/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Библиотека приключений

Преступная Связь

Эд Макбейн

Cотрудник ФБР Майкл Уэллес, занимаясь «разработкой» крупной мафиозной группировки, узнает, что любовница главаря — его собственная жена.

Эд Макбейн. Преступная связь Вагриус Москва 1998 5-7027-0343-Х Evan Hunter Criminal Conversation

Эд Макбейн

Преступная связь

Беседа прервана. Довольно жалоб,

Упреков скрытых и намеков колких,

Но зазвучала музыка — и снова

Звучат и наши речи

Т.С.Элиот «Портрет леди»

Несмотря на упомянутые в книге реальные организации, места, заведения и агентства, все герои и события вымышлены.

1: 21 декабря — 30 декабря

В классе Сары не было девочки, умнее Лоретты Барнс. «Рэп как поэзия, поэзия рэпа» — интересная тема. Однако Лоретта не согласилась.

— "Айс Ти" — вовсе не Аллен Гинсберг, — заявила она. — Нельзя даже сравнивать «Души на льду» с «Воплем». Они просто явления разного порядка, миссис Уэллес.

Лоретта училась на благотворительную стипендию и была единственной чернокожей на всем втором курсе. И единственная из всех заявила, что сейчас рэп не является поэзией.

— Назовите его виршами графоманов — и я соглашусь. Но поэзией? Что вы, миссис Уэллес. Если рэп — поэзия, то Майкл Джексон — просто Лучано Паваротти.

Остальные девочки рассмеялись.

Лоретта наслаждалась произведенным эффектом.

Ослепительная четырнадцатилетняя красавица с голливудской улыбкой и прической из множества косичек с вплетенными в них разноцветными стеклянными бусинками, она могла бы хоть сейчас стать фотомоделью, однако мечтала о карьере юриста. От одноклассниц Лоретта узнала, что муж миссис Уэллес работает в прокуратуре, и как-то раз спросила Сару, не требуется ли ее мужу хорошая помощница. Точить карандаши, выносить корзины с ненужными бумагами — что угодно, все лучше, чем ее нынешняя работа в «Макдональдсе». Сара ответила, что, насколько ей известно, в прокуратуру принимают только государственных служащих, что означает обязательную сдачу экзаменов и все такое прочее. Впрочем, она спросит мужа. Майкл подтвердил ее предположения.

— Передайте ему, что он только что отверг будущую звезду юриспруденции, — заявила Лоретта и озарила все вокруг своей бесподобной улыбкой.

Сара принялась развивать тему, напирая на то, что рэп может считаться поэзией протеста или, возможно, стихотворным комментарием, подобно стихам Леннона и Маккартни.

— Возьмем, например, «Элинор Ригби», — предложила она. — Что это, как не поэма протеста? Или элегия одиночеству? Или призыв к милосердию? И к тому же здесь отчетливо прослеживаются наблюдения за социальными явлениями, разве не так? Элинор прячет лицо в кувшине возле дверей. Отец Маккензи начинает службу, на которую никто не приходит.

Большая часть ее пятнадцатилетней аудитории слышала «Элинор Ригби», но мимоходом.

Многие из них воспринимали «Битлз» почти как некий квартет менестрелей елизаветинских времен.

В конце концов, Маккартни уже за пятьдесят — глубокий старик в глазах этих акселератов. Тем не менее Сара очертя голову бросилась вперед. Знай она заранее, что урок пойдет по такому руслу — кстати, не самый худший вариант, — она принесла бы из дому что-нибудь из своих собственных магнитофонных записей. Сейчас же она побеждала только потому, что Лоретта поддержала неожиданный поворот темы.

— Или что такое «Я — морж», — продолжала Сара, собравшись с духом, — как не протест против английской системы налогообложения. Иначе почему так отчетливо прослеживается там тема смерти? Все вы знаете выражение: «На свете есть две бесспорные вещи — смерть и налоги», не так ли?

Никто из них ничего подобного не знал. Самые умные дети Нью-Йорка, студенты Грир-Академи, и никто из них понятия не имеет ни о смерти, ни о налогах, ни — если уж на то пошло — о песне «Я — морж».

Никто, кроме Лоретты.

— Леннон, бесспорно, был настоящим поэтом, — согласилась она. — Только вы сравниваете Божий дар с яичницей, вот в чем беда.

— Простите, а кто такой Леннон? — спросила одна из девочек.

— Господи помилуй! — Лоретта возвела горе свои очаровательные карие глазки.

— Джон Леннон, — повторила Сара.

— Кажется, это его застрелил какой-то псих рядом с комплексом «Дакота», — напряглась другая девочка.

«Хорошая тема для будущего урока, — отметила про себя Сара. — Что остается в памяти об ушедших людях? Что будут помнить о Вуди Аллене — его разводы или его прекрасные фильмы? Кем в глазах потомков останется Оливер Норт — национальным героем или предателем священных постулатов демократии? И неужели Джона Леннона, после всего им сказанного и сделанного, вспомнят лишь как человека, которого застрелил какой-то псих рядом с квартирным комплексом в западной части Нью-Йорка?»

Зазвенел звонок.

— Черт! — воскликнула Сара и улыбнулась.

Каждый день в конце каждого урока она повторяла это восклицание. В нем слышалось абсолютно искреннее сожаление — она действительно ненавидела школьный звонок, означавший окончание занятий. Но кроме всего прочего это стало чем-то вроде ее фирменного знака.

Лоретта подошла к ней.

— А может, тут все дело в сострадании? — предположила девочка. — Их называют поэтами потому, что все они — черные.

— Хорошая мысль, — заметила Сара. — Обсудим ее на следующем уроке.

* * *

Майкл вечно становился на сторону дочери. О чем бы ни заходил спор, он неизменно поддерживал Молли. Вот и сегодня Саре казалось, что она достаточно ясно все объяснила за обедом. Нет никакого смысла наряжать рождественскую елку, раз они уезжают в Сент-Барт двадцать шестого. А сегодня уже двадцать первое. Даже если они успеют установить и убрать ее к завтрашнему вечеру.

— Кстати, — добавила Сара, — о елке длиннее шести футов и речи быть не может.

— Шесть футов! Мамочка, но это же огрызок какой-то!

Естественная реакция Молли.

Двенадцати лет от роду, ни на миг не сомневающейся в том, что имеет надежного адвоката в лице отца и что присяжные уже вынесли вердикт.

Они только что вышли из дому на улицу. Стрелки часов приближались к семи тридцати. Падал снег.

— Даже если мы ее уберем к завтрашнему вечеру, — продолжила Сара, — в субботу мы уедем и вернемся не раньше...

— Зато пока мы не уехали, можно порадоваться, — заметил Майкл, ухмыляясь, как подкупленный судья.

В оливково-зеленой куртке с поднятым капюшоном он казался могучим пришельцем из лесного края.

— Конечно, целых четыре дня, — парировала Сара. — А потом нас не будет дома до третьего. А к тому времени без воды...

— Мы можем оставить ключ коменданту.

— А я не хочу, чтобы он заходил к нам в наше отсутствие.

— Я дам ему десятку.

— Дай лучше мне, папа, — вмешалась Молли. — Я останусь дома и буду ее поливать.

— Не сомневаюсь, — ответил Майкл, а Молли захихикала.

— А кто повесит гирлянду? — спросила Сара.

Последняя зацепка. Торг по мелочам.

— Я, — вызвался Майкл.

— Но не длиннее восьми футов.

— Договорились, — отозвался Майкл, пожимая ей руку и подмигивая Молли.

Они шли, запорошенные медленно кружащимся снегом, разглядывая выставленные на продажу вдоль домов деревья, держась за руки и стараясь подстраиваться друг под друга, словно во время прогулки по студенческому городку колледжа. Майкл был на три дюйма выше жены, но, будучи длинноногой, она без труда поспевала за ним. Сегодня Сара надела облегающие джинсы, массивные ботинки и светло-голубую куртку, а на коротко постриженные светлые волосы натянула красную шерстяную шапочку. Молли носилась впереди в поисках подходящей елки и «делала стойку» на каждое дерево побольше.

— Мама! — В ее голоске звенел триумф первооткрывателя.

Сара неохотно подошла поближе.

Девочка стояла рядом с коротеньким толстеньким человечком в коричневых шерстяных перчатках, зеленой шапке с ушами, коричневых вельветовых брюках и насквозь промокших ботинках с высокими голенищами. За его спиной тоненькая гирлянда фонариков опоясывала деревья, выстроенные в ряд вдоль кирпичной стены здания между китайским ресторанчиком и прачечной. Затянутой в перчатку рукой, невидимой в гуще ветвей, он обхватил тонкую верхушку понравившейся Молли елки. Он жевал окурок потухшей сигары и вопросительно смотрел на Сару.

Девочка застыла перед неказистой гирляндой, чрезвычайно гордясь тем, что отыскала такое безукоризненное дерево — не выше пресловутых восьми футов, в густой и пушистой мантии сине-зеленых иголок. В слабом сиянии фонариков волосы Молли, свисающие на лоб небрежными прядями, вдруг приобрели оттенок благородного старого золота.

Перед ее личиком, кружась, опускались снежинки. В радостном предвкушении глаза девочки стали большими-пребольшими. Внезапный порыв ветра подхватил завиток светлых волос и, словно за шелковой занавеской, на миг скрыл бледно-голубые глаза. В них, сияющих и полных надежды, казалось, светилась вся чистота Рождества. При виде Молли, замершей рядом со своим долгожданным трофеем, со своим драгоценным сокровищем, молившей взглядом об одобрении и поддержке, Сара вдруг почувствовала, что никогда больше не увидит своего ребенка таким невинным.

— Симпатичная, — сказала она и крепко прижала к себе дочь.

* * *

Дома их уже ждало сообщение. Красный огонек автоответчика мигал, как глаз неведомого чудовища.

— Майкл, — произнес женский голос. — Говорит Джеки Диас. Ты не смог бы перезвонить мне сразу же? Я — в конторе.

Оба разом посмотрели на часы.

Без тринадцати семь.

Через несколько секунд металлический голос автоответчика объявил число и время звонка:

— Понедельник, двадцать первое декабря, восемнадцать часов тридцать одна минута.

— Кто такая Джеки Диас? — спросила Сара.

— Отдел по борьбе с наркотиками, южный Манхэттен.

— Пусть подождет, пока мы пообедаем, — заявила Сара.

— А если что-то важное? — возразил Майкл. Он уже снимал трубку телефона.

— Майкл, ну пожалуйста, — протянула она. — Я только-только собиралась...

— Секундное дело, — ответил он, роясь в записной книжке.

Сара поморщилась и направилась к холодильнику. Майкл набрал номер. На другом конце города телефон звонил, звонил, звонил...

— Отдел по борьбе с наркотиками.

— Детектива Диас, пожалуйста.

— А кто говорит?

— Помощник прокурора Уэллес.

— Минуточку.

Майкл ждал. Где-то в глубине комнаты Сара с шумом совала пластиковые тарелки в микроволновую печь. Молли добралась до телевизора и включила МТВ.

— Привет, Майкл. Извини, что заставила тебя ждать. Ты можешь приехать прямо сейчас?

— А в чем дело?

— Видишь ли, я задержала мелкого торговца наркотиками, некоего типа по имени Доминик Ди Нобили. Взяла при продаже шести унций кокаина. После двух часов допроса он почти что раскололся.

— Насчет чего?

— Речь идет об организованной преступности.

— Через полчаса буду у себя в офисе.

* * *

Слабый снег перешел в настоящую метель.

Если бы не слова «организованная преступность», никто бы даже под страхом смерти не прибыл сюда в такой вечер; совещание отложили бы по крайней мере до окончания снегопада. Однако детектив второго класса Жаклин Диас и заместитель начальника подразделения Майкл Уэллес собрались-таки в комнате номер 667, чтобы выслушать Доминика Ди Нобили.

Джеки, миниатюрная пуэрториканка по происхождению, родилась и выросла в Бруклине, а образование получила в полицейской академии «Джон Джен». Майкл дал бы ей года двадцать три — двадцать четыре. Она до сих пор не успела сменить синие джинсы и куртку с капюшоном, в которых выходила на задание. Майклу уже доводилось работать с ней раньше, когда она служила агентом Отдела борьбы с уличной преступностью. Ей нравилось работать с Майклом, и сейчас она позвонила ему, поскольку, видимо, уцепилась за что-то серьезное в области его нынешних интересов.

Ди Нобили сдрейфил сразу же, стоило ей только предъявить ему полицейский жетон и надеть наручники на него и на своего информатора, которого усадили в другую машину и увезли в неизвестном направлении. Хороших «подсадных уток» найти не так-то просто, стоило ли «палить» его задаром? С другой стороны, Ди Нобили четко светило от пятнадцати лет до пожизненного заключения за преступление первой категории. Не успела Джеки еще зачитать задержанному его права, как он уже принялся молить о пощаде и кричать, что теперь его убьют, что его надо отпустить, поскольку раньше он ничем подобным не занимался...

— Выходит, ты у нас девственник?

— Нет, правда. Прошу, выслушайте меня, иначе меня убьют, точно убьют!

— И кто же тебя убьет?

— Они все!

— Что весьма сузило круг подозреваемых, — с улыбкой прокомментировала Джеки. — А потом выяснилось вот что...

Выяснилось, что Ди Нобили, официант по профессии, питал неудержимую страсть к лошадиным бегам. Хуже того, он играл, и неизменно проигрывал, и наконец задолжал одному манхэттенскому ростовщику около пятнадцати тысяч, а недавно не смог внести еженедельный взнос в размере 750 долларов. В результате такой небрежности он заработал хорошую взбучку, о чем напоминали синяки под глазами и распухшая губа. Более того, ростовщик пригрозил убить должника, если тот не вернет ему все пятнадцать штук плюс двухнедельные проценты к рождественским праздникам, которые не сулили бедняге ничего хорошего.

— Здесь-то и начинается самое интересное, — продолжала Джеки. — Ди Нобили поделился проблемами со своей подружкой, у которой очень неплохие связи — понятно? А именно, по словам Ди Нобили, капо из Куинса, где живет наш герой. Семья Колотти — слышал о таких?

— Слышал, — отозвался Майкл.

— Я многозначительно хмыкнула, поскольку запахло жареным, хотя он, конечно же, мог нести какую угодно чушь, раз уж попался на продаже кокаина. Этот самый капо приходится даме двоюродным братом и владеет рестораном на Форест-Хиллс. Зовут его Джимми Анджелли, иначе — Джимми Ангел. Знакомая личность?

— Отчасти.

— Итак, она отводит Дома к кузену, Дом объясняет, что ну никак не может раздобыть пятнадцать тысяч плюс проценты к Рождеству. Причем он свято верит, что ростовщик намерен его прикончить. Мы-то с тобой знаем, что никто никогда не убивает своих должников, потому что тогда денежки уж точно пропадут. Но Дом не в курсе таких простых вещей и «писает в штаны», поскольку считает, что Рождество ему придется встречать в аду. Джимми Ангел терпеливо его слушает, потому что подружка Дома действительно приходится ему кузиной и он должен оказать хоть какое-то уважение брату своего отца. Он спрашивает у Дома имя ростовщика, и тот называет некоего Сальваторе Бонифацио, также известного как Па...

— Парикмахер Сэл, — подхватил Майкл. — Семья Фавиола из Манхэттена.

— Семья Фавиола, — кивнула Джеки, — которая и сейчас, после того как Энтони отправился на отдых, остается в хороших отношениях с семьей Колотти.

— По крайней мере, мы придерживаемся такого мнения, — подтвердил Майкл.

— И мы тоже. Территории поделены, никто никого по пустякам не убивает. Пока что.

— Пока что, — согласился Майкл.

— Так вот. Ради кузины Джимми Ангел соглашается встретиться со своим знакомым капо из семьи Фавиола и спросить его, может ли он, то есть капо, уговорить Парикмахера Сэла перестать наезжать на близкого друга любимой кузины Джимми. Капо обещает попытаться что-нибудь сделать... В общем, все это происходило вчера. Дом должен был внести очередной взнос в прошлую пятницу, тогда же его и пропустили через мясорубку. В субботу он прогулял работу, потому что выглядел так, словно только что выбрался из-под асфальтоукладчика, а в воскресенье побежал к подружке, которая отвела его к Джимми Ангелу, ну и так далее.

— Понятно.

— А сегодня утром капо семьи Фавиола...

— А его-то как зовут?

— Ди Нобили не знает.

— Ладно.

— ...звонит Джимми Ангелу и делает контрпредложение. Ну, сперва идет обычная трепотня насчет уважения: мол, тут дело в уважении, когда ты должен человеку деньги и не платишь, то тем самым демонстрируешь недостаточное уважение, и так далее, и тому подобное, а затем сообщает, если друг его кузины готов отработать долг, то они не прочь ему кое-что поручить. Если он справится, в будущем возможны и другие поручения, до тех пор, пока он полностью не отработает долг. Естественно, продолжает он, этот шаг надо рассматривать только как услугу семьи Фавиола семье Колотти, дань уважения, ну и так далее — все та же трепотня о чести и достоинстве.

— Кажется, я догадываюсь, — бросил Майкл.

— Твоя прозорливость приводит меня в восторг.

— Дом выступит в роли курьера и доставит по адресу шесть унций кокаина...

— ...и, ни о чем не подозревая, вляпается в ловушку, которую мы готовили несколько недель. Конечно, ни одна из семей не знала о существовании ловушки, не знают они и сейчас. Вот в чем прелесть ситуации! Раньше он всего-навсего был в долгу у ростовщика из семьи Фавиола. Теперь же над ним нависла угроза со стороны семьи Колотти. Он в ужасе, поверь мне, Майкл, — усмехнулась Джеки. — Сейчас он мать родную готов продать.

— Отличная работа, — усмехнулся Майкл. — Пойдем дожмем его.

* * *

В комнате не было ни видеокамеры, ни пишущей машинки, никто не стенографировал, не делал записей и не подсматривал сквозь зеркало на стене. Предстоял абсолютно конфиденциальный разговор.

Ди Нобили оказался коренастым мужиком в спортивной куртке, серых фланелевых слаксах и синем свитере. Коричневые мокасины. Начинающие редеть волосы. Лицо тщательно выбрито. Если бы не синяки и разбитая губа, Майкл скорее всего принял бы его за отца семейства из пригорода, в школьные годы увлекавшегося американским футболом. Впрочем, по словам Джеки, все его спортивные увлечения — за исключением неподтвержденных сведений об участии в нескольких драках — сводились к занятиям бодибилдингом во время шестилетней отсидки за какое-то второстепенное правонарушение. Из дела следовало, что ему тридцать девять лет — на три года больше, чем Майклу. Даже в случае минимального наказания ему светило выйти на свободу в возрасте пятидесяти четырех лет. Хотя срок его сейчас не беспокоил. Он боялся, что его убьют.

— Ты ведь понимаешь, что целиком в наших руках? — спросил Майкл.

— Понимаю.

— Мы поселим тебя далеко отсюда, спрячем тебя от тех людей, но за это ты должен будешь в точности выполнять все наши указания. Или рискуешь выбирать между нами в суде и ими на улице.

— Я готов сотрудничать.

— Хорошо. Прочти и подпиши.

— Что это?

— Отказ от предъявления обвинения, — пояснил Майкл и передал Ди Нобили бумагу следующего содержания:

ОТКАЗ ОТ НЕМЕДЛЕННОГО

ПРЕДЪЯВЛЕНИЯ ОБВИНЕНИЯ

Я, Доминик Ди Нобили, подтверждаю, что был арестован за нарушение пункта 220.43 Уголовного кодекса штата Нью-Йорк (преступная торговля запрещенными к продаже веществами первой степени).

Мне были зачитаны мои конституционные права детективом второго класса нью-йоркской городской полиции Жаклин Диас, и я в полном объеме понимаю свои права.

Мне также было сообщено о моем праве опротестовать немедленное предъявление обвинения...

— Никто мне ничего такого не сообщал, — вставил Ди Нобили.

— Зато сейчас сообщают, — отрезал Майкл.

...опротестовать немедленное предъявление обвинения, и я полностью понимаю это мое право.

Осознавая все свои права, я проявляю готовность к сотрудничеству с властями. Тем не менее я не получил никаких обещаний относительно...

— Кажется, вы что-то говорили о моем новом месте жительства.

— Только в том случае, если ты нас не надуешь, — пояснила Джеки. — А если начнешь крутить, у нас по-прежнему остаются «светлячки» как вещественное доказательство, и можно не сомневаться, что...

— Какие еще «светлячки»?

— Меченые купюры. Двадцать три штуки, что ты получил за наркоту.

— А-а-а.

— Если ты попытаешься нас кинуть, все договоренности отменяются.

— Я вас не кину.

— Отлично. Тогда подписывай.

— Сперва дочитаю до конца.

...моего сотрудничества.

В интересах наиболее эффективного сотрудничества с властями я согласен с задержкой в предъявлении мне обвинения. Я поступаю таким образом, зная, что имею право на отказ от немедленного предъявления обвинения, и считая, что незамедлительное предъявление обвинения отрицательно повлияет на возможность моего сотрудничества с властями.

— А это еще что значит?

— Что, если мы предъявим тебе обвинение, они поймут, что ты попался.

— А-а-а.

— И ты станешь для нас бесполезен.

— А-а-а-а.

— Ну так как? — спросил Майкл. — Подпишешь?

— Конечно, конечно, — заторопился Ди Нобили.

Он подписал бумагу и проставил число. Джеки расписалась как свидетель.

— Отлично, — произнес Майкл. — Так где ты взял наркотик?

— В мясной лавке на Бруклине.

— Кто его тебе передал?

— Парень по имени Арти. Я видел его впервые в жизни. Я должен был войти, назваться и попросить свиных отбивных. Он передал мне пакет, по виду такой, словно там действительно было мясо, — ну, из такой белой жесткой бумаги, знаете?

— Кто тебя учил, что говорить?

— Парикмахер Сэл. Кроме него, я никого там не знал.

— А Джимми Ангел? Его-то ты тоже знаешь, не так ли?

— Ни разу с ним не встречался. Он просто двоюродный брат моей подружки.

— А ее как зовут?

— Я не хотел бы ее сюда вмешивать.

— Послушай, — отчеканила Джеки. — По-моему, ты не до конца понял, что тебе тут говорили. Ты помогать нам собрался или в игрушки играть?

— Чего?

— Назови ему имя твоей подружки. Перед тобой сидит заместитель начальника Отдела по борьбе с организованной преступностью, и лучше не отнимать у него времени.

— Ее зовут Люси.

— А дальше?

— Анджелли. Она кузина Джимми.

— Сэл сказал тебе, где взять товар, верно?

— Ага.

— И куда его доставить?

— Ага. Он назвал имя — Анна Гарсия. Мы должны были встретиться в Китайском квартале, у входа в ресторанчик, что торгует навынос.

— Мой псевдоним, — улыбнулась Джеки. — Я пришла с телохранителем, бугаем фунтов под двести, на случай если наш приятель Дом вдруг решит стукнуть меня по голове и смыться с товаром.

— Угу, — мрачно подтвердил Дом.

— И что дальше? — спросил Майкл.

— Он сказал, что в обмен на кокаин я получу двадцать три куска.

— Сэл так сказал?

— Ага.

— Кому ты должен был отдать деньги?

— Сэлу.

— Где?

— В ресторане под названием «Ла Луна».

— Где он находится?

— На Пятьдесят восьмой улице.

— Вы раньше там с ним встречались?

— Ага. Там я ему проценты отдавал.

— Сколько он с тебя брал?

— Пять процентов в неделю.

— Круче, чем в «Чейз Манхэттене», — вставила Джеки.

— На какое время назначена встреча?

— Сегодняшняя?

— Да, сегодняшняя.

— Сразу же, как доберусь.

— То есть часов в шесть, — заметила Джеки. — Ты несколько задержался, Дом.

— Да, я несколько задержался, — согласился тот, и в глазах его снова появилось выражение безысходности.

— Я хочу, чтобы ты ему позвонил, — сказал Майкл. — У тебя есть его телефон?

— Ага.

Майкл пересек кабинет и достал из ящика шкафа телефонную трубку, купленную сотрудниками технического отдела в «Радиошеке», затем присоединил к ней дополнительные наушники и приказал:

— Скажешь ему, что все прошло как по маслу, но у тебя спустило колесо, пришлось его чинить и ты только что из мастерской. Все ясно?

— Нет, я идиот.

Майкл поднял голову:

— Уважаемый, может, ты хочешь, чтобы я сейчас отправился отсюда домой?

— Простите, — спохватился Ди Нобили.

— Будешь и дальше умничать, — предупредил Майкл, — я и минуты лишней здесь не задержусь. Дошло?

— Да-да, конечно.

— Ну и прекрасно.

Майкл подсоединил кабель к записывающему устройству.

— А если он поинтересуется, почему ты так долго чинил колесо, ответишь, что сегодня выходной и к тому же плохая погода.

— Он поверит? — спросила Джеки.

— Думаю, поверит, — ответил Ди Нобили.

— Ты уж постарайся, — посоветовал Майкл. — Скажи, что принесешь деньги сразу же, вот только в пути можешь подзадержаться — улицы не очищены от снега, пробки, в общем, неси что попало. Мне нужно еще несколько часов. — Он повернулся к Джеки. — Тогда мы успеем спрятать на нем микрофоны.

— Что вы имеете в виду — спрятать на мне микрофоны? — встрепенулся Ди Нобили.

— Он до сих пор ничего не понял, — покачала головой Джеки.

— Да, мы спрячем на тебе микрофоны, — повторил Майкл. — Есть какие-то возражения?

— Нет, сэр.

— Ну и отлично. Звони.

Ди Нобили извлек из бумажника клочок бумаги, заглянул в него и, держа записку в левой руке, правой набрал номер. Оборудование позволяло одновременно записывать и прослушивать разговор. Майкл и Джеки оба надели наушники. Телефон зазвонил раз, и два, и три...

— Ресторан «Ла Луна», — произнес в трубке мужской голос.

— Позовите Сэла, — попросил Ди Нобили.

— А кто говорит?

— Доминик Ди Нобили.

— Он вас знает?

— Знает.

— Подождите.

Майкл ободряюще кивнул. Он заметил, что Ди Нобили прошиб холодный пот.

— Алло.

Мужской голос. Неприветливый.

— Сэл?

— Да.

— Говорит Дом.

— Куда ты запропастился, Дом?

— Я в автомобильной мастерской на Кэнал-стрит. Мне только что заклеили проколотое колесо.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени?

— Да, поздно, я знаю.

— Я жду твоего звонка с шести часов.

— Едва у меня спустило колесо, я начал искать телефон-автомат.

— Как все прошло?

— Отлично.

— Никаких проблем?

— Абсолютно никаких.

— И где ты сейчас?

— В гараже, где мне починили колесо. Остается только заплатить, и я выезжаю.

— Почему ты так долго возился с колесом?

— Сегодня же выходной. К тому же на улицах творится черт-те что. Опять же, я совсем не знаю этот поганый район, — импровизировал Дом. — Пока я нашел работающую мастерскую...

— Но теперь все в порядке?

— Да, я же говорил.

— Так когда ты доберешься? Я жду тебя уже целых два часа.

— Если хочешь, приеду прямо сейчас.

— Конечно, хочу.

— Но предупреждаю, Сэл, кругом сплошные пробки. Просто жуткий снегопад. Быстро может и не получиться при всем моем желании.

— Ты же на Кэнал, разве оттуда так далеко до Пятьдесят восьмой?

— Посмотрел бы ты, что здесь творится. Кругом море машин, и все...

— Мне наплевать...

— ...ползут, как черепахи. В жизни такого не видел.

— Тогда пересаживайся на собачью упряжку. Я буду ждать тебя здесь хоть до полуночи.

— Ну ладно, я просто предупредил.

— У меня на сегодняшний вечер больше ничего не запланировано, — отрезал Сэл и повесил трубку.

Ди Нобили покосился на Майкла.

— Отлично, — одобрил тот.

* * *

Стрелки часов уже приближались к десяти вечера, когда Ди Нобили вошел в ресторан «Ла Луна» на углу Пятьдесят восьмой улицы и Восьмой авеню. Под одеждой у него скрывались записывающее устройство и передатчик. На противоположной стороне улицы стояла пустая машина. Установленный в ней ретранслятор принимал сигнал от передатчика Ди Нобили и отправлял его, на гораздо более высоких частотах, Джеки и Майклу, которые сидели в неприметном седане в двух кварталах отсюда. Предстояло сделать две записи: одну — на устройстве Ди Нобили, другую — на магнитофоне в седане. Ди Нобили наказали не садиться рядом с проигрывателем или динамиком, а также не греметь посудой. По его словам, Сэл обычно вел деловые переговоры в тихом угловом кабинете недалеко от кухни. К тому же в такое время, в понедельник вечером, в ресторане не ожидалось большого наплыва посетителей. По крайней мере, они на это надеялись.

При покупке наркотиков у Ди Нобили Джеки пользовалась мечеными купюрами на сумму в двадцать три тысячи долларов, но сейчас предстояла совершенно иная операция, и те деньги могли потребоваться в суде, если информация Ди Нобили окажется бесполезной. Поэтому Майкл лично расписался еще за одну сумму, но имевшихся в наличии денег оказалось на пять тысяч меньше, чем требовалось. В ближайшие десять минут Дому как раз и предстояло объясниться с Парикмахером Сэлом по поводу недостачи. Потому они и тянули со встречей — чтобы придумать правдоподобную причину того, что курьер явился с восемнадцатью тысячами вместо положенных двадцати трех. По расчетам полицейских, нехватка денег в совокупности с объяснениями Дома послужит толчком к дальнейшему развитию событий.

Наушники они не надевали, чтобы не привлекать внимания прохожих, только отрегулировали уровень громкости приемозаписывающего устройства, установленного на полу машины. Со стороны они производили впечатление влюбленной парочки, не сводящей друг с друга глаз, и мало кто мог догадаться, что на самом деле видит двух полицейских, напряженно вслушивающихся в каждый звук. Медленно и бесшумно на машину падал снег, укутывая ее белоснежной шубой.

— Не очень-то ты торопился, — буркнул Сэл.

Сэл Бонифацио, обладатель грубого голоса, вспыльчивого характера и тяжелых кулаков. Парикмахер Сэл.

— Я же тебя предупреждал, — ответил Дом.

— Где деньги?

— Вот они.

Наступила тишина. Очевидно, Дом вытащил из кармана конверт и передал его Сэлу.

— Она проверяла порошок?

— Нет.

— Странно. Наверное, она нам доверяет, а?

Сэл рассмеялся. Дом присоединился к веселью. Бандитский юмор. Хороший повод для смеха.

— Как она выглядит?

— Кто?

— Телка. Анна Гарсия.

— Рыжая, симпатичная.

— Спасибо, Дом, — прошептала Джеки.

— Судя по твоим словам, неплохо бы пообщаться с ней поближе.

— Я тоже не прочь, — согласился Дом, и они опять рассмеялись.

— Похоже на собрание моего фан-клуба, — заметила Джеки.

— Значит, не проверяла? — уточнил Сэл.

— Она не предложила, и я тоже не стал высовываться.

— Разумно. Деньги пересчитал?

— Пересчитал.

— Тогда почему здесь только восемнадцать штук?

Майкл затаил дыхание.

— Ну... об этом-то я и хотел с тобой поговорить, — начал Дом.

— Слушаю.

— Видишь ли...

— Надеюсь, ты скажешь что-нибудь вразумительное, Доминик. Потому что если тебе не понравилось то, что случилось с тобой в пятницу, то ты еще не знаешь, каким я бываю, когда действительно рассержусь. Где остальные пять кусков?

— Видишь ли, по пути сюда...

— Ты добирался целых два часа, Доминик. Звонишь в восемь, приезжаешь в десять. Ты все делаешь с интервалом в два часа? Бабки получаешь в шесть, звонишь мне в восемь, являешься в десять, а пять штук неизвестно где? Куда ты дел деньги, Доминик?

— Я их проиграл.

— Ты их — что?

— Я...

— Ты покойник, Доминик.

— Послушай, Сэл, я...

— Нет, нет. Ты уже труп.

— Прошу тебя, Сэл. Я все объяс...

— Так вот какова твоя благодарность?! Значит, теперь я должен пойти к Фрэнки и рассказать ему, какой ты у нас игрок?

— Что за Фрэнки? — прошептал Майкл.

— Ты полагаешь, что можно просто так украсть деньги у...

— Я не крал их, Сэл. Я взял их взаймы.

— У кого, Доминик?

— У тебя. Временно.

— Доминик, ты уже должен мне пятнадцать кусков плюс проценты. В пятницу день платежа, и к тому сроку с тебя будет шестнадцать тысяч пятьсот. И у тебя хватает наглости сказать, что ты берешь у меня еще пять штук? И даже не спросив разрешения для начала?

— Я хотел сказать, как только увижу тебя. Вот видишь — я же говорю сейчас.

— Ты говоришь, что занял у меня еще пять тысяч, верно?

— Да.

— Идиот, ты не со мной в игрушки играешь. Ты поставил на кон деньги Фрэнки Палумбо!

— Отлично! — вырвалось у Майкла.

— Фрэнки делает одолжение этому придурку Анджелли из Куинса, чью уродину кузину ты трахаешь, или ты думаешь, об этом никто не знает? А между прочим, ты — женатый человек. А кстати, Анджелли в курсе, что он просил Фрэнки сделать одолжение женатому человеку, который трахает его кузину? И вот так-то ты благодаришь Фрэнки? Таково-то твое уважение к человеку, чью задницу тебе следовало бы целовать с утра и до вечера? Знаешь, что тебя теперь ждет? Сначала...

— Сэл...

— Сначала я лично вышибу из тебя дух за то, что ты поставил меня в идиотское положение перед Фрэнки, а затем передам тебя ему, и уж он-то сделает так, что тебе никогда в голову больше не придет воровать деньги у членов семьи Фавиола. Ты меня понимаешь, Доминик?

— Позволь мне снова поговорить с Джимми, прошу, — взмолился Доминик. — Позволь объяснить ему, что...

— Тебе не надо больше говорить с Джимми. Джимми сделал для тебя все, что мог. Но теперь это уже дело не семьи Колотти, а семьи Фавиола. Где твое уважение?

— Джимми может объяснить ему...

— И объяснять тут нечего. Ты спер пять тысяч у Фрэнки Палумбо после того, как он сделал тебе одолжение. Какие могут быть еще объяснения?

— Я думал, что беру в долг у тебя, Сэл.

— Ты хочешь сказать: ты думал, что крадешь у меня?

— Нет, нет. Я собирался платить тебе проценты, те же, что и прежде.

— Какие еще проценты? Козел вонючий, ты и сейчас-то не можешь выплачивать в срок, как же ты рассчитываешь платить еще за пять штук?

— Я думал, старая договоренность останется в силе.

— А меня ты спросил?

— Я собирался сказать тебе позже.

— Ты идиот, Доминик.

— Теперь я понимаю свою ошибку. Мне следовало сначала спросить тебя. Но я правда думал, что это твои деньги, Сэл. Я понятия не имел...

— Ну так вот, они — не мои.

— Я очень сожалею, что я так сильно подвел две семьи. Очень, Сэл.

— Раньше надо было думать.

— Я полагал, что беру деньги в долг.

— Придурок, — отрезал Сэл.

Майкл словно воочию видел, как он качает головой. Последовала долгая пауза. Джеки взглянула на Майкла. Он пожал плечами. Ожидание затягивалось.

— Скажу тебе всю правду, — нарушил молчание Сэл. — Это дело уже вне моего контроля, Дом. Ты действительно слишком далеко зашел на сей раз. Если я позвоню Фрэнки и расскажу ему, что произошло, он прикажет мне переломать тебе ноги и бросить в реку.

— Но может, когда будешь ему звонить, ты сможешь попросить его поговорить с...

— Я заранее знаю ответ. Он скажет: разбирайся сам и не приставай ко мне с такими пустяками.

— А может, Джимми согласится гарантировать заем...

— С какой стати?

— ...пока я его не отработаю.

— Каким образом ты собираешься отрабатывать? Что, снова отнести кокаин, получить за него деньги и потом пойти проиграть их? Ты так себе представляешь свою отработку, осел безмозглый?

— Он опять заводится, — заметила Джеки.

— Но можешь ты по крайней мере спросить? — взмолился Дом.

— Спросить о чем?

— Можно ли встретиться с Джимми и обсудить проблему.

— Он скажет: к чертям Джимми, и тебя к чертям тоже. Он уже пошел тебе навстречу, и вот какова твоя благодарность. Вот что он ответит, даю гарантию.

— Ну спроси его, Сэл. Пожалуйста.

— Значит, стрелка, да?

— Пожалуйста...

— Если я позвоню Фрэнки — я сказал «если», — он выставит свои условия, можешь быть уверен. Из-за тебя и так у обеих семей полно хлопот, а теперь ты еще предлагаешь забить стрелку, то есть свести вместе двух важных людей только затем, чтобы обсудить твою глупость. Однако ты нахал. И откуда ты знаешь, что Анджелли согласится гарантировать твой заем? С чего ты взял?..

— Я ничего не знаю. Моя знакомая попросит его.

— Та, кого ты трахаешь?

— Ну...

— Мне бы родиться дипломатом, — буркнул Сэл.

— Так ты позвонишь ему?

— Подожди здесь. Высунешь нос — уж лучше не останавливайся до самой Югославии.

Раздались звуки удаляющихся шагов. Теперь, когда разговор прекратился, до Майкла донесся обычный ресторанный шум — приглушенные голоса официантов и швейцаров, готовящихся к закрытию, звяканье столовых приборов, которые расставляли перед завтрашним нашествием посетителей, ток-шоу по радио. Они сидели и ждали, а снег все падал и падал.

— Ну так вот.

Снова голос Сэла, сперва издалека, затем, по мере приближения, громче и громче.

— Ты везунчик, Доминик. Он сказал, пусть Джимми ему позвонит, и они договорятся на после Рождества.

— Спасибо, — выдохнул Доминик.

— А пока все не решится, мой тебе совет: трахай его кузину так, чтобы дым шел, — бросил на прощание Сэл.

* * *

Полдень еще не наступил, но на пляже уже воцарилась непереносимая жара. Даже тень от полосатого зонтика не давала желанной прохлады, впрочем, Сара допускала, что дело тут не в погоде, а в рассказе ее сестры. Хите говорила, что в тот момент, когда ей открылась истина, она хотела убить своего мужа. На острове царили французские нравы, и женщины здесь ходили по пляжу без бюстгальтеров. Хите сидела с открытой грудью на полотенце под зонтиком и рассказывала, как ей хотелось врезать ему по морде молотком для отбивания мяса. Из-за того, что сестра сидела полуголая под взглядами прохожих, Сара чувствовала себя очень неловко. Сама она пока не набралась мужества избавиться от верхней части купальника. И возможно, никогда не наберется.

— Когда он спал, — горячилась Хите, — я умирала от желания взять молоток и расквасить ему физиономию.

— Ну, не преувеличивай, — протянула Сара.

— Честное слово. Размозжить ему голову, а затем убежать из дома и вообще из Штатов, исчезнуть в какой-нибудь из южных стран.

Пляж находился на южном берегу острова, в тихой бухточке вдали от многочисленных отелей, теснившихся на атлантическом побережье Сент-Барта. Дом их родителей располагался на небольшом, поросшем растительностью холме над пляжем. До соседнего жилья отсюда было не меньше километра, а до ближайшего хорошего отеля — двадцать минут езды. Молли ушла в дом прикорнуть. Иоланда, домоправительница родителей, вытирала пыль на деревянной веранде, с трех сторон опоясывавшей строение. Звук, издаваемый ее щеткой, придавал дополнительный зловещий фон и без того драматическому разговору. Начинался отлив. Небольшие волны лениво набегали на берег. Кругом царили покой и тишина, однако ее сестра рассказывала, что готова была совершить убийство. Сара не хотела слушать о подобных ужасах. Раскаленный пляж казался ей ловушкой.

— Тогда я уже узнала о его малютке, — продолжала Хите. — Он часто допоздна задерживался на работе, плел что-то о важных счетах. Я верила. Ее зовут Фелисити. Ее я тоже хотела убить. Как я хотела неожиданно вернуться домой, застать их в постели и убить обоих одним молотком, размолотить им лица до неузнаваемости, а потом исчезнуть. Затем бы я приехала сюда, но здесь меня стали бы искать в первую очередь, верно?

— Возможно, — согласилась Сара.

— Я узнала правду сразу после Хеллоуина. В воскресенье одна дама из нашего дома устроила вечеринку с переодеваниями. Я изображала из себя сексуальную ведьму, а Дуг нарядился волосатым колдуном. Какой-то тип в костюме Дракулы не давал мне покоя, все ходил за мной по пятам и делал вид, что хочет укусить меня в шею. Потом еще у Дуга хватило наглости заявить, что он ревновал, глядя, как граф нацелился на мою шею. Представляешь — он трахает малышку Фелисити до полусмерти по две, по три ночи в неделю, а потом разыгрывает сцены ревности из-за пьяного придурка с бутафорскими клыками.

Она недоумевающе тряхнула головой. Капелька пота проложила дорожку между ее обнаженными грудями.

— Позже тем вечером он ей позвонил, — продолжила она. — Тогда-то я все и узнала.

— Каким образом? — спросила Сара.

