденящий холод пробирал до костей. Только засунутая в карман рука ощущала тепло от ореховой рукоятки револьвера.

Одного, потом еще одного и еще одного.

И залечь на дно.

Только сейчас до него дошло, что дело могло затянуться надолго. Как он об этом раньше не подумал? Кто знает, когда заявится писака и заявится ли вообще. Можно простоять тут всю ночь напролет, а никто и не подумает прийти. И придется тогда дежурить здесь Бог знает сколько ночей.

Ждать в темноте, пока...

Наконец-то.

По улице кто-то шел. Мальчишка семнадцати-восемнадцати лет. Засунув руки в карманы, он оглядывался по сторонам. На уме у него какая-то пакость — это уж точно. Вот он нырнул в тень, отбрасываемую эстакадой, и в это время снова вдалеке сверкнула молния. На этот раз расстояние поглотило звук громового раската. Еще одна машина, разбрызгивая лужи, пронеслась по эстакаде, огни ее фар скользнули по голым веткам деревьев. Он еще дальше отступил в тень.

Мальчишка был одет в джинсы и черную кожаную куртку.

На ногах высокие кроссовки. Обернулся, посмотрел через плечо. Потом снова обернулся, посмотрел направо, налево, прямо перед собой. Остановился под эстакадой, вынул из кармана электрический фонарик. Луч света заплясал по чистой, недавно оштукатуренной стене. Лицо мальчишки расплылось в ухмылке, словно он узрел обнаженную красотку.

Так он и стоял, водя лучом фонарика по стене, внимательно осматривая все ее пространство. Его глаза и луч фонарика словно насиловали девственно чистую стену. Потом он сунул руку под полу куртки, достал оттуда краскопульт и отступил от стены на несколько шагов, чтобы лучше примериться.

В левой руке он держал фонарик, в правой — краскопульт.

Наконец нашел место для своего шедевра.

На стену брызнула красная краска. Он вывел букву П, потом А, потом У. За его спиной послышался шорох, мальчишка резко обернулся и увидел мужчину в черной широкополой, надвинутой на самые глаза шляпе и темном пальто с поднятым воротником. В руке у него был револьвер.

— Вот, — произнес мужчина.

И дважды выстрелил ему в лицо.

Не проронив ни звука, мальчишка рухнул на тротуар под эстакадой. Из ран на лице потекла кровь. Рядом с его телом валялся краскопульт. Снова прогремел выстрел, на этот раз пуля вошла мальчишке в грудь. Мужчина нагнулся, рукой в перчатке поднял краскопульт, нажал на пусковую кнопку, вмонтированную в крышку, и залил красной краской кровь, медленно растекавшуюся по лицу и груди его жертвы. Красная краска смешалась с красной кровью. А в это время, пробуравив ночную тьму огнями своих фар, по эстакаде пронеслась еще одна машина и скрылась вдали, там, где недавно сверкали молнии.

* * *

В середине ночи дождь перешел в снег. Вот так в том году начиналась весна. В девять часов утра снег все еще валил.

— Подумаешь невидаль, — произнес Паркер. — Я помню, как однажды даже на Пасху шел снег.

— Снег 23-го марта — невероятно, — отозвался Клинг.

— Но уж если на Пасху такое могло случиться, — талдычил Паркер.

— А я помню, как в каком-то году евреи и христиане праздновали Пасху в один и тот же день, — вмешался в разговор Мейер.

— Всякое бывает, — сказал Карелла.

— Это потому, что еврейская Пасха произошла от христианской, — бездумно сболтнул Паркер.

Мейер не счел нужным отвечать на такую чушь.

А мрачное серое мартовское небо засыпало город снегом.

За зарешеченными окнами, отгораживавшими комнату детективов от бурного житейского моря, начинался унылый, но сулящий всякие неожиданности день.

Энди Паркер просматривал составленный ночной сменой протокол о смерти пачкуна. В документе было сказано, что патрульные полицейские обнаружили ранним утром труп мальчишки. Убитого звали Альфред о Херрера, уличная кличка Паук. Вероятно, он и пытался написать на стене ПАУК, когда кто-то выпустил ему две пули в лицо и, одну в грудь, а потом разукрасил его красной краской. Так ему, чертовому писаке, и надо, подумал Паркер, но вслух ничего не сказал.

И почему это город должен тратить время и деньги на розыск того, кто это сделал? Было бы из-за кого поднимать весь этот сыр-бор.

— Будем уведомлять близких родственников об этом, или как? — вопросил он, ни к кому персонально не обращаясь.

— Если нас не опередили, — ответил Карелла.

— Вот это-то я и хочу знать, — вздохнул Паркер. — Уиллис отпечатал протокол. Может быть, он уже звонил кому-нибудь, а?

— Там что-нибудь об этом сказано?

— Ничего не сказано.

— Какой-нибудь близкий родственник указан?

— Нет.

— А как же они тогда идентифицировали труп?

— По водительским правам.

— Ну так в водительских правах должен быть указан адрес.

— Нет у меня его водительских прав, — вспылил Паркер. — Есть только протокол Уиллиса, а в нем сказано, что труп идентифицирован по водительским правам.

— Позвони-ка ты лучше в Отдел учета имущества, — посоветовал Клинг. — Узнай, не попали ли к ним его права.

— А почему бы мне не позвонить самому Уиллису и не спросить у него, уведомлял он родственников или нет, а?

— Он, наверное, спит без задних ног, — тактично предположил Мейер.

— Тем хуже для него, — разозлился Паркер. — Бросил мне это дерьмо на стол, чтобы я его разрабатывал до конца, а вот приложить к нему записку, из которой мне было бы ясно, уведомил он близких родственников или нет, не удосужился. У кого-нибудь есть номер его телефона?

— Какая муха тебя укусила? — спросил Клинг, но полистал свою записную книжку и сообщил Паркеру номер телефона Уиллиса.

Паркер бросился к аппарату и начал крутить диск. Только после четвертой попытки ему удалось поднять с постели Уиллиса. И не подумав извиниться, он сразу перешел к делу.

Уиллис рассказал ему, как моторизованный полицейский патруль нашел труп утром в начале седьмого и отвез его в морг.

Смена кончалась, и поэтому родственников не уведомили. Паркер спросил Уиллиса, знает ли он, куда девались мальчишкины водительские права. Тут Уиллис окончательно проснулся.

— А зачем тебе понадобились его права? — с раздражением спросил он.

— Мне нужен его адрес.

— Его адрес записан в протоколе, — растолковал коллеге Уиллис. — Я перепечатал его из водительских прав.

— Неужели, — только и смог произнести Паркер.

— Как раз под его именем. Ты что не посмотрел в графу «адрес»?

— Только сейчас увидел, — пробормотал Паркер.

— Нужно было внимательно прочитать первую страницу протокола, а не будить только что уснувшего человека! — рявкнул Уиллис.

— Да, я должен был сделать это, — проговорил Паркер и, услышав резкий, словно разгневанный, щелчок на другом конце провода, уставился на аппарат. Потом пожал плечами и повернулся к Карелле. — Адрес, оказывается, был записан в протоколе. Не поищешь ли ты номер его телефона в справочнике?

— А ты что сам не знаешь, как это делается? — поинтересовался Карелла.

— Мне тяжело звонить матери мальчишки, сообщать ей, что его больше нет в живых.

— Ничего, учись, — отрезал Карелла.

— Что за проклятый жребий мне достался, — пробормотал Паркер. Выдвинув ящик своего стола, он достал оттуда потрепанный телефонный справочник. — В нашем городе, возможно, живет тысяч десять человек, зовущихся Херрера, — сказал он телефонному справочнику и сокрушенно покачал головой.

Все, что говорил Паркер, или балансировало на тончайшей грани откровенной дерзости или же было откровенной дерзостью. Это зависело от того, кому из присутствующих он высказывал свои мысли. Вот Мейер, например, мог бы обидеться, если бы его назвали жуликоватым еврейским отродьем. И поэтому Паркер заявил во всеуслышание, что еврейская Пасха произошла от христианской, и удовольствовался этим. Зато Стив Карелла, носивший фамилию с гласной на конце, хотя и не был испанцем, взбеленился бы, если кто-нибудь только намекнул бы, что город кишит латиноамерикашками. И Паркер, получив от него недвусмысленный отказ, пожаловался на свою судьбу телефонному справочнику — и все.

Оказалось, что Паркер ошибся в своих расчетах.

В справочнике значилось не десять тысяч Херрер, а всего лишь сто сорок шесть. Но только в этом районе города. Труп писаки нашли на территории их района, но из этого вовсе не следовало, что он и жил здесь, а не в одном из других четырех районов огромного беспокойного города. И Паркеру не оставалось теперь ничего другого, как обзвонить всех этих сто сорок шесть Херрер и потратить на это поганое дело весь рабочий день. И ради чего? Только для того, чтобы сообщить какой-то бабе, которая и по-английски-то вряд ли говорит, что сдох ее паршивый сын и что так ему и надо?

Как иногда он жалел, что был таким добросовестным.

Удача улыбнулась ему на сорок четвертом номере, и он поздравил себя с успехом. Время приближалось к полудню, пора было идти обедать.

Женщину звали Каталина Херрера. Паркер спросил, есть ли у нее сын по имени Альфредо Херрера.

— Да, есть, — ответила она. — А кто это звонит?

Так и есть, сильный испанский акцент.

— Детектив Эндрю Паркер из 87-го участка, — представился он. — Вашему сыну 18 лет?

— Да, восемнадцать. Что-нибудь...

— Он родился четырнадцатого сентября?

— Да. А что?..

— Он погиб, — сказал Паркер.

Потом разъяснил ей, где находится труп, и спросил, могла бы она с ним встретиться, чтобы произвести опознание.

Положил трубку и объявил остальным детективам, что отправляется обедать.

— Смотри, как хорошо справился с этим делом, — похвалил его Карелла.

— Польщен, — улыбнулся Паркер и вышел из комнаты.

— Однажды по Тихому океану, вдали от всех берегов, плыл корабль, — начал Мейер. — Это было во Вторую мировую войну. Громкоговоритель захрипел и голосом старшего боцмана объявил: «Все на ют! Все на ют!»

— Я, кажется, уже слышал эту историю, — сообщил Клинг.

— Про матроса Шаворски? — спросил Мейер.

— Нет.

— Когда все матросы собрались на юте, боцман говорит им: «Вольно. Мы только что получили радиограмму из Штатов. Матрос О'Нейл, ваша мать умерла». Это дошло до капитана. Он вызывает боцмана в свою каюту и делает ему внушение: «Не годится вот так вываливать печальные новости. Ребята оторваны от дома, так что в подобных ситуациях будьте с ними поделикатнее». Боцман откозырял и говорит:

«Есть, сэр. Прошу прощения, сэр. В следующий раз, если случится такое, сэр, обещаю быть тактичнее».

— Ты уверен, что я это не слышал? — спросил Клинг.

— Почем я знаю, что ты слышал, а что не слышал? Через пару месяцев голос боцмана снова объявляет по громкоговорителю: «Все на ют! Все на ют!» Матросы собрались на юте, и боцман говорит им: «Мы только что получили радиограмму из Штатов. Все, чьи матери живы, шаг вперед. Матрос Шаворски, не торопитесь».

Карелла покатился со смеху.

— Ничего не понял, — захлопал глазами Клинг.

— Наверное, потому, что ты уже слышал это, — съязвил Мейер.

— Нет, я не помню, что когда-нибудь слышал этот анекдот, я просто не понял его смысл.

— Он пришел мне на ум, когда я послушал, как Паркер разговаривал с матерью погибшего парнишки, — сообщил ему Мейер.

— Погибшего парнишку звали Шаворски?

— Отстань, — попросил его Мейер.

— А мне показалось, что у него латиноамериканская фамилия.

— Отстань, — повторил Мейер и подбежал к зазвонившему на его столе телефону.

— Шаворски — совершенно не звучит по-испански или по-итальянски, — сказал Клинг и подмигнул Карелле.

— Да ну тебя! Кончай! — отмахнулся от него Мейер и поднял телефонную трубку. — Восемьдесят седьмой участок, Детектив Мейер, — представился он. Выслушал, кивнул головой и сказал: — Подождите секундочку, пожалуйста. Стив, тебя. Четвертую.

Карелла нажал на четвертую кнопку, вмонтированную в параллельный телефон, который стоял на его столе, и взял трубку.

— Детектив Карелла, — сказал он.

— Доброе утро, — послышался приятный голос. — Или уже день?

— Половина первого, сэр, — уточнил Карелла, взглянув на стенные часы. — Чем могу служить?

— Говорите, пожалуйста, погромче, — попросил голос. — Я немного туговат на ухо.

* * *

Лейтенант сыскной полиции Питер Бернс заявил троице, что они и так уже потратили слишком много времени на это дело.

— Мне бы не хотелось, чтобы снова объявился Глухой или брат Глухого. Не желаю больше ни минуты тратить на его проклятые глупости. Мужик вообразил, что он может звонить в участок, когда ему в голову взбредет. В котором часу он звонил?

— Около полудня, — ответил Карелла.

Трое детективов стояли изломанным полукругом возле стола Бернса. Снегопад прекратился, и слабые солнечные лучи робко проникали через окна в угловой кабинет лейтенанта, навевая весеннее настроение маленькой компании служителей правопорядка. Детективу второго класса высокому и стройному Стиву Карелле — темные волосы и карие глаза делали его немного похожим на азиата. Детективу второго класса Мейеру Мейеру, такому же высокому, как Карелла, или даже чуть выше его, плотному, лысому и голубоглазому, с выражением неистощимого терпения на круглом лице. Берту Клингу, любимчику следовательского отдела, белокурому, с глазами цвета лесных орешков и простодушным взглядом деревенского жителя, хотя он и изучил уже большой развращенный город вдоль и поперек. Всем им было около тридцати, одному чуть больше, другому чуть меньше.

И все они были уверены, что Глухой снова появился на их горизонте, один только лейтенант начисто отметал эту вероятность.

— Что он сказал? — спросил Бернс.

— Сказал, что дал с нами маху.

— Дал с нами маху, — безучастно повторил Бернс и покачал головой. В свои сорок с небольшим лейтенант уже начал проявлять своенравие. Несколько лет назад он бы только приветствовал появление Глухого, Его розыск оживил бы скучную работу детективов, в которой все было известно наперед. Но теперь... теперь Бернс не увидел бы в нечастых появлениях Глухого, превращавших его ребят в компанию недотеп, ничего кроме дерзкого вызова. Он возникал словно джинн из бутылки, и они начисто лишались способности предугадывать его действия. Они выбились из сил, пытаясь помешать ему совершить последнюю проделку, но их действия были какими-то неуклюжими, их будто заворожили. И если бы не неизвестно откуда свалившаяся удача, Глухой натянул бы им носы, — овладел бы городом, когда бы ему это заблагорассудилось, и для собственного удовольствия уничтожил бы половину населения.

При одном только его имени ребята впадали в прострацию. Как бы он ни называл себя — L. Sordo (вместо El sordo, что значит Глухой по-испански), Taubman (вместо der taube mann, что значит Глухой по-немецки) или Dennis Dove, а чаще просто Den Dove (вместо den dove, что значит Глухой пошведски), — одно его присутствие в городе превращало детективов 87-го участка в ни на что не годных полицейских.

— Что он еще сказал? — спросил Бернс, чувствуя, что его настроение портится, а терпение истощается.

Он сидел за столом, в полосе солнечного света, и выглядел как человек, способный побить всякого в рукопашной схватке. Маленькое плотное тело, скуластое лицо, толстые цепкие руки, волосы с сильной проседью, искрившиеся на солнце суровые голубые глаза с затаившимся в них любопытством, хотя он и пытался убедить ребят, что этот проклятый глухой тип его абсолютно не интересует.

— Сказал, что прошло много времени...

— Мммм, — промычал Бернс и с кислой миной кивнул головой.

— ...но он помнит, как крепко мы его любим...

— Еще бы.

— ...и он знает, что мы ждем его с распростертыми объятиями и наши сердца поют от радости.

— Как же!

— А еще он сказал, что нам недолго осталось ждать, когда он нас снова одурачит.

— Мммм. А что показал АОН?

Так сокращенно назывался автоматический определитель номера, вот уже почти две недели красовавшийся на рабочем столе каждого детектива. Прежде сыщики видели этот прибор только на экранах телевизоров в коммерческих фильмах.

Жертва-красотка говорила по телефону звонившему ей негодяю, что ей известно, откуда он ей звонит, и тут — о чудо! — на дисплее ее аппарата возникал номер его телефона.

А теперь АОН стал обязательной принадлежностью комнаты детективов, и отпала необходимость долго и нудно устанавливать номера телефонов звонящих в участок людей. Они перед вами — на дисплее!

— Пустой номер, — ответил Мейер. — Мы проверили его по справочнику. Автомобильный радиотелефон, принадлежащий женщине по имени Мэри Календар.

— Вы звонили по этому номеру? Хотя неважно, меня это не интересует.

— Я звонил, — сказал Карелла. — Получил сообщение, что абонент покинул автомобиль и переместился за пределы зоны надежной идентификации.

— Это значит, что он отключил питание. А та женщина? Мэри?..

— Календар. Я узнал из справочника номер ее домашнего телефона, — доложил Карелла. — Расспросил ее, и она мне сказала, что радиотелефон был похищен сегодня из ее машины.

— С этим все ясно. Он пользовался краденым телефоном.

— По крайней мере один раз. Не исключено, что потом он позвонит с другого телефона.

— Я не хочу, чтобы вы отвечали.

— Как же мы можем не отве?..

— Тогда вешайте трубку, как только поймете, что это он звонит.

— Так мы его никогда не поймаем, Пит.

— А мне все равно, поймаем мы его или нет. Не желаю ничего предпринимать для этого. Что он еще сказал?

— Ничего больше не сказал.

— Назвал свое имя? — спросил Бернс, продолжая розыгрыш.

— Да, назвал, — ответил Карелла.

— Сказал вам свое имя!?

— Я спросил: «Кто звонит?», а он...

— Сказал вам свое имя? — изумился Бернс.

— Он ответил: «Можете называть меня Сэнсоном».

— Сэмсон?

— Сэнсон. Н, а не М. — Он произнес по буквам: С — Э — Н — С — О — Н.

— Сэнсон, — произнес Бернс. — Нужно поискать эту фамилию в телефонных справочниках.

— Поискали, — сообщил Клинг.

— Во всех пяти справочниках, — прибавил Мейер.

— И нашли целых двенадцать Сэнсонов в...

— Нет, — прервал его Бернс. — Нет, будь я проклят! Запрещаю вам опрашивать этих людей! Он снова затеял с нами подлую игру, но на этот раз мы ему не поддадимся! Возвращайтесь к делам, которые расследовали до его звонка. А если он опять позвонит, вешайте трубку.

— Я вот как раз думал... — проговорил Карелла.

— Не желаю слушать, что ты там думал.

— Ладно, лейтенант.

— Так о чем же ты думал?

— До первого апреля осталось только девять дней.

— Ну и что?

— Первоапрельский День Дураков, — уточнил Карелла.

* * *

Мужчина, стоявший на носу 10-метрового судна модели Крис Крафт был высокого роста, светловолосый, загорелый.

Со слуховым аппаратом в правом ухе. Он зафрахтовал судно на имя Harry Gimperde, причем последний слог фамилии он произносил на французский манер — перд, как в созвучном французском слове merde, а первый слог как начало слова gimlet или конец слова begin. Гарри Гимперд. Если непрерывно произносить Гарри Гимперд, Гарри Гимперд, Гарри Гимперд, Гарри Гимперд, то получалось Hearing Impaired — плохой слух.

Заполнявшей документы служащей фирмы-фрахтователя и в голову не пришло, что блондин со слуховым аппаратом отправляется в маленькое увеселительное плавание, чтобы чуточку скрасить скуку задуманного им важного дела. Девица, составившая компанию мистеру Гимперду, предназначалась для этой же цели и привнесла бы пикантность в путешествие после успешного завершения дела. Она нисколько не сомневалась, что Глухого действительно зовут Гарри Гимперд, и воображала, что у него денег куры не клюют. Ведь только богачи могут позволить себе иметь радиотелефон и зафрахтовать такое большое судно. Она думала так вовсе не потому, что никогда прежде не ступала на палубу судна, ни большого, ни малого. И теперь она молила Бога только об одном: чтобы он ниспослал хорошую погоду. А вообще-то лучше было бы любоваться кораблями с берега. Потом ей вдруг показалось, что мужчина, который назвался Гарри Гимперд ом, не уделяет ей достаточного внимания, хотя налил ей полный стакан французского шампанского и уютно устроил ее на заднице — так он именовал корму — яхты.

Она восседала на подушках, а рядом с ее локтем в ведерке со льдом охлаждалась бутылка с шампанским. Сам же Глухой пошел на нос судна и смотрел оттуда на берег.

Дом, за которым наблюдал Глухой, находился вблизи северного берега Айсолы. Строение чем-то напоминало большой барак, но было выполнено не из жести, а из бетона. Оно состояло в основном из двух частей — прямоугольной нижней и купольной верхней. И в общем производило очень неплохое впечатление. На верху обращенного к реке прямоугольного фасада, там, где он соединялся с куполом, сверкали на солнце буквы из нержавеющей стали:

ДЕПАРТАМЕНТ САНИТАРИИ

Здание это открыло свои двери в январе и выглядело девственно свежим и чистым, хотя его и обволакивали клубы дыма, валившего из двух труб, которые высились на обратной стороне здания. Яхта стояла на стремнине и то и дело подпрыгивала на высоких волнах. Из-за этого здание постоянно выходило из поля зрения бинокля, но Глухой упрямо продолжал наблюдение.

Наблюдать за зданием он начал 15-го января, почти сразу же после официального открытия департамента. Непрерывная слежка продолжалась целую неделю. Глухой пытался выяснить, в какие дни, кроме первой субботы каждого месяца, в департамент санитарии прибывают служащие других ведомств и посетители. В течение всего этого времени он видел только служащих департамента в элегантных зеленых форменных костюмах и громадные грузовики для перевозки мусора и отбросов. 28-го января он снова начал слежку, но перед ним были только те же служащие и те же грузовики.

Лишь в первую субботу февраля его долготерпение было вознаграждено: на территории департамента появились полицейские машины. Из них вышли люди в синей форме.

В тот февральский день Глухой наблюдал за зданием с носа зафрахтованной яхты, а на корме сидела закутанная в матросскую робу очередная девица и пила шампанское. В десять минут первого к фасаду здания, обращенному к реке, подъехал сине-белый фургон с надписью на бортах ПОЛИЦИЯ и припарковался на стоянке для автотранспорта. Из него вышли трое полицейских. На вид птицы невысокого полета, с полицейскими значками на форменной одежде, но без галунов или шевронов. Простые патрульные. Приблизительно через пять минут на автостоянку въехал «линкольн континенталь» без опознавательных знаков, и из него на залитую солнечным светом площадку вышли трое полицейских более высокого ранга. На медных кокардах, украшавших их форменные фуражки, играли отраженные от воды неяркие лучи солнца.

Глухой, не отрываясь, наблюдал за ними в бинокль.

Вскоре с Речного шоссе съехали еще три сине-белые радиофицированные патрульные машины, повернули направо и вкатились на автостоянку. Из первой машины вышли двое патрульных, из второй — патрульный и сержант, а из третьей — сержант и капитан. На бортах всех патрульных машин синей краской было выведено 87 УЧ. По истечении получаса к ним присоединились фургон телевизионщиков и несколько машин без опознавательных знаков. Это съехались газетчики и представители средств массовой информации, чтобы осветить для потомства первый прием в блещущем свежей краской здании департамента. Около часу дня в ту февральскую субботу Глухому стало ясно, что собрались все приглашенные и больше никто не явится.

Сегодня было 23-е марта.

У парадного подъезда здания, высившегося у самого берега на противоположной стороне неспокойной речной гавани, сновали люди в форменной одежде. Но среди них не было видно полицейских. Одни только служащие департамента санитарии, совершенно неинтересная Глухому публика. Полиция вряд ли появится здесь до следующего ежемесячного действия, которое состоится теперь только четвертого апреля.

В феврале сам комиссар почтил своим присутствием маленькое сборище в доме на берегу реки. Компанию ему составили известные Глухому высокопоставленные офицеры полиции — командир детективов Льюис Фримонт и главный инспектор Кертис Флит. В марте, никто из них там не появился. Не было и неизвестных Глухому двух представителей от корпуса полицейских инспекторов, сопровождавших начальство в прошлом месяце. Телевизионщики и газетчики тоже не сочли нужным отразить мартовское действо в средствах массовой информации. Никого в Америке не интересует то, что уже потеряло свою новизну. Даже «Буря в пустыне», потрясающий телесериал, навел бы на зрителей скуку, если бы продлился хоть на мгновение дольше нормы. Глухой не ожидал, что четвертого апреля соберется много народу. Только наряд полицейских, чтобы наблюдать за порядком и протоколировать происшествие.

Он опустил бинокль.

На следующей неделе нужно будет еще раз понаблюдать за зданием, чтобы убедиться, что все идет без изменений.

Четвертого апреля он сам придет на прием, но к этому посещению ему необходимо хорошо подготовиться.

Глухой, улыбаясь, прошел на корму яхты. Девица наливала себе еще стакан шампанского.

— Позволь за тобой поухаживать, — произнес он.

— Спасибо, — поблагодарила девица. — Ты уже закончил свои дела?

— Осмотр берега? Да, — ответил он.

Голос у нее был с легким придыханием, как у Мэрилин Монро, а глаза — цвета изумруда. Глухой накануне посоветовал ей одеть обувь на резиновой подошве и теплую одежду на случай холодной погоды. Девица же вырядилась в белые кроссовки, короткие белые шорты, белую футболку, желтый непромокаемый плащ и желтую зюйдвестку, надвинутую на длинные белокурые волосы. Она сидела, скрестив длинные ноги, плащ распахнулся, в руке она держала стакан и с любопытством смотрела, как в него из бутылки лилось шампанское. Двадцать три, самое большее двадцать четыре года, на глаз определил ее возраст Глухой.

— Готово, — сказал он, наполнив ее стакан, а потом свой.

— Спасибо, Гарри, — прощебетала девица.

Ей никогда не нравилось имя Гарри, но Глухому оно определенно шло. Ему бы пошло любое имя.

— За тебя, — подняв свой стакан, произнес тост Глухой.

— Спасибо, — снова прощебетала девица.

— И за меня, — закончил тост Глухой.

— Очень хорошо, — улыбнулась девица.

— И за чудную музыку, которую мы сейчас вместе сочиним.

Она кивнула головой, но промолчала. Пусть не думает, что легко добьется своего. Они зазвенели стаканами и маленькими глотками выпили шампанское. Яхта качалась на волнах, над рекой дул сильный ветер. Он гнал облака, рвал их в клочья, и наконец проглянуло солнце.

— Внизу нас ждет дисковый магнитофон, — шепнул он.

— Неужели? — в ее изумрудных глазах мелькнул интерес.

— Как ты думаешь, не спуститься ли нам туда?

— А что нас еще там ждет?

Она отвела стакан с шампанским от своих пухлых губок, рот ее приоткрылся. Обутая в спортивную туфлю нога дрожала мелкой дрожью.

— Двуспальная кровать...

— Да ну!

— И много шампанского.

— Мммм.

— И я, — он наклонился и поцеловал ее.

Она вдруг почувствовала головокружение и подумала, не подбросил ли он ей что-нибудь в шампанское. А потом она поняла, что голова у нее закружилась от его поцелуя. «Ах, парень, что ты со мной делаешь», подумала она.

Глухой поднял ее с мягкой скамейки и понес на руках по ходившей ходуном палубе к открытой двери, которая вела вниз. Снес ее по лестнице в какое-то похожее на маленькую кухню помещение. «Кажется, это называется камбуз», подумала она. А он нес ее дальше, пока не донес до двуспальной кровати — единственной вещи, которая более или менее соответствовала своему названию.

Осторожно положив ее на кровать, он сказал:

— Сейчас мы будем с тобой трахаться до упаду, Гейл.

Так звали девицу. И свое обещание он, по ее мнению, выполнил.

Глава 2

— Смотрю я, и мне это совершенно не нравится, — говорил Джиб. — Мы готовимся к бесплатному концерту, до него осталось только двенадцать дней, а ни в печати, ни по радио, ни по телевизору ни звука, ни слова об этом. Вот что мне не нравится.

Джиб был лидером ансамбля рэпперов.

Их было четверо: Джиб, Сильвер и две девушки. Одну из них звали Софи, а другую — Грас. Группа именовалась «Блеск плевка», а выдумал такое сногсшибательное название Джиб. Это было в те времена, когда они еще гремели и вопили на уличных перекрестках в Даймондбеке и назывались «Четыре Кью». Что вполне соответствовало роду музыки, которую они обрушивали на прохожих. Но уже тогда уличные успехи не удовлетворяли Джиба. Это хорошо до поры до времени, думал он, и строил планы стремительного продвижения к — о-о! — сияющим вершинам преуспевания и богатства.

Джиб помнил, как дед рассказывал ему, что в прежние времена словом «блеск» дразнили цветных, но он не имел ни малейшего понятия, откуда произошла эта кличка. Может быть, черных прозвали так потому, что кожа у нас выглядит блестящей, гадал дед. Так или иначе, когда-то это слово было обиходным. Блеск. И Джиб подумал, как было бы хорошо швырнуть его прямо в лицо белякам — блеск! А еще лучше прибавить к нему слово плевок. Вот и получилось «Блеск плевка». Так и представляешь себе огрызающегося и плюющегося чернокожего человека. И этот образ воплотился бы в их музыке. Новое название ансамбля показалось девушкам жутким, а Сильвер нашел, что оно высосано из пальца и никуда не годится. Когда к тебе подходят и интересуются, как называется группа, размышлял он, а ты без тени смущения отвечаешь: «Четыре Кью»[1], разве это не замечательно?

Джиб растолковал ему, что старое название в культурном обществе звучит неприлично и может отпугнуть хозяина студии звукозаписи. Сильвер возразил, что главное, как продюсер примет то, что они собираются предложить ему, а понравится ли ему название группы, не имеет значения. Пусть остается «Четыре Кью» — и все.

В разговор вмешались девушки. Они признались, что чувствуют себя крайне неловко, когда им кричат что-то похожее на: «Эй, трахать вас!». Особенно смущалась Грас, которой в те времена, когда они гремели и вопили за гроши на уличных перекрестках, было всего четырнадцать лет. Грас сказала, что ей стыдно произносить вслух название ансамбля. Да и мать пригрозила ей, что треснет ее по голове, если услышит от нее такую гадость. Грас была единственной девственницей из всех знакомых Джибу в то время девушек. Он считался с ее мнением, потому что от нее, как ему казалось, исходил аромат чистоты.

Он никак не мог понять, почему она ничего не имеет против слова fuck в песнях, которые они исполняют, но стыдится произносить Four Q. Хоть убей, не мог понять. Он был уверен, что «Блеск плевка» звучит несравненно лучше, чем «Четыре Кью». Но нельзя было и отмахнуться от возражения Сильвера. Сильвер горд, как никто из приятелей Джиба, и ему не скажешь просто: «Эй, парень, лидер ансамбля я, а ты знай свое место. Понял?» В один прекрасный день Джиб отвел его в сторону, убедил его в своей правоте, а потом сказал ему, как было бы здорово, если бы он сочинил новую песню под названием «Блеск плевка».

Это была бы программная песня их ансамбля. Идея понравилась Сильверу, и он написал их лучшую песню.

Ибо ничего он так не любил, как сочинять песни. Сильвер принял название «Блеск плевка», и оно в его песне гремело, как гром небесный:

Блеск — вот как меня называют,

Блеск — вот кто я,

Плюю тебе в глаза, парень,

Блеск — это я...

«Блеск плевка» оказалась песней, которая из их первого альбома хлынула прямо в многочисленные однодолларовые издания. «Блеск плевка» оказалась песней, которая дала название ансамблю. Сильвер никогда не позволял Джибу забыть, кто автор этой песни. Сильвер никогда и никому не позволял ничего забывать. Единственной вещью, которую он пожелал забыть, было его собственное имя Сильвестр. Сильвестр Каммингс. Оно было смертельно ненавистно ему. Он говорил, что, когда произносят его имя, он так и видит нечто женоподобное, сервирующее обед и помогающее вам одеться.

Девушки сказали ему, что Сильвестр Сталлоне вовсе не женоподобен, а Сильвер возразил им, что Сталлоне — да будет им известно — звался не Сильвестром, а Слаем. Софи спросила его, почему бы ему самому не назваться Слаем. На это Сильвер ответил, что почему бы ей самой не назваться Слит[2]. Это был едкий намек на то, что до того, как присоединиться к ансамблю, Софи промышляла проституцией.

Все это произошло четыре года назад.

Софи теперь было двадцать два года, а Грас, истинное имя которой было Грейс, восемнадцать лет. Она уже не была девственницей, и в этом был виноват Джиб. Его истинное имя было Джеймс Эдвард Бисон. «Блеск плевка» добился достаточной популярности, чтобы их пригласили давать бесплатные концерты в Гровер-парке. Спонсорами у них были богатые банки, известные под общим названием «Первый банк». Официально это объединение называлось Первый национальный городской банк.

А Софи так и осталась Софи.

— Я согласна с Джибом, — произнесла она. — Банк палец о палец не ударяет, получает шикарную рекламу, а нам за наше выступление бросает мелкие подачки.

— Другие ансамбли получают несравненно больше нашего, — поддержал ее Сильвер.

Ему уже минул двадцать третий год, он был самым старшим членом ансамбля. Высокий, статный, очень красивый, с глазами, черными, как речные омуты, римским носом и такими густыми длинными волосами, что их вид поверг бы в ужас даже ведьму. Он носил джинсы и черную футболку с надписью сверкающими желтыми буквами через всю грудь БЛЕСК ПЛЕВКА.

Разговор друзей мало занимал его. Недавно ему попался в руки альбом песен в стиле калипсо, сочиненных бардом, которого убили несколько лет назад. Одна из этих песен застряла у него в голове. Отличный образец раннего рэпа, стиля песен самого Сильвера, хотя она и исполнялась в ритме калипсо. Сильвер переложил песню для голоса Софи, полностью изменил мелодию, и лирика Джорджа Чаддертона — так звали барда — зазвучала в стиле современного рэпа. Самому Чаддертону нравилось называть себя Королем Джорджем.

Песни были обнаружены в его блокноте, куда он записал их незадолго до гибели. Их исполнил певец, отлично имитировавший Белафонте, и записал на диски в какой-то малоизвестной лос-анджелесской фирме.

Софи была не в восторге от песни, называвшейся «Сестра моя женщина», и только из-за того, что в ней пелось о проститутках. Ей казалось, что этой песней Сильвер дразнил ее, напоминая ей о тех днях, когда она зарабатывала себе на жизнь на панели. Пока она с Джибом перебирала различные варианты получения максимальной выгоды от предстоящего концерта, Сильвер еще раз пропел про себя песню Чэддертона:

Сестра моя женщина, черная женщина, сестра моя женщина.

Почему она носит юбку с таким разрезом, что видна половина ее зада?

Почему она гуляет по улице, почему она колется?

Неужели доллар белого мужчины делает ее счастливой?

Неужели у нее нет ума, неужели у нее нет гордости?

И она по дешевке, за доллар, трахается с белым мужчиной.

Берет у белого мужчины доллар и трахается с ним.

Сестра моя женщина, черная женщина, зачем она это делает

На спине, на коленях за грязные деньги белого мужчины?

Из-за этого она стала рабыней, сестра моя женщина.

На коленях, на спине за грязные деньги белого мужчины.

На коленях, сестра моя женщина, вымаливаешь ты эти деньги.

Не обращай внимания на уговоры белого мужчины, Пусть белая девка делает то, что говорит ей белый мужчина.

Сестра моя женщина, черная женщина на коленях, протягивает она голову

Мужчине, который желает видеть ее мертвой.

Неужели она не видит, неужели она не понимает, что он задумал?

Она вся в его власти, а он желает ее смерти.

Она черномазая, и этим все сказано. Она рабыня в цепях,

И белый мужчина будет сечь ее и держать в цепях.

Сестра моя женщина, черная женщина, услышит ли она мою песню?

Что бы она ни сделала на своем пути, она всегда будет не права.

Подними голову, подними глаза, громко пропой о себе,

Сестра моя женщина, черная женщина...

— О чем ты задумался. Сил?

Голос Джиба пробился сквозь песню, гремевшую в голове Сильвера. Хорошенькое дельце провернул тип, заграбаставший альбом, — это уж точно. Авторские права он продал фирме «Хлоя продакшн инкорпорейтед». Но кто это мог быть, черт бы его побрал?

— Сильвер! Ты нас слышишь?

— Я предлагаю позвонить в Первый банк и сказать им, что мы порвем с ними все отношения, если они не сделают для нас роскошную рекламу в печати.

— Это наилучший выход из нашего положения, Сильвер, — тихо проговорила молчавшая до сих пор Грас. — Парень нас выручил.

И улыбнулась ему.

Джибу вдруг стало интересно, уж не влюбились ли эти двое друг в друга.

* * *

Когда Паркер вошел в приемную морга Морхаузовской общей больницы, Каталина Херрера уже ждала его там. Было два часа дня 23-го марта. Ярко светило солнце, но было слишком холодно для этого времени года. Ночью снова ожидался дождь. Такая вот в этом году была весна.

Каталине было под тридцать или тридцать с небольшим.

Так на глаз определил Паркер. Миниатюрная женщина с огромными карими глазами, темными волосами и роскошнейшим бюстом, какие бывают только у латиноамериканок. Она зачала Альфредо в двенадцать-тринадцать лет, прикинул в уме детектив. В тропиках девочки рано созревают, и там, под пальмами, всем этим мачо-кабальеро трудно удержаться от соблазна надкусить сочные плоды. Глазами, полными слез, смотрела Каталина на детектива. А он пришел сюда только для того, чтобы удостовериться, что убитого парнишку действительно звали Альфредо Херрера, а не как-то иначе. Прерывающимся от рыданий голосом она подтвердила, что этот лежавший на мраморной плите подросток был ее сыном.

— Он был хорошим мальчиком, — всхлипнула Каталина.

Все они так говорят. Смотрят вам прямо в глаза и без зазрения совести утверждают, что ихний паршивец, только что укокошивший собственную бабушку, четырехлетнюю сестренку, свою любимицу собаку и трех золотых рыбок в придачу, был сущим ангелочком. Паркер уже проверил по компьютеру прошлое Альфредо Херреры. Ничего. Мальчишка был абсолютно чист. Чист, и тем не менее мертв. Паркеру было интересно, знала ли его мать, что он творил своим краскопультом. А еще ему было интересно, знала ли она, за что ее сын мог схлопотать две пули в лицо и одну в грудь. Он решил задать ей эти вопросы за чашечкой кофе в больничном кафетерии. Неплохо было бы переспать с ней, подумал Паркер. Бравый детектив считал себя неотразимым покорителем женских сердец.

В кафетерии за столиками сидели врачи и санитары, некоторые из них были в словно нарочно забрызганных кровью зеленых хирургических одеяниях, на их груди висели зеленые хирургические маски. Казалось, они только сейчас закончили труднейшую операцию, о которой с простыми смертными не стоит даже говорить. Все равно ничего не поймут. Паркер спросил Каталину, имела ли она хоть малейшее понятие, что ее сын делал сегодня глухой ночью, в то время, когда, по заключению медэксперта, он был застрелен.

— Не знаю, что он делал, — ответила она.

Сильный испанский акцент. Паркер находил его очаровательным у латиноамериканок и отвратительным у латиноамериканцев. Ну неужели они, ради всего святого, не могут выучиться говорить по-английски?

— Когда вы его видели в последний раз? — спросил он, опустив слово «живым». Ему вспомнился анекдот про моряка Шаворски.

— Когда я пришла домой, — ответила Каталина. — Меня не было дома.

— В котором часу это было?

— В сесть, сесть тридцать.

Очаровательно. Ах, гитары, черные кружева, которыми играет томный ветерок. Хорошо бы переспать с ней.

— Мы поужинали вместе.

Ее певучий голос ласкал слух. Прелесть. Если ее долго слушать, акцент становится почти незаметным. Интересно, нравится ли ей английский язык, вертелось у него на языке.

Но вместо этого он спросил:

— О чем вы говорили за ужином?

— Не помню, — ответила Каталина. — О многом.

— Например.

— Он сказал мне, что хочет купить машину.

— А откуда у него деньги на покупку машины?

Паркер сразу же подумал о наркотиках. Восемнадцатилетний юнец говорит матери, что надумал купить машину. На какие шиши, интересно? Не иначе как на деньги от продажи наркотиков. И ко всему еще мальчишка был латиноамериканцем. По разумению Паркера, здесь пахло наркотиками.

— После смерти бабушки он унаследовал ее деньги, — ответила Каталина.

— Грустно слышать такое.

— Это была мать моего мужа, — пояснила Каталина, равнодушным пожатием плеч отгоняя от себя тень свекрови.

Значит, она замужем, подумал Паркер и спросил вслух:

— Чем занимается ваш муж?

— Мы с ним развелись, и я теперь не знаю, чем он занимается. Вернулся в Санто-Доминго, и я его не видела вот уже шесть месяцев.

Неспроста считаешь, сколько времени его нет рядом с тобой, подумал Паркер и спросил вслух:

— В котором часу ваш сын вышел из дома сегодня ночью?

— Не знаю, я ушла раньше его.

— И куда же вы пошли? — спросил Паркер и подумал:

«К любовнику».

— В кино, — разочаровала она его.

Киношница, подумал Паркер и спросил вслух:

— Одна?

Женщина вскинула на него глаза, и ему вдруг пришло в голову, что она подумала, будто он проверяет ее алиби. Не пришила ли она собственного мальчика, а потом облила его красной краской. Вполне вероятная версия. Слезы на ее глазах могут быть крокодиловыми слезами.

— С подругой, — услышал он в ответ.

А не пригласить ли мне ее в кино на вечерний сеанс, размышлял Паркер.

— В котором часу вы вернулись домой? — спросил он.

— Около полуночи.

— А его уже не было дома.

— Его уже не было дома, — эхом отозвалась она и залилась слезами.

Паркер молча смотрел на нее.

Все эти сидевшие вокруг них за столиками медики болтали о чем угодно, но только не о медицине. Словно всякий входивший в кафетерий повиновался какому-то неписаному закону и оставлял за его порогом свои профессиональные заботы. Никаких разговоров об аппендицитах, катетерах, непроизвольной дефекации и тому подобных малоаппетитных вещах. В перерыв они не желали портить себе удовольствие от датского сыра размышлениями о крови и гное. Санитары оборачивались и смотрели на плачущую Каталину. Врачам же уже давно все это прискучило, ничто в мире их не волновало. А санитары пялились на эту миниатюрную, очень привлекательную, горько рыдавшую брюнетку. Паркеру стало не по себе. Не дай Бог подумают, что это из-за него она плачет.

Чепуха какая! Это же больница, каждые десять минут здесь кто-нибудь умирает, так что санитары должны уже привыкнуть к чужим слезам. Не такая это для них невидаль. И все-таки он чувствовал себя неуютно под взглядами обернувшихся на них двух или трех санитаров. Один из них был в зеленом хирургическом халате. Не испортила ли она им аппетит?

А, может быть, они влюбились в нее?

Он смотрел на нее, не в силах побороть охватившую его неловкость.

— Он был хорошим мальчиком, — напомнила ему Каталина, прикрыв рот промокшим от слез носовым платочком.

Он промолчал.

— Простите, — сказала она.

— Пустое, — смутился Паркер.

Он всегда смущался, когда ему приходилось утешать людей. Нужно бы спросить ее, не видела ли она когда-нибудь в своем доме краскопульт, но лучше подождать, пока она не успокоится. Он хотел также спросить у нее, не поссорился ли ее Альфредо по-крупному с соседскими, ребятами и не было ли среди них головорезов, способных продырявить его за это тремя пулями, а потом измазать красной краской. Но она все плакала и плакала.

Паркер терпеливо ждал.

Наконец Каталина как будто бы перестала плакать. По ее щекам еще лились слезы, и она время от времени вытирала их носовым платочком, но отчаяние уже прошло, и она взяла себя в руки. Он предложил ей еще чашечку кофе, она взглянула на свои наручные часики, и ему вдруг пришло в голову, что, возможно, ей нужно бежать на работу, что из-за убийства сына она потеряла большую часть рабочего дня. Но тут он вспомнил, что утром застал ее дома, задолго до времени, когда начинаются обеденные перерывы. Интересно, присылает ли ей муж алименты из Доминиканской Республики?

— Еще чашечку кофе? — снова спросил он.