— Я встала пописать — стоит мне выпить побольше вина, и я всю ночь бегаю в туалет, а ты? Дуга в постели не оказалось. Время — три часа ночи. Я, естественно, недоумеваю: где Дуг? Логично, разве нет? В три-то часа? Может, Дуг в туалете? Тоже писает? Выходит, мне придется ждать своей очереди? Или мне лучше воспользоваться туалетом внизу, около кабинета? Но нет, Дуг не писает, туалет пуст. Итак, я, как говорится, облегчаюсь, возвращаюсь в спальню и вижу, что его постель до сих пор пуста. Так где же Дуг? Сгорая от любопытства — как любая другая на моем месте, как-никак три ночи, — я выхожу в холл, вижу свет в кабинете, зову: «Дуг!» — и слышу щелчок. Тихий такой щелчок, но я сразу понимаю, что кто-то повесил трубку. Три часа ночи, и мой муж звонит по дальнему телефону... И выходит он из кабинета, и на нем ничего нет, кроме пижамных брюк и мерзкой ухмылочки, и начинает мне заливать, что смотрел какое-то слово в словаре. «Слово?» — переспрашиваю я. «Оно меня достало, — говорит он, — не давало мне спать». «Слово? — спрашиваю я снова. — Какое слово?» Понимаешь, я все еще верю ему. Я все еще допускаю, что ослышалась, что он не мог звонить по телефону, возможно, он действительно просто закрывал словарь. «Эогиппус», — говорит он. Вот из-за чего он встал в три ночи. Эогиппус. «Древняя лошадь?» — уточняю я. «Да, именно, — отвечает он, — я хотел уточнить, как оно правильно пишется. Ну никак не мог заснуть». Ну, это еще достаточно правдоподобно, верно? То есть можно себе представить человека, которого мучает проклятый вопрос: «иу» или просто "у". Итак, три часа ночи, мы стоим в холле, и он мне рассказывает, что встал с постели, чтобы найти в словаре «эогиппус», и там просто "у", так что можно спокойно ложиться, что он моментально и делает и через минуту уже храпит, засунув руку мне между ног. Следующим вечером, когда я вернулась с работы, а он все еще у себя в конторе возится со своими важными счетами, сукин сын, я нахожу в словаре «эогиппус», оно действительно пишется без "и". Ладно, думаю я, случаются вещи более странные, чем мужчина, встающий в три ночи, чтобы проверить правописание слова «эогиппус». Но затем седьмого ноября приходит счет за телефон.

— О, — выдохнула Сара.

— Именно. Первого числа одиннадцатого месяца, в два часа сорок две минуты, там указан междугородный разговор с абонентом в Вилтоне, штат Коннектикут. Длительность двенадцать минут, так что, может, я не так уж ослышалась той ночью? Там есть номер телефона и все такое. Я звоню в телефонную компанию и говорю, что не знаю такого номера, не могут ли они сообщить мне, кому он принадлежит? Говорю очень спокойно и хладнокровно, именно так: «кому принадлежит?», хотя трубка у меня в руке ходуном ходит. И оператор отвечает, что владелец номера — некто Фелисити Куперман. А ее я отлично знаю — младшая машинистка у них в агентстве, которая, между прочим, разве что ковровую дорожку передо мной не расстилает, когда я там появляюсь. Девятнадцати лет от роду, и мой муж звонит ей в два сорок две ночи в праздник Всех Святых. Вот тогда-то я и решила размозжить ему голову молотком, как только подвернется возможность.

— Я рада, что ты не осуществила задуманного, — отметила Сара.

— Здравый смысл восторжествовал, — улыбнулась Хите.

Когда она улыбалась, она сама выглядела не больше чем на девятнадцать лет. Широкая девчачья улыбка, озорной прищур больших голубых глаз. Тридцать два года, а все еще похожа на подростка — упругие груди, плоский живот, длинные ноги и крепкое тело пловчихи (в школе она занималась плаванием). Конечно, детей-то нет. Что и к лучшему, учитывая ее нынешнюю ситуацию, подумала Сара.

— Я позвонила адвокату, которого порекомендовала мне та женщина, что устраивала вечеринку. Она сама разводилась три раза. Я сказала ей, что у моей подруги неприятности с мужем, и так далее, и тому подобное, в общем, врала как заведенная. Не думаю, чтобы она мне поверила хоть на йоту. Как бы то ни было, адвокат сказал мне, что надо установить слежку за мистером Дугласом Роувелом. Я согласилась, и вскоре выяснилось, что я ошиблась в своих предположениях. Он не трахает малышку Фелисити до смерти два или три раза в неделю. Он затрахивает ее до глухоты, слепоты и икоты ежедневно в обеденный перерыв, а уж потом — два или три раза в неделю, когда ему приходится задерживаться после работы над своими очень-очень важными счетами. Жаль, ты не слышала магнитофонные записи, это такая...

— У тебя есть записи?

— Если строго придерживаться фактов, у меня есть одна запись. Как-нибудь вечерком я тебе ее прокручу.

— Она здесь?

— Нет-нет. Вообще-то она в конторе у адвоката. Детям до шестнадцати прослушивание строго запрещено. Название — «Дуг и его Великолепный Член», в главной роли девятнадцатилетняя Фелисити Куперман, обессмертившая свое имя незабываемым монологом: «Я обожаю целовать твой огромный, восхитительный член, о, я сразу кончаю, когда целую его!» Сука! — вспыхнула Хите и в ярости стукнула кулаком по сухому песку. — Я готова была убить их обоих. Молотком!

— Не рассказывай Майклу, когда он сюда приедет.

— А кстати, когда его ждать?

— Как только он сумеет вырваться. Его держит на работе какое-то важное дело.

На календаре было двадцать восьмое декабря.

Сара увезла Молли на следующий день после Рождества. Майкл по-прежнему оставался на севере. Как раз сегодня должно было состояться какое-то важное совещание, и окружной прокурор настаивал на его присутствии. Хите еще не сообщила родителям, что они с Дугом разошлись. Ну и сценка предстоит! Как, малыш Дуг?! Милый малыш Дуг?! Да, мамочка, милый малыш Дуг с его огромным восхитительным членом, который просто обожает целовать крошка Фелисити. Сейчас родители находились в Лондоне, куда они ездили в это время каждый год.

«Никуда не торопитесь, дети. Мы вернемся не раньше середины января».

— А когда Майкл все-таки приедет...

— Что тогда?

— Одень бюстгальтер.

— Мама! — Двенадцатилетняя Молли стояла на веранде с глазами, сонными, как у восьмилетней, и в одних пижамных брючках, словно брала пример с тетки. Загорелая до черноты после всего лишь двух дней, проведенных под карибским солнцем, она спросила, щурясь от света: — Можно мне пойти купаться?

— Иди сюда, малышка, — позвала дочь Сара.

Хите бросила на сестру недовольный взгляд. Она еще не закончила свой монолог и считала нежелательным присутствие ребенка. С нетерпением и осуждением во взоре она смотрела, как Сара тискает Молли, расспрашивает, как ей спалось, отправляет к Иоланде за молоком с печеньем и обещает, что потом они вместе с тетей Хите отправятся купаться. Тетя Хите воспринимала эту сцену крайне неодобрительно. Существуют более интересные темы для разговоров, чем те, что ведутся с двенадцатилетними девчонками. И потом, почему Сара так любит называть себя «мамочкой» и сюсюкает, как с младенцем, с девицей, у которой уже грудь растет? Все эти мысли явственно читались на лице Хите, когда Молли босиком зашлепала обратно в дом.

— Мне хотелось переспать с любым, кто только носит брюки, — продолжила она. — Ты когда-нибудь испытывала подобное?

— Нет, — ответила Сара.

— Сначала убить его, а потом переспать со всеми строителями Нью-Йорка, — пояснила Хите.

Сара бросила взгляд на веранду. Ее дочь уже скрылась внутри дома.

— Просто неудержимое желание отомстить. Не обычное настроение гульнуть на стороне — чего я, кстати, никогда не делала, дура этакая. А ты?

— Что — я? — не поняла Сара.

— Гуляла на стороне?

— Обманывать Майкла?

— Ну кого же еще тебе обманывать? По-моему, именно он является твоим мужем.

— Нет, я никогда его не обманывала.

— С тех пор как я узнала про Дуга, я переспала с шестнадцатью мужиками. А ведь не прошло и двух месяцев. Шестнадцать мужиков меньше чем за два месяца — получается новый мужик каждые четыре дня, если округлить. Если бы мой адвокат узнал, он бы меня убил.

— По-моему, тебе следовало бы быть осторожнее, — заметила Сара.

— С такой-то пленкой в руках?

— Я говорю не о разводе, а о...

— К черту безопасный секс, мне теперь все равно. Кстати, Майкл был у тебя первым?

— Нет, — ответила Сара.

— А кто?

— Один парень в колледже.

— Ты никогда мне не рассказывала.

— И неловко чувствую себя даже сейчас.

— Я вышла за Дуга девственницей. — Голос Хите вдруг задрожал. — Черт! — воскликнула она и потянулась за сумочкой. Едва она успела выхватить платок, как глаза ее наполнились слезами. — Я ненавижу этого негодяя, — всхлипнула она. — Действительно ненавижу. Я могу простить ее, она, в конце концов, не более чем глупая, доверчивая девчонка... Нет, ни фига, я ненавижу их обоих!

Хите уткнулась лицом в платок и горько разрыдалась.

* * *

— Видал? — спросил Эндрю.

— Крепенькая девица, — отозвался Вилли.

Они шагали по пляжу, направляясь к тому месту, где Эндрю оставил «фольксваген». Полчаса назад здесь, перед большим домом, не было ни души, только одеяло, полосатый зонтик и книжка в бумажной обложке, оставленная открытой на полотенце. Эндрю всегда замечал такие детали. Книжка в бумажной обложке. Любовный роман. Он тогда еще поинтересовался про себя, кто его читал. Теперь он задавался вопросом, которой из двух блондинок принадлежала книжка. Той, с обнаженной грудью, которая плакала, или другой, что ее утешала. Любопытно — они сестры или нет? И где живут — в этом доме?

— Я хотел сказать: ты заметил, что она плачет? — уточнил он.

— Нет. Которая?

— Та, что без лифчика.

— Нет, не заметил. Если хочешь знать мое мнение, так они сами напрашиваются на неприятности, разгуливая в чем мать родила. Даже если у здешних французов действительно такой обычай.

— Они не француженки, — возразил Эндрю.

— Откуда ты знаешь?

— Книжка была на английском. Я прочитал название.

— Какая еще книжка?

— Та, что на полотенце.

В раннем детстве Эндрю был таким же блондином, как те женщины, мимо которых они только что прошли. Потом его волосы становились все темнее и темнее, пока не приобрели нынешний каштановый оттенок. Его голубые глаза тоже потемнели с годами, а уши, хотя и были несколько великоваты для его лица, торчали уже не так, как прежде. Такое в конце концов происходит со всеми детьми с большими ушами, но он до сих пор носил довольно длинные волосы, возможно, как воспоминание о тех днях, когда прятал уши под прической.

Теперь перед ними расстилался абсолютно пустынный пляж. Полосатый зонтик остался метрах в ста позади. До машины предстояло пройти еще где-то с полмили, возможно, чуть больше. Разговор снова коснулся дела.

— Сколько они просят? — спросил Эндрю.

— Не забывай, что они — дилетанты, — отозвался Вилли.

— Самый дерьмовый вариант. Ты объяснил им суть сделки?

— Они все понимают. Позволь мне объяснить тебе кое-что. — Вилли огляделся по сторонам, хотя вокруг не было ни души.

Эндрю нравилось, как выглядит Вилли. Ему ведь не меньше шестидесяти, лет на тридцать больше, чем Эндрю, но он производил впечатление здорового счастливого человека, полжизни проведшего на пляжах Карибского моря. Эндрю решил, что они оба примерно одинакового роста и веса — около шести футов, сто восемьдесят фунтов, — но Вилли, похоже, в гораздо лучшей форме. Оба сегодня надели купальные шорты. Эндрю еще как следует не загорел: он прилетел только вчера.

— Им наплевать, — продолжал Вилли. — Они не умеют заглядывать вперед. Считают, что, раз уж они что-то имеют, это продлится вечно и спрос никогда не пойдет на убыль. Они твердят, что им не нужно то, что мы предлагаем, их дела идут прекрасно, и не надо ничего менять. Если стул не сломан, зачем нести его в починку, понимаешь? Они просто не заинтересованы. Я им твержу: мы сделаем всю работу, мы договоримся с китайцами, мы найдем корабли, организуем погрузку и разгрузку — а им все равно. Поскольку они считают, что мы им не нужны, им и на сделку плевать. Тупые дилетанты, им не дано увидеть красоту нашего проекта.

— С кем ты разговаривал? — спросил Эндрю.

— С Алонсо Морено.

— Он знает, что я здесь?

— Знает.

— Он знает, что мы ждем ответа?

— Знает и об этом. Эндрю, говорю тебе, им наплевать.

— Где он живет?

— У него дома по всему архипелагу. Живет, где хочет.

— Где его дом на этом острове?

— Не знаю.

— Я думал, ты разговаривал с ним.

— Разговаривал.

— И ты не знаешь, где он живет?

— Если тебя зовут Алонсо Морено, то ты не раздаешь направо и налево карточки со своим домашним адресом.

— Как ты связываешься с ним?

— Через официанта в отеле. Я говорю ему, что хочу встретиться, он звонит Морено и все организует.

— Где ты с ним встречался?

— На яхте. Они подобрали меня в доке в Густавии.

— Передай своему приятелю-официанту, что я лично хочу побеседовать с Морено.

— Он пошлет тебя к черту, Эндрю.

— Все-таки передай, — улыбнулся Эндрю.

От его улыбки леденило кровь. Вилли сразу вспомнился отец Эндрю в молодые годы.

— Постараюсь что-нибудь сделать, — сказал он. — Какое время тебя устроит?

* * *

Поскольку Фрэнки Палумбо из манхэттенской семьи Фавиола, исключительно по доброте душевной, согласился еще раз выслушать очередной бред о несчастном воришке, имевшем какое-то отношение к Джимми Анджелли из семьи Колотти, что в Куинсе, то ему и принадлежало право выбирать место для стрелки.

Люси Анджелли получила информацию от своего кузена и немедленно позвонила Дому Ди Нобили, чтобы поставить его в известность о месте и времени встречи. Еще она сообщила, что в его присутствии нет необходимости; его судьбу решат между собой в частной беседе два капо. Дом тут же передал все Майклу.

Плохо, что они хотели разговаривать без Дома — значит, не удастся послать его на встречу с микрофоном под одеждой. Но прокуратура, ФБР и нью-йоркская полиция давно уже установили прослушивающие устройства в большинстве мест, облюбованных бандитами для деловых встреч. Майкл сделал несколько звонков, чтобы выяснить, относился ли к таким местам ресторан «Романо» на улице Мак-Дугал. Оказалось, что нет. Значит, предстояло начинать с нуля.

Накануне Рождества ресторан удостоили своим визитом четыре детектива из прокуратуры под видом пожарных, обремененные топорами, шлангами и прочей атрибутикой. Целью их посещения было ликвидировать небольшой пожар, таинственным образом возникший по причине короткого замыкания в подвальной части помещения. Пока они поливали, рубили, колотили, кричали и препирались, им удалось незаметно подключиться к телефонной линии, чтобы обеспечить источник питания «жучкам», которые они разместили на подвальном потолке и, соответственно, на полу расположенной выше залы. Этот передатчик размером в пятидесятицентовую монету располагался непосредственно под престижным угловым столиком, который давно облюбовал для себя Фрэнки Палумбо. Хозяин ресторана «Романо» дал «пожарным» на прощание четыреста долларов, поскольку знал, что именно пожарные — самые большие воришки, и ему еще повезло, что они не приложились к контрабандному двадцатилетней выдержки виски, хранившемуся вдоль стены напротив пожарного крана и телефонного коммутатора.

В три часа тридцать минут двадцать восьмого декабря, в то самое время, когда Сара, Хите и Молли плескались в ласковых теплых волнах рядом с родительским домом в Сент-Барте, Майкл сидел в припаркованной машине вместе с помощником окружного прокурора по имени Джорджи Джардино, знаменитым своей ненавистью к гангстерам.

Дед Джорджи родился в Италии и получил американское гражданство только после пяти лет жизни в Штатах. К тому времени он имел все основания считаться американцем итальянского происхождения. Джорджи полагал, что это справедливо. Его родители появились на свет в семье американцев итальянского происхождения, но сами таковыми уже не являлись. Они были просто американцы. Двое встречавшихся сегодня в ресторане мужчин тоже родились в Америке и, вопреки своим итальянским фамилиям, тоже были американцами. И в самом деле, ни Фрэнки Палумбо, ни Джимми Анджелли не ощущали ни малейшей связи со страной, столь же далекой для них, как какая-нибудь Саудовская Аравия. Даже их родителей, также уроженцев добрых старых Соединенных Штатов, нимало не волновало, что творится в далекой Италии. Почти никто из них так ни разу в жизни туда и не соберется. Для них Италия — чужая страна, где, по слухам, кормят гораздо хуже, чем в любом итальянском ресторане Нью-Йорка. В этом их коренное отличие от ирландцев или евреев, чья упрямая привязанность к Северной Ирландии или Израилю в другой, менее терпимой стране могла бы показаться подозрительной. Парадоксально, что, хотя эти подонки именовали себя итальянцами, итальянского в них было не больше, чем в Майкле. Или в Джорджи Джардино, если уж на то пошло.

Нравится вам или нет, но Фрэнки Палумбо и Джимми Анджелли — американцы. И подобно другим законопослушным американцам, они верят в свободное общество, где каждый, кто готов много трудиться и соблюдать правила игры, может добиться успеха и счастья. Пусть правила их игры отличаются от принятых большинством их соотечественников, но они их чтут и чтили всегда. И в награду получили-таки преуспеяние. Джорджи ненавидел их и их поганые правила. Более того, он искренне верил, что, пока последний мафиози не окажется за решеткой, все остальные американцы с итальянскими корнями не перестанут ловить на себе подозрительные взгляды. Вот почему он сидел сегодня рядом с Майклом в холодной машине в двух кварталах от ресторана «Романо», чтобы прослушать и записать разговор пары американских гангстеров в итальянской забегаловке.

Первым на сцене появился Джимми Анджелли, один из бригадиров семейства Колотти из района Куинс.

— О, мистер Анджелли, рад вас видеть. Что-то вы редко стали появляться в городе.

Говорил явно владелец ресторана.

Под «городом» подразумевался Манхэттен.

Все жители Нью-Йорка знают, что есть Бронкс, Куинс, Бруклин, Стейтен-Айленд — и есть Город.

Анджелли пришел не один. Имя его спутника удалось разобрать только тогда, когда он приказал: «Дэнни, сядь вон там».

Пока вторая договаривающаяся сторона не явилась, Анджелли указал своему телохранителю место спиной к стене, откуда тот мог хорошо видеть любого входящего через главную дверь. Пара-тройка разборок в ресторанах — и вы быстро понимали, где и кому надо сидеть.

Фрэнки Палумбо и его громила пришли минут через десять, с умышленным опозданием, как и следовало оскорбленному капо манхэттенского семейства Фавиола. В конце концов, какой-то придурошный воришка, пользующийся поддержкой семьи Колотти, нагрел его на пять кусков после того, как Фрэнки оказал коллегам услугу. И теперь он мог вести себя не как простой лейтенант, один из сотни в структуре клана Фавиола, а как самый важный босс.

Во время недавнего процесса Энтони Фавиола, осужденного и приговоренного к заключению главы печально знаменитой манхэттенской семьи, обвинение предоставило в качестве вещественного доказательства записи, сделанные за целый год прослушивания его разговоров. На одной из них некто, идентифицированный как Энтони Фавиола, помимо всего прочего, приказал двум боевикам совершить несколько убийств в штате Нью-Джерси. Защита вызвала свидетелем в суд его младшего брата Руди, и тот под присягой подтвердил, что ту ночь, когда Энтони якобы звонил из дома матери в Ойстер-Бей, штат Нью-Айленд, он на самом деле провел у себя на вилле в Стонингтоне, штат Коннектикут, за игрой в покер в компании шести уважаемых бизнесменов. Все шесть поочередно предстали перед судом, и каждый действительно подтвердил, что в тот вечер в восемь часов двадцать семь минут — когда, по утверждению обвинения, и прозвучало по телефону преступное распоряжение, Энтони как раз выигрывал очередную сдачу. Присяжные не поверили ни одному их слову.

Теперь Энтони сидел в тюрьме особо строгого режима в Ливенворте, штат Канзас. Суд приговорил его к пяти пожизненным срокам заключения — четыре из них за те самые убийства, а пятый в соответствии с законом, по которому убийство, совершенное в интересах преступной группировки, карается также пожизненным заключением.

Энтони находился под замком двадцать четыре часа в сутки, и доступ посетителей к нему был также строго ограничен, поскольку его специально послали в федеральную тюрьму, расположенную как можно дальше от его родных, друзей и соучастников. Некоторые упрямцы настаивали, что и из тюремной камеры он по-прежнему руководит делами своей организации, но по информации, которую с большим трудом удалось собрать прокуратуре, новым боссом стал — с благословения Энтони — его правая рука и первый заместитель, верный до конца братец Руди. В соответствующих кругах Руди любовно называли «Счетовод», хотя бухгалтерская профессия была ему совершенно чужда. Просто когда оба брата были еще простыми бойцами в банде Торточелло, Руди пользовался репутацией большого мастера сводить счеты.

Сидевшие в холодной машине Майкл и Джорджи надеялись услышать нечто, что позволило бы связать имя Руди Фавиола с передачей наркотиков близ забегаловки в Чайнатауне. Шесть унций кокаина тянули на преступление первой категории. Если суметь связать его с прочими правонарушениями, совершенными Руди за последние три года, и подвести все это под статью 460 пункт 20 «О борьбе с организованной преступностью», то, возможно, его удастся отправить в Канзас к братцу. Правда, учитывая характер преступлений, — в тюрьму штата, а не в федеральную.

— Привет, Джим, — поздоровался Палумбо. — Давно ждешь?

— Только пришел, — ответил Анджелли. — Отлично выглядишь, Фрэнк.

— Да можно бы сбросить пару фунтов, — пожаловался Палумбо. — Туда, Джой. — И указал своему громиле, куда сесть.

Оба заказали по бокалу вина.

В микрофонах зазвучала обычная преамбула любого мафиозного разговора.

Вопросы о семье, здоровье, демонстрация уважения, пиетета и восхищения.

Из пустого в порожнее, как сказала бы Джеки Диас.

Обед никто из них не заказал.

Палумбо довольно быстро перешел к делу.

— И как ты предлагаешь поступить с тем придурком, которого ты мне прислал?

— Да я его и в глаза не видел, — признался Анджелли.

— Так вот ты кого мне рекомендуешь? Человека, которого сам ни разу не встречал?

— Я хотел оказать услугу моей кузине.

— Мне ты тоже оказал неплохую услугу — он нагрел меня на пять кусков.

— Фрэнки, ты получишь назад свои деньги.

— Когда? И как?

— Именно это я и хотел с тобой обсудить.

— И ты надеешься, что после нашего разговора все пойдет как по маслу?

— Надеюсь.

— Пока что я еще не слышал твоего плана. Мне известно только одно: какой-то хрен спер у меня пять штук баксов. И если верить Сэлу, там еще пятнашка повисла плюс проценты. Кто он такой, этот тип, что ты идешь на все ради него? У нас пока что хорошие отношения, но если мы не проявим осторожность, их можно и испортить, причем из-за одного-единственного недоумка.

— Вот почему мы здесь, — отозвался Анджелли. — Чтобы ничего подобного не произошло.

— Если бы не ты, сейчас было бы уже поздно разговаривать. С ним бы уже давно покончили.

— Знаю.

— Мы пошли на очень большие уступки, Джим...

— Тоже не спорю. Потому-то я сюда и пришел сегодня, Фрэнк. Чтобы попросить тебя: давай не выпускать ситуацию из-под контроля. Чтобы не натворить глупостей, которые могут вызвать трения между нашими семьями. Мы этого не хотим, и я не сомневаюсь, что вы — тоже.

— Да кто же он такой, в конце концов, сам Папа Римский, что ли, что ты его так защищаешь?

— Моя кузина его любит, что я могу поделать?

— Она знает, что он женат?

— Знает. Но он собирается развестись.

— Как же, держи карман.

— Он ей так сказал.

— Как мы решим нашу проблему, Джимми?

— Как бы ты хотел, Фрэнк? Ты пострадал, ты и ставь условия.

— Я рад слышать такую речь.

— Порядок есть порядок.

— Даже не знаю, что и сказать. Деньги украдены, понимаешь? Если я пойду наверх, знаешь, что я услышу? «Украли деньги? Да ты что? Ты сам отлично знаешь, что делать в таких случаях. И нечего беспокоить меня по таким пустякам». Вот что я услышу.

— Я думал, — произнес Анджелли с глубоким вздохом. — Я думал... ну, мы все идем на уступки.

Ты, я... Руди. Между другими семьями случались неприятности, между нами — никогда. Потому что в наших отношениях всегда царило уважение. Я прав, Фрэнк?

— Царило — до сих пор.

— Нет, Фрэнки, не говори так, прошу. Случившееся — не знак неуважения Колотти к Фавиола. Вовсе нет. Мы имеем дело с лохом, с человеком без головы на плечах. Ди Нобили — последний лох, я согласен. Я говорил моей кузине — не понимаю, что она в нем нашла. Женщины... Что тут скажешь? Он лох, он неудачник, он жалкий воришка, я полностью с тобой согласен. Но еще он — мелюзга, не достойная внимания, понимаешь, Фрэнк? Мы можем решить эту проблему, не прибегая к крайним мерам. Вовсе не обязательно делать серьезные шаги, понимаешь? Зачем Руди тратить время на обдумывание каких-то действий из-за подобных мелочей. Что я думал: если ты с ним поговоришь, он может, просто от доброго сердца, дать этому идиоту передышку. Вот все, о чем я прошу. Придумайте, как он может отработать долг. Пятнадцать и еще пять, пусть он работает как проклятый, чтобы вы их с него сняли.

— Ты выступишь его гарантом, Джимми?

— Это уж слишком, Фрэнк. Я его даже не знаю. Он — всего лишь какой-то хрен, с которым связалась моя кузина. Я прошу за нее, не за него. Она — моя плоть и кровь, Фрэнки. Она моя родня. Мы росли вместе. Как мы с тобой. И как Руди.

— И Руди, да?

— Если ты поговоришь с ним...

— Ты отстал от жизни, Джим.

— Что?

— Ладно, попробую что-нибудь сделать, — заявил Палумбо, завершая разговор. — Поговорю с Ле (грохот отодвигаемого стула заглушил конец слова)... и передам тебе решение. Больше я сейчас ничего не могу сказать. Ничего не обещаю.

— С кем? — встрепенулся Майкл.

— Ш-ш-ш-ш!

Гангстеры еще продолжали разговор, обменивались словами прощания, передавали приветы, благодарили друг друга за время, потраченное на обсуждение столь важной проблемы. Но деловая беседа подошла к концу, больше обсуждать было нечего. Затем снова скрип отодвигаемых стульев, звучавший в микрофонах, как рокот сходящей с гор лавины. Удаляющиеся шаги. И вдалеке — голос владельца ресторана, благодарящего за посещение. Захлопнувшиеся двери. И наконец, только обычный ресторанный гомон.

— Какое имя он назвал? — спросил Майкл.

— Звучало как «Лена».

— Мне тоже так показалось.

— Что еще за «Лена»?

— Понятия не имею.

— Тебе имя Лена о чем-нибудь говорит?

— Может, так зовут его жену? Может, Палумбо собирается обсудить проблему с ней?

Майкл выразительно посмотрел на партнера.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Джорджи.

* * *

— Ничего не слышно, — пожаловалась Сара. — Ты где?

— В конторе, — ответил Майкл. — Может, перезвонить?

— Давай лучше я.

— Но отсюда дешевле, разве нет?

— Все равно я перезвоню.

— Ну ладно, — согласился Майкл и повесил трубку.

Когда он позвонил, Сара как раз переодевалась к обеду, и теперь она стояла в одном белье в самой просторной в доме комнате для гостей, которую она занимала как старшая, когда они приезжали вместе с сестрой. Всего в доме насчитывалось четыре спальни, все на втором этаже, все с прекрасным видом на океан. Из главной, например, с окнами на юг, открывался восхитительный морской пейзаж — безбрежный океан до островов Статиа и Сент-Китс. А за домом виднелась горная дорога к зданиям, окружавшим отель в Морн-Лури. По вечерам ее живописно подсвечивали электрическими огнями. Сидя за туалетным столиком лицом к окну, Сара набрала номер офиса мужа. За открытыми ставнями солнце начало погружаться в океан, окрасив небо в разноцветье заката.

— Уэллес, Отдел по борьбе с организованной преступностью.

— Здравствуйте, мистер Уэллес. Я хочу сообщить о преступлении.

— Что случилось, мэм? — подхватил он, сразу узнав ее голос.

— Преступное пренебрежение супружеским долгом.

— В уголовном кодексе нет такой статьи, мэм. Есть пренебрежение обязанностями родителя — параграф два-шесть-один...

— Нет, в моем случае пострадал не ребенок, а взрослый, — объявила она.

— Взрослый, понятно. Пол пострадавшего?

— Женский, мистер Уэллес. Очень женский. Майкл, я начинаю чувствовать себя брошенной. Когда ты...

— Я понял, мэм. Преступная халатность, параграф один-два...

— ...когда ты наконец приедешь?

— Сразу, как только освобожусь, дорогая.

— Я скучаю по тебе.

— И я тоже. Но я не могу бросить дело на полдороге. Кажется, нам удалось напасть на нечто важное. Чтобы сказать точнее, надо копнуть еще глубже. Однако, как бы ни сложились обстоятельства, к Новому году я обязательно приеду.

— То есть до отъезда домой нам удастся провести вместе всего день или два.

— Целых три дня и три ночи.

— Все-таки я не понимаю, почему такая срочность. А еще кому-нибудь Сканлон отменил отпуск или только тебе?

— Джорджи пришлось задержаться до завтра.

— А почему ты тоже не едешь завтра?

— Тогда некому будет вести дело.

— Какое дело?

— Секрет.

— Даже от меня?

— Даже от тебя.

— Сокрытие информации от супруги — преступление категории Г, за которое предусмотрено наказание сроком...

— Я люблю тебя, — перебил он.

— Я тоже люблю тебя. Пожалуйста, приезжай поскорее.

— Как смогу, дорогая. Какие у тебя планы на сегодняшний вечер?

— Завтра уезжает моя сестра...

— Знаю.

— Иоланда сейчас кормит Молли. А мы с Хите, как большие, пойдем обедать в ресторан.

— Что на тебе надето?

— В данный момент или что я собираюсь одеть вечером?

— А что мне больше понравится?

— В данный момент, но я очень тороплюсь.

— Все равно скажи.

— Шелковый белый лифчик и такие же трусики.

— М-м-м-м-м. И туфли на высоком каблуке?

— Пока нет. Перезвони попозже, поболтаем на сексуальные темы.

— Когда?

— После одиннадцати все уснут.

— А почему бы тебе самой не позвонить мне?

— Хорошо. Но предупреждаю — постарайся выгнать всех посторонних из кабинета.

— Буду ждать.

— И я тоже.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — проворковала она.

— Потом, — отрезал он и повесил трубку.

* * *

Где-то дальше по коридору раздался смех.

Здание настолько опустело, что любой звук в нем отдавался эхом. На этой неделе в уголовном суде слушалась лишь пара-другая второстепенных дел да проходили заседания, связанные с текущими арестами. В огромном сером комплексе на Центральной улице осталось лишь минимальное число сотрудников, необходимое для того, чтобы колеса правосудия не перестали вращаться вовсе. Майкл в одиночестве сидел перед компьютером в кабинете на шестом этаже. Настенный календарь показывал сегодняшнее число — 28 декабря, на циферблате часов мерцали цифры 18.37. Он собирался поработать еще несколько часов, а потом закруглиться, поймать такси и поехать в ресторан съесть хороший кусок мяса. Он чувствовал себя как единственный уцелевший после взрыва атомной бомбы. Смех в коридоре затих. По мраморному полу за дверью процокали женские каблучки, и снова воцарилась тишина. Майкл обратился к экрану.

В память компьютера были занесены не все записи, связанные с делом Фавиолы. Всего набралось более восьми тысяч часов записанных разговоров, из которых чуть более половины успели перенести на компьютерный диск за время, прошедшее с прошлого августа, когда завершился процесс. Кстати, процесс весьма скучный. До начала суда прокурор чуть ли не под микроскопом изучал каждую запись. Собранную информацию использовали для того, чтобы навечно упрятать за решетку Энтони Фавиола, но больше на него ничего не нашлось. Когда Майкл обратился в архив прокуратуры, его даже спросили, зачем ему нужен этот хлам. Он ответил, что собирается провести дополнительный анализ, и больше вопросов ему не задавали. Никто и не ждал, чтобы он назвал истинную причину; все знали, что между различными подразделениями правоохранительных органов ни на минуту не затихала острая конкуренция. Помимо всего прочего, это тоже явилось одной из причин, почему Сара сейчас отдыхала на Карибских островах, а Майкл торчал в Нью-Йорке и выискивал хоть какое-то упоминание о человеке по имени Лена.

«Ладно, попробую что-нибудь сделать, — сказал тогда Палумбо. — Я поговорю с Леной и сообщу тебе решение. Больше я сейчас ничего не могу сказать. Ничего не обещаю».

Никто в окружной прокуратуре не сомневался, что, когда Энтони Фавиола отправился в места не столь отдаленные, кресло босса занял его младший братец Руди. Но Палумбо не сказал, что обсудит проблему с Руди. Наоборот...

Майкл снова включил пленку.

— И Руди, да?

— Если ты поговоришь с ним...

— Ты отстал от жизни, Джим.

— Что?

В голосе Палумбо звучала насмешка.

"Ты отстал от жизни, Джим. А потом пообещал поговорить с Леной. Так кого же, черт побери, зовут Лена?"

Фрэнки Палумбо женат на женщине по имени Грейс. У него две дочери, одну из которых зовут Филомена — в память о его матери, а другую Флоренс, — в честь итальянского города, где родился его дед. Фрэнки пятьдесят два года, и он никогда не бывал в Италии — впрочем, тут нет ничего удивительного. В семье Энтони Фавиолы никто не носит имя Лена. В семье Руди — тоже. Куча народу — и ни одной Лены.

«Так кто же такая Лена? — ломал себе голову Майкл. — И какого черта я торчу в Нью-Йорке через три дня после Рождества и гоняюсь за призраком мафии в компьютере только потому, что мой личный верховный босс считает, что если в семействе Фавиола делами заправляет не Руди, то нам необходимо как можно скорее выяснить, кто же именно?»

Лена.

Перед внутренним взором Майкла предстала демоническая брюнетка итальянского типа. Елена. И лебедь? В самом деле? В колледже, до встречи с Сарой, он увлекался поэзией и темноволосыми женщинами... Даже сейчас он, несмотря на приобретенный жизненный опыт, чаще думал о них как о девочках. Ему уже стукнуло тридцать шесть, а тогда, в семидесятые... Всего десять лет прошло со дня, когда Бетти Фридан опубликовала «Тайну Женственности», а Эрика Йонг только-только решилась поведать миру о своих десяти тысячах и одном оргазме.

В двадцать один год Майкл впервые в жизни назначил свидание блондинке, и с тех пор он вообще никому больше не назначал свиданий, потому что той блондинкой оказалась девятнадцатилетняя студентка Сара Фитц, и они поженились всего лишь год спустя. Его родители помогли ему получить юридическое образование, и то, что он со временем полностью вернул им долг, являлось предметом его особой гордости. А потом и Сара окончила колледж и получила диплом преподавателя английского языка и литературы. Затем она работала в различных учебных заведениях Нью-Йорка. Сейчас, после защиты диссертации в Нью-йоркском университете, она вела класс в Грир-Акэдеми. Он никак не мог привыкнуть, что время от времени то одна, то другая женщина лет под тридцать останавливала прямо посреди улицы «миссис Уэллес» и начинала рассказывать, как ей нравились ее уроки. Впрочем, Саре уже тридцать четыре. Преподавать она начала в двадцать три, тогдашним шестнадцатилетним сейчас как раз под тридцать.

Лена.

Может, это вообще не женское имя. И нет в клане Фавиола никакой таинственной и влиятельной женщины, а Лена — просто чья-то фамилия, и та Лена, с которой собирался посоветоваться Фрэнки Палумбо, на самом деле какой-нибудь Джонни Лена, или Джой Лена, или Фунзи Лена. Если так, то прозвучало ли хоть раз его имя в сотнях бесед, что вели между собой в разное время дня и ночи братья Фавиола? Чаще всего в разговорах они прибегали к иносказаниям — бандиты всегда начеку, не подслушивают ли их. В основном их слова звучали совершенно невинно для непосвященного слушателя, хотя для говорящих явно имели особый смысл и значение. Когда же они переходили на недвусмысленный английский с редкими вкраплениями американизированных итальянских слов, то неизменно включали проигрыватель или телевизор, открывали кран с водой или душ. Государственный обвинитель повесил на Фавиолу четыре убийства потому, что тот имел глупость полагать, что дом его матери в заливе Устриц, откуда он звонил, абсолютно безопасен. Действительно, кто бы мог подумать, что легавым удастся пробраться в похожий на крепость, обнесенный каменным забором особняк Стеллы Фавиола и установить там свои проклятые «жучки»?

Лена.

Некоторое время назад Майкл набрал на компьютере: ФАВИОЛА РУДИ, затем ЛЕНА — и отдал команду на поиск. В памяти машины не оказалось ни одной Лены. На всякий случай он набрал ЛЕДА — разумеется, с тем же результатом. Значит, ни в одном из записанных на жесткий диск диалогов Руди и его брата никто ни разу не произнес имя Лена или, если уж на то пошло, Леда.

А Майкл так надеялся, что в памяти компьютера хоть что-нибудь, да окажется! Ему вовсе не улыбалось перелопачивать тысячи страниц отпечатанного текста, вчитываясь в каждое слово.

Он решил систематизировать поиск и просмотреть весь файл, разбитый на каталоги по месяцам, начиная с сентября 1991 года — месяца, с которого пошел отсчет наблюдению. Он по очереди вызывал каждый каталог и проглядывал его в поисках имени Лена. Ничего в сентябре и октябре 91-го. Ноль в ноябре. Декабрь — сплошные рождественские поздравления и несколько ложных тревог, когда компьютер выдавал слова типа «полена» и «колена» — в каждом из них имелось сочетание букв л-е-н-а, но увы — близко, да не то. Тогда он напечатал искомое слово с большой буквы, а остальные — строчными. Снова все впустую.

Ничего в январе 1992-го.

И в феврале — тоже.

Записи, внесенные в компьютер, обрывались на марте месяце.

И опять ни слова о Лене.

Майкл вернулся к каталогу за январь 92-го и принялся искать любое сочетание букв л, е, н, а, хоть строчных, хоть прописных.

Он выяснил, что в январе Энтони говорил с кем-то о новом календаре на начавшийся год — явно шифрованный текст. Календарь. Через несколько дней он же справлялся о некоем Улане, тоже, наверное, бандите. На сей раз буквы расположились в иной последовательности: л-а-н-е. Еще позже пожаловался на наледь. В марте, в последнем каталоге, нашлось только одно сочетание л-е-н-а, в имени Леонард, черт его знает, что за тип. Однако Майкл не оставлял попытки. Вдруг они с Джорджи неправильно расслышали слова Фрэнки. Тогда надо искать любое имя, хоть отдаленно напоминающее «Лена». Или если машинистка ошиблась и набрала вместо «Лена» «Лесна», или «Лейна», или даже «Лема», компьютер все равно может выдать искомое, лишь бы искажение не было слишком уж значительным.

Он снова отдал команду поиска.

На записи в каталоге за декабрь прошлого года Энтони пожаловался дорогому Руди, что до сих пор не купил Лино рождественский подарок.

Лино.

Не Лена.

В предыдущих записях, хранившихся в памяти компьютера, имя Лино не встречалось ни разу. Придется все-таки читать расшифровки, напечатанные на машинке.

С тяжелым вздохом он выключил компьютер и посмотрел на часы. Четверть девятого — Боже, как быстро летит время за приятным занятием. Майкл умирал от голода.

* * *

Место для прощального ужина выбирала Хите — ресторан при отеле с баром около бассейна и с фантастическим видом на залив. Когда они вошли — Хите в розовом наряде, Сара в белом, — пианист наигрывал мелодию Кола Портера. Он кивнул им в знак приветствия и немедленно переключился на песню «Я от тебя схожу с ума». Саре такая демонстрация показалась несколько банальной, но Хите явно почувствовала себя польщенной. Метрдотель проводил сестер к столику на террасе. Перед ними открылся изогнутый, как лук, берег залива с мерцающими огоньками доков и фонарями на раскачивающихся на волнах яхтах. На противоположном берегу, за темной полосой воды, уютные золотистые огни усеяли склоны невысоких холмов. Стоял теплый тихий вечер. В воздухе разливался сладкий запах жасмина.

— Мне хочется чего-нибудь крепкого и большого, — обратилась Хите к официанту. — Я имею в виду, что бы выпить, — с улыбкой завершила она свою двусмысленную просьбу.

Он предложил коктейль под названием «Кувшин пирата», в который, по его словам, входило семь различных сортов рома. Сара заказала себе мартини с виски, льдом и парой оливок — где наша ни пропадала. После двух бокалов ей уже захотелось позвонить Майклу прямо из ресторана и поставить его в известность, что она сняла в туалете белые шелковые трусики и теперь стоит в телефонной будке вся в белом, в босоножках со шнуровкой и на высоких каблуках, и под платьем у нее ничего нет, и что он намеревается делать в сложившейся ситуации? Но вместо этого она просто заказала рыбу. После семи сортов рома, умноженных на два, Хите озиралась вокруг несколько остекленелым взглядом. Она попросила тушеную баранину и авокадо под антильским соусом. Официант посоветовал сухое белое вино, — разумеется, французское, какое же еще? — и дамы уже наполовину опустошили бутылку, когда в ресторан вошли двое, которых они уже видели сегодня на пляже.

— Мне, пожалуйста, того, что помоложе, — заявила Хите.

— А мне Майкла, — отозвалась Сара.

— Майкл в десяти тысячах миль отсюда.

— Тогда молодого беру я, — парировала Сара, и сестры захихикали, как школьницы.

— Вообще-то блондин даже посимпатичнее, — заметила Хите, глядя на усаживающуюся на противоположном краю террасы пару.

— Не блондин, а седой, — поправила Сара.

— Мне он кажется просто блондином. Красив, как воплощение греха.

— Как твоя тушеная баранина? — сменила тему Сара.

— Гораздо лучше, чем фрикасе из креветок, которое я ела здесь в прошлый раз, — ответила Хите и снова метнула взгляд за дальний столик. Незнакомцы как раз заказывали напитки. — Как ты думаешь, а меня блондинчику не хотелось бы заказать? Я бы его заказала.

— Он седой, — снова поправила Сара.

— А молодой лопоухий, — заметила Хите.

— Это чтобы лучше тебя слышать, — прошептала с таинственным видом Сара.

— Кларк Гейбл тоже был лопоухий. Он славился своими огромными ушами. А ты знаешь, что у мужчин с большими ушами член тоже, как правило, большой?

Сара едва не подавилась.

— Правда, правда, — уверила ее Хите.

— Да нет, носы, — прошептала Сара:

— Что — носы?

— У кого большой нос, у того скорее всего большой и член.

— А у Пиноккио был большой?

Сестры снова расхохотались.

* * *

— Нас отсюда скоро выведут, — предупредила Хите, уткнувшись в салфетку.

— И правильно сделают.

— Пойду приглашу его на танец.

— Лучше не надо, — насторожилась Сара.

— А почему? У меня прощальный вечер. «Поцелуй меня сегодня, ибо завтра я умру».

— Но никто же не танцует.

— Ну и что, надо же кому-нибудь начать.

— Твоя баранина остынет.

— Лучше баранина, чем кое-что другое, — плотоядно усмехнулась Хите. — Интересно, почему, как только я соберусь потанцевать, эти чертовы музыканты всегда заводят латиноамериканскую мелодию?

На самом деле, на взгляд Сары, пианист по-прежнему играл Кола Портера. Что-то из «Поцелуй меня, Кэт», если точнее. Очень похоже на «Я так люблю тебя», но, возможно, ритм действительно латиноамериканский, трудно сказать. Она посмотрела на часы. Если они уйдут отсюда в полдесятого, ну в десять, на худой конец, она сможет позвонить Майклу где-то в...

— Тебя такси ждет? — поинтересовалась Хите.

— Нет, нет. Извини, я не хотела...

— Тебе скучно со мной, сестренка?

— Конечно же, нет! Просто я обещала перезвонить Майклу.

— А может, все-таки скучно? Не ври мне, Сара. Я твоя сестра. Так ты находишь меня скучной?

— Нет. На самом деле я нахожу тебя очень интересной.

— Но как человек я скучна, да? Признайся, Сара, ну пожалуйста.

— Ты замечательная.

— Тогда почему Дуг считает меня скучной?

— Мне так никогда не казалось.

— Тогда почему он связался с девятнадцатилетней мокрощелкой?

— Понятия не имею.

— О чем вообще говорят девятнадцатилетние девицы? О том, какие диски они недавно купили? Кто, по-твоему, скучнее — Майкл или Дуглас?

— По-моему, никто.

— А я считаю, что Майкл — зануда.

— Хорошо, что он тебя сейчас не слышит.

— Знаю, знаю. И не видит, как я разгуливаю по пляжу без бюстгальтера.

— И не увидит, ты ведь уезжаешь. Если он вообще приедет.

— Так ты не находишь, что он — зануда?

— Нет, на мой взгляд, он очень интересный человек.

— И он не кажется тебе слишком... правильным? По-моему, все юристы такие невыносимо правильные! Извини, Сара, но это факт. Юристы — зануды. Рекламщики, по крайней мере, народ повеселее. Я считаю, что твой Майкл очень мил, но безумно скучен. А каков он в постели?

— Очень неплох.

— Удивительно. Такая зануда...

— Ну...

— Нет, правда, сестричка, как может такая серая личность, как Майкл, хоть что-то представлять из себя в постели? С Дугласом по крайней мере не тоскливо. Не было тоскливо.

— Ну...

— Тебе неприятны мои слова?

— Очень неприятны.

— А тебе когда-нибудь приходило в голову, что если сложить наших мужей вместе, то получится Майкл Дуглас?

— Что?

— Майкл и Дуглас. Сложи их вместе и получишь кинозвезду. Уж он-то определенно не бесцветная личность. Помнишь, в «Роковой приманке»? Как он скакал без штанов по комнате вместе с этой — как ее — Мерил Стрип? Ты когда-нибудь предавалась такой безумной страсти вместе с Майклом? Когда тебе даже некогда раздеться?

— Не твое дело.

— Ты уже ответила, сестренка.

— Нет, не ответила. Просто тебе нет никакого дела до того, чем мы с Майклом занимаемся наедине.

— Нет, ее звали Гленн Клоуз, — вспомнила Хите.

«Между прочим, — подумала про себя Сара, — когда я вернусь домой, у нас с Майклом состоится упоительно-грязный телефонный разговор. Съела, сестренка?»

— Ну почему бы ему не сыграть что-нибудь медленное и романтичное? — пожаловалась Хите. — Я хочу потанцевать с Блондинчиком. Посмотрим, смогу ли я его раскрутить на десерт? Баранина всегда действует очень возбуждающе, разве ты не знала?

— Перестань, он смотрит сюда, — прошептала Сара.

— Кто, Блондинчик?

— Нет, молодой.

* * *

— Это те, с пляжа, — заметил Эндрю.

— Какая из них была без лифчика? — спросил Вилли.

— По-моему, та, что в розовом.

— А другая-то посимпатичнее.

Эндрю подумал, что женщины часто выглядят гораздо привлекательнее, когда они при параде, чем раздетые или полуодетые. Например, та, что сегодня обходилась на пляже без бюстгальтера, явилась в ресторан в коротком свободном розовом платье с золотым поясом и в золотых же босоножках, лифчик под платье она опять не надела и почему-то сейчас казалась гораздо сексуальнее, чем в откровенном пляжном наряде сегодня днем.

— Как ты думаешь, они близняшки? — спросил Вилли.

— Нет, та, что в белом, выглядит постарше.

— Сколько ей, на твой взгляд? Лет тридцать — тридцать пять?

— Что-то в этом роде.

— Но они симпатичные, причем обе.

Эндрю промычал нечто неопределенное и снова посмотрел на них.

Да, дама в белом явно старшая сестра. Свободное белое платье с овальным декольте, золотая цепочка с кулоном, белые босоножки на высоком каблуке — удивительное сочетание загорелой кожи белого и золотого. Ее сестра помоложе и посвежее, но в белой чувствовался особый шик, который проявлялся во всем — в том, как она держала бокал с вином, как она склоняла голову. Вообще она сексуальнее. Из них двоих он выбрал бы именно ее.

Официант принес заказанные напитки. Канадское виски со льдом для Эндрю, пунш по-плантаторски для Вилли. Вилли поднял бокал, приветствуя двух сидевших на противоположном краю веранды дам. Та, что в розовом, отвернулась с оскорбленным видом.

— Облом, — усмехнулся Вилли.

* * *

— Ну так как, сестричка, найдешь одна дорогу домой? — спросила Хите.

— Не глупи, — встрепенулась Сара.

— По-моему, я подцепила Блондинчика на крючок.

— Смотри, как бы тебе еще чего-нибудь не подцепить.

— Наплевать.

— Вешаться на шею каким-то незнакомым мужикам из бара...

— Во-первых, не из бара, а из ресторана. А во-вторых, только одному. Если, конечно, тот лопоухий не захочет присоединиться.

— Похоже, ты действительно не шутишь.

— Абсолютно верно.

— Но у тебя самолет в девять.

— Еще полно времени.

— Но ему же за шестьдесят!

— Ну и отлично, заработает сердечный приступ.

— Только меня в свои дела не втягивай, — заявила Сара.

— А кто тебя звал?

— В общем, я тебя предупредила.

— Смотри, что я с ним сейчас сделаю, — улыбнулась Хите и, обернувшись к незнакомцам, бросила на седовласого долгий, многозначительный взгляд небесно-голубых глаз.

* * *

— Когда меня ждут на яхте? — спросил Эндрю.

— Нет, ты только посмотри!

— Что такое?

— Та, в розовом. Она только что послала мне приглашение.

— Они живут не здесь, а в доме на берегу, — заметил Эндрю.

— Тем лучше.

— Яхта, — напомнил Эндрю.

— В доке тебя будет ждать шлюпка завтра в десять утра. Они очень пунктуальны, поэтому не опаздывай. Как ты и просил, я передал им, что ты придешь один. Мне больше нравится та, что в белом, но лучше остановиться на достигнутом, — не успокаивался Вилли. — А ты хочешь белую?

— Нет, — ответил Эндрю. — Я хочу выспаться. Завтрашняя встреча имеет огромное значение.

— Здесь, на островах, такой закон — всегда сочетай приятное с полезным.

— Кто установил этот закон?

— Я. Так ты точно не хочешь беленькую?

— Абсолютно.

— Тогда я беру обеих.

— Ты сначала поешь или бросишься на них прямо в ресторане? — улыбнулся Эндрю.

— Я не прочь совместить и то, и другое, — ответил Вилли с волчьим блеском в глазах.

* * *

Седой подошел к их столику, когда они пили кофе и ели десерт.

— Добрый вечер, милые дамы, — сказал он. Хите поглядела на него снизу вверх.

В ее взгляде ничего не говорило о том, что она уже обратила на него внимание и даже откровенно заигрывала с ним несколько минут назад. Сара не могла не восхититься самообладанием сестры.

— Меня зовут Вилли Изетти, — продолжал тот. — Позвольте полюбопытствовать, не хочете ли вы присоединиться к нам с приятелем на послеобеденный коктейль. У бара есть несколько уютных столиков...

— Спасибо, нет, — отрезала Хите голосом, на несколько градусов холоднее, чем взгляд ее светло-голубых глаз.

— Извините за беспокойство, — промямлил он с жалкой улыбкой и побрел назад к оставшемуся в одиночестве за столиком товарищу.

Сара выразительно посмотрела на сестру.

— "Хочете". Он не в ладах с грамматикой, — передернула плечами Хите.

— По-моему, это я учительница.

— Кроме того, мой самолет в самом деле вылетает в девять утра.

— Угу.

— И ему действительно за шестьдесят.

— Угу.

— А потом, я протрезвела и вижу, что он не такой уж интересный.

— Ну, тогда поехали домой, — подытожила Сара.

* * *

Пока Хите подкрашивала губы у зеркала в дамском туалете, Сара отправилась на улицу, чтобы попросить швейцара подогнать их машину. Она ждала у входа в отель под навесом из вьющихся растений, когда в дверях появился Лопоухий.

Он не сказал ей ни слова.

Так они и стояли по разные стороны дугообразного подъезда к отелю. Густой и крепкий аромат тропических цветов висел в ночном воздухе. Молчание затягивалось и в конце концов стало невыносимым.

— Какой очаровательный вечер, — произнесла она.

— Чудесный, — отозвался Лопоухий.

Как раз в этот момент лихо, со скрипом затормозив, подрулил швейцар, распахнул ей водительскую дверцу, а затем обежал вокруг машины и открыл дверь для него. Паренек явно решил, что они вместе, и не смог скрыть недоумения, когда дама, а не джентльмен, протянула ему четыре франка на чай.

— У вас тоже машина, сэр? — поинтересовался он.

— Красный «фольксваген», — ответил тот и протянул ключи.

— Какой номер?

— К сожалению, не помню.

Швейцар осуждающе покачал головой.

— Они предпочитают, чтобы им говорили номер машины, — пояснила Сара. — Все автомобили, которые берут напрокат в аэропорту, похожи друг на друга как две капли воды.

— Мне следовало бы догадаться, — последовал ответ. Затем незнакомец повернулся к швейцару: — Я припарковал ее вон под тем большим деревом.

— Вам следовало бы попросить меня припарковать вашу машину, сэр, — с обиженным видом выговорил тот.

— Мне очень неудобно, — улыбнулся Лопоухий.

— Я сейчас подгоню ее, сэр.

— Благодарю.

В этот момент из отеля вышла Хите.

— Ну что ж, спокойной ночи, — произнесла Сара.

— Спокойной ночи, — ответил незнакомец.

Хите метнула на него короткий взгляд и села в машину. Когда они отъехали подальше, она бросила с многозначительной миной: «Лихо, лихо, сестренка».

Сара думала только о том, что до разговора с Майклом оставалось не более двадцати минут.

* * *

Он снял трубку не раньше чем после десятого звонка.

— Алло.

Его голос казался чужим и отдаленным.

— Майкл?

— М-мм.

— Это я.

— Угу.

— Ну просыпайся же, дорогой.

— Угу.

— Просыпайся, это я.

— М-м.

— Проснись, Майкл.

— М-мм.

— Майкл!

— Угу.

— Это я, — повторила она, — Сара.

— Да, да. Спокойной ночи.

В трубке раздались гудки.

— Майкл!

Тишина.

— Майкл!

Она в недоумении уставилась на телефон и вдруг расхохоталась. Все еще смеясь, она положила трубку на место и, откинувшись на подушки, представила себе мужа, завернувшегося в одеяло и спящего мертвым сном. Настолько крепким, что он даже не в состоянии разобраться, то ли она лежит рядом, то ли звонит с другого края света. И конечно, совершенно забывшего о том, что они собирались поиграть в секс по телефону.

Очень плохо, если вдуматься.

Она действительно очень хотела его.

Сара еще долго лежала без сна, глядя в испещренное звездами небо. Наконец и она заснула.

* * *

В компьютер были занесены записи только вплоть до апреля 1992 года. Что касается более поздних, то их приходилось либо слушать непосредственно, либо читать напечатанные на машинке расшифровки, а самое удобное — сперва прочитать, а затем прослушать пленку, поскольку запись часто оставляла желать лучшего. Майкл решил читать.

Часы показывали девять тридцать утра двадцать девятого числа, вторник. Перед уходом на работу он позвонил Саре, терзаемый смутным воспоминанием о ее полуночном звонке, и извинился за то, что слишком много выпил накануне. В ресторане «Спарка» он сам чувствовал себя гангстером — возможно, поэтому он туда и пошел. Сара великодушно признала, что они с сестрой — которую она, кстати, через двадцать минут едет провожать в аэропорт — тоже, возможно, хватили лишку, поэтому лучше всего сделать еще одну попытку.

— Кстати, почему бы не прямо сейчас? — поинтересовалась Сара.

Майклу пришлось объяснить жене, что он убегает на работу, но обязательно перезвонит попозже.

Расшифровщики записей работали в тесном сотрудничестве со следовательской группой. За долгие часы прослушивания детективы научились моментально распознавать по голосу своих «подопечных» и помогали разбираться переписчикам, когда те начинали путаться. Энтони Фавиола оказался обладателем глубокого, звучного баритона, из которого ему почти удалось вытравить бруклинский говорок. Парень по имени Тони еще мог позволить себе говорить, как простолюдин, но никак не джентльмен Энтони, сами понимаете. По слухам, Энтони как-то раз заявил, что только неотесанный макаронник может отзываться на кличку Тони. С другой стороны, имя Энтони (хотя он никогда не говорил такого вслух) наверняка казалось ему достойным британского премьер-министра. Впрочем, Майкл хорошо его понимал. Он и сам терпеть не мог, когда его называли «Майк», словно какого-то бармена. По неподтвержденным данным, Фавиола даже некогда брал уроки речи у шикарного преподавателя с Парк-авеню. Как бы то ни было, он действительно не разговаривал, как типичный бандит, но и до профессора Хиггинса тоже явно не дотягивал.

Совсем иное дело — его братец. Стоило Руди открыть рот, и ни у кого не оставалось ни малейших сомнений относительно рода его занятий. Говорил он грубым голосом, растягивая слова, и обращался с английской грамматикой так же бесцеремонно, как в свое время — с нерадивыми должниками. Даже когда он находился в одной комнате с другими громилами, разделявшими его пренебрежение к изящной словесности, присутствие Руди никогда не оставалось незамеченным. Он никогда не говорил тихо, а постоянно орал, заставляя прослушивающих детективов без перерыва крутить ручки регуляторов громкости. На распечатках расшифровок определить говорившего не составляло никакого труда. Энтони переписчики присвоили инициалы Э.Ф., Руди — Р.Ф., Питеру Бардо — П.Б. Это была троица ключевых игроков. В то время, когда велось прослушивание, Э.Ф. все еще оставался боссом, Р.Ф. — его заместителем, а П.Б. назывался «консильери» — советник, третий по значимости в организации.

Предполагалось, что с отбытием Э.Ф. в Канзас, Р.Ф. стал боссом, П.Б. — его замом, а человек, который, по оперативным данным, стоял у истоков семейного наркобизнеса, престарелый уголовник Луис Николетта по прозвищу Толстяк Никки, занял пост консильери. Но тогда, весной 1992 года, они говорили о ком-то вроде Доминика Ди Нобили. Тесен мир.

Э.Ф.: По-моему, Руди, прессовать его не имеет смысла. Дело идет о большой сумме. У него явно нет таких денег.

Р.Ф.: Прижать его хорошенько, так он их из-под земли достанет, можешь мне поверить.

Э.Ф.: А если не достанет? Как мы тогда будем выглядеть?

Р.Ф.: Как люди, которых нельзя так просто кинуть.

Э.Ф.: Но денег-то мы все равно не получим. А что, если мы предоставим ему последний шанс — скажем, отсрочку на неделю, после которой он обязан будет вернуть долг? Неделя, в течение которой проценты не засчитываются? Мы...

Р.Ф.: ...подадим прекрасный пример всем остальным должникам.

Э.Ф.: Мы говорим о пятидесяти кусках, Руди. Не так-то просто...

Р.Ф.: Еще мы говорим о принципе.

Э.Ф.: Согласен. Но если у человека нет денег, он не может...

Р.Ф.: У него нет денег, потому что он ставит взятые у нас деньги на этих чертовых пони.

Э.Ф.: Даже если дело именно так и обстоит...

Р.Ф.: Кроме того, занимал он только двадцать. Если бы он вернул долг вовремя, ему не пришлось бы платить так много.

Э.Ф.: Поговори с ним, хорошо? Скажи, что твой брат, исключительно по доброте душевной, дает ему еще неделю отсрочки. Еще скажи, что по истечении недели я уже не смогу сдерживать тех животных, которые работают на меня.

Р.Ф.: (Смеясь.) Ужасные звери, да.

И так далее, и тому подобное. Обычные разговоры людей, стоящих у руля огромной деловой империи, порой перемежающиеся чисто бытовыми вопросами, возникающими даже у сверхзанятых бизнесменов.

Э.Ф.: Пети, а ты что скажешь?

П.Б.: По-моему, следует сделать какой-нибудь подарок. Но скромный.

Э.Ф.: Насколько скромный?

П.Б.: Три листа, не более.

Э.Ф.: Не слишком ли мало на крестины? Сколько мы истратили на Джаннино, когда крестили его ребенка?

П.Б.: Можно посмотреть.

Э.Ф.: Посмотри, пожалуйста. И пошли Даниелли столько же. Если он узнает, что ребенку Джаннино мы послали более дорогой подарок, он может обидеться.

Р.Ф.: Тупоголовый макаронник.

Э.Ф.: Кстати, кто у него? Мальчик или девочка?

П.Б.: Девочка.

Д.Л.: Если она пойдет в Терри, вот будет красавица.

Примечание гласило: Капо банды Джеральда Лачиззаре (Д.Л.), во время прослушивания отвечавшей за незаконные ростовщические операции, приносившие тысячи долларов в неделю одних процентов. (Еще бы, ведь ставка колебалась от 156 до 312 процентов в год.)

Даниелли — Феликс Даниелли, в тот период возглавлял подпольный тотализатор на скачках, приносивший доход более двадцати тысяч долларов в неделю. Его жена, Тереза, по слухам, была редкостной красавицей.

Р.Ф.: Я бы ей отдался.

Снова Руди Фавиола, правая рука босса. Конечно же, сейчас он вожделенно облизывал свои толстые губы и подмигивал, невзирая на строжайший негласный закон, запрещавший любые интрижки с женами и дочерьми членов семьи.

И так далее. От банального к грязному...

Р.Ф.: Так, значит, танцую я с ней, и вдруг она ка-ак испортит воздух!

Э.Ф.: (Смеясь.) Шлюха, с которой ты танцевал?

Р.Ф.: Ну да, и прямо на танцевальной площадке. Как гранату взорвала. А как воняло, Боже ты мой!

Л.Н.: Все вокруг, наверное, подумали, что это ты.

Л.Н. — Луис Николетта, Толстяк Никки. Сейчас, очевидно, поднялся до консильери а в то время возглавлял все операции, связанные с наркотиками.

Р.Ф.: Именно этого я и испугался, Ник! Вдруг решат, что это я отравил воздух на свадьбе Винни. Задница жирная!

Разговоры, разговоры. От грязного до «возвышенного»...

Б.Т.: Фильм-то реалистичный, понимаешь?

Бобби Триани, согласно примечанию, зять Энтони Фавиолы и капо, отвечавший за операции, связанные с украденным имуществом, в том числе за план «заказное письмо», в котором большая роль отводилась коррумпированным почтовым чиновникам.

Л.Н.: Я больше не хожу в кино. Стоит мне пойти в кино, как я обязательно попадаю в историю.

Э.Ф.: Каким образом? Хочешь еще, Ник?

Л.Н.: Нет, спасибо. Я всегда ругаюсь с теми, кто болтает. Не выношу, когда болтают у меня за спиной.

Р.Ф.: Однажды я чуть не пристрелил такого же придурка. Он рассказывал все, что произойдет в следующий момент.

Б.Т.: Тебе следовало действительно пристрелить его.

Р.Ф.: Нет, правда, весь фильм, от и до. «Вот сейчас он выпрыгнет из окна, сейчас она застукает его с блондинкой, а сейчас тигр вырвется из клетки...»

Л.Н.: Весь фильм...

Р.Ф.: Я обернулся и сунул ему под нос пушку. Заткнись, говорю, или я тебе нос отстрелю. Он принялся вопить: мол, сейчас пожалуюсь билетеру. Иди, говорю, жалуйся билетеру, я и ему нос отстрелю.

Б.Т.: Нет, надо было тебе застрелить педика.

Л.Н.: Так он заткнулся? Очень сомневаюсь.

Р.Ф.: Конечно нет. Они совсем не умеют себя вести. Очень хороший соус, Энтони.

Э.Ф.: Спасибо.

Р.Ф.: Правда-правда. Отличный соус.

Б.Т.: Все-таки надо было застрелить педика...

И снова о делах...

Э.Ф.: Нельзя связывать это с тем, что происходит в Гарлеме. В Гарлеме заправляет совсем другая семья, и у них свои отношения с испашками.

П.Б.: Я только предложил, может, стоит с ними поговорить...

Р.Ф.: Они там, в Гарлеме, такие идиоты. Начнем с переговоров, а кончим войной.

Э.Ф.: Поговорить о чем, Пети?

П.Б.: Об их участии в деле.

Р.Ф.: Ты, часом, не негритянский Гарлем имеешь в виду?

П.Б.: Конечно же, нет.

Р.Ф.: Потому что тут даже думать не о чем. Чертовым ниггерам бесполезно что-либо объяснять.

П.Б.: Я говорю о Восточном Гарлеме.

Э.Ф.: Восточный Гарлем, Руди.

Р.Ф.: Негры — исключены.

Э.Ф.: Я все еще не понял, в чем суть твоего предложения, Пети.

П.Б.: Колумбийцы везут кофе через Мексику...

Кофе в их разговорах означал кокаин. Все-таки они опасались прослушивания. В данном случае опасения абсолютно обоснованные, хотя, знай они, как обстоят дела на самом деле...

П.Б.: ...и почти все концы сходятся в Восточном Гарлеме. Поэтому нам следует достичь с ними соглашения, верно? Причем дать понять, что мы вовсе не собираемся вмешиваться в их дела.

Э.Ф.: Я тут задумал кое-что еще более важное в этой области, Пети, и мне не хотелось бы начинать раскачивать лодку именно сейчас.

П.Б.: Этим мы не сыграем на руку колумбийцам, ты же понимаешь...

Э.Ф.: Понимаю. Но в данный момент установилось очень шаткое равновесие, и я не хочу его нарушить.

Р.Ф.: Если хотите знать мое мнение, испашкам надо кинуть гарлемских, и дело с концом. На кой нам посредники? Если у них есть своя сеть распространения, гарлемские нужны как собаке пятая нога.

Э.Ф.: Думаю, ты прав. Такой ход подразумевается.

Майкл продолжал читать записи.

В другой день, в другой месяц состоялась философская дискуссия относительно того, насколько полезны для общества благородные бандиты. На «семинаре» присутствовали: Энтони Фавиола, его увенчанный лаврами брат Руди, Толстяк Никки, который больше никогда не ходит в кино, Питер Бардо, консильери, и Феликс Даниелли, муж красавицы жены, которой Руди с удовольствием бы отдался.

Э.Ф.: Если вдуматься, что такого ужасного мы делаем?

Р.Ф.: Да, что мы делаем плохого?

Э.Ф.: Почему азартные игры запрещены законом? Или это такой смертный грех — играть в азартные игры?

Л.Н.: Даже в Библии играли. Я как-то смотрел один фильм, так там они играли в кости на плащ Иисуса.

П.Б.: Ты прав, Энтони, азартные игры следует узаконить.

Э.Ф.: Конечно. Но пока их запрещают, что делаем мы? Даем людям то, чего они хотят. Они хотят играть в азартные игры, и мы предоставляем им такую возможность.

П.Б.: Представляешь, на его плащ. На тот самый плащ, который он носил.

Э.Ф.: Что такое лотерея, как не узаконенная разновидность азартной игры? Но когда за дело беремся мы, сразу поднимается вой: это противозаконно! Но почему? Вероятность выигрыша у нас не меньше, так? Мы не жульничаем, играем по-честному. Конечно, мы берем навар, но разве государство не берет навара?

Навар, или процент организатора, как раз и делал азартные игры беспроигрышным делом для организаторов. Даже если проигрывали, они все равно не оставались внакладе. Поставьте сто долларов на результат футбольной игры. Если вы угадали, букмекер выплатит вам выигранную сотню, но если вам не повезло, он возьмет с вас сотню плюс еще десятку.

П.Б.: А деньги взаймы, как насчет этого? Вы знаете, сколько сейчас берут банки — и совершенно законно? Какой, как вы думаете, установлен процент?

Р.Ф.: Выше крыши, не сомневаюсь.

Э.Ф.: А что делать человеку, если банк отказал ему в кредите? Разве такой уж большой грех — не иметь достаточного обеспечения?

Р.Ф.: Из-за банков человек начинает чувствовать себя жалким куском дерьма.

Л.Н.: Они могут отказать тебе вовсе без всяких причин.

Э.Ф.: И люди приходят к нам, и мы не спрашиваем про обеспечение. Мы верим всем.

«Да, и берете от трех до пяти процентов в неделю, — подумал Майкл. — Посчитайте на калькуляторе и вы увидите, сколько набежит на займ, скажем, в десять тысяч, уже через несколько месяцев».

Р.Ф.: Мы просто предоставляем людям услуги, только и всего. Ты правильно сказал, Энти.

Э.Ф.: Конечно, но нас объявляют вне закона.

Л.Н.: За то, что мы помогаем людям!

Р.Ф.: Куда еще может обратиться человек, если ему нужна на время некоторая сумма денег?

Л.Н.: Да, кто ему их ссудит?

Р.Ф.: Еще говорят, что мы жестоко обращаемся с просрочившими должниками. А как поступают банки? Банк дом отбирает, вот что он делает.

Э.Ф.: Так или иначе, они вечно висят у нас на хвосте.

Р.Ф.: Не дают нам вздохнуть спокойно.

Л.Н.: Сучьи дети.

Когда имя прозвучало впервые, Майкл едва его не пропустил. Разговор происходил где-то в середине июня. Записывающие устройства зафиксировали телефонную беседу между Энтони и его братом. На распечатанной расшифровке имя встречалось дважды, но в разном написании, поэтому Майкл сперва даже не остановил на нем взгляд.

Итак:

Э.Ф.: Я боюсь, на сей раз у них действительно что-то есть против нас, Руди. Уж больно уверенно они держатся.

Р.Ф.: Да не переживай, Энти. Вечная история — они всегда гонят понты, а на самом деле ничего у них нет, и они сами это знают.

Э.Ф.: Все эти обвинительные заключения...

Р.Ф.: Нет у них ни черта.

Э.Ф.: Убийство, Руди. Тут шутки плохи.

Р.Ф.: Ты в жизни никого не убивал.

Э.Ф.: Поди докажи.

Р.Ф.: Сволочи.

Э.Ф.: Микалино тоже волнуется.

Р.Ф.: Я с ним поговорю.

Э.Ф.: Успокой его, убеди, что со мной все обойдется. Он очень беспокоится.

Р.Ф.: Естественно. Главное, ты не беспокойся, Энти. Ничего с тобой не случится.

Э.Ф.: Конечно.

Р.Ф.: Ты меня слышишь?

Э.Ф.: Да-да, спасибо, Руди.

Р.Ф.: Я поговорю с Лино.

Вот опять. В первый раз Микалино, а сейчас просто Лино, с большой буквы. Судя по всему, оператор набрал это слово с прописной буквы по собственной инициативе или по подсказке детектива, который прослушивал разговор во время записи. На стрелке Фрэнки Палумбо и Джимми Анджелли Майклу и Джорджи показалось, что было произнесено имя Лена. Оператор, переводивший пленки дела Фавиола на диск компьютера, набрал Л-Е-Н-О, когда дошел до разговора в декабре 1991 года относительно рождественских подарков. А теперь — Л-И-Н-О, как в Мик-а-лино, так и в Лино. Интересно, а что было на пленке? Если сейчас оператор не ошибся, значит, никакой Лены нет. Майкл задумался, не взяться ли ему за прослушивание пленок. Но потом продолжил чтение.

На следующий раз буквы Л-И-Н-О попались ему на глаза при чтении записи телефонного разговора между Энтони Фавиолой и его женой Тесси в августе, вскоре после начала суда. Фавиола звонил из клуба «Сорренто», где было заблаговременно установлено несколько «жучков» и который он называл в разговоре просто «Клуб». Тесси говорила из Стонингтона, со свободного от прослушивания домашнего телефона. Прежде чем детективы прекратили прослушивание частного разговора между мужем и женой, аппаратура успела зафиксировать следующее.

Э.Ф.: Мне нужно еще решить здесь, в Клубе, несколько вопросов, а потом я еду домой.

Т.Ф.: Езжай поаккуратнее, на улицах столько машин.

Э.Ф.: Да, не беспокойся.

Т.Ф.: Во сколько тебя ждать?

Э.Ф.: В шесть — полседьмого. В любом случае к ужину я успею.

В семье Фавиола так и не прижилась американская привычка называть вечерний прием пищи обедом, а не ужином.

Э.Ф.: Лино придет?

Т.Ф.: Он уже здесь.

Э.Ф.: Вот как? Хорошо. Передай ему, что я еду, хорошо?

Т.Ф.: Только езжай поосторожней.

Снова Лино. Желанный гость в неприступной коннектикутской крепости Фавиола. Лино. Сокращенное от Микалино? Или на пленках звучало Мишелино? Так могли ласково называть человека по имени Майкл. Что, если все дело в недостаточной внимательности машинистки? Итальянский акцент говорящих вполне мог превратить его имя в нечто вроде Микель. Кому это знать, как не Майклу, которого самого называли в Италии именно таким образом в тот единственный раз, когда он туда попал?

Майкл.

Микель.

Микелино.

Маленький Майкл.

Среди детей и внуков Энтони Фавиолы нет ни одного Майкла. Точно так же в материалах суда ни разу не проходил человек под таким именем. Если кто-нибудь и наткнулся на какого-нибудь Майкла или Маленького Майкла в процессе подготовки многотомного дела Энтони Фавиолы, то не придал этому значения. До сего момента.

А теперь официант из Куинса, задолжавший манхэттенскому ростовщику, согласился отнести посылку с наркотиками и попал в полицейскую ловушку. А когда два капо стали обсуждать между собой, как с ним дальше поступить, бригадир из клана Фавиола заявил, что должен посоветоваться с кем-то, кого зовут Лена — как Майклу тогда показалось. Но Лена превратился в Лено, а затем в Микалино, Мишелино и Маленького Майкла.

Он прослушал пленки.

Имя действительно произносилось на итальянский манер, Микелино. Просто воспитанная на классическом английском машинистка не придала этому значения. Значит, Микелино.

Маленький Майкл.

«Снова начинается», — вздохнул Майкл и вновь углубился в бумаги.

* * *

В определенных кругах Алонсо Морена пользовался известностью под прозвищем Кулебра, что значит «Змея». Эндрю подумал, что такой кличкой он обязан скорее своим деловым качествам, нежели внешности. Его можно было даже назвать красивым.

Сидя на верхней палубе сорокафутовой яхты класса «Гранд Бэнкс», не слишком быстроходного судна — но ведь гонки на скорость вышли из моды в наши дни, — Морено предложил Эндрю сигарету, пожал плечами, когда тот отказался, закурил сам и вежливо пустил струю дыма в противоположную от гостя сторону. Затем снова повернулся к Эндрю и заявил:

— Я уже сказал вашим людям — нет.

Яркое утреннее солнце отражалось в стеклах его темных очков. Он щелкнул пальцами, привлекая внимание стюарда в длинных, до колен, белых шортах и того же цвета хлопчатом свитере, и указал на чашу с лимонадом, стоявшую на прикрепленном к палубе столе. Человек в белом по новой наполнил их бокалы. Морено держал в одной руке сигарету, в другой — лимонад и поочередно то отпивал глоток, то затягивался.

— Так зачем вы пришли сюда? — спросил он.

Эндрю прикинул, что Морено лет на десять его старше. Тридцать восемь — тридцать девять, что-то около того. Внешность Рудольфо Валентино проступающая залысина, зачесанные назад черные волосы, орлиный нос, несколько великоватый для такого лица, толстые губы, как у Мика Джаггера. Он спокойно курил, попивал лимонад и терпеливо ждал ответа. Достаточно вежлив, чтобы не сказать напрямую: я только теряю с тобой время. И достаточно умен, чтобы понимать: раз Эндрю специально приехал сюда из далекого Нью-Йорка, его нельзя послать, не выслушав.

— Я здесь потому, что, на мой взгляд, вам недостаточно хорошо все объяснили.

— Мне прекрасно все объяснили, — прервал его Морено и внезапно снял очки.

Глаза карие настолько, что кажутся черными.

Может быть, отсюда и его испанское прозвище.

Черные глаза, в которых отражается солнечный свет.

На горизонте вдруг появился катер, за которым ехал водный лыжник.

— Мистер Изетти дал мне самые исчерпывающие комментарии.

Легкий испанский акцент. До Эндрю доходили слухи, что Морено заканчивал колледж. Учился на доктора. Эндрю представил себе Морено со скальпелем в руке. Пугающий образ.

— В том числе и деловую сторону вопроса? — уточнил Эндрю.

— Абсолютно все стороны. Мы не заинтересованы.

— Мы считаем, что предлагаем очень «богатую» идею.

— Мы и так достаточно богаты, — улыбнулся Морено.

— А мы нет, — улыбнулся в ответ Эндрю.

— Очень жаль, — бросил Морено.

— Мы полагаем, все хотят стать еще богаче.

Морено ничего не ответил. Со скучающим видом он затянулся сигаретой и сделал глоток лимонада. Катер за бортом описал широкую дугу. Лыжник издал торжествующий вопль.

— Мы считаем, что тот, кто не стремится стать богаче, рискует в скором времени стать беднее, — продолжал Эндрю.

— Не вижу такой опасности.

— Вы знаете, при каких обстоятельствах Колумб открыл Америку?

— Что? — не понял Морено.

— Я сказал: знаете ли вы...

— Я не глухой. Но что вы имеете в виду?

— Он искал Китай.

— Ну и?..

— Мы же приносим Китай прямо к вашим ногам. Вам не надо отправляться на поиски.

— А я и не собираюсь его искать. Это вы все время чего-то ищете.

— Мы ищем более широкий рынок, который...

— Хорошо. Ну и ищите на здоровье. Нам вполне хватает Америки.

— По-моему, вы просто не хотите меня слушать.

— Я вас прекрасно слышу, спасибо, — отрезал Морено. — Кажется, там ребенок. Я говорю о лыжнике.

Эндрю бросил короткий взгляд в сторону океана и вновь переключил внимание на Морено.

— Вы поставляете свой продукт, — продолжал он. — Китайцы поставляют свой. Наши европейские партнеры обрабатывают товар, а мы распространяем его по Америке и Европе.

— Мы уже распространяем свой товар в Америке и Европе, — заметил Морено.

— Но не новый товар.

— А нам и не нужен новый товар.

— А нам кажется, что нужен.

— Черт побери, кому какое дело до того, что вам кажется!

— Мистер Морено, по-моему, вам лучше...

— Хватит называть меня «мистер Морено» и говорить, что мне лучше делать. Я делаю то, что считаю нужным, нравится вам это или нет. Я сказал Изетти, что мы не заинтересованы. Он ответил, что я мог бы из вежливости выслушать еще и Эндрю, раз уж он приехал из Нью-Йорка. Хорошо, я выслушал Эндрю, и мы по-прежнему не заинтересованы. Не знаю, кто вас послал...

— Меня никто не посылал, мистер Морено.

— Но кто бы он ни был...

— Я сам решил приехать.

— Прекрасно. Не пора ли вам решить уезжать? И передайте тому, кто вас послал...

— В последний раз объясняю, — с тяжелым вздохом, словно непонятливому ребенку, повторил Эндрю. — Мы разрабатываем трехстороннюю сделку с китайцами. Если вы хотите присоединиться, добро пожаловать. Вот почему я здесь. Но если вы отказываетесь увидеть достоинства сделки, нам придется продолжать без вас. Я думаю, вы понимаете, насколько мы можем осложнить вашу жизнь...

— Проваливайте-ка побыстрей с моей яхты, — взорвался Морено. Затем выпалил несколько фраз по-испански, обращаясь к человеку в белом. Потом протянул Эндрю руку.

— Наши переговоры закончены. Альберико отвезет вас...

Внезапно он запнулся на полуслове, вскочил на ноги и указал пальцем в сторону океана.

— Ребенок тонет!

* * *

С катера, с водительского места, Сара только успела заметить, что Молли пропала из виду. Ничего страшного, любой лыжник время от времени падает, а Молли стоит на лыжах с семи лет, с тех самых пор, как ее дед добавил катер к списку своего имущества на Карибах. Девочка превратилась в смелую и ловкую лыжницу, и до сего момента Сара не испытывала ни малейшего беспокойства, когда ее дочь носилась по волнам океана со скоростью двадцать миль в час. Более того, вот уже год, как Молли каталась без спасательного жилета, потому что он, по ее словам, только мешает, и Сара согласилась с ее доводами.

Она заложила крутой вираж, дала полный газ и помчалась туда, где последний раз видела Молли. С утра по океану гуляли средней высоты волны, лодку швыряло. Сара выискивала среди гребней голову дочери, одновременно следя за тем, чтобы фал не запутался вокруг винта, — сейчас самое неподходящее время для такой аварии. Вон она! Светленькая головка Молли появилась над поверхностью воды. Широко открытым ртом она жадно хватала воздух, волны хлестали ей в лицо. Метрах в двадцати позади нее на борту яхты стоял человек и что-то кричал по-испански. Вдруг рядом с ним появился другой мужчина, после минутного колебания бросился за борт и поплыл к Молли, которая снова ушла под воду.

Сара не произнесла ни звука, только молила про себя катер лететь еще быстрее. Фал стрелой тянулся позади, не представляя больше никакой опасности. Сара отчетливо видела теперь пловца, мощными гребками направлявшегося туда, где снова над поверхностью воды показалась голова Молли. Девочка еще раз набрала воздух в легкие. Сара подошла уже так близко, что могла видеть панику в голубых глазах дочери. Молли протянула ручонки к небесам и исчезла под водой в третий раз; пловец тут же нырнул за ней следом.

Сара сбросила газ и принялась описывать круги вокруг того места, где исчезли ее дочь и неизвестный пловец. Тишину нарушало только урчание мотора. Катер лениво кружил по воде, над головой простиралось ослепительно голубое небо, а секунды тянулись, и тянулись, и тянулись...

Она была уже на грани истерики, когда над водной гладью показалась сперва голова Молли, затем ее узенькие плечики, а потом и руки незнакомца, крепко сжимающие тело ребенка. Наконец и он вынырнул на поверхность, вдохнул воздух полной грудью, отцепил от себя отчаянно хватавшиеся за него руки Молли и перевернул девочку на спину. Захватив ее рукой за подбородок, он поплыл к катеру и передал на руки Саре.