— С удовольствием, но...

Опять посмотрела на часики, из ее глаз хлынули слезы.

Ах, какая она была хрупкая, прелестная!

— Вы торопитесь на работу или в другое место? — спросил детектив.

— Я работаю на дому, — ответила она.

— Что же вы делаете?

— Печатаю на пишущей машинке.

— Аа! — только и смог произнести Паркер.

— Да. Но сегодня... я хочу помочь вам. Хочу, чтобы вы разыскали того, кто...

И она разрыдалась.

«Господи Иисусе», подумал он, подозвал розовощекую женщину, дежурившую в этот день в кафетерии, и заказал ей еще две чашки кофе. Весь зал смотрел на детектива как на какого-то истязателя собственной жены, а он тщетно пытался дать им понять, что между ним и сидевшей напротив него зареванной женщиной нет никаких личных отношений. Вот бы сейчас вынуть из кармана маленький кожаный футляр с полицейским значком, показать им его, чтобы они все знали, что он полицейский, исполняет свои служебные обязанности.

Пытается получить интересующую его информацию от этой вот женщины, чей паршивец сын разрисовывал в городе стены. Он ждал, когда она выплачется. Она уже начала немного раздражать его. Через каждые тридцать секунд ударяется в слезы.

— Простите, — опять проговорила она и закусила зубами мокрый от слез платочек.

— Ничего, — ответил Паркер. На этот раз в его голосе не звучала прежняя искренность.

Принесли кофе. Он с изумлением смотрел, как Каталина клала четыре чайные ложки сахару в свою чашку. Какие же они сладкоежки, эти латиноамериканцы. Она любила черный кофе и долила в чашку только чуть-чуть молока. Ей наконец снова удалось взять себя в руки, и Паркер решил воспользоваться этим, чтобы получить от нее ответы на свои вопросы, пока она опять не залилась слезами.

— Ваш сын был связан с какой-нибудь бандой? — спросил он.

Сосредоточиться и тщательно продуманными вопросами быстро выяснить у нее все, пока она снова не ударилась в слезы.

— Нет, — ответила она.

— Его втягивали в банду?

— Нет, насколько мне известно.

— Простите меня, но я должен задать вам этот вопрос.

Ваш сын имел отношение к наркотикам?

— Что вы под этим подразумеваете? Употреблял ли он наркотики? Нет, Альфредо никогда...

— Употреблял ли он их? Сбывал ли он их? Вот, что я спрашиваю. Был ли он каким-либо образом связан с наркотиками?

Нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

В карих глазах Каталины сверкнуло нечто, очень похожее на гнев.

— Вы знали, что он был стеномаракой?

— Нет. Что? Что такое стеномарака?

— Пачкун. Личность, пачкающая стены. Краской.

— Нет, я не знала этого.

— Мы совершенно уверены в том, что он именно этим и занимался, когда его застрелили. Как же иначе объяснить наличие отпечатков пальцев вашего сына на ручке краскопульта? Вы когда-нибудь видели, чтобы он выходил из дома с краскопультом?

— Нет.

— Видели ли вы в своем доме краскопульт? Тот краскопульт был заправлен красной краской. Может быть, где-нибудь возле дома вы видели краскопульт с красной краской?

Жестяную банку, которая разбрызгивает краску?

— Нет, никогда.

— А кличка «Паук» вам знакома?

— Нет.

— Именно так его звали на улице. Вы это знали?

— Нет.

— Но вы же сказали, что он не входил ни в какую банду.

— Он не входил ни в какую банду.

— Поверю вам на слово.

«Это сущая правда», прочитал он в ее глазах.

— Вам нужна помощь с похоронами? — спросил Паркер и подумал: «Господи, только бы она опять не разревелась». — Вы только скажите, — продолжал он, — я с удовольствием помогу вам.

— Por favor[3], — проговорила Каталина и опустила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Чувство, похожее на неподдельную симпатию к этой женщине, захлестнуло душу Паркера.

* * *

Город был на грани взрыва.

Куда ни посмотришь, всюду были видны гроздья кипящего гнева.

Глухому это было на руку.

Каждый второй городской подросток был вооружен и очень опасен. По улицам бродили мальчишки, готовые совершить любое преступление, и никто не учил их уму-разуму, потому что все боялись их. Ведь если собиралась компания из четырех подростков, у двоих из них в карманах могли быть спрятаны револьверы. Нужно было с опаской ходить по улицам города, кишащего разгневанными людьми.

Вы остановили в этом городе такси, но не заметили парня, стоявшего на углу с поднятой рукой и желавшего сесть в эту же машину. Вы открываете дверь, и в этот момент подбегает кипящий от злости парень. «Ты, мерзавец», вопит он, «ты что не видел мою поднятую руку?». После этого он обращается к вам: «Эй, прошу прощения, я не видел вас. Садитесь в такси», и снова начинает бушевать: «Не лги мне, ты, подлый мерзавец! Ты увидел меня прежде, чем его». Вы уступаете ему такси, извиняетесь перед ним, лепечете какие-то оправдания, даже хотите взять на себя грехи, в которых совершенно не повинны. Но это нисколько не удовлетворяет его.

Город на вулкане, в котором бурлит лава.

«Очень хорошо», думал Глухой.

Вы стоите на углу улицы и ждете, когда светофор переключится с красного на зеленый. Наконец, путь свободен, и вы ступаете на мостовую. В этот момент какой-то лихач делает левый поворот, едва не сбивая вас с ног. Вы поднимаете брови, протягиваете руки, словно хотите сказать: «Эй, ты что делаешь? Дай мне пройти! Ой!». А он перегибается через сиденье и орет в окно со стороны пассажира: «Ты что хочешь, зараза, чтобы я из-за тебя на тротуар заехал?» С таким лучше не связываться. Это вам не подросток. Ему на вид 33 — 34 года, и кто знает, не лежит ли у него револьвер в бардачке.

Готовый прийти в ярость.

Готовый обидеться.

Готовый потерпеть неудачу.

Именно это и нужно было Глухому.

* * *

Ночью, когда температура снова стала опускаться, двое мальчишек играли под фонарным столбом на углу улиц Мейсон и Шестой. Одному из них было одиннадцать лет, другому — двенадцать. Дурачились, озорничали в эту холодную весеннюю ночь. Мальчишки они и есть мальчишки. У них были пистолеты, пластмассовые струйные пистолеты с баллончиками емкостью два галлона. При нажатии на курок они выстреливали струю воды метров на пятнадцать. Мальчишки бегали вокруг столба, стреляли друг в друга водой, из их ртов вырывались клубы пара и исчезали в морозном воздухе. Ночь была холодная, но весна уже вступила в свои права, и по Америке побежал живительный сок. Итак, они бегали и веселились. Что в этом плохого? Бегали вокруг фонарного столба, обливали друг друга водой, смеялись, когда при нажатии на курок пластмассового пистолета струя воды попадала в цель, визжали и вопили, как индейцы, окружавшие конный отряд белых во времена освоения земель Дикого Запада. Но не на Диком Западе они жили, а в огромном городе. Безумие и злоба царили в этом городе.

И случилось так, что в это время по улице проходил мужчина. Его руки были засунуты глубоко в карманы, он шел, глядя себе под ноги. Он не обратил ни малейшего внимания ни на мальчишек, ни на их игры. У него были свои проблемы. Он заметил шалунов только тогда, когда несколько капель воды попали на рукав его куртки. Мужчина обернулся, его лицо было перекошено от злости.

— Ах, вы проклятые... — начал он, и в этот момент струя воды ударила ему в лицо. — Вы, дерьмо поганое! — снова обернувшись, в ярости прорычал он и выхватил пистолет из кармана куртки.

Пистолет этот был не пластмассовый, а стальной. Настоящий автоматический «кольт» 45-го калибра. Он выстрелил три раза. Одиннадцатилетний мальчишка был убит наповал, а двенадцатилетний ранен в левое легкое.

Мужчина скрылся в ночи, а раненый мальчик корчился от боли на тротуаре, ловил воздух открытым ртом, кашлял кровью и, обливаясь слезами, звал маму.

* * *

Там вдалеке, на Спите, сверкали молнии, и старуха, сидевшая на заднем сиденье автомобиля, всхлипывала при каждой вспышке. В городе же небо не озарялось молниями, но старуха все равно хныкала и хныкала. Она сидела на заднем сиденье машины у окна справа, раскачивалась взад и вперед, причитала, словно вдова на ирландских поминках, но причитания ее были еле слышными, как будто у нее не было сил закричать от страха во весь голос. Он отвел взгляд от дороги и посмотрел на нее, поникшую и хнычущую, в зеркало заднего вида.

— Вам нечего тревожиться, — сказал он ей. — Никто не собирается обижать вас. Это для вашего же блага.

Старуха промолчала. Она неумолчно всхлипывала и раскачивалась, раскачивалась.

— Я это делаю из любви к вам, — продолжал он.

В ответ послышались всхлипывания.

— Вот почему я это делаю. А вам лучше уйти, подождать, посмотреть.

«Будь я проклят», подумал он, «если смогу что-нибудь втолковать ей. Она уже даже свое собственное имя не помнит. Все же она должна понять, что это вовсе не жестокость. Он просто не смог бы причинить зла ни ей, ни кому-либо другому. Жестокость или даже невнимательность не в его характере. То, что он делает, — это милосердие».

— Я проявляю милосердие, — проговорил он.

— Где мы?

Ее голос, прозвучавший из темноты, испугал его. Как будто кто-то выстрелил за его спиной. Удивительно четкий, ясный, энергичный, требовательный.

— Если я вам даже и отвечу, разве вы поймете? — спросил он и усмехнулся, посмотрев в зеркало заднего вида.

— Скажи, — настаивала она.

— Вы знаете город?

— Нет, — ответила она. — Кто ты такой?

— Разве вы вспомните меня, если я назовусь, — снова усмехнулся он, посмотрев в зеркало.

— Знаю ли я тебя? Ты — мой внук?

— Вы еще помните вашего внука? — спросил он.

— Бадди, — проговорила она и кивнула головой.

— Вы помните Бадди?

— Или Ральф. Тебя зовут Ральф?

— Так звали пса. Ральф! Сюда, — громко рассмеялся он.

— Тогда, значит, тебя зовут Бадди, — проговорила старуха.

— Какое это имеет значение, бабушка? Мы уже с вами, считайте, приехали, так что успокойтесь и не забивайте себе голову всякой чепухой. Я делаю вам добро, вы меня еще благодарить будете за это. Правда, правда.

— Ральф не был псом, — сказала старуха.

— Ральф! Сюда, — снова засмеялся мужчина.

— Мне кажется, он утонул, — пробормотала старуха.

— Может быть, и так.

— Как бы я хотела вспомнить все.

— Как бы я хотел забыть все, — отозвался он. — Если бы вы знали, какая вы счастливая. Вас любят, вам желают добра, вам устраивают спокойную, удобную жизнь. Вы и в самом деле не знаете, какая вы счастливая.

— Я счастливая, — повторила старуха.

— Знаю, бабушка. Я вам и говорю, что знаю, какая вы счастливая.

— Счастливая.

— Ну вот, считайте, мы уже и приехали. Тут, около меня на сиденье лежит хорошенькое одеяло. Я вас закутаю в него, и вам будет хорошо и тепло. Неужели в этом году никогда не придет весна, а?

— Я пожелала Полли спокойной ночи?

— Не помню.

— Это я ничего не могу вспомнить, — захихикала старуха.

В ее хихиканье вплелся смех внука. Глубокой ночью по городу мчалась неосвещенная машина, в ней сидели бабушка с внуком и смеялись.

В два часа ночи железнодорожная станция была безлюдна и плохо освещена. Только в запертом пустом зале ожидания горела одна лампочка. Мужчина предварительно ознакомился с порядками на станции и поэтому знал, что зал ожидания запирают в половине одиннадцатого вечера и отпирают в половине пятого утра, за пятнадцать минут до прихода первого утреннего поезда. Он также знал, что зал ожидания запирался на дерьмовый замок. Красть там было нечего, так что простого замка с подпружиненным засовом было вполне достаточно. На привокзальной площади стояли три машины.

Мужчина выбрал место возле самого зала ожидания, невдалеке от автоматической кассы, припарковал там свою машину, открыл дверь и вышел на мостовую.

— Я мигом вернусь, — сказал он старухе.

Стоит ли бросать двадцатипятицентовик в кассу, подумал мужчина. После недолгого раздумья решил бросить, чтобы его машиной не заинтересовались патрульные полицейские, если им вздумается нагрянуть на привокзальную площадь в то время, когда он будет орудовать в зале ожидания. Он опустил монету в кассу, повернул ручку, кивнул головой, поднялся по ступенькам на платформу, обошел вокруг здания вокзала и подошел к двери, выходившей на пути. В зал ожидания можно было проникнуть и через другую дверь, но та дверь была видна с улицы, а в его планы совершенно не входило, чтобы кто-нибудь заметил, как он отмыкает замок.

Ночью через станцию не проходил ни один поезд — это он проверил по расписанию. Быстро и бесшумно отомкнул замок при помощи своей кредитной карточки «Американ экспресс», дернул на себя дверь и оставил ее приоткрытой.

Старуха сидела на заднем сиденье машины — там, где ее оставил внук, — и тихо плакала. Он открыл переднюю дверь со стороны пассажира, взял лежавший на сиденье плед, перекинул его через руку и только после этого распахнул перед ней дверь.

— Нам пора идти, бабушка, — сказал он.

Она молча позволила поднять себя с сиденья. Хрупкая, почти невесомая. Внук взял ее на руки и понес по ступенькам на платформу, а она беззвучно плакала, прижавшись к нему, и слезы ее капали на его плечо. Он быстро подошел к полуоткрытой двери, внес ее в зал ожидания и осторожно притворил за собой дверь.

— Здесь хорошо и тепло, — проговорил он.

Старуха плакала.

— И нечего бояться, — прибавил внук.

Он поднес ее к скамье, стоявшей у стены, которая выходила на улицу, и опустил на сиденье возле подлокотника.

— Здесь вам будет удобно, — сказал он. — Лампочка будет гореть всю ночь, так что вам нечего страшиться. Около четырех часов утра сюда придут люди, они позаботятся о вас. Ни о чем не беспокойтесь.

Старуха плакала.

— Ну я побежал, — произнес он.

Старуха всхлипнула.

— Прощайте, бабушка, — сказал внук и оставил ее одну в зале, освещенном тускло горевшей лампочкой.

* * *

Старая больница неотложной медицинской помощи, называемая городскими жителями просто Неотложкой, а иногда Последней Неотложкой, находилась на Старой Дороге. Она состояла из трех блоков зданий и начиналась от станции «Уитком-Авеню», расположенной на линии Харб-Вэлли, которая вела прямо к городской тюрьме Кастельвью. Двое патрульных полицейских из 86-го участка, объезжавших свой район на радиофицированной машине, в 4.30 утра приняли вызов от начальника железнодорожной станции. В зале ожидания вокзала находилась старая дама. Они усадили ее в машину и через десять минут доставили в покой экстренной помощи Неотложки. На календаре был четверг, двадцать четвертого марта, часы показывали пять утра. Старуху перенесли на третий этаж и положили в отдельную палату. Столпившиеся возле ее кровати врачи пытались вытянуть из нее хоть какие-нибудь сведения, которые позволили бы им сбыть ее с рук, отправить к родственникам, знакомым, к черту на рога.

К бабушкам-подкидышам в больнице уже успели привыкнуть. Они начали поступать в Неотложку около десяти лет назад. Первую старуху обнаружили у двери покоя экстренной помощи. Она сидела в кресле-коляске, к ее груди была пришпилена написанная от руки записка: "Меня зовут Абигайль.

Я страдаю болезнью Альцгеймера. Пожалуйста, помогите мне". В том году каждый месяц в больницу подбрасывали от пяти до десяти стариков, три года спустя их поток достиг пика, а потом пошел на убыль и упал до двух-трех человек в месяц.

— Вы знаете, как вас зовут? — спросил Фрэнк Хэггерти, главный врач больницы. Один из двух врачей, стоявших возле кровати старой дамы.

Это был 63-летний мужчина с гривой седых волос, синими глазами, от которых невозможно было отвести взор, и продубленной на солнце морщинистой кожей. Кроме него в палате находились заведующий покоем экстренной помощи и директор социальной службы больницы. Старуха была уже шестым подкидышем, свалившимся на головы врачей в марте месяце, в феврале в больницу поступило только четыре старика. Престарелые подкидыши буквально сидели у врачей в печенках. Хэггерти не мог позволить себе роскошь принять на попечение больницы еще хоть одного старика, оказавшегося в тягость родственникам. Город урезал в прошлом году больничный бюджет на 35 процентов, поэтому, как и другие городские больницы, Неотложка оказалась в тяжелом положении. Персонал был сокращен до минимума, и его численность приличествовала скорее какой-нибудь загребской клинике, чем больнице одного из самых больших и значительных городов земного шара.

— Мэм, — снова обратился к старухе главврач, — вы вспомнили, как вас зовут?

Старуха покачала головой?

Как установить ее личность? С ее одежды были спороты все метки. Их не нашли ни на ночной сорочке, ни на платье, которое было на ней надето, ни на нижнем белье, ни даже на полотенце.

— Вы знаете, где вы живете? — спросил Макс Элман, заведующий покоем экстренной помощи.

Это был 47-летний мужчина, кареглазый, черноволосый, смуглолицый. Он был скорее похож на одного из работавших в его отделении индийцев, чем на американского еврея. Его жена тоже была врачом, она работала в больнице другого района. Супруги виделись только на своей маленькой мэнской ферме, им особенно нравилось жить там зимой.

— С Полли, — ответила старуха.

— Кто такая Полли? — спросил третий находившийся в палате мужчина.

Он не был врачом, но, как и Хэггерти и Элман, имел ученую степень доктора. Доктор Грегори Слоун. Он получил степень магистра на факультете общественного попечения Южно-калифорнийского университета, а степень доктора социальной медицины в университете, расположенном в центре города. Самый молодой из троих докторов — ему было 38 лет — он успел уже два раза развестись и оплешиветь. Эти события его жизни были тесно связаны одно с другим: его волосы начали редеть, когда Шейла, его первая жена, ушла к тренеру, рекрутировавшему игроков в команду бейсболистов высшей лиги. Сейчас, думал он, она, вероятно, живет с ним в каком-нибудь захолустном городишке.

Он ищет потенциальных звезд бейсбола, смотрит, как они владеют приемами игры. Его зовут Бак. Он тренервербовщик.

— Полли, — проговорила старуха. — Вот кто.

— Она ваша дочь?

— У меня нет дочерей?

— Нет дочерей? — переспросил Слоун.

— Вы что, глухой? — поинтересовалась старуха.

В четырех из каждых пяти американских семей заботливо ухаживают за больными или престарелыми родителями. Эти заботы лежат в основном на плечах женщин, иногда на их попечении оказываются и немощные дядюшки и тетушки или же родственники, доставшиеся им в наследство от умершего супруга или сына, ни с того ни с сего сбежавшего куда-нибудь на край света. Миллионы американок надеются начать новую жизнь без забот и хлопот, как только их собственные дети вырастут и вылетят из родного гнезда, но их надеждам не суждено осуществиться. Место детей занимают немощные родители, и все начинается сначала. Вот почему врачи заинтересовались, не дочерью ли старухи была эта Полли.

— А сыновья? — допытывался Элман. — У вас есть сыновья, мэм?

— Не помню, — ответила она.

— Может быть, у вас есть внуки? Вспомните, есть у вас внуки? — спросил Хэггерти.

— Ральф, — ответила старуха.

— Ральф, это кто?

— Это не собачья кличка, — пояснила старуха.

— Кто он такой, этот Ральф? Вы можете припомнить?

— Ральф, он здесь, — произнесла она.

— А фамилию его вы знаете?

— Не могу припомнить, — ответила старуха. — Он утонул.

— А другие внуки? Можете вспомнить мальчиков... или девочек?

— Бадди, — сказала старуха.

— Бадди? Кто это? Как его фамилия?

— Не могу припомнить. Где я?

— В Старой больнице неотложной медицинской помощи, — сообщил ей Хэггерти.

Четыре миллиона граждан Соединенных Штатов Америки страдают болезнью Альцгеймера. Ожидается, что приблизительно через 35 лет эта цифра утроится. Но не следует думать, будто все брошенные старики жалуются на прогрессирующую потерю памяти. Некоторые из них хроники, а другие просто стары и немощны. Старая дама, которую в этот день привезли в Неотложку, по-видимому, страдала болезнью Альцгеймера. Уход за такими больными в лучшем случае утомляет семью, а в худшем истощает ее. Их ни на секунду нельзя оставить без внимания, и ухаживающие за ними родственники из-за этого очень часто впадают в стрессы, отчаяние, безысходность, становятся наркоманами. Их здоровье разрушается, семья разоряется. Врачам не нужно было объяснять, почему Полли или кто-то другой сказал:

«Хватит!»

Двое из этих докторов были врачами.

Они дали клятву Гиппократа.

Но что им было делать, если под дверь их больницы подбросили больную, которой требуются всестороннее обследование и дорогостоящий персональный уход, а оплачивать счета за ее лечение некому?

— Можете ли вы рассказать нам что-нибудь о себе? — спросил Слоун.

— Я всегда мочилась в постель, а Полли это не нравилось, — ответила старуха.

Хэггерти вздохнул.

— Давайте позвоним в полицию. В отдел, занимающийся розыском без вести пропавших, — предложил он. — Может быть, она случайно забрела на ту железнодорожную станцию и заблудилась там. Может быть, ее ищут.

Эта возможность показалась Слоуну сомнительной. Да и разве ребята из 86-го участка не справлялись в Отделе розыска без вести пропавших перед тем, как привезти старуху в Неотложку? Скорее всего нет. У нас любят сваливать ответственность на других, подумал он.

— Ничего, авось обойдется, — проговорил он, а про себя подумал, что с этой старухой они еще хлебнут горя.

* * *

Закусочная, где продавали мороженое из йогурта, находилась на углу улиц Стеммлер и Пятой Северной, невдалеке от здания 87-го участка. Было только девять часов утра. Подросток, работавший за стойкой, едва успел отворить дверь, как в закусочную вошел мужчина. Он постоял, изучил меню, а потом заказал мальчишке мороженое с черным шоколадом в вафельном стаканчике. Вынул из карманов руки и стал ждать, когда мальчишка обслужит его.

— Сколько с меня? Я могу сейчас расплатиться с тобой, — проговорил он.

— Это зависит от размера того, что вы заказываете, — ответил мальчик.

— Так, значит, мороженое может быть различных размеров? — спросил мужчина, вынув из кармана бумажник.

— Большого и маленького, — объяснил мальчик.

— А какая между ними разница?

— Маленькое вот такой высоты, — показал мальчик, его ладонь была в семи сантиметрах от верха стаканчика, — а большое вот такой, — его ладонь поднялась раза в два выше.

— Давай маленькое, — сказал мужчина.

— Будет сделано, — откликнулся мальчишка. Он потянул к себе рукоятку, и в стаканчик потек йогурт.

— Так сколько же с меня? — снова спросил мужчина, открывая бумажник, чтобы вынуть из него одну или несколько долларовых бумажек — столько, сколько ему следовало заплатить за йогурт. Он не взял протянутое ему мороженое, потому что не мог в одно и то же время держать стаканчик и отсчитывать деньги.

— Понятия не имею, — произнес мальчик, — я только начинаю...

— Прошу прощения, — возмутился мужчина, — но разве ты секунду назад не сказал мне, что стоимость зависит от размера?

— Сказал, но...

— Я заказал тебе маленькое, ты сделал мне маленькое, а теперь вот говоришь, что понятия не имеешь, сколько оно стоит.

— Это потому, что...

— Хитришь, парень? — спросил мужчина.

— Нет, сэр, просто...

— Ты что, совсем меня за дурака принимаешь?

— Сэр, сегодня мой первый...

— Ты не знаешь, сколько стоит твой поганый йогурт? А ты знаешь, что это такое? — прервал его мужчина, и мальчишка остолбенел, держа в руке вафельный стаканчик с шоколадно-йогуртовым мороженым. Прямо на него смотрело дуло пистолета. Мальчишка задрожал от страха.

— Так знай, — сказал мужчина, — мне такие гадости не нравятся, — и выстрелил мальчишке прямо в грудь.

Прогремевший выстрел открыл счет убийствам, которые совершатся в городе в этот день.

Следующее убийство произойдет через 15 часов.

Глава 3

— Появились? А мы уже начали по вас скучать, — с нетерпением произнес Паркер.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — стал успокаивать его Моноган.

— Не волнуйтесь, — поддакнул Монро.

— Выходит, мы удостоились особого внимания Отдела расследования убийств? — продолжал Паркер. — Шутка ли, краскопульты посыпались как из рога изобилия.

— Да, к сожалению, — согласился Моноган.

— И можем теперь наслаждаться вашим обществом? — закончил Паркер и подмигнул Клингу.

— Что за чепуха! — обиделся Монро.

Он и его напарник были одеты одинаково, как близнецы, и это впечатление еще больше усилилось, когда они одновременно подняли руки, отмахиваясь от насмешек Паркера.

Дождь лил уже несколько часов — в точном соответствии с предсказаниями метеорологов. Было семь часов утра. Четверо полицейских прятались или, вернее, пытались спрятаться от дождя под навесом, который мог бы укрыть только двоих из них и то при условии, что никто из этих двоих не был бы таким необхватным, как сотрудники Отдела расследования убийств. Моноган и Монро были в черных плащах свободного покроя с поясом. Согласно придуманному ими самими правилу, они одевались во все черное, потому что, по их разумению, в одежде других цветов они бы выглядели экстравагантно. И действительно, они иногда смотрелись довольно щегольски, хотя и не так щегольски, как им хотелось бы. А сегодня, стоя под навесом, с которого ручьями лила вода на их мокрые измятые плащи, они являли жалкое зрелище и были похожи на темно-перых крупных морских птиц, вышедших на берег, никогда не знавший мало-мальски сносной погоды.

Они оба усиленно работали плечами, пытаясь вытолкать Паркера и Клинга из-под навеса на тротуар, туда, где лежал залитый кровью и краской труп мужчины.

А дождь лил как из ведра.

Он смыл кровь, а краска осталась.

Краска двух металлических цветов, золотого и серебряного, покрывала лицо и руки трупа, перед футболки и куртки трамвайщика, в которые он был одет. Убитый лежал на тротуаре перед изгаженной стеной, безжизненный и вызолоченный, и походил на робота, из которого выдернули провода и шнуры.

— У него джинсы, как у маляра, — заметил Моноган.

Сегодня он не чувствовал себя элегантным и все из-за того, что побоялся намочить свой черный котелок и оставил его дома в шкафу. Моноган был уверен, что в этом котелке выглядит как истинный британец. Когда он и Монро, оба в одинаковых котелках, работали вместе, а поблизости никого не было, они титуловали друг друга не иначе, как «Инспектор». «Что вы сказали, инспектор Монро?», «Все в порядке, инспектор Моноган» и дальше в том же духе. Но они не были инспекторами, они были просто детективами первого класса, но это вовсе не значило, что они были первоклассными детективами. Коли уж говорить прямо, ни один человек в полицейском управлении, если он, конечно, был в здравом уме, не считал никого из них первоклассным детективом. В лучшем случае их использовали просто как наблюдателей или контролеров и не знали, как от них избавиться.

Моноган и Монро часто появлялись на местах совершения преступлений, хотя никогда лично не принимали участия в расследовании дел об убийстве. Разыскивать преступников — это работа детектива участка, на чьей территории был найден труп. В процессе розыска они посылают отчеты в Отдел расследования убийств, им оттуда изредка звонят, чтобы проверить, как идут дела, и этим ограничивается вмешательство служащих Отдела в работу детективов, если только дела, которые они ведут, не таят в себе сенсации и не привлекают внимания газетчиков и телевизионщиков. Убийство первого пачкуна заинтересовало телекомментаторов, потому что это было чрезвычайно колоритное преступление.

Особенно их привлекли красные буквы, намалеванные на стене и видневшиеся позади тела мальчишки Херреры. Все горожане возненавидели пачкунов и безмолвно одобряли убийцу, втайне надеясь, что он их всех проклятых уничтожит. Вот поэтому-то Моноган и Монро сочли нужным явиться сегодня утром на место преступления, чтобы самолично посмотреть, как идет расследование. Это был уже второй покойник. Во лбу у него зияли три пулевые раны, из которых текла кровь, а сам он был раскрашен золотой и серебряной красками.

— Сколько ему, по-твоему, лет? — спросил Монро.

— Тридцать пять-сорок, — ответил Моноган.

— Никак не думал, что в таком возрасте можно заниматься пачкотней, — высказался Монро.

— Возраст тут не имеет никакого значения, — вмешался в разговор Паркер. — Мальчишке, которого убили прошлой ночью, было восемнадцать лет.

— Ну, этот выглядит намного старше того, — заметил Монро.

— Вы знаете, сколько лет Полу Маккартни? — спросил Моноган.

— А какое это имеет отношение к пачкунам? — удивился Монро.

— Я хочу сказать, что пачкуны появились почти одновременно с Битлами. Значит, не исключено, что некоторые пачкуны-ветераны могут быть ровесниками Маккартни.

— А сколько лет Маккартни? Сорок, наверное?

— Ему должно быть 45 — 46 лет. Выходит, и ветеранам-паикунаги столько же, — талдычил Моноган. — Вот что я хочу сказать.

— Пятьдесят, — подсказал Клинг.

— Пятьдесят? Кому?

— Самое меньшее.

— Маккартни? Глупости. Сколько же тогда пет Ринго?

— Он старше Маккартни, — ответил Клинг.

— Глупости, — гнул свое Моноган.

— Что бы вы там ни говорили, но этот парень никак не выглядит пятидесятилетним, — сказал Монро.

— А я говорю, что он мог бы быть ровесником Маккартни, хотя Маккартни и не пятьдесят. Это уж точно, — заявил Моноган и бросил свирепый взгляд на Клинга.

— Тридцать пять-сорок — вот на сколько выглядит этот парень, — проговорил Монро и тоже неприязненно посмотрел на Клинга. — Это, скажу я вам, слишком много для этих паршивцев.

Пять минут спустя приехал помощник медицинского эксперта. Он вышел из машины, покуривая сигарету, прокашлялся, сплюнул в сторону, укоризненно покачал головой, раздавил сигарету ботинком и направился туда, где полицейские тщетно пытались укрыться от дождя, стоя под навесом у покрытой пачкотней стены.

— Никто не прикасался к нему? — спросил медэксперт.

— Трогали и всего его захватали, — сказал Монро.

— Ничего смешного тут нет, — проворчал медэксперт. — В прошлом месяце у меня был один. Так его карманы успели обшарить еще до того, как патрульные обнаружили труп.

— Ив прошлом месяце у вас был пачкун?

— Нет. Того типа зарезали ножом.

— А этого застрелили, — сообщил Моноган.

— Кто здесь врач? — раздраженно поинтересовался медэксперт.

Он закурил другую сигарету, закашлялся, опустился на колени на тротуар возле раскрашенного трупа и начал его осматривать.

А дождь лил как из ведра.

— Промокнешь под дождем, можешь заболеть, — заметил Монро.

Медэксперт и взглядом не удостоил его.

— Как ты думаешь, тот парень решил вычистить наш город от пачкунов? — спросил Моноган.

— Если мы его не поймаем, то и вычистит, — ответил Монро.

— Кто это мы, кикимора? — поинтересовался Паркер.

Монро ответил ему вызывающим взглядом. А Клинг с тоской смотрел на извергавшийся с небес дождь.

— Хорошо поработали над его мордой, а? — спросил Монро.

— Ты имеешь в виду дырки на ней или раскраску?

— И то и другое. Ты посмотри только, как красиво он обвел краской дырки! Получилось так, словно золотые и серебряные круги выходят из дырок. Как круги от камня, брошенного в реку? Интересно, как это ему удалось сделать краскопультом?

— Стоунзы еще старше, — снова оседлал своего конька Моноган. — Микки Джаггеру должно быть уже 60 — 65 лет.

— Что он раскрашивал? — внезапно спросил Клинг.

— Разве ты не видишь, что он раскрашивал? Лицо этого парня, его грудь, руки, одежду. Он орудовал двумя краскопультами. Совсем осатанел.

— Я имею в виду пачкуна.

— Что?

— Я не вижу на стене ни золотой, ни серебряной краски.

Все воззрились на стену.

Не счесть, сколько пачкунов потрудилось над ней. За свободное место сражались инструменты для разметки, палки с металлическими наконечниками, форсунки с краскосмесителями и даже трехцентовые монеты. Но Клинг был прав. Ни золотой, ни серебряной краски на стене не было видно. На ней вообще не было видно свежей краски.

— Его, должно быть, замочили до того, как он начал работать, — высказал предположение Монро.

— Мальчишку Херреру убийца замочил в тот самый момент, когда тот увлеченно разрисовывал стену, — сказал Паркер, мгновенно уловивший мысль Клинга.

— Это ничего не значит, — убеждал его Моноган. — Пойми, эти парни совершают миссионерские убийства и не считают нужным придерживаться определенного М. О.[4]

— Миссионерские убийства? — переспросил Монро.

— Да, парни выполняют какую-то миссию.

— А я было подумал, что паршивый покойник был священником или кем-то в этом роде.

— Обет, — пояснил Моноган. — Убивать всех проклятых пачкунов в нашем городе — вот что я хочу сказать. Это похоже на рыцарский обет. На проклятую невозможную мечту.

Ты понимаешь меня?

— Безусловно.

— Человек выполняет миссию, совершает миссионерские убийства и не считает нужным придерживаться определенного М.О. Он убивает и раскрашивает свои жертвы или раскрашивает и убивает их. Он действует бессистемно.

— И все-таки, — пожал плечами Паркер, — убийца замочил мальчишку Херреру в тот момент, когда тот пачкал стену своим шедевром.

— Это ничего не значит, — повторил Моноган.

— Причина смерти — огнестрельные раны головы, — изрек медэксперт и закурил новую сигарету.

* * *

Субъекта, сидевшего рядом с Глухим, звали Флорри Парадайз. Под этим именем его знали еще в те времена, когда он был ведущим гитаристом и выступал в составе рок-группы, носившей громкое название «Метеоры». Но роккеры не оправдали своего громкого имени, слава не улыбнулась им, они не взлетели в заоблачные выси. Они могли похвалиться только одним-единственным концертом, состоявшимся в гимнастическом зале местной средней школы. В свободное время группа репетировала в гаражах своих родителей. В те годы по всей Америке гаражи использовались как репетиционные помещения. Флорри было тогда восемнадцать лет.

Юность не прошла бесследно для Флорри, она подарила ему три вещи.

Ненависть к имени, значившемуся в его метрике: Фьорелло Парадизо. Он считал себя оскорбленным тем, что ему навязали это имя при рождении, нисколько не поинтересовавшись его мнением. Все в современной Америке разделяется на то, что можно выбирать, и на то, что нельзя выбирать.

Фьорелло был уверен, что человек должен иметь право хотя бы на выбор своего имени. Будь оно проклято. Этим присвоенным себе правом он воспользовался, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Сейчас ему минуло 42 года, но он продолжал зваться Флорри Парадайзом. Это было первое, что осталось у него от незабвенных веселых времен так и не взлетевшего «Метеора».

Недостаток мастерства группа восполняла оглушающей громкостью исполнения. Кроме того, Флорри обожал слушать по радио концерты других рок-групп, повернув до отказа ручку регулирования громкости. И был наказан за это частичной потерей слуха. В этом Флорри не был одинок.

Тугоухостью страдали все, кто в те времена терзал трехструнные гитары и клянчил у родителей усилители стоимостью 2000 долларов и динамики, которые, как любил говорить его отец, было достаточно включить в электрическую сеть, чтобы не взвидеть белого света.

Но вся эта возня с дорогостоящими и таящими угрозу для человеческого организма причиндалами неожиданно обернулась тем, что бывший Фьорелло Парадизо приобрел обширные познания в электронике, и это позволило ему со временем открыть магазин, где он торговал акустическими системами и аппаратурой. Так Флорри стал президентом и единственным акционером предприятия, называвшегося «Метеор саунд системе инкорпорейтед» в память безвременно почившей рок-группы. Группа подарила ему и жену, в которую он влюбился несмотря на то, что она щеголяла в старомодных платьях и бусах, не носила бюстгальтер и украшала голову цветами. Мегги Парадайз была солисткой группы и звалась тогда Маргарет Райли. Она была ирландкой до мозга костей и хороша, как летнее утро. Флорри, однако, не считал ее подарком «Метеора», с него было вполне достаточно имени, тугоухости и «Метеор инкорпорейтед». Ей было уже сорок лет, она растолстела, и Флорри крутил любовь с бухгалтершей своей фирмы, которую звали Кларисой, как героиню фильма «Безмолвие простаков». Бюст у нее был великолепнее, чем у киноактрисы. Любовью Флорри и Клариса занимались после того, как закрывался магазин, под грохот динамиков, выдававших стоунзовскую «Леди Джейн».

Флорри был помешан на всем, что передавало, усиливало, преобразовывало или улучшало звуки, в том числе и на слуховом аппарате Глухого. Ему даже приходила в голову мысль, что такой аппарат не помешал бы ему самому. Временами он с трудом разбирал слова собеседника, но ни за что на свете никому не признался бы в этом. Даже жене, а уж Кларисе и подавно.

Сейчас он слышал все, что говорил ему Глухой: акустика в квартире, по его мнению, была великолепной. Квартира эта находилась в доме по Гровер-Авеню и выходила окнами в Гровер-Парк, где должен был состояться концерт. Флорри держал в руках план парка, который ему дал Глухой, и сверялся с ним, внимательно слушая инструктаж. Он следил и за губами Глухого, потому что акустика акустикой, а пропустишь в его инструктаже хоть одно слово — что тогда?

— Видите на плане большое синее пятно? — спросил Глухой.

— Да, вижу, — откликнулся Флорри.

— Это искусственное озеро. Называется Лебедь.

— Вижу, — повторил Флорри, глядя на план.

— А как раз под ним участок, окрашенный зеленым. Это самая большая в парке лужайка. Называется Коровье Пастбище.

— Гм-м.

— Вот там и состоится концерт.

— Театр на открытом воздухе, да?

— Да. Прекрасное место. На востоке, на заднем плане, озеро, на севере здания Гровер-Авеню. Вы можете все увидеть отсюда, — проговорил Глухой и подошел к широкому, во всю южную стену квартиры, окну. Флорри стал рядом с ним. Сообщники смотрели с высоты 12-го этажа на парк, находившийся на противоположной стороне улицы.

Деревья только-только начали покрываться нежной зеленью, но ничто еще не цвело. Ни форсития, ни заросли кизила не скрашивали желтым или розовым расстилавшуюся перед ними внизу панораму. Было три часа дня, лил дождь.

Но даже в дождь вид обнаженных деревьев на фоне серого мрачного неба был по-своему красив. Сверху лужайка выглядела неравномерно окрашенным коричневым пятном, но, если дожди, хоть и с перерывами, будут продолжать идти, она к тому дню, когда назначен концерт, покроется роскошным зеленым ковром. А за лужайкой простиралось озеро. Оно представляло великолепное зрелище, темно-синее пятно, похожее на амебу и окаймленное с запада Коровьим Пастбищем, а с востока — теннисными кортами. Сообщники внимательно, оценивающе рассматривали парк. Многим еще можно было полюбоваться в этом городе, хотя бы только издали.

— Ожидается, что там соберется почти 200-тысячная толпа, — сказал Глухой.

— Грандиозно, — проговорил Флорри. — Вы были когда-нибудь в Вудстоке?

— Нет, — ответил Глухой.

— В августе 1969-го? Не были там в это время? О-о, вы очень много потеряли. Там собралась 400-тысячная толпа.

Красота! За два дня я трахнулся восемь раз! С восемью разными девками! Блеск!

— Ничего подобного сейчас не будет, — отозвался Глухой.

— Это я знаю. Ничто не может сравниться с Вудстоком.

Ни в жизнь! Ничто!

Глухому вдруг пришло в голову, а не ошибся ли он, связавшись с этим человеком. Справится ли этот допотопный хиппи с ответственной задачей, которую он собирался ему поручить? Но у него были отличные рекомендации. Он не только обладал умениями и навыками, необходимыми для выполнения задуманного Глухим дела, но и с должным презрением относился к законам и правопорядку. Глухой разузнал, что Флорри 13 раз за вознаграждение, значительно превышавшее доходы «Метеор саунд системе инкорпорейтед», из кожи вон вылез, если можно так выразиться, но обезвредил хитроумные системы сигнализации, в результате чего его наниматели легко проникли туда, куда им было нужно. Все эти ночные грабежи со взломом — ровно чертова дюжина — были успешно выполнены, и это сделало Флорри соучастником 13 совершенных преступлений. Так что если бы его поймали и судили, он надолго бы застрял в государственной каторжной тюрьме.

Знакомый Глухого совершил в течение последних шести месяцев с помощью Флорри четыре кражи со взломом. От него Глухой узнал, что Флорри — непревзойденный знаток акустических систем, что он работает быстро и изобретательно и еще знает назубок названия лучших песен и альбомы песен всех сколько-нибудь известных в последние 30 лет рок-ансамблей. Эти сведения произвели на Глухого благоприятное впечатление, но тогда он даже не подозревал, что Флорри Парадайз до сих пор носит бусы, куртку из оленьей кожи с бахромой и прическу «конский хвост». И вздыхает о добрых старых временах в Вудстоке.

— Мне нужна очень сложная чувствительная система, — сказал Глухой.

— О которой мы только что говорили? — спросил Флорри. — Рэп или настоящая музыка?

— Голос, — ответил Глухой.

— Для рэпа? Я имею в виду — для усиления рэп-музыки?

— Нет. Для усиления голоса.

— Так это все-таки рэп? Я прав? Голоса и барабаны. Я прав? Как в джунглях?

— Да, но это будет не рэп. Это будет записанный голос.

Мне нужно, чтобы вы записали...

— На магнитную ленту? Или на программируемое запоминающее устройство?

— Не знаю, что это такое, — проворчал Глухой. Он не знал также, как производится запись.

— Посредством электронного кристалла. Наговоренный текст будет храниться в виде дискретной информации.

— Хорошо. В этом я полагаюсь на вас.

— Так что там будет? Рэп или не рэп?

Глухой готов был задушить его.

— Вы же говорили, что это будет концерт рэп-музыки.

Разве не так? — допытывался Флорри.

— Рэпперы выступят в парке?

— Рэпперы и роккеры.

— Какова площадь лужайки?

— Чуть больше десяти акров.

— У них такая мощная аппаратура, что можно оглохнуть.

В Вудстоке не было даже устройств задержки времени. Вот вы не были в Вудстоке и много потеряли. Я там за два дня трахнулся восемь раз. Ну, это я вам уже рассказывал. Акустические системы того времени не идут ни в какое сравнение с современными. Рэпперы, которые будут выступать в парке, установят мощнейщую аппаратуру. Звук будет слышен далеко за пределами 10-акровой лужайки. Вы хотите, чтобы голос звучал из громкоговорителя? Да?

— Я хочу, чтобы он полностью заглушил все звуки. Когда мы запустим ленту, кристалл или что еще вы там придумаете...

— Включение будет с задержкой времени или нет?

— Ну, разумеется. Это как раз то, что мне нужно. Я бы не хотел быть вблизи лужайки, когда включится запись.

— Это проще простого. Я сделаю все как надо. Но разумеется... вы меня, конечно, понимаете...

— Что вы хотели сказать?

— Если вы желаете получить наилучший эффект, то можете просто вырубить ихнюю музыку и включить свою.

— Это было бы великолепно.

— Но мы сможем это организовать только после того, как они установят свою аппаратуру. Понимаете?

— Да.

— Возможно, подмостки сколотят за два-три дня до концерта, а накануне концерта музыканты проверят звучание своей аппаратуры. Какие фараоны там будут сшиваться?

— В дни подготовки к концерту на лужайке не должно быть лишних полицейских. Для них там найдется работа в самый день концерта...

— Это уж как пить дать.

— ...но меня беспокоит только одно — включится ли магнитофон по сигналу...

— Сработает автоматика.

— Хорошо.

— Сколько фараонов будут мешать мне работать?

— Понятия не имею. Мне кажется, вам нужно будет больше остерегаться телохранителей, чем фараонов. Но я не думаю, что вас кто-нибудь побеспокоит. Поверьте моему опыту, занятый своим делом рабочий никого не интересует.

— Согласен. А если на меня обратят внимание люди этих музыкантов? «Кто ты такой? Что ты здесь делаешь, приятель?»