* * *

За две недели до того, как его арестовали и предъявили обвинение в четырех убийствах второй степени, Энтони Фавиола стал подводить итоги. Казалось, он знал, что его ждет, знал, что скоро ему предстоит суд и пять пожизненных сроков.

Следующий разговор произошел за предварительно начиненным электроникой угловым столиком в клубе «Сорренто». Столиком босса, всегда готовым к услугам Фавиола и его ближайшего окружения, когда бы они ни зашли, что случалось довольно часто. В записи Энтони и его брат Руди обозначались привычными инициалами Э.Ф. и Р.Ф. Очевидно, они немало выпили. Иначе Энтони не был бы столь разговорчив. И хотя Майкл никогда не испытывал сочувствия к нарушителям закона, он почувствовал нечто вроде жалости к человеку, который не знал, что его записывают, не знал, какое будущее ему уготовано, и тем не менее предсказывал его так точно и печально.

Э.Ф.: Мне по-прежнему кажется, что они сжимают вокруг меня кольцо.

Р.Ф.: Да брось ты.

Э.Ф.: Нет, точно, Руди. Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, они всегда оказываются на полшага впереди. Такое впечатление, что они взяли меня за глотку и не дают дышать.

Р.Ф.: Да пошли они... Они всегда так. Для них просто нет занятия приятней, чем перекрывать людям кислород.

Э.Ф.: Выпей-ка еще.

Р.Ф.: Но только капельку.

Э.Ф.: Скажи, когда остановиться.

Р.Ф.: Достаточно. Эй, хватит!

Э.Ф.: За себя я не боюсь, пойми. Я прожил хорошую жизнь.

Р.Ф.: Не позволяй этим подонкам портить себе кровь. Они — ничтожества, и все.

Э.Ф.: Я не за себя волнуюсь, а за Тесси и ребят. Что за жизнь их ждет, когда эти сволочи начнут ежедневно вламываться к ним в дверь?

Р.Ф.: Говорю тебе, они никто, и не бери в голову.

Э.Ф.: Не думаю, что Анджелу и Кэрол происходящее беспокоит так сильно, как...

Р.Ф.: Они — замечательные девчонки, Энти. У тебя прекрасные дочери.

Э.Ф.: И любят своего дядюшку Руди, можешь не сомневаться.

Р.Ф.: Пусть бы только попробовали не любить. (Смех.)

Э.Ф.: Все дело в сыне. Для сына все обернется иначе. Сколько ребят из его круга попадают в колледж? А он все испортил. Наверное, потому, что ему слишком нравился Вегас.

Р.Ф.: Ох уж этот Вегас.

Э.Ф.: Тесси так гордилась им А его выгоняют за пьянку и драки. Выпей еще.

Р.Ф.: Спасибо. Как наливаешь, сукин сын? Напоить меня хочешь?

Э.Ф.: Знаешь, во сколько мне обошлось это вино?

Р.Ф.: Во сколько?

Э.Ф.: Шесть девяносто пять за бутылку.

Р.Ф.: Да брось ты.

Э.Ф.: Серьезно. Я купил шесть ящиков.

Р.Ф.: И где его продают, по шесть девяносто пять за бутылку?

Э.Ф.: Рядом, буквально в двух шагах.

Р.Ф.: Оно чье, испанское? Испанцы делают недорогие вина.

Э.Ф.: Нет, нет. Итальянское.

Р.Ф.: И всего за шесть девяносто пять? В голове не укладывается.

Э.Ф.: По-моему, очень хорошее винцо.

Р.Ф.: Просто превосходное.

Э.Ф.: За шесть девяносто пять!

Р.Ф.: Но знаешь, Энти, когда дело касается детей...

Э.Ф.: Было бы все так просто, как с вином.

Р.Ф.: Ничто не бывает просто, Энти. Забудь.

Э.Ф.: С девочками все по-другому.

Р.Ф.: К тому же они обе замужем. Не забывай. Совсем другое дело.

Э.Ф.: Да, конечно. И вышли за хороших ребят. Тебе они нравятся?

Р.Ф.: Естественно. Ну, Сэм меньше. Уж больно он всезнайка. Но другой...

Э.Ф.: Ларри.

Р.Ф.: Да, Ларри.

Э.Ф.: Ларри отличный парень.

Р.Ф.: Очень симпатичный. Нормальный пацан. И ко мне хорошо относится, я вижу. К своему старому дяде Руди. Зовет меня «дядя Руди».

Э.Ф.: Знаешь, чего бы я хотел? Если, не дай Бог, они меня упрячут, я хотел бы...

Р.Ф.: Перестань, прошу. Лучше выпей еще. Не надо. Даже говорить об этом не хочу.

«Снова принялись за дешевое вино», — подумал Майкл.

По шесть девяносто пять, от торговца за углом. Итальянское вино. Было бы все так просто, как вино. Жалко, они не назвали марку. За шесть девяносто пять он бы и сам купил шесть ящиков.

Э.Ф.: Но если они все-таки меня засадят, Руди...

Р.Ф.: Никто тебя не засадит, даже не думай.

Э.Ф.: Ну вдруг. Знаешь, кому я хотел бы передать дело?

Р.Ф.: Надеюсь, не мне. Скажу как на духу: я не хочу.

Э.Ф.: Слушай, ты замечательно бы справился, но...

Р.Ф.: Спасибо, но я не хочу. Впрочем, ты никуда не уходишь, так что забудем. Лучше выпей еще, придурок, и перестань болтать глупости.

«Еще вина? — подумал Майкл. — Хороши же они будут».

Р.Ф.: Скажи, когда остановиться.

Буль-буль-буль.

Р.Ф.: И я надеюсь, ты имеешь в виду не Пети Бардо. Я ничего против него не имею, но он жуткий зануда. Твое здоровье! Действительно чудесное винцо. Он хорош на своем месте, потому что выглядит, что твой мировой судья, в своих коричневых костюмах, — не знаю никого, кто так бы любил коричневый цвет, как Пети. Но ты можешь представить его на стрелке со... скажем, ребятами из Гарлема, когда надо пропустить с ними стаканчик-другой? Можешь представить, чтобы он смог расслабиться до такой степени? Он чопорный козел, Энти, несмотря на то что женат на Джози. В нашем деле нужны не только мозги.

Э.Ф.: Тогда кто? Если мне когда-нибудь все-таки придется удалиться от дел?

Р.Ф.: Может, тот, кого ты сам имел в виду?

Э.Ф.: А кого, по-твоему, я имел в виду?

Р.Ф.: Если он только сам захочет.

Э.Ф.: Кто?

Р.Ф.: Может, ему слишком нравится Лас-Вегас. И Атлантик-Сити. Твое место подразумевает огромную ответственность. А еще он очень любит девочек. И азартные игры. Если он унаследует твое дело, Энти, его мысли должны будут находиться здесь, а не в постели какой-нибудь шлюшки. И мысли, и сердце тоже, Энти.

Э.Ф.: Думаю, мы говорим об одном и том же человеке.

Р.Ф.: Конечно. О Лино, правильно?

Э.Ф.: Да, о Лино.

Вот оно, наконец!

* * *

Конечно, она сама виновата. Нельзя было разрешать Молли кататься без спасательного жилета, но она никогда его не надевала, и не было никаких оснований полагать, что...

Нет, какие уж тут оправдания.

Что она теперь скажет Майклу? Что она едва не позволила их дочери утонуть? Что если бы не смелость абсолютно незнакомого человека, Молли сейчас лежала бы...

Ну, не абсолютно незнакомого.

Именно он поздоровался с ней вчера вечером около ресторана. Хите еще говорила, что у него большие уши. Он стоял на палубе маленького катера, весь мокрый, тяжело переводя дыхание, и молча смотрел, наклонив голову набок и уперев руки в боки, на Сару, припавшую к дочери. Молли кашляла, чихала и плевалась, но в остальном вроде бы не пострадала, разве что испугалась до полусмерти.

— Спасибо, — прошептала Сара, обращаясь скорее к Богу, чем к высокому незнакомцу.

Тот кивнул в ответ, все еще тяжело дыша после необычного заплыва.

Представился он как Эндрю Фарелл.

Пояснил, что приехал в Сент-Барт по делам, а остановился в отеле «Гуанахани».

Она сказала, что не знает, как его отблагодарить.

Позже она припомнит все это до мельчайшей подробности.

Он ответил, что просит только об одном: чтобы его отвезли назад к яхте, где остались его туфли.

Только тут она поняла, что он бросился в воду полностью одетым, успев сбросить только туфли. Белая рубашка с длинными рукавами прилипла к груди и рукам, пастельно-голубые брюки потемнели от воды.

Она снова поблагодарила его, когда он залез по трапу на борт яхты. И Молли пропищала тоненьким голоском: «Спасибо, мистер Фарелл».

Значительно позже Сара позвонила в отель «Гуанахани» и попросила позвать к телефону мистера Фарелла. Когда он взял трубку, она представилась: «Сара Уэллес, чью дочь вы спасли...», словно по свету разгуливало по меньшей мере с десяток Сар Уэллес, чьих дочек он спас и которые с опозданием осознали, что должны ему больше, чем поездка на катере к яхте за туфлями...

— Глупости, — ответил он. — Я рад был помочь.

Потом она вспомнит все это.

— В общем, — продолжала она, — мы с дочкой чувствуем, что не достаточно выразили нашу благодарность. Мистер Фарелл... если у вас нет других планов, могли бы мы пригласить вас сегодня вечером пообедать с нами? Молли просит передать, чтобы вы выбирали любой ресторан на острове...

— Только если я плачу, — ответил он.

Потом она все это будет вспоминать.

— Нет, нет! — вскричала она. — Разумеется, об этом не может быть и речи.

— Плачу я, — повторил он. — Я заеду за вами в семь тридцать. Я знаю, где вы живете.

Позже она задумается, откуда он знал.

— Семь тридцать нас устраивает, — сказала она, — но я настаиваю...

— До встречи, — бросил он и повесил трубку.

* * *

Майкл позвонил Джорджи домой в четыре часа дня, когда тот уже складывал чемоданы.

— У меня к тебе несколько вопросов, — объявил он.

— Я в отпуске, — огрызнулся Джорджи.

— Речь идет об Энтони Фавиола.

— И все равно я в отпуске.

— Тогда только один маленький вопрос.

— Надеюсь, действительно очень маленький. Я уже собирался выходить.

— Кто такой Лино?

— Со вчерашнего дня, когда ты меня спрашивал о том же, ничего не изменилось — не знаю.

— Не Лена, а Лино. Или Микалино.

— Понятия не имею.

— И никогда не слышал ничего похожего?

— Ни разу.

— Я думал: если не ты, то кто же...

— И я тоже. Извини, Майкл, но мой самолет...

— Можно мне сейчас приехать?

— Нельзя.

— Я хотел бы порыться в твоем архиве.

— Нет. Я выйду на работу одиннадцатого. Тогда и поговорим.

— Джорджи...

— И никаких «Джорджи». Горы зовут.

— Мне надо заглянуть в твой архив по делу Фавиолы.

— Сходи в библиотеку. Открой каталог на букву "Ф"...

— Джорджи, ну пожалуйста. Мне кажется, я кое-что нашел, но мне нужно...

— Что бы ты ни нашел, оно подождет до одиннадцатого.

— Как насчет имени его преемника?

— Все знают, кто его преемник — его брат.

— Не факт.

В трубке воцарилось долгое молчание.

— Тогда кто?

— Некто по имени Лино.

— Я все равно не знаю, о ком идет речь.

— Покажи мне свой архив.

— Нет.

— Я приеду через двадцать минут.

— Я уезжаю через час.

— Я заберу их с собой. Я захвачу чемодан.

— Тогда уж лучше сразу сундук.

— Так можно приехать?

— Что с тобой поделаешь? — вздохнул Джорджи и повесил трубку.

* * *

Выбранный им ресторан располагался на одной из самых высоких гор на острове, и оттуда открывался восхитительный по красоте вид. Сперва они выпили аперитив на террасе. Молли заказала содовую и тут же пустилась в подробное описание самочувствия утопающего, перед которым в мгновение ока проходит, как в кино, вся его жизнь — все долгих двенадцать лет.

— Я никогда не забуду этот день и час, — объявила она, зажав в губах соломинку и посылая поверх бокала убийственный взгляд в сторону Эндрю. Вне всякого сомнения, она уже по уши влюбилась в человека, спасшего ей жизнь утром сегодняшнего дня, без двадцати минут одиннадцать...

— Но откуда ты знаешь, сколько тогда было времени? — удивился он.

— Спросила у мамы. А я тащила вас ко дну?

— Вовсе нет.

— А если бы я тащила вас ко дну, вы бы нокаутировали меня?

— Не думаю.

— Так всегда делают — я в кино видела.

— У меня не возникло такой необходимости. Ты мне очень хорошо помогала.

Они сидели на террасе, потягивали из бокалов и вспоминали утреннее приключение. Сара призналась, что действительно по-настоящему испугалась, когда увидела, как Молли исчезла под водой во второй раз...

— А правда, что после третьего уже не выныривают? — перебила девочка.

— Пожалуй, да, — ответил Эндрю. — Если только тебе не двенадцать лет. В двенадцать можно нырять целых пять раз.

— ...и совсем потеряла голову, когда Молли погрузилась в третий.

— Очевидно, когда я упала, меня немного оглушило, и поэтому я нахлебалась воды. Потом я закашлялась и опять наглоталась воды, и вдруг почувствовала, что не могу дышать! Никогда в жизни я так не пугалась! Вообще-то нет, за исключением одного раза. Когда Луис выхватил меня из-под такси.

— Кто такой Луис? — спросил Эндрю.

— Привратник в нашем доме.

— А где ваш дом?

— На Восточной Восемьдесят первой. Я переходила улицу, и вдруг из-за угла ка-ак выскочит такси и прямо на меня. Если бы не Луис, вам сегодня некого было бы спасать.

— Думаю, нам следует каждый год в этот день посылать мистеру Фареллу по дюжине роз, — заметила Сара.

— Эндрю, — поправил он. — И по-моему, лучше бы наоборот. Я впервые в жизни кого-то спас.

— Мой герой, — томно пропела Молли и сделала вид, будто теряет сознание.

— Не хотите ли еще выпить, миссис Уэллес?

— Сара, — поправила она. — А вы?

— Я выпью, — объявила Молли.

— Давайте тогда все повторим по разу, — предложил Эндрю.

— Давайте, — согласилась Сара.

— Вас кто-нибудь называет «Сэди»? — вдруг спросил он.

— Сэди? Помилуй Бог, нет.

— Разве это не сокращенное от «Сара»?

— Возможно. Но — Сэди? — Она повернулась к дочери: — Ты можешь представить, чтобы меня звали Сэди?

— Звучит, как имя толстой домохозяйки, — отозвалась девочка.

— Тогда Сэсси? — настаивал Эндрю.

— Я? Сэсси?

— Так зовут Сару Воган.

— Кто такая Сара Воган? — спросила Молли.

— Певица, — пояснил Эндрю.

— Звучит скорее как стриптизерша, — скривилась Молли. — Сэсси.

— А вас кто-нибудь зовет Энди? — спросила Сара.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, наверное, просто это имя мне не подходит.

— Иногда мама зовет меня Миллисент, — заявила Молли и скорчила рожицу. — Но только когда сердится.

— Почему?

— Потому что Молли — сокращенное от Миллисент.

— Так тебя и зовут по-настоящему? Миллисент?

— Ни черта подобного! — вскричала Молли. — Знаю, знаю, — кивнула она Саре. — С меня десять центов. — Затем, снова повернувшись к Эндрю, пояснила: — Когда я была маленькая, они штрафовали меня на десять центов всякий раз, когда я ругалась.

— К сожалению, не помогло, — вздохнула Сара. — Сами видите.

Они сели за стол в четверть девятого. Молли и Сара выбрали медальоны из лобстера с киви, а Эндрю поинтересовался у официанта, что такое куломье, и, услышав, что это — запеченный сыр, заказал его. В качестве основного блюда Молли остановилась на барашке под соусом из зеленого перца — «не сильно пережаренный, пожалуйста», а Сара и Эндрю — на фрикасе из морского окуня. Непонятно почему, но Сара вдруг припомнила вчерашнюю шуточку сестры, которая хотела заказать себе блондина. Невольно она бросила взгляд на уши Эндрю, чтобы убедиться, действительно ли они такие большие, и сразу отвернулась, встретившись с ним глазами.

Словно прочитав ее мысли, он сказал:

— Мне следовало бы пригласить и вашу сестру тоже.

— Она уехала, — ответила Сара. — А откуда вам известно...

— Вы очень похожи.

— Тетя Хите разводится, — встряла Молли.

— Очень жаль, — покачал головой Эндрю.

— У дяди Дуга любовница.

— Молли сегодня слишком много выпила, — улыбнулась Сара.

Эндрю улыбнулся в ответ.

— Только безалкогольное, — возмутилась девочка.

— Ну и хорошо.

— К тому же он знает, что такое любовница.

— Конечно, — ответил тот. — Это такой коктейль.

— Мистер Фарелл!

— Приготавливается из плодов смоковницы и любого другого фрукта.

— Может, как раз его я сейчас и пью, — заметила Молли, заглядывая в свой стакан, а затем бросила пристальный взгляд на собеседника. — И никакой это не коктейль.

— В самом деле? — удивился Эндрю и подмигнул ей.

Молли подмигнула ему в ответ.

— И чем же вы здесь занимаетесь? — поинтересовался он. — Я имею в виду, когда не тонете?

— Мы приехали сюда на каникулы. Живем в доме бабушки. А папа не смог приехать, потому что у него много работы.

— Как обидно.

— Но к Новому году он выберется.

— Или даже раньше, — вставила Сара. — Я надеюсь.

— А чем он занимается?

Еще в самом начале их семейной жизни, когда Майкл делал только первые шаги в своей карьере, Сара усвоила, что далеко не всегда стоит рассказывать, что ее муж — сотрудник прокуратуры. Например, на вечеринке у знакомых кто-нибудь набивал косячок. Не преступление, только лишь небольшое нарушение, но как в таком случае должен реагировать помощник окружного прокурора? Отвернуться? Тогда обязательно найдется кто-то, кто скажет: «Хорошо же он охраняет закон!» Арестовать виновного? «Ну и придурок же этот Майкл Уэллес!» Поэтому она давно заготовила стандартный ответ: «Майкл — адвокат». Если же собеседник продолжал настаивать, она обычно добавляла: «Он работает где-то в центре». Если и это не помогало, она уточняла: «Он сотрудник муниципалитета». И когда ее совсем уж прижимали к стенке, Сара говорила: «Мой муж — советник по правовым вопросам», что являлось уже стопроцентной ложью. Позже, когда Майкл начал расследовать дела таких преступников, для которых убить человека — что муху прихлопнуть, он уже специально предупредил ее, как опасно рассказывать, что он из прокуратуры. Молли они тоже держали в курсе. Вдвоем они разыграли привычную комбинацию.

— Он адвокат, — сказала Сара.

— Работает где-то в центре, — добавила Молли.

— В муниципалитете, — закончила Сара.

— А мама — учительница, — сменила тему Молли.

— И где вы преподаете?

— В Грир-Акэдеми.

— Такая подготовительная школа для юных гениев женского пола, — пояснила Молли.

— А ты куда ходишь?

— В Гановер.

— А что преподаете?

— Кто — я? — не поняла Молли.

— Английский язык и литературу, — сказала Сара.

— И где она находится? Грир-Акэдеми?

— На углу Шестнадцатой улицы и Парк-авеню.

— Около церкви Христа, — добавила Молли.

— А я-то думал, что вы актриса, — заметил Эндрю. — Или модель.

— Я? — спросила Молли.

— И ты тоже, — улыбнулся Эндрю.

Сара никак не могла понять, покраснела она или нет.

— Вы тоже здесь на отдыхе? — спросила она.

— Нет, по делам. Завтра утром я улетаю.

— Ой, как жалко, — скорчила гримаску Молли.

— Может быть, закажем еще вина? — предложил Эндрю. — Никто не хочет?..

— Какая я дура, — спохватилась Сара и помахала официанту. — Ведь это вы наш гость сегодня.

— Ни в коем случае.

— Ну пожалуйста, Эндрю.

Так она впервые назвала его по имени. Потом она вспомнит, что в первый раз обратилась к нему по имени, когда они спорили, кому платить по счету.

— Ну... Ладно, так уж и быть, — наконец сдался он.

— Отлично, — обрадовалась Сара и подозвала официанта.

— Хорошо бы шампанского, — предложила Молли, одарила Эндрю улыбкой и опять взмахнула ресницами.

* * *

Архив начинался с данных примерно пятнадцатилетней давности.

Именно тогда впервые прозвучало имя Энтони Фавиола как мощной силы в мире организованной преступности. Тогда же Джорджи Джардино получил диплом и желторотым новичком переступил порог прокуратуры.

Майкл сидел на кровати с бутербродом с ветчиной в одной руке и с бутылкой пива в другой. Листки архива валялись на одеяле вокруг него. За окном завывал ветер, кто-то о чем-то говорил по телевизору.

Открывался архив вырезкой из «Дейли ньюс». Именно тогда у Фавиола родился единственный сын. Две старшие дочери, и теперь наконец мальчик — очевидный повод для пышного празднества на Стейтен-Айленде. Автор озаглавил статью ПРИБАВЛЕНИЕ В СЕМЬЕ.

Майкл понял намек. Он помнил, что, когда НАСА потеряло связь с космическим кораблем, на борту которого находились подопытные белые мыши, та же газета выпустила информацию под броским заголовком:

НИ РАКЕТЫ,

НИ МЫШЕЙ

Так что его не удивило, что заметка, на первый взгляд повествовавшая о жене, дочерях и новорожденном сыне мультимиллионера, нью-йоркского строительного подрядчика, на самом деле скрывала, и в заголовке, и в последующем многозначительном тексте, намек на то, что мистер Энтони Фавиола принадлежал к вполне определенной семье — семье манхэттенской мафии, и более того, счастливый отец — не кто иной, как ее глава. Статью щедро украшали многочисленные фотографии: Фавиола с женой, Фавиола с дочерьми двух и четырех лет от роду, Фавиола с младенцем — сыном, которому исполнилось только три месяца. Все фотографии сделаны на фоне скромного дома на Стейтен-Айленде — очевидно, тогда еще семья не переехала в замок в Стонингтоне.

Следующие статьи рассказывали о поместье Фа-виолы в Коннектикуте, о постепенном росте богатства и влияния того, кто на первый взгляд мог показаться респектабельным бизнесменом, а на самом деле являлся отъявленным головорезом, по трупам пришедшим к власти над уголовным миром. А поскольку американцы обожают истории о гангстерах, пресса регулярно рапортовала о событиях из жизни семьи Фавиола, а особенно самого патриарха, словно он принадлежал к особам королевской крови.

Вот его старшая дочь на шикарной вечеринке, устроенной отцом в честь ее шестнадцатилетия, а вот мальчик, впервые вставший на лыжи, вот выпускной вечер младшей дочери. Снова старшая дочь — венчается в соборе Святого Патрика с неким Самуелем Кальери. Снова сын — ему семнадцать лет, в форме футбольной команды Кентского колледжа. На многочисленных фотографиях жена Фавиолы, Тесси, представала привлекательной блондинкой со светлыми глазами и приятной улыбкой, но она явно чувствовала себя скованной перед объективами — возможно, потому, что каждый новый вызов в суд ее мужа отдавался все большим резонансом в прессе, хотя всякий раз присяжные признавали его невиновным. Сын и старшая дочь явно пошли в нее — те же светлые волосы и прозрачные глаза. Вторая дочка унаследовала темные волосы и карие отцовские глаза.

В последний раз сын Фавиолы упоминался в статье журнала «Пипл» девяти— или десятилетней давности. Статья была озаглавлена в типичном для журнала стиле.

Развеселый сынок мафиози говорит:

ЖИВИ И ДАВАЙ УМЕРЕТЬ ДРУГИМ!

Подзаголовок гласил:

Энди не по вкусу гранит науки, но его грозный папочка согласен оплачивать счета из Лас-Вегаса.

Далее располагалась черно-белая, почти во всю журнальную полосу, фотография довольно-таки симпатичного молодого человека в плавках, стоящего широко расставив ноги и разведя руки в стороны на краю бассейна в Лас-Вегасе. На его загорелом лице играла веселая улыбка. Статья, как и весь журнал, была многословной и тяжелой по стилю.

На момент публикации единственный сын Энтони Фавиолы числился в университете Лос-Анджелеса, но, похоже, занятия не мешали ему почти каждую неделю наведываться в Вегас, где он приобрел широкую известность как среди девиц из кордебалета, так и среди крупье. Автор статьи намекал, что частые посещения столицы развлечений объяснялись не только жаждой удовольствий, но и имели непосредственное отношение к делам отца героя, а сам «сообразительный, но невыдержанный», по словам журналиста, Эндрю только формально считался студентом, а на деле представлял интересы отца в игорном бизнесе Лас-Вегаса.

Фотомонтаж на второй полосе представлял молодого Эндрю в разные годы жизни. Маленький белоголовый мальчик, играющий на пляже с совком и ведерком, и подпись: Будущий подрядчик, два года. Он же в Диснейленде в маске Микки Мауса, с серьезным видом смотрит на отца. Подпись: Папу надо слушать. На следующей фотографии он, двенадцатилетний подросток с уже более темными волосами и в смокинге, танцует со своей сестрой-блондинкой, облаченной в бальное платье. Подпись: В вихре вальса с чудной Анджелой. И наконец, последняя по времени, на которой он явно позирует, сидя в одиночестве на скамейке в Центральном парке с книгой в руках. Подпись гласила: Учись, скоро финал.

Фотография, на которой мальчик заснят в маске Микки Мауса, привлекла внимание Майкла. Паренек действительно выглядел несколько допоухим, и Майкл подумал, не специально ли журналист выставляет на всеобщее обозрение его смешной недостаток. К тому же Майкл не забыл про упоминавшегося в записях Мишелино — из-за них-то, в первую очередь, он и просматривает сейчас старые вырезки. Машинистка напечатала «Микалино», и он принял это за ошибку. Но может быть, машинистка как раз и права? Может, Фавиола действительно сказал "Микалино" — "Маленький Микки"? Может, он имел в виду как раз фотографию, сделанную в Диснейленде, когда его сыну было... Сколько? Оставалось только гадать, ибо ни в подписи, ни в статье не содержалось ничего, что могло бы подсказать дату снимка. На вид мальчику было года три-четыре.

Майкл вдруг почувствовал, как сильно он, оказывается, устал. Он пошел на кухню, выпил стакан молока, съел печенье, затем вернулся в спальню, собрал разбросанные вырезки и улегся спать.

* * *

В дом на берегу они вернулись около одиннадцати. Эндрю остановил «фольксваген» у ворот и проводил их до дверей. В высокой траве под пальмами безостановочно стрекотали цикады. В воздухе было разлито тепло. Только тихий ветерок едва-едва колыхал ветви пальм, стряхивая с них серебро, что струилось с огромной луны.

— Спасибо за чудесный вечер, — сказал он.

— Спасибо вам, — ответила Молли. — За мою спасенную жизнь.

Сара протянула ему руку.

— Еще раз благодарю, — проговорила она.

— За все-все, — добавила Молли.

— Я получил огромное удовольствие, — поклонился он.

— Спокойной ночи, — промолвила Сара, выпуская его руку.

— Удачно вам долететь, — пожелала Молли, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку и стремглав убежала домой. Сара провожала Эндрю взглядом, пока он шел к своей машине. Он запустил мотор, помахал на прощание и тронулся с места.

Иоланда сидела на кухне, проглядывая газету и одновременно слушая выпуск новостей по радио. Молли уже поднялась наверх.

— Никто не звонил? — спросила Сара.

— Никто, мадам, — ответила Иоланда. — Оставить радио включенным?

— Нет, спасибо.

Иоланда встала и щелкнула выключателем приемника.

Alors, a demain. Bonne nuit, madame[1].

— Спокойной ночи, Иоланда.

Домоправительница забрала газету со стола и отправилась в свою комнату. Сара пошла наверх, где Молли уже ждала в постели традиционного поцелуя на ночь.

— Классный какой, — заявила она.

— Да, — согласилась Сара. — Спокойной ночи, милая.

— Спокойной ночи, мамуля.

Сара чмокнула дочку в щеку, подоткнула одеяло и выключила свет. Когда она уже повернулась, чтобы уйти, девочка спросила:

— Как ты думаешь, я ему понравилась?

— По-моему, ты была прекрасна.

— Да, но понравилась ли ему?

— А разве могло быть иначе? — улыбнулась Сара. — Спокойной ночи.

— Он и правда классный, — промурлыкала Молли, засыпая.

Внизу уже раздавалось тихое похрапывание Иоланды. Сара выключила свет на кухне, открыла большие стеклянные двери в гостиную и некоторое время молча стояла, глядя на океан. Воздух казался густым от ароматов тропических растений.

Она налила в бокал довольно-таки большую порцию коньяка, вышла на веранду и задумалась: не позвонить ли ей Майклу? Часы показывали пятнадцать минут двенадцатого, наверное, он уже спит. Сара сняла босоножки и по ступенькам спустилась к пляжу.

Волны с тихим шепотом набегали на песок.

Прикосновение воды к босым ногам было теплым и ласковым.

Она уже видела эту сцену в кино, только забыла в каком. Женщина в белом на морском берегу с бокалом в руке, легкий ветерок развевает ее светлые волосы — как же назывался тот фильм?

Пассажирский корабль, весь залитый морем огней, медленно возник из темноты. Издалека донеслись звуки оркестра, и она представила, как скользят по паркету роскошные женщины в шикарных туалетах. Интересно, куда плывет это судно и почему они всегда проходят ночью? Серебристый женский смех взлетел к звездам, затихая, и вновь наступила тишина. Покой царил над всем берегом. Сара еще некоторое время смотрела вслед кораблю, затем допила коньяк, в последний раз взглянула на луну и вернулась в дом.

* * *

В семь часов на следующее утро она спустилась на пляж, решив хорошенько прогуляться. Она надела лимонно-зеленый купальник и перехватила волосы лентой в тон. Сара шла вдоль берега, опустив голову. Маленькие волны лизали песок, легкий ветерок играл ее волосами. Прошлый вечер многое открыл для нее, и больше всего на свете Сара хотела остаться наедине со своими мыслями.

До вчерашнего дня ей и в голову не приходило, что она может испытывать влечение к другому мужчине, кроме Майкла. Но ведь до вчерашнего дня ей никогда и не встречался никто, подобный Эндрю Фареллу. Он показался ей одновременно очаровательным и веселым, к тому же был очень мил с Молли. Правда, порой ей казалось, что он просто использует девочку, чтобы понравиться матери, но, к чему скрывать, она купалась в лучах его внимания, ее радовало его восхищение, и она чувствовала себя польщенной и... заинтересованной.

Она не поняла, действительно ли он не хотел ничего рассказывать о себе или его просто отличала удивительная скромность. От нее не укрылось, что как только беседа касалась личной жизни, он сразу переводил разговор на Молли или на нее, и ему, очевидно, нравилось безостановочное щебетание девочки о жизни семьи Уэллес. Сара подумала, что объяснение может крыться в его возрасте. Ему ведь всего лишь двадцать восемь — то немногое, что он рассказал о себе, — но он казался еще моложе, ближе по духу к Молли, нежели к женщине, разменявшей четвертый десяток. Ну, не будем преувеличивать, сестренка, всего только тридцать четыре. Да уж ближе к тридцати пяти, сестренка.

Двадцать восемь — как мало.

Вообще-то...

Вообще-то вчера вечером, часов в десять — пол-одиннадцатого, ее начал мучать вопрос: что на нее нашло, зачем она пригласила мальчишку... ну, не мальчишку, а симпатичного молодого человека... в любом случае, совершенно незнакомого мужчину, пообедать с ними, когда вполне хватило бы и коктейля...

— Сара!

Она вздрогнула и резко обернулась.

Эндрю.

Здесь.

Как будто материализовался из ее мыслей.

— Простите, — сказал он. — Я вовсе не хотел...

— Ничего, ничего, — ответила Сара. Но сердце ее стучало — еще бы, так напугать человека. — Вы застигли меня врасплох, только и всего.

— Простите.

— Все в порядке.

— Мне следовало бы кашлянуть или как-то иначе дать вам знать, что я рядом.

— Да ладно, все нормально.

Он пошел с ней бок о бок. Босиком, с закатаными брючинами, он подстроил свои широкие шаги под ее семенящую походку и шел, не говоря ни слова. Его неловкое молчание только усиливало охватившее ее чувство нарушенного одиночества, хотя — с удивлением вдруг осознала она — именно о нем и ни о чем другом она думала, когда он так неожиданно возник рядом.

— Мне стыдно, что я был так неразговорчив во время обеда, — наконец проговорил он.

Сара повернулась к нему.

— Я имею в виду вчера вечером, — пояснил он.

— Ничего подобного.

Он избегал встречаться с ней глазами и шел опустив голову и уставившись в песок. Впереди голубым пятном выделялись на пляже обломки старой маленькой лодчонки.

— Дело в том... — начал он, запнулся и после минутного колебания продолжил: — Впрочем, не важно. Просто я надеюсь, что не испортил вам вечер. И Молли тоже.

— Никто и ничто не могло бы испортить Молли вечер, — рассмеялась Сара.

— А вам?

— Я очень мило провела время.

— Хотелось бы надеяться, — с сомнением в голосе произнес он.

Они почти уже дошли до лодки. Она лежала, похожая на скелет какого-то животного, блестя побелевшими на солнце стрингерами и шпангоутами, и волны сочувственно лизали ее дырявый борт. От лодки до дома была всего-навсего миля. Сара всегда использовала ее как ориентир во время утренних прогулок. Как обычно, она повернула назад.

— Ровно миля, — пояснила она. — До лодки.

— Угу, — буркнул Эндрю.

— От дома, — зачем-то продолжала Сара.

— Угу, — повторил он. — Вы любите шампанское?

— Не очень.

— О.

Конец беседы.

— Я оставил его у вас на пороге, — объявил он. — В качестве компенсации за вчерашний вечер.

— Вам вовсе не надо...

— Я не знал, что вы терпеть не можете шампанское.

— Ну, я его не ненавижу. Я просто не безумно люблю его.

— Я заехал к вам по дороге в аэропорт, — сказал он. — Я собирался просто поставить его, и все. Я не ожидал увидеть вас в такой ранний час. Потом я вас заметил и... решил попрощаться.

Она не ответила. До дома уже совсем близко. Иоланда накрывала завтрак на веранде.

— Почему я был вчера таким зажатым... — начал он.

— Вы вовсе не были зажатым. — Сара повернулась к нему лицом. На солнце его глаза казались совсем голубыми.

— Дело в том... Я никогда в жизни не встречал такой прекрасной женщины, как вы.

— Ну... спасибо, — ответила она. — Очень мило с ва...

И тут он схватил ее в объятия.

«Это надо остановить», — подумала она и вслух сказала:

— Что вы делае... — но так и не договорила, потому что он закрыл ей рот поцелуем. Она пыталась оттолкнуть его, вырваться, но он крепко держал ее, впившись губами в ее губы. Она боялась, что их могут увидеть, ведь пляж в такой ранний час прекрасно просматривается. Его язык проник в ее рот. «Пожалуйста, не надо». Животом она чувствовала его твердый член. «Ну пожалуйста!» Он все крепче обнимал ее, его губы становились все более жадными, а на ней всего лишь бикини... «Пожалуйста, пожалуйста, не надо!»

И вдруг он отпустил ее.

— Простите, — сказал он. — Ради Бога. Простите.

И повернулся и побежал прочь.

Она видела, как он остановился в конце тропинки рядом с домом и подобрал свои туфли. Еще раз оглянулся и исчез за углом дома.

Стоя с горящими губами и чувствуя мелкую дрожь в ногах, она слышала, как завелась машина и затих вдали гул мотора.

На карточке, прикрепленной к бутылке дорогого шампанского, он написал:

До встречи.

Эндрю.

* * *

Майкл нашел, что искал, в то утро в итальянской газете «Коррере делла сера». Газетная бумага пожелтела и высохла: со дня ее выхода в свет прошло уже двадцать девять лет. В пластиковом кармашке, приколотом к соответствующей странице архива, лежал отпечатанный на английском перевод статьи, подписанной некой Дженни Вейнстейн, скорее всего секретарем Бюро.

Как ни странно, статья была не об Энтони Фавиоле — автор удостоил его одного-единственного упоминания, и то только как о молодом многообещающем строительном подрядчике, — а о его отце, Эндрю, родившемся в Америке, сыне Андрео Антонио Фавиолы и Марселлы Донофрио Фавиола, эмигрантов из города Руводель-Монте, что в итальянской провинции Потенца. Майкл понятия не имел, где находится этот город. Он продолжил чтение.

Статья воспевала два события, происшедших практически одновременно. Во-первых, исполнилось пятнадцать лет со дня открытия булочной, принадлежавшей Эндрю Фавиоле, на одной из улиц Кони-Айленд. За двенадцать лет, прошедших после смерти отца, Энтони ни разу не поменял адрес семейного предприятия. Во-вторых, через три дня после годовщины хлебопекарни родился третий внук Эндрю, первый, подаренный ему сыном Энтони, «многообещающим строительным подрядчиком». Ребенка назвали Эндрю, в честь героя статьи, его счастливого деда.

На опубликованной фотографии Эндрю держал на руках своего маленького тезку. Дело происходило летом, и дед — в то время пятидесяти двух лет, согласно статье, — стоял в рубашке с короткими рукавами перед стеклянной витриной магазина под названием «Булочная Марселлы». Младенец красовался в белой сорочке и крошечных белых же ботиночках. Даже в том нежном возрасте уши его казались чересчур большими.

Автор статьи пояснял, что Андрео Фавиола назвал булочную в честь жены, которой в то время исполнилось сорок четыре года. «Благослови ее Господь», — поделился Эндрю с репортером. Таким образом, Тополино — праправнук той самой женщины, которая...

Тополино?

Майкл едва не поперхнулся утренним кофе.

...которая шестьдесят пять лет назад проделала долгое и трудное путешествие из горной деревушки, находящейся между Бари и Неаполем. Старший Эндрю ...объяснил, почему его тезку прозвали «Тополино». Его мать все еще говорила на ломаном английском, хотя и являлась гражданкой Америки вот уже на протяжении шестидесяти лет. Когда она впервые увидела младенца, повернулась к сыну и сказала по-итальянски: «Ma sembra Topolino, vero? Con quelle orecchi cosi grande!» — что по-английски означало: «Он похож на Микки Мауса, правда? Такие большие ушки!» Далее автор пускался в объяснения, что Микки Маус так же популярен в Италии, как в Соединенных Штатах, и что почтенная леди говорила о младенце с любовью — ведь всякому видно, как он хорош, с его светлыми волосами и голубыми глазами, типичными для многих выходцев из горных районов Италии.

«Тополино» — подумал Майкл.

Микки Маус.

Позже переиначенный на американский манер и превратившийся в Микалино.

Лино.

Все возвращается на круги своя.

Бедный, но честный итальянский иммигрант приезжает в Америку в начале века, открывает булочную, которую после его смерти наследует рожденный на новой родине сын Эндрю. У Эндрю, в свою очередь, рождается сын Энтони. Он становится «многообещающим строительным подрядчиком» и, когда приходит его черед, производит на свет двух дочерей и сына, названного в честь деда Эндрю и получившего от прабабки прозвище Тополино.

Эндрю Фавиола.

Тот самый Лино, которого его отец назначил себе в преемники.

Эндрю Фавиола.

Студент, еженедельно покидавший Лос-Анджелесский университет ради Лас-Вегаса, где он осуществлял руководство принадлежащим отцу игорным бизнесом, а также завоевал славу «любимца девиц из кордебалета и азартного игрока».

Эндрю Фавиола.

Без разрешения которого теперь нельзя дать послабление незадачливому любителю скачек.

Эндрю Фавиола.

Который, возможно, держит в своих руках все нити теперь, когда его отец упрятан в канзасскую тюрягу.

Было девять утра тридцатого декабря. До Нового года оставалось почти двое суток. Майкл взял трубку и набрал номер шефа.

2: 11 января — 17 февраля

Он поджидал ее при выходе из школы.

День выдался на редкость холодным, над городом висело небо металлического серого цвета, пронзительный западный ветер задувал со стороны Гудзона. Несмотря на раннее время — всего четыре часа, — казалось, что уже наступили сумерки.

Сара рывком открыла дверь, на ходу надевая перчатки. Красную шерстяную шапочку она натянула по самые брови, вокруг горла обмотала того же цвета шарф. Прошла уже неделя, как она вновь приступила к работе, и от южного загара остались практически одни воспоминания. Обычно она шла пешком в западном направлении, где в квартале от школы садилась на метро, ехала до Семьдесят седьмой улицы, а оттуда опять пешком добиралась до дома на Восемьдесят первой улице. Вся дорога занимала около пятнадцати минут. Вот и сейчас она только собралась отправиться по привычному маршруту, когда он быстрым шагом перешел через дорогу и неожиданно возник перед нею, точно как тогда на пляже в Сент-Барте.

— Привет, — сказал он.

В первую долю секунды она решила, что на нее напал один из многочисленных нью-йоркских сумасшедших. Но через мгновение она его узнала и сразу поняла, что его появление не случайно, что он искал ее.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Мне надо с вами поговорить.

— Пожалуйста, уходите.

— Я хочу извиниться за...

— Нет никакой необходимости извиняться, просто уходите, прошу вас. Оставьте меня в покое, и все.

Их путь лежал через Парк-авеню. Когда они достигли центрального островка, где ветер, казалось, дул особенно безжалостно, светофор переключился на красный, и им пришлось несколько минут подождать. Затем он снова пошел рядом с ней, подстраиваясь под ее походку. Никто не произнес ни слова, пока они не приблизились к Лексингтон-авеню.

— Вы помните, в каком кино она так сказала? — неожиданно нарушил молчание Эндрю.

— Нет. Кто? В каком кино? О чем вы говорите?

— Грета Гарбо.

— Нет, не помню. Послушайте, я иду домой. Я замужняя женщина. У меня дочь...

— В «Гранд-отеле», — перебил он. — «Я хочу остаться одна».

— Я тоже хочу остаться одна. Не понимаю, зачем вы пришли сюда.

— Чтобы извиниться. Хотите чашечку кофе?

— Нет. Прощайте, мистер Фарелл.

— Эндрю, — поправил он.

— Хорошо. Прощайте, Эндрю.

Сара направилась к ступенькам, ведущим вниз в метро. Он задержался на мгновение, затем бросился вдогонку. У турникета Сара принялась рыться в сумочке в поисках жетона. Как назло, жетоны у нее кончились, и она собиралась наменять их в кассе, когда он снова возник у нее на пути.

— Пожалуйста, перестаньте! — вскипела она.

— Одна чашечка кофе. Тогда я смогу объяснить.

— Нет.

— Ну прошу вас.

На его лице она увидела то же умоляющее выражение, какое было у Молли в день покупки рождественской елки. Сара уже открыла рот, чтобы окончательно отказаться, но он смотрел на нее так жалобно, так...

— Послушайте, — произнесла она. — Я в самом деле...

— Пожалуйста, — повторил он. — Мне так стыдно за свой поступок тем утром. Я хочу объясниться.

— Нечего тут объяснять. Я принимаю ваши извинения. Очень рада была еще раз повидаться.

— Вы говорите не от чистого сердца.

— Вы правы, — отрезала она, обошла его и направилась к кассе. Темнокожая женщина за стеклянной перегородкой вскинула глаза ей навстречу.

— Десять жетонов, пожалуйста, — попросила Сара, доставая кошелек.

Тут вновь раздался его голос: «У меня есть».

— Что? — не поняла Сара.

Он просунул под стекло двадцатку.

— Плачу я, мисс, — воскликнула Сара и подала в окошечко пятерку и десятку.

— Берите двадцатку, — приказал он.

— Так кто из вас платит? — невозмутимо поинтересовалась кассирша.

— Я, — одновременно выпалили оба.

— Двое платить не могут, — объявила кассирша. — И прошу не занимать мое время.

— Она никогда не позволяет мне ни за что платить, — вздохнул Эндрю и с улыбкой взял свои деньги обратно.

Сара сгребла жетоны и сдачу.

— Теперь я должен вам чашечку кофе, — заметил он.

— Каким, интересно, образом? — удивилась она.

Сара уже знала, что позволит ему угостить себя кофе.

— Так ведь это вы заплатили за жетоны, разве не так?

— Не вижу логики.

— Где здесь поблизости есть приличное местечко? — спросил он.

* * *

Вдоль Лексингтон-авеню рядом со станцией метро работало великое множество ресторанов, кафе и забегаловок, но она побоялась пойти с ним туда, где существовала вероятность встретить кого-нибудь из своих учеников. Позже она задумается над природой своих опасений, над тем, почему уже тогда не захотела, чтобы кто-то видел ее в его обществе. Поэтому Сара отвела его на Вторую авеню в небольшой французский ресторанчик, где подавали великолепные рогалики и отличный кофе.

В заведении царила атмосфера уюта, какая бывает в теплом доме, когда за окнами лютует мороз. На вешалках прямо у входа вперемешку висели пальто посетителей, официанты расхаживали по-простому, в свитерах, в воздухе плавал аромат крепкого кофе и вкусной выпечки, а сквозь витрину толстого стекла можно было наблюдать за прохожими, спешащими мимо, согнувшись навстречу безжалостному ветру.

Они нашли свободный столик рядом с огромной медной кофеварочной машиной и заказали по кофе и по рогалику с шоколадной начинкой. Под курткой на нем оказалась голубая фланелевая рубашка, серый спортивный пиджак из твида и серые же, только более темного оттенка, слаксы. Сара в тот день надела свои, как она выражалась, «учительские обноски»: темно-зеленый свитер, темно-коричневую шерстяную юбку и зеленые рейтузы. Обычно она ходила на работу в туфлях на каблуке. Сегодня, из-за непогоды, Сара остановила свой выбор на сапогах коричневой кожи с высокими, до колен, голенищами. Она сняла красную шапку и засунула ее в карман пальто. Красный шарф все еще укутывал ее шею. Он же даже на улице шел без головного убора. Они уселись по разные стороны маленького обшарпанного деревянного стола: голубоглазая блондинка и голубоглазый шатен.

Потом она скажет ему, что они неплохо смотрелись вместе. И задумается, приходила ли ей в голову такая мысль в день их первой встречи в Нью-Йорке.

— Итак, позвольте мне объясниться, — начал он, сделал паузу, дожидаясь ее кивка, затем продолжил: — Начну с того, что я не так уж часто бросаюсь с поцелуями на замужних женщин.

— Очень мило.

— Правда. Я обычно... веду себя очень сдержанно.

— Угу.

— Но в то утро... я не знаю... Просто... я не мог от вас глаз отвести весь предыдущий вечер, и когда...

— Эндрю, — остановила она его и, немного поколебавшись, добавила: — Мне не нужны ваши объяснения. Поверьте. Я не жду их, я не хочу их, я не прошу их.

— Вы хотите остаться одна, знаю.

— Я не одна, у меня есть муж.

— Я люблю вас, — вдруг выпалил он.

— О Господи! — Она бросила взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что никто не мог слышать его слова.

— Эндрю, — сказала она, опустив голос до шепота, — кажется, вы не понимаете, что я вам говорю. Я не кокетничаю с вами и никоим образом не хочу спровоцировать...

— Знаю.

— Тогда прекратите, хорошо? Прекратите, и все.

За столиком воцарилось неловкое молчание.

Они избегали глядеть друг на друга.

Сара отпила глоток кофе, отломила кусочек рогалика. Внутри был шоколад — густой, темно-коричневый и восхитительно вкусный.

— Вам нравится преподавать? — спросил он.

— Очень.

— Как прошел сегодняшний день?

— Отлично.

— Хорошо. Я очень рад.

— А как прошел ваш день?

— Очень хорошо, спасибо.

— Я так и не знаю, чем вы занимаетесь.

— Я гангстер, — ответил он с ухмылкой.

— Естественно, — ответила она.

— Вообще-то, я тот, кого называют инвестором на риске, — продолжил он, и улыбку на его лице сменило выражение, какое часто бывает у очень молодых людей, пытающихся произвести впечатление весьма серьезных и взрослых особ. — Я занят поиском предприятий, которым требуется вливание средств и дополнительное внимание, и подпитываю их до тех пор, пока они не начинают приносить мне хороший доход.

— Предприятия какого рода?

— Импорт, экспорт, перевозки, недвижимость, строительство и так далее. Я много чем занимаюсь.

— Интересно.

— Интереснее вас нет ничего.

— Ну что ж, пожалуй, мне пора, — сказала она.

— Почему?

— Потому что вы до сих пор не поняли...

— Я хотел бы поцеловать вас.

— Давайте позовем официанта.

— И снова начнем спорить, кому платить?

— Нет, на сей раз вы меня пригласили.

— Верно. Так могу я вас поцеловать?

— Нет.

— В таком случае... — И он наклонился через стол и поцеловал ее прямо в губы.

Потом она расскажет ему, что, как только он прикоснулся к ней губами, она сразу же сомлела. Она резко встала из-за стола.

— Прощайте, Эндрю, — бросила она, сорвала пальто с вешалки и, не задерживаясь, чтобы одеться, и не оглядываясь, выбежала на улицу. Он остался сидеть за столиком.

* * *

Два детектива, приставленные Майклом вести наблюдение за Эндрю Фавиолой, собрались в кабинете Уэллеса утром во вторник двенадцатого января. Они работали уже целую неделю, со дня возвращения Майкла с Карибского моря, но пока что рапортовать им было особо не о чем.

Джонни Реган, старший из двух и более опытный, сидел плечом к плечу со своим более молодым партнером Алексом Лаундесом. Оба чувствовали себя вполне свободно в кабинете Майкла — им уже не раз доводилось здесь бывать. Кроме того, вся обстановка в комнате располагала к раскованности. В юности мать Майкла вела с ним непрекращающуюся битву за то, чтобы его комната не напоминала мусорную свалку. Сейчас его кабинет уже не являл собой такую же помойку, как та комната его молодости; в конце концов, он с тех пор вырос. Но кабинет очень многое способен рассказать о человеке, который порой проводит в нем до двенадцати часов из двадцати четырех. Этого, казалось, никогда не касалась рука уборщицы. Причем он не был грязным или запущенным, наоборот, обстановка в нем производила впечатление организованного беспорядка.

Все три стола, стоявшие в просторной комнате, прогибались под тяжестью сложенных грудами бумаг. Вдоль окон, выходящих на Центральную улицу, лежали сборники законов и законодательных актов. В застекленном шкафу теснились тома прочей юридической литературы, а также стояли оправленные в рамку фотографии Сары и Молли. Там же нашлось место для сувениров с символикой различных правоохранительных организаций, с которыми ему доводилось в прошлом сотрудничать. Сувенирный нагрудный знак детектива, покрытый позолотой и голубой эмалью, — подарок от коллег — напоминал о его первом деле в Отделе по борьбе с организованной преступностью. На стене над шкафом висел вставленный в рамку университетский диплом, а рядом — свидетельство о присвоении Майклу степени доктора юридических наук.

В одном углу комнаты располагался телевизор с видеоплейером. На столе рядом с телевизором возвышалась стопка видеокассет — результаты многочисленных операций по слежению. Там же лежали усилитель частот, магнитофон и проигрыватель компакт-дисков. Диски и пленки с наклейками были небрежно разбросаны по столу вперемешку с маркерами и незаполненными бланками.

На стене справа от окна красовались фотографии банды Ломбарди — шестерых гангстеров, которых Майкл отправил за решетку пять лет назад, когда он только перешел в Отдел. В углу стояла вешалка с пальто и шарфом Майкла, а также черными куртками Регана и Лаундеса, в которых детективы работали сегодня утром. Черный зонтик лежал на полу рядом; две недели назад Майкл захватил его на работу.

— Первым делом, — рассказывал Реган, — мы обратились в дорожную полицию. Раз человек живет в Нью-Йорке, скорее всего у него есть машина и права.

С сигарой во рту, Реган больше всего походил на тренера по боксу. Коричневые брюки, золотистого цвета свитер с высоким горлом, животик, свисающий над брючным ремнем. Не слишком тщательно выбритые щеки. Будучи левшой, кобуру он носил под правой подмышкой.

— В Нью-Йорке и графстве Нассау поиски не принесли результатов, поэтому мы взялись за Коннектикут и Джерси. В Джерси — ничего, но вот в Коннектикуте Алексу удалось кое-что раскопать. Впрочем, расскажи сам, — повернулся он к партнеру.

Алекс Лаундес, зловещий, как уличный кот. Длинный и тощий, с жесткими волосами грязно-белого цвета и светло-голубыми глазами, которые, однако, казались серыми, в синих джинсах, черном свитере и черном же кожаном пиджаке. От его левой брови тянулся шрам. Он утверждал, что получил его в схватке со сбрендившим наркоманом. На самом же деле в десятилетнем возрасте он упал, катаясь на роликовых коньках, и ударился головой о бордюр. Майкл знал истинное положение вещей, потому что как-то раз Алекс разоткровенничался с партнером, а Реган растрезвонил дальше. Весь отдел знал, что эта парочка не слишком-то ладила между собой. Странно, что никто из них ни разу не попросил поменять себе напарника. Возможно, потому, что вдвоем они неизменно добивались потрясающих результатов.

— Мы выяснили, что по адресу Крэдл Рок-роуд, двадцать четыре, Стонингтон, штат Коннектикут, за неким Эндрю Фавиолой зарегистрирована «Акура Легенд-купе», — объявил Лаундес.

— Потрясающе, — язвительно прокомментировал Майкл.

— Там находится дом его отца, — пояснил Алекс.

— Который там больше не живет, — добавил Реган.

— И никогда жить не будет, — заверил Лаундес.

— Мы предположили, что сынок тоже нашел себе другое пристанище, — продолжал Реган. — По крайней мере, мы три вечера вели наблюдение за домом, и «акура» ни разу не появилась.

— Когда вы там были?

— В конце прошлой недели. На наш взгляд, если ты живешь в Коннектикуте, когда еще приезжать домой, как не на выходные? Снег, деревья, все такое. Но им там и не пахнет.

— У него есть водительские права? — спросил Майкл.

— К тому-то я и клоню, — ответил Реган. — Были, но его трижды задерживали за превышение скорости и в итоге лишили прав. Судя по всему, сейчас он обходится без них.

— Тогда как же он ездит на «акуре»?

— А может, он на ней и не ездит. Может, именно поэтому он не навещает мамочку по выходным.

— Какой адрес записан в его водительском удостоверении?

— И здесь нам не повезло. Удостоверение ему выдали в Калифорнии, когда он там учился. Какой-то адрес на Монтане. Название, словно из вестерна, а на самом деле — обыкновенная улица в Лос-Анджелесе.

— Лишили прав его тоже в Калифорнии?

— Да.

— Когда?

— Восемь лет назад.

— Что?!

— Вот так-то.

— И все это время он разъезжал без прав?

— Похоже, что так.

— И ни разу не обращался в полицию Нью-Йорка по поводу новых?

— Нет.

— И в Коннектикуте тоже?

— Нет.

— Мафия, — коротко бросил Лаундес. — Он может покупать фальшивые права десятками.

— Иными словами, мы до сих пор не знаем, где он живет?

— Абсолютно верно.

— А раз мы не знаем, где он живет, мы не можем установить за ним слежку.

— Естественно.

— А как насчет парковки в неположенном месте?

— Я послал запрос и жду ответа, — кивнул Реган. — Если он все-таки ездит на «акуре», должен же он иногда из нее выходить. А наш друг не из тех, кто свято соблюдает правила дорожного движения.

— Три превышения скорости, — вставил Лаундес.

— Он наверняка оставляет машину там, где ему удобно.

— Когда мы получим ответ?

— Ну ты же знаешь эту публику. Станут они из-за нас напрягаться.

— Давай потеребим их еще разок, — предложил Майкл.

Реган взглянул на часы.

— Самое время, — заметил он и направился к телефону. — Алекс, ты не помнишь, какой у них внутренний номер? У Отдела нарушений правил парковки?

— Два-три-ноль, — ответил Лаундес.

Реган нажал на кнопки. Майкл включил громкую связь. На противоположном конце провода раздался один гудок, два, три...

— Уже разошлись по домам, — предположил Лаундес.

— Как, в полпятого? — возмутился Реган.

— Отдел нарушений правил парковки, Кантори.

— Позовите, пожалуйста, сержанта Хендерсона.

— Кто его спрашивает?

— Детектив Реган, окружная прокуратура.

— Секундочку.

Реган выразительно передернул плечами. Они подождали.

— Хендерсон слушает, — раздался голос из динамика.

— Сержант, с вами говорит детектив Реган. Я вчера звонил вам по поводу «акуры», которую разыскивает Отдел по борьбе с организованной преступностью. С коннектикутскими номерами.

— Ну и?..

— Сейчас рядом со мной сидит заместитель начальника Отдела. Его очень интересует, удалось ли вам что-нибудь выяснить?

В трубке наступило молчание.

— На самом деле у нас тут включена громкая связь, — добавил Реган.

— Здравствуйте, сержант, — вступил в разговор Майкл. — Моя фамилия Уэллес, я помощник окружного прокурора. Как наши дела?

— У нас сейчас уйма работы, — промямлил Хендерсон. — Выходные, сами понимаете.

— Прекрасно понимаю, — согласился Майкл. — Поверьте, мне очень бы не хотелось вас торопить, но дело не терпит отлагательств.

— Ни одно дело не терпит отлагательств, — сухо заметил Хендерсон.

— Не сомневаюсь. Но тем не менее не могли бы вы подстегнуть свой компьютер и выяснить, проходила ли у вас когда-нибудь интересующая нас машина? Вы нам очень помогли бы.

— Напомните мне номера.

Хендерсон перезвонил через десять минут.

— Голубая «Акура-купе» тысяча девятьсот девяносто первого года, зарегистрирована в Коннектикуте, декоративный номер с надписью «ФАВ — ДВА», владелец Эндрю Фавиола, проживающий по адресу: штат Коннектикут, Стонингтон, Крэдл Рок-роуд, двадцать четыре.

— Она, — подтвердил Реган.

— Четырнадцать штрафов за парковку в неположенном месте начиная с сентября прошлого года. Что именно вам нужно?

— Места парковок.

— Четыре рядом с рестораном «Ла Луна» на пересечении Пятьдесят восьмой и Восьмой.

Майкл кивнул.

— А остальные?

— В разных районах Манхэттена и Бруклина.

— Как они записаны?

— По номерам ближайших зданий.

— Около которых стояла машина? — уточнил Реган.

— Да.

— Повторения есть? — спросил Майкл.

— Что вы имеете в виду?

— Он парковался где-нибудь чаще одного раза?

— Нет, все адреса разные.

— А улицы?

— Минуточку.

Последовала длинная пауза.

— Да, три адреса по одной улице.

— Название улицы?

— Точнее, авеню.

— Хорошо, какая авеню?

— Бовери. На Манхэттене. Но адреса отстоят друг от друга довольно далеко.

— Мы могли бы на них взглянуть?

— Дайте мне номер вашего факса, — сказал Хендерсон.

* * *

Квартира располагалась над лавкой портного на Брум-стрит, всего лишь в двух кварталах от Бовери. Лавка находилась на первом этаже здания. Три следующих были переделаны в трехэтажную квартиру. С улицы случайный прохожий увидел бы обычный четырехэтажный доходный дом из кирпича, покрытый грязью и сажей по меньшей мере столетней давности. Внутри же находилась роскошная квартира, состоявшая из прихожей и гостиной непосредственно над лавкой, кухни и столовой на следующем этаже и спальни на последнем, оборудованная и обставленная по высшему разряду. Отец Эндрю поручил работы по перепланировке одной из своих собственных строительных компаний, и те постарались на совесть, так как отлично понимали, от кого исходил заказ.

Здание стояло на перекрестке двух улиц. Двери лавки выходили на Брум-стрит, а ее стеклянные витрины — еще и на Мотт-стрит. Со стороны Мотт-стрит имелась еще одна деревянная выкрашенная синей краской дверь. Около нее висели табличка с адресом по Мотт-стрит и черный почтовый ящик, на котором золотой вязью было выведено: «Картер и Голдсмит. Инвестиции». За дверью начиналась лестница, ведущая на первый этаж квартиры. В квартиру можно было попасть еще и через лавку — по другой лестнице, которая заканчивалась в гостиной рядом с камином. Как верхняя, так и нижняя двери в квартиру запирались на одинаковые замки. Единственный ключ от обоих хранился у Эндрю.

Он всегда парковал машину на первом попавшемся месте. На боковые улочки Маленькой Италии и Чайнатауна соваться, как правило, не имело смысла, но ему довольно часто везло на Бовери, рядом с каким-нибудь из многочисленных магазинчиков. Затем он проходил пешком два-три, а иногда шесть и больше кварталов до лавки портного на Брум-стрит. Золоченые буквы на витринах, выходящих на Брум-стрит и на Мотт-стрит, гласили:

ЛУИ ВАККАРО

ХИМЧИСТКА

МОДНОЕ АТЕЛЬЕ

ПОДГОНКА

Маленький колокольчик над дверью звонил всякий раз, когда кто-нибудь заходил в лавку. В эту дождливую, промозглую и хмурую пятницу колокольчик звякнул особенно по-уютному, предвестником влажного тепла мастерской. В дальней комнате шипели и жужжали гладильная и вязальная машины. Луи сидел рядом с витриной, выходящей на Брум-стрит, с дешевой незажженной сигарой в зубах и, подняв очки на лоб, нажимал ногой на педаль швейной машинки, близоруко щурясь на кусок материи, выползавшей из-под иглы. Слева от него в глубине лавки рядами висели в ожидании заказчиков готовые костюмы.

— Здравствуй, Эндрю! — воскликнул он, вставая, и быстро положил сигару на маленькую пепельницу рядом с машинкой. — Come vai?[2]

— Спасибо, отлично, — улыбнулся Эндрю и обнял старика.

Луи был одет в безрукавку поверх белой рубашки и в брюки в мелкую полоску. Брюки он сшил себе сам. Так же как и спортивную куртку, которую Эндрю надел сегодня под дорогой и модный плащ. Седые волосы всегда торчали у Луи в разные стороны, да и сам он вечно выглядел каким-то помятым. Эндрю подозревал, что брился старик только раз или два в неделю, да и то из-под палки.

— Я нашел для тебя отличную ткань, — объявил Луи. — Получится превосходный костюм. Хочешь взглянуть?

— Не сейчас. Я жду дядю Руди, — ответил Эндрю и посмотрел на часы. — Когда он придет, сразу же попроси его подняться наверх, ладно?

— Конечно. Ну и погодка, а?

— Кошмарная.

— В куртке не мерзнешь?

— Совсем не мерзну, — улыбнулся Эндрю и распахнул плащ. — К тому же она очень красивая.

— Верно, — скромно согласился Луи.

— Так я подожду наверху.

— Я передам ему.

— Как поживает Бенни?

— Сам спроси, — передернул плечами старик.

Его сын гладил в задней комнате.

— Ненавижу эту чертову работу, — выпалил он тут же.

— Ты отлично гладишь, — заметил Эндрю.

— Нашел бы ты мне что-нибудь, — взмолился парень.

Долговязый и тощий, с вечно взлохмаченными, как у отца, волосами, только пока еще не седыми, а иссиня-черными, он тоже носил очки. Стекла у них запотели от пара. Работал Бенни в нижней рубахе белого цвета и в темных брюках. Белые носки, черные туфли. Побриться ему тоже бы не помешало. «Яблочко от яблони», — подумал Эндрю.

— Я на все согласен, — продолжал канючить младший Ваккаро. — Хоть на стройку, хоть в доки, хоть за руль грузовика — все что угодно. Я сильнее, чем кажусь, Эндрю, честное слово.

— Я знаю. Но...

— Я худощавый, но крепкий.

— Я знаю. Но что станет делать без тебя твой отец?

— Вся беда в том, что я ненавижу глажку. Просто ненавижу.

— А он знает?

— Понятия не имею.

— Так поговори с ним. Давай выясним, что он думает. Если он согласится отпустить тебя, пожалуй, я найду тебе местечко на Фултонском рынке.

— Боже, я терпеть не могу рыбу, — скривился Бенни.

— Или еще где-нибудь. Посмотрим. Но сперва поговори с ним.

— Мне становится дурно от одного запаха рыбы.

— Поговори с ним, — повторил Эндрю и направился к двери в дальней стене. Рядом с ней висел домофон и кнопка звонка. Эндрю открыл ключом замок, щелкнул выключателем и поднялся по лестнице на первый этаж квартиры. Стены лестничной площадки были выкрашены в белый цвет, под стены ателье, так же как и наружная сторона двери в квартиру. Другую же ее сторону украшала отделка под орех, в стиле интерьера гостиной. Эндрю взглянул на терморегулятор, удовлетворенно кивнул и принялся ждать своего дядюшку.

* * *

В редакции газеты на пятом этаже школьного здания Лоретта и Сара трудились над следующим номером «Грир-газетт». Настенные часы показывали без двадцати двенадцать. У обеих выдалось окно в расписании, и чем больше им удалось бы сделать сейчас, тем меньше пришлось бы сидеть после уроков остальным членам редколлегии. Лоретта лучше всех умела придумывать заголовки; ее пытливый ум моментально схватывал самую суть. Сейчас она билась над названием статьи о школьной экскурсии на выставку Матисса. Пока она предложила Саре на выбор два варианта:

ЗНАКОМЬТЕСЬ, МИСС: МЕСЬЕ МАТИСС

и

МАТИСС ВОСХИЩАЕТ МИСС,

на что та заметила, что слово «мисс» подходит для школьниц откуда-нибудь из Беркшира, но уж никак не из самого сердца Нью-Йорка, таких умных, талантливых...

— О-о, как приятно, — протянула Лоретта и одарила Сару ослепительной улыбкой.

Они рассмотрели еще несколько версий и отвергли их все. На улице ветер бился в оконные стекла и пронзительно свистел в какую-то неприметную щелочку в раме. Наконец Лоретте пришла идея передать то впечатление, которое осталось у девочек после посещения выставки; в конце концов, статья не анонсирует предстоящее событие, а рассказывает об уже происшедшем.

— И какое же у вас осталось впечатление? — поинтересовалась Сара.

— Лично я испытала благоговение. Настоящее благоговение!

— Перед чем?

Пусть они больше думают, больше анализируют, больше...

— Всю свою жизнь он искал новые пути, — пояснила Лоретта. — Даже в глубокой старости он словно бы кричал: «Посмотрите на меня! Я все еще живой!»

— Получится из этого заголовок?

— Не получится, — тряхнула головой Лоретта.

Они помолчали.

Неожиданно девочка выпалила: «Матисс жив!»

— Отлично, — кивнула Сара.

— Потому что он и в самом деле жив, — пояснила Лоретта. — Он живой, вот в чем вся суть.

— Да.

Несколько минут они работали, не произнося ни слова. Только часы тикали на стене да ветер завывал за окном.

— Хотела бы я, чтобы кое-кто из ребят нашего квартала тоже сходил на эту выставку, — вдруг выпалила Лоретта. — Может, тогда и они тоже захотели бы жить.

— А почему они не хотят?

— Потому что слишком заняты тем, что приближают свою смерть.

Сара подняла голову.

Их взгляды встретились.

— Я говорю о наркотиках, — пояснила Лоретта. — Они у нас на каждом углу, только руку протяни.

Сара по-прежнему смотрела на нее.

— Нет, это не для меня, — поняла ее Лоретта. — Не беспокойтесь. Мне такого счастья не надо, спасибо.

— Я очень рада.

— Хотя, если честно, искушение есть. Они всегда рядом и стоят гроши. Рано или поздно возникает желание попробовать. Ну, понимаете, все уже приобщились, и что-то внутри тебя говорит: «А чем ты хуже? Почему бы и тебе не полетать вместе со всеми?»

Сара молчала.

— Но что интересно: когда видишь работы этого человека, вдруг понимаешь, что он мог летать без всякой травки. Все, что нужно для полета, он находил в себе самом.

— Верно, — согласилась Сара.

— Вот здесь. — Лоретта приложила руку к груди. — Вот здесь, — повторила она.

Наступившую тишину разорвал школьный звонок.

— Мы неплохо сегодня поработали, правда? — сказала Лоретта.

— Конечно. После уроков придешь?

— Обязательно.

— Тогда до встречи.

— Матисс жив! — с улыбкой выпалила девочка, вскинула сжатый кулак в знак приветствия и направилась к двери.

Стрелки часов показывали десять минут первого.

Время ленча.

Сегодня Саре что-то не хотелось идти в учительскую столовую.

Хотя погода и не располагает, она лучше дойдет до кофейной на углу Леке и Пя...

Вдруг она поймала себя на том, что думает об Эндрю Фарелле.

О том, как она испугалась, что кто-нибудь из коллег увидит их за чашкой кофе.

И как они пошли не в ближайшую к школе забегаловку, а...

И о запахе крепкого кофе...

И о вкусе шоколада на ее губах...

О том, как Эндрю наклонился через стол и поцеловал ее.

Сара поспешно прогнала прочь опасные мысли.

* * *

С каждой встречей Руди выглядел все хуже и хуже. Эндрю так до конца и не понял, отказался ли его дядя возглавить организацию потому, что действительно не захотел взваливать на себя такую ответственность, или он просто знал, как мало ему осталось жить. В глазах всех именно он являлся законным наследником. Но рак распорядился по-своему.

Самый строго охраняемый секрет в семье.

«Никогда не действуй с позиции слабости, — учил его отец. — Никому и в голову не должно прийти, что причиной пусть самого незначительного твоего решения стала твоя слабость. Только сила может предопределять любое действие. Или пусть так кажется со стороны».

Если бы он занял место отца только потому, что дядя болен, другие отнеслись бы к нему без должного уважения. Эндрю не занимал столь высокого положения в организации, как его дядя, не прошел, подобно ему, путь наверх от самого низа, не имел ни опыта, ни умения Руди Фавиолы. Но когда тот с позиции силы отказался от повышения и назвал своего племянника в качестве законного преемника, это назначение приобрело вес авторитетного королевского приказания, которое никому не пришло бы в голову оспаривать.

Добьется ли Эндрю окончательного признания — уже другой вопрос. Его отец возглавил организацию клана Торточелло, убив его главу. Эндрю отлично знал эту историю. Он читал все газетные отчеты о гибели Ральфа Торточелло и знал, что такой же конец может ждать и его самого, если кто-нибудь попытается оспорить его право на власть. Он надеялся, что успех китайско-колумбийской сделки укрепит его позиции. Именно об этом они с дядей Руди и хотели поговорить сегодня.

— Вилли снова связывался с Морено, — сообщил тот. — Должен тебе сказать, наш Вилли ни жив ни мертв от страха. Морено может пришить его в любую минуту, и он это прекрасно понимает. Вилли нравится на Карибах, и он не хочет возвращаться на север. Но если наш план не сработает, его придется оттуда выдернуть, и побыстрее, иначе он и оглянуться не успеет, как пойдет на корм акулам.

— Я отдаю себе отчет.

— Сейчас Морено должен понять, что если он не сработается с нами, то в Штатах ему делать нечего. Где бы он ни попытался сплавлять товар — в Нью-Йорке, Майами, Нью-Орлеане, Хьюстоне, Сан-Диего, — он везде пролетит, потому что наши люди передушат его дилеров, как крыс. Всем следует осознать: хочешь иметь дело с Морено — жди встречи с людьми Фавиолы. Конечно, никому не приятно, когда тебя загоняют в угол, но, черт побери, мы предлагали ему выгодную сделку. Никто не виноват, что он такой упертый. Теперь он в курсе, что ты здесь главный, что с ним не какой-нибудь клерк от нечего делать приезжал поболтать. Еще он знает, чей ты сын, а с Энтони Фа-виолой шутки плохи, где бы он ни был, хоть в Канзасе, хоть на Луне. Он все знает. Непонятно только, чего он тянет.

— А как ты думаешь, почему?

— Хочет кусок пожирнее. Он понимает, что мы держим его за яйца, ведь не может он работать с людьми, которые нас боятся. Все очень просто. В задницу себе он свой кокаин не засунет, торговать им на улицу не пойдет. Но он вовсе не дурак. Он знает, что пускает нас в свое дело в обмен на треть чего-то, что может вырасти в огромный рынок. Но этого рынка еще нет, Эндрю. Твой отец назвал бы это «перспективным, возможным рынком». Пока что ни в чем нельзя быть уверенным, понимаешь?

— Разумеется.

— Ну так вот, Морено тоже все это понимает, не идиот же он, в конце-то концов. Он прикидывает: я должен внести в общак свой кокаин, а взамен могу получить треть от пустого места. И, между нами говоря, не так-то уж он и не прав.

— Его необходимо убедить в обратном, дядя Руди. Речь идет не об афере. Мы формируем картель. Со временем его треть будет стоить в миллионы раз больше, чем то, что он вносит.

— Конечно, со временем, — согласился Руди. — Только поди втолкуй это чумазому испашке.

— На мой взгляд, выбора у него нет.

— Пусть Пети Бардо еще раз все посчитает, — предложил Руди. — Может быть, все-таки имеет смысл дать этому засранцу чуть-чуть побольше. Ведь без его кокаина сделка вообще не состоится.

— Знаю. Но без китайцев сделка не состоится тоже. А они начинают нервничать. Я не могу до бесконечности сидеть и ждать, пока Морено наконец поумнеет.

— Хорошо, посмотрим, что предложит Пети.

— А если Морено снова откажется?

— Тогда нам придется придумать какое-нибудь другое средство убеждения, да?

— Угу, — буркнул Эндрю.

Какое-то время они сидели молча.

— Ты ждешь кого-нибудь? — спросил Руди.

— Только в час дня.

— У меня к тебе еще несколько вопросов.

— Я могу перезвонить и перенести встречу, там ничего срочного.

— Мы довели до сведения тех, кому следует знать, что ничего не изменилось. Партнеры твоего отца стали твоими партнерами, так? Прежние сделки остаются в силе. Это на тот случай, если кто-нибудь обрадуется сдуру: мол, раз Фавиола сел, значит, я могу делать что хочу. Ни фига. С парочкой умников нам еще предстоит поговорить и убедиться, что они все правильно поняли, но в остальном я не предвижу никаких проблем.

— Отлично.

— И последнее. Один ненормальный из Куинса кинул Парикмахера Сэла на пятнадцать штук плюс проценты. А потом имел наглость прикарманить еще пять кусков из денег, которые он должен был передать Фрэнки Палумбо за партию кокаина. Фрэнки забил стрелку с Джимми Ангелом — ты его знаешь?

— Нет.

— Ну, Анджелли, Джимми Анджелли, владелец ресторанчика на Форест-хилл. Он — капо из семьи Колотти. Так вот, кузина Джимми трахается с этим чертовым воришкой, и теперь Анджелли просит еще об одном одолжении.

— А в чем заключалось первое одолжение?

— Мы дали этому типу задание — доставить кокаин по адресу, а он отблагодарил нас тем, что спер пять штук у Фрэнки.

— Скажи Фрэнки, чтобы он с ним разобрался, — бросил Эндрю. — Чтобы такое больше не повторялось.

— Скажу.

— Что-нибудь еще?

— Ничего, — ответил Руди. — Я пошел. Развлекайся.

Он поднялся на ноги, обнял племянника, расцеловал его в обе щеки и, бросив на прощание: «Чао, Лино», вышел через дверь, ведущую в мастерскую на первом этаже.

* * *

Девушка позвонила в дверь со стороны Мотт-стрит. Золоченые буквы на черном почтовом ящике гласили: «Картер и Голдсмит. Инвестиции».

«Интересно, — подумала она, — кто такие Картер и Голдсмит? Он не говорил, что занимается финансами».

Из домофона раздался голос:

— Кто там?

Его голос, Эндрю.

— Я, — ответила она, — Уна.

— Проходи, Уна.

Раздался звонок. Она повернула ручку двери и вошла. Звонок не умолкал до тех пор, пока девушка не поднялась до середины лестницы. Стены лестничного пролета были отделаны деревом. В конце лестницы находилась очень миленькая дверца, тоже обитая деревом. Ее украшал медный звонок с кнопкой. Уна нажала кнопку, и дверь сразу же распахнулась.

— Привет, — сказала она.

— Ты все-таки пришла, — ответил он.

— Я же обещала.

— Ну, проходи.

* * *

Ее звали Уна Халлиган, ирландка из Бруклина. Он познакомился с ней прошлым вечером на дискотеке. Типичная ирландка, рыжеволосая и зеленоглазая. Он любил трахать ирландок.

Она сообщила ему, что сейчас у нее много свободного времени, потому что она как раз ищет новую работу, а пока сидит на пособии. Ее прежний босс уволил ее, потому что она хотела какую-то проблему решить по-своему, а не так, как предлагал он. Не слишком-то благоразумно — говорить шефу прямо в глаза, что он собирается сделать глупость, но век живи, век учись. Как бы то ни было, сейчас времени у нее навалом.

Все это она рассказала ему на дискотеке, сидя на черной кожаной банкетке, под музыку, громыхавшую из бесчисленного множества динамиков, которые стоили, наверное, целое состояние. Эндрю держал руку у нее на колене, коротенькая красная юбка Уны задралась дальше некуда. Мимоходом он бросил, что раз уж она располагает временем, почему бы ей завтра днем не забежать на минутку к нему в гости, скажем, около часа. Они бы послушали музыку, он угостил бы ее чашечкой чая.

Перед чаем они никогда не могли устоять.

Он и сам себе казался в такие моменты английским джентльменом.

— А почему бы и нет, — ответила она, изогнув бровь. — Если я окажусь где-нибудь по соседству.

— Я не требую, чтобы ты решила прямо сейчас, — сказал он. — Сам я ничего другого планировать на завтра не буду и весь день проведу дома в надежде, что около часа ты зайдешь.

— А где ты живешь? — спросила она.

Для начала отношений он предпочитал свидания в дневное время.

Девицы зачастую не хотят ложиться в постель в первую же встречу. Поэтому их надо приглашать на следующий день после знакомства. Это уже автоматически получается второе свидание, а если к тому же оно назначено днем, они чувствуют себя в безопасности, тем более когда их зовут на чашку чая. К тому же, если ты все-таки притащишь девицу к себе домой в три или четыре часа ночи, она наверняка останется, и утром ты проснешься, не имея ни малейшего представления, кто она такая и как сюда попала. Днем же можно поставить тихую музыку, угостить ее чаем, или горячим шоколадом, или даже чем-нибудь покрепче, если таково желание дамы, и все это спокойно, без суеты. А потом ты ведешь ее наверх и трахаешь до посинения при опущенных шторах, через которые едва-едва пробивается дневной свет. Если все прошло плохо, успеваешь избавиться от нее еще до ужина. А если хорошо, ей можно предложить поесть и сводить в один из многочисленных итальянских или китайских ресторанчиков по соседству, а потом снова привести сюда, уже как старую знакомую, зная, что раз уж она остается на ночь, то, ко взаимному удовольствию, и наутро, проснувшись рядом с ней, ты не будешь сам себя проклинать.

Ирландки действовали на него возбуждающе.

Он рисовал себе образ религиозной крошки, которая сделает тебе минет, а наутро побежит каяться к священнику. Особенно ему нравились рыжие. Настоящая рыжая ирландка может кого угодно свести с ума своими волосами цвета медной проволоки на голове и между ног. Он любил доводить их до такого исступления, что сотни «Аве Мария» и тысячи «Отче наш» будет мало, не говоря уж о нескольких дюжинах «Меа кульпа». Он ненавидел католическую религию, но обожал трахать религиозных католичек ирландского происхождения.

Ни с того ни с сего он спросил себя: «А не ирландка ли Сара Уэллес?»

* * *

В глубине души она обрадовалась, что на сей раз семье не удалось собраться вместе на выходные.

Восемнадцатого января, в День памяти Мартина Лютера Кинга, школы в Нью-Йорке не работали. Соответственно, и Сара, и Молли обе оставались дома. Но и сотрудникам окружной прокуратуры сегодня тоже дали отдохнуть, и поэтому намечалось несколько выходных подряд, нечто вроде рождественских и новогодних каникул. Сара не сомневалась, что Кинг достоин праздника в его честь, но только не в январе. Каждый год, когда наступал третий понедельник января, Сара бывала уже по горло сыта выходными.

В этом году все складывалось по-другому.

Позже она не раз спрашивала себя: произошли бы в ее жизни столь разительные перемены, не отправься Молли в пятницу вечером на несколько дней на лыжный курорт Шугарбуш, где родителям ее одноклассницы Вайноны Вейнгартен принадлежал замок? Или если бы Майкл не решил в понедельник утром поработать еще несколько часов над своим таинственным «очень важным делом». Она запомнит, что едва он вышел из дому в пол-одиннадцатого, как ее охватило великолепное чувство одиночества, когда не надо ни заботиться о дочери, ни любить, лелеять и почитать мужа, ни сеять доброе и вечное в души студентов. Только она, Сара Уэллес, наедине с восхитительным солнечным днем, какими январь балует иногда жителей этого обычно серого в зимнее время города.

Без четверти одиннадцать она весело выбежала на улицу, одетая в короткую шерстяную автомобильную куртку, коричневые кожаные сапоги, доходившие до щиколотки, джинсы и свитер с широким воротом — чересчур тепло для такого дня. Сара обменялась приветствиями с Луи, повернула налево и двинулась в направлении Мэдисон-авеню, чтобы не спеша поглазеть на витрины, а возможно, и прикупить что-нибудь. Какого, в конце концов, черта! Сегодня праздник, и она одна!

Светло-голубая «акура» стояла у тротуара неподалеку от ее дома. Эндрю Фарелл полулежал, облокотившись на капот машины, сложив руки на груди и подставив лицо солнцу. Его глаза были закрыты, он еще не увидел ее. Сара только начала поворачиваться, чтобы скрыться в противоположном направлении, когда — словно почувствовав ее близость — он открыл глаза и посмотрел на нее.

У нее вдруг сильно-сильно забилось сердце.

Он приближался к ней, а она застыла как вкопанная.

— Привет, — сказал он.

На сей раз он не улыбался. Смотрел на нее серьезно, по-взрослому.

— Я жду с восьми утра, — объявил он. — И уже начал бояться, что проглядел вас.

— Как?.. Зачем?.. Что вы?.. О Господи, Эндрю, что вы хотите от меня?

— Вас, — ответил он просто.

Уже в машине он рассказал ей, что вспомнил, как Молли в разговоре упомянула об их доме на Восточной Восемьдесят первой улице, а поскольку Эндрю не знал, как зовут ее мужа, а школьная учительница вряд ли зарегистрируется под своей собственной фамилией, то он решил: а вдруг у двенадцатилетней девочки все-таки окажется свой собственный телефонный номер. Поэтому он принялся искать фамилию Уэллес в манхэттенском телефонном справочнике. Как выяснилось, там были сотни человек по имени УЭЛЛС, а УЭЛЛЕСОВ не так уж и много. Сары среди них не оказалось, как он и ожидал, и Молли тоже, но нашлась «Уэллес М. Д.» — либо доктор медицины, либо Молли Дорис, Молли Диана, Молли Дина, даже Молли Долли, на худой конец...