— Скажете им, что вы служащий паркового ведомства, устанавливаете, мол, аппаратуру для замера шумов, по распоряжению директора парка. Но я сомневаюсь, что кто-нибудь помешает вам. Поверьте мне.

— А что если они побегут к фараонам с криками: «Эй, там какой-то белый чудак устанавливает свое дерьмо! Он не наш»?

— Такое не случится.

— А что если фараону приспичит поинтересоваться, кто я такой и что там делаю? А я буду стоять как дурак со своими причиндалами и глазами хлопать.

— Вы хотите, чтобы я достал вам фальшивое удостоверение личности?

— Слоенка — это было бы потрясающе.

— Это еще что такое?

— Что-то вроде карточки. С обеих сторон она покрыта прозрачной пластмассой. Повесишь ее на шею, и никто к тебе не цепляется.

— Где я вам ее достану?

— Этой вещи цены нет. Наниматели обычно раздают их своим работникам. Если кто-нибудь заинтересуется мной, я суну ему в морду слоенку, а он мне: «Проходи, приятель», и я снова займусь своей работой. Но это лишь на тот случай, если кто-то заинтересуется мной. А не заинтересуется, я делаю дело согласно вашим инструкциям, и в ус не дую.

— Постараюсь достать.

— Это не сложно.

— Может быть, — сказал Глухой, но у него не было уверенности, что он легко достанет слоенку. — Есть еще вопросы?

— Да, — ответил Флорри. — Деньги. Мы еще не решили денежный вопрос.

— За эту работу получите 50 тысяч.

— Маловато. Вернее, очень мало. Слишком много риска.

— Не вижу никакого риска. Если я достану вам слоенку...

— Даже со слоенкой рискованно. Я ведь там буду работать рядом с другими парнями и могу погореть. Вот в чем риск.

— Поймите же, я плачу вам пятьдесят за монтаж и подключение вашей электроники. В день концерта...

— И за монтаж с подключением мало. По правде говоря, наибольшая опасность будет грозить мне как раз в то время, когда я буду устанавливать там аппаратуру. В день концерта я буду вместе с вами и другими ребятами. Один за всех и все за одного. Но когда я буду устанавливать аппаратуру буквально под наблюдением фараонов, вот тогда я могу засветиться. Это очень большой риск. Я не знаю, сколько вы рассчитываете заплатить мне за работу в день концерта...

— Тридцать.

В уме Глухой держал 50 тысяч.

— Тридцать тысяч — отличная плата за работу, которую я должен буду сделать в день концерта, — сказал Флорри, — при условии, что непредвиденные события не усложнят ее, но за монтаж и подключение электроники я меньше восьмидесяти не возьму.

— А я больше шестидесяти не дам, — отрезал Глухой.

— Семьдесят пять и ни центом меньше.

— Давайте сойдемся на семидесяти и ударим по рукам.

— Семьдесят за электронику плюс тридцать за последующую работу. Итого сто. Идет?

— Отлично, договорились. Вы получите сто тысяч.

Именно столько Глухой и намеревался заплатить Флорри.

— Когда вы желаете ввести информацию в программируемое запоминающее устройство?

— Чем скорее, тем лучше.

— Давайте тогда покончим с этим завтра. Идет? Сможете ли вы прийти в мой магазин около одиннадцати?

— Одиннадцать мне подойдет.

— Принесете десять кусков наличными, — продолжал Флорри. — Остальное заплатите сразу же после того, как я все сделаю. С вас следовало бы взять больший задаток, потому что, изгаживая их работу, я буду буквально ходить по острию ножа. Но я покладистый парень и к тому же надеюсь, что решение вашей проблемы доставит мне удовольствие.

— Спасибо, — поблагодарил Глухой.

Очень сдержанно.

* * *

Дождливым вечером, в шесть часов, 24-го марта Сильвестр Каммингс, предпочитавший называться Сильвером Каммингсом, встретился с женщиной. Никогда в жизни он не видел такую красавицу.

Ее звали Хлоя Чэддертон.

Они сидели в баре, располагавшемся на крыше отеля, самого шикарного в центре города. Только благодаря стараниям своего агента, зарезервировавшего им места, Сильвер смог войти в бар как полноправный гость. А иначе метрдотель вряд ли впустил бы патлатого молодого негра в жутком балахоне, отдаленно напоминавшем спецодежду плотника и одетом на красную футболку. Обувь его тоже не стоила доброго слова и ее можно было принять за очень изношенные солдатские ботинки.

Наряд Хлои больше соответствовал обстановке. На ней было коричневое шерстяное платье простого покроя — хотя календарь свидетельствовал, что пришла весна, стоявшая на дворе погода повелевала одеваться так, как одеваются шотландцы в январе месяце — и коричневые же туфли-лодочки на высоких каблуках. Ее правое запястье украшал массивный золотой браслет, а в ложбинке, чуть пониже горла, притаился висевший на цепочке золотой медальон. Если бы к Сильверу пристали с ножом к горлу и спросили бы, какого цвета у нее кожа, он ответил бы: «Как у фрукта из богатого квартала», что соответствовало бы кличке «визгливая свинья», с которой Южане обращались к своим рабам. Эти слова он вставил в одну из своих песен, клеймившей современных изуверов всех стран. У самого же Сильвера кожа была цвета концентрированного шоколада, и он надеялся, что Хлое это понравится. Ему же хватило тридцати секунд, чтобы влюбиться в нее без памяти.

Единственное, в чем нельзя было упрекнуть рэппера, так это в косноязычии. Но сейчас язык отказывался служить ему.

— Очень любезно с моей... вашей стороны, что вы согласились встретиться со мной, — промямлил он.

Он сидел, опустив голову как школьник, запинался на каждом слове, и это придавало ему в глазах Хлои особое очарование. На ее взгляд, ему было 23 или 24 года, — на целых пять лет меньше, чем ей, но после гибели Джорджа она не отказывала в свидании и более молодым мужчинам. Когда она разговаривала с Сильвером по телефону, он показался ей очень деловым и практичным человеком. Представился поэтом, пишущим песни для группы «Блеск плевка», — она уже много слыхала об этой группе — и сказал, что хотел бы приобрести права на исполнение одной из песен Джорджа Чэддертона. С кем бы из служащих фирмы «Хлоя продакшнс инкорпорейтед» он мог бы поговорить об этом? Хлоя сказала Сильверу, что она вдова Джорджа Чэддертона, и поэтому все разговоры о правах на исполнение песен ее мужа он должен вести только с ней. Он предложил ей встретиться в баре и за чашечкой кофе обсудить интересующие его вопросы.

Он не захотел идти в ее контору, а пригласил ее в бар только потому, что не знал, как она воспримет идею исполнения рэп-ансамблем последних песен ее мужа, но не под его музыку. Понятия не имел, как она к этому отнесется. Им нужны были только слова песен, а дерьмовую музыку в стиле калипсо они выбрасывали на помойку.

Дождь хлестал по стеклу широкого окна, возле которого стоял их столик. Солнце должно было зайти не раньше, чем через 15 минут, но город уже погружался во тьму, и было что-то угрожающее в этой тьме. В окнах жилых домов и учреждений зажигались огни. Хлоя пила виски «Джонни Уолкер» со льдом, а Сильвер — легкое вино «перрье» и сок «лайма». Его голова должна быть ясной. Ему непременно нужно заполучить песню и успеть отрепетировать ее перед концертом.

— Меня интересует песня, — начал он. — «Сестра моя женщина».

— Очень хорошая песня, — сказала Хлоя. — Джордж написал ее перед самой своей гибелью. Чудесные слова.

Сильвер не хотел начинать переговоры расспросами о Джордже. Прежде всего песня. И вдруг неожиданно для самого себя пробормотал:

— Простите, но что случилось с ним?

— Это длинная история, — ответила Хлоя. — Одна чокнутая женщина держала взаперти его брата... это был злой рок. Но как бы то ни было, он оставил после своей смерти блокнот, полный песен. И вот теперь я довожу дело до ума.

Поручила одному человеку переложить эти песни на музыку в стиле калипсо...

— Но там не указана фамилия композитора...

— Я выкупила у него авторские права. За тысячу долларов.

«Ловкая дама», подумал Сильвер.

— Все авторские права принадлежат фирме «Хлоя продакшнс». Получился альбом, который принес мне три тысячи чистого дохода.

«Не такая уж ловкая», снова подумал Сильвер.

— На всю оставшуюся жизнь, конечно, не хватило бы, но эту длинную холодную зиму я прожила безбедно. Сколько вы предполагаете заплатить мне за использование песни?

Коротко и без всяких околичностей. Какой же еще была зима как не длинной и холодной? Но она кончилась и пришла весна. Пришла ли?

— Нам нужны только слова, — проговорил Сильвер. — Нам, «Блеску Плевка». Мы — рэп-группа...

— Да, я знаю вас.

— Нам не подходит музыка в стиле калипсо.

— Я и не думала, что она вам подойдет.

— Так что нам нужны только лишь слова песни. Нам интересно с ними работать.

— Гм-м. Так как же вы оцениваете песню? Будете ли вы ее записывать или только исполнять в концертах?

— Вначале исполним в концерте. Мы даем концерт четвертого. Ну, это вам, конечно, не известно.

— Четвертого июля?[5] — спросила Хлоя, широко раскрыв глаза. Великолепные черные глаза, похожие на ягоды терна.

Тонкий овал лица. Чудесный бюст, обтянутый отлично сидевшим на ней коричневым платьем. В ложбинке, под самым горлом, притаился висевший на цепочке медальон. Изящная длинная шея. Как он хотел бы поцеловать ее за одним ухом, а потом за другим.

— Нет-нет, — ответил он. — В следующем месяце. Четвертого.

— Значит, вам нужно поторопиться, — сказала Хлоя.

— Да. Мы должны хорошо переложить слова на музыку, отрепетировать песню...

— Как переложить?

— В ритмах рэпа, — пояснил Сильвер. — Вы же знаете, слова песни нельзя просто проговорить, их нужно пропеть под музыку, которая бы раскрыла их содержание. Только тогда публика примет песню.

— Где состоится концерт? — спросила Хлоя.

— В здешнем парке. Гровер-Парке.

— Много будет народа?

— Бесплатный концерт, — сказал Сильвер, давая этим понять, что ей не следует разжигать свой аппетит.

— И вы хотите, чтобы я позволила вам спеть эту песню бесплатно? — удивилась Хлоя. — Только потому, что концерт будет бесплатным?

— Нет, мы вам заплатим.

— Сколько?

Сильвер думал, что сделка будет стоить ему дешево. Дама нуждалась в деньгах, и этим все сказано. Он не знал, что она, действительно, сидела на мели и смотрела на жизнь почти так же, как «Сестра моя женщина», о которой пелось в песне.

О музыкальной фирме нечего было и говорить, она фактически не существовала. Хлоя занималась тем же, что и до гибели мужа, — танцевала почти совсем обнаженная в барах, размещавшихся на крышах отелей. Мужчины засовывали ей за тонкую полоску — лифчик — долларовые, иногда пятидолларовые, бумажки. Больше пяти долларов она получала редко. Для этого нужно было позволить им увести себя в скрытую от посторонних глаз комнату. Там женщина, совершенно обнаженная, танцевала для мужчин, разрешала им прикасаться к своим грудям, целовать соски, гладить бедра.

Это был только первый шаг, потом следовала работа за стеной из искусственных растений, за которую платили 40 долларов. Хлоя всегда отказывалась от этого, потому что знала — стоит перейти черту и дальше покатишься по наклонной плоскости. Работа в массажных кабинетах, сопровождение в поездках, а дальше — ничем не прикрытая проституция. У нее были подруги, которые пошли по этой скользкой дорожке. Девушки, танцевавшие вместе с ней в баре. Они называли ее дурой за то, что она была среди них белой вороной. Она задумывалась над своим положением и никак не могла ни на что решиться. Но вот появился человек, который заинтересовался творчеством ее покойного мужа.

— А что вы можете сказать о других песнях из альбома?

— спросила она.

— Совершенно ничего интересного. Песни для шлюх, — покачал он головой. — А «Женщину» я хотел бы включить в репертуар группы.

— Хотите, чтобы она стала вашей?

— Нет-нет.

— Как будто вы ее написали?

— Нет. Я не хочу обкрадывать вашего мужа.

— Пропади он пропадом, мой муж, — отрезала она.

Сильвер не поверил своим ушам. — Я заинтересована только в том, чтобы выжать из этого как можно больше денег. Вы хотите купить авторское права, очень хорошо. Хотите, чтобы песня стала вашей, тоже хорошо. Вы можете ставить под словами песни свое имя. Все, что хотите, но вам придется раскошелиться. Вы желаете исполнить песню только один раз — это уже меняет дело. Если вы захотите спеть ее еще раз, вам снова придется иметь дело со мной. А я всегда пойду вам навстречу, мистер Каммингс.

— Зовите меня Сильвером, — попросил он.

— Звучит как «лошадь Одинокого Рэйнджера».

Он застыл в изумлении, а потом расхохотался. Хлоя пристально посмотрела на него. Ровные белые зубы, энергичный подбородок — очень привлекательный мужчина.

— Тогда зовите меня Силом, — смеясь, проговорил Сильвер. — Как все мои друзья.

— Сил, — сказала Хлоя, — мне нужны наличные. Я хочу удержать за собой квартиру, в которой сейчас живу. Срок аренды истекает в конце апреля, а мне стало известно, что хозяин квартиры намеревается повысить арендную плату. Видите ли, после гибели мужа ничто не изменилось в моей работе, и мне это не...

— А что вы делаете? — спросил Сильвер.

Хлоя уныло посмотрела ему в глаза.

— Я танцовщица, — ответила она.

Но она, конечно, не сказала ему, что танцует в чем мать родила перед мужчинами, а те гладят ее груди и бедра и даже целуют соски...

— Но мне не нравится моя работа...

Это была сущая правда.

— ...так что я хотела бы завести свое собственное дело.

Открыть салон красоты в Даймондбеке; там всегда найдется помещение для салона красоты.

— Уж вы-то, я думаю, собаку съели в красоте, — заметил Сильвер. Ему хотелось сказать Хлое приятное, и он очень надеялся, что комплимент понравится ей. Он просиял, когда услышал:

— Ой, спасибо, Сил, — в ее голосе прозвучало удивление.

— Собаку съели, — повторил он, словно политик, желающий обратить особое внимание слушателей на основную мысль своей речи.

— Спасибо, — повторила Хлоя, — но мне нужны наличные. Я же собираюсь вложить их в свое дело. Вы меня понимаете?

Она умолчала, что некоторые ее приятельницы загребают 500 — 600 долларов в день. При пятидневной рабочей неделе у них выходило 2500 — 3000 в неделю, а в год около 150 тысяч. Ничего она не сказала ему об этом. И о том, как ее искушали, соблазняли в последнее время, и она чувствовала себя загнанным зверем, тоже умолчала. Она не хотела идти в шлюхи. Ни за что на свете не хотела.

А за окнами ночь уже захватила власть над городом.

— Так сколько же вы хотите? — спросил Сильвер.

— Двадцать тысяч, — ответила Хлоя.

Это было слишком.

— Вы их получите, — сказал он.

* * *

Двое полицейских, патрулировавшие в квадрате Адам Один, спешили закончить объезд своего сектора, а потом намеревались припарковать машину и немного развлечься. Объятия, а тем более ласки в рабочее время строжайше запрещены уставом полицейского ведомства, но парни всегда будут парнями, а девушки девушками. Одного из полицейских звали Адам О'Хэр (не путать с известным автоконцерном О'Хэр), а другого — Джози Руджиеро. Вот уже полтора месяца как они занимались любовью в рабочее время, а потом возвращались к своим семейным очагам. Вначале они просто держались за руки, устроившись на переднем сиденье машины, под верещание стоявшей между ними портативной рации. Потом перешли к невинным поцелуям и прикосновениям. Утекло не так уж много воды, и во время ночной смены они оказались на безлюдном пустыре и с наслаждением трахались.

Дождливое утро, четверть шестого. Рассветать начнет только в шесть, а в 87-й участок им нужно было вернуться без четверти восемь. И расстаться до следующей смены. Но сейчас, однако, не это было у них на уме. Закончив объезд закрепленной за ними территории, они сразу же направятся в Тихую Зону, окружавшую больницу Святого Себастьяна, куда не пускали посторонних. Темные, обсаженные с обеих сторон деревьями улицы, — как раз то, что им нужно. Они молчали, но их мысли работали в одном направлении. В этот ранний утренний час движения в этом районе почти не было, транспорт мог двигаться со скоростью не более 15 километров в час, на всех перекрестках светофоры освещали мигающим светом безлюдные улицы. Если поставить машину на пустой стоянке для машин посетителей, потушить передние фары, то всякий, увидев мокнущую под дождем патрульную машину, подумает, что фараоны посредством радарной установки вылавливают лихачей. Никому и в голову не придет, что они вместо этого занимаются любовью.

О'Хэр очень жалел, что устав запрещает Джози носить в рабочее время юбку. Это намного усложняло их жизнь. А Джози молила Бога, чтобы ее муж никогда не узнал, как она с середины февраля исполняет свои служебные обязанности.

Ее муж, сержант Отдела борьбы с наркотиками, был ростом 190 см, весил 95 кг, и все знали, что за свою жизнь он снес немало голов. Адам же был ростом 173 см и весил 70 кг.

Но если ему не повезло со статью, то повезло в любви.

— Остановимся ненадолго? — спросил он.

— Мммм, да, — ответила она.

Адам кивнул головой. Ему уже было невтерпеж. Его жена Сюзанна была на седьмом месяце беременности, и их ночи были теперь безгрешными. Сюзанна, как и всякая другая жена полицейского на ее месте, была не в восторге, что ее муж работает в паре с женщиной. Да еще с темноволосой красавицей Джози Руджиеро. Итальянкой. Она видела ее на рождественском балу общественной организации полицейских. Это было еще задолго до того, как между Адамом и его новой напарницей установились любовные отношения. Его прежний напарник был убит во время дежурства. Сюзанна заявила тогда Адаму, что если он вздумает положить глаз на Джози, его новая напарница распрощается с жизнью и необязательно во время исполнения служебных обязанностей. И Адам тоже последует за ней. Старый 87-й участок лишится сразу двоих своих фараонов, и ни один здравомыслящий судья не посмеет засудить ее, Сюзанну.

Адам оправдывал свое грехопадение беременностью жены. А Джози оправдывала неверность мужу своим бешеным успехом у мужчин. Но при всем при том они были взрослыми людьми, способными оценивать свои поступки, знали, на что шли, и ничего не могли поделать со своей усиливавшейся с каждой ночью любовью.

Подъезжая в это раннее утро 26-го марта к Тихой Зоне в своем теплом и уютном сине-белом коконе, они предвкушали наслаждения, которые сулило им тайное любовное свидание.

Им и в голову не могло прийти, что они там увидят то, что увидели. Как же они были удивлены, когда нежданно-негаданно обнаружили посередине стоянки инвалидное кресло на колесах. В нем под проливным дождем сидел маленький старичок.

* * *

Дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Св. Себастьяна сообщил Мейеру, что ранним утром кто-то оставил старика на больничной автомобильной стоянке и спросил его, имеются ли в полиции донесения о безвестной пропаже людей. Может быть, там есть сведения об этом старике. Его зовут Чарли. Больше ничего от него не смогли добиться. Чарли. Было начало девятого утра. Дневная смена приступила к работе около получаса назад, и Мейер завтракал, сидя за своим столом. Чашка кофе и подрумяненные оладьи по-английски.

— Чарли, а дальше? — спросил он.

— Я же вам только что сказал, — проговорил врач. — Чарли — это все, что мы о нем знаем.

— Негусто для начала, — заметил Мейер. — Чарли и все.

— Могу дать вам описание его внешности, — сказал врач. — На вид ему не меньше 75 лет...

— Это вы так думаете или он вам сам сказал?

— Нет. Он знает только свое имя.

— Значит, это просто ваше предположение, что ему семьдесят пять...

— Научно обоснованное предположение.

— Пусть будет по-вашему. Семьдесят пять. Какого цвета глаза?

— Синие.

— Волосы?

— Возле ушей немного седых волос. Иначе говоря, лысый.

«Как я», подумал Мейер и вслух сказал:

— Я проверю по заявлениям, поступившим в Отдел розыска без вести пропавших. Авось что-нибудь и найду.

В пределах административных границ 87-го участка находились две больницы, и обе были переполнены. Главная — Морхаузовская — считалась одной из самых плохих больниц в городе, но и больница Св. Себастьяна, или Сент-Сэб, как ее фамильярно называли горожане, недалеко от нее ушла.

Полицейские знали наперечет все хорошие больницы и только туда возили своих раненых коллег. В радиофицированных машинах, на максимальной скорости, под вой сирены. Старую Неотложку, находившуюся на территории 86-го участка, они тоже старательно избегали. Хорошей репутацией пользовались Буэнависта и еще несколько больниц. Именно туда привозили раненых полицейских.

В начале десятого утра Мейер и Хейз отправились в Сент-Сэб. Интересная пара полицейских. Оба плотные, сильные, высокие, Мейер сантиметров на пять ниже Хейза. Мейер совершенно лысый, а на голове Хейза пламенела копна рыжих волос с седой прядью над левым виском. Мейер был занят поиском деликатного синонима слова «лысый». Безволосый?

Депилированный? Его также возмущало, почему люди видят только лысых мужчин и совершенно не замечают женщин с тремя волосинками на голове. Хотя за всю свою жизнь он видел только одну лысую женщину. Она утонула в ванне, наполненной мыльной водой. Даме было под девяносто, у нее не хватило сил самой вылезти из ванны, и она захлебнулась.

Вероятно, она весь день звала слабым голосом на помощь.

В ванной комнате, на полке возле раковины, лежал парик из белокурых волос. Мейер попытался представить себе, как выглядела старуха в молодости, когда у нее на голове росли собственные белокурые волосы. Теперь же, лысая и истощенная, она была похожа на узницу концентрационного лагеря.

Эта маленькая лысая старушка, обнаруженная в ванне" долго вспоминалась Мейеру. Он даже иногда просыпался среди ночи и думал о ней. Ему показалось, что она похожа на еврейку. Ибо одно дело быть евреем, который считает Израиль" иностранным государством, каждый год на Рождество украшает елку, а в синагоге не был с тех пор, как много лет назад расследовал убийство раввина, и совсем другое дело сознавать, что преследование евреев в Германии было вызвано только тем, что они были просто такими же евреями, как он сам. Жалея маленькую старушку, положившую перед роковым купанием свой белокурый парик на полку в ванной, Мейер оплакивал каждого жившего в этом мире еврея. Правда, как оказалось, она вовсе не была еврейкой. Ее фамилия была Келли.

Она потому мне вспомнилась сейчас, подумал Мейер, что мужчина, назвавшийся Чарли, выглядит намного старше 75 лет. Научные методики явно подвели врача.

Чарли сидел на кровати, но, казалось, витал где-то в заоблачных высях. Тщедушный старик с отсутствующим выражением лица, обтянутого прозрачной, как пергамент, кожей, и синими, словно цветы цикория, глазами.

— Как поживаете, сэр? — спросил Хейз.

Старик кивнул, головой.

Чарли.

Чарли — это все, что мы из него вытянули.

С одежды спороты все метки. Укутанный в одеяло, он сидел под дождем в инвалидном кресле-коляске.

— Мы обследовали его, — проговорил врач. — У него диабет, анемия, высокое артериальное давление, ревматический полиартрит и двусторонняя катаракта. Потеря памяти.

Возможно, это болезнь Альцгеймера.

— Знает ли он, как сюда попал? — спросил Хейз.

— Вы знаете, как сюда попали, сэр? — спросил Мейер.

— В машине, — ответил Чарли.

— Кто вел машину? Знаете?

— Мужчина, — произнес Чарли.

— Он вам знаком?

— Нет.

— Знаете, как его зовут?

— Нет.

Дрожащий голос, дрожащие руки. Может быть, у него еще и болезнь Паркинсона, подумал Мейер. Фамилия и первая буква имени врача были вытиснены на маленькой пластмассовой карточке, пришпиленной к его халату. Д-р Дж. Мукерджи. Наверное, индиец, предположил Мейер. В этом американском городе врачей-индийцев было гораздо больше, чем индийцев-заклинателей змей в индийском городе Калькутте. Если вы поступаете в покой неотложной помощи в одной из здешних больниц, наверняка вас будет лечить врач, мать которого проживает в Дели.

— Как вы попали в машину? — поинтересовался Хейз.

— Меня вынесли из дома, поднесли к машине. Посадили на переднее сиденье рядом с ним.

— Когда это случилось?

— Прошлой ночью.

— Где?

— У дома.

— Где он находится, сэр?

— Дом, — повторил старик и пожал плечами.

— Он не знает, где живет, — сказал Мукерджи. — Я его уже спрашивал.

— В котором часу это было, сэр? — спросил Хейз. — Когда мужчина вынес вас из дома и понес к?..

— Видимо, он давно разучился ориентироваться во времени, — перебил его Мукерджи.

— Как выглядел тот мужчина? — спросил Мейер.

Он не надеялся получить обстоятельный ответ. Многие старики отлично помнят, что произошло с ними, когда им было четыре года, но напрочь забывают, куда всего лишь три минуты назад положили свою шляпу.

— Ему 40 — 45 лет, — ответил Чарли. — Ростом он около 180 см. Кареглазый, темноволосый. В джинсах и коричневой кожаной куртке, под курткой желтая рубашка. Без шляпы.

Мейер был потрясен. Хейз тоже.

— Черный или белый? — поинтересовался Мейер.

— Белый.

— Что вы еще можете вспомнить о нем?

— Он был очень любезен со мной, — сказал Чарли.

— Вы запрашивали Отдел розыска без вести пропавших?

— спросил Мукерджи.

— В их картотеках мужчина с его приметами не значится, — сообщил Мейер, но умолчал, что детектив, с которым он разговаривал, взорвался: «Что за чертова эпидемия!»

— Он ехал от вашего дома прямо или где-нибудь сворачивал? — снова задал вопрос Хейз.

— Не знаю, — ответил Чарли.

— Мне кажется, он в последние годы не вставал с постели, — вмешался в разговор Мукерджи. — На его теле много пролежней. Нам нужно непременно найти его родных. Тех самых, которые сбагрили его нам. Кто бы они ни были.

Это вульгарное выражение было в ходу у больничного персонала. «Сбагрить» на их языке значило выкинуть. Сбагрить. Коротко и ясно. Как ненужный хлам. Но это были живые существа. Люди.

— Долго ли вы ехали в машине? — спросил Хейз.

— У него же нет ни малейшего понятия о времени, — напомнил Мукерджи.

— Двадцать месяцев, — подтвердил его заявление Чарли.

— Он с вами разговаривал в дороге?

— Он знает, как меня звать.

— Знает, что вас зовут Чарли?

— Называл меня Чарли. Он знает мое имя.

— Чарли. А фамилия?

— Не знаю.

— Что он вам сказал на прощание?

— Сказал, что я вел себя молодцом.

— А еще что?

— Сказал, что здесь меня будут любить, — произнес Чарли и посмотрел Мейеру прямо в глаза. — А вы меня любите?

— спросил он и заплакал.

Глава 4

В четверг, около десяти утра на рабочем столе Кареллы зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок. Карелла, — сняв трубку, представился детектив и взглянул на светодиодное табло автоматического определителя номера.

— Не пытайтесь меня выследить, — услышал он голос Глухого. — Я говорю с краденого радиотелефона.

— Ладно, — отозвался Карелла, но все-таки записал номер.

— И это не тот телефон, с помощью которого я говорил с вами в прошлый раз.

— Я так и думал.

— Люблю современную технику. А вы? Вы смотрите на АОН?

— Да. Территориальный код относится к округу Эльсинор, но вами там, разумеется, и не пахнет. Так?

— Конечно. Я в парке. Том самом, который находится напротив вашего участка.

— Гмм.

— Вы мне не верите, да?

— Я не знаю, где вы. И чего вы от меня хотите, тоже не знаю. Я очень занят, так что, если вы хотите сообщить о преступлении...

— Хочу поделиться с вами своими планами.

— Гмм.

— Вы там обдумываете какую-то пакость. Это ваше «Гмм» звучит как-то скептически.

— Мм.

— Даже в сокращенной форме.

— Ладно. Если вы хотите что-то сообщить...

— Терпение, терпе...

Карелла бросил трубку на рычаг.

В этот момент, втолкнув через проход в барьере, отделявшем комнату детективов от коридора, какого-то задержанного в наручниках, появился Артур Браун. Оба они были темнокожими с той лишь разницей, что цвет кожи полицейского полностью соответствовал его фамилии[6], а у человека в наручниках кожа была темно-желтого цвета. Их было бы не правильно назвать американцами африканского происхождения, ибо мужчина, которого притащил в участок Браун, родился на Гаити, а сам Браун — здесь, в добрых старых Соединенных Штатах Америки. Он был коренным американцем, а не каким-то там приблудой.

Чистокровный янки Браун гордился собой. Ростом он был 193 см и весил 102 кг. Высокий, широкоплечий, статный, отлично выглядевший в плаще свободного покроя — утром, когда он выходил из дома, шел дождь. Задержанный был ростом около 170 см. На нем были зеленые широкие брюки, зеленая же ветровка, изношенные черные мокасины и белые носки. Зеленые глаза задержанного навели Брауна на мысль, что среди его предков были французы. И говорил он только на французском языке, которого Браун абсолютно не знал.

— В чем дело? — спросил Карелла.

— Сам пока еще не разобрался, — ответил Браун. — Парень перевернул вверх дном корейскую бакалейную лавку, разбросал овощи и фрукты. А я как раз проезжал мимо.

— Ты у нас везунчик, — сказал Карелла.

— Это я и сам знаю, — отозвался Браун, снимая с задержанного наручники.

— Eux, ils sont debiles[7], — заявил гаитянин.

— Давай, вытряхивай все из карманов, — приказал ему Браун. — Складывай сюда на стол.

— Он что совсем не говорит по-английски? — поинтересовался Карелла.

— По-моему, нет. Карманчики, быстро! — повторил Браун и сам показал, как это делается. Полез в свой правый карман, вынул оттуда ключи и мелочь, положил все это на стол, а потом вывернул карман. — Выкладывай все из карманов на стол. Понял?

Трудно быть в этом городе полицейским. Осевшие здесь много лет назад иммигранты были преимущественно белыми европейцами, и на улицах города раньше звучали английский, итальянский, испанский и немецкий языки. А теперь в город хлынули темнокожие из латиноамериканских и азиатских стран. Раньше девять из десяти задержанных латиноамериканцев были выходцами из Пуэрто-Рико. Теперь же потомки пуэрториканцев были американцами во втором и даже в третьем поколении и без акцента говорили по-английски. С сильным испанским акцентом говорили только вновь прибывшие, в основ ном уроженцы Доминиканской Республики и Колумбии. Но это не было серьезной проблемой: многие полицейские сносно освоили испанский язык, а у сотен из них прародители иммигрировали в Америку из Гуаймаса или Сан-Хуана[8]. Они всегда были переводчиками на допросах задержанных парней, стрекотавших как пулеметы на своем родном языке.

Но что делать с этим гаитянином, который говорил только по-французски? Браун понятия не имел, был ли это чистый или ломаный французский. А, может быть, парень лопотал на диалекте, которого ни один парижанин не понял бы. Он знал только, что речь гаитянина ему совершенно недоступна. Обычно он не понимал, что говорила на допросах половина всех задержанных. Но что поделаешь с парнем, только что заявившимся из Гайаны? В старые времена вы допрашивали негра и выясняли, что его родители проживают в Джорджии, Миссисипи или Южной Каролине, он ездит к ним в отпуск или навещает сестру, которая лежит в больнице в алабамском городишке Мобил. А теперь вы разговариваете с негром, а он на жутком английском языке сообщает вам, что его родня живет в Новом Амстердаме или Джорджтауне.

Каждый четвертый осевший здесь негр родился за границей.

Каждый четвертый. Вот и попробуйте сосчитать, сколько их.

Гайанцы же совершенно не говорят по-английски, они чирикают только на непонятном креольском наречии. А индийцы, иммигрировавшие в Америку через Гайану, говорят на хинди или урду. Какой полицейский, черт побери, поймет хоть слово, допрашивая этих новоявленных американцев? Что уж там говорить о корейцах, китайцах и вьетнамцах, беседовать с которыми все равно, что с марсианами.

Каждое утро вы ездите по линии метро номер семь из Маджесты в центр города и встречаетесь в вагоне с иммигрантами из стран третьего мира. Как-то раз ведущий ночного телевизионного ток-шоу шутливо назвал линию номер семь Экспрессом Объединенных Наций. Но ездившие этим поездом иммигранты так и не поняли, что он имел в виду. В другой раз по радио выступил мэр и заявил, что резкие изменения в составе городского населения дают прекрасную возможность наблюдать результаты взаимного влияния различных этнических культур, соотношение представителей которых так же быстротечно, как картинка в калейдоскопе. Никто из слушателей не понял, что он, черт бы его побрал, хотел этим сказать.

И Браун тоже не разобрался, о чем толковал мэр.

Браун знал только, что в прежние времена люди приезжали из-за границы в Америку с твердым намерением укорениться там. Они зарабатывали себе на жизнь, обзаводились семьями, изучали язык, на котором говорили местные жители — короче, становились полноправными гражданами, вносили свой посильный вклад в развитие города и нации.

Современные же иммигранты, заявившиеся в США из Латинской Америки и островов Карибского моря, предпочитают оставаться гражданами стран, где они родились, курсируют, словно дипломаты, из страны в страну, создают микросемьи в США и содержат макросемьи у себя на родине. Другими словами, подавляющее большинство обосновавшихся в городе иммигрантских землячеств не заинтересованы в том, чтобы влиться в американское общество. Попробуйте застрелить торговца наркотиками, промышляющего в районе, заселенном преимущественно выходцами из Санто-Доминго, и тотчас же весь район в знак протеста запестрит красно-бело-синими флагами Доминиканской Республики, и нигде не будет звездно-полосатого флага США. Неудивительно, что так много стен в городе загажены стеномараками. Раз это не наш город, значит, можно гадить, где попало.

У гаитянина оказалась зеленая карточка, по ней и установили его личность. Жан-Пьер Шандрон. Браун поинтересовался, не фальшивка ли это. Потому что документ такого типа можно купить за 25 баксов, а то и дешевле. Пакетик с героином стоит максимум пять баксов, а доза кристаллического кокаина — 75 центов! Это называется шестибитовый[9] кайф. Никто не продаст вам леденцовую палочку за шесть битов, но этих денег будет вполне достаточно, чтобы начать умерщвление мозга, когда вам это заблагорассудится. Вы бросаете двадцатипятицентовики, а то и даже пяти— и десятицентовики, и вам в щель под запертой дверью просовывают трубочку с кокаином. Не принимаются только одноцентовики, потому что такая мелочь делает выручку слишком громоздкой и тяжелой. Только поэтому.

Крупные воротилы завоевывают новые рынки, продавая поначалу свои товары по смехотворно низким ценам. Так и мелкие торговцы наркотиками соблазняют дешевкой начинающих наркоманов. Заходи, приятель! Ты можешь взлететь на луну за свои паршивые шесть битов. Хочешь? Ну так попробуй. Купи и взлетишь. А, может быть, ты желаешь героин?

Мы можем предложить тебе чистейший порошок, белый, как фата невесты. Ты можешь вдыхать его с зеркала, как кокаин, — такой он чистый. И не нужно садиться на иглу, приятель.

И никакая зараза тебе не страшна. Платишь пятицентовик и вдыхай себе на здоровье эту дрянь. Неужели откажешься?

Миновали дни, когда вам было достаточно 10-центового пакетика, а теперь пожалуйте на тусовку наркоманов!

— Ты чего разорялся в той лавке, а? — спросил Браун гаитянина.

В этот момент зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок. Кар...

— Пожалуйста, не кладите трубку, — прозвучал голос Глухого. — Я хочу вам помочь.

— Да что вы говорите!

— Я хочу предотвратить страшную катастрофу.

На дисплее АОН появился тот же номер телефона, что и в прошлый раз. «Неужели он, действительно, звонит из парка?», подивился Карелла. Нет, Глухой не настолько глуп, чтобы торчать на одном и том же месте. Выходит, лейтенант прав. Нужно игнорировать этого сукина сына и...

— Благодаря мне вы легко с этим справитесь, — продолжал Глухой.

— Спасибо, — сказал Карелла.

— Не вздумайте хитрить со мной.

— Я вас слушаю.

— Роман называется «Страж и ярость». Научная фантастика. Вам нравится научная фантастика?

— Иногда мне кажется, что вы сами явились из научной фантастики, — ответил Карелла.

— Я не поклонник этого жанра, — продолжал Глухой, — но мне кажется, что его наивность и непритязательность должны импонировать вам. Его автор — боливиец Артуро Ривера. Вам непременно нужно будет прочитать первую главу этой книги. Думаю, она вас заинтересует.

— Почему я должен...

Глухой, не дав закончить, повесил трубку.

— Кто-нибудь говорит здесь по-французски? — спросил Браун, обращаясь к четырем стенам.

— Va te faire foutre[10], — произнес гаитянин.

В этот момент через проход в барьере в помещение вошли Мейер и Хейз.

— Вы говорите по-французски? — спросил их Браун.

— Oui[11], — ответил Хейз.

— Поговори с этим парнем. Ладно?

— Я уже исчерпал свой словарный запас, — разочаровал его Хейз.

— А ты?

— По-французски говорит моя жена, — сообщил Мейер.

— Никто не желает мне помочь.

Мейер подошел к телефону, набрал номер Отдела розыска без вести пропавших и попросил пригласить к аппарату Гастингса, детектива, с которым он разговаривал утром. За его спиной Карелла расспрашивал гаитянина по-итальянски, Хейз — по-испански, а Браун упрашивал сержанта отряда патрульных поискать среди его подчиненных человека, говорящего по-французски.

— Гастингс, — услышал наконец Мейер голос из трубки.

— Это Мейер из 87-го участка. Я вам уже звонил сегодня утром. Около восьми. Помните? Спрашивал, есть ли у вас какие-нибудь данные на Джона Доу[12], называющего себя Чарли. Это парень...

— В такую рань я собственное имя едва помню, — сообщил Гастингс.

— Старик примерно 75 лет от роду, помните, мы говорили о нем?

— А, так что нам о нем известно? К нам пока не поступило никаких сведений о людях но имени Чарли.

— Вы тогда еще как-то выразились насчет эпидемии.

Помните?

— Ничего не помню.

— Что вы хотели этим сказать? Насчет эпидемии?

— Понятия не имею.

— Почему вы употребили слово «эпидемия»?

— Наверное, потому, что это уже стало эпидемическим явлением. Иногда мне кажется, что все жители нашего проклятого города постепенно исчезнут с лица земли.

— Когда я вам сказал, что этому парню Чарли приблизительно 75 лет, вы взорвались: «Что за чертова эпидемия!»

Вспоминаете?

— Смутно.

— Почему вы так сказали? У вас есть другой 75-летний Джон Доу?

— Да, да, вспомнил наконец.

— Другого Джона Доу?

— Некую Джейн Доу.

— А это кто такая?

— Патрульные из 86-го нашли эту старушку в зале ожидания железнодорожной станции «Уитком-Авеню» и отвезли ее в Неотложку. Врач из этой больницы спрашивал у меня, есть ли у нас какие-нибудь сведения о ней.

— Когда это было?

— Кажется, рано утром в четверг. Все начинают утро с телефонных звонков. С чего бы это? Я только начал пить кофе, а тут телефон зазвонил как бешеный.

— Значит, в четверг на помойку выбросили старушку, а сегодня — беднягу Чарли. Так вот что вы имели в виду, говоря об эпидемии?

— Вышвыривание стариков на помойку. Да. А без вести пропавшие — это наша постоянная эпидемия. Ей конца-края не будет.

— Не помните, с кем вы разговаривали в Неотложке?

— Вы мне голову прогрызли. Хватит об этом, — отрезал Гастингс.

* * *

Этим утром в одиннадцать пятнадцать в приемном покое Старой Неотложки было только три пациента. Беременная женщина, которую столкнул с лестницы ее любовник, и двое наркоманов, потребителей героина, отравившихся плохо очищенным зельем, которое привезли из Азии и Колумбии. В наше время ни один уличный торговец не продаст вам хорошо очищенный наркотик. Пока зелье дойдет до наркомана, не один посредник нагреет на нем руки. Эти двое старых приятелей по игле, страдавшие теперь в приемном покое, ввели себе в вены несравненно более сильный наркотик, чем те препараты, которые потребляют двести тысяч городских любителей героина. Когда они наконец сообразили вызвать скорую помощь, один из них уже посинел. Старший дежурный врач оставил их на попечение опытных врачей-индийцев и вместе с Мейером поднялся по лестнице на второй этаж.

Там в палате лежала старушка, которую два дня назад привезли в Неотложку. Старший дежурный врач намеревался отправиться в Мэн завтра днем в четыре часа. Задолго до того, как в больницу хлынет многократно увеличивающийся в конце рабочей недели поток искромсанных и кровоточащих тел пострадавших. А тут еще подвернулся детектив, который ни с того ни с сего заинтересовался старушенцией и, возможно, поможет установить ее личность. Черт бы ее побрал.

— Она все время вспоминает какую-то Полли, — сказал старший дежурный врач. — Но, по ее словам, дочерей у нее нет. Отсюда мы сделали вывод, что Полли — наверное, сиделка. Со старухиной одежды спороты все метки. По ним можно было бы найти частную лечебницу или богадельню, где она жила. Вы меня понимаете?

— Да, — ответил Мейер.

Но если она была в частной лечебнице, почему тамошняя администрация не заявила об этом в полицию?

— У нее ко всему еще и диабет. Тот, кто подкинул ее нам, возможно, не знал об этом. А, может быть, ему было на это наплевать.

— Откуда вы это взяли?

— Ее не снабдили никакими лекарствами. Карманы абсолютно пустые. Даже сумочки у нее не было.

— Во что она была одета? — поинтересовался Мейер.

— Ночная сорочка, комнатные тапочки, трусики, полотенце и платье.

— И с тапочек спороты метки?

— Да.

— Иногда они забывают это сделать.

— На этот раз не забыли. Мы пришли.

Дежурный врач вошел в палату так, как это обычно делают врачи. Без стука, даже не спросил «разрешите войти?».

Больной в это время мог сидеть на унитазе или ковырять в носу — без разницы. Стыдливость и свои привычки он должен оставить за порогом больницы.

Женщина, не помнящая родства, сидела на стуле возле кровати и смотрела по телевизору какую-то дребедень. Сериал для пенсионеров — так это, кажется, называется. Все в нашей стране имеет деликатное название. А Мейер все никак не мог придумать деликатный синоним слову «лысый». Эта старушка не была лысой. У нее на голове росла масса волос.

Совершенно седых. Поглощенная теледейством, она даже не обернулась.

— Прошу прощения, — произнес врач. Но вовсе не для того, чтобы извиниться за неожиданное вторжение. Он просто хотел привлечь к себе ее внимание. Его слова не произвели желаемого эффекта. Тогда он взял блок дистанционного управления и выключил изображение. Старуха повернулась и сердито посмотрела на него. Видно, хотела протестовать, но передумала, и с тяжелым вздохом снова уселась на стуле.

В ее глазах Мейер увидел безнадежную покорность старого человека, привыкшего к бесцеремонности и помыканию.

— С вами хочет поговорить полицейский, — без всяких вступлений обратился к ней врач. — Детектив Мейер. Из 87-го участка.

— Как поживаете, мэм? — спросил Мейер.

Старуха кивнула головой.

— Я хотел бы с вашего позволения задать вам несколько вопросов, — продолжал детектив.

— Валяйте, — ответила она и неприязненно посмотрела на Мейера.

— Кто такая Полли?

Он задал этот вопрос напрямик. Когда людей захватывают врасплох, у них неожиданно проясняется память.

— Она заботилась обо мне, — ответила старуха.

— Где?

— Дома.

Но что она имеет в виду под словом «дом»? Свое жилище? Частную лечебницу? Богадельню?

— А где он? — спросил Мейер. — Ваш дом.

— Не знаю.

— Кто привез вас сюда, мэм?

— Полицейские.

— Где они вас нашли?

— Не знаю.

Он смущенно посмотрел на старуху. На вид ей 80 — 85 лет. Слишком много неожиданного произошло с ней, и она была в замешательстве. Вместо того чтобы сидеть и смотреть доступную ее пониманию телевизионную передачу, она вынуждена выслушивать вопросы какого-то полицейского.

Вопросы, на которые она не знала ответов.

— Вы помните железнодорожную станцию?

— Нет.

— Вы помните, кто привез вас на железнодорожную станцию?