— Молли Дэйр, — перебила его Сара.

— Дэйр?

— Такую фамилию носила в девичестве моя мать.

— Не суть важно. — Он пожал плечами.

Однако адреса в справочнике не было, что показалось ему проявлением слишком уж большой осторожности, даже для Нью-Йорка. Ну ладно, указать только инициалы, чтобы сбить с толку какого-нибудь маньяка, названивающего по телефонной книге, но скрывать еще и адрес?

— Вы очень осложнили задачу для людей, подобных мне, — пошутил он.

«Не так уж сильно», — подумала Сара.

— И когда вы проводили свое расследование? — спросила она.

— В пятницу, во второй половине дня.

— А зачем?

— Потому что мне безумно хотелось увидеть вас снова. И я не хотел ждать еще целый день.

«Он знал, что сегодня в школах нет занятий, — промелькнуло у нее в голове. — Рассчитал, что сегодня я останусь дома. И выследил меня...»

— Но как же вы все-таки меня нашли?

— Ну, после того как я позвонил в школу...

— Что?!

— Простите, но я...

— Вы что, с ума сошли? Вы позвонили в школу? Выпустите меня! Остановите машину. Я хочу немедленно выйти.

— Пожалуйста, не оставляйте меня одного.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Ну пожалуйста, — повторил он.

— Что вы им сказали? С кем вы говорили?

— Не знаю, с какой-то женщиной в учительской. С той, кто взял трубку. Я соврал, что нам надо доставить покупку миссис Саре Уэллес...

— Кому это «нам»?

— Фирме «Грейс Маркет».

— Той, что на углу Семьдесят первой и Третьей?

— Точно.

— А откуда вы узнали, что «Грейс»...

— Это уже другая история. Как бы то ни было, я сказал, что вы дали нам адрес где-то на Восточной Восемьдесят первой улице, но мы не смогли разобрать ваш почерк, и у нас нет вашего номера телефона. Но Герман вспомнил, как вы рассказывали, что преподаете в Грир...

— Герман?

— Я выдумал его.

— Германа?

— Да, потому-то я и звонил. Потому что если я узнаю правильный адрес на Восемьдесят первой, то мы сможем отправить покупку прямо туда, поскольку речь идет о скоропортящейся рыбе...

— Скоропортящейся рыбе, — как во сне, повторила Сара.

— Да.

— И она дала вам мой адрес?

— Нет, не дала.

— Молодец.

— Ну, вот.

— Тогда откуда он у вас?

— Я вспомнил еще кое-что, что говорила Молли.

— Что именно?

— Что один раз ей уже спасали жизнь. Когда швейцар Луи вытащил ее из-под колес такси.

— На Восемьдесят первой может быть сотня швейцаров по имени Луи.

— Нет, всего только три.

— Господи, помилуй меня, грешную! — воскликнула Сара, и на нее напал приступ безудержного смеха.

— Я обошел все дома...

— Но тут сотни домов.

— Я выбирал только те, где есть швейцар. Когда мне открывали дверь, я говорил...

— Когда это было?

— В субботу утром. Так вот, я говорил, что миссис Уэллес поручила мне спросить Луи. Если Луи там не было — адью. Если Луи был, но никто не знал миссис Уэллес, тоже адью. В доме возле Первой авеню имелся Луи, но не было Уэллес. Около Третьей — еще один Луи, но опять никакой Уэллес. В вашем доме оказался и Луи, и Уэллес. Я мог подождать вас уже в субботу, но подумал, вдруг ваш муж дома?

— Сегодня он тоже должен был быть дома.

— Значит, мне повезло, что я застал вас одну.

— Куда вы меня везете? — вдруг спохватилась она.

— Вы голодны?

— Нет.

— Хотите чая?

— Нет?

— А чего-нибудь выпить?

— В одиннадцать утра?

— Чего же вы тогда хотите?

Позже она никак не могла понять, что на нее нашло, но тем не менее ни на миг не пожалела о тех словах, что помимо воли сорвались с ее губ.

— Я хочу, чтобы ты снова поцеловал меня.

Он поцеловал ее сразу же, словно только и ждал разрешения.

Поцеловал в ответ на ее безумную просьбу и затем беспрерывно продолжал целовать, стоило машине остановиться на красный свет. Он вел автомобиль как сумасшедший. То ли он торопился скорее добраться до известной ему одному цели их поездки, то ли он просто всегда ездил как лихач. Как бы то ни было, стоило светофору переключиться на желтый, как он резко тормозил, поворачивался к ней и страстно припадал к ее губам до тех пор, пока не загорался зеленый. Саре казалось, что остановки становились все короче и короче. Она хотела, чтобы светофоры все время зажигали перед ними красный свет и не торопились переключаться, чтобы он останавливался у тротуара и целовал ее бесконечно, и пусть светофоры всего мира горят каким им угодно светом. Она без конца повторяла себе, что это безумие, что она его совсем не знает. В самом деле, кто он такой, этот мужчина, которого она так жадно целует?

Еще ее не переставало поражать, что она вовсе не испытывала чувства вины. Что ж, возможно, любая замужняя женщина откладывает на потом мысли о муже, когда ее целует в машине под светофором красивый мужчина на шесть лет моложе, возможно, любая замужняя дама за миг перед тем, как ее соблазнят (она уже знала, что ляжет с ним в постель), начисто забывает о муках совести, оказавшись на краю неодолимо манящей пропасти. Возможно.

Или она — редкостная шлюха.

Надпись на почтовом ящике рядом с дверью гласила: «Картер и Голдсмит. Инвестиции». Ничего удивительного: он же рассказывал ей о своем бизнесе. Странно, что он привез ее в свой офис, а не в отель, или мотель, или куда там еще двадцативосьмилетнему мужчине полагается везти тридцатичетырехлетнюю женщину, которую он вот-вот соблазнит... Любопытно, куда водили Хите ее шестнадцать строителей?

Зато она ничуть не удивилась, что он поцеловал ее, едва закрыв и заперев за собой наружную дверь. Прижал спиной к двери и поцеловал еще яростнее, чем тогда на пляже, чем во французской кофейне или в «акуре» всякий раз, когда светофор переключался на желтый. Его руки сжимали ее ягодицы, его могучее мужское естество упиралось ей в живот. «О Боже! — пронеслось у нее в голове. — Это больше, чем я ожидала. Я обречена».

Поднимаясь по ступенькам шикарной, обитой деревом лестницы впереди Эндрю, Сара жалела, что на ней джинсы, а не короткая узкая юбочка, что она не догадалась одеться сегодня во что-нибудь более доступное, что-нибудь такое, что было бы легче сбросить с себя перед надвигающимся неизбежным действом. На лестничной площадке перед дверью, ведущей, как она все еще полагала, непосредственно в офис, он снова поцеловал ее, и на сей раз она подалась ему навстречу. Толстая куртка мешала, от нее хотелось поскорее избавиться, его руки наконец проникли под куртку, нашли ее спрятанные под свитером груди, она подумала: «О Господи!» — и всем телом прижалась к нему за секунду до того, как он оторвался от нее, чтобы отпереть дверь.

Обстановка комнаты не запечатлелась у нее в мозгу. Какой-то калейдоскоп неосознанных деталей, которые казались лишь обрамлением для него, Эндрю, и того, что он уже делал с нею или только собирался делать. Но это был явно не офис: камин напротив входной двери (он сорвал куртку с ее плеч), софа перед камином (он швырнул куртку на софу, Сара задохнулась в его объятиях), книжные полки на стене справа. На миг ей стало любопытно, что он читает, его губы снова нашли ее, его руки шарили у нее по спине под толстым свитером, и вдруг она почувствовала, как тяжело опустились вниз ее груди, и поняла, что он расстегнул ей бюстгальтер. Сара чуть отодвинулась, чтобы он мог скорее найти под свитером ее обнаженные соски.

Он взял ее руки в свои и увлек к другому обитому деревом лестничному маршу. Они поднялись на следующий этаж. Она успела заметить кухню и столовую, но они шли еще выше, и там наконец оказалась спальня — единственное место, где ей хотелось находиться вместе с этим мужчиной, единственное место, где ей хотелось находиться с ним с того самого момента, когда он поцеловал ее утром на пляже.

Они оба сбрасывали одежду, приближаясь к кровати. Он швырнул на пол пиджак, расстегнул рубашку на груди и на рукавах, наконец избавился и от рубашки тоже и снова притянул к себе Сару, покрывая ее поцелуями. Руки Сары лежали на его голой груди, он ласкал ее ягодицы. Едва переводя дыхание, она вырвалась из его объятий и уселась на кресло перед вторым, меньших размеров, камином, сняла сапоги, бросила их на пол, снова встала, чтобы стянуть с себя свитер, повесила его на спинку кресла, сверху швырнула лифчик, расстегнула пояс, переступила через джинсы, кинула их поверх остальной одежды и наконец повернулась лицом к Эндрю, оставшись только в белых шерстяных носках и белых хлопчатых трусиках.

Он стоял перед ней абсолютно голый.

Ее глаза жадно скользили по его телу. Ей хотелось прикоснуться к нему, ласкать губами, почувствовать его внутри себя. Вдруг она ощутила себя маленькой девочкой, маленькой невинной девочкой, и такой мокрой, что казалось, она кончит сию же секунду, даже если он больше к ней не прикоснется.

Она устремилась к нему, не сняв ни трусиков, ни носков.

Он стоял, слегка расставив ноги и открыв объятия ей навстречу. Она прижалась к нему всем телом. Так они замерли на несколько секунд: она — обхватив его за плечи, он — обняв ее за талию, она — глядя ему в глаза, он — не отрывая взгляда от ее губ. Он склонился к ней, губами нашел ее рот, скользнул языком ей между зубов, ладонями вновь обхватил ее ягодицы. Она слегка потерлась о него, не прерывая поцелуя, с закрытыми глазами. Наконец он поднял ее и понес к постели.

Лежа в его объятиях, Сара вдруг начала:

— Я еще никогда...

— Тш-ш, — остановил ее он и поцеловал снова.

Ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Когда же он оторвался от нее, она словно вернулась из рая. Она пыталась восстановить дыхание и сказать ему, что никогда не делала ничего такого, никогда не изменяла мужу, даже мысли не допускала, что...

Он приник к ее груди.

Сара вцепилась в него со всей страстью, мотая головой из стороны в сторону, а он ласкал кончиком языка ее соски. «Да, — думала она. — О Боже, да!» Вдруг он крепко сжал обе ее груди в одной руке, так что соски почти касались друг друга, и начал одновременно их целовать. Она чувствовала себя на грани сумасшествия, никогда прежде не испытывая ничего подобного. Она ощутила приближение оргазма. «О нет, — пронеслось у нее в голове, — не так скоро, ну трахни же меня». И поймала себя на том, что не помнит, принимала ли она таблетку сегодня утром, и не знает, вдруг он чем-нибудь болен.

— Послушай, — начала было Сара, — ты не...

Но его рука уже проникла ей между ног. Его пальцы мучали ее безжалостно и умело. «О Господи, — думала она, — я точно сейчас кончу».

— У тебя правда нет ничего такого?.. — умудрилась все-таки произнести Сара.

— Нет, ничего, — ответил он, и она кивнула с облегчением и тут же отодвинулась от него, приподнялась и засунула палец под резинку своих трусиков. Она уже начала снимать их, когда он ее остановил:

— Нет, еще рано.

Он не дал ей времени удивиться, сжал в своих руках кисти ее рук, навалился всем телом и снова принялся взасос целовать ее груди, спустился ниже, оставив влажную дорожку вдоль ее живота, и наконец впился губами во влажную ткань трусиков.

Она чувствовала сквозь материю прикосновение его рта и подбородка и знала, что от него теперь не скрыть, насколько она влажна, как сильно она его хочет, и снова подумала: «Ну ради Христа, трахни же меня, в конце концов». Она стеснялась произнести это вслух и повторяла и повторяла про себя как заклинание: «Трахни меня, трахни меня, трахни, трахни, черт побери». «Он все испортит, — думала она, — он доведет меня до оргазма раньше времени, и так ему и надо, сукиному сыну, не будет так меня дразнить». Теперь он покрывал поцелуями внутреннюю часть ее бедер, время от времени отводя в сторону край трусов, чтобы провести языком по нежной коже в паху. «Ну пожалуйста, — стонала она, пока он собирал в тоненькую полоску материю, покрывавшую лобок, и проводил ею по клитору. Она истекала влагой. — О, пожалуйста, сейчас...»

Внезапно он просунул пальцы под трусы и одним движением разорвал их, оставив Сару абсолютно нагой в своих объятиях. «Давай», — прошептала она, почувствовав, что он приподнялся, чтобы улечься поудобнее. «Да скорей», — когда он прикоснулся там, где она ждала его, вся раскрытая. «Да трахни меня», — когда он уже входил в нее. «О Господи», — простонала она еще раз, обвивая его своими ногами, приподнимаясь навстречу ему. «Трахни меня, да, да», — и увидела, что на ней все еще остались глупые белые носки. Разрядка наступила почти мгновенно. Она как будто растаяла в его объятиях и растеклась по кровати, чувствуя, как он взорвался семенем внутри нее.

Позже, когда они лежали без сил и в поту рядом друг с другом, он прошептал: «Сара, я люблю тебя», и она подумала: «Да, это происходит со мной», — и впервые в жизни почувствовала себя полностью счастливой.

* * *

Чувство вины навалилось на нее где-то минут через десять.

Он нежно целовал ее в нос, в щеки и лоб, затем встал и голый отправился в ванную, и вдруг ее как молнией пронзило осознание того, что с нею чужой человек, что это не Майкл идет через комнату, белея в полумраке ягодицами, что с ней только что занимался любовью совершенно посторонний мужчина.

Ее как на пружинах подбросило. Еще миг — и она откинула бы простыню и голышом побежала бы туда, где валялись ее сапоги, джинсы, свитер и лифчик. Куртка и сумочка остались этажом ниже, но если двигаться быстро, можно успеть одеться и выбежать из дому, уйти из его жизни и вернуться в свою.

Кстати, сколько сейчас времени?

Вдруг Майкл уже?..

В панике она схватилась за часы.

Нет, не может быть.

Неужели действительно только без двадцати двенадцать?

Неужели они провели в его квартире всего лишь двадцать минут?

Как могло то, что произошло между ними, длиться всего двадцать минут?

Ей показалось, что прошла вечность.

Восхитительная веч...

«Нет, стой, — сказала она себе. — Ты что, сошла с ума? Уходи отсюда. Одевайся и проваливай, пока не поздно. Мужчина в ванной — не твой муж. Он — мальчишка, который на какой-то миг вскружил тебе голову, польстил тебе, будто ты — страстная и желанная женщина, которая... которая... Боже, как мне было хорошо! Перестань. Даже думать об этом не смей больше. Иди домой к своему любящему мужу, который работал все утро, пока ты...»

— Сара!

Она обернулась. Он стоял в дверях ванной, повязав полотенце вокруг бедер. Он выглядел очень озабоченным и похожим на маленького серьезного мальчика.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Но мне пора уходить.

— Хорошо, — отозвался он.

Он не сдвинулся с места. Вдруг ей стало стыдно вставать с кровати голой, она не хотела, чтобы он снова увидел ее без одежды. Но ей казалось глупым держать перед собой простыню, как в кино. Она не дурочка-студентка, а взрослая тридцатичетырехлетняя мать семейства. О Боже, что она наделала?! Не глядя на Эндрю, Сара встала, повернулась к нему спиной и быстро подошла к креслу, где лежала вся ее одежда, кроме все еще остававшихся на ней белых носков и порванных трусиков. Первым делом она надела лифчик, сразу же за ним — свитер и уже тянулась за джинсами, когда он, неслышно подкравшись, внезапно обнял ее за талию и крепко прижал к себе.

Она почувствовала, что он снова возбужден.

Она стояла без движения. Сила воли в один миг покинула ее. Она не могла воспрепятствовать тому, что сейчас происходило, потому что, едва он снова прикоснулся к ней, едва его руки обвились вокруг нее, едва она почувствовала его желание, у нее тут же потекло по ногам.

Она повернулась ему навстречу.

Взглянула ему в лицо.

Он кивнул.

Она тоже.

Для них все только начиналось.

* * *

Тело Доминика Ди Нобили обнаружили утром во вторник, девятнадцатого января, в багажнике машины на одной из автостоянок аэропорта Лагардия. Его убили двумя выстрелами в затылок, что, учитывая его долги и страсть к азартным играм, позволяло с уверенностью предположить, что он пал жертвой криминальных разборок. Детективы, приставленные охранять информатора, выпустили Ди Нобили из виду буквально на пару минут. Он выпросил у них позволения заскочить на секундочку к своей подружке из Куинса, зашел в ее дом, и больше его не видели — до сего момента.

В середине того же самого дня Реган и Лаундес засекли голубую «акуру» с декоративными номерами «ФАВ — ДВА» перед магазином в районе Кенмера и Бауери. Приткнуть вторую машину было уже некуда, поэтому они пристроились во второй ряд на той же стороне улицы, машинах в шести от «акуры». Около трех часов два копа из пятого отделения притормозили около их «Форда-эскорт» и попросили предъявить водительское удостоверение. Реган показал свой полицейский значок, они кивнули и поехали дальше.

В двадцать минут пятого высокий мужчина без шляпы, с каштановыми волосами, направился в сторону «акуры». Он весьма походил на ту фотографию из «Пипл», которую отксерокопировал Майкл.

— Есть! — бросил Реган и завел мотор.

Эндрю Фавиола (если это был он) бросил взгляд на ветровое стекло, словно ожидая найти там штрафной квиток за стоянку в неположенном месте — привычное для него дело, а затем сел в машину. Как только «акура» тронулась с места, за ней устремился и «форд-эскорт».

— В жилую часть города едет, — заметил Лаундес.

«Не трудно догадаться, — подумал Реган, — поскольку на Бауери двухстороннее движение, а „акура“ как раз была развернута к жилым кварталам».

— Возможно, в Бруклин, — продолжал Лаундес.

Еще одно глубокое наблюдение, поскольку если бы водитель «акуры» сразу же свернул налево, то попал бы на Вильямсбургский мост, если бы поехал прямо, то пересек бы реку по Манхэттенскому мосту, а если бы он продолжал ехать на юг, тогда на его пути лежал бы Бруклинский мост, и в любом случае он неизменно попадал в Бруклин. «Ну и партнерчика Бог послал», — вздохнул про себя Реган.

В четыре тридцать уже начинало темнеть. В этом городе в январе солнечные дни чередуются с такими вот, как сегодня, когда с утра над головой висят тучи, и не успеешь оглянуться, как вокруг уже стемнело. Вдоль тротуаров зажглись фонари, встречные машины включили фары, и Реган вплотную притиснулся к «акуре», не желая потерять ее в случае, если Фавиола решит проехать на Вильямсбургский мост через Деланси-стрит. Куда тот на самом деле и повернул.

— Я говорил, — заметил Лаундес.

Гений чертов.

Мосты тонули в море огней. По обе стороны от Ист-ривер разливалось волшебное зимнее многоцветье. Реган запоминал названия мостов в восточной части Манхэттена в алфавитном порядке. Бруклинский, Манхэттенский, Вильямсбургский. Б, М, В. Как машина. Вообще многие нью-йоркские названия укладывались в его схему. Голландский тоннель, мост Джорджа Вашингтона — Г, Д. Мост Куинсборо, тоннель Линкольна — К, Л. Главное — система, остальное приложится.

Теперь они ехали по эстакаде Бруклин — Куинс. Сгустившуюся темноту только периодически разгоняли огни, горевшие в окнах жилых домов и промышленных зданий. «Акура» впереди летела в ночь, как стрела, выпущенная из лука.

— Наверное, ему надо на ЛАСА, — объявил Лаундес.

«Какое свежее умозаключение», — мрачно подумал Реган.

В это время дня лонг-айлендская скоростная автострада битком забита машинами, впрочем, как всегда по рабочим дням, а в летние месяцы еще и по выходным. А уж если тебя застигнет на ЛАСА метель, то вообще неизвестно, когда ты доберешься домой.

— На Лонг-Айленде живет много народу, — сообщил Лаундес.

Реган тяжело вздохнул. Ехать предстояло еще долго.

* * *

Мысли о ней постоянно преследовали его.

Она ушла вчера в два часа дня, предварительно позвонив мужу, что она в «Саксе» и скоро будет дома. Его не удивило, как быстро и легко она научилась врать. Он говорил ей, что не в его привычках увиваться за замужними женщинами, но это тоже была ложь. Его никогда не волновало, замужем женщина или нет, лишь бы ее муж не принадлежал к какой-нибудь семье. Своим наставлять рога настоятельно не рекомендовалось.

Перед уходом она предупредила его, что ей звонить нельзя, ведь она замужняя дама, и все такое. Он не стал спорить — покивал головой, попожимал плечами, посмотрел на нее жалобно и по-детски и в конце концов написал для нее оба своих телефона, один на Мотт-стрит и второй на Айленде. Она обещала звонить. Но если она не позвонит, он снова дождется ее около школы или около ее дома. Эту птичку он твердо решил не упускать.

У дверей квартиры они в последний раз поцеловались, жадно и крепко, а затем он проводил ее по лестнице до выхода. Прежде чем отпереть замок, он еще раз повторил: «Я люблю тебя, Сара». Она ничего не ответила, только прикоснулась пальцами к его щеке, заглянула ему в лицо, потом торопливо поцеловала его и юркнула в дверь.

Я люблю тебя.

Он часто произносил эти слова самым разным женщинам. В прошлую пятницу он даже сказал их Уне Халлиган: «Уна, я люблю тебя». Три самых дешевых слова во всем английском языке: Я — ТЕБЯ — ЛЮБЛЮ. Сару Уэллес он, скорее всего, тоже не любил, но определенно любил ее трахать.

Расплывшись в улыбке, он бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что у него на хвосте не повис патруль дорожной полиции, и прибавил скорость настолько, насколько позволяло запруженное машинами шоссе. Подъезжая к дому на Грейт-Нек, он не обратил никакого внимания на черный «Форд-эскорт».

В следующий раз он намерен вытащить из нее номер, по которому сможет звонить сам. Ему не хотелось отдавать инициативу в ее руки.

* * *

Круглосуточное наблюдение за Эндрю Фавиолой началось с того момента, когда Реган и Лаундес позвонили Майклу и доложили о своем успехе. В момент звонка Сара готовила ужин на кухне. Реган сообщил, что они установили место жительства объекта. Майкл пообещал немедленно вызвать группу ночного наблюдения, но утром им надлежало возобновить слежку. Реган поинтересовался, какой график собирается установить Майкл, обычную восьмичасовую трехсменку или что-то другое? Потому что сейчас почти шесть, и они с Лаундесом работают с восьми утра, то есть они просиживают задницы в машине уже десять часов кряду. Если их сменят около семи, то почему третья группа не может заступить завтра утром...

— ...вместо нас, — говорил Реган. — Тогда мы с Алексом подхватим объект в четыре дня.

Майкл ответил, что он предпочел бы, чтобы вторая смена приступила в семь, как и предлагал Реган, а третья — в полночь, и, наконец, Реган с Лаундесом в восемь утра...

— Потому что вы — моя лучшая команда, и я хочу, чтобы вы вели его днем. После этого мы войдем в нормальный восьмичасовой график. С восьми до четырех, с четырех до полуночи и с полуночи до восьми. Причем вам с Алексом достанутся только дневные смены, пока мы не выясним, что там происходит.

— Сегодня мы тоже отработали дневную смену, — пожаловался Реган. — А теперь уже прошла половина ночной, скоро утро, а мы все еще торчим на чертовом Лонг-Айленде. Так вот, я не хочу, чтобы такое повторялось изо дня в день, будь этот тип хоть самым большим бугром во всем Нью-Йорке. Ты понимаешь меня, Майкл?

— Ну, не думаю, что он столь уж велик, но обещаю: больше так перерабатывать вам не придется. Если, конечно, вы сами не захотите.

«Что он имеет в виду?» — подумал Реган.

— Ну ладно, мы находимся в квартале под названием Океанские Красоты, хотя никакого океана здесь нет и в помине, недалеко от дома номер 1124 по Пальм-стрит, куда он зашел. Скорее всего, там он и живет, потому что машину он поставил в гараж. Мы на углу Пальм— и Лотос-стрит. Ну и названия, можно подумать, здесь Майами-Бич, а не Нью-Йорк. Передай сменщикам, что наша машина — черный «Форд-эскорт». Тут весьма оживленное местечко. Не знаю, как нам удастся вести объект, чтобы кто-нибудь из соседей нас не заметил. Скажи им, чтобы были поосторожнее.

— Хорошо.

— Кого ты собираешься вызвать?

— Гарри Арнуччи.

— О'кей, ждем.

В семь тридцать того же вечера детективы первого класса Гарри Арнуччи и Джерри Мэндел сменили Регана и Лаундеса, которые возобновили наблюдение уже в восемь часов на следующее утро. В среду, вскоре после десяти, Эндрю Фавиола вышел из дома, нигде не останавливаясь доехал до Манхэттена, где снова припарковал машину на Боуери и зашел в ателье на Брум-стрит. Реган и Лаундес всю дорогу висели у него на хвосте. За весь день он только один раз вышел из ателье, чтобы пообедать в ресторане на Малберри. В полтретьего он вернулся в ателье и, когда Регана и Лаундеса сменили в четыре, все еще находился там. За это время по меньшей мере с десяток мужчин в длинных пальто вошли и вышли из ателье, причем некоторые из них провели там по нескольку часов.

* * *

Никто не следил за дверью, выходящей на Мотт-стрит. Никто не видел Сару Уэллес, когда она нажала на кнопку в шесть тридцать вечера. Никто не видел, как она тревожно озиралась, пока Эндрю открывал дверь...

— Ты здесь работаешь?

— Да.

— Но это скорее квартира, чем офис.

— На первом этаже есть небольшой удобный офис.

— Я успела заметить только гостиную.

— За ней расположен офис. И комната для совещаний тоже.

— Ты работаешь тут один?

— В основном да.

— И у тебя нет секретаря?

— Нет. Мне он не нужен. Почти все переговоры я веду по телефону.

— Как, и писем не пишешь?

— Очень редко. Иногда я прибегаю к услугам помощников. Но редко.

— Тебе нравится работать одному?

— Да.

— Ты проводишь здесь дни напролет?

— По обыкновению, да.

— Сегодня утром я долго не могла до тебя дозвониться.

— Да, утро выдалось довольно напряженным.

Шесть истеричных звонков от Фрэнки Палумбо, один за другим. Фрэнки боялся, что семья Колотти рассердится на него за то, что он по приказу Эндрю расправился с тем придурком Ди Нобили. Эндрю ответил, что опасаться абсолютно нечего. Колотти всего лишь оказали услугу Ди Нобили, и, возможно, они только рады избавиться от лишней головной боли. Это был первый звонок. Второй и три последующих — о том, что Джимми Ангел является бригадиром, а телка — его кузина, и как Джимми отнесется к тому, что тупой приятель его родственницы оказался в багажнике машины у аэропорта Лагардия? Эндрю терпеливо повторял, что Колотти даже не хотели оказывать услугу Доминику, и их очень огорчило, когда тот украл деньги у семьи Фавиола, так что не стоит волноваться. В последний раз Фрэнки спросил, не следует ли убрать и телку тоже, прежде чем она побежит к братцу жаловаться. Эндрю не одобрил эту идею.

— Кто такие Картер и Голдсмит? — продолжила Сара.

— Владельцы фирмы, — ответил Эндрю. — Сейчас они практически удалились от дел. Я вроде как веду все их дела.

Ложь.

Даже двойная ложь.

А точнее, тройная.

Владельцем являлся сам Эндрю, и он не вел чьи-то дела, а полностью их контролировал теперь, когда его отец сошел со сцены. Ни «Картер», ни «Голдсмит» ни от каких дел не удалялись. Оба были действующими капо в семье Фавиола. Картера звали Ральф Карбонарио, а еще Ральфи Картер, или Рыжий Ральфи. Голдсмитом назывался Кармин Орафо. Официально они считались, соответственно, президентом и финансовым директором абсолютно законной инвестиционной корпорации, которая — как Эндрю совершенно верно сообщил Саре — подыскивала фирмы, нуждающиеся во вливании финансовых средств и во внимании, и пестовала их до тех пор, пока они не начинали приносить стабильный доход.

Эти вполне «чистые» сферы деятельности, принадлежащие семье и контролируемые семьей Фавиола, включали в себя рестораны (самое удобное из законных помещений капитала), бары и таверны (тоже верняк!), доставку продуктов питания, торговлю недвижимостью, производство одежды, мастерские по проявке фотопленки, кофейные бары (в одном Сиэтле — шесть штук), туристические агентства, сети мотелей, автоматы для торговли мелочами типа сигарет и жвачки, уборку мусора, поставку тканей, а также множество магазинов — спортивных, обувных, книжных, музыкальных, дамских и хозяйственных.

Все они приносили вполне ощутимый доход, а их счета принимали во всех банках Соединенных Штатов Америки. Часто у какого-нибудь магазина имелись отделения в других штатах, и по бухгалтерским книгам проходили взаиморасчеты за товары между членами одной цепочки. Подобные вполне законные операции отследить было просто невозможно, так же как найти связь между какими-либо противоправными действиями и нормальными рабочими расходами, оплачиваемыми через банк одной из совершенно законных фирм. Множество чеков, выданных в качестве зарплаты или оплаты за услуги, обменивались на большие, но еще не отмытые суммы наличными.

Деньги сами по себе не говорят ни о чем. Вот почему при большинстве незаконных сделок используются наличные. Но приобретенная таким способом наличка — тоже проблема, ее хорошо иметь, но толку от нее мало, пока не удастся придать ей вид законно заработанных денег. Отмывка денег — это преступление, единственная цель которого состоит в том, чтобы получить возможность воспользоваться плодами других преступлений. Полученные преступным путем деньги, пройдя через цепочку «чистых» предприятий, волшебным образом превращались в деньги, заработанные в поте лица честным трудом. Правда, прежние владельцы предприятий, требующих, по словам Эндрю, инвестиций и внимания, часто становились со временем нежелательными партнерами, что иной раз влекло за собой угрозу насилием или само насилие, то есть новые преступления. Но преступления были и оставались основным бизнесом семьи Фавиола.

Отца Эндрю бросили за решетку по четырем эпизодам, связанным с убийствами, но все знали, что семья замешана еще и в торговле наркотиками, и в азартных играх, и в ростовщичестве, и в отмывке денег, и в рэкете, и в скупке краденого, и в проституции. Концерн «Картер и Голдсмит» и создавался с целью скрыть за респектабельным фасадом все это многообразие преступной деятельности. Хотя и Карбонарио, и Орафо — оба жили на северо-востоке страны — Карбонарио на Стейтен-Айленде, а Орафо в Нью-Джерси, — официальные деловые обязанности заставляли их много путешествовать, и домой они попадали весьма редко. Когда всем заправлял Энтони Фавиола, они подчинялись непосредственно ему. Затем они перешли в подчинение Эндрю.

И вот теперь Сара Уэллес, лежа голышом в объятиях Эндрю Фавиолы, в то время как он чувствовал первые признаки нового прилива желания, принялась расспрашивать его о том, сколько часов в день он работает и не скучно ли проводить в одиночестве дни напролет...

— Ну, я постоянно получаю рапорты с поля боя, — пошутил он. — Постоянно кто-нибудь приходит или уходит.

— Разве не следует инвестиционной компании располагаться в финансовых кварталах?

— Что ты сочинила про сегодняшний вечер? — перебил он.

Пора было возвращать разговор на практические рельсы. Если их связь будет продолжаться — а таково его твердое намерение, — ей нельзя попадаться. Еще не хватало, чтобы ее дуралей-муж обнаружил...

— Я на встрече с другими учителями, — ответила она.

— Где?

— Мы якобы обедаем вместе. Все шесть преподавателей английского.

— Где?

— Не знаю. Я не по...

— Прежде чем прийти домой, придумай где. А лучше всего придумай сейчас. Ну... — Он ждал.

— "У Байса", — наконец выпалила она.

— Где это?

— На углу Пятьдесят четвертой и Пятой.

— Около школы, — одобрил он. Затем выдвинул ящик тумбочки у постели, открыл телефонный справочник по Манхэттену и набрал номер.

— Здравствуйте, — произнес он. — Вы сегодня работаете? До какого часа? Большое спасибо.

— Удачный выбор, — сказал он, положив трубку. — Они закрываются в четверть двенадцатого.

Он потянулся к ней, но тут Сара встрепенулась:

— Кстати, сколько сейчас времени? — Села и схватила часы. — Ой, — воскликнула она. — Без десяти восемь!

— Я вызову машину, не волнуйся, — успокоил ее Эндрю.

— Правда?

— Стоит только трубку снять.

— Но мне все равно надо идти, — заявила она.

— Еще полчаса. Я позвоню сейчас и скажу, чтобы тебя забрали в полдевятого.

— Получается не полчаса, а сорок минут, — заметила Сара.

— Домой приедешь в девять.

— Слишком поздно.

— Нет, если вы назначили обед в шесть тридцать...

— Эндрю...

Он уже взялся за телефонную трубку.

— Нет, пожалуйста, подожди.

Он ждал со снятой трубкой в руке.

— Пожалуйста, положи трубку. Мне надо с тобой поговорить.

«Интересно, а чем мы занимались все это время?» — усмехнулся про себя он, но послушно опустил трубку. Сара сидела на кровати, обернув простыню вокруг талии и оставив грудь неприкрытой.

Она заговорила, опустив глаза на свои руки, на переплетенные пальцы с золотой полоской обручального кольца.

— Мне сегодня стоило больших трудов выбраться к тебе, — начала она.

— Понимаю, я действительно живу очень далеко от тебя.

— Я не расстояние имела в виду.

— А что?..

— Мне было неприятно врать в понедельник и сегодня тоже. Мне трудно врать, Эндрю.

— Понимаю. Прости. Я вызову машину сейчас же.

— Когда ты вынуждаешь меня задержаться дольше, чем нужно, ты вынуждаешь меня... Ну неужели ты не понимаешь, Эндрю? Если я прихожу домой позже, чем обещала, мне приходится врать еще раз, чтобы объяснить...

— Извини. Ты права. Мне не следовало...

— Но дело даже не в этом. Главное... Эндрю, — сказала она, повернувшись лицом к нему, — главное заключается в том, что я не уверена, могу ли я и дальше продолжать лгать.

Она низко опустила голову. Он взял ее за подбородок. Развернул лицом к себе. Она посмотрела на него глазами, уже подернутыми поволокой.

— Так что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Сама не знаю.

— Уж не хочешь ли ты сказать...

— Говорю тебе, я сама не знаю, что я...

— Если все дело в том...

— Я вру мужу, я вру дочке.

— А раньше ты никогда не врала?

— Я не такой человек. Я не вру. Не вру, и все.

— Никогда-никогда?

— Мужу — никогда.

— Ни в чем?

— Ни в чем действительно важном.

— Я важен для тебя?

— Какая связь?..

— Я задал тебе вопрос. Я важен?

— Да.

— Тогда соври, — приказал он и снова взялся за трубку. — Билли? Мне нужна машина где-то около полдевятого. Ехать в район пересечения Восемьдесят первой и Лекса. Не опаздывай. Все нормально? — спросил он, положив трубку.

Она снова посмотрела на свое обручальное кольцо.

— В следующий раз я пошлю за тобой машину, — продолжал он. — Так тебе будет легче. Куда-нибудь подальше от школы. Может, на Пятьдесят седьмую. Там всегда много народу.

— Кто такой Билли?

— Наш шофер.

— И других женщин он тоже возит?

— Среди моих деловых партнеров много женщин. Да, он возит и других женщин тоже.

— Потому что я не хотела бы, чтобы он подумал...

— Он привык. Тебе не о чем беспокоиться.

«Привык», — отметила про себя она.

— Может, мне лучше взять такси? — предложила Сара.

— Если хочешь — пожалуйста.

— Да, я так хочу.

— Отлично. — Он снова набрал прежний номер. — Билли? Все отменяется. Ты довольна? — спросил он.

— Да, — кивнула Сара. — Пожалуй, мне пора одеваться.

— У нас еще есть время.

— Опять ты начинаешь. Я говорю, что мне пора, а ты...

— Извини. Когда мы снова увидимся?

— Не знаю.

Она встала с кровати и направилась к стулу, на котором висела ее одежда.

— В следующую среду, вечером?

— Не знаю.

— Сара, — сказал он — пожалуйста, не поступай со мной так, о'кей? Я люблю тебя...

— Это невозможно! — воскликнула она. — Ты не любишь меня, ты не можешь любить меня. И прошу, не говори так больше.

— Я говорю правду.

— Я отлично знаю, что нет.

— Да.

Она покачала головой и со вздохом отвернулась. Он молча смотрел, как она одевается.

— Когда можно позвонить тебе? — спросил он.

— Нельзя мне звонить.

— Во сколько ты уходишь на работу?

— В семь тридцать.

— А твой муж?

— Вскоре после меня.

— Когда он возвращается домой?

— Около шести.

— А ты?

— Между половиной пятого и шестью. Но к тому времени моя дочка уже, как правило, дома. Я никогда не бываю одна, Эндрю, неужели ты не понимаешь? Это невозможно. Я не могу продолжать вести такую жизнь. Правда не могу. Мне слишком...

— Где ты обедаешь днем?

— В учительской столовой.

— Там есть телефон?

— Телефон-автомат. Но там полно других преподавателей...

— Когда у тебя перерыв?

— На пятой перемене.

— Это во сколько?

— В двенадцать тридцать.

— Я позвоню тебе завтра. Какой там номер?

— Не знаю. Не звони, не надо.

— Значит, ты позвони мне. И продиктуй номер того телефона. Тогда я смогу связываться с тобой, когда мне понадобится.

Она промолчала.

— Потому что я люблю тебя, — пояснил Эндрю.

Сара по-прежнему молчала.

— А ты любишь меня? — спросил он.

— Не задавай мне таких вопросов.

— А я задаю. Так ты любишь меня?

— Я с понедельника ни о чем другом не думала, кроме тебя, — вырвалось у нее. Она застегивала блузку. Ее пальцы остановились. — С понедельника мне в голову ничего не лезло, только ты. Мне казалось, что я схожу с ума.

Сара тряхнула головой, застегнула последнюю пуговицу, села в кресло и потянулась за туфлями.

— И я тоже, — признался он.

Сара резко встала, одернула юбку и направилась к шкафу за пальто.

— Ты еще не сказала, — напомнил Эндрю.

— Мне надо идти, — ответила она, надевая пальто.

— Сейчас я оденусь и поймаю для тебя такси, — объявил он.

— Ничего, я уже большая девочка.

— Но недостаточно большая, чтобы лгать ради меня, да?

Она промолчала.

— Даже несмотря на то что ты меня любишь, — продолжал он.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, а затем он кивнул, встал с кровати и начал одеваться. Они вместе вышли из квартиры в четверть девятого. В это время улица Бауери всегда пустела, все лавки закрывались, и только фонари разгоняли тьму. Стоял лютый мороз, из-под люков выбивался пар. Ни одного такси. Сара уже подумывала о том, что ей следовало позволить Билли, кем бы он ни был, довезти ее до дома. Она уже подумывала о том, что ей вообще не стоило сюда приходить. Впрочем, она твердо решила, что никогда не встретится с Эндрю. Если ей удастся сегодня обмануть Майкла, она никогда больше...

В конце улицы показалось такси.

Эндрю взмахнул рукой.

Машина остановилась.

Эндрю распахнул перед Сарой заднюю дверцу.

— Я позвоню завтра, — сказал он.

— Не надо.

— Я найду номер и позвоню.

— Я не хочу.

— Жди.

— Не надо, — повторила она, захлопнула дверь и назвала водителю адрес. Такси тронулось с места, но она так и не оглянулась на Эндрю.

* * *

Алонсо Морено вырядился как для тропиков. «Очевидно, никто не предупредил его, что в Нью-Йорке температура около нуля», — подумал Эндрю. Для встречи Морено выбрал клуб на перекрестке Шестнадцатой улицы и Восьмой авеню. Оркестр играл испанские мелодии, и на стол подавали блюда испанской кухни. Морено явился в бежевом летнем костюме, кричащем галстуке в цветочек и рубашке перламутрового оттенка. Шлюхи у барной стойки из кожи вон лезли, чтобы обратить на себя его внимание, но Морено был полностью поглощен едой. Когда-то Эндрю видел по телевизору фильм «Генрих Восьмой». Так вот, герой Чарльза Лаутона ел там точно так же, как мистер Морено. Запивал пищу он вином из графина. Два амбала-охранника сидели за соседним столиком и не сводили глаз с хозяина. Морено не желал, чтобы они присутствовали при разговоре, но считал необходимым, чтобы собеседник вообще-то не забывал о них.

— Вы тогда поступили очень храбро, — сказал он.

— Я хорошо плаваю, — отмахнулся Эндрю от комплимента.

— И тем не менее. Акулы.