— Нет. Я помню только, что тогда сверкали молнии.

— Если я опишу вам внешность мужчины, это поможет вам что-нибудь вспомнить?

— Может быть. Но это так трудно. Вспоминать.

— Ему 40 — 45 лет, — начал Мейер, повторяя то, что услышал утром от Чарли. — Ростом около 180 см. Темноволосый, кареглазый.

— Бадди, — произнесла старуха.

— Она уже называла это имя, — вмешался в разговор врач. — Бадди. Мы думаем, что это ее внук.

— Бадди. А дальше как, мэм? — допытывался Мейер. — Можете ли вы сказать мне его фамилию?

— Я не помню ее.

— От был одет в синие джинсы, коричневую куртку?..

— Не помню, как он был одет.

— Желтая рубашка?..

— Я же сказала вам, что не помню, — отрезала старуха.

Было видно, что она сердится на самое себя. Сердится из-за того, что не может вспомнить то, о чем ее спрашивали.

— Мэм, железнодорожная станция находится близко к вашему дому?

— Я ехала на машине, — вспомнила старуха.

— Ив этой машине с вами ехал еще кто-то?

— Да. И сверкали молнии.

— Вы ехали из дома?

— Да.

— Где он находится, мэм?

— Не помню, — ответила старуха.

К ее глазам подступали слезы. Вот-вот заплачет от расстройства и отчаяния. Мейер не хотел, чтобы она плакала.

— Благодарю вас, мэм, — сказал он. — Прошу прощения за беспокойство.

Он взял блок дистанционного управления и включил телевизор. В коридоре попросил врача показать ему старухины вещи. Они спустились по лестнице на первый этаж и вошли в помещение, которое, как показалось Мейеру, выполняло те же функции, что и Отдел учета имущества в полицейском управлении. Врач попросил кладовщицу показать мистеру Мейеру вещи, которые были на больной из 305-й палаты в тот день, когда полицейские привезли ее в больницу. Потом он извинился перед детективом и вернулся в приемный покой.

Иногда в частных лечебницах и богадельнях ставят метки на одежду пациентов, чтобы не перепутать вещи, получаемые из прачечной. Мейер не нашел меток лечебницы или прачечной ни на старухином платье, ни на ее ночной сорочке.

Их не было ни на тапочках, ни на полотенце. На всех вещах были явственно видны следы от споротых меток. И на внутренних поверхностях подошв тапочек остались правильные четырехугольные пятна на тех местах, где прежде были приклеены метки.

Ничто так и не пролило свет на личность старой дамы.

* * *

Жену второго покойника звали Дебра Уилкинс.

Маленькая зеленоглазая блондинка с короткой мальчишеской стрижкой. Около 35 лет, определили детективы на глаз ее возраст. Имя и адрес ее убитого мужа Паркер и Клинг узнали, заглянув в его водительские права, найденные в бумажнике, а номер домашнего телефона нашли в телефонном справочнике. Когда накануне около девяти полицейские позвонили ей по телефону, Дебра спешила на тренировку. Но вместо этого ей пришлось встретиться с детективами в больничном морге. Они почти ничего не узнали от нее вчера. Дебра не владела собой от горя. Заливаясь слезами, женщина опознала труп мужа, Питера Уилкинса.

Они сидели в гостиной трехэтажного кирпичного дома Уилкинсов в Олбермарльском тупиковом проулке, выходящем на Серебрянорудничную дорогу, на северной границе территории их участка. Из окон гостиной была отчетливо видна Речная Гавань, на воду опускались сумерки. Пора приступать к делу.

— Миссис Уилкинс, — осторожно начал Клинг. — Я понимаю, как вам сейчас тяжело, но мне нужно кое-что выяснить с вашей помощью.

— Я уже успокоилась, — сказала она. — Простите меня за вчерашнее.

Она только что вернулась из похоронного бюро. Ее давешняя истерика дала убийце хорошую фору, подумал Паркер. С этой проклятой бабой невозможно было разговаривать. Стоило упомянуть имя ее мужа, как она разражалась воплями. Сейчас Дебра, казалось, овладела собой. На ней был синий брючный костюм простого покроя, на ногах — синие туфли-лодочки. Покрасневшими от слез глазами она смотрела на Клинга, ожидая, когда он задаст ей первый вопрос.

— Миссис Уилкинс, — начал детектив, — вашего мужа нашли возле...

Ее губы задрожали.

С ней нужно поделикатнее, подумал Клинг.

— Возле Тростникового въезда на Речное шоссе, — продолжал он. — Перед заброшенным домом № 1227 на Харлоу. Это приблизительно в двух километрах отсюда. Судмедэксперты считают, что смерть наступила... — он прокашлялся, посмотрел на ее дрожащие губы; только бы она снова не ударилась в истерику, — ...во вторник около полуночи. Всю ночь шел дождь, он шел и вчера утром, когда мы приехали туда. Мэм, если бы вы могли сказать нам, когда вы его видели в последний раз и что он сказал вам перед тем, как уйти.

Может быть, он дал вам что...

— Мы расстались во вторник вечером после ужина. Он ушел из дома в половине девятого. Сказал, что пойдет в кино на какой-то детективный фильм. Меня подобная чепуха никогда не интересовала.

— В котором часу он должен был вернуться домой?

— В одиннадцать или в половине двенадцатого.

— Но так и не вернулся.

— Да, не вернулся.

Она отвернулась.

— Вот почему я позвонила в полицию.

Клинг посмотрел на Паркера, тот кивнул головой: можно.

— Когда? — спросил он.

— В полночь. Я очень встревожилась. Шел дождь, но кинотеатр находится в нескольких кварталах от нас, на Стеммлере. Это всего лишь в десяти минутах ходьбы. Питер не из тех... был не из тех мужчин, которые по дороге домой заходят в бары. Я... я встревожилась, набрала номер девять-один-один, описала им его... во что он был одет... и сказала, что он уже давно должен был прийти домой. Я не знаю, что они предприняли.

Центральное полицейское управление немедленно задействовало соответствующий участок. Им оказался 87-й. Но там не нашлось сержанта, который направил бы своих патрульных на поиски чьего-то мужа, припозднившегося всего лишь на полчаса.

— Когда вы вчера утром позвонили мне, — продолжала Дебра, — я подумала... подумала, что вы что-то о нем узнали. Я не ожи... никак не ожидала услышать то, что вы сообщили мне. Что он мертв.

Сдерживается, хотя нижняя губа предательски дрожит.

Она не заплачет. На нее можно рассчитывать, она поможет им. Клинг восхищался ею, а Паркер недоумевал, что в этом было особенного. Во многих отношениях Паркер и Клинг составляли на удивление слаженную команду, несмотря на то что Паркер был плохим полицейским, а Клинг — хорошим.

— Можете ли вы описать нам, как он был одет, когда выходил из дома? — спросил Клинг.

— Синие джинсы, футболка, простая куртка. Именно так он и был одет, когда его нашли, раскрашенного серебряной и золотой красками, с тремя дырами в голове.

— Он пошел в кино один? — поинтересовался Паркер.

— Да?

Вопросительная интонация ее ответа подсказала ему, что он совершил бестактность. Уж не подумал ли он, что?..

— Он пошел с приятелем или с кем-нибудь еще? — поправился Паркер, балансируя на грани другого шаворскизма.

— Один, — ответила Дебра.

— Ваша машина находится в городе? — задал вопрос Клинг.

— Нет. Когда нам нужна машина, мы берем ее напрокат.

— Интересно, как же он тогда оказался за пару километров от дома. Да еще в дождь.

— А не пошел ли он с дружком или с кем-нибудь другим, — допытывался Паркер. — В кино, я хочу сказать.

— Нет. В кино он пошел один.

— Мало кто любит ходить в кино не в компании, — продолжал Паркер. — Ходят с приятелями, — он выдержал паузу и выпалил, пристально посмотрев на женщину:

— Или с подругами.

— Он ушел один, — повторила Дебра.

— Ваш муж занимался какими-нибудь малярными работами в доме? — спросил Паркер.

— Малярными работами?

— Ну да. Покраской там, нанесением надписей или еще чем-нибудь в этом роде.

— Нет.

— Он не рисовал рекламные щиты, а?

— Он был адвокатом, — сообщила Дебра.

До сих пор Паркеру казалось, что он знает об адвокатах буквально все. Но чтобы адвокат разрисовывал стены?!

— Ходил ли он куда-нибудь по вечерам один, кроме как в кино? — поинтересовался он.

— У нас были разные интересы. Иногда он уходил из дома один.

— Что это значит — разные интересы?

— Он любил баскетбол, а я нет. Он любил читать стихи, а я нет. Иногда он обедал с кем-нибудь из своих клиентов.

Разумеется, я не сопровождала его на эти...

— Уходил ли он поздно ночью из дома по этим своим интересам?

— Никогда.

— Но иногда же он уходил из дома поздно ночью, разве не так?

— Иногда.

— Брал ли он с собой краскопульт, когда уходил из дома?

— Что?

— Краскопульт. Им распыляют краску.

— Нет. Краскопульт? А что он им делал бы?..

— Миссис Уилкинс, а что если мы осмотрим вашу квартиру?

— Это еще зачем?

— Посмотрим кое-какие его вещи.

— Зачем?

— Может быть, выясним, зачем кому-то понадобилось его убивать.

— Не понимаю, как...

— Мой товарищ имеет в виду такие вещи, как расписание деловых встреч вашего мужа, его дневник, записные книжки и тому подобное, что...

— Он не вел...

— Нет я имел в виду...

— ...дневника.

— ...его кабинет.

Дебра пристально посмотрела ему в глаза.

— Полицейский, — наконец проговорила она, — как вы не понимаете, что убит-то был Питер? Как вы не понимаете, что жертва — он?

— Да, мэм, все, что я...

— Так зачем же вам рыться в его вещах? Почему вы не идете осматривать вещи проклятого убийцы? Почему вы там, на улице, не ищете проклятого убийцу?

— Мэм, — возразил Паркер, — ваш муж — второй пачкун, которого...

— Мой муж не был пачкуном, — возмутилась Дебра, — он был адвокатом.

— Я хочу сказать, — продолжал Паркер, — что если бы мы нашли в карманах его одежды, на полках, в его столе или еще где-нибудь вещь, которая помогла бы нам выяснить, что понесло его прошлой ночью к той стене, вот тогда, быть может, мы разыскали бы пачкунов среди его знакомых. Это все, что я хотел сказать. Мэм, здесь должна быть какая-то связь: два человека найдены мертвыми, их тела раскрашены краской. Я уверен, вы поймете это.

— Мой муж не был пачкуном, — повторила Дебра.

— Согласен, — сказал Паркер и пожал плечами словно говоря: «Интересно, хотите ли вы, чтобы мы разыскали того, кто убил вашего проклятого мужа или нет?».

Она посмотрела на него.

Потом на Клинга.

— Я покажу вам, где лежат его вещи, — наконец решилась Дебра и повела их в спальню.

На верхней полке шкафа ее супруга детективы обнаружили 22 жестяные банки с красками всех цветов радуги.

* * *

Перед тем как в ее жизнь вошел детектив Стивен Льюис Карелла, она жила своей жизнью.

Теодора Франклин.

Тедди Франклин.

На четыре пятых ирландка, на одну пятую шотландка, как любил говорить ее отец. Сообщал он это ей на языке глухонемых, с помощью пальцев, и подчеркивал шутку мимикой широкого выразительного лица, а чтобы усилить впечатление, выговаривал ее губами. Она считывала это с пальцев, лица и губ отца — единственная любимая дочь была от рождения глухой и немой, или, как говорят в наш просвещенный век, «с ослабленными слухом и речью». Слепых теперь тоже называют не слепыми, а людьми со слабым зрением. Но Тедди понимала, что слово «ослабленный» более сложное, чем слова «глухой» или «немой», в нем было что-то унизительное даже по сравнению с простым медицинским термином «глухонемой», но кому она могла это высказать, будучи глухой и немой от рождения?

Но если разобраться, не значит ли, что ослабленный есть дефективный? И не значит ли, что ослабленный есть поврежденный, испорченный или несовершенный? А не подразумевается ли под всем этим неполноценный или, что еще хуже, плохой? Она не желала считать себя неполноценной и очень долго о себе так не думала.

До Кареллы в ее жизни был только один мужчина с нормальным слухом. Совсем еще мальчик. В те времена большинство детей с ослабленным слухом ходили в школы для глухих, но ей как будто повезло: в их районе, на Речном Мысе, была средняя школа со специальными классами для таких, как она, детей. Детей, у которых были трудности со слухом.

Трудности с речью. Таких было четверо. Остальные ребята из ее класса были умственно отсталыми. До того дня, как Сальваторе Ди Наполи пригласил ее на свидание, она встречалась только с ребятами, у которых были трудности со слухом. Они учились вместе с ней в специальном классе.

Лидер школьной команды поддержки своих спортсменов на соревнованиях не увидел ничего плохого в том, чтобы взять в команду Тедди. Ну и что с того, что у нее не было голоса? Она была красивее всех других девочек. Черные с блестящим отливом волосы, выразительные карие глаза, соблазнительная грудь, которую обтягивал белый свитер с названием команды, стройные ножки, едва прикрытые плиссированной юбкой. Все честь честью, так почему же не взять ее, думал лидер. А то, что она не может выкрикивать слова поддержки — так это ерунда. Она, безусловно, может открывать рот, жестикулировать, а больше от нее ничего и не требуется. В орущей толпе нет безголосых. В ревущей толпе никому нет дела до того, что вы ничего не слышите, потому что никто никого не слышит.

На одном из футбольных матчей Тедди поймала на себе пристальный взгляд Сальваторе Ди Наполи.

— Пойдем в кино или куда-нибудь? — предложил он ей.

Это случилось в коридоре в понедельник после матча.

У него были голубые глаза и длинные тонкие пальцы. Он играл на скрипке. Все называли его Сальви, но однажды вечером он признался Тедди, что имя Сальваторе ненавистно ему и когда он достигнет совершеннолетия — ему было тогда шестнадцать, на год меньше, чем ей, — он в законном порядке поменяет его. Возьмет себе нормальное англосаксонское имя и будет чувствовать себя в Америке по-настоящему как дома. И это при всем при том, что он происходил от родителей, которые сами родились в Америке.

— Буду зваться Стивом, — сказал он.

Тогда она не нашла ничего интересного в его словах.

Он выбрал себе имя, Стив. Тедди не задумывалась, было ли это имя истинно англосаксонским. Имя Стив носили многие ее знакомые ирландцы-католики, но считали ли они себя настоящими англосаксами, ей это было совершенно безразлично.

Когда он в первый раз попросил Тедди переспать с ним, его голос звучал нерешительно, он запинался, его пальцы дрожали.

— Ты... возможно... мы могли бы... подумай... это счастье... возьмем его?..

Она поцеловала его и приложила его длинные тонкие пальцы к пуговицам своей блузки.

Весь год, до самого своего выпуска, она встречалась только с ним. Ему до окончания школы оставался еще целый год.

Тедди было восемнадцать лет, отец называл ее «молодой женщиной», а Сальви — только семнадцать. Она раздумывала, поступать ей в колледж или нет, а он перевелся в училище музыки и драмы. Когда они снова встретились, он был совсем другим человеком. У него появились новые друзья, новые занятия, новые стремления и цели в жизни. И хотя, когда они учились в школе, он уверял ее, что будет любить ее до гроба, она почувствовала, что он смотрит теперь на нее, как на существо из другого мира, глухую, с которой его однажды ненадолго свела судьба.

Много лет спустя она узнала, что он все-таки поменял свое имя. Но не на Стива, а на Сэма. Сэм Кнэпп. Сэмюэль Кнэпп звался он теперь, а не Ди Наполи. Тот самый Сэмюэль Кнэпп, который написал мюзикл, исполнявшийся в Чикаго, и любил теперь белокурую актрису с нормальным слухом, игравшую в его мюзикле главную роль. Тедди вспомнила, как однажды, когда они еще учились вместе в средней школе, он водил ее на «Травиату».

Когда ей было двадцать...

Она и думать не думала о полицейском...

В ее жизнь вошел Стив Карелла.

Той зимой, пятого февраля, в воскресенье, кто-то совершил кражу со взломом в канцелярии, где она работала. А в понедельник, шестого, детектив по имени Стив Карелла начал расследование происшествия.

Она подумала, что это был... да, просто случай... что он звался так, как хотел когда-то зваться Сальви Ди Наполи, выбравший себе в конце концов имя Сэм Кнэпп и влюбившийся в привлекательную маленькую блондинку с нормальным слухом. Актрису из провинциального города.

Стив Карелла.

К тому времени она уже хорошо знала, что существуют два почти несовместимых мира:, мир людей с нормальным слухом и мир людей, лишенных слуха. Или речи. И раз навсегда решила не иметь ничего общего ни с одним мужчиной из другого мира, мира людей с нормальным слухом. Потому что Сэм Кнэпп дал ей из своего далека почувствовать, какая она безнадежно-безнадежно неполноценная. Еще раз в своей жизни ощутить себя неполноценной? Никогда.

Когда Карелла снова пришел в канцелярию, с ним был полицейский-переводчик. Это случилось через два дня после кражи со взломом. Во вторник, седьмого февраля. Фирма, где она работала, называлась «Эндикотт мейл ордер, инк.».

Тедди это помнила несмотря на то, что с тех пор прошло много лет. Она ведь надписывала адреса на конвертах. Не такая уж простая работа — большая часть коммерческой деятельности «Эндикотт мейл ордер» держалась на переписке.

А почему бы им было не использовать почтовых голубей?

Карелла уже допросил всех служащих канцелярии и теперь пришел с переводчиком, умевшим разговаривать с глухонемыми. Тедди сразу же вообразила, что он считает ее основной подозреваемой.

— Я подумал, что переводчик поможет нам сэкономить время, и потому привел его с собой, — сказал Карелла, а Тедди подумала: «Слава Богу, он ни в чем не подозревает меня. Он просто принял меня за дурочку».

Но у него этого и в мыслях не было.

Он хотел только узнать, имел ли кто-нибудь из людей, приносивших и забиравших почту, доступ к ключу от парадной двери.

— Видите ли, — произнес детектив и подождал, пока переводчик переведет его слова на язык глухонемых, — ни на двери, ни в замочной скважине нет характерных зазубрин.

Значит, подумал я, они пользовались не отмычками, а настоящим ключом.

Посмотрел на быстро мелькавшие пальцы переводчика.

— Много людей приносят и уносят почту и товары, — ответила Тедди.

— Что она сказала? — спросил Карелла.

— Много уносят и приносят, — сказал переводчик.

— Имена, — попросил Карелла. Он решил, что, выражаясь короткими фразами, он значительно упростит свою работу. — Может ли она назвать мне имена?

Снова замелькали пальцы переводчика.

Она следила за их движениями. Огромные карие глаза.

Никогда в жизни Карелла не видел таких карих глаз.

— По именам я знаю немногих, — ответила жестами Тедди. — Они мне известны по названиям своих компаний.

— Она знает только названия компаний, — сказал переводчик.

Тедди внимательно следила за его губами, а потом покачала головой.

— Я знаю по именам только нескольких посыльных, поправила она переводчика, — но не всех.

Переводчик пожал плечами.

— Что она сказала? — спросил его Карелла.

— Она сказала, что знает по именам нескольких посыльных.

— Почему же вы мне это не перевели?

— Я перевел, — заявил переводчик и снова пожал плечами.

— Я хочу слышать все, что она говорит.

— Ладно, — пробормотал переводчик. «Чтоб ты сдох», говорил его взгляд.

— Попросите ее написать их для меня. Все названия компаний и имена людей.

Тедди начала писать.

— Всегда ли ключ висит на одном и том же месте? — спросил детектив.

Тедди подняла на него глаза. Переводчик перевел.

— Да, — жестами ответила она. — Потому что мы держим парадную дверь на запоре, а когда кто-нибудь идет в туалет, он берет с собой и ключ от двери. А потом снова вешает его на место.

Дверь запиралась на замок с подпружиненным языком.

Ключ висел на раме, позади рабочего стола Тедди, рядом с ключом от мужской комнаты и ключом от женской комнаты. Опытному грабителю не было необходимости красть ключ, чтобы проникнуть в помещение. Отпереть замок он мог при помощи кредитной карточки. Грабитель, работавший в конторе, взял ненадолго ключ и повесил его на место перед тем, как покинул помещение. Сбил полицию со следа, возможно вообразил он. Залихватский грабитель, который не счел нужным маскировать отсутствие характерных признаков взлома. Он просто вешает ключ на место перед своим уходом и все. Специалист высшего класса этот грабитель. Карелла готов был спорить на свою недельную зарплату, что им был один из мальчишек, приносивших и уносивших почту и товары. На двухнедельную зарплату.

Он смотрел, как она составляет список.

Короткий список.

Размером с плитку жевательного табака.

— Спросите ее, полный ли это список, — велел он переводчику.

Тедди считала вопрос с его губ и ответила на него до того, как переводчик успел перевести первое слово.

— Да, — ответила Тедди жестами. — Это все, кого я смогла вспомнить.

— Спросите у нее, примет ли она мое приглашение пообедать со мной завтра вечером? — сказал Карелла.

— Что? — не понял переводчик.

— Спросите у нее.

Переводчик пожал плечами. Снова замелькали его пальцы. Тедди внимательно следила за их движениями. Потом повернулась и удивленно посмотрела на Кареллу. Сделала несколько жестов пальцами.

— Она желает знать, почему вы ее приглашаете, — произнес переводчик.

— Скажите ей, что я нахожу ее прекрасной.

Переводчик перевел это на язык глухонемых. Тедди ответила на том же языке.

— Она говорит, что сама знает, как она прекрасна.

— Скажите ей, что я хотел бы поближе познакомиться с ней.

— Передайте ему, что завтра вечером я буду занята.

— Завтра вечером она будет занята.

— Ну тогда, может быть, пообедаем послезавтра днем?

— Я и тогда буду занята.

— Она и тогда будет занята.

— А вечером того же дня? В пятницу вечером. Пообедаем, а?

— В пятницу вечером я буду занята.

— В пятницу она будет занята весь день.

Карелла приблизил свое лицо к лицу Тедди.

— Послушайте меня, — сказал он. — Следите за моими губами, — он произносил каждое слово четко и внятно. — Может быть, позавтракаем в субботу утром?

Она следила за движением его губ.

— Завтрак. В субботу утром. Идет? — повторил он и улыбнулся.

Она покачала головой.

Карелла повернулся к переводчику и спросил:

— Она говорит «нет»?

— Именно это она и говорит, приятель.

Карелла взглянул на Тедди.

— Нет? — недоверчиво переспросил он.

Она снова покачала головой.

А потом правой рукой написала в воздухе слово, букву за буквой. Чтобы не было недоразумений.

Н...

Е...

Т...

НЕТ.

Грабителя он поймал три дня спустя. Мальчишке, приносившему конторским служащим обед из соседней столовой, пришла в голову великолепная мысль заставить фирму поделиться с ним своими доходами. Он разработал блестящий, по его мнению, план, украл ключ, ночью незаметно проник в помещение и унес оттуда целых 212 долларов. И угодил за это во Вторую городскую тюрьму минимум на три года.

Тогда ему было 18 лет, а из заключения он, значит, вышел в 21 год. А, может, и не вышел.

В пятницу 11-го февраля Карелла снова пришел в контору.

Тедди бережно хранила в памяти эти даты — ведь это было начало. Он доложил мистеру Эндикотту о результатах своего расследования и, выйдя из его кабинета, подошел к столу Тедди. Повторил все, что говорил ей прошлый раз. Она изучила его артикуляцию и считывала его речь прямо с губ. Переводчик ей был уже не нужен.

— Почему вы не хотите встречаться со мной? — с места в карьер спросил он.

Тедди пожала плечами.

— Скажите.

Она покачала головой.

— Пожалуйста, — настаивал он.

Она приложила палец к губам.

Она приложила пальцы к ушам.

И снова покачала головой.

— Так, значит, у нас с вами ничего не выйдет? — спросил он.

Тедди тяжело вздохнула и безнадежно развела руками.

«Каждому свое» было написано на ее лице.

Карелла внимательно посмотрел на ее лицо, заглянул в ее глаза, все понял и сказал:

— Нет, Тедди, это не так. В этом нет ничего плохого.

Она кивнула головой.

Есть, говорило ее лицо. И глаза ее говорили: «Да, есть».

Он пристально посмотрел на нее.

— Не понимаю, — произнес он. — Встречались ли вы когда-нибудь с мужчинами, которые... ну, которые слышат?

Она кивнула головой.

— И говорят?

Она снова кивнула головой.

— Встречались?

Кивок головой. Да, встречалась.

Только с одним, подумала она.

— Хорошо, — проговорил он. — А то мне показалось...

Она показала на него пальцем.

Покачала головой.

Написала пальцем в воздухе «Нет».

— Почему нет? — недоумевал Карелла.

Она пожала плечами.

— Я думаю... почему же нет?

Тедди отвернулась от него.

— Так, — произнес он.

Она не повернула к нему лицо. И не видела, что он говорит.

— До свидания, — сказал он. Она не слышала его слов и не видела, как он их произносил. Карелла вышел из конторы.

Тедди не сказала сыщику о своих опасениях относительно того, что может случиться с ней, если она начнет встречаться с ним. А он был красив, этот сыщик. Карие, чуть раскосые, как у китайца, глаза, приятная улыбка, высокая, стройная, мускулистая фигура, делавшая его похожим на атлета. Больше никогда, думала Тедди, не полюблю мужчину с нормальным слухом. Никогда не позволю себе воспользоваться случаем... никогда не допущу, чтобы это снова случилось.

Но в Валентинов день...

Он пришелся на понедельник.

В тот день шел снег. С работы она приехала автобусом, подошла к своему дому. В воздухе кружились снежинки, снег чистым белым ковром покрывал землю, скрипел под ногами, дул резкий ветер, высоко над головой, на фоне непорочной белизны сияло красное пятно. Сквозь завесу танцующих снежинок она увидела мужчину, сидевшего на парадном крыльце ее дома. Она узнала его. Это был детектив Стивен Льюис Карелла.

Стив.

Обветренное лицо, развевающиеся на ветру волосы засыпаны снегом. Единственным ярким цветным пятном была красная роза, которую он держал в руке без перчатки.

— Измените свое решение, — проговорил он и протянул ей розу. Она стояла в нерешительности.

Роза была все еще в его руке, ветер играл ее лепестками.

Он протягивал розу ей.

Поднял другую руку.

Его пальцы медленно сложились, образуя букву О. Потом букву К.

ОК?[13]

— Измените свое решение, — повторил он.

Его брови горестно изогнулись. Она не заметила, как кивнула головой. Возможно, потому, что он очень старался, представляя эти две буквы. О и К. ОК. Измените свое решение, ладно? А, может быть, потому, что в его раскосых глазах светилась такая честность, какой она никогда прежде не видела на лице ни одного из знакомых ей мужчин. В это мгновение она поняла, что стоящий перед ней мужчина никогда не обидит ее. И он может стать ей надежной опорой до конца жизни.

Кивнув головой, она взяла розу.

Сейчас он сидел посередине комнаты, в большом кресле, перед торшером с абажуром из искусственного шелка, который они купили, когда впервые обставляли свой дом. Он читал, от напряжения мысли между бровями пролегла глубокая складка. Почувствовав на себе ее пристальный взгляд, поднял глаза. Она улыбнулась ему из другого конца комнаты, ее руки сказали ему: «Я люблю тебя».

Он улыбнулся в ответ и тоже признался ей в любви, артикулируя губами и жестикуляцией. А потом снова погрузился в чтение.

Она еще не сказала ему, что задумала сделать завтра утром.

В первой главе книги было 35 страниц. Он уже прочитал ее один раз после обеда и теперь перечитывал. До него еще не дошло, почему Глухой посоветовал ему ознакомиться с ней. Да, Весенние Обряды. Он, видно, задумал какой-то весенний сюрприз. Сюрприз с каким-нибудь взрывом, так сказать. Но это слишком уж бросалось в глаза, потому что весна уже наступила. Ясность не была в характере Глухого. Он предпочитал окольные пути. Точно сообщал свой план, но напускал при этом столько тумана, что нужно было крепко подумать, чтобы проникнуть в его замысел.

Впервые эта книга была опубликована в Южной Америке.

Карелла не имел возможности выяснить, был ли английский перевод хуже испанского оригинала. Книга показалась ему отвратительной, но, возможно, только потому, что он не привык читать научную фантастику. Если это вообще была научная фантастика. Роман начинался с главы, в которой сообщалось, что существа, жившие на планете Обадон, ничего так не боялись, как приближения сезона посадки растений.

Ривера далее рассказывал, как этот страх перед таинством роста привел к тому, что все население планеты каждый год собиралось на широкой открытой равнине и участвовало в действе, которое в те незапамятные времена имело название «Празднества».

«Здесь, на этой пыльной красноземной равнине, окаймленной со всех сторон Кахнарскими горами, здесь, под четырьмя сверкавшими лунами, появление которых на небе открывало сезон, собирались обадоняне. Кричали, пели и топали ногами по набухшей почве...»

Господи, что за чепуха, подумал Карелла.

«...чтобы подавить свой извечный страх перед таинством роста растений своим собственным волшебством, рожденным исступлением, которое предвещало момент, когда по равнинам потекут мутные красные воды, вышедшие из-под земли».

Карелла перечитал абзац.

Что Глухой, черт бы его побрал, хотел этим сказать?

В городе больше не осталось настоящих писак, тех, кого можно было бы назвать подлинными артистами. Сохранились только ребята, восхвалявшие своими надписями бандитизм или наркоманию. Тяжело было видеть, как в последние двадцать лет дело приходит в упадок. Теперь вы можете загадить весь вагон метро так, что живого места на нем не останется, а на следующий же день проклятая транспортная полиция отмоет его кислотой. Нелегко стало оповещать мир о своем существовании.

Тиммо считал себя одним из последних великих писак.

Он сократил свое имя до трех букв — ТМО — и писал его одним быстрым движением, держа указательный палец на пусковой кнопке краскопульта. Струя краски устремлялась на стену, и надпись выглядела так:

И все знали, что это автограф Тиммо.

В старые добрые времена он за неделю загаживал два-три поезда — конечно, не каждый вагон полностью, приятель; это требовало много времени. Он выписывал какой-нибудь рисунок своим автографом ТМО или испещрял им целую полосу на стене, сверху донизу, в свойственной только ему манере. Опытные писаки и даже новички сразу узнавали его работу. Тогда это было забавой. Тиммо льстило, что другие писаки копируют его стиль, но в то же время он всегда презирал их. Ему хотелось найти такого парня, посмотреть ему в лицо и сказать: "Ты заимствуешь мой стиль, приятель. Ну, что же, заимствуй. Я знаю все, что ты изображаешь. Мое все равно лучше твоего, приятель. Плевать я на тебя хотел.

Усек? Ты дешевка, приятель, и навсегда останешься дешевкой".

Так было в старые времена.

Так было, когда вы приходили в депо с четырьмя или пятью другими писаками, и за ночь изгаживали весь вагон.

Приносили с собой чемоданчик с красками, едой и питьем, травку и перчатки — а вдруг там будет грязно. Вы разыскивали старый закопченный вагон — «угольщик», который потом будет очень трудно отдраить. На новенькие цельнометаллические вагоны не обращали никакого внимания. Вы разыскивали депо, в котором не было слишком тепло и всей командой принимались за работу. Трое или четверо писак обрабатывали один вагон. Закончив работу, каждый ставил свой автограф. Иногда вы дожидались восхода солнца и любовались на дело рук своих. Восхитительно! Произведение искусства, а не куча ржавеющего хлама.

Было одно депо, которое они неизменно обходили стороной. В их среде оно называлось Визгун. Это потому, что однажды ночью некий писака наступил на третий, токопроводящий рельс и с визгом умер. Поговаривали, что там бродит его привидение. Никто не желал и близко подходить к этому депо, хотя там было полно «угольщиков» и чтобы проникнуть туда, нужно было только перелезть через невысокий забор, не защищенный колючей проволокой. В те дни его стиль был комбинацией непрерывных и точечных линий. Многие писаки заимствовали у него этот стиль, потому что его было легко имитировать. Так он думал. А ему-то сколько времени потребовалось, чтобы разработать и усовершенствовать его.

Этим стилем можно было легко выписывать разнообразные рисунки. В конце работы он подписывался в углу, и его имя становилось известно всем.

В последние годы он усовершенствовал свой стиль. Ничто его сейчас не интересовало, кроме украшения города своими автографами. ТМО. Пусть все знают, что он не сидит дома сложа руки. Краски, которые сегодня нес с собой, он своровал. Некоторые старые традиции были еще живы. Писака должен добывать свои краски воровством, а иначе он был бы ничтожеством. Хуже дерьма. Наш опытный писака был и искушенным воришкой. Но он не стал мерзавцем, одним из тех, чьим главным занятием была торговля наркотиками, жестокое издевательство над людьми и разрисовывание стен из краскопультов, чтобы пометить свою территорию надписями типа «Ты, приятель, входишь на землю ДИКУЮ И СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНУЮ!» или «Здесь территория КЛАНА УБИЙЦ И ПСИХОВ!». Такими глупыми кличками они себя именовали. Если вы видели знак ЛМ21, нанесенный краскопультом на стену или в вагоне метро, причем самым примитивным способом, то это значит, что здесь поработали Люди Мачо с Двадцать первой улицы. Они призывают тебя остерегаться, приятель. Эта территория принадлежит им, треклятым мерзавцам! Если пренебрежешь предупреждением, накличешь на себя беду. И сбытчики тоже. Сбытчики метят своими именами территорию, где торгуют зельем. Не вздумайте продавать свое дерьмо на этом углу — он принадлежит Тако. Вот, видишь его имя, приятель? Совершенно не осталось места для порядочного писаки. Нет места — и все.

Но ночью...

Такой ночью, как сегодняшняя...

Ночью ты можешь чувствовать себя вполне свободно и легко.

Найди себе сравнительно чистую стену, обработай ее форсункой, заправленной красками двух цветов, в стиле точечных линий. Будь таким, какими были люди в старые добрые времена. Свободными и естественными. Глухая ночь, на улицах никого. Немного покури, немного выпей, присмотри себе место, разметь его, разукрась и подпишись ТМО.

Тиммо:

Стену он присмотрел вчера поздно вечером, проходя по улице. Совсем чистая, если не считать трех-четырех подписей в стиле точечных линий. И никаких бандитских меток. У него были припасены две украденные жестянки с красками, желтой и синей. При их смешении получался очень нравившийся ему зеленоватый цвет. В сумке, где была краска, лежали две самокрутки с марихуаной, бутерброд с ветчиной, который он купил в забегаловке на углу улиц Кальвер и Десятой, и банка кока-колы. Он плотно упаковался, приятель.

Пять минут спустя он был убит наповал, приятель.

Глава 5

Ее будильник имел переключатель на два положения. При установке в первое положение сразу же после срабатывания будильника зажигалась прикроватная лампочка, а при установке во второе положение зажигалась лампочка и одновременно включался вибратор, лежавший под ее подушкой.

Обычно она просыпалась, как только зажигалась лампочка, но вчера вечером решила не рисковать, и переключатель был установлен во второе положение. Зажегшаяся лампочка вместе с вибрирующей подушкой разбудили ее ровно через пять секунд. Она нажала на кнопку «Выключено», чтобы все эти сотрясения и мигания не разбудили Кареллу. Он пробормотал нечто нечленораздельное и за мгновение до того, как погас свет, откатился в тень.

Светодиодный дисплей часов показывал 3.01.

Когда час спустя она вышла на улицу и направилась к надземной станции метро, находившейся в четырех кварталах от ее дома, было еще темно. Ей вспомнилось, что этот район Риверхеда сравнительно безопасен. Она подумала, что отвыкла не только в одиночестве ходить по улицам, но и вообще быть в одиночестве, и улыбнулась. В этот ранний час она шла быстро, почти бежала, дорогу ей освещали огни лампочек, горевших в квартирах домов, мимо которых она шла. Люди просыпались. Люди готовились начать трудовой день. Я не одинока, думала она. По ночам она не выходила из дома с тех времен, когда училась в средней школе и гуляла в сопровождении Сальваторе Ди Наполи.

Ей казалось, что платформа будет безлюдной, но там уже стояли в ожидании поезда несколько мужчин и женщин. Некоторые из них были одеты так же, как советовали одеться ей, — в джинсы и туфли на резиновой подошве. Только у одной женщины из-под расстегнутого пальто виднелась синяя майка, похожая на ту, которую Тедди выдали вчера в клинике. Она надела ее сегодня. На груди майки крупными буквами было выведено ЗА СВОБОДНЫЙ ВЫБОР. Тедди расстегнула пальто так, чтобы была видна и ее майка, и приветливо улыбнулась незнакомке. Та ответила ей улыбкой. Обе они посмотрели на пути: не видно ли поезда. Пусто. Тедди предполагала, что дорога в деловую часть города займет около 45 минут. Большая часть пути проходила по эстакаде, и только в нижнем Риверхеде, на станции «Улица Грейди», поезд нырял в туннель. Ровно в пять часов она должна была быть в клинике.

В фильме «Вива, Запата!», который никогда не наскучивал Тедди несмотря на то, что она не воспринимала музыку, неотъемлемую его часть, была интересная сцена. Запата и его брат долго идут в столицу или куда-то еще. Марлон Брандо, молодой и красивый, и Энтони Квинн, тоже молодой и, как ей казалось, красивее Брандо. Они шли, а за ними следовала вразброд маленькая компания спутников. Оба они выглядели непреклонными, решительными, а крестьяне все выходили и выходили из-за холмов и присоединялись к ним.

Все крестьяне были одеты в белые штаны и рубашки, с огромными сомбреро на головах. Они словно ручейки вытекали из-за холмов, несли мачете и примыкали к маленькой компании. Вначале их было десять — двадцать человек, а в конце — десятитысячная армия. И все они были в одинаковых белых штанах и рубашках.

Так было и этим утром в метро.

Поезд мчался в темноте по эстакаде, и вагоны постепенно заполнялись людьми, ехавшими на работу, и людьми, одетыми в выданные им в клинике синие майки с надписью ЗА СВОБОДНЫЙ ВЫБОР на груди. Мужчины и женщины, все в одинаковых майках. Вместе с Тедди в вагон садилось очень немного таких людей, а когда они вышли из поезда на станции «Университетская улица», в Южном районе города, то выглядели, как настоящая армия в форме. Не такая, как у Запаты, заполняющая все пространство масса спутников в белых одеждах, спускающихся с холмов. Нет. Ничего грандиозного или впечатляющего. Впечатляющей процессия была только в глазах Тедди. Из павильона станции метро «Университетская улица» этим утром вышло чуть больше ста человек. Они вышли из полутьмы подземки на слабо освещенную улицу.

До восхода солнца оставался еще час, когда они собрались возле клиники в ожидании нападения самой фанатичной группировки общественного движения противников абортов.

Эта группировка людей, именовавших себя «спасителями», была основана реакционерами и возглавлялась двумя католическими священниками, которые в последние несколько лет больше сидели в тюрьмах, чем служили обедни. Вчера, на последней встрече, посвященной тренингу и ориентированию, ей объяснили их тактику. Когда Тедди присоединилась к толпе, она почувствовала, что полностью готова ко всему, что может в этот день случиться.

Оказалось, что она ошиблась.

* * *

— Был ли ваш сын знаком с человеком по имени Тимоти О'Лафлин? — спросил Паркер.

Так звали убитого писаку, которого полицейские нашли в три часа ночи. Приблизительно в то время, когда включился будильник Тедди. Сейчас было начало девятого. Каталина Херрера похоронила вчера своего сына и теперь собиралась засесть за пишущую машинку. На маленьком письменном столике, стоявшем на кухне возле окна, скопилась масса рукописей и корреспонденции. Нужно не мешкая приниматься за их перепечатку. Она стояла босоногая, в черной юбке и белой блузке, легкомысленно расстегнутой вверху на четыре пуговицы, так что была видна ее великолепная грудь, силуэт которой четко вырисовывался на фоне окна, слабо освещенного утренним солнцем. Казалось, что весна наконец-то начинает вступать в свои права. Пора садиться за работу.

Жизнь продолжается.

— Нет. Мне неизвестно это имья, — ответила она.

— Тиммо? — настаивал детектив. — Это имя вам что-нибудь говорит?

— Нет. И это имья я не знаю, — произнесла она.

Очаровательный испанский акцент музыкой звучал в ушах Паркера. Он слушал ее голос и улыбался, хотя третья жертва нисколько не располагала к веселью.

Его и Клинга разбудили сегодня ночью в половине четвертого телефонные звонки. Дежурный сообщил им, что возле загаженной пачкотней стены здания, прежде бывшего Муниципальным рыбным рынком, на северной границе территории участка лежит убитый парень. Ему дважды прострелили голову и один раз руку, а потом залили краской из краскопульта. Ему прострелили руку, видно, потому, что он поднял ее, чтобы защититься. Вообразил себя суперменом, способным останавливать летящие пули. Так или иначе, в него выстрелили два или три раза. Возможно, пуля прошила руку, а потом верхнюю губу. Но это только предположение. Как и в предыдущих двух случаях, на месте преступления не нашли ни стреляных гильз, ни пуль, так что нельзя было определить, каким оружием пользовался убийца. Ясно только одно — это не был автомат, из которого гильзы сыплются градом. Все жертвы были застрелены с близкого расстояния, в упор. Пули попали в цель. Выходит, либо сыщики небрежно проделали свою работу, либо стрелок все убрал за собой, как сознательный гражданин убирает за своим псом. Собрал пули и гильзы, если он стрелял из пистолета, или только пули, если это был револьвер. Охотником и собирателем был Убийца Пачкунов. Так окрестили его газетчики.

— Миссис Херрера, — проговорил Паркер, — мы теперь... вы позволите мне называть вас Каталиной?

— Кэти, — сказала она.

Клинг удивился, а Паркер заморгал глазами.

— Друзья называют меня Кэти, — объяснила Каталина.

— Кэти? Хорошо, — сказал Паркер и кивнул головой. — Как я вам уже говорил, Кэти, этот человек убил троих, одна из его жертв — ваш сын. Прошу прощения, что не смог прийти вчера на его похороны.

— De nada[14], — сказала она.

Как же они очаровательно выражаются, подумал детектив, эти женщины.

— Мы были очень заняты — расследовали второе убийство, — продолжал он, — но неудачно, хотя и нашли в доме убитого целый склад краски для краскопультов. Никогда прежде не слыхал о пачкунах-интеллигентах. А ты, Берт? — обратился он к коллеге. Паркер из кожи вон лез, показывая, какой он хороший и веселый парень. Не чета другим сыщикам, с которыми Кэти, возможно, приходилось общаться.

Клингу нисколько не улыбалась роль его компаньона. Если Паркеру вздумалось поволочиться за женщиной, пусть он это делает в нерабочее время.

— Мы нашли краску в его кабинете. Понимаете? — говорил Паркер. А Клинг подумал, что малышка Кэти понятия не имеет, что это такое — кабинет. А про пачкунов-интеллигентов и говорить нечего. Паркер, однако, счел нужным объяснить свою шутку, показав этим, что с сообразительностью у него все в порядке. — Тот парень был адвокатом. Второй. Ему было 38 лет. Он жил с тридцатипятилетней женой. Вы бы могли подумать, что такой человек занимается пачкотней? А?

— Ньет, конечно, — проговорила Кэти.

Холмс и Ватсон, размышлял Клинг. Ватсон, принимающий на веру мысль великого сыщика. С акцентом, за который мало исполосовать мачете.

— Ваш сын никогда не упоминал его имя? Может быть, случайно?

— Какьое это имья?

Господи, как Паркеру нравилась ее манера говорить.

— Питер Уилкинс, — ответил он.

— Нет, никогда прежде не слыхала это имя.

Он уже прекрасно понимал каждое сказанное ею слово.

Ему было интересно, на каком языке она говорит в постели.

Хотелось, чтобы это был испанский. С каким наслаждением он слушал бы ее признания на испанском языке. Например, что ей нравится, как он целует ее испанские губы.

— Так ваш сын действительно никогда не упоминал этих имен? Мы ищем, Каталина, Кэти, связь между этими тремя преступлениями. Зацепку, как мы говорим в полиции, — объяснил он и снова улыбнулся.

«Гос-с-поди!», мысленно взмолился Клинг.

— Понятия не имею, как вам помочь, — сказала Кэти.

Клингу стало ясно, что женщина абсолютно не может быть полезной следствию. Вероятность, что ее сын был знаком с кем-нибудь из двух других погибших, была ничтожно мала. Один был адвокатом, а другой писакой-ветераном, зарегистрированным в полиции как вредитель. Так пачкуны именуются в юридических документах. Различают три степени вредительства.

Вредительство первой степени определяется так: преднамеренное, противоправное, не имеющее никакого разумного или справедливого основания действие, причинившее вред чужому имуществу. Пункт 1: на общую сумму, превышающую 1500 долларов. Пункт 2: выполненное посредством взрывчатого вещества. Тяжкое преступление класса D, наказываемое тюремным заключением на срок от одного года до семи лет.

Молодым людям в возрасте от 16 лет до 21 года тюрьма может быть заменена исправительным учреждением.

Две другие степени вредительства различаются стоимостью поврежденного имущества. Более 250 долларов — вредительство второй степени, тяжкое преступление класса Е. Менее 250 долларов — вредительство третьей степени, простое правонарушение класса А. Тяжкое преступление класса Е наказывается тюремным заключением сроком от одного года до четырех лет. Несовершеннолетним тюрьма может быть заменена исправительным учреждением. За правонарушение класса А полагается тюрьма сроком не более года или штраф в 1000 долларов.

Клинг подумал, что хорошо было бы расклеить по всему городу объявления, уведомляющие пачкунов о грозящем им тюремном заключении.

— Я очень хотел бы, Кэти, — продолжал Паркер, — но это только когда вы закончите свою работу, я не хочу, чтобы вы прерывали ее из-за меня, я вижу, как много у вас скопилось работы. Так вот, я хочу, чтобы вы составили для меня список всех друзей вашего сына. Я займусь ими и, возможно, найду среди них виновника.

Клинг подумал, что эта версия заведет их в тупик. Мальчишка Херрера, казалось, был самым ничтожным членом уличной компании, «шестеркой» в иерархии пачкунов. Тиммо же был писакой со стажем, хорошо известным еще в те времена, когда вагоны метро разрисовывались сверху донизу. И только один Господь Бог знает, каким образом затесался в это малопочтенное сборище адвокат. Не был ли он чудаком, днем корпевшим над документами, а ночью отправлявшимся в одежде рабочего разрисовывать здания? Как бы там ни было, Клинг представлял себе убийцу психом, страдающим манией бдительности. Жертвами его оказались писаки, случайно попавшиеся ему на глаза.

— Сегодня и завтра я работаю, а в субботу у меня выходной, — сказал Паркер и улыбнулся, взглянув на плохо прикрытую расстегнутой блузкой грудь Кэти. — Мы можем провести вместе весь день, если хотите. И внимательно обсудим ваш список. Что вы об этом думаете, а, Кэти?

К большому удивлению Клинга она ответила:

— Да, я думаю, это было бы замечательно. Благодарю Вас. В котором часу мне вас ждать?

* * *

Одежда Чарли рассказала то же самое.

Вернее, она вообще ничего не рассказала.

Доктор Мукерджи из больницы Святого Себастьяна сообщил Мейеру, что с одежды старика были спороты все метки, и Мейер поначалу поверил ему. Но Мукерджи не был полицейским, а Мейер искал зацепки, как выражался Паркер. Вот почему в ту пятницу он снова пришел в Сент-Сэб.

Как и говорил Мукерджи, метки были действительно спороты со всех вещей. С купального халата Чарли, с его пижамы и тапочек. Кто-то очень хорошо потрудился, чтобы помешать полиции установить личности обоих стариков. У Мейера не было никаких реальных оснований считать, что подкидыши состоят в какой-то связи друг с другом, за исключением того факта, что старуха, выслушав описание внешности мужчины, который привез в больницу Чарли, тотчас же откликнулась:

«Бадди». Удивительно сходные способы действия. Можно было подумать, что обоих стариков привез на машине один и тот же мужчина, глухой ночью, и оставил их...

— Комнатные туфли тоже, — сказал Мейер женщине, стоявшей за стойкой, и тяжело вздохнул. — А это ведь нелегко, спороть с них метки.

Женщина кивнула головой. Она думала о том, что ей придется снова складывать все эти вещи после того, как детектив тщательно осмотрит их. А потом класть их обратно в мешок, из которого они были вынуты.

— Огромное вам спасибо, — произнес Мейер и на прощание хлопнул рукой по стойке. — Я очень ценю вашу помощь.

— А его одеяло посмотрите? — спросила кладовщица.

* * *

Ей сказали, что «спасители», возможно, попытаются замкнуть цепями все двери клиники. Там, где это позволит конструкция двери, они пропустят цепь из криптонитового сплава через ручки и скрепят крайние звенья замком из того же материала. Если же дверь будет иметь неподходящую конструкцию, как, например, у плоской металлической двери, запирающейся на задвижку и висячий замок, или у металлической двери с вставленным в нее армированным стеклом, они применят другую тактику, чтобы перекрыть входы в клинику. Возможно, скуются одной цепью, лягут поперек аллеи, ведущей к парадной двери. Так что если полицейские попытаются очистить от них аллею, им придется поднимать с земли и тащить к воротам минимум двенадцать скованных друг с другом одной цепью тел.

Смысл их затеи — никого не впускать в клинику и не выпускать из нее. Ни врачей, убивающих детей на операционном столе, ни девушек и женщин, носящих в своем чреве нежеланных детей и желающих прервать беременность в больнице. По законам страны это было их личное дело. Группа спасителей, собравшихся сегодня утром за воротами клиники, выбрала это лечебное учреждение только потому, что оно находилось в трех кварталах от Клерморского женского института. Они утверждали, что желавшие сделать аборт женщины были вовсе не женщинами, а несовершеннолетними девицами, не знающими, что они творят. И на этом основании намеревались доказать, что девицы не осуществляли права, связанные с их собственным телом, а узурпировали неотъемлемое право другого живого существа — зародыша в чреве — и растоптали это право самым бесцеремонным образом, прерывая его жизнь. Нужно разъяснить все это молодым девушкам, и тогда, только тогда, возможно, прекратится массовое убийство невинных нерожденных младенцев.

Казалось, никто из спасителей не понимал, что аборты разрешены законом, что они намереваются помешать людям осуществлять свое право. Их навязчивое вмешательство в личную жизнь граждан поддерживалось президентом, который, хотя и клялся защищать законы страны, фактически поддерживал спасителей. Каждый раз, когда они разрушали клинику, он по телефону выражал свое восхищение их позицией. По разумению Тедди, это было аналогично действиям комиссара полиции, который звонил бы по телефону налетчику, захватившему в банке заложников, и говорил бы ему, как он уважает его смелую позицию.

Клиники они обычно захватывали перед рассветом.

Замыкали двери цепями, забивали их гвоздями, делали все, чтобы воспрепятствовать доступ в помещения, все, чтобы затруднить всякому, отчаянно нуждавшемуся в помощи, получить ее. Иногда они проникали в помещения клиник, приковывали себя к радиаторам отопления или к тяжелому оборудованию. Это был отличный способ полностью парализовать законную деятельность клиники. Имя этой игре — вредительство. Вредить, разрушать, затруднять осуществление законного права, подтачивать это право. И в результате маленькая горстка людей, поставившая себе целью уничтожить законное право, может восторжествовать.

Их вредительство часто осуществляется незаконными путями.

Оскорбления врача, делающего аборты, вызовы его к телефону только для того, чтобы прокричать ему в ухо «Убийца!», рассматриваются как преступление в большинстве штатов страны. В нашем штате оно квалифицируется как хулиганство при отягчающих обстоятельствах, правонарушение класса А. Наказывается годом тюрьмы и/или тысячью долларов штрафа. Наравне с пачкунами, обезображивающими здания. Вызвать к телефону врача, перечислить имена его детей, поинтересоваться, как они сегодня себя чувствуют, — это действие рассматривается во многих штатах как завуалированная угроза, а в нашем штате — как тяжелое преступление класса D. От трех до семи лет кутузки.

Это уж точно. Расклеивание афиш с надписью под портретом и именем ни в чем не повинного врача «Разыскивается полицией по обвинению в убийстве» считается в большинстве штатов оскорблением личности. Гражданское правонарушение, а не преступление. Оскорбленный врач может потребовать в суде выплаты ему возмещения за моральный ущерб.

В половине одиннадцатого утра мужчина, участник демонстрации, бушевавшей за воротами клиники, где делали аборты, за короткое время совершил два правонарушения.

Даже три, если учесть игнорирование им постановления суда, запрещавшего подходить к полицейским заграждениям ближе, чем на пять метров.

Первое из них квалифицировалось как простое хулиганство. Незначительное правонарушение, за которое виновный может схлопотать 15 суток тюрьмы. Определяется оно как «совершение действий, которые напугали или встревожили другое лицо и служили противоправной цели». Квалифицированное законом действие заключалось в том, что мужчина два раза крикнул «Убийца» в лицо женщине, стоявшей от него на расстоянии пятнадцати сантиметров.

Второе правонарушение было более серьезным.

Оно состояло в том, что он швырнул в лицо этой женщины пакет с кровью.

Женщину звали Тедди Карелла.

Мужчина был одет в черную сутану и черную рубашку с белым воротничком.

Он называл себя священником.

Швыряние в лицо пакета с кровью можно было бы квалифицировать как простое хулиганство, если бы это не было связано с нанесением ущерба собственности потерпевшего. Кровь не только измазала лицо, волосы и горло Тедди, но и попала на ее майку с надписью «За свободный выбор». При оптовой покупке эта майка стоит 6 долларов 99 центов. И поэтому преступление теперь квалифицировалось как вредительство третьей степени. Возможное наказание за него — целый год смотреть на небо через решетку.

Священник, бросивший в Тедди незапечатанный пакет с кровью, мог не знать этого закона, а мог просто игнорировать его. С криком «Попробуй детской крови!» он швырнул пакет с кровью ей в лицо. Тедди совершенно не ожидала этого. Жидкость отвратительно пахла, и ей на мгновение пришла в голову мысль, уж не человеческая ли это, в самом деле, кровь? Она подумала и отвергла эту мысль.

Несомненно, кровь какого-то животного. Ее специально не охлаждали, чтобы она провоняла. Жидкость капала с волос, текла по лицу, губам. Тедди почувствовала ее тошнотворный вкус.

На ней не было пальто, она оставила его в клинике. День был солнечным, ярким, тихим. Наконец-то наступила весна, но никто об этом не думал. Вокруг клиники бушевал скандал. У майки «За свободный выбор» были короткие рукава, и Тедди нечем было вытереть кровь с лица. Она полезла в задний карман джинсов в надежде найти там носовой платок, и в этот момент снова увидела перед собой лицо священника, оно почти касалось ее лица. Его вопли звучали, как молитва, с губ слетали капельки слюны и смешивались на ее лице с кровью.

— Попробуй вкус детской крови! — верещал священник. — Попробуй вкус крови невинных младенцев, убийца, привыкшая убивать их! Попробуй вкус крови нерожденного невинного младенца, убийца, позволяющая вырывать их из священного материнского лона! Попробуй вкус крови своих беззащитных потомков, уничтоженных убийцами, не позволившими им родиться! Пей кровь несчастного нерожденного младенца, плода матери, чей священный сосуд испоганили убийцы! Попробуй вкус крови, пей кровь, утопи проклятую добычу убийц в невинной крови потомков, лишенных женской святости и чистоты! Убийцы, дайте детям жить! Убийцы, дайте детям жить! Убийцы, дайте детям жить!

Небольшая кучка противников абортов столпилась тесным полукругом за спиной своего вожака. Их взгляды были устремлены на Тедди, они смотрели, как по ней струилась кровь. Они выбрали ее, одну из всех своих противников, облили кровью. В их глазах она была символом убийцы невинных младенцев, на нее одну была обращена их ненависть.

Восемь человек стояли плечом к плечу, с укором показывали на нее пальцами и хором кричали:

— Убийцы, дайте детям жить! Убийцы, дайте детям жить! Убийцы, дайте детям жить! Убийцы, дайте детям жить!

Она так и не нашла носового платка в кармане.

По ее лицу текла кровь.

* * *

Сонни Сэнсон — так назвался он Картеру, но Картер был не такой уж простак, чтобы поверить ему. Высокий, стройный, светловолосый, со слуховым аппаратом в ухе. Тип мужчины-лидера, если бы только не его глухота. Прошу прощения, плохой слух. В наши дни нужно уметь выражаться правильно, но деликатно. Это иногда сводило Картера с ума, в те минуты, когда он пытался вспомнить, что приемлемо, а что нет. Проклятые бабы, это все из-за них. В тюрьме глухой так и назывался глухим.

— Вся беда в том, — говорил Глухой, — что форменная одежда, которую вы берете напрокат в костюмерных, выглядит ненастоящей.

Картер поспешил согласиться с ним.

Прежде всего Картеру не нравилась сама идея участвовать в качестве мусорщика в предстоящем событии, и он поспешил согласиться, что вещи, которые Глухой собирался взять напрокат, действительно выглядели как ненастоящие.

Словно предназначались для спектаклей летнего репертуара:

«Моя сестра Эйлин», «Мышьяк и старое кружево», «Цена», «Ребята и куклы», «Вестсайдская история». Ни в одной из этих пьес не было роли мусорщика. Картер это знал. До того как он стал сбытчиком наркотиков, причем самого низкого пошиба, он служил актером. Играл роль офицера Крупке в «Вестсайдской истории» и офицера Брофи в «Мышьяке и старом кружеве». Карьера оборвалась, когда он готовил роль брата полицейского в пьесе Миллера. Забыл вот только, как звали этого персонажа. Представление состоялось, если ему не изменяет память, в Провинстаунском драматическом театре. Ему вдруг пришло в голову, что ты можешь сыграть сотню ролей полицейских на сцене, но это вовсе не помешает настоящим полицейским сцапать тебя на месте преступления, если они сочтут это нужным.

Этот глухой — Сэнсон или как там его звать — знал, что Картер отбыл срок в тюрьме за одно неблаговидное дело.

Продавал мальчишкам наркотики в забегаловке «Звуки музыки». Знал он также и то, что Картер играл в театрах. Именно это, думал Картер, и привлекло к нему внимание Глухого.

Его актерский опыт, коли уж на то пошло. Из этого Картер сделал вывод, что в сценарии Глухого были роли фальшивых мусорщиков. Вот для них-то и нужны были униформы. Поэтому Глухой и решил встретиться с ним наедине — прямо как в театре. Нельзя, чтобы униформы выглядели ненастоящими. Картер ждал что Глухой скажет еще об этом. Сейчас не следует ничего говорить самому — только слушать. Он хорошо знал, что лучшие в мире актеры были также и хорошими слушателями.

— Вот почему нам нужно украсть их, — произнес Глухой. — Униформы.

— Вы затеваете кражу униформ служащих департамента санитарии, — уточнил Картер.

Нужно держаться невозмутимо, словно это в твоем характере. Эту истину Картер узнал давно. Ты равнодушно повторяешь слова собеседника и тем самым обессмысливаешь их.

— Да, — продолжал Сонни. — Вернее, я надеюсь, что вы украдете их для меня.

— Вы хотите, чтобы я украл униформы служащих департамента санитарии, — повторил Картер.

Ни одно слово не выделяется, с бесцветной интонацией повторяется сообщение собеседника, невозмутимо, глаза не выражают никакой мысли. «Вы хотите, чтобы я украл униформы служащих департамента санитарии». Словно эхо.

— Да, — подтвердил Глухой.

— Снять их с мусорщиков? — спросил Картер и улыбнулся своей шутке. Хе-хе.

— Если потребуется, да.

— Их нужно заполучить каким-нибудь другим способом, — сказал Картер.

— Я не уверен, что этот способ существует.

— Никаких краж.

— Кража иногда — простейший способ заполучить то, что нужно.

— Кражей можно за одну минуту свести на нет всю работу. Кража униформ мусорщиков — невероятная глупость. Все взлетит на воздух и замарает вас. Не думаю, что вы жаждете, чтобы это случилось с вами.

— Нет.

— Сколько вам нужно униформ?

— Их наденут четверо из нас.

— Кто эти четверо? Мне нужно знать размеры. Понимаете?

— Разумеется.

— Так кто же они?

— Вы, я и еще один мужик по имени Флорри Парадайз.

— Флорри Парадайз.

Его лицо снова приняло непроницаемое выражение.

— Да. Четвертого нужно еще выбрать.

— Велика ли степень риска в этом деле? — спросил Картер и бросил на Глухого Взгляд.

Этот Взгляд он отработал, когда играл эпизодическую роль сбытчика наркотиков в спектакле «Зло в Майами». Это было до того, как торговля наркотиками ненадолго стала, эпизодом его собственной жизни. За нее он схлопотал пять лет и десять месяцев. Срок ему скостили до двух с половиной лет за хорошее поведение и постановку спектакля, который мог бы удостоиться премии Академии искусств. Он предстал перед комиссией по досрочному освобождению, и ему удалось убедить полицейских, что актерство является законным и достойным способом вносить свой посильный вклад в развитие общества. Он вышел на свободу шесть лет назад и с тех пор даже не вспоминал о сцене. Ему больше нравилось заниматься ночными кражами со взломом. В тюрьме можно всему научиться, было бы только желание. Его Взгляд говорил: «Человек я рассудительный, так что не вздумайте морочить мне голову».

— Потому что, — продолжал он, сверля собеседника Взглядом, — чем рискованнее предприятие, тем больше денег я хочу получить за свое... гм... участие в нем.

— Само собой разумеется, — подтвердил Глухой. — Я вам подробно расскажу, что мне от вас нужно. А вы ответите мне, соответствует ли, по вашему мнению, риск вознаграждению, которым я рассчитываю оплатить ваше участие. Так вы, кажется, изволили выразиться?

— Да, — сказал Картер.

Ему показалось, что этот болван с плохим слухом плутует.

— Итак, говорите, что вам от меня нужно, — проговорил он.

— Прежде всего униформы. Всего четыре комплекта. Мне наплевать, как вы их достанете. Купите, украдете или найдете под камнем. Свои размеры вы знаете. Я дам вам мои размеры и размеры Флорри. Размеры четвертого нашего компаньона я смогу дать вам только в конце недели.

— Как вы себе мыслите все это? Один человек за рулем, а остальные трое непосредственные исполнители?

— Что-то вроде этого.

— Это я спросил потому, что у меня есть на примете отличный водитель. Я с ним познакомился в притоне. Прекрасный парень. Руки у него, как у нейрохирурга. Он привезет вас туда и увезет оттуда за скромную плату и гроша лишнего не потребует.

— Он может водить мусоровоз?

— Что?

— Грузовик для перевозки мусора.

— Большой будет груз?

— Очень.

— Хватит ли четверых?

— Вполне.

— Какая там будет охрана?

— Практически никакой.

— Что? Что значит «практически никакой»?

— В худшем случае горстка полицейских.

— И нужно будет отделаться от них? Должен вам сказать, что я никогда не ссорюсь с полицейскими. Разве только перекинусь с ними несколькими словечками. Понимаете?

— А я и не собираюсь сталкиваться с полицейскими.

— Но такая возможность существует?

— Да, существует. Если дела пойдут очень-очень плохо.

— Но я не...

— Это-то я...

— ...ожидаю никаких...

— и имел в виду. Отделаться от полицейского...

— ...осложнений.

— Этого нельзя никогда гарантировать. Я пытаюсь втолковать вам, если вы ударите полицейского, то никогда не расквитаетесь с этими мерзавцами. Они будут травить вас до старости, до седых волос. Ублюдки. Они за своих горой стоят. Это одна проклятая компания.

— Я осознаю риск.

— Рад этому. Я имею в виду не униформы. В конце концов можно пойти в какой-нибудь магазин и купить их там прямо с вешалки. Это же не полицейская форма. Если бы некая подозрительная личность пожелала бы завладеть ею, вот тогда бы, может, возникли трудности. А кто, черт возьми, захочет одеть униформу мусорщика? Только мусорщик.

— Я, — ответил Глухой и улыбнулся.

— Вероятно, и я. И двое других ребят.

— Правильно.

— Один за рулем...

— Да. Другой на переднем сиденье рядом с ним.

— А остальные двое?

— Прицепятся снаружи грузовика. Так делают настоящие мусорщики.

— Так значит, мы поедем на мусоровозе грабить банк, да?

— Нет, мы не будем грабить банк. То, что я задумал, намного проще. Но нам нужен мусоровоз.

— А где же мы его возьмем, этот мусоровоз?

— Думаю, вам придется его украсть.

— Опять риск? — вскричал Картер. — Об униформах я не беспокоюсь. А вот мусоровоз — это совсем другое дело. Огромный риск. Угнать такую громадину, как мусоровоз. Его в карман не спрячешь.

— А я слышал, что вы бесподобный мастер.

— Вломиться в квартиру, открыть стенной сейф. Это пожалуйста. Но самой большой вещью, которую я украл, — я говорю о размерах, физических размерах, а не о ценности — самой большой вещью была бронзовая лампа. Предполагалось, что она попала в тот дом из какого-то египетского музея. Ну и влип же я с ней! Маклак дал мне за нее двадцать баксов. Громадная бронзовая штуковина — настоящий слон. Двадцать баксов. Представляешь? Я чуть грыжу не заработал, когда волок ее. Но мусоровоз? Ни разу в жизни не крал мусоровоз.

— Но я думаю, вы сможете позаимствовать один.

Снова улыбнулся. Ну и шутник же он! Додумался — украсть мусоровоз.

— Очень большой риск — красть мусоровоз, — проговорил Картер и снова бросил Взгляд на Глухого.

— Не спорю. И поэтому намереваюсь дать вам пятьдесят тысяч долларов только за эту часть работы.

Картер поперхнулся.

— В чем заключается остальная работа? — спросил он.

* * *

Фокс-Хилл — маленький поселок, лежащий на Песчаной Косе в округе Эльсинор. Это в ста с лишним километрах от города. Он был основан англичанами и назван ими Воксхолл, в честь одноименного района лондонского предместья Лэмберт. Потом это название американизировалось, иными словами, исказилось, и приняло современную форму. Округ был окрещен одним английским колонистом, большим любителем поэзии своего знаменитого соотечественника. Но никто не знает, откуда взялось название Песчаная Коса.

Рыбачья деревушка Фокс-Хилл влачила жалкое существование до тех пор, пока перебравшийся на Восток сорок лет назад какой-то лос-анджелесский предприниматель не основал здесь заведение, названное им «Постоялый двор Лисий Холм»[15]. Плохо спланированную огромную гостиницу с видом на реку. За сорок лет она несколько раз переходила из рук в руки и называлась теперь «Герб Лисий Холм». Словно пограничный форт в добрые, давно ушедшие времена, она обросла большим поселком. В нем жило около 40 тысяч человек. Из них 30 тысяч были постоянными жителями, а 10 тысяч именовались «летним народом», или, презрительно, «морскими чайками».

Германн Фридлих был постоянным жителем Фокс-Хилла.

В пятницу 27-го марта в 5.45 вечера Фридлих позвонил в фоксхиллское полицейское управление и сообщил, что он оставил свою дымчато-синюю двухместную машину «акура ледженд» 1987 года выпуска на стоянке возле супермаркета «Великий Союз», побежал в магазин за бутылкой молока, а когда вернулся, то машины не было.

Сообщение принял сержант Эндрю Бадд.

— Машина была заперта? — спросил Бадд.

— Нет, — ответил Фридлих, — я же оставил ее только на минутку. Контролер, будь он проклят, задержал меня.

Дурак ты, подумал Бадд.

Глава 6

Больше всего на свете Силу нравилось работать у окна.

Сидеть у окна, смотреть на улицу, наблюдать, как по ней снуют люди, писать песни о них. Он все еще жил в Даймондбеке, в гораздо лучшей квартире, чем та, где он ютился с матерью и тремя сестрами в самом начале своей карьеры.

Его теперешнее жилище выходило окнами на ту часть парка, которая примыкала к окраинным кварталам. Он смотрел в окно, наблюдал людей, писал о них. Рок-группа, какого бы высокого класса она ни была, отличалась от рэп-ансамбля тем, что рэппер был комментатором общественной жизни.

Рэппер рассказывал людям, как живется человеку, если у него черная кожа. Ты слушаешь белых рэпперов? Они несносны, приятель. У них правильные ритмы и почти правильные слова, но их протест фальшив, приятель. Они понятия не имеют, что это такое.

Если твоя кожа не черная, ты не знаешь, как живется чернокожему человеку, даже представить себе не можешь, какова его жизнь. С каким бы сочувствием ты ни писал о чернокожих, никто не поверит в твою искренность, приятель. Потому что, если ты не чувствуешь боли, то не схватишь самого главного. Быть чернокожим — это значит пропитаться страданием. Стремиться возвыситься над каждодневным страданием. Или поддаться страданиям, позволить им взять верх над собой, позволить им вести себя по бесплодному пути, приятель. Выбирай. Вот что пытался он вложить в свои песни. Как люди находят в себе силы возвыситься над страданиями, стать личностями. И он написал такую песню:

Полюби фараона, приятель...

Полюби громадину-фараона, приятель...

Посмотри, с какой важностью и напыщенностью, приятель...

Он пинает тебя в зад, приятель.

Хочешь стать фараоном, приятель?

Хочешь вступить в полицию, приятель?

Хочешь взять силу всего общества впридачу к своей собственной силе?

Хочешь пинать чей-то зад, приятель?

Хочешь целовать чей-то зад, приятель?

Пойди и надень полицейскую форму, приятель, спрячь под ней

Свою черную кожу, приятель, забудь, что ты чернокожий, пойди и стань фараоном, приятель...

Когда он писал подобные песни, он вовсе не хотел сказать, что среди полицейских нет хороших людей. Он только хотел сказать, что поступающий на службу в полицию негр предавал свой народ. Потому что полиция держит народ в подчинении, полицейские отворачиваются и не видят, как сбытчики наркотиков на всех городских перекрестках делают свое черное дело. Полицейские отворачиваются и не видят, как мальчишки губят наркотиками свои жизни. А на этом жиреют и богатеют проклятые жирные итальяшки в Сицилии и проклятые жирные латиноамерикашки в Колумбии.

Неужели полицейский, принуждающий повиноваться законам, не знает разрушительную силу наркотиков? Сейчас в Америке кокаина намного больше, чем ванильного мороженого, любимого лакомства американцев.

Любишь ванильное мороженое?

Оно не убийца!

Ты говоришь, что тебе противен шоколад?

А я говорю, что ты глупый.

Потому что шоколад и кожа

Первых детей Бога одного цвета.

Пойди спроси у землекопов...

Людей, которые находят кости, Расспроси их о шоколаде...

Расспроси их о неграх...

Это была другая его песня. Она занимала только семнадцатое место в «хит-парадах» и никогда не поднималась выше. Потому что никто не понял заложенную в ней археологическую истину, доказательство, что первый на земле человек был чернокожим, высоким и гордым, отстоящим от гориллы на целую сотню световых лет. Ваши мальчишки бросают школу после седьмого класса. Но они знают об ученых, раскопавших кости первого человека. Этот человек был чернокожим африканцем, как ты и я.

В те далекие времена не было страданий.

Люди бродили, делали свои дела, охотились, ловили рыбу, собирали ягоды с кустов и растения с земли, переходили всем племенем с места на место. Жили дарами земли, и не было тогда и в помине сбытчиков наркотиков, стоящих на перекрестках и предлагающих тебе свое зелье. Это было до того, как в мир пришло страдание. Нет ни одного принуждающего повиноваться законам полицейского, который бы не знал, как работает треугольник. Современная Америка насыщена кокаином. В многочисленных притонах любой желающий вдыхает одну за другой микроскопические дозы кокаина или курит какой-нибудь другой наркотик на основе кокаина.

А тебе как будто это неизвестно, приятель. Всякий, кто хочет потреблять зелье, его потребляет. Даже твоя младшая сестренка это знает. Вот почему ты сегодня можешь получить дозу наркотика за 75 центов, в сетях дешевизны запутываются все новые и новые наркоманы. Силу иногда казалось, что вся страна от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса превратилась в огромный проклятый притон наркоманов, и некуда от них деться. Вот так и возник треугольник. Колумбийцам нужны рынки для сбыта товара. Чем плоха Европа? Прошлой осенью ансамбль «Блеск Плевка» выступал на гастролях в лондонском театре «Палладиум». И Сил спросил одного тамошнего музыканта, собрата по искусству, жившего в Блумсберри, — бог знает где это находится — так вот, он спросил его, можно ли достать в Лондоне кристаллический кокаин? Собрат ответил, что местная полиция слышала о нем, но никогда его не видела. Собрат потреблял гашиш. Героин, приятель. В Европе взятка по-прежнему правит бал.

Вот как организован этот треугольник. Мафия доставляет опий из восточных стран и перерабатывает его в героин, а колумбийский картель выращивает на плантациях коку и вырабатывает из него кокаин. Потом на Сицилию плывут корабли, груженные кокаином, а обратно везут героин. В Европе кокаин-сырец перерабатывается в кристаллический кокаин для курения. Вот это-то мы и потребляем, ребята, совершенно новое вещество, приготовленное специально для нас. Чем не демократия! В Соединенных Штатах пакетик героина продают очень дешево. Это оживило рынок, который начал было угасать, когда в моду вошел кристаллический кокаин.

Пройдет совсем немного времени, и братья с сестрами снова будут выпрашивать его у торговцев. Если только кто-нибудь, подобно Силу, не поведает им в своей песне, что итальяшкам и латиноамерикашкам нечего предложить чернокожему человеку кроме презрения. Такое же презрение питает и еврей ко всякому, чья кожа не лилейно белая. Если бы удалось докопаться до дна треугольника и обнаружить, что всем этим делом заправляет еврей, Сил нисколько не удивился бы этому. Попробуйте рассказать любому белому о страданиях негра. Попытайтесь поведать о них и человеку с черной, как у вас, кожей, но носящему имя Гомес или Санчес, которое снимало с него проклятие и звучало так, словно он происходил из знатного испанского рода, а не от предков, которых привезли в Америку в цепях на невольничьем корабле. Страдание. Попытайтесь поведать о нем. Пишите о нем.

Он писал на желтой линованной бумаге блокнота и изредка посматривал в окно. И сегодня был такой же солнечный день, как вчера. Субботнее утро, люди наслаждаются солнцем, идут по своим делам.

На углу Энслея, там, где эта улица упирается в парк, стоит сбытчик наркотиков...

Люди прогуливаются по парку, ездят велосипедисты.

Немногие белые рискуют гулять в этом удаленном районе парка.

Его карандаш застыл над бумагой.

— Он увидел негритянку в нарядных шортах и спортивной куртке. Она входила в парк. Через мгновение она уже была там, словно бегунья, услышавшая выстрел стартового пистолета.

Карандаш забегал по бумаге:

Черная женщина, черная женщина с поразительно черными глазами,

Твоей коже не хватает красок. Почему это,

Скажи мне.

Почему это, черная женщина?

И не смущай меня сегодня ночью...

Питера Уилкинса похоронили сегодня утром в половине одиннадцатого, и теперь в трехэтажном каменном особняке на Олбермарльской улице его поминали родственники и соседи. На длинном обеденном столе были кофе, бутерброды, пирожные. Незадолго до полудня пришел Клинг и застал в гостиной около 25 человек. Несколько гостей стояло вокруг Дебры Уилкинс. Среди них Клинг заметил священника, произнесшего хвалебную речь над могилой покойного. Сейчас он скромно принимал поздравления восхищенных слушателей.

Зеленые глаза Дебры покраснели от слез, веки припухли.

Она слушала, что говорили гости, кивала головой, в глазах ее застыла боль. Клинг поймал ее взгляд, она тоже узнала его и быстро подошла к нему.

— Вы... были?.. — начала она, и он сказал ей, что расследование преступления почти не продвинулось вперед. Он понимает, что пришел не вовремя, но ему нужно задать ей несколько вопросов, если она, конечно, в состоянии ответить на них. Если нет, он может прийти в другое время. Она уверила его, что чувствует себя прекрасно и предложила ему выпить чашечку кофе и что-нибудь съесть.

— Нет, спасибо, — отказался он, — я зашел к вам всего на несколько минут.

Они сели на стулья, стоявшие в дальнем конце комнаты.

Вокруг них слышался приглушенный гул голосов, как это обычно бывает в подобных печальных случаях. Говорили о житейских делах, о покойном почти не вспоминали. Жизнь продолжается — вот основная тема разговоров на поминках.

Люди не повышали голосов, чтобы не нарушить торжественность момента. Клинг тоже понизил голос.

— Миссис Уилкинс, — проговорил он, — когда мы с вами вчера разговаривали по телефону, вы сказали, что никогда не слышали имени Тимоти О'Лафлин, и категорически утверждали, что ваш муж не был знаком с этим человеком.

Я начинаю думать, что между убитыми не было никакой связи, они стали случайными жертвами убийцы. Вот поэтому-то я и хотел бы поточнее узнать, куда ваш муж пошел той ночью, когда его убили.

Дебра кивнула головой. Ей было трудно вспоминать об этом, и детективу очень не хотелось начинать сейчас тяжелый разговор, но время летело, а тот, кто убил троих, разгуливал на свободе.

— Вы сказали, он пошел в кино...

— Да.

— Он сказал вам, что идет в кино...

— Да.

— Я проверил расписание сеансов в кинотеатре, который вы мне назвали. Он, возможно, хотел попасть на сеанс... если он вышел из дома в половине девятого... ближайший сеанс начинался в девять и заканчивался в одиннадцать. Судмедэксперты определили время, которое прошло с момента смерти... они умеют определять это время. Я не представляю себе, как они это делают, а я ведь полицейский с большим стажем. Мне не хотелось бы сейчас говорить об этом, миссис Уилкинс, но я должен. Надеюсь, вы меня поймете.

— Да. Пожалуйста, не беспокойтесь. Я помогу вам всем, чем смогу.

— Спасибо. Я ценю это. Но они не могут с абсолютной точностью сказать, сколько часов прошло с момента смерти, хотя ошибаются очень редко и незначительно. Если они утверждают, что смерть наступила около полуночи, то, может быть, это случилось в одиннадцать. Когда закончился сеанс. Меня мучает один вопрос: что понесло его на улицу Харлоу. В район бульвара. Я спросил судмедэксперта, не перемещали ли тело... да, это тоже можно установить. Запросто, — продолжал детектив. — Только не спрашивайте меня, как это делается. По положению тела, по тому, как кровь скапливается в некоторых частях тела. Потому что, если было изменено положение тела, изменение окраски тела вследствие венозного застоя, кажется, так это называется, будет совсем другим в новом положении. Извините, я не врач. Я полностью доверяю тому, что написано в протоколе вскрытия.

— Понимаю.

— Но в нашем случае невозможно было установить, был ли ваш муж убит там, где мы нашли его тело, или же тело привезли из какого-то другого места. На тротуаре почти не было крови. Такого не могло бы быть на месте убийства, но всю ночь шел дождь, и кровь, возможно, смыло. Так или иначе, эксперты сомневаются, не было ли совершено убийство в другом месте. Судмедэксперт не смог установить это на основании вскрытия тела, а детективы не нашли ничего, что служило бы доказательством перемещения тела. Итак, нам остается только предполагать, что убийство было именно там и совершено. И снова возвращаюсь к вопросу: что понесло его в проливной дождь со Стеммлер-Авеню на улицу Харлоу.

— Понятия не имею, — сказала Дебра.

— Взял ли он с собой какую-нибудь краску, когда выходил из дома?

— Право, не заметила. Когда он уходил, я была в ванной.

— А, — произнес Клинг.

— Он заглянул в ванную, сказал, что вернется в начале двенадцатого, я ответила ему: «Ладно, скоро увидимся» или что-то в этом роде, и он ушел. А я собиралась лечь в постель. Я обычно принимаю ванну приблизительно в половине девятого — девять, а потом ложусь в постель и читаю до десяти — в это время начинают показывать по телевизору новости. Засыпаю обычно в одиннадцать.

— Но только не в ту ночь.

— Простите?

— Вы сказали нам, что позвонили в полицию около полуночи.

— Да, потому что Питер не вернулся домой.

— Вы его ждали?

— Да. То есть, я лежала в постели. Я знала, что он должен вернуться домой, и поэтому не спала. Вы это хотите знать?

— Да. Я думал, что вы проснулись, мне и в голову не пришло, что вы могли сидеть в гостиной или в другой комнате.

— Да, я проснулась, — подтвердила она. — В постели.

— Но он не вернулся, и вы позвонили в полицию.

— Да.

— Вы сказали, что это было около полуночи.

— Мне кажется, это было точно в полночь. Били часы.

Те самые, которые висят в гостиной.

— Видели ли вы когда-нибудь прежде в его шкафу банки с красками? До того дня, когда мы их нашли?

— Никогда.

— У вас свой шкаф?

— Да.

— Вы ничего не вешали в его шкаф? Ничего не клали туда?

— Никогда.

— Следовательно, те банки оказались для вас такой же неожиданностью, как и для нас.

— Полной неожиданностью.

— Он не занимался живописью или просто рисованием, а?

— Нет. У него к этому не было никаких способностей.

— Или деревообработкой? Может быть, он собирался что-нибудь красить?

— Нет. Ничего этого не было.

— Я скажу вам вот что, — сказал Клинг. — Трудно поверить, что ваш муж был одним из этих писак... пачкунов, но я не могу придумать больше никакой другой причины, которая привела его на улицу Харлоу. А не живет ли кто-нибудь из ваших друзей на улице Харлоу?

— Нет.

— А я так не думаю. Прилегающий к эстакаде район не из лучших. — Он задумался на мгновение, посмотрел на нее и произнес:

— Миссис Уилкинс, я понимаю, в прошлый раз мой коллега был несколько бестактен, но, тем не менее, я должен спросить: есть ли у вас какие-нибудь основания полагать, что у вашего мужа была другая женщина?

— Женщина, которая живет на улице Харлоу? — спросила Дебра, рассердившись.

— Не обязательно там, — спокойно произнес Клинг.

— У меня нет никаких оснований так думать, — заявила Дебра.

— Есть ли у вас хоть какая-нибудь догадка, почему он оказался у той стены на улице Харлоу?

— Никакой.

— Стены, покрытой пачкотней.

— Ума не приложу, почему он туда пошел.

— В дождь.

— В дождь, — повторила она. — Он сказал мне, что вернется домой сразу же после кино. Он сказал мне, что будет дома в начале двенадцатого. Понятия не имею, как это случилось, что он закончил свою жизнь... в дождь... на улице.

— Никакого понятия, — сказала Дебра и заплакала.

Клинг ждал, когда она выплачется.

— Простите, — сказала она.

— Ничего, — успокоил он ее, — я знаю, как трудно...

— Дебра!

Мягкий, учтивый голос, стеснительный, ненавязчивый.

Клинг обернулся и увидел стройного мужчину ростом около 180 см, в коричневом костюме, коричневых ботинках, застегнутой на все пуговицы рубашке и галстуке в золотую и коричневую полоску. Около 35 лет, определил на глаз Клинг.

От его некрасивого, простого, скуластого лица веяло надежностью. Усатый очкарик. Из-за стекол очков смотрели глаза цвета лесных орехов. Смотрели с таким выражением, что казалось, он вот-вот заплачет. В них была несказанная печаль, невыносимое горе. Он снова заговорил. Его голос звучал кротко, словно он молился в церкви.

— Я должен уйти, Дебра, — проговорил он.

Он протянул ей обе руки. Взял ее руки в свои.

Она кивнула головой.

Они обнялись.

Она снова заплакала.

— Не знаю, что мы будем делать без него, — сказал он и прижал ее к своей груди. Она уткнулась в его плечо, слезы ручьями текли по ее лицу.

— Если у вас возникнет нужда во мне, непременно звоните, — произнес он, отступив от нее на длину вытянутой руки и глядя на ее заплаканное лицо. — Договорились?

— Да, — ответила Дебра. — Благодарю вас, Джефф.

— Звоните мне, — повторил он, похлопал ее по руке, кивнул на прощанье Клингу и начал пробираться сквозь толпу печальных гостей к выходу.

— Компаньон моего мужа, — сказала Дебра. — Джефф Кольберт. Не знаю, что бы я делала без него. Изумительный человек.

— Миссис Уилкинс, — проговорил Клинг. — Я скажу вам то же самое, что и он. Звоните мне. Если вам придет в голову какая-нибудь догадка, пусть самая незначительная на ваш взгляд, позвоните мне, — он вынул из кармана бумажник, нашел в нем визитную карточку и протянул ей. — В любое время дня или ночи, — продолжал он. — Ваше сообщение непременно передадут мне.

— Благодарю вас, — сказала она.

— Меня или моего коллегу легко найдут, — прибавил Клинг и подумал: «Интересно, куда запропал этот чертов Паркер?»

* * *

Тедди не виделась с Эйлин Берк с тех пор, как подруга начала над собой работать. За это время Эйлин чудесным образом изменилась. Не было больше суматошной сыщицы, которая, казалось, не умела сочетать службу с личной жизнью. Была уверенная в себе женщина, прекрасно державшаяся на волнах житейского моря. Она сидела, в синих джинсах и зеленой, под цвет ее глаз, спортивной куртке, напротив Тедди за столиком в китайском ресторанчике, куда они зашли, чтобы побыть вместе. Ее руки быстро мелькали, она умела немного объясняться жестами.

— Ради тебя, — знаками показала она. — Ведь мы же подруги.

Ее язык жестов был неуверенным, но она старалась. Как и большинство людей, изучающих иностранные языки, — к ним можно отнести и язык глухонемых — Эйлин понимала лучше, чем говорила. Тедди это было приятно, ей нужно было так много рассказать подруге. Обе женщины привлекли бы к себе внимание, даже если бы они и разговаривали, как все люди. Но ни одна из них об этом не думала. Каждая из них была по-своему поразительно красива в ирландском вкусе. Огненно-рыжая Эйлин с прекрасным цветом лица и черноволосая, темноглазая Тедди. Они переговаривались жестами через стол — Эйлин не слишком быстро, хотя она и старалась — и это заинтриговало китайцев, заполнивших в этот обеденный час зал ресторана.

Тедди рассказывала ей о том, что произошло накануне за воротами клиники. Эйлин наблюдала за ее пальцами, которые двигались гораздо медленнее, чем когда она разговаривала с мужем и детьми, но полыхавшие ярким огнем глаза лучше всяких слов передавали ее волнение при воспоминании о том событии. Люди, организовавшие защиту клиники, рассказывала Тедди, рекомендовали воздерживаться от контакта с нападавшими и вести себя так, чтобы не допустить обострения конфликта.

Ирония не была чужда ей. И Эйлин тоже. Тедди не могла отвечать на насмешки завывавшей вокруг нее толпы, даже если бы и хотела.

— Я стояла, а кровь текла по моему лицу, — показывала она пальцами.

...текла по ее шее, плечам, за воротник майки. Не отрываясь, она смотрела в глаза священника. Это он инициировал словесные оскорбления, управлял вопящей беснующейся толпой, как церковным хором. Тедди считывала оскорбления с его губ, видела искаженные лица его сообщников. Вся шумовая атака разбилась о нее, но нападавшие этого не знали. Ее глухие уши ничего не слышали, и шум не проникал в ее сознание.

Но даже если бы она слышала, она бы не отступила.

В тот день защитники клиники стояли плечом к плечу с ней, и их горевшие гневом глаза были устремлены на толпу, чье неистовство, казалось, разжигалось безмолвием Тедди. Ее взгляд был неподвижен, рот сжат, она пристально смотрела на лицо священника, залившего ее кровью. А за его спиной синело небо. Такое синее, какого еще не было той весной.

«Убийцы, дайте детям жить! Убийцы, дайте детям жить!»

— Сукины дети, — произнесла Эйлин и попыталась представить свои слова жестами, но Тедди уже считала их с ее губ.

И снова замелькали ее пальцы:

— Двадцать минут они...

...пытались вызвать ее на ответные действия, девять человек, стоявших тесным полукругом, изводя ее криками и насмешками. Кровь запеклась вокруг ее глаз, в раковинах ее неслышащих ушей, в уголках губ. Майка с надписью ЗА СВОБОДНЫЙ ВЫБОР пропиталась кровью и из синей стала пурпурной.

Она пристально смотрела в темные глаза священника.

— Был чудесный весенний день, — показывали ее пальцы.

Эйлин смотрела на подругу, ее зеленые глаза широко раскрылись в предвкушении чего-то интересного.

— Ну? — спросила она пальцами.

Она знала, как представить движениями пальцев это слово.

— Ну?

Глаза Тедди раскрылись так же широко, как у Эйлин, брови поползли вверх, она удивленно пожала плечами.

— Они просто разошлись по домам! — сообщили ее пальцы.

— Прекрасно! — прошептала Эйлин и кивнула головой. — Ты молодчина, девочка, — сказали ее пальцы. Она протянула руку через стол и пожала руку Тедди.

Тедди улыбнулась.

— Да, — сказала ее улыбка.

Ей не нужно было переводить это слово на язык жестов.