Эндрю не хотел говорить об акулах. Он хотел выяснить, с чем испанец приехал в Нью-Йорк. Оркестр играл что-то до боли знакомое, одну из тех испанских песен, которую ты не раз слышал, но тем не менее не можешь припомнить ни названия, ни слов. Морено по-прежнему жадно ел и пил, словно они находились в шикарном ресторане, а не в дешевом заведении на Восьмой авеню, весьма вероятно принадлежавшем его картелю. Эндрю налил себе вина. Одна из шлюх у барной стойки улыбнулась ему и поприветствовала поднятым бокалом. В ответ он поднял свой.

Четверг подходил к концу.

Эндрю хотел позвонить Саре сегодня, даже выяснил номер преподавательской столовой у женщины, которой, если он не перепутал голос, несколько дней назад представлялся бакалейщиком. И он позвонил бы в полпервого, когда, по словам Сары, она обычно обедала, но за пять минут до намеченного срока с ним связался дядя и сообщил, что Морено просит аудиенции и что, очевидно, у него есть встречное предложение. Разговор продолжался около пятнадцати минут. Дядя Руди жаловался, что проклятая химиотерапия вгонит его в гроб быстрее рака, затем они договорились увидеться на следующее утро, чтобы обсудить результаты вечерней беседы с Морено.

Пока что Морено не сказал ровным счетом ничего.

Проститутка у бара была чернокожая, в светлом парике. Сару она напоминала только цветом волос. И почему он не позвонил ей сегодня днем? Возможно, сработала самозащита. Замужняя женщина, к тому же принялась психовать, переживать из-за мужа. Ну и черт с ней, мало, что ли, баб на свете? А может быть, он интуитивно сделал верный ход. Все-таки учительница, так пусть поварится в собственном соку пару деньков, а уж затем настанет пора и ему объявиться. Он не знал. Или не хотел задумываться. Время покажет.

— Так что вы решили? — спросил он.

— Сперва я хотел бы поведать вам одну историю, — отозвался Морено и подмигнул с хитрым видом, словно собирался рассказать сомнительный анекдот. — История эта о лисице и змее... Вы знаете, что мое испанское прозвище — Кулебра? Что значит «змея».

— В первый раз слышу, — соврал Эндрю.

— Да, Кулебра. Но история не обо мне, это старая испанская притча, ей много сотен лет. Кажется, вы понравились во-он той блондинке. Хотите, я подзову ее?

— Давайте сперва выслушаем историю, — предложил Эндрю.

— Итак, рассказ о хитрой лисице и мудрой змее. Я уже говорил, что лисица была очень молода? Если забыл, то простите великодушно. Очень молодая лисица. Змея тоже не старая, просто более опытная, чем та лисица. Но разница в годах между ними не велика. Сколько вам лет, Эндрю?

— Двадцать восемь.

— Я на одиннадцать лет вас старше. Мне тридцать девять. Не слишком уж и много, не так ли? Но, подобно змее из притчи, я весьма опытен. Впрочем, речь не обо мне.

— Я понял.

«Ну выкладывай же», — подумал он.

— Лисица, несмотря на свой юный возраст, была очень хитра. И полагала, что сможет уговорить змею отдать ей все яйца. Кстати, вы знаете, что змеи откладывают яйца? В испанском языке «змея» — женского рода. Возможно, именно потому, что змеи откладывают яйца. Точно не могу сказать. Кулебра. Даже самец змеи, как в нашей истории, все равно зовется кулебра. Странно, правда?

— Да.

— Змея настолько похожа на мужской половой орган, а по-испански она женского рода. Очень странно.

— Мистер Морено, начало вашей истории чрезвычайно интересно...

— О, дальше будет еще интереснее. Хитрая молодая лисица... Я уже говорил, что она и молодая, и хитрая одновременно? Хитрая молодая лисица пришла к мудрой змее и попросила ее отдать ей все яйца, дабы обеспечить себя до конца жизни.

Проблема в том, что змея уже достаточно обеспечена. Но лисица весьма настойчива, сами понимаете. Она очень хочет заполучить яйца...

— Не так уж сильно, как может показаться, — перебил Эндрю.

— Возможно. Но змея знает кое-что, чего не знает лисица. В этом лесу лисица больше змеи и считает, что размеры решают все. Она думает, что может запросто проглотить змею. Но змея сумеет очень легко перехитрить лисицу.

— Как? — поинтересовался Эндрю.

— Возьмет и сама съест свои яйца.

«Он угрожает, что прекратит поставки кокаина, — сообразил Эндрю. — Не будет кокаина, не будет и сделки с китайцами».

— Если змея поступит таким образом, — произнес он, — она накажет сама себя.

— Ну почему? Лисица со временем снова проголодается. А яйца будут всегда. И можно будет договориться в другой раз.

— История так и кончается?

— Вся прелесть моей истории в том, что и лисица, и змея могут сами дописать финал.

— Скажите какой? Нормальным языком.

— Нормальным языком. Вы предлагаете мне отдать то, что у меня уже есть, в обмен на часть чего-то, чего пока нет, да и будет ли, неизвестно.

— Я предлагаю вам треть огромного нового рынка. Здесь и за границей. Рынок готов, надо только руку протянуть. Все, что от нас требуется...

— Слушайте, — прервал его Морено. — Нас здесь никто не слышит, можно говорить совершенно открыто.

— Так и говорите открыто.

— На мой взгляд, ваше предложение состоит в следующем. Мы поставляем кокаин, китайцы поставляют героин. Ваши люди в Италии обрабатывают оба наркотика и распространяют в Европе и США. И вы предлагаете делить доходы на три равные части.

— Абсолютно верно.

— Но видите ли, у меня уже имеется сеть распространения в Америке и за границей. Мне не нужны ни вы, ни китайцы, чтобы...

— Но у вас нет «лунного камня».

— А он мне и не нужен. У меня есть кокаин. Кроме того, «лунный камень» — никакая не новинка.

— Открытые границы — вот новинка.

— Мы уже работаем в Европе с кокаином. Закрыты границы или открыты — нам наплевать. Крэк еще не завоевал рынка, но Европа всегда немного отстает. Когда откроются границы...

— Когда откроются границы, настанет время «лунного камня». За ним будущее.

— И прошлое тоже, да? Смешайте с кокаином немного героина, вот вам и «лунный камень». Это уже делали в конце восьмидесятых.

— Верно, — согласился Эндрю. — А еще раньше ширялись иголкой в руку. Но на дворе девяностые годы! Я пытаюсь продать вам будущее, черт вас возьми!

Морено выразительно поглядел на него.

— Кстати, — продолжал Эндрю, — пока мы беседуем о будущем, почему бы вам не задуматься о настоящем ваших клиентов?

— Да? А зачем?

— Потому что в один прекрасный день они могут обнаружить, что иметь с вами дело смертельно опасно.

— Ну и черт с ними, — отмахнулся Морено. — Я привезу вместо них своих людей.

— В таком случае придется перенести решение проблемы на улицы.

Морено снова взглянул на него.

— Мы сильнее вас, — продолжал Эндрю. — И не только в этой части «леса». В нашем бизнесе мы работаем гораздо дольше.

— Ерунда. У нас крепкие связи с ямайскими группировками по всей территории Соединенных...

— Мы здесь не в ковбоев играем. Ямайские группировки! Кто боится этих дилетантов? Или вы думаете, что я испугаюсь громил? В конце концов, вы кто — профессионал или чертов любитель? Я веду речь о таких деньгах, каких никто из нас в жизни не видел. Уже сейчас кокаин приносит в Европе доходы в четыре раза выше, чем здесь, а крэк у нас еще в новинку. Крэк можно курить, Морено, вот почему он так популярен в Штатах. Люди не хотят пользоваться шприцами — они боятся СПИДа. И нюхать кокаиновый порошок они тоже не хотят — кому захочется, чтобы у него отвалился нос? Они хотят курить. Возьмите сигареты. Против курения принимают законы, на табак повышают цены, на пачках пишут предупреждения, а люди все равно курят. Хорошо, хотите знать, почему им так нравится лакировать крэк героином? Потому что тогда они дольше летают. Сколько длится улет после крэка? Две-три минуты. А потом начинается отходняк, и ты чувствуешь себя куском дерьма. А если лакирнуть героинчиком, а потом затянуться, то балдеешь целых три часа.

— Я уже сказал: вы не открыли Америки, — парировал Морено. — Даже до появления крэка люди разогревали в фольге кокаиновый порошок и героин, а затем всасывали смесь через соломинку.

— И это что, лучше, чем «лунный камень» размером с полкусочка сахара? Который можно купить по доллару за порцию и курить до посинения? Если мы станем поставлять «лунный камень» в больших количествах, его будет курить вся страна. Что я предлагаю вам, Морено, — пинок под зад? Я предлагаю вам больше денег, чем...

— И все же я вижу определенную долю риска.

— Поверьте, доля риска вырастет значительно больше, если вы...

— Я имею в виду коммерческий риск. Никто не даст гарантии, что тот или иной вид наркотика обязательно станет популярным. «Лунный камень» известен давно...

— Но не в таких количествах.

— Кроме того, многие любители крэка предпочитают сами смешивать свою дозу. Можно достать очень хороший «китайский снег», семидесятипяти— и даже девяностопроцентный.

— Конечно, но почем? А порция крэка стоит семьдесят пять центов!

— Не спорю, крэк сейчас дешев.

— Мы начнем торговать «лунным камнем» по доллару, а когда он приживется, поднимем цены до какого угодно уровня.

— Если он приживется.

— Если нет, я отдам вам свою долю в сделке, идет?

— Вы настолько уверены?

— Да, уверен.

Морено погрузился в задумчивое молчание.

— Итальянцы обеспечивают перевозку в оба конца? — наконец, спросил он.

— В оба.

— И берут на себя обработку?

— Более того. Обработку, распространение по Европе, доставку товара к нам для распространения в Америке. Вам не придется делать ничего нового. Только получить в подарок треть огромного рынка, который мы...

— Шестьдесят процентов, — объявил Морено.

— Невозможно.

— Меня устраивает только такой вариант.

— На это никто не пойдет.

— Тогда сделка не состоится. Очень жаль.

— Я пришел сюда, готовый предложить вам...

— Шестьдесят процентов от общей прибыли. Вы с китайцами можете разделить между собой остальные сорок процентов, как вам угодно.

— В знак моей доброй воли, я готов был поднять вашу долю до сорока вместо первоначальных тридцати процентов. Но...

— Если я упаду ниже пятидесяти пяти, я пойду на убытки.

— Сорок пять, и по рукам.

— Пятьдесят. Ниже я не опущусь.

Эндрю тяжело вздохнул.

— Договорились, — объявил он, и они обменялись рукопожатием.

— Вы действительно мудрая старая змея, — улыбнулся Эндрю.

— А вы — хитрая молодая лисица, — вернул улыбку Морено.

Про себя Эндрю уже подписал испанцу смертный приговор.

* * *

Наступила последняя среда января.

Когда она вышла из здания школы, к ней подошел незнакомый мужчина. Сара не знала, сколько времени он дожидался ее. Он явно не походил на ненормального, к тому же обратился к ней по имени.

— Здравствуйте, миссис Уэллес, — сказал он. — Меня зовут Билли. Мне поручили подвезти вас.

Часы показывали десять минут пятого.

Она сама не знала, почему она безропотно согласилась. Эндрю не позвонил во вторник, как обещал — или угрожал. А сегодня пожалуйста — машина и презентабельный молодой человек по имени Билли, который предупредительно распахнул перед ней дверцу, а затем уселся на водительское место. Повернув ключ зажигания, он сказал:

— Я ждал начиная с трех часов. Я не знал, когда вы выйдете.

Она промолчала. Не спросила, ни кто послал машину, ни куда они едут, просто откинулась на кожаную спинку сиденья и уставилась в темноту вечернего города, густой стеной обступившую машину. Судя по значку на панели, лимузин назывался «Линкольн-континенталь». Странно, но ей хотелось сразу же позвонить Майклу и наврать ему про очередное учительское собрание, после которого она вернется домой не раньше половины девятого-девяти.

— Мне вас очень точно описали, — заметил Билли.

Интересно, как ее описали. Она не спросила.

Он высадил ее метрах в пяти от голубой двери на Мотт-стрит. За углом детективы Реган и Лаундес не сводили глаз с лавки портного. Они не видели Сару, когда она входила в дом.

Она сразу же бросилась в объятия Эндрю. Ее уже ничего не удивляло. Знакомое прикосновение его рук. Он гладит ее щеки, грудь. Его пальцы скользнули под свитер и расстегнули застежку лифчика. Ее губы, ее кожа, грудь помнят его ласку. Его рука под юбкой сжимает ее ягодицы, прижимает ее. Жаль, что она не надела сегодня более сексуальные трусики, но она не ждала машины, не думала, что когда-нибудь еще увидит его, — или ждала? Он уже стоял на коленях, его ладонь скользила в опасной близости от... Она хотела попросить, чтобы он снова не рвал ей трусики, но Эндрю уже отодвинул в сторону тонкую материю. Пальцы, язык... Судорожный полувздох-полувскрик подсказал ему, что он нашел искомое. С закрытыми глазами, прогнувшись назад, Сара стояла перед ним, беспомощная и дрожащая, пока он не довел ее до оргазма. В состоянии, близком к обмороку, она позволила донести себя до кровати. Он только стянул с нее трусы. Она по-прежнему оставалась в свитере и юбке, которые, однако, не скрывали ни бедер, ни груди. Сара раздвинула ноги, приподняла таз и приняла его.

Сперва он двигался медленно, проникал на всю глубину, а затем почти полностью выходил, замирал так на долю секунды, словно издеваясь, и вмиг снова пронзал ее насквозь. Она не знала, сколько времени он удерживал ее на грани крика, — глубокое проникновение, медленный выход, боязнь упустить его совсем, но он все еще здесь, в ней, а затем вдруг она вновь наполнялась им, оргазм все ближе и ближе. А потом он начал двигаться в постоянном ритме, и она подстроилась под него, и подгоняла его своими движениями, скрестив ноги у него за спиной. И она слышала свой собственный голос, подчиняющий его: «Да, в меня, в меня!» Она чувствовала себя вдвойне уязвимой и обнаженной из-за того, что он не снял с нее юбку и свитер и занимался с ней любовью прямо в одежде.

— Да, возьми меня, — простонала она, чувствуя его губы на сосках, его сильные руки на ягодицах. Никогда в жизни она — «Трахай меня!» — никогда ни с Майклом — «Трахай!» — ни с парнем в университете — «Трахай, трахай, трахай!!!» — такого не чувствовала.

...Незадолго до пяти она позвонила Майклу в контору и услышала от секретарши, что он у начальства. С облегчением, что общаться приходится с Филлис, а не лично с Майклом, Сара попросила передать ему, что состоялось внеочередное учительское собрание, и поэтому она задержится допоздна, а им с Молли лучше сходить пообедать в итальянский ресторан на Третьей авеню.

— И передайте ему, что я его люблю, — добавила она.

Тогда она еще верила своим словам.

* * *

Как раз в это время Майкл рассказывал начальнику Отдела по борьбе с организованной преступностью о результатах наблюдения за Эндрю Фавиолой. Сканлон, как всегда, пыхтел трубкой и принимал задумчивый вид. В глубине души Майкл не сомневался, что тот считал себя новым воплощением Шерлока Холмса. Иначе зачем бы ему понадобилось без конца раскуривать трубку и ходить в прожженном во многих местах свитере? Если бы Сканлон не работал в прокуратуре, то он, возможно, еще и героином бы кололся в подражание своему литературному кумиру. Он требовал, чтобы все сотрудники называли его по имени, и полагал, что обладает дедуктивным складом ума. Относительно последнего Майкл питал значительные сомнения. Однако он высоко ценил Чарли за его бульдожью хватку, неизменную готовность оказать посильную помощь любому из своих подчиненных и искреннее стремление избавить родной город от бандитов. В чем-то он напоминал Джорджи Джардино, только его фанатизм не имел под собой национальной основы. Кстати, самого Джорджи он тоже пригласил на совещание в качестве крупнейшего эксперта по семейству Фавиола. Теперь оба они слушали соображения Майкла.

— Полагаю, что в доме на Грейт-Нек он только ночует, и все. Никто из осуществлявших слежку детективов не видел, чтобы туда входил или выходил кто-нибудь, кроме самого Эндрю. Другое дело — лавка портного.

— Еще раз — где она?

Сканлон. Попыхивает трубкой. Сидит за столом в кабинете номер 671, в надежно охраняемом здании. Маленького росточка, с густыми черными бровями и ястребиным носом, единственной черточкой, которая действительно хотя бы отчасти напоминает великого сыщика. Впрочем, Майкл всегда считал, что рассказы о Шерлоке Холмсе написаны весьма посредственно и вовсе не правдоподобны. Кощунство, конечно.

— Брум-стрит, — ответил он.

— Брум-стрит, — повторил Сканлон и глубокомысленно кивнул.

— Пятый участок, — заметил Джорджи.

Он только что вернулся из отпуска и с огромным удивлением слушал версию Майкла, будто непутевый сын Энтони Фавиолы теперь стоит во главе банды. Еще больше он удивился предположению коллеги, что Эндрю Фавиола устроил свой штаб в жалкой лавочке на Брум-стрит.

— У меня нет никаких сомнений, — продолжал Майкл. — Он использует помещение в глубине мастерской в качестве рабочего кабинета. Наши люди заходили туда в разное время дня — отдать вещи в чистку или попросить что-нибудь перешить, и никому из них наш объект на глаза ни разу не попался. Судя по всему, там расположена гладильная машина. Иногда, когда Фавиола или кто-нибудь еще туда заходит, ее удается увидеть. Передняя часть лавки отделена от задней чем-то вроде занавески, натянутой на веревке. Ваккаро — так зовут владельца, Луи Ваккаро, — работает на швейной машинке. Как правило, днем там всегда ошивается несколько старичков — курят, чешут языками, пока он работает. Но все они живут в близлежащих домах, и нет оснований считать кого-либо из них бандитом. Они просто убивают время в компании старины Луи. Который, на наш взгляд, тоже не связан с преступниками.

— А кто же связан? — спросил Сканлон. — Что интересного вы все-таки там увидели?

— Пока что мы смогли идентифицировать Руди Фавиолу...

— Брат Энтони, — вставил Джорджи.

— Бывший второй номер, — кивнул Сканлон. Его трубка погасла. За время совещания это произойдет с ней по меньшей мере раз десять. В пепельнице на его столе возвышалась горка обгорелых деревянных спичек. Сканлон заполнил офис клубами сладкого дыма. Все свое внимание он сконцентрировал на раскуривании трубки и пыхтел, как Везувий накануне извержения.

— А кто еще? — поинтересовался он.

— Пети Бардо.

— Консильери, — бросил Сканлон.

— Любит носить коричневые костюмы, — заметил Джорджи.

— По крайней мере, был консильери при Энтони, — уточнил Сканлон.

— Мне кажется, что иерархия осталась прежней, — сказал Майкл, — только Эндрю занял место отца.

— Кого еще вы видели?

— Бригадиров со всего города. Среди них Джерри Лачиззаре, Феликс Даниелли...

— Крупная дичь, — отметил Сканлон.

— И чем дальше, тем крупнее. Бобби Триани...

— Зять Руди.

— Сэл Бонифацио по кличке Парикмахер...

— Тот самый, с которого все началось, — вставил Джорджи.

— Нет. Тот, с которого все началось, уже мертв, — поправил его Майкл.

— Господь с вами, — возвел очи горе Джорджи и преувеличенно печально перекрестился.

— И с духом твоим, — подхватил Сканлон, и оба улыбнулись чему-то понятному только католикам.

— Толстяк Никки Николетта, Фрэнки Палумбо...

— Хорошенькие приятели у парня.

— Джой Ди Лука...

— Уже достаточно, — перебил Сканлон.

— С моей точки зрения, тут так и просится статья о превентивном аресте, — заметил Майкл.

— В самом деле? — съязвил Сканлон. — Каким образом? С чего ты взял, что в лавке происходит что-то противозаконное? Может, они приходят туда как в клуб — посидеть, выпить чашечку кофе, посудачить, кто и с кем изменяет жене, какая лошадь имеет наилучшие шансы на ближайших скачках, — и ничего более. Где состав преступления?

— У нас записан на пленку разговор Фавиолы с братом о том, что дело унаследует сын, когда...

— Ну, допустим, унаследовал.

— А теперь он ни с того ни с сего зачастил в лавку портного...

— А если он любит тряпки?

— ...и туда к нему толпами ходят бригадиры со всего города, не раз засветившиеся на операциях с наркотиками, рэкете и...

— Отсюда вовсе не следует, что там они говорят именно обо всем этом.

— Думаю, они отчитываются перед ним, Чарли.

— Интуицией не заменишь состав преступления.

— Давай все-таки попробуем обратиться к судье.

— Не пройдет.

— Но рискнуть-то стоит.

— Ну, ладно, — вздохнул Сканлон. — Пиши представление, и я попрошу шефа обратиться за ордером на прослушивание. Попробуем попасть на судью посговорчивее и будем надеяться на лучшее. Вдруг нам повезет.

Он снова выпустил облако дыма, а затем спросил, кто заседает в суде на этой неделе.

* * *

На ней был черный шелковый халат с монограммой Э.Ф., вышитой красными нитками на нагрудном кармане. Она сидела на стуле в гостиной, закатав рукава и поджав под себя ноги. Он приготовил ей виски с содовой и мартини с «Бифитером» для себя. Как кошка, обживающаяся в новой обстановке, Сара исследовала сперва спальню наверху, затем кухню и столовую на втором этаже и наконец — пока он возился с бутылками — кабинет и комнату для совещаний позади гостиной в самом низу. Изнутри гостиной входная дверь ничуть не выделялась на фоне отделанных деревянными панелями стен. Ни ручки, ничего. Открывалась она одним нажатием руки, после чего срабатывал замок и дверь со щелчком распахивалась, открывая взору обитый панелями орехового дерева лестничный проем, ведущий на улицу.

— А почему здесь нет двери? — поинтересовалась она.

— Архитектор решил, что так лучше.

— Пожалуй, он прав.

— Еще по одной? — спросил он.

— Мне, похоже, достаточно, — отказалась Сара.

В халате она чувствовала себя очень уютно. Похожие ощущения она испытывала в детстве, когда надевала рубашки отца. На часах пока только пять тридцать, впереди еще несколько часов.

— Почему ты мне не позвонил? — спросила она.

— Ты же мне запретила.

— Машину посылать я тебя тоже не просила.

— Я думал, тебе так будет удобнее.

— Я все время ждала твоего звонка. Мне постоянно казалось: вот-вот кто-нибудь из учителей возьмет трубку и позовет: «Сара, тебя к телефону». Я представляла, как подойду, скажу: «Алло» — и услышу твой голос. Меня начинала бить дрожь при одной мысли о том, что со мной случится при первом же звуке твоего голоса.

— И что ты решила?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, сказать. Когда я позвоню.

— Ты же не позвонил.

— Потому что ты мне запретила.

— А ты, выходит, всегда меня слушаешься?

— Всегда.

— С каких же это пор?

— С этого момента.

Его слова возбуждали и пробуждали в ней искушение. Ей захотелось отбросить в сторону халат, раскинуться перед ним и приказать ему снова начать целовать ее. Да и сам халат действовал на нее возбуждающе. Носить, пусть короткое время, что-то, принадлежащее ему, рождало иллюзию, что и сам Эндрю принадлежит ей.

— Так что бы ты сказала? — настаивал он.

— Наверное, я сказала бы: «Кто у телефона?»

— А я ответил бы: «Ты отлично знаешь, кто. Когда мы увидимся?»

— А я бы сказала: «Ах, это вы, доктор Кончельскис! Я собиралась позвонить вам сегодня, только попозже. Вы примете меня в среду?»

— Твоего доктора действительно так зовут?

— Нет, я назвала первое пришедшее на ум имя.

— Кончельскис, да?

— Да, — подтвердила она и вдруг покраснела, только сейчас поняв скрытый смысл его вопроса.

Он сидел на диване напротив, тоже в халате, хотя и не таком роскошном. Интересно, понимал ли он, насколько в духе Фрейда была ее случайная оговорка про доктора Кончельскиса? Да, конечно понимал, иначе стал бы он заострять на ней внимание.

— Ты знаешь анекдот про оговорку в духе Фрейда? — хихикнула Сара. — Мужчина пришел к психиатру и пожаловался, что не далее как сегодня утром в беседе с женой он оговорился и оговорка, несомненно, была сексуально окрашена. Доктор пожелал уточнить. «Так вот, — говорит пациент, — я хотел попросить: „Солнышко, передай мне, пожалуйста, бутерброд“. Но оговорился». — «Так что же вы сказали?» — "А вместо этого я сказал: «Ах ты шалава, затраханная, да ты мне всю жизнь загубила!»

Брови Эндрю удивленно взлетели вверх, а затем он разразился смехом. Саре очень понравилось наблюдать за сменой эмоций, так ярко читавшейся у него на лице, и она тоже расхохоталась.

— Ты видела «Чемпионский сезон»? — спросил он, все еще смеясь.

— Нет, — ответила она, не понимая, какая связь между каким-то чемпионским сезоном и доктором Кончельскисом, да и профессором Фрейдом тоже.

— Есть там одна фраза, ее говорит Пол Сорвино. Знаешь? Прекрасный актер. И в «Отличных ребятах» тоже он играет. Видела?

— Ты говоришь о кино?

— Да. На самом деле «Чемпионский сезон» поставили сперва в театре, но я видел только последующую экранизацию. Я не так уж часто хожу в театр, а ты?

— Почти вообще не хожу.

Сара не стала объяснять, что Майкл находил почти все спектакли чересчур примитивными.

— А другой поставлен по книге. О мафии. Но телевидение сперло у них заголовок, — помнишь шоу под названием «Крутые ребята»? — и им пришлось при экранизации назвать фильм по-другому. Так вот, кино вышло как «Отличные ребята». Пол Сорвино играл в нем капо. И очень хорошо сыграл. Очень достоверно.

— Кого он играл?

— Капо. Что-то вроде лейтенанта в структуре мафии. Похоже, что мафия устроена по военному образцу.

— А-а.

На самом деле ее интересовало, насколько шокировала его грубость, вылетевшая из ее уст. Еще ее интересовало, не готов ли он снова завестись. С Майклом чаще одного раза за ночь у них никогда не бывало. А иногда и за неделю. Эндрю же, казалось, пребывал в постоянной готовности. Мысль о том, что ему всего лишь двадцать восемь, действовала на нее возбуждающе. Порой ей казалось, что она затащила в постель семнадцатилетнего мальчишку. А еще ее интересовало, удастся ли ей сегодня что-нибудь поесть. В прошлую среду она вернулась домой голодная как волк. Обедать с девочками, конечно, очень приятно, вот только набрасываться на ужин, едва переступив порог, как-то неудобно. Тут Саре пришло в голову, что виски, похоже, оказывает на нее свое действие; она уже не могла восстановить нить беседы.

— Ну так вот. Другой фильм был о том, как после многих лет встретились бывшие игроки баскетбольной команды. Там еще Роберт Митчем играл, не помнишь?

— Нет.

— Он играл тренера.

Сара гадала: удастся ли ей завести его на расстоянии. Просто сидеть вот так, напротив, и заставить потерять голову. Пожалуй, стоит попытаться.

— Ну так вот. Сорвино, разговаривая с кем-то из игроков, невзначай обмолвился: «За всю свою жизнь я любил только одну женщину. Знаешь кого? Мою мать. И на фиг вашего Фрейда!»

Сара расхохоталась. Эндрю тоже. Отсмеявшись, Эндрю принялся за свой мартини. Сара пригубила виски, затем сменила позу так, чтобы полы халата разошлись у нее на груди.

— Мы сможем потом поесть? — спросила она.

— Конечно. Ты голодна?

— Позже проголодаюсь. Давай сперва допьем.

— Тут в округе полно хороших ресторанов. Но я думал, ты не захочешь никуда идти.

— Полагаю, не стоит.

— Я так и думал.

— Правильно.

Сара вытащила из-под себя ноги и наклонилась, чтобы поставить бокал на кофейный столик. Халат еще больше распахнулся. Она чувствовала на себе его взгляд. Она запахнула полы халата, закинула ногу на ногу и откинулась на спинку стула.

— А как ты меня описал? — поинтересовалась она.

Эндрю непонимающе уставился на нее.

— Когда посылал за мной Билли.

— А, вот ты о чем. Я сказал, что тебя зовут миссис Уэллес, и что ты — высокая, потрясающе красивая блондинка.

— Ты действительно считаешь, что я высокая?

— Да.

— А какой, по-твоему, у меня рост? — спросила она и снова наклонилась за бокалом, дав ему возможность вдоволь насмотреться на ее обнаженную грудь, а затем приняла прежнюю позу — сплошная невинность и наивность.

— Пять футов десять дюймов, — предположил он.

— Во мне пять футов и восемь дюймов.

«Так, и что там у нас происходит под халатиком? — гадала она. — Проявляем признаки жизни?»

— Ты кажешься выше, — заметил Эндрю.

— Иллюзия, — отмахнулась Сара и сменила положение ног. — Ты действительно считаешь меня красивой блондинкой?

— Еще как считаю.

— Что еще ты сказал ему обо мне?

— Больше ничего.

— Ты описал ему, какая у меня грудь?

— Нет.

— Как, тебе не нравится моя грудь?!

— Очень даже нравится.

— Тогда почему ты ее не описал ему?

Она уже сама начала заводиться, представив, как он рассказывает о ее груди постороннему мужчине.

Эндрю молчал.

— Как ты думаешь, он возбудился бы, если бы ты описал ему мою грудь?

— Весьма вероятно.

— И то, какие у меня соски? — она, широко распахнула халат на груди. — Тебе нравятся мои соски?

— Да.

— Видишь, они набухли.

— Вижу.

— А ножки мои тебе нравятся?

Сара вытянула ноги перед собой, оттянув носки и подняв полы халата до колен. — Ты говорил ему о моих ножках?

— Нет.

— Значит, ножки мои тебе тоже не нравятся?

— Я обожаю твои ножки. Но ему я о них не говорил.

— А говорил, что я натуральная блондинка?

Она скинула халат с плеч и изогнулась ему навстречу.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что ты со мной делаешь? — хриплым голосом спросил он.

— А что я с тобой делаю?

— Чего ты добиваешься?

— Я хочу возбудить тебя.

— Ты и возбуждаешь. Никогда не видел женщины, которая могла бы так возбуждать.

— Хочу, чтобы у тебя опять встал, — прошептала она.

— Уже.

— Хочу, чтобы ты проник в меня.

— Да.

— Сейчас же, — простонала Сара. — Хочу, чтобы ты трахнул меня сию же секунду!

Он поднялся с дивана и подошел к ней. Под хлопчатым халатом угадывалось, как он возбужден. Эндрю развязал пояс, и халат упал. Одной рукой Эндрю крепко взял ее за подбородок. Другой отбросил прядь волос с уха и большим пальцем раздвинул ей губы...

— Да, — успела шепнуть она. — И это тоже.

* * *

Она ненавидела ходить по магазинам по субботам. Она ненавидела ходить по магазинам с Молли. Она ненавидела ходить по магазинам с Хите.

И погода тоже стояла отвратительная. Погода испортилась еще в четверг, когда Сара проснулась с мыслями об Эндрю и услышала, как плещется в ванной Майкл. Сперва она решила, что проспала, но оказалось, что он встал раньше обычного. За окном шел снег, и у Сары мелькнула надежда, что из-за снегопада отменят занятия. В таком случае она могла бы позвонить Эндрю и сказать, что скоро приедет, — но нет, тогда и дочь ее тоже останется дома. В любом случае снегопад начал стихать к девяти и перестал к полудню, оставив на память о себе грязную жижу, которая замерзла той же ночью, когда температура упала значительно ниже нуля. И вот уже целых два дня стояла мерзкая промозглая погода.

Молли канючила новые кроссовки; такие уже есть у всех в классе, кроме нее. Вместо шнурков какие-то диски, черт их там разберет. Хите тоже искала нечто такое, что снова сделает ее молодой и восхитительной. Тридцать пять лет, и она хочет выглядеть еще моложе! Сара не ждала от предстоящего похода ничего хорошего. Они уже обследовали универмаг «Блуми» — безрезультатно — и теперь направлялись на Пятую авеню, кишмя кишащую японскими туристами и насквозь пронизываемую ледяным ветром, словно прилетевшим прямо из Арктики. Щеки у Сары замерзли и шелушились, губы обветрились, из носа текло и она с удовольствием предпочла бы в такое отвратительное воскресенье просто посидеть и почитать книгу. Вдруг она поняла, чем она на самом деле занялась бы сейчас с огромным удовольствием...

— Где теперь живет дядя Дуг? — спросила Молли.

— Не знаю, — ответила Хите.

— Со своей телкой? — не унималась Молли.

— Кажется, он больше с ней не встречается.

Сара задумалась, можно ли ее саму считать чьей-то «телкой»? Может ли тридцатипятилетняя замужняя дама и мать быть «телкой»?

— Наверное, его адвокат посоветовал ему воздержаться от адюльтера до тех пор, пока мы не достигнем договоренности.

— Что такое адюльтер? — не поняла Молли.

— Интрижка, — объяснила Хите.

«Интересно, знает ли Молли, что такое интрижка? — подумала Сара. — И что сказала бы Молли, если бы узнала, что у ее матери интрижка с человеком, который спас ей жизнь менее месяца тому назад».

Впрочем, у них не интрижка. У них — Сара и сама не знала, как назвать то, что происходило между ней и Эндрю. Зато она твердо знала, что не может ни на миг перестать думать о нем, не может перестать хотеть его. Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Даже когда была по уши влюблена в того баскетболиста из Дьюка, который первым уложил ее в постель — точнее, на заднее сиденье «мустанга» — через три недели после знакомства. Тогда ей только исполнилось восемнадцать, и она с ума по нему сходила. Она еще сказала своей соседке по комнате, что на баскетбольной площадке Авери — его звали Авери Хауэлл, был он рыжеволос, весь в веснушках и ростом в шесть футов пять дюймов, — так вот, что Авери на баскетбольной площадке — это «ожившая поэзия». Буквально так. Восемнадцатилетняя Сара Фитц, влюбленная как мартовская кошка. Но даже то чувство не имело ничего общего с тем, что она испытывала рядом с Эндрю. Но можно ли это назвать любовью? Нет, и она знала правильное название происходящему. А значит, она — типичная «телка».

— Вопрос, мама.

— Что? Извини, я задумалась.

— Тетя Хите задала тебе вопрос.

— Мой вопрос заключался в следующем, — повторила Хите тоном гораздо более раздраженным, чем того допускала ситуация. — Пойдем ли мы в ту маленькую омлетную на Шестьдесят первой или доедем до «Коко Паццо»?

— Я голосую за «Коко Паццо», — заявила Молли.

— Там слишком дорого, — отрезала Сара.

— Я угощаю, — возразила Хите.

— Все равно.

— Значит, омлеты, — заключила Хите и тяжело вздохнула.

— Почему за тобой всегда остается последнее слово? — возмутилась Молли.

— Ничего подобного, — ответила Сара.

— Нет, чего. Я хочу в «Коко Паццо», тетя Хите хочет в «Коко Паццо»...

— Там всегда полно народу, — пояснила Сара. — Столики у них заказывают за несколько недель. Кроме того, неужели тебе охота тащиться в такую даль в такой холод?

— Такси, милочка, — вмешалась Хите и подмигнула Молли. — Последнее достижение цивилизации. Такие желтенькие, с мотором, просто прелесть.

— Да, попробуй поймай его в такую погоду, — не сдавалась Сара.

— А если все-таки поймаем? — настаивала Молли.

— И он согласится довезти нас до Семьдесят четвертой? — добавила Хите.

— И мы доедем туда, не врезавшись по дороге в телефонный столб...

— И у них найдется для нас местечко...

— Тогда ты согласишься там поесть?

— Послушайте, мне абсолютно наплевать, где мы будем есть, — неожиданно взорвалась Сара. — Только перестаньте меня доставать, хорошо?

— Ого! — поразилась Молли. — Что еще за новости?

— Ладно, будем есть гребаные омлеты, — сказала Хите.

— Думай, что говоришь при Молли! — рявкнула Сара.

— Да брось, мам, мне уже доводилось слышать это слово.

— То, что ты его слышала, еще не дает права твоей тете повторять его каждые десять секунд.

— Каждые?..

— А еще «телка», «шлюха», и что еще там входит в твой лексикон...

— Послушай-ка...

— Мама, перестань...

— Нет, это вы послушайте. Всякий раз, как вы собираетесь вместе, я оказываюсь в роли...

— Мама, да что с тобой?

— Помолчи, Молли, — остановила ее Хите.

— Действительно, лучше помолчите, — бросила Сара.

В гробовом молчании они миновали «Сакс», затем «Сант-Патрик». Сара вся кипела, в то же время прекрасно отдавая себе отчет, что за ее спиной Хите и Молли обмениваются удивленными взглядами. Когда они дошли до «Тиффани», ее гнев улетучился, и она сама уже не понимала, что спровоцировало его вспышку.

— Ладно, пошли в «Коко Паццо», — объявила она. — Если только найдем там свободный столик.

— Я вообще-то передумала вас угощать, — съязвила Хите.

— Тогда угощу я, черт побери! — воскликнула Сара.

Все разом расхохотались.

Сара решила, что теперь все в порядке.

* * *

Выбранного Майклом детектива из Технического отдела звали Фредди Култер. Узкобедрый, с худым скуластым лицом, темно-карими глазами, шапкой густых черных волос и черными усиками, словно заимствованными у злодея из вестерна, больше всего он напоминал долговязого подростка. Одет он был в джинсы, рубашку и синюю джинсовую куртку. Справа на поясе висела кобура с полицейским револьвером. Култер являлся детективом первого класса, прикомандированным к окружной прокуратуре. Реган и Лаундес обрисовывали, что может ждать его сегодня ночью в лавке портного, а он внимательно слушал.

— Сегодня воскресенье, значит, лавка закрыта, — заявил Лаундес.

«Идиот, — подумал Реган. — Кто послал бы его туда, если бы лавка работала?»

— Сигнализации нет, — добавил он.

— Мафии сигнализация ни к чему, — пояснил Лаундес.

— Тот, у кого хватит ума ограбить принадлежащую мафии точку, заслуживает всего того, что с ним произойдет потом.

— Сегодня ты грабишь точку мафии, а назавтра у тебя все четыре руки переломаны.

— И это при условии, что ты вернул украденное.

— Итак, сигнализации нет, а на двери простенький замок, — подытожил Лаундес.

— А в чем подвох? — поинтересовался Култер.

— Подвох в том, что там только одна входная дверь, и выходит она прямо на Брум-стрит.

— Пешие полицейские патрули там ходят? — задал следующий вопрос Култер.

— А что толку?

— Можно постучаться в несколько дверей, — пояснил Култер.

— Хорошая идея, — одобрил Майкл. — Мы можем его переодеть?

— Я гроша ломаного не дам за жизнь полицейского, если его поймают в форме под одеждой, — скривился Лаундес.

— Только я рассчитываю, что меня не поймают, — усмехнулся Култер.

— Попадешься в форме в доме, принадлежащем мафии, и твои родственники могут смело посылать за цветами, — не унимался Лаундес.

— Чтобы возложить их на твою могилу, — подхватил Реган.

— Не берите в голову, — отмахнулся Култер.

Он пользовался репутацией отчаянного смельчака, которая в глазах Регана не стоила и яйца выеденного. В таких случаях только дураки идут на сознательный риск. Лично Реган и за миллион баксов не сунулся бы в гнездо мафии в форме и с аппаратурой для прослушивания. На взгляд Регана, глупее Култера не было никого во всем подразделении.

— Схема такова, — сказал он и принялся рисовать грубый чертеж на листке бумаги. Култер внимательно следил за тем, что выходило из-под его пера. — Загородка, вернее, просто занавеска, примерно здесь. — Реган начертал несколько косых штрихов. — На таких вот металлических кольцах...

— Их можно просто отодвинуть в сторону...

— Направо или налево? — перебил Култер.

— Влево, — ответил Лаундес. — На втором плане по правую руку нечто похожее на гладильную машину, а напротив, судя по всему, стол.

— Какой стол?

— Так глубоко в лавку мы не заходили, — пояснил Реган. — Все это мы видели только мельком.

— В глубине лавки есть телефон?

— По сведениям, полученным в телефонной компании, там целых два телефона.

— И один из них за занавеской?

— Вроде бы.

— Что у нас за ордер?

— На установку «жучка».

— Значит, без прослушивания телефонных разговоров.

— Да. Кстати, мы уже приготовили для тебя линию доступа.

Линия доступа требовалась для того, чтобы привести в действие «жучок», который предстояло установить Култеру. Сразу по получении ордера Реган позвонит на Центральную телефонную станцию, представится сотрудником страховой компании и попросит линию доступа к распределительному щиту у дома на Брум-стрит. Так они поступали всегда. Страховая компания, телекоммуникационная компания, что-нибудь в этом роде. Счета, приходившие на имя этих несуществующих фирм, оплачивало Управление.

— Где распределительный щит? — спросил Култер.

— С обратной стороны здания.

— Как обычно в Маленькой Италии и Чайна-тауне, — вмешался Лаундес. — Старые дома, сами понимаете.

В подобных случаях Култер подсоединял «жучок» к существующей телефонной линии. «Жучок» принимал обычный звуковой сигнал, трансформировал его частоту до уровня, не воспринимаемого человеческим ухом, и, используя телефонную линию как антенну, передавал его на распределительный щит. Внутри щита Култер установит прибор, называемый «рабом», который примет высокочастотный сигнал, демодулирует его и переведет в электронном виде на линию доступа. В итоге до человека, осуществляющего прослушивание, дойдет обычный звуковой сигнал.