* * *

Женщине, открывшей дверь белого деревянного дома на Мерриветер-Лейн, было около 70 лет. Так на глаз определил Бадд. Сутулая, седая, в больших очках, оправа которых сверкала, словно сделанная из чистого золота. Старуха внимательно рассмотрела его полицейский значок, удостоверение личности и только после этого сказала:

— Чем могу служить, сэр?

— Это мой коллега, — представил Бадд стоявшего рядом с ним мужчину. — Детектив Деллароза.

— Слушаю вас.

В ее голосе звучало нетерпение. Прожила семьдесят проклятых лет, подумал Бадд, и еще куда-то торопится.

— Вы позволите нам войти, — спросил он.

— Что вам нужно?

— Проживает ли здесь человек по имени Рубин Шэнкс?

— Проживает.

— Мы бы хотели задать ему несколько вопросов, с вашего позволения.

— Мой муж не может отвечать ни на какие вопросы.

— Скажите нам свое имя, мэм.

— Маргарет Шэнкс.

— Миссис Шэнкс, мы разговаривали с владельцем бензоколонки «Шелл» на Лейкере, в деловой части города. Он сказал, что два дня назад подвез вашего мужа...

— Да?

— Было такое?

— Что вам нужно? — снова спросила старуха.

—  — Вчера ваш муж оставил двухместную синюю машину «акура ледженд» возле бензоколонки «Шелл».

— Мне ничего об этом неизвестно, — отрезала старуха.

— Тот человек сказал, что машину прикатили туда, потому что ваш муж не смог ее завести. Он оставил в ней ключи, и тот человек привез его домой на своей машине. Так было дело, мэм?

— У нас нет синей машины.

— А какая у вас машина, мэм?

— Черная.

— Год выпуска и фирма, мэм?

— Не знаю, о чем это вы толкуете.

— Год выпуска и фирма, мэм?

— "Акура" 1987 года выпуска.

— Возможно, «ледженд», мэм?

— Да.

— Двухместная?

— Да.

— Можете ли вы сказать, где сейчас находится эта машина?

— Как где? В гараже.

— Мэм, я все-таки хочу поговорить с вашим мужем, если вы не возражаете.

— Я же сказала вам, что мой муж не...

— Кто там, Мэг?

Сыщики увидели седого плешивого мужчину, возникшего за левым плечом старухи. От тоже был в очках и казался старше своей жены. Ему около 80, подумал Бадд.

— Никого нет, — отрезала старуха. — Возвращайся к своему телевизору.

— Так кто же это? — допытывался старик.

Высокий, мускулистый, он в молодости, наверное, был боксером. Старик озадаченно смотрел на них из-за толстых стекол своих очков.

— Фоксхиллская полиция, — представился Деллароза. — Ничего, если мы войдем, сэр?

— Я же сказала вам, он...

— Конечно, входите. Что-то случилось? Несчастье?

— Он действительно не может...

— Входите же, мы угостим вас кофе, — настаивал старик.

Полицейские обошли миссис Шэнкс и переступили через порог дома. Без приглашения хозяев они могли войти в их дом, только предъявив ордер. Теперь же закон был соблюден.

Дом был обставлен крайне скромно. Маленький, хорошо спланированный домик. Когда они его покупали, а это было лет сорок, а то и пятьдесят назад, он обошелся им в двадцать тысяч долларов. Теперь же он стоил минимум сто кусков. По телевизору показывали какой-то душещипательный сериал. На экране мельтешили головы и стыдливо говорили о сексе. Обычная американская дневная белиберда.

— Вы — Рубин Шэнкс? — спросил Бадд.

Старик моргнул. Его глаза смущенно смотрели из-за стекол очков.

— Мэг? — спросил он жену.

— Ты — Рубин Шэнкс, — сказала она ему.

Но это, казалось, не дошло до него. Глаза его снова моргнули за стеклами очков, он недоверчиво посмотрел на старуху.

— Да, — кивнула она головой. В этом кивке виделись безграничное терпение и в то же время раздражение.

— Мистер Шэнкс, — обратился к нему Бадд, — знаете ли вы станцию техобслуживания «Шелл» на улице Лейкер в деловой части города?

— Разумеется, знаю, — ответил Шэнкс. — Мэг, угости этих ребят кофе. С чем вы пьете кофе, ребята?

— У нас нет кофе, — сказала старуха.

— Почему ты не сваришь им кофе, голубка? Задержитесь на несколько минут, ребята. Если вы не против того, чтобы подо...

— Спасибо, все в порядке, мистер Шэнкс. Мы только хотим задать вам несколько вопросов, — проговорил Бадд.

— О, чем?

— Прикатили ли вы вчера вечером машину на станцию техобслуживания?

— Какую станцию техобслуживания?

— Ту, которая находится на улице Лейкер.

— Лейкер?

— Улица Лейкер. В деловой части города.

— О! О! Вчера. Я был вчера в деловой части города, Мэг?

— Ты был там, — подтвердила она.

— Правда-правда, — вспомнил старик. — Я сидел в машине, а двое ребят катили ее. Правда. Я не мог завести ее. Они помогли мне прикатить ее на станцию техобслуживания.

— Машина у вас никак не заводилась, да? — спросил Бадд.

— Ключ не поворачивался, — уточнил Шэнкс и пожал плечами. — И на станции техобслуживания не мог повернуть его. Они там вообразили, что что-то случилось с тем, куда вставляют ключ. Как это называется, Мэг? Куда вставляют ключ?

— Зажигание, — подсказала она ему.

— Вообразили, что его заморозило или что-то в этом роде.

— Гм-мм, — произнес Бадд и посмотрел на своего напарника.

— Что вы делали в городе? — поинтересовался Деллароза.

— Ездил в центр. В «Парад». Повидаться с приятелями.

— Бар «Парад»? В центре, на улице Лейкер?

— Да, сэр. Зашел поздороваться со своими старыми товарищами по флоту.

— Вы там пили, мистер Шэнкс?

— Нет, сэр. Не пил. Просто заехал в центр поздороваться кое с кем из своих старых товарищей — и все.

— Он все время ездит на той машине, мэм? — спросил Бадд.

— Я говорю ему, чтобы он не ездил, — ответила старуха. — А он не хочет слушать.

— Я вожу машину с шестнадцати лет, — возразил Шэнкс.

— Помните ли вы, сэр, где оставили свою машину, когда пошли в бар?

— Какой бар?

— "Парад", сэр. Туда, куда вы, по вашим словам, ходили вчера.

— Разве я туда ходил, Мэг?

— Именно это ты им сказал. Рубин.

— Так где же я оставил машину?

— Именно это они и хотят узнать.

— Несомненно, там, где я ее нашел, когда вышел из бара. Напротив «Великого Союза». Но она не заводилась. Ключ не поворачивался в этом... как оно называется, Мэг?

— Зажигание.

— Каким же образом ваша машина оказалась дома, сэр?

Шэнкс посмотрел на жену. Тот же смущенный, потерянный взгляд.

— Мэг? — спросил он. — Как она оказалась дома?

— Я отогнала ее домой, — ответила она.

— Где вы ее нашли, мэм?

— У него будут неприятности?

— Где вы нашли ее? Можете ли вы это сказать?

— Возле кинотеатра.

— Нет, Мэг, — возразил Шэнкс. — Напротив «Великого Союза». Вот где я ее оставил.

— Рубин, — убеждала его старуха, — ты забыл, где оставил машину.

— Нет, не забыл. Я нашел ее там, где оставил. Сел в нее, вставил ключ в за...

— Рубин, ты сел в чужую машину.

— Нет, — упорствовал старик, — нет, не в чужую, Мэг.

— Рубин, то была не наша машина. То была чужая машина.

— Разве? — произнес он и посмотрел на сыщиков. — Как могло случиться, что я сел в чужую машину? — недоумевал старик. — Неужели я не знаю свою машину?

— Мистер Шэнкс, — сказал Бадд, — сегодня утром человек по имени Германн Фридлих ехал в город на маршрутном такси, выглянул в окно и увидел эту машину на стоянке возле станции «Шелл». Он вышел из такси, побежал туда, вставил свой ключ в замок зажигания, и машина завелась. В это время к нему подбежал хозяин станции и велел ему вылезти из машины его клиента. Мистер Фридлих ответил хозяину, что это его собственная машина. Ее у него вчера угнали.

— Угнали? — удивился Шэнкс и посмотрел на жену.

— Да, сэр. К нам поступило заявление, что она была угнана вчера в 5.45 вечера. Мистер Фридлих позвонил нам и сказал, что оставил машину незапертой.

— Незапертой? — переспросил Шэнкс.

— Да, сэр. Потому что он побежал в «Великий Союз» за бутылкой молока, а когда вернулся, машина исчезла.

— Кто же виноват, что он ее не запер? — спросил старик. — В наше-то время.

— Да, сэр, он должен был запереть ее.

— Но что будет со мной?

— Ты сел в чужую машину, Рубин, — раздраженно объяснила ему жена и, повернувшись к Бадду, сказала:

— Простите его, у него память отшибло.

— Мэм... прошлой ночью вам звонили из гаража и сказали, что ваш муж оставил чужой ключ. Так?

— Да.

— И вы пошли туда с вашим сыном... ваш сын ведь тоже живет в Фокс-Хилле, да?

— Да.

— Он повез вас в гараж, и вы сказали хозяину, человеку по имени Джейк Сэттон... вы попросили его отдать вам ключи и обещали ему поискать дома другие ключи. Так?

— Да. Потому что...

— Потому что, когда вы увидели стоявшую там синюю машину, вы сразу поняли, что она не ваша. Разве не так? Вы знали, что ваш муж взял чужую машину и...

— Я испугалась, что он влип в скверную историю.

— Итак, вам вернули ключи от вашей машины.

— Да.

— После этого ваш сын повез вас в город...

— Да. На поиски машины.

— А когда вы нашли ее, отогнали домой и поставили в гараж.

— Я не хотела, чтобы у него были неприятности.

— Хотя вы и поняли, что он сел в чужую машину, и ее прикатили на станцию «Шелл»...

— Ребята увидели, что я в затруднении, — вмешался в разговор Шэнкс, — и спросили, не желаю ли я, чтобы они ее прикатили на станцию техобслуживания.

— Дурак чертов, — обругала его жена.

— Маргарет, — оправдывался старик, — я вел себя так, как полагается. Ключ не поворачивался. Поэтому я прикатил ее туда, чтобы ее там осмотрели. Кто эти люди? Уж не говорят ли они, что я угнал чужую машину?

Жена его тяжело вздохнула.

— Что же теперь будет? — спросила она. — Вы арестуете его?

— Арестовать меня? — всполошился Шэнкс. — За что? Что я сделал?

— Давно это у него? — поинтересовался Деллароза.

— Очень давно, — ответила Маргарет и снова вздохнула.

* * *

Нанесенная по трафарету черной краской надпись гласила:

Храмовый ОСП

Это не было названием синагоги.

Аббревиатура ОСП означала «Отдел социального попечения», а слово «Храмовый» происходило от словосочетания Арсенал на Храмовой улице. Вчера вечером Мейер снова посетил Старую Неотложку. На этот раз ему нужно было сличить надпись, нанесенную по трафарету на шерстяное одеяло, в которое была укутана Джейн Доу, когда ее нашли на железнодорожной станции. Эта надпись оказалась идентичной надписи, обнаруженной на уголке одеяла Чарли. Когда Мейер выяснял это, доктор Элман сообщил ему нечто гораздо более важное.

Прошедшей ночью остановилось сердце Джейн Доу, и она умерла. По мнению доктора Элмана, дама страдала мерцательной аритмией. Если для лечения этого заболевания ей было прописано принимать лекарство, например квинидин, три раза в день по 320 миллиграммов, а потом внезапно она была лишена этого лекарства, то смертельный исход был неизбежен. Так считал доктор Элман. Вот почему Мейер пришел сегодня сюда, в приют на Храмовой улице. Так или иначе, он все равно оказался бы здесь. Для него было очень важно выследить тех, кто бросил на произвол судьбы двух стариков, словно ненужный хлам, и он не мог забыть маленькую старушку, утонувшую в ванне и снявшую перед этим свой парик.

Мейер позвонил в приют сразу, как только Элман сообщил ему печальную весть. Ему ответили, что заведующий уехал на весь день и вернется только в субботу после полудня. Умеют же эти начальники выбирать время для своих дел. И Мейеру ничего не оставалось, как идти туда в свой выходной, чтобы встретиться наконец с заведующим, назвавшимся Гарольдом Лафтоном. Тот с ходу сообщил сыщику, что он ушел накануне рано с работы, потому что спешил к зубному врачу. Вырвать больной зуб. Врач предупредил его, что промедление, хотя бы на одни сутки, чревато осложнениями. Операция пройдет тем легче, чем раньше ее сделать.

Вот поэтому он и сказал, чтобы его не ждали на работе раньше полудня следующего дня. И вот он, как привязанный, сидит на рабочем месте, хотя рот причиняет ему страшные страдания. Так что же Мейеру от него надобно?

Мейер предъявил мистеру Лафтону одеяла для опознания.

Мистер Лафтон уверенно опознал их.

— Эти одеяла — собственность моего приюта, — сказал он.

Они разговаривали в кабинете Лафтона, наскоро сооруженном в задней части старого кирпичного здания на Храмовой улице. Вся обстановка кабинета состояла из деревянного письменного стола, деревянной вешалки и двух деревянных стульев. Одна стена кабинета представляла собой сплошное стеклянное окно, начинавшееся примерно на уровне пояса и выходившее в гимнастический зал. Теперь там, между двумя кирпичными стенами, стояли рядами, голова к ногам, сотни коек. В ногах коек лежали шерстяные одеяла цвета хаки, точь-в-точь такие, какие Мейер положил на стол Лафтона.

— Как они к вам попали? — спросил Лафтон.

Мейер рассказал ему, где он взял эти одеяла.

— Вы сказали, что в одно из них была укутана женщина? Эта дама не из моих подопечных, — заявил Лафтон. — В моем приюте живут только мужчины. Здесь 920 кроватей. И все они для мужчин.

С 920 одеялами на них, подумал Мейер.

— Я заведую одним из лучших приютов в городе, — хвалился Лафтон. — В других приютах ночью по полу бегают крысы, будят людей, кусают их. Ничего подобного здесь нет. Я заведую хорошим приютом.

— Охотно верю, что это так, — отозвался Мейер.

— В других приютах людей избивают по ночам. Шлангами, палками и еще бог знает чем. В моем приюте этого и в помине нет. Я держу надзирателей, которые следят, чтобы у нас с подопечными ничего плохого не случалось. В штате есть высококвалифицированный психиатр. Мои помощники-общественники — одни из лучших в городе. Каждый подопечный получает трехразовое горячее питание и койку, но это далеко не все. О нем здесь сердечно заботятся. Я очень горжусь своим приютом.

— И вы понятия не имеете, как эти одеяла попали к двум старикам? — спросил Мейер.

Лафтон посмотрел на сыщика так, словно тот позволил себе непочтительно выразиться о приюте, которым он гордился как заведующий. Ему было далеко за сорок — на глаз определил Мейер. Рост около 173 см. Как и сыщик, он был абсолютно лысый, но зато имел огромные, словно велосипедный руль, усы, которые придавали ему свирепый вид. Челюсть в том месте, где из нее вырвали зуб, распухла. Холодные синие глаза внимательно изучали сыщика — Лафтон пытался догадаться, каких неприятностей ему надо ждать от полиции.

— Иногда, правда, у нас бывают кражи, — сообщил он. — Вы же знаете, наши постояльцы далеко не сливки общества. Они появляются и исчезают. На некоторых из них, вернее на многих, в полиции имеется досье. Вещи прилипают к их пальцам. Время от времени. Прямо хоть прибивай их гвоздями. Поверьте, у нас нет трудностей с охраной, как я вам уже говорил. У нас хорошие надзиратели, и тем не менее вещи иногда пропадают.

— Одеяла?

— Да, и одеяла. Иногда. К нам приходят бомжи и крадут одеяла. И постельное белье тоже. Особенно зимой. А в этом году весна запоздала.

— Да.

— Итак, у нас, действительно крадут одеяла. Время от времени.

— Предположим, что эти одеяла были украдены...

— Помилуйте, а как же иначе они могли исчезнуть из дома?

— Предположим, что это произошло случайно, тогда...

— Что?

В его голосе послышалось раздражение.

Мейер отнял у Лафтона слишком много времени, да к тому же у него очень болел зуб.

— Могли бы вы сказать, когда были украдены эти одеяла? — терпеливо допытывался Мейер.

— Нет.

— И никак нельзя их отличить...

— Никак.

— А на этих днях пропадали у вас одеяла?

— Не знаю. Мы проводим инвентаризацию в начале каждого месяца. Следующая инвентаризация будет только первого апреля.

— Что было обнаружено при инвентаризации, которую вы проводили в начале марта?

— В предыдущем месяце у нас кое-что пропало. Например, 14 одеял.

— Четырнадцать одеял были украдены...

— Или пропали...

— Только в феврале?

— Да. Совершенно новые одеяла.

— А эти одеяла?

— Наши пропажи незначительны по сравнению с пропажами в других приютах города. Но простите меня, детектив Мейер, почему вы...

— Простите вы меня. Эти одеяла новые?

— Да. Я так думаю.

— Можете ли вы утверждать, что они новые?

— Да, разумеется.

— Что, по-вашему, значит «новые»?

— Мы получили партию одеял в начале года.

— Таким образом, можно установить, когда они были украдены. Или пропали.

— Ну, да. Я полагаю...

— Когда именно в январе вы получили партию одеял?

— Кажется, четырнадцатого.

— Сколько одеял?

— Пятьдесят. Ими мы возместили одеяла, украденные в предыдущем квартале.

— За три месяца предыдущего квартала у вас было украдено 50 одеял?

— Приблизительно столько. Я подал заявку на 50 одеял, чтобы возместить пропажу. Это для круглого счета.

— Следовательно, у вас пропадало... как вы говорите... 16-17 одеял в месяц?

— Да, что-то около этого.

— И город прислал вам 50 новых одеял взамен пропавших?

— Да.

— Скольких одеял из этой партии у вас не хватает?

— Я же сказал: мы проводим инвентаризацию первого числа каждого месяца.

— Можете ли вы вспомнить, сколько одеял было украдено... или утеряно... в январе?

— Двенадцать.

— А в феврале, как вы сказали, четырнадцать.

— Да, четырнадцать.

— Итого, двадцать шесть.

— Да.

— Немного меньше, чем за такой же период в прошлом квартале.

— Полагаю, что так.

— В месяц получается только тринадцать...

— Да, так оно и есть.

— Некоторое снижение по сравнению с предыдущим кварталом.

— Да, возможно, вы правы.

— Даже несмотря на то, что весна в этом году запоздала.

— Поймите, мы никак не можем предупредить случайные кражи, — разозлился Лафтон. — В нашем приюте 920 коек, а охраны, считайте, никакой нет. Наша основная задача, в смысле охраны, — не допускать проникновения наркотиков в приют. Мы обязаны принимать всех людей, которые обращаются за помощью. Но простите меня, мистер Мейер. Неужели несколько пропавших одеял стоят того времени, которое мы с вами сейчас потратили? И двое подброшенных стариков... обычное дело.

— Да, если бы только не умерла старуха, — возразил Мейер.

* * *

Когда на следующее утро, в четыре часа, зазвонил телефон, Эйлин спала, как убитая. Она наощупь нашла в темноте аппарат, подняла трубку, включила прикроватную лампу и увидела, что за окном идет снег. Снова снег?

— Берк?

— Да, сэр.

На другом конце провода был инспектор Брейди.

— Встретимся на Южной Камберлендской, дом 310, — приказал он. — Чрезвычайное происшествие.

— Слушаюсь, сэр, — ответила она.

Он знал, что ее личная машина не оборудована сиреной, и поэтому просто сообщил ей, что дело не терпит отлагательства. Чрезвычайное происшествие. В это раннее воскресное утро на дорогах не было никакого движения, и она ровно через десять минут была на месте. Шел снег. Возле фургона бригады быстрого реагирования толпились полицейские, у обочины стояла дюжина, а может, и больше патрульных машин. Инспектора Брейди нигде не было видно. В этой толпе полицейских, одетых в черные непромокаемые плащи с капюшонами, Эйлин заметила Тони Пеллегрино. Невысокий, жилистый, он был в джинсах и синей непромокаемой куртке с надписью белыми буквами на спине ПОЛИЦИЯ. Эйлин подошла к нему и поинтересовалась обстановкой.

Ее непокрытые рыжие волосы искрились в лучах уличного фонаря. Она была одета почти так же, как Пеллегрино, в джинсы и синюю форменную куртку с надписью на спине ПОЛИЦИЯ. Чтобы сразу же рассеять подозрения злоумышленника относительно вашего рода занятий. Похититель людей прочтет надпись на спине вашей куртки и сразу поймет, с кем имеет дело. Это не шутки. Жизнь человека, захваченного злоумышленником, буквально висит на волоске.

Две человеческие жизни, если принимать в расчет и жизнь злоумышленника. Девизом бригады была фраза «Никто не должен пострадать». Жизнь злоумышленника так же дорога, как и жизнь заложника. Пеллегрино ввел Эйлин в курс случившегося. Злоумышленником был парень, живший вместе со своим братом и женой брата. Он спал в комнате, которая находилась рядом с комнатой супругов, как раз под холлом.

Произошло вот что. Он проснулся среди ночи и пошел в сортир. Неожиданно на него что-то нашло, он схватил револьвер и пригрозил брату и его жене, что убьет их обоих, если брат сию же минуту не уберется из квартиры.

— Брат пулей вылетел оттуда, — рассказывал Пеллегрино, — и из телефонной будки позвонил по номеру 911. Шеф уже в доме, у двери. Велел сказать вам, чтобы вы сразу же, как придете, поднялись к нему.

Шефом подчиненные называли инспектора Брейди.

— Какая квартира? — спросила Эйлин.

— Четыре-ноль-девять. Да вы не пройдете мимо. Там в коридоре около сотни полицейских.

— Спасибо, Тони, — сказала Эйлин и пошла к дому.

Брейди она нашла на четвертом этаже. В прошлом месяце ему исполнилось 54 года. Высокий, подтянутый, голубоглазый мужчина с лысиной, окаймленной венчиком седых волос.

Его крупный нос выделялся среди других черт лица и придавал ему умное выражение. Он увидел Эйлин, пробиравшуюся сквозь толпу полицейских в форме сил быстрого реагирования, отошел от двери и направился к ней. Он разрезал толпу синих форменок, словно корабль, идущий под всеми парусами.

— Паршивец, — в сердцах выругался он.

— Тони послал "меня сюда, — сообщила Эйлин.

— Парень возжелал свою невестку. Просто и ясно, как мир, — сказал Брейди. — Он слышал, как они ночью занимались любовью, и самому захотелось. Сейчас брата нет в квартире, и он ее, возможно, изнасилует или убьет, а может быть, сделает и то и другое.

— Злоумышленник — старший брат или младший?

— Старший. Ему тридцать два, а его брату двадцать.

— Сколько же лет женщине?

— Ну какая она женщина, — заметил Брейди. — Ей всего-то семнадцать лет.

Эйлин кивнула головой.

— Хотите попытаться? — спросил он. — Только будьте очень осторожны. Он, возможно, замышляет недоброе. Кто его знает?

— Как его зовут?

— Джимми.

— Далеко ли у вас с ним продвинулось дело?

— Ни на шаг, — ответил Брейди.

Неожиданное признание. За восемь месяцев работы в бригаде Брейди мнение Эйлин о нем нисколько не изменилось.

Самовлюбленный женоненавистник, допускающий женщин к двери только в самых крайних случаях. Он только болтал, что намеревается расширить свою бригаду путем включения в нее женщин. Чтобы в ней было не две женщины, как сейчас, а гораздо больше. На деле же ограничился тем, что заменил неудачливых парламентеров-мужчин другими парламентерами, тоже мужчинами. А когда Марта Холстед сгорела на первых же своих переговорах у двери, он начал тренировать ей на смену не другую женщину, а мужчину. Эйлин казалось, что Брейди считает себя непревзойденным парламентером, с которым никто не может сравниться, ни мужчина, ни женщина. Обычно он допускал женщину к двери в тех случаях, когда злоумышленником была тоже женщина.

Очень редко доверял он женщине вести переговоры со злоумышленником-мужчиной. Так почему же сегодня его выбор пал на Эйлин? Уж не потому ли, что в квартире находилась возможная жертва изнасилования? А может, потому, что Джимми помешался на любви, Брейди и решил подсунуть ему рыжекудрую красотку? Время не властно над полицейским ведомством. Эйлин начинала работу в полиции специального назначения в качестве приманки и теперь снова чувствовала себя приманкой. В наши дни мужчины-полицейские относятся с большим уважением к своим коллегам женского пола, но...

— Привет, — начала она. — Я — детектив Эйлин Берк, полицейский парламентер.

Глава 7

Письмо от Глухого доставили в участок в субботу, но Карелла получил его только в воскресенье, в восемь часов утра. Письмо принес в комнату детективов полицейский в форме и бросил на рабочий стол Кареллы вместе с другой корреспонденцией, среди которой было и приглашение на благотворительный бал, даваемый по случаю Пасхи. Карелла не желал ни о чем думать кроме Пасхи, потому что пришла весна и улицы были покрыты талым снегом.

Письмо было адресовано лично ему.

Обыкновенный белый конверт без обратного адреса. «Детективу Стивену Льюису Карелле» было напечатано на лицевой стороне конверта, чуть ниже слов «Бригада детективов 87-го участка», а потом адрес: Гровер-Авеню. Если верить почтовому штемпелю, письмо было отправлено в пятницу 27-го марта. А кто его послал, это Карелла понял еще до того, как вскрыл конверт.

К листку бумаги была пришпилена напечатанная на машинке записка. Вот что она гласила:

Дорогой Стив!

Это, чтобы тебе было легче разобраться.

С искренним приветом

Сэнсон

P.S. Чуть позже.

Пришпиленный к записке листок бумаги был фотокопией страницы из книги, которую Глухой настоятельно рекомендовал детективу внимательно прочитать. Вот ее содержание:

"Я страшусь взрыва, — произнес Тайкона. — Я страшусь, что топот ног преждевременно разбудит землю. Страшусь, что голоса множества людей разгневают спящего бога дождя, и он в ярости разверзнет хляби небесные до того, как будет побежден страх. Я страшусь, что невозможно будет обуздать ярость толпы.

— Я разделяю твой жуткий страх, сын мой, — сказал Окино. — Но ведь Равнина огромна, ее нельзя окружить стеной.

Она вместит любую толпу, какой бы колоссальной она ни была. Потому-то и выбрали наши предки эту Равнину для ежегодных весенних священных празднеств."

— Я знаю, ты не читал эту книгу, — сказал Карелла Брауну. — Ее первая глава — это все, что он рекомендовал прочитать...

— Наш местный друг-библиотекарь, — усмехнулся Браун.

— Там описываются весенние празднества, в этой главе.

И он говорит, что там...

— Кто это тебе говорит? — поинтересовался Браун. — Глухой или сочинитель?

Он шел по снежно-водяному месиву от станции подземки до участка и промочил ноги. Мать говорила ему, что если промочить ноги, то можно схватить простуду.

У него сейчас не было озноба, он чувствовал только сырость в ботинках. И это его раздражало. А когда он был раздражен, то рычал, как медведь. Но на Кареллу не порычишь, и он довольствовался тем, что рычал на свои отсыревшие ботинки, промокшие ноги и скверную погоду, которой заканчивался март. Надо же случиться такой слякоти!

— Сочинитель, — ответил Карелла. — Артуро Ривера.

— Так что он говорит?

— Говорит, что толпа собирается на огромной открытой равнине, окаймленной горами...

— Но ведь в нашем городе и в помине нет гор, — возразил Браун.

— Знаю. Это же другая планета.

— Другая планета? Гм. Иногда мне кажется, что другая планета — это наш город.

— Ты знаешь, что я думаю? А не привлекает ли он наше внимание к толпе? — рассуждал Карелла. — Большому скоплению людей?

— Ты о Глухом говоришь?

— Да. Устами Риверы.

— Так, значит, ты полагаешь, он замышляет преступление с использованием толпы.

— Да. На каком-то открытом пространстве, — развивал свою мысль Карелла. — Огромная равнина. Что это, по-твоему?

— В нашем городе нет равнин, — отрезал Браун. Промокшие ноги раздражали его все больше и больше. Как было бы хорошо, если бы в его шкафчике нашлась пара чистых носков. — А причем здесь взрыв?

— Он страшится взрыва.

— Кто, Глухой?

— Нет-нет...

— Кто же тогда? Ривера?

— Нет. Тот парень, Тайкона.

— Прочти вслух этот абзац, пожалуйста, — попросил Браун.

Карелла прокашлялся и начал читать:

«Я страшусь взрыва, — произнес Тайкона. — Я страшусь, что топот ног преждевременно разбудит землю. Страшусь, что голоса множества людей разгневают спящего бога дождя, и он в ярости разверзнет хляби небесные до того, как будет побежден страх. Я страшусь, что невозможно будет обуздать ярость толпы».

— Он страшится взрыва, потому что соберется большая толпа. Так?

— Да. Большое скопление людей.

— Следовательно, все, что от нас требуется, — найти эту толпу.

— Весь наш проклятый город — огромная толпа, — сказал Карелла.

— Найти большую толпу, — стоял на своем Браун. — А потом помешать ему сделать то, что он замыслил сделать с толпой.

— Да, — мрачно согласился Карелла.

— Никто не говорит, что в этом легко разобраться, — продолжал Браун.

— Он сам так сказал.

— Нет, Стив. Он сказал легче, а не легко. С ним никогда не было легко. Какой у тебя размер носков?

* * *

— Не спорю, у вас безупречная квалификация, — говорил Глухой. — Но вы женщина — вот в чем проблема.

— Уж не женоненавистник ли вы? — спросила Глория.

— Дело в том, что я никогда не видел мусорщика женского пола.

— Что общего между мусором и хорошим водителем?

Хороший я водитель или не хороший? Вы знали, что я женщина, когда приглашали меня на собеседование. Я прихожу в воскресенье в девять утра, когда все порядочные люди молятся в церкви. Господи! А вы мне говорите...

— Я не такую женщину ожидал увидеть, — прервал ее Глухой.

Он действительно не ожидал, что к нему придет 32-летняя блондинка с глазами цвета морских водорослей, ростом примерно 175 см. Она была одета в костюм с джемпером, на ногах туфли-лодочки на высоких каблуках. Высокая, стройная, крепкая. Они сидели на диване в его гостиной, выходившей окнами в Гровер-Парк и на небо, покрытое тучами, мрачными, как оружейная сталь... Что за жуткая весна у нас в этом году, подумал он. Прямо как в Англии!

— А какую женщину вы ожидали увидеть? — спросила Глория, удивленно подняв бровь и делая ударение на том же слове.

— Мужеподобную, — ответил он. — Такую, которая смогла бы при необходимости сойти за мужчину. Я, конечно, должен был бы попросить вас описать себя, когда мы разговаривали по телефону, но по закону при приеме на работу это, кажется, не принято, — прибавил он с очаровательной улыбкой.

Куча дерьма, подумала Глория.

Но ей была нужна работа.

— Мужеподобная особа, да? — спросила она.

— Особа, которая могла бы сойти за водителя грузовика, — поправил он. — Туша, а не изысканная красотка...

— Спасибо, — проговорила она.

— С короткой стрижкой...

— Я могу остричь волосы.

— Да, но за оставшиеся шесть дней вы не наберете двадцать килограммов.

— Когда это произойдет?

— Четвертого апреля.

— В субботу, — уточнила она и кивнула головой.

— Как это вы высчитали?

— Я умею делать этот трюк в уме, — ответила она.

— Какой трюк? — его интерес вспыхнул, как порох.

— Вы говорите мне любую дату, а я вам скажу, на какой день недели она приходится.

— Как это вам удается?

— Секрет, — ответила Глория, улыбаясь. — У вас есть календарь?

— Да.

— Принесите его.

— Сейчас, — произнес он. Подошел к письменному столу, выдвинул большой ящик и вынул из него переплетенный в кожу календарь-записную книжку. Не открывая его, сказал:

— Рождество. Двадцать пятое декабря.

— Нет уж, — отказалась она. — Дайте что-нибудь потруднее.

— Прежде всего Рождество.

— В этом году?

— Разумеется.

— Оно придется на пятницу. Проверьте.

Он проверил.

— Правильно, пятница, — подтвердил он. — А теперь семнадцатое мая. Следующего года.

— Проще простого, — засмеялась она. — Понедельник.

Он проверил. Все правильно.

— У вас есть календарь-альманах? — спросила Глория.

— Нет.

— Плохо. Я могла бы сказать вам, на какой день недели пришлось бы выбранное вами число по григорианскому календарю.

— Как это у вас получается, — поинтересовался он.

— А я получу работу?

— Глория, — сказал он, — поверьте мне, все, что вы рассказали мне о себе...

— Сущая правда, — заверила Глория. — Я вожу машину с двенадцати лет, зарабатывать этим себе на жизнь начала с шестнадцати. В работе ни у кого нет таких верных рук и таких стальных нервов, как у меня. Я проведу машину сквозь игольное ушко даже с одним закрытым глазом. Я вожу гоночные автомобили и 10-тонный грузовик, обгоню любого шофера-мужчину. Вы хотите, чтобы я обрезала волосы — обрежу. Вы хотите, чтобы я поправилась килограммов на пятьдесят — поправлюсь. Вы хотите, чтобы я стала мусорщиком — я стану им. Мне нужна эта работа, и я сделаю все, чтобы получить ее.

— Все? — переспросил Глухой.

— Все, — заверила она его и посмотрела ему прямо в глаза.

— Раскройте мне секрет вашего трюка с датами, — попросил он.

— Обещайте, что дадите мне работу.

— А вы знаете, как она оплачивается?

— У меня есть дом в Спите. Он вот-вот сползет в Атлантический океан, — сказала Глория. — Чтобы укрепить сваи и еще кое-что сделать, с меня требуют уйму денег. Обычно я работаю на процентах от добычи...

— Об этом не может быть и речи, — отрезал он.

— Так обычно вознаграждается работа водителя.

— Да, но...

— Хороший водитель обычно получает долю в добыче.

И вы это знаете.

— Иногда.

—  — За мою работу со мной всегда так рассчитывались.

Дом на взморье обошелся мне в полмиллиона. Столько я получила за бостонское дело. Мы там взяли банк. Так вот что я скажу вам. Я не знаю, какова будет ваша выручка от этого дела, но позвольте вам сказать, что водителю вы должны дать минимум 10%. Так что, если вы сорвете два миллиона, я хотела бы иметь с этого, скажем, двести кусков. И мой дом не уплывет в Европу. Если же вам обломится больше, соответственно возрастет и моя доля. Законная доля хорошего водителя.

— Все дело в том, что вы не водитель, — возразил он и снова улыбнулся.

— Правильно, я водительница. Что мне, по-вашему, делать? Поцеловать вас?

— Я не плачу женщинам за любовь.

— А я не люблю мужчин за деньги.

Но она первая заговорила о любви, и он очень скоро напомнит ей об этом. Когда она будет в постели.

— Сделаете себе короткую стрижку и поправитесь минимум на десять килограммов, — сказал он.

— Будет сделано, — согласилась она.

— За репетицию и работу получите твердые сто кусков.

— Повысьте до ста пятидесяти. Что если при экспертизе моего дома обнаружатся тараканы или сухая гниль древесины?

— Сотня — это все, что я могу вам дать.

— Почему? Потому что я женщина?

— Нет. Потому, что я и остальным заплачу по сотне.

— Когда приступаем? — спросила она.

— Так как же вы делаете свой трюк? — спросил он.

* * *

Эйлин проработала у двери пять часов и теперь уже знала, что томившуюся в помещении девушку — у нее язык не поворачивался называть семнадцатилетнюю особу женщиной, хотя та была замужем и это слово согласовывалось с терминологией, разработанной Брейди, — звали Лизой. А еще она узнала, что Джимми приковал Лизу наручниками к кровати, стоявшей в его комнате. Той самой, которая примыкала к комнате, где Лиза спала с его братом Томом. Джимми, Лиза и Том — прелестный семейный треугольник, распавшийся сегодня глухой ночью. И если она будет неосторожна, кто-нибудь может пострадать. Она не желала плохого ни девушке, ни Джимми, да и самой себе не была врагом. Однажды с ней уже случилось на работе несчастье, очень большое несчастье, и она не хотела, чтобы это повторилось.

— Где ты достал наручники? — спросила Эйлин небрежно.

— Купил, — ответил Джимми.

Дверь была заперта на цепочку, которая позволяла приоткрыть ее сантиметров на восемь. Эйлин стояла слева от двери так, чтобы не получить от него в подарок пулю. Она пока не знала, чего от него можно ожидать. Он не видел ее, и она не видела его. Звучали два бестелесных голоса, разговор шел вокруг да около. Никто не страдает. Мы просто разговариваем.

— Ты случайно не фараон или кто-нибудь в этом роде, а? — спросила Эйлин.

— Нет, черт возьми, — ответил он.

— Никогда не приходилось встречать человека, не фараона, просто человека, которому удалось бы купить наручники, — заметила она.

Так она болтала с ним, удерживая его от глупостей. Полицейские разработали свою тактику на основании сведений, полученных от его брата, и Эйлин точно знала, что Джимми никогда не служил в полиции. Где же он купил наручники? Не в одном же из сотни городских магазинов, торгующих порнографией, и не в одной из многочисленных антикварных лавок, скупающих для продажи всякий хлам, который наши бабушки выносят из чердаков. Она просто разговаривала с ним. Добивалась от него ответов, отвращала его мысли от насилия.

Только бы он не изнасиловал девушку, не убил бы ее. Он угрожал убить девушку, если полицейские не оставят его в покое.

— Так где же ты смог купить наручники? — допытывалась Эйлин.

— Никак не могу вспомнить, где я их приобрел, — паясничал он. — А ваши наручники где?

— У меня их нет, — ответила она.

Это была правда.

— Я же сказала тебе, что я безоружна...

И это тоже правда.

— ...и не ношу при себе наручники. Это только у тебя одного есть наручники и револьвер.

Полуправда.

Все полицейские бригады быстрого реагирования, толпившиеся в коридоре, были в пуленепробиваемых жилетах и вооружены. Если бы из квартиры послышался выстрел, они мгновенно вышибли бы дверь. Игра в разговоры продолжается только до этого предела. А потом начинается серьезный разговор с позиции силы. В этом заключалась явная противоречивость ее действий, но Эйлин считала, что с ней можно мириться, если она приносит пользу — а это было очевидным.

— На улице все еще идет снег, — произнесла она. — Ты любишь снег?

— Слушай, — рявкнул он. В его голосе звучало раздражение. — Что ты там задумала? Я же сказал тебе, что убью Лизу, если твои проклятые мужики не оставят меня в покое! Так что оставьте меня в покое! Убирайтесь отсюда.

Но дверь не захлопнул.

— Ты же не хочешь ее убить. Правда? — возразила Эйлин.

— Не имеет значения, что я хочу сделать. Вы меня сами толкаете на это.

— Наша задача — уберечь людей от беды.

— Так вы, значит, заинтересованы в том, чтобы я не наделал беды?

— Да, мы в этом заинтересованы.

— Почему бы тебе не занять место Лизы? Тебя я прикую наручниками к кровати, а ее выпущу. Идет?

— Нет. Я на такую сделку не согласна.

— Почему же? Вы заинтересованы в том, чтобы никто не пострадал. Ты входишь сюда, занимаешь ее место.

— Уж не принимаешь ли ты меня за сумасшедшую? — осведомилась Эйлин.

— Так почему же ты не входишь? Здоровенная бравая фараонша, входи же.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, — сказала она. — В том числе и я. Мы все хотим помочь тебе, Джимми. Почему бы тебе не снять с двери цепочку? И тогда мы сможем спокойно поговорить.

— Мы можем и так хорошо поговорить, — отрезал он. — А вообще-то нам не о чем разговаривать. Убирайтесь отсюда, и Лиза успокоится. А будете здесь сшиваться, с ней случится беда. Как вы это не поймете?

— Разве я могу быть уверенной, что ты не надругался над ней. Я сказала своему командиру, что с ней все в порядке, а он...

— Я же сказал тебе, с ней все в порядке.

— Так я ему и доложила. Но, если он заподозрит, что я лгу ему, у него лопнет терпение, и он отстранит меня от этого дела.

— А кто ваш командир? Лысый мужик, который толковал тут со мной до тебя?

— Да. Инспектор Брейди. Он командует нашей бригадой.

— Ну вот пойди и скажи ему, чтобы он убрал отсюда всю свою проклятую свору.

— Я не могу приказывать ему, он же мой начальник. Ты же знаешь, что такое начальство. А у тебя разве нет начальника?

— Томми — мой начальник.

Есть! Она уловила в его голосе странную интонацию, подумала с минуту.

— Ты говоришь о своем брате?

— Да. Он — хозяин склада-магазина слесарно-водопроводных изделий, а я у него работник.

Старший брат работает на младшего. Младший брат женился на семнадцатилетней девочке. Старший брат живет с ними в одной квартире.

— Тебе нравится твоя работа? — спросила Эйлин.

— Не желаю говорить об этом.

— А о чем ты желаешь говорить, Джимми?

— Ни о чем. Я хочу, чтобы вы оставили меня наконец в покое, вот что я...

— Ты ел что-нибудь сегодня утром?

— Я не голоден.

— А Лиза? Может быть, она голодна.

За приоткрытой дверью воцарилось молчание.

— Джимми? Что с Лизой? Ты не подумал, что она, может быть, хочет есть?

— Не знаю.

— Почему бы тебе не пойти и не спросить у нее?

— Я отойду от двери, а ты попытаешься взломать ее.

— Обещаю, что не сделаю этого.

— В коридоре стоят мужики, которые явились сюда вместе с тобой. Они и взломают дверь.

— Нет. Я попрошу своего начальника, чтобы он удержал их от этого. А ты пойдешь и спросишь у Лизы, хочет ли она есть. Идет? Может быть, мы передадим ей что-нибудь покушать. Если она голодна. Да и ты, конечно, голоден. Полночи на ногах. Может быть, я могу...

— Я не голоден.

— Тогда пойди спроси у Лизы, хочет ли она есть. Хорошо?

— Обещаешь, что никто не попытается взломать дверь?

— Джимми, если бы мы хотели сделать это, ничто бы нас не остановило.

— Как бы не так! Я стою здесь с револьвером в руке.

— А все наши ребята в пуленепробиваемых жилетах. Если бы они захотели взломать дверь, от нее уже давно и щепок не осталось бы, Джимми. Но мы не хотим этого. Наша задача — отвести от всех беду. От нас, от тебя и от Лизы. Я уверена, что ты не хочешь, чтобы Лиза пострадала...

— Не хочу.

— Я знаю это.

— Очень хорошо, что вы знаете. Как вы думаете, почему я делаю это?

— Понятия не имею, Джимми. Можешь ли ты сказать мне, почему?

— Чтобы уберечь ее от беды. А вы что думали?

— Как ты?..

— Как вы думаете, почему я выгнал его из этой проклятой квартиры?

— Ты говоришь о своем брате?

— Да, о нем! О ком же, по-вашему, я еще могу говорить?

Прошлой ночью он избивал ее, как собаку. Я сказал ему, чтобы он оставил ее в покое, а то я вышибу мозги из его проклятой головы. Велел ему убираться отсюда и никогда больше не возвращаться. Вот почему я приковал ее наручниками к кровати. Для ее же блага. Она позволяет ему избивать себя до полусмерти, а потом они всю ночь напролет занимаются любовью. Клянусь Богом, я пытаюсь защитить ее.

— Так вот, значит, что разбудило тебя прошлой ночью. Он бил ее?

— Каждую ночь, сукин он сын.

— Мы сделаем все, чтобы это больше никогда не повторилось, Джимми.

— А как же вы это думаете сделать?

— Твоя невестка может обратиться в городские организации. Они сумеют обуздать твоего брата...

— Я этого больше не выдержу. Она такая крошка, а он все время избивает ее, как собаку.

— Мы положим этому конец, Джимми. А сейчас пойди спроси ее, не хочет ли она есть? Хорошо?

— Пойду спрошу, — нерешительно проговорил он. — Но я закрою дверь и запру ее на замок.

— Лучше бы ты этого не делал, Джимми.

— А кто, черт возьми, знает, что у вас на уме? У меня есть револьвер.

— Вот поэтому-то я и хочу, чтобы ты оставил дверь незапертой. Не дай Бог, кто-нибудь пострадает, Джимми. Не желаю я никаких несчастий.

— Плевать я хотел на тебя и на твои желания, — отрезал он и захлопнул дверь.

В коридоре воцарилась такая тишина, что защелкивание замочного запора прозвучало выстрелом в ушах Эйлин.

* * *

— Я подумал, что мы должны внести в наше выступление что-то новое и потрясающее, — заявил Сильвер.

— Новое и потрясающее — что же именно? — спросил Джиб.

Ему никогда не нравились эти новые и потрясающие идеи Сила. Например, однажды он заявился с предложением, что обе девушки должны петь фальцетом. Как будто их голоса и так не были достаточно высокими. «Такого еще никогда не было, приятель», сказал Сил. «Две девушки поют фальцетом. Всех мороз по коже проберет.» На это Джиб возразил, что мороз — это чушь. Людям не нравится слушать вещи, которые их потрясают. Они хотят все время слушать одно и то же, одни и те же ритмы, одни и те же голоса, поющие в стиле рэп. Они не хотят, чтобы их потрясали, приятель.

Только голуби радуются, когда их потрясают, они получают наслаждение от этого. Ты видишь в парке стаю голубей и кричишь им: «Улю-лю!». От такого потрясения они живо обмарывают свои штанишки и взмывают в воздух. Но людям такие потрясения не нравятся, втолковывал другу Джиб.

Люди слушают двух девушек, завывающих фальцетом, и им кажется, что это воет полицейская сирена или что-то в этом роде. Возможно, даже сигнал воздушной тревоги, и они бегут в укрытие, приятель.

И все-таки Сил оказался прав. Он всегда был прав, этот сукин сын. На следующих же гастролях — в Филадельфии — Грас и Софи пели фальцетом. Песня называлась «Китайская кукла», и пелось в ней о наркотиках, которые привозят в Америку с Востока и отравляют ими негритянскую молодежь. Они пели ее в ритмах рэпа очень высокими голосами, фальцетом, словно китаянки. Зрители обезумели от этих высоких монотонных голосов, которыми пели две прекрасные негритянки. Сил не сказал тогда: «Вот видите, я же говорил, что будет потрясающий успех», хотя он имел полное право так сказать. Это сказала Грас, потому что она с самого начала была на стороне Сила. Чем больше Джиб думал об этом, тем больше убеждался, что между ней и Силом что-то происходит. Вот как она отблагодарила его, Джиба. Это он научил девушку всему, что она теперь знает и умеет, а она радостно поддакивает каждому слову, которое изрекает Сил. Хороша благодарность, нечего сказать.

— Что же в твоей идее новое и потрясающее? — спросила Софи.

— Расскажи нам, Сил.

Голос Грас. Радостно соглашается с ним еще до того, как он открыл рот. Этак может дойти до того, что он предложит девушкам запеть басом. Понизьте ваши голоса так, чтобы они ушли в пятки и заглушили все репродукторы низкого тона. Расскажи нам, как это делается. Сил. Грас смотрела на него с обожанием. Изложи нам свою новую потрясающую и блестящую идею, и все мы упадем замертво к твоим ногам.

— Сначала я расскажу вам о своем разговоре с Эккерманом, — не выдержал Джиб. — Я сказал ему, что в газетах были опубликованы всего лишь три рекламных анонса и ни в одном из них не подчеркнуто, что «Блеск Плевка» — выдающаяся группа. Он пригласил розно двенадцать групп, всяких рэпперов и всяких роккеров, о некоторых из них никто, кроме их собственных мамаш, никогда ничего не слышал. Он болтун, какого черта мы с ним связались? Он говорит:

«Глянь, Джиб, все идет как нельзя лучше. Лишь немногие популярные исполнители выделены в анонсе». А я ему на это отвечаю: «Морт, неужели вы не знаете, сколько раз в прошлом году мы возглавляли хит-парад в музыкальных журналах?». А он мне: «Не я составляю анонсы и рекламу. И вообще, этим занимается не наша фирма, а банк. Первый банк». Я ему: «Ты проклятый болтун, Морт. Господи, что может понимать банк в роке или в рэпе? Им мила только музыка, которая играет, когда акции идут на повышение». Он ответил, что сказал мне святую правду, но принял во внимание мои слова. Он пойдет в банк, поговорит там с ребятами, которые составляют рекламы и анонсы и рассылают их в газеты, и скажет им, что к нему поступают жалобы от некоторых артистов...

— Кто еще жалуется? — поинтересовалась Софи.

— Группа, называющая себя «Двойное Проклятие».

— Никогда не слышала о них.

— Я сказал Эккерману, что совершенно неизвестная группа получает такую же рекламу, как «Блеск Плевка». У него как будто есть полтора-два часа эстрадного времени. Ровно столько, сколько нам нужно для выступления. И если мы не возьмем это время, ребята, он первым выпустит проклятое «Двойное Проклятие»!

— Мне не особенно хочется открывать концерт, — сказала Софи. — Самая большая толпа соберется только ночью. Мы должны быть предпоследними в воскресенье.

— Воскресенье — плохой день, — возразила Грас. — Людям на следующий день нужно рано вставать и идти на работу.

— Кто будет предпоследним в субботу ночью? — спросил Сил.

— Догадываешься?

— Да, — сказал Сил.

— Как бы там ни было, Эккерман сообщит нам решение банка. Я попросил его напомнить банкирам, что мы не берем гонорар за свое выступление и что они поступают недобросовестно, обижая нас, когда можно прийти к согласию. Он пообещал передать им это. Пусть уж лучше он.

— Мы получим рекламу, — успокоила его Софи. — Не переживай.

— Будем надеяться, — сказал Джиб. — Пока в самом верху три другие группы, а мы почти в самом низу в компании с группами наподобие «Роз Моисея».

— Кто это такие «Розы Моисея»? — спросила Софи.

— А черт их знает.

— Мы получаем хорошую рекламу или отказываемся выступать, — внес предложение Сильвер. — Коротко и ясно.

— Это наш единственный выход. Сил, — одобрила его Грас, словно это было решение Сила, а не Джиба.

О-о-о!

— А теперь расскажи, что у тебя за идея, — продолжила она и, не сводя с него глаз, улыбнулась ему.

— Мы будем репетировать песню о любви, — сообщил Сил.

Закусочная, где Паркер намеревался угостить Кэти Херреру обедом, называлась «Бифштексная». Основными ее посетителями были старшие полицейские чины, среди которых у Паркера было очень мало знакомых. Но он надеялся произвести на нее такое впечатление, будто водит компанию с начальством.

Вчера две городские газеты обрушились на убийцу пачкунов, одна — в своем утреннем выпуске, а другая — в вечернем. Питеру Уилкинсу, убитому адвокату, в утренней газете была посвящена статья, озаглавленная "Тайный пачкун".

Это был помещенный на четвертой странице краткий очерк жизни преуспевающего адвоката, который по ночам развлекался, загаживая стены зданий.

Вечерняя газета напечатала статью под названием

Идешь пачкать стены — поручи душу Богу (кто следующий?)

С подзаголовком «Их удел — смерть». Слабая журналистская поделка, попытка показать, как три совершенно разных человека — адвокат, пачкун-ветеран и новичок-иммигрант — погибли при сходных обстоятельствах от руки неизвестного убийцы, которого газета окрестила «одержимым навязчивой идеей человеком, которому не спится». Газетчики поинтересовались отношением горожан к пачкунам. Им всем задали один и тот же вопрос: «Что нам делать с пачкунами?» Были опрошены телефонистка, почтальон, рабочий-строитель, акушер и женщина, протестовавшая против продажи порнографии в магазинах. Они высказали самые различные мнения.

Телефонистка заявила, что пойманных пачкунов следует приговорить к ношению одежды с надписью «Я вандал» и заставить их при стечении народа, под конвоем, счистить пачкотню со всех городских стен.

Акушер сказал, что, подобно Норману Мейлеру, он рассматривает рисунки и надписи на стенах как одну из форм искусства в испанском стиле мачо, имеющую эстетическую и политическую ценность. И кстати, что случилось со свободой слова в нашей стране?

По мнению женщины, противницы порнографии, пачкотня — не такое уж опасное оскорбление нравов по сравнению с порнографией, инспирирующей различные половые преступления и в том числе изнасилование, жертвами которого стали миллионы женщин.

Рабочий-строитель заявил, что всякого пойманного на месте преступления пачкуна нужно расстреливать.

Почтальон сказал, что ему некогда разговаривать.

Паркер был полностью согласен с рабочим-строителем, но он не мог высказать своего мнения Кэти, потому что ее сына застрелили в тот момент, когда он разрисовывал стену. Сыщик не был даже уверен, видела ли она вечернюю газету, которая представила мальчишку Альфредо Херреру в очень неприглядном свете. Сообщалось также, что они с матерью заявились в страну из города Франциско-де-Макорис, пользующегося сомнительной репутацией. Сбытчики везут оттуда в Штаты наркотики, а из Штатов в Доминиканскую республику — деньги, вырученные от продажи наркотиков. В связи с этим газета задала вопрос, не был ли Херрера звеном печально знаменитого лоскубаносовского кольца наркотиков. Паркер склонен был согласиться с утверждением, что все латиноамерикашки так или иначе связаны с торговлей наркотиками, но он держал это мнение при себе, прежде всего потому, что Каталина Херрера была уроженкой Латинской Америки, хотя и звалась Кэти.

Вместо этого он помахал рукой мужчине, с которым до этого встретился лишь один раз, в суде, где они оба выступали свидетелями по одному делу. Помощник инспектора сидел за столом при всех регалиях в обществе трех своих приятелей-начальников. Все они с важным видом ковырялись вилками в стоявших перед ними огромных порциях бифштекса с яичницей.

— Инспектор, — произнес Паркер и дружески кивнул ему головой. Инспектор смущенно оглянулся, но на кивок ответил. — Мой хороший друг, — сказал Паркер Кэти и прибавил: — Не выпьете ли чего-нибудь перед обедом?

* * *

Эйлин не сводила глаз с двери, ждала, когда она снова откроется.

Она стояла в коридоре, слева от входной двери квартиры 409. Инспектор Брейди разработал план спасения девушки.

Как только Джимми выпустит ее из квартиры, полицейские уговорят его отдать им револьвер. Но пока главной задачей было освободить девушку живой и невредимой. Этому препятствовали чувства, которые питал к ней Джимми.

Майкл Гудман, психоаналитик бригады парламентеров, надеялся преодолеть это препятствие. Младший брат злоумышленника, Том, клялся и божился, что ни разу даже пальцем не тронул свою жену, и Брейди был склонен поверить ему.

Его версия казалась правдоподобной. Он занимался со своей женой любовью, Джимми это, несомненно, слышал и потерял голову. Если версия соответствовала действительности, Гудман опасался, что Джимми будет действовать так, как ему подсказывают его фантастические представления. Его невестка — жертва мужа-насильника, а он — ее спаситель. Девушка оставалась прикованной наручниками к кровати, и никто не знал, сколько пройдет времени, прежде чем Джимми начнет действовать тем или иным образом. Гудман не исключал возможность изнасилования.

Эйлин одобряла план Брейди.

Шеф попросил ее передать Джимми, когда тот откроет проклятую дверь — и откроет ли он ее вообще, — что он, Брейди, желает только одного — любой ценой спасти девушку — и уверен, что Джимми хочет того же. Для достижения этой цели он собирался выяснить, действительно ли брат избивал жену, и передать Лизу на попечение общественной медицинской организации, которая помогла бы ей. Сейчас же, пока Джимми не изменил своего поведения, нужно было только удерживать его от новых насилий над невесткой.

Брейди рекомендовал не предъявлять ему никаких обвинений.

Но все это предполагалось осуществить только в том случае, если брат, действительно, плохо обращался с женой. Если же окажется, что Джимми долгое время вожделел малышку Лизу и потерял голову от слышавшихся из-за стены возгласов страсти — в этом мнения Брейди и Гудмана полностью совпадали, — то разве он выйдет из квартиры?

Разве захочет освободить объект своего вожделения? По разумению Эйлин, об этом и думать было нечего.

Джимми от полиции ничего не требовал. Не просил у них ни лимузин для поездки в аэропорт, ни реактивный самолет для полета в Рио, даже не заикнулся о гамбургере с сыром или бутылке пива. Единственное, что он желал — это чтобы его оставили наедине с девушкой. И именно в этом ему отказывали. Он грозил убить девушку, если его не оставят в покое наедине с ней. Эйлин сомневалась, что он в самом деле способен сотворить такое. Он все еще переругивался с ними.

Но она никак не могла понять, каким образом согласовать предложение инспектора с пожеланиями, высказанными Джимми. Не было бы лучше, чтобы все остались живы и невредимы, пообещать Джимми оставить его наедине с девушкой, если он сдаст револьвер? Предложить ему номер люкс для новобрачных в ближайшей гостинице и выманить его из квартиры вместе с ней.

Однако нельзя было и намека дать на готовящийся обман, например сказать: «Я дам вам то или это», а потом в то время, когда заложница еще не выпущена на свободу, взять и отказать. Но они не собирались так поступать, думала Эйлин. Что если сказать ему: «Послушай. Ты выходишь оттуда с девушкой, а мы на лимузине отвозим тебя в какую-нибудь роскошную гостиницу. Там уже зарезервирована комната для тебя и Лизы. Ты можешь пойти туда, убедиться, что тебя не обманывают, и принять решение. Ну, что ты на это скажешь?» А как только он выйдет из квартиры, арестовать его.

Но вначале он сложит оружие. Это должно быть первым условием сделки. Прежде всего отдай нам револьвер. Потом ты выйдешь из квартиры вместе с девушкой. И никто не пострадает. Оставим тебя наедине с ней, и делайте, что хотите.

Револьвер ты отдашь нам. Разве это не то, что ты хочешь, а? Остаться наедине с девушкой?

Джорджия Моубри шла по коридору навстречу Эйлин.

Лучшая женщина-парламентер бригады Брейди, она начала службу задолго до Эйлин. Неужели Брейди отстранил ее от этого дела? Заменил более опытной женщиной-парламентером? Эйлин гнала от себя эту мысль. Джорджия была высокой, стройной, мускулистой женщиной. Недавно она выкрасила волосы в золотисто-белокурый цвет и сделала завивку. На ней были джинсы и точно такая же, как и на Эйлин, синяя форменная куртка. Она остановилась, поздоровалась с парнем из бригады быстрого реагирования, обменялась с ним несколькими словами и направилась по коридору к квартире 409, дверь которой так до сих пор и не открылась.

— Лейтенант спрашивает, не нужно ли тебе чего-нибудь, — сказала она.

— Нет, мне ничего не нужно.

— Хочешь чашечку кофе?

— Спасибо, Джорджия. Пока нет.

— Может быть, ты хочешь привести себя в порядок?

Дамская комната в конце коридора. Я...

В этот момент обе женщины услышали, как щелкнул замок. Они разом обернулись и посмотрели на дверь. Она приоткрылась, насколько позволяла цепочка. Дальнейшие события развивались с такой стремительностью, что они даже не успели охнуть. В образовавшуюся между дверью и косяком щель неожиданно просунулось тупое рыло револьвера и выплюнуло желтое пламя. Прогремел выстрел, пуля вонзилась Джорджии в правый глаз и отшвырнула ее в глубь коридора. Она потеряла сознание, и спустя несколько мгновений у нее началась рвота.

* * *

Заместителем главного хирурга полицейского ведомства была женщина по имени Шейрин Кук. Своим неблагозвучным именем она была обязана матери, которая, родив ее в шестнадцать лет, не знала, как правильно произносится понравившееся ей имя Шейрон. Каждый вечер, после наступления темноты, мать мыла полы в конторах, где работали белые, и на эти деньги дала своей Шейрин среднее, а потом и высшее медицинское образование. Шейрин Кук была первой негритянкой, занявшей такой высокий пост.

Ее кожа имела цвет подгорелого миндаля, а глаза были коричневые, как глина. Свои черные волосы она укладывала в кокетливую прическу, придуманную американскими негритянками. Высокие скулы и большой рот придавали ей облик гордой масайской[16] женщины. Пятнадцатого октября прошлого года ей исполнилось сорок, эта дата совпадала с временем рождения многих знаменитостей, и Шейрин считала такое совпадение вполне закономерным. При росте 175 см ей было тесно в ее новой малолитражке и приходилось постоянно регулировать переднее сиденье, чтобы удобно разместить длинные ноги. В то воскресенье, возвращаясь в 12.20 из церкви домой, она налаживала сиденье, как вдруг полицейское радио передало сообщение: «Ранен полицейский, опасно ранен полицейский. Огнестрельное ранение. Везем в Буэнависту!»

Шейрин поспешно завела машину и понеслась по улицам города на скорости 110 километров в час. Вскоре приемник экстренных сообщений умолк. Она взяла его с сиденья, взглянула на индикатор вызывающего номера, подключила его к радиотелефону, нажала на кнопку «Передача» и соединилась с инспектором Брейди.

— Привет, инспектор, — произнесла она.

— Док, — отозвался Брейди, — тяжело ранили моего сотрудника.

Всем в полиции было известно, что командир бригады спасателей заложников потерял свою самую первую женщину-парламентера по вине одной бабы, у которой в руках был мясницкий нож. Страшная последовательность смертей взбудоражила центр города. Один из малышей злоумышленницы погиб до того, как на место прибыла бригада парламентеров-спасателей, потом погибла служащая полиции, а в конце и сама злоумышленница. В тот самый момент, когда бригада быстрого реагирования взломала дверь. В течение долгого времени программа спасения заложников была под угрозой.

Вся тяжелая, сложная работа, проделанная начальником полиции Маклири для ее разработки и внедрения, все успехи, достигнутые Брейди, назначенным командиром бригады спасателей, чуть было не попали псу под хвост. Много воды утекло, пока Брейди не удалось добиться своего. Только когда он наконец почувствовал, что его программе ничто не угрожает, в бригаду была зачислена еще одна женщина. Сейчас под его началом служили две женщины — 36-летняя Джорджия Моубри с большим опытом работы и молоденькая Эйлин Берк.

То, что случилось сегодня в доме № 310 на Южной Камберлендской, очень напоминало трагедию, разыгравшуюся несколько лет назад, когда Брейди потерял Юлию Ганнисон, зарезанную огромным мясницким ножом обезумевшей бабой.

В тот самый момент, когда пуля поразила Джорджию, полицейские бригады быстрого реагирования бросились к двери, за которой притаился убийца. Они не задавали никаких вопросов. Они сорвали дверь с петель, и шестеро из них одновременно открыли огонь из крупнокалиберных карабинов.

Злоумышленник был убит наповал. В спальне полицейские нашли его 17-летнюю невестку, прикованную наручниками к кровати. Кровь текла из двух пулевых ран на ее груди. Девушка была мертва. Возможно, она перестала дышать задолго до того, как полицейские ворвались в квартиру.

Заложница мертва, убийца мертв, служащая полиции тяжело ранена.

Почти та же картина, что и в прошлый раз.

Но тогда женщина-парламентер погибла.

Брейди не хотел терять Джорджию Моубри.

Он умолял Шейрин из кожи вылезти, но спасти ей жизнь.

Шейрин уверила его, что медики приложат все усилия.

Она сама была хирургом высшей квалификации. Четыре года училась на медицинском факультете университета, потом в течение пяти лет проходила ординатуру в больнице и только после этого Американское общество хирургов присвоило ей высшую квалификацию. У нее была обширная частная практика, и, кроме того, она состояла на службе в Главном хирургическом управлении в звании майора с годовым жалованьем 68 тысяч долларов. Там она должна была отрабатывать 15 — 18 часов в неделю. В городе каждый год 20 — 30 полицейских попадают под пули злоумышленников, и обязанностью Шейрин было обеспечить им квалифицированную хирургическую помощь и наилучший послеоперационный уход.

Когда в 12.32 она приехала в больницу «Буэнависта», Джорджия была без сознания. Шейрин буквально влетела в отделение неотложной помощи, назвала себя и спросила:

— Кто дежурный?

Ее обычный вопрос в подобных случаях. В отделении еще не было никого из ведущих специалистов. Она знала, что они подъедут чуть позже из центральных клиник, если в этом возникнет необходимость. Ее окружили медицинские сестры, травматологи, врач, представившийся старшим хирургом-ординатором Гарольдом Эддерли, и младший хирург-ординатор Энтони Бонифацио.

Эддерли доложил ей, что детектив Моубри была ранена пулей, проникшей через правый глаз в правую боковую часть черепа. Рентгеноскопия показала, что пуля задела мозг, а правая кость черепа имеет трещину. Раненой ввели успокаивающее средство люминал, а для предупреждения возникновения мозговой опухоли сделали внутривенную инъекцию декадрона. Ее дыхание, пульс, температура и кровяное давление находятся под постоянным наблюдением. После стабилизации состояния врачи намеревались провести комплексное исследование с компьютерной обработкой данных. По мнению Эддерли, к этому можно было приступить через 10 — 15 минут.

— Готова ли операционная? — спросила Шейрин.

— Она будет доставлена туда, как только мы получим результаты анализов.

— Кто будет мне ассистировать?

— Два нейрохирурга, один окулист и специалист по восстановительной хирургии.

— В каком состоянии глаз? — спросила Шейрин.

— В плохом, — ответил Эддерли.

* * *

Берт Клинг сидел в пижаме за маленьким круглым столом в маленькой тесной кухне, ел хлопья из отрубей с клубникой, за которую с него содрали три шкуры на корейском рынке за углом, слушал лившуюся из радиоприемника музыку. Это было в воскресенье. Ровно в час дня музыка прервалась, и диктор сообщил, что не более получаса назад был тяжело ранен полицейский.

Клинг поднял глаза от чашки с хлопьями.

— ...сейчас он находится в больнице «Буэнависта». Состояние критическое.

Он посмотрел на радио.

— Полицейский из бригады спасения заложников...

Он положил ложку на стол.

— ...был ранен в голову во время переговоров с мужчиной, запершимся в квартире на Камберлендской улице.

Эйлин, мелькнуло у Клинга в голове.

Следующей его мыслью было: «Только бы не она».

— Сегодня утром в Маджесте, — продолжал диктор, — двое молодых людей гоняли голубей на крыше...

Он вскочил из-за стола, выключил радио, побежал в спальню, сорвал трубку с аппарата, стоявшего на прикроватной тумбочке, поспешно набрал номер телефона «Буэнависты», лучшей больницы в районе Камберленда. Ее привезли туда в патрульной машине с включенной сиреной, дорожное движение на всем пути следования было перекрыто полицейскими машинами и постовыми, оповещенными по радиоканалу 10-13. Там, где это было возможно, машину сопровождал эскорт мотоциклистов. Никто лучше полицейских не умеет заботиться о своих раненых.

— Больница «Буэнависта». Добрый день, — услышал он женский голос.

— Детектив Берт Клинг, — представился он. — Из 87-го участка. К вам только что привезли полицейского с огнестрельным ранением. Из бригады спасения заложников...

— Минуточку, пожалуйста.

Он подождал.

— Отделение неотложной помощи, — послышался в трубке мужской голос.

— Детектив Берт Клинг. Мне нужна информация о полицейском с огнестрельным ранением, которого только что привезли к вам.

— О каком полицейском с огнестрельным ранением вы говорите? — спросил мужчина, словно перед ним лежала минимум дюжина раненых.

— О полицейском парламентере, — уточнил Клинг.

— Расспросите об этом своих сослуживцев, — грубо ответил мужчина и дал отбой.

Клинг посмотрел на телефонную трубку. Потом положил ее на рычаг, снял пижаму и, даже не вспомнив, что следовало бы принять душ и побриться, кое-как натянул на себя трусы, джинсы, майку с надписью зелеными буквами «Баскетбольная команда 87-го участка», мокасины на босу ногу, пальто и выбежал из квартиры.

* * *

В приемном покое больницы он сразу же увидел Эйлин Берк и подбежал к ней.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — отозвалась она.

Эти слова были произнесены так, что всякий без труда догадался бы, что встретились влюбленные.

— Я подумал, что это с тобой случилось, — сказал он. — И вот прибежал.

Эти слова прозвучали как признание в любви.

—  — Джорджия Моубри, — сообщила она.

— Рана тяжелая?

— Думаю, очень тяжелая.

Кроме них в приемном покое было еще несколько полицейских. Первый заместитель комиссара Эндерсон и командир детективов Фремон стояли возле регистратуры и расспрашивали инспектора Брейди. Первый заместитель комиссара громко негодовал, что сведения были переданы средствам массовой информации. Это недопустимо, считал он, потому что раненый полицейский — женщина. Упаси Бог спровоцировать возмущение горожан тем, что в полиции женщинам поручают крайне опасные задания. Недавно стало известно что случилось с женщинами — участницами боевой операции «Буря в Пустыне», и общественность взволновалась. Разве можно подставлять женщин под пули? Вот поэтому-то до сих пор и не сообщили имени раненой женщины.

Джорджия Моубри была женой и матерью. Если бы полиция не позаботилась скрыть этот факт, средства массовой информации сделали бы из него потрясающую сенсацию. Пока полицейские чины обсуждали создавшуюся ситуацию, в комнату вошел Эддерли. Его сопровождала Шейрин. Он ничего не сделал, чтобы привлечь к себе внимание, но сразу же обратил на себя все взгляды.

— Господа, — произнес он, но, увидев, что среди присутствующих есть женщины, прибавил «и дамы», — мы получили результаты комплексного исследования, и я хочу сообщить их вам. Огнестрельная рана повлекла за собой трещину черепной кости в правой височно-теменной области.

Повреждена глазница, в ней обнаружены трещина и гематома. Глаз тоже поврежден. Он висит на зрительном нерве и мелких кровеносных сосудах, выходящих из канала. Пленка отличная, и как только детектив Моубри будет подготовлена, мы сразу же доставим ее в операционную и приступим к операции на черепе. У меня все. Может быть, доктор Кук хочет что-нибудь добавить к сказанному мною.

— Я хочу сказать вам, что после брифинга доктор Эддерли и я присоединимся к нашим коллегам, которые будут ждать нас в операционной, — сказала Шейрин. — Должна предупредить вас, — заколебалась она, — это очень рискованная операция. Невозможно прогнозировать, будет ли она удачной.

Риск и неопределенность, подумала Эйлин.

— Сколько времени продлится операция? — спросил Брейди.

— Примерно пять-шесть часов, — ответила Шейрин. — А вы как думаете? — обратилась она к Эддерли.

— Не меньше, — подтвердил Эддерли.

— Она выживет? — спросил первый заместитель комиссара.

— При таких ранениях вся надежда только на Бога, — развел руками Эддерли.

— Я вам скажу вот что, — проговорила Шейрин. — Без хирургической операции ее шансы выжить равны нулю.

Клинг внимательно смотрел на нее.

ПОЛИЦЕЙСКОЕ ВЕДОМСТВО РАПОРТ О ЗАБОЛЕВАНИИ ВСЛЕДСТВИЕ ТЯЖЕЛОГО НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ

Несчастный случай заявлен: инспектором Уильямом Кулленом Брейди

Тип несчастного случая (нужное отметить)

(*) Служащий полиции ранен огнестрельным/колющим оружием или серьезно травмирован

(*) Подозреваемый ранен огнестрельным оружием/убит

(*) Ожоги/травмы

(*) Укус животного/собаки

(*) Полицейский засвидетельствовал травму

(*) Прочее (описать)

(*) Подозреваемый ранен

(*) Случайный выстрел

(*) Введена чрезмерная доза наркотика

(*) Служащий полиции доставлен в больницу

Описание зарегистрированного несчастного случая

Дата 29 марта Время 12ч 17 мин Участок 26-й

Место: Южная Камберлендская улица, 310

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ

В УМП и УВП поименованная ниже служащая была ранена одним выстрелом в лицо, пуля вошла в правый глаз. СП была доставлена в больницу «Буэнависта» и находится в корпусе экстренной помощи, где ей будет сделана операция на головном мозге.

Дополнительные сведения написать на обратной стороне листа.

ВЫПОЛНЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ:

(*) Положена в травматологическое отделение

(*) Вызван для консультации хирург

(*) Вызван для консультации психоневролог

(*) Прочие выполненные действия:

СВЕДЕНИЯ О СЛУЖАЩЕМ ПОЛИЦИИ

Звание Имя и фамилия Подразделение Номер страхового

Детектив второго класса Джорджия Моубри ББР полиса 347-831-2

РАБОТНИК, ЗАПОЛНИВШИЙ РАПОРТ О ЗАБОЛЕВАНИИ:

Сержант Оливия Нельсон Джиордано

14 ч 16 мин: Главный хирург полицейского ведомства Кук сообщила, что детектив Моубри находится в операционной, где ей делают операцию по поводу ОГР. ДПТ стабильные.

УМП и УВП — указанное место происшествия и указанное время происшествия;

СП — служащая полиции;

ОГР — огнестрельное ранение;

ДПТ — дыхание, пульс, температура.

Когда заполнялся этот рапорт, Джорджия Моубри уже три часа лежала на операционном столе. У нее удалили часть черепной кости, чтобы предотвратить сдавливание головного мозга. Револьвер, из которого Джимми убил свою невестку, а потом ранил Джорджию, был «лламой» 0,22-го калибра.

Могло бы быть и хуже, если бы он стрелял из «магнума» 0,357-го калибра. Травма тем не менее очень серьезная. В подобных случаях кровь всегда устремляется к поврежденному месту. Происходит вздутие, и, если не принять мер для уменьшения внутричерепного давления, может наступить смерть или неизлечимое повреждение мозга. Это был один из тех случаев опасности, о которых Эддерли предпочел не распространяться.

Как и предупреждала Шейрин собравшихся в приемном покое полицейских, операция оказалась рискованной и опасной. И тем не менее она в основном проходила по общей схеме: сначала остановка кровотечения, а потом устранение повреждения. Но была пробита большая вена, и потребовалось много времени, чтобы зажать ее, наложить на нее лигатуру и приостановить кровотечение. Частота пульса у Джорджии сначала упала до сорока ударов в минуту, потом до тридцати, кровяное давление снизилось до критического предела. Когда удалось наконец стабилизировать дыхание, пульс, температуру и кровяное давление, хирурги заспорили что делать: извлекать осколки пули из мозга или не трогать их. Порешили не трогать, потому что даже зондирование их связано с большим риском. Потом пришли к соглашению, что для предотвращения абсцесса и возникновения инфекции нужно попытаться удалить осколок черепной кости. Температуру мозга снизили холодным физиологическим раствором поваренной соли, и процесс вздутия, казалось, приостановился.

С глазом тоже дела были плохи.

Пуля прошила его, стекловидное тело вытекло из него, и он сжался словно продырявленный воздушный шар.

Его вставили в глазницу, и он держался там на честном слове, пока не прибыл хирург-окулист, который установил, что глаз полностью разрушен, и его невозможно спасти. Оставалось только перерезать соединительный нерв и кровеносные сосуды и удалить глаз хирургическим путем. Хирург-восстановитель укрепил заднюю стенку глазницы, осколки костей вокруг нее и скуловую кость.

Очень тяжелая, рискованная, тонкая, требующая много времени для своего выполнения работа. Как только закончилась операция, Джорджии ввели внутривенно препарат соли барбитуровой кислоты, чтобы продлить состояние наркоза, и отвезли в реанимационную палату. Часы показывали 0.20 — прошло почти 12 часов с того мгновения, когда ее поразила пуля. Больше 10 часов пролежала она на операционном столе. Чтобы облегчить дыхание, в ее рот была вставлена трубка кислородного аппарата, посредством трубки, вставленной в нос, выводилось наружу содержимое желудка, в мочевой пузырь был введен катетер. Вся она была опутана проводами и трубками, соединенными с аппаратами, которые поддерживали жизнедеятельность организма.

Рано утром 30-го марта в рапорт была внесена новая запись:

5 ч 15 мин: Врач Кук сообщила, что СП лежит в реанимационной палате, ее состояние критическое, жизненно важные органы работают стабильно.

Глава 8

Когда утром в половине седьмого Шейрин вышла из больницы, на пороге ее ждали двое. Высокий светловолосый парень, наверное, канзасец, и рыжеволосая красавица. Родственники раненой фараонши, подумала Шейрин.

— Доктор Кук? — спросила рыжая. — Я — детектив Берк. Работаю вместе с Джорджией. Детективом Моубри.

Спасаем заложников...

— Понятно. Как поживаете? — голос Шейрин звучал приветливо. Она протянула Эйлин руку.

— Детектив Клинг, — представился блондин и пожал ей руку.

Оба, казалось, были очень взволнованы, и Шейрин подумала, что они хотели услышать от нее новости о Джорджии, но боялись, что новости окажутся плохими.

— Как она? — спросил блондин.

— Должна выкарабкаться, — ответила Шейрин.

— Может быть... выпьем чашечку кофе или чего-нибудь еще? — предложила рыжая. — Я стояла рядом с ней, когда ее ранили. Я хотела бы...

— Конечно, — поняла ее Шейрин.

Рыжую звали Эйлин.

А светловолосого Берт.

Они называли друг друга по именам и, видно, были уже давно знакомы. Шейрин никогда не носила форменную одежду, украшенную соответствующей ее званию одной звездочкой, и никогда не опускалась до надутого высокомерия, которым грешили полицейские начальники. По дороге в кафе она попросила сыщиков называть ее Шейрин.

Клингу послышалось, что она произнесла «Шейрон».

Так оно и отложилось в его памяти, Шейрон.

В кафе они вошли в семь утра, там уже было полно народу. За окнами рождался чудесный день, ярко сияло солнце, от вчерашнего снега и дождя и следа не осталось.

Прохладно, а ведь весне был уже месяц. Какие-то пять-шесть градусов тепла — разве это весна? Пусть даже ярко светит солнце.

Шейрин и Клинг были в пальто, но без шарфов и перчаток. Только пальто надели они, выходя вчера из дому на дождь и снег, и теперь походили на взъерошенных воробьев.

На Эйлин были джинсы и синяя куртка, та самая, в которую она была одета, когда пуля поразила Джорджию. С надписью на спине большими белыми буквами ПОЛИЦИЯ.

Усталые, измотанные, они с трудом нашли свободную крытую искусственной кожей скамью в самом конце зала, возле кухни и мужского туалета. Сняли пальто и повесили их на стенные вешалки, в поле своего зрения.

Клинг заказал яичницу с жареным мясом по-домашнему и бекон. Эйлин — омлет с жареным мясом по-западному и колбасу по-деревенски, а Шейрин — вафли по-бельгийски. Все трое заказали кофе.

— Нам всю ночь звонили, — сказала Шейрин. — Сколько же у нее друзей!

— Как она? — спросила Эйлин. — Скажите правду.

— Хорошо... правду мы сами узнаем только через несколько дней. Почти всю неделю она пролежит в реанимационной палате, мы будем заботливо ухаживать за ней. А если вдруг увидим хоть незначительное ухудшение...

— А сейчас что вас тревожит? — спросил Клинг.

Он пристально смотрел на Шейрин. Негритянка подумала, что ему не терпится услышать, ее мнение о состоянии Джорджии Моубри.

— В настоящий момент ее состояние стабильно, — произнесла она.

— Но она же без сознания. Да? — заволновалась Эйлин.

— Разве это хорошо?

— Под наркозом, — поправила ее Шейрин. — Чтобы понизить активность головного мозга. Рана тяжелая, повреждение очень серьезное. Она лишилась глаза...

— Господи, — охнула Эйлин.

— Мы не могли его спасти.

Эйлин кивнула головой.

— Сколько времени пролежит она в реанимационной палате? — поинтересовался Клинг.

— Я же сказала, почти неделю. Как только ей станет лучше, мы переведем ее в...

— Ей станет лучше? — спросила Эйлин.

— Мы надеемся на это. Но вы же знаете лучше меня, что в нее выстрелили с относительно близкого расстояния...

— Близкого? — переспросил Клинг.

— Примерно полтора метра, — сказала Эйлин.

— Ни ожогов, ни следов пороха, — заметила Шейрин. — Из раны вытекло мало крови.

— Из какого оружия стреляли? — спросил Клинг.

— "Ллама" 0,22-го калибра, — ответила Шейрин. — Я вам скажу всю правду... в подобных случаях... тяжелая рана... повреждения черепных костей... сильное кровотечение...

— Мне показалось, что вы сказали, будто крови вытекло мало, — удивилась Эйлин.

— Из раны. Но когда мы вскрыли череп, то обнаружили разрыв большой вены головного мозга. Скажу вам, наше счастье, что удалось привезти ее живой в больницу. Она выжила после первого шока. Черепное ранение разрывной пулей большого калибра, кости разможжены, осколки проникли в мозг... уже одно только это страшно. Но пока мы не знаем, насколько серьезно поврежден мозг... вот.

Поврежден мозг, подумала Эйлин, Господи помилуй.

— Это обеспокоило комиссара, — продолжала Шейрин. — Он пожелал узнать подробности трагедии на Камберлендской улице. Там были телевизионщики, сняли квартиру, где держали заложницу. Но он не хочет, чтобы горожане узнали, что раненый полицейский — женщина, что она ранена в глаз. Ни в коем случае. Даже мне до самого утра он не позволял сообщить ее имя. И Брейди звонил... инспектор Брейд и, командир...

— Да.

— ...звонил через каждые десять минут. Вот только не знаю, что больше его беспокоит — ее судьба или судьба его программы. Не так давно он уже потерял женщину-парламентера...

— Да, — подтвердила Эйлин.

— Тогда вам все понятно.

— Да, доктор Кук...

— Шейрин, пожалуйста...

— Шейрин... можете ли вы предсказать дальнейшее течение болезни?

— Не могу. Пока не могу.

— А когда сможете? — спросил Клинг.

— Когда она придет в сознание. И мы всесторонне обследуем ее.

— Мы не хотим терять Джорджию, — сказала Эйлин.

— Никто этого не хочет, поверьте мне, — проговорила Шейрин. — Поэтому и я здесь.

* * *

В 22.20 — через 35 часов после трагедии — медицинская сестра, делавшая ночной обход больных, вошла в палату Джорджии и увидела, что она задыхается, несмотря на то что в ее легкие подавался кислород из дыхательного аппарата. Она, не мешкая, доложила об этом дежурному врачу, тот осмотрел больную и вызвал на консультацию одного из ведущих специалистов.

Час спустя, как раз перед приходом ночной смены, врачи пришли к заключению, что у Джорджии возникло воспаление легких. По их предположению, в течение первых нескольких минут после ранения в ее легкие попала рвотная масса. Рвота была естественной реакцией организма на проникновение пули в мозг. Она глубоко вздохнула, и рвотная масса через ноздри пошла в легкие. В рвотной массе содержится желудочная кислота, очень едкое вещество. Химическое воспаление легких было неизбежным и быстро перешло в бактериальное.

Врачи механическими средствами отсосали рвотную массу из легких Джорджии и приступили к лечению ее антибиотиками. Потом они поместили ее на машину принудительного дыхания, которую медики между собой называли Ма-придых. Ее назначение — поддерживать под давлением легкие в слегка расширенном состоянии.

У Джорджии Моубри начались послеоперационные осложнения.

Собрание началось в десять часов вечера. Часы уже показывали 0.10, а писаки все еще митинговали. Вопрос стоял буквально об их жизни и смерти.

Писаки назвали свое объединение союзом.

Союз писак Парковой улицы.

Парковая улица — место, где они встречались. Маленькая паршивая тупиковая улочка, упиравшаяся в Гровер-Парк. По обеим сторонам она была застроена многоквартирными домами и обсажена чахоточными, покрытыми сажей, деревьями. Здесь жил Генри Брайт, президент Союза. Даже стены своей собственной квартиры он разрисовал краскопультом.

Сверху донизу. Настоящее буйство красок. Генри Брайту было 32 года, и он прекрасно знал, чего хотел добиться в своем городе. А добиться он хотел известности и славы. На века прославиться как писака, оставивший непревзойденным число автографов.

В прежние времена объединения писак гордились масштабом своих художеств. Кое-кому из них удалось прославиться.

А один писака даже вывесил свои работы в музеях. Некоторым покажется странным, что пачкун смог так прославиться, потому что большинство горожан считает, что этих вандалов самих надо повесить за большие пальцы на базарной площади. В те времена писаки при поддержке писателей другого сорта и в самом деле считали себя художниками. Они сплачивались в группы, ассоциации, лиги, союзы. Как бы ни назывались эти организации, они имели одну цель — защищать «произведения» своих членов.

Члены Союза писак Парковой улицы сейчас не работали краскопультами. Они не создавали двухцветных или многоцветных картин краскопультами или форсунками со смесителями, потому что в наши дни напридумывали краскоотталкивающие материалы, с которых краска стекает, словно слезы. Или же писака ночь напролет мог трудиться над своим шедевром, а на следующий день его все равно смывали кислотой, и от него ничего не оставалось. К тому же краски недолговечны.

Долговечным было рисование на стекле. Ключом или кольцом с твердым камнем. Если у вас есть такой инструмент, вы можете оставлять свои автографы на стекле или пластмассе. ГБ, например, если вас зовут Генри Брайт. Три других члена Союза подписывались ЛР, ДК и ЭБ. А когда все четверо коллективно испоганивали большое оконное стекло, каждый из них ставил свой персональный автограф, а в углу окна они выводили знак своего Союза — СППУ.

В прошлую субботу ночью они всей компанией разрисовали витринное стекло большого ювелирного магазина в центре города на Холл-Авеню. Разрисовали, все четверо подписались, а в правом нижнем углу вывели знак Союза. Чтобы заменить стекло, нужно выложить несколько тысяч долларов. Проще оставить все, как есть.

Пусть люди рассматривают витрину сквозь стекло с инициалами писак.

Генри собрал сборище этой ночью, потому что видел, как перепуганы его сообщники. А больше всех Ларри. Ему было только шестнадцать, но он был усердным писакой. Его автограф ЛР красовался по всему городу. ЛР — Ларри Рутерфорд. Он выводил свой автограф бриллиантом, вставленным в кольцо, доставшееся ему от дедушки. И вот Ларри струхнул, когда Генри предложил компаньонам всем вместе в конце недели снова навестить Холл-Авеню и разрисовать витрину книжного магазина, того самого, что напротив большого ювелирного...

— Получится Аллея нашего Союза, — сказал он. — Каково ваше мнение?

— Чтобы нас там убили, да? — пробормотал Ларри.

Этой ночью они дискутировали вопрос, не сделать ли им остановку, будь она проклята, на пути к бессмертию. Генри абсолютно не интересовало, как его приятели будут распространять свои автографы — это дело их личных амбиций. Но в какой-то степени страдала честь Союза. Самой большой его мечтой было прославиться на весь город, чтобы слава о нем перешагнула через реку, распространилась на запад, по всем Соединенным Штатам Америки. А для этого нужно выводить автограф ГБ на окнах из стекла и пластмассы по всей стране. ГБ — Генри Брайт. Ах да, знаменитый писака. Разве вы его не знаете?

— А я вот что думаю, — подал голос Эфраим, единственный негр — член Союза. Его полное имя было Эфраим Бим, подписывался он инициалами ЭБ. — Нам нужно переждать, пока все это не успокоится. Зачем рисковать? Я согласен с Ларри. Этот тип действительно чокнутый. Он, видно, дал обет извести всех нас, уничтожить нас, понимаете, очистить город — вот что я думаю. Очистить его от писак.

— Что, если парень будет действовать в том же духе месяц, два месяца, год — всегда? — возразил Генри. — А мы все это время будем скрываться от него? Залезем в норы?

Много ему будет чести, Эф. Вот как я думаю.

— Дело в том. Генри, — не унимался Эфраим, — что он, возможно, бродит среди нас и стреляет в людей. Лучше переждать, и вы сами понимаете, что это будет правильно...

— Писать автографы — вот что правильно, дери тебя черт, — выругался Генри.

— Разве я отрицаю это? — удивился Эфраим. — Я говорю то, что есть — вот, что я говорю. И еще скажу: на чьей стороне сила, тот и прав. Понимаете? Тот мужик, который бродит по городу, стреляет настоящими пулями. А мертвый никогда не воскреснет, — прибавил он.

— Речь здесь идет не о том, — взял слово Исаак... Исаак Хротто. Автограф — ИХ. Иногда он чувствует себя страшным грешником, подписываясь этими святыми инициалами. — Достаточно ли мы храбры, чтобы среди ночи выйти на улицу и повстречаться с каким-то психом, который не одобряет то, что мы совершаем в нашем городе...

— Слушайте, слушайте, — заверещал Эфраим.

— ...а о том, что было бы благоразумно ненадолго затаиться, пока ему не надоест его занятие.

— Слушайте, слушайте.

— Потому что мне вовсе не хочется заснуть навеки с пулей в голове. Покорно благодарю, — закончил Исаак и кивнул головой Ларри. Тот кивнул ему в ответ.