— Задачка для первоклассника, — подытожил Култер.

«Как бы не так», — подумал Реган.

За столом Майкла зазвонил телефон. Он сразу же снял трубку.

— Помощник окружного прокурора Уэллес, — представился он.

* * *

Из телефонной будки Сара могла спокойно наблюдать за катком, по которому носилась Молли.

— Как дела? — поинтересовалась она.

— Отлично, — ответил он. — Веселитесь?

— Молли веселится. Я ненавижу коньки. Во сколько тебя ждать? Раз уж сегодня воскресенье, можно было бы сходить в кино. На Восемьдесят Шестой идет что-то интересное.

— Во сколько начало?

— На двухчасовой сеанс мы уже опоздали.

— А когда следующий?

— В четверть пятого.

— А еще следующий?

— Я не узнавала.

— А сейчас сколько времени?

— Десять минут четвертого.

— Попробую закруглиться через десять минут, — сказал Майкл. — Домой вернусь не позже четырех.

— Получается совсем впритык.

— Раньше никак не смогу.

— После кино сходим в китайский ресторан?

— Запросто.

— Так я закажу столик?

— Отличная мысль. Ну, все. Чем быстрее я вернусь к делам...

— Все, привет, — сказала она и повесила трубку.

Сара снова отыскала глазами Молли на катке, а потом набрала "0" для вызова телефонного оператора, городской код и номер телефона в доме Эндрю на Лонг-Айленде. Когда оператор снял трубку, она поступила точно так, как учил ее Эндрю.

— Я звоню наложенным платежом, — сказала она.

— Спасибо за то, что вы воспользовались услугами Нью-йоркской телефонной компании, — ответил оператор.

Сара подождала.

В трубке раздался гудок, второй, третий...

— Алло?

Его голос.

— Вам звонок наложенным платежом, сэр.

— Да?

— Мисс, не назовете ли вы мне свое имя?

«Мисс», — отметила она про себя, а вслух представилась:

— Сара.

— Соединяйте, — приказал Эндрю.

— Приятного разговора.

— Привет, — проворковала Сара.

— Ты где? — спросил он.

— На катке «Волман».

— Где это?

— В Центральном парке, конечно. Ты что, с луны свалился?

— Точно. Сказать тебе что-то? Я тебя люблю.

— Еще раз.

— Я тебя люблю.

— Еще.

— Я люблю тебя.

— А как у вас такое говорят на луне, откуда ты свалился?

— Приезжай ко мне на квартиру, и я затрахаю тебя до полусмерти.

— На луне так говорят?

— Нет, у нас.

— Ну, у вас и воспитание...

— Так ты приедешь?

— Эндрю, сегодня же воскресенье!

— Ну и что?

— Ты отлично знаешь, что я не могу. Да ты просто шутишь! Сам-то ты туда не собираешься?

— Только если ты все-таки приедешь.

— Не могу.

— Значит, в среду?

— Да.

— И без проблем?

— Абсолютно. Что ты сейчас делаешь?

— Смотрю телевизор.

— Ты один?

— Нет, со мной три молодых китаянки.

— Башку откручу.

— Что на тебе надето?

— О, я выгляжу очень сексуально — вся синяя от холода.

— А в среду что наденешь?

— То, в чем хожу на работу.

— Значит, мы с тобой поработаем?

— Весьма вероятно. Ну, мне пора забирать Молли.

— В среду, — напомнил он. — Билли будет тебя ждать.

— Около кинотеатра на углу Третьей и Пятьдесят девятой. В четыре часа.

— Я тебя люблю, — повторил он.

— До среды, — бросила она и тотчас повесила трубку, пока он не вынудил ее ответить теми же словами.

Молли красиво затормозила около самого забора, подняв в воздух целый фейерверк ледяной крошки.

— С кем ты говорила? — спросила она.

— С папой.

* * *

В спальне дома на Грейт-Нек Эндрю положил трубку и повернулся в сторону ванной комнаты. На пороге стояла рыжеволосая Уна Халлиган в туфлях на высоких каблуках и в его пижамной куртке, расстегнутой на груди.

— С кем ты говорил? — спросила она.

— С матерью, — ответил он и открыл ей свои объятия.

* * *

В восемь часов того же самого вечера, в тот момент, когда Сара, Майкл и Молли выходили из китайского ресторанчика, а Эндрю на самом деле разговаривал по телефону со своей матерью, полицейский в форме прошелся по Брум-стрит. По пути он проверял, не забыли ли хозяева запереть свои магазины на ночь. Подергав одну ручку, вторую, третью, он наконец добрался до лавки портного на углу Мотт-стрит. Тут он перешел на другую сторону, обошел ее, и опять вернулся к лавке. На сей раз в его руке была зажата кредитная карточка.

Он взялся за ручку, быстро просунул в зазор между дверью и косяком пластиковую карточку и ровно за три секунды открыл дверь. Еще через две секунды он оказался внутри и запер за собой. Еще через две секунды со стороны Мотт-стрит показались двое. Они, не задерживаясь, прошли мимо лавки. К тому времени Фредди уже проник за занавеску, разделявшую помещение пополам. Мужчины остановились в темном подъезде на противоположной стороне улицы. Они страховали Фредди.

Он посветил фонариком ровно столько, сколько потребовалось, чтобы найти розетку. Затем он подключил к ней ночник и выждал, пока глаза не привыкли к сумеречному освещению. Движущийся луч света слишком заметен с улицы. Местная полиция получила соответствующие инструкции, но он вовсе не хотел, чтобы кто-нибудь из местных жителей, проходя мимо, поднял тревогу. А теперь сторонний наблюдатель мог бы только предположить, что владельцы лавки намеренно оставили ночное освещение. Ничего необычного. Ему же такого света достаточно: Фредди хорошо знал свои инструменты.

Задняя комната оказалась узкой и длинной.

Сразу за занавеской, по правую руку, вдоль короткой стены, стояла гладильная машина. Около длинной стены напротив занавески располагался стол. На нем-то Култер и установил ночник. Там же лежали огромные портняжные ножницы, несколько картонных лекал, кусок голубой ткани и тяжелый утюг. На стене за столом висел календарь с изображением улыбающейся крестьянки в блузке с овальным вырезом и с корзиной, полной спелых желтых виноградных гроздьев, в руках. Все дни января были аккуратно перечеркнуты крест-накрест, за исключением сегодняшнего, тридцать первого.

Слева от стола находилась дверь. Ручка, чуть выше — засов, правее — домофон с кнопкой вызова. Култер подошел к двери, осторожно постучал костяшками пальцев. Судя по звуку, за ней другой комнаты не было. Скорее всего, она вела на лестницу. Из домофона проводов не тянулось, очевидно, все они подсоединялись с обратной стороны.

Вокруг длинного стола стояло несколько стульев. Култер предположил, что стол служил сразу для нескольких целей. Надо раскроить материю — пожалуйста, только отодвинь стулья. Надо поговорить или поесть — стулья придвигаются. На короткой стене, напротив гладильной машины и под прямым углом к длинной стене с дверью, висел телефон-автомат. Култер приступил к делу.

Когда батарейки передатчика выходят из строя, их приходится менять, что означает повторение всей процедуры с начала до конца, тем самым удваивая, утраивая и даже, в зависимости от длительности прослушивания, учетверяя риск засветиться. Следовательно, передатчик, работающий от батареек, можно использовать, устанавливая аппаратуру на человеке. В комнате же для «жучка» приходится искать источник электроэнергии. Телефонный аппарат любого типа идеально подходит для этой цели.

Култер предположил, что единственным местом для встреч здесь может быть только длинный стол у стены. Именно там стояли стулья. Еще он предположил, что все деловые переговоры ведутся исключительно по телефону-автомату. Согласно полученному ордеру, он не имел права врезаться в телефонную сеть, но, подключившись к источнику питания телефона, Култер получал возможность установить «жучок», благодаря которому полицейским удастся услышать все, что говорится в этой комнате, в том числе и по телефону.

Итак Култер приступил к делу.

Ему доводилось устанавливать «жучки» прямо на виду, и они не вызывали никаких подозрений. В привычной обстановке люди не выискивают ничего специально. Подключайтесь к телефонной линии, проводите проводку прямо поверх плинтуса, где всякий может ее заметить, прямо к «жучку» в блоке, куда приходит телефонный разъем. Такие блоки продаются на каждом углу и представляют собой некий прямоугольник цвета слоновой кости, размерами два на три дюйма, внутри которого находится одна или две розетки. «Жучок» помещается там без всяких хлопот. И вот такой блок ты устанавливаешь на виду у всех, и никто не обращает никакого внимания ни на него, ни на тянущиеся к нему провода. Однако, по словам Уэллеса, здесь собирается весьма серьезная публика, и не исключено, что они немного поумнее, чем обыкновенный бандюга.

Култер отодрал плинтус, спрятал за ним провод, затем обвел проводку вокруг дверного косяка в центре комнаты и снова скрыл ее за плинтусом. Теперь провод выходил на поверхность только под столом, где Култер установил блок. Он подключил блок в полученную сеть, поставил на место плинтус, собрал инструменты и ночник, внимательно оглядел улицу, прежде чем выйти, и захлопнул за собой дверь. Перед уходом он еще раз убедился, что защелка замка захлопнулась.

Потом он отправился прикреплять «раба» к линии доступа в телефонном распределительном щите позади дома, а прикрывавшие его полицейские, дрожа от холода и страха, проклинали его медлительность.

* * *

Молли собиралась ложиться спать. Детектив только что закончился, и Сара выключила телевизор. В углу комнаты Майкл читал материалы дела Энтони Фавиолы, предоставленные по его просьбе адвокатами осужденного. Майкл позвонил своему знакомому в Коллегии адвокатов...

— Откуда такой интерес к Фавиоле? Сначала записи...

— Один наш сотрудник собирается засесть за книгу.

...Потому что он хотел быть полностью уверенным, что не сделает ошибок в следствии по делу младшего Фавиолы. Когда начнется обработка результатов прослушивания, ему пригодится анализ всех тех зацепок, за которые хватались защитники старого бандита. Он не собирался допускать никаких технических ошибок. Скоро папаша и сынок будут гулять рука об руку в тюремном дворике по часу после обеда до конца дней своих. По крайней мере, он очень рассчитывал на такой финал.

«Фавиоле вменяется в вину подстрекательство к убийству Джордже Антонини, Кармине Джалителли, Джона Панатонни и Питера Муньоли, совершенному в ресторане 17 августа 1991 года. Согласно прецеденту (смотри дело США ПРОТИВ ИАНЕЛЛО), Фавиола просит пересмотреть срок своего заключения на том основании, что совершение, оказание помощи в совершении убийства, а также подстрекательство к убийству четырех человек не могут рассматриваться отдельно, если убийства были совершены в одно время и в одном месте. Фавиола также оспаривает решение суда в той его части...»

— Майкл!

Он поднял голову.

— Ты не собираешься заканчивать? — спросила Сара. — Ты и так сегодня целый день работал...

— Извини, дорогая, — сказал он и тут же закрыл папку, снял очки и крепко обнял жену. — Что бы ты хотела? — спросил он. — Давай сбегаем в кофейню за углом? Оставим Молли одну, рискуя тем, что нам предъявят обвинение в...

— Я думала...

— Или мне сходить взять новое видео?

— Майкл, мы только что посмотрели фильм. Разве мы не можем просто посидеть и поговорить? У нас у обоих последнее время было столько работы.

«Предательство, — подумала она. — Попытка разделить свою вину с другим? У нас у обоих...»

— Отличная мысль, — согласился он. — Пошли пожелаем Молли спокойной ночи.

Предательство. Попытка взять инициативу в свои руки. Вместо того чтобы обманутому мужу спросить: «Что с тобой?», неверная жена начинает жаловаться на то, что он ее забросил, в то время как сама мечтает только об объятиях любовника, и сегодня, и завтра, и всегда. Любовник. Это слово вызвало в ее подсознании эмоции, вовсе не совместимые с образом примерной матери, целующей на ночь свою дочь.

— Мама, — сказала Молли.

— Да, киска?

— Помнишь, у нас были танцы? Ну, в пятницу? Когда еще пришли большие мальчики из Локсли. И там был один мальчик, который мне вроде бы понравился. И он все время на меня смотрел. Я рассказывала тебе — мы еще в спортивном зале танцевали, помнишь?

— Помню, детка.

— И я тоже на него смотрела. Ну, потому что он такой классный. Волосы светлые, как у меня, а глаза темные-темные. И я чувствовала, что я ему нравлюсь.

— У-гу.

— Ну вот... И он подошел ко мне. Он шел через весь спортзал, оттуда, где он стоял вместе со своими друзьями, — все в синих форменных куртках, — и остановился прямо напротив нас с Вайноной и пригласил меня на танец.

— Так.

— А я ему отказала.

В комнате на миг повисла тишина.

— Не знаю, что на меня нашло, — продолжила Молли. — Я очень хотела с ним потанцевать, и он такой классный, и все такое, и он шел ко мне через весь зал, а я сказала: «Нет». Иногда я думаю, что со мной что-то не так.

— С тобой все нормально, дорогая.

— Надеюсь. Он так смутился. А мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Может, ты не знала, как тебе следует себя вести? Все-таки танцевать с незнакомым мальчиком, к тому же старше тебя.

— Возможно, — ответила Молли и снова надолго замолчала. — На прошлой неделе у Вайноны началась менструация, — вдруг сообщила она.

— Правда?

— Да. Как ты думаешь, а у меня когда?

— Уже скоро.

— Вайнона говорит, это неприятно.

— В общем-то она права.

— Но мне все равно хочется поскорее.

— Все будет нормально, дорогая, — улыбнулась Сара.

— Вайнона — моя самая лучшая подруга на всем свете.

— Очень хорошо.

— Кроме тебя, мамочка.

Сара поспешно отвернулась.

— Мама!

— Что, детка?

— Почему ты плачешь?

— Потому что я очень тебя люблю, — ответила Сара. Она подоткнула одеяло и наклонилась поцеловать дочь. — Спокойной ночи, лапуля, — прошептала она.

— Я тоже тебя люблю, — улыбнулась Молли.

— Я знаю.

— Хотелось бы мне поскорее вырасти, — глубоко вздохнула девочка и закрыла глаза.

Сара вернулась в гостиную, где ее ждал Майкл.

Предательство.

Образцовая жена, образцовая мать принялась рассказывать мужу, что они в школе решили проводить встречи учителей каждую среду по вечерам...

— Надеюсь, ты не возражаешь? Мы просто считаем...

— Не говори глупости, — перебил ее он.

«Как легко его обмануть», — мелькнуло у нее в голове.

И как естественно у нее все получается.

Слегка надув губки, она принялась жаловаться, что его работа стала для него важнее родной жены. Кстати, над чем он сейчас работает?

— Не могу сказать, — ответил он.

— По-прежнему — страшный секрет, да?

— Страшнее не придумаешь.

— А когда расскажешь?

— Когда закончу.

— А пока так и будешь уходить каждый день с рассветом...

— Протестую, Ваша Честь.

— Ну, в полседьмого.

— За всю прошедшую неделю только один раз я ушел так рано.

— А сегодня кто ездил на работу?

— Важное совещание, что поделаешь.

— О чем?

— О том, как установить подслушивающее устройство.

— Где?

— Секрет.

— Почему?

— Секрет.

— Нет расскажи.

— Обязательно, когда это перестанет быть секретом.

«Ох уж эти секреты», — подумала она.

— Хочешь заняться любовью? — спросила Сара.

— Да, — ответил он.

«Шлюха», — подумала она.

* * *

— Хотя вы оба и являетесь опытными детективами, — начал Майкл. («Один из нас — точно», — подумал Реган.) — ...И провели множество дел, связанных с прослушиванием, по закону я обязан проинструктировать вас относительно правил прослушивания разговоров в лавке портного.

Они сидели в его кабинете ранним утром в понедельник, первого февраля. Детективам скоро предстояло отправиться на квартиру, откуда будет вестись прослушивание. Майкл зачитал им ордер и теперь собирался перейти к лекции по минимизации, которую каждый из них слышал уже не меньше тысячи раз.

«Я-то уж точно не меньше», — подумал Реган.

Сперва он сообщил им, что суды, как правило, воспринимают ордер на прослушивание точно так же, как любой другой ордер, допускающий только ограниченный сбор информации и свидетельств. Закон не делает различий между прослушиванием и записью разговора.

— Юридически нет никакой разницы, был ли разговор просто подслушан или записан на пленку, — продолжал Майкл. — В любом случае разговор считается перехваченным.

Далее он сообщил, что, согласно ордеру, они получили право перехватывать сказанное определенным лицом — Эндрю Фавиолой — и прочими подозреваемыми и возможными соучастниками, также перечисленными в ордере...

— Тех самых бандюг, которых вы видели входящими и выходящими из лавки, — от себя добавил он.

...Постольку, поскольку сказанное ими относится к незаконной ростовщической деятельности, торговле наркотиками и — учитывая то, что печальной памяти Доминик Ди Нобили был найден с двумя пулями в затылке в багажнике машины в аэропорту Лагардия — убийствам.

— Короче, вам разрешается слушать любые разговоры, относящиеся к перечисленным преступлениям, либо к любым другим преступлениям, что, возможно, выяснится в ходе операции. Однако вам нельзя слушать привилегированные разговоры.

К категории «привилегированных» относились любые беседы между подозреваемым и его адвокатом, подозреваемым и его доктором или между подозреваемым и его супругой. Если Реган и Лаундес поймут, что Фавиола говорит с одним из перечисленных людей, они должны немедленно отключить записывающее оборудование и прекратить прослушивание.

«Охо-хо», — вздохнул про себя Реган.

— Разговор между подозреваемым и его подружкой не считается привилегированным, — продолжал Майкл, — но как только они перейдут на темы, не имеющие отношения к тем видам преступной деятельности, что перечислены в ордере, вы тоже должны прервать прослушивание.

Однако они имели право делать выборочные проверки. Например, подозреваемый мог обсуждать с адвокатом методы защиты на своем процессе; такой разговор являлся привилегированным. Но через пять минут он мог спросить, не желает ли адвокат поприсутствовать на встрече в Бронксе, посвященной новым методам распространения наркотиков в секторе четыре — один. Торговля наркотиками указана в ордере, следовательно, тут речь может идти о преступном сговоре.

Следовательно, разрешается с интервалом в одну-две минуты включаться на несколько секунд даже в привилегированный разговор. Если за этот короткий промежуток времени становится ясно, что речь идет о преступлении, указанном в ордере, можно продолжать слушать и записывать. Но в наказание за прослушивание и запись чего-либо, не имеющего отношения к делу, суд мог не признать в качестве свидетельства вообще все записи.

— Будьте очень внимательны, — напутствовал Майкл. — Если вы сомневаетесь, лучше отключитесь.

В довершение ко всему Майкл сообщил, что ордер на прослушивание выдан прокурором штата Нью-Йорк, а сам он отвечает за правильность и законность процесса расследования. Член Верховного суда, подписавший ордер, имеет право требовать периодических отчетов по следствию и по тому, насколько законно оно осуществляется...

— И когда он потребует такой отчет, — сказал Майкл, — обратится именно ко мне. К тому же не исключено, что нам потребуется ордер на обыск или на прослушивание телефонных переговоров, или другое какое-нибудь разрешение, или справка. Обращаться за ними придется мне. И поэтому я должен твердо знать, что происходит. Пожалуйста, держите меня в курсе событий, хорошо? Проследите, чтобы я всегда получал копии всех пленок, отчетов и так далее. Я хочу прослушивать каждую — подчеркиваю, каждую — пленку, как только с нее снимут копию. Если случится что-то непредвиденное — звоните мне. Вот номера моих телефонов, рабочего и домашнего. Повесьте их на самом видном месте. Ну, вот и все. Удачи.

Номера его телефонов украсили собой стену в квартире на Гранд-стрит, в одном квартале от лавки портного. Реган и Лаундес набрали номер линии доступа, тем самым включив «жучок», и операция началась. Теперь они слышали все разговоры в задней комнате лавки так же отчетливо, как если бы они сами сидели среди гангстеров. Надев наушники и повертев ручки настройки, они почти незамедлительно выяснили, что в комнате находится один постоянный персонаж, некто по имени Бенни. Так же скоро они поняли, что он является сыном владельца и что он работает на гладильной машине, по крайней мере пока что. Из какого-то разговора между Бенни и его отцом в тот же день стало ясно, что он, Бенни, вскоре собирается сменить место работы.

— А я думал, тебе нравится здесь со мной, — протянул отец.

Луи Ваккаро, владелец лавки. Реган и Лаундес знали его голос и как он выглядит, поскольку раз десять заходили к нему в мастерскую.

— Мне действительно нравится работать с тобой, папа...

Бенни Ваккаро, оператор гладильной машины. В наушниках слышалось шипение горячего пара.

— Но я не люблю гладить. Эндрю сказал, что он подыщет мне работу в доках. Я с ним говорил после...

— В доках надо быть начеку.

— Да, я знаю. Но я отказался от места на рыбном рынке. Я ведь не переношу запах рыбы. Эндрю сказал, что я могу приступать сразу же, как только переговорю с тобой. Я стану больше зарабатывать, папа, и еще он сказал, что, возможно, будет давать мне еще кое-какие небольшие поручения. Ты же знаешь, за маленькие, но важные поручения платят еще больше. Я правда хочу этим заняться, папа.

— А я-то думал, тебе здесь нравится, — повторил старик.

— Нравится, папа, очень нравится. Но понимаешь, все время проводить за этой машиной...

— Когда я начинал, я гладил вручную, — ответил Луи. — И шил, и гладил, все сам.

— Сейчас другие времена, папа.

— Да, другие.

— Эндрю считает, что я достоин лучшей жизни, а он в состоянии мне помочь. Папа, мне уже тридцать три, не могу же я провести всю оставшуюся жизнь за глажкой!

Старик грустно вздохнул.

— Папа, мы договорились?

— Останься, пока я не найду кого-нибудь на твое место.

— Как долго ты будешь искать? Эндрю сказал, что я могу приступать со следующего понедельника. С восьмого. Найдешь кого-нибудь к тому времени?

— Надо спросить Гвидо.

Гвидо был одним из друзей старика. В первый вторник после начала прослушивания он зашел в мастерскую, и приятели проговорили весь обеденный перерыв. Реган и Лаундес решили, что они разговаривали за едой, поскольку беседа постоянно прерывалась комментариями относительно качества еды и вина, а многие слова звучали так, словно их произносили с набитым ртом. Суть разговора сводилась к тому, что Бенни предложили работу получше и Луи понадобится человек для работы на гладильной машине. Гвидо сказал, что ему очень жаль... — Che peccato, che peccato... — но что он поищет кого-нибудь.

— Е necessario che tenga la bocca chiusa, — предупредил Луи.

— Si, naturalmente, — согласился Гвидо.

Поскольку в ордере не встречалось имен ни Гвидо, ни Луи и поскольку тема разговора явно не имела отношения к преступности, Реган и Лаундес выключили магнитофон и сняли наушники. Никто из них не понимал по-итальянски. Позже, утром в среду, знающая итальянский секретарша из конторы Майкла сделала перевод. Луи сказал: «Главное, чтобы он умел держать язык за зубами», а Гвидо ответил: «Да, разумеется». Из чего Майкл сделал вывод, что кто бы ни работал на гладильной машине, он обязан молчать относительно происходящего в задней комнате лавки. Вполне естественно. Вдруг беседа двух стариков тоже приобрела криминальную окраску.

Визиты начались утром в среду, в десять утра. Первым приехал сам Эндрю. Бенни с радостью в голосе представил его звукозаписывающему оборудованию.

— Привет, Эндрю. Как дела?

— Отлично, Бенни, отлично.

Реган и Лаундес надели наушники и обратились в слух. Бенни все еще работал за гладильной машиной: очевидно, Луи пока не нашел ему подходящей замены. Бенни сразу же на это и пожаловался.

— Я сказал отцу, что собираюсь начать работать на тебя со следующего понедельника. Но он все тянет, никак не может найти мне замены.

— Я только что с ним разговаривал, — ответил Эндрю. — Надеюсь, все будет в порядке.

— Потому что мне правда очень не терпится.

— Все будет хорошо, Бенни. Все под контролем.

— Хотелось бы.

— Можешь мне поверить.

— Уж кому-кому, — заметил Реган.

— Поверь ему, — презрительно бросил Лаундес.

— Я жду гостей, — объявил Эндрю.

— О'кей. Я отправлю их наверх.

— Наверх? — встрепенулся Реган.

— Куда «наверх»? — не понял Лаундес.

До их слуха донесся звук его шагов. Сквозь шипение пара они услышали легкий скрежет металла по металлу, затем щелчок, потом скрип открываемой двери, хлопок — и снова только шипение гладильной машины.

Первым из гостей явился Руди Фавиола.

— Привет, Руди, как дела?

— Замечательно, Бенни. Мой племянник уже здесь?

— Да, он ждет вас наверху.

Реган посмотрел на Лаундеса. Его напарник ответил недоумевающим взглядом.

Они снова услышали шаги. Затем наступила тишина. Ее нарушил голос, звучащий словно из динамика. Голос Эндрю?

— Да?

— Дядя Руди.

— Поднимайся.

Раздался звонок. Дверь снова открылась и захлопнулась. И ничего. В своем отчете Култер упомянул о двери с засовом и домофоном. Детективы начали опасаться худшего.

Следующий персонаж прибыл в десять минут десятого. Бенни представил его как «мистера Бардо».

— Доброе утро, мистер Бардо.

— Доброе утро, Бенни.

— Пети Бардо, — буркнул Реган.

— Консильери, — кивнул Лаундес.

«Нет, Папа Римский, — подумал Реган. — Ну и напарничка Бог послал».

— Они наверху, — сообщил Бенни.

Детективы внимательно слушали. Шаги. Тишина. Затем:

— Да?

Снова голос из динамика. Очень похожий на голос Эндрю Фавиолы.

— Пети.

— О'кей.

И опять звонок. Дверь распахнулась и закрылась. Тишина. Все они шли наверх, вот куда. А внизу хоть слушай, хоть не слушай.

Следующим пришел Парикмахер Сэл.

— Сэл, — представился он в домофон, и дверь перед ним немедленно распахнулась.

Следующего посетителя звали Бобби.

— Привет, Бобби, как дела? — спросил Бенни.

— Все здесь?

— Наверху.

Шаги. Голос из динамика.

— Да?

— Триани.

«Спасибо», — подумал Лаундес.

— Поднимайся.

Дверь открылась и закрылась. Тишина. За машиной для глажки Бенни начал напевать: «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско».

Следующие двое прибыли вместе. Не дожидаясь приветствия, один из них воскликнул:

— Здорово, Бенни.

— Привет, — отозвался тот с удивлением в голосе, словно не слышал, как они вошли.

Реган и Лаундес вслушивались в тяжелые шаги, гулко отдававшиеся в комнате. В динамике раздался знакомый голос.

— Кармине и Ральф.

— Поднимайтесь.

Звонок, стук двери — добро пожаловать, гости дорогие. Ральф Карбонарио и Кармине Орафо тоже здесь, и все сидят наверху, а внизу никто не произносит ни единого слова, за исключением Бенни, который опять принялся напевать за работой.

Реган стащил с головы наушники.

* * *

В комнате для совещаний наверху они планировали убийство Алонсо Морено.

— Мы не ему собираемся вправлять мозги, — пояснял Эндрю. — А тем, кто придет за ним следом.

— Боюсь, мы начинаем нечто такое, что потом не сможем закончить, — заметил Карбонарио.

Он носил кличку Рыжий Ральфи из-за своих рыжих волос. К тому же веснушки усеяли все его лицо, и несколько лет назад его называли Ирландцем Ральфи — пока он не проломил несколько голов. С тех пор он немного прибавил в весе и теперь сидел за столом совещаний в серых фланелевых слаксах и голубой кашемировой спортивного покроя куртке, из-под которой выглядывал серый свитер с низким воротом. Завтра утром ему предстояло лететь в Сиэтл. Он скептически относился к плану убрать Морено. Лучше не начинать ничего такого, что может привести к осложнениям. Временами Ральфи, вопреки очевидным фактам, воспринимал себя абсолютно законопослушным бизнесменом.

— Если мы не начнем, то китайская сделка не состоится, — пояснил Руди. — Косоглазые и так уже говорят нам: либо начинаем, либо расстались. Неужели мы позволим этому испашке помешать миллиардной сделке?

— Руди прав, — вмешался грубый и зычный голос Парикмахера Сэла. — К чертям его. Мы должны настоять на своем.

— Проще было бы ему заплатить, — предположил Триани. — Сколько он хочет?

Бобби Триани приходился Руди зятем. Женившись на его дочери Иде, он стал членом семьи и поднялся до четвертого места в иерархии. Сорокадвухлетний крепыш с карими глазами и темными волосами, обычно он смолил не переставая и воздерживался от курения только здесь, в квартире Эндрю, или в офисе, как бы он там ни назывался. Ему не нравилось, что здесь нельзя курить: с сигаретой лучше думается. Он знал, что его тесть умирает от рака легких, но тем не менее не сомневался, что табачный дым прочищает мозги. Когда Бобби развлекался с одной из своих маленьких подружек, он накуривался до одури. Его тесть не знал о его подружках. Бобби надеялся, что тот умрет прежде, чем узнает.

— Мы были готовы дать ему сорок пять процентов в Америке, — ответил Эндрю. — Он требует пятьдесят.

— И тем не менее, — пожал плечами Бобби. Из всех присутствующих он выделялся наиболее легкомысленной манерой одеваться, и с его лица еще не сошел загар, полученный в Майами.

— И кстати, ты согласился, — заметил Пети.

— Плевать, на что он согласился, — вспыхнул Руди.

— Правильно, — сказал Сэл. — Плюнуть и растереть.

— И все-таки, — осторожно начал Ральфи. — Должно же наше слово чего-то стоить, разве не так?

— Сейчас не тот случай, — возразил Орафо.

Подобно Карбонарио, с которым он сотрудничал теснее всех в организации, он явился на встречу в спортивной куртке и слаксах, без свитера, в белой рубашке и темном галстуке. Ему уже перевалило за шестьдесят, и он не один пуд соли съел вместе с Руди, да и с Энтони тоже. Кармине все еще верил в воровскую честь. Считалось, что все они верят в воровскую честь. Если ты дал человеку слово, умри, но сдержи. Правда, человек, которого Эндрю хотел отправить к праотцам, и понятия не имеет, что такое честь. И поэтому Орафо решил, что на данный случай правила не распространяются, несмотря на то что Эндрю с Морено обменялись рукопожатием.

— Пятьдесят процентов прибыли — это же грабеж среди бела дня, — возмутился он. — Испашка просто сбрендил. Эндрю прав. Мы замочим его в назидание всем остальным. А потом придем к ним с прежним предложением, и его у нас с руками оторвут.

— Все равно, — поежился Карбонарио.

— Я хочу, чтобы это произошло там, где он живет, — объявил Эндрю.

Все удивленно уставились на него.

— Пусть всякий знает, что от нас нигде не скрыться. Если нам нужно, мы ни перед чем не остановимся. Или они соглашаются на наши условия, или мы их всех закопаем. Я хочу, чтобы все это поняли.

— Ты говоришь о Колумбии? — взвизгнул Бобби. Когда он долго не курил, в горле у него пересыхало. Сейчас он с большим удовольствием убил бы не испашку, а самого Эндрю за то, что тот не разрешает ему курить.

— Да, о Колумбии, — подтвердил Эндрю. — Он живет там, и именно там должна состояться акция.

— Но кажется, он все еще в Нью-Йорке, — заметил Пети.

— Здесь пришить его гораздо легче, Лино, — поддакнул Руди.

— Знаю, дядя Руди. Но гораздо большего эффекта мы добьемся, если покончим с ним там.

— У нас есть там свои люди? — спросил Кармине у Ральфи.

— Как и везде, — ответил тот. — Но должен предупредить тебя, Эндрю, последствия могут быть непредсказуемыми. У нас законный бизнес в Майами, а оттуда до его сферы влияния рукой подать. Его людям не составит особого труда выяснить, какие фирмы принадлежат нам и где они находятся. В будущем нам светят бо-ольшие неприятности.

— Что за неприятности? — спросил Кармине. — О чем ты, Ральфи?

— Убийства, взрывы, и так далее. Людям Морено доводилось убивать даже судей, так неужели ты думаешь, они спустят нам?

— Судьи не приходили в дом Морено и не убивали его в его собственной постели, — мягко заметил Эндрю.

Никто из сидящих за столом в течение нескольких секунд не мог выговорить ни слова, и каждый — за исключением Руди — гадал, кто первым попытается объяснить Эндрю, что он хочет невозможного. Руди же было неудобно ставить племянника в неловкое положение. Он предпочел бы, чтобы критика прозвучала из чьих-либо других уст. Кроме того, он не был уверен, что это действительно абсолютно невозможно.

— Г-м-м... И как мы попадем к нему домой, Эндрю?

Пети Бардо. Естественно, в коричневом костюме. Коричневый галстук, коричневые ботинки. Все коричневое.

— Очень просто. Предложим кому-нибудь за это миллион наличными, — ответил тот.

«Не так уж и глупо», — с улыбкой подумал Руди.

* * *

В шесть вечера в ту же среду, как раз тогда, когда Джонни Реган и Алекс Лаундес докладывали Майклу о том, что встреча на высшем бандитском уровне действительно имела место в лавке портного и что больше им совершенно нечего сказать, перед Сарой Уэллес распахнулась дверь, выходящая на Мотт-стрит, и она стремглав взбежала наверх, туда, где ее ждал Эндрю. Всю неделю она представляла его именно здесь, сидящим в кожаном кресле в гостиной, в перетянутом в поясе халате с монограммой. А под халатом — ничего, ведь он ждет ее.

Она не понимала, почему при одной только мысли о нем в ее мозгу рождались такие эротические фантазии, о которых она раньше и не подозревала. Она знала, что испытывает к нему не любовь, — какая любовь, если она практически ничего о нем не знает? — а то чувство, которое в Библии называется похотью, а ее юные ученики обзывали просто и ясно — течка. Она не знала этого мужчину, однако умирала от желания практически все двадцать четыре часа в сутки. И сейчас, когда она, поднимаясь по ступенькам к знакомой двери, увидела, как дверь приоткрывается и как он появляется в дверном проеме не в халате, а в джинсах и свитере, она безумно хотела его. Хотела, когда бросилась к нему, хотела, когда подняла свое лицо навстречу его губам, когда захлебнулась его поцелуем и утонула в его объятиях.

* * *

— Собрание закончилось около половины первого, — докладывал Реган.

— Я как раз спустился за сандвичами, — уточнил Лаундес.

«Осел», — подумал Реган.

— Все они попрощались с Бенни, — продолжал он. — Наша наружка сообщила, что они вышли по одному и разошлись в разных направлениях. Кроме нашего героя. Он оставался там целый день. Когда мы закруглились в пять, он еще не ушел.

— Именно в это время лавка закрывается, — вмешался Лаундес. — В пять часов. Согласно ордеру, мы имеем право вести прослушивание с девяти до пяти. А открывается лавка как раз в девять утра.

— Но наружка по-прежнему на месте, они глаз не спускают с парадного, — добавил Реган. — Ребята проводят Фавиолу до дому и уложат в постельку.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что у вас нет ничего существенного? — уточнил Майкл.

— Они не разговаривают в задней комнате, Майкл, — пояснил Реган. — Ну, здравствуй, там, привет, как дела, хорошая погода. Но встречи они проводят наверху. Хотел бы я знать, где это «наверху» находится.

— Фредди говорил о какой-то двери, — вспомнил Майкл. — С засовом и домофоном.

— Да, — кивнул Реган. — Фавиола впускает их, и они поднимаются.

— Наверное, там у них что-то вроде места для встреч, — догадался Лаундес. — Поскольку над лавкой находятся окна, то там и комната может быть.

— Фредди придется идти туда снова, — вздохнул Майкл.

— Когда?

— Как можно скорее, — ответил он и потянулся к телефону. — Нужен еще один ордер.

* * *

Летом в квартире стояла невыносимая жара, зимой царил жуткий холод. Хорошо там не бывало никогда. Лоретта ненавидела свою квартиру. Летом окна были нараспашку, и с улицы доносились звуки, характерные для какой-нибудь страны третьего мира, но уж никак не Америки. Зимой из соображений экономии тепла затыкались все щели, и вокруг все благоухало запахами яств и другими экзотическими запахами тоже. Иногда ей приходило в голову, что вокруг никто никогда не мылся. Становилось все холоднее и холоднее. Отопление отключали каждый вечер в одиннадцать, а сейчас было уже четверть двенадцатого.

Дасти переехал к ним три дня назад. Заявил матери Лоретты, что хочет находиться с ней рядом, пока у нее внутри зреет его ребенок. Так и сказал: «Я должен оставаться рядом с тобой, Хейзи, пока в тебе зреет мой ребенок». Лживый наркоман, не рядом с ребенком он хочет находиться, а рядом с благотворительными деньгами, которые получает ее мать на себя и двух своих детей. Ни Лоретта, ни ее младший брат ни разу не имели удовольствия видеть своих отцов. Гамильтону Барнсу исполнилось двенадцать лет, до сих пор он был младшим в семье. Барнс — девичья фамилия ее матери, которую она дала и своим детям, вместо фамилий своих приятелей, и на том спасибо. И теперь Хейзель Барнс снова оказалась в интересном положении, и ее новый дружок-наркоша вселился к ним, какая радость! Почему-то мамашу всегда тянет на каких-нибудь бомжей. Лоретта не понимала, в чем тут дело. Может, ей нужны те, кто сам нуждается? Мужчины, которые не могут самостоятельно позаботиться о себе?

— Ну чего уставилась? — спросил Дасти.

Она как раз шла в ванную, в хлопчатом халатике поверх короткой ночнушки. Спала она в одной комнате с Гамом, там же делала уроки и всячески старалась избегать тех мест, где мог сидеть под кайфом мистер Дасти Роджерс.

— Ты меня слышишь? — повторил он. Когда он не летал под кайфом, он пил. Иногда он совмещал и то и другое. Сам приготовит себе героин, сам кольнется, затем отключится часа на три, на четыре. В такие моменты он казался мертвым — подбородок упал на грудь, глаза закрыты, не шелохнется. Она ненавидела его смертельно; мамочка впустила его после крупных скандалов.

Она прошла мимо, не сказав ни слова.

Он кивнул в подтверждение своих мыслей и наполнил очередной стакан.

Кухня разделяла квартиру на две части. Их с Гамом спальня находилась по одну сторону, слева, если смотреть из прихожей. Справа располагалась маленькая гостиная, ванная, совмещенная с туалетом, и спальня матери. Приближаясь к ванной, Лоретта слышала громкие звуки телевизора из комнаты матери. В гостиную они старались не заходить, потому что ее единственное окно выходило на воздухозаборник и на грязную кирпичную стену противоположного дома. Если они с Гамом хотели посмотреть телевизор, им приходилось просить у матери разрешения войти. Обычно там же обретался и Дасти — валялся на кровати в одних трусах и под кайфом. Впрочем, Лоретта все равно предпочитала книги.

Всякий раз, когда в ванной загорался свет, вокруг мыльницы начиналось шебуршание, и тараканы со всех ног бросались в укрытия. Она не понимала, почему тараканам так нравится есть мыло. Вообще-то они не так беспокоили ее, как крысы. Садясь на унитаз, она всегда боялась, что снизу вылезет крыса и укусит ее, поэтому сперва заглядывала в унитаз и лишь потом садилась. Лоретта спустила воду и вымыла руки и лицо перед сном.

Ванну она принимала только через день. В подобных домах горячая вода кончалась очень быстро. Городские власти не волновало, довольны ли жильцы, лишь бы домовладелец исправно платил налоги. «Да, мисс, мы выясним, в чем дело. Обязательно». Точно так же, как они следили за уборкой мусора, расчисткой снега или за электрическими проводами, свисающими с потолка прямо посреди комнат. Чуть зазеваешься — и запросто можешь получить удар током. Лоретта почистила зубы, сполоснула рот, убрала щетку в желтый пластмассовый стакан рядом с красным маминым и синим Гама, вытерла руки о свое полотенце и открыла дверь ванной.

Дасти стоял прямо напротив.

— Почему так долго? — спросил он.

— Извините, — ответила она. — Я не знала, что вы ждете.

Она попыталась протиснуться мимо. В конце узкого коридора в комнате матери надрывался телевизор. Где-то за пределами квартиры ругались на одном из ближневосточных языков, на каком именно — она не знала.

— Куда ты так спешишь? — осклабился он.

— Дайте пройти, — спокойно сказала она. Но внутри у нее все оборвалось от страха.

— Ну разумеется, — сказал он и шагнул в сторону, все еще ухмыляясь. Когда Лоретта проходила мимо него, он больно ухватил ее за зад. Девочка вырвалась и, как таракан при ярко вспыхнувшем свете, бросилась через кухню в свою спальню, захлопнув за собой дверь. На замок дверь не запиралась.

Гам еще не вернулся.

Двенадцать лет.

«Десять вечера. Знаете ли вы, где сейчас ваши дети?»

Только сейчас уже полдвенадцатого.

Лоретта собрала книги, разбросанные по постели, сняла покрывало, легла и выключила ночник. Она натянула одеяло до самого носа и постаралась заснуть, зная, что на двери нет замка, что Дасти может в любой момент зайти за ней следом, со страхом представляя, как крыса заскакивает к ней на постель и вгрызается ей в лицо, понимая, что однажды Гам может вообще не вернуться домой и на следующее утро его найдут на улице мертвым.