— По-моему, нам следует поступить именно так, — сказал Ларри.

Шестнадцатилетний мальчишка с тонким пушком на лице, сияющими синими глазами и кукольным румянцем на щеках.

— Мне кажется. Генри, только вы один не желаете на время уняться, — проговорил он и необдуманно прибавил:

— Меня это восхищает. Правда. Но тот тип не шутит, и то, что произошло на прошлой неделе, лучше всякой метлы вымело с улиц других писак. Значит, если тип ищет писак, а они затаились, не совершит ли наш Союз глупость, подарив ему то, что он ищет? Подставив ему желанные мишени?

Мы пойдем в центр на Холл-Авеню, как вы хотите...

— Я хочу попробовать ту проклятую витрину книжного магазина, — сказал Генри.

— Я тоже, — отозвался Ларри. — Неужели вы думаете, что все мы не хотим обработать то окно? Да оно ждет не дождется, чтобы его обработали. Как раз напротив ювелирного магазина, на одном из самых людных перекрестков центра. Будьте спокойны, мы обработаем то окно. У нас получится Аллея Союза, и мы прославимся! Но не сейчас, Генри. Пройдет немного времени, и тип выдохнется...

— Пока что это не предвидится, — возразил Генри.

— Фараоны повяжут его...

— Ха!

— Он уже убил троих, и легавые, должно быть, напали на его след, — вставил свое слово Эфраим.

— Нам недолго осталось ждать, — сказал Исаак.

Генри покачал головой и водрузил на нос очки. Из-за очков смотрели его глаза, в них выражалось скорее разочарование, чем гнев. Он рассчитывал на своих компаньонов и так надеялся, что они не подведут его. Самый старший в Союзе, он легко стал его естественным лидером, хотя был меньше всех ростом. Толстый коротышка. Торчавшие во все стороны жесткие волосы и приземистая фигура делали его похожим на перепуганного дикобраза. Шестнадцатилетний Ларри, высокий и очень красивый, не шел с ним ни в какое сравнение.

Слова и решимость лидера, казалось, заставили компаньонов задуматься над его позицией.

— Если вы не пойдете со мной, я сам обработаю то окно, — заявил Генри.

Все посмотрели на него.

— Не буду ждать до конца недели. Сегодня же и обработаю его.

Никто не проронил ни слова.

— Кто со мной? — спросил он.

Молчание.

— Ладно, собрание закрыто, — подытожил Генри.

Ему никогда не приходило в голову, что желание запечатлеть свое имя на всех окнах мира не согласовывалось с его ростом 168 см.

* * *

Она была, безусловно, права. Нужно прикончить еще одного. Он хотел остановиться на трех, но она, как всегда, оказалась права.

— Ты остановишься на третьем, — сказала она, — а они переждут и снова примутся за старое. Пришить троих и на этом успокоиться? Это не то, что уйти в отставку после получения третьей премии Академии Наук или покрасовавшись три года в списке бестселлеров. Не забывай, ты уничтожаешь пачкунов. Это твоя боевая задача. Понял? А человек, поставивший перед собой такую задачу, не должен останавливаться на третьем.

Это она говорила ему прошлой ночью в постели.

Они лежали и рассуждали о том, что будут делать после того, как прикончат последнего. Она вслух поинтересовалась, сколько их может быть? Пять? Шесть? Лежала на боку в подаренной им на Рождество пурпурной ночной сорочке очень маленького, почти кукольного, размера, без трусиков. Одна нога вытянута, другая согнута в коленке.

— Возможно, надо вовремя остановиться, — продолжала она. — Чем больше их ты приканчиваешь, тем больше рискуешь нарваться на неприятность. Но...

— Если бы ты знала, какая меня там берет жуть, — сказал он. — Глухая ночь.

— Охотно верю тебе, — согласилась она. — Но ты дал им понять, что не шутишь с ними шутки, а всерьез взялся за них.

— Я не дилетант.

— Правильно, не дилетант. Ты дал им понять, что с тобой шутки плохи.

— Ты читала, как газетчики честят меня?

— Мне это нравится, — проговорила она, усмехнулась и чуть отодвинула коленку согнутой ноги. Чуть отодвинула ее влево.

Он не мог спокойно думать о ней. И вот сейчас вспоминал вчерашнюю ночь, ее, лежащую на постели в короткой пурпурной ночной сорочке, ее небрежную манеру двигать взад-вперед коленкой, так что обнажалось самое сокровенное, усмешку на ее лице, которая, казалось, говорила: «Хочешь меня, малыш? Так возьми же, любимый». И кровь стучала у него в висках.

Стоило ему только подумать о ней, и его охватывало возбуждение.

Она пожелала, чтобы он пришил пятерых вандалов, он их пришьет. Шестерых, значит шестерых. Дюжину? Сколько хочешь. Это она подала ему мысль пришивать писак. Если она пожелает, чтобы он убил сотню, он и сотню убьет. Только сначала их надо найти.

Час ночи, на улицах пустынно.

Очень трудно предугадать их намерения. Представить себе, где они появятся в следующий раз. Он долго ездил на машине в поисках места с разрисованными стенами, хорошего места для охоты. Куда непременно придет крупная дичь.

Верно? Он искал среди загаженных пачкотней стен девственно чистую. Такую, которая привлечет к себе кого-нибудь из них.

Сегодня ночью он оказался в центре города.

Здесь пачкотни было не так уж много, но он вспомнил, что в сегодняшней газете описывалась работа одной компании. Они вырезали свои имена на витринном стекле. Где-то здесь. Гм-мм, подумал он, это что-то новое. Авось, повезет здесь.

Это было после того, как они всю ночь занимались любовью. Пурпурная ночная сорочка, господи. Он ушел от нее рано утром, купил газету в кондитерской на углу и прочитал ее в такси по дороге домой. Почти вся газета была заполнена сплетнями об убийце пачкунов. А в одной статье рассказывалось, как на прошлой неделе, в ночь с субботы на воскресенье, на Холл-Авеню кто-то расписал своими инициалами витринное стекло, а в правом нижнем углу вывел буквы СППУ. Полиция так и не разобралась, что это значило. Газетчик сообщал, что такого прежде не было — уродовать стеклянные и пластмассовые поверхности.

Он обдумывал это, когда мылся под душем, одевался, завтракал в кафе, обдумывал это на пути в центр города.

Стоит ли новинка того, чтобы ею заинтересовался убийца пачкунов, размышлял он.

Пресечь, так сказать, в корне?

Показать всему миру, что он никому не позволит бесчинствовать в своем городе?

Показать им, что он настроен серьезно?

Итак, он приехал в центр города, покружил по улицам в поисках того, кто показался бы ему подозрительным, предвкушая, как он поймает писаку, разрисовывающего витринное окно магазина, внезапно и немедленно пресечет его работу, уничтожит на месте преступления.

Ничего.

Никого.

Пока что все шло успешно, ему удалось навести страх на этих ничтожеств.

Ему не хотелось выходить из машины и вести поиски пешком. Здесь находились магазины, торговавшие шелками.

Если полицейский патруль заметит его, они, чего доброго, подумают, что это он вырезает свои инициалы на витринных стеклах проклятых магазинов. И он продолжал кружить. У него не было определенного плана. Проехал несколько кварталов по направлению к Холл-Авеню, потом повернул на север к Детавонер, потом поехал к центру, снова свернул на юг и покатил на улицу Джефферсона. По пути он внимательно наблюдал, не безобразничает ли какой-нибудь бездельник у витрины магазина.

На улице Джефферсона увидел мужчину, стоявшего у окна. Очень хорошо! Но оказалось, тот просто мочился.

Естественная надобность, подумал он и улыбнулся в темноте салона машины.

Его обогнала полицейская машина с буквами ЮЦР на бортах. Южный центральный район.

На следующем перекрестке он повернул направо и снова направился к Холл-Авеню, проехал по этой улице и опять свернул на Детавонер. Это был Северный центральный район. Он не хотел, чтобы тот же полицейский патруль заметил его в зеркале заднего вида.

Проехал шесть кварталов в сторону от центра, свернул направо, снова попал на Холл-Авеню, повернул налево, подъехал к большому перекрестку, где находился испоганенный ювелирный магазин, посмотрел на другую сторону улицы и увидел коротышку с торчащими во все стороны волосами. Тот стоял перед витриной книжного магазина.

Он притормозил.

Нажал на кнопку электропривода, оконное стекло со стороны пассажира опустилось. На малой скорости подъехал туда, где коротышка усердно царапал витринное стекло.

Коротышка услышал как остановилась машина и обернулся.

Слишком поздно.

— Эй, парень! — окликнул он коротышку и выпустил ему две пули в голову и одну в грудь. Потом пострелял в витрину. Для собственного удовольствия.

* * *

Человек говорит вам:

— Я заведую одним из лучших приютов в нашем городе.

И продолжает:

— Я заведую хорошим приютом.

И еще он говорит:

— В других приютах людей избивают по ночам. Шлангами, палками, еще бог знает чем. В моем приюте этого и в помине нет.

Читатель, наверное, уже забыл полицейского-знатока, недоумевавшего, с чего это господин так разгорячился. Особенно, когда тот время от времени как заклинание повторял пикантности типа: «Поверьте, у нас не возникают трудности с охраной как таковой». Кавычки открылись и закрылись. И дальше сообщает, что в последнем квартале прошлого года было похищено 50 одеял, а за два месяца этого года — 26, но «поймите, мы никак не можем предупредить случайные кражи».

Хорошоооо...

Мейер был уверен, что Гарольд Лафтон простит ему посещение 16-го участка в ту субботу, сразу же по уходе из его приюта. А там, оказавшись в такой же привычной обстановке, как в своем родном 87-м, и не теряя драгоценного времени, Мейер попросил дежурного сержанта просмотреть журнал происшествий за последние несколько месяцев. Чем черт не шутит, мало ли что бывает. Возможно, в Храмовом ООПе не такая уж тишь да гладь и божья благодать, как утверждал возмущенный мистер Лафтон.

И вот!

Оказалось, что в январе — дальше добрый сержант не пожелал заглядывать — полицейских вызывали в приют целых восемь раз. Три раза — для расследования происшествий, связанных с насилием, пять раз — для расследования чрезвычайных происшествий, повлекших за собой госпитализацию пострадавших от укусов крыс и/или передозировки лекарств.

В феврале число вызывов полицейских в приют заметно возросло. Их вызывали 12 раз. Почти всегда глухой ночью, и набор происшествий был за очень редким исключением тот же самый, что в январе.

В марте полицейские, патрулировавшие на радиофицированной машине в районе, где находится приют, нанесли туда всего лишь семь визитов, но зато им пришлось расследовать убийство, случившееся в мужской уборной.

Короче, Храмовый ООП ничем не отличался от других городских богаделен, и Гарольд Лафтон был подонком. Мейер сразу же позвонил Коттону Хейзу и порекомендовал ему не бриться в течение выходных дней. И вот сегодня, во вторник, в половине второго ночи высокий рыжеволосый мужчина, с трехдневной щетиной на лице и грязными руками, одетый в старую-престарую коричневую куртку и синие джинсы с бахромой, вошел в приют и направился прямо в регистратуру. За плечами у него был вещевой мешок, в котором, как видно, хранились все его пожитки. От него так несло перегаром, что, когда он сообщил регистратору свое имя — Джерри Хадсон — и попросился переночевать, тот чуть не потерял сознание.

Хейз расписался в журнале прибытия под своим именем, взял вначале ключ от шкафчика и только потом регистрационную карточку с указанным на ней номером 104.

— Счастливый номер, — ухмыльнулся Хейз, обнажив при этом зелено-желто-коричневые зубы и снова дохнул на регистратора перегаром.

Ему сказали, что 104 — номер его койки, он найдет ее по картонке с этим номером, висящей на спинке, и Хейз направился через манеж в кладовую. Там ему выдали подушку, одеяло и набор туалетных принадлежностей. Как было указано на синем целлофановом кульке, в котором содержались эти принадлежности, они были пожертвованы приюту объединением продуктовых магазинов Галлигана. Шатающейся походкой мертвецки пьяного человека он медленно пересек огромную комнату и подошел к стоявшим вдоль стены расхлябанным шкафчикам, окрашенным зеленой краской. К груди он прижимал одеяло и подушку, вещевой мешок съехал с его спины, на правом запястье болтался кулек с туалетными принадлежностями. Кругом храпели, стонали, охали, бормотали сквозь сон что-то нечленораздельное сотни спящих мужчин. Все эти звуки смешивались с голосами постояльцев, которые не спали и громко разговаривали с приятелями или с самими собой. Люди, пытавшиеся уснуть, ворчали и что-то шептали, выражая таким образом свое недовольство царившим в комнате гулом. По номеру на ключе Хейз нашел шкафчик, отпер дверцу, запихнул в него вещевой мешок, запер дверцу и повесил ключ на правое запястье. Пять минут спустя нашел койку номер 104, бросил одеяло в ноги постели, подушку в изголовье, тяжело уселся на край. Он собрался было лечь, как вдруг услышал голос:

— Встать, Мак.

Хейз обернулся.

Мужчина ниже его ростом, но наделенный мускулами, масса которых явно превышала положенный ему природой предел, стоял в ногах койки и хмурился. Он был в подштанниках и застегнутой до ворота нижней рубахе цвета хаки.

Уставная военная одежда, подумал Хейз. Татуировка покрывала кожу, под которой бугрились мускулы, а также участки кожи, где не было мускулов, например макушку лысой головы.

— Я сказал встать! — рявкнул он. — Брысь с койки!

Скандал не вписывался в задание Хейза. Ему было приказано выяснить, кто украл одеяло, в которое была укутана почившая старая дама. Но здесь собрались обидчивые люди, некоторые из них были очень обидчивыми, а один был настолько обидчив, что очень скоро успокоился в могиле.

Хейз прикинул в уме, покажется ли убедительным, что хорошо нагрузившийся пьяница протрезвел за десять секунд. Решил, что покажется.

— В чем дело? — спросил он.

Совершенно трезвый.

Настораживается при любой угрозе.

Именно такое впечатление он надеялся произвести.

И словно в раздумье икнул.

Покрытая татуировкой гора мускулов улыбнулась.

— Моя койка, — рассудительно заявил мужчина.

— Один-ноль-четыре, — не менее рассудительно возразил Хейз и показал ему регистрационную карточку. Его зелено-желто-коричневые зубы — гордость полицейской лаборатории — сверкнули в улыбке.

Такую отталкивающую окраску навел ему на зубы специально приглашенный лабораторией зубной врач. Вначале он очистил Хейзу зубы полировальным составом на основе зубной пасты и попросил его прополоскать рот. Потом обсушил зубы и покрыл их слабым раствором кислоты, чтобы снять естественный блеск. Через 15 — 30 секунд он смыл кислоту и покрыл зубы красящим веществом «тауб», которое обычно используется в зубоврачебной практике для окраски вставных зубов, чтобы они не отличались от настоящих. Потерявшие свой естественный цвет зубы обычно имеют зеленый оттенок у десен, коричневый посередине и желтый на кончиках. Так он и окрасил зубы Хейзу, покрыл их прозрачным лаком, сделал их чуть грязными и пообещал повторить этот процесс в обратном порядке, как только Хейзу надоест его новая профессия. Хейз надеялся, что это случится скоро. На свой собственный взгляд он выглядел отвратительно.

— Один-ноль-четыре всегда была моей койкой, — сообщил мужчина. Миролюбиво, с улыбкой.

— Вот моя карточка, — возразил Хейз и снова показал ему регистрационную карточку, на которой от руки был написан номер 104.

— Ошибочка. Там должно быть написано один-ноль-пять.

Хейз посмотрел на койку слева.

На ней кто-то спал и храпел.

— Занято, — рассудительно сказал он.

— Тогда, значит, один-ноль-три, — поправил себя мужчина.

Хейз посмотрел на койку справа. На ней тоже кто-то спал.

С ним затеяли нехорошую игру.

— Встать, — повторил мужчина, вскинул руку и показал большим пальцем через татуированное плечо. И тут Хейз увидел красовавшуюся на его теле красно-сине-зеленую голову дракона. Наверное, бывший матрос, подумал он.

— Заткнись, сынок, — сказал сыщик.

Мужчина прищурился.

— Что?

— Вонючая дохлятина — вот кто ты, — произнес Хейз, снова лег и закрыл глаза, напустив на себя равнодушный вид.

Он услышал, как стоявший в ногах его койки мужик сплюнул от изумления. Но глаз не открыл и напрягся в ожидании нападения, надеясь, однако, что оно не последует. Притворился уснувшим и захрапел.

— Мерзавец, — выругался хулиган, и Хейз почувствовал, как его голые ноги слетели с койки.

Готовясь к ночной работе, он проспал сегодня весь день.

И теперь убедившись, что господин Гора Мускулов не был настроен миролюбиво, собрал вещи и пошел в мужскую комнату. Там орали не стесняясь. А чтобы одеяло и подушку не украли, захватил их с собой.

Полдюжины пожилых мужчин стояли возле умывальников и переговаривались с двумя надзирателями в синей форме. Ни один из надзирателей не был похож на человека, который, по словам Чарли, подбросил его в больницу. Они были разного роста, но в пределах от 175 до 180 см. Обоим было далеко за сорок, кареглазые, темноволосые. Как только вошел Хейз, разговор оборвался, но возобновился, едва они увидели, как ханыга направился к унитазу. Кабинки были без дверей. Чтобы не кололись. Так объяснил Гарольд Лафтон свое нововведение Мейеру.

Один из надзирателей сказал, что есть букмекерские притоны, которые элегантнее других. Именно так он выразился.

Элегантнее. Хейз никогда не видел букмекерского притона, который можно было бы назвать элегантным. А надзиратель хвалил свой любимый притон. Самый лучший, по-настоящему элегантный, а находится он на углу улиц Роллинс и Пятой южной.

— Я туда всегда хожу, — информировал он слушателей. — Там собирается отличная публика.

Полдюжины столпившихся вокруг него пожилых мужчин согласились, что в притоне на углу улиц Роллинс и Пятой южной действительно собирается отличная публика.

— Очень элегантный, — подтвердил один из них.

— Кто твой послезавтрашний фаворит? — спросил второй надзиратель первого.

— Горящие Штаны, — ответил тот.

— А не врешь?

— Хорошая лошадь, — обиделся первый надзиратель.

— Бежит, словно у него в штанах куча, а не огонь.

— Обманщик, обманщик, горящие штаны, — пропел один ночлежник, и все засмеялись.

Кто-то спросил охранников, правду ли говорят, будто здесь, в Храме, не далее как неделю назад что-то произошло.

Человек по имени Руди Прайс чокнулся и попытался утопиться в унитазе. Засунул голову в унитаз и попытался утопиться.

— Так это правда? — допытывался спросивший.

Всем это показалось забавным. Мужик попытался утопиться в унитазе. Надзиратель, поклонник Горящих Штанов, ответил:

— Да, правда. Его успели вытащить оттуда вовремя.

Кто-то высказался, что не надо было ему мешать. Он непотребная сволочь, этот Прайс.

Хейз застегнул на молнию ширинку брюк и, с трудом передвигая ноги, присоединился к компании.

— В котором часу завтрак? — спросил он надзирателя.

— А ты что новичок здесь? — поинтересовался кто-то.

Высокий дородный негр, заросший бородой, как Брилло.

В джинсах, солдатских ботинках, шарфе и украшенном бисером жилете. Из Индии он, что ли, его привез?

— Да, — приглушенно ответил Хейз.

— Завтрак начинается в шесть тридцать, — сказал надзиратель.

— Здешние владельцы проездных билетов боятся опоздать на поезд, — сообщил негр и осклабился. Его шутка показалась ему самому забавной. Зубы у него были гораздо белее, чем изгаженные в лаборатории зубы Хейза. Сыщик хотел было улыбнуться ему в ответ, но передумал.

Человек в низко надвинутой на лоб синей форменной шапке пробурчал:

— Набралось тут сегодня всяких психов. — Черные глаза угольками горели на его лице.

Сам ты псих, подумал Хейз и сказал:

— Орут тут всю ночь, будь она неладна. Не дают уснуть.

— Почему бы вам, ребята, не пойти баиньки?

Это произнес надзиратель, который думал, что Горящие Штаны — это зверь.

Хейзу показалось, что надзиратели хотят поскорее выпроводить бродяг из мужской комнаты, чтобы они там не начали колоться, не передрались и вообще не наделали глупостей.

Они не хотели разрываться между мужской комнатой и манежем. В моем приюте о подопечных сердечно заботятся, говорил Лафтон Мейеру. Но происшествия все-таки здесь бывают. Хейз не знал, сколько надзирателей с полицейскими значками следят за порядком. Четверых или пятерых он видел в кладовой, когда ему выдавали подушку, одеяло и туалетные принадлежности. В спальне — манеже — было свыше 900 коек, и Хейз подумал, что там они нужнее, чем в сортире.

За этими цыплятками нужен глаз да глаз.

— Здесь спокойнее, чем там, — произнес малый с безумными глазами.

— Ладно, ничего не поделаешь. Придется идти на боковую, — любезным, но твердым, не терпящим возражения голосом сказал надзиратель.

Малый направился к выходу. Оба надзирателя шли сзади, словно пастухи, выгоняющие овец на пастбище. Громадина негр оказался рядом с Хейзом. По манежу, возле уборной, расхаживал взад-вперед голый мужчина и вопил:

— Это дело подлежит рассмотрению в Верховном Суде.

Я ссылаюсь на прецедент дела «Вагнер против Вагнера», статья 238 алабамского Кодекса, статьи 627, 184 Кодекса Южной Дакоты. Согласно им была составлена и подана апелляция...

— По улицам их бродит больше, чем лечится в больницах, — заявил негр.

Хейз промолчал.

— Меня зовут Глисон, — представился негр.

— Хадсон, — откликнулся Хейз.

Надзиратели оставили их в покое и присоединились к двум своим коллегам, дежурившим у регистратуры. В комнате стоял монотонный гул. Свет убавили. Сотни спавших и бодрствовавших людей наполняли спальню самыми разнообразными звуками.

— Ты потребляешь наркотики? — спросил Глисон.

Хейз посмотрел на него.

— Здешние ребята выглядят так, словно перепробовали все зелья. Они и в самом деле потребляют.

— А я нет, — сказал Хейз.

— Так, значит, ты бухаешь?

— Точно, — подтвердил Хейз и выкатил глаза.

Глисон изучающе посмотрел на него, он не составил еще о своем новом приятеле определенного мнения.

— Лидия тебя не соблазняла? — поинтересовался он.

— Это что еще за Лидия? Будь она проклята.

— Татуированная дама.

— Мужик в армейских подштанниках?

— Гомик он — вот кто.

— Он сказал мне, что я занял его койку.

— Он вожделеет.

Хейз отошел от Глисона, тот снова догнал его.

— Я здесь постоянный жилец, — сказал он. — Но как это получилось, что я тебя никогда не видел?

— Предпочитаю гулять по улице, — ответил Хейз.

— По какой улице? Где твой угол?

— На пересечении улиц Льюис и Северной Заставы.

— А здесь что делаешь?

— Спасаюсь на юге от зимы.

— Очень жаль, но уже пришла весна, приятель.

— Очень жаль, но это не твое собачье дело, — отрезал Хейз.

— Ты набухался? — поинтересовался Глисон.

Хейз повернулся к нему, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Попробуй повторить это, приятель.

Глисон кивнул головой.

— Так я и знал, — произнес он и пошел по своим делам.

* * *

Клуб назывался «Эдем».

Открывался он в полдень. Хлоя начинала свои выступления около десяти часов вечера и работала без перерыва до четырех утра, до самого закрытия клуба. Когда ей везло, она за ночь зарабатывала около 150 долларов.

Но это была только половина того, что имели многие другие девушки: Хлоя не позволяла делать с собой то, что позволяли они.

Эстрада в форме полумесяца в левой части зала — вот что сразу же бросалось в глаза, едва только вы входили в «Эдем».

По обе ее стороны стояли огромные цветные телевизоры, по которым показывали порнографические фильмы. А в это время на эстраде танцевали 10 — 12 девушек, одежда которых мало отличалась от костюма Евы. Если верить рекламе, ансамбль танцовщиц клуба «Эдем» состоял из ста девушек.

И там, действительно, работали сто девушек, но они никогда не танцевали одновременно. Время их работы было разбито на четыре смены: с полудня до четырех дня, с четырех до восьми, с восьми до полуночи и с полуночи до четырех утра.

Смены или комбинации смен девушки выбирали сами, некоторые из них танцевали по три и даже по четыре смены. Но большинство танцовщиц работало около шести часов в день, распределяя это время между двумя сменами. Самой беспокойной сменой было время с восьми вечера до полуночи.

И в это время иногда выпускали в переполненный до отказа зал сорок, а то и пятьдесят танцовщиц с обнаженной грудью.

«Эдем» рекламировал себя истинно нудистским клубом, но никто никогда не видел там девушек, танцевавших в костюме Евы. Правда, во время танцев они расстегивали переднюю застежку трусиков, и мужчины, пившие в баре безалкогольные напитки, разглядывали их половые органы.

В нашем городе ни в одном так называемом истинно нудистском клубе вам не подадут алкогольные напитки. Только безалкогольные, и стоили они пять долларов маленький — в один глоток — бокал плюс чаевые. Официантки говорили всем, что они работают в клубе исключительно за чаевые.

Танцовщицам же нечего было жаловаться — все видели деньги, засунутые за пояс их трусиков-бикини. Если же они танцевали в прозрачных шелковых чулках с подвязками, мужчины засовывали им деньги в чулки и при этом никогда не отказывали себе в удовольствии прикоснуться к потному обнаженному телу.

Эстрада имела глубину около шести метров, так что площадка для танцев была большой — от округлости полумесяца до его рогов, возле которых стояли телевизоры с огромными экранами, показывавшие мужчин и женщин в разнообразных неприличных позах. А в это время танцовщицы кружились на рогах полумесяца, возле самых лиц зрителей, трясли крепкими, упругими грудями, расстегивали трусики, показывая самое сокровенное. У многих из них лобки были обриты. С любой танцевавшей на эстраде девушкой можно было провести время наедине в зале, называвшемся «Змеиная Яма». В прозрачные пластмассовые футляры, равномерно распределенные под потолком бара, были вставлены рекламы. Они приглашали:

Посетите «Змеиную Яму»

Танцы на столе

Интимные танцы

Непристойные танцы

Билеты покупайте заблаговременно

Трехминутные сеансы стоили десять долларов, семиминутные — двадцать и так далее. За пятьдесят долларов можно было пробыть наедине с понравившейся вам танцовщицей целых двадцать минут. Танцовщицы сами завлекали мужчин.

Делалось это так. Они тряслись и извивались на эстраде, почти касаясь лиц мужчин, а те засовывали доллары в их трусики и чулки. Время от времени девушка сходила с эстрады, кружила по залу, как бы невзначай подходила к мужчине, говорила: «Эй, вы не возражаете, если я составлю вам компанию?» и усаживалась рядом с ним. Подбегала официантка и спрашивала у мужчины, не желает ли он угостить даму коктейлем. Напитки назывались коктейлями, хотя в них не было ни капли спиртного. Потом девушка перебиралась к вам на колени, извиваясь, прижимаясь к вам, потягивала напиток, ворковала и наконец спрашивала, не желаете ли вы пройти с ней в «Змеиную Яму». Если она слышала «Да», это звучало в ее ушах музыкой. Она подводила мужчину к кассе, он покупал билет или несколько билетов, и они шли в слабо освещенную комнату размером шесть на девять метров.

Одна сторона комнаты — там, где был вход, — не имела стены. Она была отгорожена от зала двумя дюжинами искусственных кустиков и деревьев, установленных двумя рядами.

Мужчина был наедине с девушкой и в то же время мог видеть сквозь пластмассовые листья, ветви и стебли танцовщиц, извивавшихся на эстраде, и изысканные эротические сцены на экранах телевизоров.

В правом от входа углу комнаты за маленьким столиком сидели мужчина в костюме-тройке и девушка, на которой были только лифчик, трусики и туфли на каблуках-шпильках.

Танцовщица отдавала мужчине билет или билеты, чем-то напоминавшие акции, но только длиннее и уже их. Мужчина писал на обратной стороне каждого билета инициалы танцовщицы. Ее лицо озарялось улыбкой, она подходила к выбравшему ее мужчине и брала его за руку. Пол комнаты был покрыт роскошным ковром. Этим же ковром были покрыты и диванчики, стоявшие по трем сторонам комнаты. Перед диванчиками, на равном расстоянии одна от другой, были прикреплены к полу квадратные платформы площадью около одного квадратного метра и высотой полметра. Мужчина садился на диванчик, а девушка танцевала на платформе, и ее промежность была как раз на уровне его лица.

За десять долларов девушка танцевала на платформе три минуты. Танец на столе — вот как называлось это в рекламах, вставленных в футляры из прозрачной пластмассы. За двадцать долларов можно было купить семиминутный интимный танец. В этом случае сидевший за столиком мужчина расставлял три или четыре искусственных куста или дерева вокруг стоявшей на платформе девушки и ее клиента так, чтобы их не было видно.

Клиент гладил руками груди и ягодицы девушки, а когда возбуждался, целовал соски. Если же клиент покупал 20-минутный непристойный танец, он уединялся с девушкой в дальнем конце комнаты, и их скрывали от нескромных взглядов настоящими джунглями из искусственных растений.

Клиент садился на диванчик, девушка напротив него на платформу, расстегивала молнию ширинки, освобождала из брюк пенис и руками доводила клиента до оргазма.

Хлоя Чэддертон воздерживалась от непристойных танцев, хотя и знала, что под этим золотым дождем могла бы обогатиться. А чтобы прилично заработать трехминутными и семиминутными танцами, их нужно было танцевать почти без перерыва. Девушка получала на руки половину стоимости билета. Пять долларов за десятидолларовый билет, десять долларов за двадцатидолларовый и так далее, все больше и больше. За трехминутный танец ей платили пять долларов плюс чаевые. Обычно гроши. Хотя иногда какой-нибудь чудак мог дать доллар. После этого часто приходилось ждать добрых полчаса, пока на ее крючок не попадался другой клиент. За час девушка зарабатывала двадцать, от силы тридцать долларов.

Если же клиент приглашал девушку на непристойный танец, она получала половину от пятидесяти долларов — двадцать пять — из кассы. Да обычно клиент давал ей десять, а то и двадцать долларов чаевых. У них выходило, как хвастались девушки перед Хлоей, около сорока долларов за каких-нибудь двадцать минут. Простая работа рук. Поэтому если «танцевать» этот «танец» всего лишь раз в час, то за шесть часов — столько времени Хлоя работала каждую ночь — выручка могла дойти до 250 долларов. Разве можно, черт побери, сравнить эту сумму с какими-то пятью долларами в час.

Этой ночью Хлоя исполняла на платформе семиминутный интимный танец перед молодым белым балбесом. Балбес противно потел, гладя ее груди, бедра, лобок, и все норовил просунуть руку под трусики чуть ниже лобка. Мысли Хлои в это время витали где-то далеко-далеко... Днем ей звонил Сильвер и пригласил поужинать с ним. Она ответила ему, что вечером будет занята. «А завтра вечером, а?» — не унимался он. Хлоя сказала, что на завтра у нее назначено свидание с другим мужчиной, но она постарается перенести его на другой день. И вот придя на работу, она подсела к Тони Идену, урожденному Идерозо, тому самому мужчине в костюме-тройке, который сидел за маленьким столиком, и спросила у него, сможет ли он завтра обойтись без нее. Многие девушки были готовы работать с восьми вечера до полуночи, но Тони все же опасался, что в это самое оживленное время на сотню мужчин может оказаться жалкая горстка танцовщиц. И пообещал дать ей ответ чуть позже, около полуночи. Десять минут назад он сказал Хлое, что все улажено.

На следующее утро она позвонит Силу и скажет ему, что с удовольствием поужинает с ним.

— Да, кстати, — напомнит она ему, — когда вы думаете передать мне чек?

Сил обещал заплатить ей 20 тысяч долларов за право исполнения песни «Сестра моя женщина», но она до сих пор не получила от него ни гроша. Гала-концерт, на котором ансамбль Сила собирался спеть эту песню, был назначен на конец этой недели, но о деньгах не было пока ни слуху ни духу.

До того дня, когда Сил позвонил ей и пригласил ее поужинать, Хлоя думала, что их отношения строятся на чисто коммерческой основе. Адвокат составит договор, она его подпишет, получит чек, и они разойдутся, довольные друг другом. Но вот он пригласил ее на ужин, а о чеке ни слова.

Она спрашивала себя, а не замышляет ли Сил какой-нибудь обман, приглашая ее на ужин. Но разве он сможет исполнить со своим ансамблем песню, не заплатив ей предварительно за это? Разве это не будет рискованно для его ансамбля?

Завтра утром нужно будет непременно напомнить ему о чеке.

Чек будет ей пропуском на выход из этого «Рая». Дальше тянуть нельзя.

— Поаккуратней, парень, — сказала она балбесу. — Я ведь танцую не непристойный танец.

В половине седьмого утра обитателям приюта подали первый горячий завтрак. Апельсиновый сок, кофе, яичница с беконом, два ломтя белого хлеба и кусок сливочного масла.

Яичница оказалась непрожаренной, а в остальном завтрак был замечательный. Чуть лучше, чем в тюрьме, чуть хуже, чем кормили Хейза на флотской службе. Завтрак сервировали в большой столовой на втором этаже манежа. Столы и скамьи были залиты светом люминесцентных ламп. Днем в окна заструится естественный свет, и его лучи упадут на новый пол, настланный во время переоборудования здания в приют. Некогда здесь был большой открытый манеж, где тренировались солдаты-резервисты. Потом его перестроили в двухэтажный приют для бездомных. По мнению врачей, треть мужчин и женщин, не имеющих своего жилья, страдают психическими болезнями. За столом, как раз напротив Хейза, сидел мужчина с безумными глазами.

— Ну как, тебе нравится здесь? — спросил он.

— Очень, — ответил Хейз.

— И кормежка хороша. Правда?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Джерри Хадсон.

— А меня Фрэнки. Ты здесь будь поосторожней, Джерри.

Хейз кивнул головой.

— Многие здесь буйствуют. Ты будь поосторожней, Джерри.

— Ты это о чем?

— Наркотики. Всякая гадость. А они закрывают на это глаза. Надзиратели. Психоаналитик сам псих. Тебе это известно? Общественник тоже. Все они тут психи.

Да, подумал Хейз.

— У них тут круговая порука.

— Гм-мм.

— Вещи крадут, — сообщил Фрэнки.

— Кто крадет?

— Надзиратели.

— Что же они крадут?

— Все, что плохо лежит. Еду. Лекарства. Мыло. Зубную пасту. Одеяла. Все, — сказал Фрэнки.

Глава 9

В первоапрельский День Дураков восход солнца был великолепен, но к восьми часам небо посерело и помрачнело, а в девять снова пошел дождь. Некоторые люди считают, что именно этот день неспроста выбран для веселых розыгрышей. Сама старая Матушка Природа расшалилась и показывает погодные фокусы простым смертным. Каким бы ни было его происхождение, День Всех Дураков, как он еще называется, вот уже многие столетия празднуется во всем мире.

А сегодня пошел дождь. Снова.

И сегодня опять сидевшему на первом этаже дежурному положили на стол письмо от Глухого. Посланцем был шестнадцатилетний бросивший школу мальчишка. Он сказал сержанту Мерчисону, что какой-то высокий блондин со слуховым аппаратом дал ему десятку и велел отнести письмо в участок и отдать толстому мужику, который сидит за столом дежурного. Мерчисон мальчишку выгнал вон, а письмо отдал патрульному и приказал отнести наверх.

Через 15 часов после того, как парень с безумными глазами сообщил Хейзу о безобразиях, творившихся в приюте, Мейер и Хейз составили план и установили наблюдение. Это было прошлой ночью. Вопреки утверждению Фрэнки, все было тихо. Им не удалось поймать надзирателей, тащивших из здания кипы одеял или коробки мыла. Но несмотря на дождь они и этой ночью решили понаблюдать. Ни одному нормальному полицейскому не нравится сидеть в засаде, а уж в дождь и подавно.

Когда патрульный вошел в комнату детективов, Мейер рассказывал анекдот.

— Мужик читает лекцию о сверхъестественных явлениях, — начал он, и его синие глаза плутовски сверкнули. — А когда он кончил читать, то спросил толпу, приходилось ли кому-нибудь из них хоть раз в жизни побывать в обществе ли кому-нибудь из них хоть раз в жизни побывать в обществе духа. Поднялся лес рук, он пересчитал их и сказал: «Как будто все верно. Как я и ожидал, около 50 процентов ответили на мой вопрос утвердительно. А есть ли среди тех, кто поднял руку, такие, кого коснулся бы дух?» Снова поднялся лес рук. Он пересчитал их и говорит: «Как будто все верно. Как я и ожидал, 60 — 70 процентов ответили утвердительно. А занимался ли кто-нибудь из вас любовью с духом?» Руку поднял 90-летний старик, и лектор пригласил его на эстраду.

Старикан кое-как добрался до эстрады, вскарабкался по ступеням. «Сэр, — сказал лектор, — это поразительно. Я читаю лекции по всему миру, и вот только в первый раз мне посчастливилось встретиться с человеком, который в самом деле занимался любовью с духом.» «Что? — не расслышал его старикан, — будьте добры, повторите, пожалуйста.» «В первый раз мне посчастливилось встретиться с человеком, который занимался любовью с духом», прокричал ему в ухо лектор.

«О, прошу прощения, — прошамкал старикан, — мне послышалось, что вы сказали: заниматься любовью с козой.»[17]

— Анекдот во вкусе Глухого, — улыбнулся Браун. И как раз в этот момент в комнату детективов вошел патрульный с письмом.

Никто сейчас и не подумал об отпечатках пальцев. В прошлом они пытались их искать, но убедились, что Глухой никогда не оставляет их на своих посланиях. Патрульный отдал письмо Карелле, которому оно было адресовано, но к выходу не спешил. Ему было интересно узнать, что этот псих затеял теперь.

По участку ходили слухи, что Глухой снова объявился. Карелла вскрыл конверт, вынул из него записку, скрепленную с другим листом бумаги, и прочитал вначале записку:

Дорогой Стив!

Постарайся, чтобы на этот раз тебя не надули.

Привет.

Сэнсон

P.S. Чуть позже.

Большой лист бумаги был фотокопией, снятой со страницы книги Риверы. Вот что там было написано:

"На гранитной башне, воздвигнутой в честь богов в дальнем конце огромной равнины, стоял Анкара. Оттуда ему была видна беспорядочная толпа, двигавшаяся к соломенному чучелу, олицетворявшему неурожай. Это связанное веревкой страшилище толпа намеревалась уничтожить, чтобы подавить свой собственный страх. Толпа неустанно двигалась вперед, люди пели, топали ногами, вопили. Огромный зверь, который, казалось, весь состоял из размахивающих во все стороны рук и бьющих о землю ног. Он жаждал уничтожить намеченную им жертву, общего врага. Словно из одной глотки вырывался рев: «Убей, убей, убей!»

— Он вознамерился кого-то убить, — предположил Браун.

— Кого-то в толпе, — высказал свою догадку Мейер.

— На обширной равнине, — уточнил Карелла.

— Может быть, и так, а может, он пытается снова одурачить нас, — сказал Хейз.

— Постараемся не остаться на этот раз в дураках, — возразил Карелла.

— Знаете, как его называют во Франции? — спросил Мейер.

— Кого? Глухого?

— Нет. Человека, которого одурачивают. В первоапрельский День Дураков. Poisson d'avril — вот как.

— А я-то думал, что ты не говоришь по-французски, — произнес Браун, вспомнив историю с гаитянином.

— Жена моя говорит, — пояснил Мейер, пожимая плечами.

— А что это значит? — поинтересовался Хейз.

— Апрельская рыба.

— Вы думаете, что сегодня на улице произойдет трагедия? — спросил Браун. — Толпа, готовая взорваться?

— Толпа, готовая убивать, — уточнил Хейз.

— Давайте посмотрим газету, — предложил Карелла.

— Пойди вычисти зубы, — велел Мейер Хейзу.

Просмотрели газету.

И не нашли в ней никаких сообщений о намечавшихся на этот день многолюдных уличных сборищах.

Очень хорошо.

А то бы их смыло дождем.

* * *

Первоапрельский День Дураков.

Дождь льет, как из ведра.

У римлян было нечто подобное. Только называлось оно Хиларийским праздником и приходилось на 25-е марта. У индийцев тоже есть праздник, который они называют Холи.

Бурное веселье с такими же, как у нас, розыгрышами длится до 31-го марта. У нас в Америке и, в частности, в нашем городе розыгрыши начались с раннего утра.

Город, в котором ребята из 87-го участка охраняли общественный порядок, был разделен на пять географических секторов. Центр располагался на острове. Отсюда и его название Айсола. Айсола по-итальянски значит «остров». Но, как это часто бывает, название центра стало названием всего города. Айсола. А ведь у других секторов тоже были свои названия, причем очень поэтичные.

Этим утром 76-летний священник, преподобный Альберт Дж. Кортер, служивший в церкви Св. Марии, которая находится на углу улиц Харрингтон и Морзе, ждал поезда на платформе станции метро «Улица Морзе». Он был одет в сутану священника. Внезапно на него напали двое хулиганов.

Они похитили бумажник, четки и медаль, которая была знаком его членства в Ордене Блаженных Святых Отцов.

Едва священник поднялся по ступеням на платформу, как первый хулиган сказал ему: «Доброе утро, отец». В этот момент другой хулиган обхватил его сзади так, что у него перехватило дыхание. Он лишился чувств, упал на платформу, а хулиганы принялись разрезать карманы его сутаны. Через несколько секунд он пришел в себя и увидел, что хулиганы убегают.

Отца Кортера привезли в ближайшую больницу. Ту, что на углу улиц Харрингтон и Коул. Там ему обработали порезы и ушибы на лице и отпустили. Он рассказал лейтенанту Джорджу Кейгурису из Транспортной полиции, что он намеревался поехать в центр, чтобы повидаться с приятелями и коллегами священниками, жившими в том районе, где он вырос. А еще он рассказал лейтенанту, что в бумажнике у него было всего двадцать долларов, а медаль и четки не имеют никакой денежной ценности. Он добавил, что когда хулиганы убегали, тот, который поздоровался с ним, обернулся и с ухмылкой крикнул: «Первоапрельская шутка, отец!»

* * *

Женщину звали Ребекка Брайт. Она с ходу поведала Клингу, что ее младший брат был с детства чокнутый и ее нисколько не удивляет, что он занимался пачкотней или чем-то там еще, за что его и убили.

Тело Генри Брайта нашли на тротуаре возле книжного магазина, вокруг него валялись осколки разбитого вдребезги витринного стекла. Детективы Центрального Южного участка рано утром сообщили об этом по телефону Клингу и передали ему дело на расследование согласно заведенному в полиции порядку ПЖ[18]. Центральный Оперативный отдел уведомил их, что детективы Паркер и Клинг расследуют дело об убийстве трех пачкунов. Между этими преступлениями существует явная связь, и поэтому дело следует отнести к разряду ПЖ и передать его на расследование в 87-й участок. Так что нельзя было сказать, что Центральный Южный участок пытался свалить ответственность на других.

Клинг поинтересовался, почему это дело было отнесено к разряду ПЖ. Нет, он вовсе не пытается отмотаться от ответственности, но в нашем городе дурные примеры заразительны.

Кстати, обнаружили ли они пули на месте преступления? Это был каверзный вопрос. В трех предыдущих случаях на местах преступлений не было обнаружено ни пуль, ни стреляных гильз. И к своему огромному удивлению, он услышал: «Да, обнаружили, в том-то и дело. Но вовсе не поэтому мы передаем вам дело. Нам известно, что вы ничего подобного не нашли». Вот разговор Клинга с детективом из ЦЮ участка:

— Так что же вы нашли?

— Три пули в витрине. С первых выстрелов убийца, видно, не попал в жертву. Но так или иначе, пули прошли сквозь витринное стекло, и мы обнаружили их там.

— Это ничего не прибавляет к...

— Мы еще нашли записку.

— Что?

— В этот раз он пришпилил записку к телу.

— Записку?

— Вот я держу ее в руке. Написана прекрасным почерком.

Это я убил тех троих на окраине, говорится в ней. Так относится это дело к разряду ПЖ или нет?

Клинг подумал, что парню, видно, не терпится попасться, раз он оставил собственноручную записку. Записки оставляют только те, кому очень хочется попасться. Вот Глухой не из таких. Он присылает записки, потому что не желает попадаться.

Ребекка Брайт была на редкость некрасивой женщиной, Клинг дал ей на вид около тридцати лет. Она сидел